# Книги 1-27

Марш Нейо

Нейо Марш

Книги 1-27

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/knigi1-27.shtml

Создан: 13/10/2024, изменен: 13/10/2024, 14069k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Найо Марш

Игра в убийство

ГЛАВА I

СБОР ГОСТЕЙ

Франток, Франток, — стучали колёса — Фран-ток, Фра-нток…

Откинувшись на мягкую кожаную спинку кресла салона первого класса, Найджел Батгейт созерцал своего кузена, сидевшего напротив, и думал о предстоящем уик-энде во Франтоке. В свои двадцать пять с небольшим лет он уже избавился — так по крайней мере он считал сам — от юношеской восторженности, но сейчас непонятно почему волновался. Да нет, не волновался, просто был «в определённой степени заинтригован» — так, наверное, написал бы он в своей колонке светской хроники.

Найджел посмотрел в окно. Да… эти уикэнды во Франтоке… Говорят, это что-то совершенно особенное. Он снова бросил взгляд на кузена. Старина Чарльз… крепкий орешек. Никому не дано знать, что там у него под этой маской. А так внешне все замечательно. Красавец, любимец женщин, преуспевающий во всем, в чем только можно преуспеть… И годы его не берут. Кстати, сколько ему сейчас? Кажется, сорок шесть… или сорок семь.

Будто бы прочитав эти мысли, Чарльз Ренкин поднял задумчивый взор на молодого кузена и улыбнулся своей знаменитой улыбкой, делающей его похожим на фавна.

— Сейчас уже скоро, — произнёс он. — Следующая остановка наша. Посмотри, вон там налево — это уже Франток.

Найджел скосил глаза в указанном направлении. Холмистая равнина — лоскутное одеяло, калейдоскоп маленьких и малюсеньких полей, а дальше — готовящийся к зимнему одинокому сну голый лес, за которым виднелись (скорее угадывались) кирпичные стены старинного особняка.

— Да, да, это он и есть, тот самый дом, — сказал Чарльз.

— А кто там будет? — спросил Найджел уже не в первый раз.

Об уникальных и загадочных вечерах в доме сэра Хюберта Хендсли Найджел был наслышан от приятеля — журналиста. Тот, побывав на одном из них, был просто в телячьем восторге. Сам Чарльз Ренкин, — а уж он-то был знаток и ценитель подобного рода мероприятий, каких мало, — так и тот в пользу этих уик-эндов отказывался от самых заманчивых приглашений. И вот наконец свершилось: обедая на днях у Чарльза, Найджел тоже удостоился приглашения.

— Так кто же там все-таки будет? — повторил вопрос Найджел.

— Обычная публика, полагаю, — ответил Ренкин, — плюс ещё доктор Фома Токарев, который знаком с сэром Хендсли ещё с тех пор, как тот был консулом в Петрограде. Ну, ещё, конечно, Уайлды, они скорее всего едут в этом же поезде. Артур Уайлд, знаменитый археолог, и Марджори Уайдд… гм, она, полагаю, просто симпатичная женщина. Весьма. Будет там, я думаю, также и Анджела Норт. Ты знаком с ней?

— Это племянница сэра Хендсли? Конечно, ведь она тогда была с ним у тебя на званом ужине.

— Ах да, разумеется. И если мне не изменяет память, вы с ней довольно мило беседовали.

— А мисс Грант приедет? Чарльз Ренкин встал и принялся одевать пальто, путаясь в рукавах.

— Ты имеешь в виду Розамунду? Да, приедет. «Удивительный все-таки голос у старины Чарльза», — только и успел подумать Найджел, как лязг тормозов возвестил о прибытии на станцию. Паровоз шумно и протяжно выдохнул.

Воздух снаружи был совсем не то что в Лондоне — куда как свежее и промозглее, особенно после духоты вагона. Ренкин двинулся по узкой дорожке, которая привела их к группе, состоящей из трех закутанных фигур. Они что-то громко обсуждали, пока шофёр грузил вещи в шестиместный «бентли».

— Привет, Ренкин, — произнёс худой мужчина в очках. — Я так и думал, что ты должен быть где-то здесь, в этом поезде.

— А я, Артур, высматривал тебя ещё на Паддингтоне1, — ответил Ренкин. — Познакомьтесь с моим кузеном. Это Найджел Батгейт… миссис Уайлд… мистер Уайлд. А ты, Розамунда, кажется, знакома с ним, не так ли?

Найджел поклонился Розамунде Грант, красивой темноволосой высокой женщине. Странная у неё была красота, необычная, запоминающаяся надолго. А вот от всей миссис Уайлд виделись только пара больших голубых глаз и кончик крохотного вздёрнутого носика. Эти глаза оценивающе поглядели на Найджел а, а довольно пронзительный «манерный» голосок, исходящий из невероятно высокого мехового воротника, произнёс:

— Рада познакомиться. Значит, вы, родственник Чарльза? Сочувствую. Ну что ж, Чарльз, тебе придётся идти пешком. Вместе нам в эту колымагу не поместиться.

— Ничего, ты сядешь мне на колени, — весело бросил Ренкин.

Найджел метнул на него взгляд, а тот, в свою очередь, посмотрел на Розамунду Грант. И глаза его как будто говорили: «Я просто шучу, можешь не возмущаться».

Она впервые заговорила низким глубоким голосом, который резко контрастировал с писклявостью миссис Уайлд.

— Вон едет Анджела, так что места хватит всем.

— Какое разочарование! — воскликнул Ренкин. — Марджори, у нас с тобой все сорвалось.

— Что касается меня, — заявил Артур Уайлд с твёрдой решимостью в голосе, — то ни за что на свете я к ней не сяду в эту адскую машину.

— Тем более я, — добавил Ренкин. — Великий археолог и не менее выдающийся писатель, да разве мы имеем право флиртовать со смертью. Нет, мы остаёмся здесь.

— А нельзя ли мне подождать мисс Норт? — осведомился Найджел.

— Если бы вы могли, — с надеждой произнёс шофёр.

— Марджи, дорогая, да садись же ты наконец, — проворчал Артур Уайлд. Он уже взгромоздился на переднее сиденье. — Я ужасно стосковался по чашечке чая с мягкой булочкой.

Его супруга и Розамунда Грант забрались на заднее сиденье. Ренкин сел между ними. Двухместный спортивный автомобиль с шумом остановился в двух миллиметрах от «бентли».

— Извините за опоздание, — выкрикнула Анджела Норт. — Кто желает прокатиться с ветерком, подышать свежим воздухом, напоённым вереском? Бездна удовольствия.

— Перестань нас пугать, — пискнула миссис Уайлд из «бентли». — Мы оставляем тебе кузена Чарльза, — она многозначительно показала глазами на Найджела. — Посмотри, какой красивый молодой человек. Истинный британец, как раз, Анджела, в твоём стиле.

«Бентли» тронулся и исчез за поворотом.

Найджел засуетился в мыслях. Ничего сколько-нибудь оригинального наскрести ему не удалось, и он лишь тупо пробормотал, что они уже встречались однажды.

— Конечно, встречались, — заметила она. — И вы мне тогда очень понравились. А теперь понеслись, надо их нагнать.

Он прыгнул на сиденье рядом с ней, и тут же у него перехватило дух. Анджела взяла с места в карьер.

— Ведь вы впервые во Франтоке? — спокойно проговорила она, не снимая ноги с акселератора. — Уверена, вам здесь понравится. Эти вечера у дяди Хюберта, мы их все очень любим… и даже не знаю почему. В общем-то, ничего особенного на них не происходит. Просто каждый на какое-то время становится ребёнком, вспоминает детство. Каждый раз дядя придумывает все новые и новые игры. Очень смешно, весело. А в этот раз мы будем играть в убийство. А вот и они!

Она ударила по клаксону, и «бентли» промелькнул мимо, как будто стоял на месте.

— Вам прежде не приходилось играть в убийство? — спросила Анджела.

— Нет, но с вашей помощью в ближайшие минуты надеюсь освоить хотя бы самоубийство, — вежливо ответил он.

Она громко, заразительно засмеялась. Как она трогательно смеётся, подумал Найджел, как ребёнок.

— Что, страшновато? — крикнула она. — Чепуха! Я вообще вожу очень осторожно. Мы ведь ползём, как черепаха.

Она посмотрела назад — виден ли ещё «бентли», — повернувшись почти на сто восемьдесят градусов.

— Скоро приползём, — пообещала она.

— Хотелось бы надеяться, — выдохнул он.

Мелькнули кованые ворота бокового входа. Мелькнули и остались позади. А машина влетела в серый полумрак парка.

— Летом здесь довольно приятно, — заметила мисс Норт.

— Здесь и сейчас неплохо, — пробормотал

Найджел, с замиранием сердца глядя на приближающийся узкий мостик через ручей.

Ещё несколько мгновений, и под колёсами зашуршал гравий. Автомобиль, победно заржав, лихо затормозил у входа в старинный кирпичный особняк.

Найджел с облегчением выбрался наружу и последовал за хозяйкой.

Холл оказался хорош, по-настоящему хорош. Стены, обшитые дубовыми панелями, тонули в полумраке. В большом камине весело плясал огонь. С потолка свисала люстра огромных размеров. Её подвески ловили огоньки из камина и перебрасывали их друг к другу, образуя некое таинственное сияние. Впереди, в дальнем конце холла, угадывалась широкая лестница. Найджел заметил, что стены, как им и положено, увешаны охотничьими трофеями и оружием, этими символами каждого добропорядочного английского особняка. Он вспомнил, как Чарльз говорил ему, что у сэра Хюберта одна из лучших в Англии коллекций старинного оружия.

— Если вы не возражаете, я поднимусь к дяде Хюберту, — сказала Анджела. — А вы можете пока погреться у камина и что-нибудь выпить. Ваш багаж, конечно, в другой машине. Она будет здесь с минуты на минуту.

Найджел недоверчиво изогнул бровь. Анджела пристально посмотрела на него и улыбнулась.

— Надеюсь, я вас не слишком шокировала своей манерой водить машину?

— На меня, конечно, произвело впечатление, но не только ваше вождение, — удивлённо услышал Найджел свой голос, отвечающий ей.

— Вот это галантность. Вы говорите совсем как Чарльз.

Он собрался было ей что-то возразить, но она бросила:

— Отдыхайте. Я мигом. Вот здесь напитки.

Она махнула рукой в направлении батареи бутылок разного калибра и исчезла.

Найджел налил себе немного виски с содой и подошёл к лестнице. Его внимание привлекла длинная полоса кожи с прорезями. А в этих прорезях виднелись страшные на вид причудливые лезвия кинжалов и сабель с искусно выделанными изогнутыми рукоятками. Он протянул руку к кривому малайскому кинжалу, но тут по стальному лезвию резко ударил сноп света. Найджел быстро оглянулся. Дверь справа была отворена, и в её проёме вырисовывался неподвижный силуэт.

— Прошу прощения, — произнёс очень низкий голос, — но, вероятно, мы прежде не встречались. Позвольте представиться. Доктор Фома Токарев. Интересуетесь восточным оружием?

Не совсем ещё оправившись от удивления, Найджел шагнул вперёд, навстречу улыбающемуся русскому, который стоял с уже протянутой рукой. Молодой журналист охватил ладонью тонкие пальцы, которые казались вялыми и безжизненными. Но внезапно они ожили, и он ощутил неожиданно сильное пожатие, ещё более сильное, потому что неожиданное. Как будто кисть руки вдруг плотно обмотали тонкой проволокой. Почему-то ему стало немного не по себе.

— Прошу извинить меня… здравствуйте. Нет… то есть да, интересуюсь. Но почти ничего об этом не знаю, — сбивчиво проговорил Найджел.

— А! — с чувством воскликнул доктор Токарев. — Если вы пробудете здесь хоть немного, то будете вынуждены кое-что познать из области восточного оружия. — Он говорил с сильным русским акцентом. — Сэр Хюберт большой энтузиаст этого дела.

Он произносил слова, как будто читал лекцию, чеканя фразу за фразой. Найджел пытался ему что-то отвечать, насчёт того, что он полный профан, и тут, к большому его облегчению, послышался звук мотора «бентли».

Из тени возникла Анджела, одновременно появился и лакей в ливрее, а ещё через мгновение холл наполнился шумом голосов гостей. С самого верха лестницы послышался мягкий голос, и сэр Хюберт Хендсли поспешил навстречу гостям.

Наверное, весь секрет успеха вечеров во Франтоке заключался в очаровании хозяина. Хендсли был необыкновенно привлекательной личностью. Причём во всех отношениях. Розамунда Грант однажды сказала, что это несправедливо, когда природа награждает одного человека столь многими достоинствами. Он был высок ростом и, несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, сохранял атлетическую фигуру. Волосы, почти совсем седые, однако густые и пышные, украшали его прекрасной формы голову. Здесь следует ещё упомянуть глаза, необычно голубые, глубоко посаженные под кустистыми великолепными бровями, и губы, красиво очерченные и плотно сжатые по углам. Да что там говорить — мужчина был красивый и видный, даже слишком. Мозги у него тоже работали неплохо, под стать внешности. Накануне первой мировой войны он сделал блестящую дипломатическую карьеру, а после неё входил в состав кабинета министров и тоже весьма успешно. И при этом находил время для написания обширных монографий, посвящённых предмету его главной страсти — оружию древних цивилизаций. В последние несколько лет, помимо всего прочего, одним из его любимейших хобби (он превратил его почти в науку) стали домашние развлекательные вечера.

После общего приветствия он (и это было для него характерно) сосредоточил внимание на своём новом госте, Найджеле.

— Я очень рад, мистер Батгейт, что вы изыскали возможность приехать сюда, — произнёс он. — Если я правильно понял, то со станции вас доставила на своём автомобиле Анджела. С непривычки, наверное, вам пришлось туго. Или как? Чарльзу следовало бы вас предупредить.

— Дорогой мой, — воскликнула миссис Уайлд, — что вы говорите. Да это же бесстрашный молодой человек. Анджела засунула его в свою убогую маленькую тарахтелку, не знаю, как ей это удалось — видимо, она сложила его пополам. А когда они проносились мимо нас как метеор, я заметила на его лице вот такую улыбку. — Она широко расставила руки. — Нет, ему никакая смерть не страшна. Чарльз, ты можешь гордиться таким родственником.

— Да, да, он отчаянный малый. Настоящий сорвиголова, — с серьёзным видом согласился Чарльз.

— Если мы сегодня действительно будем играть в убийство, — заметила Розамунда Грант, — то победитель уже есть. Это Анджела.

— Дядя Хюберт, эта игра в убийство — твоё последнее изобретение?

— Я посвящу вас в мои планы только после коктейля, — сказал Хендсли. — Давно известно, что воображение у человека начинает работать значительно лучше, если пропустить стаканчик-другой. Анджела, прошу тебя, позвони

Василию.

— Игра в убийство, хм… — произнёс доктор Токарев, разглядывая один из ножей, висящих на стене. В больших стёклах его очков отражалось пламя камина. Миссис Уайлд, наклонившись к Ренкину, пробормотала:

— Ну сущий опереточный злодей… Токарев скосил на неё глаз и глубокомысленно продолжил:

— Игра в убийство… наверное, очень весело — играть в убийство. Но я никогда не слышал о такой игре.

— Ну, в самой грубой форме, — заметил Уайлд, — эта игра весьма популярна в нашем мире. Особенно в последнее время. Но я полагаю, Хендсли изобрёл что-то особенное, что полностью преобразует её смысл.

Дверь слева от лестницы отворилась, и на пороге возник старый дворецкий с сосудом для смешивания коктейлей в руке. Присутствующие при виде его разразились радостными возгласами.

— Василий Васильевич, — начала миссис Уайлд, определённо выпендриваясь, — папаша, наградите недостойную рабу Божию толикой вашего целебного варева!

Добродушно улыбаясь, Василий закивал головой и с большой торжественностью, как бы священнодействуя, открыл миксер и начал разливать прозрачную желтоватую жидкость.

— Ну как, Найджел, нравится? — спросил Ренкин. — Это его фирменный рецепт. Марджори называет этот коктейль «Приветом от Сталина».

— Побольше бы он присылал таких приветов, — пробормотал Артур Уайлд.

Найджел сделал осторожный глоток и вскоре вынужден был согласиться.

Он поискал глазами старика русского. Анджела рассказала, что Василий служил у её дяди ещё в Петербурге, когда тот только начинал свою карьеру консула.

Найджел посмотрел на своего кузена Чарльза Ренкина. Ну что я о нем знаю, думал он, ровным счётом ничего. Между Розамундой Грант и Чарльзом, несомненно, существует какая-то эмоциональная связь. Достаточно было видеть, как она смотрит сейчас на него, когда он наклонился к Марджори Уайлд в классической позе флирта.

Найджел взглянул на Артура Уайлда, который с серьёзным лицом о чем-то беседовал с хозяином. Уайлд ну абсолютно ничем не напоминал Хендсли, но все же что-то в его лице казалось Найджелу интересным, привлекательным. Что-то особенное заключалось в форме его черепа и нижней челюсти. В рисунке его губ угадывалась какая-то неуловимая чувственность.

Удивительно, подумал Найджел, как это сошлись два столь непохожих человека — этот среднего возраста студент (он и в старости останется похожим на студента) и его шикарная жена. Что такого они нашли друг в друге?

Позади них, наполовину скрытый в тени, стоял русский доктор. Голова наклонена немного вперёд, однако тело прямое и неподвижное.

«Ну а этот? — продолжал удивляться про себя Найджел. — Что он думает сейчас обо всех нас?»

— Что это вы загрустили? — послышался рядом голос Анджелы. — Обдумываете начало статьи для своей газеты? Или размышляете над стратегией игры в убийство?

Прежде чем он собрался с ответом, заговорил сэр Хюберт, обращаясь ко всем:

— Леди и джентльмены, если у вас сохранились ещё силы выслушать меня, я готов разъяснить основные принципы моей версии «игры в убийство». Затем вы сможете разойтись по своим комнатам и переодеться к ужину. Прошу внимания!

ГЛАВА II

КИНЖАЛ

— В общем-то, — начал сэр Хюберт, пока Василий бесшумно обходил гостей и подливал им коктейль, — я рассчитываю, что все вы знакомы с обычной версией «игры в убийство». Один из играющих назначается «убийцей», однако кто именно, остальным не известно. Все расходятся по своим делам, а он, улучив момент, звонит в колокольчик или ударяет в гонг.

Это символизирует факт «убийства». После этого все собираются и начинают расследование. Кто-то из играющих назначается прокурором. Задавая вопросы каждому из присутствующих и сопоставляя ответы, он пытается «вычислить» убийцу.

— Одну минуточку, — воскликнул доктор Токарев, — тысяча извинений. До меня, как бы это сказать, не все дошло. Я не имел прежде счастья предаваться такому интеллигентному виду развлечения, поэтому, прошу вас, расскажите поподробнее.

— Ну разве он не душка? — произнесла миссис Уайлд почти что вслух.

— Я расскажу о моей версии, — сказал сэр Хюберт, — и полагаю, это будет вполне доступно вашему пониманию, как, впрочем, и всех остальных. Сегодня за ужином одному из вас Василий вручит маленький алый жетон. Разумеется, тайком от всех. Я сам не знаю, кого он выберет на сей раз, но давайте для примера предположим, что роль «убийцы» он отвёл мистеру Батгейту, который возьмёт этот жетон и никому ничего не скажет. Для совершения «убийства» в его распоряжении будет время с пяти тридцати завтрашнего дня до одиннадцати вечера. Он должен попытаться застигнуть кого-нибудь из нас одного, обязательно одного и, хлопнув по плечу, сказать: «Вы убиты». Затем он выключает общий свет — выключатель вот здесь, на стене, рядом с лестницей. При этом свет погаснет во всем доме. «Жертва» должна немедленно прикинуться мёртвой, а мистер Батгейт от души бьёт вон в тот ассирийский гонг у столика с коктейлями и скрывается, куда пожелает. Мы же, увидев, что погас свет, и услышав гонг, должны в течение двух минут оставаться на местах… можете определить это время по ударам своего пульса. По прошествии двух минут мы имеем право включить свет. Обнаружив «мёртвое тело», мы начинаем расследование. Каждый из нас может задавать друг другу любые вопросы. Если мистер Батгейт окажется достаточно находчивым, возможно, ему удастся избежать разоблачения. Надеюсь, я изложил все достаточно ясно?

. — Кристально ясно, — пробубнил доктор Токарев. — Невероятно любопытная забава.

— На самом деле он не такой уж напыщенный, — прошептала Анджела на ухо Найджелу, — но каждое утро после завтрака он вызубривает четыре страницы словаря Уэбстера. Вы думаете, на роль «убийцы» Василий выберет вас? — добавила она уже вслух.

— Хотелось бы надеяться, что нет, — засмеялся Найджел. — Ведь я здесь абсолютно ничего не знаю. Может быть, вы покажете дом и все вокруг, на тот случай если мне придётся скрываться?

— Покажу обязательно… завтра.

— Обещаете?

— Даю слово.

Розамунда Грант, прохаживаясь вдоль стен, вынула из кожаной ячейки длинный изогнутый кинжал и приложила лезвие к ладони.

— У этого «убийцы» для выполнения его чёрного дела здесь куча оружия, — улыбнулась она.

— Розамунда! — в ужасе взвизгнула Марджори Уайлд. — Убери сейчас же эту мерзкую вещь! Боже, от одного вида любого ножа я готова упасть в обморок. Сама не знаю почему. Я не Могу даже видеть, как кто-то что-нибудь режет…

— Марджори, сейчас я тебя добью, — засмеялся Ренкин. — В кармане моего пальто лежит самый настоящий кинжал.

— Чарльз, у тебя в пальто? Зачем он тебе?

Впервые за этот вечер Найджел услышал, как Розамунда Грант обратилась к его кузену. Она стояла на нижней ступеньке, похожая на современную служительницу какого-то загадочного восточного культа.

— Его прислал мне вчера один человек, — сказал Ренкин. — Кстати, доктор Токарев, ваш соотечественник. Я встретился с ним в Швейцарии и оказал ему тем своего рода услугу — вытащил из ледниковой расселины. Он просидел там довольно долго, так что отморозил два пальца, их пришлось потом удалить. Так вот, он прислал мне этот кинжал в знак благодарности. А я привёз его сюда, чтобы показать вам, сэр Хюберт. Думаю, Артуру тоже захочется на него взглянуть. А как же, знаменитый археолог! Позвольте, я его принесу.

— Василий, принесите пальто мистера Ренкина, — сказал сэр Хюберт.

— Надеюсь, при экспертизе этой вещи моё присутствие не обязательно, — произнесла миссис Уайлд. — В таком случае я отправляюсь переодеваться.

Сказав это, она тем не менее с места не сдвинулась, только плотно взяла мужа под руку. Он посмотрел на неё с такой нежностью, что это даже тронуло Найджела.

— Нет, правда, Артур, — продолжила Марджори, — я даже не смогла прочесть ни одну из твоих книг. Там описаны такие ужасы, почти на каждой странице.

— Вы знаете, реакция Марджори на разного рода ножи и вообще колющие и режущие инструменты довольно необычна, — произнёс Уайлд. — Даже заслуживает специального исследования.

— Вы, наверное, имеете в виду, что на самом деле она кровожадная? — под всеобщий смех спросила Анджела.

— Ну-ка, ну-ка, давайте посмотрим, — сказал Ренкин, принимая пальто от Василия. Из внутреннего кармана он извлёк длинные резные серебряные ножны.

Найджел, стоявший рядом с кузеном, услышал за спиной напряжённое сопение. Старый слуга стоял как вкопанный, не сводя глаз с ножен в руках Ренкина. Найджел инстинктивно посмотрел на доктора Токарева. Тот наблюдал за происходящим, стоя у столика с коктейлями. Его лицо было почти безразличным.

— Любопытно, любопытно, — пробормотал сэр Хюберт.

Ренкин осторожно вынул из серебряных ножен обоюдоострое лезвие и поднял его над головой. Оно вспыхнуло голубизной, отразив каминный огонь.

— Острее, по-моему, не бывает, — сказал Ренкин.

— Артур… — вскрикнула Марджори Уайлд, — не прикасайся к нему!

Но Артур Уайлд уже взял кинжал и направился к стенному светильнику, чтобы получше его разглядеть.

— Очень интересно, — воскликнул он. — Хендсли, подите сюда и посмотрите.

Сэр Хюберт присоединился к нему, и они вместе принялись изучать сокровище Ренкина.

— Ну как? — беззаботно поинтересовался Ренкин.

— Как? — повторил его вопрос Уайлд. — А так, что кинжал этот уникален. Может украсить коллекцию любого музея. Видимо, дружище Чарльз, серьёзную услугу ты оказал этому человеку, если он отблагодарил тебя подобным образом. Короче говоря, это очень старинный и ценный экспонат. Хендсли и доктор Токарев меня поправят, если я ошибаюсь.

Сэр Хюберт смотрел на кинжал, слегка прищурившись. Этот особый взгляд знатока проникал в глубь веков. Его глазам представился искусный мастер, создавший это чудо.

— Вы правы, Уайлд, совершенно правы. Это очень старая вещь. Родина — скорее всего Монголия. А красота-то какая! — прошептал он и выпрямился.

Найджелу показалось, что Хендсли стоило большого труда подавить в себе, не дать вырваться наружу бушевавшей внутри алчности подлинного коллекционера.

— Чарльз, — произнёс он нарочито безразлично, — вы пробуждаете во мне тёмные страсти. Это дурно с вашей стороны.

— А что скажет доктор Токарев? — неожиданно спросила Розамунда.

— Я весьма уважаю мнение сэра Хендсли и мистера Уайлда, — произнёс русский, — и очень ценю их познания, но все же осмелюсь предположить, что судьба у обладателя этого кинжала незавидная.

Василий стоял не шелохнувшись рядом с Найджелом.

— Что вы имеете в виду? — с вызовом спросила миссис Уайлд.

Доктор Токарев, похоже, не торопился с ответом.

— Возможно, вам приходилось, — начал он наконец, — читать о тайных обществах в России. У меня на родине, — а на её долю выпадали тяжкие испытания и прежде… да и теперь. Так вот, у нас издавна начали возникать тайные «братства». — Последнее слово доктор произнёс по-русски. — Символика их и обряды часто носили причудливый характер. Порой в них превалировал культ эротики, а иногда — насилия. Расцвет подобного рода «братств» приходится на эпоху правления Петра Великого. Да что там говорить, упоминания об этих «братствах», как правило, довольно глупые и бессмысленные, можно найти в некоторых бульварных английских книжонках. Да и журналисты тоже не отстают. Прошу прощения. — Он кивнул Найджелу.

— Ничего, все в порядке, — пробормотал Найджел.

— Этот кинжал, — продолжил доктор Токарев, — священный. Как бы это выразиться… это символ определённого тайного общества, «братства»… очень старинный. Такие вещи, — голос его внезапно осёкся, — не дарят. И его владелец, каким бы благородным человеком он ни был, если он не принадлежит «братству»… его участи не позавидуешь.

Неожиданно Василий бросил короткую фразу по-русски.

— Вот и наш бывший крепостной со мной согласен, — сказал доктор Токарев.

— Василий, а вы можете идти, — произнёс сэр Хюберт.

— Уже давно следовало бы подать гонг на переодевание к ужину, — сказал Василий, перед тем как исчезнуть.

— Боже, — воскликнула Анджела, — уже девять часов! Через полчаса ужин. Давайте поторопимся.

— За нами по-прежнему наши старые комнаты? — спросила миссис Уайлд.

— Да… ой, погодите минуточку… ведь мистер Батгейт не знает. Артур, вы покажете ему? Для него отведена малая валлийская комната, а ванная у вас общая. И не опаздывайте, а то повар дяди Хюберта подаст в отставку.

— Упаси Боже! — воскликнул Ренкин с притворным ужасом. — Ну ещё по чуть-чуть… и я иду…

Он плеснул в бокал себе и миссис Уайлд тоже, не спрашивая её согласия.

— Чарльз, ты что, решил меня напоить? — спросила она (ну почему, почему молодые женщины определённого типа так часто в подобных ситуациях задают этот вопрос и находят его очень смешным?). — Артур, а ты меня не жди. Я воспользуюсь ванной Анджелы, когда она закончит.

Анджела и сэр Хюберт уже ушли. Доктор Токарев поднимался по лестнице. Артур Уайлд блеснул стёклами очков в сторону Найджела.

— Вы идёте?

— Конечно.

И он последовал за Артуром Уайлдом вверх по пологой лестнице на слабо освещённую площадку второго этажа.

— Вот здесь наша комната, — пояснил Уайлд, указывая на первую дверь слева. — Эту каморку рядом я обычно использую как гардеробную. А вот здесь будете располагаться вы. Между комнатами как раз наша общая ванная.

Найджел очутился в небольшой, довольно милой комнате, обшитой дубовыми панелями. Количество мебели здесь было минимальным — один-два старинных валлийских предмета. В левой стене виднелась дверь.

— Она ведёт в общую ванную, — сказал Уайлд, открывая её. — А с другой стороны можно попасть в мою гардеробную. Я предлагаю вам первому занять ванную.

— Что за чудесный дом!

— Да, прекрасный во многих отношениях. Вы знаете, к Франтоку как-то очень быстро привязываешься. Уверен, с вами произойдёт то же самое.

— О, — смущённо произнёс Найджел, — я право не знаю… это ведь мой первый визит сюда… не уверен, появлюсь ли здесь ещё раз.

Уайлд ласково улыбнулся.

— А я уверен, что появитесь. Хендсли никогда не приглашает человека, если не убеждён, что захочет пригласить его вторично. А теперь я должен идти и помочь жене отыскать все те вещи, которые она, как ей кажется, забыла дома. Свистните мне, как только покончите с умыванием.

Он открыл дальнюю дверь ванной и скрылся за ней, напевая что-то себе под нос слабеньким приятным тенором.

Обнаружив в комнате свой видавший виды чемодан, Найджел решил времени зря не терять и немедленно отправился в ванную. Надо же, подумал он, вспомнив свою скромную квартиру на Ибори-стрит, как здесь все замечательно устроено. И главное, горячая вода в любое время суток.

Через пятнадцать минут он был вымыт, побрит и одет. Покидая комнату, Найджел слышал, как Уайлд ещё плескался в ванной.

Бодро спускаясь вниз, он надеялся, что мисс Анджела тоже выйдет пораньше. В противоположном конце холла дверь справа от лестницы была открыта. За ней виднелась ярко освещённая комната. Найджел вошёл и очутился один в большом салоне с зеленой обивкой, имеющем причудливую форму, который заканчивался альковом в форме буквы Ь. Дальше располагалась ещё одна комната, меньших размеров, служившая, по-видимому, одновременно и библиотекой, и охотничьим залом. Здесь восхитительно пахло ремнями, ружейным маслом и сигарами. В камине горел яркий огонь, отражаясь в стволах ружей и револьверов, в изобилии развешанных по стенам. Словно окно в мир приключений, о которых Найджел мог только мечтать.

Он снял со стены ружьё фирмы «Меннлих» восьмого калибра и начал его рассматривать и тут неожиданно услышал голоса, доносящиеся из салона позади.

Говорила миссис Уайлд, и Найджел, к своему ужасу, обнаружил, что она и её спутник вошли сюда следом за ним и находятся в салоне уже несколько минут, а он оказался в роли невольного свидетеля их разговора. Все это было очень неприятно, но заявлять о своём присутствии было уже слишком поздно.

— …и я ещё раз хочу тебе сказать, — торопливо говорила она, понизив голос, — ты не имеешь права так мной помыкать… абсолютно никакого права. Ты обращаешься со мной, как будто я у тебя на побегушках.

— Хм, а я-то считал, что это тебе приятно.

У Найджела засосало под ложечкой. Он узнал голос Чарльза. Он услышал, как чиркнула спичка, и представил кузена, наклонившегося прикурить сигарету. Марджори Уайлд тем временем продолжала:

— Чарльз, ты просто невыносим… Ну, дорогой, ну почему у нас с тобой все не как у людей? В конце концов…

— Да, дорогая… Что в конце концов?

— Что у тебя с Розамундой?

— Розамунда? О, это загадочная натура. Она говорит, что я ей слишком нравлюсь, чтобы выйти за меня замуж.

— И ты все это время… со мной… ты… О Чарльз, неужели ты сам не видишь?

— Вижу, вижу, — послышался бархатный баритон кузена. Эта реплика прозвучала у него вроде бы нежно и в то же время властно.

— Боже, какая я дура, — прошептала миссис Уайлд.

— Ты? Нет, ты не дура, а просто маленькая козочка. Иди ко мне.

Её бормотание внезапно прекратилось. Наступила тишина. Найджел затаился ни жив ни мёртв.

— Ты меня любишь? — послышался шёпот.

— Врать не стану. Чего нет, того нет. Но зато ты очень, очень меня привлекаешь. Тебя это устраивает?

— А Розамунду ты любишь?

— О Марджори, ради Бога!

— Я тебя ненавижу, — быстро проговорила она. — Я, кажется, могла бы… могла бы…

— Марджори, успокойся и не устраивай сцен. Ну что ты в самом деле… да перестань же ты брыкаться!..

До Найджела донёсся резкий хлопок, происхождение которого сомнений не вызывало. Затем послышались торопливые шаги, шорох открываемой и закрываемой двери.

— Чертовщина какая-то, — задумчиво произнёс Чарльз.

Найджел представил, как он потирает покрасневшую щеку ладонью. Минутой позже Чарльз через ту же дальнюю дверь тоже покинул салон. Когда эта дверь открывалась, Найджел услышал в холле голоса.

Прозвучал гонг, созывающий гостей на ужин. Найджел перешёл из охотничьего зала в салон.

Внезапно свет в салоне погас, а секунду спустя Найджел услышал, как кто-то открыл дальнюю дверь и затем тихо за собой закрыл.

Найджел застыл на месте. Он напряжённо соображал в этой неожиданно наступившей темноте. Что же это получается? Значит, Марджори Уайлд и Ренкин вошли в салон. Разумеется, пока они там находились, в салон никто незамеченным войти не мог. Выходит, этот некто, который сейчас погасил свет и тоже вышел в холл, пришёл сюда раньше и скрывался за L-образным альковом. Он видел, как Найджел проследовал в охотничий зал, и так же, как и Найджел, невольно оказался свидетелем сцены, разыгравшейся между миссис Уайлд и Чарльзом.

Глаза Найджела уже привыкли к темноте. Он стремительно ринулся к двери и проник в холл. Внимания на него никто не обратил. Вся компания собралась вокруг Ренкина, который потчевал их одной из своих историй. Так сказать, перед ужином, на закуску. Под взрыв смеха Найджел присоединился к остальным.

— А, вот и он! — воскликнул сэр Хюберт. — Теперь все в сборе? Прошу к столу!

ГЛАВА III

«ВЫ УБИТЫ»

В субботу во Франтоке никто слишком рано не встаёт. Найджел спустился к завтраку в полдесятого и оказался за столом один.

Не успел он развернуть «Санди таймс», как позвали к телефону. На другом конце провода был его угрюмый шеф Джеймисон.

— Привет, Батгейт. Извини, что отрываю от шампанского. Ну как там тебе, среди сливок общества?

— Пока не жалуюсь.

— Хорошо, мой мальчик, а теперь послушай: кажется, хозяин дома, где ты гостишь, специалист по России? Или я ошибаюсь? Вроде бы так. Дело в том, что одному поляку, имя его пока неизвестно, здесь, в Сохо, перерезали горло, и вроде бы следы ведут к какой-то их тайной организации в Вест-Энде. У меня, конечно, есть возможности добыть информацию, но было бы совсем неплохо, если бы ты смог кое-что вытащить и из него. Ведь поляки и русские одного поля ягоды. Или поляки все-таки сами по себе? Впрочем, какая разница. Постарайся что-нибудь сделать. Да, чуть не забыл: доброе утро!

Найджел, улыбаясь, повесил трубку и постоял некоторое время в задумчивости. Неплохое начало уик-энда: кинжал, подслушанный разговор в гостиной, теперь вот поляк с перерезанным горлом. Все это забавляло, только вот очень не хотелось бы, чтобы старина Чарльз в этом спектакле исполнял роль первого любовника.

Найджел возвратился в гостиную, а десять минут спустя там появился хозяин и предложил прогуляться по окрестностям.

— Артур засел за доклад для Британской этнологической конференции, доктор Токарев каждое утро посвящает расширению своего словарного запаса и совершает ещё какие-то интеллектуальные ритуалы, Анджела хлопочет по хозяйству. Что же до остальных, то они всегда встают так поздно, что я оставил всякую надежду строить в отношении их какие-то планы. Так что, если это не покажется вам скучным…

Найджел пылко заверил его, что ни о какой скуке и речи быть не может. Они вышли. Слабенькое зимнее солнце тщетно силилось согреть голые деревья и заиндевевшие лужайки Франтока. На душе у Найджела неожиданно стало легко и радостно. Его захлестнула волна доброжелательности ко всему сущему. Неприятные аспекты взаимоотношений Ренкина и миссис Уайлд, а может быть, и Розамунды Грант, были отброшены прочь. Не желая того, он слушал их разговор. Ну и что? Это надо просто забыть. Охваченный восторгом, Найджел повернулся к сэру Хюберту и несмело признался, как ему все здесь нравится.

— Это очень мило с вашей стороны, — улыбнулся сэр Хюберт. — Я ведь как женщина — очень чувствителен к комплиментам о моих домашних вечерах. Ради Бога, приезжайте ещё, если ваша журналистика, — а ваша работа хотя и очень интересная, но порой засасывает человека целиком, я это знаю, — позволит вам выкроить время.

Вот сейчас Найджелу предоставилась великолепная возможность. Собравшись с духом, он поведал сэру Хюберту о звонке из редакции.

— Джеймисон хотел бы через меня получить от вас какие-нибудь сведения об этих обществах, основанные на вашем личном опыте. Если по какой-либо причине вам не хочется говорить на эту тему, то, разумеется, не надо. Но, возможно, убийство поляка как-то связано с междоусобицами в этой среде?

— Полагаю, что это возможно, — осторожно заметил сэр Хюберт, — но мне желательно было бы знать подробности убийства. В своё время я написал небольшую монографию, посвящённую русским «братствам». Когда вернёмся домой, я покажу вам её.

Найджел поблагодарил его и, не удержавшись, по-журналистски намекнул, не припомнит ли он какую-нибудь изюминку, специально для печати.

— Дайте мне время, и я попытаюсь, — сказал Хендсли. — А почему бы вам не потормошить доктора Токарева? По-моему, он просто битком набит информацией, которая вас интересует.

— Боюсь его рассердить. К тому же, мне кажется, здесь ему не до этого.

— А вам-то что? Он либо прочтёт вам пространную лекцию на заданную тему, либо вообще откажется говорить, сопроводив свой отказ многозначительными намёками. С русскими ведь никогда не знаешь точно, как они себя поведут в той или иной ситуации. В общем, попытайтесь.

— Хорошо, попытаюсь, — улыбнулся Найджел, и далее остаток пути они провели в доброжелательном молчании.

Потом, когда вся эта жуткая эпопея во Франтоке завершилась, Найджел всегда вспоминал эту прогулку как один из приятнейших эпизодов тогдашнего его визита в дом сэра Хюберта.

За обедом он вновь возвратился в мыслях к разладу в отношениях между Чарльзом, Розамундой и миссис Уайлд. Он подозревал также, что не все ладно и между Токаревым и Чарльзом. В общем, пищи для размышлений было более чем достаточно.

После обеда все разбрелись кто куда — Хендсли с Токаревым уединились в библиотеке, миссис Уайлд и Ренкин пошли прогуляться, Найджел с Анджелой отправились изучать дом и окрестности, на случай если это понадобится ему при «игре в убийство». Потом они намеревались поиграть в бадминтон. Розамунда Грант и Уайлд тоже куда-то исчезли — порознь или вместе, Найджел не знал. Ему с Анджелой (и ей с ним) было весело, они хорошо разогрелись во время игры и насмеялись тоже вдоволь. В общем, обществом друг друга они были вполне довольны и к чаю в холл возвратились уже будучи на «ты».

— Итак, — объявил Хендсли, когда Анджела наполняла последнюю чашку, — сейчас двадцать пять минут шестого. В полшестого начинается «игра в убийство». К одиннадцати это «убийство» должно свершиться. С правилами знакомы все. Вчера вечером тому, кого он выбрал на роль «убийцы», Василий передал алый жетон. Напоминаю: «убийца», свершив своё тёмное дело, выключает свет и ударяет в гонг, а каждый из участников игры ни словом, ни намёком не должен выдать тайну, избрал или нет Василий вас на роль «убийцы». «Убийца» имел почти сутки в своём распоряжении, чтобы обдумать план. У меня все.

— Прекрасная речь, шеф, — изрёк Ренкин.

— Я прокрадусь им вслед и спрячусь за ковром2, — весело воскликнул Уайлд.

— Есть вопросы? — спросил Хендсли.

— Такая блестящая речь не оставила ни грана неясности, — пробормотал доктор Токарев.

— Отлично, — радостно закончил Хендсли. — В любом случае давайте пожелаем нашему «убийце» больших успехов.

— А я вовсе не уверена, — заявила миссис Уайлд, — что эта игра такая уж безобидная.

— Да что ты, это не игра, а настоящий триллер, — заметила Анджела.

Сэр Хюберт направился к гонгу и взял в руки массивный молоток, обитый кожей. Глаза всех были устремлены на старинные часы, . стоящие в дальнем конце холла. Большая стрелка сдвинулась на деление вниз, и часы низким глубоким тоном возвестили полчаса. В этот самый момент Хендсли ударил в гонг.

— "Убийство" начинается! — по-театральному объявил он. — В следующий раз гонг прозвучит тогда, когда оно свершится… Я приглашаю вас пройти в гостиную.

Найджел, благодарный Василию за то, что тот выбрал не его, прикидывал сейчас в уме, кто бы это мог быть, внимательно следя за поведением каждого, стараясь ни в коем случае не остаться ни с кем из них наедине, полагая, что роль «жертвы» менее привлекательна, чем роль свидетеля или прокурора.

В гостиной миссис Уайлд затеяла игру — неожиданно швырять в кого-нибудь диванной подушкой. И первым, кого она выбрала, оказался доктор Токарев. К удивлению всех, русский после секундного замешательства активно включился в забаву. Когда иностранец начинает дурачиться, это англичан почему-то смущает. А доктору Токареву хоть бы что, он даже получал от этого удовольствие.

— Ну разве это не указывает на загадочность английской натуры? — весело произнёс он, ловко перехватывая подушку. — Я где-то читал, что, если английская леди запузыривает в джентльмена подушкой, это свидетельствует о неутолённом желании.

С этими словами он метнул подушку в миссис Уайлд, и очень метко, так что та, получив удар, потеряла равновесие и рухнула прямо на руки Ренкина. Тот одной рукой прижал женщину к себе, а другой раскрутил подушку и швырнул в лицо доктору.

На мгновение (только на мгновение) Найджел увидел, как вспыхнули глаза доктора Токарева. Но уже в следующую секунду тот сделал шаг назад, слегка поклонился и с улыбкой поднял руки, сдаваясь.

— Ты зачем это обидел нашего доктора? — неожиданно воскликнула Анджела и, обхватив Чарльза за колени, ловко подсекла его сзади.

— Ату его! — подхватила Розамунда и присоединилась к ней.

Вместе они повалили Ренкина, и началась потасовка. Чарльз за это время не проронил ни слова.

Освободившись наконец от них и отдышавшись, он торжественно объявил:

— Уважаемая публика, вашему вниманию предлагается смертельный аттракцион: СНИМАНИЕ ШТАНОВ С АРТУРА. Нервных прошу отвернуться. Ассистенты, прошу на манеж — Найджел и Хюберт. Начинаем!

Старина Чарльз, когда разыграется, всегда придумает что-нибудь противное, думал Найджел, но роль свою исполнял исправно, крепко держа протестующего Уайлда, пока с того снимали штаны. И смеялся вместе со всеми, когда тот стоял, близоруко моргая, бледный и неуклюжий, пытаясь каминным ковриком прикрыть свои обнажённые конечности.

— Вы сбросили мои очки! Где мои очки? — повторял он.

— Дорогой, — почти взвизгнула миссис Уайлд, — что они с тобой сделали? Чарльз, во что. ты превратил моего мужа?

— А мне казалось, что я выгляжу восхитительно, — объявил Уайлд. — У кого мои штаны? У тебя, Анджела? Моя северная кровь меня уже не греет. Дай их сюда, дитя моё, а то я сейчас обледенею.

— Вот они, мой милый Адонис, — сказал Ренкин и, выхватив брюки из рук Анджелы, завязал их на шее Уайлда. — Эта картинка называется «Вид сбоку».

— Пойди и надень их, лапочка, — сказала миссис Уайлд, — а то и правда простудишься. Уайлд покорно скрылся.

— Последний раз я снимал штаны с Артура ещё в Итоне, — сказал Ренкин. — Боже, как это было давно.

Он включил приёмник и поймал танцевальную музыку.

— Розамунда, пошли потанцуем, — предложил он.

— Не хочу, здесь слишком жарко, — ответила Розамунда, она разговаривала в это время с доктором Токаревым.

— Марджори! — крикнул Ренкин. — А ты? Как насчёт того, чтобы немного размяться в ритме?

— Розамунда дала тебе от ворот поворот. Теперь, значит, я…

— Я просто пропускаю этот танец, — объяснила Розамунда. — Тут доктор Токарев рассказывает историю, ей тысяча лет. Я хочу дослушать конец.

— Это история, — пояснил доктор, — об одном господине, — он произнёс это по-русски, — знатном господине… и двух леди. Ну, в общем, о том, что мы обычно называем роковым треугольником… История старая как мир.

— Марджори, потанцуй, — попросила Анджела.

Не дожидаясь согласия, Ренкин положил руку на талию миссис Уайлд, и Найджел заметил, что она мгновенно изменилась.

Есть определённый тип женщин, которые в танце обнаруживают глубину чувств и темперамента, которыми не обладают. Миссис Уайлд была одной из таких женщин. Двигаясь в такт упругим синкопам танго, она выпрямилась, расцвела, вся её фигура, лицо приобрели значительность и источали какую-то неясную опасность. Ренкин танцевал серьёзно, с упоением, выступая в двух ипостасях: он был её хозяином, повелителем и одновременно являлся её фоном и тенью. Он смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда, а она, в свою очередь, смотрела на него, недружелюбно, вызывающе, как будто хотела причинить ему боль. Найджел, Анджела и Хендсли перестали разговаривать и не отрывали глаз от этой пары. Уайлд (а он только что вернулся) застыл в дверном проёме. Только русского доктора, похоже, этот танец нисколько не интересовал. Он наклонился над приёмником и внимательно его изучал.

Вариации закончились, и оркестр перешёл к первоначальной теме танго. Танцоры сделали первое па к финальной сцене, и вдруг по ушам присутствующих полоснул грубый скрежет и хрип.

— Что за черт! — сердито обернулся Ренкин.

— Прошу прощения, — спокойно сказал доктор Токарев. — Наверное, я что-то не то здесь крутанул.

— Подождите минутку, — предложил Хендсли, — я снова настрою.

— Не стоит утруждаться. Это было бы глупо… продолжать, — резко ответил Ренкин и, закурив сигарету, пошёл прочь от своей партнёрши.

— Чарльз, — тихо произнёс Хендсли, — мы тут с Артуром обсуждали ваш кинжал. Это действительно очень занятная вещица. Не могли бы вы рассказать её историю более подробно?

— Все, что я могу рассказать, — произнёс Ренкин, — вам уже известно. В прошлом году я был в горах, в Швейцарии, и обнаружил незнакомца, застрявшего в расселине. Вид у него, надо сказать, был довольно странный. Я помог ему выбраться. Вот и все. При этом я не говорю по-русски, он ни слова не понимает по-английски. Больше я его не видел. Но по-видимому, он проследил, где я живу, скорее всего через моего гида. Потом он, вероятно, узнал мой адрес в Англии. Короче говоря, только вчера мне вручили этот кинжал. К нему была прикреплена записка с двумя словами: «Швейцария. Спасибо». Подписи не было. Я решил, что это от него.

— Продайте его мне, Чарльз, — предложил сэр Хюберт. — Я дам много больше, чем вы сможете выручить за него в любом другом месте.

— Нет, Хюберт, продавать его вам я не стану. Я вот что, пожалуй, сделаю: я передам вам его по наследству. Моим единственным наследником является Найджел. Найджел! Послушай, дружище, если я вдруг неожиданно отброшу копыта, кинжал передашь Хюберту. Понял? А вас всех я прошу быть свидетелями.

— Будет сделано, — послушно ответил Найджел.

— Если учесть, что я на десять лет вас старше, это нельзя считать очень уж заманчивым предложением, — пожаловался Хендсли. — Но тем . не менее я предпочёл бы закрепить ваши обещания на бумаге.

— Ах вы старый вампир, — засмеялся Ренкин.

— Хюберт! — воскликнула миссис Уайлд. — Разве можно быть таким кровожадным! Ренкин подошёл к письменному столу.

— Итак, Найджел и Артур, будьте свидетелями.

Он написал на листе бумаги необходимые фразы и поставил подпись. Найджел и Уайлд подписали тоже, как свидетели, и Ренкин передал завещание Хендсли.

— Лучше бы вы его мне продали, — холодно заметил он.

— Прошу прощения, — пробубнил доктор Токарев, — я что-то недопонял.

— В самом деле? — В голосе Ренкина чувствовалось раздражение. — Просто я отдал письменное распоряжение, что в случае если меня настигнет печальный конец…

— Простите, простите… что значит печальный конец?

— О Боже! В случае если я умру, или буду убит, или просто исчезну с лица Земли, этот самый кинжал, которым, как вы, доктор Токарев, считаете, я не имею права обладать, этот самый кинжал перейдёт в собственность нашего любезного сэра Хюберта.

— Благодарю вас, — сдержанно произнёс доктор Токарев.

— Вы не одобряете мой поступок?

— Разумеется, нет. С моей точки зрения, кинжал вам не принадлежит и, следовательно, вы никакого права не имеете кому-либо его завещать.

— Этот кинжал мне подарен.

— Тот, кто его вам подарил, совершил преступление и должен быть наказан, — спокойно проронил доктор.

— Ну, хорошо, — вмешался Хендсли, заметив два опасных алых пятна, вспыхнувших на щеках Чарльза. — Надеюсь, у меня в доме никто ни на кого обижаться не будет. Пойдёмте и выпьем коктейль.

Чарльз Ренкин ненадолго задержался в гостиной со своим кузеном. Взяв Найджела под руку, он громко произнёс:

— Не очень приятный тип, этот даго3.

— Потише, он может услышать!

— А мне плевать.

У дверей их задержал Уайлд.

— Мне не хотелось бы тебя огорчать, Чарльз, — нерешительно начал он, — но в его доводах есть резон. Я кое-что слыхал об этих обществах.

— Да в чем дело, в конце концов? Пойдём лучше и выпьем. Это «убийство» должно быть совершено.

Найджел пристально посмотрел на него.

— Нет, нет, — засмеялся Ренкин, — только не я… Я совсем не это имел в виду. Кто-то, но не я.

— Я ни за что не останусь ни с кем наедине. Ни с кем, — объявила миссис Уайлд.

— Интересно, блефует она или говорит правду, — произнёс Хендсли. — А может быть, блефую я?

— Я забираю свою выпивку и немедленно отправляюсь к себе, — сказала Розамунда. — Надеюсь, в ванной меня не настигнет ни один «убийца». И не спущусь на ужин, пока не услышу в холле голоса.

— Розамунда, я иду с тобой, — сказали миссис Уайлд и Анджела одновременно.

— Я ухожу тоже, — объявил доктор Токарев.

— Погодите! — позвал Хендсли. — Я иду с вами.

Мне вовсе не хочется проделать этот путь по лестнице одному.

В холе остались только Найджел, Ренкин и Уайлд.

— Можно я пойду в ванную первым? — спросил Найджел.

— Конечно, — согласился Уайлд, — нам с Чарльзом оставаться наедине не страшно. Если один из нас предпримет какие-либо действия, вы в два счета сможете определить «убийцу». Ванная мне понадобится через десять минут.

Найджел взбежал по лестнице, оставив их допивать свой коктейль. Он быстро принял ванну и не спеша одевался. Эта «игра в убийство» и впрямь прелюбопытное развлечение. Ему казалось наиболее вероятным, что алый жетон Василий вручил своему соотечественнику. Найджел решил не спускаться вниз до тех пор, пока не услышит голос доктора Токарева. Ведь самое простое для него, думал он, это подстеречь меня, когда я буду открывать дверь. А потом он как ни в чем не бывало сойдёт вниз и, выбрав удобный момент, выключит свет и ударит в гонг. Затем он скроется в темноте и переждёт две минуты, а после будет суетиться больше всех, громко вопрошая, кто бы это мог сделать. Неплохой план, ей-Богу.

Он услышал, как открылась дверь ванной комнаты. Секунду спустя послышался шум воды из кранов и голос Уайлда.

— Ну как, Батгейт, кровопролития ещё не произошло?

— Пока нет, — крикнул в ответ Найджел. — Но я пока опасаюсь спускаться в холл.

— Давайте обождём Марджори, — предложил Уайлд. — А когда она будет готова, спустимся вместе. Если вы не согласны, я буду знать, кто «убийца».

— Все в порядке, я согласен, — весело отозвался Найджел.

Он услышал, как Уайлд тоже засмеялся и передал своё предложение жене. Она, по-видимому, ещё переодевалась в задней комнате.

Найджел подошёл к туалетному столику у кровати и взял в руки книгу, которую читал вечером накануне. Это была «Неизвестность» — Джозефа Конрада. Он раскрыл её, и тут неожиданно послышался лёгкий стук в дверь.

— Войдите, — крикнул Найджел. Появилась горничная, очень смущённая и очень симпатичная, можно сказать красивая.

— Прошу прощения, сэр, — начала она, — но, кажется, я забыла приготовить вам воду для бритья.

— Все в порядке, — сказал Найджел. — Я приготовил её сам.

Внезапно комната погрузилась в кромешную темноту.

Найджел стоял в этой тьме, густой, как дёготь, с невидимой книгой в руке, а в это время прозвучал гонг. Вернее, он прозвучал раньше, скорее всего даже раньше, чем погас свет, но до Найджела только сейчас дошёл его звук. Какой-то пугающе первобытный, он был как будто исторгнут огромным горлом этого дома. Звук гонга, достигнув комнаты, суетливо покружил в ней и неохотно растворился в пространстве. В наступившей затем тишине был отчётливо слышен шум воды в ванной. Вскоре послышался растерянный голос Уайлда:

— Послушайте… Значит, это…

— Это значит, что фокус удался, — крикнул Найджел. — Теперь ждём две минуты и вперёд. У меня часы со светящимися стрелками, я крикну, когда можно выходить.

— Ну а как же я? Что мне, так и сидеть в этой ванне? — горестно запричитал Уайлд.

— Вы что, краны закрыть не можете?.. Вот так. Теперь вытащите пробку и попытайтесь нащупать полотенце. А Чарльза вы оставили внизу?

— Да. Он все никак не мог успокоиться после стычки с доктором Токаревым. Кстати, как вы думаете?.. — Голос Уайлда стал почти неразборчив. По-видимому, ему удалось найти полотенце.

— Все! Время! — сказал Найджел. — Я выхожу.

— Зажгите свет, ради всего святого, — взмолился Уайлд. — Если я немедленно не найду свои штаны, то пропущу самое интересное.

Из дальней комнаты возбуждённо пропищал голос его жены.

— Артур, подожди меня!

— Да жду я тебя, жду, куда я денусь в такой темноте, — обиженно пробормотал Уайлд.

Найджел зажёг спичку, чтобы найти дверь. В холле второго этажа было совсем темно, но дальше, на лестнице, то и дело вспыхивали огоньки спичек, освещая драматически напряжённые лица. Внизу, в холле, уютно поблёскивал огонь камина. Дом был полон голосами гостей: кто-то все время кого-то звал, спрашивал, смеялся. Прикрыв спичку рукой, Найджел начал осторожно ступать вниз по лестнице! Спичка погасла, но теперь дорогу освещал огонь камина. Найджел обогнул лестницу и нащупал главный выключатель.

Стоя рядом с ним, он на мгновение заколебался. Непостижимо, странно, но ему почему-то не хотелось, чтобы рассеивалась тьма. Не хотелось, и все. Он стоял, держа руку на выключателе, и на это мгновение (а сколько их было, этих мгновений, кто скажет?) время как будто бы для него остановилось.

С лестницы раздался голос Хендсли:

— Кто-нибудь нашёл выключатель?

— Здесь я, — ответил Найджел и сделал движение рукой.

Внезапный яркий свет ослепил всех. По лестнице осторожно спускались Уайлд, его жена, Токарев, Хендсли и Анджела. Найджел, моргая, обошёл лестницу. Перед ним был столик для коктейлей, а рядом большой ассирийский гонг.

Под углом к гонгу, уткнувшись лицом в стол, лежал человек.

Найджел, все ещё моргая, повернул голову к остальным.

— Так ведь это… — произнёс он, тревожно вглядываясь в них. — Так ведь это… он.

— . Это Чарльз! — пронзительно вскрикнула миссис Уайлд.

— Бедняга Чарльз! — беспечно проговорил Хендсли. — Ему не повезло.

Тесня друг друга, они столпились вокруг. Только Ренкин оставался неподвижным.

— Не прикасайтесь к нему… никто не должен прикасаться к телу, — предупредила Анджела. — Мы все должны помнить правило: тело трогать нельзя. Таковы условия игры.

— Прошу прощения. — Доктор Токарев мягко отодвинул её в сторону. Он взглянул на Найджела, который не сводил глаз с кузена, и медленно наклонился.

— Эта юная леди права, — произнёс доктор Токарев. — Без всякого сомнения, его трогать сейчас нельзя.

— Чарльз! — внезапно закричала миссис Уайлд. — Боже мой! Чарльз!.. Чарльз!

Но Ренкин не отвечал. Он тихо и как-то тяжело лежал. А когда глаза присутствующих привыкли к свету, они увидели, что точно посередине между лопатками у него торчит рукоятка русского кинжала.

ГЛАВА IV

ПОНЕДЕЛЬНИК

Старший инспектор Скотланд-Ярда Аллейн. столкнулся в коридоре с инспектором Бойзом.

— Говорят, у вас новое дело, — спросил инспектор Бойз. — Что-нибудь интересное?

— Пока не знаю, — ответил Аллейн. — Убийство в загородном доме.

Он поспешил в главный коридор, где встретился с сержантом Бейли, который держал в руках приспособление для снятия отпечатков пальцев, и сержантом Смитом, нагруженным камерой. Во дворе их ждал автомобиль. Через два часа они уже стояли в холле Франтока.

Местный констебль Банс поедал инспектора глазами.

— Очень неудачно получилось, сэр, — говорил он со значением. — Суперинтендант4 слёг с сильной простудой, поэтому мы немедленно сообщили в Ярд. Обследование провёл полицейский врач доктор Янг.

Вперёд вышел бледноватый человек с волосами песочного цвета.

— Доброе утро, — сказал инспектор Аллейн. — Надеюсь, с медицинской точки зрения сомнений нет?

— С глубоким сожалением должен констатировать, что абсолютно никаких, — сказал доктор. Произношение выдавало в нем шотландца. — Меня вызвали сразу же, как обнаружили труп. Я установил, что смерть наступила примерно полчаса назад. Самоубийство и несчастный случай исключены. У здешнего суперинтенданта грипп, и в связи с этим он исполнять свои обязанности неспособен. Я попросил по поводу этого дела его не беспокоить. Здесь ещё имеются особые обстоятельства: дело в том, что все это произошло в доме сэра Хюберта. Поэтому местная полиция решила обратиться в Скотланд-Ярд.

Доктор Янг внезапно прекратил говорить, как будто кто-то вдруг повернул ручку и уменьшил громкость до минимума. Потом он издал горлом глубокий и довольно неприятный звук.

— А где тело? — осведомился инспектор Аллейн.

Констебль и доктор заговорили одновременно.

— Прошу прощения, доктор, — сказал констебль Банс.

— Его перенесли в кабинет, — объяснил доктор. — К моменту моего прибытия тело уже основательно потревожили, поэтому я не — увидел никакого смысла оставлять его здесь, в холле.

— Где он лежал?

— Вот здесь. — Доктор пересёк холл, инспектор Аллейн последовал за ним. Пол перед гонгом был чисто вымыт, чувствовался запах дезинфекции.

— Лицом вниз?

— Первоначально, я думаю, да. Но, как я уже упоминал, тело переместили. Ему всадили в спину его собственный кинжал, русско-китайского происхождения, точно между лопатками, причём под таким углом, что кинжал пронзил сердце. Моментально.

— Понятно. Ну, исполнять свою ритуальную песню, а вместе с ней и танец по поводу перемещения тела и мытья полов, я полагаю, теперь бессмысленно. Ущерб делу нанесён, и немалый. Это мы должны просто зафиксировать. Доктор Янг, вам ни в коем случае не следовало допускать этого. Даже несмотря на то, как сильно от первоначальной позиции изменилось положение тела.

Доктор Янг выглядел крайне смущённым.

— Я очень сожалею. Сэр Хюберт настаивал. Это было очень трудно… отказать ему.

— Как вы считаете, смогу я перекинуться парой слов с сэром Хюбертом? — спросил Аллейн. — Прежде чем мы двинемся дальше, я имею в виду.

— Думаю, вы сможете это сделать некоторое время спустя. Он, разумеется, в шоке, и я посоветовал ему на пару часов прилечь. Его племянница, мисс Анджела Норт, ожидает вас. А потом она сообщит ему о вашем прибытии. Я сейчас пойду позову её.

— Спасибо. Кстати, а где остальные гости?

— Они все были строго предупреждены, — умело ввернул наконец констебль Банс, — что покидать дом запрещено. Кроме того, я предложил им не заходить в холл и гостиную, а собираться в библиотеке. Сэр, за исключением того, что помыли пол, никто здесь больше ничего не трогал. Ничего. И в гостиной тоже. На всякий случай.

— Великолепно. А ведь злые языки нагло утверждают, что наша полиция плохо работает. Ну и где же они все-таки?

— Одна из дам находится в постели, остальная компания собралась в библиотеке, — он показал большим пальцем назад, через плечо, — обсуждают случившееся.

— Это должно быть очень интересно, — заметил инспектор без тени иронии в голосе. — Доктор Янг, не будете ли вы так любезны пригласить мисс Норт.

Доктор поспешил наверх, а инспектор Аллейн провёл краткое совещание со своими подчинёнными.

— Сомневаюсь, Бейли, что вам удастся здесь найти что-нибудь стоящее, — заметил он эксперту по дактилоскопии. — До нас тут хорошо полазили. Думаю, вы найдёте здесь отпечатки всех обитателей дома. Но все же попытайтесь, пока я буду разговаривать с людьми. А вы, сержант Смит, сделайте снимки места, где было найдено тело, и, разумеется, самого тела. — Слушаюсь, сэр.

Констебль Банс заинтересованно прислушивался.

— Вам прежде приходилось заниматься делами такого рода, констебль? — спросил инспектор.

— Никогда, сэр. Самое большее, на что здесь способны, сэр, это мелкое воровство… ну, и ещё превышение скорости. А так больше ничего. Жизнь в деревне, как видите, тоже имеет свои преимущества. А в доме сейчас находится репортёр одной из лондонских газет.

— Вот как! Что вы имеете в виду?

— Это мистер Батгейт, сэр, из «Гудка». Он один из гостей, сэр.

— А вот это уже настоящее везение, — сухо заметил инспектор Аллейн.

— Да, сэр. Он здесь, сэр.

Сверху спускались Анджела, доктор и Найджел. Девушка была чрезвычайно бледна, но весь вид её свидетельствовал о твёрдом намерении с достоинством перенести любые испытания. Инспектор Аллейн встретил их у подножия лестницы.

— Я сожалею, что вынужден вас побеспокоить, — сказал он, — но, как я понял доктора Янга…

— Все в порядке, — сказала Анджела. — Мы вас ждали. Это мистер Батгейт, который оказывает мне сейчас большую помощь. Он… он кузен мистера Ренкина.

Найджел пожал руку инспектору. С тех пор как он увидел Чарльза, лежащего лицом вниз, такого отчуждённого, безнадёжно холодного, с ним произошла неясная метаморфоза. Он любил Чарльза, это несомненно. Но сейчас не ощущал ничего — ни печали, ни ужаса, ни даже жалости. Один только противный холод внутри.

— Я очень извиняюсь, — сказал инспектор Аллейн, — но вам, по-видимому, неприятно находиться здесь. Могли бы мы пройти ещё куда-нибудь?

— В гостиной сейчас никого нет, — сказала Анджела. — Пойдёмте туда.

Они расположились в гостиной, где вчера после полудня Чарльз Ренкин танцевал с миссис Уайлд танго. Анджела и Найджел, рассказывая по очереди, восстановили инспектору всю историю их «игры в убийство».

У Анджелы было достаточно времени внимательно рассмотреть своего первого в жизни детектива. Аллейн был далёк от любого стереотипа. Он был не похож на полицейского в штатском — никакого там пытливого пронзительного взгляда и всего прочего. Он напоминал одного из друзей дяди Хюберта, человека их круга. Очень высокий, худощавый мужчина с тёмными волосами и серыми глазами. А уголки этих глаз были повёрнуты книзу. Получалось, будто глаза улыбаются, а рот нет. Руки и голос у него просто превосходные, подумала Анджела и от этого вдруг почувствовала себя менее несчастной.

Впоследствии Анджела призналась Найджелу, что инспектор Аллейн ей понравился. В разговоре с ней он не выказал ни малейшего намёка на какой-то личный интерес. При других, менее трагических обстоятельствах, это, конечно, бы её задело, как и любую современную девушку, но сейчас она была даже рада его отчуждённости. Маленький доктор Янг сидел рядом и слушал, издавая изредка свои характерные горловые звуки. Аллейн сделал несколько заметок в своём блокноте.

— Значит, вы говорите, — пробормотал он, — что игра ограничивалась пятью с половиной часами. То есть она начиналась в пять тридцать и закончиться должна была к одиннадцати. Закончиться «судебным разбирательством». Тело было обнаружено без шести минут восемь. Доктор Янг прибыл тридцатью минутами позже. Так, так, позвольте мне это записать. У меня, знаете ли, чрезвычайно дырявая память.

Вот такое необычное и совсем неубедительное замечание завершило их беседу.

— А теперь, если вы не возражаете, — сказал инспектор, — я хотел бы встретиться с остальными обитателями дома. По очереди, конечно. А тем временем, мисс Норт, пока мы с доктором Янгом будем двигаться к кабинету, может быть, вы выясните, сможет ли сэр Хюберт повидаться со мной?

— Конечно, — согласилась Анджела и повернулась к Найджелу. — Ты подождёшь меня здесь?

— Я подожду тебя, Анджела, — сказал Найджел.

В кабинете инспектор Аллейн склонился над безмолвно распростёртым телом Ренкина. Он разглядывал его целых две минуты с плотно сжатыми губами. При этом уголки губ, ноздри и лучики морщин у глаз инспектора слегка подрагивали. Он напоминал сейчас привередливого покупателя, рассматривающего товар. Затем Аллейн нагнулся и перевернул тело на бок, внимательно изучая (но не прикасаясь к рукоятке) кинжал, по-прежнему торчащий оттуда, куда загнал его мощный удар, который пробил толщу мышц Ренкина и пронзил его сердце.

— Вот здесь вы мне можете оказать неоценимую помощь, — произнёс Аллейн. — Удар, разумеется, нанесли сверху. Выглядит ужасно, не правда ли? Точка входа вот здесь. Похоже, работал специалист.

Маленький доктор, которого прежние упрёки инспектора изрядно задели, был рад реабилитироваться.

— Нападавший должен был обладать изрядной силой и, осмелюсь заметить, определённым знанием анатомии. Лезвие вошло в тело справа от левой лопатки, точно между третьим и четвёртым рёбрами, не задев при этом позвоночник. Оно вошло под острым углом и пронзило сердце насквозь.

— Да, так я примерно себе и представлял, — тихо произнёс Аллейн. — Но есть ли вероятность, что это могло произойти случайно?

— Случайно? — сдержанно переспросил доктор. — Я думаю, нет.

Глаза инспектора осветились слабой улыбкой.

— Пожалуйста, доктор Янг, — произнёс он мягко, — я вижу, у вас есть какие-то догадки. Можете со мной поделиться.

Маленький доктор шмыгнул своим крохотным поросячьим носом и с вызовом посмотрел на инспектора.

— Я понимаю так, что при подобных обстоятельствах лучше всего держать язык за зубами, но, возможно, сейчас, без посторонних…

— Именно без посторонних, — заметил инспектор Аллейн. — Каждый детектив чем-то похож на священника. Так что смелее, доктор Янг.

— Я могу только вот что сказать: до моего прибытия сюда тело было перевёрнуто, а затем возвращено в исходное положение. И сделал это русский джентльмен, именующий себя доктором. И это несмотря на то что меня вызвали сразу же, как обнаружили тело. Возможно, там у них, в Советской России, на эти тонкости профессионального этикета никто внимания не обращает.

Инспектор Аллейн внимательно посмотрел на него.

— Определённые знания анатомии, говорите? — пробормотал он себе под нос. — А… ладно, мы увидим то, что увидим. Ну почему, — продолжил он, осторожно укладывая Ренкина в первоначальное положение, — его лицо такое непроницаемое? Ну хоть бы что-нибудь было на нем написано. Так, так… А теперь я хотел бы, если это возможно, встретиться с сэром Хюбертом.

— Сейчас выясню, — произнёс доктор Янг и оставил Аллейна с Чарльзом наедине.

Хендсли уже ждал в холле. С ним были Анджела и Найджел. Найджел был поражён переменой, произошедшей с сэром Хюбертом после смерти Чарльза. Хендсли был мертвенно бледен, его руки тряслись, и двигался он с большим трудом.

Аллейн вышел в холл, и доктор Янг представил его сэру Хюберту.

— Извините, что заставил вас ждать, — произнёс Хендсли. — Теперь я вполне готов ответить на любой вопрос, который вы пожелаете мне задать.

— Ну, в настоящую минуту их не так уж много, этих вопросов, — сказал Аллейн. — Мисс Норт и мистер Батгейт дали мне достаточно ясное представление о том, что случилось здесь вчера. Не могли бы мы пройти в какую-нибудь другую комнату?

— Вот здесь рядом — гостиная, — предложил Хендсли. — Вы хотели бы говорить с нами по очереди?

— Это было бы самое лучшее, — согласился Аллейн.

— Все остальные в библиотеке, — сказал Найджел.

Хендсли повернулся к детективу.

— Так приглашать их в гостиную?

— Мне хотелось бы сейчас задать несколько вопросов вам. А остальные подойдут туда позже. Сэр Хюберт, если я правильно понял, мистер Ренкин был вашим давним другом?

— Практически я знал его всю жизнь. Все ещё не могу постигнуть, до меня все ещё не доходит, что же все-таки произошло. Это ужасно, это невероятно. Такая трагедия. Все мы его хорошо знали. Нет, его убил кто-то посторонний. Только так.

— Сколько слуг вы держите в доме? Я увижусь с ними позднее, а сейчас хотел бы, чтобы вы мне их только назвали.

— Да, да, конечно. Это ведь обязанность каждого, дать о себе подробный отчёт. Ну, а мои слуги…. они все у меня уже много лет. Все. Я не могу представить, чтобы у них были какие-нибудь мотивы.

— Мотивы… ну, о них мы сейчас говорить не будем. Не могли бы вы мне их перечислить, ваших слуг?

— Мой дворецкий по происхождению украинец, но всю жизнь прожил в России. Он начал служить у меня двадцать лет назад, когда я работал в Петербурге.

— С мистером Ренкиным он был хорошо знаком?

— Очень хорошо. Ренкин регулярно бывал здесь в течение многих лет и всегда поддерживал прекрасные отношения со всеми моими слугами.

— Мне сказали, что кинжал этот происходит из России.

— Сделан он, по-видимому, во времена татаро-монгольского владычества, но исторически происходит из России, — сказал сэр Хюберт и кратко изложил историю кинжала.

— Хм, — задумчиво произнёс Аллейн, — я где-то слышал такое забавное русское выражение: «Поскребите любого русского и вы обнаружите под ним татарина». А ваш слуга видел эту уникальную музейную вещь?

— Да, видел. Я точно помню, он был в холле, когда Ренкин впервые продемонстрировал кинжал.

— Он прокомментировал это как-нибудь?

— Василий? Нет. — Хендсли заколебался и повернулся к Анджеле и Найджелу. — Хотя, постойте, по-моему, он что-то сказал доктору Токареву об этом кинжале, о том, что он принадлежит «братству»?

— Да, сказал, — медленно произнёс Найджел. — Он сделал какое-то замечание по-русски. Доктор Токарев заметил: «Этот бывший крестьянин согласен со мной», а вы, сэр Хюберт, ещё сказали тогда Василию, что он может идти.

— Именно так и было, — подтвердила Анджела.

— Понятно. Удивительное совпадение, вы не находите? Этот кинжал, ваш дворецкий и ваш гость — все они одной национальности.

— Не так уж все это и странно, — заметила Анджела. — Дядя Хюберт всегда интересовался

Россией, особенно после войны5. Чарльз был хорошо знаком с его коллекцией оружия и специально привёз этот ужасный кинжал, чтобы дядя

Хюберт смог на него посмотреть.

— Вас и в самом деле заинтересовал этот кинжал как коллекционера?

Хендсли поморщился и посмотрел на Анджелу.

— Этот кинжал заинтересовал меня чрезвычайно. Я тут же предложил его купить.

— В самом деле? И что же, Ренкин согласился его продать?

Возникла неловкая пауза. Найджел судорожно придумывал, что бы такое сказать, но тут тишину нарушила Анджела.

— Дядя Хюберт, — мягко сказала она, — вы устали. Разрешите я все объясню мистеру Аллейну.

Не дожидаясь ответа, она повернулась к детективу.

— Вчера вечером Чарльз Ренкин написал завещание, согласно которому после его смерти кинжал переходит в собственность моего дяди. Это завещание засвидетельствовали мистер Батгейт и мистер Артур Уайлд, ещё один наш гость. Но все мы, разумеется, воспринимали это как шутку.

Аллейн молча что-то писал в своём блокноте.

— Возможно, позднее мне захочется ознакомиться с этим документом, — сказал он, покончив с записями, — а сейчас поговорим об остальных слугах.

— Они все англичане, — сказала Анджела, — за исключением повара. Он француз. Итак, в доме есть три горничные, две уборщицы, ещё одна молодая лондонка, она работает на кухне. Кроме того, у нас есть буфетчик, — во время больших приёмов он помогает Василию, — кухарку и подсобный рабочий.

— Спасибо. Мистер Батгейт, вот вы, как кузен мистера Ренкина, как вы считаете, были у него враги? Разумеется, это детский вопрос, но я все равно решил его вам задать.

— Насколько мне известно, нет, — ответил Найджел. — Но теперь стало очевидным, что хотя бы один враг у него был.

— А как вы считаете, кому-нибудь была выгодна его смерть?

— Выгодна? — Голос Найджела внезапно осёкся. — Боже мой, да прежде всего мне. Не сомневаюсь, почти все его состояние унаследую я. Так что вам лучше всего меня сразу же арестовать. Чего там гадать, это я его убил. Из-за денег, конечно.

— Молодой человек, — кисло поморщился Аллейн, — ваше заявление меня невероятно смутило. Видите, я уже покраснел. Ну не надо, прошу вас. Это же глупо до чрезвычайности. Такой драматический монолог, да ещё на публике. Возьмите себя в руки и дайте мне возможность вести расследование. Оно и без того не сулит никаких приятных моментов, уверяю вас.

Замечание инспектора оказало на Найджела целебное действие.

— Прошу прощения, — смущённо произнёс он, — вырвалось у меня, даже сам не знаю как.

— Ничего, это бывает. А теперь я хотел бы познакомиться с гостями. Констебль говорил что-то насчёт библиотеки. Я прошу вас, присылайте их ко мне в гостиную по одному. А вас, мисс Норт, я попрошу собрать слуг.

— Миссис Уайлд лежит в своей комнате, в постели, — сказала Анджела. — Она очень переживает.

— Мне очень жаль, но присутствовать должны все.

— Хорошо, я ей скажу. — Анджела направилась к лестнице.

Первым в гостиной появился Артур Уайлд. Найджел с сэром Хюбертом вышли в сад. Видимо, беседа с гостями у детектива была недолгой, потому что не успел Найджел выкурить и двух сигарет, как появился констебль Банс с сообщением, что теперь старший инспектор к услугам сэра Хюберта. Они вошли в помещение и вместе с Анджелой направились в большую библиотеку, которая располагалась за гостиной и малой оружейной. У дверей сэр Хюберт задержался и внимательно посмотрел на инспектора.

— В вашей визитной карточке написано, что вас зовут Родерик Аллейн, — произнёс он учтиво. — Мне доводилось учиться в Оксфорде с одним славным человеком, носящим такую же фамилию. Случайно, это не ваш родственник?

— Возможно, — вежливо ответил инспектор, но развивать эту тему не стал. Он пропустил Найджела вперёд и последним вошёл в библиотеку. Здесь собрались все, за исключением Марджори Уайлд. Доктор Токарев стоял у камина и, поблёскивая очками, о чем-то серьёзно вещал. В дальнем конце комнаты сидела Розамунда Грант, тщательно одетая, бледная как мел, безучастно глядя перед собой. Артур Уайлд с напряжённым вниманием и скептической ми-. ной на лице якобы внимал разглагольствованиям Токарева. У окна стоял доктор Янг.

— …бывают случаи, когда человек ведёт двойную жизнь, — продолжал говорить доктор Токарев, — но это ужасное преступление… — Внезапно он осёкся, увидев Хендсли и Аллейна.

— Инспектор Аллейн, — объявил Хендсли, — хочет поговорить со всеми нами.

— Но с нами вроде бы уже поговорили, — начал Токарев, — охота вроде бы началась. Прошу прощения, но мне бы хотелось выяснить…

— Не угодно ли всем сесть за этот стол? — быстро произнёс Аллейн, оборвав плавное течение басовых нот Токарева.

Все направились к большому письменному столу у окна и уселись вокруг него. Аллейн занял председательское место.

— Итак, начнём! — спокойно провозгласил он. — В этом доме убит человек. Случилось это вчера вечером без пяти минут восемь. Есть вероятность, — но повторяю, это только вероятность, — что преступление совершил кто-то из посторонних. В связи с этим до тех пор, пока расследование не будет закончено, ни один из вас не может покинуть Франток. В вашем распоряжении дом и его окрестности. Если кто-либо из вас вознамерится прогуляться, прошу дать мне знать, и, если возникнет необходимость, я обеспечу надлежащее сопровождение. В течение ближайшего часа после этой короткой беседы я прошу вас не покидать библиотеку. Это время мне необходимо, чтобы обследовать холл и гостиную.

Аллейн закончил, все тягостно молчали. Затем заговорила Розамунда Грант:

— И как долго будет длиться этот домашний арест?

Её голос, ровный и безучастный, внезапно и пугающе напомнил Найджелу голос Чарльза.

— Расследование скорее всего продлится до четверга, — ответил Аллейн. — А до этих пор я буду вынужден просить вас оставаться здесь.

— А так ли это необходимо? — спросил Хендсли. — Разумеется, я весьма заинтересован в успешном проведении расследования, но, с другой стороны, полагаю, некоторые гости, миссис Уайлд например, желали бы как можно скорее покинуть мой дом, чтобы избавиться от неприятных ассоциаций.

В его голосе послышались незнакомые доселе, чуть ли не молящие нотки, и Найджел преисполнился к нему жалостью.

— Сэр Хюберт, — проговорил он быстро, — вам случившееся перенести значительно труднее, чем любому из нас. Если надо здесь остаться, мы останемся, и я уверен, что каждый из нас постарается сохранить благоразумие и оказать следствию посильную помощь. При таких обстоятельствах все личные соображения должны отправляться ко всем чертям. Может быть, я что-то не то говорю, но….

— Я полностью с вами согласен, — проронил Уайлд, — это неудобно, но что такое неудобно перед лицом трагедии. Уверен, моя жена все это правильно поймёт.

Как раз в этот момент отворилась дверь и вошла Марджори Уайлд.

Поведение присутствующих, напряжённое их молчание и вообще напряжение, висящее в воздухе, её опоздание — все это делало появление миссис Уайлд похожим на театральный выход. Сама же она в данный момент менее всего походила на актрису. Косметики на ней было меньше, чем когда-либо, а в одежде присутствовало что-то определённо напоминающее траур.

— Прошу прощения, что заставила себя ждать, — пробормотала она и тихо проследовала к месту, где сидел её муж.

Артур Уайлд подал ей стул. Наконец-то за столом собрались все.

— С общими принципами этой игры, которая закончилась столь трагически, я примерно знаком, — вновь заговорил Аллейн, — но точно не представляю, что должно было произойти, если бы случилось не реальное, а шуточное убийство. Что там положено было делать по игре?

Он повернулся к Уайлду.

— Мы должны были, — сказал Уайлд, — немедленно собраться на «судебное разбирательство», с «судьёй» и «прокурором». Каждый из нас имел право задавать другим любые вопросы. Цель — определить «убийцу», то есть того из нас, кому Василий накануне вручил алый жетон.

— Большое спасибо. Я понял. Но ведь вы, насколько я понял, этого не сделали?

— Боже мой, инспектор, — взорвался Найджел, — за кого вы нас принимаете?

— Как за кого? — мрачно произнесла Розамунда. — Конечно же, за преступников.

— Я считаю, что «игра в убийство» должна быть завершена, — продолжил Аллейн как ни в чем не бывало. — Предлагаю провести «суд» в полном соответствии с тем, что планировалось.

Роль прокурора буду играть я. Хотя и не очень я искушён в подобного рода делах, но постараюсь. А вот судьи у нас не будет. Это единственное, пожалуй, отличие от оригинальной версии игры, надеюсь, не помешает нам определить получателя алого жетона.

— Ну, здесь никаких трудностей не предвидится, — сказал Уайлд. — Алый жетон Василий вручил вчера мне.

ГЛАВА V

«СУД»

Заявление Артура Уайлда произвело эффект, намного превышающий его реальное значение. Вот и Найджел вначале дёрнулся, взволновался, а немного спустя одумался: ну идентифицировали носителя алого жетона, ну знаем мы его — ну и что? , Ведь никто из присутствующих всерьёз и не думал вычислять этого «злодея с жетоном». Все. Игра закончена.

Снова воцарилось молчание.

— Большое спасибо, мистер Уайлд, — произнёс Аллейн. — В таком случае вы будете первым свидетелем. Вам этот жетон передали за ужином?

— Да. Василий сунул его мне в руку, когда я накладывал салат.

— Вам удалось сформировать какой-то определённый план того, как вы будете вести эту роль в игре?

— Ну так, только в общих чертах. Я как раз обдумывал это, лёжа в ванне. В соседней комнате копошился мистер Батгейт. Его в качестве «жертвы» я сразу же отверг — слишком очевидно. А потом я услышал гонг, погас свет. Вначале я намеревался крикнуть, что это не «убийца», что это случайное совпадение, но потом решил, что этот инцидент поможет мне выполнить задачу. Я вылез из ванны и начал одеваться. Мне показалось, что сейчас, в темноте я легко смогу найти «жертву». Я…

Его прервал голос Хендсли.

— В чем дело, мистер Хендсли? — мягко спросил Аллейн.

— Ах это были вы, Артур, кто налетел на меня в холле второго этажа и прошептал на ухо: «Вы убиты»?

— А вы мне ответили: «Перестаньте валять дурака», — ответил Уайлд. — Я тогда решил не испытывать судьбу и ретировался.

— Одну минутку, — прервал его детектив. — Дайте мне сообразить. Надо же, как все запутано. Значит, когда прозвучал гонг, вы, мистер Уайлд, находились в ванной. Точно зная, кто «убийца», вы решили, что в гонг ударил кто-то случайно. Так?

— Я подумал, что это сигнал к ужину, а свет погас из-за того, что перегорели пробки. — Так, так, понимаю. Стало быть, вы притаились и решили напасть на кого-нибудь в темноте?

— Да, — спокойно ответил Уайлд.

Ну и зануда этот детектив, подумал Найджел.

Аллейн же тем временем продолжал:

— Значит, вы вышли в холл второго этажа, кинулись к сэру Хюберту и внезапно произнесли ключевую фразу. Верно? А вы, сэр Хюберт, подумали, что он дурачится?

— Разумеется. Ведь сигнал уже был подан. Сам не знаю почему, но мне показалось… мне показалось, что его подал Ренкин.

— Мистер Уайлд, — сказал Аллейн, — вас, конечно, не удивит, если я задам вам сакраментальный вопрос, фигурирующий почти во всех детективных романах: когда вы в последний раз видели мистера Ренкина?

— Мы беседовали в холле, перед тем как отправиться переодеваться к ужину. Чарльз ещё говорил, что, мол, неважно, кто из нас «он», потому что все равно воспользоваться случаем мы не сможем — всем известно, что только мы двое остались в холле.

— Да, это верно. И мистер Ренкин остался потом в холле один, когда вы поднялись наверх?

— Да.

— Кто-нибудь видел вас внизу вместе? Уайлд на мгновение задумался.

— Да, я припоминаю, через холл проходила горничная Мэри. Она закрывала входную дверь, и ещё была там, когда я поднимался наверх. Я спросил у неё, правильно ли идут часы в холле. И она ответила: «Да, сейчас без десяти восемь». А я воскликнул: «Боже, опаздываю!» (или что-то в этом роде) — и поспешил наверх.

— Отсюда вытекает, что мистер Ренкин находился в холле в полном одиночестве примерно с семи пятидесяти до без пяти восемь, когда он был убит. То есть около четырех минут. Благодарю вас, мистер Уайлд.

Аллейн сделал короткую пометку в блокноте и оглядел присутствующих.

— Не желает ли кто задать вопрос? Уверяю вас, я буду это только приветствовать.

Тишину взорвала миссис Уайлд. Глядя на своего мужа со странной отчуждённостью, она нервно произнесла:

— Мне хотелось бы знать, о чем вы говорили с Чарльзом здесь, в холле?

В первый раз Артур Уайлд заметно поколебался с ответом.

— Я не думаю, — наконец сказал он, — что предмет нашего разговора может иметь отношение к данному делу.

— И тем не менее, — раздался вежливый голос доктора Токарева, — вопрос задан.

— Хорошо, я отвечу, — в тоне Уайлда чувствовалось лёгкое недовольство. — Мы говорили о вас, доктор Токарев.

— В. самом деле? И что же вы говорили?

— Ренкин возмущался вашим заявлением насчёт того, что он не имеет права распоряжаться этим кинжалом. Он… он расценил это как выпад против себя. В общем, он был обижен.

Тут о своём присутствии заявил доктор Янг, издав горлом свой знаменитый звук. Аллейн улыбнулся.

— И что вы ему на это ответили? — спросил он.

Артур Уайлд взъерошил волосы.

— Я сказал ему, чтобы он бросил глупить. Чарльз всегда был очень обидчивый — только тронь. Я попытался объяснить ему, что такой кинжал для русского «братства» является священной реликвией и что нам, англичанам, понять это трудно, но в данном случае необходимо. Вскоре раздражение Чарльза улеглось, и он заявил, что согласен со мной. Затем мы подразнили друг друга насчёт «игры в убийство», а потом я ушёл.

— Ещё вопросы? — осведомился Аллейн. Вопросы иссякли.

— Полагаю, — сказал в заключение Уайлд, — что я, вероятно, был последним, кто видел Чарльза живым. Наряду с Мэри и настоящим убийцей.

— Я хочу сказать, — начал Найджел, — что подтверждаю большую часть сказанного вами. Я оставил вас с Чарльзом вдвоём внизу и слышал, как вы появились в ванной несколько минут спустя. Мы ещё переговаривались друг с другом, пока наполнялась ваша ванна, да и после того как погас свет, мы тоже что-то говорили. Я решительно подтверждаю, что вы находились в ванной комнате до, во время и после того, как было совершено это преступление.

— Да, — согласилась миссис Уайлд, — ты мне тоже что-то кричал, Артур.

— Ваши комнаты рядом? — спросил Аллейн.

Найджел на листе бумаги набросал план расположения четырех комнат и через стол пустил его к инспектору.

— Понятно, — произнёс Аллейн, внимательно его разглядывая. — Я уверен, вы все оцените важность рассказа мистера Уайлда о своих перемещениях в указанный период. Этот рассказ уже подтвердили миссис Уайлд и мистер Батгейт. Кто-нибудь ещё может привести какие-либо факты в дополнение к уже сказанному?

— Да, — поспешно сказала миссис Уайлд. — Я могу. Когда я одевалась в своей комнате, туда вошла Флоранс, горничная Анджелы, и спросила, не нужна ли мне какая-либо помощь. Она задержалась у меня на несколько минут — совсем недолго, — но она могла слышать, как Артур кричал мне из ванной — дверь была закрыта не плотно.

— Она, разумеется, подтвердит это позднее, — сказал инспектор. — Теперь в нашем распоряжении имеется полная картина действий этих троих гостей сэра Хюберта, начиная примерно с семи тридцати и до момента убийства. Первой наверх поднялась миссис Уайлд, следом за ней — мистер Батгейт. Мистер Уайлд был последним. Одеваясь в своих комнатах, они переговаривались друг с другом, и их голоса, возможно, слышала горничная. Мистер Батгейт, насколько я понимаю, вы были первым, кто оказался внизу после сигнала гонга, и это вы включили свет?

Найджел в этот момент был погружён в размышления о том, что странно это как-то, уж больно поспешно миссис Уайлд ринулась подтверждать рассказ своего мужа. Чего она вдруг так заторопилась? Оторвавшись от раздумий, он посмотрел на инспектора. Да, подумал Найджел, когда Аллейн говорит официальным тоном, это ему идёт больше, а вслух произнёс:

— Да. Это я включил свет.

— Но вы выждали положенные две минуты, не так ли?

— Да. Остальные гости были позади меня, на лестнице.

— Найдя главный выключатель, вы немедленно включили свет?

— Нет. На секунду-другую я задержался, хотя с лестницы мне кричали, чтобы я включал.

— Почему? — спросила Розамунда Грант.

— Сам не знаю. Это было очень странно, но я вдруг почувствовал, что мне не хочется включать. Потом крикнул сэр Хюберт, и я повернул выключатель.

— С мистером Уайлдом вы говорили все время, вплоть до момента, когда покинули комнату?

— По-моему, да.

— Так оно и было, — сказал Артур Уайлд, дружески глядя на него.

— А с кем-нибудь ещё вы беседовали, когда находились в холле второго этажа?

— Не помню. Тогда в темноте все что-то тараторили. Я зажёг спичку.

— Да, — быстро сказала Анджела, — он зажёг спичку. — Я была тогда в другом конце верхнего этажа, как вдруг увидела его лицо, освещённое снизу. Вероятно, он только что вышел из своей комнаты.

— Мистер Батгейт, — продолжил детектив, — когда вы начали спускаться вниз, ваша спичка ещё горела?

— Да. Мне удалось пройти с ней чуть ли не полпути.

— Кто-нибудь миновал вас на лестнице?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, — ответил Найджел.

Все молчали.

Инспектор Аллейн повернулся к Токареву:

— Доктор Токарев, вы не против быть следующим?

— Почту за честь, — ответил тот церемонно.

— Вы поднялись наверх с первой группой — с мисс Норт, мисс Грант, миссис Уайлд и сэром Хюбертом Хендсли?

— Да, это так.

— Вы сразу же направились в свою комнату?

— Да, немедленно. И это легко проверить. Вчера вечером у меня было прекрасное настроение, а в таком настроении я имею обыкновение петь арию «Смерть Бориса». И я запел её у, себя в комнате, фортиссимо. Должен заметить, моя комната располагается в дальнем крыле здания, но голос мой… гм, достаточно сильный. Должно быть, моё пение слышали многие.

— Я слышал, — проронил Хендсли и впервые слегка улыбнулся.

— И вы пели свою «Смерть Бориса» все время, то есть до тех пор, пока не прозвучал удар гонга и не погас свет?

— Разумеется.

— Великолепное представление! А что, ванную комнату вы не посещали?

— Нет! В это время суток я ванну не принимаю. Это не рекомендуется. Ванну следует принимать на ночь, непосредственно перед сном, тогда раскрываются поры, и лёгкий пот…

— Да, да, понятно. Но вы переоделись?

— Да. Я переодевался и пел. И вот в тот момент, когда я достиг кульминации, — а должен заметить, я копирую манеру исполнения Федора Шаляпина, — внезапно доктор Токарев взял одну из низких нот, и миссис Уайлд тихо вскрикнула, — так вот, как раз в этот момент и прозвучал гонг и погас свет. Я продолжал петь и одновременно считать. Я дважды сосчитал по-русски до шестидесяти. Затем вышел.

— Большое спасибо. Насколько я понял, вы первым поняли, что произошло с мистером Ренкиным?

— Да. Я был первым. Я увидел нож, торчащий у него из спины.

— Что произошло потом?

— Мисс Анджела произнесла шутя: «Никто не должен прикасаться к телу». Я согласился с ней, но мне было не шуток. Я видел, что он мёртв.

— Но, насколько я понял, тело вы не обследовали…

— Прошу прощения, — патетически начал доктор.

Аллейн оглядел стол. Среди гостей началась лёгкая паника. Миссис Уайлд сидела бледная как мел, на неё пристально смотрела Розамунда Грант. Артур Уайлд тревожно наклонился к жене. Внезапно она заговорила, и голос её был совсем безжизненным, совсем не таким, к которому все привыкли.

— Погодите, я сейчас все объясню.

— Не волнуйся, дорогая, — сказал Уайлд. — Только, ради Бога, не волнуйся.

— Я знаю, что хочет сказать доктор Токарев, — провозгласила Марджори Уайлд. — Дело в том, что я потеряла голову. Я его перевернула на спину и опустилась рядом на колени. Я трясла его за плечи, вглядывалась в лицо. Я пыталась вернуть его к жизни. Я хотела его оттащить чуть дальше, — ведь он лежал в луже крови, — и, когда я попыталась его сдвинуть, этот кинжал, этот мерзкий кинжал, так противно заскрежетал по полу… Он был очень тяжёлый, и сдвинула-то я его всего чуть-чуть.. Все вокруг говорили, что я не должна к нему прикасаться, да я и сама не хотела, но не могла совладать с собой.

Она смолкла так же внезапно, как и начала, .как будто из неё вышел весь воздух.

— Гораздо лучше было бы, миссис Уайлд, если бы вы сказали мне об этом сразу, — заметил Аллейн. — В принципе ваше эмоциональное состояние и шок, который вы испытали, понять можно. Мне бы только хотелось как можно ярче представить эту сцену. Значит, миссис Уайлд на коленях перед телом. Она перевернула его на спину. Доктор Токарев, а вы стояли рядом с ней?

— Конечно. Я стоял рядом и повторял: «Не двигайте его», а она все продолжала его трясти. Для меня с самого начала было ясно, что она в истерике, я пытался её поднять с пола, но она сопротивлялась. У истеричек, знаете ли, в момент приступа появляется большая сила. Потом мисс Грант тихо так и спокойно сказала: «Бесполезно звать Чарльза. Его уже нет, он ушёл от нас навсегда», и тут миссис Уайлд сразу замерла. Я поднял её на ноги, а сэр Хюберт сказал: «Ради Бога, проверьте, жив он или мёртв». Я-то сразу понял, что мертвее быть не может, но тем не менее проверил, а мисс Норт сказала: «Я пойду позвоню доктору Янгу» — и ушла.

— Все согласны с подобным изложением событий? — официально спросил Аллейн. В ответ раздался общий хор согласия.

— Ну, поскольку я убедительно доказал, что с семи тридцати до семи пятидесяти громко пел в своей комнате, — объявил русский доктор, — значит, злодейство совершить никак не мог. Поэтому я предпочёл бы вернуться в Лондон, где у меня назначена встреча.

— Боюсь, что это невозможно, — спокойно сказал Аллейн.

— Но… — начал было Токарев.

— Я все объясню позже, доктор Токарев. А сейчас мне хотелось бы завершить «игру в убийство». Сэр Хюберт, что делали вы, когда поднялись к себе, и до момента, когда прозвучал сигнал гонга?

Хендсли посмотрел на свои сцепленные кисти, лежащие перед ним на столе. Не поднимая глаз, он начал ровным голосом.

— Я прошёл в свою гардеробную в конце коридора. Одеваясь, я разговаривал с Василием, который мне помогал. Потом он вышел, а я пошёл в ванную. Я уже закончил принимать ванну и почти оделся, — осталось только надеть смокинг, — и тут в мою комнату кто-то постучал. Это была Анджела. Она хотела узнать, где у нас аспирин — у мисс Грант разболелась голова. Я нашёл аспирин и дал его Анджеле. Она вышла, и почти сразу же вслед за этим раздался гонг. Я присоединился к группе, собравшейся в холле второго этажа, и вот тогда Артур — мистер Уайлд — хлопнул меня по плечу и сказал: «Вы убиты». Думаю, это все.

— Есть вопросы?

Неясный ропот как будто бы какого-то недовольства пробежал вокруг стола.

— Мисс Грант, — спросил инспектор, — ведь вы поднялись наверх с первой группой. Где находится ваша комната?

— В противоположном конце коридора, рядом с комнатой Анджелы, то есть мисс Норт. Мы прошли туда вместе. После ванной Анджела зашла ко мне. Именно тогда я попросила у неё аспирин.

— А где ваша ванная?

— Напротив спальни. Ванная у нас общая с Анджелой. Я принимала ванну первой.

— Таким образом, чтобы перейти из ванной комнаты к себе, вам необходимо было только пересечь коридор?

— Да.

— Заходили ли вы ещё куда-нибудь?

— Нет. Я вышла только после сигнала гонга.

— Теперь вы, мисс Норт. Что делали вы?

— Я поднялась наверх вместе с Розамундой. Пока она принимала ванну, я немного почитала. Возвратившись из ванной, я зашла к ней, а затем направилась к дяде за аспирином. Я уже подходила к комнате Розамунды, как погас свет.

— А где находится комната Ренкина?

— Рядом с моей, как раз напротив главного входа в коридор. Позвольте, я нарисую вам схему.

Аллейн придвинул ей лист бумаги, и она дорисовала оставшиеся комнаты.

— Большое спасибо, — сказал Аллейн. — Теперь расстановка действующих лиц в этой Игре мне ясна. Мисс Норт, прежде чем мы уйдём, я хотел бы поговорить с вашей горничной Флоранс.

Анджела встала и прошла к шнуру звонка, закреплённому у каминной доски. Все откинулись на спинки своих стульев. Уайлд начал тихий разговор с Хендсли.

На звонок отозвался не Василий, как это положено, а маленькая взволнованная горничная. Вид у неё был такой, будто она шла по своим делам, а сюда попала по ошибке.

— Мэри, пригласи Флоранс зайти сюда на минутку, — сказала Анджела.

— Хорошо, мисс.

— Одну секундочку, Мэри, — сказал Аллейн, бросив взгляд на Анджелу. — Вы были в холле вчера вечером, когда мистер Уайлд поднялся наверх, а мистер Ренкин остался один?

— О да, да, сэр, была. Обычно мистер Роберте не посылает меня запирать входную дверь, но в этот вечер…

— Мистер Уайлд с вами разговаривал?

— Он только спросил у меня время, а я сказала «без десяти», а он тогда сказал: «У, черт, я опаздываю» — и побежал наверх.

— А что делал мистер Ренкин?

— Курил сигарету, сэр, и ему было хорошо. Я спросила: «Можно убрать коктейльный столик?», а он сказал: «Не надо. Я ещё немного выпью, а то у меня цвет лица как у школьника. Надо его немного подпортить». Ну, я ушла, сэр, а всего через несколько минут, сэр, погас свет и… О, какой ужас!

— Да, ужас. Я согласен с вами, Мэри. Большое спасибо.

Неуверенно посмотрев на Хендсли, горничная удалилась.

— А разве на звонок обычно отвечает не дворецкий? — спросил после паузы Аллейн.

— Да, — рассеянно ответила Анджела, — конечно. Ведь Мэри — горничная, она никогда на звонки не отвечает. Не понимаю, почему он не пришёл. Сейчас все выбиты из колеи. Я подозреваю, что Василий…

Появилась Флоранс, темноволосая особа, лет тридцати пяти, с безразличным лицом.

— Флоранс, — сказала Анджела, — мистер Аллейн хочет спросить тебя кое о чем, относительно вчерашнего вечера.

— Да, мисс.

— Будьте добры, скажите, пожалуйста, — начал Аллейн, — в какие комнаты вы заходили вчера вечером, когда гости переодевались к ужину?

— Хорошо, сэр. Вначале я вошла в комнату мисс Анджелы.

— Как долго вы там пробыли?

— Всего несколько минут. Мисс Анджела хотела, чтобы я пошла к миссис Уайлд и спросила, не нужна ли ей моя помощь.

— Итак, вы вошли в комнату миссис Уайлд?

— Да, сэр.

— Что происходило там? .

— Мадам попросила застегнуть ей сзади платье. Я застегнула, — отрешённо произнесла Флоранс.

— Миссис Уайлд с вами разговаривала?

— Мадам разговаривала с мистером Уайлдом, он принимал ванну в комнате рядом.

— А мистер Уайлд ей отвечал?

— Да, сэр. Он разговаривал с миссис Уайлд, а также с мистером Батгейтом, который был в своей комнате, сзади ванной.

— Куда вы пошли дальше, когда покинули миссис Уайлд?

— В комнату мисс Грант.

— Как долго вы пробыли там?

— Мне пришлось немного подождать, сэр. Мисс Грант в комнате не было. Она появилась через несколько минут и сказала, что я ей не нужна. По коридору шла мисс Анджела. И тут погас свет.

— А что, мисс Грант пришла из ванной? Флоранс колебалась.

— Я думаю, нет, сэр. Мисс Грант принимала ванну раньше, перед мисс Анджелой.

— Большое спасибо. Думаю, это все, о чем я хотел вас спросить.

— Благодарю вас, сэр.

Дверь за Флоранс закрылась. На Розамунду Грант никто не смотрел. И никто не проронил ни слова.

Аллейн перевернул страницу своего блокнота.

— Кстати, мисс Грант, — заметил он. — ведь вы сказали, что, кроме ванной, никуда больше не заходили и не покидали своей комнаты до тех пор, пока не прозвучал сигнал гонга. Так это или не так?

— Одну минуту! — воскликнул доктор Янг.

— Розамунда! — закричала Анджела и кинулась к ней.

Но Розамунда в глубоком обмороке уже соскользнула со своего стула на пол.

В суматохе, которая началась вслед за этим, Найджел пробрался к звонку и начал методично дёргать за шнур.

— Немного бренди — вот что ей сейчас нужно, — восклицал сэр Хюберт.

— Лучше все-таки нюхательную соль, — предложил доктор Янг. — И пожалуйста, откройте окна. Хотя бы одно.

— Я сейчас принесу соль, — сказала Анджела и убежала.

Появилась возбуждённая Мэри.

— Скажите Василию, чтобы принёс бренди, — приказал Хендсли.

— Извините, сэр, я не могу.

— Почему?

— О, сэр, его нет. Он куда-то исчез, сэр, а мы боялись вам об этом сказать, сэр.

— Ну и дела, черт возьми! — не удержался Аллейн.

ГЛАВА VI

АЛЛЕЙН ЗА РАБОТОЙ

К обследованию дома инспектор Аллейн отнёсся с большой серьёзностью.

— До тех пор, пока я не обнюхаю в нем все закоулки, ничего не трогать, — приказал он.

Ничего и не трогали. По дому слонялся плюгавый доктор Янг, окружной полицейский врач. Эту свою должность он всячески подчёркивал с момента прибытия. Констебль Банс, преисполненный служебного рвения, нагнал страху на всех слуг, запретив им покидать свои комнаты. А вот охраны у ворот он не поставил, и Василий для бегства, по-видимому, использовал самый простой способ — взял и вышел через чёрный ход.

Аллейн тут же позвонил на станцию и выяснил, что простодушный старик русский уехал в Лондон на поезде в десять пятнадцать. Инспектор позвонил в Ярд и распорядился выследить и незамедлительно задержать его.

Тем временем во Франтоке появилась группа людей в штатском. Аллейн внимательно изучил высокий, фактически непреодолимый забор и, поставив у ворот охрану, пригласил прибывшего с ним сержанта Бейли, эксперта по отпечаткам пальцев, вместе обследовать дом. Хендсли было предложено задержать гостей в библиотеке или предложить им прогуляться по саду.

— Сейчас я намереваюсь поговорить с Этель, — сказал Аллейн. — Это единственная горничная, которую я ещё не опросил. Банс, пригласите её ко мне.

Вошла Этель, хорошенькая девушка, лет примерно двадцати семи, со смышлёными глазами.

— Где вы были прошлым вечером без десяти восемь? — спросил её Аллейн.

— В своей комнате наверху, в конце коридора. Я сменила передник и, посмотрев на часы, подумала, не спуститься ли мне вниз и помочь Мэри привести в порядок холл. Я вышла в коридор и прошла мимо комнат гостей.

— И мимо комнаты мистера Батгейта тоже?

— Да, сэр. Подойдя к лестнице, я посмотрела вниз. Мистер Ренкин был все ещё в холле. Там была также и Мэри, сэр, она запирала входную дверь. Мэри подняла голову, увидела меня и замотала головой. Я решила пока не спускаться, подождать, пока холл будет пуст, и повернула назад. Проходя мимо комнаты мистера Батгейта, я вдруг вспомнила, что не принесла ему воды для бритья. Кроме того, у него в ящике осталось только две сигареты. Я постучала в дверь.

— Вот как?

— Дверь была не заперта, и, когда я постучала, она слегка приоткрылась. В этот же момент мистер Батгейт крикнул: «Войдите». Я вошла, и как раз именно тогда, когда я спрашивала насчёт воды для бритья, и погас свет. Это меня очень смутило, сэр. Я вышла и едва нашла дорогу до своей комнаты, сэр.

— Чем занимался мистер Батгейт?

— Курил сигарету, с книгой в руках. Мне показалось, что он, только что переговаривался с мистером Уайлдом, который принимал ванну в комнате рядом.

— Благодарю вас, Этель.

— И я благодарю вас, сэр, — грустно проговорила Этель и вышла.

Аллейн подивился беспечности Найджела, позабывшего о визите Этель (а ведь этот визит создавал ему железное алиби), и занялся работой. От беседы с буфетчиком Робертсом толку будет мало. Он все время находился в своей буфетной, до и после подачи гонга. Повар и подсобный рабочий тоже интереса не представляли. Так что Аллейн начал обследование холла.

Он извлёк рулетку и тщательно измерил расстояние между коктейльным столиком и подножием лестницы. Этот столик, с наставленными на нем использованными бокалами, стоял нетронутым.

— Все в полном порядке, просто превосходно, — проворчал Аллейн, обращаясь к сержанту Бейли, — кроме одной мелочи — они перетащили тело.

— Хорошо, что хоть сразу не похоронили, — проворчал Бейли, — а то бы мы вообще тела не увидели.

— Этот юноша, Батгейт, говорит, что тело лежало справа от гонга. Когда Мэри видела Ренкина последний раз, он стоял у коктейльного столика. Возможно, в момент удара он стоял у его конца. Банс, подите сюда. Какой у вас рост?

— Метр восемьдесят, без обуви, сэр.

— Вполне подходит. Рост Ренкина примерно метр восемьдесят три. Станьте, пожалуйста, сюда.

Банс выполнил указание, и Аллейн медленно обошёл его вокруг.

— Обратите внимание, Бейли, — произнёс он, — работа была выполнена за пять минут, самое большее. Кинжал находился в кожаной ячейке у лестницы, если, конечно, не был оттуда предварительно взят, что я полагаю маловероятным. Следовательно, убийца начинал отсюда. Кинжал он держал в правой руке и… нанёс удар в спину.

Он разыграл с Бансом пантомиму убийства.

— А теперь посмотрите, что получается. Во мне роста метр восемьдесят пять, но под нужным углом я ударить не могу. Наклонитесь, Банс. А… выходит, это было так? Но тогда путь ножу заслоняют перила. Вероятно, он наклонился над столом. Если я стану на нижней ступеньке, будет слишком далеко. Погодите. Видите это шарообразное окончание в нижней части перил? Так вот, Бейли, внимательно обследуйте это место и вытащите все, что только возможно.

— Там, должно быть, куча отпечатков, — мрачно отреагировал эксперт.

Он открыл небольшой саквояж и углубился в его содержимое.

Аллейн кружил по холлу. Он изучил главный выключатель, бокалы, сбиватель коктейлей, гонг, все стулья, двери и оконные рамы. У камина инспектор остановился Передохнуть. Вчерашняя зола все ещё оставалась там.

— Это я приказал, — неожиданно подал голос Банс, — чтобы ничего не трогали в камине.

— Совершенно правильно, — одобрил инспектор, — с камином мы разберёмся сами.

Он наклонился над камином и, взяв щипцы, начал извлекать оттуда угли один за другим, укладывая их на расстеленную рядом газету. Занимаясь этим, он продолжал разговаривать с сержантом Бейли.

— Отпечатки пальцев мисс Норт, как, впрочем, и мистера Батгейта, вы найдёте на схеме расположения комнат. Она лежит вот здесь, на подносе. Разумеется, нам нужны отпечатки всех.

Для этой цели лучше всего подходят стаканчики для чистки зубов. Можно, конечно, взять отпечатки официально, но это может вызвать кривотолки. О том, чтобы обнаружить что-то на кинжале, и говорить нечего. На выключателе тоже. В наше время свои отпечатки оставит только круглый идиот, да и то навряд ли.

— Это верно, сэр, — согласился Бейли. — Перила довольно сильно замазаны. Попробую на набалдашнике, может быть, повезёт больше.

— Да, да, осмотрите его внимательно, — сказал Аллейн, вынимая из камина поддон с золой.

— Довольно любопытно. Вон, там, на перилах, отчётливый след левой руки, правда в перчатке, указывающий на направление движения вниз. Очень уж неудобно держаться левой рукой за перила, когда они изгибаются подобным образом. Вот они, эти следы, с внутренней стороны. Очень отчётливые. Посмотрите сами, они видны невооружённым глазом.

— Ну, ваш невооружённый глаз, Бейли, сильнее микроскопа. Посмотрите ещё наверху. А это ещё что такое?

Перебирая золу на поддоне, он вдруг остановился, присел на корточки и пристально уставился на маленький закопчённый предмет, лежащий у него на ладони.

— Что-то нашли, сэр? — спросил эксперт, который уже работал на верхней части перил.

— Кто-то разбрасывается своим имуществом, — проворчал инспектор.

Он достал маленькую лупу и посмотрел через неё.

— Это застёжка… кнопка фирмы Дент, — пробормотал он, — с небольшим кусочком… да, да, кожи… кусочек обгоревший, но сомнений не вызывает. Чудесно.

Он вложил находку в конверт и что-то сверху надписал.

Следующие двадцать минут он провёл, ползая по полу, вставая на стулья, чтобы осмотреть лестничную клетку и заднюю часть ступенек лестницы, внимательно изучая шкатулки для сигарет и направляя Бейли снимать отпечатки пальцев с ящика для угля и каминной решётки.

— А теперь, — провозгласил он, — пройдёмся по комнатам. Банс, сейчас уже такое время, что в любую минуту может прибыть похоронный фургон. Я оставляю вас здесь проследить за этим. Пошли, — бросил он и направился вверх по лестнице.

В холле второго этажа Аллейн остановился и огляделся вокруг.

— Слева от вас, — проинформировал он Бейли, — комната миссис Уайлд, дальше идёт гардеробная её мужа, потом ванная, а дальше комната мистера Батгейта. Все они соединены друг с другом. Довольно необычно, не правда ли? Я полагаю, мы начнём сначала.

Беспорядок в комнате миссис Уайлд был классическим, один к одному перенесённым из какой-то современной комедии. Постель стояла неубранной, на столе поднос с приборами, оставшимися от утреннего чая.

— За работу, Бейли, за работу, — сказал инспектор, и эксперт снова раскрыл свой саквояж.

— Насколько я понимаю, — заметил Бейли, покрывая тонкой пудрой поверхность чашек, — с алиби здесь полный порядок?

— Полный порядок? — переспросил Аллейн. — Этот чёртов полный порядок есть у всех, кроме мисс Грант. Эта особа начала с того, что наврала с три короба, а закончила тем, что хлопнулась в обморок.

Он открыл чемодан и принялся изучать его недра.

— А как насчёт этого русского, доктор он или ещё кто?

— Да, он вполне вероятный кандидат. Вы подозреваете его, Бейли?

— Судя по тому, что вы мне рассказали об этом кинжале и обо всем остальном, он похож. Но лично я склоняюсь в пользу дворецкого.

— Если Токарев наш человек, то он должен очень быстро бегать. Подумайте сами: его комната расположена далеко по коридору. К тому же он все время пел. Что же касается дворецкого, то он не выходил из помещения для слуг, и его видели там.

— А это точно, сэр? Ведь он же удрал.

— Это верно. Проворный старикашка. Вот когда вы добудете мне отпечатки с перил, тогда я смогу ещё как-то определиться. Теперь, Бейли, займитесь ванной. Там должны господствовать Батгейт и Уайлд. Затем возвращайтесь сюда и пройдитесь по комоду, пока я буду работать в других комнатах. И ещё, Бейли, вы не возражаете слегка отклониться от своей узкой специализации?

— С удовольствием, сэр. А что я должен искать?

— Перчатку. Возможно, из жёлтой лайки. С правой руки. Я не ожидаю найти её здесь. Но все же попытаться стоит. И ещё, пожалуйста, составьте список всей одежды.

— Хорошо, сэр, — отозвался Бейли из ван-. ной комнаты.

Аллейн проследовал к нему и внимательно осмотрел гардеробную и ванную комнаты. Затем он перешёл в комнату Найджела.

Здесь все оставалось в том же виде, как и прошлым вечером. Постель была нетронутой. От Банса инспектору было известно, что Найджел всю ночь провёл на ногах, пытаясь дозвониться их семейному адвокату, в свой офис и, по просьбе местной полиции, в Скотланд-Ярд. Для Хендсли и Анджелы он оказался сущей находкой. Ему удалось убедить доктора Токарева закончить разговоры и отправиться спать, он погасил истерику миссис Уайлд, в то время как её супруг опустил руки. Инспектор, конечно, хорошо помнил показания Этель о том, что, когда погас свет, она была вместе с Найджелом в его комнате. Все это было вполне достаточным доказательством его полной невиновности. Но тем не менее его комнату Аллейн также тщательно обследовал.

На прикроватном столике лежал роман Д.Конрада. В пепельнице были видны два окурка сигарет марки «Салливан Пауэлл». Это были как раз две последние сигареты из шкатулки. Этель ведь именно это и говорила, что, когда она вошла, мистер Батгейт докуривал свою последнюю сигарету.

— Итак, мистер Батгейт исключается. Полностью, — пробормотал инспектор себе под нос. — Он не мог выкурить у себя в комнате две сигареты, потом быстренько сбегать и убить человека, разговаривая в это же самое время с горничной. И все за десять — двадцать минут.

Не успел он прийти к такому заключению, как отворилась дверь и вошёл Найджел собственной персоной.

Увидев в своей комнате человека из Ярда, Найджел тут же почувствовал себя виноватым. Такая уж у него была натура.

— Извините, — проговорил он, заикаясь, — я не знал, что вы здесь. Я сейчас уйду.

— Не надо, — дружелюбно улыбнулся Аллейн. — Я вовсе не собираюсь заковывать вас в наручники. А вот спросить кое о чем я бы вас хотел. Вчера вечером, когда вы одевались к ужину, не слышали ли случайно в коридоре какие-нибудь звуки?

— Какие именно?

— Ну, любые. Шагов, например.

— Нет, я ничего не слышал. Понимаете, я все время разговаривал с Уайлдом, он лежал там, в ванне. Я просто был не в состоянии что-то слышать.

— А миссис Уайлд, как я понимаю, все это время находилась в своей комнате. Вы точно помните, что слышали её голос?

Найджел задумался.

— Да, — отозвался он наконец, — да. Я совершенно уверен, что слышал, как мистер Уайлд ей что-то говорил, а она ему отвечала.

— А в какой именно момент? До или после того, как погас свет?

Найджел сел на кровать и схватился руками за голову.

— Вот в этом я не уверен, — произнёс он через некоторое время. — Могу подтвердить под присягой, что слышал её голос, и мне кажется, что это было и до, и после того, как погас свет. А разве это так важно?

— В нашем деле все очень важно. Но то, что вы говорите, совпадает с утверждением горничной Флоранс. Так что все в порядке. А теперь я попрошу вас показать мне комнату доктора Токарева.

— Мне кажется, это здесь, — сказал Найджел и провёл инспектора по холлу второго этажа в коридор, затем, пройдя немного налево, указал на одну из дверей. — По-моему, звуки чудесного пения раздавались вчера отсюда.

Аллейн открыл дверь. В комнате царил идеальный порядок. Постель была неприбрана (её убирает горничная, а сегодня в комнатах никто не появлялся), но едва смята. Похоже, доктор Токарев провёл на удивление спокойную ночь. На прикроватном столике лежали словарь Уэбстера и зачитанный экземпляр «Крейцеровой сонаты» на английском языке.

— Большое спасибо, мистер Батгейт, — поблагодарил Аллейн. — Теперь я здесь поработаю один.

Найджел вышел, испытывая одновременно облегчение, что отделался от инспектора, и какое-то странное любопытство.

Оставшись один, инспектор по очереди открыл платяной шкаф, потом комод и переписал их содержимое. Затем его внимание привлёк чемодан, аккуратно задвинутый под один из шкафов. В нем он нашёл небольшой кожаный несессер для письменных принадлежностей, с замком. Замок был заперт. Но это проблемы не составляло. С помощью отмычки несессер был мгновенно открыт. Здесь Аллейн обнаружил некоторое количество документов, отпечатанных по-русски, несколько фотографий, на большинстве из которых был изображён доктор, и небольшой замшевый мешочек, в котором хранилась печать. Аллейн подошёл к письменному столу и приложил её к листу бумаги. На оттиске был отчётливо виден кинжал с длинным острым клинком. Тихо насвистывая, инспектор просмотрел все документы. На большей части из них были оттиски этой печати. Он переписал в свой блокнот несколько предложений, тщательно протёр печать, аккуратно уложил все в несессер, запер его и поставил чемодан на место. Потом он сделал в блокноте запись: «Связаться с Сумиловым; см. выше» — и, бросив прощальный взгляд на все вокруг, покинул комнату.

Он прошёл в комнату Анджелы, а оттуда к Розамунде Грант. В последнюю очередь он нанёс визит сэру Хюберту Хендсли, посетив также его гардеробную и ванную. Везде он действовал примерно одинаковым образом — скрупулёзно изучал все, что только можно: составлял подробный список вещей, обшаривал все карманы, сортировал, исследовал, а затем тщательно восстанавливал все в прежнем положении. Для себя он нашёл здесь мало интересного и в гардеробной Хендсли сделал перерыв, чтобы выкурить сигарету.

В комнату кто-то тихо постучал. Вежливое бормотание снаружи показало, что это сержант Бейли.

Аллейн вышел в коридор.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Бейли, — но, кажется, я кое-что нашёл.

— Где?

— В комнате дамы, сэр. Я оставил там все, как было.

— Пошли.

Они возвратились в комнату Марджори Уайлд, встретив по дороге Мэри, которая глядела на них во все глаза.

— В чем дело, Мэри? — строго спросил Аллейн. — Ведь я, кажется, просил всех вас в течение часа оставаться в своих комнатах.

— Да, сэр. Я очень сожалею, сэр, но хозяину понадобилась его тужурка с поясом. Там в кармане лежит его трубка, сэр. И мистер Роберте послал меня за ней.

— Передайте Робертсу, что если я дал какие-то инструкции, то их надо выполнять. А тужурку сэру Хюберту я принесу сам.

— Да, сэр, — пробормотала она и стремглав бросилась вниз по лестнице.

— Итак, Бейли, что мы имеем? — спросил инспектор, плотно закрывая за собой дверь комнаты миссис Уайлд.

— Видите, как хитроумно придумана установка этих выдвижных ящиков?

Шесть ящиков, вынутых из георгианского комода, были аккуратно расставлены по полу.

— Да, Бейли, вещь антикварная, — произнёс инспектор Аллейн. — Очень симпатичная вещь.

Он подошёл к каркасу комода и задумчиво погладил поверхность.

— Однако она с изъяном, — сказал Бейли. — В нижней части, между ящиком и облицовкой, есть пустота, а вот здесь — дыра. Видите, сэр? По-моему, дело было так: кто-то второпях сунул в ящик небольшой предмет. А он через дырку упал на дно комода. Вы можете его потрогать. Вот он.

Аллейн опустился на колени и просунул пальцы в щель внизу комода.

— Подайте мне, пожалуйста, вон ту вешалку. Кажется, у неё крючок подходящий, — сказал он быстро.

Бейли подал ему вешалку. Через несколько минут инспектор торжествующе хмыкнул и, выудив наружу небольшой мягкий предмет, внимательно всмотрелся в него. Это была женская жёлтая лайковая перчатка.

Инспектор вытащил из кармана конверт и извлёк оттуда потерявшую цвет, покрытую пузырьками кнопку, вокруг которой сохранились обгоревшие кусочки кожи. Он положил её рядом с находкой.

Две кнопки были совершенно одинаковы.

— Ну что ж, Бейли, неплохо для начала, — произнёс инспектор Аллейн.

ГЛАВА VII

РЕНКИН ПОКИДАЕТ ФРАНТОК

После краткого раздумья Аллейн подошёл к письменному столу и положил на него перчатку. Затем он выдвинул стул и сел, разглядывая находку так, если бы она представляла своего рода загадку, за разрешение которой объявлено большое вознаграждение. Он поджал губы, скривил их, левая нога его все время слегка подрагивала. В конце концов он извлёк из кармана рулетку, а также складную стальную линейку, и занялся — прецизионными измерениями.

Бейли собирал комод, тщательно укладывая на место каждую вещь.

— Подайте мне одну из перчаток мадам, — внезапно прохрипел Аллейн.

Бейли выбрал изящную замшевую перчатку желтовато-коричневого цвета и положил на письменный стол.

— Она вроде бы на несколько размеров меньше, — заметил он и возвратился к своему занятию.

— Меньше-то она меньше, — возразил инспектор, — но дело в том, что она совсем другого типа. Ваша находка — это спортивная перчатка, в мужском стиле. Разумеется, мужчина средней комплекции запросто мог её надеть. В таких перчатках держат обычно тросточки. Знаете, такие, верхняя часть которых раскрывается как сиденье.

Он понюхал обе перчатки и посмотрел на этикетки.

— Из одного и того же магазина, — заключил инспектор и продолжил свои измерения, все время занося данные в блокнот.

— Так, с этим покончено, — наконец изрёк он и передал Бейли замшевую перчатку. Тот аккуратно уложил её на место.

— А как насчёт той, другой? — спросил Бейли.

Аллейн задумался.

— Я думаю, — проговорил он наконец, — я думаю, что пошлю её, пожалуй, зарабатывать себе на пропитание. Вы уже закончили?

— Да, сэр.

— Тогда займитесь отпечатками пальцев в остальных комнатах. Встретимся у Ренкина перед обедом.

Он положил перчатку в карман и направился вниз.

Холл был пуст, только Банс дежурил у входной двери. Аллейн прошёл мимо него в переднюю. Банс повернулся вокруг своей оси и уставился на инспектора через стекло.

В передней на вешалке висели несколько пальто, здесь же была собрана солидная коллекция тростей и галош. Аллейн внимательно обследовал эти скучные предметы, проверив карманы и все время делая пометки в своём неизменном блокноте. От дыхания Банса дверное стекло запотело.

Наконец, инспектор вынул из кармана жёлтую лайковую перчатку. Он швырнул её на скамью, поднял, засунул среди тростей, извлёк оттуда и в конце концов уронил на пол.

Поймав взгляд констебля и, видимо, решив утолить его мучительное любопытство, Аллейн приложил палец к губам и приподнял левую бровь. Спазм удовлетворённого желания пробежал по лицу констебля Банса. Теперь на этом лице появилась хитрая усмешка. Мол, мыто с вами знаем, где собака зарыта.

Аллейн вынул трубку и набил её табаком. Затем отворил стеклянную дверь. Банс сделал шаг назад.

— Где леди и джентльмены? — спросил Аллейн.

— Гуляют в парке, сэр.

— Во сколько обед?

— В четверть второго.

Инспектор посмотрел на часы. Обед минут через двадцать. Да, хлопотливое выдалось утро. Он вернулся в переднюю, сел на скамью и в течение пятнадцати минут раскуривал свою трубку, не удостаивая констебля взглядом. Передняя наполнилась табачным дымом. В пять минут второго Аллейн открыл внешнюю дверь, выбил трубку о каменную ступеньку крыльца и задумался, глядя на подъездную аллею.

Из парка доносились звуки голосов. Аллейн устремился назад, в переднюю, и Банс снова пришёл в возбуждение, увидев, как инспектор снял с вешалки несколько пальто и бросил их на пол. Когда Хендсли, супруги Уайлд, Анджела и Токарев поднялись по ступеням, он стоял, наклонившись над этими пальто. Увидев детектива в такой позе, они остановились в молчании.

— Прошу прощения, — выпрямившись, произнёс Аллейн, — что загораживаю вам дорогу. Занимаюсь своей рутинной работой. Сэр Хюберт, я вот что хотел у вас спросить: возможно ли, чтобы кто-нибудь мог спрятаться за этими пальто, у вешалки?

— Да, да, конечно, — быстро и с пылом отозвался Хендсли. — Я думаю, это вполне возможно. Так вы считаете, это произошло именно так? То есть кто-то явился в дом прежде, чем заперли входную дверь, и затаившись ждал, когда предоставится благоприятный момент?

— Это действительно возможно, — начал доктор, — я тоже об этом размышлял. Совершенно ясно, что…

— Но после того как преступление было совершено, дверь оставалась запертой, не правда ли? — прервал его инспектор.

— Да, — ответил Хендсли, — да, это верно. Но в темноте убийца мог скрыться и через одну из задних дверей.

— Это следует иметь в виду, — согласился Аллейн.

Он начал возвращать на вешалку пальто и, занимаясь этим, случайно уронил на пол жёлтую лайковую перчатку. Аллейн наклонился и поднял её.

— Перчатка, — громко произнёс он. — Боюсь, что она выпала из кармана какого-то пальто. Тысяча извинений. Будьте добры, скажите, чья это перчатка?

— Марджори, это же твоя перчатка, — неожиданно сказала Анджела.

— Что? Да, да, — миссис Уайлд смотрела на перчатку, не прикасаясь к ней. — Я… это моя. Я думала, что потеряла её.

— Я не вижу вторую, — сказал Аллейн. — Это ведь левая перчатка. Теперь вы будете обвинять меня, что я потерял правую.

— Да нет, я теряла как раз левую. Обронила, наверное, где-то здесь.

— А вы уверены, миссис Уайлд, что правая была на месте? — спросил Аллейн. — Дело в том, что если она была на месте, а теперь её нет, то, может быть, следует поискать.

— Вы имеете в виду, — сказал Хендсли, — что правой перчаткой мог воспользоваться убийца, когда он прятался здесь?

— Очень интересная идея, — произнёс Артур Уайлд. — Дорогая, а когда ты потеряла эту перчатку?

— Не знаю. Откуда мне знать, — ответила Марджори Уайлд одними губами. — Значит, вчера… вчера мы ходили гулять… он и я. Правая перчатка была на мне. Это ведь он подарил мне эти перчатки, ты помнишь, Артур? На последнее Рождество. Да, да, он ещё увидел, что у меня только одна перчатка, и в шутку упрекнул, мол, какая я растеряха.

Она невидящими глазами посмотрела на Уайлда, а он обнял её за плечи и стал укачивать, как ребёнка.

— Вы хотите сказать, что гуляли вчера в одной перчатке? — спросил Аллейн.

— Да, в одной.

— Ну, а когда вы вернулись, как вы с ней поступили, миссис — Уайлд?

— Я не помню. Но в моей комнате её нет.

— Ты думаешь, что оставила её здесь? — мягко спросила Анджела. — Марджори, попытайся вспомнить. Я понимаю, что имеет в виду мистер Аллейн. Это может оказаться очень важным.

— Я говорю тебе, что не помню. Но мне кажется, я оставила её здесь. Да, да, оставила. Артур, как ты думаешь, я оставила её здесь?

— Золотко моё! — произнёс Уайлд. — Я не присутствовал при этом, но, зная, как ты обычно обращаешься с вещами, думаю, ты и в самом деле могла оставить её здесь. Обычно ты, как только входишь в помещение, тут же снимаешь перчатки. Я считаю это более чем вероятным. И потерянная перчатка, как видите, нашлась именно здесь, — последнюю фразу он произнёс, обращаясь к Аллейну.

— Я тоже так считаю, — согласился Аллейн. — Большое спасибо, миссис Уайлд. Извините, что побеспокоил вас.

Он открыл дверь в холл и пропустил туда миссис Уайлд с Анджелой. Следом зашли мужчины. Хендсли задержался.

— Как насчёт того, чтобы перекусить с нами, мистер Аллейн? Я был бы в восторге…

— Благодарю вас, — отозвался Аллейн, — но я должен закончить работу наверху. Кроме того, в час тридцать прибудет похоронный фургон. Мистер Хендсли, я попросил бы вас подольше задержать гостей за столом.

— Да, да, — смутился Хендсли, — я понимаю. Конечно, я постараюсь.

Буфетчик Роберте появился в холле и пригласил на обед. Аллейн подождал, когда все уйдут, положил перчатку в карман и поднялся наверх в комнату Ренкина, где его уже дожидался Бейли.

— Есть успехи? — спросил он.

— Не сказал бы, что большие. Это перчатка миссис Уайлд. Она её потеряла. Возможно, сунула в нижний ящик комода сразу после приезда сюда. Вечером она была только в одной перчатке, и есть мнение, что миссис Уайлд оставила её в передней. Это мнение возникло после того, как я инсценировал там обнаружение этой перчатки. Тем не менее такое весьма вероятно. Если это так, то её мог взять кто угодно. Я подвёл их к тому, что «наш» человек появился с улицы. Вы видели местность вокруг? Это почти невозможно, но весьма полезно, чтобы все считали это нашей основной версией.

— А ведь действительно, дворецкий мог запросто найти эту перчатку в передней или холле, — сказал Бейли.

— Ага, оседлали любимого конька. Да, могло быть так, но с равной вероятностью перчатку мог взять любой из обитателей дома. Итак, Бейли, доставайте из шкафа всю одежду. И побыстрее. А на эту перчатку я возлагаю большие надежды.

— Отпечаток пальца левой руки на шаровом окончании перил принадлежит мистеру Уайлду, — сообщил Бейли.

— Вот как? — отозвался Аллейн без всякого энтузиазма.

— Мне кажется, сэр, — произнёс Бейли, открывая створки платяного шкафа, — убийца Ренкина очень рисковал. А если бы тот внезапно обернулся и они оказались лицом к лицу?

— Если это был кто-то из гостей, то он мог бы все сразу же представить как игру, как будто он «играет в убийство».

— А откуда ему было знать, что Ренкин сам не «убийца»?

— Ну, здесь шансы были примерно девять к одному, — сказал Аллейн. — Единственным, кто знал это точно, был мистер Уайлд, но он лежал в ванне. А впрочем, погодите… был ещё один.

— Да, сэр. Василий.

— Один — ноль в вашу пользу, Бейли. Но Василий в игре не участвовал.

— Да, сэр, Не участвовал.

— Но я вовсе не уверен в том, что вы не правы. Ладно, а что у нас здесь?

Бейли уже выложил костюмы Ренкина на кровать, а сейчас опрыскивал пудрой кувшин и стаканы. Некоторое время они работали в тишине, пока Аллейн не добрался до последнего предмета одежды Ренкина — смокинга. Его он поднёс к окну и осмотрел более внимательно.

— У богатых людей, — объявил он, — например, у таких, которые могут позволить себе держать камердинера, найти что-то гораздо труднее, чем у представителей низших классов. Это почти правило. Но в данном случае мы имеем дело с исключением. Хотя вполне возможно, камердинер мистера Ренкина отправил его сюда с чистым смокингом. Но в субботу вечером он замазал переднюю часть губной помадой или каким-то кремом.

— Дамский любимец, чего вы хотите, — спокойно заметил Бейли.

— Бедняга. Знаете, в нашей работе есть немало неприятных моментов. Например, когда надо перебирать и обнюхивать нижнее бельё клиентов. Впрочем, это далеко не самое неприятное.

Аллейн достал конверт и перочинный нож. Аккуратно соскребая пылинку за пылинкой он собрал в конверт немного вещества со смокинга.

— Я мог бы, конечно, отправить этот смокинг на экспертизу, но не думаю, чтобы это что-то существенно изменило. Давайте, Бейли, просмотрите бумаги и ящики комода. И на этом заканчивайте.

Он оставил его одного, а сам вновь прошёлся по комнатам миссис Уайлд, Анджелы и Розамунды Грант. В каждой из них он нашёл на туалетном столике набор бутылочек, тюбиков и коробочек. Миссис Уайлд, похоже, путешествовала, везя" на буксире половину салона красоты. С инспектором сейчас была и его сумка. Он раскрыл её. Внутри находилось множество бутылочек. В каждую из них он отлил немного жидкого крема и духов. Затем вернулся в комнату Ренкина, взял смокинг и тщательно его обнюхал.

— Мне кажется… — заявил он Бейли, — мне кажется, что здесь мы имеем смесь «Молочка гардении» и «Шанели номер пять». Стало быть — миссис Уайлд и не исключено, что и мисс Грант. Впрочем, результаты экспертизы меня поправят.

— У них тут пыль вытирают только с внешней стороны перил. С внутренней практически нет. На оконечной части перил имеется след перчатки. Вы это заметили, сэр?

— Нет, лестницу я так подробно не осматривал, — отозвался Аллейн.

С этими словами он покинул второй этаж и спустился вниз. В холле он нашёл Найджела.

— Вы что-то рано покончили с обедом, мистер Батгейт.

— Да, — ответил Найджел. — Сэр Хюберт сказал мне, что должно произойти, и я решил, — если вы, конечно, не возражаете, — присутствовать, когда Чарльза…

— Конечно. Я имел в виду, что дамы… для них лучше, если бы эта процедура прошла незамеченной. Не хотите пройти в кабинет?

— Если можно.

На пороге Найджел остановился. Ведь, наверное, сейчас я вижу Чарльза в последний раз, мелькнуло у него. Он почему-то считал себя обязанным прикоснуться к нему. — Нерешительно протянутая рука встретилась с неприятно-тяжёлым холодом лба. Он поспешно вернулся в холл.

Похоронный фургон прибыл вовремя. В дом вошли служащие. Они вынесли Ренкина из кабинета и проворно уложили в машину. Аллейн с Найджелом стояли на ступенях крыльца, наблюдая за тем, как машина исчезает вдали. Присутствие инспектора Найджелу было приятно. Он повернул, чтобы что-то у него спросить, но того уже рядом не было. Сзади стояла Анджела.

— Я тоже видела, как его увозили, — сказала она. — Пошли прогуляемся.

— Я бы не возражал, — тихо ответил Найджел. — А куда мы пойдём?

— Давай обойдём вокруг дома по дальней дороге, а потом, может быть, поиграем в бадминтон. Согласен?

— Отлично, — отозвался Найджел, и они пошли.

— Надо немного развеяться, — решительно заявила она, после того как они некоторое время в молчании шли по аллее. — И почаще это надо делать, иначе здесь просто сойдёшь с ума.

— А я-то считал, что уж тебе, по крайней . мере, это не грозит.

— Так вот, ты ошибался. Кстати, там впереди ручей, не очень широкий, может быть, нам удастся его как-нибудь перепрыгнуть. Так, о чем это мы? Ах да, обо мне и о возможности сойти с ума. Так вот, спешу тебя заверить, у меня на душе иногда бывает так муторно, что… ну просто… В общем, как в русских романах. Но только, ради Бога, не будем говорить о русских. С меня и доктора Токарева достаточно. По-моему, его слишком много.

— Да, общение с ним утомительно.

— Найджел, — вдруг произнесла она, понизив голос, — давай заключим соглашение, своего рода пакт, о том, что будем друг с другом совершенно откровенны. По поводу убийства, я имею в виду. Согласен? Или ты находишь моё предложение глупым?

— Я согласен. И рад, что ты предложила это, Анджела. Да, и с чего ты решила, что я сочту это глупым?

— Тогда все в порядке. Начнём? Я не верю, что Чарльза убил ты. А как насчёт меня? Ты думаешь, его убила я?

— Нет.

— А кто это сделал, как ты думаешь?

— Если честно, то я вообще не думаю.

— Но как же… Что, у тебя на этот счёт совсем нет никаких соображений?

— Ну, вроде бы положено подозревать Василия, но, ей-Богу, Анджела, душа моя не принимает это. Такой добродушный старикан…

— Да, да, понимаю, — согласилась она. — Я тоже где-то внутри себя чувствую, что это не он.

— А кто? Что ты чувствуешь, Анджела? Кто это? Впрочем, если не хочешь, не отвечай.

— Нет, нет, это часть нашего соглашения.

— Ну, тогда скажи.

Они уже достигли ручейка. Он и впрямь был узеньким, но по обе его стороны среди жидкой грязи виднелось множество мелких луж.

— Давай, я перенесу тебя, — предложил Найджел.

— Ничего страшного, если я испачкаю свои туфли.

— Но мне будет неприятно. Лучше давай я тебя перенесу.

Анджела посмотрела на него. И от того, как она посмотрела, Найджелу вдруг стало хорошо, как никогда прежде. «Что же это такое? — смущённо подумал он. — Ведь я её почти не знаю. Мы только, только встретились, всего два дня назад. Что же это творится со мной?»

— Ну хорошо, — сказала она и одной рукой обняла его за шею.

Найджел зачерпнул в ботинки немного холодной воды, но это же сущая ерунда. Он нёс её до самых деревьев.

— Ты уже можешь меня отпустить, — тихо, одними губами, прошептала она ему на ухо.

— Сейчас, сейчас, — почему-то громко проговорил он, почти крикнул. — Конечно… — и отпустил.

— А теперь, — начала Анджела (лицо её, непонятно почему, стало пунцовым), — когда мы пересекли этот ручей, я скажу тебе, что я чувствую… Хотя, погоди… что это там?

Сзади, со стороны дома чей-то голос звал:

— Мистер Батгейт!

Они обернулись и увидели миссис Уайлд. Она махала рукой.

— Вас к телефону, из Лондона! — крикнула она.

— Черт бы тебя побрал! — пробормотал себе под нос Найджел и крикнул в ответ: — Спа-си-бо!

— Возвращайся скорее, — сказала Анджела. — Я дойду до амбара и буду ждать тебя там.

— Но ты так и не сказала мне…

— Ты знаешь, я передумала.

ГЛАВА VIII

СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ РЕБЁНОК

Оказалось, звонил Беннингден, семейный адвокат. Мистер Беннингден был одним из тех маленьких, высушенных джентльменов, которые так растворились в своей профессии, что почти полностью потеряли индивидуальность. Смерть Чарльза Ренкина его глубоко взволновала. Найджел, знавший его достаточно близко, в этом не сомневался. Но сухой голос, дробное стаккато фраз не выражали ничего, кроме того, что может выражать официальный юрист.

Он намеревался приехать во Франток завтра после полудня. Найджел повесил трубку и отправился разыскивать Анджелу.

На полдороге он наткнулся на Аллейна. Тот беседовал с младшим садовником. Очевидно, инспектор решил снять показания с работников усадьбы. Найджел вспомнил, как было вчера, когда гости разбрелись по парку. Он видел, как Ренкин и миссис Уайлд скрылись в тенистой аллее, и ещё подумал: а интересно, Уайлд и Розамунда тоже гуляют вместе? И ещё интересно: по какой дороге гуляет сейчас инспектор? — подумал Найджел уже не в первый раз. Младший садовник держал за руку маленькую девочку, краснощёкую и очень чумазую, так что пол можно было определить весьма приблизительно. Собственно, Аллейн беседовал не с садовником, а с ребёнком, и вид у него (разумеется, у инспектора) был чрезвычайно озадаченный.

— Мистер Батгейт, — позвал инспектор, — одну минутку! Вы умеете обращаться детьми?

— Просто не знаю, что и сказать, — ответил Найджел.

— Да не спешите вы, ради Бога. Это Стимсон, он здесь у них третьим садовником, а это его дочь…мм…Сисси. Сисси Стимсон. Стимсон говорит, что она вчера вернулась из парка и что-то рассказывала о плачущей женщине. Мне бы, конечно, очень хотелось поподробнее узнать об этом примечательном инциденте, ибо речь, видимо, идёт об одной из наших дам. Но дитя это очень трудный свидетель. Попробуйте вы, может, у вас получится. Мне непременно надо идентифицировать плачущую женщину, ну и, конечно, того, кто шагал рядом с ней. Сисси не из болтливых. Мм… Сисси, это мистер Батгейт. Он пришёл поговорить с тобой.

— Привет, Сисси, — неохотно произнёс Найджел.

Сисси немедленно спряталась за отцовскую ногу и зарылась лицом в его весьма неаппетитные штаны.

— Да не выйдет у вас ничего. Это ребёнок особенный. — Садовник повернулся к Найджелу. — Я говорю, характер у неё особенный. Вот если бы здесь была её мама, она бы, я не сомневаюсь, из Сисси все вытянула. Но нам не повезло, сэр, жена до субботы уехала к матери, а вот у меня к ней нет такого подхода. Да оставь ты это, Сисси. Стань сюда.

Он смущённо пошевелил ногой, но девочка покидать укрытие отказывалась.

— Сисси! — просюсюкал Найджел, чувствуя себя полным идиотом. — Тебе нравится этот красивый серебряный пенни?

Из-за штанины появилась пара насторожённых глаз. Найджел извлёк из кармана шиллинг и повертел его в руках.

— Гляди-ка, что я нашёл, — проворковал он, притворно улыбаясь.

Хриплый фальцет изрёк:

— Дай…

— Ого, — оживился Аллейн, — чудесно. Продолжайте в том же духе.

— Ты хочешь заполучить этот красивый серебряный пенни? — спросил Найджел и присел перед девочкой на корточки. Шиллинг оказался совсем близко от её лица.

Сисси неожиданно попыталась цапнуть монету, но Найджел оказался проворнее и тут же убрал руку.

— Это не пени… это шилин, — насмешливо протянула Сисси.

— Да, конечно, ты права, — согласился Найджел. — Теперь послушай меня. Я дам тебе его, если ты расскажешь этому джентльмену, — он показал глазами на Аллейна, — что ты вчера видела в парке.

Ответом была тишина.

— О! — внезапно воскликнул инспектор. — Глядите, я тоже нашёл серебряный шиллинг. Надо же!

Стимсон заметно оживился.

— Иди сюда, ну! — позвал он дочь. — Расскажи, ну! Расскажи джентльменам о той леди, что плакала в роще. Они дадут тебе пару монет. Пару монет тебе дадут, говорю! — Он начал терять терпение.

Сисси показалась из-за укрытия и стала рядом с отцом, переминаясь с ноги на ногу и сосредоточенно ковыряя в носу.

— Эта леди была большая? — спросил Аллейн.

— Не-а, — отозвалась Сисси.

— Она была маленькая? — предположил Найджел.

— Не-а.

— Ну хорошо, предположим, — инспектор задумался, как бы проверяя себя, — что она была одна. Она была одна?

— Я видела тётю, — сказала Сисси.

— Очень хорошо. Прекрасно. И что, эта тётя была одна? Совсем одна? — почти запел Аллейн. — Совсем одна!

Сисси уставилась на него.

— Она гуляла сама с собой? — спросил Найджел, стараясь подстроиться под речь ребёнка.

— Не-а, — ответила Сисси.

— С тётей кто-то был?

— Да-а.

— Другая тётя? — предположил Найджел.

— Не-а. Тёти с тётями в рощу не ходят. Стимсон хрипло засмеялся.

— Ну разве это не сокровище, сэр? — спросил он.

— Продолжаем, — твёрдо произнёс Аллейн. — Продолжаем. Тётя была с дядей? Найджел повторил вопрос.

— Да-а, — уступила Сисси.

— Что за дядя? — начал Аллейн.

Сисси снова сделала попытку цапнуть у Найджела шиллинг, издав при этом хриплый вопль.

— Этот дядя был большой? — спросил Найджел, делая шаг назад.

— Дай мне шилин, — захныкала Сисси. — Дай! Дай шилин!

— Нет, — сказал Найджел. — Пока — не будешь хорошей девочкой.

Сисси пронзительно взвизгнула и убежала вперёд по дорожке. Остановившись поодаль, она заплакала.

— Сорвалось, — с сожалением констатировал Стимсон.

— Кто это здесь обижает нашу хорошую девочку? — Из-за поворота появилась Анджела. Через мгновение она присела перед Сисси. и взяла её на руки. Девочка доверчиво обняла её за шею и зарыла своё маленькое личико в блузке.

— Поговори с этими гадкими жентяменами, — всхлипнула Сисси, — и забери у них шилин.

— Деточка моя, — запричитала Анджела. — Зачем вы её дразните? — с осуждением произнесла она, глядя на Найджела с Аллейном.

— Мы вовсе и не собирались её дразнить, — удручённо пробормотал Найджел. — Верно, Стимсон?

— Конечно, нет, сэр, — согласился Стимсон. — Тут вот что было, мисс: Сисси видела вчера леди с джентльменом в роще, и леди плакала, а этот джентльмен хочет знать, как там все было. А Сис упёрлась.

— Ничего удивительного, — сказала Анджела. — Дайте мне монеты, которыми вы искушали несчастного ребёнка.

Аллейн с Найджелом послушно вручили ей свои шиллинги.

— Вот видишь, деточка, — проворковала Анджела, — мы ничего им не скажем. Это будет наш с тобой секрет. Ты тихонько шепнёшь мне на ушко, что эти смешные взрослые дяди и тёти делали в парке. А вы, Стимсон, не ждите. Идите. Я приведу её вам.

— Очень хорошо, мисс, — сказал Стимсон и удалился.

Сисси что-то, захлёбываясь, зашептала на ухо Анджеле.

— Леди в красивой красной шляпке, — громко прошептала Анджела. — Бедная леди! Наверное, этот плохой джентльмен её бил? Это был большой джентльмен?

Аллейн не отрывался от блокнота. Сисси прилипла к уху Анджелы.

— Это был смешной джентльмен, — сообщила Анджела. — А почему он был смешной? Ах, просто смешной. Вот как. Ты видела и другую леди. Да? И что она делала? Просто гуляла. Ну вот и все. Очень мило мы с тобой посекретничали. А теперь пойдём домой.

— А я тоже знаю секрет, — воскликнул инспектор Аллейн.

Сисси, которая теперь стояла рядом с Анджелой, повернула к нему влажные глаза. Инспектор внезапно присел перед ней и неожиданно состроил потешную гримасу, высоко подняв свою изящную чёрную бровь, чуть ли не до середины лба.

Сисси хихикнула. Бровь вернулась на место.

— Ещё, — потребовала Сисси.

— Она не может снова подняться. Ей нужно, чтобы ты прошептала мне на ухо ещё что-нибудь о джентльмене из рощи, — сказал Аллейн.

Сисси пересекла дорожку и положила свою пухлую, испачканную землёй ладошку на лицо инспектора. Он слегка уклонился и замотал головой. Сисси зашептала. Бровь доползла вверх.

— Видишь? Видишь, как она действует? — оживился инспектор Аллейн. — А если мы сейчас пойдём с тобой в ту рощу, то вообще никто не знает, что моя бровь начнёт вытворять.

Сисси через плечо посмотрела на Анджелу.

— Мы пойдём в рощу, — коротко бросила она.

Аллейн взял ребёнка на руки.

— Разрешите удалиться, мисс Норт? — вежливо осведомился он.

— Я разрешаю вам, инспектор Аллейн. Удаляйтесь, — с шутливой важностью произнесла Анджела.

Свободной рукой инспектор отдал гвардейский салют и с Сисси на руках двинулся по дорожке, а она ласково обняла его ручонками за шею.

— Поразительно, — восхитился Найджел.

— Ничего особенного, — возразила Анджела. — Просто ребёнок соображает, что к чему.

— В бадминтон поиграем? — спросил Найджел.

— Вне всякого сомнения, — отозвалась мисс Норт.

После свидания с мисс Стимсон инспектор Аллейн вернулся озабоченным. Первым делом он перелистал свои заметки, сделанные накануне, и нашёл то, что ему было нужно про красную шляпку. Потом вызвал Этель и осведомился, можно ли поговорить с мисс Грант. Выяснилось, что у неё сейчас доктор Янг.

— Я подожду доктора в холле, — сказал Аллейн и присел на диван.

Долго ему коротать время в одиночестве не пришлось — с прогулки явился Уайлд. Он слегка смутился, как и все во Франтоке, когда сталкивались с инспектором, но потом, осмелев, решил справиться, не ждёт ли Аллейн кого-нибудь здесь.

— Я ожидаю доктора Янга, — ответил Аллейн, — и ещё мне хотелось бы повидать сэра Хюберта. Мистер Уайлд, вы, случайно, не знаете, где бы он мог сейчас быть?

Археолог характерным жестом испортил себе причёску.

— Он был там. — Уайлд указал на дверь кабинета.

— В кабинете?

— Да.

— В самом деле? Значит, я с ним разминулся. А когда он туда вошёл?

— Вскоре после того, как… увезли Чарльза. Сэр Хюберт, наверное, и сейчас там. Если хотите, я пойду узнаю.

— Я был бы вам очень признателен.

Уайлд открыл дверь кабинета и заглянул. Очевидно, Хендсли был там, потому что Уайлд зашёл внутрь, и Аллейн услышал, как они разговаривают. Через пару минут Уайлд вернулся. Инспектору показалось, что он чем-то чрезвычайно обескуражен.

— Он сейчас выйдет, — сказал Уайлд и, кивнув инспектору, пошёл наверх.

На пороге кабинета появился Хендсли с листом почтовой бумаги в руке.

— Это вы, инспектор? — сказал он. — А мне тут понадобилось просмотреть кое-какие бумаги. — Он помедлил и, болезненно поморщившись, добавил: — Я просто физически не мог войти в кабинет, пока там находилось тело мистера Ренкина.

— Я вас прекрасно понимаю, — заверил его Аллейн.

— Вот это, — продолжил Хендсли, показывая листок, — и есть тот самый документ, о котором я упоминал сегодня утром. Завещание Ренкина, согласно которому владение кинжалом переходит ко мне. Вы, кажется, говорили, что хотите взглянуть на него.

— Вы очень облегчили мне задачу, сэр Хюберт, — сказал Аллейн. — Я как, раз собирался просить вас об этом.

Он взял листок и с безразличным видом пробежал глазами.

— Я сомневаюсь, — произнёс Хендсли, глядя на входную дверь, — чтобы это завещание имело законную силу. Ведь все это делалось в шутку. А вы как считаете?

— Конечно, исчерпывающий ответ может дать только адвокат, — ответил Аллейн, — но мне представляется, что документ в полном порядке. Ничего, если некоторое время он побудет у меня?

— Конечно. А вообще я хотел бы иметь, его у себя. Сохранить на память, — он сделал паузу, а потом быстро добавил: — Это последнее, что написано его рукой.

— Разумеется, — невозмутимо отреагировал Аллейн.

Сверху спускался доктор Янг.

— Доктор Янг, могу я нанести визит вашей пациентке? — спросил Аллейн.

Доктор показал, что все премудрости викторианских книг по уходу за больными ему хорошо известны. Он выглядел именно так, как там и было рекомендовано выглядеть настоящему врачу — смесь степенной важности с мрачной озабоченностью.

— Состояние её не из лучших, — задумчиво проговорил он. — А так ли уж это необходимо?

— В противном случае я не стал бы вас тревожить, — дружелюбно ответил Аллейн. — Это много времени не займёт, и к тому же я знаю, как себя вести с больными.

— У неё очень взвинчены нервы. Я бы предпочёл, чтобы её никто не беспокоил, хотя бы некоторое время, но… разумеется…

— Разумеется, мистер Аллейн должен поговорить с ней, — вмешался Хендсли. — Доктор Янг, у нас сейчас нет времени на пустопорожние разговоры.

— Но, сэр Хюберт…

— Абсолютно ничего страшного, — решительно прервал его Хендсли. — Я хорошо знаю Розамунду. Это молодая женщина со многими комплексами. Правда, нервы свои совершенно распустила. Чем скорее инспектор закончит здесь свои дела, тем лучше для всех нас.

— Я желал бы только, чтобы каждый в этом доме думал точно так же, — заметил Аллейн. — Это займёт десять минут, доктор Янг.

Он начал подниматься наверх, не дожидаясь ответа доктора.

На стук в дверь Розамунда Грант отозвалась своим, как обычно сильным глубоким голосом. Он вошёл и обнаружил её лежащей в постели, с ужасно бледным лицом, почти белым, и совершенно бескровными губами. Однако увидев, кто пожаловал в гости, в лице она не изменилась и пригласила инспектора сесть.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн. Он придвинул небольшое кресло и уселся между кроватью и окном.

— Мне весьма грустно видеть вас лежащей в постели, мисс Грант, — торжественно начал он, — и ещё грустнее от мысли, что вынужден вас беспокоить. Я часто задаю себе один и тот же вопрос: какая из профессий доставляет больше неудобств людям, детектива или журналиста?

— Ну, по этому поводу вам следует обменяться мнениями с Найджелом Батгейтом. А впрочем, — устало добавила она, — он не пытается выпытывать что-то у нас. Полагаю, даже самый пронырливый журналист не станет делать материал на смерти своего кузена, особенно если унаследовал все его состояние.

— Мистер Батгейт просто один из гостей этого дома. И кстати, он абсолютно вне подозрений, — сказал Аллейн.

— Да, да, конечно, — резко бросила она. — Ну, а список подозреваемых, конечно, возглавляю я. Не так ли, инспектор Аллейн?

Инспектор с непроницаемым видом глядел перед собой. Ну как узнать, что там творится в голове у этой бледной грубоватой женщины? Как проникнуть в закоулки её сознания?

— Я считаю… — произнёс он наконец, — я считаю, что тот путь, который вы избрали сегодня утром, пытаясь ввести меня в заблуждение, ведёт в тупик. Вам кто-то дал дурной совет. Такие вещи производят неприятное впечатление. Гораздо лучше будет, если вы расскажете мне, куда вы ходили вчера вечером после ванной. В свою комнату вы сразу не пошли. Флоранс видела, как вы возвращались откуда-то по коридору. Мисс Грант, где вы были?

— А вам не приходит в голову, что… что моему поведению утром имеется весьма естественное и очевидное объяснение. Есть вещи, о которых нельзя рассказывать и неприлично спрашивать. Тем более при всех.

— Что-то не верится, мисс Грант, — жёстко произнёс Аллейн. — Вы не из тех викторианских девиц, которых шокируют подобного рода объяснения. Так что скажите, где вы были, мисс Грант? Заставить говорить я вас, конечно, не могу, но искренне советую — расскажите.

Тишина.

— Ну, тогда скажите, с кем вы прогуливались в парке? На вас была красная шляпка, и вы тогда ещё сильно плакали?

— Я не могу вам сказать, — взорвалась Розамунда, — понимаете, не мо-гу!

— Как вам угодно, — Аллейн вдруг потерял интерес к этой теме. — Прежде чем уйти, я хотел бы прояснить несколько фактов. Они касаются вас. Первое: как давно вы знакомы с мистером Ренкиным?

— Шесть лет.

— О, довольно давнее знакомство. Наверное, вы были ещё совсем девочкой, когда познакомились с ним.

— Я училась тогда в Ньюнхеме. Чарльз почти на двадцать лет старше меня.

— В Ньюнхеме? Вот как? С вами могла учиться моя кузина, Кристина Аллейн.

Прежде чем ответить, Розамунда помедлила несколько секунд.

— Да, — произнесла она наконец, — я её припоминаю.

— Она теперь химик-исследователь. Живёт в Найтсбридже. Ладно, я вас оставляю. Если я задержусь здесь ещё хоть на минуту, доктор Янг сдерёт с меня кожу, живьём.

Он поднялся с кресла, возвысившись над постелью.

— Мой вам совет, мисс Грант: подумайте хорошенько. Я зайду к вам завтра. Мне очень хотелось бы услышать от вас, где вы были непосредственно перед тем, как убили мистера Ренкина.

Аллейн подошёл к двери и открыл её.

— Подумайте хорошенько, — повторил он и вышел.

В холле второго этажа стояли Марджори Уайлд с супругом.

— Ну, как она? — быстро спросила миссис Уайлд. — Я хочу зайти проведать её.

— Боюсь вас разочаровать, но это невозможно. У доктора Янга очень строгие предписания, — весело ответил Аллейн.

— Ну чего же ты, Марджори, — сказал Уайлд. — Я же тебе говорил. Поди лучше поговори с доктором Янгом. Я уверен, Розамунда никого не хочет видеть.

— Но вы же у неё были, — обратилась миссис Уайлд к Аллейну. — А это, я думаю, гораздо хуже, чем обычный визит.

— Марджори, дорогая! — воскликнул Уайлд.

— Да что вы, ведь все кругом обожают полицейских, — беспечно заметил Аллейн. — Увидев меня, она пришла в неописуемый восторг.

— Марджори! — послышался с лестницы голос Анджелы.

— Иду! — крикнула миссис Уайлд. — Я иду! Она развернулась и быстро пошла к лестнице.

— Извините её, — удручённо произнёс Уайлд. — Она сейчас просто сама не своя. И ещё вбила себе в голову, что должна повидать мисс Грант.

И вообще для женщины подобная трагедия — жуткое испытание.

— Да, несомненно, — согласился Аллейн. — Вы идёте вниз, мистер Уайлд?

Уайлд посмотрел на закрытую дверь.

— Конечно, — ответил он, и они вместе направились вниз.

Основную работу во Франтоке Аллейн к этому времени уже закончил, но дела ещё оставались. Он направил свои стопы в полицейский участок в Малом Франтоке, откуда позвонил в Лондон.

— Кристина, — произнёс он в трубку, — это ты? Значит, мне повезло. Послушай, мне нужна твоя помощь. Да, да, дорогая, это я, твой кузен-полицейский, и, как ты догадываешься, я опять за работой. Так вот, оторвись на пять минут от проблем расщепления атомного ядра и синтеза философского камня… да… и вернись, пожалуйста, на шесть лет назад. Вернулась? Умница. А теперь расскажи мне все, абсолютно все, что ты можешь вспомнить о некоей Розамунде Грант. Она училась с тобой в Ньюнхеме.

Нежный голосок что-то проворковал в трубку.

— Да, — оживился Аллейн, хватаясь за блокнот, — да, да… слушаю.

Голос в трубке говорил и говорил. Аллейн быстро, сосредоточенно писал, и мало-помалу лицо его принимало характерное выражение — в нем одновременно отражались напряжённость, сомнение и невероятная концентрация мысли. Это выражение лица инспектора Аллейна было в Ярде всем хорошо знакомо.

ГЛАВА IX

УГОЛОК ПАРКА

— Я провожу вас до ворот, если вы не против, — сказал мистеру Беннингдену Найджел.

— Мой мальчик, мне это доставит только удовольствие, — поспешно отозвался адвокат.

Он щёлкнул замками саквояжа, снял пенсне, задумчиво на него посмотрел, потом бросил быстрый взгляд на Найджела и принял у слуги Робертса пальто и шляпу.

— Пошли, — решительно произнёс он и направился к двери.

— Вы всегда были очень впечатлительным юношей, с богатым воображением, — сказал Беннингден, когда они зашагали по дорожке. — Я помню, ваша матушка всегда была обеспокоена этим, но я заверял её, что у ваших подростковых печалей короткая жизнь. Надо, дружок, преодолеть в себе эту глупую принципиальность и спокойно принять наследство.

— Но это так чудовищно, — воскликнул Найджел. — Я знаю, что меня никто не подозревает, и все же… Ну подумайте, каково сейчас мне. Произошло зверское убийство, а я вроде бы оказался в выигрыше.

— Чарльз кое-что оставил и сэру Хюберту Хендсли, и мистеру Артуру Уайлду. Они, вероятно, тоже чувствуют себя неловко, но, уверен, подход к делу у них разумный. Мой дорогой Найджел, не упрямьтесь и последуйте их примеру.

— Ладно, оставим это. Вы, конечно, правы, тем более что изменить что-либо я не в силах. Да и деньги, признаться, мне очень кстати.

— Разумеется. Но не думайте, что я не понимаю деликатности вашего положения.

— Бенни, прошу вас, хотя бы сейчас не говорите тоном семейного адвоката.

— А это у меня получается автоматически, — изрёк Беннингден.

Они продолжили путь молча, пока Найджел не спросил вдруг, не знает ли мистер Беннингден о Чарльзе что-нибудь такое, что могло бы пролить свет на убийство.

— Я вовсе не хочу, чтобы вы выдавали какие-то секреты, — добавил он поспешно, — но все же: у Чарльза был враг или, может быть, враги?

— Я и сам постоянно задаю себе этот вопрос, с тех пор как это произошло, — ответил Беннингден. — Но так ничего придумать не смог. Мой дорогой Найджел, ваш кузен в отношении с женщинами постоянством не отличался. Но это характерно для всех холостяков его возраста. Я питал надежду, что скоро и эта часть его жизни стабилизируется. Он как-то зашёл ко мне — это было два месяца назад, — по-видимому, для серьёзного разговора. Долго ходил вокруг да около, а потом все же недвусмысленно дал понять, что намеревается жениться. Полагаю, у меня есть все основания так утверждать, ибо он задал мне несколько вопросов относительно брачного контракта и всего прочего.

— Вот это новость! — воскликнул Найджел. — И кто же эта девушка?

— Мой мальчик, я не думаю, что…

— Розамунда Грант?

— Хорошо, Найджел, но только строго конфиденциально. Да, имя мисс Грант было упомянуто… мм… в этом контексте.

— А позднее он что-нибудь говорил об этом?

— Я рискнул завести разговор на эту тему две недели назад, когда он заходил ко мне по поводу обновления договора на аренду дома. Ответ его меня удивил. Он был более чем странным.

— Что же он сказал?

Беннингден взмахнул зонтиком, как указкой, словно желая этим жестом подтвердить свою мысль.

— Насколько я помню, он сказал буквально следующее: «Ничего не получилось, Бенни. Я был уличён в браконьерстве, и меня лишили лицензии». Я спросил, что все это значит. Он рассмеялся в ответ — очень горько, я бы сказал, и добавил, что брак с женщиной, которая тебя понимает, равносилен эмоциональному самоубийству. Эффектная фраза, но не означающая абсолютно ничего.

— И это все?

— Я слегка надавил на него, — смущённо признался Беннингден, — и он сказал, что в лице женщины, которая его ещё любит, он приобрёл врага. А потом добавил что-то о том, что это все из области искусства высокой оперы, в то время как ему по душе мюзиклы. И вообще мне показалось, что он был очень огорчён и даже встревожен. Тема была исчерпана, и больше мы к ней не возвращались. Помню, уходя и пожимая мне руку, он сказал: «До свидания, Бенни. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство. Я бы охотно дал вам обещание исправиться, но, как говорится, горбатого могила исправит».

Беннингден на секунду задержался и взглянул на Найджела.

— И все это он произнёс весёлым беззаботным тоном. А вот сейчас, после его смерти, эти слова приобрели какой-то зловещий смысл. Хотя, я уверен, не имеют к трагедии ни малейшего отношения.

— Скоре всего нет, — рассеянно согласился Найджел. — А вот и ворота, Бенни. Если я буду нужен, дайте знать.

— Да, да, конечно. В полицейском участке я встретился с инспектором Аллейном. Найджел, это очень опытный и способный человек. Я почувствовал уверенность, что смерть вашего кузена не останется неотмщенной.

— Мне кажется, здесь высокие страсти не замешаны, — сказал Найджел. — Единственная моя надежда, что убийцей Чарльза был все-таки не один из его ближайших друзей. Ну вот, хотя ч бы этот русский дворецкий, этот старик. Почему полиция ничего не предпринимает, чтобы его задержать?

— А я уверен, что они как раз в этом направлении работают очень интенсивно, — возразил Беннингден. — До свидания, дорогой друг. Я, разумеется, буду в курсе расследования. А пока до свидания.

Найджел медленно поплёлся к дому. Перспектива провести остаток дня в помещении его не привлекала. Жизнь в доме, казалось, застыла, окаменела. Каждый замкнулся в себе, каждый подозревал каждого — Найджел чувствовал это, — и все это разрушало, отравляло и без Того мрачную атмосферу Франтока. Найджел замедлил ход и, внезапно что-то решив, свернул на боковую дорожку, ведущую в парк. Ему удалось пройти не больше нескольких десятков метров, как изгиб дорожки вывел к зеленой скамейке, на которой, странно съёжившись, сидела Розамунда Грант.

С момента трагедии Найджел видел её всего пару раз. Сразу, как только был закончен официальный осмотр комнат, она заперлась в своей комнате и постоянно находилась там.

Розамунда подняла голову, их взгляды встретились. Найджел чувствовал, что поворачивать назад уже поздно. С ощущением крайней неловкости он подошёл к ней и вежливо справился о здоровье.

— Мне лучше, благодарю вас, — ответила она своим глубоким голосом. — Можете быть спокойны, когда начнётся опрос свидетелей по делу об убийстве вашего кузена, я вовремя присоединюсь к нашей весёлой компании.

— Ну зачем вы так? Не надо. Она резко передёрнула плечами.

— В последнее время мне пришлось много беседовать с Анджелой. Вернее, говорила она, а я только слушала. Своеобразная личность эта наша Анджела.

Найджел не отвечал. Она в упор посмотрела на него.

— О чем вы думаете? Гадаете, не я ли убила его?

— У нас тут все гадают друг о друге, весь день напролёт и большую часть ночи, — резко ответил Найджел.

— Что касается меня, то я не гадаю.

— Значит, вы счастливее остальных.

— Я гадаю о другом. Чем занимается этот Аллейн, какую пирамиду выстраивает он из всей этой мешанины фактов и фактиков, к каким чудовищным выводам приходит? Я слышала, сотрудники Ярда никогда не ошибаются в своих заключениях. Вы верите в это?

— Все мои знания в этом вопросе основаны только на детективной литературе.

— Как, впрочем, и мои. — Розамунда тихо засмеялась и снова передёрнула плечами. — А вот теперь эти люди из Ярда предстали перед нами, что называется, во плоти. Чего стоит этот Аллейн, его изысканные манеры, его голос и все остальное. Аристократ, да и только. Он угрожал мне с таким haute noblesse6, что я чувствовала себя почти польщённой. О Боже, бедный, бедный Чарльз!

Найджел молчал, и она продолжила:

— Неделю назад, — да что там неделю — всего три дня… Боже мой, всего три дня! — я почти серьёзно мечтала, чтобы он умер. Представляете… какой ужас!

— О чем это вы? — нарушил молчание Найджел и тут же поправил себя: — Нет, нет, не надо рассказывать, если не уверены, что хотите этого.

— Я расскажу вам, все расскажу. Ведь вы же не детектив, которого я боюсь.

— А почему бы вам не пойти к нему и не объясниться?

— Что? Это означало бы предать себя!

— Я вас что-то не понимаю. Почему вы не хотите рассказать Аллейну, что вы делали там, наверху? Ничего не может быть опаснее вашего молчания.

— Предположим, я скажу, что была в комнате Чарльза.

— Что?… И зачем?

— Сюда кто-то идёт, — быстро произнесла она.

Действительно, за деревьями послышались лёгкие шаги. Розамунда встала как раз в тот момент, когда из-за поворота появилась Марджори Уайлд. Она была в чёрном пальто, с непокрытой головой. Увидев их, Марджори резко остановилась.

— О, привет, — сказала она. — Я не знала, что вы здесь. Тебе уже лучше, Розамунда?

— Да, спасибо, — ответила Розамунда, глядя на неё.

Воцарилось тягостное молчание. Неожиданно Марджори попросила у Найджела сигарету.

— А мы тут так мило болтали, и все насчёт убийства, — сказала Розамунда. — Присоединяйся к нам. Как по-твоему, кто это сделал?

Глаза Марджори расширились, полураскрытые губы обнажили ряд стиснутых зубов. Голос её, обычно довольно пронзительный, приобрёл наконец нормальное звучание.

— Я не понимаю тебя! Как ты можешь так говорить?! И вообще…

— Ты прекрасно играешь роль глубоко потрясённой женщины, — сказала Розамунда. — Возможно, ты что-то и чувствуешь, но не так много, как пытаешься нас убедить.

— Я вижу, тебе это нравится! — выкрикнула миссис Уайлд. — Я вижу, тебе нравится говорить, и говорить, и говорить, то есть умничать. Это умничанье, оно возвышает тебя над всеми нами. А я от всего этого устала.

— Мы все устали друг от друга, — в отчаянии воскликнул Найджел. — Но ради всего святого, давайте говорить. Не надо молчать. Молчание ужасно.

— Я больше не задумываюсь над тем, кто это сделал, — быстро проговорила Марджори Уайлд. — Это очевидно. Это сделал Василий. Его взбесило, что у Чарльза кинжал. Он вообще не любил Чарльза. Никогда. Он убежал. Почему его до сих пор не поймали?

— Я пошла, — резко произнесла Розамунда. — В четыре тридцать явится доктор Янг со своей микстурой.

Она быстро зашагала прочь, будто спасалась бегством..

— Вы, когда шли сюда, Артура не встречали? — спросила Марджори.

— Я думал, он в доме, — ответил Найджел.

— Все-таки все мужчины очень странные, — эта фраза, по-видимому, была у неё коронной, — Артуру абсолютно наплевать на то, что со мной, как я себя чувствую. На целый день он бросает меня одну, а сам запирается с Хюбертом, чтобы взахлёб читать русскую историю. А толку-то что?

— Ну толк, разумеется, есть, — сказал Найджел. — Для них, конечно.

— Да что вы… А, вот и он!..

По дорожке, куря сигару, к ним медленно двигался её супруг. Она поспешила ему навстречу.

— Бедный Артур, — пробормотал Найджел.

Он зашагал в противоположную сторону. Таким образом можно было пройти к дому кружным путём, через фруктовый сад. В воздухе висел острый приятный запах горелых листьев.

Сразу же за оградой сада начинались густые заросли кустарника. Где-то там садовники жгли листву, и над кустами поднимался голубой дым, расслаиваясь вверху на узкие струйки. Некоторое время Найджел шёл вдоль ограды. Свернув за угол, он вдруг увидел впереди какую-то фигуру. Определить было нетрудно — по узкой тропинке к кустарнику спешил доктор Токарев. Найджел спрятался в низкую нишу в стене, скорее инстинктивно, чем сознательно. Перспектива встречи с доктором, чтобы выслушать очередной трактат на тему неспособности английской полиции, вовсе его не радовала. Он решил дать возможность доктору уйти подальше. Подождав минуты две, Найджел вдруг задумался: а что это, собственно, делает здесь доктор Токарев? В его походке было что-то странное, как будто он таился чего-то. И в руке у него был какой-то свёрток.

Посмеиваясь в душе над собой, Найджел все же решил подождать ещё. Он перелез через запертую калитку и удобно устроился, прислонившись к нагретой солнцем кирпичной стене садовой ограды. Рядом на увядшей траве лежало сморщенное яблоко. Он взял его и вгрызся в мучнистую мякоть. Яблоко оказалось неожиданно приятным на вкус, терпко-винным.

Он просидел в неподвижности ещё минут десять и уж было собирался двинуться дальше, как услышал лёгкие шаги. Найджел затаился в своём укрытии и начал ждать, пока доктор Токарев торопливо прошествует мимо. Руки у него были пустые.

— Любопытно, очень любопытно! — сказал про себя Найджел и, помедлив ещё пару минут, быстро пошёл в том направлении, откуда появился доктор.

Вскоре он вышел на поляну, окружённую густым кустарником. В её центре из опавших листьев и хвороста садовники соорудили небольшой костёр. Он-то и был источником голубого дыма. Найджел внимательно осмотрел этот костёр. Было похоже, что недавно кто-то его ворошил. Найджел сместил в сторону верхний пласт тлеющих листьев и обнаружил под ним солидную пачку плотной почтовой бумаги, уже наполовину обгоревшую.

— Вот это да! — воскликнул Найджел и, выхватив из костра один листок, начал его разглядывать. Листок был покрыт довольно смешными значками, выполненными перьевой ручкой. Эти значки без труда можно было идентифицировать как русские буквы. Обжигая пальцы, он вытащил из огня остальные бумаги. Положив их на землю, Найджел переждал немого, чтобы отдышаться. Затем он неожиданно принял воинственную позу и исполнил вокруг них танец. Дым нещадно ел глаза, Найджел кашлял, но танцевал.

— А я и не знал, мистер Батгейт, что вы такой любитель танцев, — послышался голос откуда-то с той стороны дыма.

Найджел на мгновение потерял дар речи и, задыхаясь, плюхнулся на кучу обгорелых бумаг.

Из дыма материализовался инспектор Аллейн.

— Вот ведь как бывает — нам обоим пришла в голову одна и та же мысль. Я тоже намеревался предпринять небольшую операцию по спасению этого манускрипта.

Найджел молча слез с бумаг.

Аллейн поднял их и, перебирая, заметил:

— Старые знакомые… я так и думал. Ну, на сей раз мы их оприходуем. Мистер Батгейт, я — а со мной и все сотрудники Скотланд-Ярда — благодарим вас.

ГЛАВА X

ЧЁРНЫЙ МЕХ

Приближалась дата официального дознания, проводимого коронёром7. И по мере приближения этой даты обитатели дома постепенно теряли чувство реального времени.

Сэр Хюберт неоднократно предлагал Аллейну занять комнату в его доме, но тот отказывался, и жил в деревенской гостинице. Он появлялся неожиданно в разных местах, в разное время, всегда невероятно озабоченный, неизменно учтивый и бесконечно далёкий. Доктор Янг объявил, что у Розамунды Грант серьёзное нервное расстройство, и она по-прежнему не выходила из своей комнаты. Миссис Уайлд, которая и прежде была весьма раздражительной особой, теперь постоянно пребывала на грани истерики. Большую часть дня Артур Уайлд проводил, отвечая на её бесчисленные вопросы, выслушивая постоянные жалобы и бегая по её бесполезным, зряшным поручениям., Токарев буквально сводил всех с ума своими страстными филиппиками, которые он произносил постоянно. Кроме того, он начал уже всерьёз докучать Анджеле, изобразив внезапно влюблённость, в духе старой оперетты.

— Он чокнутый, это несомненно, — заявила она Найджелу в среду утром, когда они встретились в библиотеке. — Ну представь только! Флиртовать в такое время, когда над нашими головами висит обвинение в убийстве.

— А по-моему, все русские немного чокнутые, — сказал Найджел. — Ну, например, Василий. Ты думаешь, это он?

— Я уверена, что нет. Все слуги в один голос утверждают, что он не выходил из буфетной ни на минуту. А Роберте буквально за две минуты до гонга беседовал с ним.

— Чего же он тогда сделал ноги?

— Нервы, я думаю, что же ещё, — задумчиво ответила Анджела. — Дядя Хюберт сказал мне, что все русские возраста Василия и его общественного положения испытывают перед полицией мистический ужас.

— А остальные считают, что это он.

— Да. А Марджори говорит об этом сорок раз на дню. Ой, дорогой мой, какой вспыльчивой я становлюсь, просто ужас.

— Да ты… ты — просто чудо, — с жаром произнёс Найджел.

— Не надо. Не начинай! — загадочно проронила она.

Помолчав немного, она вдруг взорвалась.

— О, бедный Чарльз! Бедный милый Чарльз! Как это ужасно, ужасно, что его больше нет! Понимаешь, нет! И никогда больше не будет! — И в первый раз с момента трагедии она оказалась не в силах сдержать рыдания.

Найджел наклонился и обнял её за плечи, не Переставая бормотать.

— Ну, Анджела, дорогая… Пожалуйста, Анджела.

Она обернулась и медленно протянула к нему руки. Он спрятал обе её ладошки в своих руках и начал нежно поглаживать, как будто отогревая их. В холле рядом послышался громкий голос. Анджела вскочила на ноги и выбежала из комнаты.

Следуя за ней, Найджел столкнулся дверях с Аллейном.

— Задержитесь на секунду, — сказал детектив. — Я хочу поговорить с вами.

Найджел неохотно возвратился в библиотеку.

— Что это с мисс Норт? — спросил Аллейн.

— А что со всеми нами? — ответил Найджел. — Да со всего этого рехнуться можно.

— Мне вас искренне жаль, — кисло заметил Аллейн. — А как вы смотрите на то, чтобы стать детективом, то есть человеком грязнейшей в мире профессии?

— Да нет, меняться с вами местами не собираюсь.

— Значит, не желаете! А жаль, у вас сейчас появилась прекрасная возможность попробовать себя на этом поприще. Дело в том, что каждый порядочный сыщик нуждается в спутнике, не очень компетентном, — ну там, доктор Ватсон и тому подобное, — вы понимаете, что я имею в виду? Так вот, мистер Батгейт, я предлагаю вам работу. На зарплату не рассчитывайте, её не будет. Только проценты от чести и славы.

— Вы очень добры ко мне, — произнёс Найджел. «С Аллейном никогда не знаешь, куда он клонит», — подумал он. — Отсюда я могу сделать вывод, что подозрение с меня снято.

— О да, — устало проговорил Аллейн. — Вы чисты, аки агнец Божий. Умница Этель говорила с вами за полсекунды до того, как погас свет.

— А кто эта умница Этель?

— Горничная.

— Ах да, — воскликнул Найджел, — я вспомнил. Она ведь и впрямь зашла ко мне, когда погас свет. Надо же, совсем из головы вылетело.

— А вы забавный парень. К вам заглянула такая симпатичная девушка, а вы забыли о ней.

— Полагаю, с супругами Уайлд тоже все в порядке?

— Пройдёмся до ворот, не возражаете? — вместо ответа предложил инспектор Аллейн.

— Пожалуйста, — согласился Найджел, и они вышли на залитую солнцем дорожку.

— Мистер Батгейт, — тихо начал Аллейн, — каждый обитатель этого дома что-то скрывает от меня. Включая и вас.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что я сказал. Буду с вами предельно откровенен: убийство совершил кто-то из обитателей дома. В этом нет никаких сомнений. Роберте закрыл входную дверь в шесть тридцать, по-видимому, так он делал всегда. Это раз. А во-вторых, до шести шёл дождь, потом примерно до девяти было ясно, а затем подморозило. Возьмите любой детективный роман, и вы узнаете, что при данных обстоятельствах вся местность вокруг читается как открытая книга. Итак, убийца находился в доме.

— А как насчёт Василия? Почему его до сих пор не задержали?

— Его задержали.

— Что?!

— Задержали и выпустили. Но вашим собратьям по перу об этом факте решили не сообщать.

— Вы хотите сказать, что он этого не совершал?

— Я?

— Да вы, разве не так?

— Я сказал только, что все вы, как и каждый из вас, что-то от меня скрываете. Найджел молчал.

— Это ужасно — пребывать в неведении, — продолжил Аллейн после паузы. — А потом, скрывать от меня факты, которые я обязан знать — это так неблагородно. Послушайте, мистер Батгейт, должен вам заметить, вы плохой актёр. Я знаю, что вы говорили с миссис Уайлд и мисс Розамундой Грант. Между ними и покойным Ренкиным существовала какая-то связь, и я уверен, что вы знаете о ней.

— О Боже, Аллейн, вы правы. Да, я и вправду знаю кое-что, но оно гроша ломаного не стоит.

— Простите меня, но вам не дано знать, какая именно капля переполнит чашу. Вы были знакомы с миссис Уайлд до приезда сюда?

— Нет.

— А с мисс Грант?

— Да. Я встречался с ней несколько раз в доме моего кузена.

— Ваш кузен упоминал о них когда-либо в разговоре с вами?

— Именно упоминал. Но только о Розамунде Грант, и то вскользь.

— Как далеко зашёл его флирт с миссис Уайлд?

— Не знаю… то есть… А откуда это вам известно?

— В субботу вечером он обнимал её. Найджел почувствовал себя чрезвычайно неуютно.

— Это было у него в комнате? — продолжил инспектор свой мягкий нажим.

— Нет. Это было не в его комнате, — ответил Найджел и облизнул пересохшие губы.

— Ага! Где же тогда? Ну говорите же, говорите!

— А откуда вам известно, что он её обнимал?

— "Вы сами только что мне это сказали, — спокойно произнёс великий детектив" — так, кажется, пишут в наших знаменитых романах. Я знаю, потому что на его смокинге остались следы косметики миссис Уайлд. Скорее всего, когда мистер Ренкин прибыл сюда, смокинг был чист. И надел он его только в субботу вечером. Я прав?

— Полагаю, что да.

— И это имело место до ужина. В какое время вы рассматривали в оружейной ружьё фирмы «Меннлих»?

— Поразительно, — только и сумел вымолвить Найджел.

Затем он подробно изложил содержание диалога, имевшего место между Чарльзом и Марджори Уайлд. К моменту, когда он закончил, спутники достигли небольшого переходного мостика через ручей.

— Насколько я понял, — сказал Аллейн, — после того как Ренкин и миссис Уайлд покинули комнату, кто-то выключил свет. Может быть, это сделал Ренкин? Просто вернулся назад и выключил свет.

— Нет, — ответил Найджел. — Я точно помню, что он закрыл дверь и вышел. Нет, это был кто-то ещё. Тот, кто все это время сидел в дальнем конце гостиной, за альковом, и так же, как и я, слышал их разговор.

— Заметили ли вы хоть что-нибудь?

— А что я мог заметить?

— Ну, например, пол этого кого-то.

— Да, да, — только, пожалуйста, не придавайте этому большого значения, — но я чувствовал, не знаю почему, что это была женщина..

— Ну вот мы и у ворот. Тот человек в плаще, это мистер Альфред Блисс. Видите, он внимательно наблюдает в бинокль за вон той телефонной будкой. Не будем ему мешать. Мой дорогой друг, давайте ещё немного прогуляемся.

Не дожидаясь согласия Найджела, он завернул за угол и прямиком направился к роще, видневшейся впереди. Найджел следовал за ним. Вскоре они вышли на узкую тропинку. Справа и слева её обступал густой кустарник.

— Эту тропинку я обнаружил только вчера, — сказал Аллейн. — В соответствии с полученной информацией (как выразились бы у нас в суде) я отправляюсь сейчас сюда, провести маленькое расследование. В понедельник вечером здесь кто-то проходил. Это было где-то между половиной пятого и шестью. Хотелось бы выяснить, кто это был. Прошу вас, будьте предельно внимательны, глядите в оба.

Найджел попытался представить, что он должен увидеть, но ничего, кроме следов ног и сломанных веток, на ум не приходило. Аллейн двигался медленно, зорко оглядывая все вокруг, особенно тропинку. И так шаг за шагом. В роще приятно пахло прелыми листьями. Тропинка была упругой, почти сухой; она петляла и раздваивалась. На развилке Аллейн остановился, присел на корточки, как туземец, изучая почву под ногами, затем выпрямился и медленно двинулся дальше.

Найджел засмотрелся на запутанный узор, образованный многоцветием осенних листьев, забыв следить за чем-нибудь ещё. Он представил, как кто-то прошёл здесь, по этой тропинке, сминая листья. Его силуэт резко выделялся на фоне кустов, а присутствие его оставило какой-то трудно различимый след, который Аллейн так усердно пытается сейчас обнаружить. Неожиданно они вышли к высокому забору из железных прутьев, и Найджел догадался, что это конец парка. Где-то рядом должно проходить шоссе.

— Конец! — объявил Аллейн. — Обследование закончено. Заметили что-нибудь?

— Боюсь, что нет.

— Да, на этой тропинке большой урожай собрать было трудно. Давайте теперь изучим забор. Посмотрите на эти железные стойки. Довольно ржавые, краска облупилась, но зато на них можно легко оставить след. Вы можете просунуть руку между прутьями?

— Нет.

— Я тоже. А вот в понедельник это кто-то сделал. Смотрите сюда — маленькая рука.

Он приблизил глаза к прутьям и внимательно их рассмотрел. Затем осторожно провёл пальцем по пруту сверху вниз, подставив внизу носовой платок, чтобы собрать маленькие частицы. После чего сосредоточенно их изучил.

— Чёрный мех, — произнёс он. — Я думаю, это чёрный мех.

— Мой дорогой Холмс, это поразительно, — пробормотал Найджел.

— Между прочим я нахожу рассказы о Холмсе чрезвычайно умными и поучительными, — заметил Аллейн.

— Совершенно с вами согласен. А почему вы ожидали найти здесь чёрный мех, осмелюсь спросить?

— Я не ожидал, а только надеялся. Полагаю, вы чувствуете разницу.

— Ради Бога, Аллейн, — взмолился Найджел, — посвятите меня хотя бы в часть ваших планов или не говорите ничего. Прошу прощения, но я страшно заинтригован.

— Мой дорогой друг, я тоже прошу прощения. Уверяю вас — в том, что я не говорю вам всего, заключён глубокий смысл. Если бы я рассказал вам сейчас абсолютно все, каждый факт, который мне удалось добыть в результате расследования, вы бы начали подозревать, как, впрочем, это делаю я, каждого обитателя дома. Но я вам расскажу, и расскажу многое. В понедельник, спустя несколько часов после полудня, сюда, к этому забору, пришёл некто, чью личность мне не терпится установить, и, невидимый для стража у ворот, выбросил вон туда, к шоссе, письмо с маркой и адресом. Это письмо поднял проезжавший мимо велосипедист и отвёз на почту.

— Как вам удалось это разнюхать?

— Что за грубые выражения вы изволите применять! Мне ничего не пришлось разнюхивать. Велосипедист, вместо того чтобы опустить письмо в почтовый ящик, на что, видимо, и рассчитывал отправитель, передал его почтовой служащей с краткими объяснениями, как оно к нему попало. Молодая женщина в нарукавниках, стоящая в Малом Франтоке на страже почтовой службы Его Величества, проявила недюжинную смекалку. Разумеется, я попросил её задерживать всю корреспонденцию, отправляемую из Франтока. Она задержала и это письмо, хотя на нем обратного адреса Франтока не было.

— И оно сейчас у вас?

— Да. Я покажу его вам, когда вернёмся.

— Это что-нибудь проясняет?

— Как раз наоборот. Однако косвенно на кое-что все же указывает. Пошли.

Обратный путь во Франток они проделали в молчании. Найджел позволил себе только одно замечание.

— Завтра в это время дознание будет закончено.

— Или отложено.

— Так или иначе, но мы сможем наконец вернуться домой.

Они поднялись по ступеням к входной двери.

— Зайдёмте на минутку в кабинет, — пригласил Аллейн.

В кабинете размещалась его временная резиденция. Он отпер дверь, и Найджел прошёл следом.

— Будьте добры, зажгите огонь в камине, — попросил инспектор, — нам придётся провести здесь некоторое время.

Найджел затопил камин, раскурил свою трубку и уселся в кресло.

— Вот оно, это письмо, — сказал Аллейн и вытащил из внутреннего кармана пиджака белый конверт. — Заранее предупреждаю, — добавил он, — никаких отпечатков пальцев на нем, конечно, не было. У меня, разумеется, есть образцы отпечатков пальцев всех гостей сэра Хюберта.

— О, да! — безучастно отозвался Найджел. Адрес на конверте был отпечатан на машинке.

Мисс Сендилендс

П.О. Шемперворт. Ст.

Далвич

Содержание тоже было напечатано на листе зеленой почтовой бумаги, которой сэр Хюберт распорядился снабдить каждую комнату. Найджел прочёл вслух.

«Пожалуйста, немедленно уничтожь пакет в Танбридже Ш. И никому ни слова».

Подписи не было.

— Сам конверт, — заметил Аллейн, — нам не говорит ничего. Эти конверты лежат в белой коробке на письменном столе в библиотеке.

— А машинка?

— Это машинка из библиотеки. На ней, разумеется, тоже не оставлено никаких следов, кроме отпечатков горничной и очень давних — сэра Хюберта. Письмо это напечатано неопытной рукой. Видите, несколько ошибок.

— А как насчёт этой мисс Сендилендс?

— Сотрудник уголовно-следственного отдела посетил вчера почту на Шемперворт-стрит. Служащий припомнил, что утром какая-то женщина спрашивала, нет ли письма на имя мисс Сендилендс.

— Возможно, она придёт ещё.

— Разумеется, но у меня нет времени ждать.

— И что вы собираетесь предпринять? В поисках пакета прочесать Танбридж вдоль и поперёк?

— Мой друг, я вижу, у вас весёлое настроение. Нет, я намереваюсь действовать отсюда, и с помощью нескольких волосков чёрного меха, думаю, это будет нетрудно сделать.

— А что даёт этот мех?

Аллейн извлёк из кармана свой знаменитый блокнот, купленный в магазине Вулворта.

— Познакомьтесь, это мой искусственный мозг, — изрёк он. — Без него я ничто.

Он быстро пролистал страницы, бормоча под нос:

— Так, так… Личности. Черты характера. Увлечения… А, вот и одежда. Батгейт, Грант. Грант: одежда в момент инцидента — не то… Комод, розовый шёлк — не то… В гардеробе, скорее всего там. Красное кожаное пальто, коричневая ондатра, костюм из коричневого с зелёным твида. Красная шляпка. Гм — здесь ничего.

— Как же у вас тут все разложено по полочкам, — удивился Найджел.

— Это все моя память. Память у меня ни к черту, — пожаловался Аллейн.

— Да ладно вам прибедняться.

— Все. Помолчите. Мне, например, совсем не нравятся ваши тапочки, и я знаю, что вы применяете мозольный пластырь. Так, дальше… Хендсли, горничные, Норт. Давайте посмотрим.

— Зачем вам надо было составлять список одежды Анджелы? Только зря теряли время.

— Прошу меня не прерывать. Удовольствия от всего этого, во всяком случае, я не получаю. Так… здесь ничего. Ренкин. Токарев. Интересно, пальто у него меховое? Да. В стиле импресарио, и перчатки восьмого размера. Идём дальше. Уайлд. Артур. М-р и Мсс.

Он перестал бормотать, и лицо его внезапно окаменело.

— Что? — спросил Найджел.

Аллейн протянул ему свой блокнот. Там исключительно ровным мелким почерком было написано: «Мсс. Уайлд. Марджори. Возраст: примерно тридцать два. Рост: примерно метр шестьдесят четыре». Дальше шло подробное описание Марджори Уайлд, и был указан даже размер её перчаток. А затем: «Гардероб. В платяном шкафу на вешалке: твидовый костюм от Харриса, пальто из шерстяной ткани в чёрную-белую клетку, непромокаемый плащ, голубой, чёрная каракулевая шуба, воротник и манжеты из чёрного меха».

— Воротник и манжеты из чёрного меха, — вслух повторил Найджел. — О Боже!

— Размер перчаток — шесть с четвертью, — добавил Аллейн и забрал блокнот. — Батгейт, где сейчас может быть миссис Уайлд?

— Она была в библиотеке.

— Пойдите и посмотрите, там ли она. Найджел вернулся через три минуты.

— Они все там, — сообщил он. — Ведь скоро чай.

— Тогда вот что: я иду наверх, вы следом за мной, и медленно двигаетесь по направлению к своей двери. Если увидите, что кто-то идёт, пройдите через ванную в гардеробную Уайлда и предупредите меня. Я буду в комнате миссис Уайлд.

Он поспешно вышел. Найджел за ним, но тот уже по-кошачьи мягко и быстро поднимался наверх. Когда Найджел достиг холла второго этажа, Аллейна и след простыл.

Найджел направился к своей двери и остановился, доставая портсигар и обшаривая карманы в поисках спичек. Сердце его гулко колотилось. Сколько он так стоял, Найджел не помнит — может быть, час, а может быть, несколько секунд. Послышались лёгкие шаги. Появилась Флоранс. Найджел зажёг наконец спичку, ринулся в свою комнату, а оттуда в ванную.

— Аллейн! — позвал он громким тревожным шёпотом. — Аллейн!

Повернув голову чуть вправо, он окаменел от изумления.

В раковине мыл руки Артур Уайлд.

ГЛАВА XI

ПРИЗНАНИЕ?

Вначале Найджел был настолько ошарашен, что сразу не заметил замешательства Уайлда. А тот с очень бледным лицом тихо стоял, погрузив руки в мыльную воду.

— Я… я извиняюсь, — пролепетал наконец . Найджел, — я перепутал вас с Аллейном. Уайлд нехотя улыбнулся.

— Аллейн? Ах да, Аллейн. Насколько я понял, Батгейт, он должен быть где-то здесь. Скорее всего в комнате моей жены. Или в моей гардеробной. Где он?

Найджел молчал.

— Хотелось, чтобы вы нашли возможность ответить мне, — очень спокойно произнёс Уайлд и, взяв полотенце, начал вытирать руки. Внезапно он уронил полотенце на пол и произнёс свистящим шёпотом:

— Боже мой! Какой ужас!

— Ужас, — эхом отозвался Найджел.

— Батгейт, — неожиданно страстно заговорил Уайлд, — вы должны сказать мне: где вы ожидали найти инспектора? Здесь, в гардеробной или, может быть, в комнате Марджори? Ответьте мне.

Дверь из ванной в гардеробную была широко открыта, однако дальняя дверь была закрыта. Найджел невольно взглянул на эту дверь.

— Уверяю вас… — начал он.

— А вот врать, Батгейт, вы, оказывается, не умеете, — послышался голос извне. Дверь распахнулась, на пороге стоял Аллейн.

— Вы были совершенно правы, мистер Уайлд, — сказал он. — Я и в самом деле проводил маленькое расследование в комнате вашей супруги. Должен сказать, что проделал это во всех комнатах. Так надо.

— Но пора ведь уже закончить. Неужели вам мало? — бросил Уайлд. — Зачем вы нас мучаете? Моей жене нечего, абсолютно нечего скрывать. Ну подумайте сами: как она могла убить Ренкина или сделать что-то подобное? Да она приходит в ужас от одного вида ножа. Это общеизвестно. Именно в тот вечер, — вы помните, Батгейт, — она чуть не упала в обморок, увидев этот злосчастный кинжал. Это невозможно. Я ещё раз вам повторяю: невозможно!

— Мистер Уайлд, именно это я и пытаюсь доказать. Что такое невозможно.

Уайлд ссутулился, отчего казался сейчас ещё более маленьким, и издал что-то похожее на всхлип.

— Уайлд, держите себя в руках, — вырвалось у Найджела.

— А вас, сэр, я прошу придержать свой язык, — вдруг обрезал его Уайлд, но тут же немедленно добавил: — Извините, Батгейт. Я просто не в себе, буквально потерял голову.

— Да, конечно, я вас понимаю, — поспешил сказал Найджел, — но помните: у миссис Уайлд есть алиби, прекрасное алиби. Горничная Анджелы, Флоранс, и я, мы оба знаем, что она была в своей комнате. Разве не так, Аллейн? — В отчаянии он повернул голову к детективу.

Аллейн молчал.

После примерно минуты такого мрачного молчания он неожиданно бросил:

— Я полагаю, мистера Уайлда ждёт сейчас чай. А с вами, Батгейт, я хотел бы перед уходом поговорить. Пойдёмте вниз.

Найджел последовал за ним к двери. Они уже почти вышли, как сзади раздался крик Уайлда:

— Стойте!

Они обернулись.

Уайлд стоял посередине комнаты, плотно обхватив себя руками за плечи. Поскольку он находился спиной к окну, лицо его, слегка приподнятое вверх, находилось в тени. Он медленно произнёс:

— Инспектор Аллейн, я решил сделать чистосердечное признание. Это я убил Ренкина. Я надеялся как-то выкрутиться, но теперь вижу, что это невозможно. Я просто не могу выдержать этого напряжения. Теперь вот вы принялись за мою жену. Не надо. Его убил я.

Аллейн не произнёс ни слова. Только в упор глядел на Уайлда, в то время как последний не сводил с него глаз. Никогда в жизни ещё Найджелу не приходилось видеть лицо, настолько лишённое какого-либо выражения, какое было сейчас у детектива.

— Ну, так что же? — истерически выкрикнул Уайлд. — Разве вы не собираетесь предупредить меня? Ваше обычное клише, любые ваши высказывания могут быть использованы обвинением против вас.

Неожиданно Найджел услышал свой собственный голос.

— …это невозможно, невозможно, — проронил он. — Все это время вы находились в ванной, я разговаривал с вами, я точно знаю — вы были там. Боже мой, Уайлд, зачем вы это говорите?… И кроме того, как вы это сделали?

Он внезапно замолк, осознав всю неуместность своих слов. Наконец заговорил Аллейн.

— Да, мистер Уайлд, — мягко произнёс он, — когда и как вы это сделали?

— Прежде чем подняться к себе. Мы были с ним одни.

— А как насчёт горничной Мэри? Она видела его живым, после того как вы ушли.

— Она… она все перепутала. Я ещё был там.

— В таком случае как вы могли одновременно разговаривать через эту дверь с мистером Батгейтом?

Уайлд молчал.

— Вы говорили мне, — Аллейн повернулся к Найджелу, — что беседовали с ним и его супругой непрерывно, пока не погас свет?

— Да.

— И ещё, мистер Уайлд. Вы погасили свет и взяли на себя труд ударить в гонг, оповестив тем самым весь дом о том, что вы совершили убийство? Зачем?

— Так ведь это была игра. Я… я вовсе не хотел его убивать. Это произошло случайно…

— Вы хотите сказать, что, беседуя с мистером Батгейтом наверху, вы одновременно находились в холле и перед самым носом у горничной, которая, впрочем, ничего не заметила, взяли и в шутку ударили мистера Ренкина в самое сердце острейшим кинжалом?

Молчание.

— Ну так в чем же дело, мистер Уайлд? — сочувственно спросил Аллейн.

— Вы что, мне не верите? — визгливо выкрикнул Уайлд.

— Если честно, то нет, — Аллейн открыл дверь. — Но должен предупредить: вы затеяли очень опасную игру. Батгейт, я буду в кабинете через минуту.

Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Уайлд подошёл к окну и перегнулся через подоконник. Внезапно он уронил голову на раскрытые ладони. Найджел подумал, что более трагической позы ему прежде видеть не доводилось.

— Послушайте, — произнёс он быстро, — у вас просто разыгрались нервы. Я абсолютно уверен: вашу жену никто не подозревает. Аллейн тоже знает, что это невозможно. Мы все трое — вы, я и она — вне подозрений. Понимаете? А сейчас вы поступили, несомненно, очень храбро, но одновременно и очень глупо. Возьмите себя в руки и забудьте обо всем.

Он ласково погладил его по плечу и вышел.

Внизу, в кабинете, его ждал Аллейн.

— Я собрался с мужеством и осмелился спросить мисс Анджелу, не против ли она, чтобы мы втроём попили вместе чаю, — сказал инспектор. — Она принесёт его сюда сама, поскольку беспокоить слуг я счёл нецелесообразным.

Странно, но Найджел не удивился, а только проронил:

— Как вам нравится выступление Уайлда?

— Весьма огорчён.

— Вообще говоря, когда у человека нервы на пределе, он вполне может выкинуть такой фортель. Я ведь и сам что-то подобное пытался говорить вначале.

— Да, конечно, но у Уайлда на это было больше оснований. Бедняга.

— И все же я считаю, он достоин восхищения.

— Я тоже.

— Его жена, разумеется, невиновна? Аллейн не ответил.

— А как насчёт её алиби? — спросил Найджел.

— Да, — ответил Аллейн, — алиби у неё есть. И очень милое, надо сказать, алиби. Появилась Анджела с чаем.

— Итак, мистер Аллейн, — вопросила она, ставя поднос на стол, — что вы затеваете на этот раз?

— Садитесь, мисс Анджела, — предложил Аллейн, — и налейте нам, пожалуйста, по чашечке чая. Для меня очень крепкий и без молока. А теперь вопрос: вам известна женщина по имени Сендилендс?

Анджела застыла с чашкой в руке.

— Сендилендс? Н-нет, не думаю. Хотя погодите… сейчас… Вам достаточно крепкий?

— О да, вполне. Благодарю вас.

— Сендилендс? — задумчиво повторила Анджела. — Да, я помню эту фамилию. Но где же я её видела?..

— Может быть, это было в… — начал Найджел.

— Молодой человек, пейте свой чай и помолчите, — посоветовал Аллейн.

Найджел посмотрел на него и замолк.

— Все, вспомнила, — оживилась Анджела. — Это старая дева, мисс Сендилендс, портниха. Иногда она что-то шила для Марджори.

— Так, начало положено, — весело произнёс Аллейн. — А шила она для неё случайно не в Танбридже?

— В Танбридже? Но Уайлды никогда не жили в Танбридже.

— Но, может быть, миссис Уайлд посещала его, останавливалась там — для лечения, например?

— Я никогда об этом не слышала, — решительно заявила Анджела. — К тому же Танбридж Марджори никогда не нравился.

— Ладно, оставим это, — сказал инспектор. — Теперь ещё один вопрос: рассказывала ли вам мисс Грант, где она была, пока вы принимали ванну?

Анджела грустно посмотрела на него и повернулась к Найджелу.

— Прошу вас, мисс Анджела, — настаивал инспектор.

— Она мне ничего не рассказывала, но… я и без того знаю. Я уверена, что она была в комнате Чарльза.

— Да? И что даёт вам такую уверенность?

— На следующее утро вы попросили меня запереть его комнату, а ключ передать вам. Я пошла сделать это сама. У Розамунды есть домашние тапочки, без задников, ну, знаете, такие…

— Да, да, зеленые, а сверху пушистые.

— Да, — удивлённо согласилась Анджела. — Так вот, ключи эти были в комнате, и, когда я зашла туда их взять, то увидела на ковре клок зеленого пуха с её тапочек.

— Мадемуазель, — торжественно объявил Аллейн, — вы гениальны. Итак, вы подняли этот клочок пуха, и… Ведь не выбросили же вы его?

— Нет. Но я сделаю это, если вы используете его против Розамунды.

— Вот это да! Начинается шантаж. Вы сохранили его, потому что надеялись тем самым помочь ей. Верно?

— Да.

— Хорошо. Оставим это. И наконец, третий вопрос: в каких отношениях находились мистер Ренкин и мисс Грант?

— Я не хочу обсуждать эту тему, — холодно заявила Анджела.

— Дитя моё, сейчас не время для таких демаршей Я вполне оцениваю ваше благородство и принципиальность, но грош им цена, если они помогают скрывать истинного убийцу или бросить тень на невинного человека. Если бы это не было необходимо, я бы вас никогда не просил. Позвольте рассказать вам, как я сам представляю это. Между Ренкиным и Розамундой Грант были близкие отношения. Он просил её выйти за него замуж. Она отказалась, так как знала о его отношениях с другой женщиной. Я прав?

— Боюсь, что да.

— Она любила его?

— Да

— Именно это я и хотел знать. Она ревновала его?

— Нет, нет! Это не ревность. Просто она была глубоко уязвлена.

Аллейн раскрыл блокнот, вынул оттуда обрывок промокательной бумаги и передал его Анджеле.

— Возьмите лупу и посмотрите на это.

Анджела повиновалась, а затем передала лупу и бумагу Найджелу. Тот без труда прочёл вслух.

— "…10 октября. Дорогая Джойс! Извини, что морочу тебе голову, но…"

— Чей это почерк? — спросил Аллейн.

— Розамунды, — ответила Анджела.

— Это было написано в субботу после семи тридцати за столом в гостиной. Да, да, за альковом, — сказал Аллейн, глядя на Найджела. — В семь тридцать несравненная Этель как раз навела порядок на столе и положила свежую промокательную бумагу. В воскресенье утром, заметив на этой бумаге пятна, она положила её снизу пачки, оставив сверху чистый лист.

— То есть вы вообразили себе… — начал Найджел.

— Я ничего себе не воображал. Детектив не может позволить себе что-то воображать. Он оценивает вероятность того или иного события. Ясно? Я абсолютно уверен, что мисс Грант, вместе с вами, Батгейт, подслушала разговор миссис Уайлд и Ренкина. Это она тогда выключила свет в гостиной.

— Я что-то вообще ничего не понимаю, — взмолилась Анджела..

Найджел кратко рассказал ей о разговоре, подслушанном им в оружейной. Несколько минут Анджела молчала. Затем повернулась к Аллейну.

— В этом деле есть один фактор, — начала она, — который озадачивает меня больше остальных.

— И что же мой учёный коллега предлагает на обсуждение? — торжественно спросил Аллейн.

— А вот что: почему, в самом деле, почему убийца ударил в гонг? То, что он погасил свет, это понятно. Он знал, что по правилам игры у него в запасе две минуты, чтобы скрыться. Ну а гонг зачем ему понадобился?

— Чтобы поддержать иллюзию игры? — предположил Найджел.

— Нет, это не объяснение. Зачем ему это? Темнота была желательна, но шум, суета…. Психологически это никак не оправдано.

— Доводы моего учёного коллеги весьма резонны, — сказал Аллейн. — Но смею вас заверить, что убийца, — неважно, он это был или она, — к гонгу не прикасался.

— Тогда кто же? — хором спросили Найджел и Анджела.

— Ренкин.

— Что?!

— Ренкин ударил в гонг.

— Что, черт побери, вы имеете в виду? — воскликнул Найджел.

— Я не собираюсь здесь демонстрировать все свои приёмы, но в данном случае все настолько просто, что каждый может это увидеть сам.

Найджел и Анджела беспомощно посмотрели друг на друга.

— Ну вот, а мы не видим, — уныло произнёс Найджел.

— Ладно, возможно, позднее я вам объясню, — примирительно сказал детектив. — А пока я предлагаю вам сегодня вечером совершить поездку в Лондон.

— В Лондон? Зачем?

— Мисс Анджела, я наслышан о том, что вы мастерски водите машину. Короче говоря, вы в этом деле ас. Так вот, я прошу вас сегодня вечером сесть в свой «бентли» и, не говоря никому ни слова, съездить в Лондон и выполнить там моё поручение. А с вашим дядей я поговорю сам.

— Но ведь, собственно говоря, уже вечер, — растерянно проговорила Анджела.

— Да, вы правы, уже темнеет. Думаю, вам следует отправляться не позднее чем через полчаса. Завтра на рассвете вы должны быть здесь. Но я надеюсь, что вы прибудете раньше. И знаете, я тут подумал и решил, что поеду с вами тоже.

Он лукаво посмотрел на лица собеседников и большого энтузиазма в них не обнаружил.

— Я буду спать на заднем сиденье, — добавил он рассеянно. — В последнее время я постоянно недосыпаю.

— Найджел, ты едешь? — спросила Анджела.

— Конечно. А что, собственно, мы должны делать?

— Вы доставите мне огромное удовольствие, если согласитесь поужинать со мной. Там, за ужином, я все и объясню. А сейчас только один маленький вопрос. Вы, конечно, слышали рассказ Ренкина о том, как этот кинжал, которым он был убит, попал к нему. Так вот, может ли припомнить кто-нибудь из вас, — постарайтесь, пожалуйста, — описывал ли Ренкин человека, который подарил ему этот кинжал?

— Что там Чарльз говорил, ты не помнишь, Найджел? — спросила Анджела после паузы.

Аллейн подошёл к окну и остановился у задёрнутых штор. Выглядел он необыкновенно напряжённым.

— Он сказал, — задумчиво произнёс Найджел, — что это был русский, с которым он познакомился в Швейцарии. Он говорил ещё, что кинжал был послан ему в знак благодарности за помощь.

— Какую? — спросил Аллейн, возвращаясь к столу.

— Помню, он говорил что-то о ледниковой расселине, что он помог ему выбраться оттуда.

— Это все?

— Я что-то больше ничего вспомнить не могу. А ты, Анджела?

— Да я вот все думаю об этом, — пробормотала Анджела.

— Может быть, у них были общие знакомые? Может быть, он говорил, как выглядел этот человек?

— Нет, — сказал Найджел.

— Н-нет, но он говорил что-то ещё, — заявила Анджела.

— Что же? Постарайтесь вспомнить. Может быть, он говорил о том, каким образом попал в беду этот человек? Возможно, он был ранен?

— Ой! — вскрикнула Анджела.

— Что?!

— Вспомнила. Русский отморозил себе два пальца, и их пришлось удалить.

— Точно! — воскликнул Найджел. — Совершенно точно! А разве это относится к делу? — спросил он немного погодя.

— Это важно, невероятно важно, — произнёс Аллейн очень громко. — Это наводит нас прямо на «русский след». Разрешите мне объяснить вам, что я имею в виду, говоря о «русском следе».

Произнося все это, детектив стоял лицом к собеседникам и спиной к зашторенному окну. Свет люстры ярко освещал его тёмную голову и широкие плечи.

— Позвольте вам сообщить, — патетически начал он, — что в субботу ночью в Сохо был убит один поляк. Он был опознан по левой руке.

Аллейн медленно поднял левую руку к люстре, зажав два средних пальца.

В течение минуты, а может быть и больше, Найджел с Анджелой сидели не шелохнувшись, не сводя глаз с его руки. Только потом они сообразили, что инспектор что-то шепчет.

— Батгейт! — бормотал он. — Там, под окном Токарев, он подслушивает нас. В течение этой минуты я повернусь и направлюсь к балконной двери. Идите следом. Вы поможете мне схватить его за шиворот. А вы, мисс Анджела, выходите за дверь — как ни в чем не бывало, быстро оденьтесь в любое, что попадётся под руку, и ждите нас в «бентли».

Затем он опустил руку и громко добавил (Анджела в это время покидала комнату):

— А теперь, Батгейт, когда мы, наконец, одни, позвольте мне подробно рассказать все, что я знаю о русских…

Он резко развернулся и был у балконной двери раньше, чем Найджел успел вскочить на ноги. Отбросив шторы, Аллейн рванул дверь.

— Вперёд! — бросил он. — Быстро!

Посыпались осколки стекла, и в комнату ворвался холодный ветер. Аллейн исчез в темноте. Следом за ним Найджел.

ГЛАВА XII

АРЕСТ И НОЧНАЯ ПОЕЗДКА

Выбежав наружу, Найджел увидел, что инспектор держит доктора Токарева, а тот молча и отчаянно вырывается. Слабый свет из комнаты, то и дело прерываемый колышущимися шторами, освещал его лицо, в очках, странно безразличное. Найджел прыгнул к нему и рывком прижал к промёрзшему каменному полу балкона. Инспектор Аллейн выпрямился и посмотрел назад. И в этот момент доктор сделал неожиданный рывок, ударил Найджела ногой в живот и растворился в темноте.

— За ним! — прохрипел Аллейн.

Тишину прорезала пронзительная трель свистка.

Найджел бежал, не разбирая дороги. Только не в рощу, стучало у него в голове, ни в коем случае он не должен попасть в рощу. Впереди был слышен глухой топот русского. Найджел сделал яростный рывок и настиг беглеца, упав вместе с ним на землю.

— Вот так-то лучше, — пробормотал он, заламывая ему руку. — Он у меня, все в порядке, — крикнул он назад.

— Поймал! — эхом отозвался из темноты голос Аллейна. А через мгновение инспектор был уже рядом, склонившись над пленником. Тут же мигом появился констебль Банс с сильным фонарём в руках.

Токарев издал тихий стон.

Аллейн достал карманный фонарь, и узкий луч высветил Токарева. Он лежал на спине, на нем сидел Найджел.

— Возвращайтесь на свой пост, Банс, и чем быстрее, тем лучше, — приказал Аллейн. — Грин ещё там?

— Да, сэр, — выдохнул Банс, — мы слышали ваш свисток.

— Я, мистер Батгейт и мисс Норт через десять минут выедем на «бентли». Держите ворота открытыми. Пропустите нас, а дальше смотрите, чтобы ни одна душа не просочилась наружу. Теперь идите.

— Да, сэр, — бросил Банс и вместе с фонарём ринулся в темноту.

— Ну а теперь, доктор Токарев, когда вам в ребра упирается дуло этого симпатичного пистолета, я надеюсь, вы начнёте вести себя прилично.

— Будьте вы прокляты! Прокляты! — заикаясь прокричал он по-русски.

Раздался резкий щелчок наручников.

— Ну вот. А теперь поднимайтесь. Некоторое время, пока глаза не привыкли к темноте, они все трое стояли молча.

— Не думаю, чтобы у него было с собой что-то страшное, — сказал Аллейн, — но на всякий случай, Батгейт, обыщите его. Доктор Токарев, вы арестованы. В карманах брюк? В заднем кармане? Ничего? Вы уверены? Хорошо. А теперь пошли, и побыстрее. И без того потеряли уйму времени… О черт, ещё и это!…

Со стороны дома были слышны голоса. На фоне окна кабинета виднелись силуэты двух фигур.

— Аллейн! Батгейт! — позвал сэр Хюберт.

— Мы здесь, — откликнулся Аллейн. — Все в порядке. Ничего не случилось.

— Ничего себе, «ничего не случилось», — проревел неожиданно Токарев. — Я позволю себе решительно не согласиться. Произошло! И ещё как произошло! Я арестован. Но я ни в чем не виноват! Я никого не убивал! Сэр Хюберт! Мистер Уайлд!

— Пошли, — кивнул Найджелу Аллейн, и они повели своего пленника в сторону дома.

Хендсли и Уайлд встретили их в квадрате света у окна.

— Наш милый гость тут немного нашалил, — объяснил Аллейн. — Пришлось надеть браслеты. Теперь поедем в участок. Ничего страшного, там у доктора второй дом.

— Доктор Токарев, — устало произнёс сэр Хюберт, — что все это значит?

— Токарев! — бормотал Уайлд, обращаясь к Найджелу. — Неужели это все-таки Токарев?!

Найджелу очень хотелось расслышать в его голосе нотки облегчения. Или это было только удивление, и ничего больше.

Доктор Токарев неистово протестовал, звеня наручниками. Найджелу вдруг ни с того ни с сего захотелось смеяться.

— Сэр Хюберт, — сказал Аллейн, вклинившись в паузу между выкриками доктора, — я прошу вас и мистера Уайлда возвратиться в дом. Кратко объясните всем, что произошло.

— А что вы собираетесь делать?

— Мы будем отсутствовать некоторое время. Я попросил мисс Анджелу подвезти нас до полицейского участка. Доктор Токарев…

— Я невиновен! Спросите дворецкого Василия! Он знает, что в тот вечер, когда было совершено преступление… я расскажу вам…

— Моя обязанность вас предупредить, — прервал его Аллейн, и Найджел увидел, как он едва заметно подмигнул Уайлду, — что любое ваше высказывание может быть использовано обвинением против вас. Позднее, если вам будет угодно, можете сделать заявление. А теперь, сэр Хюберт, и вы, мистер Уайлд, прошу вас, идите. Я встречусь с вами завтра.

Они молча повернули к дому.

— Мне нужен адвокат! — продолжал неистовствовать Токарев — Вызовите адвоката!

— В своё время, все в своё время. Уверяю вас, все у вас будет. Пошли, Батгейт. Вокруг дома к гаражу. А вас, доктор Токарев, убедительно .прошу — никаких арий, никаких вариаций на тему «Смерть Бориса».

Он повёл их к заднему выходу, у которого, уютно урча, уже стоял «бентли».

— Умница! — похвалил Аллейн. — Доктор Токарев, прошу в экипаж. Вы, Батгейт, садитесь впереди. В местную тюрьму, мисс.

— Прямо сразу в тюрьму? — прошептала Анджела, нажимая на газ.

— Разумеется. Ведь доктор Токарев арестован.

— За убийство?

— А за что же ещё?

— Но ведь он все время пел «Смерть Бориса»?

— Видимо, плохо пел.

— Все, приехали, — объявила Анджела через немыслимо короткое время.

— Подождите в машине, — попросил Аллейн. — Доктор Токарев, на выход.

Полицейский сержант проводил их в ярко освещённую, тщательно убранную комнату, где их приветствовал высокий офицер в синей форме.

— Инспектор Фишер — мистер Батгейт, — представил их друг другу Аллейн. — А это доктор Токарев. Я предполагаю предъявить ему обвинение в…

Токарев, который молчал все это время, вдруг снова взорвался.

— Я никого не убивал!

— А кто говорит, что вы убивали? — устало возразил Аллейн. — Вам предъявляется обвинение в подстрекательской, антиправительственной деятельности. Так, кажется, правильно звучит эта фраза? Я вечно здесь что-то путаю. Правда, Фишер? Этот человек обвиняется в принадлежности к подпольной русской просоветской организации, штаб-квартира которой находится в Сохо, на Литтл-Рекет-стрит. Он обвиняется в изготовлении и распространении листовок, содержание которых носит подрывной характер.

— Ясно, — произнёс инспектор Фишер. Он подошёл к окну и надел очки.

После краткого молчания, украшаемого только скрипом пера инспектора Фишера, был вызван сержант, который весело объявил:

— Доктор, прошу пройти в соседнее помещение.

— Я хочу сделать заявление, — неожиданно произнёс доктор.

— У вас для этого ещё будет достаточно времени, — заверил его Аллейн.

— Это все из-за кинжала, — продолжал бубнить доктор. — Дарить кинжал было предательством. Этот поляк Красинский, который подарил Ренкину этот кинжал… это из-за него все неприятности.

— Красинский мёртв, — сказал Аллейн, — а при нем нашли ваши письма. Кто его убил?

— Откуда мне знать? Никто в «Братстве» не знает. Красинский — сумасшедший. Я хочу написать нашему послу.

— Пишите сколько угодно. Он будет в восторге. А теперь мы вас покидаем, Фишер. Где-то в час я позвоню. Спокойной ночи.

Анджела по пути в Лондон и не пыталась опровергнуть слухи о её славе отчаянной автомобилистки. Аллейн объявил, что они едут на Ковентри-стрит, и тут же заснул на заднем сиденье. Найджел любовался милым профилем рядом и думал свои собственные думы.

— Ты считаешь, Аллейн верит, что это сделал доктор Токарев?

— Понятия не имею, — ответил Найджел. — Насколько я понял, Токарев, ваш дворецкий Василий и этот поляк Красинский, с которым Чарльз встретился в Швейцарии, — все они члены какой-то большевистской банды. Красинский, неизвестно почему, подарил Чарльзу кинжал. Судя — по тому, что говорили об этом сэр Хюберт, Артур Уайлд и Токарев, этот кинжал — священный символ их «Братства» и передавать его кому-либо — это самое большое у них преступление. Так вот, в субботу ночью в Сохо кто-то убил Красинского.

— А в воскресенье во Франтоке кто-то убил Чарльза Ренкина, — закончила Анджела. — Ты думаешь, доктор Токарев смог ринуться из своей комнаты, сбежать по лестнице, вонзить кинжал, бегом возвратиться назад и безмятежно запеть «Смерть Бориса»?

— Едва ли. А кто погасил свет?

— И что имел в виду Аллейн, когда говорил, что Чарльз сам ударил в гонг? — продолжила вопрос Анджела.

— Даже не могу себе вообразить. Но сейчас я рад, что он спит. Анджела, ты не будешь против, если я поцелую тебя вот здесь, чуть выше вот этого мехового воротника?

— А если я врежусь в столб, тогда как? Нашёл время для глупостей.

— Пусть я умру после этого, — заявил Найджел, — но все равно рискну.

— Но это же совсем далеко от воротника. Совсем не там…

— Милая…

— Интересно, который сейчас час? — раздался голос Аллейна с заднего сиденья.

— Через двадцать минут будем на месте, — заверила его Анджела, и вскоре её слова подтвердились.

«Бентли» затормозил в конце одного из глухих переулков, выходящих на Ковентри-стрит. Аллейн вставил ключ в английский замок, вделанный в зеленую дверь.

— Хочу предупредить, — бросил он через плечо, — вас ждёт здесь сюрприз.

И действительно, в небольшом холле их встретил старый знакомец.

— Василий! — крикнула Анджела.

— Мисс Анджела, моя маленькая мисс! Душечка! — Это он произнёс по-русски. Василий покрыл её руку поцелуями.

— Василий! — нежно проговорила Анджела. — Что случилось? Почему ты убежал?

— Я был в ужасе. В полном ужасе. Вообразите себе, маленькая мисс, что могло произойти. Я сказал себе: надо бежать, пока во Франтоке не появилась полиция. Она все раскопает. Стоит им спросить Ефима Андреевича, доктора Токарева, и он им, наверное, расскажет, что я у себя на родине, давным-давно, конечно, я был членом «Братства». Он повторит, что я сказал тогда, то есть что мистер Ренкин не имеет права владеть этим кинжалом, который принадлежит «Братству». Это его святыня. Английская полиция, — а она знает все, — конечно, разнюхает, что я получал письма от «Братства» из Лондона. И было бы бесполезно мне заявлять, что я уже очень давно, как это сказать, ничем не связан с этим обществом. Теперь я под подозрением. Поэтому, прежде чем явилась полиция, я сбежал. Меня арестовали здесь, в Лондоне, препроводили в Скотланд-Ярд, где допросили. А потом пришёл инспектор Аллейн, и меня освободили. И вот я здесь. Просто чудеса!

— Да, вёл он себя как старый осел, — сказал Аллейн. — Вы получили мою записку, Василий?

— Да, конечно. Вас уже ждёт ужин и коктейль.

— Тогда позволим мисс Анджеле припудрить свой носик в комнате для гостей, пока мы с мистером Батгейтом будем извлекать землю из ушей в левом крыле.

Аллейн ещё был занят у себя, когда Найджел выскочил из маленькой гардеробной и разыскал Анджелу. Она расположилась в уютном кабинете инспектора.

— Ты знаешь, — прошептала Анджела, — наш инспектор полностью разрушает все стереотипы, существовавшие в моем сознании, связанные с полицией и сыщиками.

— Да, — согласился Найджел, — он совершенно необычный. Похоже, он занимается этим ради искусства.

— Извините, что заставил ждать. — У дверей стоял Аллейн. — Давайте продегустируем один из коктейлей Василия за ужином.

Появился Василий, преисполненный важности, везя передвижной столик. Инспектор пригласил всех в гостиную. Ужин был отменный. Когда Василий принёс на подносе кофе и удалился, Аллейн посмотрел на часы.

— Времени у нас на разговоры — всего пятнадцать минут, — сказал он, — а затем я хочу, чтобы вы отправились по моим поручениям. Вернее, все эти пятнадцать минут буду говорить только я, поскольку мне хотелось бы сделать краткий обзор этого дела. Надеюсь, это вам не покажется скучным. Я всегда радуюсь возможности поговорить с кем-нибудь, кто не принадлежит нашему ведомству. И не надо так напрягаться, Батгейт, я вовсе не ожидаю, что вы раскроете тайну этого преступления. Я просто хочу, чтобы вы мне честно сказали — умный я или совсем наоборот.

— Хорошо, — покорно согласился Найджел.

Доброжелательно улыбнувшись ему, Аллейн закурил сигарету и тоном университетского профессора начал:

— Итак, Ренкин был убит ударом ножа в спину без пяти восемь. Именно в это время, по вашим часам, прозвучал гонг, и это время согласуется с заявлением Мэри, которая сказала Уайлду, когда он поднимался наверх, что сейчас без десяти. Она видела его, когда он поднимался. Вы, Батгейт, разговаривали с ним, когда он зашёл в ванную, и все время потом, что оставляет всего четыре минуты, когда Ренкин оставался один, даже меньше, потому что Мэри ушла не сразу. Его ударили сзади, при этом его убийца должен был либо иметь рост больше метра восьмидесяти трех, либо стоять на возвышении. Падая вперёд, Ренкин головой ударил в гонг.

— О! — воскликнули Анджела и Найджел почти в унисон.

— Да, именно так. И я вас уверяю: в том, что это выяснилось, ничего особенного нет. Что-то вроде подготовительного класса Скотланд-Ярда. Просто на его голове образовалась небольшая ссадина. Вы все описали звук гонга как единую, слегка приглушённую, рокочущую ноту. Такого эффекта можно достичь, когда череп соприкасается с медной поверхностью. Движение тела было действительно очень сложным. С этим пришлось немало повозиться. И все же мне удалось реконструировать всю картину. Итак, Ренкин, бедняга, наклонился налить себе ещё один бокал. Сбиватель коктейлей остался стоять рядом на полу, бокал был перевернут. Это заметила мисс Грант. Убийца, — он или она, это сейчас безразлично, — сделав своё чёрное дело, погасил свет в перчатке или в чем-то намотанным на руку. Затем скрылся. Куда? По соображениям, которыми мне не хотелось бы вас сейчас утомлять, я склонен думать, что он пошёл наверх.

Теперь внимание. Где в эту самую минуту находились все обитатели дома? Со слугами все ясно, даже наш старый добрый Василий безвылазно сидел у себя один. Вы, Батгейт, находились в своей комнате. В момент, когда прозвучал гонг, вас видела там горничная. Сэр Хюберт утверждает, что он был в своей гардеробной. Вы, мисс Анджела, видели его там, когда заходили за аспирином, и вы только подошли к комнате мисс Грант, когда прозвучал гонг. Сэр Хюберт очень бодрый мужчина для своих лет, но даже и ему вряд ли бы удалось за это время сбегать вниз. Конечно, это могли сделать вы, мисс Анджела, но в вашу пользу говорит полное отсутствие мотивов. Поэтому я исключил вас из списка подозреваемых. Могу поздравить, cause celebre8 вам не грозит.

— Ваша доброта не знает границ, — пробормотал Найджел.

— К тому же в холле второго этажа вас видела Флоранс. «Их спасли слуги» — такой подзаголовок я дал бы для вас обоих. Пошли дальше. Мисс Грант поднялась наверх, приняла ванну, наведалась в комнату Ренкина, возвратилась, обнаружила в своей комнате Флоранс. В своих объяснениях мисс Грант сознательно опустила этот визит в комнату Ренкина. И хотя она подкупила Флоранс, чтобы та соврала, будто они встречались, это не спасает её от серьёзных подозрений. У неё было время — правда, весьма короткое, — чтобы спуститься вниз, взять со стены кинжал, направить его куда надо и возвратиться. Она умная девушка, изучала медицину в университете и собиралась стать врачом.

Только, пожалуйста, не перебивайте меня.

Токарев пел в своей комнате, и Флоранс сказала мне, что слышала его пение. То же самое сэр Хюберт. Они уверены, что, когда прозвучал удар гонга, он исполнял «Бориса». Такой уверенности полностью доверять нельзя. Он мог замолкнуть на четыре минуты, и они бы ничего не заметили.

Миссис Уайлд, чья комната расположена прямо перед лестницей, находилась от жертвы на самом близком расстоянии. Вы утверждаете, что слышали, как она говорила, после того как погас свет. Есть ещё ряд моментов, свидетельствующих в пользу того, чтобы исключить её из списка подозреваемых. Но впоследствии она предприняла ряд отчаянных действий, чтобы скрыть определённые аспекты своих отношений с Ренкиным.

— В её положении это легко объяснимо, — мягко заметила Анджела.

— Я тоже так считаю, но все равно, это должно быть прояснено до конца. Для этого вы и нужны мне сегодня вечером. Теперь Уайлд. Казалось, о нем мы знаем уже все. Он нам надоел до смерти, этот Уайлд. Он пытался оговорить себя, взять на себя это убийство. Но его действия свидетельствуют об обратном. Они подробно описаны и подтверждены с момента, когда он оставил Ренкина и поднялся наверх, и до момента подачи гонга. С ним все время говорил Батгейт, и это слышала горничная. В ванной кругом его отпечатки пальцев и т.д. и т.п. Чтобы ещё больше усложнить картину, он оставил свои отпечатки ещё и на перилах.

И наконец, мы подошли к мелодраматическому «русскому следу». Ваш дядя написал несколько блестящих статей о России. На мой взгляд, самое правильное, что он там написал — это то, что англичанину русского никогда не понять. Упоминание о тайных русских «братствах» можно найти у Мережковского, а позднее на этом коне лихо поездили сотрудники журнала «Товарищ». Версия же, что русские режут в Англии людей за то, что кто-то подарил их священный кинжал, так живописна и колоритна, что приличный полицейский покраснеет, узнав, что кто-то из наших всерьёз её рассматривает. А тут ещё видите, что наворочено: видимо, из-за этого кинжала убит Красинский; Ренкин оказался как раз тем человеком, кому этот кинжал был подарен, а два члена этого тайного общества в момент убийства находились в доме. Один уже арестован за подстрекательство, однако — черт бы его побрал! — он в момент убийства пел.

— А это, — добавила Анджела, — даёт ему неопровержимое алиби.

— Слишком неопровержимое, вы хотите сказать. О, проницательнейшая из женщин, не лезьте в мои закрома, а то я лишусь всех своих запасов. Чем же тогда мне вас удивлять?

Да, он пел, хотя, как я уже упоминал, он вполне мог сделать паузу, и вряд ли кто-нибудь заметил бы это временную передышку. А возможно, он чревовещатель и придумал какую-нибудь хитрость, он ведь шутник, этот доктор.

Итак, наше путешествие близится к концу. В заключение хочу сказать, что ни на кинжале, ни на кожаном футляре, где он хранился, отпечатков пальцев обнаружено не было. На выключателе есть отпечатки только Батгейта, а на перилах — всех подряд. Кстати, о перилах. Мисс Анджела, вы когда-нибудь съезжали по ним верхом?

— Да, и часто, — отозвалась Анджела. — Мы даже устраивали соревнования, кто быстрее съедет, не держась руками.

— А в субботу у вас, случайно, соревнований не было?

— Нет.

— А лицом вперёд вы пробовали? Это сложнее.

— Я-то могу, а вот Марджори нет, и доктор Токарев тоже опозорился в предыдущий уик-энд.

— Послушайте! — воскликнул вдруг Найджел. — А если это сделала Мэри?

— Все, друзья, — произнёс Аллейн, — задача решена. Тайны больше не существует. Пошли в кино.

— Не смейтесь надо мной, — обиделся Найджел. — Мэри была последней, кто видел его. Она могла это сделать. А кроме того, что это она забыла там, внизу? Убирать там не входит в её обязанности. Её место наверху. А вот о мотивах стоит поразмышлять.

— Я поразмышляю. А пока я хочу, чтобы мисс Анджела поразмышляла вот над чем: я предлагаю вам отправиться в дом Уайлдов на Грин-стрит и разыграть там маленькую комедию. Вы спросите того, кто откроет дверь, — это может быть горничная или дворецкий, — где вам найти мисс Сендилендс. Вы объясните, что неожиданно оказались в Лондоне и миссис Уайлд просила вас ей позвонить.

— Но… — начала было Анджела.

— Милочка, — прервал её Аллейн, — прошу вас, только без этой подростковой суперпринципиальности. Сделав это дело, вы поможете снять подозрение с невиновного человека. Если она, разумеется, невиновна. Разве это не благородно?

— Хорошо, продолжайте.

— Придумайте что-нибудь. Скажите, например, что у вас выпало из памяти поручение миссис Уайлд, но вы надеетесь, что мисс Сендилендс поможет вам. Скажите, что это касается письма или писем. В общем, пошевелите мозгами.

— Ничего себе поручение, — проворчала Анджела.

— Постарайтесь быть предельно любезной, рассеянной и немного бестолковой. Пробормочите пару слов о Танбридже, спросите у них что-нибудь о нем.

— О Танбридже?

Аллейн пересказал ей содержание письма. К его удивлению, Анджелу начал разбирать смех.

— Лапочка вы моя, — произнесла Анджела, задыхаясь, — если вы решили отправляться в Танбридж, то у вас просто мозги не на том месте.

— Мисс Анджела, — сказал Аллейн, — как смеете вы обращаться к стражу закона подобным образом, называя его «моя лапочка», после не столь уж длительного знакомства. А если серьёзно, то этот Танбридж был и остаётся для меня камнем преткновения. Я попытался разузнать все, что мог. Уайлды, насколько мне известно, никого в Танбридже не знают, и вы сказали, что они там никогда не жили. В письме сказано: «Уничтожь пакет в Танбридже Ш». Что такое Ш.? Здесь и самый величайший из детективов будет озадачен, уверяю вас.

— Ну, в таком случае у меня для вас есть кое-что, — заверила его Анджела. — Не сомневаюсь, вы будете от кое-чего без ума, да и от меня тоже. Вам что-нибудь известно о мебели эпохи королевы Виктории и вообще об objets d'art9?

— Могу сказать только, что коллекционированием этих вещей я не занимаюсь.

— В таком случае, я займусь этим для вас… сегодня.

— Что вы имеете в виду?

— А вот сообщать об этом у меня нет ни малейшего желания, — отрезала Анджела.

ГЛАВА ХШ

«РУССКИЙ СЛЕД»

После короткого молчания тишину нарушила Анджела.

— Найджел поедет со мной?

— Нет. Если вы не возражаете, у меня и нему будет отдельное поручение. Мы оба сядем к вам в автомобиль. Василий будет видеть, как мы уезжаем, — это важно, — а скрывшись из виду, мы выйдем. Там впереди, через пару сотен метров, есть гараж. Вы поставите там свой «бентли», возьмёте такси и отправитесь к Уайлдам. Как только вам удастся добыть пакет из вашего Танбриджа, чем бы он там ни оказался, — а я верю, что вы сможете, моя юная леди, — возвращайтесь, пожалуйста… гм… давайте сейчас решим куда… Ну, скажем, в ресторан «Будапешт». Я закажу столик. Ждите нас там. Есть возражения?

— Разумеется, нет. А куда отправляетесь вы?

— Честно говоря, объяснять нет времени.

Аллейн позвонил, и появился Василий. Инспектор сказал, что уезжает во Франток и будет отсутствовать два дня. Они оделись, и три минуты спустя через заднее стекло автомобиля наблюдали удаляющийся силуэт старика дворецкого. Василий стоял у освещённой двери, продолжая кланяться.

Анджела выехала из переулка на Ковентри-стрит и остановила машину у гаража, который указал Аллейн. Инспектор с Найджелом вышли.

— Au revoir10, — сказал Аллейн, наклонившись к боковому стеклу. — Если мы не появимся к двенадцати в «Будапеште», позвоните по этому телефону и спросите инспектора Бойза. Назовите пароль — он написан на этой карточке, — представьтесь и скажите, чтобы он устроил на моей квартире облаву.

— Даже так?

— Именно так. Счастливой охоты.

— Пока, дорогая, — сказал Найджел и вместе с Аллейном направился обратно к дому инспектора.

— Слушайте внимательно, Батгейт. Возьмите сейчас такси и отправляйтесь по адресу: Литтл-Прайд-стрит, 128. Спросите там Сумилова. Он работает со мной в качестве эксперта по русским вопросам и ждёт вызова. Скажите ему, что я поручил вам связаться с ним и передать следующее: он должен позвонить ко мне домой и передать Василию, по-русски, разумеется, что штаб-квартира сейчас находится под наблюдением Скотланд-Ярда, поэтому Куприн приказал немедленно всему комитету собраться у меня на квартире. Если Василий будет колебаться, надо сказать, что меня видели, как я уезжал на «бентли» во Франток. Сумилов должен проинструктировать Василия, а затем, не мешкая, сообщить о встрече всем членам комитета. Следует напирать на тот факт, что мой дом — самое безопасное место в Лондоне и появление полиции здесь наименее вероятно. Сумилов должен также назначить пароль для встречи. Это все. Я присоединюсь к вам позднее. У вас есть карандаш, бумага? Хорошо. Что? Даже владеете стенографией? Вообще замечательно. Тогда запишите фамилию: Сумилов.

Аллейн повторил свои инструкции ещё раз.

— Я, все понял, — сказал Найджел.

— Сумилов тоже примет участие в заседании комитета на моей квартире. Он скажет им, что Куприн арестован по обвинению в убийстве Красинского и провести заседание поручил ему. Все должно выглядеть правдоподобным. Скажите также, чтобы на встречу был приглашён и некий Янсен. Этот Янсен не говорит по-русски — только по-шведски и по-английски. Очень важно, чтобы он был там. Запишите. Отлично. Теперь пошли.

— Одну минуту, Аллейн, — сказал Найджел. — Насколько я понял, Василий — активный участник этой организации?

— Он постоянный связной этого «Братства», но не подозревает, что я знаю об этом. У меня такое впечатление, что он давно мечтает как-то выбраться оттуда, но не решается.

— А куда идти мне, когда начнётся их встреча?

— Вам? В «Будапешт», где проинформируете Анджелу об обстановке. Но прежде всего дождитесь, пока Сумилов не дозвонится до Василия. Если Василий согласится принять у меня этот комитет, позвоните ему сами… нет, погодите, лучше не надо… или, все же… да, позвоните. Скажите, чтобы он дал вам номер телефона Франтока, что вы будете звонить мне туда ночью. Потом отправляйтесь в «Будапешт», займите столик на троих и ждите нас. Пока. А Сумилов вам понравится, он отличный парень. А вот и такси для вас.

Аллейн поднял трость, и такси подъехало к тротуару.

— Встретимся у Филиппи, — весело произнёс он.

— Литтл-Прайд-стрит, 128, — сказал Найджел водителю.

Не успел он занять место в машине, как Аллейн исчез.

— Я так ни черта и не понял, — пробормотал себе под нос Найджел, — что он затевает.

Сумилов оказался дома. Это был худощавый, симпатичный русский, говоривший по-английски без акцента.

— Очень рад вас видеть, — приветствовал он Найджела. — Аллейн предупредил меня о работе сегодня ночью и упоминал ваше имя. Могу себе представить, в каком вы состоянии. Потерять близкого родственника, такое жестокое убийство… Значит, каковы же мои действия? Позвольте я налью вам чего-нибудь выпить.

Найджел извлёк свои заметки и добросовестно повторил урок.

— Понятно. Заседание комитета на квартире у Аллейна. Прекрасная идея! Василий там все подготовит, а я соберу их всех: Янсена, троих русских, то есть всех, кроме Куприна — он арестован. Я же выступаю как доверенное лицо Куприна. Трудноватая задача, но, мне кажется, я знаю, как это сделать. А что, Куприн действительно арестован?

— Понятия не имею. А кто такой Куприн?

— Это их лидер, руководитель подпольной организации в Лондоне. Это он убил Красинского, в этом сомнений нет. Ярд держит это «Братство» под колпаком уже два года. Я, по поручению моего друга Аллейна, внедрился в эту организацию.

Найджел рассказал об аресте Токарева.

— Как вы думаете, мистер Сумилов, это Токарев убил моего кузена?

— Я считаю… я считаю это весьма вероятным, — сказал Сумилов, ставя перед собой телефон.

— Это Василий Иванович? — проговорил он в трубку. — Алло, алло… это квартира мистера Аллейна? С кем я Говорю?.. А… — дальше последовал оживлённый разговор по-русски, во время долгих пауз в трубке был слышен призрачный голос Василия. В конце концов Сумилов повесил трубку.

— Пока все порядке, — сообщил он. — Василий очень нервничает, но подчинился. Он боится этого комитета как огня. Он сказал, что Янсен знает, где они сейчас скрываются. Квартиры в Сохо под наблюдением полиции. Он предложил, чтобы я позвонил только Янсену, а тот соберёт остальных. Эта встреча для нас многое прояснит. Если это сделал Токарев, они обязательно об этом заговорят. Да, ничего не скажешь, великолепную ловушку устроил им Аллейн.

Он раскрыл телефонный справочник и снова поднял трубку. На этот раз говорили по-английски.

— Алло, вы меня слышите? Это Номер Четыре? Я звоню по поручению хозяина. Вы меня должны помнить, мы встречались на штаб-квартире во время большого заседания. Вам, конечно, уже известно, что хозяина взяли и доктора тоже. Я был с хозяином, когда они пришли за ним. Он успел мне шепнуть, чтобы немедленно собрался комитет.

Сумилов замолк, его перебил Янсен. Затем снова заговорил Сумилов. Разговор был долгий. Двуязычный Янсен, по-видимому, был не на шутку встревожен.

— В общем, как хотите, но это приказ хозяина, — заявил Сумилов. — Этот парень из Ярда уехал. Его не будет в Лондоне двое суток. Так мне сказал Василий, и я сам проверил это… Хорошо… Хорошо… Я все объясню при встрече. Не по телефону же. Очень хорошо. Через полчаса у Василия.

Он повесил трубку.

— Все в порядке? — спросил Найджел.

— Думаю, да. — Сумилов посмотрел на часы. — Девять тридцать.

— Аллейн сказал, что я должен позвонить Василию и спросить номер телефона Франтока. Это укрепит в нем уверенность, что Аллейна нет в Лондоне.

— Конечно. Звоните.

Найджел набрал номер телефона и через пару секунд услышал в трубке хриплый голос Василия:

— Я слушаю.

— Алло, Василий, это вы? — начал Найджел. — Это Батгейт. Будьте добры, скажите мне телефон Франтока. Мне нужно связаться с мистером Аллейном. Наверное, он уже туда приехал.

— Да, да, мистер Батгейт, конечно. Значит… Франток, 59-12-19, сэр.

— Большое спасибо, Василий. Извините за беспокойство. Спокойной ночи.

— Отлично, — сказал Сумилов. Найджел поднялся.

— Погодите. Я выхожу через двадцать минут — пойдём вместе. И давно вы знакомы с мистером Аллейном?

— Да что вы. Только с понедельника. Он исключительно интересный человек, — сказал Найджел. — Так не похож на типичных сотрудников Скотланд-Ярда.

— Не похож, говорите? Конечно. Он же получил прекрасное образование. Начал карьеру на дипломатическом поприще, именно тогда мы с ним и познакомились. Это потом он стал полицейским, у него на то были причины. В общем, это захватывающая история. Как-нибудь потом я вам расскажу.

Найджел спросил, а что, собственно, представляет собой это общество.

Выяснилось, что ячейка в Лондоне действует уже несколько лет. Вообще подобное «братство» уходит корнями в далёкое прошлое, в эпоху Петра Великого, когда они культивировали различные изуверские обряды. Это было монашество наоборот.

— Одним из обрядов, самым, пожалуй, распространённым, был такой они собирались вместе в каком-нибудь доме на отшибе, взвинчивали себя до безумия, поджигали дом и сгорали вместе с ним. К сожалению, позднее они перестали это практиковать, и общество дожило до наших дней и выродилось в политическую террористическую организацию просоветского толка, действующую по указке из Москвы. По настоянию Аллейна я стал членом этой организации и участвовал в её работе. Я понимаю, — добавил Сумилов, пристально глядя на Найджела, — в ваших глазах я выгляжу весьма непривлекательно. Ещё бы, провокатор. Но, должен вам заметить, деньги мне за это не платят. Просто я патриот и ненавижу большевиков.

— А что это за кинжал?

— Он, несомненно, очень старинный. Со времён татаро-монгольского ига, я бы сказал.

В прежние времена его использовали для нанесения ритуальных увечий. История этого кинжала покрыта мраком. Я не сомневаюсь, что она ужасна, но среди «братьев» распространена вера, что он обладает магической силой. Красинскому было поручено доставить его в Лондон после специального сбора «Братства» в Женеве. Да, да, мой друг, в Женеве. Теперь мы никогда не узнаем, почему он решил подарить этот кинжал мистеру Ренкину. Может быть, за ним следили и он хотел переправить его в Лондон, отдав в надёжные руки? Хотя почему? Ведь он прислал его Ренкину уже в Лондоне. В общем, не знаю. Скорее всего он сошёл с ума. Поляки, знаете ли, ещё большие безумцы, чем русские. А теперь, мистер Батгейт, я должен отправляться на эту встречу.

— Как вы думаете, где сейчас Аллейн? — спросил Найджел по дороге на выход.

Сумилов сразу не ответил. Вначале он погасил свет в прихожей.

— В данный момент… — его голос тихо звучал в темноте, — …в своей естественной среде обитания, я полагаю.

На улице рядом с ними остановился человек, чтобы прикурить трубку. Спичка у него погасла, и он с досадой отшвырнул пустой коробок.

— Хотите прикурить? — спросил Сумилов.

— Большое спасибо, — сказал человек и наклонился над спичкой.

— Ярд? — тихо спросил Сумилов.

— Да, сэр. Из бригады инспектора Аллейна.

— Джентльмен, который со мной, с ним все в порядке. Я сейчас иду к дому. Особых неожиданностей не предполагаю, но… Вы получили инструкции, надеюсь?

— Да, сэр. Мистер Аллейн поручил нам вести наблюдение за домом снаружи. Как только все соберутся, мы его окружим.

— Соблюдайте осторожность. Учтите, они очень подозрительны, а кроме того, тоже выставят дозорных.

— Да, сэр. Мы получили подробные инструкции. Будем ждать сигнала из ресторана «Будапешт». Расположимся в закрытом магазине .напротив дома мистера Аллейна. Вход туда с другой улицы. Нам должна позвонить молодая девушка. Свисток у вас есть?

— Да, спасибо.

Из-за поворота показался прохожий.

— Премного благодарен, — громко произнёс агент Ярда.

— Не за что. Всего доброго. Сумилов с Найджелом дошли в молчании до Нижней Риджент-стрит.

— Разве не анахронизм — подавать сигнал свистком? — прервал молчание Найджел.

— Только не этим, — возразил Сумилов и показал миниатюрный металлический диск. — Его подкладывают под язык. Впрочем, все это на крайний случай. Хорошо. Вот здесь, пожалуй, мы с вами расстанемся.

— Хорошо. Ой! Один момент. А пароль вы назначили?

— Разумеется. Это фамилия убитого поляка.

— Ничего не скажешь, впечатляет. Счастливо!

— Счастливо, мистер Батгейт.

Найджел добрался до «Будапешта» и занял столик. Поскольку на журналисте отсутствовал вечерний костюм, столик оказался в задних рядах ресторана. Анджела ещё не появлялась. Найджел ёрзал на своём стуле. Посетителей в этот час в ресторане ещё было мало. Найджел выкурил три сигареты, наблюдая за несколькими парами, которые лениво танцевали танго. Ему вспомнился танец Ренкина и Марджори Уайлд.

В ресторане появился человек, который, после некоторых колебаний, направился в его сторону. Сев за столик рядом, он заказал пиво. Оркестр тоже играл как-то нехотя, лениво, что было характерно для всех шикарных ресторанов в промежутке между часами «пик».

— Желаете что-нибудь заказать? — обратился к Найджелу официант.

— Нет, спасибо. Я жду… приятельницу. Я сделаю заказ, когда она придёт.

— Хорошо, сэр.

Найджел зажёг очередную сигарету и попытался представить, что сейчас происходит в доме Аллейна. Ему очень хотелось, чтобы пришла Анджела. А ещё ему хотелось быть сейчас с Сумиловым. И ещё ему хотелось быть с детективом Аллейном.

— Прошу прощения, — произнёс человек за соседним столом, — не знаете ли вы, когда здесь начинает играть венгерский оркестр?

— Только после полуночи.

— Как ещё долго ждать, — проворчал незнакомец. — Я специально пришёл сюда его послушать. Мне сказали, что он очень хорош.

— О, потрясающий, — произнёс Найджел без всякого энтузиазма.

— Мне сказали, — продолжал сосед, — что сегодня ночью здесь будет выступать какой-то русский певец. Великолепный голос. Его коронный номер — песня под названием «Смерть Бориса».

Найджел подавился сигаретным дымом и закашлялся.

— С вами все в порядке? — спросил человек.

Вот оно, началось. Это захватывающее приключение. Найджел сделал усилие и, подражая Сумилову, пробормотал:

— Ярд?

— Да. Инспектор Бойз. Какие последние новости?

— Сумилов все организовал, — произнёс Найджел, наклонившись завязать шнурок. — Сейчас он должен быть там.

— Отлично. Официант! Пожалуйста, счёт!

Через пару минут он поднялся и вышел, пройдя мимо Анджелы, которая появилась у входа. Вид у неё был торжествующий. Она помахала Найджелу и, пройдя между столиками, уселась на стул рядом.

— Эврика! — провозгласила она, похлопав рукой по сумке.

— Что там у тебя? — тихо спросил Найджел.

— Я посетила Танбридж Ш.

— Анджела, что ты несёшь? Даже тебе не под силу за два часа доехать до Танбриджа и вернуться обратно.

— Живо закажи мне это приятное на вид пиво, что так усердно поглощают люди вокруг, и я открою тебе все, — сказала она.

— Пиво? — удивился Найджел.

— А почему бы и нет? Я обожаю пиво. Я готова выпить море пива. А теперь расскажи мне, что здесь произошло. Или давай лучше сначала я. О Найджел, милый Найджел, если бы ты знал, как это неприятно — шпионить. Если бы не Розамунда, я бы никогда в это дело не ввязалась. Но Розамунда… я точно знаю, что она невиновна. Просто попала в переплёт. А ты хорошо знал Чарльза?

— Я знал его, знал всю свою жизнь, но теперь мне кажется, что на самом деле я не знал его. Он просто существовал для меня. Я часто с ним виделся, он был моим кузеном, но я его не знал.

— А вот Розамунда знала. Она любила его, и это была несчастная любовь. Чарльз с ней очень плохо обращался. А у Розамунды характер тот ещё. Ведь был ужасный скандал, ещё во время её учёбы в Ньюнхеме. В общем, там одна студентка, — они жили вместе, — начала её подначивать насчёт Чарльза и ещё, там, одной девицы. Так та пришла в такую ярость, что схватила нож — да, да, нож — и бросилась на эту дурочку. Насилу её успокоили.

— Боже мой!

— Надеюсь, ты понял, что в досье Аллейна о нас есть все, включая самую тонкую ниточку из прошлого. Можешь не сомневаться, он проверил в Ньюнхеме все записи о Розамунде. А я уверена — она Чарльза не убивала, и, если для этого надо было украсть письма Марджори Уайлд, я это сделала.

— Письма? Погоди, дорогая, ты говоришь так быстро, что я за твоими мыслями не поспеваю. Ты украла какие-то письма?

— Да. Я предположила, — думаю Аллейн тоже так рассуждал, — что Марджори хотела, чтобы Сендилендс уничтожила пакет с письмами. «Танбридж Ш.» загадкой для меня не был. Дело в том, что Артур уже давно собирает старинные шкатулки, и я вспомнила, что он подарил Марджори симпатичный инкрустированный викторианский ларец. Знаешь, как антиквары называют такие ларцы?

— Конечно, нет.

— Танбриджскими шкатулками, или сокращённо Танбридж Ш. Я сразу об этом догадалась. Мастере, их дворецкий, меня знает. Он впустил меня, и я сказала ему, что случайно оказалась в Лондоне и обедала в ресторане. Не разрешит ли он мне в комнате Марджори привести себя в порядок. Остальных слуг видно не было. В общем, меня никто не беспокоил. Мне потребовалось десять минут, чтобы найти ларец — он был в задней части гардероба, на верхней полке. Найджел, я открыла замок пилкой для ногтей. Все очень просто, я даже её не повредила. На душе было отвратно, но письма у нас. Я оставила там свою кофту, и Мастере сказал, чтобы я не беспокоилась и приходила когда вздумается. Он сегодня будет ложиться поздно, миссис Мастере должна приехать из Эксбриджа последним автобусом. Он будет её дожидаться. Значит, Аллейн просмотрит эти письма и я тут же отвезу их назад. Но все равно, Найджел, я чувствую себя ужасно.

— А я не считаю, что ты совершила нечто ужасное.

— Ты говоришь так, потому что я тебе нравлюсь. Да, и ещё я выяснила насчёт этой . Сендилендс. Она жила в Далвиче с престарелой тётушкой. А сейчас вот тётка эта внезапно умерла, и она переехала в Илинг. Мастере просил меня передать это Марджори, чтобы она не писала ей больше в Далвич. Он сказал мне, что она ещё что-то Марджори шьёт. Вот и все. В общем, операция прошла успешно. Мастере был так любезен, что, наверное, позволил бы мне запаковать и вынести все их картины. Я уверена, он бы и ухом не повёл. Все. Не знаю, помогут ли эти письма Розамунде, осложнят ли они жизнь Марджори, но я сделала это.

— Лично я очень сомневаюсь, чтобы Уайлды или Розамунда имели какое-то отношение к убийству. Думаю, это работа Токарева.

— А как насчёт нашей милой горничной Мэри?

— Тут тоже есть над чем подумать. Мэри оставалась с ним наедине, она хорошенькая, а Чарльз… ну, сама понимаешь. Но это только так, ещё одна версия. А в целом, я склоняюсь к тому, что здесь явно проглядывается «русский след». Вот послушай.

Найджел подробно рассказал ей о своих приключениях. В конце Анджела заметила:

— Значит, если Аллейн не придёт, я должна позвонить в этот магазин, откуда они ведут наблюдение за домом. А сколько сейчас времени?

— Без четверти девять.

— Боже! И потанцевать даже некогда. Ну почему Аллейн не предупредил нас заранее? Ты бы тогда смог увидеть меня в моем лучшем платье. Ну что ж, тогда поговорим. О чем же мы будем говорить с тобой, Найджел?

— Я предлагаю тему: любовь с первого взгляда.

— Найджел! Это просто очаровательно! У тебя что, есть серьёзный материал для беседы или ты решил просто так скоротать время?

— Нет. У меня есть очень серьёзные материалы. Но для обсуждения данной темы от тебя потребуется определённые действия.

— Хорошо, — тихо произнесла она. — Что же я должна делать?

— Для начала, дай мне руку. Вот так. Хорошо.

Рука Анджелы была все ещё холодная, и от прикосновения его губ по всему её телу молнией пробежал ток, наполняя все существо необъяснимым восторгом. .Повинуясь каким-то сверхъестественным законам, этот ток пронзил и тело Найджела, образовав теперь единую цепь.

Оркестр исполнял мягкую лирическую мелодию. Нежное розовое облако окутало стол. И Анджела, и Найджел, и их пиво, вместе со столом, плавали теперь в этом облаке. И длилось это долго, очень долго, не меньше получаса.

— Простите, это вы мистер Батгейт? — раздался внезапно голос официанта.

— Да, а что… — Найджел повернул к нему невидящие глаза.

— Для вас телефонограмма, сэр. На серебряном подносе перед носом Найджела лежал листок бумаги. Он взял. Розовое облако рассеялось, а он все ещё смотрел на этот листок.

Там было написано: «М-р Аллейн предлагает м-ру Батгейту присоединиться к м-ру Сумилову. И чем скорее, тем лучше».

— Благодарю вас, — растерянно произнёс Найджел.

ГЛАВА XIV

ЗАСЕДАНИЕ ОТКЛАДЫВАЕТСЯ

Руки у Сумилова затекли, а ноги саднили так, будто в них всадили тысячи булавок. Кисти и лодыжки его были плотно привязаны к стулу. Вокруг погасшего камина сидели трое русских и вяло перебрасывались словами, не обращая на него никакого внимания. Янсен выглядел менее равнодушным. Он перегнулся через стол, где совсем недавно Анджела и Найджел пробовали портвейн Аллейна, и, глядя в упор на Сумилова, только что закончил ему что-то втолковывать.

В комнату вошёл бледный, как стена, Василий. Взглянув на Сумилова с едва скрываемым сочувствием, он быстро заговорил по-русски. Потом повторил по-английски для Янсена.

— Тот человек у двери говорит, что сюда идёт мистер Батгейт.

— Превосходно. Мы его с удовольствием примем, — сказал Янсен и посмотрел на остальных. — Вы готовы? Только дверь пусть ему открывает не Василий. Так будет лучше.

В эту минуту Найджел как раз сворачивал к дому. Он все никак не мог представить, зачем это вдруг Аллейн вызвал его. Как ему сейчас Появиться на этом заседании? Сказать, что зашёл случайно? Как он должен себя вести? Спросить у Василия, здесь ли Сумилов, или сообщить пароль и сделать вид, что он тоже участник этой музыкальной комедии?

Он бросил взгляд на магазин напротив дома Аллейна. Видят ли его сейчас люди из Ярда? А может быть, Аллейн уже в доме?

Он позвонил и стал ждать. Человек, открывший дверь, может быть, и был Василий, да не тот. Этот был много моложе и выше ростом, однако свет позади него не дал Найджелу возможности рассмотреть его лицо.

— Красинский, — уверенно произнёс Найджел.

— Прошу вас, мистер Батгейт, проходите, — весело сказал человек.

Он закрыл за ним дверь и повернулся к свету. Теперь Найджел его узнал.

— Это вы? — воскликнул Найджел.

— Да, мистер Батгейт, это я. И я очень рад нашей встрече в «Будапеште». Вы сказали абсолютно все, что мне нужно было знать. Прошу сюда, сэр.

Найджел вошёл с ним в гостиную. На деревянном стуле сидел Сумилов. Руки и ноги его были связаны. С той стороны стола сгрудились трое мужчин и Василий позади них.

Человек, который был в «Будапеште», закрыл дверь и присоединился к остальным.

— Сумилов, — выдавил из себя Найджел, — что все это значит?

— Что, сами не видите? — отозвался Сумилов.

— Дело в том, что мистер Сумилов был слегка неискренним с нами, — заметил высокий мужчина. — Да что это я до сих пор не представился. Вы тогда ошиблись, мистер Батгейт. Я не инспектор Бойз, а Эрик Янсен. Позвольте товарищей моих не представлять. Одно только замечу: попытаетесь фокусничать — получите пулю в живот. А это, знаете ли, неприятно.

Пока его привязывали к другому стулу, Найджел не переставал думать о том, каким же дураком он предстанет перед Анджелой. И что о нем подумает Аллейн? Что он идиот в кубе, вот что подумает. И будет прав.

Он посмотрел на Сумилова.

— Как это произошло?

— Янсен видел нас вместе на Риджент-стрит. Это я виноват. Непростительная беспечность с моей стороны. А он, узнав меня, заподозрил неладное и пошёл за вами до «Будапешта».

— Все правильно, — подтвердил Янсен. — И поскольку товарищ Василий рассказал нам, какое впечатление на вас произвело пение доктора, я решил упомянуть «Смерть Бориса». А потом ваше лицо, мистер Батгейт, вдохновило меня на дальнейшие действия.

— Инспектор Аллейн всегда говорил, что у меня выразительное лицо.

— Вот именно. Поэтому, когда мы прибыли сюда, я настрочил вам коротенькое послание.

— Теперь мне все ясно. Спасибо, — поблагодарил Найджел.

— Прежде чем здесь появился Янсен, — неожиданно произнёс Сумилов, — я успел раздобыть кое-какие сведения. Мистер Батгейт, доктор Токарев вашего кузена не убивал.

Василий резко воскликнул по-русски, и один из товарищей ему что-то ответил. А потом мрачно добавил:

— Честь была бы ему и хвала, если бы он его прикончил.

— Мерзавец, — громко крикнул Сумилов. Незнакомец обошёл стол и ударил Сумилова кулаком в лицо.

— Свинья! — выкрикнул Сумилов по-русски. — Они хотят узнать, где Аллейн, — он повернул голову к Найджелу. — Посмотрите, что они здесь натворили.

Только сейчас Найджел заметил, что все в комнате перевёрнуто вверх дном. Ящики стола, комода, шкафов были вынуты, содержимое выброшено на пол. Он вспомнил, что и в холле тоже царил ужасный беспорядок.

— Они уже добрались до чердака и слазили в подвал. Теперь гадают, что делать с нами, — сообщил Сумилов.

— Слушайте меня, — резко произнёс Янсен. — Один из вас или вы оба должны сообщить нам, что Аллейну известно о нашей организации. Как можно подробнее. Где он сейчас? Отказываться не советую. Это вынудит нас применить силу.

Он нагнулся к Найджелу.

— Где Аллейн?

— Понятия не имею, — ответил Найджел. — Это правда, я действительно не знаю, где он.

— Когда и где вы должны были с ним встретиться после нашего заседания?

— Мы с ним ни о чем не договаривались.

— Врёшь! Врёшь, собака! — злобно прорычал Янсен.

Он схватил Найджела и несколько раз стукнул головой о стол.

Русские оживлённо заговорили между собой.

— О чем вы говорите? — опросил Янсен.

— Давай я переведу, — ласково предложил Сумилов.

— Заткнись! — крикнул самый высокий из троих. — Я говорил о том, что у нас нет времени ждать. Конечно, самое лучшее было бы прикончить их обоих, но куда потом девать трупы? Вот вопрос. Надо попробовать заставить их говорить.

Часы в передней прокашлялись и отстукали двенадцать. Анджела теперь уже позвонила, полиция, наверное, окружает дом. Так что для беспокойства причин особых нет. Неожиданно заплакал Василий. Крупные слезы потекли по щекам и бороде старика. Русские стали кричать на него. Тот, что говорил по-английски, подошёл к Сумилову и схватил его за шиворот. Они обменялись короткими репликами по-русски.

— Батгейт, послушайте, — тихо сказал Сумилов, — они собираются вгонять нам под ногти иголки. Вообще это детская пытка и вовсе не в традициях «Братства». Однако больно.

Янсен и один из русских приблизились к Найджелу. Ему вдруг вспомнилось, как Артур Уайлд однажды процитировал какого-то мудреца: «Человек может все. Брак сознания с телом не так уж прочен. Возможен развод. И тогда вы сможете смотреть на свою физическую боль с той же философской отстраненностью, с какой её способен наблюдать другой».

— Ну что ж, — сказал Янсен, — для начала попробуем чуть-чуть.

Сумилов на соседнем стуле глухо застонал. Найджел почувствовал в указательном пальце острую боль, как будто оттуда щипцами вытаскивали кость. Долго я так не выдержу, успел подумать он. Василий громко всхлипывал. Четверо громил окружили Сумилова с Найджелом.

— Теперь будете говорить?! — выкрикнул Янсен. — Последний раз спрашиваю: где Аллейн?

— Как раз позади вас, — сказал Аллейн.

Что-то вроде ослепительного, но мягкого света вспыхнуло в мозгу Найджела. Уши заложило от пронзительной трели свистка. Он открыл глаза. У камина стоял негр с пистолетом в руке.

— Только без шуток, — предупредил призрак. — Дом окружён. Тому, кто дёрнется, тут же сделаю в голове дырку.

Комната наполнилась людьми, в полицейской форме и в штатском. Найджела развязали, но он остался сидеть на стуле, глядя на чумазого Аллейна, который оживлённо рассказывал Сумилову:

— Я пролез сюда с крыши по каминной трубе. У меня есть полное описание этого камина. Там сказано, что это старинный камин, что его не трогали с тех пор, как главный трубочист посылал своего мальчика на крышу. То, что его не трогали, я думаю, видно по моей физиономии. Я к тому же далеко не мальчик, поэтому там было ужасно тесно и душно. Бойз, ваши люди готовы? Тогда заберите этих субчиков.

— А этого старика? — спросил мрачный джентльмен, который оказался настоящим инспектором Бойзом.

— Василия? Не надо. Он, конечно, старый олух, но арестовывать не надо. Я сейчас умоюсь, переоденусь и буду в управлении.

— Хорошо, сэр, — сказал инспектор Бойз. — Джентльмены, прошу на выход. Через пару минут дом опустел.

— Василий, — сказал Аллейн, — теперь забудьте о «Братстве». Для вас оно уже кончилось навсегда. Принесите йод, бинты, выпивку, приготовьте мне горячую ванну и свяжитесь по телефону с рестораном «Будапешт».

Найджел с трудом верил, что расстался с Анджелой всего час назад. Было видно, что она переволновалась и очень рада его приходу. Увидев завязанный палец, она заохала, а от его рассказа пришла в ужас, и он понял, что в её глазах выглядит настоящим героем, а вовсе не идиотом. Они закончили ужин. Найджел расплатился, думая лишь о двух вещах: как он любит Анджелу и как бы поскорее очутиться во Франтоке.

У ворот их встретил констебль Банс, и они скормили ему несколько новостей. Франток был погружён в темноту. Пустой холл с погасшим камином мрачно напоминал о воскресной трагедии. Анджела стояла наверху со свечой в руке. Найджел прижал её к себе, и они впервые поцеловались по-настоящему. Сколько они там стояли — кому какое дело, но, наверное, долго, потому что свеча у неё сгорела почти на треть.

— Значит, Токарева из списка вычёркиваем, — неожиданно сказала она, не отрывая головы от его груди. — Круг подозреваемых сужается. Найджел, как ты думаешь, Аллейн действительно нас больше не подозревает?

— Милая, что за мысли перед сном. Разумеется. В противном случае разве он стал бы нам доверять?

— А мне кажется, он никому не доверяет. И что мне делать с этими письмами?

— Давай мне. Я покажу их завтра ему." А потом, после дознания, мы поедем в Лондон и вернём их на место.

— Да, наверное. Спасибо тебе, милый, но, если ты не возражаешь, я оставлю их у себя.

Она прильнула к нему и, шепнув на ухо: «Спокойной ночи», — убежала к себе.

Найджел разделся и рухнул в постель. Слегка ныл раненый палец, но скоро Найджела обступили гротескные фигуры, напоминающие Сумилова, Василия, Янсена и троих «товарищей». Он мчался в автомобиле куда-то во тьму, в никуда…

Дознание у коронёра началось в Малом Франтоке в одиннадцать часов утра. На удивление, оно заняло мало времени. Найджела, разумеется, уже поставили в известность о содержании завещания Ренкина. Все своё состояние, а также дом со всем содержимым он завещал Найджелу. Но в завещании были ещё пункты, согласно которым три тысячи фунтов было оставлено Артуру Уайлду, а ряд картин и кинжал — сэру Хюберту Хендсли. Завещание было оглашено в процессе дознания. Коронёр, маленький, неряшливо одетый человечек, задал несколько вопросов горничной Мэри и несколько больше Артуру Уайлду, ибо эти двое последними говорили с Ренкиным. Много времени ушло на разбор русских дел. Аллейн кратко проинформировал, не вдаваясь в детали, о заседании комитета «товарищей» у него на дому, подчеркнув, что Токарев к убийству отношения не имеет. Был опрошен и Сумилов, который подтвердил слова Аллейна.

Розамунде Грант вопросов вообще не задавали, но миссис Уайлд, с ярко накрашенными губами, подтвердила показания супруга об их беседе в момент убийства. К сэру Хюберту коронёр отнёсся с особым вниманием. Инцидент с написанием завещания по поводу кинжала был упомянут, но не более того.

Аллейн попросил отложить дознание до получения окончательных результатов следствия. Гости были свободны покинуть Франток, и для Найджела этот затянувшийся уик-энд был наконец завершён. Пора возвращаться к работе в редакции, где к трагедии во Франтоке отнеслись с большим пониманием. Его шеф, Джеймисон, позвонил и сказал, чтобы он не волновался и на работу выходить не спешил. Найджел решил, что первым делом даст материал о «русском следе».

И вот теперь он стоял у окна, в последний раз оглядывая свою уютную валлийскую комнату, а за стеной миссис Уайлд что-то говорила своему мужу, стоя, видимо, посреди чемоданов, баулов, сумок и всего прочего. Анджела исчезла сразу же после дознания, видимо, поехала отвозить письма. Найджел не смог перекинуться с ней даже словом и пребывал поэтому в меланхолическом настроении. Он посмотрел во двор и со вздохом отвернулся от окна. Затем подошёл к столу и положил фунтовую банкноту. Это для Этель. Конечно, фунт — это очень много, но она мила, умна, и, в конце концов, это она видела его непосредственно перед тем, как погас свет, и тем самым подтвердила его алиби.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите, — сказал Найджел.

Вошёл сэр Хюберт и нерешительно остановился, прислушиваясь к голосам Уайлдов. Затем он повернулся к Найджелу и мягко заговорил:

— Я решился побеспокоить вас, Батгейт, только затем, чтобы сказать, как глубоко я… — он замолк на секунду, а затем с чувством продолжил, — как я глубоко сожалею о трагических обстоятельствах, которые сопутствовали вашему первому визиту сюда.

— О, сэр, ради Бога, — начал Найджел, но сэр Хюберт перебил его.

— Я знаю, вы очень тактичный и душевный человек, но я чувствую себя ответственным за случившееся. Особенно перед вами. Если я хоть чем-нибудь могу быть вам полезен, прошу вас, дайте мне знать.

— Это так любезно с вашей стороны, — вырвалось у Найджела. — Я прошу вас, попытайтесь освободиться от этого гнетущего чувства ответственности, с которым так трудно жить. Я… я любил Чарльза, это естественно, но и наполовину не знал его так, как знали вы. Думаю, вы, его ближайший друг, переживаете его смерть тяжелее, чем все мы.

— Я обожал его, — одними губами проговорил Хендсли.

— Я прослежу, — сказал Найджел, — чтобы все книги, картины и прочее, что он вам завещал, были присланы сюда как можно скорее. И ещё, — Найджел сделал паузу, — если среди его вещей есть что-то, что вы хотели бы иметь, что напоминало бы вам о нем, прошу вас, без всяких церемоний, только скажите мне.

— Большое вам спасибо, но больше мне ничего не надо, — Хендсли повернулся к окну, — кроме, пожалуй, кинжала. Насколько я понял, он мой в любом случае.

В течение минуты Найджел не мог произнести ни слова. Он стоял и смотрел в затылок сэра Хюберта, на его великолепную седую голову, а из его собственной головы вдруг исчезли все мысли, она была совершенно пустой.

— Конечно, — услышал он свой голос, но Хендсли снова его прервал.

— Я знаю, о чем вы сейчас подумали. Вы подумали о том, что это очень безнравственно — это моё желание иметь у себя оружие, которым он был убит. Безнравственно и странно. Для вас, возможно, и странно, потому что вы не коллекционер и душу настоящего коллекционера вам не понять. Но Чарльз — а он знал мой характер, — уверяю вас, Чарльз бы меня понял. Кроме того, этот кинжал интересен и с научной точки зрения.

— О какой научной точке зрения идёт речь? — спросил Уайлд, высовывая голову из ванной. — Извините, что прервал вас, но последняя фраза меня заинтриговала.

— Вот вы, Артур, и объясните все нашему дорогому Найджелу. А я пошёл. Надо ещё успокоить Розамунду. Она очень расстроена после того, как Аллейн снова начал задавать ей вопросы, уже после дознания у коронёра. Артур, как вы думаете…

— Я уже давно ничего не думаю, — с горечью прервал его Уайлд.

Хендсли пристально на него посмотрел и вышел.

— Что это с ним такое? — спросил Уайлд, когда они остались одни.

— Не спрашивайте меня, — устало произнёс Найджел. — Это преступление выбило всех нас из колеи и, подобно ржавчине, разъело наши сердца. Вы знаете, он хочет иметь у себя этот кинжал.

— Что?!

— Да. Он напомнил сейчас мне об этом. То есть о том, что было завещание, засвидетельствованное также и вами.

Артур опустился на кровать и через стекла очков тупо воззрился на Найджела.

— Он сказал, что вы поймёте это его желание.

— Да, да, научная точка зрения. Понимаю. Это ужасно, но я понимаю. Хотя, Боже мой!

— Да ладно, что там говорить. Хотите сигарету?

— Артур! — позвала Марджори. — Ты уже позвонил и сообщил, во сколько мы сегодня прибываем? Или такие вещи тебя не заботят?

— Иду, дорогая, иду, — отозвался Уайлд.

Он поспешил к своей жене, а Найджел, не переставая думать об Анджеле, вышел в холл второго этажа. У лестницы он чуть не столкнулся с Аллейном.

— А я вас как раз искал, — сказал инспектор. — Зайдём на минутку в кабинет.

— С удовольствием, — мрачно произнёс Найджел. — Что на этот раз? Уж не собираетесь ли вы сказать, что раскрыли это убийство?

— Именно это я и собирался вам сказать, — ответил Аллейн.

ГЛАВА XV

АЛЛЕЙН ПРОЯСНЯЕТ СИТУАЦИЮ

— Это правда? — спросил Найджел, когда детектив прикрыл за ним дверь кабинета.

— Да. Теперь я знаю. Скажу вам больше — мне кажется, я знаю это уже давно, но, хотя предполагается, что у нас, сотрудников Ярда, души нет, все же иногда я чувствую — это бывало и во многих моих прежних делах, — что, в то время как одна часть моего сознания уже ощущает, знает конец, другая, большая часть мозга, предпочитает этого не замечать. Мало того, иногда даже стирает, отторгает это знание. Так что приходится прилагать усилия. Да, вот так это иногда бывает.

— И кто же это?

— Я не скажу вам это сразу совсем не потому, что специально хочу подержать вас в неведении. Мне просто нужен кто-то, кто выслушал бы мои доводы. Разумеется, мы в Ярде обсуждали это ad infinitum11. Наверное, двое-трое моих коллег знают это дело уже наизусть. Но мне необходимо, чтобы меня выслушал кто-то, имеющий свежие уши. Наберитесь терпения, Батгейт.

— Хорошо. Только… это будет не так уж легко.

— Я буду краток и беспристрастен, насколько это возможно. Итак, начав в понедельник утром работу над этим делом, я опросил всех обитателей дома, вначале порознь, а потом, как вы помните, вместе. Затем я провёл тщательное обследование всех помещений дома. Мне удалось, — и в этом мне ассистировал констебль Банс, — восстановить картину убийства. Положение тела, которое возмутительнейшим образом было смещено, кинжала, сбивателя коктейлей и гонга позволили сделать вывод, что удар Ренкину нанесли сзади и сверху. Это не так-то легко всадить нож в спину, чтобы поразить сердце. Мы с доктором Янгом предположили у убийцы определённые знания анатомии. Кто из гостей мог обладать такого рода знаниями? Прежде всего доктор Токарев. Некоторое время факты указывали прямо на него. А экзотические мотивы, которые могли толкнуть его на это преступление, определённым образом подтверждались убийством Красинского, осквернившего священный кинжал. Две причины заставили меня отказаться от этой версии. Первое — он левша, и второе — расстояние от его комнаты до места совершения убийства. Я учёл также, что он настойчиво призывал не трогать тело. С точки зрения указанной версии, его поведение также было труднообъяснимым. Он не пытался скрыть своё безразличие к смерти Ренкина и не скрывал также своих мыслей о том, что это акт возмездия.

Затем моё внимание перешло на Розамунду Грант. Мотивы здесь могли иметь солидный стаж. Это женщина, жестоко разочаровавшаяся в человеке, которого она горячо любила. Она знача о его романе с миссис Уайлд. Она пыталась с ним встретиться, лгала о своих действиях на момент убийства. Ни одна из моих бесед с ней не принесла ни малейшего удовлетворения. Она изучала анатомию, и в прошлом у неё были инциденты, указывающие на необузданность характера. Тот факт, что мисс Анджела нашла в комнате Ренкина клочок пуха с её тапочек, счастливым образом свидетельствует в пользу мисс Грант. Это сократило возможное время совершения ею убийства до невозможного. Далее идёт сэр Хюберт. Единственный мотив, какой тут можно вообразить, это страсть коллекционера. Подобного рода страсть нередко становится болезнью, и я не уверен, что сэр Хюберт ею не заражён. Для пополнения своей коллекции он готов на многое. Но убийство? И опять же, фактор времени.

Теперь вы. Тут было за что ухватиться, но все разбивалось о показания горничной. Находясь в своей комнате, вы выкурили две сигареты. К тому же у вас не было долгов. А вообще деньги — это основной движущий фактор большинства преступлений. Здесь же этот фактор был налицо. Должен сказать, с большой неохотой я отказался и от этой версии.

Ну что ж, пошли дальше. Миссис Уайлд, разговор которой с Ренкиным удалось подслушать вам и мисс Грант, обнаружила себя, с одной стороны, истеричкой, а с другой стороны, нам известно, что она находилась от Ренкина в определённого рода зависимости. Она вполне могла совершить убийство. Её супруг постоянно выпячивал странную фобию у неё к разного рода ножам и колющим предметам. Она имела долги. Ренкин оставил её мужу три тысячи. Именно она переместила тело с его первоначального положения — очень важный фактор. Но она слишком мала ростом.

Это вернуло меня назад, к размышлениям над тем, какова была позиция убийцы. Я посадил Банса на место Ренкина, а сам встал позади него, у подножия лестницы. Если я стоял на нижней ступеньке, то дотянуться не мог. А было точно известно, что Ренкин стоял у коктейльного столика. С пола даже я едва ли смог бы нанести правильный удар, на который указывало положение кинжала в теле жертвы. Тогда спрашивается: где же стоял убийца? И как смог он подойти так близко и остаться незамеченным?

Куда бы я ни направлялся, я натыкался на тупики. У меня, естественно, имелись отпечатки пальцев всех обитателей дома. Мы обследовали каждый дюйм стен и перил. На рукоятке кинжала отпечатков не было. В конце концов нам удалось сделать открытие. Среди мешанины отпечатков на шаровом окончании перил обнаружились слабые, но вполне различимые следы, оставленные двумя руками, которые охватывали его сверху. Отпечаток левой руки был достаточно чёток, а вот правой… Он представлял собой довольно любопытный след руки в перчатке, а давление на перила было достаточным, чтобы определить, что перчатка изготовлена из грубозернистой кожи. Отпечатки эти были очень слабые, но все же мы смогли установить, что это руки одного и того же человека. Расположение их было любопытным. Создавалось впечатление, что кто-то стоял спиной к лестнице, перевалившись через изгиб окончания перил под очень странным углом. Такого, в общем-то, и быть не могло, если… — Аллейн сделал паузу.

— Что? — спросил Найджел.

— Если этот кто-то не сидел на перилах лицом к холлу. Это могло быть, если он, например, съехал по перилам и затормозил, схватившись за шар. С этой позиции он мог с трудом, но дотянуться до кинжала, там где он находился в кожаной ячейке на стене. Этот кто-то был сейчас выше, чем склонившийся над коктейльным столиком Ренкин. Мы обследовали каждый миллиметр перил и обнаружили наверху сходные следы, согласующиеся с моей идеей, что убийца съехал по перилам лицом вперёд. Я спросил у мисс Анджелы, занимался ли у них кто-нибудь этим видом спорта, и она мне ответила, что в этот уик-энд нет. Она также сказала, что доктор Токарев и миссис Уайлд в соревнованиях по съезжанию с перил успехов не достигли. Но это утверждение для нас интереса не представляло, поскольку отпечатки принадлежали не миссис Уайлд и не доктору Токареву.

— А кому же?

— Затем мы обратили внимание на внутреннюю часть перил, особенно на те места, где они опираются на деревянные фигурные стойки. Здесь мы нашли довольно приличный след, поскольку Этель, Мэри и К° в этих местах пыль не протирали. След этот был очень чётким вверху и постепенно смазывался ближе к низу.

— Но как мог этот кто-то засунуть так руку под перила, а главное, зачем?

— А это был след не руки, а босой ноги, когда её хозяин съезжал по перилам. С этим открытием в руках я пересмотрел всю свою прежнюю концепцию фактора времени. Это дало мне дополнительно ещё десять секунд, а то и больше. И вот какая вырисовывается живописная картина. Вы только представьте себе, Батгейт. В холле царит полумрак. Мэри выключила большую часть светильников (это у неё пунктик такой) и ушла, а Ренкин склонился над столиком, сбивая себе свой последний коктейль. Его освещает бра, расположенное рядом на стене. Лестница тонет в потёмках. И вот на её верхних ступенях появляется смутно-различимая полуодетая фигура. Это мог быть халат или просто одни подштанники. На правой руке перчатка. Лёгкий свист скользящего по перилам тела заглушается шумом сбивателя коктейлей. Теперь мы видим, что эта фигура уже сидит верхом на перилах у подножия лестницы. Она делает два энергичных движения, и Ренкин падает головой вперёд, ударяя гонг. Фигура соскакивает с перил и выключает свет. Далее наступает кромешная тьма. Аллейн замолк.

— Хорошо, — осмелился заговорить Найджел, — но я до сих пор так и не знаю ответа. Аллейн сочувственно посмотрел на него.

— Все ещё не знаете?

— Чьи это были следы?

— А вот этого я вам, дружок, сейчас не скажу. И только, ради Бога, Батгейт, не обижайтесь. Я вовсе не хочу выглядеть в ваших глазах загадочным и вездесущим детективом. Это было бы до невозможности пошло. Нет. Я не говорю вам это сейчас потому, что какая-то часть моего мозга все ещё не принимает О.Е.D.12 этой теоремы. Во всем деле есть лишь одно вещественное доказательство — кнопка от перчатки, которую надевал убийца. Перчатку он сжёг, однако кнопка сохранилась. С помощью этой маленькой жалкой кнопочки застегнуть все это дело невозможно. Этого недостаточно.

И вот, Батгейт, я решил провести рискованный необычный эксперимент. Я собираюсь разыграть перед гостями сэра Хюберта сцену убийства. Кто-нибудь из присутствующих съедет вниз по перилам и представит пантомиму этой жуткой трагедии.

«Итак, будь добр, гляди во все глаза. Вопьюсь и я, а после сопоставим итоги наблюдений»13.

Да, да, мой друг, я хочу повторить старый трюк Гамлета, и, если он удастся, — а я надеюсь на это, — мы будем иметь результат. Вы здесь, наверное, уже с кем-нибудь подружились?

— Да, — удивлённо ответил Найджел.

— Тогда, боюсь, результат может оказаться для вас шокирующим. Именно поэтому я так много вам рассказал. И вообще, Батгейт, мне ваше общество было очень приятно, — закончил инспектор. — После, когда все кончится, мы, возможно, поговорим ещё.

— Я на это сильно надеюсь.

— Ну хорошо, в таком случае я прошу вас оказать мне последнюю услугу. Сыграйте в этом спектакле роль убийцы и помогите мне сделать так, чтобы эта таинственная фигура себя выдала.

— Ну это уже чересчур… — холодно начал Найджел.

— Ага! Вы не хотите этим заниматься. Это вам противно. Терпеть не могу подобного чистоплюйства.

В голосе Аллейна послышались незнакомые доселе нотки.

— Вы меня не так поняли…

— А я думаю, что именно так. Для вас ведь все уже кончилось. Не правда ли? Ренкин был вашим кузеном, вы пережили трагедию. Но теперь ведь уже все. Участвовать в разоблачении банды чокнутых русских вам нравилось, надеюсь, вы не будете спорить. Ну а теперь, когда вы уже мысленно, в душе, считаете их всех невиновными, и вдруг один из них — а вы ему искренне симпатизируете — может оказаться подлым убийцей… в такие игры вы играть не согласны. Пусть в этом дерьме копаются полицейские. Верно? Ну что ж, это вполне понятно. А вы, мой друг, через пару лет, возможно, будете спокойно ужинать с этим убийцей. Да… жаль, что у нас с вами все так бездарно закончилось.

— Вы несправедливы, — смущённо возразил Найджел.

— Вот как? Ладно, к чему эти споры. Надеюсь, вас не затруднит прислать ко мне констебля Банса, — он у входа. А вам, боюсь, все же придётся вместе с остальными посмотреть этот спектакль до конца. Но на свой поезд вы все равно успеете.

Найджел направился к двери.

— Я скажу Бансу, — обиженно пробормотал он.

— Спасибо, — произнёс Аллейн скучающим тоном.

— И, — добавил неуверенно Найджел, стоя у двери, — я все ещё продолжаю настаивать, что вы, Аллейн, ко мне несправедливы. Если нужно, я сделаю все, чтобы вам помочь.

Аллейн расплылся в улыбке.

— Чудесно! Извините меня за резкость — нервы не выдержали, устал за эти дни, чертовски устал. Возвращайтесь с констеблем, и поговорим.

Найджел нашёл констебля Банса уныло разглядывающим засохшую хризантему у края лужайки.

— Вас вызывает к себе старший инспектор Аллейн, — отчеканил Найджел.

— О, — встрепенулся Банс. — Благодарю вас, сэр. Я иду.

— Я тоже иду с вами, — сказал Найджел, и они молча прошли в кабинет.

Аллейн стоял у камина и разглядывал свой пистолет. Увидев их, он опустил его в карман.

— Банс, — резко бросил он, — в течение ближайших десяти минут поставьте человека у главного входа, второго у гостиной, а третьего здесь. Гости сэра Хюберта и сам он соберутся в холле. Будьте начеку. Когда я произнесу «Итак, начинаем», пройдите в холл, очень тихо, и не спускайте глаз с личности, о которой я вас уже предупреждал. Вряд ли будет что-то неожиданное, но, как говорится, бережёного Бог бережёт. Арест произойдёт незамедлительно. Кстати, я хочу вас попросить ещё раз изобразить Ренкина, как мы тогда делали, восстанавливая картину убийства.

Глаза Банса загорелись.

— Очень хорошо, сэр. И тоже ударить в гонг?

— Да, Банс. Если хотите, можете снять свой шлем.

— Нет, сэр, в нем я чувствую себя более уверенно.

— Как хотите. Можете идти. Расставьте людей, и никому ни слова. Ясно?

— Ясно, сэр, — почти выкрикнул Банс и, развернувшись, вышел.

— Слушайте, Батгейт, — сказал Аллейн, — я предполагаю начать представление через полчаса. После этого все смогут разъехаться. Мисс Анджела только что вернулась, значит, все в сборе, за исключением, конечно, доктора Токарева. Кстати, Батгейт, а вы сможете съехать по перилам лицом вперёд?

— Не пробовал… но думаю, что смогу.

— Хорошо. Возможно, это не понадобится, но будьте наготове. А теперь позовите горничную. На звонок явилась Этель.

— Будьте добры, Этель, — сказал инспектор, — найдите мисс Норт и спросите её, не сможет ли она на минутку зайти сюда ко мне.

— Хорошо, сэр.

— Письма на месте, все в порядке, — сказала Анджела, входя в кабинет. — Но я обнаружила, что они не все. Двух не хватает. Где они?

— В Скотланд-Ярде, — ответил Аллейн. — Они являются ценными вещественными доказательствами. И не надо из-за этого нервничать. Единственное, что вы сделали, это избавили миссис Уайлд от процедуры официального обыска в её доме и изъятия этих писем. А ваша роль в этом деле никому никогда известна не будет.

— Надеюсь, что я хотя бы помогла Розамунде.

— Это помогло получить доказательства, в которых я нуждался, — твёрдо заявил Аллейн, а потом, чуть помолчав, вдруг спросил: — Вы не знаете, у миссис Уайлд есть близкая подруга?

— Не знаю, — засомневалась Анджела. — Думаю, что вряд ли.

— Понятно, кошка, которая гуляет сама по себе. Мисс Анджела, я прошу вас об одолжении: пригласите сэра Хюберта и всех гостей спуститься в холл на нашу последнюю встречу. Скажите, что сейчас как раз время выпить перед отъездом коктейль.

— Хорошо, — сказала Анджела и направилась к двери.

Опередив Найджела, Аллейн открыл ей дверь и тихо произнёс:

— Сейчас расследование достигло своей критической точки. Возможен неожиданный поворот событий. Прошу об этом помнить.

— Я буду помнить, — сказала Анджела, слегка побледнев.

— И вы тоже, Батгейт, отправляйтесь в холл, — проговорил Аллейн, возвращаясь к столу. — Сидите тихо, широко раскрыв глаза и уши. Подмечайте каждую деталь. Помните, ваше непредубеждённое мнение для меня очень ценно. Ну, с Богом! Идите.

Звонок уже прозвенел, господа. Свет приглушён. Слышите? Поднимают занавес. Прощу вас, леди и джентльмены, занимайте места. Начинаем последний акт.

ГЛАВА XVI

РАЗОБЛАЧЕНИЕ

В последний раз собрались гости в холле Франтока. Здесь все было так же: то же освещение, те же костюмы, те же лица, тот же интерьер, что и в воскресенье почти неделю назад. Как будто проводилась репетиция той же самой сцены, но только в минорной тональности. Сцена получилась менее яркая, лишённая многих красок, прежде всего живого обаяния Ренкина, а также глухого бубнения Токарева.

Столик для коктейлей находился на своём обычном месте, только рядом никого не было. Видимо, потому, что призрак тела Ренкина поставил здесь невидимый барьер.

Сэр Хюберт медленно спустился вниз и присоединился к гостям. Похоже, он чувствовал необходимость как-то рассеять гнетущую тишину, произнести какие-то слова. Он начал невнятный разговор с Уайлдом и Найджелом, которые принуждённо ему что-то отвечали. Остальные гости хранили молчание. Было ясно, что все только и ждут прибытия автомобилей.

Отворилась дверь кабинета, и в холл вышел инспектор Аллейн. Он прошёл в центр и остановился. Стало совсем тихо. Гости украдкой бросали на него неприязненные взгляды.

— Я прошу у вас минутку внимания! — торжественно заговорил он. — В мою обязанность входило провести здесь расследование убийства, и на это время я был вынужден вас всех задержать в этом доме. На четыре дня. Чем вызвал ваше глубокое недовольство. Должен заметить, я вас понимаю. Однако теперь все ограничения сняты, и через несколько минут Франток останется предоставленным самому себе. Но прежде чем вы покинете его, я решил дать вам представление о том, как у нас в полиции раскрывают преступления.

Он замолк, и эхо его слов продолжало звенеть в тишине. Через пару секунд он продолжил:

— Главным в нашем деле является восстановление картины убийства, что я сейчас и намереваюсь с вашей помощью продемонстрировать. Для этого мне необходимо два исполнителя на роли жертвы и убийцы. Может быть, кто-нибудь желает в течение нескольких минут побыть моим ассистентом?

— Нет! Нет! — полувсхлипнула, полувыкрикнула миссис Уайлд.

— Спокойно, дорогая, — тихо произнёс Артур Уайлд. — Все в порядке. Для нас же лучше, если мы выслушаем все, что хочет рассказать инспектор Аллейн. Мы ведь понятия не имеем об их методах.

— Я согласен с Артуром, — сказал Хендсли и, повернувшись к Аллейну, добавил: — Если я могу оказать вам какую-то помощь, то я готов.

Аллейн пристально взглянул на него.

— Большое спасибо, сэр Хюберт, но мне нужен тот, кто мог бы съехать вниз верхом по перилам.

— Боюсь, что я на это не способен, — ответил после паузы Хендсли.

— Ничего. Может быть, вы, мистер Уайлд?

— Я? — вздрогнул Уайлд. — Но, инспектор, я слишком неловок для подобных упражнений.

— Но прежде вы такое совершали, и не раз. Даже участвовали в соревнованиях. Так что, если вы не возражаете…

— Ну, хорошо, — согласился Уайлд, и Найджел почувствовал облегчение оттого, что Аллейн освободил его от неприятной обязанности исполнять эту роль.

— А нашего констебля, — продолжил Аллейн, — я попрошу сыграть роль Ренкина. Он уже ассистировал мне в этой роли. Дело в том, что просить исполнить эту роль кого-то из гостей я не решаюсь, понимая, что это было бы для вас слишком тяжело. Вы готовы, Банс? — громко спросил он.

Из кабинета появился констебль.

— Прошу вас, встаньте гак, как мы это проделывали с вами раньше.

Констебль подошёл к коктейльному столику и, стоя спиной к лестнице, взял в руки шейкер.

— Спасибо, — произнёс Аллейн, — все правильно. Теперь вы, мистер Уайлд. Согласно моей версии, убийца съехал вниз по перилам, правой рукой вынул кинжал из кожаной ячейки на стене, нагнулся и всадил его в спину жертвы. Вы сможете повторить эти действия?

— Но это выглядит слишком уж фантастично, — с сомнением произнёс Уайлд.

— Да нет, ничего. Давайте попробуем. Итак, начинаем.

Опять тишина, во время которой Уайлд медленно взбирался по лестнице. В холле появились двое в штатском и скромно заняли места: один — у дверей гостиной, другой — у кабинета. Через оконное стекло можно было видеть и третьего — он стоял недалеко от входа.

Свет, за исключением одного бра над коктейльным столиком, был погашен.

— А что, собственно, я должен делать? — крикнул сверху из темноты Уайлд.

Аллейн повторил порядок действий.

— Вот уж чего я никогда не умел, так это играть в любительских спектаклях, — проворчал Уайлд.

— Не имеет значения. Только старайтесь.

Хрупкую фигурку Уайлда было едва видно, когда он оседлал перила. Поблёскивая в темноте очками, он начал очень медленно съезжать.

— Я этого не выдержу! — снова взвизгнула миссис Уайлд.

Найджел притронулся к спинке стула, на котором сидела Розамунда Грант. Он вибрировал.

— Быстрее! — подстегнул Уайлда Аллейн. Уайлд чуть отклонился назад и, сжав перила коленями, ринулся вниз, к свету.

— А теперь нож, — крикнул Аллейн.

— Я… я не совсем понимаю.

— Понимаете, понимаете. Правой рукой. Ну давайте же, хватайте его из кожаной ячейки. Все. Вот он у вас в руках. Теперь отклонитесь в другую сторону. Осторожнее! Ну, наклоняйтесь же… да быстрее — как молния. А сейчас бейте его. Бейте, вам говорят!

Фигура на перилах сделала движение рукой. Банс упал вперёд. Раздался зловещий, утробный рокот гонга.

Перекрывая его, детектив продолжал:

— Вот! Вот, как это было! Теперь надо бы выключить свет, да уж ладно, сидите там, где сидели, мистер Уайлд. Вам теперь некуда спешить, ведь вы сейчас одеты. Батгейт, свет!

Найджел повернул главный выключатель. Холл затопило море яркого света.

Уайлд сидел верхом на перилах. На него было жутко смотреть. Не лицо, а чудовищная маска. Угол рта дрожал.

Аллейн подбежал к нему.

— Великолепно! Только надо было побыстрее. Как тогда. Помните? И ещё, вы забыли кое-что. Глядите!

Внезапно он вытащил жёлтую лайковую перчагку и потряс ею перед лицом Уайлда.

— Узнаете? Это же ваша.

— Будь ты проклят! — прохрипел Уайлд.

— Уведите его, — приказал Аллейн.

* * *

Роща стремительно удалялась, уменьшаясь в размерах, но сквозь голые ветви ещё можно было различить старинные стены Франтока. Голубая спираль дыма из каминной трубы поднималась над крышей. Постояв нерешительно в воздухе, она направлялась в сторону деревьев и растворялась в них. Начинало смеркаться. Найджел перевёл взгляд с окна на лицо инспектора Аллейна.

— Ну что, Франток, до свидания? — сказал Аллейн.

Паровоз свистнул и прибавил ход. Пейзаж за окном сменился.

Долгое время они молчали. Аллейн что-то писал в своём блокноте. Найджел, разумеется, думал об Анджеле. Наконец, не выдержав, он спросил, глядя в быстро темнеющее окно:

— Все-таки когда у вас появилась уверенность, что это он?

Аллейн загрузил в трубку солидную порцию табака.

— Не знаю, — ответил он после долгой паузы. — А ведь это вы с самого начала вели меня по этой дорожке.

— Я? Каким же образом?

— Неужели не понимаете? Вы снова и снова клятвенно повторяли, что в течение этих роковых пяти минут непрерывно разговаривали с Артуром Уайлдом. То же самое твердила и его, извините за выражение, жена. Его она, конечно, не подозревала, она дрожала за себя. Да, я понимаю, вы говорили это совершенно искренне. Вы были уверены, что все это время разговаривали с ним. Конечно. В этом нет никаких сомнений. У вас перед глазами стояла картина: Артур Уайлд лежит в ванне и трёт мочалкой за ушами. Эх, если бы вы могли видеть!

— Видеть?

— Да, видеть сквозь стену. Если бы стена была чем-то вроде театральной сцены. Если бы вы могли видеть Уаидда, когда он вошёл в ванную в своих смешных дурацких подштанниках, над которыми так смеялся Ренкин, — я помню, вы мне говорили. Вы бы тогда увидели, как он открыл оба крана и, хлопая ладонями по воде, начал с вами разговор. А потом бы вы увидели, как он, противно ссутулившись, тщательно вытер руки и проскользнул в гардеробную своей супруги, а затем вернулся с перчаткой на правой руке. Он, наверное, перерыл там все в поисках левой, но она провалилась в щель нижнего ящика старинного комода. Представляю, как удивлённо вы раскрыли бы рот, увидев, как он открывает дверь и, все ещё разговаривая с вами, на цыпочках делает шаг в холл второго этажа. Тут ему к тому же повезло — в вашу комнату вошла Этель. Он молнией выскакивает наружу, а через восемь секунд раздался удар гонга и ваша комната погрузилась в темноту, поэтому вы все равно не увидели бы, как он возвратился, сбросил одежду и плюхнулся в ванну. И все говорил и говорил с вами, а сам лихорадочно мылся, в страхе, а вдруг на нем осталась кровь Ренкина. Он боялся, когда зажжётся свет, посмотреть на перчатку — а вдруг она в крови. Я думаю, он засунул её в карман и позднее, когда миссис Уайлд закатила истерику в холле и вы все сгрудились вокруг неё, у него появился шанс незаметно швырнуть эту злосчастную перчатку в камин, да ещё насыпать сверху кучку угля. Кнопка бы тоже сгорела, если бы не провалилась между прутьями в поддон. Ну а левую перчатку я ему потом продемонстрировал. А вообще он действовал чрезвычайно хладнокровно. Даже не забыл осалить кого-то на лестнице и крикнуть: «Вы убиты!» Это все приплюсовывалось к остальным свидетельствам его алиби и производило благоприятное впечатление.

— Но почему он это сделал?

— Ну почему… Мотивы могли быть здесь разные. Например, деньги. Его жена задолжала разным портным больше тысячи фунтов. Его последняя книга принесла одни убытки. Домовладелец все время требовал уплаты, а они ему тоже много задолжали. Он знал, что Ренкин завещал ему три тысячи. Но это первое, что приходит в голову. Ещё мы имеем, по крайней мере, две веские причины, по которым Уайлд мог если не замышлять, то уж во всяком случае желать смерти Ренкина. Он вашего кузена ненавидел. Я внимательно изучил историю их прошлых отношений. Когда они учились в Итоне, Ренкин часто изводил его, грубо с ним обращался. И впоследствии он в отношении к Уайлду принял высокомерный покровительственный тон. Я опросил официантов в клубе, который посещали они оба, горничную, что служила у Уайлдов, да и вы сами тоже подтвердили, что Ренкин открыто флиртовал с миссис Уайлд прямо перед носом у добродушного, рассеянного, ничего не подозревающего супруга. А он был совсем не таков. Он читал письма Ренкина. И тут мне в очередной раз повезло. Я изучил письма, которые привезла мисс Анджела. Внимательно изучил, в том числе проверил и на отпечатки пальцев. Выяснилось, что миссис Уайлд к ним уже долгое время не прикасалась, а вот он ворошил их, и совсем недавно. Уайлд методично и изобретательно шпионил за ней, и, разумеется, для него не составило никакого труда обнаружить Танбридж Ш. и подобрать к ней ключ. Возможно, миссис Уайлд имела в виду и это, когда просила свою портниху тайком сжечь эти письма. Но скорее всего она боялась, что они могут явиться косвенным доказательством её вины. А супруг её, должен вам заметить, был ревнив, очень ревнив.

И чрезвычайно умен тоже. С самого начала я понял, что это личность незаурядная. Его поведение во время игрового суда в понедельник было безукоризненным. А чего стоит его последующее признание на фоне им же тщательно выстроенного алиби. Ведь как он рассуждал: «Надо, наоборот, говорить, что это сделал я, тогда мне не поверят. Ясное дело — невиновный человек пытается спасти жену». Как благородно. Прямо как в душещипательной мелодраме. Не сомневаюсь: он все заранее хорошо обдумал. А тут и вы великолепно выступили с подробным перечислением пунктов его алиби. И тогда этот мученик вынужден был смириться перед напором неопровержимых аргументов.

С этого самого момента я уже был уверен в нем, но мне надо было очистить «русский след». К тому же требовалось время для составления и оформления дела. И какого дела.

Аллейн переменил позу и посмотрел на багажную полку.

— Обнаружив на дне комода левую перчатку, застёжка которой оказалась аналогичной сожжённой, я уже знал, что нахожусь на верном пути. Если бы он надел обе перчатки, а после их сжёг, оставив только полуобгоревшую кнопку, тогда бы появилось искушение заподозрить его жену. Хотя следовало учитывать её маленькие руки. Но левая перчатка затерялась на дне комода, а отпечаток пальца его левой руки был обнаружен на перилах, в нужном месте.

— А как вы думаете, его признают виновным?

— Сейчас это сказать трудно. Помните, он уже однажды признание делал.

— Да, да! Какая горькая ирония. Но мне представляется, что умный адвокат…

— О, вполне возможно. Все ещё будет зависеть от того, как станут вести себя на суде, свидетели. Как, например, Розамунда Грант ответит на вопрос, рассказывала ли она Уайлду о неверности его жены?

— А что, она говорила с ним об этом?

— Я в этом уверен. На следующее утро после памятного разговора Ренкина и Марджори в гостиной она ходила с Уайлдом на прогулку. Дочка садовника видела их и заметила, что она была не в себе. Скорее всего она потом пожалела об этом и хотела тогда вечером у Ренкина очистить душу. И вообще у адвоката будет много возможностей.

— Да, процесс обещает быть не из лёгких, — заметил Найджел.

— Верно. Он будет неприятным, но на свободу нашему клиенту все равно не выйти.

За окном уже появились пригороды Лондона. Аллейн встал и принялся одевать пальто.

— Я хочу вам сказать, — неожиданно произнёс Найджел, — я хочу вам сказать — вы необыкновенный человек. А этим арестом Уайлда вы вообще сразили всех наповал. Представляю, как были напряжены ваши нервы. Я восхищаюсь вами. И в то же время от вас иногда можно услышать такую пошлость…

— Юноша! Что за слова! Это что, ваша манера интервьюировать великих людей? Давайте-ка лучше завтра поужинаем вместе.

— Очень хочется, но завтра не могу. Давайте послезавтра. Завтра мы с Анджелой идём на концерт.

— Я смотрю — вы с ней воркуете, как голубь с голубкой…

— Идите к черту!

— Ого, уже Паддингтон. Значит, приехали.

Найо Марш

Убийца, ваш выход!

ГЛАВА 1

ПРОЛОГ СПЕКТАКЛЯ

Двадцать пятого мая Артур Сюрбонадье, чья настоящая фамилия была Маймс, отправился с визитом к своему дяде Джекобу Сэйнту, он же — Джекоб Саймс. До того, как стать владельцем и директором нескольких театров, Джекоб играл на сцене под псевдонимом Сэйнт и продолжал носить эту фамилию в новом качестве, полагая, что ее буквальное значение — «святой» — придает ему респектабельность. В своем кругу он плоско шутил на этот счет: «О нет, я кто угодно, но только не святой!» Он не позволил племяннику взять тот же псевдоним, когда Артур в свою очередь вступил на актерское поприще. «Нам тут хватит и одного Сэйнта, двух святых в театре быть не может, — прогрохотал он. — Нарекись кем хочешь, но ко мне не примазывайся. Я пристроил тебя в «Единорог» и в завещании не обидел: тебе достанется почти весь мой капитал. Однако, если ты окажешься никудышным актером, на главные роли не рассчитывай. Бизнес есть бизнес!»

Артур Сюрбонадье (это звучное имя присоветовала ему Стефани Воэн), шагая вслед за лакеем к библиотеке дядюшкиного особняка, припомнил тот их разговор. Актером он оказался вполне сносным, да что там скромничать, у него редкостный талант! Но сейчас надо попридержать эмоции, предстоит нелегкое объяснение. Впрочем, актеру его дарования, да к тому же незаурядной личности не составит труда взять верх над Джекобом Сэйнтом. Если понадобится, он прибегнет к смертоносному оружию — Сэйнт и не подозревает, как он уязвим.

Лакей распахнул дверь библиотеки и доложил:

— Мистер Сюрбонадье, сэр!

Войдя, Артур увидел Джекоба Сэйнта в кресле стиля «ультрамодерн» за столь же вычурным письменным столом. В комнате пахло сигарами и терпкими духами, изготовленными на заказ, пользовался ими один Джекоб, никому их не дарил, даже Джанет Эмералд не сподобилась этой чести.

— Садись, Артур, — протрубил он. — Можешь взять сигару. Я скоро освобожусь.

Сюрбонадье сел, но от сигары отказался и, нетерпеливо ерзая, закурил сигарету. Джекоб Сэйнт кончил писать, крякнул, промокнул написанное и резко повернулся.

— Зачем пожаловал? — спросил он.

— Я по поводу нового спектакля в «Единороге», — Артур не решался продолжать, Сэйнт молча ждал. — Не знаю... известно ли вам — роли перераспределили.

— Известно.

— Вот как!

— Что дальше?

— Видите ли, дядя, — Артур тщетно пытался сохранить непринужденный тон, — мне хотелось выяснить, сделано ли это с вашего согласия.

— Конечно.

— Но я не могу с этим согласиться!

— А мне плевать! — рявкнул Джекоб Сэйнт.

— При первой раскладке мне досталась роль Каррузерса. Я сыграл бы превосходно. И вдруг — Каррузерса отдают Феликсу Гарденеру, этому баловню судьбы, всеобщему любимчику!

— Прежде всего он любимчик Стефани Воэн.

— Не надо об этом, — у Артура задрожали губы, ему явно не удавалось совладать с волнением и гневом.

— Не будь ребенком, Артур, — прогромыхал Сэйнт. — И не скули здесь. Феликс Гарденер будет играть Каррузерса, потому что он — актер, не тебе чета. По той же причине и Стефани Воэн скорее всего достанется ему. В нем больше мужской привлекательности — изюминка есть! Ты будешь играть Бобра. Такая роль тоже на дороге не валяется, ради тебя ее отобрали у старого Барклея Крэммера, хотя он был бы вполне хорош.

— Но меня это не устраивает. Я требую, чтобы вы распорядились вернуть мне Каррузерса.

— И не мечтай. Я с самого начала предупреждал, — наше родство не поможет тебе стать звездой сцены. Скажи спасибо, что попал в театр. Остальное зависит от тебя самого. Теперь иди, я занят.

Сюрбонадье, облизнув запекшиеся губы, вскочил со стула.

— Всю жизнь вы унижаете меня! — выпалил он. — Дали мне образование лишь для того, чтобы потешить свое тщеславие и властолюбие.

— «В его голосе сквозит угроза, решительным шагом он выходит на авансцену!» Актеришка несчастный!

— Вам все же придется отстранить Феликса Гарденера!

— Еще одно слово в подобном тоне, — негромко произнес Джекоб Сэйнт, — и тебе конец. А теперь вон!

— Я так просто не уйду. — Сюрбонадье вцепился в столешницу. — Мне слишком много про вас известно, — продолжал он, поборов страх. — Например, за что вы отвалили Мортлейку две тысячи.

— Ага, мы вздумали испробовать шантаж, вдруг сработает, не так ли?..

— В феврале от Мортлейка пришло письмо. Вы уверены, что оно у вас в сохранности?

— Припоминаю, ты у меня гостил тогда. Бог свидетель, я недаром потратил деньги на твое ученье, Артур!

— Вот копия этого письма, — Сюрбонадье дрожащей рукой полез в карман, не спуская при этом глаз с дяди. Сэйнт мельком глянул на листок и отшвырнул его.

— Попробуй еще хоть раз заикнуться об этом, — прохрипел он, сорвав от крика голос, — и я засажу тебя за вымогательство. Я тебя уничтожу, ни в одном лондонском театре тебя на порог не пустят. Понятно?

— Хорошо, я уйду!

— Нет, погоди, — властно остановил его Сэйнт. — Сядь на место, я еще не все сказал...

Седьмого июня после премьеры «Крысы и Бобра» Феликс Гарденер устроил вечеринку в своей квартире на Слоан-стрит. Он позвал всех занятых в спектакле, даже старенькую Сузан Макс, которая набросилась на шампанское, а потом долго хвасталась тем, что когда-то в Австралии была якобы постоянной партнершей самого Джулиуса Найта. Джанет Эмералд слушала ее с глубокомысленной миной.

В центре всеобщего внимания, однако, была Стефани Воэн, подлинная премьерша: сама естественность и грациозность, царственное хладнокровие, беспечная снисходительность к окружающим. Впрочем, она не скрывала своей особой благосклонности к хозяину дома, так что единственный газетчик, приглашенный на вечеринку, старинный друг Феликса по Кембриджскому университету Найджел Ботгейт ждал, что вот-вот последует объявление о помолвке. Несомненно, взаимная приязнь Гарденера и мисс Воэн означала нечто большее, чем верность актерскому товариществу. Был здесь и Артур Сюрбонадье, державшийся чересчур уж дружелюбно со всеми, — Найджелу, который недолюбливал Артура, это показалось странным. То же отметил и Барклей Крэммер, у него с Артуром были свои счеты. Далей Димер, игравшая инженю, оставалась в этом амплуа и на вечеринке. Недаром взгляд Говарда Мелвилла задержался на ней чуть дольше, чем следует, отдавая должное ее юному очарованию, прелестной застенчивости и еще чему-то, невыразимо подлинному и несказанно привлекательному. Почтил хозяина своим присутствием и Джекоб Сэйнт, оглушительно общительный, или, точнее сказать, «обще-оглушительный». «Моя труппа, мой актеры, моя премьера!» — громыхал он без остановки. О присутствовавшем авторе пьесы, державшемся на редкость скромно, Сэйнт отзывался не иначе, как «мой драматург». Даже Джордж Симпсон, заведующий сценой, удостоился чести быть приглашенным сюда. Он-то и завел разговор, который неделю спустя журналист припомнил и передал его содержание своему другу, старшему инспектору Скотланд-Ярда Аллейну.

— Феликс, трюк с револьвером удался на славу, не правда ли? — сказал Симпсон. — Сознаюсь, я сильно волновался, ненавижу иметь дело с фальшивым реквизитом.

— Интересно, как это выглядело из зала? — спросил Сюрбонадье, обращаясь к Найджелу Батгейту.

— Вы, собственно, о чем? — переспросил Найджел. — Что за трюк?

— Господи, он даже не помнит! — вздохнул Феликс Гарденер. — В третьем действии, мой милый, я стреляю в Бобра, то бишь в Артура в упор, и он падает замертво.

— Конечно же, помню, — обидчиво возразил Найджел. — Все сошло превосходно, очень достоверно и убедительно. И выстрел прозвучал как настоящий.

— Ха-ха, настоящий! — прыснула мисс Далей Димер. — Вы довольны, Феликс?

— На самом деле никакого выстрела не было, — пояснил заведующий сценой. — В этом вся соль. Это я палю холостым патроном за кулисами, а Феликс только нажимает на спусковой крючок. Видите ли, ведь он стреляет в Бобра в упор, фактически приставив револьвер к его животу. Если бы в стволе был холостой патрон, порох все равно прожег бы одежду. Так что патроны, которыми Артур на глазах у зрителей заряжает револьвер — это всего-навсего имитация, бутафория, «пустышки».

— Чему я чертовски рад, — признался Сюрбонадье. — Смертельно боюсь оружия и обливаюсь холодным потом в этой сцене. Увы, — вздохнул он, — искусство требует жертв, чего только не приходится сносить актерам!

И он бросил странный взгляд на дядю, Джекоба Сэйнта.

— О гадина! — буркнул Барклей Крэммер с горечью и презрением, но так, что только Гарденер смог разобрать.

— Вы пользуетесь собственным револьвером, Феликс? — спросил затем Барклей во всеуслышание.

— Да, — подтвердил Феликс Гарденер. — Он достался мне от брата, который воевал во Фландрии. — Голос ее погрустнел. — Я не оставляю его в театре: это дорогая реликвия. Вот он.

Хозяин выложил на стол армейский револьвер, и все ненадолго умолкли.

— Я польщен, — впервые раскрыл рот автор. — Моя пустяковая пьеска вряд ли заслуживает подобной чести.

Затем разговор переключился на другие темы, о револьвере больше не было сказано ни слова.

Утром четырнадцатого июня — к тому времени пьеса «Крыса и Бобер» шла уже неделю с небывалым успехом — Феликс Гарденер послал Найджелу Батгейту две контрамарки в партер. Анжела Норт, не имеющая прямого касательства к нашей истории, была в отъезде и Найджел позвонил в Скотланд-Ярд старшему инспектору Аллейну.

— Что вы делаете вечером? — спросил он.

— Хотите что-либо предложить?

— Надеюсь, мое предложение будет вам по душе. Феликс Гарденер прислал два билета на спектакль в «Единорог».

— Спасибо, Батгейт, до вечера!

— Ручаюсь, пьеса вам понравится! — прибавил Найджел, но задерганный делами инспектор уже повесил трубку.

Того же четырнадцатого июня, в пять часов пополудни Артур Сюрбонадье нанес визит мисс Стефани Воэн, снимавшей квартиру в районе Шеппердс Маркет, и предложил ей руку и сердце.

— Дорогой, — начала она, неспешно закурив сигарету. — Мне ужасно неприятно тебя огорчать. Одна я во всем виновата, но ничего не могу с собой поделать. Премьера меня опустошила. Не знаю, что со мной творится. Будь ко мне снисходителен. Боюсь, я вообще уже не способна кого-то полюбить! — Она беспомощно уронила руки, потом коснулась своего декольте и тяжко вздохнула:

— Ни на что нет сил!

— Нет сил даже на Гарденера?

— Ах, Феликс! — мисс Воэн улыбнулась своей знаменитой ослепительной улыбкой и слегка пожала плечами, изображая мечтательную покорность судьбе.

— Вот до чего дошло! — Сюрбонадье помолчал и отвернулся. — Значит, Гарденер перебежал мне дорогу?

— Золотце мое, какой архаичный оборот. Феликс изъясняется гораздо проще.

— Бог свидетель, я владею английским не хуже вас с ним, это ты несешь околесицу. Я люблю тебя, куда уж яснее?

— Артур, дорогой, ты должен меня понять. Я очень к тебе привязана, не хотелось бы причинять тебе боль, но, пожалуйста, не будь так настойчив, не требуй, чтоб я стала твоей женой. Ведь я могу сказать «да» и сделаю тебя несчастным на всю жизнь.

Еще не завершив этой тирады, Стефани поняла, что допустила промашку. Артур бросился к ней, заключил в объятья.

— Я готов рискнуть, — залепетал он. — Ты мне дороже жизни!

— Нет, нет, нет! Оставь меня в покое. Мне все осточертело!

Сюрбонадье сыграл на сцене множество злодеев, но ни в одной из ролей не был он столь зловещим, каким сделался при этих словах Стефани.

— Будь я проклят, если тебя оставлю! И не надейся. Я не привык, чтобы меня вышвыривали за ненадобностью. Все равно, любишь ты меня или ненавидишь. Ты нужна мне и будешь моей!

Сюрбонадье был в чрезвычайном возбуждении, и вошедший в гостиную Феликс Гарденер сразу это заметил.

ГЛАВА 2

«УВЕРТЮРА! ЗАНЯТЫЕ В ПЕРВОЙ КАРТИНЕ — НА СЦЕНУ!»

Вахтер у служебного входа «Единорога» взглянул на посеревший от пыли циферблат настенных часов — 19.10. Занятые в спектакле актеры были уже в своих уборных — все, за исключением Сузан Макс, исполнявшей крошечную роль в последнем действии и испросившей разрешение приходить к восьми.

Снаружи донеслись чьи-то шаги. Старик Блэйр — так звали вахтера — издал нечто среднее между вздохом и стоном, встал со скрипучего табурета и выглянул в проулок, вдыхая нагретый воздух. В круге света от тусклого фонаря показались двое мужчин в смокингах. Блэйр преградил им дорогу, храня выжидательное молчание.

— Добрый вечер! — произнес один из мужчин, тот, что ростом по ниже.

— Добрый вечер, сэр.

— Можем ли мы пройти к мистеру Гарденеру? Он пригласил нас. Мое имя — Батгейт. Это мистер Аллейн, он со мной, — добавил Найджел.

— Соблаговолите обождать, джентльмены! — Блэйр зашаркал по коридору, держа на оттопыренной ладони карточку Батгейта.

— Заметили, как старик пялил на вас глаза! — усмехнулся Найджел, протягивая другу портсигар. — С чего бы это?

— Возможно, слышал обо мне, — сказал старший инспектор Аллейн. — Ведь я же своего рода знаменитость. Но мне хватает ума, чтобы не возгордиться — бахвальство и тщеславие не в моем характере. А вот оказаться в уборной знаменитого актера — поистине редкостная честь. Чего доброго, уставлюсь на него и не смогу от волнения выдавить ни слова.

— Скорее Феликс не сможет оторвать от вас глаз. Я предупредил его, что поскольку Анжелы нет в Лондоне, приведу на спектакль вас, и он удивился, что я знаком со столь важной персоной.

— Представляю себе его разочарование. Полицейский вместо прелестной девушки. Надо думать, Феликс Гарденер не только великолепный актер, но и человек, в полной мере наделенный здравым смыслом. Я предвкушаю знакомство с ним. И пьеса наверняка мне понравится — обожаю закрученные сюжеты!

— Э, вот уж не думаю! Будто мало вам таких историй на службе!

— А что, зрители до последней минуты ломают голову над тем, кто же убийца?

— Вот именно. То-то будет конфуз, инспектор, если и вы не отгадаете!

— Вам не удастся позлорадствовать. Я подкуплю старика-вахтера и все у него выведаю. А вот и он.

В конце коридора появился Блэйр:

— Прошу вас, господа!

Найджел и Аллейн вошли в театр «Единорог» через служебный вход. Старшему инспектору в тот миг было невдомек, что здесь его ждет одно из самых сложных дел за всю карьеру сыщика.

Они сразу же окунулись в удивительный мир кулис, в атмосферу, царящую за сценой перед началом спектакля. Из зрительного зала долетал взволнованный гул аудитории, милая уху какофония настраиваемых скрипок в оркестровой яме. На противоположном краю сцены мужчина в спортивной рубашке, задрав голову, смотрел на колосники.

— Что там у тебя с синим цветом? — крикнул он, но ковры и мебель приглушили его голос. Щелкнул выключатель и сцену залил яркий свет. Над головой Найджела возникли чьи-то ноги в теннисных туфлях. Он поднял глаза и увидел мостки, а на них — двух электриков у пульта. Блэйр провел посетителей в другой, хорошо освещенный коридор. Вдоль него по левую руку шли двери гримерных комнат, первая была помечена полустертой звездой. Из-за всех дверей доносились голоса — уютный домашний гул. В помещении было душновато. Человек с озабоченным выражением лица промчался мимо Найджела и Аллейна и скрылся за поворотом — коридор в этом месте резко поворачивал.

— Джордж Симпсон, помреж, — шепнул Найджел с многозначительной миной.

Блэйр постучал во вторую дверь слева. После короткой паузы послышался сладкозвучный баритон:

— Да-да, кто там?

Блэйр приоткрыл дверь на два дюйма:

— Ваши гости, мистер Гарденер.

— Кто? Ах, да. Сию минуту. — И обращаясь к кому-то в гримерной, тот же голос произнес: — Я целиком согласен с вами, старина, но что тут поделаешь! Нет, нет, останьтесь. — Скрипнул стул и дверь распахнулась. — Входите, прошу, вас, — проворковал Феликс Гарденер.

Инспектор Аллейн, переступив порог, впервые в жизни оказался в артистической уборной. Хозяин крепко пожал ему руку.

— Я счастлив вас видеть, — приветствовал он Аллейна. — Прошу вас, садитесь. Ах, да — позвольте вам представить мистера Барклея Крэммера. Крэммер, знакомьтесь, это мистер Аллейн. Батгейта вы знаете.

— Садитесь, прошу вас, надеюсь, места всем хватит! — сказал Гарденер, вновь усевшись за гримерный столик. Аллейн и Найджел опустились в кресла.

...В комнате, залитой ярким светом, было невыносимо жарко. Над гримерным столиком пылал газовый рожок в стеклянном кубе. Все пространство перед зеркалом было заставлено банками с гримом. Тут же лежали револьвер и курительная трубка. Еще одно большущее зеркало висело справа над умывальником. Слева, за портьерой был оборудован гардероб. Из гримерной «звезды», помещавшейся за тонкой перегородкой, доносились женские голоса.

— Замечательно, Найджел, что вы с инспектором смогли прийти, — продолжал Гарденер. — Журналистов чертовски трудно залучить, вы явно прячетесь от меня в последнее время.

— С равным основанием мы можем сказать то же об актерах, — парировал шутливый наскок Найджел. — Но самые неуловимые — полицейские, они буквально выскальзывают из рук. То, что Аллейн сегодня здесь, это невероятное событие. А все — моя заслуга!

— Верно, верно, — согласился Гарденер, пудрясь перед зеркалом. — Потому я сегодня и волнуюсь. Знаете ли вы, дорогой Барклей, что мистер Аллейн — крупная шишка в уголовном розыске?

— В самом деле? — низко протрубил Барклей Крэммер в тон Гарденеру и после недолгого колебания продолжил с мрачноватым юмором. — Мне в таком случае должно быть страшно вдвойне — ведь я по пьесе злодей. Впрочем, ничтожный, малюсенький злодей, — добавил он с неподдельной досадой.

— Только не говорите, что вы и есть убийца, — взмолился Аллейн. — Иначе лишите меня удовольствия.

— До убийцы мне далеко, — вздохнул Барклей Крэммер. — Крошечная роль, требующая, однако, по выражению режиссера, «филигранного мастерства». Увы, он сильно преувеличивает, дабы подсластить пилюлю.

В коридоре раздался зычный голос:

— Полчаса до начала. Пожалуйста, приготовьтесь!

— Мне пора, — снова тяжко вздохнул Крэммер. — Еще не гримировался, а ведь я занят в первой картине этой скверной пьески. Увы!..

Он эффектно поднялся и величаво зашагал к двери.

— Бедняга Барклей нынче сильно не в духе, — понизив голос, объяснил Гарденер. — Он должен был играть Бобра, но в последний момент роль отдали Артуру Сюрбонадье. Поверьте, для актера это — страшный удар. — Он лучезарно улыбнулся. — Нашему брату живется несладко, Найджел.

— Да и сами вы тоже не сахар, — пошутил газетчик.

— Пожалуй. Актеры как дети, капризны и задиристы. Словом, все, что о них говорят обыватели, правда.

Тут в дверь негромко постучали, в щель просунулось одутловатое лицо, увенчанное клетчатой кепкой, и краешек шейного платка в красный горошек. Повеяло запахом спиртного, которые не могла перебить мятная лепешка.

— Привет, Артур, входите! — любезно, но без всякого энтузиазма пригласил Гарденер.

— Простите великодушно, старина, — елейно изрекла голова. — Думал, вы один. Если б знал, что у вас гости, ни за что не посмел бы побеспокоить.

— Ерунда! Входите же поскорей, а то сквозняк.

— Нет уж, в другой раз, у меня к вам ничего важного, сущая пустяковина.

Лицо исчезло, дверь мягко притворили снаружи.

— Это Артур Сюрбонадье, — пояснил Гарденер, обращаясь к Аллейну. — Он отобрал роль у Крэммера и злится на меня за то, что я якобы отобрал роль у него. В результате Крэммер возненавидел Артура, а Артур — меня. Теперь, надеюсь, вам ясно, что я имел в виду, говоря об актерах.

— О! — воскликнул Найджел со свойственной молодости глубиной суждений. — Зависть.

— А кого ненавидите вы? — шутливо спросил Аллейн.

— Я? — переспросил Гарденер. — Видите ли, очутившись волею судеб на самой верхушке этого своеобразного древа, я могу себе позволить быть милостивым к остальным, но рано или поздно наверняка стану таким же, как все.

— Как по-твоему, Сюрбонадье — хороший актер? — спросил Найджел.

Гарденер пожал плечами.

— Он племянник Джекоба Сэйнта!

— Понятно. Впрочем, не знаю...

— Джекоб Сэйнт — владелец шести театров, «Единорог» — один из них. Сэйнт никогда не подписывает контрактов со слабыми актерами, однако дает хорошие роли Артуру. Следовательно, Сюрбонадье — хороший актер. От дальнейших комплиментов воздержусь. — Вы что-нибудь слышали о пьесе, которую мы сегодня играем? — обратился он к Аллейну.

— Нет, — ответил инспектор, — решительно ничего. Пытаюсь угадать по вашему гриму, кто вы: герой или разбойник, или наш брат — полицейский, или же и тот, и другой, и третий одновременно. Трубка на туалетном столике — атрибут благородного и добродетельного джентльмена, револьвер — принадлежность злодея, а покрой пиджака, в который вы собираетесь облачиться, весьма типичен для людей моей профессии. Итак, мой славный Батгейт, я прихожу к выводу, что мистер Гарденер играет сыщика, который по ходу расследования прикидывается преступником.

— Грандиозно! — воскликнул Найджел, кинув торжественный взгляд на Гарденера. — Аллейн, вы и в самом деле великолепный детектив!

— Поразительно! — признал и Гарденер.

— Неужто я прав? — усмехнулся Аллейн.

— Вы очень близки к истине, только револьвером я пользуюсь в качестве полицейского, трубку курю, становясь злодеем, а костюм этот надеваю в другой пьесе.

— Вот вам свидетельство того, — рассмеялся Аллейн, — что интуиция ничего не стоит без информации.

Дверь отворилась, впустив сухонького человечка в шерстяном пиджаке.

— Мистер Гарденер, вы готовы? — спросил он, словно не замечая присутствия посторонних.

Гарденер снял халат, костюмер достал из-за портьеры пиджак и подал ему.

— Позвольте заметить, сэр, пудры надо бы добавить, сегодня особенно душный вечер.

— С выстрелом все в порядке? — спросил Гарденер, вновь поворачиваясь к зеркалу.

— Бутафор просил не беспокоиться. Позвольте вас почистить, мистер Гарденер?

— Я целиком в вашей власти, нянюшка, — ответил Феликс с добродушной кротостью.

— Носовой платок, — бормотал костюмер, — кисет на месте. Что-нибудь еще, сэр?

— Чего же еще желать? Спасибо, вы свободны.

— Спасибо, сэр. Можно отнести револьвер мистеру Сюрбонадье?

— Можно. Передайте ему также добрые пожелания и приглашение отужинать со мной и этими джентльменами после спектакля.

Он взял с туалетного столика револьвер и вручил его костюмеру.

— Будет исполнено, сэр! — костюмер вышел в коридор.

— Тоже персонаж, доложу я вам, — Гарденер кивком указал в сторону двери. — Итак, условились — ужинаем вместе! Я позвал Сюрбонадье, потому что он меня недолюбливает. Это придаст пикантности крабам в майонезе.

— Пятнадцать минут до начала, — донеслось из коридора, — приготовьтесь, господа.

— Нам лучше пройти теперь в зрительный зал, — предложил Найджел.

— Успеете, времени предостаточно. Аллейн, я хочу познакомить вас со Стефани Воэн. Она безумно увлекается криминалистикой и не простит мне, если я вас ей не представлю, — Аллейн учтиво поклонился. — Стефани! — закричал Гарденер. Из-за перегородки отозвался певучий голос:

— Да-а?

— Можно зайти к тебе с друзьями?

— Ну конечно, дорогой! — раздался ответ, пропитанный сиропом театральной сердечности.

— Восхитительная женщина! — воскликнул Гарденер. — Идемте же.

За дверью, помеченной полустертой звездой, их встретила мисс Стефани Воэн. Ее уборная была просторней, ковры в ней потолще, кресла массивнее; море цветов, костюмерша в переднике.

Мисс Воэн встретила посетителей радушно, предложила им сигареты и вообще не жалела чар, особенно привечая Гарденера. На инспектора Аллейна, как показалось Найджелу, актриса поглядывала чуть-чуть задиристо, с оттенком вызова.

Тут дверь с треском распахнулась и на пороге, ловя ртом воздух, точно запыхавшись, возник Артур Сюрбонадье.

— Какая славная компашка! — произнес он сдавленным голосом. Было заметно, что у него подрагивают губы. Смех сразу стих, но Гарденер так и не снял руку с восхитительного плечика. Стефани же застыла, полураскрыв рот — они с Феликсом словно позировали фотографу, оформляющему театральные витрины.

— Трогательная картина! — съязвил Сюрбонадье. — Любовь и согласие. Что вас так рассмешило, позвольте узнать.

— Это я пошутил, — опередил всех с ответом Аллейн, — по правде сказать, довольно плоско.

— Уверен, мишенью для вашего остроумия послужил я, — выпалил Сюрбонадье. — Стефани, ты не станешь этого отрицать. Вы как будто следователь из полиции, не так ли?

Гарденер и Найджел заговорили разом. Найджел принялся представлять Аллейна, Феликс же повторил приглашение на ужин. Аллейн, подойдя к мисс Воэн, протянул ей раскрытый портсигар. Она взяла сигарету, не сводя с Артура глаз. Аллейн чиркнул зажигалкой, давая ей прикурить.

— В самом деле, зрителям пора в зал, — сказал инспектор. — Найджел, мне бы не хотелось пропустить первую сцену, — вообще не люблю опаздывать.

— Это вы из-за меня уходите, — Сюрбонадье загородил им путь. — А я рассчитывал повеселиться вместе. Вообще-то мне нужен Гарденер, но ему, видать, не до меня.

— Артур!.. — впервые обратилась к Сюрбонадье Стефани Воэн.

— Знаете, — перебив ее, продолжал он. — Я решил испортить вам веселье. — Он повернулся в сторону Найджела: — Постойте, вам не мешает послушать, ведь вы журналист. Вот вам сюрприз — Гарденер тоже не чужд этого занятия.

— Артур, ты пьян! Феликс шагнул к Сюрбонадье, тот двинулся ему навстречу, освободив дверной проем. Этим не замедлил воспользоваться Аллейн и буквально вытолкнул Найджела в коридор.

— До скорой встречи, — произнес он напоследок. — Увидимся после спектакля.

— Гнусная сцена! — возмутился Найджел.

— Действительно, однако поспешим на свои места.

— Нализался, скотина.

— Нам сюда, — Аллейн без труда ориентировался за кулисами.

У служебного выхода мужчины столкнулись с пожилой женщиной, появившейся из проулка.

— Добрый вечер, мисс Макс! — приветствовал ее Блэйр, вахтер.

Они уже были на улице, когда в коридоре раздался зычный голос:

— Увертюра! Занятые в первой картине — на сцену!

ГЛАВА 3

ГИБЕЛЬ БОБРА

— Поразительно, как это Сюрбонадье умудряется играть, — сказал Найджел Аллейну во втором антракте. — И даже незаметно, что пьян.

— Все-таки заметно, — возразил Аллейн. — Нам-то уж из первого ряда во всяком случае видно, что передвигается он как в тумане. Думаю, у него двоится в глазах.

— Молодец, он и впрямь способный актер!

— Я под огромным впечатлением от спектакля. Ничего подобного мне раньше не доводилось видеть.

— Только не переживайте слишком сильно, вы же не восторженная барышня, — беззлобно съязвил Найджел, но Аллейн не был склонен шутить.

— Все чересчур правдоподобно, прямо оторопь берет, — продолжал он. — Напряженность, которую мы ощутили в уборной Гарденера, перенеслась на сцену и усилилась до пугающих Масштабов. Мне будто снится страшный сон. Помните реплику Артура: «Думаешь, я шучу, притворяюсь?» А Каррузерс, то бишь Гарденер, отвечает: «Конечно, я не принимаю твоего бреда всерьез, все это блеф, но если ты и впрямь против меня что-то замышляешь — берегись!»

— Да вы, инспектор, превосходный лицедей.

— Право, ерунда... — хмуро буркнул Аллейн.

— Что с вами?

— Не знаю, как-то не по себе. Пойдемте выпьем чего-нибудь.

Они отправились в бар. Инспектор был молчалив, уткнулся в программку. Найджел виновато поглядывал на него, испытывая неловкость из-за безобразной сцены в гримерной и смутно догадываясь, что между Гарденером, Сюрбонадье и мисс Воэн происходит что-то неладное.

Инспектор нетерпеливо ерзал, пока Найджел допивал свой бокал.

— Боюсь, за ужином особого веселья не будет, — заметил Найджел.

— Ах да, ужин. Не исключено, что он вообще не состоится.

— Возможно. В любом случае мы можем извиниться и под каким-нибудь предлогом не пойти.

— Там видно будет.

— И то верно.

— Я почти уверен, что ужин отменят.

— Внимание! — воскликнул Найджел: свет в зале погас.

Затем в средоточии мрака возник один лишь лучик, постепенно он делался все шире. В тревожной тишине, нарушаемой лишь скрипом блоков, пополз вверх занавес и последнее действие «Крысы и Бобра» началось.

Зрители стали свидетелями бурного объяснения между Бобром (Сюрбонадье), покинутой им любовницей (Джанет Эмералд) и ее матерью (Сузан Макс). Все они промышляли торговлей наркотиками. Однако молодчика из их шайки прикончили свои — тот оказался предателем, работал на Крысу, он же Каррузерс (Феликс Гарденер). Мисс Эмералд бранилась, Сузан Макс хныкала, Сюрбонадье огрызался. Достав из кармана револьвер, он на глазах у обеих дам зарядил его.

— Что ты задумал? — театральным шепотом спросила Джанет.

— Навестить мистера Каррузерса.

И тут сцена погрузилась в темноту, в коротком перерыве между картинами необходимо было поменять декорации.

Когда снова вспыхнули софиты, зрители увидели Каррузерса (Феликс Гарденер) в своей библиотеке. Он расхаживал среди кожаных кресел, затем, сев за письменный стол, принялся выстукивать на машинке письмо. Даже самым искушенным театралам было пока что невдомек, кто он: герой или злодей, агент полиции или же преступник.

В библиотеку вбежала Дженнифер (Стефани Воэн), страстно влюбленная в Каррузерса. Мисс Воэн играла блистательно, аудитория следила за происходящим, затаив дыхание, тем более, что зрители знали: за раздвижной перегородкой, составленной из книжных полок, прячется дворецкий (Барклей Крэммер), он же профессиональный убийца. Сюжет, как писал в своей рецензии Найджел, не отличался новизной, но исполнители главных ролей выказывали тонкое искусство и чувство меры. При всей мелодраматичности пьесы диалоги были крепко сбиты, спектакль смотрелся с интересом и все шло как по маслу. Даже когда выскочивший из засады дворецкий схватил мисс Воэн за хрупкие локотки и пригвоздил к кушетке, все выглядело вполне благопристойно, ибо хоть он и был убийцей, итонское воспитание и тут давало себя знать, сквозило в каждом его жесте.

Мисс Воэн унесли со Сцены без чувств, а Феликс Гарденер, задумчиво набив трубку, опустился в одно из кожаных кресел.

«Определенно, Аллейна захватила интрига», — подивился Найджел. Тут бровь инспектора взметнулась вверх, губы сжались, и журналист сам поспешил перевести взор на сцену.

На пороге библиотеки, лицом к зрительному залу, стоял Сюрбонадье, одной рукой держась за косяк, а другой теребя шейный платок. Рот его был полуоткрыт, он жадно ловил воздух, будто запыхавшись.

Наконец, он заговорил. Найджел вздрогнул: точь-в-точь повторялась сцена, произошедшая перед спектаклем в гримерной мисс Воэн, только реплика, произнесенная Бобром, отличалась от фразы, с которой начал тогда Артур.

— Наконец! Крыса в своей норе.

— Бобер! — У любого другого актера это прозвучало бы банально, но Феликс произнес кличку так, что у многих зрителей по спине мурашки забегали.

Артур прошел на середину сцены и вдруг выхватил револьвер.

— Нет, Крыса, ты не убийца! — воскликнул он. — Ты жертва, убийца — я! Руки вверх!

Гарденер медленно повиновался. Сюрбонадье, не опуская револьвера, обыскал его, потом отошел на пару шагов и обрушил на Крысу поток ругательств и обвинений.

— Ты подстерегал меня на каждом углу! — клокотал злобой Сюрбонадье. — Путал мне карты, вредил, где только мог. К моей невесте подбирался! — Голос Артура стал истеричным, — С меня довольно. Я покончу со всем этим разом, тебе — крышка!

— Придется с этим погодить, Бобер. Жаль снова нарушать твои планы, но мы здесь не одни.

— Что-что?

— То, что слышишь. Мы не одни. — Гарденер говорил это с отвратительной бодрецой, присущей всем положительным героям. — Добрый ангел-хранитель слетел с небес.

Гарденер недобро усмехнулся.

— Меня на пушку не возьмешь!

— Не веришь, дружочек, глянь-ка вон в зеркало.

Сюрбонадье попятился, по-прежнему уставив револьвер на Гарденера, однако на какой-то миг отвел глаза, метнув опасливый взгляд на дверь в заднике. На ее пороге возникла Стефани с наведенным на Бобра револьвером.

— Дженни! — простонал Артур, и рука его безвольно опустилась. Гарденер тут же воспользовался этим и отобрал у него револьвер.

— Спасибо, Дженнифер, — сказал он.

Повисла напряженная пауза.

— Невезучий ты, Бобер! — ухмыльнулась мисс Воэн.

Сюрбонадье, издав гортанный звук, вцепился в Гарденера. Рука Феликса дернулась и наконец раздался оглушительный выстрел, которого зрители давно ждали каждой своей клеточкой. Сюрбонадье обмяк и с выражением безграничного изумления на лице повалился к ногам Гарденера. До сих пор партнеры были равны друг другу, по мастерству и достоверности игры, но сейчас Гарденер прямо-таки над всеми воспарил, такого искусства не ожидали от него даже самые верные его поклонники. Удивление, которое успели заметить зрители в стекленеющих глазах Сюрбонадье, каким-то жутким образом отразилось на лице Феликса. Пальцы его разжались, револьвер выпал из руки. Он повернулся к зрительному залу, недоуменно шаря по рядам глазами, затем перевел взгляд за кулисы, точно помышляя о побеге. Наконец, его глаза встретились с глазами Стефани Воэн, и на лице актрисы он прочел замешательство и страх. Когда он, наконец, заговорил, слова прозвучали механически, будто произносит их робот. Мисс Воэн отвечала таким же неестественным, неживым голосом. Гарденер наклонился было за револьвером, но в последний момент отдернул руку, будто от гремучей змеи.

— Боже, какой актер, подлинный талант! — воскликнула сидевшая позади Найджела дама.

Газетчик, придя в себя, ощутил прикосновение Аллейна.

— Это конец пьесы? — шепотом спросил инспектор.

— Да, — кивнул Найджел. — Сейчас дадут занавес.

— Тогда пойдем.

— Куда?

— Скорее! — настойчиво повторил Аллейн и добавил другим тоном. — Не меня ли вы ищете?

Их места были в проходе. Найджел, повернув голову, увидел, что над ухом Аллейна склонился билетер.

— Сэр, вы инспектор Аллейн?

— Да, это я. Вас прислали за мной? Вставайте же, Батгейт!

Совершенно ничего не понимая, Найджел поднялся и последовал за другом в фойе, а оттуда через боковой выход — в проулок. Лишь оказавшись за сценой, билетер наконец открыл рот:

— Это ужасно, сэр, ужасно.

— Да-да, — бесстрастно отозвался инспектор. — Я знаю.

— Вы догадались, сэр? Думаете, и зрители в зале поняли?

— Нет, вряд ли. За доктором послали? Впрочем, с этим можно уже не спешить.

— Господи, сэр, неужто он мертв?

— Вне всякого сомнения.

Они шагали к сцене, когда навстречу им проковылял старый Блэйр, заламывая руки.

Аллейн, не остановив его, решительно прошел мимо, увлекая за собой Найджела. Затем они столкнулись с мужчиной в смокинге, лицо у него было белое, как полотно.

— Инспектор Аллейн? — спросил он.

— Он самый. Занавес опустили?

— Не уверен. Может, мне обратиться к залу — среди зрителей наверняка окажется врач. В первый момент мы ничего не поняли, и я не остановил спектакль. Феликс велел разыскать вас в зале. — У мужчины едва ворочался язык, нелегко было разобрать, что он говорит.

Они достигли кулис как раз в тот момент, когда дали занавес. Стефани Воэн и Гарденер еще не ушли со сцены. В зале раздался шквал аплодисментов. Джордж Симпсон выбежал из суфлерской будки.

Едва край занавеса коснулся сцены, мисс Воэн вскрикнула и бросилась Гарденеру на шею. Симпсон, придерживая занавес, с ужасом взирал на бездыханного Сюрбонадье. Человек в смокинге, оказавшийся администратором, вышел на просцениум. Оркестр грянул было первые ноты государственного гимна, но администратор сделал знак капельмейстеру, музыка смолкла, и те, кто находился на сцене, услышали, как за занавесом администратор обратился к зрителям:

— Если среди публики есть врач, просим незамедлительно пройти на сцену. Благодарю вас!

Оркестр грянул гимн, тем временем Аллейн подошел к Симпсону:

— Отправляйтесь к служебному выходу и никого не выпускайте из театра. Никого! Понятно? Батгейт, найдите телефон и позвоните в Скотланд-Ярд, объясните, что стряслось, и от моего имени попросите выслать дежурную группу и констеблей.

Он обратился к администратору, вернувшемуся с просцениума:

— Проводите мистера Батгейта к ближайшему телефону и сразу возвращайтесь.

Затем инспектор опустился на колени возле Сюрбонадье, а администратор кивнул Найджелу:

— Идемте!

Через дверь в просцениуме они прошли в зрительный зал, едва не столкнувшись на ступеньках с рослым мужчиной в смокинге.

— Я врач, — объявил он. — В чем дело?

— Пройдите на сцену, — отозвался Найджел, — вот сюда.

Доктор, удивленно пожав плечами, шагнул в дверь.

Публика вытекала из партера в фойе, сбившись в кучку, шушукались уборщицы, ожидая, когда зал опустеет.

— Приступайте, — злобно бросил им администратор. — Нечего прохлаждаться! — Женщины держали наготове брезент, чтобы закрыть кресла и уберечь их от пыли.

— Меня зовут Стейвли, — обращаясь уже к Найджелу, представился администратор.

— А я Батгейт.

Они пересекли фойе и очутились в администраторской.

Найджел знал на память номер телефона Скотланд-Ярда. Едва он набрал его, сразу ответил мужской голос:

— Я звоню от имени старшего инспектора Аллейна, — доложил скороговоркой Найджел. — В театре «Единорог» произошел несчастный случай... э... со смертельным исходом. Инспектор просит немедленно прислать дежурную группу и констеблей.

— Понятно, — отозвался голос. — Говорите, со смертельным исходом?

— Да, вернее... я так думаю и... еще... думаю... — Найджел запнулся, перевел дух и добавил помимо собственной воли:

— Это смахивает на убийство!..

ГЛАВА 4

АЛЛЕЙН БЕРЕТСЯ ЗА ДЕЛО

Вернувшись за кулисы, Найджел к своему удивлению обнаружил, что на сцене почти ничего не изменилось, и не мудрено — он отсутствовал совсем недолго, но ему эти мгновения показались вечностью. Врач успел осмотреть Сюрбонадье и только что поднялся с колен, констатировав смерть.

Мисс Воэн еще не ушла в гримерную. Она всхлипывала на груди Сузан Макс, а та успокаивала ее, как малое дитя. Феликс Гарденер стоял рядом со Стефани, но все его внимание было сосредоточено на Аллейне и докторе. Он вращал головой так, будто у него болела шея, переводя взгляд с сыщика на врача. При появлении Найджела он словно очнулся и пошел ему навстречу. Найджел сочувственно пожал Феликсу руку. В кулисах, смутно различимый в полумраке, толпился разный театральный народ

— Я оставил труп в прежней позе, осмотр можно считать лишь предварительным, однако пока и этого достаточно: пуля пробила сердце, смерть наступила мгновенно.

— Я убил его! — вырвалось у Гарденера. — Стрелял ведь я... Я убийца!

Доктор бросил на Феликса суровый взгляд.

— Феликс, помолчи! — шепнул другу Найджел и посмотрел в сторону Аллейна, который о чем-то расспрашивал Джорджа Симпсона. Вместе они подошли к суфлерской будке, Симпсон показал Аллейну револьвер, из которого был сделан холостой выстрел.

— Мог ли я предположить подобное, — тараторил помреж. — Оба револьвера выстрелили одновременно, секунда в секунду. Мой-то был заряжен холостым, и все же я поднял ствол кверху — на всякий случай.

Аллейн, вернувшись на середину сцены, обратился к актерам:

— Прошу всех пройти в костюмерную. Я каждого по очереди опрошу. Актерам, игравшим спектакль, необходимо переодеться и снять грим, однако, к сожалению, вам нельзя заходить в свои уборные до тех пор, пока там не будет произведен обыск. Кажется, в костюмерной тоже есть умывальник и зеркало, одежду вам принесут туда. Погодите, еще минутку внимания!

Сквозь собравшуюся в кулисах толпу протискивались на сцену шестеро мужчин, трое из них в форме констеблей, остальные — в штатском. Актеры расступились, пропуская вновь прибывших на сцену.

— Привет, Бейли! — поздоровался Аллейн.

— Добрый вечер, сэр! — отозвался один из трех в штатском. — Что случилось?

— Сами видите, — Аллейн указал на распластанное тело. Мужчины как по команде сняли шляпы, один из них поставил к ногам Аллейна саквояж. Сержант уголовной полиции Бейли, специалист по отпечаткам пальцев, немедленно приступил к работе.

— А вы, — обратился Аллейн к констеблям, — сопроводите актеров в костюмерную. Один пусть стоит в коридоре, другой — у служебного выхода. Никого не впускать и не выпускать из театра! Мистер Симпсон все вам покажет, а потом пусть тоже ждет в костюмерной.

Помреж растерянно оглянувшись, шагнул вперед.

— Прошу всех следовать за мной — объявил Симпсон, так словно приглашал актеров на репетицию. Затем он кивнул констеблям: — Я к вашим услугам, господа.

— Леди и джентльмены, не задерживайтесь! — поторопил актеров Аллейн.

— Пойдем, милая, — шепнула разумная старушка Сузан Макс до конца не оправившейся мисс Воэн. Стефани протянула руку Гарденеру, ожидая помощи, но тот смотрел в другую сторону. Инспектор Аллейн, напротив, пристально наблюдал за молодой актрисой. Стефани позволила наконец себя увести. С порога она в последний раз взглянула на мертвеца, вздрогнула от ужаса и скрылась в кулисах.

— Пойдемте, — донесся голос Барклея Крэммера, — Мы у них в руках, приходится подчиниться силе.

Он вышел за кулисы, пересек сцену, подошел к Гарденеру и тоже пожал ему руку:

— Вперед, старина, не надо раскисать. Я с вами.

— О господи, нельзя ли поживее! — воскликнул Аллейн, уже теряя терпение. Крэммер поглядел на инспектора с сожалением, но без злобы, и повиновался. Гарденер выпрямился во весь рост и усилием воли заставил себя изобразить на лице некое подобие улыбки:

— Вот что я хочу сказать, мистер Аллейн, — произнес он через силу. — Совершенно ясно, я его убил, однако, Бог свидетель, я не заряжал этот проклятый револьвер.

— Помолчи же! — перебил актера Найджел. — Они сами во всем разберутся — и тебя, естественно, оправдают. Не мучай себя угрызениями совести, ведь ты решительно ни в чем не виноват.

Найджел взял его под руку и мягко повел к выходу со сцены.

— Ты, Найджел, настоящий друг, — пробормотал Феликс Гарденер. — О Господи!..

— Наконец! — с облегчением воскликнул Аллейн.

— Может, вы теперь расскажете нам, как это случилось? — спросил пожилой полицейский в штатском.

— Конечно, слушайте.

Но тут Аллейна прервал пронзительный вопль, донесшийся из коридора, где находились артистические уборные. Кричала женщина, затем послышался раздраженный баритон.

— Отпустите, отпустите, отпустите меня!

— О Боже, опять спектакль! — вздохнул инспектор Аллейн. — Сходите, Бейли, и узнайте, что там стряслось.

Сержант немедленно отправился выполнять поручение шефа, и вскоре его рассудительный бас положил конец неприличной перебранке:

— Ну, ну, успокойтесь. Зачем так нервничать!

— Я всего лишь выполняю приказ, мисс, — долетели на сцену слова констебля.

Шум в коридоре стих, хлопнула дверь, на сцену возвратился Бейли.

— Сэр, одна из актрис пыталась пробраться в свою уборную.

— Ей это удалось? — резко спросил Аллейн.

— Да, но она пробыла гам не больше минуты. Проскользнула каким-то образом, констебль не доглядел. Но он сразу же ее оттуда извлек.

— Которая из них?

— Кажется, ее зовут Эмералд, — с осуждением в голосе произнес Бейли и поспешил уточнить. — Это ее фамилия, сэр.

— Что ей понадобилось?

— Якобы какой-то лосьон, сэр.

— Теперь-то, надеюсь, она там, где ей велено быть? — Аллейн нахмурился. — Батгейт, можете остаться, если хотите. И вы тоже, доктор Милнер.

— Мне обождать? — спросил администратор.

— Да, мистер Стейвли, не уходите из театра. Вы еще можете понадобиться.

Все уселись в массивные кожаные кресла, и Найджелу почудилось, будто это актеры занимают свои места на сцене перед поднятием занавеса.

— Вкратце, ситуация такова, — начал Аллейн. — Перед вами труп Артура Сюрбонадье. Он был занят в последнем действии вместе с мистером Гарденером и мисс Воэн. По роли он угрожал Гарденеру этим вот револьвером. Мисс Воэн в свою очередь наставила на Артура пистолет с порога, этим воспользовался Гарденер и обезоружил Артура. Тот вцепился ему в горло, и Гарденер выстрелил в упор. Понятно, что во всех предыдущих спектаклях никакого выстрела на сцене не было. Когда Гарденер нажимал на спусковой крючок, за кулисами производился холостой выстрел. Не было и речи о том, чтобы Гарденер стрелял на сцене — ведь и от холостого патрона на Артуре могла загореться одежда. Но сегодня, — и в этом нет ни малейших сомнений, — револьвер Гарденера был заряжен и заряжен не холостыми, а самыми настоящими патронами. Необходимо сфотографировать труп и общий вид сцены.

Один из сыщиков пошел к служебному выходу и вернулся с фотоаппаратом.

— А это наш полицейский хирург. Познакомьтесь, доктор Милнер.

— Добрый вечер! — приветствовали друг друга коллеги. Врач из управления ненадолго склонился над трупом, затем отвел доктора Милнера в сторону, и они принялись о чем-то шептаться.

— Обведите труп мелом, Бейли, затем переверните его на спину, — распорядился Аллейн.

Бейли, встав на одно колено, вынул из кармана мелок. Сюрбонадье лежал, уткнувшись лицом в пол. Когда Бейли перевернул труп, Найджел, пересилив страх, заставил себя поглядеть на Артура. С лица его еще не исчезло выражение крайнего изумления, которое журналисту бросилось в глаза в момент рокового выстрела. На щеках покойного тускло поблескивал слой грима, глаза были широко открыты.

— Видите, на костюме подпалина. Он скончался мгновенно.

— Пуля пробила сердце, — заметил доктор.

— Господи! — внезапно охнул администратор. — Какой ужас!

— Ну что же, достаточно. — Аллейн кивнул полицейскому врачу, тот снова склонился над трупом и закрыл подведенные веки. Бейли, ненадолго отлучившись со сцены, раздобыл где-то кусок парчовой материи. Полотнище было ярких, рдеющих тонов, с золотым шитьем. Им и прикрыли труп.

— На револьвере, естественно, окажутся отпечатки пальцев Гарденера, — как бы рассуждал вслух Аллейн. — Однако, Бейли, тщательно проверьте, нет ли там еще чьих-нибудь следов. В девятнадцать двадцать я видел револьвер в уборной Гарденера. — При этих словах Бейли удивленно вздернул брови. — Костюмер отнес револьвер Сюрбонадье где-то между девятнадцатью тридцатью и девятнадцатью сорока пятью. Тогда он еще был не заряжен, это сделал позднее сам Сюрбонадье на сцене, на глазах у зрителей. Необходимо иметь в виду: все занятые в спектакле актеры прекрасно знали, что должно случиться по пьесе. Мистер Гарденер сделал все, как на предыдущих спектаклях — приставил револьвер к груди Сюрбонадье и выстрелил. С весьма небольшой долей вероятности можно предположить, что Артуру подсунули вместо бутафорских боевые патроны по ошибке. Однако в подобной ситуации невинная оплошность практически исключается. Если же кто-то подменил патроны с умыслом, то убийца имел все основания рассчитывать на успех. Сюрбонадье ни на миг не покидал сцены, после того как сам зарядил револьвер. Гарденер же обязательно должен был произвести выстрел, причем на виду у всего зрительного зала. Верно, мистер Стейвли?

— Да, как будто так, однако, инспектор, я не причастен к постановке, это, знаете ли, не моя область. Я распространяю билеты, отвечаю за зрителей. Режиссер сейчас находится в Манчестере, вам лучше всего расспросить мистера Симпсона, либо самого Гарденера.

— О да, конечно. Будьте так добры, разыщите мистера Симпсона и пригласите сюда. И еще, мистер Стейвли, покажите заодно сержанту Бейли расположение артистических уборных. А вы, Бейли, ничего в них не трогайте, только в комнате мисс Макс возьмите мыло, полотенце и банку вазелина. Ведь для снятия грима актеры пользуются вазелином, верно? Отнесете все это в костюмерную, но прежде не забудьте все уборные запереть. А вы, Фокс, — обратился инспектор к другому сотруднику в штатском, — вызовите фургон из морга. Мистер Стейвли покажет, где телефон. Не обижайтесь на мой диктаторский тон, но сейчас не до церемоний, времени у нас в обрез. — Он обезоруживающе улыбнулся администратору и затем обратился к врачу. — Большущее вам спасибо, доктор Милнер. Я не стану больше вас мучить. Оставьте только свой адрес и поезжайте домой.

Доктор всем своим видом выказывал желание задержаться, но после подобного напутствия Аллейна ему пришлось уйти, с ним вместе отправился хирург из полицейского управления, и Найджел на какое-то время оказался с Аллейном наедине.

Театр постепенно погружался в тишину: захлопнулись входные двери для зрителей, вслед за этим часы пробили одиннадцать. Всего двадцать минут назад Артур был жив; в ушах у Найджела еще звучал его голос.

— Аллейн, — внезапно обратился он к инспектору. — Надеюсь, Феликса вы ни в чем не подозреваете?

— Господь с вами, я же не ясновидец. У меня пока нет ни малейшего представления, кто это сделал. Феликс ничуть не более подозрителен, нежели любой другой. Револьвер заряжал не он. А тот факт, что Гарденер нажал на спусковой крючок, уликой против него не является и к делу ровным счетом никакого отношения не имеет. Формально ему могут предъявить обвинение в непреднамеренном убийстве. Впрочем, я совсем не разбираюсь в законах.

— Так я вам и поверил!

— Скажите лучше, вы владеете стенографией?

— Да, конечно.

— Тогда вот вам блокнот, устройтесь за декорацией и записывайте все, что услышите, ничем не выдавая своего присутствия. Сидите тихо, как мышка... А вот и Симпсон. Ну же, прячьтесь!

Найджел скользнул сквозь дверь в заднике, неплотно затворив за собой ее створки. В полумраке он разглядел громоздкий пуф, неслышно придвинул его к двери, сел, достал блокнот и авторучку. Донеслись шаги, кто-то вышел на сцену и остановился возле суфлерской будки.

— А, вот и вы, мистер Симпсон! — Найджел отчетливо услышал голос Аллейна. — Чертовски неприятно, что задерживаю вас, но, как говорится, куй железо пока горячо. Садитесь, пожалуйста.

Донесся легкий шорох, затем голос Симпсона:

— Конечно-конечно. Рад быть вам полезен.

— Пожалуйста, расскажите, как любит выражаться один известный адвокат, своими словами и подробнейшим образом все, что касается патронов: как обстояло дело на предыдущих спектаклях и что было сегодня. Насколько я помню, мистер Сюрбонадье зарядил револьвер патронами, достав их из ящика письменного стола в первой картине третьего действия. Кто положил их туда?

— Убийца!

— Отрадно, — добродушно улыбнулся Аллейн, — что наше мнение на этот счет совпадает. Мне следовало задать вопрос иначе: «Кто обычно, на предыдущих спектаклях клал в этот ящик бутафорские патроны?»

— Я! — выпалил Джордж Симпсон.

ГЛАВА 5

ПОКАЗАНИЯ ПОМРЕЖА

Записав только что прозвучавшее признание Симпсона, Найджел от волнения покрылся испариной, однако здравая мысль о том, что поддельные патроны никак не могут служить изобличающей убийцу уликой, сразу охладила его пыл.

Аллейн непринужденно продолжал расспросы:

— Прекрасно. И сегодня вы положили их туда?

— Да, в антракте после второго действия, перед самым началом третьего.

— Письменный стол уже вынесли на сцену?

— Да, все декорации были готовы к поднятию занавеса, в том числе и стол.

— Покажите точно, где он стоял. По-моему, вот здесь, верно?

Найджел услышал шаги Аллейна. Глянув в щелочку между створками двери, он увидел инспектора у правого от зрительного зала края сцены.

— Чуть ближе к заднику, — уточнил Симпсон.

— И стол был обращен ящиками в сторону кулис, не так ли?

— Да, так.

— А кто еще был на сцене, когда вы клали бутафорские патроны в ящик?

— Актеры, занятые в первой картине третьего действия: мисс Макс, мисс Эмералд и мистер... Сюрбонадье.

— Они видели, как вы это делали?

— О, да. Джанет даже сказала: «Джордж, почему вы откладываете это на самый последний момент? Я каждый раз боюсь, что вы забудете».

— Когда вы выдвинули ящик, он был пуст?

— Кажется, пуст, хотя присягать не стал бы. Я ведь только приоткрыл его, а вглубь не заглядывал.

— Не помните, кто-нибудь после вас подходил к письменному столу, садился за него в ожидании начала третьего действия?

— Не помню, — поспешил ответить Симпсон.

— Постарайтесь вспомнить!

Последовала пауза, после чего Симпсон недовольно повторил:

— Нет, не могу...

— Позвольте, я попробую вам помочь. Не исключено, что кто-то из актеров с вами тогда заговорил?

— Ах да, конечно! Ко мне обратилась мисс Макс, она стояла у правой кулисы. Пожаловалась, что дверь плохо открывается — мешает дорожка, и я все тут же исправил. После чего она села вон в то кресло и достала вязанье: по роли она в третьем действии вяжет.

— Так. Клубок шерсти и спицы мисс Макс держит в красной сумке?

— Верно! — зачастил Симпсон. — Она так и оставалась в кресле до начала действия. Хорошо это помню, она еще пошутила насчет вязанья, сказала, что закончит шарф недели за три, если пьеса до тех пор не провалится. Накинула мне его на шею посмотреть, не короток ли.

— Какое-то время она сидела в этом кресле после того, как занавес поднялся, и была при том, как Сюрбонадье заряжал револьвер, верно?

Найджел увидел в щелочку, что Симпсон изумленно таращит на инспектора глаза.

— У вас невероятная память, все именно так и было.

— На самом деле память у меня никудышная, — возразил Аллейн, — просто спектакль произвел на меня неизгладимое впечатление. Ну ладно, вы поправили дорожку, пошутили с мисс Макс насчет шарфа, а дальше что?

— Наверно, я прошелся по сцене, проверил, все ли на месте.

— А потом?

— Потом отправился в суфлерскую будку. Сюрбонадье и мисс Эмералд находились в этот момент возле окна в заднике.

Внезапно Симпсон смолк, точно споткнулся на скаку.

— Ну-ну, дальше?

— Это все.

— Позвольте вам не поверить, мистер Симпсон. Вы явно хотели еще что-то добавить.

— Если я что-то не договариваю, — запальчиво воскликнул Симпсон, — то не ради себя!..

— Не делайте глупостей, не пытайтесь кого-то выгородить. Это чревато большими неприятностями. Впрочем, как знаете.

— Вероятно, вы правы, — глухо произнес он. — Что касается меня, я способен доказать свою невиновность: патронов я не подменял.

— Тем лучше. Так что же вы собирались сообщить про мисс Джанет Эмералд?

— Признаться, ничтожный пустяк. Видите ли, Артур Сюрбонадье был явно чем-то расстроен. Он — это моя обязанность как заведующего сценой такие вещи замечать — был сам не свой.

— Если вы хотите сказать, что он был пьян, то мне это известно.

— О да, пьян, но это еще не все. Он был опасен, агрессивен. Ну вот, когда я пошел к суфлерской будке, Джанет Эмералд последовала за мной: «Джордж, — шепчет, — мне страшно. Артур под мухой». Я постарался ее успокоить, говорю: «Он, хоть и выпил, играет сегодня замечательно». Это сущая правда, вы и сами видели, сэр. Тогда она говорит: «Пусть так, но все равно он зверь, грязное животное!» И еще она шепнула... нет, мне не показалось, да только Бог свидетель, все это ерунда!..

— Что же все-таки она шепнула?

— Будто говоря сама с собой. «Так бы и убила!» — это у нее вырвалось с досады. Потом повернулась ко мне спиной и застыла, опершись руками о стол. Это ее манера, она в сердцах и не такое может сказать, но не надо принимать ее угрозу всерьез. Мне глазеть на нее было некогда, я глянул в свою тетрадь с текстом и объявил: «Все по местам, начинаем!»

— А потом?

— Потом подал знак осветителям и капельмейстеру. Третье действие начинается с полного затемнения.

— Да, помню.

— Ну вот, свет погас и по моей команде подняли занавес.

— Как долго длится затемнение?

— В течение нескольких первых реплик диалога. Минуты четыре в общей сложности, ведь мы выключаем свет еще до поднятия занавеса. Затем Сюрбонадье включал настольную лампу на сцене.

— Кто находился за кулисами, пока не было света?

— Технический персонал, бутафор и все прочие. Бутафор стоял радом со мной у суфлерской будки. Это он вручил мне поддельные патроны и оставался возле суфлерской, пока вновь не зажегся свет. Я это с уверенностью утверждаю, потому что он все время шептал мне на ухо, что одна гильза разболталась и соскакивает с пули. Он нервничал, как бы патрон не распался на части в тот момент, когда Сюрбонадье будет заряжать револьвер.

— Ясно. А остальные?

— Юный Говард Мелвилл, мой помощник, тоже все время был поблизости. Я следил за диалогом по тексту. Картина короткая, и важно вовремя позвать актеров, играющих следующую сцену.

— Еще один вопрос, и я оставлю вас в покое. Где вы раздобыли фальшивые патроны?

— Их изготовил наш бутафор, Хиксон. Он у нас мастер на все руки и не без основания гордится своим искусством. Насыпал песок в стрелянные гильзы, а затем воткнул в них пули.

— Подобному усердию можно бы сыскать лучшее применение.

— Вы правы! — Симпсон теперь уже пришел в себя и говорил непринужденно. — Но он весь в этом. Во время войны беднягу контузило, и он с тех пор не то чтобы тронулся, но слишком уж дотошен. Изготовив патроны, Хиксон радовался как дитя, все твердил, что их невозможно отличить от настоящих.

— А где они обычно хранятся?

— Бутафор после каждого спектакля сам разряжал револьвер, забирал патроны, а револьвер отдавал Феликсу Гарденеру. Дело в том, что револьвер этот принадлежал брату Феликса, и Гарденер очень им дорожит, в театре не оставляет. Хиксон хранит патроны в реквизитной и приносит их мне во втором антракте. Я сам кладу их в один и тот же ящик письменного стола — во избежание недоразумений.

— И сегодня положили в условленное место, не так ли?

— Да, так.

— Осмотрели их, прежде чем положить в ящик?

— Нет, пожалуй, не разглядывал... не помню.

— Вы могли бы отличить боевые патроны от подделки?

— Не уверен... Наверно смог бы. Конечно же, будь подмена, я бы обратил внимание.

— Несмотря на редкостное искусство вашего бутафора?

— Говорю же вам, я ни за что поручиться не могу.

— Ну хорошо, не нервничайте. Итак, Хиксона беспокоил тот разболтавшийся патрон...

— Да-да. Я уверен, что он передал мне, как обычно, пустышки.

— Благодарю вас, мистер Симпсон, мы с вами почти закончили. Я вижу, прибыл инспектор Фокс, он ждет, чтобы проводить вас. И пусть запишет ваш адрес. Вам ведь переодеваться не надо, вы в уличном костюме, верно? Фокс!

— Я здесь!

— Фургон прибыл?

— Стоит у выхода.

— Проводите мистера Симпсона в его комнату, пусть возьмет, что ему нужно. А вы, мистер Симпсон, позвольте инспектору Фоксу произвести ваш личный досмотр. Знаете ли, простая формальность. Впрочем, если вы против, я не смею настаивать. Об одном прошу вас — не волнуйтесь понапрасну.

Симпсон что-то неразборчиво буркнул в ответ. Найджел, приоткрыв створку пошире, увидел, как Фокс умело и быстро обыскивает заведующего сценой.

— Портсигар, два фунта стерлингов купюрами и мелочью, записная книжка, носовой платок, спички, никаких бумаг или документов. Будете сами смотреть, сэр?

— Нет, зачем же! Последний вопрос, мистер Симпсон. Гарденер в предыдущих спектаклях, делая вид, будто стреляет в Бобра, действительно нажимал на спусковой крючок, или же сделал это только сегодня?

— Нет, каждый раз, обязательно. Мы это тщательнейшим образом отрепетировали. Он сжимал левую ладонь в кулак за миг до того, как нажать на спусковой крючок, и по этому сигналу я производил холостой выстрел.

— Да, я видел. Большое вам спасибо, мистер Симпсон. Спокойной ночи!

Фокс увел помрежа. Найджел хотел кое-что сказать инспектору, воспользовавшись тем, что они одни, но Аллейн опередил его. Просунув голову в щель, он поднес палец к носу и скорчил потешную гримасу, что показалось журналисту в высшей степени неуместным. Аллейн прошел за задник, а на сцене тем временем появились санитары с носилками. Найджел поспешил захлопнуть дверь, чтобы не видеть, как будут уносить труп. Аллейн поглядывал на газетчика сочувственно и в то же время иронически.

— Надеюсь, вы все успели записать?

— На этот счет не беспокойтесь.

— Умница! Продолжайте в том же духе. Кто это там буянит? — Со стороны служебного входа донеслась перебранка.

— Черт возьми, да кто вы такие, чтобы тут командовать! — громыхал мужской голос. — Это мой театр, прочь с дороги!

Найджел вернулся на свой наблюдательный пункт. Бедного Сюрбонадье уже унесли. На сцену ворвался высоченный толстяк во фраке с гарденией в петлице и свирепо стал наступать на Аллейна, издавая грозные междометия.

— Вы, очевидно, мистер Джекоб Сэйнт, — вежливо произнес инспектор.

— А кто вы такой, черт побери?!

— Я из Скотланд-Ярда, мистер Сэйнт, в связи с этим прискорбным делом. Приношу вам искренние соболезнования. Для вас это такая потеря, ведь покойный был вашим племянником? Поистине трагическая судьба!

— Какой мерзавец его прикончил?

— Пока что мы этого не знаем.

— Артур был пьян?

— Раз уж вы сами об этом заговорили... да, он был нетрезв.

Джекоб Сэйнт свирепо глянув на инспектора, грузно опустился в кресло. Найджел, вспомнив о поручении инспектора, снова принялся за стенограмму.

— Я присутствовал на спектакле, — сообщил Сэйнт. — Смотрел из ложи.

— Я вас видел, — светским тоном отозвался Аллейн.

— Не думал, что все так кончится. Он нализался и сам все подстроил.

— Вы полагаете? — Аллейн сохранял полнейшую невозмутимость.

— До начала спектакля я был за кулисами и видел Артура. Он едва держался на ногах. Я объявил ему, что в конце недели он будет уволен из театра. Скорее всего он не перенес этого известия и покончил с собой.

— Требуется нечеловеческая сила воли, чтобы отыграть весь спектакль, самому зарядить револьвер и ждать, когда тебя из него застрелят, — заметил Аллейн тем же бесстрастным тоном.

— Пьяному море по колено!

— Однако он заранее, еще будучи трезвым, должен был запастись боевыми патронами.

— Вы куда клоните? А, понятно, это дело нехитрое. А где Джанет?

— Кто?

— Мисс Эмералд.

— Все актеры в костюмерной.

— Повидаюсь с ней.

— Пожалуйста, останьтесь, мистер Сэйнт. Я пошлю за ней. Пригласите мисс Эмералд, Фокс.

Сэйнт ошарашенно уставился в спину пожилого инспектора, затем протянул Аллейну портсигар.

— Курите?

— Нет, большое спасибо, — отказался Аллейн, — предпочитаю трубку.

— Учтите, — заговорил Сэйнт, — я не стану лицемерить и лить слезы по Артуру. Он не оправдал моих надежд, ничего из него не получилось. Если спектакль проваливается, я вычеркиваю его из памяти. Так и с Артуром. Растленный тип, к тому же трус и актер никудышный. Безумец, требовал, чтобы ему дали роль Каррузерса, а когда я наотрез отказал, посмел мне угрожать!

— Где вы виделись с ним сегодня?

— В его гримерной. Заехал по делам в театр и прошел за кулисы.

— Расскажите, пожалуйста, что между вами произошло.

— Я уже все сказал: он был пьян, и я его уволил.

— Какова же была его реакция?

— Я не стал слушать, что он на это скажет. Мне было некогда, на четверть восьмого у меня была назначена деловая встреча. Джанет!

Тон Сэйнта резко изменился, он поднялся с кресла навстречу появившейся из кулис актрисе. Мисс Эмералд вскрикнула и, стремглав выбежав на середину сцены, упала в его объятия.

— Джекко! Джекко! — глотая слезы, бормотала она.

— Бедная малютка! — заурчал Сэйнт, и Найджел подивился тому, с какой нежностью этот грубиян утешает весьма дородную «малютку».

— Ты не виновен, — внезапно, выпалила она. — Никто не посмеет заподозрить тебя.

Она запрокинула голову и Найджел увидел ее мертвенно бледное лицо, с которого уже был снят грим. Сэйнт вздрогнул при этих ее словах. Не размыкая объятий, он застыл как изваяние, а когда наконец заговорил, в его голосе уже не было и намека на недавнюю нежность:

— Бедняжка! — он совладал с волнением и вновь держался уверенно, как и подобает истому театральному магнату. — У нее истерика. Да при чем тут я! Я что, похож на убийцу?

— Нет, нет, Джекко! Я не соображаю, что говорю. Все это так ужасно, ужасно!..

— Ну-ну-ну, — снова заурчал Сэйнт, утешая ее.

— В самом деле, — вступил в разговор Аллейн, — крайне неприятно. Уверен, мисс Эмералд, вам хочется поскорее уйти отсюда.

— Я отвезу тебя домой, — предложил Джекоб Сэйнт. Он выпустил актрису из рук, теперь они стояли рядом, оба бледные как полотно.

— Прекрасная идея! — донесся до Найджела голос Аллейна. — Только сначала я задам вам несколько вопросов, мисс Эмералд.

— Я вам этого не позволю! — гаркнул Сэйнт. — Приходите завтра, если в этом есть необходимость. Понятно?

— Куда яснее! Только и завтра это не доставит удовольствия мисс Эмералд, так что уж лучше покончить с этим сразу. Произошло убийство, и кто-то должен понести за это кару. Образно говоря, в этом спектакле, мистер Сэйнт, ваша роль еще не определена. Ставите спектакль не вы, и будущее покажет, получите вы главную роль или второстепенную. Я позволю себе пофантазировать вслух. В нашем спектакле роли распределяет закон, этот шаркающий подошвами старикан будет у нас и взыскательным режиссером и беспристрастным рецензентом. Говоря языком героев нашумевших пьес, «я представляю здесь закон, милорды!» Так что соблаговолите сесть и помолчать, пока мы будем беседовать с мисс Эмералд.

ГЛАВА 6

НОЧЬ НАПРОЛЕТ...

Найджел записал слово в слово краткую речь Аллейна, доставившую ему немалое удовольствие. В конце он приписал от себя в скобках: «Театральный магнат с грохотом опускается в кресло». Но тут Аллейн приступил к допросу мисс Джанет Эмералд, и от журналиста потребовалось напрячь слух и сосредоточить внимание, чтобы ничего не пропустить.

— Вы позволите, мисс Эмералд, я закурю трубку? Спасибо. Не хотите ли и вы сигарету?

— Нет, спасибо.

— Итак, начнем. Расскажите, что вам известно о том, каким образом заряжался во время спектакля этот злосчастный револьвер. («Зачем, — удивился Найджел, — ведь Аллейн и так это знает!»).

— Мне... мне ничего об этом неизвестно, — ответила мисс Эмералд. — Я не имела к этому никакого касательства.

— Конечно, конечно. Но, может, вы ненароком обратили внимание, кто клал поддельные патроны в ящик письменного стола и когда?

— Нет, ничего я не видела и не знаю.

— В самом деле? Вас, стало быть, никогда не занимала мысль об этих патронах, вы ни разу не высказывали опасений мистеру Симпсону, что про них забудут?

— С какой стати? Откуда столь вздорные предположения? Джекко?! Я не понимаю, о чем речь? Прошу вас, позвольте мне уйти!

— Мистер Сэйнт, не вставайте, осталось совсем немного. А вы, мисс Эмералд, соблаговолите отвечать на мои вопросы как можно точнее. Поверьте, невиновному человеку бояться и скрывать нечего. Не прикидывайтесь простушкой. Вы, сколько я могу судить, весьма умная женщина...

— Джекко!..

— ...и советую вам вести себя соответственно. Итак, видели вы или не видели, как мистер Симпсон клал сегодня патроны в ящик письменного стола? Говорили вы или не говорили, что опасаетесь, как бы про них не забыли?

— Нет, нет и нет! Все это ложь.

— Стояли ли вы затем, опершись на письменный стол руками, в ожидании начала третьего действия?

— Ничего подобного! Джордж Симпсон лжет. В тот момент я разговаривала с Артуром. Не верьте ему, все это выдумки.

— О чем же вы говорили с мистером Сюрбонадье? Вероятно, о чем-то весьма увлекательном, раз ничего вокруг не видели?

— Не помню.

— Так-таки не помните?

— Не помню, не помню!

— Спасибо. Фокс, пригласите сюда мисс Сузан Макс.

— Значит, мы свободны? — Найджел вздрогнул от громоподобного возгласа Сэйнта, позабыв о том, что хозяин «Единорога» все еще находится на сцене.

— Еще минутку. Что вы так торопитесь? Ведь время раннее... А вот и вы, мисс Макс! — воскликнул старший инспектор с искренней сердечностью. — Поверьте, мне в высшей степени неприятно причинять вам столько неудобств!

Сделав несколько шагов по сцене, мисс Макс оказалась в поле зрения сидевшего в засаде Найджела.

— Ничего, ничего, — беззлобно отозвалась старушка. — Ведь это ваша работа, не так ли?

— Ах, мисс Макс, если бы все проявляли к нам подобную терпимость, полицейским было бы легче жить на свете.

— Я к вашим услугам! — оживилась Сузан Макс.

— Тогда ответьте мне: что происходило на сцене перед началом третьего действия?

— Сузан, — вмешалась Джанет Эмералд, — подтвердите, что...

— Ни слова! — Аллейн заставил Джанет замолчать. — Я весь внимание, мисс Макс.

— Дайте-ка припомнить. Я сидела в кресле с правой стороны сцены, вязала шарф и бранила Джорджа Симпсона за плохо уложенную дорожку. «Джордж, — говорю я, — вы хотите, чтобы я сломала себе шею?» Ну, он все исправил. Зрители в партере, особенно в первых рядах, подмечают мельчайшие детали, а из-за этой чертовой дорожки я с трудом открыла дверь в предыдущей картине.

— Лично я в восторге от вашей игры, мисс Макс.

— Да, мой милый, мне удалось создать характер.

— Вы наделены острейшей наблюдательностью, я очень на вас рассчитываю. Итак, мисс Макс, мистер Симпсон поправил дорожку, а что было потом?

— Позвольте, позвольте, — старушка задумалась. — Ах, да! Джанет была чем-то расстроена, она беседовала с беднягой Артуром, а тот находился в легком... Ну это бывает от вина, если выпить сверх меры. Жаль беднягу. Так вот, стало быть, они о чем-то шептались, вдруг он ей говорит... нет, вру... не он ей, а она ему: «Вы в своем уме?», а он ей в ответ: «Конечно же, я рехнулся». И еще добавил довольно грубо: «Кто бы говорил о протекции! Вы сами, Джанет, в труппе благодаря своему покровителю». И снова оба перешли на шепот. Я не прислушивалась, попросила Джорджа Симпсона примерить мой шарф. Потом Симпсон отправился на свой пост у суфлерской будки — нет, погодите, я кое-что пропустила. Прежде чем уйти со сцены, Джордж положил патроны в ящик письменного стола. И Джанет тогда еще сказала, что каждый раз нервничает, как бы про них не забыли. Верно, дорогая, вы именно так и сказали? И еще пошли вслед за Джорджем Симпсоном к суфлерской и перекинулись с ним парочкой фраз. Вот теперь все! — с оттенком веселого торжества завершила свой рассказ Сузан.

— Браво! — воскликнул Аллейн. — Высший балл! Вам впору переходить в Скотланд-Ярд.

— Как знать, как знать! Если у вас все, полагаю, я свободна?

— Мне будет очень вас недоставать!

Найджел ждал взрыва: сейчас мисс Эмералд начнет все опровергать, объяснять, отрицать, закатит еще одну истерику, — но ничего такого не случилось, напротив, на сцене установилась мертвая тишина К сожалению, ему из укрытия не было видно ни Джанет, ни Джекоба Сэйнта.

— Ужасные события, — вздохнула Сузан Макс. — Никому не пожелала бы такой смерти. В его душе в последние минуты царила сумятица. Он, знаете ли, был зол, очень зол.

— А что за причина?

— Много разных причин. Его обидели при распределении ролей. И в других делах ему как будто изменила фортуна. Ведь он убит, не так ли, это же убийство?

— Похоже на то.

— И Феликс — бедняга! Надеюсь, у вас на его счет не возникает подозрений? Его вина лишь в том, что он спустил курок. Что, разве не так?

— А почему не Феликс? — взвилась Джанет Эмералд. — Очень может быть, что именно Гарденер все подстроил. Он стрелял, и револьвер — его! Отчего все уверены, будто он тут совершенно ни при чем? Стефани там, в костюмерной защищает его, как тигрица, все ему сочувствуют, будто он убогий. А меня... со мной обращаются, как с закоренелой преступницей. Возмутительно!

— Еще одно дело осталось, — продолжал Аллейн, пропустив мимо ушей тираду Джанет. — Увы, это совершенно необходимо, иначе я бы не настаивал. Хорошо бы всех, кто находится теперь за сценой, обыскать, прежде чем они уйдут из театра. Я не вправе требовать этого, однако, если вы дадите согласие, всем нам впоследствии будет меньше хлопот. Мисс Макс, вы, конечно, догадываетесь, что мы ищем?

— Боюсь, что нет.

— Бутафорские патроны.

— Вот оно что!

— Их так просто не спрячешь, это не иголка в стоге сена. Мисс Эмералд, будьте любезны, снимите шаль.

— Еще чего! — рассвирепел Джекоб Сэйнт. — Да вы в своем уме?!

— Не надо, Джекоб, помолчи!

До Найджела долетело шуршание, он вытянул шею и увидел, как мисс Джанет подалась вперед. На ней было плотно облегающее платье в блестках.

— Мисс Эмералд, выбирайте, либо я произведу лишь самый поверхностный осмотр, либо придется вас препроводить в участок, где этим займется наша сотрудница.

— Джанет, не разрешай ему. Не смейте к ней прикасаться!

— Ах, Джекко, не говори глупости. — В ее голосе уже не было истерических ноток, одно только презрение и усталость. — Делайте со мной что хотите.

Она подняла стройные руки и закрыла глаза. Тонкие пальцы Аллейна проворно побежали по поверхности платья, при этом он тоже закрыл глаза, от него повеяло жутковатой отстраненностью. Покончив с осмотром, он подобрал с пола шаль мисс Эмералд, ощупал и ее, потряс, потом учтиво подал хозяйке.

Джанет Эмералд, нервно и часто дыша, криво улыбнулась.

— А вы, мисс Макс, готовы подвергнуться подобной процедуре?

— Я потолще буду, — весело отозвалась старушка. — Так что вы особенно не церемоньтесь.

Сняв пальто, она с комическим вызовом предстала перед инспектором в кофточке и юбке.

— Вы чрезвычайно любезны, — посерьезнел Аллейн, — и на редкость благоразумны.

Он обыскал ее, затем Джекоба Сэйнта, который снес все молча, без возражений и комментариев. Аллейн внимательно изучил содержание его бумажника и записной книжки, но как будто ничего интересного для себя не обнаружил.

— Вот и все, — сказал он наконец. — Не смею больше вас задерживать. Как будете добираться до дома, мисс Макс?

— Я живу в Южном Кенсингтоне.

— Вероятно, последний автобус уже ушел. Фокс, сделайте милость, пошлите констебля за такси. Мы заплатим, мисс Макс.

— А вы добрый, — растрогалась старушка.

— Спокойной ночи! Всего наилучшего, мисс Эмералд. До свидания, мистер Сэйнт. Оставьте инспектору Фоксу ваши адреса.

— Вот что, инспектор, — внезапно заговорил Сэйнт. — Я, пожалуй, был излишне резок с вами и раскаиваюсь в этом. Вы выполняете свой долг, это заслуживает только уважения. Рад был бы завтра с вами повидаться.

— В одиннадцать утра жду вас в Скотланд-Ярде и готов выслушать ваши показания, мистер Сэйнт.

— Какие, к черту показания?..

— Вам виднее. Доброй ночи.

Найджел услышал удаляющиеся шаги.

— Вы не уснули, Батгейт? — спросил Аллейн.

— Уснешь тут, как же! — заворчал журналист. — Дайте мне хоть минуту — ноги размять.

— Выходите, выходите, дорогой мой. Что вы думаете о крошке Джанет? А дядюшка Джекоб каков?!

— Упаси Бог от подобных родственников! — Найджел зажмурился — сцена утопала в ярком свете софитов. — И крошка Джанет нагородила столько лжи.

— Да, уж, правдивость — не ее добродетель.

— А к какому выводу вы склоняетесь?

— Пока ничего определенного не могу сказать. Довольно запутанная история.

На сцену вернулся Бейли, специалист по дактилоскопии.

— Я обшарил весь театр, — доложил он устало. — Собрал все отпечатки, но никаких следов бутафорских патронов не обнаружил.

— Как же вам удалось собрать все отпечатки?

— Очень просто, сэр, — ухмыльнулся Бейли. — Подошел к каждому и попросил их дать, воспользовавшись тем, что вас поблизости не было.

— Что же, продолжим, дело не ждет.

— Нам эти бутафорские патроны позарез нужны, — заметил Бейли. — Инспектор Фокс, желая облегчить вам жизнь, обыскивает в костюмерной мужчин.

— Очень любезно с его стороны! Только он их не найдет.

Бейли удивленно на него уставился.

— Не найдет?

— Нет, если только убийца не совсем уж мстительный злодей.

— Это что-то новенькое, — буркнул Найджел. — Бывают, оказывается, и добродушные душегубы.

— Боюсь, вы меня не поняли, — терпеливо сказал Аллейн и затем обратился к Бейли. — Полагаю, патроны найдутся на самом видном месте.

— Ну, сэр, — вздохнул Бейли, — я сдаюсь. Что же это за «видное место»?

— Из вас, Бейли, не получится убийца, вы для этой роли не годитесь. Прежде чем уйти отсюда, давайте-ка заглянем в письменный стол. Его задвинули в кулисы. А ну-ка, помогите мне.

Найджел стоял на середине сцены. Он зашагал к кулисам, и тут сверху раздался хриплый, бесстрастный крик:

— Поберегись!

В тот же миг Аллейн бросился к Найджелу и оттащил его в сторону, но журналист, споткнувшись о кресло, повалился на пол. Что-то тяжелое грохнулось на сцену, взметнув столб пыли.

Найджел поднялся на ноги, дрожа от страха и растерянности. На полу громоздилась груда разбитого стекла. Аллейн, задрав голову кверху, глядел на колосники.

— А ну, спускайтесь! — крикнул он.

— Сию секунду, сэр.

— Вы кто такой, черт подери? — пробасил Бейли.

— Бутафор, сэр, рабочий сцены.

Все потянулись за кулисы и там столкнулись с инспектором Фоксом, который, заслышав грохот, выбежал из костюмерной. Все взгляды устремились на железную лестницу, пристроенную к боковой стене сцены, ее было едва видно в полумраке. Кто-то спускался по ней, мягко ступая по перекладинам, и вскоре на фоне кирпичной кладки возник темный силуэт. Железная лестница легонько вибрировала от его размеренных, неторопливых движений.

ГЛАВА 7

БУТАФОР

Найджел, Аллейн и Бейли молча переминались с ноги на ногу. Журналист еще не пришел в себя, после того как только что чудом избежал верной гибели. Он смотрел как завороженный на резиновые подошвы потрепанных теннисных туфель, пока их хозяин ступал по перекладинам лестницы. Хиксон, спускаясь, смотрел в стену, и, лишь ступив на пол, медленно повернулся и поджидавшим его полицейским.

Бейли бросился к нему, схватил за плечо.

— Вот и вы! Что скажете, приятель?!

— Погодите, Бейли, — смешался Аллейн. — Итак, вы занимаетесь реквизитом?

Хиксон вытянулся перед ним по-военному: пятки вместе, руки по швам.

— Так точно, сэр.

— Давно вы здесь работаете?

— С тех пор, как демобилизовался.

— Вы изготовили бутафорские патроны для этого спектакля?

— Так точно, сэр.

— Где они?

— Я передал их мистеру Симпсону.

— Вы уверены, что вручили ему «пустышки», а не боевые патроны?

— Уверен, сэр. Один я уронил и пуля выскочила из гильзы.

— Где же они теперь?

— Не знаю, сэр.

— А как вас угораздило уронить люстру?

Хиксон оставил этот вопрос без ответа.

— К чему она крепится?

— К шкиву.

— Значит, шнур пропускают в шкив и конец наматывается на балку?

— Так точно, сэр.

— Что же произошло: шнур оборвался, или вы, разматывая, выпустили его из рук?

— Не могу знать, сэр.

— Сержант Бейли, полезайте наверх и разберитесь. А вы, любезнейший, включите задние софиты.

Хиксон расторопно выполнил указание инспектора, и спустя считанные мгновения вся сцена осветилась. Бейли же с недовольным видом стал карабкаться по лестнице на колосники.

— Теперь возвращайтесь сюда, — велел Аллейн бутафору, а сам подошел к письменному столу, край которого торчал из кулис; Найджел, Фокс и Хиксон последовали за старшим инспектором. Аллейн достал из кармана перочинный нож и, вставив лезвие в щель, выдвинул левый верхний ящик.

— Сюрбонадье брал патроны отсюда, — сказал он. — Как видите, сейчас в ящике пусто. Бейли его осмотрит, однако заранее могу сказать: на столе отыщутся только отпечатки пальцев покойного да еще рабочих сцены, передвигавших мебель.

С превеликими предосторожностями, стараясь не касаться поверхностей, вновь орудуя лезвием ножа, Аллейн выдвинул второй ящик.

— А вот и то, что мы ищем! — обрадовался он.

Все склонились над ящиком — в нем лежало шесть бутафорских патронов.

— Надо же, нашли! — изумился Фокс.

Полицейские как по команде уставились на Хиксона. Он стоял по стойке «смирно», вперив взгляд в пространство. Аллейн обратился к нему, не повышая голоса:

— Взгляните-ка в ящик, только ничего не трогайте. Это те самые «пустышки», что вы изготовили?

Бутафор, будто переломившись пополам, выгнул длинную шею.

— Так точно, сэр, это они.

— И тот, что с разболтанной гильзой, здесь. На дне ящика песчинки, высыпавшиеся из него. Почему вы не хотели, чтобы я их нашел?

Бутафор как воды в рот набрал.

— Вы мне надоели, — вздохнул Аллейн. — Что за странное, я бы сказал, дурацкое поведение! Вы знали, что «пустышки» в этом ящике, и, стоя на колосниках, слышали, что я собираюсь осмотреть письменный стол. Желая мне помешать, вы, не раздумывая, роняете на сцену полтонны стекла. Спасибо хоть предупредили, крикнув «Поберегись!», а то было бы еще два убийства. Вы, очевидно, рассчитывали под шумок опуститься с колосников и перепрятать эти самые «пустышки». Весьма недальновидное, чтобы не сказать глупое, намерение. Напрашивается один лишь вывод: вы сами переложили «патроны» в нижний ящик, а когда произошло убийство, решили замести следы.

— Так точно, сэр! — к общему удивлению выпалил бутафор. — Только я никого не убивал.

— Вы, мягко выражаясь, осел. И, пожалуй, мне следует вас арестовать.

— Господи, я его не убивал, сэр!

— Счастлив это слышать, но в таком случае зачем вам понадобилось выгораживать убийцу? Не хотите отвечать — не надо, дело ваше. Мне надоело говорить за нас обоих. У нас в Скотланд-Ярде вы станете общительнее.

Хиксон затрясся мелкой дрожью, его зрачки расширились, Найджел, не будучи знаком с симптомами контузии, наблюдал за ним с сочувствием, но и с любопытством. Аллейн тоже не сводил с бутафора глаз.

— Ну, любезнейший?

— Я ничего такого не сделал, — раздался в ответ свистящий шепот. — Не сажайте меня. Я стоял в кулисах слева и в темноте разглядел кого-то: то ли мужчина, то ли женщина...

— Советую припомнить поточнее — это в ваших же интересах.

— Мне не хочется, чтобы кто-нибудь отправился на каторгу из-за этой свиньи Сюрбонадье. По-моему, ничего, другого он не заслуживал, поделом ему!

— Значит, вы недолюбливали Сюрбонадье?

Бутафор нашел довольно выразительные, но совершенно непечатные слова, давая характеристику покойному Артуру.

— В чем причина? Он вас обидел? — спросил Аллейн,

Хиксон заколебался, открыл уже было рот, но передумал и вдруг разрыдался, приведя этим чувствительного Найджела в полнейшее смятение.

— Фокс и вы, Батгейт, — распорядился Аллейн, — потолкуйте где-нибудь с каждым из технического персонала в отдельности. Они прольют свет на интересующий нас вопрос. Потом отпустите их по домам. Я присоединюсь к вам, когда покончу с этим типом.

Найджел с радостным облегчением последовал за инспектором Фоксом в коридор. Фокс остановил свой выбор на комнате Феликса Гарденера, повернув ключ в замке. Найджелу показалось, что прошла целая вечность с тех пор, как все они сидели тут до начала спектакля и слушали едкие отзывы Феликса об актерской братии.

— Ну, что сэр? — заговорил инспектор Фокс. — Похоже, убийство — дело рук бутафора.

— Вы так считаете?

— Все приметы налицо. Типичный маньяк.

— Однако у него алиби: заведующий сценой находился все время рядом с Хиксоном.

— Так-то оно так, но ему достаточно было вручить Симпсону боевые патроны вместо фальшивых — и дело сделано.

— А как с разболтанной гильзой и крупинками песка? Все очень достоверно.

— Он мог подложить «пустышки» во второй ящик заранее, задолго до затемнения. Согласитесь, сэр, все это более чем подозрительно: едва старший инспектор сказал, что надо осмотреть письменный стол, как сверху на нас летит тяжеленная люстра. Прав мистер Аллейн, бутафор надеялся воспользоваться суматохой, чтобы перепрятать «пустышки».

— И все же этот трюк довольно примитивен, — возразил Найджел. — А убийца, судя по всему, весьма умен. И к чему было сначала класть «пустышки» в стол, а затем прибегать к таким ухищрениям, чтобы их оттуда забрать?

— Вам бы, сэр, в Скотланд-Ярде работать, — добродушно заметил инспектор. — Тем не менее я склоняюсь к тому, что Хиксон — тот, кого мы ищем. Не сомневаюсь, шеф добьется от него правды. А я схожу пока что за персоналом.

Показания технических сотрудников театра оказались на редкость бессодержательными. Все они находились во время затемнения в реквизиторской, собираясь перекинуться в покер. По словам их старшего, мистера Берта Уллингза, они и знать не знали о злодействе. Отвечая на вопросы о бутафоре, Уллингз сказал так: «Странный малый, с придурью».

— Он женат? — спросил Фокс.

— Нет, Хиксон не был женат, но ухаживал за Трикси Бидл, костюмершей мисс Воэн, дочерью старика Билла Бидла, костюмера мистера Гарденера.

— А кто прислуживал в театре мистеру Сюрбонадье?

Оказалось, тот же Билл Бидл. Тут один из рабочих неожиданно сделал весьма драматическое заявление:

— Он его терпеть не мог!

— Кто кого?

— Старик Бидл мистера Сюрбонадье. За что? Сюрбонадье приставал к его дочери Трикси.

— О-хо-хо! — вздохнул мистер Уиллингз.

Фокс навострил уши.

— А бутафор? Ведь он, должно быть, тоже ревновал ее к Артуру?

— Хиксон его люто ненавидел.

— Понятно, понятно, — кивнул Фокс.

В последовавшей за этим паузе мистер Уиллингз уставился на свои башмаки, переминаясь с ноги на ногу в явной нерешительности. Фокс объявил всем, что они могут отправляться по домам, записав предварительно их адреса. Оставшись наедине с Найджелом, Фокс не стал скрывать радостного волнения.

— Ну вот вам, пожалуйста'! Покойный не давал проходу подружке бутафора, а Хиксон не из тех, кто сдается без боя. Надо немедля сообщить новые факты старшему инспектору.

Они вернулись за кулисы, но не застали там ни Аллейна, ни бутафора.

— Любопытно, куда они подевались? — терялся в догадках Фокс.

— Да вот он я, — раздался голос Аллейна. — Тут мы, тут.

Найджел и Фокс, слегка вздрогнув от неожиданности, обогнули левую кулису и увидели, что Аллейн и Бейли ползают на коленях возле суфлерской будки, изучая половицы при помощи лупы. Рядом с ним был саквояж с инструментом, доставленный из Скотланд-Ярда. Заглянув в него, Найджел увидал самые невероятные предметы, разложенные в строгом порядке: увеличительные стекла, клейкая лента, ножницы, мыло, полотенце, электрический фонарик, резиновые перчатки, сургуч и даже пару наручников.

Актеры потянулись гуськом к служебному выходу.

— Фокс, — спросил Аллейн, — надеюсь, всех обыскали?

— Мужчин, — самым тщательным образом, а дам — на глазок, они так легко одеты.

— Фокс, мы забываем о служебном долге. Если остались сомнения, то следует отвезти дам в участок — там обыщут до нитки. Ежели сомнений нет, посадите всех на такси и оплатите проезд.

— Слушаюсь, сэр!

— Где мистер Гарденер?

— Ждет вас в артистической уборной.

— Спасибо. Пойдете со мной, Батгейт, или вам пора баиньки?

— С вами! — решительно заявил Найджел.

Феликс Гарденер встретил их на пороге в непринужденной позе, засунув руки в карманы, усмехаясь.

— Я арестован? — спросил он нервно.

— Да нет, если только вы не преподнесете нам сюрприз и не признаетесь, что вы и есть злонамеренный убийца.

— Какие вам нужны признания! И так все ясно: ведь это я его застрелил. Не важно, кому принадлежит этот гнусный план, — его невольным исполнителем стал я, и это вечно будет отягощать мою совесть.

— Если вы невиновны, мистер Гарденер, вам не в чем себя укорять. Ваша вина не больше, скажем, вины мистера Симпсона, который положил патроны в ящик письменного стола. — Найджел глянул на инспектора с изумлением. — Ведь и сам Сюрбонадье причастен к убийству — он зарядил револьвер, из которого был убит.

— Я повторяю это себе снова и снова, но мне от этого не легче. Если бы ты видел, Найджел, его взгляд... Он будто понял, что с ним стряслось, и посчитал, что это моих рук дело. А сам я не сразу сообразил, какое несчастье приключилось. Когда револьвер в моей руке выстрелил, я так растерялся, что продолжал твердить заученные реплики, будто ничего не произошло. Знаете, это револьвер Билла. Он мне говорил, что ни разу не выстрелил из него на фронте. Может, это к лучшему, что брата нет в живых — он не узнает о моем позоре. А Артур упал замертво точно так же, как на всех предыдущих спектаклях. Сыграл замечательно, вы со мной согласны? К тому же известно, что я недолюбливал покойного, да я и сам в этом уже сегодня признавался.

— Мистер Гарденер, незачем мучить себя беспочвенными угрызениями, — негромко сказал Аллейн. — Пожалуй, самая верная из прописных истин гласит: «Время — лучший лекарь». Я, как полицейский, перефразировал бы ее следующим образом: «Время — лучший сыщик и следователь». Впрочем, это верно далеко не во всех случаях. Но позвольте мне, в силу моих служебных обязанностей, задать вам несколько вопросов.

— Хотите выяснить, сделал ли я это преднамеренно, с умыслом?

— Напротив, хочу удостовериться в обратном. Где вы находились к началу первой картины третьего действия?

— Вы имеете в виду ту сцену, когда Артур заряжает револьвер?

— Да-да, именно ее. Так где вы были?

— Я... я был в моей уборной.

— А когда именно оттуда вышли?

Гарденер закрыл лицо ладонями, потом беспомощно посмотрел на Аллейна.

— Не помню. Вероятно, вскоре после того, как меня позвали на сцену. Мне необходимо сосредоточиться — мысли разбегаются. Да, меня позвали на сцену и я вышел в коридор.

— Когда эго было?

— В самом начале третьего действия.

— До или после затемнения?

— Не помню, ничего не помню — это несчастье совсем отшибло мне память.

— Ничего, любая мелочь поможет вам ее вернуть. Ну, например, когда вы вышли в кулисы, свет еще не зажегся?

— Кто-то отдавил мне ногу!.. — внезапно воскликнул Гарденер.

— В темноте?

— Да. Как будто мужчина.

— И где это случилось?

— В кулисах — точное место я бы указать не смог, было так темно, что я буквально передвигался на ощупь.

— И все-таки, предположите, кто это был?

Гарденер настороженно глянул на журналиста.

— Ради всего святого, Феликс, говори правду, — посоветовал другу Найджел.

— Но я не могу бросить на кого-то тень!

Гарденер надолго умолк.

— Нет, — наконец произнес он. — Мое предположение слишком бездоказательно, оно практически ни на чем не основано, от него вам будет мало пользы, оно лишь способно увлечь вас по ложному следу. Нет, довольно, я и без того причинил сегодня немало зла!

Феликс удрученно посмотрел на Аллейна, тот лишь улыбнулся в ответ.

— Меня не так просто увлечь по ложному следу, — сказал он, — Обещаю вам, ваше предположение не окажет на меня чрезмерно большого влияния.

— Нет, — упрямо твердил Гарденер. — Я и сам в себе не уверен. Чем больше об этом думаю, тем сильнее сомневаюсь.

— Ваше предположение подсказано обонянием?

— Господи! — изумился Гарденер. — Как вы догадались?

— Спасибо, этого достаточно, — сказал Аллейн.

Гарденер и Найджел ошарашенно уставились на инспектора, йотом Феликс разразился истерическим хохотом:

— Ну и сыщик! Какая проницательность! Восхитительно!

— Спокойно! — сурово одернул его Аллейн. — На сегодня хватит сцен, мистер Гарденер, они мне уже осточертели!

— Извините!

— Так-то лучше. Перейдем к револьверу. Если я правильно понял, он принадлежал вашему брату? Давно он хранится у вас?

— После его гибели.

— У вас были боевые патроны?

— Я отдал их Хиксону, и он превратил их в «пустышки».

— Себе ни одного не оставили?

— Нет, я все принес в театр.

— Что вы делали после того, как столкнулись с кем-то в кулисах?

— Чертыхнулся, потер ушибленное место. Нога еще побаливала, когда зажегся свет.

— Вы подходили к письменному столу? Он стоял на краю сцены, почти у самых кулис.

— Не помню, хотя и не исключено. Вы спрашиваете о столе, в который клали патроны? Да, должно быть, я был где-то рядом.

— Теперь по поводу той сцены, свидетелем которой все мы невольно стали в артистической уборной мисс Воэн. Почему Сюрбонадье так распоясался?

— Он был пьян.

— И никаких иных причин?

— Он меня не любит — я вам уже говорил.

— Верно, говорили, — подтвердил Аллейн. — Но, сдается мне, дело не в одной лишь профессиональной ревности.

— Вы ведь сами все видели и слышали.

— Причина в мисс Воэн?

— Не надо втягивать Стефани.

— Но она и без того уже втянута, у нее свое место в этой головоломке. Простите, приходится быть неделикатным — я все-таки расследую убийство. Итак, вы с мисс Воэн помолвлены, а Сюрбонадье был ею отвергнут, верно?

— О нашей помолвке пока что формально не объявлено, стало быть, мы не помолвлены. Несомненно, убив сегодня соперника, я в значительной степени подорвал собственные шансы на успех...

— Скажите, мистер Гарденер, у вас тут не найдется пары перчаток?

Кровь отхлынула от лица Феликса.

— Да, — ответил он, — у меня есть перчатки.

— Где они лежат?

— Не знаю. Должно быть, в пальто, в карманах. Я не надеваю их в этом спектакле.

Аллейн пощупал карманы пальто, висевшего за портьерой, извлек из них белые лайковые перчатки и подверг тщательному осмотру: поднес к лампе, понюхал, перебрал каждый палец, после чего передал их Гарденеру.

— Вполне безупречная пара перчаток. Спасибо, мистер Гарденер, ценю вашу искренность. Теперь, если не возражаете, я произведу личный досмотр.

Найджел наблюдал за происходящим с живейшим интересом, хотя и не знал, что надеется отыскать Аллейн. Так или иначе он ничего не нашел.

— Вот и все, мистер Гарденер. Я вас дольше не задерживаю.

— Если позволите, я подожду Стефани. Она пропустила меня вперед, рассудив, что мне следует поговорить с вами до нее.

— Конечно. Будьте добры, пройдите на сцену.

— Пойти с тобой, Феликс? — робко предложил Найджел.

— Нет, старина, спасибо. Мне необходимо побыть одному.

И Феликс вышел.

— Ну и что? — спросил Найджел с любопытством.

— Увы, Батгейт, мы не очень-то продвинулись. Как у нас со стенограммой?

— Я... я не могу объединяться с вами против старинного друга.

— Но ведь и я не машина! — взмолился Аллейн, потом, повысив голос, спросил:

— Все в порядке, Фокс?

— Да-да, все о’кей, — отозвался тот, появляясь на пороге.

— Фокс записывал наш разговор по моей просьбе, — пояснил Аллейн, — потому что сам я на свою дрянную память положиться не могу.

— О Господи!

— Что, домой захотелось? — спросил Аллейн.

— Избавиться от меня хотите?

— Да нет, оставайтесь. Фокс, вы поговорили с костюмерами — мистером Бидлом и его дочерью?

— Да. Девица разрыдалась: говорит, никому ничего дурного не сделала, а мистер Сюрбонадье постоянно к ней приставал, хотя всем известно, что она дружит с бутафором. Старый Бидл повторил то же самое, слово в слово. Он предупреждал дочь, чтобы она держалась подальше от Сюрбонадье. Отец и дочь во время затемнения находились в костюмерной. Кроме них там никого не было. Юная Бидл, надо сказать, загляденье, — Фокс лукаво подмигнул. — Покойник, видать, изрядный был греховодник. Вам стоит самому, сэр, взглянуть на эту мисс Бидл. Старик, кажется, человек приличный и от дочери без ума.

— Обязательно познакомлюсь с обоими, но сначала мисс Воэн. Мне давно пора ее отпустить.

— Она, напротив, не торопится, — сказал Фокс. — Я принес ей одежду, она теперь переодевается, до сих пор еще не готова.

По тону инспектора Фокса легко было понять, что он выделяет мисс Воэн из общей массы. Аллейн взглянул на подчиненного и усмехнулся.

— Что тут смешного, сэр? — с подозрительностью спросил Фокс.

— Ах, Фокс, у вас нет повода обижаться. А как продвигается остальная работа?

— Мистер Мелвилл помог Бейли реконструировать эпизод, когда Сюрбонадье заряжал револьвер. Перчаток не обнаружено.

— Пока мисс Воэн переодевается, схожу посмотрю.

Они вернулись на сцену. Феликс Гарденер вышагивал взад-вперед по коридору, ведущему к служебному выходу, и не обратил на их появление никакого внимания. Найджел подошел к нему и попробовал заговорить, но тот ответил невпопад и посмотрел на журналиста так, будто видит его впервые в жизни.

— Все уладится, Феликс! — подбодрил его Найджел, но прозвучало это не слишком убедительно.

— Что именно?

Аллейн найдет настоящего убийцу. В наше время не судят невиновных людей.

— Неужто ты думаешь, что я этим удручен? — воскликнул Гарденер и гордо прошел мимо.

Аллейн углубился в разглядывание реконструированной специально для следственного эксперимента роковой сцены. Письменный стол был вытащен из кулис и водружен на место. Справа поставили кресло мисс Макс, придвинули скамейку к окну — к тому, возле которого произошел последний разговор Джанет Эмералд с Артуром Сюрбонадье.

— А все стулья мы со сцены убрали, — доложил Бейли, снявший пиджак и работавший в одной рубашке. Ему помогали два констебля, посматривающие на театральный реквизит с трепетным уважением. Мелвилл уже ушел.

— Чего-то здесь недостает, — сказал Аллейн.

— Мистер Мелвилл уверил меня, что это все, сэр.

— Нет, было еще какое-то красное пятно.

— Знаю! — внезапно воскликнул Найджел. — Сумка, в которой мисс Макс носит свое вязанье! Она висела на подлокотнике кресла.

— Молодчина! — похвалил Аллейн. — Давайте ее поищем.

Они обшарили всю сцену, каждый закоулок. Один из констеблей отправился на склад реквизита.

— Черт побери, где она? — бормотал Аллейн. — Все третье действие она висела на кресле, потом старушка сунула в нее клубок и спицы, но так и оставила висеть, с собой не забрала, забыла, наверное.

— Далась вам эта сумка!

— С ней было бы уютнее.

Найджел промолчал.

— Не она ли это, сэр? — вернулся из реквизитной констебль, в руке у него была вместительная сумка красного цвета. Аллейн, подскочив к полисмену, отобрал у него добычу.

— Она самая!

Он извлек из нее готовую часть вязаного шарфа, затем запустил руку поглубже, на его лице возникло лишь ему одному присущее выражение бесстрастной отрешенности, и те, кто хорошо его знал, тотчас насторожились.

— Никто из присутствующих джентльменов не терял некой детали туалета? — спросил Аллейн. Он подмигнул Найджелу, обвел всех интригующим взглядом, резким жестом вытащил из сумки руку и высоко поднял ее над головой: все увидели пару серых замшевых перчаток.

— Эврика! — воскликнул старший инспектор Аллейн.

ГЛАВА 9

ПЛЕЧО СТЕФАНИ ВОЭН

— Да... а! — изумился Найджел. — Ну и шустрая старушка наша мисс Макс.

Аллейн хохотнул, что бывало с ним крайне редко.

— Ну-ну, ее я ни в чем не подозреваю. Ей их подбросили.

— Кто и когда?

— Вероятно, во время затемнения. Приходится воздать преступнику должное — продумано все до мелочей. Скажу еще вот что: он превосходно разыгрывает свою роль, незаурядный актер!

— Да, — задумчиво кивнул Найджел, — актер, каких мало.

— Нет ли каких-нибудь следов на большом пальце правой перчатки? — неожиданно спросил Фокс.

— Мистер Фокс, вы сегодня в ударе! — сказал Аллейн. — А нюхнуть не желаете?

— Пахнет сигарами и редкими духами, — констатировал Фокс.

— Это духи Джекоба Сэйнта.

— А ведь точно, это его духи, сэр!

— Очень хороший и весьма редкий запах. Но не опрометчиво ли со стороны мистера Сэйнта терять перчатки? Прямо-таки поразительная беспечность!

— Когда же он мог их посеять? Недавно, когда сюда приходил, он был без перчаток, — уверенно объявил Фокс. — Я это точно помню, он еще отстранил меня, когда я пытался преградить ему дорогу, и перстнем задел мне руку.

— Огромный, между прочим, перстень, с печаткой, — пробормотал Аллейн. — Такой уж вопьется, так вопьется. Вот, взгляните.

Он поднял для всеобщего обозрения «мизинец» левой перчатки — на нем был отчетливый след от кольца.

— До начала спектакля Сэйнт был за кулисами, а потом сидел в ложе.

— Может, он снова побывал здесь, позднее? — предположил Найджел.

— Это как раз и предстоит выяснить. Фокс, где тот пожилой джентльмен?

— Вы о ком?

— Да о вахтере.

— Наверное, давным-давно дома.

— Надо его отыскать. А пока что займемся мисс Воэн. Я хотел бы, Фокс, поговорить с ней с глазу на глаз. Других дед у нас, пожалуй, не остается. Вы хорошенько осмотрели большой палец перчатки?

— Да, — ответил Фокс. — На нем светлое пятнышко.

— Совершенно верно. Отправьте на экспертизу — не то ли это белое вещество, что и на патронах?

— К каким выводам вы склоняетесь?

— Косметика, Фокс, косметика. Пока я буду говорить с мисс Воэн, поищите в артистических уборных, может, содержимое какого-то флакона совпадет по составу и цвету с этим пятном. Все похожие косметические средства берите на заметку. А теперь передайте мисс Воэн мою нижайшую просьбу пожаловать сюда.

Фокс и Бейли вышли. Некоторое время спустя появился констебль, дежуривший у входа в костюмерную, и подал знак Аллейну.

— Окажите мне последнюю услугу, Найджел, запишите разговор с мисс Воэн.

— Все мои веские возражения уступают под напором любопытства. Я возвращаюсь в свою засаду.

— Спасибо. Она уже идет.

Найджел скользнул в дверь в заднике. Передвинув немного пуф, он оставил створки полураскрытыми и мог лучше видеть происходящее на сцене. Стефани Воэн переоделась, на ней была темная меховая горжетка, грим снят, обнажилась бледность утомленного лица. Теперь в ее поведении не чувствовалось никакого наигрыша. Она была исполнена серьезности и достоинства, держалась несколько отчужденно. «Ну и ну, — подумал Найджел, — совсем другая женщина, будто подменили».

— Вы за мной посылали? — спросила она негромко.

— Надеюсь, это не показалось вам слишком неучтивым?

— Нет, ведь вы здесь распоряжаетесь, все должны вам подчиняться.

— Ради Бога, садитесь!

Она опустилась в кресло; наступила пауза.

— О чем вы собираетесь меня спрашивать?

— Несколько вопросов, если позволите. Во-первых, где вы были во время затемнения в начале третьего действия?

— В своей уборной, переодевалась. Потом зашла к Феликсу.

— С вами был кто-нибудь? Я имею в виду — в вашей комнате?

— Моя костюмерша.

— Она провела там все то время, пока на сцене было темно?

— Не имею ни малейшего представления. Из моей уборной не видно, когда гаснут и загораются огни на сцене.

— А диалоги слышны?

— Я не прислушивалась.

— Мистер Гарденер оставался в своей уборной, когда вы ее покинули?

— Нет, он вышел первый. Феликс в третьем действии выходит на сцену раньше меня.

— А когда ваш выход?

— В начале второй картины третьего действия.

— Что было после того, как мы с Батгейтом ушли из вашей уборной?

Вопрос этот застал актрису врасплох. Найджел услышал тяжелый вздох Стефани. Однако когда она заговорила, то ничем не выдала волнения.

— После вашего ухода произошла неприятная сцена...

— Она назревала. Нельзя ли поподробней?

Стефани откинулась в кресле, горжетка соскользнула с ее плеч. Она зажмурилась будто от боли, снова выпрямилась, поправила горжетку.

— У вас на плече синяк?

— Артур меня ударил.

— Позвольте взглянуть.

Она снова приспустила горжетку и, сдвинув вырез платья, обнажила плечо. Найджел увидел кровоподтек. Аллейн склонился над актрисой, не решаясь коснуться ушибленного места.

— А как же поступил Гарденер?

— Его при этом не было. Едва вы ушли, я попросила Феликса оставить нас с Артуром наедине. Он упирался, но в конце концов ему пришлось уступить.

— И что же дальше?

— Тут-то и началось! Мы с Артуром бурно объяснились, хоть и шепотом. Я привыкла к таким перепалкам, они происходили между нами все чаще. Он был вне себя от ревности, грозил страшными карами, потом изменил тактику, пытался меня разжалобить, даже заплакал. Таким я его еще не видела.

— К чему сводились его угрозы?

— Говорил, что изваляет мое имя в грязи, — негромко ответила мисс Воэн. — Сделает все для того, чтобы Феликс на мне не женился. У Артура был вид убийцы. Уверена, все, что случилось, сотворил он сам.

— Вы думаете? Достало бы у него мужества? На это, знаете ли, не просто решиться.

— Он мог пойти на это из мести, зная, что обвинят Феликса.

— Где он стоял, когда ударил вас?

— Что-то не пойму, о чем вы. Я сидела в кресле, он стоял передо мной, примерно на таком же расстоянии, что и вы сейчас.

— Выходит, он нанес удар левой рукой?

— Уже не помню теперь. Попробуйте повторить его движение, только несильно, возможно, я вспомню.

Аллейн взмахнул правой рукой, и его кулак опустился на плечо Стефани.

— Нет, из такого положения он угодил бы вам в лицо. Выходит, бил он левой рукой и довольно-таки неуклюже.

— Он ведь был пьян.

— Все твердят, что он был пьян!.. А не стоял ли он у вас за спиной? Вот так.

Аллейн зашел за кресло и опустил правую руку на ее плечо. И тут Найджел словно увидел заново сцену в артистической уборной, когда Гарденер поднялся и, посмеиваясь удачной шутке Аллейна, точно так же тронул Стефани за плечо.

— Теперь моя рука опустилась как раз на ушибленное место, — сказал Аллейн. — Я не причиняю вам боли?

— Нет.

— Позвольте, я накину на вас горжетку — здесь прохладно.

— Спасибо.

— Может, все было именно так — он ударил вас сзади?

— Возможно. Он метался по комнате. Но, поверьте, я действительно не помню.

— Должно быть, вы не на шутку перепугались?

— Нет, он не внушал мне страха. Я была рада, что Феликс ушел и не видит Сюрбонадье в таком состоянии. Когда же Артур наконец меня оставил, я сама пошла к Феликсу.

— Его уборная за стеной?

— Да. Я не рассказала ему, что Артур пустил в ход кулаки. У Феликса в комнате был костюмер, но едва я вошла, Бидл ушел. Оставшись с Феликсом наедине, я сказала, что инцидент исчерпан.

— Что он ответил?

— Что Артур — пьяная свинья, однако ему его отчасти жаль. Феликс порывался сам объясниться с Сюрбонадье, потребовать, чтобы тот оставил меня в покое.

— Видимо, вы Феликсу далеко не безразличны?

— Да, наверно. Нам обоим не хотелось бы повторения подобных безобразных сцен. Мы успели сказать друг другу всего несколько фраз, и Феликс ушел на сцену. Помнится, еще продолжалось затемнение. Угостите меня сигаретой, мистер Аллейн.

— Извините, не пришло в голову вам предложить.

Он протянул раскрытый портсигар, при этом ее пальцы ненароком коснулись его ладони, оба пристально посмотрели друг на друга, потом Стефани снова откинулась в кресле. Оба молча курили: Аллейн спокойно, мисс Воэн — слегка взволнованно.

— Скажите, ради Бога, — заговорила она озабоченным тоном. — Вы кого-нибудь подозреваете?

— Право, на такие вопросы я не могу и не должен отвечать.

— Но почему?

— Подозрение может пасть на каждого, все лгут, играют, притворяются, кривят душой, чего-то не договаривают.

— И я в том числе? Тоже, по-вашему, лгу и притворяюсь?

— Не знаю, — мрачно ответил Аллейн. — Все может быть.

— За что вы меня так невзлюбили, мистер Аллейн?!

— Да ничего подобного! — воскликнул Аллейн и, помолчав, добавил. — Вы не любительница решать головоломки?

— В детстве этим увлекалась.

— Знакомо вам чувство досады, когда одна из деталей никак не становится на место?

— Знакомо.

— Полицейскому позволительно питать подобную досаду — и не более того.

— Выходит, в вашей головоломке я именно такая деталь?

— Напротив, для вас я как будто сразу нашел верное место.

— У вас есть ко мне еще вопросы? Спасибо, я не хочу больше курить!

— Единственная просьба: позвольте вашу руку.

Она протянула Аллейну обе руки. Найджел был поражен, увидев, как инспектор, нежно взяв ее ладони в свои, поднес их к лицу и закрыл глаза. Она не пыталась отстраниться, ее щеки порозовели, и руки, как казалось журналисту, слегка подрагивали.

— «Шанель номер пять», — сказал он. — Большущее спасибо, мисс Воэн.

Она проворно спрятала руки в горжетку.

— Я-то решила, вы собираетесь их поцеловать, — сказала она шутливо.

— Помилуйте, я свое место знаю. Мистер Гарденер вас ждет. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи. Запишете мой адрес?

— Охотно!

— Десятая квартира, Нанз Хауз на Шеппердс Маркет. Что же не записываете.

— В этом нет нужды, полагаюсь на свою память.

Скользнув по лицу инспектора взглядом, она вышла в коридор, и Найджел услышал ее голос:

— Феликс, вы где?

Вскоре ее шаги затихли.

— Батгейт, вы успели записать ее адрес? — озабоченно спросил Аллейн.

— Вы просто дьявол во плоти!

— Да почему же?

— Не знаю. Сначала мне показалось, что она вызывает у вас резкую неприязнь.

— Так оно и есть.

— А теперь не знаю, что и подумать.

— Она тоже теряется в догадках.

— Вы законченный ловелас, мистер Аллейн!

— Мне очень стыдно, мистер Батгейт.

— Что это вас так заинтересовал ее синяк?

— Неужто не понятно?

— Понятно — вы к ней пошлейшим образом приставали.

— Оставайтесь при своем мнении, — усмехнулся Аллейн. — Мне это безразлично.

— Все это довольно безнравственно! — высокомерно воскликнул Найджел. — Я еду домой.

— Я тоже. Спасибо за очаровательный вечер.

— Это я вас должен благодарить за то, что согласились составить мне компанию. Мне еще предстоит покорпеть за пишущей машинкой, прежде чем отправиться на боковую.

— Что за нужда, отчего вдруг такая срочность?

— Да ведь у меня в руках сенсационный материал.

— Вот что, молодой человек, прежде чем нести свою муру в редакцию, покажите ее утром мне.

— Это уж слишком, мистер Аллейн, вы не имеете права!..

— Еще как имею! Я мог давно прогнать вас отсюда — констебль не впустил в театр целую ораву ваших собратьев.

— Не вставляйте мне палки в колеса — такая удача выпадает репортеру не часто.

— Жду вас утром в моем кабинете, сэр.

— Увы, придется подчиниться произволу.

Аллейн, собрав своих людей, направил их к служебному выходу. Софиты погасли.

— Последнее затемнение! — раздался во мраке веселый возглас старшего инспектора.

В «Единороге» воцарилась тишина, по сцене теперь будто разгуливали призраки, персонажи давно забытых спектаклей. Найджела тяготило какое-то мрачное ощущение — это чувство знакомо тем, кто проникает в оставленный жильцами дом. Где-то на колосниках скрипнул канат, ветерок зашуршал парусиновыми полотнищами.

— Пойдем отсюда, — сказал журналист.

Аллейн включил карманный фонарик, и они побрели по коридору к выходу. Оказавшись в проулке, Найджел с удовольствием вдохнул прохладный воздух. Полицейские говорили что-то ночному сторожу. Поодаль стояли двое молодых людей, в которых Найджел признал коллег-репортеров.

— Минутку! — остановил его возглас Аллейна. — Взгляните-ка вон туда.

— Господи милосердный! — воскликнул Найджел. — Он мертв?

— Нет, просто спит как убитый. Не помните его имени?

— Блэйр, — подсказал сторож.

— Проснитесь, Блэйр! — нагнулся над прикорнувшим вахтером Аллейн. — Занавес опущен, все разошлись по домам.

ГЛАВА 10

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

К девяти часам утра Найджел закончил отчет об убийстве для своей газеты. Он предупредил редактора по телефону, и тот, поворчав, согласился подержать место на первой полосе, пока Аллейн не завизирует материал. В других утренних газетах о трагическом происшествии в «Единороге» сообщали крупно набранные заголовки, но фактической информации в них был минимум. Найджел помчался в Скотланд-Ярд и застал своего друга в довольно покладистом настроении, на что, по правде говоря, не рассчитывал. Найджел в своем репортаже особо подчеркивал, что при всей трагичности обстоятельств Феликс был лишь невольным исполнителем чужой воли. Аллейн не стал этого оспаривать и не подверг статью Найджела даже малейшей цензуре, сохранив целиком описание взаимоотношений Сюрбонадье, Гарденера и мисс Воэн, намек на скорую помолвку, а также личные впечатления о событиях на сцене и за кулисами.

— Я ждал от вас худшего, — признался старший инспектор. — Можете печатать. Вы должны теперь возвращаться в редакцию?

— Не обязательно, — ответил Найджел. — Меня здесь дожидается рассыльный из газеты.

— Прекрасно, побудем вместе. Пожалуй, мы можем себе позволить по кружке «Бозвелла».

— Не рановато ли, инспектор, почивать на лаврах? Я только отлучусь на минутку — отправлю материал в редакцию.

Отослав мальчишку-рассыльного на Флит-стрит, Найджел вернулся в кабинет старшего инспектора. Аллейн разговаривал с кем-то по телефону.

— Хорошо, хорошо! — повторял он в трубку, подмигивая Найджелу. — Увидимся через двадцать минут.

И он повесил трубку, недовольно буркнув:

— Крайне неприятный джентльмен.

— Зачем же иметь с такими дело?

— Осведомитель, вернее мечтает им стать.

— Кто он?

— Лакей мистера Сэйнта. Наберитесь терпения — скоро он будет здесь.

— Я готов ждать хоть вечность! — с энтузиазмом воскликнул Найджел. — Как продвигается расследование, инспектор?

— В этом деле сам черт ногу сломит, — пожаловался Аллейн.

— Я тоже все время думаю о случившемся, — признался другу Найджел, — даже оставил любительское досье.

— Боюсь, вы толком не знаете, что такое «досье». Тем не менее дайте взглянуть на плод ваших усилий.

Найджел протянул Аллейну несколько напечатанных на машинке листков.

— Это стенограмма, которую я по вашей просьбе вел.

— Спасибо, дружище. Теперь давайте ваше резюме. Оно может пригодиться — у меня самого нет способностей к таким вещам.

Найджел, боясь подвоха, подозрительно глянул на инспектора, Аллейн был как будто совершенно серьезен. Закурив трубку, он погрузился в чтение того, что журналист озаглавил следующим образом:

«Убийство в «Единороге»

I. Обстоятельства. Сюрбонадье застрелен Гарденером из револьвера, используемого в спектакле в качестве реквизита. Согласно показаниям заведующего сценой и бутафора, фальшивые патроны, один из которых был поврежден, положены в ящик письменного стола непосредственно перед началом той картины, по ходу которой Сюрбонадье заряжает оружие. Найденные в суфлерской песчинки как будто подтверждают эту версию».

— Песчинки обнаружены также и в верхнем ящике письменного стола, — оторвал глаза от бумаги Аллейн.

— Вот как? Еще одно веское подтверждение!

Аллейн продолжал чтение:

«Бутафор утверждает, что один из фальшивых патронов в тот вечер разлетелся на части при падении на пол. Если бутафор не лжет и они с Симпсоном не в сговоре, то «пустышки» действительно лежали в верхнем ящике непосредственно перед началом сцены. Убийца подменил их на боевые патроны во время затемнения, которое длилось четыре минуты. Он действовал в перчатках. Подменив патроны в верхнем ящике на боевые, он переложил «пустышки» в нижний ящик, а затем избавился от перчаток. Пару серых лайковых перчаток нашли в сумке, висевшей на подлокотнике кресла. Сюрбонадье достал патроны из верхнего ящика стола и зарядил револьвер. По ходу следующей сцены, Гарденер вырвал револьвер из рук Сюрбонадье и выстрелил в Артура в упор. Все вложенные в револьвер патроны оказались боевыми.

Благоприятный случай. Каждый из тех, кто находился за кулисами, имел возможность подменить патроны: мисс Макс, мисс Эмералд, сам Сюрбонадье и заведующий сценой. Но во время затемнения это могли без труда проделать и другие: мисс Воэн, Барклей Крэммер, Говард Мелвилл, мисс Димер, костюмеры, рабочие сцены и прочие.

2. Мотивы. Каждого из потенциальных преступников следует рассматривать в этой связи отдельно.

Мисс Эмералд. Она находилась на сцене. У нее произошла размолвка с Сюрбонадье. Симпсон и Сузан Макс видели, как она подходила к письменному столу, даже облокачивалась на него. Мотив неизвестен, однако она ссорилась с покойным.

Мисс Эмералд — близкий друг Джекоба Сэйнта, дяди Сюрбонадье.

Мисс Макс. Была на сцене. В ее сумке оказались перчатки. Не подходила к письменному столу во время затемнения и при зажженных софитах. Мотив — неизвестен.

Заведующий сценой. Был на сцене. Держал в руках фальшивые патроны. Мог незаметно приблизиться к столу во время затемнения. Мотив — неизвестен.

Хиксон. Вручил «пустышки» Симпсону. Имел свободный доступ к письменному столу после затемнения. Подозрительно вел себя после убийства. Уронил на сцену люстру. Прятался на колосниках. Сокрыл тот факт, что «пустышки» лежат в нижнем ящике. Мотив — помолвлен с Трикси Билд. Сюрбонадье домогался ее. Бутафор контужен при артобстреле.

Стефани Воэн. Находилась в своей артистической уборной. Утверждает, что с ней там была и Трикси Билд, ее костюмерша, но не все время. Говорит, что побывала в уборной Гарденера и оставалась там, пока вновь не включили свет. Мотив — Сюрбонадье, страстно ее любивший, угрожал ей. Она, вероятно, опасалась, что он порочит ее в глазах Гарденера, с которым помолвлена.

Феликс Гарденер. Произвел роковой выстрел. Револьвер — его собственный. Признает, что был на сцене во время затемнения. Утверждает, что кто-то наступил ему на ногу. Предоставил бутафору боевые патроны, из которых тот извлек порох. Мотив — угрозы Сюрбонадье в адрес мисс Воэн.

Барклей Креммер, Далей Димер, Говард Мелвилл — смотрите доклад Фокса».

Аллейн снова вскинул глаза.

— Так вы не знаете? Во время затемнения Мелвилл и Крэммер находились вместе в комнате последнего. До этого Мелвилл наведался на сцену. Мисс Димер из соседней комнаты слышала их голоса. Я впишу это в ваше резюме.

И Аллейн стал читать дальше.

«...смотрите доклад Фокса. Мотивов — никаких, помимо того, что Барклей Крэммер испытывал к покойному профессиональную ревность.

Трикси Бидл. Помогала мисс Воэн, однако сказала Фоксу, что все время, пока не горел свет, была с отцом в костюмерной. Могла пройти туда из уборной Стефани. Мотив — вероятно, покойный соблазнил ее, и она боялась, что Артур расскажет об этом Хиксону, с которым она помолвлена.

Бидл. Отец Трикси. Заявил Фоксу, что вместе с дочерью находился в костюмерной, но сначала они встретились в коридоре. Мотив — приставания Сюрбонадье к Трикси.

Старик Блэйр. Вахтер у служебного входа. Причастность к убийству практически исключена.

Джекоб Сэйнт. Владелец театра. Был за кулисами до начала спектакля. Дядя убитого. Они ссорились. Предположительно лайковые перчатки принадлежат ему. Гарденер запомнил необычный запах, исходивший от того, кто наступил ему на ногу. Сэйнт пользуется редкими духами. Мотив — неизвестен, за исключением ссоры по поводу распределения ролей.

Вспомогательный персонал. Все находились в реквизитной.

Некоторые замечания и дополнительные подробности. Восклицание Джанет Эмералд: «Это не ты! Они не посмеют тебя в этом обвинить!» — при появлении Сэйнта. Бутафор вел себя подозрительно. Говорила ли правду мисс Воэн? Возвращался ли Сэйнт за кулисы? На вечеринке после премьеры Барклей Крэммер выказал резкую неприязнь к Сюрбонадье. Там же я заметил, что между дядей и племянником отношения весьма прохладные».

На этом месте составленное Найджелом резюме обрывалось. Аллейн отложил прочитанные листки в сторону.

— Все верно, — одобрительно отозвался он о проделанной журналистом работе. — Немало пищи для размышлений. Будь вы полицейским, каков был бы ваш следующий шаг?

— Понятия не имею.

— А мы с раннего утра копаемся в темном прошлом мистера Джекоба Сэйнта.

— Господи!

— Да, доложу я вам, довольно пестрая карьера. Вы можете нам помочь.

— Каким образом?

— Давно работаете в газете?

— С тех пор, как закончил Кембридж.

— Эге, так вы уже матерая акула Флит-стрита! Шутки в сторону — год проработали?

— Год и три месяца.

— Тогда вы не помните шестилетней давности скандал о подпольной торговле наркотиками и статью в «Морнинг экспресс», из-за которой Джекоб Сэйнт судился и получил пять тысяч фунтов за моральный ущерб.

Найджел присвистнул.

— Что-то смутно припоминаю.

— Громкое было дело. В статье содержались довольно прозрачные намеки на то, что Сэйнт сколотил состояние, занимаясь оптовой торговлей наркотиками. «Дамы и господа» с характерными мешками под глазами и желтыми зрачками бесперебойно снабжаются опиумом и кокаином, — утверждал автор статьи, — некоей фирмой, контролируемой известным магнатом, чей театр в районе Пиккадилли пользуется сенсационным успехом у публики» и так далее и тому подобное. Я уже говорил — Сэйнт подал в суд, положил газету на обе лопатки и вышел из этой передряги с триумфом, хоть и слегка испачканный. Один любопытный факт: автора статьи установить не удалось. Ведущий репортер «Морнинг экспресс» находился в отпуске, однако статья, присланная в редакцию по почте, была подписана его именем. Машинописные странички, а в конце — ловко подделанная подпись. Он отрицал на суде какую-либо причастность к делу и доказал свою невиновность. В общем, «Морнинг экспресс» села в лужу. На конверте был штамп Моссбэрна, деревушки неподалеку от Кембриджа, на это обратил внимание секретарь редакции. Пробовали отыскать подлинного автора, но делалось это спустя рукава все равно газете было не уйти от ответственности. Мистер Сэйнт был страшен в своем праведном гневе, метал громы и молнии.

— И что из этого следует?

— Почтовый штемпель, деревня вблизи Кембриджа.

— Вы думаете о Феликсе?! — вскипел Найджел.

— О Гарденере? А где он был шесть лет назад?

Найджел помолчал, пряча от Аллейна глаза.

— Ладно уж, он тогда только-только поступил в Кембридж: Феликс был на два курса старше меня.

— Ясно.

— Что у вас за мысли?!

— Да ничего, просто стиль статьи отдает студенческими сочинениями, этакий безошибочный привкус.

— Пусть так, но к чему вы клоните?

— Гарденер, возможно, способен пролить на это дело дополнительный свет.

— Других предположений вы не строите?.. — Найджел облегченно вздохнул. — Я уж испугался, что вы решили, будто он и есть автор статьи.

Аллейн с любопытством поглядел на журналиста.

— По странному совпадению в тот самый год Сюрбонадье прогнали из Кембриджа.

— Сюрбонадье? — медленно повторил Найджел.

— Именно. Теперь-то вам ясно?

— Вы хотите сказать, что статью мог написать Сюрбонадье, он и тогда много чего знал о своем дядюшке.

— Не исключено.

— Да, не исключено.

— Загвоздка в том, что с тех пор прошло уже целых шесть лет.

В это время зазвонил телефон, Аллейн снял трубку.

— Кто? Впустите его. — Он повернулся к Найджелу. — Весьма кстати. Это лакей мистера Сэйнта.

— Осведомитель?

— Да. Я такого сорта людей не выношу, мне делается за них стыдно.

— Может, мне уйти?

— Оставайтесь. Берите сигарету и делайте вид, будто вы наш сотрудник... У Гарденера не побывали с утра?

— Нет, но собираюсь. Он долго еще не сможет прийти в себя после вчерашнего.

— И я так думаю. Всякий на его месте...

— Полиция может заподозрить его Бог знает в чем.

— Действительно, невиновного страшило бы пуще всего, что на него падет подозрение.

— Я рад, что вы назвали его невиновным, — с теплотой в голосе заметил Найджел.

— Я слишком много вам разболтал, — спохватился Аллейн. — Входите!

Дверь отворилась, пропустив в кабинет худого и длинного, как жердь, человека с приторно красивым лицом: на щеках чрезмерная бледность, глаза чересчур большие, рот излишне мягких очертаний. Он бесшумно затворил дверь и замер у порога.

— Доброе утро! — буркнул Аллейн.

— Доброе утро, сэр!

— Вы хотели видеть меня в связи с убийством мистер Артура Сюрбонадье?

— Я полагал, сэр, что вам будет небезынтересно со мной повидаться.

— По какой причине?

Лакей недоверчиво глянул на Найджела, но Аллейн оставил без внимания этот его красноречивый взгляд.

— Ну и?.. — поторопил он.

— Могут ли, сэр, представлять для вас интерес сугубо конфиденциальные сведения касательно взаимоотношений мистера Сюрбонадье с моим хозяином?

— Минутку! — остановил его Аллейн. — Вы хотите дать показания, как положено, по всей форме?

— Нет, сэр, не хочу впутываться в историю. Однако был один случай, о котором полиции непременно следует знать.

— Если вы утаиваете сведения, представляющие интерес для следствия, у вас будут крупные неприятности. С другой стороны, если вы ожидаете вознаграждения...

— О сэр, прошу вас!

— ...то зря надеетесь. Впрочем, окажись ваша информация существенной, вас вызовут в суд как свидетеля и за это заплатят.

— Сэр! — человек удрученно покачал головой. — Ну зачем называть все своими именами?!

— Советую вам последовать моему примеру.

Лакей на мгновение задумался, пугливо поглядывая на инспектора.

— Один лишь инцидент, — наконец произнес он.

— Выкладывайте. Батгейт, записывайте, как вчера.

Найджел придвинулся к столу.

— Итак, насколько я понимаю, вы служите лакеем у мистера Джекоба Сэйнта?

— О да, сэр. Точнее — служил.

— Имя?

— Джозеф Минсинг. Двадцать три года. Живу на Ганновер Сквейр, номер 299 А, — отрапортовал мистер Минсинг в налетевшем вдруг на него порыве откровенности.

— Что за инцидент?

— Это случилось незадолго до премьеры «Крысы и Бобра», двадцать пятого мая, я специально записал. Дело было пополудни. Мистер Сюрбонадье пришел с визитом к мистеру Сэйнту. Я проводил его в библиотеку, а сам остался в холле на случай, если зачем-то понадоблюсь хозяину. Вскоре из-за двери до моих ушей долетела перебранка.

Мистер Минсинг многозначительно помолчал, наблюдая за реакцией слушателей.

— Дальше-дальше, — подгонял его бесстрастным тоном Аллейн.

— Сначала мистер Сюрбонадье громко заявил, что знает, почему мистер Сэйнт уплатил мистеру Мортлейку две тысячи фунтов. Мистер Сэйнт сразу вышел из себя. У него и без того зычный голос, а тут он особенно надрывался, но мистера Сюрбонадье это не обескуражило. «Все равно я это сделаю!» — повторил он несколько раз с вызовом. Я так понял, сэр, что он требует у мистера Сэйнта главную роль. Мистер Сэйнт в ответ велел мистеру Сюрбонадье убираться, но постепенно оба поостыли и разговор пошел поспокойнее.

— Однако вам по-прежнему все было слышно?

— Не все. Мистер Сэйнт как будто обещал мистеру Сюрбонадье ведущую роль в следующей постановке, а в этот раз, говорит, менять уже ничего нельзя. Еще поспорили немного, но на этом сошлись. Мистер Сэйнт сказал, что завещал деньги мистеру Сюрбонадье. «Не все, — говорит, — кое-что достанется Джанет, а если ты умрешь раньше, она получит и твою долю». Потом мистер Сэйнт показал мистеру Сюрбонадье завещание.

— Откуда вы знаете?

— Когда мистер Сэйнт и мистер Сюрбонадье покинули библиотеку, я видел этот документ на письменном столе.

— И прочли?

— Только глянул, сэр. Я и без того был с ним, как говорится, знаком. За неделю до того дворецкий и я были свидетелями при его составлении нотариусом. Завещание коротенькое: две тысячи годовых — мисс Эмералд, остальное — мистеру Сюрбонадье, и еще кое-кому по мелочи. Если же с мистером Сюрбонадье что-нибудь случится, все состояние переходит мисс Эмералд.

— Что еще можете добавить?

— После этого оба успокоились. Мистер Сюрбонадье вроде бы обещал вернуть какое-то письмо после распределения ролей в следующей пьесе. Вскоре он ушел.

— Шесть лет назад вы служили у мистера Сэйнта?

— Да, сэр. Я тогда чистил столовое серебро.

— Бывал ли у него в ту пору мистер Мортлейк?

Минсинг вздрогнул от неожиданности.

— Бывал, сэр.

— А в последнее время?

— Очень редко.

— За что вас уволили?

— Про... простите, сэр?

— Вы прекрасно слышали вопрос.

— За мной никакой вины нет, сэр, — насупился Минсинг.

— Значит, вы на своего бывшего хозяина в обиде?

— Еще бы, сэр!

— Кто лечащий врач мистера Джекоба Сэйнта?

— Его доктор?

— Да-да.

— Сейчас вспомню — сэр Эверард Сим.

— Его в последнее время не вызывали?

— Он посещает хозяина регулярно.

— Ясно. Хотите еще что-нибудь рассказать? Нет? Тогда вы свободны. Подождите в коридоре: подпишите свои показания, когда их перепечатают.

— Спасибо, сэр.

Минсинг беззвучно отворил дверь, и, поколебавшись, негромко сказал с порога:

— Мистер Сэйнт... люто ненавидел мистера Сюрбонадье.

И он вышел из кабинета, неслышно закрыв дверь снаружи.

ГЛАВА 11

НАЙДЖЕЛ СТАНОВИТСЯ ДЕТЕКТИВОМ

— Этакое насекомое, — поморщился Аллейн. — Найджел, вон в углу пишущая машинка. Не откажите в любезности — придайте его писку подобие человеческого языка.

— Охотно. Кто такой Мортлейк?

— Некий джентльмен, который уже несколько лет водит полицию за нос. Во время процесса над газетой «Морнинг экспресс» его имя не упоминалось, однако в преступном мире он хорошо известен.

— Связь с ним не украшает Сэйнта!

— Ия того же мнения. Ну, за работу, дружище!

— Если убийство — дело рук Сэйнта, — продолжал Найджел, стуча на пишущей машинке, — он непременно должен был второй раз прийти за кулисы.

— А старый Блэйр божится, что хозяин был там всего однажды. Я расспросил вахтера, пока вы ловили такси.

— Он мог и проворонить, соня несчастный.

— Нет, утверждает, что не смыкал глаз, весь вечер был начеку.

— А почему вы спросили про врача Сэйнта?

— Меня интересует состояние здоровья этого добродушного старикана, и вообще он мне не безразличен.

— Все шутите!

— Да нет, не шучу. Судя по его румяным щечкам, у него больное сердце.

Найджел, так ничего толком и не узнав от инспектора, с обидой застучал по клавишам.

— Ну вот, — вскоре объявил он, — готово!

Аллейн нажал на кнопку звонка, в кабинет вошел констебль.

— Минсинг не ушел? — спросил инспектор. — Тот тип, с которым я беседовал?

— Он здесь, сэр.

— Прочтите ему это и дайте подписать, а потом пусть убирается ко всем чертям.

— Слушаюсь, сэр! — констебль с ухмылкой вышел в коридор.

— Теперь вот что, Батгейт, — обратился к журналисту Аллейн, — если действительно хотите мне помочь, сделайте одно доброе дело: разузнайте, чьим именем была подписана разоблачительная статья в «Морнинг экспресс», отыщите этого журналиста и постарайтесь выудить из него что-нибудь полезное. Может быть, отыщется ниточка между ним и персонажами нашей драмы. Выясните, не был ли он знаком с Сюрбонадье или Гарденером, — ну что вы сразу обижаетесь за своего приятеля? — и если был, то кто их свел друг с другом. Понятно?

— Понятно. Его имя я найду в старых подшивках.

— Умница, наверняка оно тогда часто упоминалось в связи с процессом. Кто там? Войдите.

В дверь просунул голову сержант Бейли.

— Инспектор, к вам можно? — спросил он.

— Если по «Единорогу» — прошу!

— По нему самому! — Бейли вошел, Аллейн указал ему на стул. Найджел умолк, надеясь услышать нечто новое.

— Готово заключение экспертов, — начал Бейли. — Белый налет на патронах идентичен косметическому молочку, которым пользуется мисс Воэн. Флакон был опрокинут, но вылилось из него не все, и экспертам с лихвой хватило для исследования. У всех актрис есть лосьоны, но такой — лишь у мисс Воэн. Он изготовлен по специальному рецепту — я уже побывал у ее косметолога.

— И тот же лосьон на перчатке?

— Да, сэр, что ставит меня в тупик. Зачем мисс Воэн убивать мистера Сюрбонадье? Мне казалось, другая леди могла желать его смерти.

— Какие же у вас основания, Бейли, делать столь смелый вывод?

— Вспомните ее поведение, — брезгливо наморщился Бейли. — Умчалась к себе в уборную и там пережидала бурю. Прочтя ее показания, я еще больше утвердился в своих подозрениях.

— А ведь она теперь намного ближе к своей мечте: после смерти Сюрбонадье мисс Эмералд становится единственной наследницей всех капиталов Сэйнта. Сам мистер Сэйнт, хоть и регулярно показывается кардиологу, несомненно, нарушает все врачебные запреты и предписания. Есть от чего изумиться, Бейли, недаром у вас глаза на лоб полезли.

— Да уж, сэр! Теперь все сходится: мисс Эмералд прячет перчатки мистера Сэйнта, когда он навещает ее за кулисами. Она уверена, что вскоре вновь увидит его — ведь они как будто неразлучны. Она все время на сцене, рядом с письменным столом. Дождавшись затемнения, она подменивает патроны и затем засовывает перчатки в сумку мисс Макс. Просто оставить их возле стола было бы уж слишком явно. Мисс Эмералд уверена: полиция легко докопается до того факта, что дядя и племянник не ладили. Сэйнту — прямехонькая дорога на виселицу, а верная его подруга получает в утешение огромный капитал.

— Все очень логично. И к тому же она макает палец перчатки в лосьон мисс Стефани, чтобы еще больше все запутать и сбить следствие с толку.

— Да, здесь неувязка, — хмуро признал Бейли.

— Минутку внимания! выпалил вдруг Найджел. — Я, кажется, нашел отгадку.

— Тсс! — шутливо приложил палец к губам Аллейн.

— Да выслушайте меня! Мисс Воэн показала вам, каким образом Сюрбонадье поставил ей синяк. А что если на его руке была перчатка? Впрочем, извините, я наверно не то говорю...

— Продолжим, Бейли. На чем мы остановились?

— Все мы, сэр, допускаем просчеты, — сказал добряк Бейли, сочувствуя сконфуженному Найджелу.

— И все же, — пролепетал журналист, — я уверен, что флакон опрокинул именно Сюрбонадье.

— Это наиболее вероятно, — согласился Аллейн.

В этот миг в кабинет вошел инспектор Фокс.

— А вот и горячий поклонник бутафора! — воскликнул Аллейн.

— Доброе утро, мистер Батгейт! В самом деле, история с люстрой — серьезнейшее доказательство его вины. Хиксон знал, что «пустышки» во втором ящике. Так что налицо и мотив, и действия, и все прочее.

— А как быть с перчатками? — спросил Аллейн.

— Их, наверное, забыл на сцене мистер Сэйнт, и ими воспользовался Хиксон, подменяя патроны. Но как на перчатку мистера Сэйнта, которой воспользовался бутафор, попал лосьон мисс Стефани?

— Так это ее косметика? — переспросил инспектор Фокс. — Ну что же, вероятно, Сэйнт заходил в ее комнату.

— Гениально, Фокс! — подхватил Аллейн. — И все же концы с концами не сходятся. Ведь это театральное молочко мгновенно сохнет, превращаясь в пудру. Если лосьон оказался на перчатке Сэйнта до спектакля, то к моменту подмены патронов давно высох и порошок не оставил бы налета на латунных гильзах. Под лупой эти следы выглядели так, будто патроны вымазали жидкостью.

— Те же самые рассуждения применимы и к Феликсу, — рискнул подать голос Найджел. — По словам мисс Воэн, он ушел от нее вскоре после нас, потом она была в его комнате, но к ней он больше не заходил.

Аллейн медленно повернул голову в сторону журналиста.

— Все это совершенно верно. Значит, во время затемнения в ее комнате никого не было.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — мрачно произнес Фокс.

— А я нет, — признался Найджел.

— Неужто? Вот какой я загадочный и непостижимый. Теперь прежде веемо надо снова повидаться с Джекобом Сэйнтом. Он, правда, вчера сказал, что, может, и сам сюда заглянет. Но все же пошлем за добрым дядюшкой, так вернее будет. Батгейт, отправляйтесь — я же дал вам важное поручение.

— Вот те раз! — огорчился Найджел. — Я бы предпочел дождаться Сэйнта и послушать, что он скажет.

— Прочь-прочь!

Найджел надеялся, что удастся уговорить Аллейна, но тот был непреклонен. Пришлось журналисту удалиться. Инспектор Фокс и сержант Бейли сочувственно улыбнулись ему вслед.

...Найджел порылся в редакционных архивах и был с лихвой вознагражден за послушание и трудолюбие. Он отыскал подробные отчеты о судебном процессе, затеянном в свое время Джекобом Сэйнтом против газеты «Морнинг экспресс», и наткнулся на имя репортера, кому приписывалось авторство статьи: некто Эдвард Уэйкфорд. Найджел был с ним знаком, правда, не близко. Уэйкфорд теперь занимал пост литературного редактора в одном еженедельнике. Найджел позвонил ему, и они условились встретиться в баре на Флит-стрит, пользующемся большой популярностью среди пишущей братии.

Они встретились в одиннадцать утра, и после нескольких кружек пива разговор как бы невзначай перескочил па тот злополучный процесс.

— Вы пишете об убийстве в «Единороге»? — спросил Уэйкфорд.

— Да. Я знаком с Аллейном из Скотланд-Ярда, мы с ним вчера были вместе на спектакле. Мне повезло, для журналиста — это счастливый случай, но я должен быть крайне осторожен. Все, что я пишу, Аллейн подвергает скрупулезной цензуре.

— Ну и тип этот ваш Аллейн просто какой-то уникум! Хотите, я расскажу вам о том деле?

— Аллейн велел мне разыскать вас. Ему надо знать, кто воспользовался вашим именем шесть лет назад. Подозреваете ли вы кого-нибудь?

— Я никогда не сомневался, что ту статейку состряпал Артур Сюрбонадье.

— Уэйкфорд, помилуйте, какие у вас на то основания?

— Почти никаких фактов, однако я неплохо знал мерзавца, у него хранились мои письма, и поэтому ему нетрудно было при желании подделать подпись. Будучи племянником Сэйнта, он знал много такого о дяде, что сокрыто от посторонних глаз.

— Но зачем ему это? Старый Сэйнт платил за него в университете, давал ему все, чего бы племянник ни пожелал.

— Однако они вечно ссорились. Сюрбонадье не вылезал из долгов. Кстати, в те дни он носил другую фамилию — Саймс. И настоящая фамилия Сэйнта — Саймс. Артур вскоре провалился на экзаменах и его исключили из университета. Тогда-то дядюшка и дал ему возможность попытать счастья на театральных подмостках. Артур поспешил укрыться под псевдонимом, так он стал «Сюрбонадье».

— Надеюсь, он не ради гонорара состряпал ту статью?

— Нет, конечно же.

— Тогда для чего?

— Я тоже этого не понимаю. Могу только сказать, что он был чрезвычайно мстителен, пил без всякой меры — еще в те годы.

— А Сэйнт не заподозрил, что племянник причастен к той публикации?

— Сэйнт был уверен, что подпись подлинная и статью написал я сам. Юридически Сюрбонадье не мог быть привлечен к ответственности. Не важно, кто автор — раскошеливаться пришлось газете. Слава Богу, редакторы поверили мне. Да и стиль статьи явно не мой, хотя анонимный злоумышленник пытался копировать мою манеру.

— Вы когда-нибудь встречались с Феликсом Гарденером?

— Нет, а почему вы спрашиваете?

— Мы с ним друзья, он попал в препакостное положение.

— Ужасно, в самом деле. Надеюсь, полиция его ни в чем не подозревает?

— Нет, наверняка таких вздорных мыслей у них не возникло. Однако факт остается фактом: Феликс действительно застрелил Сюрбонадье, и от сознания этого у него на душе скверно.

— Согласен, ему не позавидуешь. Ну что же, вряд ли я могу быть еще чем-либо вам полезен. Тема захватывающая, но не мой жанр, а то бы я вас обскакал.

Найджел шутливо погрозил собеседнику пальцем.

— Феликс был на первом курсе, когда это произошло. Интересно, не захочет ли он сам пролить на это свет. Ведь он, должно быть, тогда уже знал Сюрбонадье.

— Попробуйте расспросить его, а мне пора в редакцию.

— Я вам чрезвычайно благодарен, Уэйкфорд.

— Не стоит благодарности. Пока! — Уэйкфорд дружески пожал Найджелу руку и был таков.

Найджел не знал, как поступить: бежать ли к Аллейну со своими трофеями или же отыскать Гарденера и поскорее поведать ему радостную весть. В конце концов он принял решение в пользу Гарденера и от чрезмерного рвения даже взял такси, чтобы поскорее добраться до квартиры-студии на Слоан-стрит.

Гарденер оказался дома. Вид у него был скверный, потерянный. До прихода гостя он, видимо, бесцельно глазел в окно и вздрогнул, заслышав шаги Найджела.

— Найджел! — едва слышно произнес он. — Эго ты!

— Привет, старина!

— Привет. Послушай-ка, я все думал-думал и пришел к выводу, что меня непременно засадят. Ночью не мог уснуть, вертелся, не смыкая глаз, все видел выражение его лица в последний момент и то, как он валится наземь, а к утру, когда уже начало светать, мне четко представилось, что теперь будет. Меня арестуют за убийство, и я ничего не смогу им доказать. А стало быть, меня вздернут.

— Заткнись, не могу я слушать эти глупости! — взмолился Найджел. — Ну с чего им взбредет в голову, что ты убийца? Ты просто рехнулся.

— А зачем твой инспектор задавал коварные вопросы: по его убеждению, это я подменил патроны!

— Вовсе он так не думает. Аллейн разрабатывает совершенно иную версию, как раз в связи с этим я к тебе пришел.

— Извини, — Гарденер рухнул в кресло и закрыл ладонью глаза. — Я знаю, что веду себя глупо. Ну, выкладывай, с чем пожаловал.

— Помнишь тяжбу, которую затеял Джекоб Сэйнт с «Морнинг экспресс»?

Гарденер впился глазами в лицо Найджела.

— Странно, что ты завел об этом речь: я и сам только что вспомнил тот процесс.

— Отлично. Скажи-ка, ты в то время был знаком с Сюрбонадье?

— Его исключили вскоре после моего поступления в Кембридж, кроме того, мы были на разных факультетах. Его настоящая фамилия — Саймс. Да, мы тогда знали друг друга.

— У тебя не возникло подозрений, что это он написал статью в «Морнинг экспресс», из-за которой Сэйнт подал на газету в суд?

— Я помню всю эту историю довольно смутно, однако студенты- третьекурсники, пожалуй, говорили что-то в этом роде.

— Так вот, статья была прислана в редакцию за подписью одного из штатных сотрудников газеты. На конверте был штемпель почтового отделения в деревушке Моссбэрн, что неподалеку от Кембриджа.

— Припоминаю, есть там такая. — Гарденер помолчал. — Впрочем, я не допускаю, что статью написал Сюрбонадье. Убивать курицу, несущую золотые яйца, просто глупо.

— Считается, что они всегда враждовали с дядей.

— Да, и я про это слышал. Сюрбонадье легко терял над собой контроль, был способен на непредсказуемые выходки.

— За что его исключили?

— Сразу за несколько провинностей. Громкий скандал, в котором была замешана женщина. К тому же его уличили в пристрастии к наркотикам.

— Наркотики?

— Да. Сэйнт, узнав об этом, грозился вообще оставить племянника без средств к существованию. Черт возьми, какой смысл все это теперь ворошить?

— Неужто не понятно? Если автор статьи — Сюрбонадье, то, выходит, он шантажировал дядю уже много лет.

— И убийца — Сэйнт? Нет, невозможно! Ну, а кто? — Мне приходит в голову абсурдная мысль: сам Сюрбонадье мог все подстроить, чтобы отправить меня на виселицу.

Видно было, каких трудов Гарденеру стоило сказать это. Он напоминал ребенка, не решающегося раскрыть книжку со страшными картинками.

— Выкинь эту чушь из головы, Феликс. Полиция меньше всего думает о тебе как о возможном убийце! — Найджел хотел бы и сам поверить, что это так. — Не можешь ли ты назвать имена его тогдашних друзей?

— Была одна свинья — как же его звали... Ах да, Гейнор! Других не помню. Гейнор, кажется, погиб в авиационной катастрофе.

— Маловато. Если еще кого вспомнишь, сразу дай мне знать. Теперь я должен идти. А ты, старина, возьми себя в руки. Черт возьми, будь мужчиной!

— Постараюсь. Прощай, Найджел.

— Прощай. Не провожай меня, я сам найду дорогу.

Гарденер подошел к двери и распахнул ее. Найджел замешкался, доставая портсигар, провалившийся за подушку кресла. Вот почему Стефани Воэн, которая в этот момент вошла, его не заметила.

— Феликс! — заговорила она. — Я должна была тебя увидеть. Ты обязан мне помочь. Если тебя спросят...

— Дорогая, ты ведь знакома с Найджелом Батгейтом? — перебил Гарденер.

Только теперь она разглядела журналиста и будто лишилась дара речи. Кивнув, он прошел мимо и спустился по лестнице.

ГЛАВА 12

КВАРТИРА СЮРБОНАДЬЕ

Биг Бен как раз пробил полдень, когда Найджел возвратился в Скотланд-Ярд, старший инспектор Аллейн был занят и не мог сразу его принять. Найджелу пришлось ждать у кабинета. Дверь приоткрылась, и до журналиста донеслись громоподобные раскаты голоса Джекоба Сэйнта.

— Это все, что мне известно. Можете разнюхивать, пока не посинеете — ничего не найдете. Я простой человек, инспектор, и...

— Нет, мистер Сэйнт, вы человек совсем не простой, — вежливо возразил ему Аллейн.

— ...и комедия, которую вы тут ломаете, изрядно мне надоела. Ведь это типичное самоубийство. На когда назначено судебное дознание? Завтра в одиннадцать.

Джекоб Сэйнт, что-то пророкотав, вывалился в коридор, глянул на Найджела, но не узнал его и заковылял к лестнице.

— Привет, Батгейт! — окликнул журналиста с порога Аллейн. — Заходите.

Найджел, ценой невероятных усилий подавив лихорадочное волнение, пересказал свой разговор с Уэйкфордом как можно более бесстрастно. Аллейн внимательно слушал.

— Теория Уэйкфорда заслуживает внимания, — резюмировал он. — Сюрбонадье был странный малый. Такой вполне мог сочинить статью, приписать ее авторство Уэйкфорду и злорадствовать по поводу причиненных дядюшке Джекобу неприятностей. Нам известно, что примерно неделю назад он пытался шантажировать Сэйнта. Все это не так нелогично, как может показаться на первый взгляд.

— Сэйнт во время процесса ни разу не заподозрил племянника. Ясное дело! Если бы тогда выяснилось, что письмо настрочил Артур, все поверили бы в достоверность приведенных в нем фактов. Нет, гипотеза Уэйкфорда вполне разумна.

— И все же в вашем голосе сомнения.

— Увы, не отрицаю.

— Вот и Гарденер считает, что Сюрбонадье письма не писал. Как? Вы видели Гарденера?

— Да. Он, бедняга, жутко напуган, ждет, что вы вот-вот явитесь к нему с арестом.

— Значит, он не допускает мысли, что статья вышла из-под пера Сюрбонадье?

— Он так и сказал, без всяких обиняков, хотя прекрасно понимал, что может отвести от себя удар и заставить вас заняться Сэйнтом. Сам-го я не исключаю, что покойник приложил руку к той газетной мистификации.

— Передайте поточнее ваш разговор с Феликсом.

Найджел напряг память и повторил практически слово в слово все, что было сказано в доме Гарденера. В конце с заметной неохотой он упомянул о появлении мисс Воэн и о том, как та запнулась.

— Не понимаю, о чем она хотела его предупредить? — закончил журналист.

— А вы не догадываетесь? — удивился Аллейн.

— Признаться, нет.

— А вы подумайте...

— Да хватит вам! — рассердился Найджел. — Довольно! Ведете себя, будто вы Торндайк14.

— Очень бы хотелось обладать его проницательностью. Значит, придется самому покопаться в кембриджской грязи.

— А что вы думаете относительно версии с самоубийством? Исключено. Артуру не хватило бы мужества на такое дело.

— Полагаю, вы вполне отдаете себе отчет, насколько важна информация о наркотиках, сообщенная Гарденером.

— Сюрбонадье действительно мог многое знать о дядюшкиных «подвигах», — смущенно заметил Найджел.

Аллейн посмотрел на часы.

— Мне пора идти.

— Куда вы?

— На квартиру покойного.

— Можно мне с вами?

— Вам? Не знаю. Вы в этом деле лицо заинтересованное и не можете быть объективным.

— Вы имеете в виду мою дружбу с Феликсом?

— Конечно. Так и быть, возьму вас с собой, но дайте слово, держать язык за зубами.

— Клянусь!

— Никому ни слова, никаких многозначительных жестов, намеков и двусмысленных фраз.

— Клянусь, клянусь, клянусь!

— Ладно, только сначала перекусим.

Они пообедали у Аллейна дома и после ликера и сигарет отправились на Джералдз Роу, где проживал покойный Сюрбонадье. У дома дежурил констебль, отперевший им дверь. Уже ступив на порог, Аллейн повернулся к журналисту:

— У меня нет ни малейшего представления о том, что нас тут ждет. Дело довольно грязное, вы уверены, что хотите влезать в него по уши? Еще не поздно передумать.

— Опять вы за старое, не надоело? Я с вами до самого конца и не пытайтесь от меня отделаться.

— Ну, как знаете.

Квартира состояла из четырех комнат, ванной и крошечной кухни. Сначала шла спальня, затем гостиная; из гостиной можно было пройти в небольшую столовую, расположенную за раздвижной перегородкой. В конце длинного коридора — кухня, ванная и еще одна спальня. Ею как будто не пользовались. Комната была превращена в кладовку, там громоздились сундуки, коробки, ящики, кое-что из мебели. Аллейн, заглянув туда, вздохнул и позвонил в Скотланд-Ярд, вызвав на подмогу инспектора Фокса. Гостиная была обставлена богато, но чересчур пестро. Над комодом красовалась окантованная картина, рассылаемая в качестве приложения подписчикам «Парижской жизни». Повсюду были разбросаны подушки оранжевого и розового цвета. Оглядевшись, Аллейн презрительно хмыкнул:

— Из красного дерева. Жуткая вещь. Не делает чести вкусу покойного.

Аллейн вытащил связку ключей, выбрал один и вставил в замочную скважину. Дверца письменного стола распахнулась под напором вороха бумаг, которые высыпались на пол.

— О Боже! За дело, Батгейт: счета в одну кучку, квитанции в другую. Письма — отдельно. Все просмотрите. Наткнетесь на что-нибудь стоящее — скажете мне. Нет, пожалуй, личную переписку я прочту сам. Постарайтесь расположить счета в хронологическом порядке. Итак, начнем!

Счетов было великое множество, как и повторных напоминаний о просрочках оплати, поначалу учтивых, затем настойчивых и, наконец, грозящих судом. Впрочем, до суда дело как будто ни разу так и не дошло. Проработав с полчаса, Найджел сделал первое открытие.

— Послушайте, Аллейн. Примерно год назад, когда все кредиторы разом на него ополчились, он вдруг уплатил по счетам, но с тех пор снова накопилось множество долгов, и в последние дни над ним опять сгущались тучи. Вероятно, Сэйнт выплачивал ему ежегодное пособие.

— Дядюшка утверждает что в последнее время не давал Артуру ни гроша. Оплатив долги племянника в Кембридже, он пристроил его в театр и заявил Артуру напрямик, что умывает руки, пусть, мол, впредь полагается на самого себя.

— Вот как? Однако судя по запискам из магазинов, где он брал в кредит, Сюрбонадье ждал со дня на день каких-то денежных поступлений.

— Сколько в общей сложности выплатил он кредиторам год назад?

— Сейчас подсчитаю.

Найджел, пыхтя, принялся складывать в столбик и, наконец управившись с этим нелегким делом, объявил победным тоном:

— Две тысячи фунтов — столько он уплатил по счетам в мае прошлого года, и примерно столько же задолжал кредиторам на день своей гибели.

— Что эго вы вертите в руках? — спросил Аллейн.

— Его чековую книжку, с нее снято все до последнего пенса, никаких сумм на его банковский счет в мае прошлого года не поступало. Вероятно, он получил тогда деньги наличными.

— Ясно, — задумчиво произнес Аллейн, — ясно.

— Уверен, это деньги Сэйнта! Дядя поддался на шантаж.

— Возможно.

— Вы как будто сомневаетесь?

— Как будто. А вот и старина Фокс!

Старший инспектор выслушал доклад своего помощника без энтузиазма.

— Вы по-прежнему настаиваете на виновности бутафора? — Аллейн явно подтрунивал над своим коллегой. — Дался вам этот бедолага! Однако приступим к самому неприятному. Увы, кому-то надо делать и грязную работу.

— Покойный, видать, бережно хранил всю свою корреспонденцию, — заметил Фокс. — Вот целая связка от некоего Стефа.

— Стеф? — резко переспросил Аллейн. — Дайте-ка сюда.

Он подошел с пачкой писем к окну, быстро пролистывая страницы и кладя их по прочтении на подоконник.

— Свинья! — неожиданно воскликнул он.

— Феликс назвал его тем же именем, — заметил Найджел.

— Кто этот Стеф?

— Стефани... мисс Воэн.

— О, теперь все ясно! — с чувством произнес Найджел. — Эти письма от нее.

— Господи! — Аллейн поглядел на журналиста с неудовольствием. — Вы еще здесь?

— Нашли что-нибудь полезное, сэр? — спросил Фокс.

— Много такого, от чего делается скверно на душе. В начале переписки дамская манерность, вычурный стиль, восторги, элегантный флирт. Затем Артур, вероятно, обнажил свою сущность, и в ее письмах — ужас, однако слог по-прежнему цветист. И так вплоть до самых последних дней. Позавчера тон ее посланий резко изменился. Вот короткая записка, датированная вчерашним утром: «Артур, прошу тебя, пойми, с прошлым покончено. Извини, но я к тебе переменилась и ничего не могу с собой поделать».

— Мисс Воэн, судя но всему умудрялась флиртовать одновременно и с Сюрбонадье, и с Гарденером, — заметил Фокс, — Но это не приближает нас к разгадке.

— Все-таки немного приближает, — возразил Аллейн. — Ну ладно, продолжим поиски.

Наконец все содержимое письменного стола было прочитано и рассортировано, и во главе с Аллейном они перешли в незанятую спальню, где обыск был возобновлен с не меньшей дотошностью и методичностью. Полицейские извлекли на свет старый сундук, запрятанный в платяной шкаф. Найджел зажег свет и задвинул шторы — за окном уже смеркалось. Аллейн открыл сундук, в нем хранились письма от несчетного числа дам, однако для следствия эти послания никакой ценности не представляли, добавляя лишь несколько штрихов к нравственному облику покойного.

Но на самом дне сундука отыскались две старые газеты, аккуратно сложенные вчетверо. Аллейн набросился на них, развернул, глянул на даты. Фокс и Найджел, заглядывая через плечо инспектора, прочли набранный жирными буквами заголовок: «Кокаин!» Ниже шло: «Поразительные факты о подпольной торговле наркотиками».

Это был номер «Морнинг экспресс», датированный мартом 1929 года.

— Смотрите, Аллейн, смотрите! — заорал Найджел. — Та самая статья! А вот подпись Уэйкфорда, воспроизведенная факсимильным способом.

— Его публикации всегда сопровождались таким факсимиле?

— Да, в то время он вел постоянную колонку.

— Подпись воспроизведена очень четко и разборчиво, — заметил Аллейн. — Ее легко подделать, скопировать.

— Конечно, — согласился Фокс, цедя слова. — Но то, что Артур хранил эти газеты, еще не доказательство его авторства. Статья о дяде не могла его не заинтересовать.

— Верно, — Аллейн казался рассеянным, думал о чем-то своем. — Тут еще один номер «Морнинг экспресс», скорее всего, с отчетом о суде.

— Вы правы, сэр, так оно и есть.

— Отлично. Теперь перейдем в спальню Артура. Мы ищем маленький сейф. Вроде тех, какими пользуются в магазинах для хранения выручки. На что вы уставились, Батгейт?

— На вас, — искренне ответил журналист.

Спальня была столь же безвкусно обставлена, что и гостиная, и вся пропахла тяжелым, сладковатым ароматом духов.

— Отвратительно! — буркнул Аллейн, настежь распахивая окно. И снова принялись искать. Фокс занялся ванной комнатой. Ему посчастливилось сделать важную находку — в шкафчике над раковиной он отыскал медицинский шприц. В тумбочке у кровати Найджел наткнулся на второй такой же шприц, там же лежал продолговатый пакетик.

— Наркотик, — сразу определил Аллейн. — Я подозревал, что Артур продолжает колоться. Дайте-ка взглянуть. — Он тщательно обследовал пакет, — Точно такие же были конфискованы у Вонючки Кварлза.

— Верно, — поддакнул инспектор Фокс, возвращаясь в ванную.

— Обожаю Фокса, — признался Аллейн, — он воплощение здравого смысла и житейской мудрости. В этом комоде ничего нет, и в карманах костюмов тоже. А это что такое?

Он извлек на свет божий еще одно письмо, даже не письмо, а записку на дешевой бумаге. Аллейн передал ее Найджелу, и тот прочитал вслух:

— «Дорогой мистер Сюрбонадье! Я жалею о том, что было между нами, и папаша на меня сердится. Он все знает, а Берт добрый, я ему все рассказала, и он меня простил. Но говорит, ежели вы еще глянете в мою сторону, он вас уделает, поэтому, пожалуйста, даже на меня не глядите. Трикси. P. S. Я ничего не сказала про подарки, только больше их мне не посылайте».

— Кто такой Берт? — спросил Найджел.

— Это бутафор — Альберт Хиксон, — пояснил Аллейн.

— Да, обрадуется наш славный Фокс. Ох уж эта Трикси! Необходимо снова с ней побеседовать.

Аллейн пододвинул стул к платяному шкафу, залез на него, встал на цыпочки и пошарил рукой по верхней полке.

— Внимание! — внезапно выкликнул он.

Найджел подскочил к нему. Отодвинув в сторону кожаную шляпную коробку, старший инспектор вытащил из шкафа кованую шкатулку.

— Вот то, что мы искали! — засиял от радости Аллейн.

ГЛАВА 13

СОДЕРЖИМОЕ ШКАТУЛКИ

— Черт возьми, откуда вы могли знать, что она у него есть? — выкрикнул Найджел.

Аллейн слез со стула, порылся в кармане и извлек оттуда ключик на тонкой стальной цепочке.

— Этот вот ключик он носил на шее, это и навело меня на мысль о шкатулке. Такие ящички производит одна-единственная фирма, и ключи у всех разные.

Он вставил ключик в скважину, дважды повернул его, замок громко щелкнул, и Аллейн откинул крышку.

— Снова бумаги, — разочарованно вздохнул Найджел.

— Бумаги бумагам рознь, — назидательно сказал Аллейн.

Он поставил шкатулку на стеклянную поверхность туалетного столика, и, ловко орудуя пинцетом, извлек из нее голубой листок. Развернув его, старший инспектор склонился над ним, затаив дыхание.

— Взгляните, — подозвал он журналиста, — только не дотрагивайтесь.

Найджел увидел, что на листке написано всего два слова, повторяющиеся множество раз: «Эдвард Уэйкфорд, Эдвард Уэйкфорд, Эдвард Уэйкфорд».

Аллейн молча вышел из спальни и вернулся с газетой, хранившейся в сундуке, сличил факсимиле с упражнениями на голубом листке. Подписи оказались совершенно идентичны.

— Господи, чего ради он хранил такую улику? — шепнул Найджел.

— Остается только гадать, — пожал плечами Фокс, — Чужая душа — потемки. Может, им двигало тщеславие.

— Это все ерунда, — пробормотал скороговоркой Аллейн. Нет, Фокс, тут причина в другом.

В конверте, извлеченном затем из шкатулки, оказалось письмо. Оно начиналось обращением: «Дорогой мистер Сэйнт!» и вместо подписи в конце стояли инициалы: «Г.Д.М.»

— Ура! — воскликнул Аллейн. — Бывший лакей осеняет себя ореолом сомнительной славы. Теперь мы убеждаемся в его правдивости. Это письмо от Мортлейка!

«Дорогой мистер Сэйнт! Посылаю Вам чек на пятьсот фунтов в погашение своего должка. Все товары удалось сбыть, как мы уславливались. Особенно бойко расходится шантунгский шелк, однако еще большие надежды я возлагаю на цейлонский чай, который должен привезти в июне наш мистер Чарльз. Искренне Вам преданный, Г. Д. М».

— Вот это удача! Фокс, мой дорогой, ведь это рука самого Мортлейка! Ценнейшая реликвия, намять о былых сражениях. Надеюсь, вы не забыли, Фокс?

— Как можно, сэр! «Шантунгский шелк» — это героин, а «цейлонский чай» — кокаин. Мы схватили тогда всю шайку, только Мортлейк вышел сухим из воды.

— А Чарльз — не кто иной, как Вонючка Кварлз, отхвативший на суде пять лет, спаси Бог его грешную душу! Будь у нас тогда это письмецо, несдобровать бы мистеру Мортлейку. Вот чем пугал племянник дядюшку!

— Похоже, сэр, Джекоб Сэйнт и есть тот, кто нам нужен. Хотя, согласитесь, записка Трикси подтверждает мою версию с бутафором.

— Вы оба, должно быть, сильно взволнованы новым оборотом дела? — лукаво прищурясь, спросил Аллейн.

— А какие еще у нас в жизни удовольствия? В шкатулке-го больше ничего нет.

Аллейн сложил листки, стараясь не оставлять на них отпечатков пальцев, сунул в лакированный футляр, который ему подал Фокс, потом запер шкатулку, поставил ее назад в шкаф и закурил сигарету.

— Бейли поищет на бумагах следы. Здесь нам больше нечего делать. Я, пожалуй, отправлюсь с визитом к мисс Воэн. Нет, лучше позвонить.

Он сел на кровать, сомкнул пальцы обеих рук на колене, задумчиво покачиваясь взад-вперед. Выражение брезгливости скользнуло по его лицу. Потом он взял с тумбочки телефонный справочник, нашел нужный номер и, обреченно пожав плечами, покрутил диск телефонного аппарата. Остальные молча ждали.

— Это квартира мисс Стефани Воэн? Могу ли я поговорить с ней? Скажите, что звонит мистер Родерик Аллейн. Благодарю вас.

Наступила пауза. Аллейн медленно водил пальцем по краям аппарата.

— Мисс Воэн? Извините ради всего святого, что потревожил вас. Я звоню из квартиры Сюрбонадье. Мы собирались просмотреть его бумаги, их тут очень много, в том числе и писем. — Аллейн помолчал, — О да, я понимаю, насколько это неприятно. Пожалуй, лучше всего нам встретиться здесь, и я смогу задать вам вопросы, если таковые возникнут. Вы чрезвычайно любезны. Я сейчас запру квартиру и уйду по делам, но думаю вернуться сюда часам к девяти. Вам это время удобно? Хотите, я за вами заеду? Ну, как угодно. Тогда до девяти. Прощайте! — И он повесил трубку. — Который теперь час?

— Ровно пять, — ответил Найджел.

— Фокс, отвезите бумаги в Скотланд-Ярд, пусть Бейли ими займется. И отпустите констебля, который дежурит у дома — он больше не понадобится.

— Слушаюсь!

— Заменять констебля не нужно. Я останусь здесь сам.

— До девяти?

— До девяти, а может, пораньше освобожусь. Вы, Найджел, сходили бы снова к Гарденеру, скажите ему, что полиция уверена: статью в «Морнинг экспресс» написал Сюрбонадье. Пусть расскажет подробнее об образе жизни Сюрбонадье в Кембридже. Все, что помнит. Может статься, он что-то утаивает. Сами говорите: он как на иголках. Если он боится, что мы его в чем-то подозреваем, то логичнее было бы отрицать прежнее знакомство с Сюрбонадье.

Найджел снова надулся, обидевшись за друга.

— Не могу устраивать Феликсу допрос с пристрастием — не по душе мне ваше задание...

— Тогда я в вас больше не нуждаюсь и побываю у Гарденера сам. Все любители таковы. Вам и хочется быть в курсе расследования, но в то же время брезгуете замарать руки. Батгейт, я вас отпускаю. Незачем было напрашиваться ко мне в помощники.

— Если вы заверите меня, что Феликсу ничего не угрожает...

— Никаких заверений я вам давать не стану. Все, кто был на сцене и за кулисами, пока под подозрением. У меня есть своя версия, но скорее всего ошибочная. Все так нетвердо. Любая новая улика может направить нас по иному пути. Повторяю, от Гарденера и до старого Блэйра — каждый может оказаться убийцей. Вы хотите, чтобы я ручался положа руку на сердце, будто меня Феликс совсем не интересует. Но я не могу этого сделать. Конечно же, он представляет для меня как для следователя интерес. Он выстрелил из револьвера. Я мог его арестовать тогда же. Еще надо доказать, что это не Феликс подменил патроны. Подобно остальным, он не очень-то со мной любезен, и каждый факт приходится буквально вытягивать из него клещами. Если же он невиновен, то с его стороны просто глупо мешать полиции докопаться до истины. Нет, у него должны быть на то веские причины. Он влюблен — задумайтесь над этим. Если хотите, изложите ему версию с Сэйнтом. Он может подкрепить ее какими-то фактами из прошлого Сюрбонадье. В противном случае придется мне, как любому другому полицейскому, выполнять свой долг. И не рассчитывайте, что я буду снабжать вас сведениями, к которым у представителей других газет доступа нет. Надеюсь, я достаточно ясно выразил свою мысль?

— Более чем достаточно. Только чувство собственного достоинства и учтивость дают мне силы снести удар по самолюбию, который вы мне нанесли, — пролепетал Найджел с жалким видом.

— Мне жаль, что вы восприняли это как личную обиду, посягательство на ваше личное достоинство. Каково же ваше решение?

— Можно немного подумать? Если я решу выйти из игры, не сомневайтесь: ни одна живая душа не узнает о сегодняшних находках. И я по-прежнему буду визировать у вас свои репортажи.

— Ответ, достойный джентльмена. А теперь прошу вас обоих удалиться.

Найджел вслед за Фоксом поплелся в коридор, но с порога обернулся и глянул на Аллейна.

— Что же... до вечера! — пробормотал он.

— До вечера, старина! — весело отозвался старший инспектор.

Фокс отослал в участок дежурившего на улице констебля, потом подбодрил огорченного Найджела:

— Сэр, вы не должны обижаться на шефа. Речь ведь идет о профессиональной этике. Шеф любит вас, и он так... чертовски честен, другого слова, извините, не подберу, дьявольски честен! На первом месте у него — работа. Не тревожьтесь вы за мистера Гарденера. Он лишь слепое орудие в руках убийцы и ничего более. Если же он что-то утаивает, то это чертовски глупо.

— Не думаю, что он со мной неискренен, — вступился за друга Найджел.

— Тем лучше. Если захотите помочь нам, мистер Батгейт, уверен, вы потом об этом не пожалеете. И старший инспектор Аллейн такому вашему решению очень обрадуется.

Найджел посмотрел на широкое, добродушное лицо Фокса и внезапно проникся к нему горячей симпатией.

— Так мило с вашей стороны, инспектор, принимать мои проблемы близко к сердцу. Вы правы, у меня нет повода для обид. Просто старший инспектор выставил меня круглым дураком. Но все равно я им восхищаюсь.

— И вы в этом не одиноки, сэр. Что же, мне надо торопиться. Нам не по пути?

— Мне — на Честер Террес.

— А мне в контору, то бишь в Скотланд-Ярд. Проклятая жизнь — ни минуты покоя. Доброй ночи, сэр!

— Доброй ночи, инспектор!

Найджел снимал квартиру на Честер Террес, откуда рукой подать до Джералдз Роу. Он шел быстрым шагом, все еще не оправившись после устроенной ему Аллейном головомойки. Прошагал он всего ярдов двести, когда заметил двигавшееся по-черепашьи вдоль тротуара такси, будто бы водитель искал пассажира. Найджел замотал было головой, но тут заметил, что в машине есть пассажир, вернее — пассажирка. Свет уличного фонаря упал на ее лицо, и Найджел узнал Стефани Воэн. Она же либо не заметила, либо не узнала его. Он обернулся, проводив такси взглядом. Мисс Воэн не так поняла Аллейна, подумал журналист, и едет на квартиру Сюрбонадье задолго до назначенного часа. Но такси проехало мимо окон Артура, не останавливаясь, потом свернуло налево и исчезло из вида.

«Что за чертовщина!» — думал Найджел, шагая дальше.

— Очень странно! — произнес он вслух.

Придя к себе, он включил свет и первым делом решил поднять себе настроение, а для этого не было вернее средства, чем черкнуть несколько строк Анжеле Норт.

Анжела — страстная поклонница старшего инспектора Аллейна, восхищающаяся его профессиональным мастерством, и только ей Найджел мог излить свою обиду и горечь. Будь она рядом, что бы она посоветовала: выходить или не выходить Найджелу из игры? Посчитала бы она, что его сомнения относительно выуживания из Феликса нужных инспектору сведений смехотворны? Но он не может задать ей даже эти невинные вопросы, не разглашая обстоятельств дела. Черт возьми, что же делать? Самое правильное — отправиться немедля в ресторан «Квинз» на Сиведен-Плейс и вкусно поужинать, хоть он и не голоден. Аллейн выставил его зеленым юнцом, к тому же еще и прилипчивым занудой. Бог свидетель, Феликс не убивал Артура Сюрбонадье, и коли Найджел в этом абсолютно уверен, у него есть моральное право расспросить Феликса о прошлом — для его же собственного блага!

В этот миг затрезвонил телефон. Найджел недовольно поворчал что-то, но трубку все-таки снял.

— Это ты, Найджел? — услышал он взволнованный голос Гарденера. — Мне срочно надо тебя увидеть. Утром я не все рассказал тебе о Кембридже, это очень глупо с моей стороны. Можешь сейчас ко мне приехать?

— Да, — охотно отозвался Найджел на призыв друга, — конечно же.

Вот и отлично, поужинаем вместе.

— Спасибо, Феликс.

— Приезжай поскорее.

— Бегу, Феликс! — и оба повесили трубки.

Найджел едва не закричал от радости. Проблема решена! Он помчался в ванную, принял душ, причесался, надел свежую сорочку. Желая восстановить свою репутацию в глазах Аллейна, он набрал номер квартиры Сюрбонадье, звонил долго, но на другом конце провода никто не отвечал. Значит, Аллейна там уже нет. Что же, Найджел дозвонится ему позднее. Схватив шляпу, он стремглав скатился по лестнице, остановил такси, назвал водителю адрес Гарденера и откинулся на сиденье. Только тут он оценил прозорливость старшего инспектора: ведь Аллейн знал, что Гарденер может рассказать кое-что еще о художествах Артура Сюрбонадье в студенческие годы. Постепенно Найджела все больше захватывала неотступная, навязчивая мысль. Он бы и рад был отмахнуться от нее, как от назойливой мухи, но она упорно преследовала его. И тут на журналиста будто снизошло озарение.

— Вот оно что! — зашептал он. — Господи, какой же я осел!

Догадка превратилась в неопровержимую истину, про себя он воскликнул: «Бедный Феликс!»

Тем временем в квартире Сюрбонадье уже совсем стемнело...

ГЛАВА 14

ГАРДЕНЕР ПРЕДАЕТСЯ ВОСПОМИНАНИЯМ

— Найджел, если не возражаешь, — начал Гарденер, — я сразу выложу то, что меня тяготит, как говорится, выпущу пар.

Феликс уже не выглядел таким измученным. У него был вид человека, принявшего решение и обретшего душевное равновесие.

— Когда ты утром был здесь, я места себе не находил. Всю ночь меня преследовала мысль об ужасной участи Артура Сюрбонадье, а с рассвета стал одолевать страх: Аллейн видит во мне преступника, подозревает меня в злом умысле. Это чувство передать на словах невозможно. Будь я виновен, и то, наверное, так не боялся бы. Меня охватила паника: полиции ничего не докажешь! Что бы Найджел ни говорил, всем представляется очевидным — убийца я!

— Ерунда!

— Надеюсь, что так, но в тот момент я думал иначе, Впрочем, я вообще толком не мог ни о чем думать. Утром ты спросил о процессе, и я сразу решил, что ты ко мне подослан. Аллейн, мол, рассчитывает, что я не стану скрытничать перед другом. Это было ужасно — нет, нет, не перебивай! Вот почему я не сказал всей правды, солгал, что едва был знаком с Артуром в те дни. Неправда, мы с ним сразу сошлись, и лишь впоследствии я осознал, какой он негодяй. Я был молод и глуп, спешил «прожигать жизнь», «испить чашу удовольствия до дна»... Однажды Артур позвал меня на вечеринку, оказавшуюся на поверку сборищем наркоманов.

— Господи! — ужаснулся Найджел.

— Да, я был там, правда, всего раз, и вынес самое мерзкое впечатление. Я едва притронулся к зелью, и меня оно почти не разобрало, но наутро мне стало стыдно, и я решил положить всему конец, начать жизнь заново. Я отправился к Сюрбонадье, чтобы объявить о своем решении. Но он еще не протрезвел и вдруг — ни с того, ни с сего начал мне исповедоваться. Наговорил всякой всячины про дядю, а потом еще завел речь о... о Стефани Воэн.

Гарденер замолчал, но, поколебавшись, продолжил:

— Я видел ее, она приезжала с театром — ставили «Отелло». Если скажу, что полюбил ее с первого взгляда, ты сочтешь это высокопарной банальностью. Однако это правда. И когда он стал хвастаться своей близостью с ней, я возненавидел Сюрбонадье. Он похвалился, что через дядю добывает ей главные роли. Потом обрушился на Сэйнта: он, мол, замешан в торговле наркотиками и погряз во всех смертных грехах. Стефани же казалась мне воплощением чистоты и целомудрия, и я представил, каково приходится ей в подобном окружении. Мне чуть не сделалось дурно, все это походило на кошмар. И вот когда Сюрбонадье похвастался, что мог бы при желании нанести дяде страшный удар, я стал его раззадоривать. Он жаловался, что дядя не дает ему денег, пришлось залезть в долги. «Я знаю о нем все и могу его погубить!» — распалялся Артур. Тут-то ему и пришло в голову написать под чужим именем в газету, я горячо поддержал его затею. Мысли о статье целиком завладели им. Я ушел, с тех пор наши отношения прервались. Когда статья появилась в «Морнинг экспресс», я сразу понял, кто ее автор. Однажды мы с ним случайно встретились, и я его успокоил: меня он может не опасаться. И, действительно, сегодня я впервые нарушил данное ему слово.

— Что тебя побудило мне это рассказать? — спросил Найджел.

Гарденер ответил не сразу.

— Я подумал, полицейские начнут копаться в прошлом Сюрбонадье, и выяснится, что мы давно были знакомы.

— Покрывая Сюрбонадье, ты едва не навлек подозрение на самого себя. Теперь же ни у кого и мысли подобной не возникнет.

— Все были напуганы — даже Стефани. Бог мой, неужто и на нее пала тень?

— Не беспокойся о ней, подумай о себе.

— Найджел, скажи мне правду: не закралась ли и тебе в душу сомнение на мой счет?

— Честное слово, нет!

— Ия даю тебе слово, что не виновен в смерти Сюрбонадье. Стефани тоже абсолютно чиста. Есть одно обстоятельство, о котором я не могу пока рассказать, но, поверь, мы оба ни при чем.

— Я тебе верю, старина!

— Мне делается легче от твоих слов, — приободрился Феликс Гарденер. — Давай ужинать.

Еда была отменной, вино — на редкость хорошим. За столом разговор шел на самые разные темы, не боялись касаться и убийства, и уже не было между друзьями недавней натянутости.

Вдруг Гарденер сказал:

— Лучше не думать об этом, но будущее семьи Саймсов рисуется мне в самых мрачных тонах.

— Тебе-то что за дело? Расскажи лучше, как идут дела в «Единороге».

— Ты о спектакле? Представляешь, Сэйнт всерьез поговаривает о возобновлении «Крысы и Бобра» — и как можно скорее.

— Что?!

— То, что слышишь. Как только полиция уберется из театра. Конечно, я отказался от роли, и Стефани сделала то же самое. Однако остальные поворчали, согласились. Сэйнт считает, что убийство Сюрбонадье — лучшая реклама для спектакля и народ теперь на него валом повалит.

— А что ты собираешься делать?

— Пока не знаю, там видно будет. Ведь «Единорог» — не единственный театр в Лондоне. Этот несчастный случай послужил и мне отличной рекламой: сочувствие обывателей плюс нездоровый интерес к убийцам и покойникам.

Они перешли в гостиную, расположились у камина, и тут в дверь позвонили. Вошел слуга и подал хозяину письмо.

— Его только что доставил рассыльный, сэр. Ответ не требуется.

Гарденер вскрыл конверт и достал из него сложенный листок.

Найджел, закурив сигарету, стал расхаживать из угла в угол, в задумчивости постоял у фотографии, на которой был изображен брат Гарденера. Его размышления были прерваны неожиданным возгласом Феликса.

— Господи!.. — бормотал он. — Кому это понадобилось?!

Он протянул листок Найджелу: одна-единственная напечатанная на машинке фраза, смысл которой поверг журналиста в трепет:

«Если твоя работа и жизнь тебе дороги, не суйся в чужие дела, иначе будет «бобо» не только ножке!»

Найджел и Гарденер недоуменно уставились друг на друга.

— Ты что-нибудь понимаешь? — наконец спросил журналист.

— Не больше, чем ты.

— У тебя и впрямь болит нога?

— Да, я же говорил, мне кто-то наступил на нее в потемках.

— Кто-то, от кого пахло духами Джекоба Сэйнта?

— Я не ручаюсь, мне так показалось.

— Послушай, это не шутка. Мы должны показать письмо Аллейну.

— Избави Бог!

— Нельзя скрывать от полиции подобные вещи. Позволь, я ему сейчас же позвоню.

— Где можно застать его в такой час?

Найджел задумался: Феликсу, пожалуй, незачем знать, что Аллейн находится в квартире Сюрбонадье.

— Его может не быть дома, — сказал журналист вслух, чтобы утаить от Феликса, куда звонит инспектору. Долгие гудки в трубке — снова в квартире на Джералдз Роу никто не отвечал. Найджелу стало немного не по себе, в душу закралось легкое беспокойство.

— Никто не подходит?

— Можно набрать служебный номер в Скотланд-Ярде, но повременим с этим.

Следующий час они провели, строя самые различные предположения относительно авторства письма. Гарденер не допускал и мысли, что к этому может быть причастен Сэйнт, а Найджел утверждал, что такой человек, как Джекоб способен на все.

— Если убийца он... — начал очередную фразу журналист, но Гарденер перебил его:

— Я не уверен, что это так. Возможно, впрочем, он опасается, что я знаю от Сюрбонадье о его махинациях и могу вывести его на чистую воду.

— Сэйнт знает о вашей кембриджской дружбе?

— Да. Артур тогда представил меня дяде. Потом, когда я решил стать актером, Сэйнт видел меня в одной из первых ролей и взял меня на заметку. Вскоре я получил приглашение в «Единорог». Кстати, Артур, — нехорошо теперь это говорить, — чуть не лопнул тогда от злости. Он всем твердил, что я воспользовался дружбой с ним, его семейными связями. Господи, сколько вокруг грязи! Помнишь, что я говорил об актерах?

— Помню.

— Взять хоть их вчерашнее поведение, когда труп бедняги еще не остыл. Все они были черствы и неискренни — кроме Стефани.

Найджел посмотрел на друга с любопытством, в его ушах звучал язвительный возглас Аллейна, брошенный вслед удалившейся мисс Воэн: «Эффектный уход!» Еще Найджел припомнил кокетливую интонацию, с какой та отвечала на вопросы старшего инспектора. И даже Аллейн как будто поддался ее чарам, задержал ее ладонь в своей дольше, чем следовало. Тут Найджелу вспомнилась его целомудренная Анжела, и при мысли о невесте он испытал чувство торжества.

— Интересно, что она теперь делает, — дошел до его сознания голос хозяина дома. — Хотел навестить ее, но она велела дожидаться ее звонка.

— Чего Стефани бояться? — вырвалось у Найджела, и Гарденер побелел, снова стал таким, каким журналист застал его утром.

— Это естественно, — справился с собой Феликс. — Ей кажется, будто Аллейн догадался о том, что Сюрбонадье не давал ей прохода и даже угрожал. После вчерашней сцены и впрямь догадаться нетрудно. Она все от меня скрывала, и лишь сегодня утром я понял, как ей было несладко. Артур был способен на любую низость! Стефани показала мне синяк: едва я оставил их вдвоем, он ее ударил. Господи, если бы я только знал!

— Твое счастье, что ты ничего не знал, — возразил Найджел. — Теперь, Феликс, его больше нет, он мертв.

— Стефани сказала, что и следователь видел синяк. Ей кажется, что Аллейн подозревает ее в убийстве Артура. Она в ужасном состоянии!..

— Ты из-за нее так расстроен?

— О да! До сегодняшнего утра я был бездумным эгоистом, меня интересовала только собственная персона. Но сама мысль, что подозрение может пасть на нее, чудовищна!

— Не тревожься. Я не слышал, чтобы хоть один полицейский высказал подобное предположение. Каждый из них разрабатывает свою версию, однако большего я сказать не могу, поскольку связан словом. А теперь, Феликс, мне пора. После предыдущей ужасной ночи тебе надо отдохнуть. Прими пару таблеток аспирина, запей глотком виски и отбрось все заботы. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Найджел. Мы не были с тобой особенно близки, но надеюсь, теперь наша дружба окрепнет. Я тебе очень благодарен за все.

— Да не за что! Доброй ночи!

Когда Найджел вошел в свою квартиру на Честер Террес, была уже половина одиннадцатого. Он вдруг ощутил смертельную усталость, однако необходимо было засесть за очередной репортаж для газеты.

Он едва доплелся до пишущей машинки, вставил в каретку чистый лист бумаги и, подумав с минуту, застучал по клавишам:

«Убийство в «Единороге»

Новые факты. Дело о клевете на Сэйнта извлекается из архивов».

Работая, он все время неотступно думал об Аллейне. Инспектору необходимо знать, что добавил к своим воспоминаниям Феликс. Наконец Найджел потянулся к телефону — Аллейн наверняка уже дома. Он набрал номер, и подперев щеку, стал ждать ответа.

ГЛАВА 15

АХИЛЛЕСОВА ПЯТА

Найджел и Фокс вышли из комнаты, в прихожей хлопнула дверь. Инспектор Аллейн стоял недвижно, прислушиваясь к их удаляющимся шагам. До него донесся голос Фокса, отсылавшего дежурившего внизу констебля, и наконец все стихло.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что Аллейн хмур от невеселых мыслей. Уголки его рта опустились, кустистые брови тяжело нависли над глазами, на лбу прорезались складки. Когда Аллейн оставался один, его лицо делалось на редкость выразительным. Порой на нем читалось крайнее отвращение; так бывало, когда ему приходилось в каком-то деле превозмогать себя и поступать против собственной воли, либо же предстояло нечто такое, от чего заранее делалось тошно.

Взглянув на часы, Аллейн вздохнул и выключил все лампы, потом подошел к окну и, прячась за портьеру, выглянул на улицу. По Джералдз Роу беспорядочно катили машины. Прошло не более двух минут после ухода Найджела и Фокса, когда Аллейн заметил медленно движущееся вдоль кромки тротуара такси, оно будто плыло мимо жилища Сюрбонадье. Аллейн наблюдал за машиной сверху, как бы с высоты птичьего полета, и ему почудилось, будто пассажир на заднем сиденье скрючился в крайне неудобной позе, стоя на коленях на полу кабины, и заглядывает в окна верхнего этажа, стараясь при этом никому не попасться на глаза. Инспектор, заметив все это, ухмыльнулся, припоминая, где находится ближайший телефон-автомат. Такси исчезло из виду, он отошел от окна, достал было портсигар, но передумал и снова сунул его в карман. Прошло минуты три-четыре, и его размышления прервали резкие звонки телефонного аппарата, установленного на тумбочке у изголовья. Инспектор насчитал двадцать звонков, прежде чем аппарат затих.

Аллейн вернулся к окну. На улице теперь все стихло, движение транспорта почти прекратилось, так что еще издали он услышал чьи-то торопливые шаги со стороны Элизабет-стрит. Аллейн отпрянул от окна и, скорбно кряхтя, полез под кровать. Она была довольно низкой, и ему пришлось буквально распластаться на животе. Он раздвинул оборки покрывала, сшитого из пошлой розовой тафты, и затаился.

Вскоре кто-то вставил ключ в замок входной двери. Неизвестный, судя по всему, проник в квартиру, снял в прихожей обувь и почти неслышно стал красться по коридору. Затем Аллейн услышал, как поворачивается ручка в двери спальни, и разглядел сквозь прозрачный подзор, что и сама дверь медленно поворачивается на петлях. В сгущавшемся мраке мелькнула тень, раздался легкий шорох и позвякивание портьерных колец. Теперь в спальню свет с улицы не проникал. Тишина сделалась совсем невыносимой, но тут над головой Аллейна вновь задребезжал телефон, звонки были долгие и настойчивые. Матрас опустился, мягко коснувшись плеч Аллейна — кто-то сел на кровать. Аллейн догадался, что телефон накрыли подушкой, режущий ухо звон превратился в глухие гудки. И снова Аллейн насчитал ровно двадцать звонков.

Это звонил Найджел из своей квартиры на Честер Тэррес, прежде чем отправиться на ужин к Гарденеру.

Когда телефон замолк, Аллейн различил негромкий вздох облегчения. Он бы сам охотно издал подобный же вздох, но тут снова зашелестело покрывало и матрас приподнялся, освобождая плечи Аллейна. Донесся звук передвигаемого по ковру стула, скрипнула дверца платяного шкафа. Снова пауза, затем шорох перебираемого на полках белья и наконец негромкий стук по металлу.

— Мисс Воэн, вам будет удобнее, если вы включите свет, — кашлянув, произнес он из-под кровати.

Она не вскрикнула, только короткий стон отчаяния сорвался с ее уст.

— Кто здесь? — шепнула она, собрав все свое мужество.

— Закон! — изрек Аллейн с несвойственной ему помпезностью.

— Это вы?'

— Ну да, зажгите же свет, нет никакого смысла прятаться в потемках. Выключатель у самой двери. — Он громко чихнул, — Будьте здоровы, мистер Аллейн! — учтиво пожелал он сам себе.

Комнату залил розоватый свет, и Аллейн выкарабкался из-под кровати.

Стефани стояла у двери, все еще держа руку на выключателе. В другой руке у нее была кованая шкатулка. Ее зрачки расширились, как у испуганного ребенка, она была в этот момент прекрасна.

Аллейн встал на ковре, распрямясь во весь рост.

— Пожалуй, матрасная пыль — это гнуснейшая разновидность пыли! — посетовал он.

Ее пальцы скользнули по дверной ручке, но не удержались на ней, вся ее фигура обмякла, подалась вперед, но Аллейн успел ее подхватить, только шкатулка со стуком упала на ковер.

— Нет, только не это, — ровным тоном произнес инспектор, — подобные номера не пройдут. Вы не из тех дам, что падают в обморок по поводу и без повода, у вас стальные нервы. И пульс ровный.

— А вот ваш отчего-то бьется слишком часто, — шепотом парировала она.

Он поставил ее на ноги, поддерживая лишь за локотки.

— Садитесь, — предложил он не слишком учтиво.

Она высвободилась из его рук и села в кресло, которое он ей пододвинул.

— И все-таки вы меня действительно напугали, — Она смотрела на него, не мигая, — Какая же я дура! Могла бы сообразить, что это западня.

— Сам удивляюсь, что вы в нее попались. Разглядев вас в такси, я понял, что мой план увенчался успехом, потом вы звонили по телефону, — я и это предусмотрел. Знал также, что у вас должен быть ключ — Сюрбонадье не мог вам его не дать.

— Я не успела вернуть.

— В самом деле? До сих пор ломаю голову: ну что вы в нем нашли? Скорее всего, у вас дурной вкус.

— Не всегда.

— Хотелось бы верить.

— В конечном счете у вас нет против меня никаких улик. Почему мне нельзя сюда прийти? Вы ведь сами предложили встретиться здесь.

— В девять вечера. Что вы искали в этой шкатулке?

— Мои письма! — ответ был у нее наготове, — Хочу их сжечь.

— Но они хранятся в другом месте.

— Тогда, Офелии подобно, обманута вдвойне я.

— Никто вас не обманывал, — сказал он с горечью.

— Мистер Аллейн, верните мне мои письма. Я даю вам слово, честное благородное слово, что они не имеют никакого отношения к его гибели...

— Я их прочел.

Она сделалась белой как мел.

— Все до единого?

— Да, даже вчерашнюю записку.

— И что вы собираетесь сделать... Арестуете меня? Вы здесь один?

— Вряд ли вы станете закатывать истерику, тем более оказывать сопротивление.

— Да уж, это было бы совершенно непристойно.

Она заплакала, но без громких всхлипываний и конвульсий. Слезы наворачивались на глаза и текли по щекам, она утирала их платочком.

— Здесь холодно, — пожаловалась она. — Я замерзла.

Он стащил с кровати гагачье одеяло и накрыл Стефани, заботливо подоткнув края. Для этого ему пришлось склониться над ней, и она вдруг вцепилась в ворот его пиджака.

— Только взгляните на меня! — воскликнула Стефани Воэн. — Взгляните: похожа я на убийцу?

Он сжал ее запястья, стараясь высвободиться, но Стефани не отпускала его.

— Клянусь вам, я и не помышляла приводить свою угрозу в исполнение. Он меня все время шантажировал, я в ответ хотела слегка припугнуть его.

Аллейн, все-таки оторвав ее руки от своего пиджака, выпрямился.

— Вы мне сделали больно! — пожаловалась Стефани.

— Сами виноваты. Лучше не затягивать дело.

— Но позвольте хотя бы объяснить. Если вы и после этого будете считать меня виновной, я с кротостью отправлюсь за решетку.

— Должен предупредить...

— Меня ничто не остановит — я все скажу. Сядьте и слушайте — это займет не больше пяти минут. Я не убегу, но если хотите, можете запереть дверь.

— Ладно, будь по-вашему.

Аллейн запер дверь, положил ключ в карман, сел на краешек кровати и стал ждать.

— Я познакомилась с Артуром Сюрбонадье шесть лет назад, — помедлив, заговорила Стефани. — В Кембридже устраивали благотворительный спектакль, и я дала согласие в нем участвовать. Мне предстояло сыграть Дездемону. Я была тогда еще очень молода, лишь недавно дебютировала на сцене. Артур в том время был хорош собой и вообще умел нравиться женщинам. Он познакомил меня с Феликсом, но Гарденера я не запомнила. Он же, если верить его словам, с тех пор уже не мог меня забыть. Артур тоже мною увлекся. Он устроил мне встречу с Джекобом Сэйнтом, что стало подлинным началом моей профессиональной карьеры. Мы с Артуром получили роли в пьесе, которая должна была пойти в одном из принадлежащих Сэйнгу театров. Артур уверял, что кроме меня, для нею ничего на свете не существует. Мне это льстило, я подпала под его обаяние. Множество раз он мне делал предложение, но я не торопилась замуж. А через некоторое время мне открылась вся его порочная сущность. Он сам все выкладывал, прямо-таки кичился своей гнусностью. Его обуревала животная ненависть к дяде, и однажды, еще будучи в Кембридже, он сочинил статейку, обвинив в ней Сэйнта во всех смертных грехах. Вы, вероятно, помните — Сэйнт судился с газетой, но ему ни разу и в голову не пришло, что это дело рук Артура, ведь племянник был всем ему обязан, целиком от него зависел. Мне же Артур похвалялся своей подлой проделкой. Тем не менее я не порывала с ним, пока вновь не встретила Феликса...

Тут Стефани всплеснула руками, Аллейн сразу узнал театральный, отрепетированный жест.

— С того самого дня я мечтала об одном: порвать с Артуром. Почуяв это, он начал терроризировать меня, грозился наговорить Феликсу... всякую гадость обо мне. — Она помолчала, потом в ее голосе зазвучали романтические нотки. — Феликс — совершенно другой, он принадлежит как бы к иной касте. По-своему он нетерпим, но и это свойство проявляется в нем крайне трогательно. Превыше всего для него вопросы чести, он маниакально порядочен. И если Артур очернит меня... да, я испугалась! Я писала эти письма из Нью-Йорка, куда ездила на гастроли. Артур ни за что не соглашался оставить меня в покое. Вчера — кажется, это было давным-давно — он пришел ко мне и устроил очередную сцену. После его ухода я отправила эту записку — с единственной целью: припугнуть его.

— И вот что в ней говорится: «Если ты сегодня же не оставишь меня в покое, как бы тебе самому не упокоиться навек!»

— Боже, я только хотела намекнуть, что могу открыть Сэйнту, кто написал статью в «Морнинг экспресс»!

— Артур долгие годы шантажировал Сэйнта. Вы не могли об этом не знать.

При этих словах Аллейна мисс Воэн точно гром поразил.

— Знали вы или не знали?

— Нет, он мне об этом никогда не говорил.

— Вот как!

Она смотрела на Аллейна загнанно, ища сочувствия.

— Вы не способны мне поверить, меня... пожалеть? — шепнула Стефани чуть слышно.

Оба замолчали, потом он мгновенно оказался рядом с ней, его ладони крепко сжали ее руку, его голова склонилась как бы в глубоком раздумье.

— Ваша взяла! — изрек он наконец.

Она подалась вперед, припала щекой к его щеке.

В последовавшей за этим тишине оба услышали торопливые шаги по узкой мостовой. Эти звуки словно бы вернули ее к действительности. Она высвободила руку и поднялась.

— Поздравляю вас! — сказала она.

— С чем?

— С мудрым решением. Арестовав меня, вы совершили бы непоправимую оплошность. Можно мне теперь уйти?

— Если вам пора, конечно.

— Да, мне действительно пора. Скажите — почему вы заподозрили, что Артура убила я?

— Ваша косметика обнаружена на патронах.

Она подошла к окну, поглядела на улицу.

— Уму непостижимо, — сказала она негромко. — Флакон на моем туалетном столике опрокинул сам Артур. — Она задумалась. — Выходит, убийца побывал в моей уборной?

— Да, пока вы были в уборной Гарденера.

— Артур опрокинул флакон, и молочко выплеснулось на него. Возможно, когда он заряжал револьвер, его пальцы были выпачканы им. Он готов был сам погибнуть, лишь бы отправить Феликса на каторгу. А заодно и меня. Наверняка, он вымазал патроны умышленно, это очень на него похоже.

— Ах, злодей! Бедная вы, бедная!..

— Увы, я успела его изучить.

— Может, вы и правы, кто знает?

— Да я просто уверена!

— Что же, обещаю вам серьезно рассмотреть и эту версию, — сказал Аллейн, думая при этом совершенно о других вещах.

— Я должна идти. Можно... забрать письма, или вам необходимо приобщить их к делу?

— Забирайте.

Он прошел в соседнюю комнату и принес письма, она тщательно пересчитала их.

— Одного не хватает.

— Не может быть!

— И все-таки одного нет. Вы его не обронили?

— Нет, здесь все, что мы нашли.

— Позвольте мне еще поискать! — настаивала Стефани, озираясь по сторонам. — Его он грозился показать Феликсу в первую очередь.

— Мы просеяли тут все сквозь мелкое сито. Наверно, Артур его сжег.

— Нет, уверена, что он его припрятал. Я знаю здесь все потайные местечки.

Она принялась лихорадочно рыскать по комнатам, потом остановилась как вкопанная перед Аллейном.

— А это не вы его?..

— Даю вам слово, ни одного вашего письма у меня нет.

— Извините, — она снова взялась за поиски, но они так ничего и не дали.

— Если оно найдется, его вам отдадут, — заверил ее Аллейн.

Стефани вяло поблагодарила, но настроение ее вконец испортилось.

— Я вызову по телефону такси, — предложил Аллейн.

— Не надо, дойду до угла — там есть стоянка.

— Я вас провожу, только надо запереть квартиру.

— Нет, расстанемся здесь. Нам нельзя появляться вместе на людях, — Стефани невесело улыбнулась. — Прохожие чего доброго решат, что я арестована. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Стефани. Не будь я полицейским...

— Что тогда?

— Отдайте мне ключ, мадам.

— От квартиры? Куда подевала?

— Он был на цепочке?

Старший инспектор потянул за цепь у нее на шее — из разреза платья показался ключ. Поневоле Аллейн при этом приблизился к ней вплотную и заметил, что Стефани бьет мелкая дрожь.

— Вы нездоровы. Позвольте, я провожу вас до дому. Доставьте мне это удовольствие.

— Нет, прошу вас, не надо. Еще раз спокойной ночи.

— Спокойной ночи!

Заглянув ему в глаза, она улыбнулась, и в следующий миг он стиснул ее в объятиях.

— Что это со мной? — заговорил Аллейн с хрипотцой, — Ведь мне вас надо бояться, как черт ладана, пуще огня, а я тем не менее... Можно поцеловать вас?

— Так и быть...

Внезапно Аллейн разомкнул руки:

— Прошу вас, уходите!

Секунду спустя ее как не бывало. Он высунулся в окно и увидел, как выйдя из подъезда, Стефани свернула в сторону Сауф Итон Плейс.

Через несколько мгновений из проулка вынырнул какой-то мужчина, остановился, закурил и не спеша зашагал в том же направлении.

Аллейн тщательно закрыл окно и выключил повсюду свет. Идя к двери, он споткнулся о шкатулку. Нагнувшись, инспектор откинул крышку, и на его лице появилось лукавое выражение. Подхватив шкатулку, он вышел на лестничную площадку.

И снова, теперь уже в пустой квартире, настойчиво зазвонил телефон.

И Найджел рассказал инспектору, какое признание сделал накануне Гарденер, а потом передал Аллейну анонимное письмо, доставленное Феликсу при нем, и Аллейн внимательно его прочел.

— Я рад, что он решился вам открыться. Как вы думаете, согласится ли Феликс повторить все это в официальной обстановке и подписать протокол?

— Думаю, что да. По-моему, пережив первое потрясение сразу после гибели Сюрбонадье, он решил, что вы подозреваете его в преднамеренном убийстве. Потом, после того как я нечаянно услышал мольбу мисс Воэн, он вообразил, что тучи сгущаются над ней и что его долг — рассказать все вам, лишь бы отвести подозрения от нее. Он отдает себе отчет и в том, что теперь как бы указывает пальцем на Сэйнта, да и ему самому вряд ли удастся остаться в стороне. Феликс вовсе не уверен в том, что Артура отправил на тот свет дядя, он склонен поверить в версию самоубийства.

— И сам мистер Сэйнт допускает лишь одну эту версию, — мрачно сообщил Аллейн и нажал на кнопку звонка, вмонтированного в его стол.

— Попросите зайти ко мне инспектора Фокса, — приказал он заглянувшему из коридора констеблю.

— Добрые вести, Фокс! — выпалил Аллейн, едва тот переступил порог. — Наш маленький убийца обнаружил литературные склонности. Он пишет письма, и это для нас как путеводный луч.

— Неужто? — недоверчиво переспросил Найджел.

— Безусловно. Фокс, это письмо было доставлено на квартиру мистера Гарденера с нарочным вчера, примерно в восемь тридцать вечера. Вот конверт. Надо прочесать все лондонские рассыльные конторы. Поищите пальчики на листке. Естественно, отыщутся отпечатки самого Гарденера и «неизвестного лица». Так вот, я готов спорить: мне известно, кто это «неизвестное лицо».

— Нельзя ли полюбопытствовать, кто? — с юношеской пытливостью спросил Фокс.

— Человек, которого — говорю это со всей прямотой — мы ни разу в ходе наших рассуждений не заподозрили в совершенном убийстве; человек, который своей показной готовностью сотрудничать с полицией, своими часто высказываемыми предположениями и в немалой степени исключительным личным обаянием, а также прекрасными манерами абсолютно сбил нас с толку. Имя этого человека...

— Моя голова пуста, сэр, хоть обыщите!

— ...Его имя — Найджел Батгейт!

— Вот болван! — возмутился Найджел и добавил специально для сконфуженного Фокса: — Извините, инспектор. Как и мистер Сэйнт, я не всегда способен оценить по достоинству юмор вашего шефа. Это правда, мистер Фокс, мои отпечатки непременно отыщутся на этом листке, но не повсюду, а лишь с одного краешка. Я помнил, что имея дело с такими сыщиками, как ваш начальник, следует быть осмотрительным.

— Ваше счастье, сэр, на этот раз вы избежали тюрьмы, — с серьезной миной произнес Фокс, но не выдержал и прыснул. — Ну и лицо у вас было, мистер Батгейт, посмотрели бы вы на себя со стороны!

— Хорошо же, — подытожил Аллейн. — Продемонстрировав с блеском свое искусство лицедейства, я призываю вас теперь заняться неотложным делом. В списке театрального реквизита значится пишущая машинка?

— Конечно, тот «ремингтон», который используется в первом и последнем действии.

— Где она хранится?

— В реквизитной, среди прочего хлама. Как правило, после окончания спектакля рабочие сразу ставят декорации первого действия, так что машинка уже была на сцене, когда актеры пришли в театр, а после окончания спектакля — в реквизитной. Мы сразу поискали на ней отпечатки пальцев, так, знаете ли, на всякий случай, и нашли следы мистера Гарденера, — на клавишах, а сбоку — отпечатки бутафора, он держал ее двумя руками, когда носил на сцену и со сцены.

— В наше время об отпечатках пальцев так много говорят и пишут, что любой, даже самый никудышный преступник остерегается их оставлять. Кто пользовался машинкой по ходу третьего действия? Ах да, вспомнил, Гарденер. Снимите с письма копию, Фокс, а оригинал отдайте Бейли. Пусть он снова проверит машинку — самым тщательным образом. Нет, я не зануда и не педант. А теперь необходимо привести все в порядок перед предварительным судебным разбирательством. Слава Богу, хоть повезло с судьей — вполне приличный джентльмен.

— Да, — согласился Фокс, — можно так сказать.

— Что вы имеете в виду? — спросил Найджел.

— Некоторые из них, — пояснил Аллейн, — в брючном кармане носят черные шапочки палачей. Въедливое старичье, крючкотворы! Но нам достался неглупый юрист, и мы должны живо управиться с дознанием.

— Я должен вернуться на Флит-стрит, — сказал Найджел. — Мы договорились с Феликсом, что я зайду за ним и в суд мы придем вместе. Там будет и его адвокат.

— Их там будет целая свора, вот увидите! Мне донесли, что святой Джекоб уже нанял на всякий случай Филиппа Филипса. Это брат того Филипса, что выиграл для Джекоба процесс по делу о клевете шесть лет назад. Словом, предстоит большая заваруха.

— Ну что же, — сказал Найджел с порога, — до скорого...

— Всего доброго, Батгейт!

Найджел провел в редакции часа два, сочиняя краткие жизнеописания основных действующих лиц. Скупой на похвалы редактор дал понять, что подготовленные им материалы об убийстве вполне сносны и он не имеет к Найджелу претензий, что в его устах было высочайшим поощрением.

Без двадцати одиннадцать Найджел был уже на станции метро «Слоан Сквейр», откуда рукой подать до квартиры Гарденера. Адвокат, молодой, но не по годам серьезный человек, опередил Найджела. Им подали по рюмке шерри, Найджел попробовал разрядить напряжение, рассказав пару забавных историй, но из этого ничего не вышло. Адвокат, имевший не слишком подходящую для его профессии фамилию Промахью, по-совиному поглядывал на журналиста, а Гарденеру было не до шуток. Допив шерри, они отправились на стоянку такси.

Дознание разочаровало многочисленную толпу явившихся на него зевак: практически не было сказано ни слова о предпринимаемых полицией шагах. Аллейн кратко изложил обстоятельства дела. Председательствующий выказывал старшему инспектору подчеркнутое уважение, и Найджел наполнялся гордостью, сродни той, что испытал однажды в детстве, когда на торжествах в Итоне был представлен коронованной особе.

— Нет ли каких-либо особенностей у револьвера и патронов? — спросил судья.

— Серийный Смит-Вессон, обычные боевые патроны калибра 455. И никаких отпечатков пальцев.

— Работали в перчатках?

— Вероятно.

— Ну, а что вы можете сообщить относительно бутафорских патронов?

Аллейн подробно описал их, упомянув и о том, что отыскал возле суфлерской будки крупицы песка, высыпавшиеся из разболтанной гильзы. Песчинки обнаружены также в обоих ящиках письменного стола.

— К какому выводу вы пришли?

— Убежден, что, как обычно, бутафор вручил «пустышки» заведующему сценой, а тот положил их в верхний ящик.

— Стало быть, кто-то переложил их потом в нижний ящик, подменив на настоящие?

— Да, сэр.

— Что еще примечательного можете вы нам сообщить?

— На патронах обнаружены беловатые пятна.

— Как вы склонны это объяснить?

— Установлено тождество состава пятен с косметическим средством, которым пользуются актрисы.

— Не актеры?

— Нет как будто, в мужских артистических такой жидкости ни у кого не оказалось.

— Удалось выяснить, чья именно косметика попала на патроны?

— Проведенная экспертиза определила, что пятна идентичны косметическому средству исполнительницы главной роли. Накануне спектакля в ее уборной был опрокинут флакон с этой жидкостью.

— Кто же эта дама?

— Мисс Стефани Воэн. Ей прислуживает костюмерша мисс Бидл. В тог вечер в уборной, мисс Воэн побывали другие актеры. И сам я заходил к ней перед началом спектакля. Заглядывал туда и покойный Артур Сюрбонадье, который был явно нетрезв.

— Расскажите присяжным о ваших действиях сразу же после происшедшей трагедии.

Аллейн дал исчерпывающий ответ.

— При осмотре сцены удалось обнаружить что-либо, проливающее свет на обстоятельства дела?

— В сумке, которой пользовалась по ходу пьесы одна из героинь, найдена пара мужских лайковых перчаток, а в нижнем ящике письменного стола — бутафорские патроны.

— Что дал осмотр перчаток?

— На одной из них обнаружено пятно, состав которого оказался идентичным пятнам на патронах.

Это сообщение вызвало оживленную реакцию в зале. Аллейн затем поведал о своих разговорах с актерами, отметив, что все они подписали протокол своих показаний. О дальнейших действиях полиции старший инспектор предпочел не распространяться, председательствующий же не стал задавать дополнительных вопросов.

Затем перед присяжными предстал Феликс Гарденер. Он был бледен, но говорил без запинки, признал, что является владельцем револьвера, доставшегося ему от брата, и добавил, что сам вручил шесть боевых патронов бутафору, из которых тот изготовил реквизит, «пустышки».

— Вы заходили в уборную мисс Воэн перед тем, как произошла трагедия?

— Да, я был там до начала спектакля вместе со старшим инспектором Аллейном и нашим общим другом.

— Вы не заметили перевернутый флакон на туалетном столике мисс Воэн?

— Нет, сэр.

— Мистер Гарденер, опишите непосредственные обстоятельства гибели Сюрбонадье.

Голос Гарденера дрогнул, он еще сильнее побледнел, но все же нашел в себе силы подробно ответить и на этот вопрос.

— Вы тотчас поняли, что случилось?

— Нет, думаю, не сразу. Меня оглушил звук выстрела. Первая мысль была о том, что, наверное, мой револьвер по ошибке зарядили холостым патроном, которыми палят за кулисами, когда я спускаю курок.

— И вы продолжали еще какое-то время вести роль?

— Да, — негромко ответил Гарденер, — совершенно автоматически, и лишь постепенно до нас дошло...

— До нас?

Гарденер заколебался.

— Мисс Воэн тоже занята в этой сцене.

Затем Гарденеру были предъявлены для опознания лайковые перчатки.

— Они принадлежат вам?

— Нет! — Гарденер облегченно перевел дух.

— Вы их видели на ком-нибудь?

— Не помню.

— Вслед за этим перешли к анонимному письму. Гарденер рассказал, как его доставили, и пояснил смысл намека на больную ногу.

— У вас нет ни малейшего представления о том, кто именно ее вам отдавил?

Гарденер вновь заколебался, посмотрел на Аллейна.

— У меня мелькнула смутная догадка, однако настолько бездоказательная, что ее нельзя принимать в расчет.

— С кем же все-таки она связана?

— Должен ли я отвечать на этот вопрос?

И снова Гарденер бросил взгляд на Аллейна.

— Старшего инспектора Аллейна вы в это посвятили?

— Да, хотя сразу оговорился, что это всего лишь предположение.

— Чье имя назвали старшему инспектору?

— Я не называл имен. Инспектор спросил, не уловил ли я особого запаха, на что я ответил утвердительно.

— Вы имеете в виду духи или что-то в этом роде?

— Да.

— С кем же ассоциируется для вас этот запах?

— С мистером Джекобом Сэйнтом.

Адвокат Филипп Филипс тут же вскочил, клокоча от праведного гнева. Председательствующий, утихомирив его, отпустил Феликса:

— Благодарю вас, мистер Гарденер.

Следующей вызвали Стефани Воэн. Она была спокойна, держалась с достоинством, па вопросы отвечала просто и ясно. Она подтвердила все, что сказал Аллейн относительно лосьона, и добавила, что флакон перевернул Сюрбонадье, когда они остались вдвоем. По ее убеждению, это было самоубийство. Присяжных она растрогала, но не убедила.

Затем поочередно заслушали всех занятых в спектакле актеров. Барклей Крэммер замечательно сыграл роль неудачливого джентльмена старой выучки. Джанет Эмералд с блеском изобразила «гамму сложных, противоречивых и изменчивых эмоций». Когда ее попросили объяснить поразительные расхождения ее показаний со свидетельством мисс Макс и заведующего сценой, она, очень натурально расплакавшись, пожаловалась, что сердце ее разбито и горе безутешно. Председательствующий сухо заметил, что она уклоняется от дачи правдивых показаний. Зато мисс Димер подкупила всех девической непосредственностью и искренностью, этот эффект создавался особым придыханием, однако все, что она говорила, не имело никакого отношения к делу. Мистер Симпсон и Сузан Макс держались прилично и разумно, зато бутафор Хиксон выглядел точь-в-точь как убийца и тем самым навлек на себя самые серьезные подозрения. Трикси Бидл твердила одно: «Я невинная девушка!», она была до смерти напугана, ее пощадили и обращались с ней мягко.

— Вы говорите, что хорошо знали покойного. Хотите ли вы этим сказать, что между вами была интимная близость?

— Да, это как будто так называется, — призналась бедная Трикси.

Ее отец был лаконичен и держался солидно. Говард Мелвилл говорил проникновенно, искренне, но без всякого толку. Старый Блэйр и тут показал свой нрав. Его попросили назвать имена тех, кто вошел в тот вечер в театр через служебный вход. Он перечислил всех включая инспектора Аллейна, мистера Батгейта и мистера Джекоба Сэйнта. Видел ли он на ком-нибудь из них эти вот перчатки?

— Да, — ответил Блэйр с раздражением в голосе.

— Кто же это был?

— Мистер Сэйнт.

— Мистер Джекоб Сэйнт? Если в зале не прекратится шум, я велю удалить публику. Так вы уверены, что это был мистер Сэйнт?

— Уверен, — буркнул старый Блэйр и вернулся на свое место.

Мистер Джекоб Сэйнт начал с того, что он владелец театра, покойный доводился ему племянником. Он видел Артура перед началом спектакля. Да, это его перчатки, он обронил их где-то за кулисами. Он побывал в уборной мисс Эмералд, но к тому времени перчаток у него на руках уже не было. Скорее всего, он забыл их на сцене. Найджел удивился, что никто из присяжных не спросил, каковы были отношения между дядей и племянником. Минсинга, бывшего лакея, председательствующий вообще не вызвал для дачи показаний. По словам Сэйнта, он вновь попал за кулисы лишь после того, как трагедия совершилась.

В заключение председательствующий выступил с довольно пространной речью. Он коснулся версии самоубийства, но посчитал ее маловероятной, искусно подводя присяжных к тому, что следует вынести обвинение в убийстве, что и было сделано после длившегося двадцать минут совещания. Оставалось лишь отыскать виновного или виновных.

Выйдя из зала суда, Найджел поравнялся с Аллейном, позади них шли Джекоб Сэйнт и Джанет Эмералд. Найджел хотел было заговорить с инспектором, но оттерев его, мисс Эмералд вцепилась в руку Аллейна. Тот остановился, выжидательно глядя на актрису.

— Это все вы подстроили, инспектор! — заговорила она негромко, но злобно. — Вы подговорили судью так со мной обращаться. Мне одной достались все унижения, а Феликс Гарденер вышел сухим из воды. Почему он до сих пор на свободе? Возмутительно, ведь это он застрелил Артура! — Ее голос взметнулся истерическим воплем, прохожие стали оглядываться на них.

— Джанет, — поспешил вмешаться Сэйнт, ты с ума сошла! Идем отсюда.

Она обернулась, уставилась на Джекоба и вдруг разразилась душераздирающим плачем, потом обмякла и позволила себя увести.

Аллейн проводил ее задумчивым взглядом.

— Нет, мистер Сэйнт, с ума она не сошла, — пробормотал он.

— Эмералд себе на уме! Правда, порой злоба помрачает ей рассудок.

И инспектор поспешил по своим делам, оставив Найджела на тротуаре.

ГЛАВА 16

ЧЕРЕЗ СЛОАН-СТРИТ В СКОТЛАНД-ЯРД

Всю вторую половину дня Найджел составлял для газеты отчет о судебном дознании. По непонятным ему причинам множество сведений было сокрыто. Председательствующий лишь вскользь упомянул процесс о клевете, выигранный шесть лет назад Джекобом Сэйнтом, никак не комментировал тот факт, что Артур был пьян, сосредоточив все внимание на событиях в артистической уборной Стефани Воэн. Присяжные вели себя, как послушные овечки, и сами никаких вопросов не задавали. Найджел мог себе представить, как, удалившись на совещание, они поспешили вынести самый заурядный вердикт. Аллейн не скрывал, что доволен таким исходом.

Найджел же теперь, по зрелом и неторопливом рассуждении, окончательно утвердился в мысли, что в убийстве повинен Джекоб Сэйнт. Правда, у Сэйнта надежнейшее алиби: он весь спектакль сидел в ложе и Блэйр готов был присягнуть, что владелец «Единорога» не появлялся за кулисами в антрактах. Из ложи, однако, Сэйнт мог незамеченным пройти за кулисы во время затемнения, через дверь на просцениуме. Дверь эта запиралась, но ведь Сэйнту ничего не стоило заполучить ключ. И вот, пока горит свет, он красуется в ложе, на глазах у всего зрительного зала, но едва свет погас, Сэйнт пробирается на сцену, направляется прямиком к письменному столу, сталкиваясь в темноте с Гарденером, выдвигает ящики и подменивает патроны. А когда затемнение кончается, он уже снова в зале. Найджел пришел в восторг от собственного открытия и тотчас позвонил в Скотланд-Ярд. Аллейна на месте не оказалось, журналист попросил передать инспектору, что будет у него в половине пятого по очень важному делу.

Он ерзал от нетерпения, не мог усидеть на месте, чем-либо заняться; внезапно решил пойти пешком на Слоан-стрит и нагрянуть к Феликсу без звонка, чтобы поделиться своими соображениями насчет Сэйнта. Если Гарденера не окажется дома, то у Найтсбриджа Найджел сядет в автобус и доедет до Скотланд-Ярда. Прогулка пойдет ему на пользу, поможет унять волнение.

Прошагав от Интони до Чесли, он очутился на залитой ласковым солнышком Слоан Сквейр. Купив гвоздику, Найджел вдел ее в петлицу пиджака, отправил нежнейшую телеграмму своей Анжеле и праздной походкой зашагал дальше. Слоан-стрит, улица богатых бездельников, была запружена гуляющими. Найджелу хотелось подпрыгнуть, засвистеть, подкинуть в воздух трость. Вот и дом Гарденера. Какой-то оборванец разглядывал мебель в витрине; окна Феликса на втором этаже были открыты настежь.

Найджел весело поздоровался с консьержем, не стал дожидаться лифта и взлетел, перепрыгивая через две ступени, но устланной толстым ковром лестнице к двери Гарденера.

Она оказалась не заперта, и Найджел, не позвонив, вошел в небольшой холл, откуда можно было попасть в гостиную-студию. Он уже набрал в легкие воздуху, чтобы кликнуть хозяина, но так и замер с раскрытым ртом, услыхав донесшийся из гостиной женский голос.

— Если я это сделала, — взволнованно говорила женщина, — то лишь ради тебя, Феликс! Он был твоим заклятым врагом.

— Я не могу, просто не могу в это поверить, — запинаясь, произнес в ответ Гарденер.

Послышался ее невеселый смех.

— Все впустую! Однако я ни в чем не раскаиваюсь, слышишь? Но теперь я вижу — ты не стоишь подобных жертв.

Охваченный стихийной паникой Найджел громко хлопнул входной дверью и заорал:

— Феликс, привет! Ты дома?

Мертвая тишина. Затем послышались шаги, дверь гостиной отворилась.

— А, это ты, Найджел.

За спиной Гарденера журналист разглядел Стефани Воэн в кресле у окна.

— Здравствуйте, Найджел Батгейт! — воскликнула она тем же тоном, как и в тот раз, когда Феликс привел их с Аллейном к ней в уборную.

— Вы ведь знакомы, не так ли? — невпопад брякнул Гарденер.

Найджел, что-то бормоча, пожал протянутую ему узкую ладонь.

— Я на секунду, — сказал он Феликсу.

— Неправда, улыбнулась мисс Воэн. — Судя по вашему виду, вы пришли ради дружеской беседы, что не обходится без вина, сигарет, многозначительных недомолвок и рискованных анекдотов. Не смущайтесь моим присутствием — я уже ухожу.

Она выпорхнула из кресла, одарив Найджела своей неподражаемой улыбкой.

— Велите Феликсу привести вас ко мне, — скомандовала она шутливо. — Вы ведь мне нравитесь, Найджел Батгейт. Слышишь, Феликс?

— Это твое? — Гарденер подал Стефани сумочку, и она, что-то щебеча, вышла в холл. Вскоре хлопнула входная дверь, и Феликс возвратился в гостиную.

— Как славно, что ты пришел, Найджел, но мне нездоровится.

Вид у него снова был подавленный. Подсев к камину, он протянул руки к огню. Найджел заметил, что Феликса бьет дрожь.

— Нужно вызвать врача, — рискнул предложить журналист.

— Нет, нет, это обычные последствия перенесенного шока. Я оправлюсь. Вот лягу сейчас и постараюсь уснуть — больше суток глаз не смыкал.

— Правильно, и не откладывай этого. Прими аспирин, выпей виски, а я уйду, чтобы тебе не мешать.

— Нет, побудь минутку. Есть новости?

Оба тщательно избегали говорить о мисс Воэн. Найджел, невольно подслушав ее слова, обращенные к Феликсу, приуныл: его версия относительно Сэйнта трещала по всем швам. Догадывается ли Гарденер, что Найджел слышал ее признание? Нет, скорее всего ему такое и в голову не приходит. Феликс, по его собственным словам, еще не оправился от шока. Найджел не знал, что сказать, его молчание могло показаться странным. Против собственной воли журналист оказался втянут в чуждый ему мир, его заставляют принимать участие в разыгрываемом спектакле, а ему больше но душе место в зрительном зале. Молчание становилось зловещим, но тут Гарденер внезапно нарушил его:

— Как она держалась в разговоре с Аллейном?

— Кто?

— Стефани.

— С большим мужеством.

Тон Найджела насторожил Гарденера, он посмотрел на друга затравленным взглядом.

— Найджел, помнишь, что я сказал: ни она, ни я ни в чем не виноваты. Я дал тебе честное слово, ты ответил, что веришь мне.

— Я все помню, — смущенно пробормотал Найджел.

— А теперь... колеблешься?

— Феликс, ты... абсолютно уверен в Стефани? Она... о Господи!

Гарденер печально ухмыльнулся.

— Значит, сомневаешься. Боже, если бы ты знал, что это за женщина!

— Ну так скажи мне, Феликс, скажи все, без утайки.

— Нет, не могу. Это не моя тайна, я связан обещанием. Но и тебя понять можно; все улики против нас... Как относится Аллейн к версии самоубийства?

— Он далеко не во все меня посвящает.

— Вердикт присяжных — ошибка, — Гарденера словно прорвало. — Это типичное самоубийство. Я сам пойду к Аллейну, постараюсь его убедить, представлю неопровержимые доказательства. — Феликс вдруг умолк, но, помедлив, добавил: — Он будет вынужден признать, что это самоубийство.

— Я должен идти. Постарайся уснуть.

— Уснуть! «Сон, способный залатать худой мешок забот». Ох, опять из меня актерство прет! До свиданья, Найджел.

— Не провожай меня. До свиданья.

Найджел спустился по лестнице и мрачно побрел по нарядной Слоан-стрит. Ему предстояло сделать непростой выбор: рассказать ли Аллейну о подслушанной тираде Стефани? О женщины!.. Если держать язык за зубами, то Феликс из любви к Стефани свалит всю вину на Сэйнта. Вспомнив отповедь Аллейна в связи с его, Найджела, сомнениями нравственного порядка, журналист признался сам себе, что в первую очередь печется о собственном душевном покое. Он уже достиг Найтсбриджа и брел по направлению уголка ораторов в Гайд-парке, когда в нем созрело бесповоротное решение: нет, он не вправе что-либо утаивать от Аллейна!

С тяжелым сердцем Найджел остановил такси:

— В Скотланд-Ярд!

Еще не было четырех, однако старший инспектор оказался на месте и сразу его принял.

— Привет, Батгейт! Что это с вами? Отыскали еще одного убийцу?

— Прошу вас, не дразните меня. Я пришел не для того, чтобы изложить очередную версию, а дать показания.

— Садитесь. Итак, я весь внимание.

— Аллейн, ручаюсь, вам не понять, в каком затруднительном положении я оказался. Вам легко быть беспристрастным, но меня связывают узы дружбы с некоторыми персонажами нашей драмы... Тайна, которую я вам открою, касается женщины!

— Что вы несете? — резко перебил его Аллейн. — Выкладывайте ваши сведения — сами сказали, что пришли сюда ради этого... Простите, Батгейт, в последние дни я стал несносен.

Найджел проглотил комок, подкативший к горлу:

— Я ненароком подслушал признание.

Аллейн помедлил, потом взял в руку карандаш.

— Когда?

— Примерно час назад.

— Где?

— В квартире Феликса.

— Так, продолжайте.

— Легко сказать!.. Я вошел в прихожую без стука и услыхал голоса в гостиной, которую сам он называет «студией». Сначала женщина сказала: «Если я это сделала, то лишь ради тебя, Феликс! Он был твоим заклятым врагом». А Феликс ответил: «Я не могу в это поверить, не могу». Тогда она принялась хохотать, странным таким смехом, а потом говорит: «Все впустую. Однако я ни в чем не раскаиваюсь, слышишь? Но теперь, я вижу, ты не стоишь подобных жертв». Тут я нарочно хлопнул входной дверью и позвал Феликса. Он вышел в холл и провел меня в гостиную. Там была она.

— Кто?

— Стефани Воэн.

— Невероятно! — разозлился Аллейн.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что я лгу. Такими вещами не шутят, я не забуду их разговора до гробовой доски!

Аллейн молчал так долго, что Найджел стал поглядывать на него с тревогой. Наконец старший инспектор заговорил:

— И все же, Батгейт, этого недостаточно для бесповоротного вывода о ее виновности. «Если я это сделала, то лишь ради тебя. Он был твоим заклятым врагом». Допустим, она открыла Гарденеру, что чем-то пригрозила Сюрбонадье и это могло подтолкнуть Артура к самоубийству. Можно предположить и другое: разговор шел вовсе не о Сюрбонадье.

Если бы вы видели Феликса, то не стали бы делать такие предположения.

— А что с ним такое?

— Он совершенно подавлен! — воскликнул Найджел, не подобрав других слов.

— «Совершенно подавлен». Вы заразились от них театральной аффектацией. Барклей Крэммер, этот старый болван, сегодня на слушании в суде тоже корчил из себя «конченого человека».

Найджел поднялся со стула.

— Ну что же, мне нечего добавить. Если вы не находите мое сообщение заслуживающим внимания, остается только извиниться, что отнял у вас время.

Аллейн, облокотясь на стол, уставился на Найджела, как на музейный экспонат.

— Диогену бы повстречать вас, — пошутил он, — вот бы старик обрадовался! Вылез бы из бочки, наполнил ее пивом до краев и устроил бы большую потеху.

— Похоже, вы сделали мне комплимент, — смягчился Найджел.

— Именно так. Ну, а что же было потом?

— Мисс Стефани пригласила меня к себе, просила бывать у нее запросто!

— Не смейте даже мечтать об этом!

— А мне и не надо!

— Послушайте. Больше к Гарденеру — ни ногой! Вам ясно?

— Ясно, не ясно только, какая муха вас укусила.

— Пишите себе свои статейки, но не суйте нос в чужие дела.

— Вот благодарность за все, что я для вас сделал, а ведь какой гадостью пришлось заниматься!

— Мой дорогой Батгейт, я это высоко ценю и выражаю вам искреннюю признательность. И все же в дальнейшем прошу вас неукоснительно следовать моим указаниям и советам. А в награду передаю вам исключительное право напечатать в своей газете сногсшибательную новость.

— Что же за новость такая?

— Можете информировать читателей, что мистер Джекоб Сэйнт арестован, однако пока что неизвестно, какое обвинение ему предъявлено.

ГЛАВА 17  АРЕСТ

— В интересах точности, — продолжал Аллейн, в то время как журналист глазел на него, разинув рот от неожиданности, — мистер Сэйнт пока еще на свободе. Однако я сейчас же отправлюсь исполнить свой долг. Хотите со мной?

— Еще бы, будто сами не знаете! Можно я позвоню в редакцию? Новость успеет попасть в вечерний выпуск.

— Звоните. Но скажете им ровно столько, сколько слышали от меня, и предупредите, чтобы подождали минут двадцать. Если Сэйнта не окажется на месте, вы им перезвоните. Видите, как я добр и любезен с вами?

— В высшей степени! — горячо отозвался Найджел и набрал номер редакции, где ему обещали полное содействие. — Я готов, поехали!

— Вот только дождемся сигнала от моего человека, он караулит добычу. Напомните мне, чтобы я захватил наручники. Господи, я волнуюсь, как новичок!

— При аресте вы предъявите Сэйнту обвинение в убийстве?

— Вас так и разбирает любопытство, однако потерпите.

Раздался короткий стук в дверь, и на пороге кабинета появился инспектор Фокс.

— Наш агент только что позвонил, — объявил он. — Высокочтимый джентльмен в своем кабинете в театре «Единорог».

— Тогда вперед! — закричал Аллейн.

— Наручники! — напомнил Найджел.

— Что бы я без вас делал? Фокс, вы взяли наручники?

— Так точно, сэр. Надели бы пальто, шеф. Вечер прохладный.

— Так, ордер с собой! — хлопнув себя по карману, пробормотал Аллейн, поспешно влез в пальто и нахлобучил фетровую шляпу, лихо ее заломив. — Ну как, я достаточно элегантен? — спросил он. — Процедура ареста — весьма торжественный ритуал.

Найджел, бесстрастно оглядев старшего инспектора, решил, что тот неотразим. «Интересно, находят ли женщины в Аллейне ту самую изюминку, — подумал он, — надо будет у Анжелы спросить».

Аллейн первым вышел в коридор, и, воспользовавшись этим, инспектор Фокс хриплым шепотом сообщил журналисту:

— Шеф очень озабочен ходом дела, мистер Батгейт. Уж я-то знаю: эта его веселость — первый признак!

У Фокса был вид няни, приставленной к шаловливому малышу.

В машине их уже ждали полисмен и двое в штатском.

— В «Единорог», — скомандовал Аллейн.

— У театра караулят газетчики, черт бы их побрал! — сообщил Фокс. — Простите, мистер Батгейт, я не хотел вас обидеть.

— Вот как? — хмыкнул Аллейн. — Остановимся в переулке на задах «Единорога», пройдем пешком к служебному входу, а в его кабинет проникнем через зрительный зал. Вы, Батгейт, шагайте к фасаду и притворитесь перед коллегами, будто тоже пребываете в неведении, а потом, этак невзначай, юркнете за кулисы через боковой вход. Покажете эту вот карточку полисмену, и он вас пропустит. Не волнуйтесь, поспеете вовремя, мы без вас не начнем. Наплетите вашим собратьям каких-нибудь небылиц!

— За этим дело не станет, можете на меня положиться! — радостно воскликнул Найджел.

Аллейн пересказал Фоксу приключения Найджела в квартире на Слоан-стрит, и Фокс уставился на журналиста, покачивая головой, — так смотрят любящие родители на проштрафившихся отпрысков.

Машина кружила по лабиринту узких улочек, но вот Фокс подал водителю знак остановиться.

— Мы позади «Единорога», — сказал Аллейн. — Вылезайте, Батгейт. Пройдете вперед, свернете налево и окажетесь у главного входа в театр. А я посижу в машине — дам вам фору.

Найджел с громко колотящимся сердцем помчался по мостовой, но на подступах к внушительному театральному фасаду в стиле «модерн», с барельефным изображением усыпанного звездами единорога, сбавил шаг. И верно, у подъезда маячили двое знакомых репортеров.

— Что-нибудь разнюхали? — весело спросил Найджел.

— А вы?

— Мне назначила встречу одна актриса. Советую не спускать глаз с бокового входа, не исключено, что увидите нечто весьма занимательное.

— На что вы намекаете? — спросили оба с подозрением. У вас ведь, как известно, влиятельные дружки в Скотланд-Ярде.

— Глядите в оба — не пожалеете!

Найджел, будто прогуливаясь, побрел к боковому входу, возле которого дежурил констебль в форме. Завидев журналиста, констебль изобразил на лице суровую неприступность, но прочтя визитную карточку Аллейна, осклабился и распахнул перед Найджелом дверь.

— Прямо по лестнице — вверх, — напутствовал журналиста констебль. Найджел подмигнул менее удачливым коллегам и вошел в театр.

Лестница, застеленная мягким ковром, вела в фойе бельэтажа. Здесь его поджидали Аллейн, Фокс, два сыщика в штатском и еще какой-то мужчина, Найджел видел его впервые.

— Сэйнт приехал в театр минут пятнадцать назад, — тихо докладывал незнакомец. — Я находился здесь, дежуривший внизу констебль имел указание его впустить. Проходя мимо меня, он скривился и спросил, скоро ли полиция очистит помещение и даст наконец ему возможность быть хозяином в собственном театре. Сказал, что в его кабинете скопилось множество бумаг и писем, требующих ответа. Я начал с умыслом с ним пререкаться, чтобы задержать его подольше в фойе. Констебль тем временем позвонил в Скотланд-Ярд. Мы с Сэйнтом только что расстались, сэр. Он у себя, в конце коридора.

— Отлично сработано! — похвалил Аллейн. Вперед!

— Вы вооружены, сэр? — спросил Фокс.

— Нет, понадеялся на вас, старина, ваша кровожадность всем известна. Батгейт, вы войдете последним, мы не можем подставлять вас под шальную пулю.

Пока шагали по длинному коридору, Найджелу ударил в нос характерный канцелярский запах. Полицейских будто подменили. «Маршируют, как на параде», — промелькнуло в голове у журналиста.

Процессия остановилась возле дубовой двери, окантованной нержавеющей сталью. Найджел услышал за ней какой-то шорох, движение. Аллейн коротко постучал, повернул ручку и вошел, остальные устремились за ним. Фокс сунул руку в карман пиджака.

Между широкими спинами полицейских Найджел увидел Джекоба Сэйнта с сигарой во рту, роющегося в ворохе бумаг на письменном столе.

— Что это значит? — раздраженно спросил он.

Полицейские расступились, пропуская вперед Аллейна.

— Мистер Сэйнт, — негромко, но внятно произнес старший инспектор, — у меня имеется ордер на ваш арест!..

Сэйнт издал нечленораздельный звук. Аллейн выдержал паузу.

— Вы с ума сошли, — прохрипел владелец «Единорога», — Я никого не убивал, весь спектакль просидел в зрительном зале.

— Сначала выслушайте, какое обвинение вам предъявляется.

Сэйнт рухнул во вращающееся кресло, обвел взглядом набившихся в кабинет людей, его рука скользнула вниз, к ящику стола.

— Без глупостей! Вы у меня на мушке, мистер Сэйнт! — внезапно гаркнул Фокс, и хозяин кабинета, криво ухмыльнувшись, опустил слабеющие руки па подлокотники кресла.

— В чем же меня обвиняют? — спросил он.

— В подпольной торговле наркотическими средствами. Фокс, огласите ордер на арест, у вас замечательная дикция.

Инспектор Фокс монотонно забубнил по бумажке, Сэйнт, неаппетитно грызя ногти, жадно ловил каждое слово.

— Возмутительно! — протрубил он, когда Фокс дочитал до конца. — Чудовищная ложь! Аллейн, вы станете всеобщим посмешищем, лишитесь должности!

— Что послужит мне хорошим уроком, — смиренно произнес Аллейн. — Пойдемте, мистер Сэйнт.

Сэйнт поднес руку к губам, потом прижал ее к сердцу и, медленно поднявшись, стал к полицейским вполоборота.

В следующий миг Аллейн крепко стиснул его запястье: в толстых пальцах магната все увидели смятый листок.

— Извините, мистер Сэйнт, — доброжелательно заговорил Аллейн. — Мы не можем этого допустить: есть бумагу вредно для пищеварения.

Но Сэйнт, не вняв голосу рассудка, оказал представителю закона отчаянное сопротивление. Он словно обезумел: перевернул кресло, повалился на стол, увлекая за собой Аллейна; чернильница полетела на пол, окропив светлые клетчатые брюки магната. Пришлось другим полицейским усмирять разбушевавшегося толстяка. Аллейн, так и не выпустив из своих железных пальцев руку Сэйнта, заломил ее за спину и тот затих, только складки жира на его загривке продолжали колыхаться.

— Поставьте кресло, — резко приказал Аллейн, и Найджел, державшийся поодаль от пыхтящих мужчин, поднял тяжелое кресло с пола и поставил его на колесики.

— Усадите его, да поосторожней. Все сейчас пройдет, мистер Сэйнт, успокойтесь, придите в себя, и вам полегчает. Эй, кто-нибудь, откройте окна!

Сэйнт откинулся на спинку кресла, беспомощно запрокинув голову. Его лицо побагровело, дыхание сделалось нервным, прерывистым. Аллейн развязал на нем галстук, расстегнул ворот сорочки. На шее Сэйнта лихорадочно пульсировала вена.

Распахнув на толстяке пиджак, Аллейн потянулся к телефону.

— Скотланд-Ярд? Говорит инспектор Аллейн. Срочно пришлите дежурного врача в театр «Единорог». У нашего подопечного сердечный приступ. Врача будет встречать констебль у служебного входа. Спасибо!

Он положил трубку.

— Вам всем лучше пройти в фойе, — распорядился Аллейн. — Сэйнту нужен покой. А вы, Фокс, останьтесь.

Трое детективов, неслышно ступая, удалились. Фокс ждал указаний шефа, а Найджел притаился в тускло освещенном углу, стараясь не попадаться Аллейну на глаза.

— Сердечный приступ? — шепотом переспросил Фокс.

— Очевидно. Думаю, однако, на сей раз он выкарабкается.

Оба молча уставились на багровое лицо Сэйнта. Аллейн, включив настольный вентилятор, направил его на Джекоба. Редкие пряди волос владельца «Единорога» разметались под напором воздушной струи. Вскоре Сэйнт приоткрыл налитые кровью глаза.

— Вам нельзя волноваться, помолчите, — сказал ему Аллейн. — Сейчас приедет врач.

Инспектор, придвинув стул, поместил на него ноги Сэйнта, потом подошел к окну, в его руке Найджел разглядел злополучный листок, послуживший причиной потасовки. В свете догоравшего дня Аллейн прочел бумагу и спрятал ее в карман.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Сэйнта. Фокс подошел к Аллейну, и тот шепотом отдал распоряжение. Электрический вентилятор деловито урчал, волосы Сэйнта то взметались над черепом, то снова ниспадали на лоб. Найджел разглядывал грубое лицо Джекоба, гадая, неужто этот старик и впрямь убийца.

В коридоре раздались голоса, дверь отворилась и вошел врач из полицейского управления. Склонившись над Сэйнтом, он приступил к осмотру, проверил пульс, не сразу нащупав его на дряблом запястье, потом сделал больному укол. Губы Джекоба разомкнулись.

— Мне лучше, — прошептал он, ловя ртом воздух.

— Опасность миновала, — подтвердил доктор, — но необходим полный покой, мы отвезем вас в больницу, там будет обеспечен надлежащий уход.

Врач перевел взгляд на Аллейна.

— Лучше на время оставить больного одного, — сказал он.

Аллейн проследовал за врачом в коридор, Фокс пропустил Найджела вперед, затворил дверь.

— Это несомненно сердечный приступ, — подтвердил диагноз доктор, — причем довольно серьезный. Кто его лечащий врач?

— Сэр Эверард Сим, — ответил Аллейн.

— О, это знаменитость. Хорошо бы его пригласить. Что, Сэйнт под арестом?

— Да.

— Гм, это меняет дело. Я вызову «скорую». Дайте мне пару констеблей. Он в тяжелом состоянии, однако случай не смертельный.

— Надеюсь! — буркнул Аллейн. — Оставляю вам в помощь Фокса.

— Едва не забыл! — хлопнул себя по лбу доктор. — Вам просили передать из Скотланд-Ярда, что некто Альберт Хиксон добивается встречи с вами. Как раз в связи с этим делом. Он отказывается говорить с кем-либо, кроме вас, Аллейн.

— Альберт Хиксон? — воскликнул Найджел. — Да это же бутафор!

— Ага, — повернулся к журналисту Аллейн, — очнулись от очередного потрясения? Между тем вам здесь решительно нечего делать. Мне не нужно возвращаться на службу.

Найджел сначала сделал вид, что удаляется, однако дерзнул сесть в машину Аллейна, тот смолчал, и лишь на подъезде к Скотланд-Ярду обратился к журналисту:

— Батгейт, ваша заметка об аресте уже напечатана?

— Конечно, — заверил его журналист. — Новость к этому времени известна всему Лондону. Замечательная оперативность, не правда ли? — скромно добавил он.

— Всему Лондону, говорите? — задумчиво переспросил Аллейн. — Ну что же, так тому и быть.

Найджел поплелся за старшим инспектором в его кабинет. Первым делом Аллейн вызвал дежурного констебля, с которым говорил бутафор.

— У него была в руках газета?

— Так точно, сэр.

— Не заметили, какая именно?

Констебль оказался наблюдателен, за что заслужил похвалу шефа: у бутафора под мышкой была газета, в которой сотрудничал Найджел.

— Э, да вам давно пора на оперативную работу, — воздал должное Аллейн усердию младшего чина. — У вас острый глаз!

Констебль, залившись краской от радости, протянул старшему инспектору записку:

— Это он просил передать вам, сэр, и еще сказал, что обязательно снова придет.

— Благодарю вас.

Когда констебль вышел, Аллейн достал картонную папку и вложил в нее тот листок, что отобрал у Сэйнта, и записку бутафора.

— Что это такое? — полюбопытствовал Найджел.

— Именно то, что называется вашим любимым словечком — досье! Дело об убийстве в «Единороге».

— И вы только что приобщили к нему два новых документа? — Найджел подошел к столу.

— Сможете прочесть их на таком расстоянии, — предупредительно спросил Аллейн, — или пододвинуть ближе?

Найджел смолчал.

— Бумага, которую едва не слопал Сэйнт, — это письмо от Мортлейка, наносящее святому Джекобу сокрушительный удар. А записка бутафора... — тут Аллейн сделал паузу. — Ладно, прочтите сами.

Найджел с трудом разобрал каракули:

«Я знаю, кто это сделал, а вы сцапали не того, Джекоб Сэйнт тут ни при чем, зачем только арестовали невиновного? С уважением к вам, А. Хиксон».

— Что это значит? — удивился Найджел.

— Это значит одно: бутафор отправился с визитом к убийце и будет у него с минуты на минуту!

ГЛАВА 18

НАЙДЖЕЛ ПОЛУЧАЕТ НАГОНЯЙ

— И прошу вас, больше никаких вопросов, — взмолился Аллейн. — Хотите остаться — оставайтесь, но сидите тихо. У меня полно дел.

Он повесил на крючок шляпу, нажал на звонок, закурил сигарету, потом схватил телефонную трубку.

— Соедините меня с инспектором Бойзом. Хэлло, это вы, Бойз? Кто следит за тем чудилой, Хиксоном? Ага, Томпсон. Когда он сменяется? Через четверть часа. Он звонил? Значит, звонил. Откуда? Ясно. Большое спасибо!

Вошедшему тем временем констеблю Аллейн приказал:

— Вызовите ко мне того парня, который говорил с Хиксоном.

Усердный полисмен не заставил себя ждать. Он вытянулся по стойке «смирно» — будто служит в армии, а не в полиции. Найджел невольно вспомнил бутафора.

— Ваше имя? — спросил Аллейн.

— Нэзби, сэр!

— Так вот, Нэзби, у меня есть для вас работенка. Вы знаете констебля Томпсона?

— Так точно, сэр.

— Он ходит за Хиксоном — тем самым, с газетой. В данный момент оба они в закусочной на углу Вестборн-стрит и Пимлико-роуд. Отправляйтесь туда на такси. Дождитесь, когда Хиксон выйдет и как бы невзначай столкнитесь с ним. Скажите, что идете домой после дежурства и что, мол, сразу его узнали. Втяните его в разговор, но так, чтобы не вызвать ни малейших подозрений. Упомяните, что передали мне записку и что ему незачем, по-вашему, снова приходить в Скотланд-Ярд. Вы якобы случайно услыхали, как я заметил присутствующему здесь мистеру Батгейту: «Этот Хиксон тронутый, мы наверняка арестовали настоящего убийцу, тут и сомневаться не в чем». И еще, мол, я велел его не впускать, если он явится. Он должен поверить, будто мне неинтересен ни он сам, ни те сведения, которые он собирался сообщить. Хиксон только вошел в заведение, так что вы, пожалуй, успеете сесть с ним за один столик и даже угостить его пивом. Добавьте также, что, по вашему мнению, Сэйнта обязательно вздернут. И не старайтесь что-либо выудить из него — пусть у Хиксона сложится впечатление, будто следствие закончено и дело закрыто. Потом вы расстанетесь, а Томпсон продолжит слежку. Передайте ему, что если он потеряет Хиксона, я его уволю. До тех пор, пока бутафор не отправится на боковую, агент должен ходить за ним как тень. Мне особенно важно засечь адреса и номера домов, которые будет посещать Хиксон. Итак, вам все ясно?

— Так точно, сэр. Разрешите идти?

— Идите, желаю удачи. Жду вас с докладом. — И когда за Нэзби закрылась дверь, Аллейн одобрительно добавил: — Толковый малый!

Затем он потребовал отчета о том, что дала проверка рассыльных бюро. Выяснилось, что полученное Гарденером анонимное письмо отправлено из конторы, расположенной на Пиккадилли. У служащих в тот момент было особенно много дел, и они толком не разглядели господина, принесшего письмо. Запомнили только, что на нем было застегнутое на все пуговицы пальто, шарф, мягкая шляпа и перчатки. Положив письмо на прилавок, он сказал: «Немедленно доставьте адресату, рассыльный может оставить сдачу себе». И тут же ушел. Какого он роста? Среднего. Голос? Обычный. Бритый или с бородой? Вроде бритый; массивный, плотно сложен.

— Да, — хмыкнул Аллейн, — старый наш приятель — человек с улицы, любой прохожий, первый встречный.

Он послал за сержантом Бейли, и тот сразу явился, всем своим видом выказывая недоумение.

— Насчет пишущей машинки, сэр, — начал он с порога. — Чудно получается: анонимное письмо напечатано на ней, это как дважды два! В тот вечер, когда произошло убийство, мы ее тщательно осмотрели и нашли только отпечатки Гарденера и бутафора. Мистер Гарденер печатает на ней по роли, так что с ним все ясно. Но, следуя вашим указаниям, сэр, мы вновь подвергли машинку осмотру, и теперь на ней не оказалось чьих-либо следов, только лишь на клавише «к». И снова это рука Гарденера. Сначала я совсем опешил, но теперь, сдается, нашел этому объяснение.

— Я вас слушаю, Бейли.

— Видите ли, сэр, после первого осмотра машинку отнесли в реквизитную. Все актеры, как вы помните, были тогда в гардеробной, и только Джекоб Сэйнт появился позже. Предположим, что это он пробрался в реквизитную и настучал письмецо. Двери были затворены, и, находясь на сцене, мы не могли слышать пишущей машинки. Заняло это у него не более минуты: лист был заправлен в каретку, готовое письмо он сунул в карман и был таков. Ведь вы его к тому времени уже обыскали. Он протер клавиши, но буква «к» расположена сбоку — он ее пропустил.

— Где помещается реквизитная? — спросил Найджел.

— В конце коридора, у выхода в проулок. Это самый настоящий склад, с воротами во двор, их не видно из закутка вахтера. Понятно, к чему я клоню, сэр? Когда Сэйнт вместе с мисс Эмералд уходил из театра, он прошел мимо констебля, дежурившего у служебного входа, вышел во двор и прошмыгнул назад в реквизитную через имеющуюся в воротах калитку. Затем он включает свет, отстукивает письмо, протирает клавиатуру и выскальзывает на улицу. А дама караулит — он ее во все посвятил.

— По-прежнему охотитесь за бедной Эмералд? — заметил Аллейн.

Тут Найджел повторил свою версию относительно Сэйнта и двери в просцениуме. Сержант Бейли выслушал его учтиво, но с ревнивым сомнением.

— Что же, — подытожил Аллейн, — может, вы и правы, Бейли. Однако любой другой мог проделать то же самое. Например, Симпсону не составило бы труда незаметно прокрасться на склад, не говоря уже о старом ворчуне.

Бейли вытаращил глаза.

— Черт возьми! — изрек он.

— Вы имеете в виду Блэйра... — запинаясь, спросил Найджел.

— ... который крепко спал, — бесстрастно закончил за него Аллейн.

Теперь уже оба: и Бейли, и Батгейт — разинули рты.

— Все это не более, чем предположения, не подкрепленные фактами, — продолжал Аллейн, — но нельзя их сбрасывать со счетов. Одно вытекает из другого и складывается в нечто целое.

— Я рад, сэр, что угодил вам, — произнес Бейли с неожиданным сарказмом.

— А чьи отпечатки на письме?

— Только мистера Гарденера и мистера Батгейта.

— Ну а на бумаге из шкатулки Сюрбонадье?

— На ней обнаружено множество следов Артура и еще чьи-то давние, но четкие, хорошо сохранившиеся. Я заказал увеличенное фото, и пока оно не готово, не могу сказать ничего определенного.

— Немедленно сообщите мне о результатах. Я хотел бы сам взглянуть на фотографию.

— Слушаюсь, сэр.

Бейли направился к двери, но Аллейн окликнул его.

— Кстати, сержант, до сих пор не удалось установить, где приобретены боевые патроны, хотя инспектор Фокс уверяет, что запросил все охотничьи и спортивные магазины Англии.

— Увы, сэр, наши усилия в этом направлении пока ничего не дали. — Бейли покачал головой и вышел из кабинета.

— Аллейн, — помолчав, обратился к старшему инспектору Найджел, — нельзя ли заставить бутафора назвать имя того, чей силуэт он якобы узнал в темноте?

— Нет, Хиксон будет стоять на своем: мол, не разглядел, и все тут! Ведь он тогда сказал: «Мне почудилось, будто кто-то проскользнул в темноте — то ли мужчина, то ли женщина». Это к делу не подошьешь.

— Но теперь он может изменить показания, хотя бы ради того, чтобы спасти Сэйнта, которого считает невиновным.

— Больше всего бутафор стремится... выгородить убийцу...

— То есть Сэйнта, ведь скорее всего это он укокошил Артура. А как насчет Стефани Воэн? Если бы вы были на моем месте и слышали, что и как она говорила... Господи, я все больше утверждаюсь в мысли, что это она!.. Я просто убежден в этом!

— Послушайте, Батгейт, не могли бы вы завтра отпроситься в редакции и съездить за город по моему поручению?

— Исключено. Ведь у меня есть и своя работа, не забывайте. Л что за поручение на этот раз?

— Необходимо отправиться в Хай Вайкомб и поискать там некоего Септимуса Кэриви.

— Вы просто надумали от меня отделаться! — возмутился журналист. — Септимус Кэриви, как же! Да человека с таким именем нет в природе!

— Что вы, я вполне серьезно.

— На кой черт он вам сдался?

— Это пока секрет.

— А чем вы сами намерены заняться завтра?

— Буду ставить спектакль в «Единороге».

— Что еще за ерунда?

— Всей труппе велено ежедневно отмечаться в полицейском участке. А завтра в одиннадцать они явятся в «Единорог». Я устраиваю следственный эксперимент, попытаюсь воссоздать обстоятельства убийства.

— Я должен при этом присутствовать.

— А я этого не допущу!

— Но почему, что за причина.

— Это не доставит вам удовольствия. Могу сказать заранее, что конечный результат расследования многих ошеломит.

— Выходит, вы щадите мои чувства? — обиженно воскликнул Найджел.

В этот момент в кабинет вошел инспектор Фокс.

— Все в порядке? — спросил Аллейн.

— Так точно. Сэйнта уложили в постель и послали за врачом, этим светилом — Эверардом Симом.

— А я только что говорил мистеру Батгейту, что ему не следует быть завтра в театре, и вот он на меня дуется.

— Инспектор Аллейн абсолютно прав, сэр, — поддержал начальника Фокс, — Лучше вам держаться подальше, особенно после того, что вы ненароком услыхали утром.

— Боитесь, как бы мисс Воэн не угостила меня пирожным с мышьяком? Ну вот что, с меня довольно. Я ухожу!

— Всего доброго! — весело, с неприкрытой насмешкой в голосе напутствовал журналиста Аллейн.

Найджел в сердцах хлопнул дверью. Оказавшись на улице, он испытал жалость к себе — ни с того ни с сего оказался в дураках! — и еще пуще разозлился на Аллейна, нанесшего ему столь незаслуженную обиду. Часы показывали семь, и голод давал себя знать. Найджел торопливо зашагал по Риджент-стрит, зашел в подвальный ресторанчик при гостинице «Хангэрия» и заказал обильный ужин, однако настроение его не улучшилось. На десерт он выпил коньяку и спросил сигару, но и это удовольствия ему не доставило. Заплатив по счету и оставив официанту щедрые чаевые, он побрел без цели дальше.

«Проклятье! — мысленно чертыхнулся он. Я буду завтра в театре, хочет он того или нет!»

Взяв такси, Найджел отправился к себе на Честер Террес.

Старший инспектор Аллейн в этот вечер тоже ужинал в одиночестве — в кафе неподалеку от Скотланд-Ярда. В начале девятого он вернулся в свой служебный кабинет, и вместе с Фоксом они еще по меньшей мере два часа корпели над материалами дела, пока не явился с докладом констебль Нэзби. Он отыскал бутафора и завел с ним непринужденный разговор. Хиксон был явно огорчен и раздосадован. Когда они с Нэзби расстались, Хиксон зашел в телефонную будку на Кингз-роуд, и в дальнейшем его снова взял под наблюдение Томпсон.

Аллейн и Фокс попытались сложить в единое целое события трех последних дней. Аллейн говорил — Фокс слушал. В какой-то момент Фокс откинулся в кресле, беззвучно тараща глаза на шефа.

— Вы согласны со мной? — спросил Аллейн.

— О да, — помедлив ответил Фокс. — Согласен.

Подумав еще какое-то время, он добавил:

— В наиболее запутанных делах об убийстве либо вообще нет мотивов преступления, либо их слишком много. В данном случае их слишком много. Джекоба Сэйнта покойный шантажировал, Стефани Воэн он преследовал, Трикси Бидл он скорее всего расстроил замужество. Бутафору, как выражаются юристы, он причинил моральный ущерб. То же можно сказать и об отце Трикси. Эта дамочка, Эмералд, в случае смерти Сюрбонадье становится единственной наследницей миллионера. Не скрою, каждого из них но очереди я был склонен считать убийцей.

— Понимаю вас, как никто, — подхватил Аллейн. — Со мной происходило то же самое. Однако, Фокс, в этой головоломке есть несколько ключевых деталей. Во-первых, чего ради Сюрбонадье хранил все эти годы листок, на котором подделывал подпись Эдварда Уэйкфорда? Этот факт представляется необъяснимым, если подходить к нему в свете выдвигавшихся нами версий. Во-вторых, отпечатки пальцев на пишущей машинке. В-третьих, вчерашнее поведение Стефани Воэн в квартире Сюрбонадье. Зачем она солгала, будто одного письма недостает, и заставила меня его искать? Я вложил в шкатулку сложенный вчетверо чистый лист бумаги, и пока отсутствовал в спальне, она эту бумажку извлекла, приняв за то, что на самом деле искала.

— Письмо Мортлейка или же листок с подписями?

— Нет, не письмо Мортлейка. Она не стала бы так рисковать ради Сэйнта.

— Выходит, подписи?

— Вероятнее всего. Теперь сопоставим это с обрывками беседы, услышанными утром мистером Батгейтом, и что получается в итоге?

— Да, сэр, думаю, вы правы. Но достаточно ли у вас доказательств, чтобы убедить присяжных?

— Я отправил детектива в Кембридж покопаться в не столь уж отдаленном прошлом. Даже если он ничего не отыщет, все равно я буду стоять на своем. Да и завтрашний судебный эксперимент на многое прольет свет.

— Но там не будет Сэйнта.

— Придется вам, мой милый Фокс, его заменить!

Зазвонил телефон, и Аллейн сразу снял трубку.

— Алло! Да. Где? А что же наши люди у подъезда? Возвращайтесь на место, и едва он выйдет, арестуйте сто. Я выезжаю.

Аллейн бросил трубку.

— Фокс, едем в «Единорог».

— Сейчас?

— Немедленно! Я все объясню по пути.

ГЛАВА 19

БУТАФОР СХОДИТ СО СЦЕНЫ

— После того как Нэзби расстался с Хиксоном, — ввел Фокса в курс дела старший инспектор, когда машина отъехала от Скотланд-Ярда, — бутафора «повел» констебль Томпсон. Он видел, как Хиксон дважды звонил куда-то, а потом побрел не спеша в сторону Уэст-Энда. Томпсон только что позвонил с улочки, расположенной на задах «Единорога». Там, в лабиринте закоулков наш бравый констебль потерял Хиксона. Бутафор свернул в тупик, носящий название Саймонз Элли. Тупик упирается в ворота, за ними — двор театра. Томпсон перелез через забор и увидел распахнутое окно на первом этаже. Внутри было темно, и Томпсон растерялся. Не зная, что дальше делать, он позвонил в Скотланд-Ярд из ближайшего автомата. Ну вот, приехали.

Они вылезли из машины. Подъехал еще один полицейский автомобиль с констеблями. Аллейн, коротко проинструктировав их, зашагал в сторону «Единорога», легко ориентируясь в паутине улочек, и вскоре они уперлись в театральный забор. На фоне вечернего неба вырисовывался высокий купол «Единорога». Со стороны Пиккадилли и Трафальгарской площади доносился приглушенный гул автомобилей. Часы на Биг Бене пробили одиннадцать. Из мрака навстречу им шмыгнул мужчина.

— Это вы, Томпсон? — шепотом спросил Аллейн.

— Так точно, сэр. Уж извините, он как сквозь землю провалился.

— Все в порядке. Хиксон наверняка в театре.

— Ворота оставались без присмотра не более восьми минут, пока я бегал звонить.

— Караульте здесь. Пошли, Фокс.

Аллейн ловко вскарабкался на высокий забор и спрыгнул вниз, Фокс без промедления последовал за ним. Двор был усеян всяким хламом, пришлось передвигаться на ощупь, вдоль стены, пока не наткнулись па распахнутые оконные створки. Ухватившись за подоконник, Аллейн подтянулся и залез внутрь, Фокс вновь не заставил себя ждать. Сняв обувь, они застыли в темноте, прислушиваясь.

Постепенно их глаза привыкли к мраку; Аллейн разглядел, что они находятся в каком-то чулане, в нем пахло затхлостью и мышами. Выбравшись в узкий коридор, они осторожно двинулись вперед. Коридор круто заворачивал направо, почти под прямым углом. Еще один поворот, и вдали забрезжил тусклый свет. Аллейн тронул Фокса за плечо: здесь им уже доводилось бывать раньше, и теперь они ориентировались без труда. Двери вдоль левой стены вели в артистические уборные. Крадучись, они достигли того места, где в злосчастный вечер мимо Аллейна и Найджела промчался заведующий сценой. Вот уборная Гарденера, а на следующий двери — полустертая звездочка.

В этот миг со сцены донесся странный звук, легкое шуршание. Полицейские замерли, прислушиваясь, и уловили еще какой-то скрип.

— Это декорации, — шепнул Фокс. — Покачиваются от сквозняка.

— Возможно. — Аллейн добрался до конца коридора, отсюда видна была сцена, освещенная единственной лампой в суфлерской будке. Старший инспектор обратил внимание на то, что занавес поднят. Там, в темном зрительном зале притаились его люди. Аллейн не сомневался: констебли заняли указанные им посты и терпеливо ждут, когда придет их черед вступать в дело. Но где же Хиксон?

Едва Аллейн ступил на сцену, кто-то тронул его за рукав.

— Ни здесь, ни в реквизитной нет ни души, сэр.

Фокс проворно обшарил кулисы, а Аллейн устремился к суфлерской будке. Наставив фонарик в сторону партера, он на миг включил его в снопе света возникло лицо констебля. Тем временем шуршание и скрип продолжались, доносились эти звуки сверху.

Может, Хиксон на колосниках, притаился с концом каната в руке и ждет очередной жертвы, готовясь обрушить на нее смертоносный груз. Но зачем шуршать и скрипеть, ведь он этим выдаст себя?!

Став на середине сцены, Аллейн громко заговорил, слегка оробев от звука собственного голоса, нарушившего таинственное оцепенение пустого зрительного зала.

— Фокс! Вы где?

— Здесь, сэр!

— Подойдите к пульту с рубильниками, залейте театр огнями. Я отказываюсь играть с мистером Хиксоном в жмурки.

Фокс затопал по сцене, в зале сдавленно кашлянул констебль. И вот вспыхнул свет на галерке, затем в партере, выхватив из мрака дежуривших в проходе между кресел констеблей. Зажглись огни рампы и софиты, тепло зардел просцениум, ожил стоявший на прежнем месте торшер, который по ходу пьесы включал покойный Сюрбонадье. Театр пробудился.

Аллейн невольно зажмурился. Из кулис на сцену вышли двое констеблей, прикрывая глаза ладонями.

— В таком зареве и невидимку можно разглядеть! — пробасил Фокс.

Аллейн, по-прежнему жмурясь, перегнулся через рампу.

— Обыщите зрительный зал, фойе, кабинеты на втором этаже, гардероб для зрителей, а мы займемся сценой и кулисами.

Затем старший инспектор обратился к тем, кто был поблизости:

— Этого парня контузило на войне, так что будьте начеку — он может выкинуть любой номер.

— Сэр, как по-вашему, зачем он сюда явился? спросил Фокс.

— Можно только гадать, но скорее всего ему тут назначил свидание убийца... Который час?

— Двадцать три двадцать, сэр.

— Что это за шелест, черт возьми?! — Аллейн задрал голову. Изображающая потолок парусина была натянута на уровне первого яруса колосников. Старший инспектор подошел к вертикально поднимавшейся по боковой стене лестнице, постоял возле нее в раздумье, потом заговорил сдавленным голосом:

— Кажется, он там.

И Аллейн ступил на железную перекладину.

— Нет, сэр, одного я вас не пущу, — засуетился Фокс. — Этот тип только ждет случая кого-нибудь угробить.

— У него нет причин желать моей смерти. Однако полезем вместе, если хотите.

Аллейн карабкался по лестнице, постепенно погружаясь в отбрасываемую потолочной парусиной тень, Фокс преданно следовал за ним. И вот уже голова старшего инспектора исчезла за краем полотнища, лестница слегка вибрировала.

— Одну секунду, Фокс.

Голос Аллейна ничего хорошего не предвещал. Фокс остановился, вцепившись в поручни.

Донеслись мягкие шаги старшего инспектора по дощатому настилу колосников, парусина заходила ходуном и упала вниз, вздымая клубы пыли — инспектор отвязал натягивавшие ее канаты.

Когда пыль осела, стоявшие на сцене увидели резиновые подошвы теннисных туфель. Обутые в них ноги медленно повернулись вправо, остановились, затем качнулись влево, но шуршания не было слышно, потому что туфли уже не касались парусины, зато по-прежнему при каждом повороте поскрипывала на деревянной балке веревка, на другом конце ее болтался в петле мертвый Хиксон...

ГЛАВА 20

НЕСЛЫХАННАЯ ДЕРЗОСТЬ!

Инспектор Фокс давно привык к тому, что сам он называл «неаппетитными подробностями», но тут и он едва не грохнулся с железной лестницы.

— Бутафор, — заикаясь, пролепетал он. — Так вот он где!

— Скорее наверх! — приказал Аллейн.

Они достигли второго яруса колосников. Труп висел на той самой веревке, к которой крепилась люстра. Другой ее конец был намотан на балку под самой крышей. Фокс, перегнувшись через перила, коснулся рукой мертвеца.

— Еще теплый.

— Это случилось, пока Томпсон звонил в Скотланд-Ярд, — уверенно произнес Аллейн, сжимая перила. — Я мог это предотвратить, если бы не тянул с арестом.

— Вам не в чем себя укорять, — возразил Фокс. — Никто не мог предвидеть такого исхода.

— Такой неслыханной дерзости! — поправил Фокса Аллейн. — Бедняга Хиксон!

— Люди, подобные ему, довольно часто кончают с собой.

— Нет, Фокс, это не самоубийство, он жертва нового преступления. Лезем на самый верх.

Достигнув последнего яруса колосников, Аллейн, не ступая на дощатый настил, посветил с лестницы.

— Подметено! — воскликнул он едва ли не с триумфом. — Теперь, мой красавец, ты попался!

— Чему вы так обрадовались, сэр? — спросил стоявший на несколько ступеней ниже Фокс.

— Настил подметен, а самоубийце незачем прибираться там, где он решил свести счеты с жизнью. Чуть дальше — толстый слой пыли. Пишущая машинка была отполирована до блеска, и этот эшафот — в образцовом порядке. Никаких отпечатков пальцев, однако преступник все равно наследил — его почерк легко узнать. Я здесь еще немного побуду, а вы спускайте тело вниз.

Труп сначала затащили на первый ярус колосников, потом снесли по железной лестнице. Работенка не из легких, но в конце концов бутафора положили на сцену, на которой столпились полицейские. Томпсон весь побелел при виде трупа и не мог вымолвить ни слова.

— Увы, Томпсон, сегодня удача изменила нам, — обратился к нему Аллейн.

— Тут целиком моя вина, сэр.

— Нет, все дело в том, что этот мерзавец действовал слишком стремительно.

— До сих пор не понимаю, что произошло.

— Предположим, у нас с вами назначено в театре свидание, причем я убил человека, а вы об этом знаете. Я прихожу сюда заранее, поднимаюсь на колосники, делаю на конце веревки петлю, а другой ее конец надежно закрепляю. Потом спускаюсь вниз. Являетесь вы, в сильном возбуждении; говорите, что за вами слежка, однако вам удалось улизнуть от шпиков. Начинаем беседу, и вдруг я говорю, будто слышу чьи-то шаги в коридоре. «Это за нами! — восклицаю я. — Скорее наверх!» Я карабкаюсь по лестнице первый, вы — за мной. Добравшись до верхнего яруса, я жду с петлей наготове. Едва ваша голова показывается над краем настила, я накидываю на нее петлю и сильно дергаю за веревку. Вы разнимаете пальцы на перекладине, хватаетесь за горло, и тут я резко толкаю вас вниз. Вот как это произошло.

— Пресвятая Богородица! — ужаснулся Фокс.

— Убийца заранее приволок метлу наверх, зная, что оставит следы на толстом слое пыли. И пока Хиксон, корчась, болтается в петле, злодей тщательно метет настил. Трупа не видно ни со сцены, ни из зала, его надежно прикрывает парусина, и по меньшей мере до завтрашнего дня никто бутафора не хватится, а за сутки все снова покроется пылью. Кончив дело, негодяй спускается вниз, прихватив метлу, ставит ее в обычное место, потом бежит по переходам в чулан с окном на двор. Томпсон как раз отлучился звонить, это счастливый шанс убийцы, и он его не упускает. Когда Томпсон возвращается, пташка уже улетела.

— Так, — просипел Фокс. — Похоже, вы правы.

— Вот, полюбуйтесь, — Аллейн склонился над трупом. — Голова и плечи — в пыли, ее смахнули с колосников, когда бедняга бился в петле. Экспертиза это подтвердит.

— Итак, убийца — не Сэйнт, и тем более не Хиксон, — подытожил Фокс. — Что лишний раз доказывает правоту вашей теории, сэр.

— Верно.

— Я позвоню в Скотланд-Ярд.

— Да, Фокс, звоните. С особым нетерпением я жду вестей из Кембриджа.

— Понятно, сэр.

— И еще от этого бравого малого — сержанта Уоткинса. Если он сменился, пусть сразу явится ко мне.

— Будет исполнено, сэр.

— Свяжитесь также с Бейли. Бедняга, наверное, уже в постели, однако ничего не поделаешь — придется его поднять. И вновь нужен полицейский врач.

Фокс ушел звонить, а Аллейн побрел назад по каменным переходам к чулану с разбитым окном, зажег там свет, внимательно исследовал пол, стены, подоконник. Затем выбрался во двор, направил фонарик на ворота, залез на них и нашел крошечный лоскуток черной материи.

Вернувшись на сцену, он собрал в конверт немного пыли с пиджака Хиксона, потом вскарабкался по лестнице на верхний ярус колосников, чтобы и там взять пыль для экспертизы. При помощи лупы и фонарика он тщательно осмотрел веревку, уделив особое внимание петле. Затем настала очередь перил и половиц. Он также установил на глазок высоту падения тела. Спустившись вниз, Аллейн отыскал метлу под мостками электрика и с нее тоже собрал пыль. Тем временем в театр прибыли сержант Бейли и полицейский врач.

— Итак, вы уверены, что это убийство? — спросил врач у старшего инспектора после осмотра трупа. — Вам виднее. С медицинской точки зрения смерть наступила от удушья и перелома шейных позвонков. Никаких других следов насилия я не обнаружил, если не считать небольшой ссадины на плече.

— Мог этот синяк возникнуть от удара ногой сверху вниз? — спросил Аллейн.

— Да, мог, — ответил врач, окинув взглядом ведущую на колосники лестницу. — Теперь и мне ваша версия кажется достоверной.

Из фойе возвратился ходивший звонить Фокс.

— Что Уоткинс? Есть от него вести?

— Он ушел домой, но его привезут сюда.

— А Кембридж?

Слуга из Питерхауза дал пространные показания. Наш сотрудник, выезжавший на место, представит вам полный отчет. Фургон из морга уже здесь.

— Труп можно уносить.

Фокс сходил к служебному входу и вернулся с двумя санитарами, Хиксона положили на носилки, когда часы пробили полночь.

— Мне не по себе, как было Гамлету, заколовшему Полония, — признался Аллейн.

— Опять Шекспир! — вздохнул Фокс. — Я предпочитаю более развлекательное чтение.

Зато доктор, подхватив мысль Аллейна, негромко продекламировал:

— «Прощай, вертлявый, глупый хлопотун!» Полагаю, эти слова звучали здесь не раз, — добавил он, точно размышляя вслух.

— Однако при иных обстоятельствах, — уточнил Аллейн.

— А вот и Уоткинс.

Сержант Уоткинс был коренаст, с густой рыжеватой шевелюрой.

— Вы хотели меня видеть, сэр? — настороженно обратился он к Аллейну.

— Доложите, Уоткинс, что вы видели в течение дня.

Ничего примечательного, сэр. Мой подопечный с утра до вечера пробыл дома и на улицу не выходил.

— Вы в этом уверены?

Уоткинс зарделся.

— Я караулил в садике напротив, глаз с парадного не спускал.

— Кто входил и выходил из подъезда?

— Жильцы из других квартир. Интересующий нас субъект изредка выглядывал в окно, таким образом я убеждался, что не упустил его.

— В котором часу он выглядывал в последний раз?

— Без четверти десять, сэр! — приободрился Уоткинс.

— После этого кто-нибудь выходил на улицу?

— Да, сэр, разные люди. Большинство из них я признал — постоянные жильцы.

— А были среди выходивших такие, кого вы видели в первый раз?

— Одна служанка, еще какая-то парочка, а до них — пожилой господин в мягкой шляпе, вечернем костюме, а сверху — что-то вроде пелерины. Он слегка прихрамывал. Консьерж сходил для него за такси, и я слышал, как господин этот назвал водителю адрес: «Театр Плаза». Я потом расспросил консьержа: женщина приходит убираться в одну из квартир, а пожилого джентльмена он не знал, видел только, что спустился тот со второго этажа, должно быть, ужинал у кого-то. Парочка же — из квартиры на первом этаже.

— Это все?

— Нет, сэр. Приходил еще молодой человек в дорогом двубортном костюме, котелке и темно-синем галстуке в полоску. Я слышал, как он назвал лифтеру этаж, на котором живет мой подопечный.

— У него светлые усы и гвоздика в петлице?

— Да, сэр.

— Долго ли он пробыл? резко спросил Аллейн.

— Нет, минут через пять вышел и зашагал к площади. В двадцать два пятнадцать меня сменил сержант Аллисон, он и сейчас на посту.

— Спасибо, Уоткинс.

— Я в чем-то оплошал, сэр?

— Не думаю, что вас можно в этом упрекнуть, но вы приняли убийцу за порядочного человека. Пусть кто-нибудь сменит Аллисона, а его немедленно пришлите сюда.

Уоткинс изменился в лице:

— Если позволите, сэр, я сам подменю Аллисона.

— Отлично, Уоткинс. Кто бы ни вышел из подъезда, будь то мужчина или женщина, всех останавливайте, записывайте имя и адрес, а главное — убедитесь, что они те, за кого себя выдают. Томпсон, можете составить компанию Уоткинсу. И не стройте из себя обиженных карапузов. В этом деле все мы допустили немало просчетов.

Томпсон, пристыженно потупившись, сказал:

— Видит Бог, сэр, мы не хотели вас подводить. А ежели я лгу, служить мне в рядовых полисменах до конца моих дней, да к тому же в ночной смене!

— Ия, сэр, готов под этим подписаться! — воскликнул Уоткинс.

— Ладно уж, проваливайте, простофили, — незлобиво отозвался Аллейн и заговорил с Фоксом: — Я должен кое-куда позвонить. С минуты на минуту сюда доставят протокол допроса слуги из Питерхауза. Если Аллисон прибудет без меня, спросите его в том же духе, что Уоткинса.

— Идете просить ордер на арест?

— Нет пока, не хочу срывать завтрашний спектакль.

Аллейн прошел через зрительный зал в фойе. Со стен кокетливо улыбались актрисы. На фотографиях были автографы: «Всего лучшего!», «Дорогому Роберту», «Твоя навек». На самом видном месте висел портрет женщины, изображенной у раскрытого окна, на раме — лаконичная надпись: «Стефани Воэн».

Отыскав телефон, Аллейн набрал нужный номер.

— Алло! — раздался заспанный голос в трубке.

— Алло! Мы как будто условились, что вы не станете больше наносить визитов.

— Это вы, Аллейн?

— Он самый, — мрачно подтвердил старший инспектор.

— Не бранитесь, я пять минут трезвонил, но мне так и не открыли. А что у вас нового?

— Новость не из приятных: в «Единороге» совершено еще одно убийство.

— Что?!

— Отправляйтесь назад в постельку и не вздумайте никого навещать!

Аллейн повесил трубку, и, чертыхнувшись, поспешил назад на сцену.

ГЛАВА 21

ЗАНАВЕС ОПУСКАЕТСЯ

На следующий день, в десять сорок пять утра старый Блэйр повесил свой заношенный котелок на гвоздь в каморке у служебного входа, взглянул на стенные часы и неодобрительно прищелкнул языком: снова стоят! В ящиках для писем была одна-единственная открытка, адресованная мисс Сузан Макс. Блэйр, приблизив нос к ее глянцевитой поверхности, прочел:

«Сузан, милочка, это ужасно! Сердцем я с тобой в этот трагический час испытаний. Представляю, каково вам всем. Гастроли проходят успешно, сборы недурны.

Всего наилучшего, Дейзи».

В проулке раздались шаги. Блэйр, покряхтывая, вернулся на свой пост. Дежуривший у входа констебль отдал честь, приветствуя старшего инспектора Аллейна, Фокса, сержанта Бейли и трех агентов в штатском.

— Доброе утро, Блэйр! — поздоровался Аллейн.

— Доброе утро, сэр.

Процессия зашагала по длинному коридору к сцене, где уже находились Томпсон и Уоткинс.

— Все готово? — спросил Аллейн.

— Так точно, сэр.

Аллейн, задрав голову, посмотрел наверх. Потолочную парусину вновь подняли, натянули и привязали к первому ярусу колосников.

— Прислушайтесь, сэр, — обратился к Аллейну Томпсон.

Все умолкли, и сверху донеслось шуршание вперемежку с негромким скрипом. В одном месте парусина слегка провисла, будто бы какой-то предмет надавливал на нее. Вмятина то пропадала, то появлялась вновь, с равномерными интервалами.

— Отличная работа! — похвалил Аллейн. — Двери артистических уборных не забыли отпереть?

Оказалось, что все его инструкции были неукоснительно исполнены. На сцене стояли декорации той картины, в которой Сюрбонадье заряжал револьвер. Занавес был поднят, зачехленные кресла в зрительном зале серели в полумраке.

За кулисами раздались шаги — это был Джордж Симпсон.

— Вот и вы! — обрадовался Аллейн. — Слава Богу, а то какой из меня помреж! Все ли правильно расставлено?

Симпсон попятился к рампе и оттуда обозрел сцену, в этом маленьком человечке сразу проснулся профессионал:

— Все на месте.

— Дождемся, когда соберется труппа, и я объясню смысл моей затеи.

К Аллейну подошел дежуривший у центрального подъезда констебль.

— Что это у вас в руке, Уилкинс?

— Ваша визитная карточка, сэр. Тот молодой человек, которого я видел вчера — помните, с цветком в петлице, — предъявил мне ее вместо пропуска.

— Дайте-ка взглянуть.

Он мрачно покрутил карточку, где его собственной рукой было начертано: «Пропустить подателя сего в театр. Инспектор Аллейн». Та самая записка, которую он дал Найджелу перед арестом Сэйнта. Мистер Батгейт предусмотрительно сохранил ее и теперь ловко ею воспользовался.

Старший инспектор подошел к краю сцены, вглядываясь в зрительный зал.

— Мистер Батгейт! — выкликнул он.

Никто не отозвался.

— Мистер Батгейт, я вас вижу, — покривил душой старший инспектор.

— Вы смотрите в другую сторону! — раздался негодующий голос из партера.

— Идите сюда. Ну, пожалуйста, я прошу вас, — позвал Аллейн.

— Не пойду!

Найджел упрямо молчал, и тогда Аллейн сказал негромко, обращаясь к заведующему сценой.

— Мистер Симпсон, дайте свет в зрительном зале.

Через мгновение обнажилась будничная неприглядность партера. В шестом ряду, откинув пыльные покрывала, сидела одинокая фигура. Аллейн замахал рукой, и Найджел застенчиво поплелся по центральному проходу к сцене.

— Вот и вы, мой предприимчивый друг! — приветствовал его старший инспектор, когда журналист достиг барьера оркестровой ямы. — Находчивость — неотъемлемое качество людей вашей профессии, не так ли?

Найджел дурашливо кашлянул.

— У меня сильное искушение приказать, чтобы вас взяли под локоток и вывели отсюда. Однако я так не поступлю, вместо этого верну вам свою визитную карточку с припиской. Если, прочтя ее, вы захотите остаться, дело ваше!

Аллейн что-то написал на обратной стороне кусочка картона и перекинул его через оркестровую яму.

Найджел, поймав карточку, поднес ее к глазам. Инспектор писал бисерными буковками, очень разборчиво. Послание состояло всего из семи слов, но Найджел долго изучал его. Наконец он поднял голову.

— Это ошибка! — произнес журналист.

— К сожалению, нет.

— Но... — Найджел запнулся, нервно облизнул губы и продолжил: — нет никаких мотивов.

— Есть, сколько угодно!

— Я остаюсь! — решительно заявил журналист.

— Отлично. Мистер Симпсон, погасите, пожалуйста, свет в зале.

Партер снова погрузился в темноту.

— Инспектор, все уже в сборе, — доложил заведующий сценой.

— Уилкинс, пригласите сюда актеров.

Исполнители «Крысы и Бобра» гурьбой вышли на подмостки «Единорога»: Сузан Макс, Стефани Воэн, Джанет Эмералд, Далей Димер; вслед за нею — бледный, как мел, Феликс Гарденер. Говард Мелвилл и Барклей Крэммер держались за руки, и головы их были гордо подняты, будто у французских аристократов, ведомых на эшафот.

Актеры выстроились полукругом. Аллейн, как и положено режиссеру, стал у рампы, и они приготовились внимать каждому его слову.

— Леди и джентльмены! — начал старший инспектор. — Я попросил вас прийти сюда, чтобы воспроизвести первую картину третьего действия, ту самую, по ходу которой покойный мистер Сюрбонадье заряжал револьвер, увы, себе на погибель. Как известно, Джекоб Сэйнт арестован и не будет присутствовать при следственном эксперименте. Остальные же здесь, за исключением покойного, за которого любезно согласился подавать реплики мистер Симпсон.

Помреж позволил себе прервать Аллейна:

— Э... не знаю, имеет ли это значение... бутафор не явился, а ведь он передавал мне «пустышки», вот я и подумал...

— Придется обойтись без него. А где костюмеры?

Симпсон заглянул в кулисы, подал знак ладошкой, и к актерам присоединились оробевшие Трикси и папаша Бидл.

— Прошу вас иметь в виду, — продолжал Аллейн, — что у полиции имеется своя, вполне определенная версия совершенного здесь преступления. Следственный эксперимент необходим для того, чтобы подкрепить ее новыми существенными доказательствами. Хочу особо подчеркнуть, что всем вам решительно ничто не угрожает, кроме прискорбных воспоминаний, которые неизбежно возникнут. Я прошу вас сыграть первую картину третьего действия, чтобы проверить свои догадки. Прошу вас, делайте все точно так, как на предыдущем представлении. Вам, таким образом, предоставляется возможность доказать свою непричастность к преступлению и в то же время дать мне важные доказательства, которые изобличат убийцу и убедят присяжных в его виновности. Призываю вас скрупулезно соблюдать правила игры. Согласны?

После недолгой паузы Барклей Крэммер сделал два шага вперед, глянул в зрительный зал и, откашлявшись, спросил:

— А что скажут мисс Воэн и мистер Гарденер?..

— Ничего, — быстро отозвалась Стефани. — Давайте начинать, я готова.

— И я тоже, — сказал Гарденер.

— В таком случае, — продолжил Крэммер густым баритоном, — и я согласен участвовать в этом фарсе — до самого конца! — Он притворился, будто голос его прерывается от нахлынувших чувств. — Коли Господу угодно, мы станем орудием мщения за гибель бедняги Артура.

Крэммер сделал короткий жест, выражающий благородное смирение и едва удержался, чтобы не поклониться пустому зрительному залу; прятавшийся же в затемненном партере Найджел чуть было не разразился рукоплесканиями.

— Тогда все в порядке, — констатировал Аллейн. — Единственная разница между экспериментом и настоящим спектаклем заключается в том, что у нас не будет затемнения. Прошу тех из вас, кто к концу антракта находился в своих уборных, пройти сейчас туда. Повторите свои передвижения из комнаты в комнату, как в тот вечер. Я поставил вдоль коридора полицейских, но ведите себя так, словно их там нет. Особенно важно воспроизвести в точности разговоры между мисс Макс, мистером Сюрбонадье, мисс Эмералд и мистером Симпсоном, имевшие место до поднятия занавеса. В начале и в конце воображаемого затемнения я подам сигнал свистком. Теперь, будьте добры, разойдитесь по своим комнатам.

Актеры ушли со сцены, храня молчание. Симпсон занял место в суфлерской будке, с ним отправился сержант Уилкинс. Предварительно Аллейн с каждым из них о чем-то пошептался.

Фокс и Бейли расположились в правых кулисах, двое других полицейских — напротив. Томпсон с помощником застыли в коридоре, вдоль которого были оборудованы артистические уборные.

— Отлично! — воскликнул Аллейн и отошел к самой рампе.

— Приглашайте актеров, — велел Симпсон Уилкинсу, и тот отправился к артистическим уборным; его зычный голос был слышен и на сцене:

— Последнее действие! Внимание, последнее действие!

Мисс Макс, чья гримерная находилась за поворотом коридора, появилась на сцене первой, села в кресло и достала вязанье. Затем появилась Джанет Эмералд, она прошла к окну в глубине сцены.

— Делайте вид, будто беседуете с Сюрбонадье, — негромко попросил ее Аллейн. — Теперь ваш черед, мистер Симпсон.

Симпсон покинул суфлерскую будку и, подойдя к письменному столу, изобразил, будто кладет что-то в верхний ящик.

— Теперь вы, мисс Эмералд! — как заправский режиссер, скомандовал Аллейн.

— Я... не помню, что говорила тогда.

— Про патроны, милочка, — подсказала мисс Макс.

— «Я всякий раз опасаюсь, как бы вы не забыли о них», — произнесла Джанет Эмералд.

— «Положитесь на старину Джорджа», — подал свою реплику Симпсон.

— «Идите сюда, Джордж, я вам кое-что покажу. Эта дорожка мне мешает, мой дорогой», — вступила Сузан.

— «Что тут не так?»

— «Из-за нее дверь туго открывается, и я не могу уйти со сцены эффектно».

— «А теперь лучше?»

— «Совсем другое дело. Подойдите, Джордж, я хочу померить на вас шарф».

— В этот момент, мисс Эмералд, — подсказал Аллейн, — вы о чем-то говорили с Сюрбонадье.

— Я не... не могу повторить. Это... так ужасно!

— Идите наискосок налево, навстречу мистеру Симпсону, скажите ему: «Артур пьян, Джордж, я нервничаю».

— «Артур пьян, Джордж, я нервничаю».

— «И все равно играет он сегодня замечательно».

— Мисс Эмералд, теперь шепните: «Я бы его своими руками убила!», — затем подойдите к письменному столу и обопритесь об него.

— «Я... бы... его... убила...»

— «Все по местам. Начинаем!»

Джанет Эмералд подошла к рампе, став лицом к зрительному залу.

— «Свет в зале выключить. Полная готовность. Затемнение на сцене».

Аллейн дал протяжный свисток. Симпсон прошел на сцену с текстом пьесы в руках. Аллейн продвинулся в кулисы, став таким образом, чтобы видеть одновременно и сцену, и коридор с артистическими уборными. Мелвилл, находившийся рядом с суфлерской будкой, пошел на цыпочках по коридору и скрылся за поворотом. Из своей уборной вышла мисс Воэн, постучалась в комнату Гарденера. «Входите!» — пригласил Феликс, и Стефани скрылась за дверью, которая вскоре вновь открылась, выпуская старика Бидла. Он постоял в коридоре, сунул в рот незажженную сигарету. Из комнаты со звездой на двери появилась Трикси Бидл, подошла к отцу. Оба пошли по коридору, свернули за угол и скрылись из виду.

Затем в коридоре появился Феликс Гарденер и, мягко ступая, пошел в сторону сцены. Внезапно он вздрогнул, нагнулся и потер ногу, шепча: «Что за черт!», потом сделал несколько шагов, прихрамывая. Симпсон, находившийся на сцене, подал команду: «Пошел занавес!» Актеры начали диалог, а секунд через тридцать Симпсон снова скомандовал:

— «Свет на сцену!»

Аллейн протяжно дунул в полицейский свисток.

— Прошу всех на сцену, — пригласил он.

Актеры не заставили себя ждать, и старший инспектор обратился к ним с краткой речью:

— Большое спасибо! Вы оказали огромную помощь следствию, хотя я прекрасно понимаю, что вам это было нелегко и радости не доставило. Теперь могу объяснить подробнее, в чем заключалась моя цель. Вы вправе знать, зачем все это устраивалось. Эксперимент подтвердил, что никто из тех, кто находился за поворотом коридора, не мог пройти на сцену, не столкнувшись при этом в темноте с костюмерами. Мистер Гарденер утверждает, что кто-то наступил ему на ногу. В то время за кулисами могли быть лишь трое: мистер Симпсон, Хиксон и мистер Джекоб Сэйнт.

При упоминании Сэйнта Джанет Эмералд открыла было рот, чтобы заявить протест, но Аллейн метнул в нее ледяной взгляд, и она умолкла.

— Мистер Сэйнт находился в своей ложе в зрительном зале. По одной версии, он якобы прокрался на сцену через дверь в просцениуме, подменил патроны и вернулся тем же путем в ложу. Уилкинс, подойдите к той двери, откройте ее, затем направьтесь к письменному столу.

Сержант Уилкинс браво шагнул к просцениуму, толкнул дверь, и та громко, на весь театр, заскрипела.

— Это перечеркивает изложенную выше версию, — подытожил Аллейн. — Остаются мистер Симпсон и бутафор. Что касается Хиксона, то он был на сцене в течение всего затемнения и мог подменить патроны, а потом спрятаться на колосниках. Никто не видел его, после того как снова зажегся свет. Куда же он подевался? По версии, которая выдвигается кем-то, он поднялся по лестнице за парусину, имитирующую потолок. Если кто-нибудь согласится мне помочь, мы проверим, могло ли это быть. Мистер Симпсон находится в суфлерской будке; мисс Макс, мисс Эмералд и покойный Артур — на сцене. Мистер Гарденер выходит из коридора и тут сталкивается с бутафором, который только что подменил патроны. Отпрянув к стене, Хиксон карабкается по лестнице вверх. На нем теннисные туфли, поэтому он не производит ни малейшего шума. На руках у него перчатки мистера Сэйнта, Хиксон нашел их на сцене. Мистер Симпсон, соблаговолите сыграть все это за бутафора.

Симпсон облизнул губы.

— Я... я не могу залезть на эту лестницу, у меня сразу же начинает кружиться голова. Рад бы... но... не могу.

Аллейн поглядел с сомнением на дородную фигуру Крэммера, перевел взгляд на позеленевшего от страха Мелвилла и в конце концов был вынужден обратиться к Гарденеру.

— Выручайте, дружище!

— Охотно! — учтиво согласился Феликс.

— А вы, Симпсон, замените на время мистера Гарденера.

— Позвольте мне! — вызвался Мелвилл.

— Спасибо, но я бы предпочел, чтобы это все-таки был мистер Симпсон.

Помреж, вздохнув, отправился в уборную Гарденера.

— Приступайте! — велел Аллейн Гарденеру, тот кивнул и поспешил к письменному столу, выдвинул верхний ящик, сделал вид, будто что-то оттуда достает и что-то кладет в него, потом открыл и захлопнул нижний ящик, заколебался, вопрошающе глянул на Аллейна и вернулся за кулисы.

— Ваш выход, мистер Симпсон! — кликнул Аллейн.

Распахнулась дверь уборной Гарденера, из нее вышел Джордж

Симпсон и по коридору направился в сторону сцены. Гарденер налетел на него, метнулся в сторону и полез наверх по лестнице.

— Подниматься до конца? — спросил Гарденер.

— Да, пожалуйста.

Все наблюдали за тем, как Феликс карабкается, переступая по железным перекладинам. Внезапно каждый, кто был на сцене, услыхал свиристящий шорох и увидел утолщение в «потолке». Голова Феликса скрылась за парусиной, и тут же по всем помещениям и закоулкам театра разлетелся жуткий, душераздирающий вопль.

— Господи, — испугался Симпсон, — в чем дело?

Гарденер едва не свалился с лестницы, подошвы соскользнули с перекладины, он повис на одних руках, но все-таки не упал, удержался и снова укрепил ноги на перекладине.

— Аллейн! — позвал он не своим голосом, — Аллейн!

— В чем дело? — громко спросил снизу старший инспектор.

— Он... здесь... здесь... повесился.

— Кто?..

— Бутафор... Хиксон.

Лицо Гарденера отражало смертельный ужас.

— Это Хиксон! — повторил он.

Фокс, Бейли и Томпсон подошли к подножию лестницы.

— Спускайтесь! — крикнул Аллейн Гарденеру.

Феликс начал спускаться, но когда до пола оставалось всего шесть перекладин он глянул вниз на поджидавших его полицейских, издал невнятный звук и застыл, как изваяние. Губы его безвольно растянулись, обнажив десны, слюна заструилась но подбородку.

— Отчего вы решили, что это бутафор? — спросил Аллейн.

В ответ Гарденер лягнул ногой, норовя заехать инспектору в лицо, но Аллейн успел увернуться.

— Нет, второй раз этот номер не пройдет! А вот Хиксона вы столкнули с лестницы именно таким манером.

Фоксу пришлось буквально стаскивать Гарденера с лестницы за лодыжки. На сей раз Аллейн не забыл прихватить наручники, и в мгновение ока они сомкнулись на запястьях Феликса...

ГЛАВА 22

ФИНАЛ СПЕКТАКЛЯ

Старший инспектор Аллейн, не будучи посвящен в премудрости театрального искусства, соблюл тем не менее закон драматургического единства: финал спектакля был сыгран на той же сцене, где совершилось убийство.

...Гарденера увели. Мисс Эмералд, закатив вполне натуральную истерику, отбыла восвояси. Барклей Крэммер, Джордж Симпсон, Говард Мелвилл и Далей Димер поспешили ретироваться через служебный выход. Отец и дочь Бидл ушли вместе с дряхлым вахтером Блэйром.

Остались только Аллейн, Стефани Воэн и потрясенный до глубины души, до самых ее потаенных уголков, Найджел. Потолочную парусину сняли, подвешенный к верхнему ярусу колосников увесистый мешок опустили на пол. Аллейн оттащил его на склад декораций. Найджел стоял в проеме двери, ведущей со сцены в коридор с артистическими уборными.

— Что же, Батгейт, — обратился к нему Аллейн, — впредь не водите дружбу с полицейскими.

— Из всего, что произошло, я извлеку совсем иные уроки, — серьезно ответил Найджел.

— Вы великодушны.

— Но почему вы сразу мне ничего не сказали?

— А что бы вы тогда сделали?

— Не знаю.

— Вот и я не знал. Неужто у вас самого ни разу не возникло подозрения насчет Феликса?

— Сначала я был уверен, что убийца — Сэйнт, а потом... — Он отвернулся, блуждая взглядом по кулисам.

Стефани Воэн сидела в том самом кресле, что и вечером после убийства, когда Аллейн впервые допрашивал ее.

Судя по ее виду, ее одолевали тяжкие думы.

— Оставьте нас на время, Найджел, — негромко попросил Аллейн.

Найджел вышел, и Аллейн приблизился к мисс Воэн.

— Вернитесь на бренную землю, — произнес он с искренним участием.

Она, точно очнувшись, подняла голову.

— У меня все чувства притупились, — пробормотала она.

Аллейн нежно взял ее за руку.

— Не мудрено, но это пройдет. Вызвать вам такси?

— Погодите, мне надо сначала прийти в себя; не знаю, на каком я свете.

Она сосредоточенно уставилась в пространство, будто силясь вспомнить что-то.

— Полагаю, вы с самого начала знали, какие муки мне пришлось испытать, — после долгой паузы сказала она.

— Не знаю, утешат ли вас мои слова, но поверьте, Гарденер сделал это не ради вас.

— Знаю. Я была лишь орудием, его косвенной соучастницей, но не мотивом преступления.

— В квартире Сюрбонадье я убедился, что ради Феликса вы готовы на огромный риск. Я не мешал вам, более того, притворился, будто во все поверил.

— Вы оказались во сто крат умнее меня.

— Вряд ли это что-нибудь изменит, но могу признаться: я ненавидел себя, держа вас в своих объятьях. Впрочем, и это лишь половина правды. В мыслях у меня была мешанина, я испытывал не только стыд, но и блаженство.

— Что будет с ним? — внезапно спросила она.

— Его будут судить, и на милосердие присяжных вряд ли можно рассчитывать. Вы не любите его, а лишь играете роль пылкой возлюбленной. Если вы дадите себе труд трезво взглянуть на вещи, то не станете отрицать, что он убийца.

— Да, вы нравы.

И она заплакала, заплакала некрасиво, всхлипывая, ее лицо до неузнаваемости исказилось. Он протянул ей платок, сходил в комнату Сюрбонадье, отыскал никелированную фляжку с виски, и, налив в стакан изрядную порцию, отнес ей.

— Выпейте. Это приведет вас в чувство.

Она глотнула, едва не задохнувшись.

— Теперь я пойду за такси.

Увидев выходящих из театра Аллейна и Стефани Воэн, Найджел спрятался под навес.

— До свидания, — сказала она, садясь в такси. — Вы знаете, где меня искать, если... я понадоблюсь.

Стефани протянула руку, и после мгновенного колебания Аллейн поднес ее ладонь к губам.

— Вы скоро оправитесь, — сказал он бодрым голосом. — До свидания.

Он назвал водителю ее адрес и постоял на мостовой, провожая машину взглядом, потом поманил жестом Найджела.

— Ну? начал он. Что бы вы хотели узнать?

— Все! — выпалил журналист.

— Так и быть, слушайте. — Он закурил сигарету. — При расследовании убийства полиция уделяет основное внимание наиболее вероятному из подозреваемых, тому, чья вина представляется очевидной. Чаще всего он и оказывается убийцей. В нашем деле наиболее подозрителен был Гарденер — ведь стрелял-то он. Поэтому с самого начала я занимался им с предельной серьезностью. Кто бы еще рискнул подменить патроны? Гарденер мог и не нажать на спусковой крючок, либо сделать это раньше времени. Кто бы решился полагаться на случай? Лишь один человек мог проделать это, ничем не рискуя — сам Гарденер. Во-вторых, твердил я себе, он великолепный актер, следовательно, его раскаяние и угрызения совести не стоят ломаного гроша. Какой тонкий ход — завести речь об актерском лицемерии и неискренности, ненавязчиво внушая нам, что он не такой, как все, совсем наоборот: естественный, правдивый.

Понятно, поначалу и все другие, кто был за кулисами в тот вечер, оставались в поле моего пристального внимания. Однако я придал особое значение тому, что Гарденер был со Стефани в своей комнате, а ее уборная — ближайшая к сцене — оставалась на это время пустой. Ему не составило бы труда зайти туда, оставив Стефани у себя, надеть перчатки Сэйнта, которые он подобрал по счастливой случайности — не будь ее, он воспользовался бы своими, — убедиться, что в коридоре ни души, проскользнуть на сцену и в полной темноте подменить патроны. Мне сразу показалось, что история о том, будто кто-то наступил ему на ногу, чистейший вымысел, и тогда я подбросил ему идейку насчет духов, за которую он поспешил ухватиться, и таким образом попал в ловушку. Тут мои подозрения окрепли. Потом он, как бы против своей воли, поведал вам подробности тяжбы Сэйнта с «Морнинг Экспресс», поняв, что мы и без него все разузнаем, он заявил, что статью написал Сюрбонадье. Мне же представилось, что он сам ее сочинил, и я утвердился в этом мнении, отыскав в квартире Сюрбонадье листок с подделанными подписями. Не исключено, что Артур шантажировал им Феликса, грозясь разоблачить его перед Сэйнтом. Тогда — прощай сценическая карьера! Сюрбонадье мог очернить Гарденера и в глазах Стефани Воэн, поведав ей про их совместные кембриджские забавы. Все это были предположения, однако довольно основательные. Я отправил своего человека в Кембридж, и тот отыскал бывшего слугу Гарденера. Старик однажды слышал, как Артур обвинял Феликса в истории со статьей. Гарденер лгал, говоря, что лишь однажды пробовал кокаин. На самом деле в студенческие годы он едва не стал наркоманом. Феликс не кривил душой, живописуя вам свое страстное увлечение Стефани Воэн и лютую ненависть к Сэйнту. Эти чувства, подогреваемые дурманным зельем, и побудили его пойти на подлог. Отчет из Кембриджа был представлен мне только вчера, и это решило дело: круг замкнулся,- все детали головоломки стали на свои места.

Далее — лосьон. Его пролили после того, как мы вышли из уборной Стефани. Мисс Воэн сама показала, что после ухода Сюрбонадье в ее уборную никто не заходил, кроме Трикси. Там мог побывать еще один-единственный человек — Гарденер. Любой другой напоролся бы на отца и дочь Бидлов, простоявших некоторое время на углу коридора, прежде чем отправиться в костюмерную. Гарденер, идя на сцену, оставил Стефани в своей комнате. Будь убийцей бутафор, он бы не рискнул на пушечный выстрел приблизиться к уборной премьерши. И Симпсон, проведший все время на сцене, тоже бы не посмел. А Сэйнта вообще не было за кулисами, скрипучая дверь на просцениуме — его лучше алиби. Гарденер, единственный, мог туда зайти и зашел.

— По-вашему, — уточнил Найджел, — он оставил мисс Воэн у себя в комнате, сам отправился к ней, там надел перчатки и как раз в этот момент измазался косметическим молочком?

— Вот именно!

— А как же письмо, в котором ему угрожают расправой?

— Это его первый промах. Он напечатал его прямо на сцене по ходу последнего действия на тот случай, если впоследствии понадобится чем-то подкрепить басенку об отдавленной ноге, но затем сообразил, что после убийства полицейские наверняка обыщут всех актеров, в том числе и его. Он упустил это из виду: ведь затея с письмом возникла экспромтом, уже на сцене. Можно себе представить, как он ругал себя за чрезмерную предусмотрительность, и под влиянием охватившей его паники сунул письмо куда-то, скорее всего в стопку бумаг на письменном столе. После того как я обыскал его, он задержался на сцене, ожидая мисс Воэн, и незаметно снова переложил письмо себе в карман. Вы говорили мне, что в этой сцене он всегда стучал пальцем по одной и той же клавише. Видимо, вспомнив, что вы об этом знаете, он протер клавиатуру, умышленно оставив отпечаток на «к». Эффектнейший трюк, но, к счастью, Бейли успел еще раньше осмотреть машинку — он ведь у нас такой педант, — тогда отпечатки пальцев Гарденера были почти на всех клавишах. А при повторном осмотре — только на букве «к». Не будь Бейли столь дотошным, убийца мог бы выйти сухим из воды.

— Но как в таком случае объяснить собственное признание Стефани Воэн?

— Не в убийстве же она призналась! Речь шла о ее посещении квартиры Сюрбонадье. Ей было известно, что Артур хранил листок с подписями в шкатулке. Она рассказала Гарденеру, что я поймал ее с поличным, но, кажется, поверил, будто она приходила только за своими письмами. Кроме того, она не скрыла, что побывала в моих объятиях, добавив, что я его злейший и опаснейший враг.

Аллейн внезапно замолчал, пауза затянулась, но Найджел не торопил друга.

— А бутафор? — в конце концов не удержавшись, задал очередной вопрос журналист.

— Его я ни секунды не подозревал. Будь он виновен, не стал бы поносить на чем свет стоит покойного Сюрбонадье, и вообще бедняга Хиксон был слишком глуп для столь изощренной затеи. Каким-то образом он узнал Гарденера в темноте, вероятно, они действительно столкнулись, и это подсказало Феликсу выдумку про то, будто ему наступили на ногу. Хиксон не собирался его выдавать, напротив, он был благодарен Феликсу: тот отомстил Артуру за все! Но прочтя об аресте Сэйнта, честный малый бросился на выручку хозяину. Он написал мне записку и позвонил Гарденеру, намекнув, что кое-что знает. Гарденер предложил встретиться в театре: про окно во дворе наверняка ему рассказал Хиксон. Облачившись стариком, накинув пелерину, Феликс легко одурачил нашего Уилкинса. Вообще-то, перевоплощение — плод фантазии сочинителей детективных романов, но тут особый случай: Гарденер — незаурядный актер, он мог рискнуть. Когда вы пять минут кряду звонили в его дверь, он как раз убивал Хиксона.

Аллейн затем изложил журналисту, как было совершено второе убийство. Найджел ужасался, отказывался верить своим ушам.

— Полицейский, сменивший Уилкинса, видел, как старик в пелерине вернулся, но и он не узнал Гарденера. Сегодня утром в квартире Феликса был произведен обыск, и мы отыскали одежду, которой Гарденер воспользовался для маскарада. Убийцам присуще высокомерие, и Феликс Гарденер утратил чувство реального, оценивая собственные способности. Убийство Хиксона — еще один его грубейший просчет, но, с другой стороны, что ему оставалось делать? Этот безумец — бутафор, очевидно, заявил, что не позволит судить ни в чем не повинного человека. Гарденеру надо было его обезвредить, и он немедленно составил план, обладавший множеством достоинств. Если бы не ваш визит, когда его не оказалось дома; если бы не старый слуга из Кембриджа, случайно слышавший разговор Гарденера и Сюрбонадье; если бы не «молочко», попавшее на перчатки, все могло обернуться для убийцы вполне удачно. Мы, полицейские, никаких особых открытий не сделали, и больших заслуг в его разоблачении у нас нет. Я отнюдь не склонен осыпать себя лепестками роз в связи с разгадкой этого преступления.

— Почему вы все время пытались меня куда-нибудь сплавить?

— Дорогой мой, он же был вашим другом. Кроме того, Феликс догадывался, что вы частично подслушали их разговор со Стефани. Словом, я боялся за вас — ведь он закоренелый убийца.

— Нет, Аллейн, вы меня не убедили, тут какая-то иная причина.

— Отказываетесь верить в очевидное, потому что верны дружбе, сильно были к нему привязаны... Видели, как он, спускаясь по лестнице, попытался меня лягнуть? Точно так отправил он в мир иной бутафора.

— О да, я видел его лицо в тот миг.

— Даже я не ожидал от Гарденера подобной выходки. Этим он себя полностью изобличил, никаких других улик и доказательств не требуется. Когда я попросил его слазить на колосники, он принялся лихорадочно обдумывать, как сыграет изумление при виде трупа. Я-то рассчитывал, что он разглядит мешок с песком, и с любопытством ждал его реакции. А он даже не взглянул на чучело и, слыша шуршащие, не усомнился, что это трется о парусину обувь мертвеца. В его воображении не потускнело зрелище раскачивающегося в петле трупа, и он с ходу приступил к исполнению этюда: ужас во взгляде, леденящий душу вопль — он узнал Хиксона! Сыграно грандиозно. Невиновный же увидел бы, что висит на веревке не покойник, а самый обычный мешок.

— Удивляюсь, как это он согласился лезть наверх.

— Ему ничего другого не оставалось. Я притворился, будто подозреваю беднягу Симпсона, действительно боящегося высоты. Несчастный побелел от страха, Гарденеру же это придало уверенности. Нет, ему никак нельзя было отказаться.

— Итак, Артура убил Феликс, убил умышленно. Такой колоссальный риск — и чего ради? Мотивы у Гарденера ничтожные, — сокрушенно заметил Найджел.

— Как выяснилось, не такие уж ничтожные. Если бы Сюрбонадье привел свою угрозу в исполнение, Сэйнт немедленно прогнал бы Гарденера из театра и вообще нанес бы ему неисчислимый вред. Покойный наверняка вымогал у Феликса кругленькие суммы, ведь наркоману постоянно нужны деньги. Наконец, Артур мог своими рассказами навсегда отвратить Стефани от Гарденера. Ведь Феликс наверняка сам ей в своих грешках не исповедовался. Впрочем, кое-что она знала, иначе не пошла бы на квартиру Сюрбонадье. Отважная дама!

Найджел взглянул на Аллейна с любопытством.

— Вы находите ее весьма привлекательной, не так ли? — рискнул спросить он.

Аллейн пожал плечами.

— Пока не начинает корчить из себя примадонну, — спокойно ответил старший инспектор.

— Вы, как я погляжу, головы никогда не теряете. Стреляный воробей!

— Надеюсь, что так. Пойдемте обедать, а потом мне надо возвращаться на службу.

— Я не голоден.

— Аппетит приходит во время еды.

Они зашагали по проулку к театральному фасаду. Огромный единорог из стали и черного стекла уже сверкал огнями. Аллейн и Найджел невольно залюбовались эмблемой.

— Есть в этом деле одна удивительная особенность, — заметил Аллейн, — причем заслуга тут ваша. Впервые я с комфортом наблюдал за убийством, сидя в первом ряду партера по билету, любезно присланному самим преступником.

Аллейн, махнув тростью, остановил такси, и друзья молча покатили прочь.

Нейо Марш

Убийство в частной лечебнице

Глава 1

Даунинг-стрит, 10

Пятница, пятое. Вторая половина дня

Министр внутренних дел наконец положил на стол бумаги, в которые заглядывал по ходу своей речи. Его уже не в первый раз поразила напыщенная серьезность прочих членов Кабинета. «Ей-ей, — подумал он, — мы выглядим точь-в-точь как Кабинет министров из какого-то кинофильма. Мы — карикатура на себя самих». Словно в подтверждение его слов, премьер-министр откинулся в кресле, положил ладони на стол и прочистил горло.

— Итак, джентльмены, — торжественно сказал он зловещим тоном, — документ перед вами.

— Сильно, — отозвался министр иностранных дел. Он скрестил руки на груди и уставился в потолок.

— Радикально! — добавил лорд-канцлер. — Осмелюсь сказать — радикально!

— А по-моему, — возразил министр почт, — не то чтобы сильно и не то чтобы радикально.

Он поправил галстук почти как обыкновенный человек.

Наступила пауза. Министр внутренних дел со свистом втянул воздух.

— Итак, — повторил премьер-министр. — На эту тему, джентльмены, много говорилось, а теперь мы заслушали проект предлагаемого закона. У нас есть все необходимые данные. Короче говоря, мы прекрасно отдаем себе отчет в деятельности этих анархистов. Мы знаем, что они собираются предпринять вполне определенные шаги. Все мы согласны, что вряд ли можно переоценить значительность и важность данного вопроса. Доклады министерства иностранных дел, тайных служб и отдела уголовного розыска Скотланд-Ярда достаточно убедительны. Нам приходится иметь дело с явственной угрозой и растущей опасностью. Этот закон, — он жестом указал на министра внутренних дел, — может быть назван радикальным. Но есть ли здесь кто-нибудь, кто считает его слишком радикальным? Должен ли он быть изменен?

— Нет, — сказал министр почт. — Нет.

— Я согласен, — сказал Генеральный атторней15.

— А не приходило ли вам в голову, — спросил лорд-канцлер, глядя через стол на министра внутренних дел, — что у вас, сэр Дерек, причин для сомнений больше, чем у кого бы то ни было?

Остальные тоже посмотрели на министра внутренних дел. Тот еле заметно улыбнулся.

— Будучи тем, кто выдвинул проект данного закона, — сказал лорд-канцлер, — вы окажетесь в самом центре внимания. Вы же знаете, на что способны эти люди. Слова «заказное убийство» весьма часто встречаются в отчетах…

При этих словах улыбка министра внутренних дел стала чуть шире.

— По-моему, я не преувеличу, — продолжал лорд-канцлер, — если скажу, что их внимание сосредоточится на вас лично. Вы приняли такую возможность во внимание, дружище?

— Я весьма ценю вашу точку зрения, — ответил министр внутренних дел. — Но этот закон — мое детище. Я не отрекусь от своего авторства и смогу о себе позаботиться.

— Мне кажется, министра внутренних дел следует окружить подобающей охраной, — предложил канцлер казначейства.

— Разумеется, — горячо поддержал премьер-министр. — Мы должны это сделать ради блага страны. Ее ценнейшие кадры следует беречь. Министр внутренних дел — чрезвычайно ценный кадр.

Сэр Дерек сделал странную гримасу.

— Могу вас уверить, — сказал он, — что я не горю желанием сыграть роль героя в фарсе с убийством. С другой стороны, мне кажется, что нет никакой необходимости в том, чтобы я приходил в Парламент, окруженный полицейскими, переодетыми в секретарей и журналистов.

— Вчера я встретил Родерика Аллейна из отдела уголовного розыска, — задумчиво сказал премьер-министр, — и совершенно неофициально обсудил с ним этот вопрос. Он уже давно держит под наблюдением этот сброд и вряд ли стал бы преувеличивать серьезность положения. Так вот, он считает, что министр, предлагающий закон, направленный против этих людей, окажется в настоящей опасности со стороны их организации. Я настоятельно призываю вас позволить Скотланд-Ярду принять все меры, какие он сочтет необходимыми для вашей защиты.

— Прекрасно, — отозвался сэр Дерек. Он беспокойно заерзал в кресле и провел рукой по лицу. — Как я понимаю, — устало добавил он, — Кабинет утверждает принятие закона?

Они снова принялись обсуждать предложенные меры. Поведение членов Кабинета было невообразимо серьезно и торжественно, оно состояло из парламентских банальностей и политиканских жестов. Все они настолько пропитались профессиональным этикетом, что совершенно утратили способность быть естественными. Министр внутренних дел сидел, уставясь в свои бумаги, словно погрузившись в глубокую и мрачную задумчивость.

Наконец премьер-министр поставил вопрос на голосование: считает ли Кабинет министров целесообразным принятие закона, предложенного министром внутренних дел?

— Итак, — сказал премьер-министр, — мы сделали все от нас зависящее.

Министр внутренних дел тихо застонал.

Все повернулись к нему. Лицо его сильно побледнело, и он согнулся над столом.

— О'Каллаган! — воскликнул министр почт. — В чем дело? Вам плохо?

— Ничего, ничего. Больно… Сейчас пройдет.

— Бренди, — сказал премьер-министр и протянул руку к колокольчику.

— Воды, — прошептал сэр Дерек, — просто воды.

Когда воду принесли, он жадно выпил ее и промокнул платком лицо.

— Уже гораздо лучше, — сказал он через несколько минут. — Мне очень неловко… простите.

Он выглядел смущенным и озабоченным. Лорд-канцлер неловко навис над ним. Остальные глазели на него с той ужасной бестактностью, с какой мы всегда смотрим на внезапную болезнь своих собратьев.

— Я должен извиниться, — сказал сэр Дерек. — В последнее время у меня было два-три таких приступа. Мне кажется, это аппендицит. Придется, видно, идти под нож. Чертовски неудобно для меня самого и всех остальных. Так хочется отложить эту возню со своим здоровьем до тех пор, когда мы все доведем до конца с законом.

Он выпрямился в кресле, секунду посидел неподвижно, потом медленно поднялся на ноги.

— Все решено? — спросил он.

— Да-да. Может, вам на минутку прилечь? — предложил премьер-министр.

— Большое спасибо, П.М., но… я лучше поеду домой. Будьте так любезны, скажите моему шоферу…

Позвали секретаря. О'Каллаган повернулся к дверям. Министр почт сделал движение, словно хотел предложить для поддержки свою руку. Сэр Дерек поблагодарил его кивком головы, но вышел самостоятельно. В вестибюле секретарь взял его пальто у гардеробщика и помог ему одеться.

— Мне выйти к машине, сэр Дерек?

— Нет, спасибо, мой мальчик. Я вполне взял себя в руки.

Попрощавшись с премьер-министром, О'Каллаган вышел на улицу один.

— Выглядит он чертовски больным, — досадливо сказал премьер-министр. — Надеюсь от всей души, это не что-то серьезное.

— Это было бы дьявольски некстати, — сказал министр почт. — Бедный старина О'Каллаган, — добавил он поспешно.

Министр внутренних дел мрачно смотрел в окно машины. Они свернули с Даунинг-стрит на Уайтхолл. Вечер был холодный и ветреный. Прохожие, одетые неприглядно и бедно, шли, наклонив головы, чтобы спрятать от ветра посиневшие лица. Порывы дождя неровно хлестали по стеклу. О'Каллаган подумал, что, наверное, разболеется всерьез. Его захлестнула печаль. Возможно даже, что та штука, которая проявила себя такой сокрушительной болью, его убьет. Это избавило бы анархистов и отдел уголовного розыска от лишних хлопот. Неужели ему и впрямь не наплевать на закон или на махинации людей, которые решили произвести революцию в британском правительстве? Неужели ему не наплевать на всех и вся? Сейчас он чувствовал только вялое равнодушие и всепоглощающую усталость.

На вершине Холма Конституции машина застряла в транспортной пробке. Рядом с ней остановилось такси. О'Каллаган заметил, что внутри сидит пассажир. Таксист несколько раз поглядел на шофера О'Каллагана и что-то сказал. Его шофер буркнул в ответ что-то невразумительное. У сэра Дерека возникло ощущение, что человек, сидящий в такси, вглядывается в его окошко. За ним наблюдали. В последнее время ему неоднократно приходилось испытывать такое ощущение. Он с иронией вспомнил озабоченность премьер-министра и дернул шнур. Салон машины залил яркий свет.

«Пусть как следует посмотрят, пока я еще на этом свете», — мрачно подумал О'Каллаган.

К его удивлению, окна такси тоже озарились светом, словно в ответ. Он поглядел туда, приставив к стеклу ладонь. В такси ехал всего один пассажир в смокинге, сидевший, скрестив руки на набалдашнике трости. Под шелковой шляпой, надетой слегка набекрень, четко вырисовывался незаурядно красивый профиль. Это было умное и породистое лицо с прямым носом, твердой линией рта и темными глазами. Пока сэр Дерек О'Каллаган смотрел на него, ряды машин сдвинулись и такси оказалось впереди.

«А ведь я его где-то видел», — подумал О'Каллаган с каким-то сонным удивлением. Он пытался вспомнить, где именно он видел этого человека, но попытка оказалась для него слишком утомительной, и он сдался. Через несколько минут шофер подъехал к его дому и открыл дверцу машины.

Министр внутренних дел медленно вышел из машины и поплелся по ступенькам. Пока О'Каллаган раздевался в вестибюле, вниз сошла его жена.

— А-а-а, Дерек, — сказала она.

— Привет, Сесили.

Она стояла у подножия лестницы и спокойно смотрела на него.

— Ты сегодня поздно, — заметила она, помолчав:

— Да? Наверное… Эти типы говорили и говорили… Ты не будешь возражать, если я не стану переодеваться к обеду? Я устал.

— Разумеется. С нами обедает только Рут.

Он сделал гримасу.

— Я же не могу препятствовать твоей сестре время от времени с тобой видеться, если она этого хочет, — спокойно заметила леди О'Каллаган.

— Ладно, — устало ответил ее муж. — Ладно.

Он неприязненно посмотрел на нее и подумал, что она раздражающе хорошо выглядит. Всегда великолепно ухоженная, восхитительно одетая, такая возмутительно отстраненная. Даже их объятия всегда были подернуты леденящей поволокой хорошего тона. Иногда у него появлялось ощущение, что жена его недолюбливает, а сам он, как правило, вообще не питал к ней никаких чувств. Ему казалось, что он женился на ней в кратком приступе страстного желания исследовать полярные льды. Детей у них не было. И это к лучшему, поскольку в его семье встречались отдельные случаи наследственного безумия. Ему казалось, что с ним самим все в порядке, в противном случае, подумал он саркастически, его жена непременно выявила бы отклонения. Сесили была просто пробным камнем для любой ненормальности.

Леди О'Каллаган направилась в гостиную. У дверей она на миг остановилась и спросила:

— Тебя сегодня не мучила эта боль?

— Мучила, — ответил О'Каллаган.

— Какая досада, — рассеянно пробормотала она и ушла в гостиную.

Он с минуту глядел ей вслед, затем пересек маленький вестибюль и вошел в свой кабинет, уютную комнату с хорошим камином, удобным письменным столом и глубокими квадратными креслами. Кедровые поленья пылали в очаге, а возле уютного кресла его дожидался поднос с рюмками и любимым сортом шерри. Жена определенно следила, чтобы ему угождали как следует.

Он налил себе рюмку шерри и принялся за дневную, почту, оказавшуюся невероятно скучной. Его секретарь просмотрел поступившие письма и отложил для него то, что счел личной почтой. Большая часть писем была помечена именно так. Один корреспондент хотел денег, второй просил о продвижении по службе, третьему была нужна информация… Конверт, подписанный на машинке, секретарь вскрыл. Там находилось анонимное письмо с угрозами, всего лишь самое свежее в длинной цепи подобных посланий. О'Каллаган взял последнее письмо, взглянул на конверт, поднял брови и нахмурился. Потом, допив шерри и налив себе еще рюмку, вскрыл письмо и прочел его.

Письмо было от Джейн Харден.

От Джейн. Он должен был понимать, что это дело так просто и скоро не закончится. Каким дураком он был, полагая, что она отпустит его без осложнений. Тот уик-энд в Корнуолле… все было очень мило, но он быстро понял, что неприятностей не миновать. Дьявол их всех побери, женщины никогда не бывают справедливы — никогда! Они болтают насчет того, что хотят быть самим себе хозяйками, что хотят приобретать жизненный опыт, как мужчины, а потом нарушают все правила игры. Он снова просмотрел письмо. Она напоминала, что «отдалась ему», — экая чушь, она так же этого хотела, как и он! — что в течение многих поколений их семьи были соседями в Дорсете, пока ее отец не обанкротился. О'Каллаган поморщился от намека на то, что он воспользовался ее стесненными обстоятельствами. Поскольку он был вполне консервативным и честным человеком, такие намеки смущали его до глубины души. Она писала, что он обошелся с ней как с пригородной девицей легкого поведения. О'Каллаган от души пожалел, что она не такая. Она писала, что уезжает, согласившись на должность сиделки в частной лечебнице. Напишет ли он ей на адрес Клуба сиделок? До этого момента письмо носило следы самоконтроля автора, но далее О'Каллаган с ужасом увидел, что пером писавшей водили исключительно эмоции. Она его любит, но ей нечего ему предложить. Однако неужели они оба должны все забыть? Она борется за свою душу, и для нее все средства хороши. Ее душу терзает дьявол, и если она потеряет О'Каллагана, то дьявол заберет ее душу. Она снова писала, что любит его, что, если он и дальше не будет обращать на нее внимания, она сделает что-нибудь ужасное. Внезапным резким жестом он смял листок и бросил его в огонь.

— Черт! — сказал он. — Черт, черт, черт!

В дверь легонько постучали, потом она приоткрылась настолько, чтобы смог просунуться большой нос, слабохарактерный рот, скошенный подбородок и огромная серьга.

— Государственные дела, Дерри? — спросил робкий голосок. — Государственные дела, да?

— Входи, Рут, — обреченно вздохнул сэр Дерек О'Каллаган. — Входи.

Глава 2

Представляет патентованное средство

Пятница, пятое. Вечер

Всю следующую неделю министр внутренних дел следовал своему обычному режиму. Он более или менее привык к приступам боли, которые случались все чаще и интенсивнее. О'Каллаган обещал себе пойти к врачу на следующий же день после принятия закона. А пока всякий раз, когда боль угрожала стать невыносимой, он принимал по три таблетки аспирина и чувствовал себя несчастным и загнанным. Воспоминание о письме Джейн Харден нет-нет да и вспыхивало в глубине его сознания, словно отрыжка совести.

Его сестра Рут, искушенный ипохондрик, с миссионерской настойчивостью постоянно совала ему подозрительные пилюли, таблетки и настойки. Она повадилась заходить к нему после обеда, вооруженная пакетами от аптекаря и великим запасом до безумия раздражающих соболезнований и советов. Вечером в пятницу он сбежал в свой кабинет, умоляя жену сказать Рут, если она появится, что он невероятно занят и мешать ему нельзя. Жена пристально посмотрела на него.

— Я попрошу Нэша, — сказала она, — чтобы он отвечал, что нас обоих нет дома.

Он помолчал и смущенно ответил:

— Мне не хотелось бы…

— Но я тоже смертельно устала от Рут, — ответила жена.

— И все же, Сесили… В конце концов, она же очень добрая. Может быть, лучше было бы…

— Значит, ты впустишь ее?

— Нет, черт побери, нет.

— Отлично, Дерек. Я скажу Нэшу. Эта боль в последнее время все мучает тебя?

— Весьма часто. Спасибо.

— Наверное, поэтому ты такой раздражительный. Мне кажется, ты глупо поступаешь, что не идешь к врачу.

— По-моему, я тебе сказал, что вызову Джона Филлипса, как только примут мой закон.

— Разумеется, тебе решать. Попросить Нэша, чтобы принес тебе кофе в кабинет?

— Будь любезна.

— Да. — У нее была манера в ответ на все отстраненно и скучно говорить «да». — Спокойной ночи, Дерек. Я поднимусь наверх пораньше и не стану тебя беспокоить.

— Спокойной ночи, Сесили.

Она шагнула к нему и выжидательно остановилась. Случайно его поцелуй пришелся в губы, а не в щеку. У него возникло ощущение, что ему следует извиниться. Однако она просто повторила: «Спокойной ночи», а он пошел к себе в кабинет.

Там его ждал секретарь, Рональд Джеймсон. Джеймсон, выпускник Оксфорда, старательный и не занудливо серьезный молодой человек, хорошо делал свое дело и был весьма умен. Обычно О'Каллаган находил его сносным и даже приятным. Сегодня один вид секретаря раздражал и угнетал его.

— Ну что, Рональд?

Он упал в кресло и протянул руку за сигарой.

— Звонил сэр Джон Филлипс, он хотел бы прийти и поговорить с вами сегодня вечером, сэр, если вы не заняты.

— Филлипс? Что, кто-то говорил обо мне с Филлипсом? Что ему надо? Визит врача?

— По-моему, нет, сэр. Сэр Джон не упоминал вашего… э-э-э… недомогания.

— Позвоните ему и скажите, что я буду рад его видеть. Что-нибудь еще?

— Эти письма. Еще одно из разряда угрожающих. Мне бы очень хотелось, сэр, чтобы вы позволили мне поговорить со Скотланд-Ярдом.

— Нет. Что-нибудь еще?

— Только одно письмо, с пометкой «лично». Оно у вас на столе.

— Дайте-ка его сюда.

Джеймсон принес письмо и подал ему. О'Каллаган посмотрел на него и почувствовал себя так, словно стремительно падает вниз в лифте. Письмо было от Джейн Харден. Он бессильно свесил руки по сторонам кресла и уставился на огонь, держа во рту незажженную сигару.

Рональд Джеймсон смущенно ждал. Наконец он вытащил зажигалку и поднес ее к сигаре О'Каллагана.

— Спасибо, — рассеянно сказал О'Каллаган.

— Я могу еще что-нибудь сделать для вас, сэр?

— Нет, спасибо.

Джеймсон поколебался, тревожно посмотрел на бледное лицо своего патрона, сообразил, что сэр Джон Филлипс все еще ждет ответа, и вышел из комнаты.

После того как дверь за секретарем закрылась, О'Каллаган некоторое время по-прежнему сидел и смотрел на огонь. В конце концов невероятным усилием воли он заставил себя прочесть письмо. Послание Джейн Харден было отчаянным и горьким, скорее обвиняющим, чем умоляющим. Она писала, что готова покончить с собой. Чуть ниже добавляла, что при первой же возможности готова убить и его: «Не попадайтесь мне на пути. Я предупреждаю вас ради себя самой, не ради вас. Я всерьез считаю, Дерек, что вы и мужчины, подобные вам, не должны жить на свете. Это мое последнее слово. Джейн Харден».

О'Каллаган на миг представил себе, как будет выглядеть ее письмо в колонке дешевой прессы. К своему удивлению, он услышал, как его жена и секретарь разговаривают в вестибюле. Что-то в голосе секретаря приковало его внимание, Он прислушался.

— …что-то его беспокоит.

— По-моему, да, леди О'Каллаган, — пробормотал Джеймсон.

— …никакого представления… в этих письмах? — Голос умолк.

— Сегодня… по-моему, расстроился… конечно, этот закон…

О'Каллаган поднялся, быстрыми шагами пересек кабинет и распахнул дверь.

Его жена и Рональд Джеймсон стояли друг напротив друга с видом заговорщиков. Когда он открыл дверь, оба повернулись к нему. Джеймсон густо покраснел и быстро перевел взгляд с мужа на жену. Леди О'Каллаган спокойно и невозмутимо смотрела на сэра Дерека. Он почувствовал, что трясется от гнева.

— До настоящего времени, — сказал он Джеймсону, — у меня не было повода считать, что вы не вполне понимаете строгой конфиденциальности вашей работы. Очевидно, я ошибался.

— Мне… мне ужасно жаль, сэр Дерек… это только потому, что…

— У вас нет ни малейшего права обсуждать мою почту с кем бы то ни было. С КЕМ БЫ ТО НИ БЫЛО. Понятно?

— Да, сэр.

— Не говори глупостей, Дерек, — сказала его жена. — Я задала мистеру Джеймсону вопрос, на который он не мог не ответить. Мы оба очень беспокоимся о тебе.

О'Каллаган резко мотнул головой, приказывая Джеймсону удалиться. Джеймсон с самым несчастным видом поклонился и пошел прочь. У дверей своей комнаты он остановился, пробормотал: «Очень сожалею, сэр» — и исчез в комнате.

— Право, Дерек, — сказала леди О'Каллаган, — мне кажется, ты ведешь себя неразумно. Я всего лишь спросила несчастного юношу, не получал ли Ты за последнее время писем, которые могли бы объяснить твое поведение, ничем другим не объяснимое. Он сказал, что письмо, доставленное с вечерней почтой, кажется, расстроило тебя. Что за письмо, Дерек? Еще одна угроза от этих анархистов или как их там?

Он был не настолько рассержен, чтобы не уловить в ее голосе необычную нотку.

— Эти угрозы — возмутительная наглость, — поспешно сказала она. — Не могу понять, почему вы не примете мер в отношении этих людей.

— Письмо не имеет к ним ни малейшего касательства, а мое «необъяснимое поведение», как ты его называешь, ничего общего не имеет с письмом. Я нездоров и встревожен. Ты будешь рада услышать, что Джон Филлипс придет сегодня вечером.

— Я счастлива это слышать.

У парадной двери прозвенел звонок. Оба вопросительно переглянулись.

— Рут? — прошептала леди О'Каллаган.

— Я пошел, — быстро сказал он и вдруг почувствовал к жене большую, чем обычно, теплоту. — Лучше уноси ноги, Сесили, — посоветовал он.

Она быстро вошла в его кабинет, и он вошел следом. Они услышали, как Нэш вышел открыть дверь. Оба стояли и прислушивались, почти сопереживая друг другу.

— Сэра Дерека и миледи нет дома, мадам.

— Но в кабинете горит свет!

Они в ужасе переглянулись.

— Возможно, там мистер Джеймсон… — предположил Нэш.

— С ним-то я как раз и хотела бы увидеться.

Они услышали, как Нэш протестующе проблеял что-то. Затем загремел зонтик мисс Рут О'Каллаган, с силой втискиваемый в корабельное ведро, служившее подставкой для зонтов. Сэр Дерек и его жена дружно подошли к камину. Леди О'Каллаган закурила сигарету.

Дверь открылась, и вошла Рут. За ее спиной мелькнуло страдальческое лицо Нэша, а затем хозяев дома стали душить в объятиях.

— А вот и вы, лапочки. Нэш сказал, что вас нет.

— Мы просто никого не принимаем, Рут, — сказала совершенно спокойно леди О'Каллаган. — Дерек ждет прихода врача. Очень глупо со стороны Нэша не сообразить, что ты — совсем другое дело.

— Ага! — сказала Рут с воистину пугающей веселостью. — Свою сестричку ты так просто не проведешь. Ну вот, Дерри, лапочка моя, я специально пришла к тебе и буду ужасно на тебя сердита и страшно обижена, если ты не сделаешь все точь-в-точь, как я тебе велю.

Она порылась в своей громадной сумке и вытащила из ее глубин очередной запечатанный белый сверток.

— Помилуй; Рут, я же не могу глотать любое патентованное средство, какое попадается тебе на глаза.

— Я от тебя этого и не хочу, деточка. Я знаю, ты считаешь свою сестрицу дурочкой, — Рут игриво прищурилась, — но она знает, что нужно ее большому знаменитому братику. Сесили, тебя он послушает. Пожалуйста, ну, пожалуйста, убеди ты его принять хотя бы один из этих ма-а-асеньких порошочков. Они просто ужасно замечательные. Стоит только прочесть отзывы…

Торопливо и неуклюже она развернула обертку, и на свет явилась круглая зеленая коробка с изображением голого джентльмена, который стоял перед чем-то весьма похожим на электрический стул.

— Тут всего шесть порошков, — сказала Рут восторженно, — но уже после приема первого порошка ты почувствуешь значительное облегчение. Это называется «Фульвитавольтс». Сотни писем, Дерри, от терапевтов, хирургов, политиков — от множества политиков, Дерри! Они все до небес превозносят препарат. А симптомы точно такие же, как у тебя. Честное слово.

Она выглядела очень жалкой, стараясь угодить ему. Какая же она неуклюжая и порывистая: неловкие руки, слезящиеся глаза, огромный нос.

— Рут, ты же не знаешь, какие у меня симптомы.

— Нет, знаю. Сильные судорожные боли в животе. Сесили, прочти сама.

Леди О'Каллаган взяла коробку и осмотрела один из сложенных белых пакетиков.

— Я дам ему один сегодня на ночь, Рут, — пообещала она таким тоном, каким успокаивают взволнованного ребенка.

— Ой, как здорово! — У Рут была поразительная привычка употреблять в речи подростковые словечки. — Я сразу словно оказалась на седьмом небе. А утром все эти бяки-боли улетят кыш, — она неуклюже помахала рукой и, сияя, уставилась на брата.

— Ну а теперь, старушка, боюсь, что тебе самой придется — кыш! — сказал О'Каллаган в отчаянной попытке ответить на ее кокетство братской игривостью. — По-моему, я слышу на лестнице шаги Филлипса.

— Пошли, Рут, — позвала леди О'Каллаган. — Нам надо уходить. Спокойной ночи, Дерек.

Рут приложила к губам костлявый палец и демонстративно пошла к двери на цыпочках. У двери она повернулась и послала брату воздушный поцелуй.

Он слышал, как дамы коротко поздоровались с сэром Джоном Филлипсом и пошли наверх. Избавившись от своей сестры, О'Каллаган почувствовал такое облегчение, что на него накатила волна теплого чувства к Джону Филлипсу, старому доброму другу. Каким облегчением будет сказать Филлипсу, как ему плохо, — и узнать, насколько серьезно он болен. Может быть, Филлипс даст что-нибудь, что поможет пока все перетерпеть. Ему уже стало немножко лучше. Очень может быть, что на самом деле его недомогание — пустяк. Филлипс уж точно скажет. О'Каллаган повернулся к двери с радостным ожиданием на лице.

Нэш открыл дверь:

— Сэр Джон Филлипс, сэр.

Филлипс вошел в кабинет.

Он был удивительно высоким мужчиной с привычной сутулостью. Глаза его своеобразного светлосерого цвета пронзительно блестели под тяжелыми веками. Никто никогда не видел его без монокля; поговаривали, что и во время операций он носит монокль без ленточки. Нос у него был с горбинкой, а нижняя губа агрессивно выдавалась вперед. Он не был женат и, по слухам, оставался совершенно холоден к тому, что пациентки нередко влюблялись в него. Возможно, медики, почти так же, как актеры, извлекают больше всего выгоды из так называемой своей «личности». Сэр Джон совершенно определенно был незаурядной личностью. Его грубость была едва ли не более знаменита, чем его блистательный врачебный талант.

О'Каллаган шагнул к нему и протянул руку.

— Филлипс! — воскликнул он. — Я счастлив вас видеть!

Филлипс проигнорировал протянутую руку и стоял как вкопанный, пока за Нэшем не закрылась дверь. Только тогда он заговорил.

— Вы уже не будете счастливы, когда услышите, зачем я пришел, — сказал он.

— Почему? Что за муха вас укусила?

— Я едва могу сдерживаться, чтобы говорить с вами.

— Какого черта?

— А такого: я обнаружил, что вы мерзавец, и пришел вам это сказать.

О'Каллаган молча таращился на него.

— Очевидно, вы это всерьез, — сказал он наконец. — А позвольте спросить, что заставило вас вознамериться просто оскорбить меня и затем выйти вон? Или мне все-таки дадут объяснение?

— Вы получите все нужные объяснения в двух словах: Джейн Харден.

Наступило длительное молчание. Двое мужчин пристально смотрели друг на друга. Затем О'Каллаган отвел взгляд. Выражение туповатой напыщенности на лице придавало ему смешной и неприятный вид.

— Что такое насчет Джейн Харден? — сказал он наконец.

— Только это. Она — сиделка в моей клинике. Уже давно ее счастье и судьба приобрели для меня величайшую важность. Я просил ее выйти за меня замуж. Она мне отказала, причем много раз. Сегодня она сказала мне почему. Оказывается, вы злоупотребили дружескими отношениями с ее отцом и воспользовались ее теперешними стесненными обстоятельствами. Вы сыграли роль «старого друга семьи» в сочетании с высокопоставленным развратником.

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Не лгите, О'Каллаган!

— Послушайте…

— Я все знаю.

— Да какого бреда вы наслушались?!

— Такого, который привел меня сюда сегодня вечером в состоянии такого гнева, какого я за собой ранее не знал. Я знаю всю историю вашей… вашей дружбы с ней. Очевидно, вы развлекались и забавлялись. Я ненавижу преувеличения, но вряд ли будет преувеличением сказать, что вы погубили всю жизнь Джейн.

— Чертовски сентиментальный лепет! — задохнувшись, сказал О'Каллаган. — Она современная молодая женщина и знает, как брать от жизни все, что ей надо.

— Это абсолютное извращение фактов. — Филлипс смертельно побледнел, но говорил ровно и спокойно. — Если под выражением «современная молодая женщина» вы подразумеваете «женщина легкого поведения», то сами знаете, что это ложь. Это единственная подобная история в ее жизни. Джейн вас любит, и вы позволили ей полагать, что она тоже любима.

— Ничего подобного. Она не давала мне никаких оснований предполагать, что придает этой истории больше значения, чем я. Вы говорите, что она в меня влюблена. Если это так, мне очень жаль. Хотя мне кажется, что это неправда. Что ей нужно? Ведь не… — О'Каллаган осекся, и на его лице отразился страх. — Не в том ли дело, что у нее будет ребенок?

— О, нет. Она не имеет к вам претензий. Никаких претензий по закону. Очевидно, моральных обязательств вы не признаете.

— Я послал ей триста фунтов. Что еще ей надо?

— Я настолько близок к тому, чтобы ударить вас, О'Каллаган, что, по-моему, мне лучше уйти.

— Да идите к черту, если вам угодно. Что с вами такое? Если вы не хотите жениться на ней, всегда есть другой путь. Это должно быть весьма просто — я не встретил никаких препятствий…

— А ты свинья! — закричал Филлипс. — О господи… — он осекся. Губы его дрожали. Когда он снова заговорил, голос его стал тише: — Лучше держитесь-ка от меня подальше, — сказал он. — Уверяю вас, что, если представится возможность, я сам без малейших колебаний сотру вас с лица земли.

Что-то в лице О'Каллагана заставило его замолчать. Министр внутренних дел смотрел через его плечо на дверь.

— Простите, сэр, — тихо сказал Нэш. Он пересек комнату, неся поднос с рюмками и графином, он бесшумно поставил поднос и вернулся к дверям. — Что-нибудь еще, сэр? — спросил Нэш.

— Сэр Джон Филлипс уходит. Проводите его, пожалуйста.

— Разумеется, сэр.

Не сказав ни слова, Филлипс повернулся на каблуках и покинул кабинет.

— Спокойной ночи, Нэш, — сказал О'Каллаган.

— Спокойной ночи, сэр, — тихо ответил Нэш. Он вышел вслед за Джоном Филлипсом и закрыл дверь.

О'Каллаган издал резкий вопль от боли. Спотыкаясь, добрел до кресла и согнулся над ним, опираясь на подлокотник. Минуту или две он стоял так в неподвижности, скорчившись от боли. Потом кое-как уселся в кресло и немного погодя налил себе немного виски. Он заметил, что патентованное средство Рут лежит на столе подле него. Дрожащей рукой он вытряхнул один из порошков в рюмку и проглотил вместе с виски.

Глава 3

Эпилог к сцене в Парламенте

Четверг, одиннадцатое. Вторая половина дня

Министр внутренних дел сделал паузу и обвел взглядом палату Парламента. Море лиц, размытых, кошмарных. Такое случалось и раньше. Сперва лица смешивались в одну кашу, словно клетки под микроскопом, а потом из общей пестроты выступало одно лицо и пристально смотрело на него. «Ничего, ничего, справлюсь. Всего один абзац остался», — подумал он и поднес бумаги к глазам. Строки взвихрились и расплылись, потом снова легли на бумагу. Он услышал собственный голос. Надо бы говорить погромче.

— В свете чрезвычайной пропаганды…

Как они шумят…

— Мистер спикер…

Какое омерзительное чувство тошноты, и переносицу перехватывает обморочный холод.

— Мистер спикер…

Он снова поднял глаза. Это было ошибкой. Море лиц вздыбилось и быстро завертелось. Тоненький голос в глубине сознания пропищал: «Он в обмороке!»

Он не почувствовал, как наклонился и рухнул на стол. Он не слышал, как голос с задней скамьи выкрикнул:

— Вам будет куда хуже, прежде чем вы примете свой чертов закон!

— Кто его врач — кто-нибудь знает?

— Да… я знаю. Должно быть, сэр Джон Филлипс — они старые друзья.

— Филлипс? Это тот, у которого частная лечебница на Брук-стрит, да?

— Понятия не имею.

— Кто-нибудь, позвоните леди О'Каллаган.

— Я могу позвонить. Я с ней знаком.

— Он не пришел в себя?

— Что-то не похоже. Тиллотли пошел посмотреть, как там насчет «скорой помощи».

— Вот он. Тиллотли, вам удалось что-нибудь устроить со «скорой»?

— Сейчас будут. Куда вы его отправляете?

— Катберт собрался позвонить его жене.

— Господи, до чего он плохо выглядит!

— Вы слышали, что прокричал тот тип с задней скамьи?

— Да. А кто это?

— Не знаю. Послушайте, вам не кажется, что дело тут нечисто?

— О боже, какая чушь!

— Вот доктор Вендовер — я и не знал, что он в Парламенте.

Все попятились от О'Каллагана. Маленький кругленький человечек, член Парламента от коммунистов северных графств, протиснулся сквозь толпу и опустился на колени.

— Откройте-ка окна, — сказал он.

Он расстегнул одежду на О'Каллагане. Остальные почтительно на него взирали. Через пару минут он оглядел собравшихся.

— Кто его лечит? — спросил он.

— Катберт говорит, что сэр Джон Филлипс. Катберт пошел позвонить его жене.

— Филлипс хирург. Это как раз случай для хирурга.

— А в чем дело, доктор Вендовер?

— Похоже на острый приступ аппендицита. Нельзя терять ни минуты. Позвоните-ка в частную лечебницу на Брук-стрит. «Скорая» здесь? Нельзя ждать, пока приедет его жена.

От дверей кто-то произнес:

— Люди со «скорой» приехали.

— Отлично.

Вошли двое с носилками. О'Каллагана подняли, положили на носилки, укрыли и вынесли. Катберт быстро вошел в зал.

— Да, — сказал он, — его Филлипс лечит. Она хочет, чтобы его отвезли в лечебницу Филлипса.

— Туда он и едет, — сказал маленький доктор Вендовер и вышел вслед за санитарами.

* * *

Сквозь тошноту О'Каллаган выполз из ниоткуда в полубредовое состояние. Встревоженные лица скользнули куда-то вниз. Наплыло лицо его жены и растаяло вдали. Кто-то лежал в постели рядом с ним и стонал.

— Боль очень сильная? — спросил голос.

Боль терзала и его самого.

— Сильная, — серьезно сказал он.

— Скоро придет доктор. Он даст тебе что-нибудь, чтобы она прошла.

Вдруг стало понятно, что стонал он сам.

Лицо Сесили оказалось совсем близко.

— Доктор сейчас будет здесь, Дерек.

Он закрыл глаза, чтобы дать понять, что слышал.

— Бедняжка Дерри, бедный мой мальчик, — просюсюкал голос Рут.

— Я оставлю его с вами на минутку, леди О'Каллаган, — сказала сиделка. — Если я вам понадоблюсь, позвоните, хорошо? По-моему, я слышу голос сэра Джона.

Дверь закрылась.

— Боль очень сильная, — внятно произнес О'Каллаган.

Женщины обменялись взглядами. Леди Сесили пододвинула стул к постели и села.

— Осталось недолго, Дерек, — сказала она тихо. — Это твой аппендикс, понимаешь?

— Ох-х-х-х…

Рут что-то зашептала.

— Что там… Рут…

— Ничего-ничего, Дерри, малыш, не обращай на меня внимания. Это твоя глупышка Рут.

Он что-то пробормотал, закрыл глаза и, казалось, заснул.

— Сесили, дорогая, я знаю, ты смеешься над моими идеями, но послушай. Как только я услышала, что случилось с Дерри, я пошла и поговорила с Гарольдом Сейджем. Он — тот самый блистательный молодой химик, о котором я тебе говорила. Я очень точно рассказала ему, в чем дело, и он дал мне кое-что. Это немедленно прекратит боль и совсем не повредит. Его собственное изобретение. Через несколько месяцев во всех больницах начнут применять это лекарство.

Она начала рыться в сумочке.

— Если хочешь, Рут, предложи это средство сэру Джону. А без его ведома, разумеется, ничего нельзя делать.

— Доктора такие ханжи! Я знаю, моя дорогая. Что только Гарольд не рассказывал мне!..

— Похоже, ты очень подружилась с этим молодым человеком.

— Он меня невероятно интересует, Сесили.

— Вот как?

Сиделка вернулась.

— Сэр Джон хотел бы увидеться с вами через несколько минут, леди О'Каллаган.

— Спасибо. Обязательно.

Оставшись с братом наедине, Рут осторожно потрогала его за руку. Он открыл глаза.

— Господи, Рут, — сказал он. — Как больно…

— Потерпи минуточку, Дерри, сейчас я тебе помогу.

Она нашла маленький пакетик. На прикроватной тумбочке стоял стакан с водой.

Через несколько минут Филлипс вернулся с сиделкой.

— Сэр Джон собирается произвести осмотр больного, — тихо сказала сиделка Грэхем, обращаясь к Рут. — Если вы не возражаете, подождите вместе с леди О'Каллаган за дверью.

— Я вас не задержу, — сказал Филлипс и открыл дверь.

Рут, рассеянно и виновато посмотрев на брата, схватила свою сумку и выскочила из комнаты.

О'Каллаган снова впал в беспамятство. Сиделка Грэхем обнажила его живот, и Филлипс своими длинными пальцами исследователя принялся нажимать: здесь — и здесь — и здесь. Глаза его были закрыты, а мозг, казалось, переместился в кончики пальцев.

— Достаточно, — сказал он вдруг. — Похоже на перитонит. Он очень плох. Я предупредил, что мне может понадобиться операционная.

Сестра накрыла пациента и, в ответ на кивок Филлипса, впустила обеих женщин. Филлипс повернулся к леди О'Каллаган, но не смотрел на нее.

— Следует немедленно сделать операцию, — сказал он. — Вы разрешите мне найти Сомерсета Блэка?

— А вы, сэр Джон? Разве не вы сами?

Филлипс отошел к окну и уставился на улицу.

— Вы хотите, чтобы оперировал я? — произнес он наконец.

— Разумеется. Я знаю, что обычно хирурги не любят оперировать своих Друзей, но если только вам не очень… я надеюсь… я умоляю вас провести операцию.

— Хорошо.

Он вернулся к пациенту.

— Сиделка, — сказал он, — скажите, чтобы нашли доктора Томса, он в клинике. Пусть его предупредят, что может потребоваться операция. Позвоните доктору Грею и распорядитесь насчет анестезии. Я сам с ним поговорю. Скажите операционной сестре, что я готов оперировать, как только они будут готовы. Теперь, леди О'Каллаган, будьте добры оставить пациента. Сиделка Грэхем покажет вам, где подождать.

Сиделка открыла дверь, и все остальные отошли от кровати. На пороге они остановились, услышав сдавленный крик. Они обернулись и посмотрели на постель. Дерек О'Каллаган открыл глаза и, словно загипнотизированный, уставился на Филлипса.

— Не надо… — выдохнул он. — Не давайте…

Губы его конвульсивно задергались. С них сорвался странный хнычущий звук. Секунду или две он пытался что-то сказать, но потом голова его упала на подушку.

— Пойдемте, леди О'Каллаган, — мягко сказала сиделка. — Видите ли, он и сам не знает, что говорит.

* * *

В предоперационной две сиделки и сестра готовились к операции.

— И еще не забудьте, — сказала сестра Мэриголд, которая была еще и старшей сестрой клиники, — что сэр Джон любит, чтобы инструменты лежали на лотке. Он не любит, чтобы их ему подавали.

Она накрыла лоток с инструментами, а Джейн Харден отнесла его в операционную.

— Это огромная ответственность для хирурга, — продолжала сестра словоохотливо, — оперировать такого больного. Если бы с сэром Дереком О'Каллаганом что-нибудь случилось, для страны это была бы страшная катастрофа. По-моему, это единственный сильный человек в правительстве.

Сиделка Бэнкс, женщина постарше своей начальницы, подняла глаза от автоклава.

— Самый большой тиран из всей банды, — неожиданно заметила она.

— Сиделка! Что вы сказали?!

— Мои симпатии в политике отнюдь не принадлежат сэру Дереку О'Каллагану, сестра, и мне наплевать, если об этом узнают.

Джейн Харден вернулась из операционной. Сестра Мэриголд бросила возмущенный взгляд на сиделку Бэнкс и сухо сказала:

— Вы проверили раствор гиосцина и ампулу с противовоспалительным, сиделка?

— Да, сестра.

— Господи, деточка, вы так побледнели… С вами все в порядке?

— Да-да, спасибо, — ответила Джейн и занялась стерильными бинтами.

Посмотрев на нее еще раз, старшая сестра снова накинулась на Бэнкс:

— Разумеется, сиделка, мы все знаем, что вы — большевичка. И все же нельзя отрицать величие, когда оно есть. А сэр Дерек, на мой взгляд, человек по-настоящему великий.

— Потому-то он еще больший дьявол, чем все остальные, — объявила сиделка Бэнкс весьма ядовито. — С тех пор как он занял свой пост, он успел натворить убийственных дел. Посмотрите только на этот закон о временной занятости, принятый в прошлом году. Он несет прямую ответственность за каждую смерть от недоедания и истощения, которая приключилась за последние десять месяцев. Он враг пролетариата. По-моему, с ним надо было бы обращаться как с самым обыкновенным убийцей или, еще того хуже, маньяком-убийцей. Его надо проверить на предмет здоровой психики. В его роду были сумасшедшие. Все знают, что папаша у него был чокнутый. Вот что я думаю о вашем Дереке О'Каллагане, титул которого куплен на кровавые деньги, — сказала Бэнкс, громыхая стерильными лотками.

— Тогда, может быть, — голос сестры Мэриголд был зловеще спокойным, — может быть, вы объясните, что вы тут делаете, работая на сэра Джона Филлипса? Может быть, и его титул был куплен на кровавые деньги?

— Пока эта гнилая система правления еще не рухнула, надо же на что-то жить! — туманно ответила сиделка Бэнкс. — Но это не навеки, и я первая выйду вперед, когда придет час. О'Каллагану придется уйти, а с ним и его партии буржуев-кровопийц. Если бы он ушел прямо сейчас, для народа это было бы замечательно. Вот, сестра!

— Было бы куда лучше, если бы ушли вы, сиделка Бэнкс, и, будь у Меня еще одна свободная операционная сиделка, вы бы и ушли. Мне стыдно за вас. Вы смеете так говорить о пациенте… о чем вы только думаете!

— Что поделать, если кипит мой разум возмущенный! И кровь тоже!

— Что-то уж слишком кровожадные у вас речи…

С видом человека, вынужденного замолчать, но не побежденного, Бэнкс выкатила столик со шприцами и повезла его в операционную.

— Право, сиделка Харден, — сказала сестра Мэриголд, — мне стыдно за эту женщину. Какая мстительность! Ей не следует тут работать. Можно подумать, она готова… — Старшая сестра осеклась, придя в ужас от собственных мыслей.

— Ничего… подобного, — сказала Джейн. — Я и то могу причинить ему больше вреда, чем она.

— И это весьма ничтожная вероятность, — доброжелательно сказала старшая сестра, — должна сказать, сиделка Харден, что у меня очень давно не было такой хорошей операционной сиделки. Это действительно комплимент с моей стороны, милая, потому что я очень привередлива. Мы готовы? Да! А вот и доктора.

Джейн убрала руки за спину и вытянулась, как по стойке смирно. Сестра Мэриголд встала в позу спокойной готовности. Сиделка Бэнкс на миг показалась в дверях, что-то вспомнила и вернулась в операционную.

Вошел сэр Джон Филлипс, а следом за ним его ассистент Томс и анестезиолог. Томс был краснолицым толстяком, который старательно острил. Доктор Робертс — тощим человеком с волосами песочного цвета и неодобрительным взглядом. Он снял и протер очки.

— Готовы, сестра? — спросил Филлипс.

— Абсолютно, сэр Джон.

— Наркоз будет давать доктор Робертс. Доктор Грей занят. Нам повезло, что мы сумели вас поймать в такой экстренной ситуации, Робертс.

— Я счастлив помочь, — сказал Робертс. — В последнее время мне приходится частенько заменять Грея. Работать под вашим руководством, сэр Джон, всегда почетно и весьма поучительно.

Он говорил странно официальным тоном, словно сперва взвешивал каждую фразу и только потом преподносил ее собеседнику.

— Могу ли я взглянуть на пост анестезиолога, прежде чем мы начнем?

— Разумеется.

Снова появилась воинственная Бэнкс.

— Сиделка Бэнкс, — скомандовала сестра, — идите с доктором Робертсом на пост анестезиолога.

Доктор Робертс поморгал глазами, уставившись на Бэнкс, и пошел следом за ней.

Сэр Джон пересек операционную и подошел к маленькому белому эмалированному столику со всевозможными приспособлениями для подкожных и внутривенных вливаний. Там лежали три шприца, каждый в лотке со стерильным раствором. Два шприца были обычного размера, Хорошо знакомые непосвященным. Размер третьего шприца наводил на мысль о ветеринарии. Маленькие шприцы были рассчитаны на два кубика, а в большой могло войти раз в пятнадцать больше. Ампула, пузырек, маленькая мензурка и лоток тоже стояли на столе. На пузырьке была этикетка: «Раствор гиосцина 0,25 %. Пять минимов содержат 1/100 грана»16. Пометка на ампуле гласила: «Противостолбнячная сыворотка (концентрированная)». Еще один лоток был наполнен дистиллированной водой.

Филлипс вытащил из кармана маленький футляр для шприцев, откуда вынул крохотную трубочку с надписью «Гиосцин. 1/100 грана». Увидеть содержимое трубочки, полностью оклеенной этикеткой, было очень трудно. Он вытащил пробку, внимательно посмотрел внутрь, отложил трубочку и вытащил из футляра точно такую же. Пальцы хирурга двигались неуверенно, словно мысли его были заняты совершенно другим. Наконец он взял один из маленьких шприцев, наполнил его дистиллированной водой и выпустил содержимое в мензурку. Затем он бросил туда же таблетку гиосцина, размешал иглой шприца и, наконец, вытягивая плунжер, втянул раствор в шприц.

В операционную вошел Томс со словами:

— Нам пора мыться, сэр.

Он взглянул на стол.

— Ну и ну! — воскликнул Томс. — Две трубочки! Велика честь для него.

— Одна оказалась пустой. — Филлипс машинально взял ее и положил обратно в футляр.

Томс посмотрел на шприц.

— Вы что-то уж очень много воды используете, — заметил он.

— Так и есть, — сухо ответил Филлипс.

Взяв с собой шприц, он вышел из операционной на пост анестезиолога. Томс с беспечным видом, какой бывает у людей, намеренно игнорирующих то, что их одернули, остался в операционной, рассеянно глядя на столик. Через несколько минут он присоединился к остальным в предоперационной. Филлипс вернулся из анестезиологической.

Джейн Харден и сестра Мэриголд помогали хирургам превратиться в простерилизованных роботов. Через несколько минут предоперационная превратилась в суровую композицию белизны, стали и бурой резины. В абсолютной белизне есть нечто очень красивое, но и что-то отталкивающее. Это отрицание цвета, выражение холода, эмблема смерти. В белом гораздо меньше чувственного удовольствия, чем во всех остальных Цветах, больше намека на нечто жуткое. Хирург в его белом халате, когда живое тепло его рук скрыто скользкой холодной резиной, а цвет волос — белой шапочкой, больше похож на символ модернистской скульптуры, чем на живое существо. Для непосвященного он скорее жрец в священных одеяниях, ужасающая и завораживающая воображение фигура.

— Видели новый спектакль в «Палладиуме»? — спросил Томс. — Вот сволочная перчатка! Сестра, дайте другую.

— Нет, не видел, — ответил сэр Джон Филлипс.

— Такая одноактная пьеса. Предоперационная в частной лечебнице. Знаменитый хирург должен оперировать человека, который разбил ему жизнь и соблазнил его жену. Вопрос в том, зарежет он его или нет. В общем, балаган. Дикая чушь, по-моему.

Филлипс медленно повернулся и уставился на него. Джейн Харден издала сдавленный крик.

— Что такое, сиделка? — спросил Томс. — Вы видели этот спектакль? Ну-ка, давайте сюда перчатку.

— Нет, сэр, — пробормотала Джейн. — Я его не видела.

— Очень здорово поставлено, и кто-то проконсультировал их насчет технической стороны дела, но вообще-то ситуация очень надуманная. Я пойду пока посмотрю… — Он вышел в операционную, продолжая что-то говорить, а немного спустя позвал старшую сестру, которая последовала за ним.

— Джейн, — тихо произнес Филлипс.

— Да?

— Это… это очень странная штука.

— Может быть, рука Немезиды, — проговорила Джейн Харден.

— Что вы хотите этим сказать?

— Нет, ничего, — сказала она устало. — Только все очень напоминает греческую трагедию, правда? «Рок отдает в наши руки врага». Мистер Томс посчитал бы эту ситуацию надуманной.

Филлипс медленно вымыл руки в тазу с дистиллированной водой.

— Ведь я ничего не знал про эту его болезнь, — сказал он. — Я только что приехал из клиники Святого Иуды и чисто случайно оказался в тот момент на месте. Попытался было избежать этой операции, но его жена настояла, чтобы оперировал я. Видимо, она не имеет ни малейшего понятия, что мы… поссорились.

— Она вряд ли могла знать, почему вы поссорились с ним…

— Я бы что угодно отдал, лишь бы в этом не участвовать… что угодно.

— И я тоже. Как, по-вашему, я должна себя чувствовать?

Филлипс выжал воду из перчаток и повернулся к ней, держа руки перед собой на весу. Выглядел он комично и немного жалко.

— Джейн, — прошептал он, — вы не измените своего решения? Я так вас люблю.

— Нет, — ответила она. — Нет. Я презираю его. Я не желаю больше его видеть, но, пока он жив, я не могу выйти за вас замуж.

— Не понимаю я вас, — тяжело сказал он.

— Я сама себя не понимаю, — отозвалась Джейн, — так как же вы меня поймете?

— Я буду снова и снова… просить вас выйти за меня замуж.

— Ничего не получится. Понимаю, я выгляжу странной, но пока он жив… я его раба.

— Это безумие — после того, как он обошелся с вами. Он бросил вас, Джейн.

Она резко рассмеялась:

— О, да. Все вполне соответствует викторианским традициям. Я — «падшая женщина», сами знаете!

— Что ж, пусть будет согласно викторианским традициям, тогда дайте мне «сделать вас порядочной женщиной».

— Послушайте, — вдруг сказала Джейн, — постараюсь быть честной с вами. Я хочу сказать, что попробую объяснить вещи необъяснимые и весьма унизительные. Я сказала ему, что хочу быть сама себе хозяйкой, испытать все, что возможно, и все такое прочее. Я обманула себя саму, да и его тоже. В глубине души я знала, что я просто дурочка, которая потеряла и голову, и сердце. Потом, когда все было кончено, я поняла, как мало это значило для него и как много для меня. Я знала, что мне следовало бы поддержать правила игры, пожать ему руку и остаться друзьями, и все такое. Так вот… я не смогла. Моя гордость хотела поступить именно так, но я сама — не смогла. Это все очень банально и грустно. Я, как говорится, люблю и ненавижу его в одно и то же время. Мне хотелось удержать его рядом с собой, я знала, что у меня нет никаких шансов, и мне хотелось сделать ему больно. Я так и сказала ему об этом в письме. Это кошмар, и он по-прежнему продолжается. Ну вот! Не нужно снова возвращаться к этой теме. Оставьте меня в покое, чтобы я, как могу, справилась с этим.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет. Тише: кто-то идет.

Вернулись Томс и Робертс и принялись мыться. Потом Робертс отправился давать наркоз. Филлипс стоял и смотрел на своего ассистента.

— И какой конец был у пьесы? — вдруг спросил он.

— Что-что? А-а-а… Вы о том разговоре… Пьеса оставляет зрителя в неведении. Вам предлагается самому угадать, умер ли пациент под наркозом или хирург его прикончил. Собственно говоря, при таких обстоятельствах никто не мог бы с уверенностью сказать, что именно произошло. А что, вы хотите попробовать этот метод на нашем министре внутренних дел? Я думал, вы с ним в приятельских отношениях.

Маска на лице Филлипса сморщилась, словно он улыбался под ней.

— Учитывая все обстоятельства, — проговорил он, — мне кажется, это искушение.

Он услышал за спиной какой-то шорох и, обернувшись, увидел, что сиделка Бэнкс неотрывно смотрит на него от дверей операционной. За ее спиной появилась сестра Мэриголд и, сказав ледяным тоном: «Позвольте, сиделка…», прошла в дверь.

— Сестра, — отрывисто сказал Филлипс, — я, как всегда, сделал укол гиосцина. Если обнаружим перитонит, в чем я не сомневаюсь, нужно будет сделать вливание сыворотки.

— Разумеется, я помню про гиосцин, сэр Джон. Я поставила аптечный раствор на столик, но видела, что вы приготовили свой.

— Да, аптечный раствор нам не понадобится. Я всегда пользуюсь собственными препаратами, чтобы быть уверенным в правильной дозировке. Мы все готовы?

Он направился в операционную.

— По-моему, — сказала сестра Мэриголд, — для простых смертных и аптечный раствор хорош.

— Предосторожность никогда не помешает, сестра, — добродушно уверил ее Томс. — Гиосцин — щекотливая штука, знаете ли.

В предоперационную просочилась тошнотворная вонь эфира.

— Должна сказать, что не совсем понимаю, почему сэр Джон так любит давать гиосцин.

— Это экономит наркоз, к тому же после операции притупляется боль. Я и сам им пользуюсь, — важно добавил Томс.

— Какова обычная доза, сэр? — вдруг спросила сиделка Бэнкс.

— От одной до двух сотых грана, сиделка.

— Так мало!

— Да, конечно. Минимальную смертельную дозу я вам сказать не могу — она индивидуальна. Но четверть грана прикончит кого угодно.

— Четверть грана! — задумчиво сказала сиделка Бэнкс. — Подумать только!

Глава 4

Послеоперационная

Четверг, одиннадцатое. Вечер

Сэр Джон ожидал пациента в операционной.

Старшая сестра, Джейн и сиделка Бэнкс вошли вместе с Томсом. Они встали возле стола, группа закутанных и невыразительных роботов. Все молчали. Послышался скрип колесиков. Появилась каталка, за которой шагали доктор Робертс и сестра-анестезистка. Доктор Робертс придерживал маску на лице своего пациента. На каталке лежало тело министра внутренних дел. Пока они перекладывали его на стол, министр вдруг невнятно и очень быстро забормотал: «Не сегодня, не сегодня, не сегодня, черт побери!»

Анестезистка ушла.

Вонь эфира окутала стол. Доктор Робертс подкатил свой наркозный аппарат, состоящий из цилиндров со сжатыми газами в металлической раме и очень похожий на гигантский судок для масла и уксуса. Поперек груди пациента поставили низенькую ширму, чтобы отсечь от анестезиолога все постороннее. Томс с любопытством поглядел на пациента.

— А приметный мужик, ничего не скажешь, — весело заметил он. — Любопытная форма головы. Робертс, что вы о нем скажете? Вы на этом вроде как собаку съели, а? Я тут пару дней назад прочел вашу книжку. В его генеалогическом древе есть пара безумных веточек, правда? Его папаша вроде как был не в себе?

Робертс был глубоко шокирован.

— Это так, — сухо сказал он, — но вряд ли можно ожидать, чтобы свидетельство наследственного безумия было четко выражено в лицевой структуре, мистер Томс.

Сестра прикрыла живот больного стерильными полотенцами. Когда голова оказалась за ширмой, пациент перестал быть человеком и превратился всего лишь в операционное поле, расположенное на столе.

Сэр Джон взял скальпель и сделал первый надрез.

— Перитонит как миленький, — сказал чуть позже Томс. — При-вет! — добавил он чуть погодя. — Прорыв аппендикса. Ну, он постарался.

— Вот вам и объяснение приступам боли, — буркнул Филлипс.

— Разумеется, сэр. Удивительно, что он еще был на ногах — вы только посмотрите…

— Экая гадость, — сказал Филлипс. — Черт вас возьми, сестра, вы оглохли?! Я же сказал: корнцанг.

Сестра Мэриголд слегка вскинулась и издала укоризненное покашливание. Воцарилось молчание. Пальцы сэра Джона работали нервно, пытливо, с осторожной уверенностью.

— Пульс слабеет, сэр Джон, — вдруг сказал Робертс.

— Да? Посмотрите-ка, Томс.

— Пульс неважный.

— В чем дело, Робертс? Что с пульсом?

— Довольно слабый. И вид больного мне не нравится. Камфару, сиделка.

Сиделка Бэнкс наполнила второй шприц и принесла его.

— Немедленно укол, сиделка.

Укол был сделан.

— Сыворотку, — буркнул Филлипс.

— Сыворотку, сиделка Харден, — прошептала сестра.

Джейн подошла к столику. Замешкалась.

— Ну, где же сыворотка? — нетерпеливо спросил Филлипс.

— Сиделка! — сердито окликнул Томс. — Что вы делаете!

— Простите… но мне…

— Большой шприц, — сказала сиделка Бэнкс.

— Хорошо, — очень слабо откликнулась Джейн Харден.

Она наклонилась над столом.

Филлипс заканчивал зашивать разрез.

— Сиделка, — повторил Томс, — принесете вы наконец сыворотку?! Что с вами такое?

На носу у него появилась большая дрожащая капля пота. Сестра Мэриголд смерила ее опытным взглядом и вытерла куском марли.

Джейн неуверенным шагом подошла к столу, неся поднос. Филлипс выпрямился и стоял, глядя на шов. Томс наложил повязку и сделал укол.

— Ну ладно, — сказал он, — дело сделано. Очень скверный случай. Он здорово запустил свой аппендицит.

— Да, наверное, — медленно ответил Филлипс. — Я встречался с ним вчера вечером и понятия не имел, что он болен. Совершенно никакого понятия.

— Как его состояние теперь, Робертс? — спросил Томс.

— Не слишком блестяще.

— Ну ладно… в постель его, — сказал Филлипс.

— И уберите поднос, — раздраженно бросил Томс, обращаясь к Джейн, которая по-прежнему стояла возле него.

Она повернула голову и посмотрела в глаза Филлипсу. Он отвел глаза и отошел. Джейн повернулась к столику. Шаги ее стали неровными. Она остановилась, покачнулась и рухнула на кафельный пол.

— Господи, что еще эта девица затеяла?! — завопил Томс.

Филлипс в несколько шагов пересек операционную и остановился, глядя на нее сверху вниз.

— Обморок, — сказал он сквозь маску.

Он посмотрел на свои запачканные кровью перчатки, стянул их и встал на колени возле Джейн. Сестра Мэриголд зацокала языком и закудахтала, как перепуганная курица, потом позвонила в колокольчик. Сестра Бэнкс глянула на нее, затем помогла Томсу прикрыть больного простыней и переложить его на каталку. Доктор Робертс даже не поднял глаз. Он наклонился над пациентом, сосредоточенно глядя на него. Пришли две сиделки.

— Сиделка Харден упала в обморок, — кратко сказала старшая сестра.

Джейн подняли и поставили на ноги. Она открыла глаза и оглядела всех бессмысленным взором. Ее вывели, почти вынесли из операционной.

Пациента увезли.

Филлипс вышел в предоперационную, а за ним следом — Томс.

— Ну, сэр, — весело заметил Томс, — по-моему, сегодня все наоборот. Вы, как правило, самый свирепый член операционной бригады, а сегодня — ни дать ни взять кроткий голубок. А я обругал бедную девушку до обморока. Мне очень жаль. По-моему, ей было не по себе все время операции.

— Возможно, — сказал Филлипс, открывая кран.

— Весьма сожалею. Она славная девушка и хорошая медсестра. И привлекательная к тому же. Интересно, она помолвлена?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Томс постоял с полотенцем в руке, с любопытством глядя на своего патрона. Сэр Джон невозмутимо и методично мылся.

— Неприятная штука оперировать собственных друзей, а? — осмелился заговорить Томс после недолгой паузы. — И притом такой выдающийся друг. Господи, кругом столько джентльменов с весьма большевистскими настроениями, которые не станут плакать и убиваться, если О'Каллаган помрет! Я вижу, вам это нелегко далось, сэр. Я никогда раньше не замечал, чтобы у вас хоть сколько-нибудь дрожали руки.

— Мой дорогой Томс, с моими руками все в порядке.

— Э-э-э… простите.

— Ничего страшного, — Филлипс снял халат и шапочку и причесался. — Но вы совершенно правы, — сказал он неожиданно, — мне операция не понравилась.

Томс добродушно ухмыльнулся и сочувственно посмотрел на Филлипса.

Дверь открылась, и вошел доктор Робертс.

— Я только что заглянул в текущие записи в истории болезни, — начал он. — Состояние пациента внушает тревогу. На тот момент вливание камфары помогло, но пульс пока неудовлетворительный. — Робертс нервно переводил глаза с одного хирурга на другого и протирал очки. — Должен признаться, мне не по себе, — сказал он. — Это же… это же такой важный пациент.

— Все пациенты важны, — ответил Филлипс.

— Разумеется, сэр Джон. Я хотел только сказать, что мое повышенное беспокойство объясняется высоким социальным положением пациента.

— Господи, вы разговариваете как пишете, Робертс, — шутливо прокомментировал Томс.

— Как бы там ни было, — продолжал Робертс, с сомнением поглядев на толстячка, — как бы там ни было, я очень беспокоюсь.

— Сейчас приду и осмотрю его, — ответил Филлипс. — Могу понять вашу тревогу. Томс, идемте-ка лучше с нами.

— Сию минутку, сэр.

— В его состоянии есть нечто трудно предсказуемое, — проговорил Робертс.

Он углубился в детали. Филлипс внимательно слушал.

Томс бросил в зеркало самодовольный взгляд.

— Я готов. — Он повернулся к Робертсу. — Какой у вас чудной стетоскоп, Робертс, — заметил он игриво.

Робертс с гордостью поглядел на свой стетоскоп. Это был старинный инструмент в форме деревянной трубки с толстой средней частью, украшенный зарубками.

— Я не променял бы его на самую последнюю новинку в этой области, мистер Томс, — сказал Робертс.

— Он похож на спиртомер. А зачем тут зарубки?

Робертс смутился. Он сконфуженно посмотрел на Филлипса.

— Боюсь, вы сочтете меня очень тщеславной личностью, — пробормотал он робко.

— Ну же, — сказал Томс. — Валяйте, говорите! Это что, пациенты, которых вы прикончили, или миллионеры, которым вы давали наркоз?

— Нет, ни то ни другое. Собственно говоря, это своего рода мерка. Зарубки — это случаи операций у пациентов с тяжелыми сердечными заболеваниями, которым я успешно давал наркоз.

Томс расхохотался, а Робертс покраснел, как школьник.

— Вы готовы? — холодно спросил Филлипс.

Они вышли вместе.

В операционной сестра Мэриголд, сиделка Бэнкс и сиделка, пришедшая подменить Харден, убирали и готовились к следующей операции, экстренной бронхоскопии, которую должен был проводить специалист-отоларинголог. Джейн отвели в общежитие медсестер.

— Две срочные операции за вечер! — воскликнула важно старшая сестра. — Не скажешь, что мы тут бездельничаем. Сколько времени, сиделка?

— Шесть тридцать пять, — ответила Бэнкс.

— Что такое с Харден, сестра? — спросила подменившая сиделка.

— Честное слово, не знаю, — откликнулась сестра Мэриголд.

— Зато я знаю, — мрачно сказала сиделка Бэнкс.

Сестра Мэриголд бросила на нее взгляд, в котором любопытство боролось с сознанием ее высокого ранга. Достоинство победило. К счастью, подменившая сиделка была свободна от условностей.

— Ну-ка, Бэнкс, — потребовала она, — выкладывай! Почему Харден хлопнулась в обморок?

— Она была знакома с пациентом.

— Что?! Она знала сэра Дерека О'Каллагана? Харден?

— Ну да! Их родители были соседями в Дорсете, разве ты не знаешь, — принялась кривляться Бэнкс, передразнивая, как она считала, манеру разговора помещиков-землевладельцев.

От крахмального халата сестры Мэриголд, казалось, исходили волны осуждения.

— Сиделка Харден родом из очень приличной семьи, — сказала она наставительно новенькой сиделке.

— Ох-ох, про-осто у-ди-ви-и-ительно приличной, — издевалась Бэнкс. — Ну да, она была знакома с О'Каллаганом. Могу сказать, что с месяц назад он оказался самым беспринципным из всех тори, а она из-за этого просто взбесилась! И потом все мне рассказала.

— Большое спасибо, сиделка Бэнкс, достаточно, — ледяным тоном сказала сестра Мэриголд. — Операционная не место для политики. Мне кажется, мы готовы. Я хотела бы переговорить с доктором по поводу этого больного.

Она вышла из операционной, шурша накрахмаленным халатом.

— Ну и нервы у тебя, Бэнкс, — сказала вторая сиделка. — Как ты отважилась так говорить про сэра Дерека! Мне кажется, он такой красивый на фотографиях.

— Тебе кажется, что если у него физиономия как у Конрада Вейдта, то он подходит на роль правителя народа, человека, который может диктовать законы. Типично буржуазное невежество и тупость! Однако он последний из представителей этого типа и первым падет, когда настанет Заря.

— О чем это ты?

— Я-то знаю, о чем я!

— Ну а я нет. Что такое эта Заря?

— Заря Великого Дня Пролетариата.

— Это что Такое? Нет, Бэнкс, не лезь в бутылку, мне правда хочется знать.

— Узнаешь, — пообещала Бэнкс. — И очень скоро.

В дверях появился отоларинголог и вопросил, готовы ли они его принять. Через десять минут в операционную вкатили больного ребенка, и снова над столом поднялись пары наркоза. Через десять минут ребенка забрали. Отоларинголог насвистывал, когда мылся после операции. Потом он просунул в операционную голову, заметил: «Нет грешникам покоя, сиделка!» — и убрался восвояси.

Обе женщины молча работали. Сиделка Бэнкс о чем-то мрачно думала.

— Эге, — сказала новенькая, — там, кажется, Фипс ворчит на лестнице. (Кличку Фипс медперсонал дал сэру Джону Филлипсу.) И еще Томс-и-Джерри. Интересно, как он там. Сэр Дерек, я хочу сказать.

Сиделка Бэнкс не отвечала.

— Мне кажется, тебе все равно.

— Нет, что ты, меня это как раз очень даже интересует.

Голоса стали громче, но ни одна из сиделок не могла разобрать, о чем шла речь. Они стояли очень тихо, напряженно прислушиваясь.

Потом послышалась оживленная беготня. К разговору присоединился женский голос.

— Это кто? — спросила новенькая.

— По голосу вроде Мэриголд, — сказала Бэнкс. — Господи, как меня бесит эта женщина!

— Ш-ш-ш… Интересно, в чем там дело?

Голос сэра Джона Филлипса перекрыл остальные.

— Мне лучше самому этим заняться, — сказал он.

— Фипс, похоже, здорово перетрусил, — выдохнула новенькая.

— Да, — отчетливо произнес Томс. — Да.

Раздался звук торопливых шагов. Потом дверь в операционную вдруг распахнулась и особая сиделка О'Каллагана влетела туда пулей.

— Какой ужас! — выкрикнула она. — Господи, какой ужас!

— Что такое? Что с тобой?

— Он умер… сэр Дерек О'Каллаган умер!

— Сиделка! — Новенькая, проглотив слова, уставилась на нее.

— Честное слово, просто ужасно, — сказала сиделка Грэхем. — Теперь там леди О'Каллаган — она хотела, чтобы ее оставили с ним наедине. Я почувствовала, что просто обязана кому-нибудь рассказать!

Наступила мертвая тишина, а затем, словно по команде какого-то внутреннего голоса, обе они обернулись и уставились на Бэнкс.

Та стояла, запрокинув голову и опустив руки по швам. Глаза ее сияли, а губы судорожно подергивались.

— Бэнкс! — воскликнула новенькая. — Бэнкс! Как вы можете себя так вести?! Мне кажется, вы довольны, что он умер!

— Если бы я не скинула изношенные цепи религии, — ответила Бэнкс, — я бы сказала: «Славьте Господа, ибо он сокрушил Врагов наших».

— Вы просто мерзкая старая ведьма, — сказала сиделка Грэхем и вышла из операционной.

Глава 5

Леди Каллаган настаивает

Пятница, двенадцатое. Вторая половина дня

— Леди О'Каллаган, мне очень неудобно вас беспокоить, но нельзя ли мне поговорить с вами?

Рональд Джеймсон умолк и виновато посмотрел на вдову своего покойного патрона. Черный цвет очень шел ей. Волосы ее — он так и не определил для себя, платиновая она блондинка или золотистая, — казалось, были причесаны раз и навсегда. Руки, тонкие, изящные, свободно лежали на матовой ткани платья. Светло-голубые глаза под тяжелыми веками смотрели на него с вежливой отстраненностью.

— Да, — сказала она рассеянно. — Зайдите ко мне в комнату, мистер Джеймсон.

Секретарь последовал за ней в эту обитель ледяной элегантности. Она неторопливо села спиной к свету.

— Да, — повторила она. — Присядьте, мистер Джеймсон.

Рональд нервно пробормотал: «Большое спасибо» — и сел на самый неудобный стул.

— Я только что из Парламента, — начал он. — Премьер-министр принял меня в кабинете. Он ужасно расстроен из-за… из-за вчерашнего. И он просил меня передать вам… что он полностью в вашем распоряжении, если что-нибудь понадобится…

— Как любезно с его стороны, — сказала она.

— Разумеется, он очень обеспокоен относительно закона… Закона об анархии, над которым работал сэр Дерек, вы знаете, о чем я говорю. Работа должна продолжаться, понимаете… и эта трагедия очень усложнила дело… — он снова умолк.

— Да, понимаю.

— Речь идет о личных бумагах сэра Дерека. Без этих бумаг они ничего не могут сделать. Я сказал им, что придется подождать, пока… до послезавтра… но премьер-министр считает это дело настолько важным и срочным, что находит нужным немедленно ознакомиться с этими документами. Мне кажется, они должны находиться в письменном столе в кабинете, но, конечно, я счел своим долгом спросить вашего разрешения, прежде чем что-либо сделать.

Леди О'Каллаган так долго медлила с ответом, что секретарю стало окончательно не по себе. В конце концов, глядя на свои руки, скромно сложенные на коленях, она проговорила:

— Этот закон… касается и тех, кто его убил?

Джеймсон был настолько ошеломлен этим поразительным вопросом, что не сумел найти ответа. Он был весьма светским юношей, умеющим вести себя в любых обстоятельствах, но ее невероятное предположение застало его врасплох.

— Боюсь, я не… вы хотите сказать… право, леди О'Каллаган, уж не считаете ли вы… — дальше он продолжать не мог.

— Именно так, — сказала она спокойно. — Я совершенно уверена, что его убили.

— Но — кто?

— Эти люди. Анархисты, правильно? Они угрожали моему мужу убийством. По-моему, они свою угрозу выполнили. Как я понимаю, закон направлен на то, чтобы подавить деятельность этих людей. Пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы этот закон был принят.

— Спасибо, — глупо и невпопад ответил Джеймсон.

— Хорошо. Это все, мистер Джеймсон?

— Но, леди О'Каллаган… пожалуйста… вы что, подумали… честное слово, вы меня просто поразили. Это ужасная мысль. Ведь, право, врачебное заключение совершенно ясно! У сэра Дерека был острый перитонит.

— Сэр Джон Филлипс сказал, что операция прошла успешно. Сэр Дерек был отравлен.

— Острым перитонитом и прорвавшимся аппендиксом. Честное слово, я не могу представить себе ничего другого. Как могли его отравить намеренно?

— В одном из писем ему угрожали отравить его. Помните, в прошлый понедельник.

— Но очень многие ведущие политики получают письма подобного рода. И ничего никогда не случается. Простите меня, леди О'Каллаган, но я уверен, что вы страшно ошибаетесь. Как его вообще могли отравить? Это… это невозможно. Умоляю вас, не расстраивайте сами себя. — Рональд смущенно и неуверенно посмотрел на ее спокойное лицо. — Я уверен, что вы абсолютно ошибаетесь, — неловко закончил он.

— Пойдемте в его комнату, — прошептала она и, не говоря больше ни слова, провела его в Кабинет О'Каллагана.

Они отперли письменный стол, она села и стала смотреть, как Рональд просматривает бумаги в верхних ящиках стола.

— В ящиках слева, — пояснил секретарь, — хранились личные письма, ко мне они не имеют никакого отношения.

— Ящики придется все равно открыть. Я это сделаю.

— Разумеется. Вот одно из угрожающих писем… тут их много… По-моему, они все тут. Я хотел показать их главному инспектору Аллейну из Ярда. Но сэр Дерек не позволил мне этого сделать.

— Покажите мне.

Он дал ей связку писем и вернулся к своим ящикам.

— Вот его заметки, — наконец сказал он.

Леди О'Каллаган не ответила. Джеймсон взглянул на нее и был потрясен, увидев, какие внутренние переживания отражались на ее лице. У нее был мстительный и злобный вид.

— Вот то письмо, о котором я говорила, — сказала она. — Вы сами видите, что они грозились его отравить.

— Да. Понимаю.

— Вы по-прежнему мне не верите, мистер Джеймсон?

— Простите. Боюсь, что нет.

— Я буду настаивать на проведении расследования.

— Расследования? О боже! — невольно вырвалось у Рональда. — Я хочу сказать… на вашем месте я не стал бы настаивать, леди О'Каллаган. Это… у нас нет никаких оснований для этого.

— Вы сегодня отвезете эти бумаги премьер-министру?

— Да.

— Тогда скажите ему, пожалуйста, о том, что я собираюсь делать. Можете обсудить это с ним. Я же пока что просмотрю личную корреспонденцию. У вас есть ключи от этих ящиков?

Рональд вытащил связку ключей из письменного стола и неохотно отдал ей.

— Когда вы должны увидеться с премьер-министром?

— В три часа.

— Сейчас только половина третьего. Пожалуйста, зайдите ко мне перед уходом.

Он оставил ее, когда она подбирала ключ к нижнему ящику.

Любому, кто поинтересовался бы и стал наблюдать за ним, — например, Нэшу, — Рональд Джеймсон показался бы очень расстроенным. Он поднялся к себе в спальню, принялся бесцельно ходить по комнате, выкурил три сигареты и сел на кровать, уставившись, словно в трансе, на гравюру, которая висела над туалетным столиком. Наконец он посмотрел на часы, спустился вниз, взял шляпу и зонтик и вернулся в кабинет.

Леди О'Каллаган сидела за письменным столом. Перед ней аккуратными стопками были сложены письма. Когда вошел секретарь, она не повернула головы. Ее остановившийся взгляд был устремлен на бумагу, которую она держала в руках. Джеймсон с изумлением понял, что она все это время так и сидела — совсем как он наверху в своей спальне. Лицо у нее всегда было бледным — она не пользовалась румянами, — но теперь, как ему показалось, оно стало мертвенно-бледным. От крыльев носа к губам пролегли складки, как натянутые струны.

— Подойдите сюда, — сказала она тихо.

Он подошел и встал у стола.

— В тот вечер, неделю назад, вы сказали мне, что мой муж получил письмо, которое его расстроило. Это оно?

Рональд взглянул на письмо и отвел глаза.

— Я не видел того письма, — пробормотал он, — только конверт.

— Это тот самый конверт?

— Мне… мне кажется, да. Я не уверен.

— Прочтите.

С выражением крайнего отвращения на лице он прочел письмо. Это было письмо Джейн Харден.

«Если бы представилась такая возможность, — писала Джейн Харден, — я убила бы вас не колеблясь».

Рональд положил письмо на стол.

— Теперь прочтите вот это.

Второе письмо было от сэра Джона Филлипса. Филлипс написал его в лихорадочной ярости в тот вечер, когда вернулся домой после разговора с О'Каллаганом, и отправил по почте, прежде чем остыл и опомнился.

«Как я понял, Вы собираетесь сжечь за собой мосты и избежать ответственности, которую должен был бы чувствовать любой порядочный человек. Вы говорили о том, что пошлете Джейн чек. Она, разумеется, разорвет его или вернет Вам. Я не могу принудить Вас поступать как полагается, потому что тем самым я причиню еще больше вреда женщине, которой и так нанесено глубокое оскорбление. Однако предупреждаю Вас: держитесь от меня подальше. Во мне живет некий дьявол, с которым, как мне казалось, я покончил, но Вы его снова оживили. Мне кажется, я убил бы Вас с легкостью. Это Вам покажется преувеличением, но, поверьте мне, это еще мягко сказано.

Джон Филлипс».

— Вы видели это письмо? — спросила леди О'Каллаган.

— Никогда, — ответил Рональд.

— Вы видели подпись? Письмо написано человеком, который оперировал моего мужа.

— Да.

— Кто эта женщина — Джейн Харден?

— Честное слово, я не имею ни малейшего понятия, леди О'Каллаган.

— Вот как? Очевидно, она сиделка. Взгляните на адрес, мистер Джеймсон.

— Господи помилуй, — произнес Рональд. — Это же… Это та самая лечебница.

— Да. Мы отправили его на операцию в весьма странное место.

— Но…

— Будьте так любезны, возьмите эти письма с собой.

— Но, леди О'Каллаган, не могу же я показывать их П. М. — то есть премьер-министру!..

— Тогда мне придется сделать это самой. Разумеется, должно быть назначено расследование.

— Простите, но… вы сейчас прочитали эти письма и потрясены… однако, учитывая, что они подразумевают, вы обдумали, какое влияние их обнародование окажет на вас?

— Что вы хотите сказать? Какое потрясение? Вы полагаете, я не знала, что у него есть любовницы?

— Право, не знаю, — с несчастным видом проговорил бедняга Рональд.

— Разумеется, я все знала, — сказала она спокойно. — Но это, мне кажется, не имеет никакого отношения к тому вопросу, который мы обсуждаем. Я знаю, что его убили. Сперва я подумала, что это те… другие. — Она коротким жестом показала на аккуратную маленькую стопку писем на столе. — Теперь я узнала, что яростные враги были еще ближе. — Ее рука похлопала письма, лежавшие на коленях. — Его убили. Вероятно, эта сиделка или сэр Джон Филлипс. Возможно, они действовали сообща. Я потребую расследования.

— Расследования! Знаете ли, я очень сомневаюсь, что вам его разрешат.

— К кому нужно обратиться по этому вопросу?

— Нельзя ведь приказать провести расследование, — сказал уклончиво Рональд.

— А кто может это сделать, мистер Джеймсон?

— Ну… окружной коронер, наверное.

— Или полиция?

Рональд поморщился.

— Полагаю, да…

— Хорошо. Спасибо, мистер Джеймсон.

Рональд в панике ринулся в Парламент.

Леди О'Каллаган положила на маленькую стопку писем нефритовое пресс-папье и открыла телефонный справочник. Нужный номер был напечатан крупными буквами на первой странице. Она набрала цифры, и ей немедленно ответили.

— Это Новый Скотланд-Ярд? — спросила она, стараясь говорить безмятежным высоким голосом. — Говорит леди О'Каллаган. Покойный министр внутренних дел сэр Дерек О'Каллаган был моим мужем. Я хотела бы поговорить с кем-нибудь из вышестоящего начальства относительно смерти моего мужа. Нет, не по телефону. Может быть, кто-нибудь мог бы зайти ко мне? Если можно, немедленно. Благодарю вас.

Она повесила трубку и откинулась на спинку стула. Потом позвонила Нэшу, который вошел с видом образцового джентльмена в трауре.

— Нэш, — сказала она, — через десять минут Должен прийти офицер из Скотланд-Ярда. Это относительно похорон. Я хотела бы сама с ним поговорить. Если зайдет мисс О'Каллаган, скажите ей, что я не в состоянии ее принять. Офицера проводите сюда.

— Очень хорошо, миледи, — выдохнул Нэш и удалился.

Сесили О'Каллаган направилась в комнату, где лежал ее муж в ожидании последнего путешествия по Уайтхоллу. Она была католичкой, поэтому свечи, точно маленькие золотые перышки, горели в изголовье и изножье гроба. Большая комната была завалена цветами и пахла как тропический остров, но здесь было очень холодно. Монахиня из церкви, прихожанами которой были О'Каллаганы, стояла на коленях неподалеку от гроба. Она не подняла глаз, когда вошла леди О'Каллаган.

Вдова на миг встала на колени возле монахини, перекрестилась мелким рассеянным движением, а затем поднялась и стала пристально смотреть на своего мужа.

Дерек О'Каллаган выглядел внушительно. Тяжелые брови, черные волосы, выступающий нос и тонкий большой рот разительно выделялись на фоне мертвенной белизны лица. Скрещенные на груди руки послушно прижимали распятие к выпуклой груди. Его жена, почти такая же бледная, как и он, смотрела на него не отрываясь. Невозможно было понять, о чем она думает. Она просто смотрела на мертвое лицо. Где-то в доме открылась и закрылась дверь. Леди О'Каллаган отвернулась от катафалка и вышла из комнаты.

В вестибюле Нэш мрачно ждал, пока высокий полноватый мужчина отдаст ему шляпу и зонтик.

— Инспектор Фокс, миледи.

— Пройдите сюда.

Она провела инспектора в свой кабинет. Нэш зажег камин, и леди О'Каллаган протянула к огню свои тонкие руки.

— Пожалуйста, садитесь, — прошептала она.

Они сели друг напротив друга. Инспектор Фокс смотрел на нее с почтительным вниманием.

— Я попросила вас прийти для разговора, — начала она очень тихо, — поскольку считаю, что моего мужа убили.

Фокс с минуту молчал. Он сидел грузно, совершенно неподвижно, серьезно глядя прямо перед собой.

— Мне очень печально это слышать, леди О'Каллаган, — сказал он наконец. — Это очень серьезное дело.

Видимо, в искусстве недоговаривать леди О'Каллаган встретила достойного соперника.

— Разумеется, я не стала бы вызывать вас, если бы у меня не было вещественных доказательств, которые я могу вам представить. Как я понимаю, полиция находится в курсе деятельности особ, против которых был направлен закон об анархии?

— Мы знаем о них довольно много.

— Да. Мой муж получил множество угрожающих писем, которые, как полагают, исходили от этих людей. Я предлагала ему показать письма полиции, но он отказался.

— Нам сообщили об этом деле из других источников, — сказал Фокс.

— Может быть, от премьер-министра?

Фокс спокойно смотрел на нее, но молчал.

— Письма у меня здесь, — продолжила леди О'Каллаган через несколько секунд, — и мне бы хотелось, чтобы вы их прочитали. — Она взяла письма со стола и подала ему.

Фокс вытащил из внутреннего кармана очки в золотой оправе и водрузил их на нос. Вид у него был в высшей степени респектабельный. Он довольно внимательно все прочитал, аккуратно кладя прочитанные письма стопкой друг на друга. Прочитав последнее, он сложил на коленях огромные ручищи и произнес:

— Да. Такие люди как раз и пишут подобные письма.

— А теперь прочтите, пожалуйста, эти.

Она подала ему письма от сэра Джона Филлипса и Джейн Харден. Инспектор прочел их так же тщательно, как и предыдущие.

— Сэр Джон Филлипс — хирург, который оперировал моего мужа. Как я поняла, второе письмо — от сиделки этой же лечебницы.

— Вот как, леди О'Каллаган? — вежливо откликнулся Фокс.

— У моего мужа был перитонит, но я считаю, что он умер от отравления. Я полагаю, его отравили.

— В свете этих писем? Эти двое или те?

— Не знаю. Я склонна считать, что письма личного характера в данном вопросе более важны. В них определенно содержится угроза его жизни.

— Да. Они кажутся мстительными, весьма.

— Я бы хотела, чтобы было проведено расследование.

— Понимаю, — ответил Фокс. — Это дело весьма серьезное, леди О'Каллаган.

Щеки ее слегка порозовели.

— Разумеется, серьезное, — сказала она спокойно то, что какая-нибудь другая женщина на ее месте выкрикнула бы ему в лицо.

— Я хочу сказать… Понимаете ли, прежде чем коронер выдаст вердикт о необходимости расследования, он должен иметь уверенность в отношении нескольких вещей. Например, как насчет свидетельства о смерти?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, оно уже подписано?

— Да.

— Сэром Джоном Филлипсом?

— Не знаю. Возможно, его подписал мистер Томс, его ассистент.

— Н-да… Так вот, мистер Томс — очень известный хирург. Сэр Дерек был высокопоставленным пациентом. Доктор Томс принял все меры предосторожности, прежде чем подписывать свидетельство. По-моему, для коронера это будет весьма убедительно.

— Но эти угрозы! Я уверена, что его убили. Я настаиваю на расследовании.

Фокс с серьезнейшим видом смотрел в огонь.

— Может быть, — сказал он задумчиво, — вы хотите, чтобы я позвонил коронеру и представил бы ему дело?

— Разумеется, если вы будете так любезны.

— Было бы лучше, если бы вы могли точно сказать, кто подписал свидетельство о смерти.

— Мистер Джеймсон, секретарь моего мужа, должен знать. У него встреча с премьер-министром в три.

Инспектор Фокс посмотрел на большие внушительные часы.

— Сейчас без пятнадцати четыре.

— Я позвоню в Парламент, — сказала она.

Наконец ей удалось дозвониться до Рональда и задать ему этот вопрос.

— Это был мистер Томс? — спросила она. В комнате было слышно, как бубнит в трубке голос Рональда. — Да. Спасибо. Вы обсуждали этот вопрос? Понимаю. Нет, мне кажется, нет, мистер Джеймсон. Я связалась непосредственно с полицией.

Она повесила трубку и сообщила Фоксу, что свидетельство подписал Томс.

Тогда инспектор Фокс позвонил коронеру. Он долго с ним беседовал приглушенным голосом. Коронер говорил много и, кажется, взволнованно. Леди О'Каллаган слушала. Пальцы ее монотонно барабанили по подлокотнику кресла. Для нее это был жест ужасающего волнения. Наконец Фокс положил трубку.

— Все так, как я и думал, — сказал он. — Он говорит, что не может вмешаться.

— Тогда я отправлюсь прямо к премьер-министру.

Он грузно поднялся на ноги.

— Мне кажется, на вашем месте я бы этого не делал, леди О'Каллаган, — по крайней мере, пока. Если вы мне позволите, я переговорю на эту тему со своим начальником, главным инспектором Аллейном.

— Аллейн? Мне кажется, я о нем слышала. Он ведь… — Сесили О'Каллаган осеклась. Она была близка к тому, чтобы сказать: «Он ведь человек из общества?» Она, должно быть, уж очень сильно взволнована, если едва не произнесла такую чудовищную бестактность. На ее незаданный вопрос инспектор Фокс ответил очень просто:

— Да, он пользуется известностью. Очень высокообразованный человек. Можно сказать, совершенно другой человек, чем я.

Щеки ее снова порозовели.

— Я очень признательна вам за все ваши хлопоты, — ответила она ему.

— Да работа у нас такая, — сказал Фокс. — А теперь извините меня, леди О'Каллаган, я уж пойду. Я поговорю с начальником немедленно. Если вы не возражаете, покажу ему письма.

— Да.

— Большое вам спасибо. Доброго вам дня.

— Вы не хотите что-нибудь выпить, прежде чем уйдете?

— Нет, спасибо. Очень любезно с вашей стороны. — Фокс протопал к двери, повернулся и слегка поклонился.

— Надеюсь, вы позволите мне выразить вам свои соболезнования, — сказал он. — Это огромная потеря для нации.

— Благодарю вас.

— До свидания, леди О'Каллаган.

— До свидания, инспектор.

И Фокс отправился в Ярд увидеться с Аллейном.

Глава 6

Старший инспектор Аллейн

Пятница, двенадцатое. Вечер

— Привет, Братец Лис, — сказал Аллейн, оторвав взгляд от стола. — И где же это вы были в новом котелке?

— Ходил с визитом к Снежной королеве, — ответил Фокс неожиданно очень образно, — и под словами «Снежная королева» я не имею в виду атаманшу наркоманов.

— Правда? Тогда кого же? Садитесь-ка и закуривайте. Вид у вас встревоженный.

— Так оно и есть, — тяжело сказал Фокс. Он вытащил трубку и продул ее, серьезно уставясь на своего начальника. — Я только что от вдовы покойного министра внутренних дел, — сказал он.

— Что?! Вы явно продвигаетесь в свете.

— Послушайте, шеф. Она говорит, это убийство.

— Что — убийство?

— Его убили. Сэра Дерека О'Каллагана.

Аллейн отложил трубку и медленно развернулся со стулом вместе.

— Вот как! — Одна его бровь вздернулась немыслимо высоко, рот криво усмехался. Эта гримаса придавала его красивому лицу выражение мефистофельской привередливости. — Что она из себя представляет? — спросил он.

— Леди похожа на очень снулую рыбу, — ответствовал Фокс. — Как есть Снежная королева. Не истеричка, если вы спрашиваете об этом.

— Она — урожденная Криссоэт. Все Криссоэты немного с ледком. Я в школе учился с ее братом. Мы, естественно, прозвали его Крысоед. Я не напоминаю вам колонку светских сплетен? И был он весьма неотесанным мужланом, ее братец. Ну ладно, выкладывайте.

Фокс выложил всю историю, подробнее остановившись на письмах.

— Понятно, — сказал Аллейн. — И она непреклонно настроена на следствие?

— Вот именно. Если мы ничего не сделаем, она отправится к премьер-министру. Это ваш друг, сэр, да?

— Я знаком со стариком. Кстати сказать, он меня вызывал пару недель назад пред свои светлые очи по другому вопросу, и мы с ним побеседовали насчет анархистов. Он был страшно взволнован и спрашивал меня, не окажется ли О'Каллаган в опасности, если протолкнет свой закон. Ну, это никогда нельзя сказать с уверенностью, что я ему и сообщил. Несколько блистательных юных коммунистов могут кинуть бомбу. Но, если смотреть на факты холодно и спокойно, я в этом сильно сомневался. Они понемногу делают всякие пакости, но британские анархисты почему-то не представляются мне в роли убийц. Анархисты! Само это слово стало vieux jeu17.

— Я полагаю, это по-французски?

— Совершенно верно, Фокс. Я всегда вам говорил, что к языкам у вас способности.

— Я учусь по самоучителю с граммофонными пластинками. Все равно, сэр, анархисты — дело нешуточное.

— Разумеется. Премьер-министр, или П. М., как его называет депутат от Малой Гдетотамии, считал, что О'Каллагану нужна полицейская охрана. Я с ним полностью согласился. А что мне еще оставалось делать? О'Каллаган презрительно высмеял эту идею. Как вам известно, мы за ним все-таки приглядывали в нашей скромной и ненавязчивой манере. В тот день, когда они должны были на заседании Кабинета принимать закон, я сам направился на Даунинг-стрит. Мне кое-что сообщили насчет этого невыносимого надоеды Николаса Какарова, и я нашел его на улице перед зданием, переодетого кем-то совершенно нелепым… по-моему, фотографом. Он сбежал, со всеми своими инфракрасными лучами и бог весть чем еще, едва меня увидел. Я взял такси и поехал за О'Каллаганом домой. В какой-то момент наши машины оказались совсем рядом. Он включил свет у себя в машине, я ответил ему тем же.

— Его слуги в порядке? — спросил Фокс.

— Конечно же. Мы и это проверили. Но, разумеется, не так много можно было сделать без ведома или разрешения О'Каллагана.

— Понятно. Мне кажется, ее светлость подозревает хирурга или девушку.

— «Хирурга или Девушку», — повторил Аллейн. — Словно они персонажи радио-шоу. Сэр Джон — очень способный хирург и, как я понял, весьма талантливо управляется с ножиком. Она считает, что хирург загнал ножик не в то место, куда следовало, потому что О'Каллаган увел у него девушку — так, что ли?

— Она считает, что сэра Дерека отравили, по крайней мере, такая у нее идея, хотя, разумеется, в письме на этот счет ничего конкретного нет.

— А письма у вас?

— Да. Вот они.

Аллейн внимательно прочел письма.

— Ну, знаете, Фокс, сотни людей пишут подобные письма, не имея в виду убийства всерьез.

— А я ей что говорил?!

— Бедный мой Братец Лис! Посмотрите, не найдете ли в газетах отчета о его смерти. —

Фокс вытащил газету.

— Я его захватил, — сказал он.

— Вы обо всем позаботились! Так… Умер через час после окончания операции. Анестезиолог был обеспокоен… перитонит… прорвавшийся аппендикс… «не желая отвлекаться от поставленной перед ним титанической задачи»… Запустил, видно, запустил свой животик. Звучит весьма просто и очевидно, и все же…

Аллейн сжал пальцами кончик прямого носа и задумчиво подергал его.

— Боже ты мой, — сказал он грустно. — Придется пойти поговорить с дамой.

На лице Фокса было написано облегчение.

— Если тут что-то нечисто, — рассудил он, — это будет чертовски крупное дело. Такое, какое вы называете, — он смущенно запнулся, — коз селебр18.

— Так оно и есть, — согласился Аллейн, который никогда не насмешничал над кем-нибудь больше необходимого. — Интересно, она меня примет сегодня вечером?

— Уверен, что примет, сэр.

— Спросим…

Аллейн позвонил в особняк на Кэтрин-стрит.

— Дом леди О'Каллаган? Это ее дворецкий? С вами говорит старший инспектор Аллейн из Скотланд-Ярда. Спросите у ее светлости, не могу ли я нанести ей визит сегодня в любое удобное для нее время? Да, инспектор Аллейн. Спасибо.

Он рассеянно смотрел на Фокса, ожидая ответа.

— В девять часов. Благодарю вас.

Он повесил трубку и сообщил:

— Готово.

Когда Фокс ушел, Аллейн сел и минут двадцать смотрел на стену напротив. Потом он позвонил полицейскому хирургу и поговорил с ним насчет аппендикса, перитонита и анестезии. Затем отправился к себе на квартиру неподалеку от Ковентри-стрит, принял ванну, переоделся в смокинг, пообедал и прочел первую сцену из «Гамлета», которую особенно любил. Было без четверти девять. Он решил пройтись до Кэтрин-стрит пешком. Его слуга, Василий, помог ему надеть пальто.

— Василий, — сказал Аллейн, — тебе не приходится ли встречать твоих имеющих дурную славу дружков из «Мирового Советского Братства» или как его там?

— Нет, сэр. Не сейчас, когда я стал такой старый негодник. Уж слишком у меня кишки тонки.

— На что я и надеюсь, старый ты ишак. Не слышал в последнее время никаких сплетен насчет Николаса Какарова?

Василий размашисто перекрестился справа налево.

— Господи ты боже мой! Это один из самых-самых плохих! — горячо сказал он. — Очень плохой тип. До Советов он был молодой и никогда не был консев… консерватором. А после революции стал старше — и все равно всегда был готов на пакости. Советы ему нравились не больше Романовых. Иногда он убивал комиссаров, а потом так подогрел Россию против себя, что ему пришлось ехать в Англию.

— Где, как обычно, его встретили с распростертыми объятиями. Да, все это я знаю, Василий. Спасибо. Не жди меня. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сэр. — Василий положил, руку на рукав Аллейна. — Пожалуйста, сэр, — сказал он, — не якшайтесь с Николаем Алексеевичем — он очень плохой негодяй.

— Что ж, тебе лучше знать, — весело заметил Аллейн и вышел, улыбаясь про себя.

На Кэтрин-стрит его встретил Нэш, который вытаращился на инспектора, как вареная сова. В голове Нэш держал что-то вроде социальной лестницы, и полицейские были им раз и навсегда помещены на одну ступеньку с настройщиками роялей. Старший инспектор Аллейн этому образу не соответствовал — ни по внешности, ни по манерам. Нэшу пришлось произвести мысленную перестановку.

— Леди О'Каллаган? — спросил Аллейн.

— Ее светлость ожидает вас, сэр.

Аллейн отдал ему пальто и шляпу.

— Спасибо, сэр, — сказал Нэш и поплелся к кабинету.

Аллейн последовал за ним. Нэш открыл дверь.

— Мистер Аллейн, миледи, — доложил Нэш. Совершенно очевидно, он решил опустить позорные названия должностей.

Аллейн вошел.

Сесили О'Каллаган сидела у огня в кресле своего мужа. Когда Аллейн вошел, она поднялась и безмятежно посмотрела на него.

— Рада познакомиться с вами, — сказала она.

— Счастлив познакомиться… Мне очень неприятно беспокоить вас, леди О'Каллаган.

«Дьявол, ну вылитый Крысоед!» — подумал о ней Аллейн.

— Но это я хотела увидеться с вами. Очень любезно с вашей стороны прийти так быстро.

— Что вы, что вы…

«Какое вежливое вступление к разговору об убийстве!» — усмехнулся про себя инспектор.

— Садитесь же. Я полагаю, человек, который был здесь сегодня днем, передал вам, по какой причине мне хотелось бы связаться с полицией?

— Мне представляется, что инспектор Фокс полностью пересказал мне вашу беседу.

— Да. Я уверена, что Мой муж был убит — отравлен скорее всего.

— Я очень огорчен, что в дополнение к вашему горю вам приходится переносить страдания, вызванные подобными подозрениями, — сказал Аллейн и задал себе вопрос, долго ли еще они будут обмениваться подобными речами.

— Благодарю вас. Вы согласны со мной, что обстоятельства требуют расследования?

— Мне хотелось бы побольше узнать про эти обстоятельства. Я прочитал письма.

— Мне кажется, что они сами по себе могут вызвать подозрения.

— Леди О'Каллаган. Для человека, который всерьез замышляет убийство, в высшей степени нехарактерно писать подобные письма. Я не говорю, что такие случаи неизвестны, но это, повторяю, необычно. По-моему, Фокс вам это сказал.

— Да, он говорил что-то в этом роде. Моя точка зрения такова: я не считаю, что убийца задумал свое преступление, когда писал письмо. Но в то же время мне кажется, что человек, написавший такое, способен воспользоваться представившейся ему возможностью.

«Так и есть: она жаждет крови Филлипса и девушки», — подумал Аллейн.

— Разумеется, я понимаю вашу мысль, — сказал он медленно.

— Был и еще один инцидент, который я не стала обсуждать с… инспектором Фоксом. Еще до операции я находилась в палате вместе с мужем. Он не понимал, где он и что с ним случилось. Я пыталась все ему объяснить. Тут в комнату вошел сэр Джон Филлипс. Когда мой муж увидел его, он воскликнул: «Не надо… не давайте…» — и потерял сознание. Казалось, он был перепуган присутствием сэра Джона Филлипса, и я уверена, что он пытался сказать: «Не давайте ему прикасаться ко мне!» Должна вам сказать, что за неделю до этого сэр Джон Филлипс заходил к мужу. Я полагала, что это профессиональный визит по поводу приступов боли, которые к тому времени сделались очень сильными. Я встретила сэра Джона в вестибюле, и вел он себя весьма необычно. На следующее утро я спросила мужа, осмотрел ли его сэр Джон. Он уклонился от ответа и показался мне очень расстроенным. Письмо было написано в тот самый вечер, очевидно, под влиянием их встречи.

— Вы прямо связываете письмо сэра Джона с другим, подписанным Джейн Харден?

— Да. Она — сиделка в лечебнице, где оказался мой муж. После того как сегодня ушел ваш человек, я позвонила в лечебницу под предлогом, что хочу поблагодарить всех сестер и сиделок, которые помогали моему мужу. Я узнала их имена. Она присутствовала на самой операции и, осмелюсь предположить, помогала сэру Джону.

Она произнесла все это своим высоким голосом нараспев, словно читала вслух.

— Простите, — сказал Аллейн. — Но вы что-нибудь знали об этом? Я надеюсь, вы поймете, что я спрашиваю только потому…

— …что вы хотите убедиться, не предвзятое ли у меня отношение.

— Именно.

— Я знала, что мой муж время от времени мне изменяет. Я также считала, что это случайные эпизоды в его жизни.

— Вы не имели понятия о существовании мисс Джейн Харден?

— Абсолютно никакого.

Аллейн помолчал. Потом поднялся.

— Мне кажется, я согласен с вами: должно быть проведено расследование, — сказал он ей.

Леди О'Каллаган сделала неуловимое движение, и тяжелые складки ее платья зашевелились. Она словно вся напряглась. Однако когда она заговорила, голос ее звучал с привычным спокойствием.

— Я уверена, что вы приняли очень мудрое решение.

— Боюсь, что у коронера нас ждут некоторые трудности. Естественно, ему не очень хочется поднимать сейчас такой скандал. Ведь невозможно будет даже сколько-нибудь замять это дело. Газеты уже подхватили слухи о письмах от политических противников с угрозами в адрес сэра Дерека.

Он внимательно смотрел на леди О'Каллаган, но, кроме еле заметного отвращения, не заметил на ее лице никаких проявлений чувств.

— Это будет весьма неприятно, — пробормотала она.

— Боюсь, что да. Есть ли что-нибудь еще, что вы хотели бы со мной обсудить?

— Я собиралась предложить вам поговорить с мистером Рональдом Джеймсоном, секретарем моего мужа. Мне кажется, он подтвердит то, что я говорила насчет реакции моего мужа на эти письма.

— Если вам угодно, я с ним увижусь. Разумеется, если вскрытие покажет, что в организм был введен яд, моим долгом будет произвести исчерпывающее расследование.

— Разумеется, — согласилась она.

Очевидно, она твердо решила свести Аллейна и Джеймсона, потому что немедленно позвонила в колокольчик и послала за Джеймсоном. Рональд вошел с неспокойным и виноватым видом.

— Это секретарь моего мужа… Мистер Джеймсон — мистер Аллейн.

— Как поживаете, сэр? — сказал Рональд. — Боюсь, вы меня не помните, но мы с вами уже встречались.

— У меня никудышная память, — заявил старший инспектор Аллейн.

— Это было у Найджела Батгейта.

— А-а-а, вот оно что. — Аллейн был вежлив, но прохладен.

— Вот как? — пробормотала леди О'Каллаган. — Да, мне тоже показалось, что я уже, возможно, встречалась с вами… что ваше лицо… — она неуверенно замолчала, не найдя слов.

— Люди часто обнаруживают, что лица полицейских им знакомы, — серьезно сказал Аллейн.

— Не в этом дело, сэр. — Рональд повернулся к леди О'Каллаган. — Мистер Аллейн снят на нескольких фотографиях мистера Криссоэта, там, в кабинете в Карнелли.

«Крысоедовские крикетные команды, — подумал Аллейн. — Господи ты боже мой!»

— О! — сказала леди О'Каллаган. — Да… — Она довольно бессмысленно уставилась на Аллейна.

— Мистер Джеймсон, — начал Аллейн. — Мне кажется, что леди О'Каллаган хочет, чтобы я поговорил с вами относительно инцидента, который произошел здесь за неделю до операции сэра Дерека.

Рональд так и подскочил. Потом бросил нервный взгляд на леди.

— Я рассказала мистеру Аллейну о своих подозрениях. Он согласен со мной, что необходимо провести расследование.

— Вот как, сэр? Послушайте… я хочу сказать, что вам, конечно, лучше знать, но… все-таки… уж очень это мерзкая мысль, а?

— Вы помните тот вечер, когда мой муж получил письмо, подписанное «Джейн Харден»?

— Да, — очень неохотно ответил Рональд.

— Вы помните, что сказали мне о своем впечатлении, будто это письмо очень сильно расстроило его?

— Да… но…

— И когда он услышал, что вы говорите со мной об этом письме, он был ни с чем не сообразно разгневан?

— Я бы не сказал «ни с чем не сообразно», леди О'Каллаган, — запротестовал Рональд. — Сэр Дерек был совершенно прав. Мне не следовало обсуждать его корреспонденцию. Я никогда раньше так не поступал.

— А почему вы тогда нарушили свое правило? — спросила она.

— Потому что… ну, потому что это письмо его так сильно расстроило. — Рональд слишком поздно заметил ловушку и прямиком в нее угодил.

— Да, — сказала леди О'Каллаган.

— Он произвел на вас впечатление человека, который встревожен? — спросил Аллейн.

— Ну… мне показалось, что он все-таки больше расстроен и угнетен. В конце концов, сэр, получить такое письмо действительно неприятно.

Рональд, казалось, умирал от смущения.

— Разумеется, — согласился Аллейн. — Вы ведь не присутствовали при беседе сэра Дерека и сэра Джона Филлипса?

— Нет. Я… меня там не было.

— А что вы собирались сказать? Там был кто-нибудь еще?

— Нэш, дворецкий, относил туда поднос.

— Он с вами на эту тему разговаривал? — небрежно спросил Аллейн.

— Э-э-э… да. Знаете, слуги ведь сплетничают. Я его осадил, сэр.

— А что он сказал, прежде чем вы его осадили?

— Он просто жуткая старая базарная баба, этот Нэш. Он сказал, что сэр Джон произносил какие-то угрозы. Ей-богу, сэр, он просто старый трусливый осел.

— Понятно. По-моему, пока это все, леди О'Каллаган. Может быть, трусливый Нэш появится, чтобы меня проводить?

Она позвонила в колокольчик.

— Ему бы давно пора появиться с подносом, — сказала она рассеянно.

Нэш появился именно с подносом, который он аккуратно поставил на стол.

— Мистер Аллейн, не хотите ли…

— Нет, большое спасибо. Мне надо идти. До свидания, леди О'Каллаган. Я вам позвоню, если позволите.

— Да. Спасибо. До свидания.

Нэш открыл дверь и проводил Аллейна в вестибюль. Джеймсон сделал движение, словно хотел проводить Аллейна.

— О, мистер Джеймсон, — сказала леди О'Каллаган.

Он заколебался и вернулся в кабинет, закрыв за собой дверь.

Принимая шляпу и пальто от дворецкого, Аллейн помедлил и посмотрел прямо на него.

— Возможно, вы понимаете, почему я здесь? — спросил он.

— Не совсем, сэр, — невозмутимо пробормотал Нэш.

— Это в связи со смертью сэра Дерека.

Нэш слегка поклонился.

— Если я задам вам вопрос, — продолжал Аллейн, — вы должны понимать, что не обязаны на него отвечать, если не хотите. Но я очень и очень не хотел бы, чтобы это обсуждалось среди слуг, дома или за его пределами. Понятно?

— Разумеется, сэр, — тихо сказал Нэш.

— По-моему, на вас можно рассчитывать. Сколько времени вы служите у сэра Дерека?

— Двадцать лет, сэр. Я был лакеем еще у его отца.

— М-да… Вы слышали, что говорил сэр Джон Филлипс вашему хозяину в последний раз, когда здесь был?

— Да, сэр.

— И что это было?

— «Если представится такая возможность, я не колеблясь устраню вас с дороги». Таковы были его точные слова, сэр.

— Понятно. Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

— Мистеру Джеймсону, сэр. Я счел это своим долгом. Никто из слуг не имеет понятия об этом инциденте, сэр.

— А как воспринял ваше сообщение мистер Джеймсон?

— Он не придал этому никакого значения, сэр.

— Вот как? Спасибо, Нэш.

— Большое спасибо вам, сэр. Найти для вас такси, сэр?

— Нет, я пройдусь пешком. Спокойной ночи.

— Доброго вам вечера, сэр.

Нэш открыл дверь, и старший инспектор вышел на улицу. На миг он остановился и закурил сигарету. Он уже прошел по улице несколько шагов, когда услышал сзади шум. Аллейн остановился и обернулся.

Рональд Джеймсон, выбежав из дома с непокрытой головой, догонял инспектора.

— Пожалуйста, простите, сэр, — поспешно сказал он. — Но я почувствовал, что просто должен сказать вам несколько слов. При леди О'Каллаган это было затруднительно сделать. Насчет этих ее идей… Я уверен, что тут ничего нет. Сэр Дерек был светским человеком и… Конечно, у него были свои развлечения и слабости. Леди О'Каллаган выглядит очень холодной и все такое, но мне показалось, что она ужасно приревновала и хочет теперь наказать эту девушку. Я уверен, что вся штука в этом.

— Гм-м… А почему ей так хочется наказать заодно и сэра Джона Филлипса?

— Ох, бог ее знает почему. Женщин никогда не поймешь, верно, сэр?

— Я не пытался, — сказал Аллейн.

— Мне кажется, вы посчитаете наглостью с моей стороны вот так вмешиваться… и все такое, но, понимаете… сэр Дерек относился ко мне совершенно потрясающе, и меня просто тошнит от мысли, что все это выволокут на всеобщее обозрение. Мерзостная идея!

В сумбурной манере Рональда все еще сквозило его дипломатическое умение завоевывать людей тактом. Он озабоченно-почтительно взирал на сардоническую физиономию Аллейна.

Инспектор поднял бровь.

— И все же, — сказал он, — как я понимаю, если бы сэр Дерек был убит, вы не хотели бы, чтобы убийца разгуливал себе на свободе?

— Да, но, понимаете, я уверен, что убийства не было. Эти два письма ничего не значат… я так думал в то… — Рональд осекся.

— Вы собирались сказать «в то время»? — спросил Аллейн.

— Я хотел сказать, в то время, когда леди О'Каллаган их обнаружила.

— А где хранились письма, мистер Джеймсон?

— В ящике с личной корреспонденцией, — сказал Рональд и густо покраснел.

— А ключи?

— Э-э-э… обычно в столе.

— Понятно. Ну что же, не будем больше говорить на данную тему, пока не выяснится, был ли сэр Дерек убит.

— Я абсолютно уверен, сэр, что тут ничего такого нет.

— Надеюсь, что вы правы. Спокойной ночи.

— Большое вам спасибо, сэр, — сказал Рональд, услужливый и такой милый, — спокойной ночи.

Аллейн повернулся на каблуках и пошел по улице, помахивая тростью. Рональд несколько секунд смотрел вслед высокой элегантной фигуре. Пальцы его машинально поправляли галстук. Потом он посмотрел на окна дома, слегка пожал плечами и, взбежав по ступенькам, исчез за дверью.

Аллейн услышал, как захлопнулась дверь. Повернув от Кэтрин-стрит к Букингемским воротам, он стал насвистывать песенку Офелии:

Он убит и умер, леди,

Он на небесах.

Поросла травой могила,

Камень в головах.

Глава 7

Вскрытие

Понедельник, пятнадцатое. Вторая половина дня

— Все терзают меня «насчет П. М.», — пожаловался старший инспектор Аллейн инспектору Фоксу в понедельник, — а я не могу взять в толк, идет ли речь о премьер-министре или о «вскрытии post mortem». Ей-богу, ужасно трудно разобраться, когда имеешь дело и с тем и с другим.

— Должно быть, — сухо сказал Фокс. — Как движется дело?

— Оно еще не дозрело до того, чтобы называться делом. Пока что это всего лишь гадкая мыслишка. Как вам известно, леди О'Каллаган потребовала расследования и угрожала обратиться к П. М. Однако коронер приказал провести расследование, заседание по которому было открыто в субботу и отложено из-за вскрытия, которое наш П. М. полностью одобрил. Чувствуете, как все запутано?

— Я понял, что вам не по себе, шеф.

— Фокс, когда вы называете меня «шеф», я сам себе кажусь помесью услужливого шофера такси и этих молодчиков из гангстерских фильмов, громил с сигарами и угрожающими челюстями.

— Ладно, шеф, — невозмутимо откликнулся Фокс. — Большое дело, — добавил он серьезно.

— Так и есть, — сказал Аллейн. — Я охотно признаю, что по поводу расследования я нервничал. Я бы выглядел замечательно глупо, если бы все повернулось в другую сторону и не было бы никакого вскрытия.

— Это запросто могло быть. Филлипс сделал все от него зависящее, чтобы воспрепятствовать вскрытию.

— Вам так показалось?

— Ну а вам?

— Да, похоже на то. Определенно.

— Разумеется, — медленно сказал Фокс, — невиновный в его положении сам хотел бы, чтобы было произведено вскрытие.

— Нет, если только он считал, что прикончил его кое-кто другой.

— О-о-о… — задумался Фокс. — Это мысль, сэр…

— Это единственная идея, которая пришла мне в голову, возможно, это глупость. А что вы скажете о показаниях старшей сестры? Сестры Мэриголд?

— Ее я и вовсе не мог понять, это факт. Она вроде как обрадовалась, что будет следствие. И явно ополчалась на любую критику в адрес сэра Джона Филлипса.

— Она высказала пару очень едких замечаний в адрес второй сиделки — сиделки Бэнкс.

— Да. И это тоже, сэр, меня настораживает — что-то нечисто. Никакой реакции, когда речь шла о Харден, но стоило упомянуть сиделку Бэнкс…

— Она шипела, как персидская кошка, — сказал Аллейн. — Я согласен: «нечисто» — самое подходящее слово, Фокс.

— Свидетели-медики в таком деле, как это, сэр, очень действуют на нервы, — размышлял вслух Фокс. — Они занимают круговую оборону, так сказать. Стоят друг за дружку.

— Вот как раз этого они, на мой взгляд, и не сделали. Я только что прочел стенографический протокол расследования, и меня тут же поразила одна вещь: вся эта компания из лечебницы словно играла в салки впотьмах. Точнее сказать, перетягивала канат в темноте. Они бы и рады стянуться вместе, да не знают, куда тянуть. Вот протокол. Давайте-ка его проработаем, хорошо? Где ваша трубка?

Они закурили. Аллейн подтолкнул копию стенографического отчета к своему подчиненному.

— Сперва идет совершенно недвусмысленный рассказ об операции. Филлипс сообщил, что сэр Дерек О'Каллаган, с приступом острого аппендицита при прорвавшемся аппендиксе, был доставлен в клинику на Брук-стрит. Он обследовал пациента и рекомендовал немедленную операцию, которую, по настоянию леди О'Каллаган, взялся выполнить сам. Был обнаружен перитонит. Анестезиологом был доктор Робертс, которого привлекли к операции, поскольку их обычного анестезиолога не оказалось на месте. Филлипс утверждает, что Робертс действовал со всей мыслимой осторожностью, так что с этой стороны, по его мнению, нет никаких погрешностей. Томс, его ассистент, согласен с этим. Согласны и сестра Мэриголд, и две сиделки. До начала операции Филлипс сделал инъекцию гиосцина, что он всегда делает при всех своих операциях. Для этой инъекции он воспользовался принесенной с собой таблеткой, сказав, что предпочитает таблетки готовому аптечному раствору в операционной, поскольку «гиосцин крайне коварное средство». Так и хочется сказать: «все меры предосторожности приняты, ответственных нет». Он сам приготовил шприц. В конце операции была сделана инъекция зелья с прелестным названием «Концентрированный противовоспалительный антитоксин». Его используют при перитоните. Сыворотку вместе с огромным шприцем положила наготове перед операцией сиделка Бэнкс. Это промышленно приготовленный препарат, выпускаемый в ампулах, содержимое которых затем набирается в шприц. Сиделка Харден принесла шприц и подала его Томсу, который и сделал инъекцию. В это время Робертс, анестезиолог, начал бить тревогу по поводу сердца пациента и потребовал укола камфары, который приготовила и сделала сиделка постарше. Затем они заштопали дыру в животе и выкатили пациента вон. Он умер час спустя, так и хочется сказать «от сердечной недостаточности», но мои друзья-медики говорят, что с тем же успехом можно сказать «умер от смерти». Так что мы можем только стыдливо пробормотать, что пациент «умер в результате операции, которая во всем, кроме этой досадной мелочи, оказалась блистательно успешной».

— Ну, — сказал Фокс, — пока что они сходятся в показаниях.

— Да, но вы заметили, что, стоило нам подойти к тому моменту, как Джейн Харден принесла шприц с сывороткой, как они ее кратко называют, они все начинали осторожничать. Она сама выглядела весьма бледно, когда коронер спросил ее об этом. Вот, пожалуйста:

Коронер. Как я понимаю, вы принесли шприц с сывороткой доктору Томсу?

Сиделка Харден (после паузы). Да.

Коронер. При этом не было никакого необычного промедления или чего-нибудь в этом роде?

Сиделка Харден. Я… я замешкалась на миг. Шприц был уже наполнен, и я остановилась, чтобы убедиться, что это тот самый.

Коронер. А вы что, не ожидали, что шприц уже подготовлен?

Сиделка Харден. Я не была уверена. Я… я не слишком хорошо себя чувствовала и на момент замешкалась… тут сиделка Бэнкс сказала, что это большой шприц, и я принесла его доктору Томсу.

(Сэр Джон Филлипс, снова вызванный как свидетель, сказал, что промедление не имело никакого значения. Сиделка Харден плохо себя чувствовала и затем упала в обморок.)

Коронер. Как я понял, вы были лично знакомы с покойным?

Сиделка Харден. Да.

Аллейн отложил протокол.

— Вот вам инцидент, — сказал он. — Вроде бы совершенно естественный, абсолютно незначительный, но среди наших свидетелей-специалистов сразу почувствовалось очень высокое напряжение, на это стоит обратить внимание.

Он немного выждал и потом медленно сказал:

— Это происшествие никогда бы не вылезло на свет божий, если бы не Томс.

— Я это заметил, сэр. Мистер Томс проговорился о нем, когда давал свои показания, а потом у него был такой вид, словно он пожалел, что сказал об этом.

— Да, — сухо произнес Аллейн.

Фокс настороженно посмотрел на него и продолжал:

— Девушка, наверное, была в страшно измотанном состоянии, если учесть то, что мы знаем. Вот перед ней лежит тот самый человек, которому она писала, тот, с которым она, насколько нам известно, завела роман. Она рассчитывала на какие-то постоянные отношения, по крайней мере, если судить по ее письму; когда же ничего из этого не вышло, она заявила, что готова его убить, — и на тебе, вот он.

— Очень драматично, — сказал Аллейн. — И то же самое, с небольшими изменениями, вполне применимо к сэру Джону Филлипсу.

— Именно, — согласился Фокс. — Они могли действовать сообща.

— Я категорически против всяких спекуляций, Фокс, пока мы не получим отчета патологоанатома. Я не допрашивал никого из этих людей. Насколько я знаю, до расследования лучше не спугивать птичек. Я хотел, чтобы предварительное расследование прошло как можно бесцветнее и тише. Вскрытие может оказаться пшиком, в таком случае мы исчезнем со сцены с минимальным шумом.

— Это правильно, — веско сказал Фокс.

— Мы сейчас только отмечаем те интересные моменты в показаниях, которые потом могут пригодиться в будущем для зацепки. Любопытный момент А: сиделка Харден и сыворотка. Любопытный момент Б: необычное поведение сиделки Бэнкс во время дачи показаний. Эта женщина живо напоминала мне каштан на углях. В любой момент она могла взорваться сама по себе. Очень жаль, что этого не случилось… Тем не менее она успела припудрить мозги присяжных весьма странными идеями. Мне пришло в голову, что покойный министр внутренних дел не был героем ее романа. В ее высказываниях о нем смутно просматривается презрение.

— Она, наверное, большевистски настроена, — вслух подумал Фокс.

— Осмелюсь согласиться. У нее вид именно такой.

— А потом, он и с ней мог крутить амуры.

— Право, Фокс! У нее такая внешность, что…

— Людям иногда приходят в голову странные причуды, сэр.

— Как вы правы! Но все-таки никаких спекуляций на эту тему, Братец Лис.

— Ладно, сэр, ладно. Как насчет любопытного момента В?

— Это — нарочитая сдержанность старшей сестры Мэриголд всякий раз, когда упоминалась сиделка Бэнкс. Мэриголд просто распирает от того, что она знает. «Меня пытками не заставишь говорить, но уж если б пытки могли заставить!..»

— А сам сэр Джон?

— Agitato ma non troppo, причем с пулеметным троп-по-по-по. Коварное тут дело. Сэр Джон очень старался, чтобы все узнали, что он сам готовил раствор гиосцина, верно?

— Очень откровенно с его стороны, как мне показалось, — с сомнением проговорил Фокс.

— Н-да, — неопределенно сказал Аллейн. — И мне тоже. Честно, как на духу.

Фокс подозрительно посмотрел на него.

— Леди О'Каллаган прекрасно давала показания, — заметил он.

— Восхитительно. Но, боже мой, как мы замерли на краю пропасти, когда речь зашла об этих письмах… Я предупредил коронера, который, разумеется, прочитал эти письма и посчитал, что они сами по себе являются достаточным основанием для вскрытия. Однако он согласился, что лучше этим письмам пока не вылезать на свет божий. Он вообще очень смущен всем этим делом и готов замалчивать целые пинты гиосцина…

— Гиосцин! — возопил Фокс. — Ага! Вы, значит, думаете про гиосцин?

— Не вопите так: я чуть не перекусил пополам трубку. Я не то чтобы думаю именно про гиосцин. Я как раз собирался заметить, что мне было смертельно страшно, что леди О'Каллаган упомянет эти письма. Я ее предупреждал, советовал, умолял ее этого не делать, но недаром же она урожденная Крысоед… От нее всего можно было ждать.

— А Томс?

— Томс придерживался той линии, что весь этот спектакль был вовсе ненужным делом, но он хорошо давал показания, ему вроде бы нечего скрывать, кроме своего сожаления, что проговорился про обморок Харден. Кроме того, он очень неприязненно относится к любой критике в адрес Филлипса.

— Да, — согласился Фокс. — Я это заметил. Робертс держался точно так же. Я это и имел в виду, когда говорил, что они держатся вместе.

— О да, совершенно верно. Они бы и хотели держаться вместе, только я совершенно уверен, что не договорились между собой заранее. У меня сложилось впечатление, что всем им было не по себе, когда речь шла о том, как сиделка Харден замешкалась с сывороткой, и о том, что в сиделке Бэнкс есть нечто, отпугивающее как сестру Мэриголд, так и Джейн Харден.

— Были сделаны три инъекции, — сказал задумчиво Фокс. Он поднял три пальца. — Гиосцин, который был приготовлен и введен Филлипсом; камфара, приготовленная и введенная сиделкой Бэнкс; противовоспалительная сыворотка, приготовленная сиделкой Бэнкс и введенная мистером Томсом.

— Звучит как заправка автомобиля на бензоколонке. Да так оно и было. Если его живот окажется естественной причиной смерти, про это можно будет забыть. Если же над нами соберутся тучи, придется землю рыть, чтобы распутать дело… Нравятся вам такие образные выражения?

— Я разговаривал с инспектором Бойзом насчет политического аспекта дела, — сказал Фокс. — У него под присмотром вся группа Какарова, и ему кажется, что тут ничего серьезного нет.

— Да, я с ним согласен. С тех пор, как повязали всю компанию Красинского, они значительно притихли. И все-таки с этими людьми никогда нельзя быть в чем-нибудь твердо уверенным. Они могут действовать и всерьез. Если на следующей неделе закон все-таки будет принят, их это погладит против шерсти. Надеюсь, что завтра на похоронах обойдется без глупостей. Мы принимаем весьма продуманные меры для похорон бедняги: можно сказать, закрываем конюшню на золотые замки после того, как лошадь уже украли. Возможно, они выберут похороны, чтобы отпраздновать смерть своего врага, но не думаю, чтобы они были замешаны в убийстве. Я склонен полагать, что они устроили бы что-нибудь более зрелищное — подходящее эхо югославскому делу. Гиосцин совсем не в их духе.

— А почему гиосцин? — спросил Фокс с младенчески невинным видом.

— Ах ты старый черт, — сказал Аллейн. — Я отказываюсь обсуждать с тобой дело. Иди лови карманников.

— Простите, сэр.

— И если что-нибудь окажется при вскрытии, можешь сам идти и вести беседы с леди О'Каллаган. Это тебя заставит побледнеть и съежиться. Сколько времени?

— Три часа, сэр. Результаты вскрытия должны вот-вот прийти.

— Надеюсь. Наш знаменитый патологоанатом собирался позвонить мне, как только сообщит коронеру.

Аллейн встал и принялся прохаживаться по комнате, пожимая плечом и насвистывая себе под нос. На столе зазвонил телефон. Фокс снял трубку.

— Вас спрашивает мисс О'Каллаган, — сказал он.

— Мисс?.. Какого черта?.. А-а-а, все правильно. Ну а теперь, по-вашему, что в воздухе носится?

— Проводите ее к нам, — сказал Фокс в трубку. — Я лучше пойду, сэр, — добавил он.

— Мне кажется, да. Это все нечистое дело — очень нечистое.

Фокс вышел. Аллейн выбил трубку, открыл окно и сел за стол. В коридоре раздался женский голос.

Констебль открыл дверь и доложил:

— Мисс О'Каллаган, сэр, — после чего удалился.

Рут О'Каллаган вошла в комнату. Казалось, она облачена в отдельные, не сшитые между собой куски ткани. Очки ее чудом держались на горбинке огромного носа. Сумочка и зонтик, повенчанные несчастливыми узами перепутавшихся шнурков и кожаных ремешков, свисали с тощего костлявого запястья. Лицо Рут, за исключением носа, было очень бледно. Она находилась в состоянии крайнего возбуждения и расстройства.

Аллейн поднялся и вежливо ждал.

— Ох! — сказала Рут, наконец увидев его. — Ох! — Она резво подскочила к инспектору и протянула отягощенную зонтиком и сумочкой руку.

Аллейн пожал ее.

— Очень рад познакомиться, — пробормотал он.

— Как любезно с вашей стороны, что вы меня приняли, — начала Рут. — Я знаю, вы, должно быть, очень заняты. Статистика преступлений говорит ужасные вещи. Вы так добры.

— Сегодня у меня по плану никаких арестов нет, — серьезно ответил Аллейн.

Она с сомнением посмотрела на него и разразилась тявкающим смехом.

— Ой, нет-нет, — сказала Рут. — Это очень смешно… нет, конечно… я и не предполагала… — она внезапно посерьезнела и приобрела пугающе скорбный вид. — Нет, — повторила она. — Но вы все равно страшно добры, ведь, я полагаю, вы считаете меня глупой старой надоедой.

— Садитесь, — мягко сказал Аллейн и придвинул ей стул. Рут сложилась пополам, как перочинный нож. Инспектор вернулся на свое место. Она наклонилась вперед, поставила локти на стол и серьезно посмотрела на него.

— Мистер Аллейн, — начала Рут, — что там насчет этого страшного, ужасного подозрения по поводу смерти моего брата?

— В настоящий момент, мисс О'Каллаган, вряд ли можно назвать это подозрением.

— Не понимаю. Я разговаривала со своей невесткой. Она сказала мне какие-то ужасные вещи… кошмарные… потрясающие. Она говорит, что моего брата… — Рут резко втянула воздух и при этом выговорила: —… убили.

— Леди О'Каллаган придает определенное значение угрожающим письмам, которые получал сэр Дерек. Вы, наверное, слышали про эти письма.

— Вы хотите сказать, от этих ужасных анархистов? Разумеется, я знаю, что они вели себя очень плохо, но Дерри — мой брат — всегда говорил, что они ничего не могут сделать, и я уверена, что он был прав. Ни у кого другого не было оснований желать ему зла…

«Она не слышала про другие письма», — подумал Аллейн.

— …все его обожали, просто обожали, он был такой лапочка, мистер Аллейн. Я пришла умолять вас не заводить дела. Достаточно одного этого предварительного расследования, но все остальное… то самое… вы знаете, что я имею в виду… Я не могу вынести самой мысли об этом. Пожалуйста… пожалуйста, мистер Аллейн… — она в отчаянии порылась в сумочке и вытащила оттуда колоссальных размеров носовой платок.

— Мне очень жаль, — сказал Аллейн, — я знаю, это очень противная вещь, но рассудите сами. Разве так уж важно, что делается с нашими телами после того, как они больше нам не нужны? Мне кажется, что не очень. Мне думается, что наше стремление уйти от вещей подобного рода зиждется на неверных представлениях. Может быть, с моей стороны и дерзко так говорить. — Рут что-то булькнула в ответ и скорбно замотала головой. — Ну хорошо, представьте себе, что вскрытия не будет. Что бы вы чувствовали тогда? В ваших мыслях всегда оставалось бы место постоянному подозрению, когда бы вы ни вспомнили о брате.

— Он был болен. Это все его болезнь. Если бы только он последовал моим советам! Мистер Аллейн, у меня есть друг, блистательный юный химик, восходящая звезда. Я посоветовалась с ним относительно болезни брата, и он благородно и щедро дал мне замечательное средство, «Фульвитавольтс», оно бы исцелило моего брата. Я просто у-мо-ля-ла Дерри принять лекарство. Оно бы исцелило его, я знаю это точно. Мой друг заверил меня в этом, а он-то знает! Он сказал… — Она внезапно осеклась и бросила на Аллейна странно испуганный взгляд. — Но мой брат всегда надо мной посмеивался, — быстро добавила она.

— И он отказался принимать этот «Фульвитавольтс»?

— Да… по крайней мере… да, отказался. Я оставила ему порошки, но он, конечно… он просто посмеялся. Моя невестка не очень… — Здесь Рут не могла найти слов. — Я уверена, что он их не принимал.

— Понимаю. Обычно люди очень консервативны там, где дело касается медицины.

— Да, правда ведь? — с готовностью согласилась Рут, снова замолчала и высморкалась.

— Отсутствие интереса к исследованиям в области химии, наверное, очень разочаровывает вашего молодого друга, — продолжал Аллейн. — Я знаю блестящего парня, ему всего двадцать пять, который… — Он остановился и наклонился к собеседнице. — Скажите, а не может быть, что мы с вами говорим об одном и том же человеке?

Рут просияла ему улыбкой сквозь слезы.

— Нет-нет, — заверила она его.

— Ну почему вы так уверены, мисс О'Каллаган? — весело спросил Аллейн. — Знаете, я очень верю в совпадения. Моего парня зовут Джеймс Грэхем.

— Нет-нет, — она снова странно помялась и в очередном припадке доверительности добавила: — Я говорю про Гарольда Сейджа. Может быть, вы и о нем слышали! Он становится очень даже знаменитым! Ему… ему почти тридцать.

— Имя кажется мне знакомым, — задумчиво соврал Аллейн.

Зазвонил телефон на столе.

— Извините меня, — сказал инспектор, снимая трубку. — Алло… Да-да, я у телефона. Да. Понятно. Большое спасибо. Я сейчас занят, но нельзя ли мне прийти и повидаться с вами завтра? Хорошо. — Он повесил трубку.

Рут встала.

— Я не должна занимать ваше время, мистер Аллейн. Только, прежде чем я уйду, пожалуйста, позвольте мне умолять вас не продолжать это ужасное расследование. У меня… у меня есть причина считать, что Дерри умер естественной смертью. Все это так ужасно! Если бы я могла убедить вас… — Она делала руками беспомощные и неуклюжие умоляющие жесты. — Скажите мне, что вы не станете копаться в этом! — упрашивала Рут.

— Мне чрезвычайно жаль, — ответил Аллейн официальным тоном, — но это невозможно. Только что состоялось вскрытие. Этот звонок как раз касался результатов.

Она стояла перед ним, разинув рот, а огромные руки судорожно сжимали сумочку.

— И что?.. Что они сказали?

— Ваш брат умер от передозировки опасного лекарственного средства, — сказал Аллейн.

Рут посмотрела на него в абсолютной панике, потом без единого слова повернулась и выскочила из комнаты.

Аллейн записал имя «Гарольд Сейдж» в крохотную записную книжку, которую всегда носил с собой. Потом перечитал написанное с видом полного недоверия, вздохнул, захлопнул книжку и отправился на поиски Фокса.

Глава 8

Гиосцин

Вторник, шестнадцатое. Вторая половина дня

На следующий день, через пять дней после кончины, Дерека О'Каллагана похоронили с большой помпой и церемониями. Аллейн был прав относительно похорон: никаких проявлений со стороны таинственных противников покойного министра внутренних дел не было, и длинная процессия без помех медленно протекла по Уайтхоллу. Тем временем предварительное расследование было возобновлено и закончено. Заслушав отчет патологоанатома и аналитика, присяжные вынесли приговор, обвиняющий в убийстве «неизвестное лицо или группу лиц». Аллейн поговорил в сторонке с патологоанатомом еще до начала слушания.

— Ну что ж, — сказал великий специалист. — Насчет гиосцина особых сомнений у меня нет. Обычная доза составляет от одной до двух сотых грана. Мои расчеты, основанные на следах гиосцина, найденных во внутренних органах, показывают, что он получил более четверти грана. Минимальная смертельная доза была бы куда меньше.

— Понятно, — медленно проговорил инспектор.

— А вы ожидали именно гиосцин, Аллейн?

— Он напрашивался сам собой. Ей-богу, я мечтал, чтобы вы его не нашли.

— Да… Неприятное дело.

— А в патентованные средства может входить гиосцин?

— Да, разумеется. А что, сэр Дерек принимал патентованные средства?

— Не знаю. Это возможно.

— Доза была бы слишком мала, чтобы повлиять на ситуацию.

— А если бы он выпил всю коробочку лекарств?

Патологоанатом пожал плечами.

— А стал бы он глотать всю коробочку?

Аллейн не ответил.

— Понятно, у вас что-то на уме, — сказал патологоанатом, который хорошо его знал.

— Сэр Джон Филлипс ввел ему гиосцин. Предположим, до этого О'Каллаган принял патентованное средство, содержащее этот препарат, — предположил Аллейн.

— Обычная инъекция, как я уже сказал, составляет примерно сотую грана. Количество гиосцина в патентованных лекарствах бывает намного меньше. И то и другое вместе, даже если бы покойный принял значительное количество этой патентованной отравы, вряд ли составило бы смертельную дозу. Разумеется, в том случае, если у О'Каллагана не было особой чувствительности к гиосцину, и, конечно, это никак не согласуется с тем количеством препарата, которое мы нашли в теле. Если хотите знать мое личное мнение, чего бы оно там ни стоило, я считаю, что его убили.

— Спасибо вам за все ваши хлопоты, — мрачно сказал Аллейн. — Я не стану ждать приговора: он и так ясен. Пусть Фокс украшает суд своим присутствием вместо меня. Еще один момент: вы смогли найти следы уколов?

— Да.

И сколько их было?

— Три.

— Три. Все сходится. Ч-черт!

— Это ни о чем не говорит, Аллейн. Укол мог быть сделан туда, где след не виден: в ухо, под волосы, даже точно в то самое место, куда был сделан один из трех известных нам уколов.

— Понятно. Ладно, я должен спешить раскрыть преступление…

— Дайте мне знать, если будет что-то, в чем я смогу вам помочь.

— Спасибо, обязательно. До свидания.

Аллейн вышел, потом что-то вспомнил, вернулся и просунул голову в дверь.

— Если я пошлю вам пару пилюль, вы можете их для меня вскрыть?

— Вы хотите сказать — подвергнуть анализу?

— Да, именно. До свидания.

Аллейн взял такси до лечебницы на Брук-стрит. Там у зловещей личности, облаченной в форменный мундир, он спросил, на месте ли сэр Джон Филлипс. Оказалось, сэр Джон еще не приехал. Когда его ожидают? Зловещая личность ответила, что «ей-богу, не знает».

— Найдите, пожалуйста, кого-нибудь, кто знает, — попросил Аллейн. — Когда сэр Джон освободится, передайте ему эту карточку.

Инспектору предложили подождать в одной из тех поразительных гостиных, какие встречаются только в частных лечебницах лондонского Вест-Энда. Толстый ковер, тусклые занавески псевдоампирного рисунка, стулья с позолоченными ножками — словом, все детали интерьера, которые призваны общими усилиями смягчить атмосферу гробницы. Старший инспектор Аллейн и мраморная женщина, чьи соответствующие полу части тела были нескромно позолочены, холодно посмотрели друг на друга. Вошла накрахмаленная сиделка, в сомнении уставилась на Аллейна и вышла снова. Часы, которые бунтарским жестом воздевала вверх нагая позолоченная дама, деловито отмахали двадцать минут. Где-то раздался мужской голос, и через несколько секунд дверь открылась. Вошел сэр Джон Филлипс.

Как обычно, он был безукоризненно одет, просто образец модного хирурга: эффектный «безобразный красавец» с моноклем, сияющий профессиональной чистотой, подчеркнутой легким запахом эфира. Аллейн подумал про себя, всегда ли доктор такой бледный.

— Инспектор Аллейн? — сказал доктор. — Мне очень жаль, что вам пришлось ждать.

— Ничего страшного, сэр, — ответил Аллейн. — Я должен извиниться перед вами за беспокойство в такое неподходящее время, но мне подумалось, что вам захочется услышать о результатах вскрытия, как только они станут известны.

Филлипс вернулся к двери и тихо закрыл ее. Когда он заговорил, Аллейн не видел его лица. —

— Спасибо. С большим облегчением выслушаю результаты.

— Боюсь, что «облегчение» — слово неподходящее.

— Вот как?

Филлипс медленно обернулся к нему.

— Именно, — ответил Аллейн. — В организме покойного обнаружены изрядные количества гиосцина. Он получил по меньшей мере четверть грана.

— ЧЕТВЕРТЬ ГРАНА! — Брови Филлипса взлетели, и монокль упал на пол. Он был потрясен и крайне удивлен. — Не может быть! — резко бросил он. Потом наклонился и поднял монокль.

— Ошибка исключена, — тихо сказал Аллейн.

Филлипс молча смотрел на него.

— Простите, инспектор, — сказал он наконец. — Разумеется, вы проверили факты и убедились в них, но… гиосцин… это невероятно.

— Вы понимаете, что мне придется провести исчерпывающее расследование?

— Да… полагаю, да.

— В таких случаях полиция чувствует себя более обычного беспомощной. Нам придется углубляться в крайне специфические подробности и вникать во все детали. Я буду с вами предельно откровенен, сэр Джон. Сэр Дерек умер от летальной дозы гиосцина. Если только не окажется, что он сам принял это средство, перед нами встанет весьма серьезная проблема. Естественно, мне придется детально рассмотреть весь ход его операции. Я хотел бы задать вам множество вопросов. Не вижу надобности напоминать, что отвечать на них вы не обязаны.

Филлипс помедлил, прежде чем ответить.

— Разумеется, я все понимаю. Я буду рад рассказать вам все, что только может помочь. Я очень заинтересован в этом. В этом мой долг перед самим собой. О'Каллаган оказался здесь в качестве моего пациента. Я его оперировал. Естественно, я становлюсь одним из возможных подозреваемых.

— Надеюсь, что с вашими притязаниями на место в этом списке мы покончим как можно раньше. А теперь самое первое: как нам сказали на предварительном расследовании, сэру Дереку О'Каллагану дали гиосцин.

— Разумеется. Перед операцией ему ввели одну сотую грана.

— Именно. Инъекция была сделана по вашему распоряжению.

— Я делал это сам, — ровным голосом сказал Филлипс.

— Так и есть. Простите, я совершенно ничего не знаю относительно свойств этого вещества. Его всегда используют при перитонитах?

— К перитониту он не имеет абсолютно никакого отношения. Просто я всегда делаю пациенту инъекцию гиосцина перед операцией. Это сокращает количество требуемого анестетика, а после операции пациент чувствует себя более комфортно.

— Сейчас это средство используют шире, чем, скажем, двадцать лет назад?

— О да.

— Вы не могли бы мне сказать, на какой стадии операции вы вводили гиосцин? Во время предварительного расследования на этом особо не заостряли внимание.

— Инъекция была сделана на посту анестезиолога непосредственно перед операцией и после того, как пациент получил наркоз. Использовался шприц для подкожных инъекций.

— Шприц был, как я представляю, подготовлен сиделкой, которая отвечает за эти вещи в операционной.

— В этом случае не совсем так. Мне казалось, что я уже все совершенно ясно изложил, инспектор. Я сам приготовил раствор для инъекции.

— Да, разумеется. Какой-то я непонятливый! — воскликнул Аллейн. — Что ж, это упрощает дело. Скажите, что именно вы сделали? Сунули шприц в синюю бутылочку и всосали нужное количество?

— Не совсем. — В первый раз за все время Филлипс улыбнулся и вытащил портсигар. — Давайте присядем, — сказал он. — Вы курите?

— Не будете возражать, если я закурю свои? Грех тратить на меня хорошие сигареты.

Они устроились в невероятно неудобных креслах под правым локтем мраморной дамы.

— Что касается собственно раствора, — сказал Филлипс, — то я использовал одну таблетку в одну сотую грана. Ее я растворил в двадцати пяти кубиках дистиллированной воды. В операционной был раствор аптечного приготовления, но им я пользоваться не стал.

— Он не такой надежный или что-нибудь еще?

— Нет никаких сомнений, что он абсолютно надежен, но гиосцин — препарат, которым следует пользоваться с исключительной осторожностью. Когда я готовлю раствор сам, я абсолютно уверен в правильной дозировке. В большинстве операционных в наши дни используется раствор в ампулах. На будущее я прослежу, — мрачно сказал Филлипс, — чтобы этому следовали и в моей лечебнице.

— В данном случае вы проделали обычные процедуры?

— Да.

— Кто-то еще был в помещении, когда вы подготавливали инъекцию?

— В операционной, возможно, была сестра — я не помню. — Филлипс сделал паузу, потом добавил: — Как раз в тот момент, когда я заканчивал, вошел Томс.

— Он потом вышел вместе с вами?

— Честное слово, не помню. Мне кажется, что он вернулся в предоперационную через несколько минут. Я отправился на пост анестезиолога и сделал укол.

— Естественно, вы сами полностью уверены относительно дозировки?

— Я прекрасно понимаю, о чем вы думаете, инспектор Аллейн. Это очень и очень разумное подозрение. Я совершенно уверен, что я растворил одну и всего лишь одну таблетку. Я наполнил шприц дистиллированной водой, затем выпустил воду в мензурку, вытряхнул на ладонь одну таблетку, проверил, что это именно одна таблетка, потом бросил ее в мензурку.

Филлипс откинулся назад, внимательно посмотрел Аллейну в глаза и сунул руки в карманы.

— Я готов присягнуть в этом, — сказал он.

— Это совершенно ясно, сэр, — ответил Аллейн, — и, хотя мне следует принимать во внимание возможность ошибки, я понимаю, что, урони вы в мензурку даже две таблетки, это означало бы всего лишь дозу в одну пятидесятую грана. Очевидно, все содержимое вашей трубочки с гиосцином не составит четверти грана — столько было обнаружено в теле.

В первый раз за все время Филлипс заколебался.

— Они выпускаются в трубочках по двадцать таблеток, — сказал он наконец, — так что вся трубочка целиком составит одну пятую грана гиосцина.

Он покопался в кармане халата и вытащил оттуда футляр со шприцами, который вручил Аллейну.

— В нем еще та самая трубочка. С тех пор я использовал всего одну таблетку.

Аллейн открыл футляр и вынул оттуда стеклянную трубочку, которую целиком закрывала наклеенная этикетка. Он вытащил крохотную пробку и заглянул в трубочку.

— Можно? — спросил он и вытряхнул таблетки на ладонь.

Всего их было восемнадцать штук.

— Вот теперь все в порядке, — весело сказал он. — Вы не возражаете, если я возьму таблетки на анализ? Это только для порядка, как говорят в детективных романах.

— Ради бога, — отозвался Филлипс со скучающим видом.

Аллейн вынул из кармана конверт, пересыпал таблетки обратно в трубочку, трубочку положил в конверт, а конверт — в карман.

— Большое вам спасибо, — сказал он. — Вы были чрезвычайно любезны. Вы понятия не имеете, как мы в Ярде боимся экспертов.

— Вот как?

— Право слово. Я полагаю, для вас это чрезвычайно неприятная история.

— Очень.

— Как я понял, сэр Дерек был вашим личным другом?

— Да, я знал его лично. Да.

— Вы в последнее время часто с ним виделись?

Филлипс ответил не сразу. Затем, глядя прямо перед собой, он сказал:

— Что вы называете «в последнее время»?

— Ну… недели две или около того.

— Я заходил к нему домой в пятницу вечером накануне операции.

— Профессиональный визит?

— Нет.

— Как вам тогда показалось, он был серьезно болен?

— Я понятия не имел, что с ним что-то не так.

— Он не упоминал никаких патентованных лекарств?

— Нет, — резко ответил Филлипс, — а что за патентованные лекарства?

— Всего лишь подробность, которую необходимо прояснить.

— Если есть сомнения насчет того, принимал ли он что-либо сам, — сказал Филлипс более любезно, — необходимо тщательно проверить.

— Я тоже придерживаюсь такого мнения, — спокойно ответил Аллейн.

— Вполне возможно, — продолжал Филлипс, — что у него была повышенная чувствительность к гиосцину, и, если он его принимал…

— Вот именно.

Собеседники словно поменялись ролями. Теперь хирург старался разговорить Аллейна, который отвечал вежливо и отстраненно.

— Есть ли какие-нибудь свидетельства того, что О'Каллаган принимал патентованные средства?

— Это не исключено.

— Вот проклятый болван! — воскликнул Филлипс.

— Странно, что в пятницу он вам не сказал, что болен.

— Он… я… мы обсуждали совершенно другие вопросы.

— А вы не могли бы мне сказать, какие именно?

— Это абсолютно личное дело.

— Сэр Джон, — мягко сказал Аллейн. — Я полагаю, мне следует сразу сказать, что я видел ваше письмо сэру Дереку.

Голова Филлипса дернулась так, словно он оказался лицом к лицу с грозным препятствием на пути. Он молчал примерно с полминуты, а потом очень тихо сказал:

— Вам нравится читать частную переписку посторонних людей?

— Думаю, примерно так же, как вам — соваться в воспаленные утробы, — парировал Аллейн. — Это был чисто профессиональный интерес.

— Я полагаю, вы говорили с дворецким.

— Сказать по правде, неофициально… — а я слишком склонен к подобным высказываниям — мне очень вас жаль, сэр Джон.

Филлипс посмотрел на него.

— А знаете, кажется, я вам верю, — сказал он. — Что-нибудь еще?

— Нет, я и так вас изрядно задержал. Скажите, я очень надоем всем вокруг, если перекинусь несколькими словами с сиделками, которые были заняты при этом больном?

— Не думаю, чтобы они сообщили вам что-нибудь интересное.

— Наверное, нет, но мне думается, я должен с ними увидеться, если только они не заняты на операциях.

— Операционная сейчас свободна. Старшая сестра и сиделка, которая ей ассистирует, сиделка Бэнкс, — свободны.

— Отлично. Как насчет личной сиделки сэра Дерека и той, второй сиделки из операционной, сиделки Харден?

— Пойду узнаю, — сказал Филлипс. — Не возражаете, если придется немного подождать?

— Нисколько, — пробормотал Аллейн, невольно взглянув на мраморную женщину. — Можно мне увидеться с ними по очереди? Нам будет не так пронзительно неудобно друг перед другом…

— Вы не произвели на меня впечатления человека, который страдает от застенчивости, — огрызнулся Филлипс, — но не сомневаюсь, что выяснять и выведывать вы предпочитаете в тайне. Я пришлю их вам одну за другой.

— Спасибо.

Аллейну пришлось ждать всего несколько минут после того, как ушел сэр Джон, а потом дверь снова открылась и впустила сестру Мэриголд, на лице которой одновременно отражались досада, любопытство и доброжелательность.

— Как поживаете, старшая сестра? — спросил Аллейн.

— Добрый день, — отозвалась сестра Мэриголд.

— Присядьте, пожалуйста. Здесь или возле статуи?

— Большое вам спасибо. — Она уселась с крахмальным хрустом и настороженно уставилась на инспектора.

— Может быть, сэр Джон сообщил вам, что обнаружило вскрытие? — предположил Аллейн.

— Это ужасно. Такая потеря для страны, как я уже говорила.

— Подумать только. Один из действительно сильных людей в правой партии, — сказал Аллейн с позорной хитростью.

— Именно так я и сказала, когда это все произошло.

— Теперь послушайте, сестра, не смилуетесь ли вы над несчастным невежественным полицейским и не поможете ли мне рассеять туман, в котором я барахтаюсь? Вот перед нами человек, один из ведущих государственных деятелей, лежит в гробу с четвертью грана гиосцина в организме, а я, бездонно невежественный дилетант, бьюсь над задачей обнаружить, как этот препарат туда попал. Что мне делать с этим, сестра?

Он чарующе улыбнулся, глядя в ее очки, придававшие ей очень компетентный вид. Самый ее чепец, казалось, перестал быть таким чопорно крахмальным.

— Ну что же, — сказала сестра Мэриголд, — мне кажется, это мучительно для всех.

— Совершенно верно. Вы сами, наверное, испытали немалое потрясение.

— Так и есть. Конечно, в ходе нашей работы мы, сестры, привыкаем к печальной стороне дела. Иногда люди считают нас страшно бессердечными.

— Ну уж в это вы не заставите меня поверить. Разумеется, такое открытие…

— Вот в этом-то и весь ужас, мистер… э-э-э… Я никогда бы не поверила в такое, никогда. Такого не случалось за все годы моей деятельности. И чтобы такое произошло после операции в моей собственной операционной! Я забочусь обо всех предосторожностях как никто. Никогда не случалось ничего подобного.

— Вот тут вы попали в десятку! — воскликнул Аллейн, буквально ловя каждое ее слово. — Я в этом совершенно уверен. Вы знаете так же хорошо, как и я, сестра, что у сэра Дерека было много яростных врагов. Могу по секрету сказать вам, что мы в Ярде знаем, где искать. Мы находимся в тесном контакте с Тайной разведкой, — он с удовлетворением отметил в ее глазах огонек любопытства, — и мы совершенно уверены в том, как обстоят дела. Среди нас — понимаете, среди наших друзей и соседей — есть тайные агенты, тайные общества, силы зла, которые известны Ярду, но непосвященные люди об этом даже не подозревают. И к счастью для них.

Он замолк, сложил на груди руки и поинтересовался про себя, сколько же чепухи эта женщина проглотит не поморщившись. Очевидно, все, что ей предложат.

— Надо же! — выдохнула сестра Мэриголд. — Только подумать!

— Ну вот — такова ситуация, — сказал Аллейн, откинувшись в кресле. — Однако тут у меня возникают некоторые трудности. Прежде чем мы сможем стрелять в упор, придется отмести прочих подозреваемых. Допустим, мы сейчас арестуем человека — какую линию изберет защита? Что сделана попытка бросить тень на невинных людей, на тех самых, кто боролся за жизнь сэра Дерека, на хирурга, который оперировал, и на его ассистентов.

— Но ведь это ужасно!

— Тем не менее именно это и может случиться. Опять же, чтобы достойно ответить на это, мне нужно досконально знать историю операции сэра Дерека во всех деталях, выучить ее наизусть. Вот почему я выложил карты на стол, сестра, и вот почему я пришел к вам.

Сестра Мэриголд смотрела на него во все глаза так долго, что он засомневался, достаточно ли артистично работал. Однако когда она заговорила, в ее голосе слышалась смертельная серьезность.

— Я буду считать своим долгом, — сказала она, — оказать вам всю помощь, какая только будет в моих силах.

Аллейн решил, что пожимать ей руку будет уж чересчур. Он только сказал с тихим почтением:

— Спасибо, сестра, вы приняли мудрое решение. Теперь к самой сути дела. Как я понимаю, сэр Джон провел операцию с доктором Томсом, своим ассистентом, и доктором Робертсом в качестве анестезиолога. Сэр Джон сам сделал укол гиосцина и сам же его приготовил.

— Да. Сэр Джон всегда так поступает. Как я постоянно говорю, он очень добросовестный человек.

— Замечательно, правда? А мистер Томс сделал инъекцию сыворотки. Ее принесла ему сиделка Харден, так?

— Да, так и есть. Бедная Харден, она так страшно волновалась. Сэр Дерек был большим другом ее семьи, это очень старая дорсетширская семья, мистер э-э-э…

— Вот как? Странное совпадение. А потом она упала в обморок, бедняжка?

— Да. Но уверяю вас, что в течение всей операции она вела себя совершенно как обычно, уверяю вас! — Голос сестры Мэриголд увял, отразив ее неуверенность.

— Кто-то что-то сказал насчет того, что с сывороткой произошло некое замешательство.

— Это была буквально секунда. Сиделка потом сказала мне, что внезапно почувствовала слабость и ей пришлось передохнуть, прежде чем она принесла сыворотку.

— Да, понимаю. Ужасно не повезло. Сиделка Бэнкс сделала инъекцию камфары, правильно?

— Да. — Губы сестры Мэриголд вытянулись неодобрительным шнурком.

— И она же приготовила сыворотку.

— Так и есть.

— Мне придется с ней поговорить. Нас никто не слышит, кроме этой мраморной леди, и признаюсь вам, сестра, сиделка Бэнкс внушает мне тревогу.

— Хм-м-м! — сказала сестра Мэриголд. — Правда? Ну надо же!

— Но все-таки это мой долг, и я просто обязан с ней увидеться. Она здесь, в клинике?

— Сиделка Бэнкс завтра уходит от нас. По-моему, сегодня она дежурит в клинике во вторую смену.

— Уходит от вас? Она вас тоже пугает, сестра?

Сестра Мэриголд поджала губы.

— Бэнкс не принадлежит к тому типу людей, которым я доверила бы выхаживать себя, — ответила она. — Как я говорю, личные чувства не должны мешать работе сиделки, не говоря уже о политических воззрениях.

— То-то мне показалось, что она страдает Высокими Идеалами, — заметил Аллейн.

— Вы называете это высокими идеалами?! Свинская большевистская чушь! — с горячностью воскликнула сестра Мэриголд. — Бэнкс имела наглость заявить мне, в моей собственной операционной, что она была бы счастлива, если бы пациент… — она осеклась и страшно смутилась. — Не то, конечно, чтобы она всерьез имела что-то в виду, но все же…

— Да-да, совершенно верно. Некоторые люди способны сказать первое, что в голову взбредет. Естественно, что с такими взглядами она не могла спокойно смотреть на О'Каллагана.

— Но как она посмела! — кипятилась сестра Мэриголд.

— Расскажите мне все, — попросил умильно Аллейн.

Она немного поколебалась, но так и сделала.

Глава 9

Три сиделки

Вторник, шестнадцатое, вторая половина дня

Искренний рассказ сестры Мэриголд был сродни эпопее. Как только врата ее гнева распахнулись, рассказ потек легко и свободно бурным потоком. Бэнкс в глазах Мэриголд выглядела убийцей. Сиделка Дерека О'Каллагана рассказала сестре Мэриголд про радость и торжество Бэнкс при известии о кончине пациента. Сиделка, которая убирала в операционной, всем раззвонила об этом, не задумываясь о последствиях. Сперва сестра Мэриголд, желая замять скандал в своей клинике, была полна решимости как можно меньше упоминать в разговоре с инспектором об этой невыразимой Бэнкс. Однако намеки Аллейна на то, что Филлипс, его ассистенты, даже она сама могут подпасть под подозрение, заставили ее говорить. Теперь она заявила, что Бэнкс наверняка агент политических противников сэра Дерека. Аллейн дал ей возможность говорить и говорить, усиленно стараясь оставаться невозмутимым. Он обнаружил, что у нее великолепная память, и, аккуратно расспрашивая, подвел ее к тем событиям, которые происходили непосредственно перед операцией и во время ее. Оказалось, что из персонала клиники в операционной оставались в одиночестве Филлипс, она сама, Томс и, возможно, одна из сиделок. Мистер Томс, как ей казалось, вышел из операционной в предоперационную через несколько секунд после того, как сэр Джон приготовил шприц для инъекции. Когда она повторила все три-четыре раза, Аллейн сказал, что жестоко с его стороны столько времени задерживать ее и теперь он хотел бы повидать личную сиделку сэра Дерека и ту, которая убиралась в операционной. Он попросил сестру Мэриголд не упоминать о результатах вскрытия.

Первой пришла сиделка, что убирала в операционной. Она нервничала и пыталась избежать прямых ответов на вопросы, но скоро осмелела и принялась рассказывать про то, как непристойно радовалась Бэнкс. Она сказала, что Бэнкс вечно вколачивала в голову остальных сиделок большевистские идеи. Потом нервно добавила, что Бэнкс — хорошая сиделка и никогда не забывает о своем долге по отношению к пациенту. Описала все принадлежности, которые были приготовлены на столике перед операцией: полный пузырек с раствором гиосцина, ампула сыворотки, шприцы, сосуд с дистиллированной водой. Выразила абсолютную уверенность в том, что пузырек гиосцина был полон. Ей кажется, что с тех пор часть гиосцина использовали. Нет, она не обратила внимание на пузырек сразу после операции. Это совпадало с тем, что сказала старшая сестра. Сама сиделка убрала все инструменты и препараты и тщательно помыла снаружи все лотки и пузырьки. Ведь старшая сестра такая придира… «Нечего и думать найти отпечатки пальцев на этом пузырьке», — со вздохом сказал себе Аллейн. Он поблагодарил и отпустил сиделку.

Затем в комнату прислали сиделку Грэхем, личную сиделку О'Каллагана. Она тихо вошла, улыбнулась Аллейну и выжидательно встала перед ним, убрав руки за спину. У нее были широко поставленные голубые глаза, широкий улыбчивый рот, слегка выступающие зубы и аккуратная фигурка. Инспектор с удовольствием отметил, что она вызывает ощущение компетентности и спокойствия.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил Аллейн. Она сразу уселась поудобнее и больше не ерзала.

— Вы ухаживали за сэром Дереком, правильно? — начал он.

— Да.

— Сколько времени прошло с того момента, как он поступил в лечебницу, до операции?

— Почти час, по-моему. Его привезли вскоре после того, как я заступила на дежурство в пять часов. Операция началась без четверти шесть.

— Понятно. Послушайте, сестра Грэхем, вы не могли бы рассказать мне весь этот час в подробностях, как если бы вы его записывали?

Она серьезно посмотрела на него.

— Попытаюсь, — сказала она наконец, бросив тревожный взгляд на записную книжку, которую вытащил Аллейн.

— Вскоре после того, как я заступила на дежурство, позвонили, что прибудет сэр Дерек и что я должна быть его личной сиделкой. Я встретила каталку, уложила пациента в постель и подготовила его к операции.

— Вы делали ему какие-нибудь уколы?

— Нет. Обычную инъекцию атропина и морфия мы не делали, ее заменил укол гиосцина, который делает сэр Джон.

— Понятно. Итак, сиделка?

— Пока мы этим занимались, приехали леди О'Каллаган и сестра сэра Дерека. Когда приготовления закончились, их впустили в его палату. Он был в полубессознательном состоянии. Я понятно рассказываю?

— Восхитительно. Продолжайте, продолжайте, пожалуйста.

— Минутку, дайте подумать. Сперва я была в палате с ними вместе. Леди О'Каллаган вела себя очень хорошо — тихо, не беспокоила пациента. Мисс О'Каллаган выглядела страшно расстроенной. Они сели около кровати. Я вышла, чтобы поговорить с сэром Джоном. Когда я вернулась обратно, дамы разговаривали. Сэр Дерек лежал, закрыв глаза, но на секунду открыл их и застонал. Мне кажется, в этот момент он пришел в сознание и ему было очень плохо. Леди О'Каллаган вышла на минутку, чтобы поговорить с сэром Джоном. Потом мы все вернулись, и сэр Джон обследовал пациента. Пациенту, казалось, стало намного легче, но мне подумалось, это потому, что он был без сознания, причем гораздо глубже, чем за все время с момента поступления. Сэр Джон поставил диагноз: разрыв воспаленного аппендикса и начавшийся абсцесс. Он предложил вызвать мистера Сомерсета Блэка и немедленно произвести операцию. Леди О'Каллаган стала умолять его, чтобы он оперировал сам, и сэр Джон в конце концов согласился. Я вывела леди О'Каллаган и мисс О'Каллаган из палаты.

Сестра Грэхем сделала паузу и очень серьезно посмотрела на инспектора.

— Прежде чем они вышли из комнаты, не было больше никаких происшествий?

— Вы имеете в виду?.. Кое-что было, но, пожалуйста, инспектор Аллейн, не придавайте этому большого значения. Я уверена, что пациент совершенно не соображал, что говорит.

— А что он сказал?

— Он открыл глаза и сказал: «Нет… не давайте…», после чего тут же снова впал в бессознательное состояние.

— А вы поняли, что именно он пытался сказать?

— Это могло быть все, что угодно.

— Куда он смотрел в этот момент?

— На сэра Джона, который был ближе всех к кровати.

— Как бы вы описали его взгляд? Умоляющий? Взывающий? Какой?

— Н-нет. Он… он вроде как был испуган. Был похож на пациента, которому дали наркотик — морфий, например. Он так смотрел… тупой хмурый взгляд — я часто вижу его у больных, на которых начинает действовать успокоительное.

— Но вы же мне сказали, что ничего такого ему не давали.

— Я ему ничего не давала, — сказала сиделка Грэхем.

— В вашем голосе, сиделка, слышится странная интонация. Вы ему ничего не давали… Что вы этим хотите сказать?

Она тревожно заерзала и слегка покраснела.

— Я никому про это не говорила, — сказала она ему. — Я считаю, это очень опасно: говорить о том, чего точно не знаешь.

— Совершенно верно. Но вам не кажется, что мне лучше все-таки сказать? Сиделка Грэхем, сэр Дерек О'Каллаган был убит.

Аллейн внимательно посмотрел на сиделку. Она была изумлена и потрясена. Она быстро взглянула на него, словно хотела убедиться, что не ослышалась.

Он продолжал:

— Ему дали смертельную дозу гиосцина. По меньшей мере в отношении четырех человек возможно подозрение. Тот самый эпизод, о котором вы не хотите поведать, может спасти невиновного человека. Я слишком набил руку в своем деле, чтобы делать скоропалительные идиотские выводы. Вам действительно кажется, что вы хорошо поступите, не сказав мне, в чем дело?

— Наверное, нет.

— Позвольте мне помочь вам. Вам кажется, что кто-то — правильно? — дал О'Каллагану какое-то лекарство?

— Да, было похоже на то. Однако лекарство не могло так быстро подействовать.

— Что случилось после того, как вы вернулись к вашему пациенту? Что вы обнаружили?

— Вы очень… очень проницательны, — сказала она. — Вернувшись, я стала приводить палату в порядок. Пациент, казалось, спал. Я подняла ему веко и увидела, что он без сознания. Зрачок не был сужен. Тогда я поняла, что морфия ему не давали. Тут я заметила под стулом у кровати маленький клочок белой бумаги. Я подобрала его и разглядела на нем остатки восковой печати, как бывает на аптечных порошках. Его там определенно не было, когда в палату привезли сэра Дерека.

— Вы его сохранили?

— Я… да, он у меня. Тогда я еще подумала, что же ему могли дать, и, когда палату убирали, положила кусок бумаги в тумбочку. Он должен еще быть там.

— Попозже, с вашего разрешения, я на него взгляну. Кто сидел на этом стуле?

— Мисс О'Каллаган, — тревожно сказала она.

— И мисс О'Каллаган оставалась с пациентом одна? Сколько времени? Три минуты? Пять?

— Скорее минут пять, как мне кажется.

— Еще что-нибудь вы заметили? Может, он пил воду, как вам кажется?

— Стакан воды у постели был не полон.

— Вы образцовый свидетель. Я полагаю, этот стакан тоже вымыт? Да… Людям моей профессии клиника представляется очень плохим местом для поисков. Не беспокойтесь больше. Может оказаться, что все это совершенно не имеет значения. Но в любом случае было бы преступлением скрывать это. Как я понимаю, сознание исполненного долга приносит утешение мятущимся сердцам.

— Не могу сказать, что это относится ко мне.

— Глупости. Теперь, будьте так любезны, принесите мне ваш клочок бумажки, хорошо? И приведите с собой сиделку Бэнкс, только не говорите ей о том, что это убийство. Кстати, что вы думаете о ее реакции на радостную весть — как я понял, она сочла ее радостной?

— Бэнкс, конечно, дура, — неожиданно заявила сиделка Грэхем. — Но она не убийца.

— А что именно она сказала?

— Что-то из Библии, насчет Господа, покаравшего врагов наших…

— Помяни Господи царя Давида и всю кротость его! — воззвал Аллейн. — Что за старая… простите, сиделка. Попросите эту леди зайти сюда, хорошо? А если услышите, что я завизжал, врывайтесь и спасайте меня. Я не испытываю ни малейшего желания умереть у ног этой мраморной богини… Кто она, кстати? Анестезия?

— Понятия не имею, инспектор, — сказала сиделка Грэхем, внезапно широко улыбнувшись.

Она бодро вышла и через несколько минут вернулась с маленьким квадратиком белой бумаги, в какую аптекари заворачивают приготовленные лекарства. По краям сохранились еще кусочки красного воска, а изгибы на бумаге говорили о том, что в нее была завернута круглая коробочка. Аллейн вложил листок бумаги в свою записную книжку.

— Сиделка Бэнкс ждет, — заметила сиделка Грэхем.

— Спускайте ее с поводка, — сказал Аллейн. — До свидания, сиделка.

— До свидания, инспектор.

Мисс Бэнкс вошла с весьма воинственным видом. Сесть она отказалась и, неловко выпрямившись, замерла почти на пороге. Аллейн из вежливости тоже остался стоять.

— Возможно, сиделка Грэхем сообщила вам о цели моего визита сюда? — спросил он.

— Она что-то там сказала насчет Скотланд-Ярда, — фыркнула Бэнкс. — Не знаю, что она еще говорила.

— Я расследую обстоятельства смерти сэра Дерека О'Каллагана.

— Все, что знала, я сказала на предварительном расследовании.

Аллейн решил, что тут деликатность неуместна.

— Вы не упомянули, что это было убийство, — заметил он.

На миг ему показалось, что Бэнкс испугалась. Потом она произнесла деревянным голосом:

— В самом деле?

— Да. Что вы об этом думаете?

— А откуда вы знаете, что это убийство?

— Посмертное вскрытие показало наличие по меньшей мере четверти грана гиосцина.

— Четверть грана! — воскликнула Бэнкс.

Ему вспомнился Филлипс. Никто из них не восклицал в изумлении: «Гиосцин!», но все поражались количеству.

— Вы что, не ожидали, что эта доза его убьет? — спросил он.

— Да нет же. Мистер Томс сказал… — Она осеклась.

— Что такое сказал мистер Томс?

— Я слышала, как перед операцией он сказал, что смертельная доза гиосцина составляет четверть грана.

— А как разговор перешел на такую тему?

— Не помню.

— Как я понял, вы приготовили и сделали инъекцию камфары и приготовили инъекцию сыворотки.

— Да. И ни в один шприц я не набирала гиосцин, если вы это подразумеваете.

— Вне всякого сомнения, есть способ это доказать, — сказал Аллейн. — Разумеется, мы расследуем этот вопрос.

— Уж пожалуйста, — фыркнула Бэнкс.

— Сэр Джон приготовил и сделал инъекцию гиосцина.

— Ну и что с того? Сэр Джон не стал бы травить в операционной даже своего смертельного врага. Он жуть какой щепетильный хирург.

— Я очень рад, что вы так думаете, — мягко заметил Аллейн.

Бэнкс молчала.

— Я слышал, вы смотрите на эту историю как на вмешательство Провидения, — добавил он.

— Я агностик. Я сказала «если бы».

— А-а-а, — сказал Аллейн, — понимаю, невзирая на всю загадочность ваших высказываний: если бы вы не были агностиком и верили в Провидение, то сказали бы, что это его рука… Вы не могли бы мне сказать, кто из хирургов и сиделок оставался один в операционной перед операцией?

— Не могла бы.

— Попробуйте. Вспомните, вы оставались там в одиночестве?

— Нет. Оставался Филлипс. И Томс.

— Когда?

— Как раз перед тем как мыться. Мы были в предоперационной. Филлипс вошел первым, а этот дурень за ним.

— Вы имеете в виду мистера Томса?

— Я так прямо и сказала…

— Вы не собираетесь послушать, как сегодня будет выступать Николас Какаров?

Это был выстрел наугад. Какаров должен был выступать перед большой группой просоветски настроенных личностей. Ярд считал, что будет неплохо кому-нибудь из сотрудников заглянуть туда по-приятельски. Сестра Бэнкс вскинула подбородок и злобно уставилась на инспектора.

— Я буду счастлива там присутствовать, — заявила она громко.

— Вот и молодец! — воскликнул Аллейн.

Вдохновленная, возможно, пламенными воспоминаниями о предыдущих митингах подобного рода, сиделка Бэнкс вдруг разразилась речью.

— Можете стоять тут с ухмылочкой, — бушевала она, — но вам недолго осталось! Я знаю таких, как вы: полицейский-джентльмен, последнее изобретение капиталистической системы. Вы попали на то место, которое занимаете, благодаря протекции, в то время как люди получше вас работают больше вашего за нищенскую плату. Вы падете и остальные, вроде вас, тоже, когда взойдет Заря. Вы думаете, что я убила Дерека О'Каллагана. Нет, не я его убила, но вот что я вам скажу: я гордилась бы, — слышите: гордилась бы! — если бы его убила я.

Она выпалила все это поразительно быстро и гладко, словно заучила всю эту нелепицу наизусть. Аллейн мысленно представил себе очень ясно и живо, как она повергает в немыслимое смущение дачных гостей своих приятельниц за чайным столом. Ничего удивительного, что прочие сиделки всегда ее сторонились.

— А знаете, сиделка, — сказал он, — пока Заря еще не взошла, я бы на вашем месте немного утихомирился. Если только вы не охотитесь всерьез за мученическим венцом, то разговариваете вы, как поразительно глупая женщина. У вас была точно такая же возможность, как и у всякого другого, накачать покойного гиосцином. А теперь вы вопите о своем мотиве прямо мне в капиталистическую морду. Я вам не угрожаю. Нет-нет, подождите и пока ничего не говорите. Когда вы отложите в сторону мантию мистера Какарова, может, решите, что лучше дать показания. А до тех пор, сиделка Бэнкс, уж извините за такое предложение, утихомирьтесь маленько. Скажите, пожалуйста, сиделке Харден, что я готов с ней поговорить.

Он открыл ей дверь. Бэнкс секунду постояла, глядя поверх его головы. Потом подошла к двери, остановилась и посмотрела прямо ему в лицо.

— Я вам вот что скажу, — сказала она. — Ни Филлипс, ни Харден этого не сделали. Филлипс — добросовестный хирург, а Харден — добросовестная сиделка. Они по рукам и ногам связаны профессиональной этикой. Оба.

С этим решительным утверждением она покинула Аллейна. Аллейн скривил рот и открыл свою записную книжку. Невероятно мелким и прямым почерком он записал: «Томс — разговор насчет гиосцина». Поколебавшись, он добавил: «Ф. и X. — связаны по рукам и ногам своей профессиональной этикой, говорит Б.».

Он старательно записал все это, захлопнул свою маленькую книжечку, поднял глаза и, удивленный, отпрянул. Джейн Харден вошла так тихо, что он ее не слышал. Она стояла, сплетя пальцы, и глядела в лицо инспектору. Во время предварительного расследования ему показалось, что она очень хороша собой. Сейчас, когда лицо Джейн оттеняла белая косынка, не так бросалась в глаза ее крайняя бледность. Она была прекрасна той красотой, которая присуща тонким лицам. Контуры лба и скул, маленькие впадинки у висков и тонкая линия глазниц напоминали рисунки Гольбейна. Глаза у нее были темно-серые, нос — абсолютно прямой, а рот очень маленький, с опущенными уголками, одновременно чувственный и упрямый.

— Простите, пожалуйста, — сказал Аллейн. — Я не слышал, как вы вошли. Садитесь, прошу вас.

Он предложил ей ближайшее из отвратительных кресел, развернув его к окну. Уже смеркалось, по углам и под потолком сгущалась холодная темнота. Джейн Харден села и сжала шишечки подлокотников изящными длинными пальцами, которые не сделала красными даже работа сиделки.

— Как я понимаю, вы знаете, почему я здесь? — спросил Аллейн.

— Что оказалось… вскрытие закончено? — Она говорила довольно спокойно, но словно слегка задыхалась.

— Да. Он был убит. Гиосцин.

Она напряглась и стала совершенно неподвижной.

— Поэтому объявлено расследование, — сказал спокойно Аллейн.

— Гиосцин… — прошептала она. — Гиосцин. Сколько?

— По меньшей мере четверть грана. Сэр Джон влил ему одну сотую, как он мне сказал. Так что кто-то еще дал пациенту чуть больше одной пятой грана — шесть двадцать пятых, если быть точным. Конечно, могло быть и больше. Не знаю, можно ли полагаться на вскрытие с точки зрения точности дозы.

— Я тоже не знаю, — сказала Джейн.

— Я должен задать вам несколько вопросов.

— Да?

— Боюсь, что для вас это очень тяжело. Вы лично знали сэра Дерека, верно?

— Да.

— Мне очень жаль, что я вынужден вас беспокоить. Давайте как можно скорее с этим покончим. Касательно инъекции сыворотки. К концу операции сэр Джон и мистер Томс попросили принести шприц с сывороткой. Сестра Мэриголд сказала, чтобы это сделали вы. Вы подошли к боковому столику, где нашли нужный шприц. Он действительно был полностью приготовлен?

— Да.

— На предварительном следствии выяснилось, что вы немного замешкались. Почему?

— Шприцев было два. Мне было нехорошо, и какой-то миг я не могла сообразить, который шприц мне нужен. Потом Бэнкс сказала: «Большой шприц», и я принесла его.

— Вы замешкались не потому, что вам показалось, что с большим шприцем что-то не так?

— О нет! Ну что вы! С чего бы мне так подумать?

— Шприц приготовила сиделка Бэнкс?

— Да, — кивнула Джейн.

Аллейн с минуту помолчал. Потом встал и подошел к окну. С того места, где она сидела, его профиль казался черным, словно размытый силуэт. Инспектор смотрел из окна на чернеющие крыши. Внезапно он передернул плечами, словно от отвращения. Потом засунул руки в карманы брюк и резко обернулся. Он казался тенью, неестественно крупной на фоне желтоватого оконного стекла.

— Насколько хорошо вы знали сэра Дерека? — вдруг спросил он. Голос его прозвучал неожиданно резко в этой комнате, полной мягких и пышных тканей.

— Очень хорошо, — ответила она, помолчав.

— У вас были близкие отношения?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Вы часто встречались… как друзья, скажем так?

Джейн уставилась на его потемневшее лицо. Ее собственное, слабо освещенное светом, падавшим из окна, казалось осунувшимся и скрытным.

— Иногда.

— А в последнее время?

— Нет. Не понимаю, какое отношение к делу имеет мое знакомство с сэром Дереком.

— Почему вы упали в обморок?

— Я была… мне было нехорошо. Я очень измучена.

— Это имело какое-то отношение к личности пациента? Не потому ли вы лишились чувств, что сэр Дерек был так серьезно болен?

— Естественно, это меня опечалило.

— Вы когда-нибудь писали ему?

Девушка сжалась в кресле, словно он ее ударил.

— Вы можете не отвечать на мои вопросы, если не хотите, — объявил он. — Но тогда, разумеется, мне придется отправиться за ответом к другим людям.

— Я не причинила ему никакого вреда, — сказала она громко.

— Нет. Но вы когда-нибудь писали ему? Я, если помните, задал вам именно этот вопрос.

Джейн долго не отвечала. Наконец прошептала:

— О да.

— Как часто?

— Не знаю…

— Недавно?

— Сравнительно недавно.

— Письма с угрозами?

Она покачала головой, словно сгустившаяся темнота ей чем-то угрожала.

— Нет, — ответила Джейн.

Теперь он увидел, что она смотрит на него с ужасом. Он привык к таким взглядам, но, будучи человеком чувствительным, не мог с ними примириться.

— Мне кажется, будет лучше, — медленно произнес он, — если вы расскажете мне все. Ведь не нужно же мне вам объяснять, что вы входите в число людей, которых я обязан рассматривать как подозреваемых? Ваше присутствие в операционной автоматически включает вас в их число. Естественно, мне нужны объяснения.

— Мне показалось, что… моя печаль… послужила бы вам достаточным объяснением, — прошептала девушка, и он увидел, как ее бледность уступила место мучительной краске. — Понимаете, я его любила, — добавила Джейн.

— Это я, кажется, понимаю, — отрывисто сказал Аллейн. — Мне чрезвычайно жаль, что эти чертовы обстоятельства заставляют меня влезать в столь болезненные вопросы. Попробуйте представить меня чем-то вроде автомата, неприятного, но совершенно безличного. Как вы думаете, получится это у вас?

— Видимо, я должна попробовать.

— Спасибо. Прежде всего: было ли между вами и О'Каллаганом что-либо, кроме обычной дружбы?

Она сделала легкое движение.

— Нет… — она помолчала и затем добавила: — На самом деле, нет.

— Мне кажется, вы собирались сказать: «сейчас уже нет». По-моему, в прошлом что-то было. Вы говорите, что писали ему. Может быть, эти письма и прекратили вашу дружбу?

Она обдумала его вопрос и неловко сказала:

— Виновато, наверное, второе письмо.

Он подумал: «Два письма… интересно, что же случилось с первым».

Вслух он сказал:

— Я полагаю, вы знали сэра Дерека давно — это была старая дружба между семьями. В последнее время эта дружба превратилась в более близкие отношения. Когда это произошло?

— В июне… три месяца назад.

— И как долго это продолжалось?

Руки ее взлетели к лицу. Словно устыдившись этого жалобного жеста, Джейн опустила руки и произнесла внятно и громко:

— Три дня.

— Понимаю, — мягко сказал Аллейн. — Тогда вы видели его в последний раз?

— Да… вплоть до операции.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Совсем нет?

— Нет, — она откинула голову и быстро-быстро заговорила: — Все произошло по взаимной договоренности. Люди поднимают столько шума из-за половых отношений. Это ведь всего-навсего обычное физиологическое ощущение, как жажда или голод. Самое разумное — удовлетворить его естественным путем. Так мы и поступили. Не было никакой необходимости встречаться снова. Мы оба приобрели некоторый опыт — и все.

— Бедная деточка! — воскликнул Аллейн.

— Что вы хотите сказать?!

— Вы отбарабанили все это, словно заучили наизусть страницу из учебника «Первые шаги в сексе». «О новый и отважный мир!» — как сказали бы Миранда и мистер Хаксли! Но у вас, мисс Харден, получилось совсем не так, как было сказано в рецепте?

— Все получилось!

— ТОГДА ПОЧЕМУ ВЫ НАПИСАЛИ ЭТИ ПИСЬМА?

Джейн приоткрыла рот. Выглядела она жалко и смешно, в этот миг она даже не была красива.

— Вы их видели… вы их…

— Боюсь, что да, — ответил Аллейн.

Она всхлипнула — странно, без слез — и подняла руки к высокому воротничку халата, словно он душил ее.

— Сами видите, — сказал Аллейн, — лучше для вас будет сказать мне всю правду, право слово.

Она разразилась горькими рыданиями.

— Я не могу… простите… это было так ужасно… я не могу.

Аллейн снова повернулся к окну.

— Ничего-ничего, — сказал он оконному стеклу. — Не обращайте на меня внимания. Помните, я только автомат.

Она довольно быстро взяла себя в руки. Он услышал еще одно-два сдавленных всхлипыванья, затем шуршание, словно она сделала какое-то резкое движение.

— Так лучше, — произнесла она наконец. Когда он снова повернулся к ней, она сидела, глядя прямо на него, словно их беседа не прерывалась.

— Осталось совсем немного, — начал он приветливым деловым тоном, — никто вас ни в чем не обвиняет. Мне просто нужно проверить все связанное с операцией. Вы не видели сэра Дерека с июня до тех пор, пока его не привезли в лечебницу. Отлично. Кроме этих писем вы никак больше с ним не общались? Понятно. Значит, вы появились на сцене единственный раз, когда принесли шприц с тем самым противовоспалительным зельем. Вы замешкались. Потом упали в обморок. Вы уверены, что принесли нужный шприц?

— Да, конечно. Он был намного больше остальных.

— И прекрасно. С вашего разрешения, я потом на него взгляну. Как я понимаю, пузырек, бутылочка или мензурка с сывороткой…

— Это была ампула, — поправила Джейн.

— Ну да… а горшочек-пузыречек-графинчик с гиосцином находился на столе. Могли вы в расстроенных чувствах или от нездоровья набрать в шприц гиосцин вместо сыворотки, по ошибке?

— Но вы не поняли: инъекция была приготовлена, — раздраженно сказала она.

— Мне так и сказали, но я должен обязательно проверить все сам. Вы, например, уверены, что не вылили содержимое шприца и не набрали его заново?

— Разумеется, уверена. — Она говорила гораздо тверже и спокойнее, чем он мог ожидать.

— Вы помните, как взяли шприц? Вам не до такой степени было плохо, чтобы вы взяли шприц вслепую?

Это попало в точку. Она снова испугалась.

— Я… мне было очень плохо… но я знаю… о-о-о, я знаю, что не сделала никакой ошибки.

— Хорошо. Кто-нибудь на вас смотрел?

Он сейчас сам очень пристально смотрел на нее. Стемнело, но на ее лицо все еще падал свет из окна.

— Может быть… остальные… не знаю, не заметила.

— Как я понимаю, мистер Томс жаловался на вашу задержку. Может быть, он повернулся, чтобы посмотреть, что вы делаете?

— Он всегда следит за… простите. Это не имеет никакого отношения к делу.

— Что вы хотели сказать?

— Только то, что у мистера Томса весьма невоспитанная привычка таращиться.

— Вы, случайно, не заметили перед операцией, сколько раствора гиосцина было в пузырьке?

Она немного подумала.

— По-моему, он был полон, — ответила она.

— Его использовали с тех пор?

— Один раз, кажется.

— Хорошо.

Он пружинистым шагом отошел от окна, нашел выключатель и включил свет. Джейн встала, руки ее дрожали, а на лице виднелись легкие следы слез.

— Вот и все, — бодро сказал Аллейн. — Выше голову, сиделка Харден!

— Постараюсь.

Он открыл ей дверь. Она замялась, посмотрела на него, словно хотела что-то сказать, но, не сказав все-таки ни слова, вышла из комнаты.

После ее ухода Аллейн еще долго неподвижно стоял, глядя на противоположную стену.

В конце концов, взглянув на собственное отражение в богато украшенном зеркале, он скорчил самому себе гримасу.

— А, к черту все это, — сказал Аллейн.

Глава 10

Томс в операционной

Вторник, шестнадцатое. Вечер

В операционную Аллейна провел мистер Томс. После ухода Джейн инспектор вышел в вестибюль и наткнулся на пухленького маленького хирурга. Аллейн объяснил, кто он, и Томс немедленно принял серьезнейшее выражение лица, которое сделало его похожим на клоуна, скорчившего трагикомическую гримасу.

— Послушайте! — воскликнул он. — Вы здесь случайно не из-за истории с сэром Дереком О'Каллаганом?

— Именно, мистер Томс, — устало откликнулся Аллейн. — Его убили.

Томс возбужденно залопотал. Аллейн предостерегающе поднял длинную узкую ладонь.

— Гиосцин. По крайней мере, четверть грана. Предумышленное убийство, — кратко сказал он.

— Батюшки! — ахнул Томс.

— Вот именно, «батюшки»!.. Я пытал сиделок, а теперь хочу увидеть место, где проводят операции. Никогда не задумывался над тем, как сильно это выражение отдает военными действиями.

— Проведение операций? — переспросил Томс. — Да. Вы правы. Сейчас там никого нет. Сэр Джон ушел. Я вам все покажу, если хотите.

— Большое спасибо, — ответил Аллейн.

Томс возбужденно болтал всю дорогу.

— Самое поразительное из того, что мне доводилось услышать. Чертовски пакостное дело, ей-богу. Надеюсь от души, что вас не посетит мысль, будто это я накачал беднягу гиосцином. Мне приходило в голову, что у вас, полицейских, есть какой-то туз в рукаве, когда назначили предварительное расследование. Да… Ну вот, мы и пришли. Это предоперационная, тут мы моемся и одеваемся на операцию. А вот тут пост анестезиолога. Вот операционная.

Он раскрыл вращающиеся двери.

— Погодите-ка, — сказал Аллейн. — Давайте нарисуем картину происходящего, хорошо? До операции вы и другие медики собрались тут.

— Ну да. Сэр Джон и я пришли вместе. Доктор Робертс на секунду зашел и ушел на пост анестезиолога, куда к нему привезли пациента.

— Здесь в это время кто-нибудь был?

— Со мной и Филлипсом, вы хотите сказать? Ну да: старшая сестра Мэриголд, вы ее знаете. Она у нас за операционную сестру. Клиника у нас маленькая, и наша старушка Мэриголд считает себя в этом деле просто асом. Потом… дайте подумать… пришли еще две сиделки. Как ее там, большевичка, и та хорошенькая девочка, которая потом упала в обморок, — Харден.

— О чем вы разговаривали?

— О чем разговаривали? — эхом откликнулся Томс. У него была любопытная привычка изумляться простейшему вопросу, словно он до него не доходил. Он вытаращил глаза и открыл рот. Затем издал короткий и раздражающий, по мнению Аллейна, хохоток.

— О чем мы говорили? — повторил он. — Дайте-ка вспомнить. О, я спросил сэра Джона, не видел ли он спектакль в «Палладиуме» на той неделе, и… — он осекся и снова вытаращил глаза.

— И что же такое с этим спектаклем? — терпеливо спросил Аллейн.

— Сэр Джон ответил, что не видел.

Томс был страшно смущен, точно едва не сморозил какую-то дикую непристойность.

— Я не ходил на той неделе в «Палладиум», — заметил Аллейн, — а говорят, что спектакль там очень хорош.

— Ну да, — промямлил Томс, — неплохой. Хотя на самом деле страшная чепуха.

Он выглядел весьма сконфуженно.

— А сэр Джон видел этот спектакль? — небрежно спросил Аллейн.

— Э-э-э… нет, не видел.

— Вы обсуждали с ним какой-то эпизод?

— Нет. Я только упомянул про спектакль — ничего особенного.

Наступила долгая пауза. Томс насвистывал себе под нос.

— В течение всего этого времени, — наконец спросил Аллейн, — кто-нибудь из операционной бригады оставался один?

— Здесь?

— Здесь.

— Дайте вспомнить, — взмолился Томс. Аллейн дал ему вспомнить. — Н-нет… нет. Насколько я помню, мы все были вместе. Потом одна из сиделок показала Робертсу пост анестезиолога. Значит, остались сэр Джон, остальные две сиделки и я. Я пошел вместе с Мэриголд в операционную, поглядеть, что и как. Сэр Джон и вторая сиделка — хорошенькая — остались в предоперационной. Они там и были, когда я вернулся. Тут Робертс и я стали мыться, а сэр Джон тем временем пошел в операционную сделать свой укол гиосцина. Он всегда готовит и вкалывает его сам. Странная блажь. Обычно всю такую ерунду оставляют анестезиологу. Разумеется, в этом случае мы все страшно торопились. Пациенту не делали обычный укол морфия и атропина. Так, что там дальше… Дамы наши бегали туда-сюда, вроде так. Я помню, что эта… как ее там… — а, Бэнкс! — спросила меня, почему сэр Джон не пользуется аптечным готовым препаратом.

— И почему же?

— А-а-а… ну, наверное, потому, что он хочет быть уверенным в правильности дозы.

— А потом?

— Я пошел в операционную.

— Где присоединились к Филлипсу?

— Да. Он как раз в этот момент опустил таблетку в дистиллированную воду.

— Вы заметили маленькую трубочку — сколько таблеток в ней оставалось? Я просто хочу уточнить, понимаете?

— Разумеется. Но, видите ли, это же трубочка — содержимого ее не разглядеть, разве только заглянуть внутрь, да и тогда можно только догадываться. Но, конечно, там должно было остаться девятнадцать, потому что трубочка была новая.

— Откуда вы знаете, мистер Томс?

— Ну, так получилось, я увидел, что у него две трубочки, и что-то сказал ему насчет этого, а он ответил, что одна из трубочек уже пуста, так что он открыл другую.

— И что дальше было с пустой трубочкой?

— А черт ее знает… Наверное, он ее выбросил. Послушайте… того… э-э-э… как вас зовут?

— Аллейн.

— А-а-а. Так вот, послушайте, Аллейн, не придавайте, пожалуйста, никакого значения этой второй трубочке, ладно? Потому что это не имеет совершенно никакого значения. Все очень просто. Филлипс пользуется футляром для шприцев, в который помещаются две-три такие трубочки. Он, очевидно, использовал последнюю таблетку на предыдущей операции и забыл, что она была последней. Это так легко…

— Понимаю. Я ведь расспрашиваю, просто чтобы проверить.

— Да, но…

— Я сам, ради своей работы, хочу усвоить для себя каждое движение в этой операции, мистер Томс. Это страшно сложная и путаная штука, и я пытаюсь выучить ее, как урок. Вы помните, что говорили при этом?

— Н-ну… я пошутил что-то насчет этих двух трубочек… вроде как произнес, что больно жирно для сэра Дерека… а потом сказал, что Филлипс добавляет очень много воды.

— Это его смутило?

— Господи, конечно, нет. Я хочу сказать, что сэр Дерек всегда сохраняет достоинство. То есть он попросту заткнул мне рот. У него совершенно нет чувства юмора.

— Вот как? Вы вышли вместе?

— Да. Я пошел в предоперационную, а сэр Джон — на пост анестезиолога, чтобы сделать укол. Я вышел первым.

— Точно, мистер Томс?

— Ну да, — ответил Томс, широко раскрыв глаза. — А что такое?

— Я только хочу точно установить очередность всего происходившего. Теперь давайте посмотрим операционную, хорошо?

Томс еще раз толкнул вращающиеся двери своим упругим задом, и на сей раз инспектор Аллейн прошел за ним следом.

Операционная была вычищена до невозможности скрупулезно. Место, где царили кафель, хромированная сталь и белая эмаль. Томс повернул выключатель, и на миг огромная бестеневая лампа обрушила усеченный конус раскаленного света на белую поверхность стола. Операционная немедленно ожила, словно в ожидании пациента. Томс выключил бестеневую лампу и вместо нее зажег маленькое бра над столиком на резиновых колесиках, стоявшим у стены.

— Вот так все и было на той операции? — спросил Аллейн. — Все на тех же местах?

— Э-э-э… Да, по-моему, так. Да.

— Как лежал пациент?

— Головой сюда. На восток, по всем канонам. Ха-ха-ха…

— Понимаю. Возле стола стояла, вероятно, каталка?

— Ее сразу увозят, после того как пациента перекладывают на стол.

— Там, возле окон, столик, куда выкладывают шприцы?

— Верно!

— Не могли бы вы показать мне, где стоял каждый из вас, когда делали каждый конкретный укол? Погодите-ка… я набросаю план… Память у меня безнадежная. Черт, где мой карандаш?

Аллейн раскрыл записную книжку и вытащил из кармана маленькую складную линейку. Он промерил пространство на полу и сделал крохотный планчик, где отметил расположение операционного стола и столика на колесах. Затем нанес на план положение врачей и сестер, как ему рассказывал Томс.

— Сэр Джон был вот здесь, примерно у середины стола, правильно? Я стоял напротив, вот тут. Мэриголд находилась тут, наготове, а две другие свободно передвигались.

— Ясно. Ну, а где они все были во время операции, если можете точно показать?

— Хирурги и анестезиолог там, где я вам показал. Мэриголд — справа от сэра Джона, а две остальные — где-то за нашими спинами.

— А инъекция камфары?

— Мы стояли как и раньше, кроме этой старой большевички, которая делала укол. Она должна была быть здесь, возле руки пациента.

— Вы не наблюдали за тем, как сиделка Бэнкс делает укол?

— Да нет, по-моему. Я не заметил. Все равно ее руки были бы скрыты ширмой, которая ставится поперек груди пациента.

— Ага… Я потом посмотрю на нее, с вашего разрешения. Так, теперь насчет инъекции сыворотки.

— Это было уже после того, как сэр Джон зашил рану. Я обработал шов, наложил повязку и попросил сыворотку. Обругал бедную девочку на чем свет стоит за то, что она заставила меня ждать… и почувствовал себя форменной скотиной, когда через две минуты она хлопнулась на пол. Каково, а? Я стоял здесь, с внутренней стороны стола. Сэр Джон напротив меня. Мэриголд перешла ко мне. Робертс и Бэнкс, если я правильно помню ее имя, хлопотали над пациентом, и Робертс все блеял насчет пульса и так далее. Они оба стояли в изголовье у пациента.

— Погодите минутку. Я зарисую их положение. Потом, может быть, я попрошу вас воспроизвести для меня эту операцию. Полагаю, вы не сомневаетесь, что вам принесли нужный шприц с сывороткой? Я имею в виду тот, которым вы делали вливание.

— Ни капли не сомневаюсь. Все было в полном порядке.

— После вашего укола в состоянии пациента произошли какие-либо заметные перемены?

— Это у Робертса надо спрашивать. Я-то считаю, что он встревожился по поводу состояния пациента намного раньше, чем я сделал укол. Помните, он просил ввести пациенту камфару? Естественно, вы можете подумать, что я просто хочу заострить на этом внимание. Что ж, инспектор, так оно и есть. Я полагаю, инъекция сыворотки — слабое место в моей ситуации. Но все-таки не я приготовил шприц и вряд ли мог спрятать его и вытащить затем, как фокусник, из-за своего левого уха. А? Ха-ха-ха!

— Давайте на него посмотрим, — невозмутимо сказал Аллейн, а тогда уж и решим.

Томс направился к одному из шкафчиков с инструментами и вернулся со шприцем, при виде которого Аллейн издал краткий вопль ужаса.

— Бог мой, мистер Томс, вы что, коновал? Не хотите же вы сказать мне, что вонзили этот кошмар в тело бедняги? Он же размером с огнетушитель!

Томс вытаращил на Аллейна глаза, а потом расхохотался.

— Он ничего не почувствовал. Ну да, мы вкатили ему весь шприц. Ну что, мог ли я спрятать, а затем вытащить такой шприц с помощью только ловкости рук?

— Господи, нет, конечно! Уберите его, пожалуйста. Меня тошнит при одном его виде. Что за мерзкий, непристойный, отвратительный инструмент!

Томс шутя сделал вид, что собирается сделать инспектору укол этим шприцем. Аллейн схватил шприц и отобрал. Фыркая от отвращения, он внимательно рассмотрел его.

— А вот такими шприцами делали два других укола, — объяснил Томс, который всматривался в ряды инструментов. Он показал Аллейну шприц для внутримышечных вливаний.

— Достаточно устрашающие, но не такие кошмарные. Таким пользуется и доктор Робертс?

— Да… вернее, нет. Доктор Робертс не делал вливание камфары. Это сделала сиделка.

— Ах да. Так делается всегда?

— Это довольно распространенное правило. Вообще-то эту инъекцию делает анестезиолог, но нет ничего необычного в том, что он попросил об этом сиделку.

— Эта иголка такая тоненькая… Я полагаю, шприц никогда не носят при себе в положении полной готовности?

— Ну, конечно, нет! В операционной, разумеется, их кладут полностью готовыми к уколу.

— Вы не возражаете, если я попрошу вас показать мне, как наполняют шприц?

Он подал Томсу небольшой шприц. Хирург налил воды в мензурку, надел иглу и выдвинул плунжер.

— Вот, пожалуйста. Если используется таблетка, обычно шприц наполовину наполняют, потом выливают в мензурку, растворяют таблетку, а потом снова набирают в шприц.

— И все дело занимает только несколько секунд?

— Н-ну… таблетке нужно еще раствориться. Сыворотка и камфара были уже в готовой форме.

— Да, это я усвоил. Можно мне увидеть пузырек, в котором хранится сыворотка?

— Ее не хранят в пузырьке, ее хранят в ампулах, которые содержат точную дозу. Пустые ампулы выбрасывают. В операционной они не валяются. Хотите — найду вам полную ампулу и принесу?

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Томс. Боюсь, что я страшный зануда и очень вам надоел.

Томс горячо возразил, что ему вовсе не скучно, и суетливо вышел. Аллейн задумчиво прохаживался по операционной, пока толстячок не вернулся.

— Вот, пожалуйста, — весело сказал Томс. — Это ампулы камфарного масла. Это противовоспалительная сыворотка, а тут — раствор гиосцина. На всех ампулах, как сами видите, этикетки. Я вот что предлагаю: я выложу все на стол точно так же, как это было перед операцией. Хотите?

— Это было бы замечательно!

— Ну-ка, посмотрим: тут ампулы, тут сыворотка. Вот пузырек с раствором гиосцина. Мне показалось, что вы и на него захотите посмотреть. Старомодная штука: гиосцин тоже должен быть в ампулах, но старшая сестра у нас — ископаемое…

— Как я вижу, пузырек почти полон.

— Да. По-моему, из него сделали всего одну Инъекцию.

Аллейн мысленно отметил, что это совпадает с мнением сиделки Харден и санитарки, которая убирала в операционной: пузырек был полон перед операцией и с тех пор использовался всего один раз.

— Кто-нибудь имеет доступ к этому пузырьку? — вдруг спросил Аллейн.

— Что? Да, конечно — любой из операционной бригады.

— Можно мне отлить немножко, чтобы отдать раствор на экспертизу?

Он вытащил из кармана крохотный пузыречек, и Томс, которому происходящее было крайне интересно, наполнил его раствором гиосцина.

— Вот, пожалуйста. На чем мы остановились? А-а-а! Так вот, здесь рядышком — маленький шприц для камфары, еще один небольшой шприц для гиосцина — они вмещают двадцать пять минимов каждый19. Вот таким воспользовался сэр Джон, когда растворял таблетку и делал укол. Тут эта громадина для сыворотки. Вмещает десять кубиков.

— Десять кубиков?

— Примерно сто шестьдесят минимов, — объяснил Томс.

— Сколько это в галлонах?

Томс посмотрел на инспектора так, словно тот изрек что-то по-китайски, а затем разразился хохотом.

— Шприцы у нас не настолько солидные, — сказал он. — Сто шестьдесят минимов равняется двум и двум третям драхмы. Так понятнее?

— Не намного, — проворчал Аллейн. — Потом меня, может быть, и осветит заря вашей учености… Тьфу! Я стал выражаться в духе сиделки Бэнкс. Какова крепость этого раствора гиосцина?

— Четвертьпроцентный раствор.

— Но… что это значит? Нет уж, пускай для этого расследования ищут кого-нибудь поумнее меня.

— Глядите веселей! Это один гран в одной, одной десятой унции воды.

— Звучит так, словно и впрямь что-то означает!.. Надо мне посмотреть все эти кошмарные мелкие меры на последней странице тетрадки в клеточку. Ну-ка, погодите. Не говорите ни слова, пожалуйста, мистер Томс, — взмолился Аллейн. — Я решаю пример на умножение.

Он скорчил гримасу и стал загибать и разгибать пальцы.

— Двадцать пятые доли перевести в единицы… нет… да и на черта это нужно… Проклятие!.. Ну-ка, погодите… — Он широко раскрыл глаза и начал быстро говорить: — Шприц в двадцать пять минимов вмещает одну двадцатую грана гиосцина, а этот ветеринарный насос мог бы вместить одиннадцать тридцать вторых грана. Вот! — гордо прибавил он.

— Совершенно верно — молодец! — воскликнул Томс, хлопнув инспектора по плечу.

— Погодите, это еще не все. Я и не то умею! Одиннадцать тридцать вторых — это на три тридцать вторых больше, чем четверть грана, которая составляет всего лишь восемь тридцать вторых. Ну как?

— Блистательно, но я не вижу связи.

— В самом деле? — беспокойно спросил Аллейн. — И все же секундой раньше мне показалось, что это важно. Ну ладно… я и сам забыл почему. Запишу это себе, и все.

Мистер Томс зашел ему за спину и с любопытством посмотрел на крохотные каракули Аллейна.

— Ничего не видно, — пожаловался Аллейн и подошел к выключателю.

Мистер Томс не последовал за ним, поэтому не видел его последнюю запись, которая гласила: «В большом шприце могло содержаться чуть больше того количества гиосцина, которое было обнаружено при вскрытии».

Инспектор аккуратно захлопнул маленькую книжечку и положил ее в карман.

— Тысячу раз спасибо, мистер Томс, — сказал он. — Вы очень облегчили мне задачу. Ну вот, на сегодня остался всего один человек, с которым мне нужно увидеться, — доктор Робертс. Не скажете, как мне его найти?

— Ну-у-у… Видите ли, он ведь здесь не штатный анестезиолог, хотя и делает кучу работы за доктора Грея. Его не было в клинике с той самой операции. Мне кажется, в это время вы найдете его дома. Если хотите, я позвоню ему.

— Очень любезно с вашей стороны. А где он живет?

— Не имею представления. А зовут его Теодор. Я знаю, потому что слышал, как Грей называл его «Дора». Дора! — мистер Томс долго хохотал, потом провел Аллейна к черной дыре в стене, где стоял телефон.

Он зажег свет и сверился с телефонным справочником.

— Вот, пожалуйста. Робертс, Робертс, Робертс… Доктор, Теодор. Вигмор-стрит. Тот, кто вам нужен.

Он набрал номер. Аллейн терпеливо прислонился к стене.

— Алло! Это дом доктора Робертса? Он там? Спросите его, может ли он принять инспектора… он сделал паузу и прикрыл ладонью трубку, — Аллейна, правильно?.. Да, спросите его, не примет ли он инспектора Аллейна, если тот заедет к нему прямо сейчас.

Томс повернулся к Аллейну.

— Он дома — все в полном порядке, кажется… Привет, Робертс, это Томс. Тут со мной инспектор Аллейн из Скотланд-Ярда, по делу О'Каллагана. Они обнаружили гиосцин — четверть грана. Ага, подскочили?! Что?.. Нет, не знаю… Да, конечно… Да ладно, не волнуйтесь вы так. Они не собираются пока вас арестовывать. Ха-ха-ха! Что?!.. Отлично — минут через двадцать, наверное… Осторожно, приятель — не выдайте себя случайным словом!

Он повесил трубку и, взяв Аллейна за локоть, провел к входной двери.

— Бедный старина Робертс в страшной панике, фыркает и брызжет слюной в телефон как бог весть кто. Ладно, дайте знать, если я смогу вам чем-нибудь еще помочь!

— Обязательно. Большое вам спасибо. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи. Приготовили пару наручников для старины Робертса, а? Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха! — ответил Аллейн. — Спокойной ночи.

Глава 11

Анестезиолог

Вторник, шестнадцатое. Вечер

У доктора Робертса был миленький маленький домик на Вигмор-стрит с двумя окнами на первом этаже и большой красной дверью, которая занимала чуть ли не всю стену.

Лакей, маленький и веселый под стать дому, провел Аллейна в приятную комнату — помесь кабинета с гостиной, где стены и книжные полки были яблочно-зеленого цвета. Там висели переливчатые занавески и стояли удобные кресла. Над камином располагалась великолепная картина, на которой множество маленьких человечков каталось на коньках по озеру, обсаженному рождественскими елками. В камине потрескивали дрова. На столе возле книжных полок лежала рукопись, прижатая старым деревянным стетоскопом, тем самым, который показался мистеру Томсу таким нелепым.

Одобрительно взглянув на картину, Аллейн подошел к книжным полкам, где обнаружил соблазнительную коллекцию современных романов, Шекспира издания «Вариорума», который вызвал у него искреннюю зависть, и несколько работ по евгенике и психоанализу. Среди этих трудов был том почтенного вида, озаглавленный «Обесцененная валюта», автор Теодор Робертс. Аллейн вытащил книгу и просмотрел оглавление. Это оказалась серия статей о наследственных заболеваниях. Робертс, очевидно, делал по ним доклады на заседаниях международного конгресса по евгенике и сексуальным реформам.

Аллейн все еще вчитывался в научные труды Робертса, когда вошел сам автор.

— Полагаю, инспектор Аллейн? — произнес он.

Аллейн с большим трудом удержался от ответа: «Полагаю, доктор Робертс?»20

Заложив книгу большим пальцем, он пошел навстречу анестезиологу. Робертс тревожно заморгал и бросил взгляд на книгу в руках инспектора.

— Да, доктор Робертс, — улыбнулся Аллейн, — вы застали меня на месте преступления. Никогда не могу устоять перед тем, чтобы порыскать по книжным полкам, и мне было так интересно посмотреть, что пишете вы сами.

— О, — рассеянно ответил Робертс, — я этим интересуюсь. Присядьте, инспектор.

— Спасибо. Да, проблемы наследственности поразительно притягательны даже для дилетанта вроде меня. Однако я пришел сюда не затем, чтобы исповедаться в полном незнании вашей области, а затем, чтобы восполнить пробелы в моем расследовании. Насчет этого дела О'Каллагана…

— Я с большим огорчением узнал о результатах вскрытия, — официальным тоном сказал Робертс. — Это ужасно, такое потрясение, невозместимая потеря… — Он нервно пошевелил пальцами, сглотнул и поспешно добавил: — Мне крайне неприятно и в силу чисто личных мотивов. Поскольку я был анестезиологом на операции, я чувствую, что несу возможную ответственность за случившееся. Может быть, я с самого начала должен был заметить, что не все в порядке. Я и беспокоился, почти с самого начала, по поводу его состояния. Я так и сказал сэру Джону и Томсу.

— И что они вам ответили?

— Сэр Джон, как и полагается, был занят своим собственным делом. Он просто предоставил мне самому справляться с проблемами. По-моему, он что-то сказал в ответ на мои слова о том, что пациенту стало плохо. Что ответил Томс, я вообще не помню. Инспектор Аллейн, я искренне надеюсь, что вы сможете снять с сэра Джона малейшую тень подозрения. Никакое сомнение на его счет недопустимо.

— Надеюсь, что смогу выяснить его участие в этом неприятном деле, как только будет проведено обычное расследование. Быть может, вы мне в этом посодействуете, доктор Робертс?

— С радостью. Но не стану пытаться отрицать, что я весьма эгоистично беспокоюсь на собственный счет.

— Но ведь вы же не делали уколов?

— Нет, слава богу, нет.

— Как это получилось? По моим представлениям, анестезиолог должен был бы сам сделать укол камфары и гиосцина.

Робертс сперва ничего не ответил, просто сидел, глядя на Аллейна со странно беспомощным выражением нервного лица. Аллейн заметил, что, стоило ему заговорить с Робертсом, доктор словно морщился. Так случилось и на этот раз. Доктор поджал губы и резко выпрямился в кресле.

— Я… я никогда не делаю уколов, — сказал он. — У меня личная и очень мучительная причина так поступать.

— Вы не могли бы мне сказать, в чем она заключается? Видите ли, то, что вы не делали уколов, очень важно для вашего алиби. Вы не видели пациента, когда он был в сознании, поэтому, честно говоря, вряд ли могли влить гиосцин ему в глотку так, чтобы никто не заметил, что вы вытворяете.

— Да-да. Понимаю. Я расскажу вам. Много лет назад я вколол большую дозу морфия, и пациент умер по моей халатности. Я… я так и не смог с тех пор заставить себя делать уколы. С психологической точки зрения такое поведение является болезненным и слабохарактерным. Мне следовало преодолеть этот комплекс, но я, к сожалению, не смог. На некоторое время я даже потерял присущее анестезиологам хладнокровие. Потом меня срочно вызвали на неотложную операцию у пациента с тяжелым сердечным заболеванием, и операция эта прошла успешно. — Робертс показал Аллейну стетоскоп и рассказал его историю. — Этот инструмент представляет собой интересный психологический эксперимент. Я начал отмечать на нем все успешные операции на больных с сердечными расстройствами. Это мне необыкновенно помогло, но сделать укол я до сих пор не в состоянии. Возможно, в один прекрасный день я смогу и это. Сэр Джон знает про эту мою… особенность. Я рассказал ему эту историю в первый раз, когда был у него анестезиологом. Это было уже давно, в одной частной лечебнице. Он был настолько внимателен, что запомнил это. Кроме того, по-моему, он предпочитает делать укол гиосцина сам.

Во время своего печального признания Робертс очень побледнел. Тем любопытнее было наблюдать, как, несмотря на очевидный дискомфорт, он не потерял привычки изъясняться языком научных статей.

— Большое вам спасибо, доктор Робертс, — мягко сказал Аллейн. — Не беспокойтесь больше об этом. Вы говорили, что с самого начала волновались о состоянии сэра Дерека. Как вы считаете, его состояние соответствовало отравлению гиосцином?

— Я размышлял над этим с тех пор, как позвонил Томс. Мне кажется, да. Разумеется, в свете данных, полученных при вскрытии, очень соблазнительно связать свои наблюдения с имеющимся результатом без дальнейшего рассмотрения.

— Вы заметили определенные изменения в состоянии пациента? Или те же самые симптомы становились все более выраженными, если я правильно говорю?

— Пульс был очень замедленным, когда я впервые обследовал его на посту анестезиолога. Его состояние в течение операции беспокоило меня все больше.

— Значит, никаких резких перемен на протяжении всей операции не было? Только прогрессирующее ухудшение?

— Совершенно верно. Можно сказать, симптомы проявились более явственно после того, как сэр Джон сделал первый разрез.

— То есть после того как он сделал инъекцию гиосцина?

Робертс быстро взглянул на инспектора.

— Да, совершенно верно, — быстро сказал он. — Но разве не понятно, что небольшая доза, которую вколол сэр Джон, — по-моему, одна сотая грана — естественным образом ухудшила бы состояние больного, если бы гиосцин ему давали раньше?

— Совершенно верно, — согласился Аллейн. — Несомненно, это важный момент. Если я вас правильно понял, доктор Робертс, вы считаете, что смертельная доза гиосцина так или иначе попала в организм пациента до операции?

— По-моему, да. — Робертс нервно сморгнул. У него была привычка помаргивать, этим он напоминал Аллейну взволнованного подростка. — Разумеется, — неловко добавил он, — я понимаю, инспектор, если бы я сказал, что смертельная доза попала к пациенту, когда он был на столе, это послужило бы только к моей выгоде. Но это, на мой взгляд, совершенно невероятно.

— Тут я должен вставить избитую прописную истину, что невиновному человеку всегда лучше говорить правду, — сказал Аллейн. — Знаете ли вы, что, по меньшей мере, две трети трудностей в делах об убийствах вызваны тем, что безвинные кретины врут как по нотам? Говорю по собственному опыту.

— Вот как? Полагаю, возможность самоубийства в данном случае исключена?

— Пока что это кажется весьма невероятным. Почему? Как? Где мотив?

— Нет необходимости искать банальные мотивы, — Робертс поколебался и заговорил неожиданно уверенно и быстро: — Предлагаю вашему вниманию свою гипотезу. Конечно, вы можете обвинить меня в том, что я оседлал своего любимого конька. Как вы уже поняли, я очень интересуюсь наследственным безумием. В семье сэра Дерека О'Каллагана такая наследственность есть. Она проявилась у его отца, сэра Блэйка О'Каллагана. По-моему, он временами страдал суицидоманией21. В этой семье слишком много браков между кровными родственниками. При этом, заметьте, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что обычное яростное осуждение таких браков необходимо пересмотреть в свете…

Вся его неловкость куда-то пропала. Он читал Аллейну лекцию добрых десять минут, при этом все больше возбуждаясь. Он цитировал собственные труды и прочие авторитеты. Он ополчился на британскую общественность в лице одного из выдающихся полицейских чинов за преступное пренебрежение к расовым проблемам. Аллейн кротко слушал с видом крайнего интереса. Потом стал задавать вопросы. Робертс доставал с полок книги, высоким возбужденным голосом зачитывал оттуда длиннейшие отрывки, а потом забывал книги на каминном коврике. Он внушал Аллейну, что подобным вещам следует уделять больше внимания, и, наконец напрямую спросил, удосужился ли инспектор убедиться в том, что свободен от наследственного безумия. Это немало развеселило Аллейна.

— Моя двоюродная бабушка оставила все свои деньги продавцу пышек, в котором текла черная кровь, — сказал Аллейн. — Она, несомненно, была не в себе. Ничего другого не могу вам сказать, доктор Робертс.

Робертс выслушал с серьезным видом и продолжил свою проповедь. Когда она закончилась, Аллейну показалось, что он услышал все теории, выдвинутые на международном конгрессе по сексуальным реформам, и даже сверх того. Прервал их лакей, который пришел сообщить, что обед подан.

— Инспектор Аллейн останется обедать с нами, — нетерпеливо сказал Робертс.

— Нет-нет, что вы, — возразил Аллейн. — Большое вам спасибо, но я должен идти. Я бы с удовольствием остался, но не могу.

Лакей ушел.

— Но почему же? — обиженно спросил Робертс.

— Потому что я должен раскрыть преступление.

— Понятно… — сказал Робертс смущенно и встревоженно.

Как только смысл последней фразы Аллейна дошел до него, к нему вернулись его прежние манеры. Он нервно посмотрел на Аллейна, сморгнул и поднялся.

— Мне очень жаль. У меня склонность увлекаться, когда разговор идет о моем любимом предмете.

— Наш разговор и меня очень увлек, — заверил его Аллейн. — Простите, что так долго вас задержал. Возможно, мне придется в ходе следственного эксперимента воспроизвести операцию… Быть может, вы окажете мне любезность и примете в этом участие?

— Я… Да, если это так необходимо. Это будет очень неприятно и тяжело…

— Я знаю. Возможно, это и не понадобится. Но, если придется…

— Разумеется, я приму участие.

— Отлично. Мне надо бежать. Наше знакомство произошло при весьма неудачных обстоятельствах, доктор Робертс, но я надеюсь, что мне будет позволено когда-нибудь возобновить нашу беседу без предрассудков. Просто ужасно, до чего невежествен простой парень из толпы касательно расовых проблем…

— Все гораздо хуже, — Живо сказал Робертс. — Это положение достойно сожаления… просто преступно. Я полагал, что человеку вашей профессии необходимо иметь о проблемах наследственности хотя бы элементарные сведения! Как можно ожидать… — он причитал и причитал.

Лакей заглянул в кабинет, возвел глаза к небу в набожном смирении и терпеливо ждал. Робертс протянул Аллейну свою книгу:

— Это самая разумная научно-популярная книга на данную тему, хотя я не претендую на то, что осветил даже малую толику проблемы. Приходите сюда, когда прочтете.

— Обязательно. Тысячу раз спасибо вам, — пробормотал инспектор и направился к двери. Он подождал, пока лакей вышел в прихожую, и вернулся в кабинет.

— Послушайте, — почти прошептал он. — Как я понял, вы считаете, что покойный вполне мог совершить самоубийство?

Робертс снова превратился в перепуганного человечка.

— Не могу сказать… Я… искренне на это надеюсь. В свете истории его семьи, полагаю, это возможно… Но, конечно… само средство… гиосцин… это крайне необычно. — Он замолчал и глубоко задумался. Потом устремил на Аллейна очень серьезный и немного жалкий взгляд. — Честное слово, я очень надеюсь, что это окажется самоубийство, — тихо сказал он. — Прочие варианты совершенно немыслимы. Они бросят самое ужасное подозрение, которое только можно себе вообразить, на профессию, в которой я только незначительный винтик, но которую я глубоко почитаю. В таком случае я считал бы себя отчасти виновным в этом. Говорят, что большая часть мотивов проистекает из своекорыстия, но, уверяю вас, нечто большее, чем своекорыстие, заставляет меня умолять вас расследовать возможность самоубийства до последнего сомнения. Я слишком вас задержал. Спокойной ночи, инспектор Аллейн.

— Спокойной ночи, доктор Робертс.

Аллейн медленно прошелся по Вигмор-стрит. Он размышлял о том, что, в определенном отношении, весь этот разговор был одним из самых необычных в его жизни. Что за странный, любопытный человечек! В его ученой филиппике не было никакой наигранности — инспектор умел отличить подлинный энтузиазм от ложного. Робертс был до посинения напуган историей с О'Каллаганом, но одно лишь упоминание о его любимом предмете выбило у него из головы ощущение личной опасности. «И все-таки что-то его беспокоит, — подумал Аллейн. — И похоже на то, что это Филлипс. Филлипс! Черт! Мне нужен собственный Босуэлл22. А еще — обед…»

Он дошел до ресторана и пообедал в одиночестве, столь сосредоточенно уставясь на скатерть, что его официанту стало окончательно не по себе. Потом Аллейн позвонил Фоксу и дал определенные указания, после чего взял такси на Честер-террас, чтобы повидаться со своим Босуэллом.

«Полагаю, что юного осла не окажется дома», — мрачно подумал Аллейн.

Но Найджел Батгейт был дома. Когда дверь открылась, Аллейн услышал бойкий стук пишущей машинки. Он неспешно поднялся наверх, открыл дверь кабинета и заглянул туда. Найджел был тут как тут, он мрачно сидел перед пишущей машинкой, а в корзине под столом красовалась кипа скомканных листков.

— Привет, Батгейт, — сказал Аллейн. — Заняты?

Найджел подскочил, обернулся в кресле и ухмыльнулся.

— Вы! — радостно сказал он. — Я рад вас видеть, инспектор. Занимайте первые ряды.

Он пододвинул Аллейну удобное кресло и плюхнул на широкий подлокотник сигаретницу. Зазвонил телефон. Найджел чертыхнулся, снял трубку и, моментально преобразившись, просиял:

— Добрый вечер, дорогая! — Аллейн улыбнулся. — Кто, по-твоему, тут у меня сидит? Твой старый друг, инспектор Аллейн. Да. Почему бы тебе не прыгнуть в такси и не присоединиться к нам? Готова? Отлично! Наверное, у него какие-то сложности и ему нужна наша помощь. Да… Хорошо. — Он повесил трубку и, сияя, повернулся к Аллейну.

— Это Анджела, — пояснил он.

Мисс Анджела Норт была невестой Найджела.

— Так я и понял, — заметил инспектор. — Я с удовольствием встречусь с этой плутовкой.

— Она сама в восторге от такой перспективы, — объявил Найджел.

Он подложил поленьев в огонь, бросил тревожный взгляд на письменный стол и попытался навести на нем порядок.

— Я только что описывал ваши похождения, — сообщил он Аллейну.

— Какого черта вы имеете в виду? Что общего у меня с вашим извращенным бульварным листком?

— Мы сидим на мели — никаких сенсаций. А вы, изволите ли видеть, отлично котируетесь в мире новостей. «Дело находится в руках главного инспектора по уголовным делам Родерика Аллейна, самого знаменитого специалиста Скотланд-Ярда. Инспектор Аллейн уверен…» Кстати, вы уверены?

— Вычеркните уверенность и напишите: «непроницаем». Пребывая в полном тумане, я защищаюсь непроницаемостью.

— Что, заело машину? — спросил Найджел. — Поэтому вы, разумеется, ко мне и пришли. Чем могу служить, инспектор?

— Можете убрать со своей физиономии эту ни с чем не сообразную самодовольную мину и восстановить на ней привычное выражение восхищенного изумления. Я хочу порассуждать, и мне в голову не приходит никто, кому на самом деле захотелось бы меня слушать. Может быть, и вы тоже заняты?

— Я покончил со своими делами, но вот придет Анджела…

— Ей можно доверять? Ну ладно, ладно…

Следующие десять минут Найджел посвятил повествованию о том, насколько основательно можно полагаться на мисс Анджелу Норт. Он только-только разошелся, когда пришла сама юная леди. Она приветствовала Аллейна как старого друга, закурила сигарету, села на коврик у камина и сказала:

— Ну и о чем же вы оба только что говорили?

— Батгейт говорил о вас, мисс Анджела. Я молчал.

— Ничего, заговорите и вы. Вы же собирались поговорить, и я могу догадаться о чем. Можете вообразить, что меня тут нет.

— А Батгейт сможет?

— Придется…

— Я не стану на нее смотреть, — пообещал Найджел.

— Да уж, пожалуйста, — сказала Анджела. — Начинайте, прошу вас, инспектор Аллейн.

— Говорите! — попросил Найджел.

— Сейчас. Раскройте же уши, внемлите же, слушайте!

— С полным вниманием!

— И перестаньте перебивать. Итак, я занят сейчас делом об убийстве, в котором жертва — не ваш родственник, а убийца, насколько я знаю, не принадлежит к числу ваших друзей. В свете наших прошлых историй это поразительно и примечательно.

— Слезьте с котурнов. Я полагаю, вы имеете в виду дело О'Каллагана?

— Правильно. Он был убит. По крайней мере, у трех человек из тех, кто присутствовал на операции, был мотив. Двое из них прямо и недвусмысленно угрожали ему. Нет, это не для публикации! Не спорьте! Я дам вам знать, когда будет можно. Я дошел до такой стадии расследования, на которой мне, словно героине французской пьесы, нужна задушевная подруга. Вы будете за нее. Можете время от времени закатывать глаза и восклицать «Quelle horreur!»23 или, если вам так больше нравится, «Боже, что я слышу!» Других высказываний, кроме сочувственных междометий, я не потерплю.

— Принимается.

Аллейн тепло улыбнулся Найджелу:

— Вы терпеливый парень, Батгейт, а я слишком уж паясничаю. Это как болезнь. Я веду себя так, когда расстроен, а дело это очень трудное. Вот вам список действующих лиц, и учтите: вся наша беседа строго между нами.

— Убийственно! — сказал Найджел. Это было любимое его восклицание. — Таких строгостей мне не вынести… ну ладно, валяйте.

— Спасибо. Как вы знаете, О'Каллаган принял сам или получил слишком большую дозу гиосцина. По крайней мере, четверть грана. Он так и не пришел в сознание после операции. Насколько эксперты могут судить, препарат был введен в организм в течение четырех часов, предшествовавших его смерти, но здесь у меня полной ясности нет. Теперь — действующие лица. Вы их, в основном, знаете по предварительному расследованию. Жена — этакая Снежная королева. Знала, что ее муж время от времени гулял на стороне. Слишком горда, чтобы восстать против этого. Потребовала расследования. Сестра — совершенно не все дома и, как мне кажется, питает непростительную слабость к аптекарю, который снабжает ее патентованными средствами. Она пыталась всучить патентованное лекарство своему брату Дереку на ложе болезни в клинике перед самой операцией. Сейчас она ведет себя нервно и очень пугливо. Личный секретарь — один из новых молодых людей. От него так и несет дипломатией. Сплошная привлекательность и чарующие манеры. Он приятель мистера Батгейта, так что вполне может оказаться убийцей. Зовут его Рональд Джеймсон. Есть комментарии?

— Юный Рональд? Черт, конечно. Я забыл, что он хапнул это местечко. Вы очень точно его описали. С ним все в порядке…

— Не выношу этого мальчишку! — энергично выпалила Анджела. — Простите! — добавила она поспешно.

— Хирург — сэр Джон Филлипс. Выдающийся джентльмен. Друг жертвы до тех пор, пока последний не затащил его девушку на уик-энд и не бросил затем. Посетил жертву и обругал как следует. В присутствии дворецкого выразил пламенное желание жертву убить. Написал письмо примерно такого же содержания. А потом жертву прооперировал, после чего та скончалась. Я вижу, вы побледнели. Хирург ввел гиосцин, который сам же и приготовил. Среди хирургов это весьма необычная вещь, но такая уж у него привычка. Нет никаких доказательств, что он не превысил дозу. Но и доказательств обратного тоже никаких. Ассистент хирурга — доктор Томс. Шут. Серьезное предупреждение инспектору Аллейну — не паясничать! Вводил сыворотку штуковиной, больше похожей на насос, нежели на шприц. Был в операционной перед операцией, но сказал, что не был. Может быть, просто забыл. Мог что-нибудь подсыпать в насос с сывороткой, но, насколько известно, у него нет никаких причин это делать. Анестезиолог — доктор Робертс. Смешной маленький человечек. Пишет книги о наследственности и может о ней болтать часами. Хороший вкус в том, что касается литературы, картин и интерьера. Очень пугается, стоит упомянуть об убийстве. В прошлом угробил пациента большой дозой морфия, так что сейчас боится делать какие бы то ни было уколы. Старшая сестра клиники — сестра Мэриголд. Воспитанная. В ужасе. Могла бы что-нибудь подлить в сыворотку, но мое воображение при этой мысли угасает. Первая операционная сиделка — Бэнкс, большевичка. Выразила бурный восторг по поводу смерти О'Каллагана, коего считает врагом пролетариата. Посещает митинги, которые устраивают воинствующие коммунисты, угрожавшие О'Каллагану. Она делала укол камфары. Вторая операционная сиделка — Джейн Харден. Провела с покойным вышеупомянутый уик-энд и страшно переживала, когда он покончил с этой историей. Очень красивая. Угрожала покойному в письме. Подавала шприц с сывороткой Томсу. Замешкалась со шприцем. Потом упала в обморок. Можете изумляться на здоровье. Богатое поле деятельности, а?

— Это все? Впрочем, и этого хватает…

— Есть еще его личная сиделка. Милая рассудительная девушка, которая легко могла подсунуть ему яд. Она обнаружила, что мисс О'Каллаган давала брату патентованное средство.

— Может быть, она лжет.

— Вы так думаете? Я вранья не унюхал.

— Не паясничайте, — сказал Найджел.

— Спасибо, Батгейт. Нет, я все-таки не думаю, что сиделка Грэхем лгала. А вот Джейн Харден — да, насчет писем. Вот они все перед вами. Положитесь на удачу и укажите мне правильный ответ.

— Правильный ответ, — поразмыслив, объявил Найджел, — личная сиделка. Или же маленький смешной человечек.

— Почему?

— О, просто я рассуждаю как в детективных романах. Двое посторонних. Сиделка — очень подозрительная особа. Смешной маленький человечек — это самый модный сейчас тип негодяя в книжках. Он может оказаться незаконнорожденным братом сэра Дерека, и потому он так интересуется наследственностью. Я подумываю о том, чтобы написать детективный роман.

— Думаю, получится.

— Разумеется, — сказал Найджел медленно, — есть и другая школа логики, где самый очевидный Подозреваемый всегда и есть убийца. Это та самая теория, которая вам в Ярде больше нравится?

— Полагаю, да, — согласился Аллейн.

— Вы читаете детективы?

— Обожаю их! Такое удовольствие — убежать от своей работы в совершенно другой мир.

— Не настолько же они все плохи! — запротестовал Найджел.

— Ну, может быть, и не настолько. Любое по-настоящему точное описание полицейского расследования, даже в самом ярком деле об убийстве, окажется смертельно скучным. Мне-то показалось, что вы достаточно насмотрелись на эти игры, чтобы понимать, что к чему. Тома по любому делу — скопище мелких нудных подробностей, большинство которых не имеет отношения к делу. Автор детектива просто перескакивает через все это, написав несколько прочувствованных слов о рутинной полицейской работе, а затем выбирая самое существенное напоказ. И он совершенно прав. Он был бы худшим в мире занудой, если бы так не поступал.

— Можно сказать? — спросила Анджела.

— Давайте, — ответил Аллейн.

— Боюсь, что я бы поставила на сэра Джона Филлипса.

— Я сам слышал, что вы говорили о том, что самый очевидный подозреваемый и есть преступник, — заметил, помолчав, Найджел.

— Да. Как правило, — кивнул Аллейн.

— Я полагаю, в этом деле самый очевидный подозреваемый и есть Филлипс.

— То же самое сказал бы старина Фокс, — очень неохотно согласился Аллейн.

— Мне кажется, спрашивать бесполезно, но сами-то вы уже решили загадку, инспектор?

Аллейн встал, подошел к камину, потом резко повернулся и посмотрел на приятеля.

— К сожалению, должен признаться, — сказал он, — что я понятия не имею, кто съел Красную Шапочку.

Глава 12

Компания из Ленин-холла

Вторник, шестнадцатое. Поздний вечер

— Конечно, — вдруг сказала Анджела, — это может оказаться старшая сестра клиники. Воспитанность мне всегда подозрительна. Или, конечно… — она умолкла.

— Что? — спросил Аллейн. — Ведь мы еще не все поле вспахали.

— Я знала, что вы скажете именно так. Но я действительно не доверяю людям, которые слишком много смеются.

Аллейн вскинул на нее глаза.

— Вот как? Надо мне поменьше веселиться. Ну вот, я рассказал вам об этом деле и очень рад, что мне удалось обсудить с вами вместе свой соображения по этому вопросу. Пойдем в «Палладиум»?

— Зачем? — удивленно спросил Найджел.

— В программе есть скетч, который мне очень хочется посмотреть. Вы пойдете? Мы пропустим только первые два номера.

— С превеликим удовольствием, — ответила Анджела. — Вы, кажется, опять что-то замышляете? — подозрительно добавила она.

— Не знаю, что вы имеете в виду, мисс Анджела. Батгейт, вы позвоните насчет билетов?

Они отправились в «Палладиум» и с удовольствием посмотрели программу. Скетч, о котором упоминал Томс, шел третьим номером во втором отделении. Не прошло и трех минут с момента его начала, как Найджел и Анджела повернулись и вытаращили глаза на инспектора. Скетч был прекрасно поставлен, и актер, игравший хирурга, был особенно хорош. Аллейн почувствовал в публике странное напряжение. Тут и там люди перешептывались. Сзади них мужской голос спросил: «Интересно, сэр Джон Филлипс захаживает в «Палладиум»?» — «Тс-с-с!» — прошептала ему в ответ женщина.

«Британская общественность начинает принюхиваться и поводить носом», — с отвращением подумал Аллейн.

Скетч близился к завершению. Хирург вышел из операционной в натуралистически окровавленном халате. Зал ахнул. Он снял маску и уставился на собственные руки в перчатках. Потом он вздрогнул. На сцену вышла сиделка. Он повернул к ней лицо: «Что, сиделка?» — «Он умер». Хирург отошел в угол сцены и стал мыть руки в тазу, а сцена постепенно задергивалась занавесом, на котором был изображен гигантский вопросительный знак.

— Так вот почему мы сюда пришли? — спросила Анджела. До самого конца шоу она сидела очень тихо.

Они поужинали на квартире у Аллейна, где Василий изо всех сил старался угодить Анджеле.

— Любопытное совпадение, эта маленькая пьеска, а? — спросил Аллейн.

— Очень подозрительно, — согласился Найджел. — Когда вы про нее услышали?

— Томс упомянул, что он и Филлипс обсуждали ее перед самой операцией. Томс очень старался не рассказывать про нее в подробностях. Вот я и подумал, что, может быть, стоит посмотреть. Мне все мерещится, что Томс именно этого от меня и хотел.

— А сэр Джон ее видел? — спросила Анджела.

— Нет. Томс ему рассказал.

— Послушайте, — сказал Найджел. — Вам кажется, что эта пьеска подала Филлипсу идею?

— Могло быть и так.

— Или все могло оказаться совершенно иначе, — добавила Анджела, глядя на него.

— Мои поздравления, мисс Анджела, — сказал Аллейн.

— Мистер Томс совершенно открыто сказал вам об этом их разговоре?

— Нет, деточка, совсем не так. Он кудахтал, как старая хохлатка.

— И какой вывод вы из этого сделали? — невинным тоном спросила Анджела.

— Может быть, он боялся навести подозрение на своего заслуженного коллегу и старшего по профессии?

— А-а-а, — сказала она разочарованно. — А какой он в остальном?

— Кроме того, что он немыслимый шут? Должен сказать, он или очень забывчив, или привирает. Он утверждает, что вышел из операционной вместе с Филлипсом после того, как тот приготовил шприц с гиосцином. А Филлипс, старшая сестра и Бэнкс говорят, что это не так.

— Ну да, — пробормотала Анджела. — Вот что они, значит, утверждают…

— Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, Анджела, — пожаловался Найджел. — Мне бы хотелось побольше услышать о маленьком человечке. Он что, действительно вел себя как ненормальный?

— Честное слово, он вел себя очень странно, — ответил Аллейн. — Он пугался, как кролик, едва произносилось слово «убийство». Он явно приходит в ужас, стоит ему об этом подумать. И все же, мне кажется, он тревожится не только за себя. По-моему, это все Томс со своей ослиной манерой шутить: он позвонил и стал вышучивать волнения Робертса по этому поводу.

Аллейн пристально смотрел на Анджелу.

— Робертс и есть убийца, помяните мое слово, — объявил Найджел. — Я бы поставил на него полгинеи.

— А я нет, — отозвалась Анджела. — Я бы скорее поставила…

— Боюсь, что совесть сотрудника Скотланд-Ярда не позволит мне присоединиться к вашим хладнокровным ставкам, — сказал Аллейн. Он с любопытством посмотрел на них. — Позиция мыслящего дилетанта порой бывает очень странной, — заметил он.

— Ставлю два к одному, на Робертса против всех остальных, Анджела, — сказал Найджел.

— Принимаю, — ответила Анджела и щедро добавила: — В гинеях. А что вы говорили, инспектор?

— Я всего лишь размышлял. Решение остается за судьей?

— Что вы хотите сказать?

— Ну… только то, что вы ставите на мужчину или женщину, которые, если вы окажетесь правы, будут повешены. Не могу себе представить, чтобы вы стали заключать пари, если бы речь шла о какой-нибудь иной смерти. Именно это я и имел в виду, когда говорил о любопытной позиции дилетанта.

Анджела покраснела.

— Вот уже второй раз за время нашего знакомства вы заставляете меня почувствовать себя свиньей, — сказала она. — Пари отменяется, Найджел.

— Вы сами бываете весьма хладнокровны, Аллейн, — возмущенно сказал Найджел.

— О, конечно, — ответил Аллейн. — Но я же полицейский.

— Во всяком случае, — возразила Анджела, — я ставила на невиновность доктора Робертса.

— Ну да.

— И все-таки, — сказал Найджел, — Мне кажется, это сделал он.

— Как?

— Э-э-э… ну-у… как-нибудь. С помощью укола.

— Он не делал никаких уколов.

— А кто мог это сделать? — спросила Анджела. — Я хочу сказать, у кого была такая возможность?

— У Филлипса, который приготовил шприц и сделал укол. У сиделки, которая оставалась наедине с пациентом. У мисс О'Каллаган — то же самое. У Бэнкс, которая подготавливала шприц и делала укол. Томс делал укол, но шприц готовил не он. Он оставался в операционной один в течение нескольких минут, если только Филлипс и старшая сестра говорят правду. Томс использовал большой шприц и, как он совершенно точно заметил, вряд ли мог бы при помощи ловкости рук вытащить из кармана другой. У Джейн Харден было время опорожнить шприц и заполнить его гиосцином.

— А кто из них, как вы сказали, оставался в операционной один?

— Все сиделки. У Томса и Филлипса, наверное, тоже был такой шанс.

— Но не у Робертса? — спросил Найджел.

— Думаю, что нет. Он отправился сразу на пост анестезиолога, а там к нему присоединилась личная сиделка с пациентом.

— Да, дорогой, не везет, — сказала Анджела, — похоже на то, что единственным человеком, который не мог убить сэра Дерека, был именно он.

— Но ведь он — единственный надежный подозреваемый, — объявил Найджел. — Разве это неправда, что при виде человека с железным алиби полиция настораживает уши?

— Лично я опускаю уши, как спаниель, со вздохом облегчения, — сказал Аллейн. — Но, может быть, вы и правы. Это едва ли можно назвать алиби. Робертс там был. У него просто не было шприца, чтобы сделать укол, ни с собой, ни под рукой.

— И никакого мотива, — добавила Анджела.

— Ищите мотив, — сказал Найджел.

— Обязательно, — ответил Аллейн. — Только очень мало надежды, что найдем. Вы себе представляете, насколько вся обстановка благоприятствовала убийце, если смертельный укол был сделан во время операции? Как только пациента увезли, они принялись за работу, и, насколько я успел убедиться, они просто-таки вылизывают операционную. Ничего не остается: все стерилизуется, моется и полируется. Шприцы, лотки, инструменты, пол, столы — все. Даже ампулы, в которых были препараты, выбрасываются в бескрайний космос. Если хотите представить себе идеальное место, где можно замести следы преступления, то вот оно, пожалуйста, — Аллейн встал и посмотрел на часы.

— Нас хотят выпроводить, — безмятежно сказала Анджела.

— Всего лишь одиннадцать, — пробормотал Аллейн. — Я размышлял о том, не сделаете ли вы для меня кое-какую работу?

— Какую работу? — спросили оба сразу.

— Пойти в полночь на большевистский митинг.

— Сегодня?

— С превеликим наслаждением, — быстро ответила Анджела. — Где это? И что мы должны делать?

— Для вас, Батгейт, это лакомый кусочек сенсации, — сказал Аллейн. — Мистер Николас Какаров, агент некоей искушенной части коммунистических пропагандистов, устраивает митинг в Ленин-холле, Солтароу-стрит, Блэкфрайарс. Ленин-холл — это переоборудованный склад. Мистер Какаров — поменявший свои убеждения мелкий чиновник, родом из Кракова. Я совершенно уверен, что Какаров — вымышленное имя. «Какаров из Кракова» — что-то уж очень смахивает на скороговорку, таких имен не бывает, правда? И вообще вся его компания какая-то ненастоящая. Насколько нам известно, ни Россия, ни какая-либо другая уважающая себя страна их официально не признает. Подлинный советский гражданин — честный и порядочный парень, если только заглянуть под его предрассудки. А эти типы просто гротескны — какие-то незаконные отпрыски Индустриальных Рабочих Мира. Сами увидите. Сиделка Бэнкс собирается на этот митинг. И мы тоже. Я переоденусь и буду чувствовать себя дураком. Бэнкс может узнать меня и переодетым, что не соответствует духу и традициям детективных романов, поэтому с ней рядом сядете вы и разговорите ее. Скажете, что билеты вам дал мистер Маркус Баркер, которого там не будет. Он из сочувствующих, а в настоящее время сидит под арестом за продажу запрещенной литературы. У него книжный магазин на Лонг-Акр. О нем не говорите: только запутаетесь. Мне нужно, чтобы вы побольше вытянули из этой дамы. Вы — восторженные новообращенные. Пусть она поймет это по вашей беседе между собой, и, будьте уверены, ей захочется с вами подружиться. Порадуйтесь смерти О'Каллагана, если только сумеете сделать это артистически. Теперь погодите минутку — мне нужно позвонить Фоксу. Вот, прочитайте это и посмотрите, сможете ли вы разговаривать в таком же духе.

Он порылся в столе и вытащил переплетенную в красное брошюру под заглавием «Советское движение в Британии. Маркус Баркер». Анджела и Найджел уселись рядышком и углубились в чтение.

Аллейн позвонил Фоксу, который все еще был в Скотланд-Ярде.

— Привет, Братец Лис. Есть новости?

— Приветствую вас, сэр. Даже не знаю, что вам сказать. Ребята проверили все насчет этих дел с наследственностью. Вроде бы все вполне нормально. У отца сэра Дерека, можно сказать, в голове не все дома были, вроде как он был очень странный джентльмен. Был еще двоюродный дедушка, который вообразил, что он в родстве с королевской фамилией, и весьма своеобразно покончил с собой — садовым ножом. А еще двоюродная бабушка, которая затеяла какую-то религиозную бучу, и ее за это посадили под замок. Она вроде как всегда раздевалась.

— Вот как? А что насчет Рут?

— Так ведь как только вы позвонили, я направился в дом к мисс О'Каллаган, чтобы обследовать на чердаке резервуар с горячей водой, и выпил чашечку чаю с кухаркой и горничной. Они обе — весьма разговорчивые леди и полны сплетен по поводу cette affaire, — сказал Фокс, опять вставляя французское выражение. — Они очень любят мисс О'Каллаган, только считают ее слегка чудаковатой. Похоже, мисс была очень привязана к своему брату и, похоже, она увязла по уши с этим фармацевтом — мистером Гарольдом Сейджем. Он вроде как очень часто ее навещает. По мнению горничной, у них роман. Мисс О'Каллаган принимает множество его лекарств.

— И запивает содовой? А еще что?

— Очень полезные сведения, сэр. Мистер Сейдж — коммунист.

— Черт побери, не может быть! Господи, Фокс, вот это конфетка! Точно?

— Ну да — совершенно в этом уверен. Он всюду раскидывает литературу подобного рода. Кухарка показала мне брошюрку. Одна из книжонок Маркуса Баркера.

Аллейн посмотрел в открытую дверь гостиной на Анджелу и Найджела, которые сидели рядышком, тесно прижавшись друг к другу, склоненные над брошюрой в алом переплете.

— Из того, что вам рассказывали сегодня, можно ли сделать вывод, что мисс О'Каллаган симпатизировала этим взглядам? — спросил он.

На другом конце Провода Фокс задумчиво высморкался.

— Да нет… непохоже. Нина, горничная, думает, что леди пытается повлиять на него в противоположную сторону. Она считает, что сэра Дерека хватил бы удар, кабы он знал, что делается у его сестры.

— В высшей степени вероятно. Вы проделали кучу работы, Фокс. Какой успех вы имеете у дам!

— Я чувствую себя вполне в своей тарелке, когда я на кухне или под лестницей, — просто ответил Фокс. — А кухарка оказалась очень милой женщиной. Это все, сэр?

— Все, если у вас нет больше сплетен. Увидимся позднее.

— Правильно, сэр. Оревуар.

— Пока, старый черт.

Аллейн вернулся в гостиную и повторил суть своей беседы с Фоксом.

— Может быть, вам удастся услышать что-нибудь про Гарольда Сейджа, задушевного друга мисс О'Каллаган, — сказал инспектор. — Может быть, он сам будет там сегодня вечером. Подождите, Батгейт, я только переоденусь. Через пять минут буду с вами. Попросите Василия найти такси и выпейте что-нибудь.

Он исчез в крохотной гардеробной, и они услышали, как он насвистывает прелестную мелодию на очень высоких нотах.

— Дорогая, — сказал Найджел, — все совсем как в старые добрые времена. Ты и я на тропе войны.

— Я не позволю тебе вляпываться в разные неприятности, — сказала Анджела. — В прошлый раз это случилось, ты же помнишь.

— Тогда я был настолько влюблен, что не мог думать.

— Вот как? Надо понимать, что положение в корне изменилось?

— Как ты можешь так говорить!

— Найджел… милый, сейчас не время для флирта.

— Нет, время.

Свист Аллейна лился в притихшую комнату. «Робин, милая пичужка, как живет твоя подружка», — насвистывал инспектор. Очень скоро он вернулся обратно, преобразившись до неузнаваемости: грязный подбородок, очень плохо сшитый затрапезный костюм, пальто — воплощение дешевого шика, кепка, ужасного вида шарф и остроносые штиблеты. Волосы под кепкой были счесаны вперед.

— Вот это да! — ахнула Анджела. — Я этого не вынесу — вы всегда такой ужасно элегантный и красивый!

К вящему веселью Найджела, Аллейн покраснел и впервые за все время их знакомства не нашел, что ответить.

— Неужели никто вам не говорил, инспектор, какой вы красивый? — невинно продолжала Анджела.

— Фокс от меня без ума, — ответил Аллейн. — Что это вы тут стоите, Батгейт, со своей дурацкой ухмылкой на физиономии? Вы такси вызвали? Взяли себе что-нибудь выпить?

Найджел не выполнил ни того, ни другого. Однако его упущения вскоре были исправлены, и через пару минут вся компания ехала в такси, направляясь к набережной.

— Последнюю часть пути нам лучше пройти пешком, — сказал Аллейн. — Вот ваши билеты. Эти три штуки мы достали с превеликими трудностями. Братство становится весьма замкнутой организацией. Теперь вот что: будьте осторожны. Помните, что «Таймс» изругал меня за то, что я привел на помощь Смекалистых Молодых Людей в деле Фрэнтока. Повторите-ка, что вам было задано!

То и дело перебивая друг друга, они послушно повторили, как Аллейн учил их себя вести.

— Правильно. Сейчас всего лишь одиннадцать тридцать. Мы пришли рано, но тут уже будет полно народу. Если повезет, я смогу высмотреть Бэнкс, а вы сядете к ней поближе. Если нет, постарайтесь после митинга незаметно пробраться в этом направлении. Когда будете выходить, пройдите возле меня. Если вам покажут Сейджа, упомяните его друг другу так, чтобы я видел и слышал вас. Понятно? Отлично. Тут мы выйдем, чтобы не показаться слишком шикарными.

Он остановил такси. Они все еще находились возле реки. Воздух бодрил, хотя был холодным и сырым. Река из-за ночных судов казалась отстраненной и очень занятой собственными делами. Всюду лежали мокрые черные тени, стояли разбитые фонари, а Темза торопливо катила свои воды к морю. Мир лондонских доков жил своей ночной жизнью. Грохот улиц здесь слышался только издали и ничего не значил, поскольку всюду ревели сирены судов и волны шлепали по камню.

Аллейн торопливо провел их несколько метров по набережной, затем свернул с нее поблизости от станции метро «Блэкфрайарс». Потом они шли по маленькой темной улочке, больше похожей на просеку в лесу. Одинокий уличный фонарь, окутанный туманным ореолом, только подчеркивал темноту, черную, как типографская краска. За фонарем несколько каменных ступенек вели круто вниз. Друзья спустились по ступенькам, оказались в узком проулке, несколько раз повернули направо и налево и очутились в конце концов возле металлической лестницы.

— Наверх, — скомандовал Аллейн. — Мы пришли.

Лестница заканчивалась металлической площадкой, которая отдавалась ледяным звоном у них под ногами. Тут, возле закрытой двери, стояла одинокая фигура. Мужчина потирал руки и дул на замерзшие пальцы. Аллейн показал ему свой билет, который часовой исследовал в луче электрического фонарика. Найджел и Анджела последовали за Аллейном. Мужчина посветил им в лицо фонариком — очень неприятное ощущение.

— Новенькие, а? — сказал он Найджелу.

— Да, — быстро ответила Анджела. — И мы страшно волнуемся. Это будет хороший митинг?

— Похоже на то, — ответил часовой и открыл Дверь позади себя. Они прошли туда и оказались в узеньком коридорчике, в дальнем конце которого тускло светила единственная лампа с абажуром в виде шара. Под лампой стоял еще один человек, пристально наблюдавший за ними, пока они шли. Аллейн взял Найджела за плечо.

— Добрый вечер, — сказал Аллейн.

— Добрый вечер, товарищ, — сказал неловко второй часовой. — Вы сегодня рано.

— Это точно. Народу много?

— Да пока нет. Ваши билеты, пожалуйста, — он повернулся к остальным. — Вы новенькие?

— Да, — ответил Найджел.

— Тогда я должен записать ваши имена, товарищи.

— Этого раньше не было, — заметил Аллейн.

— Приказ штаба. Нам надо соблюдать осторожность.

— Ну и отлично. Я привел с собой мисс Нортгейт и мистера Батерстона. Это друзья товарища Маркуса Баркера. — Он произнес фамилии по слогам, пока часовой записывал их. — Они из Клерминстер-Стортона, Дорсет, и оба настроены правильно.

— В вашей части света что-нибудь делается? — спросил часовой.

— Черт, вовсе даже нет! — воскликнул Найджел. — Сплошь рантье, буржуазия и еще рабы, которые еле сводят концы с концами.

— Чугунные лбы, — задорно добавила Анджела.

Часовой громко рассмеялся.

— Хорошо сказано! Подпишите только эти карточки, ладно?

С трудом вспомнив, как их обозвал Аллейн, они расписались внизу двух кусочков картона, на которых было напечатано какое-то клятвенное обещание хранить тайну. Анджела почувствовала угрызения совести. В это время кто-то вошел во внешнюю дверь и прошел по коридорчику. Часовой взял их карточки, открыл дверь и повернулся к новоприбывшему. Направляемые Аллейном, молодые люди прошли в дверь, которая тут же захлопнулась за их спинами.

Они оказались в огромной комнате, которая все еще выглядела как склад. Шесть конторских ламп под фарфоровыми абажурами свисали с потолка. Стены были без обоев, штукатурка на них местами облупилась. В комнате висело несколько великолепно выполненных советских пропагандистских плакатов. Русские буквы выглядели здесь странно и неуместно. В дальнем конце стояла грубо сколоченная платформа. На стене позади нее висела увеличенная фотография Ленина, задрапированная фестонами засаленного алого муслина. В комнате было человек тридцать. Они стояли маленькими группками, тихо разговаривая друг с другом. Несколько человек уселись на стульях и скамейках, стоявших перед платформой. Найджел, который считал себя специалистом в таких делах, попытался угадать, кто из них кто. Ему показалось, что он усмотрел одного продавца газет, двух студентов-младшекурсников, трех учителей государственных школ, наборщиков, лавочников, одного или двух литераторов и несколько бесцветных личностей, которые могли оказаться кем угодно, от художников до коммивояжеров. Среди присутствующих было и несколько женщин студенческого типа, но поскольку Аллейн знака не подал, то Найджел сделал вывод, что ни одна из них не была сиделкой Бэнкс. Очевидно, инспектор и раньше бывал на этих Митингах. Он подошел к человеку среднего возраста и очень грозной внешности, но беззубому. Тот мрачно приветствовал его и немного позже стал очень взволнованно рассказывать ему о недостатках кого-то по фамилии Сейдж. «Кишка у него тонка, — сердито повторял он, — кишка тонка, и все тут!»

Постепенно приходили все новые люди. Некоторые из них, похоже, были работниками физического труда, но большинство, казалось, принадлежало к тому классу, который столь ненавистен коммунистам, то есть к буржуазии. Найджел и Анджела увидели, как Аллейн показывает на них обоих своему мрачному товарищу, который угрюмо посмотрел на него и оскорбительно хохотнул. Вскоре подошел Аллейн.

— Моя приятельница только что вошла, — тихо сказал он. — Высокая женщина в красной шляпе.

Они посмотрели на дверь и увидели высокую женщину. Лицо ее, столь же красное, как и шляпа, было украшено пенсне и носило выражение враждебности и воинственности. Бэнкс устрашает — что в белом халате, что без него, — подумалось Аллейну. Она оглядела комнату и решительно промаршировала ко второму ряду кресел.

— Пошли! — скомандовал шепотом Аллейн. — Помните, вы из графства, которое представлял О'Каллаган, но не на его стороне.

Они прошли по центральному проходу и уселись рядом с Бэнкс.

Та вытащила из сумки неприглядную массу серой шерсти и принялась вязать.

— Как здорово, Клод, правда? — громко спросила Анджела весьма вульгарным голосом.

Найджел едва не подскочил от изумления и вовремя спохватился, чтобы не посмотреть на нее с возмущением.

— Замечательно, Ягодка, — ответил он.

Он почувствовал, как вздрогнула Анджела.

— Как бы мне хотелось знать, кто есть кто, — сказала она. — Мы так отстали от жизни… Вот пожалуйста, смотри: люди, которые по-настоящему что-то делают, а мы даже не знаем, как их зовут. Был бы тут мистер Баркер…

— А, черт, так и с ума сойти недолго! — выругался Найджел. — И это еще называется свободная страна. Свободная!..

Анджела, которая сидела рядом с Бэнкс, не осмеливалась на нее взглянуть. Спицы Бэнкс старательно позвякивали.

— Как тебе кажется, — осмелилась высказаться Анджела после длинной паузы, — удастся нам сдвинуть дело с мертвой точки в нашем медвежьем углу?

— Наш миленький старенький медвежий угол, такой уж миленький, такой старенький, такой английский, — издевался Найджел. — Что, сама не понимаешь? Нет, мне кажется, ничего не получится. Единственное, что его сдвинет с мертвой точки, — это заряд динамита. Елки-палки, с каким бы удовольствием я на это посмотрел!

— Да ведь сейчас они все, должно быть, в глубоком трауре.

— Ну да… по сэру Дереку Хренову О'Каллагану.

Они оба весело расхохотались, а потом Анджела сказала:

— Тш-ш-ш… осторожнее, — и боязливо покосилась на Бэнкс.

Бэнкс улыбалась.

— Интересно, а он уже пришел? — прошептала Анджела.

— Кто?

— Какаров.

— Кто-то как раз взбирается на платформу.

— Клод! Неужели ОН?!

Это восклицание прозвучало так фальшиво, что она немедленно о нем пожалела и с величайшим облегчением услышала, как мисс Бэнкс заметила решительным баритоном:

— Товарища Какарова пока нет. Это товарищ Робинсон.

— Ой, огромное вам спасибо, — весело сказала Анджела. — Мы тут никого не знаем, но ужасно хотим знать всех.

Бэнкс улыбнулась.

— Видите ли, — продолжала Анджела, — мы из самого глухого угла Дорсета, где вся жизнь вымерла примерно со времен казни Анны Болейн.

— Графства, — ответила Бэнкс, — совершенно вымирают, но на севере видны признаки возрождения.

— Вот это правильно! — яростно воскликнул Найджел. — Мне самому кажется, что с Севера идет новая волна.

— Надеюсь, вас не очень оскорбило замечание моего друга насчет О'Каллагана? — осмелилась спросить Анджела.

— Оскорбило? — сказала Бэнкс. — Едва ли! — она коротко хохотнула.

— Потому что, понимаете, мы из тех же мест, что и его семья, и сыты по горло одним уже его именем. Там совершенно феодальное отношение ко всему — вы себе просто не представляете!

— И каждый раз, — подхватил Найджел, — они все рысцой трусят на выборы и снова голосуют за ненаглядного сэра Дерека.

— Ну, больше им не придется за него голосовать.

Остальные места в их ряду заняла компания, которая вела серьезный и весьма кровожадный разговор. Они не обращали внимания ни на кого, кроме себя. Найджел продолжал подыскивать подход к Бэнкс.

— Что вы думаете насчет предварительного расследования? — спросил он развязно.

Она медленно повернула голову и посмотрела на него.

— Не знаю, — ответила она, — а вы?

— Мне показалось, что там нечисто. Похоже, полиция что-то пронюхала. Но тот, у кого хватило духу прикончить О'Каллагана, должен быть объявлен народным героем, кто бы он ни был. И мне плевать, кто меня сейчас слышит, — сказал Найджел вызывающе.

— Вы правы, — воскликнула Бэнкс. — Укуса бешеной собаки без прижигания не вылечишь. — Она так гладко провела эту профессиональную аналогию, что Найджел догадался: она ее часто употребляла. — Все равно, — добавила Бэнкс, слегка понизив голос, — я не верю, что кто-нибудь приписал бы себе честь нанесения этого удара. Это был случай — блистательный счастливый случай.

Руки ее затрепетали, и спицы зазвенели друг о друга. Глаза женщины широко раскрылись, зрачки расширились.

«Господи, она же не в своем уме», — в тревоге подумала Анджела.

— Гиосцин, — пробормотал Найджел. — Не тот ли самый препарат, которым пользовался Криппен24?

— По-моему, да, — сказала Анджела. — Это ведь его называют «сумеречный сон»?

Она с надеждой умолкла и посмотрела на Бэнкс. Та не отвечала. Пришел молодой человек и сел впереди них. Он выглядел вполне мыслящим существом и был бы довольно красивым парнем, если бы белокурые его локоны были не такими длинными, а зубы не столь назойливо искусственными.

— Не знаю, — сказал Найджел. — Я не аптекарь. О! Кстати, об аптекарях. Надо посмотреть, не найдем ли мы тут того парня, Гарольда Сейджа. Мне бы хотелось с ним познакомиться.

— Ну, это трудно. Нам же его не описали. Может быть… э-э-э-э… — Анджела повернулась к мисс Бэнкс. — Может быть, вы нам поможете. Тут должен быть джентльмен, который знаком с нашим другом… — она подумала, что рискует. — Его зовут Сейдж, Гарольд Сейдж. Он аптекарь, и, может быть, если бы мы с ним увиделись…

Молодой человек с белокурыми локонами повернулся к нем и ослепил ее золотом улыбки:

— Па-а-рдон, — пропел он высоким хрипловатым голосом, — это совсе-е-ем не так трудно. Меня зову-у-ут Га-а-арольд Сейдж.

Глава 13

Поразительные выходки аптекаря

Глубокая ночь со вторника на среду

Сказать, что Найджел и Анджела были ошарашены — значит, не дать никакого представления о сумятице у них в головах. Челюсти у них отвисли, глаза вылезли на лоб. В животе, как обычно говорят, что-то перевернулось. Мистер Сейдж все это время продолжал улыбаться во все вставные зубы. Молодым людям показалось, что прошло минуты три, прежде чем они оправились от потрясения. На самом деле секунд через пять Анджела опомнилась и произнесла тоненьким голоском, который ей самой показался чужим:

— Ох… надо же! Как здорово!

— Ну надо же! — эхом отозвался Найджел. — Вот оно как вышло! Повезло! Да уж!

— Да, — откликнулась Анджела.

— Мне показалось, что кто-то употребил мое имя всуе, — игриво продолжал златозубый красавец.

Было бы утомительно воспроизводить речевую характеристику мистера Сейджа. Достаточно сказать, что его произношение была жеманным до последней степени. Последнее его высказывание можно было бы записать как «Мне-е-е показа-а-алось, что кто-о-о-то употреби-и-ил мое и-имя всу-у-э». Пусть будет так, и на этом остановимся.

— Я как раз собиралась представить вас друг другу, — сказала сиделка Бэнкс, о которой молодые люди и думать забыли, попав в эту жуткую ситуацию.

Мистер Сейдж бросил на Бэнкс странно неодобрительный взгляд и повернулся к своей добыче:

— И кто же, — весело спросил он, — наш общий друг?

Различные варианты вихрем пронеслись в мыслях Анджелы и Найджела. Предположим, они рискнут снова назвать Маркуса Баркера, автора красной книжонки. У него есть магазин. Он в тюрьме. Это все, что они знают про товарища Баркера. Предположим…

Найджел набрал воздуху и наклонился.

— Это… — начал он.

— Товарищи! — прокричат чудовищно громкий голос, — начнем с пения «Интернационала»!

Они вздрогнули и повернулись к платформе. Лицом к залу стоял бородатый гигант в русской косоворотке. Прибыл товарищ Какаров.

Прочие товарищи, руководимые с платформы, немедленно устроили оглушительный рев. Найджел и Анджела, покраснев от облегчения, сделали несколько гримас, показывая Сейджу, что говорить невозможно. Сейдж ответил такой же гримаской, встал по стойке смирно, и его пронзительный голос врезался в «Интернационал».

Потом, обсуждая дело с инспектором Аллейном, они не могли вспомнить ни одного высказывания товарища Какарова из первой половины его выступления. Он был представителем славянского типа, крупного размера, с очень красивым голосом и копной торчащих волос. Это все, что до них на тот момент дошло. Когда красивый голос взволнованно переходил в рык, они обменивались паническим шепотом.

— Может, ускользнем?

— НЕЛЬЗЯ! Не сейчас.

— Позже?

— Да… наверное, слишком уж сомнительно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ш-ш-ш… Я собираюсь…

— Тс-с-с!

В какой-то момент Найджел, к своему ужасу, увидел, что Анджела вот-вот захихикает. Он величественно нахмурился, потом скрестил на груди руки и с видом величайшего интереса уставился на товарища Какарова. К сожалению, это произвело на Анджелу (которая, несомненно, была в слегка истеричном состоянии) невыносимо смешное впечатление. Девушка была в ужасе от своего поведения, ее охватила паника, но она чувствовала, что должна отсмеяться.

— Заткнись, — выдохнул Найджел, не разжимая губ, и основательно ткнул девушку в бок. От этого толчка кресло заметно содрогнулось. Анджела смятенно огляделась по сторонам. В углу зала, среди моря восхищенных и завороженных лиц, она увидела кого-то, кто наблюдал за ней. Это был тот самый человек, с которым разговаривал Аллейн, когда они пришли. Анджела почувствовала, что смех замер у нее в мгновенно пересохшем горле. Вдруг все сразу перестало казаться смешным. Может быть, никто и не заметил ее дурацкого приступа. Бэнкс, время от времени произнося «слушайте, слушайте!» голосом официального одобрения, смотрела только на Николаса Какарова. Мистер Сейдж сидел к ним спиной. Анджела пришла в нормальное состояние, и ей стало очень стыдно. Она обрела способность думать и вскоре измыслила план. Аллейн немало рассказывал о Рут О'Каллаган. У него был живой дар описывать людей, поэтому Анджеле казалось, что она точно представляет себе, какова мисс О'Каллаган. А что, если?.. Она смотрела глазами зачарованного ангела на товарища Какарова, а сама соображала. И вдруг его слова зазвучали эхом ее собственных мыслей:

— Смерть министра внутренних дел Дерека О'Каллагана… — гремел товарищ Какаров. Очнувшись от своих мыслей, Найджел и Анджела слушали уже с интересом. — …не для нас тошнотворные сантименты выродившейся и изнеженной буржуазии. Не для нас омерзительные слезы лицемерных наемных рабов. В добрый час умер этот человек. Останься он в живых, он причинил бы много зла. Он пал с хвалой тирании на устах. И я повторяю: в добрый час он умер. Мы знаем это, так давайте же открыто объявим об этом! Он был врагом народа, гнойной язвой, которая высасывала жизненные соки из пролетариата. Слушайте все! Если его намеренно убили и я знал бы, кто это сделал, я бы приветствовал этого человека, протянув ему руку братской любви, и назвал бы этого человека Товарищем!

Он сел среди громких воплей одобрения. Мистер Сейдж восторженно вскочил на ноги.

— Товарищ! — завопил он возбужденно. И тут — словно кто-то спустил курок. Закипели старые как мир дрожжи массовой истерии. Половина народу вскочила на ноги и завопила. Мисс Бэнкс упустила свое вязание и стала делать странные колотящие движения руками. «Да здравствуют анархисты!» — завизжал кто-то за их спинами. Рев продолжался несколько минут, а Какаров пристально наблюдал за делом своих рук. Потом товарищ Робинсон подошел к краю платформы и поднял руки вверх. Но шум прекратился не раньше, чем русский с полупрезрительной усмешкой подошел к своему коллеге.

— Друзья, — сказал Какаров, — потерпите, недолго осталось ждать. А пока что — потерпите. С большим трудом нам удается проводить наши митинги. Давайте не будем вызывать слишком больших подозрений в блистательных мозгах наших потрясающих полицейских, этих одетых в мундиры автоматов, которые защищают интересы капиталистов.

Товарищи долго веселились по этому поводу. Анджела явственно услышала смех инспектора Аллейна. Митинг закончился после краткой речи товарища Робинсона относительно задолженностей по взносам. Мистер Сейдж радостно повернулся к ним с победной улыбкой.

— Потрясающе, правда? — воскликнул он.

— Замечательно!

— А теперь, — продолжал мистер Сейдж, с восхищением глядя на Анджелу, — пожалуйста, скажите мне, кто этот наш общий друг?

— Ну, на самом деле не такой уж близкий друг, хотя нам обоим она очень нравится, — Анджела осмотрелась по сторонам и наклонилась вперед. Мистер Сейдж галантно наклонил к ней свои кудри.

— Мисс Рут О'Каллаган, — сказала Анджела, тихонько, чтобы, кроме Сейджа, ее услышал только Найджел. Он немедленно подумал, что она сошла с ума.

Наверное, мистер Сейдж качнул свой стул назад слишком сильно, потому что он вдруг стал весьма характерно хватать руками воздух. Ноги его взметнулись вверх, и в ту же секунду он сверзился со стула.

— Убийственно! — воскликнул Найджел и поспешно наклонился к упавшему.

Мистер Сейдж отбивался от него крайне агрессивно и после титанической борьбы сам встал на ноги.

— Надеюсь, — сказала Анджела, вовремя вспомнив, что говорить надо вульгарным голосом, — вы себе ничего не повредили. Мне так жаль вас.

Мистер Сейдж молча таращился на Найджела. Наконец он втянул воздух и проблеял:

— Нет, спасибо. Я вполне-е-е в поря-я-ядке.

— Но вы так побледнели. Ведь вы здорово бухнулись. Присядьте на минутку.

— Спасибо, — пробормотал он и плюхнулся на стул. — Господи, как глупо с моей стороны.

— Очень больно, наверное, — серьезно сказал Найджел.

Вдруг Анджела расхохоталась.

— Ох, — пискнула она, — ради бога, простите. Ужасно с моей стороны, но я просто не могу остановиться.

— Право, Ягодка! — пристыдил ее Найджел.

— Инстинктивный смех по поводу телесных повреждений, — сказал мистер Сейдж, который уже пришел в себя, — это рудиментарное явление. Вероятно, оно восходит к тем временам, когда дикое животное оскаливалось, чтобы вступить в битву с противником. Тут невозможно удержаться.

— Как мило с вашей стороны так отнестись к этому, — сказал Анджела сквозь слезы смеха. — Очень забавное у нас вышло знакомство.

— Да.

— Мне лучше вам все объяснить, — продолжала Анджела.

Найджел, который счел падение мистера Сейджа даром Провидения, слушал в полном ужасе.

— Мы из Клерминстера-Стортона в Дорсете, неподалеку от священного очага предков О'Каллагана. На прочих из этой семейки нам, честно говоря, наплевать, пусть все это знают. Но она совсем другая, правда, Клод?

— Совершенно другая.

— Да. Мы виделись с ней в Лондоне и попытались убедить ее взглянуть на вещи с просвещенной точки зрения, и, хотя она по рукам и ногам скована традициями своего класса, она не отказывается слушать. Она и рассказала нам про вас, мистер Сейдж. Она считает, что вы — страшно умный человек, правда, Клод?

— Правильно, — подтвердил несчастный Найджел.

— Вот как получилось? — сказал мистер Сейдж. — Я тоже пытался заставить мисс О'Каллаган думать, пытался открыть ей глаза. Это моя клиентка, и она интересуется моей работой. Заметьте, я ни от кого не принимаю покровительства. Она предложила мне не покровительство, а дружбу. На самом деле я совсем не так хорошо ее знаю, но… — Он помолчал, посмотрел на Найджела и добавил: — Если быть честным, я очень мало виделся с ней с тех пор, как О'Каллаган предложил свой позорный закон. Я почувствовал, что эта ситуация подвергнет нашу дружбу слишком серьезному испытанию. Мы никогда не обсуждали с ней ее брата. Она знает мои взгляды, она поймет. Да, конечно, поймет…

— Разумеется, — пробормотала Анджела.

— Несомненно, — подхватил Найджел.

— Собственно говоря, — продолжал мистер Сейдж, — я должен признать, что по вопросу смерти О'Каллагана я не зашел столь далеко в своих взглядах, как товарищ Какаров. Несомненно, его смерть — благо. Теоретически я признаю, что существует такая вещь, как оправданное устранение человека, но убийство — вроде этого — нет.

— Это и было оправданное устранение, — свирепо сказал Найджел.

— Тогда надо было сделать это открыто во имя Идеи.

— Болтаться на веревке никому не хочется.

— Клод, ты ужасен. Я согласна с мистером Сейджем.

— Благодарю вас, мисс… э-э-э… Пардон, боюсь, что не знаю…

— Ягодка! — воскликнул вдруг Найджел. — Нас же ждет наш кореш! Он тут околачивается возле дверей. Елки-палки! Уже половина второго, а мы обещали, что встретимся с теми ребятами гораздо раньше!

— Ой, как ужасно получилось! — охнула Анджела.

Они наспех пожали мистеру Сейджу руку, торопливо выразили надежду, что снова встретятся, и быстренько смылись.

Товарищи снова разбились на группки. Многие ушли. Найджел и Анджела увидели Аллейна возле двери с его мрачным приятелем. Их обогнал хорошо одетый коротышка, быстро прошел к наружной двери и шумно сбежал по металлическим ступенькам. Аллейн постоял и посмотрел ему вслед. Он и мрачный тип обменялись взглядами.

— Пошли, — сказал Аллейн.

По дороге Найджел и Анджела продолжали оживленно беседовать своими фальшивыми голосами. Аллейн все время молчал, как и его приятель. Анджела испугалась. Неужели этот человек их подозревает?

— Мне кажется, митинг был совершенно чудесный, — сказала она громко на пустынной улице.

— Побуждает к действию, именно так, — сказал Найджел.

Мрачный тип неопределенно хрюкнул. Аллейн молчал.

— Я так рада, что познакомилась с товарищем Сейджем, — продолжала Анджела с восторженным видом.

— Он малый ничего, — снисходительно согласился Найджел, — но я бы не сказал, что у него здравые взгляды.

— Ты насчет О'Каллагана? Ну, не знаю. А что вы думаете по поводу О'Каллагана, товарищ? — в отчаянии Анджела обратилась к Аллейну.

— Я целиком за кровопролитие, — сухо сказал Аллейн. — А вы, товарищ? — Он повернулся к своему приятелю.

Тот издал коротенький зловещий смешок. Анджела вцепилась Найджелу в руку.

— Он был это… нарыв… — сказала она сбивчиво, но решительно. — А когда у нас нарыв, мы… мы…

— Накладываем компресс, — подсказал Аллейн.

— Мы его вырезаем.

— Пур анкураж лезотр, — сказал человек на чудовищном французском25.

— О-о-о, — сказал Найджел, — не совсем так, товарищ… э-э-э…

— Фокс, — сказал Аллейн. — Вы уже встречались с ним.

— ?!!

— Все в порядке, сэр, — примирительно сказал Фокс. — Это просто я челюсти вынул. Очень сбивает с толку. А у вас очень ничего получалось. Я просто с удовольствием вас слушал.

— Эти речи и впрямь побуждали к действию, — добавил Аллейн.

— Инспектор Аллейн, — в бешенстве сказала Анджела, — этого я вам никогда не прощу! Никогда!

— Тс-с-с! — сказал Аллейн. — Тут и стены имеют уши!

— Ох-х-х! — бушевала Анджела. — У-у-у-у-у! О-о-о-о!

— Убийственно! — очень тихо сказал Найджел.

Они молча шагали, пока не оказались у реки. Возле них остановилось такси, и они в него сели. Инспектор Фокс вытащил из кармана картонную коробочку, воспитанно отвернулся и вставил челюсти.

— Простите, пожалуйста, мисс, — сказал он, — но с ними как-то оно приятнее.

— А теперь рассказывайте, — потребовал Аллейн, — что именно вы там вытворяли?

— Не скажу.

— Не скажете, мисс Анджела? Это затрудняет положение.

— Да ладно тебе, Анджела, — сказал устало Найджел. — Ему же надо знать. Придется все выложить.

Пришлось выложить. Двое полицейских молча слушали.

— Да, — сказал Аллейн, когда рассказ был закончен. — Все это весьма интересно. И информативно. Давайте уточним. Вы говорите, что, когда вы размахивали именем мисс О'Каллаган перед носом у вашего приятеля, — очень опасный трюк, мисс Анджела, — Сэйдж кувырнулся со стула. Как вам кажется, это произошло случайно или он сделал это намеренно? Вы думаете, он был так потрясен, что потерял равновесие и шлепнулся, или это была выходка, специально рассчитанная на то, чтобы отвлечь ваше внимание? Может быть, вы сами так увлеклись лицедейством, что не заметили.

— Разумеется, нет. По крайней мере…

— По-моему, он был потрясен, — сказал Найджел.

— Ну да, — согласилась Анджела. — И мне тоже так кажется. Но, что странно, он был больше расстроен потом, когда уже оказался на полу. Лицо у него стало цвета зеленого горошка. Господи, до чего же он был смешон!

— Вне сомнения. А чем можно объяснить это развлекательное происшествие? Что вы сказали ему?

— Я — ничего. Найджел что-то сказал… мы с ним оба постоянно восклицали.

— Я его подхватил, так он еще начал от меня отбиваться…

— А потом он встал на ноги, и мы, естественно, его спросили, все ли с ним в порядке, а он ответил «впо-о-олне». И ему вроде как стало лучше.

— А что такое вы ему сказали, Батгейт?

— Не знаю, право. Что-то вроде «караул!» или «елки-палки» или «ай-яй-яй»… что-то в этом роде.

— А сразу после того он сказал, что не совсем разделяет порыв братской любви товарища Какарова к убийце О'Каллагана… правильно?

— Да, он вроде как считает, что тот зашел слишком далеко.

— И все-таки, — продолжал Аллейн, — и все-таки я помню, что при заключительных словах задушевной речи Какарова Сейдж вскочил на ноги и завопил: «Товарищ!»

— Да… так оно и было, — согласился Найджел. Но он мог просто увлечься. Он на самом деле вполне неплохой парень, если только отбросить его страшное жеманство.

— Он весьма прилично отзывался о мисс О'Каллаган, — добавила Анджела.

— Похоже на то. А Сейдж и моя дорогая подружка Бэнкс о чем-нибудь разговаривали?

— Ни словом не обменялись.

— Ну что, Фокс?

— Ну что, сэр?

— Наверное, завтра мне стоит нанести мистеру Сейджу визит в его аптеку… Боже, так это получается уже сегодня, правильно? Который чае?

Инспектор Фокс вытащил часы из кармана заношенного пальто огромной грязной лапой.

— Вот-вот пробьет два, — сказал он, — слушайте.

Он опустил окно такси. По реке разнесся сиротливый горестный рев пароходной сирены. Затем Биг Бен прозвонил два в холодном ночном воздухе.

Инспектор Фокс с серьезным одобрением посмотрел на часы, убрал их и сложил руки на коленях.

— Мечтаете о постели, Фокс? — спросил Аллейн.

— Я-то уж точно, — откликнулась Анджела.

— А что, если мы отправим Батгейта в такси домой, а сами завернем в контору на полчасика?

— Отлично, сэр.

— Тогда выходим.

Он постучал в окошко водителя, и такси остановилось. Оба полицейских вышли. Аллейн переговорил с водителем, потом заглянул в салон машины.

— Большое спасибо вам обоим за помощь, — сказал он.

— Послушайте, Аллейн, надеюсь, вы не считаете, что мы показали себя распоследними ослами? — скорбно спросил Найджел.

Аллейн задумался.

— Я считаю, что вы приложили к этому все усилия, — наконец вымолвил он.

— Надо будет взять вас обоих на службу в полицию, сэр, — добавил Фокс. Его будничный голос прозвучал на морозе странно отдаленно.

— Ну да, инспектор Фокс, — подозрительно сказал Найджел. — Вы это уже раньше говорили.

— Спокойной ночи, товарищ Анджела, — сказал Аллейн, — спокойного сна.

— Спокойной ночи, инспектор. Я не обиделась на вас за вашу шутку.

— Благослови вас Бог, — мягко ответил Аллейн и захлопнул дверцу.

Такси уехало. Чуть дальше на Набережной улице уборщики поливали асфальт из шлангов. Струя воды разбрызгивалась огромным веером. Было очень тихо, если не считать шума воды, сирен и время от времени гудков такси в отдалении. Двое полицейских переглянулись.

— Интересно, много ли они навредили, — сказал Аллейн.

— Я бы сказал, сэр, вовсе нет.

— Надеюсь, что вы правы. А если навредили, я сам виноват. Пошли покурим.

В кабинете Аллейна они закурили трубки. Аллейн стал что-то писать. Фокс серьезно рассматривал противоположную стену. Они казались очень странной парой: кошмарная одежда, грязные лица, испачканные руки.

— А она милая, эта юная леди, — наконец сказал Фокс. — Невеста мистера Батгейта, сэр, если можно спросить?

— Да.

— Очень приятная молодая пара.

Аллейн нежно посмотрел на него.

— Ах ты, старый мешок чепухи… — Он отложил ручку в сторону. — На самом деле я не слишком рисковал с ними. Маленький человечек к ним даже близко не подходил. Вы его, разумеется, узнали?

— Конечно. Я запомнил его с предварительного расследования. Он сидел к нам спиной.

— Да, я его тоже видел. Слишком он хорошо одет, резко выделялся в этой компании. Никакой попытки одеваться на уровне «товарищей».

— Да уж, — ответил Фокс, — очень странно.

— Вообще тут все очень нечисто. И еще что странно: он прошел вплотную к Сейджу и сиделке Бэнкс, и никто из троих даже ухом не повел.

— Вот именно. Если они в сговоре, это может быть подстроено специально.

— Знаете, Фокс, как-то мне кажется, что вся эта коммунистическая белиберда не может быть подоплекой этого дела. Это компания со своими причудами, они устраивают митинги, печатают брошюрки, причиняют хлопоты полиции. С нашей точки зрения — сплошное беспокойство, но они не из того теста, из которого делают наемных убийц. Разумеется, найдись там хоть один фанатик… — Он замолчал и покачал головой.

— Ну что ж, — сказал Фокс, — так и есть. Они не очень-то много значат. А он, может быть, другой. Может, он и есть фанатик.

— Не того сорта, я уже думал об этом. Я снова к нему съезжу и увижусь с ним. Завтра. Сегодня то есть. Мне этот тип все-таки симпатичен. Придется нам связаться с тем специалистом, который работает по компании Какарова, и узнать, насколько интересующий нас человек увяз в этом деле. Ну и денек был, однако. Кажется, века прошли с тех пор, как мы с вами тут сидели и ждали отчета о вскрытии. Черт… Мне кажется, что мы готовы помножить два на два и получить стеариновую свечку. Такое ощущение, будто мы вот-вот помчимся по ложному следу.

— Очень жаль, — ответил Фокс.

— Сколько времени? Половина третьего. Наверное, Батгейт уже дома. Высадил мисс Анджелу — у нее был усталый вид — возле дома ее дядюшки… Осчастливлю-ка я его на сон грядущий.

Он набрал номер и подождал.

— Привет, Батгейт. Сколько вы ставили на своего маленького смешного человечка?

— На Робертса? — В трубке отчетливо слышался голос Найджела.

— Да, Робертса.

— Два к одному, помнится. А что? Что-то случилось?

— Вы заметили, что сегодня Робертс был на митинге?

— Робертс?!

— Вот-вот. Робертс. Спокойной ночи.

Аллейн повесил трубку.

— Пошли, — устало сказал он Фоксу. — Давайте перемножим два и два и получим стеариновую свечку.

Глава 14

«Фульвитавольтс»

Среда, семнадцатое. Утро и день

На следующее утро старший инспектор Аллейн и инспектор Фокс возобновили разговор.

— Теория насчет Ленин-холла при свете дня выглядит еще неряшливее, — сказал Аллейн.

— Ну что ж, сэр, — сказал Фокс, — я бы не сказал, что в ней нет слабых мест, но совсем не обращать на них внимания мы тоже не можем, верно ведь?

— Не можем, наверное. М-да.

— Если в ней совсем ничего нет, то это весьма любопытное совпадение. Вот вам дама, сестра покойного…

— Да-да, Фокс, и кстати: я ожидаю поверенного в делах их семьи, мистера Криссоэта из фирмы «Найтли, Найтли и Криссоэт». Полагаю, это дядюшка леди О'Каллаган. Он проявил необыкновенную готовность прийти — позвонил и сам выразил желание нас посетить. Он весьма осторожно упоминал мисс О'Каллаган, и у меня невольно появилось ощущение, что в завещании она играет главную роль. Так что вы говорили?

— Я собирался сказать, что вот вам леди, сестра покойного, которая подсовывает ему патентованные лекарства. Вот вам этот Сейдж, аптекарь, член прогрессивной партии, которая угрожала покойному, — он поставляет эти препараты. Вот вам доктор, который давал наркоз, он появляется на том же митинге, что фармацевт и сиделка, делавшая укол. Сиделка знает фармацевта. Фармацевт, по словам мистера Батгейта, не спешит приветствовать сиделку. Доктор делает вид, что не знает никого из них. Ну ладно, доктор притворяется. Предположим, они все в сговоре. Сейдж, понятно, не захочет, чтобы его видели вместе с сиделкой Бэнкс. Доктор Робертс, возможно, решил, что лучше будет, если никого из них не увидят вместе. Предположим, Сейдж снабдил мисс О'Каллаган лекарством, в котором содержится приличное количество гиосцина, сиделка Бэнкс вколола еще немного, а доктор Робертс довершил дело, введя недостающую дозу препарата?

— И всех их подбил на это товарищ Какаров?

— Н-ну… да…

— Но зачем? Зачем вмешивать в это дело троих, когда и один бы прелестно справился? И к тому же никто из них не знал, что О'Каллагана насмерть скрутит в Палате Общин, а потом его увезут в клинику сэра Джона Филлипса.

— Так оно и есть, разумеется, но Сейдж мог знать, через мисс О'Каллаган, что ее брат собирается показаться сэру Джону, как только закон будет принят. Кажется, они тогда уже знали, что это аппендицит. Они ведь могли даже сказать, что ему надо отправиться в больницу и сделать операцию. Леди передала это мистеру Сейджу, он передал дальше. Он, сиделка Бэнкс и доктор Робертс продумывают план действий.

— И тут, как по мановению волшебной палочки, все происходит именно так, как они задумали. Мне это не нравится, Фокс. К тому же, старина, каким это образом доктор Робертс сделал укол, не имея шприца? Почему же он не воспользовался золотой возможностью анестезиолога сделать укол? Вы скажете, чтобы обеспечить себе алиби. Он сделал укол втихаря, так, чтобы никто не знал. Но как? В кармане брюк шприц с готовой смертельной дозой не пронесешь. Да и к тому же его брюки, как и все тело, были закрыты чем-то вроде белой ночной сорочки. И он не оставался с пациентом наедине.

— Так и есть, и меня это, признаю, озадачивает. Ну что ж… может быть, он обо всем договорился с мисс Бэнкс, и она ввела гиосцин вместо камфары.

— Ну да, а потом всем дала понять, как она радуется его смерти. Вы считаете, что это тонкая уловка или просто глупость?

Фокс медленно покачал головой.

— Шеф, я не отстаиваю эту теорию, но это все-таки гипотеза…

— О, конечно. Насчет гиосцина есть еще один момент. Препарат хранится в пузырьке, и это, как меня уверяет Томс, уже давно устарело. Гиосцин должен быть в ампулах. Филлипс, как я полагаю, не возражает, поскольку он всегда пользуется своими таблетками. Джейн Харден уверяет, что пузырек был полон и что с тех пор из него набирали только один раз. Я это проверял. Когда я увидел этот пузырек, он был почти полон. Томс показал мне его.

— Томс показал? — повторил Фокс, как всегда, медленно.

— Да. Я взял немного на анализ. Если кто-нибудь добавлял туда воду, раствор окажется слабее нормы.

— Да… Но могли добавить и немного раствора гиосцина.

— Не вижу как. Откуда бы они взяли его? Ведь долить пузырек надо было немедленно, на месте.

Аллейн встал и начал расхаживать по комнате.

— Вы так и не рассказали мне о своих взглядах на интуицию, Фокс, — сказал он.

— Не могу сказать ничего определенного. Никаких взглядов у меня нет… да и интуиции тоже, если уж на то пошло. Я всегда был почти лишен фантазии. В школе мне с большим трудом давались сочинения. И все-таки я не стал бы говорить, — осторожно сказал Фокс, — что на свете нет такой штуки, как интуиция. Я знаю, что вы сами по этой части довольно много можете.

— Спасибо, Фокс. Ну ладно, на меня накатило озарение, если это так называется. «Покалывает в пальцах — зло грядет», как сказано у Шекспира в «Макбете». У меня такое ощущение, что эта большевистская компашка не играет большой роли в нашем деле. Это побочная тема в кровавой кантате. И все-таки, черт побери, придется расследовать и ее.

— Что поделаешь, — Фокс поднялся. — Что мне сегодня делать, сэр?

— Изловите наших бравых ребят — кто там у нас приглядывает за «товарищами»? — и проверьте, нельзя ли проследить связь Робертса с большевиками. Если в этом что-нибудь есть, нам придется постараться раздобыть свидетельство преступного заговора. Со времен дела Красинского-Токарева Сумилову пришлось притихнуть, но остается еще товарищ Робинсон. Он все-таки протолкался в первые ряды. Вызовите-ка его. Мы платим мерзавцу весьма недешево. Пускай отрабатывает то, что получает. Вызовите его, Фокс, и велите вынюхать. Он может сказать «товарищам», что мы начали задавать всякие вопросы, и пусть посмотрит, как они отреагируют. Кстати, о вынюхивании. Я просмотрел данные на наших джентльменов-медиков. Чертовски сложно было все это выкопать, а сколько еще предстоит сделать!.. Но пока что нам нечему радоваться. — Он подтянул к себе стопку бумаг. — Вот, пожалуйста. Филлипс. Образование — Винчестер и Кембридж. Врачебная стажировка в клинике Томаса. Блистательный послужной список. Отличился на военной службе. Можете прочитать сами. Инспектор Аллисон целыми днями собирал эти сведения. Томас полон восторга по отношению к одному из своих самых блистательных учеников. Нигде никаких отрицательных сведений. А вот тут все, что собрал детектив-сержант Бейли на Робертса. Домашнее обучение в детстве. Болезненный ребенок. Медицинское образование получил в Эдинбурге и за границей, в Вене. После получения диплома выезжал в Канаду, Австралию и Новую Зеландию, в Англию вернулся после войны. Во время войны работал в Красном Кресте, в Бельгии. Работы по наследственности. Одну он мне дал почитать, и она чертовски хорошо написана. Наверное, придется подробнее изучить его жизнь за границей. Я завтра позвоню в Торонто. Нам придется проверить эту историю насчет передозировки морфия. И еще говорят о рутинной скучной работе! Господи, доколе!.. Томс: образование — Святой Бардольф, Эссекс и клиника Гая. Я позвонил своему приятелю в клинике Гая, который начинал с ним вместе. Тот считает, что Томс — очень хороший ассистент, но дальше не пойдет. Непримечательная, но безупречная карьера, кое-где расцвеченная небольшими скандалами из-за женщин. Вот бес! Мой друг весьма непохвально отозвался о Томсе. Он назвал его «похотливым паразитом». Больше у нас ничего нет.

Зазвенел телефон, и Аллейн снял трубку.

— Это мистер Криссоэт. Спуститесь и обхаживайте его, Фокс. Проведите его наверх нежно и аккуратно, обращайтесь с ним заботливо. Если он похож на остальных членов своей семьи, ему понадобится немало тепла, чтобы оттаять. Воспользуйтесь своим прославленным шармом.

— О'кей, — сказал Фокс. — Туужур ля политес26. Сейчас, шеф, я прохожу уже третью пластинку, но у них такое произношение, что язык сломаешь. И все-таки это хобби, можно сказать, не из самых плохих.

Он вздохнул и вышел. Вернулся он с мистером Джеймсом Криссоэтом от «Найтли, Найтли и Криссоэт», дядюшкой леди О'Каллаган и поверенным в делах покойного и его семьи. Мистер Криссоэт — один из тех пожилых поверенных, чья внешность объясняет, почему романисты неизменно употребляют эпитет «засушенный» применительно к представителям юриспруденции. Весь иссохший, он одевался в старомодные костюмы с высоким стоячим воротничком и темным узким галстуком, на вид весьма поношенные, но на самом деле вполне в хорошем состоянии. Слегка лысоватый, немного подслеповатый, с дребезжащим голосом, говорил он быстро, слегка заикаясь и отличался своеобразной привычкой высовывать острый язык и быстро-быстро облизываться. Может быть, это служило неким противодействием заиканию, но больше походило на смакование своих профессиональных обязанностей. Руки его напоминали птичьи лапы с очень крупными лиловатыми венами. Представить себе Криссоэта в каком бы то ни было домашнем кругу было просто невозможно.

Едва за ним закрылась дверь, он невероятно быстро подошел к столу.

— Старший инспектор Аллейн?

— Доброе утро, сэр, — сказал Аллейн. Он придвинул стул мистеру Криссоэту и протянул руку за его шляпой.

— Доброе утро, доброе утро, — отозвался мистер Криссоэт. — Спасибо-спасибо. Нет, спасибо. Спасибо.

Он вцепился в свою шляпу и уселся.

— Очень любезно с вашей стороны зайти к нам, — начал Аллейн. — Я был бы счастлив избавить вас от посещения полиции и мог бы сам прийти к вам. Как я полагаю, вы желали видеть меня по поводу дела О'Каллагана?

— Это и есть то дело — это и есть та причина — именно в связи с этим вопросом я и посетил вас сегодня, — выпалил мистер Криссоэт и замолк, словно отрезав этот кусок своего выступления. Затем он бросил на Аллейна быстрый взгляд и исполнил сложный ритмический узор, барабаня по тулье своей шляпы.

— Да-да, — сказал Аллейн.

— Вне сомнения, вы отдаете себе отчет, инспектор Аллейн, что я был поверенным покойного сэра Дерека О'Каллагана. Я также поверенный его сестры, мисс Кэтрин Рут О'Каллаган, и, разумеется, его жены… да, его жены.

Аллейн терпеливо ждал.

— Как я понял со слов моих клиентов, некоторые заявления, сделанные леди О'Каллаган, послужили для вас непосредственным основанием осуществить меры, которые и были впоследствии вами Предприняты.

— Это верно.

— Да. Я так и понял, что дело обстоит именно таким образом. Инспектор Аллейн, строго говоря, этот визит не совсем связан с моей профессиональной деятельностью. Леди О'Каллаган — моя племянница. Естественно, что у меня, помимо профессионального интереса к данному делу, есть и личный.

Аллейн подумал, что выглядит этот человек так, словно его ничто на свете не интересует, кроме профессиональных вопросов.

— Разумеется, сэр, — ответил Аллейн.

— Моя племянница не сочла нужным посоветоваться со мной, прежде чем предпринять подобные шаги. Должен признаться, что если бы она проконсультировалась со мной, то… я бы высказал ей серьезные сомнения касательно целесообразности подобного шага. Однако, как оказалось впоследствии, этот шаг был полностью оправдан. Разумеется, я присутствовал на предварительном расследовании. С тех пор я несколько раз имел беседу с обеими упомянутыми мной дамами. Последняя такая беседа имела место вчера и носила несколько… несколько тревожный характер.

— Вот как, сэр?

— Именно. Видите ли, вопрос очень деликатный. Я некоторое время колебался… да, колебался, прежде чем нанести вам визит. Я узнал, что после предварительного расследования мисс О'Каллаган посетила вас и выразила пожелание… предложила вам не расследовать данный вопрос далее.

— Мисс О'Каллаган, — сказал Аллейн, — была крайне расстроена самой идеей вскрытия тела.

— Совершенно верно. Несомненно. Абсолютно. И я сам пришел сегодня сюда именно по ее настоянию.

«Вот ведь… черт побери!» — подумал Аллейн.

— Мисс О'Каллаган, — продолжал мистер Криссоэт, — опасается, что в своем расстроенном состоянии духа она говорила нелепости. Я обнаружил, что получить у нее точный пересказ вашей беседы очень трудно, но ей кажется, что она упоминала своего молодого протеже, некоего мистера Гарольда Сейджа, по ее словам, многообещающего фармацевта.

— Она действительно говорила о некоем мистере Сейдже.

— Да. — Мистер Криссоэт вдруг усиленно потер нос и быстро-быстро облизнулся. — Ей кажется, что она говорила об этом молодом человеке несколько двусмысленно, и она придерживается мнения… короче говоря, инспектор, леди вбила себе в голову, что она могла нечаянно представить его в сомнительном свете. Я пытался ее уверить, что полиция не придает значения случайным словам, сказанным в момент сильного эмоционального возбуждения, но она умоляла меня пойти и повидаться с вами. Я едва ли мог отказать ей, хотя и был настроен против подобного визита.

— Вы оказались в затруднительном положении, мистер Криссоэт.

— Я и сейчас в затруднительном положении, инспектор Аллейн. Я считаю своим долгом предупредить вас, что мисс Рут О'Каллаган, которую, разумеется, ни в коей мере нельзя счесть non compos mentis27, все же, я бы сказал, подвержена периодическим приступам истерического восторга, которые сменяются приступами истерической же депрессии. Она — человек исключительно наивного склада. Не в первый раз она поднимает тревогу по поводу вопроса, который при ближайшем рассмотрении оказывается впоследствии совершенно незначительным. Ее воображение постоянно выходит из-под контроля. Мне кажется, что было бы уместно приписать эту ее особенность несчастной семейной наследственности.

— Вполне вас понимаю, — уверил его Аллейн. — Я кое-что знаю об этом. По-моему, ее отец…

— Совершенно верно. Абсолютно, — подхватил мистер Криссоэт, бросив на Аллейна проницательный взгляд. — Как вижу, вы понимаете, что я имею в виду. Так вот, инспектор Аллейн, единственный аспект вопроса, который заставляет меня испытывать значительное беспокойство, состоит в том, что она способна снова обратиться к вам, движимая очередными весьма странными и, боюсь, не слишком мудрыми мотивами. И мне показалось, что с моей стороны было бы желательно…

— …объяснить мне, как обстоит дело, сэр? Я искренне благодарен вам за то, что вы это сделали. В любом случае мне все равно пришлось бы к вам обращаться, поскольку по долгу службы мне полагается навести некоторые справки относительно дел покойного.

Мистер Криссоэт весь напрягся. Он бросил на инспектора еще один быстрый взгляд, снял и протер очки, после чего вымолвил крайне сухим тоном:

— Да, разумеется.

— Мы с вами можем покончить с этим прямо сейчас. Пока что нам неизвестны условия завещания сэра Дерека. Естественно, сэр, что мы должны их знать.

— Да, конечно.

— Может быть, вы дали бы мне эти сведения прямо сейчас. Просто в общих чертах…

Существует абсолютно верное утверждение, что люди чаще стремятся соответствовать определенному типу, чем отклоняться от него. Сложив руки поверх шляпы и соединив кончики пальцев, мистер Криссоэт довершил свой невероятно классический образ поверенного в делах семьи. Он не мигая смотрел на Аллейна секунд шесть и только после этого изрек:

— Четыре пункта завещания касаются сумм по тысяче фунтов и два — сумм по пятьсот фунтов. Остальное состояние разделено между женой и сестрой покойного в следующем соотношении: две трети леди О'Каллаган и одна треть — мисс Кэтрин Рут О'Каллаган.

— А во сколько оценивается все состояние? Опять же, приблизительно.

— Восемьдесят пять тысяч фунтов.

— Большое вам спасибо, мистер Криссоэт. Может быть, потом мне понадобится просмотреть завещание, но пока это все, что мне нужно. Только уточните, пожалуйста, относительно этих шести пунктов.

— Это фонд Консервативной партии, Лондонская клиника, Дорсетский благотворительный фонд, а также крестник усопшего, Генри Дерек Сэмонд. В каждом случае завещается сумма в одну тысячу фунтов. Мистеру Рональду Джеймсону, секретарю, завещана сумма в пятьсот фунтов. Между слугами в равной пропорции завещано разделить еще пятьсот фунтов, по сто фунтов каждому.

Аллейн вытащил свою записную книжку и занес туда все данные. Мистер Криссоэт поднялся.

— Я не смею вас больше задерживать, инспектор Аллейн. Это в высшей степени угнетающая история. Я верю, что полиция в конце концов… э-э-э…

— Я тоже верю, сэр, — сказал Аллейн. Он встал и открыл дверь.

— О, спасибо-спасибо, — отрывисто бросил мистер Криссоэт. Он стремительно промчался через комнату, остановился и бросил на Аллейна последний взгляд.

— Мой племянник говорил мне, что вы вместе учились в школе, — сказал он. — Генри Криссоэт, брат леди О'Каллаган.

— По-моему, это действительно так, — вежливо ответил Аллейн.

— М-да… Тут интересно работать? Вам нравится?

— Неплохая работа.

— Э? О, конечно. Ну что ж, желаю вам успеха, — сказал мистер Криссоэт, в котором вдруг поразительным образом проявились человеческие свойства. — И не давайте бедной мисс Рут заморочить вам голову.

— Постараюсь, сэр. Большое вам спасибо.

— А? Не за что, не за что. Совсем наоборот. Доброго утра, доброго утра.

Аллейн закрыл за ним дверь и несколько секунд постоял, как в трансе. Потом он скорчил гримасу, словно его обуревали сомнения, пришел к какому-то решению, просмотрел телефонный справочник и отправился с визитом к мистеру Гарольду Сейджу.

У мистера Сейджа была аптека в Найтсбридже. Инспектор Аллейн прошел до Гайд-парка, а затем поехал на автобусе. Мистер Сейдж, стоя за прилавком, передавал пожилой даме порошки для собаки, предназначенные, вне всякого сомнения, для мопса с несварением желудка, который сидел и постанывал у ее ног, как это принято у мопсов.

— Вот и наши порошочки, мадам, — говорил Сейдж. — Мне кажется, вы увидите, как они немедленно принесут бедняге облегчение.

— Надеюсь, — выдохнула пожилая дама. — Вы действительно считаете, что беспокоиться не о чем?

Мопс издал душераздирающий стон. Мистер Сейдж успокоительно поцокал языком и нежно проводил их обоих на улицу.

— Да, сэр? — бодро спросил он, повернувшись к Аллейну.

— Мистер Гарольд Сейдж? — спросил инспектор.

— Да, это я, — несколько удивленно согласился мистер Сейдж.

— Я из Скотланд-Ярда. Инспектор Аллейн.

Мистер Сейдж очень широко открыл глаза, но ничего не сказал. Этот молодой человек отличался естественной бледностью.

— Мне хотелось бы задать вам один-два вопроса, мистер Сейдж, — продолжал Аллейн. — Может быть, мы могли бы поговорить в более уединенном месте? Я задержу вас всего на несколько минут.

— Мистер Бра-а-айт, — громко позвал мистер Сейдж.

Прилизанный юноша вынырнул из-за витрины с медикаментами.

— Обслуживайте, пожалуйста, клиентов, — сказал мистер Сейдж.

— Будьте любезны пройти сюда, — сказал он Аллейну и провел его по темной лестнице в помещение склада, где пахло химикатами. Он снял с двух единственных стульев в комнате какие-то свертки и очень аккуратно сложил их стопкой в темном углу. Потом повернулся к Аллейну.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил он.

— Спасибо. Я пришел проверить кое-какие вопросы, которые у нас возникли. Мне кажется, вы сможете нам помочь.

— В связи с чем?

— О, кое-какие мелочи, — туманно ответил Аллейн. — Боюсь, что ничего такого интересного. Мне не хочется отнимать у вас время. Дело связано с некоторыми лекарственными средствами, которые появились на рынке. Если я правильно понял, вы продаете некоторые лекарства по собственным рецептам, например порошки для мопсов, верно? — Он дружелюбно улыбнулся.

— Да-да-а-а, коне-е-ечно, — ответил мистер Сейдж.

— Да? Отлично. Так, а теперь относительно одного рецепта, по которому вы изготовили лекарство для мисс Рут О'Каллаган.

— Пардон?

— Относительно рецепта, по которому вы изготовляли лекарство для мисс Рут О'Каллаган.

— Я знаю леди, о которой вы говорите. Она моя давнишняя клиентка.

— Да. Это один из ваших собственных рецептов?

— Насколько я помню, она пользовалась несколькими моими рецептами — вре-е-мя от вре-емени.

— Ну да. Помните лекарство, которое вы ей дали недели три тому назад?

— Боюсь, что так сразу я вспомнить не смогу…

— Это было лекарство, содержащее гиосцин, — сказал Аллейн.

В наступившей бдительной тишине Аллейн услышал, как прозвонил колокольчик у дверей, затем прошаркали шаги, над головой у него раздались голоса. Он услышал, как под ними по Бромптон Роуд прошел поезд, и почувствовал его вибрацию. Он наблюдал за Гарольдом Сейджем. Если в его препарате не было гиосцина, фармацевт так и скажет, станет протестовать, будет озадачен и удивлен. Если гиосцин был, но в незначительном количестве, он забеспокоится. А может, и нет. А если гиосцин присутствовал в смертельном количестве, что он скажет?

— Да, — ответил мистер Сейдж.

— Как называется это лекарство?

— «Фульвитавольтс».

— Ах да… Вы не знаете, она сама принимала это лекарство или брала его у вас для кого-то другого?

— Пра-а-аво, не знаю. Мне кажется, она брала его для себя.

— А она не говорила вам, что лекарство она хотела взять для своего брата?

— Пра-аво, не помню. Не могу сказать наверняка. Хотя мне кажется, она упоминала своего брата.

— А могу я увидеть это лекарство?

Мистер Сейдж повернулся к своим полкам, покопался на них и вытащил продолговатую упаковку. Аллейн взглянул на вдохновенную картину с голым джентльменом перед электрическим стулом.

— О, это не то, мистер Сейдж, — сказал он живо, — я имею в виду зелье в круглой коробочке — вот такой величины, — которую вы дали ей потом. Там ведь тоже был гиосцин, верно? Как называлось это другое лекарство?

— Это просто какое-то лекарство… Я сделал его для мисс О'Каллаган.

— По рецепту врача, вы имеете в виду?

— Да.

— А кто этот доктор?

— Пра-аво, я забыл. Рецепт я отдал вместе с порошками.

— Вы ведете книгу учета препаратов?

— Нет.

— Но ведь журнал учета лекарств должен быть! Или как он там называется…

— Я… да… но… э-э-э… недосмотрел. Я не записал это лекарство.

— А сколько гиосцина было в этом препарате?

— Могу я спросить, — сказал мистер Сейдж, — почему вы так уверены, что в лекарстве вообще был гиосцин?

— Вы сами это вполне ясно сказали. Так сколько же?

— По-моему… примерно одна двухсотая… что-то очень немножко.

— А в «Фульвитавольтсе»?

— Еще меньше.

— Вы знаете, что сэра Дерека О'Каллагана скорее всего убили?

— Бо-о-оже, конечно.

— Да… гиосцином.

— Бо-о-оже, да…

— Именно. Так что мы хотим точно знать факты.

— Тут он никакого такого гиосцина не налопался, — отрезал мистер Сейдж, позорно растеряв всю утонченность и жеманство.

— Похоже, что так. Но, видите ли, если он принимал гиосцин даже в микроскопических дозах перед операцией, мы хотим проследить его как можно точнее. Если мисс О'Каллаган давала ему «фульвитавольтс» и второе лекарство, это дало бы нам возможность определить происхождение хотя бы части гиосцина, который был найден при вскрытии. Гиосцин вводился ему и на операции. Этим оправдывается еще какое-то количество препарата.

— Вы что-то сказали насчет того, что он был убит, — сказал мистер Сейдж, к которому частично вернулись прежние манеры.

— Так сказал коронер, — поправил его Аллейн. И все же мы должны расследовать и возможность несчастного случая. Если бы вы сообщили нам имя доктора, который прописал эти порошки, нам было бы гораздо легче.

— Я не помню. Я каждую неделю изготавливаю лекарства по сотням рецептов.

— И часто вы забываете их записывать в журнал?

Мистер Сейдж молчал.

Аллейн вынул карандаш и старый конверт. На конверте он написал три фамилии.

— Кто-нибудь из них? — спросил он.

— Нет.

— Вы можете подтвердить это под присягой?

— Да. Да, могу.

— Слушайте, мистер Сейдж, вы уверены, что дали мисс О'Каллаган не лекарство по собственному рецепту?

— «Фульвитавольтс» — мое собственное изобретение. Об этом я вам говорил.

— А другое?

— Нет, говорю же вам — нет.

— Очень хорошо. Вы разделяете взгляды товарища Какарова по поводу смерти сэра Дерека О'Каллагана?

Мистер Сейдж открыл рот и снова его захлопнул. Он сцепил руки за спиной и прислонился к полке.

— Это вы насчет чего? — спросил он.

— Вы же присутствовали на митинге прошлой ночью.

— Я согласен не со всеми замечаниями, которые отпускались вчера на митинге. Я никогда ничего такого не говорил. Я и вчера то же самое сказал.

— Правильно. Ну что ж, думаю, у нас к вам больше ничего нет.

Аллейн положил в карман пакетик «Фульвитавольтса».

— Это почем?

— Три шиллинга девять пенсов.

Аллейн вытащил из кармана две полукроны и протянул мистеру Сейджу, который, не говоря ни слова, вышел из комнаты и поднялся по лестнице в аптеку. Аллейн последовал за ним. Мистер Сейдж выбил чек на кассе и отсчитал сдачу.

— Большое спасибо, сэр, — сказал мистер Сейдж, вручая Аллейну шиллинг и три пенса.

— Спасибо вам. Доброго утра.

— Доброго утра, сэр.

Аллейн пошел к ближайшей телефонной будке и позвонил в Ярд.

— Что-нибудь для меня есть?

— Минутку, сэр… Да. Тут сэр Джон Филлипс, и он хочет с вами увидеться.

— Понятно… Он у меня в кабинете?

— Да.

— Попросите его к телефону, ладно?

После короткой паузы послышалось:

— Алло?

— Алло. Это сэр Джон Филлипс?

— Да. Инспектор Аллейн… мне нужно с вами увидеться. Я хочу начистоту поговорить с вами.

— Я буду через десять минут, — сказал Аллейн.

Глава 15

Разговор «начистоту» с сэром Джоном Филлитом

Среда — четверг

Филлипс посмотрел на запертый стол инспектора Аллейна, на его стул, на блики густо-золотого солнечного света на полу. Потом снова перевел взгляд на часы. Прошло уже десять минут с тех пор, как позвонил Аллейн. И сказал, что через десять минут приедет. Филлипс знал, что собирается сказать. Не было нужды повторять все это про себя еще раз. Но он все-таки повторил. В коридоре послышались легкие шаги. Повернулась дверная ручка, и вошел Аллейн.

— Доброе утро, сэр, — сказал он. — Боюсь, что заставил вас ждать. — Он повесил шляпу, стянул перчатки и сел за стол. Филлипс смотрел на него без единого слова. Аллейн открыл письменный стол и повернулся к своему посетителю.

— Что такое вы хотели мне сказать, сэр Джон?

— Я пришел сделать заявление. Если хотите, я потом его напишу. И подпишусь. Ведь полагается именно так, правильно?

— Сперва, наверное, давайте послушаем, о чем вы хотите рассказать, — предложил Аллейн.

— С тех пор как вчера вы ушли от меня, я думал относительно этого дела. Мне кажется, что меня могут заподозрить в убийстве. Похоже, мои дела выглядят совсем плохо. Вы знаете, что я написал О'Каллагану. Вы знаете, что я делал ему укол препарата, послужившего причиной смерти. Я показал вам таблетки — анализ покажет, что они содержат обычную дозу, — но я не могу доказать, что та, которую я давал О'Каллагану, точно такая же. Я не могу доказать, что ввел ему содержимое только одной таблетки. Верно?

— Насколько я понимаю, верно.

— Я обо всем этом думал. Я не убивал О'Каллагана. Я угрожая его убить. Вы видели Томса. Томс честный и порядочный малый, но я вижу, что он меня подозревает. Вероятно, он сказал вам, что я использовал очень много воды для приготовления препарата, а потом чуть не откусил ему голову, потому что он отметил эту особенность. Так и есть. Он довел меня чуть не до помешательства своим чертовым дурачеством. Джейн — сиделка Харден — сказала мне, что вы говорили ей. Вы чертовски много знаете — я это понимаю. Наверное, вы знаете и то, что я собираюсь вам сказать. Я хочу, чтобы она вышла за меня замуж. Она отказывается из-за той истории с О'Каллаганом. Мне кажется, она считает, что я его убил. Думаю, в тот момент, во время операции, она была напугана. Вот почему она была так подавлена, вот почему она замешкалась возле шприца с сывороткой, вот почему она упала в обморок. Она боялась, что я убью О'Каллагана. Она слышала, как Томс рассказывал мне про ту пьесу. Вы про нее знаете?

— Томс упоминал, что вы об этой пьесе разговаривали.

— Глупый осел… Он весьма разумный хирург, но в остальных вопросах у него не больше умения вести себя, чем у ребенка. Он поклянется своей бессмертной душой, что я этого не делал, а потом ляпнет что-нибудь такое… Я хочу объяснить вам только одно: расстроенное поведение Джейн Харден относится ко мне. Она считает, что я убил О'Каллагана. Я знаю, что она так думает, поскольку не спрашивает меня ни о чем. И ради бога, не объясняйте это ничем другим. У нее нелепая уверенность, что она разбила мне жизнь. Нервы у нее ни к черту. Она малокровна и истерична. Если вы меня арестуете, она может выскочить с каким-нибудь дурацким заявлением, рассчитанным на то, чтобы создать ложные следы и отвлечь от меня следствие. Она идеалистка. Она относится к тому типу людей, которых я не понимаю и не могу понять. Но она ничего не делала со шприцем, в котором была сыворотка. Когда Томс обругал ее за медлительность, я повернулся и посмотрел на нее. Она просто стояла, как бы оглушенная и в полубессознательном состоянии. Она так же невиновна, как и… я собирался сказать «как и я сам», но это прозвучало бы неубедительно. Но она совершенно ни в чем не виновна.

Он резко замолк. Аллейну сцена эта показалась весьма примечательной. Одна только перемена в манерах Филлипса была невероятной. Гладкая, сдержанная вежливость, которая характеризовала его на протяжении их первого свидания, полностью испарилась. Он говорил поспешно, словно подгоняемый какой-то пугающей потребностью. Теперь он сидел, мрачно глядя на Аллейна с затаенной свирепостью.

— И это все, что вы пришли мне сказать, сэр Джон? — спросил Аллейн своим самым равнодушным голосом.

— А? Что вы хотите этим сказать?

— Видите ли, вы настроили меня на сенсацию. Я думал, что же такое вы собираетесь мне сообщить? Вы говорили о том, что хотите поговорить начистоту, но, простите меня, вы сказали мне то, что мы и так уже знаем.

Филлипс не сразу на это ответил. Наконец он сказал:

— Полагаю, так оно и есть. Послушайте, Аллейн. Вы можете поручиться, что у вас нет подозрений относительно Джейн Харден?

— Боюсь, что нет. Я тщательно рассмотрю все, что вы мне сказали, но я не могу на этом этапе делать определенные заявления подобного рода. Мисс Харден находится в очень двусмысленном положении. Я надеюсь, что можно будет очистить ее от подозрений, но я не могу оставить ее в стороне только потому, простите за прямоту, что вы заявляете, будто она невиновна.

Филлипс молчал. Потом он переплел пальцы красивых ухоженных рук и, внимательно их разглядывая, заговорил снова.

— Есть и еще кое-что. Томс сказал вам, что я вскрыл для той инъекции новую трубочку с таблетками?

Аллейн не шелохнулся, но вслушался внимательней.

— Да, — тихо сказал он.

— Так и есть! Господи, ну что за наивно-бестактное существо! Вы придали какое-нибудь значение этой второй трубочке?

— Я запомнил это.

— Тогда слушайте. В течение всей недели до этой операции я буквально лез из кожи вон. Я полагаю, когда любовь приходит к человеку моего возраста, он по уши увязает… по крайней мере, так говорят психологи… и я… словом, я не мог думать ни о чем больше, кроме как о том кошмарном положении, в котором мы оказались, — Джейн и я. В ту пятницу, когда мы говорили с О'Каллаганом, я чуть не сошел с ума от его чертова невыносимого самодовольства. В тот момент я мог убить его. Я не спал ночами. Пытался пить и пробовал снотворное. Мне было очень плохо, Аллейн. И тут, в довершение всего, появляется он, уже как пациент, и я должен оперировать. Томс еще и подсыпал соли на рану своим проклятым рассказом о какой-то пьеске. Я едва соображал, что делаю. Я вел себя как автомат, — он замолк и поднял глаза. — Возможно, — сказал он, — я совершил ошибку относительно первой трубочки. Она могла быть и не пустой.

— Даже если бы трубочка была полной, — заметил Аллейн, — как это объяснило бы, что таблетки попали в мензурку?

— Я… что вы сказали?

— Вы говорите, что первая трубочка могла быть и не пустой, и вы хотите, чтобы я сделал из этого вывод, что вы ответственны за смерть сэра Дерека?

— Я… Я… Да, таково мое предположение, — пробормотал Филлипс.

— Намеренно или случайно это произошло?

— Я не убийца, — гневно ответил сэр Джон.

— Тогда каким образом таблетки попали в мензурку?

Филлипс молчал.

Инспектор минуту выждал, потом, с необычной интонацией сказал своим глубоким голосом:

— Значит, вы не понимаете идеалистов?

— Что? Нет!

— Я вам не верю.

Филлипс уставился на него, мучительно покраснел, потом пожал плечами.

— Вы хотите, чтобы я все это изложил письменно? — спросил он.

— Не думаю. Позже, если понадобится. Вы были очень откровенны со мной. Я ценю и вашу честность, и мотивы. Послушайте, а что вы можете мне сказать, что могло бы помочь вам самому? Со стороны офицера полиции это необычный вопрос, но все-таки…

— Не знаю. Я полагаю, все против меня. Я угрожал О'Каллагану, значит, едва представилась возможность, дал ему сверхдозу гиосцина… Это все выглядит очень подозрительно, даже то, что я сам делал укол, но это мой обычай, особенно когда анестезиологом у меня Робертс, поскольку он терпеть не может делать уколы. Еще более подозрительно, что я использовал слишком много дистиллированной воды. Опять же, такова моя привычка. Я могу доказать это. Я могу доказать, что предлагал леди О'Каллаган прибегнуть к услугам другого хирурга, но она настояла, чтобы оперировал я. Вот и все. Но я не думаю, чтобы… Нет, это все.

— У вас есть какие-нибудь теории относительно остальных участников операции?

— Вы хотите сказать, насчет того, кто это сделал? Никаких. Я полагаю, это связано с политическими мотивами. Как это было сделано, у меня нет ни малейшего понятия. Я не могу подозревать никого из тех, кто работал вместе со мной. Это немыслимо. Вы сказали что-то насчет патентованных лекарств. В этом что-то есть?

— Мы в данный момент как раз исследуем этот вопрос. Я не знаю, обнаружится ли что-нибудь. Кстати, почему доктор Робертс не любит делать уколы?

— Это чисто личная причина, не имеющая никакого отношения к данному делу.

— Это потому, что он некогда превысил дозу лекарства?

— Если вы и так это знаете, то зачем спрашивать меня? Проверяете мою правдивость?

— Если хотите, да. Он не оставался с пациентом наедине?

— Нет. Ни разу за все время.

— Оставалась ли одна из сиделок в операционной наедине с пациентом до операции?

— Сиделки? Не знаю. Я бы этого все равно не заметил. Они начали приготовления до того, как мы пришли в операционную.

— Мы?

— Томс, Робертс и я.

— А как насчет мистера Томса?

— Не помню. Может быть, он и заходил в операционную, чтобы посмотреть, все ли готово.

— М-да. Я уверен, что понадобится следственный эксперимент — реконструкция всей операции. Вы могли бы выделить нам время завтра?

— Вы хотите сказать, изобразить операцию, как в пантомиме?

— Если не возражаете. Мы вряд ли сможем провести операцию по-настоящему, разве что мне удастся найти члена Парламента, страдающего острым аппендицитом.

Филлипс сардонически усмехнулся.

— Не надо, а то еще я дам ему сверхдозу гиосцина, — сказал он. — Вам нужна вся бригада, которая была на операции?

— По возможности…

— Если только не будет экстренной операции, во второй половине дня у меня ничего не запланировано. Не думаю, чтобы появились экстренные операции. Клиника, — мрачно добавил Филлипс, — скорее всего придет в упадок. Моя последняя крупная операция пользуется несколько скандальной известностью.

— Так как же? Вы сможете собрать для меня остальных завтра днем?

— Попытаюсь. Это будет очень неприятно. Сиделка Бэнкс нас оставила, но ее можно найти.

— Она в Клубе сиделок в Челси.

Филлипс бросил на него быстрый взгляд.

— Вот как? — коротко откликнулся он. — Отлично. В пять часов вас устроит?

— Восхитительно. Мы сможем воспроизвести все это так близко к реальности, как только можно? Те же самые инструменты и все такое?

— Мне кажется, это можно устроить. Я дам вам знать.

Филлипс направился к двери.

— Пока я прощаюсь с вами, — сказал он. — Я понятия не имею, считаете ли вы меня убийцей О'Каллагана, но вы вели себя очень вежливо.

— Нас учат хорошим манерам одновременно с правилами несения постовой службы, — ответил Аллейн.

Филлипс ушел, и Аллейн отправился на поиски инспектора Фокса, которому пересказал утренние события. Когда дело дошло до визита Филлипса, Фокс выпятил нижнюю губу и уставился на свои ботинки.

— Опять ваша разочарованная гримаса, Фокс, — сказал Аллейн. — Это отчего же?

— Видите ли, сэр, могу сказать, что у меня свои сомнения насчет этой самоотверженности. Звучит все это очень мило, но это не та материя, которую люди охотно выдают другим, полагая, что сказанное еще вернется к ним с лихвой… перевязанное пеньковой веревочкой.

— Понятия не имел, что у вас такой изысканный слог! Вы хотите сказать, что не верите в мотивы Филлипса, побудившие его прийти сюда, или в предполагаемую попытку сиделки Харден отвлечь мое внимание?

— И то, и другое, сэр, но особенно — в первое. Как я понимаю, против сэра Джона Филлипса у нас получается более прочное дело, чем против кого-нибудь из остальных. Мне кажется, вы правы насчет политической стороны вопроса — она немногого стоит. Опять же, сэр Джон знает, в каком мрачном свете он предстает здесь. И что он делает? Он приходит сюда, говорит, что собирается поговорить с вами начистоту, и сообщает вам лишь то, что вы и так уже знаете. Когда вы ему на это указываете, он утверждает, что мог ошибиться насчет двух трубочек с лекарством. Вы в это верите, шеф?

— Нет. Чтобы прикончить жертву, ему пришлось бы растворить содержимое целой трубочки. Каким бы замороченным он ни был, он не мог совершить такое по ошибке.

— Вот именно. И он знает, что вы это сообразите. Вы спросите меня, сэр, — ораторствовал Фокс, — каковы его мотивы?

— Каковы его мотивы? — послушно повторил Аллейн.

— Его мотив — запутать следы! Он знает, что доказать его вину — дело сложное, и ему хочется произвести хорошее впечатление. Молодая леди действовала с ним в сговоре, а может быть, и нет. Она может повторить его же сказочку: «О, пожалуйста, не арестовывайте его — арестуйте лучше меня. Я этого, разумеется, не делала, но пожалейте моего милого», — сказал Фокс весьма оригинальным фальцетом с непередаваемым презрением.

Уголки рта у Аллейна подергивались. Он весьма поспешно прикурил сигарету.

— Вы что-то вдруг очень резко изменили точку зрения, — мягко возразил он. — Сегодня утром вы соблазняли меня рассказами о Сейдже, Бэнкс и Робертсе.

— Так оно и было, сэр. Это была версия, которую полагалось расследовать. Бойз этим и занимается, но пока что получается только пшик.

— О весть злосчастная! Расскажите подробнее.

— Бойз взялся за Робинсона, а Робинсон говорит, что все это чепуха на постном масле. Он утверждает, что их большевистский погоняла понятия не имеет, кто убил О'Каллагана. Робинсон считает, что если бы они были в этом замешаны, то он бы уж обязательно хоть что-нибудь про это знал. Об убийстве ему рассказал Какаров, и Какаров сам чуть не упал, когда узнал про это. Если бы с их стороны что-то было сделано, то, как утверждает Робинсон, они бы сидели тихо и никакого ликования не было бы. Они довольны, как поросята после помывки, и невинны, как ангелы.

— Очаровательно! Все хлопают в ладошки с детским весельем. Как насчет доктора Робертса?

— Я спросил насчет доктора. Похоже, они про доктора ничего не знают и смотрят на него как на постороннего. Они даже подозревают, что у него «не все дома», как они говорят. Робинсон сперва подумал, не наш ли это человек. Вы помните, ведь Маркус Баркер издал кучу памфлетов по поводу закона о стерилизации. Они сперва этот закон очень поддерживали. Ну вот, а доктор им интересуется.

— Да, конечно же, — задумчиво согласился Аллейн. — Это его область.

— Если поглядеть на некоторых сынов Страны Советов, — сказал Фокс, — они первыми и стали бы жертвой этого закона. Доктор прочитал один из этих памфлетов и отправился на митинг. Он присоединился к компании из Ленин-холла только потому, что рассчитывал на их поддержку этому закону. Робинсон говорит, что доктор все время к ним пристает, дескать, закон надо снова обсудить.

— Вот оно что. Звучит весьма правдоподобно, Фокс, и, главное, весьма соответствует характеру доктора. С его взглядами на евгенику он просто обязан поддерживать идею стерилизации. И не надо быть большевиком, чтобы понимать, что в определенной мере в ней есть смысл. Похоже на то, что Робертса судьба нам специально подкинула, чтобы затруднить нашу работу.

Фокс глубоко задумался.

— А как насчет мисс Бэнкс и малыша Гарольда? — спросил Аллейн.

— Ничего особенного. Эта Бэнкс не замолкает с момента операции, но ничего полезного пока не сказала. Можно сказать, купается в отраженных лучах славы.

— Как похоже на Бэнкс! А Сейдж?

— Робинсон о нем ничего такого не слышал. Сейдж не из выдающихся членов партии.

— Он врет насчет второй дозы, которую мисс О'Каллаган дала своему брату. Он признает, что дал ей это лекарство, но утверждает, что оно было составлено по рецепту врача и он по рассеянности не занес его в регистрационный журнал. Все это вранье. Мы можем легко отсеять правду, если найдем ее доктора, но, разумеется, Сейдж может быть просто напуган и невинен как младенец. Ну вот, к чему же мы пришли? Мы снова лицом к лицу с чистосердечным признанием сэра Джона Филлипса.

— Не таким уж чистосердечным, если хотите знать мое мнение.

— Интересно… Завтра я собираюсь провести следственный эксперимент и посмотреть всю операцию. Филлипс устраивает мне такую возможность. Как вы считаете, он — потеря для сцены?

— Вы что имеете в виду, шеф?

— Если он и есть наш преступник, то он один из самых лучших актеров, каких я когда-либо встречал. Приходите завтра в клинику, Фокс, и увидите сами. В пять часов. Мне хочется повидаться с леди О'Каллаган перед этим балаганом и, если получится, еще и с Робертсом. Я хотел бы послушать, что он думает про Ленин-холл. А теперь я собираюсь пойти на ленч. Au revoir, Фокс.

— Повторите это, пожалуйста, еще раз, сэр.

— Au revoir.

— Au revoir, monsieur, — старательно выговорил Фокс.

— В ближайшее же время приду послушаю ваши пластинки. Как-нибудь вечерком, если можно.

Фокс залился кирпично-красным румянцем от удовольствия.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказал он сдержанно и вышел.

Аллейн позвонил в дом на Кэтрин-стрит и узнал, что леди О'Каллаган будет рада принять его завтра без десяти три. Он провел полчаса, изучая дело. Пришли рапорты об анализах раствора гиосцина в пузырьке и таблеток Филлипса. В обоих случаях была обнаружена обычная концентрация гиосцина в препарате. Он послал на анализ «Фульвитавольтс» и кусочек обертки от второго лекарства Рут О'Каллаган. Было возможно, хотя и очень маловероятно, что лекарство могло попасть на обертку. В час дня он отправился домой и перекусил. В два часа Аллейн позвонил в Ярд, и ему передали сообщение сэра Джона Филлипса о том, что эксперимент с операцией будет проведен на следующий день в предложенное время. Он попросил передать это Фоксу, потом позвонил Филлипсу и поблагодарил его.

Аллейн провел остаток дня, дополняя папку с делом и составляя нечто вроде конспекта для себя. Он сидел над этим до десяти часов, а затем намеренно отложил записи, прочел второй акт «Гамлета» и не в первый раз задумался над тем, как отнесся бы принц датский к работе в Ярде. Потом он почувствовал себя очень уставшим и отправился спать.

На следующее утро он просмотрел свои записи, особенно ту часть, которая касалась гиосцина. Там было написано:

Возможные источники гиосцина.

1. Пузырек с аптекарским раствором.

У Бэнкс, Мэриголд, Харден, Томса и Филлипса был доступ к этому пузырьку. Все они были в операционной перед операцией. Каждый из них мог наполнить гиосцином шприц для сыворотки. Если это было сделано, тогда кто-то с тех пор долил в пузырек 10 кубиков идентичного раствора. Никто не мог этого сделать во время операции. Мог ли кто-либо сделать это позже? Отпечатки искать бесполезно.

2. Таблетки.

Филлипс мог превысить дозу, приготавливая раствор. Возможно, придется проследить, где он покупал гиосцин.

3. Патентованные средства.

(а) «Фульвитавольтс». Ничтожное количество, если только Сейдж не приготовил специально другую дозу, предназначенную для Рут. Проверить.

(б) Второе лекарство, приготовленное для Рут. Могло содержать смертельную дозу, приготовленную Сейджем в надежде уничтожить О'Каллагана, жениться на Рут и ее деньгах, а заодно нанести удар во славу Ленина, Любви и Свободы.

С отвращением просмотрев свои заметки, Аллейн отправился в клинику, дополнительно условился относительно следственного эксперимента в пять часов и после многих хлопот не добился совершенно никаких успехов в отношении аптекарского раствора гиосцина. Затем он посетил фирму, которая снабжала лекарствами сэра Джона Филлипса, и не узнал там совершенно ничего, что могло бы ему помочь. После этого он перекусил и отправился с визитом к леди О'Каллаган. Нэш принял его с тем особенным снисхождением, которое он до сих пор приберегал только для политических деятелей. Инспектора провели в гостиную — зал, оформленный с большой элегантностью, но совершенно безликий. Над каминной полкой висел выполненный пастелью портрет Сесили О'Каллаган. Художник опытной рукой изобразил блеск волос и платья и нарисовал добросовестную карту ее лица. Аллейн почувствовал, что от оригинала он добьется столько же толку, как и от этого портрета. Она вошла, бесцветно поздоровалась с ним и пригласила его сесть.

— Очень сожалею, что мне приходится вновь вас беспокоить, — начал Аллейн. — Это небольшой вопрос, одна из тех нитей, которые скорее всего ведут в никуда, но их тоже приходится проверять.

— Да. Я с большим удовольствием окажу вам любую помощь, которая от меня потребуется. Надеюсь, все делается как положено? — спросила она.

Возникало ощущение, что она говорит об установке новой системы отопления.

— Надеюсь, что да, — ответил Аллейн. — В настоящий момент мы исследуем возможные источники гиосцина. Леди О'Каллаган, не могли бы вы мне сказать, принимал ли сэр Дерек какие-нибудь лекарства перед операцией? — Поскольку она ответила не сразу, он быстро добавил: — Видите ли, если он принимал какое-то средство, содержащее гиосцин, нам необходимо будет попробовать установить принятое им количество.

— Да, — ответила она. — Понятно.

— Насколько вам известно, принимал он какие-либо лекарство? Может быть, когда боль становилась слишком сильной?

— Мой муж ненавидел всяческие лекарства.

— Значит, просьба мисс Рут О'Каллаган принять лекарство, которое ее очень интересовало, его не тронула бы?

— Нет. Он счел бы это весьма глупым предложением.

— Простите, что я все цепляюсь за одно и то же, но, на ваш взгляд, есть ли хоть отдаленная возможность, что он все-таки принял что-то? Мне кажется, мисс Рут О'Каллаган даже оставила какое-то лекарство прямо здесь. Оно называется «Фульвитавольтс». Кажется, так она говорила.

— Да. Она оставила тут коробочку.

— Она лежала где-нибудь, где сэр Дерек мог ее увидеть?

— Боюсь, что не помню. Может быть, слуги… — ее голос затих. — Если это столь важно… — сказала она рассеянно.

— Весьма.

— Боюсь, я так и не поняла почему. Совершенно очевидно, что моего мужа убили в клинике.

— Это всего лишь одна из гипотез, — ответил Аллейн. — «Фульвитавольтс» имеет большое значение, поскольку в нем содержится некоторое количество гиосцина. Вы понимаете, что нам необходимо точно учесть любое количество принятого гиосцина — даже самое ничтожное.

— Да, — ответила леди О'Каллаган. Несколько секунд она безмятежно смотрела поверх его головы, потом добавила: — Боюсь, что не могу помочь вам. Я надеюсь, что моя золовка, которая и так потрясена всем случившимся, не будет подвергнута дополнительным переживаниям и намекам, что она в какой-то мере ответственна за случившееся.

— Надеюсь, что нет, — любезно откликнулся Аллейн. — Скорее всего, как вы сказали, он даже не притронулся к «Фульвитавольтсу». А когда мисс О'Каллаган его принесла?

— По-моему, вечером накануне операции.

— Это было в тот вечер, когда приходил сэр Джон Филлипс?

— Это было в пятницу.

— Да. Значит, это было именно тогда?

— Мне кажется, да.

— Вы не могли бы точно сказать мне, что тогда произошло?

— Относительно сэра Джона Филлипса?

— Нет, относительно мисс О'Каллаган.

Леди О'Каллаган вынула сигарету из шкатулки возле кресла. Аллейн вскочил и подал ей огня. Его очень удивило, что она курит. Это делало ее поразительно похожей на живого человека.

— Вы помните тот вечер?

— Моя золовка часто приходила к нам после обеда. Временами муж находил эти визиты очень утомительными. Он любил, чтобы вечером было тихо и спокойно. Мне кажется, в тот вечер он предложил сказать ей, что его нет дома. Однако она все равно прошла в кабинет, где были мы.

— Значит, вы оба с ней виделись?

— Да.

— И что произошло дальше?

— Она умоляла моего мужа попробовать это лекарство. Он осадил ее. Я сказала ей, что муж ожидает сэра Джона Филлипса и нам надо оставить их одних. Я помню, что мы с ней встретили в вестибюле сэра Джона. Его поведение показалось мне крайне странным, об этом я вам уже говорила.

— Значит, вы вышли, оставив лекарство в кабинете?

— По-моему, да…

— Оно вам снова попадалось на глаза?

— Мне кажется, нет.

— Могу ли я поговорить с вашим дворецким — его зовут Нэш, верно?

— Если вы считаете, что это поможет… — Она позвонила.

Нэш вошел и выжидательно остановился.

— Мистер Аллейн хочет поговорить с вами, Нэш, — сказала леди О'Каллаган.

Нэш почтительно уставился на инспектора.

— Я хочу, чтобы вы вспомнили вечер пятницы накануне операции сэра Дерека, — начал Аллейн. — Вы помните этот вечер?

— Да, сэр.

— Кто-нибудь приходил в дом?

— Да, сэр. Мисс О'Каллаган и сэр Джон Филлипс.

— Совершенно верно. Вы не помните, вы не заметили аптекарскую коробочку где-нибудь в кабинете?

— Да, сэр. Мисс О'Каллаган, кажется, принесла ее с собой.

— Так и есть. И что с ней сталось?

— Я убрал ее в аптечку в ванной сэра Дерека на следующее утро, сэр.

— Понятно. Она была открыта?

— Да-да, сэр.

— Вы могли бы ее найти, Нэш, как вы думаете?

— Я пойду проверю, сэр.

— Вы не возражаете, леди О'Каллаган? — извиняющимся тоном спросил Аллейн.

— Разумеется, не возражаю.

Нэш торжественно поклонился и покинул комнату. Пока его не было, в гостиной царило весьма неуютное молчание. Аллейн с очень отстраненным и вежливым видом даже не пытался его нарушить. Нэш вернулся через несколько минут, неся знакомую картонную коробочку на серебряном подносе. Аллейн взял коробочку и поблагодарил Нэша. Тот удалился.

— Ну вот и она, — весело сказал инспектор. — О да, Нэш был совершенно прав. Коробочку открывали и — ну-ка, посмотрим! — один порошок приняли. Это не так-то много. — Он положил коробочку в карман и повернулся к леди О'Каллаган. — Я знаю, вам кажется нелепым, что я беспокоюсь по такому ничтожному поводу, но часть нашей работы состоит в том, чтобы ухватить каждую ниточку, даже самую незначительную. Как я полагаю, это была последняя попытка со стороны мисс О'Каллаган заинтересовать сэра Дерека какими бы то ни было лекарствами?

Аллейн снова несколько секунд подождал.

— Да, — наконец пробормотала леди О'Каллаган. — По-моему, да.

— Она не упоминала вам о каких-либо еще лекарствах после того, как вашего мужа забрали в клинику?

— Право, инспектор Аллейн, я не могу помнить всего. Моя золовка очень много говорит о патентованных средствах. Она пытается убедить всех вокруг их принимать. Мне кажется, мой дядя, мистер Джеймс Криссоэт, уже объяснил вам это. Он говорил мне, что совершенно ясно дал вам понять, что мы не хотим, чтобы этот вопрос углубляли дальше.

— Боюсь, так не получится.

— Но мистер Криссоэт дал вам вполне определенные указания.

— Прошу простить меня, — очень тихо сказал Аллейн, — если я покажусь вам излишне назойливым… — Он сделал паузу. Леди О'Каллаган смотрела на него с холодной неприязнью. Он помолчал и продолжал: — Простите, вы когда-нибудь видели пьесу Голсуорси «Правосудие»? Несомненно, она очень устарела, но в ней есть идея, которая, как мне кажется, гораздо лучше, чем я, объясняет ситуацию людей, которые волей или неволей соприкоснулись с законом. Голсуорси вложил в уста одного из своих персонажей — по-моему, адвоката — слова о том, что, стоит вам запустить в ход колеса Правосудия, как вы больше ничего не можете сделать, чтобы замедлить или остановить их вращение. Леди О'Каллаган, это абсолютная правда. Вы поступили совершенно справедливо, решив отдать это трагическое дело в руки полиции. Сделав это, вы включили такую сложную автоматическую машину, которую нельзя остановить, коль скоро она запущена. Как полицейский офицер, ведущий это дело, я всего лишь одно из колесиков этой машины. Я должен совершить положенные обороты. Пожалуйста, не сочтите за дерзость, если я скажу, что ни вы, ни любое другое лицо, даже имеющее непосредственное отношение к делу, не обладает достаточной властью, чтобы остановить эту машину Правосудия или повлиять как-либо на ее ход. — Он резко умолк. — Боюсь, что вы все-таки сочли это за дерзость… Я не должен был так говорить. Простите меня…

Он поклонился и повернулся, чтобы уйти.

— Да, — сказала леди О'Каллаган. — Я вполне понимаю. До свидания.

— Есть еще один вопрос, — продолжил Аллейн. — Я почти забыл про него. Вы можете кое-что сделать, чтобы помочь нам разобраться с больничной стороной проблемы.

Она выслушала его просьбу, не выказав ни волнения, ни удивления, и немедленно согласилась на его предложение.

— Большое вам спасибо, леди О'Каллаган. Вы понимаете, что мы хотели бы видеть с вами вместе и мисс О'Каллаган?

— Да, — произнесла она после длинной паузы.

— Мне самому ей сказать — или это сделаете вы?

— Может быть, так будет лучше. Я бы очень хотела уберечь ее от ненужных мук.

— Уверяю вас, — сухо ответил Аллейн, — эти муки могут уберечь ее от куда более скверных.

— Боюсь, что не вполне вас поняла. Как бы там ни было, я ее попрошу.

В вестибюле Аллейн столкнулся с самой мисс Рут О'Каллаган. Увидев его, она издала вопль, в котором смешались тревога и мольба о помощи, а затем вдруг умчалась в гостиную. Нэш, который, очевидно, только что ее впустил, явно сгорал от стыда.

— Мистер Джеймсон дома, Нэш? — спросил Аллейн.

— Мистер Джеймсон оставил нас, сэр.

— Вот как?

— Да, сэр. Его обязанности, можно сказать, завершились.

— Конечно, — ответил Аллейн, бессознательно копируя леди О'Каллаган. — Я вполне понимаю. До свиданья.

Глава 16

Следственный эксперимент

Четверг, восемнадцатое. Вторая половина дня

До следственного эксперимента оставался еще час. Аллейн выпил чаю и позвонил доктору Робертсу. Оказалось, что доктор дома, и старший инспектор снова отправился в домик на Вигмор-стрит. Ему хотелось, по возможности, застать Робертса врасплох неожиданным упоминанием о митинге в Ленин-холле. Маленький лакей впустил его и провел в уютную гостиную, где уже ждал Робертс.

— Надеюсь, я не очень вам надоел, — сказал Аллейн. — Но вы сами в прошлый раз просили заходить.

— Конечно, — сказал Робертс, пожимая ему руку. — Я счастлив вас видеть. Вы прочитали мою книгу?

Он смахнул с кресла стопку бумаг и придвинул его инспектору. Аллейн сел.

— Я ее пролистал — пока у меня нет времени по-настоящему за нее взяться, — но она меня страшно заинтересовала. Бог знает в каком часу ночи я прочел ту главу, где вы касаетесь вопроса о стерилизации. Вы гораздо лучше представили этот закон, чем любые его спонсоры, которых я слышал.

— Вы действительно так думаете? — кисло спросил Робертс. — Тогда вас удивит, если я скажу, что не продвинулся ни на дюйм, хотя и настаивал на принятии этого закона со всей силой и решительностью. Ни на дюйм! Я вынужден был прийти к выводу, что большинство людей, пытающихся осуществлять управление этой страной, сами нуждаются в освидетельствовании у психиатра. — Он издал высокий коротенький смешок и возмущенно уставился на Аллейна, который изобразил удивление и сочувствие. — Я делал все — буквально все, — продолжал Робертс. — Я присоединился к группе людей, которые выражали прогрессивные взгляды на этот вопрос. Они убедили меня, что ни перед чем не остановятся, чтобы пробить этот закон в Парламенте. Они выражали огромный энтузиазм. И что же? Разве они что-нибудь сделали? — Он сделал риторическую паузу, а затем с непередаваемым омерзением в голосе сказал: — Они просто-напросто попросили меня подождать, пока в Британии не взойдет Заря Пролетариата.

Старший инспектор Аллейн оказался в дурацком положении человека, поднесшего спичку к бомбе, в которой нет заряда. Доктор Робертс весьма энергично выбил у него почву из-под ног. Аллейн в душе посмеялся над самим собой. А Робертс гневно продолжал:

— И они называют себя коммунистами. У них нет никакого интереса к благополучию коммуны, общества — совершенно никакого. Вчера ночью я посетил один из их митингов, и это было отвратительно. Все, что они делали, — это радовались без всякой разумной или конструктивной причины смерти покойного министра внутренних дел.

Он резко замолчал, взглянул на Аллейна и сказал со своей обычной нервозностью, которую инспектор замечал и раньше:

— Ну, конечно, я забыл. Это же касается вас. Томс только что позвонил мне, чтобы попросить приехать сегодня днем в клинику.

— Вам звонил именно Томс?

— Да. Это сэр Джон, наверное, его просил. Не знаю почему, — сказал доктор Робертс беспомощно и удивленно, — но иногда мне кажется, что манеры Томса действуют на нервы.

— Вот как? — пробормотал Аллейн с улыбкой. — Он довольно игрив.

— Игрив! Вот именно. Но сегодня его игривость показалась мне дурным вкусом.

— А что он сказал?

— Что-то вроде того, что если я хочу сбежать, то он с удовольствием одолжит мне рыжие усы и фальшивый нос. Мне показалось, что это шутка в дурном вкусе.

— Безусловно, — отозвался Аллейн, поспешно закашлявшись в платок.

— Разумеется, мистер Томс, — продолжал доктор Робертс, — знает, что его положение безупречно, поскольку он не мог делать никаких уколов так, чтобы его никто не видел, и не сам он готовил ту инъекцию, которую затем сделал. Я был склонен указать ему, что я нахожусь в аналогичной ситуации, но тем не менее не чувствую себя вправе позволять себе подобное шутовство.

— По-моему, мистер Томс был в предоперационной все время, пока вы не ушли в операционную?

— Понятия не имею, — сухо ответил Робертс. — Я сам пришел в предоперационную с сэром Джоном, сказал все, что нужно, и отправился к пациенту на пост анестезиолога.

— Очень хорошо… Во время следственного эксперимента мы наглядно увидим, как вы перемещались.

— Полагаю, да, — согласился Робертс. У него был встревоженный вид. — Для нас всех это будет очень неприятное переживание. Несомненно, за исключением мистера Томса.

Он сделал паузу и нервно спросил:

— Возможно, это вопрос, который мне не стоило бы задавать, инспектор, но я все время думаю: есть ли у полиции какая-то определенная теория относительно этого преступления?

Аллейн уже привык к этому вопросу.

— У нас есть несколько теорий, доктор Робертс. Все они более или менее соответствуют фактам. В этом вся загвоздка.

— Вы расследовали возможность самоубийства? — с надеждой спросил Робертс.

— Я ее обдумывал.

— Вспомните о его наследственности.

— Я помню о ней. После того как в Палате Общин с ним случился приступ, его физическое состояние сделало самоубийство невозможным, и вряд ли он мог принять гиосцин, пока произносил свою речь.

— Опять же вспомните о его наследственности. Он мог какое-то время носить с собой таблетки гиосцина и под воздействием эмоционального напряжения в такой ситуации мог испытать внезапный непреодолимый импульс. При изучении психологии самоубийц наталкиваешься на множество подобных случаев. Не подносил ли он руку ко рту, когда выступал? Я вижу, что вы смотрите на меня скептически, инспектор Аллейн. Может быть, вам даже кажется подозрительным, что я так настаиваю на самоубийстве. У меня… у меня есть причина надеяться, что вы придете к выводу о самоубийстве О'Каллагана, но эта надежда обусловлена не чувством вины.

Странное вдохновение зажглось в глазах доктора. Аллейн пристально наблюдал за ним.

— Доктор Робертс, — произнес он наконец, — почему вы не скажете мне, что у вас на уме?

— Нет, — категорически сказал Робертс. — Нет… если только… не случится самое худшее.

— Ну что ж, — ответил Аллейн. — Как вы понимаете, я не могу заставить вас высказать мне ваши предположения, однако утаивать информацию в деле об убийстве, где приговором может быть смертная казнь, — поступок серьезный.

— Но это может оказаться совсем не убийством, — поспешно вскричал Робертс.

— Даже если предположить, что ваша теория о самоубийстве имеет под собой какие-то основания, мне кажется, что такой человек, как сэр Дерек, не стал бы кончать жизнь таким образом, чтобы бросить тень подозрения на других людей.

— Нет, конечно, — согласился Робертс. — Это, несомненно, весомый аргумент, но все же… унаследованная мания самоубийства иногда проявляется внезапно и странно. Я знал случаи…

Он подошел к книжной полке и вытащил несколько томов, откуда принялся зачитывать отрывки — быстро, сухо и наставительно, словно Аллейн являл собой студенческую аудиторию. Слуга принес чай и с добродушной снисходительностью сам его налил. Чашку Робертса он водрузил на столик прямо у него перед носом, подождал, пока доктор закроет очередную книгу, решительно отобрал ее и обратил внимание доктора на то, что чай подан. Потом поставил столик между Аллейном и доктором и вышел из комнаты.

— Спасибо, — сказал рассеянно Робертс, когда слуга уже ушел.

Робертс, все еще продолжая сеять свою ученость, совершенно забыл выпить чай и не предложил его Аллейну, но время от времени протягивал руку за очередным куском поджаренного хлеба с маслом. Время летело быстро. Аллейн взглянул на часы.

— Боже мой! — воскликнул он. — Уже половина пятого. Боюсь, нам надо собираться.

Робертс издал досадливое восклицание.

— Я вызову такси, — сказал Аллейн.

— Нет-нет. Я отвезу вас туда, инспектор. Погодите минутку.

Он бросился в холл и дал отрывистые поспешные указания лакею, который молча натянул на Робертса пальто и подал ему шляпу. Робертс снова метнулся в гостиную и схватил стетоскоп.

— Как насчет вашего анестезиологического аппарата? — подсказал Аллейн.

— А? — переспросил Робертс, искоса взглянув на него.

— Ваш анестезиологический аппарат.

— Он вам нужен?

— Возьмите его, если это не очень затруднительно. Разве сэр Джон вас не предупредил?

— Я сейчас захвачу его, — сказал Робертс. Он снова кинулся в прихожую.

— Могу я помочь вам, сэр? — спросил лакей.

— Нет-нет. Выведите машину.

Вскоре Робертс появился, катя перед собой аппарат с огромными баллонами.

— Такое вам самому по ступенькам не снести, — сказал Аллейн. — Позвольте помочь вам.

— Спасибо, спасибо, — сказал Робертс. Он наклонился и проверил гайки, крепившие раму аппарата к стойке. — Ни в коем случае нельзя, чтобы эти гайки ослабли и выпали, — сказал он. — Возьмитесь за верх, хорошо? И потихонечку спускайте.

С превеликим трудом они втащили эту штуковину в машину Робертса и поехали на Брук-стрит. Всю дорогу маленький доктор говорил почти без передышки.

Однако поблизости от клиники он притих, занервничал и все время пытался поймать взгляд Аллейна, после чего быстро отводил глаза. Когда это повторилось три или четыре раза, Робертс смущенно рассмеялся.

— Мне… мне очень уж не хочется участвовать в этом эксперименте, — сказал он. — Мы в нашей профессии более или менее привыкаем к смерти, но в этой истории есть нечто… — он дважды нервно сморгнул, — нечто глубоко беспокоящее. Наверное, это элемент неизвестности.

— Но ведь у вас есть теория, доктор Робертс?

— У меня? Нет, я просто надеялся, что это может оказаться самоубийство. У меня… у меня нет никакой особенной теории.

— Ну и ладно. Если не хотите мне говорить, не говорите, — ответил Аллейн.

Робертс с тревогой посмотрел на него, но ничего не сказал.

В клинике они обнаружили Фокса, который безмятежно созерцал мраморную даму в приемной. С ним был инспектор Бойз, высокий, крупный краснолицый человек с сочным голосом и ручищами, похожими на окорока. Инспектор благодушно, но пристально надзирал за деятельностью коммунистических обществ, за пропагандистами, близкими к заговорам, за просоветскими книготорговцами. Он привык говорить о людях такой категории как о проказливых, надоедливых, но безобидных детях.

— Привет, — сказал Аллейн. — Где звезды нашего представления?

— Сиделки готовят операционную, — доложил Фокс. — Сэр Джон Филлипс попросил меня дать ему знать, когда мы будем готовы. А прочие дамы наверху.

— Отлично. Мистер Томс тут?

— Это такой смешной джентльмен? — спросил Бойз.

— Он самый.

— Да, здесь.

— В таком случае мы все готовы. Доктор Робертс ушел в операционную. Пойдемте за ним. Фокс, скажите сэру Джону, что мы готовы, хорошо?

Фокс удалился, а Аллейн и инспектор поехали на лифте в операционную, где обнаружили, что прочие действующие лица их уже ждут. Мистер Томс на середине прервал какой-то анекдот, которым угощал собравшихся.

— Приветик-приветик! — воскликнул он. — Вот и сам Большой Начальник пожаловал. Теперь уже недолго осталось ждать.

— Добрый вечер, мистер Томс, — сказал Аллейн. — Добрый вечер, сестра. Надеюсь, я не заставил вас ждать.

— Вовсе нет, — ответила сестра Мэриголд.

Появился Фокс вместе с сэром Джоном Филлипсом. Аллейн обменялся с ним несколькими словами и оглядел собравшихся. Все тревожно и немного враждебно смотрели на него. Они словно сдвинули ряды, движимые общим импульсом самосохранения. Аллейн подумал, что они напоминают овец, которые сгрудились вместе, повернув голову в сторону их общего врага-защитника — овчарки.

«Гавкну-ка я на них пару раз для острастки», — решил инспектор и обратился к собравшимся.

— Я совершенно уверен, — начал он, — что вы все понимаете, зачем я попросил вас собраться здесь. Разумеется, это делается для того, чтобы вы помогли нам. В данном случае мы столкнулись со сложной проблемой и нам кажется, что воспроизведение операции в ходе следственного эксперимента может во многом помочь снять подозрение с невиновных людей. Как вы знаете, сэр Дерек О'Каллаган скончался от отравления гиосцином. У него было много политических врагов, и с самого начала это дело стало сложной и головоломной загадкой. Тот факт, что в ходе операции ему сделали вполне законный укол гиосцина, только прибавил сложностей. Я уверен, что вы все стремитесь как можно скорее прояснить этот аспект дела. Я прошу вас смотреть на следственный эксперимент как на возможность очистить себя от любого намека на подозрение. Следственный эксперимент имеет много преимуществ в качестве средства раскрытия преступлений. Главным аргументом против него служит тот факт, что иногда невиновный человек поддается соблазну свести на нет весь смысл эксперимента, изменив воспроизводимые обстоятельства: порой из-за естественного смущения, порой по иным мотивам. В свете трагедии невинные люди зачастую начинают считать, что полиция подозревает их. Я уверен, что вы не будете настолько неумны, чтобы совершать подобные действия. Я уверен, вы понимаете, что этот эксперимент — шанс очиститься от подозрений, а не ловушка. Позвольте мне просить вас воспроизвести свои действия во время операции как можно точнее. Если вы сделаете именно это, у вас не будет ни малейшего повода для беспокойства. — Инспектор посмотрел на часы. — Теперь вот что, — сказал он. — Вы должны представить себе, что время вернулось на семь дней назад. Сейчас без двадцати пяти четыре, четверг, четвертое февраля. Сэр Дерек О'Каллаган наверху в своей палате в ожидании операции. Сестра, когда вы получите сигнал, начните, пожалуйста, вместе с сиделками, которые должны вам помогать, приготовления в предоперационной и в операционной. Пожалуйста, повторите любые реплики, которые вы запомнили. Инспектор Фокс будет в предоперационной, а инспектор Бойз — в операционной. Будьте добры, отнеситесь к ним как к неодушевленным автоматам. — Аллейн позволил себе легкую улыбку и повернулся к Филлипсу и сиделке Грэхем, которая была личной сиделкой сэра Джона.

— А мы пойдем наверх.

Они поднялись на следующий этаж. Перед дверью палаты Аллейн повернулся к остальным. Филлипс был очень бледен, но вполне спокоен. Маленькая сиделка Грэхем стояла с несчастным видом, но в ней чувствовалась решительность.

— Ну вот, сиделка Грэхем, зайдем в палату. Подождите минутку, сэр. Собственно говоря, в это время вы поднимаетесь наверх.

— Понятно, — ответил Филлипс.

Аллейн открыл дверь и последовал в спальню за сиделкой Грэхем.

Сесили и Рут О'Каллаган были у окна. У Аллейна сложилось впечатление, что Рут сидела, скорчившись, в кресле и вскочила, когда открылась дверь. Сесили О'Каллаган стояла абсолютно прямо, величественная гранд-дама, похожая на статую. Ее рука в перчатке касалась подоконника.

— Добрый вечер, инспектор Аллейн, — промолвила она.

Рут громко всхлипнула и эхом повторила:

— Добрый вечер.

Аллейн почувствовал, что единственный способ избежать сцены — поспешно и сосредоточенно продолжать эксперимент.

— Вы очень любезны, что согласились прийти, — сказал он деловито. — Я задержу вас всего на несколько минут. Как вы знаете, мы должны восстановить операцию во всех подробностях, и я подумал, что лучше всего начать отсюда. — Он с приветливой улыбкой взглянул на Рут.

— Разумеется, — ответила леди О'Каллаган.

— Ну вот, — сказал Аллейн, повернувшись к кровати, безукоризненно аккуратной под туго натянутым покрывалом и пирамидой взбитых подушек. — Вот сиделка Грэхем привела вас сюда. Когда вы вошли, куда вы сели? С обеих сторон кровати? Было так, сиделка?

— Да. Леди О'Каллаган села вот здесь, — тихо ответила личная сиделка сэра Дерека.

— Тогда, если не возражаете, займите ваши прежние места…

Леди О'Каллаган уселась на стул справа от кровати с таким видом, словно снисходит до весьма вульгарного фарса.

— Идите сюда, Рут, — сказала она спокойно.

— Но зачем? Инспектор Аллейн… это так ужасно… так хладнокровно… это не нужно! Я не понимаю… Вы были так добры… — Она увязла в собственных словах и повернулась к нему, всплеснув руками в полнейшем отчаянии. Аллейн быстро подошел к ней.

— Мне очень неприятно, — проговорил он. — Я знаю, что это ужасно. Но крепитесь — ваш брат понял бы вас, я уверен.

Рут жалобно уставилась на него. Она казалась страшно ранимой: большое некрасивое лицо, пятнистое от слез, выцветшие глаза, в которых дрожало сомнение. Что-то в выражении лица Аллейна ободрило ее. Как послушное неуклюжее животное, она поднялась и протопала ко второму стулу.

— Что теперь, сиделка?

— Пациент наполовину пришел в сознание вскоре после того, как его привезли. Я услышала шаги сэра Джона и вышла.

— Сделайте это, пожалуйста.

Она тихо вышла.

— А теперь, — продолжал Аллейн, — что было дальше? Больной заговорил?

— По-моему, он сказал, что чувствует сильную боль. Больше ничего, — пробормотала леди О'Каллаган.

— О чем вы говорили между собой?

— Я… я сказала ему, что это его беспокоит аппендицит, что скоро здесь будет доктор… что-то в этом роде. Он, кажется, снова потерял сознание.

— Вы разговаривали между собой?

— Не помню.

Аллейн наугад сказал:

— Вы обсуждали его боли?

— По-моему, нет, — спокойно ответила леди О'Каллаган.

Рут повернулась и сквозь слезы с удивлением посмотрела на свою невестку.

— А вы что-то вспомнили, мисс О'Каллаган? — спросил Аллейн.

— По-моему… да… о Сесили!

— Что такое? — мягко спросил Аллейн.

— Я что-то сказала насчет того… что как бы я хотела… О Сесили!

Открылась дверь, и снова вошла сиделка Грэхем.

— По-моему, я вернулась именно в этот момент и сказала, что сэр Джон хочет переговорить с леди О'Каллаган, — сказала она, бросив на Рут тревожный взгляд.

— Очень хорошо. Тогда выйдите, пожалуйста, с сиделкой, леди О'Каллаган.

Они вышли, и Рут с инспектором посмотрели друг на друга. Их разделяла уютно застеленная кровать. Вдруг Рут издала самый настоящий вой и рухнула лицом вниз на покрывало с тканым узором.

— Послушайте, — сказал Аллейн. — И поправьте меня, если я ошибусь. Мистер Сейдж дал вам коробочку с порошками, которые, по его словам, должны были облегчить боль. Когда остальные вышли из комнаты, вы решили, что должны дать брату один из этих порошков. На столе возле вас стоял стакан с водой. Вы сняли обертку с коробочки, уронили обертку на пол, вытряхнули из коробочки порошок, растворили его в стакане воды и дали брату. Оказалось, что он действительно облегчил боль, и, когда вернулись остальные, им показалось, что пациенту стало лучше? Я прав?

— О-о-оох, — завыла Рут, подняв голову. — Ох, откуда вы знаете? Сесили сказала мне, чтобы я лучше молчала про это. Я рассказала ей все. Господи, что мне делать?

— Вы сохранили коробочку с остальными порошками?

— Да. Она… они сказали мне выбросить… но… но я подумала, что там — яд… что я убила его, — голос ее стал пронзительным от ужаса. — Я подумала, что надо принять их… самой. Покончить с собой. Многие из нас так поступали, вы же знаете… Двоюродный дедушка Юстас, и кузина Оливия Кейсбек, и…

— Вы не совершите подобного трусливого поступка. Что подумал бы о вас ваш брат? Вы поступите храбро и поможете нам найти правду. Ну-ну, — сказал Аллейн точь-в-точь как ребенку, — не надо. Где эти страшные порошки? Готов поспорить, они до сих пор у вас в сумке.

— Да, — прошептала Рут, широко раскрыв глаза. — Они у меня в сумке. Вы совершенно правы. Вы совершенно правы. Вы такой умный — сразу догадались… Я думала, вы меня арестуете… — Она сделала нелепый жест, словно вытерла рот кулаком.

— Отдайте мне порошки, — сказал Аллейн.

Рут послушно принялась рыться в огромной сумке. Оттуда выстреливали самые разнообразные предметы. Аллейн, безумно волнуясь, что остальные Могут вернуться, подошел к двери. В конце концов на свет появилась маленькая картонная коробочка. Он собрал прочий хлам Рут и сунул его кучей обратно в сумку, как раз когда дверь открылась. Сиделка Грэхем отошла в сторону и пропустила Филлипса.

— По-моему, пора, — сказала сиделка.

— Правильно, — ответил Аллейн. — Сэр Джон, я полагаю, что мисс О'Каллаган покинула комнату, пока вы обследовали пациента, поставили диагноз и решили срочно оперировать.

— Да. Когда вернулась леди О'Каллаган, я предложил ей, чтобы операцию провел Сомерсет Блэк.

— Именно так. А леди О'Каллаган просила вас, чтобы оперировали вы сами. Все с этим согласны?

— Да, — тихо подтвердила сиделка Грэхем.

Рут просто сидела, приоткрыв рот. Леди О'Каллаган неожиданно резко повернулась и отошла к окну.

— И тогда вы, сэр Джон, вышли, чтобы готовиться к операции?

— Да.

— Значит, с этой частью вопроса покончено.

— Нет!

Голос Сесили О'Каллаган прозвучал так свирепо, что они все подпрыгнули. Она повернулась к ним и уставилась на Филлипса. Она смотрелась великолепно. Бесцветный фасад словно озарился светом.

— Нет! Почему вы намеренно игнорируете то, что мы все здесь слышали, то, о чем я вам рассказала? Спросите сэра Джона, что сказал мой муж, когда он увидел, кого мы привели, чтобы оказать ему помощь? — Она подчеркнуто повернулась к сэру Джону. — Что Дерек сказал вам? Что он сказал?

Филлипс смотрел на нее так, словно видел в первый раз. Лицо его выражало только глубочайшее изумление. Когда он ответил ей, в голосе его звучал только здравый смысл без малейшего намека на драматичность.

— Он был испуган, — сказал он.

— Он воскликнул, и мы все слышали: «Не позволяйте…» Вы помните? — Она уверенно обратилась к сиделке Грэхем: — Вы помните, как он выглядел? Вы поняли, что он имел в виду?

— Я сказала тогда, — с вызовом ответила сиделка Грэхем, — и говорю сейчас: сэр Дерек не понимал, что говорит.

— Ну что ж, — мягко заметил Аллейн, — поскольку мы все теперь про это знаем, мне кажется, что вы, я и сэр Джон спустимся вниз. — Он повернулся к леди О'Каллаган. — На самом деле, как я помню, вы оставались в клинике во время операции, но, разумеется, сейчас такой необходимости нет. Леди О'Каллаган, могу я теперь вызвать вашу машину, чтобы вас отвезли на Кэтрин-стрит? И, если позволите, я отправлюсь в операционную.

Внезапно до Аллейна дошло, что леди О'Каллаган взбешена до крайней степени и просто не может ничего ответить. Он взял Филлипса за локоть и подтолкнул его к дверям.

— Оставим сиделку Грэхем наедине с пациентом, — сказал он.

Глава 17

Следственный эксперимент завершен

Четверг, восемнадцатое. Вечер

Операционная бригада, казалось, от души увлеклась экспериментом. В предоперационной кипела весьма правдоподобная деятельность. Там сестра Мэриголд, Бэнкс с очень мрачной физиономией и Джейн Харден мыли все кругом и гремели инструментами, в то время как инспектор Фокс, втиснув свое массивное тело в угол, смотрел на них с благостным видом и непроницаемым выражением лица. Из-за двери в операционную доносилось басовитое бормотание, которое сказало инспектору Аллейну, что там находится инспектор Бойз.

— Все готово, сестра? — спросил Аллейн.

— Совершенно, инспектор.

— Ну, вот и мы.

Он отошел в сторону, и вошли Филлипс, Томс и Робертс.

— Вы сейчас примерно на той же стадии приготовлений, что и в тот раз?

— Абсолютно на той же.

— Отлично. Что теперь? — Аллейн повернулся к мужчинам.

Все молчали. Робертс почтительно повернулся к Филлипсу, который подошел к Джейн Харден. Джейн и Филлипс не смотрели друг на друга. Филлипс, казалось, не слышал вопроса Аллейна. Томс важно прокашлялся.

— Ну-ка, посмотрим… Если я правильно помню, сейчас мы должны были бы сразу приступить к работе. Робертс сказал, что он пройдет на пост анестезиолога, а сэр Джон, по-моему, прошел сразу в операционную. Правильно, сэр?

— Вы немедленно отправились в операционную, сэр Джон? — спросил Аллейн.

— Что? Я? Да, кажется, так…

— Прежде чем помылись?

— Естественно.

— Ну что ж, начнем? Доктор Робертс, вы ушли на пост анестезиолога один?

— Нет. Сиделка… э-э-э?.. — Робертс, моргая, уставился на Бэнкс. — Сиделка Бэнкс пошла со мной. Я посмотрел аппарат для анестезии и попросил сиделку Бэнкс дать знать сиделке сэра Дерека, когда мы будем готовы.

— Тогда приступайте. Фокс, вы остаетесь с доктором Робертсом. Теперь, пожалуйста, сэр Джон.

Филлипс немедленно прошел в операционную, за ним последовал Аллейн. Бойз прекратил свое басовитое мурлыканье, которое доносилось словно из-под земли, и по знаку Аллейна занял место в предоперационной. Филлипс, не говоря ни слова, подошел к столику у стены, на котором, как и в прошлый раз, в лотках со стерильным раствором лежали шприцы. Хирург вытащил из кармана футляр для шприцев, посмотрел на первую трубочку, сделал вид, что она пуста, вытащил вторую и, выбрызнув воду из шприца в мензурку, бросил туда одну таблетку.

— Это то, что я сделал тогда… как мне кажется, — сказал он.

— А потом? Вы вернулись в предоперационную? Как насчет мистера Томса?

— Да. Сейчас тут должен появиться мистер Томс.

— Мистер Томс, прошу вас, — крикнул Аллейн.

Двери распахнулись, и вошел Томс.

— Привет, привет. Я вам нужен?

— Если я правильно понял, вы смотрели, как сэр Джон набирал раствор в шприц.

— Ах да! Конечно, смотрел, — добавил Томс уже серьезнее.

— Вы еще заметили что-то по поводу количества воды.

— Да, я знаю, но… послушайте, вы же не хотите, чтобы я подумал…

— Я просто хочу, чтобы вы воспроизвели свои действия без комментариев, мистер Томс.

— Да-да, конечно.

Филлипс стоял со шприцем в руке. Он серьезно и несколько рассеянно смотрел на своего ассистента. По знаку Аллейна он наполнил шприц.

— Как раз в этот момент мистер Томс заметил что-то по поводу количества воды, — тихо сказал он. — Я его осадил и отправился на пост анестезиолога, где и сделал укол. Пациент находился там вместе с личной сиделкой.

Он взял шприц и вышел. Томс, сделав Аллейну гримасу, отошел.

Аллейн резко сказал ему:

— Минутку, мистер Томс. По-моему, вы оставались в операционной минуту или две.

— Нет-нет. Простите, инспектор… Мне думается, я вышел в предоперационную, прежде чем ушел сэр Джон.

— Сэр Джон думает иначе, и у сиделок сложилось впечатление, что вы вышли немного погодя.

— Может быть, — сказал Томс. — Честное слово, не помню.

— Вы совсем не представляете себе, что вы делали в течение этих нескольких минут?

— Абсолютно.

— М-да… В таком случае я вас оставлю. Бойз!

Инспектор вернулся в операционную, а Аллейн вышел.

Примерно через минуту к нему присоединился Томс.

Сэр Джон показался в предоперационной и стал мыться. Ему помогали Джейн Харден и сестра Мэриголд, которая затем помогла хирургам одеться.

— Я чувствую себя идиотом, — весело сказал Томс.

Ему никто не ответил.

— Сейчас, — сказал Филлипс тем же отчужденным тоном, — мистер Томс рассказывает мне о пьесе в «Палладиуме».

— Все согласны? — спросил Аллейн остальных. Женщины согласно закивали.

— Что дальше?

— Простите, но я помню, что мистер Томс вышел в операционную, а затем позвал туда меня, — пробормотала сестра Мэриголд.

— Спасибо, сестра. Значит, вы уходите.

Аллейн подождал, пока двери не сомкнулись за Томсом, и повернулся к Филлипсу, который молча стоял возле Джейн Харден, уже в маске и операционном халате.

— Значит, в этот момент вы остались одни? — сказал он, стараясь не подчеркивать своих слов.

— Да, — ответил Филлипс.

— Вы не могли бы пересказать мне, что было сказано между вами?

— О, ради бога, — прошептала Джейн, — ну пожалуйста, пожалуйста… — Она заговорила впервые за все время.

— Вы не можете избавить ее от всего этого? — спросил Филлипс. В его голосе слышалось напряжение.

— Простите — если бы я только мог…

— Я сам скажу ему, Джейн. Мы говорили о том, какая странная создалась ситуация. Я снова попросил ее выйти за меня замуж. Мисс Харден ответила «нет»: она чувствовала, что принадлежит О'Каллагану. В общем, она пыталась объяснить мне свою точку зрения.

— Вы кое-что забыли — вы не думаете о себе. — Джейн стояла перед Филлипсом, словно пыталась заслонить его от Аллейна. — Сэр Джон сказал, что ему не хочется оперировать и что он отдал бы все на свете, чтобы его сейчас тут не было. Это его подлинные слова. Он сказал мне, что пытался уговорить ее — его жену — попросить кого-нибудь другого сделать эту операцию. Ему была противна сама мысль об этой операции. Неужели похоже на то, что он задумал тогда причинить ему какой-то вред? Ну посмотрите! Он никогда не думает о себе — он хочет только помочь мне, а я этого не стою. Я сто раз ему говорила.

— Джейн, дорогая моя, не надо…

В дверь постучали, и заглянул Робертс.

— По-моему, сейчас мне пора войти и начать мыться, — сказал он.

— Входите, доктор Робертс.

Робертс посмотрел на остальных.

— Простите, сэр Джон, — начал он почтительным тоном, каким всегда обращался к Филлипсу, — но, насколько я помню, мистер Томс вошел вместе со мной.

— Вы совершенно правы, Робертс, — вежливо согласился Филлипс.

— Мистер Томс, прошу вас, — снова позвал Аллейн.

Томс ворвался в комнату.

— Я снова опоздал, а? — заметил он. — Суть в том, что я никак не могу упомнить, хоть убей, когда я входил и выходил. Наверное, теперь я должен мыться? Да?

— Будьте любезны, — спокойно ответил Аллейн.

Наконец все были готовы, и Робертс вернулся к инспектору Фоксу на пост анестезиолога. Остальные, сопровождаемые Аллейном, пошли в операционную.

Лампы над столом были включены, и Аллейн снова ощутил выжидательную атмосферу операционной. Филлипс немедленно отошел к торцу стола, обращенному к окну, и выжидательно встал, держа перед собой на весу руки в перчатках. Томс стоял в ногах стола. Сестра Мэриголд и Джейн стояли поодаль.

Раздался вибрирующий дребезжащий звук. Дверь поста анестезиолога открылась, и появилась каталка, которую везла сиделка Бэнкс. Доктор Робертс и сиделка Грэхем шли сзади. На каталке лежал продолговатый сверток, состоящий из одеял и подушек. Робертс и Бэнкс подняли и переложили сверток на стол. Бэнкс установила ширму примерно двух футов высотой поперек того места, где находилась бы грудь пациента. Остальные подошли поближе. Бэнкс увезла каталку.

Теперь, когда все столпились возле стола, иллюзия была полная. Конус света ослепительно лился на стол между белыми фигурами, заливая сиянием их лица в масках и грудь халатов. Спины оставались почти в темноте, и между светом и темнотой пролегала сверкающая грань, четко очертившая силуэты. Со своих постов вернулись Фокс и Бойз и невозмутимо встали в дверях. Аллейн обошел операционную и остановился примерно в двух ярдах от изголовья стола.

Робертс вкатил свой анестезиологический аппарат. И вдруг одна из белых фигур издала пронзительный вскрик — не то плач, не то протест:

— Это слишком ужасно… Я не могу!

Это была старшая сестра, безупречная сестра Мэриголд. Она закрыла лицо руками, словно не желала видеть нечто очень страшное. Сестра попятилась прочь от стола и наткнулась на анестезиологический аппарат. От толчка он откатился в сторону, и сестра чуть не упала, но схватилась за аппарат, чтобы удержать равновесие.

Наступила секундная тишина, а затем толстенькая фигурка в белом вдруг выкрикнула ругательство.

— Какого дьявола вы тут вытворяете? Вы что, хотите поубивать…

— В чем дело? — громко спросил Аллейн. В голосе у него появилась режущая нотка, которая заставила все закутанные в белое головы повернуться к нему. — Что такое, мистер Томс?

Томс, вставший на колени, выглядел смехотворно. Он лихорадочно протянул руку к аппарату. Робертс, который наклонился к нижней планке рамы и быстро осмотрел ее, оттолкнул маленького доктора в сторону. Он проверял гайки, которые крепили раму. Руки его слегка дрожали, и его лицо — единственное, на котором не было маски, — очень сильно побледнело.

— Все прекрасно держится, Томс, — сказал он. — Ни одна из гаек не ослабла. Сестра, отойдите, пожалуйста.

— Я не хотела… простите… — начала сестра Мэриголд.

— Вы понимаете… — сказал Томас изменившимся до неузнаваемости голосом, — вы соображаете, что, если бы хоть один из этих цилиндров выпал и взорвался, нас бы никого не осталось в живых? Вы это знаете?

— Глупости, Томс, — сказал Робертс дрожащим голосом. — Весьма маловероятно, что такое могло произойти. Для этого потребуется нечто большее, чем падение цилиндра, уверяю вас.

— Я очень виновата, простите, право, мистер Томс, — сказала мрачно сестра. — Бывают такие случаи…

— Таких случаев не должно быть, — рявкнул Томс. Он присел, чтобы проверить гайки.

— Оставьте аппарат в покое, мистер Томс, — сказал резко Робертс. — Уверяю вас, он в полном порядке.

Томс не ответил. Он встал на ноги и повернулся к столу.

— И что теперь? — спросил Аллейн.

Его глубокий голос взбодрил всех. Филлипс тихо заговорил.

— Я сделал разрез и продолжал операцию. Обнаружил прорвавшийся воспаленный аппендикс и перитонит. Я продолжал работать как обычно. На этой стадии, по-моему, доктор Робертс начал беспокоиться относительно пульса и общего состояния пациента. Я прав, Робертс?

— Совершенно верно, сэр. Я попросил сделать пациенту укол камфары.

Не дожидаясь, пока ее попросят, сиделка Бэнкс подошла к столику у стены, взяла ампулу камфары, изобразила, что наполняет шприц, и вернулась к «пациенту».

— Я ввела камфару, — сказала она лаконично.

В голове у Аллейна вертелись слова по образцу тех, что печатают в букварях: «А купил Ампулу, Б ее Берег, В ее Ввела…»

— А потом? — спросил он.

— После окончания операции я попросил сыворотку.

— Я принесу ее, — отважно сказала Джейн.

Она направилась к столику и, остановившись возле него, произнесла:

— Я стояла и не могла решиться. Мне было нехорошо. Я… у меня перед глазами все плыло.

— Кто-нибудь это заметил?

— Я оглянулся и понял: что-то не так, — сказал Филлипс. — Она просто стояла на месте и слегка покачивалась.

— Вы это заметили, мистер Томс?

— Н-ну… боюсь, инспектор, что я опозорился: я стал ее крыть на чем свет стоит. Да, сиделка? Я вел себя с вами по-свински, а? Я не понял, что с ней такое. Скверно, правда?

— Когда вы ее отругали, сиделка Харден принесла большой шприц?

— Да.

Джейн вернулась со шприцем на подносе. «Томс тронул ее», — вертелось в голове у Аллейна.

— Я ввел сыворотку, — сказал Томс.

— Затем мистер Томс спросил насчет состояния пациента, — продолжил Робертс. — Я ответил, что оно меня беспокоит. Помню, как сэр Джон заметил, что он понятия не имел, хотя лично знал пациента, насколько серьезно тот болен. Сиделка Бэнкс и я подняли пациента на каталку, и его увезли.

Они проделали все это со свертком.

— Тут я упала в обморок, — сказала Джейн.

— Драматический финал, а? — воскликнул Томс, к которому, казалось, полностью вернулось присутствие духа.

— Финал, — заметил Аллейн, — наступил потом. Пациента отвезли в его палату, где вы навестили его, доктор Робертс. С вами кто-нибудь был?

— Там все время была сиделка Грэхем. Я оставил ее в комнате и вернулся сюда, чтобы отчитаться за общее состояние пациента, которое показалось мне много хуже.

— А тем временем сэр Джон и доктор Томс мылись в предоперационной?

— Да, — ответил Филлипс.

— О чем вы говорили?

— Не помню.

— Да нет же, сэр, конечно, вы должны помнить! — сказал Томс. — Мы говорили насчет сиделки Харден — как она упала в обморок, и я сказал, что операция вас взволновала, а вы, — он ухмыльнулся, — сперва сказали, что нет, а потом согласились со мной. Это вполне естественно, честное слово, — объяснил он Аллейну, который поднял одну бровь и повернулся к сиделкам.

— Вы мыли и убирали операционную, а мисс Бэнкс произнесла одну из своих известных речей на тему о Заре Пролетариата? Так?

— Да, — огрызнулась Бэнкс.

— А тем временем доктор Робертс спустился и сообщил о состоянии пациента, и вы, сэр Джон, с мистером Томсом отправились наверх?

— Да. К нам присоединилась старшая сестра Мэриголд. Мы нашли, что состояние пациента резко ухудшилось. Как вы знаете, он умер спустя полчаса, не приходя в сознание.

— Спасибо. Это все. Я в высшей степени благодарен всем вам за то, что вы помогли мне в этом неприятном деле. Я не задержу вас больше, — он повернулся к Филлипсу. — Вы наверняка хотите поскорее вылезти из своих халатов.

— Если у вас больше нет вопросов, — согласился Филлипс.

Фокс открыл ему вращающиеся двери, и он вышел, а вслед за ним Томс, сестра Мэриголд, Джейн Харден и Бэнкс. Доктор Робертс подошел к анестезиологическому аппарату.

— Я уберу его с дороги, — сказал он.

— О-о-о… не могли бы вы оставить его здесь, пока будете переодеваться? — спросил Аллейн. — Я просто хотел бы зарисовать план операционной.

— Разумеется, — сказал Робертс.

— Вы не будете так любезны найти мне кусок бумаги и карандаш, доктор Робертс? Простите, что беспокою вас, но мне бы очень не хотелось посылать за ними одного из своих людей.

— Может, попросить у кого-нибудь? — предложил Робертс.

Он высунул голову в предоперационную и заговорил с кем-то:

— Инспектор Аллейн просит…

С другого конца операционной, тяжело ступая, подошел Фокс.

— Я слышу, как где-то во всю мочь звонит телефон, сэр, — сказал он, пристально глядя в глаза Аллейну.

— Вот как? Интересно, не из Ярда ли звонят? Пойдите и узнайте, ладно, Фокс? Я уверен, что сестра Мэриголд не будет возражать.

Фокс вышел.

— Инспектор Аллейн, — осмелился сказать Робертс, — я очень надеюсь, что следственный эксперимент удался… — он замолк. В предоперационной слышался звучный голос Филлипса. Взглянув на дверь, Робертс с надеждой добавил: —… со всех точек зрения.

Аллейн улыбнулся ему, проследив направление его взгляда.

— С этой точки зрения, доктор Робертс, вполне удался.

— Я очень рад.

С листочком бумаги и карандашом вошла Джейн Харден. Она отдала их Аллейну. Робертс смотрел, как Аллейн положил бумагу на столик у стены и достал свою стальную рулетку. Вернулся Фокс.

— Доктора Робертса к телефону, сэр, — объявил он.

— О, это вас, — сказал Аллейн.

Робертс вышел через пост анестезиолога.

— Заприте дверь, — бросил Аллейн.

Явно передумав рисовать план, он кошкой кинулся через всю операционную и наклонился над рамой анестезиологического аппарата. Пальцы его ощупывали гайки.

Бойз встал возле одной двери, Фокс возле другой.

— Вот чертовы гайки, приросли, что ли… — бормотал Аллейн.

Двойные двери из предоперационной вдруг распахнулись, ударив инспектора Бойза по широченной спине.

— Минуточку, сэр, минуточку, — проворчал он.

Под его вытянутой ручищей появилось лицо мистера Томса. Глаза его были устремлены на Аллейна.

— Что вы делаете? — сказал он. — Что такое вы делаете?

— Минуточку, сэр, будьте любезны, — повторил Бойз и огромной, но аккуратной лапищей вытолкнул Томса назад и закрыл двери.

— Посмотрите только! — прошептал Аллейн.

Фокс и Бойз на миг увидели, что держит в руке Аллейн. Потом он снова наклонился и продолжил работу в том же бешеном темпе.

— Что нам делать? — тихо спросил Фокс. — Прямо сейчас, а?

Аллейн с минуту колебался. Потом сказал:

— Нет — не здесь. Подождите! Вот как мы сделаем…

Он отдал распоряжения, и тут от телефона вернулся Робертс.

— Никого не было, — сказал он. — Я позвонил домой, но там меня никто к телефону не просил. Видно, кто-то дозвонился, а потом разъединили.

— Какая досада, — заметил Аллейн.

Вошла сестра Мэриголд, а за ней Томс. Мэриголд, увидев, что в операционной все еще хозяйничают люди из Скотланд-Ярда, остановилась в нерешительности.

— Эй, послушайте, — воскликнул Томс, — что это вы такое делаете? Поймали Робертса на месте преступления?

— Право, мистер Томс, — в ярости сказал Робертс и подошел к своему аппарату.

— Все в порядке, сестра, — сказал Аллейн. — Я закончил. Наверное, вы хотите убрать здесь?

— О да, если можно.

— Приступайте. Мы сейчас улетучимся. Фокс, помогите доктору Робертсу с этим судком для уксуса.

— Благодарю вас, — сказал доктор Робертс, — я как-нибудь справлюсь.

— Нам не составит никакого труда, сэр, — заверил его Фокс.

Аллейн оставил их в операционной. Он сбежал по лестнице и выскочил на Брук-стрит, где сел в такси.

Через сорок минут то же самое такси отвезло его на Вигмор-стрит. На сей раз с Аллейном поехали еще два сержанта в штатском. Маленький дворецкий доктора Робертса открыл им дверь. Лицо его было смертельно бледно. Он, не говоря ни слова, посмотрел на Аллейна и отошел в сторону. Аллейн, за которыми шли его люди, прошел в гостиную. Робертс стоял перед камином. Над ним в свете ламп весело поблескивала картина с маленьким озерцом и рождественскими елками. Фокс стоял в дверях, а Бойз возле окна. Анестезиологический аппарат подкатили к столу.

Когда Робертс увидел Аллейна, он сперва пытался заговорить. Губы его подергивались, словно он пытался что-то сказать, но слов не было. Наконец он выдавил:

— Инспектор Аллейн… почему вы… послали этих людей… за мной?

Они с минуту молча смотрели друг на друга.

— Пришлось, — сказал Аллейн. — Доктор Робертс, у меня с собой ордер на ваш арест. Предупреждаю вас…

— Что вы хотите сказать? — взвизгнул Робертс. — У вас нет никаких оснований… никаких доказательств… идиот… что вы делаете?!

Аллейн подошел к аппарату, похожему на судок для масла и уксуса. Он наклонился, отвинтил одну из гаек и вытащил ее. С ней вместе вытянулся шприц. «Гайка» была вершиной плунжера.

— Вот вам достаточные основания, — сказал Аллейн.

Чтобы удержать Робертса, понадобились четыре человека. Они надели на него наручники. Сумасшедшие иногда обладают огромной физической силой.

Глава 18

Ретроспектива

Суббота, двадцатое. Вечер

Два вечера спустя после ареста Робертса Аллейн обедал с Найджелом и его невестой Анджелой. Найджел уже истерзал инспектора просьбами дать материал для репортажа, и тот бросил ему пару костей: грызи! Анджела, однако, мечтала услышать историю из первых рук. Во время обеда инспектор был молчалив и задумчив. Что-то заставило Анджелу метко пнуть Найджела в щиколотку, когда он заговорил про арест. Найджел подавил вопль боли и свирепо уставился на нее.

— Очень больно, Батгейт? — спросил Аллейн.

— Э-э-э… да… — сконфуженно признался Найджел.

— Откуда вы знаете, что я его пнула? — спросила Анджела. — Как я заметила, вам стоит сделаться сыщиком!

— Вы, может, и не заметили, но я близок к тому, чтобы распрощаться с полицией.

— Батюшки! Вы в желчном настроении, да? Разве вы не довольны тем, как закончили это дело, мистер Аллейн? — осмелилась спросить Анджела.

— Человек никогда не бывает доволен счастливой случайностью, к которой он не имеет отношения.

— Случайностью?! — воскликнул Найджел.

— Именно так.

Аллейн понюхал свой портвейн, значительно посмотрел на Найджела и пригубил рюмку.

— Валяйте, — сказал он безропотно. — Спрашивайте. Я прекрасно отдаю себе отчет, зачем я тут, и вы не каждый день угощаете таким вином. Взятка. Тонкий подкуп. Разве не так?

— Так, — просто ответил Найджел.

— Я не позволю загонять мистера Аллейна в угол, — сказала Анджела.

— Если бы он мог меня загнать, вы бы позволили, — откликнулся Аллейн. — Я уже знаю ваши трюки и манеры.

Найджел и Анджела молчали.

— Собственно говоря, — продолжал Аллейн, — я как раз собирался часами говорить и говорить.

Они просияли.

— Какой же вы ангел, ей-богу, — сказала девушка. — Отнесем этот графин в соседнюю комнату. Не смейте сидеть над ним за обеденным столом. Дамы собираются покинуть столовую.

Она встала. Аллейн открыл ей дверь, и она прошла в маленькую гостиную Найджела, где быстро положила в огонь четыре полена, поставила низенький столик между двумя креслами и уселась на коврик перед камином.

— Идите сюда! — грозно позвала она.

Мужчины вошли. Аллейн благоговейно поставил графин на столик. Они расселись.

— Ну вот, — сказала Анджела, — это, я считаю, замечательно.

Она переводила взгляд с Найджела на Аллейна. У обоих был блаженный вид хорошо накормленных особей. Огонь весело взметался языками пламени, потрескивал и гудел, освещая темные волосы инспектора и его восхитительные руки. Он откинулся назад и, вздернув подбородок, повернул голову и улыбнулся ей.

— Можете начинать, — сказала Анджела.

— Но откуда?

— С самого начала… то есть с операционной.

— О-о… Замечание, которое я неизменно отпускаю по адресу операционной, — это то, что она представляет собой сцену для идеального убийства. Вся она полностью бывает убрана по науке сразу же после того, как убирают тело жертвы. Ни единого шанса найти отпечатки пальцев, никаких важных следов, никаких мелочей или кусочков на полу. Ничего. Но, если честно, даже если бы все оставили как было, мы все равно не нашли бы ничего, что указывало на Робертса. — Аллейн снова замолчал.

— Начните с того, как вы в первый раз заподозрили Робертса, — предложил Найджел.

— Лучше с того места, как вы его заподозрили. Знаете, такой смешной человечек…

— Черт, верно. Так я и сказал.

— А как вы его заподозрили? — спросила Анджела.

— У меня не было на его счет никакой определенной теории, — сказал Аллейн. — Вот почему я и говорил о неудаче. У меня было предчувствие, а предчувствия я ненавижу. В первый раз, когда я увиделся с ним у него дома, мне стало очень не по себе и в голове начали крутиться всякие фантастические предположения. Мне показалось, что он фанатик. Эта длиннющая пылкая лекция насчет наследственного безумия… какая-то она была слишком свирепая. Он явно чувствовал себя очень неуютно, когда говорил про О'Каллагана, и все же не мог удержаться, чтобы не говорить о нем. Он очень тактично настаивал на теории самоубийства и поддерживал ее рассказами о евгенике. Он был явно искренним и говорил совершенно серьезно. Вся атмосфера вокруг него была неуравновешенной. Я увидел в нем человека с навязчивой идеей. Потом он рассказал мне историю о том, как по ошибке дал пациенту слишком большую дозу и с тех пор не делает уколы. Мне стало не по себе, потому что это было весьма удобное доказательство его невиновности. «Он не мог совершить этого убийства, потому что никогда не делает уколов». Потом я увидел его стетоскоп с рядами зарубок на стволе, и снова у него наготове совершенно правдоподобное объяснение. Он сказал, что это своего рода учет каждого случая, когда он смог успешно дать наркоз пациенту с тяжелым сердечным заболеванием. А мне вспомнились индейские томагавки и книги Эдуарда С. Теллиса, а еще ярче — рогатка, что была у меня в детстве, на которой я вырезал зарубку всякий раз, как убивал птицу. И меня начала терзать мысль, что стетоскоп был именно такой «учетной палочкой». Когда мы обнаружили, что он — один из компании Ленин-холла, я на миг подумал, не может ли он оказаться их агентом. Но почему-то мне казалось, что Ленин-холл мало что значит в нашем деле. Узнав, что он собирался вымучить из них поддержку закону о стерилизации, я почувствовал, что это прекрасно объясняет, почему он с ними связался. Когда в следующий раз мы с ним встречались, я собирался застать его врасплох, задав ему вопрос про Ленин-холл. Он совершенно разбил мой замысел, когда сам заговорил об этом. Это мог быть и тонкий ход, но мне так не показалось. Он дал мне почитать свою книгу, и в ней я снова увидел фанатика. Не знаю, почему получается, что исследование любой отрасли научной мысли, которая так или иначе связана с сексом, часто приводит к болезненным расстройствам. Не всегда, разумеется, но очень часто. Я постоянно с этим сталкиваюсь. Это интересный вопрос, и я хотел бы услышать на него ответ. Книга Робертса — здравый, хорошо написанный трактат с призывом размножаться разумно. В тексте не было ни малейшей истерии, и все же в личности автора, между строк, мне почудилась истерия. Была одна глава, где он утверждал, что будущие цивилизации смогут вполне избежать расходов и хлопот по содержанию умственно отсталых и неполноценных особей путем их полного устранения. «Стерилизация, — писал он, — со временем может смениться уничтожением неполноценных». Прочитав это, я заставил себя повернуться лицом к той тревожной мысли, которая беспокоила меня с момента первого разговора с ним. О'Каллаган происходил, по мнению Робертса, из «запятнанного безумием» рода. Предположим… Предположим, подумал я, краснея от собственной мысли, Робертсу пришла в голову блестящая идея начать благословенную работу и убирать таких людей всякий раз, когда ему представлялась такая возможность. Предположим, у него это получилось несколько раз, и, каждый раз, когда его старания увенчивались успехом, он делал зарубку на своем стетоскопе.

— Ох, убийственно! — воскликнул Найджел.

— В буквальном смысле.

— Выпейте еще портвейна.

— Спасибо. Это показалось мне настолько притянутым за уши, что у меня не хватило храбрости поделиться своей теорией с Фоксом. Я проверял все остальное — мистера Сейджа и патентованные средства, Филлипса и его девушку, Бэнкс и большевиков. Ну что ж, в порошках, которыми Сейдж снабжал мисс О'Каллаган, — «Фульвитавольтс», Как он их называет, — наличествовало небольшое количество гиосцина. Второе средство, которое мисс О'Каллаган попыталась дать своему брату в клинике, тоже содержало не слишком много гиосцина — я взял у нее остатки на анализ. Разумеется, сознание ответственности за то, что О'Каллаган принял определенное количество этого препарата, нагнало на мистера Сейджа смертельный ужас, особенно потому, что он был одним из Ленин-холла. Сейдж попытался заставить меня поверить, что второе зелье было составлено по рецепту неизвестного врача, и едва не доставил себе же самому серьезные неприятности. С его снадобьями дело прояснилось, и мистер Сейдж удалился со сцены. Бэнкс могла заменить камфару гиосцином, пока готовила укол, но я обнаружил, что пузырек с готовым раствором гиосцина был полон, за исключением одной дозы, которая была израсходована на следующей операции. Она могла, конечно, пронести гиосцин с собой или долить пузырек потом, но это казалось маловероятным. Оставался Филлипс, и он меня ужасно волновал. Он так ярко выделялся: своими угрозами, возможностью совершить преступление, мотивом… При нем Робертс бледнел. Я поймал себя на мысли, что постоянно сравниваю этих двоих. В конце концов, представлялось очевидным, что у Робертса не было возможности сделать укол, зато у несчастного Филлипса такая возможность была постоянно. Я специально назначил следственный эксперимент, чтобы посмотреть, не отыщется ли такая возможность для Робертса. Я заехал за Робертсом к нему домой. И там отметил, что Робертс проигнорировал мою просьбу к Филлипсу привезти тот самый анестезиологический аппарат. Когда я ему напомнил, он его прикатил. Я заметил, что он очень не хотел, чтобы я к аппарату притрагивался. Он несколько раз проверял гайки. Это было вполне разумно, но его действия заставили меня запомнить эти гайки. Учтите, я ни в коем случае не прикипел душой к своей фантастической идее — скорее наоборот, я стыдился ее! Я пытался убедить сам себя, что главный подозреваемый — Филлипс. Мы внимательно следили за ними всеми. И тут счастливая случайность — поразительная, невероятная! Старушка Мэриголд потеряла самообладание и споткнулась об этот уксусный судок, на котором укреплены газометры. Томс в некотором роде помог Робертсу, потому что свалял замечательного дурака и раскричался. Томс вообще трусоват, а тогда совсем позеленел от страха и устроил скандал. Если бы не моя тайная идея, я не стал бы наблюдать за Робертсом. А он сильно струхнул и очень старался, чтобы никто, кроме него, не трогал гайки. Я считаю, что Томс испугался напрасно, — на самом деле весьма маловероятно, что цилиндр мог взорваться. Но подумайте, какой шок испытал Робертс. А если бы шприц выпал?! Это было почти невозможно, но в тот момент, понимаете, его воображение, сознание, что он виновен, сыграли с его разумом злую шутку и он перепугался. Я почувствовал, что и со мной происходит то же самое. Дорогие мои, у меня голова пошла кругом!

— А когда же, — спросила Анджела, — доктор Робертс вколол пациенту гиасцин?

— Наверное, вскоре после того как пациента положили на стол. Ширма должна была скрыть его действия.

— Понятно…

— После следственного эксперимента Робертс никак не хотел оставлять нас одних. Он вертелся под ногами в операционной, намереваясь, разумеется, держать меня как можно дальше от аппарата. Фокс, благослови его Бог, сообразил, что происходит, и устроил фальшивый телефонный звонок. Он видел, что я хочу избавиться от Робертса. Как только мы остались одни, я накинулся на этот судок и в результате душераздирающей возни откопал шприц. Эврика! Фокс чуть не упал в обморок.

— Вы там же на месте и арестовали Робертса? — воскликнула Анджела.

— Нет-нет. Во-первых, у меня не было ордера на арест, а во-вторых… понимаете…

Аллейн уперся носом в сложенные руки.

— Ну что там еще? — спросила Анджела.

— Мне все-таки нравился этот человечек. Очень неприятно было бы посадить его в клетку прямо там. Однако я отправился за ордером, а Фокс и Бойз поехали с ним вместе домой. Они тщательно наблюдали за ним, на случай если он попытается нанести себе coup de grace28, но он не решился на это. Когда я его арестовал, у него наступил своего рода ужасный шок, кошмарный момент ясности мыслей. Он так дрался, что, казалось, здоровый человек помешался, но мне кажется, что было наоборот: безумец на миг выздоровел. Продолжалось все это лишь несколько минут. Нет, на мой взгляд, ему действительно все безразлично. Он сделал полное признание. Конечно, он не в себе. Ему, разумеется, придется отвечать перед судом, но мне кажется, суд найдет, что гайки развинтились не только в аппарате, а и у него в мозгах. Может даже оказаться, что Робертс, чувствуя безумие в себе, тем яростнее уничтожал прочих безумцев. Тут именно та система в безумии, которую чаще всего и обнаруживаешь в подобных случаях.

— Если бы старшая сестра не оступилась, вы бы его никогда не нашли? — спросил Найджел.

— Думаю, нашли бы — в конце концов. Мы запросили материалы на него из Австралии и Канады. Они вот-вот придут. Когда мы все соберем, я уверен, что обнаружится серия смертей в тех случаях, когда наркоз давал Робертс. И все они окажутся случаями, когда в семье пациента прослеживается наследственное безумие. Не сомневаюсь, что они по количеству совпадут с зарубками на стетоскопе — минус одна.

— Минус одна? — спросил Найджел.

— Несомненно, он добавил еще одну в четверг, одиннадцатого. Последняя зарубка выглядит более свежей, хотя он втирал в нее грязь, чтобы она казалась старой. Вы можете спросить, — как говорят судьи, имея в виду, что вы должны спросить, — почему он самым странным образом оставил шприц в аппарате после того, как сделал свое дело. Совсем не так и странно. Это было в действительности самое безопасное место, какое только можно представить. Вне аппарата это был бы весьма подозрительный предмет, да еще с гайкой вместо головки плунжера. Мне кажется, что этот невероятный человечек наполнял гиосцином шприц всякий раз, когда его вызывали давать наркоз пациенту, которого он не знал. Просто на случай если пациент окажется из «ублюдков», как называют уродливых ягнят фермеры. Это разительный пример логики безумца.

— Ох, — воскликнула Анджела. — Я надеюсь, что его признают сумасшедшим.

— Вот как?

— А вы?

— Я не знаю. Это приведет его в сумасшедший дом для преступников. Очень жаль, что мы не можем сделать ему один из его же уколов.

Наступило недолгое молчание.

— Выпейте еще портвейна, — предложил Найджел.

— Спасибо, — ответил Аллейн. Однако он не налил себе портвейн, а продолжал сидеть, рассеянно глядя в огонь. — Видите ли, — тихо сказал он наконец, — Робертс сделал свое дело. С его точки зрения, это потрясающий успех. Он только и делает, что говорит, какой он умник. Заботит его лишь то, что его труд не будет оценен по достоинству. Он вовсю пишет монографию, за которую все ваши, Батгейт, боги с Флит-стрит предложат сказочные цены. По крайней мере, он может быть уверен, что защита у него будет компетентная.

— А как насчет сэра Джона Филлипса и Джейн Харден? — спросила Анджела.

— Что насчет них, мисс Анджела?

— Теперь она за него выйдет?

— А мне откуда знать?

— Она будет форменной дурой, если не выйдет, — заявила Анджела решительно.

— Боюсь, что ваш образ мыслей напоминает о кино. Вам нужен финальный крупный план: «Джон… я хочу тебе сказать…» Обмен зачарованными взглядами. Сэр Джон издает любовный рык: «Маленькая дурочка!» — и хватает ее в объятия. Медленное затемнение.

— Правильно, то самое. Мне нравится хэппи-энд.

— Мы в полиции не часто с ним сталкиваемся, — сказал Аллейн.

— Выпейте еще портвейна.

— Спасибо.

Найо Марш

Маэстро, вы убийца!

Глава 1

ПРОЛОГ В ОТКРЫТОМ МОРЕ

Облокотившись на леер, Аллейн смотрел на побуревший от времени морской причал, заполонённый людскими лицами. Минуту или две спустя все эти лица начнут отдаляться, постепенно расплываясь, а потом уже и вовсе превратятся в смутные воспоминания. «Мы заходили в Суву». Аллейна вдруг охватило почти неодолимое желание набросить на причал воображаемый обруч, чтобы, аккуратно вычленив, постараться увековечить деревянное сооружение в своей памяти. Поначалу праздно, как бы между прочим, а затем с неоправданной сосредоточенностью, Аллейн принялся запоминать открывшуюся его взору картину. Начиная с мелочей. Высоченный фиджиец с причудливо раскрашенной причёской. Ну и волосищи — ослепительно яркий фуксин в сочетании с ядовито-мышьяковой зеленью грозди свежесрезанных бананов. Поймав это дикое сочетание в силок извилин своей памяти, Аллейн с фотографической точностью запечатлел его. А следом — коричневое лицо, испещрённое голубоватыми бликами, отражавшимися от водной лазури, крепкий лоснящийся торс, белоснежную набедренную повязку и могучие ноги. Намётанный взгляд Аллейна выхватил из толпы хитросплетение коричневых ног на влажных досках. Его вдруг захватил азарт. Сколько он успеет запомнить, прежде чем корабль отплывёт? И звуки — их он тоже должен увезти с собой — характерное шлёпанье босых ступнёй, монотонный рокот голосов и обрывки песни, доносившиеся от стайки девушек-аборигенок, которые сгрудились в отдалении возле раскинувшейся над гладью гавани россыпи кроваво-красных кораллов. Нельзя забыть и запах — удивительный пряный аромат красного жасмина, кокосового масла и отсыревшего дерева, которым был напоён воздух. Аллейн расширил круг, включив в него ещё индианку в кричаще-розовом сари, сидевшую на корточках в тени развесистого изумрудно-зеленого банана; мокрые крыши будочек на пристани, а также покрытые лужами дорожки, веером расходившиеся от причала и бесцельно исчезавшие в мангровых болотах и темнеющих в отдалении горных грядах. А горы — ну разве можно забыть такое чудо? Пурпурно-багряные у основания, перерезанные посередине неспешной процессией облаков, а потом — резко взметнувшиеся в торжественное и неподвижное небо фантастическими пиками, изрезанными, как шпили средневековых рыцарских замков. Облака, окаймлённые выкрашенной в индиго бахромой, угрожающе темнеющие посередине невыплеснутым дождём. Цвета — сочные и густые краски, невыразимую палитру мокрой сепии, ядовитой зелени, кровавого фуксина и сочного индиго. Звучные голоса фиджийцев, гортанные и громкие, как будто доносились из органных труб, сочно прорезывали пропитанный влагой воздух, который и сам, казалось, звенел и вибрировал.

И вдруг все чуть-чуть померкло, краски потускнели. Корабль отвалил от причала. Уже и картина поблекла, да и голоса скоро растворятся, канув в Лету. Аллейн зажмурился и с удовлетворением убедился, что волшебная картина со всеми живыми красками и звуками полностью сохранилась в воображении. Когда он открыл глаза, корабль от пристани отделяла уже широкая полоса воды. Не желая больше смотреть на причал, Аллейн отвернулся.

— Господи, ну и зари-ища! — жеманно пропела красотка-блондинка, как всегда окружённая толпой поклонников. — Зуть! Только в этом городишке я похудела фунтов на десять. Кошмарная зара! Уфф!

Молодые люди громко захохотали.

— В Гонолулу жара ещё покруче, — поддразнил один из них.

— Может быть. Но всё равно — не такая одуряющая, как здесь.

— Как-то в знойном Гонолулу пережарилась акула! — задорно выкрикнул кто-то.

— Эх, ребята! — воскликнула жеманница, кокетливо закатив глаза и крутя бёдрами, как в гавайском танце. — Потерпите, пока мы придём в мой добрый старый Лулу — вот уж когда повеселимся на славу. Ах, как мне нравятся эти наклеечки на моих саквоязыках! — Она заприметила Аллейна. — Ой, вы только посмотрите, кто к нам позаловал! Скорей зе, зайчик идите в нашу компашку.

Аллейн медленно приблизился. Не успели они отплыть из Окленда, как он уже обратил внимание, что по отношению к нему синеглазая прелестница пускает в ход свои самые колдовские чары. А в голосе сразу появляются тёплые нотки. В глубине души Аллейн был польщён — как-никак, за красавицей ухлёстывало не менее дюжины молодых ухажёров. «Ах, уж эти тщеславные сорокалетние мужчины», — вздыхал он всякий раз, когда начинал думать на эту тему. Но блондинка была и впрямь настолько аппетитна, что Аллейн невольно признавал, что она привнесла свежесть и очарование в ожидаемую предсказуемость пароходного флирта.

— Полюбуйтесь только на него! — не унималась она. — Милашка ведь, правда? Ах, как зе ему к лицу эта английская чопорность! А глаза так и семафорят: дерзытесь от меня подальше! Открою вам секрет, ребятки. Эй, слушайте все! Этот мистер Аллейн — мой самый большой провал и позор. Я для него ровным счётом ничего не значу.

«Вот ведь, привязалась, бестия», — подумал Аллейн, а вслух произнёс:

— Я просто — отчаянный трус, мисс Ван Маес.

— В каком это смысле? — подозрительно осведомилась она. Огромные глазищи засияли.

— Я… я сам не знаю, — поспешно ответил смутившийся Аллейн.

— Полундра, мы пересекаем барьерный риф! — выкрикнул один из юнцов.

Все посыпались к борту. Мелкие волны лениво накатывали на коралловые рифы, омывая их с двух сторон, словно ребра неведомого страшилища, а потом рассыпаясь веером невысоких пенистых бурунчиков. А над Фиджи по-прежнему нависали низкие облака, тщетно грозя разразиться дождём. Сочный пурпур острова местами озарялся золотистыми пятнышками солнечных лучей, то тут, то там пробивавших себе бреши в серых облаках. Миновав торчащие как клыки, кораллы, корабль вышел в открытое море.

Аллейн воспользовался этой заминкой, чтобы исчезнуть; поспешно прошагав на корму, он вскарабкался по трапу на шлюпочную палубу. Там не было ни души — пассажиры, ещё не успев сменить одежду, в которой высаживались на остров, толпились на главной палубе. Задумчиво набив трубку, Аллейн кинул взгляд в сторону Фиджи. Да, там было приятно. Удивительно мирно и уютно.

— О, черт! — послышалось вдруг сверху. — Проклятье! Вот дьявольщина!

Аллейн испуганно задрал голову. На одной из покрытых брезентом шлюпок сидела женщина. Аллейну показалось, что она пытается проткнуть какой-то предмет. В следующую секунду женщина встала и выпрямилась. Аллейн увидел, что она одета в чудовищно замызганные фланелевые брючки и короткий рабочий халат мышиного цвета. В руке у неё Аллейн разглядел длинную кисть. Лицо незнакомки украшало здоровенное пятно зеленой краски, а коротко подстриженные волосы торчали, как караульная рота — похоже, что хозяйка в сердцах запустила в них пятерню, безжалостно зачесав непослушные пряди наверх. Женщина была худенькая и темноволосая. Она перебралась на нос шлюпки и Аллейну представилась возможность рассмотреть, чем она занималась. Маленький холст был пристроен к крышке настежь распахнутого ящичка для красок. У Аллейна перехватило дыхание. Как будто кто-то подсмотрел у него в мозгу столь тщательно запомненный причал в Суве и воплотил на холсте. Яркий пейзаж с поразительной, невероятной живостью передавал даже самое дыхание запечатлённой сцены. Картина была написана решительными, немного нервными мазками. Голубовато-розовые и ярко-зеленые тона сочетались в ней с удивительно естественной гармонией, как слова тщательно составленной фразы. Несмотря на видимую простоту, Аллейн был потрясён — скорее даже выплеском чувств, чем отражением зрительного восприятия.

Художница, зажав во рту незажженную сигарету, окинула своё творение придирчивым взглядом. Порылась в кармане, выудила носовой платок, служивший тряпочкой для стирания, и снова запустила пятерню в волосы.

— Что за чертовщина! — процедила она и вынула изо рта сигарету.

— Спичка нужна? — спросил Аллейн.

Художница вздрогнула, пошатнулась и неловко села.

— И долго вы уже здесь торчите? — нелюбезным тоном осведомилась она.

— Нет, я только что подошёл. Я… вовсе не подглядывал. Могу я поднести вам огоньку?

— О, ну спасибо. Бросьте мне коробок, пожалуйста. — Она закурила, глядя на Аллейна поверх изящных тонких рук, затем снова повернулась к своему пейзажу.

— Изумительная картина, — невольно вырвалось у Аллейна.

Женщина вздёрнула тонкое плечико, словно голос Аллейна проткнул ей барабанную перепонку, что-то невнятно пробурчала и вернулась к работе. Взяла палитру и принялась размазывать ножичком тонкий слой краски.

— Надеюсь, вы не собираетесь что-нибудь менять? — не сдержался Аллейн.

Художница обернулась и недоуменно уставилась на него.

— А почему бы и нет?

— Потому что это уже — совершенное творение. Вы… повредите ему… О, простите! — спохватился Аллейн. — Жуткая бесцеремонность с моей стороны, я понимаю. Извините, Бога ради.

— Да бросьте вы, — нетерпеливо отмахнулась незнакомка и, запрокинув назад голову, вгляделась в картину.

— Мне просто показалось… — неуклюже проблеял Аллейн.

— А вот мне показалось, — оборвала его художница, — что, вскарабкавшись на этот чертовски неудобный насест, я хоть чуточку смогу поработать в одиночестве.

— Сейчас поработаете, — заверил Аллейн, кланяясь её гордому профилю. Он попытался вспомнить, случалось ли ему хоть раз выслушивать подобные колкости от абсолютно незнакомого человека. Пожалуй, лишь несколько раз, причём — исключительно от личностей, которых ему приходилось допрашивать как офицеру Скотленд-Ярда. В тех случаях он всё равно стоял на своём. На сей же раз было совершенно очевидно, что ему не остаётся ничего иного, как извиниться и сгинуть. Уже дойдя до трапа, Аллейн обернулся.

— Если вы хоть что-то измените, даже самую малость, то станете преступницей, — твёрдо заявил он. — То, что вы создали — настоящий шедевр. Даже я это вижу, а я…

— … ни уха ни рыла в живописи не смыслю, но знаю, что мне это нравится, — свирепо закончила за него колючая незнакомка.

— Я собирался закончить фразу совсем другой банальностью, — миролюбиво произнёс Аллейн.

Впервые за все время художница удостоила его внимательным взглядом. Уголки её рта неожиданно вздёрнулись в очаровательной улыбке.

— Хорошо, — вздохнула она. — Что-то я веду себя чересчур сварливо. Настал мой черёд принести вам свои извинения. Я думала, что передо мной — самый обычный зевака-дилетант, который всем даёт поучительные советы.

— Боже упаси!

— Собственно говоря, я ничего особенного делать и не собиралась, — сказала она внезапно смущённым тоном, словно оправдываясь. — Вся загвоздка вот в этой фигуре на переднем плане — я слишком поздно про неё вспомнила. Я ведь начала работать всего за час до отплытия. Мне казалось, что в ней присутствовали голубовато-серые тона, но я точно не помню — где именно…

Она озабоченно замолчала.

— Конечно, присутствовали! — обрадованно воскликнул Аллейн. — Отражение воды на внутренней поверхности бёдер. Неужели не помните?

— Ей-богу! Точно — вы правы! — возбуждённо вскричала она. — Сейчас, подождите минутку.

Художница выбрала тонкую кисточку, провела по размазанной краске, на какое-то мгновение застыла, словно прицеливаясь, а потом аккуратно чиркнула по холсту.

— Вот так?

Аллейн ахнул.

— Совершенно идеально. Теперь уже точно — все. Баста. Можете расслабиться.

— Ну, хорошо, хорошо. А я и не подозревала, что вы тоже из художественной братии.

— Нет, я вовсе не художник. Все дело тут только в моей несносной самоуверенности.

Она начала складывать кисти.

— Что ж, должна отметить, что для непрофессионала вы необычайно наблюдательны. У вас замечательная зрительная память.

— Не совсем, — признался Аллейн. — Она у меня скорее — синтетическая.

Художница вскинула брови.

— Вы имеете в виду, что тренировали её специально?

— Да, в силу вынужденной необходимости.

— Почему?

— Хорошая зрительная память — одна из самых необходимых составных частей моей профессии. Позвольте, я возьму ваш ящичек.

— О — спасибо. Осторожнее с крышкой — она немного перепачкана. Было бы жалко испортить такие шикарные брюки. Подержите этюд?

— Может быть, я помогу вам спуститься? — предложил Аллейн.

— Я справлюсь сама, благодарю, — отрезала незнакомка, перебрасывая ногу через борт шлюпки.

Аллейн осторожно поставил холст перед собой на поручень и пристально всмотрелся. Темноволосая женщина, спрыгнув на палубу, приблизилась к нему, глядя на своё творение безразличным взором художника.

Аллейн хлопнул себя по лбу.

— Господи, ведь вы же, наверное — Агата Трой!

— Да, это я.

— Боже, что я за безнадёжный тупица!

— Почему? — изумилась Агата Трой. — Вы мне как раз здорово помогли.

— Спасибо, — сокрушённо покачал головой Аллейн. — Я ведь всего год назад посещал вашу персональную выставку в Лондоне.

— В самом деле? — с полным отсутствием какой-либо заинтересованности переспросила она.

— И как я сразу не догадался? Мне кажется, что есть нечто общее между этим этюдом и вашей картиной «На стадионе». Вы не находите?

— Да, вы правы. — Агата Трой вскинула брови. — У них единая композиция — расходящиеся лучом линии — и схожая цветовая гамма. И — одинаковое ощущение. Ладно, пойду к себе в каюту переодеваться.

— Вы сели на пароход в Суве?

— Да. Когда я посмотрела на причал с главной палубы, зрелище меня настолько захватило, что я сразу схватила кисти с красками и примчалась сюда.

Она подняла ящичек за ремни, перебросила его через плечо и взяла этюд в руку.

Аллейну вдруг остро захотелось проводить её.

— Могу я… — вырвалось у него.

— Нет, спасибо, — сухо покачала головой Агата Трой.

С минуту она постояла, глядя на берега Фиджи. Лёгкий бриз трепал её коротко подстриженные тёмные волосы. Аллейн залюбовался изящными чертами лица художницы, ямочками на щеках, тонкими, красиво изогнутыми бровями, глубоко посаженными темно-синими глазами. Солнечные лучи золотили оливковую кожу её лица, а забавная зелёная клякса на щеке придавала ему какую-то особую и тёплую прелесть. Во всем облике Агаты Трой чувствовалось внутреннее благородство. Внезапно, прежде чем Аллейн успел отвести взгляд в сторону, она обернулась, и их взгляды встретились.

Аллейн словно оцепенел. Глядя на её лицо, медленно розовевшее под его пристальным взором, он вдруг почувствовал, что знает эту женщину уже давно. Ему казалось, что он способен предугадать её мысли, движения и поступки, интонации чистого и строгого голоса. Словно он уже давно думал и мечтал о ней, а встретил впервые только теперь. Внезапно Аллейн спохватился, что уже давно стоит, превратившись в статую, и пожирая художницу глазами. Прелестное лицо Агаты Трой стало пунцовым до корней волос и она отвернулась.

— Простите меня, — стараясь придать голосу ровность, проговорил Аллейн. — Я загляделся на зеленое пятно, которое вы посадили себе на щеку.

Она поспешно провела рукавом по щеке.

— Я пошла вниз, — сказала она.

Аллейн посторонился, давая ей пройти, и снова поразился охватившему его столь удивительному чувству давнишнего знакомства с этой женщиной. Он не преминул заметить, что от неё пахнет терпентином и краской.

— Ну… до свидания, — неуверенно произнесла Агата Трой.

Аллейн усмехнулся.

— До свидания, мадам.

Художница принялась осторожно спускаться по трапу; двигалась она бочком, держа непросохший этюд над поручнем. Аллейн отвернулся и закурил сигарету. Внезапно с нижней палубы донёсся топот ног и послышались громкие возбуждённые возгласы. Почти одновременно в ноздри Аллейну шибанул аромат красного жасмина. Потом раздался воркующий голос корабельной красотки.

— Ох, пардон. Спускайтесь, прошу вас. Сюда, парни, к трапу! Ой, это вы нарисовали? Мозно подглядеть? Я просто балдею от зывописи. Ах, шарман — полюбуйтесь, ребята! Ой, это ведь наш причал! Какая досада, что вы не успели закончить — вот было бы здорово! Смотрите, парни — узнаете наш причал? Мозет, фотография у кого-нибудь есть? Вообще, с худозником на борту надо дерзать ухо востро. Давайте познакомимся, что ли? Это — моя шайка. А зовут меня Виргиния Ван Маес.

— Агата Трой, — донёсся голос, который Аллейн с трудом узнал.

— Вот, мисс Трой, я как раз собиралась вам рассказать, как Кейли Берт написал мой портрет в Ну-Йорке. Вы знаете Кейли Берта? По-моему, это лучший портретист во всей Америке. Он вечно торчит в Ну-Йорке. Так вот, он просто умирал, так ему хотелось написать мой портрет…

Рассказ затянулся. Агата Трой не раскрывала рта.

— Наконец он закончил — кстати, платье, в котором я ему позировала, надоело мне до смерти, — и портрет удался на славу. Мой папочка купил его и повесил в гостиной нашего дома в Гонолулу. Некоторые, правда, говорят, что я там совсем на себя не похоза, но мне он нравится! Я, конечно, в искусстве ни уха ни рыла не смыслю, но точно знаю, что мне нравится, а что — нет.

— Это правильно, — послышался голос Агаты Трой. — Послушайте, я бы хотела спуститься к себе. Я ещё даже не распаковала свои вещи. Прошу меня простить…

— О, разумеется. Но мы ещё увидимся. Кстати, вы не видели тут поблизости нашего душку Аллейна?

— Боюсь, что не знаю, кто…

— Высокий и тощий, как козлик, но очень милый. Англичанин, вроде бы. Ой, я просто тащусь от него. Я тут поспорила с моими ребятами, что не только затащу его на вечеринку с поцелуями, но и непременно заставлю водить.

— А я уже заранее распрощался со своими денежками, — прыснул один из юнцов.

— Не слушайте их, мисс Трой. Но куда запропастился мой англичанчик? Я ведь только что его здесь видела.

— Он, наверное, поднялся на шлюпочную палубу, — предположил кто-то.

— Ах, вот вы о ком, — донёсся до ушей Аллейна чёткий голос Агаты Трой. — Да, он там наверху.

— Вот спасибо! За мной, кодла!

— Уррра!

— Улю-лю!

— Проклятье! — процедил сквозь зубы Аллейн.

В следующий миг мисс Ван Маес насела на него, казалось, со всех сторон сразу, хвастаясь, как соорудила себе леи — настоящую гавайскую травяную юбчонку — из фиджийского красного жасмина. Затем стала пылко уговаривать Аллейна спуститься с ней и со всей шайкой в бар.

— Что тут вообще происходит? — возмущалась она. — У меня чуть ли не три часа и капли во рту не было. Поскакали!

— Виргиния, — сипло произнёс один из толпы поклонников. — Ты и так уже назюзюкалась в сосиску.

— Кто — я? Ха! Ты бы на себя посмотрел! А впрочем — какого рожна! С какой стати я вообще должна просыхать? Так вы идёте с нами, мистер Аллейн?

— Благодарю покорно, — покачал головой Аллейн. — Вы не поверите, но мне нельзя пить. Врачи запрещают.

— Ха, очень остроумно!

— Уверяю вас — я не шучу.

— Мистер Аллейн, похоже, втюрился в эту даму с картиной, — догадался кто-то.

— Как — в эту тощатину? С физиономией, заляпанной зеленой краской? Нет, мой мистер Аллейн до такого не опустится. Что он — чокнутый, что ли? И вообще, разве мозет приличная зенщина расхазывать по пароходу в таком виде? А картина? Я, конечно, из везливости её похвалила, но ведь такую муру и заканчивать не стоит. Подумаешь — причал в Суве! Я лучше открытку куплю. Идёмте со мной, Великий Сыщик. И не томите душу — сказыте, что эта неряха ничего для вас не значит!

— Мисс Ван Маес, — терпеливо произнёс Аллейн. — В вашем присутствии я начинаю чувствовать себя древним, как египетские пирамиды, и вдобавок — недоумком. Ведь я совершенно не представляю, как ответить даже на самый простой из ваших вопросов.

— Я вас научу. Вы даже не подозреваете, зайчик мой, как со мной интересно.

— Спасибо — вы очень добры, но, боюсь, что я уже вышел из подходящей возрастной категории.

Огромные глазищи Виргинии расширились ещё больше. Густо намазанные тушью ресницы торчали в разные стороны, как чёрные зубочистки. Пепельные волосы ниспадали на плечи сияющими волнами. Выглядела она, конечно, сногсшибательно. Настоящая кинозвезда, подумал Аллейн. Но перебрала уже основательно.

— Ничего, братва, — вдруг густо пробасила она. — От своего пари я не отказываюсь. Ставлю пятьдесят против двадцати пяти, что этот красавчик поцелует меня ещё до прихода в Гонолулу.

— Я весьма польщён… — неуклюже пробормотал Аллейн.

— Он польщён, видите ли! И заруби себе на носу, красавчик — голливудские поцелуи меня не устраивают. Никакой цензуры, ясно? Только взасос и — финита! Вот так-то!

Виргиния пристально посмотрела на Аллейна и по её ангельской мордашке впервые скользнула тень сомнения.

— Слушай, — сказала она. — Не хочешь ли ты мне сказать, что у тебя и впрямь ляляки к этой бабе?

— Не знаю, что такое «ляляки», — сухо сказал Аллейн, — но к мисс Трой у меня ровным счётом ничего нет, а уж у неё ко мне — и того меньше.

Глава 2

ПЯТЬ ПИСЕМ

От мисс Агаты Трой — к её подруге, мисс Кэтти Босток, художнице, известной портретами шахтёров, водопроводчиков и темнокожих музыкантов:

борт парохода «Ниагара»

1 августа

Милая Кэтти!

Я прерываю своё путешествие в Квебеке, так что письмо это ты получишь примерно за две недели до моего возвращения домой. Я очень рада, что со следующим семестром все улажено. Преподавание — занудная наука, но теперь, когда я достигла столь головокружительных высот и могу подбирать учеников сама, это занятие уже больше не представляется мне таким утомительным. Спасибо, что ты все утрясла. Если сможешь, договорись с прислугой, чтобы к 1-му сентября все они были на месте — я возвращаюсь 3-го, а к 10-му, когда начнутся занятия, они уже должны все подготовить. Твоё письмо, отправленное авиапочтой, пришло в Суву в день нашего отплытия. Да, договорись с Соней Глюк, чтобы она нам позировала. Эта стервочка — не только прехорошенькая, но и знает толк в своём деле; когда не капризничает, конечно. Да и тебе самой не помешает написать обнажённую натуру крупным планом к групповой выставке, которая, если мне не изменяет память, назначена на 16-е сентября. Обнажённые натуры ведь удаются тебе хорошо, да и пора бы уже тебе немного отвлечься от своих водопроводчиков — как бы они не приелись публике. Кажется, я ещё не рассказывала тебе о том, кого набрала на этот семестр? Вот они!

1. Френсис Ормерин. В настоящее время он в Париже, но там, по его словам, все помешались на сюрреализме, а он совершенно его не чувствует и не желает тратить время на «эту белиберду». И вообще — переживает депрессию или чего-то в этом роде.

2. Вальма Сиклифф. Это та самая девчушка, что намалевала здоровенные плакаты для министерства торговли, которыми все восторгались. Уверяет, что хочет научиться работать с натурой. Желания у неё, по-моему, хоть отбавляй, но своего почерка ещё нет, да и манера довольно вычурная. К тому же. если не ошибаюсь, она ищет, за кого зацепиться.

3. Бейсил Пилгрим. Если не ошибаюсь, именно его наша Вальма-охотница наметила себе в жертвы. Он, между прочим — достопочтенный29. Старый лорд Пилгрим уже стоит одной ногой в могиле. В своё время он понаделал шуму, выступая против законопроекта, разрешающего аборты. У Бейсила шестеро сестёр — все старше его, — а мать, леди Пилгрим, умерла при его рождении. Сомневаюсь, чтобы Вальма Сиклифф понравилась престарелому джентльмену. Если творения Бейсила едва не загнали старого чудака в Армию Спасения, то от манеры Вальмы он вообще ударится в язычество.

4. Уотт Хэчетт. Это — свежая кровь. Очень многообещающий парнишка. Он — австралиец, а нарыла я его в Суве. Примитивист с очень смелыми и точными линиями. Необычайно живой и энергичный, но бедный, как церковная крыса. Когда я его откопала, он жил на одних только бананах да азарте. Голос у него дребезжащий, как проржавевшая жестянка, и он ни о чём не говорит, кроме своей работы, своих симпатий и антипатий. Боюсь, что остальным он будет действовать на нервы, а потом замкнётся в себе. Как бы то ни было, его манера мне нравится.

5. Седрик Малмсли. Этот уже подрядился иллюстрировать роскошное издание средневековых романов и хочет поработать над живой натурой. Я сообщила ему, чтобы он связался с тобой. Мне сказали, что он отрастил рыжую бороду, которая потешно раздваивается, и носит сандалии. Седрик, а не борода.

6. Вольф Гарсия. Он прислал мне письмо. Ему поручили изготовить мраморную скульптуру Комедии и Трагедии, которую установят перед зданием нового театра в Вестминстере, и я разрешила ему поработать с нами, чтобы сделать глиняные модели. Видела бы ты его письмецо — конверт без марки, а написано пастелью на туалетной бумаге. Думаю, что ты увидишь Гарсию задолго до того, как получишь моё письмо. Пусть пользуется студией, но только присматривай за ним одним глазком, если там будет Соня. После 20-го сентября ему обещана другая студия, так что он у нас не задержится. Не вороти нос, Кэтти. Сама ведь знаешь, что этот парень — непризнанный гений; к тому же другие платят мне с лихвой, так что я могу позволить себе приютить пару нищенствующих Рафаэлей. Да-да, ты права: второй гений — это Хэчетт.

7. Некая Филлида Ли. Только что выскочила из Слейда. Богатенький папаша. Прислала мне свои работы и совершенно восторженное послание, что, мол, всю жизнь мечтала учиться именно у меня и т.д. и т.п. Я написала ей в ответ, запросив совершенно неприличную сумму, а она тут же согласилась.

8. Ты, моё золотко. Я всем им велела связаться с тобой. Малмсли, Ормерина и Пилгрима посели в общежитии, а Гарсия с Хэчеттом пусть поделят мансарды. Ты, как всегда, будешь жить в жёлтой комнате, а Вальма с малышкой Ли — в голубой. Главное — изолировать Гарсию. Сама знаешь, какова у него репутация — такого я у себя не потерплю. С другой стороны, может, лучше отселить его в студию, а вторую мансарду отвести натурщице. Мне кажется, что в Лондоне они с Соней жили вдвоём. Кстати говоря, я собираюсь написать портрет Вальмы Сиклифф. Для Берлингтон-хауса и салона — чтоб им пусто было! Она вполне хороша, чтобы изобразить её в такой помпезной манере.

Пишу все это, сидя в кают-компании, после отплытия из Сувы. Сляпала маленький этюдик, пока мы отплывали. Получилось, вроде бы, неплохо. Уже под конец мне помешал один мужчина. Поначалу я приняла его за придурка, которые вечно ко мне цепляются, но он оказался весьма даже умным, так что я сама почувствовала себя полной идиоткой. Есть тут ещё одна американка, бывшая голливудская звезда, которая шляется по всему судну в постоянном подпитии. Выглядит она, словно девушка с обложки модного журнала, но ведёт себя и разговаривает… Это надо видеть и слышать! Похоже, этот мужчина у неё под каблуком; так что, по большому счёту, он всё-таки болван.

Если случится что-нибудь интересное, я припишу. Я рада, что вырвалась в эту поездку. Спасибо за замечательные письма. Очень рада, что работа тебе удаётся. С нетерпением жду, когда увижу воочию. Подумай насчёт обнажённой натуры для групповой выставки. Мне бы не хотелось, чтобы тебя прозвали Королевой водопроводчиков.

Дописываю. Завтра прибываем в Ванкувер. После Гонолулу, где высадилась наша секс-бомба, плавание было тихим и мирным. До этого же здесь творилось такое, что всем чертям тошно стало. К сожалению, кто-то раздобыл выпуск «Палитры» с приложением, целиком посвящённым моей персональной выставке. Красотка его зацапала и решила, что, должно быть, я и впрямь стоящая художница, а не маляр. Едва разглядев, как следует, репродукцию моего портрета королевской четы, она мгновенно сделала стойку и принялась охотиться за мной по всему кораблю. Вот, мол, было бы здорово, если бы я написала её портрет, прежде чем мы доберёмся до Гонолулу — и все такое прочее. Её папочка будет счастлив до безумия. По десять раз в день она меняла наряды, а, завидев меня, тут же принимала картинные позы. Пришлось взять грех на душу и соврать, что у меня развился неврит правой руки — чертыхалась я из-за этого на чём свет стоит, ведь мне до смерти не терпелось написать портрет другого пассажира. Весьма презентабельная личность, скажу тебе — есть, над чем потрудиться. Словом, пришлось мне промучиться до самого Гонолулу. Да, пассажир этот, между прочим — детектив! Но выглядит, как испанский гранд. Да и манеры схожи — учтив, обходителен, как будто из прошлого века выпрыгнул. Настоящий викторианский лорд! Черт — вышло, как будто я над ним смеюсь, а это вовсе не так. Очень славный сыщик — при первой встрече я держалась с ним, как базарная торговка, а он все проглотил, выставив меня полной идиоткой. Я страшно переживала. Но портрет его, кажется, мне удался.

Что ж, Кэтти, третьего числа мы с тобой увидимся, старушка. Я сразу прикачу в Татлерз-энд. До скорого.

Всегда твоя

Трой

Р.S. Пусть всё-таки Гарсия устроится в студии и сидит там безвылазно. Будем надеяться, что к 20-му он съедет.

* * *

От Кэтти Босток — к Агате Трой.

Татлерз-энд, Боссикот, Бакс30.

14 августа

Милая Трой!

И угораздило же тебя понабрать таких пиявок! Да, я знаю, что Гарсия — скульптор от Бога, но он ведёт себя, как последняя свинья. Почему-то вбил себе в голову, что все вокруг должны с ним нянчиться. Мне даже страшно подумать, сколько он уже, должно быть, из тебя вытянул. Так и быть, я запру его в студии, но если ему вздумается волочиться за Соней или ещё за кем-то, то пусть выбирается через вентиляционные ходы. Или — через канализацию. Ты — последняя простофиля, если в самом деле надеешься избавиться от него до 20-го. И откуда, спаси меня Вакх, ты откопала этого недоношенного аборигена? Из канавы с утконосами, что ли? Или из сумки пьяной кенгурихи? Держу пари, что ты ещё и оплатила ему проезд в Англию из своего кармана. Возможно, я не имею права так высказываться, ведь ты столь любезно отдала в моё распоряжение свой дом на целых двенадцать месяцев. Для меня это — подарок судьбы, ведь здесь я создала все свои лучшие работы. Кстати, на своей последней картине я изобразила двух негритянских саксофонистов — вид снизу, так сказать, на цилиндрическом фоне. По-моему, вышло недурно. Я уже её закончила. Теперь задумала крупное полотно, для которого мне позирует Соня Глюк. Поза стоячая, поэтому капризничает она даже больше обычного — чтоб ей корчиться в геенне огненной! Однако, едва прослышав про Гарсию и Пилгрима, она тут же согласилась прийти к нам на весь семестр — как всегда, за совершенно сумасшедшую плату. Сегодня приехал Малмсли. С бородой, точь-в-точь, как ты описала — мне она напомнила козлиную зад… Словом, ты сама поняла. Он с головой погружён в свои книжные иллюстрации. Показывал рисунки — весьма прилично. С Пилгримом я уже прежде несколько раз общалась — и сам он, да и его работы мне по душе. А вот сам — олух. Говорят, что его до неприличия часто встречают в обществе этой бессовестной вреднюки Сиклифф — за его титулом, должно быть, увязалась, прохвостка. Самовлюблённая нимфоманка, но успех имеет. Забавная штука — секс. Я даже в мыслях не допускаю ничего дурного, но с мужчинами тем не менее лажу. Ты — другое дело. Стоило бы тебе хоть пальчиком поманить, и мужики укладывались бы к твоим ногам штабелями. Но ты держишься так неприступно, что они даже не представляют, смеют ли хоть на что-то надеяться. Сиклифф с Пилгримом приезжают завтра. Виделась с твоей Филлидой Ли. Этой особе палец в рот не клади. Носит наряды ручной выделки, держится чопорно, как гусыня, проглотившая кочергу. Приезжает 9-го. Как, кстати, и Ормерин, который шлёт из Парижа столь унылые письма, что от них сводит скулы. Милый юноша. Только уж чересчур подавленный. Не знаю, думала ли ты сама над тем, какой коктейль собираешься смешать в этом семестре? Своенравную Соню обуздать невозможно. Гарсия либо начнёт немедленно за ней ухлёстывать, что будет довольно неприятно, либо, что ещё хуже — даст ей от ворот поворот. Вальма Сиклифф постарается вскружить голову всем парням. Если она в этом преуспеет, то Соня захандрит. Возможно, в предвкушении пилгримского титула Вальма и будет менее всеядна, но я в этом сильно сомневаюсь. Впрочем, тебе виднее — ты, должно быть, сумеешь по старинке сунуть голову в песок и закрыть глаза на происходящее. Ты ведь у нас аристократка. Ха! Правда, плебейкам вроде меня порой трудно спокойно воспринимать то царственное хладнокровие, с которым ты взираешь на всякие безобразия.

С прислугой все в порядке. Здесь и чета Хипкинов и Сейди Уэлш из деревушки. Меня они кое-как терпят и считают дни до твоего приезда. Как, впрочем, и я сама. Я хочу посоветоваться с тобой, как быть с Соней, и мне не терпится взглянуть на твои новые работы. Вняв твоим словам, писем больше писать не буду. Твои намёки по поводу сыщика мне не слишком понятны, но, коль скоро он помешал твоей работе, ты имела полное право оторвать ему башку и сгрызть с солью. Ишь — указчик выискался. И вообще — к чему ты клонишь? Ладно — 3-го все расскажешь.

Твоя Кэтти

P.S. От Гарсии уже прислали ящик глины и инструменты, так что, похоже, скоро его милость окажет мне великую честь лицезреть его воочию. Думаю, что счёт за глину тоже пришлют нам.

Р.Р.S. От Королевы водопроводчиков слышу.

Р.Р.Р.S. Пришёл счёт за глину.

* * *

От старшего инспектора Родерика Аллейна — к мистеру Найджелу Батгейту, журналисту.

Борт парохода «Ниагара» (открытое море)

6 августа

Дорогой мой Батгейт!

Как там поживает Бенедикт, наш женатый мужчина? Я был страшно огорчён, что не сумел побывать на свадьбе, но, находясь в Новой Зеландии, думал о вас обоих в своей горной цитадели. Вот бы где ему провести медовый месяц! Уютный деревенский паб, прелестное озеро, высоченные горы и больше, на пятьдесят миль вокруг — ничего. Впрочем, вы с Анджелой, должно быть, весь отпуск нежились на Ривьере? Ну и молодцы. Я вас очень люблю и желаю счастья.

Мы уже вот-вот прибываем в Ванкувер. Здесь я решил прервать путешествие, чтобы повидать Квебек, в котором я всегда мечтал побывать. По возвращении в Англию у меня ещё останется пятнадцать дней до того, как снова нацепить боевой меч и вскочить в седло. Моя мамочка рассчитывает, что пару недель я проведу вместе с ней, поэтому, если не возражаешь, я заскочу к вам числа двадцать первого.

Пассажиры на моем судне ничем не отличаются от любых других пассажиров. Морское путешествие порой оказывается лакмусовой бумажкой, разоблачающей даже самые тщательно скрываемые черты характера и выводящей их обладателей на чистую воду. Как и водится, есть у нас своя писаная красотка — совершенно сногсшибательная американская киноактриса, от которой меня бросает то в жар, то в холод. Как всегда, хватает у нас и истых путешественников, и пройдох, и алчных женщин. Самая интересная личность — мисс Агата Трой, художница. Помнишь её персональную выставку? Она совершенно изумительно изобразила пристань в Суве. Меня так и подмывает спросить о цене этюда, но все никак не решаюсь — к великому сожалению, случилось так, что мисс Трой невзлюбила меня с первого взгляда. При всяком моем приближении она тут же ощетинивается, как дикобраз (а уж они — мастера выпускать иголки, можешь мне поверить), словно видит гремучую змею или какую-либо иную тварь. Почему — ума не приложу. Должно быть, какое-то естественное предубеждение. Лично я его совершенно не разделяю. Странное дело — однажды вдруг, ни с того ни с сего, она меня спрашивает ворчливым и полностью безразличным голосом, нельзя ли ей написать мой портрет. Мне ещё никогда не доводилось позировать — странное, скажу я тебе, ощущение, когда художник добирается до глаз. Смотрит в них, а тебе кажется, будто заглядывает в самую душу. Однажды она даже приблизилась ко мне вплотную, чтобы получше разглядеть зрачки. Что-то в этом есть унизительное. Я пытался ответить таким же пытливым взглядом, но потерпел фиаско. Сам портрет получился блестящий, хотя и какой-то тревожный.

Фокс пишет с достаточной регулярностью. Дело о поджоге он, похоже, завершил успешно. Я немного волнуюсь, выбившись из родной колеи, но рассчитываю быстро войти в привычный ритм. Надеюсь, мне не придётся сразу окунуться в крупное дело, но все же, если Анджеле вздумается подсыпать тебе в омлет крысиного яда, попроси, чтобы это случилось после моего отъезда.

Очень хочу увидеть вас обоих, а пока расстаюсь с наилучшими пожеланиями.

Твой навечно,

Родерик Аллейн

* * *

От старшего инспектора Аллейна — к леди Аллейн, Дейнс-лодж, Боссикот, Бакс.

Канада

15 августа

Дорогая мамуля!

Твоё письмо застало меня в Ванкувере. Да, конечно же, я немедленно приеду к тебе. В Ливерпуль мы приходим 7-го и я сразу же, не мешкая, помчусь в Бакс. Сад — это замечательно, но ты уж, Бога ради, не перетрудись. Нет, милая моя, в антиподку я не влюбился. Или ты мечтаешь о том, как я приведу к тебе в дом рослую и чёрную, как эбеновое дерево, фиджийку? Одна симпатичная аборигенка поглядывала на меня в Суве с некоторым интересом, но от неё так пахло пальмовым маслом, которое ты на дух не выносишь, что я решил отложить знакомство на следующую жизнь. Кстати, о Суве — говорит ли тебе о чём-нибудь местечко по имени Татлерз-энд? Это где-то неподалёку от Боссикота. Там живёт художница Агата Трой, которая написала ту самую картину, что нам с тобой так нравится. Она села на корабль в Суве и сотворила совершенно изумительный этюд. Да, вот ещё, мамочка: если ты когда-нибудь получишь письмо от Виргинии Ван-Маес с просьбой о встрече, то ты — либо срочно уезжаешь на пару лет, либо болеешь ветрянкой или корью. Эта американка — настоящая хищница, красотка-вампир, которая коллекционирует мужские скальпы. Почему-то — одному Богу это известно — я ей приглянулся, и она твёрдо решила заполучить мой. Должно быть, все дело в нашем фамильном титуле. Да, говоря о титулах — как там поживает этот чёртов баронет? Красотка-вамп мигом про все пронюхала. «Вот здорово, мистер Аллейн, а я и не подозревала, что в английскую полицию отбирают сливки вашей аристократии. Неужели сэр Джордж Аллейн — ваш единственный брат?» Понимаешь? Она грозится прилететь в Англию и уже заявила, что ты наверняка — потрясающая мать и лучшая в мире свекровь. Смотри в оба, чтобы она не провела тебя, прикинувшись моей возлюбленной, а то и невестой. Держись настороже, моя милая. Я рассказал, что ты — ведьма, по ночам летающая на шабаши, но ей, по-моему, всё равно.

Милая мамуля! В тот день, когда ты получишь это письмо, тебе исполнится шестьдесят пять. Через тридцать лет я стану почти на десять лет старше, чем ты сейчас, но ты всё равно будешь учить меня жить. Помнишь, как мне удалось узнать твой возраст, когда тебе исполнилось тридцать пять? Тогда я провёл своё первое частное расследование — жутко хулиганский поступок. И ещё, мамочка, не кокетничай с викарием и не забудь седьмого числа постелить красный ковёр.

Твой послушный и преданный сын

Родерик

P.S. Мисс Трой написала портрет твоего сына, который он (сын) выкупит, если он (портрет) не окажется ему (сыну) не по карману.

* * *

От леди Аллейн, Дейнс-лодж, Боссикот — к старшему инспектору Аллейну, Шато-Фронтенак, Квебек.

Милый Родерик!

Твоё изобретательное письмецо я и впрямь получила в свой день Рождения. Спасибо, милый сыночек — оно просто восхитительное. Мне даже не верится, что на целых две недели ты будешь мой, только мой. Я уже заранее жадно потираю свои стариковские руки. Надеюсь, я всё-таки не отношусь к пресловутым мамашам-собственницам — хвать, хвать, хвать, — а довольствуюсь главным образом — дзинь, дзинь, дзинь? Я также предвкушаю заполучить твой образ — каким представляет его мисс Трой, — если он не оказался, конечно, слишком дорогим. Если же оказался, то я готова вступить с тобой в долю, мой мальчик. Мне это будет только приятно, так что не надейся, что я позволю тебе разориться, и не смей врать своей мамочке об истинной цене. Я непременно зайду сама к мисс Трой — не только для того, чтобы спросить о стоимости картины, или потому, что ты безусловно ждёшь от меня похода к ней, но по той причине, что мне всегда импонировал её стиль, и я буду счастлива с ней познакомиться, как сказала бы твоя драгоценная вампириха Ван-Маес. Джордж сейчас в Шотландии, со своей семьёй. Он собирается баллотироваться в Парламент, но я боюсь, что он опять сядет в лужу, бедный дурачок. Жаль, что он не вышел умом, как ты. Я купила себе ручной ткацкий станок, а заодно начала разводить восточно-европейских овчарок. Надеюсь, что сука — я назвала её Тесса Танбридж — не станет тебя слишком ревновать. Вообще-то, она у меня очень славная.

Я по-прежнему сожалею, что ты покинул министерство иностранных дел, но считаю, что ты сам лучше знаешь, что тебе делать, и вдобавок люблю читать заметки о твоих подвигах.

До седьмого, мой родной сыночек.

Твоя любящая мамочка

P.S. Я только что разыскала Татлерз-энд, дом мисс Трой. Очень милый особнячок, всего в двух милях от Боссикота. Судя по всему, там проживают её ученики. Моя разведка донесла, что в отсутствие мисс Трой в доме живёт некая мисс Босток. Мисс Трой вернётся третьего числа. Сколько ей лет?

Глава 3

КЛАССНЫЙ СБОР

Десятого сентября в десять часов утра Агата Трой, распахнув дверь восточного крыла своего особняка, выбралась в сад. Утро стояло солнечное и ласковое, не по-осеннему тёплое. Где-то в саду полыхал невидимый костёр, и ноздри приятно щекотал еле уловимый аромат горевшего хвороста. В воздухе не ощущалось ни дуновения ветерка.

— Осень! — вздохнула Трой. — Пора снова уже браться за работу. Проклятье! Похоже, я старею. — Она чуть постояла, закурила сигарету и зашагала по направлению к студии, расположенной на месте старого теннисного корта. Когда Трой унаследовала особняк от отца, она сама решила выстроить студию именно там. Внушительное каменное строение прямоугольной формы освещалось с потолка, а единственное, прорезанное в южной стене оконце выходило на узкую тропинку. Идти сюда от особняка было около минуты. Сама студия находилась в небольшой ложбинке, а от посторонних глаз её скрывали дубовая рощица и густые заросли сирени. Пройдя по извилистой тропинке, с обеих сторон обсаженной кустами сирени, Трой решительно толкнула дверь и вошла в студию. Из-за массивной деревянной ширмы слышались голоса учеников. Трой уже в точности знала, что увидит в следующую минуту — во что будут одеты её ученики, как они приступят к работе, как воздух в студии пропитается запахом масляных красок и терпентина, как Соня, натурщица, начнёт жаловаться на жару, потом на неудобную позу, на сквозняк, на холод и вновь — на жару. Как Кэтти будет раскачиваться взад-вперёд перед мольбертом, а Ормерин — вздыхать, как выброшенный на берег кит. Вальма Сиклифф будет принимать театральные позы, а Гарсия, ковыряющийся со своей глиной возле южного окна — посвистывать сквозь зубы.

— Ну и ладно, — пробурчала себе под нос Трой и решительно прошагала за ширму.

Да, все оказалось точь-в-точь так, как она и ожидала: постамент прислонён к стене по левую сторону, на мольбертах красуются свежие холсты, газовый обогреватель ревёт во всю мощь, а ученики ждут, пока она придёт и задаст натурщице нужную позу. Все, кроме Малмсли и Гарсии. Малмсли уже вовсю трудился — его рабочий стол был завален набросками. Трой с неудовольствием заметила, что он облачён в комбинезон цвета морской волны. «Чтобы оттенить бороду, должно быть», — подумала она. Гарсия возвышался у окна, сосредоточенно разглядывая глиняную композицию, изображавшую Комедию и Трагедию. Рядом с ним торчала Соня Глюк, натурщица, в белоснежном кимоно. Кэтти Босток, разместившаяся в самом центре просторной комнаты, устанавливала огромную палитру перед внушительным чёрным холстом. Остальные ученики — Ормерин, Филлида Ли, Уотт Хэчетт и Бейсил Пилгрим сгрудились вокруг Вальмы Сиклифф.

Трой приблизилась к столу Малмсли и заглянула через плечо художника на разбросанные рисунки.

— Что это?

— Как раз то, о чём я говорил, — ответил Малмсли. Голос его прозвучал резковато и, как показалось Трой, раздражённо. — Третья новелла. Эту женщину убила жена её любовника. Жертва лежит на деревянной скамье, пронзённая снизу кинжалом. Жена укрепила кинжал в скамье остриём вверх и, когда неверный муж навалился сверху на свою любовницу… сами видите. Лезвие было скрыто под покрывалом. Мне кажется, здесь автор допустил натяжку. Быть не может, чтобы кончик лезвия не торчал из-под покрывала. Но вот издатель почему-то упёрся рогом и настаивает на публикации в таком виде.

— Лезвие может и не торчать, если покрывало не натянуто, а свешивается со спинки, — заметила Трой. — Тогда, опускаясь на сиденье, женщина должна стянуть его вниз. Впрочем, все это — никак не ваша забота. Вы должны проиллюстрировать только одну сцену.

— Мне никак не удаётся схватить нужную позу без натуры, — пожаловался Малмсли. — Мне бы хотелось изобразить её так, чтобы читатель сам понял, как была подстроена ловушка.

— Боюсь, что без живой натурщицы ваша задача почти невыполнима, — сказала Трой. — Ничего, Соня справится с любой позой. А нам всё равно — что рисовать. Сейчас что-нибудь придумаю.

— Премного благодарен, — осклабился Малмсли.

— Разумеется, — послышался громкий голос Вальмы Сиклифф, — в Италии меня, можно сказать, на руках носили. Итальянцев вообще хлебом не корми, а дай полюбоваться на симпатичную блондинку. Куда бы я ни шла, отовсюду неслись возгласы: «Bella!» или — «Bellissima!». Полная потеха.

— Это по-итальянски? — мрачно поинтересовалась Кэтти, размешивая на дощечке свинцовые белила.

— Да, милочка. Это означает «красотка», — пояснила мисс Сиклифф.

— Во даёт, блин! — сплюнула Соня, натурщица.

— За работу! — громко провозгласила Трой. — Сейчас займёмся обнажённой натурой.

Все повернулись и дружно уставились на неё. Трой взошла на подиум — возвышение для натурщицы, которым служили обыкновенные подмостки на колёсиках, и принялась мастерить ложе для Сони. Светло-вишнёвую подушку она пристроила у стены, затем из стоявшего рядом комода достала длинный отрез ярко-голубого шелка. Один его конец она перебросила через подушку и приколола булавкой, а второй, сложив гармошкой, уложила на помост.

— Вот, Соня, — сказала она. — Попробуй что-нибудь в таком духе.

Трой опустилась на колени, затем, изогнувшись в талии, легла на бок. Правое колено отставила в сторону, переместив центр тяжести на левый бок и бедро. Затем осторожно опустилась обеими лопатками на шёлковую ткань. Соня недовольно поморщилась и фыркнула.

— Теперь твоя очередь, — сказала Трой, вставая. — Ложись прямо на покрывало, а голову опусти на подушку. Сперва попробуй лечь на левый бок.

Соня выскользнула из своего белоснежного кимоно. Обнажённая, она смотрелась просто восхитительно — прелестная крохотная фигурка, длинные точёные ноги, тонкая талия, упругие груди с заострёнными холмиками сосков. Чёрные волосы, обрамлявшие идеальный овал лица, зачёсаны назад с безмятежного лба и перехвачены на затылке лентой. Лишь немного заострённые черты лица с чуть широковатыми скулами выдавали её славянское происхождение.

— Ах ты, поросюшка — опять загорала! — упрекнула её Трой. — Что нам теперь делать с этими белыми полосками?

— К сожалению, нудисток у нас в Борнмуте пока не приветствуют, — огрызнулась Соня.

Она улеглась на левый бок, прислонившись головой к светло-вишнёвой подушке. Трой, склонившись над обнажённой девушкой, стала нажимать на её правое плечо, пока не притиснула его вплотную к доскам помоста. Шёлковая ткань, придавленная плечами, выбивалась из-под тела натурщицы волнообразными голубыми складками.

Трой одобрительно кивнула.

— Вот то, что вам нужно, Малмсли, — сказала она. — Попробуйте набросать её прямо, как есть.

Она обогнула всю студию, не спуская глаз с натурщицы.

— Да, эта поза выглядит прекрасно буквально отовсюду, — заметила она. — Хорошо! Принимайтесь за работу. — Трой бросила взгляд на часы. — Соня, тебе придётся пролежать так сорок минут.

— Кошмарно неудобная поза, мисс Трой, — пожаловалась натурщица. — Что я вам — змея, так выгибаться?

— Не говори ерунду, — отмахнулась Трой.

Ученики разбрелись по своим рабочим местам.

Поскольку каждому из них суждено было сыграть свою роль в трагедии, случившейся десятью днями позже, давайте познакомимся с ними поближе.

Имя Кэтти Босток несомненно известно каждому, кто интересуется современной живописью. Во время описываемых мной событий она предпочитала работать короткими и уверенными мазками в манере, несколько напоминающей стиль примитивистов. Кэтти создавала крупные многофигурные композиции, из всей живой натуры отдавая явное предпочтение ремесленникам и мастеровому люду. Её «Десятник-погоняла» обошёл многие выставки, был признан картиной года в Королевской академии, буквально поставив на уши всех твердолобых консерваторов. Внешностью Кэтти не слишком вышла — приземистая, крепко сбитая, неказистая темноволосая особа, умеющая легко осадить и поставить на место любого собеседника. Трой она обожала, хотя и любила поворчать на неё. Большую часть года Кэтти жила в Татлерз-энде, хотя ученицей Трой и не считалась.

Светловолосая и худенькая, Вальма Сиклифф была очень хороша собой. Подобных девушек некоторые современные писатели выводят в романах — со страстью, которую пытаются выдать за ироническую непричастность. Родом из богатой семьи, она создавала картины, в которых чувствовалась мысль. Хотя Кэтти и обзывала Вальму нимфоманкой, вам самим представится возможность оценить, насколько беспристрастна была подруга Трой в своих суждениях.

Восемнадцатилетнюю толстушку с бьющей через край восторженностью звали Филлида Ли. Два года обучения в аскетическом Слейде не смогли подавить её врождённую пылкость, хотя порой, вспоминая об этом сама, Филлида могла держаться сдержанно и величественно.

Уотт Хэчетт, юный австралийский протеже Трой, отличался крохотным росточком и совершенно тёмной кожей — он мог бы без труда играть юных мавров или туземцев-людоедов в голливудских фильмах. Район Сиднея, в котором он вырос, пользовался отнюдь не самой доброй славой, сам же Хэчетт был на удивление простодушен, самонадеян и трудолюбив, при этом буквально ни в грош не ставя чужое мнение. Особым эстетическим восприятием или исключительным художественным вкусом он не обладал, поэтому его несомненный талант был сродни паразитической лиане, обвившейся вокруг могучего серого ствола и вдруг пышно рассыпавшейся, словно мириадами радужных брызг, гирляндами неописуемо-красочных орхидей.

С Седриком Малмсли мы уже познакомились. Пока рассказать о нем больше нечего.

Достопочтенному Бейсилу Пилгриму, сыну столь известного своими пуританскими взглядами пэра, было двадцать три года. Он обладал приятной, располагающей внешностью и несомненным талантом, однако в манере письма сквозила некая робость. Его отец смотрел на все художественные школы как на пристанища порока и разврата, а разрешил сыну заниматься живописью под руководством мисс Трой исключительно по той причине, что её родители выручили из беды его знакомых джентри31, а сама Трой в своё время написала монументальное полотно с изображением прихожан методистской церкви. По счастью, старый лорд, который даже в молодости блестящим умом не отличался, а в преклонном возрасте окончательно сделался сумасбродным олухом, не заметил иронии, пронизывавшей всю картину.

Френсис Ормерин — худощавый и щуплый француз — работал, в основном, углём и акварелью. Его рисунки обнажённой натуры поражали изяществом линий и поразительно утончённым вкусом. Нервный и дёрганый, Ормерин был подвержен приступам чёрной меланхолии и нередко хандрил. Из-за несварения желудка — считала Трой.

И наконец — Гарсия — никто почему-то не помнил, что его зовут Вольф. На его бледных и впалых щеках всегда темнела десятидневная щетина, по непонятным причинам не превращавшаяся в бороду; ходил он неизменно в засаленных серых брюках, выцветшей рубашке и совершенно немыслимом плаще. Буйные темно-русые волосы, которых никогда не касалась расчёска, тёмные дерзкие глаза, поразительно красивые руки и полная бесцеремонность — вот весь Гарсия. Два года назад он нагрянул без приглашения в лондонскую студию Трой. Вместо визитной карточки он протянул ей собственный бюст в глине, завёрнутый в мокрую и грязную рубашку. Протиснувшись мимо художницы в прихожую, он прошагал в студию, развернул бюст и молча водрузил его на стол. Потом они стояли рядом с Трой и долго разглядывали глиняную голову. Трой спросила, как его зовут и что он хочет. «Гарсия», — буркнул молодой человек. Хотел он лепить с натуры, но в карманах всегда гулял ветер. Трой высказала замечания насчёт его работы, дала ему двадцать фунтов и — с тех пор так толком и не могла избавиться от назойливого скульптора. Время от времени, порой — крайне не вовремя, он появлялся у неё в студии, причём всегда приносил новую работу. Выразить себя ему удавалось только в глине, а все остальное выходило маловразумительным. Зато глиняные скульптуры неизменно вызывали всеобщий восторг. Ходил Гарсия вечно немытый, всклокоченный, был начисто лишён каких бы то ни было комплексов и не интересовался ничем, кроме своей работы. Трой всегда старалась хоть как-то помочь ему и мало-помалу о творениях молодого скульптора заговорили. Гарсия начал работать в камне. Его попросили показать несколько работ на выставке группы «Возрождённый Феникс» и стали подкидывать кое-какие заказы. Денег у него было всегда — кот наплакал, и многие люди от него сторонились, хотя некоторые женщины находили его необыкновенно привлекательным, чем Гарсия совершенно беззастенчиво пользовался.

Уложив натурщицу в нужную позу, Трой подошла к Гарсии. Остальные пока расставляли мольберты и устраивались поудобнее. Трой остановилась и стала рассматривать «Комедию и Трагедию» — глиняную модель скульптурной композиции, заказанной Гарсии для нового театра в Вестминстере. Гарсия установил скульптуру на высоком постаменте с четырьмя колёсами, возле южного окна. Обе женские фигуры вздымались из цилиндрического основания. Комедия — полностью обнажённая, а Трагедия — в аляповатой мантии. Маски они держали в руках над головой. По композиции подразумевалось, что эти фигуры представляют собой языки пламени. Формы были упрощены до предела. На лице Комедии застыло угрюмое выражение, тогда как Трагедия ехидно ухмылялась.

Гарсия с недовольной физиономией стоял рядом, ожидая, что скажет Трой.

— Что ж, — произнесла она. — Мне нравится.

— Я думал, что нужно… — Он замолк, изобразив руками шлейф, которым собрался прикрыть ноги Комедии.

— По-моему, не стоит, — сказала Трой. — Это нарушит общий настрой. Впрочем, я в этом не специалист. Я ведь — художница. А почему, кстати, если я смею спросить, вы решили устроиться в моей студии?

— Я решил, что вы не станете возражать. — Говоря, Гарсия глотал отдельные звуки, а произношение немного напоминало кокни. — Через две недели я уже смотаю удочки. Нужно же мне было где-то поработать.

— Да, так вы и написали в своей необычной записке. Вы опять без гроша?

— Да.

— А куда вы переедете через две недели?

— В Лондон. Мне предоставляют комнату.

— Где?

— Где-то в Ист-Энде, кажется. В помещении бывшего склада. Один знакомый парень уговорил владельца впустить меня туда. Он даст мне адрес. Я съезжу на недельку отдохнуть куда-нибудь, а потом примусь за скульптуру.

— Кто заплатит за камень?

— Мне пообещали хороший аванс.

— Понятно. Что ж, будем надеяться, что всё это у вас выгорит. Теперь послушайте меня внимательно, Гарсия. — Трой оглянулась по сторонам и понизила голос. — Пока вы живёте и работаете в моей студии, вы должны вести себя прилично. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Нет.

— Прекрасно понимаете. Никаких ваших привычных шалостей с женщинами я не потерплю. Вы все время сидите совсем рядом с Соней. Вы с ней вместе живёте?

— Когда хочется кушать — нужно кушать, — философски изрёк Гарсия.

— У меня здесь не ресторан, зарубите это себе на носу, пожалуйста. Хорошо? Я видела, как вчера вы пытались заигрывать с Сиклифф. Этого я тоже не потерплю. В Татлерз-энде не должно быть никаких псевдобогемных штучек, никакой свободной любви или даже обычного флирта. Это шокирует прислугу, да и вообще неприятно. Договорились?

— Угу, — ухмыльнулся Гарсия.

— Поза изменилась, — раздался голос Кэтти Босток из центра студии.

— Да, эт-та точно, — поддакнул Уотт Хэчетт. Остальные художники устремили на него неодобрительные взгляды. Австралийский акцент сиднейца был настолько выражен, что эффект получался почти комичный. Некоторые даже подозревали, что Хэчетт нарочно валяет дурака. В школе Трой было принято, что новички раскрывают рот лишь тогда, когда к ним обращаются. Уотт об этом не знал и Трой, которая люто ненавидела ссоры, всерьёз беспокоилась по этому поводу. Простодушию Хэчетта можно было позавидовать. Оно же порой делало его совершенно невыносимым. Трой подошла к мольберту Кэтти, посмотрела на чёткий рисунок и перевела взгляд на натурщицу. Затем прошагала к подиуму и опустила правое плечо Сони в прежнее положение.

— Лежи вот так, Соня.

— Поза — ну совершенно кошмарная, мисс Трой.

— Ничего, продержись ещё немного.

Трой принялась расхаживать по студии, проверяя, как идут дела у её учеников. Начала она с Ормерина, расположившегося на левом фланге.

— По-моему, чуть скованно, — сказала она, немного помолчав.

— Она ни секунды не лежит спокойно, — пожаловался француз. — Настоящая егоза. То дрыгнет ногой, то поводит плечами. Невозможно работать — совершенно невозможно.

— Начните заново. Сейчас она лежит правильно. Зарисуйте как есть. У вас получится, вот увидите.

— Последние три месяца были для меня сущей пыткой, — признался Ормерин. От малакенского сюрреализма меня выворачивало наизнанку. Хоть я его и не признавал, но, будучи в их школе, не мог не попробовать. Из-за этого я к вам и вернулся. В голове у меня полный бедлам.

— Начните с самого простого. А о стиле не беспокойтесь — он не пропадёт. Возьмите новый подрамник и набросайте эскиз.

Переместившись к Вальме Сиклифф, Трой залюбовалась свободным полётом и изяществом линий рисунка художницы. Сиклифф тем временем отступила к Ормерину и сзади тронула его за плечо. Француз обернулся и зашептал ей на ухо.

— Я понимаю по-французски, — как бы невзначай обронила Трой, не отрываясь от рисунка. — Что ж, Сиклифф — очень хорошо. Вы специально удлинили ноги?

— Да, я её такой воспринимаю. Вытянутой и угловатой. Говорят, многие художники изображают людей похожими на себя — это правда?

— Неужели? — вскинула брови Трой. — Я бы никому такого не посоветовала.

Она подошла к Кэтти и, высказав пару мелких замечаний, приблизилась к Уотту Хэчетту. Австралиец уже покрывал холст краской, готовя фон.

— Мне казалось, вы обычно начинали не с этого, — не сдержала удивления Трой.

— Угы, вы правы, — благодушно закивал Хэчетт. — Но мне вдруг втемяшилось в тыкву, что надо попробовать.

— Не потому ли, случайно, что вы подметили, как работает мисс Босток? — не без лукавинки поинтересовалась Трой.

Хэчетт улыбнулся, но смолчал, смущённо переминаясь с ноги на ногу.

— Я бы всё-таки советовала вам не отходить от своей манеры, — сказала Трой. — Как-никак, вы ещё начинающий живописец. Кстати, как по-вашему, эта ступня у вас получилась слишком большой или слишком маленькой?

— Слишком маленькой.

— А вот это место нужно вытянуть или расширить?

— Вытянуть.

— Вот так и сделайте.

— Угы, буу зделано, мисс Трой. А как вы думаете — этот цвет подойдёт? — спросил Хэчетт, почтительно взирая на неё снизу вверх. — Или — нет? — В его устах последнее слово прозвучало как «ню-ют».

— Цвет-то хороший, но я бы на вашем месте не стала раскрашивать холст, не закончив с рисунком. Исправьте рисунок.

— Угы — но только она все время елозит и извивается. Как червяк на крючке. Посмотрите, куда плечо заехало! Видите?

— Изменилась поза? — спросила Трой, обращаясь ко все сразу.

— Ню-ют! — с ехидной мстительностью протянула Соня.

— Полностью изменилась, — вспыхнул Хэчетт. — Поспорим на всё, что угодно…

— Минутку, — остановила его Трой.

— Да, она немного подвинулась, — подтвердила Кэтти Босток.

Трой вздохнула.

— Перерыв! — возвестила она. — Нет, постойте-ка…

Она вытащила их кармана рабочего халата кусочек мела и обвела им силуэт Сони во всех местах, где обнажённое тело натурщицы соприкасалось с помостом.

— Вот теперь можешь встать.

Соня, всем видом выражая недовольство, сползла с подмостков и натянула кимоно. Трой расправила складки небесно-голубой драпировки.

— Её придётся всякий раз укладывать заново, — сказала она.

— Все точь-в-точь, как в моем средневековом романе, — заметил Малмсли.

— А что — этот план мне кажется вполне осуществимым, — загорелась Вальма Сиклифф. — Может, попробуем? В чулане есть вполне подходящий китайский кинжал. Можно его взять, мисс Трой?

— Пожалуйста, если хотите, — кивнула Трой.

— Да ладно, может не стоит, — лениво протянул Малмсли, вставая.

— Где он, мисс Сиклифф? — оживлённо спросил Хэчетт.

— В чулане, на верхней полке.

Австралиец нырнул в чулан, расположенный возле окна, и минуту спустя появился, держа в руке угрожающего вида кинжал — тонкий и длинный. Хэчетт подошёл к столу Малмсли и заглянул через плечо художника на отпечатанный текст. Малмсли с подчёркнутой вежливостью отступил.

— Угы, я все усёк, — ухмыльнулся Хэчетт. — Ну, наворочали! А неплохо бы так укокошить кого-нибудь, да?

Он поплевал на пальцы и перевернул страницу.

— Я вообще-то старался по возможности не пачкать рукопись, — заметил Малмсли, обращаясь в пустоту.

— Ладно, Малмсли, не занимайтесь чистоплюйством, — осадила его Трой. — А вы, Хэчетт, отдайте кинжал мне, а сами постарайтесь к чужим вещам не прикасаться. У нас так не принято.

— Угы, буу зделано, мисс Трой.

Пилгрим, Ормерин, Хэчетт и Вальма Сиклифф, собравшись в кружок, стали обсуждать, как лучше укрепить кинжал. К ним присоединилась и Филлида Ли.

— А в каком месте кинжал должен войти в тело? — спросила Сиклифф.

— Вот здесь, — сказал Пилгрим, тыкая её пальцем в спину. — Напротив твоего сердца, Вальма.

Сиклифф повернулась и пристально посмотрела на него, слегка прищурившись. Хэчетт уставился на неё, открыв рот, а Малмсли заулыбался. Пилгрим слегка побледнел.

— А ты чувствуешь, как оно бьётся? — тихо спросила Сиклифф.

Пилгрим судорожно сглотнул.

— Если я чуть подвину руку… да, — выдавил он.

— Да бросьте ерунду болтать! — возмутилась Соня Глюк. — Никого вы так не убьёте. — Она прошагала к Гарсии и остановилась рядом с ним. — Правда, Гарсия?

Тот невнятно хрюкнул. Он, в свою очередь, пялился на Вальму Сиклифф.

— А откуда убийца знала, в какое место втыкать кинжал? — спросила вдруг Кэтти Босток. Она размалевывала свой холст, нанося фон.

— Может, мы сами попробуем? — вызвался Хэчетт.

— Пожалуйста, — пожала плечами Трой. — Только отметьте положение подиума, прежде чем передвинете его.

Бейсил Пилгрим обвёл мелом контуры подиума, потом, с помощью Ормерина, перевернул его. Остальные сгрудились вокруг них, с интересом наблюдая за манипуляциями молодых людей. Определив по обрисованному мелом силуэту, где находится сердце, Ормерин нашёл проекцию этой точки на обратной стороне помоста.

— Вот, смотрите, — сказал француз. — Ревнивая жена воткнула кинжал вот сюда.

— Но как она проткнула доску? — полюбопытствовал Бейсил Пилгрим.

— Лезвие можно просунуть в щель между досками, — неожиданно сказал Гарсия, не отходивший от своего окна.

— Ну и что? Тогда кинжал вывалится, если надавить на него сверху.

— Ничего подобного. Могу показать.

— Только не сломайте кинжал и не повредите подиум, — попросила Трой.

— А, усёк! — взвился Хэчетт. — Кинжал ведь у основания толще. Доски его притиснут. Да, значит, так и вправду можно кого-нибудь укокошить. Спорнем, может?

— Боюсь, что мне это не слишком интересно, — покачал головой Малмсли.

— Давайте попробуем, — загорелся Пилгрим. — Можно, мисс Трой?

— Да, давайте! — захлопала в ладоши Филлида Ли. Затем, перехватив взгляд Малмсли, сконфузилась. — Люблю кровавые сцены, — с деланной беззаботностью улыбнулась она.

— Очень уж грязный этот помост с изнанки, — поморщился Малмсли.

— Ах, какая жалость, если вы испачкаете свой хорошенький зелёный передничек, — хихикнула Соня.

Вальма Сиклифф звонко расхохоталась.

— А я и не собираюсь ничего делать, — развёл руками Малмсли. — Гарсия предложил — пусть он и пробует.

— Валяйте, ребята! — потёр руки Хэчетт. — Пробнем! Ставлю пять бобиков32, что эта фигня сработает. Ей-ей сработает. Сущая динкуха33.

— Что все это значит? — изумилась Сиклифф. — Вы должны непременно обучить нас своему диковинному языку, Хэчетт.

— Запросто, — глаза у Хэчетта разгорелись. — Из вас выйдет динковая асси.

— Асси? — изогнула брови Трой.

— Ну — австралийка, — пояснил Хэчетт.

— Боже упаси, — возвёл глаза к небу Малмсли. Соня хихикнула.

— Вам что, не нравятся австралийцы? — вызывающе спросил Хэчетт, выдвинув челюсть.

— Не особенно.

— Тогда вот что я вам скажу. У нас в Асс… в Сиднее даже начинающие натурщицы способны усидеть в любой позе больше десяти минут кряду.

— Подумаешь, — фыркнула Соня. — Судя по твоей мазне, тебе от этого проку мало.

— И перед учениками они своими жоп… задницами не вертят.

— Должно быть, такие физиономии им не по вкусу.

— Хватит, Соня! — жёстко оборвала их перепалку Трой. — А вы, ребята, если хотите проверить свою гипотезу — поспешите. Через пять минут мы снова начинаем работать.

В досках, из которых был сколочен помост подиума, обнаружили щель, проходившую как раз через нужное место. Хэчетт снизу просунул в щель острие кинжала, а затем с помощью лотка от мольберта вбил его снизу по самую рукоятку. Когда после этого подмостки вернули в прежнее положение, то все увидели, что острие кинжала проходит прямо через нарисованный синим мелком крест, которым пометили сердце жертвы. Бейсил Пилгрим взял шёлковую драпировку и, перебросив её через подушку, прикрыл краешком кончик кинжала.

— Видите, ткань свешивается свободно и под ней ничего не заметно, — пояснил он.

— Угыы, а я вам что говорил! — торжествующе провозгласил Хэчетт.

Гарсия покинул своё рабочее место и присоединился к остальным.

— Ну что, Соня, может быть, займёшь прежнюю позу? — ухмыльнулся он.

Натурщица содрогнулась.

— Перестань, — поморщилась она.

— Интересно, выйдет ли кончик наружу под левой грудью? — полюбопытствовал Малмсли. — Неплохо было бы изобразить его на иллюстрации. Неясную тень и ручеёк крови. Все выдержано в строгих черно-белых тонах и вдруг — ярко-алая струйка. Как-никак, это ведь мелодрама.

— Типичная, — ухмыльнулся Гарсия.

— Что ж, Малмсли, — произнесла Трой. — Вы можете воспользоваться случаем и зарисовать все, как есть.

Малмсли улыбнулся, уселся на своё место и взялся за эскиз. Вальма Сиклифф склонилась над ним, опершись на его плечи. Хэчетт, Ормерин и Пилгрим стояли рядом, обступив их полукругом. Пилгрим одной рукой обнимал Вальму за талию. Филлида Ли суетилась поблизости. Трой, обведя взглядом маленькую группку, со вздохом убедилась, что её худшие опасения сбываются. Уотт Хэчетт уже успел поцапаться и с Малмсли и с натурщицей. Вальма Сиклифф откровенно играла в Клеопатру, а Гарсия уединился в углу с Соней. Что-то в их лицах привлекло внимание Трой. Что, черт побери, они задумали? Глаза Гарсии были прикованы к кучке, сгрудившейся вокруг Малмсли, на губах играла странная улыбка. Не понравилось Трой и то, как улыбалась Соня.

— Хватит, Хэчетт, — сказала она. — Вытаскивайте кинжал и — принимайтесь за работу.

Вынуть кинжал оказалось ещё более непростым делом, чем забить между досками. Наконец, все было кончено, подиум водрузили на место, а Соня, ворча и огрызаясь, улеглась в прежнюю позу.

— Чуть больше веса на правое плечо, — подсказала Кэтти Босток.

Трой надавила на плечо натурщицы. Драпировка складками опустилась на нагое тело.

— Ой! — вырвалось у Сони.

— Во, как будто кинжал воткнулся, — усмехнулся Малмсли.

— Не надо — мне плохо будет, — взмолилась Соня.

Гарсия хмыкнул.

— Пронзил насквозь ребра и вышел прямо под левой грудью, — не унимался Малмсли.

— Прекратите!

— Как у цыплёнка на вертеле.

Соня приподняла голову.

— Что-то вы слишком развеселились, мистер Малмсли, — сказала она. — И — откуда вы черпаете своё вдохновение? Из книжек? Или — из порнографических журналов?

Кисть выскользнула из пальцев Малмсли прямо на бумагу, основательно заляпав её свежей краской. Малмсли выругался себе под нос, ожёг натурщицу свирепым взглядом и принялся лихорадочно оттирать свой рисунок влажной губкой. Соня злорадно захихикала.

— Господи, — в сердцах произнесла Кэтти Босток. — Ты ляжешь наконец в свою позу или нет?

— Тихо! — скомандовала Трой. Её послушались. — Принимайтесь за работу. Групповая выставка открывается шестнадцатого числа. Думаю, что многие из вас захотят поехать в Лондон, чтобы принять в ней участие. Так и быть, на тот уик-энд я отпущу слуг, а мы продолжим работу в понедельник.

— Если эта штука у меня получится, то я её выставлю, — сказала Кэтти Босток. — Если нет — сдам в музей.

— Думаю, на групповой просмотр вы поедете все? — спросила Трой.

— Кроме меня, — мотнул головой Гарсия. — Я хочу куда-нибудь смотаться.

— А мы с тобой как? — спросила Вальма Сиклифф Бейсила Пилгрима.

— Как скажешь, милая.

— «Мы»? — изумилась Трой. — «Милая»? Что это значит?

— Скажем им, Бейсил, — мило улыбнулась Вальма Сиклифф. — К чему нам это скрывать? Только не падайте в обморок. Вчера вечером мы обручились.

Глава 4

УГОЛОВНОЕ ДЕЛО ДЛЯ МИСТЕРА АЛЛЕЙНА

Стоя на коленях на садовом коврике, Леди Аллейн посмотрела на сына.

— Что ж, мой дорогой, мне кажется, для одного дня мы посадили уже вполне достаточно. Увози свою тачку и приходи домой. Тяпнем по стаканчику шерри и поболтаем. Мы с тобой это заслужили.

Старший инспектор Аллейн послушно затрусил по дорожке, толкая перед собой тяжеленную тачку. Вывалив её содержимое в костёр, он смахнул со лба капельки пота и прошагал в дом. Полчаса спустя, приняв ванну, он присоединился к матери, поджидавшей его в гостиной.

— Садись к камину, сыночек. Наливай себе шерри. Я сберегла самую лучшую бутылочку на наш прощальный вечер.

— Мадам, — с чувством произнёс Аллейн, — вы — идеальная женщина.

— Нет, всего-навсего идеальная мама. Я люблю польстить себе, почитая свою персону хорошей воспитательницей. Ах, как тебе идёт вечерний костюм, Родерик. Жаль, твоему братцу не достаёт такой утончённости. Джордж всего выглядит слишком расхлябанным.

— Джордж — славный малый, — улыбнулся Аллейн.

— Да, я его тоже люблю.

— Вино и впрямь замечательное. Жаль, что это наш последний вечер. Три дня у Батгейтов и — письменный стол, телефон, незабываемые запахи Ярда и славный старина Фокс, улыбающийся до ушей. Впрочем, я уже изрядно соскучился по своей работе.

— Родерик, — укоризненно произнесла леди Аллейн. — Ну почему ты не хочешь прогуляться вместе со мной в Татлерз-энд?

— По одной простой причине, мамуля — сердечный приём меня там не ждёт.

— Почему ты так думаешь?

— Мисс Трой меня на дух не выносит.

— Ерунда! Она — очень милая и толковая молодая особа.

— Мамочка, дорогая!

— Зайдя к ней, я пригласила её отужинать с нами, пока ты здесь. Она согласилась.

— А потом, когда пришло время, отказалась.

— Причина у неё была вполне веская — согласись.

— Допустим, — кивнул Аллейн. — Она ведь, как ты выразилась — очень толковая молодая особа.

Леди Аллейн перевела взгляд на висевший над камином портрет.

— Нет, дорогой, не может она к тебе так относиться. Этот портрет уверяет, что твои рассуждения ошибочны.

— Эстетическое восприятие объекта живописи не имеет ничего общего с личным отношением.

— Вздор! Не болтай напыщенную чепуху о вещах, в которых не смыслишь.

Аллейн усмехнулся.

— И вообще, — величественно продолжала леди Аллейн. — Ты стал жутко упрямый и своенравный.

— Мамочка, — взмолился Аллейн. — Можно подумать, что виноват я, а не эта особа!

— Я вовсе тебя не виню, Родерик. Налей себе ещё стаканчик. Нет-нет, мне не надо.

— Как бы то ни было, я рад, что этот портрет достался тебе, — сказал Аллейн.

— А в Квебеке ты с ней часто встречался?

— Нет, мамуля, — улыбнулся Аллейн. — Совсем немножко. Мы с ней раскланивались, когда приходило время трапезничать, да и порой вели светские беседы в гостиной. В последний вечер я сводил её в театр.

— Ну, а там хоть лёд растаял?

— Нет, но мы держались очень вежливо.

— Ха! — хмыкнула леди Аллейн.

— Мамочка, — сказал Аллейн. — Ты же знаешь, я — сыщик. — Он приумолк, с улыбкой глядя на неё. — Ты просто очаровательна, когда краснеешь.

— Да, Родерик, не стану скрывать, я была бы счастлива женить тебя.

— Ну подумай сама — зачем я ей сдался? Выбрось эти мечты из головы, мамулик. Я сомневаюсь даже, выдастся ли мне вообще ещё хоть раз случай перекинуться словом с мисс Агатой Трой.

В гостиную вошла горничная.

— Звонят из Лондона, мадам. Просят позвать мистера Родерика.

— Из Лондона? — скривился Аллейн. — Боже мой, Клибборн, неужели ты не могла сказать, что меня только что похоронили? Или — похитили инопланетяне.

Клибборн улыбнулась — терпеливой улыбкой хорошо вышколенной служанки, и распахнула дверь.

— Извини, мамочка, — сказал Аллейн и поспешил к телефону.

Уже снимая трубку, Аллейн ощутил неприятное лёгкое покалывание в затылке — предвестник дурных новостей, которые так часто сопровождали нежданные звонки из Лондона. Предчувствие не обмануло Аллейна. Он ничуть не удивился, услышав знакомый голос:

— Мистер Аллейн?

— Собственной персоной. Это вы, Уоткинс?

— Да, сэр. Очень рад вас слышать. Заместитель комиссара хотел бы поговорить с вами, сэр.

— Я готов!

— Мистер Аллейн? — ворвался в трубку новый голос.

— Здравствуйте, сэр.

— Вы можете идти, Уоткинс, я вас потом вызову. — Непродолжительное молчание, потом: — Как дела, Рори?

— Все прекрасно, спасибо, сэр.

— Готов выйти на работу?

— Да. Вполне.

— Что ж, тогда слушай. Как ты относишься к тому, чтобы впрячься в оглобли на три дня раньше срока? Дело в том, что преступление случилось буквально в двух шагах от твоего дома, а местная полиция обратилась к нам. Если согласишься, ты нас здорово выручишь.

— Разумеется, сэр, — с упавшим сердцем ответил Аллейн. — Когда приступить?

— Немедленно. Речь идёт об убийстве. Запиши адрес: дом Татлерз-энд…

— Что! Прошу прощения, сэр. Да?

— Там закололи женщину. Ты, случайно, не знаешь это место?

— Знаю, сэр.

— Тр-ри минуты, — задребезжала телефонистка.

— Продлите время, пожалуйста. Рори, ты меня слышишь?

— Да, сэр, — ответил Аллейн, заметив, что телефонная трубка в его руке вдруг почему-то стала липкой.

— Этот дом принадлежит художнице, мисс Агате Трой.

— Я знаю.

— Все подробности узнаешь от местного суперинтенданта Блэкмана — он сейчас находится там, на месте преступления. Убили натурщицу и все обстоятельства смахивают на умышленное убийство.

— Простите, я не расслышал.

— Я говорю, что жертва — натурщица. Я уже выслал к тебе Фокса со всей командой. Очень признателен. Извини, что пришлось потревожить тебя раньше понедельника.

— Ничего, сэр.

— Вот и замечательно. Жду твоего рапорта. И тебя самого, разумеется. Жму лапу. До скорого.

— До свидания, сэр.

Аллейн возвратился в гостиную.

— Ну что? — спросила мать. В следующий миг, увидев лицо сына, она выпрыгнула из кресла и подлетела к нему. — Что случилось, старичок?

— Ничего, мэм. Из Ярда звонили. Хотят, чтобы я провёл расследование. Это здесь, в Татлерз-энде.

— Что там стряслось?

— Похоже — убийство.

— Родерик!

— Нет, нет. Хотя в первое мгновение я тоже об этом подумал. Убили натурщицу. Я должен ехать, не мешкая. Могу я взять твою машину?

— Конечно, дорогой. — Леди Аллейн нажала на кнопку звонка и, когда вошла Клибборн, попросила: — Клибборн, принеси пальто мистера Родерика и скажи, чтобы Френч приготовил машину.

Когда Клибборн удалилась, старушка стиснула сухонькой ручонкой ладонь Аллейна.

— Пожалуйста, передай мисс Трой, что я буду счастлива её видеть…

— Да, моя хорошая. Спасибо. Но сперва я должен разобраться в случившемся. Не забудь — речь идёт об убийстве.

— Надеюсь, ты не сразу включишь Агату Трой в число подозреваемых?

— Если такое случится, я немедленно уволюсь. Спокойной ночи. Не жди меня — я могу задержаться.

Вошла Клибборн с его пальто.

— Допей шерри, — велела мать. Аллейн послушно осушил стакан. — И, Родерик, загляни ко мне, когда бы ты ни вернулся.

Аллейн поклонился, легонько чмокнул мать в щеку и поспешил наружу.

Вечер стоял зябкий, похоже даже — намечался лёгкий морозец. Аллейн отпустил шофёра и уселся за руль сам. По пути в его мозгу отчётливо представились три картины. Причал в Суве. Агата Трой, стоящая в замасленном рабочем халате и любующаяся морем, в то время как свежий бриз треплет её волосы. Агата Трой, прощающаяся с ним на берегу реки Святого Лаврентия.

Мощные фары автомобиля выхватили из темноты заросли рододендрона и стволы деревьев, а за ними — запертые ворота и фигуру констебля. В лицо Аллейна брызнул луч фонарика.

— Прошу прощения, сэр…

— Все в порядке. Старший детектив-инспектор Аллейн из Скотленд-Ярда.

Констебль отдал честь.

— Вас ждут, сэр.

Ворота распахнулись и Аллейн проехал внутрь. Аллейну показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он подкатил по длинной извилистой подъездной аллее к ярко освещённому крыльцу. Там его встретил другой констебль и провёл в уютный холл, в котором приятно потрескивал зажжённый камин.

— Я передам суперинтенданту, что вы приехали, — сказал констебль, но в эту самую минуту слева открылась дверь и из неё вынырнул тучный человек с багровой физиономией.

— О, привет, привет! — радостно расплылся он. — Рад, что вы приехали, старина. Целую вечность вас не видел.

— Да уж — вечность, — сказал Аллейн. Они обменялись рукопожатием. Блэкман служил в Боссикоте суперинтендантом уже шесть лет, но они были знакомы с Аллейном и прежде. — Надеюсь, я не слишком закопался?

— Напротив, вы примчались как ветер. Не прошло и получаса после нашего звонка в Ярд. Там сказали, что вы здесь, гостите у её милости. Давайте, проходите сюда.

Он провёл Аллейна в очаровательную гостиную с бледно-серыми обоями и полосатыми вишнёво-лимонными шторами.

— Что вам уже известно, мистер Аллейн?

— Только то, что закололи натурщицу.

— Да. Странная история. Я бы сам взялся за это дело, да только мы повязаны по рукам и ногам крупным ограблением ювелирного магазина, а людей у нас, сами знаете — раз-два и обчёлся. Вот комиссар и решил обратиться в Ярд. Он, кстати, был здесь, но только что уехал. Присядьте и я познакомлю вас со всей подноготной, а потом мы пойдём и взглянем на тело. Вас это устраивает?

— Вполне, — кивнул Аллейн.

Блэкман открыл пухлую записную книжку и начал рассказывать, время от времени заглядывая в неё.

— Особняк принадлежит члену Королевской художественной академии, мисс Агате Трой, которая третьего сентября возвратилась сюда после годичного пребывания за границей. Во время её отсутствия в Татлерз-энде проживала мисс Кэтти Босток, также художница. Мисс Трой взяла себе в ученики с постоянным проживанием восьмерых молодых людей, которые уже собрались здесь к моменту её приезда. Проживала здесь также и двадцатидвухлетняя Соня Глюк, которую мисс Босток наняла в качестве натурщицы на предстоящий семестр. Официально занятия должны были начаться с 10-го сентября, но фактически люди работали уже с 3-го. Начиная с 10-го и до пятницы, 16-го сентября, по утрам они ежедневно работали с обнажённой натурщицей. Шестнадцатого, три дня назад, класс отпустили на уик-энд, чтобы желающие смогли принять участие в лондонской выставке. Слуг в пятничный вечер тоже отпустили — они отправились в кино, в Бакстонбридж. Вольф Гарсия, один из студентов, не имеющий постоянного места проживания, оставался в студии. Дом был заперт. Гарсия, как говорят, уехал в субботу, позавчера. Во всяком случае, когда мисс Трой вернулась в субботу днём домой, Гарсии уже не было. Остальные ученики возвратились в воскресенье, вчера — кто на машине, кто на автобусе. Сегодня утром, 19-го сентября весь класс собрался в студии — это отдельное здание, находящееся примерно в сотне ярдов к юго-востоку от восточного крыла особняка. Вот, кстати, план особняка и студии. А вот — внутренняя планировка студии.

— Прекрасно, — кивнул Аллейн, разложив бумаги перед собой на небольшом столике.

Блэкман откашлялся и возобновил свой рассказ.

— В половине одиннадцатого все ученики, за исключением отбывшего куда-то Гарсии, были готовы приступить к работе. Мисс Трой распорядилась, чтобы они начинали без неё. Так у них заведено, за исключением тех случаев, когда натурщице задают новую позу. Натурщица приняла позу, в которой позировала ежедневно, начиная с 10-го сентября. Она лежала частично на отрезе шёлковой ткани, а частично — на голых досках подиума. Полностью обнажённая. Сначала она легла на правый бок. Одна из студенток, мисс Вальма Сиклифф, проживающая в Лондоне по адресу: Партингтон-мьюз, 8, обхватила натурщицу за плечи и резко опустила левое плечо вниз, прижав его к доскам подиума. Так у них уже повелось. Глюк громко выкрикнула «не надо!», но, поскольку она всегда противилась этой позе, мисс Сиклифф не обратила на неё внимания и прижала ещё сильнее. Глюк тогда издала, по словам мисс Сиклифф, слабый стон, странно дёрнулась и затихла. Мисс Сиклифф громко произнесла: «О, не притворяйся, Соня», и уже хотела встать и отойти, когда обратила внимание на то, что натурщица выглядит неестественно. Она позвала остальных посмотреть, в чём дело. Первой подошла мисс Кэтти Босток, а за ней двое учеников — мистер Уотт Хэчетт, австралиец и мистер Френсис Ормерин, француз. Хэчетт сказал: «Она в обмороке». Мисс Босток сказала: «Отойдите». Она пригляделась к натурщице. По её словам, ресницы девушки легонько трепетали, а ноги слегка подёргивались. Мисс Босток попыталась приподнять Глюк. Она обхватила её за плечи и потянула. Сначала тело натурщицы странно сопротивлялось, но потом вдруг подалось. Мисс Сиклифф громко закричала, что видит на шёлке кровь. Мистер Ормерин произнёс: «Монг дье34, кинжал!».

Мистер Блэкман снова прокашлялся и перевернул страницу.

— Тогда все заметили, что из голубого шелка наружу торчит острие тонкого кинжала. Его просунули снизу в щель между досками помоста. Кинжал до сих пор находится на месте. Мисс Трой, придя в студию и увидев, что случилось, сразу же распорядилась, чтобы никто ни к чему не прикасался. При обследовании Глюк, обнаружено проникающее ранение в области четвёртого ребра в трех дюймах левее позвоночника. Из раны вытекала кровь. Мисс Босток тщетно попыталась остановить кровотечение с помощью какой-то тряпочки, а пришедшая в эту минуту мисс Трой отправила мистера Бейсила Пилгрима — это тоже один из учеников — звонить врачу. Доктор Амптхилл, прибывший десятью минутами спустя, констатировал смерть. По словам мисс Трой, Глюк умерла через несколько минут после её — мисс Трой — прихода в студию. Перед смертью Глюк ничего не сказала.

Мистер Блэкман закрыл книжечку и положил на стол.

— Это только мои рабочие записи, — скромно сказал он. — Рапорт я ещё не составил.

— Все вполне понятно, — вздохнул Аллейн. — Вы уже могли бы выступить перед присяжными.

Жирная физиономия суперинтенданта блаженно расплылась.

— Времени у нас было не так уж много, — заметил он. — Странная история. Мы успели взять у всех показания. Кроме этого Гарсии, конечно. В свете случившегося его исчезновение выглядит несколько подозрительным, но он вроде бы заранее предупредил, что в субботу утром отправится путешествовать автостопом, а примерно через неделю объявится в Лондоне. У нас есть адрес, по которому он распорядился отправить туда свой багаж. В субботу, в три часа дня, когда вернулась мисс Трой, его багаж уже отправили. Мы пытаемся связаться с почтовой службой, но пока не можем найти нужного курьера. Судя по всему, Гарсия жил прямо в студии и вещи его хранились там же. Я отправил циркуляр в полицейские участки на пятьдесят миль вокруг, указав приметы Гарсии. Вот его описание: рост — около пяти футов девяти дюймов, лицо бледное, глаза карие, очень худой. Волосы тёмные и густые, довольно длинные. Одет обычно в старые серые брюки и плащ. Шляпу не носит. Возможно, имеет при себе рюкзак с рисовальными принадлежностями. Вообще-то он больше скульптор, но в свободное время любит порисовать. Все это мы выяснили, опросив всех остальных. Хотите взглянуть на их показания?

Аллейн на мгновение задумался, потом покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я бы хотел сначала поговорить с мисс Трой. Тем более, что мы с ней знакомы.

— Неужели? Должно быть, её милость, будучи… как бы сказать… соседкой…

— Это скорее — шапочное знакомство, — прервал его Аллейн. — А что там у нас с врачами?

— Я обещал доктору Амптхиллу, что дам ему знать, как только вы появитесь. Он у нас считается официальным врачом полиции. В справочнике его фамилия идёт первой, так что Пилгрим вызвал его благодаря чистой случайности.

— Да, удачно вышло. Что ж, мистер Блэкман, тогда позовите его, а я пока побеседую с мисс Трой…

— Хорошо.

— Скоро уже прибудут Фокс и компания. Тогда мы вместе пойдём на место преступления. Где я могу найти мисс Трой?

— В кабинете. Я вас провожу. Это — на противоположной стороне от холла.

— Спасибо, я сам.

— Ладно, я вызову врача и присоединюсь к вам. Все ученики, по моему распоряжению, сидят в столовой под присмотром констебля. Пёстрая компания подобралась, — сказал Блэкман, устремляясь вслед за Аллейном. — Художники, одно слово. Сами увидите. Вон там — дверь в библиотеку. Я — мигом.

Аллейн пересёк холл, постучал в дверь и вошёл.

Комната была длинная, у дальней стены горел камин. Отблески пламени тускло отражались от бесчисленных книг, плотными рядами покрывавших все стены. Другого света в кабинете не было. Войдя из ярко освещённого холла, Аллейн был на мгновение почти ослеплён, и остановился в проёме двери.

— Что? — послышался голос из темноты. — Кто там? Вы хотите со мной поговорить?

Из темноты отделилась хрупкая стройная фигурка, привстав со стоявшего возле камина кресла.

— Это я, — сказал Аллейн. — Родерик Аллейн.

— Вы!

— Извините, что нагрянул без приглашения. Я думал, что, может быть, вам…

— Но… О, конечно же, проходите.

Тонкая фигурка приблизилась к нему и протянула руку. Аллейн извиняющимся тоном произнёс:

— Здесь довольно темно. Глаза ещё не привыкли…

— Ах, да! — Короткое движение и — возле стены вспыхнул торшер. Теперь Аллейн наконец увидел её отчётливо. На Трой было длинное неброское платье тёмного цвета. Выглядела она почему-то выше, чем ему помнилось. Лицо, обрамлённое коротко подстриженными чёрными волосами, казалось совсем бледным. Аллейн легонько пожал протянутую ему руку, чуть придержав её, а затем приблизился к камину.

— Очень мило, что вы пришли.

— Это не совсем так. Я приехал по долгу службы.

Трой вздрогнула и как-то сразу ощетинилась.

— Извините. Я сказала глупость.

— Если бы я не был полицейским, — поспешно добавил Аллейн, — я, наверное, в любом случае пришёл бы к вам. А вы могли бы смело послать меня на все четыре стороны, как при нашей первой встрече.

— Вы всегда будете напоминать мне о моих дурных манерах?

— Нет, я этого вовсе не хотел. Потом, ваши манеры совершенно не показались мне хоть сколько-нибудь дурными. Мы можем где-нибудь присесть?

— Разумеется.

Они сели возле камина.

— Что ж, — сказала Трой. — Доставайте свой блокнот.

Аллейн потрепал себя по карману пиджака.

— Да, он и в самом деле здесь, сказал он. — В последний раз я пользовался им в Новой Зеландии. Да, кстати, вы уже ужинали?

— Это имеет отношение к делу?

— Будет вам, — улыбнулся Аллейн. — Не превращайтесь во враждебно настроенного свидетеля ещё до начала военных действий.

— Не надо зубоскалить! О, черт — опять нагрубила. Да, спасибо, я поковыряла кусок жилистой курицы.

— Отлично! Значит, стакан портвейна вам не повредит. Мне не предлагайте — на службе пить не положено. Разве что — с каким-то коварным умыслом. Вас, должно быть, сильно потрясла эта история?

С минуту помолчав, Трой ответила:

— Покойники всегда приводили меня в ужас.

— Я вас понимаю, — кивнул Аллейн. — Я тоже когда-то боялся мертвецов. До войны. Впрочем, я и теперь не могу спокойно относиться к смерти.

— Она была такой юной глупышкой… Скорее — хорошеньким зверьком, чем разумной женщиной. И вдруг — такое. Она даже мёртвая выглядит скорее удивлённой… Как при жизни.

— Да, такое случается, — вздохнул Аллейн. — Хотя порой такие наивные простушки оказываются весьма и весьма смышлёными. Родные или близкие у неё есть?

— Представления не имею. Она жила одна — официально, по крайней мере.

— Что ж, это мы выясним сами.

— Что я должна сделать? — спросила Трой.

— Я хочу, чтобы вы как можно больше рассказали мне об этой девушке. О том, как она погибла, я уже знаю и, как только мои люди приедут из Лондона, мы пройдём в студию. Пока же я хочу знать, не пришли ли вам в голову какие-нибудь мысли, которые могут пролить свет на случившееся. Спасибо, что вы распорядились оставить все как было. К сожалению, не многие способны подумать об этом перед лицом трагедии.

— Нет, никаких мыслей у меня нет, но об одном я хочу вас предупредить сразу. Я запретила своим ученикам говорить на эту тему с полицейскими. Я знала, что в волнении они наговорят всяких глупостей, и решила, что первые показания должна дать сама.

— Понимаю.

— Я готова дать их сейчас.

— Официально? — небрежным тоном спросил Аллейн.

— Как хотите. Перевернув подиум, вы увидите, что кинжал вставлен снизу в щель между досками.

— Вот как?

— Почему вы не спрашиваете, откуда мне это известно?

— Я ожидал, что вы сами это скажете. Так ведь?

— Да. Десятого сентября утром, когда я впервые уложила натурщицу в эту позу, я специально постаралась сделать так, чтобы со стороны сразу стало ясно, каким образом произошло убийство. Дело в том, что один из моих учеников, Седрик Малмсли, иллюстрирует книгу, в которой описан именно такой способ убийства. — Трой ненадолго приумолкла, глядя на весело мелькающие в камине язычки пламени. — Во время перерыва ученики заспорили, можно ли и в самом деле убить человека так, как описано в той книге. Хэчетт, другой мой ученик, отыскал в чулане кинжал и воткнул его снизу между досками. Ормерин помогал ему. Подиум — мы также называем его помостом или подмостками, как придётся — сколотили для меня в деревне и между досками есть щели. В самом конце клинок кинжала намного уже, чем у основания. Кончик кинжала легко пролез в щель, а затем, чтобы загнать кинжал внутрь по самую рукоятку, по ней пришлось стучать лотком от мольберта. Тогда клинок прочно засел между досками. Вы все это увидите сами, когда посмотрите.

— Да. — Аллейн отметил что-то в своём блокноте и выжидательно посмотрел на Трой.

— Покрывало — или драпировка — было наброшено таким образом, чтобы скрыть кинжал от посторонних глаз — все это, должна признаться, смотрелось весьма убедительно. Соня выглядела… да, она казалась сильно напуганной. Затем Хэчетт выдернул кинжал — это потребовало от него серьёзных усилий, — и мы продолжили занятия.

— А куда дели кинжал?

— Дайте подумать. Кажется, Хэчетт куда-то убрал его.

— Вопрос с практической точки зрения — как вам удалось определить, в какую именно точку проникнет кинжал?

— Положение фигуры натурщицы очерчено на досках помоста мелом. Принимая заданную позу, Соня сначала ложилась на правый бок, а затем с помощью кого-нибудь из учеников, занимала на досках уже точное положение. Я могу нарисовать вам.

Аллейн раскрыл блокнот на чистой странице и вручил ей вместе с карандашом. Трой провела десяток линий и вернула ему блокнот.

— Как здорово! — восхитился Аллейн. — Поразительно, как легко вам это удаётся.

— Мне уже довольно трудно забыть эту позу, — сухо ответила Трой.

— Вы упомянули драпировку, — сказал Аллейн. — Она не закрывала отметин, сделанных мелом?

— Только местами. Она ниспадала с подушки на доски. Ложась в позу, Соня немного сдёргивала ткань. Возникавшие при этом естественные складки смотрелись куда лучше, чем изготовленные заранее. Когда ученики возились с кинжалом, они очень легко определили положение сердца, пользуясь нарисованным силуэтом. Одна из щелей проходила как раз через нужную точку. Хэчетт просунул в щель карандаш и они сделали отметку с обратной стороны.

— Не могло ли случиться так, что ваши ученики повторили этот эксперимент в пятницу, но потом забыли извлечь кинжал?

— Да, мне это тоже пришло в голову. Я их расспросила. Умоляла сказать мне всю правду. — Трой горестно всплеснула руками. — Любую, самую страшную правду, лишь бы не думать, что кто-то… подстроил это нарочно. Я… Для меня сама даже мысль эта невыносима. Как будто внутри одного из них затаился дьявол. А потом вдруг вырвался наружу и… совершил это чудовищное злодеяние.

Аллейн услышал, как она всхлипнула и отвернулась.

Он тихонько выбранился.

— О, не обращайте на меня внимания, — попросила Трой. — Я выдержу. Так вот, насчёт пятницы. В то утро, с десяти до половины первого, мы, как всегда, поработали с натурой. В час пообедали. Затем — отправились в Лондон. Вечером ожидался предвыставочный просмотр работ группы «Возрождённый Феникс», а некоторые из нас заявили туда свои картины. Вальма Сиклифф и Бейсил Пилгрим, как раз накануне обручившиеся, отбыли в двухместном автомобиле Пилгрима сразу после обеда. На выставку они не собирались. Думаю, что они отправились к нему домой — возвестить о радостном событии. Мы с Кэтти Босток уехали на моей машине примерно в половине третьего. Хэчетт, Филлида Ли и Ормерин сели на трехчасовой автобус. Малмсли собирался ещё поработать, поэтому задержался до шести. В четверть седьмого он сел на автобус и присоединился к нам на выставке. Насколько я знаю, Филлида Ли и Хэчетт где-то перекусили, а потом отправились в кино. Филлида пригласила австралийца провести уик-энд вместе с ней, в лондонском доме её тётки.

— А натурщица?

— Соня села на автобус, который отправлялся в половине четвёртого. Где и как она провела уик-энд, я не знаю. Возвратилась она вчера вечерним автобусом вместе с Малмсли, Ормерином, Кэтти Босток, Хэчеттом и Филлидой Ли.

— В пятницу, по окончании занятий, вы ушли из студии все вместе?

— Я… Позвольте подумать. Нет, не могу вспомнить. Обычно мы возвращаемся кучками. Некоторые заканчивают работу, другие — чистят палитры и так далее. Постойте-ка. Да, мы с Кэтти ушли вдвоём, раньше остальных. Вот всё, что мне известно.

— Вы заперли студию, прежде чем уехать в Лондон? — спросил Аллейн.

— Нет. — Трой повернула голову и посмотрела на него в упор.

— Почему?

— Из-за Гарсии.

— Блэкман рассказал мне про Гарсию. Он ведь задержался дольше всех остальных, да?

— Да.

— Один?

— Да, — понуро ответила Трой. — Совершенно один.

В дверь постучали. В следующий миг она распахнулась и в ярко освещённом проёме возник Блэкман.

— Мистер Аллейн, доктор приехал и, по-моему, подъезжает машина из Лондона.

— Спасибо, — кивнул Аллейн. — Я сейчас приду.

Блэкман прикрыл за собой дверь. Аллейн встал и посмотрел на Трой, которая сидела в кресле.

— Могу я ещё зайти к вам перед уходом?

— Я буду здесь или в столовой вместе с остальными. Им, должно быть, не слишком приятно сидеть там взаперти под бдительным оком местного констебля.

— Надеюсь, это не продлится слишком долго, — произнёс Аллейн.

Внезапно Трой протянула ему руку.

— Я рада, что здесь именно вы, — с чувством произнесла она.

Аллейн мягко сжал её ладонь.

— Попробуем причинить вам как можно меньше ущерба, — пообещал он. — А пока — оставляю вас.

Глава 5

ПРИВЫЧНАЯ РАБОТА

Когда Аллейн вышел в холл, тот кишел людьми. Нагрянула скотленд-ярдовская братия и расследование стало приобретать привычные очертания. При виде до боли знакомых фигур в плащах и котелках у Аллейна защемило сердце; как будто и не было года, проведённого вдали от берегов туманного Альбиона. Один из вновь прибывших, рослый и плечистый, при виде Аллейна просиял и расплылся до ушей. Старина Фокс!

— Как же я рад вас видеть, сэр!

— Привет, Фокс, старый дружище!

А вот и сержант Бейли с физиономией на целую сотую менее вытянутой и мрачной, чем всегда, и верный служака — сержант Томпсон. Сиплые голоса дружно пролаяли:

— Рады вас видеть, сэр!

Суперинтендант Блэкман, довольно улыбаясь, созерцал радостную встречу. Дождавшись, пока обмен приветствиями и рукопожатиями подойдёт к концу, он представил Аллейну лысого человечка, низкорослого и очень опрятного.

— Инспектор Аллейн, позвольте представить вам доктора Амптхилла, нашего полицейского врача.

— Здравствуйте, мистер Аллейн. Мне сказали, что вы хотели меня видеть. Извините, что заставил вас ждать.

— Я совсем недавно приехал, — сказал Аллейн. — Пойдёмте взглянем на место преступления.

Блэкман провёл их по коридору и отомкнул дверь, открывавшуюся прямо в сад. В воздухе пахло вечерней сыростью. Тьма уже сгустилась.

— Позвольте, я покажу дорогу, — вызвался Блэкман.

Длинный луч фонарика выхватил из темноты фрагмент извилистой тропы. Построившись гуськом, полицейские зашагали вслед за суперинтендантом. Невидимые во тьме ветви деревьев царапали щеки Аллейна, словно крючковатые старушечьи пальцы. Наконец, впереди замаячил совсем чёрный прямоугольник.

— Эй, Слиго, ты там? — окликнул Блэкман.

— Да, сэр, — отозвался из темноты невидимый голос.

Загромыхали ключи и заскрипели дверные петли.

— Подождите минутку, я найду выключатель, — сказал Блэкман. — Вот и готово.

Вспыхнул свет. Аллейн обогнул деревянную перегородку и очутился в студии.

В нос ему шибанул едкий запах краски и терпентина, а в глаза брызнул сноп света. Мощная лампа, установленная над подиумом, заливала его ярким светом подобно тому, как освещает пациента светильник над столом хирурга. Блэкман повернул только один выключатель — поэтому остальная часть студии оставалась в темноте. При всем желании трудно было достичь более драматического эффекта. Голубая шёлковая драпировка сияла столь ослепительно, что резала глаз. Складки ниспадали волнами, пронзённые посередине окровавленным кинжалом. Торчавшее, как гвоздь, лезвие отбрасывало зловещую тень на голубую ткань. На краю этой композиции, внезапно исчезая в тени, расположился вытянутый белый холм.

— Ни к драпировке, ни к ножу никто не притрагивался, — доложил Блэкман. — Хотя что-то, разумеется, сдвинули, когда приподнимали жертву.

— Конечно, — кивнул Аллейн. Подойдя вплотную к подиуму, он осмотрел лезвие. Острое, трехгранное, резко заострённое к концу, оно напоминало огромную упаковочную иглу. На кончике бурела ржавчина. Заржавело и самое основание кинжала, выглядывавшее из складок шёлковой материи. Рядом багровели два пятна запёкшейся крови. Аллейн кинул взгляд на доктора Амптхилла.

— Кровь потекла, должно быть, когда жертву приподняли, сняв с кинжала?

— Что? Ах, да. Думаю, что кровотечение продолжалось до самой смерти. Насколько я понимаю, опустив убитую на доски, больше её уже не трогали. Когда я приехал, тело лежало там же, где и сейчас.

Врач повернулся к белоснежному холму.

— Снять?

— Будьте любезны, — кивнул Аллейн.

Доктор Амптхилл сдёрнул простыню.

Трой сложила руки Сони на её обнажённой груди. Тень от скрещённых рук падала вниз таким образом, что нижняя часть торса покойной скрывалась в темноте. Зато плечи, руки и голова были залиты ослепительно ярким светом. Тонкие брови слегка вздёрнуты, словно в изумлении.

— Трупное окоченение выражено чётко, — сказал врач. — Смерть наступила одиннадцать часов назад.

— Вы осмотрели рану, доктор Амптхилл?

— Только снаружи. Судя по всему, лезвие было укреплено не строго вертикально. Оно прошло между четвёртым и пятым рёбрами и пронзило сердце.

— Давайте взглянем на рану.

Аллейн аккуратно перевернул одеревеневшее тело набок. На спине чётко выделялись загоревшие участки. Примерно в трех дюймах левее позвоночника темнел след прокола. Несмотря на окружавший её венчик запёкшейся крови, сама дырочка казалась крохотной и аккуратной.

— Да, — кивнул Аллейн. — Все выглядит именно так, как вы сказали, доктор Амптхилл. Нужно сфотографировать. Бейли, попробуйте снять отпечатки. С покрывала, кинжала и досок. Надежды, конечно, немного, но вы уж не ударьте лицом в грязь.

Пока Томпсон настраивал фотоаппарат, Аллейн повернул остальные выключатели и приступил к осмотру залитой ярким светом студии. Фокс присоединился к нему.

— Странное какое-то преступление, — сказал он. — Я бы сказал — романтическое.

— Господи, Фокс, у вас слишком мрачные представления о романтизме.

— Тогда — громкое, — поспешил исправиться Фокс. — К утру сюда нагрянут целые орды репортёров.

— Хорошо, что вы мне напомнили — я должен отправить телеграмму Батгейтам. Они ждут меня завтра. Перейдём к делу, Братец Лис35. Сейчас мы видим студию такой, какой она была этим утром, когда собрался весь класс. На всех палитрах смешаны краски, на мольбертах укреплены холсты. У нас есть семь эскизов — семь разных версий обнажённой натуры.

— Да, это ценно, — согласился Фокс. — Те из них, по меньшей мере, которые имеют хоть отдалённое сходство с человеческим существом. Вот эта кошмарная мазня слева больше напоминает мне скопище червей, чем обнажённую женщину. Неужто это и в самом деле она?

— Похоже, что да, — произнёс Аллейн. — судя по всему, этот художник отдаёт предпочтение сюрреализму, или выражает свои чувства в ином измерении, недоступном нам, простым смертным.

Он присмотрелся к холсту, потом перевёл взгляд на рабочий столик.

— Вот, нашёл. На коробке с красками. Филлида Ли. Да, Фокс, работа довольно чудная, согласен. Зато вот эта громадина по соседству уже придётся нам по вкусу. Тут уж все чётко и ясно.

Аллейн указал на монументальное полотно Кэтти Босток.

— Здорово, — восхитился Фокс. Он водрузил на нос очки и вперился в картину.

— Здесь прекрасно показано положение тела, — сказал Аллейн.

Полицейские переместились к мольберту Седрика Малмсли.

— А вот тут, похоже, трудился наш иллюстратор, — заметил Аллейн. — Да, вот как раз и рисунок к криминальному сюжету.

— О Боже! — воскликнул поражённый до глубины души Фокс. — Он изобразил девушку уже после смерти!

— Нет, нет, — поспешил успокоить его Аллейн. — Это изначальный материал. Он только добавил сюда кинжал и мертвенный взгляд. Вот тут целая охапка таких набросков. Гм, довольно соблазнительные формы — что-то есть в его манере от Бердслея, по-моему. Ого! — Аллейн обнаружил изящную акварель в старинном стиле, изображавшую троих косцов посреди поля со скирдами сена, за которым виднелись подстриженные ивы, а в отдалении высился средневековый замок с зубчатыми стенами, витиеватыми оконцами и резными башенками. — Занятно, — пробормотал Аллейн.

— Что именно, мистер Аллейн?

— Чем-то мне это знакомо. Не могу вспомнить — словно одна половина мозга опережает другую. Ладно, не имеет значения. Послушайте, Братец Лис: прежде чем двигаться дальше, мне бы хотелось рассказать вам о том, что уже известно мне. — И Аллейн изложил ему всё, что узнал из рапорта Блэкмана и из беседы с Трой. — И вот, что из этого вышло, — закончил он. — А ведь вся эта история с кинжалом и завязалась-то десять дней назад лишь потому, чтобы доказать: да, мол, автор не приукрасил, убить так и в самом деле можно.

— Понимаю, — кивнул Фокс. — Что ж, теперь авторскую версию можно считать окончательно доказанной.

— Да, — невесело согласился Аллейн. — Окончательно и бесповоротно. Кстати, как видите, Малмсли изобразил, что кончик кинжала торчит из-под левой груди убитой. И для пущей убедительности добавил алую струйку крови. Н-да, любопытное собрание.

— А вот эта картина мне по-настоящему нравится, — с одобрением сказал Фокс.

Он остановился напротив мольберта Вальмы Сиклифф. На картине, написанной размашистыми и сочными мазками, была изображена подчёркнуто удлинённая обнажённая фигура. Художница использовала необычное сочетание синих и розовых тонов.

— Очень элегантно, — похвалил Фокс.

— Даже слишком, — пробормотал Аллейн. — Однако! Вы только сюда взгляните!

Всю написанную акварельными красками картину Френсиса Ормерина наискось пересекала грязно-синяя полоса, которая заканчивалась совершенно омерзительной кляксой. Произведение выглядело безнадёжно испорченным.

— Похоже, тут что-то случилось.

— Судя по всему — да. Табурет перевернут. Вода в ведёрке расплёскана, а одна из кистей валяется на полу.

Аллейн подобрал кисть и провёл ею по палитре. На светлом фоне появилось грязно-синее пятно.

— Должно быть, художник уже приготовился нанести на картину эту краску, когда его что-то настолько испугало, что рука резко дёрнулась и кисть мазнула по диагонали. Он вскочил, опрокинув табурет и толкнув столик. Бросил кисть на пол. Посмотрите, Фокс — почти по всей студии видны следы беспорядка. Обратите внимание на груду кистей перед этим крупным холстом — это, наверное, картина Кэтти Босток — мне её стиль знаком. Так вот, кисти эти явно брошены на палитру в сумятице. Ручки перепачканы краской. А теперь взгляните на эти тюбики с краской и кисти. Неведомый нам ученик сначала уронил тюбик на пол, а затем наступил на него. Цепочка следов ведёт прямо к подиуму. Следы, пожалуй, мужские — верно? Вон он сколько натоптал, и почти повсюду. А вот наша сюрреалистка, мисс Ли, перевернула бутылочку терпентина прямо на свой ящик с красками. Да и на рабочем столике иллюстратора царит полный ералаш. И он положил мокрую кисть прямо на чистую рукопись. Да, сюда, пожалуй, можно приводить начинающих следователей, чтобы тренировались.

— Но нам весь этот беспорядок говорит лишь об одном, — заметил Фокс. — Что они все переполошились. Хотя вот по этому полотну такого не скажешь.

Он снова вернулся к картине Сиклифф и залюбовался ею.

— Вам, похоже, приглянулась манера мисс Сиклифф, — лукаво произнёс Аллейн.

— Что? — встрепенулся Фокс, переводя взгляд на Аллейна. — Черт побери, сэр, как вы определили, чья это работа?

— Очень просто, Фокс. Это — единственное рабочее место, на котором царит полный порядок. Сами оцените — все абсолютно идеально. Аккуратный ящичек, кисти чисто вымыты, лежат рядом с палитрой, тряпочка тоже под рукой. Я предположил, что картина принадлежит мисс Сиклифф, потому что именно она находилась рядом с натурщицей, когда та встретила свою смерть. Я не вижу причин, по которым общий беспорядок должен был затронуть вещи мисс Сиклифф. Строго говоря, именно она убила мисс Глюк. Она ведь опустила обнажённое тело натурщицы на острие кинжала. Конечно, если мисс Сиклифф не убийца, вспоминать об этом ей довольно несладко. Да, скорее всего полотно принадлежит её кисти.

— Что ж, босс, в логических построениях вам не откажешь. Ох, вот уж где настоящий бардак! — Фокс склонился над раскрытым ящиком Уотта Хэчетта. Там в полном беспорядке громоздились початые и почти пустые тюбики масляных красок; многие — без крышечек. Лоточки и кисти были залиты клейкой желеобразной массой, к которой прилипала всяческая дребедень. Окурки, спички, кусочки угля перемешались с обрывками листьев, сломанными веточками и чудовищно грязными тряпками.

— Только навоза не хватает, — протянул Фокс. — Ну и неряха!

— Точно, — кивнул Аллейн. — Со дна одного из особенно загаженных лоточков он извлёк засохший лист и принюхался.

— Голубой эвкалипт. Значит, неведомый чистюля — скорее всего не кто иной, как наш австралиец. Забавно, ведь он подцепил этот листок, рисуя этюд в каком-нибудь буше на противоположном полушарии. Я знаю этого юнца. Он взошёл на борт нашего корабля в Суве, вместе с мисс Трой. И путешествовал с ней за её же счёт.

— Вот как, — безмятежно изрёк Фокс. — Может быть, вы и с мисс Трой знакомы, сэр?

— Да.

— Мы закончили, сэр, — послышался голос фотографа.

— Хорошо, сейчас иду.

Аллейн подошёл к помосту. Труп натурщицы лежал в прежнем положении. Аллейн задумчиво посмотрел на тело, припомнив слова Трой: «Покойники всегда приводили меня в ужас.»

— Да, при жизни она была красива, — тихо произнёс он и накрыл тело простыней. — Перенесите её на тот диванчик. Кажется, это диван-кровать. Можно уже отвезти тело в морг. Вскрытие вы произведёте завтра, доктор Амптхилл?

— Да, первым же делом, — кивнул врач. — Машина из морга уже ждёт снаружи, на подъездной аллее. Студия встроена в кирпичную стену, которая отделяет этот сад от подъездной аллеи. Мне показалось, что мы сбережём время и силы, если машину подгонят задом вот к этому окну и подадут через него носилки.

— Вот к этому, говорите?

Аллейн подошёл к окну в южной стене студии. Наклонившись, осмотрел пол.

— Здесь, похоже, трудился наш скульптор, Гарсия. Весь пол усеян комочками глины. Свет из окна падал прямо на его работу. Постойте-ка минутку.

Аллейн включил фонарик и осветил подоконник. Он был испещрён перекрёстными царапинами.

— Кому-то подобная идея пришла в голову до вас, доктор, — сказал он Амптхиллу. Вынув из кармана пару перчаток, Аллейн натянул их и открыл окно. Свет, падавший из студии, осветил стоявший снаружи белый погребальный фургончик. Воздух казался зябким и промозглым. Аллейн посветил фонариком вниз, на землю. Прямо под окном, на мягкой почве чётко отпечатались следы автомобильных шин.

— Взгляните-ка, мистер Блэкман.

Суперинтендант перегнулся через подоконик.

— Да, кто-то подогнал машину прямо к этому окну, — сказал он. — По словам мисс Трой, за вещами Гарсии в субботу утром приезжали из службы доставки. Может быть, Гарсия сам распорядился, чтобы они подкатили прямиком к этому окну? А? Можно такое допустить? Гарсия передал вещи через окно, их погрузили в машину, а он преспокойно отправился налегке.

— Пешком, — добавил Аллейн. — Что ж, вы, должно быть, правы. Но тем не менее, если не возражаете, я хотел бы, чтобы носилки вынесли через дверь студии. Может быть, в этой стене где-нибудь ещё прорезана дверь? Вы не знаете?

— Неподалёку отсюда находится гараж. Мы можем отнести носилки туда, а фургончик подъедет к воротам гаража.

— Это меня уже больше устраивает, — кивнул Аллейн.

Блэкман крикнул в окно:

— Эй, ребята! Подъезжайте к задним воротам и присылайте санитаров с носилками сюда. Их встретит наш чёлок.

— Есть, шеф! — откликнулся задорный голос.

— Слиго, отправляйся в гараж — покажешь дорогу.

Стоявший у дверей констебль вышел наружу, а пару минут спустя возвратился вместе с двумя санитарами. Тело Сони погрузили на носилки и вынесли в свежую ночь.

— Что ж, я, пожалуй, тоже пойду, — негромко произнёс доктор Амптхилл.

— И я, с вашего позволения, мистер Аллейн, — сказал суперинтендант Блэкман. — Я жду свежих вестей по поводу нашего ограбления. Двое моих людей слегли с гриппом и мне, кроме как на себя самого, рассчитывать больше не на кого. Но мы, все здесь присутствующие — в вашем полном распоряжении.

— Спасибо, Блэкман. Постараюсь не причинять вам лишних хлопот. Спокойной ночи.

Дверь за ними негромко захлопнулась, а голоса быстро растворились в отдалении. Аллейн повернулся к оставшимся и поочерёдно обвёл взглядом Фокса, Бейли и Томпсона.

— Вся моя старая команда в сборе!

— Да, сэр, — просиял Бейли. — И мы страшно этому рады.

— Я тоже, — улыбнулся Аллейн. — Что ж, за работу, друзья. Насколько я понимаю, со снимками и отпечатками вы закончили? В таком случае, давайте перевернём этот подиум. Все тут размечено мелом, так что мы потом без труда вернём его в прежнее положение.

Подиум перевернули и поставили на бок. Через щели между плохо пригнанными досками просачивался свет. Из самой широкой щели торчала рукоятка кинжала. Выглядела она внушительно: была туго обмотана плотно прилегающими витками потускневшей от времени проволоки, а от лезвия отделена крепкой поперечной гардой. Одним концом гарда вгрызлась в доску платформы. Трехгранный клинок засел в щели между досками плотно, словно в тисках.

— Кинжал вбили в щель под небольшим углом, чтобы он легче проник в тело. Очень тонко подстроенная, мерзкая и дьявольски хитроумная ловушка. Займитесь отпечатками пальцев, Бейли. А вы, Томпсон — фотоснимками.

Аллейн тем временем продолжил осмотр студии. Подойдя к дивану, он откинул покрывало, обнаружив под ним неубранную постель.

— Фи, двойка по прилежанию мистеру Гарсии.

Вдоль стены выстроилась вереница обрамлённых холстов, лицевой стороной к стене. Аллейн принялся методично, один за другим, осматривать их. Он решил, что большая картина в розовых тонах, изображающая гимнастку на трапеции, принадлежит скорее всего кисти Кэтти Босток. Во всяком случае, округлое, немного скуластое лицо крайне напоминало лицо натурщицы, мёртвое тело которой только что унесли санитары. Точно судить Аллейн не мог, потому что большую часть головы кто-то соскрёб ножом. Аллейн аккуратно развернул к себе следующий холст и охнул.

— В чем дело, сэр? — взволнованно спросил Фокс.

— Взгляните сами.

На портрете была изображена девушка в зеленом бархатном платье. Она стояла, выпрямившись, возле белоснежной стены. Платье ниспадало крупными складками до самого пола. Портрет дышал жизнью и был создан с совершенно поразительной простотой. Руки, казалось, были выписаны всего десятком мазков. За тяжёлым платьем угадывались изящные очертания тела девушки.

А вот лицо кто-то грубо затёр тряпкой, нанеся поверх красное пятно с усами.

— О Боже, — не удержался Фокс. — Это, должно быть, какие-то современные выверты, сэр?

— Не думаю, — пробормотал Аллейн. — Подумать страшно — какой жуткий вандализм! Дело в том, Фокс, что кто-то стёр тряпкой лицо, пока краска ещё не высохла, а затем изуродовал портрет этой мерзкой пачкотнёй. Посмотрите на эти усы — их нанесли с остервенением. Кисть с такой силой ткнули в холст, что кончик даже сплющился. Словно это выходка мстительного ребёнка. Только очень гадкого ребёнка.

— Интересно, сэр, кто мог нарисовать этот портрет. Если на нём была изображена эта девушка, Соня Глюк, то акт вандализма может иметь самое прямое отношение к убийству. А вдруг портрет написал сам убийца?

— Не думаю, — покачал головой Аллейн. — На голове уцелел локон светлых волос, а Соня Глюк была брюнеткой. Что же касается личности художника… — Он ненадолго приумолк. — Здесь, по-моему, сомнений нет. Эту картину написала Агата Трой.

— Но ведь стилю можно подражать?

— Можно.

Аллейн повернул изуродованную картину лицевой стороной к стене. Затем закурил сигарету.

— Я хочу обрисовать вам положение вещей, друзья. В настоящее время мы не располагаем даже намёком на возможный мотив этого убийства. Ну и ладно. Итак, восемь учеников, натурщица и сама мисс Трой по утрам ежедневно работали в этой студии, начиная с субботы, 10-го сентября, и до пятницы, 16-го. В пятницу работа продолжалась до половины первого, затем они кучками прошли в дом и пообедали, вскоре после чего уехали в Лондон — все, кроме Вольфа Гарсии, скульптора. Он остался в студии, однако предупредил всех, что, вернувшись в воскресенье, они его уже здесь не застанут. Студию прежде никогда не запирали — запирал её только Гарсия, когда ночевал здесь. Трагедия случилась сегодня утром, едва они приступили к работе. Гарсия не возвращался. Вот вкратце и все. Есть какие-нибудь отпечатки, Бейли?

— По краям много синих пятен, сэр, но доски не обструганы и я сомневаюсь, что мне удастся хоть что-нибудь выудить. Похоже, кто-то обтирал края грязной тряпкой.

— Вон валяется тряпка. Это не она?

— Возможно, сэр — она вся вымазана краской.

Аллейн заглянул за подиум.

— Ага! Вот вам ещё пища для размышлений. — Он указал на деревянную рейку с жёлобом стоявшую в углу. — Она вся покрыта вмятинами. Это — нижняя планка от мольберта. Ею, судя по всему, и забивали кинжал. Проверьте её, Бейли. Давайте-ка найдём, на чьём мольберте не хватает планки. Ага, на мольберте нашего антипода, мистера Хэчетта. Значит, убийца — мистер Хэчетт. Q.E.D.36 — что и требовалось доказать). Жаль, что на самом деле все не так просто. Да, нашему убийце палец в рот не клади. Эх, где мои восемнадцать лет! Ладно, придётся начать со сбора показаний. Что там у вас, Бейли?

— Это вне всяких сомнений та самая тряпка, сэр. Краска на ней такая же, как на досках. Я попробую взять её на анализ, сэр.

— Хорошо. Займитесь теперь этой планкой.

Бейли обработал деревяннную планку тёмным порошком.

— Нет, — сказал он пару минут спустя. — Здесь все чисто.

— Ну, ладно. Пойдёмте, Фокс, пусть эти двое обследуют студию. Обработайте все следы ног, Бейли. Мне нечего вам подсказывать. Делайте то, что сами считаете нужным. Да, кстати, мне понадобятся фотографии участка территории вокруг окна и отпечатков шин. Если найдёте какие-нибудь ключи, попробуйте снять отпечатки с них. Когда закончите, заприте студию. Счастливого сыска!

Фокс и Аллейн вернулись в особняк.

— Ну что, Братец Лис, — спросил по дороге Аллейн. — Как поживает наш старый добрый Ярд?

— Все так же, сэр. Лодырничать некогда.

— Что за жизнь! Что ж, Фокс, пожалуй, я сначала побеседую с мисс Вальмой Сиклифф. В свете случившегося, она — ключевой свидетель.

— А как насчёт мисс Трой, сэр? — полюбопытствовал Фокс.

В темноте голос Аллейна прозвучал ровно и спокойно:

— Я уже поговорил с ней. Прямо перед вашим приездом.

— Что она за человек?

— Мне она по душе, — просто сказал Аллейн. — Осторожно, старина, здесь ступенька. Я думаю, никто не станет возражать, если мы воспользуемся боковой дверью? Ого! Смотрите-ка, Фокс.

Он остановился, держа Фокса за локоть. Занавески на ярко освещённом окне, перед которым они стояли, были широко раздвинуты. В комнате за длинным столом сидели восемь человек. У стены высилась недвижимая, как статуя, фигура констебля. Один человек — Агата Трой — говорил, остальные — слушали. Свет люстры падал прямо на лицо художницы. Губы её быстро шевелились, взгляд перемещался с одного лица на другое. Звука её голоса слышно не было, но по всему чувствовалось, что Трой встревожена. Внезапно она перестала говорить и обвела взглядом присутствующих, словно ожидала ответа. Внимание слушателей переместилось — теперь все они смотрели на худощавого молодого человека со светлой бородой. Он что-то сказал и тут же коренастая, крепко сбитая брюнетка с коротко подстриженными волосами вскочила и пылко заговорила, с разгневанным лицом. Трой вмешалась и перебила её. Остальные сидели, потупив взор, и молчали.

— Тайная вечеря, — шепнул Аллейн. — Пойдём.

Открыв боковую дверь, он прошагал по коридору до первой комнаты налево. Негромко постучал. Дверь отомкнул констебль. — Все в порядке, — негромко сказал Аллейн и прошёл в комнату. Фокс и констебль последовали за ним. Все восемь лиц вокруг стола, как по команде, повернулись к ним.

— Извините за вторжение, — сказал Аллейн, обращаясь к Трой.

— Ничего страшного, — ответила Трой. — Это мои ученики. Мы как раз беседовали — о Соне. — Она обвела взглядом сидящих за столом. — Позвольте представить вам мистера Родерика Аллейна.

— Добрый вечер, — поприветствовал Аллейн собравшихся. — Пожалуйста, оставайтесь на местах. Если вы не возражаете, то мы с инспектором Фоксом ненадолго составим вам компанию. Я должен задать вам обычные в таких случаях вопросы. Надеюсь, что это не займёт много времени. Могу я попросить ещё пару стульев?

Бейсил Пилгрим поспешно вскочил, разыскал свободный стул и поставил его во главе стола.

— Обо мне не беспокойтесь, сэр, — сказал Фокс. — Я и здесь посижу.

Он примостился на табурет возле высившегося у стены буфета. Аллейн занял место во главе стола и положил перед собой блокнот.

— Как правило, — сказал он, улыбнувшись, — мы стараемся расспрашивать свидетелей по отдельности. Однако я хочу попробовать отойти от установившейся традиции и поработать вместе со всеми вами. У меня записаны ваши имена и фамилии, но пока я не знаю — кто из вас кто. Если не возражаете, я зачитаю их вслух, а вы представитесь…

Он кинул взгляд на свои записи.

— Немного напоминает служебную перекличку, но — ничего не попишешь. Мисс Босток?

— Это я, — сказала Кэтти Босток.

— Спасибо. Мистер Пилгрим?

— Я.

— Благодарю вас. Мисс Филлида Ли?

Мисс Филлида Ли что-то промурлыкала. Малмсли сказал: «здесь», а Хэчетт — «туточки». Вальма Сиклифф только повернула голову и томно улыбнулась.

— Должен сразу предупредить, — сказал Аллейн. — У нас нет ни малейших причин сомневаться в том, что мисс Соня Глюк приняла смерть не по своей воле. Иными словами — мы уверены, что её убили.

Аудитория сразу притихла.

— Как вам уже, без сомнения, известно, убили её именно тем способом, который вы уже обсуждали и даже репетировали десять дней назад. Вот мой первый вопрос. Случалось ли кому-либо из вас обсуждать этот замысел вне стен студии? Во внеурочное время. Подумайте хорошенько. На уик-энд вы все разъехались и кто-то из вас мог вспомнить про натурщицу, необычную позу или эксперимент с кинжалом. Это чрезвычайно важно для следствия — и я прошу вас дать мне взвешенный ответ.

Аллейн выждал с минуту.

— Что ж, будем считать, что никто из вас не затрагивал данную тему, — вздохнул он.

— Одну минутку, — произнёс Седрик Малмсли, откинувшись на спинку стула.

— Да, мистер Малмсли?

— Я точно не уверен, может ли это представить для вас хоть какой-то интерес, — медленно, с расстановкой проговорил он, — но в пятницу мы с Гарсией как раз беседовали об этом в студии.

— Уже после того, как все остальные уехали в Лондон?

— О, да. Сразу после обеда я отправился в студию — мне хотелось ещё немного поработать. Гарсия был там, ковыряясь со своей глиной. Обычно он бывает полностью погружён в свою работу и из него слова не вытянешь, а тут язык у него вдруг развязался и он болтал почти битый час без умолку.

— О чем?

— Да так, — словно нехотя произнёс Малмсли. — О женщинах и всякой ерунде. Он ведь у нас просто помешан на женщинах. Настолько, что порой от этого просто воротит. — Малмсли обратился к остальным. — Вам известно, что в Лондоне он жил у Сони?

— Господи, я всегда была в этом уверена, — всплеснула руками Вальма Сиклифф.

— Ты была права, крупиночка моя.

— Сиклифф, это ведь я вам сказала, — взволнованно напомнила Филлида Ли. — Помните?

— Да. Но я догадывалась и раньше.

— И вы развивали эту тему? — перебил Аллейн, обращаясь к Малмсли.

— Нет, мы переключились на Сиклифф. Решили перемыть ей косточки.

— Мне? — вскинула брови Вальма.

— Да, мы обсуждали вашу помолвку, твою добродетель и так далее.

— Очень мило с вашей стороны, — гневно сказал Бейсил Пилгрим.

— О, мы сошлись на том, что вам чертовски повезло, старина. Гарсия оказался довольно просвещённым на сей счёт — он рассказал, что наша Вальмочка…

— Неужели все это необходимо? — раздражённо спросил Пилгрим, в упор глядя на Аллейна.

— В данную минуту, пожалуй, нет. А как случилось, что речь зашла о кинжале, мистер Малмсли?

— О, мы тогда как раз обсуждали Соню. Гарсия посмотрел на мой эскиз и спросил, не возникало ли у меня когда-нибудь желание убить мою любовницу — просто так, ради острых ощущений.

Глава 6

КОЕ-ЧТО О СОНЕ

— И это все? — спросил Аллейн после тягостного и гнетущего молчания.

— Да, — как ни в чём не бывало откликнулся Седрик Малмсли и закурил сигарету. — Просто мне пришло в голову, что надо это упомянуть.

— Спасибо, вы поступили совершенно правильно. Может быть, он сказал что-нибудь ещё, хоть как-то связанное с этой историей?

— Нет, вряд ли. Правда, он вскользь обронил, что Соня хотела выйти за него замуж. А потом — переключился на Сиклифф.

— Вот сплетники! — возмутилась вдруг Кэтти Босток.

— Я бы этого не сказал, — ухмыльнулся Малмсли. — Сиклифф обожает, когда про неё судачат. Не так ли, мой ангел? Ты ведь обожаешь кружить мужчинам головы?

— Малмсли, я требую — ведите себя прилично! — угрожающе сказал Пилгрим.

— О Господи! Что это вы вдруг взбрыкиваете? Я думал — вам должно быть приятно, что мы столь высокого мнения о её прелестях.

— Хватит, Малмсли, — негромко приказала Трой.

Аллейн спросил:

— В котором часу вы в пятницу покинули студию, мистер Малмсли?

— В пять вечера. Я то и дело кидал взгляд на часы, потому что хотел ещё успеть принять ванну и переодеться, прежде чем сесть на шестичасовой автобус.

— А Гарсия ещё работал, когда вы уходили?

— Да. По его словам, он собирался упаковать свою глиняную модель, чтобы приготовить её для отправки в Лондон на следующее утро.

— А при вас он ещё не начал её упаковывать?

— Он попросил меня помочь ему принести оцинкованный ящик из чулана. Сказал, что он вполне сгодится.

— Разумеется, — мрачно подтвердила Трой. — Этот ящик обошёлся мне в пятнадцать шиллингов.

— Как Гарсия собирался её упаковать? — полюбопытствовал Аллейн. — Ведь перевозка глиняной модели — дело непростое.

— Глиняные скульптуры обычно плотно закутывают влажными тряпками, — пояснила Трой.

— А вес? Как их потом поднимать?

— О, этот малый продумал все до мелочей, — сказал Малмсли, бесцеремонно зевая. — Мы установили ящик на подоконник открытой стороной в студию — вплотную с постаментом, на котором Гарсия работал. Его модель стояла на платформе с колёсиками, так что Гарсии оставалось только закатить её в ящик, а потом набить его тряпками.

— А как он хотел погрузить этот ящик в фургон?

— О Боже! — поморщился Малмсли. — Зачем вам сдалась вся эта нудятина?

— Чтобы побыстрее перейти к более захватывающим событиям, — объяснил Аллейн.

Трой, не сдержавшись, нервно хохотнула.

— Итак, мистер Малмсли? — спросил Аллейн.

— Гарсия сказал, что заказанный им грузовичок должен подать задним ходом прямо к окну, а перетащить ящик с подоконника труда уже не составит.

— Он не сказал, как договорился по поводу грузовичка?

— Гарсия спросил меня, кто может ему помочь, — вмешалась Трой. — А я сказала, что Берриджи все уладят.

Констебль, дежуривший около двери, многозначительно кашлянул.

— Да? — вскинул брови Аллейн, поворачиваясь к нему. — Вы хотели что-нибудь сказать?

— Супер спросил у Берриджей, сэр, приезжали ли они сюда, а они в один голос это отрицают.

— Ясно. Спасибо. Ещё один вопрос, мистер Малмсли: не говорил ли Гарсия, на какое время договорился насчёт погрузки?

— На следующее утро — в субботу.

— Понятно. А про мисс Соню Глюк, её позу или дальнейшие планы мистера Гарсии речи больше не было?

— Нет.

— Он не сказал вам, куда именно собирался доставить свою глиняную модель?

— Нет. Он сказал только, что снял какой-то заброшенный склад в Лондоне.

— Мне он поведал, что сперва хочет недельку поколесить по стране и порисовать, а только потом приступит к работу, — сказала Вальма Сиклифф.

— Да, и мне тоже, — живо подтвердил Френсис Ормерин, нервозно поглядывая на Аллейна. — Он сказал, что хочет сделать несколько пейзажей, а уж потом браться за крупную работу.

— Так он ещё и рисует? — поинтересовался Аллейн.

— О, да, — кивнула Трой. — Его конёк — скульптура, но живописец и гравер он тоже превосходный.

— Да, это верно, — подтвердила Кэтти Босток. — С весьма своеобразной техникой.

— А вот я нахожу его манеру скучной и невыразительной, — сказал Малмсли. — Разве не так?

— Я с вами абсолютно не согласен, — категорически заявил Ормерин.

— О Господи! — всплеснул руками Бейсил Пилгрим. — Мы зачем здесь собрались — диспуты вести?

— Известно ли кому-нибудь, — решительно вмешался Аллейн, — кто сдал Гарсии этот склад, где он находится, когда Гарсия собирался туда переехать или хотя бы — по какому маршруту он предполагал попутешествовать?

Молчание.

— Можно подумать, что Гарсия — самый нелюдимый молодой человек во всей Англии, — со вздохом произнесла Трой.

— В самом деле, — согласился Аллейн.

— Что ж, я, по меньшей мере, знаю одно, — добавила Трой. — Фамилию человека, который заказал Гарсии скульптуру «Комедия и Трагедия». Фамилия эта — Чарльстон. По-моему, он член совета директоров театра «Нью-Палас» в Вестминстере. Это может вам хоть как-то помочь?

— Вполне возможно.

— Вы считаете, что Соню убил Гарсия? — пробурчал себе под нос Малмсли. — Бьюсь об заклад, что нет.

— Теперь выясним следующее, — сказал Аллейн, словно не замечая реплики Малмсли. — Я хочу установить, в каком порядке вы уходили из студии в пятницу днём. Насколько я понимаю, мисс Трой вместе с мисс Босток ушли из студии сразу после того, как натурщица приняла свою обычную позу. Все с этим согласны?

Возражений не последовало.

— Кто был следующим?

— К-кажется, я, — запинаясь, произнесла Филлида Ли. — И заодно я хотела сообщить вам, как Гарсия однажды сказал Соне такое…

— Большое спасибо, мисс Ли. Позже мы непременно к этому вернёмся. Сейчас же речь идёт о том, в какой очерёдности все вы покидали студию днём в пятницу. Значит, вы вышли следом за мисс Трой и мисс Босток?

— Да, — с недовольным видом кивнула мисс Ли.

— Хорошо. Вы в этом абсолютно уверены, мисс Ли?

— Да. Уверена хотя бы потому, что была совершенно измучена. Когда я работаю, я выкладываюсь полностью. Заканчиваю я абсолютно опустошённая. Порой я даже дышать забываю.

— Должно быть, вам это причиняет массу неудобств, — с серьёзным видом заметил Аллейн. — Может быть, тогда вы и вышли, чтобы подышать?

— Да. В том смысле, что я просто воспользовалась случаем, чтобы сбежать оттуда. Я просто сложила все свои кисти и улизнула. Мисс Трой и мисс Босток совсем чуть-чуть меня опередили.

— И вы направились прямиком к дому?

— Да. Кажется, да. Да, совершенно точно.

— Она не врёт, — громко провозгласил Уотт Хэчетт. — Я это точно знаю, потому что сам чапал прямо за ней. И я вас увидел, мэм, вот через это окно. Вон то окно, мистер Аллейн. Вы подошли к буфету и начали чего-то с аппетитом лопать.

— Я… Это я не помню, — дрогнувшим голосом произнесла заметно зардевшаяся мисс Ли. Взгляд, который она метнула на австралийца, был пропитан отнюдь не нежностью.

— Что ж, — произнёс Аллейн. — Остаются мисс Сиклифф, господа Ормерин, Пилгрим, Малмсли, Гарсия и натурщица. Кто последовал за мистером Хэчеттом?

— Мы все — кроме Гарсии и Сони, — ответила Вальма Сиклифф. — Соня ещё не оделась. Я прошла в чулан, чтобы помыть кисти под краном. Ормерин, Малмсли и Бейсил тут же зашли следом за мной.

Она выговаривала все слова с едва уловимой запинкой, последнее слово фразы произнося уже на вдохе. Все, что делала эта молодая особа, решил Аллейн, было результатом особо тщательно завуалированной преднамеренности. Сейчас, например, ей почти удалось создать у всех впечатление, что мужчины гурьбой преследовали её по пятам, куда бы она ни направлялась.

— Они мне мешали, — продолжила Вальма, — и я попросила их выйти. Потом, домыв кисти, я отправилась в дом.

— По-моему, Гарсия тоже заходил в чулан, — заметил Ормерин.

— О, да, — как ни в чём не бывало согласилась Сиклифф. — Стоило вам выйти, он мигом туда прискакал. Чего ещё ждать от Гарсии? Соня следила за ним через открытую дверь — вне себя от злости, как и следовало ожидать. — Сиклифф ненадолго приумолкла, словно наслаждаясь произведённым впечатлением. Затем посмотрела на Аллейна из-под полуприщуренных ресниц. — Я пошла к дому вместе с тремя молодыми людьми.

— Совершенно верно, — кивнул Ормерин.

— А в студии остались Гарсия и натурщица? — спросил Аллейн.

— Наверное.

— Да, — твёрдо сказал Пилгрим.

Аллейн внимательно посмотрел на Вальму Сиклифф.

— Вы сказали, мисс Сиклифф, что натурщица была вне себя от злости. А почему?

— Да потому, что Гарсия начал приставать ко мне прямо в чулане. Ерунда. С ним всегда так.

— Понимаю, — вежливо произнёс Аллейн. — Теперь, прошу внимания. Кто-нибудь из вас возвращался в студию, прежде чем уехать в Лондон.

— Да, я заходил туда, — признался Ормерин.

— В котором часу?

— Сразу после обеда. Я хотел ещё раз взглянуть на свою работу. Откровенно говоря, она меня очень заботила. Все шло как-то наперекосяк. Натурщица… — Он вдруг осёкся.

— Что — натурщица?

— Она буквально ни секунды не могла улежать в одной позе. Это был какой-то ужас! Настоящий кошмар! Мне кажется, она это делала нарочно.

— Её уже нет в живых, — театрально вздохнула Филлида Ли. — Бедная Сонечка!

— Избавьте нас от всяких nil nisi37, Бога ради! — взмолился Малмсли.

— Все согласны, что натурщица держалась беспокойно? — спросил Аллейн.

— Ещё бы! — фыркнул Уотт Хэчетт. — Мегера, динковая мегера! Вбила себе в голову, что она пупиха, то есть — пупица Земли. Жуткая нахалюга — вечно подкалывала меня по поводу Асси.

— «Асси»! — простонал Малмсли. — Асси, Тасси, папуасси. Умоляю, пожалейте наши уши — не режьте их своим дурацким динго-динковым жаргоном.

— Слушайте, мистер Малмсли! Уж лучше мне говорить на своём родном австралийском наречии, чем гнусавить, как будто у меня в носу чирей. Асси вполне меня устраивает. А вот, появись вы на нашем пляже с этим полуизжеванным куском дерьма, торчащим из вашей косматой чавки, народ бы кинулся обзванивать все зоопарки, не сбежал ли кто оттуда.

— Хэчетт! — окрик Трой прозвучал, как удар хлыста. — Немедленно уймитесь!

— Буу зде, мисс Трой, — осклабился австралиец.

— У меня создаётся впечатление, — улыбнулся Аллейн, глядя на него, — что вы не совсем ладили с натурщицей. Это так?

— Кто — я? Динк… Ещё бы! Мне, конечно, жаль, что беднягу замочили. Хотя у меня от неё в жо… одном месте свербило. Она все время так елозила, что я даже как-то раз спросил, не блохи ли у неё в заднице. Ох, и раскудахталась же эта лахудра!

Хэчетт оглушительно заржал, запрокинув голову. Малмсли вздрогнул и молитвенно закатил глаза.

— Благодарю вас, мистер Хэчетт, — жёстко произнёс Аллейн. — Следующий вопрос. Были ли у кого-либо из вас ссоры с натурщицей? Я имею в виду не только настоящие ссоры, но и перебранки, обиды — всё, что угодно.

Он обвёл глазами присутствующих. Все как-то странно затихли. В воздухе отчётливо ощущалось напряжение. Алейн ждал. После почти минутного молчания первой заговорила Кэтти Босток.

— Что ж, говоря по правде, таких сцен было даже слишком много — хоть пруд пруди.

— Вы и сами их не избежали, Босток, — ухмыльнулся Малмсли.

— Да, это верно.

— А в чём было дело, мисс Босток? — поинтересовался Аллейн.

— Да все в том же. Она без конца дёргалась и крутилась. Я работаю — вернее, работала над крупной картиной. Хотела закончить её, чтобы успеть к групповой выставке. Она открылась как раз в прошлую пятницу. Соня должна была позировать для меня индивидуально — отдельно от всего класса. Но в неё как будто бес вселился — то дёргалась, то вообще вставала и уходила. Без конца ныла и жаловалась. Словом, довела меня до белого каления. Ясное дело — картину я так и не закончила. Запорола.

— Это случайно не картина с изображением гимнастки на трапеции?

Кэтти Босток насупилась.

— Терпеть не могу, когда разглядывают мои незавершённые работы, — процедила она.

— Прошу прощения; крайнее свинство с моей стороны, я согласен, — поспешно извинился Аллейн. — К сожалению, по роду службы, приходится повсюду совать свой нос.

— Наверное, да, — нехотя согласилась Босток. — Впрочем, — нервно засмеялась она, — после случившегося мне уже вряд ли суждено закончить эту работу.

— Да вы ведь, кажется, в любом случае не собирались её заканчивать, — вмешалась Филлида Ли. — Я своими ушами слышала, как вы заявили Соне, что на дух её не переносите, и что она может катиться ко всем чертям.

— Что за ерунда! — взвилась Кэтти Босток. — Вас ведь и близко не было, когда Соня позировала мне.

— А в четверг днём я случайно заглянула в студию. Я только всунула нос в дверь, но вы с Соней так жутко кричали друг на друга, что я поспешила убраться восвояси.

— Нечего было слоняться и подслушивать, — сказала Кэтти заметно охрипшим голосом. Её широкое лицо стало почти пунцовым, брови насупились.

— А вот на меня уж вам кричать вовсе не следует, — заносчиво сказала Филлида Ли. — Я вовсе не подслушивала. Я просто открыла дверь и зашла. Вы меня не заметили из-за деревянной ширмы. К тому же вы так разбушевались, что не заметили бы и самого архангела Гавриила.

— Господи, прошу вас, ну соблюдайте же чувство меры, — попросила Трой. — И не преувеличивайте — ведь характер у бедной девочки был такой, что она всех нас выводила из себя. — Она кинула взгляд на Аллейна. — Откровенно говоря, она порой откалывала такие штучки, что почти у любого из нас возникало желание отправить её на тот свет.

— Это верно, мисс Трой, — согласилась Филлида Ли, продолжая с вызовом смотреть на Кэтти Босток. — Но ведь не каждая из нас в открытую заявляла об этом!

— О Боже…

— Кэтти! — предостерегающе подняла руку Трой. — Прошу тебя!

— Но ведь она намекает, что я…

— Нет, нет, — отмахнулся Ормерин. — Давайте соблюдать чувство меры, как предложила мисс Трой. Если бы люди убивали только лишь из-за обиды или досады, то на Земле давно бы уже никого не осталось в живых. Тот же из нас, кто сделал это на самом деле…

— Я совершенно не понимаю, почему вы так уверены, что убийцу следует искать именно среди нас, — капризным тоном произнесла Вальма Сиклифф.

— Я тоже, — прогнусавил Малмсли. — Кто знает, может у поварихи был зуб на Соню и она, воспользовавшись нашим отъездом, проникла в студию и…

— Это что — шутка? — презрительно фыркнул Хэчетт.

— На мой взгляд, совершенно очевидно, что полиция не считает случившееся шуткой, — громко произнёс Ормерин. — Тем не менее, этот вежливый господин, мистер Аллейн, сидит тихо, как мышка и наблюдает, как мы выставляем себя на посмешище. Он не хуже нас понимает, что убийца Сони присутствовал в студии в тот день, когда мы затеяли эту возню с кинжалом. Это ежу ясно. Однако очевидного мотива у этого преступления нет, поэтому мистер Аллейн сидит и молчит в тряпочку, надеясь, что кто-то из нас проговорится. Он помалкивает, а мы болтаем.

— Вы попали не в бровь, а в глаз, мистер Ормерин, — улыбнулся Аллейн. — После такого пылкого разоблачительного выступления мне уже ничего не остаётся, как признать свою вину.

— Ага, говорил же я вам! — торжествующе воскликнул Ормерин. — Так вот, что касается этого убийства, помяните моё слово — это было crime рassionel38. Девушка отличалась необычайной любвеобильностью.

— Любвеобильность — не тот порок, за который приходится расплачиваться жизнью, — с лёгкой улыбкой заметил Аллейн.

— Девчонка ревновала, — сказал Ормерин. — Она просто исходила от ревности и обиды. Всякий раз, как Гарсия пялился на Сиклифф, она буквально на стенку лезла. А заявление Пилгрима о том, что он помолвлен с той же Сиклифф, вконец разбередило её раны.

— Не говорите ерунду! — свирепо сверкая глазами, выкрикнул Пилгрим. — Вы хоть соображаете, что плетёте, Ормерин?

— Разумеется. Малышка была охоча до мужчин.

— О Боже, — покачал головой Малмсли. — Наш французик вообразил, что он на Монмартре.

— Типичная прошмандовка, — гоготнул Хэчетт.

— Да, и это бросалось в глаза, — кивнул Ормерин. — Когда же на горизонте появилась более неотразимая — более troublante39 — женщина, Соня начала безумствовать. Из-за того, что Сиклифф…

— Прекратите чернить Вальму! — заорал Пилгрим.

— Бейсил, лапочка, ты просто прелесть, — проворковала Вальма Сиклифф. — Настоящий рыцарь. Но ведь она и вправду жутко ревновала ко мне. Мы все это знаем. Да и к тебе, мой зайчик, она была весьма привязана.

— По-моему, мы немного отвлеклись, — сказала Трой. — Если разговор продлится в том же русле, то мы вскоре поймём, из-за чего Соня хотела убить Вальму, Пилгрима или Гарсию, — но ведь убили-то её!

— Логично, — пробормотал Аллейн. Трой метнула на него подозрительный взгляд.

— Я правильно понял, что вы подозреваете одного из нас? — спросил Ормерин, пристально глядя на Аллейна.

— Или Гарсию, — добавила Кэтти Босток.

— Да, про нашего ловеласа тоже забывать не стоит, — согласилась Сиклифф.

— И ещё — про слуг, — добавил Малмсли.

— Хорошо, — закивал Ормерин, по-прежнему не спуская глаз с Аллейна. — Сделаем поправку. Итак — вы подозреваете одного из нас, или Гарсию, или — если будет угодно, — кого-либо из слуг. Так?

— Свои сработали, — многозначительно произнёс Хэчетт, довольный, что выражается на понятном полицейским языке.

— Что ж, — произнёс Аллейн, обращаясь к Ормерину. — Я бы, конечно, ответил на ваш вопрос, но пока мы ещё слишком мало знаем. Что касается круга подозреваемых лиц, то моя подозрительность границ не имеет. С данной же минуты я намереваюсь перевести наше общение за круглым столом в более жёсткое русло. — Он взглянул на Хэчетта. — Как давно вы уже работаете без поддона на вашем мольберте?

У австралийца отвалилась челюсть.

— А? — ошарашенно переспросил он. — Что вы имеете в виду?

— Это очень просто. Когда в последний раз видели поддон, или нижнюю планку с жёлобом — не знаю, как правильно — на вашем мольберте?

— А — лоток! А разве его там нет?

— Нет.

— Ах, да! Все верно. Я снял его, чтобы вколотить кинжал между досками.

— Что! — взвизгнула Филлида Ли. — А — поняла!

— Вы, наверное, имели в виду тот день, когда вы все экспериментировали с кинжалом? — подсказал Аллейн.

— Что? Ах, да, конечно.

— И с тех пор эта штуковина валялась на полу?

— Наверное. Стоп, один моментик — я должен покумекать. Щас — репу почешу. Ню-ют — вовсе не валялась. Лоток был на месте — в пятницу после обеда я ставил на него баночку с разверителем.

— Он имеет в виду растворитель краски — терпентин, — подсказала Трой.

— После обеда? — уточнил Аллейн.

— Да, точно — вспомнил! Я завалил после обеда позырить на ту хрено… картину, что намалевал. Вы как раз выходили из студии, Ормерин — динкум?

— Да. Я только посмотрел на свою работу, как мне стало дурно и я поспешил уйти.

— Угыы. Вот, значит, причапал я в студию и чешу репу — не поиграться ли чуток с мокрой краской. Сечёте? Только, значит, я приладился и мазнул пару раз, как слышу — старина Ормерин взывает, что, мол, автобус через десять минут уже отвалит. Ну, вот, всобачил я, значит, кисть в раззвери… в раствердитель, и сделал ноги. Но баночка стояла на лотке как пить дать — это сущая динкуха.

— А сегодня утром лоток был на месте?

— У-уу, точно! Не был. Да и вечером во вскрысиню — тоже.

— В воскресенье вечером? — встрепенулся Аллейн.

— Точно. Когда мы вернулись — сечёте? Я почапал в студию сразу после чая.

— После чая? Мне казалось, что вы вернулись из Лондона в… — Аллейн сверился со своими записями. — Да — в половине седьмого40.

— Совершенно дин… точно, мистер Аллейн. Мы закончили пить чай около половины девятого.

— Наш джентльмен имеет в виду ужин, инспектор, — пояснил Малмсли с презрительной гримасой. — У этих антиподов, похоже, принято пить чай на ночь.

— Слушайте, сходите в задницу, — предложил Хэчетт. — Я причапал в студию около половины девятого, инспектор. «После ужина», если слушать придурков с чиреями, хотя на самом деле — после чая.

— И вы зашли в студию?

— Ещё бы. Она была заперта, но ключ висел рядом на гвозде, так что я отомкнул дверь и зыркнул глазом на свою картину. Ух и здорово же она смотрелась при искусительном освещении, мисс Трой! Вы видели её вечером, мисс Трой?

— Нет, — покачала головой Трой. — При искусственном — не видела. Не отвлекайтесь, пожалуйста.

— Буу зде, мисс Трой.

— Итак, — подвёл итог Аллейн, — вы отомкнули студию, зашли внутрь, включили свет и посмотрели на свою работу. А на подиум вы не обратили внимания?

— Э-ээ, обратил. Да, динкум. Я накумекал, что неплохо бы перерисовать драпьеровку, вот и обратил. Ткань была, как всегда, натянута. Будь у меня карандаш, я бы нарисовал…

— Спасибо, я представляю, — вежливо улыбнулся Аллейн. — Продолжайте, пожалуйста.

— Ладно. Словом, почесал я репу и решил, что надо бы изобразить так, как будто на драпьеровке лежит натурщица. Я сначала даже хотел сам типа заприлечь в нужную позу. Во, блин! — Хэчетт побледнел и содрогнулся. — Ведь тогда этот кенжик проткнул бы жабры мне, динкум? Во, срань Господня! Слушайте, мистер Аллейн, неужели кенжик торчал там уже во вскрысиню вечером?

— Вполне возможно.

— Чтоб я сдох! — прошептал Хэчетт.

— Однако вы всё-таки не легли в позу натурщицы, мистер Хэчетт. Что вас удержало?

— Ну, мисс Трой никому типа не позволяла лапать подиум в свою отсутствию, вот я и набоялся, что она мне типа репу оторвёт, если я лапну.

— Это так? — спросил Аллейн у Трой, с трудом сдерживая улыбку.

— Конечно. У нас заведены такие правила. В противном случае, драпировку давно измяли бы, а мел стёрли.

— Точно, но послушайте, мисс Трой. И вы, мистер Аллейн.

Я только что вспомнил.

— Что ж, говорите, — сказал Аллейн.

— Ух, вот это, наверное, важно, — возбуждённо пробасил австралиец. — Вы слушайте и мотайте на нос.

— На ус, — поправила Трой.

— Ну да, на ус. Так вот, когда я причапал в студию в тот раз, ну — перед автобусом, в пятницу, драпьеровка была смята, как будто натурщица только что встала с неё!

— Вы уверены?

— Уверен. Готов пригаснуть.

— Присягнуть, — машинально поправил его Аллейн. Он обратился к французу:

— А вы, мистер Ормерин, не обратили внимания на драпировку, когда заглянули в студию после обеда?

— Да, теперь я вспомнил, — взволнованно затараторил Ормерин. — Я посмотрел на свою работу, а потом по привычке перевёл взгляд на подиум, словно натурщица была там. Я даже вздрогнул, как это случается, когда видишь не то, что ожидаешь. Тогда я посмотрел, как изобразил драпировку, и сравнил её с натурой. Все было точь-в-точь так, как описал Хэчетт — ткань была смята, словно Соня только что встала с помоста.

— Ага! — воскликнул Хэчетт. — Вы усекли, что это значит? Это значит, что…

— Воздержитесь от громких выводов, мистер Хэчетт, — попросил Аллейн. — Я согласен — вы сделали очень важное наблюдение. — Хэчетт приумолк. Аллейн сверился со своими записями и продолжил. — Насколько я знаю, мисс Трой и мисс Босток отбыли в лондон на машине. Как, впрочем, и мисс Сиклифф с мистером Пилгримом. Затем подошла очередь компании, уехавшей с трехчасовым автобусом. Мисс Ли, мистер Ормерин, мистер Хэчетт и натурщица. Похоже, — тщательно взвешивая каждое слово, произнёс Аллейн, — что за несколько минут до отбытия этого автобуса, на котором уехал мистер Хэчетт, драпировка ещё находилась в натянутом состоянии. — Он замолчал и выжидательно посмотрел на Седрика Малмсли. — Чем вы занимались после отъезда остальных?

Малмсли не торопясь вынул сигарету и закурил.

— Ну, — сказал он наконец, — я прогулялся в студию.

— Когда?

— Сразу после обеда.

— Вы обратили внимание на драпировку?

— Да, пожалуй.

— Как она выглядела?

— Вполне нормально. Драпировка, как драпировка.

— Мистер Малмсли, — серьёзно произнёс Аллейн. — Я бы посоветовал вам не паясничать. Я ведь убийство расследую. Драпировка была натянута?

— Да.

— Сколько времени вы оставались в студии?

— Я уже говорил вам. До пяти.

— Вы были вдвоём с мистером Гарсией?

— Да. Это я вам тоже говорил.

— Покидал ли кто-нибудь из вас студию до вашего ухода?

— Да.

— Кто?

— Гарсия.

— Зачем, не знаете?

— О Господи. По своим делам, наверное.

— Сколько времени он отсутствовал?

— Ой, понятия не имею. Минут восемь-десять.

— Работая, он стоял лицом к окну?

— Да.

— Спиной к комнате?

— Естественно.

— Вы посмотрели на драпировку перед уходом?

— Вряд ли.

— Вы прикасались к драпировке, мистер Малмсли?

— Нет.

— Кто изувечил лицо девушки в зеленом, изображённой на картине мисс Трой?

Последовало напряжённое молчание, которое нарушила сама Трой.

— Речь идёт о портрете мисс Сиклифф. Это сделала сама Соня.

— Натурщица? — изумился Аллейн.

— Да. Я же говорила, что у каждого из нас был повод убить её. В моем случае поводом был именно этот поступок.

Глава 7

АЛИБИ ДЛЯ ТРОЙ

Аллейн поднял руку, словно желая возразить, однако уже в следующий миг спохватился и принял свой привычный для окружающих, застенчиво-вежливый облик.

— Значит, акт вандализма совершила натурщица. А что её побудило?

— Злость на меня, — сказала Вальма Сиклифф. — Дело в том, что портрет получился совершенно гениальный. Настоящий шедевр. Мисс Трой собиралась экспонировать его на выставке. Соню это бесило. Вдобавок, Бейсил высказал желание приобрести картину.

— И когда она совершила это… злодеяние? — спросил Аллейн.

— Неделю назад, — ответила Трой. — Мисс Сиклифф в последний раз позировала мне утром в прошлый понедельник. Затем все ученики собрались в студии и я показала им только что законченную работу. Соня тоже присутствовала. Она и до этого уже несколько дней пребывала в довольно скверном расположении духа. Все, что вы здесь про неё слышали — правда. Это был маленький дикий зверёныш. Она и впрямь, как говорил Ормерин, просто исходила ревностью. Пока мои ученики обсуждали портрет, о Соне все позабыли. А тут и Пилгрим спросил, нельзя ли ему приобрести эту работу, прежде чем она куда-нибудь уплывёт. А перед этим, должна вам признаться, я написала портрет самой Сони, который так никто и не купил. Соня решила, что все дело — в её внешности. Трудно поверить, но это так. Она вбила себе в голову, что я написала портрет мисс Сиклифф только лишь по той причине, что меня перестала устраивать её — Сони, то есть, — внешность. Поэтому восторженная реакция всего класса вкупе с желанием Пилгрима купить портрет окончательно добили её. К тому же несколько человек в её присутствии высказали мнение, что этот портрет — лучшая картина, которую я когда-либо написала.

— А ей все это было, как острый нож в сердце, — сказал Ормерин.

— Потом мы разошлись, — продолжила Трой, — а Соня, судя по всему, задержалась. Когда же я вернулась в студию, уже вечером, то увидела… — Трой судорожно сглотнула. — Словом, вы это знаете.

— Но вы припёрли её к стенке?

— Нет… Вернее — не сразу. Я… Мне было плохо. Понимаете, в жизни художника лишь однажды выпадает счастье создать нечто по-настоящему экстраординарное.

— Я понимаю.

— Столь необыкновенное, что когда-нибудь, разглядывая свою работу, можно невольно подивиться: «Господи, неужели такое ничтожество, как я, могло создать подобное чудо!». Вот так, по-моему, мне удалось лицо на портрете Вальмы. Поэтому, увидев, какая участь его постигла, я просто… заболела.

— Дрянная девчонка! — в сердцах выругалась Кэтти Босток.

— Впрочем, — продолжила Трой, — в тот вечер я все же нашла в себе силы и подошла к Соне. А она… она призналась в содеянном. Господи, чего она мне только не наговорила про Вальму, Пилгрима, да и остальных моих учеников. Она визжала и билась в истерике.

— И вы её не выгнали? — удивился Аллейн.

— Сначала — хотела. Но так и не смогла. Ведь она позировала нам для множества работ, в том числе для крупного полотна Кэтти. К тому же мне показалось, что Соня искренне раскаялась и всерьёз сожалеет о том, что натворила. Ведь ко мне она всегда относилась с симпатией. Просто она привыкла идти по жизни, прислушиваясь только к своим чувствам, а не к голосу разума. Тогда она настолько разозлилась на Вальму, что её охватила слепая ярость. Обо мне она вспомнила, когда было уже поздно. Она билась в истерике, рыдала и предложила, что всю оставшуюся будет позировать мне задаром. — Трой криво усмехнулась. — Что мне оставалось делать — после драки кулаками не машут.

— Ох, и расстроились же мы с Бейсилом! — воскликнула Вальма Сиклифф. — Правда, Бейсил?

Аллейн скользнул взглядом по Пилгриму. Ему показалось, что в глазах молодого человека на мгновение промелькнуло удивление.

— Конечно, милая! — поспешно закивал Пилгрим. Его лицо уже приняло выражение щенячьего восторга, столь свойственное беззаветно влюблённым.

— Случались ли подобные вспышки в дальнейшем? — спросил Аллейн.

— Пожалуй, нет, — чуть подумав, ответила Трой. — После этого случая Соня поутихла. Остальные чётко дали ей понять, что если бы не моё заступничество, то… то…

— Я бы вообще её замочил, — ретиво заявил Хэчетт. — Я в глаза назвал её…

— Прекратите, Хэчетт! — велела Трой.

— Буу зде, мисс Трой.

— Все мы просто кипели от негодования, — добавила Кэтти Босток. — Я была готова удушить её собственными руками. Соня это отлично понимала и, в свою очередь, мстила мне, когда позировала.

— Это просто святотатство! — возмутилась Филлида Ли. — Поднять руку на произведение искусства. Будь моя воля — я бы ей голову оторвала…

— Господи, Ли, да замолчите вы! — прикрикнула Кэтти Босток.

— Кому-то это, возможно, и показалось бы странным, — заговорил Малмсли, — но Гарсия воспринял случившееся так же, как все остальные. Может, даже сильнее. Во всяком случае, выглядел он вконец убитым. Когда я встретил его в саду, на нём просто лица не было.

— Кто бы мог подумать! — вскинула брови Вальма Сиклифф. — Мне он всегда казался совершенно бесстрастным и невозмутимым. Хотя, конечно, с другой стороны…

— Что? — спросил Аллейн.

— Как-никак, портрет-то был написан с меня! А он был ко мне весьма и весьма небезразличен. Должно быть, из-за этого и огорчился.

— Чушь собачья! — громко фыркнула Кэтти Босток.

— Вы считаете? — внешне вполне миролюбиво обратилась к ней Сиклифф.

— Может ли кто-нибудь сказать мне, какие отношения были между Гарсией и натурщицей в последнюю неделю? — спросил Аллейн.

— Ну, я же сказал вам, что она была его любовницей, — произнёс Малмсли. — Он сам мне об этом поведал в пятницу днём.

— Надеюсь, здесь они не встречались? — спросила Трой. — Я предупредила его, что не потерплю у себя дома любовных свиданий.

— Да, это он мне тоже рассказал. Мне показалось, что он на вас обижен.

— А вот я точно знаю, что между ними и здесь что-то было, — торжествующе заявила Филлида Ли. — Я хотела рассказать об этом суперинтенданту, но вы все были так увлечены разговором, что возможность мне так и не предоставилась. Я даже знаю, что Соня хотела выйти за него замуж.

— Почему, мисс Ли?

— Они вечно шептались по уголкам, а однажды днём, примерно с неделю назад, когда я зашла в студию, я застала их за… довольно интимной беседой.

— Как удачно вы все время ненароком заскакиваете в студию, Ли, — съехидничала Кэтти Босток. — Что вам удалось случайно подслушать на этот раз?

— Нечего язвить. Может, это обернётся всем во благо. Правда, суперинтендант?

— Меня ещё не произвели в суперинтенданты, мисс Ли. Но я буду признателен, если вы расскажете, что вам удалось узнать.

— Собственно говоря — не так уж и много, но зато это было очень увлекательно. Гарсия сказал: «Значит, в пятницу вечером?». Соня ответила: «Да, если получится». Потом, немного помолчав, добавила: «Только больше я никаких её выходок терпеть не стану». «Чьих»? — спросил Гарсия, а Соня ответила — извините, мистер Аллейн, — но ответила она следующее: «Этой суки Сиклифф — чьих ещё». — Уши мисс Ли порозовели. — Прошу прощения, мистер Аллейн.

— Мисс Сиклифф понимает издержки дословного изложения, — успокоил её Аллейн с едва заметной улыбкой.

— О, да наплевать мне на всю эту их галиматью, — с презрительной миной отмахнулась Сиклифф и, достав зеркальце, провела кончиком помады по своим хорошеньким губкам.

— Почему ты мне не сказала, что этот мерзавец приставал к тебе? — гневно набросился Пилгрим.

— Зайчик мой, уж с Гарсией я вполне способна справиться сама, — хихикнула Сиклифф.

— У вас есть что-нибудь ещё, мисс Ли? — настойчиво осведомился Аллейн.

— Да, — кивнула Филлида Ли. — Соня вдруг зарыдала и потребовала, чтобы Гарсия на ней женился. Гарсия промолчал. Тогда она снова напомнила ему про пятницу и добавила, что если он её обманет и на сей раз, то она пойдёт к мисс Трой и выложит ей все-все без утайки. Гарсия в ответ только кое-что прорычал, но звучало это просто страшно, даже скорее — угрожающе.

— Что именно он прорычал, мисс Ли — вы так нам и не сказали.

— О, вот что: «Если ты наконец не заткнёшься, я тебе заткну глотку навсегда, поняла? Делай, что тебе говорят. А сейчас — убирайся отсюда!». Вот так-то! — торжествующе закончила мисс Ли.

— Вы кому-нибудь об этом рассказали?

— Только Сиклифф — по секрету, разумеется.

— А я ей сказала, что это их личное дело, пусть они сами разбираются, — сказала Сиклифф.

— А мне показалось, что хоть кто-то должен об этом знать.

— И ещё я ей сказала, — добавила Сиклифф, — что если ей уж так невтерпёж, то она может поделиться услышанным с мисс Трой.

— Вы воспользовались этим дельным советом, мисс Ли?

— Нет… Я, э-ээ… Я не знала… Я думала…

— Дело в том, что я терпеть не могу сплетён, — сухо пояснила Трой. — И уж тем более — совершенно не выношу, когда подслушивают, подглядывают и суют нос в чужие дела. Видимо, она это поняла. — Трой холодно посмотрела на мисс Ли, щеки которой стали совсем пунцовыми.

— Я вовсе не подслушивала, мисс Трой! — выпалила она. — Ей-Богу! Я просто приросла к месту от страха. Тон Гарсии показался мне таким зловещим… А теперь — видите, что случилось?

Трой повернула голову и посмотрела на Аллейна. Потом неожиданно улыбнулась и Аллейн почувствовал, что у него заколотилось сердце. «Господи, только этого мне не хватало», — подумал он. «Неужели я и вправду влюбился?» Он быстро заставил себя отвернуться.

— Может, кто-нибудь может поделиться ещё какими-либо важными сведениями? — спросил он, обращаясь ко всем присутствующим.

Ответом ему было молчание.

— Тогда я попрошу вас задержаться здесь ещё немного. Прежде чем мы разойдёмся до завтрашнего утра, я хочу побеседовать с каждым из вас по отдельности. Мисс Трой, вы можете выделить нам во временное пользование какую-нибудь комнату? Ещё раз извините, что вынуждены причинять вам столько хлопот.

— Ничего, — натянуто улыбнулась Трой. — Идёмте, мистер Аллейн, я провожу вас.

Она встала и, не дожидаясь, пока за ней кто-нибудь последует, прошагала к двери и вышла в холл.

За дверью Аллейн шепнул Фоксу:

— Свяжитесь с Ярдом и попросите разослать циркуляр по поводу Гарсии. Если он и впрямь путешествует, то далеко забраться, скорее всего, не мог. Если же он дал деру, то может оказаться где угодно. Я постараюсь раздобыть его фотографию. И ещё — надо во что бы то ни стало разыскать этот склад. Передайте нашим ребятам. Потом — займитесь служанками. Знает ли хоть кто-нибудь из них о том, что происходило в студии в пятницу вечером или в субботу утром. Когда закончите, вернитесь в столовую.

— Слушаюсь, сэр.

Аллейн пересёк холл и быстро подошёл к Трой, которая дожидалась его, стоя возле открытой двери в библиотеку.

— Вот здесь, — сказала она.

— Спасибо.

Она уже повернулась, чтобы идти, когда Аллейн окликнул:

— Могу я попросить вас задержаться на одну минутку?

Трой кивнула и Аллейн чуть посторонился, давая ей пройти в библиотеку. Она приблизилась к камину, нагнулась и взяла из корзины несколько поленьев.

— Позвольте, я помогу вам, — вызвался Аллейн.

— Спасибо, я сама.

Она бросила дрова в огонь и отряхнула руки.

— Сигареты на столе, мистер Аллейн. Можете закурить, если хотите.

Аллейн чиркнул спичку, поднёс её к сигарете Трой, а потом закурил сам.

— Чем я могу вам помочь? — спросила Трой.

— Я хочу, чтобы вы точно вспомнили всё, что вы делали после того, как в пятницу днём покинули студию, и до сегодняшнего утра.

— Вас интересует, есть ли у меня алиби?

— Да.

— Не думаете ли вы, — сдержанно спросила Трой, — что эту девушку убила я?

— Нет, не думаю, — чистосердечно признался Аллейн.

— Да, мне не следовало задавать вам этот вопрос. Извините. Ну что, начать с того, как я пришла домой?

— Да, будьте любезны, — кивнул Аллейн.

Старшему инспектору показалось, что Трой держится с ним очень отчуждённо, что ей неприятен как он сам, так и то, чем он занимается. Аллейну даже в голову не пришло, что такое поведение Трой вызвано тем, что несколько минут назад, сидя за одним с ней столом, он в столь нелюбезной форме отказался ответить на её улыбку. Тонкого знатока и ценителя женской натуры, Аллейна на сей раз, буквально с первых минут знакомства с Трой, преследовало ошибочное убеждение в её недружественном к нему отношении. Самой же Трой, напротив, казалось, что Аллейн держится с ней подчёркнуто холодно, чтобы дать ей понять: их прошлое знакомство — больше не в счёт. С мучительным стыдом Трой сказала себе, что Аллейн, должно быть, решил, что тогда, на корабле, она преследовала его. «Наверное, он подумал, что я просила его позировать мне, рассчитывая на дальнейшее, более личное знакомство», — в ужасе думала Трой.

И вот теперь, впервые встретившись в Татлерз-Энде, они держались друг с другом строго и подчёркнуто вежливо.

Собравшись с духом, Трой приступила к рассказу:

— Придя домой, я умылась, переоделась и пообедала. После обеда, насколько я помню, мы сидели здесь с Кэтти и курили. Затем отправились в гараж, я вывела машину и мы покатили в Лондон, в наш клуб «Юнайтед Артс». Приехали часа в четыре, посидели с друзьями, попили чаю, затем немного побегали по магазинам, а к шести вечера вернулись в клуб. Посидели с Кэтти в гостиной, выпили по коктейлю, а потом поужинали вместе с Артуром Джейнсом — это президент «Феникса», и с его женой. Затем мы с Кэтти отправились на предварительный просмотр и в клуб вернулись уже совсем поздно. В субботу с самого утра я поехала в салон на Бонд-стрит, где сделала причёску. Потом мы с Кэтти побродили по выставке. Пообедала я довольно рано, в «Ритце», вместе со своим знакомым, Джоном Беллаской. Затем заехала за Кэтти в клуб и мы вернулись сюда. Часа в три, кажется.

— Вы заходили в студию?

— Да. Я отправилась туда, чтобы взять свой этюдник. В воскресенье я хотела сделать вылазку на природу. Я принесла этюдник сюда и почти весь день подправляла и приводила в порядок разные наброски. Почти сразу по приезде я спросила у горничных, уехал ли Гарсия. По их словам, он не появлялся ни к завтраку, ни к обеду, из чего я сделала для себя вывод, что он уехал на рассвете. Ужинал он накануне вечером у себя, в студии. Ему так проще. Он ведь и ночует там.

— А почему?

— Так я решила. Мне просто не хотелось принимать его в своём доме. Вы ведь слышали, как он ведёт себя с женщинами.

— Понятно. Сколько времени вы провели в студии в субботу?

— Нисколько. Я взяла этюдник и сразу ушла.

— С вами кто-нибудь был?

— Нет.

— Вы не обратили внимания на драпировку?

Трой пригнулась вперёд, обхватив голову стиснутыми кулачками.

— Я пытаюсь вспомнить это с той самой минуты, как только Хэчетт сказал, что в воскресенье она была натянута. Сейчас. Одну минутку. Значит так, я прошагала прямиком к своему шкафчику, который находится почти сразу за дверью, и забрала свой этюдник. Потом увидела, что бутылочка для терпентина почти пуста, зашла в чулан и наполнила её. Вышла в студию и… да, да!

— Вспомнили?

— Да! Дело в том, что с тех самых пор, как Соня надругалась над портретом Вальмы Сиклифф, я не могла себя заставить смотреть на него. Я поставила его лицевой стороной к стене и больше к нему не подходила. Тогда же, выйдя из чулана, я сказала себе: «Сколько я ещё должна это терпеть? Хватит мучиться — ведь всякий раз, как мой взгляд падает на этот портрет, у меня надолго портится настроение». Я направилась к нему и, проходя мимо подиума, обратила внимание, что драпировка натянута. Вы, должно быть, заметили, что сверху она приколота булавкой к подушке? Я это сделала специально, чтобы ткань не сползала вниз под тяжестью тела натурщицы. Так вот, я совершенно уверена, что тогда она была натянута.

— Мне нет смысла объяснять вам, насколько это важно, — медленно произнёс Аллейн. — Вы абсолютно в этом уверены?

— Да. Готова поклясться.

— А на портрет мисс Сиклифф вы посмотрели?

Трой отвернулась.

— Нет, — голос её предательски дрогнул. — У меня не хватило духа. Стыдно, да?

Она еле слышно всхлипнула.

Аллейн порывисто наклонился было к ней, но в последний миг спохватился и выпрямился.

— Нет, вовсе не стыдно, — сказал он. — Ни вы, ни Кэтти больше вчера в студию не заходили?

— Не знаю. По-моему, нет. Я туда больше не ходила, а Кэтти весь день просидела в библиотеке, трудясь над статьёй для «Палитры». Ей заказали серию статей об итальянском примитивизме. Вы лучше сами спросите её.

— Непременно. Давайте вернёмся к вам. Что вы делали потом, после того, как вышли из студии?

— Когда я вышла, было одиннадцать часов. Колокола боссикотской церкви как раз перестали звонить. Я работала в саду до двух часов, а потом пришла домой и пообедала. Кисти вымыла здесь — в студию больше не ходила. Мы с Кэтти обсудили мой эскиз, потом она прочитала мне вслух свою статью и начала её перепечатывать. В пять часов, как раз к чаю, приехали Пилгрим с Сиклифф, а остальные прибыли позже, на шестичасовом автобусе.

— Соня Глюк тоже?

— Да.

— Вечер вы провели все вместе?

— У моих учеников в задней части дома есть нечто вроде клуба. В молодые годы моего дедушки там размещался бальный зал, а позднее, когда мой отец лишился почти всего своего состояния, эту часть дома закрыли. Я поставила туда кое-какую мебель и разрешила ученикам собираться и проводить там время. Это — сразу за столовой, в конце коридора. Вчера после ужина они все отправились туда. Я тоже несколько раз заглядывала.

— Все были в сборе?

— Кажется, да. Только Пилгрим с Сиклифф отлучались через балконную дверь прогуляться по саду. Вкусить прелестей помолвки.

Аллейн вдруг рассмеялся. Смех у него довольно приятный, подметила Трой.

— Что вас рассмешило? — спросила она.

— «Вкусить прелестей помолвки», — процитировал Аллейн.

— А что тут смешного?

— Всего три слова, а сколько в них скрытого смысла!

На мгновение завеса отчуждения соскользнула и они посмотрели друг на друга, как закадычные друзья.

— Во всяком случае, — продолжила Трой, — вернулись они в таком приподнятом расположении духа, что остальные ещё долго подтрунивали на их счёт. Кроме Сони, которая сидела чернее тучи. Сиклифф права — в прошлом году Соня и впрямь пользовалась бешеным успехом у мужской половины моих учеников. Затем появилась Сиклифф и сразу затмила её. Соня, не привыкшая пребывать на вторых ролях, просто исходила от ревности. Вы же сами видели, как держится Сиклифф. Она прекрасно сознаёт свою притягательность для мужчин и постоянно этим пользуется. Кэтти утверждает, что она нимфоманка.

— А вот Пилгрим кажется мне честным малым.

— Он — славный паренёк.

— Вы одобряете их помолвку?

— Нет, категорически нет. Я уверена, что ей нужен только его титул.

— Не хотите ли вы сказать, что он сын того самого Пилгрима?

— Да. Причём, достопочтенный пэр может в любой день отправиться к праотцам. Он ведь уже давно стоит одной ногой в могиле.

— Понимаю.

— Да, кстати… — Трой замялась.

— Что вы хотели сказать?

— Не знаю, насколько это может быть важно.

— Пожалуйста, скажите.

— Я боюсь, что вы можете придать моим словам чересчур серьёзное значение.

— Постараюсь быть объективным. Во всяком случае, в Ярде нас этому учили.

— Прошу прощения, — сразу нахохлилась Трой. — Просто мне показалось, что после их помолвки Пилгрим стал выглядеть непривычно озабоченным.

— Из-за чего — не знаете?

— Поначалу я думала, что из-за отца, однако теперь мне так уже не кажется.

— Может быть, он уже сожалеет о своём выборе? Понял, что поторопился.

— Нет, вряд ли, — сдержанно сказала Трой. — Думаю, что это как-то связано с Соней.

— С натурщицей?

— Мне кажется, на него как-то повлияли едкие слова Сони о влюблённых голубках. Соня вообще была падка на колкости, но, похоже, какие-то её слова запали ему в душу.

— А было ли что-нибудь серьёзное между самой Соней и Пилгримом?

— Понятия не имею, — чистосердечно призналась Трой.

В дверь постучали, и вошёл Фокс.

— Я связался с Ярдом, сэр. Они займутся всем, не откладывая. В студии наши люди закончили.

— Попросите их подождать. Сейчас я к ним подойду.

— Больше от меня ничего не требуется? — спросила Трой, вставая.

— Да, благодарю вас, мисс Трой, — официальным тоном произнёс Аллейн. — Если вас не затруднит, сообщите нам, пожалуйста, имена и адреса людей, с которыми вы общались в Лондоне. Мы обязаны проверять все показания.

— Да, я понимаю, — холодно ответила Трой.

Глава 8

КОЕ-ЧТО О ГАРСИИ

— По-моему, наша дама чем-то расстроена, — заметил Фокс, когда Трой вышла.

— Я её раздражаю, — вздохнул Аллейн.

— Вы, сэр? — изумился Фокс. — Вы, всегда такой учтивый и обходительный со свидетельницами? Да вы — само обаяние!

— Спасибо, Фокс, — криво улыбнулся Аллейн.

— Узнали что-нибудь полезное, сэр?

— По её словам, в субботу днём злополучная драпировка была натянута.

— Нда-а, — протянул Фокс. — Если она говорит правду, то кинжал воткнули в промежуток времени между пятницей, когда ушёл мистер Малмсли, и субботой, когда в студию заглянула мисс Трой. Если, конечно, Малмсли не наврал с три короба. Пока все указывает на одного человека — не так ли, сэр?

— Да, Братец Лис. Именно так.

— Ярд уже всерьёз приступил к его розыску. Повариха описала мне его внешность, а старина Бейли откопал в студии пару фотографий, где заснята вся их художественная братия. Вот одна из них.

Он выудил из кармана небольшой снимок, на котором была запечатлена мисс Трой со своими учениками. Фото было снято в саду.

— Посмотрите, Фокс — это натурщица!

Фокс водрузил на нос очки и воззрился на фотографию.

— Да, это она, — мрачно кивнул он. — И выглядет превеселенькой.

— Да, — вздохнул Аллейн. — Превеселенькой.

— А вот этот, стало быть, Гарсия, — Фокс ткнул пальцем в снимок. Аллейн вынул лупу и вгляделся. Худое, небритое лицо, всклоченные волосы, близко посаженные глаза, сросшиеся над тонким носом брови. А вот губы — неожиданно пухлые. Гарсия хмуро пялился прямо в объектив. Аллейн передал лупу Фоксу.

— Типичный Тарзан, — сказал он.

— Если Малмсли и мисс Трой говорят правду, то он — убийца, — заметил Фокс, который имел привычку всегда удостоверяться в том, что его поняли правильно. — Хотя мотив пока неясен.

— Не знаю, Братец Лис. Похоже, девчонка излишне рьяно требовала, чтобы он на ней женился. Возможно, вскрытие позволит установить истину.

— Если окажется, что она беременна? — Фокс снял очки и с уважением уставился на своего шефа. — Да. Наверное. А как вы отнеслись к заявлению Малмсли о том, что Гарсии стало плохо после того, как он увидел, что стряслось с портретом красотки?

— Да, это непонятно, — кивнул Аллейн. — Впрочем, вы же слышали мнение самой мисс Сиклифф на этот счёт. Гарсия настолько влюблён в неё, что был сражён горем.

— По-моему, это притянуто за уши, — с сомнением произнёс Фокс.

— Я склонен к тому, чтобы с вами согласиться. С другой стороны, если это правда, то у нас в руках окажется возможное объяснение причины, по которой он убил Соню Глюк. Есть и иное предположение, которое может показаться вам притянутым за уши ещё сильнее. Мне, например, кажется, что акт вандализма, совершенный Соней в порыве страсти, мог настолько потрясти художественную душу Гарсии, что подтолкнул его на столь необдуманный поступок. Мисс Трой сказала, что портрет Вальмы Сиклифф был её лучшим творением за все время. — Голос Аллейна едва заметно охрип. — Значит, это был настоящий шедевр. Признаться честно, Фокс, если бы я имел счастье созерцать этот портрет, а потом увидел, что с ним сотворила эта девчонка, мне бы тоже сделалось дурно. Я даже допускаю, что захотел бы собственноручно свернуть ей шею.

— В самом деле, сэр? — невозмутимо произнёс Фокс. — Но я все же уверен, что до убийства не дошло бы.

— Это верно, — вздохнул Аллейн. — Но желание у меня бы возникло, это как пить дать.

Он принялся мерить шагами комнату. Потом сказал:

— Вот, мы подняли на уши весь Скотленд-ярд, Братец Лис. А что, если окажется, что Гарсия мирно сидит в своём складе и лепит заказанную вестминстерским театром «Комедию и Трагедию»? Что тогда?

— Тогда мы решим, что либо Малмсли, либо мисс Трой сознательно ввели нас в заблуждение. Кстати говоря, я бы не отнёс мистера Малмсли к числу людей, которым я безоговорочно верю на слово. Уж слишком он, по-моему, нагл и развязен для художника.

Аллейн улыбнулся.

— Очень живописная характеристика, Фокс. Восхитительно! Нет, если Малмсли не солгал, то ловушку подстроили уже после того, как они все разъехались в пятницу. Но, если верить мисс Трой, то — до того времени, как она заглянула в студию в субботу днём, чтобы взять этюдник.

— Если, — подчеркнул Фокс.

— Если, — эхом откликнулся Аллейн после некоторого молчания.

— Что касается истории с этим портретом, сэр, то наиболее сильный побудительный мотив был, конечно, у самой мисс Трой.

На сей раз молчание затянулось.

— Можете ли вы представить, Фокс, чтобы эта женщина оказалась убийцей? — спросил наконец Аллейн, стоявший у камина. — Причём — хладнокровной убийцей. Не забудьте — акт вандализма был совершён за целую неделю до убийства.

— Согласен, сэр, представить этого я не могу. Скажу даже, что это кажется мне совершенно невероятным. На первый взгляд, наиболее очевидная кандидатура — Гарсия. Как вы относитесь к показаниям мисс Филлиды Ли? К подслушанному ею разговору. Похоже, что Гарсия и натурщица договорились о том, что встретятся в пятницу вечером. Может быть, она и в самом деле возвратилась вечером в студию?

— Да, я уже думал об этом.

— И ведь, если верить мисс Ли, то Гарсия всерьёз угрожал этой девушке.

— Во всяком случае, Мисс Сиклифф, с которой Филлида Ли поделилась своей тайной задолго до случившейся трагедии, её слов не опровергла. Что ж, попробуем исходить из того, что между Гарсией и Соней Глюк и впрямь произошла крупная ссора. Вы несомненно вели записи — посмотрите, какими словами описала её эта экстравагантная особа, мисс Ли.

Фокс вытащил довольно элегантную записную книжку, нацепил очки и зашелестел страницами.

— Вот, нашёл. — Он начал медленно читать, расшифровывая свои стенографические значки. — «Гарсия сказал: „Значит, в пятницу вечером?“. Соня ответила: „Да, если получится“. Потом, немного помолчав, добавила: „Только больше я никаких её выходок терпеть не стану“. „Чьих“? — спросил Гарсия, а Соня ответила: „Этой суки Сиклифф — чьих ещё“. Соня вдруг зарыдала и потребовала, чтобы Гарсия на ней женился. Гарсия промолчал. Тогда она снова напомнила ему про пятницу и добавила, что если он её обманет и на сей раз, то она пойдёт к мисс Трой и выложит ей все без утайки. Гарсия в ответ угрожающе прорычал: „Если ты наконец не заткнёшься, я тебе заткну глотку навсегда, поняла? Делай, что тебе говорят. А сейчас — убирайся отсюда!“. — Вот весь их разговор, сэр.

— Понятно. Мы должны непременно выяснить, что творилось в студии в пятницу вечером. Черт, как некстати, что студия встроена в стену, а единственное окно открывается прямо на подъездную аллею. С другой стороны, если кто-нибудь проезжал мимо окна, то вполне мог услышать обрывки каких-то речей. В том случае, конечно, если Гарсия и впрямь находился там вместе с Соней.

— Но каким образом ему удалось погрузить и отправить свои вещи? Мои люди опросили уже все службы доставки — никто ничего не знает.

— Да, Братец Лис, я вас понимаю. Что ж, пора приниматься за работу. Мы должны твёрдо установить, чем занимался каждый из этих людей с полудня в пятницу до субботнего утра. Да, как там Бейли? Пожалуй, лучше мне начать с него.

Бейли с кислой, как обычно, физиономией доложил, что обработка студии закончена. Они с напарником сняли все отпечатки пальцев, сфотографировали царапины на подоконнике, измерили и засняли отпечатки шин на аллее и следы ног, а также сделали их гипсовые слепки. Ключ от студии, висевший на гвозде, был сплошь покрыт смазанными отпечатками. Под подушкой нашли пустую бутылку из-под виски. Чаще всего на подоконнике повторялись отпечатки пальцев с частичками глины. Такие же отпечатки были найдены на бутылке.

— Их, конечно, оставил Гарсия, — сказал Аллейн. — Он работал с глиной возле окна.

В чулане Бейли обнаружил кучу баночек, кистей, бутылочек с терпентином и красками, костюмы и платья, отрезы тканей, копьё, старинную абордажную саблю и несколько пустых склянок, из которых пахло азотной кислотой. Кроме того, был найден непонятный предмет, который Бейли описал как «громоздкую штуковину с совершенно офигительно здоровенной металлической загогулиной и парой роликов».

— Пресс для травления, — догадался Аллейн.

— На полу есть несколько свежих пятен, — продолжил Бейли. — Похоже, они оставлены азотной кислотой. Самой кислоты я, тем не менее, нигде не нашёл, хотя пересмотрел все баночки и склянки.

— Хм! — Аллейн приподнял брови и занёс эти сведения в блокнотик.

— Вот ещё кое-что, — сказал Бейли и, открыв свою сумку, извлёк и протянул Аллейну маленькую коробочку.

— О, это, наверное, самый bonne-bouche41, — произнёс Аллейн.

Взяв коробочку, он раскрыл её и поднёс к свету.

Внутри темнела сплющенная серовато-зелёная лепёшка.

— Лепная глина, — произнёс Аллейн. — Где вы её нашли?

— В складках этой шёлковой штуковины, которая наброшена на платформу, — сказал Бейли, уныло разглядывая кончики ботинок.

— Понятно, — медленно произнёс Аллейн. — Взгляните, Фокс.

Фокс наклонился и всмотрелся. Оба ясно разглядели на кусочке глине совершенно чёткий отпечаток пальца.

— Славный пальчик, — произнёс Фокс. — Не весь, правда, но — уже ни с чем не перепутаешь.

— Если отпечатки, оставленные на подоконнике, и в самом деле принадлежат Гарсии, — хмуро сказал Бейли, грызя кончик ногтя, — то этот — из той же серии.

Воцарилось молчание. Аллейн и Фокс переглянулись.

— Что ж, — сказал наконец Аллейн. — То, что называется «не в бровь, а в глаз».

— Должно быть, сэр, она вывалилась из его комбинезона, когда он натягивал ткань. Так, во всяком случае, это могло случиться.

— Что ж, вполне возможно.

— Работал он в перчатках. Мы нашли пару следов, которые могли быть оставлены перчатками. На одном из них — частички глины. Мы все сфотографировали, сэр.

— Вы замечательно потрудились, Бейли.

— Что-нибудь нужно, сэр?

— Боюсь, что да, — вздохнул Аллейн. — Найдите комнату убитой девушки и поработайте в ней. Прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. Какая-нибудь из горничных проводит вас. Если что, немедленно разыщите меня.

— Хорошо, мистер Аллейн.

— Когда закончите там, можете отправляться по домам. Надеюсь, вы оставили человека в студии?

— Разумеется, сэр. Одного из местных парней. Он так и пыжится от гордости из-за оказанной чести.

— Простодушный малый. Что ж, Бейли, принимайтесь за работу. Позже увидимся.

— Слушаюсь, сэр.

— А зачем им нужна азотная кислота? — осведомился Фокс, когда Бейли вышел.

— Думаю, что для гравирования, — сказал Аллейн. — Нужно спросить у мисс Трой.

— Похоже, что достаточно только найти Гарсию и — дело в шляпе, — ухмыльнулся Фокс. — Не так ли, сэр?

— Возможно, Фокс. Только давайте не будем переоценивать свои силы. Не забывайте — нужно всегда оставлять лазейку для сомнения.

— Но, сэр, как мог оказаться этот кусок глины на месте убийства? Ведь Гарсия вообще не должен был околачиваться возле подиума.

— Да, это верно.

— А, по версии Малмсли, выходит, что кинжал могли вставить только в то время, когда все были в Лондоне.

— Да. И тем не менее мы должны точно выяснить, где все они были и чем занимались в Лондоне. Каждый из них. Пора приступить к дознанию. Отправляйтесь в столовую, Фокс, и возвращайтесь с кем-либо из наших уважаемых маэстро.

Фокс послушно потрусил в столовую и вскоре вернулся в сопровождении Кэтти Босток. Кэтти шла с высоко поднятой головой, живое воплощение истины и справедливости. Её плотная коренастая фигура скрывалась под вельветовыми брючками, красной блузкой и коричневым пиджаком. Чёрные прямые волосы, подстриженные а ля Кромвель, закрывали уши, чуть ниспадая на широкий решительный лоб. Макияж Кэтти наложила довольно небрежно, а глаза её уверенно поблёскивали из-под густо нависших бровей.

Аллейн любезно придвинул художнице кресло, на которое Кэтти тут же и плюхнулась. Фокс мышкой скользнул за стол, изготовившись стенографировать. Аллейн уселся напротив Кэтти.

— Прошу прощения за повторное беспокойство, мисс Босток, — начал он. — Сами понимаете — работы у нас пока ещё невпроворот. Во-первых, мне хотелось бы выяснить вот что: использовалась ли у вас в студии для каких-либо целей азотная кислота?

— Для травления, — пожала плечами Кэтти. — А что?

— Мы нашли в чулане отметины, оставленные кислотой. А — где её держат?

— В бутыли на верхней полке. Она помечена красным крестом.

— Нам не удалось её найти.

— Только в пятницу её наполнили до самого верха и поставили на прежнее место. Она должна быть там.

— Понятно. Теперь, мисс Босток, мне предстоит проверить, чем занимался каждый из вас в пятницу, после обеда. В вашем случае дело обстоит довольно просто. Насколько я понимаю, будучи в Лондоне, вы почти не расставались с мисс Трой. — Он раскрыл записную книжку и положил на подлокотник кресла.

— Да, — продолжил Аллейн. — Тут сказано, что вы приехали в клуб, переоделись, а потом поужинали с сэром Артуром и леди Джейнс на Итон-сквер. Оттуда вы отправились на просмотр работ группы «Возрождённый Феникс». Это правильно?

— Да, все верно.

— Переночевали вы в клубе. Кстати, в котором часу вы вернулись в клуб?

— Около часа ночи, — сказала Кэтти. — Меня привезли Джейнсы. Трой задержалась с Джоном Беллаской до закрытия.

— И вы встретились уже за завтраком?

— Да. Потом мы разделились и встретились снова уже на выставке. Обедала я со знакомыми, на которых случайно наскочила — с Грэхемом Барнсом — это известный акварельщик, — и его женой. Потом из клуба мы с Трой поехали домой. Она обедала с Джоном Беллаской.

— Так. Что ж, все ясно. Мне, правда, придётся ещё и самому поговорить с сэром Артуром Джейнсом, чтобы он подтвердил ваши слова. Так уж принято, не обижайтесь.

— Я все понимаю, — снисходительно кивнула Кэтти. — Вы хотите выяснить, не случилось ли так, что кто-то из нас тайком прокрался в студию и подстроил смертоносную ловушку для этой несчастной дурёхи?

— Нечто в этом роде, — улыбнулся Аллейн. — Но я немного знаком с сэром Артуром. Если хотите, я могу сказать ему, что вы потеряли жемчужное ожерелье и хотите узнать, не видел ли он его, или…

— Нет уж, увольте! Скажите ему всю правду. Неужто похоже, что я могу носить жемчужные ожерелья! А уж Джон обеспечит алиби для Трой. Только не перестарайтесь, иначе он примчится сюда на всех парах, уверяя, что сам убил нашу натурщицу. — Кэтти хихикнула и закурила сигарету.

— Понимаю, — сказал Аллейн. И тут же в его воображении всплыла Трой, которая сидела у камина, обхватив голову тонкими изящными руками. Колец на её пальцах не было.

— Кто-нибудь видел вас в час ночи, когда вы вернулись в клуб?

— Меня впустил ночной портье. Не помню, видела ли я ещё кого-нибудь.

— Ваша комната была недалеко от комнаты мисс Трой?

— Прямо по соседству.

— Вы слышали, как она вернулась?

— Нет. Она сказала, что легонько постучала в мою дверь, но я ничего не слышала. Спала, должно быть. В семь пришла горничная и принесла мне чай, но ведь это ничего не значит: я вполне могла выбраться ночью, сесть в машину Трой, прикатить сюда, свершить своё чёрное дело и вернуться в Лондон.

— Это верно, — кивнул Аллейн. — Вы так и поступили?

— Нет.

— Что ж, — вздохнул Аллейн. — Придётся порасспрашивать ночных портье, работников гаражей и бензоколонок.

— Желаю удачи.

— Благодарю вас, мисс Босток. Насколько я знаю, сюда вы вернулись к обеду. А как вы провели остаток дня?

— Стряпала статейку для «Палитры». Прямо здесь, в библиотеке.

— В студию не выходили?

— Нет.

— А с мисс Трой общались?

— Да, она несколько раз заходила. Сейчас припомню. Она довольно долго возилась вон с тем ящиком. Перебирала эскизы, сжигала ненужные бумаги. Потом приводила в порядок свой этюдник. Чай мы тоже пили здесь. Затем она отправилась в поле поискать место для этюда. Поужинали мы в Боссикоте — с Хоуортами, — а вернулись около одиннадцати.

— Спасибо. А как вы провели воскресенье?

— Я весь день пыхтела над статьёй. Трой утром рисовала, а домой вернулась только днём. Остальные приехали уже ближе к ужину.

— Не рассказывала ли при вас Соня о том, как провела уик-энд?

— Нет. Во всяком случае, я ничего не слышала. По-моему, она говорила, что собирается в Лондон.

— Вы ведь заключили с ней контракт на этот семестр в отсутствие мисс Трой, верно?

— Да.

— А как вы с ней связались?

— Через Грэхема Барнса. Он дал мне её адрес.

— Он у вас сохранился?

— Ой, вряд ли. Попробую вспомнить. В Баттерси, кажется. А вот: Баттерси Бридж Гарденс. Где-то он у меня записан. Я поищу.

— Буду вам очень признателен. Это сэкономило бы нам время. Теперь вернёмся к истории с натурщицей и вашей картиной. Я имею в виду ту, на которой изображена гимнастка на трапеции. Продолжала ли мисс Глюк позировать вам после той стычки, о которой рассказала мисс Филлида Ли?

И вновь широкое лицо Кэтти порозовело. Густые брови сдвинулись, а губы гневно поджались.

— Ну и мерзавка же эта Ли! Я уже говорила Трой, что она совершила ошибку, взяв в ученики эту богатенькую тварь. Эта девица — настоящая наушница. Она училась в Слейде, где почти наверняка смотрелась белой вороной. Когда она вспоминает, то пытается изображать из себя выпускницу Слейда, но во все остальное время характер провинциальной сплетницы из неё так и прёт. Изо всех пор. Она ведь умышленно прокралась в студию, чтобы подслушать наш разговор.

— С натурщицей?

— Да. Жуткая стерва!

— Значит, вы и в самом деле повздорили с Соней?

— Это вовсе не означает, что я её убила.

— Разумеется. Но я был бы рад услышать ваш ответ, мисс Босток.

— Соня совсем распустилась, а я лишь осадила её. Поставила на место. Она прекрасно знала, что я тороплюсь закончить картину к групповой выставке, и ловко этим пользовалась. Шла на любые ухищрения, чтобы насолить мне. Лицо мне пришлось соскребать четыре раза — в итоге холст оказался безнадёжно загублен. Трой слишком добра к своим натурщицам, вот они и садятся на шею. Я задала юной нахалке трёпку и считаю, что поделом ей.

— Так она ещё позировала вам после этого?

— Нет. Я же сказала — картина безнадёжно загублена.

— Как она пыталась вам насолить? Меняла позу?

Кэтти пригнулась вперёд, упёршись крупными ладонями в колени. Аллейн заметил, что женщину колотит лёгкая дрожь, словно изготовившегося к прыжку терьера.

— Я уже заканчивала лицо — мне оставалось только пару раз пройтись по нему. Дольше всего я возилась с губами. Я просила, умоляла Соню не шевелить ими, но всякий раз, как я поднимала голову, она закусывала губу или злорадно ухмылялась. Как будто понимала, как я мучаюсь. Я уже смешала красный кадмий для нижней губы и хотела нанести его, как вдруг Соня состроила рожу. Я её обругала. Она промолчала. Я взяла себя в руки, приготовилась сделать мазок и посмотрела на Соню. Она показывала мне свой мерзкий язык!

— И это явилось последней каплей?

— Да! Я высказала всё, что накопилось во мне за две недели страданий. Я даже не пыталась сдерживаться.

— Да, это не удивительно. Прекрасно вас понимаю. Как по-вашему — зачем она это делала?

— Она меня провоцировала, — сквозь зубы процедила Кэтти. — Нарочно.

— Но почему?

— Почему? Да потому что я обращалась с ней именно как с натурщицей. Потому что ожидала получить от неё хоть какую-то отдачу за те бешеные деньги, что платила ей Трой. Я её наняла в отсутствие Трой и до возвращения Трой сама вела все дела. Соня этому противилась. Вечно намекала, что вовсе не должна мне подчиняться.

— И это все?

— Да.

— Понятно. Вы сказали, что мисс Трой платила ей бешеные деньги. Сколько это составляло?

— Четыре фунта в неделю плюс содержание. Как-то раз Соня наплела ей с три короба про свою мифическую болезнь и счета за лечение, и Трой, не проверяя, выложила ей круглую сумму. Жуткая наглость! А с Трой говорить бесполезно. Она верит людям на слово. Попрошайки чуют её за несколько миль. Теперь вот, пожалуйста — опять посадила себе на шею двоих прихлебальщиков.

— В самом деле? Это — кого же?

— Прежде всего — Гарсию. Он уже давно сосёт из неё соки. А теперь ещё этот папуас — Хэчетт. Трой уверяет, что остальные платят ей гораздо больше, но — получит ли она деньги, это ещё бабушка надвое сказала.

— Как вам кажется, Гарсия хорошо здесь выглядит? — внезапно спросил Аллейн, показывая ей групповой снимок.

Кэтти взяла фотографию и вгляделась в неё.

— Да, он хорошо вышел, — сказала она. — Это снято прошлым летом.

— Значит, он уже тогда гостил у мисс Трой?

— О, да! Гарсия ведь никогда ни за что не платит. У него в пустыне песка не допросишься. Совершенно бессовестная личность!

— Вы не могли бы рассказать мне про него поподробнее, мисс Босток?

— Я не сильна давать характеристики, — протянула Кэтти. — Но попытаюсь. Он смуглый, неопрятный, немного дикий. Такое лицо писать — одно удовольствие. Хорошая кость. Вы ведь его подозреваете, да?

— Трудно сказать, — уклончиво ответил Аллейн.

— Я думаю, что именно он убил Соню. Больше некому. потом — это в его характере. Он совершенно безжалостен и хладнокровен, как гадюка. Он даже спросил Малмсли, не хотелось ли тому когда-нибудь убить свою любовницу.

— Да, мистер Малмсли рассказал нам об этом.

— Держу пари, что так оно и было. Если Соня приставала к нему и мешала работать, он бы избавился от неё, не задумываясь. Даже глазом не моргнув. С такой же лёгкостью он бы прихлопнул назойливую муху. А, может быть, она отказалась давать ему деньги.

— Соня давала ему деньги?

— Мне кажется, что да. По словам Ормерина, эта дурёха содержала Гарсию весь прошлый год. Я уверена, что Гарсия мог брать у неё деньги без зазрения совести. Он вообще свято убеждён, что цель оправдывает средства. Гарсия ведь мог устроиться на высокооплачиваемую работу в богатую ритуальную компанию. Трой уже с ними договорилась на его счёт. Однако, стоило Гарсии только увидеть их мраморных ангелочков с раскрытыми библиями, как он грязно выругался и ушёл, хлопнув дверью. А ведь голодал в то время! — В голосе Кэтти, несмотря на неодобрительный тон, прозвучали восхищённые нотки. — Он из тех, что умирают, но не сдаются.

— Как по-вашему — Соня была всерьёз привязана к нему?

Кэтти достала новую сигарету, а Аллейн услужливо чиркнул спичкой.

— Не знаю. Я в любовных страстях не сильно разбираюсь. Мне показалось, что она переключилась на Бейсила Пилгрима, но я не берусь судить, было ли это искренним увлечением или — манёвром с целью вызвать ревность Гарсии, или — досадить ему. Но вот Сиклифф Соня ненавидела всеми фибрами. К тому времени Гарсия уже начал ухлёстывать за этой красоткой.

— Да, сплошные интриги, — покачал головой Аллейн.

— Не говорите, — хмыкнула Кэтти. Чуть подождав, она встала с кресла. — Больше я вам не нужна, мистер Аллейн?

— Пожалуй, нет, большое спасибо. Позже мы подготовим протокол — вы его прочитаете и подпишете.

Кэтти подозрительно взглянула на Фокса.

— Вот, значит, для чего он тут сидел?

— Да.

— Пф!

— Протокол нужен только для того, чтобы проверить ваши показания. Впрочем, если вы не захотите подписывать…

— Кто сказал, что я не захочу? Я только сначала прочитаю, что он там понапишет.

— Вы правы, мисс, — доброжелательно улыбнулся Фокс, закрывая записную книжку.

— Фокс, проводите, пожалуйста, мисс Босток.

— Спасибо, в этом доме я не заблужусь, — фыркнула Кэтти.

— Задиристая дамочка, — произнёс Фокс, когда дверь за Кэтти закрылась.

— Да, есть немного. Впрочем, это неважно. Кое-что ценное про Гарсию она нам всё-таки рассказала.

— Да, это верно.

В дверь постучали и вошёл один из местных констеблей.

— Извините, сэр, но пришёл господин, который очень настойчиво требует, чтобы его пропустили к вам.

— Как его зовут?

— Он отказался назваться, но сказал, что вы будете безмерно рады его увидеть.

— Может, он журналист? — нахмурился Аллейн. — Если да, то я в самом деле буду безмерно рад выставить его вон пинком под зад. Нам сейчас некогда возиться с прессой.

— Нет, сэр, он не журналист. По его словам, он… э-ээ…

— Кто?

— Дословно он сказал, сэр, что, увидев его, вы начнёте оглашать весь дом радостными воплями.

— Так про начальство не говорят, — строго произнёс Фокс. — Вам бы следовало это знать, констебль.

— Вернитесь и попросите его назваться, — сказал Аллейн.

Полицейский удалился, вжав голову в плечи.

Фокс возбуждённо заговорил:

— Черт возьми, сэр, а вдруг это сам Гарсия? Судя по описанию, у него хватило бы наглости отрекомендоваться таким образом.

— Нет, — сказал Аллейн, улыбаясь. — Мне кажется, что я узнал стиль этого послания. Мне кажется, Фокс, что сейчас перед нами предстанет наш старый и верный друг.

— Он, как всегда, прав, этот пройдоха Аллейн! — пророкотал сочный баритон, и в библиотеку влетел Найджел Батгейт.

Глава 9

ФИЛЛИДА ЛИ И УОТТ ХЭЧЕТТ

— Откуда ты взялся? — изумился Аллейн. — С Луны, что ли, свалился?

— Почти, — жизнерадостно отозвался Найджел, расплывшись до ушей. — Привет, Фокс!

— Здравствуйте, мистер Батгейт.

— «Ребята, как вы живёте оба?»

— «Как безразличные сыны земли», — улыбаясь, ответил Аллейн42.

— Похоже, ты поговорил по телефону с моей дражайшей мамочкой, — догадался Аллейн, когда они с другом обменялись рукопожатиями.

— Точно, — вздохнул Найджел. — Как всегда, вы угодили в самую точку, инспектор. Да, любезная леди Аллейн и в самом деле позвонила мне и поведала о том, что вас досрочно выдернули на службу, словно морковку из грядки; она также высказала предположение, что вы вконец замотаетесь и почти наверняка забудете предупредить нас о том, что уже не сможете к нам вырваться.

— И ты вскочил в машину и преодолел двадцать миль на ночь глядя только для того, чтобы высказать свою радость по этому поводу?

— Опять — в «яблочко»! — весело воскликнул Найджел. — Вы читаете мои мысли, как открытую книгу, мистер Холмс. Анджела передаёт пламенный привет. Она бы тоже приехала, но от долгой езды её укачивает.

Журналист плюхнулся в одно из вместительных кресел.

— Не обращайте на меня внимания, — провозгласил он. — Подробности расскажете потом. Один из местных фараонов уже раскололся и поведал мне всю подноготную. Потом я позвоню в редакцию и продиктую заголовки. Ваша мать, инспектор — не женщина, а чудо, — предложила мне переночевать у вас.

— Бедная сумасбродка — совсем не ведает, что творит, — пробормотал себе под нос Аллейн.

— Бросьте, инспектор, — Найджел прикинулся испуганным. — Вы же знаете, что безумно счастливы меня видеть.

— Это ни в коей мере не оправдывает наглое враньё, к которому ты прибегнул, чтобы проникнуть сюда. Да, пожалуй, я всё-таки велю, чтобы тебя вышвырнули вон.

— Не вздумайте! Если мы развернём это кресло наоборот, то я смогу делать записи, оставаясь невидимым. И Фокс сможет вволю буравить упирающегося свидетеля своим гипнотизирующим взглядом. Все пойдёт как по маслу — честное репортёрское. По рукам?

— По рукам, — с притворной неохотой вздохнул Аллейн. — Это, конечно, противоречит нашим правилам, но порой даже от тебя бывает толк. Топай в дальний угол.

Найджел поспешно шмыгнул в затенённый угол, развернул высокое кресло спинкой к комнате и нырнул в него.

— «Я укроюсь тут, — продекламировал он. — Прошу вас, будьте круты».43

— Позже я с тобой разберусь, — мрачно посулил Аллейн. — Вот только пикни! Скажите им, Фокс, чтобы присылали нам следующего.

Когда Фокс вышел, Найджел хриплым шёпотом спросил, понравилось ли Аллейну в Новой Зеландии.

— Да, — сказал Аллейн.

— Забавно, что вам и там ухитрились подсунуть дельце, — усмехнулся репортёр. — Лже-отдых на псевдо-каникулах.

— Мне понравилось вести расследование, — признался Аллейн. — Никто не мешал, а журналисты там воспитанные и нос не в своё дело не суют.

— Пф! — возмущённо фыркнул Найджел и замолчал. Впрочем, обижался он недолго. Уже несколько секунд спустя из тёмного угла вкрадчиво спросили:

— Вам хоть удалось вкусить прелестей этой американской секс-бомбы на борту парохода?

— Нет, — отрезал Аллейн.

— Да ну! А забавное совпадение, что Агата Трой тоже оказалась именно на этом судне. Кстати, леди Аллейн сказала, что на её портрете вы просто прехорошенький.

— Хватить языком чесать! — сурово прикрикнул Аллейн, улыбаясь тайком. — Ты уже становишься записным деревенским сплетником.

— Ничего подобного!

— Да!

— А Анджела, между прочим, ребёнка ждёт.

— Я уже догадался по твоим первым фразам, — усмехнулся Аллейн. — Как, впрочем, и старина Фокс.

— Жутко приятно проорать такую новость перед самым цветом нашей полиции.

Аллейн снова улыбнулся.

— Как она себя чувствует? — поинтересовался он.

— По утрам уже больше не тошнит. Мы бы хотели уговорить вас стать крёстным отцом. Вы не возражаете?

— Буду счастлив.

— Аллейн!

— Что?

— Может, хоть немножко расскажете про это убийство? Ведь натурщицу убили, да?

— Вполне вероятно.

— Как?

— Забили снизу в подиум кинжал, а она, приняв позу…

— Села прямо на него?

— Не будь ослом. Бедняжка легла на него и лезвие пронзило её сердце.

— Кто главный подозреваемый?

— Некий Гарсия — её бывший любовник. Он угрожал ей и хотел её бросить, хотя раньше довольно долгое время жил за её счёт.

— Он здесь?

— Нет. Отправился путешествовать, пообещав, что рано или поздно объявится в каком-то заброшенном складе в Лондоне, чтобы приступить к работе над мраморной скульптурой «Комедия и Трагедия» для одного из наших театров.

— Думаете — он сделал ноги?

— Не знаю. Судя по отзывам, человек он непредсказуемый, неприятный, крайне распущенный и абсолютно беспринципный — во всем, кроме своей работы. В работе же он — гений. А теперь — заткнись. Ведут одного из его собратьев по художественной гильдии.

— Скорее — сосестру, — успел шепнуть Найджел Батгейт.

Фокс ввёл в библиотеку Филлиду Ли.

Аллейн, который видел её всего один раз, за столом, поразился её крохотному росточку. Мисс Ли была в простеньком красном платьице с замысловатым узором. Подобные платья так давно вышли из моды, что художница — догадался Аллейн — надела его специально, чтобы привлечь внимание. Волосы, разделявшиеся посередине прямым пробором, были с такой страстью зачёсаны назад, что, казалось, увлекали за собой уголки глаз. Кругленькая мордашка Филлиды была бы совсем простенькой, но пребывание в Слейде наложило на неё печать тщательно сохраняемой загадочной отрешённости. Аллейн учтиво предложил мисс Ли присесть и девушка, примостившись на краешке кресла, устремила на инспектора напряжённый и внимательный взгляд.

— Что ж, мисс Ли, — строго начал Аллейн, — надеюсь, мы вас не слишком задержим. Мне бы просто хотелось получить представление о том, как и где вы провели этот уик-энд.

— Как это гадко!

— Почему?

— Сама не знаю. Но все это так ужасно. По-моему, я уже никогда не буду такой, как прежде. Какой удар! Возможно, время его и излечит, но мне так трудно.

— На вашем месте, мисс Ли, я бы постарался отнестись к случившемуся философски, — заметил Аллейн и тут же, не дожидаясь ответа, продолжил. — Итак, в пятницу днём вы вышли из Татлерз-энда и сели на трехчасовой автобус. Так?

— Да.

— Вместе с мистером Ормерином и мистером Уоттом Хэчеттом?

— Да, — мисс Ли потупила взор. Выглядела она ну точь-в-точь, как застенчивая школьница.

— Чем вы занялись по прибытии в Лондон?

— Мы отправились на Винсент-сквер, где посидели и попили чай во «Флэт-хэте».

— А потом?

— Ормерин предложил прошвырнуться в Вестминстер, где проходит выставка плакатов и афиш. Мы поехали туда, погуляли и встретили нескольких знакомых.

— Пожалуйста, назовите их, мисс Ли.

Она привела с полдюжины имён и продиктовала пару адресов.

— В котором часу вы покинули выставку?

— Точно не знаю. Около шести, кажется. Ормерин куда-то спешил. Мы с Хэчеттом поужинали в «Лионе». Он сам меня пригласил. Потом посмотрели спектакль в «Вортексе».

— Это, кажется, в Майда-Вейле?

— Да. У меня абонемент на двоих. Там идёт премьера пьесы Микаэля Саша «Угол падения». Ах, он там такого понаворочал! Впрочем, — произнесла мисс Ли уже спокойно и деловито, точно спохватившись, — в «Вортексе» вообще обожают поэкспериментировать.

— Да, наверное, — кивнул Аллейн. — А там вы не встретили никого из знакомых?

— Отчего же. Мы поговорили с самим Микаэлем, а также с Лайонелом Шендом — художником-постановщиком. Они оба — мои знакомые.

— Можете дать нам их адреса?

Мисс Ли чуть замялась, потом сказала, что точные адреса проще узнать в самом «Вортексе». Затем Аллейн терпеливо выудил из неё и остальные сведения. Остановилась Филлида Ли у своей тётки на Фулхэм-роуд, а в субботу вечером ходила в кино вместе с Уоттом Хэчеттом.

— Только прошу вас, инспектор Аллейн, не рассказывайте ничего моей тётушке, — взмолилась она. — Видите ли, это ведь она платит за моё обучение у мисс Трой и, если вдруг заподозрит, что мною заинтересовалась полиция, может меня наказать — и я потеряю возможность заниматься живописью. А об этом, — жалобно добавила мисс Ли, — мне даже подумать страшно.

— Что ж, если получится, постараемся этого избежать, — вздохнул Аллейн. Но имя и адрес её тётушки тем не менее записал.

— Теперь, мисс Ли, вернёмся к двум подслушанным вами разговорам…

— Я не хочу, чтобы меня призывали свидетелем в суд, — поспешно выпалила мисс Ли.

— Возможно, это и не потребуется. С другой стороны, когда речь идёт о серьёзных преступлениях — а в данном случае дело так и обстоит, — никакие личные возражения в расчёт приниматься не могут.

— Но ведь вы не считаете, что Босток, хотя она и вспылила на Соню, способна на убийство?

— Не считаю. Тем более, что едва ли не все из ваших коллег были готовы стереть бедную натурщицу с лица Земли — по одной и той же причине.

— Я к их числу не относилась. Да и вообще никогда с ней не ссорилась. Спросите кого угодно. Я… я жалела её.

— Почему?

— Потому что Гарсия обращался с ней по-свински. Боже, какой он тиран! Слышали бы вы его тогда!

— Я уже начинаю жалеть, что не слышал.

— Когда он сказал, что если Соня наконец не уймётся, то он навсегда заткнёт ей глотку. Бр-рр. Он говорил тихо, но так угрожающе. Я даже испугалась, что он приведёт свою угрозу в исполнение немедленно, прямо тогда. Я просто не помнила себя от ужаса. Честное слово!

— Но при этом у вас все же создалось впечатление, что в пятницу вечером они собирались встретиться?

— Да. Соня ведь сказала ему: «Да, если получится». Мне показалось, что они договариваются о том, как бы провести вместе ночь и перепихнуться…

Аллейну показалось, что он ослышался.

— О чем, мисс Ли?

— Ну… — замялась Филлида. — О том, чтобы поспать вместе.

— Понятно. По вашим словам, мисс Ли, вы с Соней ладили. А не рассказывала ли она вам чего-нибудь такого, что может пролить свет на её взаимоотношения с Гарсией?

Филлида Ли устроилась в кресле поудобнее. По всему чувствовалось, что беседа с инспектором стала доставлять ей истинное удовольствие.

— Что ж, откровенно говоря, сегодня я уже с самого утра начала припоминать разные подробности, — сказала она. — Поначалу разговаривали мы с ней мало. Тут вообще все такие заносчивые и важные, что в первое время мне ни с кем не удавалось пообщаться.

Её круглая мордашка порозовела. Аллейн неожиданно для самого себя даже посочувствовал девушке.

— Да, вливаться в новый коллектив — всегда непросто, — кивнул он.

— Вы правы, — оживилась Филлида. — Тем более, когда почти все люди всячески дают тебе понять, что ты им неприятна. Собственно говоря, именно по этой причине я и ушла из Слейда, мистер Аллейн. Здесь мне тоже сразу стало неуютно. Хотя сама мисс Трой — просто прелесть. А вот Малмсли, который, кстати, и сам окончил Слейд — типичный сноб. А Сиклифф — ещё хуже. Она даже не замечает других женщин, и уж тем более не снисходит до разговоров с ними. А все мужчины так и роятся вокруг Сиклифф, никого больше вокруг не замечая. Лишь после того, как она объявила о своей помолвке с Пилгримом, я хоть вздохнула с облегчением. Соня относилась к Сиклифф так же, как и я — мы иногда чуть-чуть о ней судачили.

Аллейн мысленно представил их вместе: Филлиду, одинокую и обиженную, и Соню — сгорающую от ревности и оскорблённую. Сидят вдвоём и перемывают косточки ненавистной Вальме Сиклифф.

— Словом, вы с ней подружились, — произнёс он.

— Да, в некотором роде. Я ведь не из тех, кто воротит нос от девушки лишь потому, что она простая натурщица. Я вообще считаю, что все люди равны. А вот Соня ненавидела Сиклифф лютой ненавистью. Она обзывала её самыми грязными словами: на букву «б», например. Она все твердила, что кто-то должен открыть Пилгриму глаза на эту… — сами понимаете. Она… она сказала…

Она запнулась.

— Что?

— Не знаю, вправе ли я… Ведь я очень симпатизирую Пилгриму — он такой душка…

— Вы имеете в виду какие-то слова натурщицы о мисс Сиклифф? — уточнил Аллейн.

— О ней! О, нет! Против этого я бы возражать не стала. Нет, дело как раз в другом. Просто я не верю, чтобы он был хоть когда-то влюблён в Соню. Мне кажется, что она это просто придумала.

— Что именно, мисс Ли? Она говорила вам, что у неё был роман с Пилгримом?

— Если можно назвать то, что между ними было, романом. Она сказала, что это случилось между ними всего один раз, после какой-то вечеринки. Что ж, я вовсе не считаю, что мужчины и женщины должны подавлять своё половое влечение. Правда, про Пилгрима я бы такого не подумала, но… — Она замялась. — В конце концов, сказал же Гарсия: «Когда хочется кушать — нужно кушать».

Конец фразы мисс Ли произнесла с придыханием и заметно побагровев.

— Вот именно, — закивал Аллейн. — Что ж, все это вполне нормально — вам ни к чему смущаться.

— Да, конечно, но… Словом, мне кажется, у них с Пилгримом всё-таки ничего не вышло.

— Тем не менее, по словам Сони, у них была интимная близость?

— Да. Она сказала, что может многое порассказать про него Сиклифф, если он будет себя плохо вести.

— В самом деле?

— Да. Но я всё равно не верю, что между ними что-то было. Соня просто пыталась отомстить Пилгриму за то, что он не обращал на неё внимания.

— Вчера вечером вы возвращались на автобусе вместе с Соней?

— Да. С нами были ещё Уотт — я имею в виду Хэчетта, — Ормерин и Малмсли.

— Вы не заметили чего-либо необычного в её поведении?

— Нет. Поначалу она кокетничала с Ормерином, а остаток пути вообще проспала.

— Она не говорила, как провела время в Лондоне?

— По-моему, она ночевала у какой-то подружки.

— Где и у какой именно — не уточняла?

— Нет, мистер Аллейн.

— Про мистера Гарсию речи не было?

— Нет.

— Она вообще много рассказывала про Гарсию?

— Нет, я бы так не сказала. Но у меня создавалось впечатление, что она каким-то образом… уверена в нём. Хотя ему она уже явно приелась. Я бы сказала, что она перестала его возбуждать физически. Соня же была в нём уверена и, вместе с тем — рассержена на него. Впрочем, чего ещё ожидать от нездорового человека.

— Она была больна? — удивился Аллейн.

— В некотором роде. Именно поэтому она и совершила этот… Этот акт вандализма по отношению к картине мисс Трой. Здоровый человек никогда не докатился бы до такого. Соня, правда, очень просила, чтобы я никому об этом не рассказывала, ведь натурщица не имеет права на болячки. Я сама ничего и не заподозрила бы, если бы в одно прекрасное утро не встретила Соню с абсолютно зелёным лицом. Я спросила, в чём дело, а она ответила, что все дело в позе — очень уж неудобно в ней лежать. Её тогда стошнило прямо у меня на глазах, представляете?

Аллейн пристально посмотрел на круглую наивную и довольно хорошенькую мордашку мисс Ли, и вдруг осознал, что перед ним ребёнок. Простодушное дитя, которое заучило несколько мудрёных фраз, вскользь обронённых взрослыми, но не понимает их смысла.

— Что ж, мисс Ли, — произнёс он. — Пожалуй, на этом мы закончим нашу беседу. Адрес вашей тёти я записал…

— Да, но вы помните, что пообещали мне? В том смысле, что…

— Я постараюсь быть очень осторожным. Скажу, что мы разыскиваем пропавшую в районе Боссикота девушку — богатую наследницу, страдающую потерей памяти. Ваша тётя решит, что перед ней совершенный дуралей, зато я узнаю, что вы провели этот уик-энд в её обществе.

— Да. Мы были у неё вместе с Уоттом. С Хэчеттом.

— Ах, так вы провели уик-энд вместе?

Мисс Ли покраснела и потупила взор.

— Да, то есть — нет. Я хочу сказать, что мы и впрямь были вместе, но не все время. В том смысле, что ночь он провёл в другом месте, но обедал и ужинал у нас. В воскресенье он тоже приехал, но уже к обеду. Уотт, конечно, неотесан и грубоват, да и язык у него довольно дикий, но я объяснила тёте, что он не виноват. Ведь он из Австралии, а там все такие. Да и наши коллеги держатся с ним недопустимо заносчиво и высокомерно. Его постоянно унижают. Насмехаются над его речью. Мне просто стало его жалко, а они… Они — жуткие снобы. Кстати, рисует он и пишет маслом — совершенно замечательно!

— А где он останавливался на ночь?

— В частной гостинице неподалёку от нашего дома, тоже на Фулхэм-роуд. А в субботу вечером мы ходили в киношку. Ах, да, я ведь вам уже говорила.

— Да, благодарю вас. Попросите, пожалуйста, мистера Хэчетта, чтобы заглянул к нам минут через десять.

— Хорошо.

Она встала и посмотрела на Аллейна. Инспектор заметил, что глаза Филлиды увлажнились.

— О, мистер Аллейн, — с завыванием простонала она. — Как это ужасно!

— Да, крайне прискорбная история, — согласился Аллейн и ободряюще кивнул. — Спокойной ночи, мисс Ли.

* * *

— Э-гей! — послышалось из тёмного угла, когда дверь за Филлидой Ли закрылась.

— Чего тебе?

— Я переползу пока к огоньку, а? Уж больно здесь зябко в ваших тёмных углах.

— Валяй.

Возле уютно потрескивавшего жаркого камина к Аллейну с Батгейтом присоединился и Фокс, все это время безмолвно восседавший за письменным столом.

— Занятная провинциалочка, — усмехнулся Батгейт.

— Святая простота! На кой черт ей сдались все эти модернистские выверты! Послушай, Батгейт, ты ведь у нас современный интеллигент, да?

— В каком смысле? — нахохлился молодой человек. — Раз я журналист, то, значит, меня можно безнаказанно оскорблять, что ли?

— А разве среди журналистов нет интеллигентов?

— Отчего же, случается — попадаются, хотя и редко.

— Допустим. Тогда скажи мне: что из всей этой словесной требухи основано на личном опыте, а что почерпнуто из книжек и россказней?

— Вы имеете в виду болтовню этой девицы насчёт секса?

— Совершенно верно.

— А что, инспектор, она вас шокировала?

Аллейн смущённо улыбнулся.

— Откровенно говоря, она и в самом деле слегка застигла меня врасплох.

— Да бросьте, — махнул рукой Батгейт.

— А вы что скажете, Фокс?

— Должен признаться, сэр, что разговоры за общим столом показались мне несколько развязными. Я имею в виду реплики насчёт любовниц, прелестей и тому подобное. По-моему, все это чересчур уж откровенно. А эти идиотские словечки! Одно «перепихнуться» чего стоит. Единственное, что отличает всю их гоп-компанию от обыкновенного уличного хулиганья, так это способность красиво изъясняться. Правда, с другой стороны, — задумчиво продолжил Фокс, — вряд ли они на самом деле столь же развязны, как пытаются себя представить. Взять, например, эту мисс Ли. Славная девушка из приличной семьи, а пытается строить из себя чёрт знает что.

— Согласен, — кивнул Аллейн. — Юная дурёха.

— Я убеждён, что, рассуждая все это время о физической любви и интимной близости, она на самом деле совершенно не представляла, что это такое, — заключил Фокс. — Вот почему она не придала значения тому, что Соню тошнило.

— Да, убиенная натурщица подзалетела — это ясно, как день Божий, — безапелляционно заявил Батгейт.

— Это вовсе не обязательно, — заметил Аллейн. — Может быть, она отравилась. Как бы то ни было, мне кажется немного странным, что наша экс-слейдовская провинциалочка ничего не заподозрила. Лети в свой угол, Найджел — идёт австралиец с бумерангом!

Уотт Хэчетт вдвинулся в комнату, засунув руки в карманы брюк. Аллейн рассматривал его с почти нескрываемым любопытством — сиднейский забияка выглядел так, будто собирался покорить весь мир. Коренастый и задиристый, он походил на bandido из мексиканского фильма. Смуглая кожа, шапка густых волос, походка вразвалочку, сигарета, словно навечно приклеившаяся к нижней губе — дешёвый гангстер, да и только. А вот руки красивые, отметил Аллейн.

— Хотите меня, инспектор? — спросил он.

Хэчетт гундосил, едва раскрывая губы, да и языком почти не ворочал — в результате всякий гласный звук удушался, не успев родиться. Тем не менее, было в его облике что-то почти неотразимо притягательное. Природная искренность и живость, решил Аллейн.

— Присаживайтесь, мистер Хэчетт, — пригласил он. — Я вас долго не задержу.

Хэчетт, не заставляя себя упрашивать, резво опустился в кресло. Передвигался австралиец с подчёркнуто неряшливой грацией уличного бойца, что, как подметил Аллейн, даже придавало ему некоторую привлекательность.

— Угы, — буркнул он.

— Вы, конечно, понимаете, насколько важны для нас ваши сведения о положении драпировки?

— Ещё бы. Ясно, что тот подлый тип, который подстроил эту гнусность, сработал уже после того, как остальные, кроме Гарсии и мистера Засранера Малмсли, свалили в Лондон.

— Совершенно верно, — с трудом сдержав улыбку, кивнул Аллейн. — Значит, вас не слишком удивит, если я попрошу вас снова изложить нам ваши наблюдения.

Хэчетт только этого и ждал. На этот раз он даже припомнил, что в пятницу вышел из дома и направился в студию в половине третьего — проходя мимо часов в холле, он бросил на них взгляд. Драпировка на подиуме была смята, как будто Соня только что с неё встала. Она оставалась смятой вплоть до самого его ухода.

— А вчера вечером ткань была натянута. Вот так-то.

Аллейн попросил Хэчетта рассказать о том, как тот провёл уик-энд. Хэчетт начал с вечера пятницы, который провёл в обществе Филлиды Ли и Ормерина.

— После чая мы почапали в театр, который почему-то окрестили «Вортексом»44. Но, пьеса! Господи, в жизни не видел подобной дребедени. Три вонючих козла в течение двух бесконечных часов пререкаются в канальезационном колодце. Если это пьеса, то я — динковый президент Асси. Потом мы встретились с автором этой гальюнатьи. Динковый педераст, который возомнил себя королём. Ню-ют, больше я в ваши театры — ни ногой.

— А вам приходилось прежде бывать в театре?

— Нет, но отныне меня и не заманите.

— Не стоит судить о лондонских театрах по «Вортексу», мистер Хэчетт. Уверяю вас, спектакли, которые идут в нём, так же похожи на репертуар нормального театра, как, скажем рисунки мистера Малмсли — на картины мисс Трой.

Австралиец обрадованно встрепенулся.

— Да, по всей динкухе? Может, наш Засранер оттуда и вылез?

Аллейн поспешно отвернулся, чтобы Хэчетт не заметил его улыбки.

— Давайте не будем отвлекаться, мистер Хэчетт, — строго попросил он. — Итак, посмотрев спектакль, вы проводили мисс Ли домой, на Фулхэм-роуд. Так?

— Угы. Проводил и почапал к себе, в соседний отель.

— Кто-нибудь вас видел?

Выяснилось, что у Хэчетта есть алиби, которое можно с грехом пополам проверить. Покончив с этим вопросом, Аллейн перешёл к следующему.

— Вернёмся к Гарсии, — произнёс он. — Не доводилось ли вам слышать, как Гарсия рассказывал про тот склад, в котором собирался работать?

— Ню-ют, я с этим малым вообще не общался. Он ведь какой-то чокнутый. С ним вроде бы типа говоришь, а он тебя не слушает. Я как-то раз ляпнул, что хотел бы типа позырить, когда он начнёт мрамор рубить. Статуенок-то у него должен получиться — пальчики наоблизаешь. Так вот, знаете, что этот чудак мне ответил? Заявил, что нарочно никому не скажет, где его искать, чтобы никто из нашей «шайки-лейки не мешал ему работать». Вот так-то. Правда, как-то раз проговорился, что это место принадлежит какому-то типу, который учапал за границу. Я случайно услышал, как он сказал это Соне.

— Понятно. Теперь вернёмся к вашим поездкам в Лондон и обратно. Не доводилось ли вам сидеть в автобусе по соседству с Соней Глюк?

— Ню-ют. Как можно — после того, как она опоганила портрет мисс Трой! Я бы к ней больше на пушечный выстрел не подчапал. Жаль, конечно, что её укокошили, но всё-таки жутко сволочная была девка. Динковая стервоза. Обращалась со мной, как с куском дерьма. И к Асси вечно придиралась. Вот мисс Трой — другое дело. Ух, какая женшеня! Вы знаете, что она оплатила мою путешествию на корабле?

— В самом деле?

— Угы. Она увидела мои пейзажи в Суве. Я ведь приехал туда из Асси, чтобы на работу устроиться. Клёвая была должность. Коммивояжёр на кондитерской фабрике. Я ведь и костюмчик себе приобрёл с первого жалованья, и краски. А потом поцапался с боссом и уволился. Вот так, значит, а мисс Трой разглядела мой талант и привезла меня сюда. Соня же, вреднюка, уверяла, что я её — мисс Трой — приживальщик. Адольф.

— Альфонс, — со вздохом поправил Аллейн. — Нда, не лучший способ, чтобы охарактеризовать такое бескорыстное благодеяние.

— А? Угыы! Вот и я ей сказал.

— Удалось ли вам подружиться с кем-либо из учеников мисс Трой?

— Ну, Ли, например — вполне приличная деваха. Скромная, да и разговаривает по-человечески.

— А как насчёт мужчин?

— Малмсли я на дух не выношу. Типичный мешок с дерьмом. Французик ещё под стол пешком ходит, а Гарсия — чокнутый. Они меня не любят, — с неожиданной враждебностью отчеканил он. — И я плачу им той же деньгой.

— Монетой, — поправил Аллейн. Потом спросил: — А мистер Пилгрим?

— Он — другое дело. Чумовой парнюха. Хоть его старик и лорд, мы с ним ладим. Мы с ним кореша, водой не обольёшь.

— А с натурщицей он тоже ладил?

Хэчетт вдруг заметно съёжился и увял.

— Не знаю, — угрюмо буркнул он.

— Вы не слышали, чтобы они говорили друг о друге?

— Нют.

— Не замечали, чтобы они разговаривали?

— Нют.

— Значит, про натурщицу вам рассказать больше нечего? Кроме того, что вы с ней ссорились.

Серые глаза австралийца сузились, он вдруг по-волчьи оскалился.

— Это ведь не значит, что я её замочил, — процедил он.

— Разумеется.

— Стал бы я тут петь, что мы с ней цапались, если бы сам её пришил? Вы что, за олуха меня держите?

— Нет, конечно. Напротив, как умный человек, вы вполне могли попытаться таким образом отвести от себя подозрение.

Оливковая физиономия заметно побледнела.

— Ага, и вы туда же! Зря вы так со мной. Я же с вами начистоту держусь. Одну динкуху толкую.

— Надеюсь.

— Ню-ют, в вашей стране все выворот-нашиворот. Травят у вас иностранцев. Стоило мне динково сказать, что мы цапались с Соней, и вы уже сразу готовы меня чуть ли не в убийцы записать.

Аллейн вздохнул и устало улыбнулся.

— Разлюбезный мой мистер Хэчетт, — сказал он. — Если вы станете повсюду выискивать, на кого бы обидеться, уверяю вас — от обидчиков отбоя не будет. Разве я хоть раз назвал вас убийцей?

— Я ведь вам одну динкуху толкую, — упрямо повторил австралиец.

— В этом я пока не абсолютно уверен. Мне показалось, что минуту назад вы намеренно умолчали кое о чём. Помните — когда я спросил вас об отношениях натурщицы с мистером Пилгримом?

Хэчетт смолчал. Он только упрямо, по-лошадиному, повёл головой из стороны в сторону и глубоко затянулся.

— Что ж, — пожал плечами Аллейн. — Тогда на этом — все.

Однако Хэчетт не встал.

— Не понимаю, с чего вы это взяли, — угрюмо пробурчал он.

— Неужели? Я вас больше не задерживаю, мистер Хэчетт. Мы проверим ваше алиби, а потом я попрошу вас подписать протокол нашей беседы. До свидания.

Хэчетт медленно поднялся, и прикурил новую сигарету от докуренной. Выглядел он бледным и подавленным.

— Не знаю я про Пилгрима, — буркнул он. — Не сука же я, чтобы петь легавым про своего кореша.

— Значит, вы предпочитаете взамен окутать его завесой подозрения и предоставить нам делать выводы самим? В таком случае, я бы сказал, что вы оказываете мистеру Пилгриму медвежью услугу.

— Слушайте, при чем тут медведи? Выражайтесь по-человечески — я не понимаю, что вы плетёте.

— Пожалуйста. Спокойной ночи.

— Пилгрим — чумовой малый. Чтоб он замочил эту лахудру? Ха!

— Послушайте, мистер Хэчетт, — устало сказал Аллейн. — Либо сейчас же расскажите, что вам известно, либо уходите — в противном случае я попрошу, чтобы вас выдворили. Если же вы снова попытаетесь убедить меня в ангельской невинности мистера Пилгрима, мне захочется упрятать вас обоих в каталажку.

— Во блин! — сплюнул Хэчетт. — Говорю же вам, что он тут не при чем. А чтобы вы наконец это уразумели, докажу — хрен с вами! Прямо сейчас.

— Отлично, — похвалил Аллейн. — Я слушаю.

— Дело в том, что Соня была на сносях, а набрюхатил её Пилгрим! Ясно?

Глава 10

УИК-ЭНД ОБРУЧЁННОЙ ПАРОЧКИ

Наступившую оглушительную тишину нарушило осторожное покашливание Фокса. Аллейн взглянул на него, а потом быстро перевёл взгляд на Хэчетта. Австралиец затравленно озирался по сторонам, как будто опасался, что его вот-вот закуют в наручники.

— Откуда вам это известно, мистер Хэчетт? — осведомился наконец Аллейн.

— Видел своими глазами. На бумаге.

— Как и где?

— Дело было вот как. У нас с Бейсилом Пилгримом типа одинаковые рабочие халаты. Когда я только приехал, я сразу обратил внимание, что у него клёвый халат. Ну, полный отпад. Цвета хаки, с длинными полами и здоровенными накладными карманами. Пилгрим сказал мне, где его купил, и я заказал себе такой же. Держал в чулане, как и все остальные. Доставили его в прошлый вторник. А утром в среду, значит, напяливаю его и вдруг зырю — пилгримовского халата на месте нет. Что ж, кумекаю, наверное, в доме оставил. Вот, значит, а днём после перерыва сую я клешню в карман, а там — листок бумаги. Я разворачиваю и читаю — мало ли, вдруг это счёт из магазина или ещё что. Ну вот, значит, а там написано: «Поздравляю с помолвочкой! А что, не сказать ли твоей крале, что у неё будет пасынок? Я буду в студии в десять вечера. Советую заглянуть». Вроде бы так. И подписано — «С».

— И как вы поступили с этой бумажкой?

— Эх, блин, я даже не представлял, что делать. Сначала у меня даже чавка отвисла. Надо же было так вляпаться. В общем, почапал я снова в чулан, смотрю — халат Пилгрима уже на месте. Вот, значит, я типа засунул бумажку ему в карман и свалил оттуда. Вечером смотрю — он ходит, как в воду запущенный. Ну, думаю — прочитал, значит, ханыга.

— Понятно.

— Послушайте, мистер Аллейн, вы уж извините, что я вам нахамил. Вечно у меня так — вспыльну, а потом готов рвать на себе волосы. Ну вы только ничего особенно не думайте. Эта Соня, она на всех подряд набрасывалась. Динковая лярва. Просто в открытую предлагала полялякаться. Бейсил, небось, разок не устоял, польстился, и вот — влип. Но он всё равно чумовой малый. Слушайте, мистер Аллейн, если он узнает, что это я…

— Хорошо, хорошо, — улыбаясь, замахал руками Аллейн. — По возможности, попробуем вас не впутывать.

— Спасибочки, мистер Аллейн. Да, но вы не…

— Нет, в кандалы мы вашего мистера Пилгрима пока не закуём, — заверил Аллейн.

— Да, но…

— Ступайте, мистер Хэчетт. И, послушайте совета старого служаки — не спешите вешать людям ярлыки: «мешок с дерьмом», «козёл вонючий», «лярва» и тому подобное. Вы знаете, что такое комплекс неполноценности?

— Ню-ют.

— И то хорошо. Тем не менее, мне кажется, что вы от него страдаете. Не торопитесь с выводами. И ещё — наберитесь терпения. Дайте людям время, чтобы к вам привыкнуть, и тогда, не сомневаюсь — сложностей в общении у вас наверняка поубавится. Извините за эту викторианскую проповедь. А теперь, ступайте.

— Буу зде, мистер Аллейн.

Хэчетт зашагал к двери. Однако, едва открыв, обернулся.

— Спасибо большое, — прогнусавил он. — Покуха.

И сгинул.

Аллейн откинулся на спинку кресла и от души расхохотался.

— Ну, наворотил, — покачал головой Фокс. — Австралиец, что с него взять. Мне приходилось с ними общаться. Вечно подозревают, что над ними насмехаются. Ох, и публика!

— Потрясающая личность, — прогудел из угла Найджел. — Тарзан в Нью-Йорке. — Даже его кошмарный акцент — какой-то неестественный. Полу-кокни, полу-янки.

— Чисто австралийский, — улыбнулся Аллейн. — Тамошний диалект американизируется буквально на глазах.

— Кошмарный тип. Немудрёно, что от него все нос воротят. Как бы втолковать ему, что у него не пасть, а мусорный ящик. Только рядом с таким чудовищем и понимаешь, что молчание — золото. Абориген с кистью.

— Я не могу с тобой согласиться, — покачал головой Аллейн. — Он и вправду неотесан, но я не вижу причин, почему его нельзя перевоспитать. Что вы думаете по поводу этой записки, Фокс?

— Трудно сказать, — задумчиво ответил Фокс. — Похоже на попытку шантажа.

— Весьма похоже.

— Я бы нисколько не удивился, узнав, что на Пилгрима её натравил Гарсия.

— Спорно, но привлекательно.

— А потом, прикарманив башли, расправился с ней, — предположил Найджел.

— Ну, фантазёр, — усмехнулся Аллейн.

— А что, разве это невозможно?

— Нет, отчего же. Судя по тому, что мы имеем — вполне возможно.

— Вызвать мистера Пилгрима, сэр?

— Пожалуй, да, Фокс. Посмотрим, согласится ли он обсуждать эту скользкую тему.

— Держу пари, что да, — сказал Найджел. — Куда ему деваться, если у самого рыльце в пушку. Кстати, это не тот ли Бейсил Пилгрим, который доводится старшим сыном пэру-пуританину?

— Он самый. Ты с ним знаком?

— Нет, но наслышан. Мне приходилось делать статью про его отца. Судя по всему, Бейсил — славный малый. Приятный, во всяком случае. Обожает крикет. Подавал весьма большие надежды, но потом целиком переключился на живопись. Не могу представить его в роли убийцы. А про Гарсию он сам заговорит, вот увидите.

— Потому что тебе так хочется?

— Разве вы сами не уверены, что ваш человек — Гарсия?

— Факты, которыми мы располагаем, указывают на него, это верно. Но строить какие-то умозаключения я бы пока не стал. В угол — живо!

Фокс ввёл Пилгрима. Внешне Пилгрим и впрямь, располагал к себе, как подметил Найджел. Высокий и широкоплечий, но вместе с тем стройный, с тонкими чертами лица. Широкий рот с прекрасными зубами. Разговаривая, Пилгрим поочерёдно обводил глазами всех собеседников. От нервозности, предположил Аллейн. Манеры у юного лорда были безукоризненны. Аллейн предложил ему сесть, угостил сигаретой и приступил к расспросам. Пилгрим рассказал, что в пятницу они с невестой покатили к друзьям Вальмы, мистеру и миссис Паскоу, которые проживали в Боксовере, милях в двенадцати от Боссикота. Поужинали, потом сыграли партию в бридж. На следующее утро отправились в Анкертон-мэнор, резиденцию лорда Пилгрима в Оксфордшире, где Бейсил представил свою невесту отцу. Весь субботний день молодые провели там, переночевали, а в воскресенье днём возвратились в Татлерз-энд.

— Вы не помните, в котором часу закончилась ваша партия в бридж с Паскоу? — поинтересовался Аллейн.

— Довольно рано, сэр. Часов в одиннадцать, кажется. У Вальмы безумно разболелась голова — бедняжка едва различала карты. Я принёс ей аспирин. Она выпила три таблетки и отправилась спать.

— Помог ей аспирин?

— Очень! Она сказала, что спала, как убитая. — Пилгрим обвёл глазами Аллейна и Фокса и снова перевёл взгляд на Аллейна. — Утром её разбудила горничная, когда принесла чай. Голова к тому времени прошла.

— Часто у неё случаются головные боли?

— Да, довольно часто. В последнее время, по меньшей мере, раза два. Меня это даже тревожит. Я хочу показать её окулисту, но Вальма и слышать не хочет о том, чтобы ходить в очках.

— Может быть, дело не в глазах.

— Мне кажется, что именно в глазах. Художникам ведь приходится почти постоянно напрягать зрение.

— А вы хорошо спали?

— Я? — Пилгрим недоуменно уставился на Аллейна. — Я всегда сплю так, что меня и из пушки не разбудишь.

— Как далеко отсюда до Анкертон-мэнора, мистер Пилгрим?

— По спидометру — восемьдесят пять миль. Я специально обратил внимание.

— Значит, из Боксовера вы проехали семьдесят три мили?

— Да, сэр.

— Хорошо. Теперь давайте поговорим об убитой девушке. У вас есть какие-то мысли на этот счёт?

— Боюсь, что нет. Гнусное преступление. Я до сих пор не могу без содрогания думать об этом.

— Почему?

— Как почему? Разве это не естественно? Ведь то, что случилось — дико и жестоко.

— Да, безусловно. Но я имел в виду другое — нет ли у вас личных причин для того, чтобы воспринять смерть Сони Глюк близко к сердцу?

— Не больше, чем у всех остальных, — ответил Пилгрим, чуть помолчав.

— Вы ничего не утаиваете, мистер Пилгрим?

— Что вы хотите этим сказать? — Пилгрим снова поочерёдно обвёл глазами Аллейна и Фокса. Лицо молодого человека заметно побледнело.

— Сейчас объясню. Не были ли вы с мисс Глюк более близки, чем все остальные?

Если до сих пор во внешности Пилгрима проглядывалась нервозность, то после вопроса Аллейна он просто окаменел. Глаза невидяще смотрели вперёд, губы приоткрылись.

— Я вижу, что лучше во всем признаться, — сказал он наконец.

— Мне тоже кажется, что это самый благоразумный выход, — кивнул Аллейн.

— К случившемуся это не имеет никакого отношения, — сказал Пилгрим. — Если только Соня не рассказала Гарсии. О Господи, я даже не знаю, с чего начать. Дело в том, что я об этом думаю с той минуты, как её убили. Если бы это имело хоть малейшее отношение к убийству Сони, я бы повинился сразу, но я… я не хотел, чтобы узнала Вальма. Это случилось три месяца назад. До моей встречи с Вальмой. Вышло так, что мы с Соней случайно познакомились на одной вечеринке в Блумсбери. Вино лилось рекой и все были навеселе. Соня попросила, чтобы я отвёз её домой, а потом предложила зайти. На минутку. Чтобы «попить чайку». А потом… я не устоял. Больше это не повторялось. Я был неприятно поражён, узнав, что Соня будет у нас натурщицей. Я ничего ей не говорил, да и она не вспоминала о том, что между нами было. Вот и все.

— А как насчёт ребёнка? — спросил Аллейн.

— О Господи! Значит, она всё-таки кому-то рассказала?

— По меньшей мере — вам.

— Я не верю, что это правда. И не верю, что ребёнок был мой. Все знают, какой образ жизни она вела. Бедная девчонка! Видит Бог — вся моя сущность восстаёт против того, чтобы клеймить её, но теперь, когда дело приняло столь серьёзный оборот… Будь я уверен, что ребёнок и впрямь мой, уж я бы конечно позаботился о Соне, но ведь все знают, что она давно была любовницей Гарсии. Просто Соня жестоко ревновала к Вальме и, узнав о нашей помолвке, решила таким образом насолить сопернице.

— Как вы об этом узнали?

— Соня оставила записку в кармане моего рабочего халата. Я её сжёг. Там речь шла о том, что мы с ней должны встретиться.

— И вы встретились?

— Да. Вечером в студии. Гадко все вышло.

— А что случилось?

— Соня объявила, что ждёт ребёнка. Уверяла, что отец — я. Я сказал, что не верю ей. Я знал, что она лжёт и сказал ей об этом прямо в глаза. Пообещал, что сам расскажу Вальме, а потом пойду к Гарсии и все расскажу ему. Она, похоже, испугалась. Вот и все.

— Вы уверены?

— Да. Что вы имеете в виду?

— Она не пыталась шантажировать вас? Не говорила, что расскажет Вальме или, что если с Вальмой у неё ничего не выйдет, то пойдёт к вашему отцу?

— Чего она мне только ни наговорила! С ней случилась настоящая истерика. Мне даже трудно все вспомнить. Она сама не понимала, что несёт.

— Но вы бы запомнили, если бы она угрожала нажаловаться вашему отцу?

— По-моему, об этом речь не шла. Впрочем, если бы и шла, это бы ничего не изменило. Он бы не заставил меня жениться на Соне. Я понимаю, это звучит низко, но ведь я был и вправду абсолютно убеждён, что Соня пытается обвести меня вокруг пальца. Господи, как все это было мерзко. Я боялся только одного — что её крики кто-нибудь услышит. Словом, я просто повернулся и ушёл.

— Она не пыталась привести свою угрозу в исполнение?

— Нет.

— Откуда вы знаете?

— Если бы она поговорила с моим отцом, я узнал бы об этом сразу.

— Значит, она и в самом деле грозила, что поедет к нему?

— Черт побери, я ведь сказал вам, что не помню этого.

— Вы ей давали какие-нибудь деньги?

Пилгрим беспокойно повёл головой.

— Советую вам ответить, мистер Пилгрим.

— Я не обязан отвечать. Я могу нанять адвоката.

— Разумеется. Вы считаете, что это необходимо?

Пилгрим открыл было рот, затем закрыл его. На минуту задумался, нахмурившись, затем, похоже, принял решение. Посмотрел на Аллейна, перевёл взгляд на Фокса и вдруг — улыбнулся.

— Послушайте, — сказал он. — Я ведь не убивал её. Паскоу и Вальма подтвердят, где я провёл ночь с пятницы на субботу. Мой отец и вся прислуга поручатся, что субботу я провёл в Анкертон-мэноре. Я просто физически не смог бы подстроить эту ловушку. Что же касается всей этой истории с Соней… У меня были причины, чтобы умалчивать о ней.

— Несомнено.

— Вы ведь, должно быть, знаете, что за человек мой отец. Недавно какая-то бульварная газетёнка тиснула идиотскую статью о его пуританских взглядах. Он ведь и в самом деле убеждённый, даже фанатичный моралист — поэтому, прослышав об этой истории, он мог рассвирепеть не на шутку. Вот почему я не хотел, чтобы это выплыло наружу. Мало того, что мне бы это с рук не сошло, но его самого может хватить удар. Вот почему мне бы не хотелось больше распространяться на эту тему. Жаль только, что я сглупил, и сразу не рассказал вам.

— Что ж, понятно, — произнёс Аллейн.

— А на ваш вопрос отвечу: да, я и в самом деле дал Соне чек на сотню фунтов, а она пообещала, что отныне оставит меня в покое. Более того, она даже призналась, что ребёнок не мой, но — Пилгрим грустно улыбнулся, — добавила, что при желании могла бы здорово попортить нервы моему отцу или Вальме.

— Вы рассказали об этом мисс Сиклифф?

— Нет. Я… У меня не хватило духа. Мог ли я вылить на неё такой ушат грязи, когда мы только-только обручились. Понимаете, я ведь и сам воспитан довольно строго. Даже не представляете, сколь жестоко я корил себя за то злосчастное грехопадение. А Вальма — она такая чудесная и чистая. — Лицо Пилгрима осветилось от чувств. — Она такая тонкая и ранимая. Все окружающие мужчины в неё влюблены, а она их почти не замечает. Просто принимает их поклонение как должное. Впрочем… — он вдруг замолк. — Должно быть, нам ни к чему это обсуждать.

— Вы правы, — согласился Аллейн. — Что ж, на этом все, мистер Пилгрим. Позже мы дадим вам протокол, чтобы вы ознакомились и подписали его.

— Не станет ли история с Соней достоянием гласности, сэр?

— Пока не могу вам ничего обещать. Если она и впрямь не связана с убийством, то разглашать мы её не станем. Я бы на вашем месте поделился с мисс Сиклифф, но — решайте сами. Последний вопрос: не заходили ли вы в пятницу в студию, прежде чем уехать в Боксовер?

— Нет. Сразу после обеда я уложил чемодан — в это время ко мне как раз заглянул Хэчетт. Потом я зашёл за Вальмой и мы уехали.

— Понятно. Спасибо, мистер Пилгрим. Больше я вас не задерживаю.

— Спасибо, сэр. Всего хорошего.

Проводив Пилгрима, Фокс вернулся к камину. На лице его было начертано сомнение. Найджел, оставив свой угол, присоединился к детективам.

— Итак, Фокс, что вы об этом думаете? — спросил Аллейн, приподняв бровь.

— Насколько я могу судить, представления молодого человека о невинности и ранимости его невесты несколько преувеличены, — заметил Фокс.

— А какова она из себя? — полюбопытствовал Найджел.

— Потрясающе красивая, — сказал Аллейн. — Из-за такой красотки можно пойти на любое преступление. Впрочем, лично я полагаю, что она бы и ухом не повела, узнав о том, что Пилгрим переспал с Соней. Она прекрасно понимает, что все остальные женщины ей и в подмётки не годятся, а больше, по-моему, мисс Сиклифф ничего не интересует.

— А наш достопочтенный дурачок влюблён в неё по самые уши. Это невооружённым взглядом видно, — заметил Найджел. — Он покосился на свои записи. — Кстати, как насчёт его алиби?

— Если до Боксовера отсюда и впрямь лишь дюжина миль, — проворчал Фокс, — то его алиби и гроша ломаного не стоит. Верно, мистер Аллейн? Спать они в пятницу легли рано. Ему ничего не стоило незаметно выскользнуть из дома, сгонять сюда и вернуться. Это не заняло бы и часа.

— Вы не забыли, что в студии ночевал Гарсия?

— Да, это верно. Тем более, что я по-прежнему убеждён, что девушку убил Гарсия. Этот мистер Пилгрим, по-моему, не способен и муху обидеть.

— Возможно, — промолвил Аллейн. — Хотя раскололся он лишь после того, как я припёр его к стенке.

— На меня он тоже произвёл впечатление искреннего и славного парня, — сказал Найджел. — Добрая душа.

— Что ж, я вполне склонен с тобой согласиться, — сказал Аллейн. — А вы, Братец Лис, пригласите-ка к нам мисс Вальму Сиклифф.

— До чего же неудобно торчать там в этом сыром и тёмном углу, — пожаловался Найджел. — Да и сквознячок по ногам тянет. Может, позволите перебраться сюда? Я буду сидеть тихо, как мышка. Очень уж хочется полюбоваться на вашу красотку.

— Что ж, я не возражаю. Кстати говоря, ты ведь сам предложил, что укроешься в углу. Так и быть, сиди за столом и строй из себя проницательного сыщика. Или хотя бы — доктора Ватсона.

— Вы и сами-то не слишком похожи на сыщика в этом вечернем костюме. Признайтесь, Аллейн, вы ведь влюблены в мисс Трой?

— Не говори глупости, Батгейт, — осадил его Аллейн с такой неожиданной горячностью, что брови молодого человека поползли на лоб.

— Прошу прощения, — расшаркался он. — Был неправ. Не хотел никого обидеть и все такое.

— Я тоже прошу прощения, — виновато улыбнулся Аллейн. — Просто я очень озабочен из-за расследования.

— Ладно, ладно, — великодушно махнул рукой Найджел. — Кто старое помянет, тому глаз вон.

Дверь распахнулась и в библиотеку впорхнула Вальма Сиклифф. Следом ввалился Фокс — даже здесь мисс Сиклифф ухитрилась создать впечатление, что не делает и шага без мужского эскорта. Она была одета в шёлковый брючный костюм. Зачёсанные назад волосы были собраны в пучок на затылке. Шла она, как манекенщица, соблазнительно покачивая бёдрами. Приблизившись к креслу, которое выдвинул для неё Аллейн, мисс Сиклифф приостановилась, повернулась, а затем присела с заученной грацией топ-модели. Выразительно и томно посмотрела на Найджела, рука которого машинально взлетела, чтобы поправить галстук.

— Итак, мистер Аллейн? — пропела красотка.

Все трое мужчин в свою очередь уселись. Аллейн, намеренно неторопливо, пошелестел страничками записной книжки, затем произнёс уже ставшие привычными в тот вечер слова:

— Мисс Сиклифф, в настоящее время я занимаюсь тем, что пытаюсь выяснить, где и как каждый из вас провёл прошедший уик-энд. Мистер Пилгрим уже рассказал нам, что вы ездили с ним в Боксовер, а затем — в Анкертон-мэнор. Я бы хотел кое-что уточнить. Вы не заходили в студию перед отъездом?

— Нет, я укладывала вещи. Мне помогала горничная, которая затем отнесла мои чемоданы к машине.

— Вы приехали в Боксовер в пятницу днём?

— Да.

— И провели остаток дня с мистером и миссис Паскоу?

— Да. Сначала они предложили нам поиграть в теннис, но я была не в настроении. Я вообще терпеть не могу теннис. Поэтому мы просто отправились на прогулку.

Аллейн подметил её необычную манеру обрывать фразу как бы на полуслове, а затем продолжать на вдохе.

— А как вы провели вечер?

— О, мы немного поиграли в бридж. У меня вдруг жутко разболелась голова и я рано отправилась спать. Я была совершенно разбита.

— Да, это неприятно. Часто вас мучают такие головные боли?

— Нет, только в последнее время. Они появились примерно месяц назад. Неприятная штука.

— Может быть, вам стоит показаться окулисту?

— Нет, на зрение я не жалуюсь. Напротив, один известный окулист как-то раз сказал мне, что ярко-синие глаза — вообще залог отменного зрения. И добавил, что никогда не видел таких сочно-синих глаз, как мои.

— Вот как, — учтиво произнёс Аллейн, не пытаясь, впрочем, посмотреть на столь необычные глаза. — Чем вы, в таком случае, объясняете свои головные боли?

— Тогда, в пятницу, я, наверное, зря смешала шампанское с портвейном. Видите ли, за ужином мы с Паскоу выпили шампанского, чтобы отметить нашу помолвку, а затем нам подали коньяк. Я ненавижу коньяк, поэтому Бейсил налил мне портвейна. Я сказала, что мне может быть плохо, но он не отставал. И кофе был премерзкий. Горький и противный. Хотя Сибил Паскоу и относится к тем простушкам, из которых обычно выходят хорошие домохозяйки, кофе она готовить — ну совершенно не умеет. Бейсил тоже пожаловался, что у него был не кофе, а отрава.

— В котором часу вы прервали партию в бридж?

— Ой, не помню. Мне стало так плохо, что продолжать просто не было сил. Бейсил дал мне три таблетки аспирина и я отправилась спать. Остальные, кажется, тоже разошлись довольно скоро. Во всяком случае, я услышала, как Бейсил зашёл в свою спальню.

— Она примыкала к вашей?

— Да.

— Вы быстро уснули?

— Да, и проспала беспробудным сном, как убитая. Меня разбудила в девять часов горничная, которая принесла чай.

— Головная боль к утру прошла?

— Да, хотя неприятные ощущения ещё оставались. Не следовало мне пить этот чёртов портвейн.

— А хозяйская спальня располагалась по соседству с вашими?

— Нет, не совсем. Мы ночевали на втором этаже. В первой комнате спал Бейсил, затем — я, далее шли ещё две гостевые спальни, которые в ту ночь пустовали. Затем — ванная, и уже потом — спальня Сибил и Кена. А что?

— Вам это, конечно, кажется нелепым, — сказал Аллейн, — но нам важно как можно подробнее установить, как провёл ту ночь каждый из вас.

Мисс Сиклифф пожала плечами.

— Бейсил в мою комнату не заходил, если вы именно к этому клоните, — бесстрастно ответила она. — К тому же я всего этого не поощряю. Вне зависимости от того, болит у меня голова или нет. Увлечение сексом приводит к чересчур раннему увяданию. Взять, например, ту же Соню.

— Понятно. Значит, насколько вам известно, в ту ночь все мирно спали в своих постелях.

— Да, — твёрдо сказала мисс Сиклифф, глядя на Аллейна, как на недоумка.

— А утром в субботу вы с мистером Пилгримом отправились в Анкертон-мэнор. В которым часу вы выехали?

— Около десяти мы выпили по стаканчику шерри, сразу после чего сели в машину и покатили. Бейсил не хотел опоздать к обеду, да и вообще стремился как можно быстрее сбежать оттуда. Хотя я вовсе не считала, что нужно так торопиться.

— А почему он так спешил?

— Он все время приговаривал, что Сибил нужно ехать в Лондон. Когда же я заметила, что это — недостаточная причина, чтобы нам так дёргаться, он сказал, что не хочет опоздать к обеду. На самом же деле бедняжке не терпелось познакомить меня со своим отцом. В итоге уже за обедом старикан до того расчувствовался, что подарил мне несколько фамильных изумрудов. Я закажу себе из них украшения. Камни просто изумительные.

— А покинули вы Анкертон вчера после обеда?

— Да. Бейсилу хотелось, чтобы мы задержались там до понедельника, но мне уже до смерти надоело. Старикан заставил меня объезжать их угодья на такой строптивой кобыле, что я едва без рук не осталась. Я вижу, вы заметили, что я поранилась.

Медленным и грациозным движением она протянула вперёд левую руку и показала Аллейну изящную, слегка надушённую ладошку. Кожа на ладони едва заметно вздулась, а у основания мизинца алели две или три царапины.

— Кожа ведь у меня такая нежная, — томно протянула красотка, едва не тыча ладошкой в лицо Аллейну.

— Да, — кивнул инспектор. — И наездница вы, судя по всему, не слишком опытная.

— Почему вы так решили?

— Эти отметины оставлены отнюдь не поводьями, мисс Сиклифф — видимо, вы неосторожно схватились за гриву.

Девушка тут же отдёрнула руку; щёчки её зарделись.

— Слава Богу, я вовсе и не строю из себя амазонку. Я вообще терпеть не могу этих копытных. Да и старик мне до смерти надоел. К тому же я не хотела пропускать занятие — мне предстояло ещё изрядно повозиться с портретом Сони. Увы, теперь, конечно, он останется незаконченным.

Фокс кашлянул, а Найджел воззрился на Вальму Сиклифф в немом изумлении.

— Наверное, — согласился Аллейн. — Теперь, мисс Сиклифф, давайте поговорим о трагедии, которая случилась сегодняшним утром. Расскажите, пожалуйста, поподробнее, как все было.

— У вас есть сигареты?

Аллейн поспешно вскочил и протянул девушке раскрытый портсигар.

— Что у вас за марка? А, вижу. Спасибо.

Аллейн поднёс ей зажигалку. Закуривая, Вальма Сиклифф, пристально смотрела инспектору прямо в глаза; может быть, даже дольше, чем следовало. Аллейн не стал отводить взгляд, дождавшись, пока девушка, закурив, присядет.

— Итак, значит, сегодня утром, — повторила она. — Вас интересует, как погибла Соня. Все это было совершенно ужасно. Я до сих пор не могу прийти в себя. Должно быть, все испытали настоящий шок. Мне ведь выпала самая роковая роль. Вы, должно быть, знаете, что именно я… я укладывала Соню в нужную позу… — Вальма Сиклифф запнулась, переводя дыхание. На её лице впервые отразилось искреннее огорчение. — Должно быть, Гарсия нарочно так подстроил. Он ведь ненавидел Соню лютой ненавистью, но в то же время хотел отомстить мне за то, что я отвергла его ухаживания. Эта мерзость — вполне в духе Гарсии. Он — непревзойдённый мерзавец. Боже, как это было страшно! Я… до сих пор не могу оправиться. Наверное, никогда не забуду эту кошмарную сцену. Она мне теперь всю жизнь будет сниться.

— Извините, что заставляю вас заново это пережить, но вы ведь понимаете, насколько…

— О, да. Да и психиатры не советуют замыкаться в себе. Одно меня хоть как-то утешает: я ведь её всё-таки не убила. Не нарочно же. Только это я себе и повторяю.

— В котором часу вы пошли в студию?

— Чуть раньше начала занятий. Мы шли вместе с Бейсилом. В студии уже была Кэтти Босток, а также… Сейчас, вспомню. Да, этот жуткий австралиец, Ли, Ормерин и Малмсли подошли чуть позднее.

— Вместе или порознь?

— Не помню. Когда я пришла в студию, никого из них там ещё не было.

— Понятно. Что дальше, мисс Сиклифф?

— Мы установили мольберты, палитры, разложили кисти и так далее. Последней пришла Соня и тогда Кэтти сказала, что можно начинать. Соня отправилась в чулан и разделась. Затем вышла оттуда в белом кимоно и принялась слоняться по студии, заговаривая с мужчинами. Кэтти велела ей идти к подиуму и лечь в позу. Соня стала укладываться в позу, очерченную мелом. Сначала она делала упор на полусогнутую правую ногу… Я понятно объясняю?

— Да, вполне.

Внезапно эта сцена со всей живостью предстала перед глазами Аллейна. Словно воочию он увидел натурщицу, облачённую в белое кимоно, сквозь которое проглядывало её молодое прелестное тело. Вот она подходит к мужчинам, заговаривает с ними, потом, повинуясь строгому окрику Кэтти, медленно приближается к подиуму, сбрасывает кимоно и, обнажённая, принимает нужную позу.

— Она стала, как обычно, жаловаться, что поза ей уже до смерти надоела. Да, она ещё спросила, не знаем ли мы, куда именно отправился Гарсия. Должно быть, он не соизволил поставить её в известность. Затем легла на бок. Драпировка была по-прежнему натянута у неё за спиной. У нас так повелось, что в нужную позу, которую придумала мисс Трой, укладывала Соню я. То есть, Соня вполне могла принять её и сама, но при этом столько хныкала и ругалась, что мы решили ей помогать. Я брала её за плечи и прижимала спиной к помосту. И вот я подошла к ней и взялась за плечи, но Соня вдруг ни с того, ни с сего закапризничала и сказала: «Не надо». Я ответила: «Не вредничай». Кэтти добавила: «Господи, Соня, хватит выпендриваться!». Или что-то в этом роде. Тогда Соня вдруг сказала: «Ой, до чего у тебя руки холодные — ты делаешь мне больно». И вырвалась у меня из рук, прижавшись спиной к помосту, а тут я ещё как раз надавила сверху. О Боже! — Вальма обхватила лицо руками.

— Она не сопротивлялась, но я почувствовала, что её тело вдруг дёрнулось, а потом как-то странно задрожало. Даже не могу это описать. Все случилось в одно мгновение. Потом её глаза широко раскрылись, а лоб сморщился — словно в изумлении. Мне показалось, что она ещё раз сказала: «Не надо», но я уже не уверена. Почему-то — сама н-не знаю, почему — я вдруг подумала, что Соня рожает и у неё начались схватки. Это просто необъяснимо. Но я нутром понимала, что с ней что-то случилось. Я посмотрела ей в лицо и, кажется, произнесла: «Соня заболела». Кэтти или ещё кто-то фыркнула: «Чушь собачья!». Потом Соня ещё раз вздрогнула и затихла. Филлида Ли сказала: «Она в обмороке». Тут п-подошли ос-стальные. Кэтти обхватила Соню руками и попыталась приподнять, но у неё ничего не вышло. Она сказала: «Я не могу её сдвинуть — её что-то держит». Потом она потянула сильнее и С-Соня подалась… Вдруг Ормерин выкрикнул: «Mon Dieu, c'est le рoignard!».45 А драпировка словно приклеилась к моей руке. Кровь так и хлестала из раны в спине. Вмиг залила всю спину. Все засуетились, а Кэтти попыталась остановить кровь с помощью какой-то тряпки. Тут пришла Трой. Она сразу же послала Бейсила за врачом. Потом посмотрела на Соню и сказала, что та ещё жива. Не знаю, сколько прошло времени, но Соня вдруг как-то кашлянула. Глаза её широко открылись. Трой подняла голову и сказала: «Она умерла». Филлида Ли заплакала. Мы все стояли и молчали. Вернулся Бейсил и Трой сказала, что никто не должен покидать студию. Она накрыла Соню драпировкой. Мы заговорили про кинжал. Ли и Хэчетт сказали, что это — дело рук Г-Гарсии. Тогда мы все согласились, что это именно так. Потом пришёл доктор, осмотрел Соню и вызвал п-полицию.

Голос Вальмы Сиклифф словно замер в отдалении. Если начинала она свой рассказ вполне спокойно, то теперь речь её звучала все более и более сбивчиво, а по рукам прокатилась мелкая дрожь.

— Я даже не ожидала, что это на меня так подействует, — с трудом выдавила она. — Однажды врач мне сказал, что у меня нервы столь же чувствительные, как струны скрипки.

— Да, все вы испытали ужасное потрясение, — кивнул Аллейн. — Скажите мне, мисс Сиклифф, когда вы впервые заподозрили, что ловушку подстроил именно Гарсия?

— Сразу же. Я вспомнила, что рассказала мне Ли про подслушанный разговор Сони с ним. Я просто не в силах представить, чтобы это мог сделать кто-то другой, да и к тому же…

— Да?

— К тому же, эта выходка вполне в стиле Гарсии. Мне всегда казалось, что кровь в его жилах холодная. Он давно по мне сохнет, но сама мысль о том, что он ко мне притронется, вызывает у меня омерзение. Ли уверяет, что он страшно сексапилен, да и Соня была от него без ума, но лично я этого не замечаю. Мне он просто отвратителен. И чего в нём находят все эти женщины!

— А причина?

— Думаю, что Соня ему просто осточертела. Она ведь буквально изводила его своим вниманием. Не отходила ни на минуту. Следила за каждым его шагом. Мужчины сатанеют от такого поведения… — Мисс Сиклифф пристально посмотрела на Аллейна. — Не так ли, мистер Аллейн?

— Боюсь, что не считаю себя знатоком в этой области.

— Ну и, конечно, она окончательно вывела его из себя, изуродовав мой портрет. Представляю, как эта дурёха меня ненавидела. Есть в этом нечто фрейдистское — как чисто сексуальная ревность выливается в надругательство над изображением, символизирующем ненавидимую личность.

— Несомненно, — произнёс Аллейн, с трудом подавив жест нетерпения.

— И ещё я считаю, что Соня собиралась родить ребёнка и требовала, чтобы Гарсия на ней женился. Боюсь, что в какой-то степени тут есть и моя вина.

Вид у Вальмы Сиклифф был покаянный, но в голосе, как показалось Аллейну, мелькнули самодовольные нотки.

— Вот как?

— Да, к сожалению. Ведь, не будь Гарсия так влюблён в меня, ничего этого не случилось бы.

— А я считал, — произнёс Аллейн, — что вас заботит ваше непосредственное участие в случившемся.

— Что вы хотите этим сказать? — насторожилась мисс Сиклифф.

— Как-никак, ведь именно вы сыграли роковую роль, опустив натурщицу на острие кинжала. — Голос Аллейна звучал глухо. — Скажите, мисс Сиклифф, вы не ощутили сопротивления? Не услышали какой-нибудь необычный звук, когда кинжал вошёл в тело?

— Я… Мне не…

— Для нас важно выяснить любые, даже самые мельчайшие подробности её агонии, — сказал Аллейн. — Очень вас прошу — попробуйте вспомнить.

Глаза красотки широко раскрылись, лицо исказилось от ужаса. Вальма Сиклифф затравленно оглянулась по сторонам, потом метнула разъярённый взгляд на Аллейна и сдавленно прохрипела:

— Отпустите меня. Я ухожу.

Фокс встал, чтобы загородить ей дорогу, но мисс Сиклифф оттолкнула его и слепо кинулась к двери.

— Оставьте её, Фокс, — сказал Аллейн.

Дверь с грохотом захлопнулась.

— Что она задумала? — встревожился Фокс.

— Она сбежала! — воскликнул Найджел. — Чего сидите? Свидетельница удирает!

— Не далее, как в туалет, — произнёс Аллейн. — Роковую женщину сейчас вывернет наизнанку.

Глава 11

НЕРВЫ ОРМЕРИНА И ПЕРЕПИСКА СОНИ

— Послушайте, Аллейн, — озабоченно сказал Найджел. — За что вы напустились на бедную девушку? Вы ведь намеренно довели её.

— Мне опротивели её напыщенные клеопатринские речи. Одни «нервы, чувствительные, как струны скрипки» чего стоят.

— Но она и в самом деле дьявольски привлекательна. Сногсшибательное создание.

— На самом деле нервы у неё как канаты. И все же, — в голосе Аллейна прозвучало удовлетворение, — мне удалось вывести её из равновесия. Поначалу она изложила все без сучка и без задоринки, а вот затем, по мере того, как мы вновь и вновь возвращались к этой истории, казалась уже все менее и менее уверенной. Когда же я упомянул агонию, она позеленела, как спаржа.

— А разве это не естественно?

— Вполне естественно. Просто мне хотелось сбить с неё спесь. Терпеть не могу роковых женщин.

— Я не согласен, что у неё железные нервы. Ведь ей и в самом деле стало плохо. Значит, она огорчена, переживает.

— Ей абсолютно наплевать на бедную девчушку, которая погибла прямо у них на глазах. Да ещё и психологическую базу подвела! Взяла, небось, «Популярного Фрейда» и вычитала пару умных фраз.

— А мне она показалась на редкость смышлёной.

— Да, ты прав. Голова у неё работает неплохо. И Гарсию она охарактеризовала довольно метко. Что скажете, Братец Лис?

— Вы имеете в виду её слова о том, что в жилах Гарсии течёт холодная кровь, сэр?

— Да.

— Я согласен. В этом, похоже, все они сходятся. Должно быть, так оно и обстоит на самом деле.

— Вполне возможно, — кивнул Аллейн.

— А вдруг они все сговорились? — предположил Найджел.

— С какой целью?

— Понятия не имею.

— Я тоже.

— Что ж, — сказал Фокс. — Если Гарсия в ближайшее время так и не объявится, несмотря на все наши воззвания и объявления, похоже, он — тот, кто нам нужен.

— А ведь он, на мой взгляд, относится к людям, которые презирают радио, а уж газеты и вовсе не открывают.

— Весьма вероятно, — согласился Аллейн.

— Придётся вам тогда арестовать всех туристов, которые находятся на расстоянии трех дней пути от Татлерз-энда, — ухмыльнулся Найджел. — По крайней мере, всех с рюкзаком за плечами.

— Если он невиновен, то у него с собой этюдник, — заметил Аллейн. — Вполне возможно, что в данную минуту Гарсия мирно посапывает в какой-нибудь харчевне в двадцати милях отсюда. Все полицейские участки предупреждены. Скоро беглец будет у нас в руках — если, конечно, он и впрямь невиновен.

— А если виновен?

— Тогда это самый искусный и коварный убийца из всех, с кем мне доводилось сталкиваться за долгое время, — сказал Фокс. — Он не только предвидел, что никто не заметит его ловушку, но дал себе два дня форы и вдобавок не оставил за собой никаких улик.

— Кроме кусочков лепной глины, — подсказал Аллейн.

— Да, тут он дал маху, — покачал головой Фокс. — Если Бейли прав, то они свалились с его комбинезона, когда он вставлял кинжал.

— О чем это вы? — поинтересовался Найджел.

Аллейн рассказал.

— Не забудьте, что ему предложили высокооплачиваемую работу, — напомнил Аллейн. — Мраморные статуи в наше время на дороге не валяются. Я не исключаю, Фокс, что наш виновный Гарсия может быть настолько уверен в себе, что в конце недели объявится в каком-нибудь лондонском складе, где станет мирно предаваться своему любимому занятию. Когда мы его разыщем и припрём к стенке, он прикинется удивлённым. В ответ на наш вопрос, как попали кусочки глины на подиум, он скажет, что часто сидел или даже лежал на нём, да и вообще не понимает, какого черта мы к нему пристаём. Над показаниями Филлиды Ли он просто расхохочется: заявит, что ссорился с Соней каждый день, но вовсе не собирался убивать её. Даже если выяснится, что она и в самом деле ждала от него ребёнка, он вполне резонно спросит: «Ну и что?».

— А как насчёт свидания, которое он назначил ей на пятничный вечер? — осведомился Фокс.

— А он назначил ей свидание на пятничный вечер?

— Ну, как же, сэр, ведь у нас здесь записано. Мисс Ли сказала…

— Да, Фокс, я помню. По словам мисс Ли, Гарсия спросил: «Значит, в пятницу вечером?». А Соня ответила: «Да, если получится». Из этого вовсе не значит, что они уговорились о встрече. Эти слова можно истолковать сотней способов, черт побери. Может быть, Гарсия имел в виду, что уедет в пятницу вечером. А Соня подтвердила, что согласна выполнить его поручение в Лондоне. Ведь кроме впечатления, сложившегося у мисс Ли, мы ничем больше не располагаем.

— Да, это верно, — задумчиво произнёс Фокс. — Нужно во что бы то ни стало выяснить, чем занималась натурщица с пятницы по субботу.

— От прислуги что-нибудь узнали?

— Нет, сэр, почти ничего. В доме проживают трое слуг: мистер Хипкин — дворецкий, миссис Хипкин, его жена — повариха, и молоденькая девушка, Сейди Уэлш, которая служит горничной. В пятницу вечером они всей компанией отправились в Бакстонбридж смотреть кино. Есть ещё одна служанка, Этель Джонс, но она живёт в Боссикоте, а в Татлерз-Энд приходит с утра. Её рабочий день заканчивается в пять вечера. Завтра я её расспрошу, однако особых надежд на успех не питаю. Хипкины мне нравятся. Очень преданы мисс Трой. Однако они не слишком высокого мнения об учениках, которых она понабрала. Миссис Хипкин называет их сбродом. Говорит, что вовсе не удивлена случившимся, поскольку ожидала даже худшего.

— Чего? — хмыкнул Аллейн. — Массовой резни?

— По-моему, она сама не знает. Она — убеждённая пресвитерианка46.

Говорит, что рисовать обнажённую натуру равносильно тому, чтобы жить во грехе, а Соня Глюк, по её мнению — символ распущенности и грехопадения. И тому подобное. Хипкин сказал, что всегда был уверен, что у Гарсии не все дома, а Сейди призналась, что однажды он попытался её изнасиловать, но она врезала ему по рылу. Бойкая девчушка. Мисс Сиклифф они недолюбливают из-за высокомерного отношения к прислуге, а вот достопочтенного Бейсила Пилгрима, наоборот, все как один обожают.

— Славная британская консервативность. А где Гарсия ужинал в пятницу?

— Об этом я кое-что выяснил. Сейди отнесла ему ужин на подносе в половине восьмого. Постучала в дверь студии, а Гарсия крикнул, чтобы она оставила поднос за ширмой. Сейди сказала, что, конечно, не уверена, но полагает, что Гарсия развлекался на подиуме с голыми дамочками. В субботу же утром, когда она пришла в студию, поднос с нетронутой едой стоял на прежнем месте, перед деревянной ширмой. За ширму она заглянула, но уборку производить не стала. К подиуму ей прикасаться не разрешалось, а свою постель Гарсия заправляет сам. На драпировку внимания не обратила.

— Значит, в субботу утром Гарсии уже не было?

— Да. По словам Сейди, он уже уехал вместе со всем своим барахлом. Пахло в его каморке, по её словам, странно, и ей пришлось открыть окно. В пятницу вечером она тоже обратила внимание на то, что в студии стоит какой-то непонятный запах. Я поинтересовался, не могла ли так пахнуть азотная кислота, следы которой обнаружил Бейли, но Сейди уверенно ответила, что нет — она ещё не забыла, как пахнет кислота, поскольку неоднократно убирала в студии после гравирования.

— Послушайте, Фокс, мне бы хотелось самому переговорить с этой Сейди. Окажите одолжение, старина, — взгляните, там ли она ещё.

Фокс вышел, но отсутствие его затянулось.

— Должно быть, наш Братец Лис вломился в непорочную цитадель Сейдиной опочивальни, — ухмыльнулся Найджел.

Аллейн мерил шагами библиотеку, мельком посматривая на корешки книг.

— Который час? — спросил он.

— Одиннадцатый. Если точно, то — десять двадцать пять.

— О, черт! А вот и Фокс.

Вошёл Фокс в сопровождении трогательного существа в папильотках и красном фланелевом халатике.

— Мисс Сейди Уэлш уже успела отойти ко сну, мистер Аллейн, — неловко пояснил Фокс причину задержки.

— Извините нас, мисс Уэлш, — слегка поклонился Аллейн. — Мы вас долго не задержим. Прошу вас, подойдите к камину.

Он подбросил в огонь пару поленьев и с трудом уговорил мисс Уэлш примоститься хотя бы на самый краешек кресла. На вид девушке можно было дать года двадцать два, а её большущие карие глаза, казавшиеся совсем огромными рядом с носиком-пуговкой, уставились на Аллейна с таким ужасом, словно перед горничной высился сам Великий инквизитор.

— Вы служите у мисс Трой горничной? — уточнил Аллейн.

— Да, сэр, — еле слышно пролепетала девушка.

— Давно?

— Да, сэр. Ещё старый господин, он нанял меня в служанки. Мне тогда было шестнадцать, сэр. После смерти хозяина я осталась у госпожи Трой. Правда, мисс Трой надолго уезжала, но когда в этом году дом снова открыли, мисс Босток пригласила меня поработать горничной. Я никогда прежде не служила горничной, сэр, но мистер Хипкин, он помогает мне, подсказыает, что нужно делать.

— Замечательно. Вам нравится ваша работа?

— Очень, сэр, — просияла Сейди. — А в мисс Трой я просто души не чаю.

— Что, кажется, не относится к её ученикам, верно?

— Да, сэр. Я вот давеча как раз говорила мистеру Фоксу, сэр. Это… Ну, в общем, этот Гарсия, сэр… Он все время меня лапал. Ух! Ну, наверное, мистер Фокс, он вам сказал, сэр. Я уже жаловалась мисс Трой, сэр. Я сначала спросила миссис Хипкин, как мне быть, а она мне говорит: «Ступай, мол, к мисс Трой». Ну, я, значит, и пошла. После этого все прекратилось, сэр, но, сказать по правде, я изрядно струхнула, когда несла ему ужин в пятницу.

— Но ведь самого Гарсию вы, кажется, тогда не видели?

— Да, сэр. Он только окликнул из-за ширмы: «Это ты, моя садисточка?». Представляете, какой нахал — а все из-за того, что он упорно называет меня Сади — вместо Сейди. Мистер Хипкин говорит, что это неправильно, а мистер Хипкин, он знает; он очень образованный мужчина, мистер Хипкин.

— Да, на редкость, — серьёзно кивнул Аллейн.

— Ну вот, я тогда говорю: «Ваш ужин, мистер Гарсия». А он отвечает: «Во, блин — извините, сэр, — стрескай его сама». «Что?» — переспросила я, не веря своим ушам. А он отвечает: «Оставь его там и проваливай». Я оставила поднос и ушла, а сама потом сказала мистеру Хипкину: «Что-то странное творится в нашей студии».

— Почему вы так подумали?

— Ну, во-первых, этот Гарсия, он так не хотел, чтобы я зашла, а потом ещё этот запах и все остальное…

— Вы заметили необычный запах?

— Да, сэр.

— Он вам что-нибудь напомнил?

— Да, сэр — как забавно, что вы это спросили. Дело в том, что едва учуяв его, я сказала себе: «Во, потеха, точно так же пахнет порой по утрам комната мистера Мармслея».

— Вы имеете в виду мистера Малмсли?

— Да, сэр. Горьковатый такой и приторный, но с примесью какой-то кислятины.

— На виски, случайно, не похоже?

Сейди коротко хохотнула.

— Ну нет, сэр. Виски я учуяла только на следующее утро.

— Ах вот как! — Фокс изогнул брови. — А мне вы что-то про виски не говорили, юная леди.

— Разве я вам не сказала, мистер Фокс? Запамятовала, стало быть. Да и потом, какая разница? С тех пор, как в студии поселился мистер Гарсия, там по утрам часто пахнет виски.

— А этот странный запах вы прежде не замечали? — осведомился Аллейн.

— В студии — нет, сэр. Только в комнате мистера Мармслея.

— Вы убирали постель мистера Гарсии в студии в субботу утром?

Сейди порозовела.

— Нет, сэр, не убирала. Я только открыла окно, чтобы проветрить комнату. Мистер Гарсия ведь убирает свою постель сам. Когда я уходила, мне показалось, что у него довольно чисто.

— Но вещей мистера Гарсии и глиняной модели в студии уже не было?

— Этой странной штуковины-то? Не-е, не было, сэр.

— Хорошо. Пожалуй, у меня все.

— Я могу идти, сэр?

— Да, Сейди, ступайте. Позже я попрошу вас подписать протокол. Там будет записано только то, о чём мы с вами говорили. Хорошо?

— Конечно, сэр.

— Спокойной ночи, — улыбнулся Аллейн. — Спасибо.

— Спокойной ночи, сэр.

Фокс, по-отечески улыбаясь, проводил горничную к двери.

— Что ж, Фокс, — произнёс Аллейн, когда Сейди скрылась за дверью. — Продолжим наши игры. Позовите мистера Френсиса Ормерина. Как, кстати, поживает ваш французский?

— Я закончил радиоуроки и теперь прохожу начальный курс разговорной речи. Но читаю уже с лёгкостью. Боб Томпсон привёз мне из Парижа пару детективчиков. Поставил, правда, условие, что самые интересные места я ему переведу. Вы же знаете Боба, сэр — ему бы в ростовщики податься.

— Ах, шалуны, — улыбнулся Аллейн. — Я-то думал, в Ярде преступников ловят, а вы, оказывается, легкомысленные книжки штудируете.

— Да, причём такие, что не оторвёшься, — самокритично признал Фокс.

— Хорошо, старина, узнайте там заодно, как себя чувствует наша драгоценная мисс Сиклифф. — Фокс вышел, а Аллейн пояснил Найджелу: — Какие-то хилые пошли художники. Гарсии стало плохо при виде изуродованного портрета, Соню тошнило по утрам, а Сиклифф, если не ошибаюсь, выворачивает наизнанку прямо сейчас.

— Я начинаю кое-что понимать, — похвастался Найджел, листая записную книжку. — У вас, похоже, мало сомнений, что натурщицу умертвил Гарсия?

— Неужели? Что ж, откровенно говоря, эта мыслишка закрадывалась ко мне в голову. Хотя об заклад я бы биться не стал. Если верить показаниям мисс Трой и Уотта Хэчетта, то ловушку подстроили в промежуток времени от трех часов в пятницу до середины дня в субботу. Лично я склонен верить их словам. Тогда выбор у нас невелик — либо Гарсия, либо Малмсли.

— Но ещё…

— Что?

— Впрочем, если вы ей верите, то это уже не имеет значения, — неловко пробормотал Найджел.

Аллейн ответил не сразу, а Найджел почему-то заметил, что боится взглянуть инспектору в лицо. Для отвода глаз он пошуршал страницами и тут услышал напряжённый голос Аллейна:

— Я сказал только, что склонен верить их показаниям. Это не означает, что я голословно принимаю их на веру.

Фокс привёл Френсиса Ормерина и — завязалась уже привычная процедура. В пятницу вечером Ормерин посетил групповую выставку, а уик-энд провёл в обществе знакомых французов, в Хэмпстеде. Оба вечера они сидели вместе до двух часов ночи, а днём вообще не расставались.

— Насколько я знаю, в автобусе на обратном пути из Лондона натурщица сидела рядом с вами? — уточнил Аллейн.

— Да, это так. Бедная девчонка любила, чтобы рядом с ней всегда находился воздыхатель.

— И вы ей подыгрывали?

Ормерин скорчил выразительную гримасу.

— А почему бы и нет? Ведь она так и лезла на всех. Поездка достаточно продолжительная, а уж в привлекательности Соне никто не отказал бы. Впрочем, в конце концов я уснул.

— Она ничего не рассказывала вам о том, как провела время в Лондоне?

— Отчего же, рассказывала. Остановилась она у подруги — не то хористки, не то танцовщицы в театре «Челси». Вечером в пятницу они вместе отправились в театр — Соня посмотрела там спектакль «Быстрее ветра» с участием подружки. В субботу она смоталась на какую-то вечеринку в Путни, где напилась в сосиску. Оттуда какой-то парень, менее пьяный, чем она, отвёз её к подружке. Как же её звали… Tiens!47 Вспомнил — Бобби! Бобби О'Доуни. Вот так, значит. А больше я ничего не помню. Мы сидели, держась за руки, а потом я уснул.

— Больше ничего полезного для нас припомнить не можете?

— Чего — полезного? Нет, навряд ли. Разве вот что. Она сказала, чтобы я не слишком удивлялся, если вскоре услышу про ещё одну помолвку.

— Чью именно?

— Она не захотела сказать. Она напустила на себя загадочный вид и стала, как бы сказать… Игривой, что ли. Впрочем, почему-то у меня сложилось впечатление, что речь шла о Гарсии.

— Понятно. Она, случайно, не говорила, знает ли, когда уехал Гарсия?

— Как же, говорила! — воскликнул Ормерин после секундного замешательства. — Да, совершенно точно. Я как раз уже задремал. Она сказала, что Гарсия отправится в путешествие в субботу утром, а через неделю появится и начнёт работать в Лондоне.

— Она не говорила, где находится склад, который ему предоставили?

— Наоборот, она спросила меня, не известно ли это мне. Сказала она примерно следующее: «Не понимаю, зачем он строит из этого такую тайну». Потом рассмеялась и добавила: «Впрочем, чего ещё ждать от Гарсии. Придётся смириться». При этом у Сони был такой вид, словно она имеет на Гарсию какое-то право. Хотя вполне возможно, что мне это и показалось. Трудно сказать. Порой, наоборот, женщина начинает вести себя так, когда мужчина ускользает от неё.

— А какого вы мнения о Соне Глюк, мистер Ормерин?

Проницательные чёрные глаза француза заблестели, тонкие губы растянулись.

— Соня была личностью, мистер Аллейн. Gamine48, которая сначала проникает в студию, а потом быстрёхонько втирается кому-нибудь в душу. Смазливенькая, это вы и сами заметили. Характер трудный. Мы терпели её капризы и чудачества только ради её роскошной фигуры, которую она порой, будучи в хорошем настроении, дозволяла нам рисовать.

— Вам тоже приходилось несладко с ней?

— Не то слово — невыносимо! Она ни минуты не могла оставаться в одной позе. Мне трижды приходилось переделывать одну из поз. Нервы у меня расшатаны и в такой обстановке я творить не могу. Я даже принял решение, что покину класс мисс Трой.

— Вот как! Неужели и до этого дошло?

— Да вот, представьте себе. Не случись этого несчастья, я бы уже поговорил с мисс Трой. С болью в сердце, ведь я восхищаюсь мастерством Трой. Даже не представляете, как она мне помогает. В её студии каждый чувствует себя, как дома. Но у меня такая слабая нервная система, что я целиком нахожусь в её власти. Если бы Трой избавилась от Сони, то я бы безусловно вернулся.

— Теперь, надеюсь, вы останетесь?

— Не знаю. — Ормерин беспокойно поёжился в кресле. Аллейн заметил, что уголок рта француза подёргивается. Словно перехватив взгляд инспектора, Ормерин прикрыл губы ладонью. Его тонкие длинные пальцы навеки пропитались никотином.

— Не знаю, — повторил он. — Рана от случившегося утром ещё слишком свежа. Я слишком bouleverse49. Я сбит с толку, не знаю, как поступить. Компания мне по душе — даже этот шумный и неловкий австралиец. Я с ними лажу, но беда в том, что я никогда больше не смогу кинуть взгляд в сторону подиума, чтобы не увидеть там Соню в луже крови. Она умерла с удивлённым выражением на лице. Да ещё этот окровавленный кинжал…

— Вы ведь первым его увидели, да?

— Да. Как только её приподняли. — Ормерин устремил на Аллейна грустный взгляд.

— Мне казалось, что тело должно было прикрывать его.

— Да, но я стоял на коленях. Только поэтому я и увидел кинжал. Давайте только не будем больше это обсуждать. Увиденного мне и так уже по горло хватит.

— Вы ожидали увидеть там кинжал, мистер Ормерин?

Француз вскочил, как спугнутый зверь. Лицо его стало пепельным, зубы оскалились.

— Что вы сказали? Ожидал! Как я мог этого ожидать? Не подозреваете ли вы, что я… я… подстроил эту мерзопакостную ловушку?

Не ожидавший столь бурной вспышки Найджел, позабыв о своих записях, смотрел на француза, разинув рот.

— Поскольку вы помогали проводить эксперимент, — сухо напомнил Аллейн, — нет ничего удивительного в том, что вы запомнили бы, откуда торчало лезвие.

Ормерин продолжал жестикулировать, перемежая английские слова с французскими фразочками. Наконец Аллейну удалось его успокоить и Ормерин снова уселся в кресло.

— Извините меня, — сказал он, вновь прикрывая рот пальцами, испещрёнными желтоватыми пятнами. — Я сам не свой после случившегося.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Аллейн. — Я постараюсь вас не задерживать. Однако вернёмся к тому эксперименту, про который мы вспомнили. Насколько я знаю, основную работу провели вы и мистер Хэчетт. Так?

— Да. Всем нам было интересно выяснить, возможно ли это.

— Совершенно верно, — терпеливо кивнул Аллейн. — Тем не менее именно вы с мистером Хэчеттом перевернули помост и просунули кинжал в щель между досками.

— Ну и что из этого? — запальчиво выкрикнул Ормерин. — Разве из этого следует, что мы…

— Из этого не следует ровным счётом ничего, мистер Ормерин. Я хотел только спросить, не помогал ли вам мистер Гарсия?

— Гарсия? — Ормерин метнул на Аллейна подозрительный взгляд, но уже в следующее мгновение на его лице появилось облегчённое выражение и художник заметно смягчился. — Нет, — задучиво произнёс он. — По-моему, он к нам не подходил. Он стоял возле окна с Соней и наблюдал за нами. Но вот что я вам скажу, мистер Аллейн. Когда Соня после всего этого приняла нужную позу на подиуме, Малмсли стал дурачиться и подтрунивать над ней, уверяя, что мы забыли вынуть кинжал. А Гарсия как-то странно засмеялся. Украдкой. Себе под нос. Но я заметил. Мне сразу его смешок не понравился, — закончил Ормерин с многозначительным видом.

— В столовой вы с уверенностью отнесли это убийство к crime рassionel. Почему вы так в этом уверены?

— Но ведь это слепому очевидно. Девчонка была типичной охотницей. Она так и гонялась за мужчинами.

— О Господи, — покачал головой Аллейн.

— Pardon?

— Ничего, все в порядке. Прошу вас, продолжайте, мистер Ормерин.

— Она была не на шутку увлечена Гарсией. Буквально не спускала с него глаз. Несколько раз я видел, как он, в свою очередь, смотрит на неё, и мне становилось страшно.

Ормерин казался не на шутку расстроенным.

— Словом, — заключил за него Аллейн, — вы считаете, что виновник злодеяния — он?

— Это, конечно, только мои личные домыслы, мистер Аллейн. Но подумайте сами — кто ещё?

— Похоже, со многими из вас она была на довольно короткой ноге? И со многими же успела поссориться.

— Да, это верно. Но я всё равно не в состоянии понять, как могло дойти до убийства. Даже Малмсли…

Ормерин замялся, поморщился, покрутил головой из стороны в сторону и — замолчал.

— Что вы хотели сказать про Малмсли? — напомнил Аллейн, выждав с полминуты.

— Ничего, — упрямо мотнул головой француз.

— Вы вынуждаете нас заподозрить, что между Малмсли и натурщицей тоже пробежала кошка. Это так?

— Сам не знаю, — сказал Ормерин.

— Тогда что вы имели в виду?

— Она над ним смеялась. В тот день, когда мы экспериментировали с кинжалом, а Малмсли, как я уже говорил, подтрунивал над ней, Соня сказала ему: «На вашем месте я бы так не веселилась. И — откуда вы черпаете столь странные замыслы? Из книжек? Или — из порнографических журналов?». Малмсли тогда так разозлился, что выронил кисть и здорово перепачкал свой эскиз. Вот и все. Сами видите — ничего особенного. Я вам больше не нужен, мистер Аллейн?

— Наверное, нет, благодарю вас. Позже мы дадим вам подписать протокол. — Инспектор кинул на Ормерина невидящий взгляд, затем спохватился и встал.

— Да, это все, — повторил он.

— Тогда спокойной ночи, мистер Аллейн.

— Спокойной ночи, — улыбнулся Аллейн, приходя в себя. — До свидания, мистер Ормерин.

Когда, проводив француза, Фокс вернулся в библиотеку, Аллейн ходил туда-сюда, не обращая ни на него, ни на Найджела ни малейшего внимания.

— Послушайте, — не выдержал журналист. — Я бы хотел позвонить.

— Ты?

— Да. И не смотрите на меня как на Горгону-Медузу. Повторяю: я бы хотел позвонить.

— Зачем?

— Я хочу позвонить Анджеле.

— Но уже одиннадцать.

— Это неважно. Она не уснёт, не дождавшись моего звонка.

— Тебе просто не терпится позвонить в свою бульварную газетёнку.

— Ну, я думал… Если я скажу только…

— Можешь сказать только, что в Татлерз-Энде произошёл несчастный случай, в результате которого погибла натурщица. Можешь добавить, что власти не могут разыскать родственников натурщицы и в связи с этим хотели бы потолковать с мистером Гарсией, который может располагать данными о семье погибшей. Что-то в этом роде.

— Много толку… — раздосадованно начал Найджел.

— Если Гарсия не виноват, но прочтёт эти строки, он может выйти на связь, — пояснил Аллейн.

— Это точно, — закивал Фокс.

— А теперь, если вы не против, давайте пообщаемся с последним из художественной братии. С нашим томным мистером Малмсли.

— Я пойду позвоню, — сказал Найджел.

— Хорошо. Только не наговори лишнего. Скажи, что завтра будут новые подробности.

— Вы слишком щедры, мой Шейлок, — съязвил Найджел.

— И ещё, Батгейт, позвони моей матушке и скажи, чтобы раньше полуночи нас не ждали.

— Слушаю и повинуюсь.

В дверях Найджел и Фокс столкнулись с Бейли, который казался мрачнее и торжественнее, чем обычно.

— Одну минутку, Фокс, — остановил его Аллейн. — Давайте послушаем, что обнаружил старина Бейли.

— Я осмотрел комнату покойной, — лаконично произнёс Бейли.

— Что-нибудь нашли?

— Почти ничего, сэр. Ей была отведена мансарда в передней части особняка.

Он приумолк, а Аллейн выжидательно молчал; он слишком хорошо знал, что в устах Бейли «почти ничего» может означать всё, что угодно — от абсолютного вакуума до склянки с цианистым калием.

— Отпечатки пальцев там принадлежат, главным образом, покойной, — продолжал Бейли, — хотя один явно оставлен Гарсией. На внутренней стороне двери — служанка чудом его не стёрла. Рядом с ним ещё один отпечаток. Незнакомый. Очень широкий. Я бы сказал — мужской. Служанка, конечно, тоже повсюду наследила. Одежда ничего особенного не дала. В одном из карманов я нашёл записку от Гарсии. Натурщица и впрямь была в положении. Вот записка.

Бейли раскрыл чемоданчик и достал из пронумерованного конверта листок бумаги.

— Я уже сфотографировал её.

Аллейн начал читать:

«Дорогая С.!

Что мне, по-твоему, теперь делать? У меня ведь за душой нет и пары фунтов. Ты ведь сама на это напросилась. Неужели никто не может тебе помочь? Или ты и вправду думаешь, что я способен посадить себе на шею жену с ребёнком? Я получил заказ на серьёзную работу и не позволю кому-либо чинить мне препятствия. Извини, но ничего сделать для тебя не могу. Увидимся у Трой.

— Очаровательный субъект, — покачал головой Аллейн.

— Это я нашёл в кармане жакета. А вот письмо, которое валялось прямо в платяном шкафу. Подписано — Бобби. У меня создалось впечатление, что Бобби — девушка.

Письмо было написано крупным детским почерком на скверной розовой бумаге:

«Дигс,

Бэчелорз-хаус, 4,

Челси.

Понедельник.

Милая Соня!

Мне очень жаль милая что ты залетела это конечно ужасно и все такое к тому же все мужчины свиньи но ведь ты сама помнишь что Гарсия с самого начала мне не нравился. Но всё-таки я тебя поздравляю ведь дети это здорово они украшают нашу жизнь и все такое. На всякий случай я спросила у Дорис Дюваль чтобы она дала мне абортный адресок но та сказала что поздно потому что полиция уже там была и арестовала ту женщину. Но твой замысел мне нравится больше и раз мистер Генианджело Гарсия согласен то уж лучше тебе поиметь праздник на обеих улицах. Судя по твоим описаниям этот парень настоящая прелесть но с такими нужно держать ухо востро ведь я не помню говорила ли я тебе про одного моего любовника лорда он был настоящий душка но слава Богу ничего у нас не вышло. Будет хорошо если ты выберешься ко мне в пятницу и я спрошу Лео Коэна составить иск но только он сдерёт с нас за это три шкуры. Спасибо милая ты меня страшно повеселила рассказом о том, что сотворила с портретом этой Сиклифф но только старайся всё-таки не перегибать палку а то когда-нибудь нарвёшься на неприятности. До встречи в пятницу милая.

Покедова.

Твоя закадычная дружбанка

Бобби.

P.S. А ты уверена что Б.П. не вскипит и не скажет что черт с тобой что я уже сам ей про все рассказал!»

Глава 12

РАЗВЛЕЧЕНИЯ МАЛМСЛИ

Найджел вернулся, когда Аллейн ещё покатывался со смеху, перечитывая письмо Бобби.

У журналиста вытянулась шея и загорелись глаза. Стойку сделал, подметил Аллейн.

— Что происходит? — с деланным равнодушием спросил Найджел.

— Бейли раскопал нечто сногсшибательное. Настоящее эпистолярное чудо. Можешь прочитать. Вы, репортёры, должно быть, называете это «первичным материалом». Жемчужина в своём роде.

Найджел погрузился в чтение, заглядывая через плечо Фокса. Внезапно он прыснул.

— Неплохо эта девица залепила насчёт Долорес Дюваль и абортного адреска.

— Угу, — кивнул Аллейн.

— Слушайте, Фокс, а как вам понравился этот пассаж насчёт праздника на обеих улицах? Если «Генианджело Гарсия» согласен.

— Да, прелюбопытно. А «настоящая прелесть» — это, судя во всему — достопочтенный Пилгрим, — предположил Фокс. — Тем более, что дальше она упоминает собственного любовника-лорда. Неужели Соня Глюк надеялась, что мистер Пилгрим на ней женится?

— Вряд ли, — покачал головой Аллейн. — Скорее речь шла о попытке шантажа. Она рассчитывала подоить Пилгрима. Собственно говоря, Пилгрим и сам этого не отрицал. «Если Генианджело Гарсия согласен». Не намёк ли это на то, кто являлся её истинным вдохновителем? Эх, хотелось бы мне поговорить по душам с мисс Бобби О'Доуни. У вас что-нибудь ещё, Бейли?

— Ну, — замялся дактилоскопист, — не знаю, верно ли я поступил, но прихватил вот эту книженцию. — Он протянул Аллейну изрядно обветшавшую синюю книгу. — Она вся покрыта отпечатками, мистер Аллейн. Кроме отпечатков пальцев убитой, я обнаружил на ней несколько тех же широких отпечатков, что и на двери. Кто-то также безуспешно пытался взломать чемодан, в котором я нашёл эту книгу.

— «Утешение критика», — прочитал Аллейн, вертя книгу длинными пальцами. — «К.Льюис Кинг, 1911». Да, неплохое издание. И репродукции вполне пристойные. Стоп, а это что такое! Чтоб я сгорел — вот оно где!

Он оторопело уставился на репродукцию картины, изображавшей троих косцов на фоне средневекового замка с бастионами, амбразурами и зубчатой крепостной стеной.

— Черт побери, Бейли, вы раскрыли тайну мистера Малмсли! Я ведь тогда сразу понял, что где-то уже видел его косцов. Господи, что я за дуралей! Да, вот как раз написано: «взято из книги „Три часа счастья герцога Беррийского“ — Поля де Лимбурга и братьев». Эта книга хранится в музее Конде в Шантильи. Я полчаса извивался угрем, прежде чем хранитель позволил мне на минутку взять её в руки. Феноменальное произведение. Нда, воистину — не было бы счастья, да несчастье помогло.

— А в чём, собственно говоря, дело? — недоуменно осведомился Найджел.

— Фокс знает, — кивнул Аллейн. — Вы ведь помните, Братец Лис?

— Да, теперь я наконец сообразил, — признался Фокс. — Вот, значит, что имела в виду Соня, когда в столь резкой форме осадила мистера Малмсли сразу после эксперимента.

— Совершенно верно. Ведите же его скорей, старина. Больше мы дражайшему маэстро Седрику Малмсли хорохориться не позволим. Собьём спесь с голубчика. — Аллейн наклонился и осторожно положил книгу на пол, возле ножки кресла.

— Хоть объяснили бы, Аллейн, в чём дело, — взмолился Найджел. — Из-за чего такой ажиотаж-то?

— Потерпи немного, Батгейт. А вы, Бейли — молодчина. Классно сработано. Больше ничего не нашли?

— Нет, мистер Аллейн.

— О, вот и наш Фокс.

В открывшуюся дверь первым вошёл Малмсли. Аллейну сразу бросились в глаза роскошные нефритовые перстни, украшавшие неестественно мясистые пальцы художника.

— Я вижу, мистер Аллейн, — ухмыльнулся Малмсли, — вы все трудитесь, не покладая рук.

В ответ Аллейн загадочно улыбнулся и предложил Малмсли сесть. Найджел занял своё место за столом, Бейли остался возле двери, а Фокс молчаливо возвышался у камина, глядя на угасающие угли.

— Меня интересуют все ваши передвижения с пятницы до вчерашнего вечера, мистер Малмсли, — с места в карьер начал Аллейн. — Надеюсь, вы окажете нам любезность.

— Боюсь, по части любезности природа меня обделила, мистер Аллейн. Что же касается передвижений, то я стараюсь двигаться как можно меньше и почему-то всегда выбираю неправильное направление.

— Однако, с вашей точки зрения, Лондон в пятницу днём лежал в правильном направлении.

— В том смысле, что, уехав в Лондон, я отвёл от себя подозрения в соучастии в этом злодеянии?

— Не обязательно, — произнёс Аллейн. Малмсли закурил сигарету. — Хотя вы уже рассказали, что отправились в Лондон на шестичасовом автобусе после того, как провели полдня в студии вместе с Гарсией.

— Да, я до смешного болтлив. Должно быть, потому что нахожу собственную болтовню менее скучной и утомительной, чем чужие разговоры.

— Вам можно позавидовать, — произнёс Аллейн.

Малмсли вопросительно вскинул брови.

— Что говорил вам в тот день Гарсия по поводу Пилгрима? — поинтересовался Аллейн.

— Пилгрима? — переспросил Малмсли. — Ах, да, он сказал, что в лице Пилгрима Вальма Сиклифф обретёт не мужа, а зануду. По его мнению, Вальме скоро надоест любоваться на его хорошенькую физиономию. Я же сказал, что куда скорее ей приестся его добродетельный нрав. Ведь добродетельных мужей женщины не любят ничуть не меньше, чем изменников.

«О Господи, — подумал Аллейн. — Этот парень, кажется, начитался Оскара Уайлда». А вслух спросил:

— И что тогда?

— Тогда он ответил, что Бейсил Пилгрим не такой уж святоша, каким кажется. Я же ответил, что как-то не задумывался на эту тему. Тогда Гарсия предложил обсудить добродетель Сиклифф, присовокупив, что может про неё «ох как много» порассказать. Меня, признаться, это не прельщало. Я чувствовал, что помолвка Сиклифф с Пилгримом задела его за живое. Гарсия ведь — это ни для кого не секрет — всерьёз увлечён ею, а я давно заметил, что куда интереснее слушать, как расхваливает женщину мужчина, который её терпеть не может, нежели выслушивать, как влюблённый выливает ушат грязи на объект своей страсти. Словом, я счёл за благо сменить пластинку.

— И вы переключились на Соню Глюк?

— Гениальное озарение, инспектор — если бы я уже не сказал вам об этом раньше.

— Это едва ли не единственное из нашей беседы, мистер Малмсли, что я запомнил. По вашим словам, Гарсия спросил вас… — Аллейн сверился с записной книжкой. — Не возникало ли у вас когда-нибудь желания убить свою любовницу — просто так, ради острых ощущений. Так?

— Да, — кивнул Малмсли.

— И что вы ответили?

— Я ответил, что никогда не связывал себя с женщиной достаточно крепкими узами, чтобы она имела право назвать себя моей любовницей. Видите ли, есть в слове «любовница» нечто угрожающе постоянное. Тем не менее, тема эта сама по себе достаточно приятная, и мы некоторое время и впрямь развивали её. Гарсия подошёл к моему мольберту, посмотрел на мой эскиз и сказал: «Нет, овчинка выделки не стоит». Я с ним не согласился, сказав, что, не испытав вкуса убийства, настоящим маэстро не станешь. «Ничто так не щекочет нервы, как убийство натурщика», — добавил я, напомнив ему про Микеланджело. А Гарсия просто зловеще расхохотался и вернулся на своё место.

— Как по-вашему, он нормален?

— Нормален? А кого, мой дорогой инспектор, можно в наши дни назвать нормальным?

— Вы, конечно, правы, но всё-таки, положа руку на сердце, вы поручились бы за то, что он вполне нормален?

— Пожалуй, нет, — ответил Малмсли после некоторого раздумья.

— Вам известно, принимал ли он наркотики?

Малмсли наклонился вперёд, загасил окурок и оставил его в пепельнице. Потом полюбовался на свои нефритовые перстни и произнёс:

— Представления не имею.

— Вам не доводилось замечать, какие у него зрачки? — продолжал Аллейн, не сводя глаз с Малмсли. — Зрачки ведь почти всегда выдают наркомана.

— В самом деле?

— Да. Они обычно сужены. Затем, время от времени, они резко расширяются. Как вы, наверное, замечали, если смотрели на себя в зеркало, мистер Малмсли.

— О, вы весьма сведущи, мистер Аллейн.

— Я ещё раз спрашиваю вас, мистер Малмсли, употреблял ли Гарсия наркотики. Предупреждаю вас: все комнаты в этом доме подвергнутся самому тщательному обыску. Будут ли приняты соответствующие меры, если мои люди обнаружат у вас наркотики — целиком зависит от полноты и искренности ваших ответов.

Малмсли быстро перевёл взгляд с Фокса на Найджела.

— Эти господа помогают мне расследовать случившееся, — пояснил Аллейн. — Если же вы хотите пощекотать себе нервы, мистер Малмсли, то полиция вполне в состоянии предоставить вам это удовольствие. Итак?

— Гарсия не может себе позволить такую роскошь, — быстро ответил Малмсли. — Он ведь живёт за чужой счёт.

— А вы когда-нибудь предлагали ему… ну, скажем, раскурить по трубочке опиума?

— Я отказываюсь отвечать на ваш вопрос.

— Что ж, имеете полное право. Однако предупреждаю: получив ордер, я немедленно прикажу своим людям обыскать вашу комнату и личные вещи.

Малмсли заметно увял.

— Сама даже мысль об обыске внушает мне глубочайшее омерзение, — изрёк он. — Я, знаете ли, весьма разборчив в выборе гостей.

— А Гарсия входил в число ваших гостей?

— Допустим, входил — и что из этого? Ладно, хватит играть в кошки-мышки. Я ведь давно раскусил вашу игру, инспектор. Вы хотите знать, не балуюсь ли я травкой, опиумом или чем-нибудь ещё в этом роде. Да, случается. Друг подарил мне прелестный набор для курения опиума — из нефрита и слоновой кости. Мог ли я устоять перед искушением и не попробовать, что за блаженство он мне сулил? С другой стороны, я не позволил себе впасть в зависимость. Собственно говоря, я не использовал и половины того запаса, что мне подарили. Я вообще неподвластен привычкам.

— И вы приглашали Гарсию курить опиум?

— Да.

— Когда?

— В прошлую пятницу. Днём.

— Наконец-то, — вздохнул Аллейн. — Где вы это делали?

— В студии.

— Где вам никто не мешал?

— Где нам было удобно.

— Вы собирались успеть на шестичасовой автобус. А ведь после опиума вас, должно быть, уже не слишком тянуло в Лондон?

Малмсли беспокойно заёрзал.

— Собственно говоря, — медленно пояснил он, — я выкурил не полную трубку. Я вообще только раскурил её, а потом передал Гарсии.

— А сколько выкурил он?

— Он докурил мою трубку. Только одну.

— Допустим. Теперь, если можно, уточните, как вы провели этот день. В студию вы отправились сразу после обеда. Гарсия был уже там?

— Да. Только пришёл.

— Сколько времени спустя вы дали ему опиум? В котором часу?

— Господи, дорогой инспектор, откуда же мне знать? Часа в четыре, кажется.

— Уже после того, как вы с ним побеседовали о женщинах, натурщице и тому подобном?

— Да, это логично завершало наш разговор. Речь ведь шла об удовольствиях. Вот мы и закончили опиумом.

— И вы сходили домой за принадлежностями для курения?

— Э-ээ… да.

— Хотя при нашей первой беседе вы утверждали, что не покидали студии до тех пор, пока не настала пора идти на автобус.

— В самом деле? Что ж, вполне возможно. Видимо, я подумал, что не стоит будоражить ваше воображение рассказом про опиум.

— Каково было состояние Гарсии, когда вы покинули студию? — спросил Аллейн.

— Он был совершенно спокоен.

— Он говорил ещё что-нибудь после того, как выкурил трубку?

— О, да. Немного, правда.

— Что он вам сказал?

— Что он счастлив.

— И все?

— Сказал, что из любого, даже самого затруднительного положения можно найти выход, если хватит храбрости. Больше, кажется — ничего.

— Вы отнесли опиум с трубкой назад, в дом?

— Нет.

— Почему?

— Горничная собиралась менять мне постельное бельё. Мне не хотелось с ней встречаться.

— И где вы оставили наркотик?

— В коробке, под кроватью Гарсии.

— А когда забрали?

— Сегодня утром, до начала занятий.

— Все было на месте?

— Не знаю.

— Вы уверены?

Малмсли раздражённо фыркнул.

— Я заглянул в коробку. Опиум и трубка лежали там, где я их оставил. Я забрал коробку и отнёс к себе.

— Сколько там опиума?

— Представления не имею. По-моему, банка ещё наполовину полна.

— Как вам кажется, не мог ли Гарсия курить ещё после вашего ухода?

— Ответ тот же — представления не имею. Не думаю. Впрочем, я на сей счёт голову себе не ломал.

Аллейн изумлённо посмотрел на него.

— Неужели вам и вправду не приходило в голову, к чему это могло привести?

— Боюсь, что не понимаю вас, инспектор.

— Мне кажется, вы прекрасно понимаете, мистер Малмсли. Все, что вы рассказали мне про Гарсию, позволяет сделать один, весьма печальный вывод.

Малмсли подскочил, как ужаленный.

— Что за дикая ерунда! — возмутился он. — Я рассказал вам всю правду. Вы… вы не имеете права обвинять меня в том, что я… Что я нарочно одурманил Гарсию, чтобы…

— Вы все понимаете, мистер Малмсли. Вы перестали отпираться сразу после того, как поняли, что при обыске опиум неминуемо обнаружат. Вы также поняли, что, давая показания, Гарсия не преминет упомянуть эпизод с опиумом. Возможно, вы также слышали, что состояние наркотического опьянения может служить частичным оправданием при совершении преступления.

— Вы хотите сказать… Если Гарсию будут судить за убийство, то он… попытается переложить часть вины на меня? Но это… Это же просто чудовищно! Нет, я даже слушать вас не желаю. У вас чересчур разыгралось воображение, инспектор. Только слишком впечатлительные натуры способны напридумывать такое.

— И только глупцы способны оставаться беспечными с учётом тех обстоятельств, которые окружают вашу встречу с Гарсией в прошлую пятницу. Спуститесь на землю, мистер Малмсли. До сих пор вы вели себя — извините за сравнение, — как помесь Дориана Грея со второразрядным современным интеллектуалом. И результат получился отнюдь не из тех, что способны внушать доверие дотошным полицейским. Заявляю вам со всей ответственностью: ваше положение весьма серьёзно.

— Вы подозреваете Гарсию?

— Мы подозреваем всех вместе и никого в отдельности. Судя по вашим словам, в пятницу вечером, когда, как мы предполагаем, и подстроили эту ловушку, Гарсия вполне мог находиться в состоянии наркотического опьянения. Одурманили же его вы.

— По его собственной просьбе! — выкрикнул Малмсли, заметно утративший самообладание.

— Вот как? А вы уверены, что он это подтвердит? А вдруг он возьмёт да заявит, что вы его уговорили?

— Нет, он сам захотел. И я дал ему всего одну трубку. Это — сущий пустяк. Проспав несколько часов, он бы встал с совершенно ясной головой. Более того, когда я уходил из студии, он вообще уже на ходу засыпал.

— И когда, по-вашему, он мог проснуться?

— Не знаю. Как я могу судить? В первый раз опиум действует на всех по-разному. Трудно сказать. Но в любом случае, по прошествии пяти часов он был уже как огурчик.

— Считаете ли вы, — тщательно подбирая слова, спросил Аллейн, — что роковую ловушку для Сони Глюк подстроил именно Гарсия?

Малмсли побелел как полотно.

— Не знаю, — пролепетал он. — Я ничего не знаю. Я думал, что… Словом, да — я считал, что это его рук дело. Но вы просто загнали меня в угол. Ведь если я соглашусь, что это он, то становлюсь соучастником… Нет, я решительно отказываюсь…

Голос Малмсли сорвался на визг, губы дрожали. Казалось, он вот-вот расплачется.

— Ладно, хватит об этом, — жёстко оборвал его Аллейн. — Давайте займёмся теперь вами. Итак, вы сели на шестичасовой автобус?

Больше понукать Малмсли не требовалось — он торопливо поведал во всех подробностях, как провёл уик-энд. Посетил выставку, затем поужинал в «Савое» и поехал на квартиру приятеля. Просидели до трех часов ночи. Всю субботу провёл в обществе того же приятеля. Вечером они вместе сходили в театр, а спать легли, как и в прошлый раз, совсем поздно. Аллейн то и дело перебивал его, уточняя подробности. Когда они закончили, уже никто не узнал бы в потрясённом и растерянном Малмсли прежнего самоуверенного спесивца.

— Ну что ж, вроде бы, все ясно, — сказал наконец Аллейн. — Мы, разумеется, проверим все ваши показания, мистер Малмсли. Кстати, я посмотрел ваши иллюстрации — они очаровательные.

— Весьма признателен, — пробормотал Малмсли.

— Особенно мне приглянулась ваша акварель — с тремя косцами.

Малмсли резко вскинул голову, но промолчал.

— Вам когда-нибудь приходилось бывать в Шантильи? — полюбопытствовал Аллейн.

— Нет.

— И вы не держали в руках книгу «Три часа счастья герцога Беррийского»?

— Нет, не имел счастья.

— Но, возможно, иллюстрации к этой книге вы где-нибудь видели?

— Я… Может быть.

Глядя на внезапно побагровевшего Малмсли, Найджел уже вспоминал, не пригрезилось ли ему поначалу, что у художника бледное лицо.

— А не помните ли вы книгу под названием «Утешения критика»?

— Я… нет, не помню…

— Может быть, у вас такая книга имеется?

— Нет… Я…

Аллейн наклонился и, взяв с пола книгу, положил её на колени Малмсли.

— Эта книга принадлежит вам, мистер Малмсли?

— Я… Я отказываюсь отвечать. Это уже становится вконец невыносимым.

— На ней стоит ваше имя.

Найджел вдруг посочувствовал Малмсли. Журналисту стало мучительно стыдно, будто он сам совершил какой-то позорный поступок. Ему даже захотелось, чтобы Аллейн отпустил художника. Молодой человек был окончательно сломлен и раздавлен. Уже не пытаясь оправдаться, он только вяло блеял и отбивался. «Чувство прекрасного, подсознание, воображение художника» и так далее.

— Все это, — произнёс Аллейн уже смягчившимся тоном, — совершенно необязательно. Я здесь вовсе не для того, чтобы дискутировать с вами по поводу этики художника. Плагиат это или нет — решать вам, вашему издателю или, в конце концов — вашей совести. Меня интересует лишь одно — как попала эта книга к Соне Глюк.

— Понятия не имею. Должно быть, я её где-то обронил… Или забыл. Однажды, когда я работал в студии в одиночестве, я оставлял там книгу на целый день. Потом кто-то вошёл, и я… отложил её. Не думайте — я вовсе не стыжусь содеянного. Я считаю, что имею полное право на этот сюжет. Я внёс в него множество нового.

— Вот, значит, что она имела в виду в тот день, когда спросила, откуда вы черпаете своё вдохновение?

— Да.

— Вы просили её вернуть книгу?

— Да.

— А она отказалась?

— Она вела себя просто по-хамски. Я сказал, что вовсе не боюсь, что кто-нибудь увидит эти иллюстрации.

— Вы заходили в комнату Сони?

— Я имел на то полное право. Книга — моя собственность.

— Понятно. И вы пытались найти её в отсутствие Сони. Должно быть, в пятницу, прежде чем уехать в Лондон. Да?

— Да.

— И вы её не нашли?

— Нет.

— Бейли, где была эта книга?

— В запертом чемодане, сэр, под кроватью убитой. Кто-то пытался вскрыть замок чемодана.

— Это — ваших рук дело, мистер Малмсли?

— Я имел на то полное право.

— Ваших?

— Да.

— Почему вы не рассказали об этом мисс Трой?

— Я… Трой могла… Трой вообще смотрит на многие вещи через розовые очки. Она могла бы неверно истолковать… извратить… Ведь женщинам, а уж тем более англичанкам, свойственно лицемерить…

— Достаточно, — жёстко оборвал его Аллейн. — С какой целью Соня взяла эту книгу?

— Просто хотела надо мной поизмываться.

— Вы не предлагали заплатить ей за то, чтобы она вернула книгу?

— Она просто издевалась надо мной, — уныло пробормотал Малмсли.

— Сколько она требовала?

— Я вовсе не признался, что она чего-то требовала.

— Хорошо, — кивнул Аллейн. — Это ваше болото, мистер Малмсли. Выбирайтесь сами, если хотите.

— Что вы хотите этим сказать?

— Пораскиньте мозгами сами. Я вас больше не задерживаю, мистер Малмсли. Боюсь, что пока не могу вернуть вам вашу книгу. И ещё — мне понадобятся отпечатки ваших пальцев. Мы можем сами снять их с этого портсигара или с других предметов, но вы сэкономили бы нам время, позволив сержанту Бейли взять их прямо сейчас.

С кислой миной Малмсли согласился, однако по окончании процедуры, глядя на свои толстые, перепачканные пальцы, не удержался и проворчал:

— Не понимаю, к чему вам было подвергать меня этому унижению?

— Бейли даст вам марлю и раствор, чтобы снять чернила, — сказал Аллейн. — До свидания, мистер Малмсли.

* * *

— А вам, Бейли, ещё одно задание, — сказал Аллейн, когда дверь за Малмсли закрылась. — Нужно осмотреть их комнаты, прежде чем распустить наших маэстро на ночь. Фокс, они там по-прежнему препираются?

— Ещё как, — вздохнул Фокс. — Если австралиец ещё хоть раз откроет рот, то, боюсь, у нас на руках окажется второй жмурик.

— Начать с комнаты мистера Малмсли, сэр? — спросил Бейли.

— Да. Затем — комнаты остальных мужчин. Мы сейчас к вам присоединимся.

— Слушаюсь, мистер Аллейн, — кивнул Бейли и отправился выполнять приказание.

— Что вы думаете по поводу наркотиков, сэр? — спросил Фокс. — Нам ведь придётся теперь выйти на источник, не так ли?

— Боюсь, что да, — глухо простонал Аллейн. — Впрочем, Малмсли без сомнения укажет на своего дружка, который подарил ему нефритовые безделушки. Мне кажется, он не соврал, когда сказал, что просто балуется. Не похож он на наркомана.

— Надо же — опиум, — покачал головой Найджел. — Несколько необычно для нашей страны.

— По счастью, — согласился Аллейн. — Все-таки опиум — не столь смертоносное зелье, как многие другие.

— Вы считаете, Аллейн, что Гарсия мог вставить кинжал в подиум, находясь под воздействием опиума? — поинтересовался Найджел.

— Во всяком случае, — вставил Фокс, — это объяснило бы его неосторожность, которая привела к тому, что он растерял там кусочки лепной глины.

— Вы правы, Братец Лис, — кивнул Аллейн. — Впрочем, нам нужно посоветоваться со специалистом. Тем более, что, проснувшись, Гарсия мог глотнуть и виски. Он ведь, кажется, не прочь приложиться к бутылке. Да и, судя по рапорту Бейли, на бутылке виски остались свежие отпечатки его пальцев.

— Да, сэр, — с готовностью подтвердил Фокс. — Одно мне только непонятно — когда он успел отправить свои вещи?

— Должно быть, вечером в пятницу.

— До, но — каким образом? Мы опросили местные службы доставки. Никого не пропустили.

— Может быть, он раздобыл какую-нибудь машину и сел за руль сам? — предположил Найджел.

— Одурманенный опиумом и виски, мистер Батгейт?

— Может быть, он вовсе и не был одурманен, — задумчиво произнёс Аллейн. — С другой стороны…

— Что? — нетерпеливо спросил Найджел.

— Ничего, — задумчиво покачал головой Аллейн. — Идёмте посмотрим, как дела у Бейли.

Глава 13

НАВЕРХУ

Отправив Фокса на второй этаж и оставив Найджела сочинять завуалированную заметку для своей газеты, Аллейн пересёк холл и заглянул в столовую. Там царил дух уныния и подавленности. Филлида Ли, Ормерин и Уотт Хэчетт сидели за столом; выглядели они так, будто наспорились уже до хрипоты. Кэтти Босток застыла у камина, заворожённо уставившись на пламя. Малмсли развалился в единственном кресле. Вальма Сиклифф и Бейсил Пилгрим сидели, обнявшись, на полу в полутёмном углу. На придвинутой к стене диванной подушки спала, свернувшись калачиком, Агата Трой. Возле двери на стуле с прямой спинкой восседал неподвижный, как изваяние, местный констебль.

Кэтти подняла голову, посмотрела на Аллейна и перевела взгляд на Трой.

— Она совсем уже дошла, — проворчала художница. — Может, позволите ей уйти?

— Потерпите, уже недолго осталось, — заверил Аллейн.

Он прошагал к стене и остановился, глядя на спящую Трой.

Её и без того худенькое личико казалось совсем измученным. Под глазами темнели круги. Внезапно Трой беспокойно поёжилась, потом вздохнула и — открыла глаза.

— Ах, это вы, — сказала она.

— Извините, Бога ради, — пробормотал Аллейн.

— Я вам нужна?

— Да, мне очень жаль. Всего на одну минуту — больше я вас уже сегодня не побеспокою.

Трой присела, пригладила волосы и попыталась встать, но пошатнулась и едва не упала. Аллейн сделал быстрое движение и подхватил её. Несколько мгновений Трой стояла, опираясь на его плечо.

— О, черт, ноги совсем затекли, — пожаловалась Трой.

Она держалась за плечо Аллейна. Инспектор крепко сжимал её локти, пытаясь понять, кто из них дрожит — Трой или он сам.

— Ну вот — кажется, все уже в порядке, — сказала она через час. Или через пару секунд. — Спасибо большое.

Аллейн отпустил её и обратился к остальным:

— Извините, что причиняем вам столько неудобств. Хлопот у нас, сами понимаете, полон рот. Прежде чем позволить вам разойтись по вашим комнатам, мы хотели бы осмотреть их. Надеюсь, никто против этого не возражает?

— Я на все согласна, лишь бы побыстрее добраться до постели, — пробурчала Кэтти.

Возражающих не нашлось.

— Очень хорошо, — кивнул Аллейн. — Могу я попросить вас пройти со мной, мисс Трой?

— Да, конечно.

Выйдя из столовой, она спросила:

— Вы ищете что-то определённое?

— Точно не знаю, — осторожно ответил Аллейн. — Мне кажется, что… — Он запнулся, потом вдруг с горячностью заговорил: — Если бы вы знали, как мне все это неприятно! Впервые за все время моя работа внушает мне отвращение!

— Идёмте, — кивнула Трой.

Они поднялись по ступенькам на один пролёт и оказались на площадке, с которой наверх вели уже две лестницы — налево и направо.

— Кстати, чтобы не забыть, — проговорил Аллейн. — Не знаете ли вы, что случилось с бутылью азотной кислоты, которая стояла на верхней полке в чулане?

Трой недоуменно посмотрела на него.

— С кислотой? Она там, на месте. Бутыль ведь заполнили только в пятницу.

— Наверное, Бейли, что-то напутал. Не беспокойтесь — просто мы обнаружили непонятные пятна и попытались как-то объяснить их происхождение. Куда нам идти?

— Спальни моих учеников расположены там, — Трой указала направо. — Ванные и моя комната — с противоположной стороны. Эта дверь, — она указала на дверь, открывающуюся прямо с площадки, — ведёт к комнатам прислуги, задней лестнице и мансарде, где… в которой жила Соня.

Аллейн заметил полоски света, выбивавшегося сверху из-под двух дверей.

— Там работают Фокс и Бейли, — сказал он. — Если не возражаете…

— Мою комнату лучше осмотреть вам, — сказала Трой. — Идёмте, я провожу вас.

Они поднялись по левой лестнице. Трой провела Аллейна в просторную светлую комнату, все в которой — стены, ковёр, узкая кровать — было белого цвета. Стену украшала лишь одна картина, но на камине стояла прелестная хрустальная ёлочка со сказочными цветами вместо шишек. Трой подошла к камину и, чиркнув спичкой, зажгла огонь.

— Я ухожу, чтобы вам не мешать, — сказала Трой.

Аллейн промолчал.

— Что-нибудь от меня ещё требуется? — спросила Трой.

— Я хотел только сказать вам, что, будь у нас хоть малейшая возможность сделать хотя бы одно-единственное исключение…

— С какой стати вы должны делать исключение? — прервала его Трой. — Не вижу причин для такого предложения.

— Тогда представьте, что я просто корабельный стюард или какое-то иное бесполое существо, — неуклюже пошутил Аллейн.

— Ничего иного мне и не остаётся, мистер Аллейн. В свою очередь, заверяю вас, что вам вовсе ни к чему испытывать угрызения совести. Вы просто делаете своё дело.

— Это была попытка извиниться перед вами, — пояснил Аллейн, потупившись.

Трой, уже взявшись за ручку двери, обернулась.

— Я не хотела вас обидеть… — сказала она.

— Да, я понимаю. Я сморозил глупость…

— …но вы тоже должны понять, что не всякая женщина потерпит, когда в её нижнем бельё роются в поисках компрометирующих писем. И даже один только унизительный факт, что вы подозреваете меня…

Аллейн в два прыжка очутился рядом с ней.

— Неужели, маленькая глупышка, вы не понимаете, что я подозреваю вас примерно в той же степени, как марсианскую принцессу?

Трой уставилась на него как на полоумного. Она открыла было рот, чтобы ответить, но промолчала. Затем, так ничего и не говоря, развернулась и вышла в коридор.

— Тьфу, черт! — выругался Аллейн. — Проклятье! Дьявол и преисподняя!

Он с минуту беспомощно пялился на дверь, за которой исчезла Трой. Затем приступил к работе. Подойдя к комоду, один за другим выдвинул ящики и быстро пробежал пальцами по тонкому белью. В верхнем ящичке хранилась всякая всячина. В том числе несколько писем. Одно, начинавшееся словами: «Милая Трой!», было подписано: «Твой до ошаления, Джон». «Джон, — подумал Аллейн. — Джон Белласка?». Быстро пробежав глазами письма, он уже собирался вернуть их на место, но в последнюю минуту передумал и отложил в сторону. «Что за мерзкое занятие, — пробурчал он себе под нос. — Недостойное, унизительное, подлое». Он заглянул в платяной шкаф и быстро осмотрел развешанную в нём одежду Трой: платья, жакеты, вечерний наряд, старенькие замызганные брючки. Порылся в карманах. Господи, какой только ерундой она ни набивала свои карманы! Кусочки угля, ластики, перепачканный в краске носовой платок, использовавшийся вместо тряпочки, и даже блокнот для этюдов, который художница ухитрилась запихнуть в карманчик, в котором с трудом поместилась бы пара напёрстков. Взгляд Аллейна упал на до боли знакомый синий твидовый пиджачок, в котором он запомнил Трой, ещё будучи в Квебеке. Запустив руку в карман, Аллейн извлёк из него письмо, подписанное Кэтти Босток. Это уже придётся прочитать внимательно.

«И угораздило же тебя понабрать таких пиявок… Гарсия — скульптор от Бога, но он ведёт себя, как последняя свинья… И откуда, спаси меня Вакх, ты откопала этого недоношенного аборигена? Из канавы с утконосами, что ли? Или из сумки пьяной кенгурихи… Сегодня приехал Малмсли. С бородой, точь-в-точь, как ты описала — мне она напомнила козлиную зад… Забавная штука — секс. Я даже в мыслях не допускаю ничего дурного, но с мужчинами тем не менее лажу. Ты — другое дело. Стоило бы тебе хоть пальчиком поманить, и мужики укладывались бы к твоим ногам штабелями. Но ты держишься так неприступно, что они даже не представляют, смеют ли хоть на что-то надеяться… (Аллейн мысленно погрозил Кэтти пальцем). Твои намёки по поводу сыщика мне не слишком понятны, но, коль скоро он помешал твоей работе, ты имела полное право оторвать ему башку и сгрызть с солью. Ишь — указчик выискался. И вообще — к чему ты клонишь? Ладно — 3-го все расскажешь.

Конверт был адресован Трой в Шато-Фронтенак, Квебек.

«Должно быть, — подумал Аллейн, — я здорово надоел ей на борту парохода. Работать мешал. Черт бы меня побрал!»

Через минуту-другую он закончил обыск. И черт его дёрнул спросить про её комнату. Устроил идиотскую сцену. Закрыв платяной шкаф, Аллейн в сотый раз кинул взгляд на фотографию мужчины, стоявшую на секретере. Приятное лицо, импозантная внешность. Вот, значит, кто подписывался: «Твой до ошаления, Джон». Уступив внезапному порыву, Аллейн ожёг фотографию свирепым взглядом и скорчил злобную гримасу. Затем, повернувшись, чтобы идти, остолбенел — в проёме двери стояла Трой.

Аллейн почувствовал, что лицо его пылает до кончиков ушей.

— Вы закончили, мистер Аллейн?

Он судорожно сглотнул и выдавил:

— Да, спасибо.

Он прекрасно понимал, что Трой заметила его неприличную выходку и поспешил объясниться:

— Я… э-ээ… слегка пригрозил этому фотоснимку.

— Да, я видела.

— Я осмотрел вашу одежду, порылся во всех карманах и просмотрел все письма. Можете ложиться спать. В доме останутся наши люди. Спокойной ночи, мисс Трой.

— Доброе утро, мистер Аллейн.

Аллейн перешёл в спальню Кэтти, но ничего, заслуживающего внимания, в ней не обнаружил. Из-за беспорядка он провозился там гораздо дольше, чем в комнате Трой. На дне гардероба в бесформенной куче валялись скомканные рабочие брюки, перепачканные красками. Вечернее платье висело вплотную с рабочим халатом. На полу выстроился ряд тупорылых сбитых туфель. Карманы были набиты всякой всячиной. Единственное личное послание, которое ему удалось обнаружить, было письмо от Трой, отправленное из Ванкувера. Письмо пришлось прочитать. Характеристики учеников его здорово позабавили. Затем он прочитал абзац про себя:

«Уже под конец мне помешал один мужчина. Поначалу я приняла его за придурка, которые вечно ко мне цепляются, но он оказался весьма даже умным, так что я сама почувствовала себя полной идиоткой… Похоже, этот мужчина у неё под каблуком; так что, по большому счёту, он всё-таки болван…».

По мере того, как Аллейн читал, брови его все сильнее ползли на лоб. Закончив, он присвистнул и, аккуратно сложив письмо, возвратил на место. Затем отправился на поиски Фокса и Бейли. Они, к тому времени, успели покончить с мужскими спальнями.

Фоксу не составило труда отыскать в комнате Малмсли экзотические принадлежности для курения опиума. Самого наркотика оказалось совсем немного, хотя по ряду признаков несложно было установить, что в своё время банка была наполнена до краёв.

— Это не вполне согласуется с рассказом мистера Малмсли, — заметил Аллейн. — Бейли уже проверил отпечатки пальцев?

— Да. И на трубке и на лампе и на банке остались следы рук Гарсии и Малмсли.

— Вот как — и на банке? Это любопытно. Ладно, давайте заканчивать.

Отослав Бейли в спальню Филлиды Ли, он вместе с Фоксом приступил к обыску комнаты Вальмы Сиклифф. Стены спальни украшали многочисленные портреты, на которых была изображена сама Вальма. По одному портрету принадлежали кисти Малмсли и Ормерина, тогда как Пилгрим выполнил два портрета в масле и сделал один рисунок карандашом.

«Воистину — „самовлюблённая нимфоманка“«, — невольно подумал Аллейн, припомнив письмо Кэтти.

На столике у кровати красовался изящный карандашный портрет Пилгрима, подписанный «Сиклифф». Порядок в комнате царил идеальный, да и само присутствие женщины ощущалось в ней куда сильнее, чем в спальнях Трой и Кэтти. А количество одежды и головных уборов было у Сиклифф раза в три больше, чем у обеих женщин, вместе взятых. Модные брючки, платья, сшитые в Париже. Аллейн заметил, что дорожная сумка, с которой, судя по всему, Сиклифф ездила на уик-энд, стояла не до конца распакованная. Внутри инспектор обнаружил три вечерних платья, ночную рубашку, туфли, три пары перчаток, два дневных платья, пару беретов и сумочку, в которой, помимо прочих мелочей, лежала наполовину опустевшая склянка аспирина.

— Пилгримовская, быть может, — вслух произнёс Аллейн, упрятав бутылочку в полицейский чемоданчик. — Теперь, посмотрим переписку.

Писем оказалось хоть пруд пруди. Два ящика туалетного столика были доверху завалены аккуратно перевязанными стопками конвертов.

— На помощь! — позвал Аллейн. — Нам придётся все это прочитать, Братец Лис. Вдруг что-нибудь раскопаем. Возьмите вот эту пачку, перевязанную красной лентой. Наверное, от Пилгрима. Да, точно.

Фокс водрузил на нос очки и принялся с непроницаемым лицом читать любовные письма, адресованные Бейсилом Пилгримом Вальме Сиклифф.

— Настоящий джентльмен, — произнёс он по прочтении первых трех.

— Вам не везёт, старина. А мне вот тут посчастливилось наткнуться на совершенно захватывающую эпопею. Чего в ней только нет… Влюблённый юноша сравнивает нашу искусительницу с миражом. А вот, кстати, и сонет!

В следующую минуту-другую слышалось только деловитое поскрипывание пера — Аллейн сосредоточенно строчил в своём блокноте. Вошёл Бейли и возвестил о том, что у Филлиды Ли не обнаружил ничего, достойного внимания. Аллейн швырнул ему пачку писем.

— Вот, займитесь пока.

Бейли уныло кивнул.

— Кое-что есть, — произнёс Фокс. — Это последнее письмо от достопочтенного мистера Пилгрима.

— И что в нём говорится?

Фокс прокашлялся и начал читать:

«Милая моя! Меня, как всегда, мучают мысли, что я тебя не стою. В своём последнем письме ты призналась, что впервые обратила на меня внимание, когда поняла, что я не такой, как все остальные. Да, я согласен, что любое сравнение с такими отпетыми проходимцами, как Гарсия, Малмсли и им подобные, может и впрямь быть в мою пользу. Откровенно говоря, мне претит ежедневно видеть тебя в их обществе. Такие люди, как Гарсия, не имеют права дышать с тобой одним воздухом, солнышко моё, моя чудесная, возвышенная Вальмочка. Да, многие сейчас способны лопнуть от смеха, услышав слова „чистая“ или „возвышенная“. Такие слова им непонятны. Но вот ты, моя Вальмочка, и вправду чиста, как родник. Если я правильно истолковал твои строки — Господи, даже не верится!, — то и ты нашла во мне родственную душу. Боже, как я боюсь, милая моя, что ты во мне разочаруешься! Ведь отсутствие вредных привычек вовсе не делает меня Галахадом. Господи, что за ерунду я пишу. Благословляю тебя тысячи и тысячи…»

— Вот, пожалуй, и все, сэр, — закончил Фокс.

— Понятно, — кивнул Аллейн. — А в комнате Пилгрима нашли какие-нибудь письма?

— Нет. Должно быть, он отвёз их в Анкертон-мэнор.

— Да, вполне возможно. Мне бы хотелось взглянуть на то послание, в котором мисс Сиклифф поёт ему дифирамбы. Да, Братец Лис, у этой красотки повадки лисицы, но хватка бульдога. Во всяком случае, наш будущий пэр — если, конечно, слухи о скорой кончине его отца не лишены основания, — не просто млеет от неё, но вдобавок ещё и мучается комплексами. — Аллейн задумчиво потёр кончик носа. — Влюблённые мужчины порой совсем теряют голову, Братец Лис. Они даже сами себя не узнают.

— Все эти письма, — произнёс Фокс, стуча костяшками пальцами по пухлой стопке, — были написаны до приезда сюда. Должно быть, наши молодые условились о помолвке ещё за месяц до этого.

— Вполне вероятно. Так, а что дал осмотр вещей юного Пилгрима?

— Ровным счётом ничего.

— Вы нашли у него аспирин?

— Нет.

— Ну надо же. Значит, та бутылочка, что я обнаружил среди пожитков мисс Сиклифф, и впрямь принадлежит ему. Хорошо. Давайте продолжим.

Некоторое время все трое сосредоточенно читали письма. На сей раз молчание нарушил Бейли.

— Вот письмо от Гарсии, — сказал он.

— Позвольте взглянуть, — протянул руку Аллейн.

Письмо было нацарапано карандашом на каком-то обрывке бумаги. Ни даты, ни адреса, ни даже конверта при нем не нашлось.

«Дорогая Вальма!

Я слышал, что на ближайший семестр ты собралась к Трой. Я тоже. Я совершенно на мели. Ехать мне не на что, а запас красок совсем иссяк. Я же как раз намылился написать несколько картинок. Словом, я позволил себе смелость приобрести в «Гибсоне» кое-какие мелочи, которые отнёс на твой счёт. Гибсону я сказал, что ты не возражаешь, а он проверять не стал, поскольку уже видел нас вместе. Как думаешь, не стрельнуть ли мне пятёрку у Бейсила Пилгрима? Или — сама раскошелишься? К возвращению Трой я уже встану на ноги, да и заказы мне сулят весьма многообещающие. Словом, нуждаться я перестану. Если ты не ответишь, я обращусь к Пилгриму. Больше не к кому. Кстати, это правда, что ты решила его захомутать? Лучше бы предалась любви со мной — и задаром.

— Лихо, — покачал головой Фокс.

— Кажется, этот парень привык жить за счёт женщин, — сказал Бейли.

— Он ничем не брезгует, — поморщился Фокс.

— Да, похоже, — согласился Аллейн. — Это и любые другие письма от Гарсии отложите в сторону, Фокс. Есть что-нибудь ещё? Что ж, тогда пора закругляться. Скажите всем, Фокс, что они могут идти спать. Мисс Трой отправилась в свою комнату, а остальные ещё сидят в столовой. Пойдём, Батгейт.

Несколько минут спустя они встретились в холле. Наконец обитатели Татлерз-энда стали отходить к столь долгожданному сну. В каминах догорали последние поленья и дом постепенно погрузился в тишину, которую лишь время от времени прерывали какие-то неясные скрипы и шорохи — звуки ночного дома. Бейли открыл входную дверь, Фокс погасил свет, а Найджел закурил. Аллейн стоял у подножия лестницы, словно к чему-то прислушиваясь.

— Все в порядке, сэр? — осведомился Фокс.

— Да, идём, — кивнул Аллейн. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сэр, — эхом откликнулся местный констебль, оставшийся караулить в доме.

— Да, кстати, где находится гараж?

— За углом дома, с правой стороны, сэр.

— Спасибо.

Входная дверь с грохотом захлопнулась за их спинами.

— Вот дубина! — покачал головой Аллейн. — Всех ведь перебудит.

Стояла холодная, безветренная и безлунная ночь. Под ногами полицейских громко шуршал гравий.

— Я хочу заглянуть в гараж, — сказал Аллейн. — Ключ с доски я уже снял. Я не задержусь. Дайте мне чемоданчик, Бейли. А ты поезжай, Батгейт.

Включив фонарик, Аллейн обогнул дом и зашагал по дорожке к старой конюшне. Четыре стойла были перестроены в гаражи. Ключ подходил ко всем дверям. В первом гараже стоял дорогой спортивный «остин». «Пилгримовский», — догадался Аллейн. Два следующих гаража пустовали, а в четвёртом Аллейн увидел небольшой фургон. При виде его Аллейн нахмурился. Он измерил расстояние между колёсами, затем — высоту от земли до днища кузова. Затем, открыв заднюю дверцу, вскарабкался внутрь. Нашёл кнопку выключателя и зажёг свет. Две койки, складной столик, буфет и несколько шкафчиков — вот и вся нехитрая обстановка. Аллейн осмотрел шкафчики и нашёл там краски, кисти, баночки и несколько холстов. Развернул один из них и, окинув пейзаж оценивающим взглядом, удовлетворённо хмыкнул. «Трой», — проговорил он себе под нос. Затем стал внимательно разглядывать днище. У самой двери нашёл две тёмных вмятины, оставленные чем-то тяжёлым. Дверца открывалась наружу. Её нижняя кромка была оцарапана. Совсем недавно, решил Аллейн. Инспектор осмотрел царапины через лупу. Паралельные, словно оставленные колёсиками, тёмные следы он обнаружил и внутри фургона, но там они были менее чёткие. Затем Аллейн проверил уровень горючего — в баке оставалось два галлона50 бензина. Аллейн снова обследовал пол и наткнулся на несколько уже знакомых на вид зеленовато-серых кусочков. Он аккуратно соскрёб их и упрятал в маленькую жестянку. Затем перебрался в кабину и проверил, нет ли на рулевом колесе отпечатков пальцев. Чётких отпечатков не было. На полу кабины валялись несколько окурков сигарет «плейер». Ещё один окурок Аллейн осторожно вытащил пинцетом из прорези у основания рычага коробки передач.

В этот миг снаружи послышался голос:

— В котором часу вам позвонить, сэр?

— Фокс! — встрепенулся Аллейн. — Извините, дружище. Что, я совсем закопался?

— О, нет, сэр. Берт Бейли уснул в машине сном младенца, а мистер Батгейт уехал в дом её милости. Мистер Батгейт просил вам передать, сэр, что он всерьёз рассматривает вопрос, не перерезать ли телефонные провода.

— Пусть только попробует, — усмехнулся Аллейн. — Послушайте, Фокс, мы только опечатаем этот фургон и поедем домой. Давайте сделаем так: Бейли отправьте в Лондон, а сами езжайте со мной. Матушка будет счастлива. Я дам вам чистую пижаму, мы с вами соснём несколько часиков, а рано поутру вернёмся сюда. Идёт?

— Благодарю вас, сэр. Вы очень добры. С превеликим удовольствием.

— Вот и прекрасно!

Аллейн опечатал дверцу фургона, а за ней — и дверь самого гаража. Ключ упрятал в карман.

— Нечего им завтра резвиться, — сказал он. — Пойдёмте, Фокс. Черт, ну и холодрыга.

Растолкав Бейли, они уговорились встретиться с ним утром в Ярде, а сами покатили в Дейнс-лодж.

— Тяпнем по рюмочке на ночь глядя, — предложил Аллейн, войдя в дом.

Фокс на цыпочках прокрался за Аллейном. Возле двери будуара леди Аллейн полицейские замерли и переглянулись. Из-за двери явственно доносились голоса.

— Ну и дела, чёрт возьми, — изумился Аллейн и, постучав, вошёл.

В камине весело потрескивали поленья. Перед камином на пушистом коврике сидел, поджав под себя скрещённые ноги, Найджел Батгейт. Леди Аллейн расположилась в кресле. Она была в кружевном чепце и длинном голубом пеньюаре.

— Здравствуй, мамочка!

— Привет, мой милый. Мистер Батгейт рассказал мне про твоё преступление. Очень занятно. Мы уже раскусили его тремя разными способами.

Она повернула голову и заметила Фокса.

— Это возмутительно, — с притворной серьёзностью насупился Аллейн. — В Ярде все встанут на уши. Позвольте, мадам, представить вам мистера Фокса, которого нужно срочно уложить спать.

— О, конечно, — радостно закудахтала пожилая леди. — Какой сюрприз! Рада с вами познакомиться, мистер Фокс.

— Я тоже, — заулыбался Фокс, приближаясь и вежливо пожимая огромной лапищей предложенную сухонькую ручку.

— Родерик, принеси стулья и налейте себе чего-нибудь. Мистер Батгейт пьёт виски, а я предпочла портвейн. Как я рада, что Родерик наконец соизволил привести вас, мистер Фокс. Я столько о вас слышала! Вы ведь с ним раскрыли уже уйму преступлений.

— Да, ваша милость, — скромно согласился Фокс. Он уселся на стул и чинно воззрился на старушку. — Для меня — великая честь — сотрудничать с вашим сыном. Тем более, что работать с таким человеком — одно удовольствие. Мы все счастливы, что мистер Аллейн вернулся.

— Виски с содовой, Фокс? — спросил Аллейн. — Мамочка, ты подумала, какая участь ждёт твои глаза после неумеренных возлияний в час ночи? Тебе подлить, Батгейт?

— Нет, спасибо, у меня есть. Знаете, Аллейн, ваша мама убеждена, что Гарсия — не убийца.

— Не совсем, — поправила его леди Аллейн. — Я не утверждаю, что он не убийца, но мне просто кажется, что вашу натурщицу убил не он.

— Ты говоришь загадками, — нахмурился Аллейн. — Что ты имеешь в виду?

— Мне кажется, что его подставили. Сделали парня козлом отпущения. Возможно — этот ваш неприятный бородач. Судя по словам мистера Батгейта…

— У мистера Батгейта слишком длинный язык, — заметил Аллейн.

— Не сердись, милый. Должен же он был чем-то развлечь старуху до твоего прихода. Он блестяще изложил мне суть дела. Я вникла в него и абсолютно убеждена, что Гарсию кто-то подставил. Бедняжка, все эти художники изображают его таким отталкивающим.

— В убийствах вообще немного привлекательного, моя дорогая, — заметил Аллейн.

— Если всерьёз рассматривать кандидатуру мистера Малмсли, — вставил Фокс, — то им, насколько мы пока можем судить, движет честолюбие.

— Этого вполне достаточно, мистер Фокс. По словам мистера Батгейта, этот Малмсли — весьма одарённая и столь же тщеславная личность. Без сомнения, эта бедная девочка грозила раскрыть его секрет. Наверняка сказала, что сделает его всеобщим посмешищем, поведав всему свету, что он передрал картину Поля де Лимбурга. Должна тебе заметить, Родерик, что у Малмсли прекрасный художественный вкус. Картина — совершеннейшая прелесть. Помнишь, мы с тобой видели её в Шантильи?

— Помню, но должен со стыдом признаться, что не сразу распознал её в его изложении.

— Да, дорогой, это на тебя не похоже. Тут ты, конечно, сел в лужу. А что, мистер Фокс, предположим, что ваш Малмсли нарочно задержался в пятницу, чтобы одурманить Гарсию опиумом и подбить его на то, чтобы тот подстроил смертельную ловушку натурщице. Вы не исключаете такой вариант?

— Да, госпожа, это очень логично, — серьёзно произнёс Фокс, глядя на леди Аллейн с искренним одобрением. — Позвольте я возьму ваш бокал.

— Спасибо. А как насчёт Бейсила Пилгрима, Родерик?

— Что тебя интересует, мамуля?

— Я допускаю, что у молодого человека не все дома. Его папаша, Роберт Пилгрим — сумасброд, каких мало. По-моему, он вообще чокнутый, как Мартовский Заяц. А жена его — Господи, упокой её душу, — по-моему, приходилась ему не то кузиной, не то отдалённой роднёй. Отсюда и все их невзгоды. Сколько бедняжка ни рожала, все младенцы оказывались девочками. Бейсил стал первым и единственным мальчиком, но вот его бедная мать умерла при родах, не выдержав напряжения. А вскоре и у Роберта крыша поехала. Представляешь, в каких условиях воспитывался малыш. Ты не думаешь, что он может быть причастен к убийству?

— А Батгейт рассказал тебе про нашу беседу с Пилгримом? — в свою очередь спросил Аллейн.

— Как раз начал рассказывать, а тут вы пришли. На кого похож Бейсил? Не на Роберта, надеюсь?

— По-моему, нет. Но он и впрямь безумно влюблён.

— Да, в Сиклифф. Что она из себя представляет, Родерик? Современная и самостоятельная? Мистер Батгейт сказал, что она очень красива.

— Да, внешность у неё броская. Что-то в ней есть от авантюристки.

— Как по-твоему, она способна на убийство?

— Не знаю, мамуля. Ты понимаешь, что тебе уже давно пора спать, а мистеру Батгейту крепко влетит за болтовню?

— Мистер Батгейт знает, что я нема, как Великая Китайская стена. Верно, мистер Батгейт?

— Я настолько вас обожаю, леди Аллейн, — сказал Найджел, — что доверился бы вам, даже будучи убеждён, что вы — величайшая болтушка в мире.

— Вот видишь, Родерик, — расплылась леди Аллейн. — Ты меня совсем не знаешь. Что ж, пожалуй, мне и в самом деле пора на боковую.

* * *

Десять минут спустя Аллейн снова постучал в дверь материнского будуара.

— Заходи, мой дорогой, — позвал до боли родной высокий голос.

Войдя, Аллейн увидел, что мать сидит в постели в очках, читая книгу.

— Ты похожа на маленького сычика, — пошутил Аллейн, присаживаясь на край кровати.

— Ты уложил своих друзей? — спросила леди Аллейн.

— Да. Оба от тебя без ума.

— Лапочки. Я не слишком нескромно держалась?

— Чудовищно нескромно.

— Противный. А твой Фокс и впрямь очень милый.

— Да, мамуля. Послушай, дело крайне деликатное.

— Я знаю. Ну, как она?

— Кто?

— Не притворяйся, Родерик.

— Мы уже успели поцапаться. Я повёл себя как последний невежа.

— Зря ты так, Родерик. Ты не должен распускаться. А с другой стороны — кто знает. Как по-твоему, кто всё-таки совершил это ужасное преступление?

— Гарсия.

— Из-за того, что накурился опиума?

— Не знаю. Ты никому не расскажешь…

— Ну что ты, Родерик!

— Я знаю, мамуля, я просто так, на всякий случай.

— Ты передал ей моё приглашение?

— К сожалению, подходящий случай не представился. Я уеду на рассвете, мамочка.

— Поцелуй меня, Рори. Благослови тебя Господь, сыночек. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, моя родная.

Глава 14

О ЧЕМ ПОВЕДАЛА ВЕТКА

К семи утра, когда рассвет ещё только занимался, Аллейн и Фокс уже были в Татлерз-энде. Утро стояло промозглое и над одной из труб вилась сизая змейка дыма. Застывшая за ночь земля затвердела, а стройные ветви голых деревьев, казалось, сонно потягивались, словно стремясь пронзить свинцовое небо. В зябком воздухе пахло дождём. Полицейские прошли прямиком в студию. Карауливший её местный констебль, усатый мужчина весьма внушительных размеров, увидев Аллейна с Фоксом, заметно оживился.

— Давно дежурите? — осведомился Аллейн.

— С десяти вечера, сэр. Скоро меня уже сменят — часов в восемь, если все будет в порядке.

— Можете идти, — разрешил Аллейн. — Мы останемся здесь. Передайте суперинтенданту Блэкману, что я вас отпустил.

— Благодарю вас, сэр. Я тогда пойду домой. Если только…

— Что?

— Я хотел сказать, сэр, что хотел бы понаблюдать, как вы работаете… если не сочтёте это дерзостью с моей стороны.

— Бога ради — оставайтесь, пожалуйста. Как вас зовут?

— Слиго, сэр.

— Хорошо. Только обо всём увиденном помалкивайте. Договорились? — Слиго поспешно закивал. — Тогда пойдёмте.

Аллейн сразу прошагал к окну. Приподнял жалюзи и открыл окно. Выступавшая наружу часть подоконника заиндевела от ночного морозца.

— Вчера вечером, — сказал Аллейн, — мы заметили на подоконнике странные отметины. Заодно взгляните на этот табурет — видите эти следы?

— Да, сэр.

— Мы должны их замерить.

Аллейн извлёк из чемоданчика тонкую стальную линейку и аккуратно измерил расстояние между четырьмя едва заметными вмятинками. Фокс записал полученные данные в блокнот.

— Теперь взгляните на подоконник. Видите эти царапины?

Слиго присмотрелся и кивнул. Аллейн измерил расстояние между ними — все цифры с удивительной точностью совпали с предыдущими.

— Скульптура Гарсии была установлена на платформе с колёсиками, — пояснил Аллейн. — По словам Малмсли, Гарсия собирался закатить скульптуру в ящик, чтобы потом загрузить его в машину. Однако, судя по всему, Гарсия передумал. Я предполагаю, что он подставил к подоконнику этот высокий табурет и перекатил свою модель сначала на подоконник, а затем — в большой ящик, установленный в кузове фургона, который он подогнал задом вплотную к окну.

— Фургон, сэр? — переспросил Слиго. — Вы уверены, что он воспользовался именно фургоном?

— Заприте студию — мы обойдём её с другой стороны.

Снаружи, на подъездой аллее, Аллейн показал замёрзшие следы, оставленные шинами автомобиля.

— Бейли уже снял с них отпечатки, так что можно действовать смелее. Обратите внимание, что водителю пришлось поманеврировать — он не сразу поставил фургон так, как ему хотелось. А вот эти следы оставлены уже колёсами автомобиля, приехавшего за телом. Здесь, к сожалению, они сливаются. О, черт — дождь начинается. Нам только его не хватало. Помогайте, Слиго. Я хочу измерить расстояние между колёсами и ширину шин. Вот здесь фургон затормозил, но недостаточно резко — видите, кромка подоконника в одном месте повреждена. Передние колёса развернулись уже после того, как машина остановилась. Вот следы. Теперь обратите внимание на нижние ветви вот этого вяза, которые нависают над самой аллеей. Несколько веточек, как видите, отломаны. Сильного ветра в последнее время не было, а следы отлома довольно свежие. Вот, взгляните!

Он нагнулся и подобрал сломанную веточку.

— Она ещё не засохла. Вот и ещё такие же. Если они были сломаны кузовом фургона, — а мы вправе такое предположить, — это даёт нам примерное представление о его высоте. Верно?

— Да, сэр, вы правы, — подтвердил Слиго, шумно сопя.

— Все это для вас, разумеется, не в новинку, — произнёс Аллейн. — Теперь давайте пройдём к гаражу.

Прошагав по аллее, они миновали ворота и оказались возле самого гаража. Аллейн распечатал и отомкнул нужную дверь. Зарядил дождь.

— Ночью я уже проделал тут кое-какие измерения, — сказал Аллейн, — но сейчас хотел бы убедиться в их правильности. Попробуйте-ка сами, Слиго.

Слиго, бесконечно благодарный, замерил ширину шин и расстояние между колёсами фургона.

— Шины, похоже, те же самые, сэр. И рисунок протектора такой же, как на следах.

— Очень хорошо, — кивнул Аллейн. — Теперь давайте проверим подножку. Одну минутку — я посмотрю, не осталось ли на ручке двери отпечатков пальцев.

Он раскрыл чемоданчик и извлёк из него приспособление для снятия отпечатков. Обработал серым порошком и ручку и самую дверцу, но отпечатков не обнаружил. Затем тщательно осмотрел грязные выщербленные ступеньки кузова.

— Только не притрагивайтесь к ним, — сказал он и распахнул створки двери. — О, смотрите, Слиго…

— Вижу, сэр! — возбуждённо воскликнул констебль. — Такие же отметины, что и на подоконнике. Похоже на следы, оставленные колёсиками.

— Да, Слиго, вы правы. Давайте теперь сравним, совпадут ли мои измерения.

Слиго измерил следы.

— Это точно они, сэр, — торжествующе заявил он.

Аллейн кивнул.

— Теперь нужно осмотреть крышу, — сказал он. — Если вы вскарабкаетесь на эту скамейку, то ничего не повредите. Только будьте внимательны. В моей практике не раз случалось, что даже самые ценные улики гибли из-за какой-то вопиющей нелепости.

Слиго взгромоздился на скамейку и, вытянув шею, покрутил головой, осматривая крышу фургона.

— Ох, сэр, она вся в царапинах и… Клянусь Богом, мистер Аллейн, вы правы — тут даже осталась одна веточка! Застряла в щели.

— Очень хорошо. Вы можете до неё дотянуться?

— Да, сэр.

— Тогда возьмите вот этот пинцет и выньте её. Вот так. Теперь спускайтесь. Фокс, дайте, пожалуйста, конверт. Опустите в него веточку и надпишите. Сколько отсюда до Лондона?

— Ровно двадцать миль, сэр, — с готовностью выпалил Слиго.

— Отлично!

Аллейн закрыл чемоданчик.

— Кому принадлежит этот фургон? — спросил Фокс.

— Думаю, что — мисс Трой, — сказал Аллейн.

— Неужели? — бесстрастно произнёс Фокс.

— Скоро мы это выясним. Запечатайте гараж, Фокс. Черт бы побрал эту мерзкую погоду! Давайте осмотрим машину Пилгрима.

Пилгриму принадлежал двухместный спортивный автомобиль новейшей конструкции. «Довольно новая модель», — сразу подумал Аллейн. Салон насквозь пропитался дорогими духами Вальмы Сиклифф, а в одном из боковых карманов Аллейн обнаружил целый набор косметики. «Для срочного ремонта», — невольно подумалось Аллейну. В багажнике валялся потёртый мужской плащ. Осмотрев его, Аллейн принюхался.

— До чего же сильными духами пользуется эта красотка, — заметил он. — Думаю, Фокс, что в этом плаще наш молодой человек меняет колёса и копается в моторе. Взгляните на него, Слиго. И — попробуйте описать глазами криминалиста.

Слиго, тяжело дыша, взял плащ. В его огромных лапищах плащ казался совсем крохотным.

— Плащ мужской, — начал он. — Пошит фирмой «Берберри». Внутри под воротничком нашивка «Б.Пилгрим». Довольно потёртая. Воротничок засаленный. Один рукав выпачкан маслом. Машинным, судя по запаху. Полы спереди тоже испачканы. Так, теперь карманы. Правый: пара старых перчаток — в них, похоже, он меняет колёса. Есть и другие отметины. Должно быть, он недавно возился с аккумулятором.

— Чётко, — похвалил Аллейн. — продолжайте, пожалуйста.

Слиго вывернул перчатки наизнанку.

— Левая перчатка: у основания мизинца небольшое тёмное пятнышко. На правой — ничего. Левый карман: грязная тряпочка и коробок спичек. — Слиго перевернул плащ. — Больше ничего не вижу, сэр. Вот, разве что, ещё небольшая дырка на правом обшлаге. Похоже, прожжена сигаретой. У меня все, сэр.

Аллейн закрыл записную книжку.

— Что ж, хорошо сработано, — сказал он. — Однако… — Он кинул взгляд на часы. — Господи, уже восемь! Вам следует поспешить в студию, не то ваш сменщик совсем закоченеет.

— Огромное спасибо за науку, сэр. Очень вам благодарен.

— Не за что. Ступайте, Слиго.

Великан затопал по дорожке.

Оставив Фокса у гаража, Аллейн прошагал к дому и позвонил в парадную дверь. Ему открыл констебль.

— Доброе утро. Мисс Трой ещё не спустилась?

— Она в библиотеке, сэр.

— Спросите, могу я заглянуть к ней на минутку?

Констебль вскоре вернулся и сообщил, что мисс Трой готова принять старшего инспектора. Аллейн прошёл в библиотеку. При дневном свете комната смотрелась гораздо веселее, чем вечером, но камин уже горел вовсю. Трой, облачённая в брючки и свитер, настолько напоминала ту женщину, с которой Аллейн познакомился в то незабываемое утро в Суве, что сердце его ёкнуло. Однако уже в следующее мгновение, приглядевшись к лицу Трой, он понял, что художница провела бессонную ночь.

— Рано вы приступаете к работе, — заметила Трой.

— Извините, что беспокою вас в столь ранний час, — произнёс Аллейн, слегка поклонившись. — У меня к вам вопрос: скажите, фургончик в гараже принадлежит вам?

— Да. А что?

— Когда вы ездили на нём в последний раз?

— Недели две назад. Я возила всю группу в Кэттсвуд на пикник и этюды.

— Вы не обратили внимания, сколько бензина оставалось в баке, когда вы вернулись?

— Насколько я помню, бак был заполнен чуть больше, чем наполовину. Я заправилась прямо перед отъездом, а вся поездка составила около сорока миль.

— А каков расход топлива у вашего фургончика?

— Один галлон на двадцать миль51.

— А ёмкость бака?

— Восемь галлонов.

— Понятно. Сейчас он заполнен всего на четверть.

Трой недоуменно уставилась на него.

— Должно быть, он подтекает, — предположила она. — Другого разумного объяснения я не нахожу. Я никак не могла потратить в тот день больше четырех галлонов. И уж тем более — пять-шесть.

— Бак не подтекает, — покачал головой Аллейн. — Я проверил.

— Послушайте, инспектор, что всё это значит?

— Вы уверены, что никто не брал фургончик?

— Конечно, уверена. Во всяком случае, я никому не разрешала. — Трой казалась озадаченной и встревоженной. И вдруг её глаза расширились. — Гарсия! — выкрикнула она. — Вы ведь думаете, что его брал Гарсия?

— Почему вы так считаете?

— Потому что я сама почти всю ночь ломала голову, пытаясь понять, каким образом ему удалось перевезти свои вещи. Суперинтендант сказал, что никто из местных служб доставки ему не помогал. Конечно же — это Гарсия! Такая выходка вполне в его стиле. Зачем кому-то платить, когда можно добиться своего и задаром.

— Он умеет водить машину?

— Точно не знаю. Должно быть, да, коль скоро он взял мой фургон. — Трой приумолкла, глядя Аллейну прямо в глаза. — Вы ведь сами уверены, что машину брал он, да?

— Да, — кивнул Аллейн.

— Должно быть, той же ночью он пригнал её обратно.

— А не мог он вернуться в субботу утром?

— Вряд ли — он ведь не знал, когда вернусь я. Он бы не захотел рисковать.

— Да, это верно, — согласился Аллейн.

— Если его пресловутый склад и впрямь находится в Лондоне, ему ничего не стоило вернуться ночью, — сказала Трой.

— Да. Прошу прощения, я должен произвести кое-какие расчёты. Итак, бак фургона вмещает восемь галлонов, а расход топлива составляет один галлон на двадцать миль. Вы проехали сорок миль, выехав с полным баком. Следовательно, в баке должно остаться шесть галлонов, тогда как сейчас в нём около двух. Значит, мы где-то потеряли около шестидесяти миль. Какую скорость развивает ваш фургон?

— Сорок-сорок пять миль в час. Пятьдесят, если гнать. Он ведь довольно старый, а покупала я его вовсе не для того, чтобы участвовать в ралли.

— Да, я понимаю, — чуть улыбнулся Аллейн. — Жаль всё-таки, что Гарсия не рассказал никому из вас, где находится его склад.

— Отчего же. Сегодня утром Сиклифф вспомнила, что Гарсия упоминал Холлоуэй.

— Господи, почему же она вчера об этом умолчала?

— К сожалению, это вполне в её характере, — пожала плечами Трой. — Я и сама от неё не далеко ушла — ведь я сама только сейчас об этом вспомнила.

— Что вы, как можно вас сравнивать! — с горячностью воскликнул Аллейн, но тут же спохватился. — А каким образом мисс Сиклифф удалось вспомнить про Холлоуэй?

— Мы как раз сидели и завтракали… Довольно безрадостная картина, скажу я вам. Филлида Ли без умолку трещала, вспоминая все прочитанные детективы, а Хэчетт держался ещё несноснее, чем всегда. Потом вдруг Ли заявила, что приговорённых к смерти женщин всегда вешали в Холлоуэе, и тут Сиклифф выкрикнула: «Вот — Холлоуэй! Там находится склад Гарсии. Он что-то говорил мне про Холлоуэй».

— Она в этом уверена?

— Мне показалось, что да. Может быть, послать за ней?

— Да, будьте так любезны.

Трой позвонила и в библиотеку, переваливаясь, как утка, вошёл дворецкий Хипкин, крупнотелый мужчина с бородкой клинышком.

— Попросите мисс Сиклифф зайти к нам, — сказала Трой.

Вскоре дверь растворилась и впорхнула Сиклифф в чёрных брючках и ярко-красном свитере. Выглядела она свеженькой и прехорошенькой.

— Доброе утро, мисс Сиклифф, — приветливо поздоровался Аллейн. — Надеюсь, вы оправились от вчерашнего потрясения?

— Господи, а уж с вами-то что случилось? — удивилась Трой.

Сиклифф метнула на Аллейна испепеляющий взгляд.

— Мисс Сиклифф вчера сделалось нехорошо, — ответил Аллейн.

— А что случилось?

— Нервы, — отрубила Сиклифф.

— Это не вас стошнило в ванной? — не отставала Трой. — Сейди была просто в бешенстве. Она сказала…

— Господи, Трой, неужели нужно это обсуждать? Да, мне было плохо.

— Мягко говоря, — кивнула Трой, уголки губ которой подозрительно растянулись. — Жаль только, что вы за собой не убрали. Сейди сказала, что буквально следом за вами в ванную поочерёдно заходили трое мужчин…

— Трой! — голос Сиклифф сорвался на визг.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулась Трой. — Вы хотите побеседовать с глазу на глаз, инспектор?

— Нет, нет. Я только хотел расспросить мисс Сиклифф про эту историю с Холлоуэем.

— Ах, вы об этом, — протянула Сиклифф. — Вас, конечно же, интересует, как найти Гарсию.

— Да. Он ведь, кажется, сказал вам, что его склад находится в Холлоуэе?

— Да. У меня совсем из головы вылетело. Вы, должно быть, рассердились на меня?

Сиклифф улыбнулась. Её глаза красноречиво говорили: «А вы, оказывается, очень даже милый».

— Я бы хотел, мисс Сиклифф, чтобы вы постарались в точности припомнить его слова.

— Что ж, я попытаюсь. Он, как всегда, пытался ко мне пристать. Поинтересовался, в частности, не собираюсь ли я заскочить к нему и посмотреть на его работу. Не помню даже, что я ему ответила. Я только сказала, что вовсе не собираюсь тащиться куда-то к черту на кулички, и вот тогда он и ответил, что это возле Холлоуэя. Я же предложила, что, возможно, попрошу, чтобы Бейсил отвёз меня туда, а Гарсия, как и следовало ожидать, совершенно рассвирепел. Тем не менее рассказал, как туда проехать, и даже нарисовал некое подобие карты. Только я её, наверное, потеряла.

— Но он назвал точный адрес?

— О, да. И изобразил дом на карте, только я не помню ничего, кроме Холлоуэя.

— Может, хотя бы улицу вспомните? — с надеждой спросил Аллейн.

— Нет, вряд ли. Он её называл и даже помечал, но я начисто забыла.

— Что ж, благодарю вас, мисс Сиклифф.

Сиклифф встала, но вдруг поморщилась и на мгновение закрыла глаза.

— В чем дело? — спросила Трой.

— Опять у меня эта жуткая головная боль, — простонала Сиклифф.

— Вы даже побледнели, — посочувствовала Трой. — Может быть, вам стоит прилечь? Дать вам аспирин?

— Бейсил уже отдал мне свой, спасибо. — Сиклифф извлекла из сумочки зеркальце и озабоченно посмотрелась.

— Ох, ну и видик у меня, — сокрушённо покачав головой, произнесла она и покинула библиотеку.

— Она всегда так держится? — полюбопытствовал Аллейн.

— Да, почти все время. Жутко избалованная особа. Что ж, мужчины ей в самом деле прохода не дают.

— Да, — рассеянно кивнул Аллейн.

Он залюбовался Трой — изящной посадкой головы, прямой линией бровей, загадочными серо-зелёными глазами.

— Вы очень устали? — заботливо спросил он.

— Кто, я? Со мной все в порядке. — Трой присела и протянула тонкие руки к огню. — Никак не идёт из головы эта трагедия.

— Неудивительно, — сказал Аллейн, а про себя подумал: «Сегодня она держится со мной почти по-дружески».

— Странное дело, — медленно продолжила Трой. — Почему-то все мои мысли неизменно возвращаются к Гарсии, а не к Соне, бедной малышке. Вы, инспектор, можете говорить со мной начистоту — я прекрасно знаю, что вы подозреваете именно Гарсию. Особенно — после всего, что вам вчера наговорили Филлида Ли и Малмсли. Конечно, в некотором роде, Гарсия — мой протеже. Он ведь заявился ко мне, когда буквально умирал от голода. Да, я отдавала себе отчёт в том, что совесть у него начисто отсутствует, что человек он совершенно аморальный, но все же — помогала ему. Дело в том, что в нём сидит настоящий гений, а уж я не из тех, кто разбрасывается этим словом, поверьте. Погодите минутку.

Она ненадолго отлучилась, а, вернувшись, поставила на стол перед окном маленький бронзовый бюст старой женщины и раздвинула шторы. В холодном утреннем свете бронзовая голова вмиг преобразилась. Аллейн поразился чистоте и изяществу линий, простой, но вместе с тем горделивой торжественности, исходившей от работы скульптора. Голова словно дышала.

— «Распалась связь времён», — сам не зная почему, пробормотал Аллейн.

— Вот именно, — кивнула Трой, нежно поглаживая бюст длинными пальцами. — Гарсия подарил мне её.

— Да, такое впечатление, будто его вдохновляют сами боги, — сказал Аллейн.

— Увы, этот шедевр создан руками развратного, наглого и совершенно бессовестного мошенника. Но — гениального. И все же… — Голос Трой предательски задрожал. — Осудить и приговорить к смерти человека, создавшего такой шедевр…

— О Господи, я все понимаю, — вырвалось у Аллейна. Он встал и беспокойно заходил взад-вперёд по комнате. Затем подошёл к Трой.

— Не плачьте, умоляю вас.

— Господи, а вам-то что до моих слез?

— Да, вы правы, конечно, — сокрушённо покачал головой Аллейн.

— Выполняйте свою работу, инспектор, — сказала Трой. Отвернув от него заплаканное лицо, она чем-то походила на мальчика. Порывшись в кармане, достала платок, неприлично выпачканный краской. — О, черт! — в сердцах выругалась она и швырнула платок в корзинку для мусора.

— Возьмите мой, — поспешно предложил Аллейн.

— Спасибо.

Аллейн отвернулся и облокотился о камин. Трой шумно высморкалась.

— Моя матушка просто влюбилась в ваш, а точнее — мой — портрет, — произнёс Аллейн, обращаясь к камину. — Говорит, что за всю жизнь не получала лучшего подарка. А она неплохо разбирается в живописи. Кстати говоря, она сразу же узнала сюжет Поля де Лимбурга в той иллюстрации, что передрал Малмсли.

— Что! — воскликнула Трой.

— Как, а разве вы не заметили? — спросил Аллейн, не поворачивая головы. — Что ж, это делает честь аллейнскому семейству. Я имею в виду рисунок с изображением троих косцов на фоне средневекового замка; собственно говоря, это — Сент-Шапель. Помните?

— О Господи, а ведь вы правы, — с силой сказала Трой. — Она всхлипнула, ещё раз высморкалась и спросила: — Там, на камине, случайно не лежат мои сигареты?

Аллейн протянул ей сигареты и поднёс зажжённую спичку. При виде прелестной замурзанной мордашки Трой, ему вдруг остро захотелось поцеловать её.

— Вот ведь змей! — процедила Трой.

— Кто — Малмсли?

— Кто же ещё. С такой окладистой бородой, весь из себя благообразный и изрощенный.

— Такого слова нет, Трой.

— Почему это?

— Может быть, вы имели в виду — изощрённый?

— Возможно. Не занудничайте. Лучше скажите — вам удалось пригвоздить Малмсли к позорному столбу?

— Да. Он покраснел, как рак.

Трой расхохоталась.

— Звонкая оплеуха нашему Седрику.

— Я должен продолжать свою грязную работу, — вздохнул Аллейн. — Могу я воспользоваться вашим телефоном?

— Да, разумеется. Нам ведь ещё предстоит официальный допрос, да?

— Завтра, должно быть. Не беспокойтесь, особых хлопот вам не причинят. До свидания, мисс Трой.

— До свидания.

Уже в дверях он обернулся и сказал:

— Леди Аллейн вам кланяется и просит передать, что будет счастлива, если вы примете её приглашение посетить Дейнс-лодж.

— Леди Аллейн очень добра, — ответила Трой, — но, боюсь, что вынуждена отказаться. Я очень признательна вашей матушке, мистер Аллейн. Передайте ей это, пожалуйста.

Аллейн огорчённо поклонился.

— И… вам я тоже очень признательна, — добавила Трой.

— В самом деле? Это рискованная фраза, мисс Трой. До свидания.

Глава 15

ДАМА ИЗ АНСАМБЛЯ

Прежде чем покинуть Татлерз-энд, Аллейн позвонил суперинтенданту Блэкману и спросил, нет ли чего нового про Гарсию. Новостей не оказалось. В утренних газетах появилось довольно расплывчатое объявление, да и по Би-Би-Си прошло выдержанное в осторожных тонах обращение. Полицейские из участков, расположенных в радиусе пятидесяти миль от Боссикота, искали пропавшего скульптора по приметам.

— Похоже, он не слишком рвётся связаться с нами, мистер Аллейн. Погода стоит прекрасная и, если он и в самом деле собирался порисовать на природе, то вряд ли забрался бы далеко. Нет, боюсь, что наша пташка упорхнула.

— Не исключено, — согласился Аллейн. — Хотя я вполне допускаю, что он мог передумать и махнуть куда-нибудь на поезде или на автобусе. Придётся охватить все вокзалы и станции. Муторная, конечно, работа. Благодарю вас, мистер Блэкман. Я непременно дам вам знать, если мы сдвинемся с мёртвой точки. Допрос завтра?

— Нет, в четверг. Завтра наш коронёр занят по уши. Допрос состоится послезавтра, в одиннадцать утра, в здании городской управы.

— А как насчёт вскрытия?

— Да, я как раз собирался вам сказать. Она была беременна. Чуть больше месяца, по словам доктора.

— Так я и думал, вздохнул Аллейн. — Послушайте, мистер Блэкман, я, пожалуй, съезжу в Лондон. Нужно потолковать по душам с подружкой Сони Глюк, пока она никуда не исчезла.

— Да, это верно. Желаю удачи, мистер Аллейн. Жду вас в четверг.

* * *

Разыскав Фокса, который беседовал с Хипкинами и Сейди, Аллейн повёз его в Дейнс-лодж позавтракать. Дождь лил не переставая.

— Мне удалось немного поболтать с Этель Джонс, — сказал Фокс.

— Этель? Ах, да, служанка из Боссикота. Что она вам поведала?

— Довольно много, — торжественно произнёс Фокс. Затем открыл записную книжку и водрузил на нос очки.

— Что-то у вас подозрительно важный вид, Братец Лис. Неужели что-то пронюхали?

— Я узнал вот что, сэр. В пятницу вечером, около половины двенадцатого, Этель со своим парнем прогуливалась по аллее. Они возвращались домой из кино. Проходя мимо студии, Этель заметила, что внутри горит свет, хотя шторы были задёрнуты. Наша парочка прошла мимо, но в конце аллеи, в тени развесистого дерева, влюблённые остановились. Ничего удивительного. Этель не помнит, сколько времени они там простояли, но в какой-то миг, подняв голову, она заметила, что снаружи, под окном студии, кто-то стоит.

— Ого! И она разглядела — кто?

— Нет, сэр, она видела его не слишком отчётливо.

— Его?

— Да. Она уверена, что видела мужчину. Ей показалось, что на нём были плащ и берет. Он стоял прямо под окном. Лица она не разглядела. Воротник у плаща был поднят и, как ей показалось, руки мужчина держал в карманах. Да, на берете было светлое пятнышко.

— Это, скорее всего, от света, проникавшего через дырочку в шторе. А какого он был роста?

— По словам Этель — среднего. Она сказала своему парню: «Смотри, там кто-то торчит. Нас могут заметить». И — хихикнула. Знаете, сэр, как хихикают девчонки.

— Вам лучше знать, Братец Лис.

Возможно, сэр. Затем, по её словам, незнакомец повернулся и растворился в темноте. Они слышали только скрип шагов. Я, конечно, попытался разыскать хоть какие-то следы, но вы сами видели, сэр — кроме следов, оставленных шинами фургона, там ничего не осталось. К тому же, с тех пор там побывало множество людей и все безнадёжно затоптано.

— Да, это точно.

— Словом, как я ни старался, я ничего не нашёл. Потом я попросил Хипкинов, Сейди и Этель ещё раз описать мне внешность Гарсии. Ничего нового я не узнал. Он вечно ходит в стареньком дождевике, а пиджаком, как им кажется, до сих пор не обзавёлся. Мисс Трой подарила ему серый свитер, который он носит, не снимая. Неизменные потрёпанные брюки. Мисс Трой также подарила ему несколько рубашек, а мистер Пилгрим — нательное бельё. Головный убор он носит не всегда, но время от времени появлялся в чёрном берете. По словам Сейди, он похож на разбойника с большой дороги. Этель сразу заявила, что незнакомец под окном скорее всего и был Гарсия. Так, во всяком случае, она сказала своему парню. Однако после того как мы с ней побеседовали, она немного утратила уверенность. Сами знаете, сэр, как легко люди домысливают то, чего на самом деле не видели.

— Да, конечно. А не было ли у таинственного незнакомца рюкзака за спиной?

— Они ничего не видели. Впрочем, если это был Гарсия, то он мог к тому времени ещё и не забрать свои вещи.

— Вполне возможно.

— Я рассудил так. Он мог вылезти из окна, чтобы сократить путь к гаражу, а под окном приостановился, чтобы в последний раз посмотреть, все ли готово для погрузки скульптуры.

— Через дырку в шторе? Должно быть, зловещая была картина, Фокс. А они не слышали, как он выбирался из окна?

Фокс нахмурился.

— Вряд ли он мог раскрыть окно и выпрыгнуть, не наделав шума.

— Да, — кивнул Фокс. — Да, это верно.

— Что ещё?

— Все. Они отправились домой. Ой, куда вы, сэр?

Аллейн резко притормозил и начал разворачиваться на узкой дороге.

— Извините, старина, но мы должны вернуться. Я хочу сам посмотреть на эту дырку.

Они возвратились в студию. Аллейн измерил расстояние между подоконником и дыркой — треугольной прорехой. Затем определил, на каком расстоянии от пола находится светильник, после чего, вскарабкавшись на плечи Фоксу, привязал к светильнику нитку, которую пропустил через прореху в шторе. Фокс выбрался наружу и, натянув нитку, держал её в районе своего солнечного сплетения.

— Видите? — спросил Аллейн.

— Да, — кивнул Фокс. — Мой рост — шесть футов и два дюйма, а нитка попадает мне…

— В самый конец грудины, — подсказал Аллейн.

— Да, сэр.

— Это уже кое-что. Вечером перепроверим. А теперь — поедем всё-таки и позавтракаем.

* * *

— Могли бы предупредить, что удерёте спозаранку, — пожаловался Найджел.

— Воспитание не позволяет мне будить спящих красавцев, — ответил Аллейн. — А где моя мама?

— Она только что позавтракала. Попросила передать вам, что вы сможете найти её в мастерской. Она вяжет мне жилетку к охотничьему костюму.

— Восхитительное создание, не так ли? Чего ты успел накатать для своей жёлтой газетёнки?

— Сейчас покажу. Мисс Трой я, между прочим, даже не упоминаю. Я написал просто о группе художников, обитающих вместе в милом букингемширском особнячке.

— Постараюсь не слишком злодействовать, — посулил Аллейн.

— Спасибо, — величественно наклонил голову Найджел. — А могу я поместить фотографию девушки?

— Сони? Да, если найдёшь подходящую. Могу дать тебе снимок Гарсии. Напиши, что он — блестящий молодой скульптор, можешь упомянуть про его театральный заказ и, если получится, намекни, что мы склонны подозревать в убийстве некоего сумасшедшего, который прослышал о том, в какой позе лежала натурщица. Чушь, конечно, но наша изголодавшаяся по сенсациям публика на все клюнет. Можешь даже присовокупить, что мы всерьёз опасаемся за безопасность Гарсии. Словом, постарайся любой ценой, чтобы на него не пало подозрение. Или я прошу от тебя невозможного, Батгейт?

— Нет, отчего же, — задумчиво произнёс Найджел. — То, что я уже настрочил, вполне укладывается в ваши рамки. Кстати, в утренних выпусках о случившемся нет ни слова. Редкостная удача. Должно быть, Блэкман и компания превзошли самих себя по части конспирации.

— Боюсь, что больше им соблюсти её не удастся. Хорошо, Батгейт, покажи мне свой материал. Через двадцать минут мы должны выехать в Лондон.

— А можно мне поехать с вами? Я уже звонил в редакцию.

Аллейн внимательно прочитал рукопись и, оставив журналиста вносить исправления, поднялся в мастерскую. В просторной светлой комнате разместилось то, что леди Аллейн называла своей «страховкой от старости». Посреди мастерской высился ткацкий станок внушительных размеров. Возле окна стоял переплётный пресс. Одну из стен украшал изящный гобелен, собственноручно вытканный леди Аллейн, а на противоположной стене красовалась совершенно изумительная резьба по дереву — готический собор, также творение искусных рук матушки Аллейна. И выстилавшие пол ковры, и занавеси на окнах, и тончайшие вышивки, украшавшие спинки стульев — все здесь было сделано её руками.

Когда Аллейн вошёл, старушка сидела возле ткацкого станка, перебирая мотки пряжи. Возле её ног лежала Тесса, восточно-европейская овчарка.

— Доброе утро, дорогой, — расцвела леди Аллейн. — Как думаешь, пойдёт мистеру Батгейту сочетание зеленого с красным? Глаза ведь у него серые. С пурпурным оттенком.

— Неужели?

— Не прикидывайся, Родерик. Я пообещала, что свяжу ему жилетку. Твой свитер давно готов. Можешь посмотреть — вон в том ящике.

— А — твоя псина…

— Что — псина? Она уже к тебе привязалась.

— Ты уверена? По-моему, она заранее пускает слюнки, предвкушая, как цапнет меня за икру.

— Не дури, Родерик. Тесса тебя не тронет. Она предпочитает мясо помягче. Да, Тессочка?

Овчарка широко зевнула. Удовлетворённый этим ответом, Аллейн осторожно прокрался к комоду и, выдвинув ящик, извлёк из него свитер.

— Ох, какая прелесть! — слетело с его губ.

— Тебе нравится? — спросила леди Аллейн, чуть взволнованно.

— Я просто восхищён, мамуля.

— С тобой у меня проблем не было — у тебя-то глаза синие. Да, кстати, мистер Батгейт рассказал мне, что бедняжка ждала ребёнка. Мы так замечательно поговорили с ним. А тебе, Родерик, удалось чего-нибудь добиться?

— Да, мамочка — во всяком случае, не меньше, чем тебе. Мы исчезаем. Надеюсь, что остаток утра мне удастся провести в обществе молоденькой танцовщицы из Челси.

— Правда? — рассеянно спросила леди Аллейн. — А почему?

— Да, обычное дело. Ищем свидетелей.

— В странные места заводят тебя поиски. Я спущусь, чтобы проводить вас. Можешь взять мою машину, Родерик.

— Спасибо, мамуля, я об этом и не мечтал.

— Я уже распорядилась, чтобы Френч отвёз вас. Заодно поручила ему съездить на Слоун-стрит.

Уже на лестнице она спросила:

— Родерик, может быть, мне самой ей позвонить? Хочешь?

— Очень, — честно признался Аллейн.

Он зашёл за Фоксом и Найджелом, которые, по просьбе леди Аллейн, расписались в её книге для почётных гостей.

— Надеюсь, теперь я буду видеть вас чаще? — спросила она.

— Боюсь, что меня — уже совсем скоро, — сказал Найджел, потупив взор.

— Замечательно. А вас, мистер Фокс?

— Спасибо, ваша милость, для меня это — высочайшая честь. У вас удивительно приятно. На редкость располагающая обстановка. Я чувствовал себя, как дома.

Аллейн взял его за локоть.

— Видите, мадам, — сказал он матери, — в Ярде умеют воспитывать льстецов.

— Не груби, Родерик. До свидания, мои милые.

* * *

Когда автомобиль въехал в Челси, Аллейн стал, время от времени сверяясь с картой, указывать шофёру, в каком месте поворачивать, пока они не очутились в довольно приятном тупичке возле Смит-стрит.

— Вот и Бэчелорз-гарден, — сказал Аллейн. — А вон и дом номер четыре. Можете высадить меня здесь. Если минут пять спустя я не выйду, Френч, то отвезите мистера Фокса в Скотленд-ярд, а затем доставьте мистера Батгейта в его редакцию. Пока, Батгейт. Фокс, а мы с вами увидимся в Ярде около полудня.

Он выбрался из машины и быстро зашагал к дому номер четыре. Остановившись перед входной дверью, изучил таблички с именами жильцов. Мисс Бобби О'Доуни жила на третьем этаже. Поднявшись, он столкнулся на лестничной клетке с уборщицей, державшей в руках швабру с омерзительно грязной тряпкой — Аллейну тряпка напомнила дохлую крысу.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Не знаете, мисс О'Доуни дома?

— Дома, — нелюбезно буркнула уборщица, выкручивая шею крысе. — Небось, дрыхнет ещё без задних ног!

— Спасибо, — поблагодарил Аллейн и негромко постучал в дверь, спиной чувствуя, как уборщица пожирает его глазами. Примерно полминуты спустя за дверью зашлёпали босые ноги и заспанный голос промычал:

— Да, кто там?

— Могу я поговорить с мисс О'Доуни? — спросил Аллейн. — У меня для неё важные новости.

— Для меня? — в голосе прозвучали изумлённые нотки. — Одну минутку.

Аллейн терпеливо ждал. Уборщица, для верности утопив дохлую крысу в ведре с отвратительной бурой жижей, теперь старательно возила несчастной крысой по верхней ступеньке. Тем временем дверь приоткрылась на несколько дюймов, а в образовавшуюся щель вылезли бигуди, под которыми пряталась вполне симпатичная мордашка.

— Ой, — пропищала мордашка. — Извините, я думала…

— Простите, что тревожу вас в такую рань, — сказал Аллейн, — но я буду весьма признателен, если вы позволите мне войти.

— Покупать я ничего не собираюсь, — нахмурилась мисс О'Доуни.

— А я — продавать, — улыбнулся Аллейн.

— Извините, но, сами понимаете, в наше время всякий прохвост так и норовит всучить тебе какую-нибудь дрянь — от пылесоса до чулок.

— Я к вам по поводу Сони Глюк, — сказал Аллейн.

— Сони? Вы её дружбан, что ли? Так бы сразу и сказали. Айн момент — я оденусь. Извините за задержку, но правое крыло моего замка закрыто из-за нашествия призраков, а все остальное лежит в развалинах.

— Ничего, у нас впереди целое утро, — улыбнулся Аллейн.

— Угу. Расскажите себе пока пару свежих анекдотов.

Дверь захлопнулась. Аллейн закурил. Уборщица, виляя задом, спускалась. Словно большая жаба, подумал Аллейн.

— Холодно сегодня, — вдруг проквакала она.

Аллейн не стал спорить.

— Да, довольно прохладно.

— Вы тоже театралец?

— Нет, не совсем. Моя профессия не столь захватывающа.

— Путешественник, может?

— Нет, совсем нет.

Уборщица пустилась в пространные объяснения, из которых Аллейн понял: мало того, что она тоже не театралица, она «всю свою дурацкую жизнь прослужила за шматок хлеба, а никакая сволочь даже спасиба не сказала».

Аллейн уныло кивал, рассеянно озираясь по сторонам.

Мисс О'Доуни начала посвистывать за дверью. В следующий миг дверь распахнулась.

— Заходите, дорогуша, — весело прощебетала девушка.

Аллейн вошёл. Спальня, одновременно служившая гостиной, выглядела так, будто уборку в ней производили секунд десять: небрежно застланная постель, сваленные в кучу вещи. Дверцы серванта распирались изнутри, словно готовые лопнуть, ящики торчали наперекосяк, подушки дивана кичливо взгорбились, из-под кровати выглядывал уголок наспех задвинутого ногой чемодана. Сама же мисс О'Доуни, к вящему удивлению Аллейна, выглядела свеженькой как огурчик. Впрочем, ей не привыкать быстро гримироваться, подумал Аллейн.

— Присаживайтесь, — пригласила она. — Чувствуйте себя, как дома. У меня, конечно, не Букингемский дворец, но на наше жалованье не разгуляешься. Вы видели наше шоу?

— Нет ещё, — покачал головой Аллейн.

— В последнем акте мне даже выделили три строчки, — похвасталась Бобби. — А вдобавок — удостоили поцелуя самого мистера Генри Молино. От него, правда, на милю разит виски и луком, но начинающей актрисе грех жаловаться. Ну что, как делишки, старина?

— Не блестяще, — сказал Аллейн, подбирая приемлемый для данной обстановки тон.

— Ничего, держите хвост морковкой — все ведь там будем, — подбодрила его Бобби. — Я бы кофейку тяпнула. Вы не откажетесь?

— Буду рад, — кивнул Аллейн.

Девушка зажгла газ и захлопотала над кофейником.

— Кстати, вы ведь ещё даже не представились.

— Меня зовут Родерик Аллейн. Боюсь, что…

— Родерик Аллейн! — пропела Бобби. — Очень мило. Вы не бизнесмен?

— Нет, я…

— Извините за нахальство, но вы куда больше кажетесь выпускником Итона или Оксфорда, чем остальные дружбаны Сони. Может, вы художник?

— Нет. Я — полицейский.

— Ха-ха, Роди! Я верно поняла — в этом месте положено смеяться?

— Нет, я не шучу.

— Полицейский? Где же ваша дубинка? Шлем? Квадратный подбородок? Нет, Роди, хватит заливать. Кто вы такой?

— Мисс О'Доуни, я служу в Скотленд-Ярде.

Она нахмурилась.

— Слушайте, что-нибудь случилось?

— Вы и впрямь были очень дружны с мисс Глюк? — спросил Аллейн.

— Были? — почти взвизгнула Бобби. — Слушайте, в чём дело? Что-нибудь случилось с Соней?

— Боюсь, что да, — вздохнул Аллейн.

— О Боже! Она не… — Девушка судорожно сглотнула и осеклась.

— Да.

Кофейник зашипел. Бобби машинально повернула ручку и выключила газ. Даже под слоем макияжа было видно, как побелела её хорошенькая мордашка.

— Что она натворила? — глухо спросила девушка.

— Она — ничего. Впрочем, я понимаю, о чём вы спросили. Она ведь была беременна.

— Да. Я знаю. Так… что же всё-таки случилось?

Аллейн рассказал, мягко и тактично. Бобби разлила кофе по чашечкам. Её огорчение настолько бросалось в глаза, что Аллейн проникся к ней сочувствием.

— А вы знаете, я даже не могу в это поверить, — сказала она. Убийство. Господи, даже представить немыслимо. Ведь ещё в субботу мы сидели здесь вдвоём и болтали обо всём на свете.

— Вы очень дружили?

— Да. То есть, не настолько, конечно, как с Моди Левайн или Долорес Дюваль, моими закадычными подружками, но — вполне. Вот ваш кофе. Сахар берите сами. Господи, просто в голове не укладывается. Убили!

Бобби помешала ложечкой сахар и уставилась на Аллейна. Глаза её заволокло пеленой. Вдруг, выхватив ложечку, она ткнула ею в сторону Аллейна, едва не выбив ему глаз.

— Гарсия! — выкрикнула она.

Аллейн промолчал.

— Это — Гарсия! — повторила она. — Помяните моё слово. Я его всегда на дух не выносила. Пару раз, когда Соня приводила его сюда, я говорила ей: «По-моему, он дрянной малый». Представляете, он ведь жил за её счёт! А потом, когда случилась эта заваруха, удрал в кусты. Спасибо, мол, за постель и кормёжку, а теперь — выпутывайся сама. Она не пыталась избавиться от плода?

— Не похоже, — произнёс Аллейн. Он вытащил из кармана письмо, адресованное Соне Глюк и подписанное Бобби. — Это мы нашли в её комнате. Оно и привело меня к вам.

— А в чём дело? — с вызовом спросила Бобби.

— Мы распутываем любую ниточку, которая может привести нас к преступнику.

— Да, это понятно, — закивала девушка.

— Так вот, мисс О'Доуни, скажу честно: ваше письмо нас заинтересовало. По крайней мере нам показалось, что вы куда лучше нас знакомы с отношениями, которые складывались у Сони с Гарсией.

— Я знала всё, что у них было. Соня залетела, а этот хмырь хотел с ней порвать — вот и вся недолга. Занавес опускается. Прошу смеяться.

— Это все?

— В каком смысле?

— Нам известно, что мистер Пилгрим заплатил ей сто фунтов.

— Это он вам сказал?

— Да. Вы этот замысел имели в виду?

— Что ж, мистер Умник, коль скоро вы спрашиваете, то отвечу. Да. Пилгрим получил удовольствие, а Соня вполне резонно решила, что за удовольствие надо платить.

— Да, но ведь она ждала ребёнка вовсе не от Пилгрима.

— Разумеется, но ведь он-то этого не знал.

— Понятно, — пожал плечами Аллейн. — И она пригрозила, что пойдёт к его отцу, если он не заплатит?

— Да, замысел состоял именно в этом. К отцу, или к этой мымре. Соня сказала, что Бейсил совсем потерял из-за неё голову. Жалко дурачка. Надо же — так влипнуть. Только и рассуждает о чистоте и непорочности своей невесты, хотя, по словам Сони, на ней пробы ставить негде. Как бы то ни было, Бейсил раскошелился.

— А как Соня поступила с его чеком?

— Отнесла в банк, получила деньги и отдала их Гарсии. Представляете? Непревзойдённая идиотка! Именно так я ей и сказала. Она отдала Гарсии бабки и тут же спросила, может ли он теперь на ней жениться. А тот заявил, что сотни фунтов ему мало.

— А из Малмсли она ничего не вытянула?

— Ну, мистер Холмс, вы просто гений. А на Малмсли-то вы как вышли?

Аллейн скретил на груди руки и приподнял брови.

— Как говорил великий сыщик, «у меня есть свои методы».

— Ясное дело, — с наигранным восхищением произнесла Бобби.

— Скажите мне, — спросил Аллейн, — что случилось, когда она предложила Малмсли продать ему его собственную книгу?

— Он был готов расстаться только с пятёркой, а Соня требовала двадцатку. Сами подумайте: что такое пять фунтов для женщины в её положении? Она сказала, что даёт ему на размышление этот уик-энд. И дело вовсе не в том, что у неё не было…

Бобби вдруг замолчала, метнув на Аллейна подозрительный взгляд.

— Не было — чего? — поинтересовался Аллейн.

— Слушайте, дорогуша, что-то вы уж слишком любопытны. Вся эта любезность и обходительность — я даже забыла, что вы шпик. Мягко стелете, да жёстко спать. А в чём дело-то? Чего тут дурного, если женщина пытается немного подзаработать таким образом?

— Может и ничего, но на юридическом языке это называют шантажем.

— В самом деле? Жалко. Кофе ещё хотите?

— Спасибо, он восхитительный.

— Да уж. Забавно вообще, сидим мы тут с вами и ведём приятельскую беседу, а Соня… Господи, даже подумать страшно. Ужасно жалко.

— Да, я вас понимаю.

— Слушайте, Роди… Надеюсь, вы не возражаете, что я зову вас Роди?

— Я восхищён, — улыбнулся Аллейн.

— Ну, так вот, Роди, если вы говорите, что это шантаж, то я не хочу, чтобы Соню после смерти обливали грязью. Понятно? Допустим, вы как-то пронюхали про Гарсию, Пилгрима и Малмсли. Как — ваше дело. А я ничего не знаю и — умываю руки. Ясно?

— Да. Надеюсь, вы не хотите, чтобы убийца остался безнаказанным?

— Вы что, за идиотку меня держите?

— Тогда боюсь, что сведения о шантаже неизбежно всплывут в ходе дознания. Помешать этому вы не в силах. А вот помочь следствию можете. Я убеждён, что вам известно ещё многое. Это так?

Вместо ответа Бобби принялась заламывать пальцы.

«Она чего-то боится», — подумал Аллейн.

— Может быть, вы поподробнее расскажете мне про Гарсию? — спросил он.

— Чего? И получу постоянное пристанище по тому же адресу, куда он отправил Соню? Нет, дорогуша, в такие игры я не играю.

— Обещаю вам, что с вами ничего…

— Нет, милочек, ничего не выйдет. Ковыряйтесь сами. Одно могу сказать — займитесь Гарсией. Распотрошите его. Надеюсь, вы его арестовали?

— Нет. Он отправился путешествовать.

— Ха! Ищите теперь ветра в поле, — горько усмехнулась Бобби. — Вы уж извините, дорогуша, но ваше дело — дрянь!

Глава 16

СКОТЛЕНД-ЯРД

Аллейн мысленно высек себя: и надо же было ему ляпнуть про «шантаж». Мисс Бобби О'Доуни наотрез отказалась поделиться с ним любыми сведениями, которые могли хоть как-то соотнестись с этим юридическим термином. Похоже, он угодил в тупик. Если Соня Глюк и впрямь шантажировала кого-то, то Бобби О'Доуни отнюдь не собиралась помогать полиции и выдавать убитую подругу. Взамен, правда, она вполне охотно поделилась с ним сведениями о том, как Соня провела уик-энд, фактически доказав, что в период с пятничного вечера до утра в понедельник натурщица просто физически не могла побывать в Татлерз-энде. Пришлось Аллейну довольствоваться этим. Он поблагодарил хозяйку, пообещав, что как-нибудь постарается заглянуть на её шоу.

— Да, дорогуша, заходите, — заворковала Бобби. — Там есть на что посмотреть. Хотя у меня-то, конечно, роль не слишком большая. Надеюсь, вы не обиделись на меня из-за Сони?

— Нет. Но меня мучает один вопрос: если вдруг случится, что мы арестуем невиновного, а вы будете знать, что можете его спасти — как вы поступите в таком случае?

— Гарсия не может быть невиновным, дорогуша — сами увидите.

— А вдруг её всё-таки убил не Гарсия?

— Да бросьте вы. Послушайте, вам известно, что Гарсия пригрозил бедняжке, что расправится с ней, если она только пикнет, что ждёт от него ребёнка? Вот так-то! Соня мне сама рассказала. Она жутко боялась, что я могу забыть и проболтаться — поэтому заставила поклясться, что я никому не скажу. При этом добавила, что если эта история выплывет наружу, то Гарсия прикончит нас обеих. Ну что, вам этого мало?

— Отчего же, аргумент вполне весомый, — согласился Аллейн. — Хорошо, мисс О'Доуни, мне пора идти. Однако я очень прошу вас посерьёзнее отнестись к моим словам. Существует ведь и иное чувство долга, не только по отношению к подруге.

— Нет, дорогуша, чернить её я вам не позволю, поэтому на меня не рассчитывайте. Ну что, идёте, значит? Ладно, до скорого. Надеюсь, ещё увидимся.

— А что если я пришлю вам репортёра из вечерней газеты? Может, вы согласитесь дать интервью ему?

— Кто — я? Притворяться не стану — небольшая рекламочка мне бы не повредила. Что-то вроде «Соня Глюк, какой я её знала»?

— Да, примерно.

— С моим фотоснимком бок о бок с портретом Сони? У меня есть её прекрасная фотография. Что ж, дорогуша, если ваши писаки не собираются обливать её грязью, то я согласна.

* * *

Аллейн возвратился в Ярд в задумчивом настроении. Обсудил дело с заместителем комиссара. Затем отправился в свой кабинет. После года, проведённого в Новой Зеландии, собственная комната показалась чужой и родной одновременно. Уважительно вытертые кожаные кресла, письменный стол, неровная бурая отметина, оставленная тлеющей сигаретой, которую он как-то по неосторожности забыл, небольшой эстамп с изображением средневекового городка, висящий над камином — все оставалось в целости и сохранности, с любовной терпеливостью дожидаясь хозяина кабинета. Усевшись за стол, Аллейн с головой погрузился в изучение материалов дела.

Пришёл Фокс и Аллейн рассказал ему о результатах посещения Бобби О'Доуни. Затем поинтересовался:

— А у вас какие новости, Братец Лис?

— Весь Ярд поднят на ноги, сэр, — мы обшариваем все склады. Непростая работёнка, скажу я вам. А ведь нам ещё нужно разобраться с лишними шестьюдесятью милями. Если, конечно, мисс Трой не ошиблась в своих показаниях.

— Да, это верно.

— Предположим, что Гарсия не наврал, и его склад и впрямь находится где-то в Лондоне. От Татлерз-энда до Шефердз-буша двадцать миль. Туда и обратно — выходит сорок. Разумеется, он мог воспользоваться и какой-нибудь окольной дорогой, только — зачем? Допустим, что он всё-таки выбрал кратчайший путь и ехал по Аксбриджскому шоссе. Если так, то его склад должен располагаться в радиусе примерно десяти миль от Шефердз-буша. Так?

— Да, в обе стороны получается шестьдесят миль.

— Хорошо. Если его склад и в самом деле расположен в Холлоуэе, то Гарсия должен был миновать Шефердз-буш, а потом — проехать по Олбани-стрит или Кэмден-роуд. По прямой от Шефердз-буша до тюрьмы Холлоуэя всего пять миль, но если петлять на автомобиле, то выходит все девять. Опять же сходится.

— Холлоуэй — крупный район, — заметил Аллейн.

— Да, сэр, и мы сейчас сосредоточили все наши усилия на проверке тамошних складов.

— Что ж, иного выхода, похоже, нет.

— С другой стороны, — продолжил Фокс, — в разговоре с мисс Сиклифф Гарсии ничего не стоило намеренно солгать, чтобы навести нас на ложный след.

— Нет, Фокс, это вряд ли. Вспомните — Гарсия приглашал её к себе в гости и даже нарисовал карту. Жаль, что она её потеряла.

— Подождите, сэр, мисс Сиклифф ведь хотела, чтобы её отвёз Пилгрим. А вдруг она отдала карту ему?

— Если так, то он не удосужился про это сказать, когда я завёл речь о складе. Да и вообще с этим складом много неясного. Допустим, что Гарсия замыслил убить Соню и спланировал все заранее. В таком случае, ему пришлось бы отказаться от намерения выполнить заказ на мраморную статую для вестминстерского театра. А раз так, то все разговоры про склад он мог вести только для отвода глаз.

— Это верно, сэр, но ведь мысль об убийстве могла прийти в его голову внезапно, под влиянием опиума и виски, например.

— Да, это более вероятно. Малмсли оставил опиум в студии, а Бейли нашёл на баночке отпечатки пальцев Гарсии. Опиума, если верить Малмсли, стало меньше. Вполне возможно, что после ухода Малмсли Гарсия воспользовался оставленным добром. Возможно, ещё и выпил виски. Я не исключаю, что именно тогда, находясь под дурманом, он и осуществил свою дьявольскую затею. Но вот сумел бы он, пребывая в таком состоянии, подогнать фургон к окну студии, перегрузить в него свои вещи, сгонять в Лондон, оставить все на складе, вернуть машину в гараж, а поутру, как ни в чём не бывало, отправиться путешествовать? И, если так, не пришло бы ему в голову, очухавшись, размонтировать смертельную ловушку?

— А вдруг он всё-таки преднамеренно убил натурщицу? — не уступал Фокс.

— Да, я понимаю, — вздохнул Аллейн. — Но не забудьте, старина — совершив убийство и исчезнув, он тем самым лишал себя первого и столь заманчивого контракта.

— А я вовсе не уверен, что он исчез. Я вполне допускаю, что он объявится и, как ни в чём не бывало, приступит к работе. Он ведь вовсе не подозревает, что обронил уличающий его кусочек глины. Он также не знает, что мисс Ли подслушала его разговор с Соней. Не знает, что Соня успела поведать подруге о том, что ждёт от него ребёнка. Возможно, он рассчитывает выйти сухим из воды.

— Нет, он безусловно должен понимать, что при вскрытии беременность выявится. Меня тревожит противоречивость этого случая, Братец Лис. Да, я готов допустить, что Гарсия мог подстроить убийство, находясь в одурманенном состоянии. Но все его последующие действия с фургоном свидетельствуют о ясном уме и трезвом расчёте.

Фокс нахмурился.

— Может быть, у него есть сообщник?

— Кто?

— Не знаю, — Фокс пожал плечами.

— А Гарсия затаился и ждёт.

— А вдруг он покинул страну, сэр?

— Вполне возможно. У него была сотня фунтов.

— Откуда вы знаете, сэр?

— От мисс Бобби О'Доуни. Соня отдала ему сотню, которую получила от Бейсила Пилгрима.

— Во всех портах люди предупреждены, — сказал Фокс. — Там он не проскочит. А вдруг уже поздно? Может, он уже в Европе, а то и в Америке? Вот, что меня тревожит.

— Если в субботу он покинул Татлерз-энд пешком, — сказал Аллейн, — мы неминуемо выйдем на его след.

— Если, — подчеркнул Фокс.

— Меня только смущает его облик, — вдруг с неожиданной горячностью выпалил Аллейн. — Все сходятся в том, что Гарсия — дикая, вспыльчивая и аморальная личность, но вместе с тем — гениальный и безмерно увлечённый своей работой скульптор. Я не могу представить, чтобы такой человек замыслил и осуществил столь хладнокровный и жестокий план, сознавая, что теряет самое дорогое в своей жизни — возможность творить в этой стране.

— А опиум? Виски?

— Если так, то он не смог бы потом воспользоваться фургоном. И мы бы уже нашли его.

— Может быть, кто-то другой отвёз его в Лондон и спрятал в заброшенном складе? Как насчёт того мужчины, которого Этель с дружком ночью видели возле студии? Допустим, что это был не Гарсия, а кто-то другой. Отвёз Гарсию, а затем вернул машину в гараж.

— Оставив кинжал? — задумчиво произнёс Аллейн. — Что ж, возможно. Он мог и не заметить его снаружи. Хотя с другой стороны…

Аллейн и Фокс обменялись многозначительным взглядом.

Затянувшееся было молчание нарушил Фокс.

— Приехав сегодня поутру сюда, — сказал он, — я первым делом разыскал телефон мистера Чарльстона, директора нового вестминстерского театра. Мне повезло: он оказался на месте, и мы условились, что к половине двенадцатого он подъедет к нам. Не знаю, правда, сможет ли он нам помочь. Гарсия должен был заказать мрамор и приступить к работе над статуей в следующий понедельник. Мрамор оплачивает директор, а гонорар Гарсии на первом этапе составляет двести фунтов. По словам мистера Чарльстона, им ещё никогда не приходилось иметь дела с таким замечательным скульптором. Да ещё и за столь смехотворный гонорар.

— Кровопийцы, — буркнул Аллейн.

— К сожалению, мистер Чарльстон понятия не имеет, где именно собирался работать Гарсия.

— Да, особой помощи нам ждать от него не приходится. Ладно, Фокс, нам предстоит весёленький денёк — нужно проверить все алиби. Я для начала займусь мисс Трой и мисс Босток, а вы возьмите на себя австралийца и Филлиду Ли. В вашу сферу попадают также руководители «Вортекса», тётка Филлиды Ли и портье отеля, в котором останавливался Хэчетт. Мне придётся пообщаться с сэром Артуром Джейнсом, с парикмахерами салона на Бонд-стрит, с мистером Грэхемом Барнсом и с работниками клуба «Юнайтед артс».

— А мистер Джон Белласка, сэр? Друг мисс Трой.

— Да, — кивнул Аллейн. — И с ним тоже.

— А что дальше?

— Если за сегодня управимся, то утром поедем в Боксовер, чтобы встретиться с мистером и миссис Паскоу, у которых в ночь на субботу останавливались Пилгрим и мисс Сиклифф.

Выдвинув ящик стола, он вынул фотографию, на которой были запечатлены ученики Трой.

— Какого роста Гарсия? — спросил он. — По словам Блэкмана, пять футов и девять дюймов. Да, наверное. Пилгрим кажется здесь дюйма на два с половиной повыше, а Ормерин и Хэчетт примерно одного роста с Гарсией. Мисс Босток, мисс Сиклифф и мисс Ли гораздо ниже. Мисс Трой превосходит ростом всех остальных, но Пилгриму добрых пару дюймов уступает. Да, Пилгрим выше всех.

Телефон на столе зазвонил и Аллейн снял трубку.

— Это я, — с обезоруживающей простотой прозвучал голос Найджела.

— Что тебе нужно?

— Я хочу с вами увидеться, Аллейн.

— Где ты находишься?

— В телефонной будке, минутах в пяти от вас.

— Хорошо, заходи. У меня есть для тебя поручение.

— Сейчас буду.

Аллейн положил трубку.

— Это Батгейт, — сказал он Фоксу. — Я как раз собираюсь отправить его к мисс Бобби О'Доуни за эксклюзивным интервью. С тайной надеждой, что она не устоит перед желанием сделать себе бесплатную рекламу, и разоткровенничается. Я на сто процентов убеждён, что она от нас многое скрывает. Занятная особа. Сразу смекнула, что про беременность Сони мы узнаем, и охотно рассуждала на эту тему, стоило же мне употребить слово «шантаж», как она замкнулась в своей раковинке, словно потревоженная устрица. По-моему, ей даже в голову не приходило, что Сонин способ вытягивания денег идёт вразрез с уголовным кодексом. И надо же такому случиться, чтобы именно я — дубина безмозглая — просветил её на сей счёт. Гарсию она панически боится. Свято убеждена, что Соню убил именно он, и всерьёз опасается, что та же участь постигнет и её, если она проболтается.

Аллейн принялся беспокойно мерить шагами комнату.

— Чего-то здесь не то, — произнёс он. — Не складывается у меня чёткая картина.

— Гарсия, — убеждённо произнёс Фокс. — Вот кого нам не хватает.

— Нет, чёрт возьми, дело не в нём. Хотя он и в самом деле — ключевой свидетель. Нет, на язычке мисс О'Доуни вертелось что-то совсем другое… О, вот и он!

Минуту спустя Аллейн уже пояснил прибывшему Найджелу, чего от него ждёт.

— Спасибо, Аллейн, век не забуду такой услуги, — рассыпался в благодарностях журналист.

— Не за что. И не забудь, дружок, что ты выполняешь задание Скотленд-ярда. Тебе необходимо втереться к мисс О'Доуни в доверие. Стоит ей только заподозрить, что ты опубликуешь каждое её слово, и — нам конец. Больше из неё ничего и клещами не вытянешь. Попробуй набросать текст прямо при ней и дай ей прочитать. Пообещай, что больше не добавишь ни строчки. Разве что — с её разрешения. Отщелкай её в любых позах. Вволю — сколько ей захочется. Постарайся подружиться. Попытайся создать впечатление, что разоткровенничался с ней. Можешь сказать, что в Ярде тебе поручили написать статью с разоблачением Сони как шантажистки, если мы только не узнаем от мисс О'Доуни по секрету, как все обстояло на самом деле. Скажи, что мы собираемся обратиться через прессу ко всем её жертвам с просьбой откликнуться и рассказать, как они пострадали. Подчеркни, что всё это нам нужно только для того, чтобы арестовать Гарсию. Понятно?

— Кажется, да.

— Если ты потерпишь неудачу, то мы ничего не теряем. Следовательно, мы ничем не рискуем, и ты можешь вести себя раскованно. Давай, отправляйся.

— Хорошо, — сказал Найджел, но не ушёл. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу и не вынимая руки из кармана.

— Что ещё?

— Помните — в последний раз, когда вы разрешили мне послужить у вас доктором Ватсоном, я составил некий список подозреваемых?

— Да.

— Ну… одним словом, я опять состряпал такой список, — скромно произнёс Найджел.

— Дай взглянуть.

Найджел вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Аллейну.

— Оставь его мне, а сам отправляйся выполнять задание, — улыбнулся Аллейн. — Постарайся быть в лучшей форме.

Батгейт вышел, а Аллейн посмотрел на лежавший перед ним лист бумаги и сказал:

— Я и сам уже подумывал, не сделать ли такой список, но этот прыткий молодой человек опередил меня. Давайте-ка взглянем, что у него вышло.

Фокс в свою очередь посмотрел на бумагу. Найджел озаглавил свой труд — «Убийство натурщицы. Возможные подозреваемые». Далее шло:

1.Гарсия.

Возможность. В пятницу вечером оставался в студии один, после ухода всех остальных. Знал, что к подиуму никто не притронется (так было заведено у Трой).

Мотив. Соня ждала ребёнка. По всей вероятности — от него. Сам он от Сони устал и волочился за Вальмой Сиклифф (по показаниям В.С.). Они поссорились (показания Филлиды Ли) и Гарсия пригрозил Соне, что расправится с ней, если она не оставит его в покое. Возможно, она угрожала, что подаст на него в суд на алименты. Не исключено, что он подсказал ей пошантажировать Пилгрима, а потом забрал деньги. В четыре часа дня курил опиум. Не знаю, сколько времени ему могло понадобиться на то, чтобы оправиться от воздействия наркотика, съездить на машине в Лондон и вернуться.

2.Агата Трой.

Возможность. Могла подстроить ловушку в субботу, по возвращении из Лондона, или в воскресенье. Мы только с её слов знаем, что в субботу днём драпировка была натянута.

Мотив. Соня безнадёжно загубила портрет Вальмы Сиклифф — её самое лучшее творение.

3.Кэтти Босток.

Возможность. То же самое, что у Трой.

Мотив. Соня довела её до белого каления, сорвав позирование для большой картины.

4.Вальма Сиклифф.

Возможность. Сомнительно, но могла приехать из Боксовера ночью, когда все остальные спали. Головная боль могла служить предлогом.

Мотив. Чёткого мотива нет, если не считать загубленного портрета. Могла приревновать Пилгрима к Соне, но вряд ли этого достаточно. Как-никак, она уже и так обошла соперницу на повороте.

5.Бейсил Пилгрим.

Возможность. То же самое, что у Сиклифф. Ему было даже проще. Приняв аспирин, Вальма крепко уснула, а остальные находились далеко и ничего не слышали.

Мотив. Соня шантажировала его, угрожая рассказать его отцу и Сиклифф, что он — отец её ребёнка. Сам Пилгрим, похоже, помешан на собственной добродетели и на невинности Сиклифф. В целом — мотив вполне достаточный.

N.B. В случае, если кинжал воткнули Пилгрим или Сиклифф, Гарсии либо не было в студии, либо он был сообщником. Если он отсутствовал, то непонятно, кто взял фургон и забрал его вещи.

6.Седрик Малмсли.

Возможность. Мог подстроить ловушку, одурманив Гарсию опиумом.

Мотив. Соня шантажировала его, грозя разоблачением по поводу плагиата. Малмсли не из тех людей, кто способен смириться с таким позором.

7.Френсис Ормерин.

Возможность. Если Хэчетт и Малмсли правы, утверждая, что в пятницу, после ухода Ормерина драпировка была смята, и, если Трой права, утверждая, что в субботу, до его возвращения, она уже была натянута, то — возможность отсутствует.

Мотив. Единственный и крайне невероятный — нежелание или неспособность модели усидеть в одной позе.

8.Филлида Ли.

Возможность. Если верить показаниям остальных, то — отсутствует.

Мотив. Отсутствует.

9.Уотт Хэчетт.

Возможность. Если верить Малмсли и Трой, то — отсутствует.

Мотив. Судя по всему, всерьёз недолюбливал натурщицу и ссорился с ней. Соня издевалась над «Асси»(мотив крайне неубедительный).

Примечания. Почти нет сомнений, что убийца — Гарсия. Возможно, разгорячённый опиумом. Сомнения окончательно иссякнут, если он не откликнется на объявления.

Предложение: отыскать склад.»

Аллейн ткнул ухоженным ногтем в последнюю строчку.

— Самая свежая мысль мистера Батгейта.

— Да, — вздохнул Фокс. — Как все это просто на бумаге.

— А мне даже нравится, Братец Лис. Он так старательно расставил всех по полочкам.

— Да, сэр. И мне кажется, что он прав.

— В смысле Гарсии?

— Да. А вы разве так не думаете?

— Эх, Фокс, я же говорил вам, что меня смущает. Нет, я не разделяю вашей уверенности.

— А как быть с кусочком глины, на котором остался отпечаток пальца Гарсии? Его ведь нашли на драпировке, хотя Гарсия вроде бы и не приближался к ней.

— Глину могли подкинуть, Фокс. Возле окна, где он работал, таких комочков оставалось хоть пруд пруди. Мы же и сами нашли несколько штук. Пусть Бейли потрудится над отпечатками.

Аллейн в лабораторию и узнал, что Бейли уже закончил работу и готов представить рапорт. Пару минут спустя Бейли уже сидел у него в кабинете, держа на коленях кипу фотографий.

— Есть что-нибудь новенькое? — спросил Аллейн.

— Да, сэр, в некотором роде, — извиняющимся тоном ответил дактилоскопист.

— Давайте посмотрим.

Бейли разложил фотографии на столе.

— Вот эти отпечатки я снял с пустой бутылки из-под виски, которая стояла под кроватью Гарсии. Они же встречаются в разных уголках спальни, на коробке и на табурете, который служил подставкой для его скульптуры. Несколько штук я нашёл на подоконнике, а отпечатки большого и указательного пальцев обнаружились на выключателе, над кроватью Гарсии. А вот эти, — он указал на второй ряд фотоснимков, — были оставлены на комочках глины, разбросанных на полу. Все они принадлежат тому же лицу, что и первые. Я обозначил их «Гарсия».

— Да, скорее всего, это так и есть, — сказал Аллейн.

— Да. Далее, сэр, отпечатки, которые я снял с трубки и баночки с опиумом. Четыре из них оставлены мистером Малмсли. Все остальные принадлежат Гарсии. А вот эти — с подиума. Я идентифицировал их. Они оставлены мистером Хэчеттом, мистером Пилгримом, и этим французом — мистером Ормерином. Однако вот эти отпечатки, которые принадлежат мистеру Гарсии, оставлены поверх всех остальных.

Аллейн и Фокс молча рассмотрели фотографии. Затем Бейли положил на стол ещё один снимок.

— А вот этот я снял с драпировки. Пришлось с ним повозиться. Вот его увеличенное изображение.

— Гарсия! — в один голос воскликнули Аллейн с Фоксом.

— Да, — серьёзно кивнул Бейли. — Если бы не мельчайшие крупинки глины, мне бы не удалось его снять. А вот с кинжала все отпечатки кто-то тщательно стёр. Скорее всего — тряпочкой для краски, потому что в одном месте на рукоятке я нашёл синее пятнышко. Вот этот отпечаток мне удалось снять с тряпочки. Он совпадает с остальными.

— Опять Гарсия?

— Да, сэр.

— Что ж, мистер Аллейн, мне думается, на этом можно ставить точку, — сказал Фокс.

— Да, сомнений в том, что ловушку подстроил именно Гарсия, у меня больше нет.

— Придётся попросить подмогу, сэр. За это время Гарсия мог уйти уже далеко. Может быть, отложим на время проверку алиби, сэр?

— Нет, Фокс, мне бы не хотелось это откладывать, однако я хочу сделать вам одно предложение. Пусть вместо меня этой проверкой займётся один из ваших людей. Чтобы никто не говорил, что я снимаю все пенки.

— Что вы, мистер Аллейн, такого про вас никто сроду не говорил. Хорошо, мы все сделаем, сэр. Только мне очень хотелось бы знать, как продвигается дело у наших ребят в Холлоуэе.

— А я, — произнёс Аллейн, — съезжу в Брикстон.

Фокс ошарашенно замолчал.

— Вы шутите, сэр? — спросил он наконец с нескрываемым подозрением в голосе.

— Нет, Фокс.

— Но — Брикстон. Почему — в Брикстон?

— Сядьте на минутку, — пригласил Аллейн. — Я вам все объясню.

Глава 17

ЧЕЛОВЕК ЗА СТОЛОМ

На следующий день, 21 сентября, в среду, в четыре часа пополудни изрядно набегавшийся и едва не падающий с ног от усталости Аллейн завернул в последнюю контору по аренде и продаже недвижимости в Брикстоне. Встретил его высокий, довольно молодой блондин.

— Да, сэр? Чем могу служить?

— Боюсь, что моя просьба может и не встретить у вас отклика, — вздохнул Аллейн. — Если вам не составит труда, скажите мне, пожалуйста, нет ли в этом районе пустующих складов или таких складов, часть которых сдали в аренду каким-либо художникам. Причём, сняв помещение, арендатор уехал за границу, предоставив его в распоряжение одного молодого скульптора. Как вы, вероятно, уже догадались, я служу в Скотленд-ярде. Вот моя карточка. Вы не возражаете, если я присяду?

— О, конечно — садитесь, — засуетился молодой человек, довольно удивлённый.

— Трудный выдался денёк, — сказал Аллейн. — Кстати, помещение должно хорошо освещаться. Вот, взгляните на список мест, в которых я уже побывал.

Список оказался довольно длинным. Аллейн потратил на поиски целый день.

Владелец конторы внимательно изучил список, время от времени хмурясь, что-то бормоча себе под нос и с нескрываемым любопытством посматривая на безукоризненно одетого гостя.

— Не связано ли это, — спросил он, кинув выразительный взгляд на лежавшую на столе вечернюю газету, — с розысками исчезнувшего в Баксе джентльмена?

— Связано, — кивнул Аллейн.

— Гарсия, кажется?

— Совершенно верно. Мы опасаемся, что после несчастного случая он мог утратить память. Предполагается, что беднягу занесло в ваш район. Вы можете мне помочь?

— Что ж, давайте посмотрим. Список у вас столь подробный, что я даже не уверен, осталось ли ещё хоть что-нибудь…

Он задумчиво куснул себя за ноготь и раскрыл толстую книгу. Аллейн устало прикрыл глаза.

— Просто поразительно! — воскликнул вдруг молодой человек. Оказывается, едва ли не во всех окрестных складах сдаются помещения, а мы даже не слышали об этом! Ну и чудеса! Вы понимаете, к чему я клоню?

— Увы, да, — вздохнул Аллейн.

— Вот, смотрите. «Солли и Перкинс». Склад у них здоровенный, хотя, как мне говаривали, дела у них идут не лучшим образом. Дальше: текстильная фабрика Андерсона, хранилище подержанных машин Лэмптона. Это — на Галпер-роу, за Корнуолл-стрит. Прямо напротив тюрьмы. В аккурат по вашей части, инспектор.

Он визгливо расхохотался.

— Да, очень забавно, — согласился Аллейн.

— Как раз вчера ко мне заходил управляющий от Лэмптона — они арендуют у меня несколько домов. Он даже упомянул, что у них много пустующих площадей, и предложил, если кому понадобится, хранить там мебель до переезда. Да, вот это вам может подойти.

— Что ж, попытаю счастья. Как, говорите, зовут этого управляющего?

— Мак-Калли. Тед Мак-Калли. Мы с ним приятели, так что можете смело на меня сослаться. Моя фамилия Джеймс. Кстати, если хотите, я могу сходить с вами.

— Нет, спасибо, не смею вас беспокоить, — твёрдо сказал Аллейн, поспешно вставая. — Огромное спасибо. До свидания.

Он пулей вылетел из конторы мистера Джеймса, прежде чем благожелательный молодой человек успел настоять на своём предложении. Небо уже затянулось свинцовыми тучами и зарядил мелкий дождь. Аллейн поднял воротник плаща, надвинул на лоб шляпу и, стиснув зубы, зашагал по направлению к Брикстонской тюрьме. Хранилище подержанных машин Лэмптона располагалось в самом конце Галпер-роу, короткого тупичка, аппендиксом отходившего от Корнуолл-стрит. Судя по кипевшей во дворе работе, здесь не только торговали подержанными машинами, но и ремонтировали аварийные. На первом этаже Аллейну бросились в глаза высоченные стеллажи, уставленные всевозможными запасными частями — от корпусов и шасси, до колёс и двигателей.

Аллейн спросил, можно ли увидеться с мистером Тедом Мак-Калли, и минутой спустя к нему вышел здоровенный верзила в замасленном комбинезоне, на ходу вытирая руки о кусок ветоши.

— Да, сэр? — жизнерадостно прогудел он.

— Я ищу свободную, хорошо освещённую комнату, которую можно использовать как студию для художника, — сказал Аллейн. — Мистер Джеймс сказал, что вы можете мне помочь.

— Берт Джеймс? — радостно осклабился гигант. — А ему-то какое дело? Хочет, небось, пройдоха, свои комиссионные урвать?

Аллейн достал сигареты.

— Закуривайте. Эта штуковина выдержит мой вес?

— Спасибо, сэр. Нет, я бы на вашем месте сюда не садился — здесь грязно. Вот, присядьте на этот ящик.

— Спасибо. Так есть у вас пустующие помещения под студию?

— Нет, но меня несколько удивляет, что вы ищете именно это.

— Почему?

— Да совпадение просто забавное.

Аллейн едва сдержался, чтобы не лягнуть его.

— А в чём дело? — с деланным безразличием спросил он.

— Да, так. Мир ведь, как говорится, тесен, сэр. Верно?

— Да, как спичечный коробок, — кивнул Аллейн, готовый уже лезть на стенку.

— Точно. Так вот, я толкую, совпадение-то какое. Вы, небось, с ног сбились, разыскивая подходящее помещение?

— Да, с одиннадцати утра тут рыскаю.

— Вот и я говорю. А потом, значит, заглянули к Берту Джеймсу, который послал вас ко мне. Хотя я готов поклясться, что Берт просто пальцем в небо попал. Так что это, считайте, двойное совпадение.

— Что именно? — спросил Аллейн, шумно сопя.

— Да я же вам уже битый час пытаюсь втолковать, — удивился мистер Мак-Калли. — У нас-то здесь, видите ли, того, что вам нужно, нет, но вот за углом, в нашем складе, есть в самый раз именно то, о чём вы мечтаете. Мансарда с застеклённой крышей. Парафиновое отопление. Электрический свет. Огромная площадь. Пальчики оближете.

— Могу я взглянуть…

— О! Вот в том-то и закавыка. Оно уже вроде бы сдано.

— Что значит — «вроде бы»?

— Вот в чём совпадение. Снял-то его как раз художник, в аккурат вроде вас.

Аллейн стряхнул пепел с кончика сигареты.

— Неужели?

— Да. По фамилии Грегори. Когда-то он частенько сюда заглядывал. Как-то раз даже сфотографировал нас. На кой черт — не могу взять в толк. Сами судите, зачем…

— Он сейчас там, в студии? — перебил Аллейн, теряя остатки терпения.

— Да нет, говорю же вам, — обиделся верзила. — Его уже три месяца тут нет. Он в Гонгконге.

— Понятно, — сказал Аллейн. А сам подумал: «Полегче, нельзя давить на этого мастодонта».

— Да, вот, представьте себе, засел в Гонгконге и малюет желтозадых.

— А не мог бы он сдать это помещение в субаренду?

— Не знаю, как насчёт «мог», но только ни черта у вас не выйдет.

— Почему? — насторожился Аллейн.

— Потому что он уже впустил туда другого.

— Ясно. Значит там сейчас кто-то есть?

— Вот тут-то и начинается самая потеха. Нет. Этот тип так и не объявился.

«О, дьявольщина», — выругался про себя Аллейн. — «Вот так офицеры Ярда и становятся на тропу уголовщины».

— Да, так и не объявился, — повторил его мучитель. — Я даже спросил вчера босса, нельзя ли закинуть туда кое-какую мебелишку на Рождество, а то мы с женой собрались переезжать на новое место…

Он бубнил и бубнил. Аллейн, сжав кулаки, слушал с сочувственным выражением на лице.

…вот, значит, а босс и говорит, что пожалуйста, мол, Бога ради, но надо только удостовериться, что этот тип точно не приедет, не то ему будет неловко перед мистером Грегори, который отдал тому свой ключ. Вот, такие дела.

— А как зовут того типа? — не удержался Аллейн.

— А я почём знаю? — прогромыхал мистер Мак-Калли, рассеянно забирая из руки Аллейна пачку сигарет. — Впрочем, постойте-ка. Странная такая фамилия. Чего-то мне напомнила. Да, из мультиков. Как там этих бестий звали? Крылатых.

— Вампиры? — наугад предположил Аллейн.

Гигант обиженно хрюкнул.

— Какие ещё вампиры? Я про крылатых говорю — образины такие. Из Древней Греции.

— Эринии? Фурии? Гарпии?

Лицо мистера Мак-Калли прояснилось.

— О, точно! Я же говорил — крылатые. Гарпия. Только не совсем…

— Может — Гарсия?

— Гарсия! Я же вам так сразу сказал. Конечно — Гарсия! Кто же ещё. — Он радостно заржал.

Аллейн резко встал.

— Послушайте, — сказал он. — Дайте мне хотя бы взглянуть на это помещение. Просто посмотреть, устроит оно меня или нет.

— Что ж, Бога ради. Босса сейчас нет, да и потом — чего тут дурного? Особой беды ведь не случится, верно? Не знаю только, на кой черт вам это сдалось. Смотреть там нечего. Туда уже недели три никто не заходил. Ладно, сейчас прихвачу ключ и провожу вас. Эй, Фред!

— Че? — послышался хриплый голос из мастерской.

— Я схожу на склад. Минут через десять вернусь.

— Угу.

Мистер Мак-Калли снял с доски ключ, набросил на плечи видавший виды макинтош и, все так же треща без умолка, толкнул боковую дверь и вывел Аллейна в проулок.

Дождь усилился. В воздухе висел устойчивый запах гнили, копоти, машинного масла и затхлой сырости. Под ногами хлюпали грязные лужи.

— Ну и погодка, — сплюнул мистер Мак-Калли. — Собаку на улицу не выгонишь.

Они свернули за угол и гигант, пройдя несколько ярдов, остановился перед обшарпанной двустворчатой дверью, запертой на висячий замок.

— Вот и пришли, сэр. Щас, я мигом отомкну. Замок, боюсь, проржавел.

Пока он возился с замком, Аллейн осмотрелся по сторонам. Мрачная картина почему-то напомнила ему петербургские трущобы, описанные Достоевским. Наконец, ключ заскрежетал, Мак-Калли снял цепь и распахнул увесистые створки. Несмазанные дверные петли протестующе заскрипели.

— Черт, темно, как в гробу, — буркнул Мак-Калли. — Щас свет включу.

Внутри и впрямь было темно, хоть глаз выколи. С грязной застеклённой крыши едва брезжил серый свет, но уже в паре ярдов от них помещение утопало во мраке. Шаги мистера Мак-Калли загромыхали по половицам.

— Не помню, где тут этот выключатель, — пожаловался он, вслепую шаря руками по стенам. Наконец, послышался щелчок и над головой Аллейна немощно вспыхнула лампочка, покрытая несколькими тоннами пыли.

— О, совсем другое дело, — довольно прогудел Мак-Калли.

Сначала студия показалась Аллейну почти пустой. У стены выстроились несколько холстов лицевой стороной внутрь. Примерно посередине помещения одиноко торчал мольберт, за которым виднелись большой ящик, несколько стульев и какие-то свёртки. У противоположной стены, почти полностью утопая в тени, высился стол. Аллейн с трудом различил его угол. В воздухе стоял кисловатый запах.

— Невесёлое место, да? — хмыкнул Мак-Калли. — Да и пахнет, как в зверинце. Тут где-то хранились аккумуляторы. Должно быть, этот обормот расколотил какой-то из них.

— Постойте минутку, — Аллейн предостерегающе поднял руку.

Однако верзила его не услышал.

— Здесь должен быть другой выключатель, — сказал он, устремляясь в тёмный угол. — Ух, ни черта не видно, — буркнул он, споткнувшись о какой-то невидимый предмет. — Ну и вонища здесь! Как будто он тут…

Голос его сдавленно оборвался, словно кто-то вбил в пасть Мак-Калли кляп. Помещение наполнилось дробным шумом дождя и отвратительным запахом.

— В чем дело? — резко спросил Аллейн.

Ответа не последовало.

— Мак-Калли! Не двигайтесь!

— Кто это? — в голосе гиганта звучал животный ужас.

— Кто? Где вы?

— Здесь… кто… О Боже!

Аллейн проворно пробрался на звук его голоса.

— Оставайтесь на месте! — приказал он.

— За столом кто-то сидит, — сдавленно прошептал Мак-Калли.

Аллейн поравнялся с ним и крепко ухватил за локоть. Здоровяк дрожал, как озябшая собачонка.

— Вон там… Смотрите!

Глаза Аллейна немного привыкли в темноте. Он разглядел, что за столом и впрямь распростёрся какой-то человек. Приникнув подбородком к столу, с раскинутыми в стороны руками, он, казалось, смотрел прямо на гостей. Лицо неясно желтело в темноте. Не выпуская локтя Мак-Калли, Аллейн полез второй рукой в карман за фонариком. Мак-Калли безостановочно ругался.

Луч фонаря метнулся к столу и выхватил из мрака лицо сидевшего за столом человека. Точнее — монстра. Зрелище, представшее перед Аллейном, было совершенно чудовищным. Вылезшие из орбит глаза, распухший зеленовато-жёлтый язык, посиневшее, с ядовитыми серными разводами лицо. Вырвав руку из тисков Аллейна, Мак-Калли судорожно схватился за горло.

Аллейн медленно прошагал к столу и остановился. Пятно света расширилось, выхватив из мрака перевёрнутую чашку и бутылку. Тишину нарушали только глухие стоны Мак-Калли.

— О Боже! — подвывал он. — Боже, спаси меня грешного!

— Отправляйтесь в свою контору, — приказал Аллейн. — Позвоните в Скотленд-ярд. Объясните, как сюда проехать. Передайте, что звоните от имени инспектора Аллейна. Пусть пришлют Фокса, Бейли, Томпсона и полицейского врача. И — поживее!

Он развернул Мак-Калли на сто восемьдесят градусов, подтолкнул и, поддерживая обмякшего гиганта, сопроводил к выходу. Возле дверей Аллейн, убедившись, что Мак-Калли надёжно опирается спиной о стену, извлёк из кармана записную книжку.

— Сейчас я вам все запишу.

Он быстро настрочил послание, вырвал листок и посмотрел на Мак-Калли. Лицо великана было мертвенно-бледным, губы мелко тряслись.

— Вы можете взять себя в руки? — спросил Аллейн. — Или мне пойти с вами? Я предпочёл бы, чтобы вы справились сами. Я инспектор уголовной полиции. Мы уже давно разыскиваем этого человека. Решайтесь же — вы способны мне помочь?

Мак-Калли провёл тыльной стороной руки по губам.

— Он мёртв? — прохрипел он.

— О Боже — конечно же! Вы сможете позвонить в Ярд? Я не хочу давить на вас. Только ответьте мне — в состоянии вы это сделать, или нет?

— Подождите минутку.

— Разумеется.

Выглянув наружу, Аллейн осмотрелся по сторонам. По Корнуолл-стрит в отдалении не спеша шествовал констебль.

— Оставайтесь здесь, — бросил он и бегом устремился на улицу. Представившись констеблю, он отправил его звонить в Ярд, а сам вернулся к Мак-Калли.

— Все в порядке, я нашёл полицейского. Посидите пока здесь. — Он придвинул под подгибающиеся ноги гиганта деревянный ящик. — Извините, что втянул вас в такую историю. Сидите здесь и никого не пускайте. Как только я найду дальний выключатель и включу свет, закройте эти двери. В мою сторону не смотрите.

— Если можно, сэр, я подожду снаружи, — слабым голосом попросил Мак-Калли.

— Разумеется. Но ни в коем случае не разговаривайте ни с кем, кроме представителей Скотленд-ярда.

Подсвечивая себе фонариком, Аллейн возвратился к столу, нашёл выключатель и повернул его. В тот же миг сзади послышался скрип, а затем негромкий хлопок — Мак-Калли закрыл дверь.

Вторая лампочка оказалась более яркой. Склонясь над трупом, Аллейн приступил к осмотру. Прикоснулся к телу — оно оказалось довольно мягким и податливым на ощупь. Одет был покойник в старенький дождевик и сильно поношенные серые брюки. Руки выглядели расслабленными, но, судя по их положению, мужчина хватался за край стола. Кончики длинных пальцев были выпачканы засохшей, потрескавшей глиной. Ладони с тыльной стороны испещрены желтовато-бурыми пятнами. Аллейну пришлось сделать над собой изрядное усилие, чтобы осмотреть лицо. Желтоватые пятна просвечивали и сквозь реденькую бородку. Рот был разорван, и Аллейн, лишь бросив взгляд на ногти, понял — чем именно. Мрачные свидетельства ужасной смерти, постигшей этого человека, виднелись также на подбородке трупа, на столе и на полу.

Аллейн осмотрел бутылку и чашку. На этикетке бутылки алел отчётливо видимый крест. Бутылка была почти пуста, а под самым горлышком в древесине стола зиял глубоко разъеденный желобок. Нимб прожжённой древесины окружал и донышко чашки. Когда мужчина усаживался за стол, тот был покрыт густым слоем пыли. Вокруг, где дёрнувшиеся руки смели со стола всё, что на нём было, пыли оставалось совсем мало. Пол вокруг усеивали бесчисленные осколки фарфора и какие-то причудливые деревянные инструменты. Взгляд Аллейна медленно переместился на ноги мертвеца. Старенькие, давно не чищенные, но и не слишком грязные туфли. Одна нога была поджата под стул, а вторая обвилась вокруг ножки стола. Все в этой страшной позе указывало на невыносимые муки, в каких умирал этот человек.

Аллейн подошёл к ящику. Сработан он был на совесть. Ширина его в поперечнике составляла около пяти футов. С одной стороны крышка запиралась на засов. Ящик стоял незапертый. Натянув перчатки, Аллейн осторожно приподнял крышку. Внутри, на платформе с колёсиками стоял бесформенный объект, завёрнутый тряпьём. «Комедия и трагедия», — вполголоса произнёс Аллейн. Он внимательно обшарил пол возле стола и, подобрав одну или две прядки темно-русых волос, аккуратно упрятал их в конверт. Затем пристально осмотрел голову трупа.

Послышались голоса и двери распахнулись. Снаружи под проливным дождём темнели только что подъехавшие полицейский автомобиль и фургончик для перевозки трупов. В проёме дверей показались Фокс и Бейли. Аллейн вытащил из кармана шёлковый носовой платок, набросил на голову трупа и быстро прошагал к дверям.

— Привет, Фокс.

— Добрый вечер, сэр. Что случилось?

— Заходите. Кертис здесь?

— Да. Сюда, доктор.

Доктор Кертис выбрался из машины и, прикрывая голову руками, быстро нырнул в двери.

— Что вы тут, черт побери, нашли, Аллейн?

— Гарсию, — ответил Аллейн.

— Как, здесь! — воскликнул Фокс.

— Он мёртв? — спросил Кертис.

— Даже очень. — Аллейн взял Фокса за локоть. — Прежде чем вы увидите его труп, — сказал он, — я хочу вас всех предупредить: зрелище крайне, на редкость неприятное. Не для слабонервных.

— Вы нас предупреждаете? — изумился Фокс.

— Да, Фокс, не удивляйтесь. Я знаю, что мы все — люди привычные, но такого мне лично видеть ещё не приходилось. Мне кажется, что он выпил азотную кислоту.

— О Боже! — вырвалось у Кертиса.

— Идёмте, — кивнул Аллейн.

Он провёл их к столу. Фокс, Бейли и Кертис остановились у трупа, молча разглядывая его.

— Ну и вонища, — сказал Фокс.

— Можете закурить, если хотите, — предложил Аллейн. Отказываться никто не стал.

— Что ж, — произнёс Кертис, затянувшись, — пожалуй, я приступлю к осмотру.

Он протянул руку и осторожно стащил платок с головы мертвеца.

— О, дьявол! — вырвалось у Бейли. Фокс скривился.

— Приступайте, док, — хрипло сказал Аллейн. — А вы, Бейли, снимите отпечатки. Нет сомнений, что это Гарсия. Проверьте потом, есть ли отпечатки на бутылке и чашке. Только сначала надо все это заснять. Где Томпсон?

Томпсон, загрузившись оборудованием для фотосъёмки, уже входил в двери. Закипела привычная работа. Дождавшись, пока Томпсон закончит фотографировать труп, Аллейн набросил на него простыню и заговорил:

— Я расскажу вам, что мне удалось обнаружить, а вы Бейли, продолжайте заниматься отпечатками. Мой чемоданчик у вас? — Бейли кивнул. — Отлично. Нужно взять образцы этой бурой массы на полу.

— Позвольте мне заняться этим, сэр, — попросил Фокс. — А то я томлюсь без дела.

С улицы послышался какой-то шум и вошёл констебль.

— В чем дело? — резко спросил Аллейн.

— К вам какой-то господин, сэр.

— Батгейт?

— Так точно, сэр.

— До чего же настырный субъект. Пусть подождёт снаружи. Нет, минуточку… Ладно, впустите его.

Стоило Найджелу войти, как Аллейн напустился на него:

— Как ты пронюхал о случившемся?

— Я был в Скотленд-ярде. Мне сказали, что вы ещё не возвращались, и тут я вижу: Фокс со всей братией усаживаются в машину, а за ними уже и фургон выезжает. Ну я, недолго думая, сигаю в такси и качу следом за ними. А что случилось? Воняет тут, как в помойке.

— Я впустил тебя только лишь для того, чтобы ты не тиснул какую-нибудь белиберду в свою бульварную газетёнку. Посиди в углу и не раскрывай рта.

— Ладно, ладно.

Аллейн обратился к остальным:

— Продолжайте. Не убирайте пока труп, Кертис.

— Хорошо, — кивнул доктор Кертис, протирая руки эфиром. — Рассказывайте, Аллейн. — Неужели этот бедолага и вправду наглотался азотной кислоты?

— Похоже, что да.

— Не лучший способ свести счёты с жизнью.

— Он не знал, что это азотная кислота.

— Несчастный случай?

— Нет. Убийство.

Глава 18

ОДИН ИЗ ПЯТЕРЫХ

— Мне кажется, — произнёс Аллейн, — что лучше начать вот с этого ящика.

Он посветил внутрь фонариком.

— Судя по всему, под этим тряпьём мы найдём глиняную модель скульптуры «Комедия и трагедия», заказанную Гарсии вестминстерским театром. Посмотрим мы её позже, когда Бейли проверит, нет ли на ящике отпечатков пальцев. Пока же основной вопрос следующий: каким образом ящик оказался здесь?

— Я предполагаю, что его доставили сюда в фургоне мисс Трой, — произнёс Фокс, прикрывая нижнюю часть лица носовым платком.

— По-видимому, да, Братец Лис. Свидетельств тому мы с вами обнаружили целую уйму. Да и количество израсходованного бензина тоже укладывается в эту версию. Однако все это удовлетворило бы нас только в том случае, если бы Гарсия, доставив груз сюда, лично возвратил бы фургончик в гараж Татлерз-энда. Теперь же дело обстоит совсем иначе. Очевидно, что фургончик доставил в гараж кто-то другой, кто предпочёл умолчать о содеянном.

— Может быть, всё-таки вернул его Гарсия, а сам затем возвратился сюда, в Лондон, воспользовавшись каким-то иным транспортом, — предположил Фокс.

— Не думаю, — покачал головой Аллейн. — Вспомните, в каком состоянии он пребывал вечером в пятницу. Не похоже, чтобы человек, одурманенный наркотиком и алкоголем, сумел бы без посторонней помощи подогнать к студии фургон, аккуратно загрузить в него скульптуру, привезти сюда, разгрузиться, в ту же ночь возвратиться в Татлерз-энд, а потом опять мчаться сюда на неведомом попутном транспорте. Другое дело, если кто-то другой, зайдя в пятницу вечером в студию и застав Гарсию в полубессознательном состоянии, предложил ему свою помощь. Этот человек мог сказать Гарсии, что сначала отвезёт его в Лондон, а затем сам пригонит машину обратно. Разве это противоречит каким-либо имеющимся фактам? По-моему — нет. Можем ли мы найти факты, подтверждающие эту версию? Думаю, что да. Бейли, вы уже осмотрели бутылку?

— Да, сэр. Я обнаружил на ней вполне чёткие отпечатки большого, указательного и среднего пальцев левой руки умершего.

— Очень хорошо. А теперь — взгляните на его руки. — Трупное окоченение уже прошло. Тело совсем дряблое — видите? Однако обратите внимание на разницу между левой и правой руками. На правой руке пальцы до сих пор слегка скрючены. Вот здесь на столе видно, где он пытался ухватиться. Вы уже сфотографировали, Томпсон? Хорошо. Трупное окоченение прошло и пальцы, как видите, обмякли. А теперь — обратите внимание на левую руку. Она совершенно расслаблена, а пальцы выпрямлены. Вот здесь, слева, на нижней поверхности кромки стола, остались четыре отпечатка. Они довольно смазанные, но жирные. Такое впечатление, что кто-то оторвал его пальцы от нижней поверхности стола в то время, когда Гарсия за него цеплялся. Вполне вероятно, что это случилось, когда тело несчастного содрогалось в спазмах.

— Да, похоже, — кивнул Фокс.

— Кстати, Бейли, вам удалось найти на столе отпечатки пальцев его левой руки?

— Нет, сэр.

— Значит, мы на верном пути. Давайте посмотрим теперь на чашку. По всей видимости, на дне её осталась азотная кислота, да и окружает чашку пятно, которое тоже, по всей вероятности, оставлено азотной кислотой. Бейли, что за отпечатки вы нашли на чашке?

— Все пять пальцев левой руки, сэр.

— Ага! — торжествующе воскликнул Аллейн. — Теперь посмотрите на эти следы на столе. Когда Гарсия сел за него, стол был покрыт густым слоем пыли. Обратите внимание — сколько пыли на рукавах. Очевидно, что пыль он стёр, когда резко взмахнул руками, сметя при этом со стола всё, что на нём было. Примерно так. — Аллейн приподнял обе руки мертвеца и провёл ими по столу. — Видите, следы в точности совпадают. А на полу разбросано всё, что он смахнул — инструменты скульптора, осколки тарелки, кюветки для гравирования и прочее. Вы согласны с этим предположением?

— Конечно, — подтвердил Фокс.

— Хорошо. Теперь обратите внимание на бутылку с чашкой — они стоят совсем рядом с ним, как раз там, откуда он их должен был неминуемо сбросить, взмахнув руками. Почему же они оказались здесь?

— Кто-то поставил их сюда после его смерти, — догадался Кертис.

— Правильно. — Аллейн посмотрел на доктора. — Что происходит, когда выпьешь азотную кислоту?

— Концентрированную?

— По-видимому, да.

— Последствия бывают скоротечны и ужасны. — Кертис поморщился. — Фактически мгновенный шок, а сразу за ним — неконтролируемые спазмы. Движения рук, о которых вы говорили, были конечно же чисто спазматическими — ни на какой осознанный поступок человек в таком состоянии не способен. К слову сказать, Аллейн, я не могу поверить, чтобы нормальный человек выпил азотную кислоту, не сознавая всех роковых последствий.

— Нормальный — да. А — одурманенный опиумом? Мучимый жаждой? Если он попросил воды, а ему дали кислоту?

— Это, конечно, чуть более вероятно, но все же…

— А если он спал на стуле, открыв рот, а кислоту ему влили насильно? — предположил Аллейн.

— Что ж, — Кертис пожал плечами, — тогда бы это все объяснило.

— Возможно, так оно и случилось, — сказал Аллейн. — Следы кислоты видны на всем лице. Взгляните также на его затылок. — Кертис и Фокс подошли вплотную к трупу. — Посветите фонариком, Фокс. Видите, волосы здесь и здесь вырваны. Несколько клочьев я нашёл на полу, позади стула. В конце одной прядки видны обрывки кожи. Как это объяснить? Я полагаю, что его держали сзади за волосы. Это подтверждается и следами, оставленными кислотой на его лице. Вот, взгляните — очевидно, что ручейки стекали изо рта по щекам и за ушами. Такое возможно только в том случае, если голова его была запрокинута назад. Станет ли кто-нибудь пить в такой неудобной позе? А теперь представьте, что кто-то сзади держит его за волосы и льёт в рот кислоту. Гарсия сразу испытывает дикий шок, он задыхается, судорожно дёргается, загребает руками, а кислота льётся и льётся. О Господи…

Послышался сдавленный звук.

— Выйди, Батгейт. Это зрелище не для тебя. Итак, — продолжил Аллейн, — пока все найденное указывает на то, что Гарсию убили. Напоив его кислотой, убийца затем оторвал его левую руку от стола и приложил пальцы к бутылке и чашке, которые поставил на стол. Кертис, через какое время должна была наступить смерть?

— Трудно сказать. Часов через четырнадцать. Может — больше, может — меньше.

— Четырнадцать часов! Проклятье! Тогда от наших выводов камня на камне не остаётся.

— Погодите, Аллейн. Сколько он мог выпить?

— Бутылка была наполнена доверху. Мисс Трой и мисс Босток сказали, что её наполнили только утром в пятницу. Пусть даже половина расплескалась, всё равно оставалось очень много.

— Тогда это меняет дело, — сказал Кертис. — Господи, даже представить страшно. В таком случае, если струю кислоты непрерывно вливали ему в рот, пока он сидел с запрокинутой головой, он мог умереть уже через пару минут из-за удушья, вызванного спазматической остановкой дыхания. Да, заметьте — части его лица, не обезображенные кислотой, имеют синюшный оттенок. Это свидетельствует об удушье. Я постараюсь как можно быстрее провести вскрытие и тогда скажу наверняка.

* * *

Когда они вернулись в Ярд, уже почти стемнело. Аллейн прошёл прямиком в свой кабинет. Фокс и непривычно молчаливый Найджел проследовали за ним. Аллейн уселся за стол. Фокс зажёг свет.

— Хотите выпить, сэр? — предложил он, кинув взгляд на Аллейна.

— Выпить нам бы всем не помешало. Не знаю, Батгейт, какого черта ты сюда притащился, но если тебя стошнит, то уж лучше не здесь.

— Нет, я уже очухался, — натужно улыбнулся журналист. — Я хотел с вами посоветоваться, как мне быть? Утренний выпуск…

— … пусть сгорит в геенне огненной, — закончил за него Аллейн. — Ладно, черт с тобой! Можешь рассказать своим акулам, что мы его нашли, однако напиши, что речь, по всей видимости, идёт о самоубийстве. Больше ни слова.

Найджел, рассыпавшись в благодарностях, помчался в редакцию.

— Что вы на меня так смотрите, Фокс? — спросил Аллейн. — У меня лицо испачкано, что ли?

— Нет, сэр, вы просто бледны, как полотно, — сочувственно произнёс Фокс. — Вот, выпейте из моей фляжки.

— Спасибо, дружище, — заставил себя улыбнуться Аллейн. — Давайте выпьем вместе. И — подведём итоги. Вы согласны с моей теорией?

— Целиком и полностью, сэр. Однако, одно дело, иметь набор косвенных доказательств, а совсем другое — припереть убийцу к стенке неопровержимыми фактами. Да, мы знаем, что Гарсия мог покинуть Татлерз-энд вечером в пятницу или, в крайнем случае — рано утром в субботу. Но вот кто из наших маэстро мог составить ему компанию, сбежав хотя бы на пару часов?

— Да, по меньшей мере.

— Как вы думаете, не мог ли он встретиться здесь с кем-то из тех, кто уезжал в Лондон?

— Чтобы этот некто убил его, вернул фургон в Татлерз-энд, а затем вернулся в Лондон? Каким образом?

— Да, это непонятно.

— Повторяю, Фокс, я не верю, чтобы Гарсия мог, находясь в полубесчувственном состоянии, погрузить свои вещи в фургон и самостоятельно добраться до Лондона. Мы ведь ещё не знаем даже, умеет ли он водить машину, и я нисколько не удивлюсь, если окажется, что — нет. Да и потом, алиби лондонской компании мы проверили едва ли не по минутам — никто из них улизнуть не мог. Вот Малмсли меня беспокоит. Не мог ли он задержаться и не сесть на шестичасовой автобус? Где там у нас это дело?

Фокс достал нужную папку и пролистал бумаги.

— Вот, сэр. Кондуктор с того рейса утверждает, что в Боссикоте в автобус сели четверо: женщина и трое мужчин. Насчёт бороды он точно не уверен, но на одном из мужчин была широкополая шляпа и шарф, так что бороды он мог и не приметить. Шляпу с широкими полями мы у Малмсли нашли, но иными доказательствами пока не располагаем.

— Да, это верно. Потом, как тогда быть с его ужином в «Савое» и вечером, проведённым с другом? Нет, это тоже не вяжется.

— Тогда из всех лондонцев остаются мисс Трой и мисс Босток. — Фокс послюнявил палец и перевернул пару страниц. — Вот, нашёл. Все их показания проверены и сходятся. Портье в клубе подтвердил время их возвращения. Мисс Босток вернулась около часа, а мисс Трой — в двадцать минут третьего. Я беседовал с мистером Беллаской, другом мисс Трой, и он подтвердил, что отвёз её в клуб в это время.

— Насколько он надёжен?

— Впечатление у меня осталось вполне благоприятное, сэр. Он очень волнуется по поводу мисс Трой. Несколько раз звонил, но она не захотела, чтобы он приехал в Татлерз-энд. Он очень открытый и прямодушный — пожаловался мне, что Трой всегда обращается с ним, как с мальчишкой-школьником. По словам портье, ночью ни мисс Трой, ни мисс Босток больше не выходили, но проверить это трудно. Мало ли, может он уснул? Гараж на ночь не запирают. Машина мисс Трой стояла возле самого входа. По словам сторожа, ночью никто не выезжал, но около трех часов он ненадолго отлучался, попить кофе. — Фокс поднял глаза от бумаг, посмотрел на бледное лицо Аллейна и прокашлялся. — Вы только не подумайте, сэр, я вовсе ни к чему не клоню.

— А я и не думаю, — сказал Аллейн. — Продолжайте.

— Как бы то ни было, сэр, окончательно сбрасывать со счётов обеих дам и мистера Малмсли я бы пока не стал. Учитывая, что у мисс Ли, мистера Хэчетта и мистера Ормерина алиби железные, у нас остаются пятеро: достопочтенный мистер Пилгрим, мисс Сиклифф, мисс Трой, мисс Босток и мистер Малмсли.

— Да, — кивнул Аллейн. — О Господи, Фокс, я ведь совсем забыл спросить Батгейта, удалось ли ему чего-нибудь выудить у мисс Бобби О'Доуни. Надо же так опростоволоситься. Хорошо, старина, я пойду к помощнику комиссара, затем настрочу рапорт, а потом мы с вами продолжим наши бдения.

Разговор с помощником комиссара порядком затянулся. Затем Аллейн подготовил рапорт и поехал вместе с Фоксом домой, на Ковентри-стрит. Поужинав, сыщики снова погрузились в изучение материалов.

В одиннадцать часов, когда работа была в самом разгаре, заявился Найджел.

— Ты весьма кстати, — сказал Аллейн. — Я как раз собирался тебя разыскивать.

— Я так и догадался, — скромно произнёс репортёр.

— Налей себе чего-нибудь из бара. Как прошла встреча с мисс Бобби О'Доуни? Я уже видел, что твоя газетёнка тиснула её умопомрачительную фотографию.

— Да, вам понравилось? Мы с ней поладили. Наболтались до упада.

— О чем-нибудь полезном, надеюсь?

— Откровенно говоря, с вашей точки зрения, мой визит прошёл, возможно, и не совсем удачно. Она без конца твердила, что не позволит оклеветать Соню, которая была её закадычной подружкой, да и вообще — настоящим ангелочком. Я сводил её в ресторан и угостил обедом с шампанским, расходы на которое, надеюсь, возместит Ярд. Язык у Бобби развязался, но особой пользы из этого я не извлёк. Я признался, что знаю про попытки шантажировать Малмсли и Гарсию, но, по словам Бобби, все это Соня затеяла просто так, потехи ради. Я поинтересовался, не пыталась ли она таким же образом подшутить над кем-нибудь ещё, на что Бобби, весело похихикав, посоветовала мне «не совать своё рыло в чужие дела». Правда, затем, пару бокалов спустя, рассказала, что Соня взяла с неё страшную клятву о неразглашении, но, едва замолчав, добавила нечто, показавшееся мне важным. Я даже заучил наизусть. Вот: «Теперь понимаешь, дорогуша, почему я, связанная по рукам и ногам такой клятвой, должна помалкивать про пятничный вечер?» И присовокупила, что боится мести Гарсии. «Если он узнает, что я проболталась, то пришьёт меня с такой же лёгкостью, как и Соню». Вот так, значит, а потом — шампанское иссякло и нам пришлось расстаться.

— Что ж, за шампанское я с тобой расплачусь, — пообещал Аллейн. — Черт бы побрал эту девицу. Держу пари, Фокс, что ей известно, с кем встречался Гарсия в пятницу. Теперь уже ясно, что не с Соней. Соня ведь провела уик-энд у неё. А если не с Соней, то — с кем?

Зазвонил телефон. Аллейн снял трубку.

— Аллейн слушает. Да, Бейли. Что? Понятно. Он уверен? Хорошо. Спасибо.

Он положил трубку и посмотрел на Фокса.

— Дырка в обшлаге плаща Пилгрима прожжена не сигаретой, а кислотой, — сказал он. — Вполне возможно, что азотной.

— Вот это да, — медленно проговорил Фокс, вставая.

— Вот вам и ответ! — вскричал Найджел. — Теперь дело в шляпе. Как на блюдечке, Аллейн, — и мотив и возможность. Тем более, что его видели в ту ночь под окном студии. Мне сразу же показалось, что это не Малмсли, а Пилгрим.

— В таком случае, — сказал Аллейн, — нужно как можно скорее навестить мистера и миссис Паскоу в Боксовере, у которых Пилгрим и мисс Сиклифф провели ночь с пятницы на субботу. Что ж, спокойной ночи, Батгейт. Я настолько признателен за твою помощь с мисс Бобби О'Доуни, что даже не расскажу твоей жене, что ты якшаешься с хористочками и прочими сомнительными личностями. Счастливо.

Глава 19

ОТКРОВЕНИЯ КАПИТАНА ПАСКОУ

В четверг, в одиннадцать утра, по завершении первого этапа дознания, Аллейн подозвал Фокса и, взяв за локоть, увлёк в сторонку.

— Поехали в Боксовер, Братец Лис. Матушка разрешила мне взять её машину — так мы будем меньше бросаться в глаза. Подождите меня там, старина.

Он проводил Фокса взглядом, а сам бегом устремился к боковому выходу, напротив которого Трой как раз усаживалась в свой автомобильчик. Аллейн приближался сзади, поэтому Трой сразу его не заметила. Остановившись возле дверцы, Аллейн почтительно снял шляпу. Трой сидела за рулём, глядя прямо перед собой. Вдруг, словно очнувшись от оцепенения, она повернула голову и, увидев инспектора, вздрогнула. Глаза её удивлённо расширились, но уже в следующее мгновение она улыбнулась.

— Это вы, мистер Аллейн. А я жду Кэтти.

— Я хотел поговорить с вами, — произнёс Аллейн.

— О чем?

— Сам ещё не знаю. О чем угодно. Вам уже получше?

— Да, спасибо.

— Вам конечно тяжело — терпеть в своём доме всех этих людей. Увы, теперь, после этого второго случая, мы не можем их выпустить.

— Ничего страшного. В хорошую погоду мы пишем этюды в саду, а в студии нам теперь позирует мужчина из деревушки. Кэтти же устроилась лучше всех — пишет портрет одного из констеблей в натуральную величину. Да и все уже почти успокоились. Теперь, когда уже окончательно ясно, что Соню убил Гарсия…

Она приумолкла.

— Да, насчёт Гарсии. Вас, должно быть, сразила весть о его страшной кончине?

— Да, для меня это было настоящим ударом. Я вам очень признательна за телеграмму. Но его смерть… — Трой посмотрела прямо в глаза Аллейну. — Боже, какой это кошмар! Я… до сих пор не могу прийти в себя.

— Я знаю.

— Азотная кислота! Я даже не могу представить, чтобы можно было… Умоляю вас, скажите мне правду! Вы и в самом деле уверены, что Гарсия убил её, а потом покончил с собой? Я не могу в это поверить. Это не в его характере. Одно дело — воткнуть кинжал, в порыве необузданной ярости или мести… Но — выпить кислоту! Нет, невозможно. Я помню, как Ормерин однажды плеснул несколько капель азотной кислоты себе на руку. Гарсия был рядом, он видел страшный ожог…

— Не забудьте, что он был одурманен наркотиком. Он ведь накурился опиума.

— Гарсия! Но… Хорошо, не буду спрашивать.

— Извините за беспокойство, мисс Трой. Надеюсь, завтра мы уже завершим расследование.

— Вы выглядите таким… озабоченным, — вдруг сказала Трой.

— Интересно, что бы вы сказали, — сам того не ожидая выпалил Аллейн, — узнав, какого гигантского усилия воли мне стоит думать об этом деле, а не о вас.

Трой смотрела прямо ему в глаза, даже не пытаясь ответить.

— Нет, в самом деле, — пробормотал Аллейн. — Что бы вы сказали?

— Ничего. Извините меня. Я лучше поеду.

— Мне кажется, женщины не обижаются, когда мужчины ведут себя из-за них, как последние ослы. По меньшей мере, если они при этом держатся прилично.

Трой вскинула на него глаза, потом, чуть помолчав, ответила:

— Да, вы правы. Не обижаются.

— Если, конечно, эти мужчины не ассоциируются в их глазах с чем-то крайне неприятным. Как я, например. Господи, да что со мной происходит? Расследование не закончено, а я пристаю к женщине.

— Вы слишком много говорите, мистер Аллейн, — мягко сказала Трой. — Остановитесь, пожалуйста. Прошу вас.

— Конечно, — встрепенулся Аллейн. — И… простите меня, Бога ради! До свидания.

Трой быстро схватила его за руку.

— Не обижайтесь, глупый, — улыбнулась она. — Женщинам ведь и вправду такое приятно.

— Трой!

— Нет, теперь уже я говорю слишком много, — сказала она.

— Странные мы с вами, — произнёс Аллейн. — Я ведь даже не представляю, что вы обо мне думаете на самом деле. Скажите Трой, находясь в одиночестве, вы хоть раз вспомнили обо мне?

— Разумеется.

— Я вам очень не нравлюсь?

— Вовсе нет! — вспыхнула Трой.

— Что ж, для начала и это неплохо, — сказал Аллейн. — До свидания.

Аллейн поклонился и, быстро отвернувшись, зашагал к Фоксу, терпеливо поджидавшему его возле автомобиля леди Аллейн.

— Помчались, Братец Лис, — сказал он. — Алле-гоп!

Он вывел машину на дорогу, а несколькими минутами спустя они уже неслись по почти пустынному шоссе со скоростью пятьдесят миль в час. Фокс осторожно кашлянул.

— В чем дело, Братец Лис?

— Я ничего не говорил. Мы опаздываем?

— Нет, не особенно, — ответил Аллейн. — Просто мне вдруг захотелось прошвырнуться с ветерком.

— Понятно, — сухо произнёс Фокс.

Аллейн затянул:

«Au clair de la lune

Mon ami, Pierrot»52

Вдруг сзади послышался звонкий голос:

«Аллейн на поиски улик

Отправился без страха,

Но испустил истошный крик,

Увидев черепаху».53

Аллейн снял ступню с педали акселератора. Фокс резко развернулся. Из-за спинки водительского сиденья выползла взлохмаченная голова Найджела.

«Кто всех сильнее — слон иль лев?

Нет, это парадокс —

Заткнёт за пояс всех зверей

Наш Лис — инспектор Фокс!»

— Грубиян, — улыбнулся Аллейн. — В каких джунглях тебя воспитали? И когда ты успел забраться в мою машину?

— Сразу, как только этот старый хрыч-коронёр сказал, что заседание откладывается. Куда едем?

— Не скажу! — задорно выкрикнул Аллейн. — Алле-гоп!

— Мистер Фокс, — с притворным ужасом спросил Найджел, — что случилось с вашим шефом? Вы случайно не охмурили его веселящим газом? Нет? Тогда одно из трех: или у него поехала крыша, или он пьян, или влюбился.

— Не отвечайте этому наглецу, Братец Лис, — попросил Аллейн. — Пусть до конца жизни прозябает в невежестве. Тем более, что мы уже приехали.

Они уже вкатили в Боксовер и минуту спустя автомобиль остановился перед очаровательным особнячком в георгианском стиле.

— Двадцать минут, — сказал Аллейн и, посмотрев на часы, перевёл взгляд на спидометр. — Выехав из Боссикота, мы за двадцать минут отмахали двенадцать миль. От студии до Боссикота две мили. Однажды мне пришлось сбавить скорость из-за этого юного нахала, и ещё один раз я притормозил, чтобы уточнить дорогу. Значит, ночью такой путь можно было проделать минут за пятнадцать. Понятно? Пойдёмте, Фокс.

— А я? — жалобно взвыл Найджел. — Не зря же я прятался тут, под грудой этого жуткого тряпья. Можно мне пойти с вами?

— Тебе? Да как твой бессовестный язык повернулся, чтобы просить о таком? Ладно, так и быть, скажу, что ты заменяешь заболевшую стенографистку. Впрочем, стойте! Подождите в машине, пока я не подам вам условный сигнал.

Аллейн, посвистывая, взбежал на крыльцо и позвонил в парадную дверь.

— Нет, правда, Фокс, что это с ним? — полюбопытствовал Найджел.

— Не знаю, мистер Батгейт, сам удивляюсь. После того, как мы нашли Гарсию, он ходил как в воду опущенный. С утра тоже был страшно обеспокоен, а потом, перебросившись парой слов с мисс Трой, вернулся — буквально на седьмом небе от радости. Словно подменили человека.

Глаза Найджела полезли на лоб.

— Ого! — протянул он. — Так вот где собака-то зарыта. Неужели наш инспектор всё-таки…

Дверь распахнулась и на пороге возник лакей. Аллейн что-то сказал ему и вручил карточку. Лакей вежливо поклонился, пропуская Аллейна в дом. Инспектор, уже входя, обернулся и состроил машине свирепую гримасу.

— Идёмте, мистер Фокс, — позвал Найджел. — Это и есть условный сигнал.

Аллейн поджидал их в холле, стены которого были увешаны масками и охотничьими трофеями: головами, рогами и шкурами подстреленных животных.

— Миссис Паскоу дома нет, — прошептал Аллейн, — но зато бравый капитан нас примет. А вот и он.

Капитан Паскоу оказался пухленьким коротышкой довольно сомнительного вида. Глаза у него были светло-голубые, а физиономия отливала давно не чищенной медью. Во взгляде, которым он поочерёдно обвёл Аллейна, Фокса и Найджела, сквозило нескрываемое подозрение.

— Извините за беспокойство, капитан Паскоу, — вежливо произнёс Аллейн.

— О, ничего, ничего. Вы ведь из Скотленд-ягда, да? По поводу боссикотского дела? да?

— Совершенно верно. Мы проверяем алиби всех свидетелей. Такая уж у нас работа.

— О, понятно, понятно. Габота, да.

— Это инспектор Фокс, а это — мистер Батгейт.

— Здгавствуйте, здгавствуйте, — радостно осклабился капитан Паскоу. — Хлобыстнем по стакашку, а?

— Большое спасибо, но мы должны работать.

— О, газумеется, газумеется, — засуетился капитан. — Вас, должно быть, интегесует Вальма и этот, Пилггим, да? Я внимательно слежу за газвитием событий, все газеты читаю. Нет, с этими гебятками все в погядке. Они пговели пятницу в моем доме. И ночевали здесь. А поутгу отпгавились к стагому Пилггиму.

— Да, так и нам рассказали. Я хотел только уточнить кое-какие мелочи. Это не займёт много времени.

— О, хогошо, хогошо. Пгисаживайтесь, пгошу вас.

Рассказывая о событиях, предшествовавших ужину, Паскоу подтвердил все показания мисс Сиклифф и Пилгрима, а Аллейн похвалил его за прекрасную память и чёткость изложения, которое на самом деле было крайне путаным и бессвязным. Коротышка напыжился от гордости.

— Теперь, — сказал Аллейн, — перейдём к самому важному временному отрезку — от десяти часов пятничного вечера до пяти утра. — Насколько я знаю, во время ужина у мисс Сиклифф разболелась голова. Так?

— О, газумеется, газумеется, — закивал капитан. — Только не во время, а сгазу после ужина. Пустячок, казалось бы, но я люблю точность, инспектог.

— Да, вы правы, капитан, — сокрушённо помотал головой Аллейн. — Очень глупо с моей стороны. Кстати, когда она пожаловалась впервые? После кофе?

— Нет. Одну минутку. Ага, вспомнил! Вальма, едва пгигубив кофе, помогщилась. Потом её будто даже пегедегнуло. Жена спгосила её, в чём дело, и Вал ответила, что кофе гогчит. Смотгю — Пилггим тоже могщится. Я спгосил: «Что, у вас тоже гогчит?», а он отвечает, что да. Мне это показалось стганным, потому что у моего кофе вкус был совегшенно ногмальный. Я гешил, что пгосто Вальма не в себе, а Пилггим согласился с ней из чувства солидагности. Думаю, она пгосто пегебгала. Пилггим уговогил её после шампанского тяпнуть потгвейна, а она заганее пгедупгедила, что ей может стать плохо. Вот так-то. — Он торжествующе захихикал.

— Браво, сэр, — похвалил Аллейн. — Вот бы все наши свидетели отличались столь завидной памятью! Я помню, например, одно дело, исход которого зависел от того, чтобы выяснить, кто именно положил сахар в чашку чая, и, представляете — никто так и не вспомнил! Увы, хорошей памятью на мелочи может похвастаться лишь один свидетель из сотни.

— Неужели? Бьюсь об заклад, инспектог, что могу пгипомнить любые подгобности пго этот кофе. Спогнем, может?

— Нет, спорить я не стану, но подробности меня и в самом деле интересуют.

— Как знаете. Ха-ха-ха! Ну, ладно. Моя жена газливала кофе по чашечкам, а Пилггим помогал ей. Он взял две чашечки и отнёс на стол, поставив одну пегед Вальмой, а втогую — пегед своим местом. Сказал, что сахаг уже положил. Потом пошёл за моей чашечкой. Вот тут-то Вал и сказала, что её кофе гогчит. Потом спгосила Пилггима, каков кофе у него. Он сказал, что у него тоже… — Челюсть у Паскоу отвисла, а глаза полезли на лоб. — Слушайте, инспектог, это что же получается? Кто-то отгавил кофе, что ли? О чегт! Надеюсь, вы не думаете, что я…

— Нет, нет, — поспешил успокоить его Аллейн. — Это просто так, для примера. Я поздравляю вас, сэр, у вас воистину замечательная память. Нечасто нам удаётся иметь дело с таким скрупулёзным свидетелем. Верно, Фокс?

— Да, сэр, — согласился Фокс, чинно склонив голову.

— А после кофе вы стали играть в бридж? — уточнил Аллейн.

— Да. Вальма к тому вгемени уже совсем скуксилась. Сказала, что голова у неё пгосто гаскалывается. В общем, пагу сдач спустя моя жена пговодила её навегх и уложила.

— Она дала Вальме аспирин?

— Нет. Пилггим тут же помчался навегх и пгинес аспигин сам. Хлопотал над Вал, как наседка над цыплятами. Эх, молодо-зелено. Потом, значит, моя жена ушла к себе, а Пилггим заявил, что хочет спать — нудный малый, скажу я вам, не то что наша Вал. Эх, огонь-девка! Ну, ладно, словом, тяпнули мы с ним по гюмашке виски, а он начал зевать и заявил, что пога на боковую. Вгемени-то всего ничего было — пол-одиннадцатого. Ну, завёл я часы и мы с ним поднялись посмотгеть на Вал. Аспигин она, вгеднюка, так и не пгиняла. Сказала, что её тошнит и она не может глотать. Пилггим тогда гаствогил тги таблетки в воде и Вал пообещала, что выпьет. Позже, когда моя жена к ней заглянула, Вал уже спала сном младенца. Мы чего-то тоже подустали и часов в одиннадцать легли сами. Ну вот, а на следующее утго…

Капитан Паскоу в подробностях описал события субботнего утра. Аллейн вежливо слушал, время от времени кивая. Капитан Паскоу ещё пару раз предлагал ему выпить, а потом со словами: «Не хотите, как хотите», выпивал сам. Аллейн попросил разрешения взглянуть на спальни. Капитан Паскоу, в четвёртый раз наполнив свою рюмку, неуклюже сопроводил гостей наверх. Спальни размещались на втором этаже. Паскоу толкнул дверь и вошёл.

— Вот, значит, Вал спала здесь, а её пгиятель — вон там. — Капитан громко икнул и загоготал. — Во, соня, а ещё в молодожёны метит. Ничего, Вал его живо пообломает. Кгасивая она у нас девушка, вегно? На следующее утго наш петушок повёл её в сад, такую хогошенькую, чистенькую, свеженькую, в очаговательном бегетике и пегчаточках. Я, кстати, в погыве чувств схватил её левую гучку и легонько пожал, а она как подскочит, да как выгвет у меня из гуки свою кгохотную ладошку. Пуф! Гасфуфыгилась, как кошка.

Капитан Паскоу снова гоготнул, потом, покачнувшись, подошёл к камину.

— Ну и пылища, чегт возьми! Жены нет, и ни одна сволочь даже пыли не вытгет. Возмутительно.

Его взгляд упал на полочку с книгами. Сверху на книгах небрежно валялась грязная салфетка. Капитан Паскоу резким движением сдёрнул её. Под салфеткой обнаружился стаканчик, наполовину заполненный мутной жидкостью.

— О! — Капитан снова икнул. — Вы только полюбуйтесь. Стоит здесь аж с пятницы.

Он протянул было руку, чтобы смести стаканчик, но Аллейн ловко преградил ему путь.

— Да, возмутительно, сэр, вы правы, — кивнул он. — А можем мы осмотреть комнату, в которой ночевал Пилгрим?

— Гыы, да хоть все комнаты, — великодушно разрешил капитан. Щеки его раскраснелись, а в глазах горел охотничий азарт. — Не волнуйтесь, господа, со мной не пгопадете. От меня ни один пгеступник не уйдёт. — Он покачнулся и неминуемо упал бы, не подхвати его Аллейн под локоть.

Подмигнув Фоксу, Аллейн увлёк гостеприимного хозяина в коридор.

— Подождите меня здесь, мистер Батгейт, — попросил Фокс. — Я мигом.

Минуту спустя он вернулся, немного запыхавшийся.

— Постойте-ка у двери, мистер Батгейт, — шепнул Фокс. — Смотрите, чтобы никто не зашёл.

Найджел встал у двери, а Фокс с ловкостью фокусника выхватил невесть откуда небольшую склянку с широким горлом, перелил в неё содержимое стаканчика и заткнул пробкой. Стаканчик он завернул в носовой платок.

— Прошу вас, мистер Батгейт, отнесите это в машину и поставьте в чемоданчик шефа. Спасибо большое.

Возвратившись, Найджел застал Аллейна и капитана Паскоу уже внизу. Капитан зычно позвал лакея, а когда тот явился — велел ему убираться ко всем чертям. Лакей поспешно ретировался, а капитан бессильно рухнул в кресло, которое весьма кстати подставил ему Фокс.

Аллейн, выйдя в холл, окликнул лакея и спросил, как пройти к гаражу.

— Я провожу вас, сэр, — поклонившись, сказал лакей. — Это в двухстах ярдах отсюда.

Он провёл их к небольшому гаражу, рассчитанному на две машины. Принадлежавший капитану Паскоу «моррис» занимал едва ли треть пространства.

— О, я вижу здесь просторно, — заметил Аллейн. — Должно быть, мистер Пилгрим не испытывал ни малейших хлопот, въезжая сюда?

— Конечно, сэр.

— Вам понравился его автомобиль?

— О да, сэр. Настоящий зверь. Бензин жрёт за двоих.

— Да? — вежливо произнёс Аллейн. — Почему вы так считаете?

— Я же не только лакей, но и шофёр, сэр, — последовал довольно горделивый ответ. — В субботу утром я спросил мистера Пилгрима, не нужно ли его заправить. Он ответил, что нет, потому что, выезжая из Боссикота, он залил целый бак. Я тогда посмотрел на уровень бензина и обратил внимание, что автомобиль сожрал целых два галлона. А ведь до нас из Боссикота всего двенадцать миль, сэр. Я даже проверил, не подтекает ли бензин, но нет — все было в порядке. Может, тут что-то не так, сэр?

— Нет, нет все в порядке, — заверил его Аллейн. — Спасибо, нам пора.

— До свидания, сэр, — поклонился лакей-шофёр.

Аллейн в сопровождении Фокса и Найджела вернулся к машине.

— Вы взяли на анализ стаканчик? — поинтересовался Аллейн.

— Да, сэр. И жидкость — тоже. Пришлось сбегать к машине за посудой.

— Прекрасно. Повезло же нам, Братец Лис! Помните — Сиклифф сказала, что в субботу миссис Паскоу собиралась уезжать, а горничным предоставили выходной? В противном случае — не видать бы нам этого стаканчика, как своих ушей. Чертовски удачно вышло.

— Вы думаете, в стаканчике был аспирин, который дал ей Пилгрим? — полюбопытствовал Найджел.

— Да, мистер Торопыга, — сказал Аллейн. — Но мы ещё проверим, чьи там отпечатки пальцев.

— А жидкость вы на анализ отдадите? — не отставал Найджел.

— Непременно. И — чем быстрее, тем лучше.

— А потом что?

— Потом, — задумчиво произнёс Аллейн, — мы кое-кого арестуем.

Глава 20

АРЕСТ

Поздно вечером пришёл ответ из лаборатории. Взятая на анализ жидкость содержала раствор байеровского аспирина — приблизительно три таблетки. На стаканчике остались чёткие отпечатки пальцев Бейсила Пилгрима. Прочитав заключение эксперта, Аллейн немедленно связался по телефону с заместителем комиссара, долго говорил с ним, после чего вызвал Фокса. Выглядел Аллейн довольно усталым.

— Мы должны с вами точнее разобраться, как падал свет из студии на таинственного незнакомца за окном, — сказал он. — Нашего эксперимента с ниткой недостаточно для того, чтобы делать выводы. Придётся придумать что-то другое, Братец Лис.

— А именно, сэр?

— Увы, это означает, что нужно мчаться в Татлерз-энд.

— Как, прямо сейчас?

— Боюсь, что да. Воспользуемся ярдовской машиной. Утром я должен быть здесь. Поехали.

Вот как случилось, что Аллейну с Фоксом пришлось на ночь глядя катить в Татлерз-энд. Когда Фокс снова стоял под окном студии, часы на боссикотской церквушке пробили полночь. Зарядил мелкий дождик и в аллее пахло прелыми листьями и влажной травой. В студии зажгли свет, штору задёрнули.

— Я сейчас отойду в то место, где укрывалась в тени Этель со своим парнем, — сказал Аллейн.

Он зашагал по аллее, быстро растворившись в темноте, но через несколько минут вернулся.

— Мы на верном пути, Фокс, — сказал он. — Оттуда видно, что луч света падает вам на грудь.

— И что дальше? — поинтересовался Фокс.

— Остаток ночи мы проведём у моей мамочки. Я позвоню в Ярд и попрошу, чтобы утром за нами заехали. Пойдём.

— Хорошо, мистер Аллейн. Но…

— Что?

— Видите ли, сэр, я просто подумал о мисс Трой. Случившееся может стать для неё ударом. Я думал, не стоит ли предупредить её.

— Да, Фокс, мне это уже тоже приходило в голову. Не слишком ли поздно только беспокоить её в такой час? Впрочем, ладно — я позвоню из Дейнс-лоджа. Пошли.

В Дейнс-лодж они приехали в половине первого. Леди Аллейн, сидя в гостиной перед уютно потрескивавшим камином, читала томик Д.Г.Лоуренса.

— Добрый вечер, — поздоровалась она. — Мне передали твоё послание, Родерик. Я очень рада снова видеть вас, мистер Фокс. Проходите и присаживайтесь.

— Я только позвоню и — вернусь, мамочка, — сказал Аллейн. — Я мигом.

— Хорошо, мой дорогой. Мистер Фокс, налейте себе чего-нибудь выпить и скажите мне, приходилось ли вам читать этого замечательного писателя с необыкновенно трагичной судьбой?

Фокс водрузил на нос очки и прочитал на переплёте: «Письма Д.Г.Лоуренса».

— Боюсь, что нет, ваша милость, — серьёзно сказал он.

— Жаль, — вздохнула старушка. — В этих письмах столько мудрости, очарования и переживаний. Удивительный был человек! Вы налили себе чего-нибудь? Вот и хорошо. Как продвигается расследование?

— Спасибо, все идёт своим чередом.

— А завтра утром вы собираетесь арестовать убийцу. Не запирайтесь, я слишком хорошо изучила своего сына и знаю, когда он готов произвести арест. Он сразу же приобретает страдальческий вид.

— Как и арестованный, — сказал Фокс и, сражённый наповал собственным остроумием, затрясся от хохота.

— Родерик! — воскликнула леди Аллейн, когда вернулся её сын. — Мистер Фокс потешается надо мной!

— А выглядит таким положительным, — вздохнул Аллейн. — Вот и верь после этого людям.

— Сэр! — уязвленно вскричал Фокс.

Аллейн успокаивающе приподнял руку.

— Я шучу, старина. Мамочка, я пригласил мисс Трой завтра отобедать с тобой. Она согласилась. Ты не возражаешь? Я-то сам буду в Лондоне.

— Что ты милый, я просто в восторге. Мы с мистером Батгейтом будем счастливы пообщаться с ней.

— Какого черта…

— Мистер Батгейт приезжает завтра навестить жену. Он спросил, не может ли заглянуть ко мне.

— Вот стервятник — это же крюк в сорок миль!

— Неужели? Я сказала ему, что ты ночуешь здесь и он пообещал примчаться сразу после завтрака. Кстати, тебе бы не мешало как следует выспаться перед арестом.

Аллейн метнул испепеляющий взгляд на Фокса. Инспектор виновато развёл руками.

— Мистер Фокс тут ни при чем, Родерик.

— Тогда откуда тебе стало известно про арест?

— Ты ведь сам только что развеял все мои сомнения, бедненький. Идите спать.

* * *

На следующее утро в десять часов в Татлерз-энд въехали сразу две полицейские машины. За ними следовал Найджел в крохотном «остине». Репортёр с нескрываемым злорадством отметил, что дежурившие у ворот констебли не пропустили внутрь двоих подозрительных типов с фотоаппаратами. Самого Найджела Аллейн согласился впустить в Татлерз-энд лишь под торжественную клятву никуда не соваться и ничего не снимать. Впрочем, в сам особняк заходить журналисту всё равно не дозволялось, так что, с грустью подумал Найджел, преимущество перед собратьями по перу было у него чисто иллюзорным.

Выйдя из машин, Аллейн, Фокс и двое полицейских в штатском быстро взбежали по ступенькам к парадной двери. Открыл дворецкий.

— Входите, пожалуйста, — нервозно пригласил он и сопроводил их в библиотеку. В камине уже уютно попыхивали поленья. Если бы не мрачная цель, которую преследовал его визит, обстановка показалась бы Аллейну не только привычной, но и родной.

— Доложите, пожалуйста, мисс Трой о нашем приходе.

— Хорошо, сэр, — дворецкий поспешно удалился.

— Фокс, может быть, вам…

— Разумеется, сэр. Мы подождём в холле.

Вошла Трой.

— Доброе утро, — поздоровался Аллейн с приветливой улыбкой, дисгармонировавшей с формальными словами. — Я думал, что вам захочется поговорить с нами, прежде чем вы приступим к выполнению своих обязанностей.

— Да.

— Вы поняли из моих вчерашних слов, что сегодня утром первый этап расследования завершится?

— Да. Иными словами, вы собираетесь кого-то арестовать, верно?

— По-видимому, да. Это зависит только от одной беседы, которая, я надеюсь, состоится через несколько минут. Вы провели страшную неделю. Мне очень жаль, что вы вынуждены были все это время терпеть под своей крышей стольких людей, включая ещё и полицейских. В какой-то мере, я заботился и о вашей безопасности. В противном случае, репортёры просто не дали бы вам житья.

— Я знаю.

— Вы хотите, чтобы я сказал, кто…

— Мне кажется, я уже и сама знаю.

— Знаете?

— Думаю, что да. Этой ночью я спросила себя: «Кто из всех этих людей способен на такое дикое преступление?». И, перебрав в памяти все лица, лишь одному я смогла мысленно задать вопрос: «Боже, что же тебя на это толкнуло?». Не знаю — почему, никаких причин или побудительных мотивов я не придумала, но нутром чувствую, что права. Должно быть, у меня проснулось то самое, свойственное женщинам шестое чувство, в существование которого вы до сих пор не верите.

— Это зависит от женщины, — серьёзно произнёс Аллейн.

— Может быть, — ответила Трой и внезапно зарделась.

— И всё-таки я вам скажу, — продолжил Аллейн, чуть помолчав. И — сказал. А потом добавил: — Да, чутьё вас и впрямь не подвело.

— Боже, как это ужасно, — прошептала Трой.

— Я очень рад, что вы согласились отобедать у моей мамы, — произнёс Аллейн. — Она хоть немного отвлечёт вас. Кстати, матушка просила передать, что будет счастлива видеть вас как можно быстрее. Может быть, вам лучше поехать прямо сейчас?

Трой вздёрнула голову.

— Спасибо, — жёстко сказала она, — но я не собираюсь уподобляться крысам, бегущим с тонущего корабля.

— Господи, это же совершенно другое дело…

— К тому же, это мой корабль! — добавила Трой.

— Да, конечно. Но он, по счастью, вовсе не идёт ко дну, да и помочь вы уже никому, увы, не в силах.

— Нет, спасибо, но я должно остаться, — твёрдо сказала Трой. — К тому же, ведь это мои ученики. И даже… даже Пилгрим…

— Вы уже ничем ему не поможете…

— Я остаюсь, — отрезала Трой.

— Хорошо, — вздохнул Аллейн. — Только прошу вас, не обижайтесь на меня. И, если хотите, оставайтесь со своими учениками. А я, если позволите, побеседую с Пилгримом.

Трой устремила на него горестный взгляд. В её глазах блестели слезы.

— Господи, как мне вас жалко, — пробормотал Аллейн.

— Меня не за что жалеть, — сказала Трой и, резко повернувшись, зашагала к двери.

Едва она вышла, появился Фокс.

— Пошлите за Пилгримом и заходите сюда, — приказал Аллейн.

Фокс отдал кому-то распоряжения и вернулся.

— Мы должны действовать с оглядкой, Братец Лис. Он может что-нибудь отмочить.

— Да, сэр.

Они молча стояли у камина. Полицейский привёл Пилгрима. Второй сотрудник Ярда вошёл следом за ними и расположился у двери.

— Доброе утро, — поздоровался Пилгрим.

— Доброе утро, мистер Пилгрим. Мы хотели бы кое-что уточнить в связи с вашими показаниями.

— Да, пожалуйста.

Аллейн сверился с записной книжкой.

— На сколько миль хватает вашему автомобилю одного галлона бензина? — спросил он.

— На шестнадцать.

— Вы уверены?

— Да. А на трассе — даже больше.

— Понятно. Теперь, если не возражаете, вернёмся к пятничному вечеру в доме мистера и миссис Паскоу. Вы помните, как протекала процедура приёма кофе?

— Да, конечно.

Он поочерёдно обвёл взглядом Аллейна и Фокса, а потом снова посмотрел на Аллейна.

— Расскажите, пожалуйста, кто разливал кофе, а кто разносил чашечки.

— Пожалуйста. — В голосе Пилгрима прозвучало лёгкое недоумение. — Я только не понимаю, какое отношение это может иметь к Соне… Или к Гарсии… А, вас интересует, почему Вал показалось, что её кофе горчит. Мой тоже горчил. Просто неимоверно.

— Вспомните, кто разливал кофе.

— Миссис Паскоу.

— А кто разносил чашечки?

— Э-ээ… я сам.

— Прекрасно. А помните ли вы, в каком порядке разносили чашечки?

— Я не совсем уверен. Впрочем, помню. Сперва я поставил две чашечки перед Вал — ей и себе. Потом заметил, что у капитана кофе ещё нет, и следующую чашечку отнёс ему. Миссис Паскоу взяла себе кофе сама. Тогда я вернулся к Вал и мы начали пить кофе.

— Вы оба пили чёрный кофе?

— Да.

— С сахаром?

— Да.

— Кто клал в кофе сахар?

— Господи, откуда мне знать! Наверное — я.

— Вы не говорили, что ваш кофе горчит?

— Нет, мне было неловко. Я только посмотрел на Вал и поморщился, а она понимающе кивнула. Потом сказала: «Сибил, милочка, это не кофе, а какая-то отрава». У миссис Паскоу просто челюсть отвисла. — Пилгрим вдруг хохотнул. — Вал порой бывает удивительно прямолинейна. Тогда они обе спросили меня, и я сказал, что да, мол, случалось мне пробовать менее горький кофе. Или что-то в этом роде. Мне было жутко неловко.

— Да, я вас прекрасно понимаю. А позднее, когда мисс Сиклифф пожаловалась на головную боль, вы дали ей аспирин. Это так?

— Да. А что? — Пилгрим выглядел озадаченным.

— Таблетки были у вас в кармане?

— С какой стати? Я поднялся наверх и достал бутылочку из чемодана. Слушайте, мне непонятно, куда вы клоните.

— Прошу вас, мистер Пилгрим, отвечайте на мои вопросы. Когда именно вы дали мисс Сиклифф аспирин?

— Когда она отправилась спать. Я принёс бутылочку из своей спальни и дал Вальме сразу три таблетки.

— Она их выпила?

— Нет. Мы заглянули к ней, когда она уже лежала в постели, и Вал пожаловалась, что не сможет проглотить таблетки, поэтому я растворил их в воде.

— Она выпила этот раствор?

— Не знаю, инспектор. Я оставил стаканчик на столике у изголовья её кровати.

— Понятно, — кивнул Аллейн. — А где бутылочка?

— Какая бутылочка? А, вы имеете в виду аспирин. Не знаю. Должно быть, где — то у меня.

— Что вы делали в пятницу вечером после того, как покинули комнату мисс Сиклифф?

— Мы выпили по рюмке с Паскоу и я пошёл спать.

— Вы не вставали ночью?

— Нет.

— А спали крепко?

— Как убитый, — ответил Пилгрим. Он заметно побледнел, но смотрел прямо в лицо Аллейну.

— Странно, что вы спали так крепко. В ту ночь бушевала страшная гроза, — соврал Аллейн. — Сверкали молнии. Хлопали двери. По всему дому метались горничные. Неужели вы ничего не слышали?

Пилгрим задумался.

— Очень странно, но я и в самом деле спал беспробудным сном. Я вообще на сон не жалуюсь, но в ту ночь я словно куда-то провалился. Должно быть, коньячок у Паскоу оказался для меня слишком крепок.

— Понимаю, — сказал Аллейн. — Теперь, мистер Пилгрим, взгляните, пожалуйста, вот на это.

Аллейн кивнул одному из своих людей, который тут же приблизился к нему, держа в руке бесформенный коричневый свёрток. Затем развернул бумагу, под которой обнаружился старый плащ.

— Это же мой макинтош, — удивился Пилгрим. — Я надеваю его, когда копаюсь в машине.

— Вы правы, — кивнул Аллейн.

— Как он к вам попал?

— Взгляните на рукав, мистер Пилгрим. Я хочу, чтобы вы вспомнили, откуда взялась вот эта дырка на обшлаге.

— Понятия не имею. Откуда мне знать? Эта штуковина у меня с допотопных времён. Я ведь и из машины-то её никогда не вытаскивал. Разве что, когда залезал под днище. Мне кажется, дырка прожжена сигаретой.

— Нет, мистер Пилгрим. Она прожжена кислотой.

— Кислотой? Что за чушь! То есть, я хочу сказать — откуда у меня там возьмётся кислота?

— Это как раз то, что я хотел узнать у вас.

— Боюсь, что не в состоянии вам ответить. Просто не представляю.

— Дырка довольно свежая, мистер Пилгрим.

— Да? Ну и что?

— Могла это быть азотная кислота?

— Не знаю. А что?

— Вы не занимаетесь гравированием, мистер Пилгрим?

— Немного. Но только не в этом плаще. Послушайте, мистер Аллейн…

— Пошарьте в карманах.

Пилгрим с вытянутым лицом запустил руки в карманы и вытащил пару перчаток.

— Обратите внимание на тыльную сторону правой перчатки, — сказал Аллейн. — Видите маленькое пятнышко? Присмотритесь повнимательнее. Оно совсем крохотное, но оно тоже оставлено кислотой. Как вы можете это объяснить?

— Откровенно говоря — никак. Эти перчатки всегда лежат у меня в карманах.

— Понимаю. А вы никому не отдавали свой плащ? Может быть, кто-то другой надевал ваши перчатки?

— Не знаю. Может быть, — пожал плечами Пилгрим. Он вдруг поднял голову, в глазах застыл нескрываемый ужас. — Наверное, я и впрямь кому-то давал их, — сбивчиво заговорил он. — Или механик в гараже воспользовался ими. Да, ведь и кислота из аккумулятора могла оставить эти пятна.

— А мисс Сиклифф никогда не брала ваши перчатки?

— Нет.

— А в Анкертон-мэноре, когда она каталась верхом?

— Боже упаси! — с горячностью воскликнул Пилгрим. — Тем более, что как раз накануне я подарил ей шесть пар модных перчаток разных цветов. Они Вальме настолько понравились, что она даже обедала в голубых, а ужинала в алых.

— А когда ездила верхом?

— Для верховой езды у неё есть специальные охотничьи перчатки. Послушайте, в чём дело?

— Мисс Сиклифф — умелая наездница?

— Прекрасная!

— А что за коня вы ей дали?

— Гунтера54 — самого лучшего.

— Теперь взгляните сюда, на изнанку левой перчатки. Видите это пятнышко у основания мизинца?

— Да, вижу.

— Мы отдавали его на анализ. Это кровь. Вспомните — может быть, вы где-то укололись или поранились? Совсем недавно.

— Кажется, да, — тихо промямлил Пилгрим, бледный, как смерть.

— Где?

— Точно не помню. В Анкертоне, кажется. О колючие кусты.

— Вы носили перчатки с собой?

Пилгрим сидел ни жив, ни мёртв. В лице не было ни кровинки.

— Да, наверное. Да.

— Вы же только что сказали, что перчатки всегда были в машине.

— Это уже зашло слишком далеко, — судорожно выдавил Пилгрим. — Боюсь, что больше не стану отвечать на ваши вопросы.

— Что ж, это ваше право, мистер Пилгрим, — согласился Аллейн. — Фокс, попросите, пожалуйста, мисс Сиклифф заглянуть к нам. Благодарю вас, мистер Пилгрим. Подождите снаружи, пожалуйста.

— Нет, — сказал Пилгрим. — Я хочу присутствовать при вашей беседе.

Аллейн замялся.

— Ну, ладно, — кивнул он наконец. Но плащ и перчатки бросил под стол.

Свой приход Вальма Сиклифф обставила с уже привычной театральностью. Прикрыв за собой дверь, чуть постояла, обводя взглядом собравшихся мужчин и словно проверяя, какое произвела впечатление.

— Приветик, — прощебетала она. — Все роете? Что с тобой, Бейсил — ты выглядишь так, словно кого-то ухлопал.

Пилгрим не ответил.

— Я послал за вами, мисс Сиклифф, — сказал Аллейн, — чтобы узнать, не согласитесь ли вы нам помочь.

— О, я буду только счастлива помочь вам, мистер Аллейн, — лучезарно улыбнулась красотка.

— Скажите, вы выпили тот аспирин, что приготовил для вас мистер Пилгрим вечером в пятницу?

— Не весь. Он показался мне слишком горьким.

— Но прежде вы говорили, что выпили.

— Да, я чуть-чуть глотнула. Я и без него прекрасно спала.

— Как ваша порезанная ладонь?

— Моя… А, все зажило, спасибо.

— Могу я взглянуть на неё?

Вальма протянула ему руку тем же царственным жестом, что и в понедельник, но на сей раз её тонкие и изящные пальцы едва заметно дрожали. У основания мизинца ещё краснел небольшой шрам.

— Оставьте её в покое! — взорвался Пилгрим. — Вальма, не отвечай ему! Слышишь? Не отвечай!

— А в чём дело? — спросила Вальма. — Бейсил, что с тобой!

— Вы сказали, мисс Сиклифф, что оцарапались о гриву лошади, — напомнил Аллейн.

— Нет, мистер Аллейн, это вы мне сказали.

— Да, но вы приняли такое объяснение.

— В самом деле?

— А чем вы объясните происхождение этой ранки сейчас?

— Я оцарапалась о поводья.

— Мистер Пилгрим, вы обратили внимание на эту царапину в субботу вечером? Ранка ведь была совсем свежая.

— Я не видел её руки. Вальма была в перчатках.

— В течение всего ужина?

Пилгрим промолчал.

— Помнится, мисс Сиклифф, когда я заметил, что наездница вы, видимо, неопытная, вы подтвердили, что отнюдь не считаете себя амазонкой. Так?

— Во мне говорила скромность, мистер Аллейн.

Аллейн нагнулся и извлёк из-под стола старый плащ и перчатки.

— Вы узнаете эти вещи, мисс Сиклифф?

— Я… не знаю. Ах, да. Это вещи Бейсила.

— Подойдите поближе.

Вальма Сиклифф медленно обогнула стол. Аллейн молча показал ей дырку на обшлаге рукава, а затем, по-прежнему не открывая рта, ткнул в пятнышко у основания левого мизинца вывернутой наизнанку перчатки. Молчание нарушил Бейсил Пилгрим.

— Не знаю, чего они к тебе прицепились, Вал, но ты никогда не надевала эти вещи! Я это точно знаю. И сказал им. Я готов присягнуть… и присягну, — что ты ими никогда не пользовалась. Вальма!

— Молчи, кретин! — завизжала она. — Болван проклятый!

— Вальма Сиклифф, — торжественно произнёс Аллейн, — именем закона, я арестую вас за убийство Вольфа Гарсии, на основании…

Глава 21

ЭПИЛОГ В САДУ

Трой сидела на пледе возле центральной клумбы розового сада леди Аллейн. Сам Аллейн стоял рядом, глядя на художницу с нескрываемой нежностью. Потом он заговорил:

— Уже с понедельника мы не сомневались, что смертельную ловушку для Сони подстроил Гарсия. Отпечатки его пальцев остались на банке с опиумом, а это, поскольку первую порцию подготовил Малмсли, свидетельствовало о том, что Гарсия затем курил ещё. Думаю, что именно под влиянием наркотика в его затуманенном мозгу и созрел дьявольский план расправы с Соней. Причина очевидна — Соня настаивала, что он должен на ней жениться. Впрочем, для Гарсии главная угроза состояла в том, что Соня вторгалась между ним и его работой. Уже сегодня, арестовав Вальму Сиклифф, я снова повстречался с мисс О'Доуни, бывшей подругой Сони. Теперь, узнав правду, она больше ничего не скрывала. Я выяснил, что шантажем Соня и Гарсия занимались на пару. Соня, выманив у Пилгрима деньги, передала их Гарсии. Гарсия же, по словам мисс О'Доуни, шантажировал Вальму Сиклифф. Он грозил рассказать Пилгриму, что Вальма была его — Гарсии — любовницей. Гарсия пообещал, что если Вальма ему не заплатит, то он пойдёт к старому пэру и такое порасскажет про творившиеся в студии оргии, что матримониальные планы Сиклифф растают, как дым. Все это было у Гарсии согласовано с Соней. Пока она доила Пилгрима, он обрабатывал Сиклифф. Сперва Вальма упиралась, но когда Гарсия показал выполненные им рисунки и картины, на которых она была изображена в обнажённом виде, и рассказал, какими скабрёзными подробностями их сопроводит, она сломалась. Больше всего на свете боясь потерять Пилгрима, она согласилась, что в пятницу вечером после того, как все разъедутся, встретится с Гарсией в студии и обсудит условия выплаты. Все это Гарсия поведал Соне, которая, в свою очередь, поделилась приятной новостью с подружкой, взяв с неё клятву о молчании.

— А когда вы впервые заподозрили Вальму?

— Пожалуй только тогда, когда сообразил, что убийца Гарсии держал его сзади за волосы. В ту минуту я вспомнил о порезе на ладони Сиклифф, который она показала мне лишь тогда, когда заметила, что я обратил на него внимание. Она солгала, что порезалась о поводья, хотя для меня сразу было очевидно, что порез сделан чем-то более тонким. Я даже предположил, что, возможно, она поцарапалась о гриву лошади, и Вальма поспешно согласилась. Тогда я уже заподозрил её всерьёз. Однако ещё с той минуты, как я узнал, что именно Сиклифф укладывала натурщицу в нужную позу, я понял, что нужно уделить ей повышенное внимание.

— Мне это не совсем понятно. Вы же сказали, что ловушку подстроил Гарсия.

— Да, но я совершенно уверен, что Сиклифф следила за ним через прореху в шторе на окне студии.

— Что!

— Да. Она подложила Пилгриму в кофе три таблетки аспирина, чтобы обеспечить своему жениху беспробудный сон. Заметив, что Пилгрим обратил внимание на странный вкус, она тут же прикинулась, что её кофе тоже горчит, да ещё и устроила из-за этого сцену. Затем, чтобы загнать всех пораньше в постель, притворилась, будто у неё разыгралась мигрень. Ночью выскользнула в гараж, облачилась в плащ и перчатки Пилгрима и на его же машине покатила в Татлерз-энд, чтобы обсудить с Гарсией условия выплат. Так, во всяком случае, Гарсия сказал Соне, а она — мисс О'Доуни. Приехала Сиклифф примерно в полночь. Думаю, что у неё уже заранее созрел план, как устранить Гарсию. Оставив машину где-то на подъездной аллее, она пошла пешком, намереваясь, должно быть, пройти через боковые ворота. Ваша служанка Этель и её приятель как раз в это время видели, как кто-то неизвестный невысокого роста в берете и плаще стоял под окном студии, подглядывая сквозь дырку в шторе. Луч света, проникавший из студии, падал на берет таинственной фигуры. Гарсия, Пилгрим и Малмсли слишком высоки и им этот луч попал бы на грудь. А вот Сиклифф по росту подходила. Осмотрев плащ Пилгрима, мы обратили внимание на светлые отметины, оставленные с тыльной стороны воротничка чем-то вроде пудры, и на сильный запах духов Сиклифф. Между тем она навряд ли позволила бы Пилгриму обнимать её, будь её жених облачён в столь грязный плащ. Кроме того, с изнаночной стороны левой перчатки у самого основания мизинца мы обнаружили пятнышко крови, которое совпадало по расположению с ранкой на ладони Сиклифф. Однако все это выстроилось в одну стройную линию уже после того, как мы нашли труп Гарсии. Думаю, что Сиклифф видела, как Гарсия втыкает кинжал между досками, но решила, что говорить об этом не станет. Скорее всего она ещё подпоила его в студии, а затем предложила, что сама отвезёт его в Лондон. Вы ведь как-то раз говорили мне, что Гарсия увлекался гравированием.

— Да. Как раз за несколько дней до отъезда он подготовил несколько пластин.

— Тогда я вполне допускаю, что он и сам собирался прихватить бутыль с кислотой в Лондон. Сиклифф вывела из гаража ваш фургон и подкатила на нём к окну студии. Они погрузили в него вещи и Сиклифф отвезла Гарсию в Лондон. Даже в том случае, если Гарсия пребывал в полубесчувственном или даже совсем в бесчувственном состоянии, Вальма доставила бы его в нужное место — адрес она знала. Кстати, тут она допустила ошибку. Помните, когда она якобы вспомнила адрес склада по чьей-то реплике насчёт Холлоуэя? Вроде бы Гарсия сказал ей, что склад расположен возле тюрьмы. Оказалось, что это и в самом деле так, только тюрьма там другая — не Холлоуэй, а Брикстон. Поэтому, обнаружив труп Гарсии, я уже первым делом вспомнил про её слова. Ну вот, а дальше… Трой, может быть, мне не стоит рассказывать вам это?

— Нет, я хочу знать все.

— Сиклифф хладнокровно убила Гарсию, чтобы он не воспрепятствовал ей выйти замуж за Пилгрима и стать богатой и знатной леди. Затем вернулась в Татлерз-энд, поставила фургончик в гараж, а сама пересела в машину Пилгрима и помчалась в Боксовер. Думаю, что в половине четвёртого она уже лежала в постели.

— А как вы поняли, что убийца не Пилгрим?

— Поначалу я, конечно, подозревал его. Затем, когда мы проверили все алиби, я пришёл к выводу, что Пилгрим и Сиклифф — наиболее подходящие кандидатуры. Одно время я даже подозревал Пилгрима в том, что именно он подложил аспирин в кофе Сиклифф, а не наоборот. Затем же, когда нам удалось подловить её на нескольких неточностях и противоречиях, её судьба была окончательно решена. Нет, невинный человек не стал бы врать в тех случаях, когда лгала она. Более того, невинный человек не стал бы после первого вскрика Сони с силой давить на неё, прижимая её спину к острию кинжала. Нет, Соню она тоже убила преднамеренно, отлично зная, что кинжал там. С таким же хладнокровием она расправилась и с Гарсией.

— Её признают виновной?

— Не знаю, Трой. Она выдала себя своим поведением во время ареста. Напустилась на бедного Пилгрима, как фурия, стоило только бедняге ляпнуть, что он готов поклясться в том, что она никогда не надевала его плащ. Ведь, скажи он, что она часто ходила в его плаще и перчатках, половина наших доказательств рассыпалась бы, как карточный домик.

Аллейн с минуту помолчал, затем опустился на плед рядом с Трой.

— Вас это здорово подкосило, да? — сочувственно спросил он. — Не знаю, чего бы я только ни отдал, чтобы вы быстрее забыли этот кошмар.

— Все мы были страшно потрясены, — вздохнула Трой.

— Особенно Пилгрим. Остальные, надеюсь, скоро обо всём позабудут. Но не вы.

— Я до сих пор не могу опомниться. Дело даже не в том, что кто-то из них мне уж слишком нравился. Просто мне теперь страшно оставаться в моем доме. Вспоминать, как я жила под одной крышей с Сиклифф, представлять, какие мысли роились в её голове. Я даже думала, не позвать ли священника, чтобы он изгнал из дома весь нечистый дух. А теперь мне даже жутко представить, что будет твориться на суде… Что придётся снова давать показания…

Она всхлипнула и мгновением позже очутилась в объятиях Аллейна.

— Нет, нет, — залопотала она. — Не нужно. Вы не подумайте…

— Я все понимаю, — сказал Аллейн, крепко прижимая её к себе. Ему даже показалось, что он слышит, как бьётся её сердце. Как два сердца стучат в унисон. Весь окружающий мир — деревья, цветы, земля под ногами, облака, застывшие на неподвижном небе — все вдруг кануло в Лету. Они остались вдвоём с Трой — два одиноких человека посреди огромной, пустынной и вечной Вселенной. Вдруг откуда-то, словно из небытия, донёсся голос Трой:

— Вы не подумаете, что я легкомысленная…

— Нет, — сказал Аллейн. — Я ведь давно люблю вас и все понимаю. Не беспокойтесь.

Некоторое время они сидели, прижавшись друг к другу, и молчали.

— Сказать, о чём я думаю? — спросил наконец Аллейн. — Мне кажется, что, встреться мы с вами заново, при иных обстоятельствах, вы бы тоже могли полюбить меня. Теперь же случившееся, увы, разрушило мои надежды. Между нами встряло это расследование и ещё — моя профессия. Поначалу мне вообще показалось, что вы меня на дух не выносите. Вы держались так отчуждённо. Затем у меня зародилась крохотная надежда. Не плачьте, Трой, родная моя! Я ведь за всю жизнь не испытывал ничего подобного. Не думайте — я ведь прекрасно понимаю, что творится в вашей душе. Признайтесь, вы ведь тоже любите меня — хоть самую капельку?

Его голос предательски дрогнул.

— Да, — еле слышно прошептала Трой. — Да.

— Значит, — счастливо улыбнулся Аллейн, — я не зря надеялся?

Нейо Марш

Смерть в белом галстуке

Посвящается НЕЛЛИ, которой эта книга обязана своим существованием

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

РОДЕРИК АЛЛЕЙН, старший инспектор Департамента уголовного розыска

леди АЛЛЕЙН, его мать

САРА АЛЛЕЙН, его племянница

мисс Вайолет леди ИВЛИН КАРРАДОС, дама лондонского «света»

БРИДЖЕТ О'БРАЙЕН, ее дочь

ХАРРИС, секретарша леди Каррадос

сэр ГЕРБЕРТ КАРРАДОС, супруг леди Каррадос

лорд РОБЕРТ ГОСПЕЛ по прозвищу БАНЧИ, пережиток викторианской эпохи

сэр ДЭНИЕЛ ДЭЙВИДСОН, модный лондонский врач

АГАТА ТРОЙ, художница, член Королевской академии искусств

леди МИЛДРЕД ПОТТЕР, вдовая сестра лорда Роберта

ДОНАЛД ПОТТЕР, ее сын, студент-медик

миссис ХЭЛКЕТ-ХЭККЕТ, из тех, что из грязи в князи

генерал ХЭЛКЕТ-ХЭККЕТ, ее супруг

мисс РОУЗ БИРНБАУМ, ее протеже

капитан МОРИС УИТЕРС по прозвищу УИТС, любитель ночной жизни

КОЛОМБО ДИМИТРИЙ, модный поставщик продуктов

ЛЮСИ ДАУГЕР, маркиза

ЛОРРИМЕР, эксцентричная старая дама

ФОКС, инспектор Департамента уголовного розыска

ПЕРСИ ПЕРСИВАЛЬ, молодой любитель ночных развлечений

мистер ТРЕЛОНЕЙ-КЭЙПЕР, его приятель

ДЖЕЙМС д'АРСИ КЕРУ, констебль

ФРАНСУА ДЮПОН, слуга Димитрия

мистер КАТБЕРТ, администратор в «Матадоре»

ВАСИЛИЙ, слуга Аллейна

преподобный УОЛТЕР ХАРРИС, священник на пенсии

миссис УОЛТЕР ХАРРИС, его жена

мисс СМИТ, подруга мисс Харрис

помощник комиссара

шофер такси

Глава 1

Главные персонажи

— Родерик, — леди Аллейн взглянула на сына поверх очков. — Я выхожу.

— Выходишь, мама? — рассеянно переспросил старший инспектор Аллейн. — Но откуда? Из чего?

— Выхожу в мир. Выхожу из отшельничества. Выхожу в свет. Выхожу. О, дорогой, — добавила она виновато, — как глупо начинают звучать слова, если их повторяешь. Выхожу.

Аллейн положил на столик для завтрака какую-то бумагу, явно служебного свойства, и внимательно поглядел на мать.

— О чем это ты таком говоришь? — спросил он.

— Не глупи, дорогой. Я отправляюсь в лондонский свет.

— Да ты не в себе!

— Что ж, возможно. Я договорилась с Джорджем и Грэйс — вывезу в свет Сару, ведь приближается сезон. Вот письмо от Джорджа, а вот и от Грэйс. Из Дома правительства в Суве. Они полагают, что с моей стороны очень мило предложить это.

— Господи, — сказал Аллейн, — мама, ты, должно быть, и впрямь лишилась рассудка. Да знаешь ли ты, что это означает?

— Полагаю, да. Это означает, что я должна снять в Лондоне квартиру, нанести визиты всем, кому только можно и кто, как выяснится, умер, разведен или женат вторым браком. Это означает, что мне придется устроить небольшие приемы с ленчем и с коктейлями, а так же обменяться с работающими матерями обедами с отбивными. Это означает, что мне придется сидеть в танцзалах, петь дифирамбы внучкам других дам и присматривать молодого человека. Я буду на ногах до четырех часов утра по пять дней в неделю, и боюсь, дорогой, что мои черные кружева и серебристый шарф не будут соответствовать принятому стилю, а стало быть, к покупке платьев для Сары мне придется добавить и наряды для себя. И я хотела бы знать, что по этому поводу думаешь ты, Родерик.

— Думаю, что все это до идиотизма нелепо. Почему, черт возьми, Джордж и Грэйс не могут вывезти Сару сами?

— Потому, дорогой, что они на Фиджи.

— Тогда почему бы ей не потерпеть до их возвращения?

— Джордж получил назначение туда на четыре года. Через четыре года твоей племяннице будет уже двадцать два. Старовата для первого выезда.

— Но почему… почему Сару нужно вывозить? Почему она сама не может просто появиться где-нибудь?

— Этого я тебе сказать не могу, хотя Джордж и Грэйс могли бы, конечно. Пожалуй, мне придется тебе объяснить, Родерик. Для девушки первый выход в свет — это так интересно… это не с чем сравнить, и это никогда больше не повторится. Мы сейчас возвращаем девушкам компаньонок и все, что при этом полагается и что в самом деле дышит прежним очарованием.

— Ты имеешь в виду, что с дебютантками вновь будут три месяца носиться, как с оранжерейными цветочками, а потом всю оставшуюся жизнь они опять будут ловить свой шанс, как многолетние морозостойкие растения?

— Если тебе это больше нравится, пусть будет так. Но у этой системы, дорогой, есть свои достоинства.

— Возможно, она и правда прекрасна, но не тяжеловато ли это для тебя? Кстати, а где Сара?

— Она всегда запаздывает к завтраку. Эти дети так очаровательны, когда спят, не так ли? Да, но ведь мы говорили о светском сезоне, нет? О Рори, я думаю, мне будет хорошо. Да это и в самом деле не такая уж тяжкая работа. Сегодня утром я получила известие от Ивлин Каррадос — помнишь, раньше она была О'Брайен? А еще раньше, конечно же, Кертис, но это уже так давно, что никому не интересно. Нет, не то чтобы она была так уж стара, бедная девочка. Ей вряд ли есть сорок. Но в сущности, она еще совсем ребенок. Мы были близкими подругами с ее матерью. Когда мы выезжали, то непременно вместе. И вот теперь Ивлин вывозит собственную дочку и предлагает помочь с Сарой. Что может быть лучше?

— Ничего, — сухо ответствовал Аллейн. — Ивлин О'Брайен я помню.

— Надо думать, помнишь. Я сделала все что могла, дабы уговорить тебя влюбиться в нее.

— И я влюбился в нее?

— Нет. И я никогда не могла понять почему — ведь она была совершенно восхитительна и беспредельно очаровательна. Теперь же я склонна думать, что у тебя было мало шансов, потому что она была без ума от Пэдди О'Брайена, который внезапно возвратился из Австралии.

— Помню. Романтический тип, так ведь?

— Да. Они поженились после недолгой помолвки. А спустя пять месяцев он погиб в автокатастрофе. Не ужасно ли?

— Ужасно.

— А затем через шесть месяцев, или что-то около того, появилась на свет эта девочка, Бриджет. Ивлин назвала ее Бриджет, потому что Пэдди был ирландцем. А затем бедняжка Ивлин вышла за Герберта Каррадоса. И никто не знает зачем.

— Меня это не удивляет. Нуднейший тип и, должно быть, гораздо старше Ивлин.

— На целую вечность! И до того самоуверен, что кажется нереальным. Да ты его наверняка знаешь.

— Шапочно. Он какая-то шишка в Сити.

Аллейн зажег сигареты для матери и себе, подошел к двустворчатому окну и, выглянув, осмотрел лужайку.

— Твой сад, — сказал он, — тоже готов к выходу. Не хотелось бы мне сейчас возвращаться в Скотленд-Ярд.

— Сейчас, дорогой?

— Боюсь, что да. Вот по этому делу. — Он помахал бумагами. — Прошлой ночью поздно позвонил Фокс. Что-то случилось.

— Что за дело?

— Шантаж, но пока никаких вопросов.

— Рори, как это захватывающе! А кого шантажируют? Надеюсь, кого-то из очень важных людей?

— Помнишь лорда Роберта Госпела?

— Ты имеешь в виду Банчи Госпела? Ну, его не за что шантажировать! Более невинного создания…

— Нет, мама, его не шантажируют, и он не шантажист.

— Он милый человечек, — категорически заявила леди Аллейн. — Милейший, насколько это возможно.

— Сегодня это не так уж мало. Он необыкновенно пухлый и носит плащ и сомбреро.

— В самом деле?

— Да ты наверняка видела его фотографии в этих ваших жутких иллюстрированных газетах. Они ловят его, где только можно. «Лорд Роберт (Банчи) Госпел рассказывает одну из своих знаменитых историй!» Что-то в этом роде.

— Да, но какое отношение он имеет к шантажу?

— Никакого. Он действительно, как ты говоришь, необыкновенно милый человечек.

— Родерик, не доводи меня. Имеет ли Банчи Госпел какое-либо отношение к Скотленд-Ярду?

Аллейн долго смотрел в сад.

— Можешь быть уверена, — сказал он наконец, — мы в Скотленд-Ярде отнеслись к нему со всем возможным почтением. Он не только очарователен — он, в своем роде конечно, и необыкновенно замечательный персонаж.

Несколько секунд леди Аллейн задумчиво смотрела на сына.

— Ты с ним сегодня встречаешься? — спросила она.

— Думаю, да.

— Зачем?

— Полагаю, дорогая, затем, чтобы послушать одну из его знаменитых историй.

Это был первый день мисс Харрис на новом месте работы. Она стала секретарем леди Каррадос, и ее наняли на светский сезон в Лондоне. Что это означает, мисс Харрис знала доподлинно. В смысле секретарских обязанностей этот сезон у нее не был первым. Она являла собой вышколенную молодую женщину, до ужаса прозаичную, с мозгами, устроенными на манер аккуратно прибранного ящика для корреспонденции, и разумом, способным все вопросы снабдить этикетками «Отвечено» и «Не отвечено». Если же на пути мисс Харрис возникала какая-нибудь рискованная или непривычная идея, она незамедлительно обрабатывалась или столь же незамедлительно запиралась в темный ящик для корреспонденции, откуда уже никогда не изымалась. Если же мисс Харрис не могла обработать эту идею немедленно, то это означало, что та решения не имела, а стало быть, и не представляла никакого интереса. Наверное, обязанная своей вышколенностью собственной семье (она была родом из большого семейства священника в Бэкингемшире), она никогда не спрашивала себя, зачем ведет жизнь организатора забав для других людей и почему сравнительно мало живет для себя. Сама эта мысль показалась бы мисс Харрис неуместной и довольно-таки глупой спекуляцией. Ее работа состояла в совокупности аккуратно выполняемых обязанностей, соответствующих ее жизненному положению, и уже за это ее стоило уважать. Более широкие этические мотивы сюда не включались. И нельзя сказать, что мисс Харрис не обращала на это внимания. Напротив, она была крайне чувствительна ко всем особенностям этикета, обусловливающего ее положение в доме, куда она нанималась. Где она проводила ленч, с кем, кто обслуживал — все эти вопросы были для нее первостепенными, и она крайне остро реагировала на малейшие нюансы в отношении к ней ее нанимателей. По поводу своей новой работы она была настроена в высшей степени оптимистично. Леди Каррадос произвела на нее самое благоприятное впечатление и отнеслась к ней как, по ее собственным словам, к настоящей леди.

Мисс Харрис проворно поднялась по лестнице и дважды постучала — не так чтобы громко, однако же и не так чтобы робко — в белую дверь.

— Войдите! — прокричали приглушенным из-за расстояния голосом.

Мисс Харрис последовала приглашению и очутилась в просторной белой спальне. Здесь все было белым — ковер, стены, стулья. За белой каминной доской в стиле Адам55 потрескивали кедровые щепы, на полу лежала шкура белого медведя, и мисс Харрис едва не споткнулась о нее, направляясь к широкой белой кровати, на которой, обложившись подушками, сидела ее хозяйка. Почти по всей кровати были разбросаны листки почтовой бумаги.

— О, мисс Харрис, доброе утро, — сказала леди Каррадос. — Вы и вообразить не можете, как я рада вас видеть. Вас не затруднит подождать, пока я закончу это письмо? Присядьте, пожалуйста.

Мисс Харрис осторожно опустилась на маленький стул. Леди Каррадос ослепительно, хотя и рассеянно, улыбнулась ей и вновь погрузилась в писание. Одного лишь беглого, ненавязчивого взгляда было достаточно для мисс Харрис, чтобы запомнить каждую подробность в облике своей хозяйки.

Ивлин Каррадос было тридцать семь лет, но и сейчас она выглядела не хуже, чем в свои лучшие годы: темноволосая высокая женщина, бледная, но той бледностью, что зовется прекрасной. Однажды Пэдди О'Брайен показал ей репродукцию с «Сикстинской мадонны» и сказал, что она смотрит на свое отражение. Что было не совсем так. Лицо ее казалось удлиненнее, острее и характернее, чем у самовлюбленной рафаэлевской Богоматери, — похожими были большие темные глаза, и блестящие волосы так же образовывали посередине прямой пробор. По этой причине Пэдди нравилось называть ее Донной, и у нее сохранились его письма, начинающиеся так: «Дорогая Донна!» Довольно странно, что Бриджет, его дочка, никогда его не видевшая, также звала мать Донной. Она вошла в комнату как раз в тот день, когда шла беседа с мисс Харрис, и села на ручку кресла, в котором сидела ее мать. Спокойная девочка с очаровательным голоском.

Теперь, сидя в ожидании и глядя прямо перед собой, мисс Харрис вспоминала эту беседу. «Он еще не приехал», — подумала она о сэре Герберте Каррадосе, смотревшем на нее с фотографии в серебряной рамке на туалетном столике его жены.

Леди Каррадос поставила подпись и пошарила по стеганому покрывалу в поисках промокательной бумаги. Мисс Харрис тотчас положила на постель свою промокательную бумагу.

— О! — произнесла ее хозяйка, показав, что она этим приятно удивлена. — У вас она есть! Как я вам благодарна! Значит, с ней мы разобрались, так?

Мисс Харрис живо улыбнулась. Облизывая оборот конверта, леди Каррадос пристально смотрела поверх него на свою секретаршу.

— Вижу, — сказала она, — вы принесли мою почту.

— Да, леди Каррадос. Я не знала, предпочтете ли вы, чтобы я вскрыла все…

— Нет-нет! Пожалуйста, не надо.

Мисс Харрис и виду не подала: она-то в состоянии выполнить любую работу подобного рода, но ее чувства были болезненно затронуты. В ее тонкую кожу впились мелкие иголки унижения, обиды и стыда. Она вышла за пределы дозволенного.

— Очень хорошо, леди Каррадос, — любезно произнесла мисс Харрис.

Леди Каррадос наклонилась вперед.

— Я понимаю, что не права, — быстро сказала она, — знаю, что веду сейчас себя не вполне так, как подобает, когда имеешь секретаря, но, видите ли, я обычно не пользуюсь этой услугой и все еще стараюсь все делать сама. Вот почему я отниму у вас удовольствие вскрывать мои письма и радость от ознакомления с ними. Это крайне несправедливо, но вам, бедненькая мисс Харрис, придется это пережить.

Она дождалась, пока ее секретарь улыбнется, и ответила ей обезоруживающе сочувственной улыбкой.

— А теперь, — добавила она, — мы можем и вскрыть их, не так ли?

Мисс Харрис складывала письма на бювар в три аккуратные пачки и вскоре начала коротко записывать ответы, которые она должна будет составить для ее хозяйки, а леди Каррадос попутно комментировала их.

— Люси Лорример… мисс Харрис, кто это такая? А, знаю! Это та старая леди Лорример, которая разговаривает так, как будто все уже давно померли. И что ей нужно? «Слышу, что вы вывозите свою девочку, и была бы очень рада…» Ну, это-то мы увидим, не так ли? Если после обеда ничего нет, мы повеселимся. Ну-с… Вот еще одно. О да, мисс Харрис, а это уже очень важно! Оно от леди Аллейн, моей близкой подруги. Знаете, о ком я? Один из ее сыновей — несносный баронет, другой — детектив. Слышали?

— Это старший инспектор Аллейн, леди Каррадос? Тот самый, знаменитый?

— Именно. До жути привлекателен и своеобразен. Когда началась война, он работал в министерстве иностранных дел, а когда она закончилась, неожиданно стал детективом. Почему, не могу сказать. Да это и не важно, — продолжала леди Каррадос, мельком взглянув на свою внимательную секретаршу, — письмо с ним ни как не связано. Оно касается дочери его брата Джорджа, которую его мать вывозит в свет, и я предложила ей помочь. Поэтому, мисс Харрис, вам следует запомнить, что Сару Аллейн необходимо приглашать во всех случаях. А леди Аллейн — на материнские ленчи и прочие забавы. Поняли? Вот ее адрес. И напомните мне ответить ей персонально. Итак, продолжаем, и…

Она замолкла столь внезапно, что мисс Харрис удивленно взглянула на нее. Леди Каррадос, как завороженная, смотрела на письмо, которое держала своими длинными бледными пальцами. Сейчас ее пальцы еле заметно дрожали. Мисс Харрис зачарованно следила за ними и за квадратным конвертом. В белой комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь торопливым и неуместным тиканьем маленьких китайских часов на камине. Резко стукнув, на пачку писем упал конверт.

— Леди Каррадос, простите меня, — заговорила мисс Харрис, — вам нехорошо?

— Что? Нет. Ничего, благодарю вас.

Она отложила это письмо в сторону и взяла другое. И вскоре авторучка мисс Харрис энергично забегала по бювару. Она делала записи с тем, чтобы принять, отказать и направить приглашения; составляла списки фамилий с пометками возле каждой фамилии, наконец, участвовала в долгом обсуждении бала леди Каррадос.

— Для полноты картины, — объяснила леди Каррадос, — я приглашаю Димитрия, поставщика из Шеперд-Маркет. Наверное, так будет… — она странно помолчала, — так будет безопаснее.

— Он, разумеется, самый подходящий, — согласилась мисс Харрис. — Вы говорили о расходах, леди Каррадос. Димитрий рассчитывает на более чем двадцать пять шиллингов. Но это и все. Уж вы-то хорошо знаете, где вы и где он.

— Двадцать пять? Я думаю, там наберется четыре сотни человек. Сколько это будет всего?

— Пятьсот фунтов, — спокойно заметила мисс Харрис.

— О, дорогая, но это же много, не так ли? Там же еще и оркестр. Полагаю, нам нужно в буфет шампанское. Оно избавит от этой бесконечной процессии в комнату для ужинов, что мне всегда кажется такой скукой.

— Шампанское в буфет, — решительно отметила мисс Харрис. — Боюсь, сумма достигнет тридцати шиллингов.

— О! Какой ужас!

— И счет у Димитрия вырастет до шестисот фунтов. Но тут уж, леди Каррадос, каждый ваш пенни, один к одному.

Леди Каррадос ничего не ответила и внимательно посмотрела на своего секретаря. По некоторым признакам мисс Харрис почувствовала, что совершила еще одну faux pas.56 Она подумала, что в глазах ее хозяйки появился необыкновенный блеск.

— Я бы сказала, — добавила она поспешно, — что тысячи фунтов, наверное, хватит на все расходы, оркестр и прочее.

— Понимаю, — отозвалась леди Каррадос. — Тысяча. Послышался стук в дверь и голос, зовущий: «Донна!»

— Входи, дорогая!

С пачкой писем в руках в комнату вошла высокая темноволосая девушка. Бриджет была очень похожа на мать, но никому и в голову не пришло бы сравнить ее с Сикстинской мадонной. Для этого она унаследовала у Пэдди О'Брайена чересчур много ослепительности. Тонкие, еле заметные губы и широко расставленные, глубоко посаженные глаза под резко очерченными бровями. В ней было нечто безмятежное, но, когда она улыбалась, черты ее лица как бы стягивались и она больше походила на отца, чем на мать.

«Впечатлительная, — подумала мисс Харрис с неожиданной мягкостью. — Надеюсь, она все переносит как надо. Ведь так неприятно, когда действуют на нервы». Она ответила Бриджет на ее церемонное «С добрым утром!» и полюбовалась на то, как она целует мать.

— Донна, дорогая, ты так душиста! — сказала Бриджет.

— Хэлло, моя милая, — ответила леди Каррадос, — мы здесь стараемся снизить цену на все, что хоть что-то стоит. Твой бал мы с мисс Харрис решили назначить на восьмое. Дядя Артур пишет, что на это число мы можем воспользоваться его домом. Это, мисс Харрис, генерал Марздон. Я разве не поясняла вам, что он сдает нам Марздон-хаус в Белгрэйв-сквер? Или поясняла?

— Да, леди Каррадос, благодарю вас, я все поняла.

— Ну разумеется.

— Это мавзолей, — сказала Бриджет, — но подойдет. Я получила письмо, Донна, от Сары Аллейн. Ее бабушка — ну, ты знаешь, эта твоя леди Аллейн, — снимает на сезон квартиру. Донна, пожалуйста, я хочу, чтобы Сару приглашали на все! Мисс Харрис это знает?

— Да, благодарю вас, мисс Каррадос. О, прошу прощения, — сказала, слегка смешавшись, мисс Харрис, — мне следовало сказать «мисс О'Брайен», да?

— О господи! Да! — воскликнула Бриджет. — И больше никогда не попадайтесь в эту ловушку. Прости, дорогая Донна, но, в самом деле!

— Ш-ш! — мягко произнесла леди Каррадос. — Это твои письма?

— Да. Все — приглашения. На тех, по поводу которых я в самом деле сомневаюсь, я поставила черный знак, а остальные мне еще нужно будет рассортировать. А, и еще я поставила большую «V» на тех, которые я особенно не хочу пропускать. И…

В это время дверь вновь отворилась, и в комнату вошел прихрамывая человек с фотографии на туалетном столике.

Сэр Герберт Каррадос казался слишком эффектным, чтобы быть реальным. Он был высок, мужествен и привлекателен. Рыжеватые тонкие волосы, большие гвардейские усы, тяжелые брови и слегка глуповатый, беззаботный взгляд. Глуповатость эту не сразу и различишь, потому что брови придавали общему выражению глаз мнимую свирепость. Впрочем, глупцом он не был; скорее человеком тщеславным и самодовольным. Он гордился тем, что обладал внешностью солдата, а не процветающего финансиста. В мировую войну он удержался на какой-то до удивления незначительной должности, что позволило ему всю войну провести в Танбридж Уэлс57 и не помешало его устойчивому, а впоследствии и блистательному положению в Сити. Он прихрамывал и пользовался тростью, и, понятное дело, многие предположили, что он ранен в ногу — кстати, так и произошло, но из-за действий невнимательного егеря. С величайшим усердием посещал он военные слеты и был готов баллотироваться в парламент.

Бриджет звала его Бартом, что ему даже нравилось, но временами его удивляла ирония, появлявшаяся при этом в ее глазах, что ему уже вовсе не нравилось.

Этим утром под мышкой у него была «Таймс», а на лице — снисходительная мина. Он поцеловал жену, приветствовал мисс Харрис, причем с несомненными нотками сердечности, и вопросительно взглянул на падчерицу.

— Бриджет, доброе утро. Я полагал, что ты еще в постели.

— Барт, доброе утро, — ответила Бриджет. — Почему?

— Тебя не было к завтраку. Не кажется ли тебе, что было бы тактичнее по отношению к прислуге, если бы ты сначала позавтракала, а потом строила планы на день?

— Кажется, — согласилась Бриджет и направилась к двери.

— А каковы твои планы на день, дорогая? — продолжал сэр Герберт, с улыбкой обращаясь к жене.

— О… Да тут все! Бал Бриджет, например. Мы с мисс Харрис планируем в связи с этим расходы, Герберт.

— Вот как? — пробормотал сэр Герберт. — Убежден, что мисс Харрис настоящий дока в подсчетах. И какова же общая сумма, мисс Харрис?

— На бал, сэр Герберт? — мисс Харрис скосила глаз на леди Каррадос, несколько нервно кивнувшую ей. — Около тысячи фунтов.

— Боже правый! — воскликнул сэр Герберт и выронил монокль.

— Видишь ли, дорогой, — торопливо вмешалась его жена, — тут просто ну ничего нельзя сократить. Даже притом, что есть дом Артура. И если в буфет подать шампанское…

— Ивлин, я не вижу ни малейшей необходимости подавать в буфет шампанское. Если этим юнцам не хватает той выпивки, какая есть в комнате для ужинов, стало быть, они злоупотребляют выпивкой. Вот что я могу сказать. И еще я должен сказать, — продолжал сэр Герберт с видом обличителя, — я не понимаю умонастроения современной молодежи. Излишества в азартных играх, излишества в спиртных напитках, отсутствие жизненных целей… Взять хотя бы этого молодого Поттера.

— Если ты имеешь в виду Доналда Поттера, — сказала Бриджет с угрозой в голосе, — то я должна…

— Бриджи! — произнесла ее мать.

— Ты отклоняешься от темы, Бриджет, — сказал ее отчим.

— Я?

— Я имею в виду, — продолжал сэр Герберт, страдальчески глядя на жену, — что молодые люди в наше время слишком много ждут от жизни. Шампанское на каждом столе…

— Это совсем другое… — начала Бриджет, стоя у двери.

— Это лишь избавляет… — прервала ее мать.

— Однако, — продолжал сэр Герберт с видом человека, который остается любезным, несмотря ни на что, — если ты полагаешь, что в состоянии потратить тысячу фунтов на один вечер, моя дорогая…

— Но ведь это же не только деньги Донны, — возразила Бриджет. — Там еще и моя часть. Папочка оставил.

— Бриджет, дорогая, — заметила леди Каррадос, — завтрак.

— Прости, Донна, — сказала Бриджет. — Все в порядке. С этими словами она вышла из спальни.

Мисс Харрис тем временем размышляла над тем, не лучше ли и ей выйти отсюда, но так как никто, казалось, и не вспомнил о ее присутствии, то она сочла за благо и не напоминать об этом ни одним жестом. Между тем леди Каррадос говорила быстро и со странной смесью нервозности и решительности.

— Герберт, дело в том, что Пэдди предполагал, чтобы часть денег Бриджи была израсходована на ее выход в свет. Это вовсе не…

— Дорогая, — проговорил сэр Герберт с непередаваемыми нотками деликатного упрека и взглянул на мисс Харрис. — Ну конечно же! Решать только тебе и Бриджет. Это естественно. Я и помыслить не мог о том, чтобы вмешиваться. Я… ну разве что старый дурак, который не прочь оказать посильную помощь. Так что не обращай внимания.

От необходимости придумывать ответ на эту путаную речь леди Каррадос избавила вошедшая служанка.

— Мэм, здесь лорд Роберт Госпел, он желает знать…

— Ивлин, привет! — произнес из-за двери необыкновенно высокий голос. — Я уже здесь. Позволь мне войти.

— Банчи! — восторженно вскрикнула леди Каррадос. — Как это мило! Входи же!

И, прихрамывая, задыхаясь под тяжестью огромного букета желтых нарциссов, порог спальни переступил лорд Роберт Госпел.

В тот же день, когда лорд Роберт Госпел посетил леди Каррадос, сама леди Каррадос нанесла визит сэру Дэниелу Дэйвидсону в его врачебном кабинете на Харли-стрит. Разговаривала она с ним довольно долго и через полчаса уже с безнадежностью смотрела в его большие темные глаза.

— Я ужасно обеспокоена, и это естественно, как бы Бриджет не подумала, будто у меня что-то неладно, — сказала она.

— Но ведь у вас ничего особенно неладного и не происходит, — ответил Дэйвидсон, разводя длинными руками. — Ничего в том смысле, что у вас нет переутомления сердца, слабых легких или чего-либо в этом роде. Думаю, у вас нет и малокровия. Тест на кровь покажет, что все в порядке. Но! — он наклонился вперед и ткнул пальцем в ее сторону. — Но вы очень утомлены. Вы утомлены вся в целом. По существу, мне следовало бы порекомендовать вам санаторий и недели три безмятежного, растительного существования.

— У меня это не получится.

— А нельзя ли вашу дочь вывезти в свет на следующий год? Как насчет того, чтобы провести укороченный сезон?

— О, это невозможно! Правда, невозможно. Мой дядя сдал нам свой дом под бал, а Бриджет все распланировала. Ведь отложить все это будет не менее тяжело, чем выполнить. Я буду в полном порядке, только иногда я ощущаю себя медузой, а не разумным человеком. Качающаяся медуза. Я чувствую странные приступы головокружения. И не беспокоиться обо всем этом я попросту не в состоянии.

— Понимаю. Теперь с этим балом… Не слишком ли вы, как мне кажется, поглощены им?

— Я все передала своей секретарше и Димитрию. Надеюсь, там и вы будете — вам пошлют приглашение.

— Буду с удовольствием, но хочу, чтобы вас там не было.

— Но правда, это невозможно!

— Не беспокоит ли вас что-либо особенное? Последовала долгая пауза.

— Да, — сказала наконец леди Каррадос. — Но об этом я сказать не могу.

— А! Ну что ж, — сказал сэр Дэниел, вздернув плечи. — Les maladies suspendent nos vertus et nos vices.58

Она поднялась, и он тут же вскочил с места, точно перед членом королевской семьи.

— Рецепт составят тотчас и отошлют вам, — сказал он, глядя на нее сверху вниз. — И, если это возможно, я хотел бы еще раз вас посмотреть. Полагаю, вас мне лучше не посещать?

— Пожалуйста, не надо! Я приду сюда.

— C'est entendu.59

Леди Каррадос ушла, смутно сожалея о том, что сэр Дэниел чересчур уж красноречив, и страстно мечтая добраться до своей постели.

Ссутулившись, Агата Трои надвинула свою изящную новую шляпку на один глаз и направилась на выставку своих картин в Уилтширских галереях на Бонд-стрит. Ее всегда приводила в замешательство необходимость лично появляться на своих персональных выставках. Люди считали, что им следует ей что-то сказать о ее картинах, но что именно сказать, они никогда не знали, а она не знала, что им ответить. Она делалась замкнутой и застенчивой, и для интеллектуальных снобов эта ее несообразность была пороком. Как все художники, она была не в состоянии объяснить предмет своего творчества. Осторожные и гладко сформулированные оценки, которыми осыпали ее высоколобые критики, повергали Трой в состояние мучительной неловкости. В меньшей степени ее расстраивали общие слова обывательских любезностей, хотя и в этом случае она испытывала немалые трудности, пытаясь придумать подходящий ответ.

Она проскользнула в дверь, подмигнула молодому человеку, сидевшему за конторкой, и обошла стороной объемистую американку, нависшую над ним и тыкавшую пальцем в белой перчатке в цену, проставленную на каталоге.

Трой торопливо оглянулась и в углу многолюдного помещения увидела маленького кругленького джентльмена, сидевшего в чересчур большом для него кресле; у него была косо посаженная голова, закрытые глаза, и он мирно посапывал. Трой направилась к нему.

— Банчи! — позвала она.

Лорд Роберт Госпел широко открыл глаза и, словно кролик, пожевал губами.

— Хэлло! — заметил он. — Что за шум? Ничего? А что, недурственно.

— Ты же спишь.

— Ну, может, и вздремнул.

— Прекрасный комплимент! — добродушно сказала Трой.

— У меня было много беготни, а потом я подумал, дай заскочу, — объяснил лорд Роберт. — Вот и отдыхаю.

Он укрепил очки на носу и, откинув голову, принялся с видом доброжелательного знатока созерцать большую пейзажную картину. Наблюдая за ним, Трой не испытывала, как обычно, замешательства.

— А что, правда недурственно, — повторил Банчи. — Мм?

У него была любопытная привычка пользоваться викторианскими словечками (унаследованная, как он пояснял, от его выдающегося отца). «Боги!» — было его любимым восклицанием. Он придерживался мелких любезностей викторианских времен, после бала непременно оставляя визитки и нередко посылая цветы хозяйке, в доме которой отобедал. Он прославился своими костюмами — довольно высокий, наглухо застегнутый жакет и суженные брюки днем, мягкая широкая шляпа и плащ вечером.

Трой отвернулась от собственной картины и взглянула на собеседника. Часто моргая за своими очками, он указал толстым пальцем на пейзаж.

— Приятно и чисто, — сказал он. — Люблю чистоту. Приходишь и пьешь чай.

— Я только что пришла, — ответила Трой, — но не отказалась бы.

— Я позвал Поттеров, — добавил Банчи. — Мою сестру и ее сына. Погоди немного, я позову их.

— Милдред и Доналда? — спросила Трой.

— Милдред и Доналда. Ты же знаешь, с тех пор как умер бедняга Поттер, они живут у меня. Доналда только что исключили из университета, по-моему, за какие-то проделки с азартными играми. Милый молодой плут. И ничего ему не делается. Если не упоминать об Оксфорде.

— Это я запомню.

— Возможно, он избавит тебя от этого и заговорит об этом сам. Мне нравится, когда рядом молодежь. Веселые. И продолжают царапаться. Ты их нигде не видишь? Она носит красно-коричневый ток.60

— Банчи, это не ток, — сказала Трой. — Вон она. Это очень модный пурпуровый берет. Она видит нас. Идет к нам.

Через толпу плавно пробиралась вдовая сестра лорда Роберта, сопровождаемая своим необыкновенно привлекательным сыном. Она еле перевела дыхание, но Трой приветствовала с нежностью. Доналд поклонился, заулыбался и сказал:

— Вот это да! Выдающаяся художница собственной персоной! Нам действительно здорово повезло! Ужасно здорово!

— Много вы тут понимаете! — добродушно парировала Трой. — Милдред, Банчи предлагает чай.

— Должна сказать, это было бы прекрасно, — сказала леди Милдред Поттер. — Нет ничего изнурительнее, чем разглядывание живописи, даже если это ваши картины, дорогая.

— Здесь внизу есть ресторан, — пропищал лорд Роберт. — Следуйте за мной.

Прокладывать себе путь, однако, им пришлось и вниз по лестнице. Отстав от них в толпе, Доналд закричал:

— Трой, вы слышали, что меня исключили? Впрочем, услышали об этом сперва все окружающие, и только потом Трой.

— Да, слышала, — строго ответила Трой.

— Ну не мерзость ли, а? — продолжал Доналд; теперь он шел рядом и говорил спокойнее. — Дядя Банч был взбешен и сказал, что я больше не наследник. Конечно, этого не произойдет, и он оставляет мне целое состояние… Дядя Банч, дорогой, разве не так?

— Мы пришли, — сказал лорд Роберт с облегчением, когда они наконец добрались до дверей ресторана. — Вы здесь устраивайтесь как следует, а я, боюсь, должен спешить. — Он вытащил свои часы и прищурился на них. — Через двадцать минут у меня встреча.

— Где? — спросила Трой. — Я отвезу тебя.

— Откровенно говоря, — ответил лорд Роберт, — это в Скотленд-Ярде. Я встречаюсь там со старым приятелем, которого зовут Аллейн.

Глава 2

Банчи

«Мистер Аллейн, к вам лорд Роберт Госпел», — произнес голос в трубке телефона на столе у Аллейна.

— Проводите его, пожалуйста, — сказал Аллейн.

Он вынул досье из высокого ящика с картотекой и положил его перед собой; затем позвонил специальному помощнику комиссара:

— Только что прибыл лорд Роберт, сэр. Вы просили меня поставить вас в известность.

— Знаете, Рори, подумав, я оставляю его вам. Здесь Фокс с рапортом по делу в Тампле, и это очень срочно. Так что примите мои извинения. Передайте ему, что я позвоню ему в любое удобное для него время, если он сочтет, что это пойдет на пользу. Вы ведь знакомы с ним? Я имею в виду лично?

— Да. Он-то меня и вызвал.

— Тогда все в порядке. Поработайте-ка с ним здесь, если это, конечно, потребуется, а я завален.

— Очень хорошо, сэр, — сказал Аллейн. Сержант полиции, постучав, открыл дверь.

— Лорд Роберт Госпел, сэр.

Семеня и слегка задыхаясь, вошел лорд Роберт.

— Хэлло, Родерик. Как вы? — произнес он.

— Хэлло, Банчи. Очень-очень мило с вашей стороны.

— Ну что вы! Нельзя терять связи. И, знаете, приятно быть причастным. Я всегда так. — Он сел, сложил ручки у себя на животе и спросил: — Как ваша мать?

— Очень хорошо себя чувствует. Она знает, что мы с вами сегодня встречаемся, и передает вам сердечный привет.

— Благодарю. Приятнейшая женщина ваша мать. Боюсь, я несколько запоздал. Пил чай с еще одной приятнейшей женщиной.

— Неужели!

— Да. С Агатой Трой. Знаете ее?

— М-да, — сказал Аллейн после непродолжительного молчания.

— Боги! Ну конечно знаете. Вы же видели ее по тому делу, когда зарезали ее модель, да?

— Да, — ответил Аллейн, — это она и была.

— Мне она уж-жасно нравится. Мы с Милдред, моей сестрой, и ее сыном Доналдом были на выставке Трой. Вы сестру-то мою, э, Милдред, знаете, не так ли?

— Да, — улыбнулся Аллейн.

— Да. Полна всяческих глупостей, но женщина добрая. Парень — молодой прохиндей.

— Банчи, — заметил Аллейн, — вы не викторианец, вы лучше — вы из эпохи Регентства.

— Вы так думаете? Родерик, признаюсь вам, что мне необходимо было вылезти из своей раковины и немного заняться светской жизнью.

— Вы ведь всегда ведете светскую жизнь? Разве нет?

— Стараюсь. Развлекаюсь. Например, молодой Доналд ухаживает за девочкой, которую зовут Бриджет О'Брайен. Знаете ее?

— Забавно, — сказал Аллейн. — Моя мама вывозит в свет дочку моего брата Джорджа, и оказывается, что эта девочка близкая подруга Бриджет О'Брайен. Вы же знаете, она — дочь Ивлин и Пэдди О'Брайен.

— Знаю. Был сегодня утром у Ивлин. Она замужем за этим ослом Каррадосом. Напыщен. Мне говорили, он удачлив в Сити. Посмотрел и на девочку. Приятная. Но что-то там не так, в их семействе. Грешу на Каррадоса. А вам девочка нравится?

— Я ее не знаю, но ее любит моя племянница Сара.

— Послушайте, — сказал лорд Роберт, расправив пальцы и уставившись на них, словно увидел их впервые. — Послушайте, давайте отобедаем вместе на балу у леди Каррадос! Приедете? Давайте, а?

— Дорогой мой Банчи, я не зван.

— Но племянница-то ваша там будет!

— Полагаю, да.

— Вам пришлют приглашение. Нет ничего легче. Приходите. Там будет и Трой: мы с Доналдом уговорили ее.

— Трой, — сказал Аллейн. — Трой.

Несколько секунд лорд Роберт внимательно смотрел на него.

— Ничего не случится, если и не придете, — сказал он.

— Передать вам не могу, — медленно проговорил Аллейн, как я желал бы прийти, но, видите ли, опасаюсь, как бы не напомнить мисс Трой о том неприятном деле.

— О! Э-э… Ладно, оставим этот вопрос открытым. Подумайте-ка над этим. О приглашении не беспокойтесь. Теперь, что о деле?

На лице его забавно выразилось нетерпение, губки подобрались, и он ловким движением руки сдвинул очки на нос.

— Что происходит? — спросил он.

— Мы склонны подозревать шантаж, — сказал Аллейн.

— Боги! — отозвался лорд Роберт. — Где?

— Тут, там, где хотите. В высшем обществе.

— С чего вы это взяли?

— Ну! — Аллейн положил на досье свою тонкую руку. — Полагаю, Банчи, это несколько больше, чем просто конфиденциально.

— Да-да-да! — заверил его лорд Роберт. — Все в порядке. Я буду нем как могила. Ни гугу. Давайте-ка имена и все прочее. Без всех этих ваших мистеров и миссис Икс.

— Хорошо. Вам знакома миссис Хэлкет-Хэккет? Жена старого генерала Хэлкет-Хэккета?

— Да. Она американская актриса. На двадцать лет моложе этого Ха-Ха. Эффектное создание!

— Это раз. На прошлой неделе она пришла к нам с историей о шантаже. Все это вот здесь, в досье. Коротко я изложу вам, что она рассказала, но, боюсь, вам придется смириться с некой мадам Икс.

— Фу-у! — произнес лорд Роберт.

— Она сообщила нам, что некая очень высокопоставленная ее подруга призналась ей в том, что подвергается шантажу. Ее фамилию миссис Ха-Ха не назвала — вот вам и ваша миссис Икс.

— Хм! — с сомнением произнес лорд Роберт. — А не миссис ли Каррадос это?

— Возможно, — сказал Аллейн, — но история именно такова, и я изложил вам ее так, как сам услышал от миссис Ха-Ха. Ее подруга миссис Икс, у которой высокопоставленный и властный супруг, получила шантажное письмо первого числа в этом месяце. Написано оно на вулвортской бумаге. Автор ставит в известность, что он, или она, обладает в высшей степени компрометирующим письмом, адресованным миссис Икс ее приятелем. Автор готов продать это письмо за пятьсот фунтов. Банковский счет миссис Икс каждый месяц тщательно проверяется ее супругом, и выкладывать деньги она опасается. В ее бедственном положении она обратилась (как только история началась) к миссис Хэлкет-Хэккет, которая была не в состоянии одолжить ей пятьсот фунтов, но убедила миссис Икс передать все это дело нам и вручила нам письмо. Вот оно.

Аллейн положил досье на пухлые коленки лорда Роберта. Тот потрогал собственные очки и почти полминуты рассматривал первую страницу досье. Затем он открыл рот, закрыл его, бросил взгляд на Аллейна, вновь потрогал очки и, наконец, шепотом прочел:

Если у вас возникнет желание купить письмо, датированное 20 апреля, отправленное из Бакс-Клаб, адресованное «дорогой Дуду» и подписанное «М.», вы можете сделать это, оставив 500 фунтов банкнотами мелкого достоинства в своем же кошельке, который следует положить за картину на сюжет похорон в Голландии, что висит над камином в бальной зале Комсток-хаус, в первый же понедельник через две недели.

Лорд Роберт оторвался от письма.

— Это был вечер, когда Комстоки устраивали благотворительные приемы с бриджем, — сказал он. — Большое представление. Тридцать столов. Ну-ка посмотрим. Так, это было в прошлый понедельник.

— Именно. Затем по следам этого письма мы встретились с Комстоками, рассказали им вымышленную историю и попросили разрешения прислать к ним человека, переодетого официантом. Мы попросили миссис Ха-Ха уговорить свою встревоженную подругу положить за картину с похоронами в Голландии свой кошелек с купюрами, которые мы посыпали применяющейся в таких случаях пудрой. Миссис Ха-Ха сказала, что она избавит свою подругу от мучения и унижения, приняв эти обязанности на себя.

Аллейн приподнял одну бровь и многозначительно посмотрел на лорда Роберта.

— Бедняжка, — ответствовал тот. — Думала ли она, что обманывает вас?

— Нe знаю. Я продолжаю любезно притворяться. Наш посланный, человек, могу сказать, надежный, присутствовал на приеме, видел, как миссис Ха-Ха спрятала кошелек, и начат дожидаться событий.

— И что произошло?

— Ничего. Наш человек дежурил там всю ночь и видел, как на следующее утро кошелек обнаружила служанка, положила его, не открывая, на камин и обратила на него внимание миссис Комсток. Последняя в присутствии нашего человека и служанки открыла кошелек, увидела деньги, была удивлена и, не сумев найти ничего, что указывало бы на владельца, сказала служанке положить его на место, как и оговаривалось заранее.

— И что же? — спросил лорд Роберт, вдруг обхватив себя своими короткими ручками. — Какой же вывод вы из всего этого делаете, мой дорогой Родерик?

— Нашего человека заметили.

— Кто-то из слуг Комстоков?

— Все это представление было устроено Димитрием, поставщиком Шеперд-Маркет. Вы, конечно, понимаете, кого я имею в виду. В наше время он организует подавляющую часть больших приемов. Поставляет для них обслугу, продукты, ну и тому подобное.

— Один из людей Димитрия?

— Мы предельно тщательно навели справки. Все его люди имеют блестящие характеристики. Я даже разговаривал с самим Димитрием и сказал ему, что произошла пара весьма дерзких хищений, и мы обязаны провести расследование. Он, разумеется, рассыпался в бесконечных уверениях и показал мне целую кучу рекомендаций на всех своих людей. Мы их проверили. Все они подлинны. Он нанимает на работу лучших людей, каких только можно найти. Существует жесткое правило, согласно которому все предметы, оставшиеся после подобных представлений, должны тотчас быть принесены ему. Затем он сам старается найти владельца, и в случае, если утерян кошелек или сумка, они возвращаются хозяину, например после осмотра содержимого вещь отсылается с одним из его людей.

Он объяснил, что это необходимо для защиты и его людей, и его самого. Он всегда просит владелицу осмотреть сумку в тот момент, когда ей ее отдают.

— Однако…

— Понимаю, что это еще ровным счетом ни о чем не говорит, но у нас было столько хлопот с персоналом Димитрия, а на мой взгляд, среди них нет никого, кто заслуживал бы внимания.

— А сам Димитрий? Аллейн хмыкнул.

— Дорогой Банчи, чудеса, конечно, случаются, но…

— Да-да, конечно, я полностью согласен. Вы считаете, что он слишком заметен для таких «дел». Еще что-нибудь?

— Слухи о шантаже достигли нас и из других источников. Хотите, взгляните на досье. Говоря коротко, все они указывают на кого-то, кто действует так, как предполагала миссис Хэлкет-Хэккет, то есть миссис Икс. В Скотленд-Ярд пришло одно из анонимных писем, предположительно от жертвы. В нем просто говорится, что шантажист действует среди светских людей. Ничего больше. Как тут нащупаешь след? Далее, однажды застрелился молодой Креморн, и мы выяснили, что он получал весьма значительные суммы в банкнотах неизвестно за что. Его слуга сообщил, что одно время подозревал его в шантаже. — Аллейн потер нос. — Это дьявол. Из всех грязных дел это, на мой взгляд, наигрязнейшее. И я не хочу говорить вам, в каком тупике мы оказались.

— Плохо, — сказал лорд Роберт, как мог широко раскрыв глаза. — Просто отвратительно! Но при чем же здесь я?

— Если вам так угодно, при всем. Вы помогали нам прежде, и мы были бы чертовски рады, если бы вы помогли нам и сейчас. Вы бываете всюду, Банчи, — сказал Аллейн, улыбнувшись своему малорослому другу. — Вы вхожи во все фешенебельные дома. Очаровательные дамы доверяются вам. Суровые полковники рыдают у вас на груди. Подумайте, что вы в состоянии выяснить.

— Но вы же понимаете, что я не могу злоупотребить доверием? Даже если я что-то выясню.

— Конечно не можете, но вы можете провести свое небольшое, тайное расследование по собственному усмотрению и рассказать нам, до какой… м-м… — Аллейн сделал паузу и быстро добавил: — До какой степени распространяется порядочность того или иного человека. Сделаете?

— Охотно! — заявил лорд Роберт с необыкновенным приливом энергии. — В самом деле, ведь если это совпадение, то это вообще черт-те что!

— Что именно?

— Ну… Ну, сейчас поймете, Родерик! Только это между нами. Дело в том, что, как я уже говорил вам, утром я был у Ивлин Каррадос. По дороге я увидел какого-то типа, продававшего желтые нарциссы, и подумал, дай-ка возьму для нее. Чертовски очаровательная женщина, эта Ивлин, но… — он поморщился, — угнетена! Поверьте мне, она так и не пережила смерть Пэдди. Она души не чает в девочке, девочка души не чает в ней, но Каррадос, если вы спросите меня, ведет себя просто бесцеремонно. До ужаса напыщен, придирчив, раздражителен, ну что это? Ивлин была в постели. С головой в письмах. И секретарша с ней. Каррадос, как раненый, на коврике у камина. Потом пришла Бриджет. Что ж дальше… А, Каррадос сказал, что был в Сити. Подошел к постели и поцеловал Ивлин… Знаете, так женщин не целуют. Одна рука сбоку. Правая под подушкой.

Голос лорда Роберта вдруг поднялся на октаву и стал пронзительным. Упершись руками в колени, Банчи наклонился вперед и очень серьезно взглянул на Аллейна. Точно кролик, он пожевал губами и быстро заговорил:

— Это было невероятно. Это черт знает что. Он наверняка нащупал письмо у нее под подушкой, потому что, когда он выпрямился, он держал его в правой руке — обычный конверт с адресом, написанным от руки, обычно адрес печатают, но этот был написан от руки.

Аллейн бросил быстрый взгляд на досье, но ничего не сказал.

— Каррадос сказал: «О, это одно из твоих писем, дорогая», скосился на него через монокль, а затем опустил его на покрывало. Ну, извинился: что-то вроде «прошу прощения». Проблема в том, что она побелела как простыня. Клянусь честью, белая как не знаю что. А она говорит: «Это от одного из моих несчастных, я должна этим заняться», и засовывает его под другие. Он ушел, и этим все закончилось. Я поговорил об их бале, засвидетельствовал свое почтение, разумеется, не подал виду, что я что-либо заметил, и через короткое время ушел.

Аллейн по-прежнему ничего не говорил, и лорд Роберт вдруг ткнул толстым пальцем в письмо из досье.

— Оно и есть, — категорическим тоном сказал он. — Почерк тот же.

— Точно тот же? Я имею в виду, что вы можете поклясться, что это тот же автор?

— Нет-нет! Конечно нет. Только на беглый взгляд постороннего, но я ни о чем не думаю, кроме почерка, понимаете?

— А мы ни о ком не думаем, кроме вас.

— Он очень похож, до чрезвычайности. Клянусь честью! — сказал лорд Роберт.

— Лорд, дорогой мой! — мягко произнес Аллейн. — Случилось то, что американцы называют «обвалом». Совпадение. От него не скрыться. Как и от закона. Одним словом: «Трепещите»! Но если вдуматься, не так уж и велика его власть: ведь этот пресловутый тип действует только среди определенного класса людей и соответственно выглядит. — Аллейн пододвинул пачку сигарет к лорду Роберту. — Мы отдали эксперту то письмо от миссис Ха-Ха, которое вы заметили. Вулвортская бумага. Жаль, она не показала нам конверт. Вулвортские чернила и специфическое перо, с помощью которого ими обычно пишут. Угольник с подающим желобком. Вы обратили внимание, как аккуратно и разборчиво выписаны буквы на разлинованной бумаге? И это обстоятельство, и специфическое перо, а также тот факт, что особенность написания букв тщательно воспроизводит обыкновенный печатный шрифт, полностью исключают любое предположение об индивидуальности писавшего. Отпечатки пальцев отсутствуют, а миссис Хэлкет-Хэккет не заметила и почтовой марки. Войдите!

Полицейский констебль промаршировал к столу с пачкой писем, положил их на стол и так же промаршировал обратно.

— Банчи, прошу прощения на секунду — я только просмотрю почту, ибо здесь может быть кое-что… Бог ты мой! Так и есть!

Он вскрыл конверт, прочел короткую сопроводительную записку, вынул содержимое конверта и, вздернув брови, передал его лорду Роберту.

Тот даже присвистнул.

Он держал в руках обыкновенный листок разлинованной бумаги. Несколько строчек, написанных от руки, точно соответствовали линовке. Лорд Роберт громко зачитал текст:

Непредвиденные обстоятельства помешали сбору пожертвований вечером в понедельник. Оставьте, пожалуйста, сумочку с той же суммой между сиденьем и левым подлокотником голубой софы в концертном зале, 57, Констанс-стрит, в следующий четверг после полудни.

— Миссис Хэлкет-Хэккет, — сказал Аллейн, протягивая руку за письмом, — поясняет здесь, что ее несчастная подруга получила это письмо вчера с вечерней почтой. А что за событие в четверг на Констанс-стрит, пятьдесят семь? Вам что-нибудь известно?

— Это новые концертные залы. Предельно фешенебельные. Еще одно благотворительное представление. Билеты продаются повсюду, каждый по три гинеи. Камерная музыка. Бах. Сермионский квартет. Я пойду.

— Банчи, — сказал Аллейн, — пусть ничто не отвлекает вас от голубой софы. Поговорите с миссис Хэлкет-Хэккет. Расположитесь-ка на этой голубой софе с ней вместе, и, когда чистая радость от музыки Баха завладеет вашим сердцем, вы, не привлекая внимания, но отзываясь всей душой…

— Да-да-да! Не продолжайте дальше, Родерик, иначе можно вообразить, что вы и вправду детектив.

— Черт вас возьми! — сказал Аллейн.

Лорд Роберт издал несколько каркающий смешок и встал со стула.

— Я ухожу, — сказал он.

Аллейн вышел вместе с ним в коридор. Они обменялись рукопожатием, и Аллейн остался стоять, глядя, как семенящими шажками удаляется смешная старомодная фигурка, обращающаяся в силуэт на фоне окна, которым заканчивается длинный коридор; она становилась все меньше и меньше, пока, задержавшись на миг у окна, не повернула за угол и исчезла.

Глава 3

Последствия приема с коктейлями

Спустя несколько дней после визита в Скотленд-Ярд лорд Роберт Госпел побывал на приеме с коктейлями, который устраивала для своей незнатной протеже миссис Хэлкет-Хэккет. Кем была эта незнатная протеже, не знал никто, но все дружно предположили, что цель, с которой миссис Хэлкет-Хэккет выводила эту девушку в свет, была не вполне филантропической. Фамилию девушки в тот момент не вспомнил никто — ее попросту сочли своего рода эпилогом общественной деятельности миссис Хэлкет-Хэккет.

То был один из первых больших приемов с коктейлями в открывающемся сезоне, и на нем присутствовало ни много ни мало двести пятьдесят гостей. Лорд Роберт обожал приемы, какими бы они ни были, и его, как подчеркивал Аллейн, приглашали повсюду. Ему был близко знаком этот сорт людей: для таких светский сезон в Лондоне представлялся чем-то вроде колоссальных размеров барьера, через который предстояло совершить головокружительный прыжок или, зацепившись, потерять все, что только возможно. На лорда Роберта был невероятный спрос как на партнера для молодых девушек, на его помощь всегда могли рассчитывать все эти неуклюжие семнадцатилетние наследницы, которые, несмотря на подготовку в школах, какие они позаканчивали, несмотря на усилия модельеров и куаферов, специалистов по макияжу и собственных неуемных матерей, были способны лишь на то, чтобы стоять в одиночестве на отшибе и нервно при этом улыбаться. С этими нескладными дебютантками лорду Роберту и приходилось испытывать бесконечные хлопоты. Он рассказывал им забавные истории самого невинного свойства, а когда они смеялись над ними, вел себя так, будто они сами придумали эти образцы остроумия. Его острые глазки рыскали повсюду в поисках кого-нибудь, кто был бы моложе его, и, отыскав таких юношей, он образовывал из них группу, в центре которой располагался он со своей подопечной. Так как он обладал репутацией высокородного остроумца, самые недоверчивые и надменные молодые люди неизменно бывали рады побеседовать с лордом Робертом, и в итоге девушка, впервые попавшая на светский раут, оказывалась в окружении молодых людей, которые были не прочь вместе повеселиться. Ее нервная улыбка изглаживалась, всю ее охватывало восхитительное ощущение уверенности в себе. И как только лорд Роберт замечал новый блеск в ее глазах и вольную жестикуляцию, он незаметно ускользал и присоединялся к группе матрон, которым рассказывал истории куда менее невинные, а стало быть, и куда более забавные.

Однако по отношению к незнатной протеже генерала и миссис Хэлкет-Хэккет он пережил свое Ватерлоо. Ее незнатность была, впрочем, относительной, и если она чем и выделялась, то разве что поразительной прозаичностью. Каждым дюймом своей внешности эта девица была подготовлена для приема с коктейлями — уж тут постаралась ее опекунша со всем пылом и великими расходами: недаром она была высокопоставленной американкой, из тех, что обладают приятным лицом и несгибаемой фигурой. Лорда Роберта тут же привлекли к себе и миссис Хэлкет-Хэккет, выглядевшая, впрочем, несколько старее обычного, и ее супруг-генерал, и известный бретер, пару раз с воплем «Что-о-о?» разразившийся оглушительным смехом — таким способом организовывал он массовое веселье. Лорд Роберт, глядя на него, поморгал и затесался в гущу гостей. Слуга, в котором он признал дворецкого Хэлкет-Хэккетов, поднес ему бокал. «Стало быть, — подумал лорд Роберт, — ни Димитрия, ни кого-либо другого у них нет». Он огляделся. В правой части огромной залы столпились девушки, вывезенные в свет, и ему стало ясно, что все молодые люди, своими ужимками способные заткнуть за пояс лучшие танцевальные ансамбли Лондона, и все эти Димитрий, миссис Каррадос и миссис Хэлкет-Хэккет с их тысячефунтовыми расходами оказываются попросту бесполезными и беспомощными. Тут же были заметны и молодые люди, которых — с большей или меньшей иронией — называли «радостями дебютанток». Лорд Роберт подозревал, что его племянник Доналд как раз и был этой «радостью дебютанток». Он находился тут же вместе с Бриджет О'Брайен и, судя по всему, был собой доволен. Как же — такая популярность! «Ему следует остепениться, — подумал лорд Роберт, — кроме того, в нем нет серьезности, и он начинает казаться гулякой. Нехорошо».

И тут он увидел незнатную протеже миссис Хэлкет-Хэккет. Она только что встретила трио вновь прибывших дебютанток и прошла вместе с ними в правую часть залы. Он заметил, что с ней были все любезны и не без приятности, но без малейшего признака близости. Он уловил момент, когда щебет собравшихся девушек стал всеобщим: тогда она обернулась к двери, где ее опекунша была полностью занята прибывающими гостями; вид у нее в этот момент был совершенно потерянным. Лорд Роберт пересек залу и приветствовал девушку обычным своим старомодным поклоном.

— Как чувствуем себя? Прием необыкновенно удался, — сказал он, сияя улыбкой.

— О! Я… э-э… так рада…

— Ну, меня-то не обманешь, — продолжал лорд Роберт, — я-то привык оценивать прием с коктейлями по тому времени, которое проходит между тем, когда свидетельствуют почтение, и выпивкой. Так вот сегодня мне предложили превосходный коктейль буквально через две минуты после того, как я обменялся рукопожатием с генералом. Потому как старый клиент, гурман и любитель выпить, я сразу сказал себе: «Прекрасная вечеринка!»

— О! Я так рада… — повторила девушка.

Он понял, что она не сводит глаз со своей опекунши, и увидел, что та разговаривает с высоким привлекательным человеком с крупными чертами лица, тусклым взглядом и властными манерами. Вглядевшись в этого человека, он спросил:

— Не скажете ли вы мне, с кем это разговаривает наша хозяйка?

Девушка с усилием оторвала взгляд от миссис Хэлкет-Хэккет и тупо произнесла:

— Это капитан Уитерс.

«Ага, я предполагал это», — подумал лорд Роберт и сказал:

— Нет, я ошибся. Мне казалось, что я знаю этого человека.

— О! — отреагировала протеже.

Она чуть отклонила голову, и он понял, что теперь она смотрит на генерала. «Как испуганный кролик, — подумал лорд Роберт. — Так же и на все на свете. Как испуганный кролик».

Тем временем генерал устремился к своей жене и капитану Уитерсу. И на глазах лорда Роберта развернулась прелюбопытная сценка. Секунды три генерал Хэлкет-Хэккет сверкающим взглядом следил за тем, как капитан Уитерс улыбался, кланялся и удалялся прочь. Следом за этим генерал заговорил с женой, и тотчас, буквально через долю секунды ужас (лорд Роберт был убежден, что «ужас» еще не самое сильное слово), отразившийся в глазах протеже, был следствием паники, охватившей ее опекуншу. Это длилось только секунду, и вот она уже вместе с супругом повернулась, чтобы приветствовать новую гостью, в которой лорд Роберт с удовольствием узнал леди Аллейн. Ее сопровождала тоненькая девушка с волосами цвета меди и косыми бровями, что тотчас напомнило ему о его приятеле Родерике. «Это, должно быть, и есть племянница», — решил он. Девушка же возле него неожиданно пробормотала нечто вроде извинения и торопливо направилась поздороваться с Сарой Аллейн. Лорд Роберт опустошил до дна свой бокал, и ему наполнили следующий. Через несколько минут его уже окружили знакомые, и он принялся за одну из своих свежих историй. Излагая ее, он плавно качался на волнах смеха, каким встречали его рассказ, и добрался наконец до леди Аллейн.

— Дорогой мой Банчи, — сказала она, — вы именно тот человек, кого я и рассчитывала здесь увидеть. Давайте-ка посплетничаем. Я чувствую себя птицей Феникс.

— Выглядите вы принцессой, — отвечал он. — Почему мы так редко видимся? Куда бы нам пойти…

— Если тут есть уголок, предназначенный для бабушек, тогда мне следует отправиться туда. Силы небесные, как тут кричат! Банчи, сколько вам лет?

— Пятьдесят пять, дорогая.

— А мне шестьдесят пять. Не находите ли вы, что люди сейчас уж очень шумные? Или вы сами все еще птенчик?

— Я просто-таки без ума от вечеринок, но согласен, что при современных способах общения отдохнуть здесь трудно.

— Вот именно, — отметила леди Аллейн, устраиваясь в кресле. — Нет покоя. В то же время мне нравится молодежь, особенно неоперившаяся. Как полагает Родерик, они завершают свои идеи. Мы же действовали только в тишине своих спален и чересчур часто просили прощения у Творца за то, что там делали. Что вы думаете о Саре?

— Она очень миленькая, — сказал лорд Роберт с подъемом.

— Она очаровательное создание. До удивления легкомысленна, но с характером, и, мне кажется, прекрасно выглядит, — сказала бабушка. — А что это за юная парочка, с которой она разговаривает?

— Бриджет О'Брайен и мой юный шалопай-племянник.

— Ах, так это девочка Ивлин Каррадос. Она похожа на Пэдди, не так ли?

— Она очень похожа на них обоих. Вы в последнее время видели Ивлин?

— Прошлым вечером встречались за картами. А что с Ивлин?

— А, так вы заметили? — воскликнул лорд Роберт. — Дорогая, вы мудрая женщина!

— Она в смятении. Этот Каррадос грубо с ней обращается?

— «Грубо» — не вполне то слово. Он чертовски благороден и терпелив. Но…

— Но есть еще что-то. По какому поводу вы на днях встречались с Родериком?

— Эй, эй! — встревожился лорд Роберт. — Что это вы вдруг?

— Да я бы и не разрешила вам говорить, — с сомнением, хотя и с достоинством произнесла леди Аллейн. — Полагаю, я не слишком любопытна.

— Вот это по-настоящему ценно.

— Не знаю, что вы имеете в виду, — с серьезным видом сказала леди Аллейн, — но я вам скажу, что имею в виду я, Банчи. Я имела в виду только невротичек. Невротички! Женщины, которые всегда начеку. Это просто поразительно, — продолжала она, энергично потирая нос, чем тут же напомнила лорду Роберту своего сына, — но именно это выражение застыло в густо подкрашенных глазах нашей хозяйки, как и в прекрасных от природы глазах Ивлин Каррадос. Слушайте, не коктейль ли этот странный ударил мне в голову?

— Именно коктейль, — решительным тоном сказал лорд Роберт, — и ударил вам в голову.

— Банчи, дорогой! — пробормотала леди Аллейн. Они встретились глазами, и оба улыбнулись.

Вокруг них изысканно волновалась толпа гостей. Шум, сигаретный дым, острый аромат цветов и винных паров нарастали, казалось, ежесекундно. Сбитые с толку родители толпились вокруг кресла леди Аллейн. Лорд Роберт по-прежнему сидел возле нее, с удовольствием вслушиваясь в ее спокойный мягкий голос и краем глаза продолжая наблюдать за миссис Хэлкет-Хэккет. Все приглашенные, по-видимому, уже прибыли, и она вошла в залу. Это было его шансом. Он повернулся и внезапно оказался лицом к лицу с капитаном Уитерсом. Несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга. Уитерс был высокого роста, и лорду Роберту пришлось несколько закинуть голову. У Уитерса был ослепительно надменный вид, тогда как лорд Роберт отличался пухлостью и производил комическое впечатление. Но странное дело — из них двоих именно лорд Роберт обладал большим достоинством, чем и превосходил своего визави, а по контрасту с его мягким взглядом капитан выглядел неожиданно воровато. Его широкое привлекательное лицо заметно побледнело. Прошло несколько секунд, прежде чем он заговорил.

— О! Э-э… Привет! — вдруг с жаром произнес он.

— Добрый вечер, — ответил лорд Роберт и повернулся к леди Аллейн. Тогда капитан Уитерс стремительно удалился прочь.

— В чем дело, Банчи? — мягко спросила леди Аллейн. — Я никогда прежде не видела вас столь высокомерным.

— Вы знаете, кто это?

— Нет.

— Этого типа зовут Морис Уитерс. Он — напоминание о моих прежних днях в Форин-Офис.

— Вы напугали его.

— Надеюсь, — сказал лорд Роберт. — Мне надо уходить, и я еще намерен засвидетельствовать свое почтение нашей хозяйке. Было очень приятно увидеть вас. Может, зайдете как-нибудь пообедать? Приводите Родерика. Ну? Подарите мне один вечер? Пожалуйста!

— Право, у меня столько хлопот с Сарой… Мы можем вам позвонить? Если удастся…

— Должно удаться. Au'voir,61 дорогая!

— Прощайте, Банчи.

Он отвесил легкий поклон и начал пробираться через толпу к миссис Хэлкет-Хэккет.

— Я собираюсь уходить, — сообщил он ей, — но хотел бы сказать вам еще несколько слов. Прием получился исключительный.

Весь блеск своего светского воспитания она тут же сосредоточила на нем. Разумеется, подумал он сочувственно, это было псевдовоспитание, имитация, но имитация превосходная. Она называла его «дорогой лорд Роберт» на манер гранд-дамы из легкой светской комедии. Ее американский акцент, который ему запомнился и который придавал очарование ее театральным выступлениям, теперь был в значительной степени преодолен, но это ровным счетом ничего не меняло. Она спросила его, не собирается ли он провести весь светский сезон, на что он ответил, как обычно, помаргивая, что он примет в нем лишь посильное участие.

— А будете ли вы на представлении в зале на Констанс-стрит в четверг после полудня? — спросил он в свою очередь. — Я ужасно как рассчитываю на это.

В ее глазах не отразилось ничего, но, прежде чем ответить «да, она будет», она сделала еле заметную паузу.

— Там Сермионский квартет, — заметил лорд Роберт. — Они уж-жасно хороши, не так ли? Подлинные асы.

Миссис Хэлкет-Хэккет отвечала, что обожает музыку, особенно классическую.

— Что ж, — сказал лорд Роберт, — льщу себя надеждой увидеть вас там, если, разумеется, это вам не наскучит. Не так уж часто встретишь сегодня человека, которому нравился бы Бах.

Миссис Хэлкет-Хэккет возразила, что, по ее убеждению, Бах изумителен.

— Скажите мне, — заговорил лорд Роберт с заговорщическим видом любителя сплетен, — дело в том, что я только что столкнулся с одним типом, чье лицо мне показалось, ну до чрезвычайности знакомым, но определить, кто это, не могу. Этот тип вон там разговаривал с девушкой в красном.

Он заметил, как она побледнела, отчего румяна на ее щеках превратились в отдельные пятна, и подумал: «Бедняжка, это ее потрясло!»

— Вы имеете в виду капитана Мориса Уитерса? — проговорила она.

— Возможно. Фамилия мне ничего не говорит. Но с ним связаны ужасающие воспоминания. Впрочем, мне время уходить. Могу ли я надеяться увидеть вас в четверг? Благодарю вас. Всего хорошего.

— Всего хорошего, дорогой лорд Роберт, — ответила миссис Хэлкет-Хэккет.

Выбравшись из толпы гостей, он терпеливо дожидался, пока ему принесут его шляпу и зонтик, когда кто-то произнес у него над ухом:

— Хэлло, дядя Банч! Уходишь домой?

Лорд Роберт неспешно повернулся и увидел племянника.

— Простите! О, это ты, Доналд! Да, ухожу. Сейчас поймаю такси. Подвезти?

— Да, пожалуйста, — сказал Доналд.

Взглянув на племянника поверх очков, лорд Роберт заметил, что тот выглядит несколько взволнованным, и подумал: «Что, черт побери, с ними со всеми происходит?» Однако сказал он другое:

— Ну, тогда пошли.

И они вместе вышли на улицу. Лорд Роберт расправил зонтик, и в это время к тротуару подъехало такси.

— Вечер добрый, господин лорд! — сказал шофер.

— О, это ты, что ли? — ответил лорд Роберт. — Вечер добрый. Мы направляемся домой.

— Чейен-Уок, двести. Понял, господин лорд, — просипел шофер.

Это был пучеглазый и седовласый таксист с веснушчатым лицом, на котором застыло выражение добродушия и угрозы. Он захлопнул за ними дверцу, резко щелкнул рычажком счетчика и включил зажигание.

— Все-то тебя знают, дядя Банч, — заметил Доналд, но голос его был несколько неестественным. — Даже какой-то таксист.

— Этот парень курсирует в нашем районе, — ответил лорд Роберт. Он то и дело крутился на сиденье и поглядывал поверх очков на племянника. — Что случилось?

— Я… да нет, ничего. Я хочу сказать, с чего ты решил, что что-то случилось?

— Ну конечно ничего, — согласился лорд Роберт. — Ничего, ничего и опять ничего. Что случилось?

— Ну, по сути дела, — промямлил Доналд, пнув откинутое сиденье перед ним, — мне нужно переговорить с тобой. Я… Я… в общем, я в тупике, дядя Банч.

— Деньги? — спросил его дядюшка.

— Как ты догадался?

— Мальчик мой, не будь ослом! Что произошло?

— Я… В общем, буду удивлен, если ты поймешь… Я хочу сказать, что был довольно расточителен. И… черт возьми, жалею, что так произошло! Я был круглым дураком… Ну и… Я… Я полностью раскаиваюсь. Никогда больше!

— Ладно, ладно! — прервал его лорд Роберт. — Что это? Азартные игры?

— Ну… да! Немного еще и кутеж, но главное — игра.

— Скачки? Карты?

— Кое-что, но, в сущности, наибольший куш я просадил в рулетку.

— Господи боже! — воскликнул лорд Роберт с оскорбленным удивлением. — Где же, черт побери, ты нашел рулетку?

— Ну… В общем, это было в одном доме на Лисерхед. Он принадлежит человеку, который был сегодня на приеме. Кое-кто, я знаю, видел меня там. Этот вид игры — на столе с рулеткой и с шестью парнями, работающими как крупье, — оказался довольно эффектной затеей. Знаешь, все размечено, то есть без излишней беготни, а интересы соблюдены. Капитан Уитерс просто ставит банк…

— Кто-кто?

— Человек по фамилии Уитерс.

— Когда происходила эта игра?

— О, что-то около недели назад. Они устраивают это систематически. И я платил аккуратно, но… но это обчистило меня полностью. То есть мне в самом деле удивительно не везло. Ставка была против меня семнадцать на каждом номере, представляешь? Невероятно. Просто невероятно, — сказал Доналд, неудачно попытавшись вернуться к своей привычной легкомысленной манере. — В сущности, это катастрофа.

— Ты сам себя пугаешь, — сказал лорд Роберт. — А в чем, собственно, проблема?

— Один из моих чеков возвращен банком. Я банкрот.

— Я заплатил твои оксфордские долги и установил тебе ежегодное денежное содержание в пятьсот фунтов. Так ты хочешь сказать, что вышел за пределы этих пяти сотен до того, как потерпел это фиаско?

— Да, — сказал Доналд. — Прости.

— Твоя мать дает тебе четыре фунта в неделю, так?

— Да.

Лорд Роберт вдруг достал записную книжку.

— На сколько был возвращенный чек?

— На пятьдесят фунтов. Ужасно, да?

Доналду был виден профиль его дядюшки, и он по губам заметил, как тот беззвучно присвистнул. Тогда он предположил, что все обстоит не столь плохо, как ему казалось, и уже не без надежды спросил:

— Это… не смертельно?

Лорд Роберт приготовил карандаш и ответил вопросом:

— Кому все это принадлежит?

— Уитсу, то есть Уитерсу — его все так зовут, Уитс. Видишь ли, мы вместе с ним держали пари.

Лорд Роберт что-то записал, повернулся к племяннику и взглянул на него поверх очков.

— Чек я отошлю Уитерсу сегодня вечером, — сказал он.

— О, я так благодарен вам, дядя Банч!

— Какой адрес?

— Шэклтон-хаус, Лисерхед. У него есть и квартира в городе, но адрес в Лисерхед правильный.

— Еще какие-нибудь долги?

— Ну, пара лавок. Но там больше брюзжат по этому поводу. Ну и в ресторане. Может быть, в двух.

— Мы приехали, — отрывисто сказал лорд Роберт. Такси затормозило возле дома, который он делил со своей сестрой. Дядя и племянник вылезли из машины. Лорд Роберт расплатился с шофером.

— Как люмбаго? — спросил он.

— Могло быть и хуже, господин лорд, благодарю вас, господин лорд.

— Очень рад. Доброго тебе вечера.

— Доброго вечера, господин лорд.

Не говоря ни слова, они вошли в дом. Затем лорд Роберт сказал, не оглядываясь:

— Зайди ко мне.

Этот маленький комичный человечек каким-то образом превращался в человека, не терпящего никаких возражений. Доналд послушно следовал за ним в его старомодно обставленный кабинет. Лорд Роберт сел за стол и выписал чек: его пухлая рука аккуратно выводила пером цифры. Он тщательно промокнул написанное и, повернувшись на стуле, взглянул на племянника.

— Ты по-прежнему намерен защищать диплом? — спросил он.

— Что ж, идея отличная, — отвечал Доналд.

— Через какие-то экзамены ты уже прошел, не так ли?

— Вступительный экзамен по медицине, — с готовностью сказал Доналд. — Да, я прошел его.

— Сначала тебя исключили за то, что ты спускал материнские деньги. И мои.

Доналд промолчал.

— Я вытащу тебя из этой заварушки при одном условии. Не знаю, как ты намерен получать медицинский диплом. Наша семья многими поколениями служила на дипломатическом поприще. Осмелюсь сказать, что самое время заняться чем-нибудь еще. Как только они тебя зачислят, ты начнешь занятия в Эдинбурге. Если это произойдет не сразу, я найму тебе преподавателя, и ты отправишься на занятия в Арчери. На руки ты получишь не больше, чем обычный студент-медик, и твоей матери я посоветую не давать тебе больше. Это все.

— Эдинбург? Арчери? — голос Доналда даже зазвенел от волнения. — Но я не хочу ехать обучаться в Эдинбург. Я хочу отправиться в клинику Томаса.

— Тебе лучше уехать из Лондона. Доналд, на этом я буду настаивать самым решительным образом. Ты должен порвать с этим типом Уитерсом.

— Но почему?

— Потому, что он негодяй. Мне кое-что известно о нем. Я никогда не вмешивался в твои отношения с кем бы то ни было, но я пренебрег бы своей ответственностью, если бы не вмешался сейчас.

— Но не могу же я разрывать отношения с приятелем только потому, что он показался тебе непорядочным.

— Я клянусь тебе своей честью: этот человек — негодяй, подлый преступник. Я был потрясен, встретив Уитерса на приеме. Моя информация тянется с той поры, когда я работал в Форин-Офис. Она неопровержима. Данные крайне скверные. Послушай меня, будь благоразумен. Порви с ним связи аккуратно и забудь о нем. В Арчери солидный старый дом. Твоя мать может воспользоваться им и как pied-a-terre62 и иногда навещать тебя. Это всего-то в десяти милях от Эдинбурга.

— Но…

— Боюсь, это окончательно.

— Но я не хочу уезжать из Лондона. Я не хочу ошиваться среди этих насупленных шотландцев, приехавших бог знает откуда. Я хочу сказать, что для тех, кто отправляется туда, попросту говоря, все кончено.

— Почему? — спросил лорд Роберт.

— Да потому. Ну ты же понимаешь, что я хочу сказать! Они же все до отвращения старомодны. То есть они, разумеется, отличные люди, но…

— Но из другого класса, нежели юноши, делающие карточные долги, которые не в состоянии оплатить, и проводящие светский сезон в Лондоне на материнские деньги?

— Это нечестно! — запальчиво воскликнул Доналд.

— Почему же? — удивился лорд Роберт.

— Держу пари, что в моем возрасте ты бывал в таких же переделках.

— Ошибаешься, — мягко заметил лорд Роберт. — Конечно, глупостей я в свое время наделал, как и большинство молодых людей, но никогда не делал долгов, которые не мог оплатить. Мне это казалось чем-то близким воровству. Я же не крал костюмы у портного, выпивку из отеля или деньги у друзей.

— Но и я был уверен, что все в конце концов уладится.

— То есть что я заплачу?

— Что, я неблагодарен, что ли? — сердито отозвался Доналд.

— Мальчик, дорогой мой, я не о благодарности пекусь!

— Но я не хочу уехать и запереться в пустом шотландском доме, как в мавзолее, в самый пик светского сезона. Там же ведь… там же Бриджет!

— Дочка леди Каррадос? Она влюблена в тебя?

— Да.

— На вид очаровательное создание. Ты счастливец. Она не из тех визжащих истеричек. Она тебя дождется.

— Я не поеду.

— Милый мальчик, мне очень жаль: у тебя нет выбора.

Лицо Доналда сделалось белым, а на скулах образовались два красных пятна. Губы его дрожали. И вдруг его прорвало.

— Подавись своими грязными деньгами, — яростно закричал он. — Господи, да я сам позабочусь о себе! Займу у кого-нибудь, кто не такой вонючий, самодовольный эдвардианский реликт, поступлю на работу и отдам долги, когда смогу!

— Работу найти не так-то просто. Послушай…

— Ой, да заткнись ты! — заорал Доналд и бросился вон из кабинета.

Лорд Роберт остался смотреть на дверь, которую его племянник не позаботился затворить. В кабинете теперь воцарилась полная тишина. Камин еле тлел, потрескивая угольками, а на каминной доске тикали любимые часы лорда Роберта, причем тикали очень громко. Его пухлая фигура, лишь до пояса освещенная настольной лампой, оставалась совершенно неподвижной. Лорд Роберт подпер голову рукой и печально вздохнул. Наконец он пододвинул к себе конверт, аккуратным почерком надписал адрес: капитану Уитерсу, Шэклтон-хаус, Лисерхед. Сделал короткую приписку, завернул в нее чек и все это сунул в конверт. После чего позвонил дворецкому.

— Мистер Доналд ушел?

— Да, господин лорд. Он сказал, что не вернется.

— Понимаю, — ответил лорд Роберт. — Благодарю вас. Не проследите ли вы, чтобы это письмо было отправлено немедленно?

Глава 4

Шантаж под музыку

Лорд Роберт сидел на голубой софе уже с двух часов, но ему это не надоедало. Ему нравилось наблюдать за тем, как съезжаются покровители музыки, и он развлекался, занимаясь пустейшими разговорами на предмет интеллектуального снобизма. Попутно он прощупывал голубую софу, осторожно поглаживая поверхность сиденья и проникая руками в пространство между сиденьем и подлокотниками. Он предусмотрительно положил свои перчатки на стул слева от софы и несколько сзади нее. Множество людей подходили к нему, заговаривали с ним, и среди них леди Каррадос, которая, кстати, выглядела утомленной.

— Ты переутомилась, Ивлин, — сказал он ей. — Выглядишь ты очаровательно — платье у тебя просто восхитительно, а? — но у тебя, дорогая, слишком хрупкое здоровье.

— Банчи, я в полном порядке, — возразила она. — Ты только избрал забавный способ сообщить женщине о том, что она стареет.

— Что ты, нет! Уверяю тебя, это не так! Твое платье в самом деле превосходно сшито и очень тебе идет, но ты же сама знаешь, что ты чересчур тонкая. А где Бриджет?

— На дневном концерте.

— Ивлин, известно ли тебе, что она встречается с моим племянником?

— Доналдом Поттером? Конечно. Мы все знаем об этом, Банчи.

— Он написал своей матери, которая, разумеется, без счета снабжает его деньгами. Я полагаю, что тебе известно, что он снимает комнату пополам с кем-то из своих приятелей?

— Да, Бриджи встречается с ним.

— Знает ли Бриджи, где он сейчас?

— Полагаю, что знает. Она мне ничего не говорит.

— Ивлин, она действительно влюблена в парня?

— Да.

— Что ты о нем думаешь?

— Даже и не знаю, что сказать. В нем много обаяния, но мне хотелось бы, чтобы он остепенился.

— Тебя это действительно беспокоит?

— Что именно? — у нее перехватило дыхание. — В известной мере беспокоит. Это естественно. О, вон леди Аллейн! Мы с ней договорились быть вместе.

— Очаровательная женщина, правда? Я-то дожидаюсь миссис Хэлкет-Хэккет.

— Я не вспоминала о ней с тех самых пор, как мы с тобой пили чай, — заметила рассеянно леди Каррадос.

На лице лорда Роберта появилось кроличье выражение, и он заморгал.

— Мы вместе наслаждались Бахом, — сказал он.

— Я должна присоединиться к леди Аллейн. Так что прощай, Банчи.

— Прощай, Ивлин. Не переживай особенно — ни что этого не стоит.

Она с испугом взглянула на него и пошла прочь. Лорд Роберт продолжал сидеть. Зал тем временем почти заполнился, а спустя десять минут появился и Сермионский квартет, устроившись на специальном возвышении.

«Что же, она ждет, пока выключат свет?» — поразился лорд Роберт. Он заметил, как в зал вошла Агата Трой, и попытался поймать ее взгляд, но безуспешно. Публика начинала рассаживаться на позолоченные стулья, расставленные рядами, на отдельные кресла и софы, стоящие вдоль стен. Лорд Роберт не отрывал взгляда от входной двери и увидел сэра Дэниела Дэйвидсона. Тот направлялся прямо к нему. Сэр Дэниел однажды лечил сестру лорда Роберта от несварения желудка, и Милдред, женщина чрезвычайно отзывчивая, пригласила его отобедать. Дэйвидсон приятно удивил и заинтересовал лорда Роберта. Манеры этого доктора, пользующегося успехом, были необыкновенно элегантными. «Увлекайся Дизраэли медициной, а не примулами, — говаривал лорд Роберт, — сейчас все было бы по-другому».

И он уговорил Дэйвидсона заняться своей излюбленной темой — ИСКУССТВОМ, вот так и написанным прописными буквами. Латинским цитатам Дэйвидсона он противопоставил цитаты из Конгрива и, забавляясь, выслушивал, как доктор проводил нелепые параллели между Рубенсом и Дюрером. «Экстраверт и интроверт в искусстве!» — кричал Дэйвидсон, размахивая своими прекрасными руками, а лорд Роберт, сверкая глазами, отвечал: «Это выше моего понимания». «Я и несу вздор, — резко бросал ему Дэйвидсон, — и вы это прекрасно понимаете». Но через минуту он вновь пустился в велеречивые рассуждения и ушел домой в час ночи, чрезвычайно довольный собой и что-то все время бормоча.

Теперь он подошел и, пожав руку, сказал:

— А, я мог и догадаться, что найду вас здесь, посещающим модные представления по мотивам, вовсе не модным. Музыка? Фу, господи!

— Что же тут дурного? — удивился лорд Роберт.

— Дорогой лорд Роберт, многие ли из присутствующих в курсе дела относительно того, что именно они слушают или уже прослушали?

— Ну, знаете ли!

— Не более одного из пятидесяти! Вон сидит Уитерс! У этого типа эстетические вкусы ниже, чем у обезьяны на шарманке. Зачем он здесь? Повторяю, не более чем один из пяти десятков этих пустозвонов знает, что он слушает.

А из остальных сорока девяти многие ли готовы сознаться в том, что они простые обыватели?

— Я бы сказал, довольно многие, — живо возразил лорд Роберт. — Возьмите, например, меня. Я склонен отправиться спать.

— Почему вы это сказали? Вы же прекрасно знаете, что вы… В чем дело?

— Простите. Я только что видел Ивлин Каррадос. Она чертовски плохо выглядит, — заметил лорд Роберт.

Дэйвидсон проследил за его взглядом и увидел леди Каррадос сидящей возле леди Аллейн. Несколько мгновений Дэйвидсон наблюдал за ней, потом тихо произнес:

— Да. Она переутомилась. Надо будет сделать ей внушение. По-моему, мое место где-то там. — Он нетерпеливо махнул рукой. — И матери и их дочери — все они переутомляются, мужья теряют самообладание, молодые люди пренебрегают своими обязанностям, а в итоге, вот вам полдюжины модных браков, как и нервных срывов. И все это называется светским сезоном в Лондоне.

— Боги! — мягко отозвался лорд Роберт.

— Такова правда. При моей работе это повторяется раз от разу. Да-да, я знаю, что говорю. Я — модный врач Вест-Энда, моя работа — уговаривать всех этих женщин вообразить себя больными. Понимаю, что вам сейчас может прийти в голову, но уверяю вас, частые нервные срывы в состоянии сделать циничной и невиннейшую из невинных молодых девушек. Эти мамаши, они так очаровательны! Нет, в самом деле очаровательны. Эти женщины вроде леди Каррадос. И они столь отзывчивы по отношению друг к другу. И это не просто искусство для искусства. Но… — он развел руками, — зачем вот это? Во имя чего? Ведь это те же самые люди встречаются уже который раз, тратят большие деньги ради громкого аккомпанемента негритянских джаз-бандов! Зачем?

— Будь я проклят, если знаю, — весело сказал лорд Роберт. — Кто этот тип, что стоит за Уитерсом? Высокий, смуглый, с необыкновенными руками. Такое впечатление, что я его видел.

— Где? А, вижу, — Дэйвидсон надел очки, которые носил на широкой черной ленточке. — Кто же это… Могу сказать вам! Этот парень — поставщик. Димитрий. Он и трех гиней не дал бы за Баха со всем этим haute monde.63 Боже, да я готов держать пари на что хотите: свой необыкновенный мизинец… Кстати, вы очень наблюдательны, у него действительно необыкновенная рука. Так вот, свой мизинец он ценит куда выше, нежели всех их, вместе взятых, со всеми их изнеженными телами. О, миссис Хэлкет-Хэккет, как вы себя чувствуете?

Она подошла так незаметно, что лорд Роберт и в самом деле не заметил ее. Выглядела она замечательно, и Дэйвидсон, к удовольствию лорда Роберта, поцеловал ей руку.

— Вы пришли на поклон? — спросил он.

— Ну, в самом деле! — сказала она и повернулась к лорду Роберту. — А вы, я вижу, не забыли.

— Что вы, как я мог!

— Ну не прелесть ли вы! — добавила она, искоса поглядывая на софу. Лорд Роберт подвинулся, и она тотчас села, расправив свои меха.

— Я должен идти на свое место, — сказал Дэйвидсон. — Они уже начинают.

Он отправился к своему месту возле леди Каррадос, на дальнем конце залы. Миссис Хэлкет-Хэккет спросила лорда Роберта, не находит ли он сэра Дэниела очаровательным. Он отметил при этом, что ее американский акцент проявляется очевиднее обычного, а руки безостановочно двигаются. Она жестом попросила его сесть справа от нее.

— Если вы не против, я пересяду на стул, — сказал он, — я люблю прямые спинки.

Отметил он и то, как нервно взглянула она на его стул, который стоял чуть сзади софы, у ее левого подлокотника. Сумочка лежала у нее на коленях. Это был большой кошель и, судя по всему, туго набитый. Она вновь запахнула на себе меха, так, чтобы прикрыть ими кошель, а лорд Роберт устроился на своем поразительно неудобном стуле и заметил, что на крайнем из ряда стульев совсем близко сел Димитрий. Как бы от нечего делать он принялся наблюдать за Димитрием. «Любопытно, что он думает о нас. Готов биться об заклад, что, поставляя продукты для наших приемов, он вполне способен скупить нас всех и не заметить этого. Здесь нет ошибки: его руки и впрямь подозрительны. Мизинец той же длины, что и средний палец».

Зал начал вежливо аплодировать, и Сермионский квартет устроился на возвышении. Скрытые осветительные приборы погрузили весь концертный зал во мрак, оставив ярко освещенными только музыкантов. Лорд Роберт почувствовал, как его охватывает знакомое волнение, какое возникает при звуках поющих струн, но он вспомнил, что пришел сюда вовсе не для того, чтобы слушать музыку, и что ему не следует смотреть на ярко освещенный помост, чтобы глаза могли ориентироваться в темноте. И он устремил взгляд на левый подлокотник голубой софы. Мрак постепенно рассеивался, и теперь можно было различить поблескивание парчи и глубокую черную массу, какую представляли собой меха Миссис Хэлкет-Хэккет. Очертания этой массы начали меняться, что-то блеснуло. Лорд Роберт чуть склонился вперед. До него донесся звук, куда более явственный, нежели совершеннейшее пение струн, — звук, издаваемый, когда один предмет трется о другой, скользящий шорох. Контуры массы, какую являла собою миссис Хэлкет-Хэккет, приобрели сначала некую напряженность, а затем как бы обмякли. «Она избавилась от него», — подумал лорд Роберт.

Вплоть до того момента, когда в антракте включили свет, мимо них не прошел никто, и лорд Роберт оценил правильность расчета шантажиста, выбравшего в качестве «почтового ящика» именно голубую софу: позади нее располагалась боковая дверь, которая, как только объявили антракт, тут же распахнулась, и многие направились в комнаты отдыха не через основной вход, а через боковой, проходя при этом за голубой софой. Когда же антракт близился к завершению, публика входила в зал, и люди останавливались поговорить именно позади софы. Лорд Роберт был убежден, что его подозреваемый прошел в комнату отдыха. Он дождался бы, пока свет притушат, подошел бы вместе с отставшими к спинке софы и просунул бы руку за подлокотник. Большинство мужчин и многие женщины вышли покурить, но лорд Роберт оставался прикованным к своему неудобному стулу. Он очень хорошо понимал, что миссис Хэлкет-Хэккет разрывалась от несовместимых желаний: она хотела бы остаться в одиночестве, когда кошель будет изъят, но при этом страстно желала сохранить достоинство. Она обязана была сохранить достоинство. Затем она вдруг пробормотала что-то насчет необходимости попудрить нос, встала и вышла через боковую дверь.

Лорд Роберт продолжал сидеть, склонившись головой на руку: последние минуты антракта он делал все, чтобы сыграть роль пожилого джентльмена, который внезапно заснул. Вновь начали тушить свет, и те из слушателей, что задержались, бормоча извинения, пробирались на свои места. Но небольшая группа людей еще стояла позади софы. На помост тем временем возвратились музыканты.

Кто-то обошел стул лорда Роберта и остановился возле софы.

Лорд Роберт почувствовал, как екнуло у него сердце. Он очень расчетливо установил свой стул — так, чтобы между ним и левым подлокотником софы оставалось пространство. В этом пространстве теперь и оказалась темная фигура. Это был мужчина. Он стоял спиной к подиуму с музыкантами, слегка наклонившись вперед, как бы что-то разглядывая в темноте. Склонился вперед и лорд Роберт. Он очень тонко имитировал некое подобие храпа. Поддерживая правой рукой голову, он сквозь свои толстые пальцы следил за левым подлокотником софы. В узком темном пространстве перед ним возникли очертания руки. Рука была необыкновенно тонка, и он совершенно отчетливо разглядел, что мизинец на ней был такой же длины, что и средний палец.

Лорд Роберт всхрапнул.

Рука скользнула в темноту. При движении назад пальцы ее сжимали кошель миссис Хэлкет-Хэккет.

Точно музыкальный комментарий, с подиума взвилось торжествующее крещендо, прозвучавшее, впрочем, достаточно иронично. В этот момент возвратилась миссис Хэлкет-Хэккет, уже попудрившая свой нос.

Глава 5

Безоговорочный успех

Бал, который леди Каррадос дала своей дочери Бриджет О'Брайен, бесспорно удался. Следует отметить, что, начиная с половины одиннадцатого, когда сэр Герберт и леди Каррадос заняли свое место на верхней ступени двухпролетной лестницы и принялись пожимать руки первым гостям, и до половины четвертого утра, когда оркестр, бледный от выпитого и еле держащийся на ногах, сыграл национальный гимн, не было момента, когда хоть кто-то из молодых людей сумел бы свободно найти дебютантку, с кем ему хотелось бы потанцевать, и избежать внимания той, кто его вовсе не привлекала. Правда, гости начали втихую разбегаться по другим вечеринкам, неслышно просачиваясь сквозь двери и малодушно боясь признаться, что им скучно, но никакой трагедии в этом не было. Однако общая структура, разработанная по образцам леди Каррадос, мисс Харрис и Димитрия, вовсе не рассыпалась, подобно замку на песке под нахлынувшей волной скуки, а стойко держалась до конца. Отсюда и понятно, что успех был безоговорочным.

Что же касается шампанского, то тут леди Каррадос и мисс Харрис, несомненно, преуспели. Оно текло рекой не только в комнате для ужинов, но и в буфете. Невзирая на то бесспорное обстоятельство, что дебютанткам пить не положено, люди Димитрия все же открыли две сотни бутылок «Хайдсика» 28-го года, и под конец, бросив беглый взгляд, так сказать, за кулисы, сэр Герберт с законной гордостью обозрел длинные ряды пустых бутылок.

Снаружи дома было не по сезону холодно, и дыхание охранников смешивалось с облачками прозрачного тумана. Двигаясь по красной ковровой дорожке, ведущей от машин к парадному подъезду, гости проходили между двух групп людей с расплывающимися в тумане лицами. И пока эти охранники наслаждались теплым и праздничным ароматом цветов и дорогих духов, смесь запахов и тумана проникала и в двери парадного подъезда, так что лакеи в холле время от времени говорили друг другу, что для июня ночь чересчур душная.

К полуночи успех бала стал очевиден, и всякий из гостей при первой же возможности мог сказать об этом леди Каррадос. Она ушла со своего места на верхней ступени и направилась в бальный зал. Проходя через зал в его противоположную часть, где собрались матроны, она выглядела поистине прекрасно. По пути ей повстречалась дочь, танцующая с Доналдом Поттером. Бриджет ослепительно улыбнулась матери и левой рукой весело помахала ей; правой она упиралась Доналду в грудь, рукав его черного смокинга врезался в белый туман платья, а пальцы уверенно, по-мужски обнимали ее за спину. «Она влюблена в него», — подумала леди Каррадос. И поверх всех тревог, с которыми она теперь была неразлучна, ей вспомнился разговор с дядей Доналда. Вдруг она поразилась тому, как это женщины всегда терзаются в одиночестве, и, проходя по бальному залу, улыбаясь, она неожиданно упала прямо среди танцующих. Она так и лежала, пока играл оркестр; открыв глаза, она увидела множество ног; кто-то помог ей встать, и она попросила побыстрее увести ее, пока никто ничего не заметил. Ее пальцы сжимали сумочку. Пятьсот фунтов! В банке она сказала клерку, что хочет оплатить некоторые расходы по балу наличными. Это было ошибкой. Ей следовало послать мисс Харрис с чеком и никому ничего не объяснять. Было уже двенадцать. В письме говорилось, что сумку она должна оставить на маленьком шератоновском письменном столике в зеленой комнате до часу. Она сделает это по пути в комнату для ужинов. Но там находилась эта странная протеже Хэлкет-Хэккет, и как всегда без партнера. Леди Каррадос в отчаянии огляделась: по счастью, к девушке торопился ее супруг. И она вдруг почувствовала к нему нежность: почему бы ей не подойти к нему ночью и все не рассказать? А потом сесть, откинуться и принять неизбежное? Нет. Она, должно быть, и впрямь серьезно заболела, если ей приходят в голову подобные мысли. Но вот она уже и в углу с матронами, и здесь же, слава богу, леди Аллейн, а возле нее свободный стул.

— Ивлин! — воскликнула леди Аллейн. — Дорогая, иди присядь, это твой звездный час. Моя внучка только что сказала мне, что это шедевр среди всех балов. И это все говорят.

— О, я так благодарна. В наше время ведь ничего нельзя предугадать. Никогда не знаешь, чем все это обернется.

— Да, уж это несомненно. В прошлый четверг на балу у Гэйнскоттов к часу ночи остались лишь три девушки Гэйнскотт, несколько отчаявшихся пар, у которых попросту недостало духу бежать, моя Сара и ее партнер, которых я просто-таки принудила остаться. Конечно, у них не было Димитрия, и должна сказать, что он настоящий волшебник. Моя дорогая, — сказала леди Аллейн, — я и правда наслаждаюсь.

— Я так рада.

— Надеюсь, Ивлин, тебе тоже весело. Говорят, что секрет хорошей хозяйки заключается в том, чтобы самой получать удовольствие от собственных вечеринок. Я в это никогда не верила. Мои приемы для меня оказывались сушим кошмаром, и я отказываюсь признаться, что потерпела неудачу. Но они так утомительны. Полагаю, в Дэйнс-Корт ты со мной уже не поедешь? На уик-энд не превратишься в этакую симпатичную коровку?

— О, — произнесла леди Каррадос, — я бы так хотела!

— Так в чем же дело?

— Это как раз то, что требует от меня сэр Дэниел Дэйвидсон, — чтобы я какое-то время вела растительный образ жизни.

— Тогда решено!

— Но…

— Чепуха. Вон там не Дэйвидсон? Темноволосый, бросающийся в глаза человек, тот, что разговаривает с Люси Лорример? Слева!

— Да.

— Он опытен? К нему, по-моему, все рвутся. Как-нибудь на днях я могла бы показать ему свою ногу. Ивлин, если ты не пообещаешь мне, что поедешь со мной, я кликну его прямо отсюда и устрою сцену. Здесь появился Банчи Госпел, — продолжала леди Аллейн, бросив быстрый взгляд на дрожащие пальцы хозяйки бала, — и я убеждена, что он намерен пригласить тебя отужинать с ним. О, а разве рядом с ним не Агата Трой?

— Художница? — еле слышно переспросила леди Каррадос. — Да. Бриджи с ней знакома. Она хочет написать ее портрет.

— Она сделала набросок портрета моего сына, Родерика. Чудо как хорошо!

Весь сияющий, с видом мистера Пиквика, о котором напоминало большое белое жабо под подбородком, к ним направлялся лорд Роберт, за ним следовала Трой. Леди Аллейн взяла Трой за руку и посадила на стул возле себя. Она оглядела ее коротко стриженные волосы, длинную шею и специфическую для Трой тонкую грациозность и пожелала, кстати, не в первый раз, чтобы эта девушка, сидящая возле нее, была ее невесткой. Трой была бы именно такой женой, какую леди Аллейн желала своему сыну и какую, по ее убеждению, он и сам выбрал бы для себя. Она озабоченно потерла нос. «Если бы он не был негодником!» — подумала она. И сказала:

— Очень приятно, дорогая, видеть вас. Я слышала, что выставка имела грандиозный успех?

Трой лишь скривила губы в улыбке.

— Интересно, — продолжала леди Аллейн, — кто из нас обеих более удивлен встрече? Я просто-таки вырвалась из своего отшельничества, чтобы вывести в свет внучку.

— А меня привел Банчи Госпел, — сказала Трой. — Я так редко одеваюсь по моде и веселюсь, что мне здесь очень нравится.

— Родерик уже совсем было согласился прийти, но у него на руках оказалось какое-то мудреное дело, и завтра ему придется снова выезжать, уже на решительные действия.

— О! — отозвалась Трой.

Лорд Роберт тем временем начал взволнованный разговор с леди Каррадос.

— Это великолепно! — закричал он, стараясь изо всех сил перекрыть группу музыкантов, внезапно начавших производить ужасающий шум. — Ивлин, это блистательно! Целую вечность так не развлекался — что-то необыкновенное! — Он наклонился, и теперь его лицо было совсем рядом, перед самыми глазами леди Каррадос. — Ужин! — пискнул он. — Вы будете? А? Полчаса всего-то! Может, чуть больше. Будете?

Она улыбнулась и кивнула. Лорд Роберт сел рядом, между леди Каррадос и леди Аллейн, и каждую одобрительно похлопал по руке. Его рука наткнулась на сумочку леди Каррадос. Она тут же отодвинула ее. Он был весь поглощен происходящим в бальной зале и, казалось, пребывал в немом восторге.

— Шампанское! — продолжал лорд Роберт. — Что может быть лучше? Я, мои дорогие, никогда не пьянею, но, и я с гордостью признаюсь в этом, слегка возбуждаюсь. В чем я убежден, так это в том, что благодаря вам сегодня очень хорошо. Как вы себя ощущаете? Ведь отлично, правда?

К ним пробирались генерал и миссис Хэлкет-Хэккет. Их улыбки безмолвно выражали живейшее одобрение. Они уселись возле леди Аллейн, сэра Дэниела Дэйвидсона и его партнерши леди Лорример.

Люси, вдовствующей маркизе Лорример, было восемьдесят. Она была закутана вуалями и беспорядочно увешана драгоценностями. Она обладала несметными богатствами и немалой эксцентричностью. Сэр Дэниел лечил ее люмбаго. Сейчас она разговаривала с ним совершенно серьезно и даже конфузливо, он же выслушивал ее с видом восторженного внимания. Лорд Роберт рывком повернулся к ним и подпустил им пару шпилек.

— Так здесь Дэйвидсон, — проговорил он, забавляясь, — и Люси Лорример. Как дела, Люси?

— Что? — завопила Люси Лорример.

— Как дела?

— Занята. Я думала, вы в Австралии.

— Почему это?

— Что?

— Почему-у-у!

— Не мешайте! — вновь завопила Люси Лорример. — Я разговариваю.

— Никогда там не был, — заявил лорд Роберт. — Женские выдумки.

Хэлкет-Хэккеты натянуто улыбались. Люси Лорример, перегнувшись через Дэйвидсона, вдруг проголосила:

— Не забудьте про завтрашний вечер!

— Кто? Я? — переспросил лорд Роберт. — Конечно нет.

— Ровно в восемь тридцать.

— Да помню-помню. Но как вы могли подумать, что я был в Австралии…

— Я не разглядела, что это вы, — закричала Люси Лорример. — И не забывайте! — В этот момент музыка резко оборвалась — так же резко, как и началась, — и голос Люси пронзительно разнесся по всему залу. — Иначе это будет первая ночь, когда вы меня разочаруете.

Она откинулась в кресле, хихикая и обмахиваясь веером. Лорд Роберт с комическим видом вновь повернулся к танцующим.

— Ну, Люси, знаете ли! — заметила леди Аллейн.

— В мире нет создания более рассеянного, — добавила Люси Лорример.

— Вот тут я возражаю, — сказал лорд Роберт. — Прежде всего, я создание привычек. Честное слово! Я мог бы рассказать вам, если это вам не слишком прискучит, что именно я буду делать, как себя вести с точностью до минуты и как я в результате попаду точно ко времени на прием к Люси Лорример.

— Мне сейчас пришло в голову, что это четверть девятого, так что возьмите такси, — сказала Люси Лорример.

— Ничего подобного.

Неожиданно к разговору присоединилась миссис Хэлкет-Хэккет.

— За пунктуальность лорда Роберта я могу поручиться, — громко сказала она. — На свидания он приходит всегда вовремя.

Она засмеялась, но несколько пронзительнее, нежели требовалось, и по непостижимой причине тут же создалась атмосфера неловкости. Леди Аллейн неприязненно посмотрела на нее. Люси Лорример резко замолкла посреди какой-то запутанной фразы. Дэйвидсон поднял на лоб очки и уставился на нее. Генерал Хэлкет-Хэккет произнес свое «Что!», и это получилось у него громко и выму-ченно. Лорд Роберт с преувеличенным вниманием рассматривал свои пухлые ручки. Необъяснимую напряженность развеяло появление сэра Герберта Каррадоса все с той же незнатной протеже семейства Хэлкет-Хэккет. Она прижимала ко рту свой большой носовой платок из шифона и обескураженно смотрела на свою опекуншу. Каррадос, державший ее за локоть, являл собой воплощение британского рыцарства.

— У нас неприятность, — сказал он лукаво. — Миссис Хэлкет-Хэккет, боюсь, вы будете на меня в обиде!

— Что вы, сэр Герберт! — возразила миссис Хэлкет-Хэккет. — Это совершенно невозможно.

— Что! — сказал генерал.

— Не успела эта юная леди, — продолжал Каррадос, сжимая ее локоть, — начать со мной танец, как у нее разболелся зуб. И это ужасно неприятно, причем для нас обоих.

Миссис Хэлкет-Хэккет взглянула на свою подопечную и в самом деле с гневным недоумением.

— Что случилось, дорогая? — спросила она.

— Боюсь, мне лучше поехать домой. Леди Каррадос взяла ее за руку.

— Это действительно неприятно, — сказала она. — Может быть, мы что-нибудь поищем…

— Нет-нет, ради бога, — ответила девушка. — Мне правда лучше пойти домой. Я… Я уверена, так будет лучше. Честное слово!

В этот момент генерал вдруг стал человеком. Он встал, обнял девушку за плечи и сказал, обращаясь к леди Каррадос:

— Лучше домой. Что? Бренди и гвоздичное масло. Чертовски неприятное происшествие. Вы нас простите? — Затем он обратился к жене. — Я отвезу ее домой. Ты оставайся. Вернусь за тобой. — Следующая его фраза была обращена к воспитаннице. — Пошли, дочка. Надень свою шаль.

— Тебе, дорогой, нет необходимости возвращаться, — сказала миссис Хэлкет-Хэккет. — Я доберусь сама. Оставайся с Розой.

— Если вы позволите, — пролепетал лорд Роберт, — я бы с огромным удовольствием, Хэлкет-Хэккет, отвез бы домой вашу супругу.

— Нет-нет, — начала было миссис Хэлкет-Хэккет, — ради бога, не надо…

— Да, — оборвал ее генерал. — Это в самый раз. Что? Доброй ночи. Что?

Они раскланялись, обменялись рукопожатием, и сэр Герберт вышел проводить обоих, в то время как миссис Хэлкет-Хэккет принялась за долгие и витиеватые объяснения и извинения перед леди Каррадос.

— Бедный ребенок! — прошептала леди Аллейн.

— И правда, бедный, — пробормотала и Трой.

Миссис Хэлкет-Хэккет окончательного ответа на предложение лорда Роберта не дала, и теперь, стоило ему взглянуть на нее, она поспешно заговорила с Дэйвидсоном.

— Мне придется эту бедняжку отвести к дантисту, — сказала она. — Будет ужасно, если в самый разгар сезона у нее раздуется лицо. Хотя ее мать, моя ближайшая подруга, она мне этого не простит. Какая трагедия!

— Несомненно, — сухо ответил сэр Дэниел.

— Н-ну, — сказала Люси Лорример, подбирая концы своих вуалей, — я буду ждать вас в восемь двадцать семь. Только мы с братом, ну, вы же знаете, он оказался в стесненных обстоятельствах. Я не прочь поужинать. Где миссис Хэлкет-Хэккет? Полагаю, мне следует поздравить ее с балом, хотя должна сказать, что я всегда считала величайшей ошибкой…

Тут уж громко заговорил сэр Дэниел Дэйвидсон, заставив тем самым ее замолчать.

— Позвольте мне проводить вас, — завопил он, бросив отчаянный взгляд на миссис Хэлкет-Хэккет и леди Каррадос, — и накормить вас ужином!

С этими словами он увел Люси Лорример.

— Бедная Люси, — сказала леди Аллейн. — Она никогда не имеет ни малейшего представления о том, где она находится. Я бы не хотела, Ивлин, чтобы он ее задерживал. Что тут такого, если она и воспользовалась фактически вашим гостеприимством?

— Последуем их примеру, Ивлин, — сказал лорд Роберт, — и все станет яснее. Трой, дорогая, как насчет некоего молодого человека, претендующего на вас? Не потанцевать ли нам?

— Конечно, дорогой Банчи, — ответила Трой, и оба присоединились к танцующим.

Леди Каррадос, сказав, что через десять минут встретит лорда Роберта в комнате для ужинов, направилась через толпу танцующих в дальний конец бальной залы, где догнала сэра Дэниела и Люси Лорример.

Леди Аллейн с тревогой посмотрела ей вслед и увидела, как она завладела Дэйвидсоном. Он тут же переключился на нее, взял ее под руку и принялся за ней ухаживать. Леди Аллейн заметила, что, разговаривая с Ивлин, Дэйвидсон внимательно оглядел ее и что, слушая его, Ивлин Каррадос улыбается и кивает ему. Говорил он, как обычно, горячо, и, когда Люси Лорример крикнула ему что-то, он передернул плечами и с неохотой пошел за ней. Через несколько секунд из бальной залы ушла и леди Каррадос.

Лорд Роберт спросил у миссис Хэлкет-Хэккет, не согласится ли она «сделать тур» вместе с ним вокруг бального зала. Она извинилась, сославшись на то, что это было бы не совсем ловко:

— Мне казалось, я говорила, что этот тур я обещала… Мм… мне так неловко… О! Вот он уже идет!

На дальнем конце бального зала появился капитан Уитерс. Миссис Хэлкет-Хэккет тотчас встала и поспешила ему навстречу. Не говоря ни слова, Уитерс обнял ее за талию и, глядя прямо перед собой, повел ее в танце.

— Где Рори? — спросил лорд Роберт у леди Аллейн. — Я ожидал, что он придет сегодня сюда. Он отказался с нами отобедать.

— Он занят в Скотленд-Ярде. Рано утром он отправляется на север. Банчи, а ведь это ваш капитан Уитерс, да? Тот человек, которого мы видели на приеме у Хэлкет-Хэккетов?

— Да.

— У нее что — интрижка с ним, как вы думаете? Во всяком случае, они так смотрят друг на друга.

Поджав губы, лорд Роберт пристально рассматривал собственные руки.

— Это не праздное любопытство, — заметила леди Аллейн. — Меня беспокоят эти женщины. Особенно Ивлин.

— Ну, не думаете же вы, что Ивлин…

— Нет, конечно. Но обе они выглядят так, будто их что-то гнетет. Если я не ошибаюсь, Ивлин была близка к обмороку. Это заметил и ваш приятель Дэйвидсон и, полагаю, сделал ей соответствующее внушение. Банчи, поверьте мне, она дошла до последней черты.

— Сейчас же иду за ней и увожу ее в комнату для ужинов.

— Идите. И будьте около нее как самый близкий человек. Сюда идет моя Сара.

Лорд Роберт поспешил прочь. Пока он пробирался среди танцующих пар, пока старался не наступить на ноги сидящим матронам, прошло некоторое время, и внезапно в нем возникло ощущение, будто некий бесцеремонный и незваный гость одним движением раскрыл все окна, и через них на весь этот тесный, аккуратный мирок хлынул поток яркого и беспощадного света. И людей, которых он более всего любил, он увидел в этом новом свете изменившимися и ничтожными. Он увидел своего племянника Доналда — столкнувшись с ним в холле, тот отвернулся от него, — и нашел его испорченным, эгоистичным юношей, лишенным достоинства и жизненных устремлений. Он увидел Ивлин Каррадос и обнаружил в ней женщину, терзаемую воспоминаниями о постыдном прошлом и теперь ставшую легкой добычей шантажиста. Воображение его разыгралось, и во многих из тех, кого он представил себе, он разглядел беспринципность, какою славился Уитерс, напыщенность, отличавшую Каррадоса, и глупость, которая была свойственна старому генералу Хэлкет-Хэккету. Эти переживания ввергли его в сильнейшую депрессию, ставшую для него подлинным кошмаром. Многие ли из этих женщин могут, на его взгляд, по-прежнему считаться «добродетельными»? А дебютантки? Они возвратились к своим опекуншам, которые за ними досматривают, матронам, которые направляют их жизнь, женщинам, чья собственная частная жизнь выглядит на редкость грязной в том потоке безжалостного света, пролившегося на мир лорда Роберта. Этих девушек опекают, по договоренности, в течение трех месяцев, но именно за эти три месяца они наслушиваются о таких вещах, какими в их возрасте ужасалась и возмущалась его сестра Милдред. И еще он удивлялся, не были ли викторианская и эдвардианская эпохи лишь странными причудами в истории человеческого общества, а их правила благопристойности — столь же искусственными, сколь губная помада современной женщины. Сама мысль об этом показалась лорду Роберту до такой степени непристойной, что он в первый раз в жизни почувствовал себя старым и одиноким. «Все это история с Доналдом и игра с шантажистом», — подумал он, то и дело увертываясь от очередной пары, отплясывавшей румбу. Наконец лорд Роберт добрался до двери. Он зашел в комнату отдыха, куда можно было попасть прямо из бальной залы, увидел, что Ивлин Каррадос там нет, и вышел на лестницу. На ступеньках сидели несколько пар. Лорд осторожно миновал их, в том числе своего племянника Доналда, который смерил его взглядом так, словно видел впервые.

«Рвать отношения нехорошо, — подумал лорд Роберт. — Во всяком случае, здесь. Все что он сделал, это обидел меня, но кто-нибудь мог и заметить это». Он почувствовал себя до ужаса удрученным и усталым и был исполнен ощущениями неизбежной катастрофы, чему и сам немало изумлялся. «Господи боже! — вдруг пришло ему в голову. — Должно быть, я заболеваю». И как ни удивительно, мысль об этом его даже несколько приободрила. В нижнем холле он увидел Бриджет О'Брайен, а возле нее — строго одетую и с виду очень образованную молодую женщину, чье лицо показалось ему смутно знакомым.

— Вы уверены, мисс Харрис, — говорила ей тем временем Бриджет, — что все действительно в порядке?

— Вы очень добры, мисс О'Брайен, но, право, не стоит беспокоиться…

Ну разумеется! Секретарша Ивлин. Очень мило со стороны Ивлин пригласить ее, а со стороны Бриджет — заботиться о ней. Лорд Роберт сказал:

— Привет, дорогая! Что за бал! Здесь проходила ваша мать?

— Она в комнате для ужинов, — ответила Бриджет, не глядя на него, и он понял, что об их ссоре она слышала от Доналда.

— Благодарю, Бриджи, я отыщу ее. — Заметив, что у мисс Харрис вид затравленного ребенка, лорд Роберт продолжил: — Не будете ли вы столь добры, не подарите ли чуть позже танец? Я рассчитываю!

Мисс Харрис покраснела и ответила, что ей будет очень приятно, вы очень добры, лорд… м-м… лорд Госпел.

«Все-то не так! — подумал лорд Роберт. — Бедняги, не слишком-то они развлекаются! Интересно, что они думают об этом. Будь уверен, немного».

В комнате для ужинов он обнаружил леди Каррадос. Он усадил ее за угловой столик, налил шампанского и попытался уговорить ее поесть.

— Понимаю, как ты должна себя чувствовать. В желудке весь день ни крошки, а затем всю ночь на нервах. Я помню, мама, где бы она ни устраивала приемы, пользовалась приготовлением пищи на пару. И к появлению гостей она всегда управлялась вовремя.

Так он болтал, попутно со вкусом наедаясь, и в попытках помочь леди Каррадос преодолевал собственный совершенно необъяснимый приступ депрессии. Он огляделся и увидел, что в комнате для ужинов, кроме них, сидели еще лишь несколько матрон и их партнеров. Бедняга Дэйвидсон все еще бился в объятиях Люси Лорример. В углу упивались друг другом Уитерс и миссис Хэлкет-Хэккет. Рассказывала она ему что-то серьезное и с видимым пылом. Он уставился в стол и неприятно посмеивался.

«Боги! — пришло в голову лорду Роберту. — Она же гонит его в шею! Но почему именно сейчас? Испугалась генерала или… или что? Шантажиста? Не Уитерс ли причина всех этих писем? И не Димитрий ли видел их когда-либо вместе? Клянусь, без Димитрия здесь не обошлось! Но что знает он об Ивлин? Трудно поверить, что у такой женщины имеется позорная тайна. Ах, будь я проклят, вот и парень собственной персоной, который вам так нравится, истинный хозяин представления!»

В дверях комнаты для ужинов появился Димитрий. Он профессионально оглядел комнату, что-то сказал одному из своих официантов, прошел к леди Каррадос, вопросительно поклонился и вышел из комнаты.

— Димитрий — великое наше спасение, — произнесла леди Каррадос.

Она сказала это так просто, что он сразу понял: если ее и шантажировал Димитрий, то она не имела об этом ни малейшего представления. Лорд Роберт размышлял над тем, как ему ответить, когда в комнату для ужинов вошла Бриджет.

Она несла сумку матери. Все, что произошло далее, произошло, казалось, одновременно. Сначала Бриджет весело произнесла:

— Донна, дорогая, ты и правда безнадежна! Ты оставила свою сумку на письменном столе в зеленом будуаре, а она просто-таки битком набита банкнотами! Держу пари, ты даже не помнишь, где ты ее оставила. — Затем Бриджет увидела лицо матери и воскликнула: — Дорогая, что случилось?!

Лорд Роберт встал, и всей своей массой отгородил леди Каррадос от остальных столиков. Леди Каррадос, смеясь и плача одновременно, с безумным видом схватила сумку.

— Бриджет, уходи скорее, я позабочусь о твоей матери, — сказал лорд Роберт, а леди Каррадос прошептала:

— Я в порядке. Сходи наверх, дорогая, принеси мне мою нюхательную соль.

Словом, каким-то образом им удалось уговорить Бриджет уйти. И в этот момент в позе элегантного дракона над леди Каррадос навис сэр Дэниел Дэйвидсон.

— Все отлично, — сказал он. — Лорд Роберт, не могли бы вы открыть окно?

Когда лорду Роберту удалось справиться с окном, его лица, казалось, коснулась влажная рука. Он заметил, что свет уличных фонарей расплывается от неуловимой дымки.

Дэйвидсон держал своими тонкими пальцами леди Каррадос за кисти рук и смотрел ей в глаза с сочувствием, смешанным с досадой.

— Вы… женщины, — произнес он. — Вы невозможны.

— Я в порядке. Просто я почувствовала головокружение.

— Вам надо лечь, иначе вы упадете в обморок и обратите на себя внимание.

— Нет, что вы! Разве кто-то…

— Никто ничего не заметил. Но на полчаса вам надо подняться к себе.

— У меня здесь нет комнаты. Это не мой дом.

— А, да, разумеется. Тогда в туалетную комнату.

— Я… да. Я пойду.

— Сэр Дэниел! — прокричала из угла Люси Лорример.

— Ради бога! — попросила леди Каррадос. — Возвратитесь к ней, иначе она придет сюда.

— Сэр Дэниел!

— Проклятье! — прошептал Дэйвидсон. — Хорошо, возвращаюсь к ней. Полагаю, ваша служанка здесь, не так ли? Хорошо. Лорд Роберт, вы позаботитесь о леди Каррадос?

— Нет, лучше я одна… Пожалуйста!

— Упрямица! Обещайте, что, если возникнет во мне нужда, пришлете свою служанку!

— Обязательно. А сейчас, пожалуйста, уходите!

Он скривил гримасу и возвратился к Люси Лорример. Леди Каррадос встала, держась за свою сумку.

— Пошли, — сказал лорд Роберт. — Никто не обращает ни малейшего внимания.

Он взял ее за локоть, и они вышли в холл. Он был пустынен. У входа в туалетную комнату стояли двое — капитан Уитерс и Доналд Поттер. Доналд оглянулся, увидел своего дядю и тут же начал подниматься по лестнице. Уитерс последовал за ним. Из буфета вышел Димитрий и также пошел наверх. В холл доносились звуки оркестра, хаос голосов и шарканье подошв.

— Банчи, — прошептала леди Каррадос, — ты должен сделать так, как я прошу. Дай мне три минутки. Я…

— Дорогая, я знаю, что происходит. Не надо этого делать. Не оставляй сумку. Вытерпи и пошли его к черту.

Она прижала руку ко рту и с ужасом взглянула на него.

— Так ты знаешь…

— Да, и хочу помочь. Я знаю, кто это. А ты не знаешь. Ведь не знаешь? Послушай, в Скотленд-Ярде есть человек, и что бы ни произошло…

В глазах ее мелькнуло что-то, похожее на облегчение.

— Но ты не знаешь, в чем тут дело. Я должна идти. Я должна это сделать. Хотя бы еще раз.

Она вырвала у него свою руку, и он увидел, как она пересекает холл и медленно поднимается по лестнице.

Несколько мгновений он колебался, а затем последовал за ней.

Глава 6

Банчи возвращается в Скотленд-Ярд

Аллейн закрыл папку и посмотрел на часы. Без двух минут час. Время собираться и идти домой. Он зевнул, расправил затекшие пальцы, подошел к окну и отдернул штору. Ряды фонарей напоминали ожерелье из мутных шариков по краю набережной.

— В июне и такой туман, — пробормотал Аллейн. — Такова Англия!

Где-то далеко, на Большом Бене, прозвонили час. В этот самый момент за три мили отсюда, там, где проходил бал, данный леди Каррадос, лорд Роберт Госпел медленно взбирался по ступеням на верхнюю лестничную площадку, куда выходила маленькая гостиная.

Аллейн не спеша набил табаком свою трубку и зажег ее. Завтра ранний выезд, долгая поездка и тоскливая канцелярщина в итоге. Он протянул пальцы к обогревателю и надолго погрузился в задумчивость. Сара сказала ему, что Трой отправилась на бал. Сейчас она уже, без сомнения, там.

«Ну, что ж», — подумал он и выключил обогреватель.

На столе зазвонил телефон. Он взял трубку:

— Алло!

— Мистер Аллейн? Я так и подумал, сэр, что вы еще на месте. Это лорд Роберт Госпел.

— Верно.

Наступила пауза, а потом голос стал визгливым:

— Рори!

— Банчи?

— Вы сказали, что будете допоздна. А я в комнате на балу у Каррадосов. Дело в том, что, полагаю, я его заполучил. Вы еще некоторое время будете на месте?

— Буду.

— Мог бы я заехать в Скотленд-Ярд?

— Давайте!

— Я только сначала заеду домой, скину с себя рубашку и соберу свои записи.

— Ладно. Жду.

— Это парень с пряниками и элем.

— Господи, Банчи, только без фамилий!

— Конечно. Еду в Скотленд-Ярд. На душе у меня чернее, чем у убийцы. Ведь он вполне способен подмешать яд в свое проклятое пиво. А работает он с… Алло! Не слышно вас!

— Там есть еще кто-то? — Да.

— Всего хорошего. Буду ждать вас.

— Я так вам благодарен, — пищал голос в трубке, — так вам обязан! Если бы не вы, сколько бы пропало! Великолепная работа, офицер! Вас ждет награда!

Аллейн улыбнулся и положил трубку.

Наверху в бальной зале оркестр Хью Бронкса укладывал инструменты. Лица оркестрантов были цвета сырой трески и блестели, словно рыбья чешуя, но волосы на голове, как и всегда, отливали, точно кожа, покрытая лаком. Четверо виртуозов, каких-то десять минут назад еще жившие единым бешеным ритмом, сейчас, еле цедя слова, утомленно обсуждали, каким путем добираться домой. Хью Бронкс собственноручно великолепным по красоте носовым платком вытер свою прославленную физиономию и зажег сигарету.

— Ну, ребятки, — вздохнул он, — завтра в восемь тридцать. И если кто-то потребует «Шуточку моей девочки» больше чем шесть раз подряд, мы бросаем это дело и разучиваем гимны.

Через всю бальную комнату к ним подошел Димитрий.

— Джентльмены, — сообщил он, — миледи особенно просила передать вам, что вас кое-что ожидает в буфете.

— Тысяча благодарностей, Дим! — ответил мистер Бронкс. — Зайдем туда.

Мельком оглядев зал, Димитрий направился к выходу, затем спустился по лестнице.

Внизу, в холле у входных дверей толпились последние гости. Они выглядели устало и даже несколько вульгарно, но громко и весело сообщали друг другу о том, что бал необыкновенно удался. Среди них, сонно помаргивая, стоял лорд Роберт. С плеч свисал его знаменитый плащ, а в руках он мял свою широкополую шляпу. Через открытые двери в холл вплывали клочья тумана. Выходя в сырую мглу, гости кашляли и чихали, и звуки эти причудливо смешивались с шумом моторов такси, урчащих на первой передаче, и голосами уезжавших.

Лорд Роберт был среди последних, кто собирался уезжать.

С некоторой грустью он обратился к кое-кому, не видел ли кто миссис Хэлкет-Хэккет.

— Я договаривался, что провожу ее домой. К нему подошел Димитрий.

— Господин лорд, простите меня, я полагаю, миссис Хэлкет-Хэккет уже уехала. Она просила меня сообщить вам это, господин лорд.

Лорд Роберт прищурился, и на миг их глаза встретились.

— О! Благодарю вас, — сказал лорд Роберт. — Я попытаюсь с ней связаться.

Димитрий поклонился.

Лорд Роберт вышел и исчез в тумане.

Он шел широкими шагами, и фигура его напоминала одного из толстеньких фигляров в верленовских поэмах. Он прошел через толпу запоздавших гуляк, поджидавших такси. Он всматривался в их лица, следил за тем, как они уезжают, и оглядывался по сторонам. Он медленно двигался по улице, то и дело обращаясь в бесплотный призрак: вот на мгновение его скрыло из глаз облако тумана, вот он появился снова, но уже в отдалении, все тем же широким шагом направляясь в никуда, и вот он исчез.

Аллейн вздрогнул и проснулся, сидя у себя в кабинете в Скотленд-Ярде: из мрака глубокого сна его вынесла звуковая волна. На столе надрывался телефон. Он потянулся к нему, мельком взглянув на часы, и громко охнул. Четыре часа! Он приник к трубке.

— Алло!

— Мистер Аллейн? — Да.

И подумал: «Это Банчи. Но какого черта…» Но голос в трубке продолжал:

— Сэр, здесь дело назревает. Я уже решил сразу вам доложить. Такси с пассажиром. Таксист говорит, пассажира убили, и он приехал с телом прямо сюда.

— Сейчас спущусь, — ответил Аллейн.

Он спускался, обеспокоенный тем, что еще одно дело может обернуться еще большими неприятностями, и надеялся, что сумеет перебросить его на кого-нибудь другого. Его мозг бился над загадкой шантажа. Банчи Госпел не сказал бы, что он заполучил этого человека, если бы, черт возьми, он не был в нем уверен. Парень с пряниками и элем. Димитрий. М-да… возможности у него имеются, но какие доказательства есть у Банчи? И где черт носит этого Банчи? В приемном холле Аллейна дожидался сержант в униформе.

— Подозрительное дело, мистер Аллейн. Джентльмен мертв, и это без дураков. По мне, так у него наверняка был или сердечный приступ, или что-то такое, но таксист настаивает, что это убийство, и не желает ничего говорить, пока не увидит вас. Даже не захотел мне дверцу открыть. Но я все-таки открыл, чтобы удостовериться. Приложил ко рту зеркало, послушал сердце. Ничего! Да и старый таксист ни на шаг от него. Ну и характер!

— Где таксист?

— Во дворе, сэр. Я сказал ему, чтобы заехал внутрь. Они вышли во двор.

— Сыро как, — заметил сержант и кашлянул. Внизу, рядом с рекой густо навис туман, и его клочья казались прямо-таки дождевыми, они окутывали людей и на их лицах превращались в блестящие холодные капли. Трупная бледность разлилась в утреннем полумраке, и смутные контуры крыш и труб ожидали рассвета. Из речной дали донесся пароходный гудок. В воздухе пахло сыростью и чем-то гнилым.

Какая-то неопределенная, всеохватывающая тоска завладела Аллейном. Впечатление такое, что он был и бесчувственным, и сверхчувствительным одновременно. Казалось, самая его душа постепенно вытягивается из тела и отделяется от него, так что он видел себя как бы посторонним взглядом. Ощущение это было знакомым, и он уже научился воспринимать его как предвестие зла. «Я должен возвратиться!» — запротестовал его разум, и мысленно он уже возвратился. Он находился во дворе. Под ногами заскрипели камешки. В тумане расплывчато чернел таксомотор, и около двери, точно страж, недвижно стоял закутанный в пальто шофер.

— Холодно, — произнес сержант.

— Предрассветное время, — пояснил Аллейн. Шофер такси даже не шелохнулся, хотя они надвигались прямо на него.

— Хэлло, — сказал Аллейн. — Что произошло?

— Доброе утро, мистер! — У него был обыкновенный хриплый голос. Таким голосом говорят извозчики в пьесах. — Вы из инспекторов будете?

— Да.

— С каким-нибудь копом я разговаривать не стану. Я себе цену знаю, ясно? Да и потом… этот маленький джентльмен был моим другом, ясно?

— Папаша, — сказал сержант, — это старший инспектор Аллейн.

— Ол райт, это другое дело! Мне же надо себя как-то оградить, разве нет? Здесь же труп, а не пассажир!

Неожиданно он выпростал руку в перчатке и рывком открыл дверцу машины.

— Я его не трогал, — продолжал он. — Не посветите?

Пригнувшись, Аллейн проник внутрь: там пахло кожей, сигарами и бензином. Пальцами он нащупал кнопку, и тусклый свет ударил в потолок такси.

Он так долго оставался недвижным и молчаливым, что сержант в конце концов не вытерпел и громко окликнул его:

— Мистер Аллейн?

Аллейн не ответил. Он был наедине со своим другом. Маленькие толстые руки были мягкими. Кончики башмаков были трогательно, точно у ребенка, повернуты внутрь. Он лежал в позе больного ребенка, безжизненно уронившего голову набок. Видно было голое пятнышко на макушке и тонкие вьющиеся волосы.

— Если вы заглянете с той стороны, — сказал шофер, — то увидите и лицо. Мертв, это точно. Убит!

— Я могу увидеть его лицо, — повторил Аллейн. Он еще сильнее нагнулся и минуту-две оставался неподвижным. Затем подался назад, вытянул руку, как если бы хотел закрыть веки над застывшими глазами. Пальцы дрожали, и он сказал: — Больше я не должен его касаться.

Он убрал руку и вылез из такси. Сержант с беспокойством посмотрел ему в лицо.

— Мертв, — отметил таксист. — Верно ведь?

— …твою! — с неожиданной яростью выругался Аллейн. — Я что, без тебя не вижу, что он…

Он оборвал сам себя и сделал три или четыре неуверенных шага прочь от них. Провел рукой по лицу и в полном замешательстве долго смотрел на собственные пальцы.

— Подождите, подождите секунду… Ладно? — сказал он. Те оба ждали, тревожно переглядываясь.

— Простите, — произнес наконец Аллейн. — Еще минуту.

— Может, мне позвать еще кого-нибудь, сэр? — спросил сержант. — Он ведь вам был другом?

— Да, — отвечал Аллейн. — Он мой друг.

Он повернулся к шоферу и жестко схватил его за руку.

— Ну-ка подойди сюда, — сказал он и поставил шофера перед машиной. — Зажгите фары, — приказал он сержанту.

Сержант залез в такси, и в ту же секунду шофер сощурился в потоке белого света.

— А теперь, — сказал Аллейн, — почему вы так уверены, что он убит?

— Да будь я проклят, мистер! — воскликнул шофер. — Да что ж, я собственными глазами не видел, как этот хмырь сел вместе с ним ко мне в машину, а потом? Что ж, я своими глазами не видел, как этот же хмырь вышел у дома, где живет его светлость, одетый в плащ его светлости, и как он мне крикнул, таким же высоким голосом, какой у его светлости: «Куинс-Гейт, Джоббере-роу, шестьдесят три!»? И разве не я вез всю дорогу труп, даже не зная этого? Вот еще! Вы говорите, что его светлость был вашим другом. Так вот — моим тоже. Это подлое убийство — вот что! И я хочу посмотреть, как этот мистер Умник, что меня облапошил и прикончил маленького джентльмена, лучшего, кого я когда-либо видел, как он будет болтаться на виселице за это. Вот так.

— Понимаю, — сказал Аллейн. — Хорошо. Мне нужны от вас официальные показания. Надо приниматься за дело. Всех обзвонить и всех их доставить сюда. Вызвать доктора Кертиса. Снимки тела с разных углов. Отметить положение головы. Поискать признаки насилия. Это обычное дело об убийстве. Итак, пишите! Пишите: «Лорд Роберт Госпел, Чейен-Уок, двести…»

Глава 7

Срочно в номер!

ЛОРД РОБЕРТ ГОСПЕЛ УМИРАЕТ В ТАКСИ

Высший свет шокирован! Подозрения в убийстве! Исчерпывающий рассказ о бале читайте на странице 5

Газета выпала из рук Ивлин Каррадос на стеганое покрывало. Ивлин застывшим взглядом смотрела на мужа.

— Это во всех газетах, — деревянным голосом произнесла она.

— Господи, Ивлин, дорогая! А что же ты хочешь? И это только срочные десятичасовые выпуски, которые мне к завтраку приносит мальчишка-лакей. Подожди вечерних газет! Боже мой, да разве мало того, что в пять утра мне звонил какой-то служака из Скотленд-Ярда, устроил мне перекрестный допрос о моих гостях, даже не дожидаясь, пока он сунет мне под нос эту чертову оскорбительную анкету! — Он взволнованно захромал по комнате. — То, что этот человек убит, совершенно очевидно. Ты же понимаешь, что в любой момент нас обоих подвергнет перекрестному допросу этот тип из Скотленд-Ярда, и тогда все эти грязекопатели с Флит-стрит будут денно и нощно торчать у нас в дверях. Ты же понимаешь…

— Я думаю, он был, наверное, моим самым близким другом, — сказала Ивлин Каррадос.

— Если ты прочтешь их бесстыдную болтовню на пятой странице, ты поймешь, что эта дружба хорошо кормит. Господи, это просто возмутительно! Ты знаешь, что полиция позвонила в Марздон-хаус в половине пятого, то есть спустя пять минут, как мы ушли, слава тебе господи! И спросила, когда ушел Роберт Госпел. С ними разговаривал один из парней Димитрия, и теперь за него уцепился какой-то сопливый журналист. Ты знаешь, что…

— Знаю я только одно, — сказала Ивлин Каррадос, — что Банчи Госпел мертв.

В спальню с газетой в руках ворвалась Бриджет.

— Донна! О Донна! Это же наш милый маленький Банчи! Наш хороший, добрый Банчи мертв! Донна!

— Дорогая, я знаю.

— Но Донна! Это же Банчи!

— Бриджет, — заметил ее отчим, — пожалуйста, не устраивай истерик. Мы сейчас должны обсудить…

Рука Бриджет обвилась вокруг материнской шеи.

— Но мы пе-ре-жи-ва-ем! — отчеканила она. — Неужели ты не видишь, как ужасно переживает Донна?

— Конечно мы переживаем, дорогая, — сказала ее мать, — но Барта беспокоит кое-что другое. Видишь ли, Барта волнует, что здесь может быть нечто ужасное…

— Что?

Бриджет обернулась к Каррадосу, и глаза ее заблестели на побледневшем лице.

— Ты подозреваешь Доналда? Правда? Ты смеешь подозревать Доналда в том, что он мог… он мог…

— Бриджи! — воскликнула ее мать. — Что ты говоришь!

— Подожди-ка, подожди, Ивлин, — сказал Каррадос. — А что такое с молодым Поттером?

Бриджет зажала костяшками пальцев себе рот, в смятении переводя взгляд с матери на отчима, разразилась слезами и выбежала из комнаты.

БАНЧИ ГОСПЕЛ МЕРТВ

Загадочная смерть в такси. Итог бала у Каррадосов

Своими превосходно ухоженными пальцами миссис Хэлкет-Хэккет вцепилась в газету, словно когтями. Вытянувшись в улыбке, ее губы лишь подчеркивали тщательно маскируемые линии, тянущиеся от крыльев носа к углам рта. Широко раскрыв глаза, она смотрела в пустоту.

Дверь в туалетную комнату генерала Хэлкет-Хэккета стремительно распахнулась, и генерал промаршировал в гостиную с десятичасовым выпуском спортивной газеты в руках. Он был в домашнем халате, но без челюсти.

— Што! Ты только взгляни! Господи боже! — невразумительно прокричал он.

— Я знаю, — ответила миссис Хэлкет-Хэккет. — Грустно, правда?

— Груштно?! Наглое убийщтво! Вот што!

— Ужасно! — сказала миссис Хэлкет-Хэккет.

— Ужашно! — отозвался генерал. — Бежмышленно! — При этом все его щелевые согласные, вырываясь из дырки между зубами, раздували ему усы, точно флажки. Он выпучил на жену свои налитые кровью глаза и ткнул в ее сторону коротким, похожим на обрубок указательным пальцем. — Он шкажал, што привежет тебя домой, — прошепелявил генерал.

— Он этого не сделал.

— Когда ты пришла домой?

— Не заметила. Поздно.

— Одна?

Она побледнела, но взгляд его выдержала.

— Да, — ответила она. — Не будь дураком.

СТРАННАЯ СМЕРТЬ

Лорд Госпел умирает после бала. Исчерпывающий рассказ

Снова и снова перечитывал Доналд Поттер эти четыре строчки заголовка. С самого центра газетной полосы на него смотрело лицо его дяди. Почти догоревшая сигарета обожгла Доналду губы. Он сплюнул ее в пустую чашку и прикурил другую. Его трясло, как от озноба. Он еще раз перечел четыре строчки. В соседней комнате кто-то зевал со страшным стоном.

Доналд резко откинул голову.

— Уитс! — сказал он. — Уитс! Иди-ка сюда!

— А что случилось?

— Я тебе говорю, иди сюда!

Одетый в домашний халат из оранжевого шелка, в дверях появился капитан Уитерс.

— Какого черта? Что там у тебя? — осведомился он.

— Взгляни.

Насвистывая что-то, капитан Уитерс подошел к Доналду и заглянул ему через плечо. Свист замер у него на губах. Он протянул руку, взял газету и принялся читать. Доналд следил за ним.

— Мертв! — сказал он. — Дядя Банч! Мертв! Уитерс посмотрел на него и положил газету на место.

Затем снова принялся что-то насвистывать.

СМЕРТЬ ЛОРДА РОБЕРТА ГОСПЕЛА

Трагический финал достойной карьеры. Подозрительные обстоятельства

Леди Милдред Поттер уронила руки на газету «Ивнинг Кроникл», на полосу гранок с некрологом и повернула к Аллейну залитое слезами лицо.

— Но кому, кому понадобилось причинять Банчи вред, а, Родерик? Ведь его же все обожали. Во всем мире у него не было врагов. Посмотрите, что пишет «Кроникл»! Кстати, должна сказать, что это очень мило с их стороны показать мне то, что они собрались печатать о нем. Посмотрите, что здесь сказано: «Любимый всеми своими друзьями!» Таким он и был. Да, таким он и был. Всеми друзьями.

— Но один враг, Милдред, у него все же был, — сказал Аллейн.

— Не верю. И никогда не поверю. Должно быть, сбежавший лунатик. — Она уткнулась в носовой платок и горько заплакала. — Я никогда не смогу вынести эту чудовищную публичность. Полиция! Я, конечно, не о вас, Родерик. Но все это — газеты и всяк норовит сунуть к тебе нос. Банчи бы это не понравилось. Я этого не вынесу, не вынесу.

— Где Доналд?

— Он позвонил. Приедет.

— Откуда?

— Откуда-то с квартиры его приятеля.

— Он не дома?

— Разве Банчи не сказал вам? С того самого ужасного дня, когда он так поссорился с Доналдом. Банчи этого так и не понял.

— Из-за чего Банчи с ним поссорился?

— Доналд залез в долги. А сейчас, бедный мальчик, он, конечно, полон всяческого раскаяния.

Аллейн ответил не сразу. Он подошел к окну и выглянул.

— Вам будет значительно легче, — сказал он наконец, — когда приедет Доналд. Полагаю, прибудет и вся семья?

— Да! Все наши старые кузины и тетушки. Они уже звонили. А Брумфилд — ну, знаете, старший племянник Банчи, то есть сын моего старшего брата, — он уехал на континент. Разумеется, он глава семьи, но мне, я думаю, придется сделать все приготовления и… и я так потрясена, ужас какой-то!

— Я сделаю все, что от меня зависит. Есть вещи, которые я просто обязан сделать. Боюсь, Милдред, мне придется просить вас о разрешении взглянуть на вещи Банчи. Его бумаги и прочее.

— Я убеждена, — сказала леди Милдред, — он предпочел бы, чтобы это были вы, а не кто-то еще.

— Вы снимаете камень с моей души. Могу я приступить теперь же?

Леди Милдред растерянно огляделась.

— Да… да, разумеется. Вам ведь понадобятся его ключи, не так ли?

— У меня есть его ключи, — мягко сказал Аллейн.

— Но где же вы… Ах! — она тихо вскрикнула. — Бедняжка, милый! Он же повсюду носил их с собой.

Она была полностью подавлена. Аллейн немного подождал, потом заговорил:

— Я не стану подыскивать фразы утешения. Они были бы нелепы. Слабым утешением могут послужить те крупицы поддержки, какие можно раскопать в этом кавардаке. Но я обещаю вам, Милдред, — даже если это займет у меня всю оставшуюся жизнь, или если это будет стоить мне моей должности — эх, господи! — или даже если мне придется погубить себя, я найду убийцу и увижу, как он понесет за это наказание. — Он помолчал и состроил гримасу. — Боже, что за спич! Вот Банчи посмеялся бы над ним! Любопытно, что, когда говоришь от всего сердца, это неизменно отличается дурным вкусом. — Он посмотрел на ее седоватые волосы, уложенные аккуратно и немодно и покрытые сеткой. Она же глядела на него поверх своего промокшего от слез носового платка, и он понял, что она его не слушала. — У меня есть все что нужно, — сказал Аллейн и отправился в одиночестве в кабинет лорда Роберта.

ЛОРД РОБЕРТ ГОСПЕЛ УМИРАЕТ В ТАКСИ

Невероятная смерть прошлой ночью. Кто был вторым пассажиром?

В свой кабинет для консультаций сэр Дэниел Дэйвидсон прибыл в половине одиннадцатого. У входной двери в его поле зрения попал газетный киоск, и он впервые в жизни купил спортивный выпуск. Он аккуратно сложил газету и положил ее себе на стол. Затем прикурил сигарету и взглянул на слугу.

— У меня никому не назначено, — сказал он. — Если кто-то позвонит, меня нет. Благодарю вас.

— Благодарю вас, сэр, — ответил слуга и удалился.

Сэр Дэниел сидел в раздумье. Он приучил себя к методическому обдумыванию и терпеть не мог плохо сформулированные мысли, точно так же презирал и туманные диагнозы. Как он любил говорить своим друзьям, он — создание метода и порядка. Он гордился собственной памятью. Сейчас его память была загружена событиями, происшедшими лишь пять часов назад. Он прикрыл глаза и увидел себя в холле в Марздон-хаус, у парадных дверей. Четыре часа утра. Последние гости, кутаясь в пальто и меха и весело переговариваясь, проходили через огромные двери группами по двое и по трое. Внизу, у лестницы, стоял Димитрий. Сам доктор стоял у дверей в мужской гардероб. Он твердо решил избегать Люси Лорример, которая словно вросла в пол в дальнем конце холла и, конечно, заметь она его, тут же предложила бы ему довезти его домой. Затем она все-таки направилась через двойные двери. Он выпрямился. С улицы задул туманный воздух. Он вспомнил, как он, заметив туман, обмотался шарфом и закрыл им рот. Именно в этот момент он увидел, как миссис Хэлкет-Хэккет, закутавшись в меха, в одиночестве проскользнула сквозь входные двери. Ему еще пришло тогда в голову, что в этом было нечто странное. И в воротнике ее мехового манто, который был высоко поднят — несомненно, из-за тумана! И в манере, с которой она проскользнула — если к столь величественной женщине вообще применимо это слово, — мимо людей на улице! Во всем этом было что-то вороватое. Затем его толкнул этот Уитерс, выходя из гардеробной. Уитерс небрежно извинился, но тут же оглядел холл, где уже почти никого не осталось, и лестницу.

Это был тот момент, когда лорд Роберт Госпел спускался по лестнице. Сэр Дэниел пощупал собственный мизинец, кольцо с печаткой, покрутил его и, не раскрывая глаз, вновь перенесся в свои воспоминания. Уитерс увидел лорда Роберта. Сомнений в этом не было. Как и тогда, сэр Дэниел вновь услышал мгновенный вздох, вновь заметил быстрый взгляд, и вот этот Уитерс уже бесцеремонно проталкивается через толпу и исчезает в тумане. Затем из буфета, что возле лестницы, вышел племянник лорда Роберта, молодой Донапд Поттер, а с ним и Бриджет О'Брайен. Они почти наскочили на лорда Роберта, но, увидев своего дядю, Доналд отвернулся и, что-то сказав Бриджет, вышел через главный вход. И еще одна сцена осталась в памяти.

Банчи Госпел разговаривает с Димитрием внизу у лестницы. Это было последнее, что увидел сэр Дэниел прежде, чем окунуться в туман.

Ему показалось, что эти сцепки в холле будут расценены в полиции как в высшей степени существенные. В газетах утверждалось, что полиция стремится установить личность второго пассажира. Это естественно, поскольку он и есть убийца! Шофер такси описал его как хорошо одетого джентльмена, который сел в машину вместе с лордом Робертом, примерно в двухстах ярдах от Марздон-хаус. «Был ли это кто-то из гостей?» — вопрошает газета. Это означает, что полиции требуются показания людей, которые вышли из дома одновременно с лордом Робертом. Меньше всего на свете сэр Дэниел жаждал появиться на дознании в качестве главного свидетеля. Это был тот вид рекламы, который не слишком-то годился модному врачу. Стоит его фамилии появиться в газетных клише поперек передовиц и грошовых изданиях, как тут же, где бы он ни оказался, какой-нибудь дурак непременно скажет: «Дэйвидсон? Это тот, что замешан в деле об убийстве?» Он мог бы, даже должен сказать о том, что видел, как эта женщина, Хэлкет-Хэккет выходила из дома, а буквально следом за ней вышел и Уитерс. Миссис Хэлкет-Хэккет была одной из его наиболее доходных пациенток.

С другой стороны, он понимал, что окажется в крайне унизительной ситуации, если они выяснят, что именно он был одним из последних, кто выходил из дома. Это даже могло бы вызвать подозрения. Сэр Дэниел смачно выругался по-французски, пододвинул к себе телефон и набрал номер WHI 1212.

ТАЙНА МЭЙФЭРА64

Лорд Роберт Госпел задушен в такси. Кто был вторым пассажиром?

В своей роскошной квартире на Кромвель-роуд Коломбо Димитрий привлек внимание своего доверенного слуги к газетным заголовкам.

— Какая трагедия, — сказал он. — Это может плохо кончиться для нас в начале сезона. После убийства мало кто захочет веселиться. Кроме того, он был так популярен. Это чрезвычайно неудачно.

— Да, мосье, — отозвался доверенный слуга.

— Должно быть, я оказался чуть ли не последним, кто с ним разговаривал, — продолжал Димитрий, — не считая, разумеется, этого трусливого убийцы, взявшегося за него. Лорд Роберт подошел ко мне в холле и спросил, не видел ли я миссис Хэлкет-Хэккет. Я ответил ему, что только что видел, как она уходила. Он поблагодарил меня и ушел. Я же, разумеется, остался в холле. Вспоминаю, что после этого со мной разговаривали еще несколько человек из гостей. А затем, уже спустя час, когда ушел и я, и оставались еще только мои люди, позвонили из полиции. Затем они перезвонили мне. Все это крайне печально. Он был очаровательным человеком. Мне очень, очень жаль.

— Да, мосье.

— Было бы очень уместно, если бы от нас были посланы цветы. Напомни мне об этом. Кроме того, пожалуйста, никаких разговоров на эту тему. Соответственно, мне следует проинструктировать персонал. Я категорически настаиваю на этом. Эта история не подлежит обсуждению.

— C'est entendu, monsieur.65

— Что же до злонамеренных слухов, — добавил Димитрий с постным видом, — то у нашей фирмы хорошо известное положение жены Цезаря, — он посмотрел слуге в лицо, на котором застыло выражение озадаченности, и Димитрию пришлось пояснить: — Она не появляется в колонках для сплетен.

ТАЙНА НЕИЗВЕСТНОГО ПАССАЖИРА

Банчи Госпел мертв. Кем был человек в вечернем костюме?

Мисс Харрис допила чай из чашки, но бутерброд с маслом так и остался лежать на тарелке. Она убеждала себя, что ей все это не привиделось. Мисс Харрис была необыкновенно расстроена. Она столкнулась с вопросом, на который у нее не было ответа, но который она чувствовала себя не в состоянии похоронить в одном из ее ящичков. Дело в том, что мисс Харрис была по-настоящему взволнована. Несколько раз она видела лорда Роберта в доме леди Каррадос, а прошлой ночью лорд Роберт и вовсе танцевал с ней. Когда леди Каррадос спросила, не хочет ли мисс Харрис прийти на бал, она и на секунду не допускала возможности, что будет там танцевать. Она рассчитывала провести приятный вечер, но главным образом в одиночестве, то есть наблюдая за результатами собственных трудов. И расчет ее оправдывался до того момента, как лорд Роберт пригласил ее на танец; для мисс Харрис это означало своего рода похищение из сераля. Он отыскал ее наверху, где она совершенно неподвижно сидела возле маленького зеленого будуара. Она только что вышла из дамского туалета, где практически в дверях пережила неприятное объяснение. Потому она и села тут на стул и чтобы обрести душевное равновесие, и потому, что идти-то особенно более было и некуда. Наконец она взяла себя в руки и спустилась в бальную залу. Она как раз пыталась приободриться и не выглядеть потерянной, когда к ней подошел лорд Роберт и повторил свое предложение пригласить ее на танец. И когда танец закончился — бесконечные туры стремительного венского вальса, — лорд Роберт сказал ей, что он уже целую вечность не получал такого удовольствия. Они присоединились к группе до удивления «подходящих» людей, среди них находилась и знаменитая художница мисс Агата Трой, которая тут же заговорила с ней, словно их уже представили друг другу. А затем, когда оркестр начал играть еще один быстрый венский вальс — эти вальсы опять в моде, — мисс Харрис и лорд Роберт вновь пошли танцевать, после чего в буфете пили шампанское. Было уже поздно — через небольшой промежуток времени бал и вовсе закончился. Каким же очаровательным он был, заставляя ее много смеяться и чувствовать себя молодой женщиной под тридцать, а не юной дамой без возраста, работающей в услужении. А теперь вот его убили.

Мисс Харрис до того расстроилась, что была не в состоянии завтракать. Она машинально взглянула на часы. Двенадцать. К двум ей следует быть в доме леди Каррадос, на случай, если в ней возникнет нужда. Если она поспешит, у нее останется время написать взволнованное письмо домой, в дом священника в Бэкингемшире. Ее подруга, с кем она делила крохотную квартирку, еще спала. Она работала ночным оператором на телефонной станции. Но ужасные новости просто переполняли мисс Харрис, она не утерпела, встала и, отворив дверь в спальню, позвала:

— Смитси!

— М-м?..

— Смитси, случилось что-то ужасное! Слышишь?

— М-м…

— Девочка принесла газету, и там о лорде Госпеле. То есть о лорде Роберте Госпеле. Ты же знаешь. Я тебе ночью рассказывала о нем…

— Ради бога! — отозвалась мисс Смит. — Неужели надо меня будить только для того, чтобы еще раз рассказать о твоем успехе в высшем свете?

— Да нет же, Смитси! Ты только послушай! Это просто ужасно! Его убили!

Мисс Смит села в кровати и напоминала теперь сказочное божество в пене из бигудей.

— Нет, дорогая, это не он! — сказала мисс Смит.

— Да, дорогая, это он! — сказала мисс Харрис.

Глава 8

Трой и Аллейн

Закончив осмотр кабинета, Аллейн сел за стол лорда Роберта и набрал номер Марздон-хаус. Ответил один из его же людей.

— Мистер Фокс там, Бэйли?

— Да, сэр. Он наверху. Сейчас скажу ему.

Пришлось ждать. На столе перед Аллейном лежал небольшого формата пухлый блокнот, и на открывшейся странице он вновь прочел записи, которые сделал своим изысканным почерком лорд Роберт, пока вел свое расследование:

Суббота 8 мая. Прием с коктейлями у м-с Ха-Ха, в доме на Хэлкин-стрит. Прибыл в 6.15. М-с Ха-Ха distraite.66 Договорился о встрече с ней 3 июня в Констанс-стрит-Холл. Видел Мориса Уитерса, св. в деле о наркотиках 1924. Дрянной тип. Волочится за м-с Ха-Ха. Меня испугался. Не заб. поговорить с Аллейном об игорном доме У-са в Л-е.

Четверг 3 июня. Констанс-стрит-холл. Концерт Сермионского квартета. Прибыл в 2.15. Встретил м-с Ха-Ха в 2.30. М-с Ха-Ха сидела на левом краю голубой софы (на левом от сидящего). Софа в 7 футах от главного входа и на 8 футов правее от него. Софа расположена под прямым углом к правой стене зала. Боковой вход на правой стене примерно в десяти футах позади софы. Моя позиция на стуле позади левого подлокотника софы. В 3.35 сразу после перерыва наблюдал, как сумку м-с Ха-Ха вынули из-за левого подлокотника софы, куда она предварительно, как я наблюдал, была положена. Она вышла из зала во время перерыва и возвратилась, когда сумка была уже изъята. Могу поклясться, что рука, взявшая сумку, принадлежала Димитрию из Шеперд-Маркет Кэйтеринг Компани. Видел его там. Место его неподалеку. Мизинец той же длины, что безымянный палец и примечательно искривлен. Был там и Уитерс. N.B. Полагаю, м-с Ха-Ха подозревает меня в шантаже. Р.Г.

В трубке послышался голос Фокса:

— Хэлло, сэр"?

— Хэлло, Фокс. Видели ли вы комнату, откуда он звонил мне?

— Да. Она расположена на самом верху здания. Один из официантов Димитрия видел, как он входил туда. В этой комнате ничего не трогали.

— Хорошо. Еще что-нибудь?

— Ничего особенного. Дом в порядке, каким он и был, когда гости ушли. Да вы и сами это видели, сэр.

— Димитрий там?

— Нет.

— Фокс, последите за ним. Я увижу его в Ярде в двенадцать. На время это его займет. Скажите Бэйли, чтобы обыскал всю телефонную комнату на предмет отпечатков. Нам надо определить, кто именно прервал тот телефонный звонок в Скотленд-Ярд. Да, и, Фокс…

— Сэр?

— Не могли бы вы приехать ко мне? Мне надо вам кое-что сказать.

— Еду, сэр.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн и положил трубку. Он еще раз просмотрел бумагу, которую обнаружил в столе лорда Роберта, в его центральном ящике. Это было его завещание. Завещание очень простое и короткое. После одного или двух завещательных отказов он оставлял своей сестре, леди Милдред Поттер, все свое имущество и право на пожизненное пользование капиталом в 40 тысяч фунтов, переходящее в случае ее смерти ее сыну; свое поместье (стоимостью в 20 тысяч фунтов) он завещал ее сыну, то есть все тому же его племяннику Доналду Поттеру. Датировано завещание было 1 января этого же года.

«Благородное деяние под Новый год», — подумал Аллейн.

Он взглянул на две фотографии, что в деревянных рамках стояли на столе лорда Роберта. На одной была изображена леди Милдред Поттер в праздничном платье на ее совершеннолетие. В те дни Милдред выглядела весьма соблазнительно. Другая была снимком молодого человека лет двадцати. Аллейн отметил короткий нос и широко открытые глаза Госпела. Безвольный рот приятного абриса, выдающийся подбородок — такие подбородки, хоть и кажутся решительными, чересчур часто свидетельствуют только об упрямстве. Лицо было довольно привлекательным. Поперек угла Доналд написал свою фамилию и поставил число — 1 января.

«Остается уповать на Господа, — подумал Аллейн, — что он сможет употребить это во благо».

— Доброе утро, — произнес чей-то голос от двери. Аллейн повернулся вместе со стулом и увидел Агату Трой.

Она была во всем зеленом, на темных волосах зеленел бархатный беретик, руки одеты в зеленые перчатки.

— Трой!

— Пришла посмотреть, нельзя ли чем-нибудь помочь Милдред.

— Вы не знали, что здесь я?

— Нет, пока она не сказала мне. Она попросила меня узнать, нашли ли вы то, что хотели.

— То, что хотел, — повторил Аллейн.

— Если нашли, — продолжала Трой, — стало быть, все в порядке. Я не буду мешать.

— Прошу вас, — сказал Аллейн, — не могли бы вы не уходить одно мгновение?

— То есть?

— Просто так. Я хочу сказать, что у меня нет права просить вас остаться, если, конечно, не считать желания хоть короткий миг видеть вас и слышать ваш голос. Надеюсь, вы простите меня за это? — он развел руками. — Больше ничего. Вы любили Банчи, и я тоже. Последний раз, когда я видел его, он говорил о вас.

— Несколько часов назад, — сказала Трой, — я танцевала с ним.

Аллейн подошел к высокому окну… Они выглянули в окно: перед ними раскинулся очаровательный садик, а за ним, над Темзой — кварталы Челси.

— Несколько часов назад, — медленно повторил он ее слова. — Несколько часов назад река выдыхала туман. Воздух был насыщен туманом и холоден, как в могиле. Это было перед тем, как наступил рассвет. Свет начал еле пробиваться, когда я увидел его. А посмотрите теперь. Ни единого облачка. Эта чертова речка прямо таки искрится солнечными лучами. Трой, пойдите сюда.

Она встала рядом.

— Посмотрите вон туда, вниз, на улицу. Сбоку от окна. Половина четвертого утра, и речной туман, точно одеяло, покрывает всю Чейен-Уок. Если кто-то вдруг проснулся в этот смутный час или оказался на пустынной улице, он должен был слышать, как по Чейен-Уок проезжает такси и останавливается у этих ворот. Если кто-то в этом доме был достаточно любопытен, чтобы выглянуть в одно из верхних окон, он наверняка видел, как открылась дверца такси, и из него вылез чудной человечек в плаще и широкополой шляпе.

— Что вы хотите сказать? Он вылез-таки?

— Наблюдатель наверняка видел его фигуру, видел, как он помахал рукой в перчатке, слышал его пронзительный голос, говоривший шоферу «Куинс-Гейт, Джобберс-роу, шестьдесят три». Он наверняка видел, как такси скрылось в тумане, а затем… Что? Что сделал человек? Побежал в своем гротескном, развевающемся плаще по направлению к реке, чтобы исчезнуть в тумане? Или спокойно отправился в Челси? Помедлил ли он, глядя вслед уехавшему такси? Снял ли с себя убийца Банчи его плащ и не пошел ли, свернув его и перекинув через руку? Не прятал ли он под плащом собственный цилиндр прежде, чем вылезти из такси, чтобы после надеть его? И где же теперь плащ Банчи и его шляпа? А, Трой! Где они?

— Что сказал шофер такси? — спросила Трой. — В газетах нет ничего вразумительного. Я не понимаю.

— Я вам объясню. Скоро приедет Фокс. Пока его нет, у меня есть несколько минут, и я могу позволить себе разгрузить мозг, с вашего разрешения. Я ведь уже делал это когда-то, правда?

— Правда, — пробормотала Трой. — Когда-то.

— Никто на свете не слышал того, что слышите вы. Хотел бы я сообщить вам что-нибудь гораздо лучшее. Так вот. Шофер такси привез Банчи в Скотленд-Ярд в четыре часа утра, сказав при этом, что Банчи убит. Это его версия. Он нагнал Банчи в половине четвертого, примерно в двухстах ярдах от Марздон-хаус. Такси в это время не было, и мы можем предположить, что так далеко Банчи ушел в надежде поймать машину в каком-нибудь переулке. И тут появился этот парень. Необычно густой туман, окутавший Лондон прошлой ночью, был плотным и на Белгрэйв-сквер. Подъехав к Банчи, таксист заметил, что в тумане, позади него стоит еще кто-то в пальто и цилиндре. Они, по-видимому, разговаривали. Банчи поднял трость. Таксист узнал его и спросил: «Доброе утро, господин лорд. Чейен-Уок, двести?» — «Да, пожалуйста», — сказал Банчи. Оба пассажира сели в такси. Второго таксист так и не сумел как следует рассмотреть. Когда такси подъехало к ним, он стоял спиной, а когда машина остановилась, он встал сзади в тени. Прежде чем дверь захлопнулась, таксист слышал слова Банчи: «Вы можете его нанять». Такси поехало на Чейен-Уок через Чешэм-Плэйс, Кливден-Плэйс, Лоуэр-Слоун-стрит и Челси-Хоспитэл, пересекло Тайт-стрит. Он утверждает, что это заняло примерно двенадцать минут. Остановился он здесь, у ворот Банчи, и через несколько секунд лорд Роберт (шофер полагал, что это был он) вылез из машины и захлопнул дверцу. Голос прокричал через шарф: «Куинс-Гейт, Джобберс-роу, шестьдесят три», и такси уехало. Спустя десять минут он приехал на Джобберс-роу, стал дожидаться, пока пассажир выйдет, не дождавшись, вышел сам и открыл дверцу. Так он нашел Банчи.

Аллейн сделал паузу, сосредоточенно глядя в побелевшее лицо Трой. Она сказала:

— Сомнений не было…

— Ни малейших. Конечно, шофер упрямый, с норовом, вздорный старый чудак, но он не дурак. Он уверен в том, что говорит. Он объяснил, что когда-то работал на «скорой помощи», и знает что к чему. Он тотчас же направился в Скотленд-Ярд. Его встретил сержант, все осмотрел, уверился, что все так и было, и позвонил мне. И я тоже убежден.

— Но что же сделали с Банчи?

— Вы хотите знать? А, ну да, конечно. Вы слишком умны, чтобы щадить свои чувства.

— Но ведь Милдред спросит меня об этом. Что же случилось?

— По нашим предположениям, его сначала ударили в висок, оглушили, а потом удавили, — Аллейн произнес это просто, без выражения. — Мы будем знать больше, когда кончат работать врачи.

— Ударили…

— Да. Каким-то предметом с довольно-таки острым краем, нечто вроде обратной стороны толстого скальпеля.

— Он страдал?

— Не думаю. Едва ли. Он наверняка не понял, что произошло.

— У него было слабое сердце, — неожиданно сказала Трой.

— Сердце? Вы уверены в этом?

— Однажды мне сказала об этом Милдред. Она пыталась уговорить его показаться специалисту.

— Интересно, — заметил Аллейн, — выход ли это для них обоих.

— Прежде я никогда не замечала у вас такого взгляда.

— Вы о чем, Трой?

Он повернулся к ней, и сосредоточенность на его лице столь стремительно сменилась нежностью, что она не нашлась, что ответить.

— Я… но теперь этого взгляда уже нет.

— Когда я смотрю на вас, мне кажется, что любое выражение глаз ничто по сравнению с общим эффектом опьяненности.

— Что я должна сказать?

— Ничего. Извините меня. Но что вы имели в виду?

— У вас был яростный взгляд.

— Так я себя и ощущаю, когда вспоминаю о Банчи.

— Это я понять могу.

— Охота закончилась, — сказал Аллейн. — Читали ли вы когда-нибудь в криминальных романах о неутомимом детективе, который клянется, что поймает преступника, даже если придется потратить на это всю жизнь? Этот детектив — я, Трой, хотя я всегда считал подобное фикцией. В известном смысле это и есть фикция. Настоящие герои криминальных расследований — это детективы-констебли Икс, Игрек и Зет, рядовой персонал, кто упорно выполняет все требования скучнейшей текучки, не испытывая ни личных чувств, ни специфического интереса, кто не клянется всеми мыслимыми клятвами, но тем не менее заполучает в итоге своих преступников, — таковы везение и неиссякаемая способность применять максимальные усилия. Эти детективы-констебли намерены ни на что не отвлекаться до той поры, пока не возьмут за бока этого самого джентльмена. И это я могу им обещать.

— Я все это так не воспринимаю, — сказала Трой. — Я хочу сказать, что не чувствую ничего особенного к этому убийце, разве что мне кажется, что он должен быть безумным. Я знаю, что его найдут, но никакой ярости к нему не ощущаю. Просто я думаю о Банчи, который в этом мире никому не причинил зла. Не сделав ничего дурного, он лежит мертвый и одинокий. Мне надо пойти и посмотреть, не нужно ли помочь Милдред. Пришел ли Доналд?

— Нет еще. Кстати, вы не знаете, где он снимает квартиру?

— Милдред он об этом не сказал, опасаясь, что она расскажет Банчи, он же хотел быть независимым. У нее есть номер телефона. Я видела его на памятном листке в ее комнате. Полагаю, вы слышали о ссоре?

— Да, от Милдред. Это из-за его долгов, да?

— Да, Милдред его всегда баловала. На самом-то деле он вовсе не дурной ребенок. Он будет ужасно расстроен.

Аллейн взглянул на фотографию.

— Вы видели его на балу?

— Да. Он много танцевал с Бриджет О'Брайен.

— Не знаете, он оставался до конца?

— Я сама до конца не осталась. Мы с Милдред ушли в половине второго. Она подвезла меня до клуба. Банчи… Банчи пошел было проводить нас, но затем спросил, не доберемся ли мы без него. Он сказал, что настроен веселиться.

— Скажите, пожалуйста, вы долго были около него?

— Я танцевала с ним трижды. Он и в самом деле был очень весел.

— И вы ничего не заметили? Трой! Совсем ничего?

— Что я должна была заметить?

— Хоть какой-нибудь намек на то, что за этой веселостью что-то скрывалось. Ну, знаете, как если бы он был все время настороже.

Трой присела на край стола и сняла берет. Ворвавшиеся в окно лучи утреннего солнца тотчас расцветили голубыми искрами ее коротко постриженные темные волосы, создали чудесный рельеф из ее подбородка и скул, засверкали в глазах, придав им блеск, который рождался, когда она рисовала. Она сняла зеленые перчатки, и Аллейн следил за тем, как из их тесных объятий высвобождаются тонкие чувствительные пальцы и как изящно ложатся они на мех, каким оторочен ее зеленый жакет. Ему стало любопытно, удастся ли ему когда-либо излечиться от любви к ней.

— Расскажите мне обо всем, что произошло прошлой ночью, когда вы находились с Банчи, — попросил он. — Постарайтесь оживить свои воспоминания прежде, чем они утратят свою остроту, и подумайте, нет ли в них чего-либо, что выходило бы за рамки банального. Чего угодно, каким бы несущественным это ни казалось.

— Попытаюсь, — сказала Трой. — Когда мы танцевали, ничего особенного не происходило… Кроме… Ах да! Мы один раз натолкнулись на другую пару. Это была миссис Хэлкет-Хэккет. Вы знаете ее?

— Да. И что же?

— Просто мелочь, но вы сказали, что пусть будут и мелочи. Она танцевала с высоким человеком, выглядевшим довольно мужиковато. Банчи извинился еще прежде, чем узнал их. Он танцевал очень энергично, ну вы знаете, и во время столкновений всегда извинялся. Мы сделали тур вокруг всего зала, и тогда он увидел их. Я почувствовала, как вдруг напряглась его рука, и через его плечо посмотрела на них. До того у мужчины лицо было красным, но теперь оно побелело, да и миссис Хэлкет-Хэккет выглядела очень странно. Испуганно. Я поинтересовалась у Банчи, кто этот человек, и он сказал: «Тип, которого зовут Уитерсом», и голос у него стал необыкновенно ледяным. Я спросила: «Он тебе не нравится?», и он ответил: «Да, дорогая, не слишком», и перевел разговор на другое.

— Так, — заметил Аллейн, — интересно. Еще что-нибудь?

— Позднее мы с Банчи направились в тот угол, где сидели матроны, ну, знаете, в той стороне бальной залы, где они обычно и собираются. Там была и ваша мать. Туда пришла с мужем миссис Хэлкет-Хэккет, а затем девочка, которую она выводила, вместе с этим старым глупцом Каррадосом. Девочка сказала, что у нее разболелись зубы, но, боюсь, на самом деле у этого несчастного ребенка просто не было никаких шансов на успех. Вообще в этом году сезон проходит как-то особенно жестоко и варварски, — решительно заключила Трой.

— Да, знаю.

— Ваша мать заметила это, и мы с ней немного поговорили. Н-ну, генерал Хэлкет-Хэккет сказал, что он отвезет девочку домой, а Банчи предложил позже проводить до дому и миссис Хэлкет-Хэккет. Но если генерал поблагодарил его, то его жена пребывала в полнейшем замешательстве и, как мне показалось, постаралась не отвечать. У меня сложилось впечатление, что ей это предложение не понравилось. И почти в это же время произошло еще кое-что… Что же?.. Дайте подумать! Банчи затеял разговор о пунктуальности со старой Люси Лорример. Вы ее знаете?

— О боже! Ну разумеется! Она — подруга моей матери. Тронутая.

— Ну так вот, она и была. Она упрекнула Банчи за опоздания или за что-то в этом роде, и миссис Хэлкет-Хэккет неожиданно громко, высоким голосом сказала, что ей известна привычка Банчи к пунктуальности и что она готова поручиться за него. В этом нет ничего особенного, но неизвестно по какой причине все после этих слов почувствовали себя неловко.

— Не вспомните ли точно, что она сказала?

Трой запустила пальцы в волосы и, задумавшись, нахмурилась.

— Нет, точно не помню. Это касалось того, что она знает, что он всегда точно приходит на свидания. Возможно, ваша мать вспомнит. После этого я ушла танцевать. Там была и Ивлин Каррадос, но…

— Но что?

— Вы можете подумать, что я изобретаю тайны, которых нет, но мне показалось, что она тоже чрезвычайно расстроена. Причем без всякой связи с Банчи. У нее был болезненный вид. Я от кого-то слышала, что она чуть не упала в обморок в комнате для ужинов. Во всяком случае, когда я ее видела, состояние ее было близко к обморочному. Я заметила, что у нее дрожали руки. Мне, кстати, часто приходила в голову мысль нарисовать руки Ивлин. Они прекрасны. Прошлой ночью я наблюдала за ними. Она прижимала ими к коленям огромный тугой кошель. Банчи сел между нею и вашей матерью, ну и в своей обычной манере, вы же помните, слегка похлопал каждую из них по руке. Когда он случайно задел кошелек Ивлин, она вздрогнула, словно он причинил ей боль, и судорожно вцепилась в кошелек пальцами. Я как сейчас их помню — с побелевшими от напряжения суставами, вцепившиеся в золотые украшения кошелька. И я вновь подумала, что нарисовала бы их, а рисунок назвала бы «Руки испуганной женщины». А еще позже… Слушайте, — прервала рассказ Трой, — я все болтаю и болтаю!

— Нет, не болтаете! Господь смотрит вашими глазами — глазами хорошего живописца. Продолжайте.

— В общем, спустя какое-то время после ужина мы с Банчи после очередного танца присели в стороне отдохнуть, и он принялся рассказывать мне одну из своих смешных историй — ту, где Люси Лорример послала в качестве свадебного подарка похоронный венок, а на похороны — вилку для поджарки хлеба. И вдруг он внезапно замолчал и стал пристально смотреть куда-то мне за спину. Я обернулась и увидела, что смотрит он на Ивлин Каррадос, но там ничего не происходило, на что стоило так смотреть. Она была чем-то потрясена, но и только. Димитрий, ну вы знаете этого поставщика, возвращал ей тот самый кошелек. Мне кажется, она его где-то оставила. В чем дело?

Аллейн издал легкое восклицание:

— Тот самый огромный тугой кошель, который этим вечером вы уже заметили?

— Да. Но на этот раз он уже не был таким тугим, — поспешно ответила Трой. — Теперь, мне кажется, он был мягким и тощим. Понимаете, я вновь смотрела на ее руки. И, помню, подумала, не отдавая себе в том отчета, что для бального платья такой кошель был слишком велик. Потом подошла Милдред, и вскоре мы с ней ушли. Боюсь, что это все.

— Боитесь? Трой, вы даже не подозреваете, насколько вы важный свидетель.

— Не может быть!

Она посмотрела на него участливо, но в некотором замешательстве, и тотчас от всего, что он узнал от нее, лицо его озарилось приливом сил. Глаза Трой вдруг наполнились слезами. Она протянула руку и дотронулась до него.

— Я пойду, — проговорила она. — Мне очень жаль. Аллейн отступил на шаг, кулаком ударил себе в ладонь и отчетливо произнес:

— Бога ради, не будьте добренькой! Что же это за нестерпимая любовь вынуждает меня делать только то, чего я всей душой желал бы избежать? Да, Трой, теперь, пожалуйста, уходите.

И без дальнейших слов Трой ушла.

Глава 9

Рапорт мистера Фокса

Аллейн мерил шагами кабинет и шепотом ругался. За этим занятием его и застал инспектор Фокс — человек, выглядевший основательно и респектабельно.

— Доброе утро, сэр, — сказал Фокс.

— Хэлло, Фокс. Садитесь. Я обнаружил завещание. Все отписано его сестре и ее сыну. Парень в долгах и поссорился со своим дядей. Живет вне дома, но будет здесь с минуты на минуту. Обнаружил я и записи лорда Роберта, связанные с делом о шантаже. Позвонив мне в час ночи, он сказал, что сперва заедет сюда, чтобы сменить крахмальную рубашку и собрать свои записи. Вот эти записи. Взгляните на них.

Фокс нацепил очки на нос и взял огромными руками крохотный блокнотик. Читал он очень серьезно, слегка отклонив голову и поднимая брови.

— М-да, — сказал он, закончив чтение. — Ну что ж, мистер Аллейн, некоторые свидетельства здесь крайне любопытны, не правда ли? Этого мистера Димитрия он, можно сказать, выставляет в неблагоприятном свете. На основании этих данных мы можем привлечь его по обвинению в шантаже, если, конечно, леди не подведет нас. Я имею в виду эту миссис Хэлкет-Хэккет.

— Вы заметили, лорд Роберт решил, что она его самого подозревает в похищении кошелька на концерте?

— Да. Это нелепо. Можно сказать, это дает ей мотив для убийства.

— Только в том случае, если вы в состоянии представить себе, что миссис Хэлкет-Хэккет, которую модельеры называют царственной, переодевается, пока идет бал, в мужской костюм, сопровождает лорда Роберта по улице, убеждает его подвезти ее, одним ударом вышибает из него мозги, потом душит и в лучах рассвета в чьих-то брюках спокойным, размеренным шагом возвращается домой.

— Верно, — согласился Фокс, — такого я представить не в состоянии. У нее мог быть сообщник.

— Это другое дело.

— И наиболее вероятным здесь кажется Димитрий, — глубокомысленно упорствовал Фокс. Если, разумеется, он выяснил, что лорд Роберт подозревает его. Но как он мог это выяснить?

— Послушайте, — сказал Аллейн, — я хочу, чтобы вы знали о моем телефонном разговоре. Я допоздна сидел в Ярде над делом о Тампле. Если бы не произошло то, что произошло, я, как вам известно, сегодня отправился бы на север. В час ночи мне позвонил лорд Роберт из комнаты в Марздон-хаус. Он сказал, что обладает твердыми доказательствами, что разыскиваемый — Димитрий. Затем он добавил, что направляется в Скотленд-Ярд. А дальше… — Аллейн закрыл глаза, и лицо его искривилось в гримасе. — Я хочу воспроизвести точно его слова, — пояснил он. — То есть это мое собственное показание. Только подождите. Подождите. Так. Он сказал: «Еду в Скотленд-Ярд. На душе у меня чернее, чем у убийцы. Ведь он вполне способен подмешать яд в свое проклятое пиво», а затем, Фокс, он добавил: «А работает он с…». Фразы он не закончил и сказал: «Алло! Не слышно вас». Я спросил, что, там еще кто-то есть, он ответил, что да и что перезвонит по поводу украденного имущества. Ему пришлось это сказать, потому что он понял, что вошедший слышал его слова о Скотленд-Ярде. А теперь слушайте, Фокс: мы должны заполучить — мужчину ли, женщину — того, кто слышал этот разговор.

— Если это был Димитрий… — начал Фокс.

— Понимаю. Если бы это был Димитрий. Но кроме того, голос у него звучал так, будто он разговаривает с приятелем. «Хэлло, что-то не слышно тебя!» Ведь это… могло быть и так. Но мы должны раскопать это, Фокс.

— «А работает он с…» — процитировал Фокс. — Как вы полагаете, что он хотел сказать? Фамилию сообщника?

— Нет. Он тертый калач, чтобы называть фамилии по телефону. Это могло быть «с кем-то еще» или, допустим, «с дьявольской хитростью». Хотел бы я, черт возьми, это знать. Ну а что сделали вы?

Фокс сдернул очки.

— Следуя вашим инструкциям, — заговорил он, — я отправился в Марздон-хаус. Прибыл туда я в восемь часов. Обнаружил там двух наших парней на дежурстве, выслушал их рапорты. Они были там в четыре двадцать, то есть четверть часа спустя после того, как в Скотленд-Ярд приехало такси, и через пять минут после того, как позвонили вы. Димитрий уже ушел, но наши парни, имея от вас, сэр, информацию, позвонили ему на квартиру, чтобы убедиться, что он там, и направили переодетого агента последить за ним. В десять часов его сменил другой агент, Кэйрви. Мне показалось, что он мог бы взяться за дело, хотя, на мой вкус, у него слишком много причуд. Ну-с, вернемся к Марздон-хаусу. Наши ребята сняли показания с персонала, который Димитрий оставил, чтобы привести дом в порядок, и отослали всех, сами остались там дежурить, пока к восьми не прибыл туда я. Мы установили, из какой комнаты звонил вам лорд Роберт. Телефон там стоял включенным весь вечер. Мы его опечатали. Кроме того, я добыл список гостей. Это большая удача. Мы обнаружили его в буфете. Методично перечислены все фамилии и адреса. Это — копия. Полагаю, это должна была сделать секретарша леди Каррадос. У людей Димитрия я выяснил, кто из гостей уехал раньше. Там еще находился служащий в мужском гардеробе, он и сумел припомнить человек двадцать. Он же вспомнил и многих из тех, кто ушел последними. Я взялся за них, обзвонил всех и задал один вопрос: видели ли они лорда Роберта Госпела? Несколько человек вспомнили, как он стоял в дальнем конце холла. Многие уходили группами, и всех их мы смогли опросить сразу. Мы выяснили, что Димитрий в это время находился в холле. Я позвонил ему на квартиру тотчас, прежде чем прийти сюда. Вы увидите, что он тоже чрезвычайно важный свидетель, хотя бы в силу того, что вы сообщили мне, то есть как основной подозреваемый. У меня есть список, по всей вероятности неполный, тех гостей, кто ушел в одиночку и в то же самое время, что и лорд Роберт. Вот он. Весьма приблизительный. Я составил его по дороге сюда вместе с записями.

Фокс достал толстый блокнот, открыл его и передал Аллейну, который принялся читать:

Миссис Хэлкет-Хэккет. Лакей в дверях, Димитрий и слуга с фонарем видели, как она уходила одна. Последний предложил ей вызвать такси, но она отказалась и ушла пешком. Лорд Роберт в это время еще не ушел. Димитрий утверждает, что, по его мнению, лорд Роберт в этот момент спустился вниз.

Капитан Морис Уитерс. Его видели выходящим в одиночестве Димитрий, лакей в дверях и несколько человек из группы на лестнице возле дома; он пробирался через эту группу. От машины отказался. Лакей полагает, что кап. Уитерс ушел после миссис Ха-Ха. Это впечатление поддерживает и Димитрий. Лорд Роберт внизу лестницы.

М-р Доналд Поттер. Димитрий и двое слуг из буфета, что внизу лестницы, около самых дверей, видели, как он прощался с мисс О 'Брайен. Димитрий заметил, что он встретился с лордом Робертом, явно избегая его, и поспешно ушел.

Сэр Дэниел Дэйвидсон. Димитрий и двое его слуг видели, как сразу же после этого он ушел в одиночестве.

М-р Перси Персиваль. Молодой джентельмен, в высшей степени подозреваемый в вымогательстве. Споткнулся в дверях, его поддержал лакей, который и запомнил его. Слышали, как на улице он искал такси.

Мисс Вайолет Харрис. Секретарша леди Каррадос; то, как она уходила в одиночестве, видела служащая женской гардеробной: она стояла в дверях, и мисс Харрис пожелала ей доброй ночи. Кроме нее, ее не видел никто.

М-р Трелоней Кэйпер. Молодой джентльмен, разминувшийся с м-ром Перси Персивалем. Постоянно осведомлялся о нем. Дал десятишиллинговую банкноту лакею, который его и запомнил. Лакей описал его как «прилично разукрашенного, но не пьяного».

Лорд Роберт Госпел. Когда он выходил, его видели оба лакея и слуга с фонарем. Один из лакеев отметил его уход сразу же после того, как ушел сэр Дэниел Дэйвидсон. Другой лакей утверждает, что это было несколькими минутами позже. Служащая гардеробной говорит, что это произошло через две минуты после ухода мисс Харрис и через пять минут после ухода сэра Д.Д.

Аллейн поднял взгляд.

— А где в это время был Димитрий? — спросил он. — Он словно растворился.

— Я спрашивал его, — ответил Фокс. — Он сказал, что направился в буфетную примерно тогда же, когда уходил сэр Дэниел, и провел там некоторое время. Буфетная расположена внизу, возле лестницы.

— Кто-нибудь это подтверждает?

— Один из его персонала помнит его в буфетной, но не может сказать точно, когда именно он там появился и сколько времени находился. Он разговаривал с сэром Гербертом Каррадосом.

— С Каррадосом? Понимаю. Как выглядел Димитрий, когда вы его видели?

— Н-ну, — помедлил Фокс, — он ведь довольно-таки хладнокровный тип, не так ли? Иностранец — наполовину итальянец, наполовину грек, но на его речи это практически не сказывается. На вопросы он отвечал очень спокойно и постоянно повторял, что все происшедшее достойно всяческого сожаления.

— Даже больше, чем сожаления. Думаю, он в этом еще убедится, — заметил Аллейн и возвратил Фоксу блокнот.

— Остальные, — сказал Фокс, — ушли после лорда Роберта и, насколько мы смогли выяснить, гораздо позже. Остаются три фамилии, и хотя мне трудно представить себе, как эти люди могут нам помочь, я думаю, нам лучше опросить и их.

— Когда ушли Каррадосы? Полагаю, самыми последними?

— Да. Сэр Герберт и леди Каррадос большую часть времени стояли наверху, у входа в бальную залу, прощаясь с гостями, но сэр Герберт должен был спускаться в буфетную, если верить тому, что с ним там разговаривал Димитрий. Сэра Герберта я оставил на вас, мистер Аллейн. Судя по тому, что я слышал о нем, с ним надобно особое обхождение.

— Чрезвычайно мило с вашей стороны, — сурово сказал Аллейн. — А что, из буфетной нет другого выхода кроме того, что ведет в холл?

— Есть. Там дверь открывается на черную лестницу, ведущую в подвал.

— Значит, можно предположить, что Димитрий был в состоянии выйти этим путем прямо на улицу?

— Да, — согласился Фокс, — это вполне возможно. И возвратиться.

— Он мог отсутствовать по крайней мере сорок минут, — сказал Аллейн, — если он и есть тот, кого мы ищем. Если, если, если! Способен ли он приобрести цилиндр? Убийца носил его. Что он должен был сказать Банчи, дабы убедить подбросить его на такси? «Я хочу поговорить с вами о шантаже»? А что? Это могло сработать.

— Судя по тому, что нам известно, — возразил Фокс, — это не могут быть ни гости, ни Димитрий.

— Вот именно. Судя по тому, что нам известно. Тем не менее, Фокс, выглядит это именно так. Очень нелегко вписать какого-нибудь постороннего в те факты, которыми мы располагаем. Попытайтесь-ка! Целый вечер некто, одетый в пальто и в цилиндр, дожидается, пока лорд Роберт выйдет из здания, и имеет минимальные шансы на то, что он возьмет его в свое такси. Когда выйдет лорд Роберт, он не знает и потому вынужден болтаться там чуть ли не три часа. Он не знает, появится ли у него возможность хотя бы заговорить с лордом Робертом, выйдет ли лорд Роберт из здания с группой или один, поедет ли в частном автомобиле или в такси. Не знает он и того, что к часу ночи весь Лондон окутается невероятно густым туманом.

— Он мог бы воспользоваться любой возможностью, — заметил Фокс и тут же добавил: — Нет-нет, сэр, все правильно. Я не настаиваю на этом. У нас достаточно фактов, чтобы искать внутри, а мысль о постороннем, готов признать, довольно искусственна.

— По моему мнению, вообще все, что произошло, также чертовски искусственно, — сказал Аллейн. — Мы имеем дело с убийством, которое, по всей вероятности, было непредумышленным.

— Как вы это докажете?

— А как же иначе, Фокс? Что нас сейчас раздражает? То, что действия лорда Роберта было невозможно предугадать. До меня только сейчас дошло, что он собирался уехать гораздо раньше, вместе со своей сестрой, леди Милдред Поттер, и мисс Трои.

— Мисс Агатой Трой?

— Да, Фокс, — Атлейн отвернулся и посмотрел в окно. — Она друг этой семьи. Я разговаривал с ней. Она здесь.

— Подумать только! — сказал Фокс с довольным видом.

— Мне кажется, — продолжал Аллейн после паузы, — Что когда убийца вышел из ярко освещенного дома в этот жуткий ночной туман, он, по-видимому, знал, что Банчи — лорд Роберт — возвращается один. Возможно, он видел его одного в холле. Вот почему ваш краткий список так важен. Если этим человеком был Димитрий, он вышел с обдуманным намерением совершить свое преступление. Если это был один из гостей, ему это могло прийти в голову, только когда он вдруг заметил, что Банчи в одиночестве стоит посреди тумана и поджидает такси. Возможно, он намеревался угрожать, уговаривать или умолять. По-видимому, столкнувшись с упрямством Банчи, он поддался импульсу и убил его.

— Как же тогда, на ваш взгляд, ему удалось это сделать? Чем?

— Вспомним юридические максимы, — слегка улыбнувшись, сказал Аллейн. — Quis, quid, ubi, quibus auxiliis, cur, quomodo, quando?67

— He зная латыни, — ответил Фокс, — я никогда не мог этого запомнить. Но двустишие старого Гросса полностью доносит смысл: «Что за преступление? Кто? Где? Когда свершил? Как? По какой причине? Вину кто разделил?»

— Правильно, — сказал Аллейн. — У нас есть quid, quomodo и ubi, но мы не столь уж уверены в quibus auxiliis. Доктор Кертис утверждает, что ссадина на виске длиной в два с половиной дюйма и шириной в одну двенадцатую дюйма. Он полагает, что удар был необязательно очень тяжелым, но резким и предельно аккуратным. Какой инструмент, Фокс, вам приходит на ум?

— Я бы предположил, что это….

В этот момент зазвонил телефон. Аллейн снял трубку.

— Алло?

— Мистер Аллейн? Скотленд-Ярд. Позвонил сэр Дэниел Дэйвидсон, он говорит, что мог бы кое-что вам рассказать. Он будет весь день.

— Где?

— В своей квартире. Харли-стрит, Сент-Люси-Чамберс, пятьдесят.

— Скажите ему, что в два часа я позвоню. Поблагодарите. — Атейн положил трубку и сообщил Фоксу: — Дэйвидсон полагает, что у него есть что рассказать. Держу пари, он немало колебался, прежде чем решился позвонить.

— Почему? — спросил Фокс. — Вы полагаете, он чувствует что-то за собой?

— Я полагаю, что он — модный врач, а они не любят такую рекламу, какая неизбежно создается в связи с уголовным расследованием. Если он парень умный и полагает, что должен сделать все, чтобы остаться там, где он есть, он не может не понимать, что он был одним из тех, кто последним видел лорда Роберта. И он решил прийти к нам прежде, чем мы придем к нему. Согласно вашим записям, Фокс, сэр Дэниел был одним из тех троих, что ушли перед лордом Робертом. Двое других — это поддатый юный джентльмен и секретарша. Сэр Дэниел видел лорда Роберта стоявшим в одиночестве и собиравшимся уходить. Как и любой другой, он мог подождать на улице, в тумане и попросить подвезти его на такси. Интересно, понимает ли он это?

— Нет мотива, — заметил Фокс.

— Нет. Я фантазирую. Что же, мне и пофантазировать нельзя? Где же, черт побери, этот молодой Поттер? Почему он не идет?

— Сэр, это все?

— Да. Я прибыл сюда в пять утра, сообщил новости леди Милдред и обосновался в гардеробной лорда Роберта, в его спальне и здесь, в кабинете. Найти здесь ничего не удалось, кроме его записей и завещания. С семи до десяти я обыскивал их сад, соседние сады, прошел по всей набережной в поисках плаща и мягкой шляпы. Без успеха. Теперь я вызвал сюда целый наряд людей.

— Он мог и не избавляться ни от того, ни от другого.

— Нет. Скорее, он опасался оставить какие-либо следы. Если это так, он захочет разрушить их или сделать их бесполезными. В три часа утра прилив был минимальным. Поэтому, чтобы бросить вещи в реку, он должен был добраться до моста. Что за дом у Димитрия?

— У него маленькая двухкомнатная квартира на Кромвель-роуд. Он держит слугу. Я бы сказал, француза.

— Мы отправимся туда в полдень, когда он должен будет находиться в Ярде, и посмотрим, не найдем ли чего-нибудь там. Мы его квартиру видели. Где его телефон?

— На лестничной площадке.

— Хорошо. Как только я войду в квартиру, вы позвоните из ближайшего телефона-автомата и удержите слугу у телефона как можно дольше. Можете задавать любые вопросы — о времени, когда Димитрий вернулся, о фамилиях людей из его персонала — что хотите. Я же быстренько осмотрю все, на предмет возможного места, где легко спрятать объемистый пакет. Нам надо обследовать мусорные ящики, хотя вряд ли он так рисковал. Фокс, раскрутите этого племянника и поработайте со служанками. Леди Милдред не беспокойте, разве что спросите телефонный номер Доналда. Он записан на памятном листке в ее комнате, но у слуг он, наверное, тоже есть.

Фокс вышел и через несколько минут вернулся:

— Слоун, восемь четыре ноль пять.

Аллейн пододвинул к себе телефон и набрал номер:

— Это старший инспектор Аллейн из Скотленд-Ярда. Я хочу, чтобы вы сейчас же проверили номер Слоун, восемь четыре ноль пять. Пожалуйста, я подожду.

Он ждал, невидящим взглядом смотря на Фокса, который перечитывал собственные записи с показным безразличием.

— Что? — вдруг спросил Аллейн. — Да. Повторите, пожалуйста. Тысяча благодарностей! Всего наилучшего, — он положил трубку. — Номер телефона мистера Доналда Потгера, — сказал он, — тот же, что и у капитана Мориса Уитерса: Челси, Слинг-стрит, Грэндисон-Мэншнс, сто десять. Капитан Морис Уитерс, как вы увидите, появляется в записях лорда Роберта. Он был на приеме с коктейлями у миссис Хэлкет-Хэккет и, «кажется, ухлестывал за ней». Он был на концерте, когда Димитрий завладевал ее кошелем. Теперь взгляните вот на это…

Аллейн достал из ящика стола чековую книжку и передал ее Фоксу.

— Загляните в конец. Найдите восьмое июня, прошлую субботу.

Фокс перебирал большим пальцем листки чековой книжки, пока не нашел нужный.

Пятьдесят фунтов. М.Уитерс. (Д) Шэклтон-хаус, Лисерхед.

— Это в день приема с коктейлями у миссис Хэлкет-Хэккет. Дело постепенно начинает вырисовываться.

Фокс, вновь взявший в руки записи лорда Роберта, спросил:

— А что это он тут говорит о деле с наркотиками в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, в котором был замешан капитан Уитерс?

— То были мои первые годы в Скотленд-Ярде, Фокс, но я их помню, и вы тоже вспомните. Группа Ваучер—Ватсон. У них были штаб-квартиры в Марселе и в Порт-Саиде, но основные дела они проворачивали на торговле героином. Вмешалось FO.68 В те годы там работал Банчи и невероятно помог нам. Несомненно, что капитан Уитерс сидел в этой грязи по уши, но у нас не было достаточно материала, чтобы предъявить ему обвинение. Очень сомнительная личность. Молодой Доналд искал у него приюта. Безмозглый дурень! Черт бы его побрал, Фокс! Угораздило же!

— Вы знакомы с этим юным джентльменом, сэр?

— Что? Да. То есть нет, я знаком с ним шапочно. Но что из этого следует? Мне придется его проверить. Грязный дантист, уголовник! Но очень возможно, что я заставлю юного Поттера крутиться, как ужа на сковородке. И эти люди навязывались мне в друзья! Как вам это, а? Ладно, Фокс, не глядите так тревожно. Однако если Доналд Поттер не покажется здесь до…

Дверь рывком отворилась, и в кабинет вошел Доналд. Он сделал несколько шагов, потом вдруг остановился и исподлобья взглянул на Аллейна и Фокса. Выглядел он ужасно — с воспаленными глазами и белым лицом.

— Где моя мать? — спросил он.

— За ней ухаживает Агата Трой, — ответил Аллейн. — Я хочу поговорить с вами.

— А я хочу увидеть свою мать.

— Придется вам подождать, — сказал Аллейн.

Глава 10

Доналд

Доналд Поттер сидел на стуле, глядя в окно. Аллейн разместился за столом лорда Роберта. Фокс устроился на подоконнике — блокнот на коленях, карандаш в руке. Взяв окурок, Доналд прикурил сигарету. Руки его дрожали.

— Прежде чем мы начнем, — сказал Аллейн, — я бы хотел, чтобы кое-что для вас стало ясно. Ваш дядя был убит. Обстоятельства, при которых он был убит, вынуждают нас проследить абсолютно все действия каждого человека, кто находился рядом с ним в час его смерти. Мы считаем также необходимым провести всестороннее расследование его частных дел, взаимоотношений с членами семьи, его передвижения, переговоры и финансовые связи за последние недели и даже месяцы его жизни. Ничто не останется неприкосновенным. Вы, разумеется, больше всего заинтересованы в том, чтобы его убийца был арестован, не так ли?

Аллейн сделал паузу. Доналд облизал губы и сказал:

— Естественно.

— Естественно. Поэтому вы окажете нам любую посильную помощь, чего бы она вам ни стоила?

— Разумеется.

— Вы поймете, я уверен в этом, что все, что делает полиция, она делает с одной-единственной целью. Поэтому, если некоторые наши вопросы покажутся бесцеремонными или неуместными, тут ничего не поделаешь. Мы должны выполнять свою работу.

— Нужно ли будет нам углубляться решительно во все? — спросил Доналд.

— Надеюсь, в этом не возникнет необходимости. Когда вы последний раз разговаривали с вашим дядей?

— Примерно десять дней назад.

— Когда вы ушли из этого дома?

— В тот же день, — ответил Доналд, тяжело дыша.

— Вы сделали это из-за размолвки с дядей?

— Да.

— Боюсь, мне придется попросить вас рассказать о ней.

— Я… Это не имеет никакой связи с этим… с этим ужасным делом. Не слишком-то приятно об этом вспоминать. И я бы не хотел…

— Вот видите, — сказал Аллейн, — это я и имел в виду в своей торжественной вступительной речи, — он встал и, вытянув длинную руку, коснулся плеча Доналда. — Давайте-давайте, — подбодрил он. — Знаю, это нелегко.

— Но это не было так, что я не любил его.

— Я вообще не верю, что кто-то мог его не любить. Но в чем же было дело? Вы залезли в долги?

— Да.

— Он оплатил их?

— Да.

— Тогда из-за чего же вы поссорились?

— Он хотел, чтобы я отправился в Эдинбург продолжать занятия медициной.

— А вы ехать не хотели?

— Нет.

— Почему?

— Мне показалось, что там дьявольски скучно. Я хотел поступить в клинику Томаса. И он согласился с этим.

Аллейн возвратился на свое место за столом.

— Что же заставило его изменить свое мнение? — спросил он.

— Состояние моих долгов.

— Больше ничего?

Дрожащей рукой Доналд затушил сигарету и помогал головой.

— Ну, допустим, — сказал Аллейн, — не было ли у него столкновений с кем-либо из ваших друзей?

— Я… ну, может, он и думал об этом… Я хочу сказать, что этого не было.

— Знал ли он, что вы знакомы с капитаном Морисом Уитерсом?

Во взгляде, который Доналд бросил на Аллейна, мелькнуло глубочайшее изумление. Он открыл рот, потом закрыл его и наконец сказал:

— Я думаю, знал.

— Вы в этом не уверены?

— Он знал, что я дружу с Уитерсом. Это да.

— Не возражал ли он против этой дружбы?

— Он что-то говорил… Теперь я думаю, что это так.

— Но это не произвело на вас никакого впечатления?

— О… Нет.

Аллейн резко ударил по чековой книжке лорда Роберта.

— Тогда я возьму вот это, — сказал он. — Вы не забыли о некоем чеке на пятьдесят фунтов?

Доналд не сводил глаз с длинной тонкой руки, лежавшей на голубом переплете. Краска позора заливала его лицо.

— Нет, — отозвался он. — Не забыл.

— Эту сумму он уплатил Уитерсу от вашего имени?

— Да.

— И все равно это не произвело на вас ни малейшего впечатления?

— Долгов так много, — сказал Доналд.

— Ваш дядя знал, что вы находитесь в дружеских отношениях с этим человеком, о котором у него имелась соответствующая информация. Я это знаю доподлинно. И я спрашиваю вас, не протестовал ли он чрезвычайно активно против вашей связи с Уитерсом?

— Ну, если вы именно так смотрите на это…

— Бога ради, — сказал Аллейн, — не прячьтесь за меня. Я только хочу дать вам шанс.

— Вы… неужели! Вы… думаете, что я…

— Вы его наследник. Вы с ним поссорились. У вас был долг. Вы делите комнату с человеком, против которого он вас предостерегал. И вы не в том положении, чтобы попытаться спасти свое лицо в мелочах. Ведь вы же хотите, насколько это возможно, уберечь свою мать от всего этого, не так ли? Ну конечно хотите! Как и я. И я прошу вас самым серьезнейшим образом, как друг, чего я обычно не делаю, сказать мне всю правду.

— Ладно, — ответил Доналд.

— Вы обитаете в одной квартире с капитаном Уитерсом. Что вы там делаете?

— Я… мы… я жду… когда все закончится, не смогу ли я поступить в клинику Томаса.

— Как бы вы могли это сделать?

— С помощью моей матери. Вступительные экзамены я сдал, и думаю, если мне кое-что почитать и постараться что-то заработать, то позже я мог бы начать занятия.

— Каким образом вы рассчитываете зарабатывать?

— Уитс мне помогает… Я имею в виду капитана Уитерса. Он просто великолепен. Мне нет дела до того, кто и что о нем говорит, он не проходимец.

— Какие у него предложения?

Доналд засуетился:

— О, ничего определенного. Мы обсуждаем это.

— Понимаю. А сам капитан Уитерс имеет какую-нибудь работу?

— Ну, не совсем так. У него есть приличный доход, но он сейчас подумывает и о каком-нибудь деле. Он правда терпеть не может бездельничать.

— Не расскажете ли вы мне, каким образом вы задолжали ему пятьдесят фунтов?

— Я… просто я должен был их ему. И все.

— Это ясно. Но за что? Заключили пари?

— Да. В самом деле, было одно или два пари.

— На что? Лошади?

— Да, — тотчас сказал Доналд.

— Что еще?

Последовало молчание.

— Что еще?

— Ничего. То есть… Я как следует не помню.

— Надо вспомнить. Это была какая-нибудь игра? Покер?

— Да, покер.

— Есть, есть еще что-то, — сказал Аллейн. — Доналд, если вы будете продолжать увиливать, вред, который вы причините себе, переоценить будет трудно. Неужели вы не видите, что любая ваша следующая увертка ставит вашего приятеля в еще более сомнительное положение, даже по сравнению с тем, в каком он и так оказался? Бога ради, подумайте о смерти вашего дяди, о чувствах вашей матери, о собственном идиотском положении. Каким еще образом вы задолжали деньги капитану Уитерсу?

Аллейн следил за тем, как Доналд поднимает голову, хмурит брови, пальцами сжимает губы. Его глаза оставались пустыми, но он не отводил их от Аллейна, и постепенно в них стало зарождаться подозрительное изумление.

— Я не знаю, что делать, — сказал он просто.

— Вы имеете в виду свой долг Уитерсу? Полагаю, вы дали ему определенные гарантии. Так?

— Да.

— Меня молодые люди вашего поколения попросту сбивают с толку. С виду вы куда информированнее, чем были мы, а между тем я готов поклясться, что ни за что не купился бы на этого копеечного джентльмена с располагающими манерами, но без места работы, если, конечно, не считать работой посещения подпольного казино.

— Я ни слова не сказал о рулетке, — поспешно заявил Доналд.

— Да и в самом-деле, стыдно брать с вас деньги, — возразил Аллейн.

Фокс при этом деликатно кашлянул и перевернул страницу блокнота.

— Случайно, не капитан Уитерс, — поинтересовался Аллейн, — предложил вам законно заработать, помогая ему?

— Больше ни на один вопрос о нем я отвечать не буду, — громко сказал Доналд. Казалось, что в следующий момент он либо впадет в буйную ярость, либо зарыдает.

— Очень хорошо, — ответил Аллейн. — Когда вы услышали о происшедшей трагедии?

— Сегодня утром, когда вышла спортивная газета.

— То есть примерно полтора часа назад?

— Да.

— Сколько времени занимает дорога сюда от квартиры капитана Уитерса? Это ведь в Челси, на Слинг-стрит? По-моему, пешком не более пяти минут. Почему же вы так долго добирались сюда?

— Я не успел одеться и — вы можете мне не верить — был потрясен, услышав о смерти дяди.

— Несомненно. Как и ваша мать. Удивляюсь, почему она вам не позвонила.

— Не работала телефонная линия, — сказал Доналд.

— Правда? А что случилось?

— Я забыл оплатить этот чертов счет. Уитс оставил его мне. Я позвонил ей из телефона-автомата.

— Понимаю. Фокс, один из наших людей тут неподалеку. Попросите его сходить по адресу Слинг-стрит, Грэндисон-Мэншнс, сто десять, и сообщить капитану Уитерсу, что через пять минут я позвоню ему и буду крайне обязан, если он никуда не отлучится.

— Хорошо, мистер Аллейн, — сказал Фокс и вышел.

— Продолжаем, — сказал Аллейн. — Я так понимаю, что вы были среди тех, кто последними уходил этим утром из Марздон-хаус. Верно?

— Да.

— Я хочу, чтобы вы в деталях рассказали мне о том, что происходило перед тем, как вы ушли. Давайте-ка, попытайтесь нарисовать мне ясную картину.

Доналд почувствовал себя несколько раскованнее. Тем временем вернулся Фокс и занял свое прежнее место.

— Я, конечно, попытаюсь, — проговорил Доналд. — С чего, вы хотите, чтобы я начал?

— С того момента, когда вы спустились в холл, чтобы выйти из дома.

— Я был с Бриджет О'Брайен. Мы с ней станцевали последний раз, а затем направились в буфетную, внизу, за супом.

— Там кто-то еще был?

— Ее отчим. Я пожелал ему доброй ночи, и мы с Бриджет вышли в холл.

— Кто находился в холле?

— Я не запомнил. Кроме, разве что…

— Да?

— Там был дядя Банч.

— Вы разговаривали с ним?

— Нет. Очень жаль, что нет.

— Что он делал?

— Надевал свой плащ. Вы же знаете, как необычно он одевался! Мне кажется, я слышал, как он спрашивал, не видел ли кто миссис Хэлкет-Хэккет.

— Вы ее видели?

— Какое-то время нет, не видел.

— Стало быть, никого в холле, кроме вашего дяди и мисс О'Брайен, вы не помните?

— Да, именно так. Я пожелал Бриджи доброй ночи и ушел.

— Один?

— Да.

— Разве капитан Уитерс не был на балу?

— Был, но он ушел.

— Почему вы не ушли вместе?

— Уитс куда-то торопился. У него было назначено свидание.

— Где и с кем, вы не знаете?

— Нет.

— Выйдя из Марздон-хаус, что вы стали делать?

— На улице несколько человек ждали такси и предложили мне отправиться с ними в «Соусник», но мне не захотелось. Чтобы отделаться от них, я пошел на угол и стал там ловить такси.

— На какой угол?

— Первый слева, как выйдете из Марздон-хаус. По-моему, это на Белгрэйв-роуд.

— Кого-нибудь еще видели?

— Не знаю. Не думаю. Повсюду лежал такой тяжелый, точно одеяло, густой туман.

— Так, но нам еще надо поймать ваше такси.

— Да, но я не поймал такси!

— Вот как!

Доналд заговорил быстро, слова налезали одно на другое, словно вдруг прорвавшись в какие-то двери:

— Такси на углу не было, и я пошел пешком, и шел, и шел через Итон-сквер, было поздно, больше трех, такси, конечно, проезжали, но они были заняты, а я думал о разном, о Бриджет, она здесь ни при чем, но полагаю, вы все равно обо всем услышите, все затягивалось и выглядело чудовищно, и Бриджи, и дядя Банч, и мои медицинские занятия, все, все, все, я едва замечал, куда иду, продираюсь сквозь фантастический туман, странно звучат шаги, все вокруг кажется бесплотным и однородным, не могу этого описать, я шел и шел, а такси больше вообще не было, я оказался на Кингз-роуд, то есть попросту пришел домой, прошел Челси-Пэлэс, взял вправо и прямо на Слинг-стрит. Вот и все.

— Никого не встретили?

— Наверное, кого-то должен был встретить. Но я ничего не замечал.

— Когда вы добрались до дому?

— Не заметил.

Аллейн сурово посмотрел на него:

— Я очень вас прошу напрячь всю свою память и вспомнить, не встретили ли вы кого-нибудь, пока шли, особенно в первые минуты после того, как вы вышли из Марздон-хаус. Полагаю, у меня нет причин скрывать от вас важность того, что вы припомните. Ведь мы уже выяснили, что ваш дядя вышел из дома спустя несколько минут после вас. Он также отправился короткой дорогой, через площадь. Он остановил такси, но в последнюю минуту к нему присоединился некто в вечернем костюме и сел в такси вместе с ним. Установить личность этого человека — вот что нас больше всего сейчас заботит.

— Не думаете же вы, что это был я! — воскликнул Доналд. — Этого не может быть, чтобы вы так думали! Вы же были нашим другом. Вы не можете относиться ко мне так, будто я под подозрением. Вы же нас знаете! Слава богу…

Ледяным тоном Аллейн прервал эти протесты:

— Я — следователь, сотрудник полиции. Работая над этим делом, я обязан вести себя так, как если бы у меня вообще не было друзей. Если вы хоть на секунду задумаетесь над этим, вы поймете, что иначе и быть не может. Рискуя показаться высокопарным, скажу вам больше: если бы я поставил дружбу вашего дяди, вашей матери или даже вашу в зависимость от ведения этого дела, я был бы обязан от него отказаться и подать рапорт об освобождении от работы. Я уже обращался к вам как друг и сказал, что я этого обычно не делаю. Если вы невиновны, вам ничто не грозит, если вы, конечно, не приметесь увиливать или менять показания, особенно в том, что связано с вашим знакомством с капитаном Уитерсом.

— Вы не можете подозревать капитана Уитерса! Зачем ему убивать дядю Банча? У него нет ничего с ним общего.

— В таком случае, чего же ему опасаться?

— Он, конечно, ничего и не опасается. То есть… О, черт!

— Где именно случилось так, что вы стали его должником?

— В одном частном доме.

— В каком?

— Где-то в районе Лисерхеда. Мне кажется, он назывался Шэклтон-хаус.

— Это его дом?

— Спросите у него. Спросите у него! Почему со всем этим вы цепляетесь ко мне? Господи, разве у меня мало других дел? Я больше не могу здесь оставаться. Позвольте мне уйти.

— Разумеется, вы можете идти. Позднее вам придется подписать свои показания.

Доналд встал и направился к двери. Потом обернулся и посмотрел на Аллейна.

— Я так же, как и вы, — сказал он, — заинтересован, чтобы убийца был пойман. Я хочу этого, естественно, как и любой другой.

— Хорошо, — сказал Аллейн.

Лицо Доналда сморщилось в гримасу, какая бывает у маленького мальчика, когда он удерживается, чтобы не заплакать. Каким-то образом это придавало ему сильное сходство с дядей. Сердце у Аллейна облилось кровью. Он встал, шестью длинными шагами пересек кабинет и схватил Доналда за руку.

— Слушайте! — сказал он. — Если вы ни при чем, вам не за что опасаться. Что же до другой передряги, в которую вы вмазались, держитесь правды, и мы сделаем для вас все, что можно будет сделать. И передайте маме, что пока мы из дома уходим. Все. Теперь марш!

Он повернул Доналда лицом к выходу, вытолкал его из кабинета и захлопнул за ним дверь.

— Пошли, Фокс, — сказал он. — Все это забирайте — завещание, записи. Позвоните в Ярд и узнайте, готов ли рапорт о вскрытии, распорядитесь поискать сведения об Уитерсе в архивах, и если кто-то из моей группы свободен, пусть тотчас отправляется прямо в Шэклтон-хаус, в Лисерхеде. Пусть на всякий случай возьмет ордер на обыск, но не предъявляет его, предварительно не позвонив мне. Если дом заперт, пусть останется там и свяжется со мной по телефону. Сообщите ему, что нам нужны доказательства игорного бизнеса. Зафиксируйте все это, пока я разговариваю с людьми на улице, а потом мы уходим.

— На встречу с Уитерсом?

— Да. На встречу с капитаном Морисом Уитерсом, который, если я не очень ошибаюсь, к привычному перечню противозаконных средств существования добавил и игорный бизнес. Бог мой, если кому-то не терпится пустить кровь, почему бы ему, черт побери, не обратить внимание на капитана Мориса Уитерса? Пошли, Фокс.

Глава 11

Капитан Уитерс дома

Рапорт о вскрытии был готов. Фокс записал его по телефону, и они с Аллейном обсудили, как им лучше добраться до Слинг-стрит.

— Доктор Кертис утверждает, — сказал Фокс, — что он был задушен, в этом нет никаких сомнений. Они обнаружили, — тут Фокс стал зачитывать по своему блокноту, — «пятна Тардье под висцеральной плеврой и эпикардом; признаки жирового перерождения сердца; кровь потемневшая и чересчур текучая…».

— Ладно, ладно, — отмахнулся Аллейн. — Это пропустите. Фокс, простите, ради бога. Продолжайте.

— Далее, сэр, они склонны думать, что положение было усугублено состоянием сердца. Можно даже сказать, это облегчило ему уход, да?

— Да.

— Да… Если не считать рубца на виске, доктор Кертис говорит, что никаких следов на лице нет. На слизистой оболочке в передней части неба некоторый излишек крови с последующим ее обесцвечиванием. Но это не следы насилия.

— Это я заметил. Не было борьбы. После удара в висок он потерял сознание, — сказал Аллейн.

— Так полагает и доктор Кертис.

— Этот убийца знал, что делает, — продолжал Аллейн. — Как правило, душители имеют склонность к бессмысленному насилию, и потому вокруг рта полно следов. Как полагает Кертис, чем пользовался убийца?

— По его словам, возможно, это был тампон из мягкого материала плюс зажим ноздрей.

— Да. Но не носовой платок Банчи. Он не был даже смят.

— Может, собственным платком?

— Нет, Фокс, не думаю. Я нашел у него во рту несколько тонких черных шерстяных ворсинок.

— Пальто?

— Выглядит похоже. Может быть. Одна из причин, по которым пальто исчезло. Кстати, Фокс, вы получили ночной рапорт от полицейского констебля с Белгрэйв-сквер?

— Да. Ничего подозрительного.

Они шли медленно, постепенно придумывая мотивы и аргументы для бесконечных допросов. Каждый фрагмент полученной информации они согласовывали, отбирали и обсуждали. Аллейн называл этот процесс «обретением плана». Пять минут пешком, и они оказались на Слинг-стрит, возле большого многоквартирного дома, по-видимому с гостиничным обслуживанием. Они поднялись на лифте к 110-й квартире и позвонили.

— Здесь я намерен рисковать, — заметил Аллейн. Дверь открыл сам капитан Уитерс, сказав при этом:

— Доброе утро. Вам нужен я?

— Доброе утро, сэр, — ответил Аллейн. — Да. Полагаю, вы только что получили наше послание. Мы можем войти?

— Разумеется, — сказал Уитерс, отойдя от двери и не вынимая рук из карманов.

Аллейн и Фокс вошли в квартиру. Они очутились в гостиной, обставленной обычной типовой мебелью: у одной стены — диван-кровать, три одинаковых кресла, письменный стол, обеденный стол и встроенный буфет. Начать с того, что это была точная копия любой из «холостяцких квартир» в Грэндисон-Мэншнс; однако где бы человек ни жил, он непременно оставляет отпечатки собственной личности, потому и эта гостиная несла на себе печать капитана Мориса Уитерса. Она пахла лосьоном, сигарами, виски. На одной стене висела окантованная фотография, из тех, какие помещаются в журналах в качестве «студийного художественного этюда с обнаженной натуры». На книжных полках справочники по скачкам соседствовали с потрепанными экземплярами романов, которые капитан Уитерс купил на Ривьере, по известным причинам, с большими затруднениями тайком провез в Англию. На столе, возле диван-кровати, лежали три-четыре учебника по медицине. «Доналда Поттера», — отметил про себя Аллейн. Сквозь полуоткрытую дверь Аллейн успел рассмотреть маленькую спальню и еще один шедевр — он, конечно, тоже мог быть «студийным этюдом», но, скорее всего, представлял собой порнографический снимок.

Капитан Уитерс, перехватив понимающий взгляд Фокса, увидевшего этот снимок, закрыл дверь в спальню.

— Выпить? — спросил он.

— Нет, благодарю вас, — ответил Аллейн.

— Что ж, тогда присаживайтесь.

Аллейн и Фокс сели — Фокс, соблюдая максимально правила приличия, Аллейн не спеша, с видом человека привередливого. Он скрестил свои длинные ноги, накрыл шляпой колено, стянул с рук перчатки и принялся за созерцание капитана Уитерса. Оба представляли собой прелюбопытнейший контраст. Уитерс был из тех, кто даже в элегантной одежде выглядел вульгарно: слишком толстая шея, слишком плоские бескровные пальцы, слишком блестящие волосы, белесые ресницы, под глазами мешки. Впрочем, несмотря на все эти дефекты, в нем чувствовалось мощное господствующее животное начало, которое в сочетании с дикарской самонадеянностью производило немалый эффект. Аллейн, напротив, был изящно очерченной помесью монаха и вельможи. В нем все имело ясные и выразительные очертания — лицо, голова, даже костяк. Суровое высокомерие его голубых глаз и ярко-черный цвет волос подвигнули бы Альбрехта Дюрера на великолепный рисунок с нею, и набросок к портрету Аллейна, сделанный Агатой Трой, стал лучшим из всего, что она когда-либо создала.

Уитерс зажег сигарету, носом выпустил дым и спросил:

— В чем же дело?

Фокс вытащил свой служебный блокнот, на обложке которого капитан Уитерс увидел буквы «М.Р.», и перевел взгляд на ковер.

— Во-первых, — сказал Аллейн, — я бы хотел узнать ваше полное имя и адрес.

— Морис Уитерс. Адрес — там, где мы находимся.

— И, пожалуйста, не могли бы мы узнать еще адрес вашего дома в Лисерхеде?

— Что вы, черт возьми, имеете в виду? — вполне любезно осведомился Уитерс. Он бросил быстрый взгляд на стол возле дивана и посмотрел в лицо Аллейну.

— Источник моей информации, — солгал Аллейн, — вовсе не тот, что вы предположили, капитан Уитерс. Будьте любезны, адрес.

— Если вы имеете в виду Шэклтон-хаус, он не мой, я снимаю его.

— У кого?

— Боюсь, не смогу вам этого сказать. На то есть личные причины.

— Понимаю. Вы им часто пользуетесь?

— Иногда снимаю его на уик-энды.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн. — Теперь, если вы не против, я хотел бы задать вам пару вопросов относительно сегодняшнего утра, самых ранних, рассветных часов.

— О да, — ответил Уитерс. — Полагаю, вы имеете в виду убийство.

— Чье убийство?

— Как чье? Банчи Госпела!

— Разве лорд Роберт Госпел был вашим личным другом, капитан Уитерс?

— Знаком с ним я не был.

— Понимаю. Почему же вы решили, что он убит?

— Разве он не убит?

— Я думаю, убит, и, по всей вероятности, вы тоже так думаете. Но почему?

— Судя но газетам, это похоже именно на убийство.

— Да? Неужели? — удивился Аллейн. — Капитан Уитерс, а почему бы вам не сесть?

— Благодарю, я постою. Так что же насчет сегодняшнего утра?

— Когда вы ушли из Марздон-хаус?

— После того, как закончился бал.

— Вы ушли в одиночестве?

Чрезвычайно аккуратно Уитерс бросил окурок в корзину для бумаг.

— Да, — ответил он.

— Не могли бы вы припомнить, кто находился в холле, когда вы уходили?

— Что-о? Не знаю, не знаю… А впрочем, да! Я натолкнулся на Дэна Дэйвидсона. Да вы его знаете, он модный фельдшер.

— Сэр Дэниел Дэйвидсон вам друг?

— Нет, конечно. Просто знаком с ним.

— Когда вы уходили, не приметили ли вы в холле лорда Роберта?

— Вот этого я не помню.

— Вы выходили один. Вы взяли такси?

— Нет, у меня своя машина. Припаркована на Белгрэйв-роуд.

— Итак, выйдя из Марздон-хаус, вы повернули налево. То есть сделали именно то, — сказал Аллейн, — что должен был сделать убийца, если, как вы говорите, речь идет об убийстве.

— А не кажется ли вам, — поинтересовался капитан Уитерс, — что вам следует более тщательно выбирать слова?

— Нет, мне так не кажется. Ведь я вижу, что мое замечание вполне укладывается в правила игры. Идя от Марздон-хаус к Белгрэйв-роуд, не видели ли вы одинокого прохожего в вечернем костюме? Не нагнали ли вы такого человека? Может, прошли мимо него?

Уитерс сел на край стола и принялся болтать ногой. Через шотландку на его штанине заиграла жировая складка на бедре.

— Очень возможно. Не помню. Был туман.

— Куда вы направились в своей машине?

— К «Матадору».

— Это ночной клуб на Самплер-стрит?

— Точно.

— Встретили там кого-нибудь?

— Да чуть не полторы сотни человек.

— Я говорю об особе, — произнес Аллейн с изысканнейшей вежливостью, — с которой вы назначили встречу.

— Да.

— Могу я узнать ее фамилию?

— Нет.

— Ладно, придется это выяснить обычным порядком, — пробормотал Аллейн. — Заметьте это себе, Фокс, хорошо?

— Заметил, мистер Аллейн, — отозвался Фокс.

— Могли бы вы найти свидетеля, который подтвердил бы ваше заявление о том, что вы в машине отправились из Марздон-хаус к «Матадору»?

Внезапно качание ногой прекратилось. Уитерс помедлил и сказал свое «нет».

— А не ждала ли вас партнерша в вашем автомобиле, капитан Уитерс? Вы убеждены, что действительно не отвозили ее в «Матадор»? Вы не забыли, что в «Матадоре» есть швейцар?

— Он таки там есть?

— А что?

— Пусть так, — сказал Уитерс. — Да, я отвез свою партнершу в «Матадор», но имя ее я вам не назову.

— Почему?

— Вроде вы выглядите как джентльмен. Вы что, новичок в Скотленд-Ярде? Вообще-то я полагал, что вы с понятием.

— Вы очень добры ко мне, — сказал Аллейн, — но, боюсь, вы ошибаетесь. Пусть нам придется воспользоваться другими методами, но фамилию вашей партнерши мы узнаем. Капитан Уитерс, вы когда-нибудь занимались борьбой?

— Чем? За каким чертом я должен был этим заниматься?

— Я был бы вам очень обязан, если бы вы ответили на мой вопрос.

— Я никогда этим не занимался. Разве что, немного восточной.

— Джиу-джитсу?

— Да.

— Пользуются ли при этом ребром ладони, чтобы расправиться с человеком? По болевым точкам, или как вы их там называете? Например, в висок.

— Понятия не имею.

— В медицине разбираетесь?

— Нет.

— Я вижу на кровати несколько учебников.

— Они принадлежат не мне.

— Мистеру Доналду Поттеру?

— Точно.

— Он живет здесь же?

— Но ведь вы же разговаривали с ним! Вы, должно быть, чертовски дерьмовый детектив, если таким вот образом все вынюхиваете.

— Вам приходило в голову, что вы обладаете сильным воздействием на мистера Поттера?

— Я не гувернер!

— Предпочитаете стриженых овечек?

— Здесь полагается смеяться? — спросил Уитерс.

— Боюсь, не той стороной лица. Капитан Уитерс, помните ли вы дело Ваучера—Ватсона тысяча девятьсот двадцать четвертого года? Распространение наркотиков?

— Нет.

— Вы счастливчик. А у нас, в Скотленд-Ярде, память лучше. Я вспомнил об этом сегодня утром, просматривая некоторые записи в личных бумагах лорда Роберта Госпела. Он упоминает об этом деле в связи с недавней информацией, которую он собирал о незаконном игорном клубе в Лисерхеде.

Крупные белые руки конвульсивно сжались в кулаки, но тут же расслабились. Аллейн встал.

— Это только еще одно предположение, — сказал он. — Я верю, что у вас отключили телефон. Инспектор Фокс это зафиксирует. Фокс, вам придется сходить в почтовое отделение тут, за углом. Подождите секунду.

Аллейн достал блокнот, быстро написал: «Скажите Томпсону, пусть прямо сейчас приклеится к У.» — и показал написанное Фоксу.

— Передайте это распоряжение и проследите, чтобы телефон капитана Уитерса был включен немедленно. Поняли? Как только это сделают, позвоните мне сюда. Какой здесь номер?

— Слоун, восемь четыре ноль пять, — сказал Уитерс.

— Хорошо. Позже я к вам присоединюсь, Фокс.

— Понял, сэр, — сказал Фокс. — Всего хорошего, сэр. Уитерс оставил это без ответа, и Фокс ушел.

— Когда ваш телефон заработает, — сказал Аллейн, — я был бы рад, если бы вы позвонили мистеру Доналду Поттеру и сказали бы, что, так как его мать сейчас в большом горе, вы убеждены, что в настоящее время будет лучше, если он останется с ней. Принадлежащие ему вещи вы пошлете на такси на Чейен-Уок.

— Вы угрожаете мне?

— Нет, предупреждаю. Вы, знаете ли, сейчас в очень неопределенном положении.

Аллейн подошел к диван-кровати и посмотрел книги.

— «Судебная медицина» Тэйлора, — пробормотал он. — Хм, мистер Поттер намерен стать судебным медиком?

— Не имею ни малейшего понятия.

Аллейн перелистнул несколько страниц большого тома в голубом переплете.

— А ведь здесь есть исчерпывающая информация насчет удушья. Очень интересно. Могу я позаимствовать эту книгу? Я возвращу ее мистеру Поттеру.

— У меня нет никаких возражений. Ко мне это не имеет никакого отношения.

— Блестяще. А есть у вас какие-нибудь возражения против того, чтобы я осмотрел вашу одежду?

— Никаких.

— Премного благодарен. Не будете ли вы так любезны показать мне ее?

Уитерс направился в спальню, и Аллейн последовал за ним. Пока Уитерс открывал гардероб и вытаскивал ящики, Аллейн стремительно окинул взглядом комнату. Помимо откровенно порнографической фотографии, единственно, что здесь привлекало внимание, так это полка с запрещенными романами в суперобложках, абсолютно непристойными и никакими литературными достоинствами не отличающимися.

Уитерс бросил на кровать фрак, белый жилет и пару брюк. Все это Аллейн исследовал с величайшей тщательностью, принюхался к фраку, вывернул все карманы, которые оказались пустыми.

— У вас есть портсигар? — спросил он.

— Да.

— Могу я взглянуть на него?

— Он в той комнате.

Уитерс отправился в гостиную, и Аллейн тотчас с кошачьей ловкостью заглянул под кровать и за дверь буфета.

Уитерс вернулся с маленьким портсигаром, плоским и серебряным.

— У вас это единственный портсигар?

— Да.

Аллейн открыл его. На внутренней стороне крышки было выгравировано: «Морису от Эстеллы». Он возвратил портсигар и вынул из кармана другой.

— Не взглянете ли вы, и по возможности тщательно, на этот портсигар и не скажете ли мне, видели вы его раньше или нет?

Уитерс взял портсигар. Это был тонкий, легкий золотой портсигар, без гравировок, но на одном уголке здесь имелась маленькая монограмма.

— Не будете ли вы любезны открыть его? Уитерс открыл крышку.

— Вам он знаком?

— Нет.

— Эта монограмма вам случайно ничего не напоминает?

— Нет.

— К примеру, монограмму мистера Доналда Поттера? Уитерс слегка вздрогнул, открыл было рот, потом закрыл его и сказал:

— Это не его. Его монограмму я видел! На запонках. Они где-то здесь.

— Могу я посмотреть на них? — спросил Аллейн, забирая портсигар. И пока Уитерс шел через комнату к туалетному столику, Аллейн быстро обмотал портсигар своим шелковым носовым платком и сунул его в карман.

— Вот они, — сказал Уитерс.

Аллейн с серьезным видом осмотрел запонки Доналда и возвратил их.

В гостиной зазвонил телефон.

— Не будете ли любезны ответить? — попросил Аллейн. Уитерс отправился в гостиную, а Аллейн сдернул с одного из запрещенных романов пыльную суперобложку и хладнокровно засунул ее в карман своего пальто. После чего он последовал за Уитерсом.

— Это вас, — сообщил ему Уитерс. — Если, конечно, Аллейн это вы.

— Благодарю вас.

Звонил Фокс, чтобы предельно низким голосом сказать, что Томпсон уже начеку.

— Блестяще, — сказал Аллейн. — Капитан Уитерс хотел бы сразу же и воспользоваться им.

Он положил трубку и повернулся к Уитерсу.

— Теперь, пожалуйста, — сказал он, — позвоните-ка мистеру Поттеру. Кроме того, я был бы рад, если бы вы не упоминали о том, что это мое предложение. С вашей стороны это было бы очень большой любезностью.

С видом крайнего неудовольствия Уитерс набрал номер телефона. Трубку снял Доналд, и голос его был слышен даже на расстоянии.

— Алло?

— Алло, Дон! Это Уитс.

— О господи, Уитс! У меня чудовищные неприятности! Я…

— По телефону тебе лучше не говорить о своих неприятностях. Я тебе звоню сказать, что сейчас тебе лучше бы пожить у своей матери какое-то время. Из-за всех этих переживаний она захочет тебя видеть. Вещи я тебе перешлю.

— Да, но, Уитс, послушай! Относительно дома в…

— Оставайся там, где ты находишься, — сказал капитан Уитерс и положил трубку.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн. — Все очень мило. Какой у вас рост, капитан Уитерс?

— Без обуви пять футов восемь с половиной дюймов.

— Примерно, как и у лорда Роберта, — произнес Аллейн, следя за ним.

Уитерс непонимающе смотрел на него.

— Полагаю, вы, когда говорите, вкладываете в свои слова какой-то смысл?

— Стремлюсь.

— Не могли бы вы припомнить, что говорил лорд Роберт, когда звонил в Марздон-хаус в час ночи. Вы ведь входили в комнату, где он разговаривал?

— В какую комнату?

— В Марздон-хаус!

— Вы заговариваетесь! Я не слышал, чтобы он куда-нибудь звонил.

— Тогда нет проблем, — сказал Аллейн. — Но вы в час ночи были наверху возле переговорной комнаты?

— Откуда мне, черт побери, это помнить? Вообще наверху я был.

— В одиночестве?

— Нет. Какое-то время, пока шли танцы после ужина, я был там с Доном. Мы находились в первой гостиной. Там еще был старик Каррадос.

— Вы слышали, как кто-то разговаривал по телефону?

— Полагаю, да, раз вы упомянули об этом.

— Что ж, все, что мы могли сейчас сделать, мы сделали, — сказал Аллейн, забирая «Судебную медицину» Тэйлора. — Кстати, вы не будете возражать, если я обыщу эти комнаты? Ну, знаете, просто для очистки совести.

— Если есть желание, можете поползать по ним с микроскопом.

— Понимаю и премного благодарен. В другой раз непременно воспользуюсь. Всего наилучшего.

Он уже стоял в дверях, когда Уитерс сказал:

— Послушайте! Остановитесь!

— Да? — Аллейн повернулся и увидел направленный на него плоский белый палец.

— Если вы думаете, — сказал капитан Уитерс, — что я имею хоть какое-то отношение к смерти этого шута горохового, вы напрасно тратите время. Я совершенно ни при чем. Я не убийца, а если бы стал им, то только ради игры по-крупному, а не из-за ручных поросят.

— Вы счастливчик, — ответил Аллейн. — А вот моя профессия часто вынуждает преследовать до того неприятного зверя, что… Но приходится! Всего наилучшего!

Глава 12

Показания официанта

Выйдя на улицу, Аллейн встретил сержанта Томпсона, который вовсе не выглядел сержантом. Так как из окон квартиры капитана Уитерса открывался ничем не замутненный вид на Слинг-стрит, Аллейн ни на миг не задержался поговорить с Томпсоном, но, проходя мимо, заметил, ни к кому не обращаясь:

— Не упустите его.

Фокс дожидался его возле почтового отделения.

— Я бы сказал, преотвратнейший субъект, — заметил он, и оба зашагали в ногу.

— Кто? Уитерс? Верю, что вы, мой старый…

— Вам не очень-то повезло с ним, мистер Аллейн.

— Я оказался в затруднении, — сказал Аллейн. — Я бы предпочел совершить облаву на Лисерхед без предупреждения, но этот злосчастный Доналд сделал все, чтобы дать ему знать обо всем, что он нам рассказал, и Уитерс, конечно, прикроет свою игорную деятельность. Единственное, на что мы в этом отношении можем надеяться, это на то, что наш человек, проникнув в дом, найдет там достаточно убедительные свидетельства. До дома Димитрия нам лучше взять такси. В какое время он должен находиться в Скотленд-Ярде?

— К полудню.

— Сейчас без четверти двенадцать. Он наверняка уже отправился туда. Поехали.

Они сели в такси.

— Так что же с Уитерсом? — спросил Фокс, строго глядя в затылок водителю.

— Насчет вероятности подозрения? У него до дюйма совпадает рост; ему достаточно подходят и плащ и шляпа, чтобы одурачить шофера. Правда, в спальне не оказалось места, куда бы он мог все это припрятать. Пока он был у телефона, я осмотрел внутренность гардероба, бросил взгляд под кровать и заглянул в буфет. Как бы то ни было, он сказал, что, если мне нравится, я могу ползать по квартире с микроскопом, и на мою провокацию не поддался. Поэтому если он что-то прячет, то только в доме на Лисерхед.

— Мотив не слишком очевиден, — сказал Фокс.

— Какой мотив?

— Он понял, что лорд Роберт узнал его, и решил, что тот «сел ему на хвост». Он хочет получить деньги и знает, что молодой Поттер — наследник.

— Так тут целых два мотива. Ну и что? А, черт, — сказал Аллейн, — почти котировка! А ведь Банчи предупреждал меня против этого. Иначе получается прямо-таки как в книге пэров. Стало быть, есть еще одно осложнение. Миссис Хэлкет-Хэккет, возможно, полагает, что шантажистом был Банчи. Судя по его записям, Банчи наверняка производил подобное впечатление. Он находился рядом, когда брали ее сумочку, а затем постоянно досаждал ей. Если у Уитерса с этой женщиной роман, она вполне могла поведать ему все эти выверты с шантажом. Возможно, Уитерс оказался причиной для шантажа миссис Хэлкет-Хэккет. Письмо, которым владеет шантажист, наверное, одно из тех, что миссис Хэлкет-Хэккет писала Уитерсу или наоборот. Если она сообщила ему, что шантажист — лорд Роберт…

— Теперь у него уже три мотива, — заметил Фокс.

— Возможно, и так. С другой стороны, шантажистом может быть и Уитерс. Это вполне в его духе.

— Наиболее удачным мотивом, — сказал Фокс, — я бы признал тот, где Уитерс решил, что лорд Роберт выследил его.

— Ну и зануда же вы, старина! Кстати, если захотим, мы можем влепить ему иск за хранение грязных романов в его скотской квартирке. Взгляните-ка!

Аллейн вытащил из кармана книжную суперобложку. На ней яркими красками были нарисованы ужасающего вида молодая женщина без какого-либо признака одежды, румяный джентльмен и старая карга, подглядывающая за ними. Назывался он «Признания сводни».

— Боги! — произнес Фокс. — Вам не следовало это брать.

— Что за перестраховщик, — недовольно скривился Аллейн. — Вы лучше представьте себе его, как он таращится на все это в каком-нибудь минеральном источнике на Лазурном берегу! Я заставил его отпечатать свои грязные лапы на моем портсигаре — посмотрим, не листал ли он учебник Тэйлора в отсутствие Доналда Поттера. Особенно те разделы, где речь идет об удушениях. Мне представляется, Фокс, что, не имея навыков в искусстве удавливания человека, капитан Уитерс допустил распространенную ошибку, применив слишком большую силу. Нам следует проверить, не оставил ли он отпечатков в этой переговорной комнате в Марздон-хаус.

— Прерву вас, — задумчиво произнес Фокс. — Насколько я понимаю, нам необходимо установить личность человека, вошедшего в переговорную комнату в тот момент, когда лорд Роберт разговаривал с вами по телефону. Если бал здесь ни при чем, что ж, значит, никаких осложнений не предвидится.

— И наоборот. Я пытался склонить Уитерса к признанию. Исходил из того, что его вина доказана.

— И с каким результатом?

— Полный провал. Он и не моргнул. Казалось, искренне обеспокоен.

— Это может быть и Димитрий, — сказал Фокс. — В конце концов нам известно, что Димитрий берет взятки. Все, что нам следует выяснить, делает ли он это для себя или работает на кого-то другого.

— Время есть. И мы вновь возвращаемся к незаконченной фразе Банчи: «А работает он с…». С кем? Или с чем? О, кое-кто уже на месте!

Такси тем временем подъехало к солидному старому доходному дому на Кромвель-роуд. На противоположной стороне, на тротуаре сидел молодой человек и чинил сиденье плетеного стула.

— Этот мебельщик — Джеймс д'Арси Керу, констебль, — сказал Аллейн.

— Да что вы! — воскликнул Фокс, и в голосе его послышалось возмущение. — Да, так и есть. Да что же это он вырядился-то как черт знает кто?

— Он детектив, — принялся объяснять Аллейн. — Его отец пастор, и он обучился плетению стульев не то в Женском институте, не то еще где-то. А маскироваться он научился еще прежде, чем принес присягу.

— Глупый юнец, — покачал головой Фокс.

— Ну, на самом-то деле он вполне смышленый парень.

— Пусть так, но почему он еще здесь?

— Очевидно, Димитрий еще не уезжал. Подождите минуту.

Аллейн опустил разделительное стекло такси и обратился к водителю:

— Мы — офицеры полиции. Через минуту, может, через две из этого дома выйдет человек, и ему понадобится такси. Так вы подъезжайте к нему. Он, по-видимому, попросит вас отвезти его в Скотленд-Ярд. Если он назовет другой адрес, то вот вам карточка, я хочу, чтобы, пока он садится в машину, вы быстро записали этот адрес. Бросьте ее через щель для рычагов сцепления. Вот карандаш. Вы сможете это сделать?

— Будет сделано, хозяин! — сказал таксист.

— Мне надо, чтобы вы развернули машину и проехали мимо вон того парня, что чинит стул. Поезжайте как можно медленнее, проедете ярдов двести по улице и высадите нас. Затем ждите вашего пассажира. Вот вам деньги за проезд и за все остальное.

— Благодарю вас, сэр, о'кей, сэр, — сказал таксист.

Он развернул машину, Аллейн опустил стекло и, когда они проезжали мимо специалиста по плетеным стульям, выглянул из окна и сказал:

— Керу, садись к нам!

Плетельщик, однако, и глазом не моргнул.

— Я же говорил вам, — заметил Аллейн, — он вовсе не столь глуп, как выглядит. Здесь мы выйдем.

Они вышли из машины, и такси тотчас развернулось. Они услышали хриплый голос шофера: «Такси, сэр?», скрип тормозов, хлопанье дверью и шум отъезжающей машины.

— Карточку он не бросил, — сказал Аллейн, глядя вслед уехавшему такси. Они продолжали идти по Кромвель-роуд, когда позади них послышались выкрики: «Починка стульев! Чиню стулья!»

— Слышали? — раздраженно произнес Фокс. — Вы только послушайте, как он себя рекламирует! Просто стыдобища! Вот что это такое — стыдобища!

Они обернулись и обнаружили, что плетельщик стульев следует за ними по пятам с длиннейшим пуком соломы.

— Идите-ка сюда, — сказал Аллейн. — Керу, можете больше не продолжать столь убедительное перевоплощение. Ваша добыча уехала.

— Сэр! — с ужасом проговорил мнимый плетельщик.

— Скажите мне, — продолжал Аллейн, — с какой целью вы оглашаете своими воплями весь честной мир?

— Но, сэр, — сказал плетельщик стульев, — я следовал вашим инструкциям, я производил…

— Правильно. Но за это время вы могли бы понять, что в сложной маскировке часто нет никакой необходимости и что той же цели можно добиться более простыми средствами, обойдясь без расходов на ивовые прутья, на щепу, которой ни у кого нет, и на витые ножки. Что, хотел бы я знать, вы станете делать со всеми этими причиндалами теперь, когда охота закончилась?

— Но ведь за углом, сэр, стоят такси. Мне стоит свистнуть…

— Хороши же вы будете в этом наряде, свистом подзывая такси, — негодующе заявил Фокс. — А к тому времени, когда вы от всей этой нечисти освободитесь и станете самим собой, ваш объект будет вообще уже бог знает где. Если именно этому вас и обучали в…

— Да-да, Фокс, все правильно, — поспешно заговорил Аллейн, — теперь, Керу, давайте так: вы уходите, переодеваетесь и уже в Ярде представляете мне рапорт. Возвратиться вы можете на метро. Да не глядите вы так уныло, а то пожилые дамы начнут подавать вам медяки.

Керу ушел.

— Теперь, Фокс, — продолжал Аллейн, — переждите несколько минут, пока я войду в эту квартиру, и позвоните как бы из Скотленд-Ярда и удержите слугу Димитрия у телефона как можно дольше. Хорошо бы у вас был перечень дат и мест. Допустим, их дал вам Димитрий, а вы будете в состоянии подтвердить их. Хорошо?

— Так точно, мистер Аллейн.

— Вы можете воспользоваться телефоном-автоматом у стоянки такси. После чего возвращаетесь в Ярд и держите там Димитрия до тех пор, пока я не приду. Когда он уйдет, позаботьтесь о «хвосте».

Аллейн повернул к квартире Димитрия, которая располагалась на первом этаже. Дверь открыл темный худощавый человек, в котором за версту угадывался официант.

— Мистер Димитрий у себя? — осведомился Аллейн.

— Мосье в отсутствии, сэр. Могу я ему что-то передать?

— Ах, он уехал! — с необыкновенно любезным видом произнес Аллейн. — Экая незадача, а мне он крайне нужен. Он, случайно, не в Скотленд-Ярд направился?

Человек некоторое время медлил с ответом:

— Не уверен в этом, сэр. Мне кажется…

— Послушайте, — сказал Аллейн, — я — старший инспектор Аллейн. Вот моя карточка. Я находился здесь неподалеку и рассчитывал, что избавлю мистера Димитрия от хлопот, связанных с допросом, если зайду сам. Но раз уж я здесь, может быть, с вашей помощью и выясню пару моментов, которые меня интересуют. Как вы полагаете?

— Ради бога, сэр! Я не отказываюсь, но есть некоторые осложнения…

— Ну-ну, только не здесь! Могу я войти? — и не дожидаясь ответа, Аллейн вошел в квартиру.

Он оказался в гостиной, в общем-то, ничем не примечательной, если не считать неизгладимой печати человека, носящего на шее и запястьях черный атлас. За ним повсюду следовал слуга, чувствовавший себя в полном замешательстве.

— Вы, конечно, догадались, — начал Аллейн, — что я нахожусь здесь по делу, связанному со смертью лорда Роберта Госпела.

— Да, сэр.

— Первое, о чем я вас должен предупредить, это то, что мы были бы очень вам признательны, если бы вы обсуждали это дело с максимальной осторожностью. А откровенно говоря, было бы еще лучше, если бы вы вообще его не обсуждали. Ни с кем. Исключая, разумеется, самого мистера Димитрия.

Человек вздохнул с облегчением:

— Сэр, это-то я отлично понимаю. Мосье и сам меня уже предупреждал. Я буду в высшей степени осторожен.

— Блестяще. Наш долг — оберегать мистера Димитрия и любого, кто обладает общественным положением, от той дурной славы, что, к сожалению, сопровождает подобные инциденты.

— Да, сэр, это бесспорно. Мосье и сам был предельно настойчив в этом вопросе.

— Полагаю, что так. Поймите и то, — продолжал Аллейн, — что нам необходимо иметь четкое представление обо всех передвижениях множества людей. Вас как зовут?

— Франсуа, сэр. Франсуа Дюпон.

— Прошлой ночью вы были в Марздон-хаус?

— Да, сэр. Я был там из-за неожиданного стечения обстоятельств.

— А что же случилось?

— Один влиятельный сотрудник нашего персонала покинул мосье Димитрия вчера после полудня. По-моему, у него внезапно случился приступ аппендицита. За столь короткий срок мосье Димитрий просто не смог подобрать ему удовлетворительную замену, и я занял его место.

— Для вас это необычно?

— Да, сэр. Ведь я — личный слуга месье Димитрия.

— И где же вы располагались в Марздон-хаус? В передней зазвонил телефон.

— Сэр, простите меня, — сказал слуга, — телефон.

— Да-да, разумеется, — кивнул Аллейн.

Человек вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Аллейн стремительно бросился в смежную с гостиной спальню, дверь оставив приоткрытой. Он открывал встроенные шкафы, проводил руками между висящими костюмами, под аккуратно уложенными сорочками и нижним бельем, ничто не помяв и всюду проникнув. Он возблагодарил судьбу за то, что ящики легко выдвигались и он мог двигаться экономно, бесшумно и максимально четко. Спальня, смежная с гостиной, оказалась невинно чистой. За этим очень хорошо проследил слуга Димитрия. Там просто не было ни одного места, где можно было бы спрятать большой сверток одежды. Все располагалось в идеальном порядке. Молча Аллейн возвратился в гостиную, откуда он мог слышать голос слуги:

— Алло? Алло! Да-да, сэр. Да, я здесь. Совершенно верно, сэр. Именно так, как говорит мосье Димитрий, сэр. Мы возвратились вместе на такси в три тридцать. В три тридцать! Нет-нет, сэр! В три тридцать. Простите, сэр, я повторю. Мы возвратились в три тридцать…

В серванте стояли только бутылки и стаканы, в книжных шкафах — только книги. Письменный стол был заперт, но он был чересчур мал. Димитрий и его слуга были людьми аккуратными, с очень незначительным количеством имущества. Аллейн открыл последний буфет. В нем стояли два плоских чемодана. Он осторожно встряхнул их. Никакого звука. Он их открыл. Они были пусты. Аллейн бесшумно закрыл дверь буфета и встал посреди гостиной, склонив набок голову и вслушиваясь в голос слуги Димитрия, постепенно переходящий в пронзительный фальцет.

— Но я же вам говорю… Позвольте мне сказать… Ваш коллега здесь. Он уже и сам начал задавать мне все эти вопросы. Он даже дал мне свою карточку. Это — старший инспектор Алл… Аллейн. Ах, mon Dieu! Mon Dieu!69

Аллейн вышел в переднюю и увидел вздернутые к ушам плечи Франсуа и отчаянные кренделя, которые он выписывал в воздухе свободной рукой.

— В чем дело? — спросил он. — Это меня?

— Вот monsieur I'Inspecteur!70 — закричал Франсуа в трубку. — Не будете ли вы так добры…

Аллейн взял трубку.

— Алло?

— Алло! Эй! — в голосе Фокса слышалось явное раздражение.

— Это вы, Фокс? В чем дело?

— Надеюсь, что ничего, мистер Аллейн, — сказал Фокс и что-то пробормотал про себя.

— Да, это Аллейн. Ну ничего, немного друг друга не поняли. Я не застал мистера Димитрия, но приду как можно скорее. Попросите его обождать. И извинитесь от моего имени.

— Надеюсь, я время занял. А теперь я отправляюсь в Ярд.

— Очень хорошо. Все складывается как нельзя лучше, — сказал Аллейн и положил трубку,

В сопровождении Франсуа он возвратился в гостиную.

— Это небольшое недоразумение, — успокаивающе сказал Аллейн. — Мой коллега не вполне вас понял. К несчастью, он глуховат и вот-вот выйдет в отставку

Франсуа что-то пробормотал про себя.

— Ну, продолжим, — вновь заговорил Аллейн. — Вы собирались рассказать мне, где вы находились прошлой ночью.

— На самом верху, сэр. В галерее над бальной залой. В мои обязанности входило следить за тем, чтобы пепельницы были всегда пустыми, и обслуживать гостей, не желавших танцевать и удалившихся на этот этаж.

— Что за комнаты были в этой галерее?

— На верхней площадке, сэр, дверь, обитая зеленым сукном и ведущая в комнаты слуг, на запасную лестницу и так далее. Далее следует дверь в комнату, которая прошлой ночью использовалась в качестве гостиной. Еще дальше — ванная, спальня и туалет, который прошлой ночью был приспособлен под дамский. В самом конце галереи располагается зеленый будуар, который прошлой ночью использовался и как гостиная на балу.

Был ли телефон в какой-нибудь из этих комнат?

— В зеленом будуаре, сэр. За весь вечер им пользовались несколько раз.

— Вы прекрасный свидетель, Франсуа. Примите мои поздравления. Теперь скажите мне вот что. Вы работали в этих помещениях. Не припомните ли вы фамилии тех, кто пользовался телефоном?

Франсуа прикусил нижнюю губу.

— Им пользовалась леди Дженифер Трумэн, она разузнавала о здоровье своей дочки, которая заболела. Ее светлость попросила меня соединить ее. Им пользовался молодой джентльмен, звонивший по пригородному номеру, чтобы сообщить, что в поместье он не вернется. В самом начале вечера к телефону подошел сэр Дэниел Дэйвидсон, по-моему, он доктор. Речь шла о пациенте, которому сделали операцию. И еще, сэр, им пользовался лорд Роберт Госпел.

Аллейн помедлил с вопросом. С некоторым беспокойством он почувствовал, что у него ускорился пульс.

— Вы не слышали, о чем говорил лорд Роберт?

— Нет, сэр.

— Не заметили ли вы, кто входил в эту комнату в тот момент, когда лорд Роберт разговаривал по телефону?

— Нет, сэр. Сразу же после того, как в комнату вошел лорд Роберт, меня вызвал сэр Герберт Каррадос — он вышел из другой гостиной, чтобы обсудить со мной отсутствие спичек. Сэра Герберта это раздражало. Он послал меня в эту комнату убедиться в этом самому и приказал тотчас отправиться за спичками и принести их побольше. Мне не показалось, что в спичках ощущается недостаток, но я, разумеется, не мог ответить отказом. Я направился вниз и принес оттуда столько спичек, сколько смог. Вернувшись, я зашел в комнату с телефоном, но она была пуста. Разумеется, и телефонную комнату я снабдил и пепельницами и спичками.

Аллейн вздохнул:

— Да, понимаю. Не сомневаюсь, что вы поработали как следует. Не осталось ли в комнате с телефоном окурков сигар? Вы, конечно, этого не запомнили.

— Нет, сэр.

— Нет… Франсуа, а кто находился в другой гостиной, и кто был на этом этаже, перед тем как лорд Роберт начал разговаривать по телефону? Прежде, чем сэр Герберт Каррадос вас отослал. Это вы можете вспомнить?

— Попытаюсь, сэр. Там были два джентльмена, которые также меня отослали.

— То есть?

— Я хочу сказать, сэр, что один из них попросил меня принести две порции виски с содовой. При данных обстоятельствах это не было обычной просьбой. Это даже не comme il faut71 балу подобного ранга, где в буфете подавали шампанское и виски, и тут же заказывать выпивку, точно в отеле! У меня сложилось впечатление, что оба эти джентльмена желали остаться на этаже в одиночестве. Выпивку для них я принес, пользуясь «черной» лестницей. Возвратившись, я отдал им их бокалы. В этот момент, сэр, по лестнице как раз поднимался лорд Роберт Госпел, и, увидев его, оба джентльмена зашли в первую гостиную, которая была не занята.

— Вы хотите сказать, что они, наверное, избегали его?

— У меня сложилось впечатление, сэр, что эти джентльмены хотели остаться одни. Потому-то я их и запомнил.

— Их фамилии?

— Я не знаю их фамилий.

— Могли бы вы их описать?

— Один из них, сэр, был человеком лет сорока пяти или пятидесяти; крупный мужчина с красным лицом и толстой шеей. Разговаривал крайне неприятным голосом. Другой был молодым джентльменом, темноволосым и весьма нервным. Я заметил, что он постоянно танцевал с мисс Бриджет О'Брайен.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн. — Просто великолепно. Больше никого?

— Других, сэр, не могу припомнить. Подождите! Там был еще кто-то, кто находился там все это время.

Франсуа подпер подбородок указательным пальцем и возвел очи горе.

— Tienes!72 — воскликнул он. — Кто же это мог быть? Alors,73 я вспомню ее. Сэр, это незначительная персона. Это была девушка, секретарша, которую мало кто знал, и потому она часто уходила на галерею. Я упоминал, что наверх поднимался и сэр Дэниел Дэйвидсон, доктор, но это было раньше. Перед тем, как появился лорд Роберт. Мне кажется, сэр Дэниел искал партнершу, потому что он быстро входил в обе гостиные и выходил из них и оглядывался по всему этажу. Я вспомнил теперь, что он спрашивал леди Каррадос, но она спустилась несколькими минутами раньше. Я сказал об этом сэру Дэниелу, и он возвратился вниз.

Аллейн просмотрел свои записи.

— Так, — сказал он, — поправьте меня, если я ошибусь. Людьми, которые, насколько вам известно, могли войти в комнату с телефоном в тот момент, когда аппаратом пользовался лорд Роберт, были сэр Герберт Каррадос и два джентльмена, пославших вас за виски.

— Да, сэр. А также мадемуазель. Ее зовут мисс Харрис. Я убежден, что как раз тогда, когда лорд Роберт входил в комнату с телефоном, она вошла в дамский туалет. Я заметил, что дамы, которых редко приглашают на танец, часто заходят в туалетные комнаты. И это, — добавил Франсуа, на которого неожиданно накатила волна человеколюбия, — я считаю чрезвычайно трогательным обстоятельством.

— Да, — произнес Аллейн, — это очень трогательно. Стало быть, я прав, утверждая, что вы отправились за виски для двух джентльменов до того, как лорд Роберт пошел в комнату с телефоном, и сразу же после того, как вы принесли, он начал разговаривать по телефону. Затем вас отослал сэр Герберт Каррадос, оставим его, а также мисс Харрис и прочих, кого вы забыли, но кто находился на этаже, и двух джентльменов в другой гостиной. За несколько минут до этого отсюда ушел сэр Дэниел Дэйвидсон. А перед сэром Дэниелом — леди Каррадос, которую он разыскивал. Вы в этом уверены?

— Да, сэр, это запало мне на память, потому что после того, как ее милость ушли, я вошел в комнату с телефоном и увидел, что она оставила там свою сумочку. В этот момент туда пришел и мосье, то есть мистер Димитрий, он увидел сумочку и сказал, что возвратит эту сумочку ее милости. Я сообщил ему, что она ушла вниз, и он отправился туда же, я думаю, по «черной» лестнице.

— Он вписывается между леди Каррадос и сэром Дэниелом. Он возвратился?

— Нет, сэр. Я уверен, сэр, что упомянул всех, кто был на этаже. Дело в том, что в это время почти все гости были за ужином. Хотя, конечно, позднее многие дамы воспользовались туалетной комнатой.

— Понимаю. Теперь об оставшейся части вечера. Больше вы лорда Роберта не видели?

— Нет, сэр. Я оставался наверху до тех пор, пока не ушли все гости. Затем я отнес поднос в буфетную, мосье.

— Это произошло много позже после того, как ушел последний гость?

— Нет, сэр. Если быть точным, сэр, мне кажется, что в холле еще оставались один или двое гостей. Когда я спустился, в буфетной был мосье.

— А сэр Герберт Каррадос тоже был в буфетной?

— Он вышел, когда я вошел туда. И уже после того, как он ушел, мосье заказал себе небольшой ужин.

— Когда вы отправились домой?

— Как я уже объяснил вашему коллеге, в три тридцать, вместе с мосье. Прежде чем мосье лег спать, позвонила полиция.

— Вещи мосье Димитрия, разумеется, несли вы?

— Вещи? У него не было никаких вещей, сэр.

— Хорошо. Полагаю, это все. Вы были необыкновенно полезны и обходительны.

Франсуа выслушал этот комплимент с грацией официанта и проводил Аллейна к выходу.

Аллейн сел в такси. Взглянул на часы. Двадцать минут первого. Фокс, надо надеяться, держит Димитрия до его возвращения. Димитрий! Если Франсуа не лгал, все складывается таким образом, что шансы Димитрия оказаться убийцей увеличились.

«И хуже всего то, — бормотал Аллейн, скребя свой нос, — что, по-моему, Франсуа подрывал его невиновность, не говоря ничего, кроме правды».

Глава 13

Димитрий повреждает себе пальцы

В своем кабинете в Скотленд-Ярде Аллейн застал Димитрия, напряженно беседовавшего с Фоксом. Друг другу их Фокс представил с некоторой торжественностью.

— Это мистер Димитрий. Это старший инспектор Аллейн, ведущий это дело.

— Ах вот как! Полагаю, мы уже встречались, — сказал с поклоном Димитрий. На что Аллейн ответил:

— Я только что возвратился из вашей квартиры, мистер Димитрий. Я отправился к вам, рассчитывая избавить вас от поездки сюда, однако опоздал. Я видел вашего слугу и решился задать ему пару-другую вопросов. Он оказался в высшей степени предупредителен.

Любезно улыбнувшись, Аллейн про себя отметил: «Мрачноват. Легко пьянеет. Все слишком посредственно. И выглядит посредственно. Впрочем, не дурак. Дорого одевается, руки шустрые, часто пользуется лаком для волос. Сентиментален. Уши посажены низко, даже мочек нет. Глаза сидят так, что уже некуда. Монокль, полагаю, ненастоящий. Удерживается ноздрей. Челюсти вставные. Ловкий джентльмен».

— Ваш коллега, — сказал Димитрий, — уже позвонил моему слуге, мистер Аллейн.

— Да, — подтвердил Фокс, — я просто проверил время, когда мистер Димитрий вышел из дома. Я объяснял, что мы прекрасно представляем себе, что мистер Димитрий стремится избежать излишнего шума.

— В моем положении, инспектор, — сказал Димитрий, — этот шум был бы в высшей степени нежелательным. Свой бизнес я создавал целых семь лет, это — бизнес особого рода. Вы же понимаете, у меня предельно добропорядочная клиентура. Могу сказать, порядочнее не бывает. Самое существенное в моем бизнесе — когда клиенты полностью полагаются на мою осмотрительность. И ничего существеннее нет! В моем положении видишь и слышишь очень многое.

— У меня нет в этом сомнений, — произнес Аллейн, смотря на него ровно и спокойно. — Многое из того, что человек не столь рассудительный и менее щепетильный мог бы обратить себе на пользу.

— Сама мысль об этом чудовищна, мистер Аллейн. Какое же должно быть хладнокровие, чтобы спокойно обсуждать столь подлую идею! Но должен сказать вам, что в моем бизнесе следует отметить и великолепные примеры осмотрительности.

— Как и в нашем. Я не стану просить вас пересказывать тут какие-либо скандалы, мистер Димитрий. Мы ограничимся простейшими фактами. Например, вашими собственными перемещениями.

— Моими? — переспросил Димитрий, подняв брови.

— Если вы не против. Нам очень хотелось бы получить какую-либо информацию относительно маленького зеленого будуара на верхней галерее в Марздон-хаус. Там есть телефонный аппарат. Полагаю, вам эта комната знакома?

— Разумеется, — глаза прикрыты, рот вытянулся в узкую линию.

— Вы бывали в этой комнате?

— Постоянно. Я выполняю свою работу, систематически обходя все помещения.

— Время, которое интересует нас, это приблизительно час ночи. Большинство гостей леди Каррадос находились на ужине. Капитан Морис Уитерс и мистер Доналд Поттер, напротив, располагались как раз на этой верхней галерее. Был там и ваш слуга Франсуа. Не вспомните ли, в это время вы туда поднимались?

Димитрий развел руками:

— Такое я вспомнить не в состоянии. Очень прошу меня простить. — Он выронил свой монокль без оправы и принялся крутить его пальцами.

— Давайте я попытаюсь вам помочь. Я выяснил, что в это время вы возвратили леди Каррадос ее сумочку. Вас заметил один из гостей. Мистер Димитрий, где вы обнаружили эту сумочку? Если вы вспомните, возможно, это вам поможет.

Неожиданно Димитрий засунул руки в карманы, и Аллейн тут же понял, что жест этот был ему непривычен. Было заметно, что левой рукой он продолжал даже в кармане крутить стекло монокля.

— Да, это верно. Мне начинает казаться, что сумочка и правда была в комнате, которую вы упомянули. С такими предметами я особенно тщателен. Мой персонал не имеет права прикасаться ни к одной из сумочек, которые почему-либо остались лежать в комнатах. Вы просто не поверите, мистер Аллейн, сколько дам беззаботны к своим сумочкам! Поэтому я ввел правило, что только я могу их возвращать. Таким образом, — с достоинством закончил Димитрий, — только я и несу ответственность.

— Эта ответственность может оказаться и довольно серьезной. Так вот, сумочка лежала в зеленой комнате. Там был еще кто-то?

— Мой слуга Франсуа. Надеюсь, из этой сумочки ничего не пропало? — обеспокоенно спросил Димитрий. — Я попросил ее милость не отказаться и взглянуть на нее.

— У ее милости, — сказал Аллейн, — не возникло жалоб.

— У меня прямо камень с души упал. Я уже, было, усомнился… Да, однако!

— Дело вот в чем, — продолжал Аллейн. — В час ночи из этой маленькой зеленой комнаты позвонил лорд Роберт. Источник моей информации не ваш слуга, мистер Димитрий. Хочу, чтобы это вы усвоили. Я думаю, что в это время он находился внизу. А вы в это время, как сообщил мой информатор, были как раз на этом этаже. Возможно, это произошло сразу после того, как вы подобрали сумочку леди Каррадос.

— Если это и так, то я не слышал ровным счетом ничего, — тут же возразил Димитрий. — Ваш информатор дезинформировал сам себя. Я вообще в этой галерее не видел лорда Роберта. Да я его и не замечал до тех пор, пока он не стал уходить.

— И тогда вы его увидели?

— Да. Он поинтересовался, не видел ли я миссис Хэлкет-Хэккет. Я проинформировал его светлость о том, что она уже ушла.

— Это происходило в холле?

— Да.

— И вы видели, как лорд Роберт уходит? Возникла продолжительная пауза, затем Димитрий сказал:

— Я уже объяснил это вашему коллеге. Поговорив с его светлостью, я направился в буфетную, что на первом этаже. И некоторое время находился там, разговаривая с сэром Гербертом Каррадосом.

Аллейн вынул из своего бумажника листок и передал его Димитрию.

— Это очередность, в которой уходили последние гости. Информацию нашу мы черпали из разных источников. Собрать ее мистеру Фоксу очень помог ваш с ним утренний разговор. Не угодно ли вам просмотреть этот список?

Димитрий проглядел его.

— Это правильно. Насколько я могу припомнить, к этому времени я из холла ушел.

— Тогда, полагаю, вы видели, как у подножия лестницы встретились лорд Роберт и его племянник, мистер Доналд Поттер?

— Ну, едва ли это была встреча. Они не разговаривали.

— Не сложилось ли у вас впечатления, что они избегали друг друга?

— Мистер Аллейн, мы же договорились соблюдать осторожность! Разумеется, это можно истолковать и как серьезную ссору. У меня, во всяком случае, сложилось такое впечатление.

— Хорошо. Далее, прежде чем зайти в буфетную, вы заметили, что миссис Хэлкет-Хэккет, капитан Уитерс, мистер Поттер и сэр Дэниел Дэйвидсон покидали дом раздельно. Именно в таком порядке?

— Да.

— Вы знакомы с капитаном Уитерсом?

— Профессионально? Нет. Полагаю, он не устраивает приемов.

— Кто из буфетной ушел первым — вы или сэр Герберт?

— Этого я и правда не помню. Я особенно долго в буфетной не задерживался.

— Когда вы ушли?

— Я устал, стараясь добиться бесперебойной работы своего персонала, и мой слуга принес мне легкий ужин в официантскую, которую я приспособил под свой офис.

— Спустя какое время это произошло после ухода лорда Роберта?

— В точности не знаю. Думаю, небольшое.

— Франсуа остался в официантской?

— Конечно нет.

— Кто-нибудь еще заходил туда, когда вы там ужинали?

— Не помню.

— Подумайте. Если вы сумеете вспомнить какие-либо обстоятельства вашего ужина в одиночестве, это помогло бы нам в работе и избавило бы вас от дальнейших переживаний.

— Не понимаю вас. Вы стараетесь установить мое алиби в этой в высшей степени прискорбной и огорчительной катастрофе? Но ведь совершенно очевидно, что я был бы просто не в состоянии находиться одновременно и в такси с лордом Робертом Госпелом и в буфетной Марздон-хаус!

— Что заставляет вас думать, мистер Димитрий, что преступление было совершено именно в тот короткий период времени, который вы провели в буфетной?

— Тогда это произошло или позже — разницы никакой. Я по-прежнему готов помогать вам, инспектор, и попытаюсь вспомнить, видел ли кто-нибудь меня в официантской.

— Благодарю вас. Мне кажется, вы присутствовали на концерте из произведений Баха, который третьего июня давал в Констанс-стрит-холл Сермионский квартет?

Молчание, последовавшее за этим вопросом Аллейна, было настолько глубоким, что стремительное тиканье настольных часов просто оглушало. Аллейну пришла в голову фантастическая идея. В комнате было четыре пары часов: Фокса, Димитрия, его собственные и эти маленькие механические, громко стучащие на его письменном столе.

В это время заговорил Димитрий:

— Да, я был на этом концерте. Меня в высшей степени привлекает музыка Баха.

— Не случилось ли вам заметить лорда Роберта на этом концерте?

Наступил такой момент, когда казалось, что часы Димитрия и были самим Димитрием, и вот они открылись, \ а внутри — не механизм, а его лихорадочно пульсирующий мозг: что он скажет — да? нет?

— Я стараюсь припомнить. И мне кажется, я вспоминаю присутствие там его светлости.

— Вы совершенно правы, мистер Димитрий. Он находился совсем неподалеку от вас.

— Когда я слушаю прекрасную музыку, я обращаю мало внимания на внешние обстоятельства.

— Кстати, вы возвратили миссис Хэлкет-Хэккет ее сумочку?

Димитрий неожиданно вскрикнул, и карандаш Фокса замер посреди страницы его блокнота. Димитрий вынул левую руку из кармана и не сводил глаз с пальцев: три капли крови упали на его брюки из полосатой шотландки.

— На вашей руке кровь, мистер Димитрий, — заметил Аллейн.

— Я раздавил монокль, — ответил Димитрий.

— Глубоко? Фокс, на столе где-то должна быть моя сумка, там есть корпия, а в ней пластырь.

— Нет, ничего, — сказал Димитрий. Он обмотал пальцы тончайшим шелковым платком и правой рукой заботливо их сжал. Губы у него побелели.

— Вид крови, — пояснил он, — дурно на меня действует.

— Я настаиваю на том, чтобы вы разрешили мне перевязать вам руку, — сказал Аллейн. Но Димитрий ничего не ответил. Фокс тем временем извлек из сумки йод, корпию и пластырь. Аллейн размотал шелковый платок. Поранены были два пальца, из которых обильно текла кровь. Пока Аллейн их перевязывал, Димитрий прикрыл глаза. Его рука была холодной и влажной.

— Ну вот, — сказал Аллейн, — а вашим платком прикроем кровь, которая производит на вас такое впечатление. Вы очень бледны, мистер Димитрий. Не хотите бренди?

— Нет-нет, благодарю вас.

— Вам лучше?

— Я не очень хорошо себя чувствую, так что прошу извинить меня.

— Разумеется. Так вы не ответили на мой последний вопрос. Вы возвратили миссис Хэлкет-Хэккет ее сумочку?

— Я вас не понимаю. Мы же говорили о сумочке леди Каррадос.

— А теперь мы говорим о сумочке миссис Хэлкет-Хэккет, которую вы вынули из софы во время концерта Сермионского квартета. Вы это отрицаете?

— Я отказываюсь продолжать этот разговор. Я больше не отвечу ни на один вопрос без консультаций со своим солиситором.74 Это окончательно.

Он поднялся с места. Встали и Аллейн с Фоксом.

— Очень хорошо, — сказал Аллейн. — Мне придется, мистер Димитрий, вас вызывать и еще, и еще, и, осмелюсь предположить, не один еще раз. Фокс, не проводите ли вы мистера Димитрия?

Как только за ними закрылась дверь, Аллейн позвонил по телефону:

— Мой допрашиваемый ушел. Возможно, он возьмет такси. Кто к нему приклеится?

— Андерсон сменит Керу, сэр.

— Попросите его дать о себе знать, когда представится случай, но особенно пусть не рискует. Это важно.

— Слушаюсь, мистер Аллейн.

Аллейн дождался возвращения Фокса. Фокс вошел, ухмыляясь.

— Любо-дорого было посмотреть, в каком он теперь состоянии, мистер Аллейн. Он не знает, куда ему сейчас деться — в Мэйфэр, Сохо или Уэндсфорт.75

— Нам еще многое предстоит сделать прежде, чем он попадет в Уэндсфорт. Как нам убедить женщин вроде миссис Хэлкет-Хэккет не поддаваться шантажистам? На это жизни не хватит, если только…

— Если только что?

— Если только не возникнет альтернатива, куда более неприятная. Как вы полагаете, Фокс, насколько это реально: Димитрий заказывает себе за счет сэра Герберта небольшой ужин с икрой и шампанским, Франсуа приносит этот ужин ему в официантскую, и, стоит Франсуа выйти за дверь, Димитрий стремительно, надев шелковую шляпу и плащ, выскакивает через заднюю дверь и успевает поймать в тумане лорда Роберта, говорит ему первое, что приходит в голову, то есть просит подвезти, и уезжает. Способны ли вы проглотить столь невероятную историю, а если способны, то, возможно, ваш железный желудок готов и на большее — переварить другую идею: исполнив свое убийство с последующим маскарадом, Димитрий возвращается в Марздон-хаус и усаживается доедать свой ужин, притом что никто и ничего необыкновенного не заметил?

— Когда вы, сэр, излагаете все это подобным образом, оно звучит, конечно, анекдотически. Но так ли уж это невозможно?

— М-да, этого мы не знаем. Рост у него примерно совпадает. У меня сильное подозрение, Фокс, что эту игру с шантажом Димитрий ведет не от себя. Но нам не следует поддаваться сильным подозрениям, поэтому пока это опустим. Если в этой игре участвует еще один мерзавец, они постараются установить контакт. И в этом отношении мы должны что-то предпринять. Сколько сейчас времени? Час. В два у меня свидание с сэром Дэниелом, и я еще буду должен зайти к помощнику комиссара. Пошли?

— Сначала мне еще придется поработать над досье. Надо найти время и выслушать того парня с Лисерхед. Вам следует пойти позавтракать, мистер Аллейн. Когда вы в последний раз что-нибудь ели?

— Не знаю. Послушайте…

— Вы завтракали? — спросил Фокс, надевая очки и открывая папку.

— Господи! Фокс, я же не оранжерейная лилия!

— Для вас, сэр, это не рядовое дело. Здесь замешаны и личные интересы, называйте это как угодно, и вы поступаете очень неразумно, испытывая и перегружая свою нервную систему.

Фокс взглянул на Аллейна поверх очков, помусолил палец и перевернул страницу.

— Боже мой, — сказал Аллейн, — да когда поворачиваешь колесо, помнишь ли, что там, на другой стороне? Если бы я не видел его так часто! Фокс, он же был как дитя. Сущее дитя.

— Да, — отозвался Фокс. — Дело это скверное. Поэтому личные чувства в сторону. Если вы сейчас направитесь к помощнику комиссара, мистер Аллейн, то, прежде чем пойти к сэру Дэниелу Дэйвидсону, я бы с удовольствием присоединился к вам на ленче.

— Ладно, черт с вами! Встречаемся внизу через четверть часа.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Фокс. — Мне будет очень приятно.

Спустя двадцать минут он восседал во главе стола на ленче с Аллейном с тем ощущением невозмутимого превосходства, какое присуще нянькам. К Сент-Люк-Чамберс, на Харли-стрит, они прибыли ровно к двум часам. Они сидели в приемной, щедро оделенные свежими журналами. Фокс с серьезным видом изучал «Панч», тогда как Аллейн всячески демонстрировал свой интерес к брошюре, призывающей жертвовать одежду и деньги Центру китайской медицины. Через пару минут секретарша сообщила им, что сэр Дэниел желает их принять, и указала им на его кабинет для консультаций.

— Сэр Дэниел, к вам джентльмены из Скотленд-Ярда, мистер Аллейн и мистер Фокс.

Дэйвидсон, который, судя по всему, поджидал их, глядя в окно, уже шел к ним и пожал обоим руки.

— Очень мило с вашей стороны навестить меня, — сообщил он. — Я же сказал по телефону, что готов сотрудничать со Скотленд-Ярдом, где вам будет угодно. Присаживайтесь.

Они сели. Аллейн оглядел кабинет, и он ему понравился. Это была миленькая комнатка со светло-зелеными стенами, адамовским камином и посеребренными занавесками. Над каминной доской висел радостный пейзаж знаменитого живописца. Шелковый молельный коврик, не испортивший бы и стену коллекционера, использовался в обычных повседневных целях перед камином. В качестве стола сэр Дэниел приспособил спинет;76 его чернильный прибор помнил еще времена, когда на посыпаемой песком бумаге запечатлевались звучные фразы, каллиграфически процарапываемые гусиным пером. На столе, прямо перед сэром Дэниелом, на него глядел конь из китайской керамики цвета пурпурной розы. Превосходный, требующий немалых расходов кабинет, где всюду давалось понять, что состоятельные пациенты не остались неблагодарными. Самый высокопоставленный, если и не самый богатый из всех них, смотрел из серебряной рамки в позе невыразительной, но величественной.

Сам сэр Дэниел выглядел истинным лондонским щеголем, а ярковатый галстук придавал его изящной голове с темными волосами легкую экзотичность, и казалось, что ни в каком ином месте сидеть он просто не мог. Он устроился за столом, сцепил пальцы и с нескрываемым любопытством взглянул на Аллейна.

— Вы, разумеется, Родерик Аллейн? — спросил он.

— Да.

— Я читал вашу книгу.

— Вы увлекаетесь криминалистикой? — улыбнувшись, поинтересовался Аллейн.

— До безумия! Я с трудом признаюсь вам в этом, потому что представляю, сколь часто вам приходится отбиваться от энтузиазма дилетантов. Мне тоже. «Ах, сэр Дэниел, просто уму непостижимо, как вы проникаете в души людей!» Господи, при чем здесь души? Достанет и желудков! Но нередко я вполне серьезно раздумываю, а не заняться ли мне судебной медициной!

— Но в таком случае мы потеряли бы великого эксперта, — заметил Аллейн.

— Звучит очень лестно, но, боюсь, не соответствует истине. Я слишком нетерпелив и привязываюсь к людям. Вот как в этом деле. Лорд Роберт был моим другом, и я оказался бы попросту неспособным взглянуть на него сторонним взором.

— Если вы имеете в виду, — возразил Аллейн, — что не испытываете к его убийце добрых чувств, то не испытываем их и мы, не так ли, Фокс?

— Нет, сэр, уж мы-то не испытываем.

На мгновение блестящие глаза Дэйвидсона задержались на Фоксе. Лишь скользнув по нему взглядом, доктор, казалось, включил и его в тесный кружок своей доверительности и внимания. «В то же время, — подумал Аллейн, — ему нелегко. Он не представляет себе, с чего начать», и вслух произнес:

— С вашей стороны было очень любезно позвонить нам и предложить свою помощь.

— Да, — кивнул Дэйвидсон. — Да, я это сделал, — он взял чрезвычайно красивое пресс-папье из нефрита и снова положил его на стол. — Даже не знаю, с чего начать, — он бросил на Аллейна оценивающий и даже насмешливый взгляд. — Я оказался в незавидной позиции человека, который одним из последних видел лорда Роберта.

С нескрываемой неприязнью Дэйвидсон следил, как Фокс вынимает свой блокнот.

— Когда вы его видели? — спросил Аллейн.

— В холле, непосредственно перед тем, как уйти.

— Как я понимаю, вы ушли после миссис Хэлкет-Хэккет, капитана Уитерса и мистера Доналда Поттера, уходивших каждый в отдельности и примерно в три тридцать.

От удивления у Дэйвидсона отвисла челюсть, он даже расцепил свои прекрасные пальцы.

— Вы не поверите, — сказал он, — но мне пришлось испытать немалую внутреннюю борьбу, прежде чем я решился признать это.

— Но почему?

И вновь этот едкий взгляд.

— Я вообще не хотел высовываться. То есть вообще. Мы — паразиты и скверно чувствуем себя, когда выступаем на процессах, связанных с убийством. Причем чем дольше такой процесс, тем сквернее. Кстати, полагаю, это действительно дело об убийстве? Сомнений никаких? Или мне не следует спрашивать?

— Почему не следует? Спрашивайте. По-видимому, был задушен.

— Задушен? — Дэйвидсон нагнулся вперед и вцепился пальцами в стол. Выражение его лица, как заметил Аллейн, претерпело едва уловимые изменения — так случается с теми, кто принимает услышанное на собственный счет. — Боже мой! — воскликнул Дэйвидсон. — Но ведь он же не Дездемона! Почему он не поднял шума? На нем остались следы?

— Нет. Никаких следов насилия.

— Никаких? А кто производил аутопсию?

— Кертис. Он наш эксперт.

— Кертис, Кертис… Ну да, конечно. Но как он объясняет отсутствие насилия? Сердце? С сердцем у него было неважно.

— Откуда вам это известно, сэр Дэниел?

— Дражайший, я тщательным образом осматривал его три недели назад!

— Вы! — воскликнул Аллейн. — Очень интересно. И что же вы обнаружили?

— Ничего утешительного. Явные признаки ожирения. Я прописал ему, как чумы, избегать курения сигар, воздерживаться от общественных функций и отдыхать два часа ежедневно. Я решительно настаивал, чтобы он ни на что не обращал внимания. Тем не менее, мой дорогой мистер Аллейн, состояние его сердца вовсе не таково, чтобы в любой момент ожидать неспровоцированного приступа. Разумеется, борьба могла его спровоцировать, но вы же говорите мне, что следы борьбы отсутствуют.

— Его ударили.

— Ударили? Почему же вы не сказали это сразу? А, это я не дал вам этой возможности. Понимаю. И преспокойно задушили? Как чудовищно и как хитроумно!

— Состояние сердца могло ускорить фатальный итог?

— Я бы сказал, да. Несомненно.

Внезапно Дэйвидсон запустил пальцы в свои живописные волосы.

— Этим отвратительным, непередаваемо отвратительным преступлением я оказался потрясен более, чем даже мог предположить. Мистер Аллейн, я испытывал к лорду Роберту глубочайшее уважение, и его невозможно преувеличить. Он казался комичным, эдаким аристократическим шутником, но с поразительным запасом обаяния. Но разве это исчерпывает его? Он обладал острым умом. В беседе он постигал все, даже невысказанное, и ум его был и тонок и силен. Я — человек из народа. Конечно, я обожаю своих изысканных друзей и понимаю — Christo mio,77 разве не так? — своих утонченных пациентов! Но в душе мне с ними не свободно. А вот с лордом Робертом мне было свободно. Я раскрывался перед ним, но потом стыда за это я не испытывал.

— Вы не только признаетесь в этом, но и делаете ему большой комплимент, — сказал Аллейн.

— А почему бы и нет? Послушайте! Если бы это был не он, неужели вы полагаете, что я сделал бы что-то подобное? Я бы сидел тихо и приговаривал, что il ne faut pas reveiller le chat qui dort,78 и уповал бы на то, что никто не вспомнит, что в то утро я стоял в холле Марздон-хаус и следил за тем, что лорд Роберт делает у подножия лестницы. Но раз уж это он, я собрался с духом и сделал благородный жест, обратившись к вам с информацией, которая у вас и без меня имелась. Что ж, Cros Jean en remontre a son cure!79

— He совсем так, — возразил Аллейн. — Это не une vieille histoire.80 Вы еще в состоянии блеснуть всеми мыслимыми добродетелями. Я стремлюсь добиться точного представления об этих последних минутах в холле. У нас есть порядок ухода гостей, но вовсе не характер этого ухода. Неужели вы не можете нарисовать нам до деталей точную картину?

— А! — Дэйвидсон насупился. — Тогда вы должны дать мне время, чтобы я выстроил все факты. До деталей точная картина? Сейчас, подождите, — он закрыл глаза, и правой рукой принялся ощупывать резные бока пресс-папье. Эти неторопливые движения пальцев тотчас привлекли внимание Аллейна. Кончики пальцев до того нежно касались холодного нефрита, точно он был не холодным, а теплым и живым. Аллейн подумал: «Он влюблен в принадлежащие ему красивые вещи» — и решил получше изучить этого poseur,81 называющего себя человеком из народа и оснащающего свою речь французскими и итальянскими словечками, ведущего себя с откровенной театральностью и с театрализованной откровенностью.

Дэйвидсон открыл глаза. Эффект оказался поразительным. Эти глаза были необыкновенными. Светло-серая, до удивления широкая радужная оболочка была окаймлена черной полосой и окружала ярко-черный зрачок. «Держу пари, что этим трюком он воздействует на пациентов, — пришло на ум Аллейну, и он заметил, что Дэйвидсон улыбается. — Черт бы его побрал, он читает мои мысли!» Ему пришлось в ответ также улыбнуться, словно они с Дэйвидсоном потешались над одной и той же забавной тайной.

— Фокс, запишите это, — сказал Аллейн.

— Непременно, сэр, — ответил Фокс.

— Как вы заметили, — начал Дэйвидсон, — у меня есть склонность к театральности. Поэтому позвольте мне разыграть перед вами эту сценку, как если бы мы следили за ней из-за рампы. С хозяином и хозяйкой я попрощался там, где оба лестничных пролета соединяются в одну галерею в стороне от бальной залы. Я спускаюсь по левому лестничному пролету, размышляя о своих преклонных годах и мечтая о постели. По всему холлу там и сям стоят группки людей; в пальто, в плащах, они готовы к выходу.

Уже и сам огромный дом, кажется, чувствует себя утомленным и слегка подгулявшим. Кому-то почудится аромат увядших цветов, кому-то — тяжелый дух недопитого шампанского. И впрямь, то было время уходить. Среди уходящих гостей я приметил некую престарелую даму, которой я хотел не попадаться на глаза. Она богата, одна из наиболее выгодных моих пациенток, но у нее есть один существенный недостаток — непрерывное состояние хронического, осложненного, острого словесного поноса. Весь вечер я только тем и занимался, что лечил это ее заболевание, и, не имея ни малейшего желания залезать еще и в ее автомобиль, я стремглав бросился в мужской гардероб. Где я и провел несколько минут, оттягивая время. Здесь было одно неудобство: в гардеробной уединились люди, которым крайне необходимо было помещение для частного разговора.

— Кто это был? — спросил Аллейн.

— Некий капитан Уитерс, только что прибывший в город, и этот приятный молодой человек, Доналд Поттер. Оба они замолчали и посмотрели на меня. Я сделал вид, что меня занимают только мои пальто и шляпа. Дав на «чай» гардеробщику, я принялся болтать с ним. Попытался я поговорить и с Доналдом Поттером, но по чрезвычайно холодному приему понял, что уместнее всего мне было бы уйти. Люси Лорример! Tiens,82 я иду!

— А, понятно, — заметил Аллейн, — насчет Люси Лорример я в курсе дела.

— Что за женщина! Она еще там что-то выкрикивала. Я замотался шарфом и постарался спрятаться между дверями, чтобы дождаться, пока она уйдет. От нечего делать я принялся следить за другими в холле. У лестницы стоял этот grand seigneur83 наших желудков.

— Кто это?

— Человек, который руководит всеми этими мероприятиями. Как же его звали?

— Димитрий?

— Да! Димитрий. Он стоит, как бы имитируя хозяина. Выходит группа молодых людей. За ними следует женщина постарше, в одиночестве она спускается с лестницы и проскальзывает в двери прямо в уличный туман. Этот туман, он был удивительно странным.

— Эта женщина постарше — не миссис Хэлкет-Хэккет?

— Да. Именно она, — сказал Дэйвидсон как бы между прочим.

— Миссис Хэлкет-Хэккет также ваша пациентка, сэр Дэниел?

— Да, так уж случилось, что она моя пациентка.

— А почему она ушла в одиночестве? Где ее супруг, и разве на ее попечении не находилась дебютантка?

— Ее протеже — к несчастью, она оказалась une jeune fille un peu farouche84 — еще в начале вечера стала жертвой зубной боли, и генерал ее увел. Я слышал, как лорд Роберт предложил проводить домой миссис Хэлкет-Хэккет.

— Почему же он этого не сделал?

— Наверное потому, что они разминулись.

— Ну а на самом деле? Сэр Дэниел, ведь, в сущности, вы так не думаете?

— Конечно нет, но я не сплетничаю о своих пациентах.

— Мне нет нужды уверять вас, что мы будем крайне осмотрительны. Помните, что вы сказали о вашем отношении к этому делу.

— Помню. Ладно. Только, ради бога, я буду вам больше чем признателен, если вы не станете упоминать мою фамилию на последующих допросах. Продолжаю свое повествование. Итак, кутаясь в горностай, миссис Хэлкет-Хэккет спокойно оглядывает холл и через двери проскальзывает в ночь. Что-то в ее манерах привлекает мое внимание, и я смотрю ей вслед, но в этот момент кто-то так сильно толкает меня, что мне приходится сделать несколько шагов вперед, дабы не упасть. Это оказывается капитан Уитерс, выходящий из гардеробной позади меня.

Я ожидаю извинений, но вместо этого вижу, как, стиснув зубы и выпучив крайне неприятные глаза — никогда не доверял людям с белыми ресницами, — он неотрывно смотрит на верх лестницы. Он даже не сознает собственной неучтивости, его внимание сосредоточено на лорде Роберте Госпеле, который начинает спускаться по ступенькам. Выражение лица у этого капитана Уитерса настолько необычно, что я, в свою очередь, тоже забываю о нашем столкновении. Я слышу его дыхание. Секундное промедление, и вот он прокладывает себе дорогу среди болтающей молодежи и уходит.

— Вы полагаете, что Уитерс преследовал миссис Хэлкет-Хэккет?

— Причин так думать у меня нет, но я так думаю.

— Дальше.

— Дальше? Что ж, мистер Аллейн, я собираюсь с духом и направляюсь к дверям. Но не успеваю я сделать и трех шагов, как из буфетной выходят молодой Доналд Поттер и Бриджет О'Брайен. У подножия лестницы они наталкиваются на лорда Роберта.

— Да? — переспросил Аллейн, видя, что Дэйвидсон замолчал.

— Доналд Поттер, — вновь заговорил он, — разумеется, прощается с Бриджет и также направляется к выходу.

— Ни слова не сказав своему дяде?

— Да.

— А лорд Роберт?

— Лорд Роберт своим пронзительным, необыкновенно высоким голосом спрашивает у Димитрия, не видел ли он миссис Хэлкет-Хэккет. Я как сейчас вижу и слышу его — собственно, это последнее, что я там увидел и услышал, прежде чем двойные двери захлопнулись за мной.

Глава 14

Дэйвидсон отступает

— Сценка довольно колоритная, — сказал Аллейн.

— В конце концов, прошло не так уж много времени, — ответил Дэйвидсон.

— Выйдя из дома, вы на улице больше никого не заметили, или все уже разошлись?

— Вместе со мной выходила группа молодых людей. Обычная суета по поводу такси, объяснение с фонарными лакеями и швейцарами. Ох эти фонарщики! Они действительно — напоминание о былом великолепии.85 Когда прыгающие огни их фонарей выхватывают из темноты бледные, почти шальные физиономии натанцевавшихся до упаду гостей, так и кажется, что сейчас по ступеням сойдет сама Миламент, а такси превратятся в портшезы. Однако долой фантазии! Мне не след отвлекаться на них. Швейцар вызвал три такси, и группа молодежи тотчас заполнила их. Он уже принялся подзывать такси для меня, как вдруг к своему ужасу я увидел на другой стороне улицы «роллс-ройс». Стекло было опушено, и в нем, точно гримасничающая сивилла, виднелась Люси Лорример. «Сэр Дэниел! Сэр Дэниел!» Я повыше натянул шарф, но тщетно — услужливый лакей мне тут же напомнил: «Сэр, вас леди зовет». Все, что оставалось, — пересечь улицу. «Сэр Дэниел! Сэр Дэниел! Я жду вас. Есть нечто крайне важное. Я отвезу вас домой и по дороге расскажу…» Невозможная женщина. Я же знаю, что имеется в виду. У нее постоянно где-то болит, а где — неизвестно, и как тут ей не воспользоваться удобным моментом для консультации со мной! Я должен идти. Она прямо-таки агонизирует. Я лихорадочно размышляю, и к тому моменту, когда я подхожу к машине, я уже знаю, что сказать. «Леди Лорример… не могу сейчас уделить вам внимание… премьер-министр… у него внезапное недомогание…», и, пока она переваривает услышанное, я поворачиваюсь и, точно заяц, уношусь в туман.

В первый раз со времени происшедшей трагедии Аллейн засмеялся. Дэйвидсон озорно взглянул на него и продолжил свою историю:

— Я бегу, как не бегал со времен моего детства в Гренобле, слыша позади голос, который, конечно же, предлагает мне довезти меня на Даунинг-стрит быстрее ветра. К счастью, туман густеет. По пути я начал оглядываться в поисках такси. Впрочем, тщетных. Я услышал звук автомобиля и спрятался в тень. Мимо проехал «роллс-ройс». Я вышел из укрытия. Наконец такси! Оно двигается где-то сзади. Вижу еле брезжущий свет фар. Слышу плохо различимые голоса. Вот такси остановилось, потом едет в мою сторону. Занято! Mon Dieu, ну и ночка! Я шел и уговаривал себя, что рано или поздно, но такси найду. Ничего похожего! К этому времени, полагаю, разошлись уже все гости. Бог знает который час, несколько такси мне встречаются, но все заняты. Я шел от Белгрэйв-сквер до Кадоген-Гарденс и уверяю вас, дорогой мистер Аллейн, никогда так не наслаждался прогулкой. Я чувствовал себя клоуном средних лет в поисках приключений. И то, что я не нашел ни одного, не имеет ни малейшего значения.

— Если я не слишком ошибаюсь, — сказал Аллейн, — от приключения вас отделял миг. Да и приключение, наверное, не то слово. Полагаю, мимо вас, сэр Дэниел, проехала трагедия, а вы ее не узнали.

— Да, — ответил Дэйвидсон, и голос его внезапно упал. — Да, я верю, что вы, по всей видимости, правы. Это вовсе не забавно.

— Это было такси. Какой дорогой вы пошли, сбежав от леди Лорример?

— Направо.

— Сколько вы прошли прежде, чем услышали такси?

— Понятия не имею. Это невозможно определить. Сотни четыре ярдов. Не так уж далеко, потому что я еще останавливался и прятался от Люси Лорример.

— Вы сказали, что слышали голоса. Вы узнали их? Дэйвидсон помолчал, задумчиво глядя на Аллейна.

— Понимаю, как это важно, — проговорил он наконец, — и прямо-таки боюсь отвечать. Мистер Аллейн, могу сказать только одно: я правда не слышал слов, но когда эти голоса донеслись до меня сквозь туман, я сначала решил, что один из них женский, но потом отказался от этой мысли и понял, что он принадлежит мужчине. Просто у него был высокий голос.

— А другой?

— Ну этот-то был безусловно мужской.

— Не припомните ли еще что-нибудь — все, что хотите, — в этом происшествии.

— Нет, ничего. Кроме, разве, того, что, когда такси проехало мимо, я подумал, что оба пассажира — мужчины.

— Так. Вы подпишете нам показания?

— Об этих поисках такси? Разумеется.

— Не могли бы вы сказать мне, кто оставался в Марздон-хаус, когда вы уходили оттуда?

— После шумной группы молодежи, ушедшей одновременно со мной, там оставалось очень мало народу. Дайте подумать. Там был сильно подвыпивший молодой человек. Мне кажется, его зовут Персиваль, он вышел из буфетной прямо передо мной и направился в гардеробную. Кто-то и еще был. Кто же? Ах, да, там была странная маленькая дама — по-моему, она чувствовала себя не в своей тарелке. Я ее еще раньше приметил. Она ничем особенным не выделялась и не привлекла бы внимания, если бы не то обстоятельство, что почти всегда она была одна. Она в очках. Вот, пожалуй, все, что я могу сказать вам о ней. Да, и еще то, что я видел, как она танцевала с лордом Робертом. Вспоминаю, что она смотрела, как он спускается по лестнице. Возможно, она была по-своему признательна ему. Она могла бы вызвать и сочувствие, если бы не ее невозмутимость. Я бы не удивился, если бы оказалось, что она работает в этом доме. Возможно, бывшая гувернантка Бриджет, возможно, компаньонка леди Каррадос. Мне кажется, я даже встречал ее на этом балу. Но где? Не помню.

— Бал, полагаю, получился в высшей степени удачным?

— Да. Леди Каррадос родилась под звездой гостеприимства. Я никогда не переставал удивляться, почему один бал проходит на редкость успешно, а другой с тем же оркестром, с тем же постановщиком, с теми же дамами — на редкость неудачно. Надо сказать, что леди Каррадос прошлой ночью неважно себя чувствовала.

— Вы имеете в виду, что ей было нехорошо?

— Значит, вы слышали об этом. Мы постарались не поднимать шума. Да, как и все матери, она сильно переутомилась.

— Она по поводу чего-то переживала, как вы думаете? — спросил Аллейн и, увидев, как поднялись брови Дэйвидсона, добавил: — Тут все имеет значение. Иначе я не спросил бы.

— Должен сознаться, не могу себе представить, каким образом недомогание леди Каррадос может иметь хоть что-то общее со смертью лорда Роберта Госпела. У нее нервное истощение, и она чувствовала себя морально угнетенной. Как бы то ни было, а ничего хорошего ей это не принесет, — добавил Дэйвидсон словно про себя.

— Видите ли, — сказал Аллейн, — в делах подобного рода приходится рассматривать любое, в том числе предполагаемое, отклонение от нормы. Согласен, в данном случае отклонение может быть и совершенно несущественным. Но, увы, так будет со многими фактами, которые нам удастся выяснить. Если их нельзя будет привести во взаимное соответствие, значит, от них придется отказаться. Это обычная практика.

— Не спорю. Ну-с, могу вам только сказать, что я заметил недомогание леди Каррадос, порекомендовал ей пойти и прилечь в женской гардеробной, которая, как я понял, располагалась наверху, и прислать за мной служанку, если во мне возникнет надобность. Так как ко мне никого не прислали, я сам принялся ее разыскивать, но найти не смог. Позже она подошла ко мне и сказала, что чувствует себя лучше и не надо о ней беспокоиться.

— Сэр Дэниел, пришлось ли вам видеть, как этот поставщик, Димитрий, возвращал леди Каррадос ее сумочку?

— Нет, не помню. А что?

— Я слышал, что прошлой ночью в какой-то момент она решила, что потеряла ее, и была чрезвычайно расстроена.

— Мне она ничего об этом не говорила. Это вполне могло сказаться на ее самочувствии. Сумочку я видел. У нее необыкновенно изящная застежка с изумрудами и рубинами старой итальянской работы — чересчур изысканное украшение для абсолютно безвкусной вещицы. Но сейчас у людей нет никакого вкуса к гармоничным украшениям. Никакого.

— Я обратил внимание на эту вашу лошадь. Вы, разумеется, истинный знаток прекрасного. Простите, если я на миг отвлекся от дела — но солнечный луч так эффектно высветил эту лошадку! Красная роза и охра! У меня страсть к керамике.

Лицо Дэйвидсона прояснилось, и он с жаром принялся рассказывать о том, при каких обстоятельствах он приобрел свою лошадку. Он прикасался к ней, точно к розе. Они с Аллейном окунулись в трехтысячелетнюю историю золотой эпохи гончарного дела, а инспектор Фокс сидел молчаливо с видом доблестного Кортеса,86 держа на коленях свой открытый блокнот, и на его широком серьезном лице сохранялось выражение спокойной терпимости.

— …что же до Бенвенуто, — продолжал Дэйвидсон, погруженный в итальянский Ренессанс, — то в одной из комнат Марздон-хаус прошлой ночью я видел, если я, конечно, не полный идиот, подлинный медальон Челлини. И, дорогой Аллейн, как вы полагаете, где он находился? Хватит ли у вас фантазии вообразить, куда его поместили?

— Не имею понятия, — ответил улыбающийся Аллейн.

— Он был вделан и, заметьте, намертво, в механически поворачивающуюся позолоченную шкатулку с невероятным алмазным замком и окружен бриллиантами. Нет сомнения, что это кощунственное вместилище предназначалось для сигарет.

— И где же этот кошмар располагался? — спросил Аллейн.

— Во всех других отношениях очаровательной зеленой гостиной.

— Наверху?

— Именно. Взгляните сами на эту шкатулку — на такое чудо стоит посмотреть.

— Вы были в этой комнате?

— Когда же… Дайте вспомнить. Должно быть, в половине двенадцатого. Накануне днем у меня было срочное дело, и санитар позвонил мне туда с сообщением.

— И более вы туда не заходили?

— Нет. Думаю, что нет. Нет-нет, не заходил.

— А вам не доводилось, — настаивал Аллейн, — слышать телефонный разговор лорда Роберта из этой же комнаты?

— Нет. Я вообще туда не возвращался. Но гостиная очаровательна. Над каминной доской — Грез, а на десертном столике — три-четыре очень миленькие вещички. И в такой-то обстановке — это дьявольское преступление. Я не могу себе представить, чтобы человек, у которого достало вкуса на другие предметы, мог позволить себе такой ужас, как вделанный — и, конечно, намертво закрепленный — медальон Бенвенуто, и какой медальон! И куда! В свою полную противоположность — в мерзкую коробку для сигарет!

— Да уж! — согласился Аллейн. — Раз уж заговорили о сигаретах — какой портсигар был у вас в ту ночь?

— Ох! — поразительные глаза Дэйвидсона, казалось, дырявили его насквозь. — Какой порт… — он помолчал, потом пробормотал: — Ну, вы даете! Да, понимаю. След на виске.

— Именно, — сказал Аллейн.

Дэйвидсон вынул из кармана плоский серебряный портсигар. Это был превосходный портсигар сдвигающейся конструкции и имел скошенные края. Его гладкая поверхность сверкала, точно зеркало в рамке тонко обработанных боков. Дэйвидсон передал его Аллейну.

— Видите ли, я вовсе не презираю современность. Аллейн осмотрел портсигар и поскреб пальцами по обточенному боку.

— Им можно нанести сильный удар, — резко заметил Дэйвидсон.

— Можно, — отозвался Аллейн, — но тогда его обточенная поверхность оставила бы порошковый след, а этого, насколько я понимаю, не произошло.

— Никогда не поверил бы, что могу с облегчением вздохнуть, — сказал Дэйвидсон. Он помедлил и, бросив нервный взгляд на Фокса, добавил: — Полагаю, у меня нет алиби?

— Ну да, — сказал Аллейн, — я тоже полагаю, что его нет, но думаю, это вас не должно беспокоить. Шофер такси может помнить, когда проезжал мимо вас.

— Там был дьявольский туман, — раздраженно заметил Дэйвидсон, — так что он мог и не заметить.

— Во всяком случае, — продолжал Аллейн, — не надо портить себе нервы. На это всегда есть Люси Лорример.

— Она действительно есть всегда. Сегодня утром она звонила уже трижды.

— Вот видите. Я ее тоже должен проведать. Так что не беспокойтесь. Вы сообщили нам чрезвычайно полезную информацию. Так, Фокс?

— Да, сэр. Своего рода подтверждение того, что у нас уже имелось.

— Фокс, вы ничего не хотите спросить у сэра Дэниела?

— Нет, мистер Аллейн, благодарю вас. Вы затронули практически все, что следовало. Разве что…

— Да? — встрепенулся Дэйвидсон. — Слушаю вас, мистер Фокс.

— Было бы крайне любопытно, сэр Дэниел, знать ваше мнение относительно того, сколько времени при подобных обстоятельствах остается живым человек со здоровьем лорда Роберта Госпела?

— М-да, — проронил Дэйвидсон и повторил это «м-да», но уже профессиональным тоном. — Нелегко ответить вам на подобный вопрос. Если убийца полностью перекрыл доступ воздуха в легкие, здоровый человек вытерпит четыре минуты. Если же состояние здоровья таково, какое было, по моему убеждению, в данном случае, то крайне сомнительно, чтобы он протянул четыре минуты. Жизнь могла начать затухать уже менее чем через две минуты. Мог он умереть и практически тотчас.

— Понятно. Благодарю вас, сэр.

— Предположим, — сказал Аллейн, — убийца обладал некоторыми познаниями в медицине и был в курсе дела относительно состояния здоровья лорда Роберта. Мог ли он оценить, сколько времени ему понадобится?

— На этот вопрос еще труднее ответить. Его некоторые познания могут не включать удушье. Я бы сказал, что любой первокурсник наверняка понял бы, что больное сердце в таких условиях не выдержит куда быстрее. Это и санитарка знает. Да, я убежден, для этого не нужно быть профессионалом. Другими словами, время должно быть определено в две-три минуты, не более.

— Да. Благодарю вас. Аллейн поднялся.

— Теперь, полагаю, и в самом деле все. Мы подготовим вам на подпись показания, если вы не против. Поверьте, мы охотно представляем себе, как в сложившихся чрезвычайных обстоятельствах вам трудно было говорить о своих пациентах. Этот неприятный документ мы составим в максимально осторожных выражениях.

— Не сомневаюсь в этом. Мистер Аллейн, я вспомнил, как лорд Роберт сказал мне, что у него есть близкий друг в Скотленд-Ярде. Ведь это вы и есть? Я же вижу, что это вы. Не сочтите за дерзость этот мой вопрос. Я уверен, что вместе со всеми его друзьями вы переживали эту потерю. Расследуя это дело, вы не очень-то считаетесь с растратой собственной нервной энергии. Понятно, что говорить вам все это совершенно бесполезно, но я медик и о нервах кое-что знаю. Сейчас вы подчиняете себя предельно строгому режиму. Не перебарщивайте.

— То, что я обычно ему и говорю, — неожиданно сказал Фокс.

Дэйвидсон посмотрел на него с искренней признательностью.

— Я вижу, мы понимаем друг друга, мистер Фокс.

— Вы оба очень добры, — сказал Аллейн, усмехнувшись, — но я вовсе не оранжерейный цветок. Прощайте, сэр Дэниел, очень вам признательны.

Они обменялись рукопожатиями, и Фокс с Аллейном вышли.

— Куда теперь? — спросил Фокс.

— Думаю, нам следует взглянуть на Марздон-хаус. К этому часу Бэйли должен уже все закончить. Оттуда я сделаю звонок, и увидим, удастся мне договориться о свидании с семейством Каррадос en masse87 или нет. Кстати, это будет нелегко. По-видимому, уже нет сомнений, что леди Каррадос — одна из жертв шантажа. Сам Каррадос — тип тяжелого, неприятного старого сноба, надутого как индюк. Полицейское расследование, несомненно, всколыхнет в нем все худшие качества. Он из тех, кто не останавливается ни перед чем, чтобы избежать нежелательной огласки. Нам придется вести себя с величайшей осторожностью, если мы не хотим, чтобы он сделал из нас посмешище и спутал нам все планы.

По пути к Марздон-хаус они обсудили свидетельства Дэйвидсона.

— Если задуматься, это звучит подозрительно, — размышлял Фокс. — Сэр Дэниел видит это такси и не хочет это фиксировать; а внутри он же видит и лорда Роберта и человека, который явно намеревается его убить. Он должен был сразу же взяться за дело. В конце концов у него было не так уж много времени.

— Нет, — возразил Аллейн. — Время здесь очень важный фактор.

— А как вы точно представляете себе, сэр, его подготовку к делу?

— Мне кажется, они сидели рядышком. Убийца вытаскивает свой портсигар — если это на самом деле был портсигар. Возможно, что-то говорит, чтобы заставить лорда Роберта нагнуться вперед и заглянуть в окно. Он заносит руку сзади и сильно бьет лорда Роберта в висок углом портсигара — на это указывает характер раны. Лорд Роберт тяжело заваливается назад. Рукой в перчатке убийца зажимает ему рот и нос — не сильно, но наглухо. Когда рот открывается, он забивает его материей и проталкивает ее все дальше в горло. Другой рукой он продолжает зажимать ноздри. И так продолжается, пока они не подъезжают к Чейен-Уок. Он убирает руки: пульс отсутствует и никаких признаков дыхания. Голова падает набок, и он понимает, что все кончено, — Аллейн сжал руки. — И даже тогда его можно было спасти, Фокс. Его спасло бы искусственное дыхание. Но оставалось еще ехать к Куинс-Гэйт, а потом — в Скотленд-Ярд. А это уже безнадежно!

— Беседа с сэром Гербертом Каррадосом должна прояснить роль Димитрия во всем этом деле, — сказал Фокс. — Был ли сэр Герберт хоть какое-то время в буфетной с Димитрием.

— С Каррадосом нам придется вести себя на редкость осторожно. Интересно, будет ли там таинственная дама. Дама, которую никто не заметил, ибо она не слишком много танцевала, могла играть традиционную роль наблюдателя. Затем эта интрига с Хэлкет-Хэккет. Мы должны разобраться в ней как можно скорее. Это связано с Уитерсом.

— Что за дама эта миссис Хэлкет-Хэккет? Она ведь пришла в Скотленд-Ярд, чтобы поговорить с вами о шантаже, не так ли?

— Да, Фокс, она приходила. Она играла старую-престарую роль мнимой подруги жертвы. Кстати, чтобы прийти, ей потребовалось мужество. С ее визита и начинается все это скверное дело. Будьте уверены, я этого не забываю. Это я попросил Банчи помочь нам найти шантажиста. Полагаю, не сделай я этого, он был бы теперь жив, хотя… Боже мой! Ведь это Доналд убил своего дядю, уйдя оттуда. Если в основании убийства лежит шантаж, я непосредственно несу за это ответственность.

— Простите меня, сэр, но мне не кажется, что подобные замечания могут принести пользу вам или вообще кому бы то ни было. Вряд ли лорд Роберт сказал бы вам спасибо, да наверняка не сказал бы. Мы никого не обязаны предупреждать, что, помогая нам в деле о шантаже, люди так или иначе связываются с делом об убийстве. Да и зачем? — продолжал Фокс с тем большим оживлением, что Аллейн поглядывал на него. — Ведь до сих пор мы этого не делали.

— Ладно, братец Лис, — сказал Аллейн. — Буду нем. И всю дорогу до Марздон-хаус оба не сказали больше ни слова.

Глава 15

Простой солдат

Полиция превратила Марздон-хаус в своего рода холодильник. Конечно, прежде чем прибыли люди Аллейна, персонал Димитрия провел определенную чистку здания, но в большей своей части огромный дом, казалось, тяжело переживал столь резкий переход от одних владельцев к другим. Его заполнял запах вчерашних окурков, гниющих салатов и алкоголя. Но сильнее всего источали дух окурки. Они валялись повсюду — согнутые пополам, со следами губной помады, непрожеванной еды — в пепельницах, каминах, корзинах для бумаг, ими был закидан пол бальной залы, они кучами покоились за стульями, обнаруживались в грязных чашках, их размякшие, разложившиеся останки плавали в вазах меж стеблями увядших цветов. Наверху, в женской гардеробной они виднелись среди рассыпанной пудры, а в зеленом будуаре кто-то прижег сигаретой край десертного столика.

Аллейн и Фокс в зеленом будуаре разглядывали телефонный аппарат.

— Здесь он сидел, — сказал Аллейн и тут же процитировал: — «Парень с пряниками и элем», «Вполне способен подмешать яд в его проклятое пиво. А работает он с…». Смотрите, Фокс, он должен был сидеть на этом стуле, глядя на дверь. Но никого из входящих он не увидел бы вот из-за этой очаровательной ширмы. Теперь представьте себе, как наш любитель совать нос в чужие дела прокрадывается сюда от двери. Услышанное привлекает его внимание, он секунду медлит, а затем, сообразив, чем занят лорд Роберт, обходит вокруг ширмы. Лорд Роберт поднимает на него глаза, дескать, «Привет, я вас не видел», и, учтя, что он только что упомянул Ярд, он тут же сочиняет историю о собственности и кладет трубку. Я распорядился в Ярде, чтобы отследили каждую фамилию гостей из списка, и чтобы каждый гость был, как можно скорее, расспрошен на тот предмет, застал ли он (или она) этот разговор по телефону. Я уже массу людей задействовал в этом деле, и помощник комиссара ведет себя просто превосходно. И слава богу! Поговорите-ка с этим констеблем.

Констебль, дежуривший здесь, сообщил, что сержант Бэйли обследовал всю комнату в поисках отпечатков и перед ленчем ушел в Скотленд-Ярд.

— Телефон здесь еще работает?

— Полагаю, да, сэр. Тут ни к чему не прикасались.

— Фокс, позвоните в Ярд и спросите, нет ли чего новенького.

Пока Фокс разговаривал по телефону, Аллейн принялся рыскать по комнате в безнадежной попытке обнаружить хоть какие-нибудь свидетельства столь многочисленных посетителей. Сделать какие-то мало-мальски доказательные выводы из поисков Бэйли представлялось совершенно нереальным. На телефоне могли отыскать разве что отпечатки пальцев лорда Роберта, но что с ними делать? Даже если бы удалось выделить и классифицировать каждый оставленный в комнате отпечаток, это со всей очевидностью никуда не привело бы. Фокс наконец отошел от телефона.

— Они проверили весь список гостей, сэр. Очень нелегкая работа. Пять человек на пяти телефонах. Ни один из гостей не признался, что подслушивал разговор лорда Роберта, равно как и никто из слуг.

— Стало быть, это наша задача. Найти любителя подслушивать. Я так и думал, что все придет к этому, — Аллейн принялся расхаживать по комнате. — Дэйвидсон был прав: комната на самом деле приятная.

— Дом принадлежит дяде леди Каррадос, не так ли?

— Да, генералу Марздону. У этого парня, по-видимому, отменный вкус. Грез очарователен. И эти эмали. А где же, интересно, столь кощунственно преображенный Челлини? — Он нагнулся над десертным столиком. — Ничего на него похожего нет. Любопытно. Дэйвидсон ведь упоминал, что медальон находился на этом столике? Но ни здесь, ни где-либо еще в комнате его нет. Чудно! Должно быть, это собственность кого-то из гостей. Ничего интересного. И все-таки это следует проверить. Какая же тоска! Опять весь список гостей, и так пока не повезет! В свое время это мог заметить и Франсуа, когда вычищал пепельницы. Надо спросить его.

Он позвонил Франсуа, который ответил, что ничего не знает о чужой сигаретнице. Аллейн вздохнул и сделал пометку в своем блокноте. Фокс тем временем торжественно курсировал по всему верхнему этажу.

— Эй! — позвал Аллейн, когда истекло десять минут. — Эй, Фокс!

— Да, сэр?

— Я попытался сейчас соединить в одно целое движения всех этих людей, и, насколько я могу судить, кое-что вытанцовывается. Обратите внимание, что из-за невообразимой путаницы я почти никогда не знаю, о чем говорю. В какой-то момент, во время перерыва на ужин леди Каррадос оставляет в этой комнате свою сумочку. Франсуа замечает, как Димитрий подбирает эту сумочку и спускается по лестнице. Мисс Трой, танцевавшая с Банчи, видела, как Димитрий возвращал сумочку леди Каррадос в бальной зале. Мисс Трой подметила, что сумочка была гораздо менее тугая, нежели прежде. У нас нет ни единого свидетельства того, в какой именно момент она оставила свою сумочку, но дело не в этом. Банчи видел, как леди Каррадос брала ее у Димитрия. В час он позвонил мне, чтобы сказать о прямом столкновении с шантажистом и об откровенном разговоре с ним. Если же верить Франсуа, то слышать их разговор могли четверо: Уитерс, Доналд Поттер, сэр Герберт Каррадос и бесцветная мисс Харрис, которая, неизвестно, заходила в туалетную комнату или нет, но на этаже, несомненно, находилась. Подняться сюда и зайти мог и еще кто-нибудь, пока Франсуа отправился за спичками для разъяренного Каррадоса. По возвращении Франсуа заглянул в комнату с телефоном и обнаружил, что она пуста. В суммированном виде все кажется понятнее. Теперь дальше. В нашу задачу входит отыскать кого-нибудь, кто так же мог подняться по лестнице, подслушать телефонный разговор и спуститься обратно, пока Франсуа находился там, где размещаются слуги. Уитерс утверждает, что слышал разговор по телефону, находясь в другой гостиной. Он также утверждает, что в это же время тут был и Каррадос, что, хотя он и несомненный лжец, выглядит очень похоже на правду. Так что, Фокс, на поиски!

Галерея была типичной для большинства лондонских особняков в старом вкусе. Комната с телефоном находилась в дальнем конце, следующей была туалетная комната. На всем лежала печать викторианских времен с их атмосферой изысканности и уныния. Внутренняя дверь была наполовину застеклена толстым матовым стеклом, сквозь которое проникал слабый дневной свет. Эта дверь вела в спальню, которую приспособили под дамскую гардеробную, а в самом конце, у лестницы располагалась еще одна гостиная. Кроме двери этой гостиной сюда выходила и другая дверь — обитая зеленым сукном, она вела к комнатам слуг и на «черную» лестницу. Другая сторона галереи была открыта, сюда поднималась основная лестница в доме. Аллейн перегнулся через перила и долго смотрел на круто обрывающуюся вниз перспективу ступеней, сбегающих с двух сторон в холл двумя ярусами ниже.

— Удобно простреливаемое место, — сказал он. — Что ж, спускаемся.

Этажом ниже располагалась бальная зала. Трудно представить себе что-либо более пустынное, нежели обширная зала с обезлюдевшим паркетом, стульями, словно в замешательстве стоявшими друг против друга, подиумом для музыкантов, забросанным окурками и программками. Все вокруг покрыто тонким слоем пыли, и пустынное пространство отзывалось шагами. Слегка вздыхали стены, точно запертый в них воздух безнадежно пытался вырваться. Аллейн и Фокс обошли всю залу, но, не найдя ничего, что могло бы им помочь, спустились по большой лестнице в холл.

— Он стоял здесь, — заговорил Аллейн, — внизу левого лестничного пролета. Димитрий находился неподалеку. Из гардеробной, вон там, налево, вышел сэр Дэниел. Шумная группа молодых людей располагалась ближе к центральному входу. А за этой дверью, возле мужской гардеробной, находилась буфетная. Давайте-ка взглянем на нее. Вы, конечно, все это уже видели, братец Лис, но вы уж, пожалуйста, разрешите и мне поворчать.

Они вошли в буфетную.

— Ну и вонь же здесь! Как в пивной. Смотрите, как аккуратно поставил Димитрий ящики с пустыми бутылками из-под шампанского под столы. Веселье в десять фунтов за дюжину. Отсюда вышли Доналд и Бриджет, чтобы отыграть свое в предпоследней сцене, и здесь же непосредственно перед тем, как ушел лорд Роберт, разговаривали друг с другом Димитрий и Каррадос. Сколько времени заняла у них потом эта беседа? Ну, Фокс, здесь нужен Шерлок Холмс. Окурок сигары в куче пепла; чертовски дорогая сигара, ее и курили очень аккуратно. Здесь, возле нее, некий джентльмен оставил бокал, а тут, на полу, разорванная обертка «корона-корона»,88 — Аллейн обнюхал бокал. — Бренди. А вот и бутылка Курвуазье восемьдесят седьмого года. Держу пари: гости им не очень-то увлекались. Правдоподобнее, что оно хранилось для старого Каррадоса. Фокс, позвоните Димитрию и выясните, пил ли сэр Герберт бренди и курил ли сигару, когда зашел сюда после бала. Кроме того, попытайтесь разузнать, не могли бы мы примерно через полчаса увидеться с семейством Каррадос. После этого нам предстоит перейти к группе Хэлкет-Хэккет. Их дом здесь неподалеку, на Хэлкин-стрит.

И нам придется вернуться, ибо сначала я хочу увидеть Каррадосов. Узнайте, Фокс, не могли бы генерал и миссис Хэлкет-Хэккет принять нас часа в два, ладно?

Фокс пошел к телефону, а Аллейн через другую дверь в буфетной направился к черному ходу. Здесь он обнаружил официантскую. Поднос, на котором ужинал Димитрий, еще не убирался. «Себя он не обижает, — подумал Аллейн, заметив на испачканной тарелке три или четыре черные икринки с зеленым отливом. — Икра. И крыло птицы, дочиста обглоданное. И шампанское. Пока суд да дело, холеный мистер Димитрий наедается, точно откормленный кот».

Он возвратился в холл, где находился Фокс. Фокс сказал, что мистер Димитрий вспомнил, что подавал сэру Герберту бренди в особой, специально припасенной для него бутылке. Ему кажется, что, подливая себе бренди, сэр Герберт курил-таки сигару, но поклясться он в этом не может.

— Мы лучше снимем отпечатки с бокала, — сказал Аллейн. — Я скажу Бэйли, чтобы он этим занялся, а затем, думаю, здесь могут и прибрать. Как ваши успехи?

— Все в порядке, сэр. Хэлкет-Хэккеты готовы встретиться с нами в любое время после обеда.

— А Каррадосы?

— К телефону он подошел сам, — сказал Фокс. — Он готов принять нас, если мы приедем сейчас же.

— Как он настроен? Хладнокровно?

— Если вам угодно, сэр, назвать это именно так. Он показался не столько рассерженным, сколько смирившимся, во всяком случае, так мне подумалось, и сказал что-то вроде того, что, как он полагает, он понимает свой долг. Упомянул о том, что он близкий друг главного комиссара.

— Ах ты, господи! Прямо гнев и величие! Неуверен, жеманен и упрям. Фокс, мы, как всегда, должны соединять уважение и советы высшего руководства. А этот, сам из грязи да в князи… Жалкая личность. Словом, поправьте галстук, соберитесь с духом — мы отправляемся.

Сэр Герберт и леди Каррадос проживали на Грин-стрит. Дверь Аллейну открыл лакей.

— Сэр Герберт дома?

— Сэра Герберта нет дома, сэр. Не надо ли ему что-нибудь передать, сэр?

— Он назначил мне свидание, — любезно сообщил Аллейн, — потому, мне кажется, на самом деле он дома. Вот моя карточка.

— Прошу прошения, сэр, — сказал лакей, глядя на костюм Аллейна, который и впрямь был великолепен. — Мне показалось, что звонила полиция.

— А мы и есть полиция, — ответил Аллейн.

В это время подошел Фокс, замешкавшийся с таксистом. Лакей воззрился на его котелок и обувь.

— Прошу прощения, сэр, — повторил он, — не пройдете ли вы за мной?

Он провел их в библиотеку. Три поколения Каррадосов, написанных маслом, холодно смотрели в пространство со всех стен. Свет камина дрожал на одинаковых переплетах неисчислимого множества книг за застекленными дверцами шкафов. Сэр Герберт в мундире штаб-офицера — сверкающие ботинки и умопомрачительные бриджи, снят вместе с коллегами в Танбридж-Уэлс, где он служил в годы войны. Аллейн пристально вглядывался в его привлекательное лицо, но оно было столь же бесстрастно, как туго обтянутые колени, — руки в перчатках разделили их, заставляя зрителя не без замешательства отдать должное офицерским ляжкам. Дурацкая фотография. По краям ее висели два нарядных адреса, предметом которых был, понятное дело, сам сэр Герберт. На столике сбоку стояла массивная коробка с сигарами. Открыв ее, Аллейн отметил, что сигары были родными сестрами той, окурок которой остался в буфетной. Он неслышно закрыл коробку и обернулся с намерением осмотреть миниатюрный французский секретер.

Фокс совершенно спокойно, словно скала, расположился посреди библиотеки и, казалось, даже погрузился в некую задумчивость. Более того, он мог бы и уйти и все равно описал бы библиотеку с тщательностью эксперта.

Дверь отворилась, и вошел Каррадос. Аллейну он непостижимым образом напомнил короля, лишившегося трона. Сэр Герберт хромал сильнее обычного и опирался на черную трость. Он остановился и, вставив в глаз монокль, сказал:

— Мистер Аллейн?

Аллейн встал прямо перед ним и поклонился.

— Чрезвычайно любезно с вашей стороны, сэр, принять нас, — ответил он.

— Нет-нет, — возразил Каррадос, — каждый должен исполнить свой долг, как бы неприятно это ни было. Надо сохранять присутствие духа. Я только что разговаривал с вашим главным комиссаром, мистер Аллейн. Так уж случилось, что он мой близкий друг… и… почему бы нам обоим не присесть? Мистер…

— Это, сэр, инспектор Фокс.

— А, конечно, — произнес Каррадос, протягивая руку, — присаживайтесь, мистер Фокс. Да, — обратился он снова к Аллейну, когда все расселись, — да, так ваш высший руководитель сообщил мне, что вы сын еще одного моего старого приятеля. Много лет назад я хорошо знал и вашу мать, и она, мне кажется, часто видится с моей женой. Прошлой ночью она была в Марздон-хаус, — он прикрыл глаза рукой и повторил раздраженным шепотом: — В Марздон-хаус. Вот так-то!

— Нам и в самом деле очень неприятно, — сказал Аллейн, — что после всего случившегося приходится вас беспокоить. Полагаю, эта трагедия стала для вас ужасным потрясением.

Каррадос горько улыбнулся:

— Да, не могу утверждать, что это прошло мимо меня. Лорд Роберт был одним из ближайших друзей дома. Тут не только чувство личной утраты — жестоко осквернено мое гостеприимство.

Это стремление свести убийство к понятию общественной культуры поведения заставило Аллейна онеметь. Сэр Герберт, судя по всему, воспринимал убийство как своего рода faux pas.

— Полагаю, — продолжал он, — вы пришли сюда, вооружившись целым перечнем вопросов. Если это так, боюсь, вас постигнет разочарование. Я, мистер Аллейн, простой солдат, и подобные вещи попросту выше моего понимания. Могу вам сказать, что с самого утра нам все время надоедают эти нахальные молокососы с Флит-стрит. Мне даже пришлось обратиться в Скотленд-Ярд, где я, по-моему, не совсем уж посторонний, с просьбой оградить нас от этих гнусных приставаний. Я разговаривал об этом с вашим начальником — он, как я, по-моему, уже говорил вам, мой личный друг. И он согласился со мной по поводу того, что поведение нынешних журналистов просто нетерпимо.

— Сожалею, что вам приходится терпеть эти преследования, — сказал Аллейн. — Я буду как можно более краток, насколько, конечно, это позволит моя задача. Боюсь, у меня лишь один или два вопроса, их действительно немного, и ни один из них ничего ужасного в себе не содержит.

— Уверяю вас, меня ни в малейшей степени не пугает полицейское расследование, — с горькой усмешкой сказал Каррадос, по-прежнему прикрывая рукой глаза.

— Не сомневаюсь, сэр. Прежде всего я хотел бы спросить вас, не разговаривали ли вы прошлой ночью с лордом Робертом. Я имею в виду что-то большее, нежели обыкновенные приветствия и прощания. Мне показалось, что, если в его манере было что-либо необычное, это не ускользнуло бы от вашего внимания, как, боюсь, ускользнуло от внимания большинства людей.

Каррадос выглядел теперь чуть менее раздраженным.

— Не хочу казаться наблюдательнее остальных, — сказал он, — но как солдату мне приходилось следить за тем, что вокруг, и, полагаю, если что-то шло не так, я этого не упускал. Да, прошлой ночью я разговаривал с лордом Робертом Госпелом один или пару раз и уверяю вас, он вел себя абсолютно нормально, как на это ни взгляни. С его стороны было очень любезно сообщить мне, что, на его взгляд, наш бал получился самым удачным за весь сезон. Совершенно нормально!

Аллейн слегка поклонился, почтительно взглянув на Каррадоса.

— Сэр Герберт, — сказал он, — я намерен предпринять нечто для нас совершенно необычайное, и, надеюсь, вы не станете за это способствовать моему увольнению, чего, полагаю, вы легко могли бы добиться. Я намерен полностью, во всех подробностях довериться вам.

Сплошным удовольствием было наблюдать, как постепенно сходит с Каррадоса состояния угнетенности, как меняется сама его поза — он уже не раненый солдат, а точная копия фотографии в Танбридж-Уэлс. Вздернулся подбородок; раздвинулись в стороны колени, и руки невольно опустились между ног. Не хватало только перчаток и бриджей. Перед Аллейном сидел мудрый сын Империи собственной персоной.

— Ну, вы далеко не первый, — скромно отметил Каррадос, — кто целиком вверяется мне.

— Я убежден в этом. И здесь мы в затруднении. У нас есть основания полагать, что ключ к этой тайне заключен в одной-единственной фразе, сказанной лордом Робертом по телефону из Марздон-хаус. Если бы мы могли получить правдивое свидетельство о разговоре, который лорд Роберт вел с неизвестным собеседником в час ночи, мы бы сразу преодолели весь тот долгий путь, что надо пройти перед тем, как произвести арест.

— А! — Каррадос даже просветлел. — Это непосредственно согласуется с моей теорией, мистер Аллейн. Искать надо среди чужих. Видите, я владею вашей фразеологией. Как только мы услышали об этой трагедии, я сразу же сказал жене, что абсолютно убежден: никто из наших гостей ни малейшим образом в ней не замешан. Кто-то неизвестно откуда позвонил! Вот именно!

— У меня была слабая надежда, — смиренно произнес Аллейн, — что вы могли слышать что-нибудь об этом звонке. Теперь я понимаю, как это было глупо с моей стороны.

— Когда был звонок?

— В час ночи, насколько нам известно.

— В час ночи… час ночи… Подождите-ка! — Каррадос сдвинул свои тяжелые брови, отчего его глуповатый взгляд стал еще глупее, и важно нахмурился. — Должен сознаться, что именно это время я и не могу как следует вспомнить…

— Полагаю, — подсказал Аллейн, — большинство ваших гостей находились еще на ужине. Я разговаривал со слугой, дежурившим на верхнем этаже, и он вообразил, будто помнит, как вы примерно в это время поднялись на этот этаж.

Апоплексические щеки сэра Герберта неожиданно побагровели.

— Проклятье, знай я, что этот парень развспоминается, я бы показал ему за его дерзость. Ну разумеется, я поднялся туда, времени было час ночи. Вы совершенно правы, мистер Аллейн. Я плачу этим чертовым поставщикам целое состояние, чтобы они организовали все это мероприятие, и, полагаю, я имею право рассчитывать на определенные результаты? И что же я обнаруживаю? Нет спичек! В гостиной наверху нет спичек, а вокруг все засыпано пеплом. Сигарету прикурить — надо лезть в камин! Это под часами. Вот почему я запомнил время. Час ночи, как вы и сказали. Я всегда, полагаю, был спокойным человеком, но я не в состоянии передать вам, Аллейн, до какой степени я был взбешен. Я поднялся на этаж и задал этому парню хорошую взбучку, чтобы второпях он ничего не забывал. И выгнал его с этажа к чертовой матери! Трутень, проклятый даго!89

— И все это время, сэр, вы находились на этаже?

— Все это время? Ну конечно нет! Я входил в эту чертову гостиную, выходил из нее, пропади она пропадом! Я поднялся наверх, наверное, эдак без пяти час, зашел в эту гостиную и нашел ее такою, какой я вам ее только что описал. Я бы зашел и в другую гостиную, там, где телефон, но увидел, что там находятся двое. Когда знаешь, как ведут себя лакей или прислуга, то гостя определить уже нетрудно. И все же! Пока я собачился с этим чертовым официантом, тот человек прокрался мимо. Он и вообще там слонялся по всему зданию. Я говорю об этом Уитерсе. Не помню, называл ли я вам раньше эту фамилию. Затем выскочила какая-то дама и скрылась в гардеробной. Да! Господи, конечно же! И тут, сэр, появился Роберт Госпел, он поднялся на этаж и зашел в гостиную, где был телефон, — Каррадос с шумом выдохнул, и его усы триумфально встопорщились. — Вот именно! В комнату с телефоном.

— Великолепно, сэр! Теперь я хочу убедиться в том, что я вас правильно понял. Вы вышли из первой гостиной и объяснялись с официантом. Из другой гостиной (гостиной с телефоном) вышел капитан Уитерс, а через минуту за ним последовала и миссис Хэлкет-Хэккет, которая ушла в гардеробную.

— Стоп! — воскликнул Каррадос. — Аллейн, я не упоминал фамилии дамы. Ей-богу, я полагаю, что достаточно хорошо воспитан, чтобы без особой нужды называть даму!

Аллейну пришлось пойти на светскую хитрость:

— Боюсь, сэр, я несколько поспешил с выводами.

— Нет, это правда? Об этом ведь все говорят, а? Она же американка, по-моему? Ну, ну, ну, печально это слышать. Хэлкет-Хэккет мой старый друг. Очень-очень жаль.

Не без ехидства заметив, как помрачнел сэр Герберт, Аллейн, не давая тому опомниться, продолжал:

— Значит, к тому моменту, когда вы, услав официанта вниз, возвратились в гостиную, а миссис Хэлкет-Хеккет скрылась в гардеробной, наверху появился лорд Роберт. Что в этот момент предпринимает Уитерс?

— Скрывается! Проскальзывает за мной в гостиную. И мне приходится с этим типом еще и в разговоры вступать. Явился туда еще и разозленный молодой Поттер. Я, конечно, надеюсь, что достаточно терпим к этим молокососам, во всяком случае, как и любой другой старый хрен, но, Аллейн, я должен признаться, что я…

Он замолчал, и по всему было видно, что ему неловко.

— Да? — подтолкнул его Аллейн.

— Я… да это и не важно. Но что им далось это место, а? Уитерсу, а? Да, так вот, Аллейн, я льщу себя мыслью, что способен поладить с кем угодно, но охотно признаюсь, что в компании с Уитерсом мне не по себе. Он себя называет капитаном. Какого рода войск?

— Понятия не имею. А вы случайно не расслышали, что говорил лорд Роберт из другой гостиной?

— Нет, не расслышал. Вот вы сейчас упомянули об этом, и мне кажется, что я слышал перезвякивания, которые возникают, когда кладешь эту чертову трубку. В общем, больше я не мог оставаться и вести разговор бог знает с кем. Извинился и пошел вниз.

— Вам навстречу кто-нибудь поднимался?

— Не думаю. Миссис Хэлкет-Хэккет, но она спускалась впереди меня.

— Значит, пока вы находились в гостиной, сэр, кто-то мог подняться по лестнице и зайти в комнату, где лорд Роберт разговаривал по телефону?

— Думаю, да.

— Но ведь войти туда могла и миссис Хэлкет-Хэккет до того, как вы направились вниз. А после того как вы ушли, это могли сделать и капитан Уитерс и Доналд Поттер.

— Могли. Ей-богу, могли! Если вам нужны подробности этого телефонного разговора, почему бы вам не спросить их? Я терпеть не могу намеков относительно своих гостей, но, честно говоря, не исключаю, что Уитерс способен подслушать частные разговоры. Хотел бы я знать, с чего это молодой Поттер так полюбил этого скота, который к тому же на двадцать лет его старше. Каким образом? М-да, еще что-нибудь?

— Да, сэр. Когда вы находились наверху, не заметили ли вы там случайно мисс Харрис? Официант упоминал…

— Харрис? Это вы о секретарше моей жены? Ну-у… да, конечно я видел ее. Когда я поднялся туда, она заперлась в туалете. Как она выходила, я не видел.

— Понимаю. Перед уходом мог бы я поговорить с ней?

— Разумеется, но вам с ней будет нелегко. Эта малышка стеснительна — жаль, таких, как она, мало. Сегодня никому нет дела, вышла она из какой-нибудь двери или нет.

Тут сэру Герберту неожиданно показалось, что он сказал что-то забавное, и он захохотал громко и лающе. Аллейн был достаточно внимателен и поддержал его.

— Бедная маленькая Харрис, — насмеявшись, заметил Каррадос. — Ну, ну, ну!

— Теперь, — продолжил Аллейн, воспользовавшись тем, что собеседник успокоился, — два слова о конце бала. Понятное дело, нас интересовала бы последовательность передвижений лорда Роберта. Не знаю, могли бы вы, сэр, помочь нам здесь?

— А! Да! Дайте-ка вспомнить. Мы с женой стояли в галерее у бальной залы, прямо на выходе с лестницы, и прощались с гостями — людям старого закала все еще кажется, что с хозяевами необходимо попрощаться. Молокососы-то себя этим не утруждают, вы же знаете. Лорд Роберт, конечно, к нам подошел и был необыкновенно очарователен. Так, дайте мне подумать… Он спустился, пошел в гардеробную, вышел оттуда, неся этот свой чудной плащ. Я помню это, потому что тоже спустился и проходил мимо него. Я шел в буфетную.

— Вы из нее выходили до того, как лорд Роберт ушел?

— Нет, — на мгновение к Каррадосу вернулось ощущение раненого солдата. — Нет. Это был последний раз, когда я видел Роберта Госпела. Да, Аллейн, да. Не буду спорить — все это очень сильно по мне ударило. М-да… Так сильно! Ладно, мы с вами остановились на буфетной, так ведь? Некоторое время я оставался в буфетной. Не отрицаю, сидел там довольно долго. Выкурил сигару, выпил бренди. Поговорил с этим типом, Димитрием. Потом ушел домой.

— С леди Каррадос и мисс О'Брайен?

— Что? Нет! Нет-нет, я отправил их раньше и в другой машине. Жена чувствовала себя абсолютно вымотанной. А я хотел осмотреться. Убедиться, что все в порядке. Я никому не доверялся. Люди до такой степени безразличны — где угодно оставляют зажженные сигареты. Когда я убедился, что все в порядке, то ушел домой. Шофер возвратился за мной. Хотите, можете поговорить с ним.

— Нет, сэр, благодарю вас. Думаю, здесь и так все ясно.

— Я не хочу, чтобы меня выделили из всех прочих, но если вам это не нужно, тогда конечно. Еще что-нибудь?

— Мог бы я поговорить с леди Каррадос, сэр?

— Не думаю, чтобы моя жена могла вам хоть что-то сообщить, Аллейн. Все происшедшее полностью выбило ее из колеи. Роберт Госпел был ее самым близким другом, и она чертовски тяжело это восприняла. В общем, она не в форме.

Аллейн помолчал.

— Очень жаль, — сказал он в конце концов. — Очень, очень жаль. Я хотел по возможности избавить ее от появления на следствии.

— А когда оно начинается?

— Завтра утром, сэр. Каррадос смерил его взглядом.

— Конечно, она будет не очень подготовлена к таким вещам. Думаю, что врач запретит ей выходить. Да и сегодня вам с ней поговорить не удастся. Даже если бы я побеспокоил ее, а делать это у меня нет ни малейшего желания, потому что она лежит в постели, я уверен, что она отказалась бы. Это окончательно.

В этот момент отворилась дверь и вошел лакей.

— Ее милость поручила мне передать вам, что, если мистер Аллейн согласен уделить ей несколько минут, ей было бы приятно его видеть.

Он помедлил и в наступившем крайне неловком молчании осторожно притворил дверь.

Глава 16

Леди Каррадос вспоминает

Аллейн последовал за лакеем наверх, оставив Фокса в библиотеке улаживать идиотскую ситуацию.

Лакей передал Аллейна на попечение служанке, которая и провела его к леди Каррадос. Она не лежала в постели. Она находилась в своем будуаре, сидя прямо на голубом стуле с высокой спинкой, и было понятно, почему Пэдди О'Брайен сравнивал ее с Мадонной. Увидев Аллейна, она протянула ему руки, он взял их, и ему тут же пришло в голову: «Она — английская леди, и руки у нее английской леди, тонкие, инертные, истинно изысканные точеные руки».

— Родерик! — сказала она. — Я ведь могу называть вас Родериком, нет?

— Полагаю, да, — ответил он. — Мы так давно не виделись, Ивлин.

— Уж очень давно. Ваша мать иногда рассказывает мне о вас! Мы по телефону нередко с ней разговариваем. Она так добра и отзывчива, Родерик, и она говорила мне, что и вы такой же. Сядьте и курите. Мне бы хотелось видеть в вас не великого детектива, а старого друга.

— И я хотел бы чувствовать себя старым другом, — сказал Аллейн. — Хочу вас уверить, Ивлин, что, когда лакей передал ваше пожелание, я как раз просил о возможности увидеть вас.

— Официальный визит?

— Да, к сожалению. Но, пригласив меня, вы сделали его куда приятнее.

Она сцепила тонкие пальцы, и Аллейн, заметив голубоватые отсветы на суставах, вспомнил, как Трой хотела написать их.

— Полагаю, — сказала леди Каррадос, — Герберт не хотел, чтобы вы видели меня?

— Ему сама мысль об этом не очень понравилась. Ему показалось, что вы слишком утомлены и потрясены.

— Да, — она слабо улыбнулась, и трудно было понять, не скрывалась ли ирония за этим «да». — Да, он очень заботлив. Что вы хотите узнать от меня, Родерик?

— Хочу получить ответы на, боюсь, довольно скучные вопросы. Примите заранее мои извинения. Я знаю, вы с Банчи были друзьями.

— Как и вы. — Да.

— Каков же ваш первый вопрос?

Аллейн заговорил о последнем эпизоде в холле, но понял, что ничего нового она ему рассказать не может. Леди Каррадос отвечала быстро и кратко. Он чувствовал, что его вопросы пока не имеют для нее особого значения и что мыслями она вся в ожидании, в беспокойстве по поводу того, что еще может всплыть. Стоило ему заговорить о зеленой гостиной на верхнем этаже, как он понял, что подобрался к ней ближе, и почувствовал глубокое отвращение ко всему тому, что ему требовалось предпринять. Тогда он заговорил твердо и без экивоков:

— В зеленой гостиной стоит телефонный аппарат. Мы знаем, что он разговаривал по телефону и беспокоился, как бы его не подслушали. Ивлин, говорят, что в этой гостиной вы оставили сумочку. Это так?

— Да.

— Димитрий вам возвратил ее?

— Да.

— Когда это произошло?

— Вскоре после того, как я поднялась туда из комнаты для ужинов — примерно в половине первого или без четверти час.

— Не позже часа?

— Нет.

— Скажите, пожалуйста, а почему вы в этом уверены?

— Потому, — сказала леди Каррадос, — что я внимательно следила за часами.

— Правда? Разве для этого чрезвычайно удавшегося бала наступал какой-то особый момент?

— За временем часто приходится следить. Если после ужина гости не разбегаются, значит, можно сказать, что бал удастся.

— Где вы находились, когда Димитрий возвращал вам сумочку?

— В бальной зале.

— Вы не заметили там Банчи в это же время?

— М-м… не думаю… Сейчас вспомню.

Руки сплетались и сжимались все крепче и отчаяннее, словно именно между ладонями хранила она свою тайну. Если бы этого можно было избежать! Губы стали совершенно белыми.

Дверь отворилась, и вошла Бриджет. Вид у нее был заплаканный.

— О Донна, — проговорила она, — прости, пожалуйста. Я не знала…

— Это моя девочка, Родерик. Бриджет, это дядя Сары.

— Здравствуйте, — сказала Бриджет. — Вы детектив?

— Угу, детектив.

— Сара говорит, что вы на самом деле светский человек.

— Очень мило с ее стороны, — буркнул дядя Сары.

— Надеюсь, вы не будете сильно мучить вопросами мою мать, — сказала Бриджет, садясь на подлокотник стула.

— Стараюсь не мучить. Возможно, вы нам поможете. Мы говорим о прошлой ночи.

— Ну а вдруг я расскажу вам что-нибудь ужасно важное, даже не подозревая о том, насколько это важно. Невозможно?

— Это произошло раньше, — улыбнулся Аллейн. — Мы говорили о сумочке вашей матери.

— А! Которую она забыла наверху, а я нашла?

— Бриджи! — прошептала леди Каррадос. — О Бриджи!

— Донна, лапочка, все в порядке! Это ничего общего не имеет с Банчи. Э! Он же был там, да? В комнате для ужинов, когда я принесла тебе сумочку!

Сидя на ручке кресла с подголовником, Бриджет не могла видеть лица своей матери, и Аллейн подумал: «Так, теплее, теплее».

— Значит, это именно вы, — сказал он, — возвратили сумочку в комнате для ужинов, так?

Леди Каррадос внезапно откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Да, — подтвердила Бриджет, — и она была просто-таки набита деньгами. Но при чем тут сумочка? За ней скрывается какая-то тайна? То есть мотивом были в самом деле деньги, а убийца полагал, что это Донна дала Банчи деньги? Нет? Ничего похожего?

— Бриджи, дорогая, — сказала леди Каррадос, — у нас с мистером Аллейном частный разговор.

— О, дорогая, правда? Мне очень жаль. Я сейчас убегу. Мистер Аллейн, могу я вас еще увидеть до вашего ухода?

— Пожалуйста, мисс Бриджет.

— Тогда зайдите, пожалуйста, в старую детскую. Я буду там.

Бриджет заглянула за спинку кресла на мать, которая через силу заставила себя улыбнуться ей. Когда она ушла, леди Каррадос закрыла лицо руками.

— Ивлин, — мягко произнес Аллейн, — не надо ничего объяснять. Возможно, я и сам смогу вам объяснить. Послушайте, может быть, здесь и нет ничего ужасного. Значит, так. Кто-то вас шантажирует. У вас есть письма, написанные от руки на вулвортской бумаге. Одно из них пришло в то утро, когда Банчи принес вам букет цветов. Это письмо вы положили под подушку. Прошлой ночью вы оставили свою сумочку в зеленой гостиной, потому что вам посоветовали оставить ее там. В ней были деньги, которые требовал шантажист. Так случилось, что в комнате для ужинов, где вы находились с Банчи, Бриджет возвратила вам сумочку, а деньги все еще находились в ней. И вы возвратили сумочку в зеленую гостиную, так? Так… а позднее ее возвратили вам пустой… когда вы были в бальной зале. Верно?

— Но… вы все это знаете? Действительно знаете? Родерик, а знаете ли вы и то, что им известно?

— Нет. Понятия не имею, что им известно. Банчи это знал?

— Вот это и ужасает меня. По крайней мере, Банчи знал, что меня преследуют. Когда прошлой ночью Бриджет принесла эту жуткую сумку, я чуть не упала в обморок. Не могу передать вам, какое это было для меня потрясение. Вы совершенно правы, письмо, вроде того, которое вы описали, было получено несколько дней назад. Были и другие. Я не отвечала на них. Я порвала их и постаралась забыть о них. Я подумала, что их, возможно, не будут присылать, если я не стану обращать внимания. Но в этом содержались чудовищные угрозы, такие, которые могли бы так ранить Бриджи… так ранить ее! Там говорилось, что, если я не выполню распоряжений, Герберту и Бриджи расскажут… ну, обо всем. Этого я не могла допустить. Я сделала, как они говорили. Я положила в сумку пятьсот фунтов банкнотами и до часу оставила ее на столике в зеленой гостиной. И Бриджи суждено было наткнуться на нее. Я никогда не забуду, как она вошла в комнату для ужинов, смеясь и протягивая мне сумку. Должно быть, я выглядела чудовищно. Теперь у меня в голове сплошная каша, как воспоминание о страшном сне. Нам удалось как-то избавиться от Бриджи. Банчи был просто великолепен. Там же был и сэр Дэниел Дэйвидсон. Позднее мне надо было увидеться с ним по поводу моего здоровья, еще до вечера он мне что-то сказал. От него мне тоже удалось избавиться, и мы с Банчи направились в холл. Банчи сказал, что он знает, что я собиралась делать, и умолял меня не делать этого. Я обезумела. Я убежала от него и снова пошла к зеленой гостиной. Там никого не было. Я снова положила сумку на стол. На этот раз было без двадцати час. Я положила ее за большую табакерку из золоченой бронзы с керамикой, которая стояла на столе. Затем ушла вниз, в бальную залу. Я не знаю, через сколько времени я увидела Димитрия, идущего через залу с сумкой. Сначала я подумала, что все повторяется, но, взяв ее в руки, поняла, что денег там нет. Димитрий сказал, что нашел ее и узнал в ней мою. Вот и все.

— Да, вот и все, — повторил Аллейн. — Неплохо. Теперь послушайте, Ивлин, я хочу задать вам прямой вопрос: не Димитрий ли тот человек, что вас шантажирует?

— Димитрий? — она широко раскрыла глаза. — Боже правый, нет! Нет-нет, это невозможно. Ему и в голову это не могло прийти, да и сведений у него никаких нет. Это невозможно.

— Вы уверены в этом? Он вхож во многие дома, имеет свободный доступ в частные кабинеты. У него есть масса возможностей подслушивать разговоры, следить за людьми, когда они без охраны.

— Как долго занимается он своим бизнесом?

— Мне он рассказывал, что семь лет.

— Моей тайне вдвое больше. «Секрет леди Одли»! Но в этом нет ничего забавного, Родерик, когда испытываешь это на своей шкуре. А кроме того, знаете ли, бывали времена, когда я почти забывала о своей тайне. Все это произошло так давно. Годы просеяли прошлое и, словно намыв песок времени, придали прошлому гладкую, ничем не примечательную видимость и мало-помалу скрыли за ней прежние времена. Мне казалось, это я больше ни с кем на свете не смогу разговаривать на эту тему, но — странное дело — говорю это сейчас и чувствую какое-то облегчение.

— Вы ведь понимаете, — заговорил Аллейн, — что я здесь для того, чтобы расследовать убийство. Моя задача — выяснить, в каких обстоятельствах оно произошло. Я не должен принимать но внимание ничьи чувства, если они становятся между мной и поставленной передо мною задачей. Банчи знал, что вы — жертва шантажиста. И не вы единственная. Дело в том, что он работал на нас, работал с информацией, которую мы получили из другого источника, но которая непосредственно касается того же самого человека. Очень возможно, и нам это кажется вероятным, что шантаж так или иначе связан с убийством. Стало быть, у нас есть двойной мотив установить личность шантажиста.

— Понимаю, что вы хотите спросить меня. Я не представляю, кто бы это мог быть. Не имею ни малейшего понятия. Я и себя неоднократно о том же спрашивала.

— Да. Теперь вот что, Ивлин. Я мог бы прибегнуть ко всем хорошо известным способам и так или иначе добился бы, в чем состоит эта ваша тайна. Я бы спровоцировал вас на незначительные признания, выйдя отсюда, записал бы услышанное, направил бы им, посмотрел бы, что произойдет и что я мог бы предпринять в ответ. Скорее всего ничего не произошло бы, и мы начали бы копать — пробираться через все те годы, что миновали и заслонили от вас ваши переживания. И рано или поздно что-нибудь мы да обнаружили бы. Это было бы крайне неприятно, а для меня просто нетерпимо, тем более что конечный результат был бы тем же самым, как если бы вы прямо сейчас рассказали мне всю эту историю.

— Не могу. Рассказывать я не в состоянии.

— Подумайте о последствиях. Огласка в прессе. Судебные заседания. А так ваша фамилия, возможно, вообще никак не всплывет, и все обойдется вовсе не так плохо, как вы себе представляете.

— Некая мадам Икс, — сказала леди Каррадос, чуть заметно улыбнувшись, — и еще кое-кто в суде достаточно хорошо знают, кем я была. О, я вовсе не о себе пекусь. О Бриджет. И о Герберте. Вы же видели Герберта и должны понимать, как он способен перенести подобный удар. Не знаю никого, кто переживал бы сильнее.

— И как он переживет это, если мы все выясним сами? Ивлин, подумайте! Вы с Банчи были друзьями.

— Я не жажду мщения.

— Господи, да разве дело в мести? Дело в том, что шантажист и убийца остается на свободе.

— Родерик, не надо продолжать. Я прекрасно знаю, что я должна делать.

— А я прекрасно знаю, что вы намерены сделать. Они смотрели друг другу в глаза. Руки ее выражали совершенное отчаяние.

— Хорошо, — сказала леди Каррадос, — я сдаюсь. Но прежде всего, если я соглашусь на то, что от меня требуется, какие гарантии у меня есть?

— В том, что вы согласитесь, у меня сомнений нет. Вполне возможно, что ваше участие в этом деле вообще никогда не выплывет наружу. Конечно, я не могу вам этого гарантировать, но вполне вероятно, что мы будем разрабатывать вашу информацию, никак на вас не ссылаясь.

— Вы очень добры, — проговорила она едва слышно.

— Иронизируете, — хмыкнул Аллейн, — это означает, что Вы не осознаете своего страха, и я рассчитываю на это. Теперь дальше. Это касается Бриджет, так? И случилось это больше чем четырнадцать лет назад. Сколько лет Бриджет? Семнадцать?

Леди Каррадос кивнула.

— Ивлин, мне кажется, я никогда не видел вашего первого мужа. Бриджет на него очень похожа?

— Да. Она унаследовала от Пэдди всю его веселость.

— Мать рассказывала мне об этом. Бриджет его, конечно, не помнит. Нам следует начать с него?

— Да. В вашей деликатности нет нужды, Родерик. Думаю, вы уж и сами догадались, не так ли? Мы с Пэдди не были женаты.

— Господи помилуй! — воскликнул Аллейн. — И мужественная же вы женщина, Ивлин!

— Сейчас я тоже так думаю, но в ту пору это вовсе так не выглядело. Да этого никто и не знал. То есть тема «Джейн Эйр»90 с той лишь разницей, что у меня отсутствовала моральная чистота мисс Эйр. Пэдди оставил жену в австралийской психиатрической клинике, возвратился домой и влюбился в меня. Как вы сказали бы в своем отчете, мы выполнили брачные формальности и жили счастливо и двубрачно. И затем Пэдди умер.

— Вы боялись, что правда выплывет?

— Нет. У жены Пэдди не было родственников.

Леди Каррадос помолчала. Казалось, она всерьез обдумывает историю, которую решилась рассказать. Когда она снова заговорила, то держалась абсолютно хладнокровно, а по мнению Аллейна, даже и расслабленно. Его интересовало, как часто она перебирала в уме все эти события и повторяла ту же историю перед воображаемым слушателем. Вновь послышался тихий и спокойный голос:

— Она была актрисой мюзик-холла, очутившейся без средств в маленьком городке Нового Южного Уэльса. Там он на ней женился и увез в Сидней. Спустя шесть недель она стала безнадежно сумасшедшей. Он выяснил, что где-то в Америке в психиатрической лечебнице лежит и ее мать. Пэдди никому не рассказывал о своей женитьбе и не посещал в Сиднее никого из своих знакомых. В психиатрическую клинику он поместил ее под ее девичьей фамилией. Он вложил определенную сумму под проценты, достаточные, чтобы оплачивать лечение и необходимые расходы. Все это он оставил на попечение человека, единственного, кто знал правду. Его звали Энтони Бэнкс, он ближайший друг Пэдди и, я уверена, вне всяких подозрений. Жил он в Сиднее и все это время помогал Пэдди. Пэдди оставил ему юридическую доверенность. И даже он не знал, что Пэдди женился еще раз. Об этом не знал никто.

— А как насчет священника, который их обвенчал?

— Помню, как Пэдди рассказывал о нем как о человеке крайне преклонного возраста. Свидетелями были жена священника и сестра. Видите, мы обсуждали все это на редкость тщательно, и Пэдди был совершенно уверен в том, что ничего не может открыться.

— Но ведь было и еще что-то, не так ли?

— Да. И это «что-то» оказалось куда сложнее, — на мгновение голос ее даже дрогнул, и Аллейн увидел, что ей пришлось собраться с духом прежде, чем она продолжила: — Через пять месяцев после того, как мы поженились, он был убит. У меня родилась Бриджет, и мы переехали в Лондон, чтобы жить у моей матери и наблюдаться у моего врача. Пэдди предстояло выехать из нашего дома в Риплкоте и увезти меня обратно. Утром я получила от него телеграмму, где было сказано: «Прекрасные известия от Энтони Бэнкса». По пути машину занесло, и она врезалась в стену у моста. Это произошло в одной деревушке. Его забрали в дом священника, а оттуда в больничный коттедж. Когда я приехала туда, он был без сознания и умер, не зная, что я была рядом.

— А известия?

— Я ясно чувствовала, что могло произойти только одно. Его жена, должно быть, умерла. Но мы не обнаружили вообще никаких писем или телеграмм, он, видимо, уничтожал все, что ему присылал Энтони Бэнкс. И еще произошло то, что адвокаты Пэдди получили из Австралии пятьсот фунтов и письмо от Энтони Бэнкса, в котором сообщалось, что все это посылается в соответствии с распоряжениями Пэдди. Тем временем я написала Энтони Бэнксу. Я рассказала ему о смерти Пэдди, но подписалась как его кузина. Он ответил обычным письмом. Разумеется, он ни словом не обмолвился о жене Пэдди, но сказал, что Пэдди еще давно должен был получить письмо от него и что, если это письмо отыщется, он хотел бы, чтобы его уничтожили, не распечатывая. Так что, как видите, Родерик, Энтони Бэнкс должен быть порядочным человеком, потому что он с легкостью мог бы оставить себе эти пятьсот фунтов, как только умерла жена Пэдди. К тому же он не знал, что Пэдди женился еще раз.

— Да, совершенно справедливо. Зная Пэдди, уверены ли вы, что он уничтожил письмо Бэнкса?

— Нет. Мне всегда казалось, что он мог сохранить его, чтобы показать мне.

— Как вы думаете, мог ли он попросить кого-нибудь в доме священника или в больнице уничтожить его письма?

— Его фамилию и адрес обнаружили на других письмах у него в бумажнике, так что вряд ли, — тут ее спокойный голос опять дрогнул. — Они сказали, что он один раз заговорил. Он спросил меня.

Аллейн помолчал, чтобы она пришла в себя, затем сказал:

— Помните ли вы фамилии людей из дома священника?

— Нет. Я написала туда и поблагодарила их за все, что они сделали. У них были самые обыкновенные фамилии.

— А больничный коттедж?

— Это у Фэлконбридж в Бэкингемшире. Довольно большая больница. Я видела главного врача. Это пожилой человек, похожий на овцу. Его фамилия, по-моему, Блесерли. Родерик, я абсолютно уверена, что он не шантажист. И нянечки были очаровательны.

— Как вы полагаете, не мог он оставить письмо в чемодане, или не могло ли оно выпасть у него из кармана?

— Я просто не могу представить себе, чтобы он хранил это письмо где бы то ни было еще, кроме как в своем бумажнике. Мне отдали этот бумажник. А в его пальто был нагрудный карман. Родерик, это вовсе не означает, что я не старалась отыскать следы этого письма. Я отчаянно пыталась увидеть это послание Энтони Бэнкса. Я несколько раз запрашивала больницу, не могли ли его там потерять, и они вели бесконечные поиски.

На секунду она замолчала и посмотрела Аллейну в глаза.

— Теперь вы понимаете, — сказала она, — почему я всеми средствами скрываю это от Бриджет?

— Да, — ответил Аллейн. — Я понимаю.

Глава 17

Примета молодости

Аллейн увидел Бриджет в ее прежней детской, которая была преобразована во вполне взрослую гостиную. Она указала ему на глубокое кресло и пододвинула ему пачку сигарет прямо под нос.

— Вы — лицо официальное, а делаете вид, что ни при чем. Это сразу видно.

— Правда? — воскликнул Аллейн и посмотрел на свои пальцы, не тронутые никотином. — Ну-ка, ну-ка!

— У вас портсигар выпячивается под пальто. А если вы занимаетесь расследованием, мистер Аллейн, это сразу же вызывает интерес.

Аллейн взял сигарету.

— Что ж, вычислили меня, — сказал он. — Вы не хотели бы работать в полиции?

Он разгладил пальцами пальто, там, где из нагрудного кармана выпячивался портсигар.

— Мне кажется, надо начать с сути, — ответила Бриджет. — Какова первая обязанность женщины, работающей в полиции?

— Не знаю. Нам в полиции не разрешается ухаживать за девушками.

— Какой позор! — заявила Бриджет. — Не пойду туда. Мне хочется, чтобы вы поухаживали за мной, мистер Аллейн.

«Чересчур откровенна, — подумал Аллейн. — Хочет казаться дерзкой юной соблазнительницей. Что с ней? Черт бы побрал молодого Доналда!»

— Ну, для этого, — сказал он, — мне нужен подходящий момент. А пока, если можно, мне хотелось бы поговорить с вами о прошлой ночи.

— Боюсь, я для этого не слишком гожусь, — заметила Бриджет. — Надеюсь, вы выясните, кто это был. Это до ужаса беспокоит Донну, а для Барта это просто смертельный случай. Барт мой отчим. Вы ведь с ним разговаривали? Настоящий pukka sahib91 и с хлыстом. Не знаете, те, что с хлыстом, хуже, чем без него?

— Вы ведь лорда Роберта знали достаточно близко, не так ли? — спросил, в свою очередь, Аллейн.

— Да. Он был близким другом Донны. Вы, наверное, думаете, что я несправедлива к нему, отношусь к нему как к анахронизму. Случись все гораздо раньше, мне было бы куда жальче.

— Звучит несколько загадочно, — сказал Аллейн. — Что вы хотите сказать?

— Не хочу сказать, что сейчас мне его не жаль. Жаль. Мы все его любили, а я ужасно беспокоилась о нем. Но я поняла, что как следует его не знала. Он был тверже, чем казался, и так случилось, что это усугубило положение: с ним не было друзей. Я бы много отдала, чтобы сказать ему, что я… что я… виновата…

— Виноваты в чем?

— В том, что прошлой ночью не была к нему достаточно внимательна. Я обидела его.

— За что обижать бедного Банчи?

— За то, что он гадко поступил по отношению к своему племяннику, который… так уж случилось, что он мой близкий друг.

— Доналд Поттер? Да, знаю об этом. А вы не подумали, что, возможно, именно Доналд был несправедлив к своему дяде?

— Нет, не думаю. Доналд современный человек. Он и сам в состоянии стоять на ногах и решать, что ему надо делать. А Банчи этого просто не понял. Он за него хотел выбирать ему друзей, устроить ему карьеру и относился к нему так, словно тот был школьником. Банчи был безнадежным викторианцем, человеком старых устоев.

— Вам нравится капитан Уитерс? — неожиданно спросил Аллейн.

— Кто? — Бриджет слегка покраснела. — Не могу сказать, что он совершенно в моем вкусе. Несколько мрачноват, но прекрасный танцор и бывает очень забавен. Если человек забавен, я могу простить ему что угодно. А вы?

— И что же забавного представляет собой капитан Уитерс?

— Ну, я хочу сказать, что он веселый человек. Не весельчак, конечно, но он везде бывает, его все знают и очень высоко ценят. Доналд говорит, что Уитс невероятно удачливый бизнесмен. Он ужасно мил, помогает Доналду советами и всегда знает, кто чем может быть полезен.

— Полезен в каком смысле? Доналд ведь занимается медициной, не так ли?

— Ну, — засомневалась Бриджет, — да… Это была первоначальная идея, но Уитс отсоветовал ему заниматься этим. Доналд говорит, что сегодня в медицине многого не добьешься, во всяком случае, быть сегодня врачом — тоска невероятная.

— Правда? — удивился Аллейн. — То есть немодно?

— Нет, я не об этом, — сказала Бриджет и, посмотрев на Аллейна, добавила: — Ну вы и коп!

— Нет, я не об этом. Терпеть не могу однообразие, хуже его ничего быть не может. Во всяком случае, к этому делу оно не имеет никакого отношения. Хотелось бы мне знать, какой вид деятельности предлагает Доналду капитан Уитерс.

— Пока ничего определенного. Они хотели начать с открытия нового ночного клуба. Уитсу пришли в голову потрясающе оригинальные идеи.

— Угу, — согласился Аллейн, — могу себе представить. У него ведь уже есть кое-что в этом смысле в Лисерхеде, не так ли? Почему бы ему не взять туда Доналда?

Бриджет была поражена.

— Откуда вам это известно? — спросила она.

— Вот этого никогда не следует спрашивать у полицейского, — сказал Аллейн. — Вы отнимаете у них хлеб. Откровенно говоря, я допросил Уитерса, и затея в Лисерхеде прикрылась.

— Ну, тогда вам известно больше, чем мне, — заявила Бриджет. — Доналд говорит, что это просто небольшой мужской клуб. Больше для забавы, чем для денег. Там играют в бридж и тому подобное. Не думаю, чтобы это было уж очень выгодно.

— Вы разговаривали с Доналдом после смерти его дяди? Бриджет сцепила руки и в гневе стукнула ими по коленям.

— Конечно, он позвонил! Не успела я подойти к телефону, как Барт с видом грязного облезлого петуха взял и выхватил у меня трубку. Я была готова убить его, он вывел меня из себя! Он был предельно терпелив и старомоден. Доналду он симпатизировал и сказал ему так: «Если ты не прекратишь разговаривать с этим старым типом, я думаю, что тебе лучше не связываться с моей падчерицей!» Я говорю: «Нет, дайте мне трубку!» А он просто повернулся ко мне спиной и продолжал: «Мол, ты понимаешь, я, наверное, обязан прекратить все это», а затем положил трубку. Я прямо-таки набросилась на него, но мы находились в комнате Донны, а она была так подавлена, что мне пришлось уступить и пообещать, что я не стану ни писать, ни что-либо еще. Но это скотски, скотски нечестно! И все потому, что Барт — старый отвратительный сноб и боится репортеров, скандала и тому подобного. Противный лицемерный старик. И он чересчур мерзок для дорогой Донны. Как она могла выйти за него! После папочки, который наверняка был таким веселым, таким обаятельным и так любил ее! Как она могла! И если Барт полагает, что я брошу Доналда, то… пусть он лучше полагает что-нибудь другое.

— Вы обручены?

— Нет. Мы ждем, пока Доналд начнет зарабатывать.

— Сколько же он должен зарабатывать, если он еще не достиг брачного возраста?

— Вам это не очень-то понятно, да? Вы, наверное, полагаете, что я безжалостная современная девка. Пусть, но я даже подумать не могу о том, что придется жить в убогой, однообразной обстановке, и только потому, что у нас будет не хватать денег. Нищенская квартирка, второразрядные рестораны, дешевая мебель, выглядящая как дорогая. Уфф! Я видела подобные семьи и все знаю про них, — закончила Бриджет с видом многоопытной женщины.

— Кстати, Доналд — наследник своего дяди. Бриджет так и подскочила, у нее даже глаза засверкали.

— Не смейте! — закричала она. — Вы не имеете права утверждать, что Доналд получает эти деньги потому, что имел к случившемуся какое-то отношение. Не смейте этого говорить!

— А вы не вдалбливайте людям в голову идеи о своей невиновности прежде, чем вам предъявили обвинение, — не менее жестко сказал Аллейн и пошарил у себя во внутреннем кармане. Легкая выпуклость под пальто исчезла, и на свет появился блокнот Аллейна. Как бы ни была разъярена Бриджет, он тут же привлек ее внимание. Она посмотрела на блокнот, потом на Аллейна. Тот поднял бровь, а затем изобразил на лице примирительную улыбку.

— Догадка была на самом деле великолепной, — заметил он. — Он и впрямь похож на портсигар. Только края сквозь пальто не воспринимаются такими же острыми.

— Коп! — проговорила Бриджет.

— Прошу прощения. Теперь дальше. Если позволите, три-четыре официальных вопроса. Послушайте, мисс Бриджет, можно я дам вам один чрезвычайно тоскливый совет? Это будет наша часть свидетельства невиновности. Не хитрите. Не теряйте самообладания. И полностью исключите какую-либо ложь. Ибо если вы солжете, то вас поймают как дважды два четыре, и это обернется на редкость скверно для того человека, которого вы, как вам кажется, защищаете. Вы ведь убеждены в невиновности Доналда, верно?

— Я знаю, что он невиновен.

— Хорошо. Тогда вам ничто на свете не страшно. Итак, начинаем. Вы сидели до конца в зеленой гостиной на верхней галерее?

— Да. Довольно долго.

— В течение часа, пока все ужинали? Между двенадцатью и часом?

Бриджет задумалась. Наблюдая за ней, Аллейн вспомнил юность и поразился ее жизненной энергии. Мысли Бриджет то и дело перескакивали от смерти к любви, от любви к смерти. Она печалилась об убийстве Банчи, но, пока Доналд не был под подозрением, ее буквально трясло от мысли о полицейском расследовании. Ее искренне беспокоили переживания матери, и она была готова на любые жертвы ради леди Каррадос. Но каковы бы ни были удары горя, злобы, страха — их принимала на себя ее юность: точно воздушная подушка, она на миг сжималась под их тяжестью, чтобы потом тотчас выпрямиться. Теперь, постигнув причину материнских переживаний, она рассуждала здраво, но трудно было отделаться от впечатления, что трагедия скорее возбуждала ее, нежели угнетала.

— Я пришла туда вместе с Доналдом уже после того, как большинство гостей направились в комнату для ужинов. Вниз мы спустились вместе. Это произошло, когда я возвратила сумочку Донне. Донне было нехорошо. Она ужасно устала. Когда я разыскала ее в комнате для ужинов, она почти валилась с ног. Потом она говорила, что это от духоты.

— Вот как?

— Вообще это была странная ночь. В помещении жарко, но стоило открыть окна, как в комнаты вплывал туман, а с ним зябкое ощущение погреба. Донна попросила меня принести ей нюхательную соль, какой она пользовалась. Я поднялась наверх, в дамскую гардеробную. Там находилась Софи, служанка Донны. Я взяла у нее нюхательную соль и побежала вниз. Но Донны я не нашла, а наткнулась на Банчи, который сказал, что с ней все в порядке. У меня была договоренность на танец с Перси Персивалем. Он немного подвыпил и устраивал мне сцены за то, что я избегаю его. Поэтому, чтобы его утихомирить, я танцевала с ним.

— И более вы в зеленую гостиную не поднимались?

— Какое-то время нет. Только к самому концу бала мы поднялись туда с Доналдом.

— Не оставляли ли вы в какой-то из моментов своего портсигара на десертном столике в этой гостиной?

Бриджет взглянула на него с удивлением.

— У меня нет портсигара, я не курю. А что, какие-то проблемы с чьим-то портсигаром в зеленой гостиной?

— Возможно. Вы не знаете, никто не подслушивал разговор Банчи по телефону в этой гостиной, примерно в час?

— Я об этом ничего не слышала, — сказала Бриджет, и он заметил, как растет ее любопытство. — А вы не расспрашивали мисс Харрис? Она прошлой ночью довольно долго находилась наверху. Сейчас она где-то здесь.

— Я поговорю с ней. Теперь еще один момент. Когда вы возвращали матери ее сумочку, рядом с ней находился ведь лорд Роберт, не так ли? Он был там, когда она почувствовала себя плохо?

— Да. А что?

— Он не показался вам чем-либо встревоженным?

— Он наверняка сильно переживал за Донну, но это и все. Пришел еще сэр Дэниел, доктор Донны. Банчи отворил окно. И они все, по-моему, желали, чтобы я ушла. Донна попросила свою нюхательную соль, и я отправилась за ней. Вот и все. А что с портсигаром? Расскажите мне.

— Он золотой, в его крышку врезан медальон, обрамленный бриллиантами. Он знаком вам?

— Звучит просто грандиозно. Нет, по-моему, я такой не видела.

Аллейн встал.

— Тогда все, — сказал он. — Очень благодарен вам, мисс Бриджет. Всего наилучшего.

Он уже подошел к двери, когда она остановила его:

— Мистер Аллейн!

— Да?

Она стояла, вытянувшись посреди комнаты — высоко вскинутый подбородок и струящийся по лбу локон.

— Мне показалось, что вы крайне заинтересовались тем обстоятельством, что прошлой ночью моей матери было плохо. В чем дело?

— В это время с ней находился лорд Роберт и… — начал было Аллейн.

— Ваше внимание привлекло также то, что я возвращала матери ее сумочку. Почему? Ни то, ни другое не имеет никакого отношения к Банчи Госпелу. Моей матери плохо, и я не хотела бы, чтобы она переживала.

— Справедливо, — ответил Аллейн. — И я бы не стал ее беспокоить, если бы не мог помочь.

По-видимому, это ее устроило, но он понял, что у нее еще что-то вертится на языке. Ее юное с прекрасно выполненным макияжем личико в рамке тщательно ухоженных локонов выглядело испуганным.

— Я хочу знать, — проговорила Бриджет, — в чем вы подозреваете Доналда.

— Так скоро мы не в состоянии окончательно определить, кто и в чем подозревается, — ответил Аллейн. — Не придавайте большого значения каждому вопросу, который слышите в ходе полицейского расследования. Многие из них — простая формальность. Как наследник лорда Роберта — нет-нет, не набрасывайтесь на меня еще раз, вы спросили меня, я отвечаю, — как наследник лорда Роберта Доналд обязан ответить на вопросы, касающиеся именно его. Если вы беспокоитесь о нем — а вы о нем беспокоитесь, — могу я дать вам совет? Убедите его вернуться в медицину. Если он начнет заниматься ночными клубами, то рано или поздно попадет нам в руки. И что тогда?

— Конечно, — задумчиво сказала она, — тогда будет все по-другому. Работай он в больнице или еще где-нибудь, мы бы вскоре могли пожениться. Какие-то деньги у него ведь будут.

— Да, — кивнул Аллейн, — конечно.

— То есть я не хочу быть расчетливой, — продолжала Бриджет, с полной доверительностью глядя на него, — но как об этом не думать? Нам ужасно, ужасно жалко Банчи. Нам никого не было так жалко. Но он не был таким молодым, как мы.

Аллейну вдруг пришли на память лысеющая голова, повернутая чуть наискось, пухлые руки и маленькие ступни, загнувшиеся внутрь.

— Нет, — сказал он, — он был вовсе не молод, как вы.

— Мне кажется, он навязывал Доналду свою опеку, — пронзительным голосом объявила Бриджет, — я уверена в этом и не хочу этого скрывать, хотя и сожалею, что прошлой ночью мы расстались не по-дружески. Но я не верю, что он надеялся, будто деньги вызовут между нами разногласия. Я думаю, он все понимал.

— Я уверен, что он все понимал.

— Тогда не смотрите на меня так, будто я гадкая и расчетливая.

— Я вовсе не думаю, что вы гадкая, и не верю, что на самом деле вы столь уж расчетливы.

— Спасибо и на этом, — сказала Бриджет и тут же спохватилась: — А, черт! Простите меня!

— Ничего, — хмыкнул Аллейн, — до свидания.

— Да, но…

— Но?..

— Нет, ничего. Вы дали мне понять, что я бессовестная, а это нечестно. Если бы я что-то могла сделать для Банчи, я бы сделала! И Доналд сделал бы. Но Банчи мертв. А что можно сделать для мертвых?

— Если их убили, вы можете попытаться изловить убийц.

— «Око за око». Это не сделает их лучше. Это только варварство.

— Значит, позволить убийце душить людей всякий раз, когда ему это понадобится? В том идея и состоит?

— Если бы было что-то, что мы действительно могли сделать…

— Ну, например, если бы Доналд сделал то, чего так хотел его дядя? Взяться за изучение медицины, а? То есть, — поспешил добавить Аллейн, — даже если это и не совпадает с его нынешними намерениями, например с ночными клубами капитана Уитерса.

— Я же только что сказала, что он мог бы стать доктором! Разве я не говорила этого?

— Да, — согласился Аллейн, — говорили. Стало быть, мы ходим по кругу.

Он положил руку на шарообразную ручку двери.

— Я подумала, — сказала Бриджет, — что, так как вы детектив, вы захотите заставить меня говорить.

Аллейн расхохотался.

— Маленькая эгоистка, — сказал он. — Битые четверть часа я выслушиваю все, что вам заблагорассудится сказать о себе и о своем молодом человеке. Все это прекрасно, но для полицейского — ни к чему. Позаботьтесь о своей матери, которая именно сейчас нуждается в вас более чем когда-либо, порекомендуйте своему молодому человеку вернуться к своим занятиям и, если сумеете, оттащите его от Уитерса. А теперь всего наилучшего. Я ухожу.

Глава 18

Затруднительное положение секретарши

Затворив за собой дверь в детскую, Аллейн направился к лестнице. Если Фокс все еще в библиотеке с Каррадосом, беседа их, должно быть, стала несколько натянутой. Он миновал спальню леди Каррадос и услышал приглушенные голоса:

— Дорогая Ивлин, это абсолютно нетерпимо, чтобы… Аллейн скорчил гримасу и начал спускаться по лестнице. Фокса он нашел в библиотеке в полном одиночестве.

— Ну что, братец Лис, — спросил Аллейн, — упустили простого солдата?

— Отправился наверх, — ответил Фокс. — Не могу сказать, чтобы мне было особенно тоскливо без него, ведь мне пришлось изрядно потрудиться, дабы удержать его здесь после того, как вы ушли.

— И как же вам это удалось?

— Я спросил его, не принимал ли он когда-либо участия в полицейских расследованиях. Это сработало. Затем мы перешли к вопросу о том, как он помогал полиции поймать лакея, укравшего жемчуг у кого-то в Танбридж, и как, если бы он не заметил человека, который следил за вазой на рояле, никто и не подумал бы заглянуть в шкатулку к герцогине. Забавны эти тщеславные старые джентльмены, а?

— Необыкновенно забавны. Кстати, так как вопрос с гостиной для нас, по-видимому, имеет первостепенную важность, нам бы лучше подумать, как заполучить мисс Харрис. Вы могли бы пойти и расспросить…

Но не успел Фокс направиться к двери, как она отворилась, и в ней показалась мисс Харрис собственной персоной.

— Доброе утро, — проговорила она довольно решительно, — мне кажется, вы хотели меня видеть. Я секретарь леди Каррадос.

— Мы как раз говорили о вас, мисс Харрис, — сказал Аллейн, — не присядете ли? Моя фамилия Аллейн, а это инспектор Фокс.

— Доброе утро, — еще раз сказала мисс Харрис и села. Не безобразна, но и не красива; роста не высокого, но и не низкого; не так чтобы уж очень смуглая, но и не блондинка. Аллейну пришло в голову, что она могла бы выиграть конкурс по объявлению в газете на лучшую «обыкновенную женщину», являя собой отжившую норму женственности. На ней было прекрасно сшитое, но абсолютно безликое платье. Неудивительно, что ее почти никто не заметил в Марздон-хаусе. Она могла куда угодно заходить и что угодно слушать, словно Оберон из крупных буржуа во дворце Тезея.92 Если, конечно, видимость как таковая не была прошлой ночью в Марздон-хаус заметнее всего прочего.

Он увидел, что она совершенно спокойна; ее руки лежали на коленях, на подлокотнике кресла разместились блокнот и карандаш, точно она подготовилась записывать под его диктовку. В ожидании подготовил свой блокнот и Фокс.

— Не могли бы вы сказать, как вас зовут, и назвать адрес? — спросил Аллейн.

— Разумеется, мистер Аллейн, — все так же решительно ответила мисс Харрис. — Доротея Вайолет Харрис. Адрес… Вам нужен город или округ?

— И то и другое, если можно.

— Город: пятьдесят семь, Айбери-Мьюз, Юго-Запад. Округ: приход, Барбикон-Брэмли, Бакс, — она взглянула на Фокса. — Бэ-а-р-бэ-и…

— Благодарю вас, мисс, — заметил Фокс, — полагаю, я справился.

— Теперь, мисс Харрис, — продолжал Аллейн, — мне хотелось бы, чтобы вы помогли нам во всем этом деле.

К его крайнему изумлению, мисс Харрис тотчас открыла свой блокнот, на странице которого он заметил столбик стенографических значков. Она вынула из-за пазухи пенсне без ободка, держащееся на резинке, укрепила его на носу и принялась хладнокровно дожидаться следующей реплики Аллейна.

— Вы делаете какие-то записи, мисс Харрис? — поинтересовался он.

— Да, мистер Аллейн. Я только что видела мисс О'Брайен, и она сообщила мне, что вас интересует любая информация, которая мне известна относительно передвижения лорда Роберта Госпела прошлой ночью и этим утром. Мне показалось, что будет лучше, если я подготовлю то, что должна сказать. Потому я и набросала несколько заметок по памяти.

— Превосходно. Давайте-ка их! Мисс Харрис откашлялась.

— Примерно в половине первого, — начала она неприятно монотонным голосом, — я встретила в холле лорда Роберта Госпела. В этот момент я разговаривала с мисс О'Брайен. Он пригласил меня чуть позже потанцевать с ним. В холле я оставалась до без четверти час. Случилось так, что я взглянула на часы. Затем я поднялась по лестнице на верхний этаж. Какое-то время оставалась там. Сколько именно, сказать не могу, но в бальную залу я спустилась до половины второго. Затем лорд Госпел — простите, лорд Роберт Госпел — пригласил меня на танец.

На мгновение голос мисс Харрис умолк. Она передвинула исписанную страничку на подлокотнике кресла.

— Мы танцевали, — продолжала она, — один за другим три танца подряд. Лорд Роберт представил меня нескольким своим друзьям, а затем повел меня в буфетную, что в полуподвале. Там мы выпили шампанского. Потом он вспомнил, что пригласил на танец герцогиню Дорминстерскую… — тут мисс Харрис на секунду сбилась, но затем продолжила: — Пригласил на танец герцогиню Дорминстерскую, — она опять прокашлялась. — Он повел меня в бальную залу, где пригласил на следующий венский вальс. Я осталась в бальной зале. Лорд Роберт танцевал с герцогиней, затем с мисс Агатой Трой, художницей-портретисткой, а также с двумя дамами, фамилий которых я не знаю. Ну, не одновременно, конечно, — заметила мисс Харрис вскользь. — Это может показаться смешным. Я по-прежнему оставалась в бальной зале. Оркестр играл «Голубой Дунай». Неподалеку от того места, где я сидела, стоял лорд Роберт в группе своих друзей. Он заметил меня, и мы снова танцевали, теперь уже «Голубой Дунай», и снова вместе отправились в буфетную. Время я заметила. Дело в том, что я собиралась уходить гораздо раньше и была чрезвычайно удивлена, когда оказалось, что уже около трех часов утра. Стало быть, я оставалась до конца.

Она взглянула на Аллейна с совершенно бесстрастным выражением человека, занятого своей работой. И ему вдруг показалось, что она и в самом деле его секретарша, а потому не было никакой необходимости сдерживать улыбку. Он посмотрел, в свою очередь, на Фокса и впервые на своей памяти увидел, что Фокс в полном замешательстве. Его большая рука бесцельно шарила по блокноту. Он понял, что Фокс не знал, переписывать ли ему стенограмму мисс Харрис и в свой блокнот.

— Благодарю вас, мисс Харрис, — сказал Аллейн. — Есть еще что-нибудь?

Мисс Харрис перевернула страницу.

— Подробности беседы, — вновь начала она. — Я не делала записей всех реплик, которые запомнила. Многие были простыми пояснениями к соответствующим темам. Например, лорд Роберт рассказывал мне о леди Каррадос и высказал сожаление, что она выглядит усталой. Вот что-то вроде этого.

— Уточните-ка его замечания по этому поводу, — неожиданно серьезно сказал Аллейн.

— Конечно, мистер Аллейн. Лорд Роберт спросил меня, не заметила ли я, что леди Каррадос последнее время выглядит устало. Я ответила, что да, заметила и что мне очень жаль, потому что она так мила со всеми. Он спросил, не думаю ли я, что это только из-за хлопот, связанных с сезоном. Я сказала, что ожидала этого, поскольку многие дамы, у которых я служила, находили, что сезон — пора чересчур утомительная, хотя, кстати говоря, леди Каррадос принялась за развлечения очень легко. Лорд Роберт спросил меня, нравится ли мне быть с леди Каррадос. Я ответила, что нравится, и даже очень. Кроме того, лорд Роберт задал мне несколько вопросов обо мне самой. С ним было очень легко разговаривать. Я рассказала ему о своей жизни в приходе, сказала и о том, что нам следовало вести себя куда свободнее, и он был так мил, что я рассказала ему о людях, работавших с моим отцом в Баксе, и он, по-моему, очень заинтересовался многими тамошними священниками и всей нашей старой бэкингемширской семьей.

«Боже! — подумал Аллейн, и его неожиданно кольнуло острое чувство жалости. — Такие они, наверное, и есть, и на протяжении двух или трех поколений они дюйм за дюймом сдавали свои общественные позиции, прежде чем дети их усвоили эту манеру разговаривать, и ни у кого нет никаких иных чувств, кроме как скептическое недоверие».

— Так вы из Барбикон-Брэмли? — вслух спросил он. — Это неподалеку от Бэссикота, не так ли? Эту часть Бакса я знаю довольно неплохо. Ведь приход вашего отца где-то рядом с Фэлконбридж?

— О нет! До Фэлконбридж еще тридцать миль. В Фэлконбридж священником был мой дядя.

— Правда? — поинтересовался Аллейн. — И давно?

— Когда я была маленькой. Теперь он на покое и живет в Барбикон-Брэмли. Все Харрисы доживают до глубокой старости. Он сказал, что долгожительство — довольно сомнительная награда за добродетельную жизнь, — сказала мисс Харрис, еще раз заглянув в записи.

Аллейн, точно в яви, услышал, как пронзительный голос произносит эту эпиграмму.

— Он и правда был забавен, — добавила мисс Харрис.

— Да. Теперь, мисс Харрис, будьте внимательны, ибо мы подошли к чему-то очень важному. Вы сказали, что поднялись на верхний этаж где-то между… скажем, без четверти час и четвертью второго. Как вы полагаете, вы все это время находились там?

— Да, мистер Аллейн, я думаю, что все.

— Примерно где вы находились?

Мисс Харрис покраснела так быстро, что можно было подумать, будто она исполняла роль в пантомиме и на нее направили подсветку с красным фильтром.

— Ну… я хочу сказать, что сидела в галерее, пошла в дамский туалет, мне надо было привести себя в порядок и… посмотреть, как я выгляжу… затем я снова села там, в галерее… я хочу сказать, что я там и находилась.

— Вы полагаете, что в час вы были в галерее?

— Я… правда, я не уверена, была ли я…

— Давайте попробуем порассуждать в этом направлении. В туалетную комнату вы вошли сразу же, как поднялись на этаж?

— Да. Да, сразу же.

— Как долго вы находились в туалетной комнате?

— Всего несколько минут.

— Значит, до часа вы опять сидели в галерее?

— Да, — с сомнением произнесла мисс Харрис, — но…

— Примерно в это время, которое я пытаюсь установить, капитан Уитерс и мистер Доналд Поттер также находились в галерее, откуда они направились в гостиную на этом же этаже. В эту гостиную входил и выходил из нее сэр Герберт Каррадос, и вы, возможно, слышали, как он отдавал распоряжения слуге относительно пепельниц и спичек. Вы это вспоминаете?

— Нет. Не совсем так. Мне кажется, я помню, как капитан Уитерс и мистер Поттер были в дверях гостиной — я как раз в это время спускалась по лестнице. В той гостиной, что побольше, и там, где нет телефона. А лорд Роберт находился в гостиной с телефоном.

— А откуда вам это известно?

— Я… Я слышала его.

— Из туалетной комнаты?

— Э… Я имею в виду…

— Возможно, из той комнаты, что между туалетной и гостиной с телефоном, — решил помочь Аллейн, мысленно проклиная мисс Харрис за ее поразительную застенчивость.

— Да, — сказала мисс Харрис, невидяще глядя прямо перед собой. Она казалась до такой степени расстроенной, что Аллейн и сам начал чувствовать себя неловко.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, если я вдруг спрошу о некоторых частных подробностях, — сказал он. — В какие-то моменты полицейские напоминают врачей. Не обращайте на это внимания. Когда вы зашли в дамскую туалетную?

— Хм! — мисс Харрис прокашлялась. — Как только поднялась на этаж.

— Так! Теперь давайте посмотрим, не сможем ли мы уточнить детали. Вы поднялись на этаж, ну, скажем, без десяти или без пятнадцати минут час. И направились к двери комнаты, следующей за зеленой гостиной, где телефон. Вы кого-нибудь заметили?

— Капитана Уитерса, который как раз выходил из зеленой гостиной. Мне кажется, там находилась дама. Я заметила ее, когда он открыл дверь, а я… я в это время открывала другую дверь.

— Так. Там был еще кто-нибудь?

— По-моему, в другой гостиной, первой, мимо которой я прошла, находился сэр Герберт. Это все.

— А вы прошли прямо в дамскую туалетную комнату, так?

— Да, — кивнула мисс Харрис. Она прикрыла глаза, а когда вновь открыла, то в ее взгляде, который она устремила на карандаш и блокнот Фокса, мелькнуло что-то вроде ужаса. Аллейн понял, что она уже видит себя в Олд-Бэйли и ей приходится отвечать и на куда более неудобные вопросы одного из знаменитых прокуроров.

— Как долго вы оставались в туалетной комнате? — спросил он.

Побелевшие губы мисс Харрис скривились в почти безумной улыбке.

— О, почти ничего, — выдохнула она. — Сами знаете.

— И пока вы там находились, вы слышали, как лорд Роберт разговаривал в соседней комнате по телефону?

— Да, слышала! — громко и вызывающе отчеканила мисс Харрис.

«Смотрит на меня, — подумал Аллейн, — точно пойманный кролик».

— Значит, лорд Роберт, по-видимому, поднялся на этот этаж сразу же за вами. Как вы думаете, дама, которую вы заметили, все еще находилась в зеленой гостиной, когда он начал разговаривать по телефону?

— Нет. Я слышала, как она вышла и… и как она… то есть как она пыталась… м-м… пыталась…

— Да-да, — сказал Аллейн. — Именно. И ушла?

— Совершенно верно.

— А затем лорд Роберт начал разговаривать по телефону? Понимаю. Вы слышали что-нибудь из того, что он говорил?

— О нет! Он, естественно, разговаривал вполголоса. Я даже не пыталась вслушиваться.

— Конечно нет.

— Но даже если бы я попыталась, ничего не услышала бы, — продолжала мисс Харрис. — Я могла расслышать только голос, и я узнала его безошибочно.

— Вот как! — сказал Аллейн ободряюще. И подумал: «Ну а теперь-то мы наконец доберемся до дела, а?»

Мисс Харрис, однако, и не думала продолжать, а сидела, поджав губы с видом человека, честно выполнившего свой долг.

— Не слышали ли вы, чем закончился его разговор? — спросил он в конце концов.

— О да! Чем закончился, слышала. Да. Кто-то вошел в комнату, и я слышала, как лорд Роберт сказал: «О, хэлло!» Это единственное, что я смогла разобрать, и почти сразу же звякнул телефон — я думаю, он положил трубку.

— А вошедший? Это мужчина?

— Да! Да, мужчина.

— Не могли бы вы, — спокойно спросил Аллейн, — узнать этого человека?

— О нет! — воскликнула мисс Харрис с облегченным видом. — Конечно нет, мистер Аллейн. У меня нет ни малейшего представления, кто это. Поймите, что, в сущности, я ничего не слышала из соседней комнаты. Вообще ничего. В самом деле.

— Вы вышли из туалетной?

— Не сразу. Нет-нет.

— Вот как! — заметил Аллейн. Больше ему сказать было нечего. Даже Фокс впал в состояние крайнего замешательства. Он громко откашлялся. Неожиданно мисс Харрис, не сводя встревоженного взгляда с противоположной стены и то и дело сжимая и разжимая руки, начала пронзительно лепетать, точно хотела оправдаться:

— Нет. Только через несколько минут, а затем, когда я вышла, они оба, разумеется, уже ушли. Я хочу сказать, когда я уже совсем вышла. Лорд Роберт, конечно, ушел раньше и… и… это уже безусловно. Именно так и было.

— А тот, другой?

— Он… он просто ошибся. Немного ошибся. Уверяю вас, я не видела его. Я хочу сказать, что, как только он сообразил, что ошибся дверью, он тут же вышел. Это же понятно. Внутренняя дверь наполовину застеклена, что особенно неудобно — ведь там, разумеется, две комнаты… хотя это все же лучше, чем при обычном расположении… Я хочу сказать, что и он меня не видел… поэтому все это не имеет значения… правда-правда, ни малейшего значения. Никакого значения!

Слушая этот вздор, Аллейн мысленно возвратился на верхний этаж, на галерею в Марздон-хаус. Он вспомнил переднюю в викторианском стиле, открывающуюся из этажа, мрачное помещение в самой глубине. Беспорядочные обрывки из замечаний мисс Харрис вдруг соединились в его мозгу и отлились в законченную схему.

— Правда-правда, ни малейшего значения! — повторяла тем временем мисс Харрис.

— Разумеется, нет, — охотно согласился Аллейн. — Полагаю, я понял, что произошло. Поправьте меня, если я ошибусь. Пока вы находились в туалетной комнате, человек, прервавший разговор лорда Роберта по телефону, вышел из зеленой гостиной и по ошибке вошел, не постучавшись, в дверь передней дамской туалетной комнаты. Так?

Мисс Харрис побледнела при упоминании туалетной комнаты, но кивнула.

— А почему вы так уверены, что это был один и тот же человек? А, мисс Харрис?

— Ну… потому… потому, что я слышала их голоса, когда они входили в следующую комнату, а затем голос лорда Роберта уже на этаже, а затем… затем произошло вот это. Мне как раз и показалось, что это тот же человек. Аллейн нагнулся к ней.

— Внутренняя дверь, — сказал он, — застеклена наполовину. Вы не могли увидеть входившего?

— А освещение! — воскликнула мисс Харрис. — Там почти темно, уверяю вас. Мне неприятно говорить, но я забыла выключить за собой свет. И вошел тот.

— Стало быть, вы могли видеть хотя бы контуры вошедшего, пусть и неясно, пусть через дымчатое стекло.

— Да… на пару секунд. Прежде чем он вышел. Мне кажется, он, наверное, чувствовал себя нехорошо.

— Был пьян?

— Нет-нет. Конечно нет. Совсем в другом смысле. Казалось, что он как бы потрясен.

— Почему?

— Он… ну, по очертаниям… закрыл руками лицо, его шатнуло к стеклянной перегородке, и на миг он даже прислонился к ней. Слава богу, — с горячностью произнесла мисс Харрис, — я заперла дверь.

— Когда он оказался ближе к двери, не был ли его силуэт отчетливее, резче?

— Наверное. Да, был.

— И он вам по-прежнему незнаком?

— Нет.

— Предположим — только предположим, — что это был либо сэр Герберт Каррадос, или капитан Уитерс, или официант, дежуривший на этаже, или мистер Доналд Поттер, или Димитрий, поставщик. На кого из них он более всего похож?

— Не знаю. Возможно, на Димитрия… Не знаю.

— Крупный?

— Средний.

— Ладно. Что произошло дальше?

— Он убрал руки от лица. Повернулся к стеклянной двери спиной. У меня… у меня даже возникло ощущение, что он внезапно понял, где он находится. Затем его изображение отодвинулось, стало совершенно неясным и пропало. Я услышала, как закрылась внешняя дверь.

— И вы наконец смогли выйти?

— Сколько-то секунд я переждала.

Мисс Харрис внимательно посмотрела на Аллейна и, наверное, прочла в его глазах, что, в сущности, в ее рассказе не содержалось ничего ужасного.

— Это было опасно, не так ли? — спросила она. — Если честно?

— Честно, — сказал Аллейн, — было опасно.

Глава 19

Генерал

— Стало быть, ваша идея, — говорил Фокс, когда они вновь направлялись к Белгрэйв-сквер, — состоит и том, что этот малый, зашедший в клозет, и есть убийца?

— Да, Фокс, это и есть моя идея. Не вижу никаких причин, почему бы ни в чем не виновному человеку не признаться в том, что он прервал чей-то телефонный разговор, между тем в этом никто не признается. Боюсь, нам придется вновь пройти через всю эту толчею, через гостей, слуг, сделать все, чтобы придать нашим доводам больше убедительности. Для этого нам предстоит расспросить каждого, имею в виду из мужчин, не переступал ли он через порог убежища мисс Харрис. Каждого из мужчин. Благодарение богу, нет нужды этого делать в отношении женщин, хотя из всего, что я знаю о своей племяннице Саре, вряд ли среди дебютанток мы бы встретили многих, кто сгорал бы от смущения или прятал глаза. Если никто не сознается в недоразумении с телефоном или в пребывании в одном из соседних помещений, что ж, тогда заменим один из узлов в нашей схеме. Сейчас мы можем быть уверены по крайней мере в одном: человек, которого мы ищем, подслушал телефонный разговор Банчи со мной, вошел на фразе «а работает он с…», дождался в зеленой гостиной, пока Банчи уйдет, и вторгся по ошибке в дамскую туалетную.

— Но для чего он это сделал? — спросил Фокс. — Подумал ли он и впрямь, что это мужской туалет, или пытался избежать встречи с кем-то? Что еще?

— Любопытная картинка, а? Темная фигура сквозь толстое стекло. Даже при своей патологической стыдливости мисс Харрис заметила, что он был как бы взволнован. Лицо, зажатое руками, на мгновение он прислонился к двери. А затем он вдруг приходит в себя и исчезает. Он выглядел, сказала мисс Харрис, как если бы был потрясен. Если это тот, кого мы ищем, он и в самом деле был потрясен. Он только что перехватил телефонный звонок в Скотленд-Ярд от человека, который, по-видимому, знал все, что следовало знать относительно его шантажа. Наверное, он почувствовал, что должен войти в первую попавшуюся дверь и хотя бы на мгновение побыть одному, чтобы собраться с силами.

— Да, — согласился Фокс, — это возможно. Хотя в качестве объяснения я был бы не против чего-нибудь более определенного.

— Уверяю вас, я тоже! Нет ничего хуже, чем строить догадки. Терпеть их не могу!

— Мисс Харрис нисколько не продвинула нас относительно событий в холле.

— По поводу ухода гостей? Нет, не продвинула. Только подтвердила то, что нам уже сообщали.

— Она довольно-таки наблюдательная дамочка, правда? — сказал Фокс.

— Да, Фокс, она неглупа, при всех своих сомнениях. А теперь нам предстоит восхитительная работенка. Нам предстоит одурачить, умаслить или запугать миссис Хэлкет-Хэккет, заставив ее выдать нам своего молодого человека. Увлекательное занятие.

— Мы ведь увидим и генерала? Думаю, нам это следует сделать. Вряд ли кто еще за него возьмется. Я ведь распорядился не касаться тех, с кем мы имеем дело.

— Совершенно верно, — сказал со вздохом Аллейн. — Повидаем и генерала. А вот и Хэлкин-стрит. Хэлкет-Хэккеты с Хэлкин-стрит! Целый набор придыхательных и взрывных согласных. Полагаю, сначала — генерал.

Генерал уже дожидался их. Они пересекли холл, который красноречиво свидетельствовал о работе в доме самого модного и дорогостоящего декоратора в Лондоне. Их провели в кабинет, где пахло кожей и сигарами и где по стенам были развешаны очаровательные гравюры последнего заезда в стипль-чезе. Аллейн представил себе генерала с его кавалерийской саблей, стоящим на пороге кабинета и предлагающим модному декоратору начать работать, а затем проверяющим, что у того получилось. А возможно, это миссис Хэлкет-Хэккет со всем своим американским темпераментом придала кабинету своего супруга столь агрессивную британскость. Ждать Аллейну и Фоксу пришлось минут пять, когда послышалась тяжелая поступь и громкий кашель. В кабинет вошел генерал Хэлкет-Хэккет.

— Хэлло! Вечер! Что-о? — закричал он.

Лицо его было красно-коричневого оттенка, с чудовищного размера усами и синими глазами. Он был настоящим солдафоном из высшего комсостава, предметом извечных армейских шуточек — когда добродушных, а когда язвительных. Невозможно было поверить, что человек, у которого мозги столь же незамутненные, как и лицо, способен в чем бы то ни было признаться. Он принадлежал к такому типу людей, которые показались бы нереальными, плоскими фигурами, словно сошедшими с цветных карикатур с изображением полкового обеда, если бы не привлекало исходившее от них ощущение надежности и по-детски неизменной преданности. «М-да, вот он-то и в самом деле простой солдат», — подумал Аллейн.

— Садитесь, — сказал генерал Хэлкет-Хэккет. — Скверная история! Проклятый подлый убийца! Не хуже, чем в Чикаго. И что же вы, ребята, намерены делать, а? Что-о? Поймать этого типа. Что-о?

— Надеюсь, сэр, — ответил Аллейн.

— Надеетесь? Господи, и я надеюсь, что вы надеетесь. Ну и что же я могу сделать для вас?

— Ответить на пару вопросов, если вы не против, сэр.

— Конечно не против. Возмутительно! С моей точки зрения, страна разваливается, и вот тому лишнее доказательство. Чтобы люди вроде Роберта Госпела не могли сесть в такси, не рискуя быть удавленными! Куда уж дальше-то. Ну?

— Сэр, первый вопрос такой. Заходили ли вы в час ночи в зеленую гостиную, что на верхнем этаже, когда лорд Роберт Госпел разговаривал по телефону?

— Нет. Даже поблизости там не был. Дальше.

— В какое время вы уехали из Марздон-хаус?

— Между двенадцатью и часом.

— Рановато, — заметил Аллейн.

— У подопечной моей жены заболели зубы. Отвез ее домой. На нее слишком подействовала вся эта чертова затея. Завиться и в загул! О чем только сегодня думают! Как заведенная вышагивать с утра до ночи — эдак и лошадь упадет.

— Да, — согласился Аллейн. — И как они только выдерживают это.

— Ваша фамилия Аллейн?

— Да, сэр.

— Вы ведь сын Джорджа Аллейна, не так ли? Похожи на него. Он из моего полка. Мне шестьдесят семь, — с усилием добавил генерал Хэлкет-Хэккет. — Шестьдесят семь. А почему вы не вступили в полк своего отца? Чего тут-то хорошего? Что-о?

— Так уж вышло, сэр. Следующий вопрос…

— Что-о? Продолжаем работу? А! Это правильно!

— Вы возвратились в Марздон-хаус?

— За каким чертом мне туда возвращаться?

— Мне показалось, что раз ваша супруга была там… Генерал посмотрел на вторую гравюру из цикла «Последний заезд» и сказал:

— Моя жена предпочла остаться. В сущности, это Роберт Госпел предложил отвезти ее домой.

— Однако он этого не сделал…

— Проклятье, сэр! Моя жена не убийца!

— Лорд Роберт мог пересечь площадь в сопровождении вашей супруги, а потом возвратиться.

— Он этого не сделал. Она сказала мне, что они с ним разминулись.

— А вы, сэр! Вы отвезли свою дочь и….

— Она не моя дочь, — наставительно произнес генерал, — она дочь одного из друзей моей жены, — он помрачнел и принялся бормотать, наполовину про себя: — В мои дни подобное было просто неслыханно. Чтобы женщину превращать в лошадь. Не девушка, а жалкая, перепуганная кобылка… Тьфу!

— Да, сэр, — сказал Аллейн. — Значит, вы отвезли мисс…

— Бирнбаум. Бедная малышка Роуз Бирнбаум. Я зову ее Крошкой.

— …мисс Бирнбаум и затем…

— Что затем?

— Вы спать не легли?

К своему удивлению, Аллейн увидел, как лицо генерала из красно-кирпичного стало пунцовым, но, по-видимому, вовсе не от гнева, а от смущения. Он несколько раз топорщил усы, как ребенок, выпячивал губы и часто моргал.

— Вот те крест, не могу понять, — проговорил он наконец, — что за черт, какая разница, лег я спать в двенадцать или в час.

— Вопрос, конечно, может показаться нелепым, — сказал Аллейн, — и если это так, то прошу прощения. Но таковы уж полицейские формальности: мы хотим установить алиби…

— Алиби! — проревел генерал. — Алиби! Господи Всеблагой! Сэр, вы что, пришли сюда рассиживаться и заявить мне, что я нуждаюсь в алиби?! Черт возьми, сэр!..

— Но, господин генерал Хэлкет-Хэккет, — поспешил вклиниться Аллейн, пока побагровевший генерал с шумом втягивал в себя воздух, — в алиби нуждается каждый гость Марздон-хаус.

— Каждый гость? Каждый гость! Но будь все проклято, сэр! Человека-то убили в этом вонючем такси, а не в той идиотской бальной зале! Какой-то гряжный болылевишт-шкий фашишт! — завопил генерал, не без труда справляясь с этим причудливым набором шипящих звуков. У него при этом слегка сместилась верхняя челюсть, но он яростно задвинул ее на прежнее место. — Все они одинаковы! — добавил он в замешательстве. — Вся эта проклятая толчея.

Аллейн тем временем пытался найти соответствующую фразу на языке, который был бы понятен генералу Хэлкет-Хэккету. Он взглянул на Фокса, который не сводил с генерала почтительного взгляда поверх очков.

— Я думаю, вы поймете нас, сэр, — сказал Аллейн. — Мы ведь просто выполняем распоряжения.

— Что-о?

«Сработало!» — подумал Аллейн.

— Распоряжения! Что ж, и я умею стоять в общей шеренге, — заявил генерал, а Аллейн, вспомнив, что очень похожую фразу уже слышал от Каррадоса, подумал, что в данный момент она как раз очень уместна. Было видно, что генерал готов встать в шеренгу.

— Прошу прощения, — сказал генерал. — Вышел из себя. Так всегда теперь. Несварение желудка.

— Ну, это может кого угодно вывести из себя, сэр.

— Вы-то, — заметил генерал, — собой владеете. Тогда продолжайте.

— Речь идет о вашем показании, сэр, что вы, возвратившись сюда, более уже не выходили. Возможно, есть кто-нибудь, кто подтвердил бы это показание.

И снова генерал показался удивительно смущенным.

— Свидетеля я вам предоставить не могу, — буркнул он. — Как я ложился в постель, не видел никто.

— Понимаю. Тогда, сэр, поклянитесь мне, просто поклянитесь, что, придя домой, более никуда не выходили.

— Но, черт возьми, прежде чем лечь в постель, я обхожу кругом площадь. Я всегда так делаю.

— В какое время?

— Не знаю.

— Ну, хотя бы предположительно. Через сколько времени после того, как вы возвратились домой?

— Какое-то время прошло. Я проводил девочку до ее комнаты, потом приказал приглядеть за ней служанке моей жены. Затем спустился сюда, выпил. Немного почитал. Потом, по-моему, вздремнул. Но как следует уснуть никак не мог.

— Вы не взглянули при этом на часы вот здесь, на камине?

И вновь генерал явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Мог взглянуть. Наверное, и взглянул. Честно говоря, я теперь припоминаю, что спал на ходу и отчего-то вдруг проснулся. Погас огонь, и было дьявольски холодно, — он поглядел на Аллейна и резко добавил: — Во рту было просто гнусно. Я же старая развалина и не люблю предрассветные часы. Как вы и сказали, я посмотрел на часы. Было половина третьего. Я сидел здесь, вот в этом кресле, и пытался настроиться на то, чтобы пойти и лечь спать. Не смог. Тогда и пошел пройтись вокруг площади.

— Но это же великолепно, сэр. Вы сможете дать нам информацию, в которой мы так нуждаемся. Не заметили ли вы случайно кого-нибудь, кто разгуливал по площади?

— Нет.

— И вам решительно никто не встретился?

— Констебль.

Аллейн поглядел на Фокса.

— Полицейский констебль Титеридж, — подтвердил Фокс. — Его рапорт у нас есть, сэр.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Когда вы проходили, сэр, мимо Марздон-хаус, начинали ли люди разъезжаться по домам?

Генерал что-то пробормотал про себя вроде того, что «вполне возможно», затем помолчал и сказал:

— Был дьявольский туман, ничего нельзя было разобрать.

— Да, ночь с густым туманом, — согласился Аллейн. — А не заметили ли вы в этом тумане капитана Мориса Уитерса?

— Нет! — с неожиданной силой выкрикнул генерал. — Нет, не заметил. Я с этим типом не знаком. Нет! — Наступила неловкая пауза, после чего генерал продолжал: — Боюсь, это все, что я могу вам сказать. Когда я снова вернулся, я лег в постель.

— Ваша жена к этому времени еще не возвратилась?

— Нет, — сказал генерал чрезвычайно громко. — Она не возвратилась.

Секунду помедлив, Аллейн вновь заговорил:

— Очень вам признателен, сэр. Теперь мы подготовим письменные показания на основе записей инспектора Фокса и, если у вас нет возражений, принесем их вам на подпись.

— Я… м-м… м-м-м… мне нужно будет просмотреть их…

— Конечно. А теперь, если это возможно, я бы хотел побеседовать с миссис Хэлкет-Хэккет.

Генерал снова вздернул подбородок, и Аллейн подумал, что сейчас опять разразится буря гнева. Но вместо этого генерал сказал:

— Очень хорошо. Я сообщу ей. — И он вышел из кабинета.

— Вот это да! — произнес Фокс.

— Таков Хэлкет-Хэккет. Каким был, таким остался, — сказал Аллейн. — Но почему, черт возьми, — и он почесал нос, — почему старикан так разволновался из-за своей прогулки по площади?

— Для джентльмена в его положении она выглядит совершенно естественной, — размышлял Фокс. — Ничего не понимаю. Я бы скорее подумал, что он из тех, кто не против по утрам прийти в норму возле Серпентина,93 равно как и ночами прогуляться по площади.

— Этот бедный старикан — мерзкий лгун. Да и бедный ли он? Не сомнительный ли он тип? Будь он проклят! Какого черта он не дал нам своего прямого, ясного, надежного алиби? Сунулся на Белгрэйв-сквер, но не смог сказать ни точно когда, ни точно зачем, ни точно сколько времени там был. Что говорит констебль?

— Он не заметил ничего подозрительного. О генерале не упомянул. Я переговорю об этом с констеблем Титериджем.

— У генерала, наверное, железное здоровье, если он каждую ночь прогуливается вокруг Белгрэйв-сквер, — заметил Аллейн.

— Да, но не в половине же третьего, — возразил Фокс.

— Верно, Фокс, совершенно верно, и Титеридж должен его опровергнуть. Как, черт побери, старый Хэлкет-Хэккет связан с событиями прошлой ночи? Вы же знаете, мы не можем этого допустить, потому что, в конце концов, если он подозревает…

Аллейн замолчал, и они с Фоксом оба встали, потому что в кабинет входила миссис Хэлкет-Хэккет.

Разумеется, Аллейн уже встречался с ней — она приходила к нему в кабинет с рассказом о некоей мадам Икс и шантажными письмами. Теперь ему пришло в голову, что эту проклятую затею начала именно она. «Если бы не визит этой малоприятной, подозрительной, тупой женщины, — подумал Аллейн, — я бы не просил Банчи совать голову в эту мышеловку. Господи!»

— Господи, инспектор! — воскликнула миссис Хэлкет-Хэккет. — Мне не сказали, что это вы. Мне и в голову не пришло, когда я сообщила вам о неприятностях с моей бедной подругой, что я разговаривала со знаменитым сыном леди Аллейн.

Внутренне передернувшись от этого вульгарного признания его рыночной стоимости, Аллейн обменялся с хозяйкой рукопожатием и тут же представил ей Фокса, к которому миссис Хэлкет-Хэккет прониклась непереносимым сердечием. Когда все расселись, Аллейн умышленно помедлил, прежде чем начать разговор. Приглядевшись к ней, он заметил, как провалились ее щеки под толстым слоем крема и румян, как страх затаился в глазах и как дрожат ее руки.

— Полагаю, — сказал он наконец, — что начать мы можем с того самого визита в Скотленд-Ярд. Дело, о котором нам тогда пришлось разговаривать, по-видимому, связано со смертью лорда Роберта Госпела.

Она сидела вытянувшись, прямая, как струна, в своем дорогостоящем корсете, и было видно, что она сильно напугана.

— Но это же абсурд, — возразила она. — Нет, честное слово, мистер Аллейн, я не могу поверить, что тут могла быть хоть какая-то связь. Ведь моя подруга…

— Миссис Хэлкет-Хэккет, — сказал Аллейн, — боюсь, нам придется отказаться от вашей подруги.

Она бросила испуганный взгляд на Фокса, и Аллейн среагировал на это.

— Мистер Фокс полностью ознакомлен со всей этой историей, — сказал он. — И он согласен со мной в том, что вашей подруге лучше исчезнуть. Мы выяснили, и у нас нет на этот счет никаких сомнений, что это вы, и никто другой, оказались жертвой шантажных писем. И переживать по этому поводу вам нет ровно никакой необходимости. Куда полезнее будет энергично приняться за разрешение этой проблемы без помощи воображаемой мадам Икс. Она лишь внесет никому не нужную путаницу. Сейчас у нас есть факты…

— Но… как вы…

Аллейн решил рискнуть, хотя риск был серьезным.

— С капитаном Уитерсом я уже разговаривал, — сказал он.

— Боже! Морис сознался!

Фокс при этом выронил из рук свой блокнот. Аллейн, продолжая следить за ее раскрытым ртом с мокрой красной каймой, возразил:

— Капитан Уитерс ни в чем не сознавался.

И тут же подумал: «Понимает ли она, что сейчас натворила?»

— Но я не это имела в виду, — залепетала миссис Хэлкет-Хэккет, — я этого не имела в виду, я имела в виду не это. Вы с ума сошли. Он не мог этого сделать, — она сцепила руки, расцепила их и забарабанила кулаками по подлокотникам кресла. — Что он вам сказал?

— Боюсь, не так уж много, все, что мы выяснили, это то, что вполне возможно…

— Вы сумасшедший, если полагаете, что это он виноват. Уверяю вас, он не мог этого сделать.

— Не мог сделать что, миссис Хэлкет-Хэккет? — спросил Аллейн.

— Ну, это… лорд Роберт…

Она нервно зевнула и быстрым вульгарным движением прикрыла рот рукой в кольцах. В ее глазах отразился смертельный страх.

— В чем же, вы думаете, признался капитан Уитерс?

— Ни в чем, что с этим связано. Это не касается никого, только меня. Я не имела в виду ничего подобного. Вы подстроили мне ловушку. Это нечестно.

— В ваших же собственных интересах, — сказал Аллейн, — было бы разумнее ответить на мои вопросы. Вы говорите, что не имели в виду, будто капитан Уитерс сознался в убийстве. Хорошо, приму это как вариант. Тогда в чем ему признаваться? В том, что он и был автором письма, которым угрожал вам ваш шантажист? Так, что ли?

— Я не стану отвечать. Ничего больше не скажу. Вы стараетесь поймать меня в ловушку.

— Ну и какое же заключение я должен, по-вашему, вынести из вашего отказа отвечать на вопросы? Поверьте, отказываясь отвечать, вы подвергаете себя крайне серьезному риску.

— Вы рассказали о письмах моему мужу?

— Нет. И не расскажу, если этого можно будет избежать. Теперь вот что, — все свои усилия Аллейн решил сконцентрировать на одной подробности, ибо видел, что силой воли, точно буравом, можно просверлить, продолбить, преодолеть сопротивление в самой уязвимой точке. — Значит, капитан Уитерс и есть автор этого письма, так?

— Да, но…

— И вы подумали, что в этом-то он и признался?

— Ну да, но…

— И вы полагали, что именно лорд Роберт Госпел и был шантажистом? С того самого концерта, на котором он сидел возле вас?

— Так это был Роберт Госпел! — воскликнула она, полная злобы и триумфа, и с вызовом откинула голову.

— Нет, — сказал Аллейн. — Вы ошиблись. Лорд Роберт не был шантажистом.

— Был. Я знаю, что был. Вы думаете, от меня укрылось, что прошлой ночью он следил за нами? Почему он спросил меня о Морисе? Почему Морис предупреждал меня, чтобы я остерегалась его?

— Значит, это капитан Уитерс предположил, что лорд Роберт — шантажист? — в голосе Аллейна невольно возникли нотки холодного отвращения.

По-видимому, она расслышала их, потому что тут же закричала:

— Почему вы говорите о нем в таком тоне? Я имею в виду, о капитане Уитерсе? У вас нет права оскорблять его.

«Господи, ну и глупа же она!» — подумал Аллейн и сказал:

— Разве я оскорбил его? Если так, то я вышел за пределы своих полномочий. Миссис Хэлкет-Хэккет, когда вы первый раз потеряли свое письмо?

— Шесть месяцев назад, в короткий сезон, у себя же на вечеринке с шарадами.

— Где вы его хранили?

— В шкатулке на туалетном столике.

— Шкатулка закрывалась?

— Да. Но ключ иногда лежал в ящике туалетного столика с другими вещами.

— Вы заподозрили служанку?

— Нет. Я не могла ее подозревать. Она со мной пятнадцать лет. Она моя старая костюмерша. Я знаю, что она не могла этого сделать.

— У вас были какие-то подозрения насчет того, кто мог бы это сделать?

— Я ничего не могла придумать, кроме того, что для шарады я превратила свою спальню в буфетную, и люди были там повсюду.

— Что за люди?

— Персонал поставщика Димитрия. Но он все это время надзирал за ними, и у них, по-моему, не было никакой возможности.

— Понимаю, — сказал он.

Понимал он и то, что теперь она следила за ним с особым вниманием. В день ее визита в Ярд он очень долго разговаривал с ней и прекрасно знал, каким средством следует воздействовать на таких женщин, и хотя он терпеть не мог им пользоваться, но оно его никогда не подводило. Это было его мужское обаяние. Его передергивало, когда он видел, как к ее страху перед ним примешивается и некоторое ощущение сладости, и это воздействие неизбежно заставляло его и самого себя видеть одним из ее возлюбленных.

— Полагаю, — сказал он, — нам следует объясниться начистоту. Мы уже собрали достаточно большое количество информации. Сообщаю вам это в ваших же интересах. Лорд Роберт сотрудничал с нами в этом деле о шантаже и оставил нам свои записи. Из этих записей, а также из результатов наших дальнейших расследований мы составили целостную картину. В том, что касается вас, капитан Уитерс был предметом шантажных писем. Следуя нашему совету, вы выполнили инструкции шантажиста и оставили свою сумочку в углу софы в зале на Констанс-стрит. Сумочка была взята. Из-за того, что лорд Роберт умышленно сел рядом с вами, а капитан Уитерс, как вы сказали, посоветовал вам остерегаться его, вы и пришли к выводу, будто это лорд Роберт взял сумочку, а следовательно, и был вашим шантажистом. Почему об этом происшествии во время концерта вы не сообщили в полицию? Вы же обещали это сделать. Вам кто-то порекомендовал не связываться, поскольку в дело вмешался Скотленд-Ярд?

— Да.

— Кто? Капитан Уитерс? Понимаю. И здесь мы подходим к прошлой ночи. Вы сказали, что заметили, как лорд Роберт во время бала следил за вами обоими. Я вынужден еще раз задать вам тот же вопрос: согласен ли капитан Уитерс с вашей идеей, будто лорд Роберт и есть шантажист?

— Он… он просто остерегал меня от лорда Роберта.

— Судя по этим письмам и деньгам, которые требовал шантажист, вы полагаете, благоразумно поддерживать отношения с капитаном Уитерсом?

— Мы… нет ничего такого, чтобы кто-то мог… Я хочу сказать…

— Что вы хотите сказать? — жестко спросил Аллейн.

Она облизала губы. И Аллейн вновь перехватил ее заискивающий взгляд и подумал о том, до чего же неприятными и жалкими становятся стареющие женщины.

— Наши отношения, — ответила она, — в известной мере чисто деловые.

— Деловые отношения? — безучастно повторил Аллейн.

— Да. Видите ли, Морис, ну, капитан Уитерс, был очень любезен и посоветовал мне… В общем, в данный момент капитан Уитерс организует небольшое дело, в котором я заинтересована, и естественно, что какие-то вещи я должна с ним обсуждать… Понимаете?

— Да, — мягко сказал Аллейн, — понимаю. Не клуб ли в Лисерхеде оказывается этим небольшим делом капитана Уитерса?

— В общем, да, но…

— Ладно, — быстро продолжил Аллейн, — вернемся к прошлой ночи. Лорд Роберт предложил проводить вас домой, не так ли? Вы отказались или постарались уйти от ответа. Вы вернулись домой одна?

Ее так и подмывало спросить, откуда все это ему известно — это было видно по глазам. И Аллейн поблагодарил судьбу за то, что ему удалось по телефону посеять в Уитерсе панику. Ясно, что он не позвонил ей, чтобы сообщить, как следует разговаривать. «Испугалась, что мой визит может быть ловушкой», — подумал Аллейн и решил рискнуть еще раз.

— После бала, — сказал он, — вы еще раз виделись капитаном Уитерсом, не так ли?

— С чего вы это взяли?

— У меня есть на то основания. Автомобиль капитана Уитерса был припаркован на улице справа у Белгрэйв-сквер. Сколько времени вы ждали в нем?

— Я не говорила, что находилась в нем.

— Стало быть, если капитан Уитерс сообщает мне, что прошлой ночью он отвез свою партнершу в «Матадор», я должен сделать вывод, что этой партнершей были не вы?

— Капитан Уитерс хотел уберечь меня. Он чрезвычайно заботливый человек.

— Неужели вы не можете понять, — удивился Аллейн, — что если вам удастся доказать, что вы оба сидели в его машине и отправились прошлой ночью в «Матадор», то это будет только к вашей обоюдной с ним пользе?

— Да? Я не хочу, чтобы говорили, будто…

— Миссис Хэлкет-Хэккет, — сказал Аллейн, — вы хотите иметь алиби для себя и капитана Уитерса или не хотите?

Она открывала и закрывала рот, точно выброшенная из воды рыба, диким взором посмотрела на Фокса и разразилась рыданиями.

Фокс встал, прошел в дальний конец кабинета и с подчеркнутым интересом принялся рассматривать вторую из гравюр цикла «Последний заезд». Аллейн ждал, пока пальцы с кроваво-красными ногтями не вцепятся в изысканный ридикюль, не вытащат оттуда длинный кусок тюля с вышитой монограммой, пока владелица всего этого не высморкается в него с яростным ожесточением.

Что-то стукнуло об пол. Аллейн стремительно нагнулся и поднял.

Это оказался золотой портсигар: в его крышку был глубоко вделан медальон, окруженный бриллиантами.

Глава 20

Роуз Бирнбаум

Миссис Хэлкет-Хэккет прижимала свой платок к набрякшим мешкам под глазами так, словно это был не тюль, а промокательная бумага.

— Вы испугали меня, — сказала она. — Вы так… так испугали меня. Я вся дрожу.

Своими длинными пальцами Аллейн переворачивал портсигар.

— Но для страха нет никакого повода. Абсолютно никакого. Неужели вы не понимаете, что стоит вам представить мне доказательства того, что вы и капитан Уитерс отправились на машине из Марздон-хаус прямиком в «Матадор», как вы тотчас же освобождаетесь от малейших подозрений в соучастии в убийстве лорда Роберта?

Он ждал. Она принялась раскачиваться взад-вперед, всплескивая руками и склоняя голову то вправо, то влево, словно заведенный автомат.

— Не могу. Просто не могу. Я больше ничего не скажу. Я просто ну ни словечка больше не скажу. Это нехорошо. Нет-нет, ни словечка.

— Ладно, — сказал Аллейн без особого раздражения. — Не надо. Попробую по-другому. А что — неплохой портсигар, а? Старинный медальон. Я бы сказал, периода итальянского Ренессанса. На редкость изысканно сработан. Это чуть ли не сам Бенвенуто, ибо только он добивался этих мельчайших завитушек. Вам известна его история?

— Нет. Морис его где-то подобрал и вделал в портсигар. Я помешана на старинных вещах, — сказала миссис Хэлкет-Хэккет, всхлипывая без слез. — Просто помешана на них.

Аллейн открыл крышку. Внутри было выгравировано: «И. от М.У.». Он закрыл портсигар, но не отдал его.

— Не теряйте его, миссис Хэлкет-Хэккет, — сказал он, — медаль-то — мечта коллекционера. Вы не боитесь носить ее с собой?

Заметив его интерес, она, казалось, воспрянула духом. Промокнув еще раз глаза, она сказала:

— Я ужасающе невнимательна к своим вещам. Возможно, мне не следовало им пользоваться. Прошлой ночью, например, я его где-то забыла.

— Забыли? Где?

На миг она опять испугалась его нового вопроса.

— Где-то на балу, — ответила она.

— А не в зеленой гостиной, что на верхнем этаже?

— Я… возможно, и там.

— В какое время?

— Не помню.

— Во время ужина вы не находились в этой комнате вместе с капитаном Уитерсом?

— Да. А почему нет? Почему бы мне там и не находиться? — она заматывала платок вокруг пальцев и разматывала его. — Откуда вы все это знаете? Разве мой муж, если что, не следит за мной?

— Я не имел в виду ничего подобного. Просто я получил сообщение, что перед часом ночи вы некоторое время находились в этой комнате. Вы же сказали, что оставили там свой портсигар. Но что вы сделали, выйдя из комнаты?

— Я отправилась в туалетную, чтобы привести себя в порядок, и обнаружила, что у меня нет портсигара, когда открыла там свою сумку.

— Правильно. Идя от зеленой гостиной в туалетную комнату и минуя по пути две двери, не заметили ли вы на этаже лорда Роберта? Не думайте, ради бога, что я ловлю вас на слове. Я просто хочу знать, видели ли вы его.

— Он поднимался по лестнице, — ответила она. Голос ее стал спокойнее, и было заметно, что она контролирует себя.

— Хорошо. Пока вы находились в туалетной комнате, не слышали ли вы, как набирается номер телефона, как урчит телефонный диск?

— Да. Теперь, когда вы напомнили мне об этом, могу сказать, что слышала эти звуки.

— Выйдя из туалетной комнаты, вы возвратились за портсигаром?

— Нет. Не пошла.

— Почему?

— Как почему? Я забыла о нем.

— Вы опять о нем забыли!

— Не то чтобы забыла, но я направилась к лестничной площадке, куда выходила другая гостиная, в которой меня дожидался Морис. Придя туда, я вспомнила о портсигаре, и Морис принес его мне.

— Дал ли телефон в это время отбой?

— Не знаю.

— Кто-нибудь еще был на этаже?

— Думаю, что нет.

— Итак, маленькая незаметная дама сидела совершенно одна.

— Нет. На этаже не было никого. В гостиной сидел Доналд Поттер.

— Сколько времени ходил капитан Уитерс за вашим портсигаром?

— Не помню, — беспокойно сказала она, — не думаю, чтобы долго. Я разговаривала с Доналдом. А потом мы все отправились вниз.

— Не упоминал ли капитан Уитерс о том, что в телефонной гостиной, куда он пришел за портсигаром, находился еще кто-то?

— Нет, ничего подобного он не говорил.

— Не будете ли вы столь любезны оставить мне этот портсигар на сутки?

— Зачем? Для чего он вам нужен?

После некоторого колебания Аллейн ответил:

— Мне надо, чтобы еще кое-кто узнал его. Вы мне его доверите?

— Что ж, — сказала она, — отказать я не могу, не так ли?

— Я стану обращаться с ним в высшей степени бережно, — успокоил ее Аллейн. Положив портсигар в карман, он повернулся к Фоксу, который так и оставался в дальнем углу кабинета. В руке он держал открытый блокнот.

— Ну что? Полагаю, это все, — сказал Аллейн. — Я что-то упустил, Фокс?

— Не думаю, сэр.

— В таком случае не будем вам больше надоедать, миссис Хэлкет-Хэккет, — проговорил Аллейн, становясь прямо перед ней. Когда она поднялась с кресла, он прочел в ее глазах невысказанный вопрос. — Не хотите ли вы что-нибудь добавить к уже сказанному вами? — спросил он.

— Нет-нет! Но чуть раньше вы сказали, что выясните то, о чем прежде спрашивали, и еще сказали, что попробуете по-другому.

— А! — бодро подхватил Аллейн. — Это насчет того, что ездили ли вы от Марздон-хаус в «Матадор» в машине капитана Уитерса, и если ездили, то сколько времени это заняло? Да, мы переговорим со швейцаром и с официантом в «Матадоре». Наверное, они сумеют нам помочь.

— Господи, не нужно этого делать!

— Почему же?

— Не нужно. Ради бога, не делайте этого! Ради бога… В ее голосе послышались приглушенные истерические нотки, и в конце концов ей даже стало не хватать воздуха. Фокс тяжело вздохнул и закатил глаза. Вздохнула и миссис Хэлкет-Хэккет. В этот момент отворилась дверь. В кабинет вошла невзрачная девушка, одетая к выходу.

— О, простите, — проговорила она, — я не знала….

Миссис Хэлкет-Хэккет оглядела ее с видом попавшего в засаду мастодонта и на ощупь побрела из кабинета, стараясь уйти побыстрее, насколько позволяли это ее французские каблуки.

Дверь за ней захлопнулась.

Девушка, хоть и некрасивая, но великолепно завитая, подкрашенная и одетая, перевела взгляд с Аллейна на Фокса.

— Мне очень жаль, — с беспокойством повторила она, — боюсь, я не должна была заходить сюда. Мне следует уйти и посмотреть, не могу ли я что-нибудь сделать?

— Будь я на вашем месте, — сказал Аллейн, — не думаю, чтобы я что-то мог предпринять. Миссис Хэлкет-Хэккет чрезвычайно расстроена трагедией, случившейся прошлой ночью, и мне кажется, что ей лучше побыть одной. Вы — мисс Бирнбаум?

— Да. А вы — детективы, да?

— Именно. Моя фамилия Аллейн, а это мистер Фокс.

— О, здрасьте! — поспешно сказала мисс Бирнбаум и, поколебавшись, протянула им руку.

Она с сомнением заглянула в лицо Аллейну, и он почувствовал, как сжались, точно у испуганного ребенка, ее холодные пальчики.

— Я полагаю, вы тоже расстроены случившимся, не так ли?

— Да, — покорно согласилась она. — Ужасно, правда? — она переплела пальцы. — Лорд Роберт был очень мил, да? Он был очень добр ко мне.

— Надеюсь, ваши зубы теперь не болят?

Она посмотрела на руки, потом посмотрела ему в глаза.

— У меня зубы не болели, — возразила она.

— Нет?

— Нет, просто мне захотелось уйти домой. Я не-на-ви-жу выезд в свет, — добавила мисс Бирнбаум с неожиданной яростью. — Я знала, что уйду, и ушла.

— Очень жаль. А зачем же вы тогда соглашались?

— Потому, — ответила мисс Бирнбаум с обезоруживающей откровенностью, — что моя мать заплатила миссис Хэккет, ну то есть миссис Хэлкет-Хэккет, пятьсот фунтов за то, чтобы она вывела меня в свет.

— Ага! — понял Аллейн. — Вам надоела школа?

— Вы ведь никому не расскажете то, что я вам скажу, а? Я-то и словечка никому прежде об этом не говорила, ни единой душе. Но вы мне нравитесь, и я сыта всем по горло. Просто потому, что я не светская. Господи, как хорошо кому-то об этом сказать!

— Что же вам больше нравится?

— Я бы хотела учиться искусству. Мой дедушка был живописцем. Джозеф Бирнбаум. Не слышали о нем?

— Полагаю, слышал. Не его ли кисти картина, называющаяся «Иудейская суббота»?

— Правильно. Ну, разумеется, он был иудеем. И я еврейка. Моя мать — нет, а я — да. И еще, что я не хотела говорить. Мне ведь только шестнадцать. Вы решили, что я старше?

— Да, мне так казалось.

— Это потому, — разъяснила мисс Бирнбаум, — что я еврейка. Они, знаете ли, очень быстро взрослеют. Ну ладно, мне кажется, я не должна вас больше задерживать.

— А мне хотелось бы вас задержать на минуту. Если возможно.

— Тогда, пожалуйста, — согласилась мисс Бирнбаум и села. — Надеюсь, мисс Хэлкет-Хэккет больше не вернется?

— Не думаю.

— Я ничего не имею против генерала. Он, конечно, глуп, но человек добрый. Но меня просто ужасает миссис Хэлкет-Хэккет. Я — неудачница, а она терпеть этого не может.

— Вы уверены, что вы такая уж неудачница?

— Да-а! Прошлой ночью только четыре человека пригласили меня на танец. Лорд Роберт, когда я только вошла туда, потом какой-то толстый человек, затем генерал и сэр Герберт Каррадос.

Она украдкой оглянулась, и губы ее дрогнули.

— Я пыталась показать, будто успех в обществе для меня — все, — сказала она, — но это совершенно не по мне. Я ужасно переживала. Если бы я могла рисовать и забыть обо всем этом, это и не имело бы значения, но когда ты здесь — так противно чувствовать себя неудачницей. Потому у меня и заныли зубы. Вообще так странно, что я рассказываю вам все это!

— Домой вас отвез генерал?

— Да. Он действительно был очень добр. Он вызвал служанку миссис Хэлкет-Хэккет, которая для меня хуже яда, я приказал принести мне гвоздичного масла и овалтин. Но она-то все правильно поняла.

— И вы легли спать?

— Нет. Я стала думать, как бы написать матери, чтобы она разрешила мне бросить все это. Затем на меня все снова нахлынуло, я старалась думать о других вещах, но в голову все время приходили все эти неудачные балы.

— Вы слышали, как возвращаются остальные?

— Я слышала, как пришла миссис Хэлкет-Хэккет. Было что-то уж очень поздно. Она прошла к себе мимо моей двери, и бриллиантовые пряжки на ее туфлях щелкали при каждом шаге. Часы пробили четыре. Неужели генерал вернулся на танцы?

— Думаю, он просто еще раз вышел из дому.

— Тогда это, должно быть, генерала я слышала, когда он проходил мимо в четверть четвертого. Сразу после того, как пробили часы, — до шести я слышала каждый бой. Затем я уснула, а когда проснулась, было уже светло.

— Да.

Аллейн принялся расхаживать по кабинету.

— Вы встречались с Агатой Трой? — спросил он.

— С художницей? Прошлой ночью она была там. Я ужасно хотела, чтобы кто-нибудь нас представил, но я не люблю просить. Мне кажется, она лучшая из нынешних английских художников. Вы не согласны?

— Полагаю, да. А знаете, она ведь и преподает.

— Правда? Наверное, только высокоодаренным?

— Мне кажется, только студентам, уже имеющим некоторый опыт.

— Если бы мне разрешили приобрести этот опыт, я думаю, она меня взяла бы.

— Вы рассчитываете чего-то добиться? — поинтересовался Аллейн.

— Я уверена, что могу рисовать. Писать красками — нет, не думаю. Я все вижу в линии. Знаете что?

— Ну?

— Как вы думаете, это подействует как-то на все эти игры с выходом в свет? Почему бы ей не заболеть? Я потом так долго об этом думала. Она ведь жутко зловредна.

— Не говорите «она» и «зловредна». Это обычный человек, а вы еще слишком молоды.

Мисс Бирнбаум довольно ухмыльнулась:

— Во всяком случае, я об этом думаю. А она даже и не добродетельна. Вы знаете такого — Уитерса?

— Да.

— Это ее дружок. Только не делайте вид, будто вы шокированы. Я написала об этом матери. Надеялась, что это хоть как-то образумит ее. Мне написал отец и спросил, не Морис ли его зовут и не напоминает ли он красную свинью — вы же понимаете, какое это оскорбление, — если бы это стало известно, я не могла бы здесь более оставаться. Я люблю своего отца. Но мать сказала, что если он дружок миссис Хэлкет-Хэккет, то все должно быть в порядке. Мне это показалось так забавно. Это единственное во всей этой каше, что кажется забавным. Хотя я не думаю, что это так уж уморительно, когда боишься и своего дружка, и своего мужа, правда?

Аллейн потер лоб и посмотрел на мисс Бирнбаум.

— Послушайте, — сказал он, — вы сообщили нам довольно большую информацию, а у мистера Фокса в руках блокнот. Как насчет этого?

Ее хмурое личико как бы просветлело, озарившись внутренним огнем. В углах полных губ пролегли резкие линии.

— Вы имеете в виду, что это ее встревожит? Надеюсь, что так и произойдет. Я ненавижу ее. Она безнравственная женщина. Она убьет любого, если ей понадобится убрать его с дороги. Очень часто кажется, что она была бы не против покончить со мной. Она говорит мне такое, что у меня все переворачивается внутри, и тогда мне так больно. «Ах, деточка, как же ты хочешь, чтобы я что-то для тебя сделала, если ты глядишь рыбьим взглядом и ничего не говоришь?», или «Ах господи, ну зачем на меня взвалили этот груз!», или «Деточка, я понимаю, что ты не можешь видеть себя со стороны, но сделай, по крайней мере, хоть что-то, чтобы поменьше походило на Сохо94». И она начинает меня передразнивать. Вчера она сказала мне, что придерживается германских принципов, и спросила, не поддерживаю ли я отношения с кем-либо из беженцев, потому что, как она слышала, многие англичане набирают среди них служанок. Надеюсь, она и есть убийца. Надеюсь, вы поймаете ее. Надеюсь, ее повесят за ее чертову жирную шею и удавят до смерти.

Тихий хрипловатый голос замолк. Мисс Бирнбаум дрожала легкой дрожью. Капельки пота тонким рядом выступили над верхней губой.

Аллейн поджал губы, потер нос и сказал:

— И тогда вы почувствуете себя лучше?

— Да.

— Мстительный дьяволенок! Неужели вы не можете возвыситься над этим и увидеть, что существуют другие, чрезвычайно неприятные вещи, которые никогда не исчезнут? Не начать ли вам в качестве отвлекающего средства рисовать?

— Я сделала карикатуру на нее. Когда я вырвусь отсюда, я пошлю ей этот рисунок, если она, конечно, к тому времени не сыграет в ящик.

— Вы знакомы с Сарой Аллейн?

— Она из тех, кто пользуется успехом. Да, я знакома с ней.

— Вам она нравится?

— Она недурна. Когда она видит меня, то сразу же вспоминает, кто я такая.

На какой-то миг Аллейн решил забыть о своей племяннице.

— Мне кажется, — сказал он, — вы гораздо ближе к своей цели, чем воображаете. Мне сейчас надо уходить, но надеюсь, мы еще встретимся.

— Я тоже надеюсь. Я, конечно, показалась вам ужасной.

— Именно. Скрывайте то, что думаете, от тех, кто вас ненавидит, и всегда будете счастливы.

Мисс Бирнбаум хмыкнула.

— Вы очень умный, правда? — спросила она. — Всего хорошего.

Они дружески попрощались, и она смотрела, как они вышли в холл. Аллейн последний раз взглянул на нее — небольшого роста, черноволосую, стоящую с насмешливым видом на фоне занавеса, расписанного спокойными полутонами и красивыми узорами в псевдоимперском стиле.

Глава 21

Показания Люси Лорример

Было около шести вечера, когда Аллейн и Фокс возвратились в Скотленд-Ярд. Они тотчас направились в кабинет Аллейна: Фокс — чтобы обработать собственные записи, Аллейн — захватив груду донесений, пришедших, пока они оба были в отсутствии. Они зажгли каждый свою трубку, и между ними установилось то невыразимо сладостное ощущение общности, какое возникает у двоих, молчаливо выполняющих одну и ту же работу.

Вскоре Аллейн отложил донесения и через стол взглянул на своего друга. «Сколь же часто мы вот так сидим, — подумалось ему, — Фокс и я, два скромных клерка, работая на концерн «Страшный суд», регистрируя и сопоставляя человеческие преступления. Фокс совсем поседел, а щеки его — в красной сетке кровеносных сосудов. Я вернусь домой за полночь, одинокий в одинокую берлогу». И среди этих мыслей перед ним возник образ: женщина, сидящая перед его камином в высоком голубом кресле. Но он был уж очень обыден, этот образ. Пусть уж она лучше сидит на коврике у камина. Руки ее испачканы углем и чертят на белой поверхности изящные линии. Он входит, она отрывается от своего рисования — перед ним глаза Трои, то улыбающиеся, то сердящиеся. Он отогнал это видение и тут же перехватил взгляд Фокса: как обычно, тот смотрел на него с терпеливым выжиданием.

— Закончили? — спросил Аллейн.

— Да, сэр. Я стараюсь рассортировать данные. Вот рапорт молодого Керу — на серебряном подносе. Он взялся за это и, кажется, добросовестно поработал. Он оделся сотрудником Компании по уничтожению крыс и мышей, отправился по всем домам и подружился со слугами. Тем утром было вычищено все серебро у Каррадосов, в том числе портсигар сэра Герберта — он видел его в буфетной у официанта; как бы то ни было, у этого портсигара другой контур. Слуга сэра Дэниела отдал в чистку его серебряные вещи в понедельник и пятницу, так что вчера все уже было вычищено. Вещи Димитрия Франсуа сдает ежедневно, во всяком случае так он говорит. Молодого Поттера и Уитерса обслуживает прислуга на этаже, и их столовое серебро поддерживается в чистоте. Портсигары Хэлкет-Хэккетов чистятся раз в неделю по пятницам и протираются каждое утро. Такие-то вот дела. А что с рапортом от Бэйли?

— Не слишком много. В такси ничего нет. Он снял отпечатки пальцев Уитерса с моего портсигара, но, как мы и ожидали, в зеленой гостиной было полно народу. Он обнаружил-таки отпечатки пальцев и Уитерса, и молодого Поттера на страницах тэйлоровской «Судебной медицины», на страницах, относящихся к проблемам удушения.

— Ого! Это уже что-то.

— Ничего особенного, Фокс. Они скажут нам, что прочли газетные репортажи, заинтересовались и открыли Тэйлора там, где речь шла об удушении; и у кого хватит духу назвать их лжецами? Человеку, который отправился в Лисерхед, повезло. Уитерс умышленно оставил там замужнюю пару. Наш человек выдумал историю, будто городской совет направил его проверить электропроводку в доме, и проник внутрь. Более того, у него была возможность как следует оглядеться. Он обнаружил колесо рулетки, и у него достало сообразительности довольно-таки внимательно осмотреть его. Средняя дюжина делений была слегка приоткрыта. Идея, полагаю, состоит в том, что маэстро Доналд или еще кто-нибудь из сателлитов Уитерса эту среднюю дюжину возвращает. На колесе новое фабричное клеймо. Там было и старое, но никаких признаков нарушения нет. Было там и несколько карточных колод, слегка подчищенных, как обычно, пемзой. К счастью для нас, замужняя пара имела крупный скандал с доблестным капитаном и была в высшей степени готова к разговору. Я думаю, у нас найдется достаточно улик, чтобы привлечь его к ответственности за игорный бизнес. Томпсон сообщает, что Уитерс находился там весь день. Стоило нам уйти, телефон разъединили. Доналду Поттеру его одежду возвратил таксист. Уитерса никто не посещал. Следующий — Димитрий. Уйдя отсюда, он направился домой, по пути зашел в аптеку, чтобы перевязать руку. Он также никуда не выходил, и ему никто не звонил. В высшей степени образцовое поведение. Как же нам пометить все жертвы, чтобы обвинить Димитрия?

— Вы меня об этом спрашиваете? — спросил Фокс.

— Именно. Ведь это практически нереально. Теперь дальше, Фокс. Я закончил с этой чертовой, опостылевшей, непонятной, дурацкой зеленой гостиной. Дело сводится к следующему. Телефонный разговор лорда Роберта могли подслушать Уитерс, сэр Герберт Каррадос, мисс Харрис, миссис Хэлкет-Хэккет и Доналд. Все они находились на этом этаже, и им, в общем-то, ни к чему нагло врать, чтобы избежать любого касательства к комнате с телефоном, куда они на мгновение заглянули. Но! Но, но… Непременно это чертово «но». Вполне возможно, что, пока лорд Роберт разговаривал по телефону, кто-то поднялся на этаж и зашел в эту комнату. Миссис Хэлкет-Хэккет находилась в гардеробной комнате; Уитерс, Доналд и Каррадос — в соседней гостиной; мисс Харрис — в туалетной. Димитрий утверждает, что был внизу, но кой черт это может подтвердить? Если все говорят правду, значит, некто мог подняться и спуститься незамеченным.

— А джентльмен, который ворвался в туалетную?

— Именно. Он мог и оставаться там, пока путь не окажется свободным, хотя не понимаю зачем. Что подозрительного, если вы выходите из гостиной?

— Хм, — произнес Фокс.

— В этом деле, Фокс, каким оно мне сейчас представляется, есть два основных момента. И связаны они по большей части с портсигарами. С двумя портсигарами. Один принадлежит убийце, другой — миссис Хэлкет-Хэккет.

— Да, — отозвался Фокс.

— Помимо портсигаров есть еще потерянное письмо. То, что написано австралийским приятелем Пэдди О'Брайена. Письмо, которое, по-видимому, некто восемнадцать лет назад выкрал в Бэкингемшире. Не правда ли, забавно, что дядя мисс Харрис одно время священствовал в Фэлконбридже, той самой деревне, где потерпел катастрофу Пэдди О'Брайен? Интересно, отдают ли себе отчет мисс Харрис или леди Каррадос в том, что здесь возможна какая-то связь? Я думаю, следующим нашим этапом после допроса должна стать поездка в Барбикон-Брэмли, где нам следует побеспокоить отставного дядюшку мисс Харрис. Затем нам придется углубиться в историю больницы Фэлконбриджа. Какой слабый след! Один шанс на тысячу.

— Но ведь мисс Харрис, — промямлил Фокс, — приплетается сюда на основе простого совпадения, не так ли?

— Разве вы не рисуете себе картину, где мисс Харрис представляется доверенным лицом старого гнусного попа, который восемнадцать лет хранил у себя компрометирующее письмо, а теперь решил его использовать? На мой взгляд, это не столь уж невероятно. Кроме того, мне вовсе не кажется чистым совпадением то обстоятельство, что мисс Харрис очутилась среди прислуги леди Каррадос. Когда совпадения становятся значительными, они все больше начинают удивлять. Нетрудно представить себе, как кто-то рассказывает мисс Харрис о несчастном случае с Пэдди О'Брайеном, и мисс Харрис отвечает, что священником в Фэлконбридже был ее дядя. Следуют привычные восклицания о том, как тесен мир, и никто об этом более не вспоминает. Но добавьте в эту историю пропавшее письмо, и тотчас стародавняя связь мисс Харрис с Фэлконбриджем вам покажется подозрительным совпадением.

— Едва ли она так спокойно упомянула бы об этом, — предположил Фокс, — если бы имела к письму хоть какое-то отношение.

— Конечно. И все же нам нужно это проверить. Кстати, о проверке, Фокс. Есть еще леди Лорример. Нам надо проследить показания сэра Дэниела Дэйвидсона.

— Верно, сэр.

Фокс снял очки и сложил их в очечник.

— Из того, что у нас имеется, — спросил он, — определили ли вы кого-то конкретно?

— Да. Но я оставил это, пока у нас не возникнет пауза и мы не сможем это обсудить. Мне хотелось, чтобы вы независимо от меня пришли к тому же заключению.

— Портсигар и телефонный звонок.

— Да. Именно так, Фокс. Давайте-ка теперь, что называется, рассудительно и спокойно поговорим о портсигарах. Начнем с первого.

Они принялись обсуждать портсигары. В семь часов Фокс заявил:

— Не вижу никаких возможностей для ареста. Совершенно нет оснований.

— Не забывайте, — добавил Аллейн, — что мы не обнаружили ни пальто, ни шляпы.

— Мне кажется, мистер Аллейн, — сказал Фокс, — нам следует спросить у каждого, у кого нет алиби, разрешения осмотреть их дом. Напрямую.

— Каррадосы, — начал Аллейн, — Хэлкет-Хэккет, Дэйвидсон, мисс Харрис. Уитерс и Поттер вместе. Готов поклясться, что ни пальто, ни шляпы там нет. Равно как и у Димитрия.

— Мусорные ящики, — мрачно заметил Фокс. — Я говорил о них парням. Но шансов так мало, прямо хоть плачь. Вообще, мистер Аллейн, что делают с пальто и шляпой, когда хотят от них отделаться? Все старые хитрости нам известны. Но в лондонских квартирах эти вещи невозможно сжечь. Уровень воды, как вы указывали, был низким, и бросать их с моста было чертовски рискованно. Не думаете ли вы, что их оставили на вокзале?

— Это надо выяснить. Следует иметь надежного человека для проверки наших фантазий. Прямо сказать, мне и в голову не приходил багажный вариант, братец Лис. Во всяком случае, последние годы об этом слишком много шумят. Расчлененные тела обнаруживаются в перевязанных коробках с каким-то мрачным постоянством и не только по всей сети лондонских железных дорог, но и на страницах детективных романов. Я-то скорее подумал бы о почтовых отправлениях. Официальный запрос я уже отправил. Если они были посланы по почте, то, по-видимому, именно в часы пик и в одном из центральных отделений, и мы, точно два кота, или уж не знаю, с кем нас сравнить, должны вцепиться в это всеми когтями. Правда, есть еще надежда, что нам повезет — где-то нам должно повезти!

На столе зазвонил телефон. Аллейн вдруг с болью вспомнил звонок лорда Роберта, поднял трубку.

Это была мать, интересовавшаяся, не пообедает ли он с ней.

— Я, конечно, не думаю, что ты можешь удрать, дорогой, но квартира в пяти минутах на такси, и прийти тебе не составит большого труда.

— Я не против, — сказал Аллейн. — Когда?

— В восемь, но если хочешь, мы могли бы пообедать и пораньше. Я совершенно одна.

— Мама, я сейчас выхожу, и мы пообедаем в восемь. Все в порядке?

— Все идеально, — произнес ее негромкий чистый голос. — Я так рада, дорогой.

Аллейн оставил в папке телефон своей матери, на случай, если он кому-нибудь понадобится, и отправился на такси к дому на Кэтрин-стрит, где на лондонский сезон леди Аллейн снимала квартиру. Он застал мать, окруженной газетами, которые она читала, надев очки в роговой оправе.

— Привет, дорогой, — сказала она. — Не хочу утверждать, будто я ничего не читала о бедном Банчи, но, если ты не хочешь, мы можем это не обсуждать.

— По правде говоря, — ответил Аллейн, — все, что я хочу, это сесть в кресло, уставиться в пустоту и вообще не разговаривать. Прекрасная для тебя компания, мама.

— Почему бы тебе не принять ванну? — предложила леди Аллейн, не поднимая глаз от газеты.

— От меня пахнет? — спросил ее сын.

— Нет. Но когда ты в состоянии прострации, ванна мне кажется прекрасным выходом из положения. Ты сегодня рано встал?

— Я встал не сегодня, а вчера. Но с тех пор я уже и ванну принял и побрился.

— И всю ночь даже не прилег? Я бы приняла ванну. Сейчас приготовлю ее тебе. Воспользуйся моей спальней. За сменой белья я уже посылала.

— Боже милостивый! — воскликнул Аллейн. — Материнские заботы у тебя принимают какие-то необыкновенные формы, не правда ли?

Он принял ванну. Обжигающая, с паром вода погрузила его в состояние необыкновенного блаженства. Мысли его, целых шестнадцать непрерывных часов пребывавшие в напряженной сосредоточенности, теперь расплылись и затуманились. Неужели это действительно было сегодня утром, когда он пересек двор и подошел к такси, наполовину скрытому венчиком тумана? Сегодня утром! На каменном покрытии двора их шаги отдавались точно в пустоте. «Я должен был сам взглянуть, ясно?» Дверца открывалась чудовищно медленно, словно преисполненная ужаса. «Мертв, верно ведь? Мертв, это точно. МЕРТВ!» «Удавлен!» — выдохнул Аллейн и очнулся, втянув носом порцию горячей банной воды.

Его слуга прислал чистое льняное полотенце и обеденный костюм. Не торопясь, он оделся и, почувствовав себя очищенным, направился в гостиную, где уже находилась мать.

— Выпить налей себе сам, — сказала она из-за газеты. Он налил себе бокал и сел, тупо стараясь понять, с чего он ощущает такую собачью усталость. По ночам ему часто не спалось, и он работал двадцать четыре часа напролет. Должно быть, потому, что речь шла о Банчи. И ему приходило в голову, что сейчас наверняка масса людей, как и он, вспоминают эту забавную фигурку и оплакивают его.

— Он обладал поразительным шармом, — громко сказал Аллейн, и ему спокойно ответил голос матери:

— Да, поразительный шарм. Величайшая несправедливость.

— Ты не добавила «мне иногда кажется», — заметил Аллейн.

— Почему я должна была это сказать?

— Этот оборот обыкновенно используется, когда хотят смягчить свою мысль. Ты выразилась слишком категорично.

— В случае с Банчи шарм был одним из свойств характера, поэтому утверждение верно, — сказала леди Аллейн. — Мы обедаем? Обед уже подан.

— Господи, я и не заметил. Когда подали кофе, он спросил:

— Где Сара?

— Она обедает и смотрит пьесу при соответствующем контроле.

— Знакома ли она с некоей Роуз Бирнбаум?

— Ради бога, дорогой Родерик, кто такая Роуз Бирнбаум?

— Ее вывозит в свет миссис Хэлкет-Хэккет. Это ее профессиональная забота.

— О, эта девочка! В самом деле, несчастное создание. Я заметила ее. Не знаю, обратила ли на нее внимание Сара. А что?

— Мне надо, чтобы ты как-нибудь расспросила ее. Совершенно несовременная особа. У нее комплекс относительно модных сезонов. И, к несчастью, она — побочный продукт этих модных сезонов.

— Понимаю. Удивляюсь только, зачем такой удивительно резкой женщине было впутываться в эту затею с протеже. Что, у Хэлкет-Хэккетов денег не хватает?

— Не знаю. Возможно, они ей именно сейчас понадобились.

— Это Уитерс, — заметила леди Аллейн.

— Вот как? Об Уитерсе ты, конечно, знаешь все?

— Мой милый Рори, ты забываешь, что я сижу в углу с матронами.

— Сплетни.

— Не столь уж злобные, как ты можешь подумать. Я убеждена, что мужчины охочи до сплетен ничуть не менее женщин.

— С этой твоей мыслью я знаком.

— Миссис Хэлкет-Хэккет не очень-то популярна, так что в углу матрон о ней никто не говорит. Она приспособленка. Она никогда никого не пригласит, если знает, что это не принесет выгоды, и никогда не примет приглашения, если оно ниже ее статуса. Женщина она недобрая, предельно вульгарная, но дело не в этом. Многие простые люди очаровательны. Как все пройдохи. Я думаю, ни одна женщина не влюбится страстно в мужчину, если в его характере не будет хоть какой-то пройдошливости.

— Мама, неужели?!

— О, в самом возвышенном смысле. Ну, самонадеянности, что ли. Но ведь ничего этого нет, дорогой. Если ты станешь излишне тактичным и внимательным к переживаниям женщины, она начнет с признательности тебе, а закончит презрением к тебе же.

Аллейн скривил лицо:

— Так что ж, хамить им?

— Ну, не буквально, но дать им понять, что можешь и нахамить. Это, конечно, оскорбительно, но правда и то, что девяносто девяти из каждой сотни женщин нравится сознавать, что их возлюбленный способен с ними грубо обращаться. Хотя восемьдесят из них примутся отрицать это. Разве редко приходится слышать, как замужняя женщина с особым удовольствием рассказывает, как ее супруг что-то там не позволил ей сделать? Почему все эти чудовищно написанные книги, где действуют сильные и молчаливые герои, неизменно пользуются успехом у многочисленных читательниц? Как ты думаешь, что привлекает тысячи женщин в киноактере, у которого мозгов не более чем у комара?

— Талант киноактера.

— Разумеется. Не будь занудой, Родерик. Демонстрация его мужских качеств. Уверяю тебя, именно это и привлекает девяносто девять женщин из ста.

— Возможно, это к несчастью, но передо мной всегда возникает сотая.

— Не будь в ней так уж уверен. Надеюсь, я-то не отношусь к тем мерзким женщинам, которые компрометируют свой пол. Так уж случилось, что я феминистка, но я не позволю этим девяносто девяти (боже мой, это прямо как рефрен) морочить мне мою старую голову.

— Мама, ты до невозможности упряма, впрочем, это ты и сама знаешь. Но не надейся заморочить и мне голову. Неужели ты полагаешь, что я пойду к мисс Агате Трой, оттаскаю ее за волосы по ее же мастерской, схвачу ее бесцеремонно своей мужской рукой и поволоку в ближайший отдел записей актов гражданского состояния?

— В церковь, если не возражаешь. В церкви знают обо всем, о чем я говорю. А взгляни на обслуживание свадеб. Вот тебе откровенно вызывающее отражение дикости, присущее нашим представлениям о поиске пары.

— Нынешний сезон, по-твоему, проходит под тем же знаком?

— В каком-то смысле, да. А почему бы и нет? Когда понимаешь, сколько первобытности в этом сезоне, соответственно соразмеряешь чувства и принимаешь в нем участие. Что я и делаю. Вот и все. Так же поступал и Банчи Госпел. Когда я думаю о нем, — глаза леди Аллейн наполнились слезами, — когда вспоминаю, как в то утро он болтал со всеми нами, он был так доволен балом у Ивлин, так весел… нет, правда, я попросту не могу поверить…

— Я знаю.

— Полагаю, миссис Хэлкет-Хэккет тоже в деле, не так ли? И Уитерс тоже?

— Почему ты так думаешь?

— Он следил за ними. Оба были и там, и на приеме с коктейлями у Хэлкет-Хэккетов. Родерик, Банчи было что-то известно относительно капитана Уитерса. Я заметила это и сказала ему об этом. Он посоветовал мне не быть слишком любопытной, прости его, Господи, но дал понять, что я права. Что-нибудь в этом смысле выяснилось?

— Кое-что. У Уитерса дурная репутация, и Банчи это знал.

— Мотив для убийства? — спросила леди Аллейн.

— Возможно. Там есть несколько противоречий. Сегодня ночью я попытаюсь их разрешить.

— Сегодня ночью? Ты же заснешь с предупреждением о правах на устах.

— Я — нет. Кроме того, боюсь, для предупреждения о правах пока нет оснований.

— А Ивлин Каррадос хоть как-то проходит по делу? Аллейн даже привстал.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому, что я видела, как он следил и за ней.

— Дорогая, нам лучше поменяться рабочими местами. Ты сможешь бывать в Скотленд-Ярде и следить за тем, как люди наблюдают друг за другом, а я устроюсь в углу с матронами, примусь отыскивать молодых людей для Сары и вести разговоры с леди Лорример. Кстати, через некоторое время я встречусь с ней.

— С Люси Лорример? Не уверяй меня, что она проходит по этому делу. Я еще могу понять того, кто задумает разделаться с ней, но по другую сторону этого дела я ее просто не представляю. Она же ведь совершенно безумна.

— Она призвана обеспечить половину алиби для сэра Дэниела Дэйвидсона.

— Боже правый! Кто же следующий? А Дэйвидсон-то с какой стати?

— Он был последним, кто ушел перед Банчи.

— Убийца, надеюсь, не сэр Дэниел. Я еще думала показать ему свою ногу. Родерик, боюсь, с Люси Лорример я тебе не смогу помочь. Могу только позвонить и пригласить ее на чай. Сейчас она, должно быть, вне себя и жаждет кому-нибудь излиться. Сегодня вечером Банчи предстояло с ней обедать.

— По какому поводу?

— Особого повода не было. Но она повторяла, что уверена, что он не придет, что он забудет. Если хочешь, могу ей позвонить, и все, что тебе понадобится, это встать возле меня — она примется так кричать, что ты услышишь каждое слово.

— Прекрасно, — сказал Аллейн, — давай попробуем. Спроси ее, когда она выходила из дома, заметила ли она что-либо необычное у Банчи.

— Сядь-ка, дорогой, в это кресло, а я устроюсь на его ручке, и телефон, таким образом, будет между нами.

Номер леди Лорример был долго занят, но наконец им удалось прорваться. В трубку сообщили, что ее светлость дома.

— Не скажете ли ей, что это леди Аллейн? Благодарю вас.

Во время последовавшей паузы леди Аллейн взглянула на сына с заговорщическим видом и попросила его дать ей сигарету. Он выполнил ее просьбу, а сам вооружился карандашом и бумагой.

— Стареем, — прошептала леди Аллейн, водя трубкой по воздуху, точно веером. Внезапно из трубки вырвалось громкое скрипение, и леди Аллейн предусмотрительно отодвинула трубку на четыре дюйма от правого уха.

— Это вы, Люси?

— Дорогая моя! — завопила трубка. — Как я рада! Я так жаждала, так жаждала поговорить с вами, ведь уж вы-то, конечно, можете нам столько всего порассказать. Я всегда говорила себе, что какая жалость, что ваш привлекательный сынок подался в полицейские, но что же вы хотите, они, разумеется, чувствовали себя до ужаса скверно, находясь все время в одном и том же положении, все, что они были в состоянии сделать, это двигать рукой и внутренними органами, а это такие перегрузки, сэр Дэниел говорит мне, что перегрузки — причина половины всех женских заболеваний, хотя сама-то я убеждена, что в своей практике он с этим не встречался. И уж в деле с премьер-министром все должны быть освобождены от подозрений.

Леди Аллейн вопросительно посмотрела на сына, который кивнул ей в знак того, что понимает этот удивительный словесный водопад.

— Да, Люси, — пробормотала леди Аллейн.

— Перехожу к этому невероятному несчастью, — продолжала телефонная трубка сквозь треск и шум. — Это просто чудовищно! А вы знаете, что он должен был сегодня вечером обедать у меня? Я отправила прочь брата, потому что никогда не свыклась бы с мыслью, что только милостью Божьей у меня сидит Банчи Госпел. Но, наверное, пути Господни и впрямь непостижимы, ибо, когда я увидела, как он спускается по лестнице, что-то бормоча про себя, у меня мелькнула мысль, что спускается-то он в могилу. Я ни-ког-да не прощу себе, что не предложила ему подвезти его, я ведь направлялась к премьер-министру, он так болен, и я вполне могла бы это сделать.

— Люси, с какой стати вы все время приплетаете к этой истории премьер-министра? — спросила леди Аллейн. Она прикрыла ладонью трубку и сердито добавила: — Но, Родерик, я хочу это знать!

— Хорошо-хорошо, — сказал Аллейн. — Это отговорка Дэйвидсона… Слушай, слушай, дорогая, она же говорит тебе!

— …я не в состоянии, Элен, описать агонию, — квакал тем временем телефон, — я думала, мне будет плохо. Я чувствовала, что должна показаться сэру Дэниелу, не теряя времени, поэтому я наказала шоферу отыскать его, потому что, уверяю вас, я чувствовала себя слишком плохо, чтобы отличить одного человека от другого. Затем я увидела, как он выходит из дверей. «Сэр Дэниел, сэр Дэниел!» Но он не слышал меня, и все, конечно, пропало бы, если бы не один из лакеев, который увидел, как я расстроена, и не обратил бы на меня внимание сэра Дэниела. Он пересек улицу, и, Элен, не скрою от вас, как старая пациентка, я была чрезвычайно разочарована, но, когда страна в таком положении, кто-то должен идти на жертвы. Он был необыкновенно взволнован. Премьер-министр ужасно жаловался. Только, Элен, никому об этом не рассказывайте. Я знаю, на вас можно положиться, но, если это куда-то просочится, сэр Дэниел, несомненно, будет серьезно скомпрометирован. В этих условиях мне ничего не остается, как молчаливо нести свой крест, и пока он окончательно не сбежал, я решила отвезти его на Даунинг-стрит.95 Но к тому времени как мой болван шофер завел машину, было, конечно, уже слишком поздно. Сэр Дэниел, несомненно, отправился на ближайшую стоянку такси, и хотя я звонила, чтобы поделикатнее расспросить его, у него постоянно было занято, так что остается ожидать худшего.

— Безумная! — заметила леди Аллейн своему сыну.

— …не могу передать вам, как все это расстроило меня, но, Элен, я полагаю, что сознаю свой долг, и, вспомнив, что ваш мальчик был констеблем, я сказала себе, что он мог бы проследить за этим необыкновенным человеком, о котором я твердо убеждена, что он и есть убийца. Ибо как еще все это можно объяснить?

— Сэр Дэниел Дэйвидсон? — воскликнула леди Аллейн.

— Боже правый! Элен, вы с ума сошли! Ради бога, попросите вашего сына навестить меня, чтобы не было ошибки. Как это мог быть мой бедный сэр Дэниел, который уже направлялся тогда на Даунинг-стрит? Свое ужасное состояние в тот момент я приписываю шоку, который я тогда испытала. Помните ли вы пьесу, которая называлась «Лицо в окне»? Все происшедшее мне напомнило ее. Уверяю вас, я громко вскрикнула — мой шофер может это подтвердить. Плоский белый нос, совершенно чудовищные усы — такое впечатление, будто к оконному стеклу приклеился волосатый монстр. У него вращались глаза. Я только прикрыла свои жемчуга. «Убирайтесь!» — закричала я. Шофер мой, круглый болван, ничего не заметил, а когда выглянул, это уже исчезло.

Аллейн сунул матери под нос листок бумаги, на котором было написано: «Спроси ее, кто это был».

— Люси, вы имеете представление, кто это был? — спросила леди Аллейн.

— Тут нет никаких сомнений, Элен, как бы я себя ни чувствовала, и мне бы никогда не пришло в голову то, что вам. Чего только не бывает! Газеты просто кишат этими ужасающими происшествиями. А этот Любопытный Том из Пекэма… Хотя, как он ухитрялся приходить туда каждую ночь с Хэлкин-стрит…

Аллейн издал сдавленный крик.

— С Хэлкин-стрит? — переспросила леди Аллейн.

— Да, и что ж тут удивляться? Ему на психику подействовало просто-таки возмутительное поведение его жены. Он еще подозревал бедного Роберта Госпела! Вы, должно быть, как и я, слышали, как тот предложил ей проводить ее до дому. И он, несомненно, принялся их разыскивать. Присяжные, конечно, подадут настойчивое ходатайство о смягчении наказания из-за невменяемости, потому что он, конечно, полностью невменяем.

— Но, Люси! Люси, послушайте! О ком вы говорите?

— Не будьте дурочкой, Элен! О ком же еще, как не о Джордже Хэлкет-Хэккете?

Глава 22

Ночной клуб

— Ну, Родерик, — сказала леди Аллейн, когда ей наконец удалось отделаться от Люси Лорример, — может, ты из этого и сумеешь что-либо извлечь, но, с моей точки зрения, именно Люси полностью невменяема. Можешь ли ты хоть на секунду предположить, чтобы бедный старик генерал Хэлкет-Хэккет был Любопытным Томом из Пекэма? Кстати, а кто этот Любопытный?

— Бывает, такие случаи в газетах помещаются на первой полосе. Нет, это, разумеется, просто невообразимо. И все-таки похоже на то, как если бы старый Хэлкет-Хэккет приплюснул свой нос к стеклу автомобиля Люси Лорример.

— Но Люси, так она говорит, оставалась до конца, а я знаю, что генерал увел эту несчастную девочку сразу после полуночи. Что мог делать этот бедный старик на Белгрэйв-сквер в половине четвертого утра?

— Он сказал мне, что гулял там для моциона, — пробормотал Аллейн.

— Вздор! Никто не станет вглядываться в старых дам, сидящих в автомобиле, если он попросту гуляет ради моциона в половине четвертого утра. Все это полнейший абсурд.

— Настолько абсурдно, что, боюсь, придется все это включить в мою тоскливую программу действий. Мама, не хочешь ли ты отправиться со мной в ночной клуб?

— Нет, Рори, благодарю покорно.

— Я так и думал. Значит, я должен буду один пойти в «Матадор». Мне кажется, они открывают примерно в одиннадцать.

— После полуночи никто никуда ходить не должен, — сказала леди Аллейн.

— Откуда ты это знаешь?

— Сара мне постоянно надоедает, прося разрешить ей «сходить в «Матадор»». Теперь она рассчитывает добиться этого от матроны, но, полагаю, едва ли это излюбленное место для матрон. И у меня нет никакого желания разрешать ей идти туда.

— Это одно из тех мест, где в качестве развлечения тебе предлагают крошечную танцплощадку, превосходный оркестр и такое количество народу, что весь вечер ты проводишь впритирку с чьим-нибудь партнером. Освещение там обыкновенно настолько тускло, что самый невинный посетитель становится похожим на заговорщика, а самый отпетый заговорщик имеет все шансы быть неузнанным.

— Тебе, однако, все эти прелести прекрасно знакомы, — сухо заметила леди Аллейн.

— Мы уже некоторое время держим «Матадор» под наблюдением. Судьба его может решиться одним из трех способов. Либо он надоест аристократам и попытается удержать их, спаивая; либо он надоест аристократам и станет постепенно терять престиж, продолжая делать деньги за счет менее изысканной, но столь же богатой публики; либо он надоест аристократам и обанкротится. Мы дожидаемся первого варианта, и там это понимают. Со мной в «Матадоре» предельно любезны.

— Ты долго собираешься там быть?

— Нет. Хочу только взглянуть на швейцара и секретаря. Затем вернусь домой и лягу спать. Могу я воспользоваться твоим телефоном?

Аллейн позвонил Фоксу и спросил его, не видел ли он констебля, дежурившего ночью на Белгрэйв-сквер.

— Да, — сказал Фокс. — Я разговаривал с ним. Он утверждает, что не сообщал в рапорте о том, что видел генерала — ну, вы знаете, о ком я говорю, с двумя «X», — потому что ему это просто не пришло в голову, ведь он хорошо его знает. Он говорит, что генерал, как ему показалось, был на балу и направлялся домой.

— Когда это было?

— Примерно в три двадцать, то есть большинство гостей уже разъехались из Марздон-хаус. Констебль говорит, что раньше, вечером, не замечал, чтобы генерал провожал домой молодую даму. Он говорит, что следил за толпой перед подъездом и вполне мог пропустить его. Он говорит, что действительно этот старый джентльмен обыкновенно гуляет вечерами по площади, но так поздно он его никогда не видел. Я ему сообщил, чего мы ждем от него, и напомнил, почему сержанты, бывает, теряют свои нашивки, — добавил Фокс. — В сущности же, большую часть времени он провел у подъезда Марздон-хаус. Теперь еще об одном деле, сэр. Один из фонарных лакеев сообщил, что заметил человека в черном пальто, кутавшего лицо в белый шарф, и в черной фетровой шляпе; долгое время он стоял в тени, сбоку от толпы. Лакей говорит, что он был высоким и казался с виду джентльменом. Под пальто на нем был вечерний костюм. Лакею показалось, что у него белые усы. Он говорит, что этот человек явно беспокоился о том, как бы его не заметили, и он даже поинтересовался, не надо ли ему чего. Лакей припомнил, что этот человек прятался в тени деревьев на другой стороне улицы, дожидаясь, пока уедут последние гости. Сейчас, сэр, мне кажется, что это важно.

— Да, Фокс. Вы полагаете, что этим прячущимся был генерал?

— Описание соответствует, сэр. Я подумал, может, мне устроить так, чтобы этот констебль — он все еще здесь, в Ярде, — взглянул на генерала, и тогда посмотрим, поклянется ли он, что узнал его.

— Сделайте это. И еще сводите на площадь вашего фонарного лакея — вдруг увидите генерала на его ежевечернем марше. И тогда лакей сумеет рассмотреть его при том же освещении и в тех же условиях, что и прошлой ночью.

— Хорошо.

— Я отправляюсь в «Матадор», а затем домой. Если что-нибудь выясните, позвоните.

— Очень хорошо, мистер Аллейн. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, братец Лис.

Аллейн положил трубку на рычаг и поглядел на мать.

— Похоже, Люси Лорример не так уж и безумна, — сказал он. — По-видимому, старый Хэлкет-Хэккет вел себя прошлой ночью совершенно необычно. Если, конечно, это был именно он, а мне представляется, что так и было. Он так уклончиво упоминал о собственных перемещениях. Ты знакома с ним достаточно хорошо?

— Не слишком хорошо, дорогой. Он был однополчанином твоего отца. Подозреваю, он из тех крупных мужчин, которых полковые остряки прозывают «Малышкой». Что-то я никогда не слышала, чтобы он отличался буйным нравом, или принимал наркотики, или соблазнил жену полкового командира, или хоть что-то в том же духе. До пятидесяти он был холост, пока не женился на этой отвратительной женщине.

— Он был богат?

— Думаю, что богат и весьма. Правда, я сужу все-таки по тому дому. Есть еще и деревня, полагаю, где-то в Кенте.

— Тогда за каким чертом ей дебютантки?

— Ну, видишь ли, Рори, ей надо, чтобы ее повсюду принимали, и она делает все, чтобы казаться эффектнее, особенно по сравнению с молоденькими девочками возле себя. Чем эффектнее она покажется, тем больше приглашений получит.

— М-да. Мне кажется, что результат прямо противоположен. Доброй ночи, дорогая. Матерей лучше, чем ты, не бывает. Слава богу, более строга, нежели нежна, что дает немалые преимущества.

— Благодарю тебя, дорогой. Захочется — приходи еще. Спокойной ночи.

Она с веселым удовольствием наблюдала за ним, но, вернувшись в гостиную, долго сидела, размышляя о прошлом, о сыне, о Трой и о своей твердой решимости ни во что не вмешиваться.

Аллейн взял такси и направился в Сохо, где находился «Матадор». Швейцаром в «Матадоре» оказался разочарованный в жизни гигант в униформе сливового цвета. Руки его были в великолепных перчатках, на груди красовались медали в ряд, а на лице застыло выражение мировой скорби. Он стоял под красным неоновым изображением тореадора в прыжке и за умение справляться со своими обязанностями получал ежегодно двадцать фунтов. Поздоровавшись с ним, Аллейн прошел прямо в вестибюль «Матадора». Воздух заполняли неистовствующие саксофоны и ударные, сотрясая пространство этой передней, увешанной драпировками сливового шелка, которые с помощью подсолнечников из посеребренного олова были собраны в классические складки. Ему навстречу вышел ленивый портье и указал на гардеробную.

— Меня интересует, знаете ли вы в лицо капитана Мориса Уитерса? — спросил Аллейн. — Я намеревался присоединиться к его компании и не уверен, что пришел туда, куда надо. Он же здесь член клуба.

— Сожалею, сэр, но я сам только что устроился на эту работу и в лицо членов клуба не знаю. Справьтесь в конторе, сэр, они вам наверняка ответят.

Проклиная про себя собственное невезение, Аллейн поблагодарил портье и огляделся в поисках кассы. Обнаружил он ее под большим подсолнечником в лучах целого букета шелковых складок. Аллейн заглянул внутрь и увидел молодого человека в превосходном смокинге, мрачно ковырявшего в зубах.

— Добрый вечер, — сказал Аллейн.

Жестом фокусника молодой человек тут же спрятал зубочистку.

— Добрый вечер, сэр, — бойко произнес он достаточно светским тоном.

— Могу я вас отвлечь на секунду, мистер… Молодой человек мгновенно насторожился.

— Ну… я здесь менеджер. Моя фамилия Катберт. Аллейн просунул свою карточку в окошечко кассы.

Молодой человек посмотрел ее и, насторожившись еще больше, сказал:

— Не угодно ли вам будет пройти вон там, в боковую дверь, мистер… О! Инспектор… ээ… Аллейн. Эй, Симмонс!

Появился гардеробщик. По дороге к боковой двери Аллейн попытался воскресить свою историю, но ни гардеробщик, ни швейцар, о котором уже говорилось, в лицо Уитерса не знали. Окольными путями гардеробщик привел Аллейна в маленькую, тускло освещенную комнату, которая оказалась позади кассы. Там сидел менеджер.

— Здесь нет ничего особенного, — успокоил его Аллейн, — просто я хочу, чтобы вы рассказали мне, если это возможно, когда именно капитан Уитерс прибыл в этот клуб прошлой ночью, или, скорее, прошлым утром.

Он заметил, как мистер Катберт быстро скосил глаза на вечернюю газету, где была опубликована четвертьполосная фотография Роберта Госпела. Те секунды, что протянулись, пока мистер Катберт собрался отвечать, Аллейн мог слышать все то же тяжелое, навязчивое выступление джаз-оркестра.

— Боюсь, что я совсем этого не знаю, — сказал наконец мистер Катберт.

— Жаль, — заметил Аллейн. — Раз вы этого не знаете, мне, полагаю, придется заняться делом всерьез. Я должен буду опросить всех ваших гостей относительно того, видели ли они его, когда… Ну и тому подобное. Боюсь, буду вынужден попросить у вас книгу регистрации. Простите, что надоедаю вам!

Мистер Катберт посмотрел на него с выражением откровенной неприязни.

— Вы же понимаете, — начал он, — что в нашем положении мы обязаны быть предельно тактичными. Этого наши гости и ждут от нас.

— Пожалуй, — согласился Аллейн. — Но ведь можно обойтись вообще без какого-либо беспокойства. Для этого вам только стоит спокойно сообщить мне нужную информацию — это же куда лучше, чем если бы я начал задавать массе людей массу всевозможных вопросов.

Мистер Катберт внимательно посмотрел на ноготь своего большого пальца, а затем с яростью принялся откусывать его.

— Но если я ничего не знаю, — раздраженно пробормотал он.

— Стало быть, нам не повезло. Попытаюсь справиться у вашего швейцара и этого… Как его? Симмонса? Если и они не знают, что ж, примемся за гостей.

— Проклятье! — воскликнул мистер Катберт. — Ну, пришел он поздно. Это я помню.

— Простите, а почему вы так решили?

— Потому что к нам явилась целая толпа тех, кто вышел из… из Марздон-хаус, где был бал, и произошло это в половине четвертого или без четверти четыре. А затем все затихло.

— Так. И?

— Ну, и еще позже отметился капитан Уитерс. Он заказал бутылку джина.

— С ним пришла и миссис Хэлкет-Хэккет, не так ли?

— Фамилии его партнерши я не знаю.

— Ну, такая высокая, крупная блондинка лет сорока-сорока пяти, с американским акцентом. Может, вам и в голову не пришло называть…

— Да-да, все правильно, она и была.

— Было не половина пятого, когда они пришли?

— Я не… То есть я хочу сказать…

— Вполне возможно, что вы больше ничего и не знаете. Учтите только, что, чем точнее ваша информация, тем меньше у вас беспокойства при дальнейшем расследовании.

— Понимаю, понимаю. Но у нас же моральный долг… Долг! Перед нашими гостями!

— А в самом деле, можете ли вы определить те, скажем, десять минут, когда прибыла эта пара? Думаю, можете. Если да, то я настойчиво рекомендовал бы вам сообщить мне это.

— О!.. Ладно. Фактически они пришли в четверть пятого. Образовался долгий интервал, когда вообще никто не приходил — у нас же обычно всегда переполнено, — потому я и заметил время.

— Это просто великолепно! Если вы теперь ко всему прочему подпишете показания, не думаю, чтобы я еще раз вас побеспокоил.

Мистер Катберт погрузился в глубокие размышления. Аллейн закурил сигарету и выжидал с видом полного доверия.

— Будут ли меня вызывать еще в качестве свидетеля? — заговорил наконец мистер Катберт.

— Нечасто. Если сможем, то постараемся избавить вас от этого.

— Я мог бы отказаться.

— А я мог бы стать членом вашего клуба. Вы не смогли бы отказаться.

— Был бы счастлив, — сказал мистер Катберт с несчастным видом. — Ладно. Подпишу.

Аллейн написал краткий текст показаний, мистер Катберт подписал его, после чего, став гораздо дружелюбнее, предложил Аллейну выпить, а тот с предельной любезностью отказался. Мистер Катберт пустился тем временем в долгое повествование о выдающихся достоинствах «Матадора», о методах его деятельности и о глупости владельцев прочих ночных клубов, которые пытаются обойти законные ограничения, налагаемые на продажу алкогольных напитков.

— Это никогда не окупается. — восклицал мистер Катберт, — рано или поздно их поймают. Все это чертовски глупо.

В комнату зашел официант и, уловив что-то в глазах мистера Катберта, вышел прочь. Мистер Катберт радушно предложил Аллейну проводить его в танцевальный зал. При этом он так настаивал, что Аллейн дал возможность уговорить себя и направился туда через вестибюль и обитый сливовым шелком коридор. Нарастающая звучность оркестра, его пронизывающий ритм заполнили все пространство коридора. Аллейна увлекли серебряные подсолнечники, близко поставленные столы, лица, слегка подсвеченные снизу, толпа в отдалении, завывающая и скользящая в такт музыке. Он остановился на пороге, стараясь свыкнуться с открывшимся зрелищем, пока мистер Катберт продолжал невинно лепетать насчет бесспорного очарования его клуба. Это напомнило Аллейну о песне «Руддигор»: «Мы лишь невинно подурачимся». Он уже собирался уйти, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Повинуясь этому смутному зову, он оглядел зал, неторопливо перевел взгляд влево и увидел в углу столик, за которым сидели Бриджет О'Брайен и Доналд Поттер.

Они оба смотрели на него, причем так пристально, что он не мог отделаться от чувства, что им хотелось привлечь к себе его внимание. Он спокойно встретил их взгляд и ответил на него. Это взаимное разглядывание продолжалось какую-нибудь пару секунд, после чего Бриджет быстрым жестом пригласила его присоединиться к ним.

— Я тут вижу своих приятелей, — сказал он своему спутнику, — если вы не против, я бы некоторое время поговорил с ними.

Мистер Катберт был в восторге и, охваченный потоком любезностей, испарился. Аллейн прошел к столику и поклонился.

— Добрый вечер.

— На минутку не присядете? — спросила Бриджет. — Нам хотелось поговорить с вами.

Один из официантов мистера Катберта тут же услужливо подставил стул.

— Что произошло? — спросил Аллейн.

— Это идея Бриджи, — сказал Доналд. — Я этого больше не выдерживаю. Я сказал, что сделаю все, что хочет Бриджи. Наверное, я дурак, но я в этом и признаюсь. Во всяком случае — намерен.

— Ему нечего бояться, — заметила Бриджет, — я сказала ему…

— Послушайте, — сказал Аллейн, — я очень сомневаюсь, что это место особенно подходит для подобного рода бесед.

— Знаю, — ответила Бриджет. — Если Донна или Барт догадаются, что я была здесь, будет скандал совершенно чудовищных размеров. Подумать только! «Матадор»! Без матрон! Да еще с Доналдом! Но что же нам делать? Мы должны видеть друг друга! Барта я терпеть не могу, он просто ужасен. Я решила позвонить Доналду из автомата, и мы договорились встретиться здесь. Тем более что Доналд член клуба. Мы обо всем переговорили и собирались идти к вам.

— Пока все правильно. Но здешний менеджер знает, что я из полиции, а потому вместе нам лучше не выходить. Вот мой адрес, приходите минут через пятнадцать. Договорились?

— Да, спасибо вам, — сказала Бриджет. — Доналд, ты не против?

— Нет-нет, — ответил он, — ты так решила, дорогая. Если это приведет меня в…

— Единственно, куда это вас может привести, так только ко мне на квартиру, — заметил Аллейн. — Вы оба пришли к весьма разумному решению.

Он встал и посмотрел на них сверху вниз. «Слава богу, — подумал он, — они еще молоды».

— Не сдавайтесь, — сказал он. — Au revoir. После этого он ушел из «Матадора».

По дороге домой он задавал себе вопрос, не подведет ли его эта потеря лучших часов для сна вплотную к решению.

Глава 23

Доналд об Уитсе

Аллейн без устали мерил шагами собственную гостиную. Василия, своего старого слугу, он отослал спать. Его тихая квартира располагалась в тупике, на задах Ковентри-стрит. От этой комнаты он был без ума. Вся она дышала нарочитостью монастырского комфорта, который, осознай он это, полностью соответствовал его характеру. Молитвенно сложенные руки Дюрера взмыли над его камином. В противоположном конце комнаты висела картина Трой «Набережная в Суве» — простое, посредством стремительных холодных мазков выражение красоты. Он купил этот пейзаж втайне на одной из ее выставок, и Трой не знала, что картина висит у него в комнате. Три уютных старинных кресла, перевезенных из дома его матери в Босикоте, отцовский письменный стол и полки с любимыми книгами, опоясывающие комнату одной полутораметровой ступенькой. Но этой июньской ночью в комнате было промозгло. Он зажег огонь в камине и сдвинул кресла возле камина полукругом. В тупик заехало такси и остановилось: приехали эти двое. В дверь постучали. Услышав голос Бриджет, он пошел открывать дверь.

Они живо напомнили ему двух детей, входящих в приемную к зубному врачу. Доналду предстояло лечиться, а Бриджет не слишком уверенно его сопровождала. Аллейн попытался рассеять это ощущение: он усадил их перед камином, достал сигареты и, вспомнив, что оба уже взрослые, предложил выпить. Бриджет отказалась. Доналд с аристократическим видом согласился на виски с содовой.

— Ну-с, — заговорил Аллейн, — что произошло? — И почувствовал, что обязан добавить: — Давайте откровеннее, — затем, подавая Доналду его бокал: — Взболтайте, пожалуйста!

— Произошло с Доналдом, — заявила Бриджет необыкновенно решительным тоном. — Он пообещал, что разрешит мне все рассказать вам. Ему это не понравится, но я заявляю, что не выйду за него, пока он сидит в этом во всем, так что как хочет. И кроме того, он действительно полагает, что должен что-то сделать.

— Чертовски глупая история, — сказал Доналд. — Непонятно вообще, почему я влип в это. Решение я уже принял, но все дело в том, что я не понимаю…

— Все дело в том, что ты влип, дорогой, поэтому какая разница понимаешь ты, как может повернуться дело, или не понимаешь?

— Ладно, пусть. Но ведь как-то это разрешится, правда? О чем мы спорим? Пусть говорит мистер Аллейн.

— Хорошо. Могу я еще добавить?

— Если хочешь.

Бриджет повернулась к Аллейну.

— Когда мы сегодня вечером встретились, — начала она, — я спросила Доналда относительно капитана Уитерса, потому что то, как вы сегодня говорили о нем, заставило меня усомниться в том, что у него разумное предложение. Я уговорила Доналда рассказать мне, что конкретно известно ему о Уитсе.

— Да?

— Да. Прежде всего, Уитс проходимец. Это так, Доналд?

— Думаю, да.

— Он проходимец, потому что организовал игорный бизнес в Лисерхеде. Дон говорит, что вам это или известно, или вы догадываетесь об этом. Вот что он сделал. И Дон сказал, что пошел с ним только потому, что не знал, каким проходимцем оказался Уитс. А затем Дон проиграл Уитсу деньги и не смог их вернуть, и Уитс сказал, что Дону лучше держаться его, потому что иначе Уитс устроит ему веселенькую жизнь. Ну, насчет Банчи и всего прочего.

— Но Банчи же оплатил ваши долги Уитерсу, — сказал Аллейн.

— Не все, — ответил Доналд. Он покраснел, но был преисполнен отчаянной решимости. («Исключение номер один», — подумал Аллейн.) — Обо всех я ему не сказал.

— Понимаю.

— Потому Доналд и сказал, что он в деле с Уитсом. А затем, когда, поссорившись с Банчи, он пошел жить к Уитсу, он понял, что таких проходимцев, как Уитс, еще надо поискать. Дон выяснил, что Уитс тянул деньги с одной женщины. Мне сказать вам, с кого?

— Наверное, с миссис Хэлкет-Хэккет?

— Да.

— Много? — обратился Аллейн к Доналду.

— Много, сэр, — ответил Доналд. — Я не знаю сколько, но она… Он сказал мне, что у нее есть свои интересы в лисерхедском клубе. Сначала мне показалось, что тут ничего особенного нет. Правда, я так подумал. Это трудно объяснить. Я просто привык к тому, как это объяснял Уитс. Все это называется сейчас вымогательством — рэкетом. Так говорил Уитс, и так же и я начал думать. Наверное, я просто прошляпил. Бриджет считает именно так.

— Мне кажется, она права, не так ли?

— Наверное. Но… не знаю. Как бы то ни было, все шло путем до… ну, до сегодня.

— Вы хотите сказать, до того, когда убили Банчи?

— Да, именно. Но, видите ли…

— Дай я, — вмешалась Бриджет. — Видите ли, мистер Аллейн, Доналд оказался в отчаянном положении. Позвонил Уитс и предложил ему держаться подальше. Это было утром.

— Знаю. Это по моему настоянию, — сказал Аллейн. — Я был у него.

— О! — только и сказал Доналд.

— Ну, все равно, — продолжала Бриджет, — Доналд был потрясен. Что же до ваших вопросов, то Уитс всегда говорит, что теперь, когда его дядя умер, с Доналдом все будет в порядке.

— Часто ли говорил это капитан Уитерс? Бриджет взяла Доналда за руку.

— Да, — сказала она, — часто. Не так ли, Доналд?

— Можно подумать, Бриджет, что кого-то из нас ты хочешь непременно повесить, меня или Уитса, — заметил Доналд, прижимая к щеке ее руку.

— Я хочу рассказать все, — сказала Бриджет. — Все. Ты, невиновен, а раз невиновен, то и спасен. Моя мать так сказала. Да ведь и вы, мистер Аллейн, говорите то же, правда?

— Правда, — ответил Аллейн.

— Дальше, сегодня днем, — продолжила Бриджет, — с квартиры Уитса возвращены все вещи Доналда; одежда, книги. Когда он распаковал их, то обнаружил, что одной книги нет.

— Первого тома «Судебной медицины» Тэйлора?. Облизав губы, Доналд кивнул.

— Доналд был ужасно расстроен, — продолжала побледневшая Бриджет, — из-за одной главы в этой книге. Прочитав сегодня утренние газеты, Доналд и Уитс заспорили о том, сколько времени требуется, чтобы… чтобы…

— Господи! — вдруг сказал Доналд.

— Задушить человека? — подсказал Аллейн.

— Да. И Доналд заглянул в книгу.

— Капитан Уитерс имел касательство к этой книге?

— Имел, — ответил Доналд и быстро взглянул на Бриджет. — Он некоторое время читал ее, а потом потерял интерес.

— Доналда озадачило, — продолжала Бриджет, — то, что не оказалось этой книги, и то, что Уитс сказал ему больше не приходить к нему на квартиру. Он думал об этом весь день, и чем больше он думал, тем меньше ему это нравилось. Тогда он позвонил. Трубку снял Уитс, но, услышав голос Доналда, он, не говоря ни слова, просто положил ее. Дорогой, все так?

— Да, — сказал Доналд. — Я позвонил еще раз, но он не ответил. Я… Я просто не в состоянии думать об этом. У меня все холодеет внутри. Просто чудовищно, когда тебя так игнорируют. Почему бы ему не ответить мне? Почему? Почему он не отправил мне книгу? Еще утром мы как свои люди находились у него дома. Затем пришли новости, и я уже не слушал, что говорил Уитс. Как только я узнал, что дядю Банчи убили, я уже не мог больше ни о чем думать. Когда принесли газеты, я еще был не одет. Мать уже несколько часов знала об этом, но у нас отключили телефон, и она не могла связаться со мной. Да и я не сказал ей адреса. Уитс продолжал что-то говорить. Я не слушал. А затем, вернувшись домой, я обнаружил там вас, и вы подозревали меня. Подозревали меня. А потом слезы матери, цветы, ну и прочее. А помимо всего прочего еще и Уитс не хотел разговаривать со мной. Я так больше не мог. Я просто должен был увидеть Бриджет.

— Да, — подтвердила Бриджет, — он должен был увидеть меня. Но ты путаник, Доналд. События нам следует излагать так, как они шли на самом деле. Значит, мы остановились на полдне, мистер Аллейн. Доналд был так потрясен телефонным звонком и отсутствующей книгой, что, несмотря на слова Уитса, он понял, что обязан поехать к нему. После обеда он взял такси и отправился к дому Уитса. Из-за шторы был виден свет, и он догадался, что Уитс дома. У него еще оставался свой ключ, поэтому он вошел и направился прямо наверх. Теперь продолжай ты, Доналд.

Доналд допил свой виски с содовой и дрожащими пальцами зажег новую сигарету.

— Ладно, — сказал он, — расскажу вам. Когда я вошел в гостиную, он лежал на диван-кровати. Я смотрел на него, стоя посреди комнаты. Он лежал без движения и говорил очень тихо. Он грязно обозвал меня и сказал, чтобы я убирался. Я ответил, что хочу знать, почему он себя так ведет. Но он ничего не сказал, а только глядел на меня. Я что-то сказал ему о вас, сэр, не помню что, — и он в мгновение ока оказался на ногах. Я думал, он начнет драться. Он спросил, за каким чертом я рассказал вам о нем. Я сказал, что сколько возможно избегал делать это. Но он начал задавать всякие… вопросики. Боже, как он был грязен. Часто читаешь о том, как на лице от ярости набухают сосуды. Вот так было и с ним. Он сидел на краю стола, покачивал ногой, и лицо его шло темными пятнами.

— Да, — сказал Аллейн, — капитана Уитерса я могу представить. Продолжайте.

— Он сказал, — Доналд перевел дыхание, и Аллейн заметил, как его пальцы крепко обхватили руку Бриджет, — он сказал, что, если я не стану вести себя тихо и держать язык за зубами, он заговорит сам. Он сказал, что в конце концов это я поссорился с дядей Банчи, что это я был у него в долгу и что я стал наследником дяди Банчи. Он сказал, что если он оказался здесь в дерьме по колено, то я влез в него по шею. Он вынул руку из кармана и провел своим сплющенным пальцем мне по шее. Затем он посоветовал мне, если я не намерен совершить самоубийство, вспомнить, что, выйдя из Марздон-хаус, он сел в свою машину и уехал в «Матадор». Мне следовало еще сказать, будто я видел, как он уехал с партнершей.

— А вы видели это?

— Нет. Я ушел позже, чем он. Мне кажется, я видел, как он шел передо мной к своей машине. Она была припаркована на Белгрэйв-роуд.

— Как вы думаете, почему Уитерс занял столь странную позицию, если вы и без того видели его ночью?

— Он полагал, что я его выдал вам. Он так и сказал мне.

— Насчет Лисерхеда?

— Да. Вы что-то говорили о… мм… о…

— О стриженых овечках, — сказала Бриджет.

— Да, говорил, — охотно согласился Аллейн.

— Он решил, что я потерял голову и слишком много рассказал.

— Но сейчас-то вы готовы говорить?

— Да.

— Почему?

— Мы же сказали, — начала было Бриджет.

— Да, знаю. Вы сказали мне, что убедили Доналда прийти ко мне, полагая, что для него лучше самому объяснить свою близость к Уитерсу. Но я склонен думать, что за этим есть еще что-то. Доналд, прав я или нет, полагая, что решились на это вы из страха, что Уитерс может опередить вас, заявив, что это вы убили своего дядю?

— Нет! Нет! — закричала Бриджет. — Почему вы такой жестокий? Как вы можете так думать о Доналде? О Доналде!

Но Доналд взглянул на Аллейна совершенно спокойно, и, заговорив, он был серьезен и исполнен некоего достоинства, что очень шло ему.

— Не надо, Бриджет, — сказал он. — Мистер Аллейн полагает, что я опасаюсь обвинений Уитса, и это совершенно естественно. Я действительно боюсь этого. Я не убивал дядю Банчи. Я любил его больше, чем кто-либо еще, исключая тебя, Бриджи. Но я с ним поссорился. Я бы много отдал, чтобы это было не так. И я не убивал его. Причина, по которой я согласился на разговор с вами и совершенно готов теперь ответить на любые вопросы об Уитсе, даже если это бросит тень на меня же… — он остановился и глубоко вздохнул.

— Да? — подтолкнул его Аллейн.

— Эта причина состоит в том, что, увидев сегодня вечером Уитса, я был уверен, что это он убил моего дядю.

Последовало долгое молчание.

— Мотив? — спросил наконец Аллейн.

— Он думал, что обладает достаточной информацией обо мне, чтобы контролировать перешедшие ко мне деньги.

— Доказательства?

— У меня их нет. Только тон, каким он разговаривал сегодня ночью. Он опасается, что я поверю, будто он способен кого-либо убить, если подвернется настоящий стимул.

— Это не доказательство, ничего похожего на него.

— Нет. Но этого достаточно, — возразил Доналд, — для того, чтобы мне, когда я успокоюсь, оказаться здесь.

Зазвонил телефон. Аллейн подошел к столу и взял трубку.

— Алло?

— Родерик, это вы?

— Да, а кто это?

— Ивлин Каррадос.

Аллейн бросил взгляд в сторону камина. Бриджет наклонилась к Доналду и поцеловала его.

— Алло, — повторил он, — что-то произошло?

— Родерик, я в панике. Я не знаю, что делать. Бриджи ушла, не сказав никому ни слова. Я обзвонила всех, кого только могла, и не имею ни малейшего представления, где она. Меня пугает то, что она в состоянии сотворить что-нибудь дикое и глупое. Я подумала, что она могла пойти к Доналду Поттеру, и хочу узнать, не могли бы вы сообщить мне номер его телефона. Герберт, слава богу, на полковом обеде в Тэнбридже, а я умираю от беспокойства.

— Ивлин, все в порядке. Бриджет здесь, у меня.

— У вас?!

— Да. Ей надо было поговорить со мной. С ней все в порядке. Я привезу ее обратно…

— Доналд тоже у вас?

— Да.

— Но зачем? Почему они это сделали? Родерик, я хочу видеть вас. Могу я прийти и забрать Бриджет?

— Можете, — сказал Аллейн и продиктовал ей адрес. Положив трубку и повернувшись к Бриджет и Доналду, он увидел, что они крайне встревожены.

— Донна! — прошептала Бриджет. — О, черт возьми!

— Мне лучше уйти? — спросил Доналд.

— Возможно, да, — заметил Аллейн.

— Если Бриджи будет выволочка, я лучше останусь.

— Нет, дорогой, — сказала Бриджет, — честное слово, лучше не надо. Пока это не дойдет до Барта, мне ничего не грозит.

— Ваша мать будет здесь через десять минут, — сказал Аллейн. — Доналд, послушайте, мне нужен полный отчет об этом игорном бизнесе в Лисерхеде. Если я отведу вас в другую комнату, вы мне его напишете? Это избавит нас от огромной потери времени и от лишних хлопот. Это должно быть изложено предельно ясно, без приукрашиваний и со всеми данными, какие только сможете вспомнить. Надеюсь, это приведет капитана Уитерса на скамью подсудимых.

Доналд почувствовал себя неловко.

— Но делать такие вещи… Я хочу сказать…

— Боже правый, да ведь вы только что сказали мне, что убеждены, что этот человек — убийца, и что вы ясно осознаете, что он мерзавец. Он же использовал вас, и идея его, как я понимаю, состояла в том, чтобы выманить у вас ваши деньги!

— Ладно, — согласился Доналд, — я напишу это. Аллейн отвел его в столовую и усадил там с пером и бумагой.

— Позже я приду посмотреть, как у вас получается. Это должно быть свидетельством, которое вы подпишете.

— Меня привлекут как соучастника?

— Едва ли. Сколько вам лет?

— В августе исполнится двадцать один. Я не о себе думаю. Хотя влипну я, конечно, по уши, да? Но я же сказал, что пройду через все это.

— Да, вы сказали. Но не делайте из себя уж слишком большого мученика, — добродушно заметил Аллейн.

Доналд поднял на него взгляд, и неожиданно дух лорда Роберта мелькнул в его глазах.

— Хорошо, — сказал он, — не буду.

Аллейн возвратился к Бриджет и нашел ее сидящей на коврике перед камином. Вид у нее был перепуганный.

— Барт знает?

— Нет, но ваша мать крайне обеспокоена.

— Ну, не насчет меня. Это Барт ее довел. Передать вам не могу, что это за тип. Случись у Барта апоплексический удар или рехнись он, я бы нисколечки не удивилась.

— Ну-ну!

— Нет, честное слово! Не знаю уж, что он говорил вам, когда вы его допрашивали, но, думаю, вы распознали эту знаменитую осанку Каррадоса? Не могли не распознать. А вот что у него за характер, вы могли и не понять. Долго и я не могла его понять. Во всяком случае, пока мне не исполнилось пятнадцати.

— То есть два года назад? — улыбнулся Аллейн. — Ну-ка, расскажите мне об этом.

— Это было просто чудовищно. Донна болела и очень плохо спала, и Барта попросили переехать в его гардеробную. Я тогда не поняла, но теперь знаю, что его это раздражало. Он неизменно раздражается, когда Донна заболевает. Он воспринимает это как личный выпад и полагает, что его, омерзительного старого викторианского турка, специально законопачивают в эту гардеробную, да еще готовы жестью ее обить, чтоб не вылез. Вы шокированы?

— Думаю, нет, — осторожно выбирая слова, сказал Аллейн. — Впрочем, продолжайте.

— Значит, не шокированы. Словом, он переехал в эту гардеробную, а затем Донна и в самом деле заболела, и я сказала, что следует вызвать сэра Дэниела, потому что она очень больна, а он ангел. Барт ему позвонил. Ну, и я хотела перехватить сэра Дэниела первой, чтобы рассказать ему о состоянии Донны прежде, чем это сделает Барт. Вот, и я спустилась вниз, в кабинет Барта, потому что сказала дворецкому, чтобы он провел сэра Дэниела прямо туда. С Донной сидел Барт и рассказывал ей, как плохо он себя чувствует, и ему было плевать, что она его не слушает. А затем пришел сэр Дэн — он был такой душка, и я рассказала ему о Донне. Вы заметили на столе в кабинете французский секретерчик?

— Да.

— Ну так вот, сэр Дэн обожает старинные вещи, и когда он увидел секретер, он был без ума от него, сказал, что это великолепная вещь, объяснил мне, когда она была сделана и как ею пользовались, как устроены потайные ящички — достаточно прикоснуться к кнопке, и они открываются. Он сказал, что эта вещь музейная, и спросил, не кажется ли мне, что какие-нибудь призрачные леди могут возвратиться сюда и своими призрачными пальчиками открыть потайной ящик. Про себя я подумала, что я на это не прочь посмотреть, и, когда сэр Дэн поднялся к Донне, я принялась нажимать на все кнопки карандашом, и в конце концов один из ящичков, похожий на треугольник, открылся. В нем было письмо. Естественно, я к нему не притронулась, но пока я возилась с ящиком, вошел Барт. Что вы сказали?

— Ничего, — сказал Аллейн, — продолжайте.

— Передать вам не могу, что это за тип. Честное слово, он иногда самым натуральным образом бредит. Он схватил меня за руку и так сдавил, что я не выдержала и закричала. Он был белым как простыня, и назвал меня маленькой мерзавкой. Мне кажется, он и в самом деле ударил бы меня, если бы не спустился сэр Дэн. Я думаю, сэр Дэн услышал мой крик и, должно быть, догадался, что произошло, потому что он тут же взглянул на мою руку — у меня были короткие рукава — и произнес изумительно угрожающим голосом: «Каррадос, вы что, заботитесь, чтобы у меня еще один пациент появился?» Барт захлопнул ящик и, брызгая слюной, пустился в какие-то объяснения. Сэр Дэниел только внимательно посмотрел на него через очки — они у него на черной ленточке. Барт попытался представить дело так, будто я поскользнулась на полированном полу, а он схватил меня за руку. Сэр Дэниел сказал: «И правда, любопытно» — и осмотрел мою руку. Он выписал мне рецепты на некоторые лекарства для компресса, был невероятно мил со мной, не задавал никаких вопросов и полностью игнорировал Барта. Я прямо-таки сгорала от стыда, слушая, как Барт кичился своей солдатской простотой, чтобы снискать расположение сэра Дэна. Когда сэр Дэн ушел, Барт извинился передо мной, сказал, что он действительно сильно перенервничал, болен, ибо так и не смог оправиться после войны, что звучит довольно забавно — ведь войну он пересидел в Тэнбридж-Уэллз. Хуже ничего нет, чем слушать эти его извинения. Он сказал, что в ящике лежит письмо его матери и что оно ему очень дорого. И я почувствовала себя просто перепачканной. С тех пор он мне этого не простил, а я не забыла. Между нами говоря, в том письме, наверное, было что-то из его подлого прошлого.

Наконец Бриджет замолкла. Молчал и Аллейн, продолжая сидеть в своем кресле, причем так долго, что она отвернулась от огня и посмотрела ему в лицо.

— Странная история, да? — спросила она.

— И правда, очень странная, — сказал Аллейн. — Вы еще кому-нибудь рассказывали ее?

— Нет. Ну, еще Доналду, — она изогнулась на коврике, потягиваясь, и сказала: — Забавно. Мне казалось, я должна вас бояться, а мне не страшно. Зачем придет Донна?

— Она хочет забрать вас и увидеться со мной, — рассеянно заметил Аллейн.

— Все-то хотят с вами увидеться, — она обхватила колени и сцепила руки. — Не правда ли?

— Боюсь, мне не стоит обольщаться на сей счет.

— Мне кажется, вы больше походите на овечку, — сказала Бриджет.

— Скажите-ка, — проговорил Аллейн, — как вы думаете, еще кто-нибудь знает о тайне этого французского секретера?

— Не думаю. Хотя это трудно утверждать, пока кто-нибудь не проявится.

— И никто из слуг?

— Наверняка нет. Барт захлопнул ящик, как только вошел сэр Дэниел.

— Оставался ли сэр Дэниел один в той комнате?

— Сэр Дэн? Боже правый, неужели вы думаете, что мой душка сэр Дэн имеет хоть какое-то отношение к этому чертовому письму Барта?

— Я просто хочу все выяснить.

— Ну, в принципе я не думаю, что он бывал в этом кабинете прежде и позже, но в тот день он один там не оставался. Когда сэр Дэн приходит, слуги проводят его прямо наверх. Барт терпеть не может, когда его комнату используют для приема посетителей.

— А Димитрий, поставщик, оставался один в той комнате?

— А при чем… Нет, не знаю. Вот вы упомянули сейчас об этом, и я вспомнила, что он действительно разговаривал там с Донной примерно за месяц до нашего бала. Когда я спустилась туда первой, он находился в комнате один.

— Когда это было? Числа не помните?

— Сейчас постараюсь вспомнить. Подождите. Да-да, это было десятого мая. Мы отправлялись на Ньюмаркет, и Димитрий поэтому прибыл к нам рано утром.

— Вы можете поклясться, что он был один в той комнате?

— Да. Могу. Но, ради бога, что это означает?

— Слушайте, — сказал Аллейн, — я хочу, чтобы вы забыли об этом. Ни с кем на эту тему не разговаривайте, даже с Доналдом. Поняли?

— Да, но…

— Я хочу, чтобы вы мне это обещали.

— Хорошо, я обещаю.

— Клянетесь?

— Клянусь.

Раздался звонок в дверь.

— Это ваша мать, — сказал Аллейн.

Глава 24

Оборвавшийся танец

Когда Аллейн открыл дверь перед Ивлин Каррадос, то на фоне ярко освещенной улицы он увидел только темную фигуру. Ее лицо было полностью в тени, и разглядеть что-нибудь на нем было совершенно невозможно. Поэтому, когда она прошла в гостиную, он оказался абсолютно не готов к ее необыкновенной бледности, к затравленному взгляду, к нервически перекошенному рту. Он вспомнил, что она пришла к себе прежде, чем обнаружила отсутствие Бриджет, и с сочувствием отметил, что она отодвинула собственные проблемы и сейчас даже не думала о них. По-видимому, и Бриджет охватило то же чувство, потому что она, негромко вскрикнув, бросилась к матери. Как все обезумевшие матери, леди Каррадос обхватила Бриджет обеими руками, и ее тонкие пальцы двигались необыкновенно выразительно.

— Дорогая моя, — она с жаром, торопливо целовала волосы Бриджет, — как ты могла, Бриджи, так напутать меня, как ты могла!

— Я думала, ты знаешь. Донна, ничего не произошло. Все в порядке, правда-правда. Это касается только Доналда. Я не хотела тебя беспокоить. Донна, дорогая, прости меня, ради бога!

Наконец леди Каррадос успокоилась и обернулась к Аллейну.

— Ивлин, проходите и садитесь, — сказал он. — Беспокоиться вам совершенно незачем. Я бы отвез вашу дочь домой, но у нее было несколько интересных сообщений, и я подумал, что вы могли бы и доверить мне ее на полчаса.

— Да, Родерик, конечно. Если бы я только знала. А где же Доналд? Я полагала, он здесь.

— Он в другой комнате. Не могли бы мы на несколько минут направить к нему Бриджет?

— Пожалуйста.

— Только не мешайте ему, — обратился он к Бриджет, когда та выходила из гостиной.

— Хорошо.

— Ивлин, бренди? — спросил Аллейн, когда за Бриджет закрылась дверь.

— Никогда. С какой стати?

— Сейчас-то вы и хотите его выпить. Вы полностью созрели для бренди. Поэтому, пока я вам его налью, погрейте руки над огнем.

Он и в самом деле уговорил ее выпить немного бренди и рассмеялся, увидев, как всю ее передернуло.

— Одним словом, — сказал он, — вам нет никакой необходимости переживать за Бриджет. В общем, она чрезвычайно благоразумная молодая особа, и вся ее вина заключается в том, что самый обыкновенный визит она облекла в форму тайного побега.

— Наверное, у меня сдали нервы. Я начала воображать бог знает что, всяческие ужасы. Мне даже показалось, что в этом преступлении она подозревает Доналда.

— Напротив, она совершенно уверена в невиновности Доналда.

— Тогда зачем она это сделала?

— Я вам лучше расскажу все по порядку. Суть в том, Ивлин, что они стремятся видеть друг друга в розовом свете. Бриджет хотела убедить меня в невиновности Доналда. И потребовала также от него, чтобы он рассказал мне все о некоем третьем, которого мы сейчас касаться не станем. Неприятнее всего то, что встретились они в «Матадоре».

— В «Матадоре»? Как это скверно с их стороны, Родерик! Для дебютантов это просто невозможно. Нет, это и правда на редкость скверно!

С облегчением, хотя и немало подивившись, Аллейн отметил, что эта зацепка за правила поведения для дебютанток тотчас заслонила от леди Каррадос все прочие переживания.

— Полагаю, когда я их там обнаружил, они только-только сели за столик, и народу вокруг было мало, потому что для прожженных посетителей еще было слишком рано. Не думаю, чтобы кто-то еще их видел. И я привез их сюда.

— Я очень рада, что вы это сделали, — нерешительно произнесла она.

— Вас что-то беспокоит?

— Да нет. Это Герберт. После этой трагедии, Родерик, он так необычно себя ведет. Весь день просидел дома, не сводя с меня глаз. Я боялась, что он откажется от сегодняшнего обеда в полку, но, слава богу, он не отказался. После обеда должен состояться ежегодный полковой бал, и на него возложена миссия представлять к награждению или что-то там еще, и это задержит его допоздна. Я бы тоже пошла, но видеть это сейчас не в состоянии. Я бы не смогла выдерживать его еще и эти часы. Он позволяет себе какие-то странные намеки, как будто… Знаете, Родерик, как будто он в чем-то подозревает меня.

— Что он говорит? Расскажите мне.

Она откинулась в кресле и задумалась, и он понял, что уже в который раз ему предстоит играть роль конфидента. «Для человека из CID,96 — подумал он, — роль несколько странная, хотя чертовски полезная». И он расположился слушать.

— Это началось тотчас после того, как вы ушли. Мы сидели за чаем. Чай подали мне в будуар. Свою секретаршу, мисс Харрис, я попросила присоединиться к нам, мне показалось, что, раз уж она присутствовала там, это облегчит дело. И вполне естественно, что бедненькая мисс Харрис заговорила с Бриджет о Банчи. Но это оказалось на редкость не к месту. Она сказала, что прочла книгу о знаменитых судебных процессах, и при этом каким-то образом упомянула слово «шантаж». Я… Наверное, я вздрогнула, и это заметили. Можете себе представить: тут достанет и одного слова. Когда я подняла взгляд, то прочла в глазах Герберта выражение… как бы это сказать?.. ужаса от осведомленности. После чая он не ушел с остальными, а принялся ходить по комнате, следя за мной. Внезапно он спросил: «С Робертом Госпелом ты ведь дружила очень тесно, не так ли?» Я ответила: «Ну конечно». Затем он попросил показать ему мою банковскую книжку. Это прозвучало уже совершенно нелепо, особенно на фоне еще одного вопроса. Это даже забавно: неужели он заподозрил, будто я содержала бедного Банчи? Но забавным это вовсе не было. Меня это ужаснуло. Обыкновенно он никогда не беспокоился относительно моих денег. Более того, подчеркнуто этого не делал, и потому что разрешал мне пользоваться деньгами, и потому что у меня были свои деньги и те, что мне оставил Пэдди. Я поняла, что раз он взялся за мою банковскую книжку, то для того, чтобы показать, что я сняла крупную сумму — пятьсот фунтов, — подчиняясь требованиям… требованиям…

— Пятьсот фунтов из вашего большого кошелька прошлой ночью Ивлин, как вы их сняли?

— Я это сделала лично. Обналичила чек на пятьсот фунтов. Я не думаю, чтобы Герберт знал это, или что даже если бы он узнал, то догадался бы, в чем дело. Все это ужасно меня беспокоит. Я отговорилась, сказав, что не могу найти книжку, что, наверное, я отослала ее в банк. Но он едва ли это слышал. Тут он вдруг спросил, не заходил ли к нам Банчи в мое отсутствие? Но это уже полная нелепость. Я ответила, что не знаю. Он сидел и пристально смотрел на меня, пока я прямо-таки не зарыдала, и спросил: «Было ли ему что-нибудь известно о старой мебели?»

— О старой мебели? — переспросил Аллейн.

— Я понимаю! Звучит безумно, не правда ли? Я переспросила, как и вы, и Герберт сказал: «Ну, о старинной. О таких вещах, как секретер в моем кабинете». Затем он наклонился ко мне и добавил: «Тебе не кажется, что он что-то знал об этом?» Я ответила: «Герберт, о чем ты говоришь?» И он сказал: «Полагаю, я могу говорить откровенно. Я чувствую, что всю жизнь был окружен предателями!» Звучало это, конечно, идиотски, но я была перепугана. Я просто растерялась. Я спросила его, как он может так говорить. Но стоило мне обмолвиться о том, что Бриджет к нему всегда относилась лояльно, как он расхохотался. «Твоя дочь? — сказал он. — Лояльна? И как ты полагаешь, насколько далеко распространяется ее лояльность? Может, тебе подвергнуть ее испытанию?» — леди Каррадос сжала руки. — Он никогда не любил Бриджи, всегда ревновал ее. Я помню, как однажды, года два тому назад, они повздорили, и Герберт всерьез травмировал ее, повредил ей руку. Я бы об этом так и не узнала, если бы не зашла к ней в комнату и не увидела следы на руке. Мне кажется, он видит в ней тень Пэдди. Родерик, как вы думаете, Герберт может знать о нас с Пэдди? Есть ли хоть какая-то возможность того, что шантажист написал именно ему?

— Возможность, конечно, есть, — медленно заговорил Аллейн, — но я не думаю, что все так и было. Вы говорите, что перемены в Каррадосе произошли после того, как мисс Харрис и Бриджет упомянули о шантаже, а вы заметно для всех вздрогнули?

— Да.

— А вы не думаете, что ваше явное смятение могло заставить его предположить, что вы сами — жертва шантажа?

— Не знаю. Это что-то уж очень зловеще, — сказала леди Каррадос и рассеянно улыбнулась. — Меня пугает то, что у него совершенно необыкновенное состояние духа.

— Ивлин, когда вы вышли за него замуж?

— Когда? Через два года после смерти Пэдди. Он давно хотел, чтобы я вышла за него. Ведь он очень старый друг нашей семьи. И он всегда был сильно привязан ко мне.

— И, как сейчас, он никогда себя прежде не вел?

— Как сейчас — нет. Конечно, иногда с ним трудно. Он крайне обидчив. Кроме того, он на восемнадцать лет старше меня, и терпеть не может, когда ему об этом напоминают. Здесь следует быть очень деликатным. Полагаю, он тщеславен. Бриджи, я знаю, думает так же. Мне кажется, — ее мягкий голос, дотоле звучавший спокойно и ровно, на миг дрогнул, но затем она справилась с собой, — мне кажется, вас удивляет, зачем я вышла за него замуж, да?

— Немного да, удивляет. Возможно, вы нуждались в защите и чувствовали это. Но затея была рискованной.

— Все так и было. И было неправильно, теперь я это вижу. Произошло все несправедливо. Несмотря на то, что Герберт прекрасно осознавал, что я его не любила, и принял это рыцарски и смиренно, смириться с этим он так и не смог и постепенно стал внушать самому себе, что он мученик. Иногда это пронизано детской патетикой, и он старается привлечь меня собственными недомоганиями. За ним начинаешь ходить как за больным. К сожалению, это ужасно раздражает Бриджи. К тому же, хоть Герберт изображает из себя простого человека, он вовсе не таков. Он — клубок комплексов, странных, путаных идей. Знаете, я думаю, что он до сих пор жутко ревнует к памяти Пэдди.

— Вы его часто видели до смерти Пэдди?

— Да. Бедный Герберт, боюсь, он всегда казался самому себе верным другом, рыцарем, продолжавшим обожать меня и после того, как я… я вышла замуж. Видите? Я все еще думаю о себе как о жене Пэдди. Мы часто приглашали Герберта на обеды. Он ужасно утомлял Пэдди, но… мне кажется, Пэдди привлекали некоторые его странности. Фактически они представляли для него очередное блюдо на обед. С его стороны это было дурно, но он всегда был таким веселым, таким обаятельным, что ему прощалось все. Все.

— Понимаю.

— Герберт стремился всячески подчеркнуть, какие жертвы он приносит этой дружбе, причем Пэдди это, конечно, понимал и часто дразнил меня им. Но я была к нему очень привязана. Нет, в ту пору бедный Герберт не был таким обидчивым, он был скорее добрым. Правда-правда. Боюсь, мы оба с Пэдди привыкли злоупотреблять этим.

— Вы уверены, что он ничего не подозревал?

— Абсолютно. Ведь он, можно сказать, был нашим ближайшим другом. Я вам рассказывала, что жила у своей матери, когда Пэдди разбился. Когда мы узнали об этом, она позвонила Герберту. Мы обратились к нему практически инстинктивно, и через несколько минут он уже был с нами. Как бы то ни было, я думаю, именно Герберту я обязана тем, что увидела Пэдди еще живым.

Аллейн было открыл рот, но быстро закрыл его. Леди Каррадос пристально смотрела на огонь, и не было никаких признаков того, что она осознала важность своего последнего заявления.

— Ну и как же это произошло? — спросил наконец Аллейн.

— Разве я вам сегодня не рассказывала об этом? Именно Герберт отвез меня к викарию в Фэлконбридж в день, когда умер Пэдди.

Было час ночи, когда Аллейн посадил леди Каррадос, Бриджет и Доналда в такси, облегченно закрыл двери и лег спать. Менее чем двадцать четыре часа прошло с тех пор, как нашел свою смерть Роберт Госпел, и за это короткое время в этом самом сложном деле об убийстве, которое Аллейн когда-либо вел, у него в руках были все нити. Кроме одной. Дожидаясь, пока его охватит столь долго откладывавшийся сон, он представил себе всех основных участников этого дела как группу танцующих, которые выполняли столь замысловатые па, что в сумятице индивидуальных движений сбились с общего темпа. Вот посреди всеобщего замешательства встретились и пробираются Доналд и Бриджет; вот Уитерс шагает с краю танцующей группы и поворачивается, чтобы встретить миссис Хэлкет-Хэккет; Ивлин Каррадос танцует, тесно прижавшись к мужу и строго соблюдая такт; сэр Дэниел Дэйвидсон с видом сельского церемониймейстера с гигантским цветком в петлице медленно рассекает группу танцующих — то в одну сторону, то в другую; Димитрий воровски крадется в такт танцу, предлагая каждому из танцующих бокал с шампанским; мисс Харрис в роскошном модном платье особыми, мелкими па скачет в центре круга; а генерал Хэлкет-Хэккет, с тревогой вглядываясь в лицо каждого встречного, кажется, ищет себе партнершу. Плавающие движения танцующих становятся тем временем все головокружительнее, фигуры двигаются все быстрее, быстрее, и их мелькание в конце концов становится невыносимым. И вдруг с пугающей неожиданностью они замирают в неподвижности, но, прежде чем провалиться в забытье, Аллейн, словно в мгновенной вспышке, успевает разглядеть рисунок танца.

Глава 25

Неподсудность

Слушания по делу об убийстве лорда Роберта Госпела начались на следующий день в одиннадцать часов. Они были примечательны прежде всего тем обстоятельством, что ни на одном из предыдущих судебных процессов, проходивших в одном и том же здании, не было такого количества людей, не сумевших попасть в зал. Коронер97 был человеком с дурным характером, чрезвычайно скептически относился к человеческому обществу вообще и с крайним омерзением — к светскому обществу. Он страдал от хронического расстройства желудка и от убеждения, смутного, но истового, что кое-кто пытается его подсидеть. Слушания проходили бы скучнее, если бы не его попытки сначала принизить значение процесса (когда ему приходило в голову, что зал заполнен великосветскими зрителями), а затем выжать из процесса все, что возможно (когда до него доходило, что репутация подобных процессов — прямой результат поведения на них людей именно такого сорта). Впрочем, если не обращать внимания на эту его глубоко индивидуальную идиосинкразию, коронером он был хорошим. Он вызвал Доналда, который со смертельно бледным лицом прошел процедуру установления личности. Затем коронер выслушал показания шофера такси, причем особенно заинтересовался временем, местом и маршрутом, после чего вызвал Аллейна.

Аллейн описал свои впечатления после первого осмотра тела. Несколькими фразами, сухими и специальными, он точно и ясно перечислил все повреждения, какие обнаружил на теле своего друга. За ним последовал доктор Кертис с сообщением о результатах вскрытия. Один из людей Димитрия засвидетельствовал время, когда лорд Роберт вышел из Марздон-хаус. Бросив мстительный взгляд на аудиторию, коронер заявил, что не видит необходимости в дальнейших свидетельствах, затем обратился к жюри присяжных, после чего у них не осталось никаких сомнений в том, что дело следует вернуть на доследование, а когда они его и в самом деле возвратили на доследование, он потребовал отсрочки следующего заседания. В конце концов, уставившись злобным взглядом своих голубых глаз в противоположную стену зала, он выразил сочувствие родственникам. Длилась вся эта процедура двадцать минут.

— Ну и ну! — сказал Фокс, уже выйдя вместе с Аллейном на улицу. — Этот старый Быстро-Быстро и А-Вот-И-Мы-Опять! Можно работать быстрее, чем он, сэр?

— К счастью, нельзя. Фокс, мы отбываем в Барбикон-Брэмли. Я одолжил у матери автомобиль, и у меня есть что порассказать вам, и мне кажется, что время истекло.

— Сэр?

— Да, Фокс, вы совершенно правы. И никаких цитат, а если это уж вам необходимо, то только не из «Макбета».

Автомобиль леди Аллейн был припаркован на боковой улице, и, сев в машину, Фокс и Аллейн направились на Аксбридж-роуд. По дороге Аллейн изложил все, что ему рассказали Бриджет и Доналд и леди Каррадос. Когда он закончил, Фокс откашлялся, и несколько минут оба молчали.

— Что ж, — произнес наконец Фокс, — все это указывает в одном и том же направлении, не так ли, мистер Аллейн?

— Да, Фокс. Хоть и туманно, но указывает.

— Мне по-прежнему неясно, как мы сумеем исключить всех прочих.

— Я этого и не сделаю, пока мы от этих людей не услышим что-либо поопределеннее. Если понадобится, мы задержимся в Фэлконбридже и навестим больницу, но я очень надеюсь, что дядюшка мисс Харрис отвлечется от своего времяпрепровождения на пенсии и припомнит веселые деньки, когда он священствовал семнадцать лет назад.

— Надежды, надежды! — отозвался Фокс.

— Да, шансы, как вы заметили, невелики.

— Если они не смогли отыскать письмо этого молодчаги О'Брайена сразу, то как можно рассчитывать напасть на его след сейчас, спустя семнадцать лет?

— Резонно, братец Лис, резонно, но мне представляется, что нам сейчас известно нечто, что было неизвестно им.

— Ну да, ну да, — уступил Фокс. — Возможно, но все равно я бы не дал и гроша ломаного за эти самые шансы. Вот и все.

— Ну я не столь оптимистичен. Если мы потерпим здесь неудачу, что ж, займемся чем-нибудь еще.

— Есть еще исчезнувшие пальто и шляпа.

— Да. Этим утром от почтовиков не было донесений?

— Нет. Я последовал за вашим предположением и попросил проверить все вчерашние посылки из-за рубежа. Наши парни засунули нос в каждую ячейку, но ничего не обнаружили. Ячейки на Челси и Белгрэйв вообще в то утро оказались пустыми — в них не было ни пальто, ни шляпы. Хотя, конечно, что-то могло и выпасть из поля зрения.

— Я не имел в виду проверку ячеек, Фокс. Слишком рискованно. По тем или иным причинам ему требовалось, чтобы все это полностью исчезло. Возможно… масло для волос. Да-да, очень может быть, именно масло для волос. Знаете, боюсь, нам придется запросить всех этих людей на предмет осмотра их квартир.

— Каррадос, несомненно, станет протестовать, сэр, а ведь особых полномочий у вас нет, не так ли?

— Я думаю, нам удастся убедить его, сказав, что с просьбой о разрешении на осмотр квартир мы обратились и к Димитрию, и к Уитерсу, и к Дэйвидсону, и к Хэлкет-Хэккету, и к леди Милдред Поттер. И если после всего этого он откажется, то будет выглядеть очень глупо.

— Вы полагаете, что пальто и шляпа могут быть спрятаны в доме, где давали этот бал?

— Да нет же, черт возьми! Я полагаю, что припрятали их еще вчера, прежде чем мы приступили к расследованию.

— Почтой?

— А что? Можете придумать способ лучше? Например, в Лондоне… Мы пришли к заключению, что река это сделать не позволила бы — из-за прилива. Этих чертовых объявлений мы разослали более чем достаточно — не пропустили ни одного района. Поиски велись по всему побережью, там и по сию пору ходят наши люди, но не думаю, что они что-нибудь найдут. У убийцы просто не было времени, чтобы продумать, как спрятать вещи получше, и если мы правы, это вывело его из себя.

— Куда же он отослал их? — задался вопросом Фокс.

— А вы поставьте себя на его место! Куда бы вы отправили пакет с компрометирующими вас вещами?

— В Маньчжурию — к Ху Сланг Дэнг, в сорок второй батальон, в Чоп Сью, Ма Джонгу, и стану ждать, пока ни позвонят, — не без раздражения предположил Фокс.

— Вот-вот, что-то вроде этого, — согласился Аллейн, — что-то вроде этого, братец Лис.

Весь оставшийся путь до Барбикон-Брэмли они проделали в полном молчании.

Родная деревушка мисс Харрис оказалась маленькой и какой-то даже застенчиво колоритной, своеобразной — с редкими лавочками в старинном вкусе и псевдотюдоровскими полукирпичными-полудеревянными стенами окрестных домов. Остановились они у здания почты, и Аллейн спросил, как проехать к дому преподобного Уолтера Харриса.

— Я так понимаю, что приходом заведует не он, а его брат, — заметил он.

— О да, — согласилась служащая здесь дама и, смущенно поправив свои кружевные манжеты, вежливо ему улыбнулась. — Джентльмену уже много лет. Его тут все знают. Сначала идите налево по Оукэппл-лейн, а там до самого конца. Дом называется «Тростник». Ошибиться там невозможно. По левой стороне он последний, и вокруг него сад.

— Премного благодарен, — сказал Аллейн.

Когда они отъехали, он заметил, что при здании почты расположено и поместье, и это заинтересовало его не меньше, чем кружевные манжеты.

«Тростник» они, как и предсказывала дама, обнаружили без труда. Участок, в глубине которого находился дом, представлял собой очаровательный садик в одну восьмую акра. Аллейн с Фоксом не прошли и половины дорожки, выложенной булыжником, как увидели мужчину и женщину, наполовину скрытых высокой изгородью из цветов розмарина и лаванды. На нем были серые брюки священника, изрядно залатанные, она же была одета в саржевую юбку изысканного цвета морской голубизны. Благоухающие травы почти скрывали из виду обоих садовников.

— Доброе утро, сэр, — произнес Аллейн, сняв шляпу. Преподобный Уолтер Харрис и его супруга начали медленно разгибаться и, придя в конце концов в вертикальное положение, обернулись.

— О, — мягко отозвались они, — доброе утро.

Им и в самом деле было очень много лет, и они обладали той странной супружеской схожестью, какая столь часто встречается у мужчины и женщины, всю свою жизнь работающих совместно. В их лицах, хотя и своеобразных, читалось общее выражение. У обоих были одинаково спокойные серые глаза, окруженные сетью морщинок — признак доброты, одинаково обветренная загорелая кожа, на губах обоих застыла одинаково вопросительная, выжидательная улыбка. Миссис Харрис была в шляпе, которая держалась скорее на волосах, нежели на голове, — широкая садовая шляпа с широкой прорехой на макушке, через которую виднелись прямые седые волосы. На голове ее супруга также сидела шляпа, правда, сдвинутая на нос, — старая панама с выцветшей зеленой лентой. Его пугающе длинную шею обнимал узкий священнический воротничок, но вместо обычного серого сюртука с его острых лопаток свисал неправдоподобно выцветший блейзер. Он слегка закинул голову, чтобы из-под края шляпы, сквозь очки, почти съехавшие с носа, разглядеть Аллейна.

— Сожалею, сэр, что пришлось вас побеспокоить, — проговорил Аллейн.

— Это не имеет никакого значения, — ответил мистер Харрис, — совершенно никакого.

Голос его прозвучал подлинным благовестом.

— Нет ничего хуже, — добавил Аллейн, — если тебе мешают копаться в саду после обеда.

— Сволочи! — решительно заявил мистер Харрис.

— Простите?

— Сволочи! Они отравляют мне существование: вырастают, точно зубы дракона, и, уверяю вас, вытащить их удается с превеликим трудом. С утра четверга вывезли три тачки.

— Уолтер, — сказала его жена, — эти джентльмены хотят поговорить с тобой.

— Мы задержим вас, сэр, всего на несколько минут, — подтвердил Аллейн.

— Да, милая. Но где же мне их принять?

— У себя в кабинете, — ответила миссис Харрис таким тоном, будто ее муж был насекомоядным животным.

— Конечно, конечно! Проходите, прошу вас, — заговорил мистер Харрис с обычным священническим радушием, — проходите, пожалуйста.

Через французское окно он провел их в комнатку с некогда красными обоями, где старые выцветшие фотографии молодых людей в сутанах чередовались со столь же старыми и столь же выцветшими фотографиями знаменитых соборов. Книжные полки были заполнены пыльными томами проповедей и сочинений господ Хэмфри Уорда, Чарлза Кингсли, Шарлотты М. Янг, Диккенса и сэра Вальтера Скотта. Между комментариями и «Подражанием Христу» виднелся экземпляр «Мученичества Человека», имевший довольно-таки устрашающий вид. Мистер Харрис в свое время был добросовестнейшим из студентов и все вопросы выяснял сполна. Словом, это была запущенная уютная старая комната.

— Садитесь, садитесь, — говорил мистер Харрис.

Он поспешно подобрал с кресел религиозные журналы, газету «Черч таймс» и каталоги по семенам и, держа все это в охапке, принялся блуждать по своему кабинету, не зная, куда приткнуться.

Аллейн и Фокс тем временем расселись в кресла из конского волоса.

— Это хорошо, — произнес мистер Харрис и, тотчас выронив все, что держал, на пол, сел сам. — Так, чему же я обязан удовольствием…. Э-э…

— Прежде всего, сэр, должен вас поставить в известность, что мы — офицеры полиции.

— Простите, — сказал мистер Харрис, — надеюсь, это не насчет юного Хокли? Вы уверены, что вам нужен не мой брат? Приходский священник в Барбикон-Брэмли? Он крайне заинтересован в этом деле и неоднократно говорил мне, что, если бедного малого не осудят, он мог бы найти ему место, где работают такие же, над кем учреждено наблюдение…

— Нет, сэр, — мягко прервал его Аллейн, — нам нужны именно вы.

— Но я на пенсии, — возразил мистер Харрис, широко раскрыв глаза. — Я, знаете ли, совершенно отошел от дел.

— Я намерен попросить вас вспомнить те дни, когда вы владели приходом в Фэлконбридже.

— В Фэлконбридже! — заулыбался мистер Харрис. — Это с величайшим удовольствием. Так вы из старого Фэлконбриджа! Дайте-ка взглянуть на вас. Что-то я не припоминаю ваших лиц, хотя, конечно, я ведь отошел от дел пятнадцать лет назад, так что, боюсь, от памяти моей мало толку. Скажите же мне ваши фамилии.

— Мистер Харрис, мы не из Фэлконбриджа, мы из Скотленд-Ярда. Моя фамилия Аллейн, а это — инспектор Фокс.

— Вот как! Надеюсь, в моей милой старой деревушке ничего особенного не произошло? — воскликнул с тревогой мистер Харрис. Он вдруг вспомнил, что на голове у него панама, сорвал ее, и взгляду открылась сверкающая розовой кожей макушка в поразительно белом облаке пушка.

— Нет-нет, — поспешил уверить его Аллейн. — Пока, во всяком случае, ничего. — Он метнул на Фокса взгляд, полный яду, но тот лишь осклабился. — Мы, сэр, расследуем одно дело и стремимся обнаружить следы письма, которое, по нашему убеждению, пропало именно в Фэлконбридже примерно семнадцать или восемнадцать лет назад.

— Письмо! О Господи! Если оно адресовано мне, боюсь, у вас очень мало шансов отыскать его. Вот только сегодня утром я куда-то засунул очень важное письмо от моего самого близкого, старого друга каноника Уорсли из церкви Всех Святых, в Чиптоне. Удивительнее всего то место, где пропало это письмо. Я отчетливо помню, как положил его в карман вот этого сюртука, и… — он сунул обе руки в карманы своего блейзера и вытащил оттуда целый ворох всяческих тесемок, пакетиков из-под семян, карандашей и бумажных листочков. — Как! Вот оно! — воскликнул он, растерянно глядя на конверт, который падал на пол. — Оно все-таки здесь! Я просто потрясен!

— Мистер Харрис, — громко проговорил Аллейн, и мистер Харрис тут же откинул голову и взглянул на него через сползшие очки. — Восемнадцать лет назад — поспешно продолжал Аллейн, — на мосту возле дома священника в Фэлконбридже произошла автокатастрофа. Шофер, капитан О'Брайен, был тяжело ранен, и его отнесли в дом священника. Вы это помните?

Мистер Харрис открыл рот, не в силах что-либо сказать, и по-прежнему лишь смотрел изумленно на Аллейна.

— Вы были к нему очень добры, — продолжал Аллейн, — оставили его у себя в доме и послали за помощью. Затем его перевезли в больницу, где спустя несколько часов он умер.

Он помолчал, но выражение лица мистера Харриса не менялось. В самой его позе, в его странном молчании чувствовалось какое-то необыкновенное замешательство.

— Вы помните это? — настаивал Аллейн.

Так и стоя с открытым ртом, мистер Харрис медленно повел головой из стороны в сторону.

— Но это была действительно серьезная автокатастрофа. Из Лондона приехала его молодая жена, она отправилась прямо в больницу, но он умер, не приходя в сознание.

— Бедный парень, — произнес мистер Харрис своим низким голосом. — Бед-ня-га!

— Вы и теперь не припоминаете?

Вместо ответа мистер Харрис поднялся, подошел к французскому окну и выглянул в сад.

— Эдит! Эдит!

— Ау! — послышался слабый голос откуда-то совсем рядом.

— Не отвлечешься ли, а?

— Иду-у!

Он повернулся спиной к окну и взглянул на гостей.

— Мы вас не задержим, — сообщил он им.

Но, увидев, с каким блаженным видом двигается миссис Харрис по садовой тропинке, то и дело сворачивая не туда, Аллейн с трудом верил в этот оптимизм. Она села на предложенный Аллейном стул и стянула с жилистых рук садовые рукавицы. Мистер Харрис при этом рассматривал ее с таким видом, будто она была уникальным творением его рук.

— Эдит, дорогая моя, — громко заговорил он, — не расскажешь ли ты этим джентльменам об автомобильной катастрофе?

— Какая катастрофа?

— Вот этого, дорогая, я, боюсь, не знаю. Мы ждем, что ты-то нам об этом и сообщишь.

— Не понимаю тебя, Уолтер.

— Должен признаться, Эдит, я и сам себя не понимаю. И нахожу, что это чрезвычайно странно.

— Что-что? — переспросила его жена, и Аллейн догадался, что она была глуховата.

— Стран-но! — прокричал мистер Харрис.

— У моего супруга не слишком-то хорошая память, — объяснила миссис Харрис Аллейну и Фоксу и ласково им улыбнулась. — Несколько месяцев назад он был сильно травмирован, упав с велосипеда. Полагаю, вы насчет страховки?

Напрягая связки, Аллейн вновь принялся за свой монолог, и, хотя его никто не прерывал, трудно было понять, есть ли прок от того, что он говорит: Харрисы и виду не подали, что что-либо взяли в толк. Когда он закончил, вид у мистера Харриса был, как и ранее, смущенный, однако миссис Харрис повернулась к мужу и сказала:

— Помнишь, Уолтер, кровь на ковре? Там, в милом старом Фэлконбридже?

— Господи, ну конечно же! Это-то я пытался припомнить. Конечно, была кровь. Бедный парень. Бед-ня-га!

— Так вы помните? — воскликнул Аллейн.

— Ну разумеется, — с укоризной заметила миссис Харрис. — Эта несчастная молодая жена написала нам очаровательное письмо, благодаря нас за то немногое, что мы смогли сделать для него. Я бы с удовольствием ответила на него, но, к несчастью, муж его где-то потерял.

— Эдит, я только что обнаружил письмо дорогого старины Уорсли. Оно было у меня в кармане! Фантастика!

— Да, фантастика, дорогой.

— Поговорим о письмах, — обратился Аллейн к миссис Харрис. — Не могли бы вы хоть что-нибудь припомнить в связи с этим письмом относительно несчастного случая с капитаном О'Брайеном? С тем, что потерялось? Мне кажется, вас спрашивали, не нашлось ли оно в доме.

— Боюсь, я не вполне поняла… Аллейн повторил.

— Разумеется, помню, — сказала миссис Харрис. — Как сейчас.

— Нет ли у вас какой-либо информации об этом письме?

— Напротив.

— Что?

— Напротив, — твердо повторила миссис Харрис. — Я отослала его тотчас вслед за ним.

— За кем? — закричал Фокс, причем так громко, что даже миссис Харрис слегка вздрогнула. — Прошу прощения, сэр, — поспешно оговорился он, — не знаю, что нашло на меня, — и он в замешательстве уткнулся в свой блокнот.

— Миссис Харрис, — продолжил Аллейн, — не будете ли вы столь любезны рассказать нам все, что сможете припомнить об этом письме?

— Да, Эдит, расскажи уж, пожалуйста, — неожиданно произнес ее супруг и добавил как бы в сторону: — Она сейчас расскажет. Только не волнуйся.

— Н-ну, — начала миссис Харрис, — это было уже давно, и воспоминания мои, боюсь, покажутся туманными. Мне кажется, они его сначала унесли, а потом мы обнаружили письмо под диваном в кабинете. Вспомни-ка, Уолтер, мы тогда же заметили пятно на ковре. Сперва я, разумеется, подумала, что это одно из писем моего мужа, потому что оно было не в конверте. Но, взглянув на него, я поняла, что это не так, — оно начиналось словами «Дорогой папочка», а у нас детей нет.

— Дорогой папочка, — повторил Аллейн.

— Потом я решила, что, возможно, там было написано «Дорогой Пэдди98», но так как моего мужа зовут Уолтер Бернард, то я не придала этому никакого значения. «Что ж, — сказала я, или что-то подобное. — Что ж, оно, должно быть, выпало из пальто этого несчастного, когда его осматривал врач скорой помощи». И я — вот это помню, словно все произошло вчера, — сказала маленькой Вайолет: «Садись-ка на велосипед и побыстрее, как только можешь, поезжай в больницу, они его могут уже хватиться». И маленькая Вайолет…

— Простите, а кто она? — спросил Аллейн, не веря своим ушам.

— Простите?

— Кто такая маленькая Вайолет?

— Моя племянница. Третья дочка брата моего мужа. Она была у нас на каникулах. Сейчас она уже взрослая и получила прекрасное место в Лондоне у леди Каррадос.

— Благодарю вас, — проговорил Аллейн. — Продолжайте, пожалуйста.

Глава 26

Аллейн задумывает развязку

Но продолжать-то было, в общем, и нечего. Ясно, что Вайолет Харрис уехала на велосипеде с письмом Пэдди О'Брайена, а возвратившись, сказала, что отдала его джентльмену, который привез даму на автомобиле. Джентльмен этот находился в машине возле больницы. Насколько могла установить миссис Харрис, а дабы подтвердить свой вывод, и она и ее супруг тут же углубились в хитросплетения своих родственных связей, маленькой Вайолет в ту пору было лет пятнадцать. Аллейн записал за миссис Харрис показания, отсекая при этом бесконечные отступления, и она подписала их. Причем за всю беседу ни она, ни ее супруг не выказали ни малейшего любопытства. Они явно не придали значения тому, что интерес к письму, пропавшему восемнадцать лет назад, может быть до такой степени острым, что офицерам полиции потребуется в самом сердце Бэкингемшира снимать письменные показания.

Супруги настояли на том, чтобы провести Аллейна и Фокса по своему саду; у Аллейна не хватило духу отказаться, да к тому же он испытывал интерес к садам. Миссис Харрис вручила каждому по ветке лаванды и розмарина, заметив при этом, что эти цветы на джентльменах смотрятся гораздо лучше, чем яркие летние сорта. Вид Фокса, торжественно сжимающего в огромном кулаке букет цветов и осматривающего бордюр из только что пересаженных анютиных глазок, показался его начальнику почти непереносимым. Было уже два часа пополудни, когда экскурсия по саду наконец завершилась.

— Когда бы вам ни случилось здесь проезжать, вы непременно должны зайти, — сказала миссис Харрис, с симпатией подмаргивая Аллейну, — а я запомню все, что вы рассказали о лекарственных растениях вашей матери.

— Да-да, — согласился мистер Харрис, — когда бы вам ни случилось здесь проезжать. А всякому, кто приехал из милого старого Фэлконбриджа, здесь рады вдвойне.

Супруги стояли рядом у своей калитки и, пока Аллейн разворачивался и выезжал на Оукэппл-лейн, по-детски махали руками.

— Ну! — выдохнул Фокс. — Ну и ну!

— Ни слова больше, — заметил Аллейн, — пока не доберемся до того паба, что при въезде в Барбикон-Брэмли. Вы не забыли, что мы еще не завтракали? Я отказываюсь хоть что-нибудь произносить, пока не выпью пинту пива.

— С хлебом, с сыром, с огурчиками, — добавил Фокс, — и чтоб с огурчиками было побольше луку.

— Господи, Фокс! Что за меню! Хотя, если подумать, это звучит чертовски аппетитно. Хлеб, сыр и огурчики… Фокс, это то, что нам надо. Свежий белый хлеб, «мышиный прикорм»,99 огурчики домашнего соления и пиво.

— Вот это мысль, мистер Аллейн. Вы — гурман, — сказал Фокс, самостоятельно занимавшийся французским, — и не думайте, будто мне не нравятся те обеды, которыми вы кормите меня, когда все куда-то ускользает из рук. Мне они нравятся. Но если помираешь с голоду посреди английской деревни, нет ничего лучше хлеба с сыром и огурцами.

И в пабе им предоставили все эти деликатесы. Насыщались они примерно с четверть часа, затем отправились дальше.

— Ну что? — спросил Аллейн.

— Что меня доконало, — ответил Фокс, вытирая платком коротко подстриженные усы, — так это маленькая Вайолет. То, что она племянница этого старого джентльмена, нам было известно, но что она в то время жила здесь, этого мы не знали. Разве не так?

— Нет, братец Лис, не знали.

— Полагаю, она и сама может не знать об этом, — продолжал Фокс. — Я хочу сказать, что мисс Вайолет Харрис может не догадываться, что, когда ей было пятнадцать лет, леди Каррадос была миссис О'Брайен, мужа которой перенесли в дом ее дяди — священника.

— Вполне возможно. Надеюсь, она вспомнит свой велосипедный заезд. Мне представляется, что нам предстоит освежить ее память.

— Да, и я очень надеюсь на то, что, как мы слышали, это был именно Каррадос, человек, взявший письмо у маленькой Вайолет. Каррадос, сидевший в машине возле больницы, где умирал этот несчастный парень, получивший перед тем письмо из Австралии. А затем, когда поднимается суматоха по поводу пропавшего письма, что он делает?

Аллейн сообразил, что вопрос этот чисто риторический, и не стал прерывать Фокса.

— Он сообщает вдове, — продолжал Фокс, — он сообщает вдове, что повсюду наводил справки и что письмо так и не обнаружено.

— М-да, — согласился Аллейн, — это он ей, несомненно, и сказал.

— Так. Теперь, зачем он это сделал? Полагаю, потому, что сэр Герберт Каррадос из тех людей, кого можно назвать моральным трусом — таков уж склад его характера. Это то, что все эти психоребята называют подавленностью или как-то там еще. Как мне представляется, он не захотел признаться, что видел письмо, потому что прочел его. Австралийцу было известно, что капитан О'Брайен женат на чокнутой, и он сообщал ему, что он теперь вдовец. Если то, что рассказала вам леди Каррадос, правда, а он ее долго любил, то письмо это должно было сильно его потрясти. А так как он и гордец и сноб, а кроме того, предан ей душой, то, возможно, он сказал себе, что худая ложь на воротах не виснет.

— И концы в воду? Что ж, звучит убедительно. Это в его духе.

— Таково мое мнение, — закончил Фокс с удовлетворением в голосе. — Но в то же время он письмо не уничтожил. Или уничтожил?

— Вот это-то, — сказал Аллейн, — нам и предстоит выяснить.

— Да, сэр, и кое-какие подозрения у нас имеются, не так ли?

— Имеются, и, пока до вечера еще есть время, я хочу эти подозрения укрепить.

— Господи, мистер Аллейн, да если нам это удастся, мы прекрасно справимся и со всем этим делом! Знаю-знаю, цыплят по осени считают, но если мы в состоянии произвести арест в столь сложном деле через два дня после преступления, то поработали мы не так уж и плохо, а?

— Надеюсь, старый воин, надеюсь, неплохо, — Аллейн махнул рукой. — Я бы хотел… Боже, Фокс, я бы предпочел, чтобы он не умирал. Что болтать попусту. И я бы предпочел также, чтобы мы сумели обнаружить хоть какие-нибудь следы в такси. Хоть какие-нибудь! Но ничего нет.

— Похороны завтра в три? — спросил Фокс.

— Да. Леди Милдред попросила меня нести гроб. Это может показаться довольно странным, но мне и самому хотелось это сделать. И еще мне хотелось бы думать, что нам удастся упрятать нашего убийцу. Фокс, когда мы вернемся, нам нужно будет собрать всех этих людей в Скотленд-Ярде. Нам понадобятся мисс Харрис, Бриджет Каррадос, ее мать, сам Каррадос, Дэйвидсон, Уитерс, Димитрий и миссис Хэлкет-Хэккет. Но сначала я увижусь наедине с леди Каррадос. По возможности, я хочу смягчить удар.

— В котором часу нам их собрать, сэр?

— В Ярд мы возвратимся часам к четырем и соберем всех, я думаю, этим вечером. Скажем, в девять. Это надо проделать чертовски хитро. Я рассчитываю на то, что Димитрий растеряется. Хотя он, черт его дери, достаточно хладнокровен, его так просто не собьешь. Что касается хладнокровия, то тут придется рассчитывать на бравого капитана. После всего, что мне сообщил в своих показаниях Доналд Поттер, я буду не я, если не потреплю ему хорошенько нервы. Это утешает.

Они долго молчали, и только, когда выехали на Кромвель-роуд. Фокс сказал:

— Полагаю, сэр, мы действуем правильно. Знаю, может показаться странным, что я говорю об этом сейчас, но уж больно это неприятное дело, и это факт. Столь искусно построенных доказательств я еще не встречал. Ведь мы теперь во многом опираемся на то, что в большинстве случаев служит лишь подозрением.

— Не понимаю. Нет, Фокс, мне кажется, это надежно. Разумеется, все зависит от того, что эти люди скажут сегодня вечером, на повторном допросе. Если мы сумеем предъявить факты — два портсигара, потайной ящичек, телефонный разговор и украденное письмо, — мы выиграли. Господи, это звучит как перечень названий старых историй о Шерлоке Холмсе. Мне кажется, что, по крайней мере отчасти, очарование этих великолепных рассказов заключено в случайных, но чрезвычайно интригующих упоминаниях Ватсона о делах, о которых мы больше не услышим.

— Два портсигара, — медленно повторил Фокс, — потайной ящичек, телефонный разговор и украденное письмо. Да. Да-да, все верно. Я думаю, на эти четыре крючка мы и повесим наше дело.

— Слово «повесим», — сурово произнес Аллейн, — здесь особенно уместно. Именно так.

Он ввез Фокса во двор Скотленд-Ярда.

— Я поднимусь с вами, — сказал он, — и погляжу, не пришло ли чего свеженького.

Их ждали донесения полицейских, которые были на деле. Агент у Димитрия сообщал, что Франсуа отправился по киоскам и купил экземпляр утренней «Таймс». Как сообщил агенту киоскер, как правило, Димитрий покупает «Дэйли экспресс».

Аллейн положил это донесение.

— Проштудируйте-ка «Таймс», братец Лис.

Фокс вышел и некоторое время отсутствовал. Аллейн подшил в дело последние донесения и закурил трубку. Затем позвонил леди Каррадос.

— Ивлин? Звоню, чтобы попросить вас быть сегодня вечером у меня в Скотленд-Ярде вместе с мужем и Бриджет. В деле кое-что прояснилось. Если возможно, я бы хотел сначала перемолвиться только с вами. Как вам удобнее — здесь или у вас в доме?

— Родерик, умоляю, только в вашем кабинете. Это гораздо легче. Мне прийти сейчас?

— Если хотите. Только не волнуйтесь. Мне очень жаль вас беспокоить.

— Я еду, — произнес слабый голос.

Возвратился Фокс и положил «Таймс» на стол перед Аллейном. Ткнул своим коротким пальцем в колонку частных объявлений.

— Как насчет третьего сверху? — спросил он. Аллейн прочел вслух: «Кошечка, дорогая! Живу далеко и тоскую. Ежечасно думаю. Папочка».

— Хм, — произнес Аллейн. — А что, сообщал ли папочка что-нибудь еще своей деточке на прошлой неделе, например?

— За две недели могу ручаться, что нет. Я просмотрел картотеку.

— Больше ничего в этих «объявлениях страждущих»100 нет. Все остальные-то хорошо знакомы, нет?

— Да.

— Нам бы относительно этого папочки запросить папу «Таймс».

— Сделаю, — сказал Фокс. — Я обзвоню всех, кто нужен сегодня вечером.

— Благодарю вас, Фокс. Я начал с леди Каррадос, и она сейчас придет сюда. Если у вас есть время, займитесь остальными, буду вам очень признателен. А мне сейчас надо идти к леди Милдред насчет завтрашнего события.

— Ну, на это-то у вас еще будет время.

— Да, но я еще должен сегодня сделать донесение помощнику комиссара. Так что пойду-ка я сейчас проверю, свободен ли он. Фокс, позаботьтесь, чтобы леди Каррадос провели прямо сюда, и дайте знать, когда она придет.

— Непременно, мистер Аллейн.

Аллейн зашел к секретарю помощника комиссара, и она провела его к этому высокопоставленному человеку. Аллейн положил ему на стол папку с делом. Но помощник комиссара даже не обратил на это внимания.

— Ну, Рори, как идут дела? Я слышал, ты заставил половину Скотленд-Ярда прочищать побережье у Челси и другие мусороотстойники у аристократов. Что это значит? — поинтересовался помощник комиссара: с делом он был прекрасно ознакомлен, но считал своим долгом прикинуться полным невеждой. — Ты что, хочешь, чтобы я читал этот чертов вздор? — добавил он, кладя руку на папку с делом.

— Если хотите, сэр. Я тут в конце составил резюме. С вашего разрешения сегодня вечером я собираю здесь всех тех, кто необходим, и если разговор пойдет, как я надеюсь, в нужном направлении, я смогу произвести арест. Если вы не против, мне нужен чистый бланк ордера.

— Ты хладнокровный тип, а? — проворчал шеф. — А если разговор пойдет не так? Ты возвращаешь ордер и раздумываешь о чем-нибудь другом? Так я тебя понял?

— Да, сэр. Так точно.

— Рори, послушай, наше положение в этом деле таково, что нас устроит только осудительный приговор. Если этот ваш тип вывернется из-под улик, защита выставит нас на посмешище. А здесь все так ненадежно. Неужели ты не понимаешь, что с тобой сделает старик Харрингтон-Барр, если дело поручат ему? Если ты не продемонстрируешь перед жюри хотя бы одно это проклятущее признание, а лучше два, он превратит тебя в крутое яйцо, парнишка! А всего-то и дела, что шантаж. И как ты заставишь этих людей назвать того, кто их шантажировал? Ты же знаешь, как ведут себя люди, когда речь идет о шантаже.

— Да, сэр, и я рассчитываю на это проклятущее признание.

— Неужели? Господи прости! Ну ладно, ладно! Посмотрим тут на них. У меня в кабинете. Мне кажется, надо быть готовым к худшему и если уж узнать о нем, то сразу, — он сердито взглянул на Аллейна. — Тебе это близко, да? Лорд Роберт был твоим другом, нет?

— Да, сэр, был.

— Угу. Он был милым малышом. Понимаю, Форин-Офис — они ведут свое скрытое расследование. Кое-кто за рубежом запомнил на всякий случай его раскопки двадцатилетней давности, и принято решение его убить. Тупицы… Ну ладно, Рори, мне жаль, что на тебя все это выпало. Но это не должно подействовать на твой метод. И если все точно, действуй быстро.

— Если! — отозвался Аллейн. — Молю Всевышнего, чтобы мы не ошиблись.

— Когда развязка?

— В девять часов, сэр.

— Хорошо. Загони их всех сюда. Спасибо, Рори.

— Вам спасибо, сэр.

Вернувшись к себе в кабинет, он обнаружил, что его дожидается Фокс.

— Леди Каррадос внизу, сэр.

— Фокс, приведите ее сюда! Фокс было направился к двери.

— Я связался с «Таймс», — сказал он, задержавшись. — У них там у всех мания величия, но я знаю одного парня, который работает с «объявлениями страждущих», и вышел на него. Он сказал, что объявление «Кошечка, дорогая» пришло по почте заказной бандеролью по двойному тарифу и с просьбой, чтобы в виде исключения оно появилось в сегодняшнем утреннем выпуске. В письме сообщалось, что, если возникнут изменения, отправитель их оплатит, письмо было подписано «У.Э.К.Смит», адрес «Г.П.О.Ирис».

— Марка?

— Конверт они потеряли, но он его помнит, — сказал Фокс. — Текст был написан на обычной почтовой бумаге.

— Неужели? — пробормотал Аллейн.

— Есть еще кое-что, — сказал Фокс. — Поступили донесения из почтовых отделений. Клерк из Западного округа говорит, что вчера, в час пик кто-то оставил на конторке пакет. Позднее он его обнаружил. Это был мягкий пакет, по весу примерно соответствовал норме, на нем было наклеено двухпенсовых марок на пять шиллингов, то есть на шиллинг и пять пенсов больше, чем требуется. Он запомнил, что адрес был где-то в Китае и написан прямо на тексте. Так что мой частный детектив Флангданг может честно поломать себе голову. Мы связались с Маунт Плезант, но слишком поздно. Почтовые отправления вышли в Китай сегодня после полудня.

— Проклятие! — отметил Аллейн.

— Так я пойду и приведу ее светлость, — сказал Фокс. Дожидаясь леди Каррадос, Аллейн вырезал из «Таймс» это маленькое извещение. Секунду поразмышляв, он отпер ящик своего стола и извлек оттуда золотой портсигар миссис Хэлкет-Хэккет. Открыл его и аккуратно засунул в крышку маленькое извещение.

Фокс впустил в кабинет леди Каррадос и ушел.

— Примите мои извинения, Ивлин, — сказал Аллейн. — Мне пришлось уединиться с собственным начальством. Вы здесь уже давно?

— Нет. Родерик, ради бога, что теперь?

— Вот именно. Мне надо, чтобы вы разрешили мне сделать то, что может быть расценено, как крутая мера. Мне нужно, чтобы вы разрешили мне поговорить с вашим мужем в вашем присутствии о Пэдди О'Брайене.

— Вы хотите… То есть сказать ему, что мы не были женаты?

— Это совершенно необходимо.

— Не могу!

— Я бы этого и не предлагал, если бы это не было жизненно необходимо. Не верю, Ивлин, что он, — Аллейн помедлил, — что он будет уж так сильно шокирован, как вам представляется.

— Но я знаю, что он будет просто потрясен. Действительно будет.

— Полагаю, я могу гарантировать, что бояться этого шага вам не имеет смысла. Я хочу сказать, что в материальном смысле отношение Каррадоса к вам и к Бриджет никак не изменится.

— Не верю. Не могу поверить, что он не почувствует себя потрясенным до глубины души. Даже больше.

— А я гарантирую вам — я абсолютно в этом убежден, — что это поможет вам обоим лучше понять друг друга.

— Если бы я могла быть столь же уверенной!

— И это, безусловно, поможет нам покарать вашего шантажиста. Ивлин, мне не хотелось бы казаться невыносимым педантом, но я на самом деле убежден, что решиться на этот шаг — ваш долг.

— Я была почти готова сама рассказать ему обо всем.

— Тем лучше. Послушайте, посмотрите на меня! Можете ли вы довериться мне в этом деле?

Она посмотрела на него. В этот момент с полным сознанием того, что делает, он сконцентрировал в себе все то, что принято называть личной аурой, которой, как ему было известно — а как ему могло быть это неизвестно? — он всегда владел. Он сосредоточил на ней всю свою волю, как если бы она была материально осязаемой. И он увидел, что она уступает.

Она было подняла руки, но тут же безвольно уронила их на колени.

— Ну хорошо. Я в тупике. Я ничего не понимаю. Делайте как хотите. Дома меня никто не слушает, ну так я буду слушать все, что вы ни скажете, Родерик.

— Вам придется сказать очень немногое. — Он углубился в подробности, и она слушала его очень внимательно и повторяла все его наставления. Закончив, он встал и посмотрел на нее сверху вниз. — Мне очень жаль, — сказал он. — Мне не следовало бы выставлять все это напоказ. И это вас очень расстраивает. Но соберитесь с духом. Бриджет об этом знать не надо, хотя, думаю, будь я на вашем месте, я бы сказал ей. Она девочка мужественная, современная и воспринимает подобные вещи вовсе не так тяжело, как мы. Моя племянница так мило болтает о том, кто законнорожденный, кто нет, будто и тех и других равное число. Ей-богу, Ивлин, не удивлюсь, если ваша дочь получит даже романтическое удовольствие от истории, которую вы с такой болью от нее скрываете.

— А что, это могло бы показаться и забавным, да? — леди Каррадос подняла глаза и встретила сочувствующий взгляд Аллейна. Она протянула ему руку, и он крепко сжал ее обеими ладонями.

— Родерик, — спросила она, — сколько вам лет?

— Сорок три, дорогая.

— И мне к сорока, — заметила она рассеянно и чисто по-женски добавила: — Ужасно, да?

— Кошмар, — улыбаясь, согласился Аллейн.

— Почему вы не женаты?

— Моя мать говорит, что она пыталась свести нас с вами, но вмешался Пэдди О'Брайен, и я потерял шансы.

— Сегодня это кажется так странно, правда? Если это, конечно, так и было. Не помню, чтобы вы как-то особенно интересовались мною.

Он понял, что сейчас она пребывает в той умиротворенности, какая наступает иногда вслед за предельным напряжением всех чувств. Она разговаривала беззаботно, и в тоне ее слабым эхом слышалась ей привычная легкая веселость. Голос ее звучал столь же неуверенно, как нетверд казался рассудок, как тонка была рука, которую Аллейн все еще продолжал сжимать.

— Вам следует жениться непременно, — сказала она рассеянно и добавила: — Мне надо идти.

— Я спущусь с вами и посажу вас в машину.

Секунды две он стоял и смотрел, как она разворачивалась, затем с сомнением покачал головой и направился на Чейен-Уок.

Глава 27

Антракт для любви

Неужели, удивлялся Аллейн, присутствие своего друга он ощутил только по той причине, что его тело привезли домой. Вряд ли в этом доме было сейчас тише, чем в то утро. И вряд ли мертвец столь уж глубоко всех заколдовал. Потом он почувствовал аромат лилий, и холодная тишина, в какой проходит церемониал смерти, полностью поглотила его душу. Он повернулся к старому лакею Банчи — тот сильно напоминал преданного слугу из викторианской мелодрамы. По лицу лакея текли слезы. У него были красные глаза, мокрые щеки и дрожащие губы. Он показал Аллейну на гостиную Милдред. Когда она вышла в бесцветном, почти черном платье, он уловил и на ее лице все то же неприятное отражение скорби. Милдред сохраняла на лице привычное выражение утраты, но, даже зная, что ее горе было искренним, он почувствовал глухое раздражение, даже больше — глубокое отвращение к формальностям, связанным со смертью. Мертвое тело было ничем, но это ничто выглядело непереносимой карикатурой. Оно невыразимо, непередаваемо оскорбляло, те же, кто с видом идиотской торжественности окружили его, напрашивались специально сдавленным голосом на сочувствие. Что и сделала Милдред.

— Знаю, Родерик, что ты хотел увидеть его.

Он последовал за ней в комнату на цокольном этаже. Всепроникающий аромат цветов был здесь настолько плотен, что напоминал туман, висящий в холодном воздухе. Комната была заполнена цветами. В центре, на построенных подмостках стоял гроб с телом Роберта Госпела.

У него было лицо старого ребенка, словно озаренного какой-то ужасной тайной. Лицо это Аллейна не взволновало. Так выглядели все мертвые лица. Но толстые ручки, что в жизни были так отчетливо выразительны, а теперь так покорно сложены, — при виде их и его глаза наполнились слезами. Он нащупал платок в кармане пальто и наткнулся пальцами на букетик розмарина из сада миссис Харрис. Светло-зеленые колючки были сухи и бесчувственны и пахли солнцем. Как только Милдред отвернулась, он положил их на тело Банчи.

Он последовал за ней в гостиную, и Милдред принялась рассказывать ему о приготовлениях к похоронам.

— Брумфилду, который, как вам известно, глава семьи, только шестнадцать лет. Он за границей со своим наставником и ко времени прибыть не успеет. И мы не намерены менять его планы. По этой причине ближайшие родственники — мы с Доналдом. Доналд просто великолепен. Весь день он был олицетворение спокойствия. Стал совсем другим. Затем приехала милая Трой, чтобы остаться со мною, она ответила на все письма и переделала решительно все.

Ее монотонный, все еще придушенный ритуалом голос никак не мог умолкнуть, но мысли Аллейна уже полностью сосредоточились на известии о Трой, и ему пришлось через силу заставить себя выслушать Милдред. Когда она наконец замолчала, он спросил, не желает ли она узнать что-нибудь обо всем этом деле, и понял, что обстоятельства смерти своего брата она попросту проигнорировала. Для себя Милдред решила, что убийство ее не касается, и у него сложилось впечатление, что в глубине души она надеется, что убийца так и не будет пойман. Желала она одного: чтобы все поскорее закончилось, и он подумал, что это не так глупо, а с ее стороны просто мило, что она смогла так сердечно принять его как друга и не обратить ни малейшего внимания на то, что он еще и полицейский. Спустя минуты две он почувствовал, что ничего больше сказать Милдред не в состоянии. Аллейн попрощался, обещал прийти к одиннадцати на панихиду и исполнить свой долг на похоронах. С этим он вышел в холл.

И в дверях столкнулся с Трой.

Ему показалось, что он слышит собственный голос:

— Привет, вы как раз вовремя и спасаете меня.

— О чем это вы?

— Сейчас почти пять. За последние пятьдесят восемь часов на сон у меня ушло только шесть. Для нас, доблестных полицейских, это, конечно, пустяки, но по некоторым причинам мне себя жаль. Не выпить ли вам со мной чаю или чего-нибудь еще или и того и другого? Ради бога, скажите, что вы просто жаждете этого!

Собственный голос показался ему до отвращения фальшивым и развязным. Она могла подумать, что он, сам того не зная, усвоил привычки и тон какого-нибудь волокиты. Это встревожило его, но Трой сказала:

— Ну хорошо, куда пойдем?

— Я подумал, — ответил Аллейн, который в этот момент ни о чем подобном вообще не думал, — что чаю мы могли бы выпить у меня дома. Если, конечно, вы не против моей квартиры.

— Я уже не дебютантка, — возразила Трой, — и не убеждена, что мне нужно следить за своей репутацией. Пусть будет ваша квартира.

— Хорошо, — сказал Аллейн, — у меня машина моей матери. Я только предупрежу слугу и сообщу в Ярд, где меня искать. Как выдумаете, могу я воспользоваться здесь телефоном?

— Конечно можете.

Он бросился к телефону и через минуту возвратился.

— Василий сильно взволнован, — сообщил он. — Как же! Дама к чаю! Пошли.

По дороге Аллейна до такой степени переполняли чувства от того, что он наиприятнейшим образом оказался наедине с Трой, что он попросту впал в транс и очнулся, только когда затормозил у порога собственной квартиры. Он и не подумал извиняться за свое молчание, почувствовав, что Трой поняла его и совершенно спокойна, а войдя внутрь, был рад услышать, что «здесь уютно», и наблюдать, как она снимает шляпу и устраивается перед камином на низком кресле.

— Зажжем огонь? — спросил Аллейн. — Ну, скажите «да». Сегодня же и правда вовсе не жарко.

— Давайте зажжем, — согласилась Трой.

— Может, вы и зажжете, пока я готовлю чай?

Он вышел из комнаты только для того, чтобы дать Василию совершенно бессмысленные распоряжения, а когда вернулся, то обнаружил Трой перед зажженным камином простоволосую и поразительно домашнюю.

— Стало быть, вы все еще здесь, — сказал Аллейн.

— А комнатка довольно миленькая.

На пол, возле нее, он положил пачку сигарет, а сам взял трубку. Трой обернулась и увидела в дальнем конце комнаты пейзаж Сувы собственного исполнения.

— А, да, конечно, — кивнул Аллейн, — он здесь.

— Как он оказался у вас?

— Я кое-кого попросил купить его для меня.

— Но зачем…

— Не знаю, зачем мне было притворяться по поводу этой картины, знаю только, что она была мне невероятно нужна, причем вовсе не по чисто эстетическим мотивам, и я подумал, что, поняв эти мотивы, вы… вы поймете, что они были личными.

— Наверное, я должна почувствовать себя несколько смущенной.

— Да, — Аллейн помедлил, потом продолжил: — Помните тот день, когда я застал вас — вы писали и чертыхались? Это было как раз тогда, когда корабль отплыл из Сувы. Эти гнетущие холмы, зловещее небо у вас за спиной.

— Мы не скандалили случайно?

— Скандалили.

Лицо Трой слегка порозовело.

— В сущности, — продолжал Аллейн, — у нас практически не было случая встретиться, чтобы не поскандалить. Не знаете почему?

— Я всегда обороняюсь.

— Правда? А я-то всегда полагал, что вы терпеть меня не можете.

— Нет, просто я держала вас под контролем.

— Не будь этого проклятого дела, все пошло бы по-другому, — вздохнул Аллейн. — Какая жалость, что мы хотя бы иногда не можем реагировать на ситуацию подобно персонажам низкопробных романов! А ведь ситуация, понимаете ли, идеальная. Убийство у вас в доме. И у вас достаточно мотивов, чтобы создать «неприятную историю», и недостаточно, чтобы самой серьезно влипнуть в нее. Я как честный детектив нахожу время, чтобы отправиться в Рочестер. А вы, Трой, помимо воли оказываетесь втянуты в любовную историю. Я же не получаю ничего, кроме своего рода посмертных неприятностей. Напишите с меня сюрреалистическую картину, и я войду в памятную книгу полиции: одним глазом прилипаю к замочной скважине, а руками перебираю чью-то частную переписку. В качестве фона — морг, а венчают все это фестончики из голубой ленты, переплетенные с веревкой палача. Как?

— Чепуха какая-то, — сказала Трой.

— Да, и я так думаю. Из-за мужского тщеславия стараешься для самого естественного отыскать какие-то необыкновенные резоны. Что ж, случилось так, что вы меня не любите, ну и… а, собственно, какого черта?

— Случилось так, что вы ничего не понимаете, — коротко ответила Трой. — А, собственно, какого черта?

Она взяла сигарету и повернулась к нему, показывая, что хотела бы зажечь ее. Темная короткая челка свесилась со лба. Аллейн зажег сигарету, бросил спичку в огонь и подергал за челку.

— Негодяйка, — сказал он отрывисто. — А я так рад, что вы пришли ко мне.

— Вот что я вам скажу, — отозвалась Трой уже дружелюбнее. — Меня это всегда пугало. Ну, любовь и все такое.

— Физическая сторона?

— Да, и это тоже, но куда больше — все вместе. Это истощает полностью. В душевном смысле не менее чем в физическом.

— Мое царство — мир разума.

— Мне кажется, этого быть не должно, — сказала Трой.

— А я с некоторым даже ужасом полагаю, что все еще так и есть, ну, не думаете же вы, что в самом близком из всех возможных союзе двоих непременно возникнут моменты, когда каждый несет переживания в самом себе, совершенно один? Впрочем, так, наверное, и есть, иначе не изумлялись бы мы в тех редких случаях, когда удается прочесть мысли друг друга.

Трой взглянула на него с той смущенной решимостью, что обычно переворачивала ему душу.

— Так вы читаете мои мысли? — спросила она.

— Не слишком разборчиво, Трой. Я бы и не осмелился, даже если бы и смог.

— А я ваши иногда читаю. И это тоже помогает мне лучше защититься от вас.

— Если бы вы смогли прочесть их сейчас, — сказал Аллейн, — вы, возможно, перепугались бы.

Василий принес чай. Он запыхался, и Аллейн тотчас понял, что старый слуга успел сбегать в свой любимый кулинарный магазинчик за углом и приобрести икру. Он приготовил целую гору гренок с маслом, нарезал лимоны и в огромный бочонок стюартовских времен налил чай. Бочонок этот принадлежал леди Аллейн, и сын позаимствовал его только для того, чтобы показать коллекционеру. Василий улучил также момент и переоделся во все лучшее, вид у него был извиняющийся, а лицо расплывалось в улыбке, и, устанавливая эти деликатесы на низкий столик перед Трой, он что-то нашептывал про себя.

— Пожалста, пожалста, — проговорил он, — если што-то ишшо нужно, сэр… Может, я што не…

— Нет-нет, — поспешил заметить Аллейн, — все просто замечательно.

— Икра! — сказала Трой. — И божественный чай, я так рада.

Василий громко рассмеялся, заизвинялся, затем низко поклонился и бесшумно прикрыл за собой дверь, как это делают субретки во французских комедиях.

— Как вам этот старый обалдуй? — сказал Аллейн.

— Кто он?

— Русский, он перешел сюда из моего прежнего дома и практически настоял, чтобы его оставили здесь. Вам приходилось есть икру и запивать ее русским чаем? Он сюда еще и молока добавил.

— Молока я не хочу, а икру съем, — сказала Трой. Когда трапеза закончилась и Василий убрал посуду, Трой объявила:

— Мне надо идти.

— Еще нет.

— Разве вам не следует быть в Скотленд-Ярде?

— Если я понадоблюсь, мне позвонят.

— Мы даже не помянули Банчи.

— Нет.

— Вы не освободитесь сегодня вечером пораньше?

— Не знаю, Трой.

Аллейн сел у ее кресла на скамеечку для ног, и Трой теперь видела только его голову и то, как он обхватил ее своими длинными тонкими пальцами.

— Если вы не против, давайте не будем говорить о деле. Я только хочу, чтобы вы знали: если вам это нужно, то я здесь.

— Вы здесь. Я пытаюсь этим воспользоваться. Вы когда-нибудь это повторите, как вы думаете? Знаете, я поклялась, что в этот благословенный день не произнесу ни слова о любви. Так что будет лучше, если мы все-таки поговорим о деле. Пусть с моей стороны это будет отвратительно, но я скажу вам, что могла бы сегодня вечером способствовать аресту.

— Вы знаете, кто убил Банчи?

— Полагаю, да. Если вечернее шоу сегодня пройдет как надо, то появится возможность произвести арест.

Он повернулся и взглянул ей в лицо.

— А мне снова работа! Почему это дело вас так задевает?

— Не понимаю, — сказала Трой, — ничего серьезного, во всяком случае, ничего такого, что звучало бы убедительно. Просто меня охватывает ужас при мысли о смертной казни. Даже не знаю, согласна ли я с общепринятыми доводами против нее. Это что-то из ряда кошмаров. Как клаустрофобия. В детстве я обожала легенды Ингоддсби. Однажды я поняла одну из них — о моем лорде Томнодди и о повешении. Впечатление это произвело на меня поразительное. Я видела это во сне. Я не могла выбросить это из головы. Я листала книгу, зная, что непременно наткнусь на это место, боялась думать об этом и… все же читала. Я даже это зарисовала.

— Наверное, помогло.

— Не думаю. Мне кажется, многие люди даже с меньшим воображением в душе боятся полицейских. Так было и со мной. Я об этом никогда не говорила, но видите, стоило нам с вами столкнуться с подобным делом, которое закончится тем, что вы кого-то арестуете, я уже поняла… — голос ее дрогнул. — Затем процесс, и все закончится… — в нервном порыве она дотронулась до его головы, — вы здесь ни при чем, и я так переживала, чтобы вы были ни при чем.

Аллейн притянул ее руку к губам.

Наступила тишина. Все, что он когда-либо чувствовал, малейшая frisson,101 сильнейшее горе, минимальное раздражение, величайшая радость, любая мелочь, доставлявшая наслаждение, — все казалось лишь преддверием к этому моменту, когда ее рука мягко прижималась к его губам. Он встал и склонился над ней, и, по-прежнему держа ее руку, словно талисман, произнес сквозь ее ладонь:

— Все должно быть правильно. Клянусь, что так и будет. Не могу же это чувствовать я один! Трой!

— Не теперь, — прошептала Трой. — Сейчас больше не надо. Пожалуйста.

— Хорошо.

— Пожалуйста.

Он склонился еще ниже, сжал обеими руками ее лицо и поцеловал ее прямо в губы, чувствуя, что поцелуем вдыхает в нее жизнь. Затем разжал руки.

— И не надейтесь, что я попрошу у вас прощения, — сказал он. — Вы не имеете права не обращать на это внимания. Вы, девочка моя, уж слишком особенны. Я ваш мужчина, и вы это знаете.

Они смотрели друг другу в глаза.

— Этого-то и недоставало, — добавил Аллейн. — Решительного мужика.

— Наглого индюка, — недовольно возразила Трой.

— Знаю-знаю, но в конце концов это не показалось вам нестерпимым. Ради бога, Трой, почему нам не быть честными друг перед другом? Когда я вас поцеловал, страсть охватила вас, как пламя. Не мог же я это выдумать!

— Нет.

— Казалось, всем телом вы кричали о том, что любите меня. Как мне не быть решительным?

— А как мне остаться безразличной?

До него дошло, что она действительно потрясена происшедшим, и тогда волна невыразимой жалости нахлынула и затопила все его мысли.

— Пппростите, — он начал даже заикаться. — Простите, ради бога!

— Сейчас, — медленно произнесла Трой, — позвольте, я уйду. Мне надо все обдумать. Я постараюсь быть откровенной. Уверяю, я не думаю, что любила вас. Мне кажется, что я и не могла бы полюбить вас, — ведь меня возмущало, что, когда бы мы ни встретились, вы то и дело что-то требовали от меня. А физической любви я не понимаю. Не знаю, что она означает. Я была просто испугана. Вот и все.

— Идите. Подождите минутку, я вызову такси.

Он позвонил и вызвал такси. Возвратившись, он увидел ее перед камином со шляпой в руке — она казалась маленькой и потерянной. Он принес ее пальто и набросил ей на плечи.

— У меня какая-то слабость, — сказала Трой. — Когда я согласилась прийти, мне казалось, что все пройдет мирно и безлично. У вас был измотанный вид, и вы были озабочены, а прийти — это было так легко. А теперь видите, как все повернулось.

— Разверзлись небеса, и выпали все звезды. А я за этот час словно объехал вокруг света. А теперь и вы еще должны оставить меня.

Он проводил ее до такси и перед тем, как захлопнуть дверцу машины, сказал:

— Ваш самый преданный индюк.

Глава 28

Аллейн размещает главных персонажей

Аллейн вошел в кабинет помощника комиссара как раз, когда часы в кабинете пробили без четверти девять.

— Привет, Рори.

— Добрый вечер, сэр.

— У вас глаз тренированный, и вы, несомненно, заметили, что моей секретарши на месте нет. Так что можете обойтись без официальных тонкостей. Садитесь и зажигайте трубку.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн.

— Немного не в своей тарелке, а?

— Да, есть немного. Я буду выглядеть полным ослом, если они не решатся.

— Разумеется. Это важное дело, старший инспектор.

— Мне ли этого не знать, сэр!

— Кто придет первым?

— Сэр Герберт и леди Каррадос.

— Кто-то уже здесь?

— Все, кроме Димитрия. Фокс известил их о месте. Его кабинет, мой, комната ожидания, комната задержания. Как только появляется Димитрий, Фокс тут же придет и доложит.

— Хорошо. Тем временем давайте-ка снова просмотрим весь план действий.

— Ну что ж, — произнес помощник комиссара после того, как они еще раз обговорили намеченное, — все, правда, висит на волоске, но может и сработать, и, насколько я понимаю, это зависит от того, как вы возьметесь за них.

— Благодарю вас, сэр, — твердо ответил Аллейн, — за эти слова поддержки.

Часы в кабинете помощника комиссара пробили девять. Аллейн принялся выколачивать свою трубку. Послышался негромкий стук в дверь, и вошел Фокс.

— Сэр, — сообщил он, — мы все готовы.

— Очень хорошо, Фокс. Проводите их.

Фокс вышел, и Аллейн окинул взглядом два стула под центральной люстрой и помощника комиссара, точно замершего в свете зеленой лампы, горевшей у него на столе. Сам Аллейн стоял возле камина.

— Сцена готова, — тихо произнес голос из-за зеленой лампы, — и занавес поднимается.

На минуту в кабинете повисла тишина, а затем дверь снова отворилась.

— Сэр Герберт и леди Каррадос, сэр.

Когда они вошли, Аллейн направился им навстречу, приветствовал, как положено, и представил помощнику комиссара. В том, как Каррадос пожимал руки, чувствовалась занятная смесь высокомерия, какое бывает разве только у королевского наместника, и стоицизма первых христианских мучеников.

Помощник комиссара был с ними предельно краток:

— Леди Каррадос, добрый вечер. Сэр Герберт, добрый вечер. В связи с тем, что мы со старшим инспектором Аллейном получили дополнительную информацию, было решено пригласить вас сюда и обсудить ее. Так как дело находится в руках мистера Аллейна, вести беседу я предоставляю ему. Не присядете ли вы оба?

Они сели. Свет падал на их лица сверху, отбрасывая на глаза и скулы резкие тени. Обе головы, как по команде, повернулись к Аллейну.

— Большая часть из того, что мне следует сообщить, — начал Аллейн, — имеет отношение к вам, сэр Герберт.

— В самом деле? — переспросил Каррадос. — Мне казалось, Аллейн, что, когда мы с вами разговаривали вчера во второй половине дня, все, что я говорил, я говорил, дабы помочь вам выяснить обстоятельства этого гнусного дела. Как хозяин, принимавший лорда Роберта в ту фатальную ночь…

— Да, сэр, все это мы учли. Ваше отношение к этому делу позволяет надеяться на то, что вы поймете или, по крайней мере, простите мне мой возврат к уже обговоренному, а также обращение к новым обстоятельствам. Сейчас я имею возможность сообщить вам, что со вчерашнего дня мы идем по одному довольно странному следу, следу, который уже привел нас к не менее интересным выводам.

Каррадос хоть и не повернул головы, но скосил глаза на жену. Впрочем, он не произнес ни слова.

— У нас есть все основания полагать, — продолжал Аллейн, — что убийство лорда Роберта Госпела оказалось результатом шантажа. Вы что-то хотите сказать, сэр?

— Нет-нет! Просто я не понимаю, отказываюсь понимать…

— Чуть позже я надеюсь объяснить вам все. И если я не хочу делать это прямо сейчас, то только по той причине, что связь между этим преступлением и шантажом позволяет сделать два предварительных вывода. Либо шантажистом был сам лорд Роберт, погибший от руки одной из его жертв, либо кто-то, желая защитить его жертву…

— Да ну что вы говорите! — хрипло перебил его Каррадос. — Это же невероятно!

— Невероятно? Но почему?

— Да потому, что лорд Роберт… лорд Роберт не был… Это же невозможно представить себе! Какие у вас доказательства, что он был шантажистом?

— Но альтернативой этому может быть только одно: лорд Роберт раскрыл, кто подлинный шантажист, и был убит прежде, чем разоблачил его.

— Это лишь слова, — задыхаясь, произнес Каррадос, — доказательств у вас нет.

— Пока, сэр, я прошу вас просто принять к сведению мое сообщение независимо от того, верно или ошибочно мы ведем это дело, склоняясь к той или другой версии.

— Я, конечно, не претендую на то, чтобы быть детективом, но, Аллейн…

— Минутку, сэр, если вы не возражаете, я продолжу. Я хочу вместе с вами возвратиться к тому дню почти восемнадцатилетней давности, когда вы привезли леди Каррадос в деревушку под названием Фэлконбридж, в Бэкин-гемшире. Вы тогда еще не были женаты.

— В ту пору я часто возил ее в деревню.

— Стало быть, вам будет несложно вспомнить и этот случай. Это произошло в тот день, когда потерпел автокатастрофу капитан Пэдди О'Брайен.

Аллейн помедлил, заметив в сильном верхнем свете испарину вокруг глаз у Каррадоса.

— Ну? — произнес Каррадос.

— Вы помните этот день? — спросил Аллейн.

— Герберт, — вмешалась леди Каррадос, — ты должен это помнить.

— Помню, помню. Я только отказываюсь понимать…

— Хорошо, сэр. Начинаю вести огонь прямой наводкой. Вы помните тот день?

— Естественно.

— И вы помните, как капитан О'Брайен сначала был перенесен в дом священника, а оттуда в машине «скорой помощи» доставлен в больницу, где спустя несколько часов скончался?

— Да.

— Помните вы также и то, что ваша жена, как и сейчас, была тогда крайне обеспокоена пропажей некоего письма, которое тщательно берег капитан О'Брайен.

— На эту тему я ничего припомнить не могу.

— Разрешите вам помочь. Она сказала, что, возможно, это письмо он хранил у себя в кармане, что оно, должно быть, выпало оттуда и что ей чрезвычайно необходимо отыскать его. Я прав, леди Каррадос?

— Да. Совершенно верно.

Говорила она негромко, но совершенно твердо, хотя смотрела на Аллейна в полнейшем замешательстве.

— Просили ли вы сэра Герберта разузнать, где можно, насчет пропавшего письма?

— Да.

— Теперь, сэр Герберт, вы припоминаете?

— Ну, что-то, мне кажется, я припоминаю. Все это было так мучительно. Я старался принести хоть какую-то пользу, и мне казалось, что я могу быть чем-то полезным.

— Вам удалось найти письмо?

— По-моему, нет.

— Вы уверены в этом?

Ручейки пота стекали у него по обе стороны носа прямо в его роскошные усы.

— В общем, да.

— Помните, как вы сидели в машине возле больницы, пока леди Каррадос находилась у капитана О'Брай-ена?

Каррадос продолжительное время молчал. Затем он повернулся на своем стуле и обратился к тому, кто молчаливо сидел у зеленой настольной лампы.

— Не вижу никаких причин для проведения этого поразительного допроса. Он в высшей степени расстраивает мою жену, что же касается меня, сэр, то он представляется мне предельно оскорбительным и выходящим за правовые нормы, установленные для вашего учреждения:

— Не уверен в этом, сэр Герберт, — отозвался помощник комиссара. — Я посоветовал бы вам все-таки ответить на вопросы мистера Аллейна.

— Предупреждаю вас, — заявил Каррадос, — что ваш начальник — мой близкий друг и я доведу об этом до его сведения.

— И это будет очень хорошо, — сказал помощник комиссара. — Продолжайте, мистер Аллейн.

— Леди Каррадос, — продолжил Аллейн, — верно ли, что, зайдя в больницу, вы оставили сэра Герберта в машине?

— Да.

— Так. Теперь, сэр Герберт, пока вы дожидались в машине, не припомните ли, как к вам на велосипеде подъехала школьница лет, эдак, пятнадцати?

— Каким образом, черт возьми, я могу запомнить школьницу на велосипеде, подъехавшую ко мне восемнадцать лет назад?

— Только по одной причине: ведь она отдала вам письмо, о котором сейчас и идет речь.

Ивлин Каррадос вскрикнула, но как-то сдавленно. Она повернулась к мужу и посмотрела на него так, будто видела его впервые. Он также ответил ей взглядом, но Аллейн подумал, что столь странного взгляда ему еще видеть не доводилось — в нем было и обвинение, и унижение, и даже некое победительное страдание, словом, несчастный мученик да и только. «Маска ревности, — подумал Аллейн, — нет ничего более жалкого и унизительного. Боже, если я когда бы то ни было…» Он отогнал от себя эту мысль и начал снова:

— Сэр Герберт, взяли ли вы это письмо у школьницы, приехавшей на велосипеде?

Каррадос повернулся к Аллейну. На губах его застыла улыбка.

— Я этого не помню, — сказал он.

Аллейн сделал знак Фоксу, и тот вышел. Его не было минуты две, но за это время никто не проронил ни звука. Леди Каррадос, опустив голову, казалось, сосредоточилась исключительно на собственных руках в перчатках, крепко сцепив их и прижав к коленям. Каррадос вдруг вытер лицо ладонью и только потом достал платок. Наконец вернулся Фокс в сопровождении мисс Харрис.

— Добрый вечер, мисс Харрис, — сказал Аллейн.

— Добрый вечер, мистер Аллейн. Добрый вечер, леди Каррадос. Добрый вечер, сэр Герберт. Добрый вечер, — последнее приветствие мисс Харрис произнесла, мельком взглянув на помощника комиссара.

— Мисс Харрис, — сказал Аллейн, — не помните ли, как вы гостили у своего дяди, мистера Уолтера Харриса, когда еще он был священником в Фэлконбридже? В то время, полагаю, вам было лет пятнадцать.

— Да, мистер Аллейн, конечно же помню, — ответила мисс Харрис.

Каррадос что-то пробормотал — похоже, что выругался. Леди Каррадос сказала:

— Но… мисс Харрис, что вы хотите этим сказать?

— Что я это помню, леди Каррадос, — отчетливо произнесла мисс Харрис.

— В это время, — добавил Аллейн, — там произошла автокатастрофа со смертельным исходом.

— С капитаном О'Брайеном. О, простите меня, леди Каррадос! Да, мистер Аллейн.

— Господи боже! — невольно вырвалось у Аллейна. — Вы хотите сказать, что вы знали…

— Естественно, я знала, что капитан Пэдди О'Брайен был первым мужем леди Каррадос.

— Но думали ли вы когда-нибудь о том, — спросил Аллейн, — чтобы рассказать леди Каррадос, что вы уже… ну, что ваши пути уже пересекались?

— О нет! — ответила мисс Харрис. — Ну что вы, мистер Аллейн, конечно нет. На моем месте мне и в голову не могло прийти, чтобы завести подобный разговор. В регистрационном отделе Общества помощи нуждающимся мне дали список вакантных мест, и я подумала, что это очень удачно, и, вы уж извините меня, пожалуйста, леди Каррадос, я навела справки. Ну, вы же понимаете, это сделал бы каждый. И я еще сказала своей подруге мисс Смит: «Какое необыкновенное совпадение!», потому что, только узнав прежнюю фамилию леди Каррадос, я поняла, что она и есть та самая, и я еще сказала Смити: «Мне кажется, это предзнаменование», и я тогда подала прошение насчет этого места.

— Понял, — сказал Аллейн. — Вы и сэра Герберта запомнили?

— О да! Правда, сперва я не была в этом уверена, но потом поняла, что это он. Сэр Герберт был тем самым джентльменом в автомобиле. Я должна объясниться?

— Пожалуйста.

— Я и правда разговаривала с ним, — она сконфуженно посмотрела на Каррадосов. — Сэр Герберт, конечно, забыл об этом, и ничего удивительного — я же была тогда простой деревенской девчонкой.

— Довольно, мисс Харрис, — резко заметил Каррадос. — На вопросы больше не отвечайте.

Мисс Харрис испугалась, да так сильно, что стала пунцовой, от ужаса глаза ее раскрылись невообразимо широко, а губки смиренно поджались.

— Продолжайте, мисс Харрис, — подбодрил ее Аллейн.

— Леди Каррадос, что вы хотите, как мне быть? — спросила секретарша.

— Я думаю, — отвечал ей слабый голос, — вам лучше продолжать.

— Очень хорошо, леди Каррадос. Видите ли, мне было очень приятно возвратить письмо, которое забыли в доме священника.

— Это абсолютная ложь, — громко заявил Каррадос.

— Прошу меня извинить, — сказала мисс Харрис, — но этого я так оставить не могу. Я говорю правду.

— Благодарю вас, мисс Харрис, — поспешно вмешался Аллейн. — Не подождете ли вы некоторое время в приемной? Фокс!

Фокс вывел ее из кабинета.

— Боже! — начал Каррадос. — Ну, если вы верите на слово…

— Минуту, — перебил его Аллейн. — Думаю, мне следует продолжить рассказ. Все дело, сэр Герберт, собственно, в том, что вы, в сущности, завладели этим письмом и по определенной причине так и не отдали его даме, которая впоследствии вышла за вас замуж. Дело это еще и в том, что, прочтя это письмо, вы восемнадцать лет хранили его в ящичке миниатюрного бюро в вашем кабинете.

— Протестую! Я полностью отрицаю…

— Как! Вы и это отрицаете?

— Это возмутительно! Уверяю вас, сэр, если у меня еще есть какое-то влияние…

— Подождите, пожалуйста, — сказал Аллейн. — Слово — леди Каррадос.

Теперь общим вниманием завладела женщина. Можно было подумать, что она присутствует на собрании общества, где в ней крайне заинтересованы. Ее меха, дорогие, не бьющие в глаза наряды, перчатки, тонкий грим — все было рассчитано, за всем скрывалась символика идеального воспитания и хороших манер. От ее внешности исходило ощущение беспредельной сдержанности. Голос ее слегка колебался, и Аллейн догадался, что она не обращает внимания на окружающее и окружающих — это показалось ему особенно значимым признаком того, насколько она взволнована. Слова свои она адресовала непосредственно супругу:

— Ты все знал! Все эти годы ты следил за мной, и ты не мог не понимать, как я страдала. Зачем ты прятал письмо? Почему женился на мне, зная мое прошлое? Мне кажется… Ты, должно быть, безумен. Теперь-то я понимаю, почему ты следил за мной, почему, начиная с той ужасной катастрофы, ты не сводил с меня глаз. Ты знал. Ты знал, что меня шантажируют, — она перевела дыхание и, не поворачивая головы, огляделась, затем вновь посмотрела на мужа. — Это ты. Ты безумен, потому и устроил мне эту пытку. Ты всегда ревновал к Пэдди. С того самого времени, как я сказала тебе, что ни с кем другим такою же быть не смогу. И ты ревновал к мертвому Пэдди.

— Ивлин, — мягко перебил ее Аллейн, но она нетерпеливо отмахнулась — она разговаривала только с Каррадосом:

— Письма эти писал ты. Именно ты.

Каррадос уставился на нее совершенно идиотским взглядом. Рот открыт, брови вздернуты, на лице мина самого что ни на есть дурацкого изумления. При этом он из стороны в сторону покачивал головой.

— Нет, — проговорил он, — нет, Ивлин, нет.

— Родерик, заставь его говорить, — сказала она, не слушая его и не поворачивая головы.

— Сэр Герберт, — заговорил Аллейн, — вы отрицаете, что хранили это письмо в потайном ящичке своего бюро?

— Да.

Фокс посмотрел на Аллейна, вышел и через некоторое время возвратился вместе с Бриджет.

Леди Каррадос жалобно вскрикнула и схватила дочь за руку.

— Мисс О'Брайен, — сказал Аллейн, — я попросил вас прийти сюда, чтобы помощник комиссара мог лично услышать о случае, о котором вы сообщили мне вчера. Вы сказали мне, что однажды, оказавшись одна в кабинете вашего отчима, вы обследовали там миниатюрную конторку. Вы рассказали, как вы надавили на маленький винтик, и у конторки открылся ящичек треугольной формы, а в нем лежало письмо. Это правда?

— Донна! — Бриджет тревожно посмотрела на мать.

— Да-да, дорогая, расскажи им! Что бы это ни было, расскажи.

— Да, все так и было.

— Вошел ли в этот момент ваш отчим?

— Да.

— Как он себя повел, когда увидел, что вы делаете?

— Он очень рассердился.

— И что он сделал?

— Он схватил меня и повредил мне руку.

— Ложь! Этот ребенок меня всегда ненавидел. За все, что я старался для нее делать, — одна ложь, злобная, бесстыдная ложь!

— Фокс, — попросил Аллейн, — не пригласите ли вы сюда сэра Дэниела?

Сэр Дэниел вошел почти сразу — по-видимому, он уже дожидался в приемной. Увидев чету Каррадосов и Бриджет, он раскланялся с ними, словно все они, включая его, были приглашены на вечер. Затем он пожал руку помощнику комиссара и повернулся к Аллейну.

— Сэр Дэниел, — заговорил Аллейн, — я попросил вас прийти, потому что, как я понимаю, вы были свидетелем той самой сцены, какую нам только что описала мисс О'Брайен. Она имела место примерно два года назад. Не припомните ли вы, как мисс О'Брайен позвонила вам и попросила прийти и посмотреть ее мать, которая неважно себя чувствовала?

— Это бывало неоднократно, — ответил Дэйвидсон.

— Во время визита, который интересует нас, вы вошли в кабинет и разговаривали с мисс О'Брайен о маленьком бюро французской работы.

Дэйвидсон сдвинул брови.

— Ах, вот что!

— Вы помните это?

— Конечно. И очень хорошо.

— Вы сообщили ей, что в ящике, возможно, припрятан и потайной ящичек. После чего поднялись в комнату леди Каррадос.

— Да. Мне кажется, именно так все и происходило.

— Когда вы возвратились, находились ли в кабинете мисс О'Брайен и сэр Герберт?

— Да, — ответил Дэйвидсон и вытянул губы в абсолютно прямую линию.

— Не опишете ли вы сцену, которая последовала за этим?

— Боюсь, нет, мистер Аллейн.

— Почему?

— По причинам, скажем так, профессиональной этики.

— Сэр Дэниел, — сказала леди Каррадос, — если вы имеете в виду меня, то я умоляю вас рассказать им все, что они хотят знать. Мне, как и всем здесь, нужна правда. Я пропала, если я сейчас же не узнаю правды.

Дэйвидсон с изумлением взглянул на нее.

— И именно вы настаиваете, чтобы я рассказал им о том вечере?

— Да-да, именно я.

— А вы, Каррадос? — и Дэйвидсон воззрился на Каррадоса, будто тот представлял собой предмет антиквариата.

— Что касается меня, то я прошу вас, Дэйвидсон, не терять головы. Уверен, что вы не видели ровным счетом ничего, что можно истолковать… что можно расценить как свидетельство того, что… В общем, Дэйвидсон, вы меня знаете. Вы знаете, я человек не мстительный. Но… Вы сами знаете.

— Короче, — сказал Аллейн, — сэр Дэниел, вы обследовали руку мисс О'Брайен, когда возвратились в кабинет?

— Обследовал, — ответил Дэйвидсон, повернувшись спиной к Каррадосу.

— И как вы ее нашли?

— Она вся была в синяках, потому я прописал примоч…

— Чему вы приписываете эти повреждения?

— Судя по ним, руку крепко сжимали и выкручивали.

— Когда вы возвратились в кабинет, в каком положении друг относительно друга вы застали сэра Герберта и его падчерицу?

— Он держал ее за руку.

— Насколько правильным будет утверждение, что он ругал ее?

Дэйвидсон задумчиво взглянул на Бриджет, и оба едва заметно улыбнулись.

— Несомненно то, что он очень громко кричал, — сухо ответил Дэйвидсон.

— Вы заметили это бюро?

— Не думаю, что заметил его во второй раз, когда вошел в кабинет. Войдя, я лишь догадался, что сэр Герберт Каррадос говорит именно о нем.

— Так. Благодарю вас, сэр Дэниел. Не подождете ли вы вместе с мисс О'Брайен в приемной? А мы, Фокс, если вы не против, поговорим с Димитрием.

Дэйвидсон с Бриджет вышли, и Фокс ввел Димитрия. Выглядел он невероятно холеным, на пораненном пальце сверкал белизной чистый бинт, волосы были напомажены, и весь он ароматизировал. Он был начеку и раскланивался во все стороны.

— Добрый вечер, моя госпожа! Добрый вечер, джентльмены.

— Мистер Димитрий, — начал было Аллейн, — у меня к вам…

— Хватит!

Каррадос встал. Он поднял руку к лицу каким-то непонятным движением: то ли защищаясь, то ли готовясь произнести речь. Затем медленно вытянул ее и указал пальцем на Димитрия. Жест этот был и забавен, и внушал беспокойство.

— Сэр Герберт, — спросил его Аллейн, — в чем дело?

— Что он здесь делает? Боже, теперь я понимаю… я понимаю…

— Да, сэр Герберт? Что вы понимаете?

— Хватит, говорю я вам! Я это сделал! Я! Признаюсь. Сознаюсь во всем. Это сделал я!

Глава 29

Кульминация

— Что вы сделали, сэр Герберт?

Это спросил помощник прокурора: голос его был спокоен и сух.

— Я спрятал письмо, — Каррадос проговорил это, глядя на жену и более ни на кого. — Ты знаешь, зачем я это сделал. Если бы ты когда-либо заговорила о нем… Если бы ты посмела сравнить меня с тем парнем… Если бы я обнаружил… В общем, ты знаешь зачем.

— Да, — отозвалась леди Каррадос, — я знаю.

— Ради бога, — продолжал Каррадос, — ради бога, джентльмены, не давайте этому делу хода. Это частное дело моей жены и меня.

— Но оно уже получило дальнейший ход, — возразил Аллейн. — Разве не вы писали шантажные письма своей жене, дабы испытывать ее рассудок? Или вы это не делали?

— Вы идиот! — завопил Каррадос. — Полный идиот! Да ведь я-то больше всех и страдал! Я-то и страшился от того, что из-за этого может произойти! Письмо было украдено. Оно было украдено! У-кра-де-но.

— Так, — заметил Аллейн, — кажется, мы начинаем приближаться к истине. Когда у вас пропало письмо?

Каррадос переводил взгляд с одного лица на другое, и в какой-то момент Аллейн вдруг испугался, что тот вот-вот разразится слезами. У Каррадоса дрожали губы, он сразу постарел. Но он начал говорить:

— Это произошло, когда мы возвратились из Нью-маркета. В тот вечер я был в кабинете один. Бриджет весь день была рассеянна и ушла куда-то с молодым человеком, отношений с которым я не одобрял. Жена встала на ее сторону. И я заперся в кабинете. Я сидел и смотрел на это французское бюро. Какие-то из предметов, что стояли перед ним, были сдвинуты, я подошел поправить их и заодно выдвинул потайной ящичек. Он был пуст! Уверяю вас, накануне письмо было там. Я сам его там видел. Днем раньше я сильно рассердился на свою жену. Она была жестока со мной. Я крайне чувствителен, и нервы мои были расшатаны. Я одинок. Чудовищно одинок. Никому и дела нет до того, что станется со мной. Она была такой легкомысленной, такой жестокой! Поэтому я перечитал письмо — это меня всегда успокаивало. Значит, в ночь накануне оно находилось там. А знаете ли вы, кто был один в моем кабинете девятого мая?

— Да, — сказал Аллейн. — Рад, что вы тоже об этом вспомнили. Это был мистер Коломбо Димитрий.

— А! — произнес потрясенный Каррадос. — А значит, мы подобрались и к этому, добрались и до него.

— Боюсь, я вас не понял, — сказал Димитрий. — Может быть, сэру Герберту нездоровится?

Каррадос быстро обернулся и ткнул пальцем в сторону Димитрия.

— Ты, грязный даго! Ты его выкрал. И я знаю, что ты его выкрал. Я с самого начала это подозревал. И ничего не мог сделать — ничего!

— Прошу прошения, мистер Аллейн, — сказал Димитрий, — но мне кажется, что я могу возбудить против сэра Каррадоса дело о клевете, опираясь на это заявление. Я не прав?

— Не советовал бы вам это делать, мистер Димитрий. Это с одной стороны. С другой — я же настоятельно советую леди Каррадос возбудить против вас дело о шантаже. Леди Каррадос, правда ли, что утром двадцать пятого мая, когда к вам пришел с визитом лорд Роберт Госпел, вы получили шантажное письмо?

— Да.

— Верите ли вы в то, что единственным источником, из которого шантажист мог почерпнуть информацию, служило письмо, пропавшее в день, когда с капитаном О'Брайеном случилась автокатастрофа?

— Да.

Аллейн вынул из кармана конверт и передал его ей.

— То шантажное письмо было написано в стиле, сходном с этим?

Она проглядела письмо и с отвращением отвернулась.

— Оно было точно таким же.

— Если я сообщу вам, что дама, которой адресовано это письмо, была шантажирована точно так же, как были шантажированы вы, и что мы обладаем доказательствами по поводу того, что человеком, писавшим адрес, был Коломбо Димитрий, готовы ли вы обвинить его в шантаже?

— Да.

— Но это же фальсификация, — сказал Димитрий. — Я без сомнений предъявлю иск о клевете.

Он мертвенно побледнел и, приложив перевязанную руку к губам, с силой прижал ее.

— Прежде чем мы двинемся дальше, — сказал Аллейн, — я думаю, надо пояснить, что относительно шантажных писем лорд Роберт Госпел имел специальное поручение от Скотленд-Ярда. В этом деле он работал на нас. У нас имеется его подписанное заявление, которое не оставляет ни малейших сомнений в том, что мистер Димитрий взял деньги на концерте, который состоялся в четверг третьего июня в зале на Констанс-стрит. Лорд Роберт собственными глазами видел, как мистер Димитрий брал эти деньги.

— Он… — Димитрий задохнулся, его губы растянулись, обнажая зубы, точно в ухмылке. — Я отрицаю все, — заявил он. — Решительно все. И требую вызвать моего адвоката.

— Вы это сделаете, мистер Димитрий, но не раньше, чем я закончу говорить. Восьмого июня, то есть два дня назад, леди Каррадос давала бал в Марздон-хаус. Там был и лорд Роберт. Уже зная о мистере Димитрии достаточно, он рассчитывал выяснить и еще что-то. Он следил за мистером Димитрием. Теперь ему был известен метод, которым тот пользовался. Знал он и то, что жертвой шантажа была леди Каррадос. Это так, леди Каррадос?

— Да. Мы с ним беседовали об этом. Он знал, что я намерена была предпринять.

— А что вы были намерены предпринять?

— Положить свою сумочку с пятьюстами фунтами в определенное место в зеленой гостиной наверху.

— Так, — продолжал Аллейн. — Далее, лорд Роберт видел, как мистер Димитрий возвратил леди Каррадос ее пустую сумочку, и произошло это незадолго до часа ночи. В час он позвонил мне и сообщил, что обладает теперь достаточно вескими доказательствами. Разговор был прерван кем-то, кто наверняка подслушал по крайней мере одну значащую фразу. Спустя два с половиной часа лорд Роберт был убит.

Царившее до сих пор спокойствие в кабинете было взорвано пронзительными криками. Димитрий кричал, причем чисто по-женски, широко разинув рот. Длились эти невероятные вопли несколько секунд и затихли. Впечатление было такое, будто машинист потянул за паровозный гудок, а потом отпустил его. Димитрий стоял, все еще разевая рот, и грозил Аллейну пальцем.

— Ну, будет, будет вам! — проговорил Фокс, подходя к нему.

— Обман! — прошептал Димитрий, исступленно тыкая пальцами Фоксу в лицо, а затем, точно обжегшись, тряся ими. — Обман. Вы обвиняете меня в убийстве, но я не убийца. Cristo mio! Я невиновен, невиновен, невиновен!

В какой-то момент показалось, что он старается удрать из кабинета. Выглядел он как тенор из второразрядной итальянской оперы, притом немилосердно фальшивящий. Он что-то выкрикивал в адрес Аллейна, рвал на себе волосы, катался по креслу и периодически принимался рыдать. Среди пятерых находившихся в кабинете людей сгустилась тяжелая атмосфера замешательства.

— Я невиновен, — рыдал Димитрий. — Невинен как есть. Святые угодники поддержат меня в моей безвинности. Святые угодники поддержат…

— К сожалению, — заметил Аллейн, — их свидетельства не признаются судом. Если вы, мистер Димитрий, на какое-то время успокоитесь, мы продолжим наше расследование. Фокс, если вас не затруднит, попросите зайти сюда миссис Хэлкет-Хэккет.

Возникла пауза, но ее заполнил Димитрий, рыдающий и кусающий себе ногти.

Миссис Хэлкет-Хэккет появилась в кабинете, одетая так, будто она собралась в ресторан «Континенталь», но в последнюю минуту ее модистка сильно ошиблась. За ней следовал Фокс, неся для нее еще один стул. Она села и выставила на обозрение бюст, который стал напоминать какую-то надстройку на мощном основании. Затем она заметила леди Каррадос, и обе женщины обменялись загадочными взглядами. Словно сказали: «Как! И вы тоже?»

— Миссис Хэлкет-Хэккет, — начал Аллейн, — вы недавно сообщили мне, что во время вечера с шарадами, который вы устраивали в декабре, из ящика вашего туалетного столика пропал документ. Была ли у этого человека, Коломбо Димитрия, возможность остаться одному в вашей комнате?

Она повернула голову, чтобы взглянуть на Димитрия, который тотчас хлопнул ей в ладоши.

— Ну да, — сказала она, — конечно была.

— На концерте Сермионского квартета третьего июня сидел ли рядом с вами лорд Роберт?

— Вы сами знаете, что сидел.

— Не припомните ли вы, сидел ли неподалеку от вас и этот человек, Коломбо Димитрий?

— Ну… да.

— Была ли у вас украдена сумочка в тот день?

— Да.

Она снова бросила взгляд на леди Каррадос, которая вдруг нагнулась вперед и тронула ее за руку.

— Простите, — сказала она, — но я здесь по тому же поводу. Вам нечего всех нас опасаться. Мы также пострадали. И я твердо решила ничего не скрывать. Не могли бы и вы помочь нам и ничего не утаивать? Ничего!

— О, дорогая! — прошептала миссис Хэлкет-Хэккет.

— Да нам и не требуется знать ничего больше, — заметил Аллейн. — Просто возможно ли, чтобы Димитрий взял вашу сумочку, пока вы выходили из концертной залы?

— Лорд Роберт мог это видеть, — сказала миссис Хэлкет-Хэккет.

— Лорд Роберт это и видел, — подтвердил Аллейн.

— Он мертв! — закричал Димитрий. — Меня не может обвинить мертвец.

— Если это и так, — возразил Аллейн, — а так часто и бывает, то чем вам не мотив для убийства! Уверяю вас, у нас имеется заявление, подписанное убитым.

Димитрий застонал и рухнул в кресло.

Аллейн вынул из кармана портсигар с медальоном.

— Это ведь ваш, не так ли? — спросил он миссис Хэлкет-Хэккет.

— Да. Я уже это говорила вам.

— Вы оставили его в зеленой гостиной в Марздон-хаус?

— Да, но только на несколько минут.

— На минуту или две, после чего вы вышли из гостиной и услышали перезвон телефона?

— Да.

— Видели ли вы, как по лестнице поднимался лорд Роберт?

— Да.

Аллейн кивнул Фоксу, и тот вновь вышел из кабинета.

— После того как вы присоединились к своему партнеру в другой гостиной, обнаружили ли вы пропажу портсигара?

— Да, обнаружила.

— И ваш партнер направился за ним.

Она облизала губы. Димитрий жадно прислушивался к их диалогу. Каррадос обмяк в своем кресле, опустив голову на грудь. Аллейну показалось, что Каррадос ненавязчиво дает понять — всякому, у кого есть возможность заметить это, — что он — сломленный человек. Леди Каррадос сидела выпрямившись, руки ее лежали на коленях, а лицо казалось измученным. Помощник комиссара оставался неподвижным за своей зеленой лампой.

— Итак, миссис Хэлкет-Хэккет! Ваш партнер принес вам портсигар, не так ли?

— Да.

Дверь отворилась, и следом за Фоксом в кабинет вошел Уитерс. Он остановился, держа руки в карманах и хлопая белыми ресницами.

— Хэлло! — сказал он. — Что за странная идея!

— Я пригласил вас прийти сюда, капитан Уитерс, для того, чтобы помощник комиссара мог услышать ваши показания, касающиеся ваших передвижений в ночь бала в Марздон-хаус. Я выяснил, что, несмотря на то, что из Марздон-хаус вы вышли в половине четвертого, в ночном клубе «Матадор» вы появились только четверть пятого. Таким образом, у вас отсутствует алиби на момент убийства лорда Роберта Госпела.

Уитерс посмотрел на миссис Хэлкет-Хэккет, и в глазах его мелькнуло что-то вроде усмешки.

— Она мне даст это алиби, — сказал он.

Она подняла на него глаза и совершенно бесстрастным голосом принялась объяснять Аллейну:

— Я уже смирилась с тем, что это рано или поздно выйдет наружу. Между тем, как мы вышли из Марздон-хаус, и тем, как прибыли в «Матадор», капитан Уитерс возил меня на своей машине. Я беспокоилась о своем муже. Я заметила, что он следит за мной, и я захотела поговорить с капитаном Уитерсом. Раньше я боялась об этом сказать.

— Понимаю, — кивнул Аллейн. — Капитан Уитерс, вы подтверждаете это?

— Это абсолютно так.

— Очень хорошо. Теперь возвратимся в Марздон-хаус. Вы сообщили мне, что примерно в час ночи находились в гостиной на самом верху.

— Да, я был там.

— Но вы не сказали мне, что заходили и в комнату с телефоном.

Уитерс повернулся к миссис Хэлкет-Хэккет, которая следила за ним, точно испуганный зверек, но как только он уперся в нее взглядом, она тут же отвела глаза.

— А зачем мне там быть? — не понял Уитерс.

— Вы находились в комнате с телефоном вместе с миссис Хэлкет-Хэккет прежде, чем перейти в другое помещение. Затем вы возвратились вот за этим.

Аллейн вытянул свою длинную руку. Семь голов повернулись в его сторону, и семь пар глаз, как зачарованные, смотрели на золотой портсигар с медальоном, оправленным в драгоценные камни.

— Ну, если и так, что с того?

— Где вы обнаружили этот портсигар?

— На столике в комнате с телефоном.

— Когда вчера я спросил вас, подслушали ли вы телефонный разговор, который, как нам известно, вел из этой комнаты лорд Роберт, вы это отрицали.

— Когда я зашел туда за портсигаром, в комнате никого не было. Я сказал вам, что слышал, как набирается номер незадолго до того. Если это и был Госпел, то, полагаю, он уже ушел, когда я зашел туда.

— Не мог ли бы кто бы то ни было, скажем, мистер Димитрий, вон он, в углу, зайти в комнату с телефоном после того, как вы и миссис Хэлкет-Хэккет ушли из нее, и до того, как вы возвратились туда за портсигаром?

— Насколько я понимаю, вполне мог.

— Димитрий, — позвал его Аллейн, — вам не знаком этот портсигар? Взгляните-ка на него. Вы никогда прежде его не видели?

— Никогда. Я его никогда не видел. Не понимаю, зачем вы об этом спрашиваете. Я никогда его не видел.

— Возьмите-ка его. Посмотрите внимательно. Димитрий взял портсигар.

— Откройте.

Димитрий открыл. Даже с того места, где стоял Аллейн, была заметна крохотная вырезка из «Таймс». Увидел ее и Димитрий. Глаза его расширились, и он выронил портсигар на пол. После чего он ткнул пальцем в сторону Аллейна.

— Мне кажется, вы — сам дьявол, — прошептал он.

— Фокс, — попросил Аллейн, — покажите портсигар всем по очереди.

И все — Уитерс, Ивлин Каррадос, сам Каррадос — послушно осматривали портсигар и передавали его из рук в руки. Уитерс подержал его в руке, как вещь, уже знакомую, но на газетную вырезку внимания, по-видимому, не обратил. Супруги Каррадосы посмотрели на портсигар вполне безучастно и передали дальше. Миссис Хэлкет-Хэккет, открыв портсигар, вгляделась в клочок бумаги.

— Но раньше здесь этого не было, — сказала она. — Что это такое? Кто положил это сюда?

— Прошу прощения, — сказал Аллейн. — Портсигар от этого не пострадал. Вынуть бумажку отсюда очень просто.

Он взял портсигар у нее из рук. Димитрий внезапно вскочил на ноги. Фокс, не выпускавший его из виду, тотчас встал перед дверью.

— Сядьте, мистер Димитрий, — сказал Аллейн.

— Мне надо идти. Вы не имеете права удерживать меня здесь против моей воли. Вы меня обвиняете, угрожаете и лжете! Больше я этого терпеть не намерен. Я человек невиновный, среди моих клиентов есть люди чрезвычайно высокопоставленные, и я иду к адвокату. Боже мой, дайте мне пройти!

Он рванулся вперед. Аллейн схватил его за одну руку, Фокс за другую, но он энергично сопротивлялся. Помощник комиссара нажал на кнопку, дверь отворилась, и в кабинет вошли двое полицейских в штатском. А в открывшуюся дверь из ярко освещенной приемной выглядывали из-за спин других полицейских Скотленд-Ярда изумленные лица Бриджет, Дэйвидсона и мисс Харрис.

— Присмотрите за ним, — сказал Аллейн. Стонущий и задыхающийся Димитрий был зажат между двумя полицейскими.

— Ладно-ладно, — говорили они ему, — успокойся.

— Леди Каррадос, — обратился к ней Аллейн, — не намерены ли вы предъявить формальные обвинения этому человеку?

— Да, я обвиняю его.

— Через минуту, — сказал Аллейн Димитрию, — вас доставят в комнату для задержанных, но прежде мы поговорим о точной формулировке обвинения… — он заглянул в открытую дверь. — Сэр Дэниел? Я вижу, вы еще там. Могу я на минуту снова побеспокоить вас?

Дэйвидсон, казалось, крайне удивился, но вошел в кабинет.

— Боже милостивый, Аллейн! — произнес он, глядя на Димитрия. — Что это такое?

— Не могли бы вы, — сказал Аллейн, — добавить мне последнюю улику в это на редкость запутанное дело? Видите этот портсигар?

Дэйвидсон взял его в руки.

— Дорогой мой, — сказал он, — да ведь это черт знает что. Я же рассказывал вам об этом. Это часть из коллекции в Марздон-хаус. Помните?

Он передвинулся поближе к свету и, вновь изумленно взглянув на Димитрия, теперь полностью успокоившегося и взирающего на врача с видом окончательно пропащего человека, надел очки и осмотрел портсигар.

— Знаете, — он взглянул поверх очков на Аллейна, — я убежден, что это Бенвенуто.

— Да-да, я тоже так думаю. Не скажете ли нам, где вы его видели?

— Среди коллекции objets d'art102 на круглом столике с резными краями в верхней комнате Марздон-хаус.

— Когда именно, сэр Дэниел?

— Аллейн, дорогой мой, я уже говорил вам. Что-то около половины двенадцатого. Может быть, и чуть раньше.

— Можете ли вы поклясться, что видели его там не позднее половины двенадцатого? — настаивал Аллейн.

— Ну разумеется, могу, — ответил Дэйвидсон. — Я не возвращался в ту комнату. Готов в этом поклясться.

Портсигар по-прежнему красовался в его прекрасной тонкой руке.

— Клянусь, что видел этот портсигар на столе в зеленой гостиной не позднее одиннадцати тридцати. Так?

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Димитрия. И вдруг раздался ясный и твердый голос миссис Хэлкет-Хэккет:

— Но этого не может быть.

— Не откроете ли вы портсигар? — попросил Аллейн. Дэйвидсон, с изумлением смотревший на миссис Хэлкет-Хэккет, открыл портсигар и увидел газетную вырезку.

— Не прочтете ли вы этот текст? — опять попросил его Аллейн. — И, пожалуйста, громко.

Глубокий, выразительный голос доктора зачитал это абсурдное послание:

— «Кошечка, дорогая! Живу далеко и тоскую. Ежечасно думаю. Папочка». Ради всего святого, что это значит?

— По нашему убеждению, это послание убийцы, — сказал Аллейн. — И мы рассчитываем, что этот человек, Димитрий, сможет это перевести.

Дэйвидсон щелкнул портсигаром.

С его руками что-то было не так. Они дрожали и настолько сильно, что бриллианты на золотом портсигаре горели собственным мерцающим светом.

— Стало быть, Димитрий и есть убийца, — сказал он.

— Берегитесь! — громко произнес Аллейн.

Димитрий рванулся вперед с такой силой и так неожиданно, что полицейские не удержали его, и руки его в мгновение ока сомкнулись на горле Дэйвидсона прежде, чем им удалось оттащить его прочь. В одну секунду кабинет наполнился борющимися людьми. Падали стулья, вскрикивали женщины. Не переставая, кричал Фокс: «Да опомнитесь же! Что вы делаете!» Борющиеся все вместе ударились о край стола, и забытая зеленая лампа разбилась.

— Это к лучшему, — послышался голос Аллейна. — Так, теперь руки вместе.

Раздался клацающий звук, вопль Димитрия, и участники происходящего разместились в следующем порядке: Димитрий в наручниках, прижатый к столу; Дэйвидсон посредине кабинета и двое в штатском, заломившие ему руки за спину; возле него Аллейн и Фокс; между этими двумя группами стоял подтянутый, точно рефери на ринге, помощник комиссара.

— Убийца! — завопил Димитрий. — Предатель, грязный убийца! Я сознаюсь! Джентльмены, я сознаюсь! Я работал на него семь лет, теперь… А теперь… А сейчас он хочет остаться в стороне, а меня отправить на виселицу за преступление, которое сам же и совершил. Я вам все расскажу. Все-все!

— Объявляйте, Рори, — приказал помощник комиссара.

— Дэниел Дэйвидсон, — произнес Аллейн, — я арестовываю вас по подозрению в убийстве лорда Роберта Госпела и предупреждаю…

Глава 30

Признание Трой

— Я полагал, — сказал Аллейн, — что вам, Милдред, захочется узнать обо всем сразу же.

Леди Милдред Поттер покачала головой: не то чтобы она была не согласна, но просто от ощущения общей безнадежности.

— Очень мило с вашей стороны, Родерик, что вы пришли, но боюсь, что мне не разобраться во всем этом. Нам обоим сэр Дэниел был чрезвычайно приятен. И Банчи он нравился. Он мне так говорил. А уж в том, что сэр Дэниел занимался моим несварением, нет никаких сомнений. Он идеально меня лечил. Вы уверены, что не ошибаетесь?

— Боюсь, что да. Уверен совершенно. Видите ли, Димитрий признался, что на протяжении семи лет они с Дэйвидсоном поддерживали это постыдное партнерство. Мне кажется, что Дэйвидсону что-то известно о Димитрии. Возможно, именно таким образом он пытался контролировать его. Дэйвидсон был чрезвычайно осторожен. Он добывал данные, а практическую часть дела оставлял Димитрию. Дэйвидсон увидел, что у бюро Каррадоса открыт ящик, а в нем письмо. Он вошел в кабинет во время стычки между Каррадосом и Бриджет. Он был достаточно осмотрителен, и сам в кабинете в одиночестве не оставался, но о потайном ящичке рассказал Димитрию и проинструктировал его, как выкрасть письмо. Димитрию он объяснил, что в письме может быть кое-что интересное. Всю грязную работу делал Димитрий. Забирал сумочки у женщин, которых шантажировал, писал письма, иногда придумывал ходы. История с миссис Хэлкет-Хэккет, полагаю, одна из блестящих идей Димитрия.

— Я запуталась во всем этом, Родерик. Трой, дорогая, а вы что-нибудь тут поняли?

Аллейн посмотрел на Трой, сидевшую на полу, у ног Милдред.

— Думаю, начинаю понимать, — сказала Трой.

— Что ж, — мрачно заметила Милдред, — продолжайте, Родерик.

— Имелись три факта, которые я никак не мог вставить в общую картину, — сказал Аллейн, обращаясь не столько к Милдред, сколько к Трой. — Сначала казалось, что раз Димитрий подслушал телефонный разговор, то у него появился неопровержимый мотив. Мы знали, что шантажист — он и что Банчи вышел на его след. Но выяснили мы и то, что Димитрий физически не мог бы совершить убийство. Его алиби обусловливалось фактором времени и становилось неоспоримым.

Уитерс. Он, конечно, негодяй, это было известно и Банчи, но мне трудно было представить его в роли убийцы. Он жесток, всегда настороже и полностью беспринципен. Если бы он и совершил когда-либо убийство, оно было бы преднамеренным и тщательно продуманным до последней секунды. Эта же работа, на наш взгляд, была размечена лишь на два с половиной часа, то есть на время ее исполнения. Надо учитывать и то, что за человек Уитерс. В его алиби есть пробел. Но теперь я знаю, чем он был занят в этот пробел: он возил на своей машине эту его дурочку, чтобы обсудить ситуацию, которая явно обострялась. В нашем департаменте — и тут я призываю вас к молчанию, ибо мне не следовало бы вам это рассказывать, — появился генерал Хэлкет-Хэккет, который эдаким престарелым арлекином исчез в тумане на Белгрэйв-сквер как раз в тот самый момент, когда гости покидали Марздон-хаус. Зачем? Разумеется, разыскивал свою жену. Затем появился Каррадос. Старый Каррадос — феноменальный зануда. Его алиби, поддержанное Димитрием, основательно, но поведение его в высшей степени подозрительно. Только услышав об автокатастрофе восемнадцатилетней давности, я смог отыскать ему место в общей картине. И все это время существовал Дэйвидсон и три связанных с ним обстоятельства, которым я мог найти только одно объяснение. Он сообщил мне, что примерно в половине двенадцатого видел в зеленой гостиной некий портсигар. Именно в половине двенадцатого, не позднее. Мы же выяснили, что интересующий нас портсигар находился в этой комнате примерно четыре минуты около часу ночи, именно тогда, когда и происходил телефонный разговор. Зачем Дэйвидсону было лгать? Он полагал, что портсигар был одной из составных частей коллекции Марздон-хаус, ему не пришло в голову, что это могло быть и личной собственностью одного из гостей. Он настойчиво подчеркивал, что не слышал разговора по телефону и в самом деле не возвращался в эту гостиную после половины двенадцатого. Но в этом телефонном разговоре был один любопытный момент. Банчи сказал мне: «Ведь он вполне способен подмешать яду в свое проклятое пиво». Дэйвидсон услышал именно эту фразу, потому что именно она предшествовала окончанию разговора. Банчи, конечно, имел в виду Димитрия, но мне кажется, что Дэйвидсон подумал, будто речь идет о нем. Прерванная фраза «А работает он с…» закончилась бы, возможно, «…с невероятно грязной находчивостью» или каким-нибудь сходным образом. Дэйвидсон же, наверное, решил, что следующим словом Банчи станет его, Дэйвидсона, фамилия. Любопытно, правда?

Что же касается фигуры, которую мисс Харрис увидела через застекленную дверь, то это, без всякого сомнения, был Дэйвидсон. Он оказался в тупике, и ему пришлось скрыться в первую попавшуюся дверь, а там он собрался с духом и решил убить Банчи. Затем возникает еще один портсигар.

Здесь Аллейн заметил, что леди Милдред полусонно кивает, точно китайский мандарин. Тогда он повернулся к Трой и тихо продолжил:

— Я имею в виду оружие. Наутро после убийства я попросил у Дэйвидсона его портсигар. Он показал мне портсигар, но тот, что был чересчур мал для подобного дела, и сказал, что именно этот был у него прошлой ночью. Я заметил, какой аккуратненький и чистенький был этот портсигар, внимательно к нему пригляделся и на срезе обнаружил следы чистящего порошка. Мы выяснили, что все портсигары Дэйвидсона были чищены утром до бала, а после бала их не брали в руки. Мне стало ясно, что этого портсигара при нем ночью не было. Он блестел, как зеркало, и я готов был поклясться, что он не был в употреблении с тех самых пор, как его положили в карман. Улика была крохотной, но было похоже на то, что он солгал, сказав, что пользовался этим портсигаром в Марздон-хаус. Было и еще одно обстоятельство… Милдред что, спит?

— Да, — сказала леди Милдред. — Дорогой Родерик, вы не будете возражать, если я отправлюсь спать? Понимаете ли, я боюсь, что никогда не пойму всего этого, кроме того, я действительно очень устала. Мне вообще кажется, что горевать утомительнее всего на свете. Нет? Трой, дорогая, не присмотрите ли вы за бедным Родериком? Доналд будет сегодня поздно, а где он сейчас, я не знаю.

— Полагаю, он провожает домой Бриджет Каррадос, — заметил Аллейн, открывая перед Милдред дверь, — Ивлин и ее супруг хотели остаться в одиночестве, и Доналд, когда сидел в комнате ожидания, выглядел очень оптимистически.

— Он, кажется, очень привязан к ней, — сказала Милдред, задержавшись в дверях и поглядев на Аллейна заспанными глазами. — Родерик, она ведь милая девушка, да?

— Очень милая. Я думаю, она будет о нем заботиться. Спокойной ночи. Милдред.

— Спокойной ночи.

Аллейн закрыл за ней дверь и вернулся к Трой.

— Могу я еще задержаться?

— Да, пожалуйста. Я хочу услышать все до конца, — Трой скосила на него взгляд. — Насколько же тренированным должен быть ваш глаз! Заметить крошки чистящего порошка на срезе портсигара… Это просто потрясающе! И что же вы еще заметили?

— Например то, что хотя у вас глаза и серые, но в них есть и зеленые искорки, а радужная оболочка окружена черной полоской. Заметил, что, когда вы улыбаетесь, у вас лицо как бы скашивается, что на левой руке у вас безымянный палец испачкан с внутренней стороны в киновари, пятно скрыто кольцом; а из этого, мисс Трой, я делаю вывод, что вы художница и пишете маслом и что вы не столь надменны, как это можно подумать по вашим прелестным пальчикам.

— Ну расскажите, чем кончилось дело.

— Я бы уж лучше рассказал вам, как в редкие моменты, которые мне выпадали, я весь день был занят вашим делом и что я решил выписать ордер на ваш арест, предъявив вам обвинение в том, что вы препятствовали представителю закона в выполнении служебных обязанностей.

— Хватит острить, — заметила Трой.

— Ладно. На чем я остановился?

— Вы добрались до третьей улики против Дэйвидсона.

— Да. Третьей уликой был метод, каким совершалось преступление. Не думаю, что Банчи, даже знай он, что, описывая его несчастное крохотное тело, я буду думать о женщине, которой все это рассказываю, был бы против. А вы? Он был из тех, кто все понимал, не правда ли? С острым вкусом к соленому юмору. Уверен, что он понимал, как быстро проходит первый приступ горя, если только люди сразу признаются. Словом, Трой, тот, кто убил его, знал, как проще задушить человека, и я не убежден, что многие убийцы знают это. Единственный оставшийся след насилия — шрам от удара портсигаром. Любой врач знает, что больших усилий это не требует, но личный врач Банчи знал и то, каким помощником здесь может стать слабое сердце. О состоянии его сердца Дэйвидсон рассказал мне, как только понял, что мне известно, что именно он обследовал Банчи. Этот сэр Дэниел великолепно держал себя в руках, когда я разговаривал с ним. Умен необыкновенно. Сегодня вечером мы обыскиваем его дом. Фокс все еще там. Не думаю, что мы многое найдем, разве что роковой портсигар, но тут я больше рассчитываю на стол Димитрия. Вчера я попасть туда не мог.

— А что с пальто и шляпой?

— Здесь нас поджидал довольно любопытный эпизод. Пальто и шляпу мы искали с четырех часов вчерашнего утра и так и не нашли. Мы делали то, что и обычно делаем в таких случаях, то есть проверяли мусоросборники и прочее, а также уведомляли все пункты по приему посылок в почтовых отделениях. Сегодня нас известили о том, что в Западном отделении вчера во время часа пик был обнаружен некий пакет. Он был заклеен двухпенсовыми марками и адресован куда-то в Китай. Внутри был текст, которым с удовольствием пользовался наш шантажист. К сожалению, он потерялся, но, думаю, благодаря ему мы получили возможность выследить убийцу. Возможность крайне призрачная. А теперь, девочка моя, угадайте-ка, у кого есть неограниченное количество двухпенсовых марок?

— У того, кто выписывает рецепты?

— Черт меня побери, ну не умница ли? Как сказала бы герцогиня, как всегда, правильно. А кто же еще выписывает рецепты, кроме сэра Дэниела, модного доктора? А кто, кроме него?

— Димитрий.

— С прискорбием должен сообщить, дорогая, что это совершенная правда. Но, сидя в приемной Дэйвидсона, я увидел то, что принято называть иллюстрированными брошюрами. Там были призывы сдавать старую одежду в Центральную миссию китайской медицины, или еще бог знает куда. Теперь наша задача — достать одну из этих брошюр и написать в эту самую Центральную миссию с просьбой о соответствующих сведениях.

— Потрясающе, — пробормотала Трой.

— Можете быть уверены, так я и сделаю. И еще одна загадка, на которую любезно пролил свет словоохотливый Димитрий. Этим утром он отправил своего слугу за «Таймс». Узнав об этом, мы также направились на поиски «Таймс». Там в разделе «Объявления страждущих» мы обнаружили то, о чем я говорил в тот момент, когда бедная Милдред отважно боролась со сном, и до того, как я сумел сообщить вам, что мне нравится, как вы сдвигаете брови, когда слушаете меня. Так вот, в этом объявлении было написано примерно следующее: «Кошечка, дорогая! Живу далеко и тоскую. Ежечасно думаю. Дедушка». Чудное дело, подумали мы и — как всегда блестяще! — заметили, что, если читать только начальные буквы, получится: «К.Д. ждите. Д.Д.», что не слишком трудно расшифровать как «Коломбо Димитрий, ждите, Дэниел Дэйвидсон». Мистер Димитрий и правда признался в этом довольно безыскусном изобретении. Оно применялось, по его словам, если происходило что-то необыкновенное, неблагоприятное, непредвиденное, и Дэйвидсон связывался с Димитрием таким вот способом. Это, конечно, не бог весть что, но у сэра Дэниела и не было много времени. Он должен был сочинить это, как только возвратился домой после своего ночного предприятия. Что еще неясно?

— Насчет Димитрия и Уитерса.

— Они в комнате для задержанных, и им в официальном порядке предъявлено обвинение. Одному в шантаже, другому в организации игорного дома. Об игорном доме я расскажу как-нибудь в другой раз. Ребята они оба довольно скверные, но не будь Димитрий столь скверен, у нас не было бы шансов, доведя его до истерики, вытащить на свет божий всю эту историю с Дэйвидсоном. Я рискнул, и, ей-богу, Трой, риск стоил того.

— А что произошло бы, сохрани Димитрий присутствие духа, даже зная, что вы намерены арестовать его за убийство?

— Мы все равно арестовали бы его за шантаж, а потом докопались бы и до Дэйвидсона. Но Димитрий понял, что у нас на руках чистейшее дело с шантажом, и прикрывать Дэйвидсона у него не было никакого резона.

— Так вы полагаете, что он и в самом деле знает, что Дэйвидсон и есть убийца?

— Я думаю, мы выясним, что Дэйвидсон пытался удержать его от изъятия сумочки Ивлин Каррадос во время бала. Он видел, что, когда Бриджет первый раз возвратила ей сумочку, рядом с Ивлин находился Банчи.

— Вы мне об этом ничего не рассказывали. Аллейн рассказал ей.

— Ну, — спросил он, — теперь-то все наконец?

— Да, теперь все.

— Трой, я люблю вас больше всего на свете. Я старался вести себя скромно, и — Бог свидетель — я был смиренным. Старался я быть и настойчивым. Если вы не в состоянии полюбить меня, то скажите мне это, и, ради бога, давайте не станем больше встречаться, потому что, встречаясь с вами, я не в состоянии вас не любить.

Трой подняла голову: она была бледна и смотрела на него чрезвычайно серьезно.

— Теперь наконец я знаю, чего я хочу, — сказала она. — Я не могу существовать сама по себе.

— Трой! Дорогая, милая моя!

— Я люблю вас. И очень-очень сильно.

— Есть же еще чудеса на свете! — воскликнул Аллейн и заключил ее в объятия.

Эпилог

По грязной высушенной солнцем тропе, которая вела посреди строений Миссии китайской медицины, затерянных в глухих местах Северной Маньчжурии, шел низкорослый толстенький житель Поднебесной. Его сопровождали шестеро мальчишек, на желтых лицах которых отражалась некое смешанное чувство изумленного восхищения и острой зависти. Его лицо было спрятано под черной шляпой, а ноги утопали в толстенных полах моднейшего пальто. Если же и удавалось рассмотреть и лицо и ноги идущего, то видно было, как по ним ручьями струится пот. По походке чувствовалось, что он гордится собой.

В помещении миссии, которое служило здесь приемной, усталый молодой англичанин озадаченно перечитывал телеграмму месячной давности. Она была направлена из центральной конторы миссии по всем ее отделениям и исходила из Скотленд-Ярда в Лондоне.

Молодой англичанин рассеянно смотрел прямо перед собой и через открытую дверь заметил, как по высушенной солнцем земле движется маленькая процессия.

Найо Марш

Увертюра к смерти

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Джоуслин Джернигэм, эсквайр из Пен Куко

Генри Джернигэм, его сын

Элеонора Прентайс, его кузина

Тэйлор, его дворецкий

Уолтер Коупленд, бакалавр гуманитарных наук Оксфордского университета, ректор прихода Святого Жиля в Винтоне

Дина Коупленд, его дочь

Идрис Кампанула, хозяйка Ред Хауз, Чиппинг

Доктор Уильям Темплетт из Чиппингвуда

Селия Росс из Дак-Коттедж, Клаудифолд

Блэндиш, суперинтендант полицейского управления Грейт-Чиппинга

Роупер, сержант полицейского управления Грейт-Чиппинга

Миссис Биггинс

Джорджи Биггинс, её сын

Гибсон, шофёр мисс Кампанула

Глэдис Райт из Молодёжного общества

Саул Трантер, браконьер

Родерик Аллен, главный инспектор отдела криминальных расследований

Найджел Басгейт, журналист, его Ватсон

Инспектор Фокс, его помощник

Сержант Бейли, эксперт по отпечаткам пальцев

Сержант Томпсон, эксперт-фотограф

Глава 1

СОБРАНИЕ В ПЕН КУКО

Джоуслин Джернигэм — это хорошее имя. Так думал седьмой Джоуслин, стоя у окна в своём кабинете. Его взгляд скользил по долине Пен Куко туда, где в ясный день можно было увидеть в полевой бинокль шпиль собора в Солсбери.

— Вот здесь, на этом самом месте, где я сейчас стою, — сказал он, не поворачивая головы, — стояли все мои предки, поколение за поколением, и глядели на свои возделанные земли и пашни. Семь Джоуслинов Джернигэмов.

— Я никак не могу понять, в чем отличие возделанной земли от пашни, — произнёс его сын Генри Джоуслин. — Скажи, отец, что конкретно означает слово “пашня”?

— У современного поколения не лежит душа к таким вещам, — с досадой проговорил Джоуслин. — Одни лишь дешёвые усмешки и умные беседы, в которых на самом деле нет никакого смысла.

— Но я уверяю тебя, что люблю слова, в которых есть смысл. Именно поэтому я хочу, чтобы ты мне чётко объяснил, что такое пашня. И потом, когда ты говоришь: “современное поколение”, ты имеешь в виду моё поколение, не так ли? Но мне сейчас двадцать три, и уже есть поколение моложе моего. Если мы с Диной поженимся…

— Ты умышленно уклоняешься от сути вопроса, чтобы свести наш разговор к этой абсурдной идее. Если бы я знал…

Генри нетерпеливо вздохнул, не дослушав до конца, и отошёл от камина. Он встал у окна рядом с отцом и тоже начал смотреть на долину. Перед его глазами был суровый пейзаж, над которым навис полог зимнего тумана. Поля замерли, окутанные холодом. Обнажённые деревья, казалось, заснули. Ни один звук не нарушал тишину наступающего вечера. И только уютные струйки голубого дыма, поднимавшиеся вверх из труб нескольких каменных коттеджей, говорили о том, что жизнь в долине продолжается.

— Я тоже люблю Пен Куко, — сказал Генри и добавил с оттенком иронии, которую Джоусл и н не понимал и находил очень раздражающей:

— и полон гордости от осознания того, что в будущем стану владельцем этого поместья. Но я не хочу, чтобы оно меня задавило. Я не собираюсь играть роль добропорядочного молодого джентльмена, берущего пример с Кофетуя103 . Я против того, чтобы этот разговор превратился в обсуждение линий нашей родословной. Гордый отец и своенравный наследник — это не про нас. Речь не идёт о возможном неравном браке. Дина — это не застенчивая девушка из низов. Она — из тех же, что и мы, с такими же глубокими корнями, как и мы. И если уж мы завели этот разговор, то могу только подчеркнуть её соответствующее положение в обществе и добавить, что сколько Джернигэмов было в Пен Куко, столько же поколений Коуплендов жило в местном приходе.

— Вы оба слишком молоды… — начал Джоуслин.

— Нет, сэр, так не пойдёт, — перебил Генри, — прежде всего ты хочешь сказать, что Дина слишком бедна. Если бы речь шла о какой-нибудь богатой девушке, ни ты, ни моя дорогая кузина Элеонора не стали бы ссылаться на молодость. Давай не будем притворяться.

— А ты оставь свой нравоучительный тон, Генри. Я этого не выношу.

— Извини, — сказал Генри, — я понимаю, что утомил тебя.

— Ты меня очень утомил. Ну что ж, прекрасно. Раз ты так хочешь, я буду с тобой откровенным. Для меня Пен Куко значит в жизни больше, чем что-либо другое. Надеюсь, для тебя тоже. Ты прекрасно знаешь, что у нас нет денег. И при этом столько всяких дел! Эти коттеджи в Клаудифолде! Винтон! Румбольд говорит, что Винтон будет похож на дырявую корзину, если мы не починим крышу. Все дело в том…

— ..что я не могу себе позволить материально невыгодный брак?

— Пусть так, если хочешь.

— А как ещё я могу это назвать?

— Прекрасно, значит, так это и назовём.

— Ну что ж, раз уж мы вынуждены изъясняться на языке звонкой монеты, который, уверяю тебя, мне неприятен, то я должен сообщить, что Дина не обречена всю жизнь оставаться единственным сокровищем приходского священника.

— Что ты имеешь в виду? — небрежно спросил Джоуслин, но было заметно, что он насторожился.

— Я думал, все уже знают о том, что мисс Кампанула завещала весь свой презренный металл или большую его часть ректору. Не притворяйся, отец, до тебя наверняка дошли эти слухи. Повар и горничная заверили завещание, и горничная подслушала, как мисс К, обсуждала это со своим адвокатом. Дина не хочет этих денег, я тоже, но рано или поздно это случится.

— Сплетни, распространяемые слугами. — это самое отвратительное… — пробормотал эсквайр. — И потом, это ещё не… Она может передумать. А мы именно сейчас чертовски нуждаемся в деньгах.

— Давай я найду себе работу, — сказал Генри.

— Твоя работа здесь.

— Что?.. Стать посмешищем для всех, кто хоть немного разбирается в сельском хозяйстве?

— Чепуха!

— Послушай, отец, — мягко произнёс Генри, — сколь многое из того, о чем ты говоришь, тебе напела Элеонора?

— Элеонора, так же, как и я, беспокоится о том, чтобы ты не наделал глупостей. Если бы твоя мать была жива…

— Нет-нет! — воскликнул Генри. — Давай не будем говорить за тех, кого уже нет среди нас. Это слишком несправедливо. Здесь явно чувствуется голос Элеоноры. Она чересчур умна. Я не собирался сообщать тебе о Дине, не будучи уверен, что она любит меня. Сейчас я в этом не уверен. Разговор, который Элеонора так “кстати” подслушала вчера вечером в доме ректора, был всего-навсего предварительной попыткой.

Он вдруг замолчал, отвернулся от отца и прижался щекой к оконной раме.

— Это невыносимо, — продолжал Генри. — Она испортила мне все воспоминание о моем первом серьёзном разговоре с Диной. Стоять в холле и слушать! Наверняка это было именно так. И потом, как вульгарная деревенская клуша, прибежала к тебе и, возбуждённо кудахтая, сообщила эту новость! Как будто Дина — это горничная, застигнутая в момент свидания с ухажёром. Нет, это уж слишком!

— Ты всегда был несправедлив к Элеоноре. Она старалась изо всех сил, чтобы заменить тебе мать.

— Ради Бога, — с чувством произнёс Генри, — не говори таких ужасных вещей! Кузина Элеонора никогда не могла заменить мне мать. Она представляет собой наихудший тип дряхлеющей старой девы. Её приезд в Пен Куко вовсе не был проявлением необычайной доброты. На самом деле это был её золотой шанс. Она покинула Кромвель Роуд ради “деревенской славы”. Это было великое событие в её жизни. Она — простолюдинка.

— Со стороны своей матери, — сказал Джоуслин, — она из рода Джернигэмов.

— О мой дорогой отец! — воскликнул Генри и рассмеялся.

Джоуслин бросил на Генри свирепый взгляд, покраснел и проговорил, заикаясь:

— Ты можешь смеяться, но Элеонора… Элеонора.., сообщила мне об этом.., о том, что она невольно услышала.., ни о каком подслушивании не может быть и речи.., только потому, что считала это своим долгом.

— Я уверен, что это её слова.

— Да, и я с ней согласен. Я категорически против твоей женитьбы на Дине и почувствовал большое облегчение, когда услышал от тебя, что это была просто попытка сделать ей предложение.

— Если Дина любит меня, я женюсь на ней, — сказал Генри в ответ на скучное нравоучение отца. — И это окончательно. Если бы Элеонора не пыталась разбудить твоё тщеславие, отец, ты, по крайней мере, попробовал бы понять меня. Но Элеонора тебе не позволит. Она строит из себя первую леди. Помещицу. Хозяйку замка Пен Куко. Она смотрит на Дину как на соперницу. И что ещё хуже: я думаю, она ей откровенно завидует. Она завидует её молодости и тому, что в неё влюблены. Эта ревность имеет сексуальные корни.

— Отвратительный вздор! — сердито произнёс Джоуслин, но было ясно: сейчас он не в своей тарелке.

— Нет! — воскликнул Генри. — Нет, это не вздор! То, что я хочу сказать, не имеет никакого отношения к психоанализу, даже приблизительно. Ты должен был понять, что из себя представляет Элеонора. Это алчная женщина. Она была влюблена в тебя до тех пор, пока не поняла, что это бесполезно и ты на её чувства не ответишь. Теперь она соперничает со своей подружкой Кампанула, чтобы завоевать расположение ректора. Дина говорит, что старые девы всегда влюбляются в её отца. И все это видят. Такое часто случается с женщинами типа Элеоноры и Идрис Кампанула. Ты слышал, что она говорит о докторе Темплетте и Селии Росс? В их отношениях она нашла повод для скандала. За этим последует вот что: Элеонора посчитает своим долгом предупредить бедную миссис Темплетт, что её муж слишком хорошо относится к вдове. Если только Идрис Кампанула не опередил её. В таких женщинах, как Элеонора и мисс Кампанула, есть что-то патологическое. Дина говорит…

— Неужели вы с Диной обсуждаете привязанность моей кузины к ректору — привязанность, в которую я абсолютно не верю? Если вы это делаете, я рассматриваю это как полное отсутствие хороших манер и вкуса.

— Мы с Диной, — сказал Генри, — обсуждаем все.

— Это что, современный способ ухаживания?

— Давай не будем оскорблять оба наших поколения, отец. До сих пор мы этого не делали. Ты всегда во многом понимал меня. Это все Элеонора! — закричал Генри. — Это Элеонора, Элеонора, Элеонора! Она во всем виновата!

Дверь в другом конце комнаты открылась, и в проёме на фоне освещённого холла появилась женская фигура.

— Ты звал меня, Генри, или мне показалось? — произнёс спокойный голос.

* * *

Мисс Элеонора Прентайс вошла в комнату.

— Уже больше пяти часов, — сказала она. — Приближается время нашего маленького собрания. Я попросила всех прийти к половине шестого.

Она засеменила к столу из вишнёвого дерева. Генри только что обратил внимание, что стол был отодвинут от стены и стоял посреди кабинета. Мисс Прентайс начала раскладывать на столе через небольшие интервалы карандаши и листы бумаги. При этом она что-то напевала. Генри невыносимо раздражало унылое мычание, доносившееся из узкой щели между её тонкими губами. Больше из желания заставить её заговорить по-человечески, чем узнать ответ на свой вопрос. Генри произнёс:

— Что за собрание, кузина Элеонора?

— Ты забыл, дорогой? Собрание комитета по проведению мероприятий. Ректор и Дина, доктор Темплетт, Идрис Кампанула и мы. Мы рассчитываем на тебя. И на Дину, конечно.

Последнюю фразу она произнесла с особенной нежностью.

“Она знает, что мы говорили о Дине”, — подумал Генри.

Он смотрел, как Элеонора вертит в руках листки, и в его глазах было то выражение, которое появляется у людей, когда они смотрят на объект своей особой ненависти.

Элеонора Прентайс была худой, бесцветной женщиной лет сорока девяти. По мнению Генри, флюиды святости, которые она источала, распространялись на недопустимо большое расстояние. Её постоянная полуулыбка говорила о том, что она пребывает в приятном расположении духа. Эта улыбка от многих скрывала истинное выражение её лица. Мисс Прентайс была настоящим представителем рода Джернигэмов. Генри вдруг подумал, что, по иронии судьбы, Джоуслин был гораздо меньше похож на своих предков, изображённых на семейных портретах, чем его кузина и сын. Генри и Элеонора имели носы и челюсти Джернигэмов. Эсквайр унаследовал от своей матери круглый подбородок и бесформенный нос. Взгляд голубых глаз Джоуслина даже в моменты довольно частых, но слабых вспышек гнева оставался беззащитным и слегка удивлённым. Генри, продолжая наблюдать за Элеонорой, подумал: как странно, что сам он похож на эту женщину, которую так ненавидит. У них не было ни капли общего, их взгляды на все этические вопросы кардинально разнились, они совершенно не доверяли друг другу, и тем не менее в обоих была твёрдая решимость, и они безошибочно чувствовали это. В Генри это качество смягчалось учтивостью и благородством души. Элеонора была просто вежлива и терпелива. Сейчас она вела себя именно так, как ей было свойственно: несмотря на то, что она явно слышала, как Генри сердито повторял её имя, войдя в комнату, она не спросила ещё раз, зачем он звал её, и в наступившей тишине стала спокойно заниматься своим делом. “Возможно, — подумал он, — это потому, что она стояла за дверью и слушала”. Элеонора начала придвигать к столу стулья.

— Я думаю, мы должны посадить ректора в твоё кресло, Джоуслин, — сказала она. — Генри, дорогой, ты мне поможешь? Оно довольно тяжёлое.

Генри и Джоуслин помогли ей поставить стулья и по её просьбе подбросили дров в камин. Когда все приготовления были закончены, мисс Прентайс расположилась за столом.

— Мне кажется, Джоуслин, — весело проговорила она. — мой любимый уголок в Пен Куко — это твой кабинет.

Эсквайр что-то промычал в ответ, а Генри сказал:

— Но ты ведь очень любишь каждый уголок в этом доме, не так ли, кузина?

— Да, — тихо произнесла она, — ещё с детства, когда я приезжала сюда на каникулы — ты помнишь, Джоуслин? — я полюбила милый старый дом.

— Агенты по недвижимости, — сказал Генри, — покрыли несмываемым позором слово “дом”. Оно потеряло своё значение. Мне очень жаль, кузина Элеонора, что когда я женюсь, я не смогу привести мою жену в Винтон. Ты же знаешь, я не могу позволить себе залатать крышу.

Джоуслин кашлянул, метнул на сына сердитый взгляд и опять отошёл к окну.

— Конечно, Винтон — это часть наследства, — чуть слышно прошептала мисс Прентайс.

— Как ты уже знаешь, — продолжал Генри, — я начал ухаживать за Диной Коупленд. Проанализируй-ка все, что ты подслушала в доме ректора, и скажи: как, по-твоему, она меня не отвергнет?

Он увидел, как, резко сощурились глаза Элеоноры и она улыбнулась немного шире, чем обычно, обнажив свои далеко выдающиеся вперёд некрасивые зубы.

“Ну типичная французская карикатура на английскую старую деву”, — подумал Генри.

— Я абсолютно уверена, дорогой, — сказала мисс Прентайс, — что ты не думаешь, будто я специально подслушала ваш милый разговор с Диной. Ничего подобного. Но я очень огорчилась, уловив несколько слов, которые…

— Которые ты передала отцу? Я уверен в этом.

— Я считала своим долгом поговорить с твоим отцом, Генри.

— Зачем?

— Потому что я считаю, дорогой, что вы оба слишком молоды и нуждаетесь в небольшом мудром напутствии.

— Тебе нравится Дина? — резко спросил Генри.

— Я уверена, что у неё есть много превосходных качеств, — ответила мисс Прентайс.

— Кузина Элеонора, я спросил, нравится ли она тебе.

— Она мне нравится именно за эти качества. Боюсь, дорогой, что, пожалуй, лучше в данный момент воздержаться от дальнейшего обсуждения.

— Согласен, — отозвался Джоуслин, все ещё стоя у окна. — Генри, я не хочу больше этого слышать. Скоро все будут здесь. Я вижу машину ректора. Она подъедет через пять минут. Элеонора, лучше расскажи нам, что это за собрание.

— Речь идёт о Молодёжном обществе, — сказала мисс Прентайс. — Мы очень нуждаемся в средствах, и ректор предложил поставить небольшую пьесу. Ты должен помнить, Джоуслин. Это было в тот вечер, когда мы все ужинали здесь.

— Да, что-то припоминаю, — ответил эсквайр.

— Между нами говоря, — продолжала мисс Прентайс, — я знаю, Джоуслин, что ты всегда любил играть на сцене и у тебя это очень хорошо получалось. Так естественно. Ты помнишь, как мы раньше ставили пьесы? Я рассказала об этом ректору, и он полностью меня поддерживает. Доктор Темплетт весьма неплохой актёр, особенно ему удаются комедийные роли, и наша дорогая Идрис Кампанула полна энтузиазма.

— О, Боже! — одновременно воскликнули Генри и его отец.

— А что она собирается делать на сцене? — спросил Джоуслин.

— Джоуслин, мы не можем быть немилосердными, — сказала мисс Прентайс с холодным блеском в глазах. — Я осмелюсь сказать, что бедняжка Идрис вполне сможет сыграть небольшую роль.

— Я слишком стар, — проговорил Джоуслин.

— Что за чепуха, дорогой. Конечно, это не так. Мы найдём для тебя что-нибудь подходящее.

— Не дай Бог, если у меня будет любовная сцена с Кампанула, — сказал эсквайр без особой учтивости в голосе.

На лице у Элеоноры появилось то привычное для неё выражение, с которым она выслушивала ругательства, но глаза её все так же холодно и самодовольно блестели.

— Джоуслин, я прошу тебя, — сказала она.

— Кого же сыграет Дина? — спросил Генри.

— Ну что ж, так как Дина почти профессионал…

— Она — профессионал, — сказал Генри.

— К сожалению, да, — согласилась мисс Прентайс.

— Почему к сожалению?

— Я довольно старомодна и считаю, что сцена — это не лучшее место для добропорядочной девушки. Но, безусловно, Дина должна играть в нашем маленьком спектакле. Если, конечно, она снизойдёт до столь скромной сцены, как наша.

Генри открыл было рот, собираясь что-то сказать, но не успел.

— Вот они, — раздался голос эсквайра. Послышался шум колёс по гравию, а затем раздались два весёлых гудка старинного клаксона.

— Я пойду встречу их, — сказал Генри.

* * *

Генри прошёл через холл. Он открыл большую входную дверь и почувствовал, как свежий воздух долины прикоснулся к нему своими холодными руками. Пахнуло морозом, сырой землёй и мёртвыми листьями. В пятнах света, который шёл из окон дома, появились три фигуры — люди вышли из маленькой машины. Это были ректор, его дочь Дина и высокая женщина в нелепой широкой шубе — Идрис Кампанула. Генри произнёс обычные слова приветствия и пригласил всех в дом. Появился Тэйлор, дворецкий, и умелыми руками взялся за поношенное пальто ректора. Генри, не отрывая глаз от Дины, возился с мехами мисс Кампанула, которая все время что-то говорила, так что казалось, будто её голос заполнял весь холл. Это была крупная и очень высокомерная старая дева с внушительным бюстом, румяным лицом, жёсткими седыми волосами и огромными костлявыми руками. Одевалась она безвкусно, но очень дорого, так как была весьма и весьма богата. Считалось, что они с Элеонорой Прентайс большие подруги. В основе их союза были общие антипатии и интересы. Обе они обожали скандалы, и каждая скрывала эту свою страсть под покровом высоконравственных суждений. Ни та ни другая ни на йоту не доверяли друг другу, но, без сомнения, получали удовольствие от взаимного общения. У обеих была совершенно различная манера вести беседу. Элеонора ни при каких обстоятельствах не расставалась со своей маской святоши, и даже когда она хотела нанести удар, то никогда не делала этого в открытую. Зато Идрис Кампанула была одной из тех женщин, которые гордились своей прямотой. Она постоянно твердила, что является человеком откровенным, и любила повторять, что “привыкла лопату называть лопатой”, а в моменты наибольшего вдохновения добавляла, что её кузен, генерал Кампанула, однажды сказал ей, что она превзошла себя и назвала лопату “лопатищей”. Она культивировала в себе эту грубоватую прямолинейность, которая вряд ли могла бы обмануть многих, но среди наиболее бесхитростных её знакомых сходила за чистую монету. Правда была в том, что Идрис Кампанула оставляла за собой право выражаться в таком духе, но была бы очень разгневана, если бы кто-либо ответил ей подобным образом.

Ректор, вдовец, классическая красота которого делала его предметом вожделения старых дев, был, по словам Дины, в ужасе от этих двух женщин, интерес которых к делам прихода принимал угрожающие размеры. Элеонора Прентайс вела себя с ректором скромно и застенчиво. Она разговаривала с ним нежным воркующим голоском и частенько мелодично посмеивалась. Идрис Кампанула говорила с ним как собственница, грубовато-добродушно, называла его “мой дорогой человек” и смотрела на ректора таким откровенным взглядом, от которого тот начинал смущённо моргать и который вызывал в душе его дочери бурю противоречивых эмоций, где отвращение смешивалось с сочувствием.

Генри повесил шубу Идрис Кампанула на крючок и поспешил к Дине. Он знал Дину с самого детства, но, учась в Оксфорде, и позднее, проходя военную службу, редко её видел. К тому времени, как он вернулся в Пен Куко, Дина окончила театральные курсы и ей удалось поступить в небольшую труппу, где она проработала шесть месяцев. Затем труппа распалась и Дина, уже будучи актрисой, вернулась домой. Три недели назад Генри неожиданно встретил её на холмах за Клаудифолдом, и вслед за Этой встречей пришла любовь. Ему показалось, что он впервые увидел Дину. Он до сих пор был полон изумлённого восторга от этого открытия. Встречать её взгляд, говорить с ней, стоять рядом с ней — все это погружало его в море блаженства. Его сны были полны любви, и когда он просыпался, то продолжал думать о ней и наяву. “Дина — моё единственное желание”, — говорил он себе. Но так как он не был абсолютно уверен, что Дина тоже любит его, то боялся признаться ей в своих чувствах. И только вчера, в очаровательной старой гостиной в доме ректора, когда Дина так доверчиво смотрела ему в глаза, он начал говорить о своей любви. А потом через приоткрытую дверь он увидел Элеонору, её неподвижный силуэт, застывший в тёмном холле. В следующий момент её увидела Дина и, не говоря ни слова Генри, вышла и поздоровалась с ней. Генри пулей вылетел из дома и приехал в Пен Куко с побелевшим от гнева лицом. С тех пор он ещё не разговаривал с Диной и теперь с тревогой смотрел на неё. Её большие глаза улыбнулись ему.

— Дина…

— Генри…

— Когда я смогу увидеть тебя?

— Ты видишь меня сейчас, — ответила Дина.

— Наедине. Пожалуйста!

— Я не знаю. Что-нибудь случилось?

— Элеонора.

— О, Господи! — воскликнула Дина.

— Мне нужно поговорить с тобой. За Клаудифолдом, где мы встретились в то утро, — завтра, пораньше. Дина, ты придёшь?

— Хорошо, — сказала Дина. — Если смогу.

До их сознания донёсся звук голоса Идрис Кампанула. Генри вдруг понял, что она о чем-то его спрашивает.

— Прошу прощения, — начал он. — Боюсь, что я…

— Итак, Генри, — перебила она, — куда нам теперь идти? Ты забываешь о своих обязанностях, секретничая с Диной.

И она громко рассмеялась, издав резкий звук, похожий на крик осла.

— Пожалуйста, пройдите в кабинет, — сказал Генри. — Будьте добры. Мы идём за вами.

Она вошла в кабинет, пожала руку Джоуслину и небрежно чмокнула Элеонору Прентайс.

— А где доктор Темплетт? — спросила она.

— Он ещё не приехал, — ответила мисс Прентайс. — Мы должны всегда быть снисходительны к медицинским работникам, не так ли?

— Он сейчас на той стороне Клаудифолда, — сказал ректор. — Старой миссис Тринни стало гораздо хуже. Третий сын Каинов умудрился проткнуть гвоздём большой палец на ноге. Я встретил Темплетта в деревне, и он рассказал мне все это. Он просил передать, чтобы мы начинали без него.

— На той стороне Клаудифолда? — нежным голосом спросила мисс Прентайс.

Генри заметил, как они переглянулись с мисс Кампанула.

— Миссис Росс никогда не пьёт чай раньше пяти часов, — сказала мисс Кампанула, — что я считаю глупой показухой. Конечно же, мы не будем ждать доктора Темплетта. Ха!

— Темплетт не говорил, что собирается зайти к миссис Росс, — отозвался ни о чем не подозревавший ректор, — поэтому он наверняка уже направляется сюда.

— Мой дорогой добрый человек! — воскликнула мисс Кампанула. — Вы святая простота! Надеюсь, что он не попытается ввести её в нашу импровизированную труппу!

— Идрис, дорогая, — обратилась к ней мисс Прентайс. — Можно мне?

Она завладела всеобщим вниманием и затем очень спокойно произнесла:

— Я думаю, что все присутствующие согласны с тем, что в этом маленьком эксперименте будем участвовать только мы, не так ли? У меня здесь есть несколько небольших пьес для пяти-шести участников, и я полагаю, что Дина тоже что-нибудь подыскала.

— Для шести, — твёрдым голосом проговорила мисс Кампанула. — Пятерых персонажей будет недостаточно, Элеонора. У нас три женщины и трое мужчин. И если ректор…

— Нет, — ответил ректор. — Я на сцене появляться не буду. Если я смогу чем-нибудь помочь за сценой, то буду очень рад. Но на сцену я не хочу выходить.

— Тогда три женщины и трое мужчин, — заключила мисс Кампанула. — Всего шестеро.

— В любом случае не больше, — сказала мисс Прентайс.

— По-моему, — произнёс эсквайр, — если миссис Росс хорошо играет на сцене, и, я должен заметить, внешне она необычайно привлекательна…

— Нет, Джоуслин, — оборвала его мисс Прентайс.

— Она очень привлекательна, — согласился с отцом Генри.

— У неё хорошая фигура, — сказала Дина. — Выступала ли она когда-нибудь на сцене?

— Моя дорогая девочка, — громко сказала мисс Кампанула, — она необычайно вульгарна, и мы, безусловно, не хотим её. Могу сказать, что я видела пьесы, подобранные Элеонорой, и полностью одобряю “Простушку Сьюзан”. Там шесть персонажей: трое мужчин и три женщины. Там нет смены декораций, и тема вполне подходящая.

— Она несколько устарела, — с сомнением произнесла Дина.

— Моя дорогая девочка, — повторила мисс Кампанула, — если ты думаешь, что мы собираемся ставить какую-нибудь из ваших современных пьес, то ты очень сильно ошибаешься.

— Я думаю, некоторые современные вещи действительно не совсем подходят, — мягко согласилась мисс Прентайс.

Генри и Дина улыбнулись.

— А что касается миссис Росс, — сказала мисс Кампанула, — я верю, что полезно называть вещи своими именами, и без малейшего колебания заявляю вам, что считаю: мы по-христиански услужим бедной миссис Темплетт, которая, как мы все знаем, слишком больна, чтобы заботиться о себе, если дадим доктору Темплетту понять…

— Ну-ну, — с отчаянием в голосе произнёс ректор, — не пытаемся ли мы перелезть через забор раньше, чем он встретился на нашем пути? Мы до сих пор не выбрали председателя собрания, и до сих пор никто ещё не внёс предложения попросить миссис Росс принять участие в пьесе.

— Лучше бы этого не делать, — сказала мисс Кампанула.

Дверь распахнулась, и Тэйлор объявил:

— Миссис Росс и доктор Темплетт!

— Что? — невольно воскликнул эсквайр. Необычайно хорошо одетая женщина и невысокий румяный мужчина вошли в комнату.

— Привет! Привет! — прокричал доктор Темплетт. — Я насилу уговорил миссис Росс прийти со мной. Она — великолепная актриса, и я считаю, что хватит ей важничать и пора показать нам, как это делается. Я знаю, что вы все будете в восторге.

Глава 2

ШЕСТЬ РОЛЕЙ И СЕМЕРО ИСПОЛНИТЕЛЕЙ

Генри спас ситуацию, которая грозила вот-вот выйти из-под контроля. Ни мисс Кампанула, ни мисс Прентайс не сделали ни малейшей попытки оказать вошедшим вежливый приём. Эсквайр издал какой-то нечленораздельный звук и неловко рассмеялся. Дина поприветствовала миссис Росс с немного нервной любезностью. Ректор заморгал и последовал примеру дочери. Но на Генри присутствие Дины действовало так окрыляюще, что наполняло его неосознанным желанием быть приятным всем людям на свете. Он сердечно пожал руку миссис Росс, похвалил доктора Темплетта за его идею и предложил, с сияющей улыбкой на лице, сразу же избрать председателя и приступить к выбору пьесы.

Эсквайр, Дина и ректор смущённо поддержали Генри. Мисс Кампанула презрительно фыркнула. Мисс Прентайс, улыбаясь немного шире, чем обычно, произнесла:

— Боюсь, нам не хватит стульев. Мы рассчитывали, что нас будет семеро. Генри, дорогой, ты не принесёшь ещё один стул из столовой? Мне очень жаль, что приходится тебя беспокоить.

— Мы с Диной уместимся на одном, — радостно отозвался Генри.

— Пожалуйста, не беспокойтесь из-за меня, — сказала миссис Росс. — Билли может сесть на ручку моего кресла.

Она спокойно расположилась в кресле слева от ректора, и рядом с ней тут же устроился доктор Темплетт.

Мисс Прентайс уже обеспечила себе место справа от ректора, и потерпевшая поражение мисс Кампанула, издав короткий смешок, прошагала к дальнему концу стола.

— Я не знаю, Элеонора, какое место было предназначено для меня, — сказала она, — но так как наше замечательное собрание, похоже, свободно от соблюдения обычных формальностей, то я буду сидеть вот здесь. Ха!

Генри, его отец и Дина заняли оставшиеся места. Яркий свет старинной люстры освещал лица восьмерых человек, расположившихся вокруг стола. Розовое от смущения лицо эсквайра, улыбающееся — мисс Прентайс, с раздувающимися, как у рассерженной кобылы, ноздрями — тяжело дышащей мисс Кампанула, смуглые джернигэмовские черты Генри, яркая живая красота Дины, угловатое лицо, типичное для священника, — ректора и ничем не примечательная, здоровая — физиономия доктора Темплетта. Свет падал и на Селию Росс, женщину лет тридцати восьми с бледно-жёлтым лицом. Она не была красивой, но в ней чувствовались изящество и утончённость. Её светлые вьющиеся волосы мягко падали на лоб. Её лицо было умело и со вкусом загримировано, а одежда вызывала восхищение. В чертах Селии была какая-то заострённость, так что она казалась немного осунувшейся. У неё были светлые глаза, и, конечно же, без туши ресницы казались бы почти белыми. Если, глядя на внешний облик человека, попытаться сравнить его с каким-нибудь животным, то, пожалуй, каждый сказал бы, что миссис Росс напоминала хорька. Но тем не менее у неё было одно качество, которое привлекало внимание многих женщин и большинства мужчин. Она умела широко распахивать глаза и бросать быстрые косые взгляды. Хотя миссис Росс и старалась казаться утончённой леди, в жизни она была настолько решительной, что любые проявления своей чувствительности воспринимала как недостаток силы воли. Она старалась изо всех сил быть любезной, но отсутствие природного такта и злой язычок часто ей в этом мешали. Каждой женщине с первого взгляда было ясно, что её главным интересом в жизни были мужчины. Наблюдая за ней, Дина не могла не любоваться той спокойной уверенностью, с какой эта женщина встретила столь холодный приём. Было абсолютно невозможно угадать, решила ли миссис Росс не подавать вида, что обиделась, либо она оказалась настолько нечувствительна, что просто ничего не заметила. “Наглости ей не занимать”, — подумала Дина. Она посмотрела на Генри и увидела в его глазах отражение своих мыслей. Генри не отрываясь смотрел на миссис Росс, и в его взгляде Дина прочла неодобрение, смешанное с восхищением. Он повернул голову, встретился с ней глазами, и в тот же миг его взгляд засветился такой нежностью, что у Дины на мгновение перехватило дух. Она затрепетала от волнения, но голос мисс Прентайс тут же вернул её к реальности:

— ..избрать председателя нашего маленького собрания. Я хотела бы предложить ректора.

— Поддерживаю, — низким голосом произнесла мисс Кампанула.

— Вот так, Коупленд, — сказал эсквайр, — все говорят: “Да”, и мы сдаём позиции.

Он громко засмеялся и свирепо посмотрел на кузину. Ректор дружелюбно оглядел всех присутствующих. За исключением Генри, из всей компании его, казалось, меньше всего смутил приход миссис Росс. Если бы Коупленд имел круглое кроткое лицо с невыразительными чертами и добрые близорукие глаза, это было бы превосходным отражением его темперамента. Но природа наделила его настолько величественной внешностью, что тем, кто видел его, казалось: характер этого человека ничуть не уступает его облику. Он мог бы сделать карьеру и стать важным церковным сановником, но он не страдал честолюбием, был искренен и любил Пен Куко. Ему нравилось жить в доме, где жили все его предки, заниматься делами прихода, принося в меру своих сил душевное утешение своим прихожанам, и отражать атаки Идрис Кампанула и Элеоноры Прентайс. Он прекрасно понимал, как глубоко возмущены эти две леди присутствием миссис Росс. Это была одна из тех ситуаций, когда он чувствовал себя так, будто удерживал большим пальцем пробку в бутылке, наполненной шипучим имбирным напитком, готовым выплеснуться наружу. Он сказал:

— Большое спасибо. Я не думаю, что мои обязанности председателя будут очень тяжелы, так как мы собрались только для того, чтобы определить дату и характер этого мероприятия, и когда все будет решено, мне останется только передать бразды правления тем людям, которые примут в этом непосредственное участие. Наверное, я должен пояснить, что мы имеем в виду. Молодёжное общество, которое провело такую замечательную работу в Пен Куко и соседних приходах, очень нуждается в денежных средствах. Мисс Прентайс, президент этого общества, и мисс Кампанула, его секретарь, расскажут вам об этом подробнее. Но больше, чем что-либо другое, мы хотели бы приобрести новый рояль. Тот инструмент, который мы имеем сейчас, был подарен вашим отцом, не так ли, эсквайр?

— Да, — ответил Джоуслин. — Я прекрасно это помню. Мне в то время было лет двенадцать. Тогда уже рояль был не новым. Могу себе представить, во что он сейчас превратился.

— У нас был настройщик из Грейт-Чиппинга, — согласилась мисс Кампанула. — и он сказал, что ничем не может помочь. Я виню во всем скаутов. Когда старший сын Каинов сделался начальником отряда скаутов, они стали вести себя все хуже и хуже. У этого молодого человека нет ни малейшего понятия о дисциплине. В субботу я застала Джорджи Биггинса, когда он топал ногами по клавишам и бил концом какого-то шеста по струнам внутри инструмента. “Если бы я была начальником скаутов, — сказала я, — я задала бы тебе такую порку, о которой ты помнил бы целый год”. Он ответил мне в грубых и нахальных выражениях. Я сказала старшему Каину, что если он сам не может управлять мальчиками, то пусть передаст их тому, у кого это лучше получится.

— Дорогая моя, да, — торопливо ответил ректор, — иногда они ведут себя как юные варвары. Что ж, рояль, конечно, — это не единственная собственность общества. Он был подарен приходу. Но я предложил, раз они часто им пользуются, выделить некоторую сумму из той, что наберётся в результате этого мероприятия, в фонд покупки нового рояля, а не отдавать все деньги в общий фонд общества. Я не знаю, что все вы об этом думаете.

— Сколько будет стоить новый рояль? — спросил доктор Темплетт.

— В Грейт-Чиппинге сейчас есть очень хороший инструмент, — сказал ректор. — Он стоит пятьдесят долларов.

— Мы можем надеяться заработать такую сумму нашим представлением? — спросила Дина.

— Послушайте, что я скажу, — произнёс эсквайр. — Я покрою разницу. Похоже, рояль — это дело Пен Куко.

Раздался всеобщий одобрительный шёпот.

— Это чертовски здорово, эсквайр, — сказал доктор Темплетт. — Вы очень великодушны.

— Это действительно очень хорошо, — согласился ректор.

Мисс Прентайс, хотя и сидела не двигаясь, была явно горда собой. Генри заметил, как мисс Кампанула посмотрела на свою подругу, и был потрясён необычайно злобным блеском её глаз. Он подумал: “Она завидует Элеоноре, потому что на ту падает отсвет благородного поступка моего отца”. В этот момент он ясно осознал, какую на самом деле глубокую неприязнь испытывали друг к другу эти две стареющие леди.

— Может быть, — сказал ректор, — мы проведём формальное голосование?

Они проголосовали. Ректор поспешил перейти к следующему вопросу. Представление в приходском клубе было решено организовать ровно через три недели. Мисс Прентайс, которая стала секретарём собрания благодаря тому, что сидела справа от ректора, постоянно что-то записывала. Но каждый знал, что они едва ли приблизились к главной теме этой встречи. То, что мисс Прентайс назвала “характером нашего маленького представления”, все ещё не получило более чёткого определения. То и дело кто-нибудь украдкой бросал взгляд на небольшую стопку современных пьес перед Диной и на более увесистую пачку старых французских театральных изданий перед мисс Прентайс. И пока шло обсуждение сроков и стоимости билетов, тайные мысли не давали покоя каждому из присутствующих.

* * *

Ректор подумал: “Я не могу поверить, что Темплетт способен на такое. Врач, у которого больна жена! Кроме того, у него есть ещё и профессиональное положение. Но что заставило его привести её сюда? Он должен был понимать, какую реакцию это вызовет. Как бы я хотел, чтобы мисс Кампанула не смотрела на меня так. Она опять хочет встретиться со мной наедине. Зачем только я сказал, что исповедь признается Церковью? Но что я мог сделать? Я не хочу, чтобы она исповедовалась. Я не хочу, чтобы у меня складывалось впечатление, будто она и мисс Прентайс используют исповедь как средство очернить друг друга. Шесть ролей и семь человек. О, Боже!"

Эсквайр подумал: “Элеонора абсолютно права, я хорошо играл в «Ici on Parle Francais»104 . Интересно все-таки, как естественно некоторые ведут себя на сцене. Хотя если Дина и Генри попытаются предложить одну из этих современных пьес, похоже, для меня там вряд ли найдётся подходящая роль. Я хотел бы сыграть того не-слишком-молодого джентльмена из комедии Мари Темпест. Миссис Росс могла бы исполнить роль Мари Темпест. Элеонора и старая Идрис ни за что этого не допустят. Интересно, правда ли, что из-за грима актёры на сцене не целуются по-настоящему? Однако во время репетиций… Интересно, правда ли все то, что говорят о докторе Темплетте и миссис Росс? Я чувствую себя молодым, как никогда. Черт, как же мне быть с Генри и Диной Коупленд? Дина — симпатичная девушка. И с характером. Современная. Если бы только Коупленды были немного побогаче, не возникло бы никаких проблем. Полагаю, они будут обсуждать меня. Генри, конечно, скажет что-нибудь умное. Будь проклята Элеонора! Придержи она свой язычок — мне бы теперь не пришлось разбираться с этим делом. Шесть ролей и семеро актёров. В конце концов, почему бы ей тоже не принять участия? Пожалуй, Темплетт захотел бы сыграть этого очаровательного не-слишком-молодого человека, а для меня тогда останется лишь тот смешной, несчастный, трясущийся старикашка”.

Элеонора Прентайс подумала: “Если я позабочусь о том, чтобы все уладить, это будет выглядеть, будто Идрис создаёт всю эту суету, и он подумает, что ей не хватает милосердия. Шесть ролей и семь человек. Идрис настроена любой ценой остановить эту мадам Росс. Я вижу, как она раздражена, и вот-вот произойдёт её очередная вспышка. Это все к лучшему. В следующем месяце мне исполнится сорок девять лет. Идрис уже больше, чем сорок девять. Дине следовало бы работать в приходе. Хотела бы я знать, что там происходит между актёрами и актрисами. Все эти переодевания за сценой и разъезды по разным городам. Если бы я могла выяснить, что Дина… Если бы я вышла замуж, Джоуслин определил бы мне месячное содержание. Нет, вы только посмотрите, как эта женщина и Темплетт смотрят друг на друга! А Дина и Генри! Я не вынесу этого. Просто не смогу вытерпеть! Главное — не показать, как меня это задевает. Я хочу взглянуть на него, но я не должна этого делать. Наверное, Генри наблюдает за мной. Генри все знает. Приходский священник должен быть женат. У него голова ангела. Нет. Не ангела. Греческого бога. Упасть ниц перед Твоим троном и лежать и смотреть на Тебя. О, Боже, сделай так, чтобы он меня полюбил!"

Генри подумал: “Завтра утром, если будет хорошая погода, я встречусь с Диной за Клаудифолдом и скажу ей, что люблю её. Почему Темплетт не должен был приглашать Селию Росс в пьесу? Черт с ними, с этими шестью ролями и семерыми актёрами. Надо найти новую пьесу. Я влюблён впервые в жизни. Я пересёк границу незнакомой страны, и этот момент никогда больше не повторится. Завтра утром, если будет хорошая погода, мы с Диной будем вдвоём на холмах за Клаудифолдом”.

Дина подумала: “Завтра утром, если будет хорошая погода, Генри будет ждать меня за Клаудифолдом, и я думаю, что он будет говорить мне о своей любви. И в целом мире не будет никого, кроме нас с Генри”.

Темплетт подумал: “Мне следует быть осторожным. Пожалуй, это было безумием с моей стороны — предлагать ей прийти, но после того, как она сказала, что страстно желает играть на сцене, мне ничего другого не оставалось. Если эти две голодные старые девы вцепятся в нас своими зубами, моей врачебной практике придёт конец. Боже, как бы я хотел быть другим! Боже, как бы я хотел, чтобы моя жена была здорова! Хотя, возможно, это ничего бы не изменило. Селия целиком завладела мной. Это как инфекция. И я поражён ею до мозга костей”.

Селия Росс подумала: “Пока все хорошо. Итак, я здесь. С эсквайром мне будет несложно справиться. Он уже и так не отрывает от меня глаз. Мальчик влюблён в девочку, но он все-таки мужчина, и я думаю, что он будет великодушен. Он неглуп, однако, и могу предположить, что я ему уже понравилась. Он очень привлекателен, у него такие сверкающие серые глаза и светлые ресницы. Вот было бы забавно отбить его у неё. Сомневаюсь, смогу ли. Он уже вышел из того возраста, когда они влюбляются в женщин гораздо старше их самих. Я чувствую себя равной им всем. Как же было смешно, когда мы с Билли вошли и увидели этих двух засохших старых дев с выпученными глазами! Они знают, что им не справиться с моим здравым смыслом и решительностью. Они обе пытаются сейчас увидеть, касается ли рука Билли моих плеч. Кампанула смотрит открыто, а «бедная родственница» только поглядывает искоса. Сейчас я немного откинусь назад. Вот так! Теперь можете смотреть. Какая досада, что мы должны соблюдать осторожность из-за профессиональной репутации Билли. Как бы я хотела показать им всем, что он мой. Я никогда ничего подобного не испытывала ни к одному мужчине. Никогда. Как будто мы растворились друг в друге. Мне кажется, это любовь. Я не хочу, чтобы он играл в этой пьесе без меня. У него может быть любовная сцена с девушкой. Я не вынесу этого. Семь человек и шесть ролей. Ну!"

Идрис Кампанула подумала: “Если бы правила приличия позволяли, я схватила бы своими руками эту бледно-жёлтую распутницу и вытрясла бы из неё всю душу. Низкое, наглое бесстыдство! Вломиться в Пен Куко — без приглашения — в сопровождении этого человека! Я всегда подозревала, что доктор Темплетт способен на такое. Если бы Элеонора была хоть немного смышлёней, она запретила бы им приходить в этот дом. Сидеть на ручке её кресла! Чудесное оправдание! Он почти обнял её. Я буду смотреть прямо на них и дам понять, что я о ней думаю. Вот! Она улыбается. Она знает, и ей наплевать. Это все равно что грешить с ним у всех на виду. Ректор не может этого так оставить. Я считаю оскорблением посадить меня за один стол с ними. Все против меня. У меня нет друзей. Им нужны только мои деньги. Элеонора не лучше остальных. Она старалась настроить ректора против меня. Она завидует мне. Это была моя идея поставить пьесу, а сейчас она ведёт себя так, будто все придумала сама. Надо предупредить ректора. Я попрошу его исповедовать меня в пятницу. Я признаюсь ему в своих недобрых мыслях об Элеоноре Прентайс, и прежде чем он, остановит меня, я перескажу их ему, и тогда, возможно, он начнёт понимать, что собой представляет Элеонора. Затем я скажу, что была немилосердна по отношению к миссис Росс и доктору Темплетту. Я скажу ему, что я человек прямой и предпочитаю смотреть фактам в лицо. Он должен предпочесть меня Элеоноре. Мне следовало бы выйти замуж. С моими способностями, моими деньгами и моими мозгами я могла бы иметь успех. Я бы привела в порядок приход и избавилась от этой нахальной старой горничной. Дина могла бы вернуться на сцену, как только ей этого захочется, или, если Элеонора говорит правду, они с Генри Джернигэмом смогут пожениться. Элеонора не будет слишком об этом беспокоиться. Она будет царапаться и кусаться, чтобы не позволить какой-либо другой женщине стать хозяйкой Пен Куко. Я поддержу Элеонору в том, что касается доктора Темплетта и его вульгарной маленькой подружки, но если она попытается встать между мной и Уолтером Коуплендом, она об этом пожалеет. Ну а теперь я буду говорить”.

И, резко положив свою большую уродливую руку на стол, она произнесла:

— Можно мне сказать?

— Конечно. Пожалуйста, — проговорил Коупленд, немного нервничая.

— Как секретарь, — громко начала мисс Кампанула, — я обсуждала этот вопрос отдельно с каждым членом Молодёжного общества. Они планируют своё собственное представление немного позже, и им бы очень хотелось, чтобы это небольшое представление было организовано нами. Человек пять-шесть, сказали они, кто по-настоящему интересуется обществом. Они назвали, конечно, вас, ректор, и эсквайра как покровителя, и тебя, Элеонора, как президента. Они надеются, что Дина не посчитает эту скромную сцену недостойной себя и украсит собой наше маленькое представление. И ты. Генри, — о тебе упомянули особо.

— Спасибо, — торжественно произнёс Генри. Мисс Кампанула метнула на Генри подозрительный взгляд и продолжала дальше:

— Пожалуй, они думают, что не отказались бы увидеть среди всех перечисленных и меня. Конечно, я не претендую на то, что у меня есть талант…

— Конечно, ты должна принять участие, Идрис, — сказала мисс Прентайс. — Мы зависим от тебя.

— Спасибо, Элеонора, — отозвалась мисс Кампанула, и между двумя леди вспыхнул слабый огонёк симпатии.

— Итак, вас будет пятеро, не так ли? — нежным голосом спросила мисс Прентайс.

— Пятеро, — сказала мисс Кампанула.

— Шестеро, вместе с доктором Темплеттом, — уточнил Генри.

— Мы были бы очень рады включить в нашу маленькую труппу доктора Темплетта, — присоединилась к Генри мисс Прентайс, причём её неприязнь к миссис Росс сквозила буквально в каждом слоге.

— Ну что ж, когда дело дойдёт до репетиций, врач с обширной практикой причинит вам некоторые неудобства, — сказал доктор Темплетт. — Меня могут срочно вызвать в любой момент. Однако если вы не против рискнуть, я хотел бы попробовать.

— Конечно же, мы рискнём, — ответил ректор. После всеобщего одобрительного шёпота на мгновение установилась мёртвая тишина. Ректор собрался с духом, посмотрел на дочь, которая ободряюще кивнула ему, и произнёс:

— Теперь, прежде чем обсуждать дальше количество участников, мы должны решить, в какой форме будет проходить наше представление. Если это большая пьеса, очень многое зависит от выбранного отрывка. Есть ли у кого-нибудь предложения? "

— Я голосую за пьесу, — сказала мисс Кампанула, — и полагаю, что “Простушка Сьюзан” вполне подойдёт.

— Я готова поддержать это предложение, — сказала мисс Прентайс.

— Что это за пьеса? — спросил доктор Темплетт. — Я о ней ничего не слышал. Она современная?

— Я полагаю, она была написана в одно время с “Гамлетом”, — сказала Дина.

Генри и доктор Темплетт расхохотались. Мисс Кампанула выпрямилась, покраснела и произнесла:

— Осмелюсь заметить. Дина, что от этого она ничуть не пострадала.

— Она такая весёлая, — сказала мисс Прентайс. — Ты ведь помнишь её, Джоуслин? Там есть сцена, где лорд Сильвестр притворяется, будто он — его собственный портной, и делает предложение леди Мод, считая её горничной. Такая оригинальная и смешная пьеса.

— Многие поколения зрителей бились от неё в конвульсиях от смеха, — согласился Генри.

— Генри… — с укоризной произнёс эсквайр.

— Извини, отец. Но, честно говоря, как драматическое произведение…

— “Простушка Сьюзан”, — с горячностью сказала мисс Кампанула, — может показаться старомодной, потому что в ней нет отвратительных намёков. Она кажется смешной, потому что в ней нет ни грамма вульгарности, чего нельзя сказать о большинстве ваших современных комедий.

— Как далеко заходит лорд Сильвестр… — начала Дина.

— Дина! — тихо сказал ректор.

— Хорошо, папа. Извините. Я только…

— Сколько лет лорду Сильвестру? — внезапно прервал её эсквайр.

— О, примерно сорок пять или пятьдесят, — прошептала мисс Прентайс.

— А почему нам не взять пьесу “Личный секретарь”? — спросил Генри.

— Я никогда не считала эту пьесу интересной, — сказала мисс Прентайс. — Хотя, возможно, я сужу предвзято.

И она почтительно улыбнулась ректору.

— Я согласна, — сказала мисс Кампанула. — Я всегда считала, что автор “Личного секретаря” отличается полным отсутствием вкуса. Возможно, я старомодна, но я не люблю шуток о грязном бельё.

— Мне кажется, в “Личном секретаре” нет ничего обидного ни для кого из нас, — робко проговорил ректор. — Но не отвлекаемся ли мы от темы? Мисс Кампанула предложила пьесу “Простушка Сьюзан”. Мисс Прентайс поддержала её. У кого-нибудь есть ещё предложения?

— Да, — раздался голос Селии Росс, — у меня есть.

Глава 3

ОНИ ВЫБИРАЮТ ПЬЕСУ

Если бы миссис Росс вынула из своей сумочки тикающую бомбу и положила её на стол, едва ли это произвело бы более сильный эффект. Хотя то, что она действительно достала из сумочки, было всего-навсего маленькой зеленой книжкой. Семь пар глаз не отрываясь следили за каждым движением её тонких пальцев с пурпурными ногтями. Семь пар глаз смотрели как заворожённые на чёрные буквы на обложке книги. Миссис Росс положила руки на книгу и обратилась к собранию:

— Я очень надеюсь, что вы все простите меня за то, что я осмелюсь внести своё предложение, — сказала она, — но оно является результатом довольно странного совпадения. Я ничего не знала о вашем собрании, пока доктор Темплетт не зашёл ко мне сегодня днём. Так случилось, что я как раз читала эту пьесу, и когда он появился, первое, что я сказала, было следующее:

“Когда-нибудь мы обязательно должны это поставить”. Правда, Билли? Я имею в виду, что это просто чудесная вещь. Все время, пока я читала, я не переставала думать о том, как прекрасно было бы, если б кто-то из вас сделал это с помощью одного из местных благотворительных обществ. В этой пьесе есть две роли, которые идеально подошли бы для мисс Прентайс и мисс Кампанула. Это — графиня и её сестра. Сцена, в которой обе они участвуют вместе с генералом Тальботом, — одна из лучших в пьесе. Трудно придумать что-то более забавное, и вы, господин Джернигэм, были бы великолепны в роли генерала.

Она замолчала и посмотрела на эсквайра. Никто не проронил ни слова, только мисс Кампанула облизала губы. Селия Росс, широко улыбаясь, подождала несколько мгновений, а затем продолжила:

— Конечно, я не предполагала, что вы уже выбрали пьесу. И, естественно, я и не подумала бы прийти сюда, если бы знала об этом. Во всем виноват вот этот человек. — И она дружески ткнула доктора Темплетта локтем. — Он силой затащил меня сюда. Я должна была извиниться и тут же уйти, но я не могла удержаться, чтобы не рассказать вам о моей находке.

Она ещё шире распахнула глаза и посмотрела на ректора.

— Может быть, если я оставлю её вам, господин Коупленд, собрание захочет взглянуть на неё, прежде чем решить окончательно. Прошу вас, не думайте, что я тоже хочу получить роль или что-нибудь замышляю. Я это делаю только потому, что это очень хорошая пьеса и мне было бы приятно предложить её вам.

— Вы очень добры, — сказал ректор.

— Об этом нет и речи. Я ужасная эгоистка. Я просто жду не дождусь, когда вы начнёте её ставить, и втайне надеюсь, что никто из вас не сможет отказаться. Очень трудно найти современную пьесу, в которой не было бы ничего оскорбительного, — продолжала миссис Росс, и ей удавалось говорить довольно искренне, — но это действительно очаровательная вещь.

— Но что же это за пьеса? — спросил Генри, напрасно стараясь вытянуть шею, чтобы прочитать название.

— “Витрины” Джэкоба Ханта.

— Господи! — воскликнула Дина. — Конечно! Я абсолютно не подумала об этом. Это как раз то, что нужно.

— Вы читали это? — спросила миссис Росс, дружелюбно глядя на Дину.

— Я видела лондонскую постановку, — ответила Дина. — Вы абсолютно правы, это было бы великолепно. Но как быть с авторским гонораром? Хант берет очень дорого за любительские постановки, а нам он может вообще отказать в этом праве.

— Я как раз подумала об этом, — сказала миссис Росс. — Если вы решите ставить эту пьесу, я возьму на себя заботы о гонораре, если, конечно, вы мне позволите.

Опять наступила тишина, которую через несколько мгновений прервал ректор.

— Это с вашей стороны очень великодушно, — сказал он.

— Нет, честно, нет. Я же говорила, что жду не дождусь, чтобы увидеть, как вы её поставите.

— Сколько в ней персонажей? — внезапно спросил эсквайр.

— Дайте подумать… Кажется, шестеро. Она раскрыла книгу и начала считать на пальцах, картинно поводя рукой в воздухе.

— Пять, шесть — нет, похоже, что их семеро! Как глупо было ошибиться.

— Ха! — произнесла мисс Кампанула.

— Но я уверена, что вы сможете найти седьмого участника. Как насчёт кого-нибудь из Мортона?

— А как насчёт вас? — спросил доктор Темплетт.

— Нет, нет! — быстро проговорила миссис Росс. — Я совсем сюда не подхожу. Не говорите глупостей.

— Это чертовски хорошая пьеса, — сказал Генри. — Я тоже видел лондонскую постановку. Дина. Ты думаешь, мы справимся?

— Почему бы и нет? Мы отрепетируем все сцены. А эти три персонажа действительно великолепны.

— Это какие? — спросил эсквайр.

— Генерал, графиня и её сестра, — ответила миссис Росс.

— Они появляются на сцене только во втором акте, — продолжала Дина, — но с этого момента все шоу держится именно на них.

— Можно мне взглянуть на пьесу? — спросил эсквайр.

Миссис Росс открыла книгу и передала ему.

— Прочтите начало акта, — сказала она, — а затем отправляйтесь на сорок восьмую страницу.

— Могу я сказать несколько слов? — громко спросила мисс Кампанула.

— Пожалуйста! — торопливо отозвался ректор. — Прошу вас. Всех призываю к порядку!

* * *

Мисс Кампанула схватилась своей огромной рукой за край стола и начала говорить очень обстоятельно. Она сказала, что не знает, как себя чувствуют остальные, но что она очень озадачена. Она очень удивлена, что такие известные авторитеты, как Дина, Генри и миссис Росс, считают, что бедная деревня Пен Куко способна поставить современную пьесу, получившую столь высокую оценку. Она подумала, что, может быть, эта замечательная пьеса будет слишком заумной для бедного Пен Куко и Молодёжного общества. Она спросила у собравшихся, не думают ли они, что слишком большие амбиции могут стать причиной не менее крупных ошибок.

— Я должна признаться, — сказала она с сердитым смешком, — что у меня в голове был гораздо более простой план. Я не предлагала забредать в такие заоблачные дали и не считаю, что мы изберём правильный путь, поставив себя в глупое положение. А это именно так.

— Но, мисс Кампанула, — возразила Дина, — ошибочно полагать, будто из-за того, что актёры не очень опытные, они будут лучше смотреться в плохой пьесе, чем в хорошей.

— Мне жаль, что вы считаете “Простушку Сьюзан” плохой пьесой. Дина, — тихим голосом заметила мисс Прентайс.

— Что ж, я считаю её очень старомодной и, пожалуй, довольно глупой, — упорствовала Дина.

Мисс Прентайс засмеялась раскатистым смехом, и вместе с ней засмеялась мисс Кампанула.

— Я согласен с Диной, — быстро произнёс Генри.

— Я полагаю, не все мы читали обе пьесы, — намекнул ректор.

— Я читал “Витрины”, — сказал доктор Темплетт. — И считаю, это лучшее, что мы можем найти.

— Похоже, Элеонора, мы в меньшинстве, — скрипучим голосом произнесла мисс Кампанула.

Мисс Прентайс опять засмеялась. Ко всеобщему удивлению, то же самое сделал эсквайр. При этом он громко хрюкал, как от удушья. Все повернулись и посмотрели на него. По его щекам текли слезы, и он рассеянно вытирал их тыльной стороной ладони. Его плечи сотрясались, брови подскочили вверх в экстазе веселья, а щеки пылали. Он был с головой погружён во второй акт пьесы миссис Росс.

— О, Господи! — произнёс он. — Как это смешно!

— Джоуслин! — крикнула мисс Прентайс.

— А? — сказал эсквайр и перевернул страничку. Он прочёл ещё с полдюжины страниц и только после этого положил книгу на стол, все ещё находясь во власти охватившего его необузданного веселья.

— Джоуслин! — повторила мисс Прентайс. — Ну в самом деле!

— Что? — с трудом выдохнул эсквайр. — А? Отлично, я готов. Чертовски здорово! Когда мы начинаем?

— Привет! — сказал Генри. — Осторожно, отец! Собрание ещё не выбрало пьесу.

— Что ж, тогда лучше нам выбрать эту, — сказал эсквайр и наклонился к Селии Росс. — Когда он начинает ей говорить, что у него есть подвязка, — произнёс он, — а она думает, что он говорит совсем о другом! И потом, когда она говорит, что “нет” не будет считать ответом. О, Боже!

— Это великолепно, не так ли? — согласилась миссис Росс.

И неожиданно она, Генри и Дина громко рассмеялись, вспомнив эту сцену, и несколько минут с удовольствием вспоминали изысканные шутки и остроты из второго акта пьесы. Ректор слушал их, нервно улыбаясь, мисс Прентайс и мисс Кампанула сидели с крепко сжатыми губами. Наконец эсквайр окинул присутствующих затуманенным взором и спросил, чего все ждут.

— Я предлагаю поставить пьесу “Витрины”, — сказал он. — Так, кажется, положено говорить на собраниях?

— Поддерживаю, — согласился доктор Темплетт.

— Возможно, я ошибаюсь, — сказала мисс Кампанула, — но у меня сложилось впечатление, что моё предложение, поддержанное мисс Прентайс, прозвучало немного раньше.

Ректор был вынужден поставить предложение на голосование.

— Мисс Кампанула было внесено предложение, поддержанное мисс Прентайс: выбрать для постановки пьесу “Простушка Сьюзан”, — проговорил он довольно грустным голосом. — Кто за?

— Я, — одновременно сказали мисс Прентайс и мисс Кампанула.

— Кто против?

Все остальные были против.

— Спасибо, — проворчала мисс Кампанула. — Благодарю. Теперь ситуация нам ясна.

— Подождите, пока не начнёте учить свои роли, — весело проговорил Джоуслин, — и тогда вы обо всем на свете забудете. У нас троих очень длинные роли, так ведь? — продолжал он, листая страницы. — Полагаю, Элеонора сыграет графиню, а мисс Кампанула будет миссис Синг, или.., как её там… Гертруда! Какая отличная идея!

— Это была моя идея, — сказала миссис Росс.

— Если мне позволено выразить своё мнение, — опять заговорила мисс Кампанула, — то я хочу его высказать, но может оказаться, что не все его поддержат.

— Пожалуй, Джернигэм, тебе бы следовало внести своё предложение, — сказал ректор.

Предложение эсквайра было, конечно же, принято. При этом мисс Кампанула и мисс Прентайс не проронили ни слова. Обе дамы пребывали в напряжённом смятении. Обе кипели от оскорбления, нанесённого “Простушке Сьюзан”, каждая страстно желала встать и, веско сказав несколько слов, гордо удалиться с собрания. Но каждая сдерживала себя разумным нежеланием “отрезать себе нос, лишь желая досадить лицу”. Было очевидно, что будет ставиться пьеса “Витрины”, независимо от того, останутся они или покинут собрание. Если только все остальные не были бесстыдными обманщиками, похоже, что в пьесе на самом деле были две выдающиеся роли, которые у них легко могли перехватить. Они тихо вздыхали, прихорашивались и тайно наблюдали друг за другом.

* * *

Тем временем с энтузиазмом, свойственным всем Джернигэмам в осуществлении новых проектов, Джоуслин и его сын принялись распределять роли. Почти сто лет назад произошло то, что Элеонора, будучи загнана в тупик, назвала “инцидентом” в семейной истории. В ту пору тогдашняя миссис Джернигэм была простоватая неумная женщина, и к тому же бездетная. Её Джоуслин, четвёртый по счёту в роду, кто носил это имя, открыто жил с одной очень красивой актрисой. Ему удалось заставить всех вокруг притворяться, что его сын от актрисы был его законным отпрыском, и одурачить свою жену, которая воспитывала мальчика как своего собственного. В результате такого бесстыдства в крови Джернигэмов появилась страсть к театру и стала передаваться от поколения к поколению. Как будто прелестная актриса наложила немного румян на лица на семейных портретах. Джоуслин и Генри играли в Драматическом обществе Оксфордского университета. Они оба умели двигаться на сцене так, будто выросли в театре, и инстинктивно старались навести мосты через пропасть, отделяющую сцену от первого ряда партера. Джоуслин преувеличивал свой актёрский талант, а Генри, наоборот, до конца не осознавал своих способностей. Даже мисс Прентайс, мать которой была из рода Джернигэмов, досталась капля актёрской крови. Хотя она ничего не знала о театре, с недоверием и неприязнью относилась к понятию “сцена”, считая, что это недостойное поприще для порядочного человека, и абсолютно не могла оценить достоинств той или иной пьесы, она прекрасно смотрелась в любительских театральных постановках и к тому же очень их любила. Сейчас она знала, что Идрис Кампанула ожидала от неё отказа от участия в пьесе “Витрины”, и она сама наполовину была склонна к этому. “Как! — подумала она. — Пренебречь моей пьесой ради того, чтобы принять предложение этой женщины! Сидеть и смотреть, как они делят роли!” Но обдумывая слова, которыми она объявит о своей отставке, она представила, как леди Эпплбай из Мортон Грендж соглашается на роль, о которой с таким восторгом отзывался Джоуслин. И что ещё хуже, ректор будет считать саму Элеонору немилосердной. Это было самым сильным доводом. Она дождалась паузы в общей беседе, центром которой был Джоуслин, и обратилась к ректору.

— Могу я тоже кое-что сказать? — спросила она.

— Да, да, конечно, — ответил Коупленд. — Прошу всеобщего внимания. Пожалуйста!

— Я хочу сказать, — начала мисс Прентайс, избегая взгляда своей подруги, — что, надеюсь, никто не думает, что я разочарована или обижена из-за моей пьесы. Я полагаю, она, действительно, достаточно старомодна, и мне приятно сознавать, что вы нашли другую, более подходящую. Если я могу вам чем-нибудь помочь, буду очень рада.

Она, ликуя, поймала сияющую улыбку ректора и, тоже улыбаясь, отразила свирепый взгляд Идрис Кампанула. Затем она встретилась глазами с Селией Росс и поняла, что эта женщина её раскусила.

— Это просто великолепно, — воскликнул Коупленд. — Я думаю, все ожидали от мисс Прентайс подобного великодушия, но от этого мы не стали ей менее признательны.

И добавил смущённо:

— Это был очень грациозный жест.

Мисс Прентайс была явно довольна собой, несмотря на сердитый взгляд мисс Кампанула. Остальные, смутно осознавая, что от них требуется, сделали короткие одобрительные замечания.

— А теперь давайте распределять роли, — сказал доктор Темплетт.

* * *

Без сомнения, пьеса идеально подходила. Все роли, за исключением одной, прекрасно распределились. Эсквайру выпало играть генерала, мисс Прентайс — графиню, мисс Кампанула, которую все очень боялись, была предложена роль миссис Арбутнот, одна из лучших в пьесе. В ответ на это предложение она произнесла с мрачным видом:

— Как знать? Очевидно, мне нечего говорить.

— Но ты ведь скажешь, Идрис? — прошептала мисс Прентайс.

— Только одно, — продолжила мисс Кампанула. — Ждать и смотреть.

Она коротко засмеялась, и ректор торопливо вписал её имя напротив имени персонажа. Дине и Генри достались роли молодых влюблённых, а доктор Темплетт сказал, что он будет играть французского посла. Он начал читать некоторые фразы на ломаном английском. Осталась роль Элен, загадочной леди, лишившейся памяти, которая внезапно к ней возвращается в середине первого акта во время деревенского праздника.

— Селия, само собой разумеется, что ты должна быть Элен, — сказал доктор Темплетт.

— Нет-нет, — ответила миссис Росс, — я вовсе не это имела в виду. Билли, успокойся, или все подумают, что мною двигали скрытые мотивы.

Именно так все, кроме, возможно, эсквайра, и подумали. Но даже мисс Кампанула не осмелилась высказать это вслух. Согласившись с предложением миссис Росс, собранию ничего не оставалось делать, как предложить ей роль, которая по количеству слов была не очень длинной. Возможно, пока только Дина отдавала себе отчёт, как хороша была эта роль. Миссис Росс запротестовала:

— Вы уверены, что хотите моего участия? Сказав это, она бросила косой взгляд на эсквайра. Джоуслин, который уже просмотрел пьесу и обнаружил, что у генерала есть любовная сцена с Элен, с горячностью заявил, что все они очень хотят её участия в пьесе. Генри и Дина, думая о своих собственных любовных сценах, согласились, и ректор, соблюдая формальность, спросил миссис Росс, будет ли она исполнять эту роль. Она согласилась с самым невиннейшим видом. Мисс Прентайс удалось удержать на лице любезную улыбку, и даже по мисс Кампанула нельзя было определить, как она к этому отнеслась. Ректор надел очки и начал зачитывать свои записи.

— Итак, — начал он громким голосом, — мы предлагаем представить эту пьесу в ратуше, в субботу, двадцать седьмого, ровно через три недели. Выручка пойдёт в фонд покупки рояля, а недостающая сумма будет великодушно дополнена господином Джоуслином Джернигэмом. Комитет и Молодёжное общество должны организовать продажу билетов и они же являются ответственными за.., как это правильно назвать, Дина?

— Оформление фасада, папа.

— Правильно, за оформление фасада. Как вы думаете, мисс Кампанула, мы можем поручить это вашим подопечным? Я знаю, что вы можете за них ответить.

— Мой дорогой человек, — ответила мисс Кампанула, — я не могу отвечать за поведение тридцати деревенских увальней и девиц, но обычно они делают все, что я им говорю. Ха!

Все вежливо посмеялись.

— Моя подруга, — продолжала мисс Кампанула с мрачной улыбкой, — моя подруга мисс Прентайс является президентом. Я не сомневаюсь, что если они не обратят внимания на мои слова, то уж для неё они сделают все, что угодно.

— Идрис, дорогая, — прошептала мисс Прентайс.

— Кто будет постановщиком пьесы? — спросил Генри. — Я считаю, должна быть Дина. Она среди нас единственный профессионал.

— Правильно! — сказали доктор Темплетт, Селия Росс и эсквайр.

Мисс Прентайс добавила что-то похожее на “да, конечно”.

Мисс Кампанула промолчала.

Дина смущённо улыбнулась и опустила голову. Её выбрали постановщиком. Дина кивком поблагодарила за оказанную ей честь — с очень серьёзным видом — и назначила первую репетицию на вторник, девятое ноября.

— К тому времени я буду иметь отпечатанные роли, — объяснила она. — Я уверена, что Глэдис Райт сделает это. Она учится машинописи и хочет побольше упражняться. Я дам ей задание правильно расставить реплики. Мы устроим чтение, и если останется время, построим мизансцены для первого акта.

— Моя милая, — сказала мисс Прентайс, — это звучит очень пугающе. Я боюсь, Дина, дорогая, тебе покажется, что мы все делаем слишком непрофессионально.

— Нет-нет! — весело закричала Дина. — Я знаю, что все будет великолепно.

Она неуверенно посмотрела на своего отца и добавила:

— Я хотела бы поблагодарить вас всех за то, что вы выбрали меня постановщиком. Я надеюсь, что справлюсь.

— Ну что ж, ты же знаешь об этом гораздо больше, чем любой из нас, — довольно резко проговорила Селия Росс.

Но почему-то Дина не очень хотела открыто принять миссис Росс в союзницы. Она чувствовала в душе неприязнь к ней, и это открытие удивило и смутило её. Она считала себя мятежницей. И как мятежница она должна была одобрить Селию Росс. Для Дины мисс Прентайс и мисс Кампанула были олицетворением всего посредственного, глупого и допотопного. Селия Росс намеренно дала бой этим двум леди и выиграла первый раунд. Тогда почему Дина в глубине души не считала её своей союзницей? Она предположила, что, возможно, по-своему не любит эту женщину и не доверяет ей. Это чувство было инстинктивным, и оно расстроило и озадачило её. Как будто кто-то невидимый запрещал ей идти навстречу новой дружбе. Она не нашла в себе сил изобразить на лице дружелюбную улыбку, почувствовала, что краснеет от смущения, и быстро проговорила:

— Как нам быть с музыкой? Нам понадобится увертюра и антракт.

И этим сказанным Диной словам суждено было стать отправной точкой того события, которое вскоре поглотило Пен Куко и превратило изящную комедию в странную, постыдную драму.

Глава 4

О МУЗЫКЕ

Как только Дина произнесла эти роковые слова, каждый из тех, кто находился в этот момент за столом в кабинете Пен Куко, подумал о прелюдии Рахманинова до диез минор, и у всех, за исключением мисс Кампанула, душа ушла в пятки. Потому что эта прелюдия была “фирменным блюдом” мисс Кампанула. В Пен Куко она пользовалась исключительным правом исполнять это произведение. Она играла его на всех церковных мероприятиях, она играла его во время званых обедов у себя дома, она играла его и в других домах, если хозяйка оказывалась достаточно храброй женщиной. Когда бы в Пен Куко ни возникал вопрос об исполнении музыкального произведения, мисс Кампанула всегда предлагала свои услуги и в очередной раз раздавались три торжественных начальных аккорда: “Бом. Бом! БОМ!” Ступня мисс Кампанула опускалась на левую педаль, и за этим следовали яростные музыкальные конвульсии. Она даже исполняла соло на органе, когда органист господин Витерс уехал в отпуск. Её сфотографировали сидящей за инструментом, с нотами произведения Рахманинова на пюпитре. Все её друзья получили на Рождество такие фотографии. Та, что получил ректор, была вставлена в рамку, и он не очень понимал, что должен с ней делать. Так было до тех пор, пока три года назад в Пен Куко не приехала Элеонора Прентайс. Но мисс Прентайс также принадлежала к тому поколению, которое гувернантки обучили игре на фортепьяно, и ей также хотелось, чтобы от неё ожидали исполнения какого-либо музыкального произведения. Её “piece de resistance”105 была “Венецианская сюита” Этельберта Невина, которую она играла с плохо скрываемой неуверенностью, и при этом аккорды аккомпанемента никогда не звучали синхронно со слащавыми нотами основной мелодии. Борьба между двумя леди обострялась на приходских праздниках, субботних службах в школе и на вечеринках, хотя внешне они демонстративно объединялись в осуждении радиопередач и притворялись, что их связывает именно музыка.

Поэтому, когда Дина с беспокойством спросила:

“Как нам быть с музыкой?” — обе мисс насторожились.

Мисс Прентайс сказала:

— Да, конечно. Не сможем ли мы как-нибудь между собой разобраться? Будет ведь гораздо приятнее, если мы сохраним наш маленький кружок, не так ли?

— Боюсь, что мой бедный разум находится в некотором смятении, — начала мисс Кампанула. — Похоже, что все решилось без предварительной подготовки. Если я ошибаюсь, вы должны меня поправить, но, насколько я поняла, некоторые персонажи этой восхитительной комедии.., кстати, это ведь комедия?

— Да, — сказал Генри.

— Благодарю. Так вот, насколько я поняла, некоторые персонажи появляются на сцене только во втором акте. Конечно, я не знаю, что это за персонажи, так как я ещё не видела пьесы.

Книгу тут же передали мисс Кампанула в сопровождении поспешных и невнятных извинений.

Мисс Кампанула сказала:

— О, спасибо. Не позволяйте мне быть такой эгоисткой. Я существо спокойное.

Когда мисс Кампанула игривым тоном называла себя словом “существо”, это обычно означало, что она не в духе.

Все, чуть ли не в один голос, сказали:

— Что вы, что вы! Пожалуйста, возьмите. Она с нарочитой медлительностью натянула на нос пенсне, раскрыла книгу и в наступившей мёртвой тишине начала её инспектировать. Сначала она прочла список действующих лиц, отмечая каждый персонаж своим большим костистым указательным пальцем, затем отрывала глаза от книги, чтобы найти того, кто будет исполнять эту роль. На лице её сохранялось прежнее угрожающее выражение. Затем она обратилась к первой странице пьесы. Все продолжали ждать. В тишине был слышен шелест переворачиваемых страниц. Генри начал приходить в отчаяние. Казалось, что они так и будут молча сидеть за столом, пока мисс Кампанула не дойдёт до конца пьесы. Он предложил Дине сигарету и сам закурил. Мисс Кампанула подняла глаза и не опускала их до тех пор, пока пламя от спички не погасло, и только после этого продолжила чтение. Она дошла до четвёртой страницы первого акта. Миссис Росс смотрела на доктора Темплетта, который что-то шептал, наклонившись к ней. Мисс Кампанула вновь подняла глаза и устремила пристальный взгляд на нарушителей. Эсквайр откашлялся и произнёс:

— Прочтите середину второго акта. Она начинается на странице сорок восемь. Забавнейшая вещь, давно я ничего подобного не встречал. Вы будете смеяться до слез.

Мисс Кампанула ничего не ответила, но перешла ко второму акту. Дина, Генри, доктор Темплетт и Джоуслин с тревожными улыбками на лицах ждали, когда же она проявит хоть какие-нибудь признаки веселья. Но губы её оставались крепко сжатыми, брови поднятыми, а взгляд подозрительным.

Наконец она оторвала глаза от книги.

— Я дошла до конца этой сцены, — сказала она. — Это и есть та самая смешная сцена?

— Вы не находите это смешным? — спросил эсквайр.

— Я пыталась выяснить, кто из действующих лиц был не задействован в ней, чтобы сыграть антракт, — холодно проговорила мисс Кампанула. — Я полагаю, что нашла то, что искала. Я полагаю, что персонаж под именем Арбутнот впервые появляется чуть ли не в середине второго акта.

— Кажется, кто-то говорил, что миссис Арбутнот и графиня появляются вместе? — спросила мисс Прентайс, не желая упускать возможность исполнить в антракте “Венецианскую сюиту”.

— Возможно, — сказала мисс Кампанула. — Насколько я понимаю, роль миссис Арбутнот предлагается исполнить мне?

— Если вы не против, — подхватил ректор. — А мы все очень надеемся, что вы не против.

— Я хотела бы, чтобы все меня правильно поняли. Пожалуй, я создаю много шума из ничего, но я человек, любящий во всем полную ясность. Я могу заключить — и если я ошибаюсь, вы меня должны исправить, — что, исполняя эту роль, я не создам никакой задержки, — при этом мисс Кампанула бросила игривый взгляд на ректора, — если возьму на себя немного больше и сама сяду за инструмент. Возможно, у вас другие планы. Возможно, вы хотите нанять господина Джо Хопкинса и его друзей из Грейт-Чиппинга, хотя, по-моему, в субботу вечером от них многого не добьёшься. И если у вас другие планы, тогда мне больше нечего сказать. Если нет, то комитет может мной располагать.

— Ну что ж, это самое замечательное предложение, — начал было бедный ректор. — Если мисс Кампанула, ..

— Можно мне? — мягко перебила его мисс Прентайс. — Я хотела бы сказать, что это действительно очень любезно со стороны нашей дорогой Идрис — предложить свои услуги, но мне также хотелось бы добавить, что мы слишком торопимся воспользоваться её великодушием. Ей придётся организовывать оформление зала, а затем учить большую роль. Мне кажется, что было бы эгоизмом с нашей стороны просить её играть на этом ужасном старом рояле. Теперь, когда покупка нового инструмента, как сказал мой кузен, является делом Пен Куко, думаю, я тоже могу внести свою посильную лепту и предложить бедной Идрис освободить её от этой не слишком приятной задачи. Если вы считаете что мои скромные усилия на что-то сгодятся, я буду очень рада сыграть увертюру и антракт.

— Ты очень внимательна, Элеонора, но я в состоянии…

— Конечно, Идрис, но в то же время… Они обе резко замолчали. Неприязнь, возникшая между этими двумя леди, была такой явной и такой сильной, что, почувствовав это, все остальные были просто ошеломлены. Ректор резким движением положил ладонь на стол, а затем, словно стыдясь этого жеста, который выдал его мысли, сжал руки и посмотрел прямо перед собой. Затем он сказал:

— Я думаю, этот вопрос можно решить позже. Обе женщины молча посмотрели на него.

— Я считаю, на этом мы можем закончить наше собрание, — произнёс господин Коупленд. — Благодарю всех присутствующих.

* * *

Собрание закончилось. Генри подошёл к Дине, которая придвинулась ближе к камину.

— Настоящая драка, — сказал он шёпотом.

— Ужасно! — согласилась Дина. — Трудно представить, что такое возможно, правда?

Они заговорщически улыбнулись друг другу, и когда все остальные столпились вокруг Дины и начали спрашивать её о том, когда они могут получить свои роли, как им надо будет одеваться и думает ли она, что все будет в порядке, они с Генри ничего не имели против. В этот момент для них не имело значения то, что они лишены возможности говорить друг с другом. Мысли обоих были устремлены к следующему утру, и сердца их трепетали от счастья. Они чувствовали себя не такими, как все остальные, их изолировала от других молодость и новизна чувств. Им показалось бы абсолютно невозможным, что их любовь была чем-то похожа на чувства, владевшие доктором Темплеттом и миссис Росс, или на то, что две стареющие леди испытывали к ректору. Они не поверили бы, что существует оборотная сторона любви и что в их собственных сердцах уже зарождаются противоречия и сомнения. Не догадывались они и о том, что больше никогда в жизни не повторится это состояние восхитительного ожидания, в котором они сейчас пребывали.

Мисс Прентайс и мисс Кампанула старательно избегали друг друга. Мисс Прентайс воспользовалась удобным случаем и загнала в угол господина Коупленда. Было слышно, как она предлагает ректору для службы в следующее воскресенье цветы из теплиц Пен Куко. Мисс Кампанула блокировала Джоуслина, рассказывая ему о том, какое чудовищное преступление совершили на её земельном участке местные гончие собаки. Доктор Темплетт, страстный любитель гончих, ввязался в полемику. Таким образом, миссис Росс осталась одна. Она стояла расслабившись, наклонив голову, с полуулыбкой на губах. Эсквайр посмотрел через плечо Идрис Кампанула и поймал эту полуулыбку.

— Не может такого быть, — сказал он рассеянно. — Я переговорю с Эпплбаем. С вашего позволения… Я только хочу…

И он ускользнул от мисс Кампанула и подошёл к миссис Росс. Она приветствовала эсквайра взглядом, от которого тот пришёл в полный восторг. Она смотрела на него горящими глазами и улыбалась так, как уже много лет ни одна женщина не улыбалась Джоуслину. И он ответил на это с подобающей галантностью. Он провёл рукой по усам, и его глаза тоже заблестели.

— Вы знаете, что вы очень волнующая женщина? — сказал Джоуслин.

— Что именно вы имеете в виду? — спросила миссис Росс.

Он был восхищён. Именно так должен начинаться разговор с хорошенькой женщиной. Забытые фразы сами слетали с языка, те самые игривые бессмысленные фразы, которые произносятся с самым значительным видом. Затем надо весело рассмеяться и дать ей понять, как чертовски остроумна она была.

— Я знаю, что у нас с вами вместе будет самая важная сцена, — сказал Джоуслин. — И я буду настаивать на отдельной репетиции.

— Не знаю, соглашусь ли я, — ответила Селия Росс.

— О, ну что вы, это абсолютно безопасно.

— А зачем?

— Затем, что вам предстоит быть очень очаровательной леди, утратившей память. Ха, ха, ха! Чертовски подходяще, вот что! — воскликнул Джоуслин, думая про себя, не была ли эта реплика слишком дерзкой.

Миссис Росс очень искренне засмеялась, а эсквайр с удовлетворённым видом оглядел комнату и неожиданно встретился с изумлённым взглядом своего сына.

“Пусть Генри посмотрит, — подумал он. — А то эти современные щенки понятия не имеют, как надо флиртовать с привлекательной женщиной”.

Но Генри смотрел на отца с язвительным блеском в глазах, в этом не было никакого сомнения, и эсквайр, слегка вздрогнув, опять повернулся к миссис Росс. Она все ещё плутовски улыбалась, ожидая продолжения разговора. Эсквайр подумал: “В любом случае, Генри уже все видел. Пусть знает, на что способен его отец”.

Затем к ним присоединился доктор Темплетт, которому тоже, наконец, удалось улизнуть от мисс Кампанула.

— Ну что ж, Селия, — сказал он, — если ты готова, я, пожалуй, отвёз бы тебя домой.

“Ему не нравится, что я с ней разговариваю! — с восторгом победителя подумал эсквайр. — Ревность маленького человека”.

Когда миссис Росс молча протянула ему руку, он медленно пожал её.

— Au revoir106 , — сказал он. — Это был ваш первый визит в Пен Куко, не так ли? Надеюсь, что не последний.

— Мне вовсе не следовало сюда приезжать, — ответила она. — Вы же знаете, никакого официального приглашения не было.

Джоуслин сделал небрежный жест рукой, а затем поклонился.

— Мы откажемся от всех подобных бессмыслиц. Ха, ха, ха! — произнёс он.

Миссис Росс повернулась к мисс Прентайс, чтобы попрощаться.

— Я только что говорила вашему кузену, что мне пора уходить, — сказала она. — Мы ведь ещё с вами не обменивались визитами?

Если мисс Прентайс и была застигнута врасплох подобным высказыванием, то она никак не показала этого. Она мелодично засмеялась и произнесла:

— Боюсь, что я очень небрежно отношусь к подобным вещам.

— Мисс Кампанула тоже ни разу не была у меня, — сказала миссис Росс. — Вы должны прийти вместе. До свидания.

— До свидания, — повторила миссис Росс теперь уже для всех.

— Я провожу вас до машины, — сказал эсквайр. — Генри!

Генри поспешил к двери. Джоуслин вывел миссис Росс из комнаты, и в тот момент, когда доктор Темплетт собирался последовать за ними, ректор крикнул:

— Одну минуту, Темплетт. Насчёт младшего Каина.

— О да. Глупый маленький дурачок! Видите ли, ректор…

— Я выйду вместе с вами, — сказал ректор.

Генри тоже вышел и закрыл за собой дверь.

— Ну! — сказала мисс Кампанула. — Ну!

— Не правда ли? — подхватила мисс Прентайс. — Не правда ли?

* * *

Дина, оставшись с ними одна, поняла, что битва за музыку отложена, так как обе леди должны объединиться для осуждения миссис Росс. То, что они не отказались от этой битвы, а лишь отложили её, было ясно из их манеры держаться. Дина вдруг подумала о подгнивших фруктах. Их сладость бывает пропитана кислотой.

— Конечно, Элеонора, — сказала мисс Кампанула, — я всю оставшуюся жизнь не смогу понять, почему ты не указала ей на дверь. Тебе следовало отказаться принимать её. Да, следовало!

— Я была просто ошеломлена, — сказала мисс Прентайс. — Когда Тэйлор объявил о её приходе, я просто не поверила своим ушам. И я глубоко разочарована в докторе Темплетте.

— Разочарована! Да я никогда не встречала такого наглого бесстыдства! Он не будет лечить мой прострел! Я вам это обещаю.

— Я действительно подумала, что ему лучше знать, — продолжала мисс Прентайс. — Нам же известно, кто он такой. Он должен был вести себя как джентльмен. Я всегда полагала, что медицина была его призванием. В конце концов, Темплетты жили в Чиппингвуде с тех пор…

— С тех пор, как Джернигэмы жили в Пен Куко, — закончила за неё мисс Кампанула. — Но тебе, конечно, это не было известно.

Это был скрытый удар. Он напомнил мисс Прентайс, что она была здесь новым человеком и, строго говоря, не имела отношения к Джернигэмам из Пен Куко.

Мисс Кампанула продолжала:

— Полагаю, в твоём положении тебе ничего другого не оставалось, кроме как принять её. Но я была поражена, как ты ухватилась за её пьесу.

— Я не ухватилась, Идрис, — сказала мисс Прентайс. — Надеюсь, я повела себя достойно. Было очевидно, что все, кроме нас с тобой, приветствовали её пьесу.

— Что ж, это чудесная весёлая пьеса, — вставила Дина.

— Так нам сегодня много раз повторяли, — сказала мисс Кампанула.

— Все было бесполезно, — продолжала мисс Прентайс. — Что я могла поделать? Один человек не может бороться против всеобщего явного упорства. Конечно, в такой ситуации она одержала победу.

— Сейчас она ушла и увела за собой всех мужчин из этой комнаты, — заметила мисс Кампанула. — Ха!

— Что ж, — добавила мисс Прентайс, — полагаю, это обычное дело для людей такого сорта. Ты слышала, как она говорила о том, что мы к ней не заходим?

— Я едва удержалась, чтобы не сказать ей, что, по-моему, она принимает только мужчин.

— Но, мисс Кампанула, — опять заговорила Дина, — мы же не знаем, есть ли между ними что-то большее, чем дружба, не так ли? И даже если это так, то нас это не касается.

— Дина, дорогая! — воскликнула мисс Прентайс.

— Как дочь священника. Дина… — начала мисс Кампанула.

— Как дочь священника, — сказала Дина, — я с детства знаю, что милосердие является одной из добродетелей. И вообще, когда вы говорите о семье человека, лучше не называть его священником. Иногда это звучит довольно скандально.

Наступила тишина. Наконец мисс Кампанула поднялась со стула.

— Думаю, Элеонора, моя машина уже ждёт меня, — сказала она. — Поэтому мне следует попрощаться. Боюсь, что мы с тобой недостаточно умны, чтобы оценить современный юмор. Спокойной ночи.

— Вы не подождёте, пока мы вас отвезём? — спросила Дина.

— Спасибо, Дина, нет. Я приказала моему шофёру быть здесь в шесть, а сейчас уже половина седьмого. Спокойной ночи.

Глава 5

НА ХОЛМАХ ЗА КЛАУЛИФОЛЛОМ

Утро следующего дня было прекрасным. Генри проснулся и посмотрел в окно. На ясном холодном небе ещё виднелись бледнеющие звезды. Примерно через час уже начнёт светать. Генри, полный прекрасных предчувствий, сел на постели, закутавшись в одеяло и обхватив руками колени. Наступало раннее зимнее утро с лёгким морозцем. Природа замерла в ожидании восхода, ждала, когда тонкие, слабые лучи солнца осветят окрестности. Внизу, в конюшнях, скоро начнётся движение, загремят ведра, послышится чей-то пронзительный свист и топанье сапог о булыжник. Гончие собаки уже ждут в Мортон-Парке, и вскоре конюх Джоуслина отведёт туда двух верховых лошадей. Сам же Джоуслин приедет позднее на машине. В какой-то момент Генри даже пожалел о своём решении навсегда отказаться от участия в охоте. Раньше он очень любил все, что связано с охотой: звуки, запахи; ему нравилось само зрелище. Это казалось просто великолепным, пока однажды, абсолютно неожиданно для себя, он не почувствовал, что смотрит на все совершенно другими глазами. Он вдруг увидел толпу краснолицых, откормленных, богато одетых людей, с гиканьем гоняющихся верхом на лоснящихся лошадях за одним несчастным маленьким зверьком, который потом будет разорван на куски, а удачливые охотники будут взирать на это с довольным видом. Генри долго не мог избавиться от воспоминаний об этой отвратительной сцене, от мыслей о которой его начинало тошнить, и он отказался от участия в подобных мероприятиях. Джоуслин огорчился и начал обвинять Генри в пацифизме. Однако Генри вовсе не считал себя пацифистом и уверил своего отца, что если Англию захватит враг, он будет отчаянно бороться, чтобы ни один иностранный наёмник не изнасиловал кузину Элеонору. Он невольно хихикнул, вспомнив, какое при этом было у Джоуслина лицо. Затем Генри ещё раз обдумал то, что скажет сегодня Дине. При мысли о ней его сердце начинало биться точно так же, как когда-то в детстве, когда ему предстояло перелезть через первый в жизни забор. “Словно я опять на охоте”, — подумал вдруг Генри, и это довольно грубое сравнение привело его в состояние необычайного волнения. Он выпрыгнул из постели, принял душ, побрился и оделся при свете лампы, затем тихо прокрался вниз и вышел навстречу наступающему дню.

Приятно оказаться зимой, на самой заре, на холмах Дорсета. Генри обошёл западное крыло Пен Куко. У него под ногами хрустел гравий, а из сада доносился запах самшита. Знакомые предметы казались загадочными, как будто за ночь они стали немного другими. Поля лежали окаймлённые серебром, а рощица вдали, казалось, спала таким глубоким сном, от которого её не смог бы пробудить ни шелест сухих листьев, ни хруст веток под тяжестью шагов. На склоне холма пахло холодной землёй и заиндевевшими камнями. Генри подумалось, что, взбираясь вверх по холму, он покидает ночь, все ещё царящую в Пен Куко, и выходит навстречу свету. На вершине холма неясные очертания предметов принимали свои чёткие формы и превращались в камни, кустарники и столбы, неподвижно застывшие перед наступлением дня. Внизу, в долине, закричал петух, и Генри почувствовал запах дыма и человеческого жилья.

Генри достиг вершины холма и посмотрел вниз, на долину Пен Куко. От дыхания перед его глазами стоял лёгкий туман, руки у него замёрзли, глаза слезились, но в этот момент он чувствовал себя богом, взирающим с высоты на свой маленький мир. Внизу, прямо под ним, находился дом, из которого он недавно вышел. Он посмотрел на крышу, окутанную клубами голубого дыма. Слуги были уже на ногах. Немного дальше виднелся Винтон, все ещё погруженный в темноту. Неужели крыша там действительно так ужасно протекает, подумал Генри, что её невозможно починить? За Винтоном простиралось земельное владение его отца, в основном это были невысокие холмы. Они тянулись до самого Селвуд-Брука, где можно было разглядеть наполовину скрытый за деревьями каменный фасад Чиппингвуда, который доктор Темплетт получил в наследство от своего старшего брата, погибшего во время войны. И дальше, отделённый от Чиппингвуда деревушкой Чиппинг, стоял георгианский дом мисс Кампанула, почти на самой окраине поместья. Ещё дальше, едва различимый за полями, отделявшими его от долины, находился Грейт-Чиппинг, самый большой город в этой части Дорсета. Ещё ниже по склону, за Винтоном и Пен Куко, стояла церковь Святого Жиля со спрятавшимся за ней домиком ректора. Дина должна выйти прямо из рощицы перед их домом и подняться на гребень холма. Только бы она пришла! “Боже, прошу тебя, сделай так”, — повторял про себя Генри, как когда-то в детстве. Он пересёк гребень холма. Под ним, далеко в стороне, была дорога на Мортон-Парк и деревня Клаудифолд, а там, у изгиба дороги, находился Дак-Коттедж с ярко-красной дверью и такими же оконными рамами, заново отделанными миссис Росс. “Интересно, — подумал Генри, — почему Селия Росс решила жить в таком месте, как Клаудифолд?” Она казалась ему прирождённой горожанкой. Минуту-другую он думал о ней, о том, что она ещё, наверное, спит в своём отремонтированном коттедже и мечтает о докторе Темплетте. Ещё дальше за краем холма была ферма Каинов, куда доктор Темплетт должен ездить, чтобы наблюдать за большим пальцем ноги самого младшего из её обитателей.

“Там, внизу, — подумал Генри, — они все только просыпаются в своих тёплых домах и никто из них не знает о том, что я здесь жду Дину Коупленд”.

Он почувствовал, что спине стало теплее. Пожухлая трава приобрела какой-то новый оттенок, и он увидел перед собой свою нечёткую тень. Взошло солнце. Он услышал, как где-то совсем близко кто-то назвал его по имени, и затем из-за гребня холма вышла Дина, вся в голубом, с ярко-красным шарфом на шее.

Генри не смог произнести ни звука. Слова застряли в горле. Он поднял руку и помахал Дине. Та сделала ответный жест. Так как он не мог просто стоять и глупо улыбаться, пока она подойдёт, он решил закурить, стараясь делать это как можно медленнее. Наконец он услышал её шаги по холодной, подмёрзшей земле, и каждый её шаг отдавался ударом сердца в его груди. Когда, закурив, он поднял глаза. Дина была уже рядом с ним.

— Доброе утро, — поприветствовал её Генри.

— Я не могу отдышаться, — сказала Дина. — Доброе утро, Генри. У твоей сигареты просто божественный запах.

Он протянул Дине сигарету.

— Здесь, наверху, просто великолепно! — воскликнула она. — Я рада, что пришла. Ты не поверишь, но мне жарко. Правда. Руки и лицо замёрзли, а остальное как из печки.

— Я тоже рад, что ты пришла, — сказал Генри. Они немного помолчали. Генри, не отрывая глаз от дымящейся трубы дома мисс Кампанула, спросил:

— Ты чувствуешь себя немного смущённой?

— Да, — сказала Дина. — Если я начну говорить, я буду нести без умолку всякую ерунду, а это верный признак смущения.

— Со мной все наоборот. Я не могу произнести ни звука. Мне кажется, что я краснею, а моя верхняя губа начинает дёргаться.

— Это пройдёт через минуту, — сказала Дина. — Генри, что бы ты сделал, если бы оказалось, что ты имеешь власть над всеми тебе подобными? Это звучит немного торжественно. Я имею в виду, что ты мог бы влиять на сознание, а значит, и на судьбы всех живущих там, внизу. Что бы ты сделал?

— Я бы заронил в сознание кузины Элеоноры мысль о том, что она должна заниматься миссионерством в Полинезии; или чтобы мисс Кампанула организовала общество нудистов в Чиппинге; или чтобы мой отец стал сюрреалистом.

— Нет, а серьёзно, что бы ты сделал? — настаивала Дина.

— Я не знаю. Наверное, я попробовал бы сделать их проще. Люди кажутся мне чересчур занятыми и опутанными условностями.

— Может, их надо сделать добрее?

— Да, возможно, это помогло бы.

— Безусловно, помогло бы. Если бы мисс Кампанула и твоя кузина Элеонора не завидовали так друг другу, и если бы доктор Темплетт больше жалел свою жену, и если бы миссис Росс больше заботилась о том, чтобы не расстраивать планы других людей, мы не переживали бы таких сцен, как вчера вечером.

— Возможно, — согласился Генри. — Но нельзя запретить им любить, если можно назвать любовью то, что они чувствуют друг к другу. Я люблю тебя, и, полагаю, ты это знаешь. От этого мне кажется, что все кругом благородны, добры и великодушны. Но, в то же время, если бы у меня был целый гарем больных жён, они не смогли бы запретить мне говорить тебе о моей любви. Дина, я безумно люблю тебя.

— Правда, Генри?

— Ты никогда не поверишь, как сильна моя любовь. Я тысячу раз обдумывал, как скажу тебе об этом. Сначала мы просто беседовали бы, а потом, в подходящий момент, я бы сказал, что люблю тебя.

— Ты хотел быть изысканным?

— Да. Но этот способ оказался не для меня.

— И не для меня тоже, — сказала Дина. Они взглянули друг на друга. Эту минуту они сохранят в памяти на всю жизнь. В этот момент они не видели чётко лиц друг друга, потому что способность каждого из них видеть притупило волнение.

— О, Дина, — сказал Генри. — Дорогая, дорогая Дина, я очень сильно тебя люблю.

Он протянул руку и дотронулся до её руки. Это было их первое прикосновение. Дина воскликнула:

— Генри, дорогой мой!

Она прижала его ладонь к своей холодной щеке. — О, Господи! — сказал Генри и притянул её к себе. Конюх Джоуслина, ехавший не спеша по дороге на Клаудифолд, поднял глаза вверх и на фоне зимнего неба увидел две прижавшиеся друг к другу фигуры.

* * *

— Мы должны вернуться на землю, — сказала Дина. — Звонит церковный колокол. Уже, должно быть, восемь часов.

— Я поцелую тебя восемь раз в промежутках между ударами, — сказал Генри.

Он поцеловал её в глаза, в щеки, в мочки ушей и дважды поцеловал её в губы.

— Вот! — бормотал он.

— Не надо! — крикнула Дина.

— Что случилось, дорогая?

— Не цитируй из Макбета. Это плохая примета!

— Кто это сказал?

— В театре все так говорят.

— Я им покажу! Мы не в театре, мы на вершине мира.

— Все равно, я скрещу пальцы, чтоб не сглазить.

— Когда мы поженимся?

— Поженимся?

Дина затаила дыхание. Безмятежное счастье Генри внезапно померкло. Он почувствовал, как изменилось настроение у Дины.

— Что это? — спросил он. — Что случилось? Тебя пугает мысль о нашей свадьбе?

— Просто мы действительно должны вернуться на землю, — мрачно проговорила Дина. — Я не знаю, когда мы поженимся. Видишь ли, произошла одна довольно сложная вещь.

— Господи, дорогая, что ты собираешься мне сказать? Надеюсь, не о семейном проклятии и не о дюжине кровных родственников, находящихся в приютах для лунатиков?

— Не совсем. Дело в твоей кузине Элеоноре.

— Элеонора! — воскликнул Генри. — Её почти не существует.

— Подожди, я тебе скажу кое-что. Теперь я должна это сказать. Я скажу тебе, когда мы спустимся с холма.

— Сначала скажи, что ты счастлива так же, как и я.

— Трудно чувствовать себя более счастливой.

— Я люблю тебя. Дина.

— Я люблю тебя. Генри.

— Весь мир принадлежит нам, — сказал Генри. — Давай спустимся и завладеем им.

* * *

Они шли вдоль гребня холма по тропинке, ведущей прямо к саду у домика ректора. Дина шла впереди, и чтобы поговорить, им приходилось постоянно останавливаться.

— Боюсь, — начала Дина, — что я мало внимания обращаю на твою кузину Элеонору.

— Ты удивляешь меня, дорогая, — сказал Генри. — Для меня самого она не более чем пустое место.

— Тогда все в порядке. Я не могла говорить об этом до сегодняшнего утра, потому что это все касается нас с тобой.

— Ты имеешь в виду тот день, когда она притаилась за дверью вашей гостиной? Дина, если бы её тогда там не было, как бы ты себя повела?

За этим последовала продолжительная остановка.

— Дело в том, — наконец произнесла Дина, — что она, должно быть, рассказала об этом твоему отцу.

— Да, она это сделала.

— Он говорил с тобой?

— Да.

— О, Генри!

— Да, это был целый допрос. “Что это такое я слышал о твоих намерениях относительно мисс Дины Коупленд?” — “Простите, сэр, но я отказываюсь вам отвечать”. — “Генри, ты бросаешь мне вызов?” — “При всем уважением к вам, сэр, да!” Все в таком роде.

— Он против этого?

— Элеонора настроила его против. Проклятые выпученные глаза!

— Но почему? Потому что я дочь бедного приходского священника, или потому что я — актриса, или, может быть, мой вид ей неприятен?

— Я не думаю, что твой вид ей неприятен.

— Пожалуй, твой отец хочет, чтобы ты женился на богатой наследнице.

— Думаю, да. Но не имеет никакого значения, моя милая Дина, чего он хочет.

— Нет, имеет. Ты ещё не знаешь. Мисс Прентайс заходила к папе вчера вечером.

Генри резко остановился и в изумлении уставился на Дину.

— Она сказала.., она сказала…

— Ну, продолжай.

— Она сказала ему, что мы встречаемся и что ты не рассказываешь об этом отцу, но что он узнал об этом, и был ужасно расстроен, и заподозрил нас в коварстве, и… О, какая же она подлая! Она намекнула, что мы…

Дина остановилась, не зная, как продолжить.

— Что мы совершаем грех? — пришёл на помощь Генри.

— Да.

— О, Боже! Ну и мысли у этих женщин! Я уверен, ректор не придал этому значения.

— Её внешняя благовидность вызывает отвращение. Ты помнишь тот день, несколько недель назад? После того как я вернулась, когда ты повёз меня в Мортон и мы устроили там пикник и вернулись домой только к вечеру?

— Я помню буквально каждую секунду этого дня.

— Она узнала об этом. Не было ни малейшей причины скрывать это от кого бы то ни было, но я ничего не рассказала папе. Рассказ притупил бы мои воспоминания. Мне не хотелось ни с кем делиться ими.

— Мне тоже.

— Вот, а теперь это выглядит очень подозрительно и папа считает, что я что-то от него скрываю. Когда мисс Прентайс ушла, он позвал меня к себе в кабинет. На нем был его берет, явный признак, что разговор будет очень важным. Папа был скорее печален, чем рассержен, и это говорило о том, что он действительно очень огорчён. Он рассуждал, как настоящий феодал, и сказал, что мы всегда считались.., я забыла кем.., чуть ли не вассалами этих господ Джернигэмов и всегда поступали честно, и что я веду себя, как горничная, имеющая тайные отношения со своим господином. И дальше в том же духе. И знаешь. Генри, мой дорогой, это смешно звучит, но я действительно начала чувствовать себя низкой и вульгарной.

— Он не поверил?

— Нет, конечно, он ничему не поверил. Но ты ведь знаешь, какая у него путаница в голове в отношении секса.

— Да, у них у всех, — мрачно подтвердил Генри. — Особенно у Элеоноры и Идрис, которым мешает жить их перезрелость. — Я знаю. Итак, в результате он запретил мне встречаться с тобой наедине. Я сказала, что не могу этого обещать. Это была наша первая с ним серьёзная ссора.. Я думаю, он долго молился после того, как я легла спать. Это очень неприятное чувство, когда ты лежишь в постели и знаешь, что в это время кто-то в соседней комнате молится за тебя, как сумасшедший. А я, ты знаешь, обожаю его. Я подумала, что сейчас тоже начну молиться, но мне на ум приходили только одни слова:

“Да постыдятся и исчезнут враждующие против души моей. Аминь”.

— Это об Элеоноре, — заметил Генри.

— Я это подумала, но я этого не произнесла. Но вот к чему я веду: я не вынесу, если буду постоянно расстраивать папу, но боюсь, что может случиться именно так. Нет, Генри, прошу тебя, выслушай. Видишь ли, мне только девятнадцать лет, и он может заявить протест против заключения брака… И что ещё хуже, он это сделает.

— Но почему? — спросил Генри. — Почему? Почему? Почему?

— Потому что он считает, что мы не должны противоречить твоему отцу, и потому что у него скрытый комплекс социальной неполноценности. Он — сноб, мой дорогой. Он считает, что если благословит нас, это будет выглядеть, как будто он стремится выгодно выдать меня замуж и пытается сделать это за спиной эсквайра.

— Какая чепуха!

— Я знаю, но все обстоит именно так. И это благодаря мисс Прентайс. Честно говоря, Генри, мне кажется, что она — воплощение зла. Почему она не оставит нас в покое?

— Ревность, — ответил Генри. — Она старая, неудовлетворённая и слегка рехнувшаяся. Я бы сказал даже, что причины здесь как физиологические, так и психологические. Мне кажется, она думает, что ты свергнешь её с престола, когда станешь моей женой. И вполне вероятно, что она ревнует к тебе твоего отца.

Они оба грустно покачали головами.

— Папа до смерти боится её, — сказала Дина, — её и мисс Кампанула. Они будут просить его исповедовать их, и когда они уйдут, он будет чувствовать себя, как старая развалина.

— Неудивительно. Я думаю, что они пытаются проинформировать его друг о друге и об остальных. Послушай меня, Дина. Я не хочу, чтобы Элеонора вмешивалась в нашу любовь. Ты принадлежишь мне. Я скажу твоему отцу, что прошу твоей руки, и то же самое я скажу своему. Я заставлю их рассуждать разумно. А если Элеонора не прекратит свои уловки… О, Господи, я, я, я…

— Генри, — сказала Дина, — это великолепно! Генри усмехнулся.

— Было бы ещё великолепней, — сказал он, — если бы она не была такой несчастной, сморщенной, перезрелой старой девой.

— Как это ужасно, — проговорила Дина. — Надеюсь, со мной такого никогда не случится.

— С тобой!?

Они опять остановились.

— Генри, — произнесла Дина, — давай попросим их объявить перемирие до конца спектакля.

— Но нам надо встречаться, как сейчас. Наедине.

— Я умру, если мы не сможем. Но в то же время мне кажется, что если мы пообещаем подождать до этого срока, папа начнёт все понимать. Мы будем встречаться на репетициях и не скроем ни от кого, что влюблены, но я пообещаю ему, что не стану видеться с тобой наедине. Это будет.., очень достойно. Понимаешь, Генри?

— Кажется, да, — неохотно согласился Генри.

— Эти ненавистные женщины ничего не смогут сказать.

— Им всегда будет что сказать, дорогая.

— Прошу тебя, Генри.

— О, Дина.

— Пожалуйста.

— Хорошо. Но просто невыносимо, что Элеонора смогла нам все испортить.

— Невыносимо, Генри.

— Она — ничтожество. Дина покачала головой.

— В то же время, — сказала она, — она наш лютый враг. Действует украдкой и при этом до краёв наполнена ядом. И если у неё получится, она добавит несколько ядовитых капель в чашу с нашим с тобой счастьем.

— Я этого не допущу, — заявил Генри.

Глава 6

РЕПЕТИЦИЯ

Репетиции проходили отвратительно. Как Дина ни старалась, она не могла добиться от всей этой компании нормальной работы. Во-первых, за исключением Селии Росс и Генри, никто не учил своих ролей. Доктор Темплетт даже гордился этим. Он все время рассказывал о своём опыте участия в любительских спектаклях в студенческие годы.

— Я никогда не знал, что скажу дальше, — радостно говорил он. — Я мог сказать все что угодно. Но спектакли проходили отлично. Немного наглости никогда не помешает. Одной-двумя шутками можно обмануть целый зал. Самое главное — не нервничать.

Сам он абсолютно не нервничал. Он произносил те реплики своей роли французского посла, какие помнил, высоким, пронзительным голосом, постоянно гримасничал, размахивал руками и ни минуты не стоял на месте.

— Я выдаю все экспромтом, — говорил доктор Темплетт. — Просто удивительно, какая с тобой происходит перемена, когда ты в гриме и в этом забавном костюме. Я никогда не знаю, где я должен быть. На сцене сохранять хладнокровие невозможно.

— Но, доктор Темплетт, вы должны постараться, — жалобно упрашивала Дина. — Как же мы сможем правильно рассчитать время и позиции, если на одной репетиции вам подсказывают, а на другой вы сами смотрите в текст?

— Не волнуйся, Дина, — отвечал доктор Темплетт. — Все будет отлично. Эта будет.., как эта называться?.. Так, так, очаровательный.

Даже не на сцене он постоянно говорил на ломаном английском, и когда запас реплик иссякал, что происходило довольно часто, он принимался за своё “как эта называться?”.

— Если я забуду свои слова, — сказал он ректору, который суфлировал, — я просто подойду поближе к вам, спрошу: “Как эта называться?” — и вы сразу все поймёте.

У них с Селией была раздражающая манера опаздывать на репетиции. По-видимому, большой палец на ноге самого младшего из Каинов ещё требовал наблюдения доктора Темплетта, и он объяснял, что повстречал миссис Росс, возвращаясь из Клаудифолда на репетицию. Они входили с благодушными улыбками на лицах на полчаса позже, в то время как Дина читала их роли и исполняла свою. Иногда она просила своего отца читать их реплики, но ректор делал это так тщательно и медленно, что среди остальных участников спектакля возникала путаница.

Мисс Кампанула также доставляла очень много беспокойства. Она отказывалась расстаться со своим отпечатанным текстом, постоянно носила его с собой и во время предшествующего диалога вполголоса читала свои реплики. Из-за этого голоса остальных актёров звучали на фоне её довольно утомительного бормотания. Когда подходила её очередь, в очень редких случаях она начинала произносить свои слова без предварительного “О, теперь я”. Она отбарабанивала свои строчки безо всякой интонации, не обращая никакого внимания на смысл, и все время говорила Дине, что хочет услышать все критические замечания, но любые предложения воспринимала с видом надменного величия, и в её поведении на сцене не наблюдалось ни малейших изменений. Но хуже всего было то, что мисс Кампанула постоянно стремилась к созданию образа, производя различные неумелые, неуклюжие движения, значение которых и сама едва ли могла бы объяснить.

Она постоянно переминалась с ноги на ногу, что делало её очень похожей на пингвина, бродила по сцене и строила гримасы, приводившие всех остальных в замешательство. Вдобавок ко всему у неё начался страшный насморк, и все репетиции сопровождало её хлюпанье.

Джоуслин представлял собой тип актёра-любителя, который учит роль с помощью суфлёра. В отличие от мисс Кампанула, у него в руках вообще не было текста, так как текст был безвозвратно утерян им сразу же после первой репетиции. Эсквайр говорил, что это не страшно, что он уже выучил свою роль. Но это была не правда. Он едва ли составил себе о ней самое общее представление. Когда он произносил свои реплики, это напоминало Дине церковную службу, так как эсквайр был вынужден повторять каждую свою фразу после ректора, как отклик. Однако, несмотря на этот недостаток, у эсквайра было инстинктивное театральное чувство. Он не ёрзал и не жестикулировал, чем выигрывал на фоне доктора Темплетта, который носился по сцене, как оса.

Мисс Прентайс также не знала своей роли, но она была искусной обманщицей. В одной сцене спектакля ей приходилось довольно долго держать перед собой раскрытую газету. Дина обнаружила, что мисс Прентайс приколола несколько листочков со своими репликами на “Тайме”. Другие листочки мисс Прентайс разложила по всей сцене. Когда же, несмотря на все эти манёвры, мисс Прентайс останавливалась, не помня своих реплик, она устремляла чуть укоряющий взгляд на того, чья реплика была следующей, так что все думали, что виноват её партнёр.

Миссис Росс выучила свою роль. Она говорила чистым, сильным голосом, следовала всем советам Дины и всегда была в хорошем настроении и очень любезна. Если возникала какая-либо проблема, миссис Росс всегда первой придумывала, как её решить. Она принесла в ратушу свои диванные подушки, стаканы для коктейля и столик для бриджа. Дина становилась все более и более зависимой от миссис Росс с её “ручным реквизитом” и всякими другими мелочами. Но, несмотря на все это. Дина не любила миссис Росс, а её взрывы смеха в ответ на прискорбное фиглярство доктора Темплетта крайне раздражали Дину. Из-за слишком решительной неприязни, с которой обе престарелые мисс встречали любой поступок миссис Росс, Дине пришлось сделать ей несколько дружеских жестов, о которых она потом сожалела. Она увидела, с чувством, похожим на ужас, что её отец незаметно для себя стал жертвой очарования миссис Росс и её внезапного интереса к церкви. Это больше, чем какой-либо другой из её поступков, воспламенило Идрис Кампанула и Элеонору Прентайс. Дина чувствовала, что её репетиции были насквозь пропитаны все нараставшим антагонизмом. В довершение всех бед было очевидно, что отношение эсквайра к миссис Росс, выражавшееся в старомодном озорстве, до крайности раздражало Генри и обеих леди.

Генри выучил свою роль и играл хорошо. Из всего состава исполнителей только они с Диной вели себя как члены единой труппы. Остальные едва ли обращали внимание друг на друга и воспринимали свои роли как самые важные во всем спектакле.

* * *

Борьба за музыку продолжалась три недели. Мисс Прентайс и мисс Кампанула, вместе и по отдельности, притворялись альтруистками и обвиняли друг друга в эгоизме, дулись, отрицали малейшее желание играть на рояле, отказывались от своих ролей, затем смягчались и заново предлагали свои услуги. В конце концов Дина, при моральной поддержке своего отца, воспользовалась моментом, когда мисс Кампанула в очередной раз сказала, что у неё нет желания играть на инструменте с пятью сломанными клавишами в верхнем регистре и шестью — в басах.

— Хорошо, мисс Кампанула, — сказала Дина, — мы поступим так. Мисс Прентайс любезно предложила свои услуги, и я назначаю её пианисткой. Так как вы имеете дополнительные обязанности, связанные с оформлением фасада здания, это будет самым лучшим решением.

После этого мисс Кампанула едва ли была вежлива с кем-либо, кроме ректора и эсквайра.

За пять дней до представления у мисс Прентайс начал нарывать указательный палец на левой руке. Все это заметили. Мисс Кампанула не упускала возможности подчеркнуть, что в день спектакля состояние пальца может стать гораздо хуже.

— Лучше бы тебе позаботиться о твоём пальце, Элеонора, — говорила она. — Он нарывает и, по-моему, выглядит ужасно. У тебя, должно быть, с кровью не все в порядке.

Мисс Прентайс отрицала это с видом мученицы, но не было никакого сомнения в том, что пальцу становилось все хуже и хуже. За три дня до выступления на нем появилась явно профессионально наложенная повязка, и всем сразу стало ясно, что мисс Прентайс обращалась к доктору Темплетту. Прошёл слух, что мисс Кампанула каждое утро после завтрака исполняет на рояле прелюдию Рахманинова.

Дина имела личную беседу с доктором Темплеттом.

— Что у мисс Прентайс с пальцем? Сможет ли она играть на рояле?

— Я сказал ей, что лучше отказаться от этой идеи, — ответил он. — У неё большой нарыв, и при этом очень болезненный. Если она попробует воспользоваться этим пальцем, что вовсе нежелательно, боль будет просто адская.

— Что она на это ответила? Доктор Темплетт усмехнулся.

— Она сказала, что её слушатели не будут разочарованы и что она может перестроить последовательность использования пальцев в пьесе. Это ведь, как обычно, будет “Венецианская сюита”?

— Да, — мрачно сказала Дина. — “Рассвет” и “На канале” для увертюры и “Ноктюрн” для антракта. Она никогда не уступит.

— Селия говорит, что готова поспорить: старая Идрис положила яд в перчатку своей подруги, как Лукреция Борджиа, — произнёс доктор Темплетт и добавил:

— О, Господи, мне не следовало говорить так! Это опять сыграет против меня.

— Я никому не передам ваших слов, — сказала Дина. Она поговорила с мисс Прентайс, предложив ей отказаться от игры на рояле.

— Дина, дорогая, ты очень внимательна, — ответила мисс Прентайс с улыбкой святоши. — Но я сделаю все от меня зависящее. Ты можешь рассчитывать на меня.

— Но ваш палец, мисс Прентайс!

— Мне гораздо лучше, — сказала мисс Прентайс с интонацией, по которой можно было почувствовать, что упоминать её палец было не совсем прилично.

— Мы должны печатать программки. Ваше имя…

— Пожалуйста, дорогая, не беспокойся. Моё имя появится в целости и сохранности. Не стоит ли нам считать этот вопрос решённым и больше к нему не возвращаться?

— Ну хорошо, — смущённо сказала Дина. — Вы совершаете героический поступок.

— Ах, глупости! — игриво ответила Элеонора.

* * *

В четверг, двадцать пятого ноября, за два дня до представления, Дина стояла в ратуше, у керосиновой печки, в проходах между рядами и со страхом в сердце готовилась к просмотру начальных сцен, в которых она сама не участвовала. Генеральная репетиция должна была проходить без музыки.

— Как раз чтобы дать моему противному пальцу время прийти в норму, — сказала мисс Прентайс.

Но Генри рассказал Дине, что они с отцом видели, как Элеонора, нечаянно ударив пальцем по стулу, так сильно побледнела, что они даже испугались, как бы она не потеряла сознание.

— Её невозможно остановить, — сказал Генри. — Даже если ей придётся играть басы ногой.

Дина мрачно согласилась.

Она загримировала всех для генеральной репетиции и пыталась создать профессиональную театральную атмосферу в здании, насквозь пропитанном духом церковного прихода. Даже сейчас из-за зеленого занавеса раздавался голос её отца, голос, который мог принадлежать только священнику. Ректор прилежно исполнял свои обязанности.

— Прошу на сцену тех, кто начинает спектакль, — говорил он.

Перед Диной сидели в рядок и хихикали шесть особо привилегированных девушек из Молодёжного общества, которые должны были продавать программки и работать билетёрами во время спектакля. Они с нетерпением ожидали начала генеральной репетиции. В основном их интересовали доктор Темплетт и Генри. Доктор Темплетт понимал это и постоянно выглядывал из-за занавеса. Он настоял на том, чтобы гримироваться самостоятельно, и теперь выглядел так, как будто только что вылез из каминной трубы. Как раз когда Дина собиралась дать сигнал к поднятию занавеса, сбоку опять выглянула его коротко стриженная голова.

— Почему вы, как эта называться, так много смеяться? — спросил он помощниц. Раздался новый взрыв хохота.

— Доктор Темплетт! — крикнула Дина. — Освободите сцену, пожалуйста.

— Десять тысяч извинений, мадемуазель, — сказал доктор Темплетт. — Я исчезаю.

Он состроил смешную гримасу и удалился.

— Все готовы, папа? — крикнула Дина.

— Думаю, да, — неуверенно произнёс голос ректора.

— Все по местам. Свет, пожалуйста.

Последнее приказание Дина была вынуждена исполнить сама, так как выключатель находился в зрительном зале. Она выключила свет, и шесть зрительниц в зале взвизгнули, как сумасшедшие.

— Тшш! Занавес!

— Одну минуту, — тихо произнёс ректор. Занавес поднялся неравномерными толчками, и все увидели эсквайра, который, вместо того чтобы стоять рядом с телефоном, отчаянно жестикулировал, повернувшись к кому-то за кулисами. Он сделал шаг вперёд, посмотрел в зал и, наконец, занял своё место.

— А почему не звонит телефон? — спросила Дина.

— Сейчас, дорогая, — мрачно отозвался ректор. Было слышно, как он возится в своей суфлёрской будке, и через некоторое время раздался велосипедный звонок, имитирующий телефонный. Но Джоуслин уже поднял трубку и, несмотря на то, что звонок, который должен был вызвать его на сцену, все ещё продолжал звонить, решительно начал свою первую реплику:

— Алло! Алло! Кто говорит?

Генеральная репетиция началась.

Актёры говорят, что хорошая генеральная репетиция является признаком плохого спектакля. Дина отчаянно надеялась, что обратное так же верно. Казалось, все идёт плохо. Она подозревала, какие страшные споры происходили в уборных для актёров, но так как ей самой не нужно было переодеваться, она оставалась в зале даже когда не принимала участия в очередной сцене. Перед появлением обеих леди во втором акте к ней подошёл Генри.

— Ужасно, да? — спросил он.

— Все кончено, — сказала Дина.

— Моя дорогая, сегодня определённо неудачный день. Может, перенесём репетицию на завтра?

— Я не знаю, как… Доктор Темплетт! — взревела Дина. — Что вы делаете? Вы должны сейчас находиться около камина. Вернитесь на своё место, пожалуйста.

Неожиданно мисс Прентайс прошла по сцене мимо Джоуслина, Селии Росс и доктора Темплетта и вышла в противоположную дверь.

— Мисс Прентайс!

Но она уже скрылась. Через мгновение все услышали её сердитый голос, обращённый к Джорджи Биггинсу, мальчику, приглашавшему актёров на сцену. К их голосам примешивался раздражённый бас мисс Кампанула.

— Ты очень непослушный маленький мальчик, — говорила мисс Прентайс, — и я попрошу ректора запретить тебе приходить на представление.

— Ты заслуживаешь хорошей порки, — говорила мисс Кампанула, — и была бы моя воля…

Эсквайр и доктор Темплетт резко прервали свой диалог и посмотрели за кулисы.

— В чем дело? — спросила Дина.

Джорджи Биггинс был выведен на сцену. Он выкрасил свой нос в ярко-красный цвет и нацепил шляпку мисс Прентайс, в которой она должна была красоваться во время третьего акта. В руках у него был водяной пистолет. Девушки в первом ряду восторженно вскрикнули.

— Джорджи, — сказала Дина почти со слезами в голосе, — сними эту шляпу и уходи домой.

— Я ни за что… — начал Джорджи.

— Делай что я тебе говорю.

— Ладно, мисс.

В двери промелькнула рука мисс Прентайс. Шляпа была снята с головы мальчика. Доктор Темплетт взял его за подтяжки брюк и спустил вниз со сцены.

— 0-го-го! — выкрикнул Джорджи и понёсся в глубь зала.

— Продолжаем. Прошу вас, — проговорила измученная Дина.

Так или иначе, они добрались до конца. Дина заставила их ещё раз прорепетировать явно неудачные сцены. Это всем показалось очень скучным и утомительным, но Дина была непреклонна.

— Во время спектакля все будет отлично, — радостно говорил доктор Темплетт.

— Спектакль уже в субботу, — ответила Дина, — и у меня, к сожалению, нет вашей уверенности.

Около полуночи она села на скамью в третьем ряду и сказала, что на этом, пожалуй, пора остановиться. Все собрались в одной из комнат воскресной школы и расположились около камина. Миссис Росс принялась угощать всех очень вкусным ужином. Она сама настояла на этом и приготовила пиво, виски, кофе и бутерброды. Обе мисс мечтали выступить в этой роли и теперь были в ярости от того, что миссис Росс их опередила.

Дина изумилась, поняв из разговоров, что они очень довольны репетицией. Эсквайр был в восторге от самого себя. Доктор Темплетт так вошёл в роль, что и сейчас продолжал изображать из себя француза. А Селия Росс неустанно повторяла, что, по её мнению, они оба были великолепны. Две старые девы разговаривали только с господином Коуплендом, и каждая ждала момента, когда сможет поговорить с ректором наедине. Дина видела, что её отец был чем-то встревожен.

“О, Господи! — подумала она. — Что ещё затевается?"

Она хотела бы, чтобы у её отца был более сильный характер, чтобы он мог запугать этих двух злобных женщин и заставить их придержать свои языки. И неожиданно её пронзило холодом от мысли: “А что, если он потеряет голову и женится на одной из них?"

Генри принёс ей чашку чёрного кофе.

— Я добавил в него немного виски, — сказал он. — Ты бледна, как звезды утром, и у тебя очень испуганный вид. Что случилось?

— Ничего. Просто я устала.

Генри наклонился к ней и прошептал:

— Дина?

— Да.

— Я поговорю с отцом в субботу, когда он будет воодушевлён своим сомнительным триумфом. Ты получила моё письмо?

Дина молча прижала руку к груди.

— Моя дорогая, — прошептал Генри. — И я твоё — тоже. Мы не можем больше ждать. Значит, послезавтра?

— Послезавтра, — прошептала Дина.

Глава 7

ВИНЬЕТКИ

— Я согрешила, — говорила мисс Прентайс, — мыслью, словом и делом, по своей вине, по своей собственной вине, по своей самой большой вине. С особой силой я обвиняю себя в том, что с последней исповеди, которая была месяц назад, я согрешила против своего ближнего. Я затаила злые подозрения на тех, с кем я вынуждена общаться, в душе обвиняя их в прелюбодеянии, неверности и непослушании своим родителям. Я осуждала в душе мою сестру — женщину. Я слышала много раз дурные слухи о женщине, и так как я поистине не могла сказать, что я не верила им., .

— Не стремитесь оправдывать свои помыслы и дела вместо того, чтобы осудить себя, — проговорил ректор из-за занавески исповедальни, которой он пользовался с разрешения епископа. — Осуждайте только своё собственное заблуждающееся сердце. Вы содействовали и потворствовали скандалу. Продолжайте.

Установилась короткая тишина.

— Я обвиняю себя в том, что совершила грех упущения, не выполнив того, что я считала своим христианским долгом, не предупредив того, кто, по моему мнению, находится в опасности и может стать очень несчастным.

Ректор услышал, как мисс Прентайс перевернула страничку в блокноте, где она записывала свои исповеди. “Я знаю, к чему она ведёт”, — с отчаянием подумал он. Но так как он был искренним и смиренным человеком, он помолился: “Господи, дай мне силы выдержать это. Аминь”.

Мисс Прентайс тихонько откашлялась и продолжила:

— Я общалась с женщиной, которую считаю воплощением зла, зная, что, поступая таким образом, я потворствую греху.

— Господь общался с грешниками и с безгрешными. Не судите, да не судимы будете. Чужой грех должен вызывать лишь сочувствие в вашем сердце. Продолжайте.

— Я имела гневные и горькие мысли о двух молодых людях, которые обидели того, кто…

— Стоп! — сказал ректор. — Не обвиняйте других. Обвиняйте только себя. Спросите вашу совесть. Убедитесь, что вы пришли сюда с покаянием и смирением в сердце. Если в нем есть ещё немилосердные мысли, раскайтесь и признайтесь в них. Не пытайтесь оправдать свой гнев поиском его причин. Господь рассудит, как велико было ваше искушение.

Он замолчал. С другой стороны исповедальни не доносилось ни звука. Вся церковь, казалось, ждала вместе с ним, прислушиваясь к малейшему шороху.

— Я жду, дочь моя, — проговорил ректор. В ответ он услышал ужаснувшее его резкое, злое рыдание.

* * *

Несмотря на простуду, мисс Кампанула была счастлива. Она собиралась исповедоваться и ощущала гармонию со всем миром, чувствуя себя юной и восторженной. Состояние мрачного уныния, в котором она проснулась сегодня утром, полностью исчезло. Она даже ощутила прилив хорошего настроения, когда подумала о том, как Элеонора будет играть свою “Венецианскую сюиту” на завтрашнем спектакле. С этим ужасным нарывом на пальце Элеонора наверняка все испортит, и тогда все подумают: как жаль, что не предложили это сделать Идрис Кампанула. Эта мысль наполняла её счастьем. В последнее время она никогда не знала, какое настроение будет у неё через минуту. Оно менялось самым странным образом от состояния восторженности до страшной раздражительности, которая находила на неё так стремительно и по таким пустяковым поводам, что это пугало её. Словно — как у персонажей Нового Завета — внутри неё сидел дьявол, зверь, который мог навлечь на неё чёрные мысли и заставить дрожать от гнева. Она призналась в этих приступах ярости отцу Коупленду (они с Элеонорой так его называли между собой), и он был очень добр с ней и помолился за неё. Также, к её немалому удивлению, он посоветовал ей обратиться к врачу. Но она рассудила, что со здоровьем у неё все в порядке, не считая прострела и естественных процессов, связанных с тем, что она становилась, как, впрочем, все живущие на земле, немного старше. Мисс Кампанула быстро прогнала эту мысль, так как от неё был один шаг до депрессии и тогда дьявол возьмёт над ней верх.

Шофёр подвёз её к церкви. Они приехали на несколько минут раньше назначенного срока, и она решила заглянуть в ратушу, чтобы посмотреть, начал ли комитет общества подготовку к завтрашнему вечеру. Конечно, все декорации будут делаться завтра утром под её наблюдением. Но до этого надо подмести полы, вынести столы и сдвинуть скамейки. Может, там сейчас Элеонора, или даже сам отец Коупленд заглянул туда по пути в церковь. В который раз за это утро её вновь охватил восторг. Она знала, почему чувствует себя такой счастливой. Возможно, он будет в Пен Куко во время этого смешного “прогона ролей” в пять часов. Но самое главное — сегодня её очередь председательствовать на заседании вечернего кружка любителей книги в гостиной у ректора. Когда все закончится, она заглянет к нему в кабинет, где отец Коупленд будет совсем один, и они немного побеседуют.

Приказав шофёру подождать, она пошла по усыпанной гравием тропинке, ведущей к ратуше.

Дверь была заперта. Она почувствовала, как начинает раздражаться. Наверное, эта деревенская молодёжь решила, что сделано достаточно много для одного дня. Этого следовало ожидать. Они удрали, оставив половину работы на завтра. Она уже собиралась возвращаться, когда услышала доносившееся изнутри неясное бренчание. Кто-то очень плохо играл на рояле, нажав на правую педаль. Внезапно мисс Кампанула овладело непреодолимое желание выяснить, кто это делает. Она принялась стучать в дверь. Шум внутри сразу же прекратился.

— Кто там? — крикнула мисс Кампанула гнусавым от простуды голосом и опять забарабанила в дверь.

Ответа не последовало.

“Задняя дверь! — подумала она. — Может, она открыта”.

Она обошла вокруг здания. Задняя дверь также была закрыта, и, несмотря на то, что мисс Кампанула громко и долго стучала, испортив при этом чёрные лайковые перчатки, ей никто не открыл. С покрасневшим от напряжения и подступающей ярости лицом она ещё раз обошла вокруг здания. Белые от изморози окна были расположены выше уровня её глаз. Но на одном из них, последнем, рама была приподнята. Мисс Кампанула вернулась обратно и увидела, что её шофёр следовал за ней от церкви на машине.

— Гибсон! — крикнула она. — Гибсон, иди сюда! Шофёр вышел из машины и подошёл к ней. У него были грубые черты лица, но хорошее телосложение. Он прекрасно смотрелся в модной темно-коричневой ливрее и блестящих гамашах. Он прошёл вслед за своей хозяйкой мимо входной двери и обогнул здание.

— Я хочу, чтобы ты заглянул в это окно, — сказала мисс Кампанула. — Там внутри кто-то есть и при этом ведёт себя очень подозрительно.

— Хорошо, мисс, — ответил Гибсон.

Он схватился за подоконник. Мускулы под тонкой тканью напряглись, когда он пытался подтянуться, чтобы глаза оказались на уровне окна.

Мисс Кампанула громко чихнула, высморкалась в огромный носовой платок, пропитанный эвкалиптом, и прогнусавила:

— Ты видишь что-нибудь?

— Нет, мисс, там никого нет.

— Но там должен кто-то быть, — настаивала она.

— Я никого не вижу, мисс. Все кругом убрано, как для завтрашнего мероприятия.

— Где рояль?

— На полу, мисс, перед сценой. Гибсон спустился вниз.

— Должно быть, они ушли в одну из задних комнат, — пробормотала мисс Кампанула.

— Мог ли этот человек выйти через переднюю дверь, пока мы с вами огибали здание?

— Ты видел кого-нибудь?

— Не могу сказать, мисс. Я разворачивал машину. Но те, кто был внутри, могли свернуть с тропинки в сторону прежде, чем я их заметил.

— Мне кажется это все более странным и подозрительным.

— Да, мисс. Смотрите, мисс Прентайс выходит из церкви.

— Да?

Мисс Кампанула принялась близоруко вглядываться в дорогу, ведущую от церкви. Она разглядела южные ворота церкви и фигуру в дверном проёме.

“Я не должна была опаздывать, — подумала она. — Элеонора, как всегда, опередила меня”.

Она приказала Гибсону ждать её около церкви, пересекла дорогу и широким шагом направилась к калитке. Элеонора все ещё стояла на крыльце. Мисс Кампанула кивнула своей подруге и с удивлением заметила, что та выглядела ужасно.

“С ней что-то случилось”, — подумала мисс Кампанула, и где-то в глубине её души, на границе сознательного и бессознательного, зародилась горячая надежда, что ректор был недоволен Элеонорой на исповеди.

С радостью в сердце мисс Кампанула вошла в церковь.

* * *

В тот самый момент, когда мисс Прентайс и мисс Кампанула встретились у южных ворот церкви, Генри, который находился в это время в Пен Куко, осознал, что не может больше оставаться дома. Он был полон беспокойства и нетерпения. Они с Диной выполнили договор и после того утра на холме больше не встречались наедине. Генри сразу же объявил об их намерении отцу — за завтраком, в присутствии Элеоноры.

— Это идея Дины, — сказал он. — Она называет это перемирием. Так как наши с ней отношения развиваются на глазах у всех и так как её отец очень расстроен разговором, который был у тебя с ним, кузина Элеонора, вчера вечером, Дина считает, что будет хорошо, если мы пообещаем ему, что отложим то, что ты назвала подпольными встречами, на три недели.

Он посмотрел Элеоноре прямо в глаза и добавил:

— Я был бы тебе очень благодарен, если бы в этот период ты не разговаривала с ним на эту тему. В конце концов, это в первую очередь касается только нас с Диной.

— Я буду делать то, что посчитаю своим долгом. Генри, — сказала мисс Прентайс.

— Боюсь, что да, — ответил тот и вышел из комнаты.

Они с Диной писали друг другу. Генри увидел, как однажды за завтраком мисс Прентайс внимательно вглядывалась в первое письмо Дины, лежавшее рядом с его тарелкой. Он переложил письмо в нагрудный карман своего пиджака, но при этом был шокирован выражением лица кузины. После этого случая он стал спускаться на завтрак пораньше.

В течение этой трехнедельной передышки Джоуслин ни разу не заводил с ним разговор о Дине, но Генри очень хорошо знал, что мисс Прентайс продолжала изводить эсквайра при любом удобном случае. Несколько раз, входя в кабинет отца, Генри заставал их вдвоём с Элеонорой. Молчание, которым неизменно сопровождалось его появление, неловкие попытки отца скрыть это и неловкая улыбка сразу же куда-то ускользавшей мисс Прентайс не оставляли у Генри никаких сомнений о предмете их беседы.

Сегодня утром Джоуслин был на охоте. Мисс Прентайс должна вернуться из церкви часам к трём, и перспектива оказаться за чаем один на один с кузиной казалась ему просто невозможной. Она отказалась взять машину и вернётся уставшая и измученная. Хотя сам Джоуслин учил её водить, она оставалась верна своей привычке обходиться без машины, — привычке, приводившей в ярость обоих мужчин из Пен Куко. Она ходила вечерами в церковь пешком, даже под проливным дождём, и после этого простужалась и страдала от сводивших с ума мигреней. Однако сегодня погода была хорошая, время от времени даже выглядывало солнце. Генри взял трость и вышел из дому.

Он пошёл по обсаженной деревьями дороге, пролегавшей мимо церкви. Может, понадобится какая-нибудь помощь в ратуше. Если Дина там, то она окружена помощниками, поэтому все будет нормально.

Но примерно на полпути к клубу, на изгибе дороги, он неожиданно прямо перед собой увидел Дину.

В первый момент они застыли на месте, с удивлением глядя друг на друга. Затем Генри произнёс:

— Я подумал, что смогу чем-нибудь помочь в ратуше.

— Сегодня мы все закончили в два часа.

— Куда ты идёшь?

— Просто прогуляться. Я не знала, что ты… Я думала, что ты…

— Я тоже не знал. Это непременно должно было случиться рано или поздно.

— Да, наверное.

— Ты бледная, — сказал Генри дрогнувшим голосом. — У тебя все в порядке?

— Да. Это просто усталость. Ты тоже бледнее обычного.

— Дина!

— Нет, нет. Не раньше чем завтра. Мы договорились.

И как под воздействием какой-то неведомой силы, они автоматически оказались в объятиях друг друга.

Когда мисс Прентайс, с высохшими слезами, но с неутихающей бурей внутри, вышла из-за поворота, она наткнулась на счастливую целующуюся пару.

* * *

— Я не понимаю, — говорила Селия Росс, — какое значение имеет то, что говорит пара скандальных, мерзких, старых церковных мышей.

— Очень большое, — отвечал доктор Темплетт, подбрасывая полено в камин. — Моя работа является одной из немногих, в которой личная жизнь влияет на профессиональную репутацию. Почему это так — одному Богу известно. А я не могу позволить себе потерять здесь практику, Селия. Мой брат сохранил большую часть того, что осталось после смерти отца. Я не хочу продавать Чиппингвуд, но я трачу все свои деньги, чтобы содержать его в порядке. Отвратительная ситуация, я знаю. При прочих равных условиях я не могу просить Фриду о разводе. Ведь она уже целый год лежит без движения. Паралич — штука неприятная, и.., она все ещё привязана ко мне.

— Мой дорогой, — нежно произнесла миссис Росс. Темплетт сидел к ней спиной. Она задумчиво смотрела на него. Возможно, она решала, подойти к нему или нет. Если так, то она приняла решение этого не делать и осталась сидеть в своём кресле с высокой спинкой.

— Только что, — пробормотал Темплетт, — старый господин Каин сказал что-то о моей машине, которую он видел возле твоего дома. Я взял это на заметку. Обо мне пошли разговоры, будь они прокляты! А с появлением этого нового парня в Пенмуре я не могу позволить себе идти на риск. И все из-за этих двух женщин. Никто ничего бы не подумал, если бы они не вцепились в меня своими когтями. В тот день, когда я перевязывал палец старой Прентайс, она спросила меня про Фриду и почти без передышки принялась говорить о тебе. О, Господи, хоть бы она подхватила гангрену! А теперь ещё это!

— Мне не надо было говорить тебе.

— Нет, ты правильно сделала, что сказала. Дай мне посмотреть.

Миссис Росс подошла к письменному столу и открыла один из ящиков. Она достала из него листок бумаги и протянула доктору. Он внимательно изучил несколько строк, написанных чёрными заглавными буквами:

“ВЫ ДОЛЖНЫ УЕХАТЬ ОТСЮДА. ПРЕДУПРЕЖДАЮ, ЧТО ЕСЛИ ВЫ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЕТЕ, ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ВЫ ЛЮБИТЕ, ПОСТРАДАЕТ”.

— Когда это пришло?

— Сегодня утром. На конверте был почтовый штемпель Чиппинга.

— Почему ты думаешь, что это её рук дело?

— А ты понюхай.

— О, Господи! Эвкалипт!

— Она вся им пропитана.

— Возможно, она носила записку в своей сумке.

— Да, наверное. Лучше сжечь это, Билли. Доктор Темплетт бросил бумажку на тлеющее полено, но затем выхватил её из пламени.

— Нет, — сказал он. — У меня дома есть записка от неё. Я сравню бумагу.

— Наверняка та бумага с гербовыми знаками.

— А эта записка на гладком листе. Может, она собирается завалить тебя подобными письмами. Но бумага хорошая.

— Она ещё не совсем выжила из ума.

— Это тяжёлый случай, дорогая. Она способна на все, что угодно. Во всяком случае, я посмотрю. Он положил записку в карман.

— По-моему, — сказала Селия Росс, — она зеленеет от зависти, потому что я завоевала симпатию священника и эсквайра.

— Я тоже.

— Дорогой, — сказала миссис Росс, — ты представить себе не можешь, как целомудренны наши отношения. Темплетт разразился громким хохотом.

Глава 8

КАТАСТРОФА

В субботу вечером, двадцать седьмого ноября, в десять минут восьмого, ратуша была пропитана запахами развешанных по стенам вечнозелёных растений и мокрых плащей. Члены Молодёжного общества, подгоняемые и понукаемые мисс Кампанула, заранее продали все билеты, поэтому, несмотря на ужасную погоду, все места были заняты. Даже некоторые жители Мортон-Парка пришли вместе со своими домочадцами и заняли самый неудобный ряд, по два шиллинга за место. За ними сидели церковные служители, включая господина Проссера, аптекаря из Чиппинга, и господина Блэндиша, суперинтенданта полиции — оба они являлись церковными старостами. Был здесь и Женский институт со своими мужьями и детьми. Ещё дальше разместилась хихикающая фаланга девушек из Молодёжного общества, которым не было поручено распространять программки, а за ними, на самых дальних рядах, сидела пропахшая потом и хлевом фермерская молодёжь. У входа мисс Кампанула поставила Роупера, сержанта из полицейского участка Чиппинга и по совместительству церковного служителя. В его обязанности входило проверять билеты и усмирять задние ряды, которые имели тенденцию громко гоготать и кидаться бумажными шариками в своих подружек. В четвёртом ряду, с краю, слева от прохода, сидел Джорджи Биггинс со своими родителями. Казалось, его нисколько не расстроило изгнание из-за кулис. Волосы на его круглой голове были прилизаны, розовые щеки блестели, и в чёрных круглых, как две пуговицы, глазах, не мигая смотревших на рояль, светился дьявольский огонёк.

Рояль, которому вскоре предстояло завоевать дурную славу, стоял под сценой напротив прохода. На одной из множества фотографий, которые в понедельник, двадцать девятого ноября, появятся в газетах, будет изображён этот уже почти музейный экспонат, деревенский домашний рояль девятнадцатого века, драпированный шёлковой тканью с огромной дыркой впереди. У него будет очень величественный вид. Его захочется сравнить со старой девой в ветхом, изъеденном молью наряде, все ещё стремящейся подчеркнуть своё аристократическое происхождение, но ведущей не соответствующий этому образ жизни. Это впечатление усиливалось от стоявших в ряд пяти горшков с геранью, поставленных на ткань, натянутую по всему верху инструмента на месте откинутой назад крышки, крепко закреплённую у краёв канцелярскими кнопками и ниспадающую, как гирлянды, по бокам и как балдахин — спереди инструмента. В десять минут восьмого на резной подставке для нот чуть ниже балдахина появились ноты “Венецианской сюиты” мисс Прентайс, тоже довольно потрёпанные, но в полной боевой готовности.

В программках рассказывалось о цели этого представления, излагалась краткая история жизни старого рояля, выражалась благодарность Джоуслину Джернигэму, эсквайру из Пен Куко, за его великодушное предложение добавить необходимую сумму для покупки нового инструмента. Старый рояль в этот вечер стал предметом всеобщего внимания.

Ровно в восемь часов, бледная и дрожащая от страха и волнения, Дина включила свет на сцене. Сержант Роупер по этому сигналу перегнулся через последний ряд, занимаемый молодёжью, и выключил свет в зале. Звуки из тёмного зрительного зала свидетельствовали о том, что публика пребывает в состоянии предвкушения чего-то приятного.

Огни импровизированной рампы загорелись. После минутной паузы, во время которой в зале раздавались многочисленные “Тёс!”, чья-то невидимая рука отвела в сторону занавес, и на сцену вышел ректор. Во втором ряду раздались бурные аплодисменты, и репортёр из “Чиппинг курьер” достал свой блокнот и ручку.

Лучшая сутана господина Коупленда позеленела на складках, носки его ботинок загнулись вверх, потому что он постоянно забывал вставлять в них распорки. Он был не более чем скромный приходский священник, хотя и с красивой внешностью. Но, искусно освещённый снизу, он выглядел великолепно. У него была голова средневекового святого, строгая и красивая, отчётливо выделявшаяся, подобно камее, на фоне её собственной тени.

— Ему следовало стать епископом, — сказала старая миссис Каин своей дочери.

За кулисами Дина бросила последний взгляд на декорации и актёров. Эсквайр, прекрасно смотревшийся в брюках гольф и хорошо загримированный, стоял на своём месте на сцене с телеграммой в руке. Генри стоял внизу, у входа в суфлёрскую будку, и очень нервничал. Дина держала в руке велосипедный звонок.

— Не снимайте трубку, пока звонок не прозвенит дважды, — прошептала она Джоуслину.

— Хорошо, хорошо.

— Всем лишним покинуть сцену, — строго сказала Дина. — Объявляю готовность номер один.

Она вошла в суфлёрскую будку, взялась рукой за складки занавеса и стала слушать, что говорит отец.

— ..Итак, вы видите, — говорил ректор, — что старый рояль представляет собой почти исторический экспонат, и я уверен, что вам будет приятно узнать: этому старому другу будет предоставлено почётное место в маленькой комнате отдыха за сценой.

Раздались сентиментальные аплодисменты.

— У меня есть ещё одно объявление. Как вы поняли из программок, мисс Прентайс из Пен Куко, кроме участия в спектакле, должна сегодня вечером исполнять на рояле увертюру и играть в антракте. Я вынужден с сожалением вам сообщить, что мисс Прентайс.., э-э.., поранила палец, который.., я должен с сожалением сказать.., все ещё доставляет ей много неприятностей. Мисс Прентайс, со свойственным ей мужеством и бескорыстием… — ректор сделал выжидательную паузу, и мисс Прентайс была награждена взрывом аплодисментов, — очень стремилась не разочаровать вас и готовилась, до последней минуты, играть на рояле. Однако так как после этого она должна исполнять одну из главных ролей в пьесе, а из-за руки чувствует себя не совсем здоровой, она.., э.., доктор Темплетт.., э.., запретил ей.., садиться за инструмент.

Ректор опять сделал паузу, во время которой зрители спросили себя, должны ли они аплодировать высокому авторитету доктора Темплетта, и, подумав, решили, что не стоит.

— Я уверен, что, несмотря на то, что вы немного разочарованы, вы посочувствуете мисс Прентайс, ведь мы все знаем, что не следует ослушиваться докторов. Но я счастлив сообщить, что музыка у нас все-таки будет.., и очень хорошая музыка. Мисс Идрис Кампанула любезно согласилась играть для нас. Я считаю, что этот поступок мисс Кампанула является особенно великодушным, и хотел бы вас попросить выразить свою признательность по-настоящему…

Оглушительные аплодисменты не дали ректору закончить фразу.

— Мисс Кампанула, — завершил свою речь господин Коупленд, — будет исполнять прелюдию Рахманинова до диез минор. Мисс Кампанула!

Он вывел её из-за кулис, помог ей спуститься по ступенькам к роялю и вернулся на сцену через боковой занавес.

Идрис Кампанула была просто великолепна, когда принимала со строгим поклоном аплодисменты, интимно улыбалась ректору, аккуратно спускаясь по ступенькам, и, повернувшись спиной к публике, садилась за рояль. Она была великолепна, когда снимала с пюпитра “Венецианскую сюиту” и, ставя на её место знаменитую прелюдию, раскрывала её мастерским движением, а затем поднимала пенсне со своей шёлковой груди, очень похожей на шёлковую грудь рояля. Мисс Кампанула и старый рояль, казалось, в этот момент очень хорошо понимали друг друга. Спина мисс Кампанула выгнулась, а грудь выпятилась вперёд, насколько позволял корсет. Затем она наклонила голову так, что её нос оказался на расстоянии трех дюймов от клавиш, и её левая рука приподнялась и замерла над басами. И затем опустилась. Бом. Бом! БОМ! Три знакомых торжественных аккорда. Мисс Кампанула сделала короткую паузу, затем, приподняв свою большую левую ступню, опустила её на левую педаль.

* * *

Многоголосый крик разорвал воздух. Казалось, в мире есть только этот крик — жуткий, душераздирающий крик. Зал, внезапно наполнившийся пылью, также наполнился ещё каким-то невыносимым звуком. Когда пыль осела, весь этот ад кромешный стал приобретать более ясные очертания. Женщины продолжали кричать. Раздавались звуки царапающих по полу стульев. Вечнозелёные ветки попадали со стен. Рояль гудел, как гигантский волчок.

Мисс Кампанула упала головой вперёд. Её лицо скользнуло по нотам, которые прилипли к нему. Очень медленно и бесшумно она начала валиться немного боком на клавиши инструмента, ударив через несколько мгновений по басам, зазвучавшим долгим финальным диссонансом. Она так и осталась в этой позе, которая напоминала пародию на находящегося в экстазе виртуоза. Она была мертва.

* * *

Леди Эпплбай, сидевшая ближе всех к роялю, повернулась к своему мужу, как будто хотела о чем-то его спросить, и потеряла сознание.

Джорджи Биггинс издал пронзительный крик таким высоким голосом, что он походил на свист.

Ректор выскочил из-за занавеса и сбежал по ступенькам к инструменту. Он посмотрел на лежавшую головой на клавишах мисс Кампанула, заломил руки и поднял глаза на зал. Его губы шевелились, но не было слышно ни слова.

Дина вышла из суфлёрской будки и остановилась, словно её пригвоздили к месту. Она склонила голову, и казалось, будто она находится в состоянии глубокой медитации. Затем она развернулась, спотыкаясь, подошла к занавесу и исчезла за ним с криком: “Генри! Генри!"

Доктор Темплетт вышел в своём жутком гриме, подошёл к ректору, дотронулся до его руки, а затем спустился к роялю. Он нагнулся, повернувшись спиной к зрителям, с минуту постоял в такой позе и затем резко выпрямился. Он посмотрел на ректора и едва заметно покачал головой.

Господин Блэндиш, сидевший в третьем ряду, пробрался к проходу и приблизился к сцене.

Он громко спросил полицейского:

— Что это было?

Зал услышал его голос и затих. Затем раздался голос господина Проссера, местного органиста:

— Это была пушка. Вот что это было. Револьвер. Господин Блэндиш был не в полицейской форме, но одет, тем не менее, как представитель власти. Он осмотрел рояль и поговорил с доктором Темплеттом. С одной стороны сцены стояла ширма, закрывавшая угол между сценой и стеной. Блэндиш и Темплетт перенесли её и загородили рояль.

Ректор поднялся по ступенькам на сцену и обратился с речью к своим прихожанам.

— Мои дорогие, — сказал он дрожащим голосом, — произошёл ужасный несчастный случай. Я прошу всех вас спокойно разойтись по домам. Роупер, откройте, пожалуйста, дверь.

— Одну минуту, — быстро проговорил Блэндиш. — Одну минуту, если вы позволите, сэр. Этим должна заниматься полиция. Чарли Роупер, оставайтесь около этой двери. У вас есть с собой блокнот?

— Да, сэр, — ответил сержант Роупер.

— Прекрасно.

Господин Блэндиш повысил голос и проревел:

— При выходе я прошу вас назвать свои имена и адреса сержанту Роуперу. Тех, кто имеет хоть какое-нибудь отношение к этому представлению, — продолжал он без нотки иронии в голосе, — или если кто принимал участие в оформлении и других подготовительных работах, я прошу немного задержаться. Теперь спокойно проходите к двери и, пожалуйста, не устраивайте толкучки. Сначала выходит последний ряд, за ним — остальные. Оставайтесь на местах, пока не подойдёт ваша очередь.

Затем он обратился к ректору:

— Я был бы вам очень признателен, сэр, если бы вы пошли к задней двери и проследили, чтобы никто из неё не выходил. Если её можно запереть и у вас есть ключ, то сделайте это. Теперь, с вашего позволения, мы поднимем занавес. Покажите мне, где телефон. Он, кажется, в комнате за сценой? Очень вам признателен.

Блэндиш прошёл мимо Дины и Генри, которые стояли рядом за кулисами.

— Добрый вечер, господин Джернигэм, — сказал суперинтендант. — Вы не будете против, если мы поднимем занавес?

— Конечно, — ответил Генри.

Занавес поднялся неровными толчками, открыв для ещё остававшихся в зале людей четверых: Джоуслина Джернигэма, Селию Росс, Элеонору Прентайс и ректора, который уже вернулся от задней двери с ключом в руке.

— Я не могу поверить в это, — говорил ректор. — Я просто не могу поверить в случившееся.

— Её убили? — резко спросила миссис Росс очень высоким и громким голосом.

— Я.., я не могу поверить… — повторял господин Коупленд.

— Но послушайте, Коупленд, — прервал его эсквайр, — я не знаю, черт побери, что тут все думают. Выстрел в голову! Что вы на это скажете? Кто-то должен был что-нибудь заметить! Невозможно выстрелить человеку в голову в полном зале и остаться незамеченным.

— Такое впечатление, что стреляли из.., из…

— Откуда же, ради всего святого?

— Из рояля, — упавшим голосом проговорил ректор. — Мы не должны ни до чего дотрагиваться. Но похоже, что выстрел действительно был произведён изнутри рояля. Вы все видите дыру в шёлке.

— Боже праведный! — воскликнул Джоуслин. Он с раздражением посмотрел на мисс Прентайс, которая качалась из стороны в сторону, как марионетка, и стонала без перерыва.

— Ну успокойся же, Элеонора! — сказал эсквайр. — Эй! Темплетт!

Доктор Темплетт опять находился у рояля, но вышел из-за ширмы и раздражённо спросил:

— Что?

— Она убита выстрелом в голову?

— Да.

— Каким образом?

— Изнутри рояля.

— Я никогда не слышал о подобных вещах, — сказал Джоуслин. — Я хочу посмотреть.

— Да. Но мне кажется, — возразил доктор Темплетт, — что вам не стоит этого делать. Этим должна заниматься полиция.

— Да, а вы?

— Я медицинский эксперт нашего полицейского участка.

— О, Господи, конечно, — согласился эсквайр и, тут же вспомнив, добавил:

— А я исполняю обязанности начальника полиции графства.

— Извините, — сказал доктор. — Я совсем забыл. Но возвращение господина Блэндиша помешало эсквайру пройти за ширму.

— Все нормально, — миролюбивым тоном произнёс суперинтендант.

Затем он повернулся к эсквайру и добавил:

— Я только что позвонил в участок и попросил, чтобы сюда прислали двоих парней, сэр.

— О да. Да. Очень разумно, — одобрил Джоуслин.

— Минуточку, Блэндиш, — обратился к суперинтенданту доктор Темплетт. — Вы не могли бы спуститься сюда?

Они исчезли за ширмой. Остальные ждали в полной тишине. Мисс Прентайс закрыла лицо руками. Эсквайр подошёл к краю сцены, посмотрел сверху на рояль, затем отвёл глаза в сторону и, неожиданно, достал носовой платок и вытер лицо.

Наконец Блэндиш и Темплетт поднялись на сцену.

— В каком-то смысле нам повезло, что вы оказались здесь, сэр, — сказал Блэндиш Джоуслину. — По-моему, это первый случай такого рода с момента вашего назначения.

— Да.

— Отвратительное дело.

— Да, верно.

— Согласен, сэр. Ну что ж, с вашего разрешения, господин Джернигэм, я хотел бы кое-что записать. Я полагаю, господин Генри Джернигэм и мисс Коупленд ещё здесь?

Он стал вглядываться в нечёткие тени за сценой.

— Мы здесь, — сказал Генри. Они с Диной поднялись на сцену.

— О да. Добрый вечер, мисс Коупленд.

— Добрый вечер, — еле слышно произнесла Дина.

— Итак, — проговорил Блэндиш, оглядывая сцену, — все участники пьесы в сборе. За исключением покойной, конечно.

— Да, — сказал Джоуслин.

— Я сейчас запишу ваши имена.

Они расположились на стульях вокруг сцены, пока Блэндиш что-то писал в своём блокноте.

Испуганная группка — билетёрши и двое молодых людей, — съёжившись, сидела в дальнем конце зала под наблюдением сержанта Роупера. Дина старалась сосредоточить свой взгляд на этой группе, на Блэндише, на полу, на чем угодно, лишь бы не смотреть на крышку рояля, видневшегося из-за рампы, и на пять горшков с геранью. Потому что ниже, сквозь цветы герани, в тени, созданной ширмой, можно было разглядеть покрытое зелено-жёлтой материей тело мисс Кампанула, лицо которой лежало на клавишах рояля. Дина не знала, кто решил поставить герань на рояль. Она собиралась убрать её оттуда. Ведь эти горшки скрывали значительную часть сцены от первых рядов.

“Не смотри туда”, — сказала себе Дина. Она быстро отвернулась и взглянула на Генри.

Он взял её за руки и повернул спиной к рампе.

— Все будет хорошо. Дина, — прошептал он. — Все будет хорошо, дорогая.

— Я держу себя в руках, все нормально, — ответила Дина.

— Ну вот, — сказал Блэндиш, — я записал все имена. Теперь, сэр… Эй, что ещё там такое?

Полицейский в униформе вошёл через парадный вход и остановился посреди зала.

— Прошу прощения, — сказал Блэндиш и спустился к нему.

Несколько минут они о чем-то говорили. Затем Блэндиш обратился к эсквайру:

— Не уделите ли нам минутку, сэр?

— Конечно, — ответил Джоуслин и подошёл к ним.

— Сэр, можете ли вы себе представить? — произнёс Блэндиш яростным шёпотом. — За последние шесть месяцев мы не имели ничего, кроме нескольких старых пьянчуг и бродячих торговцев, а сегодня вечером в Мортон-Парке произошла кража со взломом. Исчезли дамские драгоценности на пять тысяч фунтов и одному Богу известно, что ещё. Дворецкий пять минут назад позвонил в полицию, и этот парень ездил туда на своём мотоцикле и говорит, что все в доме перевёрнуто вверх дном. Сэр Джордж и все его семейство ещё не вернулись домой. Это похоже на работу банды, которая хорошо нажилась на паре подобных вылазок в Сомерсете две недели назад. Здесь необходимо предпринять самые срочные меры. Итак, сэр, что же мне делать?

Джоуслин и Блэндиш уставились друг на друга.

— Что ж, — наконец произнёс Джоуслин, — вы не можете быть в двух местах одновременно.

— Это верно, сэр, — ответил Блэндиш. — Мне вовсе не по душе бросать это дело в самом начале, но, похоже, что придётся обратиться за помощью в Скотленд-Ярд.

Глава 9

ОТДЕЛ КРИМИНАЛЬНОЙ ПОЛИЦИИ

Через пять часов после того, как мисс Кампанула исполнила третий аккорд прелюдии, нажала ногой на левую педаль и умерла, к ратуше подъехала полицейская машина. Она прибыла из Скотленд-Ярда и привезла главного инспектора Аллена, инспектора Фокса, сержанта Бейли и сержанта Томпсона.

Аллен, подняв глаза от дорожной карты, увидел далеко впереди шпиль церкви на фоне замёрзшего, освещённого лунным светом холма, и совсем рядом — светящиеся окна каменного здания.

— Прямо как спрятанное сокровище, — сказал он Томпсону, сидящему за рулём. — Который час?

— Час ночи, сэр.

Словно в подтверждение этих слов, часы на башне пробили один раз.

— Выходим, — сказал Аллен.

Сразу после духоты машины воздух показался холодным. Запах мёртвых листьев ударил в лицо. Они пошли по засыпанной гравием дорожке к парадной двери здания. Фокс направил фонарик на табличку на двери.

"Приходский клуб церкви Святого Жиля в Винтоне. Дар Джоуслина Джернигэма, эсквайра из Пен Куко, 1805. Во Славу Господа. В память о моей жене Пруденции Джернигэм, скончавшейся 7 мая 1801 года”.

— Это как раз то, что мы ищем, сэр, — заметил Фокс.

— Верно, — отозвался Аллен и громко постучал в дверь.

Её открыл сержант Роупер, с затуманенным после пятичасового дежурства взглядом.

— Скотленд-Ярд, — сказал Аллен.

— Слава Богу, — ответил Роупер. Они вошли.

— Начальник просил меня передать, сэр, — сразу же заговорил Роупер, — что он очень сожалеет, что не сможет быть здесь, когда вы приедете, но ввиду того, что в Мортон-Парке произошла кража со взломом…

— Все нормально, — сказал Аллен. — А что здесь произошло?

— Убийство, — ответил Роупер. — Показать вам?

— Да.

Они приблизились к центральному проходу между пустыми рядами скамеек и стульев. Пол был усыпан программками.

— Я сейчас включу остальные лампы, — сказал Роупер. — Убитая находится за ширмой.

Он устало поднялся по ступенькам на сцену. Щёлкнул выключатель, и свет от огней импровизированной рампы затопил сцену. Бейли и Томпсон отодвинули ширму.

Мисс Кампанула лежала лицом на клавишах рояля и ждала эксперта, фотографа и патологоанатома.

— О, Господи! — вырвалось у Аллена.

Ноты были скомканы между её лицом и клавишами. На их полях выступило темно-красное пятно не правильной формы. Но название произведения было видно чётко. Дыра посреди страницы не задела его. Не прикасаясь к нотам, Аллен заметил несколько написанных карандашом напоминаний. После последнего вступительного аккорда стояли две выразительные буквы “S.P.”107 Левая кисть убитой была зажата между клавишами и её лицом, а правая свисала вниз, как ненужный предмет болтаясь на конце лиловой руки. Самого лица не было видно. Полицейские стали осматривать затылок. Жалкий растрепавшийся пучок седеющих волос немного прикрывал страшную тёмную дыру. Несколько прядей прилипли к тонкой шее.

— Выстрел в голову навылет, — сказал Аллен. — Где-то здесь должна быть пуля.

Бейли начал внимательно рассматривать пол в проходе.

Аллен осветил фонариком переднюю часть рояля, обтянутую шёлком. Прямо по центру шёл разрез, расширявшийся выше и ниже дыры, проделанной пулей. Проникнув внутрь дыры, но совсем близко от поверхности, свет фонарика отразился от какого-то блестящего круга. Аллен нагнулся вперёд, внимательно всматриваясь, и через несколько мгновений тихонько ахнул.

— Мисс Кампанула убита из револьвера, сэр, — проговорил Роупер. — Он внутри рояля.

— Кто-нибудь дотрагивался до него?

— Нет, сэр. Начальник был среди зрителей, и он сразу же взял все в свои руки. За исключением доктора, никто сюда не подходил.

— А где сейчас доктор?

— Он пошёл домой, сэр. Это доктор Темплетт из Чиппингвуда. Он медицинский эксперт местного полицейского участка. Мистер Темплетт был здесь, когда это случилось. Он сказал, чтобы я позвонил ему, когда вы приедете, и если он вам понадобится, то придёт сюда, потому что живёт всего в двух милях отсюда.

— Я думаю, пусть лучше он придёт. Позвоните ему, пожалуйста.

Когда Роупер вышел, Аллен произнёс:

— Странный случай, Фокс.

— Очень странный, господин Аллен. Как это сработало?

— Мы сможем это уточнить, когда будут фотографии. Томпсон, снимите, пожалуйста, каждый угол.

Томпсон уже начал настраивать свой аппарат. Вскоре короткая вспышка ярко осветила выразительный силуэт мисс Кампанула. В последний раз она была сфотографирована сидящей за инструментом.

Роупер вернулся и с живым интересом наблюдал за работой экспертов.

— Все произошло самым неожиданным образом, — принялся рассказывать Роупер, следуя за Бейли по проходу. — Я тоже был здесь. Старая леди садится за рояль со своим обычным надменным видом и начинает играть. Там, там, бум — и прежде чем вы что-либо осознаете, раздаётся жуткий треск, и потом мы видим её труп.

— О! — воскликнул Бейли и быстро наклонился к полу. — Вот она, сэр. Вот пуля.

— Нашёл? Сейчас я посмотрю, — сказал Аллен. Он отметил положение головы и руки покойной мисс Кампанула и сел на корточки, чтобы обвести мелом ступни.

— Восьмой размер, — бормотал он себе под нос. — Похоже, что левая нога нажала на левую педаль. Да, интересно. Ну что ж, мы скоро все выясним. Все надели перчатки? — громко спросил он. — Хорошо. Действуйте осторожно и держитесь подальше от передней части рояля. А вы, сержант… Кстати, как вас зовут?

— Роупер, сэр.

— Отлично. Снимите, пожалуйста, материю с крышки.

Роупер передвинул герань и принялся отдирать полоску ткани. Аллен поднялся на сцену и сел на корточки над рампой. Сейчас он напоминал какое-то восточное божество.

— Аккуратно, аккуратно, инструмент почти разваливается. Вы только посмотрите!

Он указал на внутреннюю поверхность откинутой назад крышки.

— Дерево совсем прогнило. Неудивительно, что они захотели приобрести новый инструмент. Боже праведный!

— Что такое, сэр?

— Взгляните на это. Фокс.

Аллен посветил фонариком на крышку. В луче света мелькнул стальной ствол револьвера. Он дотронулся до него рукой в перчатке. Раздался резкий щелчок.

— Я только поставил на предохранитель. Автоматический револьвер, в очень хорошем состоянии. Вот так. Роупер снял ткань.

— Вот это да, будь я проклят! — пробормотал Фокс.

* * *

— Какая изобретательность, а? — сказал Аллен.

— Пожалуй, слишком гениально для моего понимания. Как это сработало?

— Это кольт. Его рукоятка была зажата между колками, на которых крепятся струны, и передней частью рояля. Дуло соответствует дыре в этом жутком ажурном украшении перед шёлковым нагрудником. Нагрудник уже обветшал от старости и начал топорщиться. Его можно было заколоть перед дулом. В любом случае, ноты закрыли бы его. И, конечно, верх был замаскирован полотном и цветами.

— Но как был нажат спусковой крючок?

— На это понадобилось полсекунды. Вокруг рукоятки и по курку проходит верёвочная петля. Верёвка протягивается в очень маленький шкив в задней части внутренней коробки. Затем посылается к другому шкиву, на передней подпорке. Затем идёт вниз.

Он передвинул фонарик.

— Да, теперь видно. Другой конец верёвки зафиксирован на деревянной рейке, которая является частью механизма действия левой педали. Когда вы используете эту педаль, рейка движется назад. Передвигается примерно на два дюйма, я думаю. Вполне достаточно, чтобы резко дёрнуть верёвку. Мы сделаем несколько снимков, хотя это будет сложновато. Ты справишься, Томпсон?

— Думаю, да.

— Все это похоже на розыгрыш, — заметил Фокс. Аллен быстро взглянул на него.

— Интересная мысль, — сказал он. — Именно об этом я только что подумал. Розыгрыш, которым пользуются маленькие мальчики. В духе Хита Робинсона108 . Мне кажется, я даже узнал эти маленькие шкивы. Обрати внимание. Фокс, как прочно они закреплены. У моего крестника их полно в одном из его конструкторов, которые, как говорят, созданы для развития умственных способностей детей, но от которых взрослые сходят с ума. Этот конструктор называется “Игрушка для бездельников”. Да, и там есть ещё что-то типа шнура: зелёная бечёвка, очень прочная, как леска для удочки, и она отлично входит в желобок шкива.

— Вы думаете, что какой-нибудь пацан взбесился и решил проучить таким образом старую деву? — спросил фоке.

— Мальчик с кольтом тридцать второго калибра?

— Едва ли. Однако он вполне мог где-нибудь его раздобыть.

Аллен тихо выругался.

— Что случилось, сэр? — спросил Фокс.

— Я вспомнил даже схему этого приспособления, черт побери! Точно такая же была в книге инструкций для этих игрушек! Изображена на рисунке номер один. Я сам собрал одну вещь для моего крестника. Здесь используется тот же принцип. Шнур идёт вверх по трём ступеням к шкивам, которые прикреплены к двум подпоркам. Внизу он привязывается к маленькой рукоятке. Вверху тоже, только рукоятка здесь немного больше. Когда вы нажимаете на нижнюю ручку, верхняя покачивается. Могу ручаться, что именно эта игрушка стала вдохновителем для данного дела. Видите, как раз есть место для шкива позади кольта. Эти шкивы такие маленькие, размером не больше, чем кончик сигареты. С дырочкой посередине. Как только вы продели нитку, он уже не может соскользнуть. Изогнутые края желобка надёжно защищают от этого. Вот посмотрите, верхний прикреплён к струнам над этой стальной полоской. Нижний привязан к подпорке в ажурном украшении. Все точно. Томпсон, засвидетельствуйте это.

Томпсон стал настраивать свою аппаратуру. Было слышно, как подъехала машина и остановилась около дома. Хлопнула входная дверь.

— Должно быть, это доктор, сэр, — сказал Роупер.

— Ах да. Проведите его к нам, пожалуйста. Вошёл доктор Темплетт. Он был уже без грима и без бороды, и вместо брюк с лампасами и визитки, положенной французскому послу, надел твидовый костюм и свитер.

— Добрый вечер, — сказал он. — Извините, что заставил вас ждать. Машина никак не заводилась.

— Доктор Темплетт?

— Да, а вы из Скотленд-Ярда, не так ли? Быстро вы прибыли. Жуткая история.

— Ужасно, — согласился Аллен. — Я думаю, теперь мы можем перенести куда-нибудь убитую.

Они принесли длинный стол из задней комнаты и положили на него мисс Кампанула. Теперь было чётко видно, что пуля прошла точно между глаз.

— Пахнет эвкалиптом, — произнёс Аллен.

— Она была простужена.

Все наблюдали за тем, как доктор Темплетт осматривал рану. Наконец он выпрямился, достал из кармана пузырёк с эфиром и протёр руки.

— Роупер, — обратился он к сержанту, — в одной из актёрских уборных есть простыня. Роупер вышел.

— Ну как, вам удалось что-нибудь обнаружить? — спросил Темплетт Аллена.

Аллен нашёл за роялем “Венецианскую сюиту” мисс Прентайс. Он держал ноты в руках, внимательно рассматривая их. Как и ноты прелюдии, они были довольно потрёпанными. На красной обложке в центре расплылось бесцветное круглое пятно. Аллен дотронулся до него. Пятно было ещё влажным. В этот момент Роупер вернулся с простыней в руках.

— Боюсь, что мы не сможем придать ей более приличный вид, — сказал доктор Темплетт. — Труп уже начинает коченеть. Довольно быстро, прошло всего пять часов. Я произвёл только внешний осмотр, не более того. Пуля навылет показала достаточно ясно, что произошло. Конечно, я убедился, что она была мертва.

— Вы сразу же поняли, что пуля прошла навылет?

— Что? Да. Ну, через секунду или две. Сначала я подумал, что она была убита выстрелом в затылок, а потом я обратил внимание на признаки раны навылет. Направление повреждённых волос и так далее. Я наклонился и внимательно всмотрелся в лицо. Только тогда я увидел кровь. Затем обратил внимание на дыру в нотах. Характер помятостей по краям дыры достаточно чётко указывает, какой путь прошла пуля.

— Очень разумное замечание, — сказал Аллен. — Итак, вы поняли, что случилось?

— Я был чертовски озадачен, да и сейчас недоумеваю не меньше. Когда мы установили ширму, я ещё раз осмотрел все кругом и обнаружил дуло револьвера — или что-то подобное — за этой шёлковой тряпкой. Я сказал об этом Блэндишу, местному суперинтенданту, и он тоже подошёл ещё раз посмотреть. Как же, черт возьми, это сработало?

— Механизм, который она сама привела в действие.

— Это не самоубийство?

— Нет, это убийство. Вы все увидите, когда мы откроем рояль.

— Необычайно странное дело.

— Да, очень, — согласился Аллен. — Бейли, когда Томпсон закончит, вы займётесь отпечатками пальцев, а затем разберёте аппаратуру. А я тем временем достану свой блокнот и запишу несколько важных наблюдений.

Они оттащили стол в угол и загородили его ширмой. Роупер накрыл тело простыней.

— Давайте присядем где-нибудь, — предложил доктор Темплетт. — Я хотел бы закурить трубку. Вся эта история сильно действует мне на нервы.

Они сели в первом ряду партера. Аллен взглядом подозвал Фокса, и тот присоединился к ним. Роупер стоял где-то поблизости. Доктор Темплетт набил свою трубку. Аллен и Фокс раскрыли блокноты.

— Для начала мы хотели бы знать, — сказал Аллен, — кто была эта леди?

— Идрис Кампанула, — ответил Темплетт. — Старая дева этого прихода.

— Где она жила?

— Ред Хауз, Чиппинг. Вы проезжали мимо её дома по пути сюда.

— Её домашние знают о случившемся?

— Да. Ректор им сообщил. Домашних у неё всего-то три горничные. Я ничего не знаю о её ближайших родственниках. Кто-то говорил, что у неё есть двоюродная сестра, которая живёт в Кении. Надо будет это выяснить. Послушайте, может, я сам расскажу вам о том, что знаю?

— Да, будьте добры.

— Я подумал, что мне придётся играть двойную роль — медицинского эксперта и свидетеля, поэтому, ожидая вашего звонка, я попытался сам для себя разложить все по полочкам. Итак, я начинаю. Идрис Кампанула было около пятидесяти лет. Она поселилась в Ред Хауз в возрасте двенадцати лет. Тогда же умерли её родители. Её дядя, генерал Кампанула, удочерил бедную сироту, и она стала жить вместе с ним. Он был старым холостяком, и девочку воспитывала его брюзгливая сестра, про которую мой отец говорил, что более ужасной женщины он в жизни не встречал. Когда Идрис было около тридцати лет, генерал умер, а его сестра пережила его всего на пару лет. Дом и деньги — кстати, много денег — достались Идрис, которая к этому времени стала очень походить на свою тётушку. Nil nisi109 и все такое, но факт остаётся фактом. Но ей так и не повезло. Изголодавшаяся и подавленная, с массой устаревших манер и викторианскими темами для разговоров. Итак, последние двадцать лет её интересы заключались в хорошей пище, общественной деятельности и местных скандалах. Честное слово, это просто невероятно, что её уже нет! Послушайте, я не слишком многословен?

— Ничуть. Вы даёте нам общую картину, а это как раз то, что нужно.

— Итак, все это так было до сегодняшнего вечера. Я не знаю, рассказывал ли вам Роупер о спектакле.

— У нас пока не было времени, — сказал Аллен, — но я надеюсь, что до наступления дня я испишу его рассказами несколько блокнотов.

Роупер явно почувствовал себя польщённым и немного приблизился к беседующим.

— Этот спектакль готовился небольшой группой местных жителей.

— Одним из которых были вы, — добавил Аллен.

— Ого! — Доктор Темплетт вынул трубку изо рта и изумлённо уставился на Аллена. — Это что же, вам кто-то сказал, или вы сами догадались?

— Сейчас объясню. На ваших волосах остался след от грима. Пожалуй, здесь мне следует добавить, что я когда-то написал короткую монографию о гриме.

Доктор Темплетт усмехнулся.

— Ставлю один против десяти, — сказал он, — что вы не сможете определить, какая роль у меня была. Аллен посмотрел на доктора в профиль.

— Вообще-то нам не разрешается этого делать, — сказал он, — но я рискну. Возможно, у вас была роль француза, носящего пенсне без оправы. Ну как?

— Это был спор на деньги?

— Да какой там спор, — примирительно сказал Аллен.

— Ну что ж, тогда я хотел бы услышать ваше объяснение, — сказал Темплетт. — Приятно чувствовать себя идиотом.

— Боюсь, что я буду чувствовать себя идиотом, давая эти объяснения, — сказал Аллен. — Это действительно пустяки. Как сказал бы любой сыщик из детективного романа, нужно только рассуждать. Вы удаляли грим в спешке. Живичный скипидар, о котором, правда, я не писал в монографии, оставляет следы, если его не смывать очень тщательно и со спиртом. У вашего подбородка и верхней губы такой вид, будто их изрядно пощипали и остались очень неясные следы, напоминающие чёрные волоски. Причём только на кончике подбородка и на щеках. Ха! Чёрная эспаньолка. Характерный признак иностранного посла. Слабый красноватый след у левого глаза наводит на мысль о пенсне без оправы, закреплённом большим количеством живичного скипидара. Полоса на лбу говорит о том, что на голове у вас был цилиндр. И когда вы упомянули о своей роли, вы едва заметно повели плечами. Вы подсознательно думали о вашем выступлении. Ломаный английский. “Как эта называться?” с пожатием плеч. Вот такие дела. Ради Бога, скажите, что я прав.

— Вот это да! — с благоговением произнёс Роупер.

— Аминь, — сдался доктор Темплетт. — Как говорил господин Холмс…

— ..над которым никто не посмеет насмехаться в моем присутствии. Прошу вас продолжить ваше интереснейшее повествование, — сказал Аллеи.

Глава 10

ЧТО РАССКАЗАЛ ТЕМПЛЕТТ

— ..И таким образом, вы видите, — заключил Темплетт, — что все мы обычные люди, каких можно найти в любой английской деревне. Ректор, эсквайр, дочь ректора, сын эсквайра, две церковные курицы и местный доктор.

— И приезжая леди, — добавил Аллен, глядя в свои записи. — Вы забыли про миссис Росс.

— Да, действительно. Что ж, она просто-напросто очаровательная леди, недавно поселившаяся в наших краях. Только и всего. Будь я проклят, но я понятия не имею, кому могло прийти в голову убить эту глупую прокисшую старую деву. Я бы никогда не подумал, что она может иметь врагов.

— А я бы так не сказал, — неожиданно вставил сержант Роупер.

Аллен вопросительно посмотрел на него.

— Да?

— Да, сэр. Я бы так не сказал. Честно говоря, у этой леди был очень острый язычок. Она была очень злобной и властной женщиной. И к тому же чересчур любопытной. Всюду совала свой нос. Моя жена всегда говорила, что нельзя чихнуть, чтобы об этом не узнали в Ред Хаузе. Моя жена дружит с тамошней кухаркой, но никогда не говорит ей того, о чем не хочет оповестить всю округу. Как говорится, на первое у мисс Кампанула была еда, а на второе — новости. Её звали “ходячим радио Чиппинга”.

— Да, действительно, — чуть слышно прошептал Аллен.

— Людей не убивают за то, что они любопытны, — заметил Темплетт.

— Бывает, доктор, что иногда убивают, — отозвался Роупер.

— Не могу представить себе такого в случае с мисс Кампанула.

— Возможно, кто-то хотел убить вовсе не мисс Кампанула, — флегматично проговорил Роупер.

— Вот как? — воскликнул Аллен. — Что вы хотите этим сказать?

— Может быть, хотели убить мисс Прентайс.

— О, Боже! — в свою очередь воскликнул Темплетт. — Как я об этом не подумал!

— Не подумали о чем? — спросил Аллен.

— Я забыл рассказать вам. Боже мой, какой я дурак! Роупер, почему вы мне не напомнили? Боже мой!

— Могу я узнать, в чем дело? — опять спросил Аллеи, стараясь сохранять спокойствие.

— Да, конечно.

Темплетт попытался в двух словах рассказать о пальце мисс Прентайс и замене пианистки.

— Ну что ж, это меняет дело, — сказал Аллеи. — Давайте проясним ситуацию. Вы говорите, что вплоть до без двадцати восемь мисс Прентайс настаивала, что будет играть увертюру и антракт?

— Да. Я говорил ей за три дня до этого, что ей лучше отказаться. У неё на указательном пальце возник нарыв, туда попала инфекция, и палец совсем раздуло. Это было очень болезненно. Думаете, она собиралась уступить? Ничего подобного. Она сказала, что перестроит порядок постановки пальцев в своём музыкальном произведении. И слышать ничего не хотела о том, чтобы отказаться. Я спросил её сегодня вечером, не позволит ли она мне взглянуть на свой палец. О нет! Ему “гораздо лучше”! Она надела на него хирургический напальчник. Примерно без двадцати восемь я проходил мимо женской актёрской уборной. Дверь была немного приоткрыта, и мне послышалось, что там кто-то плачет.

Я заглянул и увидел мисс Прентайс совсем одну, качавшуюся взад-вперёд и баюкавшую свой несчастный палец. Тогда я вошёл и настоял, чтобы она показала мне его. Он раздулся и стал красным, как не знаю что. Мисс Прентайс заливалась слезами, но все ещё упрямо повторяла, что справится. Мне пришлось проявить настойчивость. Вошла Дина Коупленд, увидела, что происходит, и позвала своего отца, который пользовался у этих двух женщин особым авторитетом. Он заставил её согласиться. Старая Идрис, бедная старая Идрис оказалась тут как тут, горя желанием исполнить свою знаменитую прелюдию. В течение последних двадцати лет она исполняла её везде, где только можно, к месту и нет. В Ред Хауз тут же послали человека за нотами и платьем. Сама она была уже одета для исполнения роли. Ректор сказал, что объявит зрителям о произведённой замене. К этому времени мисс Прентайс уже понравилось быть мученицей и… Но послушайте, я, кажется, поступаю необычайно неблагоразумно. Не записывайте все это в ваши блокноты, чтобы потом не ссылаться на меня.

Доктор Темплетт с беспокойством посмотрел на Фокса, который распластал блокнот на своём огромном колене.

— Все нормально, сэр, — мягко произнёс Фокс. — Мы хотим знать только суть.

— А я рассказываю вам всякую чепуху. Извините.

— Доктор, я не это хотел сказать.

— Мы можем заключить, — сказал Аллен, — что, по вашему мнению, до без двадцати восемь все, включая мисс Кампанула и мисс Прентайс, считали, что на рояле будет играть мисс Прентайс.

— Точно.

— И эта “Венецианская сюита” — ноты мисс Прентайс — Да.

— А никто не мог вставить в рояль весь этот механизм после семи сорока?

— Боже, нет! Зрители начали приходить примерно в половине седьмого, не так ли, Роупер? Вы стояли у дверей.

— Каины были здесь в семь двадцать, — ответил Роупер. — Вскоре после них пришли мистер и миссис Биггинс и этот маленький разбойник Джордж. Я был на дежурстве с семи часов. Все было сделано раньше.

— Так… А днём и утром здесь кто-нибудь был?

— Утром мы все ходили туда-сюда, — сказал доктор Темплетт. — Девушки из Молодёжного общества занимались оформлением зала, а мы готовили весь необходимый нам реквизит за сценой. Здесь было полно народу.

— Я так понимаю, что репетировали вы здесь?

— Только перед самым спектаклем. В основном все репетиции проходили в Пен Куко, в кабинете эсквайра. Тут было слишком холодно, пока не установили дополнительные обогреватели. Здесь у нас была генеральная репетиция в четверг вечером. Вчера, то есть в пятницу, в пять часов после полудня, мы собрались опять в Пен Куко и провели так называемый “прогон ролей”.

— А сегодня днём перед спектаклем?

— Ратуша была закрыта. Около трех я зашёл сюда, чтобы забросить кое-какую утварь. Дверь оказалась заперта, а ключ висел в условленном месте снаружи, как мы и договаривались с Диной.

— Вы обратили внимание на рояль?

— Обратил ли я внимание? Да. Да, обратил. Он стоял на том же месте, где и сейчас, с полоской ткани на крышке и цветочными горшками. Они с утра украсили его таким образом.

— Кто-нибудь ещё заходил сюда в три часа, пока вы были здесь?

— Дайте подумать. Да, здесь была миссис Росс. Она принесла продукты. Она оставила их в одной из комнат за сценой.

— Как долго вы оба здесь находились?

— О, совсем недолго. Мы.., поболтали пару минут и ушли.

— Вместе?

— Нет. Когда я ушёл, миссис Росс ещё раскладывала сэндвичи на тарелки. Кстати, если вы хотите поесть, то угощайтесь. А под столом есть немного пива. Это я его принёс, так что берите без колебаний.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Аллен.

— Вовсе нет. На здоровье. Так на чем мы остановились? О, да. Меня вызвали к больному, который живёт неподалёку от Мортона, и я ещё хотел заглянуть в местную больницу. Поэтому я был здесь недолго.

— Больше никто не заходил?

— Нет.

— А вечером кто пришёл первым?

— Не знаю. Я пришёл последним. У меня был срочный вызов в шесть часов. Когда я вернулся домой, моя жена не очень хорошо себя чувствовала. Я пришёл только в половине седьмого. Дина Коупленд уже не надеялась, что я появлюсь, и страшно волновалась. Я думаю, она могла бы сказать вам, кто во сколько пришёл. Бьюсь об заклад, она была здесь задолго до прибытия остальных актёров. Дина Коупленд. Это дочь ректора. Она постановщик пьесы.

— Да. Спасибо.

— Ну что ж, полагаю, я больше вам не нужен. О Боже, почти два часа!

— Поздновато, не правда ли? Подозреваю, что мы проведём здесь всю ночь. Доктор Темплетт, мы не будем вас больше задерживать.

— Наверное, надо увезти тело. Вы хотите, чтобы я договорился насчёт фургона?

— Да, будьте так добры.

— Я полагаю, что мне придётся производить вскрытие?

— Да. Да, конечно.

— Пусть земля ей будет пухом. Бедная женщина. Ну что ж, доброй ночи или доброго утра.., э.., простите, я не расслышал вашего имени…

— Аллен.

— Как, Родерик Аллен?

— Да.

— Ей-богу, я читал вашу книгу о криминальных расследованиях. Чертовски здорово. Захватывающая тема, правда?

— Да, увлекательная.

— Но профессионалам здесь не до шуток.

— Да уж, это точно.

Доктор Темплетт пожал на прощание Аллену руку, развернулся, чтобы уйти, и неожиданно резко остановился.

— Вот что я вам скажу, — произнёс он, — я хотел бы посмотреть, как сработала эта штука.

— Да, конечно. Вы можете посмотреть. Бейли стоял около рояля с ярким фонарём в одной руке и каким-то прибором в другой.

Томпсон стоял рядом со своим фотоаппаратом.

— Как дела, Бейли? — спросил Аллен.

— Закончили с корпусом, сэр. Успехи невелики. Кто-то вытер вокруг всю пыль. Возможно, нам удастся получить несколько отпечатков пальцев, хоть я в этом сомневаюсь. Такая же картина и с кольтом. Мы собираемся вытащить его.

— Хорошо. Действуйте осторожно. Не хотелось бы потерять отпечатки, если они там есть. Я подниму переднюю панель, а вы возьмёте револьвер.

Бейли просунул руку в перчатке внутрь инструмента.

— Я выну шкив из передней панели, сэр.

— Хорошо. Это даже лучше, чем развязывать шнур. Так мы сможем все лучше рассмотреть.

Фокс отодвинул боковые задвижки, и Аллен поднял переднюю панель и положил её набок.

— Смотрите, — сказал он, — такое впечатление, что на шёлковую ткань была пролита вода. Шёлк все ещё слегка влажный. Вокруг центральной дыры.

— Кровь? — предположил доктор Темплетт.

— Нет. Крови немного. Это вода. Круглое пятно. Интересно. Ну что ж, давайте осмотрим механизм.

Кольт, поддерживаемый на конце ствола большим и указательным пальцами Бейли и обвитый зелёным шнуром, предстал их взорам. Рукоятка была все ещё прижата к колкам сзади. Аллен взял вынутый шкив и поставил его на место.

— Боже праведный! — произнёс доктор Темплетт.

— Какая изобретательность, не правда ли? — проговорил Аллен. — Я думаю, нам надо сделать такой снимок, Томпсон.

— Кольт на предохранителе? — неожиданно спросил доктор Темплетт, отступив при этом немного в сторону.

— Да. Бейли, вы разобрались с левой педалью? Он нагнулся и нажал на педаль рукой. Деревянная рейка с расположенными на ней молоточками устремилась к струне. Зелёный шнур натянулся, проходя по маленьким шкивам.

— Вот как это было. Вы теперь видите, как сработал спусковой крючок.

— Здесь потребовалась исключительная ловкость рук, господин Аллен, правильно? — спросил Фокс.

— Да, — согласился Аллен. — Здесь работали ловкие и уверенные руки.

— О, это ещё неизвестно, — сказал Темплетт. — На самом деле все до удивления просто. Единственная сложность состояла в том, чтобы провести шнурок через предохранитель, вокруг рукоятки и по верхнему шкиву. Это можно было сделать до того, как вставлять револьвер в рояль. Это гораздо проще, чем кажется.

— Похоже на то, о чем пишут в книгах, — с отвращением произнёс Бейли. — Кто-то попытался изобрести новый способ убийства. Глупо, по-моему.

— Роупер, что вы об этом думаете? — спросил Аллен.

— Я думаю, сэр, — ответил сержант Роупер, — что все эти современные триллеры только портят наши криминальные элементы.

Доктор Темплетт громко расхохотался. Роупер покраснел и с упрямым видом уставился на стену.

— Что ты имеешь в виду, парень? — спросил Фокс, сидя на корточках и вглядываясь внутрь инструмента.

Томпсон, тихонько усмехаясь, отключил свой фонарь.

— Я хочу сказать, господин Фокс, — стал объяснять Роупер, — что их дурацкие головы забиваются разными идеями. То же относится и к фильмам. Особенно это касается молодых. Они бродят кругом, суют всюду свой нос и хотят, чтобы все их принимали за гангстеров. Взять хотя бы этот случай! Бьюсь об заклад, парень, который это сделал, позаимствовал идею из книги.

— Точно, Роупер, и, пожалуй, нам следует придерживаться этой точки зрения, — произнёс доктор Темплетт.

Роупер не обратил внимания на слова доктора. Темплетт ещё раз пожелал всем доброй ночи и удалился.

— Продолжайте, Роупер. Это хорошая мысль, — сказал Аллен, когда дверь за доктором захлопнулась. — Как вы думаете, какого рода книги могли вдохновить на такой поступок?

— Может быть, одна из этих историй в картинках — с кусками шнуров, деревянными зубцами, зонтиками и тому подобным? — предположил Томпсон.

— Хит Робинсон? Да.

— Или, что более вероятно, — сказал Роупер, — одна из историй в тех дешёвых изданиях комиксов, что можно купить у мальчишек на улицах и в магазине в Чиппинге. Я сам их в молодости частенько покупал. В них всегда есть один толстый парень и весёлый парень, и весёлый все время разыгрывает толстого. Кладёт ему в штаны горячие крекеры и проделывает множество подобных штук. Я помню, как сам пытался подложить такой крекер под сиденье ректора на уроке богословия и какую он за это устроил мне взбучку.

— Видите, Фокс, — заметил Аллен. — Та же мысль о розыгрыше.

— Что ж, — безрадостно произнёс Фокс, — приступим к чтению дешёвых комиксов, так, что ли?

— Как знать, Фокс. Вы обратили внимание на заднюю часть рояля, там, где полотнище было приколото? Там четыре дырочки в центре и по три в других местах. Теперь, пожалуйста, выньте кольт, и я взгляну на остальные приспособления. Я собираюсь ещё раз осмотреть все помещения. С утра мы начнём опрашивать всех этих людей. Черт, кто же это может быть?

Раздался громкий стук дверь.

— Пойти посмотреть? — спросил сержант Роупер.

— Будьте добры.

Роупер с явной неохотой прошёл по центральному проходу и распахнул дверь.

— Доброе утро, — произнёс снаружи мужской голос. — Скажите, можно ли мне зайти на минутку? Здесь льёт как из ведра, и потом, я хотел бы переговорить с…

— Боюсь, что нет, сэр, — сказал Роупер.

— Но я уверяю вас, что хочу увидеть представителя Скотленд-Ярда. Я приехал из Лондона, — жалобно продолжал незнакомец. — Мне действительно нужно. Я из “Ивнинг миррор”. Он будет рад видеть меня. Это ведь, кажется…

— Да, да, вы правы, — громко и довольно нелюбезно проговорил Аллен. — Роупер, можете впустить его.

Человек в мокром насквозь макинтоше и шляпе, с которой струилась вода, стремительно пронёсся мимо Роупера, громко выкрикнул что-то восторженное и бросился к Аллену с протянутой для приветствия рукой.

— Мне приятно видеть вас, — сказал Аллен.

— Доброе утро, господин Басгейт, — сказал Фокс, — неужели это вы?

— Да! Вы только представьте себе! — согласился Найджел Басгейт. — Отлично, отлично, отлично! Я совсем не ожидал найти всю старую команду в полном составе. И Бейли, и Томпсон тоже здесь. Видеть, как вы все вместе работаете, это все равно что слышать согласованное звучание старых колоколов.

— Каким образом, черт побери, вы об этом пронюхали? — поинтересовался Аллен.

— Джентльмен, который ведёт рубрику рыночных и социальных новостей в “Чиппинг курьер”, был сегодня среди зрителей и, как и подобает талантливому молодому журналисту, сразу же позвонил к нам в отдел новостей. Я в этот момент был в офисе, и вы не представляете, какую расторопность я проявил. И вот через четыре часа ваш покорный слуга уже здесь. Но черт возьми, что же здесь все-таки произошло?

— Может быть, сержант Роупер выделит минуту, чтобы бросить вам пару костей. Я занят. Как поживаете?

— Великолепно. Анджела прислала бы вам привет, если бы знала, что я буду здесь. И ваш крестник тоже. Ему в понедельник будет три года.

— Спасибо, я помню, — ответил Аллен. — Роупер, вы позволите господину Басгейту тихонько посидеть где-нибудь в углу? Я вернусь через несколько минут. Вы идёте, Фокс?

Аллен и Фокс поднялись на сцену, осмотрели павильон и исследовали кулисы.

— Нам придётся пройтись здесь частым гребнем, — сказал Аллен, — и будем искать Бог знает что, как всегда. Похоже, у мисс Дины Коупленд было много причин для беспокойства. Декорации на скорую руку. Импровизированная рампа.

Он подошёл к месту суфлёра.

— Вот пьеса. “Витрины”. Автор — Хант. Довольно хорошая комедия. Очень профессионально, — продолжал он, разглядывая текст, — со всеми необходимыми пометками. Велосипедный звонок. Видимо, дополнение к телефону на сцене. Давайте посмотрим, что там за кулисами.

Короткий ряд ступенек с каждой стороны от задника сцены привёл их в узкую комнату, которая протянулась вдоль сцены.

— Приготовления миссис Росс к ужину, все выложено на стол. Ей-богу, Фокс, эти сэндвичи на вид очень привлекательны.

— В этой корзине есть ещё много, — добавил Фокс. — Доктор Темплетт сказал…

— И пиво под столом, — прошептал Аллен. — Правильно, Фокс?

— Целый бочонок, — проговорил Фокс, глядя под стол. — Дорсетское бочковое пиво. Очень вкусное.

— Точно, — сказал Аллен после небольшой паузы. — Это замечательно. А ну-ка!

Он наклонился и поднял что-то из коробки на полу.

— Половинка луковицы. В ваших сэндвичах есть лук?

Нет.

— В моем тоже нет. Луковица перепачкана мукой или чем-то подобным.

Он положил лук на стол и начал внимательно изучать тарелки с сэндвичами.

— Только два вида. Фокс. Ветчина и латук с одной стороны и огурцы с другой. Ага, а вот поднос, приготовленный для чаепития на сцене. Никто ничего не ест. Подождите минутку.

Он поднял крышку пустого чайника и понюхал внутри.

— Похоже, что лук жил в чайнике. Странная причуда, не так ли? В этом есть что-то подозрительное. Продолжаем дальше.

Они осмотрели все актёрские уборные. Их было по две с каждой стороны от комнаты отдыха.

— Мужчины справа, женщины слева, — сказал Аллен.

Он проследовал в первую комнату слева, внимательно вглядываясь в висевший на стене чёрный сафьяновый костюм мисс Прентайс.

— Но я думаю, что потом мы все уладим. В любом случае, у меня есть незаполненный ордер на обыск. Так что все нормально. Проклятый лук, все руки пропахли. Судя по предметам туалета, это, должно быть, уборная двух старых дев.

— Судя по картинам, — сказал Фокс, — это обычный класс для изучения богословия.

— Да. Младенец Самуил. Что за следующей дверью? Ага, довольно кокетливые одежды. Это уборная мисс Дины Коупленд и миссис Росс. Мне кажется, доктор Темплетт был немного смущён, рассказывая о миссис Росс. Грим мисс Коупленд находится в картонной коробке, на которой написано её имя. Грима использовано довольно много. Грим миссис Росс в совершенно новой лакированной жестяной коробочке, и, судя по всему, куплен совсем недавно, из чего, вдохновлённый глотком дорсетского, я заключаю, что мисс Коупленд может быть профессиональной актрисой, но миссис Росс, без сомнения, нет. В новой жестяной коробочке есть карточка. “Желаю удачи сегодня вечером, Б.” Подарок, однако! Интересно, кто такой Б. Теперь идём в уборную мужчин.

Они не обнаружили бы там ничего интересного, если б Аллен не увидел твидовый пиджак.

— Это рабочий пиджак доктора, — сказал он. — Он пропитан запахом лекарств. Очевидно, этот чёрный пиджак иностранного производства. Я полагаю, в суматохе он не переоделся и ушёл домой в костюме француза из комической оперы. Должно быть, он…

Аллен резко замолчал. Фокс взглянул на него и увидел, что он, не отрываясь, разглядывает какой-то клочок бумаги.

— Вы что-то нашли, сэр?

— Посмотрите.

Это был листок тонкой гладкой голубой бумаги. Фокс прочитал несколько строчек, написанных заглавными буквами:

“ВЫ ДОЛЖНЫ УЕХАТЬ ОТСЮДА. ПРЕДУПРЕЖДАЮ, ЧТО ЕСЛИ ВЫ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЕТЕ, ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ВЫ ЛЮБИТЕ, ПОСТРАДАЕТ”.

— Господин Аллен, где вы это нашли?

— В бумажнике. В нагрудном кармане пиджака медицинского эксперта, — сказал Аллен.

Он положил листок на стол, затем наклонился и понюхал его.

— Пахнет эвкалиптом, — произнёс он через секунду.

Глава 11

ЧТО РАССКАЗАЛ РОУПЕР

— Как-то неловко получается, — проворчал Фокс после непродолжительной паузы.

Затем он повторил последнюю строчку записки:

— “Человек, которого вы любите, пострадает”. Интересно, кому это писали, женщине или мужчине?

— И то и другое одинаково возможно, — сказал Аллен.

— Доктор — женатый человек, — вспомнил Фокс.

— Да. Кажется, его жена тяжело больна, не так ли? Возможно, это было написано для его любовницы, или, может быть, кто-то третий, кому угрожают, показал ему эту записку, чтобы посоветоваться.

— Или, может быть, он сам её написал.

— Да, конечно, и это тоже возможно. Это может быть часть телеграммы, например. Или фраза, получившаяся во время игры, когда из ряда букв вам надо составить предложение. Но вряд ли он носил бы это, как говорится, ближе к сердцу, правда? Проклятье! Боюсь, Фокс, что нам предстоит раскопать какую-то отвратительную историю.

— Как вам показался доктор, господин Аллен?

— Довольно взвинченный. Слишком беспокойный, чтобы произвести приятное впечатление. Говорил без умолку.

— Точно, — согласился Фокс.

— Нам придётся заполнить ордер на обыск, — сказал Аллен. — Интересно, он спохватится раньше, чем мы придём к нему с этим?

— Он будет производить вскрытие.

— Я знаю. В нашем присутствии. В любом случае, эта леди была убита выстрелом в голову. У нас есть оружие и есть пуля. Вскрытие вряд ли откроет для нас что-либо новое. Эй, Бейли, что случилось?

Бейли спустился по ступенькам со сцены.

— Я подумал, что лучше мне вам сказать, сэр. Это парень, Роупер, опознал оружие. Господин Басгейт свозил его в участок, и они сверили номер.

— Где он сейчас?

— Там, в зале. — Бейли не смог сдержать улыбки. — Кажется, он страшно гордится собой. Он хочет сам рассказать вам.

— Очень трогательно. Хорошо, Бейли, я хочу, чтобы вы проверили эту бумагу на отпечатки пальцев. Сделайте это сразу же, хорошо? И когда закончите, положите её между стёклами. И, Бейли, сделай снимки чайника. Внутри и снаружи.

— Чайника, сэр?

— Да. А также половинки луковицы на столе. Смею сказать, что это абсолютно несущественно, но это странно, поэтому лучше не упустить ни одной мелочи.

Они вернулись в зал. Там стоял Роупер и разглядывал револьвер с таким выражением, какое обычно бывает у умных охотничьих собак.

— Итак, Роупер, — обратился к нему Аллен, — мне сказали, что вы кое-что разузнали для нас.

— Да, сэр, это так. Я опознал это оружие, сэр.

— Итак, чьё же оно?

— Я сказал себе, когда увидел его, — начал Роупер, — “я знаю тебя, мой друг, я держал тебя в руках”. А затем я вспомнил. Это было шесть месяцев назад, когда мы проверяли права на владение огнестрельным оружием. С тех пор через мои руки прошли сотни различных видов оружия, так как у нас одно из самых благодатных мест для охоты, поэтому, я считаю, неудивительно, что я не опознал его с первого взгляда. Однако этот кольт с самого начала показался мне знакомым. Вы понимаете?

— Да, Роупер. Я прекрасно вас понимаю. Кто его владелец?

— Это оружие, сэр, автоматический кольт тридцать второго калибра, является собственностью Джоуслина Джернигэма, эсквайра из Пен Куко.

— Вот как? — прошептал Аллен.

— Мистер Басгейт отвёз меня в участок, и мне понадобилось не больше пяти минут, чтобы просмотреть бумаги. Вы можете сами на них взглянуть, сэр, и…

— Я обязательно это сделаю. А теперь, Роупер, не могли бы вы дать мне несколько чётких ответов? Коротких и по существу. Когда вы видели этот револьвер? Вы можете назвать дату?

— Все это записано здесь! — победно выкрикнул сержант Роупер. — Тридцать первого мая текущего года.

— Где это было?

— В кабинете, в Пен Куко. Это комната в самом конце западного крыла, окна которой выходят на долину.

— Кто показывал его вам?

— Сам эсквайр. Мы проверили все оружие в оружейной комнате — там его достаточно много, — а затем эсквайр провёл меня в свой кабинет, сказал: “Есть ещё”, — и положил руки на деревянную коробку, лежавшую на столе, а затем откинул крышку. Там был этот смертоносный шедевр, лежавший на боку, и была надпись большими печатными буквами: “ЗАРЯЖЁН”. “Все нормально, — сказал господин Джернигэм, увидев, что я отступил немного в сторону, когда он вынул кольт из коробки. — Он поставлен на предохранитель”. И потом показал мне. И сказал: “Он прошёл со мной всю войну, и в нем ещё осталась половина обоймы. Я выстрелил из него всего дважды, а потом был ранен, вернулся на родину и с тех пор так его и храню. Пусть будет известно, что в Пен Куко есть заряженное автоматическое оружие, ожидающее всех, кто захочет там быть незваным гостем”. В то время у нас в округе были случаи воровства, похожие на тот, что произошёл сейчас. Эсквайр сказал мне, что это оружие двадцать лет пролежало в коробке.

— Коробка была заперта?

— Нет, сэр. Но он сказал, что все горничные предупреждены об этом.

— Кто-нибудь ещё был в это время в комнате?

— Да, сэр. Господин Генри был там, и мисс Прентайс тихо сидела у камина и улыбалась своей обычной кошачьей улыбкой.

— Вы не любите мисс Прентайс?

— Да нет, мне все равно. Но моя жена говорит, что она хитрая. Моя жена посещает Женский институт, а мисс Прентайс является его президентом.

— Понятно. Ходят ли какие-нибудь сплетни о мисс Прентайс?

Роупер просто расцвёл. Он положил свои руки на ремень классическим жестом полицейского. Затем он, видимо, вспомнил, что находится в обществе более высоких чинов, и принял позу предупредительного внимания.

— Ай! — воскликнул он. — Сплетён полно, сэр. Видите ли, мисс Прентайс приехала сюда три года назад, когда умерла миссис Джернигэм. Мне кажется, что последняя миссис Джернигэм была самой приятной леди в этой части Дорсета. Она родилась и воспитывалась в Дорсете и была истинной леди. Мисс Прентайс лишь наполовину Джернигэм, можно сказать, чужестранка, и не знает здешних обычаев. Миссис Джернигэм были рады везде, в коттеджах и больших домах, и куда бы она ни пришла, она везде была сама собой. Никогда не задавала вопросов, а если и делала это, то очень мило, и не совала нос в чужие дела. А сейчас люди говорят, что мисс Прентайс — это совсем другое дело. Хитрая. Кругом вносит смуту или, во всяком случае, пытается. Вот так! — Роупер провёл ладонью по лицу. — А как эта старая дева бегает за ректором! Моя жена говорит.., ну, моя жена очень открытая женщина, она воспитывалась на ферме…

Аллен постарался не концентрировать своё внимание на описании замечательных качеств миссис Роупер и дал себе короткую передышку. Тем временем Роупер продолжал:

— До приезда сюда мисс Прентайс все в своих руках держала мисс Кампанула. Она была дуэньей ректора. Но я полагаю, она стала терять свою власть с тех пор, как появилась вторая леди со своими вкрадчивыми ужимками.

— Как же они обе ладили?

— Их было водой не разлить, — сказал Роупер. — Моя жена говорит, они слишком много знали друг о друге, чтобы вести себя как-нибудь иначе. Кухарка из Ред Хауз считает, что мисс Кампанула страшно завидовала мисс Прентайс, однако была ей не ровня, потому что относилась к тому типу женщин, которые выставляют свой гнев на всеобщее обозрение и открыто бушуют, а такие, как мисс Прентайс, с их лисьими повадками, спокойно делают своё дело. Кухарка сказала моей жене, что покойница с каждым днём теряла свои позиции и была на грани отчаяния.

— Что значит — теряла позиции?

— С ректором.

— Бог мой, — прошептал Аллен, — сколько беспокойства для ректора.

— Думаю, — продолжал Роупер, — он обычный парень, ректор, но он наш человек и подходит нам. Его отец и дед были ректорами, и он знает наши обычаи.

— Именно так, Роупер, — сказал Аллен и закурил.

— Но ему попались эти две леди, и просто чудо, что ни одна из них до сих пор не прибрала его к рукам. Похоже, он ведёт с ними беседы о Господе, но я много раз видел его затравленный взгляд.

— Понятно, — сказал Аллен. — Как вы считаете, известно ли другим местным жителям, что господин Джернигэм хранил в своём кабинете заряженный автоматический кольт?

— Пожалуй, да, сэр. Но позволю себе такую вольность сказать, что эсквайр никогда бы этого не сделал. Да, господин Джернигэм вспыльчивый, но я поспорю на последний пенс, что он не убийца. Вспылит и через минуту забывает об этом. Очень открытый. Господин Генри не такой, он более серьёзный. Очень милый молодой человек, но немного скрытный. Никогда не знаешь, о чем он думает. Однако у него нет необходимости убивать кого-то, и даже если бы она была, он не стал бы этого делать.

— Кто такая миссис Росс из Дак-Коттедх, Клаудифолд?

— Чужая в этих краях. Приехала сюда только в апреле.

Глаза у Роупера загорелись.

— Молодая? — спросил Аллен.

— Не могу сказать, что очень молодая. Худая. Светлые волосы, очень изящная и аккуратная. Она одевается не так, как многие другие леди. Похожа на женщин из фильмов, только немного попроще. Элегантная. Она не носит ярких платьев, но вы её всегда заметите.

Роупер помолчал немного, прежде чем продолжить свои неосознанные, но чисто мужские признания.

— Конечно, не мне судить, — сказал он наконец, — но в ней есть то, что инстинктивно чувствует каждый парень.

На мгновение стало тихо. Пятеро мужчин внимательно смотрели на Роупера.

— Во всяком случае, доктор Темплетт уж точно, — произнёс он наконец.

— О, — сказал Аллен. — Ещё одна местная сплетня?

— Это все женщины. Вы же их знаете, сэр. Обсуждают все тщательнейшим образом. А также ходит много разговоров по поводу миссис Темплетт. Она ведь инвалид.

— Да, я слышал. Итак, мы поговорили обо всех участниках пьесы, кроме мисс Коупленд.

— Мисс Дина? Она будет иметь успех, я в этом не сомневаюсь. Все её усилия по подготовке этого представления были сведены на нет, как говорится, в мгновение ока. Но, однако, за ней ухаживают, и, думаю, поэтому ей будет легче прийти в себя. После того как произошла эта трагедия, все видели, как господин Генри держал её за руки и смотрел на неё. Они прекрасно подходят друг другу, и мы все надеемся услышать вскоре, что это решённое дело. Моя жена говорит, что она будет для мисс Прентайс как бельмо на глазу.

— Почему же, скажите на милость?

— Она не допустит, чтобы в Пен Куко появилась ещё одна леди. Я заметил, с какой тревогой она на них смотрела, даже когда перед нею лежала покойница. Ей повезло, что это была не она. Ей следовало бы благодарить Создателя, что она все ещё здесь и может продолжать и дальше мутить воду.

— Похоже, — сказал Найджел, — что мисс Прентайс — очень неприятная особа. Может, её больной палец — блеф, и это она подстроила все для своей подруги?

— Доктор Темплетт сказал, господин Басгейт, — ответил Фокс, — что это не блеф. Он сказал, она до последнего момента настаивала, что будет играть на рояле.

— Это верно, сэр, — подтвердил Роупер. — Я был в этот момент за кулисами и все видел. Мисс Прентайс заливалась слезами, а на её палец было страшно смотреть, и мисс Дина говорила ей, что она испортит грим на лице, а доктор говорил: “Я категорически запрещаю. Ваш палец в ужасном состоянии, и если бы сегодня вы не принимали участия в спектакле, — сказал он, — я вскрыл бы нарыв”. Да, он, доктор, пригрозил ей ножом. Господин Генри сказал: “Вы внесёте смятение в душу восторженного господина Невина”. Её музыку сочинил парень с тем именем, что написано в программках. “Я знаю, как тебе больно, — сказал господин Генри, — потому что ты плачешь”. Но нет, она продолжала настаивать на своём, пока мисс Дина не привела своего отца. “Прошу вас, — сказал он, — мы все понимаем, что вы чувствуете, но бывают моменты, когда великодушие лучше, чем героизм”. Она посмотрела на ректора и потом сказала: “Раз вы так говорите, отец…” — и тут как тут мисс Кампанула: “Итак, кто поедет за моими нотами? Где Гибсон?” Так зовут её шофёра. Таким образом мисс Прентайс сдалась, хотя и очень неохотно.

— Очень живая картина соперничества, правда? — сказал Аллен. — Итак, вот и предыстория этого события. Уже скоро три часа. Я думаю, Фокс, мы не будем ждать наступления утра. Что ж, будет ещё одна бессонная ночь. Это место должно быть тщательно осмотрено, и похоже, завтра у нас тоже будет тяжёлый день. Если вы хотите, Роупер, то ложитесь спать. Кто-нибудь сможет сменить нас в семь часов.

— Вы будете обыскивать помещения, сэр?

— Да.

— Если вы не против, мне кажется, я мог бы помочь.

— Конечно. Фокс, вы и Томпсон должны убедиться, что мы ничего не пропустили в актёрских уборных и комнате отдыха. Бейли, вы можете взять Роупера с собой на сцену. Просмотрите внимательно каждый дюйм. Я займусь залом и, если закончу раньше, присоединюсь к вам.

— Вы собираетесь искать что-то определённое? — спросил Найджел.

— Нет, займусь мелочами. Например, поищу детали от “Игрушки для бездельников”. Или водяной пистолет.

— А также не будем забывать о детских комиксах, которые могут валяться где-нибудь поблизости, — добавил Фокс.

— Бедняжки! — вздохнул Найджел. — Назад, в детство. Здесь есть телефон?

— В одной из уборных, — ответил Аллен. — Но надо звонить через коммутатор.

— Тогда я позвоню в офис из кафе. Я тем временем могу написать целый рассказ.

Он вынул свой блокнот и расположился на сцене за столом.

Полицейское расследование — это в основном глупое занятие. Нет ничего более утомительного, чем поиск каких-то неизвестных предметов. Половина жизни детектива уходит на то, чтобы внимательно рассматривать множество скучных вещиц и, не найдя ничего интересного, возвращать их на место. Аллен начал своё тщательнейшее исследование от входной двери ратуши. Он полз медленно, как черепаха, по пыльному полу между рядами скамеек. Он был весь в грязи, озяб и поминутно чихал от пыли. Он не мог позволить себе отвлечься и подумать о своих личных делах, о чем-нибудь приятном, о предстоящей свадьбе и о том, что в последнее время он был действительно очень счастлив. Потому что именно в тот момент, когда мысли детектива отвлекаются от того дела, над которым он сейчас работает, он упускает тот единственный нужный знак, который волею судьбы оставлен на его пути. Время от времени те, кто был на сцене, слышали тонкое посвистывание. Не умолкая, жужжал голос Роупера. Через равные промежутки часы на церкви обозначали течение времени. Мисе Кампанула, постепенно коченевшая, тихонько лежала за красной байковой ширмой, и Найджел Басгейт описывал её уход умелым журналистским языком.

Аллен осмотрел все скамьи и стулья и, включив электрический фонарик, опустился на пол в углу. Через некоторое время он издал тихое восклицание. Найджел оторвался от своих записей, и Бейли, державший в руках оторванное сиденье стула, заслонил глаза от света и стал внимательно вглядываться туда, где был Аллен.

Аллен теперь стоял слева от сцены. Он держал большим и указательным пальцем маленький яркий предмет. Рука его была в перчатке. Одна его бровь удивлённо поднялась, а губы сморщились в беззвучном свисте.

— Есть улов, сэр? — спросил Бейли.

— Да, Бейли, я думаю, есть. Он подошёл к роялю.

— Смотрите.

Бейли и Найджел приблизились к рампе. Яркий предмет, который Аллен держал в руке, был детским водяным пистолетом.

* * *

— Как вы и сказали, Басгейт, — назад, в детство.

— Что это значит, сэр? — спросил Бейли.

— Кажется, это подтверждает одну из наших гипотез, — сказал Аллен. — Я нашёл его в каком-то шкафчике под сценой. Его затолкали в тёмный угол, но на нем почти нет пыли. Все остальное в этом шкафчике просто пропитано грязью. Посмотрите на рукоятку, Бейли. Вы видите эту свежую царапину? Это первоклассный водяной пистолет, не так ли? И нажимаешь не на какую-нибудь резиновую грушу, а на настоящий спусковой крючок. Фокс!

Фокс и Томпсон появились из комнаты отдыха. Аллен подошёл к небольшому столику, на котором Бейли разложил остальные вещественные доказательства, поднял материю, которой они были прикрыты, и положил свою находку рядом с кольтом.

— Длина одна и та же, с точностью до десятых долей дюйма, — сказал он. — И отметина на рукоятке кольта очень похожа на отметину на рукоятке водяного пистолета. Я думаю, в этом месте он был зажат между стальными колками там, где натягиваются струны.

— Но черт побери, — произнёс Найджел, — какое же у этого всего объяснение?

Аллен снял перчатки и полез в карман за портсигаром.

— Где Роупер?

— Сейчас подойдёт, сэр, — сказал Бейли, — с новым набором воспоминаний. Его начальнику следует выдавать затычку для этого парня.

— Странное обстоятельство, — проникновенно сказал Фокс.

— Я думаю, Бейли, — сказал Аллен, — вы были правы, когда говорили, что эта смертоносная ловушка в рояле была слишком тщательно продумана, чтобы в это можно было поверить. Только в книгах можно встретить столь причудливое убийство. Здесь налицо все характерные признаки мины-ловушки и розыгрыша. Трудно все-таки поверить, что какой-то человек, мужчина или женщина, как уже сказал Бейли, стал бы обдумывать убийство такого плана. Но что, если человек, с идеей убийства в сердце, наткнулся на эту ловушку, на этот водяной пистолет, целящийся через дыру в этой рваной шёлковой тряпке? Что, если этот потенциальный убийца подумал о замене водяного пистолета на кольт? Тогда все не кажется притянутым за уши, не так ли? И ещё — здесь есть некоторые преимущества. Убийца может отстраниться от своей жертвы и от самого преступления. Основная работа была уже сделана. Все, что оставалось убийце, это вынуть водяной пистолет, втиснуть на его место кольт и обвязать свободный конец шнура вокруг рукоятки. Он воспользовался чужой идеей.

— Убийце надо было убедиться, что длина кольта совпадает с длиной пистолета, — сказал Фокс.

— Он мог измерить пистолет.

— А потом пойти домой и сравнить со своим кольтом?

— Или чьим-то чужим кольтом, — добавил Бейли.

— Один из первых пунктов, который мы должны прояснить, — сказал Аллен, — это возможность доступа к военному сувениру Джернигэма. Роупер сказал, что, по его мнению, все об этом знают и, по-видимому, он предназначен для обороны от возможных грабителей. Они все репетировали в кабинете. Они были там вчера вечером, то есть, я имею в виду, в пятницу вечером. Сегодня же воскресенье.

— Если бы доктор Темплетт узнал револьвер, — заметил Фокс, — он не сказал бы.

— Он этого и не сделал.

Задняя дверь хлопнула, и из комнаты отдыха донёсся топот сапог.

— Это Роупер, — сказал Фокс.

— Роупер! — позвал Аллен.

— Да, сэр?

— Идите сюда.

Было слышно, как сержант Роупер споткнулся о ступеньку. Наконец он появился на сцене.

— Идите сюда и взгляните вот на это.

— Конечно, сэр.

Роупер положил ладонь на край сцены и с оглушительным шумом спрыгнул на пол. С многозначительным видом он приблизился к столу и принялся созерцать водяной пистолет.

— Вам знакомо это? — спросил Аллен. Роупер протянул руку.

— Не дотрагивайтесь! — резко одёрнул его Аллен.

— Ш-ш-ш! — произнесли одновременно Фокс и Бейли.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Роупер. — Увидев эту пустячную игрушку и узнав её в мгновение ока, у меня был естественный порыв, как говорится…

— Вы должны научиться подавлять свои естественные порывы, если хотите стать настоящим детективом, — сказал Аллен. — Чей это водяной пистолет?

— Обратите внимание, — предупреждающе произнёс Роупер, — в нашем округе может быть два пистолета такого типа. Или больше. Я не могу присягнуть, что их не больше двух. Но если отбросить эту случайную возможность, я думаю, что могу определить его владельца. И учитывая, что он имел наглость выстрелить в меня из него около гостиницы, когда я был в униформе…

— Роупер, — произнёс Аллен. — До рассвета осталось всего три часа. Не стоит растягивать вводную часть до восхода солнца. Кому принадлежит этот водяной пистолет?

— Джорджу Биггинсу, — ответил Роупер.

Глава 12

ЕЩЁ ВИНЬЕТКИ

В двенадцать часов машина Скотленд-Ярда высадила Аллена и Фокса возле гостиницы.

Дождь кончился, но было промозгло, тоскливо и так облачно, что казалось невероятным, что в долине уже наступило утро.

Бейли и Томпсон уехали в Лондон. Аллен внимательно смотрел на задние фонари машины, пока Фокс барабанил в парадную дверь гостиницы.

— Там внутри кто-то ходит, — проворчал он через некоторое время-. — Идут открывать.

Это был мальчик из прислуги, весь взъерошенный, с испуганным взглядом. От него разило пивом. Аллен подумал, что именно так ранним утром выглядят все мальчики во всех гостиницах земного шара.

— Доброе утро, — сказал Аллен. — Вы можете предоставить нам комнаты на день или два и завтрак через час? Сюда едет ещё один наш человек.

— Я спра-а-шу миссис, — ответил мальчик. Он поглазел на них, поморгал и пошёл по коридору. Было слышно, как он крикнул ломающимся юношеским голоском:

— Миссис! Сыщики из Лондона! Кажется, из-за убийства мисс Кампанула! Миссис Пи-и-ич! Миссис!

— Слышно на всю округу, — заметил Аллен.

* * *

В семь часов утра Генри внезапно проснулся. Некоторое время он тихо лежал, стараясь вспомнить, почему этот день не будет таким, как многие предыдущие. И он вспомнил. Он с точностью представил себе женский затылок и шею в тёмных блестящих полосках крови. Он увидел ноты, измятые, прижатые головой к клавишам рояля. И тут же — горшки с геранью на старом чёрном рояле.

Некоторое время он не мог думать ни о чем другом. Он вновь и вновь вызывал в памяти эту голову, шею, тетрадь с нотами и эти глупые зеленые листья. Затем он словно заново почувствовал в своих руках холодные пальцы Дины. Он постарался удержать это воспоминание, крепко сжав руки, и Дина полностью завладела его мыслями.

— Если бы убитой оказалась Элеонора, пришёл бы конец всем нашим неприятностям, — произнёс он вслух.

Он пришёл в ужас и попытался отогнать эту мысль, но она постоянно возвращалась, и в конце концов он подумал: “Глупо притворяться. Я действительно хотел бы, чтобы это была Элеонора”. Он начал вспоминать все, что произошло после смерти Идрис Кампанула. Как его отец подошёл к суперинтенданту Блэндишу с торжественным и одновременно смешным выражением на лице. Он вспомнил объяснения доктора Темплетта и вопли мисс Прентайс, которые страшно всех раздражали. Он вспомнил, что, посмотрев на господина Коупленда, заметил, как двигаются его губы, и с трудом сообразил, что ректор читал молитву. Он вспомнил миссис Росс, которая не произнесла почти ни слова, и то, как она и доктор Темплетт разговаривали друг с другом. И опять его мысли вернулись к Дине. Он проводил её и её отца до дома и на пороге открыто поцеловал Дину, и, кажется, ректор едва ли обратил на это внимание. Затем, по дороге в Пен Куко, эсквайр ещё раз напомнил, что в отсутствие сэра Джорджа Диллингтона является главным констеблем, и с важным видом рассуждал о происшествии, повторял снова и снова, что Генри должен считать все, что он услышал, конфиденциальной информацией, и с гордостью вспоминал, как, вместе с Блэндишем, он принял решение позвонить в Скотленд-Ярд. Когда наконец они вошли в дом, Элеонора упала в обморок, и эсквайр силой пытался влить ей в горло немного бренди, но у него при этом так дрожала рука, что он чуть не задушил её. Они помогли ей дойти до своей комнаты, и Джоуслин в нервном усердии нечаянно ударил по перевязанному пальцу кузины, так что она взвыла от боли. Генри с отцом выпили бренди в столовой, причём Джоуслин не переставал говорить о возложенной на него ответственности.

Внезапно Генри похолодел. Постепенно, шаг за шагом, он подошёл к самому страшному воспоминанию о прошлом вечере, которое он инстинктивно отдалял с первого момента пробуждения.

Это было воспоминание о том, как Джоуслин сказал ему, что на правах исполняющего обязанности главного констебля он заглянул в дыру в шёлковой ткани и заметил блеск огнестрельного оружия.

— Револьвер, — сказал ему Джоуслин, — или какой-нибудь другой автоматический пистолет.

В тот момент Генри подумал о коробке в кабинете отца. Он уговорил отца побыстрее лечь спать, но когда остался один, то побоялся идти в кабинет и открывать крышку коробки. Но теперь он знал, что должен сделать это. Быстро, пока не встали слуги. Он вскочил с постели, натянул одежду и начал осторожно спускаться по лестнице. В холле был электрический фонарь. Он нашёл его, включил и быстро добрался до кабинета.

Коробка была пуста. На дне её осталась лишь бумажка, на которой крупными печатными буквами было написано: “ЗАРЯЖЁН”.

Генри, охваченный паникой, выбежал из кабинета и через минуту уже что есть сил колотил в дверь спальни отца.

* * *

Селия Росс проснулась уже очень давно. Она все спрашивала себя, можно ли ей позвонить доктору Темплетту или, наоборот, было бы слишком неосторожно вступать сейчас с ним в контакт. Она знала, что телефон частенько звонил у него задолго до восьми часов утра, а он спал достаточно далеко от комнаты своей жены, чтобы эти звонки не беспокоили её. Миссис Росс хотела спросить его, что он сделал с тем анонимным письмом. Она знала, что он положил его в бумажник, который всегда держал в нагрудном кармане пиджака, вспомнила, как после этого ужасного происшествия он не переоделся и ушёл домой в костюме французского посла, и страшно перепугалась, что это письмо все ещё находится в клубе. Доктор очень забывчив и беспечен в отношении подобных вещей, однажды он оставил одно из её писем на своём туалетном столике и вспомнил об этом только днём, когда уже ушёл из дома.

Она понятия не имела, что будет делать полиция. У миссис Росс, благодаря прочитанным ею детективным романам, было смутное представление о том, что полиции не разрешалось обыскивать частные дома без специального разрешения. Но имело ли это отношение к общественному месту? Ну конечно, раз тело убитой в ратуше, то они там все осмотрят. Что они подумают, если найдут письмо? Она захотела предупредить доктора Темплетта, чтобы у него на этот случай был готов ответ.

“Но он сам был официальным лицом”. “И почти наверняка он сам вспомнил про письмо”. “Не лучше ли будет утверждать, что автором письма был кто-то другой.., даже его жена, например? Кто угодно, кроме этих двух женщин”.

Её мысли перескакивали с одного на другое, и ей становилось все страшнее.

“Может, если он рано ушёл…” “Может, нужно было позвонить час назад”.

Она включила лампу на ночном столике и посмотрела на часы. Было пять минут восьмого. “Может, уже слишком поздно”. В панике она схватила телефон и набрала номер.

* * *

Из-за боли в пальце мисс Прентайс не спала всю ночь, но она вряд ли уснула бы, даже если бы боль не пульсировала всю ночь. Ей не давали спать её мысли, быстро сменявшие одна другую и переплетавшиеся между собой, — мысли о ректоре, о ней самой и о Идрис Кампанула, которой уже не было в живых. Она думала о многом: о том, как, когда она только приехала в Пен Куко, они с Идрис стали большими друзьями и делились самыми сокровенными тайнами, как школьницы-подружки. Она вспомнила все восхитительные разговоры, которые были у них, — разговоры, полные волнующих сплетён о жизни других жителей деревни и даже графства. Теперь не с кем будет поговорить, не с кем обсудить те или иные события или людей, никто не сможет заменить старую Идрис. Так они дружили, пока Идрис не начала завидовать. Только этим мисс Прентайс могла объяснить возникшие между ними разногласия: Идрис стала завидовать все возраставшему влиянию своей подруги в деревне и в делах церкви.

Она ещё не думала о господине Коупленде. Воспоминания о том, что он говорил ей на исповеди, должны быть преданы забвению, как и воспоминание об ужасном коварстве Идрис.

Нет. Лучше вспоминать дни их былой дружбы и думать о завещании Идрис. Это было очень простое завещание. Много господину Коупленду, немного какому-то двоюродному племяннику и семь тысяч самой Элеоноре. Идрис как-то сказала, что до приезда Элеоноры у неё никогда не было настоящего друга и что если она умрёт первой, то будет счастлива перед смертью думать, что кое-что оставила на память подруге. Элеонора помнила, каким покровительственным тоном были произнесены эти слова.

Но правда была в том, что если бы у неё были эти деньги, она не была бы больше так зависима от Джоуслина.

Господин Коупленд станет очень состоятельным, так как Идрис была крайне богатой женщиной.

Дина — его наследница.

Раньше она никогда не задумывалась над этим. Теперь, как ни старайся, не сыщешь причины, чтобы Генри и Дина не могли пожениться.

Если бы она быстро отказалась от своей оппозиции, до того, как стало известно о завещании, — может, это показалось бы всем добрым и великодушным? Если бы только она могла подавить в себе воспоминание об этой сцене в пятницу после полудня. Безвольная фигура Дины в объятиях Генри, от восторга забывшего обо всем на свете. От этого Элеонора чуть не потеряла рассудок. Как можно взять назад все те слова, которые она говорила тогда, прежде чем развернуться и убежать, стараясь спасти себя от агонии? Но если Дина выйдет замуж за Генри, её отец станет очень одиноким. Богатый одинокий мужчина пятидесяти лет, слишком добропорядочный и величественный, чтобы искать себе молодую жену. Именно тогда!

Тогда! Тогда!

Звон колокола, призывавшего прихожан на восьмичасовую службу, пробудил её от радужных планов. Она поднялась, оделась и вышла из дома в тёмное осеннее утро.

* * *

Ректор в семь часов утра был уже на ногах. Сегодня воскресенье, и через час он должен быть в церкви. Он поспешно оделся, не в состоянии больше лежать и думать о событиях прошедшей ночи. У него в голове проносились всевозможные воспоминания, и в них присутствовала женщина, которая была убита и превращала воспоминания в ночной кошмар. У него было такое чувство, будто на нем лежит несмываемое пятно вины и он никогда не избавится от этих ужасных видений. Его мысли были хаотичны, и он с трудом их контролировал.

Задолго до того, как зазвонил колокол, он тихонько выбрался из дома и отправился, как он делал это каждое воскресенье в течение двадцати лет, вниз по подъездной дорожке, через ореховую аллею, и затем поднялся по ступенькам, ведущим во двор церкви.

Оказавшись совсем один в церкви, он упал на колени и начал читать молитву.

* * *

Где-то далеко стучали в дверь. Бум, бум, бум. Должно быть, старая Идрис выбивает из инструмента эту проклятую мрачную мелодию. Блэндишу не следовало запирать Элеонору внутри рояля. Как исполняющий обязанности главного констебля, я возражаю против подобных вещей. Это вам не крикет. Выпустите её! Если она начнёт стучать громче, все кругом разлетится на куски, и тогда не придётся обращаться в Скотленд-Ярд. Бум, бум…

Эсквайр проснулся с натянутыми до предела нервами.

— Кто-о-о?

— Отец, это я, Генри! Я хочу поговорить с тобой.

* * *

Когда Дина услышала, что её отец вышел из дома гораздо раньше обычного, она поняла, что он не спал, чувствуя себя несчастным, и сейчас он пойдёт в церковь и будет молиться. Она надеялась, что он не забыл надеть под сутану шерстяной кардиган: чаще всего он подхватывал простуду именно в церкви. Она почувствовала вчера вечером, что для них обоих наступили трудные времена. По какой-то необъяснимой причине он уже начал обвинять себя в этой трагедии, говоря, что как приходской священник проявил слабость и нерешительность и был недостаточно усерден в выполнении своих прямых обязанностей.

Дина была не способна понять размышления своего отца и с замиранием сердца спросила его, подозревал ли он в ком-либо убийцу мисс Кампанула. Это было вчера вечером, когда они пришли домой, и воспоминание о поцелуе Генри придало ей сил.

— Папа, ты уверен, что знаешь?..

— Ты не должна спрашивать меня, дорогая.

А затем она догадалась, что он думал об исповеди. Что же такое сказала ему в пятницу Идрис Кампанула? Что сказала ему Элеонора Прентайс? Что-то очень сильно огорчило его, Дина была в этом уверена. Что ж, одна из них покинула этот мир и больше не будет сеять раздоры. Бесполезно жалеть. Дине не было жаль, ей было только страшно, при каждом воспоминании о мёртвом теле её сердце наполнялось ужасом. Это была первая смерть, которую она видела так близко.

Конечно, для всех было очевидно: ловушка была подстроена Элеоноре Прентайс. Отец должен это понимать. Тогда у кого же был мотив для убийства Элеоноры?

Похолодев от ужаса, Дина села на кровати. Она вспомнила о той встрече на дороге, в пятницу после полудня, те слова, что сказала тогда Элеонора, и то, что ответил ей Генри.

“Если она расскажет им, что он говорил, — подумала Дина, — они решат, что у Генри был мотив”.

И она попыталась послать Генри мысленное предупреждение.

Но Генри в этот самый момент барабанил в дверь спальни своего отца, и его возбуждённое сознание не восприняло предупреждающих сигналов Дины. Но в этом не было большой необходимости, так как он уже был напуган.

* * *

Доктор Темплетт мирно спал глубоким сном, когда у его кровати зазвонил телефон. Тотчас же, с точностью движений, выработанной путём долгой практики, он в полумраке дотянулся до телефонной трубки.

— Доктор Темплетт слушает, — произнёс он, как всегда, когда телефон звонил чересчур рано. Он подумал, что, возможно, у молодой миссис Картрайт уже начались роды.

Но это была Селия Росс.

— Билли! Билли, письмо у тебя?

— Что?..

Он все ещё продолжал лежать, прижимая трубку к уху и слушая тяжёлые удары своего сердца.

— Билли! Ты меня слышишь?

— Да, — сказал он, — да. Все в порядке. Не стоит волноваться. Я загляну сегодня.

— Пожалуйста, Бога ради.

— Хорошо. До свидания.

Он повесил трубку и лежал, глядя в потолок. Что же он сделал с этим письмом?

Глава 13

В СУББОТУ УТРОМ

Аллен и Фокс завтракали, а Найджел ещё спал, когда в комнату вошёл суперинтендант Блэндиш.

— Должно быть, вы уже стали сомневаться, есть ли в полицейском участке Грейт-Чиппинга ещё кто-нибудь, кроме этой тараторки Роупера, — сказал он, пожимая им руки. — Мне очень жаль, что я не смог вчера уделить вам должного внимания. Но зато нам с вами теперь есть где разгуляться, особенно в связи с этим происшествием в Мортон-Парке.

— Чертовски не повезло. Два таких серьёзных случая одновременно, — ответил Аллен. — Я понимаю, вам, конечно, хотелось бы самому заниматься расследованием. Вы уже завтракали?

— Ни крошки не было во рту с шести часов вчерашнего вечера.

Аллен выглянул в дверь и крикнул:

— Миссис Пич! Ещё одну яичницу с ветчиной, если вам не трудно.

— Что ж, не откажусь, — сказал Блэндиш и сел. — Я также не буду отрицать, что мне самому хотелось бы расследовать этот случай. Но, как говорится, беда не приходит одна.

— Вы правы, — согласился Фокс. — У нас в Скотленд-Ярде то же самое. Хотя в последнее время было довольно спокойно, не так ли, господин Аллен?

Блэндиш хихикнул.

— Похоже, теперь нам придётся расплачиваться за былое спокойствие, — сказал он. — Что ж, господин Аллен, нам будет очень полезно посмотреть, как вы работаете. И, само собой, мы изо всех сил постараемся помочь вам.

— Спасибо, — сказал Аллен. — Нам понадобится помощь. Случай необычайно странный. Вы ведь были в числе зрителей?

— Да, и честное слово, я испугался. Казалось, что ратуша взорвалась. Старый рояль гудел Бог знает как долго. Даю слово, мне пришлось призвать всю свою выдержку, чтобы не заглянуть под крышку рояля до отъезда в Мортон. “Но нет, — подумал я, — раз ты передаёшь это дело другим, то лучше тебе не вмешиваться”.

— Необычайная предусмотрительность. Мы вам очень признательны, не так ли. Фокс? Я думаю, ваш словоохотливый сержант обо всем уже доложил?

Блэндиш состроил выразительную гримасу.

— Мне удалось заставить его заткнуться после второго сольного выступления, — сказал он. — Роупер хочет участвовать в расследовании. Но он довольно своеобразно мыслит, поэтому мне хотелось бы услышать ваш отчёт.

Пока Блэндиш поглощал яичницу, Аллен поведал ему о том, что происходило в ратуше ночью. Он дошёл до того момента, когда в кармане пиджака доктора Темплетта была обнаружена записка. Блэндиш отложил в сторону нож и вилку и в изумлении уставился на инспектора.

— Невероятно! — воскликнул он.

— Я знаю.

— Черт возьми, — проговорил Блэндиш. — Я хочу сказать, это очень щекотливая ситуация.

— Да.

— Если говорить напрямик, господин Аллен, это чертовски щекотливая ситуация.

— Так и есть.

— О, Боже, теперь мне уже почти и не жаль, что не я расследую этот случай. Возможно, все это пустяки, но, конечно, на это нельзя не обратить внимания. Мы с доктором приятели, затрудняюсь сказать, с каких пор.

— Он вам нравится?

— Нравится ли он мне? Что ж, пожалуй, да. Думаю, да. Мы всегда с ним прекрасно ладили, с удовольствием общались, знаете ли. Да, я.., ну, я привык к нему.

— Вы, наверное, понимаете, о чем мы хотим вас спросить. В делах такого рода нам приходится обращать внимание на местные сплетни.

Аллен прошёл в дальний угол комнаты, взял свой портфель и вынул оттуда найденную записку. Она лежала, разглаженная, между стёклышками, скреплёнными между собой клейкой бумагой. На уголках, на обратной стороне и на полях бумаги виднелись тёмные отпечатки пальцев.

— Вот, пожалуйста. Мы выявили три группы отпечатков. Одни из них совпадают с отпечатками, взятыми с пудреницы в уборной убитой и мисс Прентайс. Установлено, что они принадлежат убитой. Вторые имеют дубликат на чёрной лакированной коробке для макияжа, то есть принадлежат миссис Росс. Третьи имеются на других бумагах из этого же бумажника, то есть абсолютно очевидно, что они принадлежат доктору Темплетту.

— Выходит, письмо написано покойной, послано миссис Росс и передано ею доктору?

— Похоже, что так. На эту мысль наводит и тот факт, что два отпечатка миссис Росс, если это точно её отпечатки, наложены на отпечатки покойной, а один отпечаток доктора Темплетта перекрывает и те, и другие. Когда Бейли проявит свои фотографии, мы получим более определённые результаты.

— Да, неприятная история. Вы упомянули о местных сплетнях, господин Аллен. Что ж, не могу отрицать, об этом ходят слухи. И полагаю, основную ответственность за них несут две небезызвестные вам леди, одной из которых уже нет в живых.

— Но разве это может служить мотивом для убийства? — спросил Фокс, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Что ж, Фокс, это возможно. Доктору, особенно в сельской местности, совсем не нужны скандалы. Они не способствуют его карьере. Блэндиш, вы не знаете, Темплетт — богатый человек?

— Нет, я бы не сказал, — ответил Блэндиш. — Это старинная семья, давно проживает в долине. Доктор — младший сын. Его старший брат вёл довольно распутный образ жизни. И когда Чиппингвуд перешёл к доктору, всем было ясно, что он получил кота в мешке. Осмелюсь сказать, что ему приходится считать каждое пенни. И потом, он любит охоту, а это также требует денег.

— А как насчёт миссис Росс?

— Что ж, пожалуйста! Если верить всему, что о ней говорят, получается очень непристойная картина. Но сплетни — это ещё не доказательство, не так ли?

— Конечно, но порой они имеют под собой некоторое основание. Во всяком случае, они указывают общее направление, и мы будем следовать ему. Теперь об оружии. Это револьвер господина Джернигэма.

— Я уже слышал, господин Аллен. Тоже не слишком приятная новость. Хотя, даже если бы я собственными глазами увидел господина Джернигэма с дымящимся оружием в руке, я не поверил бы, что эсквайр мог выстрелить в женщину или замыслить лишить жизни свою собственную плоть и кровь-. Конечно, мы знаем много случаев, когда самые обыкновенные люди превращались в жестоких убийц, и осмелюсь предположить, что имеется некоторая доля вероятности, что в порыве гнева господин Джернигэм может убить человека, но я знаю его всю жизнь и готов поставить на карту свою репутацию, что он не из тех людей, которых одолевают тайные фантазии такого рода. В нем этого нет. Мои слова, конечно, не доказательство…

— Однако это мнение эксперта, — сказал Аллен, — и оно заслуживает того, чтобы к нему прислушаться.

— Эсквайр выполняет обязанности главного констебля, когда сэр Джордж Диллингтон куда-нибудь уезжает.

— Ну вот, опять официальное лицо, — сказал Аллен. — Я загляну в Пен Куко сегодня, но чуть позже. Фургон пришёл до наступления утра. Сегодня днём доктор Темплетт проводит вскрытие. Либо Фокс, либо я будем там. А сейчас первым делом нам надо пойти к господину Джорджи Биггинсу.

— Юное дьявольское отродье! Вы его найдёте в последнем коттедже слева, на выходе из Чиппинга. Главный полицейский участок находится в Грейт-Чиппинге, вы знаете — всего в пяти милях отсюда. Роупер вместе с младшим констеблем сейчас подрёмывают на рабочих местах в местном участке. Оба они к вашим услугам.

— Где можно взять в аренду машину, на время моего пребывания здесь? Вам, конечно, будет нужен ваш служебный автобус.

— Боюсь, что да. Мортон-Парк расположен довольно далеко, а нам придётся постоянно мотаться туда-сюда. Я почти уверен, чьих это рук дело. Странно, что они всюду действуют одинаково. Насчёт машины. Между прочим, Биггинсы сдают в аренду старый форд.

— Великолепно. Этим можно воспользоваться для сближения с господином Джорджи. Сколько ему лет?

— Уже немало, — сказал Блэндиш, — почти тринадцать. Но по опыту хулиганства ему можно дать все сто. Проказник, каких мало. Наглый, как носорог.

— Посмотрим, что мы сможем из него вытрясти, — сказал Аллен.

Суперинтендант удалился, сетуя на большое количество предстоящей ему работы.

* * *

Аллен и Фокс, покуривая трубки, шли по Чиппингу. При свете дня это оказалась маленькая деревушка — ряды каменных коттеджей по обеим сторонам дороги, универсальный магазин, почта и гостиница. Холм Клаудифолд круто поднимался над долиной Пен Куко, и казалось, в Чиппинге находится вершина мира, и сильные порывы холодного ветра в долине усиливали это ощущение.

Коттедж Бигтинсов стоял немного в стороне от остальных домов и имел довольно непривлекательный вид.

Когда Аллен и Фокс приблизились к входной двери, они услышали женский голос:

— Что с тобой случилось, что ты там копошишься, что ты делаешь с тесёмками моего фартука? Убирайся отсюда!

Пауза.

— Честно говоря, — продолжал голос, — если бы ты не был таким сильным, как молодой жеребец, Джорджи Биггинс, я бы подумала, что у тебя что-то болит. А ну-ка, высунь язык.

Опять пауза.

— Чистый, и горло не красное. Убери. Нечего стоять тут с высунутым языком. Что у тебя болит?

— Ничего, — произнёс детский голос.

— Из-за ничего никто не умирает. Аллен постучал в дверь.

Ещё одна пауза была прервана громким сердитым шёпотом и шумом потасовки за дверью.

— Делай что я тебе говорю! — приказал женский голос. — Я в рабочем халате, а сегодня воскресенье! Иди открывай!

Наконец дверь приоткрылась примерно на три дюйма и из-за неё выглянула пара круглых глаз на очень бледном лице.

— Привет, — сказал Аллен. — Я пришёл узнать, могу ли я взять в аренду машину. Это дом господина Биггинса, не так ли?

— Угу.

— Вы сдаёте напрокат машину?

— Угу.

— Ну что ж, может, ты раскроешь дверь чуть-чуть пошире и мы обсудим это?

Дверь очень медленно открылась ещё дюймов на пять. Теперь они увидели всего Джорджи Биггинса, одетого в воскресный костюм. В его круглом лице не было ни кровинки, и у него был такой вид, что казалось, он в любой момент готов без предупреждения броситься наутёк. Аллен произнёс:

— Итак, как насчёт машины? Твой отец дома?

— Он в трактире на углу, — выдавил из себя Джорджи. — Мама идёт.

Благодаря кино любой маленький мальчик знает, как должен выглядеть сыщик. У Аллена в Скотленд-Ярде всегда был запасной костюм на случай внезапного отъезда. Его пальто из шотландки, фланелевые брюки и мягкая шляпа должны были успокаивающе подействовать на Джорджа Биггинса, но когда чёрные круглые, как пуговицы, глаза мальчика скользнули дальше и он увидел инспектора Фокса, который был в чёрном костюме, макинтоше и котелке, Джорджи в ужасе взвизгнул и пулей вылетел из прихожей, но тут же наткнулся на мать, которая в этот момент выходила из спальни. Она была крупной женщиной и умелой рукой схватила своего сына.

— Вот так! — сказала она. — Этого уже больше чем достаточно, честное слово. Что значит вся эта беготня? Будешь ждать, пока твой папа не придёт домой. Чтобы я такого больше не видела!

Она приблизилась к двери, крепко держа своего сына за шиворот.

— Честное слово, прошу прощения, что заставила вас ждать.

Аллен спросил про машину и получил ответ, что он может пользоваться ею. Миссис Биггинс разглядывала их обоих с откровенным любопытством, провожая к полуразрушенному сараю, где они нашли подержанный форд, но, к радости Аллена, машина была в очень хорошем состоянии. Он заплатил за неделю вперёд. Все это время миссис Биггинс крепко держала своего сына за воротничок рубашки.

— Мы напишем расписку, — сказала она. — Похоже, что вы здесь по поводу этого ужасного случая.

— Точно, — сказал Аллен.

— Значит, это вы из Скотленд-Ярда?

— Да, миссис Биггинс, это мы. Аллен добродушно посмотрел на младшего Биггинса.

— А ты — Джорджи?

В следующую секунду младший Биггинс, оставив кусок своего воскресного костюма в руке матери, кинулся наутёк с быстротой испуганного зайца, но только для того, чтобы тут же быть схваченным в тиски ужасным человеком в макинтоше и котелке.

— Ну, ну, ну, — успокаивающе проговорил Фокс, — это ещё что такое?

— Джорджи! — в ярости крикнула миссис Биггинс. Затем она взглянула на лицо своего сына и на сильные руки, которые крепко держали его.

— Эй, вы! — набросилась она на Фокса. — Зачем это вы положили свои руки на моего мальчика?

— Не волнуйтесь, миссис Биггинс, — сказал Аллен. — Возможно, Джорджи сможет нам помочь, только и всего. А теперь послушайте: будет лучше, если мы войдём в дом и скроемся от всевидящих глаз ваших соседей.

Выстрел попал в цель.

— Боже мой, — заговорила миссис Биггинс, все ещё такая же бледная, как её сын, но уже опомнившаяся. — Большую часть воскресенья они молотят языками, обсуждая чужие дела. Джорджи Биггинс, если ты не будешь держать язык за зубами, ты у меня получишь. Идёмте в дом.

* * *

В холодной, но душной гостиной Аллен старался изо всех сил расположить к себе Джорджи и его мать. Теперь Джорджи непрерывно выл. Покрасневшие от работы руки миссис Биггинс теребили складки на платье. Она молча слушала главного инспектора.

— Джорджи не угрожает опасность, — говорил Аллен. — Все дело в том, что, по нашему мнению, он в состоянии дать нам крайне важную информацию.

Джорджи прекратил свой жалобный вой и прислушался.

Аллен вынул из кармана водяной пистолет и протянул его миссис Биггинс.

— Вы узнаете это?

— Конечно, — медленно проговорила она. — Это его игрушка.

Джорджи опять разразился воем.

— Биггинс-младший, — обратился к нему Аллен, — ты хочешь стать сыщиком? Подойди ко мне. Джорджи подошёл.

— А теперь послушай. Тебе хочется помочь полиции найти убийцу? Тебе хочется работать с нами? Мы из Скотленд-Ярда, ты это знаешь. Нечасто в жизни возникает возможность поработать со Скотленд-Ярдом, не так ли?

Чёрные глаза внимательно посмотрели прямо в глаза Аллена и загорелись огнём азарта.

— Представляешь, что будут думать про тебя другие ребята, если ты… — Аллен сделал паузу, пытаясь подобрать нужное слово, — если ты решишь проблему, которая ставила в тупик самых крупных сыщиков?

Он бросил взгляд на своего коллегу. Фокс, с необычайно учтивым видом, подмигнул одним глазом.

— Если ты согласишься нам помогать, — продолжал Аллен, — ты будешь выполнять настоящую мужскую работу. Ну как?

По лицу Джорджи Биггинса было заметно, что в его душе происходит борьба с самим собой.

— О'кей, — наконец произнёс он голосом, все ещё дрожавшим от слез.

— Уже неплохо, — подбодрил его Аллен и взял водяной пистолет у миссис Биггинс. — Это твоя пушка, не так ли?

— Да-а, — сказал Джорджи и добавил с сильным дорсетстким акцентом:

— Точно, это моя пушка.

— Ты вставил её в рояль в ратуше?

— Ну и что? — сказал Джорджи. Тут Аллен не выдержал. Он посмотрел внимательно на мальчика, а затем сказал:

— Послушай, Джорджи, это уже не кино. Это жизнь. Кто-то должен быть предан правосудию. Ты — англичанин, житель Дорсета, и ты хочешь, чтобы справедливость восторжествовала, не так ли? Скажи, ты подумал, что будет очень смешно, если мисс Прентайс получит в лоб струю воды, когда нажмёт на левую педаль? Боюсь, что я с тобой соглашусь. Это должно было быть смешно.

Джорджи хихикнул.

— Но как быть с нотами? Ты забыл про них, что ли?

— Не-а, не забыл. У меня отличный пистолет. Ноты не помешали бы, я уверен.

— Может быть, ты прав, — сказал Аллен. — Ты испытал его после того, как установил?

— Не-а.

— Почему?

— Кое-что произошло.

— Что произошло?

— Ничего! Кто-то начал шуметь. Я ушёл.

— Как тебе в голову пришла эта идея? — спросил Аллен после небольшой паузы. — Давай, рассказывай.

— Лучше я расскажу, как этот негодный мальчишка придумал такое, — прервала его мать. — Если наш Джорджи способен на подобные выходки, так это под влиянием тех глупых сказок, что он постоянно читает. Только на прошлой неделе он привязал будильник к креслу отца и поставил его на семь часов, когда отец только задремал, а потом в его хламе я нашла картинку, которая навела его на эту мысль.

— Это ты взял из комиксов, Джорджи?

— Да-а. Пожалуй.

— Понятно. И частично из твоей модели “Игрушки для бездельников”, не так ли? Джорджи кивнул.

— Когда ты это сделал?

— В пятницу.

— В какое время?

— После обеда. Около двух часов.

— Как ты попал в ратушу?

— Я был там с девчонками, а потом остался, когда они ушли.

— Расскажи мне об этом. Ты, должно быть, очень сообразительный парень. Ведь они не должны были заметить, что ты собираешься делать.

По словам Джорджи, он притаился в тёмном углу, когда девушки из Молодёжного общества уже собрались уходить из ратуши. Это было приблизительно в четверть третьего. Он хотел выстрелить по ним из своего водяного пистолета, когда они будут проходить мимо. Но в последний момент к нему пришла ещё более забавная мысль. Он вспомнил занимательную историю о мине-ловушке в рояле, которую с огромным удовольствием прочитал в последнем номере журнала комиксов. У него в карманах были какие-то детали из “Игрушки для бездельников”, и, как только захлопнулась входная дверь, он принялся за работу. Сначала он молча изучил рояль и познакомился с действием педалей. На этом месте повествования мать Джорджи вмешалась в разговор и сказала Аллену, что у её сына удивительная склонность к механике и что он сделал много потрясающих моделей с помощью “Игрушки для бездельников”, причём каждую из них можно заставить двигаться. Итак, Джорджи отнёсся к исполнению своей задумки с большой основательностью. Воодушевлённый горячим интересом Аллена, он подробно описал все свои действия. Когда работа была закончена, он сыграл несколько победных аккордов, следя за тем, чтобы использовать только правую педаль.

— И все это время никто не приходил? Юный механик опять побелел.

— Никто не видел, — промычал он. — Никто ничего не видел. Они только стучали в дверь и кричали.

— А ты не отзывался? Понятно. Ты знаешь, кто это был?

— Я их не видел.

— Хорошо. Как ты вышел из ратуши?

— Через парадную дверь. Я захлопнул её за собой.

Последовала непродолжительная пауза. Внезапно лицо Джорджи искривилось в мучительной гримасе, его верхняя губа опять задрожала, и он жалобно посмотрел на Аллена.

— Я не замышлял ничего дурного, — сказал он. — Я не собирался убивать её.

— Все нормально, Джорджи. — Аллен взял мальчика за плечо. — Ну что с тобой поделаешь, Биггинс-младший, — сказал он.

Но через плечо ребёнка он увидел охваченное ужасом лицо его матери и понял, что её успокоить будет не так просто.

Глава 14

ЧТО РАССКАЗАЛИ ЛЖЕРНИГЭМЫ

В Пен Куко Аллен пошёл один. Он отправил Фокса навестить слуг мисс Кампанула, выяснить имя её адвоката и не упустить и малой крупицы информации. Фокс славился своим умением найти подход к любой женщине, а так как слугами мисс Кампанула были в основном женщины, то здесь он мог добиться наилучших результатов.

Машина Биггинсов упрямо пыхтела, двигаясь на второй скорости вверх по Вэйл-Роуд. Подъем был довольно крутой. Дорога резко шла вверх, выше Чиппинга, и шла дальше от Винтона к поместью Пен Куко и постепенно сливалась с холмом Клаудифолд в самом начале равнины. Равнина не поражала своей красотой, но в ней был шарм, который делал её приятной для глаза. Более низкие склоны Клаудифолда создавали живописный рисунок, деревья красивыми группами росли на холмах, и разбросанные кругом дома совсем не походили на деревенские, как впрочем и оказалось на самом деле, так как построены они были из дорсетского камня. Природа здесь ещё не подчинялась человеку, сохраняла свою дикость и первозданность.

Аллен обратил внимание, что несколько дорожек спускаются на Вэйл-Роуд. Он мог различить, что, по меньшей мере, одна из них, то и дело искривляясь, вела прямо к поместью, а ещё одна была, вероятно, верховой дорожкой от поместья к церкви. Он проехал через двойные ворота, затем проследовал по бегущей вверх подъездной аллее и, после плавного поворота, остановился около дома.

Пучок тонких солнечных лучей пробивался сквозь тяжёлые облака, и при таком освещении имение Пен Куко выглядело очень красиво. Центром его был старинный изящный дом, не очень большой, вовсе не внушавший страха, как многие подобные постройки, а, наоборот, успокаивавший.

“Счастливый дом, — подумал Аллен. — И благородный”.

Он протянул Тэйлору свою визитную карточку.

— Мне хотелось бы увидеться с господином Джернигэмом, если можно.

— Будьте добры, следуйте за мной, сэр. Направляясь в западное крыло дома, Аллен подумал:

“Хорошо, если бы мы шли в кабинет”.

Это действительно оказался кабинет, и он был пуст. Как только дверь за Тэйлором захлопнулась, Аллен принялся искать коробку, о которой говорил сержант Роупер. Он нашёл её на столике рядом с окном. Подняв крышку, он увидел, что коробка пуста. Аллен внимательно посмотрел на слово “ЗАРЯЖЁН”, написанное заглавными печатными буквами. Затем мягко опустил крышку и подошёл к французскому окну. Оно было заперто. За стеклом виднелся край посыпанного гравием изгиба подъездной аллеи, дальше шли верхушки деревьев, которые росли внизу, в долине Пен Куко, а дальше — Чиппинг и его окрестности.

Аллен все ещё продолжал мысленно прослеживать дорогу Вэйл-Роуд, извивавшуюся" по всей равнине, когда в кабинет вошёл эсквайр.

Джоуслин выглядел бодро и держался спокойно. Только глаза блестели сильнее обычного на довольно бледном лице. Но вид у него был решительный, а в манере держаться чувствовалось достоинство.

— Я рад вас видеть, — сказал он, пожимая Аллену руку. — Будьте добры, садитесь. Это ужасная история.

— Да, — согласился Аллен, — ужасная и запутанная.

— Боже праведный, ещё бы! Это самый недоступный пониманию случай, с каким я когда-либо сталкивался. Я полагаю, Блэндиш сказал вам, что в отсутствие Диллингтона я исполняю его обязанности?

— В качестве главного констебля? Да, сэр, он сказал мне об этом. Отчасти поэтому я и пришёл к вам.

Эсквайр приосанился и некоторое время смотрел на огонь, затем произнёс:

— Ода!

— Блэндиш сказал, что вы были там во время происшествия.

— Боже праведный, да. Хотя я не знаю, почему это произошло, точнее — как. Когда мы решили вызвать вас, Блэндиш приказал оставить все как было. Буду чертовски рад, если вы мне все расскажете.

Аллен рассказал. Джоуслин слушал, широко распахнув глаза и приоткрыв рот.

— Отвратительная изобретательность, — сказал он. — Мне кажется, это дело рук женщины. Я не против женщин, вы понимаете. Но если они разозлятся, то, на мой взгляд, начинают вынашивать тайные злобные планы. Вот так.

Он засмеялся, неожиданно и неловко.

— Да, — согласился Аллен. — Вы правы, сэр. Итак, первое, что нам необходимо выяснить, это чьей собственностью является кольт. Я не знаю…

— Минуточку, — прервал его Джоуслин. Он встал, засунул руки в карманы своих бриджей и подошёл к французскому окну, которое начиналось на дюйм выше пола.

— Это мой кольт, — произнёс он.

Аллен не ответил. Эсквайр повернулся и посмотрел на него. Не заметив в лице Аллена ничего, кроме вежливого внимания, он издал слабый нечленораздельный звук, шагнул к столику, стоявшему около окна, и открыл коробку.

— Убедитесь сами, — сказал он. — Пистолет находился в этой коробке в течение последних двадцати лет. Он был здесь на прошлой неделе. Сейчас он исчез.

Аллен подошёл к нему.

— Чертовски неприятно, — сказал Джоуслин, — правда? Я обнаружил пропажу только сегодня утром. Мой сын, обдумывая все происходящее, вспомнил, что кольт всегда лежал здесь. Заряженный. Он спустился сюда проверить, а затем пришёл в мою комнату и рассказал мне. Теперь я думаю, не должен ли я сложить с себя полномочия главного констебля?

— Я не стал бы этого делать, сэр, — сказал Аллен. — Как бы там ни было, мы должны выяснить обстоятельства исчезновения оружия.

— Я потрясён случившимся и не боюсь в этом признаться.

— Конечно, я вас понимаю. Кстати, я привёз с собой кольт, чтобы показать вам. Вы не против, если я схожу за ним? Я пройду к машине прямо отсюда.

Он вышел через французское окно, которое скорее напоминало дверь, и вернулся с портфелем, из которого вынул пистолет, завёрнутый в шёлковый носовой платок.

— На самом деле уже нет необходимости во всех этих предосторожностях, — говорил Аллен, разворачивая платок. — Мы пытались обнаружить на нем отпечатки пальцев, и у нас ничего не получилось, хотя мой эксперт по отпечаткам привёз в своём чемодане поллаборатории. Оружие было тщательнейшим образом исследовано. Очевидно, оно было протёрто после того, как было установлено.

Он положил револьвер в коробку. Тот точно вошёл в углубление в зеленой байковой подбивке.

— Кажется, подходит, — сказал Аллен.

— Сколько выстрелов из него сделано? — спросил Джоуслин.

— Три, — ответил Аллен.

— Первые два я сделал в 1917 году, — сказал Джоуслин, — но клянусь Богом, к третьему я не имею никакого отношения.

— Надеюсь, что в конце концов мы все узнаем, кто сделал это, — сказал Аллен. — Это вы написали “ЗАРЯЖЁН”, сэр?

— Да, — сказал Джоуслин, — а что такого? После паузы, длившейся не больше десятой доли секунды, Аллен ответил:

— Это просто установленный порядок, сэр. Я собирался спросить, всегда ли крышка коробки была закрыта?

— Конечно.

— Вы не против, сэр, если я возьму коробку с собой? На ней могут быть отпечатки. Но боюсь, что ваши горничные слишком хорошо знают своё дело.

— Я надеюсь, с Божьей помощью вы найдёте что-нибудь. Возьмите его. Знаете ли, меня до смерти беспокоит вся эта история. Настоящее оскорбление, черт возьми, что этот проклятый убийца…

Дверь открылась, и в комнату вошёл Генри.

— Вот мой сын, — произнёс Джоуслин.

* * *

Из окна своей комнаты Генри видел, как к дому подъехала машина. С того момента, как он, обнаружив пропажу в кабинете отца, разбудил его и рассказал о случившемся, Генри больше был не способен рассуждать логически, оставаться спокойным или делать что-либо. Ему пришло на ум, что сейчас он находится в точно таком же состоянии, как вчера вечером, когда стоял за кулисами, ожидая поднятия занавеса. Он позвонил Дине и договорился встретиться с ней у неё дома и теперь, в ожидании встречи, уныло слонялся по дому. Периодически он пытался подбодрить отца, который, на первый взгляд, спокойно воспринял его сообщение, но тем не менее был сильно потрясён. Он также спрашивал себя, что делать с Элеонорой, когда та появится. Вернувшись из церкви, она прошла прямо к себе в комнату, и слуги сообщили, что у неё болит голова.

Когда Джоуслин сошёл вниз, чтобы встретиться с Алленом, Генри почувствовал себя ещё неуютней. Он решил, что его отец нагородит много лишнего про эту историю с револьвером, потом почувствует, что запутался, и в конце концов вспылит. Генри представил себе, как этот человек из Скотленд-Ярда, в соответствии со своими дурными манерами типичного полицейского, сидит на краешке стула, не сводя с его отца жёстких, нечеловеческих, внимательных глаз, а его лицо непроницаемо.

“И он непременно в котелке и в этих жутких ботинках, — думал Генри. — Мамонт бюрократии”.

В конце концов он не выдержал и тоже спустился в кабинет.

Подходя к двери, он слышал громкий голос отца, который, как ему показалось, протестовал против чего-то. Генри открыл дверь и вошёл.

— Вот мой сын, — сказал Джоуслин.

При виде Аллена первой мыслью Генри было, что это какой-то незнакомец, а может быть, даже один из друзей Джоуслина, приехавший с визитом в такое неподходящее время. Он видел перед собой очень высокого, хорошо одетого человека, державшегося с достоинством.

— Это господин Аллен, — представил Джоуслин. — Из Скотленд-Ярда.

— О, — сказал Генри.

Пожимая руку Аллену, Генри почувствовал себя совсем юным и неопытным рядом с этим крупным человеком. Они сели. Следующим ощущением Генри было, что он уже видел Аллена раньше. Он поймал себя на том, что рассматривает Аллена так, как можно рассматривать карандашный рисунок. Причём этот рисунок, который мог вполне принадлежать Дюреру110 , был сначала сделан острым твёрдым карандашом, а затем на него был нанесён тонкий слой иссиня-чёрного и охры.

“Вельможа, превратившийся в монаха, — подумал Генри, — но сохранивший некоторые забавные воспоминания”.

Он пытался найти причину этого впечатления, которое даже больше походило на воспоминание. Очертания глаз, разлёт бровей, упрямый лоб — все это он раньше уже видел.

— Генри! — раздался резкий голос отца. Генри осознал, что Аллен уже некоторое время что-то говорит.

— Прошу прощения, — сказал он. — Боюсь, что я не… Очень прошу меня извинить.

— Я только спрашивал, — повторил Аллен, — не могли бы вы нам помочь в этой истории с кольтом. Ваш отец говорит, что он был в этой коробке на прошлой неделе. Нет ли у вас на этот счёт иной информации?

— Пистолет был здесь в пятницу в пять часов пополудни.

— Откуда ты знаешь? — спросил эсквайр.

— Ты едва ли поверишь, — медленно начал Генри, — но я только что вспомнил об этом. Это произошло перед твоим приходом. Мы с Элеонорой были здесь и ждали, когда все соберутся на прогон ролей. Они пришли все вместе или с интервалом две-три минуты. Кто-то — кажется, доктор Темплетт — что-то рассказывал о ночных кражах со взломом в Сомерсете на прошлой неделе. У нас возникла мысль, что взломщики сюда тоже могут прийти. Мисс Кампанула похвасталась, будто у неё на этот случай есть сигнализация, и принялась рассуждать, как бы она себя повела, если бы услышала, что ночью кто-то прокрался в дом. Я рассказал им о твоей военной реликвии, отец, и мы все стали её рассматривать. Миссис Росс заявила, что считает небезопасным так хранить заряженное огнестрельное оружие. Я показал ей, что револьвер поставлен на предохранитель. После этого разговор перешёл на другую тему. Затем пришёл ты и началась репетиция.

— Это ценная информация, — сказал Аллен. — Время сужается до двадцати семи часов. Кольт был на месте вечером в пятницу. Теперь скажите, кто-нибудь из вас ходил в ратушу днём, после полудня?

— Я был на охоте, — сказал Джоуслин, — и вернулся домой как раз к пяти, к началу репетиции. Аллен посмотрел на Генри.

— Я пошёл прогуляться, — сказал Генри. — Вышел из дома примерно в половине третьего — нет, вспомнил, было ровно половина третьего.

— Вы далеко ходили?

Генри смотрел прямо перед собой.

— Нет. Я прошёл примерно полдороги до церкви.

— Как долго вы отсутствовали?

— Около двух часов.

— Значит, вы где-то останавливались?

— Да.

— Вы с кем-то разговаривали?

— Я встретил Дину Коупленд. Генри посмотрел на отца.

— Случайно. Мы поболтали. Некоторое время. Затем появилась моя кузина, Элеонора Прентайс. Она возвращалась из церкви. Если это представляет интерес, то я помню, как часы на церкви ударили три раза, когда она подошла к нам. После этого Дина вернулась домой, а я пошёл по тропинке на Клаудифолд. Я вернулся домой по дороге, которая идёт с холма.

— В котором часу вы вернулись?

— К чаю. Примерно в половине пятого.

— Спасибо. Теперь вернёмся к пятнице, к тому времени, когда вся компания собралась здесь и вы показали револьвер. Все ушли вместе?

— Да, — ответил Генри.

— В котором часу?

— Вскоре после шести.

— До того, как все ушли, не было ли момента, когда кто-либо находился в кабинете один?

— Нет. Мы репетировали прямо здесь. Все вышли через французское окно, чтобы не проходить через дом.

— Так. Оно никогда не заперто?

— Днём — да.

— Я запираю его и двери перед тем, как мы идём спать, — сказал Джоуслин, — и закрываю ставни.

— В пятницу вечером вы тоже это сделали, сэр?

— Да. Весь вечер пятницы я провёл здесь. Я читал.

— Один?

— Некоторое время я был здесь, — сказал Генри. — Что-то случилось с одним из штепселей от лампы, и я взялся его чинить. Я начал в кабинете, а затем ушёл в свою комнату. У меня там была отвёртка. Я попробовал позвонить Дине, но наш телефон не работал. На Топ-Лейн ветка повалилась на провода.

— Понятно. Теперь о том, что было вчера. Кто-нибудь приходил к вам?

— Утром зашёл Темплетт одолжить один из моих галстуков-самовязов111 , — сказал Джоуслин. — Кажется, он хотел надеть его во время представления. Он предложил кузине осмотреть её палец, но она не спустилась из своей комнаты.

— Она боялась, что он скажет ей: нельзя исполнять эту навязшую в зубах “Венецианскую сюиту”, — произнёс Генри. — Кстати, господин Аллен, вы являетесь поклонником таланта Этельберта Невина?

— Нет, — ответил Аллен.

— У меня уже оскомина от его произведений, — угрюмо произнёс Генри. — И боюсь, что нам придётся их слушать всю жизнь. Но это не означает, что проклятая прелюдия Рахманинова мне нравится больше. Вы знаете, по какому случаю она была написана?

— Да, думаю, что знаю. Это не…

— По случаю похорон, — продолжал Генри. — Предполагается, что эту музыку слышит похороненный заживо человек. Бум, бум, бум по крышке гроба. Или я не прав?

— Почти правы, — довольно сурово согласился Аллен. — Теперь вернёмся к вопросу о вчерашних посетителях.

Но ни у Генри, ни у его отца не было об этом чёткого представления. Эсквайр с утра уехал в Грейт-Чиппинг.

— А мисс Прентайс? — спросил Аллен.

— То же самое. Она ушла с нами. Все утро она была в ратуше. Да все были там.

— Все?

— Ну, кроме Темплетта, — сказал Генри. — Он заходил сюда, как мы уже сказали, около десяти часов, и мой отец одолжил ему галстук. На мой вкус, это просто уродство.

— Было время, когда они были чертовски модны, — с раздражением ответил эсквайр. — Я помню, что я надевал этот галстук…

— Итак, как бы там ни было, — перебил Генри, — он взял галстук. Я не виделся в ним. Я продумывал в это время свой костюм для спектакля. Вскоре мы все ушли. Отец, ты, кажется, провожал его?

— Да, — сказал эсквайр. — Странный этот Темплетт. Я узнал от Тэйлора, что Темплетт здесь и ему нужен галстук. Я отправил Тэйлора на поиски, а сам спустился вниз к Темплетту. Мы довольно долго беседовали, и я готов поклясться, что когда вышел с ним к машине, в ней сидела миссис Росс. Это чертовски интересно, — говорил Джоуслин, подкручивая вверх свои усы. — Честное слово, я думаю, парень хочет прибрать её для себя.

Аллен задумчиво посмотрел на эсквайра.

— Как был одет доктор Темплетт? — спросил он.

— Что? Я не знаю. Нет, пожалуй, знаю. Твид.

— Пальто?

— Нет.

— Оттопыривающиеся карманы? — спросил Генри, с улыбкой глядя на Аллена.

— Да вроде нет. А что? Боже праведный, уж не думаете ли вы, что он взял мой кольт?

— Мы должны внимательно изучить все возможные варианты, сэр, — сказал Аллен.

— О, Боже, — произнёс Джоуслин. — Получается, они все под подозрением! Да?

— И мы тоже, — сказал Генри. — Знаете ли, — добавил он, — теоретически это вполне мог быть доктор Темплетт. Элеонора просто исходит ядом по поводу его подозрительной — обратите внимание, господин Аллен, как я себя защищаю, — связи с Селией Росс.

— Боже праведный! — гневно воскликнул Джоуслин. — Ты понимаешь, что ты говоришь, Генри? Это же чертовски серьёзное дело, разреши напомнить тебе об этом, а ты очерняешь в глазах господина.., господина Аллена человека, который…

— Я же сказал — теоретически, вспомни, — ответил Генри. На самом деле я не думаю, что Темплетт — убийца, а что касается господина Аллена…

— Я стараюсь обо всем составить собственное мнение, — сказал Аллен.

— И потом, — продолжал Генри, — ты с таким же успехом можешь высказаться против меня. Если бы я полагал, что сумею незаметно убить кузину Элеонору, то — не боюсь сказать этого — я рискнул бы. И могу предположить, какое сильное искушение испытывал господин Коупленд после того, как она…

— Генри!

— Но, отец, дорогой, господин Аллен собирается выслушать все местные сплетни, если он до сих пор ещё этого не сделал. Конечно, господин Аллен будет подозревать каждого из нас по очереди. Даже сама дорогая кузина Элеонора не находится вне подозрений. Она могла специально сделать себе нарыв на пальце. Или обмануть нас. Почему бы и нет? У нас же было много грима. Тогда она, пожалуй, немного переусердствовала, но это вполне могло быть притворство.

— Ненужная и опасная болтовня! — опять закричал Джоуслин. — Ей же было чертовски больно. Я знаю Элеонору с детства, и до этого ни разу не видел, чтобы она плакала. Она — Джернигэм.

— Если она и плакала, то большей частью от досады, что не сможет исполнять “Венецианскую сюиту”, если вы хотите знать моё мнение. Это были слезы от злости, и только такие можно выжать из глаз Элеоноры. Разве она плакала, когда ей удаляли жёлчный пузырь? Нет. Она — Джернигэм.

— Успокойтесь, сэр! — крикнул Джоуслин. Было видно, что он еле сдерживался.

— Насколько я понимаю, единственный человек, который точно вне подозрений, это — бедная старая Идрис Кампанула. О, Боже!

Аллен, наблюдая за Генри, увидел, как сильно тот побледнел и отошёл к окну.

— Ну, ладно, — сказал Генри, глядя в окно. — Надо что-то делать. Невозможно целый день только и думать об одной безвременно ушедшей от нас старой деве. В некотором роде в этом есть даже что-то забавное.

— Что-то подобное я чувствовал на войне, — заметил Аллен. — Как говорят в водевилях, я вынужден смеяться. Довольно частая ответная реакция на шок.

— Выходит, я был чрезвычайно банален, не более, — едко отозвался Генри.

* * *

— Значит, вы не знаете, заходил ли к вам кто-нибудь вчера утром в ваше отсутствие? — спросил Аллен после довольно значительной паузы, пока оба Джернигэма собирались с мыслями и были в состоянии продолжить разговор.

— Я спрошу у прислуги, — важно сказал Джоуслин и вызвал Тэйлора.

Но, как Аллен и ожидал, показания слуг были абсолютно неубедительными. Фактически никто не звонил в парадную дверь, но, с другой стороны, кто угодно мог войти в кабинет и заниматься там чем угодно. Слуги подтвердили то, что говорили Джоуслин и Генри о своих передвижениях, и Тэйлор вспомнил, что видел, как мисс Прентайс вернулась в пятницу около четырех часов вечера. Когда последняя горничная была отпущена, Аллен спросил, как давно они все работают в Пен Куко.

— О да, — сказал эсквайр. — Вне всяких сомнений, они к этому делу не имеют никакого отношения. Ни мотивов, ни возможностей.

— Да и ума не хватило бы, — подхватил Генри.

— И вдобавок к этому, — сказал Аллен, — они обеспечили друг другу алиби на целый день до тех пор, пока они все большой группой не пошли в ратушу в семь тридцать.

— Насколько мне известно, — сказал Генри, — после этого развлечения кухарку три раза вырвало по дороге домой, а сегодня утром, отец, мне сообщили, что чистильщик обуви исцарапал отвороты твоих охотничьих сапог.

— Хорошенькое дело! — сердито начал Джоуслин. Аллен перебил:

— Вы сказали мне, что водяной пистолет никак не мог быть заменён на револьвер вчера утром.

— Если только это не было сделано под щебетание девиц из Молодёжного общества и в присутствии большей части труппы, — добавил Генри.

— А после полудня?

— Ратуша была закрыта, а ключ находился не в доме ректора, как обычно, а был спрятан за наружной туалетной комнатой. Достаточно своеобразно, — заметил Генри. — Дина придумала этот тайник и объявила о нем на репетиции. Кузина Элеонора была слишком измождена, чтобы возражать. Об этом знали только исполнители пьесы. Насколько я знаю, днём туда заходили только Темплетт и миссис Росс.

— Генри, а что вы делали? — спросил Аллен.

— Я пошёл прогуляться на Клаудифолд. По дороге мне никто не встретился, — сказал Генри, — и я не могу доказать, что там был.

— Спасибо, — мягко произнёс Аллен. — А вы, сэр?

— Я обходил конюшни с Румбольдом, моим ординарцем, — сказал Джоуслин, — а потом я вернулся в дом и пошёл вздремнуть в библиотеку. В пять часов меня разбудила кузина. В половине седьмого у нас было что-то вроде позднего чая, и без четверти семь мы пришли в ратушу.

— Все втроём?

— Да.

— А теперь, с вашего позволения, — сказал Аллен, — я хотел бы поговорить с мисс Прентайс.

Глава 15

АЛЛЕН ИДЁТ В ЦЕРКОВЬ

Мисс Прентайс вошла с видом раннехристианской мученицы, насколько, конечно, это позволяла её одежда, — так потом рассказывал Генри Дине. Аллену, который никак не мог избавиться от своей привычки оценивать человека по первому впечатлению, она сразу же не понравилась.

Эсквайр немного занервничал и слегка наигранно начал исполнять роль хозяина.

— Так, Элеонора, — сказал он, — вот и ты. Извини, что пришлось просить тебя спуститься. Могу я представить тебе господина Аллена? Он занимается расследованием этой ужасной истории.

Мисс Прентайс улыбнулась Аллену сдержанной улыбкой и протянула руку. Казалось, что она чувствует себя не в своей тарелке. Она села на единственный неудобный стул из всех, что были в кабинете.

— Я постараюсь не слишком долго вас задерживать… — начал Аллен.

— Просто, — сказала мисс Прентайс голосом, от которого у всех остальных возникло ощущение, что тело несчастной мисс Кампанула находится тут же, в этой комнате, — просто я хотела бы в одиннадцать пойти в церковь.

— Сейчас только начало одиннадцатого. Я думаю, у нас полно времени.

— Я отвезу тебя туда, — предложил Генри.

— Спасибо, дорогой, но полагаю, мне лучше пройтись пешком.

— В любом случае, я тоже туда собираюсь, — сказал Джоуслин.

Мисс Прентайс улыбнулась ему. Это была одобрительная, понимающая улыбка, но глядя на неё, Аллен подумал, что теперь у Джоуслина до конца жизни пропадёт охота ходить вместе с мисс Прентайс в церковь.

— Что ж, мисс Прентайс, — сказал он, — мы пытаемся разглядеть луч света сквозь тёмную массу странных обстоятельств. Нет никакой причины скрывать от вас, что мисс Кампанула была убита из револьвера, который хранился в коробке в этой комнате.

— О, Джоуслин! — воскликнула мисс Прентайс. — Какой ужас! Ты же знаешь, дорогой, мы ведь говорили, что вовсе ни к чему хранить тут оружие, не так ли?

— Нет необходимости опять говорить это, Элеонора.

— Почему это было ни к чему, кузина Элеонора? — спросил Генри. — Или ты предвидела, что кто-то может стащить кольт и устроить в рояле смертельную ловушку?

— Генри, дорогой, ну зачем ты так! Мы просто иногда говорили, что, возможно, хранить здесь револьвер не слишком благоразумно.

— Ты сейчас употребляешь редакторское или королевское “мы”? Аллен произнёс:

— Минуточку, прошу вас. Прежде чем продолжить нашу беседу, я хотел бы, только потому что в данной ситуации это входит в мои обязанности, посмотреть ваш палец, мисс Прентайс.

— О! Это будет очень болезненно. Боюсь…

— Вы предпочитаете, чтобы доктор Темплетт разбинтовал его?

— Нет-нет. Нет!

— Если вы мне позволите, я могу потом наложить повязку, и довольно прилично.

Мисс Прентайс подняла глаза, и на её лице появилось необычайно странное выражение, некая смесь лукавства и покорности. Она робко протянула перевязанную руку. Аллен очень быстро снял бинт, и перед всеми предстал её палец с довольно истрёпанным напальчником, натянутым поверх ещё одной повязки. Аллен сдёрнул напальчник и снял внутреннюю повязку. Палец был воспалённый, бледный и распухший.

— Скверное положение, — сказал Аллен. — Вам следует сменить повязку. Доктор Темплетт…

— Я не хочу, чтобы доктор Темплетт дотрагивался до моего пальца.

— Но он мог бы дать вам свежие бинты и новый напальчник.

— У меня есть аптечка первой помощи. Генри, дорогой, можно тебя попросить?

Генри был послан за аптечкой. Аллен проворными руками снова перевязал палец. Мисс Прентайс наблюдала за ним, сосредоточив свой взгляд на его лице, ни разу не отведя и не опустив глаз.

— Как ловко у вас получается, — проговорила она.

— Надеюсь, повязка продержится некоторое время. Вам нужен старый напальчник?

Она отрицательно покачала головой. Аллен бросил напальчник в свой карман и был поражён, услышав робкий протестующий возглас, как будто он взял напальчник мисс Прентайс из соображений галантности.

— Вы достойны лучшего вознаграждения, — сказала она.

“Замечательно!” — подумал Аллен, почувствовав некоторое смущение.

Вслух он сказал:

— Мисс Прентайс, я пытаюсь составить нечто вроде расписания действий каждого участника спектакля начиная с пятницы после полудня до момента трагедии. Вы не могли бы рассказать мне, где вы были в пятницу после полудня?

— Я была в церкви.

— Все время?

— О нет, — тихо ответила Элеонора.

— В котором часу вы там были и когда ушли?

— Я пришла туда в два.

— Вы знаете, когда закончилась служба?

— Это была не служба, — сдержанно произнесла мисс Прентайс.

— Вы там были одна?

— Это была исповедь, — нетерпеливо вставил Генри.

— О, понятно.

Аллен немного помолчал.

— Был ли там ещё кто-либо, кроме вас.., и вашего исповедника?

— Нет. Но, выходя оттуда, я встретила бедную Идрис.

— Когда это было?

— Кажется, часы пробили полтретьего.

— Хорошо. А затем?

— Я пошла домой.

— Сразу же?

— Я пошла по верхней дороге.

— Эта дорога идёт прямо от церкви?

— Да.

— Вы проходили мимо ратуши?

— Да.

— Вы заходили туда?

— Нет.

— Там в это время кто-нибудь был, как вы думаете?

— Двери были закрыты, — сказала мисс Прентайс. — Я думаю, что только девочки заходили туда примерно на час.

— Были ли ключи в условленном месте? — спросил Аллен.

Казалось, этот вопрос огорчил и даже шокировал мисс Прентайс. Генри широко усмехнулся и сказал:

— Ключ только один. Я не знаю, был ли он там в пятницу. Думаю, что был. Дина наверняка знает об этом. Некоторые члены Молодёжного общества работали там в пятницу, как уже сказала кузина Элеонора, но из нас — никто. Ключ могли вернуть в дом ректора. Я сам не дошёл до ратуши.

— Мисс Прентайс, в каком месте на верхней дороге вы встретили в пятницу днём Генри Джернигэма и Дину Коупленд?

Аллен заметил, что она затаила дыхание и побледнела. Потом она с укором посмотрела на Генри и сказала:

— Боюсь, что я не помню.

— Я помню, — сказал Генри. — Это было на крутом изгибе над пешеходным мостом. Ты вышла из-за поворота.

Она опустила голову. Генри смотрел на неё, как будто призывал говорить.

“С этой встречей связано что-то очень неприятное”, — подумал Аллен.

Он сказал:

— Как долго вы беседовали с остальными, прежде чем вернуться в Пен Куко?

— Недолго.

— Минут пять, я думаю, — опять вставил Генри.

— И когда вы добрались до дома?

— Примерно в половине четвёртого. Точно не помню.

— Вы ещё раз выходили в пятницу, мисс Прентайс?

— Нет, — ответила мисс Прентайс.

— Вы были в доме? Извините, что беспокою вас всеми этими вопросами, но видите ли, я действительно хочу знать точно, что делал в пятницу каждый.

— Я была в своей комнате, — сказала она. — Есть две молитвы, которые отец Коупленд посоветовал нам читать после исповеди.

— О, понимаю, — в некотором смущении произнёс Аллен.

* * *

Аллен продолжал. С каждым вопросом мисс Прентайс становилась все больше похожа на терпеливую мученицу, но ему удалось получить от неё довольно много информации. В субботу, в день спектакля, она провела утро в ратуше вместе с остальными. Она ушла, когда ушли все, и вместе с Джоуслином и Генри вернулась в Пен Куко на обед. До вечера она больше не выходила и провела все оставшееся время в своей гостиной. Она вспомнила, как разбудила эсквайра, когда подошло время чая. После чая она вернулась к себе в комнату.

— Вчера утром вы все были в ратуше? — спросил Аллен. — Кто пришёл туда первым?

— Дина Коупленд, пожалуй, — быстро ответил Джоуслин. — Когда мы пришли, она уже была там. Она всегда приходила первой.

Аллен отметил это у себя в блокноте и продолжал:

— Кто-нибудь из вас обратил внимание на положение и внешний вид рояля?

При упоминании о рояле все Джернигэмы, казалось, пришли в замешательство.

— Мне кажется, что да, — тихим голосом произнесла мисс Прентайс. — Он стоял там же, где стоял во время спектакля. Вероятно, девушки сделали драпировку и поставили горшки с цветами в пятницу. Я рассматривала его довольно подробно, так как.., я должна была играть на нем.

— Боже милосердный! — воскликнул эсквайр. — Я вспомнил. Ты бренчала какую-то жуткую мелодию.

— Джоуслин, дорогой, прошу тебя! Я только дотронулась до клавиш — правой рукой. Не левой, — сказала мисс Прентайс со своей сверхкроткой улыбкой на устах.

— Это было вчера утром, не так ли? — спросил Аллен. — Теперь, мисс Прентайс, прошу вас, постарайтесь вспомнить. Когда вы испытывали рояль, вы совсем не пользовались левой педалью?

— О, теперь я и сама хотела бы это знать. Дайте подумать. Итак, я села за рояль. Полагаю, я пользовалась левой педалью. Мне всегда казалось, что с левой педалью музыка звучит гораздо приятнее. Да, пожалуй, вне всякого сомнения, я пользовалась левой педалью.

— В это время кто-нибудь находился поблизости? — спросил Аллен.

Мисс Прентайс бросила на него укоризненный взор.

— Идрис, — прошептала она. — Мисс Кампанула.

— Стоп, минутку! — воскликнул Джоуслин. — Я все вспомнил. Элеонора, ты села и что-то бренчала одной рукой, а затем мисс Кампанула подошла и спросила, почему ты не испробуешь левую педаль, чтобы посмотреть, как она работает.

— Она это сказала, — тихо произнёс Генри. — И, конечно, только так она могла бы поступить.

— А ты встала и ушла, — сказал эсквайр. — Старушка Камп.., ну, Идрис Кампанула.., издала короткий смешок, плюхнулась на стул и…

— Полились звуки прелюдии! — закричал Генри. — Ты абсолютно прав, отец. Бом. Бом! БОМ! А затем она нажала на левую педаль. Вот так, сэр, — добавил он, повернувшись к Аллену. — Я наблюдал за ней. Я ручаюсь за это.

— Хорошо, — сказал Аллен. — Идём дальше. Это было вчера утром. В котором часу?

— Как раз перед тем, как мы ушли, — ответил Генри. — Примерно в полдень.

— И.., я знаю, что мы уже говорили об этом, но это важно… Вы ушли оттуда все вместе?

— Да, — сказал Генри. — Мы втроём уехали на машине. Я помню, как Дина хлопнула задней дверью как раз в тот момент, когда мы отъезжали. К этому времени все начали расходиться.

— И никто из вас больше не возвращался в ратушу до вечера? Понятно. Когда вы пришли без четверти семь, вы нашли там мисс Коупленд?

— Да, — сказал Джоуслин.

— Где она стояла?

— На сцене, со своим отцом, ставила цветы в вазы.

— Занавес был задёрнут?

— Да.

— Что вы все начали делать?

— Я пошёл в свою уборную, — сказал эсквайр.

— Я остался в комнате отдыха и немного поболтал с Диной, — улыбнулся Генри. — Её отец был на сцене. Через минуту-другую я тоже прошёл в мою уборную.

— Вот! — выкрикнул Джоуслин и свирепо посмотрел на мисс Прентайс.

— Что, дорогой?

— Эти девушки хихикали перед входом в ратушу. А что, если кто-либо из них решил устроить такую проделку с роялем?

— Отец, дорогой! — укоризненно произнёс Генри.

— Им было строго-настрого запрещено прикасаться к инструменту, — сказала мисс Прентайс.

— Когда пришли остальные? Доктор Темплетт и миссис Росс, например? — спросил Аллен.

— Они пришли не раньше половины восьмого, — ответил Генри. — Дина страшно волновалась, и мы все тоже. В конце концов она позвонила миссис Росс в коттедж. Прошла тысяча лет, пока мы дозвонились. Телефон в ратуше — спаренный с телефоном в доме ректора, и мы сначала долго вертели ручку, пока у ректора не сняли трубку, и, наконец, когда нас соединили с домом миссис Росс, никто не ответил. Мы подумали, что она уже вышла.

— Она пришла вместе с доктором Темплеттом?

— О да, — прошептала мисс Прентайс.

— Телефон находится в вашей уборной, господин Джернигэм, не так ли?

— Нашей с Генри. Мы все там были рядом с телефоном.

— Конечно, — сказал Аллен.

Он внимательно вглядывался в их лица. Наступившую тишину нарушил звон воскресных утренних колоколов. Мисс Прентайс встала.

— Большое вам спасибо, — сказал Аллен. — Думаю, я понял, что вы делали эти два дня. В пятницу после полудня мисс Прентайс ходила в церковь, господин Джернигэм был на охоте, господин Генри Джернигэм отправился на прогулку. Возвращаясь из церкви, мисс Прентайс встретила господина Генри и мисс Коупленд, которые сами случайно встретились на Топ-Лейн. Было около трех часов пополудни. Господин Генри Джернигэм вернулся домой окольной дорогой, а мисс Прентайс той же верхней дорогой. Мисс Прентайс прошла в свою комнату. В пять часов у вас была репетиция в этой комнате, и все видели револьвер. Вы все втроём ужинали дома и после этого больше никуда не выходили. В пятницу после полудня несколько ваших помощников из Молодёжного общества работали в ратуше примерно в течение часа, но, похоже, в половине третьего, когда мимо проходила мисс Прентайс, они уже закончили. В субботу, то есть вчера утром, доктор Темплетт и миссис Росс заезжали сюда за галстуком. Вы все пошли в ратушу, а вы, сэр, поехали в Грейт-Чиппинг. Вы все вернулись на обед домой. К этому времени рояль был уже задрапирован и уставлен горшками с геранью. После обеда господин Генри Джернигэм гулял. Насколько мне известно, только доктор Темплетт и миссис Росс заходили в ратушу вчера после обеда. Без четверти семь вы все пришли туда на спектакль.

— Превосходно, сэр, — сказал Генри.

— О, я все это записал, — сказал Аллен. — Моя память не слишком надёжна. Теперь что касается ваших нот, мисс Прентайс. Когда вы поставили их на рояль?

— О, в субботу утром, конечно.

— Понятно. До этого они находились здесь?

— О нет, — сказала мисс Прентайс, — не здесь, знаете ли.

— Тогда где же?

— В ратуше, естественно.

— Они всегда там находятся?

— О нет, — сказала она, очень широко раскрыв глаза, — зачем же?

— Я понятия не имею. Когда вы отнесли их в ратушу?

— В четверг вечером, для генеральной репетиции, разумеется.

— Понятно. Вы играли на генеральной репетиции?

— О нет.

— Боже милосердный! — воскликнул Джоуслин. — Почему, черт возьми, ты не можешь говорить по существу, Элеонора? Она хотела играть в четверг вечером, но её палец был, как тухлая сосиска, — объяснил он Аллену.

Мисс Прентайс одарила Аллена мученической улыбкой, слегка покачала головой, глядя на перевязанный палец, и с беспокойством посмотрела на часы.

— Гм, — грустно произнесла она.

— Итак, — рассуждал Аллен, — ноты находились в ратуше начиная с четверга, и вы поставили их на подставку вчера утром. И никто из вас не заходил в ратушу до начала спектакля. Хорошо.

Мисс Прентайс сказала:

— Что ж.., я думаю, мне нужно… Джоуслин, дорогой, это первый колокол, не так ли?

— Прошу прощения, — перебил её Аллен, — но мне хотелось бы, если можно, поговорить с вами наедине, мисс Прентайс. Может быть, вы позволите мне отвезти вас туда. Или же…

— О! — Мисс Прентайс выглядела очень взволнованной. — Спасибо. Я думаю.., я предпочла бы… Боюсь, что я действительно не могу…

— Кузина Элеонора, — сказал Генри, — я тебя отвезу, папа тебя отвезёт или господин Аллен тебя отвезёт. Ты даже сама могла бы себя отвезти. Сейчас только без двадцати пяти минут одиннадцать, и нужно не больше десяти минут, чтобы дойти до церкви пешком. Так что ты можешь спокойно уделить господину Аллену ещё четверть часа.

— Боюсь, я очень взволнованна, и видите ли, я должна провести несколько спокойных минут перед…

— Послушай-ка, Элеонора, — раздражённо сказал эсквайр. — Идёт расследование убийства. О, Боже, убита твоя лучшая подруга, моя дорогая, и когда дело в самом разгаре, черт побери, ты собираешься улизнуть в церковь.

— Джоуслин!

— Правильно, отец, — одобрительно кивнул Генри. — Мы все должны поговорить с господином Алленом.

* * *

— Видите ли, — сказал Аллен, — я думаю, что вы не до конца осознаете ваше положение. Вам не приходило на ум, что вы должны были стать жертвой?

— Это слишком ужасная мысль, — ответила мисс Прентайс.

— Я знаю, но вы не можете пройти мимо этого. Где-то в ваших краях есть убийца, и насколько можно понять, его первая попытка была неудачной. Это был фантастический и ужасный провал. Вы должны осознать это для вашего собственного, а не для общественного блага. Я уверен, что вы хотите нам помочь.

— Я считаю, что лучшая помощь — это молитва, — сказала мисс Прентайс.

— Да, — медленно произнёс Аллен. — Я вас могу понять. Но по роду деятельности я должен задавать вопросы, и я спрашиваю вас со всей серьёзностью: считаете ли вы, что у вас есть злейший враг среди окружающих вас людей?

— Я не могу думать так ни про кого из них. Аллен посмотрел на неё взглядом, в котором легко можно было прочитать отчаяние. Она отказалась сесть, когда они остались одни, беспокойно переминалась, стоя посередине комнаты, периодически смотрела в окно на долину, а звон колоколов наполнял её лихорадочным нетерпением.

Аллен, высокий, полный решимости, стоял между Элеонорой и окном и старался сконцентрировать на ней всю свою волю. Его мысли были подобны острому копью, которым он пытался поразить её.

— Мисс Прентайс. Прошу вас, посмотрите на меня. Её взгляд забегал. Она неохотно глянула на Аллена. Умышленно не говоря ни слова до тех пор, пока не почувствует, что полностью завладел её вниманием, он смотрел ей в глаза. Затем он проговорил:

— Я не могу силой вытягивать из вас информацию. Вы свободная "личность. Но задумайтесь на минуту о вашем положении. Вы случайно избежали смерти. Если бы вы настояли вчера вечером на том, чтобы играть на рояле, вы сейчас были бы убиты. Я собираюсь повторить вам список имён. Если в ваших отношениях с кем-либо из этого списка есть что-то, что помогло бы мне в расследовании, спросите себя, не стоит ли рассказать мне об этом. Вот эти имена: господин Джоуслин Джернигэм; его сын, Генри Джернигэм; ректор, господин Коупленд…

— Нет! — закричала она. — Нет! Никогда! Никогда!

— Его дочь, Дина Коупленд, — продолжал Аллен. — Миссис Росс…

Он заметил, как немного сузились её бледные глаза.

— Доктор Темплетт…

Она уставилась на него, как загипнотизированный кролик.

— Ну что ж, мисс Прентайс, что вы думаете о миссис Росс и докторе Темплетте?

— Я не могу никого обвинять. Пожалуйста, разрешите мне уйти.

— У вас когда-нибудь были разногласия с миссис Росс?

— Я с ней почти не разговариваю.

— А с доктором Темплеттом?

— Я предпочитаю не обсуждать доктора Темплетта, — сказала она, едва дыша.

— В конце концов, — заметил Аллен, — он спас вам жизнь. Он убедил вас отказаться от игры на рояле.

— Я полагаю. Бог посчитал целесообразным использовать его в качестве средства моего спасения.

Аллен открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Наконец он произнёс:

— В ваших интересах рассказать мне все. У миссис Росс есть причины воспринимать вас как врага?

Она облизала губы и ответила ему с поразительной бодростью:

— Я думаю только то, что при виде её должен думать каждый порядочный человек. Прежде чем она заставит замолчать голос совести, ей придётся убить дюжину христианских душ.

— Одной из которых была мисс Кампанула? Она посмотрела на него отсутствующим взглядом, но потом он увидел, что она поняла его слова.

— Вот почему он не разрешал мне играть, — прошептала она.

Возвращаясь, Аллен свернул с Вэйл-Роуд и проехал мимо церкви к ратуше. Семь машин выстроились у ворот церкви Святого Жиля, и он заметил жителей деревни, направлявшихся в храм со стороны церковного кладбища.

“Сегодня утром полно народу”, — уныло подумал Аллен.

Внезапно он остановил машину около ратуши, вышел и вернулся к церкви пешком.

“Дьявол берет отпуск”, — подумал он и присоединился к потоку прихожан.

Ему удалось избежать приставаний церковного служителя и проскользнуть на свободное место в заднем ряду. Он сел, обхватив колени своими длинными руками. Его суровый профиль выделялся на фоне холодного света, исходившего из открытой двери.

Это была красивая церковь, и Аллен, преодолев первое неприятное ощущение, неотделимое от церковного запаха, и увидев такое количество людей с одухотворённым выражением на лицах, нашёл удовольствие в созерцании спокойной твёрдости камня, формы которого были призваны выражать идею поклонения Богу. Колокол перестал звонить. Минуты три неясно гудел орган, прихожане встали, и вслед за хором в церковь вошёл господин Коупленд.

Как и любой человек, видевший его в первый раз, Аллен был поражён внешним видом ректора. Служба представляла собой хоровой благодарственный молебен, и на ректоре была великолепная мантия, которая торжественно блестела при свете зажжённых свечей. Его серебряные волосы, необычайное совершенство черт лица, крайняя бледность и высокий рост навели Аллена на мысль об актёре, идеально подходящем для исполнения ролей служителей церкви. Но когда подошло время короткой проповеди, Аллен понял: перед ним простой и довольно заурядный человек, не отличающийся особой оригинальностью. Это была скромная, но очень искренняя проповедь. Ректор говорил о молитвах за упокой душ умерших и объяснял своим прихожанам, что в учении их церкви нет ничего, что запрещало бы такие молитвы. Он побуждал их просить Бога о мире для всех душ, ушедших в мир иной безвременно или путём насилия, и рекомендовал медитацию и тщательное исследование собственных сердец, чтобы в них не нашлось приюта для злобы или негодования.

Служба шла своим чередом. Аллен посмотрел в глубь церковного придела и увидел девушку в тёмной одежде, так сильно похожую на ректора, что у Аллена не оставалось сомнений в том, что это была Дина Коупленд. Она не отрываясь смотрела на отца, и в её глазах Аллен прочитал беспокойство и любовь.

Мисс Прентайс было легко найти, так как она сидела в первом ряду. Она встала с сиденья и опустилась на колени, — это почему-то напомнило Аллену шарик для пинг-понга на струе воды. Коленопреклонённая старая дева часто-часто крестилась. Эсквайр сидел рядом с ней. Его шея была красной и напряжённой, что говорило о его неуверенности в себе. Гораздо ближе к Аллену сидела женщина, которую можно было назвать самой модной леди во всем приходе. Опытные детективы могут многое понять о человеке по его одежде. Эта женщина была одета безупречно. По выбору наряда и манере его носить она была похожа на француженку. Он мог видеть только её тонкий профиль и прекрасно уложенные волосы соломенного цвета. Но через несколько секунд, как будто почувствовав, что на неё кто-то смотрит, она повернула голову, и он увидел её лицо. Живые черты, красивые, но жёсткие глаза, и во взгляде спокойствие и даже некоторая весёлость. Эти светлые глаза посмотрели на него, задержались на нем с безошибочной осторожностью на какую-то долю секунды, а затем женщина отвернулась. Её рука в роскошной перчатке пригладила волосы.

“Типичный взгляд кокетки”, — подумал Аллен.

Под звуки гимна он покинул церковь.

* * *

Он пересёк дорогу, ведущую к ратуше. Сержант Роупер был на дежурстве у калитки и, заметив Аллена, быстро принял положение “смирно”.

— Итак, Роупер, как давно вы здесь находитесь?

— Я сменил час назад констебля Файфа, сэр. Шеф прислал его сюда почти сразу же после вашего ухода. Около семи тридцати, сэр.

— Кто-нибудь здесь был?

— Мальчишки, — сказал Роупер. — Кружились тут, как осы. Храбрые, безобразники, с этим юным Биггинсом во главе. Болтал тут с этаким чванством, что вы чуть не приняли его за убийцу, и делал вид, что знает тайн не меньше, чем сам Господь Бог. Я урезонил его немного, а затем мать увела его в церковь. Господин Басгейт фотографировал здание и попросил меня передать вам, сэр, что заглянет ещё через пару минут.

— Понятно, — проворчал Аллен.

— И доктор тоже был здесь, причём очень огорчённый. Похоже, вчера вечером он оставил один из своих ножей для вскрытия в ратуше и хотел пойти за ним, чтобы разрезать палец на ноге самого младшего Каина. Я вошёл вместе с доктором, но ножа нигде не было, даже в карманах его пиджака, что является довольно странным местом для обнажённого лезвия, такого острого, что оно может проникнуть вам в кишки. Доктор был очень обеспокоен этой потерей и ушёл не говоря ни слова.

— Понятно. Кто-нибудь ещё?

— Ни души, — сказал Роупер. — Я думаю, ректор упомянул сегодня о происшедшем в своей проповеди, сэр. Он не мог этого избежать, ведь он считает своей работой нести людям слово Божие перед лицом несчастья.

— Он немного коснулся этого, — согласился Аллен.

— Дело тёмное, и он, должно быть, был не слишком красноречив, тем более что вообще довольно застенчив.

— Я хотел бы осмотреть ратушу снаружи.

— Очень хорошо, сэр.

Аллен прохаживался вокруг здания, не отрывая глаз от посыпанной гравием тропинки. Роупер следил за ним печальным взглядом до тех пор, пока Аллен не исчез из виду. Аллен подошёл к задней двери, не заметил ничего интересного и повернул к пристройкам. И здесь, в узкой щели между двумя стенами, он увидел гвоздь, на котором, по-видимому, вчера висел ключ. Он продолжил свои поиски и, наконец, подошёл к окну, где и остановился.

Он вспомнил, что вчера вечером, прежде чем уходить из ратуши, они закрыли это окно. Было очевидно, что это единственное окно, которое вообще открывалось. Остальные плотно запечатала скопившаяся за много лет сажа. Аллен посмотрел на стену под этим окном. Поверхность камня обветрилась и истёрлась во многих местах, а на земле рядом с фундаментом он нашёл свежие чипсы. Между посыпанной гравием тропинкой и торцом здания зеленела узкая полоска травы. На ней был заметён прямоугольный отпечаток, который, к счастью, не исчез окончательно после сильного ночного дождя. Внутри отпечатка он обнаружил несколько больших следов и два поменьше. Аллен вернулся к постройке, напоминавшей сарай, и принёс старый ящик. На нем были следы мокрой земли. Он положил ящик на отпечаток в земле и увидел, что все точно совпадает. Аллен принялся детально изучать ящик, внимательно вглядываясь в соединения и трещины в грубом дереве. Через несколько минут он начал что-то насвистывать. Он достал из кармана пинцет и из трещины вдоль края вытащил маленький красный кусочек какой-то упругой материи, потом нашёл ещё два лоскутка, забившихся внутрь дерева и зацепившихся на выступающем гвозде. Аллен положил это все в конверт и запечатал его. Поставив ящик на место, он стал измерять расстояние от него до подоконника.

— Доброе утро, — произнёс голос у него за спиной. — Вы, должно быть, детектив.

Аллен поднял глаза и увидел Найджела Басгейта, перегнувшегося через каменный забор, отделявший территорию ратуши от тропинки.

— Какая, должно быть, у вас интересная жизнь, — продолжал Найджел.

Аллен не ответил. Небрежным движением он отпустил защёлку на стальном измерителе. Она отлетела вниз.

— Ага, застали врасплох, — заметил Найджел.

— Попридержите язык, — довольно мягко сказал Аллен. — Идите-ка сюда.

Найджел перепрыгнул через стену.

— Подержите вот так измеритель. Не дотрагивайтесь до ящика, если сможете.

— Было бы приятно узнать почему.

— Пять футов три дюйма от ящика до подоконника, — сказал Аллен. — Слишком много для Джорджи, и в любом случае мы знаем, что он этого не делал. Это забавно.

— Уморительно.

— Подойдите к следующему окну, Басгейт, уцепитесь за подоконник и подтянитесь. Если сможете.

— Только если вы мне скажете зачем.

— Скажу через минуту. Поторопитесь. Я хочу покончить с этим до того, как множество благочестивых прихожан увидят нас. Вы можете это сделать?

— Послушайте, шеф. Сегодня вам повезло. Посмотрите на эти бицепсы. Три месяца назад я был такой же хилый, как вы. Пройдя самостоятельный курс…

Найджел ухватился за подоконник, резко подтянулся и ударился о подоконник макушкой.

— Великая сила торжествует победу, — сказал Аллен. — Теперь постарайтесь найти точку опоры.

— Чтоб вас! — пробормотал Найджел, царапая ботинками по стене.

— Достаточно. Я иду в ратушу. Когда я крикну оттуда, я хочу, чтобы вы повторили это выступление. Но только на этот раз не нужно биться головой.

Аллен вошёл в ратушу, открыл второе окно на два дюйма и подошёл к роялю.

— Давайте! — Очертания головы и плеч Найджела показались из-за запотевшего стекла. В открытой щели появились его воротник и галстук. Аллен смог разглядеть его лицо.

— Хорошо.

Найджел исчез. Аллен вышел из ратуши.

— Вы что, играете в прятки? — сердито спросил Найджел.

— Что-то в этом роде. Я видел вас за окном. Да, — продолжал Аллен, изучая при этом стену, — леди воспользовалась ящиком. Мы будем оберегать этот ящик.

— В конце концов, я могу спуститься?

— Прошу прощения. Конечно. Как голова?

— Чертовски болит.

— Но, я уверен, все такая же шальная. Теперь я все объясню.

Глава 16

ИНЦИДЕНТ НА ТОП-ЛЕЙН

Аллен объяснил все Найджелу по дороге к Топ-Лейн. Они шли быстро, от ветра наклонив головы, погруженные в свои мысли. Через несколько минут они пересекли неровный мост и достигли крутого поворота.

— Вот здесь, — сказал Аллен, — Генри Джернигэм встретился с Диной Коупленд в пятницу после полудня. Здесь встретила их Элеонора Прентаис, возвращаясь с исповеди. Я допускаю, что слишком много любопытства проявляю к их случайным встречам. Мисс Прентаис подошла к ним в три, хотя из церкви вышла в половине третьего. Молодой Джернигэм говорит, что его не было дома два часа. Он ушёл из дома в половине третьего. Пожалуй, чтобы дойти сюда из Пен Куко, нужно немногим больше пяти минут. Они должны были быть здесь вдвоём почти полчаса, прежде чем к ним присоединилась мисс Прентаис.

— Может, они влюблены друг в друга.

— Может быть. Но есть что-то такое, что ни мисс Прентаис, ни господин Генри не хотят вспоминать, когда речь идёт об этой встрече. Они бледнеют. Генри становится язвительным, а мисс Прентаис настораживается и начинает излучать волны ханжеского неодобрения.

— Что вы хотите сказать?

— Не имеет значения. Она вышла из церкви в три, пробыла всего пять минут на Топ-Лейн с остальными и, однако, пришла в Пен Куко только после четырех. Что она делала в это время? Генри пошёл на холм. Мисс Коупленд вернулась назад тем же путём, каким мы пришли сюда, мисс Прентайс пошла дальше по дороге в Пен Куко. Как будто три частицы летели с разных сторон, столкнулись и разлетелись в разные стороны.

— Этому можно найти сотню объяснений.

— Тому, как они встретились и разошлись? Да, осмелюсь сказать, что это правильно, но не так уж много объяснений можно найти тому, почему они начинают волноваться, когда речь заходит об этой встрече. Если предположить, что мисс Прентайс застала молодых людей в тот момент, когда они целовались, господин Генри может чувствовать себя неловко при воспоминании об этом, но что заставляет мисс Прентайс бледнеть и дрожать?

— Кажется, она — старая дева. Может, это шокировало её?

— Возможно.

Аллен внимательно изучал мокрую дорогу.

— Вчера ночью дождь лил как из ведра. Должно быть, этот большой сук обломился совсем недавно. Генри сказал, что их телефон молчал в пятницу вечером. Он сказал, что это из-за упавшей ветки на Топ-Лейн. Вот провода, и ясно как Божий день, что этот сук и есть та самая ветка. Постойте-ка, кажется, нам немного повезло.

Они передвинули сук с ещё не засохшими листьями.

— Да. Смотрите, Басгейт. Вот здесь они стояли. Насколько более выразительными могут быть следы ног по сравнению с отпечатками пальцев рук. Смотрите, вот это — следы Дины Коупленд, если все было именно так, как мы считаем. Они ведут из-за поворота до самой насыпи. Почва была мягкой, но не очень влажной. Спускаясь вниз по холму, мы встречаем следы Дины, когда она сходит с влажной дороги под защиту насыпи и деревьев. В следы налилась вода, но они видны достаточно хорошо. А здесь, куда потом упала ветка. Дина встретилась с Генри.

— И как встретилась! — воскликнул Найджел, глядя на глубокие, перекрывавшие друг друга следы.

— Продолжительная встреча. Да, пожалуй, это было любовное свидание. Кажется, она милая девушка. Надеюсь, что господин Генри…

Он резко замолчал.

— Итак, вот что мы имеем! Но не будем заходить слишком далеко. Похоже, Элеонора Прентайс вышла из-за угла, прошла не больше трех шагов и резко остановилась. Вот её следы, расположенные совсем рядом один от другого. Она стояла некоторое время на этом месте, глядя на парочку, а затем… Что же произошло? Обычный разговор? Нет, я так не думаю. Мне надо попытаться вытянуть это из молодых людей. Мисс Прентайс мне ничего не скажет. Да, это следы её ботинок, без сомнения. С острыми носами и низкими каблуками. Обувь церковной курицы. Они были на ней сегодня утром.

Аллен сел на корточки около следов “церковной курицы”, вытянул указательный палец и дотронулся до сырой земли. Затем он взглянул на Найджела.

— Что ж, это доказывает одну вещь, — сказал он.

— Какую?

— Если это отпечатки Элеоноры Прентайс, а я думаю, что это так, то это не она пыталась заглянуть в окно ратуши. Подождите здесь, Басгейт, хорошо? Я схожу к машине за вещами. У нас будет образец этих отпечатков.

* * *

В половине первого Аллен и Найджел прибыли в Ред Хауз. Пожилая горничная сказала им, что господин Фокс ещё здесь, и провела их в викторианскую гостиную, которая языком латунных безделушек и модернистских шёлковых японских панелей безрадостно рассказывала о службе генерала Кампанула на Востоке. Это была уродливая комната, битком набитая мебелью и неприветливая. Фокс сидел за письменным столом у окна, и перед ним лежало несколько аккуратных стопок бумаги. Он встал и посмотрел на гостей безмятежным взглядом поверх очков.

— Привет, Фокс, — сказал Аллен. — Как поживаете?

— Довольно спокойно. Спасибо, сэр. Доброе утро, Басгейт.

— Доброе утро, инспектор.

— Что у вас здесь? — спросил Аллен.

— Письма, сэр, но ни в одном нет ничего полезного.

— Так, а что это за зловещий листок писчей бумаги? Отвечайте, старый черт! Это завещание, так?

— Ну что ж, да, это оно, — сказал Фокс. Он протянул листок Аллену и спокойно ждал, пока тот прочтёт.

— Она была богатой женщиной, — сказал наконец Аллен.

— Насколько богатой? — спросил Найджел. — И что она сделала со своим богатством?

— Ничего, о чем стоило бы печатать в газетах.

— Ну хорошо, хорошо.

— Она оставила пятьдесят тысяч. Тридцать из них отходят преподобному Уолтеру Коупленду в знак признания его деятельности в качестве приходского священника и глубокой благодарности за духовное руководство и неизменную мудрость. Вы только послушайте! Он должен использовать эти деньги по своему усмотрению, но она надеется, что он не отдаст все другим людям. Пятнадцать тысяч её дорогой подруге Элеоноре Джернигэм Прентайс; четыре тысячи Эрику Кампанула, сыну Уильяма Кампанула и троюродному брату завещательницы. Судя по последним сведениям, он живёт в Найроби, Кения. Условие: указанные четыре тысячи будут переданы адвокатам мисс Кампанула, господам Вотерворсу, Вотерворсу и Биггсу, и наследник получит свою долю через них. Завещательница добавляет, что надеется, что тот не потратит указанную сумму на алкогольные напитки или женщин, а будет думать о ней и изменит своё поведение. Одна тысяча должна быть поделена между её слугами. Датировано двадцать первым мая 1938 года.

— Там было вложено примечание, датированное двадцать первым мая этого года, — сказал Фокс. — Вот оно, сэр.

Аллен прочёл вслух и удивлённо поднял брови:

"Всем, кого это может касаться. Это моя последняя воля, и нет необходимости кому бы то ни было совать нос в другие бумаги в поисках ещё одного завещания. Я хотела бы сказать, что намерения, выраженные ранее относительно основного наследника, являются моими намерениями и в данный момент. Если бы я могла добавить что-либо к его характеристике, чтобы она стала более выразительной, я бы сделала это. Были разочарования в друзьях, подводивших меня, ноя — одинокая женщина и не вижу причин что-то менять в моем завещании.

— Похоже, она была очень откровенной женщиной, не так ли? — заметил Фокс.

— Да. Некрасивая шпилька в глаза её дорогой подруги Элеоноры Прентайс, — сказал Аллен.

— Теперь скажите, — энергично начал Найджел, — считаете ли вы, что кто-то из этих двоих убил её? Вы всегда говорили, Аллен, что деньги являются главным мотивом.

— В данном случае я этого не говорю, — возразил Аллен. — Это возможно, но я так не думаю. Итак, Фокс, вот такие у нас дела. Мы должны связаться с Вотерворсами и Биггсом до того, как они прочтут об этом в газетах.

— Я уже позвонил им, сэр. Горничная знает адрес старшего Вотерворса.

— Отлично, Фокс. Что-нибудь ещё?

— Есть ещё шофёр Гибсон. Я думаю, вам было бы интересно поговорить с ним.

— Очень хорошо. Пригласите Гибсона. Фокс вышел и вернулся с шофёром мисс Кампанула. На нем были темно-фиолетовые бриджи и блестящие гетры, и казалось, он только что наспех запихнул себя в эту униформу.

— Это Гибсон, сэр, — сказал Фокс. — Я думаю, господин Гибсон, что старший инспектор хотел бы узнать о том маленьком инциденте в пятницу после полудня.

— Доброе утро, — сказал Аллен Гибсону. — О каком инциденте идёт речь?

— Это касается визита убитой в церковь в половине третьего, сэр, — объяснил Фокс. — Похоже, она заходила в ратушу по пути туда.

— Это правда? — спросил Аллен.

— Не то чтобы заходила, сэр, — ответил Гибсон. — Да и рассказывать-то особо нечего, так как она так туда и не попала.

— И все-таки, расскажите все, что было.

— Видите ли, сэр, она регулярно ходила на исповедь. Примерно каждые три недели. Итак, в пятницу она заказала машину, и мы поехали, прибыв на место немного раньше. Она сказала: “Подвези меня к ратуше”, — и я это сделал. Она вышла из машины и пошла к парадному входу. Все утро она была в хорошем настроении. Она с удовольствием ехала в церковь и все такое, но вскоре я увидел, как она барабанит в дверь, и я понял, что она на пороге очередной вспышки. Как я уже объяснил господину Фоксу, сэр, она была подвержена вспышкам гнева.

— Так.

— Я наблюдал за ней. Стучит, стучит, стучит! Затем я услышал, как она кричит: “Кто там? Откройте!” Мне тоже показалось, что я слышал звуки рояля. Она обошла кругом. Я развернул машину. Когда я опять посмотрел на неё, она уже обошла ратушу с той стороны, которая дальше от дороги. Лицо у неё было все красное, и, да поможет нам Бог, я подумал, что у неё начинается истерика. И точно, она крикнула, чтобы я подошёл к ней. “Там кто-то есть и ведёт себя очень подозрительно, — сказала она. — Посмотри в открытое окно”. Я подтянулся, но ничего особенного не увидел. “Где рояль?” — спросила она. Ну, я сказал ей. Рояль стоял на полу около сцены. Я знал, что сейчас она пошлёт меня в дом ректора за ключом, но тут увидел, что мисс Прентайс выходит из церкви. Я привлёк внимание хозяйки к мисс Прентайс, и она помчалась, как ошпаренная кошка, через дорогу и дальше, к церкви. Я медленно двигался на машине, там всего-то метров сорок, и остановился около церкви.

— А как насчёт ящика?

— Простите, сэр?

— Вы не доставали ящик из сарая за ратушей, чтобы мисс Кампанула могла встать и посмотреть в окно?

— Нет, сэр. Нет.

Найджел усмехнулся и начал тихо насвистывать.

— Хорошо, — сказал Аллен. — Это не имеет значения. Что-нибудь ещё?

— Нет, сэр. Мисс Прентайс вышла очень расстроенная, прошла мимо меня и направилась вверх по дороге. Я думаю, она решила идти домой по Топ-Лейн.

— Мисс Прентайс была расстроена?

— Да, сэр. Думаю, господин Коупленд отослал её с исповеди с резким ответом.

— Вы не смотрели на неё, пока она шла?

— Нет, сэр, мне не хотелось. Я понял, что она нехорошо себя чувствует.

— Вы думаете, она плакала?

— Не то чтобы именно так, сэр. Слезы не текли, ничего такого, но выглядела она очень расстроенной. В очень плохом настроении.

— Вы не знаете, не пошла ли она в ратушу?

— Нет, сэр, я не могу сказать. Я посмотрел в боковое зеркало и увидел, что она пересекает дорогу, но вполне вероятно, что она могла туда зайти.

— Гибсон, вы можете вспомнить, как точно выглядел рояль? Опишите мне его так подробно, как сможете.

Гибсон почесал челюсть своей широкой ладонью.

— Рояль стоял на полу, там же, где и вечером, сэр. Перед ним был табурет. Нот не было. Э.., дайте подумать. Он выглядел не совсем так. Нет, точно. Кое-что было не так.

Аллен терпеливо ждал.

— Теперь я понял, — громко провозгласил Гибсон. — Да, черт возьми, я понял.

— Да?

— Эти горшки с цветами были на краю сцены, и крышка рояля была откинута.

— Ах, — произнёс Аллен. — Я ждал, что вы это скажете.

* * *

— Каков же истинный смысл всего этого? — спросил Найджел, когда Гибсон ушёл. — Что за ящик? Это не тот, который был под окном?

— Тот самый, — кивнул Аллен и обратился к Фоксу:

— Через некоторое время после того, как Гибсон подтянулся, держась за подоконник, и посмотрел в окно, кто-то поставил там ящик и встал на него. Осталось глубокое прямоугольное пятно, перекрывающее один из следов Гибсона. Я нашёл ящик в пристройке. Это не был юный Джорджи. Он воспользовался дверью, и в любом случае окно было бы выше уровня его глаз. Там только следы мисс К, и ещё одни большие — без сомнения, Гибсона. Они наступали на дёрн. Тот, кто пользовался ящиком, пришёл позже, может быть, в субботу, и наступал он только на гравий. Мы проверим ящик на отпечатки, но я не думаю, что это что-нибудь даст. Слушая Гибсона, я думал: вот сейчас он скажет, что ящик использовала мисс Кампанула. Теперь ясно, что это не так. Это будет утомительная работа, но нам необходимо выяснить эту деталь. Что вам рассказали горничные?

— Такое впечатление, что покойная была из племени диких татар, — сказал Фокс. — Я достаточно много всего услышал, прежде чем прийти к этому заключению. Мэри, горничная, которую вы только что видели, сэр, похоже, также выполняла обязанности камеристки. Когда мисс Кампанула была в настроении, она откровенничала с ней. Фактически она делилась с горничной всеми новостями.

— Например, Фокс?

— Например, господин Аллен, по мнению Мэри, мисс Кампанула вела себя немного странно в отношении господина Коупленда. Помешана на нем, как считает Мэри. Она говорит, что обычно в то время, когда ректор шёл утром по деревне, её хозяйка тоже выходила и слонялась неподалёку под тем или иным предлогом, пока не встретит его.

— О, Боже! — с неприязнью произнёс Аллен.

— Да, в какой-то мере это достойно жалости, не так ли? Мэри говорит, что она одевалась очень тщательно, шла в Чиппинг и заходила в маленький магазинчик. Она постоянно о чем-то разговаривала с продавщицей, покупая тот или иной пустяк, но все это время не сводила глаз со стеклянной двери. Если показывался ректор, мисс Кампанула как ветром сдувало. Она была очень неуравновешенной леди, и когда дела у неё шли плохо, она наводила ужас на слуг своей злостью, грозила, что сделает что-нибудь отчаянно-буйное и так далее.

— Действительно, вела себя как татары-завоеватели в России, — сказал Аллен, — и конечно, это все очень удручающе. Продолжай.

— Все было не так плохо, пока не приехала мисс Прентайс. До этого всеми делами в приходе заправляла мисс Кампанула. Но мисс Прентайс, похоже, оттеснила её, если можно так выразиться. Мисс Прентайс превзошла её на всех ключевых позициях. Она — президент Молодёжного общества, а мисс К, была всего лишь секретарём. Почти то же самое с обществом наставниц для девушек.

— Как она может быть наставницей девушек! — воскликнул Аллен.

— Похоже, что это именно так, и она опять обошла мисс К., обучая девочек искусству завязывать бантики и незатейливой кулинарии. Сама себя продвигала, так сказать, по служебной лестнице. Начала с самой нижней ступени и добралась до самого верха. Местные девушки от этого не очень-то в восторге, но ей как будто удалось объединить их вокруг себя. И когда леди Эпплбай оставила свой пост, мисс Прентайс заняла её место. Примерно то же самое с Женским институтом и другими местными организациями. Мисс П. оказалась слишком энергичной и умной по сравнению с мисс К. Они были подругами, водой не разольёшь, но Мэри говорит, что иногда мисс К., придя домой с собрания Молодёжного общества или ещё откуда-нибудь, так говорила о мисс Прентайс, что даже Мэри удивлялась.

— О, Господи!

— Она угрожала самоубийством и так далее. Мэри знала все о завещании. Убитая часто говорила об этом — не далее, как в прошлый четверг, когда у них была генеральная репетиция, она сказала, что для мисс Прентайс было бы хорошим уроком, если бы она вообще исключила её из завещания, но она слишком милосердна, чтобы сделать это, однако надеется, что если она умрёт первой, эти деньги будут как кипяток обжигать совесть мисс Прентайс. В пятницу, сказала Мэри, у неё был хороший день. Она ушла на исповедь и вернулась в хорошем расположении духа. После пяти часов было какое-то дело в Пен Куко, и вечером она ходила в кружок книголюбов или что-то в этом роде — в дом ректора. Она была в прекрасном настроении, когда уходила, но вернулась не раньше одиннадцати часов, гораздо позднее обычного. Гибсон говорит, что на обратном пути она все время молчала, и Мэри говорит, что, когда она вошла, вокруг лица у неё был завязан шарф, и воротник пальто поднят и…

— Это была не она, — вмешался Найджел. — Мисс Прентайс переоделась в мисс Кампанула, чтобы взглянуть на завещание.

— Успокойтесь, Басгейт. Продолжайте, Фокс.

— Мэри проводила её в комнату, но та сказала, что ей никто не нужен, и Мэри клянётся, что она плакала. Она услышала, как её хозяйка легла. На следующее утро Мэри первым делом понесла ей чай и говорит, что вид мисс Кампанула её просто шокировал. Как выразилась Мэри, она была похожа на старую нищенку, оставленную на улице под дождём.

— Очень наглядно. Итак?

— Итак, вчерашнее утро она провела в ратуше вместе с остальными, но когда вернулась, написала записку своим адвокатам и приказала Гибсону отправить её. После полудня она оставалась дома.

— Я знал, Фокс, что у вас ещё что-то есть наготове, — сказал Аллен. — Где промокательная бумага? Фокс мягко улыбнулся.

— Оказалось, все нормально, сэр. Вот она. Он взял лист промокательной бумаги с письменного стола и протянул его Аллену. Это был почти чистый лист, только с четырьмя строчками. Аллен приставил его к зеркалу и прочитал:

"Ув Г

Пр шу и го ставителя ретить

Мной можно рее.

С жением

РИС К МП НУЛА”.

— Собиралась изменить своё завещание, — заметил Найджел из-за плеча Аллена.

— Ну вы и гадальщик! — сказал Аллен. — Провидец несчастный! Я не удивлюсь, если вы окажетесь правы. Что-нибудь ещё. Фокс?

— Больше ничего, сэр. Она выглядела как обычно, когда пришла в ратушу на представление. Она ушла отсюда в семь часов. Так как она не должна была появиться на сцене до второго акта, ей не было необходимости приходить так рано.

— И они не знают, кому, кроме её адвокатов, она могла бы написать?

— Совершенно верно, господин Аллен.

— Теперь мы пообедаем, а затем посетим дом ректора. Идёмте.

Когда они вернулись в гостиницу, то обнаружили, что представитель “Чиппинг курьер” оказался чересчур усердным. Толпа молодых людей, одетых во фланелевые брюки и твидовые пальто, приветствовала Найджела с какой-то осторожной и подозрительной сердечностью и окружила Аллена. Он дал им краткий отчёт о рояле и его внутреннем устройстве, ничего не сказал о водяном пистолете, сообщил, что, похоже, убийство не имело мотива и умолял их не следовать за ним по пятам.

— Это затрудняет мои действия и абсолютно бесполезно для вас.

— Кому принадлежит кольт, господин главный инспектор? — спросил развязный молодой человек в огромных очках.

— Это местное оружие, и есть предположение, что его украли, — ответил Аллен. — Если будет ещё какая-либо информация от полиции, джентльмены, вы услышите об этом. У вас достаточно материала для газетных отчётов. А теперь уходите, и побыстрее. Будьте маленькими Пу-Ба112 . Никаких подтверждающих деталей не требуется. Повествование является достаточно убедительным, и насколько я понимаю, художественная достоверность не в вашем вкусе.

— Испытайте нас, — предложил все тот же молодой человек.

— Pas si bete113 , — сказал Аллен. — Я хочу съесть свой обед.

— Когда вы собираетесь жениться, господин Аллен?

— При первой же возможности. Всего хорошего. Он удалился, оставив Найджела на съедение репортёрам.

Аллен и Фокс за десять минут расправились с обедом, покинули гостиницу через чёрный ход и уехали на машине Биггинсов прежде, чем иссяк фонтан красноречия не посвящённого в детали Найджела. Аллен расстался с Фоксом в деревне. Фокс должен был разыскать членов Молодёжного общества, запастись очередной порцией местных слухов и присутствовать на вскрытии. Аллен свернул на Вэйл-Роуд и через пять минут остановился у дома ректора.

* * *

Как и большинство священников, по воскресеньям ректор принимал посетителей. Парадная дверь была широко распахнута. На столе в холле Аллен увидел аккуратную стопку детских книжек с церковными гимнами. Рядом с ними лежал берет ректора. Из комнаты доносился женский голос:

— Очень хорошо, господин Коупленд. На этом можно закончить.

— Я тоже так думаю, — раздался голос ректора.

— Через ночь сомнений и печали, — живо добавила леди.

— Им нравится это?

— О, они любят это, господин Коупленд.

— Очень хорошо, — утомлённым голосом сказал ректор. — Спасибо, мисс Райт.

Крупная деревенская девушка вышла из комнаты в холл. Она собрала книги в соломенную сумку и торопливо вышла, бросив внимательный взгляд на Аллена.

Аллен ещё раз позвонил в дверь, и через несколько мгновений появилась пожилая горничная.

— Могу я увидеть господина Коупленда?

— Я сейчас узнаю, сэр. Как о вас доложить?

— Инспектор Аллен. Я из Скотленд-Ярда.

— О! О да, сэр. Пожалуйста, следуйте за мной. Он прошёл за ней через холл. Она открыла дверь и произнесла:

— Сэр, к вам полиция.

Аллен вошёл.

Похоже, господин Коупленд секунду назад вскочил на ноги. Рядом с ним стояла девушка, в которой Аллен узнал его дочь. Они, действительно, были очень похожи, и по их лицам было видно, что настроение их в данный момент было тоже почти одинаковым: они были поражены и встревожены. Господин Коупленд, в своей длинной сутане, сделал несколько шагов вперёд и пожал Аллену руку.

— Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас в такой день, — сказал Аллен. — Я знаю, что это самый плохой день, какой только можно было выбрать для визита к вам, но, к сожалению, это дело не терпит отлагательств.

— Что вы, что вы, — сказал ректор, — мы просто очень встревожены. Это моя дочь. Боюсь, я не…

— Аллен, сэр.

— О, да, да. Прошу вас, садитесь. Дина, дорогая…

— Прошу вас, не уходите, мисс Коупленд, — сказал Аллен. — Я надеюсь, что вы чем-нибудь сможете нам помочь.

Очевидно, до его прихода они сидели вместе с деревенской девушкой у камина, перед которым полукругом стояли уже довольно потрёпанные стулья. Камин, куда недавно добавили поленьев, уютно потрескивал и овевал теплом ветхие обои цвета зеленого яблока, трухлявые балки на потолке, приятные гравюры на стенах и горшок с жёлтыми хризантемами из теплиц Пен Куко.

Они сели. Сначала Дина опустилась на стул, стоявший в центре, а затем Аллен и ректор устроились по обе стороны от неё.

Возможно, по лицу Аллена можно было понять, что он чувствовал, оглядывая эту комнату. Его рука потянулась к карману пиджака, а затем торопливо опустилась.

— Пожалуйста, курите вашу трубку, — сказала Дина.

— Вы очень наблюдательны, — заметил Аллен. — Теперь я уверен, что вы поможете нам. Я действительно могу курить?

— Пожалуйста.

— Я редко курю, — как будто извиняясь, проговорил Аллен, — но сейчас именно такой случай.

И пока он набивал трубку, его посетила странная мысль. Ему пришло на ум, что он стоит на пороге новой дружбы, что он ещё вернётся в эту старую комнату и опять будет сидеть возле камина. Он подумал о женщине, которую любил, и ему показалось, что она тоже будет здесь в тот, следующий раз, и она будет счастлива. “Странные фантазии”, — подумал он и отогнал их подальше.

Ректор уже говорил:

— ..Ужасное несчастье. Страшно думать, что среди людей, которых ты так хорошо знаешь, есть одно сердце, в котором зародилась столь сильная злоба на своего собрата.

— Да, — согласился Аллен. — Стремление убивать спит внутри многих людей, но когда оно реализуется, это нас шокирует и изумляет. Я часто замечал это. Реакция на убийство почти всегда — это глубочайшее изумление.

— Для меня, — сказала Дина, — самым ужасным является гротескная сторона случившегося. Как будто кто-то жестоко пошутил.

— Значит, вы слышали, как это случилось?

— Я думаю, на двадцать миль кругом нет человека, который бы этого не слышал.

— Ясно, — сказал Аллен. — Роупер постарался. Он наконец раскурил трубку и, глядя поверх своих рук на собеседников, проговорил:

— Пока я не забыл. Никто из вас не ставил ящик под одним из окон ратуши в пятницу вечером или в субботу?

— Нет, — покачала головой Дина.

— Нет, — твёрдо произнёс ректор.

— Ясно. Это не имеет значения. Ректор сказал:

— Возможно, мне не следовало бы спрашивать, но есть ли у вас хоть какое-нибудь подозрение о том, кто…

— Никакого, — сказал Аллен. — В данный момент никакого. До того, как хоть что-то начнёт вырисовываться, нужно прояснить очень многое. Например, что касается ключа от ратуши. Где он был в пятницу?

— На гвозде между пристройкой и основным зданием, — сказала Дина.

— Я думал, что так было только в субботу.

— Нет. Я оставила его там в пятницу специально для членов Молодёжного общества, которые работали в ратуше во время обеда. Они расставляли мебель, подметали и так далее. Когда в два часа они ушли, то оставили ключ на гвозде.

— Но мисс Кампанула пыталась попасть туда примерно в половине третьего и не смогла.

— Я думаю, что мисс Кампанула не знала о ключе. Я договорилась с девушками и, кажется, упомянула об этом на генеральной репетиции на случай, если кто-то ещё захочет туда зайти. Но я абсолютно уверена, что к тому моменту мисс Кампанула уже ушла. А раньше мы никогда там ключ не оставляли.

— Вы заходили в ратушу в пятницу?

— Да, — сказала Дина. — Я ходила туда во время обеда посмотреть, как идёт подготовка зала. Я ушла раньше, чем они закончили, и вернулась сюда.

— А затем вы пошли по Топ-Лейн к Пен Куко?

— Да, — удивлённо произнесла Дина, и в её глазах возникло такое же насторожённое выражение, какое Аллен уже видел у Генри.

— Когда примерно в два часа вы уходили из ратуши, там был Джорджи Биггинс?

— И делал жизнь невыносимой с помощью своего ужасного водяного пистолета. Ты знаешь, папа, это очень непослушный ребёнок. В нем сидит дьявол. Тебе следует попробовать изгнать его.

— А потом вы ничего не слышали про Джорджи? — осторожно поинтересовался Аллен. — От Роупера, например.

— А что я должна была услышать? Аллен рассказал им.

— Я хочу, — добавил он, — чтобы о его вовлеченности в эту историю было известно как можно меньше. Думаю, нет нужды сомневаться в том, что Джорджи со своей “Игрушкой для бездельников” и водяным пистолетом не мог отлить пулю, которую убийца использовал для выстрела. Нельзя возлагать на плечи маленького мальчика такую ответственность, каким бы плохим он ни был. Боюсь, что это все равно рано или поздно станет всем известно, но мы должны сделать все возможное, чтобы по деревне не пошли слухи.

— Конечно, — сказал ректор. — В то же время, он понимал, что совершает нечто нехорошее. Ужасные последствия…

— Они несоизмеримо ужасны, вам не кажется?

— Да, это так. Я согласна с вами, — сказала Дина. Аллен, видя по глазам ректора, что он готов прочитать целую проповедь, поспешил перейти к следующему пункту.

— Вы видите, — продолжал он, — что замена водяного пистолета на кольт должна была произойти после двух часов в пятницу, так как в это время Джорджи ещё размахивал своей игрушкой. Потом он задержался в ратуше и оснастил своим пистолетом рояль. Он подтвердил это. Шофёр мисс Кампанула по её просьбе посмотрел в открытое окно в два тридцать и увидел рояль с поднятой крышкой. Его рассказ наводит нас на мысль, что в это время кто-то прятался в здании. Джорджи с большой неохотой рассказал мне все это, и признаюсь, его воспоминания о мисс Кампанула, ломившейся в дверь и требовавшей впустить её, похожи на ночной кошмар. Хотя я не претендую на то, что хорошо понимаю детскую психологию.

— Закон, — произнесла Дина, — в лице его представителей оказывается на удивление милосердным. Аллен не обратил внимания на её слова.

— Итак, все, что нам известно, позволяет считать время два часа тридцать минут в пятницу точкой отсчёта. Вы, мисс Коупленд, пошли вверх по Топ-Лейн и случайно столкнулись с господином Генри Джернигэмом.

— Что? — воскликнул ректор. — Дина!

— Все нормально, — сказала Дина высоким голосом. — Это было случайно, папа. Я действительно встретила Генри, и мы действительно вели себя так, как ты мог бы предполагать. Но срок нашего отчуждения тогда почти закончился. Это я виновата. Я не смогла устоять.

— Мне кажется, через некоторое время туда пришла мисс Прентайс, — сказал Аллен.

— Она вам об этом рассказала?

— Мне рассказал господин Генри Джернигэм, и мисс Прентайс подтвердила это. Мисс Коупленд, вы не расскажете мне, что произошло во время этого тройного столкновения?

— Раз они вам не рассказали, — ответила Дина, — я тоже ничего не скажу.

Глава 17

ИСПОВЕДЬ СВЯЩЕННИКА

— Вы не расскажете? — мягко спросил Аллен. — Жаль. Тогда нам придётся…

— Что придётся?

— Идти окольным путём. Выспрашивать у слуг, какие отношения были между мисс Прентайс и её молодым родственником. Внимательно прислушиваться к деревенским слухам… Все такое.

— Я думала, — вспыхнула Дина, — что в наше время работа отдела криминальной полиции считается по большей части благородным делом.

— О нет! — ответил Аллен. — Вы очень заблуждаетесь.

Её лицо стало пунцовым.

— Это было недостойное замечание с моей стороны, — сказала Дина.

— Это было непростительно, дорогая, — заметил её отец. — Мне стыдно за тебя, я не знал, что ты можешь быть способна на такое.

— Я не нахожу в этом никакого оскорбления, — весело произнёс Аллен. — Это подмечено очень точно.

Но лицо господина Коупленда было розовым от смущения, а Дина все ещё переживала, что допустила бестактность. Ректор стал обращаться к ней так, словно она ребёнок в церкви. Его голос сделался несколько елейным, а в движениях его головы Аллен распознал манеры проповедника, стоящего на кафедре. Он говорил:

— Дина, ты нарушила торжественное обещание, и к этой своей вине ты добавляешь намеренное уклонение, невоспитанность и неоправданную дерзость. Мне придётся кое-что объяснить господину Аллену. Он повернулся к Аллену:

— Моя дочь и Генри Джернигэм, — произнёс он, — питают друг к другу привязанность, которой ни его отец, ни я не одобряем. Дина сказала, что они поклялись не встречаться наедине в течение трех недель. Пятница была последним днём из этих трех недель. Мисс Прентайс в этом вопросе была на нашей стороне. Если она встретила их в тот момент, когда, как призналась Дина, они полностью забылись и игнорировали своё обещание, я уверен, что она была крайне разочарована и подавлена.

— Ничего подобного! — воскликнула Дина, немного оправившись от смущения. — Она ничуть не была разочарована или подавлена. Она была мертвенно-бледной от злости.

— Дина!

— О, папа, почему ты закрываешь глаза? Ты должен знать, что она собой представляет. Кому и знать, как не тебе!

— Дина, я должен настоять…

— Нет! — закричала Дина. — Нет! Сначала ты говорил, что я что-то делаю тайно от тебя, затем, когда я полностью откровенна и ничего не скрываю, тебе это тоже не нравится. Мне в какой-то мере жаль, что мы с Генри не выдержали всего срока, но мы почти выдержали, и мне и в голову не приходит считать, что в пятницу после полудня произошло нечто ужасное. Я не позволю, чтобы о нас с Генри пошли грязные слухи. Я прошу прощения, что была груба с господином Алленом и я.., что ж, это абсолютно очевидно, что я была не только груба, но и сказала глупость. Я хочу сказать, это очевидно потому, как он это воспринял.., я хочу сказать.., о, черт! Ой, папа, прости меня.

Аллен с трудом сдержал смех.

— Дина! Дина! — повторял ректор.

— Да, что ж, мне действительно жаль. И теперь господин Аллен будет думать невесть что об этой встрече в пятницу. Я могу также сказать вам, господин Аллен, что, по нашему с Генри мнению, мисс Прентайс немного не в своём уме. Это хорошо известное явление у старых дев. Она пыталась подавить своё естество и.., и.., пыталась сделать это с помощью религии. Тут ничего не попишешь, папа, но это так. Но она потерпела неудачу. Она становится все более и более мрачной, и когда видит двух нормальных, здоровых людей, любящих друг друга, то приходит в ярость.

— Это я потерпел неудачу, — сказал ректор, с отчаянием глядя на свою дочь.

— Нет. Ты — нет. Просто ты не понимаешь этих двух женщин. Ты — ангел, но далёкий от современности ангел.

— Мне было бы интересно узнать, — заметил Аллен, — как ангел может долететь до наших дней. Специальные крылья у него, что ли?

Дина улыбнулась.

— Что ж, вы знаете, что я имею в виду, — сказала она. — И я права в отношении этих двух леди. Если бы вы слышали мисс Прентайс! Это было просто-напросто стыдно и противно. Она вся дрожала и как будто задыхалась. И говорила нам самые ужасные вещи. Она грозилась рассказать одновременно тебе, папа, и эсквайру. Она предположила… О, это было невероятно. Что ещё хуже, она брызжет слюной, когда говорит.

— Дина, дорогая!

— Ну, папа, это правда. Я обратила внимание на лиф её дурацкого платья, и это было отвратительно. Она либо брызжет слюной и плюётся, либо проливает чай на платье. Честно! И, в любом случае, она была полна яда — я имею в виду то, что она говорила.

— Кто-нибудь из вас пытался остановить её? — спросил Аллен.

— Да, — сказала Дина.

Она резко побледнела и быстро добавила:

— В конце концов она проковыляла мимо нас и пошла вверх по дороге.

— Что сделали вы?

— Я пошла домой.

— А господин Джернигэм?

— По-моему, он пошёл на Клаудифолд.

— По крутой тропинке? Он не пошёл вместе с вами?

— Нет, — сказала Дина. — Он не пошёл со мной. А что в этом такого?

* * *

— Я не могу понять, — заметил ректор, — какое отношение эта грустная история может иметь к трагедии.

— Я обещаю, — сказал Аллен, — что любая информация, которая не будет иметь отношения к делу, не получит дальнейшего выхода. Нас совершенно не интересуют факты, не связанные напрямую с самим происшествием.

— Что ж, это не имеет отношения к делу, — заявила Дина.

Она вытянула вверх подбородок и сказала громко:

— Если вы думаете, что мисс Прентайс заставила нас почувствовать смущение и неловкость и это является мотивом для убийства, вы ошибаетесь. Мы нисколько не боимся ни самой мисс Прентайс, ни того, что она может сказать или сделать. Ни для меня, ни для Генри это не имеет никакого значения.

Нижняя губа Дины дрожала. Она добавила:

— Мы просто рассматриваем её с точки зрения психоанализа, и нам её немного жаль. Только и всего. Она издала звук, похожий на всхлип. Ректор сказал:

— О, моя дорогая, какая чепуха. Дина отошла к окну.

— Что ж, — мягко произнёс Аллен, — давайте продолжим разговор и все проанализируем несколько по-иному. Что каждый из вас делал в субботу после полудня? Это было вчера.

— Мы оба были здесь, в доме, — ответила Дина. — Папа пошёл спать, а я повторяла свою роль.

— В котором часу вчера вечером вы пришли в ратушу?

— Мы вышли из дома в половине седьмого, — сказал Коупленд, — и пошли по дорожке через наш сад и рощу.

— Там кто-нибудь был?

— Да. Там была Глэдис Райт, так ведь, Дина? Она одна из лучших наших помощниц и отвечала за программки. Глэдис находилась в вестибюле ратуши. Кажется, остальные девушки либо уже были там, либо пришли вскоре после нас.

— Вы можете мне точно рассказать все, что вы делали до момента убийства?

— Конечно, могу, — подхватил ректор. — Я убедился, что один экземпляр пьесы и велосипедный звонок, которым я должен был воспользоваться, лежат на своих местах, затем я сел в кресло на сцене, чтобы не мешать подготовке остальных и следить, чтобы никто из зрителей не заходил за кулисы. Я был там до тех пор, пока Дина не позвала меня поговорить с мисс Прентайс.

— Вы ожидали, что мисс Прентайс не сможет играть?

— Честно говоря, нет. Наоборот, она сказала мне, что палец её почти не болит. Это было вскоре после её прихода.

— Вам было сложно убедить её отказаться от игры на рояле?

— Да, на самом деле сложно. Она была настроена решительнейшим образом, но её палец оказался в очень плохом состоянии. Играть больной рукой невозможно, и я сказал ей, что буду очень недоволен, если она станет упорствовать.

— И, исключая это время, вы ни разу не покидали сцены?

— О! О да, я до этого подходил к телефону, когда мы пытались дозвониться до миссис Росс. Это было в половине восьмого. Телефон в ратуше соединён с нашим, а горничная Мэри глуховата и подолгу не берет трубку.

— Мы все были как ненормальные, — раздался голос Дины. — Эсквайр, Генри, папа и я — мы все стояли вокруг телефона и слушали указания мисс Кампанула. Хотя она не говорила, а рычала. На эсквайре не было брюк, только шерстяные розовые кальсоны. Мисс Прентайс подошла к нам, но когда увидела эсквайра, закудахтала, как курица, и убежала. Больше никто не обратил внимания на вид эсквайра, даже мисс Кампанула. Мы все так волновались из-за опоздания других актёров. Папа уже собирался идти домой, чтобы позвонить оттуда, когда мы наконец дозвонились до Мэри.

— Затем я вернулся на сцену, — добавил ректор.

— Я не могу сказать вам точно, что я делала, — сказала Дина. — Я была везде.

Она внимательно вглядывалась в окно.

— Вот идёт Генри.

— Почему бы вам не встретить его? — предложил Аллен. — Расскажете ему, как я вас тут третирую.

— Нет, вы не третируете, но я пойду, — сказала Дина. Она открыла окно и перелезла через низкий подоконник прямо в сад.

— Прошу прощения, — произнёс Аллен, когда окно захлопнулось.

— Она хорошая дочь, — грустно прошептал ректор.

— Вне всякого сомнения. Господин Коупленд, вы понимаете, в каком странном положении мы находимся? Если предполагаемой жертвой была мисс Прентайс, нам необходимо проследить за каждым её движением, её разговорами.., да если возможно, то даже за её мыслями в течение этих последних дней. Мы находимся в необычном положении, имея, несомненно, живую жертву при совершенном убийстве. Существует даже возможность, что убийца может предпринять вторую попытку.

— Нет! Нет! Это было бы слишком ужасно.

— Я уверен, что, как сказала ваша дочь, вы многое знаете об этих двух женщинах, то есть о фактической и, насколько мы понимаем, о подразумевавшейся жертве. Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь, что могло бы пролить свет на эту тёмную путаницу чувств?

Ректор сжал кулаки и устремил взгляд на огонь.

— Я очень сильно обеспокоен, — сказал он. — Но не вижу, чем мог бы вам помочь.

— Вы хотите сказать, что пользовались их доверием и что при обычных обстоятельствах никогда бы не рассказали того, что знаете?

— Разрешите мне самому объяснить. Как вам, конечно, уже известно, я слышал исповеди многих прихожан. Ни при каких обстоятельствах я не нарушу тайны исповеди. Это само собой разумеется. Более того, если бы даже я это сделал, то это ничего бы не дало. Я говорю вам это, чтобы вы не думали, что я имею ключ к тайне.

— Я признаю вашу точку зрения, — сказал Аллен, — и уважаю её.

— Я очень рад. Я знаю, что многие рассматривают таинство исповеди в англо-католической церкви как любительскую подмену римского ритуала. Это не совсем так. Римская церковь говорит: “Ты должен”; протестанты-нонконформисты говорят: “Ты не должен”; англокатолическая114 церковь говорит: “Ты можешь!"

Но Аллен пришёл сюда не для того, чтобы спорить о различных церковных доктринах. Да и ни при каких обстоятельствах не стал бы этого делать.

Он сказал:

— Я понимаю, что священник, который слушает исповеди, независимо оттого, к какой конфессии он принадлежит, должен рассматривать этот ритуал как нечто неприкосновенное. Я веду речь не об этом. Может быть, вас терзают сомнения, не рассказать ли мне о чем-то, что вы слышали от одного из ваших кающихся грешников вне исповеди?

Ректор в изумлении посмотрел на него, ещё крепче сжал кулаки и сказал:

— Я не думаю, что это в чем-то вам поможет. Просто я обременён воспоминаниями и ужасными сомнениями. Вы говорите, что убийца может опять нанести удар.

Я не думаю, что это возможно, и даже уверен, что этого не произойдёт.

— Почему? — удивился Аллен.

— Потому что я думаю, что убийца уже мёртв, — ответил ректор.

* * *

Аллен развернулся на своём стуле и несколько секунд молча смотрел на господина Коупленда. Затем он спросил:

— Вы думаете, что она сама это сделала?

— Я в этом уверен.

— Вы мне скажете почему?

— Полагаю, что я должен это сделать. Господин Аллен, я, к сожалению, не обладаю твёрдым характером и всю свою жизнь стараюсь избегать трудностей. Я знаю, что это очень нехорошо, и пытаюсь победить в себе эту слабость. Я колебался, когда должен был настаивать, тянул время, когда были необходимы решительные действия. Из-за этих самых настоящих грехов упущения я считаю, что несу моральную ответственность, во всяком случае, частичную, за это ужасное происшествие.

Он замолчал, все ещё продолжая смотреть на огонь.

Аллен ждал.

— В пятницу вечером, — вновь заговорил господин Коупленд, — в нашей гостиной собрался кружок книголюбов. Обычно книголюбы собираются в ратуше, но на этот раз из-за подготовки к спектаклю они пришли сюда. Председательствовала мисс Кампанула. Я заходил к ним на короткое время. Дина читала им вслух сцену из “Двенадцатой ночи”, а затем они продолжили чтение другой книги. Честертон, “Шар и крест”. Мисс Кампанула одолжила у меня мой экземпляр. Когда они закончили, она вошла ко мне в кабинет, чтобы вернуть его. Я был один. Это было приблизительно в четверть одиннадцатого.

— Так.

— Господин Аллен, мне очень трудно и неприятно рассказывать вам об этом инциденте. Действительно, я.., я не знаю, как начать. Возможно, вы не знакомы с делами прихода, но, я думаю, многие духовные лица могут сказать, что есть, к сожалению, такой тип прихожан, который доставляет много беспокойства приходским священникам. Я не знаю, поймёте ли вы меня, если я скажу, что часто это.., леди.., которые не очень молоды и у которых нет других интересов.

Теперь ректор покраснел по-настоящему.

— Думаю, что я вас понимаю, — сказал Аллен.

— Правда? Что ж, к сожалению, несчастная мисс Кампанула была активной.., представительницей такого типа. Бедная душа, она была одинока и обладала кипучим темпераментом, который, я уверен, она изо всех сил старалась усмирить, но я не мог иногда не думать, что на помощь ей надо звать доктора, а не священника. Я даже говорил ей об этом.

— Очень мудрый совет, сэр.

— Но она не прислушалась к нему, — тоскливо произнёс ректор. — Она рассчитывала в этом на меня, сэр, и боюсь, что я подвёл её.

— Так что же было в пятницу вечером? — деликатно напомнил Аллен.

— Да, да, я знаю. Я уже подвожу свой рассказ к этому. Но мне, право, очень трудно. Произошла ужасная сцена. Она.., она вбила себе в голову, что если Дина выйдет замуж или опять уедет… Дина — актриса, вы знаете.., то я буду так же одинок, как и она. Она говорила очень много. Я был слишком поражён и встревожен и терялся в сомнениях, что ей ответить. Я думаю, она не правильно поняла моё молчание. Я не могу точно припомнить весь порядок событий. Это было похоже на плохой сон, который до сих пор никак не закончится. Она очень сильно дрожала и смотрела на меня с таким отчаянием в глазах, что я.., я.., я…

Он зажмурился и добавил очень торопливо:

— Я взял её руку в свою.

— Это был абсолютно естественный жест, так ведь?

— Вы не говорили бы так, если бы видели его результат.

— Правда?

— Правда. В следующий момент она оказалась, откровенно говоря, в моих объятиях. Это было, без всякого сомнения, самое ужасное, что когда-либо случалось со мной. Она рыдала и смеялась одновременно. Я был как в бреду. Я не мог высвободиться. Мы никогда не задёргиваем штор в этой комнате, и я оказался в таком дурацком и даже смешном положении. Я был вынужден.., поддерживать её. И мне к тому же было жаль её. Как мучительно сознавать, что ты совершила ужасную ошибку! Она пребывала в истерическом восторге. Мне стыдно повторять вам все это, и потом, это звучит довольно грубо.

— Понимаю, — сказал Аллен. — Но я уверен, что вам следует мне все рассказать.

— Я бы предпочёл, прежде чем делать это, попросить совета у кого-либо из моих собратьев-духовников, но нет ни одного, кто… Однако это не относится к делу. Вы очень терпеливы.

— Как все это закончилось?

— Очень плохо, — сказал ректор, широко открыв глаза. — Хуже быть не могло. Когда она немного успокоилась.., а на это ушло довольно много времени.., я поспешил высвободиться и первое, что я сделал, — это задёрнул шторы. Видите ли, некоторые члены кружка книголюбов могли ещё не уйти. Многих из них встречают молодые люди. Ещё хуже было то, что мисс Прентайс позвонила утром и сказала, что вечером хочет поговорить со мной. Но в то время, когда мисс Кампанула ещё была у меня, она позвонила и сообщила, что не придёт. Это было примерно в десять пятнадцать. С ней разговаривала Дина и потом сказала мне, что у мисс Прентайс был очень расстроенный голос. Я.., боюсь, что был вынужден проявить к ней строгость… Я хочу сказать.., в качестве священника.., в тот день. Я дал ей некоторые предписания, которые должны были удерживать её дома, и, возможно, её палец разболелся ещё больше. Но в тот момент я ещё ждал её прихода, и если бы она видела, это было бы.., ну, правда… Ректор глубоко вздохнул и быстро добавил:

— Но это к делу не относится. Я задёрнул шторы и в суматошном волнении сказал что-то о том, что мисс Прентайс должна прийти. Оказалось, что я не мог сказать ничего более ужасного, потому что, когда я попытался объяснить этой несчастной душе, что она ошиблась, она связала это с визитом мисс Прентайс.

— О, Боже! — воскликнул Аллен.

— Что вы сказали? Да, да, действительно. Она просто взбесилась и выдала в адрес мисс Прентайс поток такой брани, что я никогда не осмелюсь повторить её. Одним словом, она предположила, что мисс Прентайс оттеснила её на задний план не только в делах прихода, но и в том, что касается моего личного отношения. Я рассердился, справедливо рассердился, как мне тогда показалось. Как её священник я приказал ей замолчать. Я упрекнул её и напомнил о смертном грехе зависти. Я сказал, что она молитвой и постом должна вытравить эту злобу из своего сердца. Она притихла, но, уходя, произнесла одну фразу, которую я теперь никогда не забуду. Она повернулась ко мне в дверях и сказала: “Если бы я убила себя, она страдала бы за это, но если бы, стоя здесь, в этой комнате, я могла бы нанести Элеоноре Прентайс смертельный удар, я бы тоже сделала это!” И прежде чем я успел что-либо ответить, она вышла, хлопнув дверью.

* * *

— Дорогая, — говорил Генри, — я думаю, что лучше рассказать ему.

— Но почему?

— Потому что мне кажется, что если я этого не сделаю, это сделает Элеонора.

— Разве она сможет? Ей будет очень стыдно. Ей придётся рассказывать о том, как она себя вела.

— Нет, об этом она даже не заикнётся. Поступит по-другому. Поведает, что она застала нас в компрометирующей ситуации, что ты покраснела от стыда, а я взбесился и пригрозил свернуть ей шею.

— Но, Генри, это будет умышленная попытка навести на тебя подозрение.

— Я не стал бы отрицать, что она на это способна.

— А я стала бы. Попытайся ты её убить, тебе это великолепно бы удалось, и теперь у неё не имелось бы причин для беспокойства.

— Что ж, в этом что-то есть. Пожалуй, я тоже могу чувствовать себя спокойно.

— Я бы даже сказала, что это самое лучшее.

— Дина, — сказал Генри. — Как ты думаешь, кто?

— Я не могу об этом думать. Кажется невероятным, что кто-то из нас сделал это. Это просто невозможно. Папа считает, что она сама это сделала. Но почему, он не скажет.

— Как? Подстроила ловушку Элеоноре, а в последнюю минуту решила сама в неё попасть?

— Я думаю, у них с папой был какой-то разговор.

— Что ты думаешь об Аллене? — отрывисто спросил Генри.

— Он мне нравится, ей-богу. Я была с ним груба, — сказала Дина, подбросив полено в камин.

— Это правда, дорогая?

— Я намекнула, что считаю его недостаточно благородным.

— Ну, это была ложь, — весело произнёс Генри.

— Да, я знаю. И он вёл себя очень мило. Но как я могла! Папа побледнел как полотно. , — Естественно. Но это было честно, Дина!

— Я знаю.

— Я люблю. Моя любовь будет такой же долгой, как путь от Земли до Большой Медведицы, вокруг Южного Креста и обратно до Земли.

— Генри, давай никогда не будем завидовать и ревновать, — неожиданно произнесла Дина.

— Хорошо. Но почему?

— Я постоянно думаю об этих двух женщинах. Если бы они не были так завистливы, ничего бы не случилось.

— Боже милосердный, Дина, уж не думаешь ли ты, что Элеонора…

— Нет. Но я чувствую, что все пропитано их завистью. Именно зависть заставила их так относиться друг к другу и к этому изворотливому зверьку миссис Росс.

— Почему ты называешь её изворотливым зверьком?

— Потому что я чувствую, что она именно такая, — ответила Дина.

— Я хотел бы, чтобы мой отец укротил свой средневековый пыл при встречах с ней. Все эти его ужимки чертовски глупы.

— Она завоевала папино расположение своим интересом к церкви.

— Ради контраста с кривлянием моего отца. Остаётся только пожелать, чтобы она не начала отвечать ему тем же. За исключением этого, я ничего против неё не имею.

— Потому что ты мужчина.

— О, чепуха, — сказал Генри, хорошо понимая скрытый смысл слов Дины.

— Я не стала бы ей доверять, — продолжала Дина. — Она женщина для мужчин.

— Это какая-то глупая фраза, — сказал Генри.

— Это означает, — проговорила Дина, — что она мила со всеми мужчинами и любую женщину подведёт в мгновение ока.

— Я бы подумал, что это просто означает, что она слишком привлекательна, чтобы быть популярной среди представительниц своего пола.

— Дорогой, это просто избитая фраза, — сказала Дина.

— Я так не думаю.

— Существует много привлекательных женщин, которые при этом необычайно популярны среди представительниц своего пола.

Генри улыбнулся.

— Ты считаешь её привлекательной? — небрежно спросила Дина.

— Да, очень. Осмелюсь сказать, что она маленькая сучка, но очень мила. Прежде всего одевается она со вкусом.

— Да, это так, — мрачно сказала Дина. — Должно быть, её тряпки стоят целое состояние. Генри поцеловал её.

— Какая же я свинья, — пробормотал он. — Как я, должно быть, тебе наскучил. Моя дорогая, я не достоин твоей любви, но я очень-очень люблю тебя.

— Мы никогда не должны ревновать, — прошептала Дина.

— Дина! — позвал ректор из холла снизу.

— Да, папа?

— Вы где?

— В классной комнате.

— Могу я подняться, как вы считаете? — спросил другой мужской голос.

— Это Аллен, — сказал Генри.

— Поднимайтесь сюда, господин Аллен, — позвала Дина.

Глава 18

ЗАГАДОЧНАЯ ЛЕДИ

— Садитесь, господин Аллен, — пригласила Дина. — Хотя, боюсь, стулья в этой комнате не слишком устойчивы. Вы ведь знаете Генри?

— Да, немного, — сказал Аллен. — Я сяду вот сюда, если можно.

Он сел на низенькую скамеечку для ног прямо у огня.

— Я рассказала Генри, какой грубой я была, — сообщила Дина.

— Я был в ужасе, — отозвался Генри. — Она ещё очень юная неразумная девочка.

— А вы не могли бы расположиться тут поудобнее и рассказать нам кое-что об этом преступлении? — предложила Дина.

— Боюсь, что нет. Это было бы восхитительно — расположиться тут поудобнее, но, видите ли, нам в Скотленд-Ярде не разрешается заводить дружеские отношения при исполнении служебных обязанностей. Это кажется нелепым, но мне надо до вечера успеть переделать огромную кучу дел.

— Вы просто собираете улики, — спросил Генри, — и надеетесь, что сможете понять их смысл?

— Более или менее. Мы собираем всевозможный мусор, затем раскладываем его и пытаемся увидеть рисунок.

— Полагаю, у вас пока нет рисунка?

— Он должен быть. Главное — суметь отбросить все ненужное.

— И до сих пор никаких признаков? — спросила Дина.

— Есть признаки, но не так много.

— Вы подозреваете кого-либо из нас?

— Не слишком.

— Ну, мы этого не делали, — сказала Дина.

— Вот и хорошо.

— Убийства, — сказал Генри, — должны отличаться от любых других преступлений. Особенно те, что происходят в сельской местности. Здесь вы имеете дело не с обычными преступными классами.

— Достаточно верно сказано, — заметил Аллен. — Я имею дело с людьми, которые, подобно вам, очень откровенны до определённого момента, гораздо более откровенны, чем завзятые преступники. Те лгут полиции просто по привычке. Но люди, подобные вам, вероятно, многое привнесут в savoir faire115 утаивания главного. Например, я очень хорошо знаю, что есть нечто большее в этой встрече вас двоих с мисс Прентайс в пятницу. Но говорить с вами бесполезно, как если бы я стал убеждать грабителя: “Давай показания. Я не за тобой охочусь. Скажи мне то, что я хочу знать об остальных бандах, и может быть я забуду все об этом грабеже”. К сожалению, у меня ничего нет против вас.

— Это именно то, что я имею в виду, — сказал Генри. — Однако вы можете наброситься на мою кузину Элеонору.

— Да. Именно это мне придётся сделать, — согласился Аллен.

— Надеюсь, вы верите не всему, что она вам рассказывает, — сказала Дина, — а то запутаетесь. В том, что касается нас, она такая же кислая, как айва.

— И вообще, она практически невменяема, — добавил Генри. — Вопрос был в том, кто более рехнулся:

Элеонора или мисс Кампанула.

— Прискорбно, — туманно выразился Аллен. — Господин Джернигэм, вы ставили ящик снаружи под одним из окон ратуши после половины третьего в пятницу?

— Нет.

— Что же все-таки это за ящик? — спросила Дина.

— Неважно. Теперь о рояле. Когда появились эти горшки с геранями?

— Во всяком случае, в субботу утром они уже там были, — сказала Дина. — Я собиралась попросить кого-нибудь убрать их. Мне кажется, они закрывали сцену от зрителей. Думаю, что девушки поставили их туда в пятницу после моего ухода.

— В этом случае Джорджи пришлось убрать их, чтобы вставить свой пистолет.

— А убийца, — подчеркнул Генри, — должен был убрать их опять.

— Да.

— Интересно когда? — сказал Генри.

— Мне тоже интересно. Мисс Коупленд, вы видели мисс Кампанула в пятницу вечером?

— В пятницу вечером? О, я видела её на собрании кружка книголюбов в гостиной.

— Не после этого?

— Нет. Как только я ушла из гостиной, я поднялась сюда. Она пошла в кабинет к папе. Я слышала её сварливый, как обычно, голос. Бедняжка.

— Кабинет как раз под этой комнатой, не так ли?

— Да. Я хотела поговорить с папой, но ждала, пока все уйдут.

Аллен подождал секунду, прежде чем спросить:

— Все?

— Был кто-то ещё в кабинете вместе с мисс К. Я все время называю её мисс К. Мы все так делаем.

— Откуда вы знаете, что там был кто-то ещё?

— Ну, потому что кто-то ушёл после мисс К., — нетерпеливо сказала Дина. — Это была не мисс Прентайс, потому что она позвонила из Пен Куко примерно в это время. Мэри позвала меня к телефону, поэтому я предполагаю, что это могла быть Глэдис Райт. Она является руководителем кружка книголюбов. Глэдис живёт у дороги. Должно быть, она ушла через окно в кабинете, потому что я слышала, как скрипнула калитка, выходящая на дорогу. Вот как я поняла, что она здесь была.

Аллен подошёл к окну. Он посмотрел на посыпанную гравием дорожку, на лужайку и на едва заметную тропинку, которая вела к шатающейся калитке и, очевидно, продолжалась за ней, проходя через небольшую рощицу к дороге.

— Я полагаю, вы всегда ходите в ратушу этим путём? — спросил Аллен.

— О да, это гораздо быстрее, чем обходить дом и выходить из парадной двери.

— Да, — отозвался Аллен, — пожалуй. Он задумчиво посмотрел на Дину:

— Вы слышали голос этого человека?

— Ну вот! — воскликнула Дина. — Как это понимать? Нет, я не слышала. Спросите у папы. Он скажет вам, кто это был.

— Как глупо с моей стороны, — заметил Аллен. — Конечно, он скажет.

* * *

Он не стал ничего спрашивать у ректора, но прежде чем уйти, он, обойдя посыпанную гравием дорожку, прошёл через лужайку к калитке. Она действительно скрипнула очень громко. Это была одна из старомодных калиток с прибитой дощечкой внизу, в виде порога. Очевидно, этой тропинкой пользовались очень часто. Было бесполезно пытаться что-либо найти на её жёсткой, скользкой поверхности. После вечера пятницы прошло слишком много дождей. “Чересчур много дождей”, — вздохнул Аллен. Но все-таки около калитки он обнаружил два размытых водой углубления. Подковообразные ямки диаметром примерно два дюйма, которые наполнились водой. “Каблуки, — подумал Аллен, — но нет никакой надежды определить чьи. Женские. Стояла здесь и смотрела на дом”. Он видел, как ректор наклонился к камину в своём кабинете. “Так, — подумал Аллен и углубился в маленькую рощу. — Абсолютно ничего относящегося к делу. Ничего”.

Он увидел, что ратуша была совсем недалеко, там, где эта тропинка выходила на дорогу. Он вернулся и обошёл дом ректора, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что Дина и Генри наблюдают за ним из окна классной комнаты. Когда он садился в машину, Генри открыл окно и выглянул наружу.

— Эй! — крикнул он.

— Молчи, — раздался позади него голос Дины. — Не надо, Генри.

— Что такое? — спросил Аллен, глядя в боковое окно.

— Ничего, — сказала Дина. — Он сходит с ума, только и всего. До свидания.

Голова Генри исчезла, и окно захлопнулось.

“Интересно, — подумал Аллен, — не пришла ли господину Генри такая же мысль, как и мне?"

Он уехал.

В гостинице он нашёл Найджела, а Фокса ещё не было.

— Куда вы собираетесь? — спросил Найджел, когда Аллен вернулся в машину.

— Навестить одну леди.

— Разрешите мне тоже.

— Какого черта?

— Я не буду заходить вместе с вами, если вы против.

— Естественно. Хорошо. Это внесёт некоторое разнообразие.

— О, Боже, вы меня интригуете, — сказал Найджел и сел в машину. — Теперь скажите, что это за леди? Говорите же, любезный.

— Миссис Росс.

— Таинственная незнакомка.

— Почему вы её так называете?

— Это роль, которая была у неё в пьесе. У меня имеется программка.

— Так оно и есть, — сказал Аллен.

Он повернул на Вэйл-Роуд и через некоторое время начал говорить. Он перечислил все события, начиная с полудня пятницы. Как смог, он описал все действия покойной и остальных членов труппы. Он рассказал, кто, куда и когда ходил, и дал Найджелу расписание, которое набросал в своём блокноте.

— Я это ненавижу, — проворчал Найджел. — Это разрушает мой интерес к делу и напоминает мне Брэдшо116 , в котором ничего невозможно понять.

— Тем хуже для вас, — сухо сказал Аллен. — Посмотрите на список внизу.

Найджел прочитал:

“Рояль. Дырки от булавок. Автоматический пистолет. Ветка. Лук. Палочки для еды. Ключ. Письмо. Скрипящая калитка. Окно. Телефон”.

— Спасибо, — сказал Найджел. — Теперь все встало на свои места. Это ясно как Божий день. Особенно очевидно то, что касается лука. А булавки.., странно, что я сразу не понял всего тонкого внутреннего смысла существования этих булавок.

Он вернул лист Аллену.

— Продолжайте, — язвительно проговорил Найджел. — Давайте, говорите: “У вас есть факты, Басгейт. Вы знаете мои методы, Басгейт. Как насчёт маленьких серых клеточек, Басгейт?” Швырните какую-нибудь цитату. Добавьте: “О, мой дорогой приятель” — и исчезните в тумане сложного вымысла.

— Вот и Клаудифолд, — сказал Аллен. — Правда, холодно? Прошлой ночью термометр в кафе показывал двенадцать градусов мороза.

— О, господин Меркурий, как вы меня поразили!

— Вон там, должно быть, коттедж миссис Росс.

— Могу я войти в качестве вашего стенографа?

— Очень хорошо. Я смогу послать вас с поручением в деревню. — Дак-Коттедж стоял на повороте дороги неподалёку от того места, где она подходила к деревне Клаудифолд. Это был типичный дорсетский коттедж, с обычным фасадом, с правильными пропорциями, холодно-серый.

Миссис Росс принарядила его. Подъёмные окна с подоконниками и парадная дверь были выкрашены в ярко-красный цвет, и такие же ярко-красные кадки с деревьями стояли по обе стороны входной двери.

Аллен два раза стукнул по блестящему латунному молоточку на двери.

Дверь открыла горничная, вся в вишнёво-красном и в кисее. Миссис Росс была дома. Горничная унесла с собой визитку Аллена, через некоторое время вернулась и пригласила их войти.

Аллену пришлось наклонить голову перед низкой дверью. Впрочем, потолки в комнатах тоже были не намного выше. Они прошли через крошечную переднюю, спустились по нескольким неровным ступенькам и оказались в гостиной миссис Росс. Хозяйки там ещё не было. Это была очаровательная гостиная, окна которой выходили в маленький ухоженный сад. Старинные гравюры на стенах, немного добротной мебели, тёмный ковёр, несколько очень удобных стульев, и на всем отпечаток женственности. В общем, это была изящная маленькая комнатка. Аллен взглянул на книжный шкаф, заполненный современными романами. Он отметил несколько книг, которые говорили о тонком литературном вкусе их хозяйки, а также три популярных собрания известных криминальных романов. Они все, были в потрясающих обложках и проиллюстрированы фотографиями. За этими обложками скрывались истории множества знаменитых преступников. Аллен усмехнулся про себя и взял с полки одну из книг. Он начал перелистывать её наугад и неожиданно наткнулся на лекцию о дактилоскопии. Между страницами лежал пепел от сигареты. Тут послышался женский голос. Аллен положил книгу на место. Дверь открылась, и вошла миссис Росс.

Это была та самая леди, которую Аллен заметил в церкви. Это его не слишком удивило, но заставило насторожиться. Она очень любезно поприветствовала его, пожала руку и неопределённо улыбнулась.

— Это господин Басгейт, — представил своего спутника Аллен.

Он заметил, как рука Найджела потянулась к галстуку. Она с самым любезным видом усадила их у камина, и Аллен обратил внимание, как она бросила взгляд на часы с купидонами на полке над камином.

— Я считаю, что все это просто скверно, — сказала она. — Несчастная женщина! Кто только посмел!

— Это неприятная история, — произнёс Аллен. Она предложила им сигареты. Аллен отказался, и Найджел, довольно неохотно, последовал его примеру. Миссис Росс взяла одну и наклонилась к Аллену прикурить.

“Chanel, Numero Cinq”117 , — подумал Аллен.

— Я никогда не была подследственной, — сказала миссис Росс. — Это звучит довольно странно, не так ли?

Она засмеялась. Найджел издал игривый смешок, поймал взгляд Аллена и замолчал.

Аллен сказал:

— Надеюсь, что не буду вас долго отвлекать от дел. Нам нужно попытаться выяснить, где был каждый, начиная с полудня пятницы до момента трагедии.

— О, Боже! — сказала миссис Росс. — Я никогда не смогу этого вспомнить. А если и смогу, то уверена, что это будет звучать как самообвинение.

— Надеюсь, что нет, — степенно произнёс Аллен. — Я уже кое-что знаю. В пятницу вы ходили на короткую репетицию в пять часов в Пен Куко, не так ли?

— Да. За исключением этого, я весь день провела дома.

— Весь вечер в пятницу?

— Все так же дома. Здесь, в Клаудифолде, не очень-то весело, господин Аллен. Мне кажется, что с тех пор, как я приехала сюда, я всего лишь дважды обедала вне дома. Провинция просто засасывает меня, как видите.

— В субботу вечером, я полагаю, вы были вместе с остальными в ратуше?

— Да. Я перевезла туда свои вещи для оформления сцены. Мы тащили их на прицепе за “моррисом” доктора Темплетта.

— Вы поехали прямо в ратушу?

— Нет. Мы заехали в Пен Куко. Я абсолютно забыла об этом. Я не выходила из машины.

— Доктор Темплетт вошёл в кабинет?

— Он вошёл в дом, — беспечно сказала она. — Я не знаю, в какую комнату.

— Назад он вернулся через французское окно?

— Я не помню.

Она замолчала, а затем добавила:

— Эсквайр, господин Джернигэм, подошёл поговорить со мной. Я заметила доктора Темплетта, только когда он уже был у окна машины.

— Ах да. Вы вернулись сюда на обед?

— Да.

— А после обеда?

— В субботу после обида… Это ведь было всего лишь вчера, не так ли? О, Боже, кажется, прошла целая жизнь! О, я отнесла ужин в ратушу.

— В котором часу?

— Я думаю, что пришла туда примерно в половине четвёртого.

— Ратуша была пуста?

— Да. Вообще-то, нет. Там был доктор Темплетт. Он пришёл сразу же после меня. Он принёс туда свою одежду.

— Сколько времени вы там оставались, миссис Росс?

— Я не знаю. Недолго. Возможно, полчаса.

— А доктор Темплетт?

— Он ушёл раньше меня. Я выкладывала сэндвичи.

— И резали лук?

— Лук!? Боже, зачем мне было это делать? Нет, спасибо. Меня тошнит от одного его вида, и потом, я берегу свои руки.

У неё были холёные маленькие ручки. Она протянула их к огню.

— Прошу прощения, — сказал Аллен, — в комнате отдыха мы нашли лук.

— Я не знаю, как он там оказался. Комната отдыха в пятницу была вся вычищена.

— Это не имеет значения. В субботу после полудня вы смотрели на рояль?

— Нет, я не думаю. Занавес был опущен, поэтому я полагаю, что если бы что-нибудь было не в порядке, я бы не заметила. Я не выходила в переднюю часть ратуши. Один ключ открывает обе двери.

— И заходил туда только доктор Темплетт?

— Да.

— Мог ли кто-нибудь войти незамеченным в переднюю часть ратуши, пока вы были в комнате отдыха?

— Я полагаю, что мог бы. Нет. Нет, конечно, не мог. Ключ был у нас, а передняя дверь была заперта.

— Доктор Темплетт не проходил в зрительный зал?

— Только чтобы закрыть окно.

— Какое окно было открыто?

— Это довольно странно… — задумчиво проговорила она. — Я уверена, что закрывала его утром.

* * *

— Это окно выходит на дорогу, и оно ближайшее к парадному входу, — продолжала миссис Росс после паузы. — Я помню, что как раз когда мы уходили, я захлопнула его на случай, если будет дождь, чтобы вода не заливала, зал. Это было в полдень.

— Вы последняя уходили в полдень?

— Нет. Мы ушли все вместе, но я думаю, что мы с доктором Темплеттом вышли первыми. Коупленды всегда выходят через заднюю дверь.

— Итак, кто-то, наверное, снова открывал окно?

— Возможно.

— Вы были на сцене, когда доктор Темплетт закрывал его?

— Да.

— Что вы там делали?

— Мы.., я приводила сцену в порядок и прикрепляла одно из украшений, которое я принесла.

— Доктор Темплетт вам помогал?

— Он.., ну, он наблюдал.

— И все это время окно было открыто?

— Да, полагаю. Да, конечно, было открыто.

— Вы сказали ему, что, по вашему мнению, вы закрывали его?

— Да.

— Вы не думаете, что кто-нибудь мог открыть его снаружи?

— Нет, — убеждённо сказала она. — Занавес был поднят, и мы бы это увидели.

— Кажется, вы говорили, что занавес был опущен.

— О, как глупо с моей стороны. Он был поднят, когда мы пришли, но мы опустили его. Он должен был быть опущен. Я хотела испробовать лампу, которую принесла.

— Вы опустили занавес до или после того, как обратили внимание на окно?

— Я не помню. О да. Пожалуй, это было после того. Она наклонилась вперёд и посмотрела на Найджела, который вёл запись беседы.

— Я просто потрясена, вы столько всего написали, — сказала она ему. — Я должна прочитать это и подписать?

— Не сейчас, — сказал Найджел.

— Дайте мне посмотреть, — настаивала она. Он протянул ей свои записи.

— Они выглядят точно как записки журналиста, — сказала миссис Росс.

— Это мы специально придумали, — дерзко сказал Найджел, однако довольно густо покраснел. Она засмеялась и вернула ему бумаги.

— Мне кажется, господин Аллен думает, что мы слишком много болтаем не по делу, — сказала она. — Правда, инспектор?

— Нет, — возразил Аллен. — Я воспринимаю Басгейта как старательного и серьёзного молодого офицера.

Найджел постарался принять вид старательного и серьёзного офицера.

— Вы не забыли о той телеграмме, Басгейт? — обратился к нему Аллен. — Я думаю, что вам лучше пойти в Клаудифолд и послать её. Вы можете зайти за мной на обратном пути. Миссис Росс извинит вас.

— Очень хорошо, сэр, — сказал Найджел и вышел.

— Какой очаровательный молодой человек, — ласково произнесла миссис Росс. — И что, все офицеры у вас такие же выпускники Итона и Оксфорда, как этот?

— Не все, — ответил Аллен.

Как же она умела широко распахивать глаза! Как будто она знала нечто важное, признавалась в этом и таким образом подавала сигнал. Аллен прочёл в её глазах что-то похожее на распутство хорошего тона.

“Этим трюком она заявляет о себе, — подумал он. — Эта женщина — хищница, и у неё прекрасный аппетит”.

Он очень хорошо понял, несмотря на все её неопределённые жесты, что она подавала ему незаметные, но не раз проверенные на практике сигналы, и теперь спрашивал себя, следует ли дать ей понять, что он распознал эти сигналы.

Он наклонился вперёд и намеренно посмотрел ей в глаза.

— Есть ещё два вопроса, — сказал он.

— Ещё два? Итак?

— Знаете ли вы, чей револьвер выстрелил мисс Кампанула между глаз?

Она сидела совершенно неподвижно. Уголки её тонких губ немного поникли. Короткие подкрашенные чёрным ресницы опустились на светлые глаза.

— Это был револьвер Джоуслина Джернигэма, не так ли? — сказала она.

— Да. Тот самый кольт, что показывал вам господин Генри Джернигэм в пятницу вечером.

— Это ужасно. — Она посмотрела на него. — Означает ли это, что вы подозреваете одного из нас?

— Само по себе это не факт. Но именно его кольт выстрелил в неё.

— Джернигэм никогда бы этого не сделал, — пренебрежительно сказала она.

— Вы не ставили ящик снаружи под одним из окон ратуши после половины третьего в пятницу? — спросил Аллен.

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Это неважно.

Аллен вынул из нагрудного кармана пальто свою записную книжку.

— Боже! — произнесла Селия Росс. — Что ещё? Его длинные пальцы извлекли из записной книжки сложенную бумажку. Пожалуй, этот её трюк с глазами происходил бессознательно. Она искоса посмотрела на бумагу и строчки заглавных букв, старательно выполненные инспектором Фоксом. Затем взяла её из рук Аллена, в удивлении вскинула брови и протянула обратно.

— Вы можете сказать мне что-нибудь об этом? — спросил Аллен.

— Нет.

— Я думаю, мне следует вам сообщить, что мы рассматриваем это как важную улику.

— Я никогда не видела этого раньше. Где вы это нашли?

— Это появилось совершенно неожиданно, — сказал Аллен.

Кто-то вошёл в смежную комнату, и было слышно, как этот кто-то споткнулся о неровные ступеньки. Дверь распахнулась. Аллен подумал: “Проклятый Басгейт!” — и с гневом посмотрел на вошедшего.

Перед ними стоял доктор Темплетт.

Глава 19

ЗАЯВЛЕНИЕ ДОКТОРА ТЕМПЛЕТТА

— Селия, — произнёс доктор Темплетт и резко замолчал.

Аллен держал в руке лист бумаги.

— Привет, главный инспектор, — сказал Темплетт, переводя дыхание. — Я подумал, что смогу найти вас здесь. Я только что закончил вскрытие.

— Да? — сказал Аллен. — Что-нибудь неожиданное?

— Ничего.

Аллен протянул ему листок бумаги.

— Это не ваше письмо?

Темплетт стоял совершенно неподвижно. Затем он отрицательно покачал головой, но казалось, что этим жестом он скорее отрицал свою вовлеченность, чем само утверждение.

— А не его ли вы искали сегодня утром в нагрудном кармане пиджака?

— Это твоё, Билли? — произнесла миссис Росс. — Кто пишет тебе такие странные письма?

Казалось, что кожа у него на лице стянулась. От ноздрей до уголков губ чётко обозначились две маленькие полоски морщинок. Темплетт повернулся к камину и наклонился, как будто хотел согреть руки. Было видно, как они дрожат, и доктор стал заталкивать их в карманы. Его лицо было совершенно бледным, но от отблесков огня казалось ярко-красным.

Аллен ждал.

Миссис Росс закурила.

— Я хотел бы поговорить с господином Алленом наедине, — сказал наконец доктор Темплетт.

— Вы можете вернуться вместе со мной в Чиппинг, — предложил Аллен.

— Что? Да. Да, я так и сделаю.

Аллен повернулся к миссис Росс и поклонился.

— Всего хорошего, миссис Росс.

— Что, уже уходите? До свидания. Билли, что-нибудь случилось?

Аллен заметил, что доктор посмотрел на неё с некоторым изумлением. Затем покачал головой и вышел. Аллен последовал за ним.

Найджел сидел в машине Биггинсов. Аллен быстро подал ему знак и пошёл с Темплеттом к его “моррису”.

— Я поеду с вами, если можно, — сказал он Темплетту.

Доктор кивнул. Они сели в машину. Темплетт развернулся и резко взял с места. За две минуты они пересекли вершину холма. Уже наступили сумерки, и в домах на Вэйл-Роуд зажгли свет. Холодная дымка висела над холмами.

— Черт побери, — проговорил Темплетт. — Не надо на меня так смотреть! Я не собираюсь глотать цианид.

— Уверен в этом.

Когда они тормозили за углом Пен Куко, Темплетт сказал:

— Я этого не делал.

— Хорошо.

На повороте у церкви машина пропрыгала двадцать ярдов по грязной дороге и проехала на двух колёсах. Аллен сохранял спокойствие и мысленно нажимал на тормоза. Они опять тронулись, и хотя на этот раз доктор Темплетт проявил больше благоразумия, они въехали в Чиппинг на скорости сорок миль в час.

— Вы не остановитесь на минутку у гостиницы? — спросил Аллен.

Темплетт не снизил скорость до тех пор, пока до гостиницы не осталось всего двести метров. Они пулей пересекли дорогу и остановились. Тормоза взвизгнули. Коридорный выбежал на улицу.

— Господин Фокс здесь? Попроси его выйти, хорошо? — весело крикнул Аллен мальчику. — А когда приедет господин Басгейт, пошли его в полицейский участок в Грейт-Чиппинг. Попроси его привезти с собой мой чемодан.

Фокс вышел с непокрытой головой.

— Садитесь сзади. Фокс, — сказал Аллен. — Мы едем в Грейт-Чиппинг. Доктор Темплетт отвезёт нас.

— Добрый вечер, доктор, — кивнул Фокс и сел в машину.

Доктор Темплетт опять схватился за руль, и машина сорвалась с места до того, как Фокс закрыл дверь. Рука Аллена свесилась за спинку сиденья. Он красноречиво помахал своими длинными пальцами.

Через десять минут они уже ехали по предместьям Грейт-Чиппинга. Казалось, что доктор Темплетт наконец-то пришёл в себя. Он проехал на довольно приемлемой скорости по узким провинциальным улочкам и остановился около полицейского участка.

Блэндиш был на месте. Констебль провёл их к нему и остался стоять в комнате.

— Добрый вечер, джентльмены, — сказал суперинтендант, который, казалось, был бодр и весел. — Я надеюсь, у вас есть для меня хорошие новости? Рад сообщить, господин Аллен, что мы неплохо продвигаемся с нашим небольшим дельцем. Я буду удивлён, если мы завтра не дадим городу новой информации. Скоро птица попадёт в капкан. В общем, результаты очень удовлетворительные. Так, теперь садитесь, все садитесь. Смит! Стул к двери.

Он гостеприимно засуетился, бросил взгляд на выражение лица Темплетта и резко замолчал.

— Я сделаю заявление, — сказал Темплетт.

— Я думаю, пожалуй, мне следует предупредить вас… — начал Аллен.

— Я все это знаю. Я буду делать заявление. Фокс придвинулся к столу. Суперинтендант Блэндиш, очень изумлённый, раскрыл свой блокнот.

* * *

— В пятницу после полудня, — сказал доктор Темплетт, — когда я вернулся с охоты, мне в руки попало анонимное письмо. Я думаю, что это письмо сейчас в полиции. Инспектор Аллен показал мне его. Я слишком мало значения придавал ему. Не зная, кто написал его, я положил его в свой бумажник, чтобы потом уничтожить. В пять часов в пятницу я пошёл на репетицию в Пен Куко, а когда вернулся домой, меня тут же вызвали к тяжелобольному. Вернувшись домой поздно вечером, я абсолютно забыл про письмо. Вчера, в субботу, в том же самом пиджаке я ушёл из дома примерно в восемь тридцать. Я взял кое-что из мебели в Дак-Коттедже, заехал в Пен Куко и отправился в ратушу, где оставил мебель. Записка была со мной. Остаток субботы я навещал своих больных и был занят как никогда. Пообедал в больнице. Днём зашёл в ратушу и пробыл там всего лишь полчаса. Я не подходил к роялю и не вспомнил про письмо. Я все время был в ратуше не один. Я пришёл туда на вечернее представление в половине восьмого или, может, быть, позже. Я сразу прошёл в мою уборную, переоделся и повесил пиджак на крючок на стене. Вошёл Генри Джернигэм и стал мне помогать. После трагедии я ушёл домой, не переодевшись. И ни разу не вспомнил про письмо. А сегодня мне показал его инспектор Аллен. Это все.

Фокс поднял глаза от блокнота.

Блэндиш сказал:

— Смит, сделайте полную копию записей инспектора Фокса.

Смит вышел с бумагами в руке. Аллен произнёс:

— Прежде чем идти дальше, доктор Темплетт, я должен вам сказать, что письмо, которое я вам показал, было копией оригинала и сделано на идентичной бумаге. Оригинал сейчас находится в моей сумке. Фокс, посмотрите, не приехал ли Басгейт?

Фокс вышел и через минуту вернулся с портфелем Аллена.

— Сказали ли вы нам, — спросил Аллен доктора Темплетта, — всю правду в сделанном вами только что заявлении?

— Я сказал вам все, что относится к делу.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы хотели бы подождать вашего адвоката?

— Мне не нужен адвокат. Я невиновен.

— Ваши ответы будут записаны и…

— ..и могут быть использованы в качестве улики. Я это знаю.

— И могут быть использованы в качестве улики, — повторил Аллен.

— Итак? — спросил Темплетт.

— Вы показывали это письмо ещё кому-нибудь?

— Нет.

— Вы получили его по почте?

— Да.

Аллен кивнул Фоксу, который открыл портфель и вынул оригинал письма, положенный между двумя стёклышками.

— Вот оно, — сказал Аллен. — Видите ли, мы проявили отпечатки. Их три вида: ваши, покойной и ещё одни. Я должен вам сказать, что неизвестные отпечатки будут сравнены с теми, что мы найдём на копии письма, которую миссис Росс держала в руках. Вы можете увидеть, если посмотрите на оригинал, что отпечатки одного человека накладываются на отпечатки двоих других. Вон те ваши собственные. Отпечатки покойной самые нижние.

Темплетт не проронил ни слова.

— Доктор Темплетт, я собираюсь сказать вам, как, по моему мнению, все произошло. Я считаю, что это письмо было послано в первую очередь миссис Росс. Его содержание наводит на мысль, что скорее оно было послано женщине, чем мужчине. Я полагаю, что миссис Росс показала его вам в субботу, то есть вчера утром, и что вы положили его в ваш бумажник. Если это так, вы знаете не хуже меня, что было бы неблагоразумно отрицать это. Вы сказали нам, что письмо пришло по почте. Не кажется ли вам теперь, что было бы лучше кое-что изменить в вашем заявлении?

— Это не имеет значения.

— Это имеет большое значение для того, чтобы представить полиции факты, а не вымысел. Если мы выясним то, что ожидаем выяснить, проявив отпечатки пальцев, вы не поможете делу, добавив ваше ложное заявление к тому, что уже было сказано в Дак-Коттедже.

Аллен замолчал и взглянул на упрямое лицо доктора.

— Вы испытали сильнейший шок, — продолжал Аллен таким тихим голосом, что Блэндишу пришлось приложить ладонь к уху, чтобы хоть что-то расслышать. — Бесполезно пытаться защищать людей, которые готовы принести любые жертвы верности, чтобы защитить самих себя.

Темплетт рассмеялся.

— Похоже, что так, — сказал он. — Ну ладно. Так это и было. Бесполезно отрицать.

— Миссис Росс дала вам письмо в субботу?

— Кажется, да.

— Вы догадывались, кто его автор?

— Я догадывался.

— Вы обратили внимание на запах эвкалипта?

— Да. Но я невиновен. О, Боже, я вам говорю, у меня не было возможности все это проделать. Я могу вам отчитаться за каждую минуту.

— Когда вы были в ратуше с миссис Росс, вы не оставляли её, чтобы спуститься в зрительный зал?

— С какой стати?

— Миссис Росс сказала мне, что вы закрывали одно из окон.

— Да, я забыл об этом. Да.

— Но что вы скажете насчёт заявления миссис Росс о том, что она сама утром закрывала это окно?

— Я не знаю. Мы никак не могли это понять.

— Вы заметили открытое окно, закрыли его, вернулись на сцену и опустили занавес?

— ОНА ВАМ ЭТО СКАЗАЛА!

Темплетт, внезапно обессилев, откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками.

— О, Боже, — сказал он. — Я был дурак. Какой дурак!

— Говорят, хотя бы один раз это случается с большинством из нас, — неожиданно добродушно сказал Аллен. — Разве миссис Росс не упомянула, что ей казалось, будто она уже закрывала это окно?

— Да, да, да. Она это говорила. Но окно было открыто. Оно было приоткрыто примерно на три дюйма. Как я могу рассчитывать, что вы поверите этому? Вы думаете, что я опустил занавес, подошёл к роялю и установил эту мину-ловушку. Я вам говорю, что я этого не делал.

— Почему вы опустили занавес? Темплетт посмотрел на свои руки.

— О, Господи, — вздохнул он. — Вам нужно вдаваться во все эти детали?

— Понятно, — сказал Аллен. — Нет, я не думаю, что это необходимо. Там произошла сцена, которая могла бы скомпрометировать вас обоих, если бы кто-нибудь оказался её свидетелем?

— Да.

— Вы говорили о письме?

— Она спросила меня, выяснил ли я… Я это могу рассказать вам. У меня есть старая записка от мисс Кампанула. Я подумал, что можно сравнить бумагу. Но целый день я был так занят, что у меня не осталось времени на это. Вот почему я её не уничтожил.

— Когда вы закрывали окно, вы выглянули из него?

— Что? Да. Да. Я думаю, да.

В его голосе была любопытная нотка неуверенности.

— Вы что-то вспомнили?

— Что пользы в этом? Это звучит так, будто я что-то понял в последний момент.

— И все-таки давайте послушаем, что это было.

— Что ж, она заметила окно. Она первая обратила на него внимание. Увидела его из-за моего плеча, и ей показалось, будто что-то пролетело вниз за подоконником. “Что-то мелькнуло в одно мгновение”, — сказала она. Я подумал, это мог быть один из этих проклятых скаутов. Когда я подошёл к окну, я выглянул. Но там никого не было.

— Вы расстроились оттого, что кто-то подсматривал за вами?

Темплетт пожал плечами.

— Ну, что это даст! — сказал он. — Да, полагаю, мы расстроились.

— Но кто это был?

— Я не знаю.

— Но разве миссис Росс не сказала, кто это? У неё должно было остаться какое-то впечатление.

— Вот и спросите её, — грубо ответил он.

— Когда вы выглянули, этот человек ушёл, — прошептал Аллен. — Но вы выглянули.

Он смотрел на доктора Темплетта, а Блэндиш и Фокс смотрели на него. Фокс понял, что они достигли кульминационной точки. Он знал, каким будет следующий вопрос Аллена, видел, как поднялась одна бровь главного инспектора и немного сжались губы, прежде чем тот проговорил:

— Вы посмотрели вниз?

— Да.

— И что вы увидели?

— Под окном стоял ящик.

— Ax! — еле заметно выдохнул Аллен. Казалось, у него отлегло от сердца. Он улыбнулся сам себе и потянулся за портсигаром.

— Кажется, это говорит о том, — произнёс Темплетт, — что кто-то стоял там, используя ящик как подставку. Его там не было, когда я заходил в ратушу, потому что я проходил мимо этого места за ключом.

Аллен повернулся к Фоксу.

— Вы спрашивали их про ящик?

— Да, сэр. Господина Джернигэма, мисс Прентайс, каждого ребёнка в деревне и всех помощников. Никто ничего о нем не знает.

— Хорошо, — сказал Аллен, и это прозвучало очень искренне.

Впервые за все время пребывания в участке доктор Темплетт проявил интерес.

— Это важно? — спросил он.

— Да, — сказал Аллен. — Я думаю, это вопрос первостепенной важности.

* * *

— Вы знали о ящике? — спросил Темплетт после небольшой паузы.

— Да. А почему вы не курите, доктор Темплетт? — Аллен протянул ему портсигар.

— Вы собираетесь предъявить мне обвинение?

— Нет. Во всяком случае, не по имеющейся на данный момент информации.

Темплетт взял сигарету, и Аллен зажёг её.

— У меня в голове все чертовски перепуталось, — сказал Темплетт. — Веду себя как дурак.

— В некотором роде, — согласился Аллен. — Тем или иным образом вы поставили себя в неловкое положение.

Но было что-то в его поведении, что рассеяло страх Темплетта.

Вошёл Смит с копиями.

— Там сержант Роупер, сэр, — сообщил он. — Он приехал вместе с Басгейтом и хочет поговорить с вами лично.

— Подождёт, — ответил Блэндиш. — Как только мы занялись расследованием, он хочет поговорить со мной лично десять раз на дню.

— Да, сэр. Где мне оставить копии?

— Оставьте их здесь, — сказал Блэндиш, — и подождите снаружи.

Когда Смит вышел, Блэндиш впервые за этот вечер обратился к доктору Темплетту.

— Я очень сожалею обо всем этом, доктор.

— Ничего, все нормально, — сказал Темплетт.

— Я думаю, что господин Аллен согласится со мной: если это не имеет отношения к делу, мы сделаем все возможное, чтобы никто больше об этом не узнал.

— Конечно, — отозвался Аллен.

— Меня не слишком волнует, что случится, — сказал Темплетт.

— О, доктор, ну что вы, — недовольно произнёс Блэндиш, — вы не должны так говорить.

Но Аллен мысленно видел маленькую весёлую гостиную и грациозную леди с волосами соломенного цвета, благодушие которой не простиралось дальше очень определённой точки, и он подумал, что понимает доктора Темплетта.

— Я думаю, — сказал он, — что будет лучше, если вы представите нам полное расписание ваших действий от двух тридцати в пятницу до восьми часов вчерашнего вечера. Мы проверим это, но так, что никто, кроме вас, об этом не узнает.

— Что касается этих десяти минут в ратуше, здесь все нормально, — сказал Темплетт. — Боже, я все время был с ней, до тех пор пока не стал закрывать окно! Спросите её, сколько времени на это потребовалось! Меньше двух минут! Я уверен, что она это подтвердит. Здесь ей нечего терять.

— Мы её спросим, — сказал Аллен.

Темплетт начал перечислять все дома, которые он посетил во время своих обходов. Фокс все записывал.

Неожиданно Аллен попросил Блэндиша выяснить, как долго из-за упавшей ветки не функционировал в Пен Куко телефон. Блэндиш позвонил оператору.

— От восьми двадцати до следующего утра.

— Так, — сказал Аллен. — Так. Доктор Темплетт довольно вяло и монотонно перечислял все события этих часов.

— Да, всю пятницу я был на охоте. Вернулся домой как раз вовремя, чтобы переодеться и пойти на пятичасовую репетицию. Это могут подтвердить слуги. Когда я снова вернулся домой, меня ждал срочный вызов… Я пришёл только после полуночи. Миссис Бейнс с Милл-Фарм — у неё были схватки. Двадцать четыре часа.., да…

— Можно мне перебить вас? — спросил Аллен. — Вчера утром, в Пен Куко, миссис Росс не выходила из машины?

— Нет.

— Вас провели в кабинет?

— Да.

— Вы были там один?

— Да, — сказал доктор, немного прикрыв глаза.

— Доктор Темплетт, вы дотрагивались до коробки с револьвером?

— Клянусь Богом, нет.

— Ещё один вопрос. Вчера вечером вы проявили всю силу вашего авторитета и убеждения, чтобы мисс Прентайс уступила своё место мисс Кампанула?

— Да, но она не послушалась бы меня.

— Вы не могли бы ещё раз описать, какой вы её нашли?

— Я говорил вам вчера вечером, что пришёл поздно. Я подумал, что Дина, должно быть, волнуется, и, переодевшись, пошёл к женским уборным, чтобы показаться ей на глаза. Я услышал, как кто-то ныл и стонал, и сквозь открытую дверь увидел мисс Прентайс, всю в слезах, раскачивавшуюся взад-вперёд и сжимавшую рукой свой палец. Я вошёл и взглянул на него. Ни один здравомыслящий врач не позволил бы ей бить по клавишам в таком состоянии. Она не смогла бы этого сделать. Я сказал ей об этом, но она все время повторяла:

“Я сделаю это. Я сделаю это”. Я разозлился и высказался откровенно. Я не мог больше тратить с ней время. Уже пора было начинать, а я ещё не был загримирован.

— Поэтому вы привели мисс Коупленд и её отца, зная, что, возможно, ректор одержит победу там, где вы потерпели поражение.

— Да. Но я ещё раз хочу вам сказать: было просто физически невозможно, чтобы она использовала этот палец. Я мог сказать ей…

Он резко замолчал.

— Да? Вы могли сказать ей это сколько времени назад? — спросил Аллен.

— Три дня назад.

* * *

Смит вернулся.

— Опять сержант Роупер, сэр. Он говорит, что это действительно очень важно и что он уверен, что господин Аллен хотел бы тоже это услышать.

— Проклятье! — взорвался Блэндиш, но сразу же взял себя в руки. — Ну хорошо, хорошо.

Смит оставил дверь открытой. Аллен увидел в центре соседней комнаты Найджела, склонившегося над антрацитовой печкой, и Роупера, взмокшего от усердия.

— Роупер, вперёд! — громко приказал Смит, Роупер торопливо снял свою каску, откашлялся и тяжёлым шагом вошёл в комнату.

— Итак, Роупер? — произнёс Блэндиш.

— Сэр, — сказал Роупер, — у меня есть сообщение. Он вынул свой блокнот из кармана мундира и раскрыл его, затем поднёс к глазам и начал читать очень быстро, высоким голосом.

— Сегодня, двадцать восьмого ноября, в четыре часа дня, когда я находился на дежурстве около ратуши, ко мне подошла и со мной заговорила молодая особа женского пола. Это была известная мне мисс Глэдис Райт с Топ-Лейн, Винтон. Произошёл следующий разговор. Мисс Райт поинтересовалась у меня, жду ли я какую-то девицу или окончания смены. Я ответил: “Я на дежурстве, мисс Райт, и попросил бы вас спокойно пройти мимо”. Мисс Райт: “Посмотрите, что принесла наша кошка”. Я сказал: “Я не потерплю никаких дерзостей и никакого нахальства”. Мисс Райт: “Я могу рассказать вам кое-что и пришла сюда для этого, но ввиду того, что вы на дежурстве, я приберегу это для ваших начальников”. Я: “Если вы что-либо знаете, Глэдис, лучше расскажите, так как закон снисходит на всех с величественностью, которая помогает, поощряет и удерживает”. Мисс Райт: “А что мне за это будет?” Следующие за этим замечания не являются свидетельскими показаниями и не имеют никакого отношения к данному делу. Поэтому они опущены.

— Что же, черт побери, она вам сказала? — опять не выдержал Блэндиш. — Закрой эту проклятую книгу и говори по существу.

— Сэр, девушка рассказала мне своим глупым языком, что вчера вечером в шесть тридцать она пришла в ратушу, так как была ответственной за программки. Она вошла и, обнаружив, что пришла первой, так как живёт совсем рядом, и не желая возвращаться домой, так как шёл очень сильный дождь со шквалистым ветром и так как её волосы были завиты, что, на мой взгляд…

— ЧТО ОНА СКАЗАЛА ВАМ?

— Она сказала мне, что в шесть тридцать она нагло уселась за инструмент и сыграла “Вальс цветов”, используя левую педаль, — сообщил Роупер.

Глава 20

ЧТО РАССКАЗАЛА МИСС РАЙТ

Огромное потное лицо сержанта Роупера лоснилось от удовольствия. Эффект, произведённый его заявлением на руководство, превзошёл все возможные ожидания. Суперинтендант Блэндиш уставился на своего сержанта с видом испуганной курицы. Инспектор Фокс поднял очки на лоб и положил руки на колени. Доктор Темплетт длинно выругался изумлённым шёпотом. Даже на лице главного инспектора Аллена появилась необычная гримаса.

— Роупер, мы украсим вас гирляндами и проведём по всей деревне под музыку на празднике урожая, — сказал Аллен.

— Спасибо, сэр, — скромно ответил Роупер.

— Где Глэдис Райт? — спросил Аллен. Роупер согнул колени и указал большим пальцем через плечо.

— Я приклеился к ней намертво. Я позвонил из ратуши Файфу, чтобы он сменил меня, все это время не спуская глаз с глупой девицы. Я привёз её сюда, сэр, на багажнике моего велосипеда и преодолел семь миль как один дюйм.

— Великолепно. Приведите её, Роупер. Роупер вышел.

— Я пришёл туда не раньше половины восьмого, — зашептал доктор Темплетт, указывая пальцем на Аллена. — Не раньше половины восьмого. Вы видите! Вы видите! В ратуше было полно народу. Спросите у Дины Коупленд. Она скажет вам, что я ни разу не поднялся на сцену. Спросите Коупленда. Он сидел на сцене. Я видел его сквозь дверь, когда звал его. Спросите любого из них. О, Боже!

Аллен протянул свою длинную руку и схватил доктора за запястье.

— Спокойно, — сказал он. — Фокс, там в сумке есть фляжка.

До возвращения Роупера Темплетт принял дозу бренди.

— Мисс Глэдис Райт, сэр, — объявил Роупер, распахнув дверь и выпятив грудь.

Он заботливо ввёл свою добычу в комнату, не спуская с неё гордого взгляда, передал из рук в руки и отошёл к двери, возбуждённо вытирая лицо ладонью.

Мисс Райт была та самая крупная молодая леди, с которой Аллен встретился в прихожей дома ректора. Под плащом на ней было надето нечто вроде бархатного платья, окаймлённого чем-то, напоминающим мех. На её голове действительно оказалось полно завитушек. У неё было ярко-красное от смущения лицо.

— Добрый вечер, мисс Райт, — поздоровался Аллен. — Боюсь, что мы доставили вам много беспокойства. Садитесь, пожалуйста.

Он предложил ей свой стул, а сам сел на край стола. Мисс Райт сначала решила оседлать стул, как будто это была лошадь, но передумала и хихикнула.

— Сержант Роупер сказал нам, что у вас есть для нас информация, — продолжал Аллен.

— Ах, он! — засмеялась мисс Райт и прикрыла рот рукой.

— Насколько я знаю, вы пришли в ратушу в половине седьмого вчера вечером. Это так?

— Так.

— Точно в это время?

— Угу, — сказала мисс Райт. — Я слышала, как били часы, понимаете?

— Хорошо. Как вы туда вошли?

— Я взяла ключ — он висел снаружи — и вошла через заднюю дверь. — Мисс Райт посмотрела на пол. — Мисс Дина пришла вскоре после меня.

— Больше никого в ратуше не было? Вы зажгли свет, я полагаю?

— Угу, точно.

— Что вы сделали после этого?

— Ну, я, значит, осмотрелась.

— Так. Вы хорошо осмотрелись?

— Ай, угу. Я думаю, да.

— Осмотрели сцену со всех сторон, так? Да. А затем?

— Я сняла плащ, значит, выложила программки и посчитала мелочь, значит, для сдачи.

— Да?

— Ох, знаете, — сказала мисс Райт, — у меня просто голова начинает кружиться, когда я думаю об этом.

— Ещё бы, я вас понимаю.

— Вы знаете! Подумать только! Что я говорила Чарли Роуперу, вы понятия не имеете. И я ни разу не подумала об этом до сегодняшней церковной службы. Я собирала книги с гимнами и почему-то вспомнила об этом, и когда я увидела Чарли Роупера, околачивавшегося возле ратуши, я сказала: “Простите, господин Роупер, — сказала я, — но у меня есть информация, которую я считаю своим долгом сообщить”.

— Очень правильно, — сказал Аллен, бросив при этом взгляд на Роупера.

— Ага, и я сказала ему. Я сказала ему, что могла бы теперь быть на месте покойницы из-за того, что я сделала!

— Что вы сделали?

— Я села и сыграла вальс на этой старой трухлявой развалине. Вот!

— Вы играли громко или тихо?

— Ну, ну, и так и так. Я смотрела, какая педаль на этой рухляди работает лучше. Понимаете?

— Да, — сказал Аллен, — я понимаю. Вы нажали на педаль резко и сильно.

— Ай, нет. Потому что однажды левая педаль очень странно себя повела, когда Сисси Дьюри нажала на неё, поэтому мы всегда нажимаем более мягко. Я чаще всего едва дотрагивалась до неё. Правая работала гораздо лучше, — сказала мисс Райт.

— Да, — согласился Аллен. — Я ожидал, что именно так и было.

— Да, работала лучше, — ещё раз подтвердила мисс Райт и хихикнула.

— Но вы действительно нажимали на левую педаль? — настаивал Аллен.

— Ага. Твёрдо, значит. Не резко.

— Ясно. На подставке были ноты?

— О да. Ноты мисс Прентайс. Я не притронулась к ним. Честно!

— Я уверен в этом; Мисс Райт, предположим, если бы вы предстали перед судом и вам в руку вложили бы Библию и попросили торжественно поклясться именем Бога, что примерно без двадцати семь вчера вечером вы твёрдо нажали своей ногой на левую педаль, вы поклялись бы?

Мисс Райт хихикнула.

— Это очень важно, — сказал Аллен. — Видите ли, там, в зале суда, сидел бы человек, арестованный за убийство. Прошу вас очень хорошо подумать. Вы сделали бы это заявление под присягой?

— Ну да, — сказала мисс Райт.

— Благодарю вас, — вздохнул Аллен. Он посмотрел на Темплетта. — Я думаю, что нам не следует вас больше задерживать, если вы стремитесь быстрей попасть домой.

— Я.., я подвезу вас, — сказал Темплетт.

— Это очень любезно с вашей стороны… — Аллен повернулся опять к Глэдис Райт. — Кто-нибудь вошёл в зал, когда вы играли?

— Я перестала, когда услышала, что они пришли. Сначала пришла Сисси Дьюри, а затем все остальные девушки.

— Вы не заметили никого из участников спектакля?

— Нет. Мы все болтали за дверью, значит. Она перевела глаза на Роупера.

— Это было, когда пришли вы, господин Роупер.

— Итак, Роупер?

— Они были в прихожей, сэр, хихикали и кудахтали, как всегда. Точно, сэр.

— О, — произнесла мисс Райт.

— Кто-нибудь из членов труппы пришёл в это время?

— Да, сэр, — сказал Роупер. — Мисс Коупленд была там раньше меня, но прошла через заднюю дверь, как и все остальные актёры, я не сомневаюсь. И все Джернигэмы были там, сэр, но я не знал этого, пока не прошёл за кулисы и не увидел, как они мажут свои лица в комнатах воскресной школы.

— Итак, был момент, когда девушки находились у парадной двери и болтали, а Джернигэмы и мисс Коупленд были за сценой?

— Да, сэр.

— Они все звонили и звонили по телефону, — вставила мисс Райт. — Все время, пока мы там стояли.

— И вы говорите, мисс Райт, что никто из актёров не выходил в переднюю часть ратуши.

— Никто. Честно.

— Точно?

— Да. Абсолютно точно. Мы бы их увидели. Вскоре после этого двери открылись и начали входить люди.

— Где вы стояли?

— Около сцены. Я продавала программки по два шиллинга.

— Так что если бы кто-нибудь слез со сцены и подошёл к роялю, вы бы увидели?

— Никто не спускался. Ни разу. Я ещё раз поклялась бы на Библии, — сказала мисс Райт с особой выразительностью.

— Спасибо, — сказал Аллен. — Это великолепно. Ещё один вопрос. Вы были на заседании кружка книголюбов в доме ректора в пятницу вечером. Вы ушли домой через калитку, которая рядом с рощицей? Через ту калитку, которая скрипит?

— О нет! Никто из девушек ночью не ходит там. Мисс Райт хихикала немного дольше обычного.

— Там водятся привидения. О, я ни за что бы там не пошла. Остальные ушли все вместе, а мой молодой джентльмен — он повёл меня домой по дороге.

— Итак, вы уверены, что никто не выходил через эту калитку?

— Да, точно. Они все ушли раньше нас, — сказала мисс Райт и покраснела. — А мы пошли по дороге.

— Значит, вы проходили мимо ратуши. В ней нигде не горел свет?

— В передних окнах нет.

— Да, конечно, вы не могли видеть задние окна. Большое вам спасибо, мисс Райт. Теперь вам надо будет подписаться под изложением того, что вы нам рассказали. Но сначала внимательно все прочитайте. Если вы не против немного подождать в соседней комнате, я думаю, мы договоримся, чтобы вас отвезли домой.

— О, что ж, спасибо за это, — сказала мисс Райт и вышла.

* * *

Аллен посмотрел на Темплетта.

— Я должен извиниться, — сказал он, — что доставил вам много неприятных минут.

— Я не знаю, почему вы меня не арестовали, — сказал Темплетт дрожащим от смеха голосом. — С тех пор как до меня дошло, что я оставил эту проклятую записку в пиджаке, я пытался придумать, как я докажу, что это не я установил револьвер. Казалось, это невозможно доказать. Даже сейчас я не вижу… Ох, что ж, это не имеет значения. Ничто уже не имеет значения. Если вы не против, я подожду вас в машине. Я хотел бы немного проветриться.

— Конечно.

Доктор Темплетт кивнул Блэндишу и вышел.

— Мне проследить за ним? — с видом полной боевой готовности спросил Роупер.

Ответ Блэндиша был крайне нецензурным.

— Вы не могли бы, Роупер, попросить господина Басгейта отвезти домой вашу свидетельницу? — попросил Аллен. — Но сначала дайте ей подписать показания. Скажите господину Басгейту, что я вернусь с доктором Темплеттом. И ещё, Роупер, как можно тактичнее выясните, как себя чувствует доктор Темплетт. Он только что перенёс шок.

— Слушаюсь, сэр. Роупер вышел.

— У него такта не больше, чем у коровы, — сказал Блэндиш.

— Я знаю, но, в конце концов, он одним глазом будет наблюдать за Темплеттом.

— Леди его подвела, так, что ли?

— С треском.

— Тс-с-с! — понимающе сказал Блэндиш. — Разве это факт?

— Он два раза был на волоске, — сказал Фокс, — а это факт. Леди подвела его под виселицу не моргнув глазом, и ему повезло, что палач не станет ей подражать.

— Фокс, — сказал Аллен, — ваше остроумие достойно всяческого уважения, но…

— Я не совсем понимаю, — перебил Блэндиш. — Мы хоть немного приблизились к разгадке?

— Мы сделали большой шаг, — сказал Аллен. — Возникает рисунок преступления.

— Что это значит, господин Аллен?

— Ну, это значит, — извиняющимся тоном начал Аллен, — что все эти странные мелкие предметы, такие как ящик, и сломанный телефон, и скрипящая калитка.., я не знаю, как насчёт лука…

— Лук! — победно выкрикнул Фокс. — Я все знаю про лук, господин Аллен. Это дело рук Джорджи Биггинса, юного негодника. Я видел его сегодня и, как всю молодёжь деревни, спросил про ящик. Он доволен, рот до ушей, как у клоуна, всем намекает, что вместе со Скотленд-Ярдом расследует преступление. Разговаривал со мной так самоуверенно, а когда я уже уходил, он спросил: “А вы нашли лук в чайнике?” Итак, кажется, у них в спектакле должно было быть чаепитие. При этом мисс Прентайс и мисс Кампанула должны были спорить, кто будет разливать чай. Кажется, каждая из них должна была снять крышку и посмотреть в чайник. И на это у Джорджи возникла ещё одна гениальная идея. Я полагаю, кто-то вовремя обнаружил лук и выбросил его в коробку на полу, где вы его и нашли.

— Джорджи, чудный маленький мальчик! — сказал Аллен. — В одном из дел, которым мы когда-то занимались, у нас была копчёная селёдка. Фокс, но ни разу не было репчатого лука. Что ж, как я уже говорил, между всеми этими странными незначительными предметами начинает вырисовываться некая связь.

— Это чудесно, господин Аллен, — вяло проговорил Фокс. — Вы собираетесь сказать нам, что знаете, кто сделал это. Я правильно полагаю?

— О да, — сказал Аллен, глядя на него с искренним удивлением. — Теперь я это знаю, Фокс. А вы нет?

* * *

Когда мужчина понимает, что его любовница, перед угрозой компрометирующей ситуации, не моргнув глазом отправляет его на виселицу, он не очень склонен поддерживать беседу с посторонними людьми. Темплетт молча вёл машину назад в Чиппинг и не проронил ни слова, пока на горизонте не появились первые коттеджи. Тогда он сказал:

— Я не понимаю, кто мог это сделать. Кольта в рояле не было в половине седьмого. Девушка нажимала на левую педаль. Это было абсолютно безопасно.

— Да, — согласился Аллен.

— Полагаю, что если нажимать на педаль мягко, то давление будет недостаточным, чтобы спустить курок?

— Тяга необыкновенно лёгкая, — сказал Аллен. — Я проверял.

Темплетт провёл рукой по глазам.

— Кажется, мои мозги скоро откажут.

— Дайте им отдохнуть.

— Но как можно было установить это хитроумное приспособление в рояле после половины седьмого, когда все эти девушки резвились у входа в здание? Это невозможно.

— Если вы придёте в ратушу завтра вечером, я вам покажу.

— Хорошо. Вот ваша гостиница. В котором часу дознание? Я забыл. Я весь разбит. Он остановил машину.

— В одиннадцать часов.

Аллен и Фокс вышли. Был холодный ветреный вечер. Погода опять испортилась. Начинался дождь. Аллен остановился около открытой двери и ещё раз взглянул на Темплетта. Тот тоже посмотрел на него отсутствующим взглядом.

— За первоначальным шоком, — сказал Аллен, — последует процесс выздоровления. Соберитесь с духом, и вы поправитесь.

— Я поеду домой, — отозвался Темплетт. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он уехал.

Аллен и Фокс поднялись в свои номера.

— Давайте обменяемся историями, Фокс, — сказал Аллен. — Я положу мой портфель со всеми имеющимися в нем ценностями на туалетный столик. Хочу побриться. Вы же откроете мне своё сердечко, пока я буду этим заниматься. Я не думаю, что мы уже можем облегчить душу, рассказав все Басгейту.

Они отчитались друг перед другом, а затем спустились вниз чего-нибудь выпить.

В баре они нашли одиноко сидевшего Басгейта.

— Я не собираюсь платить и за полпорции, но я намерен напиться. У меня был сегодня самый бездарный день в жизни, и все из-за вас. От мисс Райт дурно пахнет. Когда я привёз её в её проклятый коттедж, она заставила меня зайти к ним выпить чаю вместе с её братом, который оказался местным дурачком. Да, а по дороге из Дак-Коттедж у вашей замечательной машины спустило колесо. Кроме того…

— Джо! — крикнул Аллен. — Три виски с содовой.

— Да, пожалуй, это то, что мне сейчас нужно. А что вы заказываете для себя?

Через некоторое время Найджел успокоился и выслушал отчёт Аллена о прошедшем дне. Миссис Пич, крупная женщина, в платье со складками, сказала им, что на ужин у неё есть отличный сочный стейк и что в гостиной горит камин. Они, захватив бокалы, переместились туда. Приятно было сидеть с задёрнутыми занавесками и зажжённой керосиновой лампой с красным абажуром и слушать, как дождь стучит в окно и за кухонной перегородкой жарятся стейки.

— Не так уж много осталось в мире подобных мест, — сказал Фокс. — Уютно, правда? Давно уже я не видел таких парафиновых ламп. Миссис Пич говорит, что господин Пич, её свёкор, не хочет проводить в дом электричество. Единственное исключение он сделал для бара. Послушайте, как шумит дождь! Опять предстоит бурная ночь.

— Да, — согласился Аллен. — Как странно, не правда ли, представить себе, что все актёры этой драмы сидят сейчас каждый у своего камина, как и мы, шестеро из них пытаются найти ответ, а седьмой старается запрятать свою вину глубоко в сердце.

— О.., гм, — произнёс Найджел. Дочь миссис Пич принесла стейки.

— Вы опять куда-нибудь уходите? — спросил Найджел после небольшой паузы.

— Мне нужно написать отчёт, — ответил Аллен. — Когда это будет сделано, я думаю, что смогу пойти в ратушу.

— Для чего?

— Для практической демонстрации мины-ловушки.

— Я, может, тоже приду, — сказал Найджел. — Я смогу оттуда позвонить в офис.

— Вам придётся договориться с Коуплендами, если вы будете звонить. Телефон в ратуше соединён с телефоном ректора. Господи! Как же так! — неожиданно закричал Аллен. — Какого черта я не подумал об этом раньше!

— О чем?

— О телефоне.

— Простим ему это, — сказал Найджел Фоксу.

* * *

— Мы возьмём перерыв на полчаса, — сказал Аллен, когда была постелена скатерть и на неё поставлена бутылка портвейна, рекомендованного старым господином Пичем, — и вновь рассмотрим все основные детали.

— Почему бы и нет? — согласился Найджел, удобно расположившись за столом.

Аллен попробовал портвейн, вскинул одну бровь и закурил сигарету.

— Почтённое вино, — проговорил он. — Ну что ж, как мне кажется, основными деталями являются следующие. Джорджи Биггинс установил свою мину-ловушку между двумя и тремя часами в пятницу. Мисс Кампанула ломилась в дверь как раз около половины третьего. Джорджи был в ратуше, но, должно быть, спрятался, потому что, когда Гибсон посмотрел в окно, у рояля была поднята крышка и Джорджи нигде не было видно. Мисс Кампанула, в отличие от всех остальных, не знала, что ключ висел снаружи между пристройками. Итак, Джорджи не испытал свою “ловушку”, потому что, по его словам, кто-то пришёл. Я думаю, имеется в виду атака мисс Кампанула. Боюсь, что теперь мисс Кампанула является Джорджи в ночных кошмарах. В любом случае, он не испытал действия своей “ловушки”. Но это сделал кто-то другой, потому что шёлк вокруг дыры, проделанной пулей, вчера ночью был ещё влажным. Это значит, что-то было на подставке, возможно, ноты “Венецианской сюиты” мисс Прентайс, которые, кажется, всю прошлую неделю пролежали в ратуше. На обложке есть пятно, и это говорит нам о том, что струя воды ударила в ноты и вырвалась наружу, намочив шёлк. Теперь Джорджи быстро покидает ратушу после попытки вторжения. Он играет несколько аккордов с правой педалью, и мисс Кампанула подслушивает это его финальное исполнение. Остальные восемнадцать часов все ещё окутаны тайной, но насколько нам известно, кто угодно из участников спектакля мог прийти в ратушу. Мисс Прентайс проходила мимо, когда шла домой с исповеди, Коупленды живут в двух минутах ходьбы. Господин Генри говорит, что после встречи с Диной Коупленд он скитался по холмам большую часть этого неприятного, сырого дня. Он мог спуститься к ратуше. Старший Джернигэм, похоже, весь день охотился, то же самое делал Темплетт, но любой из них мог зайти туда вечером. Мисс Прентайс говорит, что провела вторую часть дня в молитвах в своей комнате, эсквайр говорит, что был один в кабинете. Путь по Топ-Лейн к ратуше занимает восемь минут и примерно пятнадцать обратно. В пятницу вечером у ректора была мучительная встреча в его собственном кабинете. Я сейчас расскажу. Аллен рассказал.

— Хочу отметить, — добавил он, — что, по-моему, ректор говорил правду, но получается совершеннейшая чушь, если Дина Коупленд права, думая, что там был ещё кто-то третий. Вряд ли бы мисс К, стала делать страстные авансы и вешаться на шею ректору, если бы за всей этой занимательной сценой наблюдал кто-нибудь из членов Молодёжного общества. Дина Коупленд обосновывает свою теорию тем, что она слышала, как скрипнула калитка как раз напротив кабинета, будто кто-то вышел через неё. Она говорит, что это не могла быть мисс Прентайс, потому что она за несколько минут до этого позвонила и сказала, что не придёт. Мы знаем, что мисс Прентайс была расстроена, когда ушла с исповеди. Ректор отчитал её и наложил епитимью, или что-то в этом роде, и он думает, что именно поэтому она не пришла. Это не был никто из членов кружка книголюбов. Кто же, черт побери, это был?

— Сам ректор, — тут же отреагировал Найджел. — Пошёл в ратушу коротким путём.

— Он говорит, что после того, как мисс К, ушла, он почувствовал себя полностью лишённым сил и долго сидел у камина, как старая развалина.

— Это может быть ложью.

— Да, в этом может не быть ни грамма правды, — согласился Аллен. — Но тут есть некоторые тонкости. Я сейчас вам опишу окрестности дома ректора и ещё раз повторю его рассказ.

Закончив говорить, Аллен посмотрел на Фокса.

— Да, — произнёс Фокс, — кажется, я понял вас, господин Аллен.

— Очевидно, я прав, — легкомысленно проговорил Найджел. — Это — преподобный.

— Господин Коупленд отказывается от денег, полученных в наследство от мисс Кампанула, господин Басгейт, — сказал Фокс. — Я только что беседовал с шефом. Я узнал об этом сегодня днём. Господин Генри имел разговор с эсквайром в присутствии слуг, и теперь об этом говорят все в деревне.

— Что ж, покончим с пятницей, — сказал Аллен. — Доктор Темплетт провёл большую часть ночи у постели больного. Это можно проверить. Миссис Росс говорит, что была дома. Завтра, Фокс, я попрошу вас испытать своё очарование на горничной миссис Росс.

— Очень хорошо, сэр.

— Теперь дальше. Вчера до полудня в какой-то момент водяной пистолет исчез, потому что в полдень мисс П. водила по клавишам правой рукой и использовала левую педаль. Ничего не случилось.

— Может, не сработал план Джорджи, — предположил Найджел.

— Мы собираемся через некоторое время посмотреть, сработал ли план Джорджи. Сработал он или нет, фактом остаётся то, что кто-то нашёл водяной пистолет, вынул его и спрятал, и установил на его место кольт.

— Это все могло произойти позже, — возразил Найджел.

— Я согласен с вами, — сказал Аллен, — но, полагаю, по другой причине. История доктора Темплетта, кажется, доказывает, что ящик был поставлен под окном в то время, когда они с миссис Росс были в ратуше. Миссис Росс показалось, что кто-то промелькнул за окном. Подсматривала не мисс Кампанула, потому что слуги подтвердили, что вчера после обеда она не выходила из дома. Мисс Прентайс, эсквайр, Дина Коупленд и её отец были у себя дома, но любой из них мог улизнуть на час. Господин Генри опять скитался по окрестностям. Никто из них не признал ящик за окном. Фокс спрашивал у всех, у кого только можно, и абсолютно безрезультатно.

— Это точно, — сказал Фокс. — Я думаю, убийца слонялся где-то рядом с кольтом в руках и заглянул в ратушу посмотреть, нет ли там кого-нибудь. Он видел машины на дороге и захотел выяснить, были ли их владельцы в ратуше или прошли в дом священника. Позади ратуши он был вне поля зрения, и у него было достаточно времени, чтобы убежать, если бы оказалось, что владельцы машин тоже обходят ратушу. Но они, конечно, никогда не пошли бы в том направлении. Так что он был в безопасности. Или она, — добавил Фокс, дружелюбно посмотрев на Найджела.

— Именно так я думаю, — согласился Аллен. — Теперь смотрите сюда.

Он достал из нагрудного кармана конверт, открыл его и, пользуясь пинцетом, вынул оттуда четыре мельчайших красновато-коричневых ниточки и положил их на лист бумаги.

— Имущество, отвоёванное у ящика, — сказал он Найджел стал тыкать в них пинцетом.

— Резина, — заключил он.

— Это о чем-нибудь говорит?

— Кто-то, обутый в калоши. Мисс Прентайс. О, Боже. Бьюсь об заклад, что она носит калоши. Или сама мисс К. Боже милосердный! — воскликнул Найджел. — Возможно, ректор прав — это случай самоубийства.

— Эти кусочки резины были взяты с выступающего гвоздя и неровных кусков дерева внутри ящика.

— Что ж, возможно, она топталась внутри ящика до того, как подобрала его.

— У вас бывают минуты озарения, Басгейт, — сказал Аллен. — Полагаю, что это возможно.

— Калоши! — хитро усмехнулся Фокс.

— Ну вот! — рассерженно произнёс Найджел. — Вы уже поняли, в чем дело?

— Только общую линию, — произнёс Аллеи. — Мы не будем её раскрывать вам прямо сейчас, потому что не хотим понижать свой престиж.

— Мы хотели бы понаблюдать за вашими муками, господин Басгейт, — сказал Фокс.

— Мы с Фоксом, — сказал Аллен, — как два эксперта на наблюдательной башне в центре лабиринта. “Взгляни на этого несчастного, — говорим мы, подталкивая друг друга локтем, — вот он заходит в тот же самый тупик. Как славно, как комично!” — говорим мы и хохочем до потери сознания. Не так ли, Фокс?

— Так, — согласился Фокс, — но не сомневайтесь, господин Басгейт, вы идёте верным путём.

— О, в любом случае — черт с вами, — резюмировал Найджел. — Кроме того, есть ещё Глэдис Райт, которая положила свою косолапую ступню на левую педаль за полтора часа до трагедии. Что вы на это скажете?

— Может, это она была в калошах, — предположил Фокс и, не в силах больше сдерживаться, разразился громким смехом.

Глава 21

ЧТО РАССКАЗАЛ ГОСПОДИН СОЛ ТРАНТЕР

Аллен закончил свой отчёт к девяти часам. В четверть десятого они уже опять сидели в форде Биггинса, направляясь в ратушу под шум барабанившего в стекла дождя.

— Мне нужно попасть в Скотленд-Ярд до того, как эта история состарится на несколько часов, — сказал Аллен. — Я позвонил помощнику комиссара сегодня утром, но мне хотелось бы увидеться с ним. К тому же есть ещё много странностей, которые надо проанализировать. Хорошо бы завтра к вечеру. Я хочу понять, что произошло во время встречи между господином Генри, Диной Коупленд и мисс Прентайс. Я думаю, что господин Генри хотел бы снять с себя этот груз, но мисс Дина ему не позволяет. Вот мы и приехали.

Колёса ещё раз хрустнули по гравию, и машина почти уткнулась в парадную дверь. Ставни были закрыты и заперты. Сержант полиции Файф стоял на посту. Он впустил их в ратушу и, не будучи любопытным парнем, с благодарностью удалился, когда Аллен сказал ему, что в течение двух часов он не будет им нужен.

— Я позвоню в участок Чиппинга перед нашим уходом, — сказал Аллен.

В ратуше стоял запах умирающих вечнозелёных растений и олифы. Было очень холодно. Рояль находился на своём прежнем месте у сцены. В увядающем шёлке скорбно зияла дыра. Герань в горшках немного поникла. На всем лежал тонкий слой пыли. Дождь чётко барабанил по крыше старого здания, и ветер обрывал ставни и безнадёжно завывал за окном.

— Я собираюсь включить эти обогреватели, — сказал Найджел. — Здесь есть банка парафина, в одной из задних комнат. Это место пахнет смертью.

Аллен раскрыл свой портфель и вынул водяной пистолет Джорджи Биггинса. Фокс вклинил приклад между стальными колками в железном корпусе. Дуло вошло в дыру в резном украшении на передней части. Они протянули шнур по шкивам.

— В пятницу, — сказал Аллен, — была только длинная дыра в присборенном шёлке. Вы видите, их несколько. На складках материал уже подгнил. Без сомнения, Джорджи расправил шёлк так, чтобы дуло не отсвечивало. У нас будет практическая демонстрация для господина Басгейта, Фокс. Теперь, если вы зафиксируете передний шкив, я завяжу верёвку вокруг приклада пистолета. Торопитесь. Я слышу его лязганье сзади.

Они только успели бросить газетный лист на подставку для нот, как вновь появился Найджел, с большой банкой.

— В той комнате есть очень хорошее пиво, — сказал он.

Найджел начал наполнять резервуар обогревателя из банки.

Аллен сел за рояль, взял два или три аккорда и начал импровизировать на мотив “Жила-была пастушка”.

— Странно, Фокс, — сказал он.

— В чем дело, господин Аллен?

— Я не могу сдвинуть левую педаль. Попробуйте. Но не слишком сильно.

Фокс уселся за рояль и стал наигрывать “Три слепых мышонка” согнутым указательным пальцем.

— Точно, — сказал он. — Никакой разницы.

— Что все это значит? — спросил Найджел и суетливо двинулся вперёд.

— Левая педаль не работает.

— Боже милосердный!

— Звук абсолютно не меняется, — сказал Фокс.

— Но вы ведь сейчас не нажимаете на педаль.

— Нет, нажимаю, господин Басгейт, — солгал Фокс.

— Так, — сказал Найджел, — дайте мне попробовать. Фокс встал. Найджел с важным видом занял его место.

— Прелюдия Рахманинова до диез минор, — сказал он.

Затем он разогнул локти, поднял левую руку и наклонился вперёд. Снаружи шум ветра превратился в тонкий вой, который, казалось, заполнил собой все здание. Левая рука Найджела, как кузнечный молот, опустилась вниз.

— Бом. Бом! БОМ!

Найджел остановился. Сильный порыв ветра нетерпеливо рванул ставни. На секунду он поднял голову и прислушался. Затем нажал на левую педаль.

Газета упала ему на руки. Тонкая струя воды с силой ударила ему между глаз, как холодный свинец. Он резко отпрянул назад, смачно выругался и чуть не потерял равновесие.

— Она работает, — сказал Аллен.

Но Найджел не успел отплатить им. Перекрывая тревожный шум бури, как эхо трех предшествующих аккордов, прозвучал громкий тройной стук в парадную дверь.

— Кого ещё там черт принёс? — выкрикнул Аллен. Он направился к двери, но не успел дойти до неё, как дверь распахнулась и на пороге предстал Генри Джернигэм. По его белому как мел лицу стекали струйки дождя.

* * *

— Что здесь происходит, черт побери? — спросил Генри.

— Полагаю, лучше закрыть дверь, — сказал Аллен. Но Генри уставился на инспектора, будто не слышал его слов. Аллен прошёл мимо него, захлопнул дверь и задвинул засов. Затем он повернулся к Генри, взял его за локоть и ввёл в зал ратуши.

Фокс флегматично ждал. Найджел вытирал лицо носовым платком и не отрываясь смотрел на Генри.

— Теперь скажите вы, что это значит, — произнёс Аллен.

— О, Боже! — воскликнул Генри. — Кто сыграл эти три адских аккорда?

— Господин Басгейт. Это господин Басгейт, господин Джернигэм. А это инспектор Фокс.

Генри мрачно посмотрел на них и резко сел на стул.

— О, Господи, — произнёс он.

— Я хочу сказать, — проговорил Найджел, — мне бесконечно жаль, если я напугал вас, но уверяю вас, мне и в голову не пришло…

— Я вышел на дорогу, — начал Генри, едва переводя дух. — Деревья так шумели от ветра, что невозможно было больше ничего услышать.

— Да? — произнёс Аллен.

— Вы не понимаете? Я подошёл к дорожке, и только я приблизился к двери, как дождь полил с новой силой и ветер взвыл, как ненормальный. А потом, когда порыв утих, раздались эти три аккорда на старом разболтанном рояле! О, — Боже, честное слово, у меня душа ушла в пятки.

Генри закрыл лицо руками, а затем посмотрел на свои пальцы.

— Не знаю, что это, испарина или дождь, — сказал он, — и это факт. Прошу прощения! Не слишком достойное поведение для местного дворянина. Боже! Другой бы просто не обратил на это внимание.

— Могу представить, что это было и в самом деле жутковато, — сказал Аллен. — В любом случае, что вы здесь делали?

— Шёл домой. Я оставался на ужин в доме ректора. Только что ушёл. Господин Коупленд, кажется, совершенно забыл о своём намерении избавиться от меня. Когда я оказался у них на ужине, он обращал на меня не больше внимания, чем на бланманже. Но Боже мой! Как я мог!

— Ничего страшного, — сказал Аллен. — Но почему вы свернули к ратуше?

— Я подумал, что, наверное, этот великолепный парень, Роупер, несёт службу вместе с собакой, и я мог бы подойти и сказать: “Эй, стой! Что нового?” — и набраться у него кое-каких новых слухов.

— Понятно.

— Хотите сигарету? — спросил Найджел.

— О, благодарю. Я лучше достану свою.

— Вы не хотели бы присутствовать при небольшом эксперименте? — спросил Аллен.

— Да, очень, если можно.

— Но раз уж вы здесь, то прежде чем мы начнём, я хотел бы сказать вам одну вещь. Завтра я зайду к мисс Прентайс и буду использовать любые средства, в рамках закона, чтобы добиться от неё рассказа о том, что произошло во время встречи на Топ-Лейн в пятницу. Я подумал, может, вы захотите сначала представить мне вашу версию.

— Я уже говорил вам, что она с приветом, — в нервном нетерпении сказал Генри. — Я просто убеждён, что она не в себе. Она страшна, как смерть, и выходит из своей комнаты только во время приёма пищи, да и то ничего не ест. Сегодня за обедом она сказала, что ей угрожает опасность и что в конце концов её тоже убьют. Это просто ужасно. Бог знает, кого она подозревает, но кого-то она точно подозревает и напугана до полусмерти. Что полезного вы можете добиться от такой женщины?

— Тогда почему не познакомить нас для" начала с версией здравомыслящего человека?

— Но это никакого отношения к делу не имеет, — сказал Генри, — и уж коли вам хочется вызвать в округе новые слухи, я был бы вам благодарен, если бы вы сдержались.

— Если это окажется не относящимся к делу, — сказал Аллен, — это будет именно так восприниматься. Мы не используем не относящиеся к делу показания.

— Тогда зачем об этом спрашивать?

— Мы хотим сами отделить зёрна от плевел.

— Ничего не случилось на Топ-Лейн.

— Вы хотите сказать, что мисс Прентайс стояла в двух футах от вас обоих, смотрела не отрываясь на ваши лица, пока её каблуки не провалились в землю на один дюйм, а затем ушла, не произнеся ни слова?

— Это была частная история. В общем, наше личное дело.

— Знаете ли, — сказал Аллен, — так не пойдёт. Сегодня утром в Пен Куко и днём, в доме ректора, наши беседы были построены на откровенности. Вы сказали, что не стали бы отрицать, будто мисс Прентайс могла совершить убийство, и испугались повторить хотя бы одно слово из того, что она произнесла на Топ-Лейн. Это выглядит так, как будто вы вовсе не мисс Прентайс пытаетесь защитить.

— Что вы хотите сказать?

— Не настояла ли мисс Коупленд на том, чтобы вы придерживались этой позиции, потому что она волнуется за вас? Что вы собирались сообщить мне сегодня днём, когда она вас остановила?

— Что ж, — неожиданно произнёс Генри, — вы абсолютно правы.

— Послушайте, — сказал Аллен, — если вы не виновны в убийстве, то уверяю, что вы идёте по не правильному пути, заставляя подозревать вас. Помните, что в таком маленьком местечке, как эта деревня, мы вынуждены прислушиваться ко всем слухам о размолвках и ссорах. Мы пробыли здесь лишь двадцать шесть часов, а уже знаем, что мисс Прентайс была против вашей дружбы с мисс Диной Коупленд. Я прекрасно понимаю, что вам методы полиции могут казаться отвратительными и…

— Нет, это не так, — сказал Генри. — Конечно, вы должны это делать.

— Что ж, тогда все прекрасно.

— Я расскажу вам, и осмелюсь сказать, что это немногим больше того, о чем вы уже догадались. Моя кузина Элеонора пришла в состояние сильного возбуждения, увидев нас вместе, и наш разговор состоял из ряда истеричных угроз и ядовитых обвинений с её стороны.

— А вы сами не угрожали?

— Возможно, она скажет вам, что угрожал, но, как я уже повторял шесть или восемь раз, она сумасшедшая. И мне очень жаль, сэр, но это все, что я могу вам сказать.

— Ну, хорошо, — сказал Аллен со вздохом. — Пора приниматься за работу. Фокс.

* * *

Они вынули водяной пистолет и установили на его место кольт. Аллен достал из портфеля ноты прелюдии и положил их на подставку. Генри увидел дыру посередине и жуткие пятна, окружавшие её. Он отвернулся, а затем, презирая себя за эту внезапную непроизвольную чувствительность, придвинулся ближе к роялю и стал смотреть на руки Аллена, которые полезли под крышку.

— Вы видите, — сказал Аллен, — я сейчас делаю именно то, что предстояло сделать злоумышленнику. Кольт входит в то же самое место, и свободный конец верёвки, который был обвязан вокруг рукоятки водяного пистолета, точно так же обвязывается вокруг рукоятки кольта. Верёвка проходит через спусковой крючок. Это необычайно прочная верёвка, почти как леска. Я поставил кольт на предохранитель. Теперь смотрите.

Он сел на табурет перед роялем и нажал на левую педаль. Оба шкива жёстко вышли из желобков, верёвка натянулась, а глушители приблизились к струнам и остановились.

— Прилажено прочно, — сказал Аллен. — Джорджи убедился, что со шкивами все нормально.

— Вот это да, — воскликнул Найджел, — мне ни разу не пришло в голову…

— Я это знаю.

Аллеи опять залез внутрь и отпустил предохранитель. Потом он слегка наступил на левую педаль. На этот раз левая педаль сработала. Верёвка натянулась в шкивах, и спусковой крючок отодвинулся назад. Они все услышали острый щелчок.

— Что ж, — тихо сказал Аллен. — Вот вам то, что имеет значение.

— Да, но вчера вечером верх рояля был закрыт шёлковым полотном и шестью горшками с геранью, — заметил Генри.

— Поэтому вы думаете, что это было проделано вчера вечером, — сказал Аллен.

— Я не знаю, когда это было сделано, но я не думаю, что это могло быть сделано вчера вечером, если только не прямо перед тем, как мы все собрались в ратуше.

Аллен нахмурившись посмотрел на Найджела, у которого, без сомнения, уже появилась новая теория.

— Это абсолютно верно, — вызывающе сказал Найджел. — Никто не мог передвинуть эти горшки после шести тридцати.

— Я полностью согласен с вами, — заметил Аллен. Где-то в глубине раздался звонок. Генри вскочил.

— Это телефон, — сказал он и сделал шаг вперёд.

— Пожалуй, лучше я сниму трубку, — сказал Аллен. — Я уверен, что это звонят мне.

Он прошёл по сцене, нашёл выключатель и направился в первую уборную слева. Старомодный телефон с вертящейся ручкой издавал неравномерное пищание, пока он не снял трубку.

— Алло?

— Господин Аллен? Это Дина Коупленд. Кто-то из Чиппинга хочет поговорить с вами.

— Спасибо.

— Соединяю, — сказала Дина.

Раздался щелчок, и зазвучал голос сержанта Роупера:

— Сэр!

— Алло?

— Это Роупер, сэр. Я подумал, что должен найти вас, так как Файф все ещё тут спит. У меня есть к вам небольшое дело, сэр, в форме только что произведённого ареста, о котором я хочу вас известить, сэр.

— В ФОРМЕ ЧЕГО?

— По имени Сол Трантер, а по роду деятельности самый хитрый браконьер из всех, кого вы когда-либо видели. Но мы все-таки поймали его, сэр, и он сидит здесь, у моего локтя, с доказательством своей вины в форме двух чудесных фазанов.

— Какого черта… — возмущённо начал Аллен, но тут же взял себя в руки. — В чем дело, Роупер?

— Этот парень говорит, что у него есть информация, которая заставит суд дважды подумать, прежде чем отправить его на месячную каторгу, которая по нему плачет в течение двух последних лет. Он ничего не рассказывает мне, а нагло просит о встрече с вами. Нам придётся отправить его в арестантскую камеру и…

— Я пришлю господина Басгейта. Спасибо, Роупер. Аллен повесил трубку и некоторое время в задумчивости смотрел на телефон.

— Придётся выяснить, в чем там дело, — произнёс он и вернулся к остальным. — Эй, — сказал он, — где господин Генри?

— Пошёл домой, — сказал Фокс. — Довольно интересный молодой джентльмен, не так ли?

— Довольно самоуверенный инфант, я бы так сказал, — произнёс Найджел.

— Ему примерно столько же лет, сколько было вам, когда я впервые встретился с вами, — подчеркнул Аллен, — и он и вполовину не такой самоуверенный. Басгейт, боюсь, что вам придётся отправиться в Чиппинг за браконьером.

— За браконьером?

— Да. Сокровище, найденное Роупером. По-видимому, этот джентльмен собирается отменить предстоящий ему суд. Он говорит, что хочет раскрыть какую-то историю. Привезите вместе с ним Файфа. Остановитесь у гостиницы на обратном пути и возьмите свою машину. Пусть Файф приведёт сюда форд. Он сможет воспользоваться им, чтобы доставить этого джентльмена в его арестантскую камеру. Мы выясним все об этом сегодня вечером.

— Я кто, представитель ведущей лондонской ежедневной газеты или ваш мальчик на побегушках?

— Вы знаете ответ на этот вопрос лучше меня. Идите. Найджел ушёл, не без дальнейших горьких жалоб. Аллен и Фокс перешли в комнату отдыха.

— Всю эту еду можно будет выбросить завтра, — сказал Аллен. — Хотя есть кое-что ещё, что я хотел бы здесь увидеть. Посмотри, вот чайный поднос, готовый к выносу на сцену. Осмелюсь сказать, что это серебро миссис Росс. Похоже на неё. Современно, дорого, обтекаемой формы.

Он поднял крышку чайника.

— Пахнет луком. Чудный малыш этот Джорджи.

— Я думаю, кто-то обнаружил лук и выбросил. Вы нашли его здесь на полу, не так ли, господин Аллен?

— Вон в той коробке. Да, Бейли нашёл отпечатки Джорджи и мисс П. на чайнике, поэтому, предположительно, лук выкинула мисс П.

Он наклонился и посмотрел под стол.

— Вы все просмотрели здесь вчера вечером, Фокс, не так ли? Вчера вечером! Сегодня утром! Да, Фокс, ну и денёк у нас был.

— Все тщательно просмотрели, сэр. Вы найдёте там внизу луковую шелуху. Юный Биггинс, должно быть, очистил луковицу и затем положил в чайник.

— А пудру вы здесь не находили?

— Пудру? Нет. Нет, не находил. А что?

— Или муку?

— Нет. О, вы думаете о муке на луковице.

— Сейчас я схожу за этим овощем. Аллен принёс луковицу. Он положил её в одну из своих широкогорлых бутылок для образцов.

— У нас не было ещё времени заняться этим, — сказал он. — Посмотрите, Фокс, лук розоватый. На нем — пудра, а не мука.

— Может, юный Биггинс болтался в одной из уборных?

— Давайте посмотрим в уборных.

Они нашли на каждом туалетном столике по большой коробке с театральной пудрой. Они все были новые и, видимо, принесены Диной. Коробки мужчин содержали желтоватую пудру, женщин — розоватый крем.

Одна только миссис Росс принесла свой собственный грим во французской коробочке, очень дорогой с виду. В уборной мисс Прентайс и мисс Кампанула немного пудры было рассыпано на столе. Аллен наклонился и понюхал.

— Точно, — сказал он. — Пахнет луком. Он открыл коробку.

— А здесь нет. Фокс, позвоните мисс Коупленд и спросите, когда в эти комнаты принесли пудру. Это — отводная трубка. Вам нужно только повернуть ручку.

Фокс ушёл. Аллен, в состоянии, близком к трансу, смотрел, не отрываясь, на поверхность туалетного столика, затем задумчиво покачал головой и вернулся на сцену. Он услышал звук рожка мотоцикла, и через минуту дверь открылась. Роупер и Файф вошли, как заботливые пастухи, но между ними шла не овца, а маленький человечек, который выглядел так, как будто его только что вынули из бочки с водой.

Сол Трантер оказался стариком с очень неприятным лицом. У него были маленькие, близко поставленные свиные глазки, которые косили, бесформенный крохотный нос и неряшливый щербатый рот. Он неопределённо-злобно усмехался. От него очень сильно пахло давно не мытым старческим телом, мёртвыми птицами и виски. Роупер осторожно поддерживал его, словно старик был орхидеей, найденной в лесу с большим трудом.

— Вот он, сэр, — сказал Роупер. — Это — Сол Трантер, без сомнения, вредитель, пойманный на месте преступления с двумя фазанами эсквайра и с дымящимся ружьём в руке. Два года ты водил нас за нос, не так ли, Трантер, старая лиса? Я подумал, что мне необходимо прийти, сэр, так как я имею к этому непосредственное отношение.

— Очень хорошо, Роупер.

— А теперь, Трантер, — сказал Роупер, — ты будешь говорить с главным инспектором и дай ему узнать всю правду, раз уж тебе так не терпится рассказать что-то.

— Эх, сыночки мои, — сказал браконьер свистящим голосом. — Это что, тот инструмент, который совершил убийство?

И он указал своей неописуемо грязной рукой на рояль.

— Тебя это не касается, — строго одёрнул его Роупер.

— Что вы хотите сказать нам, Трантер? — спросил Аллен. — О, Боже, да вы же весь мокрый, как водяная крыса!

— А я был на Клаудифолде, когда они поймали меня, — сообщил господин Трантер.

Он немножко пододвинулся к обогревателю, и от него пошёл пар.

— Эх, вот они меня и поймали, — сказал он. — Думаю, это должно было случиться рано или поздно. Эсквайр будет членом комиссии в суде и покажет всю свою власть, без сомнения, так как в его лесах я расставлял ловушки и стрелял последние двадцать лет. Трусливый человек, он забыл бы о своих глупых, самодовольных манерах, если бы знал, что у меня есть вам сообщить.

— Этого не нужно говорить, — строго сказал Роупер. — Вы на волосок от каторги на целый месяц.

— Может быть. А может быть, и нет, Чарли Роупер. Он скосил глаза на Аллена.

— У меня есть что вам рассказать, и это перенесёт вину с этой пушки на того, кто установил её. Я думаю, рука закона должна после этого стать более лёгкой на моих старых плечах.

— Если в вашей информации будет что-либо полезное, — сказал Аллен, — мы сможем замолвить за вас словечко. Но обещать не могу. Сами понимаете. Сначала я должен услышать ваш рассказ.

— Так не пойдёт, мистер. Сначала обещайте, история потом, такой у меня девиз.

— Но не у нас, — холодно ответил Аллен. — Это выглядит так, будто вам нечего сказать, Трантер.

— Значит, угрозы — это ничего? Значит, проклятья — это ничего? Значит, молодой парень, пойманный, как и я, на месте преступления с хорошенькой птичкой, как будто залетевшей в его ловушку, — это ничего?

— Ну?

Фокс пришёл в зал, присоединился к группе вокруг обогревателя и уставился своим намётанным глазом на Трантера. Пришёл Найджел и снял свой макинтош, по которому струями стекала вода. Трантер с беспокойством покрутил головой, искоса глядя то в одно лицо, то в другое. В уголках губ у него появилась струйка коричневой слюны.

— Ну? — повторил Аллен.

— Сердитые люди со сжатыми кулаками — это были Джернигэмы, — сказал Трантер. — Что для них птичка или две! Я против всех этих проклятых скряг, такая у меня позиция. Они — тираны, и могила по ним плачет, и по отцу и по сыну.

— Роупер, лучше отведите его назад.

— Э, нет, я расскажу вам. И если вы не отдадите мне должное, будь я проклят, если не брошу это в лицо мировому судье. Где у вас ручка и бумага, люди? Я лучше напишу.

Глава 22

ПИСЬМО К ТРОИ

— В пятницу днём, — сказал господин Трантер, — я был на Клаудифолде. Неважно зачем. Я спускаюсь вниз своим путём, очень, на самом деле, хитрым путём, всегда таким спокойным, как лунный свет. Я спустился с холма на Топ-Лейн. Неважно зачем.

— Я вовсе этим не интересуюсь, — сказал Аллен. — Продолжайте.

Господин Трантер бросил на него полный сомнений взгляд и глубоко вдохнул.

— Я был уже почти на Топ-Лейн, когда услышал голоса. Женский голос и мужской голос, и очень злые голоса. “Ах, — подумал я. — Там внизу кто-то есть, и скандалят что есть сил, вот в чем дело, — подумал я, — дорога эта не для меня, особенно со всем тем, что у меня в руках и в карманах тоже”. Хотя, неважно, что это было. Итак, я подкрадываюсь ближе, пока, наконец, не оказался близко от них на насыпи над дорогой. Там есть огромный старый бук, дерево это, значит, растёт там, и я лёг на землю и пополз вперёд, изворачиваясь, как змея, пока я не посмотрел вниз на дорогу. Вот так. И что я там увидел?

— Что же вы увидели?

— Ага! Я увидел молодого Генри Джернигэма, гордого до смерти, с дьявольским выражением на лице и с этой ректорской кошечкой в своих объятиях.

— Что такое вы говорите, — сделал замечание Роупер. — Выбирайте слова.

— Я так говорю, а вы не вмешивайтесь, Чарли Роупер. И кого я вижу, стоящей на дороге напротив этих двоих, с лицом кислым как лимон и с глазами, как бешеный огонь и дрожащую, как кролик в капкане. Кого я увидел?

— Мисс Элеонору Прентайс, — сказал Аллен. Господин Трантер, от которого теперь шёл пар, как от гейзера, и пахло, как от хорька, поперхнулся и заморгал.

— Она что, рассказала?

— Нет. Продолжайте.

— Дрожала, как в припадке, и что-то зловеще выкрикивала слабым голосом, что-то необычайно ядовитое. Она угрожала им ректором и угрожала им эсквайром. Она сказала, что застала их на месте преступления в грехе и что каждый достойный христианин в приходе узнает об их поведении. И многое другое к тому же. Никогда не подумаешь, что старая дева знает что-то о грехах молодости, а эта, кажется, знает. Кроме того, что сама не прочь выпить.

— Правда? — воскликнул Аллен.

— Ай! Она втайне выпивает, по секрету, точно. И даже расплескала все себе на грудь, я чётко видел. Без сомнения, именно это воспламенило старую клячу и заставило её разбушеваться и наброситься на них. Она дала им жару и шипела на них, эта мисс Прентайс. А когда она уже чуть не взорвалась от гнева, как он вспыхнул и набросился на неё! Ах, этот молодой негодяй! Схватил её за плечи и зашипел ей прямо в лицо. Если она не оставит их в покое, сказал он, и если она попытается очернить имя молодой девушки в глазах людей, сказал он, он заставит замолчать её злобный язык раз и навсегда. Он был взбешён, гораздо сильнее, чем она. Ужасно. А ректорская девица говорила: “Не надо, Генри, не надо”, но молодой Джернигэм не обращал внимания на свою кошечку, он уже не мог остановиться, бледный как полотно и пылающий, как печь. Они все стали кровожадными, гневными, вспыльчивыми, эти Джернигэмы, как это всем хорошо здесь известно. Я слышал об этом кровавом убийстве, и, думаю, нет сомнений в том, что он нацелил пушку на одну старую курицу, а попал в другую. Вот так!

* * *

— Проклятье! — воскликнул Аллен, когда господина Трантера увезли. — Ну и история!

— Вы этого ожидали? — спросил Найджел.

— О да, я почти ожидал этого. Было очевидно, что в пятницу днём произошло какое-то очень драматическое событие. Мисс Прентайс и Генри Джернигэм закатывали глаза, когда бы об этом ни упоминалось, и ректор сказал мне, что он и эсквайр и мисс Прентайс были против этого брака. Почему, одному богу известно. Дина кажется чудесной милой девушкой, черт побери. И посмотрите, как господин Генри реагировал на вопросы! Фокс, вы когда-нибудь слышали о таком? Одной эксцентричной старой девы было бы больше чем достаточно, это всем известно. А здесь мы имеем их целых две, и одна из них — труп.

— Какая-то странная, нелогичная история, господин Аллен. Да, она была убита. Но если бы этот ребёнок никогда не читал комических детских историй из дешёвых изданий и если бы у него не было с собой остатков от “Игрушки для бездельников”, этого не случилось бы.

— Да, вы правы, Фокс.

— Я полагаю, сэр, что из-за этого мисс Прентайс хотела увидеться с ректором в пятницу вечером. Я имею в виду эту встречу на Топ-Лейн.

— Да, пожалуй. О, черт, утром нам опять придётся взяться за мисс Прентайс. Что сказала Дина Коупленд о пудре?

— Она принесла её вчера вечером. Вчера вечером Джорджи Биггинс не появлялся за сценой. Он так всем надоел, что они отказались от его услуг. На генеральной репетиции он был мальчиком, приглашающим артистов на сцену, но после этого все столы и актёрские уборные как следует вымыли. Эта пудра должна была рассыпаться после половины седьмого вчерашнего вечера. И ещё одно: мисс Дина Коупленд ничего не слышала о луке.., или говорит, что не слышала.

— Это уже кое-что, в любом случае!

— Правда? — едко спросил Найджел. — Признаюсь, мне не удаётся понять ни малейшего значения того, что вы говорите. К чему, например, эта болтовня о луке?

— Действительно, к чему, — вздохнул Аллен. — Давайте собираться и отправляться домой. Полицейскому тоже необходим сон.

* * *

Но прежде чем лечь спать этой ночью, Аллен написал своей возлюбленной:

"Гостиница Джернигэм Армз 29 ноября

Моя дорогая Трои!

Повезло же тебе с возлюбленным. Ночной путешественник, который разговаривает с тобой в девять часов вечера в субботу, а вскоре после полуночи он уже в Дорсете осматривает рояль-убийцу. Ты будешь против подобных вещей, когда мы поженимся? Скажи, что нет, я надеюсь на это. Ты увидишь, что мужа опять нет рядом, тряхнёшь своими тёмными волосами и скажешь: «Опять его нет, что ж поделаешь» — и погрузишься в мысли о картине, которую тебе надо будет нарисовать на следующий день. Моя дорогая, любимая Трои, ты тоже исчезнешь, когда захочешь раствориться в работе, и никогда, никогда, никогда я не посмотрю косо или неприветливо и не буду изображать измученного супруга. Не просто это обещать, как ты сама догадываешься, но я обещаю.

Это необычная и неприятная история. Ты прочтёшь о ней в газетах раньше, чем получишь моё письмо. Но на случай, если тебе захочется узнать официальную версию, я прилагаю очень краткий отчёт, написанный служебным и как можно более бесцветным языком. Мы с Факсом уже пришли к заключению, но пока ещё не раскрываем карт, надеясь получить немного больше улик прежде, чем произведём арест. Ты как-то сказала мне, что твой единственный метод расследования был бы основан на исследовании характера. Это очень здравый метод. Особенно если есть чутьё. А теперь я представлю тебе семь персонажей. Что ты о них думаешь?

Первый, эсквайр, Джоуслин Джернигэм из Пен Куко, выполняет обязанности главного констебля, что намного затрудняет все дело. Это краснощёкий лысеющий мужчина, с постоянно удивлённым взглядом своих довольно выпуклых светлых глаз. Немного помпезный. По тону его голоса всегда можно понять, разговаривает он с мужчиной или с женщиной. Я думаю, что тебе бы он быстро наскучил, а ты бы его напугала. Леди, видишь ли, должны быть весёлыми, обаятельными и кокетливыми. Ты вовсе не кокетлива, дорогая, правда? И они должны демонстрировать что есть сил своё превосходство над мужчинами. Тем не менее, он вовсе не дурак, и надо сказать, имеет характер. Я думаю, его кузина Элеонора Прентайс наводит на него страх, но он полон фамильной гордости и, вероятно, считает, что даже наполовину Джернигэм не может ошибаться.

Мисс Элеонора Прентайс — как раз наполовину Джернигэм. Ей лет сорок девять — пятьдесят. Это довольно противная женщина. Она абсолютно бесцветна, и у неё торчат зубы. Она распространяет вокруг себя флюиды религиозности. Она много улыбается, но так сдержанно, словно на это нет причин. Я думаю, что она — религиозная фанатичка, сильно зацикленная на ректоре. В то утро, когда я разговаривал с ней, она впала в лихорадочное возбуждение от звона церковных колоколов. Она с трудом воспринимала самые простые вопросы, ещё менее была способна на осмысленный ответ, так сгорала от нетерпения пойти в церковь. Что ж, когда речь идёт об истинной религиозности, это достойно понимания. Если ты веришь в Бога Иисуса, ты можешь быть поглощён своей верой, и во времена неприятностей и тревог ты молишься со смирением в сердце. Но я не думаю, что к такому типу можно отнести Элеонору Прентайс. Видит Бог, я не психоаналитик, но думаю, что специалисту в этой области здесь было бы над чем поработать. Идёт ли речь о сексуальном комплексе? Возможно, что нет. В любом случае, с ней происходит то, что современная психология, кажется, рассматривает как не требующее доказательств для женщин её возраста и положения. Это мнение отчасти основано на заявлениях Генри Джернигэма и Дины Коупленд и отчасти на моем собственном впечатлении от этой женщины.

Генри Джернигэм — это красивый молодой человек. У него тёмные волосы, серые глаза и выразительное лицо. Он умеет вести беседу, может быть ироничным и занимательным, и создаётся впечатление, будто говорит он то, что сию минуту пришло ему в голову. Но я не верю, что такое возможно на самом деле. Как глубоки пласты нашего мышления, Трои. Так глубоки, что наши мысли иногда ужасают нас самих. Через много лет, а может быть, всего через несколько лет, мы сможем иногда угадывать мысли друг друга, и каким странным это нам покажется. «Вот доказательство нашей любви!» — воскликнем мы.

Этот молодой Джернигэм влюблён в Дину Коупленд. Почему мы с тобой не встретились, когда мне было столько лет, сколько ему сейчас, а ты была чудесным ребёнком? Полюбил бы я тебя, когда тебе было четырнадцать, а мне двадцать три ? В то время я увлекался цветущими блондинками. Но без сомнения, я полюбил бы тебя, а ты ни за что не догадалась бы. Итак, Генри влюблён в Дину, милую интеллигентную девушку, которая выучилась на актрису, как, кажется, многие делают в наше время. Я страстно мечтаю поболтать с тобой о том ущербе, который великолепный Ирвинг118 нанёс этой профессии, сделав её популярной. Искусство не должно быть подвластно моде, правда. Трои? Но Дина, очевидно, серьёзная молодая актриса и, возможно, даже хорошая актриса. И она обожает господина Генри.

Доктор Темплетт выглядит очень подозрительно в этой истории. Он мог взять револьвер, он мог установить его в рояле, у него есть мотив, и он использовал весь свой авторитет, чтобы произошла замена пианиста. Он пришёл в ратушу, когда зрительный зал был уже полон, и ни разу не оставался один с момента прихода до момента убийства. В общем-то, он довольно заурядный тип. При обычных обстоятельствах, я думаю, он утомительно шутлив. Без сомнения, он заражён страстью к миссис Селии Росс, и горе мужчине, который полюбит худощавую женщину с с огненными волосами, которая ненасытна в своих желаниях. Если она не любит его, то предаст, а если любит, то присосётся, как пиявка, и высосет всю его волю. У него разовьётся анемия личности. Миссис Росс, как ты, должно быть, уже догадалась, и есть эта худощавая женщина с соломенными волосами, очень сексапильная, что заставляет мужчин меняться в лице при упоминании о ней. Их глаза загораются, но одновременно настораживаются, и сильнее выделяются мускулы лица от ноздрей к уголкам губ. Не слишком весёлое суждение, не так ли ? Но очень верное. Если ты когда-нибудь захочешь изобразить чувственность, то сделай это именно так. Верь полицейскому, моя девочка. Миссис Росс могла смыться из машины и проникнуть через французское окно в кабинет эсквайра, пока Темплетт протягивал свою шляпу и пальто дворецкому. У тебя была такая мысль? Но на вечернее представление она пришла в ратушу вместе с доктором.

Ректор, Уолтер Коупленд, бакалавр гуманитарных наук Оксфордского университета. Первое, о чем вспоминаешь, называя его имя, — это его голова. У него поразительно красивая внешность. В ней есть все, что фотограф или продюсер требуют от образа величественного клерикала. Серебряные волосы, тёмные брови, профиль святого. Как голова на монете или статуэтка. Очень подходит для иллюстрации в каком-нибудь журнале с подписью: "Красивый мужчина ". Душа его менее выразительна, чем внешность. Он очень сознательный священник, обычно не склонный к серьёзной работе, неспособен, временами, превзойти самого себя. Я уверен в его искренности. Следует заметить, что если его верование кем-либо подвергнется сомнению, он может стать упрямым и даже жестоким, но общее впечатление о нем — это мягкая неопределённость.

Убитая была, похоже, высокомерной, одинокой, истеричной старой девой. Её и мисс Прентайс можно принять за положительный и отрицательный полюса приходского фанатизма, с ректором в качестве стрелки компаса. Не знаю, насколько верна эта аналогия. По общему мнению, в ней текла кровь диких татар.

Уже полночь. Прошлой ночью я совсем не спал, поэтому сейчас мне придётся тебя покинуть. Трои, не купить ли нам в Дорсете коттедж для отпусков? Маленький домик, со строгим серым фасадом, не слишком живописный, но высоко над миром, так что ты сможешь рисовать изгибы холмов и торжественную смену облачных теней, которые проносятся над Дорсетом. Может, подумаем об этом ? Я очень люблю тебя, и я женюсь на тебе в апреле.

* * *

Аллен положил ручку и размял занемевшие пальцы. Он подумал, что был, наверное, единственным бодрствующим существом во всей гостинице. Он начал ощущать тишину объятой сном деревни. Ветер опять стих, и Аллен понял, что уже некоторое время не было слышно шума дождя. Огонь в камине превратился в тлеющие угли. Аллен вздрогнул от внезапного резкого скрипа деревянных балок и в этот момент понял, как сильно он устал. Казалось, что сознание отделилось от тела и теперь удивлённо наблюдало за ним. Он стоял, как в трансе, немного встревоженный этим ощущением, хотя оно не было абсолютно новым для него. Уже бывало, что какая-то часть его сознания пыталась переступить через порог неизвестного, но за этим порогом мысль начинала терять свои очертания. Он встряхнулся, зажёг свечу, выключил лампу и поднялся в свою комнату.

Окно комнаты выходило на Вэйл-Роуд. Высоко над собой и немного впереди он разглядел свет. “В Пен Куко ложатся поздно”, — подумал он и открыл окно. В комнату донёсся шум капающей с крыши воды и запах мокрой травы и земли. “Может, завтра будет хорошая погода”, — подумал он и с облегчением лёг в постель.

Глава 23

ИСПУГАННАЯ ЛЕДИ

— Разрешите мне напомнить вам, господа, — сказал коронёр, строго глядя на господина Проссера, — что теории — это не ваше дело. Ваш долг решить, как эта несчастная леди встретила свою смерть. Если вы находите, что способны сделать это, вы должны решить, признаете ли вы это несчастным случаем, самоубийством или убийством. Если вы не способны прийти к этому решению, вы должны прямо сказать это. Теперь я коротко расскажу, из-за чего наступила смерть. В пятницу днём маленький мальчик, с целью мальчишеской забавы, устанавливает в рояле изобретённую мину-ловушку. В какое-то время до субботнего вечера кто-то столкнулся с этим довольно безобидным приспособлением. Водяной пистолет был заменён на автоматический кольт. Вы слышали, что этот револьвер является собственностью Джоуслина Джернигэма и находился в комнате, в которую есть доступ с улицы в течение всего дня. Вы слышали, что было общеизвестно: в этой комнате хранилось заряженное оружие. Вы понимаете, я уверен, что в субботу кто угодно мог войти в комнату через французское окно и взять револьвер. Вы слышали чёткое описание механизма этой смертельной ловушки. Вы осмотрели автоматический кольт. Вам было сказано, что в шесть тридцать мисс Глэдис Райт использовала левую педаль рояля, и ничего страшного не случилось. Вы слышали, как она говорила, что начиная с шести тридцати до момента катастрофы в ратуше были она сама, её подруги-помощницы и зрители, по мере их прихода. Вам показали фотографию рояля, каким он был в шесть тридцать. Открытый верх был покрыт полотном, которое по бокам закреплялось канцелярскими кнопками. Сверху на полотне, которое захватывало поднятую крышку, стояли шесть цветочных горшков. Вы понимаете, что ещё за пятнадцать минут до трагедии каждый член труппы и каждый человек в зрительном зале считали, что увертюру будет исполнять мисс Прентайс. Отсюда вы можете сформулировать мнение, что мисс Прентайс, а не мисс Кампанула была предполагаемой жертвой. Но это не должно влиять на ваше решение, и вас как присяжных при расследовании случаев скоропостижной смерти фактически не касается. Если вы согласитесь, что в восемь часов мисс Кампанула, нажав на левую педаль, была убита зарядом из автоматического револьвера и что кто-то установил его в рояле с преступным намерением, одним словом, с намерением убийства, и если вы считаете, что нет доказательства, которое указало бы на конкретного человека, сделавшего это.., что ж, тогда, господа, вы можете вынести такое решение.

— О, святая простота! — воскликнул Аллен, когда господин Проссер и присяжные удалились. — О восхитительный и экономный коронёр! Раз, раз — и они уходят. Раз, раз — и вот они опять здесь.

Они действительно только столпились в дверном проёме и вернулись, с таким видом, будто все омыли лица справедливостью.

— Слушаю вас, господин Проссер?

— Мы все согласились, сэр.

— Да?

— Мы выносим приговор об убийстве, — сказал господин Проссер с таким видом, как будто опасался, все ли он правильно понял, — совершенном неизвестным лицом или лицами.

— Спасибо. Это единственно возможный вывод, господа.

— Я хотел бы добавить, — неожиданно сказал самый маленький и незаметный человечек из присяжных, — что я считаю: эти водяные пистолеты должны быть запрещены законом.

* * *

Сразу же после дознания Фокс в форде отправился в Дак-Коттедж. Аллен подошёл к машине Найджела и только собирался открыть дверцу, как услышал, что кто-то позвал его по имени. Он повернулся и лицом к лицу столкнулся с миссис Росс.

— Господин Аллен… Простите, что беспокою вас, но могу я поговорить с вами? Я кое-что вспомнила, что, я думаю, вам следует знать.

— Конечно, — сказал Аллен. — Сейчас, если это вас устраивает.

— Вы остановились в Джернигэм Армз, не так ли? Могу я подойти туда через десять минут?

— Да, конечно. Я еду прямо туда.

— Большое спасибо. Аллен сел в машину.

— Сейчас, какого черта? — спросил он сам себя. — Но это не так уж плохо. У Фокса будет более обстоятельная беседа с хорошенькой горничной.

Вышел Найджел и довёз его до гостиницы. Аллен спросил у миссис Пич, может ли он использовать гостиную под офис в течение часа. Миссис Пич согласилась.

Найджелу было приказано удалиться.

— Почему? С кем вы собираетесь встречаться? — спросил он.

— С миссис Росс.

— Почему я не могу при этом присутствовать?

— Я думаю, что она будет говорить более свободно, если я буду один.

— Что ж, разрешите мне посидеть в соседней комнате с немного приоткрытой задвижкой. Аллен задумчиво посмотрел на него.

— Очень хорошо, — сказал он. — Вы можете сесть там. Записывайте. Мы не сможем использовать эти записи как вещественное доказательство, но они могут пригодиться. Подождите секунду. У вас фотоаппарат с собой?

— Да.

— Посмотрите, сможете ли вы сделать снимок, когда она будет входить. Соблюдайте осторожность. Быстро идите на своё место. Она придёт через секунду.

Найджел успел как раз вовремя. Через пять минут мальчик-служащий объявил о приходе миссис Росс. Она вошла, и при её появлении невольно возникла мысль, что ей гораздо более пристало бы входить в отель “Риц”, чем в простую деревенскую гостиницу.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились поговорить со мной, — сказала миссис Росс. — Как только я об этом вспомнила, то очень заволновалась. Большая дерзость с моей стороны — обращаться к вам вне стен дворца правосудия.., или как там это у вас называется? Вы, похоже, очень торопились.

— Моя работа состоит в том, чтобы выслушивать тех, кто хочет поговорить со мной, — сказал Аллен.

— Можно мне присесть?

— Прошу вас. Я думаю, вот это кресло самое удобное.

Она села; в её жестах сквозило неуместное в данной ситуации кокетство. Она сняла перчатки, порылась в своей сумочке в поисках сигарет и затем взяла предложенную Алленом сигарету. Тот продолжал стоять.

— Вы знаете, — сказала миссис Росс, — вы ничуть не соответствуете моему представлению о детективе.

— Вот как?

— Ничуть. Тот огромный человек, который везде ездит с вами, гораздо больше похож на представителя Скотленд-Ярда.

— Может, вам лучше встретиться с инспектором Фоксом?

— Нет, мне лучше встретиться с вами. Не выговаривайте мне.

— Прошу прощения, если было на то похоже. О чем вы хотели мне рассказать?

Она наклонилась вперёд. Её манеры утратили всякую легкомысленность. Она приняла по-настоящему обеспокоенный вид, но каждый её жест говорил об уверенности в том, что её собеседник с пониманием и сочувствием отнесётся к причине её прихода.

— Вы подумаете, что глупо было не вспомнить об этом раньше, — сказала она, — но все это было настоящим шоком. Я думаю, что просто выпустила это из виду или что-то в этом роде. Не то чтобы у меня была какая-то привязанность к бедной женщине, но что ни говори, это был шок.

— Я уверен, что так и есть.

— Когда вы приходили ко мне вчера, у меня жутко болела голова и я едва ли могла о чем-либо думать. Вы спрашивали меня, выходила ли я из дома в пятницу вечером?

— Да. Вы сказали мне, что не выходили.

— Мне казалось, что я была дома. Честно, я не понимаю, что на меня нашло в тот момент. Я была дома практически весь вечер, но выходила примерно на полчаса. Я ездила отправлять письмо, но совершенно забыла об этом.

— Это не очень важно.

— Мне необычайно полегчало от этих ваших слов, — сказала она и засмеялась. — Я боялась, что вы будете сердиться на меня.

Она чересчур выделяла некоторые слова, как будто сама себя пародировала. Она сделала особое ударение на слове “сердиться”, состроив при этом гримасу и очень широко раскрыв глаза.

— И это все? — спросил Аллен.

— Нет, не все, — ответила она решительно. — Дело в том, что по пути туда я проезжала по Чёрч-Лейн, мимо ратуши. Чёрч-Лейн проходит по холмам, вы знаете, и ведёт к моему коттеджу.

— Да.

— Итак, в одной из комнат горел свет.

— В котором часу это было?

— Я вернулась назад в одиннадцать. Скажем, без двадцати минут одиннадцать. Нет, немного раньше.

— Вы можете сказать, что это была за комната?

— Да. Я это поняла. Слишком далеко для женских уборных, и, в любом случае, они были с занавесками.

Мисс Прентайс, которая сама очень целомудренная женщина, сказала, что нехорошо не иметь занавесок. Комната, в которой живёт Билли Темплетт, находится в дальней стороне здания. Значит, это была уборная эсквайра. Господина Джернигэма. Но самым интересным было то, что свет вспыхнул на несколько секунд, а затем погас.

— Вы абсолютно уверены, что это не было отражением ваших передних фар?

— Абсолютно. Это было довольно далеко от меня, справа, и нисколько не походило на отражение. Стекло довольно толстое. Нет, жёлтый квадрат засветился и погас.

— Понятно.

— Возможно, это не имеет никакого значения, но это было на моей совести, и я подумала, что лучше откровенно об этом рассказать и полностью признаться. Тогда я не придала этому значения. Это могла быть Дина Коупленд, которая пришла навести порядок, или кто-нибудь из старушек. Но так как теперь каждое мелкое событие пятницы кажется очень важным…

— Гораздо лучше информировать полицию обо всем, что вы помните и что может иметь хоть малейшее значение, — сказал Аллен.

— Я надеялась, что вы это скажете. Господин Аллен, я так обеспокоена, а вы такой человечный и неофициальный, я не знаю, осмелюсь ли спросить вас кое о чем. Мне очень неловко.

Едва ли манеры Аллена могли быть более официальными, когда он ответил:

— Я здесь представляю закон, вы знаете.

— Да, я знаю. Что ж, когда сомневаешься, спроси у полицейского. — Она очаровательно улыбнулась. — Нет, но честно, я ужасно.., страшно запуталась. Это касается Билли Темплетта. Я уверена, что вы уже слышали все местные сплетни и поняли, что милые жители в этой аристократической части мира имеют довольно примитивное мышление. Без сомнения, вам уже известны все эти лживые слухи о Билли Темплетте и обо мне. Что ж, мы большие друзья. Он единственный человек во всей округе, который интересуется не только охотой и чужими делами, и у нас много общего. Конечно, будучи врачом, он должен смотреть на женщину как на комплект внутренностей и коллекцию жалоб. Я никогда не предполагала, что его практике может повредить то, что он чаще будет видеться со мной, чем со старой миссис Каин и другими старейшинами деревни. О, дорогой господин Аллен, вот в чем трудность. Можно мне ещё сигарету?

Аллен дал ей ещё одну сигарету.

— Я хочу вас спросить, пока ещё окончательно не потеряла самообладания. Вы подозреваете Билли в этом бесчеловечном преступлении?

— Судя по развитию событий, — сказал Аллен, — кажется абсолютно невозможным, чтобы доктор Темплетт имел к этому какое-либо отношение.

— Это правда? — спросила она и посмотрела на него взглядом острым, как нож.

— Для полицейского является серьёзным правонарушением умышленное введение в заблуждение свидетелей.

— Прошу прощения. Я знаю это. Это огромное облегчение. Вы помните то письмо, что показывали мне вчера? Анонимное письмо?

— Да.

— Оно было адресовано мне.

— Да.

— Я признаюсь, что отрицала это. Но вы — большая умница, не так ли?

Она опять засмеялась. Аллен подумал при этом, многие ли говорили ей, что она смеётся, как девочка, и забывала ли она когда-нибудь об этом сама.

— Вы хотите изменить ваши показания, относительно письма? — спросил он.

— Да, прошу вас. Я хочу объяснить. Я показала письмо Билли, и мы обсудили это и решили не обращать на него внимания. Когда вы показали мне это письмо, я предположила, что вы нашли его где-нибудь в ратуше, и так как я знала, что оно никакого отношения к убийству не имело, то захотела защитить бедного Билли.

Поэтому сказала, что ничего об этом не знаю. А затем он вошёл, и я подумала, что он поймёт мой намёк и.., что ж. Все получилось очень плохо.

— Да, — согласился Аллен. — Все получилось очень плохо.

— Господин Аллен, что он сказал вам вчера вечером, когда вы ушли вместе? Он был.., он злился на меня? Он не понял, что я пыталась помочь ему, да?

— Я думаю, да.

— Он должен был знать! Это нелепость, которая все запутывает.

— Боюсь, что ваше объяснение такое же запутанное.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что вы знали, куда доктор Темплетт положил письмо и что скорее всего мы найдём его где-то в ратуше. Я имею в виду, что вчера вы говорили первое пришедшее вам на ум с целью выпутаться из неловкого положения. Затем вы вспомнили об отпечатках пальцев и поэтому пришли ко мне с историей об альтруистических мотивах. Когда я сказал вам, что доктор Темплетт, по имеющимся у нас сведениям, не подозревается в убийстве, вы пожалели, что раскрыли свои карты. Я думаю, что сразу могу распознать испуганную женщину, когда вижу её перед собой. И вчера вы были очень напуганы, миссис Росс.

Сигарета потухла у неё в руке. Рука непроизвольно дёрнулась, и окурок упал на пол. Она подняла его и бросила в огонь.

— Вы не правы, — сказала она. — Я сделала это для него.

Аллен не ответил. Она продолжала:

— Я подумала, что это она написала. Убитая женщина. И я думала, что старая Прентайс собиралась играть.

— Доктор Темплетт не говорил вам в субботу утром, что для мисс Прентайс было физически невозможно играть?

— Мы не обсуждали это. Билли не делал этого, я тоже. Мы прибыли на место около восьми часов.

— Вы прибыли вскоре после семи тридцати, — поправил Аллен.

— Что ж, в любом случае, было слишком поздно сделать что-нибудь с роялем. Зал был заполнен. Мы ни минуты не оставались одни.

— Миссис Росс, когда вчера я спросил вас об эпизоде с окном, почему вы не сказали мне, что видели, как кто-то промелькнул за стеклом?

Судя по всему, этот вопрос поразил её, но не слишком обеспокоил. Она посмотрела на Аллена, как ему показалось, размышляя, как будто взвешивала его вопрос и тщательно обдумывала ответ. Наконец она произнесла:

— Я полагаю, Билли вам рассказал это. Это был всего лишь мимолётный взгляд сквозь толстое стекло. Окно было только приоткрыто на два дюйма.

— Мне кажется, вы были встревожены мыслью о том, что за вами подглядывали. Думаю, вы заметили эту тень в окне только после того, как некоторое время находились с доктором Темплеттом на сцене, и этого времени было вполне достаточно, чтобы серьёзно вас скомпрометировать. Я полагаю, что вы велели доктору Темплетту закрыть окно и опустили занавес, чтобы гарантировать ваше уединение.

Она склонила голову набок и посмотрела на него из-под ресниц.

— Вам следует выступить в Женском институте, там с восторгом выслушали бы эту историю за чаепитием.

— Я буду придерживаться теории, — продолжил Аллен, — что вы ничего не сказали доктору Темплетту об этой тени, так как не хотели тревожить его, но это было не так уж молниеносно и мимолётно, чтобы вы не узнали наблюдателя в окне.

Удар достиг цели. Казалось, все её лицо заострилось. Она опять сделала быстрое, непроизвольное движение руками, выждала какой-то момент, и Аллен понял, что она старается овладеть собой. Затем одним лёгким движением вскочила на ноги, оказавшись близко к нему, и положила руку ему на плечо.

— Вы ведь не верите, что я могла сделать что-либо подобное? Вы же не такой безумец. Я даже не понимаю, как это сработало. Я никогда не умела завязать простейшего узла. Господин Аллен, прошу вас…

— Если вы невиновны, вам ничто не угрожает.

— Вы обещаете?

— Конечно.

Прежде чем он смог пошевелиться, она опустила голову, прислонившись к нему и сильнее сжав его плечо. Она шептала отрывистые фразы. От её волос исходил приятный запах. Он почувствовал её неровное дыхание.

— Нет, нет, — сказал он. — Так не пойдёт.

— Простите меня.., вы меня напугали. Не волнуйтесь, я не пытаюсь соблазнить вас. Я просто довольно сильно потрясена. Я буду в порядке через минуту.

— Вы и сейчас в порядке, — сказал Аллен. Он взял её за запястья и отодвинул подальше от себя. — Вот так лучше.

Она стояла перед ним с опущенной головой. Ей удалось принять вид беспомощной пленницы. Вся её поза, казалось, заявляла о покорности. Когда она подняла голову, на её лице уже играла невинная улыбка.

— Либо вы сделаны из теста, — сказала она, — либо боитесь, что я скомпрометирую вас. Бедный господин Аллен.

— Вы поступили бы более мудро, если бы зашли к господину Джернигэму, — сказал Аллен. — Вы ведь знаете, он исполняет обязанности главного констебля.

* * *

Через несколько минут после того, как она ушла, Найджел осторожно заглянул в гостиную.

— Моему возмущению нет границ, — сказал он.

— Очень назойливая леди, — сказал Аллен. — Вы сфотографировали её?

— Да. Должно получиться нормально. Я снял её, когда она входила.

— Дайте мне плёнку или фотопластинку, или что там у вас.

— Объясните все это, Аллен.

— Это ясно как день. У неё есть дар самозащиты. Когда я показывал ей анонимное письмо, она была одержима идеей любой ценой держаться вне подозрений и под влиянием минуты отрицала какое-либо отношение к нему. Она сделала бы все возможное для Темплетта до определённых границ, но обвинение в убийстве, несомненно, лежит за пределами этих границ. Вчера она предала его, а теперь сожалеет об этом. Пожалуй, она довольно сильно влюблена в него. Она читала популярные книги о криминальных расследованиях. И вспомнив, что держала в руках письмо, поняла, что мы найдём её отпечатки. Поэтому она решила прийти и рассказать свою историю. Теперь она знает, что мы не подозреваем доктора Темплетта, и постарается вернуть его. Но она достаточно благоразумная женщина и не потеряла бы голову из-за него.

— Интересно, поверит ли он ей, — сказал Найджел.

— Возможно, — сказал Аллен. — Если ей удастся увидеться с ним наедине. Вошёл Фокс.

— Я видел горничную миссис Росс, сэр. Ничего особенного я не узнал, за исключением того, что миссис Росс выходила из дома в пятницу вечером. Это был свободный вечер горничной, но её сын простудился, а так же на улице лил дождь, поэтому она оставалась в котттедже. Она только сегодня утром упомянула об этом в разговоре с миссис Росс.

— И миссис Росс упомянула об этом в разговоре со мной на случай, если горничная раньше об этом расскажет.

— Это действительно так, сэр?

— Да, Фокс. Сейчас все услышите. Фокс с важным видом прослушал его отчёт о визите миссис Росс.

— Что ж, — сказал Фокс. — Что ж, на этот раз она не добилась своего. Что теперь она будет делать?

— Я думаю, ей захочется выстрелить по старому Джернигэму. Она испугана и смущена. Хитрая, проницательная женщина, но на самом деле не слишком умна.

— Она думает, что вы подозреваете её, господин Аллен?

— Она боится, что я могу.

— А вы подозреваете её?

— В чем угодно, — весело сказал Аллен. Он понюхал свой пиджак.

— Проклятье. Шанель номер пять. Найджел расхохотался.

— Вам она не кажется привлекательной? — спросил он. — Мне кажется.

— К счастью, мне нет. Хотя я могу заметить, что она могла бы таковой быть. Но у меня от неё мурашки по коже. А что вы об этом думаете. Фокс?

— Что ж, сэр, при более благоприятных условиях, осмелюсь сказать, было бы неплохо познакомиться с ней поближе. В ней что-то есть.

— Ах вы, старый развратник!

— Она не очень спокойна, если вы понимаете, о чем я говорю. Чересчур игрива. Я сказал бы, что она одна из тех светских женщин, что, не будучи по рождению аристократками, утверждаются в обществе разными, часто довольно рискованными способами.

— Да, Фокс.

— Что мы теперь будем делать, господин Аллен?

— Мы пообедаем. После обеда мы поговорим. А сегодня вечером, я думаю, Фокс, мы посмотрим финальный акт этой драмы. Мы имеем примерно столько же информации, сколько смогли бы выудить из участников спектакля в результате отдельных расспросов. Давайте посмотрим, как мы поладим со всей компанией одновременно. В час есть поезд из Грейт-Чиппинга. Я думаю, что попаду на него. Вы сможете увидеться с телефонистами? Устройте ещё один опрос жителей деревни — что они делали в субботу после полудня? Вам надо выяснить, кто стоял на ящике и всматривался в окно. Спросите, видел ли кто-нибудь человека рядом с ратушей. Вы ничего нового не узнаете, но попробовать надо. Договоритесь о встрече с Джернигэмом-старшим. Я бы хотел увидеться с ним заранее. Есть один или два вопроса… Будьте осторожны с ним, Фокс. И позвоните мне в Скотленд-Ярд до половины шестого.

— Я поеду с вами, если можно, — сказал Найджел.

— Ладно. Есть хороший поезд, который приезжает в Грейт-Чиппинг в восемь пятнадцать. Я вернусь на нем и пошлю вперёд машину с двумя людьми и наручниками на случай, если мы захотим кого-то арестовать. Хорошо?

— Очень хорошо, сэр, — сказал Фокс.

— Тогда неплохо было бы пообедать.

Глава 24

СТРАННОСТИ МИСС П.

— Бесполезно так себя изнурять, Элеонора, — сказал эсквайр, положив свою салфетку и взглянув на кузину. — Ты думаешь, мы не переживаем? Но ты ничего не изменишь, если будешь морить себя голодом.

— Прости, Джоуслин, но я не могу есть.

— Но ты не можешь так дальше продолжать, моя дорогая девочка. Ты заболеешь.

— Это будет иметь большое значение?

— Не валяй дурака, Элеонора. Генри, дай ей яблочный пирог.

— Нет, спасибо. Генри.

— Чего бы тебе действительно хотелось, кузина Элеонора, — сказал Генри, — так это хорошего крепкого виски.

— Прошу тебя, дорогой. Мне жаль, если я раздражаю вас обоих. Лучше бы мне вовсе не спускаться сюда к обеду.

— О, Боже! Женщина! — прокричал эсквайр. — Не говори глупостей. Мы просто не хотим, чтобы ты умерла с голоду.

— Жаль, — с каменным лицом произнесла Элеонора, — что я не была убита. Я понимаю это. Это было бы облегчением. Говорят, что бедная Идрис уже ничего не чувствует. Это живые страдают.

— Кузина Элеонора… — начал было Генри, но отец поднял руку.

— Хватит, Генри!

Джоуслин метнул недобрый взгляд на мисс Прентайс, которая сидела очень прямо на своём стуле, наклонив голову. Через определённые интервалы она резко втягивала воздух и закрывала глаза.

— Твой палец болит? — спросил Джоуслин после особенно громкого и продолжительного шипения страдалицы.

Она открыла глаза и слабо улыбнулась.

— Немного.

— Ты бы показала его ещё раз Темплетту.

— Мне не хотелось бы этого делать, Джоуслин.

— Почему? — спросил Генри. — Ты думаешь, что он — убийца?

— О, Генри, Генри, — сказала мисс Прентайс. — Когда-нибудь ты пожалеешь, что так сильно огорчал меня.

— Честное слово, — сказал Генри, — я никогда не пойму, почему это должно было задеть тебя. Один из нас убийца. Я просто спросил, не считаешь ли ты, что им может быть доктор Темплетт.

— Твоё счастье, что ты можешь так легко говорить об этой ужасной, ужасной трагедии.

— Мы так же обеспокоены, как и ты, — запротестовал Джоуслин, призывно глядя на своего сына. — Не так ли, мой мальчик?

— Конечно, так, — весело ответил Генри.

— И мы даже попросили Коупленда прийти к нам и обсудить вместе все, что произошло.

Мисс Прентайс сжала руки и коротко вскрикнула. На её щеках вспыхнул румянец, а глаза загорелись.

— Он придёт? Как мудро с твоей стороны, Джоуслин! Он такой замечательный. Он всем нам поможет. Все встанет на свои места. Все прекрасно встанет на свои места.

Она истерически засмеялась и захлопала в ладоши.

— Когда он придёт?

Джоуслин с явным страхом посмотрел на неё.

— Элеонора, сегодня ты не совсем здорова, — сказал он.

— И наша дорогая Дина тоже придёт? — резким голосом спросила она.

— Ого! — сказал Генри. — Я вижу некоторые изменения.

И он пристально уставился на кузину.

— Генри, — очень быстро заговорила мисс Прентайс. — Не забыть ли нам о наших небольших разногласиях? Я очень близко к сердцу принимаю твоё счастье, дорогой. Если бы ты был со мной более искренним…

— С какой стати? — спросил Генри.

— ., я думаю, ты встретил бы моё полное понимание. Что прошло, то быльём поросло, правда? Видишь ли, дорогой, у тебя нет матери, чтобы…

— Прошу прощения, сэр, — сказал Генри. — Меня немного тошнит.

И он вышел из комнаты.

— Я думала, — вздохнула мисс Прентайс, — что уже была достаточно глубоко обижена. Так глубоко, глубоко обижена. Прошу прошения, я несколько возбуждена, Джоуслин, дорогой, но видишь ли, когда кто-то ждёт тебя в ратуше, чтобы застрелить… Джоуслин, что, к нам кто-то идёт?

— Черт возьми, Элеонора, что случилось?

— Эта женщина! Это её машина! Я видела в окно! Джоуслин, я не буду встречаться с ней. Она обидит меня. Она порочная, порочная, порочная. Женщина из Вавилона. Они все одинаковые. Все плохие, жуткие создания.

— Элеонора, успокойся.

— Ты — мужчина. Ты не понимаешь. Я не буду встречаться с ней. Вошёл Тэйлор.

— Миссис Росс хочет поговорить с вами, сэр.

— Проклятье! — произнёс эсквайр. — Хорошо. Проведите её в кабинет.

* * *

Эсквайр волновался за Элеонору. Она была действительно очень странная. Гораздо более странная, чем позволяли данные обстоятельства. Невозможно было предугадать, что она скажет в следующий момент. Если бы он не был настороже, она загнала бы его в тупик каким-либо из своих неожиданных заявлений. У неё было такое чертовски хитрое выражение глаз. Когда она думала, что он не замечает её, она сидела в углу и наблюдала за ним с выражением, которое можно было охарактеризовать только как хитрый, злобный взгляд искоса. А что, если она сходит с ума? Что ж, дело в том, что умалишённые не могут давать показаний. Может, лучше будет попросить психиатра приехать на уик-энд? Он молил Бога, что ей не придёт в голову яростно ворваться в кабинет и наброситься на бедняжку миссис Росс. Эти мысли проносились у него в голове, пока он пересекал холл, проходил через библиотеку и входил в кабинет. В любом случае, разговор с привлекательной женщиной должен стать для него небольшим утешением.

Она и вправду выглядела очень привлекательно. Немного бледновата, но это было вполне объяснимо. Она одевалась очень элегантно, как француженка. Ему всегда нравился чёрный цвет. Чертовски хорошая фигура и ноги. Он взял маленькую ручку в изящной перчатке и крепко сжал её.

— Что ж, — сказал он, — это очень мило с вашей стороны.

— Мне просто понадобилось поговорить с вами. Вы подумаете, что я страшная зануда, раз решила прийти в такое время.

— Вы знали, что это не так, ещё до того, как сказать это.

Маленькая ручка стала высвобождаться из его руки.

— Я обидел вас? — спросил эсквайр. — Я — грубое животное.

— Нет. Что вы, нет. Просто вы довольно сильный, правда? Это только моё кольцо.

— Я настаиваю на исследовании.

Он отвернул перчатку, а затем снял её.

— Вы только посмотрите! Красная отметка на внутренней стороне пальчика. Что можно с этим сделать? Приглушённый смех. Он поцеловал её пальцы. “Ха-ха, мой мальчик!” — подумал эсквайр и провёл её к стулу.

— Мне приятно вас видеть, — сказал он. — Вы догадываетесь об этом, мадам?

— Правда?

— Вам не кажется, что вы довольно привлекательная штучка?

— Что я должна сказать на это?

— Вы знаете это чертовски хорошо, поэтому вам не нужно ничего говорить. Ха, ха, ха!

— Что ж, я раньше уже слышала что-то подобное.

— Как часто? — промурлыкал эсквайр.

— Неважно.

— Почему вы так привлекательны?

— Просто такая уродилась.

— Маленький дьявол, — сказал он и опять поцеловал её руку.

Он чувствовал себя окрылённым. Все шло прекрасно.

— О, дорогой мой, — прошептала миссис Росс. — Вы скоро побледнеете от гнева.

— От гнева? — переспросил он нежно.

— Да. Честно. Я не хочу говорить этого вам, но должна!

— Не смотрите на меня так, или мне придётся вас поцеловать.

— Нет, прошу вас. Вы должны выслушать. Пожалуйста.

— Если я выслушаю, то надеюсь быть вознаграждённым.

— Мы поговорим об этом, — сказала она.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Я слушаю, — быстро произнёс эсквайр.

— Это касается той ужасной истории. Я хочу прежде всего вам сказать очень, очень искренне, что вам нечего бояться меня.

— Нечего?..

Он все ещё держал её руку, но его пальцы немного разжались.

— Нет, — сказала она. — Нечего. Если вы только поверите мне…

Её голос продолжал звучать. Джоуслин выслушал её, но в конце рассказа не напомнил ей о её обещании.

* * *

Когда Аллен расстался с помощником комиссара и вернулся в свой кабинет, он нашёл там Бейли.

— Ну, Бейли?

— Итак, сэр, Томпсон проявил плёнку господина Басгейта. Он сделал пару снимков леди.

Он положил на стол ещё влажные отпечатки с негативов. На одном была миссис Росс в профиль на ступеньках гостиницы, а на другом она была анфас, когда шла по тропинке. Должно быть, Найджел снимал без выдержки через открытое окно. Очевидно, она ничего не заметила. Голова была немного повёрнута вбок, нижняя губа слегка выдавалась вперёд, а уголки губ были опущены. Это были не очень лестные фотографии.

— Ну что? — спросил Аллен.

Со своим обычным видом упрямого неодобрения Бейли положил рядом с отпечатками карточку, на которой была помещена двойная фотография. Острый профиль, тонкие губы, заострённый подбородок. А на снимке анфас были видны светлые волосы, откинутые назад с довольно высокого лба, как два блестящих крыла.

Аллен тихо прочитал:

— “Сара Розен. Возраст тридцать три года. Вес пять фунтов, пять и одна четвёртая унции. Глаза светло-голубые. Волосы — светлая блондинка. Очень хорошо одета, речь образованного человека, обычно представляется вдовой. Задержана вместе с Клодом Смитом по обвинению в шантаже, 1931. Впоследствии отпущена за недостатком улик”. Клод получил десять лет, так?

— Да, сэр. Они останавливались в отеле “Риц” как брат и сестра.

— Я помню. Как насчёт отпечатков?

— Они довольно чёткие.

— Шантаж, — задумчиво сказал Аллен.

— Я просмотрел дело. Она была замешана, но следствие не нашло ни одной улики против неё. Кажется, она смогла свалить вину на партнёра.

— Да, она вполне могла бы сделать это. Спасибо, Бейли. Если бы я узнал об этом немного раньше… Ну ладно, неважно, все прекрасно подходит.

— Что-нибудь ещё, господин Аллен?

— Я на полчаса иду к себе домой. Если Фокс позвонит до моего возвращения, скажите ему, где я. Машина должна выехать сейчас. Я прослежу. Полагаю, что нам лучше взять охранницу. Все нормально, Бейли. Спасибо.

* * *

Генри спрашивал себя, какого черта эта миссис Росс хотела рассказать его отцу. Он наблюдал, с крайним отвращением, их все возраставшую симпатию друг к другу. “Это намного больнее, чем укус змеи, — подумал Генри, — видеть, как твой родной отец ходит вокруг женщины этаким гоголем”. Когда Джоуслин разговаривал с миссис Росс, его привычка неожиданно громко смеяться, его манера отклоняться назад, совершать серию загадочных маленьких поклонов, странные жесты, блеск глаз и глупые разговоры — все это невыносимо оскорбляло и смущало Генри. А если Джоуслин женится на ней? У Генри не было особых возражений против миссис Росс, но мысль о ней как о мачехе вселяла ужас в его сердце. Его любовь к отцу не ослабевала из-за нелепых поступков Джоуслина. Он искренне любил его, и теперь мысль о том, что его отец выставляет себя в дурацком виде перед этой женщиной, была для него слишком мучительна. Мисс Прентайс, без сомнения, ушла в свою комнату, Дины не было дома. Делать было нечего.

Обеспокоенный, он зашёл в библиотеку, надеясь, что дверь в кабинет будет открыта. Дверь была закрыта. Он слышал быстрый женский шёпот. Что же, черт побери, она могла говорить? Затем восклицание мужчины, в котором выражались горячность и настойчивость. Затем длинная пауза.

“О, Боже! — подумал Генри. — Неужели он сделал ей предложение!"

Он стал что-то хрипло насвистывать, взял с одной из полок энциклопедию, хлопнул стеклянной дверью и бросил книгу на стол.

Он услышал восклицание своего отца. Колёсико стула в кабинете скрипнуло, и голоса стали более отдалёнными. Собеседники отошли в дальний угол кабинета.

Генри бросился в кресло, и опять загадка убийства заняла его мысли. Кто, по мнению полиции, пытался убить Элеонору Прентайс? Кто, по их мнению, имел наибольшие причины желать ей смерти? Со страхом, глухими ударами отдающимся в сердце — как всегда, когда он думал об этом, — он предположил, что у него самого было больше всего причин устранить Элеонору. Возможно ли, что Аллен подозревает его? Кого Аллен подозревает? Не Дину, это точно, не ректора, не его отца. Тогда Темплетта? Или.., да.., миссис Росс? Но Аллен, безусловно, решил бы, если б Темплетт был убийцей, что тот задумал все наверняка, так как именно доктор Темплетт настаивал, что Элеонора не должна играть на рояле. Аллен поинтересовался бы, говорил ли Темплетт миссис Росс, что не разрешит Элеоноре играть. Означала ли тирада Дины против миссис Росс, что Дина подозревала её? Есть ли у полиции какая-либо идея о том, кто мог подойти к роялю после того, как в ратуше собрались люди, и оказаться никем не замеченным? История, рассказанная Глэдис Райт, уже достигла Пен Куко. В качестве последнего предположения, возможно, они спрашивали себя: а что, если Элеонора Прентайс каким-либо образом специально повредила себе палец и установила ловушку для своей закадычной подруги? Или, может, они согласятся с ректором и назовут это попыткой убийства, превратившейся в самоубийство?

Он вскочил на ноги. В кабинете больше не было слышно голосов. Должно быть, отец и миссис Росс вышли через французское окно.

Генри открыл дверь и вошёл. Нет. Они все ещё были там. Миссис Росс сидела у окна спиной к свету. Джоуслин Джернигэм повернулся лицом к двери. Увидев Джоуслина, Генри крикнул:

— Отец, что случилось? Джоуслин ответил:

— Ничего не случилось. Миссис Росс произнесла:

— Добрый день.

— Добрый день, — кивнул ей Генри. — Отец, ты болен?

— Нет. Не надо врываться в комнату и спрашивать людей, не больны ли они. Это нелепо.

— Но твоё лицо! Оно абсолютно пепельного цвета.

— У меня несварение желудка.

— Я не верю.

— Мне тоже показалось, что он немного бледен, — заботливо сказала миссис Росс.

— Какое там “немного”!

— Ничего подобного, — сердито произнёс Джоуслин. — Генри, у нас с миссис Росс приватный разговор.

— Прошу прощения, — упрямо сказал Генри, — но что здесь происходит?

— Ничего страшного, мой дорогой мальчик, — весело сказала миссис Росс.

Он внимательно посмотрел на неё.

— Боюсь, что вы меня все ещё не разубедили.

— Что ж, я очень надеюсь, вы успокоитесь, когда мы расскажем вам об этом. Но пока это секрет. Она посмотрела на Джоуслина.

— Правда?

— Да. Конечно. Уходи, Генри, не делай из себя посмешище.

— Ты уверен, — медленно спросил Генри, — что никто не делает из тебя посмешища?

Вошёл Тэйлор. Он казался слегка рассерженным.

— Инспектор Фокс хочет поговорить с вами, сэр. Я сказал ему…

— Добрый день, сэр, — прогрохотало сзади, и массивная фигура инспектора Фокса заполнила дверной проем.

* * *

Генри увидел, как эсквайр бросил быстрый взгляд от открытого окна на миссис Росс. Тэйлор посторонился, и Фокс вошёл.

— Надеюсь, сэр, вы извините меня за вторжение, — сказал Фокс. — Главный инспектор Аллен попросил меня зайти. Я сразу же проследовал за вашим дворецким. Может, мне надо было подождать?

— Нет, нет, — сказал Джоуслин. — Садитесь, э-э…

— Фокс, сэр. Большое спасибо, сэр. Фокс положил котелок на столик. Он повернулся к Генри.

— Добрый день, сэр. Мы встречались вчера вечером, не так ли?

— Миссис Росс, это инспектор Фокс, — сказал Генри.

— Добрый день, мадам, — спокойно произнёс Фокс. Затем он сел. Его движения были исполнены достоинства.

Миссис Росс улыбнулась своей очаровательной улыбкой.

— Я должна уйти, — сказала она, — чтобы не перебивать господина Фокса. Прошу вас, не беспокойтесь.

— Миссис Росс, если это не очень вас затруднит, — возразил Фокс, — я был бы вам очень обязан, если бы вы на минутку задержались. Есть один-два небольших вопроса для общего расследования, которые формально мне необходимо задать каждому, и это позволит мне потом не занимать ваше время.

— Но я всей душой стремлюсь остаться, господин Фокс.

— Спасибо, мадам.

Фокс достал очки и нацепил их на нос. Затем вынул из внутреннего кармана блокнот, открыл его и внимательно посмотрел на свои записи.

— Да, — сказал он. — Так, первый пункт, это и вправду совсем маленький вопросик. Кто-нибудь из присутствующих находил луковицу в чайнике?

— Что? — воскликнул Генри.

Фокс, не отрываясь, смотрел на него.

— Лук в чайнике, сэр.

— Какой лук, в каком чайнике? — спросил Джоуслин.

Фокс повернулся к нему.

— Молодой Биггинс, сэр, признал, что он положил репчатый лук в чайник, используемый в пьесе. Мы хотели бы знать, кто вынул его.

Миссис Росс расхохоталась.

— Прошу прощения, — сказала она, — но это просто смешно.

— Это звучит довольно нелепо, не правда ли, мадам? — с серьёзным видом согласился Фокс. — Вы знаете что-нибудь об этом?

— Боюсь, что нет. Кажется, господин Аллен уже говорил со мной.

— Вы ничего об этом не слышали, сэр?

— Боже милосердный, нет! — воскликнул Джоуслин.

— А вам, господин Генри?

— И мне нет, — пробормотал Генри.

— Следующий вопрос, — сказал Фокс, помечая в блокноте, — касается окна. Насколько я понимаю, миссис Росс, вы нашли его открытым в субботу днём.

— Да. Мы закрыли его.

— Но вы однажды уже закрывали его, не так ли? В полдень?

— Да, закрывала.

— Кто открыл его? — спросил Фокс и посмотрел сначала на Джоуслина, а затем на Генри. Они оба отрицательно покачали головами.

— Я бы предположил, что это могла быть мисс Прентайс, моя кузина, — сказал Генри. — У неё есть глубоко укоренившаяся мания…

Он спохватился и сдержался.

— Она — любитель свежего воздуха, — продолжил Генри, — и постоянно жаловалась, что в ратуше душно.

— Я хотел бы об этом спросить у мисс Прентайс, — сказал Фокс. — Она дома, сэр?

Эсквайр выглядел крайне смущённым.

— Я думаю, она.., э.., она.., э.., дома. Да.

— Я вам больше не нужна, господин Фокс? — спросила миссис Росс.

— Я думаю, на данный момент это все, спасибо, мадам. Главный инспектор будет вам очень обязан, если вы сможете прийти в ратушу примерно в четверть десятого сегодня вечером.

— О? Да, очень хорошо.

— Большое спасибо, мадам.

— Я провожу вас, — торопливо произнёс эсквайр. Они вышли через французское окно. Генри предложил Фоксу сигарету.

— Благодарю, сэр, но не сейчас.

— Господин Фокс, — сказал Генри, — что вы думаете о теории ректора? Я имею в виду мысль о том, что мисс Кампанула устроила ловушку для моей кузины, а затем случилось то, что сделало её несчастной, и когда её попросили играть, она подумала: “Ну что ж, это решит все проблемы. Так тому и быть!"

— Вы сказали бы, что покойная казалась очень несчастной, сэр?

— Ну, видите ли, я не слишком обращал на неё внимание. Но я думал об этом, и.., да.., она была довольно странной. Она, была чертовски странной. Прежде всего, у неё, очевидно, была серьёзнейшая ссора с моей кузиной. Или, вернее, моя кузина казалась довольно дружелюбной, но мисс Кампанула ни словом с ней не обмолвилась. Она была с причудами, знаете ли, и мы все не очень обращали на подобные вещи внимания. Понимаете, что я хочу сказать?

— Я понимаю, сэр, — сказал Фокс, строго глядя на Генри. — Может быть, я поговорю с мисс Прентайс?

— Боже! — с сожалением произнёс Генри. — Послушайте, господин Фокс, она покажется вам очень странной. Вы подумаете, что мы в этой части страны специализируемся на эксцентричных старых девах, но, без сомнения, последствия шока сказались на ней весьма неблагоприятно. Кажется, она считает, что убийце спутали карты, и рано или поздно, он совершит вторую попытку.

— В этом нет ничего странного, не так ли, сэр? Может, леди будет чувствовать себя уютнее под защитой полиции?

— Мне жаль защитника, — сказал Генри. — Что ж, полагаю, мне надо выяснить, не спустится ли она сюда.

— Если вам не трудно, сэр, — любезно проговорил Фокс.

С некоторым внутренним трепетом Генри поднялся по лестнице и постучал в дверь мисс Прентайс. Ответа не последовало. Он постучал опять. Внезапно дверь открылась, и перед ним предстала мисс Прентайс, приложив палец к губам, похожая на сказочную колдунью с торчащими изо рта зубами.

— Что случилось? — прошептала она.

— Ничего не случилось, кузина Элеонора. Просто один из сотрудников Скотленд-Ярда хочет задать вам всего один вопрос.

— Эта женщина там? Я не хочу встречаться с этой женщиной.

— Миссис Росс ушла.

— Генри, это правда?

— Конечно, правда.

— Вот, опять я тебя разозлила. Ты очень недобр ко мне, Генри.

— Моя дорогая кузина Элеонора! Она беспокойно одёргивала платье.

— Да. Ты такой недобрый. А я так люблю тебя. И только для твоего же блага. Ты молодой, сильный и красивый. Все Джернигэмы очень сильные и красивые. Не слушай таких женщин. Генри. Не слушай никаких женщин. Они принесут тебе вред. Кроме дорогой Дины.

— Ты спустишься вниз поговорить с инспектором Фоксом?

— Это не ловушка, чтобы я встретилась с той женщиной? Почему другой человек? Фокс? А где тот, первый? Он был джентльмен. Такой высокий! Выше отца Коупленда.

Он в изумлении увидел, что теперь движение её руки постоянно повторяло один определённый невидимый рисунок. Она крестилась.

— Этот человек абсолютно безобиден, — сказал Генри. — Идём же.

— Очень хорошо. У меня голова раскалывается. Я полагаю, что должна идти.

— Вот так лучше, — сказал Генри. Он добавил неловко:

— Кузина Элеонора, твоё платье расстёгнуто.

— О!

Она зарделась и, к его ужасу, резко засмеялась и отвернулась. Её пальцы шарили по застёжке платья. Затем она проскользнула мимо него и, с некоторой кокетливостью в походке, поспешила вниз по лестнице.

Генри, с сильно бьющимся сердцем, последовал за ней и проводил её до кабинета. Его отец уже вернулся и стоял у камина. Джоуслин неприязненно взглянул на мисс Прентайс.

— Привет, Элеонора, вот и ты. Это инспектор Фокс. Мисс Прентайс протянула руку и, как только Фокс дотронулся до неё, отдёрнула. Её глаза были опущены, а руки теребили складку на платье. Фокс внимательно смотрел на неё.

— Прошу прощения за беспокойство, мисс Прентайс. Я только хотел спросить, не открывали ли вы одно из окон ратуши, когда уходили оттуда в полдень в субботу.

— О да, — прошептала она. — Это был непростительный грех?

— Простите, мисс?

— Я впустила его?

— Впустили кого, мисс Прентайс?

— Вы знаете. Но я только совсем чуть-чуть приоткрыла его. Чуть заметная щель. Конечно, он может стать очень маленьким, не так ли?

Фокс поправил очки и что-то записал в блокнот.

— Вы открыли окно? — сказал он.

— Вам не следует постоянно спрашивать. Вы знаете, что я открыла.

— Мисс Прентайс, вы ничего не находили в чайнике, который должен был использоваться на сцене?

— Это там он спрятался?

— Где и что спряталось?

— Непростительный грех. Вы знаете. То, что она сделала!

— Ты несёшь чепуху, Элеонора, — сказал Джоуслин. Он встал сзади неё и делал страшные гримасы Фоксу.

— Прости, если я раздражаю тебя, Джоуслин.

— Вы ничего не знаете о луке, который маленький мальчик положил в чайник, мисс Прентайс?

Она очень широко раскрыла глаза, и её губы сложились в большую букву О. Затем она медленно отрицательно покачала головой. Но начав, она оказалась неспособна остановиться и так и продолжала покачивать головой, пока это её движение не потеряло всякий смысл.

— Что ж, — сказал Фокс, — я думаю, это все, для чего мне пришлось вас побеспокоить.

— Генри, — сказал Джоуслин. — Проводи кузину наверх.

Она вышла, не сказав ни слова. Генри поспешил за ней. Джоуслин повернулся к Фоксу.

— Посмотрите, что с ней стало! — сказал он. — От шока она потеряла рассудок. Сомнений быть не может, вы это видели сами. Надо пригласить специалиста. Лучше не верить ни одному её слову.

— Она раньше никогда не была такой, сэр?

— Боже милосердный, нет.

— Это очень удручающе, сэр, не так ли? Главный инспектор попросил меня поговорить с вами, сэр, о сегодняшнем вечере. Он думает, будет неплохой идеей собрать одновременно всех, кто был задействован в пьесе, и он интересуется, как вы настроены на то, чтобы отправить всех ваших домочадцев в ратушу.

— Я должен сказать, что не совсем понимаю… На самом деле, я пригласил Коуплендов сегодня на обед, чтобы все обсудить.

— Это очень кстати, не так ли, сэр? Вы можете затем вместе прийти в ратушу.

— Да, но я не вижу, какая от этого может быть польза.

— Главный инспектор объяснит, сэр, когда придёт. Он просил меня сказать, что был бы очень обязан, если бы вы взяли на себя ведущую роль в этом небольшом деле. В связи с вашим положением в графстве, сэр, он подумал, что вы предпочли бы прийти раньше всех остальных. У вас есть две машины, не так ли, сэр?

— Полагаю, так было бы лучше. Джоуслин напряжённо смотрел на портрет своей прабабки-актрисы, затем он произнёс:

— У вас есть предположение, кто это?

— Я не могу сказать, что имеет в виду шеф в данный момент, сэр, — сказал Фокс так вежливо, что его уклонение от ответа прозвучало как прямой ответ. — Без сомнения, он сам вам обо всем расскажет, сэр. Вас устроит, сэр, в девять часов в ратуше?

— Что? О да. Да, конечно.

— Я вам очень обязан, сэр. На этом я прощаюсь.

— Всего хорошего, — с беспокойством произнёс Джоуслин.

* * *

— Это мисс. Брюс, — сказал инспектор. — Она дежурила в пятницу вечером, но я сомневаюсь, что она сможет помочь вам.

Фокс посмотрел на мисс Брюс своим безмятежным взглядом и отметил, что это довольно яркая, молодая особа.

Он сказал:

— Что ж, мисс Брюс, мы были бы вам очень обязаны, если бы вы помогли нам выяснить одно затруднительное обстоятельство. Насколько мне известно, вы были дежурным оператором в десять часов в пятницу вечером.

— Да, это верно.

— Так. Нас интересует звонок, который имел место примерно в десять тридцать. Это был звонок в дом ректора. Там отдельная линия, со старыми телефонами и отводными трубками. Таких уже мало осталось, не так ли?

— В следующем году в это время их уже не будет, — сказал инспектор.

— Вы уверены? — поинтересовался Фокс с довольным видом. — Так, так. Итак, мисс Брюс, вы можете нам помочь?

— Я не помню никаких звонков в дом ректора в пятницу вечером, — сказала мисс Брюс. — Его номер “Чиппинг, 10”. Я состою в Молодёжном обществе, поэтому я знаю. Нам все время приходится долго туда дозваниваться, потому что старая горничная Мэри немного глуховата, комната мисс Дины наверху, а ректор никогда не берет трубку, пока его не позовут. Эта линия, конечно, часто используется.

— Несомненно.

— Да. В пятницу был кружок книголюбов, и обычно они собираются в ратуше, поэтому все знают, что в пятницу звонить не нужно, понимаете, потому что все равно их нет дома. Хотя в эту пятницу они были в доме ректора из-за пьесы. Но об этом далеко не все знали. Они бы подумали: “Так, пятница, значит, звонить бесполезно”.

— Итак, вы уверены, что никто не звонил?

— Да, да, я в этом уверена. Я могла бы поклясться, если нужно.

— Если бы использовалась отводная трубка, вы бы об этом не знали, верно?

— Я бы понятия об этом не имела.

— Да, — согласился Фокс. — Что ж, большое вам спасибо, мисс. Я очень вам обязан. Всего хорошего.

— Не за что, — сказала мисс Брюс. — Пока.

Глава 25

ФИНАЛЬНЫЕ ВИНЬЕТКИ

Экспресс из Лондона с рёвом ворвался на станцию Грейт-Чиппинг. Аллен, который, не отрываясь, глядел в тёмное оконное стекло, как будто пытался увидеть в нем то, что произойдёт в самом ближайшем будущем, торопливо поднялся и надел пальто.

Фокс ждал на платформе.

— Итак, Фокс? — спросил Аллен, когда они подошли к форду Биггинсов.

— Итак, сэр, машина из Скотленд-Ярда прибыла. Они тихонько подъедут, когда мы все соберёмся. Эллисон может зайти в комнату отдыха со своими людьми, а я буду ждать внутри у парадного входа.

— Это будет отлично. Вам всем придётся исполнять роль безучастных зрителей, как сказала бы мисс Коупленд. Давайте посмотрим. Я спрошу у мисс Прентайс, не чувствует ли она сквозняка. Мы будем сидеть на сцене вокруг стола, так что, вероятно, там будет чертовский сквозняк. Как прошёл ваш визит в Пен Куко?

— Она была там.

— Кто?

— Росс, или Розен. Вы совершили важное открытие, господин Аллен. Подумать только, что она была подружкой Клода Смита. Мы работали над делом Квантока в то время, не так ли?

— В любом случае, нас тогда не было в Скотленд-Ярде. Я никогда её до этого не видел.

— Я тоже. Итак, она пришла в тот день. Что-то произошло.., между ним и ней, я бы сказал.

— Между кем и ней, господин Фокс? — спросил Найджел. — Вы сегодня выражаетесь очень непонятно и загадочно.

— Между господином Джернигэмом-старшим и миссис Росс, господин Басгейт. Когда я вошёл, он выглядел странно, и, кажется, господин Генри тоже считал, будто что-то произошло. Она была довольно невозмутима, но другой леди необходима была консультация специалиста.

— Мисс Прентайс? — прошептал Аллен.

— Точно, сэр. Молодой Джернигэм сходил за ней. Она покорно согласилась, что открывала окно, самым любезнейшим образом, а затем начала нести всякую чушь о впускании непростительного греха. Я все это записал, но вы были бы удивлены, насколько глупо это все звучало.

— Непростительный грех? Интересно, это который?

— Никто не признался насчёт лука, — мрачно сказал Фокс.

— Я считаю, что лук, в любой форме, это непростительный грех, — сказал Найджел.

— Я думаю, господин Аллен, в том, что касается лука, вы правы.

— Я тоже так полагаю. Фокс. В конце концов, найдя лук в чайнике, почему бы не воскликнуть от удивления? Почему не сказать: “Наверняка это Джорджи Биггинс” — и не поругать бедного мальчика?

— Это точно, сэр. Что ж, по тому, как они реагировали на этот вопрос, вы бы сказали, что никто из них никогда его не нюхал. Господин Джернигэм говорит о необходимости врачебной консультации. Знаете что? Я думаю, он влюблён в неё. В Розен, я имею в виду.

Фокс чуть притормозил и сказал:

— С телефоном все правильно. Я говорил вам это, когда звонил, не так ли?

— Да.

— И я видел четырех девушек, которые помогали Глэдис Райт. Три из них готовы подтвердить под присягой, что никто не входил в зал со сцены, а четвёртая уверена, что никто этого не делал, но не могла бы присягнуть, так как выходила на минутку на крыльцо. Я ещё раз проверил перемещения всех людей за сценой. Господин Коупленд сидел там, глядя на рампу, с того момента, как пришёл, пока не пошёл в комнату господина Джернигэма, когда они общими усилиями пытались дозвониться до миссис Росс. Он вернулся на сцену и оставался там до тех пор, пока они все не столпились вокруг мисс Прентайс.

— Ну что ж. Фокс, это неплохо.

— Я тоже так думаю. Эта должность главного констебля какая-то странная, не правда ли, господин Аллен?

— Да, действительно. Я не знаю подобных прецедентов. Что ж, посмотрим, что даст предварительная беседа. Вы договорились об этом?

— Да, сэр, все нормально. Вы обедали в поезде?

— Да, Фокс. Традиционная рыба и так далее. Господин Басгейт хочет знать, кто совершил убийство.

— Я знаю, — сказал Найджел с заднего сиденья, — но я не скажу.

— Вы хотите остановиться в гостинице, господин Аллен?

— Нет, сначала давайте покончим с этим, Фокс, давайте побыстрее с этим покончим.

* * *

По предложению Генри отец пригласил Дину и ректора на обед.

— Ты также можешь считать вопрос о нас с Диной решённым, — сказал ему Генри. — Мы не собираемся отказываться друг от друга, ты знаешь.

— Я все ещё думаю.., однако!

Генри, глядя на своего отца, знал, что визит адвокатов мисс Кампанула в дом ректора был уже известен всей долине. Джоуслин колебался и издавал нечленораздельные звуки, но Генри предполагал, что его отец размышляет о строительстве новой крыши над Винтоном. Было бы лучше, подумал Генри, не заводить с ним сейчас разговор о том, что сказала по телефону Дина после ухода Фокса. Дина сказала Генри, что ректор не собирается принимать наследство, оставленное ему Идрис Кампанула.

Вслух Генри произнёс:

— Я не думаю, что ты подозреваешь ректора или Дину, даже если они получат деньги. Они не подозревают нас. Кузина Элеонора, которая Бог знает кого подозревает, в своей комнате и не появится раньше обеда.

— Она не должна оставаться одна.

— С ней горничная. Элеонора опять успокоилась и теперь в обычном состоянии, только слишком измученная.

Джоуслин нервно взглянул на Генри:

— Как ты думаешь, что с ней случилось?

— Помешалась, — радостно заявил Генри. Коупленды приняли приглашение на обед, в библиотеке подали черри, но Генри удалось завести Дину в кабинет, где он разжёг в камине большой огонь и тайно от всех поставил огромную вазу жёлтых хризантем.

— Дина, дорогая, — сказал Генри. — Есть, по меньшей мере, пятьдесят вещей самой первостепенной важности, которые я должен сказать тебе, но когда я смотрю на тебя, то уж ни о чем не могу думать. Можно, я тебя поцелую? Мы ведь почти официально помолвлены, не так ли?

— Разве? Ты ещё по-настоящему ни разу не просил моей руки.

— Мисс Коупленд.., можно мне называть вас Диной? Будьте моей. Будь моей.

— Я не могу отрицать, господин Джернигэм, что мои чувства… Ну что ж, я не буду скрывать, я люблю вас и тронута этим признанием. Я не могу оставаться равнодушной, слушая вас.

Генри поцеловал её и прошептал ей на ухо, что очень сильно любит её.

— Я тоже, — сказала Дина. — Интересно, почему господин Аллен хочет, чтобы мы все пришли в ратушу сегодня вечером? Я не хочу идти. Это место наводит на меня ужас.

— На меня тоже, Дина. Я выглядел таким дураком вчера вечером.

Он рассказал ей, как услышал, сквозь шум бури, три аккорда прелюдии.

— Я бы умерла от этого, — сказала Дина. — Генри, почему они хотят видеть нас сегодня вечером? Они что.., собираются кого-то арестовать?

— Кого? — спросил Генри.

Они некоторое время молча смотрели друг на друга.

— Не представляю, — прошептала Дина.

* * *

— Я говорю вам, Коупленд, что для меня это сильный удар, — сказал эсквайр, наливая себе виски с содовой. — Это страшно неприятно. Хотите ещё немного черри? Чепуха, вам это пойдёт на пользу. Вы не кажетесь особенно счастливым.

— Это самое ужасное из всего, что когда-либо случалось с кем-нибудь из нас, — заметил ректор. — Как себя чувствует мисс Прентайс?

— Это отчасти то, о чем я хотел бы поговорить с вами. Я должен предупредить вас…

Ректор выслушал рассказ Джоуслина о мисс Прентайс и побледнел.

— Бедная душа, — сказал он. — Бедная душа.

— Да, знаю, но это чертовски беспокоит меня. Простите, ректор, но это.., так.., это.., это… О, Боже!

— Вы не хотите рассказать мне? — спросил ректор, уже изнывая от нетерпения, но Джоуслин едва ли заметил это.

— Нет, — сказал Джоуслин, — нет. Нечего рассказывать. Я просто довольно сильно обеспокоен. Как вы думаете, что за смысл в этой встрече сегодня вечером?

Ректор с любопытством посмотрел на него.

— Я думал, что вы знаете. Я имею в виду ваше положение…

— Раз оружие оказалось моей собственностью, мне казалось, что лучше держаться подальше от этого дела. С технической точки зрения, я — подозреваемый.

— Да. Дорогой мой, да, — проговорил ректор, потягивая черри. — Как и все мы.

— Интересно, — сказал эсквайр, — что собирается делать Аллен.

— Не думаете ли вы, что он собирается.., арестовать кого-то?

Они в изумлении посмотрели друг на друга.

— Обед подан, сэр, — сказал Тэйлор.

* * *

— Спокойной ночи, дорогая, — сказал доктор Темплетт своей жене. — Я думаю, что когда я вернусь, ты уже будешь спать. Я рад, что сегодня у тебя был хороший день.

— Это был великолепный день, — произнёс спокойный, любезный голос. — Спокойной ночи, дорогой.

Темплетт тихо закрыл дверь. В его комнате на другом конце лестничной площадки трезвонил телефон. До восьми надо было позвонить в больницу. Он вошёл в свою комнату и снял трубку.

— Алло!

— Это ты, Билли?

Он сел, похолодев, прижимая трубку к уху.

— Билли? Алло! Алло!

— Ну? — сказал доктор Темплетт.

— Значит, ты жив, — сказал голос на другом конце.

— Я не был арестован, в конце концов.

— Довольно странно, но я тоже, несмотря на то, что была у Аллена и взяла на себя всю ответственность за письмо…

— Селия! Не по телефону!

— Меня не слишком заботит то, что теперь может случиться со мной. Ты покинул меня в беде. Остальное не имеет значения.

— Что ты хочешь сказать? Нет, не говори этого? Это не правда.

— Ну что ж, прощай, Билли.

— Подожди! Тебе велели прийти в ратушу сегодня вечером?

— Да. А тебе?

— Да.

Доктор Темплетт провёл рукой по глазам. Он быстро промычал:

— Я заеду за тобой.

— Что?

— Если хочешь, я отвезу тебя туда.

— У меня есть машина. Тебе не нужно беспокоиться.

— Я заеду за тобой в девять.

— И высадишь меня через несколько минут, так?

— Это не совсем справедливо. Как ты думаешь, что я подумал, когда…

— Ты, очевидно, не веришь мне. Это все.

— О, Боже… — начал было доктор Темплетт. Но голос в трубке холодно оборвал:

— Хорошо. В девять. Почему, как ты думаешь, он хочет, чтобы мы все пришли в ратушу? Он собирается арестовать кого-нибудь?

— Я не знаю. Как ты думаешь?

— Я тоже не знаю.

* * *

Часы на церкви пробили девять, когда полицейская машина остановилась у ратуши. Из неё вышли Аллен и Фокс, сопровождаемые сержантом Эллисоном и двумя мужчинами в защитной форме. В тот же момент подъехал Найджел на своей машине вместе с сержантом Роупером. Они все вошли в ратушу через заднюю дверь. Аллен включил свет на сцене и в комнате отдыха.

— Итак, что мы имеем, — сказал он. — Два ряда ступенек от комнаты отдыха до сцены. Я думаю, Фокс, что мы опустим занавес. Вы можете остаться на сцене. Вы тоже, Басгейт, за кулисами, и ни слова вашего чтобы не было слышно. Вы знаете, когда спускаться вниз и что делать?

— Да, — нервно сказал Найджел.

— Хорошо. Эллисон, будет лучше, если вы переместитесь к парадной двери, а остальные могут расположиться в задних комнатах. Приглашённые пройдут прямо через комнату отдыха и не увидят вас. Роупер, вам нужно выйти на улицу и направлять их к задней двери. Затем войдёте сами. Но тихо, если не хотите, чтобы я вырвал у вас все пуговицы и чуть не убил вас. Остальные могут оставаться в уборных, пока не соберётся вся компания. Когда все соберутся, я захлопну обе двери на сцену. Затем вы сможете пройти в комнату отдыха и сесть на ступеньки. Рояль стоит на месте, так. Фокс? А ширма? Да. Хорошо. Опускаем занавес.

Занавес опустился в три шумных толчка, подняв облако пыли.

Отделённая от той части, где был зрительный зал, сцена выглядела как настоящая. Декорации Дины, хотя и были залатаны и потребовали большой изобретательности, были похожи на декорации некой труппы, совершающей турне по графству, а стулья и другая обстановка миссис Росс очень выделялись на общем фоне. Ярко освещённая сцена как будто ожила и пребывала в состоянии ожидания. Аллен положил на круглый стол анонимное письмо, прелюдию до диез минор, “Венецианскую сюиту”, кусочки резины в коробке, лук, ящик и чайник. Затем он накрыл эту странную коллекцию скатертью.

Фокс и Аллен принесли дополнительные стулья из уборных и поставили на сцену одну из парафиновых ламп.

— Восемь стульев, — подсчитал Аллен. — Правильно. Мы готовы? Думаю, да.

— Что-нибудь ещё нужно, сэр?

— Ничего. Помните о своей роли. Оставьте свет в комнате отдыха. Кажется, он уже идёт. Уходите.

Фокс пошёл в уголок суфлёра. Найджел прошёл через противоположную дверь и сел вне поля зрения в тени просцениума. Эллисон спустился в зрительный зал, два человека в защитной одежде исчезли в актёрских уборных, и Роупер, тяжело дыша, направился к задней двери.

— Шоковая тактика, — пробурчал Аллен. — Черт, я ненавижу это. Это нечестно и выглядит как самый настоящий эксгибиционизм. О, что ж, ничего не поделаешь.

— Я не слышу шума машины, — прошептал Найджел.

— Она подъезжает.

Они все прислушались. Завывал ветер и дождь стучал в ставни.

— Воспоминания об этом месте у меня навсегда будут связаны с этим шумом, — заметил Найджел.

— Сегодня погода хуже, чем когда-либо, — проворчал Фокс.

— Вот он, — сказал Аллен.

Теперь все они услышали, как на дороге остановилась машина. Хлопнула дверца. Слышно было, как скрипел гравий под ногами. Послышался голос Роупера. Открылась задняя дверь. Роупер, неожиданно превратившись в мажордома, громко объявил:

— Господин Джернигэм-старший, сэр. И эсквайр вошёл.

Глава 26

МИСС ПРЕНТАЙС ЧУВСТВУЕТ СКВОЗНЯК

— Таким образом, вы понимаете, — сказал Аллен, — я вёл к тому, чтобы поинтересоваться, был ли, откровенно говоря, целью её визита шантаж.

Лицо эсквайра было лишено любых его нормальных оттенков, но в этот момент вспыхнуло и зарделось.

— Я не могу поверить в это.

— В связи со сведениями, имеющимися у полиции… Эсквайр сделал резкий, неуклюжий жест правой рукой. Стоя посреди сцены, под беспощадным светом, он казался одновременно испуганным и решительным. Аллен в течение минуты молча смотрел на него, а затем сказал:

— Видите ли, мне кажется, я знаю, что она хотела вам поведать.

У Джернигэма отвисла челюсть.

— Я не верю вам, — сказал он охрипшим голосом.

— Тогда разрешите мне сказать вам, в чем, по моему мнению, была её власть над вами.

Голос Аллена все звучал и звучал, спокойно, бесстрастно. Джернигэм слушал, не поднимая глаз. Однажды он поднял голову, как будто хотел перебить, но, кажется, тут же передумал и принялся кусать ногти.

— Я даю вам эту возможность, — сказал Аллен. — Если теперь вы хотите мне рассказать…

— Мне нечего вам рассказать. Это не правда.

— Миссис Росс не приходила к вам сегодня днём с этой историей? Она не договорилась с вами ни о чем определённом?

— Я не могу обсуждать этот вопрос.

— Даже, — сказал Аллен, — исходя из имеющихся у полиции сведений?

— Я ни с чем не соглашусь.

— Очень хорошо. Я боялся, что вы будете настаивать.

— В моем положении…

— Именно из-за вашего положения я предоставил вам такую возможность. Большего я сделать не могу.

— Я не понимаю, зачем вам нужно общее собрание.

— Шоковая тактика, сэр, — сказал Аллен.

— Я.., я не одобряю.

— Если вы желаете, сэр, я могу представить свой отчёт, а вы подадите формальную жалобу в Скотленд-Ярд.

— Нет.

— Это не будет иметь никакого значения, — сказал Аллен. — Кажется, приехали все остальные. Это ваше последнее слово?

— Мне нечего сказать.

— Очень хорошо, сэр.

Роупер постучал в одну из дверей комнаты отдыха.

— Да! — прокричал Аллен.

— Они здесь, "сэр, собрались все.

— Отлично, Роупер. Пригласите их.

* * *

Мисс Прентайс вошла первой, за ней Дина, ректор и Генри. Аллен попросил мисс Прентайс сесть на самый удобный стул, который был ближе всего к суфлёрской будке. Когда она смутилась и попыталась отказаться, он был так подчёркнуто вежлив, что она оказалась там раньше, чем осознала это. Она бросила быстрый взгляд на ректора, который занял стул справа от неё. Дина села справа от своего отца, а Генри — рядом с ней. Эсквайр украдкой взглянул на Аллена.

— Садитесь, пожалуйста, сэр, — пригласил Аллен.

— Что? Да, да, — судорожно произнёс эсквайр и сел рядом с Генри.

Вошла миссис Росс. Она была одета в чёрное с серебром — странная, экзотическая фигура в этих местах. Она сказала: “Добрый вечер”, улыбаясь, многозначительно поклонилась Аллену и села рядом с эсквайром. Темплетт, который, казалось, был не в своей тарелке, стыдливо следовал за ней.

Мисс Прентайс вдохнула и зашептала:

— Нет, нет, нет! Только не за один стол. Я не могу… Аллен сел слева от неё на оставшийся незанятым стул и сказал:

— Мисс Прентайс, прошу вас!

Его голос был достаточно раздражённым, чтобы заставить замолчать мисс Прентайс и призвать остальных к насторожённой бдительности.

Сжав руки, Аллен положил их перед собой на стол, наклонился вперёд и внимательно посмотрел в лицо каждому.

Он сказал:

— Дамы и господа, я не буду извиняться за то, что собрал вас вместе сегодня вечером. Я уверен, что большинство — не все, но большинство — из вас очень хотят, чтобы побыстрее была найдена разгадка этой истории, и я могу сказать, что сейчас у нас собрано достаточно доказательств, чтобы произвести арест. Каждый из вас по очереди давал нам показания, каждый из вас кое-что утаил от нас. Из информации, которую вы нам дали, и из значения, которое имели ваши периодические замалчивания, возник рисунок, в центре которого мы обнаружили одного-единственного человека: убийцу мисс Кампанула.

Они сидели неподвижно, словно фигуры на картине, и единственным звуком, нарушавшим наступившую тишину, когда Аллен замолчал, был шум дождя и тревожное завывание ветра.

— С самого начала эта странная история поставила перед нами одну необычную проблему: каковы были намерения убийцы? Была ли эта ловушка установлена для мисс Идрис Кампанула или для мисс Элеоноры Прентайс? Если это было сделано действительно для Идрис Кампанула, тогда число возможных подозреваемых было очень небольшим. Если же для мисс Прентайс, то поле деятельности становилось для нас гораздо более обширным. В течение большей части вчерашнего дня и части сегодняшнего мой коллега инспектор Фокс опрашивал людей, которые знали этих двух леди и общались с ними. Он не смог найти мотива для убийства кого-либо из них за пределами круга тех людей, у которых мы нашли мотивы с самого начала. Деньги, зависть, любовь и страх — вот что чаще всего стоит за убийством. Все четыре мотива имели место в случае, если предполагаемой жертвой была мисс Кампанула, и три последних, если предполагаемой жертвой была мисс Прентайс. Тот факт, что в пятницу вечером в пять часов господин Генри Джернигэм показал вам всем автоматический кольт — всем, кроме своего отца, который является его владельцем, — стал ещё одним обстоятельством, которое подсказало, что кто-то из вас виновен.

Генри закрыл лицо руками, потом пальцами взъерошил волосы. Темплетт прокашлялся.

— На дознании сегодня утром вы все слышали историю о водяном пистолете. Мина-ловушка была готова в два тридцать в пятницу. В субботу в полдень, когда мисс Прентайс использовала левую педаль, водяного пистолета уже не было в установленном месте. Однако в какой-то момент между двумя тридцатью в пятницу и полуднем в субботу кто-то сел за рояль и использовал левую педаль, и ловушка сработала.

Аллен снял скатерть со стола. Мисс Прентайс нервно взвизгнула. Он взял со стола “Венецианскую сюиту” и указал на круглое вздутие от воды и бесцветные пятна на обратной стороне.

— Через пять часов после катастрофы это было ещё мокрым. Так же как и разорванный шёлк вокруг дыры в передней части рояля. Мисс Прентайс сказала нам, что её ноты находились на рояле с начала недели. Все утро в субботу в ратуше были люди. Поэтому, по-видимому, водяной пистолет был вынут до субботнего утра, и, предположительно, это сделал убийца, так как невиновный не стал бы молчать о том, что обнаружил мину-ловушку. В пятницу днём и вечером ратуша была пуста. На этом этапе я могу сказать, что господин Джернигэм и доктор Темплетт оба имеют алиби на день пятницы, когда они были на охоте и вернулись незадолго до репетиции в Пен Куко. Доктор Темплетт имеет алиби с вечера пятницы до субботнего утра, так как в течение этого времени он выполнял свои профессиональные обязанности. Едва ли возможно, чтобы он вошёл в ратушу рано утром в субботу, чтобы поиграть на рояле. Помощники прибыли вскоре после девяти часов утра, и к этому времени водяной пистолет уже был вынут.

Теперь о револьвере. Если, как мы предполагаем, водяной пистолет был найден в пятницу, так же возможно, что он был заменён на револьвер до субботы. Но эта возможность нам кажется маловероятной. Известно, что помощники находились в ратуше все утро в субботу, и убийца рисковал быть обнаруженным. Достаточно, чтобы кто-нибудь раздвинул прогнивший шёлк на передней части рояля, чтобы блеснуло дуло кольта. Верно, эти ноты были на подставке, но их можно снять. Кто-то мог протереть рояль. Так же верно, что никто не заглядывал под крышку, так как тот, кто вынул водяной пистолет, не поленился опять закрепить полотнище с помощью кнопок и поставить сверху тяжёлые горшки с цветами. Однако и в этом был значительный риск. Кажется более вероятным, что убийца отложил установку револьвера до самого последнего момента. Скажем, часа в четыре в субботу.

Темплетт внезапно пошевелился, но не произнёс ни звука.

— На четыре часа в субботу, — сказал Аллен, — ни у кого из вас нет алиби, которое выдержало бы пять минут перекрёстного допроса.

— Но…

— Я говорила вам…

— Я объяснил вчера…

— Вы хотите, чтобы я подробно остановился на этом? Подождите немного и послушайте. Примерно в половине четвёртого миссис Росс приехала в ратушу. Доктор Темплетт прибыл сюда пятью минутами позже.

Она пришла, чтобы завершить приготовления к ужину, а он — чтобы положить одежду для пьесы в своей уборной. Они оба утром заезжали в Пен Куко. Миссис Росс сказала нам, что пока доктор Темплетт был в доме, она оставалась в машине. Я полагаю, что нет нужды напоминать вам всем о французском окне, ведущем в кабинет в Пен Куко.

— Я знала, — прошипела мисс Прентайс. — Я знала, я знала!

— Вы выходите за пределы своих обязанностей, господин Аллен, — сказала миссис Росс.

— Нет, — сказал Аллен. — Я едва останавливаюсь на этом, чтобы подчеркнуть, как легко было бы кому угодно из вас подняться по Топ-Лейн и проникнуть в кабинет. Вернёмся к посещению ратуши в три тридцать. Доктор Темплетт дал, по-моему, правдивый отчёт об этом. Он рассказал нам, что приехав, нашёл там миссис Росс, которая занималась приготовлениями к ужину. Через некоторое время они вышли сюда, на сцену. Они обратили внимание, что последнее окно справа, рядом с парадной дверью, было приоткрыто на несколько дюймов. Миссис Росс, которая первой это заметила, сказала доктору Темплетту, что ей показалось, будто кто-то промелькнул за окном. Чтобы дотянуться до окна, этот наблюдатель использовал ящик.

Он ещё немного отвернул скатерть, чтобы все увидели полуразвалившийся ящик. Мисс Прентайс хихикнула и закрыла рот ладонью.

— Вот этот ящик. Он совпадает с отметками под окном. Вы узнаете его, доктор Темплетт?

— Да, — вяло сказал доктор Темплетт. — Я помню сверху это белое пятно. Я увидел его, когда посмотрел вниз.

— Точно. Мне следует объяснить, что когда доктор Темплетт подошёл к окну, он выглянул на улицу, но никого не увидел. Он обратил внимание на ящик и говорит, что, когда он пришёл, ящика там не было. Теперь миссис Росс говорит, что она не знает, кто промелькнул за окном. Но я провёл эксперимент и обнаружил, что в таких обстоятельствах, как она описала, вполне можно опознать человека. Можно точно определить, женский или мужской силуэт показался на какой-то момент за окном и исчез. Полиция будет настаивать, что миссис Росс на самом деле узнала, кто это был. Аллен повернулся к Темплетту.

— Миссис Росс не сказала вам, кто это?

— Я не знаю, кто это, — сказала миссис Росс.

— Доктор Темплетт?

— Я верю заявлению миссис Росс. Аллен посмотрел на эсквайра.

— Когда вы разговаривали один на один с миссис Росс сегодня днём, сэр, вы вспомнили этот эпизод?

— Я не могу ответить на этот вопрос, Аллен, — промычал эсквайр.

Генри поднял голову и посмотрел на отца в некотором удивлении.

— Очень хорошо, сэр, — сказал Аллен. — Я должен напомнить вам всем, что вы вольны отказаться отвечать на любой вопрос, который вам может быть задан. Полиция не может расставлять ловушки, и мой долг сказать вам, что мы установили личность наблюдателя.

Он снял крышку с маленькой коробки.

— Один из этих кусочков резины был найден на кончике гвоздя внутри ящика. Другие мы нашли за выступающими кусочками дерева также внутри ящика.

Он раскрыл конверт и вытряс оттуда рваный хирургический напальчник.

— Кусочки резины, — сказал он, — совпадают с дырками в этом напальчнике.

Мисс Прентайс ошарашила всех присутствующих, с силой захлопав в ладоши.

— О, инспектор! — пронзительно закричала она. — Какой вы чудесный, замечательный, великолепный!

* * *

Аллен повернулся и встретился с её восхищённым взглядом. Её выпуклые глаза ещё больше выпучились, рот был открыт, и она несколько раз подряд кивнула с выражением экстаза на лице.

— Значит, вы признаете, — сказал он, — что это вы поставили этот ящик под окном в субботу днём?

— Конечно!

— И что вы вставали на него, чтобы посмотреть в окно?

— Увы, да!

— Мисс Прентайс, почему вы сделали это?

— Я была направляема высшей силой.

— Почему вы не признались в том, что ставили ящик под окном, когда инспектор Фокс спрашивал вас об этом?

Совершенно не подходящим ей по возрасту девическим жестом она закрыла лицо руками.

— Я боялась, он спросит меня, что я увидела.

— Это совершеннейшая чепуха! — рассерженно произнёс Темплетт.

— И почему, — продолжал Аллен, — вы сказали мне, что были дома все время в субботу после полудня?

— Я боялась сказать, что я сделала.

— Боялись? Кого?

Она вся напряглась и, казалось, просто налилась ядом. Она вытянула руку вперёд через стол. Её палец указывал на миссис Росс.

— Её. Она пыталась убить меня. Она — убийца. Я могу это доказать. Я могу доказать.

— Нет! — закричал эсквайр. — Нет! Боже милосердный, Аллен…

— У вас есть сомнения, господин Аллен, — сказала миссис Росс, — в том, что эта женщина выжила из ума?

— Я могу доказать, — продолжала повторять мисс Прентайс.

— Как? — спросил Аллен. — Прошу вас, господин Джернигэм, давайте закончим с этим вопросом. Вскоре все прояснится.

— Она знала, что я её видела. Она пыталась убить меня, потому что испугалась.

— Вы слышите это, миссис Росс? Это серьёзное обвинение. Что вы ответите на это? Я должен предупредить вас, что по поводу этого инцидента доктор Темплетт сделал заявление.

Она быстро взглянула на Темплетта. Он сказал:

— Я решил, что вы не посчитались со мной в другом деле. Я рассказал правду.

— Сумасшедший, — произнесла миссис Росс. Впервые она казалась действительно испуганной. Она подняла руки к тонкой шее и начала нервно дотрагиваться до неё. Затем она спрятала руки в складках платья.

— Я не особенно хочу повторять суть заявления доктора Темплетта, — сказал Аллен.

— Очень хорошо.

Её голос дрогнул, она задержала на секунду дыхание и затем спокойно произнесла:

— Очень хорошо. Я узнала мисс Прентайс. Мне нечего бояться. Старых дев не убивают за подслушивание.

— Господин Джернигэм, — сказал Аллен, — миссис Росс рассказала вам об этом инциденте сегодня днём?

Эсквайр, не отрываясь, смотрел на миссис Росс таким взглядом, как будто это была Медуза Горгона. Не отводя от неё глаз, он кивнул.

— Она предположила, что мисс Прентайс пришла в ратушу с намерением установить револьвер в рояль?

— Так оно и было. Я готова поклясться, — сказала миссис Росс.

— Господин Джернигэм?

— Да. Да, она предположила это.

— Она сказала вам, что вы можете верить ей?

— О, Боже мой! — сказал эсквайр.

— Я слишком поздно пришла сюда, — сказала миссис Росс, — чтобы сделать что-нибудь с роялем. Она посмотрела на Дину.

— Вы это знаете.

— Да, — сказала Дина.

— Это было после того, — отрывисто заговорила мисс Прентайс, — как она начала расставлять для меня ловушки, вы знаете. Затем я увидела это все в одно мгновение. Она должна была смутно разглядеть меня через стекло, и так как я стала свидетельницей непростительного греха, она уничтожит меня. Вы ведь понимаете, потому что это очень важно. Она в союзе с остальными, и не пройдёт и недели, как один из них схватит меня.

Темплетт сказал:

— Аллен, вы должны понять. Вы чересчур далеко зашли. Совершенно очевидно, в чем тут дело.

— Мы будем продолжать, если вы не против, — проговорил Аллен. — Господин Коупленд, вы сказали мне, что в пятницу вечером вы ждали мисс Прентайс у себя в доме.

Ректор, очень бледный, произнёс:

— Да.

— Она не пришла?

— Нет. Я говорил вам. Она позвонила.

— В котором часу?

— Вскоре после десяти.

— Из Пен Куко?

— Это из-за руки, вы знаете, — быстро заговорила мисс Прентайс. — Я хотела, чтобы рука отдохнула. Это было так ужасно. Кровь стучала в руке. Бум, бум, бум. Поэтому я сказала, что останусь дома.

— Вы звонили из Пен Куко? — Я сняла трубку, господин Аллен, — сказала Дина. — Я же говорила вам.

— А что вы ответите, мисс Коупленд, на то, что в пятницу вечером телефон в Пен Куко не работал с восьми двадцати до следующего утра?

— Но.., этого не могло быть.

— Боюсь, что было именно так.

Он повернулся к Генри Джернигэму.

— Вы согласны?

— Да, — сказал Генри, не поднимая головы.

— Благодарите за это остальных, — сказала мисс Прентайс дрожащим голосом.

— Остальных?

— ОСТАЛЬНЫХ, да. Они всегда делают подобные трюки. А эта вот женщина хуже всех из них.

— Итак, мисс Коупленд?

— Я сняла трубку, — повторила Дина. — Мисс Прентайс сказала, что она останется дома.

— Это противоречие, — сказал Аллен, — ведёт нас на шаг дальше. Миссис Росс, в пятницу вечером вы ехали в Чиппинг через Чёрч-Лейн?

— Да.

— Вы сказали мне, что видели свет в ратуше.

— Да.

— Вы думаете, что это было в уборной господина Джернигэма?

— Да.

— Мисс Дина, в этой комнате находится телефон, не так ли?

— Да, — прошептала Дина. — О да. Аллен вынул из кармана свою визитную карточку, нацарапал на ней что-то и протянул Генри.

— Вы не отведёте мисс Дину домой? — спросил он. — Я хочу, чтобы через полчаса вы позвонили сюда из дома ректора. Покажите эту карточку человеку у двери, и он выпустит вас.

Генри посмотрел на Аллена в упор.

— Очень хорошо, сэр, — сказал он. — Спасибо. Генри и Дина вышли.

* * *

— Теперь, — сказал Аллен, — мы подошли к финальной сцене. Я должен вам сказать.., хотя, осмелюсь заметить, что вы все уже слышали об этом.., что в шесть тридцать мисс Глэдис Райт пользовалась роялем и нажимала на левую педаль. Несчастья не произошло. Так как маловероятно, чтобы кто-нибудь мог снять горшки с цветами и вставить кольт после половины седьмого, то мы твёрдо уверены, что он уже был на своём месте. Предохранитель, который господин Генри Джернигэм показал всем вам, и в частности миссис Росс, объясняет историю Глэдис Райт. Как, в таком случае, виновному лицу удалось снять с предохранителя оружие после того, как Глэдис Райт и её подружки-помощницы пришли в ратушу? Я покажу вам, как это можно было сделать.

Он подошёл к рампе.

— Обратите внимание, что занавес падает на дальний конец импровизированной рампы и только задевает верх рояля. Теперь, если вы посмотрите…

Он остановился и засунул руку под занавес. Показалась верхняя часть рояля, покрытая зелено-жёлтым полотнищем.

— Это полотно приколото точно так же, как и в субботу. Оно крепко натянуто по всему верху рояля. Крышка поднята, но этого, конечно, не видно. Горшки с цветами стоят на внутренней стороне крышки. Я вынимаю центральную кнопку сзади, и моя рука скользит под полотнищем. Я спрятан за занавесом, и горшки с цветами также играют роль маскировки от зала. Мои пальцы достигли пространства за пределами открытой крышки. Внутри него они нащупывают холодную гладкую поверхность кольта. Слушайте.

Сквозь шум дождя и ветра они услышали короткий щелчок.

— Я снял его с предохранителя, — сказал Аллен. — Теперь револьвер готов выстрелить мисс Кампанула между глаз.

— Ужасно, — с силой произнёс ректор.

— Существует одна последовательность событий, в которой мы можем быть уверены, — сказал Аллен. — Мы знаем, что первой пришла Глэдис Райт. Мы знаем, что она вошла в ратушу в шесть тридцать и все время находилась в зале перед занавесом со своими подружками до и после того, как стали приходить зрители. Мы знаем, что невозможно было кому-либо спуститься со сцены в зал незамеченным. Мисс Райт готова поклясться, что никто этого не делал. Мы знаем, что мисс Дина Коупленд пришла со своим отцом вскоре после Глэдис Райт и была здесь, за кулисами. Мы знаем, что господин Коупленд сидел на сцене до тех пор, пока не вышел делать зрителям объявление, только один раз покинув своё место, когда все звонили по телефону, и ещё один раз, когда убеждал мисс Прентайс не играть на рояле.

Господин Коупленд, видели ли вы, как в какой-то момент кто-то наклонился к занавесу, как я только что?

— Нет. Нет! Я абсолютно уверен, что не видел. Вы знаете, мой стул был прямо напротив этого места.

— Да, поэтому мы знаем, что если только господин Коупленд не является убийцей, предохранитель должен был быть снят во время одной из его отлучек. Но господин Коупленд считал до последнего момента, что мисс Прентайс будет играть на рояле. Мы убеждены, что господин Коупленд не является убийцей.

Ректор поднял свою большую руку — этим жестом он, казалось, отрекался от своей невиновности. Эсквайр, мисс Прентайс, миссис Росс и Темплетт не отрывали глаз от Аллена.

— Зная тот единственный способ, с помощью которого можно было снять предохранитель, кажется очевидным, что мисс Прентайс не являлась предполагаемой жертвой. Мисс Прентайс, вам холодно. Вы чувствуете сквозняк?

Мисс Прентайс отрицательно потрясла головой, но она дрожала, как мокрый пёс. Раздался слабый шум какого-то движения за кулисами. Аллен продолжал:

— Когда вы все столпились вокруг неё и она уступила и согласилась разрешить мисс Кампанула играть, было довольно просто спуститься сюда и опять поставить кольт на предохранитель. Зачем подвергать себя риску быть арестованным за убийство не того человека?

Ровный голос Аллена на минуту замер. Он наклонился вперёд и опять заговорил, придавая каждому произнесённому слову особую значимость:

— Нет! Ловушка была установлена для мисс Кампанула. Она была установлена до того, как мисс Прентайс отказалась от своего права играть на рояле, и это было сделано кем-то, кто знал, что она не будет играть. Предохранитель был снят в тот единственный момент, когда сцена была пуста. В тот момент, когда вы все собрались вокруг телефона. Затем убийца затаился и стал ждать наступления катастрофы. Сейчас там внизу, за занавесом, у рояля сидит человек. Через минуту вы услышите первые аккорды прелюдии, как вы слышала это в субботу вечером. Если вы прислушаетесь, вы услышите щелчок спускового крючка, когда левая педаль будет опускаться. Это будет представлять собой выстрел из револьвера. Представьте себе убийцу. Представьте кого-то, чья рука прокралась под занавес, когда зал был заполнен, и установила эту ловушку. Представьте, как этот кто-то сидел, как мы сейчас, и ждал этих трех фатальных аккордов.

Аллен замолчал.

Тяжело, словно молот, и оглушающе громко мёртвая рука ударила по клавишам в тёмном зале за занавесом, и прогремели три аккорда прелюдии мисс Кампанула.

Бом. Бом! БОМ!

И очень медленно, неровными толчками, начал подниматься занавес.

То же самое начала делать мисс Прентайс. Как будто невидимая рука тянула её вверх за волосы. Её рот был широко открыт, но она только хрипло заикалась, не в силах произнести ничего членораздельного. Она не отрывала глаз от поднимавшегося занавеса и указывала рукой на ректора, покачивая ею вверх-вниз.

— ЭТО РАДИ ВАС! — закричала мисс Прентайс. — Я СДЕЛАЛА ЭТО РАДИ ВАС!

Найджел, сидевший за роялем, увидел, как Аллен взял её за руку.

— Элеонора Прентайс, вы арестованы…

Глава 27

ОКОНЧАНИЕ ДЕЛА

Генри и Дина сидели у камина в кабинете ректора и смотрели на часы.

— Почему он хочет, чтобы мы позвонили? — сказала Дина уже, наверное, в шестой раз. — Я не понимаю.

— Кажется, я понимаю. Я думаю, что это задание — просто предлог. Он захотел, чтобы мы ушли оттуда.

— Но почему?

Генри обнял её за плечи и прижался щекой к её волосам.

— О, Дина, — сказал он.

— Что, дорогой?

Дина подняла глаза. Он сидел на ручке её кресла, и ей пришлось передвинуться немного в его объятиях, чтобы увидеть его глаза.

— Генри! Что с тобой?

— Я думаю, там сейчас разыгрывается нехорошая сцена.

— Но.., это не миссис Росс?

— Скорее всего не она.

Не отрывая глаз от его лица, она взяла его за руку.

— Я думаю, это Элеонора, — сказал Генри.

— Элеонора?!

— Это единственный ответ. Ты не поняла, к чему все время вёл Аллен?

— Но ведь она же хотела играть. Она устроила самую ужасную сцену из-за того, что ей не разрешали.

— Я знаю. Но Темплетт сказал за два дня до спектакля, что она не в состоянии этого сделать. Разве не понятно, что она подстроила все так, что мы, увидев, как она стонет и плачет, будем настаивать, чтобы она отказалась играть?

— А если бы мы не настаивали?

— Она бы оставила предохранитель или не пользовалась бы левой педалью или, может быть, она “обнаружила” бы револьвер и обвинила бы мисс К., что та его туда подложила. Из этого получилась бы восхитительная сцена.

— Я не могу в это поверить.

— Ты можешь подумать на кого-нибудь ещё?

— Миссис Росс, — быстро ответила Дина.

— Нет, дорогая. Я думаю, что миссис Росс просто попыталась шантажировать моего отца. Убийца — моя кузина. Понравится ли тебе муж, о котором каждый будет говорить: “О да, Генри Джернигэм! Не он ли был племянником, или сыном, или ещё кем-то убийцы из Пен Куко?"

— Я буду любить моего мужа и не буду слушать таких разговоров. Кроме того, ты ещё не знаешь. Ты просто пытаешься угадать.

— Я уверен в этом. Есть очень много моментов, которые начинают совпадать. И которые никак больше нельзя объяснить; Дина, я знаю, что это она.

— В любом случае, дорогой, она — сумасшедшая.

— Надеюсь, — сказал Генри. — Боже, но ведь это же ужасно! Он спрыгнул с ручки кресла и начал нервно ходить взад-вперёд.

— Я не могу больше этого вынести, — сказал Генри.

— Уже пора звонить.

— Давай.

Но когда они подошли к двери, они услышали голоса в прихожей.

Вошёл ректор, а за ним Аллен и эсквайр.

— Дина! Дина, где ты? — крикнул ректор.

— Она здесь, — ответил Генри. — Отец!

Эсквайр повернул к своему сыну лицо, белое как мел.

— Иди сюда, дружище, — сказал он. — Ты мне нужен.

— Стул, — быстро произнёс Аллен. Генри и Аллен усадили эсквайра на стул.

— Бренди, Дина, — сказал ректор. — Он потерял сознание.

— Нет, нет, — проговорил Джоуслин. — Генри, дружище, мне надо сказать тебе…

— Я знаю, — сказал Генри. — Это Элеонора. Аллен отошёл к двери и наблюдал за ними. Теперь он был здесь посторонним. Произведённый им арест словно воздвиг стеклянную стену между ним и маленькой группой людей, суетившихся вокруг эсквайра. Он знал, что большинство его коллег едва ли обращали внимание на такие моменты почти полной изоляции. Но он чувствовал себя кем-то вроде Мефистофеля, который глядел сверху на результат собственной работы. Ему не доставляли радости такие сенсации. Был один-единственный момент, когда ощущение изолированности покинуло его. Все вспомнили о нем и повернулись к нему, и он увидел на их лицах уже знакомый насторожённый антагонизм. Он сказал:

— Если господин Джернигэм захочет увидеться с Элеонорой Прентайс, это можно устроить. Она будет под надзором суперинтенданта Блэндиша.

Он поклонился и уже направлялся к выходу, когда услышал громкий голос Джоуслина:

— Подождите минуту.

— Да, сэр?

Аллен быстро подошёл к его стулу. Эсквайр взглянул на него.

— Я знаю, что вы пытались подготовить меня к этому, — сказал он. — Вы угадали, что говорила мне эта женщина. Я не мог вынести этого, пока.., пока все не кончилось.., я не признался бы в этом. Вы понимаете?

— Да.

— Черт знает что такое! Как подумаю, что нам предстоит наутро… Просто я хотел сказать, что оценил то, как вы действовали. Очень деликатно.

— Я хотел избежать финальной сцены, если бы увидел другой возможный способ.

— Знаю. Конечно, я не должен задавать вопросов. Есть кое-что, чего я не понимаю… Аллен, вы считаете, она не в своём уме?

— Я уверен, что доктор Темплетт даст вам совет, к какому психиатру лучше обратиться, сэр.

— Да. Спасибо.

Эсквайр сощурился и неожиданно протянул руку.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сэр. Генри сказал:

— Я выйду с вами.

Пока они шли к двери, Аллен думал: “Что-то есть в этих Джернигэмах из Пен Куко”.

— Странно, — сказал Генри. — Я полагаю, что это сильный удар для всех нас. Но я в данный момент вообще ничего не чувствую. Ничего. Я не могу поверить, что она… А где она?

— Полицейская машина сейчас движется в направлении Грейт-Чиппинг. Ей понадобятся кое-какие вещи из Пен Куко. Мы сообщим вам об этом.

Генри резко остановился у двери.

— Она испугана? — спросил он неожиданно ледяным голосом.

Аллен вспомнил её лицо, губы, поднятые над выступающими далеко вперёд зубами, глаза навыкате, в которых не было слез, пальцы, которые сжимались и разжимались, как будто она что-то уронила.

— Я не думаю, что она чувствует страх, — сказал он. — Она была абсолютно спокойна, не плакала.

— Она не умеет. Отец часто говорил, что она даже в детстве никогда не плакала.

— Я помню, ваш отец говорил мне это.

— Я ненавидел её, — сказал Генри. — Но сейчас в этом нет никакого смысла. Она выжила из ума. Это странно, потому что никто в семье не страдал безумием. Что будет дальше? Я хочу сказать, когда её начнут судить? Мы.., что мы должны делать?

Аллен рассказал ему, что им следует сделать. Впервые в жизни он давал советы родственникам человека, обвинённого в убийстве. Он сказал:

— Но вы должны попросить прежде всего совета у ваших адвокатов. И это действительно все, что я могу вам сказать.

— Да. Да, конечно. Спасибо, сэр.

Генри внимательно всматривался в лицо Аллена. Он видел его сквозь полоски дождя, которые блестели от света, лившегося через открытую дверь.

— Странно, — отрывисто произнёс Генри. — Вы знаете, я собирался расспросить вас о Скотленд-Ярде. Как там начинают.

— Вы серьёзно думаете об этом?

— Да. Мне нужна работа. Хотя едва ли она подходит для племянника обвиняемой.

— Не вижу причин, почему вам нельзя попробовать себя в роли полицейского.

— Я читал вашу книгу. Боже мой, как странно вот так просто стоять здесь и беседовать с вами.

— Вы гораздо сильнее потрясены, чем вам кажется. На вашем месте я отвёз бы отца домой.

— Со вчерашнего дня, сэр, мне казалось, что я уже видел вас раньше. Я сейчас вспомнил. Агата Трои написала ваш портрет, не так ли?

— Да.

— И очень хороший, правда? Довольно лестно позировать для Трои. Какая она?

— Я считаю её очень славной, — сказал Аллен. — Она согласилась выйти за меня замуж. Спокойной ночи.

Он улыбнулся, помахал рукой и шагнул в дождь.

* * *

Найджел подъехал на своей машине к дому ректора и отвёз Аллена в Грейт-Чиппинг.

— Остальные только что уехали, — сказал Найджел. — Мисс П. упала в обморок после вашего ухода, и Фоксу опять пришлось вызвать Темплетта, чтобы привести её в чувство. Они заедут за охранницей в местный участок.

— Неужели упала в обморок?

— Да. Она что, совсем рехнулась?

— Я не стал бы так говорить. Не совсем.

— Нет?

— Странности у неё стали проявляться только с субботнего вечера. Возможно, у неё сильный невроз. Неуравновешенность, истеричность и так далее. В суде во время процесса очень внимательно относятся к определению умопомешательства. Её адвокат, возможно, будет говорить о моральном разложении, мании или галлюцинациях. Если он докажет, что у неё есть отклонения на уровне мышления, он преуспеет в защите. Боюсь, что бедному старому Коупленду придётся поделиться своим опытом. Они возмутятся, что я приказал вам играть на рояле, но я подстраховался тем, что предупредил слушателей. Возможно, мисс П. будет помилована, даже если умопомешательство и не удастся доказать. Все проголосуют за то, что она невиновна, и дело с концом.

— Аллен, не могли бы вы мне обрисовать все в общих чертах?

— Хорошо. Где мы находимся? Темно, хоть глаз выколи.

— Как раз въезжаем в Чиппинг. Впереди полицейская машина.

— Ага. Итак, вот в каком порядке, по нашему мнению, развивались события. В пятницу, к двум часам сорока минутам, Джорджи установил свою ловушку. Мисс Кампанула пыталась попасть в ратушу до того, как он ушёл оттуда. Он спрятался, когда шофёр заглядывал в окно. Когда шофёр ушёл, Джорджи снова закрепил полотно наверху рояля, поставил на место горшки с геранью и удрал. Через минуту или две после половины третьего мисс К, прошла мимо мисс П. в воротах церкви. Мисс П. была замечена Гибсоном. Она пересекла Чёрч-Лейн и должна была пройти мимо ратуши по пути на Топ-Лейн. На Топ-Лейн она в три часа встретилась с Диной Коупленд и Генри Джернигэмом.

Очевидно, ей понадобилось полчаса, чтобы пройти четверть мили. Мы проделали это вчера за пять минут. Должно быть, она вошла в ратушу в состоянии очень сильного волнения, потому что ректор “отругал” её на исповеди. Должно быть, она села за рояль, нажала на левую педаль и получила струю воды прямо в лицо. Она вынула водяной пистолет, и, вероятно, в этот момент у неё зародилась первая неясная мысль о будущем преступлении, потому что она никому не рассказала об этой ловушке. Может быть, она вспомнила про кольт и решила проверить, не подойдёт ли он по размерам. Мы не знаем. Мы только знаем, что в три часа у неё была сцена на Топ-Лейн с Генри и Диной, сцена, которая была подсмотрена и подслушана этим старым мерзким типом Трантером. Трантер и Дина обратили внимание, что лиф её платья был мокрый. Это, вместе с отклонением по времени, всего лишь обрывки улик, которые у нас есть, чтобы немного подкрепить нашу теорию, но я хотел бы знать, как ещё она могла намочить лиф платья, если не с помощью водяного пистолета. Дождя не было, и, в любом случае, при дожде это выглядело бы немного не так. И я хотел бы знать, как ещё можно объяснить её приход в три часа на место, до которого всего пять минут ходьбы.

— Да, это, конечно, потребует некоторого объяснения.

— Дворецкий вспомнил, что она вернулась в четыре. В пять Генри объяснил механизм действия кольта собравшимся у него людям, подчеркнув и проиллюстрировав действие предохранителя. Мисс П. сказала ректору, что хочет увидеться с ним вечером. Наверняка она собиралась представить ему искажённую и пропитанную ядом версию о встрече между Генри и Диной. Она собиралась прийти к ректору после заседания кружка книголюбов. Это должно было случиться часов в десять. Теперь, вскоре после десяти, мисс К, сама падает в объятия ректора в его кабинете.

— О, Господи!

— Да. Я надеюсь, что ради него мы не будем разглашать это, но, признаюсь, это довольно слабая надежда.

Шторы не были задёрнуты, и кто угодно, оказавшийся на тропинке, ведущей к ратуше, мог все увидеть. Примерно в четверть одиннадцатого мисс Дина слышала, как калитка в рощице издала свой обычный пронзительный скрип. Она подумала, что кто-то вышел через неё, и решила, что это была мисс К. Мы утверждаем, что это была мисс Прентайс, идущая на встречу с ректором. Мы утверждаем, что она стояла у калитки, ошарашенная сценой, которую увидела в окне кабинета ректора. Но она буквально интерпретировала то, что увидела, и пала жертвой ярости, которая охватывает женщину, чьё стареющее сердце устремлено к мужчине и чьи нервы, желания и мысли сконцентрированы на достижении своей цели. Мы думаем, что она развернулась, прошла по ступенькам и вернулась на Топ-Лейн. Чтобы подкрепить эту теорию, мы имеем два неясных отпечатка каблуков, заявление, что никто больше не пользовался этой калиткой в тот вечер, и тот факт, что мисс П. позвонила вскоре после этого из ратуши.

— Как, черт побери, вы выяснили это?

— Телефонный оператор готов подтвердить под присягой, что никто не звонил в дом ректора. Но мисс П. позвонила, и старая горничная позвала Дину Коупленд, которая подошла к телефону. Она, очевидно, не обратила внимания, что это был звонок от отводной трубки. Мисс П. сказала, что звонит из Пен Куко. Мисс П. подтвердила, что она звонила. Телефонный звонок из ратуши в дом ректора не регистрируется на телефонной станции. Миссис Росс видела свет в ратуше, в комнате с телефоном, именно в этот момент. Это единственное объяснение. Мисс П. не знала, что в этот вечер телефон в Пен Куко не работал, и решила, что была неуязвима, устроив себе ложное алиби. Возможно, в этот вечер она взяла водяной пистолет и унесла с собой, чтобы проверить, совпадает ли его длина с длиной кольта. Он оказался на одиннадцатую часть дюйма короче, что означало: дуло будет входить в дыру и не будет выглядывать из неё. Теперь мы подошли к субботе после полудня. Она сказала мне, что была в своей комнате. Миссис Росс узнала её через окно ратуши, и у нас есть кусочки резины для доказательства того, что это она манипулировала ящиком. Она заглянула в окно, чтобы посмотреть, свободен ли путь. Я думаю, что Темплетт в это время обнимал свою возлюбленную, которая заметила наблюдателя поверх его плеча. Мисс П. скрылась, оставив ящик на месте. Когда они ушли, она пробралась в ратушу и установила кольт. За двадцать шесть часов она перенесла четыре эмоциональных шока. Ректор отчитал её. Она увидела Генри в момент, когда он пылко выражал свою любовь к Дине. Она увидела Идрис Кампанула, с виду победоносно счастливую, в объятиях ректора и подсмотрела за Темплеттом и миссис Росс в минуту, как я могу себе представить, гораздо более страстной сцены. И хотя я не считаю её умалишённой в прямом смысле этого слова, я считаю, что эти впечатления привели её в состояние яростного экстаза. Так как она сама была безумно и непреодолимо влюблена в ректора, объектом её ненависти стала Идрис Кампанула. Именно Идрис лишила её надежд. Так случилось, что именно Идрис завещала ей часть своего состояния. Джорджи Биггинс показал ей путь. Никакого значения здесь не имеет то, что она заслужила медаль в искусстве завязывать бантики и учила этому мастерству девочек как наставница молодёжи. В половине пятого она уже вернулась в Пен Куко и вовремя разбудила эсквайра к чаю. Это звучит как догадка, но напальчник доказывает, что она солгала один раз, телефон доказывает, что она солгала дважды, и отпечатки пальцев внутри чайника доказывают, что она солгала трижды.

— В чайнике?

— Я объясню через минуту. Они достигли вершины холма, и за пеленой дождя неясно замерцали огни города.

— Обвинение в основном будет опираться на этот последний пункт. Единственный момент, когда на сцене никого не было, после того как актёры собрались вечером, — когда они столпились вокруг телефона, пытаясь дозвониться до миссис Росс и доктора Темплетта. Только мисс Прентайс среди них не было. Она появилась на минуту, увидела эсквайра в кальсонах, стремительно бросилась на сцену и проделала свой трюк с предохранителем. Наше доказательство действительно опирается на это. Мы можем проверять и перепроверять действия каждого из них с половины седьмого и дальше. Ректор сидел на сцене и может поклясться, что никто не прикасался к роялю с этой стороны, Глэдис Райт и её помощники были в зале и могут поклясться, что и с этой стороны никто не дотрагивался до рояля. Единственный шанс снять кольт с предохранителя — когда все были около телефона, а мисс П. там не было. Она единственный человек, кто мог сделать это!

— О, Боже! — сказал Найджел. — Какое она, должно быть, хладнокровное создание! Какие нервы!

— У неё в душе произошёл надлом после убийства, — сказал Аллен. — Я думаю, она обнаружила, что была не такой твёрдой, как ожидала, поэтому позволила своей истерии развиться до некоего подобия безумия. Её нервы не выдержали шока от смерти её дорогой подруги. Теперь она изо всех сил будет изображать из себя сумасшедшую. Интересно, когда она впервые начала бояться меня? Когда я положил её напальчник к себе в карман или при первом упоминании о луке?

— Лук! — прокричал Найджел. — Когда же, черт побери, в игру вступает лук?

— Джорджи Биггинс положил лук в чайник. Мы нашли его в картонной коробке в углу комнаты отдыха. На нем была розоватая пудра. На столе в уборной мисс П. была розоватая пудра. От неё пахло луком. Все уборные были заперты, когда Джорджи Биггинс был в ратуше, поэтому он не опускал лук в пудру мисс П. По моей теории, мисс П. нашла лук в чайнике, который ей нужно было использовать, отнесла его в свою уборную и положила на стол, прямо на рассыпанную пудру. На внутренней стороне чайника есть её отпечатки, а на внешней — отпечатки Джорджи.

— Но что она хотела сделать с луком? Она же не собиралась готовить тушёное мясо по-ирландски?

— Разве вы не слышали, что она славилась тем, что никогда не плакала, до субботнего вечера, когда потоки слез были вызваны всего лишь болью и разочарованием из-за того, что она не могла играть на рояле. Она хорошенько понюхала лук, открыла дверь своей комнаты, стала качаться вперёд-назад, стонать и рыдать — до тех пор, пока доктор Темплетт не услышал её и не повёл себя точно так, как она рассчитывала. Позднее она зашвырнула лук в хлам, скопившийся в комнате отдыха. Ей следовало вернуть его обратно в чайник.

— Я сомневаюсь в отношении лука.

— Сомнения в сторону, дружище. Если бы это было не так, почему бы ей не признаться в том, что она видела луковицу? Там её пудра и её отпечатки пальцев. Больше никто не извлекал луковицу из чайника. Но это не имеет значения. Это только ещё одна подкрепляющая деталь.

— Все это немного походит на дурной детектив.

— Это отвратительная история. Я ненавижу это дело. Она ужасная женщина, ни одной благородной мысли нет в её голове. Но не в этом дело. Если бы Джорджи Биггинс не установил свою ловушку, она бы до конца своих дней прожила, обожая ректора, ненавидя мисс К., плетя интриги, царапаясь. Все будут говорить всякий вздор о психиатрии. Этот старый, безрассудный Джернигэм, который на самом деле очень милый старик, и его сын, который вовсе не глуп и не безрассуден, познают муки ада. Ректор будет обвинять сам себя. Но, видит Бог, здесь нет его вины. Темплетт будет на волоске от профессионального позора, но он вылечится от миссис Росс.

— А что миссис Росс?

— В крайнем случае, она запишет себе поражение в долине Пен Куко. Теперь нет надежды шантажировать старого Джернигэма чем бы то ни было. Мы поймаем Розен рано или поздно, с Божьей помощью, и это будет для нас не самая приятная работёнка. Она скорее увидела бы Темплетта на скамье подсудимых, чем пожертвовала бы своей ресничкой для его оправдания, но, однако, я думаю, Темплетт все ещё очень её привлекает. Как только она узнала, что мы считаем его невиновным, она стала делать все, чтобы его вернуть. Вот так.

Найджел остановился около полицейского участка.

— Могу я войти вместе с вами? — спросил он.

— Конечно, если хотите.

В дверях Аллена встретил Фокс.

— Её заперли, — сказал Фокс. — С большим шумом. Доктор пошёл за смирительной рубашкой. Здесь письмо для вас, господин Аллен. Оно пришло сегодня днём.

Аллен взглянул на конверт и быстро взял его из рук Фокса. Чёткий мелкий почерк женщины, которую он любил, вытеснил из его сознания все остальное.

— Это от Трои, — сказал он.

Прежде чем войти в освещённое здание, он взглянул на Найджела.

— Если бы можно было послать каждую большую страсть в лабораторию, как вы думаете, не оказалось бы в каждой результирующей формуле что-то от идиллии юных Дины и Генри, от слепого увлечения Темплетта, от безумия мисс П. и даже от безрассудства старого Джернигэма?

— Кто знает? — произнёс Найджел.

— Во всяком случае, не я, — заметил Аллен.

Нейо Марш

Выпить и умереть

Глава первая

Постоялый двор «Перышки»

Когда Люк Уочмен въехал на Оттербрукский мост, закатное солнце ударило ему прямо в глаза. Золотой расплав червонного света растекался перед ним по дороге и дробился на волнах реки. Люк приложил ладонь козырьком ко лбу и стал таращиться на дорогу. Где-то здесь должен быть поворот на Оттеркомб, но в сияющем закатном мареве ничего не разберешь. Он опустил боковое стекло и высунул голову наружу.

Теплый вечерний ветерок, насыщенный запахами шиповника, папоротника и ароматом далекого моря, окутал путешественника. В сотне шагов впереди покосившийся дорожный указатель с выщербленными от дождя и ветра буковками гласил, что до Оттеркомба 7 миль. Уочмен испытал прилив ностальгии… Только теперь, когда конец пути был уже близок, он ощутил, как ему важна эта поездка. Он свернул с широкой дороги на узкую аллейку, петлявшую между гребнями невысоких холмов. Здесь уже было сумрачно, и в окна машины скреблись колючими ветвями кусты шиповника, словно напрашиваясь в попутчики. Колеса, казалось, разъезжались в разные стороны на колдобинах и буераках. «Так, теперь все время ехать вниз по склону», — припомнил Уочмен. Мысли его уже были там, в Оттеркомбе. М-да, возвращаться в любимые места нужно именно в это время суток, в сумерках, когда все пришли с работы и садятся ужинать, а путешественник, проносящийся мимо в автомобиле, успевает лишь мельком взглянуть на таинственно светящиеся чужие окна… Сейчас там, в «Перышках», Эйб Помрой, небось, уже стоит на крылечке и пялится на дорогу в ожидании гостей.

«Интересно, — подумал Уочмен, — опередили меня друзья или нет?» Скорее всего, они уже прибыли на место. Вероятно, его двоюродный братец Себастьян Периш вышел на свою вечернюю прогулку по деревне. А Норман Кьюбитт, конечно, уже выбрал очередной объект и остервенело тыкает в холст кисточкой… Они второй раз проводят свой отпуск вместе в Оттеркомбе. Вообще-то причудливая у них троица сложилась, если задуматься: Прямо как святочный рассказик: «Как-то раз собрались вместе художник, актер и адвокат, и отправились они половить рыбу в славный рыбацкий поселок в Девоне…» Звучит, конечно, довольно слащаво, но, во всяком случае, для Люка лучше уж рыбачить с Кьюбиттом и Перишем, чем, к примеру, со своими коллегами. Все-таки профессия юриста накладывает неизгладимый отпечаток на человека. Интересно, а самому Люку удалось избежать превращения в окаменевшую конторскую воблу? Хотелось бы надеяться.

Аллейка резко пошла под гору. Люк Уочмен вспомнил про Дессиму Мур. Любопытно, она все еще здесь? И станет ли все так же по субботам проводить ночи напролет в политических спорах с ним, защищая свои возлюбленные левые идеи социальной справедливости; а самое главное — закончатся ли эти полуночные споры тем же самым, чем они закончились в прошлом году?..

У дороги показалась деревушка Дидлсток, которая обозначала последний этап пути в Оттеркомб. Стоило машине миновать Оттеркомбский лес, как сразу стал различим шум моря. Уочмен сбавил скорость и стал осматриваться по сторонам. Где-то здесь Дидлстокская дорога пересекалась с Оттеркомбской, и перекресток этот легко было проморгать посреди буйно разросшихся кустов шиповника, каменистых гряд и пригорков. Ага, вот и он. Уочмен на всякий случай просигналил и свернул…

В следующий миг он изо всей силы ударил по тормозам, машину крутануло, потащило и все-таки стукнуло бампером о бампер невесть откуда вывернувшегося двухместного спортивного автомобильчика…

Переведя дух, Уочмен высунулся из окошка:

— Какого черта, приятель? Вы что, решили, что по Аравийской пустыне едете?

В ответ водитель автомобильчика попытался стронуться с места, но его заморыш только задергался, жалобно зудя мотором. Бамперы сцепились накрепко.

— Вы что, совсем обалдели?! — рявкнул Уочмен. — Перестаньте трепыхаться!

Он выбрался наружу и подошел к маленькому автомобилю.

Здесь, в ложбине между холмистыми грядами, было так сумрачно, что Люк не смог даже разглядеть лица водителя-лихача. Казалось, этот человек тоже собрался выйти из машины, но внезапно передумал. Он, наоборот, откинулся на сиденье и поглубже надвинул шляпу…

— Послушайте, приятель, — начал Уочмен с нескрываемым раздражением, — конечно, вы вносите огромное разнообразие в тихую деревенскую жизнь, носясь здесь на своем легком танке и тараня попавшиеся на пути машины! Но неужели вы не могли просто посигналить перед выездом на перекресток — или хотя бы пострелять в воздух, чтобы предупредить ни в чем не повинных водителей? Да еще и скорость у вас… Вполне достаточно, чтобы выйти на орбиту…

Человек в машине что-то неразборчиво пробормотал.

— Что-что? — злобно переспросил Уочмен.

— Мне очень жаль. Я вашей машины, простите, не заметил… — Водитель был явно смущен.

— Ну ладно, ладно, — махнул рукой Уочмен, все еще злясь. — Однако надо что-то делать, вам не кажется? Вы бы лучше вышли да помогли мне!

— Да-да, конечно! Минуточку… — Человек был очень вежлив и очень смущен. — Мне, честное слово, очень жаль. Это я во всем виноват…

Эта капитуляция окончательно смягчила Уочмена.

— Ну хорошо, — пробурчал он, помогите мне растащить машины, и делу конец…

Смущенный лихач выбрался из своего бегунка с противоположной от Уочмена стороны и стал обходить сцепленные автомобили. Когда Люк приблизился, человек нагнулся поглядеть на бамперы.

— Знаете, я готов приподнять мою машину, если вас не затруднит подать назад на пару футов, — заметил незнакомец и ухватился за бампер широченными, как угольные совки, ручищами.

— Ладно, — кивнул Уочмен и сел за руль.

Машины удалось разъединить довольно просто.

— Все в порядке! — Уочмен высунулся из окошка.

Незнакомец отпустил свой автомобиль и несколько растерянно зашарил по карманам.

— Сигаретку? — предложил Уочмен, протягивая ему свой портсигар.

— Спасибо… — Человек, казалось, поколебался, но сигарету все же взял.

— Дать вам прикурить?

— У меня спички, спасибо еще раз…

Незнакомец отвернулся, спрятав лицо в ладони, и чиркнул спичкой. Можно было подумать, что дует сильный ветер, тогда как на самом деле вокруг был мертвый штиль.

— Похоже, вы едете в Оттеркомб? — осведомился Уочмен.

Лихач зубасто улыбнулся — собственно, кроме зубов, эта улыбка не показала ничего…

— Да, но, боюсь, мне не удастся пропустить вас вперед на этой узкой дорожке, — сказал зубастый с легкой усмешкой.

— Это ничего, при той скорости, на которой вы путешествуете, за вами сможет угнаться разве что метеорит, — дружелюбно осклабился Уочмен.

— Ну что ж, тогда до свидания и еще раз извините… — Человек уже садился за руль. — Постараюсь вам не помешать… Всего вам доброго…

— Спокойной ночи.

Маленький автомобильчик и в самом деле двигался со скоростью, близкой к космической. Он рванул с места, как реактивный самолет, и исчез впереди, на крутом спуске. Когда Уочмен осторожно съехал с пригорка, он увидел, как смешная двухместная машинка уже огибает холм в миле впереди. В вечернем тихом воздухе раздалось отдаленное издевательское бибиканье…

* * *

Дорога вела к побережью перпендикулярно Кумб-Рок, скалистой гряде, которая проходила через прибрежную равнину и глубоко вдавалась в воды Ла-Манша. На склоне скалы виднелось темное пятно, и, когда Уочмен подъехал поближе, стал различим тоннель. Именно через этот тоннель и лежал единственный путь в Оттеркомб. Уочмен миновал столб с табличкой: «Оттеркомб. Осторожно, опасный проезд. Сбавьте скорость» — и на малом ходу проник в тоннель. Здесь он включил фары. Позади в проеме тоннеля фиолетовым пятном мерцало море; впереди тоннель, казалось, упирался в голую скалу. На самом деле сразу после выезда из тоннеля дорога резко брала влево. Уочмен затормозил и тщательно вписал машину в поворот. Внизу слева, у самого моря, и располагался Оттеркомб, небольшая рыбацкая деревушка.

Наверное, именно пугающий путь через тоннель и спас Оттеркомб от превращения в дешёвое курортное местечко, забитое толпами наглых туристов. Пожилые леди, более способные управлять финансами своих супругов, чем автомобилями, побаивались ездить по таким чертовым лабиринтам. А большие машины и автобусы просто не втиснулись бы в узкий проход. Да и вообще-то говоря, Оттеркомб не был особенно живописен и не славился каким-то сверхъестественно бодрящим воздухом или хорошим пляжем.

В сущности, поселок представлял собой кучку домишек, тщательно выбеленных примерно век назад, причем от побелки под неустанным воздействием морских солей, дождя и ветра уже не осталось и следа. По подвалам тут не шатались призраки сиятельных графов или их невинно убиенных падчериц. Не было здесь подземных ходов с потайными лестницами и гробниц со святыми мощами. А со скалы Кумб-Рок открывался самый что ни на есть обычный вид на море. Одним словом, если бы человечество не изобрело виски, в Оттеркомбе можно было бы озвереть от скуки.

Таким образом, представлялось совершенно естественным, что тихое местечко Оттеркомб славилось именно своей многовековой историей самогоноварения и пиратства. Существует целая легенда о том, как в средние века солдаты таможенной службы приняли в тоннеле неравный бой с комбскими бойцами и были отброшены под натиском озаренных самопальным виски местных джентльменов. До сих пор еще можно разглядеть остатки древних ворот, в какой-то период прикрывавших тоннель от проникновения излишне любопытных королевских чиновников…

А в наше время своеобразие Оттеркомба сохраняется только благодаря тому, что владеет им старомодный — хотя и несколько эксцентричный — человек, который содержит дома в пристойном порядке и начинает плеваться лисьим ядом при одном слове «туризм» или «популярность». Так что, ежели случайному проезжему со стальными нервами придет в голову остановиться в Оттеркомбе, он не сможет сделать это никак иначе, как сговорившись с Эйбом Помроем, управляющим постоялым двором «Перышки», и его экономкой и кухаркой миссис Ивз. А если приезжий придется по сердцу местным людям, то они, возможно, возьмут его с собой на лодке и покажут разные укромные местечки. А вечером — верх любезности — поиграют с ним в дартс: дротики, которые надо швырять в особую мишень, укрепленную рядом со стойкой бара, после того как выпьешь достаточно, чтобы не слишком отчетливо видеть эту самую мишень. Кроме того, полюбившийся местным людям приезжий сможет разгуливать по скалам почти без риска быть спихнутым вниз, а также удить рыбу в тех местах, где хотя бы иногда клюет. И наконец, такому достославному человеку позволяется даже без спросу съездить за семь миль в Иллингтон и поиграть в гольф на площадке при трехзвездном отеле. На этом благости Оттеркомба заканчиваются.

Постоялый двор «Перышки» представляет собой квадратное здание, очень напоминающее по своим очертаниям средневековую пыточную башню. Нельзя сказать, что дом этот расположен на пригорке, но тем не менее он как бы подавляет собой весь поселок. Неподалеку от постоялого двора собственно проезжая дорога заканчивается и превращается в узенькую тропку, по которой можно дойти до входа или спуститься дальше, к так называемой верфи, а точнее к лодочному причалу. На углу здания установлена скамейка, где вечерами сиживает со своими приятелями сам Эйб Помрой и выжидает прибытия новых постояльцев. Время от времени старик Эйб встает и выходит на середину дороги, пристально вглядываясь в черную пасть тоннеля, не почему-либо, а просто затем, что так же точно делали его отец, дед и прадед. Собственно говоря, в Оттеркомбе нечего больше соблюдать, кроме традиций.

Уочмен издалека завидел старика Эйба, стоящего на дороге, и посигналил ему фарами. Эйб Помрой в ответ приветственно помахал рукой. Уочмен подъехал поближе, и тогда с крыльца сошел высокий человек в мятых брюках и шерстяном свитере кричащих тонов.

Это был двоюродный брат Уочмена, Себастьян Периш. Значит, друзья все-таки прибыли на место раньше Уочмена…

Люк тормознул и приоткрыл дверцу.

— Здорово, Помрой, — сказал он в щель.

— Здрасьте, мистер Уочмен, рад вас снова видеть. Добро пожаловать.

— Я тоже рад, — улыбнулся Уочмен, пожимая старику руку и глядя на подходящего Себастьяна. — А вы когда приехали, Себ?

— Да сегодня утром, старина. Мы останавливались на полдороге в Эксетере вместе с сестрой Нормана, — отвечал Себастьян, светясь улыбкой.

— А я добрался через Йовиль, — сказал Люк Уочмен. — А где же Норман?

— Он пытался мазюкать до самого захода солнца. Но теперь уже сумерки, так что он скоро заявится. Он начал писать мой портрет на фоне скалы. Я в кроваво-красном свитере, а за мной — фиолетовое море. Выгляжу необыкновенно мужественно.

— Дай тебе бог так выглядеть и в жизни, — вежливо заметил Люк.

— Погодите, мы сейчас затащим в отель ваши вещи, сэр, — вмешался старый Эйб Помрой. — Эй, Билл!

Высокий, тощий, отчаянно рыжий молодой человек вышел на крылечко. Он протер глаза кулаком и приветствовал Люка Уочмена без особого энтузиазма.

— Помоги же с вещами, сынок! — гаркнул старик Эйб.

Рыжий Билл лениво подошел к багажнику и стал выгружать оттуда сумки Уочмена.

— Ну как там поживает Левое Движение, Билл? — осведомился Люк, пряча улыбку. — Оно по-прежнему слева?

— Да, — вяло отвечал Билл. — Непохоже, чтобы оно заметно поправело. Это все ваши вещи, мистер Уочмен?

— Да, спасибо. Я сейчас загоню машину в гараж, Себ, и приду к тебе в бар. Посидим. Как там, Эйб, найдется что-нибудь положить на зуб и горло промочить?

— Ну что вы, сэр! Еще бы не нашлось — для вас-то! Насчет горла вы и сами все знаете, а в смысле пожрать — так миссис Ивз изготовила такого лобстера, что после него и в рай не захочется.

— Да, я вижу, Эйб, вы всем хозяевам хозяин. И кухарке вашей, досточтимой миссис Ивз, тоже спасибо…

Уочмен закатил машину в гараж, который не только хранил явственные архитектурные черты своего происхождения из обычной конюшни, но и насквозь пропах чем-то напоминающим добротный конский навоз. В гараже уже стояло четыре автомобиля. Это были «остин» Нормана Кьюбитта, другой «остин», поменьше, затем «морриц» и, наконец, маленький двухместный автомобильчик, приткнутый в уголок.

— Ха! — воскликнул Уочмен, пялясь на двухместную машину. — Будь я проклят, если это не тот же самый торпедоносец!

Он скорым шагом направился в бар. Еще на лестнице Люк заслышал разноголосый пьяноватый галдеж и звук втыкающихся в мишень дротиков.

— Итак, дважды по двадцатке, — промямлил квелый голос Билла Помроя, а мелодичный женский голос добавил:

— Ну так ведь это прекрасно, милый! Мы с тобой победили!

Значит, она все еще здесь, подумал Уочмен, наскоро обмывая руки под струей ледяной воды из-под крана. Вот только почему она сказала Биллу Помрою «милый»?.. И почему это «мы победили»?

* * *

Уочмен, уютно расположившись в отдельном кабинете при баре в компании своего кузена Себастьяна, поедал лобстера. В «Перышках» есть два бара — общий зал и отдельный кабинет, причем о наличии последнего догадываются далеко не все посетители. Эти два зала соотносятся друг с другом как две латинские буквы «L», вложенные одна в другую. Однако бармен без труда проходит от одной стойки к другой. Зимой и летом дружки хозяина гостиницы Помроя играют тут на пиво. Для рядовых дружков имеется доска для дартса в общем зале. Для завсегдатаев — другая, получше, в отдельном кабинете. Иногда завсегдатаи приглашают туда поиграть новичка — и новичок сразу перестает быть новичком.

Апрельский вечерок выдался прохладный, и огонь в камине жарко гудел. Уочмен закончил ужинать, положил ноги на спинку кушетки и потянулся за трубкой. Закурив, он наконец переключил внимание на Себастьяна Периша, который стоял, облокотившись о каминную доску в весьма картинной позе, довольно характерной для любого заурядного лондонского актера.

— Здорово, да? — сказал Уочмен. — По-моему, чертовски приятно возвращаться туда, где уже все знакомо…

Периш картинно взмахнул рукой.

— Восхитительно! — пророкотал он густым баритоном. — Как приятно оторваться от всего суетного! От этого проклятого городского шума! От постоянных домогательств! От фальши! От манерности! Господи, знал бы кто, как меня тошнит от моей профессии!

— Об этом лучше не надо, Себ! — засмеялся Люк Уочмен. — Ты ведь родился на сцене!

— Все равно, старина, этот добрый чистый воздух для меня значит чертовски много. Не говоря уже о компании!

— Ну да, ну да. — Уочмену всегда казалось, что в устах Себастьяна любое слово звучало словно выдержка из его же интервью с самим собой — довольно выспренно и манерно. Впрочем, Уочмена это не очень раздражало. Это было частью сценического образа Себастьяна, а профессия обычно накладывает на человека какую-то ретушь. Приходится с этим считаться.

Люку всегда нравилось, как Себастьян стоял на ветру с непокрытой головой в крайне эффектной позе, словно готовясь надменно бросить ассистенту режиссера: «Можно снимать!» Видимо, именно в этой позе его и рисовал на сей раз Норман. Но похоже, сейчас слова Себастьяна о манерности и фальши были сказаны не просто так. Видимо, он собирался пооткровенничать с Люком. Но как бы то ни было, разговора по душам не получилось, поскольку дверь отчаянно скрипнула и в комнату сунулся худой встрепанный человек.

— Привет! — воскликнул Уочмен. — Добро пожаловать славнейшему художнику всех времен и народов!

Кьюбитт ухмыльнулся, брякнул об пол мольбертом и вошел внутрь.

— Ну как ты, Люк? Хорошо добрался?

— Отлично. А ты уже рисуешь? Творческий зуд?

— Я тут попробовал взяться за портрет Себа, — сказал Кьюбитт. — Наверное, он уже тебе доложил. Пока сделал только эскиз. Вот. Этим я был занят с утра. А к вечеру пошли в ход краски.

— Так ты что же, пишешь портрет Себастьяна в темноте и без самого Себастьяна? — смеясь, переспросил Уочмен.

— Нет, я задержался просто потому, что заболтался с одним рыбаком. Они все тут в Комбе стали ужасно интересоваться политикой.

— Это все Билл Помрой, — понизив голос, заметил Периш, — с его Левым Движением…

— Ну да, Билл и его Дессима, — кивнул Кьюбитт. — И вообще, поскольку «дессима» по латыни означает «декабрина», я им предложил называть себя декабристами.

— Ну ладно, а где наши деревенские ребятки? — прервал его Люк. — Когда поднимался сюда, я слышал, как они лупятся в дартс.

— Нет, теперь они все пошли в гараж поглазеть, как Эйб травит там крыс с помощью раствора цианида. Хотят за ним присмотреть, чтобы он сам ненароком не схватил дозу.

— О господи! — воскликнул Уочмен. — Какого черта этот старый дурак балуется с цианидами? Ему что, поиграть больше не с чем?

— Наверное… Но это его личное дело, а вот почему мы никак не выпьем как следует, хотя уже давно пора?

— Хо! Ну конечно! — охотно согласился Уочмен, встал и подошел к стойке бара. — М-да, — пробормотал он, оглядываясь. — Кажется, во всем баре ни единого человека… Самое простое — это взять выпивку и записать ему на доске мелом, правда? Что будем пить? Пиво?

— Пожалуй, — кивнул Периш.

— А каким именно ядом обзавелся Эйб? — спросил Уочмен. — И где он его достал?

— Ась? — глуповато переспросил Периш и после некоторого молчания добавил: — Ну, по правде говоря, цианид привез ему я. Купил у аптекаря в Иллингтоне. Кажется, это Шиллева смесь, соль или что-то в этом роде.

— Как? Ты с ума сошел!

— Ну, аптекарь меня заверил, что пары этой самой Шиллевой пакости не так уж вредны, чтобы их нельзя было вдыхать человеку… Не беспокойся, я купил для Эйба еще и респиратор. Так что ничего с ним не сделается.

— Нет, это просто чудовищно, Себ!

— Не вижу ничего чудовищного, старина, — заметил Периш. — Аптекарь был спокоен как сфинкс, когда продавал мне этот цианид. Он сказал, что это относительно безвредная соль синильной кислоты. И был очень любезен…

Уочмен начал немного злиться:

— Позволь выразить мнение, что этот аптекарь — порядочный болван! Если хочешь знать, пара капель кислоты Шилля убивает человека за несколько минут! В британском судебном праве даже есть прецедент, когда убийство совершили всего лишь с помощью одной капли! Но… Позволь, а как же эту отраву использует Эйб?

— Послушай, Люк, погасни, — проворчал Норман Кьюбитт. — Давай-ка пить пиво и расслабляться…

— Эйб собирался залить отраву в плошки по крысиным норам в полу гаража, — объяснил Периш. — Я уверен, что Эйб хорошо представляет себе, что это яд. Он говорил, что потом зацементирует все дырки поверх яда…

— Все равно аптекарь не имел никакого права продавать тебе такую гадость… — недовольно ворчал Люк, вертя в руках кружку пива.

— С нами Бог! — утешил его Норман Кьюбитт, делая добрый глоток из своей кружки.

— А что случается при отравлении синильной кислотой? — спросил Периш.

— Конвульсии, расслабление кишечника, обильный пот и смерть от удушья.

— Да заткнитесь вы наконец! — взмолился Кьюбитт. — Экую вы мерзкую тему избрали для разговора! Давно не виделись, так неужели нельзя поговорить о чем-нибудь более жизнерадостном, чем конвульсии кишечника?

— Ну конечно, конечно… — Периш поднял свою кружку. — Ваше здоровье, друзья! А кстати, как она выглядит, эта самая синильная кислота?

— Ты же ее сам покупал! — брови Люка удивленно поползли на лоб.

— Верно, но я ее особенно не разглядывал. Синяя бутылочка с жидкостью, напоминающей обычную воду.

— Вот-вот! — назидательно поднял палец Люк, уже вполне входя в привычную роль адвоката по уголовным делам. — Синильная кислота, смешанная в той или иной пропорции с водой, как раз представляет собой бесцветную жидкость…

— Припоминаю, — сказал Периш, — что как-то раз я по роли умирал на сцене от отравления цианидом. Пьеса называлась «Глупая смерть», довольно старая пьеска. Пошлое название, верно, но сама пьеса была ничего. Я по мизансцене отбрасывал сандалии всего за пару секунд.

— В этом случае ваш режиссер оказался прав, — буркнул Люк. — Это ужасная отрава. Помню, я как-то занимался одним делом, где некая женщина случайно выпила немного…

— Ради Господа Всеблагого! — взвыл Норман Кьюбитт. — Заткнетесь вы оба? У меня ядобоязнь!

— Неужели? — удивился Периш. — И откуда у тебя, милый, такая модная болезнь? Как тебе удалось ее подцепить? Можешь проследить ее развитие?

— Наверное, — уныло кивнул Кьюбитт, взъерошив волосы. — По существу, мой милый Себ, ты затронул самый корень вопроса, я бы так сказал. Когда ты вспомнил о пьесе, я сразу же забился от фрейдистских страхов, честное слово. Особенно из-за названия пьесы. «Глупая смерть». Именно с этой пьесой у меня связано так много неприятных воспоминаний… Во всяком случае, с семилетнего возраста. Тогда я попросту слышать не мог это словосочетание…

— В семилетнем возрасте? Что ты несешь?

— Ну да. Мой старший брат участвовал в любительском спектакле. Ставили именно эту пьесу. Но он играл главную роль, а меня взял на роль своего сына, и у меня было всего две реплики — «Папа, папа, почему мама так бледна?» и «Папа, папа, почему моя мама так молчалива? О чем она задумалась, папа?»

— Когда мы ставили эту пьесу, то просто убрали эти идиотские реплики заодно с малолетним отпрыском, — заметил Себастьян.

— Согласен, роль была дурацкая. Ты помнишь, отец по пьесе отравляет мать? И долгие годы потом я ужасно боялся всяких ядов. Я даже тайком перемывал все чашки, боясь, что моя гувернантка мисс Тобин может оказаться отравительницей наподобие Борджиа. Я даже изобретал всякие штучки, только чтобы она выпила какао из моей чашки, а мне чтобы досталась ее. Смешно, скажете вы. Ну конечно, сейчас я уже перерос все эти страхи, но что-то на донышке души всегда скребет, когда говорят о ядах… Я даже лекарства стараюсь не принимать.

— Чепуха, — заявил Уочмен. — Мне всегда подобные страхи казались полной ерундой.

— Ты не совсем прав, — заметил в ответ Периш. — Тебя самого трясет, стоит тебе уколоть палец. Помню, как ты однажды свалился в обморок, когда у тебя брали из пальца кровь на анализ! Что ж ты удивляешься, что у нашего Нормана ядобоязнь?

— Ну, это разные вещи, — не сдавался Уочмен. — От вида собственной крови многие люди чувствуют дурноту. А вот ядобоязнь мне еще не встречалась. Но как бы то ни было, я надеюсь, что если я все-таки закончу историю, которую начал рассказывать, то ты, Норман, не станешь падать без чувств, тем более что ковров тут на полу нет…

Норман осушил свою кружку и со стуком опустил на стол.

— Ну, если уж эта чертова история так тебе сдалась… — глухо проворчал он.

— Просто я хотел вспомнить, как один раз присутствовал при вскрытии тела женщины, умершей от отравления. Когда тело вскрыли, я чуть не лишился сознания, право слово. Но не от эмоций, так сказать, а просто от запаха! Вот уж душок был, доложу я вам! Патоанатом потом сказал, что у меня, очевидно, сильная аллергия даже к малым количествам цианида. Я потом болел с неделю. Еще слава богу, санитары меня сразу вынесли из морга на свежий воздух…

Кьюбитт встал и пошел к двери.

— Знаете что, мне надоело. Я иду к мишени, — бросил он через плечо.

— Лады, старик, — засмеялся Периш. — Уж в дартс, я надеюсь, ты побьешь местную публику!

— Из кожи буду лезть, — мрачно ответствовал Норман. В дверях он обернулся. — Да, она спрашивала насчет перспектив. Так как же?

— Дай ей немного крысиного яда! — хохотнул Периш.

— Заткнулся бы ты, — сказал Кьюбитт и вышел вон.

— О чем это он? — полюбопытствовал Уочмен.

Периш улыбнулся:

— У него появилась подружка. Погоди, ты ее еще увидишь… А как позеленел старина Норман от нашего трепа, а? Смех да и только!

— Смех смехом, — заметил Люк, — да только на меня этот самый цианид тоже действует совершенно отвратительно. Правда, только при попадании паров в нос…

— Неужели? Как ты говоришь, назвал эту болезнь твой доктор, специалист по мертвякам?

— Аллергия.

— И что же, ты накроешься от самой малой дозы?

— Наверное… — Уочмен зевнул и поудобнее развалился в кресле. — Знаешь, меня от морского воздуха всегда клонит в сон. А может, я просто утомился, все-таки путь сюда неблизкий… Все время склоны да гребни, кусты еще чертовы повсюду у дороги…

Он прикрыл глаза и, казалось, задремал, но потом поднял голову и спросил у кузена:

— Значит, Дессима Мур все еще здесь?

Периш оскалился:

— Ага, здесь! Только тебе, приятель, придется на сей раз быть поаккуратнее!

— Ты о чем?

— Да о том самом! Она, кажется, надумала выйти замуж!

— Хо! За кого же это?

— Да за Билла Помроя.

Уочмен сел прямо.

— Вот уж не верю! — воскликнул он.

— Почему бы и нет? Девка в самом соку…

— Да я не о ней! Этот слизняк, набитый всякой политической трухой…

— Но, во всяком случае, они классово близки, — усмехнулся Периш. — А также идейно.

Уочмен скривился.

— Что ж, может быть, ты и прав… Она, конечно, глупышка… Ну ладно.

Они помолчали.

— Но тут есть еще и другая девушка, — сказал Периш.

— Другая? О ком это ты?

— Естественно, о подруге Нормана!

— Ну и? Как она из себя? Почему это ты расплываешься в ухмылке, как Чеширский кот, только заговоришь о ней?

— Птенчик мой, — ласково отвечал Периш, — если бы я мог уговорить эту девушку хотя бы просто прогуляться со мной, то я бы бросил свое гнилое актерство, пошел бы в менеджеры, заработал кучу денег и стал президентом компании.

— Ух ты! А чем она занимается?

— Ее Почтенство Виолетта Даррах пишет акварелью.

— Чего-чего?

— Рисует акварельными красками, долдон! А звать ее — Виолетта Даррах!

— Она зануда?

— Ну как сказать. В своем роде. Погоди, ты еще с ней познакомишься.

Периш больше ничего не сказал о таинственной Виолетте Даррах, и Уочмен, которому в принципе это было не слишком интересно, снова погрузился в дрему.

— Между прочим, — пробормотал он чуть позже, — один здешний лихач чуть не протаранил мою машину, пока я добирался.

— Неужели?

— Точно. На Дидлстокском перекрестке. Мы сцепились бамперами, еле разошлись.

— Машину побил?

— Нет. Он приподнял своего пигмейчика за бампер, и я смог выдернуть свою машину. Чудной парень, прямо слово. Псих.

— А ты с ним не знаком? — с любопытством спросил Периш.

— Нет. — Уочмен помял кончик носа. Так он обычно делал при перекрестных допросах свидетелей. — Я его не знаю, но у меня сложилось впечатление, что он страшно не хочет знакомиться со мной. Говорит он интеллигентно, как какой-нибудь доцент. Ручищи как у плотника. И вставные зубы, которые сияют, как кастрюли у миссис Ивз.

— Ты очень наблюдателен, — хихикнул Периш.

— Не более чем тот парень, но я тебя хотел спросить о другом. Может, ты его знаешь? Здесь в гараже стоит его машина!

— Вряд ли, это ты придумал… — начал Периш и тут же переключился: — А вот и ребята!

По лестнице поднималась целая ватага. Билл Помрой вышел за стойку бара и обратился к кому-то, кто сидел здесь, в кабинете, за спиной Периша и Уочмена:

— Добрый вечер, Боб! Заставил вас ждать?

— Ничего, Билл, — ответили из угла. — У меня была еще целая пинта темного пива, когда ты выходил.

Люк Уочмен сдавленно и удивленно чертыхнулся.

— Что такое? — переспросил Периш.

Люк поманил его пальцем. Периш нагнул к нему ухо.

— Это тот самый человек, с кем я столкнулся на дороге! — прошептал Люк.

— Ого! — воскликнул Периш, предвкушая интересное приключение.

— Как ты думаешь, он меня слышал?

— Конечно, слышал!..

Дверь в бар распахнулась, и вошел старый Эйб в сопровождении Нормана Кьюбитта. Норман взял три дротика с подноса и пошел с ними к мишени.

— Я сейчас приду! — раздался грудной женский голос в коридоре. — Не начинайте без меня!

Эйб подошел к камину и выставил на полку небольшую синеватую бутылочку.

— Ну, ребята, дело сделано! — хрипло сказал он. — И если вскорости тут не появятся горы трупов этих подлых тварей, я буду дьявольски удивлен, черт меня дери со всеми потрохами!

Глава вторая

Успехи Уочмена

Бутылочка на полке была невелика и весьма красочно оформлена — по огромному белому ярлыку шла ярко-красная надпись: «Осторожно, яд!» Этот, можно сказать, не ярлык, а плакат сразу привлек к бутылочке внимание всех пятерых мужчин в комнате.

— Уочмен, похоже, считает вас, Эйб, источником опасности для подданных Ее Величества! — заметил Периш улыбаясь. — Того и гляди, всех нас потравите!

— Ничего подобного, я боюсь, как бы он сам не отравился! — буркнул Уочмен.

— Кто это отравится? Я? — прищурился Эйб. — И не надейтесь, старый Эйб обращается с ядами, как невеста со своей невинностью!

— Да уж хочется верить, — проворчал Кьюбитт.

— Но ты, Эйб, ведь не собираешься оставлять этот флакон прямо тут, на камине? — встревожился Уочмен.

— Не беспокойся, сынок, я его спрячу так, что и сам потом не найду!

— Лучше бы ты вообще от него избавился! — настаивал Уочмен. — Если ты его спрячешь, да еще и забудешь, кто-нибудь обязательно откроет понюхать пузырек, чтобы узнать, что там внутри, и, мягко говоря, перестанет значиться в списке живущих. Лучше дай флакончик мне, я его отвезу обратно аптекарю в Иллингтон. Хотелось бы взглянуть в глаза этому бесшабашному джентльмену, так свободно торгующему ядами…

— Бог с тобой, сынок, я еще не закончил с этими серыми тварями! — возразил старик Эйб. — Если окажется, что не все они передохли, я им поднесу еще одну здоровую порцию и изведу — всех до единой!

— У Кьюбитта ядофобия, — сказал Уочмен.

— Чего-чего? Какой еще фобий? И почему его еда у мистера Кьюбитта? — захлопал глазами Эйб, оглядывая столики.

— Речь идет о вашем яде, дружище, — грустно пояснил Кьюбитт, бросая свой дротик в дубль-двадцать. — Хотя присутствие среди нас синильной кислоты, наверное, только прибавит нам радости…

— Не переживайте, джентльмены! — широко осклабился старик Эйб. — Пусть немножко повоняет этой синей кислотой, зато уж крысы не будут путаться под ногами, как раньше!

Эйб взял бутылочку, влез на табурет и задвинул яд на самую верхнюю полку серванта. Потом стащил с рук перчатки и бросил их в огонь камина.

— Вот так! — Эйб поднял вверх заскорузлый указательный палец. — Никто не смеет обвинить старого Эйба Помроя в небрежном обращении со всякой медициной! А на всякий случай, если кто-нибудь из ребят порежет руку или сделает что-нибудь инфекционное в этом роде, то у меня есть домашняя аптечка с изрядным запасом йода. Со мной вам ничто не грозит — не забывайте, что во время войны я служил денщиком у настоящего фельдшера и отлично знаю, какая могучая сила заключена в этих самых снадобьях!

Он задрал голову и посмотрел на верхнюю полку серванта. Ярлычок с грозной надписью все же виднелся в темноте полки.

— Ну, там пузырь будет в полной безопасности. — Эйб направился к стойке бара и выдал всей компании темного пива. В это время в общем зале пивной возобновилась игра в дартс.

Человек, сидящий в уголке, не издал за все время ни звука. Он только изредка прихлебывал из своей кружки. В полутьме бара Уочмен разглядел его руки — те же самые грабли, с толстенными обломанными ногтями, все в шрамах и мозолях… Уочмен встал, подмигнул Перишу и двинулся к этому субъекту.

Теперь он смог разглядеть его лицо. Коричневое, задубелое… Но Уочмену показалось, что эту окраску оно приобрело недавно. От крыльев носа вниз тянулись глубокие морщины, подчеркивавшие ехидно опущенные уголки губ. Глаза незнакомца казались совершенно бесцветными. Он встал из-за столика с таким видом, будто собрался уйти, но Уочмен задержал его.

— Извините, позвольте мне представиться, — выпалил Уочмен.

Незнакомец широко улыбнулся. Вот уж зубы так зубы, подумал Уочмен, внутренне содрогаясь. Прямо чугунные болванки, а не зубы.

— Мы сегодня вечером уже встречались, — продолжал Уочмен, — но так и не познакомились. Меня зовут Люк Уочмен.

— Я это уже уловил из вашего разговора с приятелем, — заметил зубастый и, помолчав, добавил: — А меня зовут Легг.

— Возможно, тогда я выражался несколько невежливо, — сказал Уочмен, — но надеюсь, вы меня простите. Знаете, когда сидишь за рулем, всегда сперва обвиняешь всех вокруг, но только не себя самого…

— Ну конечно, это простительно, — пробормотал Легг. — Совершенно простительно.

Создавалось ощущение, что губы его почти не двигаются. Огромные зубищи просто не давали Леггу говорить.

Так и не взглянув как следует на Уочмена, Легг развернул иллюстрированный журнал.

Уочмен чувствовал странное раздражение. Ему не удалось выжать из этого чудака никакого определенного ответа, а Уочмен не привык получать от ворот поворот. Все-таки он адвокат, и его профессиональная честь была задета. Люк присел к краешку стола и сунул под нос Леггу свой раскрытый портсигар.

— Спасибо, я курю трубку, — раздалось из-за журнала.

— Знаете, я совершенно не ожидал, что встречу вас здесь, — заговорил Уочмен, удивляясь своему приторно-сердечному тону. — Хотя вы явно направлялись в Оттеркомб. Неплохой тут бар, правда?

— О да, — проговорил Легг, — очень хороший.

— Вы намерены здесь долго пробыть?

Легг вытащил свою трубку и стал набивать ее, что было непросто при наличии пальцев, каждый из которых втрое толще трубочного отверстия.

Уочмен почувствовал себя бутылкой, забытой на углу стола. Он заметил, что Периш глядит на него с издевательской усмешечкой и даже Кьюбитт из дальнего закутка тоже прислушивается. Черт побери, подумал Уочмен, не могу же я допустить, чтобы этот козел так просто меня отшил! Нет уж, я заставлю его разговориться! Но пока Люк подбирал слова, Легг закурил и погрузился в чтение, явно давая понять, что отвлечь его от журнала способен только человек с деликатностью африканского носорога.

Тем временем Норман Кьюбитт выдернул свои дротики из мишени и посмотрел в зал. Его вдруг поразило сходство между Себастьяном Перишем и его кузеном Уочменом. Не столько чисто внешнее сходство, сколько близость характеров. Оба они, каждый в своем роде, очень тщеславные люди, подумал Кьюбитт. Периш тщеславен совершенно закономерно — он ведь актер. Это было вполне откровенное, простодушное и потому более извинительное тщеславие.

Тщеславие Уочмена принимало более изощренные формы. Например, с этим незнакомцем Люк явно лез из кожи вон. Но непохоже, что он чего-нибудь добьется. Кьюбитт усмехнулся про себя и повернулся к доске с мишенью.

Уочмен заметил его ухмылку. И еще больше взъярился.

— Послушайте, — обратился он к Леггу. — Вы не мастер ли игры в дартс?..

Легг посмотрел на него настолько отстраненно и недоумевающе, что Уочмену пришлось повторить…

— Ну да, я маленько играю, — неохотно кивнул Легг.

Кьюбитт, кидая дротики, вскользь обронил:

— Да он играет как дьявол! Давеча выиграл у меня, взяв сто одно очко. Я даже не успел кинуть ни одного дротика! Он выбил полтинник, потом единицу и потом снова полтинник.

— Да, в тот раз мне повезло, — без малейшего воодушевления заметил Легг.

— Ничего подобного! — заявил Кьюбитт. — Это была просто невероятная точность!

— Ну что ж, я ставлю десять шиллингов, что вы не сможете повторить этот трюк! — вдруг решительно сказал Уочмен.

— Пропали твои денежки! — бросил Кьюбитт.

Периш встал со своего места и приблизился к спорящим с невероятно светской и приятной улыбкой на лице. Да, подумал Кьюбитт, у Себастьяна есть привилегия — всегда выглядеть чертовски обаятельно в любых обстоятельствах…

— Себ, я предложил мистеру Леггу пари на десять шиллингов, что он не сможет выбить полтинник, единицу и снова полтинник! — сказал Уочмен.

— Плакали твои денежки, — усмехнулся Себастьян, чем дополнительно разозлил Уочмена.

Легг обвел компанию сонным взглядом. Все сгрудились вокруг его стола: Уочмен, Периш, Кьюбитт, оба Помроя — отец и сын. Легг зачем-то подергал себя за губы и протер кулаком глаза. Словно в ответ Уочмен сделал жест, характерный для полицейских — взялся за кончик носа большим и указательным пальцами. Кьюбитту показалось, будто они подавали друг другу условные сигналы.

Наконец Легг грузно поднялся на ноги.

— Ну ладно, — сказал он. — Почему бы и нет. Я принимаю ваше пари.

* * *

Легг взял из ящичка три дротика и внимательно осмотрел их.

— Похоже, они здорово поизносились, а, мистер Помрой? — задумчиво пробормотал он. — Колечки болтаются…

— Ладно-ладно, я уже велел купить новые, — проворчал Эйб Помрой. — Завтра будут здесь…

Легг подумал, еле заметно пожал плечами и прицелился. Дротик, казалось, повис в его огромных пальцах и потом полетел — мягко, неслышно и медленно. Прямо в яблочко!

— Пятьдесят! — сказал Билл Помрой. — Вот это да, джентльмены! Полтинник — как по заказу!

— Тут и был заказ, сынок. Пари! — крякнул его отец.

— Значит, три шиллинга у вас уже в кармане, — подзадорил Уочмен.

— Если мне суждено выиграть, все пойдет в фонд О.Л.Д., Билл, — неожиданно проговорил Легг.

— О.Л.Д.? — удивленно переспросил Уочмен. — Это что, новая болезнь?

Билл, глядя прямо перед собой, как на допросе, отчеканил:

— Оттеркомбское Левое Движение, мистер Уочмен. Мы теперь — ячейка Южного Девонского отделения…

— Господи спаси и сохрани! — изумился Уочмен.

Легг метнул второй дротик.

— Ого! А вот вам и единичка, мистер Уочмен! — гаркнул Эйб Помрой. — Кажись, вы уже почти семь шиллингов профукали, извиняюсь за выражение!

— Но зато вторые пятьдесят ему выбить вряд ли удастся, — заметил Уочмен. — Первый дротик так торчит, что загораживает все поле… Попасть попросту невозможно.

Легг, не обращая внимания на разговорчики за своей спиной, снова нацелился, на сей раз, похоже, крайне старательно, и дротик, легонько присвистнув в воздухе, вошел в точности между первым дротиком и тонкой границей «яблочка»…

— Ну вот вам и еще полтинник! — воскликнул Билл Помрой, и целый хор голосов завыл на разные лады:

— Ну!

— Да он колдун!

— С ним просто нельзя играть!

— В средние века его бы сожгли на площади!

Уочмен, стараясь не слишком краснеть, положил на стол десятишиллинговую банкноту.

— Поздравляю, — выдавил он.

Легг искоса посмотрел на купюру.

— Спасибо, мистер Уочмен… — Легкая усмешка пробежала по его губам. — Еще десять шиллингов в кассу Левого Движения, Билл!

Уочмен снова сел на прежнее место, у краешка стола.

— Ну что ж, это все здорово впечатляет, — выдавил он. — Теперь, после такой игры, всем полагается выпивка. Думаю, я имею право ее заказать. Привилегия проигравшего, так сказать…

Билл Помрой странно переглянулся с Леггом, а потом со своим отцом. По строгому местному этикету за выпивку имел право платить только тот, кто выиграл пари на дротики. После неловкого молчания старик Эйб Помрой оповестил, что на сей раз выпивку пора поставить за счет хозяина дома, и подал всем по огромной кружке крепчайшего темного эля, с давних пор известного в Оттеркомбе под фирменным названием «Спотыкач».

— С этим эликсиром жизни в желудке мы все тут начнем играть, как мистер Легг, — заметил Периш, сделав пробный глоток.

— Пожалуй, — согласился Уочмен, пристально глядя в свою кружку. — Этот эль — просто источник вдохновения, не правда ли, мистер Легг? Может быть, вы способны и на другие трюки с дротиками?

— Конечно, — спокойно отвечал Легг, — если вы мне немного поможете.

— Как это?

— Очень просто. Положите ладонь на доску, а я обметаю ее по контуру дротиками.

— Ничего себе! Ну уж нет. В такой степени я вам не могу довериться, — попытался улыбнуться Уочмен. — На такой риск можно пойти только после тройной дозы «Спотыкача»… — Уочмен с некоторой жалостью осмотрел свою ладонь. — Я, конечно, мог бы и рискнуть — но только не сейчас, нет… Вот лучше скажите-ка мне, мистер Легг, против кого направлен ваш так называемый фонд Левого Движения?

Прежде чем Легг преодолел сопротивление своих зубов и сумел раздвинуть губы, Билл Помрой быстро ответил:

— Против капиталистов, мистер Уочмен, и их интересов!

— Неужели? Значит, мистер Легг тоже идет в ногу с пролетариатом, теряющим свои цепи где придется?

— Именно, — без тени смущения отвечал Легг. — Я имею честь быть секретарем и казначеем Оттеркомбского Левого Движения.

— Вот как, секретарем и казначеем, — повторил Уочмен. — Ответственная небось работенка, а, мистер Легг?

— Это точно, — снова встрял Билл. — Но и человек у нас на этой должности — что надо!

Уочмен почувствовал вокруг себя некоторый вакуум. Он повернулся к старику Эйбу Помрою:

— А что же ты, Эйб? Не пора ли покрасить дротики в красный цвет?

— Я? Что вы, дорогой сэр, бог с вами! Мы с сыном договорились! Насчет политики наши дорожки разошлись! Но я думаю, большого вреда не будет, ежели молодые люди, вместо того чтобы пьянствовать или безобразничать, собираются по пятницам и субботам потолковать чин-чинарем об умных вещах… Пусть себе воображают, будто они могут повлиять на законы, на парламент и на всякое такое. Что ж теперь — удавиться? Молодость — она всегда молодость, дурь в башке играет, извиняюсь за выражение… А наш Билл, к слову сказать, с детства всех убеждал в разных глупостях и учил жить. Еще на горшке, помню, сидел какал, а уже давал указания, чем ему задницу подтирать…

— Папа, ты совершенно не понимаешь смысла политики в жизни, — угрюмо буркнул Билл, чьи грезы о социалистическом будущем были прерваны прозаическими воспоминаниями отца. — Ты просто слеп! Мы работаем не для себя, а ради счастья всех…

— Правильно, сынок! Скоро мы все у вас будем ходить по струнке и только и делать, что восхвалять твои левые мозги!.. К чему еще стремиться?

— Стремиться надо к благу государства! — строго сказал Билл.

— Мысль интересная! — засмеялся старый Помрой.

— Ваше неприятие, — вдруг проронил Легг, — строится на неверном понимании сути вопроса о частной собственности…

— Как это? — приподнял брови Уочмен. — Вы ведь предлагаете извести на корню всякую частную инициативу?

— Народ станет заботиться об общем благе, как о своем собственном! Дайте ему только шанс! — воскликнул Билл.

— Народ? — переспросил Уочмен, наливаясь злобой и с ненавистью глядя в спину Леггу. — Под народом подразумевается стадо болванов, неспособных достаточно заработать себе на жизнь и потому готовых пойти за любым чучелом, которое пообещает им молочные реки? Ну да ладно… Мне только хотелось бы знать, что мистер Легг скажет насчет частной инициативы. Все-таки он ведь казначей…

Легг стал поворачиваться к Уочмену, но Билл опередил его:

— Погоди, Боб, не отвечай! Вот что, мистер Уочмен! Мне не нравится тон, в котором вы говорите о нашем Бобе! Он здесь у нас в Оттеркомбе живет не так давно, месяцев десять, но уже завоевал наше полное доверие! Да! И его высокий пост — свидетельство нашего доверия! А мы, левые, всякому встречному-поперечному деньги пролетариата не доверим!

— Да я и не спорю, дорогой Билл, — мягко сказал Уочмен. — Я вовсе не сомневаюсь, что за десять месяцев мистер Легг успел себя прекрасно зарекомендовать по части честного расходования казенных денег…

Лицо у Билла сделалось цвета спелой моркови, он сжал в кулаке свою тяжелую глиняную кружку и шагнул к Уочмену.

— Ладно тебе, Люк, помолчи лучше, — осторожно вставил Себастьян Периш, а Кьюбитт пробормотал:

— Брось задираться, Люк, ты ведь в отпуске и должен отдыхать, а не…

— Так вот, мистер Уочмен, — заговорил взбешенный Билл. — Вы, конечно, можете подшучивать надо мной сколько влезет, воля ваша, только имейте в виду, что…

— Заткнись, сынок! — пристукнул ладонью по столешнице старый Эйб Помрой. — Ты уже взрослый парень, а не сопливый молокосос! И если ты не умеешь, как мужчина, выпить свои две пинты пива, то и не пей! Не можешь без кулаков потрепаться о политике — так и не трепись! И вообще, чует мое сердце, что у тебя полно работы там, в общем зале! Ступай-ка туда, вот что!

Билл переводил взгляд с Уочмена на Легга… Легг наконец пожал плечами и, пробормотав что-то неразборчивое насчет более уютной атмосферы в общем зале, вышел.

— Нет, мистер Уочмен, за всем этим стоит какая-то игра, — угрюмо сказал Билл Помрой, понемногу остывая. — И черт меня возьми, если я не вычислю этой вашей игры…

— Так речь идет об игре? Давно пора! — раздался мелодичный женский голос, и в комнату втолкнулась плотненькая и круглая, наподобие теннисного мячика, особа в малиновой блузке и зеленом твидовом костюмчике.

— Надеюсь, мне не надо было спрашивать разрешения войти? — осведомилась Виолетта Даррах.

* * *

Появление на сцене мисс Даррах перебило у мужчин воинственное настроение. Билл Помрой поспешно ретировался в общий зал, прикрыв за собой откидную доску стойки бара, словно боясь, что мисс Даррах станет преследовать его. Остальные вздохнули с облегчением, а старик Эйб Помрой, напрягая свое профессиональное гостеприимство, громко произнес:

— Заходите, мисс, компания уже давно по вас соскучилась! И вы как раз вовремя. Тут рекой льется выпивка! Притом за счет хозяина!

— Только не ваш «Спотыкач», дорогой мистер Помрой! Что угодно, только не это! — предупредила мисс Даррах. — Если можно, стаканчик шерри…

Она подошла к стойке и ловко забросила свою словно резиновую попку на высокий табурет. Уочмен был несколько удивлен такой непосредственностью и такой сверхъестественной для дамы прыгучестью, но только втянул носом воздух.

Вообще говоря, мисс Даррах было уже под пятьдесят. Точный возраст леди, наверное, можно было бы определить, как у дерева, разрезав ее пополам и посчитав кольца жира, которые год за годом откладывались на ее талии вплоть до полного исчезновения этой детали женской фигуры. У других женщин опытный глаз легко различает грудь, талию и бедра, но у мисс Даррах указанные элементы никак не отделялись друг от друга. Однако лицо ее выражало почти детскую наивность и добродушие, которое еще более подчеркивалось очками с толстыми стеклами.

Эйб подал ей стаканчик, мисс Даррах отхлебнула и весело поинтересовалась:

— Кажется, вы здесь здорово смеялись и шутили? Это ваш кузен, мистер Периш?

— Ах да, извините, — спохватился Себастьян. — Я вас не представил… Мистер Уочмен, мисс Даррах…

— Здрасьте, — сказала мисс Даррах. Как у многих ирландцев, ее грубоватый акцент казался нарочитым, шуточным. — Я читала о вас в газетах, обожаю прочесть что-нибудь интересненькое про крепко сработанные убийства и расследования… Помню, в прошлом году вы уж так постарались, защищая того бедного малого, который от нечего делать укокошил свою бабенку…

Уочмен пошатнулся от такого комплимента:

— Но, мисс, я ведь все-таки его не освободил совсем…

— И правильно сделали, голубчик, иначе как бы мы спали спокойно в постелях, пока под окнами у нас разгуливает убийца? Но зато как адвокат вы постарались на славу!

Уочмен смолк на минуту, пытаясь прийти в себя и подобрать менее щекотливую тему для беседы, и наконец спросил:

— А вы — тоже художница, мисс Даррах?

— Ох нет, я просто любитель! Но у меня прямо зуд по живописи, честное слово! Правда, стоит мне взять в руки кисть, как мистер Кьюбитт начинает мычать, словно корова с больным зубом… А тут у вас, я смотрю, собралась славная компашка! Я так и думала, мистер Помрой, что в вашу гостиницу приезжает напиваться целое созвездие талантов! Мистер Периш, от блестящей игры которого я иногда забываю даже пойти в буфет в антракте! Мистер Кьюбитт, о котором и говорить нечего… А теперь, оказывается, еще и знаменитый адвокат мистер Уочмен! А где мисс Дессима Мур? Кажется, вы тут затеяли играть в дартс?

— Она сейчас придет, — вставил Кьюбитт.

— Надеюсь, вы сыграете еще разок. Мне страшно нравится смотреть, как большие серьезные мужчины кидают такие малюсенькие штучки с иголочкой на конце… А вы — вы тоже играете в дартс, мистер Уочмен?

— Пытаюсь, — пролепетал Люк.

На лестнице послышались шаги.

— А вот и Дессима, — сказал Кьюбитт.

* * *

В комнату вошла высокая стройная девушка в рыбацкой куртке и синих брюках, остановилась и слегка прищурилась от яркой лампы над стойкой бара.

— Извините, если заставила вас ждать, — прощебетала она. — Всем привет.

После секундной паузы Уочмен сделал шаг по направлению к ней.

— Добрый вечер, — сказал он.

— А, так вы приехали… Добрый вечер, — ответила девушка без выражения.

Дессима легонько тронула его протянутую руку, подошла к бару и вскарабкалась на высокий табурет. На голове у нее было нечто в стиле поэтов-романтиков: выбивающиеся пряди по бокам лица, казалось, то и дело норовили залезть в рот. Черты лица Дессимы были красивы, правильны, но особую индивидуальность придавали ей черные брови и особый блеск в глазах. Двигалась она с той особенной грацией, которая предполагает обтекание всех острых углов… Дессиме Мур недавно исполнилось двадцать четыре года.

Все мужчины в комнате на мгновение потеряли нить беседы. Мисс Мур обладала тем самым качеством, которое широко рекламирует Голливуд, — необъяснимой женской притягательностью. Если угодно, это можно назвать сексапильностью. И тем не менее ни в ее взгляде, ни в едином движении вовсе не прочитывалось, что она хоть краем глаза замечает это всеобщее восхищение со стороны мужчин.

Единственный, кто поздоровался с ней скромно и даже несколько испуганно — Билл, который при этом покраснел настолько, что лицо его уже не отличалось по цвету от рыжих волос.

Дессима приняла сигарету у Периша и оглядела комнату.

— Ну что, вы уже начали играть? — спросила девушка.

— Вас ждали, ангел мой, — нежно пропел Периш, трусливо косясь на Уочмена. — Что вы там делали столько времени?

— Отмывалась после участия в этой вселенской травле.

— Думаю, вы не боитесь, мисс Десси? — учтиво спросил старик Эйб. — Такая красивая и смелая девушка, как вы, наверное, ничего и никогда не боится…

Дессима рассмеялась и вдруг спросила у Билла:

— О чем тут говорили, когда я вошла? Что-то вы все вдруг внезапно замолчали…

Прежде чем кто-нибудь успел ответить, Уочмен сказал:

— Мы тут спорили, милая.

— Спорили? — Дессима пристально посмотрела на Билла. Уочмен в один прием опустошил свою кружку и взобрался на табурет рядом с девушкой.

— Именно так, — подтвердил он. — До появления мисс Даррах мы занимались исключительно спорами.

— Как? Неужели я прервала ваш спор?! — воскликнула мисс Даррах. — Какая жалость, я ведь обожаю всяческие споры! Спорт? Искусство? Политика? Любовь? Говорите скорее!

— Речь шла о политике, — проронил Уочмен, глядя на Дессиму. — О политике, о частной инициативе, о народе, о государстве…

— Ты… — Дессима смутно улыбнулась. — Ты безнадежен. Когда наше дело победит, ты у нас станешь большой проблемой…

— Разве вам не понадобятся в таком случае адвокаты?

— Мне бы хотелось, чтобы в адвокатах не было нужды.

Уочмен рассмеялся.

— Ну ладно, ты будешь играть? — спросил он.

— Конечно. Давайте играть все вместе. Ты будешь, Билл?

Но Билл отрицательно мотнул головой в сторону общего зала, где появились новые посетители, еще не отведавшие фирменного напитка и потому скучные и твердо стоящие на ногах.

— А вы, мисс Даррах? — повернула голову Дессима.

— Ох нет, милая. Я не имею склонности к спорту во всех его проявлениях… В детстве меня почти напрочь лишил зрения мой братец Теренс, когда угодил в переносицу яблоком, предназначавшимся брату Брайану… И к тому же я слишком… гм!.. полненькая. Нет, я уж лучше посижу и посмотрю на вашу игру.

И тут вдруг из общего зала раздался взрыв смеха и криков… Билл пригласил всех, находившихся в отдельном зальчике, посмотреть на чудо, которое учинил мистер Легг. Все прошли в общий зал и уставились на мишень… Огромный красномордый детина стоял у доски с растопыренной ладонью, прижатой к мишени, и вся ладонь была аккуратнейшим образом обтыкана дротиками…

— М-да, — проронил Уочмен, — похоже, мистер Легг нашел взамен меня другую жертву своей сверхъестественной меткости. Неудивительно, что толпы трудящихся так верят мистеру Леггу…

Тут Уочмен облокотился о стойку и повысил голос:

— Впрочем, я со своей стороны хочу предложить мистеру Леггу сыграть партию в «круглые сутки»… Играли в такой вариант, мистер Легг?

— Довольно давно, — несколько удивленно протянул Легг, вынув трубку изо рта.

— Итак, «круглые сутки».

— «Круглые сутки»?.. Но я слегка подзабыл правила…

— Вам нужно попасть во все секторы по порядку номеров, а закончить на дубле, — пояснил Норман Кьюбитт.

— По существу, — зловеще мягким тоном заметил Уочмен, — вы можете назвать это особо изощренным методом убийства времени… Убийство времени или отбывание срока… Вы когда-нибудь отбывали срок, мистер Легг?

— Нет, — сказал Легг, не меняясь в лице. — Но я ваш вызов принимаю, отчего же нет. Только выйду на секундочку, если позволите…

— Конечно, — поклонился Уочмен…

Глава третья

Дальнейшие успехи Уочмена

— Самый большой недостаток у Люка — это то, что он просто неспособен не трогать дерьмо, чтобы не пахло… — саркастически заметил Себастьян Периш.

Кьюбитт надвинул на брови свою шляпу и стал возюкать по холсту кистью еще более ожесточенно, молча косясь на Периша.

— Более того, мой двоюродный брат знаменит тем, что умеет превратить даже самое обычное говно в необыкновенно вонючее и чрезвычайно тошнотворное… — продолжал Периш. — Я тебе не мешаю с этими разговорчиками, старина?

— Нет. Поверни голову чуть вправо. Вот так. И еще — твои плечи снова опустились… Не сутулься…

— Ты прямо как доктор — живот подтяни, спину выпрями… Послушай, Норман, а что ты скажешь о нашем Люке — он ведь, кажется, ревнует к Биллу?

— Ревнует? — переспросил Кьюбитт, сосредоточенно нанося очередную краску. — Почему это ревнует?

— Не почему, а кого! Дессиму, конечно!

— Чушь. Хотя я не знаю. В конце концов, он твой кузен, должно же быть и в нем немного вашего фамильного тщеславия…

— Не знаю, старик, почему ты считаешь меня тщеславным. Я так о себе вовсе не думаю… Поверишь ли, в день я получаю в среднем двенадцать с половиной восторженных писем от поклонниц. Ну и что? Они для меня ничего не значат!

— Но ты был бы вне себя, если бы тебе одна из них отказала… Не шевели ушами, очень тебя прошу… Ну а насчет Люка ты, возможно, прав.

— Интересно, как далеко зашел их прошлогодний флирт? — полюбопытствовал Периш.

— Заткнись, пожалуйста, — я рисую твои губы…

Губы самого Кьюбитта были плотно сжаты. Некоторое время он остервенело терзал холст. Потом отступил на шаг, оглядел свое творение и заметил:

— Не думаю, что дело тут в Билле Помрое. Ведь Люк весь вечер кидался на Легга. Не понимаю, почему? Ведь он этого человека видит впервые в жизни.

— Мне показалось, что он просто пробует этого Легга на трухлявость. Пытается загнать в угол — не мытьем, так катаньем…

Кьюбитт, не отрывая взгляда от холста, добавил:

— И мне даже почудилось, что Люк одернул спой пиджак, словно в зале суда…

— Очень характерный жест, — согласился Периш.

Кьюбитт улыбнулся:

— Да, но Люк явно собирался сделать гадость этому Леггу.

— Люк не делает гадостей, — пробурчал Периш.

— Еще как делает, — холодно проронил Кьюбитт. — И это тоже очень характерно — для него…

— Но ведь он бывает и добр, и щедр, не так ли?

— Ну конечно, Себастьян, конечно. И я его очень люблю. Он меня интересует как человек.

— Да и он тебя любит! — воскликнул Периш. — Это же очевидно! Трудно не догадаться!

— Ты вложил в свои слова бездну смысла, — усмехнулся Кьюбитт. — Послушай, Себ, ты не мог бы посидеть неподвижно? Или тебя, пардон, блохи за задницу кусают? Чего ты все время вертишься? Отдохни тогда уж пару минут, если хочешь.

Периш охотно встал с валуна, потянулся и подошел к Кьюбитту посмотреть на полуфабрикат собственного портрета. Холст был немаленький. Фигура в красном свитере исполнена была чуть ли не в половину натурального размера. Небо на заднем плане вздымалось полупрозрачной голубой аркадой, а море выглядело весьма схематичным синим ковром. Солнце скульптурно высвечивало изгиб правой скулы.

— Чудесно, старик, чудесно, — похвалил Себастьян.

Кьюбитт, который терпеть не мог, когда его называли «старик», вполголоса ругнулся.

— Как мне назвать этот опус, если я решусь выставить его в нашей академии? — спросил Норман. — «Портрет актера»? А может быть, «Себастьян Периш, эсквайр»?

— Ну, лучше назвать моим именем, — скромно потупился Периш. — Не то чтобы я боялся, что далеко не каждый узнает меня на этом холсте, а просто…

— Ясно, я понял твою точку зрения. Думаю, что твой импресарио одобрит такой подход… Итак, что мы там говорили о Люке? Что он бывает добр и щедр? И безумно меня любит?

— Послушай, я не уверен, что мне надо тебе все объяснять в деталях…

— Нет, но ты ведь что-то хотел мне рассказать на эту тему или мне почудилось?

— Ну, возможно, ты будешь удивлен, если узнаешь… Я, во всяком случае, был удивлен. А ведь я, можно сказать, его ближайший родственник.

У Кьюбитта в голове вдруг словно что-то щелкнуло.

— Погоди, — пробормотал он, — ты, часом, не имеешь ли в виду его завещание?

— Как ты догадался?

— Ну, мой милый Себ…

— Ну ладно, ладно, все понятно… Одним словом, недавно Люк сообщил мне, что по завещанию он разделил свои деньги между нами двоими.

— Вот это да!

— Я застал его за написанием какой-то очень внушительной бумаженции, и он сказал: «Знаешь, возможно, придет день, когда ты сам это прочтешь, но я могу сказать тебе и сейчас». И сказал.

— Чрезвычайно мило с его стороны, — проворчал Кьюбитт. — Черт побери! Лучше бы ты мне не рассказывал!..

— Да почему же?

— Не знаю, но… Во всяком случае, надеюсь, что он переживет нас обоих.

— Между прочим, он намного старше меня, — жизнерадостно заметил актер. — То есть я не хочу сказать, что он меня не переживет, я только хочу уточнить относительно собственных перспектив… — Периш стал методично выбивать свою трубку о камень. Лицо его залила краска. — Вообще-то это ужасно. — Периш наконец подал голос.

— Что именно?

— У меня сейчас туго с деньгами, — признался Себастьян, — и я прикидывал, не мог бы Люк…

— То есть ты собирался попросить у него помощи?

Периш промолчал.

— Ага, ясно, — протянул Кьюбитт. — Теперь, в свете этой новости, ты уже стесняешься попросить его? Бедный Себ! А куда, скажи на милость, ты девал свои деньги? У тебя же их вагон и маленькая тележка! Ты всегда на сцене, получаешь гонорары… У тебя должны быть безумные доходы!

— Это и так и не так. Если бы ты, старик, знал всю эту актерскую кухню… У меня просто невероятные расходы, чистое безумие!

— Но почему?

— Да потому, что мне надо поддерживать свой уровень! Надо выглядеть процветающим, это раз. Потом, я плачу своему агенту совершенно бешеные деньги. Клубы мне обходятся так дорого, словно я сижу там на бриллиантах и поедаю из золотых тарелок ювелирные изделия! А тут еще я, как последний кретин, вложился в один спектакль, который в мае принес убытков на несколько тысяч фунтов…

— А ради чего ты вложил туда деньги?

— Продюсеры были мои друзья. Все выглядело очень прилично.

— А ты раздаешь деньги, Себ? Ну, я в буквальном смысле. Всяким пьющим и несчастным актерам?

— Ох, бывает. Такой уж это чертов бизнес, что приходится…

— Не чертее, чем живопись, — мрачно заметил Кьюбитт.

— Тебе хорошо, тебе не нужно гнаться за престижем. Люди и так понимают, что художники живут по-особенному, — возразил Периш.

— Было время, когда художники все пьянствовали и вели богемную жизнь. Но теперь лично я живу очень скромно.

— Но ведь твои картины продаются?

— В среднем у меня расходится шесть картин в год. По цене от двадцати до двухсот фунтов. Короче, за год набегает с полтысячи. А ты, небось, столько за месяц зарабатываешь, верно?

— Да, но…

— Нет-нет, я не жалуюсь. Я бы мог получать и больше, если бы брал учеников или имел склонность к коммерческому искусству. Мне всегда хватало денег, до тех пор как…

— Как что? — заинтересовался Периш.

— Да нет, ерунда. Давай-ка лучше продолжим. К одиннадцати часам солнце будет уже чересчур высоко — надо успеть.

Периш прошел к своему валуну и принял позу, выражающую надменность и величие.

— Ну как? — спросил он.

— Нормально. Тебе надо добавить только пару лохматых эполет и можно называть картину «Наполеон на острове Эльба».

— Мне, кстати, всегда хотелось сыграть Наполеона.

— Да уж, много ты понимаешь в Наполеоне!

Периш мирно улыбнулся:

— Ну, во всяком случае, не меньше, чем в одноименном коньяке. А знаешь, Люк на него здорово похож.

— Они просто близнецы, — кивнул Кьюбитт.

Некоторое время Кьюбитт писал молча. Но Периш неожиданно рассмеялся.

— Что такое? — спросил художник.

— Сюда идет твоя подруга!

— О чем ты, черт возьми? — раздраженно бросил Кьюбитт, оглянулся и сник: — А, да, ты прав…

— А она тоже станет меня рисовать?

— Нет уж, дудки.

— Неласков ты со своей маленькой Виолеттой.

— Нечего ее так называть.

— Почему?

— Да потому, что она уже давно не молода и, может быть, приставуча, но… Она очень беззащитна, и в каком-то смысле она все-таки леди!

— Ты сноб!

— Не будь таким кретином, Себ… Ах, черт, кажется, у нее при себе все ее причиндалы… Похоже, она все-таки собирается рисовать. Ну ничего, я почти закончил на сегодня.

— Она тебе машет.

Кьюбитт стал лихорадочно мазюкать по холсту.

— Все, на сегодня достаточно, — сказал он, собирая краски и подрамник. А потом, вглядываясь в море, добавил:

— Нет, зря ты мне рассказал насчет Люка, зря…

* * *

Друзья заранее договорились между собой, что все трое будут проводить свой отпуск в Оттеркомбе кто как пожелает, независимо друг от друга.

Уочмен рассчитывал с раннего утра порыбачить на лодке. Проснувшись на рассвете, он услышал за окном стук многих пар башмаков о булыжную мостовую. Все здесь происходило как встарь — каждое утро, перед самым восходом солнца, мужчины Комба уходили в море на своих лодках. И так же стучали их подошвы, так же покрикивали вдали чайки… Уочмен поуютнее закутался в одеяло и опять заснул. Ни на какую рыбалку он не поехал.

Второй раз он проснулся уже в половине десятого и обнаружил, что Периш давно позавтракал и отправился на свою скалу позировать.

— Здоровенную картину рисует ваш друг мистер Кьюбитт, — сообщил Уочмену старик Эйб Помрой. — Одной его картины при бережном расходовании хватит, чтобы прикрыть прорехи в обоях во всем моем баре. А краски он кладет, надо сказать, так жирно, словно это и не краски вовсе, а обыкновенная грязь. Не жалеет этого добра. Вблизи это выглядит как переперченная итальянская пицца, но ежели отойти шагов на двадцать, то мистер Периш на картине как живой встает, во как. И смотрит так натурально на ту скалу и с этаким обозленным видом, словно проголодался и собирается пойти пообедать. Вы бы сходили, сэр, поглазели бы на ихнее рисование.

— Что-то мне лень, Эйб. А где Билл?

— Вышел в море на лодке…

Эйб потер подбородок, почесал в голове и переставил стаканы на стойке бара.

— Мой сынок прямо места себе не находит, — вдруг сказал Помрой. — И стал мне словно чужой — мой собственный сын-то. Каково мне, а?

— Неужели? — вежливо изобразил заинтересованность Уочмен, набивая свою трубку.

— Ну да. С этой его политикой и со всякими левыми идеями. Прямо чужак, да и только. А ведь он неглупый парень, образование получил прекрасное, восемь классов… А в голове у него одна дребедень, как у этих поганцев политиков. Правда, со мной он спорить не берется, видит, что я ему не пара насчет потрепаться о политике, да…

— Ты слишком скромничаешь, Эйб, — заметил Уочмен.

— Нет, сэр, нет… Просто у меня для этой политики язык не подвешен, и потом я ведь человек старомодный, консерватор! Всегда за тори голосовал, мать их распротак. А какого рожна — и сам не знаю…

— Почему же, причины вполне понятны.

— Эх, сэр, понятны, да только не для моего мальчика.

— Не стоит переживать, Эйб, ничего, — лениво отмахнулся Уочмен.

— Да я не об том волнуюсь, сэр! Просто я вижу, как мой мальчик места себе не находит, мечется… Вот и вчера вечером — в каком тоне он себе позволил разговаривать! Просто позор для него, да и только!

— Да нет, Эйб, это я виноват, ей-богу. Я сам на него нападал.

— С вашей стороны очень благородно, сэр, так говорить. Да только тут еще и другие мыслишки имеются у меня в башке. Я ведь хотел бы, чтобы Билл как-то остепенился, взял наше хозяйство под себя, что ли… Мне ведь уже скоро семьдесят, а Билл у меня младшой. Мои старшие-то на войне полегли, одна дочь замужем в Канаде, другая в Австралии. А Биллу достанутся «Перышки».

— Думаю, что Билл вырастет из своих коммунистических идей и станет настоящим хозяином, — сказал Уочмен, которому этот разговор порядком поднадоел.

Эйб Помрой промолчал, и тогда Уочмен добавил:

— Скоро ваш Билл женится и обустроится тут…

— Когда ж это будет, сэр?! Небось, вы заметили что-то между ним и этой мисс Десси? Странное это дело, не в моем вкусе, и не могу я к этакой простоте привыкнуть. Папаша этой Десси — фермер на Кэри Эдж, мой старинный дружбан, прямо сказать. Оно, конечно, хорошо. Но мисс Десси была мила, пока под стол пешком ходила. А потом ее мамаша вбила себе в голову, что девке обязательно надо учиться в этом самом Оксфорде, словно порядочной девушке других забот мало…

— Да-да, я знаю, — небрежно вставил Уочмен.

— И вот малышка Десси возвращается из Оксфорда, и что я вижу? Стала такая уверенная в себе, словно не девка, а чистый мужик, и говорит такими словами, как эти америкашки…

— Ну и?

— Так разве этого недостаточно? Но если она ценит моего Билла выше тех парней, которых встречала в своей новомодной жизни, что ж, оно хорошо. И в конце концов, она мне почти все равно как дочь, и плевать я хотел, какое воспитание она получила и где росла…

Уочмен встал и потянулся.

— Звучит идиллически, Эйб, — заметил он равнодушно.

— Э, погоди, сынок, погоди. Все не так-то просто. Мой Билл с ума сходит с тех пор, как эта Десси запала ему в душу. И всякие бешеные идейки в ихних башках нормально совпадают. Кроме того, и ее старики вроде как не против моего Билла, во всяком случае, мамаша. Старина Джим Мур приходил сюда потолковать со мною. Он так мне и сказал, что не дело молодым людям жить на ферме и день-деньской расхаживать туда-сюда по скотному двору. Я к чему это все рассказываю, сэр. Это все произошло с того времени, как вы тут у нас отдыхали в прошлом году. Такие вот случились дела. Билл прямо сгорает от нетерпения, когда поведет Десси под венец…

— Неужто? — переспросил Уочмен. — А что Десси? Она тоже сгорает от того же самого?

— Да в этом-то и закавыка, — вздохнул старый Эйб.

Уочмен раскурил трубку и, глядя в лицо хозяину гостиницы, почувствовал, что старик явно не в своей тарелке.

— Все дело в том, что она говорит… что она говорит насчет своей… ну то есть невинности, — пробормотал несчастный старик.

— И что же она говорит? — резко спросил Уочмен.

— Похоже, у нее идея, будто невинность невесты просто пережиток, вот и все… Много болтает о всякой там свободе женщин и прочую ерунду. Как я понимаю, просто она девка малахольная и сама не знает, чего болтает…

— А что говорит Билл? — спросил Уочмен.

— Ему это не нравится. Он хочет взять невесту честную, как всякий добропорядочный мужчина. И он не понимает, что это за такая свобода для жены — да и для мужа тоже… Все это прямо чепуха какая-то. Я ей уже говорил это, и что для свадебной сделки такие разговорчики вовсе не нужны, а прямо наоборот. А ее послушать, так у нее наготове есть другой парень, вот как. В общем, это поганое дело, сэр, скажу я вам. Прямо говоря, сэр, так я во всем виню этого самого Легга. Билл уже собирался обустроить свои дела и осесть тут хозяином, пока не появился этот Боб Легг. А теперь у Билла все снова смешалось в голове — проклятые революционные идеи и свадьба. Да еще и мисс Десси увлеклась этой мутью. Мне Легг не нравится, прямо скажу. Никогда не нравился. Хоть он и мастер дротики бросать. Сколько я понимаю, это расчетливый парень, вот что. И он идет упорно к своей цели. Вот так, и сколько тут лясы ни точи, дело не поправишь…

Уочмен наконец направился к двери. Эйб последовал за ним. С крылечка оба непроизвольно посмотрели в сторону тоннеля.

— Вот те раз! — вскричал старик Эйб. — Легка на помине! Вон она, мисс Десси, идет, небось, в магазин…

— Ну ладно, мистер Помрой, — сказал измученный этой беседой Уочмен. — Я решил все же пойти взглянуть на картину, которую рисует мой друг.

* * *

Но Уочмен не пошел сразу на скалу, где позировал Периш. Он выждал, пока Дессима вошла в почтовое отделение, после чего направился в сторону тоннеля. В тоннеле шаги его зазвучали гулко и странно. Пройдя через тоннель, он свернул вправо, на узенькую тропинку, ведущую к ферме Кэри Эдж, где жила семья Мур.

Люк приложил ладонь козырьком к бровям и посмотрел вдаль, на скалу. Он разглядел фигуру Кьюбитта, который мотался у холста туда-сюда, и величавый силуэт Периша, восседающего на валуне. Чуть дальше Уочмен сошел с тропки и просто растянулся на траве, под прикрытием высоких густых кустов. Его лицо выражало ту степень безразличия и усталости, которая так роднит спящего человека и покойного…

Но Люк не спал. Он прислушивался. И вот наконец его уши уловили звук приближающихся шагов.

Уочмен глянул сквозь сомкнутые ресницы и увидел Дессиму Мур, которая вышла на освещенную солнцем лужайку. Девушка почти поравнялась с ним, когда он поднялся с травы.

— Ну, привет, Дессима.

— Ух ты, напугал меня, — воскликнула она негромко…

— Позволь, я упаду на колени? Буду молить о прощении?

— Не стоит беспокоиться. Извини, я кажется потревожила твой сон… До свидания… — И она зашагала по тропинке.

— Погоди минутку, Десси.

Девушка, казалось, колебалась. Уочмен взял ее за локоть.

— Не делай этого, — попросила Дессима. — Мы оба будем очень глупо выглядеть. У меня нет настроения на телячьи нежности.

— Если ты подождешь тут минутку, я буду вести себя смирно, как пожилой деревенский пастор. У меня есть к тебе совершенно серьезный разговор.

— Не верю я тебе.

— Я тебе обещаю. Это правда очень важно. Пожалуйста…

— Ну хорошо, — согласилась Десси.

Люк отпустил ее руку.

— Ну, так что же? — подстегнула его Дессима.

— Погоди, дай мне секундочку… Присядь со мной, закури сигаретку… А может быть, я тебя немного провожу?

Девушка бросила быстрый взгляд на фигуры на скале. Казалось, она чувствует себя неловко и оттого злится.

— Я думаю, мы и здесь можем завершить наш разговор, — наконец выдавила она.

— Прекрасно. Тогда присядь сюда… Если мы с тобой будем стоять тут в полный рост, нас будет разглядывать всякий, кто выезжает из Оттеркомба. А мне вовсе не хочется, чтобы меня прерывали на каждом слове… Дело в том, что у меня такой разговор… Ты, наверное, мне не поверишь… Сейчас я скажу тебе, сейчас…

Уочмен сел на длинный плоский валун у зарослей кустарника. Дессима, поколебавшись, осторожно примостилась рядом.

— Вопрос, который я хотел обсудить с тобой, — начал Уочмен, — касается этого твоего Левого Движения…

Глаза Дессимы вылезли из орбит.

— Это тебя так удивило? — полюбопытствовал Уочмен.

— Еще бы! Трудно предположить, что у тебя могло вызвать интерес к Левому Движению…

— Меня ничего в нем заинтересовать не может, — заметил Уочмен, — и строго говоря, милая Десси, оно, это движение, меня и не интересует… Но… Я хочу задать тебе два вопроса. Если ты не захочешь на них отвечать — так и скажи.

Уочмен прокашлялся и протянул руку в сторону:

— Итак, учитывая мнение общества и свидетелей…

— Милый мой, — прервала его Дессима со слабой улыбкой, — не хочешь ли ты сказать, что эта зеленая лужайка — судебный зал, а кусты — ложа свидетелей… У тебя такое выражение, словно ты намерен начать против меня тяжбу.

— Ну, это твоя вольная интерпретация… Итак, если мы говорим о грезах летней ночи, Дессима, то…

— Но мы вовсе не говорим об этих грезах, — с улыбкой возразила девушка. — Уж лучше продолжайте свой только что начатый допрос свидетелей, мистер Уочмен.

— Хорошо, миледи… Итак, первый вопрос: является ли эта организация — общество, клуб, движение или что еще — инкорпорированной компанией?

— Господи, что значит эта белиберда?

— Кроме всего прочего, это означает, что бухгалтерские книги этой организации должен так или сяк смотреть нанятый аудитор. Так кто его нанимает?

— Господи, нет… Движение просто расширялось само по себе, главным образом за счет усилий Билла Помроя и моих стараний…

— Так я и думал. У вас есть список членов?

— Триста сорок пять человек! — гордо отвечала Дессима.

— А каковы членские взносы?

— Десять шиллингов. Может быть, ты хочешь к нам примкнуть?

— А кто собирает эти десять шиллингов?

— Казначей.

— Ага, казначей и секретарь… Мистер Легг?

— Да. К чему ты гнешь? Кстати, чего это ты добивался прошлым вечером, когда приставал к Бобу Леггу?

— Обожди. А через его руки проходят еще какие-нибудь деньги, кроме членских взносов?

— Не понимаю, почему это я должна все это тебе рассказывать, — пожала плечами Дессима.

— Ты должна понимать, что я желаю тебе только хорошего… И кроме того, Десси, этот наш разговор будет сугубо конфиденциальным, конечно.

— Ну ладно, — согласилась она нехотя. — Мы сумели выжать деньги из разных источников. Мы решили завести отдельные бухгалтерские книги по этим поступлениям — от испанских, чешских и австрийских эмигрантов… Потом еще — фонд борьбы и так далее…

— Понятно. Но все же каковы суммы? Например, сотни три фунтов стерлингов в год?

— Ну, что-то в этом роде… Примерно. У нас есть щедрые спонсоры.

— Тогда послушай меня, Десси. Ты когда-нибудь занималась рекомендациями этого Легга? То есть проверяла их?

— Я? Я нет… Но он выглядит очень достойно.

— И он занимается этим уже десять месяцев, так?

— Да. Но дело в том, что он болен. У него какая-то болезнь — кажется, туберкулез — и еще тугоухость. Но он был с самого начала очень щедр и внес членские взносы…

— Можно я тебе дам совет? Проведите свои бухгалтерские книги через аудитора.

— Да ты не знаешь Боба Легга! Иначе ты не стал бы бросаться такими обвинениями…

— Я еще никого не обвиняю, я просто советую сделать проверку вашей бухгалтерии.

— Но ведь ты намекаешь…

— …что тебе надо быть более деловой, — заметил Уочмен. — Вот и все.

— Ты знаешь этого человека? Скажи мне!

Последовало долгое молчание, потом Уочмен пробормотал:

— Никого с таким именем я не знал…

— Тогда не понимаю тебя, — пожала плечами Дессима.

— Давай считать, что у меня возникла немотивированная неприязнь к этому парню.

— Это я и так понимаю. Прошлым вечером это было просто очевидно.

— Ну, тогда обдумай мое предложение еще разок… — Уочмен пристально посмотрел на Дессиму и вдруг добавил: — Почему ты никак не выйдешь замуж за Билла Помроя?

Дессима враз побледнела и резко ответила:

— Уж это, извини, мое личное дело…

— Ты встретишься со мной здесь сегодня вечером?

— Нет.

— Неужели я тебе больше совсем не нужен, Десси?

— Боюсь, что так.

— Похоже, ты немного привираешь, а?

— Ты как был волокитой, — заметила Дессима, — так и продолжаешь пытаться им быть. Но теперь это довольно дешево выглядит.

— Не надо меня оскорблять, — надулся Уочмен. — А вот поведай своему женишку, что я был твоим единственным экспериментальным мужчиной, на котором ты отрабатывала…

— Знаешь, мне не нравятся такие разговорчики. Все кончено. Причем еще год назад, ясно?

— Нет. Только не у меня. У меня не кончено. Почему ты злишься? Потому что я не писал?

— Бог ты мой, нет, конечно! — воскликнула Дессима.

— Тогда почему?

Он положил свою руку на ее ладошку. Словно не чувствуя его пожатия, пальцы ее руки продолжали перебирать стебельки травы…

— Послушай, давай встретимся сегодня вечером, — повторил Люк.

— Сегодня вечером я встречаюсь с Биллом в «Перышках», — просто ответила девушка.

— Я провожу тебя домой.

Дессима повернулась к нему.

— А теперь послушай меня, — сказала она с некоторым озлоблением, — нам лучше понять друг друга раз и навсегда. Ты ведь ни капельки меня не любишь, разве не так?

— Я тебя обожаю…

— Да, ты можешь называть это как хочешь, но ты меня не любишь. И я тебя не люблю. Год назад я увлеклась тобой, и мы оба знаем, как это печально кончилось… Сейчас я могу сказать, что была ослеплена. И была ослеплена еще месяца два, хотя ты и не писал мне. Я была, правду сказать, страшно обижена, но еще хранила в душе что-то… А потом вдруг враз протрезвела. И вовсе не жажду заболеть тобой снова.

— Ах, как мрачно, — пробормотал Уочмен, — как высокопарно, и как умно, и как наивно…

— Да, тебе так кажется. Только не воображай, что я стала жертвой. Я не жертва. Не надо раздувать погасшие угли…

— Да тут, по-моему, и дуть особенно не надо…

— Не надо.

— То есть ты с этим согласна?

— Да! В том смысле, что делать этого просто не желаю.

— Хо! Почему же? Из-за Помроя?

— Да.

— Значит, ты все-таки собираешься замуж за этого болвана, да?

— Не знаю. У него такие старомодные понятия насчет любви и секса… В каком-то отношении он просто совершенно дремучий… Если он узнает о моих приключениях в прошлом году, то будет страшно расстроен. Но я не могу не сказать ему об этом до свадьбы…

— Ладно, — оборвал ее Уочмен. — Не надо думать, что я такой уж кавалер и джентльмен. Не думаю, что эти качества связаны с половым образованием, впрочем… Но не будь дурой, Десси. Ты же понимаешь, что такой союз будет просто смешон!

Он притянул ее к себе.

— Не надо… — пробормотала Дессима. — Не надо, пожалуйста…

Уочмен повалил девушку на траву, запрокинул ее голову и поцеловал в губы… Но она неожиданно стала сопротивляться и, высвободив руку, хлестко ударила его по лицу, разбив губу.

— Ах ты, дрянь… — промычал Уочмен, отпуская ее.

Десси быстро вскочила и поглядела на него сверху вниз.

— Знаешь, — сказала она, — я молила Бога, чтобы ты не возвращался сюда в этом году…

Повисло молчание.

Уочмен тоже наконец встал. Они посмотрели друг другу в глаза. И тут, словно бы совершенно автоматически, Уочмен обнял девушку за плечи и нежно поцеловал в губы. Потом сразу отпустил ее, и они разошлись.

— Тебе лучше уехать отсюда, — сказала Дессима, отойдя на несколько шагов. — Так будет спокойнее. Иначе я скорее всего просто убью тебя. Уезжай.

Послышался шорох, и на гребне холма показались Кьюбитт и Себастьян Периш.

Глава четвертая

Вечер вопросов

Уочмен, Периш и Кьюбитт обедали вместе. Мисс Даррах так и не появилась к обеду. Кьюбитт и Периш в последний раз видели ее за мольбертом, с глубокомысленно засунутой в рот кисточкой… Вероятно, в ту минуту она подбирала оттенок для скалы. За обедом Уочмен с некоторым напряжением попытался непринужденно рассказать, как они с Дессимой случайно встретились и как поссорились, споря о перспективах Левого Движения.

Друзья восприняли объяснения Уочмена без особого доверия, особенно Периш, который очень резвился на этот счет… В целом обед нельзя было назвать спокойным. В троице друзей случился какой-то явный разлад. Кьюбитт, будучи человеком чувствительным, сразу это ощутил и понял, что они как бы разделились на две партии — в одной состоял он и Периш, а Уочмен — в другой. И к тому времени, как был подан десерт и сыр, за столом повисло неприятное молчание.

Друзья даже не стали курить после обеда, как это у них было заведено. Кьюбитт заявил, что хочет помахать кисточкой при дневном свете, и удалился. Периш проинформировал всех, что намерен вздремнуть. Уочмен, которому не оставалось ничего, как только сказать, что надо написать несколько писем, понуро поднялся к себе в номер.

Друзья не виделись до самого вечера, когда сошлись за своим традиционным коктейлем. Они пили в маленьком отдельном зале, где практически не было посетителей. Когда вышел последний клиент, трое друзей обнаружили, что им вроде не о чем говорить. Правда, Периш сделал пару попыток как-то нарушить паузу, но безуспешно. Они посидели в молчании, и Уочмен принялся набивать свою трубку.

— Послушайте! — Периш неожиданно насторожился. — Что это?

— Ничего особенного, просто высокий прибой, — отвечал Уочмен. — Волны бьют о скалы, ничего больше.

— Нет, нет, что-то другое… Послушайте.

Действительно, раздался далекий глухой шум.

— Может быть, гром? — предположил Периш.

Друзья промолчали.

— Экий тут климат дурацкий, в нашей старушке Англии, — заметил Периш, хотя вполне мог этого и не говорить.

В этот тихий вечер — ни единого дуновения ветерка — деревушка сонно безмолвствовала. И когда через пару минут кто-то прошел вокруг дома, шаги проскрипели громко, словно гусеницы танка. Послышалось чье-то бормотанье.

— Кажется, кто-то заклинает гром и молнию в помощь своим любовным игрищам! — шутливо заметил Периш.

— Игрищам… — повторил Уочмен со странным раздражением. — Что еще за игрища? Неужели у всех тут только одна забота?..

— Бог мой! — воскликнул Периш. — Что с тобой происходит, дружище?

— Ничего. Циклон давит на уши, — буркнул Уочмен.

— Терпеть не могу циклонов и всяких ураганов, — быстро вставил Кьюбитт. — Они мои нервы прямо с корнем вырывают, эти ураганы… Меня просто тошнит от них.

— А вот мне сильный ветер нравится, — возразил Уочмен.

— Надеюсь, на этом тема исчерпана, — резюмировал Периш, со значением взглянув на Кьюбитта.

Уочмен встал и подошел к окну. Прошаркала кухарка миссис Ивз с подносом.

— Кажется, надвигается шторм? — спросил у нее Периш.

— Ага, сэр, по всему видать. Вон какие тучи черные налетели… — добродушно отвечала кухарка.

Теперь гром прогрохотал более отчетливо, потом еще раз — уже оглушительно. В комнате сразу стало темно. Кьюбитт задумчиво облокотился на каминную полку. Вдали над городком послышались крики чаек. Наконец первые тяжелые капли дождя упали на землю…

— Вот и дождь пошел, — объявил Периш, хотя никакой надобности в этом сообщении не было.

Вошел старый Эйб Помрой. Он стал запирать окна на задвижку и крикнул через плечо в общий зал:

— Ребята, идет шторм, гадом буду!

— Если подсчитать время между тем, как вы видите вспышку молнии и слышите гром, то можно рассчитать расстояние до… — начал Периш.

Гром прогрохотал так, что из серванта выпало блюдце.

— Заткнись, Себ, еще накликаешь тут колдовство со своими научными изысками, — невесело пошутил Уочмен.

— Ладно тебе, — огрызнулся Периш. — Прямо не знаю, что с тобой случилось сегодня, приятель… Ты понимаешь что-нибудь, Норман?

Норман Кьюбитт не дал никакого определенного ответа, а старик Эйб Помрой обернулся:

— Скоро похолодает. Может быть, зажечь огонь, джентльмены?

— Не беспокойтесь, Эйб. Если что, мы способны собственноручно разжечь огонь в камине, — заверил его Кьюбитт.

— Тогда ладно… — старик Эйб перевел взгляд с Периша и Кьюбитта на одиноко стоящего у окна Уочмена…

— Сейчас нагрянет ураган, сэр, — заметил Эйб. — Имей в виду, сынок, что оконное стекло может треснуть и рассыпаться ко всем чертям. Будь осторожен.

— Хорошо, Эйб. Я за ним присмотрю, — ответил Уочмен, не оборачиваясь.

Только он сказал это, как грянул следующий раскат грома, еще более внушительный, чем предыдущий. Дождь ливанул сплошной стеной.

— Ну вот и налетело ненастье. — Старик Эйб зажег свет и поплелся в проход между двумя залами. — Надо полагать, мистер Легг все же попытает свое счастье сегодня вечером, — сказал он как бы на прощание.

Уочмен резко развернулся на каблуках:

— Постойте, так мистер Легг разве не уехал?

— Его вызвали по делам. Он собрался в Иллингтон. Но эта его малюсенькая машина застрянет в размокшей глине, как креветка в соусе… Парню лучше было бы подождать до завтра, когда дороги станут получше. Ну ладно, мне надо пойти посмотреть, не протекает ли потолок в номерах на верхнем этаже…

За окном был слышен только перестук дождя и завывание ветра. Уочмен захлопнул окно. Волосы у него были мокрые.

— Черт меня дери, но похоже, что дождь заливает камин, — заметил Периш. — Э, постой, что там еще такое?

Дверь медленно отворилась, и на пороге возникла несуразная фигура Виолетты Даррах, которая в данный миг напоминала больше всего основательно вымоченную курицу. Ее ситцевое платье промокло насквозь и прилипло к телу. Можно было считать, что платья на ней вовсе не было… С ее шляпы стекали вниз маленькие речки, собирались в большую, полноводную реку в районе ключиц и дальше текли вместе общим потоком по прочим впадинам ее пухлого тельца. В конечном счете, естественно, эти струи попадали на пол и очень быстро образовали весьма внушительную лужу. С точки зрения неэкономного расходования атмосферной воды мисс Даррах была похожа сейчас на персонаж раблезианских гравюр…

— Господи! Милая мисс Даррах! — воскликнул Уочмен.

— Ну ладно, смотрите на меня, что уж делать! — вздохнула бедолага. — Главное — все, что я успела кое-как нарисовать, смылось! Когда я вышла из тоннеля, мне показалось, что на меня рухнули воды всего мирового океана! Теперь надо пойти к себе переодеться, после чего я смогу более осмысленно участвовать в вашей философской беседе…

С этими словами она иронически оглядела компанию, скорчила смешную гримасу и скрылась.

С улицы в бар вошел Билл Помрой и еще двое мужчин. Периш, облокотившись о стойку бара, с любопытством оглядел вошедших. Вода чмокала в их сапогах.

— Похоже, вы застали дождь в самом разгаре, — заметил Периш.

— Еще бы! Даже в тоннеле на нас сверху ливмя лила вода! Ладно, ребята, я пойду переоденусь, иначе не избежать какой-нибудь чахотки…

Билл Помрой прошлепал внутрь дома, оставляя за собой змеящийся мокрый след. Из приоткрытых дверей донесся его голос. Он говорил по телефону:

— Это ты, Десси? Этакий шторм, правда? Ты уж давай не выводи свою колымагу сегодня вечером — в тоннеле течет целая Ниагара… Это небезопасно… Я бы и сам хотел прогуляться к тебе, но… не могу же я оставить отца одного в баре… Пока нам нужно сидеть всем вместе тут, ничего не поделаешь…

Уочмен стал насвистывать. За стойку бара встал Эйб.

— Хочу вмазать, — вдруг сказал Уочмен.

— Ну ладно, — продолжал говорить Билл в телефон, — я постараюсь хотя бы встретить тебя на полпути… Ладно… Целую.

Щелкнула телефонная трубка. Билл просунул голову в дверь.

— Слушай, па, Десси решила пойти к нам, она попробует пробраться через тоннель. Я пойду ее встречу, ладно? Ты, кстати, не видел Боба Легга?

— Он собирался с утра поехать в Иллингтон, сынок.

— Да что ты? Нечего ему там было делать! Так он уехал?

— Ну посмотри в его комнате, хотя и вряд ли…

— Я посмотрю, — кивнул Билл. — А Десси я сказал, что ей бы лучше переночевать здесь у нас, раз уж она приедет.

— Всегда пожалуйста, сынок. Скажи только миссис Ивз, чтобы спальню ей приготовила.

— Лады, — бросил Билл и исчез.

— Неплохая прогулка, — проворчал старик Эйб. — Две мили, не меньше, до Кэри Эдж… Вот она, любовь-то, какие чудеса творит, джентльмены…

— Просто удивительно, — согласился Уочмен. — Ну так как? Кто-нибудь со мной выпьет?

* * *

К восьми часам вечера общий зал был забит под завязку, и даже отдельный кабинет был близок к этому. Дессима Мур и Билл Помрой только стали взбираться по лестнице, как столкнулись с Леггом, который и не подумал уезжать в Иллингтон. И тут еще сверху сошла мисс Даррах во всем сухом. По сравнению с собою же мокрой она выглядела как богиня.

Появились также два завсегдатая — Дик Оутс, молодой полисмен Оттеркомба, и Артур Гилл, бакалейщик. Чуточку позже к ним присоединился старый холостяк мистер Джордж Нарк, крестьянин-интеллектуал, чьи политические взгляды вплотную примыкали к Левому Движению, а следовательно, снискали ему полную симпатию со стороны Билла Помроя.

Дождь все еще лил как из ведра, и мистер Нарк имел полное право сообщить, что по тоннелю протекает весьма полноводная река.

— Это просто стыд и срам, — заявил мистер Нарк, наливаясь пивом. — Веками в Оттеркомбе не хватало пресной воды, и вот сейчас, казалось бы, греби ее ковшами, ан нет, не укусишь! Да более того, нас хоть по три раза в месяц будет затоплять, а правительство и под мышкой не почешет! Конечно, там засели капиталисты — что им до нас! Да если бы сюда науку привлечь, она враз бы проложила до Оттеркомба классную дорогу, что тут говорить! Да разве зажравшееся капиталистическое правительство станет слушать науку? Хрена с два! А все почему? А потому, что наша поганая наука слишком много знает!.. Оттого капиталисты ее и боятся…

— Ага, — промычал мистер Гилл.

— Вот вам и капитализм как он есть, — добавил мистер Парк, любуясь собой. — Глупый, грязный и невежественный. Конечно, для себя так энти капиталисты усмотрели все удобства, мать их разэтак, и…

Оратор осекся и посмотрел на мисс Даррах.

— Я прошу пардона, мадам, — заметил он. — Я так увлекся своими идеями, которые, конечно, дорогого стоят, что не заметил вашего присутствия… Наверное, как я понимаю, для вас, капиталистки, мои речи все равно что слону дробина, а?

— Вовсе нет, мистер Нарк, — весело сказала мисс Даррах. — А просто сама я женщина небогатая, и меня вечно гложет зависть к тем людям, которые имеют много денег…

Естественно, это был совсем не тот ответ, которого ожидал мистер Нарк. Его запал несколько приостыл.

— Все это наше капиталистическое правительство, — заявил он уже с меньшей уверенностью, — которое прячет от нас наши научно обоснованные права…

— Если уж на то пошло, — вмешался констебль Оутс, — то все правительства не любят науку, это точно. Например, взять нашу канализацию. Что были тори, что лейбористы, у нас в Оттеркомбе одно и то же — говном как пахло, так и пахнет… А курортники говорят: «Живительный воздух, живительный воздух…»

— Позвольте, при чем тут канализация? — изумился мистер Нарк. — Мы все, по Марксу, животные. Так что же нам теперь, нужду не справлять? Прошу опять-таки пардону у дам…

— Э, как бы то ни было, дерьмецо выгребать-то все одно надо, — заметил мистер Оутс. — И почему это вы решили, Джордж, будто мы — животные?

— А знаете ли вы, — торжественно выложил свой последний козырь мистер Нарк, — что у вас, дорогой мистер Оутс, имеется руби… роди… радиоментурный… рудиментарный хвост?

— Даже если бы это самое у меня и было, чего я никак не признаю, я не могу согласиться, что…

— Да вы спросите у мистера Кьюбитта, вон он сидит. Он художник и наверняка знает строение вашего скелета. Правильно я говорю, мистер Кьюбитт, насчет радиуматерного хвоста?

— Да-да, точно, — поспешно кивнул Норман Кьюбитт, не желая встревать.

— Так что все наши кости и прочие члены произошли от обезьян! — поучительно заметил мистер Нарк.

— А как насчет языка? — угрюмо спросил посрамленный мистер Оутс.

— Не беспокойтесь, сейчас объясню и про это дело, — великодушно молвил мистер Нарк, принимаясь за вторую кружку. — Знаете ли вы, что у зародыша человека имеются жабры?

— Но ведь от этого он не становится обезьяной!

— А вот это очень показательно!

— Что?

— А то! Нормальное, хорошее правительство стало бы обучать полисменов хотя бы азам наук. Хоть что-нибудь вложило бы в ваши дурные головы. Именно так это и происходит в России, в Советском Союзе. Там все полицейские — профессора и знают научные вещи. Вот то-то же. А вы тут ходите неучем, как прям стыдно сказать кто! Про превращение из обезьяны в человека — и то не знаете! А еще полицейский!

— Ежели честно, то я никак не возьму в толк, каким образом этот радиомоторный хвост, пусть даже пара хвостов, или те же жабры смогут приблизить меня к получению чина сержанта! — воскликнул Оутс, в искреннем удивлении обращаясь к компании. — Я нормальный полицейский! Я прочел уж не один десяток детективных романов, джентльмены, и говорить, что я мало образован, — это клевета!

Мистер Оутс горделиво поправил на голове шлем, подтянул ремень, добился молодецкой выправки и вышел под дождь.

— Бедняжка! — вздохнула ему вслед мисс Даррах из закутка в углу бара.

— А он бы не был бедняжкой, если бы правительство, которое… — занудил мистер Нарк, но тут бабахнул раскат грома и по небу за окном разбежались огненные полосы молний. Свет в баре практически погас. Лампочки горели едва-едва…

— Электричество поганое, — заметил старик Эйб. — Вот она, ваша наука-то. Теперь будем сидеть в темноте, ничего не попишешь. Всякий раз, когда буря — чертовы лампочки тускнеют… Ветер рвет где-то там провода, и оно гаснет… Билл! Билл! Неси масло!

Это был давно заведенный порядок.

Через пару минут вошли Билл с Дессимой. Они несли масляные лампы.

— Ну вот тебе лампы, — проворчал Билл. — Поставь одну на стойку, Десси, а другую я устрою тут, повыше… Сейчас Боб Легг принесет еще лампу. Папа, там наверху водой залило один номер, вода с потолка так и хлещет. Покамест я подставил под струю большую кастрюлю, а самому жильцу посоветовал спуститься сюда…

Минутой позже в баре появился сам мистер Легг с еще одной незажженной масляной лампой.

* * *

На следующий день, после бури, хозяева «Перышек» изо всех сил пытались расставить события предыдущего вечера в некоем порядке. Это им не очень удавалось, во всяком случае с той минуты, как мистер Легг вошел в отдельный зал. По тем или иным причинам воспоминания разных людей различались настолько, насколько это смог обеспечить коньяк урожая 1910 года, большущую бутыль которого старый Эйб Помрой выволок их своих запасников. Это произошло после того, как вышел переполненный пивом мистер Гилл, и перед тем, как вернулся со своего обхода вокруг поселка мистер Оутс.

За коньяком Уочмен разговорился. Казалось, он полностью переборол свою вчерашнюю враждебность к окружающим и теперь явно лучился теплотой и дружелюбием. Он стал рассказывать случаи из своей адвокатской практики, но делал это так весело, что слушатели забывали о печальном судебном характере этих происшествий… Уочмен толковал о странных убийствах, похожих на самоубийство, о противоречивых свидетелях и о спящих на заседании судьях и, наконец, рассказал о своем самом крупном деле. Не называя имени своего подзащитного, Уочмен тем не менее дал понять, что это чуть ли не умнейший человек нашего века. Адвокат воодушевленно поведал, как ловко ему удалось отвести обвинение от своего почтенного преступника и свалить всю вину на второго подсудимого, который получил весьма неприятный срок. Уочмен просто ликовал.

Себастьян Периш и раньше говорил, что его кузен мог бы стать прекрасным актером. У Люка была весьма выразительная мимика. Он очень живо изображал судью в зале и поведение своего подзащитного. В довершение всего Уочмен рассказал, как уже после продажи с молотка дома подсудимого, ему самому удалось по дешевке выкупить из винного подвала три дюжины бутылок коньяку.

— Настоящий «Курвуазье» пятидесятилетней выдержки, — похвастался Уочмен.

— Это верно, — заметила мисс Даррах, глядя в сторону. — У моего несчастного кузена Брайони был лучший винный погреб в Кантри Клэр. До этого ужасного происшествия, я имею в виду…

При этих словах Уочмен подпрыгнул как ужаленный и сконфуженно уставился на мисс Даррах.

— Бог ты мой, мистер Уочмен, — спокойно удивилась толстушка, словно тут нечему было особенно удивляться. — Неужели вы тогда не заметили моего присутствия в зале суда? Что с вами?

— О да… Может быть, это прозвучит очень невежливо, но я не заметил… Гм!.. Я… ну… кхе-кхе… — Уочмен мучительно подбирал слова. — Да, я защищал лорда Брайони, это верно, но, увы…

— И ведь только благодаря вам он получил всего полтора года, не правда ли? Он уже умер, бедняжка… Когда он вышел из тюрьмы на улицу, он почти не отбрасывал тени… Такое это было потрясение — для него и для всей нашей семьи… Напрасно он занялся бизнесом, вот что я вам скажу.

— Вы правы.

— Еще бы я не права! У бедняжки никогда не хватало мозговых извилин даже на заполнение почтового бланка…

— Так о каком коньяке идет речь? — невозмутимо переспросил Эйб Помрой. — По-моему, у меня найдется пара дюжин этого коньячку… Мне он достался, когда в Дидлстоке помер старый адвокат Пэйн, после чего его имущество распродали.

Уочмен уже принял внутрь три больших кружки «Спотыкача» и хотя еще не захмелел как следует, все-таки чувствовал некоторую избыточность крепкого пива в своем желудке. А тут Периш отчего-то вдруг ввязался в спор со старым Эйбом, утверждая, что тут не может быть никакого «Курвуазье», тем более пятидесятилетней выдержки, и готов был заказать и выпить целую бутылку этого раритетного напитка, если только таковой сыщется. Эйб, задетый за живое, зажег свечу и отправился в подвал. Его сын не выказывал особого интереса к этому разговору. Легг тихонько сидел в закутке и читал книгу о действиях Советской Армии в Северном Китае. Уочмен завязал спор с Кьюбиттом о смертной казни, и вскорости в этот спор втянулись остальные, причем с одной стороны единым фронтом выступали Дессима, Кьюбитт и Периш, а с другой — Уочмен, поддержанный, как ни странно, мистером Нарком.

— Еще немного — и наша маленькая страна будет битком забита людьми, — кипятился мистер Нарк. — Надо только очистить народ от лишних людей, вот что я говорю. И так же поступил Сталин.

— Но ведь точно так же поступал и Гитлер, если уж на то пошло. Ведь это получается настоящая мясорубка, разве нет? — возражал Кьюбитт.

— Мясорубка все равно происходит, — отвечал на это крестьянин. — Другое дело, что мясорубку можно устроить законно, а можно и незаконным путем… Но в любом случае правило одно и то же. Выживают наиболее приспособленные.

— Позвольте, но ведь мы говорим о смертной казни, подумайте! — воскликнула Дессима.

До того Уочмен перебрасывался фразами с Дессимой с таким выражением, будто спор происходит между ними двумя, а вокруг никого нет… Точно так же он встрял и на сей раз.

— Именно о смертной казни, — сказал он. — Только боюсь, что этот разговор плохо действует на нервы моему другу…

— Наверное, это признак некоторой чувствительности, — заметила Дессима, искоса глянув на Кьюбитта.

— Лично я считаю, что это просто ужасно и является пережитком варварства, — поморщился Периш.

— Именно варварство это и есть, — сонно пробулькала мисс Даррах из своего кресла. — Но если не позволять мужчинам убивать друг друга в качестве мести за предыдущее убийство, чем и является смертная казнь, то мужчины, боюсь, будут существовать вечно…

Кьюбитт выдавил из себя напряженный смешок:

— Ну конечно, совершенно верно, любезная мисс Даррах! Значит, смертная казнь — это благодеяние для несчастных мужчин, которое позволяет им поскорее попасть на небеса, так надо понимать?

Вошел Эйб с торжествующим возгласом:

— Вот она, та самая бутылка, которой домогался мистер Периш! И будь я проклят, если это не тот самый коньяк!

Уочмен взглянул на бутылку.

— Черт побери, Эйб, но ты прав! Это и правда то самое…

— Да это же чудесно! — вскричал Периш, приободряясь. — Тут-то мы как раз эту бутылочку и раскупорим, раз пошла такая пьянка!

Эйб проворно распечатал заветный сосуд.

— Вот что, Эйб! Я считаю, что ваш Билл просто должен выпить с нами! А ты, Себастьян, заткнись, даже если ты ничего не собирался говорить…

— Что касается меня, то я просто ненавижу коньяк, — заметила Дессима. — Уж на меня его точно не стоит тратить — впустую…

— Ну и что ж ты будешь пить?

— Не хочу показаться занудой, но боюсь, что пить я вообще ничего не буду.

— Ах, бедная девочка, — пропел Уочмен.

— Десси выпьет со мной какого-нибудь слабенького пива, например джинджера, — вдруг сказал Билл Помрой.

— Нет уж, лучше со мной, — возразил Уочмен. — Давай, Эйб, разливай коньяк на восемь полных стаканов и подавай еще два стакана джинджера!

— Ты сбрендил, Люк! — взвыл Кьюбитт. — Да от такой выпивки мы будем валяться под столом неделю! В бутылке больше двух пинт!

— Думаю, меня это валяние не коснется, — заметила дремотно мисс Даррах. — Потому что я не пью вовсе. Я присоединюсь к вашему веселью в безалкогольном варианте…

— Ну ладно, тогда семь стаканов, Эйб, — поправился Уочмен.

Все молча следили, как старик Эйб наливает в стаканы коньяк.

Дождь все еще лил, и вдали слышались глухие раскаты грома.

Уочмен взял стакан и поставил его перед Леггом.

— Надеюсь, мистер Легг, что вы к нам присоединитесь, — проговорил он громко. Легг посмотрел на него как на больного чесоткой.

— Очень любезно с вашей стороны, — выдавил из себя Легг, — но у меня еще есть на сегодня работа, и…

— Давайте проведем пару часов беспечно! — воскликнул Уочмен, искажая цитату из Шекспира. — Сегодня есть у нас свобода выпить вволю! Разве вы не любите коньяк, мистер Легг?

— Ну, во всяком случае этот — в моем вкусе! — заметил Легг, беря стакан в свои лапищи и осторожно вдыхая аромат. — Какой букет!

— Я был уверен, что вы его оцените.

— Тогда ваше здоровье! — произнес Легг, поднимая стакан и отпивая глоточек.

Остальные тоже отхлебнули из своих стаканов, промычав нечто невразумительное. Но мистер Нарк поднял свой стакан и грянул речугу.

— За ваше доброе здоровье, сэр! Долгих вам лет жизни и счастья во всем! — громко выкрикнул он, после чего осушил свой бокал в один большой глоток…

Глаза у мистера Нарка полезли на лоб, пальцы стали судорожно скрести по столу в поисках закуски, а из горла вылетели клокочущие звуки, напоминающие предсмертный хрип…

— Тебе, Джордж, кажись, на кристалл не попало, — заметил вполголоса Эйб и подал Нарку ломтик ветчины.

Через минуту дыхание вернулось.

— Да уж, мистер Уочмен, — пробормотал тот. — Вот уж крепчайший напиток, это да… Если вы не обидитесь, я запью его капелькой водички…

Попив воды, мистер Нарк стал улыбаться и даже хихикать, а вслед за ним Кьюбитт, Периш и Уочмен. К тому моменту, как первая доза «Курвуазье» была прикончена, в баре царило невероятное веселье.

Периш вспомнил трюк с дротиками, который обещал показать Легг.

— Давай, Люк, пусть он покажет эту штуку на тебе, и тогда черт меня возьми, если я сам не подставлю ему ладонь!..

Уочмен вытащил дротики и подал Леггу.

— Я не против, только сперва давайте сыграем в «круглые сутки». Если мистер Легг выигрывает у меня снова, тогда мы разливаем по второй порции коньяку и я подставляю свою руку. Идет, мистер Легг?

— Ну, если вы не боитесь, то пожалуйста, — сказал Легг хладнокровно. — Но я хотел бы получить другой набор дротиков.

— Боюсь? Ха! Да с этим коньяком в брюхе самого черта не испугаешься!

— Вот что, сынки, — объявил Эйб. — Как раз намедни из Лондона я получил новый набор дротиков — словно специально для вас. Боб Легг будет в восторге!

Эйб вышел на минутку и вернулся с коробочкой.

— Ну что, начнем, мистер Легг? — спросил Уочмен.

— Начнем, пожалуй…

Глава пятая

Неудача мистера Легга

Констебль Оутс дошел до тоннеля, вернулся и сумел уговорить себя спуститься по каменным ступенькам вниз, к так называемой верфи. Он прошел по Рыбьей тропе, посвечивая фонариком по зашторенным окнам и запертым дверям. Монотонный шум дождя иногда расцвечивался, словно для разнообразия, раскатами грома.

Констеблю Оутсу было страшно неуютно посреди дождливой ночи. Часы на башенке уже пробили четверть десятого вечера.

Оутс все-таки заставил себя дойти до конца Рыбьей тропы и посветить фонариком на другую каменную лестницу. Поток водопадом лился по щербатым ступенькам. Оутс стал подниматься, крепко придерживаясь за перила.

С высоты исторического полета обход полисмена Оутса выглядел как продолжение древних традиций Оттеркомбской стражи, каждый вечер, в снег и дождь, выходившей в дозор. Но подобные романтические мысли не приходили в голову мистеру Оутсу. Он просто решил про себя, что будь он проклят, если станет обходить весь поселок, и начал колебаться, не вернуться ли в бар и залить, так сказать, в баки горючего. Дозаправиться.

И тут в ночи раздался протяжный крик.

— О-о-о-оутс! Эй! Ди-и-и-ик! Оутс!

— Эй, что там такое?! — откликнулся констебль.

— Иди скорее сюда!..

Оутс поспешил наверх, проплюхал по залитому водой двору «Перышек» и сунулся на крыльцо. Там стоял Билл Помрой.

— Ну, что стряслось? — грубовато спросил полисмен.

Не будучи в состоянии ответить при помощи слов, Билл протянул дрожащий палец в сторону бара… Лицо у Билла было цвета свежевыпавшего снега, рот его кривился…

— Ну так что же? Что произошло-то? — раздраженно повторил Оутс.

— Там. Несчастье случилось…

— Несчастье? Хм! И какого же рода несчастье? У кого-нибудь из наших местных ученых отвалился ихний радиомоторный хвост, или как там эта погань называется?

Но пока Билл Помрой соображал насчет хвоста, на крыльцо вышла Дессима Мур.

— Сомнений не остается… Он умер… — сказала она.

— О господи боже, да кто умер-то?! — взревел констебль Оутс.

— Уочмен.

* * *

Оутс ошалело глядел на нескладную фигуру, лежащую на узеньком диванчике… Потом он вспомнил, что надо обнажить голову, и стащил свой полицейский шлем, с которого вода текла ручьями. Несколько капелек отлетело в сторону и попало на бледное лицо покойника… Оутс торопливо отер эти капли кончиком пальца в перчатке и виновато посмотрел на присутствующих.

— Так что же все-таки здесь произошло? — спросил он негромко.

Все молчали. Старик Эйб Помрой застыл у стойки, сцепив руки на животе. На лице его можно было прочитать только чувство глубочайшего изумления.

Себастьян Периш и Норман Кьюбитт стояли рядом в закутке у камина. Лицо Периша было залито слезами. Он то и дело приглаживал правой рукой волосы на темени. Кьюбитт низко опустил голову. Казалось, он пребывал в глубокой задумчивости, но время от времени исподлобья бросал острые взгляды на присутствующих.

Мистер Нарк восседал на табурете у стойки бара, сжимая и разжимая руки и в самые неожиданные моменты, через неравные промежутки времени, оглушительно и неудержимо икая.

Легг, белый, как береза зимой, покусывал ногти и пялился на вошедшего Оутса.

Дессима и Билл Помрой стояли плечом к плечу в дверях. Мисс Даррах сидела в низком кресле в дальнем углу, ее лунообразное личико было млечно-бледно, но она выглядела при этом вполне собранной.

Уочмен лежал на диване у самой стойки бара, рядом с мишенью для дартса. Глаза его были широко раскрыты, словно от удивления, зрачки неправдоподобно расширены; руки скрещены на груди, причем левая свешивалась почти до самого пола, и там, под нею, виднелось небольшое рыжеватое пятно подсыхающей крови.

— Итак, — угрожающим тоном произнес констебль Оутс, — кто-нибудь из вас способен вымолвить слово? Где ваши мозги? Почему сразу же не вызвали доктора?

— Телефон отключился, констебль, — негромко ответил Билл Помрой. — И кроме того, он уже не особенно нуждается в докторе…

Оутс взял левую руку Уочмена.

— Что это такое на руке? Кровь? Откуда?

— Ему в палец воткнулся дротик.

Оутс еще раз посмотрел на безжизненную руку и осторожно взял ее за запястье. На безымянном пальце, у самого ногтя, имелась аккуратная круглая ранка, явно от дротика. Ногти были синеваты.

— Это я… я сделал, — вдруг хрипловато сказал Легг. — Это я бросал дротики…

Оутс положил руку Уочмена на место и медленно, как тяжелый танк, наводящий пушку на цель, повернулся к Леггу. Оглядев Легга, Оутс через плечо бросил Биллу Помрою:

— Как бы то ни было, доктора все равно надо звать!

— Я поеду, — засуетился Кьюбитт. — Это, наверное, в Иллингтоне?..

— Да. Доктор Шоу. Главная улица, последний угол. Налево от полицейского участка, сэр. Хорошо, ежели бы вы притормозили еще в участке и сообщили о случившемся, сэр, — попросил констебль Оутс.

— Ладно, — кивнул Кьюбитт и вышел.

— Мне надо кой-чего записать! — заявил Оутс, расстегивая плащ. Он сделал шаг в сторону, и под его башмаком что-то захрустело.

— Тут по всему полу битое стекло, — глухо заметил Билл Помрой.

— А нельзя ли… нельзя ли его накрыть? — спросила в воздух Дессима Мур.

— И в самом деле, это было бы весьма уместно, — вдруг подала голос мисс Даррах, по сю пору упорно молчавшая, как стая рыб. — Я бы так и поступила…

— Сейчас я попытаюсь что-нибудь этакое найти подходящее… — Билл Помрой направился в кладовку.

Оутс снова оглядел компанию и обратился на сей раз к Себастьяну Перишу.

— Как давно это случилось, сэр? — спросил он.

— Да всего несколько минут назад… Прямо перед тем как вы пришли.

Оутс посмотрел на свои часы.

— Ага, сейчас половина десятого. — Полисмен что-то черкнул в своем блокноте. — Итак, я слушаю рассказ о случившемся.

— Наверное, к полиции этот несчастный случай не имеет отношения, — заметил Периш. — То есть, поскольку он умер так внезапно и…

— Во всяком случае, я уже здесь, — внушительным и не вполне дружелюбным басом констатировал Оутс. — Но если хотите, дождемся доктора. Он скажет нам, что и как и отчего скончался милейший мистер Уочмен.

— О нет, сэр, что вы, — заблеял актер. — Я вовсе не хотел сказать, что я возражаю… Просто этот ваш блокнот и всякое такое… Это пугает… — Периш не нашел в себе сил для вразумительного объяснения и повернулся к хозяину гостиницы: — Эйб, скажи ему сам, если можешь!..

— Вот как дело было, Дик, сейчас я тебе все растолкую, — вступил в разговор мистер Эйб Помрой. — Мистер Легг — вот он перед нами — сообщил, что умеет бросать дротики так, что обсаживает ими ладонь человека, ежели этот смельчак приложит ее к мишени. Так вот, мистер Уочмен, как есть храбрец, возьми да и приложи свою руку к доске! И пригласил мистера Легга попробовать этот трюк. Легг и попробовал. Первые три дротика легли тютелька в тютельку между пальцами мистера Уочмена… А четвертый дротик маленько промазал и воткнулся ему в палец… Тут мистер Уочмен говорит: «Ох ты, черт!» — и потом… а что дальше-то было?

— Очень странно все выглядело, — медленно проговорила мисс Даррах. — Уочмен не двигался и руки от мишени не отнимал… Кровь потекла у него по тыльной стороне ладони и выглядело это так, словно Уочмену вскрыли вены… Наверное, в некотором смысле, мистер Уочмен оказался пригвожден к мишени…

— Да, и тут он становится цвета свежей побелки, — вставил Эйб Помрой.

— А потом он выдергивает дротик из мишени и кидает его на пол, — продолжил Периш. — При этом он как-то чудно передернулся, правда?

— Ладно, а что дальше? — подстегнул его Оутс.

— По-моему, он сделал шаг к скамейке, — предположил Периш.

— Он сел на скамейку, — сказала Дессима. — И тут мисс Даррах говорит: «Ему плохо, дайте ему хлебнуть коньяку, это бодрит». Еще кто-то, кажется мистер Помрой, сказал, что надо бы смазать пораненный палец йодом. Я побежала к буфетному столу и стала искать стакан с коньяком, но как на беду все стаканы уже были пусты… Я взяла бутылку. Когда я наливала коньяк, мистер Помрой как раз смазывал палец мистера Уочмена йодом… Мистер Уочмен тут как заскрипит зубами, да как закричит! Он отдернул руку и не позволил дальше мазать йодом…

Дессима умолкла и прикрыла глаза…

Вошел Билл Помрой, неся в руках простыню. Он накинул простыню на тело Уочмена и повернулся к Дессиме.

— Не нужно тебе быть при этом, Десси, — сказал он. — Пойдем-ка наверх, к миссис Ивз…

— Нет. Погоди, я закончу.

— Не надо.

Билл обнял Дессиму за плечи и обернулся к констеблю Оутсу:

— Я вам скажу, вот мистер Периш, стоящий тут, уже говорил, что Уочмен не выносил вида собственной крови. Но, одним словом, мой отец все-таки полил ему палец йодом и забинтовал, а мисс Десси дала ему хлебнуть коньяку. Однако стакан выпал у него из руки…

— А мисс Даррах как раз собиралась завязать узелок на бинте — я-то плохо вижу, — как вдруг свет отключили, — добавил Эйб Помрой.

— Как это — отключили?

— А вот так-с! Тут, пока гроза играла и резвилась, этот, с позволения сказать, свет то гас, то разгорался… Срам один — словно при царе Горохе живем, при лучине…

— Ужасно было слышать, как он с трудом дышит, — вставил Периш. — Везде валялись битые стаканы, и голоса в темноте гудели… А зажечь масляные лампы никто не догадался… Но зато Легг сказал, что подбросит поленьев в камин, чтоб поярче разгорелся и стало светлее… Только он сделал это, как свет включился.

— Так, сэр, погодите-ка, не тараторьте, мне все это надо записать, — важно пророкотал Оутс, снова распахивая свой блокнот.

— Но… э-э… погодите… — замямлил Периш.

— Но тут свет зажегся и мы увидели Уочмена, — прервал его Билл Помрой. — Мистер Уочмен был очень нехорош. Дрыгал ногами, будто его щекотали, и дыхание у него было очень странное… Я пошел к телефону и попытался вызвать доктора, но все без толку — с проводами что-то случилось. Тогда я вышел на крылечко и стал звать вас, мистер Оутс.

Билл решительно потащил слабо упиравшуюся Дессиму к двери.

— Если я понадоблюсь, я буду у себя, — угрюмо бросил он, обернувшись к отцу. — Ну, так ты идешь, Десси?

— Со мной все в порядке, — тихо пробормотала девушка.

— А наверху, в покое, тебе станет еще лучше. Пошли.

Дессима поглядела на него, колеблясь, потом повернулась к мисс Даррах:

— Может быть, вы пойдете со мной? — спросила она.

Мисс Даррах пристально посмотрела девушке в глаза и после короткой паузы ответила:

— Ну конечно, дорогая. Сейчас нам лучше быть подальше от всего этого, знаете ли…

Мисс Даррах собрала свой подрамник с художественными принадлежностями и покатилась к двери, как большой круглый мяч в кегельбане.

Легг подошел к покойнику.

— Боже мой, неужто это могло приключиться от маленького дротика? — хрипловато пробормотал он. — Как это все странно — раньше я ни разу не промахивался… Эх ты, черт, не надо было мне пить этот коньяк!

— Где дротик? — сухо спросил Оутс, продолжая записывать.

Легг нагнулся и стал шарить по полу. Под ботинком у него хрустнуло стекло.

— Эйб, если ты не возражаешь, лучше нам сейчас не ходить по этой стороне комнаты, — заметил констебль. — Если никто не против, давайте перейдем в общий зал.

— Конечно, бога ради, почему же нет! — воскликнул Периш.

Мистер Нарк вдруг схватился за живот. Через секунду он продемонстрировал полный набор последствий неумеренных возлияний, которые тут же оказались на полу и могли бы красноречиво рассказать незнакомцу о меню этого ужина…

— Ну раз так, тем более пошли отсюда! — хладнокровно заключил Эйб Помрой.

* * *

— Так, спокойно! — сказал доктор. — Нет особых причин для спешки. Ехать в такую погоду по Оттеркомбскому тоннелю — не шутка… Да мы уже совсем близко, не надо так гнать.

— Извините, доктор, — пробормотал Кьюбитт, сбрасывая скорость и переключая передачу, — но я все думаю, что вы еще можете чем-нибудь помочь…

— Вряд ли, — мрачно заметил доктор. — Ну, вот уже и поворот. Это же надо — держать дорогу в таком раздолбанном состоянии…

Кьюбитт притормозил у самого входа в «Перышки». Доктор распахнул дверцу, прихватил свой саквояж и побежал под дождем к крыльцу.

— Вы говорили, он в отдельном зале? — крикнул на бегу доктор Шоу, толкнул дверь, и они ввалились внутрь.

Отдельный зал был пуст, а из общего доносился приглушенный гул голосов.

— Эй! — позвал доктор Шоу.

За стойкой появился Билл Помрой.

— Вот и доктор приехал! — сообщил он через плечо в большой зал.

Выполз массивный Оутс.

— Ну, что случилось, Оутс? — спросил доктор Шоу.

Оутс молча указал на диван. Доктор Шоу прокашлялся, снял плащ и шляпу, после чего присел к распростертому телу и откинул простыню.

Кьюбитт отвернулся. Доктор встал с корточек и опять покрыл тело простыней.

— Ну что ж, теперь самое время еще раз послушать, как было дело, — сказал он. — Мистер Кьюбитт в машине мне пытался что-то объяснить, но был так взволнован, что я понял не так-то много. Где остальные?

— Пройдемте сюда, доктор, — пригласил Эйб Помрой, указывая на общий зал.

Доктор Шоу не был особенно видным мужчиной, но на фоне этих подавленных людей он явно доминировал. Шоу был хорошо выбрит, слегка лысоват, носил очки, которые придавали его умным голубым глазам дополнительное выражение учености. Говорил он по-особенному, несколько медлительно, слегка выпячивая нижнюю губу. Доктор Шоу внимательнейшим образом оглядел всех присутствующих.

— Тут есть его родственники или друзья?

Периш выступил вперед:

— Да. Я его двоюродный брат и, в сущности, ближайший родственник.

— Ага, — кивнул доктор. — Вы — мистер Периш?

— Да.

— Сочувствую. Ужасное происшествие.

— Но почему? — простонал Периш. — Он превосходно себя чувствовал! И вдруг такое… Нет, просто не могу понять.

— Скажите, а вашему кузену стало плохо сразу же после того, как его ранило дротиком?

— Да… По крайней мере, он сразу побледнел. Но я сперва не придал этому значения, поскольку он вообще не выносил вида крови.

— И что было дальше? Можете описать?

— Ну… Ох, нет, лучше ты попробуй, Норман…

Кьюбитт сосредоточенно нахмурился:

— Ну, он чертыхнулся, потом вытащил дротик из пальца и кинул на пол… Потом рухнул на диван, очень бледный… По-моему, тут он и скончался.

— Я как-то видел человека в столбняке, — вдруг сказал Легг. — Выглядел он точь-в-точь так же. Как вы думаете, доктор, он мог получить столбняк от этого несчастного дротика?

— С налету не скажешь, — покачал головой доктор Шоу и снова повернулся к Норману Кьюбитту: — А что дальше?

— Мистер Помрой притащил флакон с йодом и облил Уочмену палец… Потом мисс Даррах, дама, которая… здесь тоже отдыхает, забинтовала ему палец, а мисс Мур поднесла коньяку.

— И он его выпил?

— Думаю, успел выпить немножко, но потом у него судорожно сжались челюсти, он клацнул зубами и стакан упал на пол.

— Он жаловался на боль?

— Нет, но выглядел испуганным…

— А потом?

— Потом? Ну, как раз в этот миг погас свет, а когда снова зажегся, Люку уже было много хуже. То есть он был просто в ужасном состоянии…

— Вот так, был человек — и нет человека! — заговорил вдруг гадким голосом мистер Нарк, шумно икая.

— Здесь повсюду сильнейший запах спиртного, — брезгливо заметил доктор Шоу.

— Это коньяк пролился на пол, — торопливо пояснил мистер Нарк.

— Ладно, так где дротики, Оутс? — спросил доктор.

— Здесь, сэр. Я их сложил в чистую баночку и закрыл пробкой.

— Отлично. Давайте-ка я их возьму. Сейчас приедет суперинтендант полиции… А тело увезут утром. Вас это устраивает, Помрой?

— Куда ж деваться, сэр…

— Мистер Периш, боюсь, что в сложившихся обстоятельствах я вынужден доложить о случившемся коронеру.

— Вы хотите сказать, что предстоит следствие?

— Если коронер сочтет это необходимым.

— И… и патоанатомическое исследование тела?

— Если так распорядится коронер.

— О господи! — простонал Периш.

— А покамест сообщите мне полное имя и адрес вашего кузена.

Доктор Шоу мрачновато заметил, что эта смерть — большая потеря для юриспруденции. Затем он ушел в отдельный зал, а констебль Оутс присел и вытащил свой зловещий блокнот.

— Будьте добры, господа, назовите мне ваши имена и адреса.

— Зачем воздух-то сотрясать? — возразил мистер Нарк. — Ты сам прекрасно знаешь наши адреса! Запиши их к себе в книжку, да пограмотней, а мы под этим подпишемся — вот и все!

— Знаю я ваш адрес, мистер Джордж Нарк, или нет, лучше спросите свой радиомоторный хвост! — объявил Оутс, весь лучась собственной значимостью. — А вот обязанности свои я знаю назубок! Так что будьте любезны!

Он переписал всех в комнате, после чего вновь появился доктор Шоу.

— Откуда взялся этот вот дротик? — спросил он у Оутса.

— Легг подобрал его с пола.

— Попробую собрать осколки стакана… Но похоже, он размолот в мелкую крошку. А откуда, кстати, взялся йод, которым смазывали ранку?

— Эйб Помрой держит свою аптечку в буфете, вот тут… Он очень уважает йод. Намедни мистеру Леггу давал целый пузырь, когда тот слегка порезался при бритье.

Доктор Шоу нагнулся и поднял маленькую бутылочку, закатившуюся под диван.

— Да, тут был йод, — пробормотал он, понюхав флакончик. — Только вот где пробка?

Доктор поискал на полу, нашел, закупорил флакон.

— Надо еще взять пустую бутылку из-под бренди и аптечку мистера Помроя, — заметил он, подходя к буфету, и вдруг ахнул:

— А это что за флакон?!

— Где? — Оутс подскочил к доктору. — А, это какая-то дрянь, которой Эйб морил крыс в гараже…

— А что за препарат?

— Что-то вроде синильной кислоты, сэр… Не знаю точно.

— Неужели? — быстро переспросил доктор. — Послушайте, Оутс, дайте-ка мне перчатки из кармана пальто…

— Перчатки?

— Ну да. Я хочу открыть буфет и поглядеть, что это за химикат…

Но когда Оутс принес перчатки, доктор Шоу, задумчиво глядя на буфет, проронил:

— Нет, пожалуй, я не стану сюда лезть. Тут везде может быть масса отпечатков, еще смажу… Лучше дождемся приезда экспертов, Оутс.

Глава шестая

Расследование

Иллингтонским коронером был Джеймс Язвент, эсквайр, доктор медицинских наук, шестидесятисемилетний джентльмен, выглядевший на все шестьдесят восемь по причине диспепсии. Даже на своих старых приятелей он смотрел очень подозрительно, исподлобья, и то и дело тяжко вздыхал. В свое время мистер Язвент занимался бактериологией, и ходили шутки, что он рассматривает людей не более как питательную среду для роста бацилл и стрептококков. Кроме того, говорили, что когда он ведет судебное заседание, то вполне может сойти за труп убиенного: он сидит, сгорбясь за своим столом, с таким отсутствующим видом, что никакие улики не могут пробиться к его сознанию… Но это был уже перебор. Вообще-то мистер Язвент был человеком знающим и способным.

В начале судебного заседания по факту смерти мистера Уочмена коронер Язвент, брезгливо пропустив мимо ушей процедуру судейской присяги, угрюмо и подозрительно оглядел свидетелей. Заседание проводили в ратуше, поскольку смерть Уочмена привлекла внимание газет и желающих поприсутствовать собралось видимо-невидимо.

Из Лондона на заседания суда приехали также адвокат Уочмена, его секретарь и личный врач. Язвент, скорбно вздохнув, встал и попросил суд решить, последовала ли смерть мистера Люка Уочмена от уголовных, случайных или естественных причин.

— Желает ли суд осмотреть труп? — спросил в заключение Язвент.

Смотреть на труп трехдневной свежести судьям не очень хотелось, но председатель пробормотал, что в данной ситуации им все-таки придется на него взглянуть.

Коронер вздохнул еще глубже, словно паровая машина, и отдал приказ своему помощнику. Судьи встали и пошли глядеть на тело. Затем началась собственно судебная процедура.

Констебль Оутс поведал, как им было обнаружено тело. Себастьян Периш был призван на опознание. Все, кто видел Периша в роли брата умершего в недавнем фильме, живо вспомнили этот фильм и эту роль. Но Периш, помимо некоторой рисовки, был и вправду страшно бледен, и Норман Кьюбитт про себя гадал, насколько сильно Периш переживает эту утрату, особенно в сочетании с перспективой получения наследства. Когда Себастьян Периш тихим томным голосом описывал сцену смерти своего двоюродного брата, несколько пожилых леди от души прослезились, то есть, в сущности, сэкономили на билетах в театр… Периш в темно-сером костюме, белоснежной рубашке и черном галстуке выглядел невероятно привлекательно, и при входе в ратушу его уже успели сфотографировать вездесущие газетчики.

Вслед за Перишем выступал Кьюбитт. Он подтвердил показания актера.

Следующей присягу дала мисс Даррах. В отличие от прочих свидетелей держалась она без малейшего стеснения, очень естественно. Судья спросил ее, может ли она добавить что-нибудь к предыдущим показаниям.

— Нет, — сказала мисс Даррах. — Я уже рассказывала доктору Шоу, а затем — констеблю Оутсу. Мне кажется, что маленькая ранка, нанесенная мистеру Уочмену дротиком, никоим образом не могла послужить причиной его смерти…

— А почему вы так думаете, мисс Даррах? — спросил коронер.

— Ну так ведь это всего один маленький укольчик, он и ребенку вреда не причинит! Как говорил мистер Периш, Уочмен боялся вида собственной крови. Может быть, в этом все дело. Во всяком случае, таково мое впечатление.

— А когда ему стало хуже? Может быть, после коньяка?

— Да. Ну, может быть, не сразу…

— А коньяк покойному дали после того, как мистер Помрой облил ему палец йодом?

— Да, после.

— С остальной частью показаний вы также согласны?

— Да.

Вызвали Дессиму Мур. Она выглядела очень подавленной, но показания свои изложила четко и твердо. Когда она дошла до момента поднесения Уочмену стакана коньяка, коронер остановил ее. У коронера была смешная манера перед всякой репликой протяжно мекать, словно он исполнял роль священника в театре.

— М-м-м, так вы говорите, мисс Мур, что покойный проглотил немного коньяку?

— Да, — отвечала Дессима.

— М-м-м? И вы настаиваете на этом?

— Да.

— Хорошо. А что случилось со стаканом?

— Он выбил стакан у меня из рук.

— У вас не возникло ощущения, что он сделал это нарочно?

— Нет. Это вышло у него совершенно непроизвольно.

— И значит, стакан, м-м-м, разбился?

— Да, — сказала Дессима. — По крайней мере…

— М-м-м, что? Что «по крайней мере»?

— Стакан был разбит, но я не могу точно сказать, в какой момент это произошло — когда он только упал на пол или позже, когда погас свет. Кажется, все впотьмах ходили по битому стеклу — такой был звук.

Коронер сунул нос в свои пухлые записи.

— И наконец, мисс Мур, вы согласны с показаниями мистера Периша, мистера Кьюбитта и мисс Даррах?

— Да.

— Во всех деталях?

Теперь Дессима стала бледна как смерть.

— Все они говорили верно, но есть одна деталь, которую они не заметили, — выдавила она.

Коронер глубоко и протяжно вздохнул.

— Так что же это за деталь, мисс Мур?

— Когда я подавала Люку коньяк, он открыл рот, словно собирался сказать что-то… Но прошептал только одно слово…

— Какое?

— «Отравлен…»

В зале произошло заметное шевеление публики, и слово это зашелестело эхом…

Коронер черкнул что-то в своих бумагах.

— Что было потом?

— Он стиснул зубы… И я думаю, больше ему ничего не удалось сказать.

— А стакан, в который вы налили коньяк, был именно его стаканом?

— Да, я заметила его стакан и налила коньяк именно в него. Из бутылки, которая стояла на стойке бара.

— Вы не заметили, чтобы кто-нибудь трогал стакан мистера Уочмена до того?

— Нет, этого я не заметила.

— Хорошо, — заключил коронер. — Есть у вас еще что-нибудь новенькое сообщить суду?

— Ничего, — ответила Дессима и вернулась на свое место.

Билл Помрой приносил присягу с невероятной торжественностью и даже боязнью, но на поверку вышло, что его показания ни единым словом не отличались от других.

Когда был вызван Роберт Легг, публика в зале снова встрепенулась. Свет из высокого окна падал на Легга. Кьюбитт с интересом вгляделся в грубое лицо, обрамленное седыми уже волосами, посмотрел на огромные руки, покрытые чудовищными мозолями. Кьюбитт все думал, отчего Уочмен так бросался на Легга — интересно, сколько тому было лет? Какая жизненная история стояла за всем его обликом? Но Легга не так-то просто было вычислить, классифицировать. Одет он был хорошо, немного старомодно, но все же хорошо. Говорил как интеллигент, а двигался как грузчик. Поймав на себе взгляд Кьюбитта, он приветственно поднял руку, как это часто делают наемные солдаты-легионеры. Сейчас Легг был сумрачен, пальцы его легонько постукивали по столику, но держался он собранно. Коронер сцепил перед собой руки и уставился на них с некоторым омерзением.

— М-м-м, а вот этот ваш эксперимент, м-м-м, с дротиками, — начал он, — когда впервые возникла эта мысль?

— Наверное, в тот первый вечер, когда приехал мистер Уочмен. Я сказал, что умею делать такое, а Уочмен заявил, что ему ничего не стоит подставить собственную руку. На следующий вечер я сделал этот трюк при нем, и он сказал, что если я выиграю у него в «круглые сутки», то он готов положить свою ладонь на мишень…

— А что это такое — «круглые сутки»? — раздраженно спросил коронер.

— Это когда вы бросаете дротики поочередно во все сегменты круга, начиная с единицы. Если вы промахнулись, право метать дротик получает соперник. У вас есть три дротика на первую попытку, а уж если попали, то надо продолжать до первой ошибки. Закончить надо на пятидесяти.

— И вы все играли в эту игру?

Легг призадумался.

— Ну, пожалуй, все, за исключением мисс Даррах. Начинала мисс Мур. Когда она промахнулась, продолжил мистер Кьюбитт. Потом был я. И я не промахнулся.

— М-м-м, вы хотите сказать, что прошли весь круг целиком?

— Да.

— И что потом?

— Ну, мистер Уочмен решил, что при моем мастерстве мне можно доверить свою ладонь…

— И вы продемонстрировали свой трюк?

— Нет. Я побоялся и предпочел перевести разговор. Но позже, в общем зале, я выполнил этот трюк.

— А на следующий день вы повторили эту штуку на покойном?

— Да.

— А почему вдруг снова возникла такая идея?

Легг с хрустом сжал пальцы.

— Ну, в сущности, при тех же обстоятельствах, в баре. Мы все были в отдельном зале. Уочмен опять предложил сыграть в «круглые сутки» и объявил, что если проиграет мне, то подставит свою руку… Я снова выиграл, и он настоял на этом эксперименте.

— А вам не хотелось?

— Мне — пожалуй, нет. Я делал этот фокус раз пятьдесят и ошибся лишь однажды. Дротик тогда задел палец, но слегка. Так, сущая царапина. Я рассказал о том случае, но мистер Уочмен настаивал на своем. Тогда я согласился. Он растопырил свои пальцы на доске-мишени так, что между каждыми двумя пальцами был промежуток ровно в два сегмента. Так что, как видите, целиться мне было проще, чем в «круглых сутках». Вдвое проще. Я попробовал дротики, они были новые, а потом начал игру…

— И четвертым дротиком задели палец мистера Уочмена?

— Да.

— И как вы это объясните?

— Сперва я подумал, что он двинул пальцем. Я и сейчас этого не исключаю.

Коронер поднял брови:

— А почему вы словно не уверены в этом? Вы ведь целились, и пальцы его должны были видеть отлично!

— Я смотрел не на пальцы, а между пальцами, — уточнил Легг.

— Ага, понятно. — Коронер снова прильнул к своим записям. — Предыдущие свидетели утверждали, что вы все выпили некоторое количество коньяку. А сколько именно вы выпили сами, мистер Легг?

— Пару рюмок.

— Какого объема? Мистер Уильям Помрой сообщил, что из бутылки наливали всем, кроме него самого, мисс Даррах и мисс Мур. То есть коньяк был разлит на шесть человек и каждому досталась примерно шестая часть бутылки?

— Ну, наверное, так.

— А вы уже допили свой коньяк, когда стали метать дротики?

— Да.

— А вы пили что-нибудь перед тем?

— Пинту пива, — уныло пробормотал Легг.

— М-м-м… Ну ладно, а откуда вы взяли дротики, которые использовали в своем эксперименте?

— Мистер Эйб Помрой достал новый набор и сказал… сказал, что мне их надо как бы объездить, что ли… Испробовать, одним словом.

— Никто другой их не трогал?

— Ну, мистер Билл Помрой и мистер Периш брали их и рассматривали.

— Ага, понятно. А теперь слушаем вас дальше, мистер Легг…

Но дальше показания Легга вновь в точности совпали с предыдущими. Ему дали подписать бумагу, после чего вызвали Эйба Помроя.

* * *

Старина Эйб был явно не в своей тарелке — встрепан и нервозен. Природная веселость покинула его, и на коронера он глядел со смесью почтения и ужаса, словно на ангела, записывающего в чистилище прегрешения каждого… Когда дошли до эпизода с коньяком, коронер спросил, сам ли Эйб откупоривал бутылку. Эйб отвечал утвердительно.

— И вы же разливали?

— Да, сэр…

— Скажите суду, откуда вы взяли стаканы и сколько было налито в каждый стакан.

— Стаканы я взял из буфета, откуда же еще. Это мои лучшие стаканы. Поскольку мистер Уочмен собирался выпить бутылку в два глотка, я понял это так, чтобы разлить сперва полбутылки, а потом еще половину. То есть два раза примерно по два пальца. Как только мы это приняли на грудь, они принялись играть в дартс. Но по чести сказать, к своей второй порции я так и не притронулся. Я вообще не привык много пить, — добавил Эйб голосом невинного агнца. — И я предпочитаю пиво.

— А вы сами раздавали стаканы с коньяком?

— Сейчас и не вспомнить, сэр, — отвечал старый Эйб. — Послушай, Билл, сынок, ведь в первый раз стаканы разносил мистер Уочмен, так?

Билл, сидящий в зале, кивнул.

— Вы не должны советоваться с другими свидетелями, прежде чем отвечать, — строго заметил коронер. — А во второй раз кто раздавал стаканы?

— Второй-то раз я разливал прямо у себя на стойке, а компания уже так здорово разошлась к тому моменту, что я думаю, каждый сам взял себе свой стакан, — отвечал Эйб Помрой.

— Можете ли вы сказать, что в тот момент присутствующие были трезвы?

— Ну, нельзя сказать, сэр, что совсем уж трезвы, но и не сказать, чтобы кто-то был пьян в стельку. Пожалуй, за исключением Джорджа Нарка. Он-то напился до поросячьего визгу, это точно…

В публике засмеялись, судьи тоже позволили себе улыбнуться. Коронер обвел зал нехорошим взглядом, и смешок затих.

— Верно ли, что вы травили крыс в своем гараже, мистер Помрой? — спросил мистер Язвент.

Старик побелел и еле слышно пробормотал:

— Да, сэр…

— Чем вы их травили?

— Да какой-то пакостью, купленной в аптеке…

— Ага… Вы сами покупали?

— Нет, ее купил для меня мистер Периш… Я его просил, и он любезно привез мне эту отраву. И надо сказать, сэр, когда он привез мне ту бутылочку, она была чин-чинарем запечатана, как у аптекарей это водится…

— М-м-м… Так-так… И знаете ли вы, какое там было вещество, в этой самой отраве?

— Думаю, сэр, это была как бы синяя кислота — в принципе безвредное вещество… Однако на ярлыке так было и написано — «яд».

Эйб Помрой облизнул губы и снова, причем достаточно занудливо, рассказал историю появления яда в гостинице. И что каждый в доме прекрасно знал, где стоит ужасный флакончик.

— Мы слышали, что раствор йода был взят из того же буфета, где находился и яд, — прогремел коронер. — Так ли это?

— Да, сэр, но они стояли на разных полках, — заметил Эйб Помрой.

— Ладно… Вызывается Бернард Наггинз, аптекарь из Иллингтона…

Мистер Наггинз был тощ, высок, глаза его за стеклами очков слезились, а рот был постоянно приоткрыт, поскольку бедолага страдал сенной лихорадкой. Он был к тому же немолод, стеснителен и страшно боялся коронера. Аптекаря спросили, помнит ли он мистера Периша, который заходил к нему в лавку. Аптекарь отвечал, что прекрасно помнит.

— Так мистер Периш просил у вас крысиного яду?

— Да. Да-да. Именно крысиного яду он и просил.

— А вы что ему дали?

— Я? А, я… Я дал ему… Шиллеву кислоту. Я считал, что против крыс она подействует лучше мышьяка.

— Значит, вы продали мистеру Перишу Шиллеву кислоту?

— Да… то есть… понимаете, я ее развел… Иначе говоря… Я добавил немного исходного раствора… Одним словом, если это важно, я продал мистеру Перишу пятидесятипроцентный раствор синильной кислоты…

Коронер оглушительно уронил ручку и уставился на аптекаря немигающим взглядом. Аптекарь засуетился:

— Сэр, не подумайте, я предупредил мистера Периша! Полный инструктаж, все как положено. И ярлык…

Коронер, глубоко вздохнув, спросил:

— Зачем же вы сделали и без того смертельную жидкость еще более опасной?

— Крысы, — пояснил аптекарь мистер Наггинз, — крайне живучие существа, а мистер Периш говорил, что отрава готовится для крыс… Что мистер Помрой уже пробовал всякие другие патентованные средства… И вот я и подумал…

Коронер поднял ладонь и произнес:

— Леди и джентльмены, исходя из обстоятельств дела, считаю необходимым выслушать мнение врача. Вам слово, доктор Шоу!

Доктор Шоу, словно руки вымыл перед осмотром больного, наскоро принес присягу и затараторил:

— Глаза покойного были раскрыты, зрачки расширены, пульс отсутствовал…

Легг смотрел на доктора как загипнотизированный. Билл Помрой держал Дессиму за руку. Старик Помрой осматривал свои ботинки. Мистер Нарк в ожидании своей очереди глядел на мир жалобными глазами, словно агнец перед закланием. Вдруг поднялся высокий человек в штатском, хотя ясно было, что он привык носить форму, и громогласно спросил:

— Была ли сделана аутопсия?

Это был суперинтендант полиции Николас Харпер.

— Да, была, — отвечал доктор.

— Что же вы нашли?

— Да ничего особенного. Кровь как кровь — прекрасного качества. Не у всякого живого человека найдешь такую кровь, как у нашего покойника, — заметил доктор Шоу. — Небольшую часть мы послали на исследование в центральную лабораторию…

Доктор Шоу сделал паузу.

— Ну и? — поторопил коронер.

— Так вот, анализ в центральной лаборатории выявил в крови следовые количества синильной кислоты.

— Этого было достаточно для смертельного исхода?

— Более чем.

— А вы послали на тот же анализ бутылки из-под йода и из-под коньяка?

— Да.

— И каков же результат, доктор Шоу?

— Пробы оказались отрицательными. Ни следа синильной кислоты.

— А на дротике?

— Дротик также изучили на предмет наличия синильной кислоты, — отвечал доктор Шоу и, помолчав, добавил: — Первый тест был отрицательным. А второй анализ показал наличие следов синильной кислоты на острие дротика…

* * *

Оставалось выступить представителю фирмы-производителя игровых дротиков. Лощеный достопочтенный джентльмен подробно и убедительно рассказал, что ни на одной стадии изготовления дротиков не применяются те или иные соединения синильной кислоты.

Коронер мистер Язвент выступил с заключительной речью, которая оказалась на удивление понятной, хотя и несколько затянутой. Из манеры его речи явствовало, что сам суд он полагает сборищем недоразвитых кретинов, но его превосходное воспитание не позволяет высказать это вслух, а принуждает лишь максимально подробно излагать очевидные вещи…

Коронер указал, что слово «отравлен», якобы вылетевшее из уст покойного по словам единственного свидетеля, не должно слишком уж занимать суд. Кроме того, остается непонятным, почему покойный мог произнести это слово и на чем он при этом основывался, поскольку, как достопочтенному суду известно, покойный, к сожалению, умер.

Однако тот же достопочтенный суд должен обратить самое пристальное внимание на тот факт, что в крови покойного найдены следы синильной кислоты. Суд должен отметить также, что яд хранился в доме крайне неаккуратно, без должных мер предосторожности.

Кроме того, коронер напомнил суду об аллергии покойного Уочмена к ядам. Кроме того, он изложил краткую справку о возможных формах подобной аллергии. Кроме того, он заметил, что, если в желудке покойного не обнаружено синильной кислоты, это значит, что тот ее не глотал.

К этому следует присоединить и тот факт, что в бутылке коньяка также не обнаружено признаков синильной кислоты, как и во флаконе из-под йода. Осколки стакана, из которого пил покойный, тоже дали отрицательный результат на присутствие синильной кислоты, но суд должен помнить, что осколки те были весьма мелкого размера, а химический анализ имеет свои количественные пределы. То есть не исключено, что весьма летучее вещество, а именно синильная кислота, испарилась с этих осколков раньше, чем их исследовали в лаборатории. Следовательно, результаты этого анализа нельзя считать окончательными.

Конечно, важнейшим для суда является тот факт, что дротик, который поранил покойного, нес на себе следы синильной кислоты. Дротик был новым, и до мистера Легга его касались только три человека. Коронер объявил, что, по его мнению, смерть наступила от отравления синильной кислотой, однако в настоящее время не представляется возможным сказать, каким образом яд попал внутрь организма, и, следовательно, суд должен учесть эту незавершенность следствия…

После этого намека суд удалился на совещание, но через десять минут вернулся и вынес решение, слово в слово повторяющее заключение мистера Язвента. Кроме того, судьи вынесли частное определение о недопустимости хранения в доме синильной кислоты.

Таким образом, суд был завершен, а кузен покойного, Себастьян Периш, получил право захоронить тело…

Глава седьмая

Жалобы трактирщика

— Лето наступает, — говорил суперинтендант Аллейн задумчиво, — и у меня кровь словно сворачивается… Словно длительность светового дня, дорогой Фокс, связана в моем организме с длительностью моих реакций на всякие внешние раздражения… И вообще, лето отвратительно по многим причинам…

— Вам что же, не нравится теплая погода? — вежливо переспросил инспектор Фокс.

— Нравится, Братец Лис, но только не в Лондоне. И не в Скотленд-ярде. Тут лето приобретает просто чудовищные черты. Чувствуешь себя запыленным, как античная статуэтка, только что выкопанная из земли. Да еще не говоря об одежде, которая вся сплошь пахнет бензином… Ужас, только что от меня вышел джентльмен, так от него несло бензином, словно от дешевого щеголя одеколоном… Итак, Фокс, что вас привело ко мне?

— Видите ли, сэр, ко мне в приемную ввалился некий мужичок и рассказал странные вещи, и… Я не думаю, что в этом есть что-то этакое, но я все же решил вас известить.

— Так в чем же дело? — слегка оживился Аллейн.

— Я уже чуть было не послал его ко всем чертям, — неспешно повествовал Фокс, — и сказал парню, что у нас ему нечего делать, а пойти ему надо к участковому суперинтенданту, который примет меры, если сочтет нужным…

— Послушайте, дружище Фокс, — взмолился Аллейн. — Я сижу перед вами, словно Тантал, по горло в воде, не имея права на глоток… Хватит ходить вокруг да около, говорите в чем дело! Что вам сообщил этот загадочный посетитель?

— Это насчет дела Уочмена, если вы в курсе.

— Хо! — Аллейн крутнулся в кресле. — Это интересно! И что же?

— Я помню, что вас заинтересовало то дело, мистер Аллейн, и что покойный был вашим приятелем…

— Ну, приятелем — это слишком сильно сказано… Точнее — знакомым.

— Да, конечно… Так вот, вы мне говорили, что при судебном расследовании не было затронуто несколько деталей, которые…

— Ну и?

— Так вот, этот парень, точнее дед, как раз об этих опущенных деталях и рассказал. Насчет дротиков.

Аллейн помолчал, потом неохотно выдавил:

— Нет, ему нужно пойти в местную полицию.

— Но я, сэр, подумал, что перед тем вам есть смысл встретиться с ним…

— А кто он?

— Трактирщик.

— Так он что, из самого Девона приехал, чтобы поговорить с нами?

— Точно так, сэр. Он говорит, что начальник полиции в Иллингтоне попросту не желает его слушать.

— Это уж не наша печаль.

— Просто, сэр, я подумал, что, может быть, вы захотите с ним повидаться, — повторил Фокс.

— Ладно, черт с вами. Ведите его сюда…

— Хорошо, сэр! — Фокс поспешно вышел в приемную.

Аллейн, оставшись один, поаккуратнее сложил бумаги на столе и часть из них опустил в ящик. Бумага была гадкая на ощупь, а ручка ящика — липкой. Проклятое лето, подумал Аллейн. И вдруг ему захотелось, чтобы из этого дела Уочмена всплыло что-то действительно важное. Все-таки это же интересно! И к тому же Оттеркомб! Морское побережье!.. Аллейн попытался вспомнить судебный отчет о том деле. В свое время он внимательно прочел эту бумагу…

— Да-да, именно в этом документе! — нахально сказал Фокс, который по сю пору не ушел, а стоял, держась за ручку двери. — Там много сказано о мистере Помрое, сэр…

Аллейн подумал, что, наверное, Эйб решил изобразить из себя характерного провинциала, с плоскими и солеными шуточками, с грубым акцентом и странным представлением о жизни вообще.

— Добрый день, сэр! — несколько испуганно поздоровался Эйб Помрой.

— Добрый день, мистер Помрой. Я слышал, вы спустились со своих неприступных гор, чтобы повидаться с нами?

— Нет, сэр. Я просто выполнял мелкие домашние поручения здесь, в Лондоне, и потому зашел к вам…

— Ну, если так, вам просто повезло… Присаживайтесь, мистер Помрой.

— Спасибочко большое, сэр…

Старый Эйб Помрой плюхнулся в кресло.

— Этот джентльмен, — начал Эйб Помрой, глядя на Фокса, — говорит мне, сэр, что к вашим делам мое прошение касательства не имеет. Однако я уже имел честь пообщаться с судейскими и полицейскими ребятами в Иллингтоне и понял, что, кроме вас, никто этого дела не распутает. Но теперича я вижу, что зря тратил свое время и деньги…

— Вообще-то инспектор Фокс совершенно прав, — заметил Аллейн. — Дело в том, что расследование ложится на Скотленд-ярд только тогда, когда случай доложен и представлен местным суперинтендантом. Однако если бы вы могли сообщить мне в неофициальном порядке, в чем состоит ваш вопрос, то мы могли бы поладить…

— Ну что ж, сэр, говорить кое-что — лучше, чем ничего, — заявил Эйб Помрой. — Поймите, впервые какая-то уголовщина вмешалась в мою жизнь. В «Перышках» всегда было чисто и хорошо, и я не имел ни малейших затруднений с клиентами… Мы соблюдаем закон, черт возьми, и почему закон не хочет нас защитить?

— Так вы упомянули об уголовных преступлениях? — переспросил Аллейн.

— Ну так о чем же другом, сэр? Ведь вы же понимаете прекрасно, что смерть мистера Уочмена не была просто несчастным случаем!

— Давайте начнем по порядку, — заинтересовался Аллейн. — Вы пришли к нам с сообщением, что…

Эйб открыл было рот, но сказать ничего не успел, поскольку Аллейн продолжил:

— …сообщением, что смерть мистера Уочмена не была таковой…

— Неслабо сказано, — заметил Эйб Помрой. — Круче не скажешь!

— Решение суда дословно состояло в том, что мистер Уочмен умер от отравления цианидом, без указания на путь, как в его организм поступил яд…

— Ну и как вам нравится этот вердикт? — саркастически вопросил Помрой. — И каков результат? Результат таков, что тупой, как точильный камень, мистер Нарк ходит по поселку и всем твердит, что я будто бы отравил мистера Уочмена по халатности своим синильным ядом… Но слушать без дрожи его могут лишь одни природные кретины, сэр, право слово.

— Звучит очень бодро, — заметил Аллейн. — А кто такой мистер Нарк?

— Да это старый глупый фермер, сэр, и я бы не обращал на него ни малейшего внимания… Я-то знаю, что у него язык подвешен только других поливать грязью, это да… Меня тревожит, что и соседи его слушают, а это мне неприятно. Это всю мою торговлю портит. — Эйб понурился. — Но я тут ни при чем, сэр. Бутылочка с ядом стояла на своей полке несколько дней, и если из нее и брали, то по злому умыслу, а вовсе не по халатности, как Нарк изволит выражаться. И к тому же, если разумно рассудить, сэр, в мои лучшие стаканы не могла попасть отрава, которая стояла за стеклом! Я это утверждаю! А вы, сэр, считаете, что так могло быть? Ишь ты, случайно смертельный яд попал в бокал!

— Действительно, это выглядит как колдовской трюк, — улыбнулся Аллейн.

— Ну так это и я говорю…

— А что насчет дротика скажете, мистер Помрой?

— Ха! — подскочил Эйб Помрой. — Этот чертов дротик! Ежели верить дураку Джорджу Нарку, так я собственноручно отравил тот дротик синильной кислотой! Еще чего! Поверьте мне, сэр, дротики были распечатаны из упаковки за пять минут до того, как с ними началась игра в баре!

— Ах да, конечно, ведь это же был новый набор, если я не ошибаюсь.

— Именно так, сэр, точно! Именно ими они и стали играть в «круглые сутки», а потом вытворять свои шуточки с рукой… Это были именно новые дротики, сэр!

— А все-таки, — заметил Аллейн, — химик обнаружил следы синильной кислоты на том дротике, который поранил мистера Уочмена.

Эйб пришлепнул ладонью по колену.

— Да ведь он дурной, небось, энтот ваш химик! — крикнул он. — И об той же дури талдычит наш мистер Нарк каждый раз, как только пасть разинет! Да посмотрите сами, сэр! Прошло до черта времени, больше суток, с того чертова мгновения, как я поставил эту чертову бутылку в шкаф! И потом, как это я мог успеть заразить синильной кислотой ихние дротики?

Аллейн посмотрел на потное, честное лицо трактирщика и сказал мягко:

— Да, это и впрямь выглядит неестественно…

— Неестественно… Да это попросту чушь собачья!

— Но…

— Ежели яд и попал через этот чертов дротик, — зашептал Помрой, пригнувшись к Аллейну, — так это по злому умыслу, а не по недосмотру или там по моей халатности, как мистер Нарк говорит. Я и халатов-то, ваша честь, отродясь не надевал!

— Но как вы считаете…

— Да никак я не считаю! — воскликнул Ном-рой. — В смысле считать — так пусть суперинтендант наш Николас Харпер считает! И в результате его идиотских подсчетов получится небольшой, маленький такой, кукиш! Дуля! Вот и все!

— Да-да, — поспешно согласился Аллейн. — Но вспомните, что мистер Харпер отвечает за множество вещей, правильно? И не думайте, что раз он вам не сказал много чего, так он…

— Да это просто не то слово — «не сказал много чего»! — взревел Эйб Помрой. — Что вы мне мозги пудрите! Мой сын с Ником Харпером ходил в школу, и я его знаю как облупленного! А теперь он сидит за своим чертовым столом и смотрит на меня, будто я дурень последний, а ведь в свое время списывал у моего сына по математике!.. Да он просто дальше своего носа не видит и видеть не хочет, вот в чем беда… Но меня другое беспокоит. Что станется с «Перышками», ежели так продолжится и дальше? Разоримся, по миру пойдем? Какая у нас торговля получится, а ведь мы ведем свое дело вот уже второй век…

— Не надо слушать всяких недалеких людей, — посоветовал Аллейн. — Конечно, мы вовсе не хотим потерять наши старинные пабы в деревенской местности… Да и вряд ли какая-то минутная сплетня способна поколебать такой солидный бизнес, как у вас в «Перышках»… Погодите немного, и разговорчики уймутся сами по себе.

— Ежели эти разговорчики уймутся просто так, сэр, на моей совести повиснет убийство, которое так и не раскрыто…

Аллейн поднял брови в удивлении:

— Ничего себе! Вы так это воспринимаете?

— Да, сэр! Я честный человек! И кроме того, я готов даже назвать имя того, кто…

Аллейн предостерегающе поднял руку, но Эйб продолжал:

— Мне плевать, ежели кто меня и услышит! Имя его — Роберт Легг!

Кое-как Аллейну удалось выпроводить старого Эйба, после чего Фокс вернулся в кабинет.

— Старик, конечно, уже немного не в себе, — сказал Аллейн.

— Сам не пойму, отчего он вбил себе в голову, что убийца — этот самый Легг, — пожал плечами Фокс.

— Но Уочмен здорово цеплялся к Леггу перед кончиной! — напомнил Аллейн. — Это ведь тоже странно, а?

— Я видел Уочмена в суде, — хмыкнул Фокс. — Он выглядел первостатейным демагогом и пренеприятным типом…

— Не знаю. У него есть что-то зловещее в характере, да и в прошлом тоже. Много обаяния и нездоровая порция тщеславия. И ему почему-то всегда хотелось нравиться людям. Так мне кажется, но я его не слишком хорошо знал. А его кузен — хороший актер. В чем-то похож на самого Уочмена. А вот старик из Оттеркомба меня потряс… Он, бедняга, наивно верует, что Скотленд-ярд решает все на свете проблемы…

— А вы знаете суперинтенданта в Иллингтоне, мистер Аллейн?

— Харпера? О да… Он вырос и воспитывался в Девоне. Думаю, мне лучше было бы написать ему и предупредить о паломничестве старика Помроя…

— Конечно, кто-нибудь мог сыграть глупую шутку с флакончиком цианида, — заметил Фокс. — Но кто? И зачем? Или же, в другом случае, это на самом деле убийство… По-моему, смешная мысль.

— Может быть, Фокс. Во всяком случае, вы можете посмеяться над этими предположениями дома, не занимая для своего смеха служебного помещения. Вам ясно? Во всяком случае, я иду домой.

Но когда Фокс ушел, Аллейн не стронулся с места. Наоборот, он придвинул к себе чистый лист бумаги и стал писать:

Дорогой Ник!

Прошло много времени с нашей последней встречи, и Вы, вероятно, удивитесь, почему вдруг я Вам пишу. Ко мне наведался один Ваш старый приятель — Эйб Помрой, из Оттеркомба. Он в беспокойстве и желает докопаться до истины в деле о смерти Люка Уочмена. Я решил предупредить Вас, хотя этот упорный старикан будет у Вас в приемной раньше, чем к Вам попадет мое письмо. Отнеситесь к нему с оглядкой. Но только не подумайте, Христа ради, что Скотленд-ярд стремится поскорее закрыть это дело. Вовсе нет.

Как поживаете, старина? Завидую Вашей работе, если перед Вашими глазами постоянно мелькают наивные трактирщики и подобная публика. Легко и приятно иметь дело с такими. В Лондоне безумно душно, так что завидую и вашему приморскому климату…

Ваш Родерик Аллейн

Аллейн запечатал письмо, взял шляпу, натянул одну перчатку, чертыхнулся, стянул ее, схватил со стола газету с репортажем о смерти Люка Уочмена…

Прошел целый час. Затем Аллейн наконец вышел из Скотленд-ярда и быстро зашагал по набережной вдоль причалов. Губы его кривились в азартной саркастической ухмылке…

Глава восьмая

Аллейн в Иллингтоне

Суперинтендант Николас Харпер — Суперинтенданту Аллейну.

Полицейский участок Иллингтона,

Южный Девон,

8 августа

Дорогой Аллейн!

Спасибо за письмо от позавчерашнего дня. Спасибо за предупреждение насчет старика Помроя. Ваше письмо помогло мне управиться с ним получше… К Вашему сведению, но только между нами, мы работаем над этим делом и уже сейчас вырисовываются две-три подробности, которые идут вразрез с версией несчастного случая. Был рад получить от Вас весточку.

Большое спасибо, всегда Ваш,

Н. Харпер,

суперинтендант

Выдержка из письма полковника Максвелла Браммингтона, старшего констебля Южного Девона, к суперинтенданту Центрального отделения Скотленд-ярда:

…и с учетом интересов и рода деятельности покойного, которые целиком концентрировались в Лондоне, я предложил суперинтенданту Харперу посоветоваться с Вами. По-моему, данный случай отчасти вне компетенции и превыше возможностей нашей несчастной местной полиции, бедственное положение которой Вы сами прекрасно себе представляете. И если бы расследование возглавил суперинтендант мистер Аллейн, мы были бы просто искренне рады. Однако это, как Вы понимаете, решать Вам.

С уважением,

Максвелл Браммингтон

— Хм, ну что ж, мистер Аллейн, я могу заключить только, что вы, оказывается, весьма популярны в Южном Девоне, — заметил главный констебль, глядя, как Аллейн читает это письмо.

— Да уж, но это будет дело, от которого им самим, а не то что чертям тошно станет, — бросил в ответ Аллейн.

— Ну да? Получается, что вам пора упаковывать чемодан и предупреждать жену о командировке?

— Да, похоже на то.

— Вы ведь знали Уочмена?

— Очень мало, сэр. Помнится, когда я проходил свидетелем по делу Дэвидсона, он меня просто из себя вывел… И во многих других делах, прямо скажем…

— Ну, я думаю, что в профессиональных вопросах вы были с ним некоторым образом равной силы… А вот лично — вы его хорошо знали?

— Ну так, слегка.

— Говорят, умнейший был человек.

— Да, пожалуй.

— Ну раз так, постарайтесь сделать все аккуратно, как вы умеете.

— Да, сэр.

— Возьмете Фокса?

— Если можно.

— Ладно. Надеюсь, дадите знать, если что-то прояснится.

Аллейн вернулся в свой кабинет, быстренько собрал вещи в плоский чемоданчик и послал сообщить Фоксу.

— Вот что, старина Фокс, — бодро сказал Аллейн, — кажется, сбылась ваша — и моя — голубая мечта о морском курорте… Одним словом, мы еще успеем на дневной экспресс в Южный Девон…

* * *

Дорога от Эксетера до Иллингтона петляла, но неотвратимо приближалась к морскому побережью. Аллейн и Фокс лениво изучали панораму проплывающих за окном деревенек. Потом Аллейн опустил раму окна, и они стали наслаждаться ароматом нагретых солнцем трав и деревьев…

— Скоро будем на месте, дружище Фокс. Вон я вижу шпиль Иллингтонской церкви, а дальше уже море блестит…

— Очень рад, — отвечал грузный Фокс, утирая свое обширное лицо явно маловатым для этого платком. — Однако же здесь жарко…

— А что вы хотите, такое уж лето выдалось…

— По вас, мистер Аллейн, никак не скажешь, что на вас действует жара. А я чувствую, что становлюсь очень горячим мужчиной. У меня ощущение, что еще немного и из ноздрей повалит пар… Интересно, заплатят мне плюс к командировочным еще и «перерожденческие» деньги, как компенсацию? Все же не так-то весело ощущать себя паровозным котлом.

— Конечно, заплатят, Фокс. Может быть, к зиме.

Поезд замедлил скорость. Проплыло за окном слово «Иллингтон», выложенное белыми камнями по зеленому газону, и состав на черепашьей скорости вполз на станцию.

— А вот и супер, — воскликнул Фокс. — Эким франтом вырядился!

Суперинтендант Харпер церемонно пожал руки двум детективам. Аллейну всегда нравился Харпер: лысоват, лицом геморроидально красен, глаза голубые, а речи — сардонические.

— Рад видеть, мистер Аллейн, — приветствовал его Харпер. — Добрый денек. Здравствуйте, мистер Фокс. На площади перед станцией нас ждет машина…

Он отвез их в полицейском «форде». По пути Аллейн приметил вывеску: «Бернард Наггинз, аптека».

— Слушайте, не тот ли это Наггинз, у которого Периш закупил несметные припасы цианида? — заинтересовался Аллейн.

— Видать, вы времени даром не теряли, мистер Аллейн, — заметил Харпер, который постоянно забывал имя Аллейна, хотя мог вполне называть его «Родерик» — исходя из близости знакомства… — Именно так. Редкий идиот этот Берни Наггинз. Вон, мы уже подъезжаем к участку… Сейчас наш полковник выйдет. Он, знаете ли, просто вне себя от этого дела, но я надеюсь, вы потерпите его причуды, да?.. Я подумал, что, прежде чем мы поедем в Оттеркомб, вы захотите просмотреть имеющиеся по делу бумаги…

— Конечно, почему бы нет? А где мы остановимся?

— Вообще-то, как захотите, мистер Аллейн, но я предупредил старика Помроя в Оттеркомбе, чтобы он забронировал вам пару номеров… То есть я подумал, что вам интереснее будет проживать прямо на месте преступления, если, конечно, это было преступлением… А пока пройдемте в участок.

— Ну что ж, все отлично, — пробурчал Аллейн и — делать нечего — пошел вслед за Харпером в дом.

Пока Харпер искал бумаги, Аллейн печально смотрел на выцветшие фотографии по углам, на драный линолеум на полу, на обшарпанную мебель и думал, сколько же раз в своей жизни ему приходилось сидеть вот так в несчастных клетушках провинциальных полицейских участков… Аллейн, надо сказать, был самым молодым суперинтендантом в Центральном отделении Скотленд-ярда, хотя ему уже стукнуло сорок три.

Я старею, думал Аллейн. А Фокс так и вообще уже седеет вовсю, ему скоро пятьдесят. Сколько же раз мы с ним ездили вот так вот черт знает куда и черт знает зачем!

А вслух Аллейн неожиданно для самого себя сказал:

— Надеюсь, мы не причиним вам особых неудобств, Ник. Подобные случаи всегда немного утомительны для местной полиции, правда? Ну, всякие домашние интересы и все такое прочее…

Харпер пришлепнул своей разлапистой ладонью листок бумаги к столу и поглядел на Аллейна через узкие очки:

— Домашние интересы? — повторил он. — Доморощенные кретинизмы — так бы я это назвал! Мне плевать на все это! Они тут про себя мыслят своими дуплистыми мозгами и каждый день выдают по новой версии. И Эйб Помрой еще не самый худший из этих старцев… Есть тут и другие эксперты: Джордж Нарк и компания, вот он, корень зла-то! Нарк уже накатал три письма в «Иллингтонский Курьер»… Сперва он требовал снять отпечатки пальцев с бутылочки с ядом. Я плюнул, снял отпечатки с него самого и обнаружил, что кое-где в комнате они имеются. Это его просто возмутило… Тогда он сочинил еще пару пасквилей, в которых чуть ли не с Адольфом Гитлером меня сравнивал. Вот так вот. А редактор газеты, который знает грамоту ничуть не лучше самого фермера, пишет убойную передовицу про мое преступное бездействие…

Аллейн и Фокс поспешили издать сочувственные восклицания.

— Прежде чем смотреть документы, хотелось бы услышать ваше собственное мнение о деле, — осторожно начал Аллейн. — В принципе, мы уже читали бумаги по судебному расследованию…

— Мое мнение? — повторил мистер Харпер. — Если уж спрашивать меня, то, конечно, здесь не могло быть никакого несчастного случая!

— Вот те раз? Неужели? И вы так с ходу это решили?

— Нет, я много думал. Как могло это произойти? Наверное, старик Эйб уже докладывал вам свои опасения? Блеял о своих невзгодах трактирщика, которому перекрыли кислород? Плакался, что в «Перышки» опасаются ездить курортники? Ладно, с ним все ясно. В любом случае, я не понимаю, как он мог случайно отравить дротик, ежели спрятал бутылочку с ядом в буфет еще за сутки до того? На склянке есть только его собственные отпечатки. И все.

— А как много его отпечатков на дверце буфета? — спросил Аллейн.

— Много. На одной только ручке — штуки четыре. И на ключе, которым он запирал буфет, тоже его отпечатки. А трюк с открыванием замка с помощью карандаша там не проходит — это я уже проверял…

— Самое важное тут — это дверца буфета…

— Разве? Ладно, пойдем дальше. Когда он вскрывал коробку с дротиками, он взломал печати. Я осмотрел остатки упаковки и обломки печатей — все в порядке, на них стоит штамп магазина.

— Прекрасно, Ник, — подбодрил его Аллейн, но Харпер не выглядел слишком довольным.

— Таким образом, — продолжил Харпер, — когда коробку вскрыли, дротики были в порядке. Молодой Помрой и Периш достали дротики, а Легг их испробовал. А с другой стороны, стоило одному из этих дротиков воткнуться в палец Уочмену, как через пять минут получили свеженький труп.

— Ну и каков вывод?

— А черт его знает! На дротике нашли цианид, но каким образом он туда попал — загадка! Думаю, старый Помрой намекал вам на Легга?

— Точно.

— Ну так вот, Легг был без пиджака, а рукава рубашки закатал по локоть. Кьюбитт и Билл Помрой клянутся, что Легг брал дротики левой рукой за оперение, пока их пробовал. Просто пошвырял их в доску, сказал, что дротики нормальные, и у них началась игра. Как видите, все они следили за Леггом.

— Угу.

— А что насчет остальных пяти дротиков? — спросил Фокс. — Ведь Легг использовал для своего фокуса шесть штук, не так ли?

— То есть одному из них могла прийти в голову мысль капнуть ядом на лежащие в коробочке дротики, пока Легг прицеливался?

— Это полная чушь! — воскликнул Аллейн. — И к тому же как могли знать Помрой или Кьюбитт, что Легг по ошибке пришпилит своего клиента Уочмена?

— Верно, — согласился Харпер. — Значит, это должен был сделать только Легг, хотя Легг и не мог… Это — несчастный случай, хотя явно таковым быть не может. Смешно получается, правда?

— Очень.

— Идем дальше. Флакон из-под йода в полном порядке и коньячная бутылка — тоже.

— А стакан из-под коньяка был-таки разбит?

— Расколот в мелкую крошку, за исключением донышка, всего — больше тридцати кусочков… На осколках цианида не обнаружено.

— А на каком именно месте дротика обнаружен яд?

— На кончике и чуть выше по стальной иголке. Там везде отпечатки Легга. Вот тут отчет аналитика…

— Хорошо. Вы не уловили какой-нибудь возможный мотив?

— Деньги Уочмена по завещанию отходят на две трети к Перишу и на одну треть — к Кьюбитту. Ну, не считая нескольких мелких наследников… Периш его ближайший родственник, так что все понятно. Адвокат покойного неразговорчив, как садовая улитка, но мне удалось выяснить, что от Уочмена осталось что-то около пятидесяти тысяч фунтов… В общем-то, нам не потребовалось знать больше, чем знают все вокруг. Себастьяна Периша все видят на экране, а Кьюбитт — довольно известный художник.

— Ну и?

— Так вот, известно, что дела Периша в последнее время шли не блестяще и он обращался к ростовщикам. У Кьюбитта была небольшая сумма, вложенная в банк, который лопнул. Так что вот вам мотивы, пожалте…

— Еще что-нибудь нашли? Помрой? Или этот загадочный Легг?

— У Помроя и близко не могло быть мотивов, дорогой мой. А вот Легг, по всеобщим отзывам, вызывал у покойного странные нападки… Судя по всему, у них случилось столкновение на дороге в тот день, когда Уочмен приехал в Оттеркомб. Легг плохо водит, это всем известно. И при первой же встрече Уочмен высказал Леггу все, что думал о нем, его машине и его водительском мастерстве… Но к тому же и взгляды Легга вроде как здорово раздражали покойного.

— Взгляды?

— Легг рьяный коммунист, не к ночи будь помянут… Секретарь и казначей Оттеркомбского отделения Левого Движения, в одной компании с мисс Мур и Биллом Помроем. Уочмен пытался поиздеваться над Леггом и его убеждениями, верно, но ведь вы не станете убивать человека только за то, что он выставил вас на посмешище, правда?

— Да, всякий раз за это не станешь убивать, точно… А что это за птица, Легг? Давно в этих краях?

Харпер стянул с носа очки и положил на стол перед собой.

— Нет, — сказал он. — Легг здесь чужак. Мы попытались выяснить кое-что о нем, но продвинулись недалеко. Сам он говорит, что приехал сюда подправить здоровье. Открыл небольшой счет в Иллингтонском банке. Примерно на триста пятьдесят фунтов… В «Перышках» появился десять месяцев назад. Он получает кучи писем, сам пишет по разным адресам по всему западному полушарию, а также рассылает массу бандеролей. Похоже на то, что занимается коллекционированием почтовых марок. Причем мне удалось выяснить, что при этом он действует в качестве агента некоего «Общества филателистов Филипса». Я послал одного нашего парня проследить за ихней штаб-квартирой в Лондоне. Кроме того, Легг сдружился с молодым Помроем и около трех месяцев назад получил место казначея в штате этого Левого Движения. По правде говоря, мне вовсе не нравится эта личность. Странный он какой-то. И я бы сказал, что вид у него нездоровый. Что-то с ушами не то… В его комнате я обнаружил аптекарскую бутылочку и пипетку. Он вводит себе в уши какую-то дрянь — лечится то есть. Короче, я попробовал закапать себе в ухо эту микстуру. Гадость шипучая! Пришлось вернуть вместе с пипеткой. В других комнатах, правда, ничуть не лучше. У художника все завалено красками и трудно пройти мимо стульев так, чтобы не запачкать брюки. А уж что говорить про Периша, — вдруг скривился Харпер. — Периш употребляет ужасный одеколон, точнее, злоупотребляет им! Я чуть с копыт не слетел, только нюхнул… Одним словом, мне действительно не нравится Легг, но мисс Мур сообщила, что Уочмен говорил, будто никогда раньше не видел этого человека. Так что все странно…

— Пойдем дальше по списку, — устало кивнул Аллейн, выслушав проникновенный монолог Харпера. — Что скажете о молодом Помрое?

— Помрой… — Харпер, тупо моргая, уставился на список. — Билл Помрой говорит, что Уочмен никогда ему не нравился. Он совершенно не скрывает этого. Периш утверждает, что Билл ссорился с Уочменом из-за этого Легга. Не то чтобы у них там случился крутой спор, но ясно, что у Билла вырос зуб на Уочмена.

— А эта, как ее… Как там звать эту девушку? Мисс Мур? Что она?

— Тоже ничего. Водит дружбу с Биллом Помроем. Ее отец фермер, содержит ферму Кэри Эдж. Мать происхождением повыше и все никак не может забыть, что после замужества она, так сказать, опустилась по социальной лестнице. Сама мисс Мур обучалась в Оксфорде, получила хороший диплом. Они с мистером Уочменом немножко спорили на темы политики. Вот и все! Ничего больше.

— Получается пять человек, — заметил Аллейн. — Считая старого Помроя, шесть. Но мы забыли о мисс Виолетте Даррах и об этом старом склочнике, Джордже Нарке.

— Забыли — и ладно, все одно, — махнул рукой Харпер. — Эта Виолетта Даррах — старая дева из Ирландии, которая пытается научиться малевать холсты. Когда все это произошло, она сидела в уголке и строчила письма. Я говорил с ней — она чудачка, причем чертовски смешная. Готова говорить о чем угодно часами. То же самое — этот дурень Джордж Нарк. Он слишком глуп, чтобы быть убийцей.

— А кто из них пока еще в Оттеркомбе?

— Да все они там.

— Боже мой! — воскликнул Аллейн. — Я думал, им всем не терпится поскорее смыться из этого печального местечка!

— С одной стороны, это так, — кивнул Харпер. — Но вот, например, Кьюбитт начал писать серию пейзажей и хочет их закончить. Да еще портрет мистера Периша. А до того — суета с похоронами и поминками. Все это устроили прямо здесь. У покойного не было других близких родственников, кроме Периша, а Периш заявил, что его покойный кузен предпочел бы, чтобы его похоронили в тихой сельской местности. Из Лондона приехали несколько весьма лощеных джентльменов… Венки были потрясающие! Просто шедевры! Так что Кьюбитт все еще рисует, причем не особенно торопится. Хладнокровный он клиент, надо сказать…

— А сколько еще они здесь пробудут?

— Ну, еще недельку, наверное. Приезжали, во всяком случае, на три недели. С момента смерти Уочмена уже прошло две. Отдельный зал в баре пока еще закрыт и запечатан. У самого покойного ничего в карманах не обнаружено. Курил он какие-то привозные египетские сигареты — «Даха» что ли, или как они там… Мы изучили его передвижения здесь. Приехал вечером в четверг и никуда не выходил. В пятницу утром отправился прогуляться — неизвестно куда, — возможно, пошел по тоннелю. В пятницу после ленча поднялся к себе в комнату. Его видела там кухарка миссис Ивз, когда в половине четвертого поднялась к нему закрыть окна и застала его спящим на постели. В четыре часа его видел также Кьюбитт, когда возвращался со своего сеанса рисования на причале. В четверть шестого — или около того — Уочмен спустился в отдельный кабинет бара и находился там все время до самой смерти. Вот и все. Кажется, я ничего не пропустил.

— Я вам полностью доверяю, — сказал Аллейн.

Харпер кисло улыбнулся:

— Вообще-то чистая мистика эта смерть. Я понимаю, что это был не несчастный случай, но доказать ничего не могу. Мне говорят, что Уочмен умер от цианидного отравления, а я отвечаю — тогда покажите мне, кто мог нанести на дротик этот самый цианид? Теперь дальше. Эйб Помрой, когда морил крыс, отливал из бутылочки цианид в китайскую чашечку, и он клянется, что отлил ровно одну полную чашку. А я взял точно такую же посудину и измерил количество жидкости. Оказывается, в бутылке недостает примерно четверти унции от того, сколько в ней должно было бы быть.

— Так-так… — заинтересовался Аллейн. — А сколько времени флакончик с ядом оставался открытым?

— Старик Эйб клянется, что, пока он манипулировал с чашкой, куда отлил яд, флакон он поставил на полку рядом с собой. Кроме того, он божится, что ни капли не пролил. И никто, кроме него, не мог трогать бутылочку. А те, кто за ним наблюдал, все толпились в дверях.

— Значит, бутылочка оставалась открытой пару минут?

— Думаю, что так.

— Хорошо, а дальше?

— Ну, потом он встал с пола и заткнул флакон, естественно! — пожал плечами Харпер. — Мне следовало бы отдать содержимое бутылочки на анализ, но в любом случае у нас нет оснований подозревать старого Эйба Помроя. Потом, заметьте, мистер Аллейн, яд был обнаружен на дротике и больше нигде. И если именно этот дротик и убил Уочмена, то нам надо вязать Легга, потому что только Легг мог нанести яд на острие — никто другой с дротиками не имел дела.

— Дурацкий способ убийства! — заметил Аллейн. — Мне кажется, все это не слишком убедительно…

— Ну, может быть, он надеялся, что у него будет время вытереть дротик начисто? — предположил Харпер.

— У него такой шанс был, — тут же возразил Аллейн. — Ведь он помогал констеблю Оутсу искать этот самый дротик, правда? И что же он его не вытер как следует? Значит, он был ни при чем.

— А вот и наш полковник! — объявил Харпер.

* * *

Главный констебль был старым знакомым Аллейна. И Аллейн любил полковника Браммингтона — колоритного чудака, чьи манеры скорее забавляли, чем раздражали Аллейна. Браммингтон был так резко непохож на обычного провинциального главного констебля, что его назначение на эту должность можно было считать волшебством. Он подъехал к участку на своей патрульной машине, которая выглядела словно престарелый ветеран всех войн. О ее приближении можно было догадаться издалека, и Харпер с глубоким вздохом сказал:

— Ну вот, едет! А ведь мотор у этой колымаги — чистое наказание господне, и жители нам постоянно жалуются! Жалобы сыпятся просто со всех сторон, не говоря уже о собаках, которые носятся рядом и норовят цапнуть колесо! Но он не желает чинить ее…

Прибытие полковника было ознаменовано тяжким скрипом шин и диким визгом тормозов. Полковник, отдуваясь, вылез из машины. Жесткие рыжие волосы торчали во все стороны, глаза навыкате весело блестели — их громогласный обладатель был явно в приподнятом настроении, хотя, судя по одежде, ему не раз пришлось по дороге валяться в пыли под машиной…

Браммингтон приветственно крикнул Харперу, пожал руку Аллейну с осторожностью, словно в рукаве у того была спрятана бомба, а пальцы служили спусковым крючком взрывателя, удивленно заморгал на Фокса, после чего рухнул в изящное плетеное креслице с таким решительным видом, словно намеревался пробить его своим чугунным задом.

— Я собирался быть здесь уже полчаса назад! — загремел полковник Браммингтон. — Все этот автомобиль, будь он проклят! Вот погань-то!

— А что случилось, сэр? — кротко спросил Харпер.

— Дорогой Харпер, разве я что-нибудь в этом понимаю? К счастью, неподалеку был гараж и мастерская… А в гараже их парнишка засунул голову прямо в дымящийся мотор, произнес какие-то заклинания насчет «патрубков» и «дросселей», совершил ритуальные обряды с водой и маслом, после чего этот обрубок жести снова заработал. Ф-фу!

Полковник поудобнее устроил свою тушу в кресле, которое жалобно пискнуло под тяжестью, и уставился на Аллейна.

— Очень благородно с вашей стороны, Аллейн, что вы откликнулись на наш призыв! — весело крикнул полковник. — Теперь у нас работа закипит! Перемирие закончено!

— На вашем месте, сэр, я бы так не ликовал, — сказал Аллейн осторожно. — По-моему, перед нами вырисовывается весьма запутанное дело.

— Ну, бросьте, у вас же всегда озарение приходит неожиданно, как удар молнии! У вас есть сигареты, Харпер?

Аллейн протянул полковнику свою пачку.

— Спасибо! — заорал полковник. — Но боюсь, у меня нет даже спичек!

Аллейн щелкнул зажигалкой. Полковник с удовлетворением затянулся и выпустил клубящееся облако дыма изо рта, ноздрей и даже, кажется, ушей и глаз.

— Надеюсь, Харпер вам уже все рассказал?

— И даже вручил письменный отчет. Думаю, мы с Фоксом заберем бумаги в Оттеркомб, чтобы как следует переварить.

— Ну да. Впрочем… Ах, ладно. Но… Вы не обсуждали с ним дело?

— Обсудили, сэр. Харпер представил нам великолепный обзор местных типажей и нравов.

— Да, народ у нас тут особенный живет — потомки пиратов, что делать! И что же вы решили — несчастный случай или убийство?

— Думаю, это не несчастный случай, — сказал Аллейн.

— О господи! — Полковник вскочил с кресла и, скрипя половицами, забегал из угла в угол. — Ну что ж, я с вами согласен! Он был убит! И притом убит самым бессовестным образом! С помощью мерзкой стальной палочки, обмазанной ядом! И как вы думаете выследить этого субчика?

— Какого субчика, сэр?

— Убийцу, дорогой Аллейн, кого же еще? Если есть убийство, обычно бывает и убийца, ведь верно? А в нашем случае все яснее ясного. Он смазал дротик ядом. Потом прицелился и метнул в руку жертвы…

— Харпер сказал мне, что все свидетели в один голос утверждают, что у Легга — если вы имеете в виду именно его — не было ни малейшей возможности отравить дротик, — заметил Аллейн.

— Да все они были пьяны! — громыхнул полковник так, что едва не треснуло оконное стекло. — Пьяны в стельку! В дым! Этот коньяк любого собьет с колес! Вот мое мнение!

— Может быть, и так, сэр.

— Так и только так! И это было бы ясно и раньше, если бы наш маразматик Язвент не завалил дело и не объяснил все суду честь по чести! Впрочем, поступайте как считаете нужным…

— Спасибо, сэр, — сдержанно и мрачно поблагодарил Аллейн.

— Ваша вежливость просто горы способна свернуть! Во всяком случае, такую гору, как я! — захохотал полковник Браммингтон и, тяжело поднявшись, направился к выходу. — Поужинаете завтра со мною? Оба?

— Конечно… Я могу вам позвонить?

— Ну да, — гаркнул полковник уже от дверей. — Вы покрутитесь, покрутитесь и поймете, что я прав! — объявил он Аллейну. — Готов биться об заклад, что вы перемените свое мнение!

— На данный миг у меня нет собственного мнения по данному вопросу, — дипломатично отвечал Аллейн.

Полковник вышел во двор и вставил ключ в зажигание. Когда заработал мотор, всем показалось, что во дворе началось извержение средних размеров вулкана.

— Ну что ж, посмотрим, — пробормотал Аллейн минут через десять, когда грохот наконец стал затихать вдалеке.

Глава девятая

Аллейн приезжает в «Перышки»

Солнце уже садилось, когда Аллейн с верным Фоксом подъезжали к Оттеркомбскому тоннелю. Вечер стоял ясный, прозрачный; вдали, у скалистого пляжа, золотилась пена на гребнях волн. Впереди показалась табличка «Оттеркомб. Осторожно, опасный поворот. Сбавьте скорость», и Аллейн послушно сбросил обороты.

— Это и следовало ожидать… — Аллейн покосился на совершенно отвесный обрыв впереди…

Внизу, в седловине между двух скал, скульптурно высвеченных розовым заходящим солнцем, виднелась усадьба «Перышки».

— М-да, неудивительно, что Кьюбитт приехал сюда писать на природе, — протянул Аллейн. — Какой чудный вид, не правда ли, Братец Лис? Эти боковые крылья дома, с центром в форме пивного зала. А перед домом на завалинке, как средневековый стражник, засел наш Помрой…

— Как часть пейзажа? — саркастически усмехнулся Фокс.

— Да вы посмотрите своими глазами вокруг, старина! Вдохните запах моря — соленый, йодистый… Ладно, убийство там или не убийство, я очень рад, что мы сюда приехали.

— Хоть один человек из нас двоих доволен, — пробурчал прозаичный Фокс.

— Не гасите моего экстаза, Братец Лис! Добрый вечер, мистер Помрой!

— Добрый вечер, сэр. Рад приветствовать вас у нас в «Перышках».

Помрой сказал те же слова, с тем же жестом, как двумя неделями раньше приветствовал тут Уочмена.

— Билл! — позвал старик Эйб. — Билл!

И Билл, точно так же, как тогда, рыжий, взъерошенный и слегка заспанный, появился на крыльце и направился к машине доставать багаж. С ним вместе из дома вышел человек, которого Аллейн тоже сразу узнал — в миру он не слишком отличался от своего сценического образа. Походка его была совершенно особенной, а чуть манерный жест приподнятого левого плеча копировала половина молодых лондонских актеров.

Человек этот мельком глянул на Аллейна и Фокса и подошел к старику Помрою.

— Еще один волшебный вечерок, а? — кинул он.

— Точно, мистер Периш, — отвечал Эйб и прибавил, повернувшись к сыну: — Покажи джентльменам их комнаты, Билл. Они из Лондона, из Скотленд-ярда.

Билл Помрой вытаращил глаза.

— Наш вестибюльчик будет в полном вашем распоряжении, мистер Аллейн, — сказал Эйб. — Если вам, к примеру, понадобится поговорить с кем-нибудь приватно или допросить с пристрастием…

— Отлично задумано, особенно насчет допроса с пристрастием, — с усмешкой кивнул Аллейн. — Спасибо вам.

— Вы еще не ужинали, сэр?

— Спасибо, мы поели с мистером Харпером.

— Удивительно, — вдруг сказал Помрой совсем другим тоном, — что вас при этом не вывернуло!..

— Сюда, пожалуйста, джентльмены. — Билл искоса посмотрел на отца.

Детективы послушно поднялись вслед за молодым человеком по узкой лестнице.

В «Перышках», как и в любом старом доме, стоял свой характерный запах. Может быть, отчасти запах обоев, немного — печного дымка и довольно существенно — пива. Из распахнутой входной двери тянулся холодный поток пряного и солоноватого морского воздуха. А в целом здесь царил непередаваемый дух отстраненности и уединения. Аллейн и Фокс заняли комнаты рядом, с окнами, выходящими на море.

— Ванная комната — в конце коридора, — махнул рукой Билл. — Что-нибудь еще, джентльмены?

— Спасибо, мы тут чудесно устроимся, — поблагодарил Аллейн и, когда Билл уже был на пороге, спросил вдогонку: — А вы — сын мистера Помроя?

— Да, — деревянным голосом ответил тот.

— Думаю, мистер Харпер объяснил, зачем мы сюда приехали?

Билл молча кивнул.

— Знаете, я был бы признателен, если бы вы мне уделили пару минут, попозже, — попросил Аллейн.

— Ну что ж, я буду в баре весь вечер.

— Ладно, тогда я повидаюсь с вами там, спасибо.

Но Билл, кажется, раздумал уходить. Он, задумчиво глядя в окно, проронил:

— Эта история здорово расстроила папашу. Похоже, он принимает ее слишком близко к сердцу. То есть все эти сплетни…

— Понятное дело.

— Но я думаю, он прав. Это вовсе не несчастный случай…

— Вы так думаете?

— Да. Никто не стал бы трогать ту бутылку по ошибке. Это просто невозможно.

— Погодите, — поспешно сказал Аллейн, видя, что Билл собирается уходить, — не могли бы вы задержаться сейчас на пять минут — показать мне ту крысиную нору в гараже?

Билл удивленно заморгал.

— Ну чего там, — протянул он. — Положим, я вас могу сводить туда… Почему нет? Ежели полиция чего-нибудь задумала, нет смысла запираться, верно? Хотя вы могли ведь подстроить какие-нибудь подвохи, если с кем-нибудь снюхались по блату…

Он переминался с ноги на ногу.

— Бог с вами, — усмехнулся Аллейн, — не так уж мы испорчены, как вы думаете…

Билл покраснел:

— Я имел в виду не людей, так сказать, не вас лично. Я говорил о системе…

— Ну да, для богатых один закон, а для бедных — другой и все такое прочее? — улыбнулся Аллейн.

— Ну что ж, вы все правильно сказали…

— Ну, возможно, в чем-то это верно. Наверняка так. Только я вовсе не коррумпирован, если вы это имели в виду. Мы всегда пытаемся быть честными, хотя бы на первых порах… Так мы идем в гараж?

— Нетрудно сделать из чистой правды откровенную нелепицу, — добавил Билл, заметно начиная злиться. — Никогда человек не выглядит глупее, чем когда говорит от всего сердца… Я знаю! Знаю!

— Ну конечно, — с усмешкой кивнул Аллейн. — По-вашему, апостолы в свое время были так же лишены слушателей своих откровений, как и в наши дни — ораторы в Гайд-Парке?

— Я об этом ничего не знаю. Но я просто говорю о правде, о самой настоящей трезвой и горькой правде.

— Согласен, — сказал Аллейн. — Вы все верно говорите. Так мы пойдем посмотреть на крысок?

Они прошли с Биллом по двору к гаражу. По пути легкий морской бриз своим ледяным дыханием обдал Аллейна, заставив поплотнее запахнуть легкий твидовый пиджачок. С берега доносились отдаленные голоса.

— Вот-вот совсем стемнеет, — заметил Билл Помрой, адресуясь в воздух.

— Ничего, я захватил с собой фонарик.

— Но дело в том, что крысиная нора не совсем в самом гараже, как бы. Она в отдельном боксе, который заперт, а ключи забрали с собой люди Харпера.

— Мистер Харпер дал мне ключ, — успокоил его Аллейн.

И верно, искомая секция гаража была заперта и опечатана ленточкой с сургучной печатью. Аллейн разломал печать и открыл замок.

— Не могли бы вы, приятель, — заявил вдруг Аллейн, — сходить за моим напарником мистером Фоксом? Пусть он захватит с собой мой чемоданчик. У него есть также второй фонарик, пусть он его не забудет…

— Хорошо, сэр, — растерянно пробормотал Билл.

Аллейн открыл дверь и вошел в секцию. Тут, перебивая застарелый запах навоза и острый аромат бензина, разливался и другой, сладковатый и тошнотворный дух. Цианид явно успел свалить с ног по меньшей мере одну крысу, подумал Аллейн. Войдя в загон, Аллейн поводил лучом фонарика по углам и наконец нашел крысиную нору. Ранее, как сказал Харпер, он, никому ничего не говоря, вытащил из этой норы тигель с ядом, снял имеющиеся отпечатки (они все принадлежали Эйбу Помрою), после чего налил назад содержимое чашечки. Аллейн увидел, что и сейчас тигелек был полон.

Снаружи послышались шаги. Это был Фокс, он светил фонариком во все стороны, пытаясь нащупать дорогу к гаражу.

— Гляньте-ка, Фокс, — сказал ему Аллейн, не оборачиваясь.

Фокс перегнулся через плечо шефа и посветил фонариком.

— Полная, — удивился он.

— Вот именно, это все решает!

— Что решает?

— То, что Уочмена все-таки убили! — просто ответил Аллейн.

* * *

Приемная, или иначе вестибюль, — это в «Перышках» единственное помещение, где в принципе никто не обитает. Располагается эта комната по ходу бокового коридора, напротив общего бара. Оттуда открывается вид на Рыбью тропу и Оттеркомбскую лестницу. Картины, изображающие юбилей королевы Виктории и женитьбу принца Уэльского, висят там друг напротив друга, так что королева словно придирчиво смотрит на бракосочетание своего внука. На каминной полке стоят три большие морские раковины. Одним словом, у этой комнаты имеется своя особенная жизнь и особенная обстановка.

К приезду Аллейна приемную привели в порядок, и кто-то заботливо расставил тут и там вазочки с цветами. Старик Эйб спешно выставил на письменный стол чернильницу с засохшими чернилами, потрепанный блокнот и карандаш, настолько ветхий, что он мог бы сойти за осколок каменного угля. И все равно старик то и дело появлялся в дверях и спрашивал у Аллейна, чем он может помочь.

— Пару пинт пива, мистер Помрой, — придумал наконец Аллейн, — и мне бы хватило занятия на весь вечер…

Эйб с заговорщицким видом сдвинул набок свой фартук, обнажив внушительного объема бутыль, засунутую в карман брюк.

— А я подумал, грешным делом, что вы попробуете вот этого! Божественный напиток, должен вам сказать, сэр! Вообще-то это просто шерри. «Мантиляди» (он хотел сказать «Амонтильядо», но такие сложные слова старику не давались).

— Ну конечно, мой дорогой Помрой, — улыбнулся Аллейн. — Это и вправду нечто особенное. Спасибо. Просто напиток богов, да и только.

— Вы нам сделаете честь, сэр, коли отведаете этого напитка.

— Очень мило с вашей стороны.

— А с вашей стороны, сэр, было мило, когда вы меня чин-чинарем приняли у себя там, в Лондоне… Ежели позволите, я вам стаканчики подам.

— А знаете, мистер Помрой, это вино надо бы перелить в графинчик.

— Ну конечно, конечно… Так я поищу графин, ладно? Сей секунд мы откупорим эту бутыль!

Наконец бутыль была открыта и разлита в два стакана для Аллейна и Фокса.

— За тень достославного Эдгара Аллана По! — провозгласил Аллейн, поднимая стакан119.

— Остальное вино в этой бутылке — тоже ваше, джентльмены! — торжественно провозгласил Эйб Помрой. — Ежели не хотите допивать сейчас, я перелью его в графин и поставлю на особом месте у себя в буфете! Надеюсь, вы не боитесь, как этот старый дурак Джордж Нарк, что у меня тут везде яд?

Аллейн и Фокс пробормотали что-то вежливое, но крайне неразборчивое.

— Могу я быть чем-нибудь полезен, джентльмены? — повторил неугомонный Помрой.

— Мы хотели бы осмотреть ваш отдельный зал в баре, если можно.

— Ну конечно, сэр, конечно! И вообще, хорошо бы, чтоб вы его наконец распечатали! А то знаете, даже как-то не по себе — то покойник в доме валяется, то пивной зал запечатан сургучом! А ключи у вас есть? Неужели вам их тоже дал Харпер?

— Что? А, ну да. Дал.

— Ник Харпер! — поморщился Эйб Помрой с невыразимым отвращением. — Вечно он выделывается, корчит из себя Шерлока Холмса… Пойдемте, джентльмены, я провожу вас. Вот сюда, осторожнее… Так вот, я ему говорю: «Ник, ты уже вытер пол в моем отдельном зале до блеска, собрал своим брюхом всю пыль, что копилась там уже третий век, так чего же ты тут ищешь? Может, решил найти место, где покойник успел накорябать имя убийцы пальцем по этой самой пыли?» Вот так вот я его спрашивал, джентльмены, а в ответ мне Ник Харпер только гадости говорил всякие… Вот сюда, пожалте…

Аллейн выволок из кармана связку ключей и отпер дверь.

Отдельный зал бара был заперт Оутсом две недели назад, а Харпер с помощником открывали его только раз, с целью исследования. Загородка над стойкой бара была опущена, ставни на окнах закрыты. Стояла полная темнота.

Эйб Помрой нашарил кнопку и включил свет.

«М-да, вид у зальчика неважный», подумал Аллейн, обводя взглядом комнату. Помещение враз подурнело, словно молодая девица, за ночь превратившаяся в дряхлую старуху, — такое было ощущение. Везде лежал толстый слой пыли; густо, по всему полу, валялись окурки, а что касается табачного пепла, то он распределялся весьма прихотливо — где тонким слоем, а где небольшими горками. В камине окаменевшей лавой громоздились угли, весело горевшие в тот вечер, когда умер Уочмен. Пять пустых стаканов хранили на донышках рыжеватую пленку от высохших остатков «Курвуазье», а два — пузырчатые следы пива… На полу помимо прочего мусора валялось также несколько осколков разбитого стакана, которые ускользнули от бдительного ока Харпера… Пахло тут заброшенностью и чем-то несвежим.

— Мне прямо хочется сквозь землю провалиться, что мой отдельный зал так погано выглядит перед вами, — понурился Эйб.

— Ничего, мистер Помрой, мы к таким вещам привыкшие, — успокоил его Аллейн.

Аллейн с Фоксом стояли у самой двери. Эйб топтался позади и не мог видеть, как по-разному детективы осматривали место преступления… Глаза у Фокса расширились и блестели все ярче, по мере того как он осматривал помещение; Аллейн же, словно обычный вежливый гость, скользил по комнате равнодушным взглядом.

Однако уже через пару минут суперинтендант смог отметить про себя некоторые важные детали. Во-первых, он установил взаиморасположение мишени для дартса и стойки бара, позицию ламп и очерченный мелом силуэт на полу, который оставил Оутс. Он оценил также, что прямо на то место, где мог стоять Легг, когда метал дротики, светила мощная лампа. В комнате было два выключателя — один прямо у двери, а второй — рядом с камином.

Затем Аллейн не спеша прошел к буфету.

— Ник Харпер, — снова заговорил Эйб Помрой, — забрал оттуда эту бутыль с отравой, будь она неладна. Он забрал еще осколки стакана, бутылку из-под коньяка и пузырек от йода. И все новые дротики забрал, собака, все шесть штук! И вот что осталось после визита Ника Харпера — разор, грязь и погань! Теперь вот, извольте со всем этим справиться…

— Ну, с вашей помощью справимся, — заметил Аллейн. — Можете вы нам подсобить, мистер Помрой?

— Подсобить — завсегда пожалуйста! — с готовностью откликнулся Эйб. — Чем могу — помогу! Я так понимаю, что вы, как два джентльмена, хотите вернуть мне мое честное имя трактирщика, и я в лепешку ради этого разобьюсь!

— Отлично. Тогда попробуйте припомнить, где стоял каждый из посетителей в то время, как вы разливали коньяк по второму кругу. Покажите нам прямо вот здесь — кто где находился две недели назад.

— Ну, конечно, я могу припомнить, — медленно проговорил Помрой. — Я все это каждую ночь вспоминал да пережевывал, уж мозга за мозгу заходит… Ну так вот, я стоял за стойкой…

— Давайте поднимем щиток над стойкой, — предложил Аллейн.

Фокс повернул ключ в замочке щитка и с усилием поднял панель. Они зашли за стойку. Внутренняя стеклянная дверка между общим баром и отдельным кабинетом была заперта. Аллейн видел, как Помрой-младший в общем зале обслуживает каких-то рыбаков. Видимо, Билл услышал звуки за спиной и повернулся к стеклянной двери. Он глянул на Аллейна, как рыба из аквариума, и отвернулся.

Аллейн осмотрел стойку. На поверхности сохранились круглые рыжеватые отпечатки от стаканов — судя по слою пыли, явно двухнедельной давности.

— Вот здесь вот стояла бутылка с коньяком, — указал Эйб на кружок большего размера.

— Так-так… А где располагались посетители? Вы говорили, что все они сгрудились около стойки?

— Да, только мой Билл был вон там, напротив доски, и швырял в нее дротики. А остальные как раз только закончили играть в «круглые сутки». Боб Легг одолел их всех. Играли они старыми дротиками. После игры Боб сложил их в ящичек и вернул мне… А Ник Харпер, — добавил Эйб Помрой с большим сарказмом, — оказался так щедр, что оставил мне старый набор, да… Новенькие-то дротики он все до одного прихватил с собой — а теперь ведь ищи-свищи…

— Гм! Да-да, — поспешно подтвердил Аллейн. — Так где же стояли остальные посетители?

— Да я же вам все хочу рассказать, сэр, а вы никак не дадите мне дойти до сути… Так вот, как только этот Легг выиграл, мистер Уочмен и говорит: ей-богу, говорит, это просто уголовщина какая-то, колдовство да и только, дескать, в средние века за такое сжигали на вертеле… Давайте, говорит, опрокинем по второй рюмахе, и я готов подставить свою руку, клянусь небом! Вот так он и сказал, мистер Уочмен. Сказать-то он в шутку сказал, но мне сдается, сэр, что он знал кое-что об этом Легге насчет уголовщины, и притом такое, что Бобу совсем не нравилось…

Аллейн кинул осторожный взгляд через плечо на стеклянную дверь, за которой стоял Билл, но тот, казалось, и ухом не повел. А вот трое рыбаков, отхлебывая пиво, без стеснения глазели на детективов, словно на обезьян в зоопарке.

— Так вот, — продолжал Эйб, понизив голос. — Легг не обратил никакого внимания на мистера Уочмена, только сказал будто случайно: я, дескать, выполню свой трюк, но только если вы, дескать, не будете нервничать… И так он это с намеком выговорил, будто и вправду против мистера Уочмена злился. Вообще, тухлый человек этот Легг. Оттого он и старые дротики отверг, побрезговал. Давайте, говорит, мне новые… В общем, взял он дротики и пошел вон в тот конец бара, а леди и джентльмены стояли у стойки, кроме мисс Даррах, которая занималась своими писульками там, в закутке. Пила она джинджер, как и мисс Десси, то есть мисс Мур. А мисс Мур сидела вот тут, этак с вызовом тоже, нога на ногу… Три джентльмена сидели вслед за ней в таком порядке — Кьюбитт, Уочмен и Периш. Еще помню, мисс Даррах над ними подшучивала. Три грации, говорила она про них…

— Так, но вы забыли про мистера Джорджа Нарка.

— Про этого старого попугая забудешь! Он сидел у самой двери. Навалился локтями на стол, такая уж у него привычка… И стоит ему выпить коньяку, как он сразу делается зеленым, как гнилой сыр, и просит попить содовой. И первый же глоток этой содовой у него прыщет изо рта назад, и он сразу же становится таким пьяным, что не приведи Господь… Ну вот, сэр, а мистер Уочмен берет стакан Легга с каминной полки и просит туда налить по второй.

— Значит, в этот миг собственный стакан мистера Уочмена оставался стоять между Перишем и Кьюбиттом?

— Ну да. А Легг не хотел пить, и ясно почему. Ему нужно было сохранить свою меткость, раз уж он задумал поразить несчастного мистера Уочмена своим отравленным дротиком…

— Мистер Помрой, я вынужден предупредить вас, чтобы вы воздержались делать такого рода заявления, — остановил трактирщика Аллейн. — А не то вы легко можете попасть в неприятную историю. Итак, что произошло дальше? Вы налили в стакан Легга?

— Да. И мистер Уочмен сунул ему стакан со слотами, что тут отказа просто быть не может. Он и сам выпил, после чего говорит, я готов к делу.

— Находился ли Легг где-нибудь поблизости от стакана мистера Уочмена?

Эйбу вопрос явно пришелся не по сердцу:

— Нет, сэр, нет… Не совсем так. То есть совсем нет. Он выпил свой коньяк чуть поодаль, в закутке, напротив мисс Даррах.

— Ну хорошо, а теперь расскажите о самом происшествии, — попросил Аллейн.

Эйб почти слово в слово повторил содержание отчета Харпера.

— Хорошо. — Аллейн бросил недовольный взгляд на следящих из-за стекла рыбаков. — Теперь давайте о том, что было после. Вы достали йод из буфета…

— Точно, сэр. Из буфета я его и достал.

— Покажите мне, как это было.

— Конечно, сэр… Кто-то мне говорит, кажется, этот Легг, с его гаденьким лицемерием: помажьте, говорит, ранку йодом… Ну, я натурально иду к буфету, который Ник Харпер потом весь обнюхал, открываю нижнюю дверцу вот так и достаю оттуда мою аптечку с йодом…

Аллейн и Фокс еще раз оглядели буфет, представлявший собой солидный кусок плохо отесанного дуба со стеклянными дверцами в два «этажа». Эйб открыл нижнюю полку, где оказалась обычная аптечка и еще весьма миленький на вид графинчик.

— Вот, джентльмены, — заметил Эйб, — в этот графинчик мы перельем ваше шерри до завтра, а назавтра я первый выпью, чтобы показать вам, что в нем никакой отравы нет…

— Спасибо, но я думаю, нам нет особой нужды пить горячительные напитки во время следствия…

— Если захотите отравиться, поговорите с дубиной Джорджем Нарком, — горько проговорил Эйб Помрой. — Но уж за вашим здоровьем, джентльмены, я слежу как за своим собственным, и ежели вас и отравят, так только опосля меня…

— Так это ваша аптечка? — торопливо спросил Аллейн, желая сбить старика со столь скользкой темы.

— Да, сэр, тут был йод и рядом с ним бинт. Я взял и йод и бинт сразу.

— Вам бы надо хранить аптечку взаперти, — холодно бросил Аллейн.

— Но так ведь и есть, сэр! Тут через дверцу и моль не пролетит!

— А флакончик с цианидом у вас стоял наверху?

— Да, крепко заткнутый пробкой. Ник Харпер уже взял…

— Да, я знаю. А та верхняя полка была заперта?

— Ну да!

— На следствии вы говорили, что ранее в тот же вечер уже использовали йод, правильно?

— Да, верно. Боб Легг порезал свою поганую морду при бритье, когда собирался ехать в Иллингтон. Было пять часов. Но тут налетел ураган, и я посоветовал Леггу не трепыхаться и подождать до завтра. Ах, как я сейчас жалею о своих глупых словах! Пусть бы он лучше катился на все четыре… Ну, одним словом, я дал ему пузырек йода и кусок пластыря для его хари…

— Вы уверены, мистер Помрой? Учтите, это важно…

— Да я на Библии поклянусь! — воскликнул Эйб. — Да вы спросите у самого Легга! Спросите!

— Так вы уверены, что этот разговор между вами произошел в пять часов?

— Боб Легг спускается за своей пинтой пива каждый день ровно в пять, — тяжело вздохнул Эйб. — И так каждый день, исключая воскресенье. Все эти десять месяцев, что он здесь живет. Да что говорить, я бросил взгляд на часы, когда давал ему йод.

— Когда накануне перед тем вы поставили флакон с ядом в буфет, на вас были перчатки. Вы их стянули, перед тем как повернуть ключ в замке?

— Да, а потом я их кинул в горящий камин, вот так! А Ник Харпер, дурень, талдычит небось, что мои отпечатки остались на том ключе! Но ведь мои перчатки доказуют обратное! Разве не доказуют?

— Конечно, доказывают, — кивнул Аллейн.

В этот момент Фокс издал звук, похожий одновременно на мычание раненого быка и икание цапли, поперхнувшейся слишком большой лягушкой.

— В чем дело, Фокс? — приподнял брови Аллейн.

— Э-э-э… Да ничего, сэр…

— Ну что ж, мы подходим к концу, — заявил Аллейн. — Остается выяснить, что было с тем коньяком, который мисс Мур налила из бутылки и поднесла Уочмену. Кто предложил ей так поступить?

— Не смогу наверняка сказать, сэр… Кажись, мистер Периш, а может быть, мисс Даррах, хотя и вряд ли…

— А вы можете сказать точно, что никто не подходил вплотную к стакану мистера Уочмена между тем, как он выпил вторую порцию, и тем, как мисс Мур налила в стакан еще и подала ему?

Эйб задумался.

— Во всяком случае, не Легг, — сказал он с сожалением оттого, что приходится свидетельствовать в пользу невиновности Легга. — Тот стоял посредь комнаты. А мистер Уочмен был промеж ним и столом, где стоял стакан. Остальные вообще по бокам толпились…

— Хорошо, теперь вспомните, что произошло после несчастья. Кто где был?

— Ну как же, все сгрудились вокруг мистера Уочмена, конечно. Только мисс Даррах стояла позади, да еще мисс Мур и мой Билл. Я пролез под прилавком и тоже подошел к мистеру Уочмену. Ближе всех к стакану, почитай, стоял мистер Периш. Но он сразу же шагнул вперед, к тому дивану, куда Уочмена уложили… А про остальных наверняка сказать не могу. Трудно такое упомнить…

— Немудрено, — согласился Аллейн. — Так можно ли считать, что в тот промежуток времени никто не мог притронуться к стакану?

— Не думаю, чтобы кто-нибудь мог, — проворчал Эйб.

— Даже Периш?

Эйб посмотрел в окно и выпятил губу, отчего стал похож на обиженного ребенка — только весьма почтенного возраста.

— Наверное, Периш мог, — наконец изрек Эйб. — Да только он этого не делал…

Глава десятая

Стакан или дротик?

— Вообще-то мы спокойно можем позволить ему привести комнату в порядок, — сказал Аллейн Фоксу, когда старый Эйб Помрой вышел. — Харпер сделал все необходимое в таких случаях.

— Да, Ник Харпер дотошный парень…

— Единственный его прокол — это с чашечкой яда в крысиной норе. Ну ладно… Давайте напоследок все же осмотрим комнату — и с богом.

Они обошли все закоулки еще раз. Вдруг Аллейн остановился у камина.

— Ха! Поглядите-ка, Братец Лис, он даже не ворошил золу! Может быть, нам это сделать — мало ли что?

Фокс нашел в чемоданчике у Аллейна маленькое проволочное ситечко, и они тщательно перетряхнули всю золу. Лишь из последней порции в ситечко попал странный плоский, с округлыми краями предмет. Аллейн обдул его со всех сторон, после чего вытер тряпочкой и поднес к свету.

— Ба, да это кусок стекла! — присвистнул он. — Ну вот, мы кое-что уже нашли!

— Но ведь огонь был скорее всего разведен на старых углях, — возразил Фокс. — Так что стекло это могло попасть в камин бог весть когда!

— И так и не так. А вдруг Оутсу с Харпером удалось собрать не все осколки разбитого стакана? Например, они не нашли донышка — а донышко как раз должно быть примерно такого размера, толстенькое… А где было рассыпано стекло от стакана?

Фокс указал на отчеркнутую мелом область на полу.

— Да, предусмотрительность Харпера просто поразительна! — вздохнул Аллейн. — Стань он нашим премьер-министром, цены бы ему не было… А все-таки мы не продвинулись ни на шаг. Ах, дружище, я иногда бываю таким болваном, что говорю совершенную чушь…

Фокс удивленно взглянул на шефа.

— Нет-нет, дорогой Фокс, именно это я и имею в виду… Хотел бы я, чтобы этот чертов стакан не был так гадко растоптан…

— А вы что, все-таки думаете, что яд содержался в стакане?

— Да не знаю я! Если б я только знал! Но чувствую, что мы вполне способны кое-что узнать об этом.

— Но ведь мы по крайней мере знаем, что цианид был на острие дротика, — заметил Фокс. — И зная это, а также исключая версию несчастного случая, следует признать, что старик Помрой может быть прав. Похоже, что мы ищем Легга…

— Но каким образом Легг мог обмазать дротик цианидом в присутствии восьми человек, пристально наблюдающих за ним? И потом, он стоял под ярким светом.

— Наверное, приемчики всякие знал, — неуверенно промямлил Фокс. — Например, заранее смазал себе пальцы…

— Помилуйте, Фокс! Цианид — дьявольски летучая штука. И вряд ли Легг стал бы ждать два часа с намазанными ядом пальцами, рискуя самому отравиться через кожу! Нет, ему понадобилась бы бутылочка с ядом прямо под рукой!

— Может, так и было. Не исключено ведь, что он какой-нибудь иллюзионист, фокусник, раз так метко швыряется этими самыми дротиками, — нашелся Фокс.

— Ну хорошо. Предположим, что он мог. Остается только выяснить — как.

Аллейн закурил и присел на табурет.

— Давайте я вам изложу свои соображения, — сказал он, — а вы меня прервете, если я ошибусь, ладно?

— Судя по всему, это будет все-таки монолог, — сухо заметил Фокс. — Вы ведь как-никак мой начальник… Ну ладно, давайте, я весь внимание.

Аллейн начал рассуждать, и, по мере того как он забирался все дальше и дальше, начинало вырисовываться некое подобие осмысленной системы в этих построениях. Невозможные, возможные и наиболее вероятные варианты были рассортированы и проанализированы. Наконец была выстроена вся цепочка имеющихся улик.

— Этого, конечно, крайне недостаточно, — признал в конце Аллейн. — Но во всяком случае впечатляет, не правда ли?

— Впечатляет, — заверил его Фокс. — Однако, если я все понял верно, гипотеза базируется на мысли об отравленном дротике?

— Да, — кивнул Аллейн без особой радости. — Вроде просто глупая ссора в баре после пьянки и все такое прочее… Хватит заниматься фантазиями, Фокс, давайте приступим к рутинной работе. Я слышу из общего зала трубный глас старшего Помроя. Это значит — сына он отпустил погулять. Давайте вернемся в любезно выделенную нам приемную…

— Мне что, привести туда молодого Помроя?

— Ну да, на минутку. Скажите ему, чтобы подал нам туда две кружки пива. Но только не предлагайте ему выпить с нами. Он нас обоих боится и не особенно жалует и поэтому сразу откажется. А это — не лучшее начало такой беседы.

Аллейн зашел в закуток у камина, выбил трубку о каминную решетку и вдруг сказал Фоксу:

— Взгляните-ка сюда, Братец Лис!

— Что там, сэр?

Фокс нагнулся и посмотрел в ящик, крышку которого раскрыл перед ним Аллейн. Там были сложены дрова для камина и старые газеты на растопку. Аллейн осторожно вытянул из ящика кусок бумажки и поднес к свету.

— Похоже, бумажка была влажной, — установил Фокс.

— Не то слово! Просто погружена в жидкость! А вы понюхайте ее — как вам душок?

Широкие ноздри Фокса энергично втянули воздух.

— Коньяк?

— Не уверен, но похоже… бумажка явно смялась, пока лежала у кого-то в кармане… Возьмите-ка ее осторожно и спрячьте у себя в комнате. А потом разыщите Помроя-младшего.

Сам Аллейн вернулся в приемную, включил лампу с красным абажуром и устроился за столом.

Вскоре вошел Фокс, сопровождаемый Биллом Помроем, который нес на отлете две кружки пива.

— Спасибо, — поблагодарил Фокс, когда кружки заняли подобающее им место на столе. — Вы можете уделить нам пару минут?

— Ну?

— Вы не присядете?

Билл явно колебался, как ему поступить. Наконец он выбрал наименее удобный стул и примостился на самый краешек. Фокс вытащил блокнот, и молодой человек испуганно мигнул. Аллейн выложил на стол три ключа.

— Думаю, мне пора вернуть вам эти ключи, — заявил он. — Тогда вы наконец сможете привести дом в порядок…

— Спасибо, — буркнул Билл и одним движением сгреб ключи.

— Я хотел с вами поговорить вот по какому поводу… Мог ли дротик, поранивший мистера Уочмена, быть запачкан в яде, которым ваш отец накануне перед тем травил крыс? Цианид, кажется, хранился на верхней полке буфета? Так вот, ваш отец…

— Я знаю, что вам наболтал мой отец, — прервал Аллейна Билл. — Но я за это не отвечаю. У моего папаши в голове бродят совершенно дикие идеи.

— Дикость какой именно идеи вы имеете в виду? — вежливо переспросил Аллейн.

Билл глянул на него своим «особым» взглядом, сквозь прищуренные веки, но промолчал.

— Вы хотите сказать, что мысль вашего отца насчет виновности Боба Легга — дикость?

— Если угодно… У отца вырос огромный зуб на Легга, причем только из-за прогрессивных идей, которые поддерживает Легг. Я могу поклясться перед любым судом, что Боб не имеет никакого отношения к отравленному дротику.

— Почему вы так уверены? — осведомился Аллейн.

— Да я за ним следил! Я следил за Леггом все время, пока он метал дротики…

— Как это — «все время»? С того самого момента, как дротики распаковали, что ли?

— Да, — упрямо отвечал Билл. — Все это время…

— Почему же?

— А?

— Я спрашиваю, почему вы так пристально за ним наблюдали?

— Потому что он собирался сделать этот невероятный трюк… Мы все смотрели на него во все глаза.

— Представьте себе, — решил смутить его Аллейн, — что просто из желания с вами поспорить я скажу, что мы точно знаем, как, держа дротики в левой руке, мистер Легг правой рукой быстро залез к себе в карман и…

— Я вам сразу скажу, что это враки! Не лазил он к себе в карман!

— Почему вы снова так уверены?

— Да потому что он был в рубашке. И без всяких карманов!

— Ну и что? Ведь у всякого мужчины, как правило, имеются еще и брюки, а также пиджак. Там тоже есть карманы.

— На нем не было пиджака. Он закатал рукава рубашки. И руки держал вдали от карманов брюк. Легг взял дротики в левую руку, и я видел, как он осторожно пробует пальцем их кончики.

Билл честно глядел Аллейну в глаза.

— Подумайте, — добавил он, — если бы Боб Легг собирался нанести яд на дротики, почему он так много о них говорил, что мы во все глаза смотрели именно на эти чертовы штуковины? Зачем бы он стал привлекать к ним внимание? А?

— Очень веский аргумент, — согласился Аллейн. — Ему не стоило этого делать…

— Ну вот!

— Ладно. Так следующее, что он сделал, — это метнул все шесть дротиков в доску, правда? У него ведь было шесть?

— Да, в новой упаковке было шесть штук… В обычной игре используют только три, но тут он взял для своего трюка все…

— Отлично. И что же он сделал после того, как метнул их?

— Он сказал, что летят они отлично. Он аккуратно обсадил ими самый центр мишени. Потом мистер Уочмен правой рукой вытащил дротики и снова протянул Леггу…

Аллейн коротко присвистнул. Билл уставился на него.

— Об этом ни слова не было на судебном расследовании, — тихо сказал Аллейн.

— О чем?

— О том, что мистер Уочмен вытащил дротики и передал их Леггу.

— Да, но я вспомнил эту деталь только сегодня, сэр. Мне, наверное, надо было сказать об этом мистеру Харперу, но…

— Странно, что у вас случился такой избирательный провал памяти. На целых две недели!

— Ну почему? — возразил Билл. — Мы в тот момент вообще ни о чем таком не думали… Спросите любого, кто там был. Отца моего спросите… Все вспоминается потом постепенно…

— Ну что ж, — согласился Аллейн. — Это, наверное, вполне естественно.

— И я понимаю, что это важно! — возбужденно добавил Билл. — Ведь мистер Уочмен покрутил их вот так в руке, и Боб Легг уже не мог знать, который из дротиков — какой…

— Это не так просто, но можно… Что скажете на это?

— Так вот, Боб взял дротики и отступил на несколько шагов. Потом он стал целиться и метать их… И черт меня подери, если он смотрел еще на что-нибудь, кроме дротика и мишени. Он вообще очень быстро закончил.

— Ну да, после того как четвертым дротиком поранил палец Уочмену!

— Да, — занудливо повторил Билл. — И все равно!

Аллейн молчал. Фокс, держа в руках свой блокнот, подошел к окну и стал обозревать окрестности.

— Я скажу вам, в чем тут все дело, — вдруг опять заговорил Билл.

— Неужели? — хмыкнул Аллейн.

— Думаю, что яд на том дротике — это для отвода глаз!

Билл сказал это дерзко, вызывающе, словно ожидал, что тут же на него посыплется град возражений. Но Аллейн воспринял его выкрик вполне спокойно.

— Да, и это тоже вполне возможно, — кивнул он.

— Послушайте, что я имею в виду! Что убийца заранее решил убить мистера Уочмена, примешав ему яд в питье, как только выдастся удобная минута. А тут Боб Легг неосторожно поранил палец мистеру Уочмену, и убийца сказал себе — такой возможности у меня больше не будет! Он потихоньку влил яд в стакан Уочмену, когда ему собирались нести коньяк, а потом смазал дротик ядом. Но стакан разбился в мелкие брызги, а вот на дротике нашли яд! Так я это все понимаю! И причем все так было задумано, чтобы навлечь подозрения на Боба Легга.

Аллейн, не мигая, продолжал спокойно смотреть на Билла.

— Ну хорошо, а чем вы можете подкрепить свою гипотезу?

Билл притормозил, взгляд его забегал между Аллейном и Фоксом. Было похоже, что он готов взять свои слова обратно.

— Поймите меня правильно, я вовсе не пытаюсь выжать из вас показания, — заметил Аллейн. — Но с другой стороны, если вы знаете что-нибудь, что может придать вашей гипотезе некую достоверность, то уж лучше скажите сразу, не томите.

— Я знаю одно: Боб Легг не стал бы отравлять дротик!

— Но ведь в конечном счете, когда констебль стал искать этот самый дротик, разве не Легг его нашел и поднял с пола?

— Вот именно! Разве Легг не использовал бы шанс стереть яд с дротика, если он сам его намазал?

— Верно, — кивнул Аллейн. — Оставим это пока. Но в вашей теории промелькнуло также слово «стакан». Как вы думаете, кто мог капнуть отраву в стакан мистеру Уочмену?

Лицо Билла покраснело до самых корней волос, которые, впрочем, тоже были практически красного цвета, так что вся голова его превратилась в шаровую молнию.

— Я не желаю никого обвинять, — буркнул Билл. — Я только знаю, кто уж наверняка невиновен, и говорю только об этом. Наверное, не так много людей могли сделать это…

— А теперь послушайте меня, — с приятной улыбкой вымолвил Аллейн. — Вы все это высказали от своего имени, и похоже, что вы все хорошенько продумали. Но вы должны понимать, что самый лучший путь доказать невиновность Легга — это найти виновного…

— А вот об этом уж я ничего не знаю.

— Правда?

— Именно так, сэр! — твердо ответил Билл.

— Понятно. Скажите, а не стоял ли мистер Легг где-нибудь поблизости от коньячной бутылки, прежде чем принялся обсаживать пятерню мистера Уочмена дротиками?

— Ни боже мой! Он и близко к бутылке не подходил!

— А кто же стоял к ней ближе всего?

Билл молчал, сжав губы в ниточку.

— Ну, например, мистер Себастьян Периш был рядом с бутылкой?

Билл напряженно сглотнул.

— Ну, во всяком случае, он мог там стоять, — наконец выдавил он неохотно.

* * *

— А теперь, Фокс, мы поболтаем с мистером Себастьяном Перишем, если он только где-то в доме. Я спинным мозгом чувствую, что если он и вышел, то слоняется где-то рядом. Пойдите посмотрите, может быть, вам удастся его отыскать…

Фокс вышел. Аллейн набрал побольше воздуха и надолго припал к своей кружке. Через минуту он оторвался и стал разбирать каракули, которые Фокс старательно вывел в своем блокноте. Свет, до того слабо льющийся из окна, совсем померк, и весь поселок погрузился во тьму. Аллейн слышал вдалеке покрикивания рыбаков, втаскивающих на песок свои лодки, и шум прибоя о каменный волнолом.

Внутри дома тоже тем временем послышались шаги и шорохи. Помрой явно не терял времени, чтобы привести в порядок отдельный зал бара. В общем зале послышался чей-то тост, потом все загоготали, потом — наступила тишина. Очевидно, там пили. Затем прозвучал голос Фокса, и кто-то ему ответил: «Ну конечно, сэр!»

Это наверняка Периш, подумал Аллейн. Дверь из общего зала в коридорчик распахнулась и снова захлопнулась. Фокс и Периш вошли в приемную к Аллейну.

Вечер выдался теплый, и Себастьян Периш расхаживал в шортах и тонкой голубенькой тенниске. Но он носил свой незамысловатый наряд с таким апломбом, словно производители этой немудреной одежды на коленях слезно молили его носить — в качестве Лучшей рекламы для их товаров — эти шорты и эту тенниску летом и зимой, днем и ночью, всегда, до самого его смертного часа! Периш сильно загорел, и на его оливкового цвета груди золотились колечки выгоревших под солнцем волос. Кудри на голове Периша были уложены с таким тщанием, будто его парикмахер только и делал, что мотался вслед за своим клиентом по стране и каждые пять минут подправлял волосок в шевелюре. Было нечто очаровательное в таком типе мужской красоты. Себастьян Периш словно совмещал в себе черты богатого колониального саиба, греческого бога — или, на худой конец, полубога — и истинного английского джентльмена. Вошедший вслед за ним обрюзгший и слегка неряшливый Фокс выглядел на этом фоне словно поганая антитеза всему прекрасному на земле…

— О, добрый вечер, инспектор! — воскликнул Периш.

— Добрый вечер. Извините, что побеспокоил вас, — учтиво ответил Аллейн.

Взгляд Периша словно сказал: ого, да вы, видно, тоже джентльмен! Он шагнул вперед и картинным мужским жестом выпростал вперед ладонь:

— Буду рад, если хоть чем-нибудь смогу вам помочь!

Примостившись на ручку кресла, актер вопросительно посмотрел на Аллейна, затем на Фокса.

— Мы все надеялись на это, — заявил Периш. — Все гадали, кто же даст знать в Скотленд-ярд?

— Но и местная полиция поработала совсем неплохо, — пробормотал Аллейн.

— О, ну конечно, бедняжки сделали что могли! — вздохнул Периш. — Конечно, они в простых вещах очень крепки и последовательны, но ведь не всякий случай прост и последователен, не так ли? Я был уверен, что по поводу смерти моего кузена обязательно запросят Скотленд-ярд!

Периш пристально глянул на Аллейна и вдруг выпалил:

— А ведь я вас знаю!

— Неужели? — вежливо удивился Аллейн. — Я и не предполагал, что…

— Я знаю вас! — повторил Периш драматическим баритоном. — Погодите минутку… Ну конечно! Я видел ваш портрет в книге о знаменитых судебных процессах!

И Периш с весьма светской улыбкой на лице повернулся к Фоксу.

— Как имя этого джентльмена?

— Это мистер Аллейн, сэр, — подавив усмешку, отвечал Фокс.

— Аллейн? О господи, ну конечно, Аллейн!

— Фокс, будьте так добры закрыть дверь, — сухо распорядился Аллейн, которому вся эта игривость совсем не нравилась. Он подождал, пока Фокс сделал требуемое, после чего заговорил деловым тоном:

— Мистер Периш, мы хотим задать вам ряд вопросов по поводу смерти вашего кузена. Местный суперинтендант представил нам отчет, но мы бы хотели выяснить подробности лично, если не возражаете.

Периш сделал выразительный жест царского легкомыслия и воскликнул:

— Ну естественно, джентльмены!

— Так вот, мы решили, что нам следует поговорить с вами…

— Одну минуточку, — вставил Периш. — Мне надо знать только одну вещь — был ли мой кузен убит?

Аллейн посмотрел на изящные руки Периша и, помолчав, ответил:

— Я не могу дать вам прямого ответа. Но насколько мы успели выяснить, признаков несчастного случая не имеется…

— Это чертовски гадко, — глухо проронил Периш. И туг в первый раз голос его зазвучал искренне.

— Но, конечно, как вы понимаете, признаки несчастного случая могут обнаружиться в дальнейшем, — утешил его Аллейн.

— Боже мой, я надеюсь, что это так…

— Да, конечно… Теперь, думаю, вы понимаете, что нам очень важно получить совершенно полную картину всего того, что произошло перед этим прискорбным происшествием?

— А вы уже говорили со стариком Помроем?

— Да.

— Он намекал вам на этого загадочного Легга?..

Аллейн оставил без внимания этот вопрос и задал свой:

— Мне бы хотелось выяснить точное расположение каждого человека в комнате в тот миг, когда мистер Легг метал дротики. Можете ли вы вспомнить?..

— Да я об этом всем думаю по сто раз на дню! Нет, не могу вспомнить, хоть убейте!

— Ничего, вы скажите, как помните, а дальше посмотрим, — предложил Аллейн.

Рассказ мистера Периша если и отличался чем-то от показаний старого Эйба Помроя, то только изяществом выражений.

— А можете ли вы вспомнить, где точно вы стояли, когда мистер Легг бросал дротики? — Задав этот вопрос, Аллейн отметил быстрое невольное движение холеных рук и небольшую паузу, которую выдержал Периш.

— М-м-м, я не совсем точно помню…

— Ну, например, не стояли ли вы рядом со столиком или у мишени?

— Ну, в принципе, может быть. Я следил за Леггом…

— Нет, все-таки попробуйте вспомнить. Вообразите, вот тут вот стоит Легг и целится своим дротиком…

На лице у Периша отразилась напряженная работа всех закоулков памяти… Аллейн быстро подбавил жару:

— Ну вот видите, вы вспомнили! Вы говорите, все здесь следили за Леггом? Итак, и вы на него смотрели во все глаза. А он сам к вам поворачивался?

— Э-э-э… Да.

Аллейн подвинул актеру лист бумаги:

— Поглядите, здесь изображена схема бара. Вот мишень, рядом со стойкой. Легг должен был стоять здесь, правда? И не остается места для двух человек, которые могли бы втереться сюда, в торец стойки, а ведь там уже стоял Билл Помрой. Итак, для того чтобы посмотреть в лицо Легга, вы должны были находиться у столика.

— Ну ладно, — примирительно хохотнул Периш. — Я же не говорю, что я не стоял у столика! Я только был слишком занят, чтобы обращать внимание на место, где я нахожусь…

— Естественно. Я хочу у вас спросить о другом. Видели ли вы, как Легг выдергивал дротики из мишени после пробных бросков?

— Ну да. То есть мой кузен выдернул их и дал Леггу. Я это помню.

— Великолепно! — заметил Аллейн. — Это важный пункт, и хорошо, что мы его уточнили. Спасибо… Теперь скажите, если вы стояли вот так, вы ведь видели всю комнату, правда? Не могли бы вы вспомнить, кто где стоял?

— Я могу только сказать, что все сгрудились вокруг Легга. Ну, кроме старика Эйба. Он торчал за стойкой. Да, и еще Билла. Он был там, в уголочке. Да, точно.

— То есть никто не мог подойти к столику без того, чтобы вы обратили на это внимание, так?

— Думаю, так. Ну конечно, о чем говорить! Но будь я проклят, если понимаю, зачем вам это нужно!

— А разве вы не помните, — вкрадчиво произнес Аллейн, — что стакан мистера Уочмена стоял на столе? Именно тот стакан, в котором чуть позже мисс Мур поднесла покойному глоток коньяку?..

* * *

Периш не отличался излившей чувствительностью, но быстрота, с которой цвет его лица сменился с розового на иссера-голубой, произвела на Аллейна сильное впечатление. Лицо актера враз осунулось, зрачки расширились как от боли.

— Это был отравленный дротик, — прошептал Периш. — Ведь полиция выяснила, что дело было в отравленном дротике… Отравленный дротик…

— Да-да. Так как? Никто не подходил к тому столику?

— Я… я просто не могу никого припомнить… Я… Да, наверное, никто…

— И после того как произошел несчастный случай?

— Что вы имеете в виду?

— Где каждый из вас находился?

— Ну, Люк… То есть мой кузен… Ему стало очень плохо — здесь, на кушетке… Кажется, я наклонился к нему… Помнится, я сказал… Ах, впрочем, теперь это не имеет значения…

— Тем не менее нам хотелось бы знать, что вы сказали ему.

— Ну, я велел ему держать себя в руках… Ну, поймите, я же не думал, что все так обернется. Ему всегда становилось дурно при виде крови — вот я и подумал, что и на сей раз он из-за этого расквасился.

— А знал ли кто-нибудь, кроме вас, об этой ахиллесовой пяте мистера Уочмена?

— Не знаю… Ну, наверное, Норман знал… Норман Кьюбитт. Мы с ним не так давно именно об этом болтали… По-моему, точно, болтали об этом…

— Мистер Периш, — строго произнес Аллейн, — не могли бы вы сконцентрировать все способности вашей памяти только на тех событиях, которые произошли после укола в палец, который ваш кузен претерпел с таким… гм!.. мужеством?

Периш встал и забегал по комнате, явно не находя себе места. Впрочем, Аллейн на протяжении своей карьеры неоднократно имел дело с артистами. Он хорошо представлял, что их поступки часто являются продолжением их сценических ролей, ничего с этим не поделаешь, и нельзя их насквозь фальшивое поведение считать просто притворным, как у нормальных людей другой профессии. Аллейн знал, что у актеров зачастую трудно распознать, где они говорят от души, а где этой самой душой кривят, и, кроме того, является ли это искривление души инстинктивным или намеренным. Короче, Периш метался по комнате, словно выполнял приказания весьма требовательного режиссера. И вероятно, он сам не предполагал, насколько театральными кажутся со стороны его страстные движения.

— Нет, я начинаю что-то понимать, — вдруг заявил Периш, круто оборачиваясь к собеседнику. — Но это похоже на дурной сон, ей-богу! Понимаете, погас свет, то есть не погас, а лампы вдруг потускнели до чертиков, а кроме того, все были здорово навеселе и мало что могли приметить… Я, простите, просто пытаюсь думать об этом как о мизансцене, а в мизансценах я всегда помню расстановку исполнителей…

— Отличная мысль! — подбодрил его Аллейн.

Отворилась дверь, и в комнату просунулась чья-то нечесаная голова.

— Извините, миль пардон, — молвила голова.

— А, мистер Кьюбитт? — сразу отреагировал Аллейн.

— Заходи, Норман! — пригласил Периш.

Кьюбитт вошел и прислонил холст, который держал в руке, лицом к стенке.

Периш представил друга следователям.

— Рад познакомиться, — сказал Аллейн. — Мы тут с мистером Перишем пытались восстановить картину, которая возникла после ранения пальца мистера Уочмена.

— Угу… — Лицо Кьюбитта скривилось в улыбке. — Ну, продолжайте, продолжайте… Прости, Себастьян, за мое вторжение в столь ответственный момент…

Художник присел на низенький табурет у огня и стал тыкать в камин палочкой. Периш, однако, выглядел сбитым с панталыку.

— Так вот… — пробормотал он. — Люк опустился… Опустился на кушетку. На ту, что рядом с камином… Легг, помнится, щебетал что-то о том, как ему невыносимо жаль, что так получилось… Норман и Дессима были у стойки бара, так? Она сидела на табурете у дальнего конца. Билл сделал шаг вперед, и старый Помрой тоже перегнулся через стойку. Погодите… Да, мисс Даррах сидела у камина в закутке, а в дупель пьяный Джордж Нарк шатался в том же районе… Правильно я говорю, Норман?

— Продолжайте, пожалуйста, — попросил Аллейн.

— Ну, свет замигал, а потом стало вдруг совершенно темно… — Периш искательно посмотрел на Кьюбитта.

— Да-да, — подтвердил Кьюбитт. — Это не коньяк виноват, Себ. На самом деле свет погас.

— А дальше вообще все было отвратительно, — вздохнул Периш. — Просто ужас! Может быть, мне не надо продолжать?

— Ну что ж, может быть, вы продолжите, мистер Кьюбитт? — предложил Аллейн.

Кьюбитт сосредоточенно набивал свою трубку. Ногти его, как обычно, были окрашены в разные цвета масляными красками.

— По-моему, эта мысль уже звучала на следствии, — заметил художник. — То, что Люк Уочмен был настолько потрясен видом собственной крови, что мог вполне дать дуба… И насчет погасших огней тоже правда. Похоже было, что свет в комнате запульсировал… И тени заметались… Я помню правую руку Люка. Этой рукой он шарил по груди, словно искал носовой платок или что-нибудь еще… Легг воскликнул что-то вроде: «Бог мой, неужели я его так поранил?» А потом говорит: «Посмотрите на его лицо! Разве это не приступ?» И туг ты, Себастьян, в запале отвечаешь: «Нет, ему просто конец приходит, когда он видит свою кровь…» Тогда именно ты это и сказал, Себ, насчет чувствительности Уочмена.

— А что я мог еще подумать? Я ведь…

— Я и не считаю, что ты думал в тот момент вообще что-нибудь. Но ведь Легг на самом деле был здорово расстроен, и тут Эйб побежал к буфету, стал вытягивать оттуда йод и бинт… Мисс Даррах очнулась от своей дремоты и взяла бинт у Эйба. Эйб налил йод на ранку, и тут Люк прямо передернулся весь, словно его оса укусила… Мисс Даррах сказала, что не худо бы ему дать глотнуть коньяку, и Дессима быстренько налила в стакан и подала Люку. Стакан-то стоял прямо здесь, на столе.

— На столе рядом с мишенью, близко от мистера Периша? — уточнил Аллейн.

— Ну да. — Кьюбитт насмешливо глянул на Аллейна сквозь клубы табачного дыма. — Так вот, Дессима дала Люку коньяку. Он глотнул, и тут уж ему стало совсем худо. Он прямо задергался весь… — Кьюбитт помолчал, покурил… — Это выглядело чертовски скверно. Стакан выпал из его руки. Тут подошла мисс Даррах со своим бинтиком и… И свет как раз вырубился…

— Ну что ж, все понятно, — подытожил Аллейн. — Я понимаю так, что после того, как Эйб Помрой взял йод и бинт из шкафа, и до того момента, как мистер Уочмен скончался, вы все собрались вокруг Уочмена?

— Да. И мы все не слишком-то двигались, прямо скажем. Во всяком случае, Легг, я, Билл… Да и Себастьян. Эйб и обе наши, так сказать, девушки подошли поближе. Вот и все.

— А когда свет наконец зажегся, все стояли на прежних местах? И никто не двигался? — спросил Аллейн.

— Ну, в основном да. Только…

— Только что?

Кьюбитт обратил долгий взгляд на Аллейна. Его погасшая трубка грозно торчала изо рта, словно замолкшее на время корабельное орудие. Он пошарил по карманам в поисках спичек.

— Насколько я помню, без света в комнате было до черта всяких движений…

Глава одиннадцатая

Будни расследования

— О каких передвижениях вы говорите? — несколько удивленно переспросил Аллейн.

— Я знаю, о чем речь, — вмешался Периш, прежде чем Кьюбитт успел ответить. — Дело в Люке. У него случился приступ именно тогда, когда погас свет. И он дергался как марионетка… Это было ужасно — просто пантомима какая-то…

— Нет, я вовсе не это имел в виду, — флегматично продолжал Кьюбитт. — Да, Люк издавал какие-то звуки. И он колотил ногами по кушетке, словно намеревался выбить на ней узор в форме своих подошв, скажем мягко… Он раскидывал руки в стороны — ну и всякое такое…

— Бога ради, не надо говорить о подобных вещах! — взмолился Периш. — Я просто не понимаю, как ты можешь сидеть здесь так спокойно и рассуждать обо всем этом!

— Но ведь именно это от нас сейчас и требуется? — заметил Кьюбитт.

— Боюсь, что именно так, — вмешался Аллейн. — А какие еще передвижения вы заметили, кроме движения мистера Уочмена?

— Кто-то явно шарил по полу, — вставил Кьюбитт.

Периш нетерпеливо махнул рукой:

— Милый Норман! «Шарил по полу!» Ты вводишь суперинтенданта в явное заблуждение! Явное! Скорее всего кто-то просто наклонился к Люку, чтобы оказать ему помощь! Вот и все!

— Нет, я именно имею в виду — шарил! — повторил Кьюбитт. — Потому что кто-то даже боднул меня головой в коленку, а этого я не могу забыть и простить!

— А где вы стояли, мистер Кьюбитт? — спросил Аллейн.

— У самой кушетки, спиной к ней. Касался ее ногами, можно сказать.

— А почем ты знаешь, что тебя задели именно головой? — бросил Периш раздраженно. — Может быть, ногой?

— Я способен отличить башку от ноги даже в темноте, — отрезал Кьюбитт. — Поверь, для этого у меня достаточно жизненного опыта…

— Тогда, наверное, кто-то хотел подобрать упавший стакан, — заметил Периш.

— К этой минуте стакан уже был разбит! — Кьюбитт глянул на Аллейна. — Кто-то наступил на него в темноте и раскрошил… Но все это не так уж важно. Тем более, я не могу определить, чья это была голова. Снаружи головы у всех одинаково твердые…

— Может быть, это была голова Легга? — спросил Периш.

— Я же сказал, — мягко повторил Кьюбитт, — мне трудно судить о принадлежности боднувшей меня головы. Я знаю только, что она меня боднула. Причем ее тут же отдернули.

— Тогда, возможно, это был Эйб? — предположил Периш.

— Почему именно Эйб?

Периш повернулся к Аллейну и сказал несколько заискивающе:

— Дело в том, что, как раз перед тем как погас свет, Эйб Помрой уронил на пол склянку с йодом. Я хорошо это помню. Наверное, он нагнулся за ней.

— Да, если это был Эйб, то ему не удалось выполнить свою миссию, — заметил Аллейн. — Как вы помните, склянку потом нашли под диваном.

— Ну, он вполне мог ее не найти, ведь было чертовски темно!

— Верно, — кивнул Аллейн. — А почему сначала вы подумали, что это мог быть Легг?

Периш сразу как-то сник. Он встал, подошел к камину и засунул руки в карманы своих шортов. Выпятил челюсть.

— Знаете, я вовсе не собираюсь кого-нибудь обвинять, — сказал он. — Просто появляются всякие мысли… Мы уже обсуждали это с Норманом…

— Брось ты об этом! — воскликнул Кьюбитт. — Мы же не имеем ничего против этого человека! И ничего интересного для мистера Аллейна мы о нем сказать не можем. Я вполне отдаю себе отчет, что сам думаю прежде всего о собственном алиби. Ведь Уочмен завещал мне некие деньги — вы ведь знаете об этом, мистер Аллейн?

— Да.

— Ну так вот. Это ведь прекрасный мотив для нас с Перишем, не правда ли? Так что я не тешу себя надеждой, что вправе делать всякие предположения относительно других людей… — вызывающе проговорил Кьюбитт, пристально глядя вбок, в окно. — Эти вопросы, — добавил он, — всегда выявляют, так сказать, тонкие места в броне честности человека…

— Надеюсь, эти места не так уж тонки! — поспешил вставить Аллейн, желая успокоить художника.

— Ну да, конечно… Во всяком случае, спасибо, — сухо отвечал Кьюбитт.

— Ну-у, — протянул Периш с таким выражением, словно пытался изо всех сил встроиться в чужую беседу. — Не могу с тобой полностью согласиться, Норман. Я вовсе никогда не делал тайны из того, что старина Люк завещал мне деньги. Вообще-то это было вполне естественно — я ведь его ближайший родственник.

— Но ведь я-то ему не родственник! — заметил Кьюбитт.

— Милый мой! — торопливо вскричал Периш. — Ты был его самым близким другом! Люк именно так и сказал мне, когда…

Тут Периш осекся.

— Когда решил подставить свою руку под безжалостные дротики мистера Легга? — насмешливо продолжил Аллейн.

— Я не хотел об этом говорить, — потупился Периш. — Но послушай меня, старина Норман! Я просто уверен, что в этом грязном деле замешан Легг! Ведь кто еще мог знать, что дротик попадет в руку и, значит, вызовет такой ужасный конец? Не вижу здесь особых загадок!

— А какой у него мог быть мотив? — безнадежно спросил Кьюбитт.

— Насколько я понял, ваш кузен и Легг были совершенно незнакомы, — вставил Аллейн.

— Это он так говорил, — буркнул Периш. — Но я не слишком верю в это. Думаю, что Люк узнал Легга. Не сразу, конечно, а попозже. Вы, наверное, в курсе, что этот революционер долбанул машину моего двоюродного брата? Вообще все это страшно любопытно. Если, конечно, задуматься над этим, а не заниматься ерундой…

— Так каков же твой печальный вывод, Себ? — поинтересовался Кьюбитт. — Уж не думаешь ли ты, что Легг в течение года сидел в засаде в своей двухместной крошке, ожидая появления машины Люка Уочмена, чтобы протаранить ее? При чем тут эта авария?

— Не будь ослом, Норман! Я просто хотел сказать, что это странное совпадение…

— Вы имеете в виду первый вечер в баре? — осведомился Аллейн совершенно открыто, поскольку решил, что между друзьями и без того сказано достаточно. — Можно поговорить откровенно.

— Да… Ну ладно, я и так собирался вам рассказать… — пробормотал Периш. — Я говорил с Люком за ужином в баре. Он сообщил мне об аварии и весьма нелестно отозвался о виновнике — то есть о мистере Легге. И тут… Одним словом, Легг сидел тут же, в баре, и Люк понял, что тот слышит его разглагольствования. Тогда он встал, подошел к Леггу и стал с ним вести запанибратские беседы… Хотел исправить впечатление… Ну, вы понимаете, о чем я говорю. Легг был очень зажат и напряжен. Мало говорил.

— А это все случилось в тот момент, когда в гараже Помрой травил крыс?

— Да-да. Именно так.

— То есть Легг не присутствовал при травле?

— Надо полагать, нет! Но он все знал. Дело в том, что, когда Эйб вернулся из гаража со своей отравой, он громогласно объявил всем… Но… Это трудно описать, но ведь вы не знали моего кузена. Он кидался на Легга, но кидался очень аккуратно. Ты понимаешь, Норман, что я имею в виду.

— Да, — кивнул Кьюбитт. — И я отношу это на счет тщеславия Уочмена.

— Тщеславия? — переспросил Аллейн.

— Да, Периш не соглашается со мной в пункте о тщеславии Люка, — невесело улыбнулся Кьюбитт. — Но я всегда замечал: для Люка очень важно — чувствовать, что он со всяким может сойтись. Найти общий язык — а потом одержать верх. И мне кажется, что, когда Легг остался глух к красноречию Люка, тот здорово обозлился. Потом у них был матч в дартс и Легг победил. Но Люк не унимался. Он стал задевать Легга по поводу его убеждений и его работы. И именно в тот момент впервые проскользнула мысль об этом фокусе с дротиками.

— Ее высказал как раз Легг, — указал Периш.

— Да, но на эксперименте-то настоял Люк!

— Мистер Кьюбитт, у вас не возникло ощущения, что эти двое уже встречались раньше? — спросил Аллейн.

— Я не могу сказать наверняка, — заявил художник, откидывая назад волосы со лба. — Но в любом случае я не стал бы придавать большого значения словам Люка… — и добавил, вторя Перишу: — Вы ведь не встречали при жизни Люка Уочмена. Вам трудно понять, что он мог наговорить человеку при первой же встрече…

Аллейн посчитал неуместным заявлять, что он очень даже встречался с Уочменом при жизни, и потому спросил:

— А вы не могли бы указать на какой-нибудь конкретный признак того, что они друг друга узнали?

— Вообще-то больше значило то, как Люк с ним разговаривал, чем то, что он говорил, — заметил Периш. — Он болтал что-то о работе Легга и намекал, что тот здорово гребет под себя, в смысле общественной кассы… Что-то в этом роде, правда, Норман?

— Да, я припоминаю фразу о том, что он готов водить людей за нос, — согласился Кьюбитт. И эта фраза прозвучала, конечно, оскорбительно. И конечно, Люк пригласил Легга сыграть в «круглые сутки» вовсе не по всем правилам этикета, или, если хотите, с очень толстым намеком… В общем, слушать их беседу было довольно тягостно. Люк еще спросил у Легга, как тому удается убивать время.

— О-о-о! — протянул Аллейн.

— Но это звучало тоже очень обидно, особенно с его адвокатской интонацией…

— Можно подумать, старик, что ты взялся защищать Легга, — нервно осклабился Периш. — Вот уж нелепица!

— Вовсе я не пытаюсь его защищать — на кой он мне сдался! Просто я не хочу делать из него таинственного незнакомца, «мистера Икса». Так вот, насколько нам известно, этот мистер Икс — большой поклонник России и эту свою любовь сочетает с увлечением почтовыми марками. Но самое главное, я не могу понять, каким образом Легг мог бы отравить дротик. Я почти готов поклясться, что он этого не делал. Я следил за его руками — а руки Легга смахивают на заляпанные навозом грабли и мало способны на какие-либо тонкие действия. Ты заметил, Себастьян, ведь он вечно роняет деньги, когда расплачивается? Вряд ли бы он взялся за деликатную работу с цианидом…

Аллейн искоса глянул на Фокса:

— Мистер Фокс тут гадал, уж не фокусник ли мистер Легг…

— Кто знает? — воскликнул Периш. — Все может быть!

— Нет уж, я могу биться об заклад, что он простофиля и медведь! — упрямо рубанул Кьюбитт, закурил и неожиданно добавил: — Что, конечно, тоже абсурдно.

Периш вздрогнул и посмотрел на Кьюбитта так, словно страшно ненавидел его и боялся…

— Кажется, ты сильно в себе уверен, Норман, — процедил он сквозь зубы. — А мое мнение для тебя — тьфу! Раз так, я лучше пойду и не стану отнимать у мистера Аллейна его драгоценного времени!

— Мой милый Себ… — начал было Кьюбитт, но тут вмешался Аллейн:

— Попрошу вас, мистер Периш! Я вижу, что этот бессмысленный обмен колкостями вас весьма раздражает. Но хочу вас заверить, что мы будем продвигаться в нашем исследовании хоть и медленно, но очень осторожно. И если между вашим покойным кузеном и этим человеком была некая связь, мы ее обязательно выявим.

— Хотелось бы надеяться, — проронил Периш неуверенно. — Прошу прощения, я был несдержан, но вы должны понять, что эти события поразили меня в самое сердце!

«М-да, подумал Аллейн, гладко излагает, как по-писаному…» Вслух же сказал:

— Ну конечно, мы уважаем ваши чувства… Я уже почти закончил свои вопросы. Остаются только один-два пункта. Я понял так, что вы осмотрели новый набор дротиков, прежде чем их взял Легг?

Периш оцепенел. Глаза его испуганно забегали, словно у нашкодившего школяра.

— Я только взял их и осмотрел, — промямлил он. — Вам каждый подтвердит… — Тут он вдруг взорвался: — Черт возьми, вы еще станете намекать, что я убил собственного кузена!

— Я не собирался этого делать, — примирительно улыбнулся Аллейн. — Мне бы только хотелось узнать, кто трогал дротики до и после вас.

Периш судорожно глотал ртом воздух. Когда он наконец смог заговорить, в голосе его звучала бессильная ярость:

— Что же вы сразу-то не сказали — у меня чуть сердечный припадок не случился!..

Неожиданно вступил Кьюбитт:

— Думаю, я вам могу рассказать об этом, суперинтендант. Эйб распечатал коробку и выложил дротики на стойку бара. Периш просто взял две-три штучки и попробовал иголку на пальце. Вот и все. Правда, Себастьян?

— Не знаю, — буркнул Периш. — Говори, пожалуйста, за себя. Я этого всего не помню. И чего ради мне помнить?

— Люди вообще многое в жизни делают без всякой особой цели! — весело откликнулся Аллейн.

— Так вот, — хладнокровно продолжал Кьюбитт, — когда Себастьян положил дротики на стойку, их взял Билл Помрой. Поднес к свету и стал рассматривать. Он еще что-то сказал о том, как они сделаны… Дескать, у них центр тяжести, что ли, смещен от свинцовой окантовки в сторону медного кончика… Еще он сказал, что с картонными крылышками дротики летят лучше, чем с перьями. Эйб попытался приладить картонные перышки… — Кьюбитт помолчал и добавил: — Вообще-то я готов поклясться, что Периш ничего не делал с дротиками, только взял их, посмотрел и положил обратно…

— Спасибо, Норман! — картинно поклонился ему Периш. — На этом все, мистер Аллейн?

— Почти. Мой последний вопрос — видели ли вы, как мисс Мур наливала коньяк для мистера Уочмена?

Последовало гробовое молчание. Себастьян Периш потер ладонью лоб и взглянул на Аллейна отчасти испуганно, отчасти жалобно…

— Я… я за ней не следил, но… Думаю, вам не стоит углубляться в этот вопрос… Дессима Мур такая девушка, что…

— Себастьян! — спокойно прервал друга Кьюбитт. — Пойми, что мистер Аллейн потом сам поговорит с Дессимой и поймет, что она не представляет интереса для следствия. Но ведь задавать эти вопросы — его обязанность! Это будни расследования, я уверен! Видите, я читаю иногда детективные романы. Не правда ли, мистер Аллейн?

— Совершенно точно! Будни — вот то самое слово! Но их авторы, думаю, представляют себе рутину и будни исключительно по полицейским справочникам и газетной хронике. Конечно, писатель может назвать главу «Будни расследования», и там у него в шесть фраз будет описано шесть недель нуднейшей и противнейшей работы. Ему бы поскорее разделаться с этой рутиной, о которой читателю будет тоскливо читать, и приступить ко всяким пикантным деталям. Хотел бы, чтобы мы в жизни могли поступать так же. Но — увы и ах!

— Ну что ж, я буду следовать правилам жизни, — сардонически усмехнулся Кьюбитт. — Итак, Дессима Мур наливала коньяк. Я не очень-то разобрал как, потому что сделала она это довольно стремительно. Она, вероятно, просто плеснула немного коньяку в стакан и прямиком побежала с ним к Уочмену. И должен отметить, что Дессима была с Уочменом в самых… самых прекрасных отношениях и никоим образом не могла желать ему смерти.

— Господи боже! — воскликнул Периш. — Ну конечно, конечно! Никоим образом!

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Но я понял так, что, поскольку мистер Периш стоял рядом со столиком, он просто обязан был видеть, что делалось со стаканом коньяка, не правда ли? Стакан ведь взяли со столика? А вся остальная группа сгрудилась вокруг Легга… Я правильно понимаю, мистер Кьюбитт?

— Да, но… кроме Билла Помроя. Он стоял в сторонке, вот так, но тоже не мог дотянуться до столика… Никто…

Кьюбитт осекся.

— И что же?

— По-моему, стакана никто не мог трогать, ни до, ни тем более после того как его взяла Дессима Мур. Никто.

— Хорошо. Спасибо, джентльмены, — вздохнул Аллейн. — На сегодня это все.

* * *

— Сколько там натикало, Фокс? — спросил Аллейн, подымая глаза от своих записей.

— Половина десятого, сэр.

— Легг появился?

— Нет еще.

Фокс слегка нагнулся и осторожно прикрыл дверь. Он всегда закрывал дверь крайне тщательным образом, словно обычный поворот ручки представлял собой невероятно тонкую операцию.

— Легг, — медленно продолжал Фокс, — здесь, вероятно, здорово страдает и не слишком склонен торчать дома. Я только что был в баре, говорил с людьми, да и кружечку выпил… И встретил там этого. Который Нарк. Правда, хотя он и надирается до полного остекленения, его уж никак нельзя назвать алкашом или, если ближе к его фамилии, Наркошом! На редкость занудливый джентльмен! И рассудителен до тошноты! Понимаю, почему его так невзлюбил Эйб…

— А что такое?

— Он всякий раз вытирает кружку изнутри своим сопливым и заскорузлым носовым платком и только после этого подставляет ее под пиво. Говорит, что так оно будет надежнее в этом гнезде отравителей. Представляете, каково это слушать старику Помрою? А ведь Нарк еще и разглагольствует на всякие темы!

— На какие же?

— О юриспруденции и уголовном праве, — мрачно буркнул Фокс с гримасой отвращения. — Он сел на этого конька, как только узнал, кто я такой и где работаю… Собственно, за те полчаса, что я провел в пивной, человеческое существо не способно высказать больше глупостей, чем это удалось мистеру Нарку. Вы с ним только начните говорить, шеф. Он и вам мозги вправит.

— Нет уж, спасибо, — засмеялся Аллейн. — А почему вы сказали, что Леггу тут несладко?

Фокс грузно опустился в кресло. Кресло жалобно пискнуло, но выдержало.

— Да все дело в старике Помрое, — махнул он рукой. — Эйб думает, что Легг — убийца, и стал давить на него, чтобы тот поскорее искал себе другую квартиру. Но Билл вступился за приятеля, и в результате Леггу позволили остаться здесь, в «Перышках». Но Легг все-таки нашел себе квартирку в Иллингтоне и собирается переезжать туда в понедельник. В баре к нему тут все неплохо относятся, я имею в виду завсегдатаев, но они люди простецкие, мало что понимают в преступлениях… Там сейчас был этот Оутс, местный констебль, очень хочет вас видеть, сэр.

— А-а-а… Ну ладно, давайте с ним потолкуем, рано или поздно придется. Все равно мы пока ждем Легга. Ведите сюда этого деревенского Пинкертона.

Фокс вышел и через минуту вернулся.

— Констебль Оутс, сэр, — провозгласил он.

В комнату втиснулся Оутс, красный, как кирпичная стена, и прямой, как пушечный ствол, от напряжения и осознания важности момента. Взяв шлем под мышку, он отдал честь по всем правилам.

— Добрый вечер, Оутс, — поприветствовал Аллейн коллегу.

— Добрый вечер, сэр!

— Мистер Харпер говорил мне, будто вы дежурили в ту ночь, когда умер мистер Уочмен. Это вы там делали пометки мелом на полу?

Констебль понимающе прищурился.

— Некоторые из них, сэр! — отвечал он. — Ну там место, где дротик нашли, и на диване, куда мистер Уочмен свалился… Я использовал мел от доски, где счет записывают.

— Это у вас первый такой случай в практике?

— Да, сэр!

— Похоже, вы в этакой обстановке не растерялись, а?

Перед внутренним взором констебля Оутса пронеслись яркие картины, вычитанные им из дешевых детективов и виденные в боевиках, когда Молодому Констеблю удавалось подметить детали, ускользнувшие от Старшего Офицера, и тогда мудрый Старший Офицер, милостиво глядя на своего не по годам разумного помощника, покровительственно говорил что-то вроде: «Черт меня подери, парень, ты здорово сделал свою работу!» После этого Молодой Констебль непременно начинал невероятно быстро продвигаться по службе… Причем сам Оутс вообразил себя как две капли воды похожим на молодого удачливого полисмена из фильма…

— Рад стараться! — рявкнул Оутс, выпячивая грудь, хотя до этого казалось, что грудь его выпячена уже до последнего предела анатомических возможностей.

— Я хотел бы узнать, как вы появились на месте происшествия? — спросил Аллейн.

— Сказать своими словами, сэр?

— Вот именно, Оутс, пожалуйста, — кивнул Аллейн, пряча улыбку.

Дик Оутс втянул в себя побольше воздуха, быстренько собрался с теми немногими мыслями, которые удалось обнаружить в голове, и отчеканил:

— Вечером в пятницу, второго августа… — Тут его голос взмыл вверх до дисканта. Заело! Оутс в ужасе замолк, потом прочистил горло и начал снова, уже громовым басом:

— Вечером в пятницу, второго августа сего года, примерно в девять шестнадцать, будучи на своем дежурстве, я следовал патрульным обходом вверх по Оттеркомбской лестнице, когда услышал, что меня зовут. Дважды прозвучало имя «Оутс», из дверей «Перышек», постоялого двора, владелец Эйб Помрой… Проследовав к двери заведения, я был встречен Биллом Помроем и проинформирован им, что произошел несчастный случай. Мисс Дессима Мур изнутри комнаты выдвинулась на позицию у двери и сказала: «Нет сомнений, он мертв». Я переспросил, будучи удивлен: «Боже мой, кто мертв?» Мисс Мур ответила: «Уочмен». Тогда я проследовал в отдельный зал бара, сэр…

Оутс сделал эффектную паузу. Аллейн уже ждал реверанса или чего-то в этом роде.

— Послушайте, Оутс, — взмолился Аллейн, не дождавшись, — когда я просил рассказать своими словами, я имел в виду, что вы передадите нам свои ощущения от случившегося… Не подумайте, эти сведения не будут использованы против вас. Мы уже видели ваш формальный отчет в отделении, у Харпера.

— Есть, сэр! — ухнул Оутс, выпуская из ноздрей набранный прежде воздух с мощностью проколотой шины.

— Ну так что вам показалось — люди там были сильно пьяными, тепленькими, умеренно тепленькими или трезвыми и холодными, как непьющий покойник?

— Я понял так, сэр, что они здорово вмазали, но враз протрезвели, сэр.

— Все?

— Ну, как вам сказать, сэр, когда я уходил из бара прямо перед девятью часами, там все были не то чтобы вдребодан, но, так сказать, под мухой…

— Все, включая Легга?

— Да, сэр, — отвечал Оутс. — Он был протрезвевший, но страшно сконфужен. Даже не мог в рот трубкой попасть.

— Однако с дротиками он управлялся ловко, — заметил Фокс.

— Ну да, сэр, в общем-то так… Но ведь это уж такой навык, который от выпитого не исчезает, правда? А ведь он выпил два бокала коньяку…

— Но сразу протрезвел от потрясения? — спросил Аллейн.

— Я так и прикинул для себя, сэр.

— Было ли что-то в поведении Легга или кого-нибудь еще, что могло вызвать у вас мысль, будто это вовсе не несчастный случай?

— Ну, Легг выглядел просто опрокинутым, так можно сказать. Все ведь смахивало на то, словно он после небольшой ссоры стал биться с человеком об заклад и продырявил ему руку дротиком, то есть, можно сказать, убил человека одним-единственным дротиком, ежели посмотреть на дело со смешной стороны… Легг стоял весь бледный и дрожащий, как ощипанная курица, и все повторял, что у покойного случился столбняк. Вообще-то, сэр, мне его поведение показалось вполне естественным. И то же самое можно сказать про Эйба Помроя. Он был взволнован, да, ну да кто не станет волноваться в таких обстоятельствах, сэр? Когда перед тобой в твоем собственном баре возникает свежий покойник? Молодой Билл — так тот глаз не отрывал от мисс Дессимы Мур. Оно и понятно. Она собой хороша, не поспоришь. И она смотрит на Билла вот такими глазами, восемь на двенадцать, и готова бежать от греха подальше. Вроде как напугана до смерти. Рассказала мне, что налила покойному коньяку, а после вышла вместе с этим Биллом. А уж он сам дал мне полный отчет, чего и как случилось. Парень не растерялся, Билл-то…

— А двое других?

— Ну, мистер Периш тоже выглядел напуганным и довольно жалким. Расстроен до чертиков, чуть не ревет. Говорил отрывисто, не поймешь ни хрена… В общем, сам не свой. Мистер Кьюбитт — тот тоже был аж синий и боялся близко к покойному подходить. Даже смотреть не мог. Но говорил трезво и холодно. Рассудительно. Потом, кажись, мистер Периш ушел, а мистер Кьюбитт остался. И мне кажется так, что все-таки самый расстроенный из всех был мистер Кьюбитт.

— Ясно. Продолжайте, — кивнул Аллейн.

— Ну что еще? Мисс Даррах я не видал до самого следующего утра. Держала она себя очень разумно. У ней, правда, щека подергивалась, когда она говорила обо всем этом, но говорила она разумно. Поболтать она любит, сэр, и похоже, что, как только она оправилась от удивления, она все хорошенько обмозговала…

— Да? Ну тогда у нас остается на закуску мистер Нарк.

— А что Нарк — он только блевал да перхал, как овца, пьяный в стельку, сэр!

— Понятно. Ну что ж, Оутс, вы нам дали вполне достаточно сведений обо всех действующих лицах… Теперь вернемся к дротику. Где вы его нашли?

— Его нашел Легг, сэр. Я почти сразу потребовал разыскать этот дротик. Но все были в таком ступоре, что не откликнулись. Только Легг все повторял, дескать, неужели от укола маленьким дротиком человек может откинуться, и все в таком роде. Легг стал шарить по полу и нашел дротик. Острие было чем-то окрашено, должно быть кровью, сэр, а может быть, и ядом… — Оутс кашлянул и робко добавил: — Если мне можно высказать свое мнение, сэр, то…

— Говорите, Оутс.

— Понимаете, все в один голос говорят, что Уочмен выдернул дротик и бросил его на пол по ту сторону стола. А когда дротик нашелся, так он лежал плашмя на полу.

— Как?! — воскликнул Фокс.

— Да, сэр, лежал плашмя! — повторил Оутс. — Я видел своими глазами. Да вы спросите у Легга.

— А где лежал дротик?

— Перед столом, сэр. Там, где и говорили.

— Ага… — задумчиво протянул Аллейн, а вслед за тем сокровенные грезы констебля Оутса неожиданно стали воплощаться в жизнь. И Старший Офицер, почти божество, суперинтендант Аллейн произнес:

— Черт меня подери, парень, но, по-моему, ты здорово поработал!

Глава двенадцатая

Мистер Легг ведет себя очень странно

В свой первый вечер, проведенный в Оттеркомбе, Аллейн и Фокс после ухода Оутса сели рядышком и стали разрабатывать план действий. Теперь у Аллейна уже не оставалось ни малейших сомнений, что Уочмен был убит.

— Если тут только нет какого-нибудь подвоха, — вздохнул суперинтендант. — Посмотрите, Фокс, вся цепочка: крысиная нора, дротик, кусок мокрой газеты — все дает нам пусть самый минимальный ответ на вопрос «кто?», но никоим образом не объясняет «как?» Впрочем, остается еще закопченный кусок стекла из камина.

— Я спрашивал старика Помроя. Камин вычищали как раз накануне.

— Ну что ж, будем надеяться, эксперты нам ответят, осколок ли это от стакана или совершенно посторонняя стекляшка… О-хо-хо!..

Аллейн зевнул, потянулся и облокотился на подоконник. Ночь выдалась лунная, и прихотливо лепящиеся друг к другу черепичные крыши Оттеркомба, бело-черные в молочном свете, выглядели сошедшими со средневековой гравюры… Отсюда, почти что с высоты птичьего полета обозревавшему Оттеркомб Аллейну захотелось снова вернуться в детство и послушать захватывающие дух полуночные детские сказки… На ветвях плакучей ивы сидела кошка, тоскливо глядела на луну и явно с нетерпеньем ждала свидания, назначенного важным, респектабельным котом, который не торопясь приближался к ней со стороны ближайшей крыши…

— Все спят, — сказал Аллейн, — кроме нас и мистера Роберта Легга. Неужели он так и не пожелает прийти и провести ночь в своей постели? Не случилось бы с ним чего…

— А вон по тоннелю едет машина, — заметил Фокс.

Судя по звуку мотора, это был маленький и к тому же старенький автомобиль. Машина въехала во двор с противоположной стороны здания, водитель выключил мотор и на холостом ходу подъехал к гаражу. Скрежетнули тормоза, негромко клацнула дверца. Затем заскрипели ворота гаража.

— Это он, — шепнул Фокс.

— Отлично, — оживился Аллейн. — Ступайте-ка в коридор, Фокс, загородите его. С вашим телосложением это не потребует никаких усилий… Когда появится Легг, тащите его сюда.

Фокс вышел, не притворив за собой дверь. По двору прохрустели негромкие шаги. Вскоре из коридора донесся глухой голос Фокса:

— Добрый вечер, сэр. Вы — мистер Роберт Легг?

Голос отвечал неразборчиво.

— Не могли бы вы уделить нам пару минут, сэр? Мы офицеры Скотленд-ярда. Суперинтендант Аллейн хотел бы побеседовать с вами.

Снова бормотание, потом приближающиеся шаги.

— Сюда, сэр, — сказал Фокс, впуская в комнату Легга.

Аллейн увидел перед собой невысокого сутулого человека. Крупная угловатая голова, седые пряди, грубое, словно вырубленное из дерева лицо, большие мозолистые руки… Легг, щурившийся от яркого света, казался довольно жалким и беззащитным…

— Мистер Легг? — переспросил Аллейн. — Извините, что побеспокоил вас в такой поздний час. Присядьте, пожалуйста.

Фокс подвинул к столу стул, и Легг безмолвно сел. Аллейн отметил, что одежда Легга была, безусловно, в свое время хорошей и дорогой, однако «свое время» давным-давно прошло. Все в этом человеке было блеклым и обезличенным. Легг тревожно посматривал на следователей, из неплотно прикрытого рта выглядывали явно искусственные зубы.

— Думаю, вы догадались, зачем мы здесь, — начал Аллейн.

Легг промолчал.

— Мы проводим следствие по делу о смерти мистера Люка Уочмена.

— Да? — Легг тихо удивился.

— И хотим задать вам пару-тройку вопросов.

Водянисто-бледные глаза Легга замигали.

— Буду только рад, — прошептал он.

— Скажите, у вас сложилось какое-то мнение о происшедшем? — спросил Аллейн.

— Это был несчастный случай.

— А вы думаете, что это возможно?

Легг посмотрел на Аллейна так, словно полицейский высказал нечто совершенно непотребное.

— Как так? Конечно, возможно! Ужасно, но возможно… С ядами нельзя обращаться так беспечно… Надо было купить мышеловки, вот что. И аптекарю надо бы впаять крупный штраф. Это халатность! — Легг перешел на конспиративный шепот. — Это просто дикий, вездесущий яд… И было преступно вносить его в дом. Так и коронер сказал.

Он говорил слегка шепелявя, очевидно, из-за вставных зубов.

— Ну и как, по-вашему, яд мог попасть на дротик, которым был ранен мистер Уочмен? — осведомился Аллейн.

Легг сделал жест, который поразил Аллейна: поднял глаза и погрозил Аллейну пальцем, похожим на шишковатую поджаренную сардельку. Не будь у Легга такого испуганного лица, он бы выглядел довольно устрашающе и развязно.

— Вы меня подозреваете! — обозлился он. — А не следовало бы!

Аллейн был так ошарашен, что не нашелся, что ответить.

— Не следует вам меня подозревать! — повторил Легг уже спокойнее.

— Случай, знаете ли, неоднозначный…

— Он мертв, — прошептал Легг. — И лежит в могиле. Но я не виноват ни в чем. Меня сделали козлом отпущения. Инструментом убийства, без моего ведома… Не так-то приятно, знаете, когда тебя используют в таком качестве…

— Верно. Но тем более в ваших интересах помочь следствию раскопать это дело.

— Я-то готов, — тут же откликнулся Легг. — Но, видите ли, меня не особенно тут любят, и… и это меня пугает…

— Ничто вас пугать не должно, — успокоил его Аллейн. — Впрочем, мы отклонились от рутинной процедуры. Сообщите нам, пожалуйста, ваше полное имя и адрес.

Фокс раскрыл свой знаменитый блокнот. Легг неожиданно встал и быстро заговорил:

— Роберт Легг, Оттеркомб, «Перышки»… Южный Девон. Служебный адрес — секретарь и казначей Комбского Левого Движения, почтовый ящик сто девятнадцать, Иллингтон.

И снова сел.

— Спасибо, сэр, — коротко бросил Фокс.

— Долго ли вы здесь проживаете?

— Десять месяцев. У меня больные легкие, знаете ли. Но ничего серьезного, похоже. Мне, наверное, не стоит нервничать по этому поводу… Но общее состояние здоровья неважное. Фурункулы. Даже, знаете ли, в ушах… Мой доктор посоветовал мне приехать сюда пожить…

— Откуда приехать?

— Я прибыл из Ливерпуля. Жил я там на Флэттери-стрит, семнадцать. Там очень дымный район.

— Это был ваш постоянный адрес?

— Да. Я работал секретарем в двух местах. Потом пыльщиком.

— Кем-кем?

— Пыльщиком. Ну, уборщиком на пылесосе. Но это вредило моим легким. Короче, я бросил это гнилое занятие и решил попробовать с почтовыми марками.

В речи Легга будто случайно проскальзывали некоторые интеллигентские словечки, и Аллейн про себя удивлялся, неужели это простой уборщик или пусть даже филателист…

— Как долго вы жили в Ливерпуле?

— Года два.

— А до того?

— В Лондоне. В Сити. Вообще-то я родился в Лондоне. Почему вы спрашиваете?

— Рутина, мистер Легг, — отвечал Аллейн, вспомнив слова Кьюбитта. — Вот что я хотел у вас спросить: вы встречали раньше мистера Уочмена? До того, как он приехал в Оттеркомб?

— Да, конечно.

Аллейн удивленно поднял глаза:

— А вас не затруднит рассказать мне, где именно вы встречались с покойным? Вы, конечно, имеете право не отвечать на вопросы, если не хотите…

— Ну что вы, я совсем не возражаю, инспектор… У нас было с ним легкое столкновение на дидлстокском перекрестке. Столкновение машин, я имею в виду… Но он повел себя весьма великодушно…

Аллейн смотрел на собеседника в упор, и Легг несколько раз нервно мигнул. Фокс, кажется, втихомолку ухмылялся, черкая в своем блокноте.

— И это был первый раз, когда вы его видели?

— О нет. Я видел его и раньше. В суде.

— Что?

— Я любил ходить на судебные заседания, пока жил в Лондоне. Меня это всегда привлекало, правду сказать. Но мистер Уочмен-то меня не знал, конечно.

— Ну да, ясное дело, — кивнул Аллейн и задумчиво передвинул массивную чернильницу с одного конца стола на другой. — Мистер Легг, — наконец продолжил допрос суперинтендант, — скажите, сколько вы выпили в тот вечер? В пятницу?

— Много, довольно много, — торопливо ответил Легг. — Сейчас только я понял, сколько же я выпил! Может быть, не столько, сколько некоторые там, но вполне достаточно для меня. Наверное, так — иначе бы я не промахнулся… Разве что он сдвинул свой палец… — Легг со значением посмотрел на Аллейна. — Вообще-то я отлично играю, когда чуток подшофе, — продолжал он. — Но в тот раз я явно перебрал, явно. Никогда себе этого не прощу…

— Как быстро вы осознали, что произошло? — спросил Аллейн.

— О, прошло немало времени! Сперва я решил, что это столбняк или что-то в этом роде. В тот момент, знаете ли, я начисто позабыл про эту проклятую отраву. И уж конечно, мне и в голову не пришло, что в то утро мистер Помрой открывал буфет, где стояла эта дрянь.

— Да, но ведь он сделал это из-за…

— Да-да, я знаю, что вы хотите сказать! — воскликнул Легг. — Вы сейчас скажете, что ведь Помрой открывал буфет, чтобы достать оттуда йод именно для меня. Но поверьте, в тот момент я мог и про это забыть. Но… одним словом, может быть, Помрой случайно коснулся флакона с ядом рукой и потом перенес на дротик, не знаю… Не исключаю, что это вообще какая-то мистика и роковая случайность… — Его лицо страдальчески скривилось. — Господи, как же мне не везет всегда, — прошептал он. — Как я жалок, черт возьми…

Люди необаятельные и непривлекательные тем не менее обладают одним оружием, которое применяют редко — но метко. Это оружие — пафос жалости. В Легге сейчас было нечто нестерпимо жалкое: в его порывистости, в его растерянности, в его страхе и робких попытках пожаловаться на жизнь… У Аллейна неожиданно возникло сильнейшее желание вышвырнуть этого размазню прочь, как нечто неприятное и болезненное. Но вместо этого Аллейн сказал:

— Мистер Легг, вы не будете возражать, если мы возьмем у вас отпечатки пальцев?

Стул отлетел прочь и опрокинулся, а Легг, подпрыгнув, словно заяц, поднятый с места собаками, заломил руки и простонал сквозь брызнувшие слезы:

— О боже! Я так и знал! Так и знал, что вы скажете мне именно это!..

* * *

— Ну, давайте без истерик, мистер Легг, — укоризненно покачал головой Аллейн. — Не надо принимать это так близко к сердцу! И потом, если вы уверены, что произошел несчастный случай, вам тем более нечего бояться. В конце концов, в этой процедуре нет ничего ужасного!

— Нет, есть! Есть! — возразил Легг, все еще с нотками рыдания в голосе. — Это совершенно ужасное дело! Оно подразумевает многое! Многое! И я решительно отказываюсь! Решительно!

— Ну что ж, — сказал Аллейн, — значит, мы не станем брать у вас отпечатки…

Легг высморкался в полный нос, шумно и крепко, продолжая затравленно глядеть на Аллейна поверх носового платка.

— Ну да, ну да, — бормотал он. — Я знаю, что вы задумали. Вы возьмете у меня отпечатки обманным путем… Украдете их. Я слышал об этой полицейской практике, слышал… Конечно, в государстве, где заправляют капиталисты, так и должно быть, натурально… Вы мне дадите фотографии якобы на опознание, я их потрогаю, а вы потом снимете мои отпечатки…

— Уже нет, — усмехнулся Аллейн. — Вы ведь нас предупредили…

— Все равно, вы их получите без моего согласия и сфабрикуете улики против меня! Вот что вы сделаете.

— Что вы имеете в виду под сфабрикованными уликами?

— Насчет меня! — воскликнул Легг, драматически шепелявя, как от переизбытка благородных и оскорбленных чувств.

— Вы же сами понимаете, что ерунду городите, — спокойно заметил Аллейн. — Не советую вам продолжать в том же ключе.

— Мне вообще не нужно говорить! Вы загоните меня в ловушку своими ложными уликами! И я не позволю задерживать меня здесь против моей воли!

— Бог мой, вы вольны передвигаться во всех возможных направлениях! — раздраженно бросил Аллейн. — Фокс, будьте любезны, помогите мистеру Леггу открыть дверь!

Фокс, как всегда очень осторожно, щелкнул замком. Легг двинулся к выходу, но на пороге обернулся:

— Если бы только, — выдохнул он с большим волнением и силой, — если бы только у вас хватило здравого смысла понять, что я ничего не смог бы сделать, даже если бы пожелал! Господи, только бы вы это поняли и оставили меня в покое! Вы ведь даже не представляете, какую рану вы мне наносите! Господи, только бы вы оставили меня в покое!

С хлюпаньем потянув носом, Легг обреченно махнул рукой и удалился.

Фокс стоял как скала, положа ладонь на дверную ручку и прислушиваясь к удаляющимся шагам.

— Идет в гараж, — сообщил он. — Надеюсь, этот хлюпик не смоется?

— Не думаю. Во всяком случае, не на машине.

Фокс все стоял, завороженно глядя на Аллейна.

— Странное дело, не правда ли, шеф? — протянул он.

— Очень странное, — кивнул Аллейн. — Вот еще что. По поводу его костюма. Могу биться об заклад, что сшит этот костюмчик был портным именно на мистера Легга, причем лет шесть назад. Он на нем здорово сидит, а фигура у нашего приятеля, прямо скажем, не совсем обычная. Извилистая фигурка!..

— Заметили его лапищи? Похоже, с этим человеком что-то случилось, отчего он покатился вниз. А ведь в свое время наверняка вращался в хорошем обществе!..

— А как же. Тут все вместе — руки, волосы, походка и речь… Я терпеть не могу, когда мужчины хнычут. Ладно. Фокс, позвоните в Иллингтон Харперу, пусть пошлет дротик на экспертизу к Даббсу. На дротике должны быть отпечатки Легга.

Фокс пошел к телефону, передал краткие инструкции и вернулся к Аллейну.

— Все-таки интересно, кто он такой и зачем его втянули в это дело… — задумчиво пробормотал он.

— Вот это нам и нужно выяснить.

— Вел он себя как последний кретин. Какого черта он не дал свои отпечатки? Но ведь нам они все равно нужны?

— Ничего, — лукаво улыбнулся Аллейн. — Мы их возьмем хитростью. Он ведь нам сам это подсказал.

— Любопытно, что он там делает? — нетерпеливо бросил Фокс, вслушиваясь.

— Погодите минутку, я посмотрю… — прошептал Аллейн и крадучись вышел в коридор.

Легг оставил боковую дверь приоткрытой, и видна была часть внутреннего дворика, залитого лунным светом. Передвигаясь мягко, словно кот, идущий на свидание, Аллейн проскользнул через дворик, притаился в тени распахнутых ворот гаража и стал вслушиваться.

Из гаража слышался шепот, прерываемый иногда глухими ударами, и хрипловатое дыхание… По камню шаркнул чей-то ботинок, и снова — шепот… Аллейн так же незаметно стал отступать и вернулся в дом.

— Ну, в чем там дело, сэр? — поинтересовался Фокс.

— Полирует свою машину! Отпечатков на ней больше не будет! — ухмыляясь, объявил Аллейн.

— Черт побери, — пробормотал Фокс.

— Он просто вконец помешался… Ладно, пусть протрет свою крошку, придет в себя. Тушите свет, Братец Лис. Если вы этого не сделаете, он протрет в тачке дыры…

Фокс погасил свет. Некоторое время сыщики сидели в полной темноте, ловя звуки, доносившиеся со двора. Вскоре скрипнула ступенька.

— Поднимается, — шепнул Аллейн.

Легг прошел по коридору, включил свет на лестнице и поднялся на второй этаж. Негромко стукнула дверь. Аллейн и Фокс тоже поднялись наверх.

— Вон его комната, в конце коридора, — показал Аллейн. — Смотрите, у него горит свет. Я уверен, что сейчас он только тем и занят, что везде вытирает свои отпечатки…

— Что за идиотизм? — пробурчал Фокс. — В моей практике еще не встречалось маньяков такого рода!

— Он еще к завтраку в перчатках спустится!

— С него станется, — фыркнул Фокс.

— Тс-с-с! Выходит!

— В туалет?

— Наверное.

Аллейн сделал несколько шагов, держась поближе к стенке, и быстро вернулся в номер:

— Ну вот, готово дело. Он вышел из туалета… Вижу, идет. В одной пижаме. М-да, видок у него еще тот… Ого, да он, кажется, поперся к чужой двери!

— Вот тебе раз! Что он задумал?

— Не знаю, там все в тени… Возвращается к себе… Все, закрыл за собой дверь. Можете включать свет, Фокс.

— Сколько вы дадите ему времени?

— Минут десять. Потом пойду тихонечко. Не надо слишком уж таиться, черт с ним. Интересно, что ему понадобилось у чужой двери? Похоже, он подсунул в щель записку. Чушь какая-то.

— А любопытно, сколько лет этой Виолетте Даррах? — внезапно полюбопытствовал Фокс.

— Старина, как вам не стыдно! Что за неслужебные мысли у вас в голове! По-моему, Легг ходил к двери юного Билла Помроя…

Аллейн, насвистывая, присел на кровать и стал распаковывать свой чемоданчик. Достав полотенце, мыло и зубную щетку, он с заговорщицким видом удалился в направлении ванной комнаты.

Фокс сидел как на иголках.

Через пару минут Аллейн вернулся. Переодетый в ночную пижаму, он выглядел лесным фавном — такое игривое было у него выражение лица… Двумя пальцами он нес сложенный клочок бумаги.

— Ну что? Что там? — зашипел Фокс.

— А черт его знает! Не то угроза, не то приглашение на свидание, а может быть… Не знаю, только разверните бумажку пинцетом — там все-таки могут быть его отпечатки…

Они осторожно развернули листочек и прочли:

Умоляю, приходи на обычное место немедленно. Очень важно. Сразу сожги.

— Ого! Так где вы это нашли, мистер Аллейн? Под дверью у Помроя?

Аллейн лукаво глянул на подчиненного:

— Ну да. Только за дверь Билл Помрой почему-то выставляет туфельки на шпильках производства фирмы Рафферти, Ирландия…

— Все-таки он ходил к Виолетте Даррах! — ахнул Фокс.

Глава тринадцатая

Мисс Даррах держится как кремень

В половине шестого утра Аллейна разбудили косые оранжевые лучи восходящего солнца, проникшие в комнату сквозь занавески. Внизу шумело море. Из многих труб в поселке уже вился дымок, и какой-то рыбак, насвистывая, шел вниз по лестнице к своему баркасу…

Через час Аллейн был одет. Он ожидал действий Роберта Легга, с полным основанием полагая, что слово «немедленно» означает, естественно, что «немедленно» будет не раньше, чем мисс Даррах встанет с постели и прочтет записку, хотя и ненамного позже.

Фокс и Аллейн вовсю поработали над запиской Легга. Они положили бумажку в широкую тарелку, куда осторожно капнули йод, стараясь не попасть на бумажку, накрыли тарелку, чтобы бумага пропиталась парами йода и ее можно было бы сфотографировать в свете настольной лампы. Но все оказалось тщетно. На записке не обнаружилось отпечатков пальцев Легга. В результате Фокс отправился в постель в весьма удрученном состоянии, а Аллейн на цыпочках прошел по коридору и возвратил записку под дверь мисс Даррах. Потом вернулся в свою комнату и уже через пять минут крепко спал.

Утро было свежее и ясное. Аллейн перегнулся через подоконник и поглядел налево. В тот же самый миг из соседнего окна, подобно барельефу, высунулась глыбообразная голова Фокса, который с любопытством, как медведь в улей, смотрел направо. Он тоже был одет, если не считать отсутствия котелка на голове.

— Доброе утро, сэр! — прошептал Фокс. — Экая сегодня свежесть! Он уже встает, я думаю…

— Доброе утро, Братец Лис. Встретимся на лестнице…

Аллейн прислонил ухо к двери и прислушался. Вскоре по коридору прошелестели уже знакомые шаги. Аллейн выждал несколько секунд и вышел в коридор. То же самое сделал Фокс.

— Мы с вами как будто синхронные пловчихи… Ну, Пойдемте! — усмехнулся Аллейн.

Слежка — самое гадкое в работе сыщика. Ее часто называют «следованием тенью». Но это чисто поэтическая ложка меда, призванная подсластить бочку дегтя. В первые годы своей работы в Скотленд-ярде Аллейн ненавидел слежку до дрожи и отрыжки, но тем не менее вынужден был в ней преуспеть, что в конечном счете оказало благотворное влияние на его карьеру как детектива…

Вообще существует два сорта слежки в полицейском понимании слова. Вы можете преследовать человека на близком расстоянии, но так, чтобы при этом он вас не мог опознать. Однако бывают обстоятельства, при которых никак нельзя допустить, чтобы подопечный вас заметил. Естественно, в пустынной маленькой деревушке, в шесть утра, мистер Легг вряд ли мог бы не узнать своих вчерашних мучителей. Поэтому Аллейн и Фокс решили следовать за Леггом по возможности скрытно, хоть это было и нелегко.

Они спустились в тесноватый холл перед входом в бар в тот момент, когда Легг как раз вышел на улицу, и быстро разошлись по разным окнам: Аллейн — в отдельный зал, а Фокс — к боковому окошку, и таким образом проследили за Леггом на первом участке его маршрута. Затем Аллейн просигналил Фоксу, и они вместе пронаблюдали за тем, как «объект» спускается по Южной лестнице. Затем Фокс поспешил за Леггом вниз, а Аллейн подошел к гаражу, вывел полицейский «форд» на середину двора, скинул плащ и котелок, выпустил воздух из шины, после чего стал вдумчиво и неторопливо накачивать ее. Но ему, несмотря на всю нарочитую вальяжность и неспешность, удалось закончить эту работу слишком быстро и приступить — деваться некуда — к пристальному осмотру двигателя и ходовой части машины. Наконец из дверей «Перышек» показалась мисс Даррах.

Аллейн не удосужился поподробнее расспросить местного суперинтенданта об этой округлой особе, да и в полицейском отчете о ней было не много сказано.

Суперинтендант тепло поприветствовал тучную леди и снова надел плащ и шляпу.

Когда Аллейн дошел до угла здания, он увидел, как пухленькая мисс Даррах катится колобком вниз по Рыбьей тропе, умело проскальзывая меж валунами. Аллейн пошел вослед, стараясь прижиматься поближе к стенам домов. Вокруг не было ни души — он убедился в этом. Весь грозный рыболовный флот Оттеркомба вышел в море еще на рассвете.

Аллейн увидел, как мисс Даррах оседлала свой мольберт и стала делать эскиз. Сыщик, прячась за пирсом, подошел к самой линии берега и спрятался в валунах у крайнего коттеджа. Здесь был, образно говоря, Бродвей и Мулен-Руж маленького Оттеркомба. Тут жила Петронелла Блум, и дом ее пользовался скверной репутацией, что отнюдь не мешало посещать его изрядному количеству местных джентльменов. Ранее рядом располагалась, по удачному стечению обстоятельств, таверна Уильяма Гласса, пока суперинтендант Харпер наконец не вышел из себя и своей властью не закрыл это злачное местечко. Впрочем, веселые звуки граммофона в доме Петронеллы Блум соблазняли на поход к ней только в вечерние часы, а ранним утром там было все тихо. И популярным женщинам нужен отдых, подумал Аллейн.

Воздух остро пах свежей рыбой и приключениями.

Прошло не более пяти минут, как из-за дальнего пирса появилась нескладная фигура Легга. Он подошел к мисс Даррах и стал напротив нее.

— Черт! — ругнулся Аллейн, которому, естественно, ничего не было слышно из их беседы.

Был отлив, и на мелководье болтались у пирса три рыбацкие лодки. Мисс Даррах не вертела головой, зато сам Легг то и дело посматривал вокруг. Аллейн, стараясь не скрипеть, предпринял попытку продвинуться вперед. Если бы кто-нибудь его видел из окон «Перышек», то могло показаться, будто почтенный джентльмен разыскивает свои пропавшие вещи. Такой мелочный вид был у него.

Примерно на половине длины пирса глубина достигала двух футов. Аллейн, немного поколебавшись, закатал брюки и залез в воду, держась рукой за стену волнолома. Галька уходила из-под его ног, и он был так далеко от своего объекта… Но все же он слышал невнятное бормотанье голосов. И потом, почти рядом с ним болталась лодка, снесенная приливом. Если бы он только мог схватить ее… Аллейну удалось не только схватить лодку, но и тихонько перевалиться через борт, пренебрегая занозами и прочими несущественными мелочами…

Но самое интересное — в этой лодке все дно было как бы устлано мистером Фоксом, который вольно возлежал там, распластав свой необъятный живот и раскрыв блокнот, готовый к записям…

— Опять мы оба пришли к одному и тому же! — прошептал Аллейн, давясь смехом. — Снова мы как в парном танце…

Издалека доносились голоса мисс Даррах и мистера Легга. Аллейн лег на дно лодки и стал прислушиваться к странному говору пожилой ирландки. Она объяснялась какими-то отрывистыми фразами, и Аллейн не сразу понял, что замолкает художница просто для того, чтобы сделать несколько мазков по холсту. Почтенная леди, видимо, не могла делать сразу два дела.

— Но… Но не зашла ли я слишком далеко, придя сюда для встречи с тобой? Нет, я вовсе не желаю идти дальше. Мне очень жаль, что ты попал в такую безумную кашу, но я не могу тебя вытащить, извини… Жаль, что тебе пришлось так круто… Я просто сама не ожидала…

Тут голос мисс Даррах заглох и превратился в самый обычный шепот, практически неслышный. Затем она вдруг внятно сказала:

— Нет, дорогой, нет нужды меня упрашивать, я все равно этого не сделаю!

Легг снова издал шаманское бормотанье. Мисс Даррах отвечала:

— Да-да, это все я понимаю… И не подумай, что я не сожалею обо всем этом. Сожалею, да еще как!.. Конечно, я понимаю, что в этом ты невиновен, но я не могу…

Впервые мистер Легг произнес нечто членораздельное. Он прошипел:

— Моя кровь падет на твою голову!

— Ох, не надо так выражаться. Помолчи и успокойся. Тебе нечего бояться.

Теперь Аллейн, уже подрегулировавший свои локаторы и приспособивший их к лепету мистера Легга, начал улавливать обрывочные фразы:

— Затравили меня… Именно когда я… Ухватились за мою ошибку… Бог знает, когда я освобожусь от этого кошмара…

Послышался треск гальки под тяжеленькими шагами мисс Даррах. Она, вероятно, отошла от мольберта, чтобы получше оценить эскиз. Теперь она стояла у самого пирса, и Аллейн отчетливо улавливал ее стрекотание:

— Я обещаю тебе, что сделаю все, что в моих силах, но я не дам лжесвидетельства!..

— Хм! Лжесвидетельства! — раздраженно воскликнул Легг, переминаясь с ноги на ногу рядом с мисс Даррах.

— Ну или как там это называется… Я уверена, что они попробуют сделать все возможное, но у них ни за что не хватит мозгов… Тогда они поймут, что все бесполезно, и отступятся от тебя. Тебе, конечно, придется несладко, но постарайся не нервничать. Ты ведь знаешь, почему я считаю себя обязанной помогать тебе. Ну ладно, хватит, будем надеяться на лучшее.

— Но не забывай, как я дошел до такой жизни!

— Я помню, помню. Иди теперь, а то не хотелось бы, чтобы нас видели вместе.

— Я в твоих руках, — горько взвыл Легг, после чего по гальке заскрипели его удаляющиеся шаги.

* * *

Аллейн и Фокс завтракали в столовой. Кьюбитта и Периша нигде не было видно, а вот мисс Даррах сидела за столиком в уголке и тепло приветствовала детективов. Аллейн чувствовал, что из-за своей газеты, которую она как бы внимательно читала, толстушка остро поглядывает в их сторону. Аллейн встретился с ней взглядом, но мисс Даррах совсем не сконфузилась, а, подмигнув ему, улыбнулась.

— Вижу, у вас нет газеты? — заметила она. — Не хотите ли взглянуть на местный «Курьер Иллингтона»?

— Огромное вам спасибо, — поклонился Аллейн, вставая и протягивая руку за газетой.

— А ведь вы Родерик Аллейн, не так ли?

Аллейн снова поклонился.

— Я вас узнала, потому что видела вашего брата Джорджа, — продолжала мисс Даррах.

— Я очень тронут, что вы меня узнали, — усмехнулся Аллейн, — но мне никогда не приходило в голову, что между мной и моим братом Джорджем есть сколько-нибудь заметное сходство.

— О, это глубинная близость фамильных черт, я бы так сказала… И кроме того, я слышала от нашего трактирщика, что вы приехали. Вы смотритесь много приятнее, чем ваш брат Джордж. Он, знаете ли, часто отдыхал вместе с моими кузенами в Панчтауне. Я его там встречала. А я — Виолетта Даррах, так что теперь и вы знаете, кто это с вами так смело заговорил…

— Кстати, мисс Даррах, вы не могли бы уделить нам минутку после завтрака? — спросил Аллейн.

— Конечно. Это насчет того ужасного происшествия?

— Да.

— Буду рада вам помочь. Вообще, я сама всегда обожала всякие детективы и мистику, но до тех пор, пока этот кошмар не случился на моих глазах… Самой оказаться свидетелем такого ужаса гораздо менее приятно, чем читать об этом в книжке… Я буду ждать вас в отдельном зале. Так что не торопитесь, завтракайте спокойно.

— Спасибо, — поблагодарил Аллейн. Мисс Даррах встала из-за стола и протиснулась между Аллейном и столом к двери. Детектив распахнул перед нею дверь, она жеманно улыбнулась ему и удалилась.

— Ну и баба, как орех, — заметил Фокс и тут же добавил в рифму: — Так и просится на грех! Вы ведь и не предполагали, сэр, что она тут замешана? А теперь что скажете?

— А вы, оказывается, поэт, дружище. Но вот как мне себя держать с нею? Она колюча, как дикобраз, свернувшийся в клубок вокруг ежа….

— Похоже, — хмыкнул Фокс.

— Лучше бы вы, Братец Лис, в более свойственной вам, чем поэзия, тяжелой официальной манере пригласили ее в нашу приемную. Мне надо сразу пресечь все эти фамильярные разговорчики о семейных делах и общих знакомых… Разве что… — Аллейн задумчиво потер кончик носа… — Разве что мне удастся как-нибудь это использовать… Э, погодите, дайте подумать…

— А что вы имеете в виду под семейными делами, сэр?

— Вы что же, не слышали? Она, оказывается, знакома с моим братом Джорджем, который так же похож на меня, как я — на японского микадо. И внешне, и, хочется надеяться, внутренне. Может быть, конечно, во мне говорит тщеславие… А вы как думаете, Фокс?

— Увы, я не имею чести знать вашего брата, сэр.

— Это ничего, вы не много потеряли. Он порядочный осел, прости господи. Вы закончили свой завтрак?

— Да, сэр.

— Тогда давайте, дорогой Братец Лис, ступайте к мисс Даррах и тащите ее в нашу приемную. Даст бог, мне удастся из нее что-нибудь выжать.

Аллейн отправился в приемную, куда через пару минут Фокс привел мисс Виолетту Даррах.

С самого начала своей полицейской карьеры Аллейн подавил в себе обычную человеческую склонность к непосредственным реакциям на новые знакомства. Много раз он твердил себе, что даже чертовски обаятельные люди могут запросто оказаться порядочными мошенниками. Но его холодноватая, отстраненная манера все равно осталась чем-то вроде маски прикрытия внутренней дружелюбности.

Когда Аллейн впервые увидел мисс Даррах, он сразу почувствовал, что было бы интересно поговорить с ней и даже, возможно, подружиться. Он понимал, что ему трудно будет заставить себя поверить, будто она ведет двойную игру. Суперинтенданту пришлось призвать на помощь все свое чувство дисциплины и всю верность служебному долгу, чтобы не потерять бдительности. Аллейн заговорил с мисс Даррах чрезвычайно вежливо.

— Надеюсь, вы великодушно простите меня, — начал он, — за то, что я предложил вам прийти сюда ко мне… Видите ли, мистер Помрой любезно предоставил нам эту комнату в качестве, так сказать, временной конторы, и тут у нас все бумаги…

— Ну что вы, не стоит извиняться! — бросила мисс Даррах и села в кресло, которое Фокс с изумительной точностью подставил под нее. Коротенькие ножки художницы, правда, не доставали до полу…

— Мне здесь невероятно удобно! — заявила толстушка. — А я порядком устала. С самого рассвета занималась эскизами на берегу. А чего стоит один подъем по знаменитой оттеркомбской лестнице! Одно это способно довести человека до потери пульса…

— М-да, там, вероятно, очень живописно, особенно у самого пирса, — пробормотал Аллейн.

— О, да вы разбираетесь в пейзажах! — похвалила мисс Даррах. — Именно там я и была. А может быть, вы меня видели?

— Помнится, вы прошли мимо меня, пока я копался в машине, — напомнил Аллейн.

— Это верно. Но мне кажется, со двора пирс не виден, разве не так?

— Да, пожалуй, — не совсем вразумительно отвечал Аллейн. — Но давайте приступим к делу, которое, боюсь, покажется вам неприятным и утомительным… Я имею в виду события той трагической ночи. Я уже видел записи ваших показаний и читал судебный отчет…

— Ну тогда вы знаете все, что я могу сказать, а это вовсе не так уж много, — заметила мисс Даррах.

— Остается пара пунктов, которые мне хотелось бы еще раз с вами уточнить. Вы сообщили коронеру, что, по вашему мнению, ранение дротиком не могло повлечь смерть мистера Уочмена.

— Да. Я и сейчас в этом уверена. Это ведь была небольшая ранка, как если бы он укололся обычным шилом.

— Но ведь эксперты нашли на дротике цианид…

— У меня нет особого доверия к этому факту, — сказала мисс Даррах.

— Между прочим, анализ делал лучший химик-аналитик во всем Лондоне! — улыбнулся Аллейн.

— Согласна, но и умнейшие ученые могут ошибаться, не правда ли? Я много читала о трудности подобных химических экспериментов, когда нужно найти лишь следы какой-нибудь субстанции… Всякие кислотные тесты, нагревание-охлаждение и тому подобная муть… Знаю я этих ученых, они лопаются от собственного самодовольства и академической спеси… Если от них требовалось найти цианид, так они его в конечном счете и нашли. Пусть даже на дротике и в самом деле была какая-то отрава, это не повлияет на мою уверенность, мистер Аллейн. Что бы там ни было, цианид, синильная кислота или эта, как там ее, Шиллева соль, что на мой взгляд одно и то же, но эта пакость могла быть нанесена на острие либо на фабрике, либо в магазине, поскольку потом никто не имел возможности смазать дротик… Более того, ведь ни одна живая душа из присутствующих тогда в баре не могла предсказать будущее!

— Что вы имеете в виду, мисс Даррах? То есть, вы полагаете, что никто не мог предугадать, что дротик поранит мистера Уочмена?

— Именно.

— Но ведь мистер Легг мог на это рассчитывать? — с усмешкой заметил Аллейн.

— Мог, — ледяным тоном отрезала мисс Даррах, — но он просто не мог ничего сделать с дротиком. Я следила за ним во все глаза, мистер Аллейн, до той самой минуты, как дротик вонзился в палец мистера Уочмена. Я могу под присягой засвидетельствовать, что мистер Легг ничего не наносил на острие!

— Понятно, — кивнул Аллейн.

— Даже сам Помрой, который так настроен против Легга, скажет вам, что у Легга не было ни малейшей возможности отравить дротик.

Художница словно в волнении сцепила руки на груди:

— Я прекрасно понимаю, что тут найдутся люди, желающие сделать мистера Легга козлом отпущения. Но вы бы лучше оставили его в покое. Он очень тонкий, ранимый человек, и эта история просто не оставила от его нервной системы камня на камне. Вам лучше поискать убийцу в другом месте, если тут вообще было убийство…

— А каково ваше мнение о Легге? — прервал ее Аллейн.

— Да как сказать, это обычный маленький человек в лучшем смысле этого слова, и за плечами у него, чувствуется, нелегкая жизнь…

— Так вы что-то о нем знаете? Прекрасно. Я пытался разведать что-нибудь о его жизни у самого мистера Легга и не смог.

Впервые мисс Даррах на секунду замешкалась, но тут же оправилась и отрубила:

— Я здесь уже почти три недели, и этого времени мне вполне достаточно, чтобы составить мнение о человеке!

— И это все?

— Я знаю, что у него были трудные времена, но теперь он прибился к спокойной бухте, если так можно выразиться… Не терзайте его, мистер Аллейн, он не может быть убийцей.

— Если он не убийца, то ему нечего переживать.

— Нет, вы этого просто не понимаете… Не понимаете.

— Напротив, кажется, я начинаю понимать. Прошлым вечером, в порядке обычной процедуры расследования, я предложил мистеру Леггу оставить свои отпечатки пальцев. Он отказался. Как вы думаете, почему?

— Он был подавлен и напуган. Он думает, что вы его подозреваете.

— Но ведь тогда он должен только приветствовать все следственные действия, направленные на выяснение истины, не так ли? И поэтому мог бы сам предложить нам снять у него отпечатки, чтобы ускорить дело, вместо того чтобы ударяться в совершенно недостойную мужчины истерику!

Между бровями мисс Даррах возникла тоненькая складочка, уголки ее губ опустились, словно у обиженного ребенка.

— Я не хочу сказать, что он не делает глупостей, — промолвила она с некоторой горечью. — Я только считаю, что в убийстве он невиновен.

— Может быть, но у меня есть подозрение, что дело тут нечисто вовсе по другим причинам, — веско заметил Аллейн. — Знаете ли, почему люди обычно отказываются дать отпечатки пальцев?

— Понятия не имею.

— Потому что полагают, будто у полиции эти отпечатки уже имеются! В картотеке!

Мисс Даррах молчала, как лунный камень.

— Так вот, если дело тут действительно в этом, то получение отпечатков мистера Легга — только вопрос времени. Если, говоря уж начистоту, Легг сидел в тюрьме, мы сможем быстро отследить это. Но возможно, для этого нам придется арестовать его по подозрению в убийстве…

— Все это еще раз докажет, что Легг не убивал Уочмена! — воскликнула мисс Даррах с чувством. — А как ему дорого обойдется это расследование! Ему придется заплатить своим здоровьем и репутацией за ваши следственные штучки!

— Но тогда ему имеет смысл рассказать нам честно о своем прошлом, прежде чем мы все выясним сами! — заметил Аллейн.

— Откуда вы знаете, что у него темное прошлое?

— Думаю, — медленно выдавил Аллейн, — что мне пора признаться вам. Я находился прямо рядом с пирсом сегодня рано утром, в начале седьмого…

Мисс Даррах широко распахнула глаза, всплеснула пухлыми ручками, а потом вдруг неожиданно расхохоталась.

— Господи, как же вы меня ловко разыграли!

* * *

Но хотя мисс Даррах так мило восприняла сообщение Аллейна, она тем не менее ни в чем так и не призналась. Толстушка выглядела просто удивленной и все время со смехом повторяла, что, видать, из железных лап Скотленд-ярда не так-то просто выскользнуть. Особенно такой вкусной булочке, как она. Одним словом, Аллейну не удалось ни с какой стороны подступиться к леди, и он начал понимать, что мисс Даррах — не просто крепыш орешек, а самый настоящий кремень!

Аллейн оказался в трудном положении, и сам прекрасно это понимал. Запись разговора, которую они с Фоксом вели в раскачивающейся лодке у пирса, была полна провалами и несла в себе крайне мало смысла.

Вообще, полицейским следователям приходится часто руководствоваться не столько правилами и законами, сколько собственным инстинктом. В каждом хоть отчасти необычном случае им приходится прибегать к нестандартным решениям и идти на риск. Если все проходит удачно, то отступление от закона обычно сходит с рук на суде, но вдалеке всегда маячат крупные неприятности — на тот случай, если детективу не удалось уличить преступника…

Итак, мисс Даррах не стала отрицать возможности того, что Легг имел тюремное прошлое, и поэтому Аллейн решил, что так оно и было и мисс это знает.

— Как мило с вашей стороны, что вы не сердитесь на меня, — сказал он.

— Сердиться на вас? За что же?

— Ну как же, я ведь подслушивал вашу беседу, лежа на дне мокрой лодки…

— Но ведь это ваша работа! За что же мне обижаться? Я только боюсь, как бы вы не истолковали неправильно то, что долетело до вас…

— Тогда позвольте, я объясню, как я это истолковываю, а вы меня поправьте, если что не так, — предложил Аллейн.

— Ну валяйте, — добродушно тряхнула головой мисс Даррах.

— Итак, мне кажется, что Легг отсидел в тюрьме, что вы знаете об этом, что вы жалеете его и что ради этого вы будете стараться говорить мне как можно меньше, вплоть до черты, которая отделяет простое недонесение от лжесвидетельства. Верно?

— Во всяком случае, что касается моего собственного языка за моими собственными зубами…

— Хм! — усмехнулся Аллейн. — Похоже, вы и впрямь пытаете меня молчанием, а? Ну так я вам скажу, что, если бы Легг никогда не сидел в тюрьме, вы над моими словами только посмеялись бы, правда? А вы не смеялись.

— Ну и что? Это еще ничего не доказывает.

— И все-таки я на полном серьезе советую вам рассказать мне все, что вы знаете об этом человеке. Если не хотите, то уговорите самого Легга явиться ко мне и рассказать правду. Скажите ему, что у нас имеется наготове ордер на арест, понимаете? Объясните ему, что его нынешняя линия Поведения только возбуждает у нас подозрения.

Аллейн замолк, пристально глядя в глаза мисс Даррах.

— Кажется, сегодня на рассвете вы уже толковали ему что-то в этом роде, — продолжил он. — Но похоже, ваши слова пока не возымели эффекта… Насчет отпечатков — конечно, желательно было бы получить его отпечатки хорошего качества, прямо с пальцев… Но если он не желает давать их, то отпечатки всегда можно снять с того отравленного дротика, который направлен в лабораторию… И когда я просил его предоставить в наше распоряжение свои «пальчики», я хотел, в сущности, просто выяснить его позицию… Так и оказалось: он просто думает потянуть время — вот и все. А уже завтра мне сообщат данные об этих отпечатках по телефону.

— Ну и ладно! — жизнерадостно воскликнула мисс Даррах. Ей все было нипочем.

— Боюсь, что мне придется быть с вами пожестче. Вы ведь придерживаете информацию, важную для полиции, поймите!

— Но при чем тут я? Мне только жаль этого несчастного, которого вы готовы затравить безо всяких на то оснований! Оставьте его в покое, он ни в чем не виноват!

— Этого мы не можем вам обещать! — вздохнул Аллейн. — Мы пока не можем никого из вас оставить в покое…

Теперь мисс Даррах выглядела подавленной. Она стала напряженно потирать руки…

— По-моему, вы взяли не тот след, — сказала она. — Попробуйте поискать подальше и поближе к дому…

Аллейн не понял и переспросил, но мисс Даррах лишь повторила, серьезно и пристально глядя ему в глаза:

— Подальше от дома и поближе к дому…

Глава четырнадцатая

Роль мистера Легга в преступлении

— Берите свою шляпу, Фокс, — сказал Аллейн грустно. — Мы прогуляемся до фермы Кэри Эдж, навестим мисс Мур. Мисс Даррах говорит, что идти туда чуть больше мили после тоннеля. Кроме того, она считает, что по пути мы пройдем мимо позиции, занятой мистером Кьюбиттом для отображения мистера Периша на фоне бурливого моря… Так что наша прогулка будет полна впечатлений. Пойдемте.

Фокс достал свой невероятно жесткий котелок, который надевал в тех случаях, когда ему предстояла прогулка по сельской местности. Не исключено, что котелок выполнял просто роль шлема, поскольку даже душевный удар граблями вряд ли бы пробил этот головной убор… Аллейн спросил Билла Помроя, не мог ли бы тот одолжить одну из тросточек, стоявших у дверей.

— Пожалуйста, — коротко отвечал молодой человек.

— Спасибо. А скажите, чтобы добраться до Кэри Эдж, нам после тоннеля надо свернуть направо с шоссе, так?

— Кэри Эдж? — переспросил Билл, уставившись на детективов.

— Ну да, — подтвердил Аллейн. — Ведь там живет мисс Мур, не так ли?

— Сегодня вы ее навряд дома найдете…

— Что там такое, сынок? — позвал сверху старик Эйб. — Что, наши уважаемые джентльмены ищут мисс Десси? Она, чай, сегодня на ярмарку поперлась, не иначе, она всегда по субботам на ярмарку ездит…

Билл передернул плечами.

— Тебе до всех есть дело, папаша… — пробормотал он.

— Спасибо, мистер Помрой! — откликнулся Аллейн. — Надеюсь, мы встретимся с ней по дороге…

— А вообще-то она не столько ездит на своей машине, сколько пешком ходит туда, — добавил Эйб Помрой, спускаясь и выходя к дверям.

— Ничего, мы попытаем счастья, — улыбнулся Аллейн. — К обеду будем, мистер Помрой.

— Хорошо, сэр.

Детективы дошли до тоннеля. Аллейн обернулся и посмотрел на «Перышки». Там у входа все еще стоял Билл Помрой, который, заметив взгляд Аллейна, тут же скрылся за дверью.

— Ну понятно, — проронил Аллейн. — Теперь он позвонит в Кэри Эдж и упредит мисс Мур. Ну да ладно, что за беда. Я думаю, она все равно ожидала нашего появления, рано или поздно…

Они вошли в тоннель. Голос Аллейна, отражаясь от сырых скалистых стен, зазвучал гулко и таинственно:

— Подумайте, Фокс, какая судьба ждала бы Оттеркомб, если бы в свое время они вообще напрочь отгородились от внешнего мира, ведь так легко было завалить тоннель камнями… Удивляюсь, как мисс Мур ездит по этой тесной пещере на машине в любую погоду…

Наконец они выбрались из тоннеля. Под ярким солнцем им предстала картина ясного летнего дня на побережье; с обеих сторон шоссе вниз уходили зеленые склоны, по которым скользили лиловые тени облаков. Дальше, по правую руку, начинались холмы и долины, прелестные поля древнего Девона, где столетиями английские йомены пасли овец, время от времени вглядываясь в бескрайний горизонт в ожидании прихода кораблей, усланных королем в далекий поход…

Аллейн прервал идиллические размышления и скомандовал:

— Теперь направо, Фокс!

Они взобрались на склон и с трудом обогнули густые заросли колючего кустарника.

— Да, вот уж подходящее местечко устраивать любовные свидания или тренировать лошадь брать барьер… — проворчал Фокс, оглядывая примятую траву за кустами.

— Ну да. В принципе-то вы правы, это вообще популярное местечко для свиданий здешней публики… Гляньте, везде разбросаны окурки и трава притоптана… А вот…

Аллейн встал как вкопанный, нагнулся и поднял два окурка.

— Вот окурок! — провозгласил Аллейн. — Конечно, в наше время детективные писатели презирают этот вид улик. А все почему? Потому, что сэр Конан Дойл слишком глубоко проработал в свое время тему разнообразных окурков и сейчас упоминать об этом стало просто неприлично и пошло, Но мы с вами, Братец Лис, ведь не станем чиниться, правда? Так вот, я хочу сказать, что окурок этот — от дорогих египетских сигарет, а в отчете Харпера упоминалось, что в кармане Уочмена была найдена пачка египетских сигарет… Не думаю, что в захолустном Оттеркомбе найдется много любителей курить их… Периш и Кьюбитт, как я заметил, курят трубочный виргинский табачок. А вот на одном окурке след помады. Оранжевой.

— Не мисс Даррах, — постановил Фокс.

— Конечно, Фокс. И не миссис Ивз. Давайте посмотрим повнимательнее… Так, пока курили эти сигареты, пошел дождь — поглядите на эти смазанные края следа от помады… А вот тут я вижу ямки в земле. Наверняка от дамских каблучков.

— Похоже, дама тут сидела или лежала, — заметил Фокс. — Интересно, к чему ее пытался склонить кавалер?

— Да, не сразу догадаешься, правда? Но лично мне теперь понятнее, что имела в виду мисс Даррах, когда сказала: «Ищите ближе к дому и дальше от него», — или что-то в этом роде. Ладно, давайте поищем следы мужской обуви. Ха, вот и они!

— Уочмен?

— Может быть. Надо выяснить. Погодите. Я должен опять зайти в трактир.

Вскоре Аллейн вернулся, держа в руках свой чемоданчик и коробку.

— Уж лучше удостоверимся сразу, Фокс, — сказал он, хлопотливо открывая чемоданчик.

Там у Аллейна был пульверизатор и пузырек с жидким шеллаком. Он опрыскал след от подошвы шеллаком и подождал, пока тот застынет. Фокс сосредоточенно готовил раствор гипса. Гипс также был извлечен из волшебного чемоданчика Аллейна. Наконец детективы получили гипсовый отпечаток подошвы.

— Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — бодро заключил Аллейн в завершение этой мудреной процедуры. — Ну что ж, теперь пошли дальше, дружище Фокс!

Поднявшись вверх по склону, очень скоро они завидели вдалеке Кьюбитта, который дергался с кистью у своего мольберта.

— М-да, какая величественная картина! — воскликнул Аллейн. — А вот он нас заметил! Какое инстинктивно презрительное движение! Ну что ж, Фокс, не станем смущаться. В конце концов, большие художники имеют право недолюбливать полицию… А моя жена, к примеру, в восторге от работ мистера Кьюбитта, если я правильно помню, кем она восхищалась последний раз…

Взобравшись по склону еще на пару десятков ярдов, сыщики оказались на притоптанной площадочке, усеянной обрывками окрашенной бумаги.

— Ага, здесь мисс Даррах пыталась рисовать акварелью, — отметил Аллейн. — Интересно, было ли это именно в ту пятницу? Впрочем, отсюда вы, Фокс, никак не увидите места, где происходило свидание… Однако голоса могли быть слышны, правда?

— Ну, если говорить не шепотом…

— Точнее, если ссориться. Ну что ж, поднимемся еще выше…

Пока они приближались к паре художник — модель, Кьюбитт не обращал на незваных гостей ни малейшего внимания, но Периш, напротив, сразу же заметил их и уже не отрывал взгляда… Тем не менее первым их окликнул Кьюбитт:

— Надеюсь, вы не собираетесь устроить здесь допрос?! Извините, но я сейчас занят!

— Хорошо, — отвечал Аллейн, — мы подождем!

Аллейн прилег на большой валун, Фокс тоже попытался как-то пристроить свое грузное тело в утесах. Внизу о Комбскую Скалу разбивался прибой, над седыми волнами отрывисто вскрикивали буревестники, кружа на границе между солнечным светом и сырой тенью, отбрасываемой скалой…

— Вам как поэту, Фокс, это должно понравиться! — заметил Аллейн. — Тысячи раз эти волны приходили сюда и разбивались об эти скалы, и так же отчаянно кричали птицы, и так же светило солнце во времена, когда… Впрочем, теперь не до поэзии, надо заниматься этим чертовым тягомотным расследованием, а меня что-то в сладкий сон потянуло… Нет, от такой высоты мне определенно не по себе…

— Похоже, сюда идет мистер Кьюбитт, — мрачно сообщил Фокс, которому вся эта волынка надоела отнюдь не меньше, но который не обладал достаточно удачно подвешенным языком для столь изящного оплевывания тягот своей профессии.

Аллейн повернулся набок и увидел широкий силуэт Кьюбитта на фоне синего неба.

— Мы решили сделать перерыв, — сообщил художник. — Простите, что заставил вас ждать.

— Наоборот, это вы нас должны извинить за беспокойство, — учтиво возразил Аллейн, вставая с валуна. — Я прекрасно представляю, как бесит живописцев, когда им распугивают муз.

Кьюбитт опустился на траву рядом с Аллейном.

— Я, видите ли, пытаюсь все время писать по влажной краске. Такую я выбрал технику. И приходится наносить краски согласованно, понимаете?

— Боже мой! — воскликнул Аллейн. — И такое огромное пространство вы успеваете покрыть красками за три часа?

— Нет. Я достал особые краски, они сохнут двое суток. Но все равно, конечно, требуются некоторые усилия.

— Ну еще бы, на такую громадную картину…

На гребне холма показался Периш.

— Эй, разве вы не хотите взглянуть на полуфабрикат моего портрета?! — крикнул он.

Кьюбитт искоса посмотрел на Аллейна.

— Если хотите, пожалуйста, — предложил он.

— Да, очень хочу.

Они стали взбираться вверх, к мольберту.

На холсте фигура Периша темнела на фоне условного неба. Написанный в стиле примитивизма, тем не менее портрет вовсе не казался простым. Кьюбитт писал очень густо, точными и резкими мазками, грубо и зримо ложащимися на холст.

— Великолепно, — выдохнул Аллейн.

— Вам нравится? — склонив голову набок, переспросил Периш, а Кьюбитт вдруг поинтересовался:

— А вы сами не занимаетесь живописью, инспектор?

— Я — нет. А вот моя жена занимается.

— И что же, она выставляется?

— Да, — подтвердил Аллейн. — Ее зовут Трой. Агата Трой.

— Ох ты господи! — воскликнул Кьюбитт. — Извините, не сразу вспомнил. Конечно, я видел ее работы.

— Ну и как они вам? — брякнул Аллейн.

— Лично мне они кажутся восхитительными, — заметил Кьюбитт обтекаемо.

— А вот скажите, Аллейн, я похож на себя на этом портрете? — спросил Периш. — Мне кажется, Норману не совсем удалось выражение глаз… Во всяком случае, по сравнению с моими фотографиями… Не то чтобы портрет мне не нравился, нет. Он чудесен. Но вот глаза…

— Себ, — оборвал приятеля Кьюбитт, — представь себе, что я просто делаю дружеский шарж — тебя устроит такое толкование портрета?

— Ладно-ладно, я ведь ничего плохого не хотел сказать, только вот насчет глаз…

— И долго вы уже работаете над этой вещью? — полюбопытствовал Аллейн.

— Шестой день. Я успел поработать два первых утра до того ужасного происшествия, но потом… Потом пришлось сделать перерыв. Не в том мы были настроении — оба.

— Скажите, а не проходил ли случаем поблизости мистер Уочмен? Пока вы рисовали?

Шпатель, которым Кьюбитт наносил голубую краску на палитру, вывалился у него из рук. У Периша отвисла челюсть. Друзья быстро переглянулись…

— Что вы имеете в виду? Призрак? — осторожно спросил художник. — Ведь он успел пробыть здесь всего один день… Он умер на следующий же вечер!

— Это была пятница. Вы работали тут в пятницу утром?

— Да.

— Так Уочмен был с вами или нет?

— Да нет же! — быстро ответил Кьюбитт. — Он еще валялся в постели, когда мы вышли на пленэр.

— А вы не заметили, как он возвращался домой?

— По-моему, нет, — пожал Периш плечами.

— Вот тут, неподалеку, на небольшой пологой площадочке, чуть ниже по склону? — настаивал Аллейн.

— Нет! — отрезал Кьюбитт чуть громче, чем следовало. — Мы его не видели. А в чем дело?

— Он тут успел побывать, — невозмутимо сообщил Аллейн.

— Ну и ладно, — отмахнулся Кьюбитт. — Вы не против, если я продолжу с картиной? А то, понимаете ли, солнце не стоит на одном месте весь день…

— Конечно-конечно, — кивнул Аллейн.

Периш снова принял живописную позу. Кьюбитт, поглядывая на него, стал смешивать краски на палитре.

— Плохо дело, — буркнул он. — Мы все-таки упустили солнце. Тени лежат уже не так.

— Но ведь еще нет десяти? — удивился Периш.

— Ничем не могу помочь! — усмехнулся Кьюбитт и стал складывать свои инструменты.

— Мы, наверное, вам здорово осточертели? — спросил Аллейн. — Извините…

— Вы бы лучше обратились к скромной мисс Даррах, — заметил Периш. — Она тут обосновалась в десятке ярдов за Норманом и тютелька в тютельку повторяла всякое движение его кисти…

— Ну уж зачем на нее наговаривать, Себ? Она ведь пишет гораздо лучше меня! — с сардонической усмешкой заметил Кьюбитт.

— Не язви. Во всяком случае, портреты ее братьев Теренса и Брайана удались у нее отлично, да и несчастный кузен Брайони — тоже…

— Как? — ахнул Аллейн.

— Ну, у нее был кузен, лорд, которого за что-то засудили там.

— Так лорд Брайони — ее кузен? — ошеломленно переспросил Аллейн.

— Ну, так получается… А вы что, помните этот процесс?

— Смутно, — пробормотал Аллейн. — Очень смутно. А была ли мисс Даррах где-нибудь здесь поблизости в ту пятницу?

— Да, вон где-то там, — указал Периш. — У вас за спиной. Она здесь торчала часами. Потом, уже под вечер, она появилась в баре, промокшая до нитки, и выглядела как Страх Господень.

— Ну да, рвения у нее хоть отбавляй, — проворчал Аллейн. — Ну что ж, не смеем вас более отвлекать, джентльмены. Мы собирались на ферму Кэри Эдж…

Что-то в быстром взгляде Кьюбитта напомнило Аллейну Билла Помроя…

— А, вы решили заглянуть к благовоспитанной Дессиме? Боюсь, вы повздорите с грозным Биллом Помроем… — засмеялся Периш.

— Бога ради, Себ, перестань резвиться, — мрачновато оборвал его Кьюбитт. — А если серьезно, мистер Аллейн, то по субботам мисс Мур обычно не бывает дома в первой половине дня.

— Да, Билл Помрой уже изложил нам ее субботний распорядок, — усмехнулся Аллейн. — Но мы решили подкараулить мисс Мур по дороге. Пожелайте нам удачи! Пойдемте, Фокс…

* * *

Уже подходя к вершине холма, они обнаружили поросшую жесткой травой тропинку, которая вела в сторону от моря, в низины за холмом.

— Думаю, по ней мы как раз и доберемся до места, — предположил Аллейн. — Но мне сдается, дружище Фокс, что наши уважаемые джентльмены соврали нам насчет того, что не видели Уочмена в кустах.

— Я тоже так подумал, сэр. Я не я, дескать, и лошадь не моя…

— Да. Из Кьюбитта не вышло хорошего лгуна. Зато он хороший художник, черт его дери. Надо будет поспрошать мою супругу о нем…

Аллейн остановился и стал ковырять землю тросточкой.

— А что за ерунда там случилась с этим лордом Брайони? — спросил он.

— Он был замешан в деле Монтегю Трингла, сэр.

— Ну, это я знаю. Он получил полгода тюрьмы. Я понимаю, что он был всего лишь слепым орудием этого Трингла. Знаете что, Фокс?

— Что, сэр?

— А ведь Люк Уочмен защищал в суде как раз этого Брайони. Ей-богу, так и было.

— Что-то не припомню.

— Нет уж, вы попробуйте вспомнить. В любом случае, Братец Лис, нам надо будет внимательно изучить тот процесс. Ведь Уочмен защищал Брайони, а Брайони — кузен мисс Даррах. Все это странно. Очень странно!

— Кажись, это ее выставляет в нашем деле совсем с другой стороны…

— Да, Фокс. Давайте пойдем дальше. У нас еще масса всяких мелких хлопот. Например, я очень интересуюсь, пользуется ли мисс Дессима Мур оранжевой помадой. По-моему, мистер Кьюбитт запал на эту пока незнакомую нам даму.

— Что, вы думаете, он влюбился?

— И еще как! А вы не заметили, что прошлым вечером во время нашей беседы его манеры сразу изменились в худшую сторону, стоило мне упомянуть о мисс Мур? И он бесится оттого, что мы пошли на ферму Кэри Эдж. Да и Билл от этого взвился, по-моему. Интересно, что она из себя представляет?

Что из себя представляет Дессима, Аллейн узнал секунд через тридцать. Девушка показалась на гребне холма. Шла она вприпрыжку, пышные волосы развевались по ветру, а губы… Губы у нее были темно-оранжевого, томного цвета… Увидев двух сыщиков, Дессима на секунду остановилась, а затем приблизилась к ним уже другой, смирной походкой.

Аллейн снял котелок и подождал, пока девушка подойдет вплотную.

— Мисс Мур?

— Да, это я.

Она остановилась, но с таким видом, словно очень спешит и не намерена задерживаться надолго.

— Мы так и надеялись, что встретимся с вами по пути, — сказал Аллейн. — Не могли бы вы уделить нам пару минут? Мы, знаете ли, офицеры из Скотленд-ярда.

— Я вас слушаю.

— Извините, что мы побеспокоили вас, но не могли бы вы…

— Давайте лучше пройдем назад, на ферму, и поговорим там, — предложила Дессима. — Это недалеко, за тем холмом.

— Это будет слишком утомительная прогулка для вас, а?

— Ничего страшного. Я могу пойти на ярмарку в Кумб попозже.

— О нет, мы не задержим вас надолго. Не стоит возвращаться назад.

Дессима, казалось, колебалась.

— Ну хорошо. — Подойдя к массивному валуну поодаль от тропинки, она прислонилась к нему спиной. Аллейн и Фокс подошли к девушке.

Дессима смотрела на них таким уверенным взглядом, которым наделены либо женщины, от которых мужчины падают налево и направо, либо уж совершенные простушки. До того никто не говорил Аллейну, что Дессима Мур красива, и теперь он слегка оробел. Неужели она может быть влюблена в этого молодого придурка Билла Помроя, подумал с недоверием Аллейн.

— Наверное, вы по поводу Уочмена? — поинтересовалась Дессима.

— Именно так. Нас, знаете ли, послали дополнительно исследовать этот случай.

— Значит ли это, что Уочмена убили? Или вы на такие вопросы не отвечаете?

— Не отвечаем, — улыбнулся Аллейн.

— Так я и думала.

— Пока что мы пытаемся отследить перемещения мистера Уочмена в первой половине того дня, когда он скончался.

— А зачем?

— Это часть следственной процедуры.

— Понятно.

— И нам все уже понятно, кроме первой половины пятницы.

На мгновение она отвернула голову в сторону Оттеркомбского тоннеля и тут же снова взглянула на Аллейна.

— Уочмен вышел из «Перышек» почти сразу после завтрака, — пояснил Аллейн. — Мистер Помрой видел, как он входил в тоннель. Вы не встретили мистера Уочмена по пути домой?

— Да, — подтвердила она. — Я его видела.

— А не скажете ли, где именно?

— Как раз неподалеку от выхода из тоннеля. Там еще рядом такой колючий кустарник. Сперва мне показалось, что Люк Уочмен задремал прямо на земле.

— Он встал, когда вы проходили мимо?

Дессима обхватила тонкими руками плечи.

— Да.

— И вы остановились, мисс Мур?

— Да, минуты на две, наверное.

— Вас не затруднит рассказать, о чем вы с ним говорили?

— Ничего такого, что могло бы вам помочь. Мы… мы вели теоретические споры…

— Теоретические?

— Ну, о политике. Мы с ним всегда очень расходились в политических взглядах Я, как вам уже наверняка сказали, склоняюсь к красным, понимаете. А его это задевало. Но мы с ним говорили недолго.

— Наверное, на тему Левого Движения Оттеркомба? — с усмешкой пробормотал Аллейн.

— Почем вы знаете?

Аллейн попытался придать голосу извиняющиеся нотки:

— Мне просто подумалось, что разговор у вас мог зайти об этом. Ведь вы участвуете в Движении… Я и подумал, что в политическом споре это как раз и могло стать предметом…

— Неужели? — скривила губы Дессима.

— Вы совершенно справедливо меня одергиваете, мисс, — потупился Аллейн. — Я самостоятельно делаю всякие заключения, не спросясь вас, а ведь это в нашем деле главная ошибка. Правда, Фокс?

— Да, сэр, вы меня сегодня просто удивляете своей несдержанностью, — подтвердил верный Фокс.

Аллейн достал из кармана блокнот.

— Давайте-ка я лучше запишу ваши показания слово в слово… Итак, мисс, когда вы встретили мистера Уочмена?..

— Около десяти или одиннадцати часов утра.

— Понятно… Вы его встретили случайно — просто он ненароком заснул у вас на пути. Вы немедленно вступили с ним в политический спор, в котором, однако, Левое Движение Оттеркомба никак не упоминалось.

— Я ведь так не говорила.

— А не будете ли вы любезны все-таки решить, как вам говорить? — предложил Аллейн.

Неожиданно Дессима улыбнулась ему:

— Ну ладно, положим, мы спорили о нашем обществе, но к произошедшему несчастью это не имеет ровно никакого отношения.

— Если бы вы знали, милая, сколько блокнотов я исписал показаниями, которые в конечном счете не имели отношения к делу, вы бы меня пожалели! — заметил Аллейн.

— Но ведь всегда стараешься говорить по делу, если уж даешь сведения полиции, — парировала Дессима.

— Надеюсь… Так ваш спор был дружеским?

— Совершенно…

— А вы не упоминали в нем о мистере Легге?

Дессима, казалось, запнулась.

— Знаете, пока мы пойдем дальше, мне хотелось бы вам кое-что сообщить, — промолвила она неуверенно.

Аллейн быстро взглянул на девушку. Дессима хмурилась. Глядела она в сторону, на долину, и тонкие пальцы ее рук были крепко сцеплены.

— Вы уж лучше оставили бы мистера Легга в покое, — сказала Дессима. — Если даже Уочмен был убит, Легг здесь ни при чем…

— Откуда вы можете знать, мисс Мур?

— Я все время смотрела на него. Легг просто не имел ни малейшей возможности… Да вам уже, верно, сказали об этом другие. Ну, Билл, Норман Кьюбитт, мисс Даррах…

— А мистер Периш?

— Он болван, — рубанула с плеча Дессима.

— Так же, как и мистер Эйб Помрой?

Дессима неожиданно густо покраснела и стала еще красивее.

— Нет, мистер Помрой — не дурак. Просто он сильно настроен против Роберта Легга. Он такой твердолобый консерватор… Ему кажется, что мы… что Билл и я находимся под влиянием Легга. У него нет никаких особых аргументов против Легга. Он как большой ребенок, вы должны были это заметить… Просто образчик примитивной психологии…

Аллейн заломил бровь:

— Ну что ж, не стану спорить, хотя… Одним словом, понятно. Местечко разделилось на два лагеря — так сказать, Леггитов и анти-Леггитов, так? Но выясняется любопытная деталь. Леггиты однозначно утверждают, что их кумир невиновен, и свято в это верят, похоже. Но было бы естественно, если бы при этом они говорили нам: валяйте, ребята, поищите в своих полицейских архивах, выясняйте обстоятельства его жизни; он честный человек и выстоит против любого расследования. Но Леггиты так не говорят. Напротив, они сразу становятся в стойку от самых наших простейших вопросов о Легге. Почему бы это, а? Почему вы просите нас не интересоваться Леггом?

— Я не…

— Именно просите, — мягко повторил Аллейн.

Дессима внимательно поглядела на суперинтенданта.

— Странно, вы не выглядите совсем уж бесчувственным, — пробормотала она.

— Спасибо за комплимент, — поклонился Аллейн.

— Я хочу сказать, что вы вовсе не похожи на робота. А все-таки обрекли себя на такую работу… Послушайте, в тот вечер Легг собирался на деловую встречу в Иллингтон и уже готовился выезжать, да Билл Помрой его отговорил. Он сказал, чтобы Легг не глупил и не пробовал ехать по сплошной воде, текущей в тоннеле…

Дессима метнула острый взгляд на Аллейна и быстро спросила:

— А вы… вы не знали этого?

Аллейн молчал.

— Да вы спросите Билла. Или человека, с которым у Легга была назначена встреча…

— Полиция в Иллингтоне уже сделала все это, — оборвал ее Аллейн. — Поймите, я не ставлю под сомнение его свидание, я только знаю, что Легг так никуда и не поехал.

— Но ведь он не смог! Через тоннель невозможно проехать, когда там бурлит поток!

— Вообще-то мы не придавали такого большого значения проваленной явке Легга, — пошутил Аллейн. — Это ведь вы на суде первая сказали об этом?

— Но я просто хотела сказать, что Боб Легг не мог предполагать, что вечером будет такая буря и ливень…

— Ну, если исключить ломоту в суставах и ревматизм…

— Не надо так шутить… Ведь вы согласны, что если уж это было убийство, то оно было умышленным?

— Не отрицаю.

— Но тогда подумайте сами! У Легга назначена деловая встреча, он собирается ехать, потом раздумывает — из-за дождя!

— Да-да, я все понимаю, только вот почему он мне сам-то ни разу об этом не сказал? — заметил Аллейн, курьезно заломив бровь.

— Да потому, что он уже на пределе, поймите! Он просто в страшном беспокойстве и ведет себя, возможно, довольно глупо. Прошлым вечером вы его просто довели и теперь…

— Э, постойте, — поднял ладонь Аллейн. — А вы что же, виделись с ним сегодня утром?

Если Дессима и прикусила себе язычок, по ее губкам этого не было заметно…

— Да, я встретила его и с трудом узнала! Это просто комок нервов! Он по-настоящему заболел. Еще немного, и он, чего доброго, признается в преступлении, которого не совершал!

— А как насчет преступления, которое совершил этот комок нервов? — поинтересовался Аллейн. — С его стороны было бы логичнее признаться в преступлении, которое он когда-то действительно совершил, не правда ли?

Эти слова наконец достали Дессиму. Она сразу стала похожа на маленькую виноватую девочку, испуганную в ожидании наказания… Она прижала кулачки к губам…

— Так вы все это время знали… — пробормотала она.

Глава пятнадцатая

Дела сердечные

Аллейн был готов к тому, что Дессима начнет упираться, спорить, яриться и, вероятно, станет строить из себя дурочку. И ее неожиданная капитуляция стала для суперинтенданта большим сюрпризом. Теперь ему предстояло мгновенно принять решение. Он решил говорить с Дессимой откровенно и прямо.

— Мы ждем сообщения об отпечатках пальцев Легга, — сказал он. — Как только мы получим их, можно будет сделать окончательный вывод о его судимости, что мы подозревали и раньше, — просто не имели доказательств.

— Ага, и вы тут же по-своему все обдумаете и сделаете самую дикую ошибку!

— Что вы имеете в виду?

— Вы станете его обвинять только потому, что он не заявился к вам и не признался, что у него была судимость… А вы подумали, каково ему сказать про себя такое? Он ведь так и думал — если вы разнюхаете о его прошлом, то сразу посчитаете его самым подходящим кандидатом на роль убийцы. Вы вообще задумывались когда-нибудь, что происходит в душе у человека, когда вы отдаете его в руки так называемого правосудия? Ему ведь все пути в жизни перекрыты. Все предприниматели знают о его судимости. Его нигде не возьмут… Нет уж, лучше сразу повесьте несчастного, чем вот так — отрубить ему крылья и бросить его — чтобы он извивался в пыли…

— Жутковатая аналогия, — заметил Аллейн. — И притом насквозь фальшивая.

— Нет, это сравнение точное. Точное! Разве вы не понимаете, отчего Легг так напуган? Поймите, ведь он только сейчас обрел свою хрупкую свободу. Бедняжка, он думал, что мы перестанем его поддерживать, если узнаем про его тюремное прошлое… Оставьте же его в покое! Пожалейте его, оставьте его в покое!

— А давно ли вы узнали насчет его судимости? — осведомился Аллейн.

Дессима прижала ладонь ко лбу, словно у нее резко разболелась голова.

— Ну… уже некоторое время я в курсе…

— Он вам сам признался? Когда?

— Когда получил у нас эту должность, — ответила девушка.

Аллейн не поверил, но сказал учтиво:

— Это было удивительно порядочно с его стороны, хоть и несколько прямолинейно, не правда ли? — и поскольку Дессима промолчала, он продолжил: — А знаете ли вы, за что его посадили?

— Нет. И не желаю знать! Не надо мне говорить! Он искупил свою вину, ведь правда? В конце концов, Господь всем прощает… Нет, не говорите мне, не надо…

Аллейн постарался не выказать своего удивления этой страстной речью.

— Ну что ж, это все частности. На самом деле я хотел спросить вас… В то утро, в пятницу, вы были с мистером Уочменом тут, за кустами, наедине?

Ага, подумал Аллейн, глядя на ее побледневшее лицо, теперь она боится уже на свой счет. Вот и хорошо — хорошеньких девушек тоже не мешает иногда легонько проучить. И к тому же — кто знает…

— Да… — пробормотала Дессима. — Но вообще-то… То есть, кажется, потом по склону поднимались Кьюбитт и Периш, и тогда…

— Так вы уверены, что Кьюбитт и Периш вас видели?

— Они шли по склону. Да, сейчас я припоминаю. Шли.

— Как странно, — заметил Аллейн. — Когда я спросил у них насчет того утра, они в один голос утверждали, что не видели Уочмена в первой половине дня в пятницу.

— Они, наверное, забыли!

— Не надо, мисс Мур! Неужели вы думаете, что я поверю в этот детский лепет? Да за эти дни они должны были уже по сто раз вспомнить каждое слово, сказанное Уочменом в тот день! В последний день его жизни! По крайней мере, так они мне пытались внушить… Итак, они, вероятно, пошли вместе с Уочменом обратно в гостиницу, правильно? Тогда они не могли об этом забыть, не правда ли?

— Они и не забыли! — воскликнула вдруг Дессима.

— Да?

— Они не сказали из-за… из-за меня… Они все-таки джентльмены…

Аллейн терпеливо ждал, пока Дессима созреет для откровенного разговора.

— Ну ладно. — Она тряхнула кудрями. — Я не воспользуюсь их галантностью, хоть и хочется… Если желаете знать, они застали своего товарища в тот самый миг, как он пытался… пытался меня соблазнить… Но мне его ухаживания не понравились, и я высказала ему все, что о нем думаю. Наверное, Кьюбитт и Периш боялись, что, если расскажут вам об этом, вы перенесете свои главные подозрения с Легга на меня…

— Возможно, — кивнул Аллейн с саркастической усмешкой. — Они, похоже, решили, что я представитель семейства хамелеонов и готов по нескольку раз на дню менять свои взгляды на дело…

— Надеюсь, из того, что я отвергла объятия мистера Уочмена и довольно прямо ему об этом сказала, вовсе не следует, что я могла его убить?

— Во всяком случае, это не станет у нас рабочей гипотезой… А ранее он что-нибудь подобное откалывал? Вы меня понимаете?..

Бледность мисс Дессимы снова сменилась на густой румянец.

— Ну, в общем, что-то в этом роде было… — пробормотала она наконец.

Теперь Дессима стояла совсем в другой позе, без напряжения, и в ее тоне не было ничего вызывающего.

— Поймите, он делал то, что делал, не из желания кому-то навредить… — проговорила она с видимым трудом. — Не подумайте о нем плохо… Нет, я не пострадала, он не пытался…

Девушка изменилась всего за какие-нибудь полминуты. Вся ее высокая образованность и некоторая надменность слетели прочь. Дессима превратилась в самую настоящую деревенскую красавицу, которая вполне понимает, что может соблазнить любого из своих же дереве неких парней…

— С вашей стороны было бы очень мило, если бы вы не передавали нашего разговора Биллу Помрою… — добавила она. — Он ничего об этом не знает — и слава богу. Он ничего не сможет понять…

— Я вовсе не собираюсь делиться этим с Биллом, — улыбнулся Аллейн. — А скажите, у вас с мистером Уочменом это было первое затруднение подобного рода?

Она помолчала и вымолвила наконец:

— Ну… у нас были встречи… Встречи раньше… — Дессима встала. Заговорила она уже совсем по-иному, когда поняла, что прочно держится на обеих ногах… — Люк вообще был человеком любвеобильным. — Она слегка скривила губы. — Но в этот раз он просчитался в своих сердечных делах. Ведь он… Ну, скажем так, он никогда не был влюблен в меня…

— Никогда?

— Был просто маленький неудачный эпизод, который я хотела бы забыть как можно скорее. И надо отметить, со стороны Себастьяна и Нормана было большой жертвой… Ведь они не признались вам, что видели Уочмена в тот день…

— Вообще-то, — заметил Аллейн, — мне хотелось бы иметь полную ясность в вопросе о том, был ли когда-нибудь Уочмен вашим любовником?

— Но ведь я уже сказала вам, что он ни в малейшей степени не был влюблен в меня…

— Наверное, я неудачно выбрал слова. Извините, мисс Мур. А что, он вас целовал когда-нибудь? Или только пытался завалить куда-нибудь на траву?

— По-моему, я достаточно ясно объяснила вам, что мое знакомство с мистером Уочменом, как бы далеко оно ни заходило, не представляет для вас никакого интереса! — отрезала Дессима замороженным голосом.

— Так почему бы вам не ответить на мой вопрос прямо, коли так? — продолжал пытку Аллейн.

— Ну что ж… — Голос Дессимы зазвенел, как опрокинутый поднос с чайной посудой. — Тогда запишите у себя, что вплоть до той самой пятницы мистер Уочмен не представлял для меня никакого значения и интереса… И вообще был совершенно случайным знакомым… Записали?

— Да, мисс, я записал, не беспокойтесь, — простодушно заверил ее Фокс, черкая в своем блокноте…

* * *

— Ну так что же, вы закончили со своими писульками? — ехидно поинтересовалась Дессима, которая быстро сумела привести себя в собранное состояние. — Может быть, вам хочется знать еще что-нибудь? Или вы хотите получить от меня описание всех встреч со всеми прочими господами по фамилии Уочмен, которых я когда-либо знала?

— Нет, — выпалил Аллейн. — Это уж слишком. Мы ограничиваем наше нездоровое любопытство строгими рамками полицейского кодекса, гм!.. И наши вопросы будут намного менее оскорбительны, гм… Они касаются только коньяка, который вы налили мистеру Уочмену, стакана, который был так тщательно кем-то разбит, и самой бутылки.

— Хорошо. Так что вы хотите знать?

— Изложите свою версию этих событий.

— Я уже излагала все Оутсу и коронеру. Кто-то предложил налить Уочмену коньяку. Я быстро огляделась, увидела стакан Люка на столе. Он был пуст. На стойке бара стояла бутылка. Я быстро плеснула из нее в стакан. Ничего, кроме коньяка, я туда не добавляла. Я не могу этого доказать, но я не добавляла ничего! Ничего!

— Возможно, нам удастся это доказать. Был ли кто-нибудь рядом со столом? Следил кто-нибудь за этой бутылкой?

— Боже мой, как я устала повторять! — вздохнула Дессима. — У стола околачивался только Периш. Может быть, он что-то заметил. Я — нет. Когда я подбежала со стаканом, я подождала, пока старик Помрой нальет Уочмену йод на палец, после чего мне удалось влить Люку глоточек сквозь сжатые зубы… Думаю, что ему даже не удалось проглотить этот коньяк, но ведь вы мне все равно вряд ли поверите…

— Мисс Мур, нам важны все свидетельства, которые мы слышим, — заверил ее Аллейн. — Поверьте, большая часть рабочего времени уходит у нас именно на выслушивание людей. И хотите верьте, хотите — нет, но у нас развивается некое шестое чувство, с помощью которого нам обычно удается установить, когда человек говорит правду, а когда врет. Но ведь мы не можем опираться на это шестое чувство. Для того чтобы отделить агнцев от козлищ, нам нужны четкие, достоверные улики. Хотя часто, если человек говорит правду, то и улики указывают на то же самое…

— Ах, как здорово и красиво у вас получается, — скривила губы Дессима. — Какая у нас умная, честная и добрая полиция! Горячее сердце, холодный ум и чистые руки…

— Я не говорил таких громких слов, заметьте… Но мне все же хотелось бы знать, сказал ли мистер Уочмен слово «отравлен» именно после того, как вы поднесли ему его последний в жизни коньяк?

— Да.

— А у вас возникло впечатление, что он имел в виду именно этот напиток?

— Нет, но я не знаю, как отнесется к моим словам ваше шестое чувство… Во всяком случае, Люк только попытался выпить коньяк, но, наверное, не смог. И тут он пробормотал это слово — сквозь сжатые зубы. Никогда я еще не видела на лице человека такого дикого выражения страха и злобы… Потом он бешено затряс своей пораненной рукой, мисс Даррах долго ее ловила в воздухе, чтобы перевязать. И тут как раз погас свет.

— И долго вы копошились вокруг Уочмена в темноте?

— Трудно сказать. Я просто не знаю. Казалось, что целую вечность. Потом кто-то щелкнул выключателем, это я помню. Наверное, решили проверить… Вообще, это был кошмар, настоящий кошмар. Да еще дождь барабанил по крыше, словно при казни в средние века… И повсюду трещало под ногами раздавленное стекло от стакана — хрясь, хрясь… И еще — его голос… Словно не человеческий голос, а мяуканье кошки, и притом такое мучительное… И еще — он сучил ногами и выстукивал каблуками дробь по краю кушетки. А во мраке все кричали — каждый на свой манер… — Дессима хрустнула пальцами. — Нет, я больше не могу об этом говорить. И не могу перестать… Стоит только начать, и тебя затягивает. Все было очень странно. Такое ощущение, словно он мучился от страшной боли. И я теперь в ужасе от одной мысли о такой боли… Нет, если я сама, например, заболею раком, я не стану ждать боли. Я пойду на все…

— …но не откажетесь от своих болезненных политических взглядов, — с легкой иронией договорил за нее Аллейн.

— Нет, при чем тут взгляды? Я скорее покончу с собой, чем стану вот так мучиться… Хотя, может быть, Уочмен так дергался не из-за боли, а просто из-за рефлексов. Нервных рефлексов.

— Чувствуется, что и ваша нервная система испытала хорошенькую встряску! — заметил Аллейн.

— Да что вы можете знать о нервах? — с неожиданной горечью воскликнула Дессима. — Нервы! Переживания! Для вас с вашим хваленым шестым чувством это пустые звуки! Похоже, первые пять у вас напрочь атрофировались… Хватит меня терзать! У вас собралось уже пять томов собрания свидетельских показаний об этом случае! Запишите мои показания о том, как крепко Уочмен сцепил зубы или как поджал губы, и наконец дайте мне забыть обо всем!

— Дорогая мисс Мур, меня все-таки по-прежнему интересуют подробности ваших прошлых отношений с Уочменом, мне также необходимо, чтоб вы все вспомнили о злополучном стакане с коньяком…

— Но ведь я уже обо всем рассказала! Что вы еще от меня хотите, что? Что вы выпытываете, что вы копаетесь, что вы мне душу рвете?!

И вдруг взгляд ее сместился куда-то в сторону. По лицу Дессимы пробежала целая гамма чувств.

— Норман! — пронзительно вскрикнула девушка. — Норман!

Аллейн развернулся на каблуках. На гребне стоял Норман Кьюбитт.

— Погоди, я сейчас, Дессима! — откликнулся он и пошел вниз по косогору. Подойдя, он нежно взял ее за руки.

— Ну что случилось?

— Норман, я уже не выдерживаю!

Кьюбитт даже не взглянул на сыщиков.

— Ты вовсе не обязана беседовать с этими двумя юными следопытами, если они тебя мучают. Лучше посоветуй им убираться ко всем чертям!

Кьюбитт повернулся и через плечо усмехнулся в сторону Аллейна нехорошей усмешечкой.

— Ой, как же я сглупила… — прошелестела Дессима одними губами. Она смотрела на Кьюбитта так, словно видела впервые, и он при этой был древнегреческим богом, сошедшим с небес.

— Так какого черта вы к ней пристаете? — спросил Кьюбитт грубовато.

— Из чистого садизма, естественно, — саркастически улыбнулся Аллейн.

— Не надо, Норман, — попросила Дессима. — На самом-то деле они меня вовсе не нарочно мучают. Просто у них такая гадкая профессия…

Глаза Дессимы были усыпаны сверкающими слезами, как бриллиантами, влажные губы чуть приоткрыты, и она глядела в лицо Кьюбитта с тем же восторгом…

— Ох, Норман… — пролепетала она, — я не сдержалась и позвала тебя, прости… Я такая дурочка…

— Ты… — хрипловато начал Кьюбитт.

«Назовите меня китайцем, подумал Аллейн, если он сейчас не поцелует ее прямо на глазах у изумленной публики. Какая завидная популярность у этой красотки — а ведь до сих пор почему-то не замужем…» Вслух же Аллейн сказал:

— Спасибо вам огромное, мисс Мур. Я прошу прощения, что причинил вам неудобства своими вопросами. Надеюсь, у нас больше не будет нужды опрашивать вас.

— Имейте в виду, Аллейн, — жестко заметил Кьюбитт, — если вы вознамеритесь снова приставать к мисс Мур со своими дурацкими ребусами, позаботьтесь и о моем присутствии. Вам ясно?

Прежде чем у Аллейна прошла оторопь и он стал способен издавать членораздельные звуки, заговорила Дессима:

— Мой милый, дорогой человек! — удивленно воскликнула она. — Но ты ведь не можешь настаивать на этом! Ты же мне не…

— А этот вопрос решается в рабочем порядке! — отрезал Кьюбитт. — Ты согласна выйти за меня замуж, дорогая?

Последовала долгая пауза…

— Послушайте, Фокс, чего вы пялитесь? — прошипел Аллейн. — Хотите убедиться, что со времен вашей молодости техника поцелуев мало изменилась? Мы лишние на этом празднике любви… Пошли обратно в Оттеркомб.

* * *

— Ну что ж, мистер Аллейн, — заговорил Фокс, когда они отошли на безопасное расстояние. — Экие удивительные вещи нам приходится наблюдать, а? Какой он выбрал пикантный момент для предложения руки и сердца! Как вы думаете, он уже давно ухлестывал за нею, или ему просто стукнуло что-то в голову?

— Возможно, что и ухлестывал, но и стукнуло — тоже… Наверное, увидев в ее прекрасных глазах слезы, он потерял разум. Должен заметить, девица она хоть куда. Судя по тому, с какой детской непосредственностью и любопытством вы наблюдали за их поцелуем, вы тоже так считаете?

— Да, эта молодая особа вполне способна пробудить страсти, — сдержанно согласился Фокс. — Помнится, суперинтендант Харпер говорил, что она водит компанию с этим молодым придурком Биллом Помроем?

— Говорил.

— Но похоже, она ему не по зубам?

— Похоже.

— Интересно, как она теперь поступит? Расплюется с Помроем и упадет в объятия Кьюбитта? Похоже на то…

— Эх, хотел бы я, чтобы она просветила нас насчет своих отношений с Уочменом, — вздохнул Аллейн.

— Вы думаете, между ними что-то было, сэр?

— По-моему, это однозначно так. Не очень удачное стечение обстоятельств. Для нее.

— Ну прямо роковая женщина, — осторожно произнес Фокс. — Ну да что поделать… Эта современная молодежь, небось, смеется над нашими понятиями о чести, респектабельности…

Аллейн поднял ладонь:

— Не надо, Фокс! Я знаю, что вы собираетесь сказать, и заранее со всем согласен. Да, за ней водятся грешки, она из молодых свободных интеллектуалок, но, думаю, сердце у нее все же имеется. У нее был, видно, некий эпизод с Уочменом, о чем она стыдится вспоминать и страшно переживает собственный стыд… И кроме того, я совершенно уверен, что до сегодняшнего дня она ведать не ведала, что Легг сидел в тюрьме. Ладно, все это — мои голые догадки… Забудем о них. Пора обедать, а потом нам предстоит нанести сокрушительный визит доктору Шоу. Хочу расспросить его насчет ранения Уочмена. Надо поторопиться.

По пути они завернули и к притоптанной полянке за кустами, забрали там сделанные гипсовые отпечатки и чемоданчик Аллейна. Столичные детективы решили не потрясать воображение провинциалов своими загадочными следственными экспериментами, поэтому предварительно зашли в гараж, сложили свои трофеи в багажник и только потом направились ко входу в гостиницу.

Но там их ждала засада. Высокий человек с лошадиным лицом и дурными глазами, сидящий рядом с Эйбом Помроем на лавочке, встал им навстречу и уставился на Фокса, который узнал в дылде мистера Нарка.

— Нашли дорогу, джентльмены? — спросил Помрой.

— Да, спасибо, все нормально, — ответил Аллейн.

— Сегодня тепло, даже не тепло, а прямо жарко.

— И к тому же ужасная сушь, — добавил Аллейн.

— Кажись, джентльмены, вы созрели для кружечки-другой пивка?

— Блестящая мысль!

Мистер Нарк прокашлялся со звуком сработавшего корабельного орудия. Эйб Помрой пытался незаметно пнуть его ногой, но не достал.

— Доброе утро! — рявкнул Нарк, прежде чем Фокс успел протиснуться в дверь.

— Доброе, мистер Нарк, — вздохнула та половина Фокса, которая была снаружи.

— Вот думаю, чего бы мне не опрокинуть кружечку с вами за компанию! — намекнул Нарк, проходя в дверь вслед за Фоксом.

Эйб подал пиво Аллейну и Фоксу.

— А мне сделай пополам, Эйб! — развязно бросил Нарк.

Эйб Помрой вздохнул, вытер пустую кружку насухо чистой бархоткой и нацедил полкружки слабого и половину — крепкого пива.

— Спасибочки, — квакнул мистер Нарк. — Хороню, что ты научился осторожно обращаться с посудой, Эйб. А то ведь немудрено кому-нибудь вдругорядь скопытиться. Не знаю, что там закон говорит о содержании ядов в помещении, где люди едят и пьют. А может, закон ничего не говорит об ентом?

Мистер Нарк очень пристально смотрел на Аллейна.

— Только не трепись, что ты все законы прочел… — пробурчал Эйб Помрой убитым голосом. — Не поверю, чтобы ты хоть Закон Божий помнил…

Мистер Нарк зловеще усмехнулся и припал носом к своему пиву. Сделав несколько шумных вдохов, он с демонстративным недоверием посмотрел на жидкость.

— Ну чего тебе снова не так? — страдальчески скривился несчастный Эйб. — Не стану же я тебя травить каждый день, чудо ты болотное, что ж ты каждый день все принюхиваешься?

— Да, на сей раз ничего, пить можно, — великодушно заметил Нарк. — Небось, новый бочонок откупорил?

Эйб оставил подковырку без внимания. Графинчик, который ранее содержался в буфете, теперь стоял на стойке бара. Протерт он был до блеска. Эйб взял с полки бутылку «амонтильядо», вставил в горлышко графина воронку и стал осторожно переливать шерри в графин.

— Ну и что ты теперь задумал? — занудил Нарк. — Этот графин у вас стоял в том самом насквозь отравленном буфете, елки-палки… Черт его знает, на коем месте тебя в ентом баре приерошат…

Затравленный Эйб Помрой пытался не смотреть на опостылевшую физиономию Нарка. Он обращался исключительно к Аллейну и Фоксу. Эйб дал всесторонние разъяснения по поводу того, какими методами пользовалась миссис Ивз, когда мыла буфет и ополаскивала графин. Эйб так расстроился, что уже за свой счет налил шерри всем — и детективам было неловко отказаться…

Чуть позже Эйб очень старательно выговорил:

— Извините меня, ради бога, ежели что, джентльмены, но мне надо перемигнуться с миссис Ивз… Я буду сию минуту, господа хорошие…

— Ну конечно, мистер Помрой, — великодушно разрешил Аллейн.

Сыщикам пришлось ненадолго остаться наедине с ужасным мистером Нарком.

— Экое сегодня погожее утро, — заметил мистер Нарк в качестве затравки к беседе, и Аллейн вынужден был с ним согласиться. — Но я думаю, — визгливо продолжил надоеда, — что для людей вашей профессии что утро, что вечер, что весна, что осень — одно и то же, а? А вот наука!.. Она, братцы, велика! А вы, сэр, можете ли назвать себя человеком ученым? — вкрадчиво спросил мистер Нарк, все ближе подвигаясь к Аллейну.

— О нет, это вряд ли, — добродушно отвечал Аллейн. — Я полицейский, вы ведь знаете…

— Во! Именно на это я вас и ловил, поняли? Поняли? Во! Так вот, теперь вы мне скажите, вы ведь просто обязаны использовать чудеса науки и техники в своих действиях! А? Обязаны! Взять хотя бы эти дурацкие отпечатки пальцев. Можно подумать, мы тут все расхаживали и лапали все подряд, не задумываясь вовсе о гневе Господнем… И все ради того, чтобы какая-то поганая наука собрала тут наши отпечатки и посмеялась над нами…

Особенностью мистера Нарка было то, что чем ближе он подвигался к жертве своей говорливости, тем громче кричал. Сейчас его лицо находилось не более чем в полуметре от Аллейна, и Нарк уже гремел, как Ниагарский водопад или как продавец на аукционе перед третьим ударом молоточка…

— Я — читатель! — ревел Нарк — Читатель! И если угодно, я студент! Как вы думаете, сколько печатных слов прочел я в своей жизни, а? Говорите, сколько?!

Аллейн понимал, что человек типа Нарка в основном занимался освоением слов непечатных, поэтому ответил уклончиво:

— Видите ли, сэр, я не могу сказать наверняка и боюсь ошибиться…

— Так я скажу вам самолично! — прогремел Нарк. — Пятьдесят шесть миллионов! Я не я буду, сэр, вы просто не знаете моей методы! Как только мне стукнуло пятьдесят лет, я стал заниматься самообразованием. И каждый день, разрази меня гром, я прочитывал не менее четырехсот слов! Понимаете, не менее! И вот теперь я их знаю чертову уйму! Скажите, вы небось не читали такую книгу под названием «Иполлюция видов»?

— Гм! А!.. Пожалуй, читал, — смущенно пробормотал Аллейн, сообразив, что речь идет об «Эволюции видов» Дарвина.

— Едрить его в корень, этого Дарвина, экую дурость он нафигачил! Чтоб меня разорвало и прихлопнуло! Я цельный год потратил, чтобы ее прочесть, дрянью буду! Вообще, я много лет потратил на изучение энтих дурацких наук. А в последние пару лет меня преступления занимают — прямо хоть караул кричи. Интересно и все.

Мистер Нарк припал к своей кружке и мигом осушил ее до дна, после чего демонстративным жестом вытер усы, искоса посматривая на Аллейна.

— А вот теперь у нас тут вы здорово влипли, — заметил Нарк лукаво. — Конечно, сперва вы надеялись обойтись двумя днями? Думали, что спихнете дело по-быстрому?

— Вы говорите одному вам известные вещи, мистер Нарк.

— Не надо! Я был свидетелем!

— А, на суде? Но мне кажется…

— Ну, не то чтобы на суде… — мистер Нарк зачесал у себя под мышкой. — Нет. Этот наш всемогущий суперинтендант Харпер вел следствие. Он не нашел ни шиша — это всем известно. А я совершенно самостоятельно исследовал данный случай и заимел собственные оригинальные выводы! Они, конечно, не заинтересовали Харпера, черт бы его побрал! И я не надеюсь, что они заинтересуют вас… И все равно я расскажу, если позволите!

Естественно, Аллейн не имел ни малейших надежд, что показания мистера Нарка или его гипотезы могут иметь хоть какую-то ценность в ходе следствия, однако — делать нечего — он издал некие согласные звуки. Мистер Нарк нацедил себе еще пива и стал с удовольствием разглагольствовать.

— Э! — крякнул он, прочувствовав прохождение доброго глотка крепкого пива по пищеварительному тракту. — Думаю, я не скажу вам больше других, джентльмены! Есть преступная халатность и есть преступная преступность, если желаете! Тут и там вы найдете до фига мотивов, и всякий из них делает другие мотивы как бы лишенными смысла. Иначе говоря, если я подсыпал своей теще в суп лисий яд, то моему тестю нет смысла подкладывать мне на тарелку мухоморы, правда ведь? Но ведь у нас в округе самый крупный по размерам и по весу болван — это Ник Харпер, а мы… Мы, мужички из Отттеркомба, мы сплачиваемся вокруг красного знамени и Эйба Помроя с его пивной, а ведь это самое главное, джентльмены, правда? Пиво — вот двигатель прогресса!

— Погодите, мистер Нарк. Но вы говорили что-то о преступной халатности? Объясните это поподробнее!

Но если даже самому мистеру Нарку его теория виделась ясной как стекло, он навряд ли был способен разъяснить ее кому бы то ни было. Он стал говорить загадками, в которых основную роль играл его заплетающийся язык. Нарк врал и говорил красивые глупости. Аллейн уже готов был послать его ко всем чертям, когда услышал:

— Мы… — бормотал Нарк, — мы были изгнаны из рая! Из рая, джентльмены, а это примерно то же самое, как когда тебя выпирают из обычной пивнушки под вечер! И вот вам вдруг подворачивается баба! Понятное дело, баба — потребность. Это да. Но она все нам здесь отравила и кое-кого — тоже… Энти французы говорят как — шуршуй ляфам, то бишь ищи бабу! Так вот, милый мой сыщик, любовная история, о которой я талдычу, началась уже год назад, но из действующих лиц живо уже только три, а не четыре, как было сперва… Вы кумекайте, кумекайте, что я тут говорю…

Аллейн с удивлением осознал, что ему следовало раньше сойтись с говорливым мистером Нарком. Пусть тот изрекал одни глупости, но помимо всякой чепухи он сообщал иной раз действительно важные сведения. Более того, ценным было то, что Нарк боялся кары закона, явно боялся. Одним словом, «студент» вдруг представился Аллейну ценным свидетелем. И он решил заговорить с собеседником на его языке…

— Все это безумно интересно, мистер Нарк, черт вас возьми! Не правда ли, Фокс… — тут Аллейн усиленно замигал сонному Фоксу… — Не правда ли, Фокс, что мистер Нарк, неведомыми путями допер до тех же самых выводов, что и мы сами? Вероятно, он использовал те же самые улики и доказательства! Как вы думаете, Фокс?

Фокс послал своему начальнику нехороший взгляд, который мог означать: «Да, я работаю в полиции, но не обязан прирабатывать на полставки половым ковриком, об который все станут тщательно вытирать ноги».

— Бросьте, Фокс, вы же сами мне подобное уже болтали, — размягченно сказал Аллейн, делая безумные знаки туповатому подчиненному.

Фокс был удивлен до чрезвычайности, но тем не менее ласково обратился к Нарку:

— Ну что ж, сэр, коли вы уж так вызываетесь, мы можем вас облечь силой «сотрудника следствия»…

На мистера Нарка это заявление произвело неоднозначное впечатление. Во всяком случае он тщательно застегнул пиджак на все имевшиеся там пуговицы, включая пуговицы на обшлагах.

— Итак, что бы вы хотели от меня получить, джентльмены? — спросил Нарк.

После неоднократных попыток Аллейн понял, что единственное место, где мистер Нарк способен пролить некоторый свет, это поведение Дессимы Мур и все, что с нею связано.

— Так! Мисс Мур, говорите? Так она, значит, была безумно расстроена смертью мистера Уочмена? — спросил Аллейн.

— Хо? Да неужели? Ну да! Да она чуть не с копыт долой, извиняюсь за выражение… Еще бы!

— Чувствуется, что вы видите всю изнанку дела, — неестественно рассмеялся Аллейн и к такому же смеху грозным взглядом склонил Фокса…

Сыщики все еще натужно хохотали, когда мистер Нарк, на организм которого уже начала оказывать действие третья кружка крепкого пива, поведал со своими обычными деревенскими присказками:

— Послушайте например, — сказал Нарк, — послушайте. Энто только для напримера, понимаете? Ежели бы я, к примеру, стал бы прогуливаться поблизости от фермы старика Мура и тут из ихнего огорода услыхал бы знакомый женский голос и потом услыхал бы мужской и незнакомый голос, я бы ведь сделал свои выводы, и если к тому же… — Мистер Нарк сглотнул слюну, с трудом пробиваясь к окончанию своей скрученной в спираль фразы. — И если к тому же подойдя поближе, я бы увидал того рыжего молодого мужчину, кого вы сами знаете, стоящего бледного и молчаливого поодаль в овраге и подслушивающего, то что бы я сказал себе? Погодите, не надо подсказывать, я сам все скажу… Так вот, я сказал бы себе: «Ага! Посмотрим-посмотрим, что из этого тухловатого яйца вылупится!» И потом, ежели цельный год ничего не случается, а потом вдруг льются реки крови и известный вам человек падает, отравленный отравленной стрелой, что мне остается сказать?

Нарк торжественно поднял ладонь в знак того, что вопрос его был риторический. В ответ на это Фокс сцепил свои ладони над головой в жесте «дружба-дружба», а у Аллейна появилась пара мгновений, чтобы успеть закурить.

— Так вот, — величественно заключил Нарк. — А в конце я не скажу вам ни хрена!

— Что?! — вскричал Аллейн.

— Ни хрена. У меня котелок варит, как, как у яка… кака… какадемика!

— И что же сварил ваш котелок? — переспросил Аллейн, безуспешно пытаясь поймать нить разговора.

— А то! Если честно, сэр, мне кажется, что чем надежней я буду держать язык за зубами, тем дольше я проживу! Вот так-то, джентльмены!

Нарк приподнялся, покачнулся, опрокинул пару кружек на столе, после чего тщательно поискал глазами дверь, нашел ее и собрался выходить.

— И не пытайтесь назвать мой рассказ «показаниями», ясно? Мои слова — енто просто олиго… аллегория, а всякая аллегория может жить не тужить без всякой поганой присяги на суде. А вообще-то я вам намекну, за кем бы надо последить… «Шуршуй ляфам», что ли, так это называется… Вот и шуршуйте…

Глава шестнадцатая

Аллейн преступает служебные полномочия

После обеда Аллейн внес в свой отчет новые сведения, а Фокс с сумрачным и сонным видом перепечатал их на машинке. Аллейн сходил к Эйбу Помрою, вернулся с тремя стаканами, один из которых аккуратно уронил на пол, собрал осколки в мешочек и все это приложил к отчету как образцы вещественных улик. Потом Аллейн некоторое время бросал на пол дротики, пока не убедился, что, как дротик ни брось, за счет тяжелого кончика он обязательно воткнется в пол. Покончив с этими нехитрыми занятиями, сыщики погрузились в машину и покатили в Иллингтон. Погода испортилась, полил дождь, и дорога стала осклизлой, как лягушачья кожа.

Аллейн высадил Фокса у магазина Вулворта, а сам отправился к доктору Шоу. В хирургическом кабинете, крепко пропахшем йодом, кожей и эфиром, Аллейн его и нашел.

Инспектору сразу понравился доктор. Особенно его прямолинейная манера вести беседу.

— Надеюсь, мой визит в рабочее время не помешает вам и не повредит вашим пациентам? — учтиво спросил Аллейн.

— Все в порядке. Я до двух часов не режу. Резать я начинаю обычно не раньше трех. Так что проходите. Старая карга, которая торчит там у меня в приемной, имеет только одну хворь — болезненное воображение. Она уже меня допекла, ходит через день и жалуется на все сразу… Проще всего сделать ей лоботомию! Садитесь. Так о чем вы хотели потолковать?

— Прежде всего о дротике и о ране. Я читал полицейский отчет, сделанный на суде, но…

— Но вам показалось, что в нем сплошные провалы и белые пятна? Так оно и есть. Коронером у нас работает Язвент, старый зануда, который много о себе воображает. Знаменитый бактериолог, как же… Они с Харпером попросту между собой посовещались и представили все так, как будет проще суду. Так что же насчет раны?

— Обнаружены ли в ране следы синильной кислоты или как там называется эта чертова отрава?

— Нет. Вы знаете, мы нашли аналитика в Лондоне. Лучший ваш эксперт. Язвент и я, мы оба присутствовали при его тестах. Мы в общем-то не ожидали положительного ответа насчет яда в ране.

— Почему же?

— По двум причинам. Во-первых, кровища из пальца прямо струей брызнула, так что яд, скорее всего, должно было смыть. А во-вторых, цианид летуч, как майская бабочка. Он успел бы испариться сто раз.

— Но ведь на дротике нашли его следы!

— Да, но ведь Оутс догадался плотно закупорить дротик в бутылочку! Не мог же он запрятать туда же и палец покойного!

— Верно, но ведь с самого дротика яд все же должен был испариться, разве нет?

Доктор Шоу потер щеку.

— М-да, — протянул он. — Скорее всего, вы правы. Прямо загадка.

— Не похоже ли на то, что раствор цианида намазали на дротик непосредственно перед тем, как Оутсу стукнуло в голову положить дротик в склянку?

— Очень может быть. Я давно уже над этим всем размышляю…

— А как скоро вы поспели на место происшествия, доктор?

— Примерно через полчаса после смерти покойного.

— Ну хорошо… Скажите мне собственное мнение, доктор. Строго между нами! Вы верите, что цианидом можно отравить человека таким вот манером, через дротик?

Доктор Шоу сунул руку в карман и выпятил нижнюю губу.

— Я не токсиколог, — изрек он. — Мистер Язвент больший специалист в таких вопросах. И потом… У Уочмена была аллергия к цианиду, он сам сказал об этом Перишу и Кьюбитту накануне своей смерти.

— Да, я читал об этом в показаниях свидетелей… Но вы считаете, что это серьезно?

— Кто знает. Таких прецедентов у нас не было. Эксперты считают, что это вполне возможно. Дротик был брошен с большой силой и проник в ткани до самой кости. Причем прошел наклонно, вспоров кожу длинной полоской. Туда и мог попасть яд с острия дротика. Наверное, мог…

— А во рту не было следов цианида?

— Нет, но это в принципе не исключает попадания яда в желудок через рот.

— О господи, сколько сложностей! — вздохнул Аллейн. — А в комнате пахло цианидом?

— Нет, она провоняла коньяком и пивом… Кстати, если хотите знать, алкоголь — противоядие при циановых отравлениях. Так же, как и искусственное дыхание, перманганат калия, глюкоза и другие… Но ни одно из противоядий не поможет, если яд попал непосредственно в кровь…

— У вас есть весы? — спросил вдруг Аллейн. — Аптекарские или побольше, но главное — точные?

— Хм! Да, конечно, есть. Только зачем они вам сдались?

— Мой напарник Фокс прибудет сюда с минуты на минуту. Он сейчас звонит из полицейского участка в Лондон, выясняет в Скотленд-ярде, сколько весили осколки того разбитого стакана, которые удалось собрать Оутсу. У меня сегодня возникла безумная мысль. Так, ерунда, но все может статься. Конечно, в баре тоже есть весы, правда, довольно грубые, на них только пудами вешать. И потом я подумал, что вам будет любопытно, если мы часть нашей следственной работы проделаем прямо здесь, у вас на глазах.

— Ну конечно, это интересно! Только погодите секундочку, я выйду к этой ипохондрической вороне, которая нахохлилась у меня в приемной, поговорю с ней. Ей даже лекарств не требуется, только на ушко шепнуть пару комплиментов…

Доктор Шоу вышел, и вскоре до Аллейна из приемной донеслось успокоительное бурчание:

— Соберитесь, голубушка, нельзя так раскисать… Займите себя чем-нибудь… Поверьте, что и следующие свои семьдесят лет вы проживете в полном здравии… Будьте же благоразумны…

Звякнул звонок у входной двери, и в комнату прошел Фокс в сопровождении суперинтенданта Харпера.

— Здрасьте, здрасьте! — воскликнул Харпер. — Кого я вижу? Решил приехать с Фоксом. — Харпер понизил голос. — И к тому же у меня для вас важные новости. Как вы знаете, я послал молодого парня из своих в Лондон, к эксперту Даббсу. И что же выясняется? На дротике полным-полно отпечатков пальцев… И как вы думаете, чьи они?

— Никак не догадаюсь, Ник! — улыбнулся Аллейн с потаенной иронией.

— Так вот, они принадлежат мистеру Монтегю Тринглу, который отсидел четыре года за мошенничество и вышел на волю из Бродмурской тюрьмы чуть больше двух лет назад.

— Мои громчайшие поздравления, — провозгласил Аллейн, не особенно удивленный. — И еще более громкий смех!

— Это почему же? Погодите, это еще не самое интересное. А знаете ли вы, кто выступал на суде защитником подельника мистера Трингла и кому удалось свалить на Трингла всю вину со своего подзащитного?

— Естественно, не кто иной, как Уочмен, адвокат…

— Да, вы правы… У Легга вырос большой зуб на Уочмена. Или, по крайней мере, он вообразил себе, что Уочмен его сильно подставил. Так вот, он вышел на след Уочмена, сам прикинулся несчастной овечкой, проглотил множество оскорблений от Уочмена, а потом просто убрал его.

— А теперь я вам расскажу, Ник, нечто такое, о чем вы пока не догадываетесь, — сказал Аллейн. — Как вы думаете, кто был тот самый подельник Монтегю Трингла? Подельник, который отделался шестью месяцами тюрьмы?

— Лорд Брайони. Помнится, это был крупный скандал…

— Да. Брайони, кузен мисс Виолетты Даррах.

— Да вы что?! Чтоб ослепли мои глаза и оглохли уши! Я о ней всерьез никогда и не думал!

— Похоже, она потихоньку наставляет Легга-Трингла, как ему себя держать… — заметил Аллейн и рассказал Харперу о подслушанном из лодки утреннем разговоре мисс Даррах с Леггом.

— Вот это да! — вскричал воодушевленный Харпер. — Вот это круто! Похоже, пора запастись ордером на арест и звездочками на погоны! Достаточно, я думаю, того основания, что никто, кроме Легга, не мог нанести яд на дротик, — он один мог знать, что дротик вопьется Уочмену в руку… Что скажете?

— Не думаю, что имеет смысл хватать его сейчас.

— Почему бы нет?

— Потому что в результате умники из министерства юстиции повесят на нас «введение правосудия в заблуждение». Я вам сейчас объясню…

* * *

Но прежде чем Аллейн закончил свою краткую лекцию, ужасающий грохот и скрежет за окнами возвестил о скором прибытии сюда полковника Браммингтона на его верном драндулете. Через пару минут в комнату ворвался пузатый Браммингтон с доктором Шоу в качестве арьергарда.

— Да, я видел вашу тачку тут во дворе! — громыхнул он, глянув на Аллейна. — Значит, теперь мудрые эскулапы, вместо того чтобы делать примочки и отсекать бородавки, будут вершить суд и расправу, взвешивая на аптекарских весах вещественные доказательства?

Доктор Шоу, ухмыляясь, выставил на столик весы. Полковник Браммингтон схватил из пачки Аллейна сигаретку и с размаху плюхнулся в кресло.

— Дорогой доктор считает любопытство главным свойством интеллекта. Ну что ж, господа, я готов пасть ниц перед вами и с благодарностью выслушать ваши откровения. Но мой живот, увы, не позволяет мне падать ниц перед кем бы то ни было… Дайте мне кто-нибудь спички! Спасибо…

Харпер, отвернувшись от Браммингтона и подмигнув Фоксу, выложил на стол коробочку.

— Отлично… — Аллейн взвесил коробочку на ладони, затем тщательно пересыпал ее содержимое в чашечку весов.

— Что это? — спросил Браммингтон. — А, узнаю, это осколки того самого коньячного стакана…

— Совершенно верно, — кивнул Аллейн.

— Но скажите, бога ради, зачем вы их взвешиваете?

— Для того, сэр, — учтиво объяснил Аллейн, — чтобы узнать их вес.

— Ей-богу, вы надо мной смеетесь, — пропыхтел полковник. — Ну и сколько весили осколки стакана, в котором Уочмену поднесли коньяк?

— Две унции сорок восемь гранов. Верно я говорю, мистер Шоу?

— Точно.

Аллейн так же аккуратно ссыпал осколки в коробочку и достал другой коробок, уже из своего кармана.

— А здесь у меня полный набор осколков от точно такого же стакана, за который я заплатил добрейшему мистеру Помрою полтора шиллинга из собственного кармана. Это были его лучшие стаканы… Ну что ж, попробуем.

Аллейн ссыпал вторую блестящую горсть стекла на чашку весов.

— Да, любопытно, — усмехнулся Аллейн спокойно, не отводя взгляда от весов. — А тут целых две унции и двадцать четыре грана!

— Что за черт! — вскричал уязвленный Харпер, который в свое время принимал из рук Оутса вещественные доказательства. — Наверное, тут другое стекло! Толстое!

— Ничего подобного, это был набор совершенно одинаковых стаканов. Но на всякий случай я одолжил у Помроя еще два для пробы. Глянем-ка на них.

Фокс вытащил целые стаканы. Оба весили ровно две унции двадцать четыре грана.

— Ну и что? — надулся Харпер.

— Да ведь там мог разбиться совсем другой стакан! — вставил полковник Браммингтон. — Там все были под мухой, могли спутать не то что стаканы, а родную маму с тещей! Или вообще, там могли валяться осколки другого стекла! Носил ли, например, Уочмен очки?

— Да, но они висели у него на шейной цепочке, целые, — вступился доктор Шоу.

— Нет, я уже спрашивал сто раз, там не могло быть другого стекла, — спокойно сказал Аллейн. — А вы собирали все осколки из одного места, Харпер?

— Ну, как вы понимаете, они были слегка разбросаны по полу. Все-таки по ним успели потоптаться. И на подошвах, кстати, могли остаться осколки! Нет, тот стакан просто обязан был весить меньше! — простонал Харпер, осознавая, что результаты его работы вот-вот пойдут насмарку.

На всякий случай Харпер сам перевесил осколки. Все сошлось.

— Крайне загадочно, — проклекотал полковник Браммингтон, наливаясь досадой.

Аллейн рассыпал осколки по листу бумаги и стал осторожно перебирать их пинцетом, разглядывая в сильную лупу.

— Посмотрите сюда, — позвал он. — Из всех осколков только вот эти три сделаны из другого сорта стекла. Видите? Посмотрим, сколько они весят…

За исключением этих трех осколков получалось, что в экспериментальных осколках коньячного стакана все же не хватает довольно много веса. Полковник Браммингтон ничего не понимал, не хотел понимать, а потому потихоньку начинал злиться.

— Если позволите, сэр, я все-таки попытаюсь объяснить, — предложил Аллейн.

— О нет, не надо! Мне ведь, как вы догадываетесь, очень приятно быть вашим Ватсоном, дорогой Аллейн! Вы поужинаете сегодня со мной? Очень хорошо. Тащите мне голые факты, а не эту мистику — и лучше не за ужином и не здесь…

— Но версию мистера Аллейна надо выслушать! — возразил Харпер раздраженно. — Нельзя же занимать такую позицию, что…

— Можно! — рявкнул полковник Браммингтон. — Я предпочитаю слушать голоса небесные, а не тягомотные ребусы, которые рождаются в голове у мистера Аллейна! Нет уж, если желаете привлечь мое внимание, гоните голые факты! Голые! Я спою им хвалебную песнь, как Овидий!

— Но вы вряд ли обретете дар Овидия описывать и толковать эти факты, — заметил Аллейн с холодноватой насмешкой. — В любом случае, я привез вам копию моего отчета о проделанной на сегодняшний день работе.

Браммингтон с неохотой принял листок и торопливо поднялся, словно укушенный блохой в особо чувствительное место. Подтянув повыше свои необъятные брюки, полковник оглушительной скороговоркой пробормотал:

— До свидания, доктор Шоу, до свидания… Приходите ко мне сегодня на ужин…

— Спасибо, — поклонился доктор Шоу. — Какая форма одежды? Черный галстук? Фрак?

— Как вам в голову стукнет. А я постараюсь поразить вас гастрономическим размахом… А вы придете, Харпер?

— Спасибо, сэр, но боюсь, что не смогу. Мне надо…

— Понятно. Дело ваше. Итого, вас трое — Аллейн, доктор и… Ну, надеюсь, ясно.

— Фокс, — вставил Аллейн.

— Что? Ну, до свидания.

— Фокс, — повторил Аллейн.

— А, ну да, мистер Фокс. Всего доброго.

Полковник Браммингтон распахнул дверь рывком, словно с обратной стороны за ручку тянуло четверо человек, и удалился, топая, как раненый слон по джунглям.

— Какого черта вообще ввели эту должность местного старшего констебля! — горько вздохнул Харпер. — Не поверите, доктор Шоу, но, когда брат полковника упокоится в бозе, полковник получит титул лорда. Лорда! Представляете себе, какой вулкан будет сидеть в верхней палате и засыпать английский парламент горами словесного шлака! Ужинать и спать, спать — и обедать. И палец о палец не стукнет осмысленно… Скажите, доктор, чем он болен, наш полковник?

— У него либо нет мозгов, либо памяти, либо библиотеки! — поставил диагноз доктор Шоу.

* * *

Аллейн, Фокс и Харпер, оживленно беседуя, направились в полицейский участок. Там они еще раз достали и разложили на столе у Харпера все вещественные улики. Бутылка из-под коньяка, флакончик из-под йода, пожелтевший расплывшийся кусок газеты, чашечка, изъятая из крысиной норы, и склянка с цианидом. Кроме того, Харпер протянул Аллейну завинченный пузырек.

— Ага, это жидкость из крысиной норы! — узнал Аллейн. — Надо бы отдать ее на химический анализ мистеру Язвенту. Впрочем, нет. Это будет бесцеремонно. Лучше я отошлю эту жидкость в Лондон.

— Думаете, убийца взял яд из той дыры? — спросил Харпер.

— Да.

— Но ведь плошка была полна.

— Естественно. Она и осталась полна.

— Так вы полагаете, что туда долили воды? — медленно протянул Харпер.

— Вот именно, Ник.

— Понял, — кивнул Харпер.

— В карательной экспедиции против крыс участвовал Эйб Помрой, главный палач, а также его сын Билл, мисс Мур, Легг и дюжина рыбаков, которые потом сидели в общем зале и, следовательно, для нас неинтересны. Эйб громогласно предупредил всех, кто находился в баре, о том, что он делает. Так что не имеет большого значения, кто видел его действия в гараже… Но с другой стороны, пятидесятипроцентный раствор синильной кислоты, как говорят эксперты, дьявольски летуч, и пары его укокошили по меньшей мере одну крысу. Я полагаю, что для этого яд должен был постоять в дыре хотя бы час или что-нибудь около того. То есть убийца должен был отлить раствор довольно быстро. Но, увы, свидетели не помнят, кто и когда выходил потом из бара… Но с третьей стороны, через час концентрация раствора должна была сильно понизиться. Короче, тут я не совсем уверен. Нужно будет провести эксперимент. Одним словом, вероятно, что убийца проник в гараж меньше чем через час после того, как Эйб залил туда яд, взял его и хранил в тщательно закупоренном пузырьке.

— Но как ему удалось взять яд? На чашечке только отпечатки Помроя! Ее никто больше не трогал!

— А разве вы не подумали про испаре…

— Ну конечно! — крикнул Харпер, чувствительно хлопая себя ладонью по лбу. — Конечно! Не надо говорить, я понял!

Харпер принялся на все лады ругаться и гордо квохтать — всегда ведь приятно, если своим умом доходишь до того же, до чего дошел сыщик из Скотленд-ярда…

— Отпечатки Эйба, заметьте, — продолжил тем временем Аллейн, — были на ключе от буфета и на ручке дверцы. Невозможно открыть дверцу, не повернув ключа и ручки. Если кто-нибудь касался ключа и ручки, он либо оставил бы собственные отпечатки, либо делал это в перчатках и стер бы отпечатки Эйба. Итак, в буфет никто не лазил. А ведь из плошки в крысиной дыре цианид должен был довольно быстро испариться!

— Ну ладно, — сказал Харпер. — Доктор Шоу и коронер упустили этот момент, согласен. Оутс подтвердил, что плошка в крысиной дыре была полна, и то же самое сказал Эйб Помрой, который сам ее наливал. Но никто и не подумал про испарение!

— С другой стороны, — продолжал Аллейн, — хотя яд нужно было взять сразу же, наносить его на дротик можно было только перед самым убийством, иначе яд испарился бы и с дротика.

— Однако трудно предположить, что Легг взял яд с собой и смог незаметно нанести его на дротик на глазах у всей честной публики… — задумчиво протянул Харпер.

— Он этого и не делал, — заверил его Аллейн. — Он человек довольно неуклюжий, и ручонки у него здорово смахивают на ковши экскаватора… Надо быть фокусником, чтобы суметь нанести яд на дротик в этих обстоятельствах. Даже Эйб Помрой, который убежден, что Легга надо хватать и судить, не может предложить никакого объяснения. Периш, который при каждом случае норовит лягнуть Легга, тоже не имеет предложений. И мы имеем по меньшей мере четырех свидетелей, которые клянутся, что Легг ничего такого с дротиками не делал.

— Но ведь и мы никак иначе не можем объяснить это дело!

— Нет уж, — усмехнулся Аллейн. — Мы-то как раз можем.

* * *

Пробило уже пять часов, а они все еще торчали в полицейском участке. Помимо наведения окончательного глянца на отчет, Аллейн успел проделать эксперимент с раствором цианида. Плошку, наполненную пятидесятипроцентным раствором синильной кислоты, поместили в закрытый ящик. Через сорок пять минут почти половина жидкости испарилась.

— Помимо прочих выводов, можно заключить, что убийца наведался в гараж за ядом накануне убийства минут через тридцать-сорок после того, как Эйб налил жидкость в плошку, — констатировал Аллейн. — В баре Легг показал всем фокус с дротиками, который занял, однако, всего пару минут. Потом последовал спор. Легг вышел в общий зал, где повторил свой трюк с дротиками, а затем вернулся…

— Ну конечно! — азартно хрюкнул Харпер. — Ведь он мог и не… Ну ладно, молчу, продолжайте…

— Конечно, он мог и «не», Ник, но дайте досказать по порядку. Судя по вашему отчету, все они, кроме мисс Даррах, удалившейся к себе в спальню баиньки, пребывали в отдельном зале до самого закрытия. То есть значительно дольше наших сорока минут.

— Вероятно, кто-то из них все же мог незамеченным выйти на пару минут, — предположил Харпер.

— Не исключено, но тут мы пока ничего не можем доказать. А вот с жидкостью, найденной в крысиной норе, мы можем поработать прямо сейчас. Не принесете ли мой саквояж, Фокс?

Из саквояжа Аллейн вынул два стаканчика, два круглых стеклышка и бутылочку.

— Это нитрат серебра, — пояснил Аллейн, указывая на бутылочку. — Нельзя ли раздобыть горячей воды, Ник? Не могу утерпеть, — пусть мне даже придется слегка превысить свои служебные полномочия, я проведу экспертизу лично…

Харпер принес горячей воды, Аллейн налил ее в плоский фотографический лоток и установил туда два стаканчика. В один он налил из бутылки с ядом от Помроя, а во второй — немножко жидкости, найденной в крысиной норе. Затем он смочил оба круглых покровных стеклышка нитратом серебра и прикрыл стаканчики. Вся троица с минуту молча наблюдала за экспериментом. В стаканчике с ядом «от Помроя» тоненькой спиралькой стал подыматься белый парок и очень скоро стекло покрылось густым матовым налетом.

— Вот она, реакция кислоты с нитратом серебра! — возвестил Аллейн. — А второе стеклышко чисто, как помыслы младенца! Получилось! Там просто вода! Вода! Можно не отсылать ничего на анализ к химику — мы сами себе химики…

— Получается, мы можем больше не отвлекаться на мысли о буфете? — переспросил Ник Харпер, с уважением глядя на Аллейна. — Значит, из буфета яд не брали?

На ладони у Аллейна лежали те три кусочка стекла, которые он отсортировал от осколков стакана, и рядом с ними — овальной формы закопченный кусок стекла…

— Так-то оно так, — протянул Аллейн. — Но о буфете забывать рано — хотя и по другой причине. Посмотрите, Ник, на эти стеклышки…

Харпер медленно перевел взгляд с лица Аллейна на кусочки стекла и обратно.

— М-да, но ведь вам предстоит чертова уйма работы, чтобы доказать все это…

— Согласен, — устало кивнул Аллейн. — И все равно, Ник, я попробую.

Глава семнадцатая

Мистер Фокс пьет шерри

Периш спустился вниз по лестнице, напевая «Сердце красавицы склонно к измене…» Он обладал довольно приятным баритоном если не бархатного, то примерно вельветового тембра, который актер использовал в молодости в коммерческих целях, когда пел в дешевых оперетках. Пел он с выражением, чуть ли не рулады выводил. Распахнув дверь отдельного зала, Периш как раз начал последний куплет ариетты.

— Добрый вечер, сэр! — сказал Эйб Помрой из-за стойки. — Рад слышать, сэр, что вы снова веселы и жизнерадостны!

Периш загадочно улыбнулся.

— Ах, мой милый Эйб! — Он легко вздохнул. — Все не так просто, как тебе кажется, но уверяю тебя, мой бедный кузен и при жизни ни за что не одобрил бы вытянутых лиц и похоронных разговоров на месяц. А уж тем более теперь, когда он и сам в лучшем мире, наблюдая нас оттуда, он этого никак не одобрит!

Эйб сделал живое, хотя и не вполне четкое телодвижение, которое должно было означать примерно то же, что у собаки значит виляние хвостом в знак полной солидарности.

На звуки пения поднял голову мистер Нарк, который еще не был пьян в стельку, но уверенно продвигался к любимому состоянию, а мистер Норман Кьюбитт остренько глянул поверх своей кружки. Легг поспешил скрыться в закуток у камина, где свила себе гнездо мисс Даррах.

— Что будете пить, мистер Периш? — спросил Эйб.

— «Спотыкач». Этого требует моя душа. Привет, старина Норман… — Периш изобразил на лице улыбку, напоминающую гримасу химеры на Соборе Парижской Богоматери. — Как двигается работенка?

— Отлично, Себ! — Кьюбитт глянул на часы и отметил, что уже четверть восьмого. — Думаю начать большое полотно.

— Неужели? И что на нем будет? Явление Легга трудовому народу?

— Дессима, — ответил Кьюбитт, со стуком опуская кружку на столешницу. — Она любезно согласилась позировать…

Периш кашлянул.

— И в какой именно позе ты собираешься запечатлеть ее?

— Думаю, где-нибудь в низинах у фермы Кэри Эдж. На ней будет красный свитер. Портрет хочу сделать в натуральный размер. Во весь рост.

— Именно это я вам все время и советовала! — чирикнула мисс Даррах из своего закутка. — Ведь лучшей модели тут просто не найти! Милая мисс Мур! Не сомневаюсь, у вас выйдет шедевр! Она ведь просто восхитительна!

— Кстати, старик, ты не забыл, что мы с тобой уезжаем через два дня? — тревожно спросил Периш. — Ты успеешь?

— Извини, Себ, я не хотел говорить тебе в лоб… Видишь ли, я собираюсь остаться тут еще на некоторое время, если у тебя нет возражений…

Периш был явно задет.

— Это уж как тебе угодно, — буркнул он. — Только меня не удерживай. Надоело. Здесь бродит слишком много воспоминаний, и далеко не самых приятных…

— А у тебя, как мне помнится, уже в начале недели репетиции? — холодно уточнил Кьюбитт.

— Да, действительно! — Периш взмахнул руками неловко и страдальчески, как раненый пингвин. — Работа, работа… Ладно, кому что… Я могу вернуться в Лондон на поезде.

— Уж в Иллингтон я тебя отвезу, не беспокойся.

— Ну, спасибо, старик. Пора мне вернуться к своим баранам — то есть антрепренерам…

— Ничего, держи хвост морковкой! — подбодрил его Кьюбитт.

Вошел Аллейн. На нем был вечерний пиджак и стоящая коробом накрахмаленная рубашка. Кто-то сказал об Аллейне, что он помесь монаха и вельможи. Сегодня вечером облик суперинтенданта был резко сдвинут в сторону вельможи. Периш одобрительно оглядел его парад, мистер Нарк от удивления издал горлом звуки проснувшегося гейзера, а мисс Даррах расплылась в улыбке. Кьюбитт торжественно возвестил:

— Прошу всех встать, его сиятельство граф пришедши, но еще не жрамши!

Все рассмеялись, а Легг, высунувшийся было из своего укрытия, снова юркнул в закуток у камина. И тут же всех присутствующих словно обдало холодком нехорошего предчувствия. Аллейн попросил два стакана крепкого шерри и сообщил Помрою, что они с Фоксом намерены выйти и вернуться попозже.

— И вот я вас хотел попросить, нельзя ли нам получить ключи от входной двери? — добавил Аллейн.

— Ну, так я вам оставлю дверь приоткрытой, что за вопрос! — воскликнул Эйб. — На что вам ключ, сэр? У нас тут ведь и уголовников-то в округе нет, если не считать кое-кого…

И Эйб злобно посмотрел на несчастного Легга.

— Ну хорошо, — кивнул Аллейн. — А не подскажете ли, как далеко отсюда до дома мистера Браммингтона?

— Что-нибудь миль восемь, сэр. Это в Шанкли Курт. Потрясное местечко, сэр, с этакими железными воротами и потрясающим парком. Проедете на милю дальше Иллингтона и свернете у Девона.

Аллейн стал возиться с повязкой на своей левой кисти. Завязана она была явно неумело и вскоре упала на пол, обнажив красную ссадину. Аллейн вытащил из нагрудного кармана платок, развернул его, приложил к руке и выругался. На платке появилось багровое пятно.

— Порезался, черт подери, — в сердцах ругнулся Аллейн. — Теперь придется взять новый платок…

— Как это вы поранились, сэр? — спросил Эйб.

— Напоролся рукой на гвоздь в гараже.

— В гараже! — воскликнул бдительный мистер Нарк. — Это опасно, черт возьми! В этом доме все пропитано ядом! Смертельным ядом!

— Ну конечно, конечно, Джордж, — зарычал Эйб Помрой. — У меня в доме везде яд, конечно… Прямо удивляюсь тебе, как это ты не боишься приходить сюда кажинный день и надираться в стельку моим пивом! Погодите, сэр, я вам дам вместо платка отличную перевязь, погодите…

— Хорошо бы еще перекись — смазать ранку.

— Не берите ничего у них из буфета! — предостерег неугомонный Нарк. — Если только вам дорога чистота вашего кровотока!

— Ты же прекрасно знаешь, Джордж, что в моем буфете все выскоблено дочиста! — кипятился Эйб. — И к тому же там ничего уже нет! Ник Харпер упер мою аптечку как вещественное доказательство…

— Хорошо, что он забрал и йод, — заметил Нарк, — так что никто не даст инспектору ничего смертельного, даже если хорошенько поищет…

— Там наверху есть другая аптечка, — проскрежетал Эйб, мучительно пытаясь не смотреть в сторону Нарка. — Билл, сынок! Принеси из верхней ванной пузырек с йодом! Да поживее, мальчик!

— Ерунда, не стоит вам так беспокоиться! — махнул рукой Аллейн.

— Нет, сэр, вам нужно продезинфицировать рану, если не желаете получить воспаление! Я прекрасно разбираюсь в медицине, и йод я уважаю больше всего на свете! Не забывайте, сэр, я ведь служил помощником фельдшера во время войны! Так что научные идеи не один Джордж Нарк умеет понимать, хоть он и петушится!

Неся в руках картонную коробочку, спустился Билл. Эйб открыл ее.

— Она совсем новая, — загордился Эйб. — Я ее купил у коммивояжера за пару дней до трагедии… Э, Билл, сынок! Что это?!

— Чего там, папа? — лениво откликнулся Билл.

— Исчез пузырек с йодом! Куда он девался?

— Йод? Почем я знаю? — пожал плечами Билл.

— Нет уж, ты должен знать! Отвечай!

— Послушай, отец, мне нет дела до этого йода! — отрезал Билл.

— Не надо беспокоиться, мистер Помрой, — повторил Аллейн. — Я промою ранку водой. А йода, возможно, и вовсе не было в аптечке.

— Да как же не было?! — взвыл Эйб. — Вот егойная ложбинка, где пузырек лежал! Кому он мог понадобиться? Миссис Ивз! Миссис Ивз!

И старик отправился в глубь дома, на кухню, по пути громыхая ругательствами, как стреляющий танк при приближении к траншее с неприятелем. Аллейн тем временем с помощью мисс Даррах приладил на руку платок, кое-как ухватил два стакана с шерри и пошел наверх. Фокса он застал повязывающим галстук у зеркала. Тот был в своем повседневном синем костюме.

— Хорошо, что я приехал в этом костюмчике, он все-таки прилично выглядит! — бросил Фокс через плечо Аллейну. — И хорошо, что вы захватили смокинг…

— Почему вы не дали мне сказать полковнику, что мы придем в своих обычных костюмах?

— Нет, нет, не надо. Вам по чину положено быть при параде, и мне бы не хотелось, чтобы полковник подумал, будто я пытаюсь претендовать на какое-то особое к себе отношение… Вы меня понимаете? Так вам удалось найти то, что вы искали, мистер Аллейн?

— Оказывается, Эйб прикупил вторую аптечку за два дня до гибели Уочмена. Но пузырек с йодом оттуда вытянули. Старик так и не смог найти его.

Фокс бросил последний оценивающий взгляд в зеркало.

— Я довольно долго отмывал бритву, сэр, — заметил он.

— О да, я себя полоснул от души. Весь бар Помрою залил кровищей. Очень убедительно, как в голливудском фильме. Сколько у нас натикало? Ага, половина восьмого… Нет, ехать еще рановато. Давайте еще раз обдумаем ситуацию.

— Лады, — крякнул Фокс, поднимая свой стакан. — И выпьем за удачу!

* * *

Дессима обещала прийти на скалу Кумб Рок в восемь. Кьюбитт лежал на уступе утеса над самым морем и вглядывался в бесконечную гряду волн, словно пытаясь прочесть зашифрованный в этих пенистых извилистых иероглифах тайный смысл. Волны накатывались и накатывались вечно и неостановимо, и, следовательно, надпись, которую пытался прочитать Кьюбитт, также не имела ни конца ни начала, а лишь одно вечное продолжение… Потом Кьюбитт стал приглядываться к оттенку моря, надеясь утром поймать этот тон в краске…

— Норман?

Ее силуэт был черным на фиолетовом фоне неба. Кьюбитт поднялся.

— Можно подумать, ты только что возникла из глубин моря, как Афродита, — негромко сказал он. — Ты чудесно выглядишь…

Девушка не отвечала. Кьюбитт взял ее за руку и отвел чуть дальше, туда, где их фигуры были бы не видны снизу.

— Я так удивляюсь самой себе, — прошептала Дессима. — До сегодняшнего утра я что только не пыталась почувствовать. Стыд. Не вышло. Потом — хотела полюбить Билла. Тоже провалилось. И даже всеобщая тревога меня не заразила. Не знаю, почему я вдруг так влюбилась в тебя…

— Это только для тебя было вдруг, — заметил Норман. — Но не для меня.

— Но… Это правда? И давно ты?..

— Еще с прошлого года. С первой же недели прошлого года.

Дессима слегка отшатнулась.

— А ты… ты разве не знал? Мне казалось, что ты догадываешься…

— Насчет тебя и Люка? Да, я догадывался.

— Обо всем?

— Да, моя милая, обо всем.

— Ох, как бы я хотела, чтобы всего того со мной не было, — горько вздохнула Дессима. — Мне стыдно… Нет, не потому что я нарушила какие-то там запреты, вовсе нет, просто я повела себя как распоследняя дура. Я-то думала, что мне нужно это, а на самом деле я просто послужила ему игрушкой — не более того. Он поступил со мной как с последней дояркой или горничной…

— Э, ладно тебе, — прервал ее Кьюбитт. — Не надо так чиниться. Разве дояркам нет места в рядах прогрессивного пролетариата, или как там говорит ваше левое учение?

— Хамишь, — нежно прошептала Дессима, пряча мокрое лицо у него на груди.

— Я тебя очень люблю, — тихо шепнул Кьюбитт.

— Как странно, ты совершенно этого не показывал… Никому и в голову бы не пришло, что ты вообще меня замечаешь…

— Ошибаешься. Это кое-кому пришло в голову.

— Кому?! — вскрикнула Дессима в ужасе. — Биллу?

— О нет. Мисс Даррах. Она могла бы мне и не говорить — и так все время чувствовал на себе ее взгляд, стоило мне оказаться с тобой в одном помещении. И я пытался не подходить к тебе близко… Это было для меня чертовски мучительно.

Однако через пару минут Дессима высвободилась из его объятий.

— Нет, не надо, — сказала она, переводя дыхание. — Не надо сейчас этого.

— Ладно, — хрипловато ответил Кьюбитт. — Вернемся на грешную землю. Я решил не терять головы раньше времени. Вот тебе сигаретка, сядь, покури и успокойся… Вот так, умница. А теперь послушай. Ты помнишь утро того несчастного дня?

— Когда Себастьян поднялся на холм?

— Да. Именно в тот момент ты сказала Люку что-то в том смысле, что готова убить его. Но ведь ты не собиралась этого делать, правда?

— Нет.

— Ну конечно, я так и думал. Но видишь ли, мы уже наломали дров. Мы с Себастьяном отрицали, что видели Люка в то утро, и думаю, что этот Аллейн нашу ложь вычислил. Потом меня прямо как током стукнуло, когда он объявил, что идет поговорить с тобой. Я прямо не знал, что делать. В конце концов я поплелся вслед за ним. Но я подошел слишком поздно. Ты ему рассказала?

— Я объяснила ему, что мы с Люком в то утро поссорились, потому что… Потому что Люк приставал ко мне. Ох, Норман, в общем, я ему солгала насчет остального. Я сказала, что между мной и Люком ничего не было. Я была напугана. И я не знала, что вы с Себастьяном ему могли сообщить о нас. И я боялась, что если Аллейн узнает, что я была любовницей Люка и что мы поссорились, то решит, что я могла… В общем, я потеряла голову и уж не помню, что говорила. Ведь полиция обычно думает, что яд — оружие женщин, правда? А этот помощник, как его, Фокс, все строчил и строчил в своем блокнотике… А когда ты пришел, я сразу… Сразу почувствовала, что меня есть кому защитить.

— Почему ты не осталась со мной, когда они отошли?

— Не знаю. Мне надо было побыть одной, обдумать все…

— Я уж боялся, что ты и вечером сюда не придешь.

— Мне и не следовало приходить. Что же мы будем делать с Биллом?

— Скажи ему.

— Мне его ужасно жалко, — пробормотала Дессима.

— А ты бы вышла за него, если бы ничего этого не случилось?

— Но я пока еще не сказала, что я за тебя хочу замуж…

— Зато я это сказал, — заметил Кьюбитт.

— Я, знаешь ли, не могу ручаться, что верю в священный институт брака…

— Ты поверишь, когда попробуешь это со мной. Пусть все решит эксперимент.

— К тому же я дочь фермера.

— Самое скверное в английских коммунистах — это то, что они ужасные снобы, — проворчал Кьюбитт. — Все боятся насчет чистоты своих классовых симпатий. Иди ко мне.

Через пару минут Дессима спросила:

— Норман, а кто это сделал?

— Не знаю… — Кьюбитт постарался взять себя в руки и заговорил спокойно: — А Билл догадывался насчет тебя и Люка?

Дессима отшатнулась.

— Неужели ты можешь поверить, что Билл способен на такое?

— Так он догадывался?

— Я… я не могу сказать наверняка…

— Так я и думал! Билл обо всем догадался, — угрюмо заключил Кьюбитт.

* * *

Когда Аллейн вышел, атмосфера в пивной переменилась. Периш стал болтать с Эйбом, мисс Даррах защебетала с Леггом, а мистер Нарк прочистил горло и привлек к себе всеобщее внимание простейшим методом, а именно — перекричав всех.

— Ага! Так он поспрошал дорогу на Шанкли Курт? Так я и думал!

Эйб вполголоса пробормотал мрачное генеалогическое проклятие в адрес Нарка.

— Я ждал этого! — продолжал Нарк. — Сегодня поутру я с инспектором перебазарил!

— Он свое дело знает крепко, — проворчал Эйб. — Да только на его месте я защелкнул бы кой на ком наручники, вот и весь сказ!

— Стыдно, Эйб! — помотал пальцем Нарк. — Но я тебя не виню. Просто человек с таким грузом на совести, как у тебя, не может отвечать за свои слова…

— На совести? — взъярился Эйб. — При чем тут моя совесть? Ты что, хочешь сказать, что это я убийца?!

— Вовсе нет. Ты не убийца, ты просто был халатен. Халатен, понимаешь?

Вмешалась мисс Даррах:

— Мне кажется, мы все должны надеяться на скорейшее завершение этого жуткого дела. Был ли то несчастный случай или еще что, мы все здорово переволновались, и не стоит усугублять страданий…

— Точно, мисс, чем скорее они схватят убивца, тем лучше нам всем! — кивнул Эйб, искоса глянув на Легга, который, повернувшись к обществу спиной, производил весьма неаппетитные буровые работы в своем ухе при помощи несвежего носового платка.

Периш тоже посмотрел на Легга.

— Лично я не успокоюсь, пока не буду знать, что убийца моего брата понес заслуженное наказание, — сказал он.

— Ой, не надо, мистер Периш, — прочирикала мисс Даррах, — а то вы мне напоминаете грозного мстителя, графа Монте-Кристо!

— Разве я был так уж грозен? — нехорошо улыбнулся Периш.

— Да, чуточку слишком грозен, — хохотнула мисс Даррах таким тоном, из коего было непонятно, иронизирует она или нет.

Наверху раздались вдруг странные звуки, стуки, потолок затрясся, и кто-то явно побежал по коридору.

— У легавых что-то не так, — томно протянул Периш.

Мисс Даррах снова взялась за свое вязание, а Нарк стал тыкать в рот зубочисткой.

— Вам всем хочется видеть, как человека хватают и сажают! — вдруг просвистел Легг своим чудным, высоким голосом.

— Ну конечно-конечно, — мягко осадила его мисс Даррах.

— Они ведут себя возмутительно! — вскрикнул Легг. — Они нарушают гражданские права. Я собираюсь жаловаться на них в комиссию Скотленд-ярда!

Периш сел в кресле поудобнее и далеко вытянул ноги. Голос его заскрипел, как несмазанная дверь:

— Что, Легг, занервничали, приятель? Действительно, какая жалость, что…

— Я вовсе не нервничаю! — завопил Легг в страшном возбуждении, роняя платок и наступая на него. — И если вы намекаете…

— Тихо, джентльмены, — осадил всех старый Эйб Помрой.

Послышалось хлопанье дверей, и на пороге бара показался Аллейн. Мисс Даррах, взглянув на его искаженное лицо, издала короткий вопль.

— Никому не двигаться и не выходить из комнаты, — коротко приказал Аллейн. — Какой номер у доктора Шоу?

— Иллингтон, добавочный пятьсот семьдесят девять, сэр, — пробормотал Эйб.

Аллейн, оставив дверь распахнутой, подошел к телефону на стене в коридоре. Набирая номер, он отрывисто крикнул в комнату:

— Где тот графин с шерри?

— Вот он, сэр. — Лицо Эйба Помроя позеленело, как майская трава.

— Возьмите его аккуратно за ободок на горлышке, заприте в буфете, а ключ передайте мне!.. Доктор Шоу? Говорит Аллейн. Приезжайте немедленно. То же самое, что и в прошлый раз. Я дал ему рвотное, оно сработало, но все равно он, похоже, при смерти. Я попробую сделать искусственное дыхание. Ради бога, приезжайте скорее!

Аллейн повесил трубку, принял у старика трактирщика ключ и стал набирать следующий номер, продолжая параллельно говорить Эйбу:

— Заприте ставни и все двери в доме. Оба бара. Все ключи дайте мне… Это полиция Иллингтона? Оутс? Это Аллейн. Приезжайте с Харпером немедленно! В «Перышки»! Молниеносно!

Он кинул трубку и принялся захлопывать ставни в отдельном зале. Эйб делал то же самое в общем.

— Если кто-нибудь попытается открыть ставни или выйти из комнаты, — бросил через плечо Аллейн, — то последует арест по подозрению в покушении на убийство, понятно?

— Да, но… — начал было Периш.

— Никаких «но»! — отрезал Аллейн страшным голосом. Оставалось только подчиняться. Из общего зала Эйб пригнал парочку перепуганных и удивленных рыбаков и передал Аллейну ключи. Аллейн запер двери. Все было закрыто наглухо. Ловушка захлопнулась.

— А теперь за мной! — скомандовал Эйбу Аллейн и понесся вверх по лестнице, прыгая через три ступеньки. На кровати в комнате Аллейна сидел Фокс, у ног его стоял тазик. Лицо у Фокса было донельзя удивленным и каким-то судорожно напряженным. При виде шефа он попытался заговорить, но рот у него был явно не в порядке. Нижняя челюсть непроизвольно ходила ходуном.

— Отодвиньте тазик, — приказал Аллейн. — Я хочу уложить его на пол.

Эйб отставил тазик подальше, и вдвоем они сгрузили тучного инспектора на пол. Аллейн развязал злосчастный галстук Фокса и расстегнул ему рубашку. Где-то в подсознании его крутилось чувство, что все это происходит во сне — ведь он так давно и хорошо знал своего товарища, а теперь вот… Аллейн начал делать искусственное дыхание, работая руками сильно и ритмично. Эйб молча очищал пространство вокруг Фокса…

— Когда устанете, сэр, я вас сразу же подменю, — проронил старик.

Но сейчас Аллейн почти не ощущал собственного тела, не думал об усталости, все его существо слилось с телом Фокса, его дыхание стало дыханием Фокса… В мозгу Аллейна проносились причудливые видения, и, на мгновение очнувшись от них, он хладнокровно отметил свой стакан с нетронутым, по счастью, шерри, стоявший на столе. Руки Фокса были неподвижны и судорожно вытянуты. Глаза его приоткрылись, стало заметно, что зрачки расширены до края роговицы. А глаза Аллейна заливал пот. И вдруг грузное тело, распростертое на полу, слегка двинулось.

— Вот это уже лучше, Братец Лис, — прохрипел Аллейн, нагибаясь за тазиком. — Кажется, его сейчас еще раз вырвет…

Аллейн приподнял и повернул голову Фокса чуть набок. Пациент аккуратно попользовался тазиком.

— Достаньте бренди, — бросил Аллейн. — Там, в сумке, в гардеробе…

Эйб передал ему фляжку, Аллейн быстро свинтил крышку, понюхал и попробовал бренди на язык. Все было в порядке. Тогда он плеснул бренди в колпачок и влил Фоксу в рот.

Внизу трезвонил телефон.

— Пойдите поднимите трубку, — приказал Аллейн.

Эйб вышел.

— Фокс, дружище… Эй, Фокс, очнись, — тихо, с болью прошептал Аллейн.

Губы Фокса задвигались. Аллейн осторожно вытер платком взмокшее лицо друга.

— Ах, как неловко… — пробормотал еле слышно Фокс, косясь на тазик.

— Старый ты дурила, задница несмышленая, — нежно сказал Аллейн.

Глава восемнадцатая

Мистер Легг дерется

— Мне лучше, — просипел Фокс. — Пожалуй, я лучше сяду.

Аллейн с большим трудом помог ему приподняться и прислониться спиной к кровати.

Во дворе раздался скрежет подъехавшей машины, голоса и потом — перестук шагов по лестнице. Вошел Эйб Помрой.

— Приехал доктор. И Ник Харпер с полицией. Да еще полковник Браммингтон ревет там в телефонную трубку, словно недорезанная белуга! — угрюмо доложил Эйб.

— О господи! — выдохнул Аллейн. — Расскажите полковнику, что случилось, извинитесь за меня… Может быть, он захочет приехать сюда сам? А где же доктор?

— Я здесь! — откликнулся доктор Шоу от дверей комнаты.

Он сразу же нагнулся к Фоксу.

— Мне уже лучше, док, — прошелестел Фокс еле слышно. — Слава богу, меня вырвало…

Доктор проверил его пульс, осмотрел зрачки и кивнул:

— Ничего, вы справитесь. Но надо будет с вами поработать… Пойдемте-ка в ванную. А вам, Аллейн, лучше бы пока сохранить для анализа то, что в этом тазике…

Вошел Харпер.

— Я оставил Оутса и еще одного нашего там, внизу, — сказал он. — Что стряслось?

— Просто Фокс решил выпить стаканчик шерри, — объяснил Аллейн. — Вон его стакан. Нам надо задержать всех, кто есть в баре. И вас также, мистер Помрой. Идите вниз и оставайтесь со всеми.

Эйб смачно выругался и заковылял по лестнице.

— А вы, Ник, прикажите Оутсу глаз не спускать с нашего подозреваемого. Эйб покажет вам графинчик с шерри, он в буфете. Принесите его сюда. Вот вам ключ от буфета. Вот перчатки. Обязательно натяните их. Потом надо бы обыскать всех. Мы вряд ли что-нибудь найдем, но для очистки совести — надо. Ну, всех, кроме мисс Даррах. Ее оставим на потом.

Харпер вышел.

— А вы успели выпить шерри, Аллейн? — спросил доктор.

— Я — нет.

— Вы уверены?

— Естественно. А что?

— На вас тоже лица нет.

— Ничего, со мной все в порядке.

— Просто Аллейн спасал мне жизнь и слегка измотался, упражняясь с моей грудиной, — выдавил Фокс с кривой усмешкой.

— Пойдемте в ванную, — сказал доктор, доставая из своей сумки клистирную трубку, и вывел Фокса.

Аллейн, оставшись один, вытащил из кармана конверт и прикрыл им стаканчик, из которого пил Фокс, затем придавил конверт сверху блюдцем. Из саквояжа Аллейн достал пустую бутылочку и воронку. Понюхав содержимое собственного стакана, он покачал головой, потом осторожно перелил шерри в бутылочку и закупорил ее. Аллейн был раздосадован на самого себя, потому что никак не мог унять противную дрожь в руках. Он скривился и сделал приличный глоток из фляжки с бренди.

Вернулся Харпер:

— Оутс вместе с товарищем обыскивают их… Никто вроде не возражает.

— Чего им возражать? Присядьте-ка, Ник, и послушайте.

Харпер убрал тазик подальше и сел.

— Итак, вчера вечером, — начал Аллейн, — Эйб Помрой откупорил для нас бутылочку отличного шерри. Мы с Фоксом выпили по стакану. Сегодня в четверть первого Эйб перелил шерри в графинчик, после чего мы втроем снова выпили по стаканчику. В этот момент в баре был Джордж Нарк. Позже появились мисс Даррах, Легг, Периш, Кьюбитт и Билл Помрой. Мы как раз обсуждали этот шерри. Все знали, что графинчик Помрой выделил в наше исключительное пользование. Минут через сорок Эйб налил из графинчика два стакана и принес их наверх. Фокс выпил первым. Не прошло и нескольких секунд, как ему стало очень скверно. Симптомы в точности напоминали отравление цианидом… Притом я готов поклясться, что старый Эйб ничего не клал в стаканы — даже лед забыл положить… Вот стакан Фокса. Я прикрыл его, но лучше было бы сразу перелить содержимое в крепко закупоренный пузырек. Вас не затруднит сделать это, Ник? У меня что-то рука нетверда… Бутылочку вы найдете у меня в саквояже, а вон на столе — воронка. Только сперва промойте ее, я уже ею пользовался…

Харпер проделал все, как было сказано, и спросил:

— На кой черт ему понадобилось делать это? Предположим, вы оба погибли бы, ну и что? Что им двигало? Паника или ненависть?

— Ни то, ни другое, я думаю. Наверное, это просто его последняя попытка представить дело как несчастный случай. Его сумасшедшая идея заключается в том, что яд мог попасть внутрь графинчика тем же мистическим путем, как и на кончик дротика. Дело в том, что графинчик достали из того же злополучного буфета, это многие видели. Но никто, кроме Эйба и Нарка, не видел, что миссис Ивз раз двадцать промыла графин горячей водой. То есть мы как бы должны были решить, что графин оказался отравленным только потому, что стоял в буфете, где раньше была банка с ядом.

Харпер вполголоса выругался.

— Все верно, дружище, — кивнул Аллейн. — Конечно, это глупо и гадко. Но если бы мы с Фоксом откинули коньки, вам потребовалось бы совершить невероятный подвиг, чтобы доказать, что это убийство. Ну ладно, пока что из данного случая следует два вывода. Во-первых, убийца оставил немного цианида при себе. А во-вторых, он должен был присутствовать в отдельном зале, когда Эйб переливал шерри в графин сегодня днем. Сейчас нам надо поискать по комнатам. Вряд ли найдем что-нибудь, но поискать все же надо. Погодите минутку, я только взгляну, как там дела у Фокса…

Бледный и дрожащий, как говяжий студень, Фокс сидел на краю ванны. Доктор Шоу уже мыл руки.

— Теперь за него можно не бояться, — бросил доктор через плечо. — Самое лучшее сейчас — это лечь в постель и постараться не нервничать.

— Ни за что не смогу! — прохрипел Фокс. — Извините, доктор, но я просто не могу не нервничать, снова оказавшись на этом свете, когда я уже готовился попасть в иной…

Аллейн крепко взял друга за локоть.

— Делай как тебе говорят! — жутким шепотом просвистел он на ухо Фоксу и с немалым трудом запихнул его в постель.

Потом Аллейн с Харпером отправились обыскивать комнаты.

* * *

Первое, что сказал Харпер, это то, что все комнаты выглядят точно так же, как он застал их в первый раз, после смерти Уочмена. В комнате Кьюбитта им в нос ударил обычный запах студии художника, запах масляной краски и сырых еще полотен. Аллейн понюхал тюбики с краской и покачал головой.

— Исследовать эту гадость нам совершенно незачем, — заметил он. — Кто стал бы наливать масляную краску в шерри?

— А что скажете насчет синильной кислоты? Она, насколько я в курсе, пахнет так, что только держись. Посильнее краски.

— Ну да. Запах горького миндаля. А помните, как травили синильной кислотой Распутина?

— Э… Как бы вам сказать… Я ведь не расследовал дело этого мистера… — смешался Харпер.

— Это было давно и в России. Князь Юсупов налил ему цианида в вино. И Распутин выпил несколько стаканов этого вина, причем оставался свеженьким как огурчик. Потом его, правда, пришлось застрелить, но это уже другая история.

— Но…

— Теоретически сахар, содержавшийся в вине, нейтрализовал действие цианида. Может быть, именно поэтому спасся от смерти и Фокс. Хорошо бы найти приличного эксперта по данному вопросу, а то в этом доме, похоже, травят цианидом каждого второго по списку…

— А что же мы ищем?

— То, не знаю что, в чем он держал яд, добавленный в шерри. Конечно, он мог уже как-нибудь избавиться от яда. Как знать…

В ванной на полочке над умывальником они обнаружили вторую аптечку Эйба Помроя. Аллейн спросил Харпера, был ли в этой аптечке пузырек йода, когда Харпер осматривал все здесь после убийства Уочмена. Харпер отвечал отрицательно. Тогда они разделились и стали искать по комнатам самостоятельно. Аллейн зашел в комнаты Легга и Периша, Харпер — во все прочие.

В комнате Периша Аллейн обнаружил небольшой пузырек, который, однако, ничем не пах. В комнате Легга на тумбочке стоял флакон, наполовину заполненный розовой жидкостью, с помощью которой Легг лечил свои уши. Аллейн взял этот пузырек и поискал еще по ящикам и полкам.

За окном раздался бой часов на Оттеркомбской часовне. Пробило десять. И тут же снизу, из отдельного бара, послышался гомон голосов и звуки какой-то возни…

— Кто-то решил подраться, — меланхолично отметил Харпер.

Внизу чей-то истерический фальцет стал визжать страшные проклятия. Харпер метнулся вниз по лестнице, за ним поспешил и Аллейн. Внизу они застали Легга, которого сдерживали с двух сторон Оутс и второй полисмен.

— В чем дело? — осведомился Харпер.

— Безобразно ведет себя, сэр! — пожаловался Оутс, пытаясь свободной рукой остановить кровь, текущую из носу… — Оскорбление и нападение на полицию при исполнении!

— Мне плевать, как вы это называете! — завизжал Легг. — Я больше не могу терпеть этого издевательства!..

— Помолчали бы, глупый вы человек, — попробовал урезонить его Оутс. — Он попытался бежать отсюда, сэр, вот в чем все дело… Заорал, завизжал, как безумный павиан, бросился к двери, выбил ее и кинулся бы наутек, если бы мы его не схватили. Но, видите, Тэйтсу он все-таки тоже успел расквасить нос…

— Я просто загнан… Загнан в угол, — драматически прошептал Легг. — Меня довели до сумасшествия, до животного ужаса… Я понимаю, ах, как я хорошо понимаю эти тюремные штучки!.. Отпустите меня! Дайте мне вдохнуть воздух свободы!

Он попытался лягнуть Оутса. Тот коротко выругался и заломил Леггу руку за спину. Легг взвыл и перестал лягаться.

— Нет, похоже, вас следует запереть, — покачал головой Харпер. — Будете вести себя прилично или надеть на вас наручники?

— Я буду сопротивляться до того самого момента, как вы меня убьете! — патетически воскликнул Легг.

— О господи, уведите подальше этого вождя, — простонал Харпер. — Проведите его в комнату наверху, вы двое…

Оутс и Тэйтс уволокли отчаянно сопротивляющегося Легга.

— Бедняжка, он совершенно не понимает, что с ним происходит, — негромко заметила мисс Даррах.

Кьюбитт прокашлялся и сказал:

— Подумайте, разве это не кажется вам ужасным? Если он невиновен, то почему вы с ним так…

— Невиновен? — вскинулся Периш. — Нет уж, мой милый, для невинного человека его поведение слишком странно! Подозрительно странно!

На сцене появился Билл Помрой.

— Почему Боба арестовали? — спросил он грозно.

— Оскорбление действием и создание помех полиции при исполнении служебного долга, — отвечал Харпер.

— Господи боже мой, но ведь вы сами довели его до этого! Нет, в этой стране не будет справедливости, прежде чем мы не выкинем на свалку истории это капиталистическое правительство! Неужели вам не хватает ума понять то состояние, в которое вы его загнали? Я готов поручиться за него! Отпустите его! Перестаньте мучить!

— Ладно вам, Билл, — отмахнулся Харпер, отворачиваясь.

— Ладно вам! Как вы легко хотите отделаться! Вам-то на все наплевать, кроме собственной карьеры, а ведь это мой товарищ! И товарищ идейный к тому же!

— Тогда я советую вам подумать, прежде чем что-нибудь говорить, — хладнокровно заметил Аллейн. — Или, может быть, вы полагаете, что Харпер должен выстроить своих полицейских в шеренгу, чтобы Леггу было удобнее разбивать им носы? В чем дело? Если уж у мистера Легга такое драчливое настроение, не лучше ли ему побыть маленько в каталажке? Так он, по крайней мере, никого случайно не укокошит… Нащупайте в своей голове мозги и постарайтесь их размять. — Аллейн повернулся к Харперу: — Побудьте здесь пару минут. Я только поднимусь, погляжу на Фокса и сразу же вернусь.

На лестничной площадке Аллейн столкнулся с Оутсом.

— Мой товарищ запер Легга в его комнате, — доложил констебль.

— Хорошо. А вы, прежде чем взяться за исполнение служебного долга, попробуйте окунуть свой нос в холодную воду и подержать его там подольше… Потом спуститесь и смените Харпера.

Оутс отправился в ванную комнату. А Аллейн тихонько прошел к спальне Фокса и приоткрыл дверь. Фокс храпел глубоко и бодро. Аллейн осторожно закрыл дверь и вернулся в бар.

* * *

Снова Аллейн увидел всю компанию курортников, собравшуюся в отдельном баре «Перышек». Детектив пробыл в Оттеркомбе чуть больше суток, но ему казалось, будто он провел в гостинице пару недель… Все подозреваемые в убийстве успели стать для следователя чуть ли не родными. Он уже насобачился с налету узнавать манеры, голос и особенности движений каждого из них. С первого взгляда он улавливал выражение лиц и их настроение. И теперь, еще до встречи с ними, Аллейн воочию представлял себе, как отстраненно посмотрит вбок Кьюбитт, как выдвинет челюсть Периш, как мисс Даррах поглядит на него с напускной невозмутимостью, как глупо покраснеет Билл Помрой, а его отец вытаращит глаза. Манера Нарка склонять голову набок, в важном осознании собственной значимости, тоже врезалась в память так, словно Аллейн познакомился с Джорджем Нарком несколько лет назад, а не позавчера… Но сейчас Аллейну они все надоели до чертиков; ему было тошно от одной мысли о следующем допросе всех этих людей. А ведь Фокса могли убить! Делать нечего, надо опрашивать этих набивших оскомину свидетелей…

— Итак, — сухо сказал Аллейн, обводя глазами компанию, — все вы, вероятно, знаете, что произошло. Между половиной первого и половиной восьмого сегодня кто-то влил яд в графин с шерри, который был предназначен для нас с мистером Фоксом… Вы должны понимать, что мы потребуем полного отчета о всех ваших действиях и передвижениях в этом промежутке времени. Мы с мистером Харпером будем принимать ваши показания там, в приемной. Прошу проходить по очереди. Имейте в виду, что все ваши разговоры между собой будут услышаны констеблем Оутсом, который будет сиднем сидеть с вами, в этой комнате… Ну-с, первым я попрошу к нам мистера Кьюбитта…

Но по ходу допроса Аллейну стало ясно, что дело ему предстоит безумно тягомотное. Снова ни у кого из присутствующих не было абсолютного алиби, то есть в принципе каждый в то или иное время имел физическую возможность капнуть яд в шерри. Конечно, Эйб запер графин в шкафчик, но всем без исключения было прекрасно известно, где он хранит связку ключей.

Кьюбитт сказал, что работал над картиной с двух часов дня до шести, а в шесть вернулся к ужину. Когда Аллейн вошел в бар выпить шерри, Кьюбитт был там, но сразу же вышел, торопясь на встречу с мисс Дессимой Мур на скалах. Другие повторяли свои истории, очень похожие друг на друга, кроме старика Эйба, который простодушно заявил, что все это время просидел в баре, безуспешно пытаясь вчитаться в рекомендованную сыном «левую» газету. Но все в один голос отрицали, что хоть на минуту оставались в одиночестве в помещении бара. В довершение всего сверху привели Легга, который брыкался, как молодой мустанг, и выкрикивал протесты. Его было безумно жаль, и Аллейн, чувствуя подступающую к горлу тошноту, наконец сказал:

— Согласитесь, мистер Легг, мы ведем наше расследование со вчерашнего дня и опросили уже множество людей, но никто еще не возражал против него, во всяком случае, в такой возмутительной форме, как вы. Почему бы это?

Легг молча глядел на Аллейна, бесстрастно, словно слепой. Но его руки работали безостановочно — он то сплетал пальцы, то расплетал, то давал рукам разбежаться по столу, то сцеплял их в крепком пожатии. Потом что-то неразборчиво пробормотал.

— Что вы сказали? — переспросил Аллейн.

— Неважно. Что бы я ни сказал, вы используете это против меня.

Аллейн молча глядел на него.

— Видите ли, — заговорил он наконец, — я должен вас предупредить, что дротик с отпечатками ваших пальцев был послан в Бюро Экспертиз, и сегодня утром мы получили ответ от них… По телефону, разумеется…

Руки Легга двигались, казалось, без всякого на то его желания.

— Итак, их опознали, — продолжал Аллейн, — как принадлежащие Монтегю Тринглу. Монтегю Трингл был осужден на шесть лет за мошенничество, потом срок ему скостили до четырех лет, и он вышел из тюрьмы двадцать шесть месяцев назад… — Аллейн помолчал. Лицо Легга приобрело цвет сухого асфальта. — Вы же понимали, что мы все равно это выясним. Почему же вы не сказали мне об этом сами прошлым вечером?

— Почему? Ах, почему?! — воскликнул Легг. — Вы сами прекрасно знаете почему! Ах, как мило и умно со стороны полиции! Нет, что вы, я ведь хотел доставить вам удовольствие задавать мне вопросы, вопросы, вопросы, и так без конца! Затравить меня, — кричал безумец, — вам ведь это доставляет удовольствие? И кроме того, легко решает ваши собственные проблемы! Еще расскажите всем о моем прошлом — получите дополнительное удовольствие! И у вас еще хватает нахальства мило спрашивать меня, почему это я молчал и не рассказал вам сразу, как пай-мальчик, о своей беде… Бог ты мой!

— Ладно, оставим эту тему. А как вы провели сегодняшний день? — сухим тоном спросил Аллейн.

— Ага, вы снова за свое! — взвыл Легг, чуть не плача. — Вот оно! Все это мерзость, мерзость!

— Ну да, небольшое недоразумение, — заметил Аллейн саркастически.

— Недоразумение! — в жалкой ярости крикнул Легг. — Не надо, не надо так со мной говорить, сэр! Неужели вы не знаете, кто я такой? Знаете ли вы, что до моего несчастья я был крупнейшим финансовым специалистом Англии? Скажу вам прямо, что на свете есть только три человека, которые вполне понимают, что за события произошли при кризисе двадцать девятого года, и среди этих трех — ваш покорный слуга! И если бы я не поверил некоторым титулованным олухам царя небесного, то был бы сейчас в состоянии попросту послать вас, милейший, заниматься своими прямыми обязанностями, а не охотиться за выдающимися подданными Ее Величества! Или я просто бы уволил вас со службы, да еще и присвистнул бы вдогонку: «легавый — жопой слюнявый!»

Ненависть и сила этих слов Легга заставили несчастного Аллейна отшатнуться. Он вспомнил невесть откуда всплывшую в памяти песенку:

Не будем пальчик слюнявить, друзья!

Не будем, не будем!

Не будем с легавым ругаться, нельзя!

Не будем, не будем…

Аллейна передернуло. Он постарался собраться и потребовал у Легга показаний. Легг уже сник и покорно рассказал, что весь день провел за упаковкой своих бумаг, обуви и одежды в чемоданы, а чемоданы потом прилаживал в свою маленькую машину. Кроме того, он написал несколько писем. Письма, впрочем, Аллейн уже видел и пришел к выводу, что они совершенно безобидны.

Вошел Оутс, из ноздрей которого все еще торчала вата.

— Заберите его в участок, Оутс, — приказал Аллейн. — Мистер Легг арестован за оскорбление действием.

Легг взвыл:

— Я требую отпустить меня под залог!

— Об этом может позаботиться мисс Даррах.

— Но я не убивал его! Я знаю, к чему вы клоните! Но я не убивал его! Я могу поклясться!..

— Вы арестованы вовсе не за это, а за оскорбление действием полицейского, — еще раз устало объяснил Аллейн.

Он был почти счастлив, когда орущего и дергающегося Легга наконец вывели под белы рученьки. На прощанье Харпер сказал Аллейну:

— Вас просил к телефону полковник Браммингтон, когда вы метались вокруг своего Фокса… Он, возможно, и хотел бы приехать, но… У него снова сломалась машина! Черт побери, человек его положения, его зарплаты и вообще, почему бы ему… — Харпер осекся. — Ну ладно. Короче говоря, он попросил меня заехать за ним и привезти его сюда. Что из этого выйдет — хрен его знает… Вообще, наш полковник трепется обычно о чем угодно, только не о деле…

— Я пойду взгляну еще раз на Фокса, — пробормотал Аллейн. — Если он в порядке, я поеду с вами в Иллингтон. Я хотел бы попросить доктора еще раз осмотреть Фокса…

Аллейн развернулся на каблуках и нос к носу столкнулся с Фоксом, который стоял в дверях, полностью одетый, с тросточкой через локоть и в котелке…

Глава девятнадцатая

Полковник Браммингтон в роли доктора Ватсона

— Я готов к исполнению своего долга, — выпалил Фокс, покачиваясь.

— Вы, старый и гнусный тип, — заорал Аллейн. — Немедленно отправляйтесь назад в постель!

— При всем уважении к вашему мнению, сэр, я туда не собираюсь. Я провел там несколько достаточно незабываемых часов и вполне пришел в себя. Если…

— Никаких если, старина Фокс, — мягко сказал Аллейн. — Неужели мы поссоримся по столь несущественному поводу, как состояние вашего здоровья?

— Надеюсь, нет, сэр. Точнее, уверен, — молодецки ответствовал Фокс. — Мы с вами в паре вот уже шесть лет, и за все эти годы с вашей стороны ни единого нокаута и даже дурного слова…

— Идите в постель, дерьмо собачье!

— Вот я и говорю, ни единого дурного слова…

Сыщики некоторое время остолбенело таращились друг на друга, потом Аллейн ловким приемом усадил Фокса в крякнувшее кресло, а Ник Харпер почел за благо незаметно удалиться из комнаты на цыпочках. Однако на пороге его застал голос Аллейна:

— Послушайте, Ник… Вас не затруднит привезти полковника Браммингтона сюда? Опишите ему некоторые тяжелые… гм! Пудов в шесть… Одним словом, крайне тяжелые обстоятельства, из-за которых я не имею пока возможности покинуть «Перышки»…

— Ерунда, я в полном порядке и… — начал Фокс, но Аллейн оборвал его:

— Помолчите! Кто, в конце концов, здесь старший по званию?

Харпер вышел.

— Сопротивление дисциплине, — ядовито напомнил Аллейн, — согласно семнадцатому пункту закона о полиции приравнивается к основаниям для недоверия…

Фокс вдруг покачнулся в кресле, хотя, похоже, не столько от осознания тяжести содеянного (то бишь неподчинения начальству), сколько от слабости после промывания кишечника…

— Я намерен вернуться вниз, в отдельный зал, — сказал Аллейн. — И если вы, Фокс, попытаетесь сдвинуть свою тушу хоть на дюйм из этого кресла, то черт меня дери, если я вас не подведу под статью!

— Тогда я возьму полковника Браммингтона в свидетели, в соответствии с пунктом семнадцатым! — ответствовал Фокс, после чего закрыл глаза и, похоже, заснул. Аллейн не стал более испытывать судьбу и тихонько вышел.

В отдельном зале внизу Оутс, явственно борясь со сном, геройски нес вахту. Мисс Даррах вязала в своем любимом закутке. Периш стоял, заложив руки в брюки, у запертых ставней. Кьюбитт черкал тушью в блокноте, который всегда носил в кармане. Эйб Помрой угрюмо сидел в углу. На глупом лице мистера Нарка застыло выражение обиды. Почему его считают таким болваном?

— Можно открывать бар, мистер Помрой! — заявил Аллейн. — Никто никого более в этой комнате не задерживает. Однако в настоящее время никто из вас не имеет права покидать «Перышки» до распоряжения полиции. Это не касается, впрочем, мистера Нарка. Он может идти домой.

С лестницы послышался глухой перестук шагов, и в комнату, ведя Легга, вошли Харпер и второй полисмен, Тэйтс. За тем, как уводили арестованного Легга, проследили шесть пар глаз.

Неожиданно мисс Даррах воскликнула вслед Леггу:

— Не бойтесь, приятель! Все это чушь собачья! Я еще поборюсь за вас!

Тут рванулся и Билл:

— Мне надо поговорить с ним!

— Естественно, — не меняя тона, проронил Аллейн.

— Мне очень жаль, что все так повернулось, товарищ! — горячо вскричал Билл. — Конечно, сплошное беззаконие, ничего больше! Но для партии, вы знаете, эти преступные законы не имеют значения! Мы будем биться за вас! Помните это — мы постоим за вас! Хотел бы я расквасить еще кой-кому нос и пойти в тюрьму вместе с вами!

— Нет, они польстились только на меня, — грустно отвечал Легг.

— Да, товарищ, я понимаю… Удачи! Держитесь!

— Ну, пошли, — поторопил Харпер, которому эта волынка безумно надоела. — Пошевеливайтесь! Ты готов, Оутс?

За ними захлопнулась дверь.

— Ну что ж, можно только назвать это шагом в верном направлении, мистер Аллейн, — заметил Периш.

— Ради бога, Себ, придержи свой удлиненный язык, — протянул томно Кьюбитт.

— Что вы этим хотите сказать? — взвился в свою очередь Билл Помрой. — На что это вы намекаете? Советую вам быть осторожнее в выражениях!

— Так не разговаривают с господами, сынок, — глухо напомнил из своего уголка старик Эйб.

— Раз уж Господом Богом мне дан дар речи… — начал Билл.

— …то вам стоит пользоваться им с некоторой осторожностью, — продолжил Аллейн. — Итак, могу только пожелать вам всем спокойной ночи, джентльмены. Настолько спокойной, насколько это возможно.

Все стали выходить. Напоследок, повинуясь своему актерскому инстинкту всегда облекать свои самые ничтожные чувства в роскошные слова, заговорил Периш.

— Я думаю, что не вызову вашего презрительного смеха, если заключу, что арест этого джентльмена означает начало конца! — патетически воскликнул актер, повернувшись к Аллейну.

— Нет, конечно, за подобное высказывание особого презрения вы у нас не вызовете, мистер Периш, — вежливо отвечал Аллейн.

Периш нехорошо рассмеялся и вышел вслед за другими.

Оставалась только мисс Даррах. Она сложила свое вязанье в пластиковый пакет, сняла очки и вопросительно поглядела на суперинтенданта.

— Я понимаю, что вам просто ничего не оставалось, как арестовать этого несчастного. Но вы должны учесть, что у него после всех этих следственных мероприятий от организма остался только комок нервов. Оттого он и сорвался. Ему больше нужен врач, чем полицейский…

— Вы о ком? О мистере Монтегю Трингле? — с напускной рассеянностью переспросил Аллейн.

— Ну значит, все-таки шила в мешке не утаишь! — беззаботно вздохнула мисс Даррах. — Я так и предполагала, что рано или поздно вы разнюхаете об этом… Во всяком случае, с моей стороны я выполняла наш договор безукоризненно.

— А в чем он состоял? — поинтересовался Аллейн.

— А то вы не догадываетесь?

— Неужели семейство лорда Брайони обязалось заботиться о мистере Трингле до скончания веков?

— Бросьте вы выражаться так изысканно! — фыркнула мисс Даррах. — Мой бедный кузен Брайони был просто убит большим сроком, который дали Тринглу… Он ведь чувствовал себя более виноватым, вот ведь какая беда… У моего кузена не было ни малейших способностей к ведению бизнеса, и он часто говорил, что в своей жизни усвоил лишь один тип обращения с финансами, а все прочие возможности заставали его врасплох… Естественно, все, что он умел делать с деньгами, — это их тратить, и, когда ему объяснили, что помимо этого деньги могут и должны приносить некий доход, он был страшно изумлен. Соответственно суд видел, что мой кузен был не более чем тупым орудием мошенничества других, но люди вокруг говорили, что моего кузена спас его титул и все такое, а вовсе не его наивность… Точно так же рассуждал и сам Трингл. А мой бедный кузен в свою очередь чувствовал вину перед Тринглом и после своей смерти завещал членам нашей семьи позаботиться о бедняге. Ведь вы даже не знаете, какой Трингл был блестящий молодой человек до этого краха. О, на него стоило посмотреть! Высокий, черноволосый, зубы сверкающие, не то что эти искусственные булыжники, что ему вставили в тюремной больнице! Одним словом, наше семейство поддерживало связь с Тринглом. Недавно он написал нам, что сменил фамилию на «Легг» и что нуждается в деньгах для поправки здоровья. У нас, по правде говоря, особых средств нет. Но на семейном совете мы все же решили выделить ему немного. И я надумала передать ему деньги сама. Мне хотелось посмотреть на него, прикинуть, что да как. Заодно, подумала я, в этом курортном местечке я смогу попрактиковаться в живописи. А что касается разговоров, которые мы с ним вели, то они сугубо личные и к вашему расследованию отношения не имеют. Так что не просите меня пересказывать их… И потом, боюсь, Леггу уже ничто не поможет. Ах, вы бы видели, как» он дрался с этими двумя полисменами — как смертельно раненый лев! Жаль, жаль… Впрочем, если есть возможность выкупить его под залог, я готова сделать это.

— Ну что ж, спасибо за пояснения, — поблагодарил Аллейн. — Со своей стороны, я передам ваше пожелание начальству. Однако у меня еще один вопрос. Вам не случалось рисовать скалы около въезда в тоннель?

Мисс Даррах сразу словно сжалась.

— Пожалуй, случалось, — выдавила она.

— По утрам?

— По утрам.

— Вы были там в то утро, когда в Оттеркомб прибыл мистер Уочмен?

Мисс Даррах пристально посмотрела на Аллейна.

— Да.

— Мы видели то место с притоптанной травой, где вы крепили свой подрамник… Скажите, мисс Даррах, вы случайно не слышали разговора между мистером Уочменом и мисс Мур?

Мисс Даррах сцепила пальцы и с плохо скрытым ужасом глянула на сыщика.

— Ну так?..

— Да, слышала… Я не могла избежать этого — они расположились слишком близко… А когда я все же решила уйти, я уже боялась показаться им на глаза. Дело успело зайти довольно далеко… Только, пожалуйста, не надо сразу воображать себе всякие безобразия…

— То есть? Вы не хотите, чтобы я понял это как любовную сцену? Но это не такое уж безобразие, говоря откровенно…

— Нет, нет. Скорее напротив…

— Ссора?

— Ну да.

— И вы на это намекали, когда туманно проронили что-то насчет «искать подальше и поближе от дома»?

— Да. Но я вовсе не мисс Мур имела в виду. Ведь… ведь не одна я могла слышать этот разговор… Все, больше я вам ничего не скажу!

Толстушка свирепо защелкнула сумочку:

— Насколько я понимаю, я могу идти?

— Да, — кивнул Аллейн. — Только… Вы не будете возражать, если вместе с вами к вам в комнату поднимется миссис Ивз?

— Нисколько.

— Тогда мы ее сейчас вызовем…

* * *

Пока Аллейн поджидал Харпера и Браммингтона, он быстренько дополнил свой отчет и обсудил его с Фоксом. Тот все еще проявлял слабые признаки неповиновения, но из кресла все равно встать бы не смог…

— Это ужасно, — говорил Фокс. — Клистирная трубка мне почему-то очень не нравится… Не хотелось бы повторения…

— Как только почувствуете, что она вам поможет, доктор вас немедленно удовлетворит в этом смысле, — заметил Аллейн.

— Нет уж, спасибо, я лучше воздержусь… Похоже, я слышу машину.

Аллейн прислушался.

— Да, кто-то едет. Надо будет потребовать у полковника ордер на арест. Но нам все равно придется задержаться тут еще на некоторое время. Как думаете, Братец Лис?

— Наверное. Да, это точно они.

Аллейн высунулся в окно. Полковник Браммингтон вылез из подъехавшей машины и хлестко захлопнул дверцу.

— Еще раз прошу меня простить, полковник… — начал было Аллейн, но Браммингтон энергично замахал рукой.

— Нечего извиняться, Аллейн. Хотя, конечно, это паскудная история, и ужин был заготовлен великолепный! Не могу себе не польстить!

— Безумно жаль, что это великолепие прошло мимо наших желудков! — с сожалением покачал головой Аллейн. — Простите меня за дерзость, сэр, но мне подумалось, что вам захочется приехать сюда, на место происшествия…

— О чем вы говорите! Конечно! И я уверен, что это было именно покушение! Покушение на вас обоих! Когда вы официально оформите арест, Аллейн? Ах, каков мерзавец, каков подлец! Он подмешал яд в шерри? В «амонтильядо»? Тройное святотатство — он надругался не только над милейшим Фоксом, не только над светлой памятью Эдгара По, но и над изумительнейшим напитком!

Затем, пересыпая речь витиеватыми ругательствами, полковник Браммингтон разместил свое грузное тело в кресле и выволок из просторного кармана необъятных, как парус, брюк пачку листков с отчетом Аллейна.

— Я прошелся по вашему отчету, Аллейн, — начал полковник, — как раз в то время, как вы самоотверженно спасали отравленного коллегу Фокса… Блестящий вы накатали отчет, без этих тошнотворных бюрократических выкрутасов. Хоть публикуй его отдельной брошюрой! Сейчас я изложу вам свои соображения. В этом доме найдется глоток спиртного напитка, в который еще не успели добавить яду? Может быть, попробуем распечатать какую-нибудь свежую бутылочку?

Аллейн сходил в бар, обнаружил там три запечатанных бутылки крепкого пива, записал их на свое имя и принес вместе со стаканами в приемную.

— М-да, нам стоило бы поискать пробовальщика, — озабоченно протянул Браммингтон. — Жаль, нет под рукой этого болтливого Нарка, он на дармовщинку точно согласился бы попробовать…

— Нет уж, не надо нам Нарка, — содрогнулся Аллейн от одного воспоминания. — Все бутылки запечатаны, а стаканы я промыл.

Он разлил пиво.

— Однако мне как-то не по себе, — заерзал в кресле Браммингтон. — Эти пробки, знаете ли, не кажутся мне слишком надежными…

— И напрасно, — ответил Аллейн, делая добрый глоток из своего стакана. — Отличное пиво.

— Что ж, я готов согласиться — вы не выказываете признаков судорог или расширения зрачков… — Браммингтон, выждав с полминуты, тоже припал к своему стакану. — Да, пиво недурственное. Перейдем теперь к делу. Насколько я понял Харпера, вы пришли тут все к единому мнению. Позволите ли теперь мне изложить свое видение дела?

— Мы просто сгораем от нетерпения, — выпалил Аллейн, с тоской думая о чистой простыне и мягкой подушке…

— Тогда начнем! — с энтузиазмом воскликнул полковник, разворачивая отчет, и Аллейн увидел, что листки испещрены кропотливыми карандашными заметками… — Я, как и обещал, буду вашим Ватсоном, дорогой Аллейн, и стану совершать промах за промахом, вызывая на себя беспощадный огонь вашей иронии… Впрочем, не будем забывать, что логика — всего лишь способ опровергнуть интуитивную уверенность… Итак, вы готовы?

— Полностью, сэр…

* * *

— С самого начала этот случай показался мне не особенно простым, — заговорил полковник Браммингтон. — Обстоятельства трагичны, способ убийства загадочен, улики запутаны. Единственное, в чем я сразу же твердо убедился, это в том, что произошло убийство.

Полковник бросил умоляющий взгляд на Харпера, который нашел в себе силы смолчать, хотя и был в ярости. Именно полковник Браммингтон пустил дело на самотек, когда в суде признали случившееся несчастным случаем…

— Должен заметить, что я не был лично знаком с покойным, но я обожаю убийства, — продолжал Браммингтон. — Да-да, обожаю, не надо так на меня смотреть. Особенно мне понравилось именно это убийство. Так здорово задумано. Ведь, казалось бы, Леггу надо было успеть отравить дротик и еще попасть им в палец Уочмену! Легг мог случайно подслушать, что Уочмен не переносит цианида, и увидеть, как Эйб Помрой запер бутылку с цианидом в буфете. Чего нам еще не хватает? Конечно, мотивы Легга были не вполне ясны, но когда вы разузнали, что Легг сидел в тюрьме, то многое стало понятнее. Легг приобрел в наших местах некий авторитет, определенное доверие, ему даже поручили держать кассу. И вдруг появляется Уочмен, который узнает его и может разоблачить. И естественно, Легг убивает Уочмена. Так я и думал вплоть до сегодняшнего дня.

Полковник всосал в себя еще один полный стакан пива и откинулся в кресле, которое измученно и обреченно застонало под ним.

— Сегодня утром я был слегка удивлен вашим отказом арестовать Легга тотчас же. Но когда я стал внимательно читать ваш отчет, мое мнение начало постепенно изменяться. Я перечитал все показания и увидел, что все в один голос признают полную невозможность для Легга сделать что-нибудь с дротиком. Мне очень понравилось и ваше точное наблюдение, что руки у Легга неуклюжи и что он не смог бы выполнить такой поистине цирковой трюк — нанести на дротик яд чуть ли не в полете… Кто же нанес яд? И ведь это было сделано непосредственно перед убийством, ведь цианид очень летуч! Далее, меня сильно впечатлил вывод о том, что цианид вытянули из норы вскоре после дурацкой крысиной травли Эйба Помроя… Все подозреваемые могли сделать это, но только четверо имели возможность нанести яд на дротик — это оба Помроя, Периш и Легг. Другие дротиков не касались. Только Легг мог знать, как полетит дротик. Уочмен вытащил их из доски после пробного метания и передал Леггу. Итак, — важно изрек полковник Браммингтон с выражением сознательной скромности на мясистом лице, — удалось мне добавить к вашему отчету кое-что новенькое? Догадываетесь что?

— Попробую, — кивнул Аллейн. — Вы, как мне кажется, не вполне оценили значение того факта, что все дротики были испробованы перед трюком, а раз так, они все воткнулись в доску, и следовательно, будь на острие дротика яд, он был бы стерт.

— Вот те раз! — вскричал Браммингтон.

Он замолк, причем казалось, что в комнате слышен скрип его мозгов. Потом Браммингтон продолжил свою речь, с несколько натянутой непринужденностью:

— Нет, нельзя сказать, что здесь я все учел! Но все равно, это только поддерживает мою теорию. Итак, поскольку именно Уочмен, а не Легг, выдернул дротики из доски, то Легг и не мог знать, который из дротиков намазан ядом. Пусть даже все они были намазаны — знать-то он не мог?! Отсюда следует, что тот дротик, который впился потом Уочмену в руку, был намазан ядом после! После ранения! И это привело меня ко второму варианту!

Браммингтон торжествующе поглядел на Аллейна, ожидая одобрения.

— Да, сэр, именно так, — опять кивнул Аллейн.

— Вы согласны? Вы уже думали над этим?

— Билл Помрой сам предложил второй вариант, — заметил Аллейн.

— Да? — недоверчиво переспросил Браммингтон. — Черт! Ну ладно, продолжаю. Я понял, что Легг, как бы то ни было, не мог отравить все шесть дротиков за те несколько секунд, которые он держал их в руках перед выполнением своего фокуса. И уж тем более Легг не стал бы ставить себя под подозрение, нанося яд на дротик уже после того, как Уочмен помер. Так что должен снять перед вами шляпу, дорогой Аллейн. Как вы и говорили, Легга мне пришлось исключить из списка подозреваемых. Оставалось решить, кто из семи оставшихся подозреваемых мог вытянуть яд из чашечки, поставленной в крысиной норе? И тут на ум приходит Эйб Помрой. Кто наливал цианид? Кто имел в своем распоряжении бутылку с ядом? Кто, наконец, распечатывал дротики? Все это — Эйб Помрой. Итак, мой первый кандидат был именно Эйб Помрой, если отложить в сторону его возможные мотивы. И не надо так на меня смотреть, можно подумать, вы сами так не думали хоть какое-то время! А вот во вторую очередь я подумал о его сыне, Билле Помрое! Мой милый Аллейн, ваш путаный разговор с кретином Нарком содержал по меньшей мере одну любопытнейшую деталь. Если помните, он вам намеками да околичностями дал понять, что как-то раз наблюдал любовную сцену с участием Уочмена и мисс Десси Мур, а чуть поодаль заметил следящего из оврага Билла Помроя! Вот вам и мотив для молодого Помроя! Ведь в настоящий миг — только слепой способен не заметить — флирт между ним и мисс Мур носит все более роковой для всякого мужчины характер… Ясное дело, когда на сцене появился бывший любовник, у Билла возникла куча мотивов извести его… И кроме того, ведь Периш и Кьюбитт намекали на то, что также наблюдали некое странное свидание Уочмена с мисс Мур. Но оставим в стороне мотивы и посмотрим теперь, каковы были возможности для совершения преступления у Билла? Мог ли он держать пузырек с цианидом в кармане? Мог. Мог он незаметно нанести яд на дротики, пока осматривал их? Мог. Да, впрочем, я запамятовал ваше замечание насчет пробных бросков, так что… Нельзя ли откупорить еще одну бутылочку этого восхитительного пива? Оно мало того что не содержит синильной кислоты, просто прекрасно действует на мой организм… Спасибо…

Браммингтон вылил в свою луженую глотку еще один стакан.

— И потом, ведь Билл так рьяно защищал Легга, что вряд ли Билл мог быть убийцей, — резко сменил направление своей мысли полковник… — И я решил обратить свое внимание на дам. Ну, на мисс Даррах нет смысла долго задерживаться, Харпер мне рассказал о том, что вам удалось узнать о ней. Ее случай — совершенно обычный семейный интерес… Но вот мисс Мур! Нет, ее нельзя так однозначно отбрасывать! Между ней и покойником была ссора. Могла она бояться, что ее бывший любовник насплетничает о ней ее жениху? Могла. Или попросту — могла ли даже самая страстная любовь превратиться под воздействием времени в лютую ненависть? Тоже могла. А если говорить о возможности совершения убийства, то кому, как не мисс Мур, было удобнее всего капнуть цианида в стакан коньяку, который она подала Уочмену? Все верно. Но есть одно весомое возражение. Всякий, кто убил Уочмена, должен был всеми силами стараться подставить Легга. А мисс Мур все время стойко защищала его. В ее словах была всегда та горячность, которая является свидетельством искренности. Вы согласны, Аллейн? Итак, я оставил мисс Мур и обратился к Себастьяну Перишу и Норману Кьюбитту. Вот уж у кого мотивов хоть отбавляй. Богатое наследство — разве можно найти более значимый мотив? Кьюбитт не касался дротиков до происшествия, но зато он мог нанести яд на дротик после всего. А как тогда он отравил Уочмена? Налил яд в коньяк. Последнее прискорбное происшествие с Фоксом указывает именно на такую возможность. Однако отпечатки пальцев и крысиная нора отвергают эту идею. Но вполне вероятно, что убийца мог вытянуть яд из чашки в крысиной норе с помощью какого-нибудь инструмента, не оставляя отпечатков пальцев. И эта мысль ведет меня к Перишу.

Полковник Браммингтон метнул искательный взгляд на непроницаемое лицо Аллейна и закурил сигарету.

— Итак, к Перишу… — повторил он многозначительно. — Тут нам надо вполне оценить значение факта, который представляется мне крайне важным. Ведь именно Периш приобрел для Помроя раствор цианида. Именно Периш попросил добропорядочного аптекаря сделать раствор покрепче. Именно Периш привез цианид в гостиницу. Старик Помрой говорит, что печать на бутылочке была нетронута. Но что мешает отодрать один кусок сургуча и потом заменить его другим куском? Велико дело! Однако если так и было сделано, то почему же в чашке, что стояла в крысиной норе, не оказалось яда? Объясню. Периш рассуждал так: если возникнут ко мне вопросы, то я отвечу — зачем же мне было извлекать яд из крысиной норы, если я мог вполне это сделать и до того, имея при себе целую бутылочку с ядом? Я стал думать, изучать записи и вот что подметил, джентльмены. Периш, наряду с Уочменом, предлагал всем выпить бренди, перед тем как Легг стал показывать свой фокус с дротиками. Я подумал, а не могло ли случиться так, что Периш рассчитывал напоить Легга, чтобы тот промахнулся и угодил Уочмену в палец, а сам при том имел под рукой цианид? Сперва это было чистым предположением, дорогой Аллейн, но вскоре я наткнулся на ошеломляющий факт. Ведь в то мгновение, когда мисс Мур наливала в стакан коньяк для Уочмена, именно Периш — и только Периш — стоял в непосредственной близости от того самого стакана! Периш — и только Периш — способен был капнуть чего-нибудь в стакан! И именно Периш был вдохновителем всей канители с травлей крыс при помощи цианида! И он же раскрутил всех на выпивку! И он же стоял рядом со стаканом!

Полковник Браммингтон прихлопнул ладонью по подлокотнику и победно оглядел присутствующих. Он направил свой поросший рыжей шерстью мясистый указательный палец на Аллейна и продолжил:

— И сверх всего, Периш не обвинял прямо Легга, но все время бормотал что-то нехорошее и распускал слухи! А именно слухи, слухи, как нам известно из Фрэнсиса Бэкона, «ранят больнее и глубже, чем самый острый кинжал»! Так вот, я утверждаю, что Периш сумел достать яд из крысиной норы тотчас же после того, как Помрой наполнил чашку, либо же он взял яд из исходной бутылочки, подлил воды и сменил сургучную печать. Во втором случае он попросту, действуя вслепую, перевернул чашку в крысиной норе и потом накапал туда воды, не тронув отпечатков Эйба Помроя. Это, конечно, предполагает некоторую изобретательность… Но вернемся к делу. Периш узнал в тот вечер о чувствительности Уочмена к цианиду и решил воспользоваться фокусом Легга, чтобы отравить своего дружка. Естественно, Периш мог ожидать, что пьяный Легг промахнется и всадит хоть один дротик в руку Уочмену. В момент ранения Периш стоял рядом со столом. Кто-то, естественно, предложил дать раненому коньяку. И тут Периш выполнил свой дьявольский план. А потом, когда погас свет, он, ткнувшись головой в ноги Кьюбитта, нашел в темноте дротик и мазнул по нему ядом. Затем он растер ногой в порошок тот пузырек, в котором хранил яд, осколки перемешались с осколками стакана… Но, пошарив в темноте, Периш находит один крупный кусок стекла. Его не разбить каблуком, и Периш кидает его в камин. Ну, а дальше все ясно, джентльмены. Я считаю, что все сказанное и сделанное Перишем говорит в пользу того, что он отравил своего кузена. Итак, я говорю — это Периш!

Полковник огляделся с видом триумфатора, озабоченного тем, что крики «виват!» звучат недостаточно громко.

— Ну как? Впечатляет? — спросил он Аллейна.

— О да, сэр, — заверил полковника Аллейн. — Я поздравляю вас. Такое точное следование фактам — и вместе с тем такая невероятная интуиция!

Если о столь грузном и багроволицем человеке, как Браммингтон, можно сказать «сиял», то полковник Браммингтон именно засиял от собственного триумфа.

— Значит, мне так и не удалось сыграть роль Ватсона? — спросил он. — Я не сделал промахов? И мои умозаключения совпали с вашими?

— Почти что полностью. Могу не согласиться с вами в одном-двух пунктах, — сдавленно проговорил Аллейн.

— Ну, я же не хочу сказать, будто я непогрешим! — залучился улыбкой Браммингтон. — Нельзя ли узнать, какие там пунктики у меня не проходят?

— Да так, самые пустяковые, — сказал Аллейн, отводя взгляд. — Собственно, всерьез можно говорить только об одном. Я имею в виду, что… То есть как бы… Одним словом, вы указали не на того человека. Убийца — не Периш.

Глава двадцатая

Находка

Пару секунд Аллейн ожидал взрыва или, что еще хуже, погружения в полное и окончательное молчание. Завидя жеребячий восторг на лице Харпера, Аллейн на всякий случай встал между ним и полковником, чтобы Браммингтон не был оскорблен выражением лица собственного подчиненного… Но полковник Браммингтон принял этот удар очень мило. Правда, в первую секунду он поперхнулся, щеки его залились темно-малиновой краской. Он сделал непроизвольное движение, от которого пуговицы на груди у него затрещали. Но когда полковник заговорил, его слова прозвучали вполне взвешенно и рассудительно:

— Ваша манера говорить, дорогой Аллейн, достойна пера Честерфилда… Вы подсекли меня под самый корень в тот миг, когда я ждал фанфар… Ну ладно. Вы утверждаете, что это не Периш? Неужели? Если так, то я совершил какую-то гигантскую, эпохальную ошибку в своих расчетах…

— Нет-нет, сэр, вовсе нет. Ваши рассуждения и обвинение в адрес Периша основаны на фактах, не спорю, — дипломатично заметил Аллейн. — Другое дело, что не на всех фактах. И Периш мог бы, конечно, убить Уочмена, если…

— Если что? Говорите скорее!

— Обстоятельство, которое не позволяет обвинить Периша — это способ убийства. Если он сделал это, то лишь только налив яд в стакан коньяку. Но ведь ему предстояло капнуть яда в пустой стакан! Ведь он не мог знать, за какой из семи стаканов схватится мисс Мур! Кроме того, она ведь могла взять и чистый стакан с полки. Нет, у нас есть всего пара настоящих улик, и они указывают отнюдь не на Периша.

— Да? И что это за улики? Еще пива, если не трудно…

— Начать хотя бы с двух бутылочек йода, — заявил Аллейн, наполняя стакан Браммингтона до краев.

— Что?

— Давайте я расскажу обо всем по порядку, сэр. Вы закончили Себастьяном Перишем, а я с него начну. Если бы Периш был убийцей, ему должно было здорово повезти. То есть такого сказочного везения не придумаешь! Периш не мог предугадать, что Уочмен будет ранен дротиком. Значит, как только дротик впился в Уочмена, Перишу предстояло молниеносно провести несколько весьма трудоемких маневров. И как опасно было с его стороны искать в темноте дротик, намазывать на него яд, причем так, чтобы не смазать отпечатков Легга — ведь его целью было именно Легга выставить убийцей, не так ли? После того как он добавил яд в бренди, он остался стоять у столика, где его все видели и все запомнили его позицию, тогда как Периш имел возможность спокойненько отойти подальше. Ну и опять же стакан — откуда ему было знать, куда лить яд? Впрочем, это возражение касается и всех прочих участников сцены. То есть, если предположить, что яд содержался в стакане с коньяком, то никто, кроме мисс Мур, не мог это рассчитать… Кроме того, если исключить Легга, то следует отвести подозрения и от следующей четверки — мисс Даррах, Кьюбитт, Билл Помрой и мисс Мур. — поскольку все они как тигры защищали Легга и в один голос показали, что он ничего не наносил на дротики. Эйб Помрой и Периш — только они открыто нападали на Легга. Особенно настойчиво кидался на Легга Эйб Помрой — он ведь даже приехал к нам в Лондон, чтобы сообщить, что Уочмена скорее всего убил Легг.

— Вообще-то с самого начала я сразу подумал об Эйбе Помрое… — завел было Браммингтон.

— Да, сэр, но я еще далеко не закончил. С вашего позволения, вернемся к коньяку. Впрочем, вам могу предложить еще пива… Итак, мы совершенно уверены, что цианид появился на дротике после, а не до того, как он воткнулся в руку Уочмену. В противном случае яд был бы стерт при попадании дротика в доску при пробных бросках или же был бы смыт струйкой крови, которая так щедро обагрила сие метательное орудие. Получается, Уочмен не мог быть отравлен ни дротиком, ни коньяком. Тогда как же?

— Вы насчет йода? Но ведь в пузырьке не было найдено яда! Пустой пузырек нашли на полу и проанализировали чин-чинарем…

— Верно. Но мы обнаружили, что несколькими часами ранее из аптечки в ванной исчез точно такой же пузырек!

Полковник Браммингтон тупо уставился на Аллейна, открыл рот, чтобы заговорить, но потом, здраво осмыслив ситуацию, передумал. Он лишь махнул рукой и снова погрузил свои розовые губы в пену.

— Так вот, пузырек из-под йода, найденный под кушеткой, конечно, был чист как младенец. Яд содержался в другом таком же пузырьке, который был растоптан в темноте свидетелями, и осколки которого перемешались с остатками коньячного стакана… Вот чем и объясняется разница в весе целого стакана и суммы осколков.

— Ага! — воспрял Браммингтон. — Получается, что раз пузырьки подменили, Эйб Помрой самолично отравил Уочмена, когда залил ему рану йодом! Великолепно! Нет, моя первая версия с Эйбом все-таки работает, а?

— В известном смысле да, сэр, — Аллейн говорил с полковником так, как объясняются с душевнобольными детьми в христианских приютах Африки.

— Отлично, Аллейн! И каков же был мотив у старого дурня?

— Какого именно дурня вы имеете в виду, сэр?

— Какого! Эйба Помроя, конечно!

Аллейн понял, что, несмотря на все свои усилия, он все же несколько переоценил понятливость полковника.

— Извините, сэр, я плохо рассказываю, у меня даже в школе по изложению всегда была тройка… Нет, естественно, у старого Эйба Помроя не могло быть никаких мотивов для убийства Уочмена!

— Тогда что за чушь вы плетете мне вот уже четверть часа, даже не наливая мне пива? — взревел Браммингтон.

— Видите ли, сэр, беря в качестве орудия убийства пузырек с йодом, мы должны все время помнить, что никто, кроме Легга, не мог знать, что Уочмен будет ранен дротиком и что понадобится йод. Так что речь идет именно о Легге, сэр.

* * *

Потребовались последние полбутылки пива, чтобы смягчить сердце героического полковника Браммингтона после столь сокрушительного успеха его следовательской миссии. Допив пиво, полковник несколько обмяк.

— М-да, — сказал он, обсасывая пену с верхней губы, — мне не слишком удалась дедукция… Но, как говаривал еще Локк, одно дело показать человеку его ошибки, а другое дело — показать ему истину. Так что я жду продолжения, дорогой Аллейн. Вскройте передо мною всю истину!

— Мы с самого начала подозревали в основном только Легга, — вернулся Аллейн к рассказу. — И когда я сказал вам, что думаю подождать с его арестом, я просто рассчитывал подольше подержать Легга на длинном поводке. Возможно, в этом я и ошибался, в результате чего старина Фокс вволю утолил цианидную жажду. Но беда в том, что у нас было крайне мало улик, да и те в основном покоились на всяких допущениях. А я хотел представить суду фактические, неопровержимые улики. Итак, Легг задумал представить всю эту катавасию как несчастный случай. Его поведение, казалось, должно было убедить нас именно в этой версии. Легг вел себя так, словно он лишь по глупой случайности стал свидетелем гибели другого человека. Сейчас легко говорить, что он шел на безумный риск, но ведь ему и в самом деле чуть было не удалось ускользнуть! Если бы Эйб Помрой не так обеспокоился престижем своего заведения и если бы болван Нарк не довел Харпера до исступления, то дело так и легло бы под сукно. А мотивы Легга, единственные веские мотивы из всех, коренятся в том давнем прошлом, когда блестящий молодой человек Монтегю Трингл был осужден за мошенничество в особо крупных размерах. Когда афера лопнула, по меньшей мере трое из тех многих, кто доверил ему деньги, покончили с собой. Конечно, это было позорное дельце. А Уочмену, который защищал лорда Брайони, удалось свалить всю вину на Трингла, то есть Легга… Не знаю уж, как и называть его… На Уочмене лежала немалая часть вины за то, что Трингл из молодого красавца превратился в пегого ипохондрика. После выхода из тюрьмы Легг пару лет болтался в Ливерпуле и Лондоне, а потом наконец приехал сюда. Из-за слабых легких и больных ушей. Он думал подлечиться на курорте. Важно, что наутро после смерти Уочмена Харпер обнаружил в комнате Легга пипетку для закапывания. Она теперь перед вами.

— Да, это я ее нашел, — вставил Харпер, словно желая внести посильную лепту в доклад Аллейна.

— Так вот, в Иллингтоне и Оттеркомбе дела у Легга пошли на лад. Он занялся этим филателистическим бизнесом, да еще и устроился казначеем в быстро растущее Левое Движение. Мы просмотрели бухгалтерские книги этого Движения и поняли, что Легг не повторил аферы своей молодости только потому, что средства в фонде были еще слишком незначительны. Но и на них он успел наложить руку… Короче, все уже работало как часы, когда вдруг как снег на голову сваливается Уочмен. Столкновение их машин, наверное, повергло Легга в тихий ужас. Уочмен не узнал Легга. Но в тот же вечер адвокат подсел к нему в баре и стал набиваться ему в приятели. А потом, когда Легг не слишком охотно отвечал, Уочмен стал подкалывать его насчет работы, политических взглядов и прочего. Свидетели подтверждают, что Уочмен вел себя агрессивно и оскорбительно. А потом, между делом, Уочмен ему бросил нечто вроде: «Вам не приходилось ли когда-нибудь коротать время в кутузке?» Я склонен думать, что на самом деле Уочмен узнал Легга и весь вечер играл с ним в кошки-мышки. Такой уж это был человек, в нем была необъяснимая жестокость… Наверное, именно в то мгновение Легг понял, что его раскололи. Тогда Легг вышел в общий зал и вскоре вернулся. Думаю, на самом деле он незаметно пошел в гараж и отсосал немного яда из чашки в крысиной норе с помощью своей пипетки для ушей. На всякий случай, так сказать.

— С ума сойти, — пробормотал полковник Браммингтон. — Ловок, однако, шельма…

— Еще бы. Но мы еще только на середине истории. Следующий день был решающим. После полудня Легг спускается в бар с порезанным бритвой подбородком и просит у Эйба йод. Эйб Помрой достает аптечку из буфета, подает пузырек йода Леггу. Тот уходит с ним и через пару минут возвращается. За это время он помазал себе подбородок йодом и заодно подменил пузырьки, отдав Помрою тот, который ранее находился в ванной. Туда Легг уже влил цианид. Таким путем он вовлек в это грязное дело ничего не подозревавшего Эйба, чьи отпечатки потом и останутся на пузырьке. На вечер Легг гениально сочинил себе встречу в Иллингтоне. Когда в пять часов разразилась буря, Легг решил использовать в качестве фона для задуманной им сцены раскаты грома. Все как в хорошо поставленной пьесе! К тому же ненастье было отличной причиной для отмены мнимого свидания в Иллингтоне. Все в один голос уверяли Легга, что он не проедет в дождь по тоннелю, и тот как бы нехотя согласился остаться. Он спустился в бар и стал играть с Уочменом в дартс, уже решив, что ранит его. Естественно, Легг рассчитывал, что Эйб Помрой, который научился у полкового фельдшера применять йод во всех случаях жизни, сразу кинется прижигать ранку. И план Легга сработал. Тут интересны два момента. Во-первых, неожиданное появление на сцене бутылки коньяка. Легг сидел в закутке у камина и тихо накачивался коньяком, что потом отлично объяснило бы, почему это он промахнулся. А прямо за его сиденьем, в сундуке с дровами, мы обнаружили кусок газеты, куда он и сливал коньячок, чтобы держать голову в холоде…

— Каков мерзавец, — заметил полковник Браммингтон. — Загубить такой коньяк!

— Далее, Леггу предстояло обеспечить себе алиби относительно дротиков. Поэтому он попросил Эйба открыть новую пачку. Он взял их в руки посреди комнаты, под ярким светом, предварительно закатав рукава рубашки, чтобы ни у кого не оставалось сомнений. Потом Легг сделал пробные броски в доску. Это было его ошибкой, но, с другой стороны, странно бы выглядело, не сделай он этого. Ну а потом все и произошло. У Легга было шестеро свидетелей, под присягой подтвердивших, что он ничегошеньки не мог сделать с дротиками.

Аллейн перевел дыхание.

— Ну, еще немного терпения, — сказал он. — Я уже подбираюсь к концу. Когда прибежал Оутс, Леггу пришлось найти и поднять с пола уже отравленный дротик. Но Оутс — он парень зоркий! — углядел, что дротик лежал на полу. А я попробовал сто раз и могу утверждать — как бы вы ни уронили дротик, он обязательно воткнется, такова уж его конструкция. И кроме того, все в один голос свидетельствуют, что, когда Уочмен выдернул дротик и бросил на пол, дротик именно воткнулся. Далее, свет то гас, то зажигался, но страшнее всего было дерганье и завывание Уочмена в темноте, пока все ходили по битому стеклу впотьмах, а Кьюбитта боднули под коленки. Это Легг ползал по полу в поисках пузырька с цианидом, чтобы растереть его в порошок и подложить целый флакончик из ванной. Однако дно пузырька не поддалось его каблукам, и Легг закинул его в камин. В темноте Легг успел проделать еще один фокус — нанести цианид на дротик. Но тут он снова ошибся и оставил свои отпечатки поверх пятна крови. Ему нужно было оставить дротик в покое — и мы решили бы, что яд смыло кровью или он испарился.

— Но зачем ему вообще было отравлять дротик? — удивленно спросил полковник. — Зачем было наводить подозрения на себя?

— Потому что он думал в точности так, как и мы. Мы же кричали в один голос: «Ведь Легг имел все возможности стереть свои отпечатки и не сделал этого! Легг не может быть виновен, у него не было умысла!»

— Если отвлечься от предположений, какие имеются неопровержимые улики? — поинтересовался Браммингтон. — Думаю, мы можем его поймать на пункте с дротиком, а?

— Ну да, ну да. Но я надеялся оставить пока Легга на свободе, чтобы собрать побольше вещественных доказательств. Однако в результате старина Фокс отравился, да и я тоже чуть не глотнул цианида… Вероятно, Легг накапал в графин остатки яда, извлеченного им из крысиной норы. После этого, я думаю, он избавился и от своей пипетки, и от пузырька, где хранил яд. Наша задача — найти то и другое.

Аллейн поучительно поднял палец.

— Нам хватило бы и резинового кончика пипетки, — провозгласил он. — И тогда я буду удовлетворен численным превосходством фактов над догадками!

* * *

— Но это же иголка в стоге сена! — взвыл полковник Браммингтон через минуту, когда сообразил, что к чему.

— Все не так плохо. Во время обеда шел дождь. После того Легг уже не уходил из «Перышек». Он бегал по двору, но ни разу не сошел с булыжной мостовой — ботинки у него чистые. Значит, он спрятал пипетку либо в доме, либо где-то в гараже…

— Или в сортире, — мрачно добавил Фокс.

— Я вполне сочувствую направленности ваших мыслей, дорогой Фокс… Я знаю одно: избавиться от пузырька и пипетки ему надо было незамедлительно. Ведь он не знал, когда мы выпьем шерри и что произойдет дальше. Если я правильно понимаю, прежде всего надо поискать в его машине и в гараже. Он несколько раз спускался к машине и укладывал туда свои книги. М-да… А в гараже — поскольку там навалом сушеного навоза, искать будет особенно приятно…

Аллейн повернулся к Оутсу:

— Ну что, вы готовы совершить подвиг Геракла — разворошить авгиевы конюшни?

— Есть совершить подвиг Геракла, сэр! Так точно, сэр!

— Да повнимательней, — добавил Харпер. — Попристальней.

— Есть, сэр! Так точно, сэр!

Оутс вышел.

— Пойду-ка я попытаю миссис Ивз, — пробормотал под нос Аллейн и тоже удалился.

Миссис Ивз еще не спала. Кухарке удалось припомнить, что она заглянула в комнату Легга, как раз когда он собирал вещи. И там на трюмо она заметила пипетку с резиновым наконечником.

— Он после того ходил в ванную или… гм!.. в туалет? — спросил Аллейн.

— Не знаю, сэр, вроде бы нет. — Миссис Ивз слегка покраснела. — Но он сделал пару ходок во двор, в гараж, а потом спустился в бар. Там сидели эти джентльмены — Кьюбитт и Периш.

Аллейн с четверть часа рыскал по наклонной крыше у окна Легга, а затем вернулся в приемную.

— Похоже, эта штука все же где-то в гараже или во дворе… — несколько уныло сказал Аллейн.

— Между прочим, у пипетки был резиновый кончик, — вставил Фокс. — Он должен всплыть, если Легг, например, бросил пипетку в унитаз…

Вошел Оутс.

— В соответствии с вашими инструкциями, — начал он, — я провел обследование помещений…

— Короче, Оутс! — рявкнул полковник Браммингтон. — Вы тут не на репетиции любительского театра! По делу! Ничего не нашли, конечно?

— Ничего, ничего, Оутс, валяйте, — подбодрил молодого констебля Харпер. — Так каковы ваши результаты?

— Нашел растолченную склянку, — сказал Оутс, стараясь говорить отрывисто и коротко. — Пипку с этой склянки недавно сняли, там след от резины.

— Посмотрим, посмотрим… — заинтересовался Аллейн, приободряясь. — Что еще?

— Я поискал в машине, сэр! — отвечал Оутс. — Сперва ничего не нашел. Потом мне показалось, что из нее вода слита. Я взял на себя смелость залить в бачок воды…

— Ну и? — вскричали все в один голос.

— Всплыло вот это, сэр…

На раскрытой ладони Оутса лежал резиновый наконечник, какой обычно надевают на кончик аптекарской пипетки…

— Ну что ж, — выдохнул Аллейн, — теперь я удовлетворен численным превосходством фактов над догадками.

Он откупорил графинчик с недопитым «Амонтильядо», сиротливо стоящий в уголке, вылил жидкость в стакан и добавил:

— Остается только выпить и… — Аллейн метнул содержимое стакана в открытое окно.

Найо Марш

Семейка Лампри

Посвящается Сэру Хью и леди Акленд, которым я признательна за помощь в работе и любовь к моим историям

Действующие лица

Роберта Грей (Робин)

Лорд Чарльз Лампри

Леди Чарльз Лампри (Шарлотта)

Генри Лампри, их старший сын

Фрида Лампри (Фрид), их старшая дочь

Колин и Стивен Лампри, их второй и третий сыновья, близнецы

Патриша Лампри (Пэт), их вторая дочь

Майкл Лампри (Майк), их младший сын

Мейлинг, их шофер

Миссис Барнаби, няня

Баскетт, дворецкий

Кора Блэберн, горничная

Пассажир на корабле

Стэмфорд, швейцар

Леди Кэтрин Лоуб, тетя лорда Чарльза

Лорд Вузервуд (Гэбриэл) (дядя Г.), старший брат лорда Чарльза

Леди Вузервуд (Вайолет) (тетя В.), его жена

Гигл, их шофер

Тинкертон, горничная леди Вузервуд

Доктор Кантрип, семейный врач Лампри

Сэр Мэтью Кэрнзток, врач-невропатолог

Сотрудники полиции

Доктор Кертис, врач

Детектив Фокс

Инспектор Родерик Аллейн

Сержант Бейли, дактилоскопист

Сержант Томпсон, фотограф

Констебль Мартин

Констебль Гибсон

Констебль, знаток «Макбета»

Детектив-сержант Кемпбелл, дежурный на Браммел-стрит, 24

Найджел Батгейт, журналист

Миссис Моффат, экономка на Браммел-стрит, 24

Мистер Моффат, ее муж, дворецкий

Мистер Раттисбон, адвокат

Патронажная сестра

Глава 1

Новая Зеландия

I

Роберта Грей училась в одном классе с Фридой Лампри и с ее помощью познакомилась со всем семейством. Это случилось здесь, в Новой Зеландии.

Остальные дети Лампри получали образование в Англии. Мальчики в Итоне (их было четверо — старший Генри, близнецы Колин со Стивеном и младший Майкл), а Патриша — в престижной женской школе в окрестностях Тонбриджа.

Правда, младшие дети, Пэт и Майк, в школу тогда еще не ходили. За ними присматривала няня, а потом появилась гувернантка. А когда Фриде надо было ехать в Англию, семейство в очередной раз разорилось, и пришлось ей остаться. Так Роберта Грей и Фрида Лампри оказались одноклассницами.

Надо сказать, Лампри в Новой Зеландии были весьма заметны. Титулованные особы здесь вообще редкость, а столь многодетные и подавно.

Потом, годы спустя, Роберта, вспоминая те времена, дивилась иронии судьбы. Ведь именно благодаря тогдашнему их разорению она и смогла подружиться с этой семьей. И должно быть, они сели на мель основательно, потому что леди Чарльз пришлось уволить всех английских слуг и купить стиральную машину. Ту самую, которая чуть не убила няню и Пэт, когда во время работы вдруг сорвалась с креплений.

Впрочем, бедствия Лампри длились недолго. Вскоре пришло известие о смерти тети лорда Чарльза, глубокой старухи, которая оставила ему немалое состояние. Они вновь разбогатели, и все вернулось на свои места, в том числе и слуги. Именно тогда Роберта посетила их поместье первый раз.

Даже спустя два года этот визит в ее памяти нисколько не потускнел. В середине семестра им предстояли небольшие каникулы, когда можно было поехать домой. За два дня до начала каникул Фрида неожиданно пригласила Роберту погостить у них.

— Поехали, Робин, дорогая, — произнесла она своим чуть хрипловатым приветливым голосом. — Немного развлечемся.

Затем мама Фриды позвонила родителям Роберты.

Никто из них, конечно, не подозревал, что для девочки это приглашение было как гром среди ясного дня. Ее мама после звонка леди Чарльз тут же принялась за шитье, которое продлилось до двух ночи, а отец потом преодолел на велосипеде четыре мили, чтобы успеть в интернат к восьми утра и передать дочке сумку с обновками, письмо с наставлениями, как себя вести в гостях, и пять шиллингов, которые надлежало дать горничной на чай.

Фрида знала, что родители у подруги небогатые, и искренне ей сочувствовала, намекая, что тоже знакома с бедностью. Правда, позднее Роберта, как ни старалась, не смогла обнаружить у них признаки бедности. Во всяком случае, глядя на лорда Чарльза, рассеянно улыбающегося, с моноклем в глазу, никак нельзя было сказать, что этот человек сильно нуждается.

Автомобиль к школе прибыл, когда уже начало смеркаться. Роберта в смятении обнаружила на переднем сиденье, рядом с шофером, леди Чарльз, а сзади темноволосого элегантного Генри. Но не прошло и трех минут, как смущение сменилось восторгом. Эти люди моментально покорили ее своей добротой.

До предгорий, где находилось поместье Лампри, было тридцать пять миль, но Роберта не замечала времени. Девушка была как во сне. Они вместе напевали старую песенку «Я построю лестницу в рай», и Роберте казалось, она действительно взлетает вверх по этой лестнице. Асфальтовое покрытие дороги сменилось щебнем, по днищу машины стучали камешки, а в окно подул горный ветерок.

Было уже совсем темно, когда начался подъем по извилистой горной дороге. Воздух наполнился лесными ароматами и свежестью. Наконец автомобиль остановился. Генри, щурясь от света фар и бормоча себе что-то под нос, вылез открывать ворота. Только сейчас Роберта его как следует разглядела.

Подъездная дорожка оказалась довольно длинной. Когда они встали на усыпанной гравием стоянке перед домом, у девушки вновь засосало под ложечкой.

Годы спустя после возвращения семейства Лампри в Англию Роберте время от времени снилось, как она снова приезжает в это поместье. Причем почему-то всегда поздно вечером. Во сне парадная дверь была открыта, и на ступеньки струился свет. У входа стоял дворецкий Баскетт с молодым лакеем, чье имя во сне не вспоминалось. Она взбегала по ступенькам, и ее приветствовали разнообразные запахи — горящих поленьев голубого эвкалипта, цветов капустной пальмы и эфирного масла, которое леди Чарльз воскуряла в гостиной.

Там, в этой гостиной, как и в самый первый вечер, она видела их всех. Пэт и Майка, которым сегодня разрешили лечь спать попозже, близнецов Стивена и Колина, развалившихся в креслах, они только на этой неделе прибыли из Англии, и, наконец, Генри, возлежавшего на коврике у камина, упираясь головой в мамины колени. Лорда Чарльза, видимо, что-то позабавило в журнале месячной давности. Он мягко улыбается, но при появлении Роберты вежливо откладывает журнал в сторону.

Начало сна никогда не менялось, как и ощущение волшебства.

Тогда, при первой встрече, Лампри поразили ее своей завораживающей утонченностью. Постоянно цитировали что-то из книг. Их семейные шутки казались воплощением житейской мудрости. Потом, повзрослев, Роберта поняла, что Лампри, конечно, милы и забавны, но с житейской мудростью у них проблема. Кроме, пожалуй, Генри.

Все так, однако в тот первый вечер Роберта не замечала недостатков. Ее переполнял восторг.

Оглядываясь назад, она видела их всех молодыми. Самому старшему, Генри, только исполнилось восемнадцать. Близнецам, которых забрали из Итона по причине безденежья, было по шестнадцать. Фриде — четырнадцать. Патрише — десять, а малышу Майку — четыре. Леди Чарльз — Роберта забыла, когда начала называть ее по имени, Шарлотта, — было тридцать семь, и тогда как раз был ее день рождения. Супруг подарил леди чудесный несессер, а из Англии пришло много посылок. Шарлотта распаковывала их, мягко улыбаясь, время от времени восклицая; «Очаровательно!», а некоторые подарки удостаивая особыми комментариями по поводу того, как это мило со стороны тети М., Джорджа и Гэбриэла.

Последний прислал ей браслет.

Леди Чарльз подцепила его пальцем из пакета и произнесла, обращаясь к мужу:

— Представляешь, Чарли, это от них обоих. Значит, все в порядке.

— С чем все в порядке, мама? — спросил Генри.

— Они были в ссоре, а теперь помирились, — ответила она и посмотрела на мужа. — Думаю, Вайолет так и не сможет с ним разойтись.

Лорд Чарльз усмехнулся:

— Какой там развод. Они еще нарожают кучу детей, и не видать мне наследства как своих ушей. Не могу представить, как она его терпит.

— Гэбриэл — это наш дядя, — пояснила леди Чарльз, повернувшись к Роберте. — Должна признаться, не очень симпатичный человек. — Она примерила браслет. — А вот его подарок не так уж плох.

— Все равно он противный, — буркнула Фрида.

Близнецы согласно закивали.

— Ма, а почему вы ругаете дядю Гэбриэла? — спросила Пэт из-под рояля, где она сидела с Майком.

— Это мы шутя, деточка, — успокоила ее Шарлотта и развернула следующий пакет. — О, Чарли, полюбуйся. Это от тети Кэт. Конечно, вязала она сама. Только я не пойму, что это.

— Тетя Кэт очень милая, — объяснил Генри, посмотрев на Роберту. — Она носит высокие ботинки на кнопках и разговаривает еле слышно, почти шепотом.

— Она мамина троюродная сестра, а папе приходится теткой, — добавила Фрида. — Получается, что мама и папа в каком-то смысле родственники. У нас вообще все запутано.

— Один раз, — подал голос Колин, — тетю Кэт случайно заперли в туалете на вокзале. Так она просидела там шестнадцать часов, потому что никто не смог услышать ее шепота: «Будьте так добры, выпустите меня, пожалуйста».

— А стукнуть ногой в дверь ей не позволяло воспитание, — заключил Стивен.

Пэт засмеялась, и Майк следом за ней, хотя и не понимал, почему все так развеселились.

— Так это шапочка, — проговорила леди Чарльз, наконец разобравшись с подарком тети Кэт и примеривая его.

— Да что ты, мама! — возмутилась Фрида. — Это же чехол на заварочный чайник. А чего еще можно было ожидать от тети Кэт?

Вошла няня. Это была классическая английская няня, точь-в-точь собирательный образ. Упрямая, преданная, несносная и восхитительная одновременно. Остановившись в дверях, она вначале по традиции приветствовала хозяйку, а затем обратилась к подопечным:

— Патриша, Майкл, вам пора в постель.

— О, нэнни, — заканючили дети. — Еще не пора! Не пора, нэнни.

— Посмотрите, какую шапочку прислала мне в подарок леди Кэтрин, — проговорила хозяйка, обращаясь к няне.

— Это накидка на грелку, миледи, — отозвалась та. — Патриша и Майкл, скажите «спокойной ночи» и идите за мной.

II

За первым визитом Роберты в поместье Лампри последовало множество других. Она провела там зимние каникулы, а потом и длинные летние.

Единственный в семье ребенок в четырнадцать лет чувства по сторонам не растрачивает, обычно страстно привязываясь к чему-то одному. Вот и Роберта всем сердцем полюбила семейство Лампри. И это не было простым подростковым увлечением. Со временем чувства нисколько не остыли, и, встретившись с ними снова через несколько лет, она, конечно, смотрела на них иначе, но все равно как своя. И никаких других друзей Роберта не желала. При этом ее привязанность не была связана ни со знатностью Лампри, ни с их образом жизни. Если бы они тогда обеднели по-настоящему и переселились в какой-нибудь убогий домик здесь или в Англии, Роберта продолжала бы любить по-прежнему.

Минуло два года, и она стала в семье почти родственницей. Леди Чарльз, абсолютно игнорируя разницу в возрасте, откровенно обсуждала с Робертой семейные дела. Это и льстило, и смущало! Ошеломленно слушая рассуждения леди о неизбежной катастрофе, о том, что им срочно нужно достать тысячу фунтов, иначе конец, Роберта соглашалась, что Шарлотта должна сэкономить, отказавшись от подписки на юмористический журнал «Панч» и светский «Татлер». И еще они все прекрасно могут обойтись без столовых салфеток.

Лампри казалось, что они сделали великолепный стратегический ход, купив вторую машину подешевле, чтобы реже пользоваться «роллс-ройсом». Но сразу после покупки вся семья отправилась на пикник в обеих.

— В таких делах я не люблю торопиться, — пояснила леди Чарльз, наклонившись к Роберте, когда они устроились у костра. — Буду постепенно отучать Чарли от большого автомобиля. Ты, наверное, заметила, что ему уже понравилось водить этот маленький простенький механизм.

К сожалению, Генри и близнецам больше нравилось водить «роллс-ройс».

— Пусть ездят, — махнула рукой леди Чарльз. — Ведь у них так мало развлечений…

В качестве компенсации она решила отказаться от покупки новых платьев.

Шарлотте ничего не стоило в чем-то себя ограничивать, и это получалось так весело и легко, что никто не замечал, кроме Генри и Роберты. Ее горничная, Дент, хорошо знакомая с владельцем ломбарда, время от времени наведывалась к нему с драгоценностями хозяйки. Украшений у леди Чарльз было немало, так что пока удавалось латать дыры в семейном бюджете.

Генри как-то поинтересовался у Роберты:

— Ты не знаешь, куда подевалась мамина изумрудная звезда?

В ответ на смущенное молчание девушки он кивнул:

— Понятно. Она ее заложила.

В тот вечер он был задумчив и особенно внимателен к матери. Сказал отцу, что она переутомилась и неплохо было бы подать к ужину шампанское. Встретившись взглядом с Робертой, молодой человек неожиданно улыбнулся.

В этой семье она выделяла Генри особо. Он ей нравился больше всех.

У него был дар, позволяющий смотреть на близких как бы со стороны. Они сознавали, что нравы, царящие в семье, многим кажутся забавными, даже странными, и немного этим гордились. Все, кроме Генри. Только он сокрушался по этому поводу и понимал тщетность неуклюжих попыток родителей как-то выправить финансовое положение.

У него вошло в привычку вести доверительные беседы с Робертой. Он обсуждал с ней своих приятелей, а иногда и любовные увлечения. К двадцати годам Генри успел влюбиться три раза, правда, не очень сильно. И разумеется, они много говорили о его семье.

В тот самый день, когда над Лампри нависла серьезная угроза разорения, Генри и Роберта, гуляя по пологому, поросшему невысоким кустарником склону, вышли на небольшую поляну. За их спинами высились горы, а впереди на сорок миль простиралась долина.

— Посмотри, какая кругом красота, — проговорила Роберта, опускаясь на мягкую траву.

— Действительно красиво, — сдержанно отозвался Генри, присаживаясь рядом.

— Но в Англии все красивее?

Он улыбнулся:

— Конечно. Ведь Англия моя родина.

— Если бы я оказалась там, то, наверное, тоже скучала бы по Новой Зеландии, — согласилась девушка.

— Наверное. — Генри помолчал. — Мы, кажется, опять на мели.

— Что? — Роберта подняла брови.

— Да. И на этот раз, видимо, серьезно. — Он закинул голову, вглядываясь в небо. — Ну что мы за люди? Живем на то, что падает с неба, и думаем: так будет всегда.

— Твоя мама говорила, что собирается завести птицеферму, — заметила Роберта.

Генри усмехнулся:

— Они разные прожекты строят. Папа с мамой. Но я тебе скажу, чем все это закончится. Мы обустроим ферму, вложим туда кучу денег, полгода посуетимся, а потом энтузиазм пойдет на убыль. И мы наймем кого-нибудь, чтобы работал за нас. В результате еще сильнее залезем в долги.

— Так скажи им это.

— Понимаешь, не могу. — Генри махнул рукой. — Я ведь такой же, как они. Ничем не отличаюсь. — Он посмотрел на нее. — Скажи, Робин, что ты о нас думаешь? Только честно. Ты ведь мудрая не по годам. Мы совсем безнадежны?

— Я вас всех люблю! — произнесла Роберта с жаром.

— Это хорошо, но хотелось бы услышать от тебя беспристрастное суждение. Что нам делать? Например, что делать мне?

— Поискать работу.

— Какую? Где тут есть работа для меня, в Новой Зеландии? Да и вообще где-либо.

— Тебе надо овладеть какой-нибудь профессией.

— Опять же, какой?

— Какой, какой… той, что тебе по душе.

— В том-то и дело, что мне ничего не подходит. Доктором я стать не могу — мутит от вида крови, в спорах быстро завожусь, так что и адвокатом стать не получится. Священник из меня тоже не выйдет.

— Может, займешься бизнесом?

— Каким? Разводить овец?

— Не обязательно. Есть много других занятий.

— Нам не следовало сюда приезжать, вот что я скажу.

— А зачем вы это сделали?

— Захотели начать новую жизнь, наверное. Меня они, во всяком случае, не спрашивали. Я ведь тогда учился в Итоне.

— Так возвращайтесь в Англию.

Генри пожал плечами:

— Это случится, только когда умрет дядя Гэбриэл. И то, если тетя В. не обзаведется детьми.

— А разве такое может случиться? — удивилась Роберта. — Мне казалось, что она не в том возрасте.

— Не в том, конечно, но от них всего можно ожидать. Честно говоря, иногда я жалею, что не могу навлечь на него смерть с помощью заклинаний. Как в культе вуду.

— Генри! Тебя страшно слушать.

— Моя дорогая, ты его просто не знаешь. Это мерзейший старик. Мерзейший. Вот такой у отца брат. Злой скряга и вообще противный. У них были еще два брата, младше его и старше папы, но погибли на войне. Судя по рассказам, симпатичные люди. Так вот, их давно нет, а этот тип до сих пор коптит небо.

— А что у него за титул?

— О, тут все непросто. Дядя Г. — маркиз Вузервуд и Рун. При жизни дедушки он был просто лорд Рун, или граф Рун. Такой титул у старшего сына, понимаешь? А папа в семье — младший сын.

— Значит, после смерти дяди Г. твой папа станет лордом Вузервудом, а ты лордом Руном?

— Да, так оно и будет, если этот старый козел когда-нибудь отбросит копыта.

— Вот тогда у тебя и появится работа. Заседать в палате лордов.

— Нет, это дело для моего бедного папочки. Он внесет какой-нибудь законопроект, если у них там это принято. Мне казалось, что пэры призваны налагать на все запреты. Впрочем, не знаю.

— То есть стать политиком ты тоже не хочешь?

— Нет, — с грустью отозвался Генри и задумчиво посмотрел на Роберту. — Единственное, к чему у меня есть склонность, — это кропать никому не нужные стишки и бить по мячу в крикете. И то, и другое у меня получается плохо. Еще я обожаю наряжаться в карнавальные одежды и лицедействовать. Ну, знаешь, смешные фальшивые носы, бороды и все такое. У нас это всем нравится, даже папе. Поэтому и на сцену мне тоже дорога закрыта. Придется, видимо, искать какую-нибудь богатую наследницу поуродливее и пытаться завоевать ее сердце. Боюсь, что симпатичную мне увлечь не удастся.

— Боже, к чему такое самоуничижение!

— Увы, это правда, Робин. Мы все никуда не годимся. Просто какие-то музейные экспонаты, пережитки прошлого. Живи мы на два поколения раньше — и не пришлось бы ни о чем беспокоиться. Кто-то избрал бы военную карьеру, кто-то занялся политикой. И жили бы мы в больших поместьях. Младшие сыновья получали бы то, что им положено, и тоже бы не тужили. А если бы кто и скатился на дно, его бы непременно вытащил глава семьи. Все было бы решено за нас с момента рождения. — Генри замолк, уныло качнул головой и продолжил: — А теперь что ты видишь? Отец — симпатичный бездельник. Таким, наверное, оказался бы и я, если б водились деньги. Беда в том, что мы продолжаем вести себя так, будто они у нас действительно есть. Стыдно смотреть на все это, но мы непреклонны. Жертвы наследственной схемы поведения.

— А что это такое?

— Сам не знаю, но звучит основательно.

— Мне кажется, ты сгущаешь краски.

Генри вздохнул:

— Нет, Робин, все так и есть. И долго нам не продержаться. Очень скоро, когда разлетятся последние деньги, каждому придется оправдывать свое существование. Каким-то образом начать зарабатывать на хлеб. Выживут только те, у кого хватит мозгов и энергии, но им придется пройти длинный путь. Говорят, работу в Сити легче найти, если имитировать аристократический выговор и заявить, что закончил престижную школу. Чепуха. Тебя в момент раскусят, как только начнешь что-то делать.

— Но у тебя-то с образованием все в порядке.

Генри махнул рукой:

— Какое там в порядке. Нас готовили к чему угодно, только не к добросовестному труду.

— Мне кажется, ты не прав.

Генри снова вздохнул:

— Рад бы ошибиться, но нужно смотреть правде в глаза.

— Вы замечательная семья, — проговорила Роберта с воодушевлением. — И я очень вас люблю.

— Милая Робин. — Генри потянулся ее погладить. — Не восторгайся так нами, мы того не стоим.

Девушка не унималась:

— И моя мама тоже считает вас всех очаровательными. Совершенно искренне.

— Неужели? — Как ни удивительно, Генри слегка покраснел. — Ну, если так, то, возможно, ваша поддержка поможет нам продержаться на плаву до кончины дяди Г. Хотя приставы скучать не дадут.

— Какие приставы, Генри?

— Моя наивная Робин Грей, к твоему сведению, в Новой Зеландии, и не только в ней одной, существуют люди, называющиеся судебными приставами. Придет к вам домой такой джентльмен в котелке и не отстанет, пока вы не оплатите счета.

— Боже, как это ужасно.

— Ты права, ужасно, — согласился Генри, следя за полетом ястреба.

— Но ко всему прочему это же позор.

— Да, позор, но к нему привыкаешь. К тому же некоторые приставы вполне приятные люди. Один, например, сделал мне рогатку, когда я был дома на каникулах. В тот раз все обошлось. Счета оплатил дядя Г.

Роберта посмотрела на него.

— И вам что, никогда не было… — Она замолкла.

— …стыдно? — закончил за нее Генри.

Неожиданно их разговор прервали крики Фриды и близнецов. Они продирались через кусты.

— Генри, где ты? Генри!

— Я здесь! — крикнул он в ответ.

Через несколько секунд они, возбужденные, выбежали на поляну.

— Что стряслось? — недовольно спросил Генри.

— Потрясающая новость! — выпалила Фрида, задыхаясь от бега и волнения. — Папе предложили продать нашу усадьбу. Очень выгодно.

— И мы сможем оплатить все счета! — воскликнул Колин.

— И уедем в Англию, — добавил Стивен.

Глава 2

Прибытие в Лондон

I

Глядя на стюарда, деловито выносящего чемоданы, Роберта наконец осознала, что ее путешествие подошло к концу. Каюта сразу стала чужой. Теперь уже с трудом верилось, что она провела здесь столько дней и ночей. Обрывки бумаги на полу, раскрытая дверца платяного шкафа, рассыпанная пудра на туалетном столике. В шкафу рядом с пальто висело непривычное черное платье. Казалось, оно слегка раскачивается, словно напоминая, в каком наряде она сойдет на берег.

Корабль томно поскрипывал, с наслаждением предвкушая предстоящий отдых. Снаружи в темноте, за иллюминатором, — рассвет еще не наступил — пенилось море, над головой Роберты по палубе постукивали шаги. Но теперь все эти знакомые и милые сердцу звуки лишь сильнее приводили в уныние.

Да, путешествие закончилось. Пассажиры готовились сойти на берег. Чернота снаружи медленно серела. Перед Робертой в последний раз разворачивалась торжественная церемония морского рассвета. Холодное кружево пены постепенно окрашивалось в пурпурный цвет.

Она надела черное платье и в сотый раз усомнилась, правильно ли в таком виде сходить на берег. Платье черное, но воротник белый. К тому же на шляпке белый бантик. Может быть, для траурного наряда это не слишком подходит?

В голову лезли разные мысли.

«Подумать только, я проплыла по океану тринадцать тысяч миль. Полмира. И вот они наконец — северные небеса, в которых сейчас гаснут холодные звезды».

Роберта высунулась из иллюминатора, и в уши ударили звуки моря. Резкий рассветный ветер спутал волосы. Она посмотрела вперед и замерла, увидев цепочку бледных огней, словно ожерельем охватывающую подернутое пеленой серое пространство. Сердце бешено заколотилось. Вот и Англия. Роберта видела ее в первый раз.

Она еще долго стояла у иллюминатора, наблюдая за чайками, с криками носящимися вокруг корабля. Издалека слышался заунывный звук сирены. Скованная странной апатией, которая иногда охватывает человека при волнении, Роберта никак не могла решиться выйти на палубу. Наконец ударил корабельный колокол, призывающий пассажиров на очень ранний завтрак. Роберта открыла свою набухшую сумочку и с трудом извлекла два новозеландских фунта, которые собиралась дать на чай стюардессе. Как будто многовато, но это всего лишь тридцать английских шиллингов. Стюардесса ждала в коридоре, там же были два стюарда. Пришлось вернуться в каюту и снова основательно покопаться в сумочке.

Завтрак прошел в странной спешке. Все были непривычно одеты и торопливо обменивались адресами. Пассажиры, видимо, надеялись продолжить знакомство, но Роберта сомневалась, что это получится у всех. Впрочем, она тоже дала свой адрес нескольким приятным людям и записала их адреса на обороте меню. Затем встала в очередь для паспортного контроля и, волнуясь, то вынимала из сумочки документы, то клала их обратно. В иллюминаторах виднелись борта и трубы больших кораблей, а затем наконец появились и здания. Казалось, до них можно дотянуться рукой.

Получив штамп в паспорте, Роберта направилась на палубу В. Здесь все оставалось как прежде, но знакомые надписи вдруг потеряли для нее смысл. Скоро швартовка. Девушка стояла в стороне от остальных пассажиров и так же, как они, смотрела вперед. Теперь берег был совсем близко, как и другие корабли. Стюарды в тельняшках повысовывались из иллюминаторов, чтобы получше рассмотреть огромный лайнер. Роберта услышала восклицание кого-то из пассажиров: «Добрая старая Темза!» Зазвучали и другие знакомые с детства названия английских реалий, которые приобрели сейчас совсем иной смысл.

— Наше путешествие подошло к концу, мисс Грей. — Пожилой джентльмен, с которым она часто общалась на корабле, облокотился на поручни рядом.

— Да, — отозвалась Роберта. — Подошло к концу.

— Вы в Лондоне впервые?

— Да.

— С трудом представляю, что вы сейчас чувствуете. Сам-то я местный старожил. — Он внимательно посмотрел на нее. — Вас кто-нибудь встречает?

— На пристани нет, на вокзале. Тетя. Я ее еще ни разу не видела.

— Надеюсь, она у вас добрая.

— Я тоже надеюсь. Это сестра моего отца.

— Вы можете расположить тетю к себе, сказав, что сразу узнали ее, она так похожа на вашего папу. — Попутчик резко замолк. — Извините. Вам, наверное, тяжело это слышать.

— Ничего. — Роберта кивнула. — Это действительно тяжело, но я пытаюсь привыкнуть.

— Еще бы, — сочувственно проговорил джентльмен, — сразу потерять обоих родителей.

— Да. Автобус, на котором они ехали, упал в пропасть. Теперь вот тетя позвала меня к себе жить.

— Ну что ж, — вздохнул попутчик, — будем надеяться, что вам с ней будет хорошо.

Роберта вежливо улыбнулась. Джентльмен был добрый, но ей хотелось, чтобы он поскорее откланялся.

На палубе появился стюард с письмами.

— Вот и почту доставили на лоцманской шлюпке, — проговорил попутчик.

Роберта не особенно ждала писем, а тут стюард протянул ей целых два, да еще телеграмму. Раскрыв телеграмму, она не смогла сдержать радостный возглас. Пожилой джентльмен повернулся к ней, оторвав глаза от своего письма.

— Хорошие новости?

Темные глаза Роберты сияли счастьем, лицо ожило.

— О да! Телеграмма от моих хороших друзей. Они как-то узнали, что моя тетя захворала, и приглашают меня к себе. Пожить. Будут встречать на пристани.

— Вас это обрадовало?

— Конечно. Я подружилась с ними в Новой Зеландии, и мы не виделись целую вечность.

У Роберты пропало желание оставаться одной. Хотелось поделиться радостью.

— Я сообщила им, что приезжаю, и отправила письмо авиапочтой в день отплытия. — Она улыбнулась. — Значит, пришло вовремя.

Дрожащими руками она вскрыла конверт. Почерк у леди Чарльз был такой же, как она сама, размашистый и элегантный.

«Дорогая Робин, мы вне себя от радости. Сразу, как пришло от тебя письмо, я позвонила твоей тетушке в Кент и договорилась, что вначале ты поживешь у нас. Она согласилась, правда, не очень охотно. Но вообще мы мило поговорили. Генри и Фрида встретят тебя на пристани. Мы так рады встрече, дорогая. Комнатку для тебя приготовили не очень просторную, но, думаю, она тебе понравится. Мы все тебя очень любим. Шарлотта».

В телеграмме говорилось:

«Твоя тетя заболела. Надеемся, несерьезно. Так что есть предлог пожить у нас подольше. С любовью, Шарлотта».

Второе письмо было от тети.

«Моя дорогая Роберта, я сильно огорчена, что не могу встретить тебя в нашей старой доброй Англии, но меня свалил острый приступ радикулита. Как назло. Доктор настоял, чтобы я легла в больницу. Может быть, я бы еще подумала, но тут из Лондона позвонила твоя добрая знакомая леди Чарльз — представляешь, как я удивилась, — с предложением, чтобы ты некоторое время пожила у них. Наверное, нехорошо так говорить, но получилось кстати. Все равно я пока ходить не могу. Тем более я знаю, как твои незабвенные папа и мама высоко ценили леди Чарльз Лампри. Надеюсь, это письмо застанет тебя еще на корабле. Боюсь только, что после Лондона наша деревенская жизнь в Кенте покажется тебе скучной. Добро пожаловать в Англию, моя дорогая. Встретимся сразу, как только я выйду из больницы.

Любящая тебя тетя Хилда.

P.S. Я написала небольшое письмо леди Чарльз Лампри. Обратилась к ней именно так, надеюсь, что правильно. Мне вдруг пришло в голову, что ее супруг, лорд Чарльз Лампри, возможно, учился в Оксфорде с нашим дорогим дядей Джорджем Олтоном, который потом стал священником в приходе Лэмпингтон. Но скорее всего он его не помнит.

Твоя тетя X.

P.P.S. Я подумала и решила, что это маловероятно. Дядя много старше лорда Чарльза.

Твоя тетя X.».

Роберта рассмеялась. Затем, подняв глаза, увидела, что ее знакомый тоже улыбается.

— Все в порядке?

— Лучше не бывает, — радостно отозвалась она.

II

Корабль подходил все ближе к пристани, и общность, связывающая пассажиров все эти недели, постепенно распадалась. Они отдалились друг от друга, их разговоры становились натянутыми и несвязными. Роберте и сам корабль стал казаться незнакомым. Ее переполнял восторг ожидания встречи с друзьями, но все равно было немного грустно. Первое путешествие по морю девушке очень понравилось, и вот теперь от пристани, где столпились встречающие, корабль отделяла лишь полоска грязной воды. Некоторые махали платочками. Роберта напряженно высматривала среди них Генри и Фриду и не могла найти. И вдруг увидела. Они со свойственной всем Лампри скромностью стояли в сторонке, но тоже приветливо махали.

Генри на первый взгляд почти не изменился, а вот Фрида за прошедшие четыре года удивительно преобразилась. Вместо неоформившейся школьницы Роберта увидела уже вышедшую в свет молодую двадцатилетнюю женщину. Причем тщательно ухоженную красавицу. Они с братом сильно отличались от остальных встречающих на пристани. Генри был без шляпы, и Роберте, привыкшей к коротким новозеландским прическам, подумалось, что волосы у него чересчур длинные. Но выглядел он мило, сияя радостной улыбкой. Роберта энергично замахала в ответ. Ей показалось, что они задумали какую-то шутку. Тем временем на берег с оглушительным грохотом спустили трапы, и по ближайшему на борт сразу поднялись пятеро в котелках.

— Нам придется подождать, как обычно, — произнес знакомый. — Смотрите, что эти двое там вытворяют? Они что, спятили? Смотрите.

Он показывал на Генри и Фриду, которые высунув языки и округлив глаза, ритмично притопывали и махали руками.

— Потрясающе! — воскликнул знакомый. — Кто они такие?

— Мои друзья, — ответила Роберта. — Это они так приветствуют меня. Боевым танцем маори. Называется «хака».

— Очень забавно, — согласился знакомый.

Роберта за его спиной тоже поспешно исполнила несколько движений «хака». Генри и Фрида привлекли внимание почти всех пассажиров и встречающих на пристани.

Закончив «хака», они повернулись спиной к кораблю и наклонили головы.

— А теперь что они делают? — спросил знакомый.

— Не знаю, — ответила Роберта, начиная нервничать.

Наконец барьер убрали, и толпа встречающих ринулась по трапам. На несколько секунд Роберта потеряла Лампри из виду. Но когда люди вокруг нее начали смеяться и показывать пальцами, она увидела своих друзей. Они поднимались на борт, выразительно жестикулируя. На их лицах красовались карнавальные носы и бороды.

— Интересные у вас друзья, — задумчиво проговорил знакомый.

Пассажиры двинулись к трапам, и Роберта затерялась среди них, ведь большинство были выше ее ростом. С колотящимся сердцем она смотрела им в спины, прислушиваясь к приветственным возгласам, а затем внезапно оказалась в объятиях Фриды и Генри. На нее пахнуло духами.

— Привет, дорогая! — воскликнули они разом.

— Ну как тебе наш танец? — поинтересовалась Фрида. — Как видишь, мы ничего не забыли. И здорово, что ты приехала!

Вопросы сыпались один за другим;

— Ты осознаешь, что прибыла на родную землю, старую добрую Англию?

— Как прошло плавание? Без морской болезни?

— Пойдем, или ты хочешь на прощание поцеловать капитана?

Роберте казалось, что все это сон. Долгое стояние в очереди на таможню, где она встретилась со знакомыми, с которыми уже распрощалась. Перетаскивание чемоданов к большой машине, ожидающей за пристанью. Ей вдруг стало стыдно за большое количество багажа. И вообще все эти сменяющие друг друга события пока не укладывались в ее сознании. Широкая, довольно неопрятная улица, застроенная унылыми домами. Это что, и есть Лондон? Фрида сказала, что они в Ист-Энде, рабочих кварталах столицы. Лайм-хаус, Поплар. Названия знакомые, но Роберта представляла эти места совсем иначе, а тут такая бедность и грязь. Затем въехали в Сити, и она увидела Мэншн-Хаус, резиденцию лорд-мэра, где в Египетском зале устраивают официальные приемы, потом мелькнули купола собора Святого Павла, следом Флит-стрит, улица британской прессы.

Роберта смотрела в окно, с трудом веря в реальность происходящего. За время, проведенное в плавании, она привыкла к шуму океана, но он не шел ни в какое сравнение с грохотом лондонских улиц.

— Нам еще ехать и ехать. — Фрида вздохнула. — Ты знаешь, Робин, а я ведь собралась стать актрисой.

— Она могла догадаться, — заметил Генри, — по тому, как ты ходишь. Ты обратила на это внимание, Робин? Она теперь двигается мягко, как будто плывет. А войдя в комнату, картинно прислоняется спиной к двери.

Фрида улыбнулась:

— Ну и что такого? Да, я стараюсь двигаться красиво. Это у меня в крови.

— Она посещает одно место, где обитают молодые люди с всклокоченными волосами и накинутыми на шею длинными шарфами, — продолжил Генри, — чтобы выслушать их восторги по своему поводу.

— Не слушай его! — воскликнула Фрида. — Это просто театральная школа, а молодые люди — кстати, некоторые из них не так уж и молоды — там преподают. И все считают, что из меня получится хорошая актриса…

— Посмотри вон туда, Робин, — прервал ее брат. — Это Дом правосудия.

Люди, сидящие в проплывающих мимо ярко-красных автобусах, казались Роберте какими-то бледными, озабоченными и усталыми. На светофоре рядом с ними остановился темно-синий автомобиль с четырьмя крепкими мужчинами в черном.

— Это новая полицейская машина, — пояснил Генри.

Фрида вскинула голову:

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. А эти четверо ребят наверняка едут захватывать преступников.

— Как бы они к нам скоро не наведались, — проговорила Фрида, поежившись.

— С чего это? — удивилась Роберта.

— А с того, что вчера за завтраком близнецы рассуждали о том, как они займутся воровством.

— Молодцы, правильно придумали, — одобрил Генри. — Колин похитит драгоценности у какой-нибудь богатой вдовы, а Стивен обеспечит ему алиби. Их же невозможно различить.

Фрида улыбнулась:

— Да, доказать их вину будет очень трудно.

Генри посмотрел на Робин.

— Отсюда следует вывод, что мы опять на мели.

Девушка вздрогнула:

— Опять?

Генри кивнул:

— Да, к сожалению. И снова серьезно. Сейчас, кажется, все на нас ополчились.

— Мама сегодня собралась заложить свои жемчуга, — добавила Фрида. — По пути к маникюрше…

— Смотри, Робин, это знаменитая Стрэнд, — прервал ее брат. — Улица театров, роскошных магазинов и отелей. А дальше церковь Святого Климента Датского или Святой Марии на Стрэнде, не знаю только, какая идет первой. — Он помолчал. — А насчет наших финансов, наверное, надо объяснить подробнее.

— Конечно, — отозвалась Роберта, хотя в принципе ей и так все было ясно, ведь такое случалось не впервые. Она еще не забыла.

Генри подробно рассказал о том, как лорд Чарльз вложил большие деньги — странно, что они у него еще были — в какое-то таинственное предприятие под названием «Сан-Домингос», которое после этого немедленно исчезло. Оказывается, отец собирался открыть в Сити ювелирный салон на комиссионной основе, где за прилавками должны были стоять Генри и близнецы. И весь этот бизнес зависел от некоего сэра Дэвида Стайна, который недавно покончил с собой, оставив лорда Чарльза с пустой кассой и договором аренды на десять лет.

— Так что сейчас мы, кажется, идем ко дну, — закончил Генри и посмотрел в окно. — А это вокзал Чаринг-Кросс. — Затем, помолчав, добавил: — Робин, мы решили сводить тебя сегодня вечером в театр.

— А потом пойдем немного потанцуем, — вставила Фрида. — Колин влюблен в девушку, которая играет в этом спектакле, так что, наверное, придет с ней. — Она повернулась к брату. — А ты пригласил Мэри?

— Нет, — ответил он. — У нас на танцы только пять билетов. Мы трое и близнецы. Так что актрисы Колина не будет. А я в любом случае собирался танцевать с Робин.

— А Стивен мог взять Мэри.

— Она ему не нравится.

Фрида сочла нужным пояснить:

— Мэри — девушка Генри. Впрочем, это увлечение у него не всерьез.

— Почему же, — возразил Генри, — она очень мила.

— Но ты же сам говорил! — возмутилась Фрида. — Совсем недавно…

Неожиданно почувствовав странную опустошенность, Роберта отвернулась к окну. Генри показывал ей достопримечательности, а она вежливо кивала.

— Вот Трафальгарская площадь. Там посередине стоит какой-то урод, тебе не кажется? А по бокам львы. Да, те самые, которые ты не раз видела на фотографиях.

— А это галерея Тейт, — подала голос Фрида.

— Ты хотела сказать, Национальная галерея, — поправил ее брат. Затем повернулся к гостье: — Тебе ведь хочется походить по музеям, не так ли?

— Конечно, — пробормотала Роберта.

— Так вот, Пэт и Майк сейчас на каникулах. Они-то тебя и поводят.

— Вообще-то я могу и сама, — неуверенно возразила Робин.

— Нет, поначалу тебе потребуется помощь. А то запутаешься. — Генри улыбнулся. — Я схожу с тобой пару раз, если захочешь. Но вообще-то мне нужно срочно искать работу.

— Дядя Г. еще ничего не решил, — напомнила Фрида. — Так что пока есть надежда.

— Дядя Г? — воскликнула Роберта. — Надо же, я о нем совсем забыла. Он что, еще жив?

— Жив. К сожалению, — буркнул Генри. — И завтра как раз намечен его визит к нам. В ответ на папин вопль о помощи. Только не думаю, что дядя нас чем-то обрадует.

— И тетя В. ему под стать, — мрачно заметила Фрида. — Они друг друга стоят. Приедут разбираться с нашими финансами. Может, папе удастся раскрутить его тысячи на две.

— Противно в этом признаваться, — произнес юноша, но мы живем в ожидании их смерти. Потому что папа единственный наследник своего старшего брата. Они, конечно, далеко не молоды, но…

— В Новой Зеландии вы часто упоминали, что они разводятся, — сказала Робин.

— Они уже несколько раз расходились и сходились, — ответила Фрида. — А теперь вообще тетя В. занялась черной магией.

— Неужели?

— Да, — кивнул Генри, — и даже вступила в какое-то тайное общество.

— Просто не верится.

— Верь не верь, но это чистая правда. Началось с того, что она в Девоне познакомилась с каким-то священником, который открыл в дартмурских болотах места с нечистой силой и вроде бы позвал тетю В. на окропление этого места святой водой. Но когда он собирался провести обряд, невидимая сила выбила у него из рук сосуд со святой водой. Потом священник дал почитать тете В. книгу о черной магии, а она, вместо того чтобы ужаснуться, наоборот, восхитилась. И теперь вот ходит на черные мессы и общается с разной нечистью.

— А откуда ты знаешь?

— Ее горничная, мисс Тинкертон, рассказала нашей няне, — вмешалась Фрида. — По ее словам, тетя В. полностью погрузилась в черную магию. Устраивает сборища у себя в поместье в Кенте. Покупает книги про колдовство и завела себе кучу соответствующих приятелей с дикими славянскими именами — Ольга, Соня, Борис и все такое. Да и сама тетя В. наполовину румынка.

— Венгерка, — поправил ее Генри.

— Какая разница? И зовут ее на самом деле вовсе не Вайолет.

— А как? — поинтересовалась Роберта.

— Понимаешь, дядя Г. так и не смог ни правильно написать, ни даже произнести ее имя. Так что прозвал ее Вайолет. Он подцепил жену много лет назад в посольстве в Будапеште. С ней уже тогда было не все в порядке, а теперь и подавно. И взялась она за колдовство по зову крови. А дядя Г. этим, конечно, крайне недоволен.

— Еще бы, — насмешливо проговорила Фрида, — ведь он боится, что жена наведет на него порчу.

Генри усмехнулся:

— А что, от этой старой ведьмы всего можно ждать. Честно говоря, я ее немного побаиваюсь. Мне кажется, под одеждой она холодная и влажная.

— Ты прав, но хватит о ней, — попросила Фрида. — Давайте лучше остановимся где-нибудь и позавтракаем. Я умираю с голоду. Робин, наверное, тоже.

— Пойдем к Анджело, — предложил ее брат. — Он запишет на наш счет.

— У меня есть деньги, — робко проговорила Роберта. — Не очень много, но…

— Нет, нет, — замахала руками Фрида. — У Анджело не стоит платить наличными, там все так дорого. Пусть лучше припишут это к счету Генри, а на чаевые у меня денег хватит.

— Возможно, он еще не открылся, — засомневался Генри. — Сколько сейчас времени? Когда встаешь рано, день кажется невероятно длинным. Робин, обрати внимание, мы въехали на Пиккадилли-Серкус.

Роберта вгляделась через плечо шофера в ветровое стекло. Значит, вот он какой. Эрос.

У каждого знаменитого города есть свой символ. Во всяком случае, для тех, кто там никогда не бывал. Нью-Йорк — это статуя Свободы, Париж — Эйфелева башня, Вена — Дунай, Берлин — Унтер-ден-Линден. А вот для жителей английских колоний символ Лондона гораздо скромнее. Это небольшая фигурка симпатичного божка, разместившегося посреди круглой площади в викторианскую эпоху и носящего греческое имя Эрос. Точнее, Эрос с Пиккадилли-Серкус. Попадая в Лондон, жители колоний первым делом ищут его. И все их приключения начинаются отсюда. Именно это существо с луком в руках дает им радостное ощущение, что они наконец в Лондоне. В центре Вселенной.

И Роберта не стала исключением. Окинув взглядом площадь, девушка восторженно воскликнула:

— Оказывается, она не очень большая!

— Не очень, — согласился Генри.

— Но все равно, — затараторила Робин, — я чувствую себя, как будто… как будто наконец оказалась в Лондоне.

Молодой человек кивнул:

— Все ясно. Теперь давай выйдем и немного пройдемся. Заведение Анджело тут недалеко, за углом. — Он повернулся к шоферу. — Заберите нас, пожалуйста, минут через двадцать, хорошо, Мейлинг?

Машина остановилась у тротуара.

Генри открыл дверцу, взял Роберту за руку. Она вылезла и застыла, мигом очарованная, захваченная, покоренная этим фантастическим приключением под названием Лондон. Путешествие, корабль, океан — все отодвинулось на второй план.

Глава 3

Подготовка к дядиному визиту

I

Лампри жили в двух квартирах, разделенных лестничной площадкой. То есть занимали весь верхний этаж здания. Снаружи оно Роберте не очень понравилось, но внутри оказалось вполне уютным. Бледно-зеленые стены вестибюля, толстый ковер, массивные кресла, огромный камин — все это выглядело роскошно. Пламя камина отражалось в хромированной стали кабины лифта, расположенного в центре, и металлической пластине с прикрепленными фамилиями жильцов.

На самой верхней табличке значилось: «№ 25 и 26. Лорд и леди Лампри», а рядом уведомление: «Дома».

Генри увидел, куда смотрит Роберта, перевел рычажок сбоку — надпись сменилась на «Нет дома» — и улыбнулся:

— Так, пожалуй, лучше.

— Они ушли? — удивилась Роберта.

— Нет, — успокоил ее молодой человек. — Это просто… — Он глянул в сторону входной двери. — Тихо.

Роберта проследила за его взглядом. У входа стоял невысокий мужчина в котелке, сравнивал номер дома с адресом на конверте. Затем стал подниматься по ступенькам.

— Всем в лифт. Быстро, — скомандовал Генри и открыл дверцу.

Из-за небольшой конторки поднялся солидный швейцар в темно-зеленом мундире с несколькими медалями.

— Доброе утро, Стэмфорд, — приветствовал его Генри. — Там у Мейлинга в машине багаж.

— Я о нем позабочусь, сэр, — ответил швейцар.

— Спасибо. И учтите, — Генри понизил голос, — его светлости нет дома.

— Хорошо, сэр.

Юноша кивнул:

— Тогда поехали.

Швейцар закрыл за ними дверцы лифта, Генри нажал кнопку, и кабина, протяжно скрипнув, медленно поползла наверх.

— Стэмфорд не лифтер, — пояснил Генри. — В основном в его обязанности входит присматривать за квартирами с гостиничным обслуживанием на первом этаже. Ну и, конечно, он нужен для вида.

Через три дня фотографии этого лифта появятся в шести самых популярных газетах, а также среди документов Скотланд-Ярда. Лифт осветят фотовспышки, его тщательно измерят, все поверхности покроют дактилоскопическим порошком, а потом опечатают. Он скоро станет знаменитым. О нем узнают миллионы.

Роберте же лифт показался шикарным. На видном месте красовался старый механизм управления подъемом кабины — вделанная в стенку элегантная рукоятка, но выше располагались современные кнопки.

Они вышли на хорошо освещенной площадке. Генри открыл светло-зеленую дверь с номером двадцать пять — напротив была такая же с номером двадцать шесть, — и Роберта, переступив через порог, оказалась в прошлом, вернувшись на четыре года назад в поместье Лампри в Новой Зеландии. Здесь точно так же пахло смесью ароматов масла, турецких сигарет и свежесрезанных цветов. У девушки перехватило дыхание. Она увидела знакомый стол, гравюру на стене, зеленого китайского слоника.

Гостиная была просторной и светлой. В двух каминах — в начале и конце комнаты — потрескивали поленья. Радовали глаз цветы.

Из оцепенения ее вывел до боли знакомый и родной голос леди Чарльз:

— Боже, это ведь наша милая Робин Грей!

Роберта мигом оказалась в ее объятиях.

Они все были здесь. Леди Чарльз в красном шелковом халате и с сеточкой на волосах, казавшаяся еще стройнее, чем прежде, видимо, только недавно поднялась с постели.

Рядом ее супруг, точно такой же, каким Роберта помнила его по утрам. В руке газета, в глазу монокль, редкие волосы аккуратно зачесаны назад. Его светлые близорукие глаза ласково глядели на Робин, когда она приблизилась для поцелуя. Затем ее по очереди расцеловали близнецы, повзрослевшие, по-прежнему белокурые и улыбчивые. После них ее затискала Пэт, славненькая, пухленькая. А одиннадцатилетний Майкл, кажется, облегченно перевел дух, когда Роберта просто протянула ему руку для пожатия.

Затем они все разместились у камина. Шарлотта в кресле, Генри на своем старом месте, на коврике, близнецы плюхнулись на диван, Пэт пристроилась на подлокотнике кресла Роберты, Фрида приняла элегантную позу у камина, а лорд Чарльз принялся расхаживать по комнате, рассеянно глядя перед собой.

— Мы настолько рады видеть тебя, дорогая, — произнес Генри, — что мне захотелось процитировать известные слова Урии Хипа из «Дэвида Копперфилда»: «Смотреть на тебя так же приятно, как слушать звон колоколов старой церкви».

Все рассмеялись.

— А ты почти не выросла, — сказал Колин.

— Что-то не получается, — смущенно проговорила Роберта.

— Зачем тебе расти, ты и так красавица, — с улыбкой заметила Шарлотта.

— Она и правда красивая, — закивала Фрида. — Я тоже так думаю.

— Ну, — протянул Стивен, — не знаю, как насчет красоты, а вот привлекательной я бы ее точно назвал.

— Что вы взялись обсуждать внешность Робин? — с укором проговорил лорд Чарльз. — Вряд ли ей это нравится, хотя я тоже считаю, что она выглядит восхитительно.

— Правильно, папа, — согласилась Пэт и погладила Роберту.

— А как ты находишь меня? — спросила Фрида, принимая эффектную позу. — Я красивая?

— Не хвали ее, — предупредил Колин, — а не то она совсем загордится. Ведь наша Фрид нимфоманка.

— Дорогой, — воскликнула в шоке леди Чарльз, — что за слова?!

— Послушай, Колин, — мягко проговорил отец, — было бы совсем неплохо, если бы ты воздерживался от выражений, смысла которых не понимаешь.

— В любом случае, — рассудительно проговорила Фрида, — вам повезло, что я такая красивая. Ведь для актрисы внешность — это все. Так что не исключено, что в ближайшем будущем вы перейдете ко мне на содержание.

— Спасибо, что напомнила о главном, дорогая, — произнес Генри. — Я забыл сказать, что там внизу околачивается судебный пристав. Папа, я предупредил Стэмфорда, что тебя нет дома.

— Тогда я, пожалуй, сегодня не буду никуда выходить, — пробормотал лорд Чарльз. — Интересно, кто натравил его в этот раз? Неужели опять «Смит и Уикли»? Я же написал им подробное письмо, где объяснил, что…

— …обстоятельства сложились не в нашу пользу, и мы пока не можем оплатить счета, — продолжил Стивен.

Лорд Чарльз кивнул:

— Да, примерно в таком духе.

— Майк, — подала голос леди Чарльз, — сходи, деточка, вниз и посмотри, нет ли там джентльмена…

— В котелке? — нетерпеливо уточнил Майк.

— Да, мой милый, он должен быть в котелке.

— И что, мне спросить, не судебный ли он пристав?

— Ни в коем случае, мой ангел. Просто посмотри и возвращайся.

— Ладно, мама. — Простодушно улыбнувшись, Майк запрыгал к выходу на одной ноге. — Я могу так двигаться несколько миль.

— Хорошо, хорошо, только, пожалуйста, на упади на лестнице. — Леди Чарльз повернулась к Роберте. — Правда, он у нас прелесть?

— Мне кажется, к нам поднимается лифт! — воскликнул Колин.

— Да просто Майк решил покататься, — успокоил его Стивен. — Думаю, соседям не понравится.

— Спорим, это судебный пристав! — тотчас возразил Колин. — Баскетта предупредили? Как бы он не проводил его сюда.

— Сомневаюсь, — добродушно проговорил лорд Чарльз. — За пятнадцать лет службы у нас Баскетт вдоволь насмотрелся на судебных приставов.

— Но вот же звонят в дверь, — всполошилась леди Чарльз.

Генри улыбнулся;

— Успокойся, мама. Это всего лишь доставили багаж Робин.

— Слава небесам. Робин, дорогая, тебе, наверное, хочется посмотреть свою комнату. Фрид, детка, проводи ее. Комнатка маленькая, но тебе там будет комфортно. А я, пожалуй, пойду переоденусь, вдруг действительно заявится судебный пристав.

Тем временем вернулся Майк, по-прежнему прыгая на одной ноге и что-то напевая.

— Ну как, видел пристава? — спросил Колин.

— Не-а, — буркнул младший брат. — А вот спорим, что она, — мальчик показал на Роберту, — вас не различает.

— Это правда? — Близнецы посмотрели на гостью.

— Почему же, — смутилась она, — я вас различаю. Но только по разговору.

— Что значит по разговору? — Стивен пожал плечами. — Я вот, например, теперь почти не заикаюсь.

— Не в этом дело. У вас вообще голоса разные. А когда вы молчите, тоже можно различить, если посмотреть у каждого за ухом.

— Ну, так нечестно! — возмутился Майк. — Ты заранее знала, что у Стивена там родинка. Как будто он не вымыл за ушами. Ха-ха-ха!

— Пойдем к тебе в комнату, — предложила Фрида. — Мне надоело смотреть, как они дурачатся.

II

Комната Роберте понравилась. Фрида показала и все их апартаменты, состоящие из двух квартир. Во второй (номер двадцать шесть) были одни спальни. Они посетили жилище няни, бывшую кухню. Фрида сказала, что она по-прежнему перед отходом ко сну потчует всех членов семьи «Оувалтином», шоколадно-молочным напитком, который считает очень полезным. Няня сидела у электрической плиты, превращенной в подобие письменного стола, — заметно поседевшая, лицо покрыто паутинкой морщин, — и раскладывала пасьянс. Роберту встретила так, словно минуло не четыре года, а всего лишь четыре дня.

Они посидели, поговорили о том о сем. Фрида упомянула судебного пристава.

— А этому что понадобилось? — встревожилась няня.

— Будет требовать, чтобы папа оплатил счета, — ответила Фрида.

— Так пусть его светлость заплатит и покончит с этим.

— Но в том-то и дело, няня, что у него сейчас нет денег.

— Чепуха какая, — буркнула няня и посмотрела на Роберту. — А вы, я вижу, мало подросли, мисс Робин.

— Да, няня, и думаю, что уже не вырасту, — отозвалась та. — Мне ведь исполнилось двадцать.

— Так вы с мисс Фрид ровесницы, а она смотрите как вытянулась. Вас надо подкормить.

— Няня, — проговорила Фрида, решив сменить тему, — завтра приезжает дядя Гэбриэл.

— Вот как? — Няня вскинула брови.

— Мы надеемся, что он поможет.

Женщина кивнула:

— Конечно, поможет. Он же не чужой.

В дверь заглянул Генри. По тому, как посмотрела на него няня, Роберта поняла, что он по-прежнему у нее в любимчиках.

— Слышали новость, няня? — спросил он. — Завтра дядя Г. явится нас спасать.

— В первый раз, что ли? — усмехнулась та.

— Я пойду, пожалуй, — сказала Роберта. — Пора распаковать вещи.

— Если надо что погладить, скажите мне, — предложила няня.

— Спасибо большое, — поблагодарила Робин и отправилась к себе в комнату.

Оставшись наконец в одиночестве, девушка почувствовала, что пол покачивается под ногами, будто океан, во власти которого она находилась пять недель, не желал отпускать. Ощущение было странным, потому что морское путешествие казалось ей теперь далеким прошлым.

Робин начала разбирать вещи. Платья, купленные в Новой Зеландии, теперь уже не доставляли ей удовольствия, а заботы семьи Лампри заслонили ее собственные. За прошедшие четыре года она превратилась из девочки-подростка во взрослую девушку. Правда, плавность этого перехода нарушила трагедия. Родители Роберты погибли всего два месяца назад, и она до сих пор еще не оправилась от потрясения. Но девушка знала, что есть люди, целое семейство — правда, живущие на другом конце света, но это не важно, — которым она нужна. А они очень нужны ей. Это единственное, что поддерживало ее дух. Лампри безалаберные, не умеют устроить свою жизнь, возможно, даже достойны порицания, но это ничего для Роберты не значило. Они все равно ей дороги. И когда сестра отца предложила переехать к ней в Англию, Робин с радостью согласилась, потому что это означало оказаться рядом с ними. Вскоре пришло письмо от леди Чарльз. Но потом Роберта начала переживать, опасаясь разочарования, которое иногда возникает в некогда близких людях после долгой разлуки. Однако стоило ей увидеть на пристани Фриду и Генри, как все страхи исчезли. А теперь, когда Роберта раскладывала вещи по ящикам комода, у нее возникло странное ощущение, что Лампри хотя и стали выше ростом, в остальном нисколько не изменились. А вот она действительно повзрослела.

Дверь открылась, впуская леди Чарльз. Она уже переоделась, волосы были элегантно причесаны, изящное лицо аккуратно припудрено. Леди выглядела и пахла восхитительно.

— Как ты?

— Очень счастлива, — отозвалась Роберта.

Шарлотта включила электрообогреватель, придвинула кресло, села, поправила на коленях юбку, затем закурила сигарету, и Робин охватило знакомое чувство предвкушения доверительного разговора.

— Надеюсь, тебе здесь будет уютно, дорогая, — проговорила леди Чарльз.

— Да что вы, Шарлотта, я просто на седьмом небе.

— Мы хотим, чтобы ты задержалась у нас подольше. Какие у тебя планы?

Робин вздохнула:

— Тетя у меня очень добрая. Она предложила поселиться у нее и вместе вести хозяйство. Но я решила искать работу. Ну… понимаете, настоящую работу. Например, секретарши. Я умею печатать на машинке и стенографировать.

Шарлотта кивнула:

— Ты права, надо попробовать. Но вначале, думаю, тебе следует хотя бы немного развлечься.

Роберта потупилась:

— Какие там развлечения, с моими деньгами. Нет, нужно найти работу, и как можно скорее.

— Ой, не говори! — Леди в расстройстве махнула рукой. — Без денег нет никакой жизни. Вот мы чего только не делали, разве что не играли на улицах на губных гармошках и не продавали спички120. И все потому, что наш дорогой Чарли не умеет вести бизнес.

— Да, вам тоже нелегко приходится.

— Если окончательно разоримся, станет действительно трудно. Прежде всего Чарли придется бросить играть на скачках. Правда, он все время платил своему букмекеру, так что его в злостные неплательщики долгов вряд ли запишут. И на том спасибо.

— Вам и раньше грозило разорение, но вы как-то выкручивались.

— Сейчас другое дело.

— А как дошло до такого?

— Милочка, а как люди залезают в долги? Все происходит постепенно, шаг за шагом. И ты знаешь, Робин, я очень старалась этого не допустить. Мы жили как отшельники, не позволяли ничего лишнего. И дети меня поддерживали. Близнецы и Генри бегали по разным объявлениям в поисках работы. Довольствовались самыми дешевыми развлечениями, вроде поездок по Англии с ночевками во второразрядных отелях. Когда все их приятели отдыхали на Французской Ривьере, они отправились на бельгийский курорт Остенде, играли там в казино по мелочи. Фрида тоже к нашему положению отнеслась с большим пониманием. Ее выход в свет был обставлен очень скромно. Бал мы не устраивали, только ужин и несколько коктейльных вечеринок. Теперь вот дочка занимается в театральной школе, там непросто, но она держится. А получилось это все из-за бизнеса, который Чарли затеял совместно с сэром Дэвидом Стайном. Но не спрашивай меня о подробностях, очень тяжело рассказывать. Если вкратце, то сэр Дэвид был весьма симпатичный джентльмен, но тоже мало смыслил в бизнесе. Наподписывал много разных важных бумаг, наделал кучу долгов, а когда одна, самая крупная сделка сорвалась, просто взял и застрелился. И Чарли как партнеру пришлось оплатить все его счета. В результате ничего не осталось на оплату наших собственных, которых накопилась тоже целая куча. Вот так обстоят дела. Теперь остается уповать только на дядю Гэбриэла. Чарли совсем недавно послал ему телеграмму, но мы не очень надеялись на его скорый приезд. Дядя живет в своем поместье в Кенте и не любит выезжать в Лондон. Мы думали, он все-таки не позволит своему брату разориться и пришлет чек. А вместо этого получили телеграмму с сообщением, что он приезжает в пятницу в шесть. Теперь вот надо готовиться к приему.

— Вы думаете, все будет в порядке?

— А что тут думать? Если он не поможет, нам вообще конец. Сейчас главное — как его принять. Сложность в том, что Чарли просто ненавидит брата.

— А мне казалось, что ему чувство ненависти вообще незнакомо.

— Наверное, ты права, но своего брата он действительно ненавидит. Это у них давно. Надо сказать, Гэбриэл всегда вел себя с ним отвратительно. Упрекал в расточительности. Сам-то он скряга.

— Да что вы говорите?

— Скряга, да еще какой, уж поверь мне. Но все же я надеюсь, он не позволит своему брату разориться. И сочувствие тут ни при чем. Гэбриэл как огня боится скандала. Это ведь и его коснется тоже, в определенной степени. Так что нам нужно выбрать правильный подход, когда он приедет. Сделать дяде что-то приятное. Например, он любит какой-то особенный сорт хереса, очень редкий. Баскетту уже дано задание его добыть. И еще Гэбриэлу нравится старинный китайский фарфор. Тут у нас, к счастью, есть чем его порадовать. Сравнительно недавно Чарли, когда только начинал свой бизнес, по случаю купил маленькую голубую вазочку, жутко дорогую, надо сказать. И я подумала: а что, если дать вазочку Майку, пусть он вручит ее дяде. У него это мило получится.

— Но если вазочка такая ценная, почему бы вам ее не продать? — удивилась Роберта.

— Конечно, можно было бы ее продать, — согласилась леди Чарльз, — но интуиция мне подсказывает, что лучше с ее помощью задобрить дядю. Тут ведь как получается. Предположим, вазочка стоит сто фунтов. А нам, дорогая, желательно получить от дяди две тысячи. Так почему бы не использовать вазочку как наживку, чтобы поймать крупную рыбу?

Роберта засомневалась:

— А не сочтет ли он снова вас расточительными, если вы дарите по пустякам дорогие вазочки?

Леди Чарльз рассмеялась:

— Да что ты! Дядя будет в восторге. И в любом случае, если он отвергнет подарок, вазочка останется у нас.

Роберта согласилась, но все равно логика Шарлотты была ей не совсем понятна.

— Встречать его мы все соберемся в гостиной, — продолжила хозяйка, — и может быть, изобразим живую картину-шараду.

— Для него?

— Не бойся, Робин, он не примет нас за сумасшедших, поскольку давно уже считает нас такими. А мы в живых картинах еще в Новой Зеландии поднаторели. Ты это знаешь.

Роберта вспомнила их «Райский сад», который нравился ей больше всего. Лорд Чарльз с моноклем в глазу и раскрытым зонтиком над головой изображал Адама. Генри был змеем-искусителем, а близнецы — ангелами. Фрида, разумеется, представляла Еву, а Пэт — «древо познания». Сама Шарлотта, приклеив бороду, предстала в образе разгневанного Создателя.

— А ему нравятся шарады? — спросила Робин.

— Сомневаюсь, что он вообще такое видел, — отозвалась леди. — Так что это будет для него приятным сюрпризом. Ведь в жизни бедного Гэбриэла мало веселого.

В комнату заглянул Генри. Конечно, предварительно постучав.

— Мне захотелось вас рассмешить. Пристав все же добрался до папочки — прошел по черной лестнице. Теперь сидит на кухне с Баскеттом и горничными.

— Как жаль! — воскликнула леди Чарльз.

— И вы не поверите, но фамилия у него Грамбл121.

III

За ланчем леди Чарльз продолжала размышлять о том, как они будут веселить дядю Г. В обсуждении участвовали все, кроме Генри, который был задумчив и явно не в настроении.

Роберта в замешательстве то и дело ловила на себе его взгляды, не понимая, почему у Генри такое странное лицо, но затем сообразила, что он смотрит на нее, но не видит. После этого Робин почувствовала себя свободнее и стала внимательнее прислушиваться к разговору. Четырех лет разлуки как не бывало. Она снова становилась членом семьи.

Роберте очень хотелось узнать, что на самом деле творится в душе лорда Чарльза, но выяснить это было невозможно. Несомненно, он должен быть встревожен, но его бледное овальное лицо оставалось невозмутимым. Добрые близорукие глаза и светлые усы, казалось, принадлежали одному человеку, а рот совсем другому, лет на пятнадцать моложе. Глава семейства был чрезвычайно мягок, хотя на вид представителен. Странной была его манера понижать тон к концу фразы, немного выпучивая глаза и поглаживая себя по макушке.

Робин вдруг осознала, что не стоит и напрягаться. Догадаться, о чем думает этот загадочный человек, у нее все равно не получится.

Тем временем обсуждение продолжалось.

Фрида предложила шараду на тему леди Годивы122. Генри отводилась роль коня, лорд Чарльз должен был изображать злого супруга, а один из близнецов — Подглядывающего Тома. Остальные играли бы сочувствующих жителей города.

— Не надейся, что я буду скакать по гостиной с тобой на спине, да еще и голой, — предупредил сестру Генри.

— И у тебя волосы не такие длинные, Фрид, — вставила Пэт.

— А я и не говорила, что буду играть леди Годиву.

— Кого же еще? — удивился Колин. — Может, ты предлагаешь маме раздеться догола?

Леди Чарльз посмотрела на дочку.

— Не глупи, дорогая. Конечно же, мы не будем показывать леди Годиву. Зачем пугать дядю Г?

— А может, он будет доволен, — возразил Генри. — Подумает, что мы изображаем шабаш ведьм, то есть высмеиваем тетю В.

— А что ему еще думать, если он увидит, как Фрид оседлала тебя? — заметила Патриша.

— Но ведьмы ездят на метлах, правда, папа? — Генри кивнул отцу.

Лорд Чарльз коротко усмехнулся.

— Почему бы нам и в самом деле не показать шабаш ведьм? — спросил Стивен. — Дядя Г. терпеть не может тетю В. за то, что она колдунья. Поэтому он обрадуется и увидит, что мы на его стороне.

— Хватит, — оборвала дискуссию леди Чарльз. — Перестаньте валять дурака.

Глава 4

Дядя Г.

I

Утром Роберта проснулась, не сразу сообразив, где находится. В окно светило бледное лондонское солнце. Горничная в ситцевом платье раздвинула шторы и поставила поднос на прикроватный столик. Дождавшись, когда за ней закроется дверь, Роберта начала перебирать в памяти события вчерашнего вечера. За час до рассвета ее провезли по улицам ночного Лондона. Она видела, как струи воды из шлангов веером окатывают опустевшие улицы, слышала дребезжание молочных тележек, любовалась причудливыми силуэтами крыш и каминных труб на фоне светлеющего неба. При ней Биг-Бен пробил четыре раза, объявляя начало очередного весеннего утра, и ему вторили куранты Челси.

А до этого Робин танцевала в зале, где плясали тени, поблескивали огни, было много музыки и людей, где все происходило как во сне. Танцевала по очереди с близнецами и, конечно, с Генри. Колин дурачился, прикидывался русским, коверкал английский язык. Стивен, слегка заикаясь, говорил без умолку. Его восхищало, как она танцует. Но чаще ее приглашал Генри, который был странно молчалив. Роберта даже подумала, что он танцует с ней из гостеприимства, а на самом деле сожалеет, что не со своей девушкой Мэри. В белом жилете и с цветком гардении в петлице он казался ей незнакомцем.

Но все равно танцевать с ним было приятно. Сейчас, лежа в постели и перебирая в памяти вчерашние события, девушка ощущала, что самым ярким впечатлением для нее было общение с Генри. Он пригласил ее сразу после тура с близнецами, и они танцевали долго, пока оркестр не ушел на перерыв. И был очень внимателен. Ей, конечно, это нравилось, но одновременно смущало.

В общем, ей действительно было весело, в первый раз за много месяцев. О грядущем разорении никто не вспоминал. Лишь когда они вернулись домой и, попив на кухне чаю, расселись в комнате Роберты, Генри неожиданно со смехом произнес:

— Что, ребятки, порадовались? Теперь давайте немного погрустим и вспомним, что нам скоро придется выметаться из этого дома.

Фрида немедленно приняла элегантную трагическую позу.

— Последние часы в доме, с которым связано столько воспоминаний. Слуги выносят вещи. За сценой слышен плач.

Они помолчали.

— Но дядя Гэбриэл, наверное, поможет, — неуверенно предположил Стивен.

— А если нет? — спросил Колин.

— Тогда мы уговорим тетю В., чтобы она испытала на нем свои колдовские чары, — сказала Фрида и, набросив на голову капюшон плаща, скрючила пальцы и прохрипела:

Пусть растет заклятье чар

И клокочет адский взвар.

Близнецы тут же, схватив Фриду за руку, забегали вокруг обогревателя, изображая ведьм:

Пламя, взвейся и гори!

Наш котел, кипи, вари!123

— Хватит, Фрид, — рассердился Генри. — Ты же сама говорила, что цитировать из «Макбета» — плохая примета.

— А что, если тетя В. согласится? — мечтательно проговорил Колин. — Ей, наверное, будет приятно извести дядю Г.

— Не думай, что это так просто — взять и извести, — возразила Фрида.

— Хватит молоть чушь, — взмолилась Роберта. — Лучше расскажите, какая она на самом деле, эта ваша тетя В.

— Ну, если верить ее горничной, — ответил Генри, — тетя В. действительно увлеклась черной магией. Только, думаю, у нее это все сводится к столоверчению и чтению разных историй о колдовстве. В общем, наша тетя немного тронулась.

— Ладно, — проговорила Фрид сонным голосом, — пора в постель. — Не дотянувшись до щеки Роберты, она чмокнула воздух рядом и направилась к двери. — И вы, близнецы, пойдемте тоже, хватит тут сидеть.

Близнецы поцеловали Роберту и устремились за Фридой.

Генри задержался в дверях.

— Хорошего сна.

— Спасибо, Генри, — отозвалась Роберта. — Я чудесно провела время.

— Ты знаешь, и мне тоже сегодняшний вечер очень понравился. Что бывает нечасто. Спокойной ночи, Робин.

Любуясь солнечными бликами на своем одеяле, Роберта несколько раз прокрутила в памяти эту последнюю сцену и почувствовала себя счастливой.

II

В разгар подготовки к визиту дяди Г. совсем некстати приехала незамужняя тетка лорда Чарльза, леди Кэтрин Лоуб. Жила она в бедности в небольшом домике в Хаммерсмите, где стены увесила фотографиями своих внучатых племянников. Она их обожала. А еще отдавала много сил заботам о нуждах прихожан местной церкви, таких же бедных, как она. Одевалась тетя Кэт соответственно достатку — неказистые платья, такие же шляпки, на руках неизменные серые нитяные перчатки. Вдобавок ко всему она была глуховата, говорила тихо, почти шепотом, часто поглядывая на собеседника с доброй улыбкой.

Однако вы ошибетесь, сочтя ее мягкотелой. При всей своей внешней робости тетя Кэт имела твердый характер и в своих симпатиях и антипатиях была непоколебима. Если ей какой человек не нравился, то примирить с ним ее ничего не могло. К сожалению, леди Кэтрин весьма неодобрительно относилась к своему племяннику Гэбриэлу, а тот платил ей той же монетой. Каждый раз на Рождество тетя Кэт посылала ему письмо с наставлениями относительно любви к ближнему и призывала к спасению души путем пожертвований на одно из ее благотворительных мероприятий. Дядя реагировал на эти послания всегда одинаково — разрывал письмо на мелкие клочки.

К младшему племяннику отношение у нее было иное. Она его попросту любила. И время от времени садилась в автобус, направляющийся в Уэст-Энд, западную аристократическую часть Лондона, чтобы посетить семейство Лампри, пообщаться, а заодно и разжиться какими-нибудь старыми носильными вещами в пользу бедных или заставить купить билеты на благотворительные вечера. О своих визитах она всегда заранее предупреждала письмом. Так было и на этот раз, но леди Чарльз из-за переживаний, связанных с грядущим разорением, забыла сегодня посмотреть почту. Поэтому о визите тети Кэт узнала только от дворецкого Баскетта.

Семейство Лампри плюс Роберта собрались в гостиной в ожидании прибытия дяди Г. Все были необычно молчаливы, даже Майк. Он стоял у радиоприемника и вертел ручку настройки так быстро, как мог, пока ему не велели прекратить безобразие. Тогда мальчик, помрачнев, повалился на коврик у камина и принялся болтать ногами в воздухе.

— Я слышу, на наш этаж поднимается лифт, — объявила леди Чарльз. — Майк, вставай немедленно. И не забудь, во-первых, пожать дяде руку и в разговоре с ним вставлять где нужно «сэр». Понял? А когда я кивну, вручишь ему вазочку.

— Он ее разобьет, — предупредила Пэт.

— Ничего я не разобью! — возмутился Майк. — Вечно ты во все встреваешь!

— И не забудьте, — продолжила Шарлотта, — если я предложу сыграть шараду, тут же начинайте. Спокойно, без суеты. Закончите и уходите, чтобы папа мог поговорить с дядей Гэбриэлом. И помните…

— А послушать, о чем они говорят, нельзя? — спросила Патриша.

— Да дядю Г. будет слышно из любого места, — заметил Колин.

— И ни слова о колдовстве, — приказала леди Чарльз. — Дядя этого не любит.

— Ш-ш-ш…

— Так что, и слова проронить нельзя? — поинтересовалась Фрида. — Можно подумать, что в доме покойник.

— Если придумаешь что сказать, говори, — невесело произнес отец.

Фрида тут же принялась декламировать высоким голосом что-то из Шекспира, но через пару секунд все услышали, как прозвенел дверной звонок, и в прихожую вышел дворецкий Баскетт.

Леди Чарльз как ни в чем не бывало повернулась к Роберте:

— Робин, дорогая, расскажи, как прошел последний вечер на корабле. Было весело?

— Очень, — ответила Роберта, пытаясь унять сильно бьющееся сердце. — Там устроили бал-маскарад.

Дверь отворилась. Вошел Баскетт.

— Леди Кэтрин Лоуб, миледи.

— Боже, — прошептал лорд Чарльз.

Следом появилась леди Кэтрин. Мелкими шажками приблизилась к хозяйке и, прищурившись, оглядела.

— Шарлотта, дорогая.

— Тетя Кэт, — отозвалась леди Чарльз.

Лампри держались на высоте. Заверили тетю, что они в восторге от ее приезда. Уговорили снять дождевик. Затем усадили в кресло у камина и представили Роберту.

— Какое счастье, мои дорогие, что я застала всех в сборе, — прошептала тетя Кэт. — Я очень, очень рада вас видеть. Майкл, значит, приехал домой на каникулы? Смотрите, как вытянулся. И Патриша тоже. И близнецы. Все выросли. А ну-ка помолчите, а я постараюсь угадать, кто из вас кто. Вот ты Стивен, верно?

— Да, тетя Кэт, — ответил Колин.

— Конечно, я в этом не сомневалась. — Она повернулась к леди Чарльз. — Ты получила мое письмо, Шарлотта?

— Да, тетя Кэт. Мы так обрадовались.

— Надо же. А я засомневалась, подумала, что письмо где-то затерялось. Мне показалось, что, когда я вошла, вы удивились.

— Да, тетя Кэт, — сообщил Майк. — Мы думали, что это приехал дядя Гэбриэл.

Мальчик говорил громко, почти кричал, но тетя Кэт все равно переспросила:

— Что ты сказал, мой дорогой?

— Мы думали, что это приехал дядя Гэбриэл, — повторил Майк.

Леди Кэтрин прижала ладонь в серой нитяной перчатке к губам и посмотрела на племянника.

— Чарльз, я не ослышалась? К вам должен прийти Гэбриэл?

Лорд Чарльз кивнул:

— Да, тетя Кэт. — Поскольку она продолжала вопросительно смотреть на него, лорд добавил, повысив голос: — По делу.

— Мы покажем ему шараду! — прокричал Майк следом.

— Ну что ж, хорошо. — Леди Кэтрин вздохнула. — Значит, я увижу Гэбриэла. Я отправила ему несколько писем, и все без ответа. Это по поводу нашей благотворительной акции. Две недели в частных домах для двадцати больных малюток. Я хочу, чтобы Гэбриэл принял шестерых.

— Больных малюток? — спросил Генри.

— Что, дорогой?

— Вы хотите, чтобы дядя Гэбриэл принял у себя в усадьбе шестерых больных малюток?

— Да. Пусть сделает по крайней мере это. Понимаешь, Чарльз, твой брат эгоист. Он очень богат, но совсем не думает о ближних. Ваша мама его в этом упрекала. И о Вайолет ходят неприятные слухи. Как будто она занялась спиритизмом, проводит вечера, сидя в темноте с разными сомнительными людьми.

— Это не спиритизм, дорогая, — уточнила Шарлотта, — а черная магия.

— Что?

— Магия.

— А-а-а… понятно. Значит, показывает дома фокусы, развлекает гостей. Это совсем другое дело. Но все равно Гэбриэл и Вайолет большие эгоисты. Почему бы им не усыновить двоих детей? Это было бы чудесно.

— Только, ради Бога, не предлагайте это Гэбриэлу, тетя Кэт! — воскликнула леди Чарльз.

— И вообще ничего не предлагайте, — добавил ее муж. — Я вас умоляю, тетя, не докучайте Гэбриэлу сегодня. Понимаете… — Он беспокойно посмотрел на часы и, повернувшись к жене, прошептал: — Шарло, надо что-то делать, иначе она взбесит его с самого начала. Отведи ее куда-нибудь.

— Попробую, — пробормотала супруга и улыбнулась гостье. — Тетя Кэт, пойдемте, я покажу вам свою спальню.

— Что ты сказала, дорогая?

— Нет, мама, — вмешалась Фрида, — она никуда не пойдет. Ты лучше отвлеки ее рассказом о нашем финансовом крахе.

— Да, да, так лучше, — подхватил лорд Чарльз и, наклонившись к тете Кэт, громко произнес: — У нас неприятности.

— И что же случилось, дорогой?

— Я остался без денег.

— Что?

— У нас в доме судебный пристав! — крикнула Пэт.

— Ты-то что лезешь? — одернул ее Генри.

Там временем глава семейства продолжил:

— Я попросил Гэбриэла одолжить мне две тысячи. Если он не даст, я разорен.

— Неужели? — удивилась тетя Кэт.

— Это правда.

— Не волнуйся, дорогой, я с ним поговорю, — произнесла тетя громче, чем обычно.

— А вот это не надо, — замахал руками лорд Чарльз.

В этот момент появившийся в гостиной дворецкий объявил:

— Лорд и леди Вузервуд.

III

Не успели Лампри оправиться от первого удара, связанного с появлением совершенно некстати тети Кэт, как последовал второй. Дядя Г. заявился с супругой, чего они совершенно не ожидали. И тут Роберта смогла по достоинству оценить их стойкость. Они и бровью не повели.

Шарлотта радостно кинулась навстречу гостям. Дети и муж ее чудесно поддержали. Тетя Кэт, погруженная в размышления по поводу грядущего разорения семьи племянника, тихо сидела в кресле.

Когда Роберту представили гостям, она смогла их как следует рассмотреть.

Первое, что бросалось в глаза, — это старческий, не по годам вид дяди Г, ему было всего шестьдесят. Чуть наклоненная вперед узкая голова и приподнятые плечи придавали дяде агрессивный вид. На лице ни кровинки. Из-за очень узкой переносицы глаза казались посаженными чуть ли не вплотную друг к другу. Брюзгливо отвисающая нижняя челюсть заканчивалась длинным упрямым подбородком. Верхние зубы выступали вперед, что тоже не добавляло ему привлекательности.

Если дядя Г. такой же противный в душе, как и снаружи, подумала Роберта, ничего хорошего от него ждать не стоит.

Супруге дяди на вид можно было дать лет пятьдесят. Она была смуглая и толстая, с густыми темными волосами. Только причесаны они были как-то противно, с дурацкими старомодными завитушками. Красилась тетя В. настолько небрежно, что была похожа на бракованную литографию, когда все цвета сползают набок. И глаза у нее были странные, совершенно бесцветные, с маленькими зрачками и грязноватыми белками. В них была и еще одна ненормальность, которая смущала Роберту и казалась отталкивающей, — посаженные глубоко в глазницы, они совершенно не отражали свет и потому казались постоянно затуманенными. Лицо тети В. тоже красотой не блистало. Некогда круглое, оно теперь обвисло складками, углы губ опущены. Вдобавок ко всему тетя В. постоянно открывала рот, как будто собираясь что-то сказать, и тут же закрывала с негромким звуком, похожим на щелчок. В углах губ у нее удерживалась белесая пенка.

Вот такая пара.

Дядя приветствовал родственников без особой теплоты, а увидев тетю Кэт, вообще помрачнел. Повернулся к брату:

— Мы вообще-то сюда ненадолго, Чарльз. У нас дела.

— Ты торопишься? — удивился лорд Чарльз.

Супруга пришла ему на помощь:

— Но вы все же у нас побудете хотя бы немного, Гэбриэл? Ведь мы так редко видимся.

— Вы правы, Шарлотта, видимся мы редко, — согласился дядя Г. — Но что вам мешает приезжать к нам? Мы часто приглашали.

— Конечно, конечно, — торопливо проговорила леди Чарльз. — Мы были бы счастливы вас посетить, особенно дети, но поездки, даже по Англии, в последнее время так подорожали. Нам все-таки требуются две машины.

— А по железной дороге вы ездить не пробовали? — сухо осведомился дядя. — В третьем классе, как все прочие люди.

— К сожалению, сейчас нам и это не по карману, — проговорила Шарлотта с милой непосредственностью. — Понимаете, приходится ограничивать себя буквально на всем.

Дядя Г. повернулся к Генри:

— Как тебе отдыхалось на Лазурном Берегу? Я случайно увидел твою фотографию в какой-то газете. В мои времена считалось неприличным позировать для прессы почти в голом виде. Но тебе, я вижу, это нравится.

— Очень нравится, сэр, — буркнул Генри.

В наступившем затем неловком молчании Роберта размышляла о том, что, наверное, следует всем выйти из комнаты и оставить братьев одних. Видимо, это было написано на ее лице, потому что Генри, глянув на Роберту, улыбнулся и отрицательно мотнул головой.

Супруги Вузервуд с угрюмыми лицами сидели рядом на диване.

Появился дворецкий Баскетт с подносом хереса.

Лорд Чарльз оживился.

Пока Шарлотта предпринимала отчаянные попытки расшевелить дядю, Генри начал разливать напиток по бокалам.

Неожиданно подала голос тетя Кэт. Слегка подавшись вперед, она посмотрела на супругу племянника.

— Вайолет, я слышала, вы увлеклись фокусами.

— С чего вы взяли? — отозвалась леди Вузервуд глубоким голосом.

В ее речи ощущался едва уловимый акцент. Она вытерла белую накипь с уголков губ, которая вскоре снова появилась.

— Хотите выпить хереса, тетя Кэт? — спросила Фрида. — А вы, тетя Вайолет?

Тетя Кэт предложение отвергла, а леди Вузервуд не отказалась.

— Может быть, не надо, дорогая? — предупредил дядя Г. — Подумай о последствиях.

Лорд Чарльз посмотрел на брата.

— Это ведь твой любимый херес, я не ошибся, Гэбриэл? «Корреджо дель Мартес» 1879 года.

— Если ты можешь позволить себе такой херес, то… — начал дядя Г, но Генри поспешно вручил ему бокал.

— Тетя Вайолет, — вдруг спросил невесть откуда взявшийся Майк, — спорим, вы не знаете фокус с веревкой. Ну, когда фокусник бросает ее вверх, и она застывает как палка. Может, вы умеете распиливать девушку пополам?

— Перестань идиотничать, Майк, — одернула его Пэт.

Леди Чарльз схватила его за руку.

— Мики, сбегай, детка, найди Баскетта и передай мою просьбу позаботиться о шофере дяди Гэбриэла. — Шарлотта посмотрела на дядю Г. — Он ведь сидит в машине, верно?

— Конечно, — ответил дядя. — А где же ему быть? Кстати, там еще и горничная моей супруги. Она, видите ли, не желает с ней расставаться и всюду таскает с собой. Мне это не нравится, но ей хоть бы что. Если бы вы знали, как мне эта горничная надоела!

При этих словах тетя В. громко расхохоталась.

Супруг повернулся к ней с хмурым видом.

— Я это серьезно. Твоя Тинкертон жуткая женщина. Обольстила моего шофера, а ты делаешь вид, как будто ничего не происходит.

Шарлотта попыталась разрядить обстановку:

— Надо пригласить их подняться к нам. Няня будет рада встретиться с мисс Тинкертон. Мики, пусть Баскетт проводит шофера и горничную в гостиную для слуг, чтобы им там подали чаю и что-нибудь поесть. Только попроси вежливо, понял?

— Хорошо, — сказал Майк и, перед тем как направиться к двери, бросил лукавый взгляд на тетю В. — А правда, это смешно, что у вашего шофера фамилия Гигл, а у того джентльмена, который сидит на кухне, Грамбл124?

— Майкл, — повысила голос леди Чарльз, — немедленно отправляйся, куда я тебе сказала.

Майк наконец вышел, а за ним незаметно последовал и Стивен, который очень скоро вернулся.

— Так скажите мне, Вайолет, — снова заговорила тетя Кэт, — чем вы таким занимаетесь? До меня дошли слухи, что…

— Она занимается оккультизмом, — раздраженно бросил лорд Вузервуд. — Глупость жуткая!

— Гэбриэл считает себя самым умным, — пояснила его жена. — Думает, что если он чего-то не видит прямо перед своим носом, значит, это не существует. Как бы не так.

— Что я должен такое видеть? — взвился дядя Г. — Ты со своими приятелями очень скоро дойдешь до психиатрической клиники. Занимаетесь шарлатанством, охотитесь за привидениями. Я бы давно сдал вас всех в полицию, но не желаю пятнать репутацию.

— Ты бы поостерегся так говорить о неведомом, Гэбриэл. Оно может отомстить.

— Каким неведомым? — спросила тетя Кэт, которая услышала последнюю фразу.

— Я имела в виду неведомые силы, — ответила тетя В.

Раздраженно фыркнув, супруг повернулся к ней спиной.

— Какими силами? — продолжала допытываться тетя Кэт, не ведая, как хозяевам хочется, чтобы она наконец умолкла.

— Да разве возможно в нескольких словах донести мудрость тысячелетий? — с возмущением отозвалась тетя В. — На это и жизни не хватит!

— На что?

— На понимание Тайного учения.

— А что это такое?

Тут Шарлотта наконец решила присоединиться к разговору в надежде поскорее его закончить.

— Признаться я тоже не представляю, что это за Тайное учение, Вайолет. То же самое, что и колдовство, или что-то другое? Вы не боитесь превратиться в ведьму, дорогая?

Тетя В. сердито поджала губы.

— А вы не боитесь смеяться над неведомым, Шарлотта? Есть многое на свете…125

— Конечно, есть, Вайолет, но мне не хочется с этим встречаться.

Неожиданно тетя Кэт подвела итог дискуссии:

— К вашему сведению, Вайолет, церковь к таким вещам относится крайне отрицательно. Так что бросьте вы все это, пока не поздно.

Тут инициативу в разговоре перехватили дети Лампри, заговорив одновременно. Спокойно, не повышая голосов и при этом не давая гостям опомниться. Не сговариваясь, они разделились на две группы. Фрида, Пэт и мама взяли в оборот дядю Г, а Генри с близнецами сосредоточились на его супруге. Лорд Чарльз при этом стоял в сторонке, нервно протирая свой монокль. Происходящее сейчас напоминало Роберте увиденную накануне комедию. Семейство Лампри, как актеры на сцене, говорили сценическими голосами и делали соответствующие движения. Правда, тут наблюдался явный избыток характерных персонажей во главе с тетей Кэт в роли престарелой дамы-аристократки, которая сидела в своем углу, улыбаясь и понимающе кивая.

Роберту не устраивала роль зрительницы. Ей хотелось принять участие в действии, и она для начала приблизилась к тете Кэт, которая, несказанно обрадовавшись, тут же разразилась осуждающей речью относительно увлечения леди Вузервуд, затем спросила, не пора ли всем лишним выйти из комнаты, чтобы Чарли наконец получил возможность доверительно побеседовать с Гэбриэлом. Поскольку все это было произнесено полушепотом, Роберта почти ничего не поняла. Однако тетя Кэт ее не отпускала, поэтому девушка не могла следить за перипетиями пьесы. Только краем уха уловила слова Фриды, которая, разыгрывая роль милой и внимательной племянницы, подливала херес в бокал дяди.

— Нет, дядя Гэбриэл, нам будет обидно, если вы не пожелаете посмотреть хотя бы одну из наших шарад. Ведь мы так долго их готовили. Специально для вас.

— Я рада, что вы со мной согласны, — бубнила с другой стороны тетя Кэт. — Кто же поможет этим несчастным, если не мы?

Роберте было безразлично, о ком идет речь, она даже не пыталась вслушиваться, наблюдая за Генри и близнецами, которые почтительно внимали тому, что им рассказывала тетя В.

Наконец леди Чарльз решила призвать детей к порядку.

— Я тут слышу, что Фрид рассказывает дяде Гэбриэлу о шарадах. Так не пора ли перейти от слов к делу? Ступайте готовиться к показу. И чтобы не длинно, поняли?

— Пошли, Робин, — позвал ее Генри.

И они вместе вышли в коридор.

Глава 5

Разговор

I

— А может, не стоит ничего затевать? — произнес Генри, закрывая за собой дверь. — Этот противный старик не в том настроении, чтобы смотреть шарады.

— Нет, давайте все же что-нибудь покажем, — сказала Фрида. — Короткое. На классическую тему.

— Например? — спросил Колин.

— Например, сказание об Иаиль и Сисаре из Книги Судеб.

— А о чем там? — поинтересовался Стивен.

— Спроси у Робин, она эту историю знает лучше меня.

— Так чего там, Робин?

— Ну, в общем, это из Библии, — начала Роберта. — Был такой военачальник у враждебного евреям царя, забыла, как его звали. Не военачальника, а царя. А военачальник — это Сисара. Так вот, когда он во время одного из походов остановился в шатре красавицы Иаили, она сперва напоила его молоком, а после того как он уснул, взяла кол от шатра и молот, подошла к спящему и одним ударом вогнала ему кол в висок. То есть пробила череп насквозь. Последующие сорок лет были для Израиля мирными.

Близнецы оживились:

— Круто. Давайте это покажем!

Ребята распахнули дверцы огромного стенного шкафа в поисках подходящей одежды.

— Я — Иаиль, — объявила Фрида. — Это, надеюсь, всем ясно. Генри будет Сисарой, близнецы — стражниками, Робин — преданной рабыней…

— А кем буду я? — с вызовом спросила Пэт.

— Кем-кем, конечно, второй преданной рабыней, финикийской, — ответила Фрида и побежала на кухню.

Роберта слышала, как она попросила там нож для резки мяса.

— Интересно, переспал этот Иаиль с Сисарой, прежде чем она пробила ему башку? — мечтательно проговорил Колин.

— Ты что, дурак? — удивился Стивен. — Ведь Иаиль женщина, а Сисара, наоборот, мужчина. Это ему башку продырявили.

— Если бы вы знали, — пробормотал Генри, роясь в шкафу, — до чего мне противно этим заниматься. Выделываться перед двумя идиотами. — Он повесил на шею полевой бинокль и натянул кожаные шоферские перчатки. — Пожалуй, так будет посовременнее. Доблестный полковник Сисара Блимп126.

Фрида вернулась с не очень длинным шампуром, похожим на кинжал.

— Только, пожалуйста, поосторожнее размахивай им у меня над головой, — предупредил Генри.

— Мне еще нужен молоток.

— Сгодится и туфля. И давай закончим с этой тягомотиной поскорее.

— Робин, Пэт и близнецы, берите этот коврик и ступайте в гостиную, — приказала Фрида, — там разверните его как тент. Когда я войду, начинайте славить мою красоту. Потом спросите, выиграл ли Сисара битву. Понятно?

Они кивнули и направились в гостиную. Развернули тент. Поскольку зрители сидели к ним спинами, Пэт пришлось громко объявить:

— Мы начинаем. — Затем после небольшой паузы она продолжила: — Кто-нибудь знает, Сисара победил в битве?

— Я не знаю, — отозвался Стивен.

— Я тоже, — добавил его брат.

— Может быть, тебе это ведомо? — Пэт строго посмотрела на Робин.

— Нет, неведомо, — ответила та и затем поспешно добавила: — А правда, наша владычица Иаиль красавица?

— Да, она хороша, словно молодая луна, — подхватила Пэт.

— Я слышу, Иаиль идет, — возвестил Колин.

— О, как же она прекрасна, — добавил его брат.

В гостиной появилась Фрида. Босая, платье перевязано широким шарфом, чтобы походило на тунику. За поясом шампур, в руке туфля. Закрыв дверь, она прислонилась к ней в драматической позе.

Дядя Г. глянул на нее и демонстративно отвернулся, продолжая тихим скрипучим голосом что-то втолковывать своему брату.

— Наконец-то Всевышний Господь над нами смилостивился, — возвестила Фрида. — Сисара разбит.

— Ты устала, Иаиль, — произнес Колин. — Войди в шатер и отдохни под его сенью.

— Да, ты прав, мой раб, я устала, — подтвердила Фрида, залезая в «шатер».

— Тише, сюда приближается Сисара, — сообщил Стивен.

— Да, я слышу его шаги, — подтвердила Пэт.

В гостиную вошел Генри. В пробковом тропическом шлеме, на руках шоферские перчатки. Брюки подвернуты, чтобы напоминали шорты. Он направил полевой бинокль на зрителей со словами:

— Боже, кругом одна бесплодная пустыня.

— Если это Сисар, — подала голос Фрида, — то давайте же, рабыни, завлеките его сюда, в мой шатер.

Роберта и Пэт принялись исполнять соблазнительные движения. Генри наблюдал за ними в бинокль. Когда они приблизились, он схватил Роберту за руку.

— Черт побери, до чего хороша эта девушка!

— Войди в шатер, о храбрый Сисара, — проговорила Роберта, краснея.

Генри ввели в «шатер». Возлежащая на ковре Фрида протянула руки.

— Неужто предо мной тот самый благородный Сисара? Приветствую тебя, славный воин.

Ухватив Генри за руку, она увлекла его на пол. Через пару секунд он, изобразив смертельную усталость, с громким храпом заснул. После чего Фрида с возгласом; «Да свершится мое возмездие!» — выхватила из-за пояса шампур и воткнула в ковер рядом с его головой. Генри вскрикнул, задергался и затих. Фрида, Пэт и близнецы запричитали на манер греческого хора.

— Все. Представление окончено, — объявила Фрида, вставая.

Леди Чарльз и тетя Кэт негромко похлопали. Дядя Г. бросил на них раздраженный взгляд и продолжил разговор. Тетя В. отрешенно смотрела в окно.

— Если закончили, уходите, — приказала детям Шарлотта. — Я поведу тетю Вайолет и тетю Кэт показать квартиру. И где Майк?

— Мы его найдем, мама, — заверила ее Фрида. — Пойдемте, ребята. Наша миссия закончена.

II

В прихожей Роберта обнаружила, что ребята страшно разозлились. И сильнее всех Генри. Он так громко позвал Майка, что мальчик тут же прибежал.

— Тебя ищет мама.

— Я потерял вазу, — сообщил Майк.

Никак не отреагировав на это, Генри начал с остервенением запихивать в шкаф аксессуары.

— Неплохо выступили, правда? — проговорила Фрида. — Всем так понравилось. Правда, никто на нас не смотрел, но это не важно.

— Да, вели они себя невежливо, — согласился Стивен.

— Но мама, кажется, была довольна, — подал голос Генри. — Подурачились мы на славу.

Пришел испуганный Майк с сообщением, что нигде не может найти вазу, которую должен был подарить дяде Гэбриэлу.

На мальчика никто не обратил внимания, и он, растерянный, побрел дальше.

— Если вы надеетесь, что этот противный толстосум преподнесет нам сегодня две тысячи, то вас ждет большое разочарование, — произнес Генри.

— Да мы не очень-то и надеялись, — отозвался Стивен.

— Точно, — поддержал брата Колин.

— Мы и без него как-нибудь справимся, — добавила Фрида. — Всегда справлялись.

— Посмотрим. — Генри пожал плечами.

— А эту китайскую вазочку, наверное, надо найти, — заметил Колин. — А то мама расстроится.

— Спорим, дядя Г. вазочку возьмет, а денег не даст? — сказал Стивен.

Колин усмехнулся:

— Тут и спорить нечего.

— Вазочка была завернута? — спросила Роберта.

Пэт кивнула:

— Конечно. Мама упаковала ее в красивую коробку.

Роберта обрадовалась:

— Тогда я знаю, где она.

— Где?

— В ее спальне.

— Так пусть там и лежит, — сказал Стивен.

— Но она сейчас нужна маме.

Фрида повернулась к подруге:

— Робин, пожалуйста, сходи в гостиную. Шепни мамочке, где лежит эта драгоценность. Она пошлет за ней Майка, если понадобится.

Роберта робко вошла в гостиную.

Шарлотта молча ее выслушала, затем поинтересовалась, где Майк.

— Найти его? — спросила Робин.

Шарлотта махнула рукой:

— Нет, пожалуй, не надо.

Находясь у двери, Роберта услышала веселый голос леди Чарльз:

— Вайолет, тетя Кэт, так давайте же пойдем наконец, посмотрим квартиру. И оставим мужчин одних. Пусть обсудят свои дела.

Проходя через столовую, Роберта обнаружила там всех ребят. Они лежали на полу, прильнув ушами к стене.

— Дверь закрой плотнее, — прошептал Генри и пригласил устроиться рядом.

— Зачем? — удивилась Робин, а затем сообразила, что в этой части стены находится заколоченная тонкими досками дверь, которая прежде вела в гостиную. Отсюда отлично слышны не только голоса лорда Чарльза и его брата, но и веселое потрескивание поленьев в камине.

— Но мне, наверное, нехорошо подслушивать.

— Чепуха, — успокоила ее Фрида. — Ведь ты своя.

— …как видишь, — донесся через стену голос лорда Чарльза, — меня преследуют неудачи, одна за другой. Я надеялся прилично заработать продажей ювелирных изделий и антиквариата, но тут бедный Стайн взял и застрелился. Разве это можно было предвидеть?

— А кто тебя заставлял связываться с этим авантюристом?

— Да что ты, Гэбриэл, он не был авантюристом. Ни в коем случае.

— Почему, черт возьми, ты не навел справки?

— Так я… наводил, но по правде говоря…

— По правде говоря, — раздраженно оборвал его дядя Г, — ты опять влез непонятно во что и прогорел, как это бывало много раз за последние двадцать лет.

Они помолчали. Затем лорд Чарльз произнес:

— Ты прав, Гэбриэл. В моем положении глупо оправдываться. Да и все мои объяснения, конечно, кажутся тебе смехотворными.

— Не только мне, но и любому другому, — буркнул дядя Г. — Я, кажется, с самого начала сказал, что сейчас помочь тебе не могу. Двух раз достаточно. Я не хочу бросать деньги на ветер.

— Ты действительно мне два раза сильно помог, и большое тебе за это спасибо.

— Благодарность — это, конечно, хорошо, но не пора ли образумиться? Я говорил тебе прежде и теперь повторяю: надо жить по средствам. Доход у тебя мизерный, семья большая, а ты… дворецкие, горничные, автомобили, выход девочек в свет, разнообразные путешествия, казино. Боже правый, да тебе надо жить как… как обычному служащему. Почему ты до сих пор не нашел себе подходящую работу с жалованьем? Почему трое твоих сыновей, здоровые парни, бездельничают?

— Они пытались найти работу, но безуспешно.

— Чушь. Пусть идут в продавцы, если больше ничего не умеют делать. Я же говорил, еще когда они учились в школе, что им надо дать профессию.

— Университет мы не могли себе позволить.

— Зато ты мог себе позволить швырять деньги направо и налево. Путешествовать по миру на фешенебельных лайнерах, отдыхать в Шотландии, развлекаться.

— Помилуй, Гэбриэл, какие у нас развлечения?

— Повторяю, ты бездумно транжиришь деньги. Почему твои девочки не ведут в доме хозяйство, как многие в их положении?

— Фрида собирается стать актрисой.

— Пожалуйста, не надо меня смешить. — Дядя Г. поморщился. — Она только что продемонстрировала свои таланты. Ты считаешь это дурацкое кривляние с заголенными ногами искусством? С подобным она будет выходить на сцену?

Роберта увидела, как Фрида густо покраснела.

Близнецы едва сдерживались, чтобы не расхохотаться, а Пэт уже начала, но Генри образумил ее тычком.

— Должен признаться, Чарльз, — продолжил дядя Г, что и у меня самого дела сейчас идут не блестяще. На содержание усадьбы уходит уйма денег. Да еще налоги неподъемные. Все идет к тому, что с лондонским домом придется расстаться. Тебе, возможно, кажется, что у человека моего положения нет никаких проблем. Такты ошибаешься. Проблемы есть, и еще какие. Я иногда спрашиваю себя: а стоит ли вообще стараться?

— Это в каком смысле, Гэбриэл?

— Но ведь у меня нет сына.

— И что?

— А то, что мои наследники очень скоро разорят поместье.

— Ты говоришь о Генри?

— И о нем, и о тебе. Ведь ты меня переживешь, разве не так?

Они надолго замолчали. Роберта слышала, как в соседней комнате подкладывают поленья в камин, слышала дыхание ребят, громкое тиканье часов в виде кареты на каминной полке в столовой.

Когда лорд Чарльз снова заговорил, Роберта увидела, как ребята насторожились, будто в предчувствии чего-то важного. Голос лорда Чарльза изменился. Оставаясь мягким, приобрел большую решительность:

— От нас с Генри твое поместье не пострадает. Это я тебе обещаю. Конечно, мы будем туда иногда приглашать гостей. Но что в этом плохого? — Он на секунду замолк. — Странно только…

Дядя Г. вскинул голову.

— Что?

— Что ты считаешь Генри своим наследником и одновременно равнодушен к его судьбе. По-твоему, пусть он опускается на дно вместе со всеми нами.

— Он выберется, если у него есть твердость духа.

— Надеюсь, это у него есть. И знаешь что, Гэбриэл, я очень страдаю, что мне приходится просить у тебя деньги. Фактически умолять. А ты встал в позу и отказываешь. Строишь из себя бедняка. Чепуха. Ты прекрасно мог бы мне помочь без всякого ущерба для себя, но ты скряга. И не надо ссылаться на принципы, они тут ни при чем. Принципы я уважаю, но тебе просто тяжело расставаться деньгами. Я надеялся, что твое тщеславие и снобизм — а ты сноб, и еще какой — возьмут верх над скупостью. Но этого не случилось. И ты уйдешь отсюда с гордым осознанием своей правоты. Скажи честно, ты за всю жизнь хотя бы раз согрешил, проявив щедрость просто так, из легкомыслия? Я в этом сильно сомневаюсь. Все, что ты про нас сказал, — это, конечно, правда. Мы действительно бездумно транжирим деньги. Но мы всегда готовы делиться. У Шарлотты и детей добрые сердца и души, они полны тепла и щедрости. Нет, Гэбриэл, в чем-чем, а в скупости моих непутевых, по твоему мнению, детей ты упрекнуть не сможешь. Они всегда настроены дарить что-нибудь окружающим. Конечно, у них есть недостатки, получше быть такими, чем черствыми моральными уродами. Осмелюсь заявить, что моя жена и дети источают доброту и любовь, но думаю, ты этого никогда понять не сможешь и уж тем более оценить.

— Браво, папа, — прошептала Фрида.

— Да это же неслыханная наглость, черт побери! — воскликнул дядя Г. — Послушать тебя, так выходит, что люди, разумно относящиеся к денежным тратам, порочны.

— Я этого не говорил.

— По-твоему, щедрость и теплота — это несомненные достоинства? Да сейчас многие мошенники прикидываются такими. И куда ты прячешь свою доброту и любовь, когда бегаешь от кредиторов?

— Именно вина перед ними заставляет меня просить у тебя помощи, — с достоинством произнес лорд Чарльз.

— Так ты ее не получишь. И не надейся.

— В таком случае моим кредиторам не позавидуешь. А ведь они на тебя надеялись, Гэбриэл. Во всяком случае, мне так казалось.

— Ну это уже слишком! — выкрикнул дядя Г, тяжело дыша. — Ты что, прикрывался моим именем? Использовал его, чтобы оправдать свою бесчестность?

— Ничего подобного.

— Так я тебе и поверил! — продолжал кричать дядя Г. — В общем, с меня хватит!

То, что начиналось как весьма благопристойная беседа, переросло в ссору. Братья начали осыпать друг друга обвинениями, смысл которых для Роберты был совершенно не понятен. Звучали намеки на какие-то завещания, майоратное наследование127 и семейную геральдику.

Дядя Гэбриэл не выдержал первым и выдал такую тираду:

— Хватит. Я больше не желаю это обсуждать. Пусть тобой занимается суд по делам несостоятельных должников. Ты это заслужил. Ты, твоя глуповатая жена и твой бесценный выводок. Если бы мое имение не было майоратом, вы бы вообще не получили от наших семейных денег ни пенса. Но я все равно…

— Ты все равно обязательно перепишешь завещание, сократив долю майората до минимума.

— Вот именно.

— Спасибо тебе за это, Гэбриэл. Я жалею, что приставал к тебе со своими неприятностями.

— Правильно. Хватит жить за чужой счет.

Это опять вывело лорда Чарльза из себя. Началась словесная перепалка, и вскоре братья перешли на крик. Что-то разобрать было невозможно. Правда, длилось это недолго. Они замолкли одновременно, будто кто-то в гостиной выключил радио. В наступившей тишине Роберта услышала, как открылась дверь и в комнату кто-то вошел.

Затем отчетливо прозвучал голос Майка:

— Дядя Гэбриэл, примите этот маленький подарок. От всех нас с любовью.

— Хорошо, Майкл, — глухо произнес лорд Чарльз. — Положи сверток и ступай.

Видимо, братья отошли далеко от стены. Они что-то говорили, но слышно не было.

Наконец дядя Г, тяжело ступая, вышел из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь.

Затем послышался голос лорда Чарльза:

— Что ты стоишь, Майк? Почему не уходишь?

Роберта услышала, как мальчик побежал к двери.

Лорд Чарльз по ту сторону стены стоял в молчании. Роберта подумала, что он, наверное, растерянно смотрит на дверь, которой только что хлопнул его брат. Бледный, как Фрида и Генри. А может быть, покраснел, как Пэт и близнецы.

Дверная ручка в столовую дернулась несколько раз. Генри подошел и повернул ключ. Дверь открылась, на пороге стоял Майк.

— Что-то случилось?

— С чего ты взял?

— Да ладно, я же знаю, что что-то случилось, — пробурчал Майк. — Вон дядя Г. какой сердитый. Я его видел, а вы нет. И папа тоже весь расстроенный. Но это ерунда. Главное, Гигл починил мою железную дорогу. Он просто настоящий волшебник. Наверное, даже может…

— Майк, — прервал его Генри, — это мама сказала тебе преподнести вазочку дяде Гэбриэлу?

— Что? Нет, не она. Понимаешь, мы с Гиглом испытали мою железную дорогу в коридоре, она в порядке и…

— Тебя спросили про вазочку, — напомнил Стивен.

— Что? Ну, я шел мимо маминой комнаты и увидел в открытую дверь, что она там лежит… ну и взял.

— Вайолет! — послышался крик из прихожей.

— Это кто? — спросила Фрида.

— Конечно, дядя Г, — объяснил Майк. — Он в лифте.

Фрида встала.

— Я, пожалуй, пойду к маме. Ей, наверное, трудно управляться с тетушками. Пошли со мной, Пэт.

Они вышли.

— А все же что такое с дядей Г? — не унимался Майк.

Стивен посмотрел на него.

— Если хочешь знать, то дядя…

— Ладно, — оборвал его Колин. — Давай лучше выйдем, подышим воздухом.

— Я думаю, нам следует поговорить с отцом, — заметил Генри. — С нашей стороны это свинство — оставлять его сейчас одного. Пошли.

Братья вышли, оставив Роберту в столовой вместе с Майком.

— Тебе, наверное, моя железная дорога не интересна? — произнес Майк упавшим голосом.

— Почему же, — ответила Робин. — Я бы с удовольствием посмотрела.

— Она там, в коридоре. Так что, если ты хочешь…

— Может, попозже? — предложила Роберта. — Боюсь, нам сейчас будут мешать. Тетушки и остальные.

— Так ее можно принести сюда. Давай, Робин?

— Хорошо, неси.

Майк бросился к двери, но вдруг лицо его сделалось серьезным. Он остановился и прошептал:

— Послушай, Робин, дядя Г. очень страшный. Ты как думаешь?

— Не знаю, — пробормотала Роберта.

В коридоре послышались шаги. Через пару секунд в комнату заглянул высокий мужчина в шоферской униформе. Он посмотрел на Роберту:

— Добрый день, мисс. — Затем повернулся к Майку: — Прошу прощения, мистер Майкл, но я должен идти. Его светлость торопится. А соединение между вагонами я починил. Теперь ваша железная дорога работает как надо.

— Я вас провожу, мистер Гигл! — восторженно проговорил Майк.

Они исчезли в коридоре. Их голоса затихли вдали. Затем дядя Г. снова громко позвал жену. Простонал лифт. Гулко тикали часы в виде кареты. В дальней части квартиры хлопнула дверь. Затем опять простонал лифт. Снаружи, далеко внизу под окнами, шумел океан звуков, голоса Лондона. В соседней комнате кто-то негромко разговаривал.

Роберта понимала, что на головы друзей свалилась беда, но не знала, как помочь. Не хотелось быть просто сторонней наблюдательницей. Она поежилась. Может быть, отвлечь хотя бы Майка, поиграть с ним в железную дорогу? Но он все не приходил. Она подошла к окну, облокотилась на подоконник.

И тут возник какой-то новый звук. Непонятно было, что это такое. Звук острый, настойчивый становился все громче. Исходил он откуда-то изнутри дома, становился похожим на визг. Приближался.

Сердце Робин дрогнуло. Она осознала, что это кто-то кричит.

Глава 6

Происшествие в лифте

I

Когда до Роберты дошло, что кто-то кричит здесь, в квартире Лампри, она оцепенела. Затем, сделав над собой усилие, вышла в коридор. Увидела, как за угол свернул дворецкий Баскетт, и пошла следом.

Визг тем временем прекратился. Резко, как гудок паровоза.

С лестничной площадки в прихожую вбежал Генри. В ответ на вопросительный взгляд Роберты бросил, не останавливаясь:

— Там ужас! Робин, ради Бога, задержи здесь детей. Я бегу звонить.

Неожиданно почувствовав прилив сил, Роберта вышла на лестничную площадку.

Здесь были все — и хозяева, и слуги, и гости. Столпились у лифта. Пэт и Майк прыгали сзади, пытаясь что-то увидеть. Шарлотта держала леди Вузервуд за руки. Теперь Роберта поняла, что кричала она.

Лорд Чарльз с одним из близнецов находились в кабине. Сзади них Фрида, бледная как мел. Когда глава семьи с сыном повернулись, Роберта увидела, что и на них лица нет. Какой кошмар они там увидели?

Из кабины лифта доносились странные булькающие звуки, будто кто-то полоскал горло. Звуки не прекращались. Все стояли, внимательно к ним прислушиваясь.

Затем до Роберты донесся шепот лорда Чарльза:

— Этого не может быть.

К ней подбежал Майк.

— Привет. Что там с дядей Гэбриэлом?

Пэт взяла его за руку.

— Пошли отсюда. — Она посмотрела на Робин. — Мы будем в столовой.

Они двинулись по коридору. Роберта собралась идти за ними, а когда собравшиеся у лифта на несколько секунд расступились, она наконец увидела, что там внутри. В лифте сидел дядя Г. Его можно было разглядеть, освещения хватало. На долю секунды ей показалось, что в левую глазницу у него вставлен монокль с прикрепленной к нему широкой темной ленточкой, которая проходила по всему лицу. Потом она рассмотрела, что это вовсе не ленточка, а некая субстанция, вытекающая из глаза. Лорд Чарльз переместился чуть вправо. В лифте стало светлее, и Робин ощутила непреодолимую дурноту.

— Этого не может быть, — еле слышно повторяла она слова лорда Чарльза, не в силах оторвать взгляд от человека в лифте.

Все ее существо стремилось покинуть это место, а ноги словно приросли к полу. Наблюдать картину не было сил. Рот и правый глаз дяди Г. были широко открыты, во рту что-то булькало все громче и громче. Надо было бежать, а Роберта не могла сдвинуться с места.

— Его надо вытащить оттуда, миледи, — проговорила няня дрожащим голосом. — Лифт могут вызвать в любой момент. Пусть мистер Баскетт с кем-нибудь из близнецов принесут крышку от гладильного стола, куда его можно будет положить…

— Да. — Шарлотта кивнула. — Пожалуйста, Баскетт. А ты Колин, помоги.

Они ушли. За ними поплелась няня.

— Пойдемте, Вайолет, — позвала Шарлотта. — Пойдемте отсюда.

Леди Вузервуд открыла рот, вновь собираясь закричать, но Шарлотта не позволила ей это сделать. Она впихнула несчастную в прихожую и увидела Роберту.

— Робин, принеси бренди. В кладовой на верхней полке.

Роберта не знала, где это находится, но по пути встретилась горничная и показала. Мозг лихорадочно пытался стереть из памяти увиденное в лифте. Это нужно было непременно сделать, иначе как жить дальше? Да, да. Стереть и поскорее забыть.

Боже, сколько бутылок! И в какой из них бренди? Может быть, это коньяк?

Она принесла в гостиную бутылку вместе с рюмками.

Генри кричал в телефон:

— Это срочно! Очень срочно! Да, в голову. Точнее, в глаз.

Он положил трубку.

— Мама, доктор Кантрип сказал, что приедет.

— Хорошо, — отозвалась Шарлотта.

Роберта налила полрюмки бренди, протянула ей.

Зубы леди Вузервуд стучали по краю рюмки, напоминая кастаньеты.

Брезгливо морщась, Генри предложил матери выпить самой, но она отказалась. Тогда он добавил:

— Я позвонил и в полицию.

— Правильно.

С лестничной площадки донесся шум.

— Его переносят, — проговорила Шарлотта.

Генри направился к двери.

— Пойду помогу.

— А я могу чем-нибудь помочь? — спросила Роберта, с удивлением прислушиваясь к собственному голосу. Он был какой-то странный.

— Что? — Шарлотта подняла глаза, видимо, только сейчас осознав ее присутствие. — Ах, это ты, Робин. Попроси горничных вскипятить побольше воды. Возможно, понадобится доктору. И еще, Робин, я не знаю, где их слуги. Ну, горничная и шофер. Пожалуйста, найди их и расскажи о случившемся. И лифт. Он может кому-нибудь понадобиться. Например, доктору. Мы захлопнули дверь?

— Я посмотрю.

— Большое спасибо.

Роберта поспешно вышла. Самообладанием Шарлотты нельзя было не восхищаться. И вообще Лампри всегда оказывались на высоте в любой ситуации.

Она передала горничным поручение насчет кипятка. Теперь нужно было вернуться на лестничную площадку. Дверь лифта по-прежнему была открыта. Роберта заставила себя подойти и заглянуть внутрь. Ведь там его уже не было. Она встала, ухватившись рукой за дверь. Чуть выше того места, где сидел он, в стенку кабины была вделана блестящая металлическая пластинка. В самом центре ее виднелась небольшая вмятина с каким-то пятном. Оно росло буквально на глазах. Через секунду Роберта с ужасом сообразила, что со стенки на сиденье до сих пор стекает кровь. В том месте, где сидел дядя, уже образовалась небольшая черная лужица.

Роберта со всех ног помчалась обратно в кладовую, схватила желтую тряпку для вытирания пыли и вернулась к лифту. Лужица была маленькая, но тряпка все равно вся испачкалась, а кровь размазалась по сиденью. Она принялась вытирать стенку. Снизу прозвучал звонок, кто-то вызывал лифт. Выскочив на площадку, она захлопнула дверь, и в ту же секунду кабина пошла вниз.

На площадку вышел Генри. Посмотрел на тряпку в ее руке.

— Разумно, Робин. Но это мало поможет. Убийство не скроешь.

Роберта покраснела:

— Да я ни о чем таком не думала. Просто решила вытереть. Чтобы люди, когда будут подниматься в лифте, не видели. Это же очень страшно.

Генри взял у нее тряпку.

— Давай я выброшу в камин в столовой.

Роберта спохватилась:

— Ты не видел их горничную и шофера?

— Нет. А что?

— Они должны быть в машине. Твоя мама попросила их позвать.

— Я схожу.

— Нет, ты уж лучше выброси эту тряпку.

— Ладно.

Генри ушел, а Роберта побежала вниз. Четыре этажа, двери со стальными табличками, высокие окна, под ногами толстая ковровая дорожка. В поднимающемся лифте она увидела мужчину в котелке, в руке саквояж.

В вестибюле ее встретил швейцар Стэмфорд. Было видно, что он сильно взволнован.

— Вы не знаете, где сейчас шофер лорда Вузервуда? — спросила Робин.

— Он в машине его светлости, мисс. Скажите, там что-то случилось?

— Да, человек заболел.

— А этот крик, мисс? Он меня так напугал.

— Там с женщиной случилась истерика. Понимаете, в лифте произошло… несчастье.

Роберта решила, что не стоит скрывать от швейцара. Все равно скоро станет известно. Она вышла на улицу. Солнце уже зашло, стало холоднее. Ощущение нереальности происходящего немного ослабло.

В большом солидном автомобиле сидел за рулем Гигл, рядом женщина в сером костюме. Они сначала не заметили Роберту, и ей пришлось постучать в стекло. Гигл вылез из машины и притронулся к фуражке:

— К вашим услугам, мисс.

— Там наверху произошел несчастный случай.

— Как вы сказали, мисс? Несчастный случай? — Шофер был совершенно спокоен.

— Да, с лордом Вузервудом. Он себя поранил. Леди Чарльз предлагает вам подняться в квартиру.

— Хорошо, мисс. А мисс Тинкертон тоже нужна?

Этого Роберта не знала, но все равно сказала, что горничная может понадобиться.

Они последовали за ней в вестибюль. Кабина лифта находилась внизу. Стэмфорд открыл дверь, и Роберта заставила себя войти. Затем увидела, что слуги намерены подниматься по лестнице, и пригласила их в лифт, удивляясь странным правилам, которым следовали английские слуги.

Они вошли, Гигл нажал кнопку. Горничная Тинкертон, маленькая черноглазая женщина, настороженно поглядывала на нее.

«Они не заговорят, пока я не сделаю это первой», — подумала Роберта и произнесла вслух:

— Доктор уже приехал.

Гигл кивнул, а горничная осмелилась еле слышно задать вопрос:

— Ее светлость очень пострадала, мисс?

— С ее светлостью все в порядке, — ответила Роберта. — Пострадал его светлость.

Ей вдруг некстати вспомнилось, как кто-то учил ее в общении с аристократами время от времени вставлять «ваша светлость».

— Вы сказали, его светлость, мисс?

— Да. Он повредил голову. Это все, что мне известно.

Кабина остановилась на верхней площадке. Она попросила слуг подождать и вошла в квартиру.

На зная, куда идти, Роберта постояла в прихожей прислушиваясь. Из гостиной доносились голоса. В коридоре показался дворецкий Баскетт с подносом, где стояли графин и бокалы. Странно. Неужели они решили выпить по бокалу хереса? Баскетт служил у Лампри еще в Новой Зеландии, и Роберта была с ним хорошо знакома, так что можно было не стесняться.

— А кто там в гостиной, мистер Баскетт?

— Вся семья, мисс. Только его светлость беседует с доктором.

— А леди Вузервуд?

— Насколько мне известно, мисс, ее светлость легла отдохнуть.

Баскетт глянул на нее своими добрыми глазами.

— Все обрадуются вашему приходу, мисс Робин.

— А вы не знаете… как он?

— Когда мы принесли в гардеробную его светлость, лорд Вузервуд был без сознания, но живой. Это пока все, что мне известно.

— А что у него… с глазом?

Щеки дворецкого слегка порозовели. Бокалы на подносе звякнули.

— Вам лучше не думать об этом, мисс. Только расстроитесь.

Он открыл дверь гостиной и посторонился, давая ей пройти.

II

Лампри действительно ей обрадовались. Генри подал Роберте бокал хереса, а Шарлотта поблагодарила за помощь. Они все были необычно молчаливы и, казалось, ждали чего-то. Шарлотта только что уложила леди Вузервуд в свою постель. Та успокоилась и спрашивала о своей горничной. Роберта проводила горничную к спальне и вернулась в гостиную. Пришла няня и в своей обычной диктаторской манере приказала Майку отправляться спать. Шарлотта велела Пэт идти с ними.

— Но, мамочка, — взмолилась Патриша, — я так рано спать не ложусь.

— Пожалуйста, детка, побудь с Майком.

— Ладно.

— Который сейчас час? — спросила Фрида.

— Без четверти восемь, — ответила няня, стоящая у двери. — Так идемте же, Майкл и Патриша.

— Боже, — воскликнула Шарлотта, — я только сейчас поняла, что они приехали меньше часа назад!

— Тетя Кэт пришла раньше, — сказал Колин.

— Тетя Кэт? — спохватилась Шарлотта. — Помилуйте, где же она? Ее кто-нибудь видел?

Выяснилось, что тетю Кэт никто не видел с тех пор, как Шарлотта повела ее и Вайолет смотреть квартиру.

— Да, да, припоминаю, — проговорила Шарлотта. — Минут через десять она сказала, что хочет побыть одна, что смотреть квартиру ей неинтересно. Стивен, пойди посмотри, может, тетя где-нибудь здесь.

Стивен скоро вернулся и объявил, что тетю Кэт не нашел, но, возможно, она в комнате вместе с отцом и доктором.

— Значит, она просто незаметно ушла, — сказал Генри.

— Но…

— Мама, дорогая, — твердо заявила Фрида, — неужели нам теперь еще нужно переживать и за тетю Кэт?

В дверях появился лорд Чарльз. Медленно пересек комнату, остановился перед женой.

— Ну что там, дорогой? — спросила она.

— Он пока жив. Но…

— Что?

— Вряд ли это продлится долго.

— Ты хочешь сказать, что он умрет?

— Доктор говорит, что надежды нет никакой. И учтите, это убийство.

Наступившую тишину неожиданно нарушил Стивен:

— Конечно, его убили. Странно, почему он сразу не умер с такой штуковиной в глазу.

— Заткнись! — одернул его Колин. — Чего разговорился?

Лорд Чарльз сел на подлокотник кресла жены, положил руку на ее плечо. Роберта впервые видела его таким.

— Где Пэт? — спросил он.

— Я отправила ее с Майком и няней. Они ничего не видели, но все же…

— Да, дорогая, пусть лучше они все узнают от тебя. — Он замолк. — Завтра в газетах поднимется шумиха.

— Может, позвонить Найджелу Батгейту? — предложила Фрида. — Он обрадуется.

— Этого еще не хватало! — возмутился Генри.

— А почему нет? — настаивала Фрида. — Папа говорит, что газеты все равно поднимут шум, так пусть он опередит других журналистов. Все-таки знакомый.

Шарлотта посмотрела на мужа:

— Наверное, она права.

— Не знаю, дорогая. — Лорд Чарльз пожал плечами. — Найджел мне всегда казался симпатичным, так что пусть приезжает. Но сам факт, что в нашей квартире убит мой брат, — это ужасно. — Он посмотрел на Роберту. — Мне очень жаль, Робин, но ты влипла в это дело вместе с нами. И тебе придется, как и нам, общаться с полицейскими. Кстати, они уже здесь. Один звонит в Скотланд-Ярд, а другой там, с Гэбриэлом.

Лорд Чарльз мягко погладил плечо жены. Она прижалась к нему.

— Я рада, что приехал доктор Кантрип. Он хорошо нас знает. Все же лучше, чем кто-то посторонний.

Муж снова погладил ее плечо.

— Поверь, в этом нет никакой разницы.

— А относительно полицейских, — прибавила Шарлотта, — нам совершенно нечего от них скрывать. Мы же ни в чем не виноваты.

— Разумеется, — согласился лорд Чарльз. Он обвел взглядом своих детей. — Слушайте меня внимательно. Ваш дядя некоторое время сидел в лифте один, затем пришла тетя Вайолет, чтобы спуститься с ним вниз. Она застала его сидящим с надвинутым на глаза котелком. Голова опущена вниз. Что-то неладное обнаружила, только когда лифт пошел вниз, и сразу поднялась обратно. Ее реакцию вы все слышали. Теперь вам придется дать полицейским отчет о своих передвижениях с того времени, как он вошел в лифт. Попытайтесь вспомнить в точности, что делали и где были. Если…

Он резко замолк, потому что в комнату вошел доктор Кантрип. Невысокий, темноволосый, с приятным простым лицом.

— Сотрудники Скотланд-Ярда уже выехали, — сообщил он. Было видно, что доктор сильно огорчен.

— Ну что ж, пусть приезжают, — отозвался лорд Чарльз.

— Скажите, доктор, — спросила Шарлотта, — а он будет жить?

— Возможно, еще некоторое время, леди Чарльз. Недолго.

— А говорить он может?

— Пока нет.

— Боже мой, — прошептала она.

— Я позвонил сэру Мэтью Кэрнзтоку, невропатологу. Попросил приехать для консультации. И вызвал медсестру.

— Хорошо. — Шарлотта помедлила. — И пожалуйста, загляните к его супруге, она в моей спальне. Посмотрите, как она. Если нужно, я приду. Леди Вузервуд попросила оставить ее с горничной.

Доктор Кантрип кивнул:

— Учтите, они захотят опросить всех слуг.

— А их-то зачем? — удивился лорд Чарльз.

— Потому что орудие убийства… взято из кухонной утвари.

— Шампур? — почти вскрикнула Фрида.

— Да.

— Так это я взяла его на кухне. И оставила на столе в прихожей.

— Обед подан, миледи, — объявил появившийся в дверях Баскетт.

III

Роберта не помнила, чтобы когда-нибудь так обедали в доме Лампри. Чтобы они сидели за большим круглым столом в мрачном молчании и смотрели на еду чуть ли не с отвращением. Шарлотта дважды отлучалась. Вначале, чтобы проведать леди Вузервуд, а потом спросить медсестру, не нужно ли ей чего.

Невропатолог прибыл одновременно с сотрудниками Скотланд-Ярда. Лорд Чарльз вышел к ним, но вскоре вернулся. Сказал, что доктор Кантрип по-прежнему у постели лорда Вузервуда с одним из приехавших полицейских. Их было двое. Оба в штатском и на вид совершенно не страшные. Остальные ушли. Может быть, насовсем, но этого глава семьи не знал.

У Роберты возникло чувство, будто квартира больше Лампри не принадлежит. Интересно, сами они это сознают?

После десерта Шарлотта предложила всем перейти в гостиную. Но никто не успел подняться из-за стола, как вошел дворецкий и что-то прошептал лорду Чарльзу на ухо.

— Конечно, — согласился тот. — Здесь им будет удобно.

Он посмотрел на жену.

— Полицейские хотят поговорить с нами по очереди. Я предложил для этой цели столовую, а мы будем ждать в гостиной. — Он на секунду замолк. — И еще… состояние Гэбриэла изменилось, и доктора полагают, что мне нужно быть там.

Шарлотта кивнула:

— Конечно, Чарли. Мне сказать Вайолет?

— Наверное, да. Приведи ее, пожалуйста, к нему.

— Попробую. Если она захочет. — Шарлотта чуть усмехнулась. — Ладно, пойдемте, дети.

Лорд Чарльз быстро двинулся к двери, чтобы открыть и придержать. У него был такой послеобеденный ритуал. Он всякий раз, опережая сыновей, подходил к двери и с легким поклоном придерживал ее, пропуская жену. Сегодня же они только глянули друг на друга. Затем лорд Чарльз отправился к своему умирающему брату, а Роберта с Фридой последовали за Шарлоттой в гостиную.

Глава 7

Смерть

I

Детектив Фокс сидел в углу гардеробной с блокнотом на коленях, сжимая в крупной руке карандаш. Рядом на столе стоял саквояж, где среди прочих любопытных предметов находился тщательно упакованный шампур с посеребренной ручкой. Детектив сидел не шевелясь, но два доктора и сестра время от времени поглядывали в его сторону. Присутствие детектива их все же стесняло. Доктора стояли, склонившись над лордом Вузервудом, продолжавшим издавать странные жутковатые звуки.

В тридцать пять минут девятого по часам Фокса доктора встрепенулись. Тот, что повыше ростом (невропатолог сэр Мэтью Кэрнзток), повернулся к детективу.

— Судя по всему, он умирает. Я намерен вызвать лорда Чарльза.

Медсестра подошла к двери и что-то сказала человеку в коридоре.

Фокс покинул свое место в углу. Подошел к кровати.

Лицо лорда Вузервуда было ярко освещено. Его левый глаз скрывала повязка, а открытый правый пристально глядел в потолок. Он еще дышал, хрипло, со свистом. Казалось, даже пытался заговорить, но безуспешно. Шевельнул рукой, высвободив ее из-под смятой простыни.

Сестра сделала движение к умирающему, но Фокс ее остановил:

— Извините, но лучше его светлость сейчас не тревожить.

— Да-да, — поддержал детектива невропатолог. — Оставьте его, сестра.

Рука с трудом выползла из тени на свет. Кончики пальцев, скрюченные от невыносимой боли, коснулись шеи. Казалось, они жили отдельно от остального тела. Глаз больше не вглядывался в потолок, а беспокойно поворачивался в глубокой глазнице, словно пытаясь привлечь внимание.

— Он пытается нам что-то сказать? — спросил Фокс.

— Нет-нет, — ответил невропатолог. — В его состоянии это совершенно невозможно. Движения больного рефлекторны. Он не осознает…

— Но все равно спросите его, пожалуйста.

Чуть пожав плечами, доктор наклонился, сунул руку под простыню и произнес раздельно:

— Вы хотите нам что-то сказать?

Веко умирающего затрепетало.

— Вы хотите рассказать, как все получилось?

Дверь отворилась. В комнату вошел лорд Чарльз и, приблизившись к изголовью постели, стал наблюдать остановившимся взглядом за движениями умирающего брата.

— Все его жесты рефлекторны, — повторил невропатолог.

— Я все равно его спрошу, — произнес Фокс. — Если вы не возражаете, сэр Мэтью.

Доктор посторонился. Фокс наклонился, вглядываясь в лорда Вузервуда, в его сдвинутые брови, прислушиваясь к звукам, вырывающимся из открытого рта.

— Что вы хотите нам сказать, милорд?

Пальцы умирающего поползли вверх по щеке. Неожиданно для всех он что-то произнес сдавленным голосом, но совершенно неразборчиво.

— Это его последние минуты? — тихо спросил лорд Чарльз.

— Полагаю, да, — ответил сэр Мэтью — А как леди Вузервуд?

— Для нее это жуткий удар. Она, кажется, до сих пор не осознала, что произошло.

Там временем рука умирающего упала на постель. Взгляд остановился в ногах кровати.

Фокс посмотрел на лорда Чарльза.

— Может быть, если бы его светлость вас видел, милорд, он бы смог что-то сказать.

— Но я стою перед ним. Он меня может видеть.

Детектив повернул лампу в сторону младшего брата.

— Заговорите с ним, милорд. Пожалуйста.

— Гэбриэл, ты меня узнаешь?

— Спросите, кто на него напал, милорд. Возможно, он сумеет ответить.

— Гэбриэл, ты знаешь, кто на тебя напал?

Изо рта лорда Вузервуда вырвался отрывистый хрип, а затем он затих. Его лицо застыло в жуткой гримасе.

Фокс наконец отошел от постели, а руки сестры потянулись к краю простыни.

II

— Милорд, я бы предпочел не беспокоить вас в такой момент, но обязан, — произнес детектив Фокс с сочувствием.

Лорд Чарльз пожал плечами:

— Тут уж ничего не поделаешь.

— Вот именно, милорд. Позвольте задать вам несколько вопросов.

— Разумеется. — Лорд Чарльз кивнул. — Прошу вас, садитесь.

— Спасибо, милорд. И позвольте представиться: детектив Фокс.

Фокс сел, неспешно доставая очки. Лорд Чарльз придвинул кресло к камину. Он намеревался погреть руки, но, заметив, что они подрагивают, раздраженно сунул их в карманы. Повернувшись к Фоксу, лорд Чарльз обнаружил, что детектив вежливо смотрит на него сквозь очки в металлической оправе.

— Прежде чем начать разговор, милорд, позвольте мне воспользоваться вашим телефоном. Я обязан доложить начальнику о случившемся.

— Конечно. Телефон вон там, на столике. Вас оставить одного? — Лорд Чарльз начал вставать.

— Нет-нет, сидите, пожалуйста, милорд. Вы мне совершенно не мешаете.

Фокс подошел к телефону, набрал номер и почти сразу же заговорил, понизив голос:

— Мистер Аллейн? Это Фокс. Я звоню из апартаментов сэра Чарльза Лампри. — Он назвал адрес. — Пострадавший скончался. Да, сэр, все обстоятельства указывают на это. Конечно, сэр, именно это я и собирался предложить.

Затем детектив довольно долго с непроницаемым видом слушал, что говорит начальник, и, положив трубку со словами: «Хорошо, сэр», вернулся в свое кресло.

— Расследование будет вести инспектор Аллейн. Он приедет через полчаса. А пока поручил мне продолжать. Так что, милорд, мне придется вас побеспокоить. — Детектив извлек из кармана блокнот и поправил очки.

Лорд Чарльз вставил монокль и застыл, вскинув голову.

— Вот рапорт полицейского, — произнес Фокс, — который прибыл на место происшествия из местного участка. Я бы хотел кое-что уточнить, если можно.

Лорд Чарльз шевельнулся.

— Да, конечно. Я ему все рассказал, но могу повторить, если нужно.

— Спасибо. Вначале уточним время. Тут сказано, что лорд Вузервуд приехал сюда в самом начале седьмого и собрался уходить примерно в семь пятнадцать.

— Да, примерно в это время. Незадолго до его ухода я слышал, как часы пробили семь.

— Ваш дворецкий, милорд, точно запомнил, что в семь пятнадцать его светлость позвонил вызвать шофера.

— Наверное, так оно и было.

— Его светлость несколько минут находился в лифте один, прежде чем на лестничной площадке появились ее светлость, я имею в виду леди Вузервуд, а также леди Чарльз и мистер Лампри, — прочитал детектив и поднял голову. — Кто это был, милорд?

— Позвольте подумать. — Лорд Чарльз наморщил лоб. — Извините, но у меня в голове все так перемешалось, что не сразу и вспомнишь.

— Пожалуйста, вспоминайте, — поощрил его детектив. — Я не тороплю.

— Значит, так, — произнес наконец лорд Чарльз, — мой брат распрощался со мной в гостиной. Вскоре после этого туда вошли мальчики, три моих сына. Затем жена попросила кого-то из них проводить дядю и его супругу вниз на лифте. Один из мальчиков вышел, но я не помню кто.

— Не помните?

— Это был один из близнецов, только я не заметил который. Пойти спросить?

— Спасибо, милорд, но пока не надо. Насколько я понял, эти два молодых джентльмена так похожи, что вы не можете сказать, кто из них вызвался провожать вашего брата?

Лорд Чарльз покачал головой:

— Я, конечно, мог бы вам сказать, но тогда просто не обратил внимания.

— А остальные двое сыновей остались с вами в гостиной? Мистер Генри Лампри и второй из близнецов.

— Да.

— Хорошо, милорд. Спасибо. Но который из близнецов остался с вами, вы тоже не знаете?

— Увы, нет. Пару слов сказал только Генри, а близнецы молчали. Но это несложно выяснить. Спросите у них, и они скажут.

— Да, милорд, я обязательно их спрошу. — Детектив помолчал. — Значит, лифт пошел вниз, и что было потом?..

— Потом? — Лорд Чарльз машинально убрал монокль в жилетный карман. И сразу стала заметна его близорукость. Губы слегка подрагивали. — Потом… мы услышали этот ужасный крик его супруги.

— И вы догадались, милорд, что?..

— Ни о чем я не догадывался, — поспешно перебил его глава семейства. — Как это могло быть? Теперь, конечно, я знаю, что, когда лифт спустился вниз, она обнаружила… этот ужас и закричала. А тогда я был в полном неведении.

— Благодарю вас. — Детектив записал что-то в блокнот. Затем вскинул голову и посмотрел на лорда Чарльза поверх очков. — И что было потом, милорд?

— А потом я вышел на лестничную площадку с двумя моими мальчиками. Супруга и девочки — мои дочери — появились там же с другой стороны. Так что все мы там оказались одновременно. Кажется, и мой младший сын, Майкл, выбегал, но ненадолго. Вскоре к нам поднялся лифт.

— И кто там был, милорд?

— А кто там мог быть? — удивился лорд Чарльз. — Только мой брат, его супруга и мой сын.

— Леди Вузервуд начала кричать, еще когда лифт находился на первом этаже?

— Да. — Лорд Чарльз поморщился.

— И не прекращала, пока лифт поднимался до вашей лестничной площадки?

— Да.

— Затем лифт остановился, и что было дальше?

— Мы были в смятении. Не понимали, что заставило ее устроить такую ужасную сцену. Но не очень удивились, если честно. Потому что она… крайне неуравновешенная женщина. Точнее сказать, истеричка. — Лорд Чарльз замолк. — Затем лифт остановился, и Генри открыл дверь. Она выбежала из кабины, падая. Хорошо, что моей супруге удалось ее подхватить. А сын, один из близнецов — конечно, это выглядит странно, но я не могу сказать который — так и вышел из лифта молча. Может, он даже что-то сказал, но я не слышал. Не до того было. Потому что я заглянул в лифт.

— Можно представить, как это на вас подействовало, милорд, — посочувствовал детектив.

Лорд Чарльз кивнул:

— Да, я увидел брата. Он сидел в дальнем конце кабины. На месте глаза у него зияла рана. Я не сразу сообразил, что мой сын и леди Вузервуд заметили это, лишь когда спустились вниз.

— И кто вам об этом рассказал, милорд?

— Леди Вузервуд. После того как моей супруге удалось ее немного успокоить. Она говорила невнятно, сбивчиво, но все же мы поняли, что они обнаружили это не сразу.

— А сына своего вы не расспрашивали, милорд? — спросил детектив Фокс с невинным видом. Как будто забыл, что лорд Чарльз не знает, который из близнецов находился в лифте.

— Нет. На это не было времени.

— А кто-нибудь другой с ним разговаривал?

— Понятия не имею. — Лорд Чарльз насупился. — Поверьте, мне больше нечего вам сказать.

— Конечно, милорд. — Детектив снял очки. — И я благодарю вас за любезность и еще раз извиняюсь, что вынужден был потревожить в такое время. У меня осталось всего лишь два вопроса. Вы дотрагивались до вашего брата?

Лорд Чарльз вскинул голову:

— Ни в коем случае. Его унесли и положили в моей гардеробной.

— И в следующий раз вы увидели брата только в последние минуты его жизни?

— Нет. Я проводил к нему доктора Кантрипа и привел старую няню моих детей. Она помогала доктору, пока не приехала опытная медсестра.

— Я понял так, что до приезда доктора раненому никто помощь не оказывал.

Лорд Чарльз вместо ответа кивнул, затем, помолчав, добавил:

— Мы подумали, что лучше его не трогать. Боялись навредить.

— Да, я понимаю.

— У вас все, детектив?

— Почти все, милорд. Я только хотел узнать, имел ли ваш брат недоброжелателей.

— Недоброжелателей? — Лорд Чарльз пожал плечами.

— Дело в том, — пояснил Фокс, — что обычная антипатия вряд ли могла подвигнуть кого-то на подобное преступление. Вот я и спрашиваю: возможно ли, чтобы у кого-либо имелись причины желать лорду Вузервуду смерти?

Ответ последовал немедленно, как будто лорд Чарльз готовился к этому вопросу:

— Совершенно очевидно, что смерть брата была выгодна его наследникам. И первый из них я.

— Да, милорд, мне известно, что у вашего брата нет сыновей и вы — его наследник.

Глава семьи молчал, и детектив продолжил:

— Мне также известно, что супруги Вузервуд прибыли сюда в сопровождении шофера и горничной. Вы не могли бы назвать их фамилии, милорд?

— Горничная Тинкертон и шофер Гигл, — ответил лорд Чарльз.

— И долго они у них служат?

— Я думаю, Тинкертон состояла при супруге брата еще до ее замужества. То есть уже лет двадцать пять. Гигл тоже давно у них служит. Его отец был кучером нашего папы.

Фокс кивнул:

— Понимаю, старые слуги. И конечно, ваши собственные тоже были здесь?

— Да. Дворецкий Баскетт, кухарка и две горничные. Может быть, кто-то из них отлучался, я сейчас выясню.

Он потянулся к колокольчику.

— Спасибо, милорд, не надо. Вы перечислили всех слуг? — Да.

— Мне показалось, вы упоминали еще няню, милорд.

— Ах, няня. — Лорд Чарльз встряхнул головой. — Я совсем забыл о ней. Извините. Да, конечно, с нами живет няня, но на правах члена семьи. Мы ее не считаем служанкой.

— Спасибо, милорд. — Детектив на секунду замолк. — А теперь я был бы весьма признателен, если бы вы позвали дворецкого.

Баскетт вошел, демонстрируя свою непередаваемую походку дворецкого. Руки вытянуты вдоль тела, ладони чуть согнуты. Умение держать себя было важной особенностью его профессии. И Баскетт справлялся с этим превосходно.

Лорд Чарльз посмотрел на дворецкого.

— Баскетт, детектив Фокс хочет спросить вас о людях, которые сегодня вечером находились на половине слуг. Горничные все были на месте?

— У Этел сегодня выходной, милорд, а миссис Джеймс и мисс Блэкмор были на месте. — Баскетт перевел взгляд на Фокса. — Это кухарка и старшая горничная, сэр.

— Может быть, кто-нибудь приходил в гости на половину слуг? — спросил детектив.

— Да, сэр, — отозвался дворецкий. — Шофер лорда Вузервуда и горничная леди Вузервуд. Шофер побыл некоторое время в гостиной слуг, а затем пошел починить железную дорогу мистеру Майклу. Мисс Тинкертон была у миссис Барнаби, в ее комнате.

Детектив вопросительно вскинул голову.

— Это и есть няня, — пояснил лорд Чарльз.

— Благодарю вас, милорд. И все перечисленные были здесь в момент происшествия?

— Кажется, да. — Лорд Чарльз посмотрел на дворецкого. — Там больше никого не было?

Баскетт многозначительно молчал.

— Постарайтесь вспомнить, Баскетт, это важно для детектива.

Дворецкий кивнул:

— На кухне был еще один человек.

— И кто это был? — быстро спросил Фокс.

— Боже, — воскликнул лорд Чарльз, — он совершенно выпал из моей памяти!

— Кто, милорд?

Глава семьи Лампри посмотрел на дворецкого.

— Как его фамилия?

— Грамбл, милорд.

— И кто этот человек? — Фокс приготовился записать в блокнот.

— Судебный пристав.

— Благодарю вас, милорд. — Детектив закрыл блокнот. — А теперь я хотел бы поговорить с остальными слугами, если это возможно.

III

— Мы едем расследовать очередное дело из высшего света, сэр? — спросил дактилоскопист сержант Бейли, садясь в полицейский автомобиль.

— Какого еще высшего света? — пробормотал инспектор Аллейн.

— Ну, известно какого, сэр. Коктейли, балы, званые обеды, апартаменты и так далее.

— И наверняка запутанное дело, — подал голос фотограф сержант Томпсон, задвигая свои принадлежности под сиденье.

— Это верно, — согласился Бейли.

— Не будем гадать, — успокоил подчиненных инспектор Аллейн. — Приедем — увидим.

Автомобиль тронулся.

— Убитый гостил у своего брата, сэр?

— Да. У лорда Чарльза Лампри.

— Мне где-то попадалась фамилия Лампри, — произнес полицейский врач Кертис. — Только не помню, в какой связи.

— Мне кажется, он был компаньоном того самого Стайна, который покончил с собой, — подал голос Бейли.

Аллейн глянул на него.

— Вы правы. И Стайн оставил его со всеми долгами.

Бейли кивнул:

— Да, так оно и было, сэр.

— И насколько мне известно, лорд Чарльз не впервые попадает в подобную переделку, — продолжил Аллейн.

— Он, наверное, разорился, — сказал доктор.

Аллейн кивнул:

— Думаю, близок к этому.

— А как этот покойный, лорд Вузервуд? — спросил Бейли. — Он был богат?

Аллейн пожал плечами:

— Судя по его кентскому поместью, да. Оно огромное. Но когда имеешь дело с аристократами, ничего не ясно. Он с таким же успехом мог едва сводить концы с концами.

— И расправились с ним как-то ужасно, — проговорил доктор Кертис. — Всадили в глаз шампур. Я правильно понял, сэр?

— Да, — кивнул Аллейн. — Именно в глаз. Фокс по телефону ничего пояснять не стал. Видимо, рядом кто-то был.

— У Лампри большая семья? — поинтересовался Кертис.

Инспектор улыбнулся:

— Я слышал, у него куча детей. Так что нам придется повозиться.

— Вот вам очередной пример деградации нашей аристократии, — проговорил доктор. — Начинают с большого бизнеса, затем пробуют себя в торговле и, наконец, докатываются до убийства. — Он вскинул голову. — Впрочем, может, я не прав. Возможно, лорда прикончил слуга. Или какой-нибудь маньяк. Мало ли кто имел на него зуб.

— Кстати, Кертис, может, вы знаете их семейного доктора? Некто Кантрип.

— Представьте, случайно знаю. Мы с ним учились вместе на медицинском. Славный человек. Думаю, ему не очень приятно, что такое случилось в семье, которую он пользует.

— Давайте не будем заранее предаваться унынию, — вздохнул Аллейн. — Может быть, там все просто. Какой-нибудь маньяк-убийца случайно забрел на верхний этаж дома и возбудился при виде пожилого лорда, сидящего в лифте. Будем надеяться, что никто его смерти тут не желал. И вообще, как можно наслаждаться убийством? Какая у человека должна быть психика? Это меня всегда удивляло.

Доктор Кертис усмехнулся:

— Отчего же? Некоторым нравится читать описания убийств в газетах или детективных романах.

— Ну, это другое дело.

— Да и вас, признайтесь, эта работа вовсе не тяготит.

— Вы правы, доктор, — улыбнулся Аллейн. — Не тяготит. Рутина иногда заедает, но о скуке тут не может быть и речи. Дело в том, что меня интересуют люди, а убийство ярче, чем что-либо другое, обнажает человеческую натуру. Речь идет об обычных людях, не уголовниках. Каждый сидит запершись в своей скорлупе, а затем неожиданно случается катастрофа. Конечно, большинство убийств — это отвратительные грязные деяния, но там всегда присутствует психологический аспект, связанный с особенностями человеческой личности. Вот что мне интересно, Кертис.

Автомобиль остановился. Четверо сотрудников Скотланд-Ярда деловито вылезли и начали подниматься по ступенькам. Их вид и манеры выдавали профессию.

— Там что-то случилось? — спросил остановившийся на углу точильщик ножей у мальчишки-газетчика.

— Где?

— Да вот в том доме.

Газетчик посмотрел в ту сторону, куда указал точильщик.

— Ух ты, полиция!

— Не просто полиция, — презрительно буркнул точильщик. — Раскрой глаза, парень. Это же сам мастер Аллейн!

— Точно! — воскликнул газетчик. — Как же я его проглядел? У меня газет покупают в два раза больше, когда там есть что-то про Аллейна. Смотри, и фотограф с ним. Это вон тот, у него в сумке фотоаппарат. А тот, что справа, — спец по отпечаткам пальцев. Я их всех знаю.

— Выходит, дело там серьезное, — решил точильщик, — раз Скотланд-Ярд явился.

— Да, убийство, — подтвердил газетчик.

— Ну уж прямо убийство…

— Конечно. А зачем им тогда фотографировать? Не лифтера же. Погоди, я сейчас узнаю.

Мальчишка-газетчик взбежал по ступенькам, выкрикивая:

— «Стандард», сэр! Вечерний выпуск «Стандарда»!

Точильщик задумчиво закурил. Тем временем к дому подъехал второй автомобиль, откуда вылезли четыре констебля.

Газетчик вернулся на свое место на углу.

— Ну и что там? — спросил точильщик.

— Вроде как несчастный случай.

— Что за несчастный случай?

— Какой-то старик повредил глаз в лифте.

— Ну да.

— Ага, — кивнул газетчике видом бывалого человека. — Кажется, при смерти.

— Но пока не умер?

— Пока вроде нет. — Газетчик усмехнулся. — Старика кто-то пришил. Это ясно. Иначе зачем тут столько полицейских, да еще с фотографом?

— Да, конечно.

Точильщик подхватил станок за ручку и двинулся дальше, заунывно выкрикивая:

— Точу ножи, ножницы! Точу ножи, ножницы!

Его голос разносился в вечернем воздухе. Аллейн его слышал, когда нажимал дверной звонок квартиры Лампри.

— У кого нож затупился? Я наточу.

Глава 8

Аллейн знакомится с семейством Лампри

I

Фокс упаковал орудие убийства как следует. Привязал шампур к картонке и положил в коробку. Аллейн поднес ее к лампе. Блеснула рукоятка.

— Интересная вещица, — пробормотал инспектор, ставя коробку на стол. — Проверьте, Бейли, как там с отпечатками.

— К сожалению, мне пришлось взяться за рукоятку, — произнес доктор Кантрип. — Иначе вытащить было нельзя.

Аллейн кивнул:

— Понимаю. Но вы все равно тщательно проверьте, Бейли.

— Солидный шампур, — заметил доктор Кертис. — Прямо настоящий кинжал.

— Да, вещь старая. Теперь таких не делают. На кухне их много, Фокс?

— Не знаю, сэр, — ответил детектив. — Надо будет уточнить. Вряд ли на нем жарили мясо. У них тут нет гриля.

— Ладно. — Аллейн направился к кровати. — Доктор Кантрип, пожалуйста, покажите нам убитого.

Фокс поднял лампу. Доктор Кантрип откинул простыню.

— Разумеется, мы его не трогали.

— Да, конечно. А леди Вузервуд приходила посмотреть на мужа?

— Нет. И слава Богу.

— Пожалуй, — согласился Аллейн, глядя на изуродованное лицо погибшего лорда.

— Думаю, он и живой не был красавцем, — рассеянно пробормотал Кертис. — А сейчас и подавно.

Он наклонился над погибшим, чтобы получше рассмотреть.

— Скажите, доктор, как ему удалось так долго прожить? — спросил Фокс. — Это же удивительно — с такой раной в голове.

— А голова, мой друг, вообще вещь загадочная, — отозвался доктор Кертис. — Бывали случаи, когда люди выживали с подобными ранами. Вы сказали, что он пытался говорить?

— Ну, это не была речь, сэр. Просто шум.

— Думаю, ему вряд ли удалось бы произнести что-то внятное, — проговорил доктор Кантрип. — Но мистер Фокс решил попытаться. Как справедливо заметил доктор Кертис, при мозговых травмах организм порой ведет себя довольно странно. Бывали случаи…

— А что это у него под глазами? — перебил его Аллейн. — Отек?

Доктора переглянулись.

— Не похоже, — ответил доктор Кантрип.

— Скорее синяки, — добавил Кертис. — В этих местах отека не бывает. Тем более в таком положении, как он лежит.

— Я правильно понял, Фокс, что убитый сидел в правом углу?

— Да, сэр.

— В таком случае, Кертис, проверьте, пожалуйста, его левый висок.

Доктор начал снимать повязку с левого глаза.

— Я понял, что вы имеете в виду, инспектор, — вмешался доктор Кантрип. — У него под бинтом на виске ссадина. Я собирался ее вам показать. Да, вот она.

Аллейн внимательно осмотрел ссадину.

— У них тут на стенке лифта интересный орнамент из небольших шарообразных стальных накладок, — доложил Фокс. — На одной я отметил кровяное пятнышко. Не исключено, что это место вытирали.

— Вот как? — Аллейн закончил осмотр и кивнул Фоксу. — Его можно увозить.

— Я уже распорядился насчет кареты для перевозки покойников.

— Спасибо. — Инспектор повернулся к доктору Кертису. — Вскрытие вы сделаете завтра?

— Да.

— Я думаю, прежде чем знакомиться с близкими, нам следует осмотреть лифт. Вы можете начинать здесь работу, Бейли. Проверьте эти синяки под глазами на отпечатки. И вообще все лицо. Надежды мало, но все же попытайтесь. Затем тщательно обследуйте шампур и приходите к лифту. А вы, Томпсон, сделайте несколько снимков головы.

— Хорошо, мистер Аллейн.

Инспектор постоял еще некоторое время у кровати. Убитый лорд, казалось, пристально разглядывал его своим единственным глазом.

— Окоченения пока нет?

— Только начинается, — ответил доктор Кантрип. — А почему вы спрашиваете?

— Возможно, нам придется провести неприятный эксперимент. Медсестра еще здесь?

— Да.

— Когда Бейли и Томпсон закончат работу, пусть она приведет его в божеский вид. Сейчас это просто кошмар. Пойдемте, Фокс.

II

По распоряжению Фокса лифт был выключен, а кабина опечатана. На лестничной площадке перед квартирой Лампри его охранял констебль.

— Я вижу, тут окошко расположено в верхней части двери, — отметил Аллейн.

— Да, сэр.

— И он, сев в лифт, громко звал свою супругу? При закрытой двери?

— Так сказал дворецкий.

— Но лифт могли вызвать снизу.

— Возможно, он держал палец на кнопке «стоп».

— Возможно. — Инспектор включил свет. — И где он сидел?

— Все утверждают, что лорд сидел в правом углу, откинув голову на стальной орнамент. Котелок сполз на лицо. Конечно, лифтом после этого пользовались. Прежде всего на нем поднимался доктор. Наши люди приехали позже.

Аллейн вгляделся в стальную накладку на стенке лифта.

— А это и есть то пятно, о котором вы говорили?

— Да, сэр.

— Какой у него был рост?

— Шесть футов и полдюйма, — немедленно отозвался детектив.

— Хорошо. У вас рост шесть футов, верно? Прошу вас, присядьте вон туда. Да-да. Я думаю, если вы бы получили удар в лицо справа, ваш левый висок ударился бы о стенку как раз на полдюйма ниже этой декоративной накладки. Конечно, это приблизительная оценка. Видимо, нам придется затащить его сюда и прикинуть. И вы правильно заметили, эту накладку кто-то вытирал. И сиденье тоже. Но не очень тщательно. Бейли с этим поработает. Ого, а это еще что? — Аллейн нагнулся и посветил фонариком под сиденьем. — Полагаю, вы это не пропустили?

— Конечно, сэр. Но решил оставить все как есть до вашего приезда.

— Весьма тронут. — Аллейн нагнулся и вытащил из-под сиденья пару плотных автомобильных перчаток с длинными раструбами. Затем присел на корточки, чтобы их рассмотреть. Рядом пристроился Фокс.

— На них пятна крови, — заметил он.

— Или чего-то похожего на кровь. Запачкано пространство между средним и безымянным пальцами и немного ладонь. Кстати, на правой перчатке тоже есть пятна. И опять на ладони. Фокс, передайте их Бейли.

Детектив скрылся. Аллейн ждал его возвращения, рассеянно глядя в шахту лифта.

Из квартиры выглянул симпатичный молодой человек.

— Добрый вечер. Извините, вы не мистер Аллейн?

— Он самый, — ответил инспектор.

— В таком случае позвольте поинтересоваться, как скоро вы займетесь нами? Я Генри Лампри.

— Очень приятно, — вежливо отозвался Аллейн. — Прошу вас подождать немного, я скоро приду.

— Это хорошо. А то моя мама едва держится на ногах и хочет поскорее лечь в постель. Конечно, при условии, что из ее постели удастся выдворить тетю Вайолет, а еще лучше вообще из спальни. Что будет не так легко. Вы не подскажете, как следует себя вести со вдовами близких родственников, погибших насильственной смертью?

— Тут каких-то особых правил не существует, — ответил Аллейн. — В данный момент ваша мама находится с леди Вузервуд?

— Да. — Генри вышел на площадку, захлопнув за собой дверь. — С ними еще горничная тети, мисс Тинкертон. Сама тетя пребывает в трансе или коме, не знаю точно, как это состояние называется, и совершенно не реагирует на то, что происходит вокруг. Но разумеется, вас это не касается. Нельзя ли сначала поговорить с моей мамой, а потом с тетей Вайолет, чтобы она освободила постель?

Инспектор усмехнулся:

— Попробую. Но в таких делах не всегда…

— О, я понимаю, — согласился Генри. — Все остальные ждут и готовы хоть до рассвета врать и изворачиваться.

— Надеюсь, этого не будет.

— Вообще-то в нашей семье все говорят правду. Просто с нами иногда случаются казусы, в которые трудно поверить. Но я уверен, вас не проведешь. Вы умеете отличать правду от лжи.

— Надеюсь, что умею, — произнес Аллейн без улыбки.

Генри внимательно разглядывал инспектора из тени.

— Отец собирался предложить вам перекусить с нами и чего-нибудь выпить, но остальные сомневаются, что вы станете делить трапезу с подозреваемыми. Или так ведут себя сыщики только в книжках? Но в любом случае, сэр, если вы изъявите желание, мы будем очень рады.

— Это весьма любезно с вашей стороны, — невозмутимо ответил Аллейн. — Но нам надлежит исполнять свои обязанности.

— А помочь мы вам чем-нибудь можем?

— Пока ничем. Впрочем… может, вы знаете, кому принадлежат перчатки?

— Какие?

— Шоферские, плотные, с длинными раструбами. Внутри мех, довольно жесткий.

— Похожи на мои, — проговорил Генри. — А где они?

— У нас. Я вам их потом верну.

— И где вы их нашли?

— В лифте, — ответил Аллейн.

— Но я в лифт не заходил, — удивился Генри.

— Не заходили?

— Нет. Не представляю, как они там оказались. Не надо их возвращать, сэр. Думаю, мне больше не захочется эти перчатки надевать.

— Наверное, — согласился Аллейн. — Особенно после того, как вы их увидите.

Генри заметно побледнел:

— А что с ними такого?

— Они испачканы.

— Чем?

— Вроде как кровью.

Генри постоял молча и вернулся в квартиру. Через несколько секунд появились Фокс и Бейли.

Аллейн вытер платком руки.

— Займитесь лифтом, Бейли. Проверьте на отпечатки все поверхности. А вы, Томпсон, крупно снимите сиденье и стенку.

— Хорошо, сэр.

Аллейн повернулся к детективу.

— А мы с вами, Фокс, просмотрим еще раз ваши записи и затем, я думаю, пойдем знакомиться с родственниками убитого.

III

Близнецы стояли на коврике у камина, слегка склонив набок белокурые головы. Руки в карманах, на лицах маски почтительного внимания. Оба одеты в серые фланелевые костюмы и связанные матерью темно-зеленые пуловеры.

Сидящая у камина Роберта вдруг вспомнила случай в Новой Зеландии, когда каждый из близнецов признавался, что это именно он взял покататься большой автомобиль, что категорически запрещалось, и загнал его на отмель в реку.

При этом Роберта точно знала, что машину брал Стивен, а Колин сидел весь день дома. Потом Робин спросила, зачем он признавался в том, чего не делал.

— А у нас такой уговор, — ответил мальчик, приглаживая свои светлые волосы. — Но мы так не всегда делаем, а только когда поднимается большой шум. Надо же пользоваться тем, что мы близнецы.

Роберта вдруг впервые осознала, что на самом деле ничего не знает ни о ком из Лампри. И эта мысль ее испугала. «Мы же не виделись несколько лет, они вполне могли измениться, а я все считаю их прежними. Может, я их просто придумала, а на самом деле они совсем другие? Боже, что за ерунда иногда приходит в голову, — оборвала Робин свои размышления. — Так нельзя».

— А теперь хватит придуриваться, — донесся до нее мягкий голос лорда Чарльза, который она очень любила. — Кто из вас спустился в лифте с тетей Вайолет и дядей Гэбриэлом?

— Я, — немедленно ответил Стивен.

— Чего ты мелешь? — буркнул Колин. — Это был я.

— Неужели вы такие тупые? — взорвался Генри. — Не соображаете, что подставляете друг друга?

— И вообще, — продолжал лорд Чарльз, — в полиции вряд ли служат глупцы, которых можно купить такими фокусами.

— Они проверят отпечатки пальцев, — сказала Фрида.

— Я ни к чему не прикасался, — быстро проговорил Колин.

— Я держал руки в карманах, — вторил ему Стивен.

— Не важно, кто из вас там был, — резонно заметила Фрида, — но нажать на кнопку все равно пришлось.

— После нас лифт вызывали дважды, — сказал Стивен.

— А может, и больше, — добавил Колин. — Так что никаких отпечатков они там не найдут.

— Да что вы в самом деле! — возмутился Генри. — Что за разговоры, когда в любой момент может появиться Аллейн со своими вопросами? И заметив вашу придурь — а это произойдет сразу, — станет беседовать с вами порознь.

И если вы питаете идиотскую надежду его обмануть, то вы самые большие кретины и вам место в психушке.

— Разумеется, никому не придет в голову подозревать вас в убийстве, — проговорил лорд Чарльз. — Но зачем врать инспектору, если вы невиновны?

Стивен усмехнулся:

— Честно говоря, папа, мы не жалеем, что дядя умер, потому что он был противный. Но убийца — настоящий зверь. Это ужасно.

— Да, ужасно, — согласился Колин.

Лорд Чарльз строго оглядел близнецов:

— Так все же кто из вас был в лифте?

— Конечно, я, — ответил Колин. — А Стивен сидел в гостиной.

— Кончай врать, — пробурчал его брат.

— Опять за свое, — проворчала Фрида. — Это уже не смешно! И учтите, вы будете иметь дело с мастером Аллейном. Да-да, он всюду известен как мастер. — Она вздохнула. — Знаете, если бы не убийство в нашем доме дяди Г, я была бы счастлива побыть в обществе мастера Аллейна. Им невозможно не восторгаться. А как он раскрыл убийство Госпела! Тебе не кажется, Генри, что о таком мужчине мечтают все девушки?

— Может, хватит нести вздор, Фрид? — раздраженно бросил Генри.

— А в чем, собственно, дело? Что вы все такие взвинченные?

— Ты спрашиваешь, в чем дело, дорогая? — почти выкрикнул лорд Чарльз. — Так я тебе скажу. Дело в том, что кто-то из находящихся в нашей квартире убил моего брата. Неужели это до тебя не доходит?

Некоторое время все смущенно молчали. Затем Фрида подала голос:

— Но, папочка, ты же не любил дядю Г.

— Ну сколько можно, Фрид! — возмутился Генри, затем повернулся к отцу: — Папа, надеюсь, ты не думаешь, что это сделал кто-то из нас?

— Боже, конечно, нет.

— Тогда кого ты подозреваешь? — оживилась Фрида.

— Горничную Тинкертон, — отозвался Колин.

— Или шофера Гигла, — вставил Стивен.

— Вы забыли еще няню, — подсказала Фрида.

— Если бы я служил у дяди Г. и тети В., — заявил Колин, — я бы их давно обоих прикончил. — Он помолчал, затем добавил: — И мне нравится, что дело будет вести Аллейн. Если положено, чтобы нам учинили допрос, так пусть это делает мастер.

— Папа, — оживленно спросила Фрида, — ты не думаешь, что Генри следует позвонить Найджелу Батгейту? Он же близко знаком с Аллейном. Считает себя его доктором Ватсоном.

— Почему это я должен ему звонить? — хмуро спросил Генри. — Сама звони.

— Ну и позвоню. Что тут такого?

— А какой он вообще, этот Аллейн? — задумчиво проговорил Колин. — Ты ведь с ним разговаривал, Генри.

— Очень даже милый, — отозвался старший брат. — По-старомодному вежливый, но не чопорный.

Дверь отворилась. В гостиную вошла сияющая Пэт. В халатике поверх пижамы. Волосы заплетены в две тугие косички.

— Майк спит, — возвестила она. — А я не могу, сколько ни старалась. Пожалуйста, папочка, не отправляй меня обратно. — Она поежилась. — Я еще ужасно замерзла.

— Конечно, деточка, — забормотал лорд Чарльз. — Иди скорее к огню.

Фрида ее оглядела.

— Пэт, тебе надо переодеться. Нельзя появляться перед полицейскими в таком виде.

— А мне все равно. Я лучше посижу рядом с милой Робертой и согреюсь. Папочка, а что, полицейские уже здесь?

— Да.

— А где мама?

— С тетей Вайолет.

— Неужели дядю Г. убили? Представляете, няня такая упрямая, ничего не хочет рассказывать.

— Да, его убили, — подтвердила Фрида. — То есть вначале ранили, а потом он умер. — Она посмотрела на отца. — Папа, по-моему, лучше ей сразу все рассказать.

— А кто его ранил? — спросила Пэт, протягивая руки к огню.

— Пока неизвестно. — Лорд Чарльз взмахнул рукой. — Наверное, какой-то сумасшедший бродяга. Не думай об этом, дорогая. Полиция его найдет.

— Вот здорово! — Девочка присела возле Роберты. — Пап, ты знаешь, что я придумала?

— Что, детка? — спросил лорд Чарльз со вздохом.

— Что теперь тебе не страшен судебный пристав.

— Тихо, Пэт, — приказал Генри. — Чего это ты так разговорилась? При чем здесь пристав?

— А почему нельзя о нем говорить?

— Потому.

— Слушаюсь, ваша светлость, граф Рун, — неожиданно выпалила девочка.

— Что ты сказала? — удивилась Роберта.

— Так ведь все правильно, — настаивала девочка. — Генри сейчас станет графом Рун. Да, папа?

— Надо же, — пробормотал Генри. — Действительно.

— А я, например, — не унималась Пэт, — стану леди Лампри. Да, папа?

— Заткнись ты! — буркнул Колин.

— Да-да, — поспешно проговорил лорд Чарльз. — Давай сейчас не будем об этом, Пэт.

— А ты, папа, — упрямо продолжила девочка, — теперь будешь…

Дверь гостиной отворилась. На пороге возник инспектор Аллейн, за его спиной стоял детектив Фокс.

— Мы можем войти, лорд Вузервуд?

IV

Прежде Роберта никогда с полицейскими детективами не встречалась. И потом, когда у нее появилось время перебрать в памяти события этого безумного дня, она вспомнила, что представляла себе Аллейна детективом из книжек. Слегка грубоватым, равнодушным и холодно внимательным.

Инспектор Аллейн настолько не соответствовал этому образу, что ей вначале показалось, что это кто-то из знакомых Лампри заявился в гости некстати. Однако следующий за ним Фокс полностью подходил ее представлениям о детективе, так что все встало на свои места.

Лорд Чарльз, ставший теперь лордом Вузервудом, сунул монокль в жилетный карман и с обычным радушием поспешил навстречу полицейским. Пожимая руки, он изящно сгибал свою в локте под прямым углом.

— Прошу вас, входите. Мы не решились вам докучать, полагая, что если вам что-нибудь понадобится, вы скажете.

— Благодарю вас, пока ничего не понадобилось, — ответил Аллейн. — Но, к сожалению, я буду вынужден задать вам вопросы, на которые вы уже ответили детективу Фоксу.

— Да-да, конечно. Здесь собрались все, кроме моей супруги и младшего сына. Со старшим сыном, как я понял, вы уже знакомы. А это моя дочь…

Далее состоялась церемония знакомства по всем правилам. Аллейн поклонился каждому из Лампри. Роберта сидела в тени, и лорд Чарльз о ней совсем позабыл, но Аллейн остановился перед ней, внимательно заглянув в глаза.

— Извини, дорогая Робин, — пробормотал глава семьи. — Мистер Аллейн, это мисс Грей, наша добрая приятельница из Новой Зеландии.

— Значит, с другого конца света? — с улыбкой спросил инспектор.

— Да. — Роберта улыбнулась в ответ. — Я только вчера приехала.

— Это все ужасно, мистер Аллейн, — пожаловался лорд Чарльз. — Мы потрясены и совершенно растеряны. Надеюсь, вы извините, если кто-то из нас что-нибудь забудет.

— Я все понимаю, — сказал с легким кивком инспектор. — Разумеется, это для вас потрясение. И мы постараемся ничего не затягивать, но, к сожалению, в таких делах спешка неуместна.

— И как все будет происходить? — спросил Генри.

— Прежде всего я хотел бы получить ясное представление о событиях, предшествующих моменту, когда лорд и леди Вузервуд вошли в лифт. Детектив Фокс беседовал со швейцаром, который был на своем месте весь день, ни разу не отлучившись. Швейцар утверждает, никто из посторонних в дом не заходил и лифтом не пользовался. Что касается черного хода, то попасть оттуда в квартиру можно лишь через кухню. При этом ваша кухарка твердо заявила, что в течение дня никто оттуда в квартиру не заходил. Конечно, швейцар и кухарка могли не заметить кого-то из посторонних, но это маловероятно. Так что будем считать, что все это время в квартире находились только свои.

— Я так и думал.

— Конечно, мы будем анализировать ситуацию, но пока остановимся на этом.

— Значит, это сделал кто-то из тех, кто был в квартире! — громко произнес Стивен.

— Да, — быстро отозвался инспектор, положив ладони на подлокотники кресла. — Получается так. И потому особенно важно представлять, чем занимался в это время каждый присутствующий в квартире.

Он оглядел собравшихся.

Пэт примостилась возле Роберты. Близнецы, как обычно, расположились на диване. Генри сидел в глубоком кресле, засунув руки в карманы, чуть склонив голову набок. Лорд Чарльз покачивал моноклем как маятником, элегантно восседая на легком стуле. Фрида стояла, прислонившись к каминной полке, как всегда приняв театральную позу.

— Перед началом я хотел бы вам кое-что сказать, — произнес Аллейн. — Дело это непростое. Не стоит даже и предполагать, что лорд Вузервуд погиб в результате несчастного случая или покончил с собой. Не сомневаюсь, что ваши представления о расследовании убийств почерпнуты из детективных романов. А значит, вам мерещатся судебные ошибки, осуждение невиновных на основании ложных подозрений, недостоверные улики, неожиданные аресты. Смею вас заверить, в действительности расследование убийства довольно скучный процесс, и невиновному ничего не грозит, кроме долгих допросов.

Инспектор сидел спиной к двери. Дети лорда Чарльза, он сам и Роберта не сводили глаз с его ярко освещенного лица. А он продолжал негромким спокойным тоном, без нажима:

— И я прошу вас об этом помнить и не сетовать на мою дотошность. Беседовать мы будем, как принято, наедине… и начнем, как только появится леди Вузервуд и леди… — Аллейн замолк, смущенный одинаковыми титулами.

— Они сейчас обе леди Вузервуд, — подсказала Фрида.

— Фрид, — одернул ее отец.

— Но ведь все правильно, папа. Тетя Вайолет теперь вдовствующая леди Вузервуд, а мама только что обрела этот титул на правах наследования.

Аллейн кивнул:

— Я хотел бы побеседовать с ними обеими.

Фрида выпрямилась:

— Я пойду выясню. Но боюсь, мистер Аллейн, с тетей Вайолет вам может не повезти. Ну а мама, конечно, придет. Заодно я приведу и няню. А вот где тетя Кэт, интересно?

Детектив Фокс пошевелился в своем кресле.

— Разве в доме есть еще кто-то, о ком мы не знаем? — спросил Аллейн.

Лорд Чарльз досадливо поморщился:

— Мы, как всегда, забыли о тете Кэт.

— Мама примерно час назад спрашивала о ней, — напомнила Фрида. — Но никто не мог сказать, где она.

— Это моя тетя, мистер Аллейн, — пояснил лорд Чарльз извиняющимся тоном. — Леди Кэтрин Лоуб. Она сегодня тоже приехала к нам в гости, чуть раньше моего брата с супругой. А потом в суматохе мы о ней забыли. Незадолго до того, как случилась эта трагедия, она куда-то вышла с моей супругой. А потом… наверное, тетя Кэт, никому не сообщив, тихонько ушла. Я совсем забыл об этом рассказать. Извините. Вы считаете, ей надо позвонить?

— Думаю, имеет смысл, — отозвался инспектор. — Так, значит, ее зовут леди Кэтрин Лоуб?

— Да.

— Швейцар видел, как она выходила из дома за несколько минут до того, как начала кричать супруга лорда Вузервуда.

— Да… — протянул лорд Чарльз. — Странно, что тетя Кэт ушла, никому ничего не сказав. Будем надеяться, с ней все в порядке. Фрид, дорогая, позвони, пожалуйста, тете.

— И сказать, чтобы она снова тащилась сюда из Хаммерсмита?

— Я пошлю за ней машину, — решил лорд Чарльз. — Скажи ей об этом, а потом позвони Мейлингу. — Он повернулся к инспектору. — Это мой шофер, мистер Аллейн. Сегодня мы никуда ехать не собирались, так что он остался дома.

Фрида подошла к телефону, начала набирать номер.

Генри встал.

— Пожалуй, я пойду приведу маму. — Он посмотрел на инспектора. — Думаю, вам будет полезно знать, мистер Аллейн, что тетя Кэт почти ничего не слышит и так же туго соображает.

Фрида что-то сказала в трубку.

— Говори с ней помягче, дорогая, — предупредил лорд Чарльз.

— Все равно она будет страшно волноваться, — буркнула Пэт.

Генри вышел в прихожую, закрыв за собой дверь.

— Не понимаю, зачем звать сюда тетю Кэт, — задумчиво проговорил Колин, ни к кому не обращаясь. — В детективах всякие тетушки, старые девы часто выступают в роли убийц, но мистер Аллейн правильно сказал — в жизни все не так, как в книжках. Так что тетя Кэт…

— Она и на роль свидетельницы не годится, — поддержал его Стивен. — Тетя едва замечает, что происходит у нее под носом.

— Да заткнитесь же вы! — прикрикнула на них Фрида. — Я ничего не слышу. Что вы сказали? О, большое спасибо. Нет… просто передайте, что звонила мисс Лампри. Наш телефон она знает. Нет, я думаю, для волнений нет оснований. Да, всего доброго.

Фрида положила трубку и посмотрела на отца:

— Час от часу не легче. Представляешь, тетя Кэт обещала быть к обеду, к ней даже кто-то явился с визитом, а ее до сих пор нет.

Глава 9

Ох уж эти близнецы

I

Аллейн познакомился с семейством Лампри всего двадцать минут назад, но уже начинал чувствовать, что они похожи на песок. Захватываешь его в пригоршню — а он проскальзывает меж пальцами под воздействием неведомых сил. Он послал Фокса к швейцару выяснить поточнее, когда леди Кэтрин Лоуб покинула дом и в какую сторону пошла. Затем детективу с помощью сотрудников управления надлежало обзвонить больницы и проверить сводку дорожно-транспортных происшествий. Не следовало также исключать версию, что пожилой даме вдруг захотелось сходить в кино и она вернется домой в половине одиннадцатого.

Вошел Генри с мамой и няней. Благодаря леди Чарльз знакомство прошло без особых церемоний. Она направилась к инспектору грациозной походкой, в которой чувствовался истинный аристократизм. Они обменялись рукопожатиями. Перехватив испуганный взгляд, который бросила на леди Чарльз хорошенькая гостья новозеландка, инспектор догадался, что хозяйка дома сегодня необычно бледна.

— Извините, что заставила вас ждать, — проговорила леди Чарльз. — Но леди Вузервуд до сих не может прийти в себя. Генри сказал, что вы хотите с ней поговорить, однако она сейчас не может спуститься.

— Она должна это сделать, Шарлотта, — проворчал лорд Чарльз.

— Но, Чарли, дорогой, если бы ты ее видел…

— Доктор Кантрип осматривал леди Вузервуд? — спросил Аллейн.

— Да. Дал ей какие-то таблетки. Сестра останется дежурить на всю ночь. Доктор знает, что вам нужно с ней поговорить, и обещал подготовить несчастную женщину. А няню я пригласила на случай, если она вам понадобится.

Аллейн кивнул:

— Ну что ж, давайте начнем.

Он помолчал, оглядывая собравшихся.

Да, семья довольно странная, однако дружная. И при всем своем кажущемся легкомыслии в обиду они друг друга не дадут. Вначале Аллейну показалось, что дети похожи на отца, но с появлением леди Чарльз стало ясно, что в каждом из них присутствуют оба родителя. И эта Роберта Грей, безусловно, с ними заодно. Только вчера прибыла из Новой Зеландии, а кажется, что живет в этой семье уже много лет.

Инспектор раскрыл записи, сделанные Фоксом.

— Установлено, что лорд Чарльз Лампри и лорд Вузервуд беседовали в этой комнате. Затем примерно без десяти минут семь лорд Вузервуд покинул комнату. Он позвонил в колокольчик в прихожей. Появился дворецкий Баскетт и выслушал распоряжение подать машину. Затем помог гостю надеть пальто. — Инспектор посмотрел на лорда Чарльза. — Вы, сэр, насколько я понял, провожать брата не пошли.

— Нет, — подтвердил лорд Чарльз. — Мы попрощались здесь.

— Затем Баскетт открыл дверь и лорд Вузервуд сел в лифт, сказав дворецкому, что дальше его сопровождать не нужно. Баскетт вернулся в гостиную слуг. Он слышал, как лорд Вузервуд громко позвал свою супругу. Будьте добры, скажите, кто-нибудь из вас это слышал? Начнем с леди Чарльз. Вы позволите мне вас так называть?

— Конечно, мистер Аллейн. К чему эта путаница?

— Так вы слышали?

— Да. Брат моего супруга всегда кричит, когда ему кто-то нужен.

— Где вы были в это время?

— В своей спальне.

Аллейн заглянул в блокнот.

— Тут у меня примерный план квартиры. Ваша спальня вторая от лестничной площадки?

— Да.

— Вы были одни?

— Когда он начал кричать? Нет. Со мной была как раз его супруга и… О Боже, Чарли, ведь мы совсем забыли…

— Не волнуйся, Шарлотта, инспектор уже об этом знает. Но тетя Кэт пока не доехала до дома.

— Как не доехала? Пойми, дорогой, мы даже не знаем, во сколько она ушла! И почему никому не сказала?

— Возможно, тетя подумала, что попрощалась, — сказала Фрида. — Вы же знаете, какая она рассеянная.

— Мам, — подала голос Пэт, — может, она попрощалась, а ты просто не услышала? Наша тетя Кэт говорит шепотом, мистер Аллейн.

— Да что за ерунда! — воскликнула леди Чарльз. — Неужели я бы не запомнила, что она попрощалась? Прежде всего она бы подошла с поцелуем…

— Ну, это еще ничего не значит, — сказала Фрида.

— Да, — согласилась Пэт, — тетя Кэт любит целоваться.

— Глупости, дорогая, — решительно возразила леди Чарльз. — Никто не видел, чтобы тетя Кэт ни с того ни с сего лезла целоваться.

— Когда лорд Вузервуд впервые позвал супругу, леди Кэтрин находилась в вашей спальне вместе с ней? — спросил Аллейн.

— Да. И ничего странного я не заметила. Гэбриэла она, конечно, не слышала по причине глухоты, а вот мы с Вайолет слышали. Вайолет — это его супруга.

— Понимаю. И что было потом?

— Вайолет сказала, что пойдет, потому что Гэбриэл не любит ждать. Но ей нужно было зайти в ванную комнату. Я сказала, что одна ванная у нас в конце коридора.

Леди Чарльз сидела рядом с инспектором и потому могла без труда заглянуть в его блокнот.

— Это ваш план? Позвольте посмотреть.

— Шарлотта, дорогая… — проговорил лорд Чарльз с укором.

— Но, Чарли, я вовсе не намерена читать записи мистера Аллейна, и будь там что-то секретное, он бы, наверное, немедленно убрал блокнот. Правда, мистер Аллейн? Так вот, один туалет с ванной у нас вот здесь. И она пошла туда. А второй туалет с ванной находится в другом конце квартиры. У вас же тут показано, что мы занимаем две квартиры. И в этот туалет сразу же направилась тетя Кэт. Она мне что-то прошептала, как обычно, но я и так поняла, что ей нужно. Больше я ее сегодня не видела.

— Но она могла просто с тобой попрощаться, а ты не расслышала, — вставила Фрида.

— Кто из нас глухой, я или тетя Кэт? — возмутилась леди Чарльз. — Я видела, как она пошла по коридору в нужную сторону.

— Так, может, у нее там опять заклинило замок? — предположила Фрида. — Как в прошлый раз на вокзале. — Она повернулась к инспектору. — Мистер Аллейн, тетя Кэт однажды на вокзале не смогла открыть дверь туалета и просидела там несколько часов. Звала шепотом на помощь, но никто ее не слышал.

— Боже, а вдруг она до сих пор там сидит?

— Нет, миледи, ее там нет, — решительным тоном возразила няня.

— Вы уверены?

— Уверена.

— Ну хорошо. — Леди Чарльз вздохнула. — Значит, потом, мистер Аллейн, я ждала Вайолет. Она долго не возвращалась, и помню, супруг дважды выкрикивал ее имя. Пришли девочки, Фрида и Пэт, а потом наконец появилась и она. Мы пошли ее проводить. Потом я вспомнила, что они не любят сами спускаться в лифте, и попросила одного из мальчиков сопровождать их вниз.

Аллейну показалось, что после этих слов в комнате стало тише. Он поднял голову от блокнота. Лорд Чарльз снова принялся раскачивать монокль, руки Генри опять оказались в карманах, а близнецы сидели, уставившись на огонь в камине. Пэт, уперев подбородок в колени, примостилась на полу возле Роберты. Сама гостья из Новой Зеландии сидела, выпрямив спину, на своем табурете.

Инспектор вспомнил детскую игру «Шаги», где как только водящий поворачивается спиной, игроки подкрадываются к нему ближе и застывают в разных позах, когда он оборачивается к ним. Аллейн был уверен, что за долю секунды Лампри подали друг другу условный сигнал, который он пропустил. Надо быть внимательнее.

— Верно, — произнес инспектор. — Давайте сразу проясним этот вопрос. — Он посмотрел на близнецов. — Кто из вас спускался вместе в гостями в лифте?

— Я, — ответили братья в унисон.

В комнате стало так тихо, что Аллейн услышал, как внизу на улице кто-то зовет такси. В камине потрескивали поленья.

— Вот как? — Инспектор слегка улыбнулся. — Значит, в лифте были вы оба?

— Вниз спускался я, — снова ответили они хором.

Побледневший лорд Чарльз убрал монокль.

— Уважаемый инспектор, не обращайте внимания на их дурачества.

Аллейн повернулся к леди Чарльз.

— Может быть, вы нам поможете? Кто из ваших близнецов сопровождал гостей в лифте?

— Вы знаете, я тоже не заметила, — ответила она. — Тогда это не имело значения.

Аллейн спокойно кивнул:

— Ну раз так, давайте продолжим.

Лампри беспокойно пошевелились на своих местах. Они, видимо, ожидали, что инспектор разозлится и тут же станет допрашивать близнецов порознь. А он заговорил как ни в чем не бывало:

— В тот момент, когда лифт пошел вниз, леди Фрида и леди Патриша находились в спальне своей мамы, а братья — в гостиной?

— Да, — ответил Генри, раскуривая сигарету.

— А где вы были до этого?

— В столовой.

— Все?

— Да, все. И еще Роберта, то есть мисс Грей.

— В это время ваш отец беседовал с лордом Вузервудом? — Да.

— И когда вы покинули столовую?

— Когда ушли Фрид и Пэт.

— А вы, мисс Грей?

— Я осталась в столовой с Майком… Майклом.

— Сейчас он, конечно, спит?

— Конечно, — подтвердила няня.

— А когда лорд Вузервуд начал громко звать свою супругу, вы все еще находились в столовой?

— Да, — сказал Генри. — Он дважды крикнул: «Вайолет!» Мы в это время были в столовой.

— А когда там появился Майкл?

Генри наклонился, чтобы придвинуть к себе пепельницу.

— Незадолго до криков дяди Гэбриэла. Раньше он возился со своей железной дорогой.

— Хорошо. А теперь мы приблизились к моменту, когда леди Вузервуд и тот, кто ее сопровождал, вошли в лифт. Вы выходили с ними на лестничную площадку, леди Чарльз?

— Я стояла в дверях прихожей и оттуда с ней попрощалась.

— А потом?

— Потом я пришла сюда. Не успела подойти вон к тому столику, чтобы взять сигарету, как услышала… — Шарлотта на секунду осеклась. — Жуткий крик. Мы все выбежали на площадку.

— Можно я продолжу? — спросил Генри. — Да, мы вышли на площадку. Лифт в это время поднимался. Тетя Вайолет продолжала кричать. Тот из близнецов, кто их сопровождал, открыл дверь, и она чуть не выпала оттуда. А потом мы увидели его.

— Понятно, — кивнул инспектор. — Теперь давайте вернемся немного назад, когда лорд Вузервуд громко, почти криком, звал свою супругу. Никого из вас это не удивило? Ну, что он сидит в лифте и вот так кричит?

— Нисколько, — ответила Фрида. — Дядя всегда был такой. Мне трудно вам объяснить…

— У моего брата был сложный характер, — поспешно перебил дочь лорд Чарльз, — он имел привычку криком подзывать к себе людей.

— А вам не кажется теперь, что тогда его голос был каким-то необычным? Как будто он чего-то испугался?

— Я понимаю, что вы имеете в виду, сэр, — сказал Генри. — Нет, я уверен, когда дядя кричал, с ним все было в порядке.

— Погоди, откуда у тебя такая уверенность? — Леди Чарльз подалась вперед, и свет от настольной лампы упал на ее лицо, сделав его старше. — Может быть, он что-то там увидел… или кого-то. Откуда нам знать?

От Аллейна не укрылся острый взгляд, который лорд Чарльз бросил на жену.

— Разумеется, до конца уверенным быть нельзя.

— Так заметил кто-нибудь из вас в его голосе что-то необычное? — повторил вопрос инспектор.

— В его голосе не было ничего, кроме раздражения, — отозвался Генри после некоторого молчания.

— Он был недоволен, что тетя Вайолет заставляет его ждать, — добавила Фрида.

Аллейн посмотрел на Роберту:

— Мисс Грей, насколько я понял, вы увидели лорда Вузервуда сегодня впервые?

— Да.

— Вы не ощутили в его голосе тревогу?

— Нет, только нетерпение, — ответила Роберта.

Аллейн помолчал.

— Ну что же, давайте подведем итоги. В то время как лорд Вузервуд громко звал из лифта свою супругу, младшие дети находились в столовой, леди Чарльз в своей спальне, а лорд Чарльз здесь, в этой комнате. Когда лорд Вузервуд позвал супругу в первый раз, она и леди Кэтрин Лоуб находились в спальне леди Чарльз, а потом разошлись по ванным комнатам в разных концах коридора.

— Совершенно точно, — произнесла Фрида, закуривая сигарету.

— Но, к сожалению, мы пока далеко не продвинулись, — заметил Аллейн. — Если не считать факта, что лорд Вузервуд в этот момент скорее всего был еще невредим.

Инспектор резко повернулся в кресле и, снова скрестив ноги, задумчиво посмотрел на близнецов. Они заметно покраснели, хотя по-прежнему продолжали смотреть на огонь.

— Да… поскольку каждый из этих юных джентльменов настаивает, что в лифте в тот момент находился именно он, а не другой, установить, в каком состоянии пребывал лорд Вузервуд, когда его супруга в сопровождении кого-то из них вошла в лифт, нам будет довольно сложно. С ними, я думаю, беседовать бесполезно. Позднее я намерен встретиться с леди Вузервуд. Возможно, она прояснит ситуацию. А пока я хотел бы увидеть шофера лорда Вузервуда. — Аллейн заглянул в блокнот. — Его фамилия Гигл?

— Да, — отозвалась леди Чарльз. — Мальчики, отправляйтесь и найдите, пожалуйста, Гигла. Пусть идет кто-нибудь один…

Аллейн наблюдал, как один из близнецов, сидевший на диване слева, рывком поднялся и вышел. Инспектор отметил, что это был тот, кто слегка заикается и у кого за левым ухом родинка.

— Спасибо, Стивен, — пробормотала мать.

Другой близнец с тревогой посмотрел на нее, но, встретив взгляд Аллейна, быстро отвернулся.

Инспектор спросил у леди Чарльз, когда должен вернуться доктор Кантрип. Выяснилось, что у доктора еще два вызова, но он обещал заехать посмотреть леди Вузервуд на обратном пути.

Аллейн задумался, пытаясь мысленно представить образ леди Вузервуд. Сейчас она спит на кровати в комнате — он взглянул на план, — второй справа от лифта, а через стенку лежит ее супруг в ожидании полицейского фургона для перевозки покойников. Что же это за женщина, которая истошно вопила в поднимающемся наверх лифте? Которую леди Чарльз встретила наверху почти в беспамятстве? Аллейн вспомнил, что лорд Чарльз вскользь упомянул, что супруга брата не англичанка. Что явилось причиной такого ее состояния? Горе? Потрясение? Страх? Почему Лампри, такие словоохотливые, так скупо говорят о своей тете? Инспектор себя одернул. Он не имел привычки фантазировать относительно людей, которых ему предстояло допрашивать. Вот они встретятся, и Аллейн сам все увидит.

Открылась дальняя дверь. Вошел Стивен Лампри, а с ним высокий мужчина в темно-сером костюме шофера.

II

Гигл заметно нервничал. Он стоял, напряженно вытянувшись, сжимая и разжимая кулаки. Было видно, что шофер слегка вспотел. Вздернутый нос на крупном бледном лице, чуть сдвинутые бесцветные брови. Взгляд, который он устремил на инспектора, можно было оценить как тревожный, но в нем определенно читалось любопытство. Впрочем, на вопросы шофер отвечал уверенно, без колебаний.

Вначале Аллейн спросил, знает ли он, что случилось с лордом Вузервудом. Смущенно глянув на лорда Чарльза, Гигл ответил: мистер Баскетт рассказал, что его светлость погиб от несчастного случая.

— Боюсь, что это не так, — заметил инспектор.

— Не так, сэр?

— Нет. Судя по всему, смерть лорда Вузервуда была насильственной. Поэтому нам необходимо знать, где находился каждый из присутствующих в квартире с того времени, как лорда Вузервуда в последний раз видели невредимым, до момента, когда обнаружили ранение.

— Понимаю, сэр, — произнес Гигл.

— Вы слышали, как его светлость громко звал свою супругу из лифта?

— Да, сэр.

— Где вы в это время находились?

— В коридоре, сэр. Я чинил мистеру Майклу его железную дорогу.

— Он был с вами?

— Нет, сэр.

— Вам известно, где он был?

Гигл переместил свой вес с одной ноги на другую.

— Понимаете, сэр, мы занимались с ним железной дорогой в коридоре рядом со спальней ее светлости. Дверь была полуоткрыта, мистер Майкл увидел там какой-то сверток и сказал, что это подарок, который надо вручить его светлости.

— Мистер Майкл взял этот сверток?

— Да, сэр.

— И ушел с ним?

— Да, сэр.

Лорд Чарльз откашлялся.

Понимая, что он хочет что-то сказать, Аллейн повернулся к хозяину.

— Извините, инспектор, я совсем забыл вам сказать — правда, не представляю, какое это может иметь отношение к тому, что случилось с моим братом, — так вот, Майкл должен был от нашего имени вручить ему подарок. И он действительно вошел в гостиную как раз перед уходом брата.

— Но в лифте не было никакого свертка, сэр.

— Не было, — согласился лорд Чарльз. Он на секунду замолк, коснувшись своих усов. — Потому что мой брат забыл подарок на столике.

— Значит, сверток должен быть где-то здесь?

— Вон он лежит, — подала голос Фрида. Она прошла в дальний угол комнаты и вернулась с небольшим предметом, завернутым в коричневую оберточную бумагу. — Хотите взглянуть на подарок, мистер Аллейн?

— Пожалуй. — Инспектор взял у нее сверток. — Выходит, лорд Вузервуд его не разворачивал?

Лорд Чарльз слегка смутился.

— Нет. Понимаете, мы с братом в этот момент разговаривали, и я не хотел прерываться. Поэтому велел Майклу просто положить сверток на столик.

— Понимаю, сэр. — Аллейн повертел подарок в руках.

— Только, пожалуйста, осторожно, мистер Аллейн, — предупредила леди Чарльз. — Это вещь весьма ценная и хрупкая.

— Извините, я не знал. А что это?

— Вазочка из китайского фарфора. Старинная.

Инспектор понимающе кивнул и осторожно положил сверток на стол.

— Насколько я помню, лорд Вузервуд был коллекционером. Одна выставка из его собрания была устроена в…

— В Салоне Эшли, — подхватила Фрида. — Фарфор династии Мин. Фигурки лошадей и богинь.

Аллейн кивнул шоферу:

— Значит, мистер Майкл взял сверток и ушел. Вы остались один.

— Я немного подождал, сэр, — с готовностью отозвался Гигл, — потом услышал, как его светлость зовет ее светлость, и пошел в гостиную слуг взять свое пальто и кепку. После заглянул в эту гостиную сказать, что ухожу. Затем спустился вниз, сэр. Мистер Майкл проводил меня на лестничную площадку.

— То есть, чтобы взять свои вещи, вам пришлось пройти через лестничную площадку?

— Да, сэр.

— Вы видели лорда Вузервуда?

— Да, сэр, его светлость сидел в лифте.

— Дверь была закрыта?

— Кажется, да, сэр.

— Он с вами говорил?

— Да, сэр. Его светлость приказал мне спуститься вниз и ждать в машине. Я попрощался с мистером Майклом и пошел вниз.

— Вы слышали, как его светлость позвал супругу во второй раз?

— Вот этого я не помню, сэр.

— Когда вы вернулись, чтобы спуститься вниз, дверь лифта по-прежнему была закрыта?

— Не знаю, сэр. Я на лифт не смотрел, потому что спешил вниз.

— И что дальше?

— Внизу я сразу пошел к машине.

— Вам по дороге кто-нибудь встретился?

— Как вы сказали, сэр? Ах да, конечно, я прошел мимо швейцара.

— Вы с ним говорили?

Гигл густо покраснел.

— Немного, сэр. Я лишь упомянул, что его светлость слегка торопится.

— И как долго вы просидели в машине один?

— Точно не могу сказать, сэр. Думаю, недолго, потому что вскоре пришла мисс Тинкертон, горничная ее светлости, и села рядом со мной.

— Что было потом?

Гигл посмотрел на Роберту:

— Эта юная леди пришла и позвала нас наверх, сэр.

— Вы спускались вниз, мисс Грей?

— Да.

— Мама попросила Роберту позвать их, — пояснил Генри. — На случай если они понадобятся.

Инспектор кивнул:

— Понимаю. Спасибо, мистер Гигл. Пока это все. Возможно, мне захочется поговорить с вами еще раз, позднее.

— Спасибо, сэр.

Гигл вышел. Аллейн вгляделся в напряженно-внимательные лица находящихся в комнате людей.

— Мне хотелось бы прояснить одно обстоятельство. Кто вытер пятна на стенке лифта?

— Какие пятна? — удивился лорд Чарльз. — Я никаких пятен не видел.

— Их вытерла я, — ответила Роберта, холодея внутри.

— Зачем, мисс Грей?

— Сама не знаю. Мне показалось, так нельзя оставлять. Ведь лифт работал. Его мог вызвать кто-то посторонний.

Аллейн улыбнулся:

— Понятно. Просто решили навести порядок?

— Да.

— Вообще-то в подобных случаях так поступать нельзя. Да что там, — он махнул рукой, — теперь уж ничего не поделаешь. — Инспектор оглядел присутствующих. — Думаю, теперь вы все можете разойтись. — Аллейн повернулся к леди Чарльз. — Прошу прощения, но мне крайне необходимо поговорить с вашим младшим сыном. — Он перевел взгляд на няню. — Я знаю, это против ваших правил, но все же сделайте исключение.

Няня посмотрела на Шарлотту.

— Миледи, это будет для мальчика большим потрясением. Вы только представьте: разбудить его среди ночи и сообщить, что дядю убили.

— Я ему сама все объясню, — сказала леди Чарльз.

— Ничего не надо, мама, — вмешалась Пэт. — Майк все знает. Когда я уходила, он искал в своем ящике с игрушками лупу. Решил разыграть из себя детектива и расследовать убийство.

Фрида рассмеялась:

— Вот это здорово!

Аллейн обратился к няне:

— Я буду говорить с ним в вашем присутствии. Если вам что-то не понравится, разговор будет тут же прекращен.

Няня недовольно поджала губы:

— Это уж как скажет его мама, сэр.

Леди Чарльз кивнула:

— Я все объясню Майку и приведу сюда, чтобы вы с ним поговорили.

Инспектор встал. За ним поднялась хозяйка, а вместе с ней и мужчины.

— Если вы не возражаете, я пойду с няней. Разумеется, вы можете присутствовать при разговоре. Вы и ваш супруг.

— Не знаю даже… — Шарлотта посмотрела на мужа.

— Я уверен, что мистер Аллейн отнесется к Майку доброжелательно, — сказал тот.

Тон был вполне благодушным, но Аллейн все равно ощутил в нем некоторую тревогу. Видимо, то же самое уловила леди Чарльз, потому что поспешно сказала:

— Да, конечно. Но Майк такой впечатлительный. Няня, пожалуйста, разбудите его и все объясните.

— Я постараюсь его не утомлять, — произнес инспектор, направляясь к двери.

— Мистер Аллейн, — окликнула его Фрида, — учтите, Майк — мальчик непростой.

— И к тому же отъявленный врун, — добавил Генри. — Любит приправлять правду какой-нибудь выдумкой. Просто так, для красоты.

— А сколько ему лет?

— Одиннадцать, — ответила Шарлотта.

— Одиннадцать? Замечательный возраст. У нас в полиции мальчики в возрасте от десяти до пятнадцати считаются почти идеальными свидетелями. Они стоят в списке первыми.

— Неужели? — удивился Генри. — А что за свидетели в конце списка?

Аллейн усмехнулся:

— Вы уж, пожалуйста, не обижайтесь, но это молодые люди, включая и девушек, от шестнадцати до двадцати шести.

— Почему?

— В учебниках сказано, что они в большинстве своем не сильно наблюдательны, — ответил Аллейн. — Слишком заняты собой и своими чувствами. Так пойдемте, няня?

Они вышли в прихожую.

Глава 10

Свидетельство младшего сына

I

Майк крепко спал, а сон, как известно, убавляет возраст детям и прибавляет пожилым. Сейчас мальчику можно было дать от силы лет семь. Розовые щечки, полуоткрытый рот, растрепанные волосы. Ладонь на подушке прикрывает рукоятку школьной лупы. Няня, нахмурившись, деловито поправила одеяло. Майк пробормотал что-то совсем по-детски и повернулся на бок.

— Жаль его будить, — тихо произнес Аллейн.

— Но что поделаешь, сэр, раз надо, — сказала няня неожиданно добродушным тоном. — Майкл!

— Что, няня? — Мальчик открыл глаза.

— Тут джентльмен пришел с тобой поговорить.

— Что, доктор?

— Не беспокойся. Он детектив из полиции.

Майк уставился на инспектора.

Аллейн сел на край постели.

— Извини, что разбудил. Но ты ведь сам знаешь, как расследуют убийства. Надо идти по свежему следу.

— Конечно, — ответил Майк тоном бывалого сыщика.

— Думаю, ты не против обсудить со мной парочку вопросов?

— Ясное дело, — проговорил Майке нескрываемым удовольствием. — Значит, все-таки убийство?

— Судя по всему, да.

— Здорово. — Майк на несколько секунд серьезно задумался, а затем выпалил: — А улики у вас есть, сэр?

— Почти никаких, — честно признался Аллейн.

— Жалко.

— Конечно, жалко, но что тут поделаешь.

— А все равно наши тут ни при чем.

— Конечно, — вмешалась няня. — Наверное, какой-то бандит забрел с улицы. Его скоро поймают.

— Ну, может, не так скоро, как нам бы хотелось, — проговорил Аллейн. — Этот бандит мог убежать и затаиться где-нибудь далеко отсюда. У нас есть вопросы, которые нужно прояснить, и я пришел к тебе за помощью. Чем ты занимался сегодня днем?

— Возился с железной дорогой. Мне ее починил Гигл. Он просто волшебник, здорово разбирается в разных механизмах.

— А где это было?

— В коридоре. Он закончил чинить и ушел.

— И ты остался один?

— Один. Но Робин обещала со мной поиграть. Но тут… понимаете, мне надо было вручить подарок дяде Г. — Майк покосился на няню. — Он ведь умер, правда? И куда девался?

— Куда-куда, — проворчала няня. — На небо отправился, конечно.

— А вот Генри сегодня сказал, что дяде Г. место в аду.

Няня насупилась:

— Не говори глупости. Ты просто неправильно понял, что сказал брат.

— А где лежал подарок? — спросил Аллейн.

— В маминой комнате. На столике у ширмы. А сначала я не мог его найти, когда Робин пришла и сказала, что мама зовет меня, чтобы я вручил подарок.

— Когда это было?

— Ну, раньше. После шарады. Они так старались, а дядя Г. на шараду даже не посмотрел. Они все сильно рассердились. Стивен сказал, что дядя Г. старый…

— Перестань, Майкл.

— Да что ты, няня, он же взаправду так сказал. Я не выдумываю. Слышал, как он говорил, когда искал подарок.

— Так ты что, не нашел подарок и махнул рукой? — спросил Аллейн.

— Вроде того, — ответил мальчик, слегка пожимая плечами и сразу став миниатюрной копией своей мамы. — А подарок я увидел потом, когда Гигл чинил мне железную дорогу. Я почти у двери сидел. Вот и увидел.

— Кто-нибудь был в спальне?

— Да. Мама, тетя В. и тетя Кэт. Они сидели за ширмой, болтали.

— И что было дальше?

— Ну, я схватил подарок и понес дяде Г. в гостиную. А он был такой злой.

— Майкл! — снова одернула его няня.

— Извини, няня, но он был злой. Ничего не сказал. Ни спасибо, совсем ничего. Просто выпучил на меня глаза, а папа говорит: положи подарок и отваливай. Ну я и отвалил. Пэт сказала, что грубые они все. Я тоже так думаю. Не папа, конечно, а они.

— Перестань так разговаривать, Майкл! — возмутилась няня. — Перед мистером Аллейном неудобно.

— Не может быть! — Майк рывком сел в постели. — Так вы тот самый мастер Аллейн?

Инспектор усмехнулся:

— Неужели ты читаешь газеты?

— Как же я вас сразу не узнал! Я читал в «Настоящем детективе» про убийство Госпела. Один парень из моего класса хвастался, что видел человека, который с вами знаком. Понимаете? Ну теперь-то я ему нос утру. И у нас тоже есть знакомый, репортер. Может, вы его помните. Батгейт.

— Найджел Батгейт? Конечно, помню. Это и мой добрый приятель.

Майк задумался.

— Как вам удалось стать таким детективом? Это, наверное, трудно.

Аллейн серьезно кивнул:

— Да уж, нелегко. А ты хотел бы стать детективом?

— Вообще-то да. Но, боюсь, ума для этого не хватит.

— Ума, я думаю, у тебя достаточно. А вот память… Она у тебя хорошая?

— Из всех детей, за которыми я ухаживала, он самый забывчивый, — подала голос няня.

Майк посмотрел на Аллейна как бы в поисках понимания. Так мужчины обмениваются взглядами, если женщина в их присутствии ляпнет какую-нибудь глупость.

— А вот сейчас мы и проверим твою память, — объявил инспектор. — Попробуй рассказать как можно подробнее обо всем, что происходило, скажем, после того, как ты взял в маминой комнате подарок. Вспоминай шаг за шагом, что ты видел, слышал или, может, ощущал какой-то запах в следующие пятнадцать минут. В этой игре вот такие правила. — Аллейн раскрыл блокнот. — Предположим, ты эксперт в суде, от твоего свидетельства многое зависит. Понимаешь? Значит, ты взял сверток с подарком. Какой рукой?

— Левой. В правой у меня был сигнальный фонарь от паровоза.

— Хорошо. Рассказывай, что было дальше.

— Все?

— Все.

— Ну, значит, я переступил через рельсы. Гигл тогда соединял две закругленные части. Я сказал, что быстро сбегаю и вернусь, и он ответил: ладно. Я пошел по коридору мимо комнаты Робин, там у двери висит штора. Это вообще-то была прихожая в другой квартире, а мама сделала из нее комнату. Вот так надо все рассказывать, сэр?

— Да.

— Там шторы были задернуты. Они синие, толстые такие. Дверь в конце коридора была закрыта. Я открыл ее и вышел на площадку.

— Дверь за собой закрыл?

— Наверное, нет, — простодушно ответил Майк. — Я вообще-то редко это делаю. Нет, не закрыл, потому что слышал, как Гигл запускает поезд, и оглянулся посмотреть.

— Хорошо. Что дальше?

— Потом я прошел по лестничной площадке.

— Кабина лифта была наверху?

— Да, наверху. Сквозь стекло — наверху в двери есть окошко — виднелся свет. Там никого не было. Нигде — ни в лифте, ни на площадке. По крайней мере я не видел. Потом я вошел в другую квартиру, дверь вроде тоже не закрыл. В прихожей валялось всякое барахло, которое они использовали для шарады. Боюсь, я не смогу точно описать. Они затолкали кое-что в шкафы, но все торчало. На столе валялись пальто и… — Майк замолк и зажмурился.

— И что дальше?

— Я пытаюсь увидеть все как было, сэр.

— Правильно, — похвалил Аллейн. — Ведь твой мозг похож на фотоаппарат. Снимает все, что ты видишь, только ты не очень часто печатаешь эти фотографии. Вот сейчас постарайся отпечатать снимки, которые ты сделал в прихожей.

— У него лицо стало красное, — заметила няня.

— Да что ты, няня, дай мне получше рассмотреть фотографию. — Мальчик повернулся к Аллейну. — Там свет падает так, что все предметы бросают тени в мою сторону. Вижу стол. Там лежит какая-то штука, расшитая цветами, и котелок. Я думаю, это дяди Г. И я вижу перчатки Генри. Потом шарф… и бинокль, и шляпа, какую носят в жарких странах. Погодите немного, сэр… Там лежит что-то еще. Где-то с краю фотографии. Не совсем пропечаталось.

— И что же это?

— Сейчас, сэр… что-то блестящее. Не такое уж большое, но длинное и блестящее.

Няня забеспокоилась, собираясь что-то сказать, но мальчик ее остановил:

— Погоди, няня. Не говори ничего. Значит, длинное, тонкое и блестящее.

Он открыл глаза и с торжествующим видом посмотрел на Аллейна.

— Наконец-то увидел. Лежит на краю стола. Длинный такой, с острым концом. Я видел его на кухне. Шампур. Вот что там лежало, сэр. Шампур, ну для того, чтобы на нем что-то жарить. Понимаете?

II

Майк сидел довольный собой. Еще бы, он так все хорошо вспомнил. В комнате было тихо. На каминной полке тикали часы. В оконное стекло ударил порыв ветра. Внизу по улице урча проезжали машины. Слышались выкрики мальчишки-газетчика, кто-то звал такси. Няня пошевелилась, шурша фартуком.

— Шампур был необходим им для шарады, — произнес Майк. — Я слышал, как Фрид кричала, что ей нужен кинжал.

— Вот как, для шарады, значит, — проговорил Аллейн. — Впрочем, это не имеет значения. Продолжай.

— Я насчет шампура подумал… — Майк осекся и с опаской посмотрел на инспектора.

— Что такое? — спросил Аллейн.

— Да я вдруг подумал… шампур — это улика?

— Уликой может быть что угодно, — ответил инспектор.

— Я знаю. Вот только…

— Ну?

— А что случилось с дядей Г.? — еле слышно спросил Майк.

Аллейн ответил не сразу.

— Его ранил какой-то бандит. Ну а потом он умер.

— Дядю ранили в глаз?

— Да, — кивнул инспектор. — И сильно повредили. Глаз у человека очень слабое место, понимаешь? Ты, случайно, боксом не занимаешься?

— Немножко. Я ют только хотел сказать…

— Что?

— Ну, насчет шампура. Понимаете, я кое-что вспомнил. Значит, я отдал подарок дяде Г. — ну, не отдал, а просто положил — и пошел в столовую, а потом проводить Гигла, так как он сказал, что уходит. А как же его не проводить, ведь он мой друг. Я, значит, посмотрел немного, как Гигл спускается вниз по лестнице, и вернулся в прихожую. А там… понимаете, я только что вспомнил — шампура уже не было.

— Майкл, — возмущенно проговорила няня, — перестань выдумывать!

— Ничего я не выдумываю. Не было шампура. Не было!

Майк посидел молча, обхватив руками колени. Затем поднял глаза:

— Мне вернуться назад? К тому месту, когда я отдал подарок дяде Г?

— Да, — кивнул Аллейн. — Вернись назад.

— Хм… значит, я вошел в гостиную. Папа и дядя стояли у камина. Ну, я говорил уже, что отдать подарок не удалось. Папа велел положить его на стол. В общем, все как-то плохо получилось.

— Что значит плохо?

— А то, что дядя Г. сильно из-за чего-то разозлился.

— Твой дядя был расстроен? Да? Ты это хотел сказать?

Майк отрицательно мотнул головой:

— Нет. Он просто кипел от злости. Вы бы видели его лицо. Просто ужас!

— Не преувеличивай, — вставила няня. — Ты снова начинаешь фантазировать.

— Да нет же, — возмутился Майк, — меня просили рассказать все подробно, вот я и рассказываю. А ты, няня, не мешай!

— Как ты разговариваешь, Майкл?

— Ладно, — примирительно произнес Аллейн. — А как ты думаешь, почему дядя разозлился?

— Мистер Аллейн, — встревоженно произнесла няня, — я думаю, на такие вопросы Майку следует отвечать в присутствии родителей.

— Да что ты, няня… — с досадой бросил мальчик.

— Я не возражаю, — ответил Аллейн. — Бейли!

Откуда-то из тени тотчас возникла фигура дактилоскописта.

— Передайте его светлости мою просьбу прийти в детскую Майкла.

— Хорошо, сэр.

— Он тоже детектив? — спросил Майк, когда Бейли ушел.

— Нет. Специалист по отпечаткам пальцев.

Мальчик встрепенулся:

— И при нем все его инструменты?

— А как же, — серьезно подтвердил инспектор. — И что было потом, когда ты ушел из гостиной?

— Ну, я пошел в столовую, поговорил с Робин. Она была там одна. Потом появился Гигл и сказал, что должен уйти, потому что дядя Г. кричит в лифте. Я пошел на лестничную площадку с Гиглом, и он стал спускаться по лестнице вниз. Когда Гигл ушел, дядя Г. стал снова звать тетю В. Я вернулся обратно, а он все вопил и вопил. Могу поспорить, что знаю, почему дядя так злился.

— Ты уверен, что он звал тетю после того, как Гигл ушел?

— Конечно. Звал, и еще как.

— Ты кого-нибудь еще видел?

— Надо подумать. Да, я видел в прихожей мисс Тинкертон. Так, мельком. Она возилась с чем-то в шкафу.

— И больше никого?

— Нет. — Майк задвигал ногами. — Но я все равно могу вам сказать, почему…

— Подожди своего отца, Майк, — предупредила няня.

Мальчик по-детски заткнул пальцами уши и, дерзко глядя на няню, выкрикнул:

— Это все из-за мистера Грамбла и остальных…

— Майкл! — Няня уже начала всерьез сердиться. — Ты слышал, что я тебе сказала? — Она оторвала ладони мальчика от ушей. — Замолчи.

И тут с Майком началось такое, чего лучше не видеть. Его щеки раскраснелись, глаза заблестели, и он начал бессвязно кричать. Пусть няня оставит его в покое. Неужели ей нужно напоминать, что он уже вышел из ее подчинения? Она что, не знает, сколько ему лет? А если знает, почему по-прежнему обращается с ним как с ребенком? Как с глупым дурацким ребенком… Майк замолк, чтобы перевести дух, и встретился с холодным взглядом отца.

Лорд Чарльз подошел к кровати.

— Майк, могу я тебя спросить, почему ты делаешь из себя осла?

— Он перевозбудился, милорд, — сказала няня. — Я знала, что так все и будет.

Майк открыл рот, но, не найдя слов, заколотил кулачками по одеялу.

Аллейн поднялся.

— А вот это ты зря. Если хочешь стать полицейским детективом, научись сдерживаться.

Большие глаза Майка тут же подернулись слезами. Он натянул на голову одеяло и повернулся к стенке.

— Вот черт, — пробормотал инспектор.

— А что, собственно, случилось? — спросил глава семьи.

Аллейн многозначительно посмотрел на торчащую из-под одеяла макушку и повернул большой палец вниз.

— Я допустил промах.

— Давайте выйдем отсюда, — предложил лорд Чарльз.

В коридоре Аллейн объяснил:

— Понимаете, Майкл так хорошо и складно рассказывал, а няня его прервала. Вот он и расстроился. Он сказал мне, что лорд Вузервуд, беседуя с вами, был чем-то раздражен. Няня справедливо заметила, что такие вещи лучше обсуждать в вашем присутствии. Майкла возмутило ее вмешательство.

— Но он все же что-то сказал по этому поводу?

— Да, ваш сын открыл нечто любопытное. Мне жаль, что он расстроился, и я хочу попытаться хотя бы как-то загладить свою оплошность. Просто зайду еще раз и пожелаю ему спокойной ночи. — Аллейн взглянул на хозяина и добавил: — Может, и вы со мной зайдете, сэр?

Лорд Чарльз пожал плечами:

— Давайте зайдем. Но он мальчик упрямый.

Они вернулись в детскую. Няня продолжала сидеть на стуле. Одеяло закрывало нижнюю часть лица Майка, поэтому были видны зажмуренные глаза и следы слез на щеках.

Инспектор наклонился:

— Извини, что снова тебя бужу, но мне срочно нужна лупа. Может, одолжишь свою?

Не открывая глаз, Майк пошарил под подушкой и извлек лупу. Аллейн ее взял.

— Это очень хорошая лупа, — сообщил мальчик, подавляя всхлип, и опять натянул одеяло.

— Конечно, хорошая, — отозвался инспектор. — Иначе я бы не стал ее у тебя просить. Большое спасибо, Майк. Ты мне очень помог в расследовании. И спокойной ночи.

III

Детектив Фокс все это время оставался в гостиной с Лампри и Робертой Грей. Когда инспектор с лордом Чарльзом вошли в комнату, он что-то рассказывал. Все слушали, затаив дыхание, особенно Фрида. Она сидела на полу, изображая восторженное внимание, и Аллейн тут же вспомнил, что девушка занимается в театральной школе.

При появлении шефа детектив встал.

А Фрида, картинно преодолевая смущение, воскликнула, обратив к Аллейну горящие глаза:

— Пожалуйста, не прерывайте его! Он рассказывал о вас.

Аллейн удивленно посмотрел на Фокса. Тот деликатно кашлянул, но промолчал.

Инспектор повернулся к Шарлотте:

— Доктор Кантрип вернулся?

— Да. Он сейчас осматривает леди Вузервуд. Сестра сказала, что она чувствует себя гораздо лучше.

— Что ж, замечательно, — кивнул инспектор. — Потому что без нее мы далеко не продвинемся. Я бы хотел воспользоваться вашим любезным предложением, леди Чарльз, и использовать столовую в качестве кабинета. Сюда придет констебль, который дежурит у лифта, а мы с Фоксом быстро разберемся со своими записями и будем приглашать вас по очереди для разговора.

Фокс вышел в прихожую.

— Сколько сейчас времени? — неожиданно спросил Генри.

Аллейн посмотрел на часы.

— Двадцать минут одиннадцатого.

— Надо же, — заметил лорд Чарльз. — А мне казалось, что уже далеко за полночь.

— Надо снова позвонить тете Кэт, — тихо проговорила леди Чарльз.

— И Найджелу Батгейту, — добавила Фрида.

При упоминании имени приятеля инспектор поднял голову.

— А зачем ему звонить?

— Он же ваш друг, мистер Аллейн, — сказала Фрида, — и наш хороший знакомый. К тому же репортер. Я думаю, это будет весьма кстати.

— Фрид, дорогая! — с упреком воскликнула леди Чарльз.

— Но, мамочка, так будет лучше. — Девушка посмотрела на инспектора. — Так мне позвонить Найджелу, мистер Аллейн?

— Решайте сами. Конечно, Батгейт может нам помочь тем, что будет сдерживать своих коллег. Но, с другой стороны, вы создаете как бы прецедент, приглашая в свой дом репортера, когда… — Он пригладил волосы, так и не закончив фразу.

— Да, мистер Аллейн, наверное, вы правы, — проговорила Шарлотта, — такой прецедент создавать нам ни к чему. Но вы правы также в том, что Найджел Батгейт может спасти нас от сонма жадных до сенсаций репортеров, которые сбегутся сюда и будут задавать неприятные вопросы про несчастного Гэбриэла и Вайолет. К тому же это укрепит его положение в газете. Так что звони ему, Фрид.

Девушка направилась к телефону. Тем временем в комнату вошел констебль и встал у двери.

Аллейн вышел прихожую, прикрыв за собой дверь, и сразу набросился на Фокса:

— Какого черта вы вздумали травить обо мне всякие байки?

Детектив удивленно вскинул брови:

— Да что вы, мистер Аллейн, какие байки? Ни в коем случае.

— Перестаньте. Собрали их вокруг себя и решили рассказать сказочку на ночь?

— Понимаете, сэр, — невозмутимо отозвался детектив, — они достали меня своими глупыми вопросами об этом деле, и я решил увести их немного в сторону. Начал рассказывать о ваших старых делах. И только хорошее, поверьте. Они от вас в восторге.

— Нужны мне их восторги, — пробормотал Аллейн. — Где доктор?

— У вдовы. Я походил по коридору, прислушался, но так и не смог разобрать, о чем они говорят. Мне показалось, она по-прежнему льет слезы.

— Ну что ж, будем ждать. Я поручил констеблю записывать все, что они будут говорить.

— Надеюсь, у него мозги от этого не сползут набекрень, — заметил Фокс. — Они ему еще понадобятся.

— С ним все будет в порядке, — успокоил его Аллейн. — Он толковый молодой человек. А насчет Лампри я вам вот что скажу. Они не такие простодушные, какими кажутся, и прекрасно разбираются, что к чему. Идите в столовую. А я, как только поймаю доктора, приду к вам.

Пересекая лестничную площадку, инспектор услышал, как внизу кто-то пыхтит, и заглянул в пролет. Наверх, опираясь на зонтик, медленно поднималась по лестнице пожилая дама в неказистой шляпке. Ему показалось, что она что-то шепчет себе под нос. Сообразив, кто это может быть, инспектор кашлянул. Дама была уже совсем близко, но никак не отреагировала. Аллейн кашлянул громче — и снова с тем же успехом. Тогда он переместился так, чтобы его тень упала на ступеньки. Дама запрокинула голову, показав пряди седых волос и усталое лицо.

— Кто это? — прошептала она. — О, извините, я ошиблась. Подумала, что это вышел встречать меня кто-то из племянников. Понимаете, лифт не работает, пришлось вот так подниматься.

«Какая удача, — подумал Аллейн. — Только бы кто-то из ее родственников не вышел сейчас на площадку». Затем громко произнес:

— Извините, если я вас напугал, леди Кэтрин.

— Вы меня ничуть не напугали, — прошептала в ответ тетя Кэт. — Только извините, я вас что-то не припомню. Правда, у меня с годами ослабла память.

— Не беспокойтесь, леди Кэтрин, вы меня не можете вспомнить, потому что мы не знакомы. Вы не против перекинуться парочкой слов?

По выражению ее лица Аллейн понял, что она ничего не поняла из сказанного, и в отчаянии протянул ей свою карточку.

Леди Кэтрин вгляделась и, негромко вскрикнув, в ужасе посмотрела на инспектора:

— Неужели дело дошло до того, что вмешалась полиция? Боже мой!

IV

Аллейн рассеянно прикидывал, найдется ли в этих двух квартирах укромное место, где он сможет без помех вести разговор с дамой, крича ей в ухо, и наконец решил, что самое лучшее пригласить ее в кабину выключенного лифта и закрыть дверь.

Леди Кэтрин устало плюхнулась на узкое сиденье. Он остался стоять, прислонившись к двери, разглядывая загадочную тетю Кэт. Бейли и Томпсон уже закончили здесь работу, так что можно было ни о чем не беспокоиться.

Когда Аллейн к ней наклонился, тетя Кэт испуганно заморгала.

— Я не думал, что вы знаете о происшествии.

Он говорил громко, почти кричал, но дама все равно не поняла.

— Что?

— Что вы знаете о несчастном случае!

— Каком?

— О том, что здесь произошла трагедия! — крикнул Аллейн.

— Ну, я бы не называла это трагедией. Но то, что произошло с моим несчастным племянником, действительно печально.

— Боюсь, что дело серьезнее, чем вы предполагаете.

Тетя Кэт кивнула:

— Я знаю. Он мне сам сегодня днем все рассказал.

— Что? — удивился Аллейн.

— Он мне все рассказал, и я его пожалела.

— Кто вам рассказал, леди Кэтрин? Кто?

Она грустно покачала головой, глядя на него.

— Очень жаль.

— Леди Кэтрин, пожалуйста, скажите, кто вам что-то рассказал?

— Как кто? Ну, конечно же, мой племянник, лорд Чарльз Лампри, кто же еще. Я надеюсь… — Она вгляделась в его карточку. — Я надеюсь, мистер Аллейн, что полиция обойдется с ним не слишком сурово. Он и сам, поверьте, глубоко об этом сожалеет.

Аллейн шумно сглотнул.

— Леди Кэтрин, так что он вам все-таки рассказал?

— Про Гэбриэла и себя. Они оба мои племянники. Я боялась, что дойдет до этого.

— До чего?

— Даже сейчас, — продолжила тетя Кэт, — после того как это случилось, я все еще надеюсь, что Гэбриэл придет в себя.

Аллейн наконец-то сообразил, в чем дело.

— Конечно, леди Кэтрин, вы всего не знаете. Потому что ушли, когда лорд Вузервуд был еще жив.

— Что вы сказали?

— Я говорю, у меня для вас плохая новость! — прокричал инспектор.

— Очень плохая новость, вы правы, — отозвалась тетя Кэт, качая головой. — Куда уж хуже.

Общаться с глухими одно удовольствие, разумеется, в кавычках. Их реакция постоянно сбивает вас с толку. В конце концов Аллейн решил не деликатничать. Наклонившись к уху тети Кэт, он крикнул:

— Он умер!

Тетя Кэт побледнела.

— Мне показалось, что вы произнесли слово «умер». Понимаете, я не очень хорошо слышу. Пожалуйста, повторите.

— Он умер!

— Но… это же ужасно. И он взял на себя тяжкий грех! Подумать только, наложить на себя руки. Бедный Чарли. Бедная Шарлотта. Бедные дети…

— Да что ж это такое! — воскликнул Аллейн. — Не лорд Чарльз умер, понимаете? Это лорд Вузервуд умер.

При этих словах лицо тети Кэт неожиданно приобрело прежний цвет.

— Вы хотите сказать, что Гэбриэл?.. — спросила она уже не шепотом, а довольно громко. — Гэбриэл умер?

— Вот именно, — ответил Аллейн.

Она молчала секунд тридцать, затем вздохнула и снова перешла на шепот:

— В таком случае мне не нужно было прилагать столько усилий.

Глава 11

Возвращение тети Кэт

I

Роберта ждала, когда двое сыщиков Скотланд-Ярда перейдут в столовую, чтобы можно было наконец расслабиться и спокойно поговорить. Ей казалось, что с появлением Аллейна и Фокса никто из Лампри не был самим собой. Пожалуй, впервые в жизни ей не хотелось разбираться в своих мыслях. А в голову все время лезло всякое, что могло подорвать любовь ко всем и каждому в этой семье, которую она столько лет пестовала. Она отгоняла от себя всякие дурацкие предположения, не давала им укорениться в сознании, но ощущение отстраненности оставалось. Робин надеялась, что теперь, без посторонних, Лампри снова втянут ее в свой круг и обезоружат искренностью.

Но оказалось, что они все равно не одни. Аллейн прислал вместо себя высокого, статного констебля. Он стоял в дверях гостиной, опрятный, пуговицы на мундире начищены, ботинки сияют. Казалось, впору было любоваться, а Роберту почему-то знобило.

Впрочем, Лампри по этому поводу нисколько не волновались. Мама что-то прошептала Колину, и тот предложил констеблю присесть. Заметив в его руке блокнот, юноша повернул к нему настольную лампу. Такая предупредительность констебля смутила. Он покраснел. Убрал блокнот, а через пару секунд снова вытащил. В конце концов Колин все же уговорил его сесть на стул.

— Eh bien maintenent, nous parlerons comme si le monsieur n’etaitpas la128, — произнесла Фрида с невинным видом.

— Фрид, дорогая, разве так можно! — негромко воскликнула леди Чарльз.

Девушка мотнула головой и, повысив голос, с улыбкой обратилась к констеблю:

— Вы не возражаете, если мы будем говорить друг с другом по-французски? Понимаете, некоторые дела нам привычнее обсуждать на этом языке. Не сочтите за невежливость.

Констебль встал и откашлялся.

— Хорошо, мисс.

Затем снова сел.

— Ну вот видишь, мамочка, все в порядке. — Фрида улыбнулась. — Alors. A propos les jumeaux...129

Роберте стало не по себе. Французский она изучала только в школе, да и то поверхностно, а в семье Лампри все свободно говорили на этом языке. Лорд Чарльз и его супруга, наверное, с рождения. Фрида заканчивала школу в Париже. Генри и близнецы учились в университете в Гренобле и проводили каникулы с друзьями на Лазурном Берегу. А у Пэт и Майка были гувернантки-француженки.

Так что она почти не понимала, о чем речь. Ей казалось, лорд Чарльз пытался усовестить близнецов. Генри возмущался. Сами близнецы упрямо молчали.

Один раз в ответ на длинную тираду Фриды Колин буркнул:

— Laissez-vous donc tranquilles, Frid130. — Затем добавил уже по-английски: — В общем, заткнись.

— Мы забыли о Робин, — заметил Генри. — Ей, наверное, тоже интересно.

Леди Чарльз заглянула ей в глаза:

— Милая Робин, ты не возражаешь?

— Конечно, нет. И потом, я кое-что поняла.

— Taisez-vous done!131 — воскликнула Фрида. — И лучше прислушайтесь.

Все замолкли. Откуда-то издалека доносился низкий мужской голос.

— Это мистер Аллейн, — сказала Фрида. — Чего это он так кричит?

— Может, его достали? — предположила Пэт.

— Или он кого-то допрашивает, — добавил Стивен.

— Да хотя бы и допрашивает, — удивилась Фрида, — зачем так орать?

— Может, он допрашивает кого-то глухого? — продолжал размышлять вслух Стивен.

— Боже! — воскликнула леди Чарльз. — Неужели тетю Кэт?

Лорд Чарльз вскинул брови:

— Право, Шарлотта, неужели ты думаешь, что она вернулась сюда в такой час?

— Сегодня я уже ничему не удивляюсь. Даже возвращению тети Кэт после полуночи.

— Еще не полночь, — поправила маму Пэт.

— Мистера Аллейна почти не слышно, — сказал Колин. — Наверное он спустился вниз.

— А может, сидит в лифте, — снова предположила Пэт, — и проверяет, действительно ли дядя Г. мог докричаться до тети В.

— Я думаю, мы скоро узнаем, — произнесла Фрида.

И в самом деле, через пару секунд в комнату медленно вошла тетя Кэт.

— Не может быть! — воскликнул лорд Чарльз. — Это действительно она.

— Шарло, дорогая, — прошептала леди Кэтрин, обнимая хозяйку. — Это ужас, но такова воля Божья, и мы должны примириться. — Она повернулась к лорду Чарльзу. — Чарли, дорогой мой.

— Тетя Кэт, где вы были?

— В Хэмпстеде. Ехала в метро, потом на автобусе. Я бы вернулась раньше, но, к сожалению, села не в тот. А потом еще мистер Натан долго возился. И оказалось, все зря. Хотя…

— К кому вы ходили в Хэмпстеде, тетя?

— К мистеру Айседору Натану, Чарли. Я рассчитывала застать его в магазине, но пока добиралась от вас, он уже закрыл. Но все получилось хорошо. Я нашла в телефонной книге его адрес, и, к счастью, он оказался дома. Дом у него любопытный, Шарлотта. На стенах большие картины, кругом бархат. И сам мистер Натан — просто прелесть.

— Так вы говорите о дяде Айзи, владельце ломбарда? — удивилась Фрида.

— Что, дорогая?

— Это тот самый ломбард на Адмирал-стрит? — уточнил лорд Чарльз.

— Да. Понимаешь, Чарли, я все время думала, а не организовать ли мне из этих вещей фонд для моих подопечных. Я ведь не так богата. Это единственное, что у меня осталось от мамы. Но мне казалось, она бы этого не одобрила. Другое дело вы, мои дорогие. Для вас я это сделала с большой радостью. Может быть, со временем тебе захочется их выкупить, но в любом случае торопиться не нужно.

— Тетя Кэт, — поспешно спросил хозяин дома, — речь идет об индийском жемчуге?

— Что, дорогой?

— Это жемчуг двоюродной бабушки Кэролайн?

— Такое счастье, что ожерелье всегда на мне. — Тетя Кэт порылась в сумочке и извлекла листок бумаги, который вложила в вялую руку племянника. — Вот, Чарли, дорогой, возьми. Я так рада. И будем надеяться на порядочность мистера Натана. Я не сомневаюсь, что он благородный джентльмен. Мистер Натан очень долго их рассматривал, но я знала им цену из страховки, и мы в итоге прекрасно договорились. Я попросила выписать чек на твое имя, потому что…

Леди Чарльз только сейчас спохватилась и прервала тетю Кэт, громко заговорив по-французски. Тетя вгляделась в дальний конец комнаты, что-то пробормотала себе под нос и опустилась в ближайшее кресло.

Лорд Чарльз рассмотрел чек в монокль, попытался что-то сказать тете, потом беспомощно махнул рукой и посмотрел на жену.

— Дорогая тетя Кэт, — начала Шарлотта и замолкла. — C’cet trop…132 — И снова осеклась. — Нет, этот крик мне уже надоел. Тем более по-французски.

Она глянула на констебля и прошла к письменному столу рядом с Робертой, взяла лист бумаги и ручку.

— Ну конечно же, — проговорила тетя Кэт, — у него в мыслях нет кого-то из вас подозревать. — Она с горестным видом повернулась к племяннику. — Это просто невозможно. Он показался мне джентльменом.

— Передайте ей это, — попросила леди Чарльз Роберту и сунула в руку лист, на котором крупными печатными буквами было написано: «ДОРОГАЯ, ВЫ РАССКАЗАЛИ ЕМУ, ЧТО МЫ ПРОСИЛИ У ГЭБРИЭЛА ДВЕ ТЫСЯЧИ?»

Прежде чем передать текст тете Кэт, Роберта показала его остальным. Тетя тут же принялась искать очки. Затем дрожащими руками водрузила их на нос и, шевеля губами, прочитала послание Шарлотты. После чего, положив листок на колени, с жалобным видом обвела глазами семейство Лампри и прошептала:

— Я не сказала ему сколько.

Фрида издала короткий стон, затем наступила тишина. Роберта наблюдала, как искривленные артритом пальцы тети Кэт шарят в сумочке в поисках носового платка.

Неожиданно к ней подошел Генри, наклонился и поцеловал.

— Спасибо вам, дорогая тетя Кэт, за вашу доброту.

Наверное, именно в этот момент Роберта в первый раз осознала, что любит Генри.

II

В присутствии внимательного констебля семейству Лампри было не так просто выразить благодарность глухой тете за то, что она выручила их в очень нужный момент крупной суммой денег, но они, кажется, с этим справились.

Тетя Кэт, разумеется, плохо слышала, что ей говорили по-французски, но достаточно бегло отзывалась на этом языке, правда, шепотом. Разговор они вели на двух языках: все, что могло составлять секрет, — по-французски, остальное на английском. Роберта не понимала, зачем нужно скрывать от инспектора состояние финансов лорда Чарльза, если тетя Кэт уже посвятила его в суть беседы двух братьев, а детектив Фокс знал о присутствии в доме судебного пристава.

Наконец в комнате появился сам Фокс.

— Милорд, мистер Аллейн просит леди Патришу пройти на несколько минут в столовую.

Девочка посмотрела на маму.

— Иди, дорогая, — подбодрила ее леди Чарльз.

Голос у нее оставался по-прежнему бодрым, но когда Пэт проходила мимо, она взяла дочь за руку и заглянула в глаза.

Девочка вышла.

— Напоминает фильм о Французской революции, — не выдержала Фрида. — Когда аристократов по очереди вызывают на суд якобинцев и их в комнате остается все меньше и меньше.

— Ради Бога, Фрид, — воскликнул Генри, — попридержи язык!

Снова открылась дверь. На этот раз вошел доктор Кантрип с озабоченным выражением на лице. В эту ночь ему тоже досталось.

— Ей лучше, — сообщил он, подходя к леди Чарльз. — Она поспала, немного успокоилась, но по-прежнему очень расстроена и… — Доктор выразительно взмахнул рукой.

— Совсем тронулась умом? — спросила Фрида. — Вы это хотите сказать?

— Да что вы, дорогая, конечно же, нет, — успокоил ее доктор. — Просто леди пока не совсем пришла в себя.

— Мой дорогой доктор Кантрип, — сказала Шарлотта, — когда она придет в себя, ничего не изменится, поверьте мне.

— Бедную Вайолет и без всяких потрясений редко можно было видеть веселой, — добавил лорд Чарльз.

Доктор вопросительно посмотрел на него:

— То есть это женщина с неустойчивой психикой?

— Ну, мы считали ее немного странной, — уклончиво ответил лорд Чарльз.

Фрида усмехнулась:

— Немного. Да что ты, папа. Дорогие мои, давайте смотреть на вещи прямо. Она чокнутая. Вспомните хотя бы лечебницу, куда ее время от времени отправляли.

— Да, — согласился глава семьи, — у нее периодически бывали нервные срывы.

— Она наблюдалась у психиатра? — уточнил доктор.

— Кажется, да. Но прежде, не в последнее время. Пять лет назад она стала последовательницей учения «Христианская наука»133. Мой брат считал, что это ей на пользу. Но вскоре бросила это учение и скатилась в оккультизм.

— Черную магию, — уточнила Фрида. — Она ведьма.

Доктор Кантрип кивнул:

— Я предложил леди посоветоваться с ее доктором.

— И что она ответила? — спросила Шарлотта.

— Ничего. — Доктор посмотрел на констебля. — Она вообще мало говорила.

— Это мне знакомо, — упавшим голосом сказала леди Чарльз. — Смотрит не мигая и молчит. Тревожное ощущение.

— Она принимает какие-нибудь лекарства, вы не знаете? Например, аспирин или снотворное?

— Не знаю. А почему вы спросили?

Доктор пожал плечами:

— Просто подумал, если ей что-то приписано, то можно принять.

— Ее горничная Тинкертон должна знать.

— Она ничего не знает.

— Доктор Кантрип… — начала хозяйка, но ее перебил Стивен:

— Что там такое? Послушайте.

Снизу доносился глухой шум. Затем позвонили в дверь. В коридоре прозвучали шаги дворецкого Баскетта, а вскоре он вошел в гостиную.

— Милорд, с вами хочет поговорить детектив Фокс.

— Да, Баскетт, конечно. — Лорд Чарльз поспешно вышел.

Дверь закрылась, но Роберта успела услышать шум на лестничной площадке.

— Лифт заработал, — сообщил Стивен. — Я думал, полицейские его отключили.

— Отключили, — подтвердил Генри.

— Я знаю, почему лифт работает, — сказал доктор Кантрип. — Не беспокойтесь, леди Чарльз, это полицейские.

— Его увозят?

— Да.

— Понимаю. А супруга знает?

— Я попросил сестру объяснить все леди Вузервуд и, учитывая ее состояние, не стал предлагать присутствовать при этом. Это еще сильнее ее расстроит. Извините, я должен кое-что сказать инспектору Аллейну.

Доктор вышел, встретившись в дверях с Пэт.

— У нас в квартире какие-то люди, — сразу объявила девочка. — Они приехали на лифте.

— Закрой дверь, — сказал Колин.

Но даже при закрытой двери было слышно, как дядя Г. теперь уже навсегда покидает этот дом. Все сидели молча, разговаривать в такой момент казалось неприличным. Хлопнула дверь. Металлически вздохнул лифт, и дядя Г. снова поехал на нем вниз. В последний раз.

Генри подошел к окну, откинул штору. Посмотрел вниз на улицу. Остальные напряженно за ним наблюдали, наконец близнецы не выдержали и тоже подошли.

Внизу хлопнула дверь фургона. Заработал двигатель, пикнул клаксон. Генри опустил штору и вернулся на свое место, пробормотав себе под нос:

— Полагаю, наблюдать за этим действом не возбраняется.

Леди Чарльз посмотрела на Пэт:

— Значит, мистер Аллейн с тобой закончил?

— Да, мамочка.

— Тогда иди в постель, дорогая. Я приду сказать тебе «спокойной ночи», если смогу. Но ты не жди меня. Засыпай побыстрее.

Девочка у двери обернулась.

— Он меня ничего не спрашивал, Только что мы все делали в столовой, когда…

— Pas pour le Jeune homme134, — предупредила Фрида.

Пэт сделала гримасу в сторону констебля и открыла дверь.

— Погоди! — крикнула Фрида, но поздно. Пэт ушла.

Она повернулась к констеблю.

— Я забыла у нее кое-что спросить. Можно мне выйти отсюда?

Констебль встал.

— Боюсь, что нет, мисс. Но я могу попросить молодую леди вернуться, если хотите.

— Пожалуй, не нужно, — мрачно ответила девушка и принялась кружить по комнате.

Вернулся лорд Чарльз. Сел у камина, охватив руками голову.

— Ну что там, друг мой? — спросила Шарлотта.

— Его увезли, дорогая, — ответил он, выпрямляясь. — К сожалению, ты не знала его молодым.

— Да. Он был другой?

— Совсем другой. Мальчиками мы дружили. Жаль, что потом Гэбриэл так отдалился.

— Да, — отозвалась Шарлотта, — очень жаль.

Он подошел и сел рядом.

— И что дальше? — спросил Генри.

— Как что? — подала голос Фрида. — Они продолжат допрос свидетелей. Интересно, кого вызовут следующим? Скорей бы моя очередь.

Лорд Чарльз грустно посмотрел в ее сторону:

— Фрид, дорогая, не надо.

— Что не надо, папочка?

— Вот так себя вести. Мы все сильно устали. Шарло, как ты думаешь, стоит мне попросить полицейских разрешения увидеться с Вайолет?

— Не надо, дорогой. Доктор Кантрип сказал, что она уже почти успокоилась и ведет себя более или менее разумно. Несомненно, она будет…

Дверь в гостиную медленно отворилась. Молодой констебль немедленно вскочил на ноги, а за ним по очереди все остальные.

В дверном проходе, опираясь одной рукой на медсестру в форменном костюме, а другой на свою горничную, стояла вдовствующая леди Вузервуд.

Роберта сегодня напереживалась достаточно, поэтому восприятие притупилось. Но все равно появление леди Вузервуд привело ее в смятение. Казалось, будто выход вдовы срежиссировал постановщик фильмов ужасов. Освещение он организовал так, что выкрашенный зеленым дверной косяк отражался на ее лице. Подбородок он велел ей опустить, чтобы глубоко запавшие глаза оставались в тени. Но на свету блестел ее влажный рот со следами помады.

Крашеные волосы леди Вузервуд распустились, некоторые пряди выбились вперед. Наверное, она оттолкнула от себя горничную, когда та хотела помочь ей одеться, потому что платье было застегнуто криво. Руки безжизненно свисали вдоль тела. Поддерживаемая с обеих сторон, она производила жутковатое впечатление. У Роберты на мгновение мелькнула мысль, что леди Вузервуд похожа на нелепую куклу, управляемую кукловодами.

Она еще не издала ни звука, только шевелила губами, но в комнате было так тихо, что они производили некоторый шум. Когда же леди Вузервуд наконец заговорила, тон был на удивление будничным, будто никакой трагедии не случилось.

— Чарльз, я пришла поговорить с полицейскими.

— Хорошо, Вайолет, я им скажу.

— Я пришла втолковать им кое-что. Они увезли тело Гэбриэла. Оно должно вернуться ко мне, в мой дом. Хоронить его будут из моего дома и только оттуда. Я хочу сказать им, что Гэбриэла надо вернуть.

III

Поспешившая к ней Шарлотта заговорила тоном, какой Роберта помнила с детства. Вот так она утешала того из детей, который падал и расшибал коленку. Мягко и ласково. Однако на леди Вузервуд это не действовало.

— Пойдемте, пожалуйста, — произнесла сестра своим хорошо поставленным успокаивающим голосом. — Присядьте вот сюда, и мы подождем доктора.

— Я здесь не хочу, — буркнула леди Вузервуд.

— Ну что вы, дорогая.

— Где детектив? Я хочу увидеться с тем, кто у них тут самый главный. — Она посмотрела на Шарлотту. — Я не желаю здесь находиться.

Лорд Чарльз повернулся к констеблю:

— Сообщите, пожалуйста, мистеру Аллейну.

— Да, милорд, — ответил констебль и посмотрел наледи Вузервуд, которая со своими сопровождающими загораживала выход.

— В коридоре есть стул, — сказала Шарлотта, обращаясь к сестре.

— Пойдемте, миледи, — произнесла горничная почти приказным тоном.

Хозяйка оперлась на нее и сестру и, неуклюже повернувшись, вышла в коридор.

Шарлотта закрыла дверь и обвела глазами присутствующих:

— Ну как вам это нравится?

Тут же вмешалась Фрида, выбежавшая в центр комнаты:

— Нам надо обсудить стратегию поведения, пока его нет. Прежде всего, что рассказала Пэт инспектору?

— Наверное, правду, — предположил Генри.

— Могла и соврать, с нее станется.

— Я могу сбегать спросить, — предложил Стивен.

— Ты что, хочешь, чтобы тебя арестовали? — воскликнула леди Чарльз. — В доме полно полицейских.

— Так давайте же обсудим, — торопила Фрида. — А то он скоро вернется.

— Тут и обсуждать нечего, — решительно произнес лорд Чарльз. — Аллейну надо говорить только правду.

— Но, папа…

— Ты скажешь ему правду о том, как все было, — повторил лорд Чарльз и посмотрел на тетю Кэт. — К чему хитрить, когда он почти все знает?

Фрида кивнула:

— Хорошо, папа, правду так правду. Впрочем, я думаю, он уже знает, кто это сделал. Тут и гадать нечего. Не знаю, как вам, а мне совершенно ясно.

Все посмотрела на нее, а она выразительно показала на дверь.

— Да что ты такое говоришь! — возмутился лорд Чарльз.

— Папа, конечно, это она. Сумасшедшая. Об этом все знают. И тебе известно, как сильно они ненавидели друг друга. — Девушка повернулась к леди Чарльз. — Ты, мамочка, сама говорила, что оставляла ее одну, когда пошла сказать мальчикам, чтобы их проводить до улицы. Этим она и воспользовалась. И кому еще это было нужно?

Леди Чарльз повернулась к мужу;

— Чарли, что ты об этом думаешь?

Он задумчиво глянул на жену:

— А ведь действительно, Шарло, у нее были серьезные основания.

— Я думаю, Фрид права, — высказал свое мнение Стивен.

— Тогда перестаньте прикидываться, — надавил на близнецов Генри, — и скажите, кто из вас был с ними в лифте?

— Я, — ответил Колин.

— Кончай дурить, — оборвал его Стивен. — Если это тетя В., то зачем нам ее прикрывать?

— Если Гэбриэла убила Вайолет, — неожиданно вмешалась Шарлотта, — значит, мы вне подозрений.

— Шарло, дорогая…

— Фрид, наверное, права. Гибель Гэбриэла — дело рук этой сумасшедшей. Ее опять упекут в психлечебницу.

— Шарло…

— Она ужасная женщина. Ты это прекрасно знаешь. Возможно, ее сумасшествие постепенно прогрессировало, а мы этого не замечали. В общем, в разговоре с Аллейном я не стану скрывать, что у нее была такая возможность. И насчет их отношений скажу, если он спросит. А почему нет? — Леди Чарльз оглядела семью. — Я спрашиваю, почему нет? Надо говорить правду — это твои слова. И то, что они много лет ненавидели друг друга, — это чистая правда. Мы все знаем, что так оно и было. И потом вспомни, ты мне рассказывал, что Гэбриэл содержал какую-то женщину…

— Шарло, дорогая… — Лорд Чарльз показал глазами на детей.

— Да, они об этом не знают. Так скажи сейчас. Пришло время.

— Не беспокойся, мама, — подал голос Генри. — Нам о маленьких слабостях дяди Г. кое-что известно.

— Я поддерживаю маму, — объявила Фрида. — И давайте действовать сообща. У тети В., как пишут в детективах, был сильный мотив. Так давайте его подтвердим. Расскажем все, что знаем. Если она всадила ему в глаз шампур…

— А если нет? — прервал ее Генри.

— Что значит нет? — дрожащим голосом спросила Шарлотта. — Говори, скоро должен вернуться констебль.

— Мы можем продолжать разговор по-французски, — предложила Фрида.

— Какая разница, — повысил голос Генри, — если тетя В. его не убивала?

— Почему ты так думаешь?

— Потому что она желает забрать тело.

— Так что с нее взять, с сумасшедшей! — воскликнула Фрида.

— Не важно, сумасшедшая или нормальная, — стоял на своем старший брат. — Если бы это она всадила ему в глаз шампур, то наверняка не стала бы требовать тело. Не стала бы, я в этом уверен.

Ему никто не возразил. Молчание нарушила тетя Кэт. В течение всего разговора она напряженно следила за всеми, пытаясь по губам прочитать, о чем идет речь. Сейчас она встала и, подойдя к племяннику, тронула его за руку.

— Чарли, дорогой, что такое случилось с Вайолет? Она выглядит, как будто сильно согрешила. Чарли, скажи, что она сделала?

Лорд Чарльз не успел ответить. В комнату вернулся констебль.

Глава 12

Свидетельство вдовы

I

Аллейн сидел в центре обеденного стола. По правую руку от него располагался детектив Фокс, по левую — полицейский доктор Кертис. Напротив, в торце стола, восседала леди Вузервуд. За ее стулом стояли горничная и сестра, как служанки в театральной постановке. В глубине комнаты у двери застыл констебль, без шлема выглядевший странно по-домашнему. Неподалеку от стола наблюдал за разговором доктор Кантрип.

Перед этом в разговоре с инспектором он предупредил, что леди Вузервуд пережила большое потрясение.

— Не сомневаюсь, — согласился инспектор. — Иначе и быть не могло. Но вы имеете в виду что-то другое. Верно?

Доктор Кантрип сообщил относительно истерии, замедленной реакции и склонности к депрессии.

— Иными словами, она не в своем уме, — проворчал Аллейн. — Тогда пусть ее осмотрит доктор Кертис, если вы не возражаете.

Он оставил докторов наедине, а потом выслушал мнение Кертиса. Тот полагал, что Кантрип немного осторожничает, но все равно с допросом вдовы лучше подождать.

— Мне ее глаза не нравятся, — пояснил он. — И то, что она молчит. Смотрит и молчит. Слова из нее не вытянешь. С ней явно что-то не так. Кантрип — семейный доктор Лампри, но леди Вузервуд он прежде не видел. Слышал только, что она несколько раз лежала в частной психлечебнице по поводу нервных срывов. Что-то в этом роде. В общем, торопиться с разговором я не советую.

Аллейн с ним согласился. Закончив осмотр квартиры и опросив слуг, он успел поговорить с Майком, а затем с Пэт. С девочкой пришлось повозиться. В конце концов она неохотно рассказала, что, когда дядя с братом разговаривали в гостиной, они все, включая Роберту, лежали на полу в столовой.

— Это мы так играли, — пояснила она.

— Так я и поверил в их игру, — сказал Аллейн, когда за ней закрылась дверь. — Поглядите вон туда, в угол. Видите на ковре отметины? Там они лежали. А вот пятно гуталина с ботинка одного из этих чертовых близнецов. — Он помолчал. — Ну-ка, ну-ка, давайте тоже на минутку приляжем. — Аллейн опустился на колени у заколоченной двери. — Слышите голоса?

Фокс улегся на ковер и прижал ухо к щели.

— Они вроде по-французски говорят.

— Именно по-французски, — подтвердил инспектор. — Надо же им нас как-то обдурить. Ладно, вставайте, мой дорогой. Совершенно ясно, что детки здесь подслушивали папин разговор. — Он посмотрел на детектива. — Что сказал судебный пристав?

— Он приходил взыскать сорок один фунт, который они задолжали фирме «Клейн и Игл» за ковер и пару кресел. Пристав говорит, что они все милые и забавные.

Аллейн пожал плечами:

— Так оно, наверное, и есть. Милые и смышленые, просто загляденье. С ними надо быть все время начеку, иначе обведут вокруг пальца, мы и опомниться не успеем. Одна леди Фрида чего стоит. Та еще штучка. А эти чертовы близнецы, благородные лорды Стивен и Колин… Вот истинная аристократия, Фокс. И они ни за что не признаются, кто из них был в лифте.

— Может, вдова знает?

— Даже и не надейтесь. Они уверены в себе, иначе бы не рискнули ломать комедию. Думаю, леди не может отличить одного от другого. А вот их мамочка, конечно, знает, кто был в лифте, но ни за что не выдаст своих очаровательных отпрысков. Уж она-то прекрасно их различает.

— Вообще это безобразие, — заметил Фокс. — Мы ведем расследование, а эти идиоты валяют дурака. Этого нельзя допускать.

— И что вы предлагаете?

— Не знаю, но разве можно такое терпеть?

— Друг мой, прежде всего успокойтесь. С Лампри надо вести себя сдержанно, и не дай Бог потерять самообладание. Это провал. — Инспектор замолк. — Кто там? Входите. Гибсон, откройте дверь.

В столовую вошел рыжеволосый констебль.

— Что случилось, Мартин?

— Извините, сэр, но я вынужден вас побеспокоить. Тут в коридоре сидит леди Вузервуд. Требует встречи с вами.

— Вот вы ушли, — проворчал Фокс, — а они там в гостиной сейчас договариваются, как врать.

— Они уже это сделали, сэр.

— Что это значит? — Аллейн удивленно вскинул брови. — Прямо при вас?

— Да, сэр. Они перешли на французский. Я тут все застенографировал. Они все говорят на хорошем французском, кроме Патриши. Думаю, вам стоит просмотреть мои записи, прежде чем продолжать допрос.

— А вы что, знаете французский? — удивился детектив.

— Да, мистер Фокс. Дело в том, что наша семья жила в городке Конкарно, это во Французской Бретани. Мы уехали, когда мне было пятнадцать.

Аллейн встал.

— Значит, так. Давайте мне ваши записи, я их посмотрю, а потом зовите леди Вузервуд. Хотя погодите, они сказали что-нибудь важное?

— Много спорили, сэр. В основном по поводу двух юных джентльменов. Близнецов. Его светлость и леди Фрида требовали, чтобы они полностью признались. А ее светлость, мне показалось, была склонна скрыть, кто из них был в лифте. Лорд Генри в споре не участвовал. Всех тревожило то, что у них есть мотив, сэр. Потому что лорд Чарльз, кажется, задолжал где-то две тысячи фунтов. Насколько я понял, долг надо срочно отдавать, иначе ему грозит банкротство. И он попросил у лорда Вузервуда одолжить эти две тысячи, а тот отказал.

— Понятно. — Аллейн закончил просматривать записи. — Великолепная работа, Мартин. А теперь приведите леди Вузервуд, мне не терпится познакомиться, и возвращайтесь туда. Продолжайте стенографировать. Кстати, как вам показалась эта дама?

— Очень странная, сэр. Либо у нее действительно что-то с головой не в порядке, либо прикидывается.

— В самом деле? Ладно, идите, Мартин.

Фокс дождался, когда за ним закроется дверь, и посмотрел на инспектора:

— Ничего себе ребята идут теперь служить в полицию. А вы знали, что он говорит по-французски?

— Да, до меня дошли слухи об этом. Совершенно случайно. А вот и она. Как я вижу, со свитой.

Дверь отворилась, и в комнату вошла странная процессия.

II

Наконец-то Аллейн увидел главную свидетельницу по делу. По крайней мере пока он считал ее таковой. Но, разглядывая леди Вузервуд, он начал сильно сомневаться в пользе какого-либо разговора.

Она сидела не шелохнувшись в торце стола и пристально смотрела на него. Присутствие доктора Кантрипа, сестры и горничной задачу инспектора не облегчало.

Дама была настроена по меньшей мере недружелюбно. В этом сомнений не было. Но она сама просила о встрече, поэтому пусть заговорит первой. Инспектор ждал.

Вот так в полной тишине они разглядывали друг друга примерно с минуту. Затем леди заговорила. Глубоким низким голосом с интонациями, свидетельствующими, что английский не был ее родным языком.

— Когда мне отдадут тело мужа?

— Отдадут, если желаете, — ответил Аллейн.

— Я желаю. Когда это произойдет?

— Возможно, завтра вечером. — Инспектор посмотрел на доктора Кертиса, тот кивнул. — Да, завтра вечером, леди Вузервуд.

— И что с ним собираются делать?

— Врачи исследуют рану, все как положено.

Она помолчала, затем продолжила ровным тоном:

— Перед тем как отправить ко мне, скажите им, чтобы закрыли его лицо.

Аллейн кивнул:

— Это обязательно сделают.

— Скажите, пусть накроют чем-нибудь плотным. И глаза должны быть закрыты. Ведь мертвецы видят то, что не дано живым. Иначе как бы они могли ориентироваться в чужих домах, куда иногда попадают?

Детектив Фокс что-то записывал в блокнот. Сестра многозначительно посмотрела на доктора Кантрипа. Горничная за спиной хозяйки скорчила гримасу.

Аллейн и леди Вузервуд продолжали смотреть друг на друга.

— И наконец я хочу вас предупредить, — сказала она. — Ко мне не приставать ни под каким видом. Иначе вас ждет беда. Тот, кто меня охраняет, этого не потерпит. Он очень могущественный. Вы поняли?

— Не совсем, — отозвался Аллейн, — но не в этом дело. Понимаете, леди Вузервуд, обстоятельства смерти вашего супруга вынуждают нас провести расследование.

— Поостерегитесь, — произнесла она тем же самым невыразительным тоном, — это для вас опасно.

— Для меня? — удивился Аллейн. — И что это за опасность?

— Мой супруг умер, потому что посягнул на того, кто выше его. Мне неведомо, чьими руками осуществлена казнь. Но его казнили, это точно.

— И кто же это, стоящий выше его?

Леди Вузервуд не ответила, лишь зловеще усмехнулась.

Инспектор кивнул:

— Я должен вас предупредить. Если вам известны факты, хотя бы в малейшей степени проясняющие причину и обстоятельства смерти вашего супруга, вы обязаны сообщить об этом нам. Желаете, чтобы при наших разговорах присутствовал адвокат, пожалуйста. Это ваше право.

Она поджала губы.

— Мне не нужны никакие адвокаты. Тот, кто меня охраняет, много сильнее и мудрее.

— Если так, — спокойно проговорил Аллейн, — то позвольте мне задать вам несколько вопросов.

Леди Вузервуд молчала.

— Кто управлял лифтом, когда вы спускались вниз?

— Кажется, кто-то из его племянников, — отозвалась она на удивление быстро.

— Один из близнецов?

— Мне кажется, да. А может быть, он просто им прикидывался.

Аллейн помолчал, разглядывая леди Вузервуд. Она напоминала ему одну из ведьм в «Макбете».

— У юноши была какая-то отличительная примета, по который вы могли его запомнить?

И тут, будто подтверждая его мысли о колдовстве, она вначале тронула пальцем место у себя за ухом, а затем, встретив взгляд сестры, быстро поднесла к губам.

Вот каждая растрескавшийся палец

к губам иссохшим приложила135.

Вспомнив эти строчки, Аллейн усмехнулся.

— Он стоял к вам в лифте спиной?

— Да, — ответила она.

— И вы заметили у него за ухом родинку?

— Да.

— Вот здесь? — уточнил Аллейн, показав место за ухом у стоящего рядом Фокса.

— Здесь. Это знак. Только тихо, он ведь все слышит.

— Тот самый, покровитель?

— Ш-ш-ш… Да-да.

— Когда вы вошли, ваш супруг был уже ранен?

— Он сидел ссутулившись в углу и молчал. Я знала, что он злится. Потому что звал меня злым голосом. Как он смел так обращаться со мной? Вот и поплатился. А ведь я его предупреждала.

— Вы с ним заговорили, когда вошли в лифт?

— А чего мне с ним разговаривать?

В ходе дальнейших расспросов выяснилось, что леди Вузервуд едва глянула на мужа, который сидел в углу кабины, надвинув на глаза шляпу. Она даже решила показать, как он сидел, ссутулившись на своем стуле и уткнув подбородок в грудь. Это у нее неплохо получилось.

— Вот так сидел мой супруг. Я думала, он заснул.

— И когда вы заметили, что с ним что-то не так? — спросил инспектор.

— Я все же решила его разбудить, — ответила вдова, начиная волноваться. — Лифт уже подходил вниз. Заговорила с ним. Он молчит. Тогда я тронула его за плечо, и он повалился на бок.

При этих словах леди Вузервуд окончательно разволновалась и говорила истеричным тоном. Доктор Кантрип сделал знак сестре, и та придвинулась ближе.

— И тут я увидела его лицо, — зачастила она. — Мне вначале показалось, что на глазу у него какое-то кольцо с такой ярко-красной лентой. И он зевает. Поскольку рот был широко открыт. А когда я наконец сообразила, что это с ним такое, то раскрыла рот тоже, наверное, еще шире… и закричала… закричала…

В этот момент голос леди Вузервуд возвысился до вопля.

— Все, опять началось, — произнес доктор Кантрип, вставая.

Сестра, видя, что горничная готова последовать примеру хозяйки и тоже близка к истерике, вытолкала ее из комнаты и занялась леди Вузервуд.

В чувства ее привела холодная вода. Для этого пришлось вылить ей на лицо и голову оба графина. Вопли сменились судорожными всхлипываниями и неприятным зубным скрежетом.

Через несколько минут вдова совсем затихла и позволила доктору и сестре вывести себя из комнаты.

III

— Фокс, откройте, пожалуйста, окна, — попросил Аллейн. — Надо проветрить комнату.

— Признаюсь, я ничего не понял из вашего разговора, — сказал доктор Кертис.

— Мой дорогой, это не важно, — ответил инспектор. — Вы лучше скажите, что с ней такое с медицинской точки зрения?

Доктор пожал плечами:

— Ну, я думаю, психическое здоровье у нее явно не в порядке. Хотя сейчас это был приступ обычной истерии.

— Мне важно знать, она действительно чокнутая или прикидывается?

— Вас интересует, не соответствует ли она типовому образу маньяка-убийцы?

Аллейн кивнул:

— Примерно так.

Кертис задумался, выпятив нижнюю губу.

— Вопрос сложный. Начала она, конечно, с полной дичи, но вы очень грамотно направили разговор в нужное русло.

— А что это вообще значит? — Фокс посмотрел на инспектора. — Этот бред насчет какого-то могущественного покровителя и юноши-близнеца? Разве можно воспринимать всерьез ее слова о том, что кто-то прикинулся одним из братьев?

— Для меня это чушь, Фокс, а для нее нет.

— В таком случае она действительно, как вы сказали, чокнутая. Что будем делать дальше?

— Будем разбираться, Фокс. Это наша работа.

Вернулся доктор Кантрип.

— Сестра и горничная укладывают ее в постель. Горничная придет сразу, как закончит.

Инспектор кивнул:

— Ладно. Садитесь, доктор, и расскажите, что вы знаете об этой женщине.

— Я только сегодня впервые ее увидел, но со слов леди Чарльз и остальных понял, что это женщина с большими странностями. Поспрашивайте их.

— Конечно, — согласился Аллейн. — Они упоминали о том, что она увлечена черной магией?

— Что-то такое говорили, но я слушал невнимательно.

— Давайте вспомним намеки на могущественного покровителя, на то, что ее супруга постигла заслуженная кара, и все остальное. Я понял так, что она считает, будто ее супруга убил дьявол.

— Мне кажется, это уж слишком! — воскликнул доктор.

— Вы когда-нибудь слышали о книге «Трактат о демонах»?136

— Нет. А почему вы спросили?

— Думаю, в библиотеке леди Вузервуд эта книга имеется.

— Вы полагаете, что ее увлечение оккультизмом зашло так далеко, что начались галлюцинации?

— А разве это так уж необычно для женщины ее возраста и темперамента стать последовательницей шарлатанского оккультизма?

Фокс вздохнул:

— С чем только не приходится сталкиваться в делах, где фигурируют гадалки и прорицатели. Так что нечего удивляться.

— Вот именно, мой дорогой, — произнес Аллейн. — Если только это не притворство.

— Неужели вы думаете… — начал доктор Кантрип.

— Конечно, нет. Скорее всего леди Вузервуд еще одна недалекая женщина, пристрастившаяся к оккультизму. Но… — Инспектор посмотрел на доктора Кантрипа. — Может, она действительно притворяется? Как по-вашему?

Доктор замялся.

— Прежде чем высказывать мнение, я хотел бы ее внимательно осмотреть и ознакомиться с анамнезом.

— И еще, — пробормотал Аллейн, — полагаю, вы бы хотели посоветоваться с ее родственниками.

— Мой дорогой Аллейн, вы…

— Доктор, я совершенно не хотел вас обидеть. Но это же не секрет, что вы к ним привязаны. Разве не так?

— Уверен, любой, кто близко сталкивается с Лампри, попадает под их обаяние. Они буквально притягивают к себе своим шармом. Вы сами в них влюбитесь, когда познакомитесь поближе.

— Ничего себе перспектива, — вздохнул Аллейн. — Инспектор Скотланд-Ярда влюбляется в подозреваемых. — Он улыбнулся. — А теперь послушайте меня. Я был бы весьма благодарен, если бы вы, два квалифицированных, опытных врача, высказали свое мнение о леди, которая недавно удалилась из этой комнаты. Это что, притворство?

— Ну, с моей точки зрения, — начал доктор Кертис, — хотя я не привык делать столь поспешные выводы, все же, судя по внешним признакам, она не симулировала. В ее взгляде я не заметил никаких изменений. И когда вы отворачивались, не было никаких быстрых взглядов в вашу сторону, чтобы узнать, как вы это воспринимаете. Если это симуляция, то исполненная с большим искусством.

— Мне тоже показалось, — согласился Аллейн, — что в ее поведении не было ничего типа: «видите, какая я сумасшедшая». Это, конечно, так, но эксцентричный все же не значит душевнобольной. Как сказал знаменитый психиатр Тейлор: «Точное определение термина «сумасшествие» в принципе дать невозможно».

— Тогда не надо и размышлять по этому поводу, — заметил Кантрип.

— А если это она убила своего мужа? — спросил Фокс.

Аллейн кивнул:

— В этом случае вопрос ее нормальности или степени ненормальности становится самым важным.

Доктор Кантрип, который ходил по комнате, засунув руки в карманы, обернулся.

— Разумеется. Насколько я понял, она время от времени посещала некую лечебницу. Фрида об этом упоминала. Вы узнаете точно, что это за лечебница и по какому поводу она там бывала, я не сомневаюсь. А вот то, что вы подозреваете ее в убийстве, меня удивляет. Разве у нее был мотив?

Инспектор усмехнулся:

— Если у Лампри мог быть мотив, то почему следует исключать ее?

— Но черт побери, — взорвался доктор, — неужели вы серьезно склонны полагать, что кто-то из этих милых чудаков способен… Нет, это невероятно! Вы только на них посмотрите!

— К вашему сведению, я обязан подозревать каждого, у кого была возможность это сделать, — бросил Аллейн. — Это и семейство Лампри. И леди Кэтрин Лоуб. И леди Вузервуд.

— И слуги, — подсказал доктор.

— Верно, и слуги. Няня, дворецкий, кухарка, горничные. А также шофер и горничная Вузервудов. И не надо забывать о судебном приставе. Он тоже в момент убийства находился в квартире.

— Что, и он подозреваемый?

— Конечно. Достаточно чуть-чуть воображения — и можно предположить, что судебный пристав, попав под обаяние семьи и движимый самыми лучшими чувствами, решил убить лорда Вузервуда, чтобы Лампри, став богатыми, смогли вернуть долг.

— Я скорее поверю в эту версию, — проворчал доктор, — чем в то, что это сделал кто-то из семьи Лампри.

Инспектор вскинул голову.

— Будьте добры, опишите мне их.

— Но вы же с ними знакомы.

— Знаком. А как бы вы описали это семейство тому, кто с ними не знаком? Итак, какие они? Разумеется, обаятельные. Что еще?

— Зачем вам это надо?

— Ну, надо, и все.

— Они забавные и…

— Честные? — подсказал Аллейн. — Практичные? Ответственные? Надежные? Какое из этих определений лучше всего к ним подходит?

— Они добрые, — произнес доктор Кантрип, слегка краснея. — И необыкновенно добродушные. Мухи не обидят.

— Никогда ни в чем никому не навредили?

— Умышленно нет. Я в этом уверен.

— А когда дело касается денег?

— О, они очень щедры. Послушайте, Аллейн, я знаю, куда вы клоните, но это тупик. Да, они в долгах. Когда у них есть деньги, они моментально пускают их на ветер, а потом никак не могут начать экономить. Им не приходит в голову, что многие люди живут иначе. Конечно, подобная безалаберность Лампри не украшает, но деньги действительно для них ничего не значат. Ради денег они не пойдут на преступление, это совершенно точно. — Доктор замолк. — Ладно, мне пора уходить. Если понадоблюсь, у Кертиса есть мой адрес. Я спрашивал леди Вузервуд — никакого личного доктора у нее нет. Она вообще три последних года к врачам не обращалась. Невропатолог, доктор Кэрнзток, оставил заключение. Оно у Фокса?

— Да.

— В таком случае — до свидания. — Доктор Кантрип пожал руки детективам. — Надеюсь, вы найдете…

Аллейн улыбнулся:

— Кого-нибудь не очень симпатичного?

Доктор махнул рукой:

— Вам бы все шутить. — У двери он обернулся. — Кертис вам расскажет о состоянии зрачков леди Вузервуд.

— Сильно расширены? — спросил Аллейн.

— Да. Вы тоже это заметили? Ну ладно, еще раз до свидания.

Доктор вышел, закрыв за собой дверь.

Глава 13

Странности леди Вузервуд

I

— Пусть горничная занимается своей хозяйкой, — предложил Аллейн, — а мы пока обсудим наши дела. Итак, следите за моими рассуждениями, Фокс. На данный момент со слов Лампри и остальных мы имеем некоторое представление о том, чем они занимались в период после окончания так называемой шарады до того момента, когда умирающего лорда Вузервуда переместили из лифта в квартиру. Нам также известно, кто из близнецов был с ними в лифте.

— Известно? — удивился доктор Кертис.

— Конечно. Но к этому я вернусь немного позже. Мы знаем также, что Лампри сильно задолжали и рассчитывали поправить финансовое положение, получив у погибшего две тысячи. Еще мы знаем, что этот самый шампур они использовали в шараде. Причем до того, как лорд Вузервуд покинул гостиную, шампур лежал на столе в прихожей, а через несколько минут после этого исчез. Свидетель, юный Майкл, в этом совершенно уверен. Следовательно, убийца побывал в прихожей после того, как лорд Вузервуд прошествовал к лифту, и покинул ее до того, как Майк вышел в прихожую из столовой.

Те, кого я опрашивал, засвидетельствовали, что в этот короткий период леди Фрида и Патриша направлялись из столовой в спальню своей матери. Следовательно, должны были миновать прихожую. Леди Вузервуд и леди Кэтрин Лоуб по пути в туалеты в прихожую не заходили. Затем тетя Кэт прямым ходом отправилась в ломбард. Лорд Чарльз оставался в гостиной. Позднее к нему присоединились сыновья. В прихожую они тоже не заходили.

Маршрут шофера Гигла проходил — Фокс, следите по плану квартиры — из коридора в гостиную слуг, чтобы одеться, оттуда в столовую, чтобы сообщить об уходе, а затем через прихожую на лестничную площадку. Майк утверждает, что видел, как он спускался вниз. В пользу Гигла свидетельствует тот факт, что потом лорд Вузервуд продолжил громко звать жену, то есть был невредим. Но это еще нужно проверить.

Относительно дворецкого Баскетта вы, Фокс, выяснили, что он находился в гостиной слуг весь этот период, за исключением того времени, когда в прихожей подавал лорду Вузервуду пальто, шарф и котелок. Затем дворецкий вернулся обратно в гостиную слуг.

Что касается остальных, то у одной из горничных был выходной, другая сидела на кухне с кухаркой и этим зловещим судебным приставом. Няня в своей комнате беседовала с мисс Тинкертон, горничной леди Вузервуд. Потом горничная, видимо, пошла в гостиную слуг взять свою накидку, а после направилась вниз. Впрочем, с Тинкертон я пока не беседовал, поэтому ее передвижения точно установить не удалось. При этом оказывается, что у каждого из опрощенных была возможность незаметно выйти в прихожую, взять шампур, а затем наведаться в лифт. Если это сделал кто-то из Лампри, то все близкие его, несомненно, покроют. Девушки поклянутся, что все время были вместе. Мальчики тоже. Но лорд и леди Чарльз на какое-то время оставались одни. Так же как и эта тихонькая новозеландка, которая как раз вовремя прибыла на историческую родину. Таким образом, исключить из списка подозреваемых мы можем только кухарку, горничную и судебного пристава.

В заключение отметим, что леди Вузервуд не питала к своему супругу нежных чувств. Да, она истошно вопила, поднимаясь наверх в лифте, но при этом восприняла его смерть довольно спокойно. Как будто так и положено умирать людям с шампуром в глазу.

Кстати, Кертис, вы не ожидали, что он умрет немного раньше? Ведь шампур разворотил его мозг.

— А вы помните американское дело Финеаса Гейджа?

— Конечно.

— Там голову этого самого Финеаса пронзил заостренный железный прут сорока трехдюймов длиной, диаметром в дюйм с четвертью и весом в тринадцать с четвертью фунтов137.

— Что вызвало сильное кровотечение, — процитировал по памяти Аллейн, — вместе с мозговой тканью.

— А в конце концов он полностью выздоровел и даже не повредился умом, — закончил доктор.

— Нет, — поправил его инспектор, — глаз он, кажется, потерял. Куда воткнули этот прут. Можно вспомнить также Коллиера Адамса, прокурора из Мадраса. У того было одно дело, когда человеку воткнули нож в лоб.

— Вот видите, — улыбнулся доктор Кертис. — Имея такие прецеденты, зачем интересоваться, почему он не скончался раньше? Я больше скажу — он мог бы вообще выжить и рассказать вам, кто с ним это сотворил. И мы были бы избавлены от такой противной работы.

— Он еще сильно ударился виском, — заметил Аллейн.

— У вас есть тому доказательства?

— А как же. Прежде всего не до конца вытертое кровяное пятно на стальной нашлепке на стенке кабины. На левом виске у него имеется кровоподтек, но есть и на правом, и под глазами. Добавим к этому вмятину на котелке и пятна крови на обнаруженных в лифте шоферских перчатках. А принадлежали они Генри Лампри, он сам в этом искренне признался. Майкл видел перчатки в прихожей, так что, без сомнения, их взяли вместе с шампуром.

Я представляю это так: он получает сильный удар в висок. Затем убийца левой рукой прижимает его голову к стенке кабины, упираясь большим пальцем в место под глазами и основанием кисти в правый висок, а правой рукой всаживает шампур в глаз. При этом пальцы левой руки ему пришлось сильно раздвинуть. Вот такая сложная работа.

— Но это лишь предположение?

— Не совсем. Перед тем как увезли тело, мы с Фоксом провели следственный эксперимент. Остановили кабину на площадке, где квартира не занята, и реконструировали сцену. К счастью, окоченение еще не началось. У нас все сошлось замечательно. И вмятина на котелке, и все остальное. Томпсон зафиксировал это на пленке. Думаю, фотографии произведут должное впечатление на присяжных. Боюсь, как бы некоторые из них, самые нежные, не попадали в обморок. — Инспектор поднял глаза. — О, я вижу, к нам направляется мисс Тинкертон.

II

Горничная Тинкертон, худая женщина лет пятидесяти, двигалась легким неторопливым шагом. На ее лице читалось слабое недовольство происходящим. Она была бесцветной во всех смыслах. Цвета не имели ее глаза, веки, губы, голос, движения. Можно перечислять и дальше, но не имеет смысла. Создавалось впечатление, что мисс Тинкертон существует в состоянии постоянного недовольства, причем уже забыла, с чем это связано, но соответствующее выражение лица осталось.

Одета горничная была очень аккуратно, но опять же как-то безлико. Волосы покрыты сетчатой накидкой, на носу пенсне.

Получив приглашение Аллейна сесть, она обогнула стул и, будто сомневаясь, все ли тут в порядке, осторожно опустилась на сиденье, устремив глаза на край стола.

— Итак, мисс Тинкертон, — начал Аллейн, — я надеюсь, ее светлость успокоилась?

— Да, сэр.

— Она заснула?

— Да, сэр.

— Тогда вы ей скоро не понадобитесь. Будем на это надеяться. Я пригласил вас сюда, чтобы вы подробно, насколько возможно, рассказали о том, чем занимались со времени приезда до момента, когда лорда Вузервуда обнаружили в кабине лифта раненым. Закон требует, чтобы такой отчет дал каждый, находившийся в это время в квартире. Вы помните, чем занимались?

— Да, сэр.

— Хорошо. Вы прибыли с лордом и леди Вузервуд в их автомобиле. Давайте начнем с этого.

К сожалению, надежда инспектора узнать у мисс Тинкертон что-то важное не оправдалась. На его вопросы горничная отвечала охотно, но чрезвычайно скупо и односложно. Выяснилось, что большую часть времени она провела с няней в ее комнате, откуда направилась (во сколько это было, не помнит) в гостиную слуг. В коридоре горничная видела шофера Гигла, который ремонтировал железную дорогу Майкла, а в прихожей остальных пятерых детей Лампри и гостью из Новой Зеландии, которые наряжались для представления шарады. Горничная терпеливо дождалась, когда молодые люди уйдут, а затем прошла по коридору в гостиную слуг, где застала Баскетта, с которым немного поболтала и выпила рюмочку хереса. Навестила она и кухарку. На часы не смотрела, поэтому время не знает. Надолго задумавшись, горничная вспомнила, что, направляясь обратно к няне, увидела в прихожей, как Баскетт подает лорду Вузервуду пальто, и немедленно пошла в гостиную слуг забрать сумочку. А вскоре, услышав, как лорд Вузервуд громко зовет свою супругу, поспешила на лестничную площадку. В этот момент шофер Гигл уже спускался вниз.

Тут Аллейн ее остановил:

— Давайте этот момент рассмотрим подробнее. Итак, вы прошли по коридору в прихожую, где увидели лорда Вузервуда и дворецкого Баскетта, и сразу же направились в гостиную слуг, она совсем рядом, взяли там свою сумочку и через прихожую вышли на лестницу. Я все верно изложил?

— Да, сэр. — Мисс Тинкертон отвечала быстро, но каждый вопрос ее будто немного пугал.

— Кого вы еще видели, кроме шофера Гигла, который спускался вниз?

— Мистера Майкла. Он шел обратно в квартиру.

— Где в это время находился лорд Вузервуд?

— В лифте.

— Он там сидел?

— Да, сэр.

— Вы уверены?

— Да, сэр.

— Ладно. Пожалуйста, продолжайте.

Горничная молчала, плотно сжав губы.

Аллейн терпения не терял.

— Что было потом?

Женщина с большой неохотой ответила, что начала спускаться вниз. Затем вспомнила, что по пути, уже в самом низу, услышала, как лорд Вузервуд снова позвал супругу. Затем она села в машину к Гиглу и оставалась там до тех, пока молодая леди не попросила их подняться наверх. Все это она выдавала по-прежнему неохотно, по частям.

Аллейн все подробно записывал, предлагая некоторые эпизоды повторить несколько раз.

Горничная повторяла, на сбиваясь, и продолжала твердить, что, проходя по коридору, никого не видела, кроме Гигла и Майкла, и дальше тоже, когда миновала прихожую и спускалась вниз.

— Пожалуйста, хорошенько подумайте, — повторил инспектор. — Вы действительно больше никого не видели? Вы в этом уверены?

— Да, сэр.

— Хорошо. — Аллейн повеселел. — А теперь, пожалуйста, вспомните, о чем вы сегодня вели разговоры?

Этот вопрос поверг горничную в смятение.

— Не знаю, сэр, — ответила она еле слышно.

— То есть не помните?

— Да, не могу вспомнить.

— Неужели совсем ничего, мисс Тинкертон? Вы довольно долго беседовали с няней. Долго, потому что, выходя от нее, увидели, как мистер Гигл возится с железной дорогой Майкла, а этим он занялся далеко не сразу после приезда. Так о чем же вы разговаривали все это время с няней?

Горничная снова сжала губы, затем выдавила из себя, что они болтали о том о сем.

— Вспомните, пожалуйста, хотя бы что-то, — попросил инспектор.

— Ну, о детях леди Чарльз.

— И что о них?

— О театральных занятиях мисс Фриды, например. Извините, я хотела сказать, леди Фриды.

— О чем еще?

— О всяких их семейных делах.

— Лорд и леди Вузервуд часто бывали в этом доме?

— Нечасто, — ответила мисс Тинкертон и снова замолкла.

Аллейну начало надоедать выковыривать из нее крупицы малозначащей информации, в то время как основное оставалось там, глубоко внутри.

— Выходит, сегодняшний визит — своего рода событие, — задумчиво проговорил он. — Вы приехали сюда из лондонского дома?

— Нет.

— Значит, прямо из кентской усадьбы?

— Да.

— А раньше лорд Вузервуд тоже так делал?

— Не помню.

— И возвратиться он намеревался обратно в усадьбу?

— В машине ее светлость сказала, что хотела бы на несколько дней задержаться в городе.

— И что ответил супруг?

— Его светлость не хотел задерживаться здесь. Он собирался вернуться в усадьбу завтра.

— И как они решили? — Аллейну показалось, что горничная чуть разговорилась. Он боялся в это поверить.

— Его светлость сердился, что его вытащили в Лондон, и сказал, что не намерен торчать тут больше одного дня.

— То есть они приехали в Лондон только ради визита сюда?

— Наверное, так, сэр.

— Вы знаете причину этого визита?

— Его светлость получил вчера телеграмму.

— От лорда Чарльза Лампри?

— Кажется, да.

— И зачем, по-вашему, лорд Чарльз пригласил своего брата?

Горничная еще сильнее нахмурилась, но ответила:

— Ее светлость упоминала, что визит будет деловой.

— Может, вы знаете, что у них были за дела?

— По пути в машине, — проговорила мисс Тинкертон, — они это обсуждали.

— И что?

— Я сидела впереди, рядом с мистером Гиглом, и уловила лишь обрывки разговора.

— Ну и в чем была суть?

— Конечно, я не прислушивалась, но его светлость говорил, что не собирается снова угождать брату.

— В чем угождать, вы не знаете?

— Деньгами, конечно.

— В каком смысле?

— Так это обычное дело. Лорд Чарльз хотел, чтобы его светлость заплатил за него долги.

Больше на эту тему ничего вытянуть из нее не удалось. Аллейн перевел разговор на леди Вузервуд. Выяснилось, что мисс Тинкертон у нее в услужении уже двадцать пять лет. О своей хозяйке горничная отзывалась с большой теплотой и отмечала ее необыкновенную доброту. Аллейн вспомнил тусклые глаза леди, отвисший подбородок и удивился, где у нее может скрываться доброта. Он спросил, не заметила ли мисс Тинкертон какие-то изменения в своей хозяйке. Та без энтузиазма ответила, что ее светлость всегда была одинаково к ней добра.

— А как насчет щедрости?

Оказалось, что ее светлость всегда была очень щедрой и отзывчивой.

Затем Аллейн более настойчиво поинтересовался относительно нервных срывов леди Вузервуд. Горничная тут же захлопнула створки своей раковины и вновь начала отвечать на вопросы односложно.

Странным поведение своей хозяйки она не считала. Насчет ее увлечения оккультизмом ничего не знает. Лекарств хозяйка никаких не принимала. Отношения с супругом были как у всех. В какой лечебнице леди Вузервуд лежала, горничная тоже понятия не имела. И в поведении своей хозяйки в этой комнате несколько минут назад она не заметила никаких странностей. Что тут необычного, если ее светлость расстроена? А в таком состоянии люди часто ведут себя несдержанно.

Примерно в том же духе мисс Тинкертон отвечала, когда Аллейн начал спрашивать ее о покойном лорде Вузервуде. По ее словам, он был очень спокойный джентльмен. Скупой? Нет. Но и щедрым его, пожалуй, назвать было нельзя. Насчет того, существовало ли между супругами взаимопонимание, горничная ничего не знала.

В общем, своим поведением мисс Тинкертон ясно давала понять, что ничего Аллейн от нее не добьется. И тогда он решил применить другую тактику.

Внезапно поднялся на ноги, обогнул стол и встал перед ней. Женщина смущенно застыла на своем стуле.

— Вы, конечно, знаете, что лорд Вузервуд был убит?

Она побледнела.

— Отвечайте, да или нет?

— Все говорят, что да, сэр.

— Кто это все? С момента происшествия вы не отходили от леди Вузервуд. Это она вам сказала, что ее супруга убили?

— Нет, это сказала сестра.

— Она рассказала вам, как он умер?

— Да, сэр.

— Что именно она вам сказала? Если можно, поточнее.

Горничная облизнула губы.

— Медсестра сказала, что его ранили ножом.

— Каким?

— Кажется, это был шампур, на котором жарят мясо.

— И куда его ранили?

— Она сказала, что шампур воткнули в глаз.

— Кто это сделал?

Горничная смотрела на инспектора, расширив глаза.

— Вы меня слышали? — спросил он. — Кто убил лорда Вузервуда?

— Откуда мне знать?

— Но вы понимаете, что его убил кто-то из находящихся в это время в квартире?

— Да. Так сказала сестра.

— Она все правильно сказала. А теперь докажите, пожалуйста, что вы не имели никакой возможности вонзить лорду Вузервуду в глаз этот шампур.

— Но я же рассказывала, что была внизу, когда он продолжал звать ее светлость. Я уже говорила.

— А откуда нам знать, что это правда?

— Мистер Гигл может подтвердить. Спросите его.

— Я спрашивал. Он не помнит криков лорда Вузервуда.

— Но его светлость действительно крикнул во второй раз, сэр. Я это слышала. Наверное, мистер Гигл был уже далеко внизу. Я спускалась за ним следом.

— И вы никого не встретили по пути на лестничную площадку, когда шли по коридору и дальше через прихожую?

— Только мистера Гигла, сэр, но он меня не заметил. Я лишь увидела спины его и мистера Майкла. Это правда, истинный крест.

— А вы стали словоохотливее, когда дело коснулось вас лично, — проворчал Аллейн.

— Это правда, — повторила горничная, повысив голос. — Я говорила только правду!

— Вы находитесь при леди Вузервуд двадцать пять лет и все же не знаете названия лечебницы, где она лежала и по какой причине. Вам также неизвестно, интересовалась ли она сверхъестественным. По вашим словам, она не принимала никаких лекарств. И вы по-прежнему настаиваете, что все это правда?

— Я не хочу говорить о моей хозяйке. Она не сделала ничего плохого. Только сейчас немного не в себе. Это не мое дело ее обсуждать.

Горничная зачем-то принялась оправлять юбку.

Аллейн задержал на ней взгляд и отвел глаза.

— Ладно. Оставим это. Сейчас вы уйдете, но перед этим покажите, пожалуйста, на этом плане квартиры место, где вы находились, когда встретили мистера Майкла, а потом увидели лорда Вузервуда, сидящего в лифте.

— Я точно не помню, — пробормотала мисс Тинкертон.

— Постарайтесь.

Инспектор положил перед ней план и карандаш. Горничная взяла его левой рукой и, немного подумав, отметила на плане две неотчетливые точки.

— Ваши показания запишут, — сказал Аллейн, — а потом вы их подпишете. Пока это все. Спасибо и спокойной ночи.

III

— Сильно вы ее прижали, — заметил доктор Кертис. — Куда подевалась ваша обычная любезность? Что случилось?

— Она лжет.

— Потому что не захотела говорить о своей хозяйке? Так это скорее похвально.

Аллейн усмехнулся:

— Вы хотите знать, что случилось? Так я вам отвечу, вернее, уже ответил. Она завралась. Вы сами это увидите, если пожелаете просмотреть ее показания.

Доктор Кертис усмехнулся в ответ:

— Ну, до этого, думаю, дело не дойдет. Почему же она лгала?

— Пока точно не знаю. Но только не потому, что убила своего хозяина. Это сделал правша.

Доктор пожал плечами:

— Но она может одинаково хорошо владеть обеими руками.

— Не думаю. На моих глазах горничная проделала несколько действий. Открывала и закрывала дверь, отмечала на плане точки, вынимала носовой платок — и все левой рукой. Помогала леди Вузервуд тоже в основном левой. Так что это не она. Хотя может быть соучастницей. Как по-вашему, Фокс?

Детектив оторвался от своих записей и посмотрел поверх очков.

— Я полагаю, она неплохо устроилась при ее светлости.

— Ладно, — сказал доктор Кертис, — мне нужно идти. Насчет вскрытия выясню. Пусть Фокс позвонит коронеру. Я займусь этим с самого утра. У Кэрнзтока завтра операция, и он зайдет позднее. Не ожидаю обнаружить что-то для вас интересное, но в любом случае позвоню в середине дня. Спокойной ночи.

Доктор вышел.

Фокс закрыл блокнот, снял очки. Где-то в глубине квартиры часы пробили одиннадцать.

— Вот такие дела, мой друг, — произнес Аллейн. — Давайте теперь возьмемся за Лампри. Кого вы хотите пригласить? Я предлагаю выполнить просьбу мистера Генри и побеседовать с его матушкой.

Фокс кивнул:

— Согласен.

— А леди Кэтрин Лоуб давайте отпустим домой. Я думаю, ей здесь нечего делать. — Аллейн посмотрел на констебля. — Гибсон, передайте от меня привет леди Чарльз Лампри и попросите зайти сюда на несколько минут. И скажите, что леди Кэтрин Лоуб мы больше не задерживаем. А констебля, который охраняет вход, предупредите, чтобы он ее выпустил. Пусть уезжает в свой Хаммерсмит. Но это не значит, что мы окончательно сбросили эту даму со счетов.

— Разве она похожа на убийцу?

— Нет, но и на фею тоже, — заметил Аллейн. — Хотя способна исчезать.

— Что вы имеете в виду? — спросил Фокс.

— По ее словам, она встретила Майкла на лестнице в тот момент, когда он входил в квартиру. Горничная Тинкертон тоже видела Майкла, а вот леди Кэтрин нет.

— Мистер Аллейн, может быть, этот юный джентльмен проходил там два раза?

— О нет, Фокс, наш юный джентльмен сказал правду. Это наш самый ценный свидетель. Насколько можно судить, он не такой фантазер, как остальные в его семье. Майкл хороший мальчик. Нет. Либо горничная соврала в очередной раз, либо…

Дверь открыл констебль Гибсон, пропуская в столовую леди Чарльз.

— А вот и я, мистер Аллейн. Хочется быть вам полезной, но, боюсь, это у меня плохо получится. Если вы скажете, что это тетя Кэт пролила кровь Гэбриэла, я не удивлюсь, а скажу лишь: «Подумать только. Значит, это все же тетя Кэт. Как же ей не стыдно».

Инспектор отодвинул стул в торце стола, и Шарлотта села, устало откинувшись на спинку.

— Я понимаю, вы очень устали, — начал Аллейн. — Но в подобного рода делах есть одна общая особенность. Свидетели всегда сильно измотаны. Я думаю, это последствия перенесенного потрясения.

— Да, — согласилась она. — Ощущение не из приятных. Будьте добры, посмотрите сигареты в коробке на боковом столике.

Коробка была пуста.

— Сказать, чтобы принесли? — спросил Аллейн. — Или закурите мои? — Он раскрыл портсигар и положил перед ней, придвинув пепельницу и спички. — Мне кажется, это ваш сорт.

— Да, спасибо. Но сигареты пусть принесут, иначе я могу выкурить все ваши. И что тогда?

Аллейн улыбнулся:

— Курите, пожалуйста. Мне на работе нельзя.

Он наблюдал, как она прикуривает, делает глубокую затяжку. Ее руки слегка дрожали.

— Все, я готова.

— Я вас не затрудню, — сказал Аллейн. — Просто мне нужно знать ваши передвижения по квартире, затем я попрошу прояснить некоторые моменты.

— Я постараюсь, но как бы не получилось наоборот.

Аллейн посмотрел в свои записи.

— Итак, вы отправились в свою спальню вместе с леди Вузервуд и леди Кэтрин Лоуб и оставались там, пока лорд Вузервуд не позвал супругу во второй раз. Затем последовали за леди Вузервуд в гостиную.

— Во-первых, в гостиную она не заходила. Кроме того, я поспешила впереди нее.

— Чтобы попросить кого-то из детей спустить их в лифте?

— Да, — твердо произнесла Шарлотта, — именно так.

— Вы кого-нибудь встретили по пути в гостиную?

— Кажется, Майк был в коридоре. Никого больше.

— Лорд Вузервуд находился в лифте?

— Наверное. Я не смотрела. Он был такой злой, что я поскорее прошла мимо.

— Понимаю. А затем вы попросили, чтобы кто-то из детей проводил их на лифте, и вызвался мистер Стивен Лампри.

IV

Аллейн не услышал, а скорее почувствовал, как она еле слышно охнула. И тут же быстро произнесла:

— Не совсем так. Мы уже это обсуждали. Никто не заметил, кто из близнецов пошел их провожать.

— Мне точно известно, кто это был, — сказал инспектор, — так же, как и вам, но не будем на этом останавливаться. Итак, один из близнецов вышел, а затем вы направились в прихожую, чтобы попрощаться с леди Вузервуд. Она вошла в лифт, а вы вернулись в гостиную. Верно?

— Что касается меня, да.

— Если не возражаете, позднее я попрошу вас подписать показания. Надеюсь получить от вас сведения о лорде Вузервуде. Боюсь, что некоторые вопросы вам могут показаться нетактичными. Но такова уж наша работа — все разнюхивать.

— Ну что же, давайте разнюхивайте, — сказала леди Чарльз.

— Как по-вашему, у кого могло возникнуть желание убить лорда Вузервуда?

Она улыбнулась:

— Это уже не разнюхивание, а нечто большее. Честно говоря, я не могу себе представить, кто, находясь в здравом уме, мог вот так взять и убить Гэбриэла. Желание убить, когда оно возникает в запальчивости, — это одно, а убивать на самом деле — совсем другое. Я думаю, в тот или иной момент убить его хотели многие. Конечно, не в прямом, а в переносном смысле. Дело в том, что он был крайне несимпатичный человек и раздражал многих. Но ведь за это не убивают. Гэбриэл жил своей серенькой жизнью. Интересовался сантехникой, дренажем. Что-то там устраивал в своей усадьбе в Кенте. Коллекционировал китайский фарфор. В общем, были у него свои увлечения. А у Вайолет свои. Например, черная магия.

— Я это почувствовал в разговоре с ней.

— Она и на вас это выплеснула?

— Да. Намекала на какие-то неведомые силы.

— Вы знаете, Вайолет действительно очень странная.

— Может быть, она вообще…

— Чокнутая?

— Ну…

— Не надо, мистер Аллейн. Я вас прекрасно поняла. Она явилась в гостиную в сопровождении сестры и своей горничной с требованием встретиться с вами и несла при этом такую дичь, что я не удивлюсь, если вы потом, начав с ней разговаривать, полезли в свой специальный саквояж за смирительной рубашкой. Ее поведение вам показалось странным?

— В общем, да, — кивнул Аллейн. — Но я подумал, что это объясняется стрессом.

Леди Чарльз грустно покачала головой.

Аллейн вскинул брови:

— Она что, действительно больна?

— Понимаете, мы редко видимся. Мой муж потерял связь с братом, когда мы жили в Новой Зеландии, но нам писала тетя Кэт и кое-кто из друзей. Поэтому мы знали, что Вайолет лежала в психлечебнице в Девоншире, которую порекомендовала старая леди Лорример, у который муж лежит там уже много лет. Мы слышали, что обострения у Вайолет случаются периодически.

— Это у нее наследственное?

— А вот этого я не знаю. Она ведь венгерка или югославка. В общем, откуда-то оттуда. И зовут ее вовсе не Вайолет, а как-то чудно, я уже и не помню. Фамилию тоже. Это Гэбриэл прозвал ее Вайолет. И никому она не была известна в этой своей Венгрии или Югославии. Гэбриэл сказал, что познакомился с ней в посольстве. Но Чарли считал, что так называлось там какое-то кабаре, а может, что и похуже. После женитьбы он привез ее сюда, представил в свете, все как положено. Она была тогда хороша собой, прямо «девушка Гибсона»138. Вы были слишком молоды и встречать ее на вечеринках не могли, но я их обоих хорошо помню. А потом у нее начались эти нервные срывы.

— Должно быть, лорд Вузервуд переживал.

— Конечно. К счастью, у них не было детей.

Леди Чарльз докурила одну сигарету и тут же взяла другую. Говорила она торопливо, как будто непринужденно, но Аллейн чувствовал, что за этим кроется что-то еще. Слишком странной была ее речь, как будто она изображала перед ним саму себя, которой совершенно не о чем тревожиться. На самом деле леди Чарльз жутко переживала за своего ребенка, Стивена, и пыталась отвести от него подозрение, свалив все на свою родственницу, леди Вузервуд, представив ее сумасшедшей.

— …и я в ужасе, — продолжала она, — что эта трагедия окончательно выведет ее из равновесия. Честно говоря, мы сегодня не ожидали, что Гэбриэл заявится с супругой, а ее поведение нас встревожило.

— Почему?

— Вайолет с самого начала повела себя как-то ненормально. К ней обращались, она не отвечала, затем вдруг начинала нести всякую чушь о сверхъестественном, о неведомых силах. Самое странное во всем этом было… — Леди Чарльз неожиданно замолкла.

— Что? — спросил Аллейн.

— Может быть, не следует об этом говорить…

— Мы будем вам чрезвычайно признательны, если вы расскажете нам все, что сочтете нужным. Обещаю, злоупотреблять вашей откровенностью мы не будем.

Леди Чарльз кивнула:

— Понимаете, мне показались странными ее слова.

— О чем?

— Сейчас объясню. Дело в том, что Гэбриэл постоянно высмеивал ее увлечение черной магией и всем остальным, не знаю, как это называется, и у них постоянно по этому поводу были стычки. И вот когда мы зашли в мою спальню, она вдруг уселась на постель и уставилась в одну точку. Я спросила, в чем дело, она не отвечает. А затем неожиданно каким-то не своим голосом (правда, может, мне тогда так показалось, что не своим) говорит: «Гэбриэлу угрожает опасность». Я просто остолбенела. А она продолжила, очень быстро, о каком-то предсказателе будущего и о том, что часы Гэбриэла сочтены. Признаюсь, в тот момент мне показалось, что она окончательно тронулась умом.

Леди Чарльз снова замолкла и посмотрела на Аллейна. Он не вернулся на свое место, а стоял рядом, засунув руки в карманы пиджака, внимательно слушая. Наверное, она увидела в его лице что-то для себя неожиданное. Во всяком случае, ее вдруг прорвало:

— Не надо на меня так смотреть! Не надо! Я… — Голос леди Чарльз оборвался. Она откинулась на спинку стула и посмотрела в глаза Аллейну. — Извините. Наверное, сдали нервы. Мистер Аллейн, я не привыкла ходить вокруг да около. Поэтому давайте проясним все окончательно.

— Конечно.

— Все, что я вам рассказала, чистая правда. Да, бывает, я порой что-то преувеличиваю, но не в таких важных вещах. Так что в описании Вайолет Вузервуд никаких преувеличений нет. Я думаю, что она действительно ненормальная. И я также полагаю, что она убила своего мужа.

Детектив Фокс так сильно надавил на карандаш, что сломался грифель. Он досадливо поморщился и достал из кармана другой.

— Вы, конечно, можете подумать, — продолжила леди Чарльз, — что я стараюсь выгородить мужа и детей. От тети Кэт вам известно, что мы практически разорены и просили у Гэбриэла денег. С вашей точки зрения, это, безусловно, мотив. И близнецы вели себя совершенно по-идиотски. Вы, наверное, не поверите, что это их обычное поведение, когда один в чем-то провинился. В подобном случае каждый пытается принять наказание на себя. Так у них повелось с раннего детства. Понятно, что в связи с этим вы отнесетесь настороженно ко всему, что я скажу, и вряд ли на вас произведут впечатление мои заверения, что никто из наших с мужем детей даже в обстоятельствах в тысячу раз худших не причинит боль какому-либо живому существу. Впрочем, даже если бы это были не мои дети, а я была бы лишь сторонним наблюдателем, как Роберта Грей, только менее заинтересованной и преданной нам, я бы по-прежнему утверждала, что Гэбриэла убила его жена.

— Что ж, ваша версия имеет право на существование, — произнес Аллейн. — Но где мотив?

— О, за этим дело не станет. Они много лет жили на ножах. Пару раз пытались расстаться. Неофициально. Я уверена, Гэбриэл никогда бы не решился на развод. Публично признать свою ошибку в чем бы то ни было для него было немыслимо. Самой затевать это дело, я думаю, Вайолет в голову не приходило. Так что она просто его тихо ненавидела, и все. Разумеется, поводы для развода у нее были. У Гэбриэла имелось несколько довольно вульгарных связей, о которых все знали, но никто не обсуждал. Так что причин для взаимной ненависти в этой семье было предостаточно, но сегодня у нас они, кажется, превзошли себя. Вайолет просто кипела злобой, не в силах ее скрывать.

Аллейн кивнул:

— Понятно. И, как вы думаете, когда она смогла это сделать?

— У Вайолет было время. После того как Гэбриэл в первый раз позвал ее криком, она вышла из моей спальни и возвратилась только после того, как он крикнул во второй раз. Затем мы обе вышли на лестничную площадку, а оттуда я, попрощавшись, прошла в гостиную. В этот момент на площадке и в прихожей никого не было.

— Вы заметили в ней тогда какую-нибудь странность?

— Возможно. Я протянула ей руку, чтобы помочь пройти по коридору, как принято, но она отшатнулась словно от удара и пошла позади меня, все время что-то бормоча себе под нос. Казалось, за мной крадется какой-то зверь и вот-вот ухватит за ногу.

Леди Чарльз замолчала. Аллейн повернулся и направился к окну. Детектив Фокс удивленно посмотрел на шефа. Тот смеялся.

— Над чем вы смеетесь, мистер Аллейн? — удивилась хозяйка.

Аллейн повернулся:

— Леди Чарльз, я заслужил, чтобы по вашей жалобе меня уволили из полиции. Понимаю, этому нет прощения, но все равно его прощу совершенно искренне.

— Но я не собираюсь на вас жаловаться и не хочу вашего увольнения из полиции. Просто скажите, что заставило вас рассмеяться?

— Ну не удержался, вот и все. Простите великодушно. Вы так образно живописали, как она шла за вашей спиной и что-то бормотала, что я… Простите еще раз.

— Если бы я не знала точно, то могла бы заподозрить, что вы из рода Лампри. Они тоже смеются в самых неподходящих случаях.

Аллейн снова подошел к ней.

— Ладно, давайте закончим с леди Вузервуд.

Шарлотта пожала плечами:

— А мне больше нечего сказать. Она пожелала посетить туалет, но могла пойти куда угодно. За ней никто не следил. Правда, времени у нее имелось мало. Надо было действовать быстро.

— И последний вопрос, леди Чарльз. Как фамилия доктора, который направил леди Вузервуд в психиатрическую лечебницу?

— Не помню. — Она развела руками. — Это же было целую вечность назад.

— А где находится эта лечебница?

— Где-то в Девоншире. А может быть, в Дартмуре, кто его знает.

V

— Ну как все прошло, мама? — спросила Фрида по-французски.

— Могло быть и хуже, — ответила леди Чарльз на том же языке. — Мне даже удалось его рассмешить.

— Рассмешить? — удивился лорд Чарльз. — Но чем?

— Пришлось потрудиться, дорогой, — устало отозвалась Шарлотта. — Правда, он быстро признал свою бестактность и долго и очень мило извинялся.

— Надеюсь, Шарло, ты не переиграла.

— Ни в коем случае, дорогой. Он ни в чем таком меня не заподозрил. Пожалуйста, не волнуйся.

«Пожалуйста, не волнуйся», — записал в свой блокнот добросовестный констебль Мартин и со вздохом достал из кармана новый.

VI

— Вот это женщина, — проворчал Аллейн, возвращаясь на свое место в столовой. — Думала обвести меня вокруг пальца. И черт побери, ей это почти удалось. Надеюсь, она этим очень довольна.

— Конечно, довольна, — согласился Фокс. — Вы так мило перед ней извинялись.

Аллейн нахмурился;

— Ладно, продолжаем работу. Гибсон, зовите близнецов.

Глава 14

Маленькая ложь Роберты

I

— Вы не совсем одинаковые, — заметил Аллейн, оглядывая близнецов. — Надеюсь, вам это известно. Дело в том, что у человека расстояние между внешним углом левого глаза и левым углом рта отличается от аналогичного расстояния справа. Линия, проведенная через оба глаза, не параллельна линии, проведенной через рот. Можно отметить еще несколько обстоятельств. Поэтому отражение в зеркале вашего хорошего знакомого всегда кажется искаженным. В частности, левые участки лица у лорда Стивена более выражены.

— Это что, система Бертильона139? — спросил Стивен.

— Да, — подтвердил инспектор. — Кстати, Бертильон много внимания уделял ушам. Он делил ухо на двенадцать главных участков, каждый из которых, в свою очередь, делил еще на участки. Ваши уши не совсем такие, как у брата. Кроме того, на затылке за ухом у вас родинка, на которую обратила внимание леди Вузервуд, когда ехала с вами в лифте. — Он повернулся к Колину. — Так что глупо настаивать, что это вы спускались с ними в лифте. За ложные показания у нас по головке не гладят.

Стивен коротко рассмеялся.

— Не повезло. Кол.

— А я думаю, вы пытаетесь нас одурачить, мистер Аллейн, — сказал Колин. — У вас нет никаких доказательств. И я не верю, что тетя В. смогла бы заметить у меня на шее огромный фурункул, не то что какую-то родинку. Она же чокнутая. Поэтому я настаиваю на своих словах и могу подробно рассказать, что происходило в лифте.

— Конечно, можете, — вежливо отозвался Аллейн. — Но я не хочу это слушать. У вас было достаточно времени до нашего прибытия, чтобы обо всем сговориться. Поэтому я вас не задерживаю. Можете уходить. Спокойной ночи.

— Я не уйду, — медленно проговорил Колин. — Не уйду. И вам придется записать мои показания, хотите вы этого или нет.

Инспектор нахмурился:

— Не пытайтесь на меня давить. Я действую по закону. А вот вы стремитесь его нарушить. Впрочем, давайте, продолжайте дальше ломать комедию. Я запишу ваши показания, и посмотрим, что из этого выйдет.

— Кончай, Колин, — буркнул Стивен. — Хватит. — Он повернулся к инспектору. — Вы совершенно правы, мистер Аллейн, это я спускал их на лифте, а Колин остался в гостиной. Но дядю Г. я не убивал.

Близнецы, оба бледные, посмотрели друг на друга. Аллейн ими залюбовался. Они казались зеркальным отражением один другого вплоть до мельчайших деталей. Близнецы своей схожестью всегда удивляют посторонних. Кажется, что и души у них одинаковы, что они читают мысли друг друга. Их невозможно представить ссорящимися.

Стоило Аллейну на миг усомниться в этом, как Колин произнес:

— Позвольте мне остаться здесь, пока вы будет разговаривать со Стивеном. Пожалуйста. Я вел себя неподобающе и прошу прощения.

Инспектор ответил молчанием, и Колин добавил;

— Я не стану встревать в разговор. Просто тихо посижу, и все.

— Он все знает, — сказал Стивен. — Я ему рассказал.

Аллейн вскинул голову.

— Я позволю вашему брату остаться, если он вначале расскажет, чем занимался, пока вы ехали в лифте.

— Пожалуйста, Кол, — взмолился Стивен. — Не надо портить дальше то, что уже испорчено.

— Ладно, — медленно проговорил его брат. — Я расскажу.

— Вот и хорошо, — невозмутимо произнес Аллейн. — Пожалуйста, садитесь.

Они сели за стол друг напротив друга.

Первым заговорил Колин:

— Можно я вначале вам объясню, почему мы так себя вели? Давно, еще маленькими, мы договорились, что, когда грозит наказание, будем прикидываться, все сваливать друг на друга. Все равно никто не догадается. Конечно, это глупо, там более сейчас, когда мы выросли. И поверьте, это вовсе не означает, что Стивен прикончил дядю Г. Я все знаю от него, а мне брат врать не будет.

— Конечно, это не я, — вставил Стивен.

— Ладно-ладно, — Аллейн взмахнул рукой, — позднее мы поищем более убедительные доказательства, а пока расскажите, чем вы занимались в указанное время.

— Я? — Колин пожал плечами. — Чем я занимался… ну, просто стоял в гостиной с Генри и отцом.

— О чем вы говорили?

— Я молчал. Листал «Панч».

— А другие о чем говорили?

— Генри спросил, ушли они наконец или нет, и папа ответил, что да, ушли. Брат обрадовался. Потом все молчали, пока не завопила тетя В. Генри удивился, неужели на пожарные машины установили сирены, ведь раньше они звонили в колокольчики. А папа заметил, что это кричит женщина. Кажется, из лифта. Крик был очень противный, и Генри решил, что это, наверное, тетя В. «Там что-то случилось», — сказал папа и вышел из комнаты. Следом Генри произнес: «Она совсем рехнулась» — и позвал меня. Мы вышли. Лифт стоял на нашем этаже. Рядом мама, Фрид и, кажется, Пэт. Стив вышел и придержал дверь лифта. Оттуда с воплем выскочила тетя В. А что было потом, вы уже знаете.

— А когда ваш брат решил прибегнуть к… обману? — спросил Аллейн.

— Я… — начал Стивен, но Колин его оборвал:

— Помолчи. Пока все суетились, звонили докторам и в полицию, Стивен пожаловался, что его тошнит. Мы пошли в ванную, где его вырвало. А потом пошли в мою комнату, и он мне все рассказал. Мы подумали и решили, что его могут заподозрить, раз он там был, ну и договорились. Правда, Стивен возражал, не хотел меня впутывать, но я сам впутался. Вы это знаете.

Колин закончил и закурил сигарету. Аллейн его поблагодарил и посмотрел на Стивена.

— Расскажите, как все было с того момента, когда ваша мама вошла в гостиную.

Стивен побарабанил пальцами по столу. Он заметно нервничал и поглядывал в сторону Фокса. Его беспокоило, что детектив все время что-то записывает.

— Мама попросила, чтобы кто-нибудь отвез их на лифте. Пошел я.

— Кто был в лифте?

— Дядя Г. Он сидел.

— Дверь была закрыта?

— Да.

— Кто ее открыл?

— Я. Рядом стояла тетя В., неподвижно, как вкопанная. Когда я открыл дверь, она как будто очнулась и вошла в кабину.

— Вы зашли сразу следом?

— Ну, я чуть помедлил, чтобы подмигнуть маме, потом вошел и нажал кнопку первого этажа.

— Одну секунду, как располагались лорд и леди Вузервуд в лифте?

— Дядя сидел в углу. Шляпа надвинута на лицо, шарф замотан, воротник поднят. Я подумал, что он спит.

— Спит? Но ведь лорд Вузервуд пару минуту назад кричал во все горло.

— Ну не спал, а просто был сердитый и никого не хотел видеть.

— Чего ему было сердиться?

— А он вообще такой. К тому же тетя В. заставила его ждать.

— Вы обратили внимание на шляпу?

— Шляпа как шляпа. Ничего особенного. Честно говоря, я ее не разглядывал. Тетя Вайолет стояла между нами, и свет не горел.

— Она стояла лицом к нему?

— Нет. Лицом к двери.

— И что потом?

— Ну, я нажал кнопку, и лифт пошел вниз.

— А дальше?

— Мы поехали — я на них не смотрел, — и вдруг уже в самом низу тетя завопила. Я дернулся и машинально нажал на «стоп». Мы остановились чуть ниже второго этажа.

— Что было потом?

— Я, конечно, обернулся, но дядю Г. не видел. Она его загораживала, стояла спиной ко мне и истошно орала. Просто жутко было, как будто над ухом свистит паровоз. Потом тетя чуть отодвинулась, и я увидел его.

— Что вы увидели?

— Вы знаете.

— Не совсем. Мне бы хотелось услышать точное описание увиденного вами.

Стивен облизнул губы и провел пальцами по лицу.

— Он сидел, повалившись на бок. Шляпа упала на пол. И я увидел…

— Что вы увидели? — мягко спросил Аллейн. — Извините, но это действительно очень важно. Рассказ леди Вузервуд не совсем точный. А мне нужна четкая картина.

— Не могу, — пробормотал Стивен. — Кол, расскажи ты… а я не могу.

— Должен вам сказать, молодые люди, что существует теория, согласно которой, рассказывая о каких-то неприятных переживаниях, вы разгружаете сознание, и в результате вам становится легче. Это лучше, чем держать все внутри.

— Вы говорите, неприятные переживания? — воскликнул Стивен. — Да я вообще не могу представить, что может быть ужаснее. У него из глаза торчал шампур, а кровь стекала по лицу прямо в рот. Он был широко раскрыт. И дядя издавал звуки, как раненое животное.

— Вы заметили на его лице еще какие-то раны? — спросил Аллейн.

Стивен опустил голову и произнес приглушенным голосом:

— Да. Сбоку на голове. Вот здесь. — Он коснулся пальцем виска.

— И что вы сделали?

— Моя рука лежала рядом с кнопками, и я нажал верхний этаж. Наверное, тоже автоматически. Не знаю. Мы поехали наверх. Тетя В. продолжала кричать. Когда я открыл дверь, она чуть ли не выпала оттуда. Вот и все. — Стивен ухватился за край стола и посмотрел на Аллейна. — Простите за сбивчивый рассказ. Сам не знаю, что со мной случилось. Совсем расклеился. А ведь держался до сих пор, даже самому было удивительно.

— Результат нервного потрясения, — объяснил Аллейн. — У некоторых это проявляется не сразу. Во время спуска вы стояли лицом к кнопкам?

— Да.

— Все время?

— Да.

— Что-нибудь слышали? Какое-то движение или что-то еще?

— Не помню, чтобы я вообще что-то слышал. Ведь все это длилось очень недолго.

— До первого этажа лифт идет тридцать секунд, — уточнил инспектор. — Но вы спустились не до конца. Что-то вроде глухого стука слышали?

— Может, слышал, не помню.

— Ладно. Вернемся чуть назад, когда во время разговора вашего отца с лордом Вузервудом вы лежали на полу в столовой.

Близнецы переглянулись. Колин беззвучно произнес имя сестры: «Пэт».

— Нет, — поправил его Аллейн, — леди Патриша только сказала, что вы лежали на полу. Вроде как играли. Как потом оказалось, играли вы у забитой двери в гостиную. И оставили следы. В частности, гуталин с ботинок. Так что нетрудно было предположить, что вы подслушивали разговор в соседней комнате. А потом, когда лорд Вузервуд удалился, перешли в гостиную?

— Да, — ответил Колин. — Девочки пошли в мамину спальню, а мы с Генри туда.

— Где-нибудь останавливались?

— Генри на секунду выглянул в коридор и тоже вошел за нами в гостиную.

— Вы оставались в гостиной до прихода мамы?

— Да.

— Хорошо. Теперь мне все ясно. И последний вопрос к вам обоим. Для нас очень важный. Какое впечатление на вас произвела леди Вузервуд сегодня?

— Сумасшедшая, — ответили близнецы в унисон.

— Прямо так, сумасшедшая?

— Да, — ответил Колин. — Именно сумасшедшая. Иначе не назовешь.

— Понятно. — Аллейн кивнул. — Ну что же, это все. Спасибо.

II

Когда близнецы появились в гостиной, Роберте показалось, что они заболели. Оба бледные и чуть ли не трясутся в ознобе. Холодно оглядели присутствующих и опустились на диван.

— Теперь уже нет причины говорить на французском, — произнес Колин. — Тайное стало явным.

— Что это значит, Колин? — воскликнула леди Чарльз. — Ты…

— Да, мама, я. Но он и так уже все знал. Что я в лифте не был и кнопки не нажимал.

— Я же говорила, — торжествующе произнесла Фрида. — Говорила, что это вам просто так с рук не сойдет.

Стивен угрюмо посмотрел на сестру.

— Да, Фрид, дорогая, ты это говорила.

— Но, Стивен, — произнесла Шарлотта сдавленным голосом, — неужели он думает, что это сделал ты?

— Все в порядке, мама, — ответил за брата Колин. — Ничего такого он не думает.

— Конечно, нет, — громко произнес лорд Чарльз. — Моя дорогая, ты расстроена и устала, и поэтому тебе в голову лезут разные дикие мысли. Пойми, Шарло, полицейские не дураки, так что тебе не о чем волноваться. Ложись спать, дорогая. — Он подумал и добавил для большей убедительности старинную присказку: — Утро вечера мудренее.

— Как им вообще приходит в голову подозревать кого-то из нас? — воскликнула леди Чарльз.

— Сейчас они подозревают всех, моя дорогая. Но потом разберутся. Такая у них работа. — Глава семьи пригладил усы. — Поэтому не терзай себя напрасно. Если человек невиновен, ему не о чем беспокоиться.

Фрида посмотрела в дальний конец комнаты, где сидел констебль.

— Вы с этим согласны?

Полицейский смущенно поднялся на ноги.

— Что вы сказали, мисс?

— Как вас зовут?

— Мартин, мисс.

— Мистер Мартин, я спросила, надо ли невиновному беспокоиться, даже если его подозревают?

— Не надо, мисс, — ответил констебль.

Генри вздохнул:

— И что, по-твоему, нас всех подозревают?

— А то нет! — с вызовом проговорила Фрида.

В дверь постучали. Констебль подошел, негромко спросил, в чем дело. Ему ответил веселый громкий голос:

— Все в порядке. Мистеру Аллейну известно, что меня ждет леди Лампри. Если не верите, идите и спросите сами.

— Это Найджел! — воскликнули несколько членов семьи Лампри одновременно.

— Заходите, друг мой! — радостно произнесла леди Чарльз. — Нам выходить пока нельзя. А к нам можно. Мистер Аллейн разрешил.

Констебль впустил в гостиную крепко сложенного молодого человека, который заставил провинциалку Роберту немедленно вспомнить иллюстрированные журналы. Великолепно сидящий костюм, чисто выбрит, аккуратно причесан, усы подстрижены. От него веяло спокойной уверенностью светского человека.

— Найджел, дорогой, — воскликнула леди Чарльз, — как славно, что вы пришли! А я все сомневалась, надо ли Фриде звонить вам.

Найджел Батгейт улыбнулся:

— Конечно, надо, она правильно сделала. Привет, Чарльз, я знаю о случившемся и очень вам сочувствую. Хотелось бы узнать подробности.

— Садитесь, дорогой, — мягко произнес хозяин дома. — И выпейте что-нибудь.

Генри повернулся к Роберте.

— Робин, познакомься с Найджелом Батгейтом. Мистер Батгейт, это мисс Грей.

Роберте было приятно, что Генри о ней помнит.

— Бедная девочка, — проговорила леди Чарльз, — только что приехала из такой дали и сразу попала в переделку. Выпейте поскорее, Найджел, и выслушайте нашу ужасную историю. Сенсации — это ведь по вашей части.

Роберту впечатлило умение Найджела мгновенно отделять факты от живописных дополнений, на которые были горазды Лампри. Репортер внимательно слушал, и его лицо становилось все серьезнее. Наконец взглядом он показал на констебля в углу.

— Пусть слушает, — махнула рукой Фрида. — Нам теперь нечего скрывать. Тетя Кэт рассказала Аллейну о наших финансовых трудностях. Он знает и насчет судебного пристава.

— Что?

Лорд Чарльз кивнул:

— Да, мой дорогой Найджел, дело дошло до этого.

— А наших близнецов, — вмешалась Фрида, — ваш друг вывернул наизнанку и повесил сушиться.

— И чтобы тебе стало веселее, Фрид, — буркнул Стивен, — я добавлю, что он знает, чем мы занимались в столовой. Много следов оставили.

— Да, — задумчиво проговорил Генри, — надо было подумать об этом.

— А в чем, собственно, дело? — спросил лорд Чарльз. — Что вы делали в столовой?

— Мы подслушивали ваш разговор, папа, — ответил за всех Генри.

— И по-вашему, это достойно? — Отец помрачнел. — Можно представить, что он о вас думает.

— Не очень хорошо он о нас думает, — отозвался старший сын после недолгого молчания.

— Вот именно.

— Мы еще не знаем, что ему наговорила сумасшедшая тетя В., — произнес Колин.

— А где она сейчас? — спросил Найджел. — Где леди Вузервуд?

— Спит в моей постели, — отозвалась леди Чарльз. — Под охраной сестры и горничной. А где мне пристроиться на ночь, я пока понятия не имею. Нам еще надо устраивать ночлег для их шофера и нашего судебного пристава.

— А ведь дело действительно серьезное, — произнес Найджел.

— Конечно, иначе бы мы вас не пригласили, — ответила Фрида.

Найджел задумался.

— Но вам совершенно не о чем беспокоиться. Аллейн…

— Какой он, этот ваш Аллейн? — перебила его леди Чарльз. — Вы часто о нем рассказывали, и я мечтала познакомиться. Но, конечно, не при таких обстоятельствах. Представляете, я совсем недавно сидела напротив инспектора в нашей столовой, пыталась его разгадать. Мне казалось, что можно будет повернуть разговор в нужную сторону. Ничего не получилось.

Найджел усмехнулся:

— Дорогая Шарлотта, вы очень умная женщина, но я не советую вам состязаться с Аллейном.

— Представляете, я его рассмешила.

— Скорее бы он меня вызвал, — мечтательно проговорила Фрида.

— Думаешь очаровать его своим сценическим даром? — спросил Генри.

Сестра нетерпеливо отмахнулась:

— Никакой театральности. Я буду держаться с ним просто и с достоинством.

В этот момент в дверь опять постучали.

Констебль встал.

— Ну вот, — проговорила Фрида, — кажется, мой выход.

— Инспектор Аллейн, — объявил вошедший констебль Гибсон, — приглашает для разговора мисс Грей.

III

С сильно бьющимся сердцем Роберта последовала за Гибсоном по коридору к двери в столовую. Ни с того ни с сего на нее вдруг напала неукротимая зевота. Во рту было настолько сухо, что она опасалась, сможет ли говорить.

Констебль вошел первым и объявил:

— Мисс Грей, сэр.

Робин сейчас как никогда хотелось быть повыше ростом.

При ее появлении инспектор и детектив встали. Констебль отодвинул стул в торце стола. Как в тумане она услышала приятный глубокий голос Аллейна:

— Не хотелось вас беспокоить, мисс Грей, но приходится. Жаль, что вы, только приехав, попали в такую неприятную историю. Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, — пробормотала Роберта.

— Вы приехали вчера?

— Да.

— Путь из Новой Зеландии сюда не близок. А где вы там жили?

— Южный остров Кантербери.

— Тогда вы, конечно, знаете округ Маккензи.

У Роберты потеплело на душе.

— Вы там были?

— Четыре года назад.

— А где именно?

Аллейн рассказал, где ему приходилось бывать, и Робин мигом оттаяла. Нервозности как не бывало. Вскоре она принялась восторженно описывать новозеландскую усадьбу Лампри у подножия Малой Серебряной горы и все остальное.

— Вы так хорошо все там знаете, будто жили в этой усадьбе, — заметил инспектор.

— Не жила, но бывала часто и подолгу. А наш дом находился довольно далеко оттуда, в небольшом городке.

— Они с сожалением уезжали?

Роберта пожала плечами:

— Не думаю. Ведь для них Новая Зеландия была просто очередной остановкой в пути. Они лондонцы.

— Лампри нравилось там жить?

— Да, но они радовались возвращению домой.

— Они дружная семья?

Робин решила, что Лампри не навредит, если рассказать об их привязанности друг к другу. Говорить было легко и интересно. Ее волнение совсем улеглось. Она поведала, какие Лампри добрые, в том числе и к ней, как они счастливы быть вместе, всегда готовы прийти на выручку друг другу.

Аллейн улыбнулся:

— Ну, в этом я убедился, столкнувшись с близнецами.

— Они всегда были такие, — ответила девушка. — Помню, в Новой Зеландии, когда Колин взял большую машину… — Она рассказала этот и еще несколько смешных эпизодов из жизни Лампри, свидетельствующих об их преданности друг другу.

Аллейн, слушая новозеландку, доброжелательно кивал, как будто все сказанное его очень интересовало. Наконец Роберта опомнилась и покраснела.

— Простите, я, кажется, заболталась.

— Да что вы, — успокоил ее инспектор. — Я теперь имею отчетливое представление об их жизни там. Но давайте перейдем к делу. Расскажите, чем вы занимались с того времени, как лорд Чарльз начал беседу со своим братом, до момента, когда лорда Вузервуда обнаружили в лифте раненым.

Робин подумала и рассказала подробно об общении с Майком и как потом вышла на лестничную площадку.

Аллейн похвалил ее за четкое и сжатое описание, затем пожелал кое-что уточнить.

— Когда лорд Вузервуд позвал супругу в первый раз, все еще были на месте?

— Да. И Майк тоже. Он как раз только что вошел в комнату. Правда, очень скоро все вышли.

— А когда лорд крикнул во второй раз?

— Майк ушел с Гиглом, а потом почти сразу же лорд Вузервуд крикнул во второй раз.

— Вы в этом уверены?

— Да. Потому что после их ухода в комнате стало тихо. Помню, после того как он крикнул во второй раз, я услышала, как заработал лифт. Потом были слышны крики с улицы и голоса в гостиной рядом. Снова заработал лифт, как раз когда я взяла сигарету вон из той коробки и стала искать спички. Закурила, оперлась на подоконник и начала смотреть на Лондон, когда услышала ее вопль… Леди Вузервуд. Она ужасно кричала.

— Будьте добры, расскажите все снова, — попросил Аллейн. — Надеюсь, это вас не затруднит.

Роберта рассказала то же самое, и, к ее огромному удивлению, он попросил повторить еще раз. Потом прочел ей свои записи, она согласилась, что там все правильно, и подписала.

Инспектор немного помолчал и снова заговорил о семье:

— Как вам показалось, они сильно изменились?

— Не очень. Поначалу Лампри действительно показались мне какими-то чужими, но это скоро прошло. Они были прежними.

Аллейн улыбнулся:

— Ну, что касается денег, они уж точно не изменились.

Робин сказала, что деньги для Лампри никогда много не значили, и для их получения они не предпринимали никаких отчаянных шагов.

— Даже на грани банкротства?

— Да. Понимаете, всегда что-то такое случалось, что их выручало. Они знали, что не пропадут. Начинали тревожиться, а потом как будто об этом забывали. Знали, что все обойдется.

— Теперешняя ситуация их тоже не тревожит?

— Тревожит, — искренне ответила Роберта. — Особенно Шарлотту… Леди Чарльз. Ей не нравится вранье Колина, как будто он был в лифте, и она боится, что вы заподозрите Стивена в чем-то плохом. Но я уверена, в душе она тоже знает, что все будет в порядке.

Роберта замолкла, видимо, улыбнувшись, потому что Аллейн спросил:

— А что вы по этому поводу думаете, мисс Грей?

— Я думаю, они как дети. Постоянно напоминают себе, что надо быть серьезными, а потом вспомнят что-нибудь смешное и покатываются с хохоту.

— И лорд Чарльз тоже?

Роберта похолодела. Неужели он подозревает лорда Чарльза? Не может быть. Конечно, угадать, о чем думает глава семейства Лампри, невозможно. Как он воспринял смерть брата, она не поняла, но на всякий случай сказала Аллейну, что для лорда Чарльза это настоящая трагедия. Ведь погибший был его единственным братом.

— Как по-вашему, братья тепло относились друг другу?

— Они редко виделись, — уклончиво ответила девушка.

Аллейн не стал дальше углубляться в эту тему и попросил ее охарактеризовать лорда Вузервуда.

Она ответила, что только сегодня его увидела.

— Ну и как впечатление? — спросил Аллейн.

Роберта промямлила в ответ, что лорд Вузервуд произвел на нее не очень приятное впечатление. Какой-то раздраженный, угрюмый.

— Честно говоря, я на него не очень смотрела.

— Лорд Вузервуд был для вас неинтересен?

Робин молчала, вспоминая высокомерного, но вполне вежливого лорда, его не очень ровные зубы, тусклый взгляд.

— А леди Вузервуд? — продолжал интересоваться Аллейн.

— Она странная, — быстро ответила Роберта.

— В каком смысле?

— Во всех. Вы же ее видели.

— Но мне довелось познакомиться с леди Вузервуд уже после убийства ее супруга.

— Вы бы не заметили разницы, если бы увидели ее раньше, — заверила его Роберта.

Аллейн внимательно посмотрел на нее, и она сжала под скатертью руки.

— Вы были с ними в столовой, мисс Грей?

— С кем с ними?

— С теми, кто подслушивал разговор в гостиной.

Вопрос застал Робин врасплох. Ребята заверили ее, что отец не будет сердиться. Но теперь ей было невероятно стыдно.

— Да, я была там.

— И что вы услышали?

— А вот это я обсуждать не хочу.

— Не хотите так не хотите. — Аллейн пожал плечами. — Заставлять вас я не имею права.

— Но мне теперь стыдно, что я подслушивала, — добавила Роберта. — Это недостойно.

Аллейн усмехнулся:

— Ну не надо так себя корить. В конце концов разговор был очень важный. От него многое зависело. Ведь лорд Чарльз просил брата вытащить его из финансовой пропасти. Верно?

Роберта не знала, что сказать. Если Аллейн знал, о чем была беседа, то отрицать, что лорд Чарльз просил брата именно об этом, глупо. К тому же тетя Кэт ему уже все рассказала.

— Поймите, — вырвалось у нее, — я не вправе пересказывать этот разговор, даже подслушанный.

— И вы тоже поймите, — твердо произнес инспектор, — что для нас разговор двух братьев очень важен. Нам известно, зачем сюда приезжал лорд Вузервуд и как надеялась семья Лампри на то, что он им поможет. А теперь каждый готов заверить нас, что так оно и было.

Роберта не знала, что сказать. Лорд Чарльз и Генри с инспектором еще не беседовали. Неясно было, что он узнал от близнецов. Может, Лампри, когда говорили по-французски, условились врать, что дядя согласился им помочь? Такое вполне возможно. Ведь дядя Г. мертв и не может ничего опровергнуть. Близнецы скорее всего содержание подслушанного разговора отца с дядей Аллейну не открыли. Во всяком случае, когда пришли, об этом ничего не сказали. Поэтому надо решаться, если это может помочь друзьям. О том, что полицейскому на допросе лгать нельзя, что это наказуемо, ей сейчас в голову не приходило.

— Именно так оно и было, — произнесла Роберта твердым голосом. — Лорд Вузервуд обещал помочь своему брату.

— Мисс Грей, вы говорите по-французски? — спросил Аллейн.

— Нет.

Это был последний вопрос.

Вернувшись в гостиную, Роберта снова заняла свое место у камина. Лампри молчали, поглядывая на нее с любопытством.

Тишину нарушил Генри:

— Давай, Робин, рассказывай, как прошел допрос с пристрастием.

Девушка улыбнулась:

— А мне и рассказывать нечего. Мистер Аллейн хотел знать, чем я занималась… и все такое. — Затем, собравшись с духом, добавила: — Потом мы немного обсудили щедрость вашего дяди. — Она внимательно посмотрела на лорда Чарльза, затем перевела взгляд на Генри. — Ты меня понял? Щедрость.

Генри согласно кивнул:

— Да, я понял.

Глава 15

Опрос свидетелей закончен

I

— Смелая девушка, — произнес Аллейн. — Врать не боится.

— Да, — согласился Фокс.

Инспектор усмехнулся:

— Можно представить, как бы они засуетились, будь это все на самом деле. Выложили бы разговор двух братьев во всех подробностях. А не вздрагивали бы, как только я заводил об этом речь. Новозеландка молодец, только пока неизвестно, врала она по собственной инициативе или они ей как-то намекнули. Потому что французский девушка не знает. Она, конечно, будет пытаться предупредить мистера Генри и его отца. Так что Мартину надо быть начеку. Теперь давайте просмотрим его записи.

— Читайте вы, — попросил Фокс, — я его каракули не разбираю.

— Вначале они обсуждали вранье близнецов, — произнес Аллейн, — но так и не договорились. Затем леди Чарльз сказала, что нужно прийти к соглашению насчет решения Гэбриэла помочь им деньгами. В разговор все время влезала эта кошмарная девица.

— Леди Фрида, сэр?

— Она. Мистер Генри сказал, что только отец знает, какое решение принял дядя Гэбриэл. Там самым намекая братьям и сестрам, что им следует забыть о подслушивании.

— И что сказал лорд Чарльз?

— Его светлость напустил на себя таинственность. Говорил мало. Так, вставил несколько замечаний. На вопрос жены, какой ответ дал Гэбриэл, он справедливо заметил, что лучше им этого не знать. Представляю, как его слова смутили участников подслушивания. Но теперь-то им все известно от близнецов. — Он посмотрел на детектива. — Может, этот разговор подслушал кто-то из слуг?

— Дворецкого трясти бесполезно, — проворчал Фокс. — Этот тихий старик предан хозяевам всей душой. Может быть, горничная?

— Вот и поговорите с ней. Постарайтесь обаять. А я тем временем поработаю с мистером Генри.

Фокс отправился на кухню, а констебль привел Генри.

Аллейн не стал тянуть, а сразу перешел к делу:

— Дядя согласился помочь вам деньгами?

— Да, — не задумываясь, ответил Генри.

— То есть финансовые трудности закончились?

— Закончились.

— А почему мне никто об этом до сих пор не сказал?

— А зачем? — холодно спросил юноша. — К тому же речь об этом, кажется, и не заходила.

— Да, — согласился Аллейн, — речь идет о более серьезном. О причастности кого-то из вас к убийству. Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что леди Кэтрин Лоуб сообщила мне о ваших финансовых затруднениях, а лорд Чарльз подтвердил, что в доме находится судебный пристав. Зачем убивать человека, который собирался спасти вас от разорения?

— Мы его не убивали.

— А кто, по-вашему, это сделал?

— Понятия не имею.

— Вы не разделяете уверенности вашей матери, что лорда Вузервуда убила его супруга?

— Мама в этом уверена?

— Она прямо так мне и сказала.

Генри молчал.

— Вы считаете леди Вузервуд сумасшедшей? — прямо спросил Аллейн. — Это она убила своего мужа?

— Насчет убийства не знаю, — ответил молодой человек. — А вот то, что она сумасшедшая, — это точно.

— Благодарю за искренность, — сказал инспектор, заставив Генри быстро вскинуть глаза. — Мне она тоже показалась ненормальной, но, как и вы, я не знаю, причастна ли леди Вузервуд к убийству. Интересно было бы выяснить, имеют ли наши сомнения одну и ту же причину. Для меня странно, когда убившая мужа женщина требует, чтобы ей отдали тело.

— Да, — согласился Генри, — но если она сумасшедшая, то…

— Конечно, — кивнул инспектор, — так можно объяснить все. Только мне этого недостаточно. Вам, думаю, тоже.

— Мне в этом деле все непонятно, — не выдержал Генри. — Но я знаю одно — мы тут ни при чем. И слуги тоже. Гигл служит у них с детства. Он мягкий, глуповатый, исполнительный. Не раз чинил Майклу его железную дорогу. Горничная Тинкертон, конечно, неприятная особа с лицом дохлой камбалы. Может быть, она убийца?

— Мы бы продвигались в расследовании много быстрее, — пробормотал Аллейн, — если бы все наши собеседники говорили правду.

— В самом деле? Вы считаете, что мы все говорим неправду?

— Пожалуй, все, кроме вашего брата Майкла. Конечно, нам приходится соблюдать приличия и вежливо кивать, но на самом деле все это сплошное вранье. Да вы и сами прекрасно знаете. Но давайте продолжим. — Аллейн посмотрел на Генри. — Почему вы не сразу вошли в гостиную вместе с остальными?

Юноша насупился.

— Хороший вопрос. Я зашел в прихожую посмотреть, ушли они или нет.

— Там кто-нибудь был?

Генри отрицательно покачал головой.

— А на лестнице или в коридоре?

— Нет.

— Сколько времени это у вас заняло?

— Недостаточно, чтобы найти шампур и убить дядю.

— А где находился шампур?

— Не знаю, — ответил Генри. — Он был нам нужен для шарады. Возможно, он лежал…

— Где?

— В прихожей, вместе с другими вещами.

— А может, в гостиной?

— Нет. Если бы он там был, а потом исчез, мы бы заметили.

Аллейн пролистал записи.

— Насколько я понял, лорд Чарльз некоторое время находился в гостиной один.

— Тем более, — твердо проговорил Генри, — он бы наверняка обратил внимание, если бы кто-то вошел туда за шампуром.

— Находясь в прихожей, вы посмотрели на стоящий там столик?

— Да, посмотрел, лежат ли там дядины вещи, пальто и шляпа. Но дядя, наверное, уже сидел в лифте, поэтому столик был пуст.

Аллейн посидел немного, молча разглядывая свои сцепленные на столе руки. Затем поднял голову и посмотрел на Генри.

— Столик был действительно пуст?

— Ну, там стояла ваза с цветами, но я имел в виду дядины вещи.

— А больше там ничего не было? Вы в этом уверены?

— Совершенно. Я очень четко помню, как выглядел этот столик. В нем отражался свет, падающий из окна. Возможно, кто-то толкнул вазу, потому что на столик пролилась вода. Вообще-то я постарался поскорее оттуда уйти. Не хотел встречаться с тетей В., она мне жутко надоела. Но на столе, кроме вазы, больше ничего не было.

— Вы бы могли подтвердить свои слова под присягой?

— Конечно.

— О чем говорили в гостиной?

Вот тут Генри впервые растерялся. Он посмотрел на инспектора пустыми глазами.

— О чем мы говорили?

— Да. Что вы сказали отцу и братьям, а они вам?

— Не помню. Хотя… я спросил, ушел ли Гэбриэл.

— И больше ничего?

— Нет. Тогда вообще все молчали.

— Надо же, — удивился Аллейн, — все молчали? Ведь такая хорошая новость должна была поднять настроение.

— Настроение? — Генри замялся. — Ах да… конечно.

— Вот я о том и говорю, — улыбнулся инспектор. — Ведь все теперь должно было наладиться. Лорд Вузервуд обещал спасти вас от разорения.

— Это верно, — кивнул молодой человек. — Чудесная новость.

— Однако вы, войдя в гостиную, лишь поинтересовались, убрался ли наконец ваш благодетель восвояси. И все. А ваша младшая сестра сказала, что они с леди Фридой в другой части квартиры в это время тоже молчали. Странная реакция на радостное известие, вы не считаете?

Генри задумался.

— Но иногда радость переполняет человека настолько, что у него нет слов.

— Да, такое бывает, — согласился Аллейн. — Ну что же, на этом все. Большое спасибо.

Генри встал и будто нехотя направился к двери, где остановился и после секундного колебания повернулся к инспектору.

— Это не мы, сэр. Говорю совершенно искренне. Никто из нас не способен на убийство.

— Рад это слышать, — спокойно отозвался Аллейн.

— Наверное, я вас разочаровал своими ответами.

— А вы были со мной полностью искренни?

Генри, уже довольно бледный, побледнел сильнее. Он постоял еще пару секунд, а затем, пробормотав: «Спокойной ночи», вышел.

II

Фокса все не было. Аллейн посмотрел на часы. Почти полночь. Ну что ж, эти четыре часа прошли не впустую. Кое-что удалось наработать. Инспектор добавил еще одну колонку в таблицу передвижений всех находящихся в квартире с момента, когда лорд Вузервуд впервые громко позвал жену, до возвращения лифта.

Сидящий у двери констебль Гибсон кашлянул.

— Все в порядке, — буркнул Аллейн, не поднимая головы. — Скоро продолжим. Кстати, вы следили за моими разговорами?

— Да, сэр.

— И что скажете?

— Я думаю, сэр, с пожилой леди что-то явно не так.

— Да, Гибсон, в этом нет сомнений. Но я до сих пор не могу понять, почему она требует передать ей тело супруга? Вы можете объяснить?

— Может, просто потому, что она сумасшедшая, сэр? — предположил Гибсон.

— Это не объяснение. Леди завопила как бешеная, когда обнаружила его смертельно раненным, и не пожелала увидеть, когда он испускал дух. Допустим, она его убила, так зачем ей нужно тело в доме? Чтобы устроить более пышные похороны? Это не исключено, но все же, все же… убийцы так не поступают. Впрочем, я не психиатр. — Он вздохнул. — Ладно, Гибсон, пригласите ко мне лорда Чарльза. Остальные могут идти спать.

— Да, сэр. Кстати, Мартин просил сообщить вам, что приехал мистер Батгейт и сидит там в гостиной. Хочет вас увидеть.

— Значит, ему все же позвонили. — Инспектор улыбнулся. — Так ведите его сюда, Гибсон, а уж потом пригласите лорда Чарльза.

— Хорошо, сэр.

Найджел не заставил себя долго ждать. Аллейн услышал его шаги в коридоре, а через пару секунд репортер влетел в столовую.

— Привет, Аллейн. Мне надо с вами поговорить.

— Говорите, пожалуйста, — произнес инспектор, — только не слишком громко и, главное, недолго. Я занят.

— Если можно, наедине. — Найджел показал глазами на констебля.

Аллейн с улыбкой кивнул Гибсону, и тот вышел.

— Ну, в чем дело? Вы пришли требовать, чтобы я не смел расследовать убийство в доме ваших друзей?

— Я пришел просить вас снять подозрение со всех членов семьи Лампри. Представить кого-то из них убийцей совершенно немыслимо. Они могут сказать что-то такое, что можно истолковать не в их пользу, но это не имеет значения. Я знаю Лампри всю свою жизнь. Да, они порой ведут себя легкомысленно, но насилие с ними несовместимо. Вы меня поняли? Просто невероятно.

— Я уже знаю достаточно много об этой семье, — заверил его Аллейн. — Они и такие, и сякие. Обаятельные, безответственные, привыкли тратить деньги не думая, добродушные, ленивые, забавные и всеми любимые. В общем, замечательные. Я правильно изложил?

— Вы, наверное, лучше других знаете, — проворчал Найджел, — что людей невозможно втиснуть в рамки нескольких определений.

— Полностью с вами согласен. И что вы предлагаете с этим делать?

— Просто попытайтесь их понять. Они, наверное, черт-те что вам наговорили, но я уже вижу, что, несмотря на потрясение, Лампри пытаются затеять с вами игру. И будут врать лишь с целью перехитрить. Понимаете?

— Нет, — ответил Аллейн. — Если они дают ложные свидетельства просто ради развлечения, тогда я их совсем неправильно оценил.

— Но…

— Послушайте, Батгейт, не надо вам в это дело встревать. У нас уже были сложности семь лет назад, когда мы встретились в первый раз. И там тоже по делу проходили ваши друзья. Так что не начинайте все сначала. Дорогой старина Батгейт, с полицейскими дружить можно, но только если у вас нет друзей среди подозреваемых.

Найджел побледнел.

— Вы что, действительно кого-то из них подозреваете?

— Я подозреваю всех, кто находился в этой квартире в соответствующее время и у кого была возможность совершить убийство. А они тут были, как и еще восемь человек. Мы ведем расследование всего четыре часа и отсеяли лишь несколько человек. Признаюсь честно, пока мы достигли немногого.

— Но я заверяю вас, Лампри к этому непричастны.

— Ну, если непричастны, тогда вам не о чем волноваться.

— Конечно. Но я волнуюсь, как бы они не сморозили какую-нибудь глупость.

— Заверяю вас, пока ничего страшного не случилось. Они, конечно, врут, но складно, последовательно и довольно изобретательно. В общем, Лампри далеко не дураки.

— Аллейн, позвольте мне посидеть с вами! — взмолился Найджел. — Не забывайте, я ведь по-прежнему числюсь вашим Ватсоном.

Инспектор вздохнул:

— Просто не знаю, что с вами делать.

— Ну все будет как прежде! Я соберу материал для газеты. Они дали мне в этом смысле карт-бланш. И действительно, лучше я, чем другие.

Аллейн посмотрел на журналиста.

— Ладно, оставайтесь. Только учтите…

Найджел махнул рукой:

— Не беспокойтесь. Я буду вести себя тихо.

— Хорошо. — Аллейн вызвал констебля. — Гибсон, пригласите лорда Чарльза.

III

Аллейн привычно залюбовался аристократической походкой лорда Чарльза, когда тот вошел в комнату, на ходу вынимая монокль. Вежливая настороженность в нем причудливым образом соединялась с некоей несерьезной торжественностью. Он был из тех блондинов, возраст которых трудно определить. Аллейн прикинул. Получилось где-то сорок пять — пятьдесят.

— Хочу обрадовать вас, сэр, мы на сегодня почти закончили.

Хозяин кивнул:

— Я вижу, и Найджел тут. Замечательно.

— Он попросил разрешения неофициально следить за ходом нашей с вами беседы в интересах доверителя. Доверитель — это вы. Не возражаете?

— Ни в коей мере, — заверил лорд Чарльз. — Тем более что мы, как вы уже убедились, мистер Аллейн, весьма необычная семья.

Ну вот, опять за свое, подумал Аллейн. Похоже, Лампри просто необходимо подчеркивать свою эксцентричность.

— В таком случае давайте начнем. Насколько нам известно, когда прибыл лорд Вузервуд, вы находились в гостиной и оставались там до момента, когда его обнаружили в лифте раненым.

— Да. Все это время я был в гостиной.

— Теперь позвольте спросить о вашем разговоре с братом, когда вы остались вдвоем.

Правую руку глава семьи положил на край стола, свесив вниз кисть, а левую сунул в карман брюк. Как будто собрался позировать модному портретисту.

— Мистер Аллейн, вы, конечно, знаете, зачем сюда приезжал мой брат. Кое-что рассказал я вам и мистеру Фоксу, а также тетя Кэт. Да, у меня возникли серьезные финансовые трудности, и я попросил брата помочь. Об этом и шел у нас разговор. Недавно я узнал, что мои несносные дети этот разговор подслушивали. Возможно, они уже пересказали вам его содержание.

— Я хотел бы услышать это лично от вас, сэр.

— Хорошо. Стоило мне обрисовать Гэбриэлу нашу ситуацию, как он тут же взялся читать нотацию. Заслуженно, не отрицаю. Однако неприятно. Ну не получается у меня организовать бизнес, не знаю почему. Конечно, можно сослаться на невезение. Буквально только что все было хорошо. Надежный бизнес, опытный партнер, и вдруг он теряет рассудок и кончает с собой.

— Сэр Дэвид Стайн?

— Да, он, — произнес лорд Чарльз, округлив глаза. — Вы его знали?

— Я помню его дело, сэр, — кивнул Аллейн. — И вы это все объяснили брату?

— Разумеется. А он меня отругал. Впрочем, такое бывало и прежде. Гэбриэл ругал меня на чем свет стоит, я обижался, но потом он всегда соглашался помочь.

— На этот раз тоже?

Лорд Чарльз замялся.

— Чек он сразу выписывать не стал. Наверное, хотел меня помучить.

— Но помочь обещал?

— Да, — ответил лорд Чарльз после продолжительного молчания.

Карандаш инспектора быстро скользил по бумаге. Аллейн перевернул страницу, разгладил и поднял глаза.

— Я вас правильно понял? Лорд Вузервуд совершенно определенно обещал дать вам денег на погашение долгов?

— Ну, не совсем так, — натянуто произнес хозяин дома. — Начал сетовать, что ему опять приходится вытаскивать меня из беды. Сказал, что сообщит о своем решении позже.

— Лорд Чарльз, вы сами сказали, что ваши дети подслушивали разговор. Отсюда, из столовой. Предположим, я скажу, что они не слышали обещания вашего брата, что бы вы ответили?

— Я бы ответил, что это неудивительно. Они могли и не услышать, потому что мы с Гэбриэлом отошли в дальний конец комнаты. И говорил он очень тихо, фактически бормотал под нос.

Аллейн согласно кивнул.

— Тогда давайте возьмем противоположное. Ваши дети отчетливо слышали, что их дядя громким голосом обещал вам помощь. Это была бы ложь?

Лорд Чарльз молчал.

— Ладно, — инспектор махнул рукой, — можете не отвечать, если вопрос вас смущает.

— Я могу только повторить, — негромко проговорил лорд Чарльз, — что брат обещал помочь, но они скорее всего этого не слышали.

Аллейн записал.

Найджел наклонился через стол, предлагая лорду Чарльзу сигарету. Тот сидел некоторое время, не меняя позы, пока Найджел не коснулся портсигаром его рукава. Глава семьи Лампри вздрогнул, резко убрал руку, затем, извинившись, взял сигарету.

— Мне осталось только выяснить, — продолжил Аллейн, — в каком порядке появились в гостиной ваши сыновья после ухода лорда Вузервуда?

— Вначале вошли близнецы, потом Генри.

— Через какое время? Минуту? Две?

— Самое большее через две минуты. До его появления мы молчали.

— Вы не сразу сказали им, что лорд Вузервуд обещал помочь?

— Нет. Приходил в себя от его наставлений.

— Понимаю. — Инспектор вежливо помолчал. — На этом у меня все, сэр. Благодарю вас за помощь. Не обессудьте, но мне придется оставить в вашей квартире двух констеблей. Такой порядок.

— Завтра мы можем выходить из дома?

— Конечно. Надеюсь, покидать Лондон в ближайшее время никто из вас не собирается?

— Нет.

— Досудебное разбирательство скорее всего начнется в понедельник. Вы не могли бы назвать мне фамилии адвокатов лорда Вузервуда, сэр?

— Это фирма Раттисбон. Они защищают интересы нашей семьи уже несколько поколений. Я им позвоню.

— Тогда на этом все. — Аллейн встал. — Завтра мы попросим вас подписать ваше свидетельство в отпечатанном виде. И примите искреннюю благодарность за то, что так терпеливо сносили наши полицейские процедуры.

Лорд Чарльз остался сидеть, глядя на инспектора, вскинув голову.

— Извините, мистер Аллейн, но есть еще вопрос, который я хотел бы с вами обсудить. Дело в том, что горничная супруги моего покойного брата, вы ее знаете, совсем недавно явилась в гостиную в большом смятении. Оказывается, Вайолет проснулась в ужасном состоянии. Ей что-то понадобилось принести из их лондонского дома на Браммел-стрит. Какое-то лекарство. Горничная сказала, что ваши люди никому не позволяют покидать квартиру. Тогда Вайолет вскочила и начала быстро одеваться. Они с сестрой не могут с ней справиться. Не знают, что делать. Нам с женой все это страшно надоело, мы устали. Не стану притворяться, мы не сильно огорчимся, если несчастная Вайолет нас покинет, но с ней в доме должен быть еще кто-то, кроме сестры и слуг. Шарлотта готова поехать, но я категорически возражаю. Она совершенно вымоталась, ей нужен сон. В общем, я прошу вашей помощи.

— Это нетрудно устроить, — сказал Аллейн. — Мы перевезем леди Вузервуд в ее дом и оставим там кого-нибудь подежурить.

— Рад это слышать. И еще туда любезно вызвалась поехать Робин Грей. Мисс Роберта Грей, вы ее знаете.

— Не слишком ли она молода?

— Да, конечно, — согласился лорд Чарльз. — Но Робин очень ответственная и собранная. С ней за компанию поедет и няня. К тому же есть надежда, что Вайолет примет свое лекарство и успокоится. Вместо Робин могла бы поехать моя старшая дочь Фрида, но она еще не оправилась от потрясения. Другая дочь, Патриша, мала. Так что получается, что, кроме Робин, ехать некому. Вы не возражаете?

Аллейн вспомнил серьезное лицо девушки, огромные серые глаза. Она тоже лгала, но из желания выручить друзей. Так что пусть едет, какая разница.

Они договорились, что леди Вузервуд отвезет домой Гигл вместе с сестрой и горничной, а также Робертой Грей и няней. Сопровождать их будет констебль Гибсон.

Лорд Чарльз отправился организовывать переезд, за ним поспешил Найджел.

Оставшись один, Аллейн принялся расхаживать по столовой. Когда появился Фокс, он сразу сунул ему свою запись свидетельства лорда Чарльза.

— Вот, посмотрите. Хотя не смотрите, я вам лучше расскажу. Значит, он заявил, что отошел с братом в дальний угол комнаты и там получил от него обещание помощи деньгами. Причем брат говорил очень тихо, так что детки ничего не слышали. Наш лорд не знает, что они мне наболтали, поэтому говорил спокойно и уверенно.

— Ловко вы его прижали, — заметил Фокс.

— А что, если его версия — это правда, а детки мне врали? — спросил Аллейн. — Хотя я почему-то уверен, что и он лгал.

— Я это подтверждаю, — произнес Фокс. — Он вам действительно соврал.

— Да что вы?

— Да, сэр. Мне удалось разговорить горничную.

Инспектор оживился.

— В работе с горничными вам нет равных. И что она рассказала?

— В это время она находилась в кладовой, — сообщил Фокс, доставая из карманов блокнот и очки. — Дверь там была открыта, и она все прекрасно слышала. Я спросил насчет других слуг, не слышали ли они, а она ответила — может, и слышали, но ни за что не выдадут хозяев. А ее уже предупредили об увольнении, так что ей все равно. Вот такая это девушка. Симпатичная, но мстительная.

— Ну что ж, нам это как раз на руку. Кстати, как ее зовут?

— Кора. Кора Блэкмор. Говорит, что два джентльмена сильно разволновались. Лорд Вузервуд сказал, что совсем бы лишил брата наследства, причем с радостью, но не может, поэтому оставит ему в завещании самый минимум. Потому что — он так и сказал — брат негодяй и паразит. Он обзывал его и другими бранными словами. Сказал, что ему место в сточной канаве и что на этот раз он не получит ни пенни. Тут наконец лорд Чарльз вышел из себя, и они начали страшно кричать друг на друга. Потом вошел мальчик, Майкл, с подарком. Увидев его, они опомнились и притихли. Вскоре лорд Вузервуд засобирался домой. Выходя из комнаты, он обернулся и сказал (по словам горничной, с большой злобой): «Все. Больше я тебя знать не хочу. Если будешь и впредь докучать мне, скулить, просить помощи, я обращусь в полицию, чтобы меня от этого избавили». На что лорд Чарльз ответил (Кора слышала это очень отчетливо): «А я бы с радостью избавился от тебя любыми средствами».

— Вот это да! — воскликнул Аллейн.

— Вот и я о том же, — согласился Фокс.

Глава 16

Померкнул свет в ночи

I

Почему Роберта с такой готовностью вызвалась провести остаток этой бесконечной ночи в незнакомом доме с явно ненормальной вдовой убитого лорда, она и сама не понимала. Так получилось.

Когда Шарлотта сказала, что поедет с Вайолет, лорд Чарльз заволновался и категорически запретил ей даже думать об этом. Больше всего Роберту удивило, что она его сразу послушалась. Затем поехать предложила Фрида, но без особого энтузиазма. Вот тут Роберта и выступила, робко спросив, не может ли она чем-то помочь. Все приняли ее помощь с радостным облегчением. Все, кроме Генри.

Видимо, Лампри по-прежнему считали уроженцев колоний сильными и выносливыми. Они осыпали ее благодарностями, заверив, что тетю В. она даже не увидит.

— И ты получишь удовольствие, осмотрев дом, — добавила Шарлотта. — Не буду рассказывать, на что он похож. Викторианский стиль, чучела животных. В общем, сама увидишь.

— Не понимаю, почему должна ехать Роберта? — спросил Генри.

— Так она сама предложила, — заметила Фрида. — И с няней ей будет там совершенно спокойно. Какая Робин милая, правда, мама?

— Она очень добрая, — согласилась леди Чарльз. — Робин, дорогая, ты уверена, что хочешь туда поехать?

— Если это нужно, я поеду, — ответила Робин.

— Сразу звони сюда, если Вайолет начнет устраивать сцены. Но я уверена, что все будет в порядке. Она даже не заметит твоего присутствия. Там просто нужен кто-то от нас в помощь сестре и горничной Тинкертон.

Так они договорились. Потом лорда Чарльза вызвали для беседы с инспектором. Фрида занималась своим лицом, близнецы уныло листали старые номера «Панча». Леди Чарльз отказалась идти спать, пока не закончится вызов свидетелей. Она откинулась в кресле и закрыла глаза.

— Мне сейчас эта комната напоминает приемную дантиста, — проговорил Генри. — Вон ребятки листают журналы. Робин, возьми и ты полистай «Светские новости» для достоверности картины.

— А ты что листаешь?

— Как всегда. Барда140. «Макбет». Там очень красочно изображены убийства.

— Нашел что читать, — буркнул Стивен.

Фрида оживилась и продекламировала глубоким сценическим голосом;

— Померкнул свет в ночи,

Ворон в туманный лес направил свой полет.

Дневное все поникло и уснуло,

И пробудились деятели тьмы141.

* * *

Роберта принялась рассматривать фотографии в журнале. Женщины, женщины, сплошь женщины. Веселые, грустные, совсем молодые и постарше. Она уже собиралась отложить журнал, но, встретившись взглядом с Генри, продолжила листать.

А что, если все эти дамы его знакомые? Конечно, глупая мысль, но все же. А что, если одна из них и есть эта таинственная Мэри? Например, вон та длинноногая, с гладким холеным лицом. Куда до нее скромной провинциалке.

Но несмотря на все это — на то, что в доме совершено убийство, что Генри за каждым углом поджидают богатые ухоженные красавицы, Робин чувствовала себя счастливой. Действительно, почему?

Девушка так ушла в размышления, что не заметила, как пролетело время. Вернулись Найджел Батгейт и лорд Чарльз, оба встревоженные.

— Дорогая, почему ты не пошла спать?

Леди Чарльз возмутилась:

— Если еще кто-то спросит меня, почему я не в кровати, прекрасно зная, что она занята этой сумасшедшей, я немедленно попрошу Мартина его арестовать.

— Постель скоро освободится. Аллейн отправляет Вайолет домой. От нас ее будут сопровождать Робин и няня. Он посылает еще и констебля, так что, дорогая Робин, ты будешь в полной безопасности. Остальные… — Лорд Чарльз поискал свой монокль. — Отправляйтесь спать.

— Кроме меня, — подала голос Фрида. — Аллейн наверняка захочет со мной поговорить. Видно, сохранил на десерт.

— Он тебя не упоминал.

Фрида поправила прическу.

— Давай подождем.

Вошел Фокс.

— Прошу прощения. Мистер Аллейн попросил меня поблагодарить всех вас за любезность и терпение. Сегодня он уже никого беспокоить не будет.

— Вот тебе и десерт, — буркнул Генри.

II

«Неужели прошло всего сорок восемь часов? — удивлялась Роберта. — Ведь только недавно я собирала чемодан в каюте. И переночевала в Англии всего один раз. Что происходит со временем?»

На дне чемодана были разбросаны разные мелочи, уже потерявшие смысл. Меню с прощального ужина на корабле с автографами, она уже и не помнила чьими, снимки спортивных соревнований на палубе, листок корабельной писчей бумаги. На долю секунды Роберте вдруг захотелось вновь оказаться в уютной безопасности каюты. Вспомнилось, как по ночам ее успокаивало мерное покачивание рассекающего волны корабля.

Она собрала вещи, стараясь ничего не забыть из того, что могло понадобиться. Неизвестно, сколько времени придется провести под одной крышей с ненормальной вдовой лорда Вузервуда. Из спальни леди Чарльз доносились звуки. Затем наконец открылась дверь. Шаркающие шаги в коридоре сопровождали спокойные увещевания медсестры:

— Потерпите миледи, скоро мы будем дома, и вы ляжете в собственную постель. Пойдемте, дорогая. Вот… сюда.

В ответ низкий скрипучий голос произнес:

— Где Тинкертон?

— Я тут, миледи, — отозвалась горничная. — Пойдемте, миледи. Мы едем домой.

Роберта дождалась, пока они выйдут на лестницу, и закрыла чемодан. Она еще сидела на полу, когда зашуршала импровизированная штора, заменяющая в ее комнате дверь. Роберта быстро обернулась.

На пороге стоял Генри. В пальто, на шее шарф. В руках кое-что из одежды.

— Я тоже еду на Браммел-стрит. Не возражаешь?

— Да что ты, Генри. Я ужасно рада.

— С Аллейном я все согласовал. Осталось только сунуть вот это куда-нибудь, а потом возьмем такси и поедем. Пэт плохо себя почувствовала, так что няня остается. Слуги на Браммел-стрит предупреждены, мама туда звонила. А горничная Тинкертон сообщила тете В.

— И что она сказала?

— Не думаю, что пришла в восторг.

— Понятно.

Генри улыбнулся, и у нее сильнее забилось сердце. Так было всегда, когда он ей улыбался. Затем он исчез, перед этим заговорщически подмигнув. Робин оделась, взяла чемодан и вышла в коридор его подождать, вспомнив, что вчера в это время они танцевали в кафе.

На лестничной площадке у темного лифта дежурил констебль.

— Только не подумайте, что мы решили сбежать от правосудия, — обратился к нему Генри.

— Все в порядке, сэр, — отозвался констебль. — Инспектор нас предупредил.

Генри пожелал ему спокойной ночи и, взяв Роберту под руку, повел вниз по ступенькам.

— И вам спокойной ночи, сэр, — сказал вслед констебль. Его голос эхом отозвался в лифтовой шахте.

Робин вспомнила, что в последний раз спускалась по этой лестнице, чтобы позвать наверх шофера и горничную. Казалось, это было очень давно.

Сквозь застекленную дверь виднелись городские огни, доносился шум уличного движения. Они вышли, с облегчением вдыхая ночной лондонский воздух. К ним тут же подскочил молодой человек, без всяких сомнений, репортер.

— Лорд Рун, позвольте мне задать вам…

— О нет, только не сейчас, — замахал руками Генри. — Такси!

Машина подъехала немедленно, но прежде чем они успели сесть, сработала фотовспышка. Их запечатлели на пленку. Генри захлопнул дверцу.

— Черт побери, я совсем забыл о коллегах Найджела.

Затем он сказал водителю адрес.

Роберта откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

«Оказывается, Генри — лорд Рун, — подумала она, засыпая. — И его караулят у дома репортеры с фотокамерами. Чудеса, да и только».

Генри разбудил ее, погладив по спине.

— Ты умно поступила.

— Когда? — спросила девушка, протирая глаза.

— Когда намекнула нам о том, что сказала инспектору.

— Ты думаешь, констебль заметил?

— Вряд ли. А вообще-то мне не нравится врать Аллейну.

— Мне тоже. Да он и не поверил, что ваш дядя Г. обещал деньги.

— И я бы не поверил. Но попытаться надо было. — Он обнял Роберту за плечи. — Ты помнишь наш разговор тогда, на горе в Новой Зеландии?

— Конечно.

— И я не забыл. Но вот работой до сих пор не обзавелся Жаль, что дядя Г. не выжил, а то бы порадовался нашему банкротству. Потому что вылечить нас может только настоящая катастрофа. Говорят, скоро война. Может, она нас научит уму-разуму.

— А я думаю, вы и войну переживете, как переживали все прежние беды. Хотя это, наверное, настоящая катастрофа.

— Пожалуй. Знаешь, Роберта, мне, конечно, тревожно в связи с этим убийством, но в душе есть уверенность, что никого из нас не тронут.

— А почему должны кого-то тронуть, если вы ни в чем не виноваты?

— Невиновность еще нужно доказать, а у нас, во-первых, был мотив, а во-вторых, наверное, ни у кого нет твердого алиби. Так что…

— Генри, ради Бога, не надо.

— Нет, понимаешь, я просто удивляюсь себе. Надо волноваться, а я спокоен.

Такси свернуло за угол Гайд-парка. Роберта посмотрела в окно на устремившуюся в ночное небо величественную квадригу142.

— Теперь уже близко, — произнес Генри, — и ты скоро увидишь этот ужасный дом, детище дяди Г. Для него комфорт — это обязательно аскеза, украшенная в древнеегипетском стиле. После того как хозяева лягут в постель, слугам запрещено пользоваться электричеством. И они бродят по дому со свечами. Это правда, не сомневайся. Интерьер в доме отделывали при моем дедушке по случаю его свадьбы. С тех пор там ничего не изменилось, только накопилось определенное количество уродливых «произведений искусства».

— Я где-то читала, что все викторианское опять входит в моду.

— Возможно, но мало ли какую глупость придумывают люди.

Такси пролетело по Парк-лейн и свернуло на тихую боковую улицу, застроенную одинаковыми богатыми домами, которые сейчас мирно спали.

— Ну вот мы и приехали, — сказал Генри. — Давай посмотрим, сколько у меня денег. Должно хватить. Ого, хватает даже на чаевые. Так что пошли.

В тот момент, когда он позвонил в дверь, раздался бой часов. Один раз.

— Час ночи, — произнесла Роберта. — Где эти часы?

Генри пожал плечами:

— Наверное, Биг-Бен. Ночью его слышно по всему городу.

— А я раньше слышала его только по радио.

— То было раньше, а теперь ты в Лондоне.

— Да, но я все еще не могу поверить.

Наконец огромная дверь отворилась внутрь. Увидев на пороге старуху, одетую в черное атласное платье, с горящей свечой в серебряном подсвечнике, Роберта почувствовала себя персонажем волшебной сказки. За ней видны были медвежьи чучела, группы мраморных статуй, огромные картины и широкая лестница, восходящая во тьму.

— Доброе утро, миссис Моффат, — поздоровался Генри. — Надеюсь, мисс Тинкертон объяснила, что я и мисс Грей приехали побыть некоторое время с ее светлостью.

— Да, мистер Генри, — ответила старуха. — Да, милорд. — И, как привратница из волшебной страны, добавила: — Вас ждут.

Они последовали за ней по толстому ковру вестибюля и дальше по лестнице. Поднявшись на два пролета, оказались на устланной мягким ковром площадке. Воздух тут был одновременно холодный и спертый. Миссис Моффат шепотом извинилась за свечу. Приехавший детектив настаивал, чтобы главный рубильник не выключали, но они решили выполнять правила, заведенные покойным хозяином, пока его не похоронят.

Экономка повела их дальше, держа свечу перед собой. Гробовую тишину нарушал лишь шорох ее платья. На невидимых стенах бесшумно двигались огромные тени.

Наконец миссис Моффат остановилась у последней двери и, бормоча извинения, прошла вперед. Роберта остановилась на пороге комнаты. На обширном туалетном столике стоял большой канделябр. Экономка зажгла свечи и повернулась к Роберте, приглашая войти. Следом вошел Генри.

— Если желаете, мисс, я могу распаковать ваши вещи. Когда хозяева в усадьбе, мы держим здесь только двух горничных, но они обе уже спят.

Роберта поблагодарила экономку и сказала, что разберет вещи сама. Та удалилась вместе с Генри.

Она огляделась. В такой комнате ей ночевать еще не доводилось.

Очень высокий потолок со сложной лепниной в центре. На стенах узорчатые бумажные обои. На окнах плотные шторы. Мебель вся крупная, из красного дерева, наверное, в викторианском стиле. Кровать поражала размерами. Выцветший французский балдахин на четырех резных подставках, парчовые портьеры, где золотые нити переплетали букеты роз, на полу толстый ковер с растительным орнаментом. На стенах четыре гравюры на стали и одна цветная литография — девочка с котенком. На прикроватном столике лежала Библия, рядом роман Марии Корелли143 и жестяная коробка с крекером.

Роберта разобрала вещи и, не отважившись идти по темным коридорам искать ванную комнату, умылась холодной водой из украшенного цветочными гирляндами кувшина.

В дверь постучали.

Вошел Генри в халате.

— Как дела?

— Все в порядке.

— Как тебе дом? Не очень веселый, верно? Я расположился напротив, так что, если что нужно, заходи. В этом крыле больше никого нет. Тетя В. обитает по другую сторону лестницы в своих жутких апартаментах. Спокойной ночи, Робин.

— Спокойной ночи, Генри.

— Обожди, я не договорил. Не успел сказать «моя дорогая».

Он вышел, не забыв подмигнуть.

III

На рассвете поднялся ветер. Он уныло блуждал по Лондону, стучась в спящие дома. Не обошел вниманием и тот, где жили Лампри. Постонал в каминных трубах, каким-то образом проник в шахту лифта. Дежурный констебль, чертыхнувшись, пошевелился на стуле, желая, чтобы поскорее наступил день. Ветер пошевелил занавески в комнате Пэт. Пробурчав что-то во сне, она повернулась на другой бок.

Набрав силу на просторах Гайд-парка, ветер ринулся в сторону Браммел-стрит. На его появление каминные трубы дома лорда Вузервуда отозвались протяжным стоном. «Рун… Рун… Ру-у-н…» — слышалось Роберте во сне. А в Хаммерсмите ветер нарушал спокойствие черных вод Темзы и немного потревожил праведный сон леди Кэтрин Лоуб.

Кому уж точно этот ветер был безразличен, так это усопшему лорду Вузервуду, тело которого лежало в морге.

В кабинете инспектора детектив Фокс кивнул в сторону окна.

— Ветер усилился. Думаю, к утру пойдет дождь.

Он добавил в стопку вынутые из машинки последние отпечатанные листы. Копирки сложил отдельно. Затем достал трубку.

— Который час? — спросил Аллейн.

— Тридцать пять минут второго, сэр.

— Так мы почти закончили, Фокс?

— По-моему, да, сэр. Я только что отпечатал последний лист вашего отчета.

Аллейн скатал бумажный шарик и бросил в спящего в кресле Найджела Батгейта.

— Просыпайтесь, мой друг. На сегодня мы почти закончили.

Найджел встрепенулся.

— Что? О, привет… мы расходимся по домам? Это отчет? Можно посмотреть?

— Если хотите. Фокс, дайте ему копию. Теперь давайте посидим, поразмышляем.

Следующие двадцать минут они читали отчет и дымили под шорох бумаги и свист ветра за окном.

— Кажется, тут изложено все, — произнес наконец Аллейн.

— Да, — со вздохом согласился Фокс. — С Лампри все ясно. Их свидетельства сходятся, как правдивые, так и выдумки.

Найджел вскинул голову:

— Вы считаете, что некоторые их свидетельства неправда?

Аллейн усмехнулся:

— Конечно. В частности, рассказ о том, что Вузервуд обещал оплатить их долги, — чистейшая ложь. Роберта Грей все же ухитрилась намекнуть лорду Чарльзу и мистеру Генри. Присутствующий в гостиной Мартин записал ее слова: «Потом мы немного обсудили щедрость вашего дяди». Это есть в отчете. Я еще тогда про нее сказал, что она врет смело.

— Она солгала только по этому поводу? — спросил Фокс.

— Не сомневаюсь. Понимаете, по своей натуре она человек правдивый. Так что это маленькое вранье, я думаю, далось ей непросто. Свое свидетельство она повторила дважды, а потом подписала.

— Погодите-погодите, — проговорил Найджел и начал листать отчет.

Аллейн посмотрел на детектива.

— А как швейцар? Ему можно верить?

— Думаю, да, сэр. Он заметил эту странную пожилую даму, леди Кэтрин Лоуб, когда она спустилась вниз. Шофера и горничную тоже. Он привык все замечать. И подтвердил слова горничной Тинкертон, что она шла следом за Гиглом.

— Неприятная женщина, — пробормотал Аллейн. — И врет напропалую. Однако свидетельство швейцара для нас большая находка.

— Он наблюдательный, — добавил Фокс. — Правда, такая работа кого хочешь приучит к наблюдательности.

— Швейцар утверждает, что с тех пор как чета Вузервудов поднялась наверх, лифтом никто не пользовался до того самого «рокового спуска». Я думаю, так назовут это действо в газете нашего друга Батгейта.

— После того как в квартиру лорда Чарльза поднялся его брат с супругой, — продолжил Фокс, — лифт стоял на месте. Жильцы второго этажа им никогда не пользуются, а те, что живут на третьем, в отъезде. Квартира на четвертом не занята. Так что сейчас на лифте ездят только Лампри.

— Вот этот период, когда лифт стоял наверху, для нас самый интересный, — заметил Аллейн. — Его надо внимательно исследовать.

— Вы имеете в виду передвижения шофера и горничной? — спросил Найджел.

— Читайте внимательно отчет.

Журналист кивнул:

— Я читаю и вижу, куда вы клоните. Юный Майкл сообщил, что Вузервуд криком позвал жену после того, как Гигл спустился вниз. Предположим, что это было для отвода глаз и что он потом вернулся и прикончил лорда. Как вам моя версия?

— Но в это время вниз спускалась горничная Тинкертон. Он должен был с ней встретиться. А наверху — с леди Чарльз. Она как раз направлялась с лестничной площадки в гостиную.

— В таком случае убийца, кто бы он ни был, рисковал встретиться с ней, — произнес Найджел.

— Убийца, конечно, серьезно рисковал, — произнес Аллейн, — но не этим.

— Что значит не этим?

— Послушайте, Батгейт, не стоит вам влезать в это. Вы человек пристрастный, и потому я не могу раскрывать вам все карты. Ведь что получается? Если мы выясним, что Лампри тут ни при чем, вы немедленно помчитесь к ним с радостной вестью, А если наоборот, что тогда? В каком положении вы окажетесь? Так что давайте не будем.

— Ну уж нет! — воскликнул Найджел. — Вам от меня не избавиться. Давайте вспомним, что горничная Тинкертон тоже лгала.

Аллейн кивнул:

— Это так, но тем не менее ее я исключаю из списка подозреваемых в первую очередь. Убить Вузервуда у нее не было никакой возможности.

Найджел задумался.

— Тогда остается только вдова. Убийство в состоянии помрачения рассудка. Должно быть, она завладела шампуром в тот момент, когда леди Чарльз пошла в гостиную попросить близнецов спустить гостей на лифте.

— Если верить свидетельству Майкла, к тому времени шампур уже из прихожей исчез.

— Тогда она могла взять шампур раньше и всадить его в глаз мужу, когда отлучалась в туалет.

— Да, — согласился Аллейн, — версия достаточно убедительная, но расходится со свидетельством Роберты Грей.

— Ох, эта Роберта Грей. А что она такого сказала?

Аллейн нахмурился.

— Если вы хотите увидеть всю картину в целом, составьте таблицу. Включите туда передвижения лорда Вузервуда с момента его выхода из гостиной до прихода лифта наверх, когда его обнаружили смертельно раненным. Затем соберите свидетельства всех, кого я опрашивал. При этом окажется, что когда лорд Вузервуд позвал супругу во второй раз, лестничная площадка была пуста до тех пор, пока леди Чарльз не направилась через нее в гостиную. Лорд Чарльз и трое его старших сыновей в период, который я указал выше, находились в гостиной, а леди Чарльз с дочерьми — в ее спальне. Леди Вузервуд и леди Кэтрин Лоуб были в двух разных туалетах. Шофер Гигл спускался по лестнице, горничная Тинкертон следовала за ним, дворецкий Баскетт находился в гостиной слуг, Роберта Грей в столовой, Майкл где-то в коридоре, а няня в своей комнате. Остальные слуги и судебный пристав сидели на кухне. Следует учесть, что в этот же самый период леди Кэтрин Лоуб успела спуститься по лестнице и выйти на улицу.

— И что из этого следует?

— Понимаете, трудно предположить, что лорд Вузервуд позвал супругу во второй раз — а все свидетели утверждают, что его голос не изменился, — уже с шампуром в глазу. Леди Кэтрин в разговоре со мной сообщила, что вышла после того, как леди Чарльз перешла по лестничной площадке в гостиную. Леди Кэтрин никого в лифте не увидела, но там при закрытой двери никого и нельзя увидеть. Вузервуд в это время, несомненно, находился в кабине, уже раненый, но вот убийцы рядом с ним не было. Не было его и на лестничной площадке. Почему? Потому что секунду спустя на площадку вышел Стивен Лампри, чтобы спустить гостей вниз на лифте.

Найджел ткнул пальцем в отчет.

— А вот здесь Стивен утверждает, что на площадке стояла леди Вузервуд. Одна. У вас есть основания сомневаться в его правдивости?

— Пока никаких.

— Тогда что же?

— Насколько я понял, согласно вашей версии, она уже к тому времени успела сделать свое черное дело. Так почему эта женщина стояла на площадке?

— Но вы не отрицаете, что у нее была возможность?

— Не отрицаю.

— Тогда скажите мне, ради Бога, убийца — она?

Инспектор устало вздохнул:

— Вот вы опять за свое. Зачем вам это надо, дружище? Оставайтесь репортером. Идите напишите статью на первую полосу и дайте мне потом почитать, прежде чем она пойдет в печать. — Он потянулся. — Ладно. Расходимся по домам. Мы к нашим несчастным женам, а Фокс на свое безгрешное ложе.

Они расстались на набережной. Найджел остановил такси, Фокс, придерживая котелок, двинулся против ветра пешком. Аллейн остался стоять, опершись руками на парапет, вглядываясь в черные тени вестминстерского причала. Река ударяла о мокрые камни, обдавая его брызгами. Он стоял не шелохнувшись довольно долго и даже заинтересовал констебля, совершающего ночной обход. Тот некоторое время присматривался, а затем подошел и посветил фонариком в лицо Аллейну.

— Все в порядке, — проговорил инспектор. — Я пока не собираюсь сводить счеты с жизнью. Если вас это озаботило.

— Прошу прощения, мистер Аллейн, — пробормотал констебль. — Я не сразу вас узнал. Сегодня ночь темная.

— Да, ночь не из приятных, — согласился тот. — В плохую погоду вам выпало дежурить.

— Да, сэр, — отозвался констебль, польщенный вниманием инспектора. — И всегда надо быть начеку, потому что именно в такую погоду люди чаще всего кончают с жизнью. Обычно между двумя и четырьмя часами ночи. И речные патрульные тоже так считают.

— В больницах вам скажут то же самое, — поддержал Аллейн.

Инспектор не уходил, как бы поощряя констебля к разговору.

— Вы читали пьесу «Макбет», сэр? — рискнул спросить он.

— Читал, — ответил Аллейн, внимательно глядя на собеседника.

— Ту, о которой я говорю, написал Шекспир.

— Так и я о ней же.

— Знаете, сэр, я вначале посмотрел спектакль в театре, когда был там на дежурстве. Вообще-то я люблю пьесы веселые, а тут сплошная жуть. Но меня она захватила, сэр. Я даже купил книжку и прочитал несколько раз. Теперь вот во время обходов вспоминаю оттуда разные сцены. Не понимаю, почему эта вещь на меня так подействовала. Там ведь все происходит в какой-то глуши, кругом лес, сплошная дичь.

— И еще ведьмы, — добавил Аллейн.

— Вот именно, сэр. Очень там все необычно. Мудрено. И все же многое у меня засело в памяти. Например, о том, как «меркнет свет, летит к опушке ворон…». От таких слов у меня даже мурашки по коже.

Инспектор улыбнулся.

— Или вот еще, — продолжил констебль, — когда Макбет спрашивает у жены: «Как поздно за ночь?» — ну, в смысле, сколько времени, а она отвечает: «Рассвет чуть брезжит, утро спорит с тьмой»144. Здорово сказано, верно? А вообще-то эта пара очень плохие люди. И набожные, как большинство негодяев. Что он, что она. Но по мне, так она хуже. И как ведь все подстроила, чтобы выглядело, будто виноваты слуги. Вы помните это место, сэр?

— Помню, — отозвался Аллейн.

— И заметьте, — продолжил констебль, воодушевляясь, — им бы так все и сошло с рук, если бы Макбет не струсил. Тогда ведь не знали, что такое отпечатки пальцев. И вообще никто бы не поверил, что такие знатные люди могут быть убийцами.

— Это верно.

— В том-то и дело. И рядом со слугами валялось оружие. Так что прижать их было несложно. И никто бы не стал проводить расследование.

— Ну почему же? — попытался возразить Аллейн.

— Не стали бы, сэр, это точно, — проговорил констебль, уворачиваясь от ветра. — Если бы Макбет не задергался и все не испортил, я уверен, они бы вышли сухими из воды. Их ведь вроде как почитали в округе. Голубых кровей, аристократы. На таких разве кто подумает. Я вот так это понимаю.

Аллейн глубже надвинул шляпу и поднял воротник.

— Ладно, я пошел. Мое дежурство закончилось.

Констебль смутился.

— Извините, сэр, я заболтался.

— Ничего, — успокоил его Аллейн, — вы подкинули мне парочку интересных идей. Спокойной ночи.

Глава 17

Детективы посещают усадьбу Вузервудов

I

В девять утра Роберта и Генри завтракали в комнате, загроможденной артефактами викторианской эпохи. Ночной ветер, как и следовало ожидать, пригнал тучи, так что дождь начался еще до рассвета. В комнате было настолько темно, что Генри пришлось включить свет.

— Как спала, Роберта?

— Хорошо. Немного мешал ветер, он слишком громко выл в каминных трубах, а так ничего. Интересно, как там леди Вузервуд?

— Я видел ее горничную, — ответил Генри, делая себе бутерброд с ветчиной. — Она сообщила, что тетя В. провела ночь мирно. В смысле сон был крепкий. — Он помолчал, пережевывая. — Может, выйдем погулять, или ты боишься дождя?

— Но в прихожей дежурит полицейский?

Генри махнул рукой:

— Ну и пусть дежурит. Нам он не помеха.

— А этот дом давно принадлежит вашей семье?

— Его даровала нашему предку королева Анна в награду за верную службу. Вместе с титулом маркиза. В те времена, наверное, дом казался совсем не таким, как сейчас. Это супруги Вузервуд сделали его унылым.

— Теперь он перейдет к твоему отцу?

Генри глотнул кофе.

— Наверное. Я об этом как-то не думал. — Он оживился. — Тут все можно переделать, и он станет…

— Да погоди ты, — перебила его Роберта, — вначале расплатитесь с долгами.

Юноша улыбнулся:

— Конечно, конечно.

Завтрак они закончили в молчании. Затем вошел очень пожилой дворецкий, которого Роберта безошибочно определила как мужа экономки, и пригласил Генри к телефону.

— Я возьму трубку в библиотеке. — Он повернулся к Роберте. — Это звонят из дома. Пошли.

В библиотеке царил полумрак.

— Доброе утро, — весело проговорил Генри в трубку. — Кого-то арестовали, или пока все на свободе? Ладно, мама, это я так пошутил. Да, спасибо… хорошо… мисс Тинкертон сказала, что с ней все в порядке… — Он проговорил в таком духе минуты две, затем неожиданно вскрикнул. Роберта даже вздрогнула. — Что, Баскетт? Зачем? — Генри повернулся и быстро бросил Роберте: — Детектив Фокс заперся с Баскеттом и няней и беседует с ними уже час. Они все гадают, что бы это значило… Хорошо, мама, я покажу Роберте дом, а потом мы нанесем вам визит, ближе к вечеру… понятно… да, если ты так считаешь… — Он понизил голос. — Так теперь чей это дом? Наш или тети В.?.. Ладно, мамочка, до встречи. — Молодой человек положил трубку и посмотрел на Роберту. — Боюсь, что нам придется провести здесь еще одну ночь. Тело скоро привезут.

Роберта кивнула.

— И мама считает, что дом перейдет к нам. Давай для начала его осмотрим.

II

В одиннадцать часов Аллейн получил заключение о вскрытии, к которому была приложена записка от доктора Кертиса.

«…Шампур вонзили в левую глазницу, в результате чего оказались поврежденными кровеносные сосуды у основания головного мозга. Этой информации коронеру и присяжным должно быть достаточно, но мне, конечно, придется разбавить ее умной болтовней. К вашему сведению, патологоанатому пришлось поработать, чтобы оценить все повреждения в мозге. Действовал правша, в этом нет сомнений. Причем вначале покойный получил очень сильный удар, и шампур ему воткнули, когда он был без сознания. Причина смерти: повреждения головного мозга. Надеюсь, убийце уже недолго осталось гулять на свободе. Искренне ваш, С. Кертис».

Аллейн посидел, подумал, затем снял трубку позвонить старому знакомому Раттисбону, адвокату семьи Лампри. Тот сообщил, что как раз собрался выйти, чтобы нанести визит своему клиенту, но обязательно зайдет к инспектору примерно через час. Он был, как всегда, озабочен и официален.

Аллейн порадовался, что лорд Чарльз не вызвал его вчера. Уж при нем-то они бы не очень разговорились.

Инспектор вздохнул и начал снова перелистывать свой отчет. Вскоре вошел Фокс, как обычно элегантный. Под мокрым дождевиком аккуратно завязанный белый шарф, в руке зонтик и котелок.

— О, привет, мой друг. Как дела?

— Пока все в порядке, мистер Аллейн. С утра я решил заехать в дом на Браммел-стрит. Мистера Генри и мисс Грей не видел, но сестра сообщила, что леди Вузервуд вроде бы успокоилась. Так что ночь там прошла без происшествий. Виделся и с шофером Гиглом, хотя наше общение ему, кажется, не понравилось.

— А почему?

— Я снова принялся уточнять, когда именно он спустился вниз. Шофер по-прежнему настаивает, что это было сразу после того, как лорд Вузервуд позвал жену в первый раз.

— Так оно и было, — подтвердил Аллейн. — Майкл его видел.

— Вы правы, сэр. Затем мы расстались, и я направился в дом Лампри. Там без изменений. Конечно, все не выспались, но со мной вели себя дружелюбно. Свои свидетельства подписали.

— Да наплевать на их дружелюбие, — проворчал Аллейн.

— Леди Фрида, кажется, сильно расстроена, что вы вчера с ней не поговорили. Она к этому готовилась. — Фокс раскрыл зонтик посушить. — И вообще, сэр, вы произвели на семью сильное впечатление.

Аллейн усмехнулся:

— Ладно, идите сюда.

Фокс разделся и, вытащив блокнот, сел рядом. И Аллейн в который раз осознал, что его симпатия к этому человеку непоколебима, раз уж он мирится с его ужасной привычкой каждый раз слюнявить палец перед тем, как перелистнуть страницу. С любым другим помощником в этом случае он бы расстался немедленно.

Фокс отыскал с блокноте нужную страницу.

— Значит, так, Баскетт… из него, мистер Аллейн, мне ничего особенного вытянуть не удалось. Кроме того, что мы уже знаем. Он помог покойному лорду надеть пальто, после чего удалился в гостиную слуг. При этом по пути мисс Тинкертон не встретил. Дворецкий утверждает, что вообще ее не видел. Она же, напротив, свидетельствует, что видела дворецкого и лорда Вузервуда из коридора, когда забирала свои вещи в гостиной слуг. Как же так получилось, что они не встретились? При этом Баскетт мне представляется правдивым человеком.

— А вот в правдивости слов этой дамы я сильно сомневаюсь, — добавил Аллейн. — Но тем менее, Фокс, это не она.

— Вы правы, сэр, но она что-то скрывает, и кажется, я докопался, что именно.

— Неужели? Так давайте выкладывайте.

— Я не позволил им сделать уборку в квартире и тщательно все там осмотрел, особенно прихожую, где, как вы помните, был большой беспорядок. Молодые люди после показа шарады все побросали в шкаф. Его-то я в первую очередь и исследовал. Оттуда на пол свисал прозрачный женский дождевик. Так вот на нем внутри шкафа я обнаружил отчетливые следы женских туфель с каблуками, скошенными внутрь и влево. Один каблук вообще прорвал дождевик, а другой оставил глубокую вмятину. Очень качественные следы. Интересно, сэр, кто из дам носит туфли с такими каблуками?

— Например, горничная Тинкертон, — сказал Аллейн. — Или другая горничная, из этой квартиры.

— Вы имеете в виду Кору? — спросил детектив. — Нет, у нее другие каблуки. Я, конечно, забрал дождевик и с вашего разрешения попробую прижать мисс Тинкертон.

— И что же она скрывает?

— Шкаф расположен довольно близко от гостиной, сэр. Я думаю, эта дама, стоя в шкафу, подслушивала разговор. Хорошо, что там не успели сделать уборку. И знаете, мне удалось разговорить старую няню. Выяснилось, что она мисс Тинкертон недолюбливает. В разговоре намекнула, что горничная не в меру любопытна и сует нос в чужие дела. Что с хозяйкой горничная живет душа в душу и поддерживает ее козни против покойного хозяина. Мне кажется, у няни и горничной когда-то был конфликт, и он не забылся.

— Вполне возможно. Но что это нам дает?

— Няня проговорилась, что было время, когда горничная Тинкертон флиртовала со слугами-мужчинами, особенно с Гиглом.

— Ничего себе.

— Да. Мисс Тинкертон осуждала мисс Фриду. Мол, не дело для благородной леди идти в актрисы. Но это так, пустяки. Главное — большая дружба, если можно так выразиться, между горничной и ее хозяйкой. Няня намекнула, что, если бы не горничная, леди Вузервуд пришлось бы несладко. Однако подробностей не сообщила. Она вообще говорила намеками, из которых следует, что горничная Тинкертон та еще штучка.

— Но можно предположить, что мисс Тинкертон подслушивала разговор в гостиной просто из любопытства, как ваша приятельница Кора. А не для того, чтобы передать его содержание хозяйке.

— Возможно, сэр. Но три момента я бы все же предложил выделить. Первый — это предполагаемый роман шофера Гигла и горничной Тинкертон. Второй — необычная дружба горничной и хозяйки, которые объединились против хозяина, и, наконец, то, что горничная Тинкертон не любит семейство Лампри.

— Свидетельства няни надо критически осмыслить, — заметил Аллейн. — Во-первых, она на ножах с горничной. Во-вторых, няня и сама немножко мегера. Не в меру ревнива и обидчива. Разумеется, беззаветно предана семейству Лампри. Против них она и полслова не скажет.

— Конечно, не скажет, сэр. Они для нее все херувимы.

— Давайте все же еще раз побеседуем с Гиглом. Если он действительно дружок горничной Тинкертон — хотя это трудно вообразить, — посмотрим, может, он представит нам эту женщину в новом свете. Позвоните на Браммел-стрит и попросите его прийти сюда. И еще, мой друг, — мрачно добавил Аллейн, — нам, видимо, придется посетить усадьбу Вузервудов в Кенте. В детективах такие поездки всегда выглядят интересными и забавными, но в жизни это сплошная скука. Вы читаете детективы?

— Нет, — быстро произнес Фокс. Затем, видимо, сочтя свой ответ слишком категоричным, решил пояснить: — Я брался их читать, сэр, потому что люди в основном представляют нашу работу именно по таким книжкам. Ничего особенно умного там не нашел. Сперва автор заставляет вас подозревать одного, но через несколько страниц уже другого, потом третьего и так далее. Специально, чтобы запутать. Дела там сыщики раскрывают при помощи дурацких умозаключений, даже не двигаясь с места. Иногда там сюжет закручен довольно хитро, ничего не скажешь, но все равно сплошное вранье.

— Да, что есть, то есть, — согласился Аллейн.

— А как там расследуются убийства! — Фокс махнул рукой. — Сколько у нас было дел, когда есть куча подозреваемых и у каждого мотив и возможность совершить преступление?

— Слава Богу, не так много, но были, — ответил Аллейн.

— И сколько сил уходит на то, чтобы найти среди них одного-единственного?

— А какие мотивы вы видите в нашем деле?

— Здесь, сэр, я вижу два основных. Первый — это деньги. И тогда убийца кто-то из семьи или из слуг. Второй — острая ненависть. Тут первая подозреваемая — ее светлость леди Вузервуд. Но я не исключаю, что откроется еще что-нибудь. Вы не знаете, в завещании покойный оставил что-нибудь слугам?

— Не знаю, — ответил инспектор. — Но попробую вытянуть это у мистера Раттисбона. Думаю, он не станет от меня скрывать. Вообще-то покойному на слуг было наплевать. Да и его супруге тоже. Правда, у нее есть преданная горничная Тинкертон, но это совсем другое дело.

III

Мистер Раттисбон поправил зажатую под мышкой кожаную папку и, пробормотав приветствие, прошел в комнату. Типичный семейный адвокат в чистом виде. Рассказывали, что однажды на улице его увидел знаменитый кинорежиссер и тут же принялся уговаривать исполнить в его фильме роль семейного адвоката. Раттисбон, естественно, отказался, но режиссер настаивал и при каждом отказе повышал гонорар. Уж больно хорош был типаж. Дело кончилось тем, что адвокат пригрозил полицией, если режиссер не отстанет.

Раттисбон пересек мелкими шажками комнату, обменялся рукопожатиями с Аллейном, кивнул Фоксу и осторожно сел на стул. После чего изобразил гримасу, как будто ему сейчас предложили попробовать что-то очень горячее.

— Спасибо, что пришли, сэр, — произнес Аллейн.

— Не стоит благодарности, — забормотал адвокат. — Как я мог не прийти, когда такое ужасное дело!

— Вот именно, ужасное. — Инспектор помолчал. — Полагаю, вы знаете, зачем я вас пригласил, сэр.

— Честно говоря, не знаю.

— Повод обычный. Мы надеемся получить от вас сведения о том, как распорядился своей собственностью покойный лорд Вузервуд.

Адвокат попытался заговорить, но Аллейн его опередил:

— Конечно, мы отдаем себе отчет, что положение обязывает вас сохранять конфиденциальность, и ни в коей мере не собираемся давить. Однако совершено тяжкое преступление, и мы обязаны его расследовать.

Адвокат сосредоточенно кивнул:

— Как вы знаете, сэр, сегодня утром я имел встречу с лордом Чарльзом Лампри, ныне лордом Вузервудом. Мой клиент выражает готовность оказывать всяческую помощь в вашем расследовании, на какую способен. Для него очень важно, чтобы убийцу его брата покарало правосудие.

— Не могли бы вы нам сказать, что причитается по завещанию вдове убитого?

— Извольте. — Мистер Раттисбон заерзал на стуле. — По условиям брачного контракта вдове причитается весьма значительное состояние. Помимо этого, ей положен определенный процент от дохода усадьбы лорда Вузервуда в Кенте и поместья в курортном городке Богнор-Регис.

— Стало быть, она разбогатела?

— Весьма, — подтвердил адвокат.

— Понятно. С вашего позволения я хотел бы немного обсудить леди Вузервуд. С момента трагедии ее поведение остается, мягко говоря, странным. Какие отношения были между супругами? Поделитесь, сэр, что вам по этому поводу известно.

Адвокат пошарил в карманах и водрузил на нос пенсне.

— Дело в том, что…

Прежде чем мистер Раттисбон добрался до сути, Аллейну пришлось выслушать изрядную порцию словесной шелухи. Оказывается, адвокат знал о леди Вузервуд довольно много. Например, что она дочь венгерского чиновника средней руки и русской актрисы кабаре и что в девичестве ее звали Глафира Задоди. Их брак с самого начала был крайне неудачным, и одно время лорд Вузервуд серьезно подумывал о разводе и консультировался по этому поводу с мистером Раттисбоном. Причиной могло быть ее психическое нездоровье. Адвокат разговорился настолько, что даже выдал один секрет:

— Не так давно произошло одно событие, которому я тогда не придал особого значения. Помню, это было в феврале, когда лорд Вузервуд приехал ко мне в дом непривычно возбужденный и, как мне показалось, даже чем-то напуганный. Прошло какое-то время, прежде чем мне удалось выяснить цель визита. Он хотел моего совета по юридической защите от угроз своей супруги. Я внимательно его выслушал, понимая, что это очередное проявление психического расстройства леди Вузервуд. — Адвокат откашлялся. — Дело в том, что лорд Вузервуд обнаружил в ящике туалетного столика супруги некий предмет, который якобы свидетельствовал о ее попытке покушения на его жизнь с помощью сверхъестественных сил.

Аллейн удивленно вскинул брови.

— Я с вами согласен, — произнес адвокат, — принимать на веру такие слова было бы крайне неразумно, но лорд Вузервуд стоял на своем. Никаких доказательств он мне не представил, однако намекал, что таковые имеются. И вообще мой клиент был на грани истерики и совсем не походил на себя. Честно говоря, я не знал, как поступить. Сказал, что защитой от потусторонних сил у нас суды не занимаются, а он ссылался на какой-то древний закон против колдовства. Я посоветовал ему показать супругу психиатру, на что он ответил, что если даже ее поместят в клинику, она и оттуда сможет до него добраться. Лорд Вузервуд сильно волновался, говорил бессвязно, иногда противоречил себе. В общем, мы так ни до чего не договорились. А перед уходом, уже стоя в дверях, он повернулся и со значением произнес: «Попомните мои слова, если ее не остановить, она меня рано или поздно прикончит».

— Ничего себе! — воскликнул Аллейн.

Мистер Раттисбон кивнул.

— Я вам рассказал, как было, а вы уж используйте мою информацию по своему усмотрению.

Аллейн улыбнулся:

— И я вам бесконечно за это благодарен. Скажите, мистер Раттисбон, а куда он дел это вещественное доказательство покушения на свою жизнь со стороны жены?

— Где-то спрятал. Уничтожать не решился. Боялся, как бы не получилось хуже.

— А жену он об этом спрашивал?

— Нет.

Аллейн кивнул:

— Я так и думал. Да, странная история.

— Это верно.

Они помолчали.

— Он в завещании что-нибудь оставил слугам? — спросил наконец Аллейн.

Адвокат пожал плечами:

— Как обычно. По сто фунтов всем, кто находился у него в услужении пять и более лет.

— Сюда входят и шофер Гигл, и горничная Тинкертон?

— Шофер — случай особый. Уильям Стенли Гигл — сын кучера лорда Вузервуда и внук кучера его отца. Ему отписано довольно солидное наследство — капитал, размещенный в надежных бумагах и приносящий годовой доход в триста фунтов, а также свободная от налогообложения недвижимость. Коттедж с участком в три акра рядом с усадьбой Вузервудов.

— Как давно составлено завещание?

— Лорд Вузервуд переписывал его несколько раз, но этот пункт всегда оставался. Как я понял, он выполняет волю своего отца.

— А горничная Тинкертон?

— Ей не отписано ничего.

— Вот как? — удивился Аллейн. — Преданную горничную жены он оставил ни с чем, а саму леди Вузервуд наделил таким богатством?

— Его супруга получила бы существенно меньше, доживи его светлость до сегодняшнего полудня. — Адвокат посмотрел на инспектора и, довольный произведенным эффектом, пояснил: — Лорд Вузервуд назначил мне встречу сегодня в двенадцать часов для подписания нового варианта завещания, согласно которому леди Вузервуд получает лишь минимум, установленный законом, и ни пенни больше.

IV

Шофер Гигл прибыл вскоре после ухода мистера Раттисбона. Его ввел в комнату детектив Фокс. Сегодня шофер был не таким спокойным, как вчера. Аллейн решил, что это результат утреннего разговора с Фоксом. Он стоял навытяжку, вертя в руках свою шоферскую фуражку и с недоверием поглядывая на Фокса.

— Мистер Гигл, — мягко произнес Аллейн, — если вы правдиво ответили на вопросы нашего детектива, у вас нет причин для беспокойства.

— Я сказал ему правду, сэр, хотите верьте, хотите нет. Я там не был, сэр, честное слово. Мистер Майкл может подтвердить. Он видел меня, когда я спускался вниз. Говорят, потом его светлость громко крикнул, но я не слышал, потому что вышел на улицу.

— Хорошо. Повторяю, если факты изложены верно, вам не о чем беспокоиться.

— Мистер Майкл скажет вам, что это правда, сэр.

— Да, он сказал, что видел, как вы спускались вниз.

Гигл вытер со лба пот.

— Слава Богу. Прошу прошения, сэр, но я беспокоился, что он что-нибудь напутает. Ведь юные джентльмены его возраста не всегда все замечают.

— Мы попросили вас прийти сюда сегодня, чтобы узнать еще кое-что.

— Так если я что знаю, сэр, то обязательно скажу. Правда, я ничего не знаю. Как такое случилось с его светлостью, кто это сделал? Его светлость относился ко мне по-доброму, грех жаловаться.

— Настолько по-доброму, что завещал вам приличное состояние.

— Такова была воля его светлости. Это все потому, что мой отец преданно служил его светлости. А я никогда у него ничего не просил и не ожидал никаких милостей. А теперь, по-вашему, выходит, что я в чем-то виноват? У полиции всегда так — если с господами что-то случается, то непременно виноваты слуги. Господи, да что же это такое?

Аллейн молча слушал Гигла, не перебивая. Наконец тот иссяк и замолк, основательно вспотев.

— Ну вот, — примирительно проговорил инспектор, — вы наконец выговорились, облегчили душу. А теперь я прошу вас ответить на несколько вопросов. Садитесь.

— Я лучше постою.

— Как хотите. Вы сказали, что спустились вниз к машине и узнали о трагедии, когда мисс Грей пришла вас позвать. Отлично. А когда вы спускались вниз, лифт работал? Может быть, он вас обогнал?

— Нет, сэр.

— То есть лифт тогда не работал?

Гигл опять возбудился.

— Я ничего про лифт не знаю, сэр. Кабина была наверху. Все время.

— Хорошо, мистер Гигл, мы это выяснили. А теперь скажите, как обращался покойный хозяин со слугами?

Шофер ответил не сразу;

— Хорошо обращался.

— Хорошо, говорите?

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите?

— Правду, вот чего мы от вас хотим, — резко вмешался Фокс. — Инспектор задал вам вопрос, так отвечайте.

— Действительно, Гигл, успокойтесь же наконец, — сказал Аллейн.

— Простите меня, сэр, но я что-то действительно разволновался. Мне кажется, его светлость всегда ладил со слугами. Правда, некоторым была не по душе его манера разговаривать вроде как с ехидством, но я этого не замечал. Ко мне он относился по-доброму. Я это уже говорил.

— А были среди слуг такие, которые хозяйку любили больше, чем хозяина?

— Может, и были.

— Например, горничная?

— Возможно, и она.

— А какие отношения у вас с горничной ее светлости?

— Хорошие, — осторожно ответил Гигл.

— А может быть, немного больше, чем просто хорошие?

— Да что ж это такое! — вскинулся Гигл. — Кто наболтал вам, что между нами что-то есть?

— Опять вы за свое, — устало проговорил Аллейн. — Отвечайте, пожалуйста, на вопрос.

— Ничего между нами нет. Доброжелательные отношения, вот и все. Что в этом такого?

— Как по-вашему, если бы у ее светлости случился конфликт с супругом, мисс Тинкертон была бы на ее стороне? Она ей сочувствовала?

— Она служит давно и очень предана ее светлости.

— Вот и я о том же. Значит, горничная всегда была на стороне ее светлости в случае разногласий с супругом?

— Наверное.

— То есть вы согласны, что супруги Вузервуд иногда ссорились?

— Да, сэр, такое бывало. — Гигл почувствовал облегчение, что инспектор сменил тему разговора.

— А из-за чего они ссорились, как по-вашему?

— Так ее светлость общалась с различными странными людьми, и они ей внушали разные чудные мысли.

— Вы считаете ее психически нормальной?

Шофер постоял, переминаясь на ноги на ногу, рассматривая свою фуражку. Его губы подрагивали.

— Я вас слушаю, мистер Гигл.

— Она немного странная, сэр. Это всем известно. Грейс Тинкертон не нравится, когда так говорят, но это факт. Ее светлость один раз уже побывала в психушке и теперь нормальной, как другие люди, никогда не будет. Думаю, большинство слуг так считают.

— Все, кроме мисс Тинкертон?

— Она такого же мнения, только помалкивает. Из верности.

— Хорошо. — Аллейн кивнул. — Больше у меня к вам вопросов нет.

Гигл дрожащей рукой утер с лица пот. Казалось, он собирается что-то сказать.

— Что? — спросил Аллейн.

— Ничего, сэр. Просто я сильно расстроен и не перестаю думать об этом. — Он замолк. — Извините, сэр, что не так хорошо отвечал, как следует. На меня сильно подействовало, когда сегодня утром мистер Фокс пришел за мной снова.

— Все в порядке, — сказал Аллейн. — До свидания.

Гигл испуганно взглянул на инспектора и вышел.

V

В поддень Аллейн, Фокс и Найджел Батгейт прибыли на поезде в Кент. Журналист едва поспел, вскочив на подножку вагона-ресторана, когда поезд уже тронулся.

— От меня не скроетесь, и не надейтесь, — произнес он и заказал для всех выпивку.

— Вряд ли вы много получите от этой поездки, — заметил Аллейн.

— А тут заранее никогда не скажешь. — Журналист усмехнулся. — Туда уже выехал наш фотограф. Может, снимет что-нибудь интересное.

— Вы сегодня виделись со своими друзьями?

— Нет. — Найджел задумчиво посмотрел на Аллейна, будто собираясь что-то добавить, но передумал.

Затем по предложению Аллейна они заказали ланч.

В поезде инспектор большей частью молчал. Правда, и разговаривать было не с кем. После ланча Фокс и Найджел заснули и проснулись, лишь когда поезд остановился в Кентербери. Здесь распогодилось. Сквозь неторопливо плывущие на юг облака начало проглядывать солнце. Мужчины пересели на местный поезд и к трем были в усадьбе Вузервудов. На платформе их встретил начальник полиции графства, они сели в машину. Общение со знаменитым сыщиком Скотланд-Ярда начальнику полиции явно льстило, и он охотно рассказывал об усадьбе и ее обитателях. На выезде из деревни он показал на стоящий в стороне красивый коттедж.

— Теперь это собственность Билла Гигла.

— Повезло шоферу, — заметил Аллейн.

— Еще как. Вообще-то это старая история. Папаша Билла Гигла был кучером отца покойного лорда Вузервуда и однажды спас ему жизнь, когда понесла лошадь. За что старый лорд Вузервуд обещал ему в подарок этот коттедж. Но кучер подарка не дождался. Старый лорд Вузервуд вскоре погиб, и опять в этом была виновата лошадь. На охоте она его сбросила и затоптала. Лорд прожил всего несколько минут, но за это время успел высказать сожаление, что не сделал приписку к завещанию насчет коттеджа, и наказал своему сыну передать его Гиглу. А получивший наследство лорд был скуповат и коттедж не отдал, но включил этот пункт в свое завещание. О чем сообщил Гиглу. Так что шоферу, чтобы получить обещанный подарок, пришлось ждать смерти хозяина. И вот наконец дождался. — Начальник полиции помолчал. — А если учесть, что скоро в эти места проложат железную дорогу, то шоферу Гиглу действительно привалило счастье.

— Привалило, — согласился Аллейн.

Они миновали луг, засеянные нивы, несколько мелких усадеб, небольшое частное поле для гольфа и наконец остановились у ворот поместья Вузервудов. Дом скрывали деревья, так что они его не видели, пока поднимались вверх по аллее, устроенной на пологом склоне холма.

— Сейчас вы увидите дом, — объявил начальник полиции. — Это одна из главных достопримечательностей графства наряду с Замком Лидс145. Конечно, не такой большой, но впечатляет.

Он не преувеличил. На террасе, возвышаясь над парком, где водились дикие олени, стоял великолепный дом. Он был построен во времена Джона Ивлина146, и этот тонкий знаток архитектуры наверняка не нашел бы в нем ни единого изъяна. Доведись ему здесь бывать, он бы описал его как превосходный целостный ансамбль, сияющий как драгоценная диадема. Такое сравнение было бы здесь весьма уместно, подумал Аллейн, поскольку в лучах послеполуденного солнца здание действительно сияло как драгоценный камень в обрамлении зеленого бархата деревьев.

— Бог мой, — воскликнул Найджел, — никогда не думал, что дом такой великолепный! Даже не верится, что теперь он принадлежит Лампри.

— А разве лорд Чарльз не здесь родился? — спросил Аллейн.

— Ну да, конечно, он родился здесь. Но домом нельзя не восхищаться. — Найджел машинально поправил галстук.

— Я предупредил слуг о вашем приезде, — сообщил начальник полиции. — Уверен, они с утра суетятся.

Однако никаких признаков суеты в доме они не обнаружили. Дворецкий и экономка были растеряны. О смерти хозяина они узнали из местной газеты и теперь ждали указаний из Лондона. Аллейн посоветовал им позвонить Лампри. Он показал ордер на обыск и принялся за работу. Конечно, на тщательный осмотр места потребовалась бы неделя, но инспектор надеялся на удачу. Оказалось, секретарь лорда Вузервуда уехал в отпуск, но Аллейн о его отсутствии не жалел. Он потребовал показать ему комнаты, где лорд Вузервуд бывал чаще всего. То есть кабинет и библиотеку. Фокс отправился в гардеробную покойного лорда, расположенную в дальнем крыле. Найджел взялся беседовать с экономкой, вроде брал интервью.

Аллейн привез с собой связку ключей, взятых у покойного лорда. В библиотеке один из них подошел к замку великолепного бюро эпохи короля Якова. Оно было забито разными бумагами и связками писем. Вздохнув, инспектор принялся их разбирать, время от времени поглядывая в окно на замечательный пейзаж.

К сожалению, ничего интересного узнать не удалось. Большинство писем были от лорда Чарльза, в которых он просил денег. Под каждым красовался краткий комментарий адресата, сделанный синим карандашом. «Дан ответ 5.10.38. Отказ», «Дан ответ 12.11.39. Категорический отказ». Но письма от лорда Чарльза все шли и шли. А за ними методично следовали категорические отказы. Покойный лорд не баловал брата разнообразием ответов. Правда, встречались исключения. Под письмом из Новой Зеландии синим карандашом значилось: «Дан ответ 4.03.33. 500 фунтов». Было еще одно письмо, написанное чуть ранее, с такой же припиской. Значит, помощь от брата лорд Чарльз получал лишь дважды. Не густо.

Были там также письма от леди Кэтрин Лоуб, которая напоминала племяннику о его долге помогать бедным и требовала пожертвований. Под этими письмами значилось лишь краткое «Нет». В одной из пачек старых писем инспектору встретилось извещение из клиники для душевнобольных в Девоне, где говорилось, что состояние леди Вузервуд немного улучшилось. Он записал адрес.

Добыча Фокса, как нередко бывало, оказалась интереснее.

Это было уже ближе к вечеру, когда начало темнеть. Аллейн, сидя на корточках, копался в нижнем ящике бюро. Открылась дверь, и на пороге возник детектив Фокс, держа на ладони небольшой предмет. Разглядеть его удалось, лишь когда детектив приблизился и молча положил предмет на ковер.

Это была маленькая уродливая фигурка, неумело слепленная из неизвестного материала желтоватого цвета. Она изображала мужчину в черном пиджаке и серых брюках. К сплюснутой голове были прилеплены несколько седых волосков. Две воткнутые в соответствующие места булавки с черными головками изображали глаза, а пара дырочек — ноздри. Под отвратительно вздернутой верхней губой виднелись кривые зубы, сделанные из обломков спичек.

Аллейн тронул пальцем грудь фигурки. Там из грубо слепленной жилетки торчала длинная булавка.

— Где вы ее нашли?

— В ящике стола, в гардеробной. Была задвинута в самый конец.

— Вот что он не хотел показывать Раттисбону. Почему?

— Может быть, боялся, что его поднимут на смех?

— Может быть, — ответил Аллейн.

Глава 18

Ужас на Браммел-стрит

I

Сегодня небо над Лондоном затянули сплошные тучи. Дождь лил с утра до ночи. Подходя к окну в библиотеке на Браммел-стрит, Роберта и Генри всякий раз видели внизу узор из колышущихся зонтов, блестящий от влаги плащ констебля, мокрые крыши машин и брызги из-под колес.

После ланча, когда они, прячась под зонтом, все же рискнули выйти прогуляться, их чуть не повалил резкий порыв ветра. Генри плотнее сжал ее руку.

У Роберты потеплело на сердце. Несмотря на все случившееся, она радовалась предстоящей прогулке по Лондону среди спешащих под дождем пешеходов. Ярко сияли витрины магазинов, в потоке машин величественно двигались алые двухэтажные автобусы.

Она была рада, что у Генри в карманах нашелся лишь шиллинг и девять пенсов, он не смог взять такси, и они поехали на автобусе, а потом в метро. Это было так замечательно — влезть в покачивающийся под ногами автобус и медленно плыть по Парк-лейн. А в метро, нырнув в его глубину, ощутить неожиданную свежесть воздуха и, сев в вагоне напротив Генри, видеть сквозь полумрак его улыбку.

— Нравится Лондон? — спросил он, угадав ее мысли, и Робин кивнула, чувствуя себя независимой и готовой к приключениям.

Пожалуй, больше всего ей было приятно ощущение анонимности. В этом переполненном метро никто не знал, что она Роберта Грей, только что приехавшая из Новой Зеландии. Да и не было никому здесь до нее никакого дела, так же как ей до них. И сейчас ее совершенно не волновало, что они с Генри должны быть на Браммел-стрит до того, как туда привезут дядю Г. в гробу. Впрочем, когда тебе двадцать, вообще ничего не страшно.

В квартире Лампри все было спокойно. Леди Чарльз отдыхала, ее супруг отправился в банк, остальные, включая Майка, мирно пили в столовой чай.

— Слышали новость? — спросил Колин. — Судебный пристав отвалил.

— Конечно, — проговорила Пэт, — ведь теперь наш папочка снова разбогател.

— До богатства еще далеко, — поправил сестру Генри. — Вначале придется внести налог на наследство, а потом выплатить долги.

— А что такое налог на наследство? — спросила Патриша и, не получив ответ, махнула рукой. — Ну и ладно. У нас еще есть деньги за жемчужное ожерелье, которое заложила тетя Кэт. Может, на налог хватит.

— Погоди ты про налог, — сказала Фрида. — Нам могут потребоваться деньги на адвоката.

— Это еще зачем? — удивился Генри.

— А если кому-то из нас предъявят обвинение…

— Тебе-то уж точно инспектор Аллейн ничего не предъявит, — оборвал ее Майк. — Не беспокойтесь, он найдет убийцу еще сегодня до ужина. Кстати, вчера инспектор советовался со мной по одному важному делу.

— Какому? — спросила Роберта.

— Ему была нужна важная информация, которую я знал. Он знаток, это сразу видно. А еще инспектор одолжил у меня лупу — свою он забыл на работе — и похвалил ее. Классная, говорит, у тебя лупа. Так прямо и сказал.

— А что за важную информацию он у тебя узнал?

— Насчет шампура, который лежал в прихожей, а потом куда-то исчез. Аллейн сказал, что я очень ценный свидетель.

К Роберте подошел Генри.

— Уже половина шестого. Нам пора на дежурство.

II

Обратная дорогая на Браммел-стрит была не такой интересной. Генри занял немного денег у няни и взял такси. В машине они молчали, каждый думал о своем. Роберту тревожила ночь, которую им предстояло провести в этом мрачном доме. Тем более что туда должны были привезти дядю Г. Хотя тетя В. так до сих пор не появилась, Роберта боялась, что она придет в библиотеку и будет молча сидеть и таращиться на них. А потом, когда придет время ложиться спать, тетя с безумным блеском в глазах начнет требовать, чтобы они зашли посмотреть на него.

Роберте захотелось, чтобы дождь наконец перестал и выглянувшее вечернее солнце хотя бы немного согрело мрачную Браммел-стрит. В первый раз с момента приезда в Англию она почувствовала себя одинокой и решила после ужина написать письмо своей пожилой тетушке, которая наверняка уже узнала о происшествии из газет.

Как будто прочитав ее мысли, Генри остановил такси, чтобы купить газету.

— Это издание, где работает Найджел, — пояснил он. — Посмотрим, что они написали.

Там было много фотографий, в том числе и та, которую успел щелкнуть репортер, когда они выходили из дома. Роберте фотография не понравилась, они выглядели на ней бледными и осунувшимися. Но Генри материалы похвалил. Сказал, что Найджел оградил их от многих неприятностей.

Тем временем такси подъехало к дому. Они вылезли, оставив газету в машине.

В доме явно что-то произошло, это сразу чувствовалось. Везде пахло цветами, по ступенькам взбегала горничная с охапкой лилий. Открывший дверь дворецкий Моффат сообщил, что из усадьбы утренним поездом сюда выехали несколько слуг.

— Но мы и без них неплохо справились, милорд. Все готово. Цветы привезли очень красивые.

— А где он будет? — спросил Генри.

— В Зеленой гостиной, милорд. На втором этаже.

— Его поместят наверху?

— Так распорядилась ее светлость, милорд.

— А ее светлость будет обедать?

— Не внизу, милорд. В своей комнате.

— Как она себя чувствует?

— Мисс Тинкертон сказала, что не очень хорошо. С вами будет обедать патронажная сестра, если вы не возражаете, милорд.

— Господи, конечно, — сказал Генри.

В дальнем конце холла из мрака появилась горничная Тинкертон. Генри ее окликнул, спросил о здоровье хозяйки. Она, почему-то все время оглядываясь, отвечала шепотом. Самочувствие леди Вузервуд было неважным. Ее светлость ведет себя беспокойно и странно. Ответив на вопросы, горничная растворилась в темноте.

— Беспокойно и странно, — мрачно повторил Генри. — То есть успокаиваться тетя не желает.

В глубине холла часы пробили шесть.

В этот момент в усадьбе Вузервудов, в спальне хозяйки Аллейн оторвался от чтения «Трактата о демонах» и посмотрел на детектива.

— Фокс, сколько человек вы оставили в доме на Браммел-стрит?

— Одного, сэр. Кемпбелла. Но за домом ведется наблюдение. А что-то не так, сэр?

Аллейн ткнул пальцем в текст.

— Прочтите это.

Фокс надел очки и, склонившись над текстом, прочел вслух:

— В книге второй описаны различные виды колдовства и все прочее, связанное с этим.

— Продолжайте.

— Глава первая. Усыпляющие заговоры. — Детектив монотонно прочитал несколько абзацев, как будто это был полицейский протокол, пока Аллейн его не остановил. — Я вижу, она эту глупость тщательно прорабатывала, — заметил он. — На полях много заметок. Наверное, замышляла как-то использовать.

— В библиотеке таких книг много, — сказал Аллейн. — Некоторые очень редкие. Да, мой друг, я с вами согласен, она что-то замышляла. Пожалуй, нам пора возвращаться. Во сколько мы будем в Лондоне?

— Я думаю, не раньше половины двенадцатого, сэр.

— Черт побери, Фокс, у меня появилась идея, правда, настолько дикая, что даже немножко стыдно. Мне кажется, я знаю, почему ей понадобилось, чтобы тело супруга привезли в дом.

— Неужели она что-то такое задумала? — Детектив показал на книгу.

— Ничего исключать нельзя. В общем, Фокс, мне как-то не по себе. Дурное предчувствие. Когда туда должны доставить груз? Где-то в десять?

— Да, сэр.

— Тогда мы срочно выезжаем в Лондон.

III

Дядю Г. доставили на Браммел-стрит в начале одиннадцатого. Генри и Роберта сидели в библиотеке. В окна громко барабанил дождь, в каминной трубе завывал ветер, но они услышали.

Генри встал.

— Оставайся тут, я скоро вернусь.

Он вышел, закрыв за собой дверь, но все равно из холла доносились характерные звуки, сопровождающие передвижение тела дяди Г. по квартире. Роберта сидела на коврике перед камином, прислушиваясь к топоту на лестнице. Зеленая гостиная находилась прямо над библиотекой, поэтому было отчетливо слышно, как там установили гроб. Избавившиеся от ноши работники похоронного бюро, возвращаясь назад, ступали уже легче. Они спустились по лестнице, пересекли холл и вышли на улицу, где дождь, кажется, поутих.

Вскоре вернулся Генри с подносом, где стояли графин и два бокала.

— Взял в столовой, — пояснил он. — Мы с тобой немного выпьем, Робин. Я знаю, ты не пьешь, но сейчас это тебе показано.

От выпитого непривычно потеплело внутри, а вместе с этим улетучилась и тревога. Генри подбросил в камин поленьев, и они полчаса посидели, вспоминая, как им было хорошо в Новой Зеландии.

— Я уже решил искать работу. Как только все это закончится, сразу начну. — Генри посмотрел на Роберту. — Да, я знаю, что ты сейчас думаешь — что я говорю об этом уже шесть лет.

— Но ведь теперь в работе нет никакой надобности, — заметила Робин.

— Да, но именно теперь я и должен наконец это сделать. Надеюсь, найду себе что-нибудь подходящее, соответствующее моим скромным способностям.

Часы пробили одиннадцать. Пора было собираться. Не сидеть же в самом деле всю ночь у огня в библиотеке. Роберта чувствовала себя как-то странно. Спать вроде не хотелось, однако глаза слипались и одолевала зевота.

Генри понаблюдал за ней, затем спросил:

— Ну что, в постель?

— Пожалуй.

И они двинулись. Мимо медвежьего чучела с раскрытой пастью и вытянутыми лапами, мимо холодных мраморных статуй у подножия лестницы, мимо площадки второго этажа, где в одной из комнат находилась тетя В., а с ней патронажная сестра и мисс Тинкертон. Затем был длинный коридор, освещенный теперь лампочками.

— Я попросил разжечь в твоей комнате камин, — сказал Генри.

Как славно, что он об этом подумал. В тепле раздеваться было намного приятнее.

Когда она в халатике выскользнула из комнаты, в коридоре ждал Генри тоже в халате, и они вместе пошли в ванную. Он стоял, опершись спиной на стену, наблюдая, как она чистит зубы. Потом молодые люди вместе вернулись к дверям своих комнат.

— Спокойной ночи, Робин, дорогая. Хорошего тебе сна.

— И тебе спокойной ночи, Генри.

Почтовый поезд из Кента тащился еле-еле. На экспресс они не успели — в полумиле от станции у полицейской машины прокололась шина, — а почтовый, шумно вздыхая струями пара, останавливался на каждой станции.

В такт им грустно вздыхал и Аллейн.

— Что с вами, инспектор? — спросил Фокс.

— Сам не знаю.

— Я еще никогда не видел вас таким.

— Вы сказали этому детективу Кемпбеллу быть настороже?

— Да, сэр.

— О Боже, — простонал Аллейн, — мы опять останавливаемся.

IV

Роберта проснулась с сильно бьющимся сердцем, не понимая, что ее разбудило. Она лежала, вглядываясь в темноту, но не видела ничего. Даже поднесенную к глазам руку. На мгновение у нее в голове все смешалось. Она забыла, где находится и что вообще вокруг происходит. Но это длилось недолго. Роберта наконец вспомнила, что если раздвинуть полог, то слева должен быть камин.

Она коснулась невидимого полога — он оказался совсем близко — и сдвинула. Действительно, далеко от кровати светились красные точки. Видно, она проспала долго, раз огонь в камине погас. За окнами по-прежнему шел дождь, завывал в трубах ветер, но не это ее разбудило. Роберта услышала, как мимо двери кто-то прошел, и принялась уговаривать себя, что бояться нечего. Скорее всего это делает обход дежурный детектив. И одновременно она каким-то образом понимала, что причиной ее страха были не эти шаги, совсем нет. Тогда что же?

И вот наконец звук раздался снова. Где-то под ней. Под матрасом, под кроватью, ковром на полу, под самим полом. Звук шел оттуда, снизу. Неприятный, раздражающий, ритмичный. Что это могло быть? Работа, сообразила она. Там внизу кто-то работает, возможно, пилит. И тут наконец до нее дошло, что как раз под ее спальней находится Зеленая гостиная.

Звук стих и через некоторое время возобновился. Если бы этого не случилось, Роберта, наверное, так бы и осталась лежать в постели. Но сейчас ее охватил такой ужас, что она вскочила и щелкнула выключателем. Свет не зажигался. Значит, кто-то выключил рубильник на распределительном щите. Она нащупала на прикроватном столике спички и зажгла свечу. Перед ней из мрака возникла комната. Вон кресло с аккуратно сложенной на нем одеждой. Тень Роберты задвигалась по стене, захватив потолок. Она надела халат и, взяв свечу, направилась к двери. Открыла. И в этот момент звук прекратился.

Дверь комнаты Генри была распахнута. Роберта вошла, осмотрелась. Постель была пуста, одеяло отброшено, свечи на столике нет. Наверное, он услышал шум и пошел посмотреть, что происходит. Она накинула на плечи плед и присела на кровать. Шли секунды. Ничего не происходило, не слышно было ни звука, тишина. И на нее снова начал накатывать страх, все сильнее и сильнее. Затем звук возобновился, и Роберта не выдержала, вышла в коридор, прислушалась. На несколько минут звук снова стих. Был слышен лишь приглушенный шум дождя. Неожиданно вдали, где лестница, что-то слабо блеснуло. Вскоре немного посветлело. Должно быть, Генри возвращается. Теперь была видна лестничная площадка с балюстрадой. Отблеск на дальней стене напомнил ей, что там висит зеркало. На площадке появился светящийся ореол. Он становился ярче, крупнее. Это Генри поднимается по лестнице. Еще секунда, и она его увидит.

На площадке появилась фигура со свечой. Она двигалась в обрамлении черных стен коридора. Остановилась, медленно повернулась. Свет от свечи упал налицо. Это была леди Вузервуд. Она постояла наклонив голову, как будто настороженно прислушиваясь, затем снова двинулась вверх по лестнице. Вскоре окаймленный золотистым сиянием силуэт исчез.

Роберта осталась стоять в темноте. Дверь комнаты Генри захлопнул сквозняк, она вздрогнула и опять застыла. Через минуту лестничная площадка снова осветилась. Наконец появился Генри.

Он двигался к ней, прикрывая свечу рукой. Роберта удивилась, почему у него такой взгляд, совершенно лишенный теплоты, но потом сообразила, что он в темноте ее не видит, и пошла навстречу.

— Зачем ты здесь, Робин? Вернись к себе, — произнес юноша, вглядываясь в нее. — Ты что-нибудь видела?

— Да, ее. Она поднималась наверх.

— Иди к себе.

— Позволь мне остаться, — взмолилась Роберта. — Вдвоем нам будет легче.

Генри задумался. Она тронула его за рукав:

— Пожалуйста, Генри.

— Что тебя разбудило?

— Шум в той комнате. Как будто что-то пилили. Ты был там?

— Комната заперта.

— А где дежурный детектив? Его надо найти.

— Пошли.

Они пересекли лестничную площадку и остановились у одной двери. Генри ее чуть приоткрыл. Из комнаты доносился храп.

— Это патронажная сестра, — прошептал он и закрыл дверь.

— Ты собираешься найти детектива?

— Для начала я хотел бы сам разобраться, что она затевает.

— Не надо, Генри. Как бы потом тебя в чем-нибудь не обвинили. — Роберта встрепенулась. — Тсс…

— Что?

— Смотри.

По лестнице в их сторону двигался луч света. Вот он уже на площадке.

— Черт побери, — прошептал Генри. — Он сам пришел.

Эй, кто тут?

— Минутку, сэр, — последовал ответ.

К ним быстро подошел детектив Кемпбелл и осветил фонариком лицо Генри. Он был в пальто, шея обмотана шарфом. Посмотрев на него, Роберта вспомнила, что замерзла.

— Вы не знаете, сэр, кто выключил рубильник? — спросил детектив. — Я же предупредил, чтобы этого не делали.

Генри быстро рассказал, что его разбудил шум в Зеленой гостиной. Он вышел посмотреть и увидел леди Вузервуд. Он прошла наверх со свечой в руке.

— Мисс Грей тоже ее видела. Она вышла в коридор вскоре после меня.

Детектив Кемпбелл подумал.

— Вы сказали, леди Вузервуд поднялась этажом выше? Тогда я прошу вас побыть здесь. Пожалуйста, сэр, никуда не уходите.

Освещая дорогу фонариком, детектив легко взбежал по лестнице. Вскоре они услышали, как наверху начали открываться и закрываться двери. Потом все стихло.

— Я все же пойду посмотрю, — сказал Генри и туг же замер.

Где-то наверху завопила леди Вузервуд, точно так же, как вчера, на той же пронзительной ноте. Так что ошибиться было невозможно. Вопль длился несколько секунд, затем хлопнула дверь, и он стал тише. Сверху послышались голоса. К ним на площадку вышла патронажная сестра в слегка съехавшем набок головном уборе.

— Где она? За ней просто не уследишь.

Наверху детектив наводил порядок.

— Прошу всех разойтись по своим комнатам. Не задерживайтесь.

— Я пойду к своей госпоже, — раздался голос горничной Тинкертон.

— Вы будете делать то, что я вам говорю, — строго произнес детектив. — И все остальные расходитесь. Я вызову вас позднее.

— Вы не можете запереть меня в комнате.

— Я это уже сделал. Ну-ка посторонитесь, будьте любезны.

Детектив спустился к ним.

— Где моя подопечная? — спросила сестра. — Я должна ее видеть.

— Вы опоздали, — сказал детектив и повернулся к Генри. — А вас двоих я прошу пройти со мной. Мне нужно позвонить.

Они зашли в небольшой кабинет на втором этаже. Детектив сел за стол и набрал номер. Пальцы слегка подрагивали, губы плотно сжаты.

— Это Кемпбелл, дежурный детектив на Браммел-стрит. Мне нужен мистер Аллейн. Что? Он едет? Хорошо. У нас тут неприятность. Требуется врач. И поскорее, я тут один.

Детектив положил трубку.

— Послушайте, — не выдержал Генри, — что с ней? Скажите хоть что-нибудь. Какая здесь случилась неприятность?

Детектив внимательно на него посмотрел.

— Кто запер дверь Зеленой гостиной, где лежит покойник?

— Не знаю.

— Но вы знаете, что она заперта, сэр?

— Конечно. Когда я услышал доносящиеся оттуда жуткие звуки, то спустился посмотреть. А что случилось наверху?

Кемпбелл поразмышлял пару секунд и принял решение:

— Пойдемте, сами увидите.

Они, кажется, забыли про Роберту, но она пошла следом за ними. На площадке к ним присоединилась патронажная сестра со своим фонариком. Генри освещал путь свечой. Они вошли в узкий коридор верхнего этажа. Детектив открыл первую дверь. В комнате вокруг свечи сгрудились супруги Моффаты, две девушки-служанки и горничная Тинкертон, чудная в своем ночном одеянии.

Детектив посмотрел на дворецкого.

— Мистер Моффат, спуститесь, пожалуйста, вниз и наладьте свет. Он должен гореть.

— Хорошо, сэр.

— У вас есть полицейский свисток?

— Да, сэр.

— Когда разберетесь со светом, ступайте к парадной двери и свистните как следует. Когда придет констебль, проводите его к Зеленой гостиной, где лежит покойник, и передайте, что детектив-сержант Кемпбелл приказал там дежурить. А сами будьте неподалеку от парадной двери, чтобы впустить доктора, он должен скоро прибыть. Проводите его на верхний этаж. Подом дождитесь инспектора Аллейна, который едет сюда с вокзала Виктория. Его тоже проводите наверх.

Детектив миновал вторую дверь и остановился у третьей. Повернулся к сестре:

— Ваша подопечная здесь. Давайте вначале заглянем к ней, посмотрим, нет ли у нее ключа. — Он посмотрел на Генри. — Вы пойдете со мной, сэр, посмотрите сами, что к чему. Боюсь, что с ней не так просто будет сладить. — Детектив перевел взгляд на Роберту. — А вы мисс, будьте добры, ступайте за нами. Возьмите мой фонарь и закройте дверь. Если мы не будем с ней справляться, вам придется помочь. И вам тоже, сестра. Идемте.

Он вставил ключ в замок и, глянув на Генри, быстро распахнул дверь. Следом за ним вошли Генри и сестра. Затем Роберта закрыла за собой дверь.

Это была комната служанки, сейчас пустующая. На мгновение Роберте показалось, что леди Вузервуд здесь нет, но вскоре лучи фонариков ее отыскали. Она сидела на полу у изголовья раскладной кровати, слепо щурясь от света. Поначалу ее оскаленный рот пугал, но вскоре становилось ясно, что леди смеется. Да, она смеялась, медленно раскачивая головой из стороны в сторону. Волосы свисали на глаза, в углах рта поблескивала белая пена. Сильно пульсировала набухшая на шее жилка. Поверх ночной рубашки у нее был надет темный халат.

— Послушайте, миледи, — произнес Кемпбелл, — никто не собирается вас обижать. Вот пришла сестра проводить вас в постель.

— Пойдемте, дорогая, — проговорила сестра дрожащим голосом. — Пойдемте скорее, здесь холодно.

Леди Вузервуд продолжала сидеть, съежившись.

— Давайте мы вам поможем подняться, — продолжила сестра и сделала движение к ней.

Леди Вузервуд моментально вскочила на ноги, морщась, как от боли, и прижалась к стене. Ее руки были засунуты в карманы халата. И не просто засунуты — она ими постоянно шевелила, сжимая и разжимая кулаки.

— Ну пойдемте, — продолжила сестра. — Давайте руку.

Кемпбелл подошел ближе, приготовился и Генри.

— Дайте сестре руку, миледи, — сказал детектив. — А мы ей поможем…

Он не успел договорить. Леди Вузервуд ударила его кулаком. Целилась в лицо, попала в плечо, но все равно чувствительно. Уронив свечу на пол, Генри ринулся ему на помощь. Арену сражения освещали фонариками сестра и Роберта.

Прежде чем детектив смог ухватить ее правую руку, леди Вузервуд успела еще дважды ударить его кулаком. Генри удерживал левую, по-прежнему засунутую в карман халата. Тетя В. отчаянно сопротивлялась с силой, какая бывает только у сумасшедших. Неожиданно комната осветилась ярким электрическим светом.

— Подержи ей ноги, Робин! — крикнул Генри.

Роберта бросила фонарик на кровать и, опустившись на пол, изо всех сил обхватила мягкие ноги тети В., которыми та отчаянно брыкалась. Девушка с трудом подавляла отвращение, но продолжала держать.

Внезапно леди Вузервуд затихла.

— Вот так-то лучше, — пробормотал Кемпбелл.

Сестра, стоя над ними, зачем-то продолжала светить фонариком.

— Ей место в психушке. Меня наняли не для того, чтобы успокаивать душевнобольную.

Роберта коснулась руки леди Вузервуд в кармане халата. Она там что-то крепко держала. В ответ леди что-то проговорила незнакомым хриплым голосом.

— Что она сказала? — спросил Кемпбелл.

— По-моему, что-то по-немецки, — ответил Генри.

Детектив посмотрел на сестру.

— Да бросьте вы наконец фонарик и посмотрите, что там у нее в карманах. Только осторожно. Возможно, это нож.

— С чего это вдруг нож? — спросил Генри.

Детектив не ответил. Сестра приблизилась к леди Вузервуд и с опаской сунула руку в карман ее халата. Роберта увидела, как лицо сестры внезапно побелело.

— Так в чем дело? — нетерпеливо спросил детектив.

— У нее… — с трудом выговорила сестра, — …у нее… в этом кармане… обе руки.

— Как это так? — не понял Генри.

Не понял и детектив.

— Я держу ее правую руку. Откуда там могут быть обе?

Сестра попятилась, указывая на карман халата леди Вузервуд, и, прежде чем потерять сознание, прошептала:

— У нее в кармане две руки.

Глава 19

Отрезанная рука

I

Такси высадило пассажиров у дома на Браммел-стрит и скрылось в пелене дождя.

— Тут довольно тихо, — заметил Найджел. — Где обещанный шум, инспектор? Похоже, вы объявили ложную тревогу.

— Шума нет, а в вестибюле в такое время горит свет, — возразил Аллейн. — Почему? — Он посмотрел на детектива. — Фокс, где дежурный у входа? Разве вы не распорядились?

— Тут должен дежурить констебль, сэр. Еще один — патрулировать территорию.

— Ну и где же они?

— Скорее всего прячутся от дождя, — проворчал Фокс. — Они за это ответят.

Аллейн позвонил в дверь. Немедленно щелкнул замок.

На пороге возник дворецкий Моффат. Очень бледный.

— Вы из Скотланд-Ярда, сэр?

— Да, — ответил Аллейн. — Здесь что-то случилось?

— Да, сэр, случилось. Нечто ужасное. Правда, я не знаю, что именно, но… — Дворецкий Моффат замолк и поковылял за ними, оставив дверь открытой.

— Куда идти? — спросил Аллейн. — И закройте, пожалуйста, дверь.

Дворецкий запер дверь и вернулся к инспектору.

— Где констебль, который должен был здесь дежурить?

— Он стоит возле гостиной, где лежит его светлость, сэр. А мистер Кемпбелл наверху, сэр. Там же и доктор.

— Доктор?

— Да, сэр. Наверное, случилось что-то ужасное.

— На каком этаже?

— На третьем, сэр. А его светлость лежит на втором. А ее светлость так кричала, сэр, что было страшно слушать, и…

Аллейн был уже на середине пролета. Детектив и журналист ринулись за ним. Сзади, что-то бормоча, плелся дворецкий Моффат. Площадка четвертого этажа была ярко освещена. Неподалеку инспектор обнаружил троих: патронажную сестру, она уже пришла в себя, но была очень бледной, а рядом Генри и Роберту.

Завидев Аллейна, сестра объявила:

— Со мной все в порядке, я готова работать дальше. Если доктору нужна помощь…

— А где доктор?

— В четвертой комнате по коридору, — сказал Генри. — Только не перепутайте с третьей. Там взаперти сидит моя тетушка, окончательно спятившая. А в кармане у нее рука супруга.

— Руку они забрали, — поправила сестра срывающимся голосом.

Аллейн быстро зашагал по коридору, следом за ним Фокс.

Батгейт задержался.

— Генри, о чем ты говоришь?

— Привет, Найджел. — Генри попробовал улыбнуться. Иди за ними и узнаешь.

— Но…

— Иди, не теряй времени.

Журналист побежал за Аллейном и Фоксом.

II

В четвертой комнате по коридору Аллейн осматривал тело Уильяма Гигла. Шофер лежал в постели на правом боку, натянув одеяло до подбородка. На левом виске у него виднелась окровавленная вмятина в форме подковы, повернутой вниз вдоль щеки. Верхний ее конец доходил до лба. Когда Аллейн сбросил одеяло, стало видно горло. Рядом у головы лежала бритва.

Аллейн наклонился ниже.

— Уже остывает.

— Умер два часа назад, — сказал доктор Кертис.

Кровать стояла у левой стены так, что между изголовьем и задней стеной оставалось некоторое пространство. Аллейн зашел туда и жестом показал, как Гиглу перерезали горло.

— Именно так, — подтвердил Кертис. — Как видите, разрез начинается справа под ключицей и идет вверх почти до левого уха.

— Но нигде нет следов крови, сэр, — заметил Кемпбелл.

Аллейн показал разрез на воротнике пижамы убитого. Кертис кивнул.

— Все было сделано под одеялом. Вот, смотрите… — Аллейн замолк, вглядываясь в какой-то предмет у ног Гигла. — Она оглушила его этим ботинком. На каблуке кровь. Кемпбелл, заверните его осторожно и отметьте мелом положение. Нам нужны Бейли и Томпсон.

— Они уже едут, — сказал Кертис.

— Хорошо. — Аллейн взял лежащее в ногах кровати покрывало и набросил на тело. — Прием тот же самый, но сейчас у нее уже был опыт. Она поняла, что повреждение мозга не всегда приводит к немедленной смерти, поэтому действовала иначе. Но все равно предварительно его отключила. Это правильно. Вы сказали, прошло два часа?

— Возможно, больше.

— Значит, мы бы все равно его не спасли, Фокс, даже если бы успели на экспресс.

— Не спасли бы, сэр.

— Эх, если бы эта книга попалась мне на глаза чуть раньше. Я вижу, у вас еще что-то есть, Кемпбелл?

Детектив взял с ночного столика предмет, завернутый в полотенце.

— Такого мне еще видеть не приходилось, сэр. Мы нашли это у нее в кармане вместе с ключом от Зеленой гостиной. Прямо как в том детективном романе.

— «Дело об отрезанной руке»?

— Да. А откуда вы знаете, сэр?

— От ее племянника. Я посмотрю это позднее.

— Мистер Аллейн предвидел такое развитие событий, — пояснил Фокс.

— Боюсь, Кемпбелл, что все это имеет вполне определенный смысл, — заметил Аллейн. — Где леди Вузервуд?

— В комнате рядом, — сказал Кертис. — Я сделал ей укол. Пришлось. Иначе бы она себе что-нибудь повредила. А сейчас затихла. Я позвонил Кантрипу.

— А остальные?

— Все слуги в комнате в конце коридора, — отозвался Кемпбелл. — Ее горничная Тинкертон не находит себе места. Просится к госпоже.

— Пусть остается там. — Аллейн шагнул к двери, обернулся и посмотрел на кровать. — Ну что ж, если бы ему предложили выбор, я полагаю, он предпочел бы такую смерть.

— А что у него был за выбор, я не понимаю? — спросил Найджел.

— Петля, мистер Батгейт, — сказал Фокс.

— Так он что, и есть убийца?

— Да, мой друг, — нетерпеливо бросил Аллейн. — Пойдемте.

III

Аллейн послал Кертиса посмотреть, как там леди Вузервуд, а Кемпбелла в комнату слуг, где с одной из горничных случилась истерика, так что было слышно в коридоре. Генри, Роберта и патронажная сестра по-прежнему стояли на лестничной площадке. Сестра снова высказала желание приступить к своим обязанностям, и ей порекомендовали обратиться к доктору. А Генри и Роберту отправили вниз.

— Отыщите, пожалуйста, комнату, где тепло, — попросил Аллейн. — И мы там посидим, поговорим через несколько минут.

— Но я хочу знать… — начал Генри.

— Конечно, хотите. И узнаете через несколько минут.

— Хорошо, сэр.

Аллейн и Фокс спустились в Зеленую гостиную в компании Найджела, который заметно приуныл. Аллейн отправил дежурившего у двери констебля к Кемпбеллу и отпер Зеленую гостиную ключом, найденным в кармане халата леди Вузервуд.

Гостиная была завалена цветами. За окнами шумел дождь и завывал ветер. Вдоль обитых зеленым шелком стен стояли украшенные позолотой стулья и серванты с фарфором. Свисающая с потолка огромная хрустальная люстра скорбно позванивала, когда кто-нибудь проходил по коридору наверху. Посреди комнаты на трех стульях стоял открытый гроб с телом лорда Вузервуда. Лицо покойного было закрыто, а на груди возлежал венок из лилий. Аллейн сдвинул его в сторону, и все замерли.

Найджел вытащил носовой платок.

— Господи… это уже слишком.

— Отрезано у запястья, — проговорил Фокс. — Вернее, отпилено, я прав, сэр?

— Правы, мой друг, — пробормотал Аллейн. — Отпилено. — Он посмотрел на журналиста. — Батгейт, если вас затошнит, будьте любезны выйти в коридор.

— Со мной все в порядке, не беспокойтесь, — ответил журналист.

Аллейн сунул руку под саван и, проведя ею вдоль тела, сразу там что-то нащупал и вытащил.

— Как видите, инструмент предполагалось похоронить вместе с телом.

— Она взяла это на кухне, сэр, — сказал Фокс. — Такой пилой разделывают замороженные мясные туши.

— Фокс, передайте это Бейли, а Томпсону скажите, пусть сфотографирует изуродованную руку. Мы же тем временем… — Аллейн вернул на место венок и встал у гроба. — Какая эпитафия была бы подходящей для могилы лорда Вузервуда, убитого из корысти, а после смерти изуродованного последовательницей черной магии? Здесь мы заканчиваем, Фокс. У нас пока нет ордера. Но ее мы задержим и предъявим обвинение позднее. Проследите, пожалуйста, за этим. А я пока поговорю с молодым человеком.

IV

— А можно Роберте остаться послушать? — спросил Генри.

— Конечно, — согласился Аллейн. — Тем более что она в раскрытии этого дела сыграла решающую роль.

— Как это? — удивилась девушка.

— Во время вчерашнего разговора вы навели нас мысль, как именно действовал тогда Гигл. Помните, вы сказали, что, оставшись одна в столовой, слышали шум лифта? Повторите, пожалуйста, ваш рассказ, если можете.

— Конечно. Я услышала, как лорд Вузервуд громко позвал жену во второй раз. Затем лифт неожиданно пошел вниз. Я взяла сигарету и в этот момент услышала, как лифт поднимается. Поискала спички, нашла и облокотилась о подоконник. Курила и слушала звуки Лондона. Потом завопила леди Вузервуд. Вопли становились все громче и… — Роберта замолкла и посмотрела на Аллейна. — Теперь я понимаю, почему вы попросили меня тогда повторить все дважды. Шум лифта и вопли, тут что-то не сходилось.

Аллейн кивнул:

— Вот именно. Понимаете, все, с кем я говорил, утверждали, что леди Вузервуд закричала, когда лифт начал спускаться, и продолжала все время, пока он поднимался. А вы слышали, как лифт спустился и поднялся без всяких воплей. Потом, стоя у окна, из-за уличного шума вы не смогли услышать, как лифт снова отправился вниз уже с леди Вузервуд и Стивеном Лампри на борту. Ее вопли до вас донеслись, когда лифт уже поднимался.

— Значит, лифт спускался и поднимался два раза, — подал голос Генри. — Причем в первый раз непонятно по какой причине.

— Да. Но швейцар уверен, что лифт спускался и поднимался только один раз, а именно второй, когда ваш брат остановил его почти у первого этажа, так что швейцар увидел кабину. Что же происходило в первый раз? Думаю, тогда лифт до первого этажа не доехал. Мисс Грей услышала его шум почти сразу после того, как ее покинули Майкл и Гигл. При этом шофер начал спускаться по лестнице. Это свидетельство его самого и Майкла. Гигл утверждает, что пока он спускался, лифт стоял на месте, на верхней площадке, и в кабине сидел лорд Вузервуд. Это действительно так. Лорд там сидел. Но согласно вашим свидетельствам, лифт спускался, и Гигл обязательно должен был это видеть. Вот что, по моему мнению, там происходило с учетом того, что квартира этажом ниже пустует: попрощавшись с Майклом, шофер начал спускаться вниз; мальчик проводил его взглядом и вошел в квартиру, вот откуда у Гигла алиби. А он, спустившись на второй этаж, вызвал лифт, вошел в кабину и сначала сильно ударил лорда Вузервуда так, что тот потерял сознание, а затем вонзил ему в глаз шампур. При этом он использовал ваши перчатки, Генри, которые потом швырнул под скамью, вышел из кабины и спустился по лестнице на первый этаж. Где перебросился парой слов с швейцаром. А затем вышел из дома и сел в машину.

— Но почему он его убил? — спросил Генри.

— Чтобы получить наследство — триста фунтов годового дохода и коттедж.

— Из-за такой ерунды?

— Для него это вовсе не ерунда. К тому же недвижимость в последнее время сильно выросла в цене, и он это знал. Так что шофер был бы обеспечен до конца жизни. Но тут был еще один движущий фактор, к которому мы придем чуть позднее.

— Погодите! — воскликнул Генри. — А тетя В. знала, что Гигл убийца?

— О ней-то как раз и речь. Все члены вашей семьи в разговоре со мной постоянно подчеркивали ее психическую ненормальность, тем самым мешая мне создать по этому поводу свое собственное мнение. Но в любом случае леди Вузервуд психически нездорова, в этом нет сомнений. К тому же — кстати, вы этого не заметили — она принимает какой-то наркотик. Скорее всего морфий. Ее состояние усугубило увлечение черной магией и колдовством. Увлечение, по моему мнению, патологическое. На легковерных и чувствительных людей такого рода веши влияют самым пагубным образом. Нам в полиции это хорошо известно. Вы и представить не можете, скольким людям поломали жизнь разного рода шарлатаны. Эти предсказательницы судьбы, медиумы и самозваные психологи. А леди Вузервуд погрузилась во все это основательно, за что и поплатилась рассудком.

— Она всегда была немного чокнутая, — с досадой проговорил Генри.

— Во время нашей с ней беседы, в которой принимал участие и доктор Кертис, она то и дело поминала каких-то ведьм, а затем вообще заявила, что ее супруга убил пришелец из потустороннего мира в облике вашего брата Стивена.

— Ничего себе, — усмехнулся Генри. — И чем же ей наш Стивен не угодил?

— Она упомянула вашего брата просто потому, что видела его в лифте. Вот и все. Давайте рассуждать дальше. То, что она так пронзительно вопила, понятно — истерика. А вот почему она потребовала, чтобы тело супруга перевезли в их лондонский дом, этого я долго не мог понять. Психиатр, наверное, объяснил бы лучше, но и мне казалось, что, будь леди Вузервуд убийцей, даже при всем ее безумии она вряд ли стала бы так настойчиво требовать возможности провести ночь или две в почти пустом доме в обществе своего убиенного супруга. Если только у нее не было каких-то планов. Конечно, мне надо было додуматься до этого раньше, но мешал тот факт, что к тому времени вина Гигла еще не была полностью доказана, поэтому я не снял с нее окончательно подозрения в убийстве. Только сегодня днем в усадьбе, полистав средневековый манускрипт по колдовству, я обнаружил главу, посвященную различного рода заговорам и амулетам.

— Неужели «амулет из руки повешенного»? — изумился Генри.

Аллейн кивнул:

— Да. Но в «Трактате о демонах» дано расширенное толкование. Амулетом является высушенная кисть руки повешенного за какое-либо тяжкое преступление, а также погибшего насильственной смертью. Он оберегает обладателя от обнаружения, делает его как бы невидимым. Потому что все в этот момент засыпают мертвым сном. Вот леди Вузервуд и решила попробовать. Мне повезло раскрыть ее «Трактат о демонах» на нужной странице, и, увидев карандашные пометки на полях, я догадался, что она задумала. Жаль, что не получилось раньше.

— Я не представляю, как это у вас вообще получилось, — восхищенно проговорила Роберта.

— Да, — подхватил Генри, — вы потрясающе проницательны.

Аллейн улыбнулся:

— В самом деле? Ну в таком случае вас нетрудно удивить. Так на чем мы остановились? Она дождалась, когда все в доме заснут, в том числе и сестра. А чтобы та заснула покрепче, напоила ее какао с растворенной таблеткой морфия. Присмотревшись, вы могли бы заметить, что зрачки у этой женщины были сужены.

— Да не могли мы ничего такого заметить, — признался Генри. — Нам и в голову не приходило. Но до чего ж тетя В. хитрая!

— Леди Вузервуд здесь ни при чем, — спокойно произнес Аллейн. — Кстати, и Гигла она тоже не убивала.

Все застыли с раскрытыми ртами — Генри, Роберта и молчавший до сих пор Найджел.

— Как же так, — пробормотал он, — вы говорили «она»…

— Правильно, она, — согласился Аллейн. — Но не леди Вузервуд. Вы же читали отчет, Батгейт. Кто прятался в шкафу в прихожей, чтобы подслушать ссору лорда Чарльза с братом? Кто наворотил целую кучу вранья и пытался нас запутать? Кто вызвал лифт наверх после того, как Гигл сделал свое дело? И потом вы же недавно видели его мертвого. Кем должен быть убийца, чтобы оглушить его, когда он лежал на правом боку лицом к левой стене комнаты?

Найджел пробормотал что-то невразумительное.

— Правильно, левшой. Так что это была горничная Тинкертон, друг мой. Тин-кер-тон.

— Да, да, я понял, — закивал Найджел. — Конечно, Тинкертон. Это же так очевидно.

Глава 20

Грядущая нищета

I

Роберта настолько утомилась, что не чувствовала ничего, кроме тупого изумления и ощущения облегчения. И еще она размышляла о том, что Лампри опять выбрались из очередной беды (на этот раз большой), и притом совершенно не прилагая усилий. Им даже не придется свидетельствовать в суде против вдовы своего родственника. Что всегда неприятно.

Она посмотрела на Генри и про себя удивилась: неужели и вправду в его глазах появился незнакомый прежде огонек решимости, или ей показалось? Может быть, события последних двух дней пробудили скрытые черты его характера?

Он с таким вниманием смотрел на Аллейна, что Роберта заставила себя прислушаться к приятному баритону инспектора.

— …Если бы это была правда, то она непременно должна была бы встретиться с дворецким Баскеттом, когда тот возвращался из прихожей или в гостиной слуг. Однако горничная Тинкертон утверждает, что никого не встречала. Она не знала или забыла, что, пока пряталась в шкафу, Баскетт проходил по коридору. Горничная упомянула, что слышала, как Майкл попрощался с Гиглом. Это правда. А вот ее утверждение, что она, проходя по лестничной площадке, когда следовала за Гиглом, видела в кабине лифта лорда Вузервуда, — это полная чушь. Когда дверь закрыта, сидящего там человека увидеть невозможно. Окошко в ней расположено слишком высоко. И теперь главное: если горничная Тинкертон ни в чем не виновата, зачем врать? Наша версия следующая. Горничная догадывалась, что лорд Вузервуд откажет брату в помощи. Чтобы окончательно убедиться в этом, она оставила няню в ее комнате, постояла у двери прихожей, дожидаясь, пока закончится представление шарады и ее участники перейдут в столовую. Потом пошла поболтать с Баскеттом, выпила с ним рюмочку хереса, пообщалась с кухаркой на кухне и вышла оттуда под каким-нибудь предлогом, например, чтобы помыть руки. А сама вернулась в прихожую и залезла в стенной шкаф, где оставила следы своих туфель. Горничная Тинкертон подслушала разговор в гостиной. Мы знаем его содержание из свидетельства горничной Коры Блэкберн.

— Она у нас только и делала, что подслушивала, — сказал Генри. — Большая любительница. Мы даже двери открывали осторожно, чтобы не стукнуть ее по лбу.

— Возможно, это так, — заметил Аллейн, — но разговор в гостиной подслушивала не только она.

— Тут вы правы, сэр, — согласился юноша.

— В своих свидетельствах вы все исказили содержание разговора, только мисс Кора передала его точно.

— Но, мистер Аллейн, — возбужденно проговорил Генри, — почему вы поверили ей, а не нам?

— Ну хотя бы потому, — ответил инспектор, — что дежуривший в гостиной констебль говорит по-французски.

— Да, вот тут мы действительно прокололись.

— Но пойдем дальше. Горничная Тинкертон, став свидетельницей ссоры двух братьев, подумала, что это чудесная возможность обеспечить своего Гигла на всю жизнь, а заодно и себя. И при этом отвести от него все подозрения. Ведь у них были отношения. Это говорила няня, и вообще…

— Конечно, были, — подхватил Генри. — Помню, дядя с тетей из-за этого однажды даже поссорились. Он ворчал, что горничная развращает шофера. Господи, что он только в ней нашел? Не могу вообразить!

— Итак, — продолжил Аллейн, — Майкл оставил Гигла и пошел в гостиную, чтобы вручить подарок. И вот тут мисс Тинкертон проявила чудеса расторопности. Она вызвала Гигла на лестничную площадку и сообщила ему о ссоре в гостиной и подвернувшейся в связи с этим возможности. Она, подобно леди Макбет, была движущей силой преступления. Кстати, на эту мысль меня навел один констебль, любитель Шекспира, с которым я разговорился, возвращаясь вчера из вашего дома. А горничная и шофер успели договориться в короткий промежуток времени между пребыванием Майкла в гостиной и возвращением леди Чарльз. Мисс Тинкертон знала, что лорд Вузервуд некоторое время будет сидеть один в лифте, ждать супругу. На это и был расчет. Не забудем, что перед расставанием лорд Чарльз в сердцах почти публично пожелал ему смерти.

Шофер и горничная где-то затаились, пока Баскетт подавал лорду Вузервуду пальто и шляпу. И вышли, как только дворецкий удалился. Она проинструктировала Гигла очень толково. Он спустится на этаж ниже, где пустовала квартира, вызовет туда лифт с лордом Вузервудом, прикончит его и отправится вниз к машине. А мисс Тинкертон вызовет лифт обратно — только нажмет кнопку — и отправится следом за ним.

И у них все прекрасно получилось. Как только лорд Вузервуд вошел в лифт, мисс Тинкертон сунула Гиглу шампур и перчатки и послала его к Майклу, чтобы тот обеспечил им алиби. А сама скрылась в прихожей. Как только мальчик ушел, мисс Тинкертон вернулась на лестницу. Как и планировалось, лифт остановился этажом ниже. Открылась дверь. Не исключено, что горничная слышала и другие, весьма неприятные звуки. Потом дверь закрылась, и она немедленно нажала кнопку вызова. Затем поспешила вниз. Швейцар видел их обоих, как они вышли и сели в машину. Сначала Гигл, потом она. И все, никаких подозрений. Гигл никак не мог совершить убийство, а уж она тем более. Наверху им обеспечил алиби Майкл, а внизу швейцар. А то, что лифт вначале останавливался этажом ниже, никто не заметил. Ведь мисс Грей слышала движение лифта, но не остановку.

— Но они сильно рисковали, сэр.

— Да, рисковали, но только в одном. Пока Гигл расправлялся с лордом Вузервудом, дверь лифта была открыта. То есть его никто не мог бы вызвать, кроме мисс Тинкертон. Что она и сделала, как только дверь закрылась. Так вот, риск состоял в том, что на лестничную площадку в это время мог кто-нибудь выйти и увидеть, что лифта там нет, или появиться в момент его возвращения. Вот тут бы мисс Тинкертон попалась. А если бы кто-то вышел на площадку, когда лифт спускался на этаж ниже, горничная бы немедленно вернула его назад с живым и невредимым лордом Вузервудом. Правда, сильно разгневанным. А вот если бы кто-то вышел на лестницу в эти две секунды, сразу после совершения преступления, но до возвращения лифта, и застал бы там горничную, ей бы пришлось изворачиваться. Она могла заявить, что собралась проводить хозяйку, или упасть в обморок, как леди Макбет. Или прищемить дверью палец. В общем, ей пришлось бы нелегко, но все это длилось всего несколько секунд. К тому же надо помнить, что горничная знала, где в этот момент находится каждый из вас. В любом случае она была вне подозрений. Пострадал бы Гигл. Она и это заранее просчитала.

— А почему Тинкертон его убила?

— Потому что он начал ломаться. Сегодня утром мы его допрашивали — разговор шел о лифте и его наследстве, — так на шофера было жалко смотреть. Преступнику, особенно убийце, чтобы выкручиваться, требуется ум. А вот этого Гиглу не хватало. Его легко было уговорить, сунуть в руки оружие, но он был совершенно не готов к тому, что будет потом. К тому же у него начались угрызения совести. Когда Гигл вернулся на Браммел-стрит, горничная увидела его состояние и поняла, что ее план насчет наследства провалился и что с таким героем каши не сваришь. И надо что-то решить. Сама она умная и смелая женщина. Отчаянная. К тому же пользовалась безграничным доверием хозяйки. Уверен, что именно мисс Тинкертон доставала леди Вузервуд наркотик. Разумеется, небескорыстно. Мы еще не проверяли, но я уверен, что на всех предметах, связанных с последним убийством, ее отпечатков пальцев не будет. Только леди Вузервуд. Несомненно также и то, что именно горничная принесла из кухни пилу для разделки мяса и спрятала в Зеленой гостиной. Она была в курсе планов хозяйки. Горничная также отключила рубильник на распределительном щите. Можете быть уверены, это мисс Тинкертон убедила хозяйку сразу же проверить действие амулета, хотя он должен быть предварительно высушен. Не знаю, что уж она ей нашептала, но та послушно отправилась на верхний этаж. Видимо, ей было сказано зайти в дальнюю комнату по коридору, там кто-то будет, но не стоит обращать внимания. С ее появлением этот человек немедленно заснет. Для верности надо пошуметь, покричать, бросить на пол его тяжелые ботинки. Потрясти кровать. Он даже не пошевелится, потому что будет находиться под влиянием амулета отрезанной руки.

— Значит, бедная тетя В. была слепым орудием в ее руках?

— Да. Горничная могла даже убедить ее, что хозяин потустороннего мира требует принести шофера в жертву. Могла указать, где найти бритву. То, что леди Вузервуд завопила, обнаружив, что шофер уже мертв, не важно. Главное, чтобы на бритве были ее отпечатки и чтобы ее застали с этим оружием в руках. На горничную указывает и тот факт, что убийца мог быть только левшой.

— Но почему она не устроила так, чтобы все выглядело как самоубийство? — спросил Генри.

— Ни в коем случае. — Аллейн отрицательно покачал головой. — Самоубийство Гигла было бы равносильно признанию им вины. А тогда бы расследование могло подобраться и к самой горничной. Этого допускать было нельзя. Возможно, Гигл явился на Браммел-стрит насмерть перепуганный, а когда она на него надавила, вообще пригрозил признаться и тем самым подписал себе смертный приговор. А заодно и ей. И мисс Тинкертон решила действовать без промедления. Теперь горничная наводила нас на леди Вузервуд. Действительно, сумасшедшая, что с нее возьмешь. Она за свои поступки не отвечает.

— Но это, наверное, будет не так просто доказать, сэр.

— Да, у нас бы не было против мисс Тинкертон никаких улик, кроме того, что она левша и врет на допросах. Но, к счастью, мисс Грей услышала, как работал лифт, а потом вы оба проснулись ночью и увидели леди Вузервуд, поднимающуюся наверх в комнату Гигла. Это, несомненно, должно было уличить ее в убийстве, но когда Кемпбелл застал леди Вузервуд там, шофер был мертв уже более двух часов. У нас есть заключение медицинского эксперта. Часы показывали половину третьего, а сестра утверждает, что в час ночи леди Вузервуд спала в своей постели. Горничная принесла сестре какао в термосе в одиннадцать. Прошлым вечером она выпила его сразу же и сейчас собиралась сделать точно так же, даже приготовила чашку с блюдцем, но вдруг вспомнила, что оставила в своей комнате открытым окно, а на улице дождь. Она пошла его закрыть, затем решила написать письмо и про какао забыла. Сестра выпила его лишь спустя два часа и тут же заснула. А мисс Тинкертон тем временем убила Гигла.

— А что же тетя В.?

— Горничная предписала ей притворяться спящей, пока не заснет сестра. Доктор Кертис сказал, что она несколько раз произнесла весьма знаменательную фразу. Спросила, почему они не спят. Леди Вузервуд имела в виду слуг. «Ведь она сказала, что они все будут спать мертвым сном». На вопрос «Кто сказал?» — она ответила: «Тинкертон».

II

— Наконец-то все закончилось, — сказала леди Чарльз, снимая черную шляпу. — Должна сказать, что мы все выглядели как огородные пугала в черном.

— А мы всегда на похоронах выглядим странно, — отозвалась Фрида. — Наверное, потому что надеваем не свою одежду. Мама, а откуда у тебя эта шляпа?

— Взяла у няни. У меня нет черной. И перчатки тоже ее. Ничего не поделаешь.

— Мне казалось, что мы все оделись для какой-то шарады, честное слово, — подал голос Стивен. — Робин единственная из нас выглядела прилично. — Тут он, наверное, вспомнил, что эту траурную одежду Роберта недавно надевала на похоронах своих родителей, и поторопился добавить: — А почему вы, собственно, не купили себе траурные платья?

— Потому что дорого, — ответила леди Чарльз. — Кстати, о деньгах, мне кажется, пришло время серьезно поговорить.

— Шарло, — неожиданно вмешался лорд Чарльз, — а где тетя Кэт?

— Боже, Чарли, мы что, опять ее потеряли?

— Нет, мамочка, — отозвалась Пэт, — она скрылась где-то в квартире.

— Ну слава Богу, а то я испугалась, как бы не получилось как в прошлый раз.

Фрида оживилась:

— Кстати, мама, как тебе ее шляпа?

— При чем тут шляпа, я собралась говорить о деньгах.

На коврике у камина шумно зашевелился Майк. Он что-то сосредоточенно писал на листе дорогой бумаги.

— О деньгах, — твердо повторила Шарлотта. — Мне кажется, Чарли, нам нужно это обсудить. Давайте смотреть правде в глаза — мы на грани нищеты. — Поймав удивленный взгляд Роберты, она добавила: — Очень долгое время у нас будет трудно с деньгами.

— Мы со Стивом собираемся работать, — подал голос Колин.

— А я скоро начну играть в театре небольшие, но эффектные роли, — добавила Фрида.

— Бедные мои детки! — воскликнула леди Чарльз. — Какие вы милые. Но, наверное, пока… — Она замолкла и посмотрела на Майка. — Чем ты там занимаешься?

— Пишу письмо, — ответил мальчик, краснея.

— Кому, дорогой?

— Инспектору Скотленд-Ярда Аллейну.

— И что за письмо? — поинтересовался Колин.

— Да так. Вообще-то я хочу ему кое-что напомнить. Он обещал помочь мне стать детективом. — Майк продолжил писать.

Леди Чарльз бросила на младшего сына любящий взгляд, закурила сигарету и продолжила:

— Сообщаю для общего сведения: нам предстоит заплатить чудовищный налог на наследство, а потом содержать усадьбу в Кенте и дом на Браммел-стрит. — Она посмотрела на мужа. — Чарли, сколько у нас останется после уплаты налога?

— Не знаю, дорогая. Но думаю, старина Раттисбон скажет.

— Хотя бы приблизительно.

— Наверное… около тридцати тысяч фунтов.

— В год? — спросила Пэт. — Или всего лишь тридцать тысяч на всех?

— Конечно, в год, детка.

— Ну да, — проговорила леди Чарльз, — но по крайней мере половина будет уходить на налоги. И не забывайте, нам еще предстоит выплатить долги. Совсем недавно нас посещал судебный пристав. И что же у нас останется?

— Ничего, — серьезно произнес Колин.

— Вот именно, — торжествующе провозгласила леди Чарльз — Ничего. Во время похорон я все время об этом думала. Ведь дом на Браммел-стрит нам сдать не удастся?

— Но почему же… — начал лорд Чарльз.

— Чарли, дорогой, ты что, не видишь, какой это монстр? И такой огромный. Так что нам придется оставить эту квартиру и переселиться туда. Там хотя бы не нужно будет платить. И с усадьбой надо что-то решать.

— Но, мамочка, этот дом действительно ужасный, — сказала Фрида.

— Ничего, мы приведем его в порядок. Обставим по-новому. Кое-что продадим. Там много лишнего.

— Нам ведь придется заботиться о Вайолет, — добавил лорд Чарльз. — Она же окончательно сошла с ума.

— Ну, с этим мы как-нибудь справимся, с помощью доктора Кантрипа. К тому же Гэбриэл оставил ей достаточно денег. Как только она даст в суде показания, ее отвезут в лечебницу.

— Какие она даст показания? — удивился Генри. — Можно представить, что это будет за представление в зале суда. Разговоры о потусторонних силах и колдовских зельях.

— Давайте говорить о деле. Что мы будем менять на Браммел-стрит? Покрасим стены, поменяем драпировки, устроим несколько ванных комнат, как положено. Те стулья, какие не удастся продать, отдадим обить чем-нибудь недорогим, но симпатичным.

— Французским ситцем, — оживилась Фрида.

— Правильно. — Леди Чарльз кивнула. — Нам надо как-то пережить тяжелые времена. И это выход. Посоветуемся с толковым декоратором. Но не забывайте, мы бедные. Бедные, бедные…

Генри, который все это время наблюдал за Робертой, рассмеялся. Шарлотта вопросительно посмотрела на него.

— Чего ты смеешься, Генри?

— А можно ли узнать, о чем думает Робин?

Роберта покраснела. Она в этот момент как раз размышляла над феноменом этой семьи. Это же как надо мыслить, чтобы в течение жизни, периодически переживая один денежный крах за другим, почувствовать себя на грани нищеты, получив наследство с годовым доходом в тридцать тысяч фунтов, и при этом строить планы перестройки дома на Браммел-стрит.

— Робин, — подал голос Генри, — давай я угадаю, о чем ты думаешь.

— Нет, Генри, не надо. Зачем?

— Бедняжка Робин, — проговорила Фрида. — Она столько за эти дни пережила.

— Мы все за эти дни много пережили, — заметила Шарлотта, — и, по-моему, заслужили отдых. — Она посмотрела на мужа. — Чарли, дорогой, ты не считаешь, что мы можем куда-нибудь потихоньку сбежать и немного передохнуть до суда? А ведь скоро может грянуть война. Тогда уж точно никуда не поедешь. Нет, я имею в виду не роскошные курорты вроде Антиба или Лидо, а что-нибудь попроще, но тоже на Лазурном Берегу. Где можно погреться на солнце, искупаться, а вечерами поиграть в рулетку. И это обойдется дешевле, сейчас там не сезон.

— Правильно, мама, — подхватила Фрида. — Монте-Карло подходит лучше всего.

— Да, — согласилась Шарлотта, с любовью глядя на близких. — Или какое-нибудь другое дешевое местечко. После всех этих ужасов, я думаю, мы заслужили хотя бы немного веселья.

III

Найджел посмотрел на инспектора.

— Теперь, когда лорд Вузервуд наконец нашел свой последний приют, как вы думаете, что будут делать Лампри?

— Вам лучше знать, — проворчал Аллейн. — Они ваши друзья.

— Они теперь сильно разбогатели.

— Ну, сильно-несильно, а кое-какое состояние получили.

— Интересно, станут ли они бережливее? С некоторыми такое случается, когда они вдруг богатеют.

— Случается с некоторыми.

— Генри все время твердит о работе.

— Неужели эта маленькая новозеландка так на него повлияла?

— По-моему, да.

Аллейн улыбнулся:

— Она мне сразу понравилась. Хорошая девочка.

Найо Марш

«Смерть и танцующий лакей»

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЖОНАТАН РОЙЯЛ владелец Хайфолд-Мэнор, плоскогорье Ненастий, графство Дорсет

КЕЙПЕР его дворецкий

ОБРИ МАНДРЭГ урожденный Стэнли Глупинг, поэт-драматург

САНДРА КОМПЛАЙН владелица Пенфелтон-Мэнор

УИЛЬЯМ КОМПЛАЙН ее старший сын

НИКОЛАС КОМПЛАЙН ее младший сын

КЛОРИС УИНН невеста Уильяма

ДОКТОР ФРЭНСИС ХАРТ хирург, специалист по пластическим операциям

МАДАМ ЭЛИЗА ЛИСС косметолог, владелица «Студии Лисс»

ЛЕДИ ХЕРСИ ЭМБЛИНГТОН дальняя родственница Джонатана, косметолог, владелица салона «Цикламен»

ТОМАС танцующий лакей

МИССИС ПАУТИНГ экономка Джонатана

ДЖЕЙМС БЬЮЛИНГ работник в Хайфолде

ТОМАС БЬЮЛИНГ его брат

РОДЕРИК АЛЛЕЙН старший инспектор сыскной полиции, Нью-Скотленд-Ярд

АГАТА ТРОЙ АЛЛЕЙН его жена

ВАЛЬТЕР КОПЛЭНД священник прихода Уинтон Сент-Джайлз

ДАЙНА КОПЛЭНД его дочь

ФОКС инспектор сыскной полиции, Нью-Скотленд-Ярд

ТОМПСОН сержант сыскной полиции, фотограф

БЭЙЛИ сержант сыскной полиции, эксперт по отпечаткам пальцев

БЛЭНДИШ старший полицейский офицер, полицейский участок, Большой Чиппинг

Горничная

Часть первая

Глава 1

Замысел

1

В четверг к вечеру, в начале сороковых годов, Джонатан Ройял сидел в библиотеке в своем поместье Хайфолд-Мэнор. Хотя уже почти стемнело, шторы на окнах не были опущены, и Джонатану были видны расплывчатые очертания холмов и призрачные силуэты деревьев, тревожно колышущихся на фоне неба в разорванных тучах. Окружающий поместье лес почти не защищал его от сильных северных ветров, разбушевавшихся в тот день на плоскогорье, известном под названием плоскогорье Ненастий. Ветер проникал в закоулки потрепанного непогодой старинного дома, завывал в трубах дымоходов. Тяжелая от снега ветка дерева робко постукивала в окно библиотеки. Джонатан Ройял неподвижно сидел возле камина. Отблески огня выхватывали из темноты его полное, округлое лицо и фигуру, и когда какое-нибудь полено рассыпалось и пламя вспыхивало ярче, можно было заметить, что Джонатан улыбается. Наконец он шевельнулся, пухлыми руками похлопал по коленям. Обычно это значило, что в глубине души он чем-то крайне возбужден. Открылась дверь, и на пороге в луче желтоватого неяркого света застыла чья-то фигура.

— Это вы, Кейпер? — спросил Джонатан.

— Да, сэр.

— Пора зажигать свет?

— Пять часов, сэр. Уж очень сегодня темно.

— Да, так и надо действовать, — внезапно произнес Джонатан, потирая руки.

— Простите, я не понял вас, сэр.

— Ничего, ничего, Кейпер. Не обращайте внимания. Это я сам с собой. Можете опустить шторы.

Когда Кейпер опустил светомаскировку и задернул занавески, Джонатан протянул руку и зажег настольную лампу. Теперь блики огня и свет лампы отражались в стеклах книжных шкафов, на темной поверхности письменного стола, падали на кожаные кресла с выгнутыми спинками, играли в очках самого Джонатана и на его куполообразной лысине. Быстрым движением он сложил руки на животе и с довольным видом начал вращать большими пальцами.

— Звонил мистер Мандрэг, сэр. Он будет здесь в пять тридцать.

— Очень хорошо, — сказал Джонатан.

— Вы сейчас будете пить чай, сэр, или подождете мистера Мандрэга?

— Сейчас. Он, вероятно, уже пил. Почта была?

— Да, сэр. Я только…

— Ладно, ладно. Несите ее сюда, — нетерпеливо перебил Джонатан.

Когда дворецкий ушел, Джонатан, как бы в предвкушении чего-то приятного, повел плечами и, не переставая крутить пальцами, запел по-французски тоненьким фальцетом:

…Жила одна пастушка,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля.

В такт мелодии он покачивал головой, и из-за отблесков огня на толстых стеклах очков казалось, что глаза у него большие, белые и мерцающие, как у сказочного существа.

Вернулся Кейпер с письмами. Джонатан схватил их и начал быстро перебирать, придирчиво вглядываясь в каждое. Наконец он что-то пробормотал. Пять писем были отложены в сторону. Шестое же он распечатал, развернул и начал читать, поднеся к самому носу. В письме было всего шесть строк, но они, казалось, доставили Джонатану огромное удовольствие. Прочитав, он весело швырнул листок в огонь и опять принялся тоненько напевать. Минут через десять вошел Кейпер с чаем. Прервав пение, Джонатан произнес:

— Мистер Николас Комплайн обязательно завтра приедет. Поместить его можно в зеленую комнату для гостей. Предупредите, пожалуйста, миссис Паутинг.

— Хорошо, сэр. Прошу прошения, сэр. Но, значит, на уик-энд соберется восемь человек?

— Да-да, восемь, — Джонатан начал загибать пухлые пальцы: миссис Комплайн, мистер Николас и мистер Уильям Комплайны, доктор Фрэнсис Харт, мадам Лисс, мисс Уинн, Херси Эмблингтон и мистер Мандрэг. Восемь. Мистер Мандрэг приедет сегодня вечером, остальные — завтра к обеду. Из вин завтра, пожалуйста, подайте курвуазье и тот самый портвейн двадцать восьмого года.

— Хорошо, сэр.

— Я очень беспокоюсь о завтрашнем обеде, Кейпер. От него многое зависит. Видите ли, во всем должна быть приподнятость, праздничность, я бы даже сказал, предвкушение подлинного удовольствия. В спальнях пусть ярко горит в каминах огонь. Я заказал цветы. Теперь о ваших обязанностях. Только не подумайте, что у меня к вам какие-то претензии. Нет, у вас все всегда превосходно, но завтра… — он широко развел руки и присвистнул, — завтра нужно что-то совершенно особенное. Понимаете, что я имею в виду? Я уже говорил с миссис Паутинг. Насколько мне известно, у нее все в порядке. А вот вы… Подстегните-ка как следует всю свою команду: и горничных, и этого нового малого. Хорошо?

— Разумеется, сэр.

— Да-а. Гости, — Джонатан помедлил, поерзал и довольно хмыкнул, — гости, возможно, поведут себя сначала довольно натянуто. Пусть это будет своего рода опыт.

— Я надеюсь, сэр, все пройдет вполне удачно.

— Вполне удачно, — повторил Джонатан. — Да. Уверен в этом. Что это? Не машина? Посмотрите!

Джонатан выключил настольную лампу. Кейпер подошел к окну и немного раздвинул тяжелые шторы. В комнате стал слышен свист ветра и шуршание падающего снега.

— Трудно сказать, сэр. Такая непогода, что… Да, сэр, кажется, фары. По-моему, по дороге едет машина.

— Наверняка мистер Мандрэг. Проведите его сюда, и можете забрать этот поднос. От волнения даже чай не могу пить. А вот и он.

Кейпер задвинул шторы и вышел с чайным подносом. Джонатан включил лампу. Он слышал, как новый лакей прошел через холл и открыл тяжелую парадную дверь. «Так, — подумал Джонатан, — вот и пролог. Ну, действие начинается».

2

Настоящее имя Обри Мандрэга, молодого поэта, автора стихотворных драм, было Стэнли Глупинг. Не лишенный чувства юмора, Мандрэг обычно говорил себе, что если бы его старая фамилия была еще хоть чуть комичнее, чуть приземленнее, ну, если бы его звали, например, Альберт Дуринг, он ни за что не расстался бы с ней, потому что тогда она сама была бы своего рода оригинальностью. Прочитав такое имя в программке рядом с названием его пьесы, например «Саксофон в шифоне», публика мысленно заключила бы и его в кавычки. Но столь утонченный полет воображения был невозможен из-за какого-то Стэнли Глупинга. Поэтому он стал Обри Мандрэгом. Таинственное, как мандрагора, имя навевало темы из книг самых модернистских писателей. Но перемена фамилии странным образом вызвала в нем удивительное психологическое неудобство. Вскоре он отождествлял себя только со своим новым именем. И даже воспоминание о старом стало для него невыносимым. Боязнь, что знакомые могут узнать о его прошлом, приводила Мандрэга в состояние крайнего беспокойства, усиливавшегося от того, что он сам презирал себя за такую слабость. Поначалу его произведения были созвучны новому имени — в них рассуждалось о грехе, об оккультных науках. Но по мере того как рос его действительно немалый талант, Мандрэг находил сюжеты в областях одновременно странных и весьма менее возвышенных. Изобретательно и разнообразно он описывал страсть закройщика к безголовому манекену, музыканта, играющего на саксофоне в оборках из шифона, жизнь уборщика общественного туалета, который получил высокое придворное звание постельничего.

Но вообще-то его пьесы имели успех. Постсюрреалисты до хрипоты спорили о его творчестве, маститые критики обсуждали благотворное влияние его стихов на язык современной декадентской поэзии, а людям просто нравилось, что в его пьесах есть над чем посмеяться.

От матери, хозяйки меблированных комнат в одном из пригородов Лондона, Мандрэг унаследовал приличный доход, а от отца гениальный плод его долголетнего труда — патентованную клипсу для подтяжек. Он был высоким, темноволосым молодым человеком с интересной бледностью и несколько насмешливым выражением лица, хорошо одетым, поскольку давно уже перестал считать необычные галстуки и экстравагантные рубашки необходимой принадлежностью художника-эстета. Он хромал и мучительно стеснялся этого своего недостатка. Когда сидел, всегда старался спрятать под стул левую ногу в тяжелом ортопедическом ботинке. Мандрэг познакомился с Джонатаном Ройялом лет пять назад. Где-то в конце тридцатых годов Джонатан финансировал постановку одной из его пьес. И хотя это предприятие не принесло большого дохода, неожиданно оно вполне себя окупило, что и упрочило их взаимную симпатию. Последнюю пьесу Мандрэга «Неудачная светомаскировка» (оконченную во время войны, но, несмотря на название, вовсе не о войне) в скором времени должны были начать репетировать молодые актеры, совсем неопытные, но полные энтузиазма. И вот два дня Мандрэг провел в местечке неподалеку, где дочь священника была как раз актрисой и готовилась сыграть заглавную роль в его пьесе. А теперь Джонатан пригласил провести уик-энд в Хайфолде.

Когда Мандрэг вошел в библиотеку, вид его был весьма эффектен. По плоскогорью он ехал без шляпы, в машине с опущенным стеклом, и северный ветер привел его волосы в такой художественный беспорядок, какой обычно ему приходилось создавать самому. Мандрэг шагнул навстречу Джонатану и протянул ему руку с видом бесшабашной отваги.

— Ужасная ночь, — сказал он, — как будто здесь собрались все ведьмы и черти. Страшно вдохновляет.

— Я надеюсь, — произнес Джонатан, отвечая на рукопожатие и глядя снизу вверх из-под стекол очков, — что это не слишком вдохновит вашу Музу. Я не могу допустить, Обри, чтобы она завладела вами сегодня…

— Господи, — пробормотал Мандрэг, как всегда, когда ему казалось, что от него ждут рассуждений о работе. Это восклицание должно было означать отчаянные муки творчества.

— …потому что, — продолжал тем временем Джонатан, — я собираюсь занять все ваше внимание, мой дорогой Обри. Теперь мы поменяемся ролями. Сегодня, завтра и послезавтра я буду автором, да, да, а вы — зрителем.

Мандрэг со страхом посмотрел на хозяина дома.

— Нет, нет! — воскликнул Джонатан, увлекая его за собой к камину. — Не пугайтесь, что я на старости лет начал писать нудный роман или принялся за мемуары. Ничего подобного.

Мандрэг уселся напротив него у камина. Джонатан потер руки, а потом зажал их между коленями.

— Ничего подобного, — повторил он.

— Звучит это весьма таинственно, — сказал Мандрэг, — вы что-нибудь замышляете?

— Замышляю? Именно так. Дорогой мой, я по уши окунулся в заговор.

Он наклонился, похлопал Мандрэга по колену.

— Послушайте, что вы думаете о моих увлечениях?

Мандрэг уставился на него.

— Ваших увлечениях? — повторил он.

— Да. Как вы думаете, что я за человек? Видите ли, ведь не только женщинам хочется узнать, что думают о них знакомые. Или вы все-таки считаете, что в моем вопросе есть нечто уж очень дамское? А впрочем, это не важно. Доставьте мне удовольствие, скажите.

— Вы весьма разносторонни. В круг ваших интересов я бы включил ваши книги, и ваше поместье, и, как бы это поточнее сказать, то, что журналисты называют человеческими отношениями.

— Хорошо, — сказал Джонатан. — Прекрасно. Человеческие отношения. Дальше.

— Ну, а что вы за человек, — продолжал Мандрэг, — честное слово, не знаю. По-моему, приятный. Вот вы без слов понимаете вещи, которые кажутся мне очень важными. А важнее всего для меня то, что вы ни разу не спросили, почему я не рисую реального человека.

— Не хотите ли вы сказать, что у меня есть чувство драматического?

— А что такое драматическое? Не есть ли это всего лишь чувство театральности, понимание высшей эстетической точки в момент сосредоточенности на внешних предметах?

— Не очень-то понимаю, что все это значит, — нетерпеливо сказал Джонатан. — И провалиться мне на этом месте, если вы понимаете это сами.

— Слова, — произнес Мандрэг, — слова, слова, слова.

Но вид у него при этом был немного обескураженный.

— Ладно, к черту. Нечего об этом рассуждать. Думаю, у меня есть это чувство драматического. Но в простом, а не в заумном понимании. И именно мое чувство драматического, хотите вы или нет, толкнуло меня к вашим пьесам. Не могу сказать, что они мне до конца понятны, но мне кажется, в них что-то такое есть. Они действуют на меня иначе, чем обычные театральные постановки. Поэтому они мне и нравятся. Не важно почему, главное нравятся. Видите ли, дорогой Обри, во мне сидит неудовлетворенный, невысказавшийся художник. Так сказать, нереализованная художественная натура. Вот что я такое. Или, по крайней мере, я думал так, пока у меня не появилась Идея. Раньше я пытался писать и рисовать. Результаты всегда были плачевны, в лучшем случае так незначительны, что и говорить нечего. Музыка для меня совершенно отпадает. Вот так я и жил. Этакий немолодой старомодный чудак, сгорающий от желания творить. Особенно страстно я мечтал о драме. Сначала я думал, что наше с вами сотрудничество, кстати, уверяю вас, принесшее лично мне огромное наслаждение, удовлетворит эту страсть. Я думал, что испытаю восторги творчества, хотя бы, так сказать, через вторые руки. Но этот зуд оставался, и я боялся, что превращусь в нудного, всем недовольного, неугомонного типа, который в тягость себе и людям.

— Ну что вы, — пробормотал Мандрэг, закуривая.

— Поверьте, так бы и случилось. И вот в один, как я считаю, миг озарения, мой дорогой Обри, ко мне пришла Идея.

Решительным движением Джонатан сдернул с носа очки. Его темные глаза сверкали.

— Да, моя Идея, — повторил он. — Меня осенило, когда однажды утром в среду, месяц назад, я стоял здесь у окна, раздумывая, чем бы мне заняться. Мне пришло в голову, что, если я оказался такой бестолочью со всеми этими перьями и бумагой, красками, холстами и всем прочим, если в музыке я не пошел дальше чижика-пыжика, то почему бы мне не попробовать кое-что другое.

— И что же это?

— Живые люди!

— Что?

— Живые люди.

— Послушайте, — сказал Мандрэг, — надеюсь, вы не собираетесь заняться благотворительностью?

— Да погодите же. Мне пришло в голову, что если все точно рассчитать, то из людей тоже можно создавать своего рода картины. Нужно только постараться ограничить их действие рамками вашего, так сказать, холста. Мне подумалось, что, если некоторых моих знакомых поместить в определенные условия, они сразу начнут разыгрывать интереснейшую драму, где все будет увлекательно: и речи персонажей, и их поведение. Разумеется, персонажи, как я их называю, должны быть правильно отобраны. А вот это уже моя задача. Именно я должен подобрать на палитре живые краски, а картина воссоздастся сама…

— Пиранделло,147 — начал было Мандрэг, — стал почти…

— Но это же совсем не Пиранделло, — поспешно перебил его Джонатан. — Вовсе нет. Здесь нет шести персонажей, которые ищут своего автора, а наоборот, автор сам только отбирает семерых действующих лиц, чтобы они создали для него пьесу.

— Так потом вы все-таки возьметесь за перо?

— Не я. Вот тут-то в дело вступите вы. Я предлагаю вам не упустить эту, на мой взгляд, просто блестящую возможность.

Мандрэг смущенно заерзал.

— Объясните, что вы имеете в виду? — произнес он.

— Дружище, ну я же об этом и толкую. Послушайте. Месяц назад я задумал провести опыт. Я все хорошо рассчитал, отобрал семь человек и решил пригласить их зимой в гости на пару дней. Помнится, я получил большое удовольствие, пока составлял список действующих лиц. Я также решил, что люди эти, насколько возможно, должны питать друг к другу неприязнь.

— О господи, что вы такое говорите!

— Нет, ну не в том смысле, что каждый из них должен ненавидеть других шестерых, а в том, что все они будут связаны ниточками весьма натянутых отношений. Подумав, я понял, что искать таких гостей специально мне и не придется. Ведь, несмотря на войну, жизнь у нас в Дорсете идет своим чередом. И вот здесь-то я и нашел своих семерых героев. Но мне нужен был и зритель, способный оценить происходящее действие. Поэтому я и пригласил восьмого гостя — вас.

— Ну, если вы ждете, что я сейчас разражусь восторженной благодарственной одой…

— Это потом. Потерпите. Теперь же давайте посмакуем подробности нашего опыта. Для этого вам надо хорошенько познакомиться с участниками предстоящего спектакля. А чтобы нам было уютнее, я прикажу принести шерри, — сказал Джонатан.

3

Джонатан наполнил гостю рюмку и предложил:

— Давайте оставим сейчас в стороне сравнения с живописью и музыкой, и позвольте представить вам действующих лиц по всем правилам любимого нами драматического искусства. Я догадываюсь, в какой последовательности съедутся гости, и в той же последовательности расскажу вам о них. Вас что-то смущает?

— Мало сказать, смущает, — ответил Мандрэг. — Я просто в ужасе.

Джонатан тоненько хихикнул.

— Как знать, — сказал он, — может быть, вы и правы. Посмотрим, что вы скажете, когда я кончу. Первыми на нашей сцене незримо появятся мать и два сына. Миссис Сандра Комплайн, Уильям Комплайн и Николас Комплайн. Миссис Комплайн — вдова, живет в поместье Пенфелтон, в очаровательном доме, милях в четырех от деревни. Она будет играть у нас роль престарелой знатной дамы. Комплайны испокон века живут в этом графстве, и наши предки всегда были соседями. Ее муж был моим ровесником. В свое время он был красивым малым, вел разгульную жизнь, нравился куда больше женщинам, чем мужчинам. В Лондоне у него была своя компания, как полагаю, довольно беспутная. Я не знаю, где он познакомился со своей будущей женой, но ей, бедняжке, эта встреча ничего хорошего не принесла. Она была миловидной, и я думаю, только поэтому он начал за ней волочиться. Но надоела она ему еще раньше, потускнела ее красота, которая вскоре начала пропадать из-за дурного обращения.

Они уже были женаты лет восемь и имели двоих сыновей, когда с Сандрой Комплайн случилась пренеприятная штука. Я думаю, что ей не давала покоя мысль вернуть мужа, поэтому она поехала за границу и сделала там какую-то косметическую операцию на лице. Было это лет двадцать пять назад, и, наверное, врачи тогда еще не умели делать такие вещи как следует. Говорили (а можете себе представить, сколько об этом болтали), что там было что-то такое, связанное с неудачно примененным воском. Но, что бы там ни было, для нее это было равносильно гибели.

Бедняга, — Джонатан покачал головой, блеснув стеклами очков. — Вид у нее, конечно, был ужасный. Знаете, вся какая-то перекошенная, и, что хуже всего, это выглядело смешно. Очень долго она никуда не выходила и никого не принимала. Муж начал приглашать в Пенфелтон друзей, и, надо сказать, был это порядочный сброд. В то время мы не встречались с Комплайнами, но слышали о них что-то немыслимое. Сандра часто выезжала на охоту и носилась верхом сломя голову так, что люди поговаривали, будто она ищет смерти. Но вот вам насмешка судьбы: погибла не она, а ее муж. Упал с лошади и сломал шею. Что вы на это скажете?

— Что? — Мандрэг даже вздрогнул от неожиданного вопроса. — Это восхитительно, дорогой Джонатан. Совершенно в духе начала века. Местные сливки общества. Это еще раз доказывает, что жизнь бывает куда более сложной, чем литература.

— Ну, ну, — сказал Джонатан. — Предположим. Так вот, Сандра осталась одна с двумя маленькими сыновьями, Уильямом и Николасом. Скоро она, казалось, собралась с духом и стала потихоньку выезжать. Ко мне она приехала к первому. У мальчиков на каникулах стали гостить друзья. Словом, жизнь в Пенфелтоне налаживалась. Старший сын, Уильям, замкнутый, довольно заурядный, немногословный, мрачноватый, скучный малый, знаете, из тех, о которых никак не вспомнить, был он накануне среди гостей или нет. Хотя к нему и хорошо относятся.

— Бедный Уильям, — неожиданно промолвил Мандрэг.

— Что? Пожалуй, да. Но все-таки я не до конца рассказал вам о нем. Дело в том, — Джонатан потер нос, — что Уильям — это довольно твердый орешек. Он обожает мать. Я думаю, что он помнит, какой она была до того несчастья. Ему было семь лет, когда она приехала после операции. Говорили, когда он увидел ее в таком виде, он держался неестественно спокойно, но потом старая нянька застала его в припадке полубезумной истерики, что само по себе удивительно в таком обыкновенном ребенке. Конечно, он скучный молчун. Но все-таки здесь не так все просто. Что-то есть в нем этакое, слегка странное. Да, обычно от него не услышишь и слова, но если он вдруг откроет рот, то почти всегда скажет что-нибудь неожиданное. Он, кажется, из тех людей, которые говорят вслух первое, что им приходит в голову, а это, согласитесь, довольно редкая вещь.

— Да, вы правы.

— Одним словом, какой-то странный. Конечно, я не имею виду ничего плохого. Он славный малый. Да и по службе сейчас, во время войны, у него все в порядке. Но вот иногда мне кажется… А впрочем, ладно, сами увидите. Потом скажете, что думаете о нем.

— А ведь он вам не нравится, да? — неожиданно заявил Мандрэг.

— Почему это вы так решили? — поморгав, тихо спросил Джонатан. Потом он прямо взглянул на своего собеседника: — Обри, не ищите там, где ничего нет. Просто Уильяма довольно трудно описать. Вот и все. Но Николас! — продолжал он. — Этот — вылитый отец. Этакий красавчик, обворожительный, напористый, беспутный и все такое прочее. Эгоист до мозга костей, немного позер. Не упустит ни одной юбки. Братья уже не мальчики. Уильяму тридцать два, а Николасу двадцать девять. Уильям, заметьте, сильно привязан к матери, по-моему, просто болезненно привязан. Все свое свободное время проводит здесь только для того, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Ухаживает за ней, как сиделка. У него сейчас отпуск, и, конечно, он примчался сюда, чтобы побыть с матерью. Николас, наоборот, ни во что ее не ставит и только мучает. Никогда не сообщает, когда приедет и приедет ли вообще. Пенфелтон для него как постоялый двор. Ну, догадываетесь, кто из двух сыновей любимец?

— Николас, — ответил Мандрэг. — Конечно Николас.

— Совершенно верно, — если Джонатан и был разочарован, что его загадку так быстро разгадали, то не подал и виду. — Она обожает Николаса, а Уильям для нее нечто само собой разумеющееся. Младшего она отчаянно баловала с пеленок. Уильям учился в частной школе, потом в Итоне. Ника же, представьте, мамаша объявила слабеньким, и здесь перед ним плясала целая армия учителей. Наконец матушка решила, что сынок вырос, и настало время завершить образование традиционной для каждого приличного молодого человека поездкой в Европу, куда он и отбыл в сопровождении наставника, как какой-нибудь наследный принц. Если бы она могла лишить Уильяма наследства, уверяю вас, она бы так и поступила. Но тут уж она бессильна. Все имение наследует Уильям, а Николас, как герой викторианского романа, должен сам зарабатывать на жизнь. И это, я полагаю, до глубины души возмущает его мать. Когда началась война, она перевернула все вверх дном, чтобы найти для младшего безопасное место. Но совершенно спокойно приняла известие, что полк Уильяма отправляется на фронт. Николас получил какую-то должность при штабе недалеко отсюда, в Большом Чиппинге. Форма ему весьма к лицу, обязанности необременительны и позволяют частенько наведываться в Лондон. Уильям, как я уже говорил, сейчас в отпуске и живет со своей матушкой. Братья давно не виделись.

— А они ладят?

— Нет. Вспомните, Обри, ведь я так и подбирал гостей, чтобы они недолюбливали друг друга. И семья Комплайнов яркий тому пример. Тем более что Уильям обручен с бывшей невестой Николаса.

— Ого! Молодец Уильям!

— Нечего и говорить, что эта девица тоже будет нашим действующим лицом — инженю. Она приедет с Уильямом и его матушкой, которая, кстати, ненавидит ее.

— Ну, дорогой мой, честное слово…

— Итак, некая блондинка, мисс Клорис Уинн.

— Совсем белокурая?

— Светло-золотистые волосы, уложенные плотными валиками. Она похожа на девушек из хора времен моей юности. Сейчас говорят, эти особы выглядят иначе. Внешность ее меня поразила, общих тем для разговора у нас не нашлось. Но я с интересом наблюдал за нею, и мне показалось, что по натуре она из тех женщин, которых бросают.

— Это Николас оставил ее?

— Николас на самом деле собирался на ней жениться. Но он охоч сразу до всех удовольствий. Помолвка с мисс Клорис не мешала ему волочиться направо и налево. И волочился он как раз за нашим пятым персонажем — мадам Лисс.

— О господи!

— Если можно верить Сандре Комплайн, мисс Клорис разорвала помолвку скорее от злости, чем от горя. За ней когда-то ухаживал Уильям, но Николас отбил ее у него. И вот после их разрыва Уильям опять делает ей предложение, которое принимается слишком поспешно, будто в отместку бывшему жениху. Я уверен, что, как только Уильям уедет на фронт, Николас вернет себе эту девушку. Более того, думаю, что в глубине души и Уильям, и мисс Клорис сами это сознают. Уильям и Николас поссорились в лучших традициях братьев-соперников, и после этой, второй помолвки, уже не виделись. Нечего говорить, что ни миссис Комплайн, ни Уильям, ни его невеста не знают, что я пригласил Николаса. Николас тоже не имеет о них ни малейшего представления. Я лишь сообщил ему, что здесь будет мадам Лисс. Вот только поэтому он и принял приглашение.

— Продолжайте, — произнес Мандрэг, проведя рукой по волосам.

— Следующий персонаж нашей драмы — очаровательная мадам Лисс. Она из Австрии, по профессии косметолог, и весьма темная лошадка. Не думаю, что Лисс — ее настоящее имя. Она была в числе первых беженцев, получила гражданство и открыла дамский салон в Большом Чиппинге. У нее были рекомендательные письма к лучшим семьям графства. На многих она произвела очень приятное впечатление. Кстати, дочь священника Дайна Коплэнд, она ведь ваша знакомая, довольно часто встречается с ней. Уже не говоря, как вы сами догадываетесь, о Николасе Комплайне. Довольно легкомысленная особа, любящая покрасоваться. Темные с рыжеватым оттенком волосы, матовая белоснежная кожа, а глаза!.. — Джонатан присвистнул. — Да, глаза у нее… Внешне очень спокойная, сдержанная, но в душе вертихвостка. Здесь теперь только и говорят об этой мадам Лисс. Все от нее без ума, кроме моей родственницы, леди Херси Эмблингтон. Она тоже будет на завтрашнем обеде. — Джонатан хотел что-то добавить, повернул к Мандрэгу голову, блеснув стеклами очков, но лишь сделал неопределенный жест рукой.

Херси, — продолжил он, помолчав, — тоже, как вы знаете, косметолог. Она занялась этим после смерти мужа, который оставил ее без гроша. Дело поставила основательно, а поскольку женщина она решительная и умная, то добилась немалого успеха. Я ничего не смыслю в том, что касается косметики, для меня это, так сказать, книга за семью печатями, но, насколько я знаю, в Большом Чиппинге и округе лучшие прически и все прочие дамские хитрости были делом рук Херси.

Но так было, пока не появилась эта мадам Лисс и тут же не обставила Херси. Не то чтобы у нее поубавилось клиенток, но они, как говорит сама Херси, стали как бы попроще. Все самые шикарные, кроме нескольких, наиболее верных, переметнулись на сторону противника. Херси считает, что в своих действиях мадам не отличается особой щепетильностью, и в разговорах называет ее Пираткой. Так вы никогда не встречали мою кузину Херси?

— Нет.

— Значит, нет. Видите ли, у нее уж очень прямолинейный способ ведения военных действий. Я подозреваю, что Херси как-то заезжала к мадам, думала разбить врага наголову, но сама потерпела полное поражение. Херси — старинная приятельница миссис Комплайн и, как вы догадываетесь, была не в восторге от того, что Николас ухаживает за ее соперницей. Видите, у нее удивительно подходящие для нашего предприятия отношения и с той, и с другой стороной, — сказал Джонатан, потирая руки. — Все очень ловко подогнано. А уж присутствие доктора Харта делает состав нашей труппы просто превосходным.

— Доктора?..

— …Харта. Седьмой и последний персонаж. Тоже иностранец, хотя живет в Англии давно и получил гражданство еще в начале двадцатых годов. Наверное, он из Вены, хотя, может быть, я это себе просто вообразил из-за его специальности. — Джонатан хмыкнул и допил шерри.

— Господи, а кем же он работает?

— Дорогой Обри, он хирург, делает пластические операции. Преимущественно косметические. Так сказать, представляет сильный пол в этом захваченном дамами деле.

4

— Мне кажется, — сказал Мандрэг, — что убийство в вашем доме обеспечено. Честное слово, трудно вообразить себе что-нибудь более ужасное, чем перспективу провести два дня в такой компании. Что вы собираетесь с ними делать?

— Не мешать им разыгрывать драму.

— Скорее это будет похоже на плохой водевиль.

— Ну что ж, принимая во внимание, что я буду выступать в роли конферансье, и это не исключено.

— Знаете, дорогой мой Джонатан, у вас не получится вообще никакого представления. Ваши актеры будут дуться каждый в своей гримерной или сбегут из театра.

— Вот это-то мы и не позволим им сделать.

— Мы! Ну, знаете…

— Хорошо, не мы, если хотите — я. Не позволю это я. А не покажется вам слишком самодовольной мысль, что если у меня и есть какой-нибудь талант, то это умение принимать гостей?

— Безусловно. Вы радушный хозяин, и у вас это получается просто удивительно.

— Спасибо, — промолвил Джонатан. — Такое мне очень, приятно слышать от вас. Что же до завтрашних гостей, признаюсь, я поставил перед собой труднейшую задачу.

— Рад, что вы это сознаете, — сказал Мандрэг. — Ваше сборище просто ужасно. Если я правильно понял, вы хотите свести счастливого любовника с его отвергнутым соперником, у которого, впрочем, уже новая симпатия, и она тоже среди гостей. Владелица дамского салона встретится с ненавистной конкуренткой, обезображенная женщина — с хирургом, чьи собратья по ремеслу погубили ее красоту. И наконец, мать будет общаться с будущей невесткой, пренебрегшей ее любимым сыном ради нелюбимого.

— Пожалуй, здесь все еще сложнее, чем вы изложили. Вот в чем тут дело. Злые языки взахлеб рассказывают, что между доктором Хартом и мадам Лисс есть некий тайный сговор. Оказывается, она рекомендует престарелым клиенткам, которым уже не помогают кремы, притирания и прочие процедуры, оперироваться именно у доктора Харта.

— Деловое соглашение?

— Несколько больше. Конечно, если верить такой пристрастной свидетельнице, как Херси. Ее шпионы доносят, что видели доктора Харта, выходящего из квартиры мадам Лисс в столь поздний час, что одно это могло бы погубить любую репутацию. И наружность его точно соответствовала представлениям о тайном любовнике, знаете: надвинутая на глаза шляпа, лицо, закрытое плащом. Говорят, что он странно мрачнеет при одном упоминании о Николасе Комплайне.

— Ну, знаете! — воскликнул Мандрэг. — Это уже слишком. От этого плаща меня просто воротит.

— Но это сущая правда. Тирольский плащ с капюшоном, очень удобный, непромокаемый. Он всегда его носит и мне подарил такой. Я его тоже часто надеваю. Завтра покажу вам.

— А что из себя представляет этот лекарь?

— Довольно приятный. Меня он забавляет. Прекрасно играет в бридж.

— Надеюсь, мы не будем играть в бридж?

— Нет. Боюсь, это кончилось бы какой-нибудь неприятностью. Но обязательно поиграем в другую игру.

— Бог мой!

— Вам понравится. Очень интересная игра. Надеюсь, она внесет свою лепту в дело перемирия. А представьте, Обри, как будет забавно, если в понедельник утром все разъедутся, преисполненные самой благостной доброжелательности друг к другу.

— А, я понял! — воскликнул Мандрэг с видом сильнейшего отвращения. — Это действительно и не Пиранделло, и не водевиль. Вы хотите сыграть мерзкую роль доброго дядюшки.

Джонатан поднялся и встал у камина, протянув руки к огню. Он был коротконогим, небольшого роста, но держался прямо. Пристально глядя на него, Мандрэг размышлял: «Не отблеск ли огня сделал усмешку Джонатана такой злобной, не толстые ли стекла очков придали его лицу выражение жутковатой непроницаемости?»

— Ну что ж, — пробормотал Джонатан. — Почему бы и нет. Миротворец, это совсем неплохо. Вы, наверное, хотите пройти к себе, Обри. Разумеется, ваша, как всегда, синяя комната. Дождь кончился. Давайте выглянем ненадолго на улицу, прежде чем идти переодеваться к обеду. Хотите?

— С удовольствием.

Они вышли из библиотеки и прошли через большой холл. Ветер стих, и когда Джонатан открыл тяжелую входную дверь, в доме запахло землей, едва прикрытой снегом, и вползла та особая тишина, которая бывает лишь в сумерки в горах.

Они вышли на широкую террасу перед домом. Внизу сквозь деревья смутно мерцали огоньки близлежащей деревушки, а еще ниже, милях в четырех, в долине светились окна нескольких редко разбросанных домов. На небе, с юга, мерцали звезды, но на севере, над вершиной горы Ненастной, была сплошная мгла. И когда Джонатан и гость повернулись туда, они почувствовали обжигающее ледяное дыхание.

— Ужасно холодно, сэр, — сказал Мандрэг.

— Что-то надвигается с севера, — ответил Джонатан. — Такое ощущение, что пойдет снег. Что ж, прекрасно. Вернемся в дом.

Глава 2

Съезд гостей

1

На следующее утро Мандрэг заметил, что хозяин дома пребывает в состоянии крайнего возбуждения. Несмотря на некоторую вычурность манер и типичный скорее для старых дев педантизм, даже злейший враг не назвал бы Джонатана слабым и изнеженным человеком. Но были все же в его характере черточки, не совсем обычные для мужчин. Например, он любил наводить в доме уют, прекрасно составлял букеты. И когда из цветочного магазина Большого Чиппинга привезли три ящика с цветами, Джонатан, нацепив передник домоправительницы, с восторгом бросился их разбирать, отправив Мандрэга в теплицу за туберозами и гардениями. Он заявил, что составит такие же букеты, какие вытканы в будуаре на парчовых виньетках. Мандрэг же, которому по вкусу были только засушенные цветы, удалился, прихрамывая, в библиотеку, где и принялся обдумывать новую пьесу. В ней он собирался изобразить сразу двенадцать сторон одного человеческого характера и затруднялся лишь придумать ситуацию, в которой они проявились бы все разом.

Утро было тихое и очень холодное. Ночью прошел небольшой снег. Небо стало свинцовым, и вся природа застыла в ожидании могущественной недоброй силы, идущей с севера. Джонатан несколько раз жизнерадостно повторил, что будет сильнейшая буря. Во всех комнатах для гостей разожгли камины, и из труб поднимались столбы дыма, по цвету намного светлее неба, которое они, казалось, подпирали.

Где-то высоко в горах фермер медленно гнал стадо овец. Доносившиеся оттуда звуки были усыпляющими и до жути близкими. Весь день небо оставалось таким темным, что лишь по изменению теней можно было догадаться, что время не застыло. Во время ленча пришлось зажечь свет. Мандрэг признался, что почти физически ощущает, как дом наполняется предчувствием бури, но какой? Той, которая разыграется в природе, или той, что случится в его стенах?

— Сегодняшний день внушает мне суеверный ужас.

— Я хочу позвонить Сандре Комплайн и предложить им всем приехать к чаю, — сказал Джонатан. — Часам к шести пойдет снег. Что вы скажете о доме, Обри? Как он выглядит?

— Роскошным и ожидающим гостей.

— Чудесно. Вы уже закончили? Пройдемся по комнатам, посмотрим все еще раз. Господи, я уже давно не ждал гостей с таким нетерпением.

Они обошли комнаты. В парадной гостиной, которой Джонатан пользовался редко, в каминах, расположенных друг против друга, пылали кедровые поленья. Кресла и диваны здесь были в чехлах из блестящей французской материи.

— Обычно миссис Паутинг занимается этим с наступлением лета. Но мне захотелось, чтобы и сегодня все вокруг было ярким. К тому же эти чехлы хорошо сочетаются с цветами. Полюбуйтесь на мои букеты, Обри. Не правда ли, они чудесно выглядят на фоне драпировки стен? Смотрите, просто поэма в красках.

— Гармония будет вовсе полной, когда здесь появятся семь разгневанных физиономий, — сказал Мандрэг.

— Не пугайте! В мгновение ока все начнут улыбаться, можете на меня положиться. Но я совсем не огорчусь, даже если их не удастся примирить. Тогда наш спектакль будет не таким приятным, но еще более увлекательным.

— А вы не боитесь, что они просто откажутся оставаться под одной крышей?

— Уж на одну-то ночь они во всяком случае останутся, а завтра начнется такое ненастье, что у них волей-неволей не будет выбора.

— Ваше присутствие духа меня восхищает. А что, если они станут дуться каждый в своей комнате?

— Не смогут. Я этого не допущу. А признайтесь, Обри, что вам все-таки интересно и вы немножко возбуждены?

Мандрэг ухмыльнулся:

— У меня такие неприятные ощущения, как будто я нервничаю перед первым выходом на сцену, но должен признаться, вы правы, мне это все безумно интересно.

Джонатан польщенно улыбнулся и взял его под руку.

— Вы должны взглянуть на спальни, будуар и маленькую курительную. Я позволил себе там немного позабавиться. Все это ребячество, но, может, развлечет вас. Символика, конечно, примитивная. Но, как пишут в рекламах цветочных магазинов, «я все высказал в цветах».

— А что именно?

— Что я думаю о каждом из них.

Они прошли через холл и вошли в комнату налево от входной двери. Эту комнату Джонатан называл будуаром. Она была убрана в изысканном неоклассическом стиле. Стены окрашены в светло-зеленый цвет и задрапированы французской парчой с изящно вытканными гирляндами цветов, которые повторялись в букетах, сделанных Джонатаном и расставленных им на подоконнике, на старинном клавесине и на письменном столе.

— Вот, — сказал Джонатан, — надеюсь, дамы соберутся здесь поболтать, может быть, написать письмо или повязать. Должен вам пояснить, что мисс Клорис записалась в женскую вспомогательную службу ВМС, и, пока ее не призвали, заполняет временное бездействие бесконечным вязанием носков. Моя родственница Херси тоже неукротимая вязальщица. Уверен, что и бедная Сандра усердно занимается какой-нибудь самой отвратительной работой.

— А мадам Лисс?

— Ну, вообразить мадам Лисс, окруженную мотками шерсти цвета хаки, способен только сюрреалист. Попробуйте. Я уверен, что вам это удастся. Пошли дальше.

Дверь из будуара вела в маленькую курительную, в которой Джонатан, следуя духу времени, все-таки решился установить телефон и радиоприемник, но которая во всем прочем оставалась после смерти его отца без изменений. Здесь стояли кожаные кресла, висели гравюры на спортивные сюжеты, коллекция оружия и выцветшие фотографии Джонатана и его однокашников по Кембриджу. На снимках они застыли в смешных позах, характерных для 90-х годов прошлого века. Над камином разместилось полное снаряжение для ловли форели: удилище, леска и искусственная мушка.

— Видите, здесь я расставил горшки с душистым табаком. Конечно, это слишком нарочито, но я не удержался. Теперь в библиотеку.

Дверь из курительной вела в библиотеку. У библиотеки был самый обжитой вид во всем доме, и действительно, большую часть свободного времени Джонатан проводил именно здесь, среди книг, в выборе которых ощущался причудливый вкус многих поколений, и было ясно, что только немалые средства позволяли удовлетворять эти причуды. Сам Джонатан щедро увеличил коллекцию. Выбор его был весьма странен: от переводов турецкой и персидской поэзии до работ самых заумных современных авторов и учебников по криминалистике. Он читал все без разбора, но неизменным оставалось его преклонение перед елизаветинцами.148

— Для этой комнаты у меня был такой богатый выбор, что я растерялся, — сказал он. — Букет, составленный по моде шекспировских времен, кажется уж очень избитым, но в нем преимущество — его легко узнать. Потом я начал склонятся к затейливому образу Ли Ханта.149 Помните, он писал, что мысли чувства легко выразить нарциссами и гвоздиками, игру слов — тюльпанами, а прелестные, идущие от чистого сердца фразы — маргаритками. Но, к сожалению, теплицы в середине зимы не отвечают запросам Ханта. Поэтому вы видите здесь мирт, символ высшей власти, как говаривал наш великий доктор Джонсон.150 К нему добавлены в основном цветы из довольно мрачного букета бедной Офелии. Конечно, во всем этом преобладает печальная нота. Но зато наверху, в комнатах гостей я снова дал себе волю. Масса подснежников для Клорис, туберозы и даже несколько орхидей для мадам Лисс, ну и так далее.

— А что для миссис Комплайн?

— Восхитительный букет из бессмертников.

— А это не слишком жестоко?

— Ну что вы, мой дорогой. Я так совсем не считаю, — Джонатан бросил на гостя странный взгляд. — Кстати, я надеюсь, вам понравится действительно великолепный кактус, который стоит у вас на подоконнике. Глядя на него, любой новомодный художник замыслил бы написать нечто в серых и неуловимо-зеленых тонах. А теперь я должен позвонить Сандре Комплайн, а потом доктору Харту. Я решился попросить его подвезти мадам Лисс. У Херси своя машина. Извините, я вас покину.

— Одну минуту! А какие цветы вы поставили у себя в комнате?

— У себя? Ну конечно же букет с благородным лавром.

2

В четыре часа приехали миссис Комплайн с сыном Уильямом и его невестой Клорис Уинн. К этому времени Мандрэг находился в состоянии такого же возбуждения, как и хозяин дома. Он никак не мог представить себе, что же выйдет из затеи Джонатана: доставит ли она массу неприятностей, окажется ли забавной или просто скучной. Но само чувство ожидания было приятно волнующим. Мысленно он нарисовал портреты каждого из гостей и решил, что самым интересным типом должен быть Уильям Комплайн. Как художника-декадента Мандрэга интересовала одна его черта, на которую намекнул Джонатан — болезненное чувство обожания матери. Отметив это про себя, Мандрэг начал размышлять, не станет ли Уильям темой его новой драматической поэмы. Что же до миссис Комплайн с обезображенным лицом, то ее поэтический образ мог быть выражен при помощи ужасающей маски, на фоне которой Уильям произносил бы свои монологи. Может быть, в заключительной сцене в персонажах ясно проявится сходство с разными животными. А впрочем, не будет ли это слишком банально? Ведь одна из бед современного модного драматурга и состоит в том, что, чем замысловатее закручен сюжет, тем труднее избежать обвинения в банальности.

Но в Уильяме Комплайне с его унылой внешностью, с обожанием матери и весьма сомнительной победой над братом Мандрэг надеялся найти благодатный материал для пьесы. Он уже почти закончил мысленно первую сцену, где Уильям должен стоять между матерью и невестой на фоне светло-зеленого, выполненного в кубистской манере неба, когда открылась дверь гостиной, и дворецкий Кейпер объявил о приезде гостей.

Конечно, они производили куда более заурядное впечатление, чем рисовалось в воображении Мандрэга. Он представлял себе миссис Комплайн закутанной в темное одеяние, а она была в дорогом костюме из твида. Вместо монашеского капюшона он увидел обыкновенную шляпку, украшенную лентой и искусственной мушкой. Но вот ее лицо, хотя и не так фантастически изуродованное, как он думал, вызывало мучительную жалость. Казалось, будто кто-то злобно растянул его в нескольких местах. В ее огромных, без блеска, глазах оставалось что-то от прежней красоты. У нее был прямой короткий нос, но левый уголок рта опустился, и левая щека обвисла, причем это выглядело так, будто она поспешно затолкала туда огромный непрожеванный кусок. Выражение лица от этого становилось нарочито скорбное, как у клоуна. Джонатан был прав, когда говорил, что вид у нее был какой-то жестоко-комичный. Мандрэга удивило ее самообладание и холодный сухой голос. Уж это никак не подходило к придуманному им образу.

Мисс Клорис Уинн была девушка лет двадцати, очень хорошенькая. Ее светло-золотистые волосы зачесаны назад и уложены такими плотными рогульками, что, казалось, были сделаны из какого-то особого материала. Широко посаженные глаза изумительной формы, большой яркий рот, превосходная кожа. Она была довольно высокого роста и двигалась неторопливо, серьезно глядя перед собой. По пятам за ней шел Уильям Комплайн. Вот он оказался именно таким, каким ожидал увидеть его Мандрэг — заурядным человеком, в котором, впрочем, было нечто, вызывающее неосознанную тревогу. Он был одет в аккуратную военную форму, но в нем совсем не чувствовалась бравая офицерская выправка. Он был светловолос и казался бы вполне недурным собою, если бы в его грубоватых чертах проступало больше индивидуальности. Его будто неумело срисовали с прекрасного оригинала. Во всем облике старшего Комплайна ощущалась какая-то напряженность.

Почти сразу Мандрэг заметил, что, прежде чем посмотреть на невесту, а делал он это очень часто, Уильям бросал взгляд на мать, которая намеренно не обращала на него внимания. Миссис Комплайн непринужденно, как со старым приятелем, болтала с Джонатаном, а тот в свою очередь все время втягивал в разговор остальных. Он был в ударе. «Ну что ж, — подумал Мандрэг, — неплохое начало, а еще много всего в запасе». В это время до него дошло, что мисс Уинн что-то ему сказала, и он повернулся к ней со смущенным видом.

— Я там ничего не поняла, — говорила мисс Уинн, — но она вызвала во мне полное смятение, а это всегда довольно забавно.

«Ага, — подумал Мандрэг. — Это о какой-то моей пьесе».

— Не знаю, конечно, так ли вы думали, когда это писали, как и я, когда это смотрела.

— Обри! — воскликнул Джонатан. — Мисс Уинн ваша поклонница.

— Поклонница чего? — спросила миссис Комплайн своим бесцветным голосом.

— Пьес Обри. Если все будет хорошо, в марте театр «Единорог» начнет свой сезон новой его пьесой. Вы должны побывать на премьере, Сандра. Пьеса называется «Неудачная светомаскировка» и очень любопытна.

— О войне? — спросила миссис Комплайн.

Этот вопрос почему-то приводил Мандрэга в бешенство, но он, сдерживаясь, вежливо ответил, что пьеса не о войне, а просто попытка показать двухмерность слепой приверженности какому-нибудь стереотипу. Миссис Комплайн взглянула на него без всякого выражения и повернулась к Джонатану.

— А что это все значит? — спросил Уильям. Он уставился на Мандрэга с выражением оскорбленного недоверия. — Что такое двухмерное? Это плоское? Да?

Мандрэг слышал, как мисс Уинн нетерпеливо вздохнула, и подумал, что в Уильяме чувствуется упорство.

— Означает ли это, — спросила она, — что ваши характеры не будут фотографически точны?

— Совершенно верно.

— Но все-таки, — опять медленно начал Уильям, — что такое двухмерное? Я не совсем понимаю.

Мандрэг почувствовал приближение приступа ужасной скуки, но тут ловко вмешался Джонатан, забавно рассказав, как он учился понимать современные пьесы, и Уильям слушал его, застыв с приоткрытым ртом и каким-то беспокойным выражением глаз. Пока все смеялись шуткам Джонатана, он стоял с озадаченным видом. Мандрэг видел, как шевелились его губы, шепча это возмутительное слово — «двухмерный».

— Я думаю, — произнес он вдруг, — вы считаете более важным не то, что вы говорите, а то, как вы говорите. У ваших пьес есть сюжеты?

— У них есть темы.

— А какая разница?

— Билл, милый, — сказала мисс Уинн. — Не надо надоедать знаменитым писателям.

Уильям повернулся к ней, и улыбка сделала его почти красивым.

— Значит, не надо, — промолвил он. — Но если человек чем-то увлекается, ему нравится говорить об этом. Я, например, очень люблю говорить о вещах, которыми занимался. Я имею в виду — до войны.

Мандрэг вдруг понял, что он не имеет ни малейшего представления, чем же все-таки занимался Уильям.

— А что у вас была за работа? — спросил он.

— Как? — поразился Уильям. — Я занимался живописью!

Тут в разговор решительно вмешалась миссис Комплайн:

— Уильяму принадлежит Пенфелтон, — сказала она, — и после войны поместье потребует всего его внимания. Конечно, сейчас у нас есть наш старый управляющий, который превосходно со всем справляется. Мой младший сын Николас — военный. Вы слышали, Джонатан, что медицинская комиссия не разрешила ему участвовать в боевых операциях? Для него это, конечно, было ударом. Его часть сейчас расквартирована в Большом Чиппинге, а он так мечтал отправиться во Францию вместе со своим полком. И это естественно, — добавила она, взглянув на ортопедический ботинок Мандрэга.

— Вы приехали с фронта в отпуск? — спросил тот Уильяма.

— Да, в отпуск.

— Мой сын Николас… — миссис Комплайн оживилась, когда заговорила о Николасе. Она рассказывала о нем долго, и Мандрэгу показалось, что в настойчивости, с которой она продолжала столь щекотливую тему, был некоторый вызов. Он видел, что мисс Уинн слегка покраснела, а Уильям сделался совсем пунцовым. Джонатан принял этот поток материнских славословий на себя. Мандрэг спросил мисс Уинн и Уильяма, не думают ли они, что опять пойдет снег, и все трое подошли к широкому окну взглянуть на темнеющие холмы и долину. Голые деревья, которые при умирающем свете дня казались почти бесформенными, тянулись вверх, напоминая замерзшее дыхание земли.

— Это пугает, — сказал Мандрэг, — правда?

— Пугает? — повторил Уильям. — По-моему, это прекрасно. Только черное, белое и серое. Я не верю в цветное восприятие окружающего. Мне кажется, вещи надо писать в тех красках, которые увидел, взглянув на них единственный раз. Пожалуй, я понимаю, что вам кажется пугающим. Это сочетание черного, серого и белого.

— Чем вы работаете? — спросил Мандрэг, про себя удивляясь, почему это, когда речь заходит о живописи Уильяма, все чувствуют себя как-то не в своей тарелке.

— Масло. Очень крупными мазками, — мрачно произнес Уильям.

— Вы знаете Агату Трой?

— Да, конечно, знаю ее работы.

— Они с мужем гостят сейчас у Коплэндов из Уинтон Сент-Джайлза, знаете, неподалеку от Малого Чиппинга. Я только что от них. Она пишет портрет священника.

— Вы видели инспектора Скотленд-Ярда Родерика Аллейна? Ведь правда, что он ее муж? Наверное, очень интересно встретить среди гостей знаменитого инспектора. Какой он?

— Очень приятный человек.

Они собрались было отойти от окна, но какой-то звук снаружи привлек их внимание. Из окон гостиной был виден последний поворот аллеи.

— Это машина, — сказал Уильям. — Похоже на… — Он внезапно замолчал.

— Должен быть еще кто-нибудь? — настороженно спросила мисс Уинн, затаив дыхание.

Они с Уильямом всматривались в окно. Длинная белая машина с открытым верхом стремительно катилась по аллее.

— Но ведь, — пробормотал, покраснев, Уильям, — это, это…

— Ага, — сказал, подходя к ним сзади, Джонатан. — Разве вы не знали? Видите, какой приятный сюрприз. С нами будет и Николас.

3

Николас Комплайн был поразительно похож на брата и ростом, и фигурой, и цветом волос, и чертами лица. Но в нем не было того, что в Уильяме напоминало неумело сделанный рисунок. Уильям был чисто выбрит, у Николаса же — прекрасные светлые усы. Внешность его впечатляла: военная форма так шла ему, что это казалось даже слегка нарочитым. Он напоминал известный портрет короля Карла II, хотя следы разгульной жизни и не были еще так заметны. Все же от носа к углам рта уже пролегли неглубокие морщины, а под глазами обозначились небольшие мешки.

Эта встреча для семьи Комплайнов была неожиданностью, и Николасу, когда он появился в гостиной, потребовалось, без сомнения, все его самообладание. Он вошел, улыбаясь, не замечая Уильяма и мисс Уинн, которые все еще стояли в стороне у окна; пожал руку Джонатану, был представлен Мандрэгу и, несмотря на удивление, мелькнувшее на лице, очень мило поздоровался с матерью. Хозяин дома, взяв его за руку, подвел к окну.

Благодаря оживленной болтовне Джонатана удалось избежать скованного молчания, но напряженность явно ощущалась. На мгновение Мандрэгу показалось, что сейчас Николас круто повернется и уйдет, но, сдерживаясь, он просто как вкопанный остановился рядом с Джонатаном, который все еще держал его под руку, и переводил взгляд с Уильяма на Клорис Уинн. Он был бледен, в отличие от покрасневшего Уильяма, и на его губах застыла странная встревоженная усмешка. Спасла положение мисс Уинн. Коснувшись лба рукой, она как бы по-военному отдала честь Николасу. Мандрэг понял, что этот полушутливый-полусерьезный жест совсем ей не свойственен, и мысленно поаплодировал за присутствие духа. Николасу пришлось салютовать в ответ. Посмотрев на Уильяма, он бесцветным голосом произнес:

— Какая милая семейная вечеринка.

Мать поманила его к себе. Он быстро подошел и присел на ручку ее кресла. Мандрэг заметил в глазах миссис Комплайн такое обожание, что от удовольствия потер руки.

«Слепая материнская любовь, — подумал он. — Это уж меня не подведет». Но сразу отметил про себя, что надо постараться избежать влияния Юджина О'Нила. Уильям и Клорис остались у окна. Джонатан, бросив на них мимолетный взгляд, принялся безмятежно болтать с миссис Комплайн и Николасом. Оставшись один в стороне, Мандрэг мог свободно наблюдать за всеми. Уильям и Клорис смотрели на улицу и тихо разговаривали. Она показывала ему на что-то в парке, но Мандрэг был уверен, что это только притворство, а на самом деле они обсуждают приезд Николаса. Потом он обратил внимание на незначительный эпизод, по-своему любопытный и проливающий на многое свет.

Уильям, отвернувшись от окна, хмуро смотрел на мать. А она, весело разговаривая, вглядывалась в лицо младшего сына, и болезненно-напряженная улыбка поднимала опущенные углы ее губ. Николас, отвечая ей, громко смеялся, но Мандрэг видел, как через голову матери он с оскорбительной пристальностью смотрел на мисс Уинн. Девушка тоже не отводила взгляда от бывшего жениха. Николас опять громко рассмеялся, и, как бы очнувшись, Уильям посмотрел сначала на Клорис, потом на брата. Тот, продолжая игру, намеренно не обращал на него ни малейшего внимания.

Голос Джонатана прервал эту маленькую пантомиму.

— …давно, — говорил Джонатан, — я не доставлял себе такого удовольствия, устраивая вечера, и, должен признаться, я с огромным нетерпением жду сегодняшнего.

Мисс Уинн присоединилась к группе у камина, и Уильям последовал за ней.

— А все гости уже собрались, — спросила она, — или мы первые?

— Вы первые и такие важные гости, мисс Клорис, что без вас наша встреча просто немыслима.

— А кто еще будет? — спросил Николас, все еще не спуская глаз с мисс Уинн.

— Ну нет, Ник, я не буду вам рассказывать. Или, может быть, все же сказать? Как вы думаете? — обратился он к миссис Комплайн. — Не лучше ли, когда люди встречаются, не имея друг о друге заранее сложившегося мнения? Впрочем, одну мою гостью вы знаете так хорошо, что ничего не изменится, если я и скажу о ее приезде. Это Херси Эмблингтон.

— А, старушка Херси сюда прибудет, — произнес Николас с несколько смущенным видом.

— Не надо быть таким безжалостным, Ник, — мягко сказал Джонатан. — Херси моложе меня на десять лет.

— Ну, вы-то, Джонатан, не старитесь.

— Это очень мило с вашей стороны, но, по-моему, людям начинают говорить такие комплименты, когда их молодость уже безвозвратно ушла. Но для меня Херси действительно ничуть не старше, чем в те дни, когда я танцевал с нею. Я полагаю, она до сих пор танцует.

— Буду очень рада встретиться с Херси, — сказала миссис Комплайн.

— Мне кажется, что я с ней незнакома, не так ли, — в первый раз Клорис прямо обратилась к миссис Комплайн. Ей ответил Николас:

— Это предмет страсти Джонатана. Леди Херси Эмблингтон.

— Она моя троюродная сестра, — примирительно пробормотал Джонатан. — И все мы очень к ней привязаны.

— О да, — Николас продолжал обращаться только к Клорис. — Небесное создание. Я просто обожаю ее.

Клорис начала о чем-то говорить с Уильямом. Глядя на старшего брата, Мандрэг подумал, что если кто-нибудь из семьи Комплайнов и стремился заключить мир, то это был вовсе не Уильям, и решил, что Уильям не такой уж рассеянно-дружелюбный, как могло показаться. Между тем разговор, направляемый Джонатаном с помощью Мандрэга в роли подручного, шел весьма оживленно. Но во всем, что говорилось, чувствовалась глубоко затаенная враждебность. Когда неизбежно заговорили о войне, Уильям с обманчивым простодушием рассказал, какие забавные проклятия он слышал от одного солдата в дозоре в адрес тех, кто получил теплые местечки в тылу. Миссис Комплайн тут же объявила Джонатану, как Николас загружен работой и как мало у него остается времени для сна. Сам Николас поведал, какие усилия он прилагает, чтобы получить перевод в действующую армию. Он был даже у одной очень важной особы. Но, видимо, попал в злосчастную минуту.

— Господин был настолько желчен, — рассказывал Николас, бросая выразительный взгляд на Клорис, — что я решил, что ему кто-то перебежал дорогу в сердечных делах.

— Тем не менее, — откликнулась Клорис, — у него не было ни малейшего основания держать себя так с незнакомыми людьми.

Николас отвесил ей еле заметный поклон. Джонатан начал длинный рассказ о своей работе председателя местного комитета по эвакуации и вел его с таким остроумием, что, казалось, с каждой фразой настороженность слушателей ослабевала. Мандрэг, который был также не лишен своеобразного чувства юмора, рассказал о том, как некий, представьте, хорист неожиданно для себя стал участником ультрасовременной пьесы. Подали чай, во время которого продолжали болтать о смешных случаях.

«Господи, — думал Мандрэг, — только бы ему это удалось и все сошло гладко». Он поймал взгляд Джонатана и заметил в нем торжествующий блеск.

После чая хозяин предложил немного прогуляться, и Мандрэг, зная, какое отвращение Джонатан, подобно ему самому, питает ко всякого рода моционам, хмыкнул про себя. Просто Джонатан не хотел рисковать и устраивать в гостиной еще одну неприятную встречу. Если повезет, гости приедут, пока все будут на прогулке, и увидятся уже в более благоприятной обстановке, когда будут подавать шерри и коктейли.

Все собрались в холле, когда вошел Джонатан в серо-зеленом тирольском плаще. Выглядел он в нем довольно чудно, но Клорис Уинн, которая, по-видимому, решила, что ей нравится хозяин дома, сказала несколько любезностей по поводу его одеяния. Мандрэг, который решил, что ему нравится Клорис, присоединился к ней. В последнюю минуту Джонатан вдруг вспомнил про какой-то важный телефонный разговор и попросил Мандрэга заняться гостями. Свой плащ он накинул на плечи Николасу. Плащ свисал тяжелыми складками и делал его фигуру загадочно-романтичной.

— Великолепно, Ник, — сказал Джонатан, и Мандрэг заметил, что и миссис Комплайн, и Клорис были того же мнения. Плащ подчеркивал особую лихость, которая, казалось, была отличительной чертой Николаса. Все вышли из дома в холодные сумерки угасающего дня.

4

— Но ты должна понять, — сказал по-немецки доктор Харт, что для меня это просто невыносимо.

— Ты смешон, — ответила ему по-английски мадам Лисс. — И пожалуйста, Фрэнсис, не говори по-немецки. Пора оставить эту привычку.

— А почему бы мне и не говорить по-немецки? Всем известно, что по происхождению я австриец, что я получил британское гражданство только потому, что ненавижу этот мерзкий нацистский режим и что мы, подчеркиваю, мы, британцы, воюем с ними.

— Ну, все равно, сейчас немецкий язык недолюбливают.

— Ладно, могу и по-английски. И на самом понятном английском языке я говорю, что, если ты будешь продолжать роман с капитаном Николасом Комплайном, я приму самые решительные меры, чтобы…

— Чтобы что? Кстати, мы едем слишком быстро.

— Чтобы положить этому конец.

— И как же ты это сделаешь? — спросила мадам Лисс, с видом тайного удовольствия кутаясь в меха.

— На следующей неделе я увезу тебя в Лондон.

— С какой целью? Вот уже Уинтон. Прошу тебя ехать немного медленней.

— Вернувшись оттуда, — сказал доктор Харт, сбавляя скорость, — мы объявим о нашей женитьбе. Скажем, что все произошло без шума в Лондоне.

— Ты что, с ума сошел? Мы уже тысячу раз обсуждали. Ты прекрасно знаешь, как это повредит твоей практике. Ко мне является женщина с жуткими морщинами. Я вижу, что ничем не могу ей помочь, более того, даже не могу притвориться, что могу ей помочь. Я советую ей сделать пластическую операцию. Она спрашивает, не знаю ли я какого-нибудь хирурга. Я называю два-три имени, среди которых твое. Я рассказываю, какие успешные операции ты делал здесь, в Большом Чиппинге, в то время как другие врачи — или в Лондоне, или за границей. Она обращается к тебе. Но как я смогу сказать клиентке с таким же независимо-уверенным видом: «Конечно, конечно, обратитесь к моему мужу. Он прекрасный хирург»? Ну а ты, мой друг, ты, который во всеуслышание везде заявлял о полной бесполезности массажей, о том, что косметические салоны обирают бедных глупых женщин, о том, что все кремы и лосьоны — полная чепуха, как ты себя будешь чувствовать в роли мужа косметички Элизы Лисс, владелицы салона красоты «Студия Лисс»? Вот уж тут благородная леди Херси Эмблингтон найдет что сказать, и, будь уверен, не в нашу пользу.

— Хорошо, в таком случае, оставь свою работу.

— А вместе с ней половину моего, вернее, нашего дохода. А кроме всего прочего, мне нравится моя работа. Мне доставляют удовольствие победы, одержанные в стычках с леди Херси. «Студия Лисс» растет и разветвляется, и я хочу оставаться во главе дела.

Дорога пошла вверх из долины Пен-Куко к плоскогорью Ненастий, и доктор Харт прибавил скорость.

— Видишь там, за деревьями, крышу большого дома? — неожиданно спросил он.

— Да, это же Пен-Куко. Там сейчас никто не живет. А что?

— А ты знаешь, почему дом пуст? Я тебе напомню. Два года назад жившая там старая дева свихнулась и совершила убийство, и после суда родные так и не вернулись в эти места.

Мадам Лисс взглянула на своего спутника: резко очерченный профиль, тяжелый подбородок, светло-серые глаза, характерная бледность лица, присущая некоторым здоровым людям.

— Ну и что, — пробормотала она, — что из этого?

— Ты, конечно, слышала об этом несчастье. Говорили, что она убила свою соперницу. Обеим было где-то от сорока пяти до пятидесяти пяти. Возраст опасный и для мужчин, и для женщин. Мне пятьдесят два.

— Ну и какой вывод я должна сделать? — безмятежно спросила мадам Лисс.

— Ты должна сделать вывод, — ответил доктор Харт, — что в определенном возрасте люди могут решиться на крайние меры, если чувствуют, что могут лишиться, как бы это сказать, предмета своей привязанности.

— Фрэнсис, дорогой, это грандиозно. Я должна ждать, что ты нападешь из засады на Николаса Комплайна? А какое ты выберешь оружие? Кстати, его шпага при нем? Боюсь, она не очень острая, но ведь можно надеяться, что он все-таки сумеет защитить себя.

— У тебя с ним роман?

— Если я скажу «нет», ты не поверишь, если я скажу «да», ты впадешь в неистовство.

— Тем не менее, — спокойно сказал доктор Харт, — я хотел бы знать.

— Николас приглашен в Хайфолд. У тебя будет возможность посмотреть и решить самому.

Последовало долгое молчание. Дорога сделала крутой поворот и вышла на плоскогорье. Какое-то время они ехали вдоль покрытых снегом холмов. Справа был виден застывший от холода лес, окружавший имение Пен-Куко, оцепеневшие дороги, медленно поднимавшиеся столбы дыма, а еще дальше, где-то в темноте, скрывался город Большой Чиппинг. Слева припущенные снегом холмы плавно переходили в долину, называвшуюся, по аналогии с плоскогорьем, долиной Ненастий. Тучи, как мрачный покров, закрывали все небо от края до края, и разбросанные там и сям коттеджи, построенные из светлого местного камня, казались почти черными, в то время как крыши неподвижно светились отраженным светом. Одинокая пушинка снега села на ветровое стекло и соскользнула вниз.

— Прекрасно, — громко сказал доктор Харт. — Я посмотрю.

Мадам Лисс вытащила руку в перчатке из-под укрывавшего ее пледа и легко коснулась пальцем за ухом Фрэнсиса Харта:

— Я ведь правда люблю тебя.

— Ты знаешь мой характер, — сказал он. — Ты очень ошибаешься, если думаешь, что сможешь водить меня за нос.

— А может, я вожу за нос Николаса Комплайна?

— Хорошо, — повторил он опять. — Посмотрим.

5

Из окна своего дамского салона, носившего название «Цикламен», Херси Эмблингтон наблюдала, как по улице мелкими шажками, нарочито виляя задом, двигались две ее клиентки. Вот они постояли минуту у проклятых окон «Студии Лисс» и, немного поколебавшись, скрылись за дверью. «Отправились покупать крем Лисс, — подумала Херси. — Вот почему они отказались от массажа».

Она направилась к себе в кабинет и, идя через зал, улавливала привычное гудение сушилок для волос, чувствовала запахи жидкостей для укладки и химической завивки, слышала громкие и нескромные разговоры клиенток с мастерами:

— …и кормить давно бросила. А вот ведь краше в гроб кладут. А уж как я себя чувствую, никто не спросит.

— …уж как хорошо-то после массажа, как хорошо. Что ни говори, а массаж — это первое дело.

— …я не помню его имени, вот почему не встречусь с ним еще раз.

«Все простые женщины, — подумала Херси. — Теперь все мои клиентки — простые женщины. Черт подери эту Лисс! Пиратка проклятая».

Она посмотрела на часы. Уже четыре. Сейчас она обойдет кабинки и уедет, оставив здесь помощницу. «Если бы не мой снобизм, я могла бы спокойно процветать на излишках этой Пиратки».

Она взглянула в зеркало, стоящее на столе, и машинально поправила локоны.

— Все седею и седею, — пробормотала она. — Но скорее я застрелюсь, чем начну краситься.

Она хмуро и беспристрастно осмотрела лицо. «Не очень-то ты, старушка, цветущая. Побольше жирного питательного крема, Херси, для твоих увядающих прелестей. Ну ладно».

Она обошла кабинки, обменялась с косметичками несколькими профессиональными фразами, которые должны были убедить клиенток в небывалом улучшении их внешности. В разговорах с самими клиентками она сочувствовала, утешала, ободряла. Она отказалась от обеда с дамой, пришедшей на массаж, и выслушала жалобу другой, делающей химическую завивку. Когда она вернулась к себе, ее помощница разговаривала с кем-то по телефону:

— А в какой день мадам хочет прийти? Ах не надо? Ладно.

— Кто это? — устало спросила Херси.

— Горничная миссис Энсли сказала, что та не придет делать массаж в свое обычное время. А девочки видели, как она выходила из «Студии Лисс».

— Чтоб у нее борода выросла, — пробормотала Херси и улыбнулась: — А ну ее к черту! Как у нас с записью на прием?

— Все в порядке. Занято на три дня вперед. Но просто публика не такая шикарная, как раньше.

— Не все ли равно. Я ухожу, Джейн. Если завтра понадоблюсь, я буду у своего родственника Джонатана Ройяла, из Хайфолда, знаете?

— Да, леди Херси. Похоже, что эта Лисс тоже куда-то отправилась на уик-энд. Я видела, как она с час тому назад вышла из салона и села в машину доктора Харта. Интересно, правда, что о них болтают? И чемодан у нее был большущий.

— Пусть хоть мебельный фургон берет с собой, — сказала Херси. — Меня просто тошнит от одного имени этой негодяйки. Может грешить со всем Дорсетом, только бы не включала в свой маршрут Хайфолд.

Помощница улыбнулась:

— Ну, уж это вряд ли возможно, леди Херси, правда?

— Слава богу, да. До свиданья, Джейн.

Глава 3

Столкновение

1

— Конечно погода не самая подходящая, чтобы осматривать плавательный бассейн, — сказал Мандрэг, — но все же я хотел бы его показать.

Он отправил гостей в обход по лесной дорожке, покрытой толстым слоем промокших листьев, мимо образцовой фермы Джонатана и потом по круто поднимающейся вверх аллее, выходящей к северной стороне дома. А сам двинулся, прихрамывая, напрямик, чтобы встретить их там. Все остановились на широкой террасе. Под ними, у подножия каменной лестницы, был большой цементный бассейн, обсаженный лавровыми деревьями и окруженный с двух сторон ровными лужайками. На противоположном конце стоял прелестный павильон в стиле восемнадцатого века, весь засыпанный снегом, как на рождественской открытке. Дно бассейна было ярко-голубым, но сейчас, покрытая рябью и испещренная мертвыми пятнами опавших листьев, вода казалась неприятного серо-стального цвета. Мандрэг рассказывал, что когда-то павильон был птичником, но Джонатан отстроил его в стиле ампир и летом намерен устраивать у своего нового бассейна приемы, которые будут отличаться этаким чинным и манерным весельем.

— Положим, сейчас все это отличается только неприветливостью, — заметила Клорис, — но я представляю, как будет…

— А что, Клорис, не искупаться ли нам здесь до завтрака для бодрости духа? — сказал Николас. — Ну, соглашайтесь же.

— Нет, спасибо, — ответила Клорис.

— Ты попал бы в неловкое положение, — произнес Уильям, — если бы Клорис согласилась. — Это были первые слова, сказанные им брату.

— Ничего подобного, — Николас отвесил Клорис еле заметный насмешливый поклон.

— Ставлю десять фунтов, — проговорил Уильям, ни к кому не обращаясь, — что никакие силы не заставят тебя влезть в такую воду ни до, ни после завтрака.

— Хочешь пари? — воскликнул Николас. — Я готов. Но ты все равно проиграешь!

Миссис Комплайн стала тут же возражать, напомнив Николасу о его больном сердце. Уильям насмешливо хмыкнул, и Николас, пристально глядя на Клорис, повторил, что принимает пари. Этот нелепый разговор грозил перейти в неприятный обмен колкостями. Внезапно Мандрэг почувствовал на щеке ледяное прикосновение и, стараясь переменить тему, показал на редкие снежные хлопья, кружащиеся в воздухе.

— Я думаю, — сказала Клорис, — что мы уже нагулялись. Пойдемте к дому.

— А что же пари? — спросил Николас брата.

— Остается в силе, — ответил Уильям. — Даже если тебе придется разбивать здесь завтра лед.

Они направились к дому под сопровождение энергичных и нескончаемых протестов миссис Комплайн. С каждым новым поворотом событий Уильям все больше интересовал Мандрэга. Это был не человек, а просто кладезь всяких неожиданностей. То он внезапно предлагает это глупое пари, то вдруг тащится сзади с испуганным видом побитой собаки, что-то говоря матери. Та, плотно сжав рот, искривленный как у трагической маски, ничего ему не отвечала. Уильям, посмотрев на нее со странной смесью злобы и робости, зашагал за Клорис, шедшей рядом с Мандрэгом. К ним присоединился и Николас. Мандрэг почувствовал, что Клорис сразу вся напряглась. Когда Уильям взял ее за руку, она вздрогнула и слегка отодвинулась. Всю дорогу им пришлось выслушивать раздражающую болтовню Николаса.

Когда поднялись на террасу перед домом, стало ясно, что прибыли еще гости. Машину Николаса отогнали в сторону, на ее месте стоял элегантный трехместный автомобиль, из которого слуги выносили дорогие чемоданы.

— Это машина не Херси Эмблингтон, — сказала миссис Комплайн.

— Нет, — ответил Николас и громко добавил: — Послушайте, что это затеял Джонатан?

— Что ты имеешь в виду, дорогой? — быстро спросила его мать.

— Ничего, — ответил Николас. — Просто мне кажется, я узнаю эту машину.

Николас потоптался, пропуская остальных в дом и поджидая Мандрэга. Он так и не снял плащ, который Джонатан набросил на его военную форму, и Мандрэгу пришло в голову, что эту вольность он позволил себе лишь потому, что понимал, какой у него в нем эффектный вид. Они были одни. Николас придержал Мандрэга за руку:

— Скажите все-таки, Джонатан на самом деле ничего не затевает?

— Я не совсем вас понял, — сказал Мандрэг, размышляя, как ему отвечать, чтобы угодить Джонатану.

— Мне кажется, что это довольно странно подобранная компания.

— Вы так думаете? Видите ли, я совершенно никого не знаю.

— А когда вы сюда приехали?

— Вчера вечером.

— И что же, Джонатан ничего не рассказал? Я имею в виду — о других приглашенных.

— Он просто предвкушал приезд гостей, — осторожно ответил Мандрэг, — и так хотел, чтобы все сложилось удачно.

— Правда? Ну и ну! — воскликнул Николас и, круто повернувшись, вошел в дом.

Миссис Комплайн и Клорис поднялись к себе, а трое мужчин оставили пальто в гардеробной, где висел второй, точно так же, как у Джонатана, плащ. Выйдя в холл, они услышали доносившиеся из библиотеки голоса и замерли, точно сговорившись. Разговаривали трое: Джонатан, мужчина с иностранным акцентом и женщина, обладающая глубоким контральто.

— Так я и думал, — сказал Николас, как-то неприятно рассмеявшись.

— А что случилось? — спросил Уильям Мандрэга.

— Насколько я знаю, ничего.

— Ну, — проговорил Николас. — Что же мы ждем? Пойдемте! — И первым вошел в библиотеку.

Джонатан и вновь приехавшие расположились у пылающего камина. Мужчина стоял спиной к двери, а женщина смотрела на вошедших с выражением спокойного ожидания. Лицо ее было ярко освещено настенной лампой, и Мандрэга сразу поразило, почему же Джонатан не рассказал ему, какое сильное впечатление производила ее внешность. В кругах, где вращался Мандрэг, женщины были либо умные и льстивые, либо некрасивые и сумасбродные. «Вычурность, — обычно говорил он, — это первооснова всех женщин, в которых влюбляются. Все их уловки дошли до такой степени утонченности, что, зачастую, они довольно успешно подражают природе».

Вот такая изысканность и была в мадам Лисс. Ее разделенные на прямой пробор и собранные на затылке в узел волосы были настолько гладко причесаны, что, казалось, у нее на голове покоилась черная шелковая шапочка, отливающая синеватым блеском. У нее было овальное лицо с удивительно бледной кожей, ресницы не нуждались ни в какой краске, и лишь темно-алые, умело очерченные губы говорили о ее профессии. Очень простого покроя платье облегало ее фигуру плотно, как перчатка. Она была не так молода, как Клорис Уинн, и, возможно, не так миловидна, но в ней чувствовалась высшая степень холености. И в своем роде она была замечательно красива.

— Мадам Лисс, — говорил тем временем Джонатан, — вы знакомы с Николасом Комплайном, не правда ли? Теперь разрешите представить вам его брата и мистера Мандрэга. Харт, вы знаете… — Слова представлений сами собой замерли на устах Джонатана.

Харт сухо поклонился. Это был бледный темноволосый мужчина с небольшим животиком и крепкими руками. Он был одет в типичнейший английский костюм из твида, что выдавало в нем европейца, получившего гражданство и решившего обосноваться на Британских островах. По тому, как он держался, Мандрэг понял, что он либо не был знаком с Николасом и к знакомству с ним не стремился, либо, встретившись как-то, зарекся продолжать общение.

Николас же выслушал представления, глядя в пространство над головой доктора Харта, и пробормотал «Добрый вечер» таким тоном, будто посылал кому-то проклятия. Манеры мадам Лисс отличались той смесью сдержанности и обольстительности, которая заставляет мужчин трепетать от чувства опасности и упоения. Поздоровавшись с Николасом, она уже несколько чопорнее протянула руку Уильяму и Мандрэгу. Обри, вспомнив, что Николасу было известно о ее приезде, заметил, как он встал рядом с ней.

«Сейчас он покажет себя во всей красе, — подумал Мандрэг. — Привык держаться с женщинами развязно и нагло».

Он оказался прав. Подчеркнуто дерзко Николас завладел вниманием мадам Лисс. Он стоял за ее стулом в позе, напоминающей модную картинку времен королевы Виктории, слегка согнув ногу, время от времени трогая спинку стула и проводя рукой по белокурым усам.

Каждый раз, когда доктор Харт смотрел в их сторону, а делал он это непрестанно, Николас громко и делано смеялся, стараясь показать доктору, как им, Николасу и мадам Лисс, весело друг с другом. Мадам же была из тех женщин, для которых вполне естественно находиться в центре внимания мужчин. Умело завладела она общим разговором и, несмотря на выходки Николаса, умудрилась придать беседе живость и искренность. Джонатан и Мандрэг усердно помогали ей в этом. Даже Уильям, пристально наблюдавший за братом, поддался ее чарам. В своей характерной странноватой манере он неожиданно спросил, писали ли когда-нибудь ее портрет. Узнав, что никто этого не делал, он начал бормотать что-то себе под нос, вызвав явное раздражение Николаса.

Но тут мадам Лисс заговорила о драматургии с Мандрэгом. Джонатан присоединился к ним, и положение опять было спасено. Именно во время этого разговора, когда мадам была в центре внимания, появились миссис Комплайн и Клорис.

Мандрэг подумал, что, вероятно, миссис Комплайн не знала об отношениях между мадам Лисс и Николасом, потому что она приветствовала ее совершенно спокойно. Но если это так, чем же объяснила Клорис свой разрыв с женихом?

«Неужели возможно такое? Все сплетничают о романе Николаса с этой женщиной, а матери ничего не известно? Или, — размышлял Мандрэг, — для нее он словно молодой полубог: выбирает любую, и перед ним не смеет никто устоять. Тогда мадам здесь при нем вроде жрицы, поэтому и нужды нет испытывать к ней неприязнь».

В чем можно было не сомневаться, так это в реакции Клорис. Мандрэг видел, как она напряглась и застыла, когда Джонатан произнес имя мадам Лисс. Молчание длилось целую секунду, а потом, как будто по сигналу, обе женщины весьма любезно поздоровались.

«Ага, значит, они решили вести себя так», — подумал Мандрэг, гадая, испытывает ли Джонатан такое же чувство облегчения, как и он.

Но вот знакомство миссис Комплайн с доктором Хартом не прошло так гладко. Произнося обычные приветствия, миссис Комплайн рассеянно посмотрела на доктора Харта. Потом, вглядываясь в его лицо, так побледнела, что Мандрэг подумал, не случится ли с ней обморок, Но, овладев собой, она повернулась, отошла и села в кресло, стоявшее подальше от света. Появился Кейпер с подносом коктейлей.

2

Хотя коктейли и не совершили чуда, но все же заметно улучшили обстановку. Более дружелюбно стал держать себя и Харт. Стараясь избегать Николаса, он присоединился к Клорис Уинн и Уильяму. Джонатан беседовал с миссис Комплайн, а Мандрэг и Николас — с мадам Лисс. Николас продолжал нарочито манерничать, но теперь это делалось, чтобы задеть Клорис. Когда мадам Лисс что-то говорила, серьезное или веселое, он наклонялся к ней, проявляя все признаки сильнейшего оживления, явно рассчитывая вызвать в Клорис муки ревности. Но если она и страдала, то по задумчивым взглядам, которые она время от времени бросала на Николаса, заметно этого не было. Мандрэгу даже показалось, что она поняла игру и наблюдала за ней с удовольствием. Она беседовала с доктором Хартом, который сделался любезным и разговорчивым. Клорис спросила, не слушал ли он по радио последние известия, и дала этим ему повод рассказать о своем отношении к радио.

— Я не выношу его. Оно действует мне на нервы. Оно вызывает во мне самые отвратительные, невыносимые ощущения, от него просто мурашки по коже бегают. Я читаю газеты, и мне этого вполне достаточно. Я в курсе всех событий. Поверите ли, я уже дважды поменял квартиру, потому что было совершенно нестерпимо слышать радиоприемники соседей. Правда, странно? Здесь, очевидно, сказываются какие-то особенности психики.

— Джонатан разделяет вашу нелюбовь к радио, — сказал Мандрэг. — Его уговорили поставить приемник в соседней комнате, в курительной, но не думаю, чтобы он его когда-нибудь включал.

— Мое уважение к хозяину дома растет с каждой минутой, — сказал доктор Харт. Теперь он держался свободно, стал многословно рассказывать о своей любви к природе, описывал отдых в Тироле, в Австрии.

— Когда еще была Австрия, — с горечью добавил он. — Вы когда-нибудь бывали в Капруне, мисс Уинн? Как там было тогда чудесно! Оттуда можно было доехать на машине до предгорий Гросс Глокнера, подняться высоко в горы, оставив внизу в ущельях восхитительные маленькие трактиры, а в воскресенье съездить в городок Целльум Зи. Музыка на главной площади! А какие кафе! В магазинах можно было купить лучшую в мире обувь.

— И лучшие плащи? — спросила, улыбаясь, Клорис.

— Что? А, вы видели плащ, который я подарил нашему хозяину?

— Николас надевал его, когда мы выходили погулять перед вашим приездом, — ответила Клорис.

Веки доктора Харта, слегка напоминавшие веки ящерицы, полуприкрыли его чуть выпуклые глаза.

— Так, так, — произнес он.

— Надеюсь, во время прогулки вы взглянули на мой бассейн? — спросил Джонатан.

— Николас там завтра искупается, — буркнул Уильям, — или ему придется раскошелиться на десять фунтов.

— Не говори чепухи, Уильям, — рассердилась его мать. — Я не хочу этого слышать. Джонатан, прошу вас, скажите этим сумасбродным мальчишкам, чтобы они прекратили глупости.

Ее голос из полутемного уголка комнаты прозвучал неожиданно громко. Доктор Харт повернулся и стал вглядываться в сумрак. И когда Клорис обратилась к нему с вопросом, он, казалось, не слышал ее. Затем, взяв себя в руки, он, видимо, оправился от замешательства, вызванного голосом миссис Комплайн.

Но Мандрэг заметил, что слишком уж поспешно доктор допил свой коктейль, а когда брал еще один, то его рука дрожала.

«Странно, — подумал Мандрэг, — оба кажутся такими встревоженными, хотя прежде они никогда не встречались. Никогда? Если только… не может этого быть. Это было бы уж слишком, фантазии могут завести меня далеко».

На пороге появился Кейпер.

— Леди Херси Эмблингтон, — объявил он.

Впечатление, которое произвела на Мандрэга Херси Эмблингтон, было двойственным. Как Стэнли Глупинг из Дулвича, он отнесся бы к ней с благоговением. Как Обри Мандрэг из театра «Единорог», он сказал себе, что она человек здоровый до безнадежности. На лице Херси, несмотря на изысканную косметику, пробивался румянец, как это бывает у людей, много времени проводящих на свежем воздухе. Из-под прямых темных бровей, которые она не выщипывала, как требовала мода того времени, смотрели голубые глаза. На ней был костюм из дорогого твида. По ее виду, заключил Мандрэг, можно заподозрить, что она надоест любому обществу разговорами о собаках. Крепкая женщина, отметил он, и больше не удивлялся, почему мадам Лисс переманила у Херси самых шикарных клиенток.

Джонатан поспешил навстречу кузине. Они поцеловались. Мандрэг был уверен, что Джонатан несколько затянул свое приветствие, чтобы успеть шепотом о чем-то предупредить леди Херси. Он видел, как напряглись ее плечи под твидовым костюмом. Она немного отстранилась и посмотрела Джонатану в лицо. Мандрэг, стоявший поблизости, ясно слышал, как она сказала: «Джо, что ты затеял?» И уловил брошенное в ответ: «Погоди, посмотрим». Джонатан взял ее под локоть и подвел к группе у камина.

— Ты знакома с мадам Лисс, Херси, не так ли?

— Да, — ответила Херси, немного помедлив. — Здравствуйте.

— А с доктором Хартом?

— Здравствуйте, Сандра, как я рада вас видеть, — воскликнула Херси, поворачиваясь спиной к доктору Харту и мадам Лисс и целуясь с миссис Комплайн. Мандрэг теперь не видел ее лица, но заметил, что ее уши и шея покраснели.

— Почему вы не целуетесь со мной, Херси? — спросил Николас.

— Не собираюсь этого делать. Сколько времени ваша часть расположена в Чиппинге, а ты даже не заглянул ко мне. Уильям, дорогой, а я и не знала, что ты опять дома. Ты прекрасно выглядишь.

— У меня все в порядке, спасибо, Херси, — мрачно сказал Уильям. — А вы не знакомы с Клорис?

— Еще нет, но очень рада познакомиться и поздравить вас обоих, — сказала Херси, пожимая Клорис руку.

— А это мистер Обри Мандрэг, — сказал Джонатан, протягивая Херси бокал с коктейлем.

— Здравствуйте. Джонатан говорил, что вы будете. А у меня для вас есть тема.

«Начинается! — подумал Мандрэг. — Сейчас она станет упражняться в остроумии по поводу моих пьес».

— …о парикмахере. Он делал парики и задушил своего соперника шиньоном из длинных крашеных волос. Представьте, на голове он должен носить шлем из металлических бигуди, и вовсе никакой одежды. Наверное, лучше, если это будет балет.

Мандрэг вежливо улыбнулся:

— Соблазнительная тема.

— Я рада, что она вам нравится. Я еще не все продумала. Но вот несколько деталей: у его матери, вне всякого сомнения, были длинные косы. Еще ребенком герой видел, как отец таскал ее за волосы по всей комнате, отчего у малыша начинались судороги — ведь он ненавидел отца и обожал мать. И вот он вырос, сделался парикмахером, и его комплексы стали проявляться в обращении с клиентами. И должна признаться, — добавила леди Херси, — что очень хотела бы последовать его примеру.

— Вы так не любите своих клиентов, леди Херси? — спросила мадам Лисс. — А вот у меня к ним нет никаких недобрых чувств. Со многими я даже подружилась.

— Вы, очевидно, очень быстро заводите друзей, — сладким голосом воскликнула Херси.

— Конечно, — продолжала мадам Лисс, — это зависит от того, к какому классу общества принадлежат клиентки.

— И еще, возможно, от того, к какому классу принадлежите вы сами, не правда ли? — И затем, как бы устыдившись своих слов, повернулась к миссис Комплайн.

— Я думаю, — произнес Уильям, стоявший рядом с Мандрэгом, — что Херси просто шутила, правда?

— Да-да, конечно, — ответил Мандрэг, вздрогнув.

— Но это была неплохая мысль, как вы думаете? Ведь на такие темы действительно пишут. Года четыре назад я видел в Лондоне одну очень длинную пьесу, где сестра и брат выясняли что-то там такое о своей матери, ну, и так далее. Некоторым пьеса показалась немного туманной, но я так не считаю. Думаю, что в ней много жизненной правды. Я не понимаю, почему чувства людей надо показывать как на картинках. Важно не то, что они делают в жизни, а какие поступки они совершают в мыслях.

— Это и моя точка зрения, — сказал Мандрэг, которому все больше и больше хотелось посмотреть на картины Уильяма.

Уильям как-то бесцветно улыбнулся, потер руки:

— Вот видите, — сказал он. Потом, осмотрев группу гостей и понизив голос, неожиданно заметил: — Джонатан замыслил сыграть с нами какую-то шутку.

Мандрэг ничего не ответил. Тогда Уильям добавил:

— Может, вы ее придумали вместе?

— Нет-нет. Идея этой вечеринки полностью принадлежит Джонатану.

— Бьюсь об заклад, что это так. Джонатан в жизни решил устроить то, что он проделывал в мыслях. Если бы вы стали писать о нем пьесу, каким бы вы его показали?

— Я, право, не знаю, — поспешно ответил Мандрэг.

— Не знаете? Если бы я стал рисовать его портрет, я бы сделал его яйцеобразным, с веселой улыбкой и скорпионом вокруг головы. А вместо глаз у него были бы окна, вы знаете, такие, с матовыми стеклами, через которые ничего не видно.

Среди знакомых Мандрэга такие разговоры были более или менее обычны.

— Оказывается, вы сюрреалист? — предположил он.

— А вы разве никогда не замечали, что у Джонатана совершенно непроницаемые глаза. Просто непроглядные, — добавил Уильям, и от этого слова из «Алисы в Зазеркалье» Мандрэгу сразу стало понятно, что он хочет выразить.

— Это из-за его очков с толстыми стеклами, — сказал Мандрэг.

— Вы думаете поэтому? — произнес Уильям и продолжил: — А он рассказывал о нас? О Николасе, Клорис, обо мне? Ну и конечно о мадам Лисс? — к огромному облегчению Мандрэга Уильям не дал ему времени ответить. — Я думаю, что все же рассказал. Он любитель посплетничать о других, и, конечно, ему нужна публика. Я рад познакомиться с мадам Лисс и должен сказать, меня ничуть не удивляет эта их история с Николасом. Мне бы хотелось написать ее портрет. Подождите минутку. Я только принесу еще коктейль. Третий, — добавил Уильям с таким видом, как будто вел счет.

Мандрэг выпил один бокал, и ему показалось, что в коктейлях Джонатана шампанское слишком сильно смешано с коньяком.

— Вы, конечно, помните, что ни Клорис, ни я не видели Николаса со времени нашей помолвки. Я отправился на фронт на следующий же день, а Николас с тех пор воюет в Большом Чиппинге. Но если Джонатан рассчитывает, что его вечеринка может что-нибудь изменить… — он замолчал и отпил из бокала. — На чем это я остановился? — спросил он.

— Может что-нибудь изменить, — подсказал ему Мандрэг.

— Да, совершенно верно. Если только Джонатан или, коли на то пошло, Николас, думают, что я сорвусь, то они очень ошибаются.

— Уверен, что если у Джонатана и были какие-то скрытые мотивы, — осторожно начал Мандрэг, — то они вполне невинны. Примирение…

— Нет, нет, — перебил его Уильям, — ведь это было бы совсем неинтересно. — Он искоса взглянул на Мандрэга: — Кроме того, Джонатан, знаете ли, меня недолюбливает.

Это было настолько созвучно высказанному накануне мнению самого Мандрэга, что тот, изумленно взглянув на Уильяма смог лишь беспомощно произнести:

— Что вы?

— Да. Он хотел, чтобы я женился на его племяннице. Это была бедная родственница, которую он очень любил. Состоялось даже что-то вроде помолвки, но я понял, что у меня к ней не было никаких серьезных чувств, поэтому я вроде как удрал. А он ничего не забывает. — Уильям нерешительно улыбнулся. — Она умерла, — добавил он. — По-моему, у нее началось что-то странное с головой. Конечно, это очень печально.

Мандрэг не нашел, что на это сказать, и Уильям вернулся к своей прежней мысли:

— Мне нет никакого дела до Николаса, пусть охладит свой пыл в бассейне. Ведь кое-что я у него уже выиграл. Так?

«А он под мухой», — подумал Мандрэг и по-глупому подбодрил его:

— Надеюсь, что так. Уильям допил свой коктейль.

— Я тоже надеюсь, — задумчиво произнес он, глядя в другой конец комнаты, где Николас, стоя за стулом мадам Лисс, дерзко смотрел на Клорис Уинн.

— Но он всегда будет пытаться играть с огнем.

3

Мадам Лисс прикрепила три орхидеи Джонатана у выреза своего темно-красного платья и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Блестящие, броские пятна черного, матово-белого и багряного напоминали картины эпохи Возрождения. И за этим почти живописным великолепием в глубине зеркала была видна дверь, которая тихонько открылась.

— В чем дело, Фрэнсис? — спросила мадам Лисс, не поворачивая головы и не отрываясь от пристального созерцания своего отражения.

Доктор Харт прикрыл за собой дверь, и на мгновение его фигура мелькнула в зеркале.

— Весьма неразумно приходить сюда, — тихо проговорила она. — Комната этой женщины рядом с твоей, а миссис Комплайн в следующей. Почему ты не переоделся? Опоздаешь к обеду.

— Мне надо поговорить с тобой. Я не могу здесь оставаться, Элиза. Надо найти какой-нибудь предлог, чтобы немедленно уехать.

Она повернулась и в упор посмотрела на него.

— В чем дело, Фрэнсис? У тебя нет ни малейших причин беспокоиться из-за Николаса Комплайна. Уверяю тебя…

— Дело не только в этом. Хотя и…

— Ну, а что еще?

— Его мать!

— Его мать? — повторила она озадаченно. — Эта бедняга? Ты когда-нибудь видел такое лицо? Это же просто несчастье. Что ты думаешь? Мне пришла мысль, уж не пригласил ли мистер Ройял ее специально, чтобы ты чем-нибудь ей помог.

— Помог! — повторил доктор Харт. — Помог, боже мой!

— А разве нельзя ничего сделать?

— То, что ты увидела, — произнес доктор Харт, — я и сделал.

— Ты! Фрэнсис, но разве она была…

— Это было в самом начале моей практики, в Вене. Лечение по методу Шмидта-Липмана. Твердый парафин. Мы уже давно от него отказались, но тогда он широко использовался. И вот, в этом случае — сама видишь…

— Но имя! Ты наверняка запомнил бы ее имя.

— Она не дала своего настоящего имени. Обычное дело. Назвалась миссис Николас, полагаю, в честь своего проклятого сына. Потом, конечно, был большой скандал. Я пытался что-то исправить, но в те времена и у меня не было опыта, и пластическая хирургия была в зачаточном состоянии. Я ничего не смог сделать. С тех пор как я поселился в Англии, меня все время преследовал страх, я боялся, что когда-нибудь встречусь с миссис Николас, — доктор Харт натянуто рассмеялся. — Думаю, мои первые подозрения об этом молодом человеке возникли из-за его имени.

— Ясно, что она не узнала тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Она вела себя совершенно спокойно. Когда это случилось?

— Лет двадцать пять назад.

— И тогда ты был молодым доктором Францем Хартцем из Вены. У тебя не было усов и бороды. Верно? И в те времена ты был худой. Ну конечно, она не могла тебя узнать.

— Франц Хартц и Фрэнсис Харт. Не вижу большой разницы. Всем известно, что я по происхождению австриец, что я хирург, делаю пластические операции. Нет, я просто не смогу этого вынести. Немедленно поговорю с Ройялом. Скажу, что срочно нужно вернуться к больному…

— И именно этим вызовешь ее подозрения. Ты останешься и будешь так любезен с миссис Комплайн, что если она даже что-то и почувствовала, то скажет себе: «Я ошиблась. Тот человек не мог бы глядеть мне в глаза»… — мадам Лисс притянула к себе его голову. — Возьми себя в руки, Фрэнсис, и, может быть, завтра, после того как ты великолепно сыграешь свою роль, мы поменяемся местами.

— Что ты имеешь в виду?

Мадам Лисс тихонько засмеялась.

— Может, тогда я начну ревновать тебя к миссис Комплайн, — проговорила она. — Не надо, Фрэнсис, ты помнешь мне прическу. Ступай переоденься и ни о чем не тревожься.

Доктор Харт шагнул было к двери, но остановился.

— Элиза, — произнес он, — а если это все специально подстроено?

— Что именно?

— Предположим, Джонатан Ройял все знал и намеренно устроил эту встречу.

— Ну, что еще ты придумаешь? С какой стати ему это делать?

— Есть в нем какая-то зловредность.

— Чепуха, — сказала она. — Иди и переоденься.

4

— Херси, мне надо поговорить с вами…

Голос Херси донесся из пышных складок платья, которое она натягивала на себя:

— Сандра, милая, входите. Я просто жажду поболтать. Я сейчас. Садитесь.

Последние усилия, и на свет появилась ее голова в плотной сетке для волос. Херси постояла, внимательно вглядываясь в приятельницу: лицо, на которое было больно смотреть — так напоминало оно искаженное отражение в кривом зеркале, — было сейчас пергаментного цвета, губы мучительно пытались улыбнуться, а глаза были полны слез.

— Сандра, милая, что случилось? — воскликнула Херси.

— Я не могу здесь оставаться. Помогите мне. Я должна отсюда уехать.

— Но почему, Сандра? — Херси опустилась перед ней на колени. — Неужели из-за сплетен о Нике и этой Пиратке, черт бы ее подрал?

— Какие сплетни? Я не понимаю, о чем вы. Что такое с Николасом?

— Неважно. Ничего страшного. Скажите лучше, что стряслось? — Херси взяла руки миссис Комплайн и, почувствовав, как судорожно они сжаты, подумала, что страдание, которое не способно передать ее лицо, ясно ощущается в подрагивающих руках.

— Что же стряслось? — повторила она.

— Этот человек, Херси, новый знакомый Джонатана. Я не могу его видеть.

— Обри Мандрэг?

— Нет-нет. Другой.

— Доктор Харт?

— Я не могу его видеть.

— Но почему?

— Не смотрите на меня. Я знаю, Херси, это глупо, но я не смогу говорить, если вы будете смотреть на меня. Продолжайте одеваться, я вам все расскажу.

Херси подошла к туалетному столику, а миссис Комплайн начала говорить. Самообладание вернулось к ней, и тихим бесцветным голосом, без всякого выражения, она рассказывала о своем несчастье, об изменах мужа, об отчаянии, о поездке в Вену и о возвращении домой. Слушая ее, Херси рассеянно подкрасила лицо, сняла сетку, причесалась. Кончив, она повернулась к миссис Комплайн, но не подошла к ней.

— Вы уверены в этом? — спросила она.

— Голос. Еще первый раз, когда я услышала его в лечебнице в Большом Чиппинге, я подумала об этом. Я даже сказала Дайкон, моей горничной. Она была тогда со мной в Вене.

— Сандра, это случилось больше двадцати лет назад. И потом, у него другое имя.

— Он мог его поменять, когда получал гражданство.

— Он очень похож на того, прежнего?

— Нет. Он очень изменился.

— Тогда…

— Я почти уверена, Херси. И я не смогу этого вынести.

— Сможете, — сказала Херси. — Вы должны.

5

Джонатан стоял в гостиной перед пылающим камином. Вся комната была наполнена бликами огня и света, пробегавшими по неподвижным парчовым шторам. Безмолвие нарушали лишь весело шипящие и потрескивающие в камине поленья. За окном стояла тихая ночь, но временами Джонатан различал как бы короткий вздох, и ему казалось, будто повелитель округи — Северный Ветер — пробует стены дома. Вскоре где-то легонько стукнул ставень, пробежавший сквознячок шевельнул парчовые шторы, и Джонатан выжидательно взглянул на дверь в глубине комнаты. Вошла Херси Эмблингтон.

— Херси! Просто великолепно! Уверен, что ты так оделась, чтобы доставить мне удовольствие. Блекло-зеленый цвет и мех — это моя страсть. Как мило с твоей стороны, дорогая.

— После того как ты услышишь, что я тебе собираюсь сказать, ты вовсе не будешь думать, что это так мило, — ответила Херси. — Я намерена, Джо, вывести тебя на чистую воду.

— Не пугай меня, — сказал Джонатан. — Тебе налить что-нибудь?

— Спасибо, не надо. Сандра Комплайн грозилась уехать.

— Правда? Как досадно! Надеюсь, ты ее отговорила?

— Да, отговорила.

— Чудесно. Я тебе очень признателен. Это могло испортить мой прием.

— Я сказала ей, что, если она уедет, это будет значить, что ты выиграл, а доставлять тебе такое удовольствие не стоит.

— Что ты говоришь? Это уж совсем неверно! — воскликнул Джонатан.

— Верно, верно. Ты ведь все знал о Сандре и этом твоем бледнолицем приятеле.

— Мандрэге?

— Вот что, Джо, перестань валять дурака. Сандра поделилась с горничной, а та ближайший друг твоей экономки, миссис Паутинг. Ты же слушаешь, о чем сплетничают слуги, Джо. Так ты узнал, что Сандра подозревает, что этот Харт — тот самый доктор Хартц, который изуродовал ей лицо.

— Я только хотел выяснить. Такое совпадение было бы занимательным.

— Мне стыдно за тебя, Джо! А уж пакость, которую ты подстроил мне… Я просто в ярости. Вынудить меня любезничать с этой проклятой немкой!

— А разве она немка?

— Да кем бы она ни была! Главное — подлая интриганка. Из надежных источников мне известно, что она распустила гнуснейший слух о моем питательном креме «Магнолия». Она утверждает, что от него растет борода! Да ладно, дело не в этом. Я сама за себя постою.

— Херси, дорогая моя. Я был бы счастлив помочь тебе.

— Что мне уж вовсе отвратительно — так это твоя жестокость по отношению к Сандре. Ты всегда был таким, Джо. Твоя страсть к интригам сочетается с дьявольским любопытством. Ты что-нибудь заваришь, а потом, когда оказывается, что в результате твоих действий кто-то обижен или рассержен, ты же больше всех и удивляешься, и расстраиваешься. Как будто ты все делаешь с закрытыми глазами.

— Поэтому в свое время ты и не вышла за меня замуж?

У Херси перехватило дыхание, и она на секунду замолчала.

— Но, знаешь, я с тобой не согласен, — сказал Джонатан. — Одним из моих намерений было устроить великодушное примирение. Я надеялся, что в эти два дня произойдут великие события.

— Ты что же думал, что братья Комплайны примирятся после того, как ты предоставил возможность Николасу до неприличия распускать хвост перед Клорис Уинн? Или ты думаешь, что Харт, явно влюбленный в Пиратку, будет в восторге от того, что Николас за ней увивается? Или, что Пиратка и я будем бродить по дому, нежно обняв друг друга за талию? Или, может, что Сандра попросит Харта еще раз поупражняться на ее лице? Джо, ты что, совсем дурак?

— Я так надеялся на твою помощь, — тоскливо произнес Джонатан.

— На мою помощь!

— Но, дорогая, в какой-то мере ты уже помогла мне. Ты великолепно сохранила присутствие духа во время неожиданной для тебя встречи с мадам Лисс, и ты говоришь, что убедила Сандру остаться…

— Только потому, что считаю, ей будет лучше, если она сумеет без страха встретить все это.

— А не кажется ли тебе, что всем нам лучше открыто встретиться с тем тайным призраком, который страшит каждого из нас. Херси, я собрал людей, которых так или иначе мучают кошмары. Обри Мандрэга, в том числе.

— Этого драматурга? А что ты выискал в его прошлом?

— Тебе действительно хочется узнать?

— Нет, — сказала Херси, краснея.

— За обедом ты сидишь рядом с ним. Скажи-ка ему, но только точно такими словами, одну фразу: «Как я слыхала, вы перестали быть глупеньким», — и посмотри, как он на это будет реагировать.

— С какой стати я должна говорить мистеру Мандрэгу какую-то чушь?!

— Просто потому, что, хоть ты в этом и не признаешься, у нас один и тот же семейный недостаток — любопытство.

— Ничего подобного. И я этого делать не буду.

Джонатан фыркнул:

— Тогда я предложу это Николасу, и уверен, что он с восторгом согласится. Но вернемся к нашему составу действующих лиц. Каждый из них, а Сандра Комплайн особенно, затолкали свой страх поглубже. Клорис боится своих прежних чувств к Николасу, Уильям боится влияния брата и из-за Клорис, и из-за матери. Харт боится чар Николаса из-за мадам Лисс. Сандра боится ужасного случая в прошлом; мадам Лисс, хотя, должен признать, что она не показывает этого, немного боится и Харта, и Николаса. Ты, дорогая, боишься будущего. Николас, если только чего и боится, то потерять способность подчинять людей своему обаянию, а это безумный страх.

— А ты, Джо?

— Ну, я просто ведущий. Одна из моих задач — разыскать все запрятанные страхи, вытащить их на свет божий, чтобы они не казались столь ужасными.

— А тебя не преследует какой-нибудь призрак?

— Преследует, — сказал Джонатан, блеснув стеклами очков. — Его зовут скука.

— Вот я и получила ответ, — сказала Херси.

Глава 4

Угроза

1

Переодеваясь к обеду, Мандрэг размышлял, как Джонатан разместит своих гостей за столом. Он даже пытался на листке почтовой бумаги с гербом поместья набросать план, который позволил бы разъединить воюющие стороны. Но понял, что задача ему не по силам. Конечно, можно было просто рассадить их по разным концам стола, но тогда рядом оказались бы симпатизирующие друг другу люди, и такой намек на их привязанности мог бы вызвать ярость кого-нибудь из гостей. Ему просто не могла прийти в голову мысль, что из всех возможных комбинаций Джонатан с безрассудной бравадой выберет наиболее рискованную. Но именно так он и поступил. Вместо длинного обеденного стола поставили круглый. Мадам Лисс сидела между Джонатаном и Николасом, Клорис — между Николасом и Уильямом. Справа от Джонатана сидела Сандра Комплайн, а ее соседом был доктор Харт. Рядом с доктором Хартом сидела Херси Эмблингтон, а сам Мандрэг — между Херси и Уильямом.

После того как каждый нашел свое место, Мандрэг понял, что скорее всего эта затея с обедом может провалиться из-за соседства миссис Комплайн и доктора Харта. Они пришли последними, миссис Комплайн — уже после того как Кейпер возвестил, что обед подан. Оба были крайне бледны, а когда увидели, что карточки с их именами находятся рядом, обоих, казалось, охватила дрожь. «Шарахнулись, как испуганные лошади», — промелькнуло в голове у Мандрэга. Когда все расселись, Харт бросил странный взгляд через стол на мадам Лисс. Она в ответ твердо посмотрела на него. Джонатан разговаривал с миссис Комплайн, доктор Харт с видимым усилием повернулся к Херси Эмблингтон. Николас, усевшись с видом бывалого человека, привыкшего обедать в обществе, тут же принялся болтать. Его пустые речи, предназначенные мадам Лисс и Клорис Уинн, сопровождались изящными наклонами головы, дерзкими и такими мужественными взглядами, поглаживанием светлых усов и прерывались взрывами смеха.

«В прошлом веке, — подумал Мандрэг, — его называли бы фатом. И до сих пор для подобных ужимок не придумали иного слова».

Но его усилия были восприняты вполне благосклонно. И мадам Лисс, и Клорис оживились и явно получали удовольствие от его разглагольствований. Уильям хранил упорное молчание, а доктор Харт, разговаривая с Херси, время от времени бросал взгляды на мадам Лисс.

По всей вероятности, Джонатан выбрал круглый стол именно для того, чтобы легче было поддерживать общий разговор, и это ему удалось. Как ни была сердита Херси на своего кузена, она, видимо, решила честно сыграть предназначенную ей Джонатаном роль хозяйки. Мандрэг, мадам Лисс и Николас тоже не оставались безучастными, и вскоре разговор за столом мог бы показаться даже веселым.

«Зря мы волновались, — сказал про себя Мандрэг. — Из всей затеи вышел обыкновенный прием, который идет то лучше, то хуже, хотя тут вполне достаточно подводных камней».

Но не успел он это подумать, как заметил, какими глазами смотрит доктор Харт на Николаса, потом, повернувшись к Уильяму, понял, что тот упрекает в чем-то Клорис. Смутившись, Мандрэг посмотрел на миссис Комплайн и увидел, что она дрожащими руками кладет нож и вилку на крошечную, так и не съеденную порцию. Мандрэг залпом осушил бокал и стал наблюдать за Херси Эмблингтон, которая в это время говорила с Джонатаном как раз о нем.

— Мистер Мандрэг только презрительно хмыкнул на мое предложение, — сказала она. — Не правда ли?

— Разве? — сконфуженно спросил Мандрэг. — А какое предложение, леди Херси?

— Ну вот! Он даже не слушал меня, Джо. Перед обедом я предложила вам тему для сюрреалистической пьесы.

Прежде чем Мандрэг нашелся что ответить, в разговор внезапно вмешался Николас Комплайн.

— Вы непочтительны с мистером Мандрэгом, Херси, — сказал он. — Смотрите, какое у него строгое лицо. Ведь не глупенький же он.

У Мандрэга было такое чувство, будто он летит вниз в оборвавшемся лифте. Внутри у него все перевернулось, а кончики пальцев похолодели.

«Господи! — подумал он. — Знают. Сейчас начнутся шуточки о меблированных комнатах в пригородах». Он замер, не донеся вилку до рта. «Какая гнусная особа, — подумал он, — какая гнусная! А этот проклятый ухмыляющийся тип».

Он повернулся к Херси и по выражению ее лица решил, что ей действительно все известно. Мандрэг отвел глаза и, испуганно осматривая сидящих за столом, внезапно увидел толстые стекла очков Джонатана, который как-то по-особому поджал губы. В этом движении было столько самодовольства и удовлетворенности, что Мандрэг сразу все понял. «Это он разнюхал, — с бешенством подумал он, — разнюхал и рассказал им. Как раз в его духе. Найти слабое место и уколоть. А потом и он сам, и его сестрица, и этот чертов приятель будут снисходительно посмеиваться и говорить, как они прегадко вели себя с бедным мистером Стэнли Глупингом». Но Джонатан продолжал любезным голосом:

— Я заметил, Обри, что дилетанты всегда жаждут забросать художника идеями. Херси, дорогая, неужели ты полагаешь, что Обри без разбора накидывается на всякую эстетскую чепуху?

— Но у меня действительно хорошая мысль.

— Извините ее, Обри. Боюсь, что у бедняги нет чувства меры.

— Мистер Мандрэг обязательно простит меня, — сказала Херси, в улыбке которой было столько дружеской теплоты, что его страх рассеялся.

«Я ошибся, — подумал он. — Опять ложная тревога. Почему я так нелепо чувствителен? Другие меняют имена и не боятся».

Какое-то время он ничего не ощущал, кроме огромного облегчения, и слышал только, как все спокойнее бьется сердце. Но внезапно осознал, что в разговоре за столом наступило затишье. Подали десерт. Был слышен лишь голос Джонатана, который, судя по всему, говорил уже довольно долго.

2

— Ни один человек, — говорил Джонатан, — не воспринимается окружающими одинаково. Ведь индивидуальность не абсолютна. У каждой личности столько же ипостасей, сколько существует людей, вступающих с ней в общение.

— Гм, — произнес доктор Харт, — это и моя излюбленная теория. Истинное «я» никому не известно.

— А есть ли оно, это истинное «я»? — возразил Джонатан. — Может, об этом и толковать не стоит, если для каждого случая в человеке припасено особое «я»?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Уильям с встревоженным видом человека, пытающегося в чем-то разобраться.

— Я тоже, Уильям, — успокоила его Херси. — Джо, мы всегда знаем, как люди поведут себя в той или иной ситуации. Поэтому и говорим себе: если случится так, то от такого-то не будет никакого проку.

— А я утверждаю, что именно этого мы и не знаем.

— Но, мистер Ройял, — воскликнула Клорис, — мы на самом деле знаем, например, что некоторые люди никогда не занимаются сплетнями.

— Мы знаем, — продолжил Николас, — один в критической обстановке останется хладнокровным, другой ударится в панику. Вот на войне…

— Ой, давайте не будем говорить о войне, — попросила Клорис.

— Вот в моей роте есть ребята… — начал было Уильям, но Джонатан предостерегающе поднял руку, и он замолчал.

— Хорошо, — согласился Джонатан, — может быть, и так. Раз некое «я» имеет множество проявлений, мы можем попытаться угадать одно из них, и допускаю — успешно. Но настаиваю, что отгадка будет чисто случайной, как выигрыш в рулетке, и только в обстоятельствах обычных. В незнакомой же, непредвиденной ситуации, все это весьма спорно.

— Например? — спросила мадам Лисс.

— Парашютный десант… — начал было Уильям, но мать быстро перебила его:

— Нет, Уильям, только не война.

Это были первые слова, которые она произнесла сама, а не в ответ на чье-нибудь обращение.

— Согласен, — сказал Джонатан. — Давайте не будем брать военных примеров. Предположим… Ну, что бы нам взять такое…

— Что Архангел Гавриил пролетел через дымоход со своей трубой и продудел тебе в ухо, — предположила Херси.

— Или вот. Джонатан объявил нам, что сегодняшний прием в духе Цезаря Борджиа: шампанское отравлено, и жить нам осталось минут двадцать…

— Или, — произнес Джонатан, вглядываясь в темноту комнаты, освещенной лишь стоящими на столе свечами, — что у моего нового лакея, который сейчас вышел, внезапно появилась мания убийства, и он завладел каким-то смертоносным оружием. Вообразим хотя бы, что мы заперты в комнате и над нами нависла смертельная опасность.

Он замолчал, и за столом воцарилась тишина.

Вернулся новый лакей. Вместе с Кейпером они двинулись вокруг стола.

«Все-таки предлагают шампанское на случай, если дамы не захотят коньяк и ликеры. Кейпер поступает разумно. Никто не пьян, хотя не поручусь за Уильяма и Харта. Здесь я не уверен. Остальные в полном порядке, будьте спокойны», — подумал Мандрэг.

— Так как, — продолжал Джонатан, — вы думаете, я буду вести себя в таком безнадежном положении? Я не обижусь даже на самые резкие суждения, уверяю вас. Сандра, начинайте вы, что вы думаете?

Миссис Комплайн повернула к нему свое изуродованное лицо.

— Как бы вы себя вели? — переспросила она. — Я полагаю, Джонатан, вы бы ораторствовали.

В первый раз за весь вечер все непринужденно рассмеялись. Джонатан тоже хихикнул.

— Браво! — сказал он. — А вы, мадам Лисс?

— Я думаю, что первый раз в жизни вы бы вспылили, мистер Ройял.

— Ник?

— Я не знаю. Я думаю…

— Смелее, Ник. Вы меня ничуть не обидите. Кейпер, наполните бокал мистера Комплайна. Ну что, Ник?

— Я думаю, вы потеряете голову.

— Я не согласна, — быстро сказала Клорис, — наоборот, он возьмет на себя все заботы и будет руководить нами.

— Уильям?

— Что? Я полагаю, вы позвоните в полицию, — и Мандрэг услышал, как вполголоса он пробормотал: — Само собой разумеется, можете и свихнуться.

— Уверен, что вы получили бы от этого удовольствие, — быстро сказал Мандрэг.

— С этим я согласна, — к удивлению Мандрэга, к нему присоединилась Херси.

— А вы, доктор Харт?

— До какой-то степени и я с этим согласен. Я полагаю, вам было бы безумно интересно наблюдать за поведением ваших гостей.

— Видите! — в восторге проговорил Джонатан. — Разве я был не прав? Смотрите, сколько Джонатанов Ройялов. Пойдем дальше. А вы не хотите узнать наши мнения о каждом из вас? Но только прошу не обижаться! Давайте попробуем!

«Ну что ж, это неглупо со стороны Джонатана, — размышлял Мандрэг, потягивая коньяк. — Больше всего на свете людей интересуют мнения о них самих. Конечно, тут таится и большая опасность, но зато они разговорятся».

Они и разговорились. Миссис Комплайн полагала, что Николас, человек легко ранимый, способен терзаться мучениями, но при необходимости проявит смелость и находчивость. Николас, который, по мнению Мандрэга, подсознательно ощущал материнское покровительство, сказал, что его мать призвана утешать и защищать. Уильям, согласившись с братом, намекнул, что сам-то Николас взвалит ответственность на других. Клорис Уинн почти демонстративно согласилась с женихом, предположив, со своей стороны, что Уильям прекрасно проявит себя в подобной ситуации, причем взгляд, брошенный ею на Николаса и миссис Комплайн, показал, что они недооценивают его хорошие качества. Мандрэг, держа в руках рюмку с коньяком, почувствовал, как голова становится удивительно ясной. Сейчас он будет говорить с ними ритмичными, прекрасно обдуманными фразами и скажет им страшно важные вещи. Как бы со стороны он слышал свой голос. Он говорил, что Николас в подобном случае будет столь красноречив, что две женщины будут рукоплескать ему, а один мужчина высмеивать.

«Но третья женщина, — торжественно провозгласил Мандрэг, пристально глядя на мадам Лисс, она должна остаться неизвестной. О ней я напишу пьесу. Вот так так. Кажется, я немножко пьян». Он тревожно огляделся, но увидел, что никто его и не слушает. Неожиданно для себя он понял, что всю свою великолепную речь он произнес шепотом. Это открытие его отрезвило, и он решил не прикасаться больше к коньяку Джонатана.

После ухода дам Джонатан не удерживал долго мужчин в столовой. К тому времени Мандрэг оценил свое состояние и решил, что не мешает быть благоразумнее. Он заметил, что братьям Комплайнам и ему самому Джонатан разлил портвейн весьма умеренно, а вот Харту плеснул от души. Доктор был смертельно бледен, у крыльев носа залегли складки, а на губах блуждала неопределенная улыбка. Он молчал, устремив немного расплывающийся взгляд на Николаса Комплайна. Николас же был весел и говорлив. Он пододвинул свой стул к Уильяму и принялся над ним подтрунивать. От этих шуток Мандрэг ощутил неприятный холодок, а сам Уильям помрачнел и замкнулся. Встретившись взглядом с Мандрэгом, Джонатан предложил всем пройти в гостиную.

— С превеликим удовольствием, Джонатан! — воскликнул Николас. — А то от старины Билла и слова не добьешься — так стремится он к своей даме. Да и доктор Харт не лучше, только уж не спрашиваю, по той же причине или нет.

— Вы правы, — сказал доктор Харт немного заплетающимся языком, — такие вопросы задавать не следует.

— Тогда пойдемте, — быстро сказал Джонатан и открыл дверь.

В дверях Мандрэг обернулся и увидел, что Николас еще сидит. Его руки лежали на столе, сам он откинулся на спинку стула и улыбался, глядя на доктора Харта. Тот же поднялся и стоял, сильно наклонившись вперед. Эта сцена напомнила Мандрэгу какую-то картину: поднос с бокалами, на каждом из которых играл яркий блик света, глянец мебели красного дерева, белоснежные пятна крахмальных манишек, блеск медных пуговиц. Лицо доктора Харта, такое выразительное от сильнейшего душевного переживания, и покрасневшее лицо Николаса с дерзкой, насмешливой улыбкой. На столе свечи. Их неяркое пламя освещало картину, которую, подумал Мандрэг, можно было бы назвать «Оскорбление».

— Идем, Ник, — сказал Джонатан, но, увидев, что Николас его не слышит, пробормотал вполголоса: — Вы идите с Уильямом, Обри, мы тотчас вслед за вами.

Поэтому ни Мандрэг, ни Уильям не слышали, что Николас и доктор Харт сказали друг другу…

3

Мандрэг предполагал, что если что-нибудь и может погубить затею Джонатана, так это слишком пристальное внимание к мелочам. Уж очень все было тщательно спланировано.

Мандрэг ненавидел салонные игры во всякого рода фанты и тому подобное, поэтому он мрачно подумал об аккуратно заготовленных новым лакеем отточенных карандашах и стопках бумаги. Но, видимо, он недооценил хозяина. Все получилось как бы само собой. Джонатан рассказал забавный случай, как у кого-то в гостях играли в одну игру. Нужно было из букв составлять слова. У самого Джонатана собралось шесть букв, и когда ему дали седьмую, она прекрасно подходила, но слово получалось настолько неприличным, что произнести его вслух он не осмелился. Тем более, там присутствовала одна очень строгих правил дама.

— Я взглянул на нее и, поверьте, встретил взгляд василиска. Поэтому и не отважился сказать. Но самое смешное, — продолжал Джонатан, — я уверен, что у этой дамы результат получился такой же. Играли мы на деньги, и она была вне себя оттого, что проиграла. Я намекнул ей на свои затруднения, и она посмотрела на меня так сочувственно, что мне все стало ясно.

— А что это за игра? — спросил Мандрэг, понимая, что кто-нибудь должен задать этот вопрос.

— А вы никогда в нее не играли, дорогой Обри? Сейчас она стала уже старомодной, но, признаюсь, я до сих пор питаю к ней слабость.

— Это что-то вроде кроссворда, — сказала Херси, — каждому дается листок с клеточками, как для кроссворда, и одна за другой называются вытащенные наугад буквы, пока игроки не заполнят все клеточки. Выигрывает тот, у кого получилось больше слов.

— Чем длиннее слово, тем больше у вас очков, — пояснила Клорис. — Например, слово из семи букв — пятнадцать очков, из трех букв — только два. Менять ничего, конечно, не разрешается.

— Звучит заманчиво, — обреченно произнес Мандрэг.

— Может, сыграем? — пытливо вглядываясь в гостей, спросил Джонатан. — Хотите?

Гости, которых шампанское и коньяк настроили на радушный лад, охотно согласились. Все перешли в курительную. Здесь Джонатан начал вполне убедительно копаться в ящиках в поисках нужных принадлежностей, хотя Мандрэг еще утром видел, как он прятал туда и заранее отпечатанные бланки, и необходимое количество карандашей. Вскоре все сидели полукругом у камина с карандашами наготове и с протестующе-озадаченными выражениями лиц. Джонатан достал первую букву.

— «X», — сказал он. — Как Халиф.

— Ой, — воскликнула мадам Лисс, — может, какую-нибудь другую? Хотя нет, подождите минутку.

— «К», король.

Мандрэгу игра давалась легко и даже понравилась. Он придумал слово из семи букв и с притворно-скромным видом протянул свою карточку сидящей рядом Клорис, чтобы она подсчитала очки. Сам же, взяв карточку Уильяма, смутился, увидев, как там все странно напутано. То ли Уильям не понял правила игры, то ли она была выше его разумения, но он не записал и половины букв. Многие клеточки были пусты, и лишь в левом углу был нарисован маленький, важно шагающий петух, поразительно похожий на Николаса.

— Во всяком случае, — сказал Уильям самодовольно, — рисунок неплох, вы согласны?

От необходимости отвечать Мандрэга спас громкий возглас Николаса.

— В чем дело, Ник? — спросил Джонатан.

Николас был смертельно бледен. В левой руке он держал две карточки. Переложив одну из них в правую руку, он скомкал ее в комочек.

— Я что-то сделал не так? — мягко спросил его доктор Харт.

— Вы дали мне два листка, — ответил Николас.

— Извините, наверное, я нечаянно прихватил второй.

— Но написано на обоих.

— Очевидно, один из них остался от прежней игры.

— Очевидно, — ответил Николас, глядя на доктора Харта.

— Мой листок тот, где написано слово «угроза».

— Я все понял, — сказал Николас и повернулся к мадам Лисс.

4

Мандрэг поднялся к себе в полночь. Не зажигая свет, он раздвинул занавески и открыл окно. Наконец пошел снег. Тучи невидимых призрачных снежинок подлетали откуда-то из темноты к оконной раме, внезапно материализуясь в свете горящего камина. Некоторые из них попадали на стекла и, расплываясь, скользили вниз. И, хотя в комнате было совершенно тихо, в этом стремительно растущем за окном потоке снежных хлопьев Мандрэгу почудился величественный шепот ночи.

Мысль о светомаскировке заставила его закрыть окно. Он опустил шторы, зажег свет и подошел к камину помешать угли. Обычно он ложился поздно, и сейчас спать ему не хотелось. В мыслях он все время возвращался к сегодняшнему вечеру. Его мучило любопытство: что же такое было на этом втором листке, что заставило Николаса Комплайна побледнеть и так странно смотреть на доктора Харта. Мысленно он видел, как рука Николаса засовывает скомканную бумажку между сиденьем и подлокотником кресла. «Возможно, она там до сих пор, — подумал он. — Конечно там. Все-таки почему он был так встревожен? Теперь я не засну. Бесполезно раздеваться и ложиться». А взглянув на книги, тщательно отобранные для него Джонатаном, Мандрэг пришел в полное смятение. Наконец он переоделся в пижаму, накинул халат. Пройдя в ванную, он отметил, что из-под двери в спальню Уильяма света не было видно. «Значит, Уильям спит». Мандрэг вернулся к себе, открыл дверь в коридор и очутился в равнодушной тишине спящего дома. Не закрывая дверь, тихо прошел по коридору до лестничной площадки. Здесь, в нише, вечным напоминанием об англо-индийском дедушке Джонатана стоял большой бронзовый Будда, лукаво и спокойно посматривая на Мандрэга. Еще несколько шагов, потом вниз по лестнице в холл.

Дверь в курительную почти напротив лестницы. Николас сидел в четвертом кресле от края. Почему бы не спуститься и не посмотреть, что написано в этой смятой бумажке? Если кто-нибудь и окажется в курительной, он может пройти в библиотеку как бы за книгой и вернуться к себе. Да и нет ничего постыдного, если он взглянет, что написано на выброшенной во время игры карточке.

Прихрамывая, Мандрэг тихо подошел к лестнице, нащупал в темноте выключатель. На стене зажглась лампа. Мандрэг начал спускаться. Казалось, лестница наполнилась эхом его шагов, а одна ступенька скрипнула так громко, что он вздрогнул и замер с бьющимся сердцем.

«Наверное, так чувствуют себя взломщики и тайные любовники, — подумал он. — Но я-то с какой стати?» И все же он пересек холл тихо, по-кошачьи, осторожно толкнул дверь и долго стоял в темноте, прежде чем дернуть выключатель.

Перед затухающим камином полукругом стояли девять кресел. Выглядело это так, будто здесь проходило безмолвное тайное совещание. Их расположение красноречиво говорило о людях, которые были здесь еще недавно. А вот и кресло Николаса Комплайна: пододвинуто к креслу мадам Лисс и презрительно повернуто спинкой к креслу доктора Харта.

Мандрэг взял с вращающейся этажерки какую-то книгу о спорте и только после этого двинулся к креслу Николаса, засунул руку в щель между сиденьем и подлокотником. Бумага была скручена в тугой комок. Мандрэг разгладил ее на ручке кресла и прочитал пять слов, вписанных карандашом в сетку кроссворда: «Убирайся к черту! Иначе берегись!»

Огонь в камине совсем погас, и только, замирая, потрескивали угольки. Недоверчиво улыбаясь, Мандрэг уставился на листок бумаги. Ему пришло в голову, что, возможно, он жертва хорошо продуманной шутки, что Джонатан сговорился со своими гостями, придумал историю их вражды и теперь злорадно ждет, когда Мандрэг, сгорающий от нетерпения, явится к нему, чтобы поделиться своей находкой.

«Нет, тут что-то не то, — подумал он. — Как Джонатан мог предугадать, что я вернусь и разыщу эту бумажку? А Николас на самом деле переменился в лице, когда увидел ее. Значит, надо полагать, Харт и вправду написал ее и передал Николасу вместе с другой. В таком случае он просто свихнулся от бешенства, если ведет себя так нелепо. Неужели он надеется отпугнуть Николаса от этой женщины? Нет, это чепуха какая-то!»

Как бы отвечая мыслям Мандрэга, позади прозвучал голос:

— Уверяю вас, Джонатан, к добру это не приведет. Мне лучше уехать.

На мгновение Мандрэг замер, вообразив, что Николас и Джонатан вошли в дверь за его спиной. Но, повернувшись, увидел, что комната пуста, и понял, что Николас говорит за приоткрытой дверью в библиотеку. Он был взвинчен и говорил истерическим тоном:

— Будет намного лучше, если я уберусь отсюда сейчас же. Нечего сказать, приятная компания! Этот тип с ума сошел от ревности. Только ради нее, — вы понимаете, — ради нее…

Голос замер, и Мандрэг услышал, как Джонатан что-то тихо проговорил, но Николас нетерпеливо перебил его:

— Плевал я на то, что они подумают!

Видимо, Джонатан настаивал, потому что вскоре Николас ответил:

— Да, конечно, я понимаю, но должен сказать… — он понизил голос, и несколько последующих фраз были не слышны, — …не то чтобы… я не понимаю, почему… срочный вызов из части… Проклятый жирный нахал. Я вышиб его из игры, вот он и не унимается. — Опять ничего не стало слышно, а потом: — Если вам все равно, то мне — тем более. Я больше беспокоился из-за вас… Но, должен сказать, Джонатан, что это письмо не первый случай. Хорошо, если вы так думаете… Хорошо, я остаюсь.

В первый раз Мандрэг ясно услышал слова Джонатана:

— Я уверен, Ник, что так будет лучше. А то, знаешь, получится, что ты поджал хвост. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал Николас не слишком приветливо, и Мандрэг слышал, как открылась и вновь закрылась дверь, ведущая из библиотеки в холл. Потом из соседней комнаты донесся высокий тенорок Джонатана:

Жила одна пастушка,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля…

Мандрэг вздернул подбородок, пересек курительную и открыл дверь в библиотеку.

— Джонатан, — сказал он, — я подслушивал.

5

Джонатан сидел у камина в кресле, подобрав короткие ноги и уперевшись подбородком в колени. Он был похож на толстенького торжествующего гнома. Вот он повернул голову, свет отразился в толстых стеклах очков, и вместо глаз Мандрэг увидел два белых пятна.

— Я подслушивал, — повторил Мандрэг.

— Обри, дорогой мой, входите, входите. Подслушивали? Чепуха! Просто вы слышали, что говорил наш друг Николас. Прекрасно! Я как раз собирался зайти к вам и рассказать все. Забавное осложнение.

— Я слышал не так много из того, что он говорил. Я спустился вниз в курительную, — он заметил, что очки Джонатана нацелились на книгу, которая все еще была у него в руках, — нет, не за книгой.

— Конечно не за этим. Ведь за книгами идут в библиотеку. Рад, что вам подошли те, которые я подобрал.

— Я хотел взглянуть на это, — Мандрэг, как провинившийся мальчишка, протянул правую руку и разжал кулак, показывая смятый листок.

— А, — сказал Джонатан.

— Вы это видели?

— Ник рассказал. Я спрашивал себя, заинтересуется ли этим еще кто-нибудь? Можно? Спасибо. Располагайтесь, Обри.

Мандрэг сел, мучительно подозревая, не смеется ли над ним Джонатан.

— Видите, как вы заразили меня. Я просто не мог лечь спать, не посмотрев, что же было на этом листке.

— Я тоже, уверяю вас. Я сам уже собирался пойти и взглянуть. Как, может, вы слышали, Нику не дают покоя. Складывается впечатление, что и раньше он получал письма от Харта с требованиями оставить даму. Как утверждает Ник, Харт безумно влюблен в нее, мучительно ревнует.

— Вот наглец, — сказал Мандрэг.

— Что? Да, конечно. Положение странное и неловкое. Должен признаться, что Ник, наверное, прав. Вы обратили внимание на этот эпизод после обеда?

— Помнится, вы дали мне понять, что я должен удалиться со сцены.

— Да, верно. Но там ничего особенного и не произошло. Он просто уставился через стол на Ника и произнес что-то непонятное по-немецки.

— Не хватало теперь еще услышать от вас, что он из «пятой колонны», — сказал Мандрэг.

— Вовсе нет. Просто он слишком легко выходит из себя. Но, думаю, ему удалось напутать Ника. Я заметил, дорогой Обри, что из братьев Комплайнов вас больше интересует Уильям. Я знаю их с самого рождения и предлагаю вам обратить внимание на Николаса. Он быстро становится одним из главных персонажей нашей драмы, хотя роль первого любовника ему, возможно, и не сыграть. Перед нами самовлюбленный молодой человек, весьма напуганный. Он донжуан, которому доставляет удовольствие возбуждать ревность соперника. Но неожиданно он осознает, что разбудил в нем дьявола. Поверите ли, Николас хотел уехать сегодня ночью. Под всевозможными благовидными предлогами: и уважение ко мне, и к даме, и успех приема, но истина в том, что Ник трусоват и хотел удрать.

— Как вам удалось удержать его?

— Мне? — Джонатан поджал губы. — Мне всегда удавалось справиться с Ником. Я дал ему понять, что знаю истинную причину его отъезда. Он испугался, что из его бегства я состряпаю смешную историю и всем ее буду рассказывать. Победило его тщеславие. Он останется.

— Ну, а как он думает, что сделает Харт?

— Ник произнес слово «убийство».

Воцарилось долгое молчание. Наконец Мандрэг произнес:

— Джонатан, я думаю, надо было позволить Николасу Комплайну уехать.

— Вот так так! — воскликнул Джонатан, обхватив колени.

— Честное слово, я думаю, что могут быть неприятности. Харт на пределе.

— Что же, вы думаете, он бросится на Ника со столовым ножом?

— Я думаю, что он невменяем.

— Просто он был немного пьян.

— Но Комплайн тоже. Пока было шампанское и коньяк, он изводил Харта и получал от этого удовольствие. Теперь, видимо, он не так уверен в себе. Кстати, я тоже.

— Обри, вы меня разочаровываете. Наш эстетический опыт идет прекрасно, а вашим единственным ответом…

— Да, мне, безусловно, интересно. В конце концов, это ваш дом, и если вы ничего не имеете против…

— Ничего не имею. Я за все отвечаю. Я собрал труппу, а вам, дружище, предоставил кресло в партере. Пьеса успешно разыгрывается. Так зачем же вам останавливать ее после первого действия, которое превосходно заканчивается уходом Ника из библиотеки? И я думаю, что последнее, что мы услышим перед тем, как на сцене опустится занавес, это громкое щелканье.

— Что?

— Николас Комплайн запрет дверь своей спальни на ключ.

— Дай бог, чтобы вы оказались правы.

Глава 5

Покушение

1

На следующее утро Мандрэга разбудил звук раздвигаемых штор. Открыв глаза, он увидел, что комната наполнилась таинственным светом. Горничная сказала, что Хайфолд засыпан снегом. Снегопад был сильнейший, и, хотя к утру немного просветлело, местные старожилы уверяют, что вскоре опять начнется буран. Она разожгла камин и оставила Мандрэга одного созерцать поднос с чаем и размышлять о том, что всего лишь несколько лет назад мистер Стэнли Глупинг, просыпаясь у себя дома, в мансарде дешевого пансиона матери, и не мечтал о подобной роскоши. Воспоминания о тех днях обыкновенно возвращались в первые минуты после пробуждения. И сегодня утром Мандрэг в сотый раз задавал себе все тот же вопрос: почему он не может спокойно наслаждаться происшедшей переменой, почему он терзается от тайного снобизма? Ответа он так и не нашел и, утомясь от размышлений, решил встать пораньше.

Спустившись вниз, он увидел, что за столом завтракает один Уильям Комплайн.

— Доброе утро, — сказал тот. — Чудесный день для купанья.

— Что?

— Вы забыли? Пари на десять фунтов. Ник сегодня ныряет в бассейн.

— Надеюсь, что он забыл.

— Ничего, я ему напомню.

— Знаете, — сказал Мандрэг, — я бы заплатил и больше, только бы отделаться от этого.

— Вы — может быть, но не мой братец Ник. Он пойдет до конца.

— Но, — тревожно продолжал Мандрэг, — у него не все в порядке с сердцем. Я думаю…

— Это ему не повредит. Бассейн не замерз. Я уже ходил посмотреть. Плавать он не умеет. Ему надо будет только влезть в воду там, где мелко, и окунуться, — Уильям довольно хмыкнул.

— Я на вашем месте отказался бы от пари.

— Возможно, но вы не на моем месте. Я ему, будьте спокойны, напомню.

После этого, несколько зловещего, обещания они продолжали завтрак в полном молчании. Вошли Херси Эмблингтон и Клорис Уинн, за ними — Джонатан, пребывавший, казалось, в самом приятном настроении.

— Я уверен, будет солнце, — возвестил он. — Возможно, правда, ненадолго, так что наиболее закаленные из нас должны этим воспользоваться.

— Если ты клонишь к тому, чтобы лепить снеговика, то я этого делать не собираюсь, — сказала Херси.

— А почему бы и нет, Херси? — спросил Уильям. — Что касается меня, я не прочь. Только после того, как Ник искупается. Вы слышали, что сегодня утром Ник должен нырять?

— Сандра мне говорила. Но ты ведь не будешь заставлять его это делать?

— Если он не хочет, это его право.

— Билл, — начала Клорис, — не напоминайте ему об этом. Ваша мама…

— Она еще не скоро встанет, — перебил Уильям. — А Нику, я думаю, напоминать и не придется. В конце концов, было пари.

— По-моему, это очень дурно, — неуверенно сказала Клорис.

Уильям в изумлении посмотрел на нее.

— Вы все боитесь, что он получит небольшой насморк? — спросил он и добавил: — Еще недавно во Франции я сидел по пояс в снегу и ледяной воде.

— Я знаю, дорогой, но…

— А вот и Ник, — спокойно произнес Уильям. Его брат вошел и остановился у двери.

— Доброе утро, — сказал Уильям. — Мы здесь только что говорили о нашем пари. Все считают, что я должен от него отказаться.

— Ничего подобного, — ответил Николас. — Я заставлю тебя выложить десять фунтов.

— Вот видите! — воскликнул Уильям. — Я же вам говорил. Только, Ник, не прыгай туда в своей чудесной новой форме. Я надеюсь, Джонатан одолжит тебе купальный костюм. Или можешь взять мою форму, она побывала…

Тут все: Мандрэг, Клорис, Херси и Джонатан — заговорили разом, а Уильям, безмятежно улыбаясь, налил себе еще чашку кофе.

Николас подошел к буфету, чтобы взять стоящий там завтрак. Мандрэг не терял надежду, что Джонатан все-таки вмешается, но тот заметил что-то о мужестве современных молодых людей и углубился в скучную аналогию с подвигами древних греков. Николас вдруг оживился. Мандрэга просто покоробило от этого — так фальшиво было его веселье.

— Клорис, вы придете посмотреть? — спросил Николас, усаживаясь рядом.

— Я подобного не одобряю.

— О Клорис! Вы на меня сердитесь? Я этого не переживу! Скажите, что не сердитесь. Я совершаю это ради вас. Мне нужны зрители. Неужели вы не будете моим зрителем?

— Не дурачьтесь, — ответила Клорис.

«Но, черт возьми, она все же чувствует себя польщенной», — подумал Мандрэг.

Пришел доктор Харт и церемонно со всеми поздоровался. Выглядел он отвратительно, и взял себе только черный кофе и поджаренный хлеб. Николас взглянул на него со странной смесью злобы и робости и стал еще громче говорить Клорис о своем пари. Херси, которой, судя по всему, он изрядно надоел, предложила кончить болтать и перейти к делу.

— Но еще не все собрались, — сказал Уильям. — Нет мадам Лисс.

— Божественное создание! — жеманно воскликнул Николас и скосил глаза на доктора Харта. — Она еще в постели.

— Откуда ты знаешь? — спросил Уильям, не почувствовав, как все присутствующие мысленно старались предотвратить этот вопрос.

— Я разузнал. По пути сюда я заглянул к ней пожелать доброго утра.

Доктор Харт со звоном поставил чашку и стремительно вышел из комнаты.

— Дурак ты набитый, Ник, — тихо проговорила Херси.

— Опять начинается снег, — сказал Уильям. — Тебе лучше поспешить с купанием.

2

Мандрэгу подумалось, что ни одно пари не проходило в такой гнетущей обстановке, как это. Даже Джонатан чувствовал себя не в своей тарелке и, когда они перешли в библиотеку, он робко попытался отговорить Ника. Леди Херси открыто заявила, что все это скучно и глупо. Клорис сначала делала вид, что все это лишь веселая шутка, но немного позже Мандрэг услышал, как она уговаривала Уильяма отказаться от пари. Каким-то образом обо всем узнала миссис Комплайн и велела горничной сказать, что запрещает купание. Но тут от мадам Лисс передали, что она собирается наблюдать пари из окна своей спальни. Мандрэг попытался было уговорить гостей пойти поиграть в бадминтон в пустом флигеле, но никто его даже не слушал. Все вдруг ощутили себя в атмосфере смешной напыщенности, при этом Уильям оставался безмятежно спокойным, а Николас несдержанно болтливым.

Братья решили, что Николас пойдет в павильон, там переоденется в купальный костюм и, как выразился Уильям, рванет к мелкому концу бассейна. Представление должен был наблюдать Уильям, но Николас довольно резко потребовал второго свидетеля. Ни Херси, ни Клорис не пожелали идти к бассейну. Джонатан удалился, пробормотав что-то о докторе Харте. В итоге Мандрэг был вынужден стать свидетелем шутовских кривляний младшего Комплайна. Чертыхаясь про себя, он отправился за ним в холл.

Все куда-то разбрелись. Николас стоял, разглаживая усы и глядя на Мандрэга с дерзко-озорным видом.

— Ну, что вы скажете? — проговорил он. — Страшная глупость. Да?

— По правде сказать, — отозвался Мандрэг, — да. Идет ужасный снег. Может, лучше проиграть пари?

— Черт меня побери, если я позволю Биллу выудить из меня десять фунтов. Ну что, вы идете?

— Только поднимусь наверх за пальто, — неохотно согласился Мандрэг.

— Возьмите что-нибудь здесь, в гардеробной. Я беру тирольский плащ.

— Джонатана?

— Или Харта, — ухмыльнулся Николас. — Чем я для него не хорош? Пойду переоденусь в этом проклятом павильоне. А вы идите за мной. Билл тоже подождет, пока я разденусь, и примчится через боковую дверь.

Николас вошел в гардеробную, появился оттуда в плаще, наброшенном на плечи, и протянул другой Мандрэгу.

— Вот, берите. Не задерживайтесь.

Он надел на голову капюшон и вышел из дома. Мгновение Мандрэг еще видел его — причудливая фигура, борющаяся с ветром и снегом, а затем он скрылся из глаз.

Из-за своей хромоты Мандрэг бежать не мог, а от фасада дома до бассейна было довольно далеко. Тогда он вспомнил, что боковая дверь открывается прямо на дорожку, ведущую на террасу перед бассейном, и решил, что пойдет именно так. Отправился он немедленно, не дожидаясь Уильяма, потому что терпеть не мог, когда людям приходилось приспосабливать свой шаг к его тягостной хромоте. Как и Николас, он надвинул на голову капюшон и направился по коридору к выходу. Когда он открывал дверь, кто-то окликнул его из глубины дома. Но, раздосадованный на происходящее, он не ответил и, хлопнув дверью, вышел, хромая, в метель.

Северный ветер дул навстречу, прижимая плащ с правой стороны и вздувая его с левой. Снег залеплял глаза и рот, поэтому он надвинул капюшон так низко на лоб, что мог видеть только тропинку перед собой. Снег скрипел у него под ногами и был уже таким глубоким, что почти доставал до края ботинка на здоровой ноге. Он еще различал тропинку и прошел по ней до конца террасы. Внизу перед ним были бассейн и павильон. Вода казалась черным провалом на белом поле, но павильон выглядел под снегом чудесно и походил на веселую декорацию. Сначала Мандрэг хотел наблюдать с террасы, но там был сильный ветер, поэтому, передумав, он стал неловко спускаться вниз по длинной лестнице. Ему пришло в голову, что будет как раз в духе их сборища, если он поскользнется и сломает здоровую ногу. Наконец он дошел до закругленного ограждения, которое, изгибаясь над водой, скрывало ее от тех, кто еще не поднялся по его ступенькам. Взглянув на павильон, он увидел машущего из окна Николаса.

Мандрэг спустился к самому бортику бассейна. Он стоял, съежившись под плащом, и смотрел, как мириады снежинок умирают на черной поверхности воды. Он взглянул наверх на террасу. Но площадка скрывала нижний пролет лестницы, на верхнем же никого не было. Вероятно, никто так и не придет. «Черт бы подрал это все, — подумал Мандрэг. — Проклятый Николас, проклятый Уильям, проклятый Джонатан с его мерзкими вечеринками. Никогда в жизни мне не было так скучно, холодно и отвратительно». Под сильным порывом ветра и снега он слегка покачнулся…

В следующее мгновение что-то сильно толкнуло его в спину. Он сделал громадный шаг в пустоту, и ледяная вода обожгла его с ног до головы.

3

Плащ залепил ему глаза и рот, сковал руки и ноги. От холода казалось, что тысяча ножей разрезает тело. Погружаясь в воду, он успел подумать: «Это совершенно омерзительно. Ужасно. Со мной случилось что-то страшное».

Вода заливала нос и уши. Тяжелый ботинок тащил вниз. Руки старались выпутаться из плаща, который через какое-то бесконечно длинное время поднялся над ним, освободив лицо, и он увидел его, свою ловушку, уже над собой. Колотя руками и ногами, он достиг дна, оттолкнулся, опять запутался в складках плаща. Легкие у него разрывались, а тело сковало от холода. Он рванул застежку плаща у горла, сломал ее, руки освободились из кошмарного плена, и после целой вечности отчаяния и удушья он достиг поверхности. Судорожно вздохнув, он увидел снег и услышал рядом с собой чей-то голос. Его опять потянуло вниз, и тут он услышал, что над ним что-то шлепнулось в воду. «Но ведь я немного могу плавать», — вспомнил он, в то время как в глазах у него поплыли круги. Он стал делать руками и ногами лягушачьи движения. Сразу же пальцы правой руки нащупали что-то гладкое, что тут же выскользнуло. Он сделал еще усилие и тремя ударами достиг поверхности. Вздохнув и открыв глаза, он увидел перед собой чью-то ярко-красную, с клювом, голову на длинной шее. Он обхватил руками шею, повалился навзничь и опять почти захлебнулся. Очнувшись, он понял, что лежит на поверхности воды, обхватив руками голову какой-то страшной птицы и задыхаясь от кашля. Опять он услышал голоса, но на этот раз они казались нереальными и были где-то далеко.

— Все в порядке? Ногами бейте, ногами! Сюда!

— Но ведь это мой плащ!

— Обри, работайте ногами, отталкивайтесь!

Он задрыгал ногами. Прошло довольно много времени, прежде чем он подплыл к наклонившимся над ним взволнованным лицам. Голова его ударилась обо что-то твердое.

— Это перила. Здесь перила, держитесь.

— Вот так. Сюда.

Его вытащили. Руки коснулись камня. Он лежал на краю бассейна, прижимая к груди надувную резиновую птицу. Его повернули лицом к бассейну. Челюсти не слушались, и зубы стучали, как кастаньеты. От холода вся кожа подергивалась, мышцы сводило. Пытаясь заговорить, он издавал носом безобразные звуки. Едкая жидкость текла из ноздрей по губам и подбородку.

— Как, черт побери, это случилось? — спрашивал кто-то, кажется Уильям.

— Здесь очень скользкий край, — сказала Клорис Уинн. — Я сама чуть не упала.

— Я не упал, — с трудом проговорил Мандрэг. — Меня столкнули.

Николас Комплайн рассмеялся, а Мандрэг судорожно пытался сообразить, как бы исхитриться схватить этого типа за ногу и опрокинуть в бассейн. Мало-помалу до Мандрэга дошло, что под плащом на Николасе надет купальный костюм.

— Он упал сам или его все-таки столкнули? — закричал Николас.

— Замолчите, Николас, — сказала Клорис Уинн.

— Мой дорогой, — Джонатан похлопал Мандрэга, — вам надо немедленно идти в дом. Вот мое пальто, возьмите. А, ваше, Уильям, еще лучше. Помогите ему. Срочно горячий пунш и пылающий камин, правда, Харт? Вот не повезло! Ну, идемте же.

Мандрэга вдруг стало неудержимо рвать. «Омерзительно, — мелькнуло у него. — Просто омерзительно!»

— Теперь станет легче, — сказал чей-то голос. Кажется, доктора Харта.

— Надо немедленно увести его. Вы можете идти, мистер Мандрэг?

— Да.

— Вот так. Обхватите меня за шею. Вот, хорошо. Пошли.

— Я только переоденусь, — сказал Николас.

— Вы в купальном костюме, мистер Комплайн, может быть, вы выловите мой плащ?

— Извините, я не умею плавать.

— Мы его как-нибудь выудим оттуда, — сказала Клорис. — Уведите лучше мистера Мандрэга.

Джонатан, Уильям и доктор Харт помогали ему. По лестнице, по площадке, по террасе, покрытой множеством следов. Тяжелый ботинок на изуродованной ноге волочился и увязал в снегу и размокшем дерне. На полпути вверх его опять рвало. Джонатан побежал вперед, и, когда они наконец дотащились до дома, стало слышно, как он кричит слугам:

— Грелки! Все, что можно найти! Горячую ванну — быстро! Кейпер, коньяк! Камин в его комнате. Что вы делаете? Господи помилуй, миссис Паутинг, мистер Мандрэг чуть не утонул.

Если бы только зубы у него перестали так стучать, было бы даже приятно лежать в постели, смотреть на разгорающийся огонь, чувствуя, как по телу разливается тепло от пунша. Горячая ванна его согрела, а грелки уютно лежали в ногах. Джонатан опять поднес к его губам стакан с пуншем.

— Что случилось? — спросил Мандрэг.

— Вы имеете в виду, после того, как вы свалились? Ник выглянул из окна павильона. Увидел вас и побежал. Он, знаете, не умеет плавать, но захватил надувную птицу — их там несколько — и бросил вам. В это время там уже были, я думаю, Уильям и Харт. Они пришли раньше нас с Клорис. Уильям снимал пальто и готовился прыгнуть за вами, но вам удалось схватить этот импровизированный спасательный круг. Когда мы прибежали, вы держались за шею птицы и пробивались к берегу. Обри, дорогой, не могу выразить, как я расстроен. Еще глоток, ну, пожалуйста.

— Джонатан, кто-то подошел ко мне сзади и столкнул.

— Но, дорогой друг…

— Это совершенная правда. Я до сих пор чувствую толчок. Я не поскользнулся. Господи, Джонатан, я ведь не выдумываю. Говорю вам, кто-то намеренно сбросил меня в воду.

— Николас никого не видел, — тревожно произнес Джонатан. Он кашлянул и поджал губы.

— Когда он выглянул? — спросил Мандрэг. — Я знаю, что он видел меня, когда я спускался к воде. Ну а потом?

— Гм, первое, что он увидел, — это ваш плащ на воде. Вернее, к несчастью, плащ доктора Харта.

— Конечно, тот, кто меня толкнул, к этому времени уже спрятался. Ему нужно было только подняться на ограждение и спуститься вниз.

— Но мы бы его увидели, — сказал Джонатан.

— Когда вы пришли, Харт и Уильям уже были там?

— Да, но…

— Они вместе спускались к воде?

— Я… нет, думаю, что нет. Харт вышел из парадной двери и пришел подругой дорожке, мимо павильона. Уильям вышел из боковой.

— Кто из них пришел первым? Слава богу, меня перестало трясти.

— Не знаю. Я уговорил Харта выйти прогуляться. Мне удалось успокоить его после крайне неприятного разговора с Николасом за завтраком. Я предложил ему выйти, ну, знаете, чтобы проветриться. Я думаю, он шел по тропинке мимо павильона, когда раздались крики Николаса о помощи. Сам я услышал Николаса, когда выходил из боковой двери. Я догнал мисс Уинн, которая была уже на террасе. Когда мы подошли к краю террасы, Харт и оба Комплайна стояли у воды. Обри, дорогой, я не хочу утомлять вас своей болтовней. Выпейте это и постарайтесь заснуть.

— Я совершенно не хочу спать, Джонатан. Кто-то только что пытался меня утопить, а это, поверьте, не способствует приятному сну.

— Правда? — подавленно пробормотал Джонатан.

— Совершенная правда. И, прошу вас, не смотрите на меня так, будто я помешался.

— Но у вас действительно было потрясение. Может, у вас даже небольшой жар. Я не хочу вас беспокоить…

— Если вы и дальше будете морочить мне голову, у меня на самом деле поднимется высокая температура. Уверяю вас, что в данную минуту я совершенно здоров. И еще раз повторяю, Джонатан, что кто-то пытался утопить меня в вашем проклятом бассейне. И, признаюсь, мне бы хотелось знать, кто это.

— Может быть, это просто неосторожная дурацкая выходка, — пробормотал Джонатан. Тогда Мандрэг дрожащим пальцем показал на согнутую под одеялом ногу.

— Какой идиот вздумал так шутить с калекой? — спросил он в ярости.

— О, дружище, я знаю, но…

— Мадам Лисс! — воскликнул Мандрэг. — Она собиралась смотреть из окна. Она должна была видеть.

— Из ее окна эта часть бассейна не видна, — быстро сказал Джонатан. — Ее загораживают тисовые деревья на террасе.

— Откуда вы знаете?

— Уверяю вас, это так. Вчера я обратил внимание, когда ставил цветы ей в комнату.

Мандрэг посмотрел на него. «Кто бы это ни был, — подумал он, — он должен был знать, что мадам Лисс его не видит. Или…»

В дверь постучали.

— Войдите, — громко крикнул Джонатан. — Войдите!

4

Вошел Николас Комплайн.

— Ничего, что я ворвался? — спросил он. — Мне нужен Джонатан. А как вы себя чувствуете?

— Спасибо, — ответил Мандрэг, — ничего.

— Послушайте, извините, что я тогда рассмеялся.

— Меня это, конечно, разъярило, но я не могу сердиться на вас. Говорят, что вы первый бросились мне на помощь, кинув спасательный круг. Я не люблю пернатых, но вашу «птицу» я тотчас же заключил в объятия.

— Джонатан, — сказал Николас, — вы понимаете, что произошло?

— А что, Ник?

— Это не случайность.

— Вот именно это я и пытался втолковать Джонатану. Господи, меня швырнули в воду. Не хочу вас утомлять повторением одного и того же, но меня пытались утопить.

— Не вас.

— Кого же?

— Меня.

— Что за черт! — вскричал Мандрэг. — Что вы хотите сказать?

— Джонатан, — сказал Николас, — надо рассказать ему о Харте и обо мне.

— Да я все знаю, — сказал Мандрэг.

— Можно поинтересоваться откуда?

— Неужели это важно?

— Дорогой Ник, — поспешно начал Джонатан, — Мандрэг заметил, что у вас натянутые отношения, ну, сцена за обедом, игра. Потом спросил меня, и я, я…

— Ладно, неважно, — нетерпеливо перебил Николас. — Знаете, что Харт угрожал мне? Так вот. Должен сказать, что когда я шел к бассейну, то взглянул вверх на дом. Знаете окно на втором этаже над дверью?

— Да, — ответил Джонатан.

— Так вот. Он наблюдал за мной из этого окна.

— Но, дорогой Ник…

— Харт следил за мной. Он видел, что я вышел в плаще, но не видел, что Мандрэг тоже надел плащ, потому что Мандрэг вышел из другой двери. Не перебивайте, Джонатан, это серьезно. Мандрэга столкнули, когда он стоял по колено в снегу у бортика бассейна. Тому, кто подходил сзади, не было видно его ног из-за ограждения. Вы, наверное, надвинули капюшон на голову, да?

— Да.

— Ну вот. Это Харт швырнул вас в воду, но он думал, что это я. Боже мой!

— Но, Ник, надо взять себя в руки и не делать такие стремительные выводы.

— Послушайте, — произнес Николас, обращаясь к Мандрэгу — есть у кого-нибудь из собравшихся причина нападать на вас?

— Я ни с кем никогда до этого не встречался. Кроме Джонатана, разумеется.

— Я уверяю вас, Обри, что питаю к вам самые добрые…

— Конечно.

— Ну и что? — спросил Николас.

— Мне кажется, вы правы, — воскликнул Мандрэг.

Открылась дверь, и вошел доктор Харт. Николас, сидящий на краю кровати, стремительно вскочил и вышел из комнаты. Джонатан пробормотал какие-то слова утешения и отошел к окну. Подойдя к постели, Харт взял запястье Мандрэга.

— Вам уже лучше, — сказал он. — Хорошо. Сегодня желательно полежать. Ничего. Это просто небольшое потрясение. — Он спокойно посмотрел на Мандрэга и повторил: — Небольшое потрясение.

Затем, повернувшись к Джонатану, сказал:

— Мистер Ройял, я хотел бы с вами поговорить.

— Со мной? — Джонатан слегка вздрогнул. — Да-да, конечно. Здесь?

— Вообще-то я думал, что не здесь. Но, может быть… Я помню, мистер Мандрэг, что, когда мы вели вас к дому, вы все время повторяли, что кто-то преднамеренно столкнул вас в бассейн.

Пока Харт говорил, Мандрэг смотрел на его большое, еще бледнее обычного, лицо и думал: «Возможно, это лицо потенциального убийцы». Вслух он сказал:

— Я уверен в этом.

— Тогда, может быть, даже лучше успокоить вас на этот счет. Никто умышленно не покушался на вашу жизнь.

— Почему вы так думаете?

— Это была ошибка. Вас приняли за другого.

— Господи! — простонал Джонатан.

Доктор Харт постучал пальцами одной руки о ладонь другой.

— Человек, столкнувший вас, — сказал он, — принял вас за меня.

5

Когда Мандрэг услышал это заявление, он едва сдержал истерический смех. Взглянув на Джонатана, стоявшего спиной к свету, он так и не понял, мелькнуло ли на лице хозяина дома выражение облегчения и удивления на самом деле, или ему только показалось. Затем он услышал его голос, как всегда монотонный и немного визгливый.

— Харт, дорогой, откуда такая странная мысль?

— Дело в том, что среди ваших гостей есть человек, страстно желающий моей смерти.

— Не может быть, — произнес Джонатан, поджимая губы.

— Но это именно так. Я не собирался это говорить, просто хотелось успокоить мистера Мандрэга. Может быть, лучше перейти в другую комнату?

— Ради бога! — вскричал Мандрэг. — Не уходите. Со мной все в порядке. Я хочу все знать. И в конце концов, — добавил он сварливо, — это ведь я барахтался в бассейне.

— Справедливо, — сказал Джонатан.

— Должен вам сказать, доктор Харт, что, когда я спускался по ступенькам, Комплайн видел меня из окна павильона и махал рукой. Он наверняка узнал меня.

— Но шел сильный снег. На лицо вы, наверное, надвинули капюшон моего плаща.

— Надеюсь, ваш плащ выловили? — заботливо спросил Джонатан.

— Да, благодарю вас. Должен сказать, что в вашем бассейне полно водорослей. Совершенно ясно, Мандрэг, что Комплайн принял вас за меня. Он выбежал из павильона, подбежал сзади и толкнул вас в спину.

— Меня действительно кто-то сильно толкнул в спину. Но вы забываете одну вещь, — Мандрэг говорил быстро, с таким видом, будто насмехался над собой, — я ведь хромаю. Посмотрите на мой ботинок. Я хожу с палкой. Калеку трудно с кем-нибудь перепутать, доктор Харт.

— Вашу ногу не было видно. По снегу никто не ходит уверенно. И если я, врач, не сделаю такой ошибки, то Комплайн мог вполне обознаться, тем более, шел сильный снег.

— Я не согласен с вами. Ведь по дороге к бассейну Комплайн видел вас, когда вы выглядывали из окна. Вряд ли он допускал, что вы так быстро окажетесь там.

— Ну почему же? Мог вполне. Здесь всего несколько минут ходьбы. И задержался я совсем ненадолго. Мистер Ройял видел меня.

— Стоит ли вам настаивать на такой возможности?

— Что вы имеете в виду?

Вмешался Джонатан. Он быстро заговорил, слегка заикаясь и размахивая руками:

— Послушайте, мой дорогой Харт, даже если кто-то, как вы считаете, и принял Мандрэга за вас, даже если, предположим, хотя я не могу себе такое представить, кому-то пришла в голову мысль сбросить вас в воду, повторяю, я совершенно уверен, что это нелепость, нельзя думать, что сделано это было с… э-э-э… целью убийства. Вы умеете плавать, доктор?

— Да, но…

— Вот видите. Сам я все-таки думаю, что Мандрэг ошибся, что неожиданный порыв ветра сбил его…

— Нет, Джонатан.

— Ну, в худшем случае, это была глупая, опасная шутка.

— Шутка! — закричал доктор Харт. — Ничего себе шутка!

Мандрэг подавил нервный смешок. Харт мрачно посмотрел на него, а затем повернулся к Джонатану.

— Впрочем, не знаю, — сказал он с трудом. — Может, у англичан так принято. Может, он вовсе не собирался меня убивать. Может, он просто хотел сделать из меня шута, дрожащего, промокшего насквозь в стоячей воде, с клацающими зубами — да, допускаю, это возможно. Он узнал тирольский плащ и подумал…

— Постойте, — перебил его Мандрэг. — Я должен поставить все на свои места. Николас никак не мог подумать, что фигура в тирольском плаще — это вы.

— Почему?

— Потому что он сам дал мне надеть его перед тем, как идти к бассейну.

Доктор Харт молчал. Он переводил взгляд с Мандрэга на Джонатана, и у крыльев носа опять появились складочки.

— Вы его просто защищаете, — сказал он.

— Уверяю вас, это правда.

— Есть еще одно объяснение, которое не пришло никому в голову, — Джонатан поднял руку и поправил очки. — Я ведь тоже носил этот тирольский плащ, ваш подарок, и, кстати, восхитительный, дорогой Харт. Почему бы не допустить возможность, что кому-то пришла мысль поразвлечься и посмотреть, как я буду плавать в моем собственном декоративном бассейне?

— Но кому, черт возьми? — возразил Мандрэг.

— Ну, тут надо подумать, — произнес Джонатан, скромно улыбаясь. — Это мог сделать почти любой из присутствующих.

6

Оставшись один, Мандрэг впал в странное состояние, вызванное усталостью, коньяком, напряженными раздумьями и дремотой. Сознание его находилось где-то на границе между сном и явью. Временами оно было совершенно ясным, временами становилось смутным. И все его мысли вращались вокруг событий, окончившихся падением в бассейн. Он то засыпал, то просыпался и, наконец, проснулся окончательно с одной настойчивой мыслью: «Мне надо увидеться с Уильямом Комплайном». Он даже произнес это вслух:

— Мне надо увидеться с Уильямом Комплайном. — Он пристально смотрел на окно, на все увеличивающуюся на карнизе снежную шапку, когда дверь приоткрылась и в проеме появилась красиво причесанная головка Клорис Уинн.

— Входите.

— Я думала, может, вы спите. Я зашла спросить, как вы себя чувствуете?

— Буду жить. Присаживайтесь. Хотите сигаретку? У меня ни малейшего представления о времени.

— Около часа. Скоро ленч.

— Правда? А что вы все там делаете?

— Особого веселья незаметно. Николас дуется на всех в курительной у радиоприемника. Леди Херси и мистер Ройял бранятся по соседству в библиотеке. В будуаре я натолкнулась на доктора Харта и мадам Лисс, оба с позеленевшими лицами и, кажется, ссора в разгаре. Моя бывшая «будущая» свекровь простудилась, а у меня был жуткий скандал с Уильямом.

— А у вас-то из-за чего?

— Я отругала его за то, что он связался с этим пари, он начал говорить всякие гадости обо мне и Николасе, я сказала, что он ненормальный, он обиделся и разорвал нашу помолвку. Не знаю, зачем я все это говорю вам, может, для того, чтобы первой сообщить все новости.

— Это, конечно, очень интересно, но на самом деле я думаю, все вертится вокруг меня.

— Оттого, что вы упали в бассейн?

— Оттого, что меня туда спихнули.

— По правде говоря, мы из-за этого и поссорились. Многие считают, что это была ошибка.

— Факт остается фактом. Меня туда сбросили.

— Они уже не утверждают, что это был несчастный случай. Но каждый мужчина думает, что вас приняли именно за него.

— Уильям тоже так думает?

— Уильям пожалел, что это был не Николас. Он заставил-таки Николаса заплатить ему десять фунтов.

— Надеюсь, — спросил Мандрэг, — это не вы меня туда спихнули?

— Нет. Честное слово, не я. Когда я подошла к лестнице, у воды уже были Уильям, Николас и доктор Харт. Все страшно кричали, давали вам советы. Я ужасно испугалась. Мне показалось, что это мистер Ройял идет ко дну своего шикарного бассейна.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, из-за плаща. Он плавал по воде, как лист кувшинки. И я сказала себе: «Вот это да! Это же Джонатан Ройял».

Мандрэг сел в кровати, устремив на мисс Уинн самый суровый взгляд.

— И что же вы почувствовали, — спросил он, — когда узнали, что это я?

— Ну, когда подошел мистер Ройял, я узнала, что там пребывает ваша особа. Потом увидела, что вы вцепились в эту птицу, волосы облепили лицо, как водоросли, галстук на спине, ну и все такое и… — ее голос слегка задрожал, — мне стало вас очень жалко.

— Несомненно, я представлял смешное зрелище. Послушайте, из того, что вы мне рассказали, ясно, что вы-то пришли туда последней.

— Нет. После меня подошел мистер Ройял. Я думаю, он был где-то у парадной двери. Он догнал меня у лестницы.

— Послушайте, постарайтесь вспомнить. Пожалуйста! Вы заметили на террасе и на ступеньках чьи-нибудь следы?

— Ну и ну, — сказала мисс Уинн. — Будем играть в сыщиков? Следы на снегу!

— Умоляю, оставьте ваше неуместное веселье и постарайтесь вспомнить следы. Там, разумеется, были мои…

— Да. Ваши я заметила. То есть я…

— Понятно. Вы узнали мои следы по ботинку. Нечего деликатничать.

— Что вы все время становитесь на дыбы! Это несносно! — горячо воскликнула Клорис, но потом спохватилась. — О боже, извините, пожалуйста! Давайте не будем ссориться, пока вы больны. Да, я видела ваши следы, и, мне думается, я видела… нет, не могу вспомнить. Только уверена, что там были другие следы. Конечно Уильяма.

— А какие-нибудь следы вели к дому?

— Нет, я уверена, что нет. Хотя…

— Что?

— Вы ведь пытаетесь понять, могли кто-нибудь тайком спуститься вниз, столкнуть вас в воду, подняться по ступенькам, а потом уже открыто прийти опять, притворившись, что это в первый раз. Так? Я думала об этом. Видите ли, когда я спускалась вниз, я ступала в ваши следы, чтобы было легче идти. Так мог сделать любой. А снег был такой сильный, что никто бы не заметил эти следы в следах.

— Харт прибежал по другой дорожке от фасада дома. Уильям прошел по террасе, потом вы, потом Джонатан. Я не думаю, что у Уильяма было достаточно времени, если только он не шел за мной следом. Ведь меня спихнули почти сразу же, как я подошел к воде. Николас не мог этого сделать, потому что это он дал мне плащ и не мог принять меня за кого-нибудь другого. Я думаю, Николас прав. Это сделал Харт. Я думаю, что он видел, как Николас в плаще вышел из парадной двери, и пошел за ним. Потом он спрятался за углом павильона, увидел фигуру в плаще у бортика бассейна, бросился туда и сделал свое черное дело. Потом поспешил назад и, услышав крики Николаса, появился, притворяясь удивленным и испуганным. К этому времени Уильям уже спускался по ступенькам, а вы, и следом Джонатан, выходили из дома. Харт это сделал, вот кто.

— Да, но почему?

— Моя дорогая…

— Ладно, все понятно. Из-за мадам Лисс. Мы познакомились только вчера, а вы уже разговариваете со мной, как будто я прирожденная идиотка.

— Ничто так не сближает людей, как покушение.

— Вот кто дурак, так это Николас.

— Вам виднее. А то мне показалось, что вы прямо-таки трепещете в его присутствии.

— Вот это, — горячо сказала Клорис, — совершенно невыносимо слышать.

— Невыносимо, потому что это правда. Николас Комплайн из тех, кто приводит в смущение женщин и вызывает в мужчинах инстинктивное желание вздуть его как следует.

— Низкая ревность.

— А в вас больше проницательности, — сказал Мандрэг, — чем я думал. Но все равно, — продолжал он после паузы, — есть одна маленькая деталь, которая не влезает в мою теорию. Не то чтобы она ей противоречила, но и доказательству ее не способствует.

— Вы что, сами с собой разговариваете? А мне сказать не хотите?

— Когда меня тащили по этой ужасной лестнице, меня рвало.

— Об этом могли бы и не говорить. Я это видела.

— Черт его знает, как я смог их заметить, но я все-таки заметил. На террасе… вели от входа… и какое-то время топтались на краю террасы. Я не видел их, когда спускался. Что доказывает…

— Извините, — перебила Клорис, — я только на секунду прерву ваше великолепное повествование. Вы мастер сюрреализма в поэтической драме. Но сюрреализм в обычной речи… Не все мне здесь понятно. Что это такое, что вы не видели, спускаясь, но что вы видели, поднимаясь, да еще во время тошноты?

— Цепочку следов на снегу, которые вели из дома до конца террасы, а потом поворачивали назад.

— О!

— Это были очень маленькие следы.

Глава 6

Бегство

1

Во второй половине дня снегопад усилился. Ничего примечательного больше не происходило. Необычным было лишь состояние Мандрэга и поведение Уильяма Комплайна. В окне спальни на карнизе возвышался уже целый сугроб, не пропускавший свет, но Мандрэг чувствовал себя слишком расслабленным, чтобы протянуть руку и зажечь лампу у кровати. Хотя во всем теле и ощущалась усталость, голова была ясной, и он напряженно размышлял о своей ледяной купели и странных отношениях Клорис Уинн с братьями Комплайнами. Он был убежден, что Клорис не любит Уильяма, но вот в ее отношении к Николасу Комплайну он уверен не был. Мандрэг с раздражением спрашивал себя, как молодая девушка — безусловно, неглупая и совсем не кокетка — может опуститься до уровня этого Николаса Комплайна и принимать его дешевые ухаживания.

— Тьфу ты, вот хлыщ, — ворчал он, пренебрежительно фыркая. Как раз в это время к нему явились с визитом леди Херси и Уильям Комплайн.

— Говорят, вам уже лучше, — произнесла Херси. — Внизу все были здорово напуганы, поэтому нам с Уильямом захотелось узнать все из первых рук. И вот мы здесь. Вы думаете, что вас кто-то пытался утопить? Уильям боится, вдруг вы подозреваете его. Поэтому мы вместе пришли сюда все выяснить.

— Вы правда подозреваете, что это я? — встревоженно спросил Уильям. — Видите ли, я этого не делал.

— Почему, собственно, я должен подозревать вас? Ни в малейшей мере. У нас с вами не было никаких разногласий.

— Они, кажется, думают, что я принял вас за Николаса.

— Кто так думает?

— В первую очередь, наша мама. Ну, из-за того, что я настаивал на пари. Поэтому я решил объяснить, что, когда я туда пришел, вы уже были в воде.

— А Харт там был?

— Нет, он подбежал через пару минут.

— А вы заметили чьи-нибудь следы на террасе?

— Да, заметил, ваши, — вдруг ответил Уильям. — Я обратил внимание на них, потому что один был больше другого.

— Уильям, — укоризненно пробормотала Херси.

— Ну а что такого, Херси? Он ведь сам об этом знает. А потом подбежали Клорис и Джонатан.

— Может, вы хотите знать, есть ли у меня алиби, мистер Мандрэг, — спросила Херси. — Но, боюсь, что это вряд ли можно считать алиби. Я сидела в курительной, слушала радио. Первым сообщил мне о вашем приключении Джонатан. Он примчался, крича, чтобы приготовили все средства для спасения вашей жизни. Но зато я могу пересказать вам радиопередачи.

Херси подошла к окну и выглянула. Когда она снова заговорила, голос ее странно прозвучал в тишине комнаты.

— Снег просто валит, — сказала она. — Вам не приходило в голову, что, желаем мы того или нет, мы все как бы заключенные в этом доме и не можем отсюда уехать.

— Доктор Харт хотел уехать после ленча, — сказал Уильям. — Я слышал, как он говорил об этом Джонатану. Но было сообщение, что по плоскогорью проехать невозможно. Кроме того, в овраге у ворот занос, намело огромный сугроб. Джонатан, по-моему, от этого просто в восторге.

— Это на него похоже. — Херси отвернулась от окна и стояла, опершись о подоконник. Ее фигура темнела на фоне беззвучно несущегося за окном снежного вихря. — Мистер Мандрэг, — произнесла она, — вы хорошо знаете моего кузена, да?

— Мы знакомы пять лет.

— Но это еще не значит, что вы знаете его хорошо, — быстро сказала она. — Вы приехали сюда раньше нас. Он ведь что-то замышлял, правда? Ладно, не отвечайте, я знаю, это нечестный вопрос. Да я и без этого уверена, что он что-то замышлял. Но каковы бы ни были его планы, у вас-то ведь другая роль… да, да, Уильям, наверняка это так. Мистер Мандрэг должен был стать зрителем.

— Я не собираюсь разыгрывать для Джонатана представление, — сказал Уильям. — Никогда этого не делал.

— Я тоже никогда не делала и не буду. Пиратка может сколько угодно здесь изображать роковую женщину, меня это не трогает.

— Херси, а я боюсь, что все-таки уже сыграл свою роль. Мы с Клорис разорвали перед ленчем помолвку.

— Я так и поняла, что случилось что-то в этом роде. Почему?

Уильям сгорбил плечи и засунул руки в карманы брюк.

— Она упрекала меня за пари, — сказал он, — а я ее за Николаса. Вот так и получилось.

— Уильям, дорогой, мне очень жаль, правда, но все-таки она тебе не пара, — Херси повернулась к Мандрэгу. — А что вы думаете? — внезапно спросила она.

Этот вопрос его не удивил. По причинам, не вполне понятным и ему самому, Мандрэг относился к разряду людей, которым доверяют. Он никогда не выказывал особого сочувствия и редко пытался влезть в душу, но, может быть, именно поэтому к нему и тянулись. Иногда он думал, что помогала этому его хромота, которая отгораживала его от окружающих. Так же как священник в силу своей профессии, он в силу своего физического недостатка стоял в стороне от людей. Обычно ему нравилось выслушивать чужие исповеди, и он удивился в душе, когда почувствовал, что не желает знать о причине ссоры между Уильямом и Уинн. Он был рад, что помолвка разорвана, и не собирался давать советы, как им помириться.

— Не забывайте, что мы познакомились только вчера вечером, — ответил он.

Херси устремила на него взгляд ярко-голубых глаз.

— Как мы осмотрительны! — сказала она. — Уильям, дорогой, я думаю, что мистер Мандрэг…

— Если уж мы говорим по душам, — поспешно перебил ее Мандрэг, — я хотел бы знать, верите ли вы, что меня кто-то столкнул в этот проклятый бассейн, а если да, то кто?

— Ник говорит, что это Харт, — сказала Херси. — Он явился к матери и разволновал ее, сказав, что Харт пытался его утопить. Он ведет себя как капризный ребенок…

— А не могло вас снести ветром? — нерешительно спросил Уильям.

— Вы слышали о таком сильном порыве ветра, после которого остаются синяки? Ну, я-то ведь знаю, черт возьми! Это же моя спина.

— Да, ваша, — согласилась Херси. — Я тоже думаю, что это доктор Харт. В конце концов, мы все знаем, что он просто кипел от ярости, к тому же он видел, как Николас вышел в плаще из дома. Не думаю, чтобы он действительно хотел его утопить. Просто не устоял перед искушением. И я его понимаю. Ник сам все время нарывался.

— Но Харт знал, что Ник не умеет плавать, — сказал Уильям. — Ведь он же без конца повторял, почему не может залезть в воду на глубине.

— Тоже верно. Значит, хотел его утопить.

— Что говорит об этом мадам Лисс? — спросил Мандрэг.

— Эта Пиратка? — Херси взяла сигарету. — Мой дорогой мистер Мандрэг, она не говорит ничего. Она нарядилась в платье от Шанель, которое, по моим подсчетам, стоит уйму денег, и спустилась к ленчу свежая, как орхидея на благотворительном базаре. И Николас, и Уильям, и доктор Харт — все обалдели и таращили на нее глаза.

— Согласитесь, Херси, она действительно производит впечатление, — сказал Уильям.

— А Джонатан тоже таращил глаза?

— Нет, — ответила Херси. — Он смотрел на нее, но не больше, чем на всех остальных. Так задумчиво, из-под своих проклятых очков.

— Мне всегда хотелось, — заметил Уильям, — увидеть настоящую роковую женщину.

Херси фыркнула, потом поспешно добавила:

— Нет-нет, я признаю, что выглядит она великолепно. А кожа у нее просто первоклассная. Совершенно непробиваемая.

— А какая у нее фигура!

— Да, Уильям, да. Надеюсь, вы с невестой поссорились не из-за этой Пиратки?

— Нет, Клорис никогда не ревнует. Во всяком случае, меня, — сказал Уильям. — Ревную я. Вы, разумеется, знаете, что Клорис разорвала свою помолвку с Николасом из-за мадам Лисс?

— А как вы думаете, мадам Лисс увлечена вашим братом? — спросил Мандрэг.

— Об этом я не знаю, — ответил Уильям, — а вот что касается Клорис, я думаю, да.

— Вздор! — отрезала Херси.

Мандрэг внезапно почувствовал крайнее уныние. Уильям подошел к камину и повернулся к ним спиной, опустив голову. Он сердито пнул каблуком поленья, угли зашипели и затрещали, и они вновь услышали его голос:

— …кажется, я даже рад. Всегда было одно и то же. Уж вы-то, Херси, знаете. Второсортный. Мне удалось обхитрить самого себя, и какое-то время я думал, что отбил ее. Думал, что наконец-то я им всем показал. Мама это знает. Сначала она была от этого вне себя, но очень скоро поняла, что я как был простофилей, так и остался. Мама думает, что так и должно быть. Ник, мол, неотразим, все женщины от него, конечно, без ума, и ему все позволено. Король, так сказать, забавляется. Клянусь, — произнес Уильям с внезапной силой, — что это не большое удовольствие иметь такого братца, как Ник. Да простит мне Бог, но хотел бы я, чтобы Харт спихнул его в этот пруд.

— Уильям, не надо.

— Почему «не надо»? Почему, собственно, я не могу раз в жизни сказать, что я думаю о моем любимом братце? Вы полагаете, если Харт действительно это сделал, я буду винить его? Нисколько! Да если бы мне это пришло в голову самому, черт возьми, я бы тоже так поступил.

— Хватит! — закричала Херси. — Хватит! С нами со всеми происходит что-то отвратительное. Мы потом всю жизнь будем раскаиваться в том, что наговорили.

— Мы просто говорим правду.

— Такую правду нельзя говорить. Это мерзкая, однобокая, преувеличенная правда. Мы ведем себя как сборище поместных уродов. — Херси отошла к окну. — Посмотрите, какой снег, — сказала она. — Еще сильнее. На деревьях его столько, что ветки пригибаются. У стен намело до самых окон. Из вашего окна скоро ничего не будет видно, мистер Мандрэг. Что нам делать? Мы буквально заперты в этом доме и ненавидим друг друга. Что нам делать?

2

В половине пятого Николас Комплайн неожиданно громко заявил, что он должен вернуться в штаб в Большой Чиппинг. Он отыскал Джонатана и, не очень заботясь о правдоподобии, сообщил ему, что его срочно вызвали по телефону.

— Странно! — улыбнувшись, сказал Джонатан. — Кейпер говорил, что телефон неисправен. Где-то порвалась линия.

— Приказ передали раньше.

— Ник, я боюсь, ты не проедешь. Внизу, на дороге в Глубоком овраге, заносы глубиной в шесть футов, а на плоскогорье еще хуже.

— Я пройду пешком по плоскогорью до Чиппинга, а там возьму машину.

— Двенадцать миль.

— Ничего не поделаешь, — громко сказал Николас.

— Ник, тебе это не удастся. Через час стемнеет. Я просто не могу этого позволить. Снег рыхлый. Может быть, завтра, если ночью будет мороз…

— Я иду, Джонатан. У вас когда-то была пара канадских снегоступов. Можно мне их взять? Вы знаете, где они?

— Я давным-давно их кому-то отдал, — осторожно произнес Джонатан.

— Неважно. Все равно пойду.

Джонатан поспешил в комнату к Мандрэгу с этими новостями. Мандрэг оделся и сидел у камина. Чувствовал он себя слабым и крайне растерянным. Ничего не понимая, он уставился на Джонатана, который без всяких предисловий начал:

— Обри, он твердо решил. Может, мне лучше вспомнить, что я никому не отдавал свои снегоступы. Но даже в них он наверняка заблудится в темноте или утонет в сугробе. Какая досада! — Джонатан, казалось, был больше огорчен теперешним поворотом событий, чем всем, что произошло в этот день. — Это все погубит… — пробормотал он. А когда Мандрэг спросил, не смерть ли Николаса в горах он имеет в виду, не она ли может погубить все, раздраженно ответил: — Нет, его уход. Заглавный персонаж. Все вертится вокруг него. Я ужасно огорчен.

— Честное слово, Джонатан, мне начинает казаться, что вы больны, у вас ужасный душевный недуг. Навязчивая идея. Можно утонуть в ваших декоративных прудах или замерзнуть в сугробе, вас волнует только ваша чертова затея.

Джонатан начал было возражать, но, тоскливо посмотрев в окно, заметил, что даже Николас не такой уж дурак, чтобы пытаться пройти через плоскогорье пешком в снежную бурю. Как бы в ответ на это в дверь постучали, и появился сам Николас. На нем был тяжелый непромокаемый военный плащ, в руках он держал фуражку. Губы его были бледны.

— Я отправляюсь, Джонатан, — сказал он.

— Ник, дорогой, умоляю…

— Приказ есть приказ. Сейчас война. Разрешите мне оставить у вас вещи. Я заберу машину, как только будет возможно.

— Я правильно понял, — спросил Мандрэг, — что вы собираетесь идти пешком через плоскогорье?

— Вынужден.

— Ник, ты подумал о матери?

— Я ей ничего не сказал. Она отдыхает. Я оставлю ей записку. До свидания, Мандрэг. Очень сожалею, что вам пришлось стать моим дублером. Если это утешит вас, замечу, что очень скоро я буду таким же мокрым, как вы, и к тому же куда более промерзшим.

— Если ты все-таки упорствуешь, я дойду с тобой до Глубокого оврага, — удрученно сказал Джонатан. — Позовем слуг с лопатами и что-нибудь придумаем.

— Пожалуйста, Джонатан, не беспокойтесь. Вряд ли ваши слуги смогут прорыть тропинку через все плоскогорье.

— Послушай, — сказал Джонатан, — я только что говорил со своим управляющим. Он считает, что из твоей затеи ничего не выйдет. Я сказал ему, что ты твердо намерен идти, и он сейчас пошлет людей с лопатами…

— Прошу извинить, Джонатан. Я все решил. Я пошел. Не спускайтесь. До свидания.

Но не успел Николас подойти к двери, как она распахнулась, вошел Уильям и остановился перед ним. Лицо его покраснело.

— Что за чушь я слышал? Ты что, уходишь? — спросил он.

— Не знаю, что ты слышал, но я ухожу. Я получил приказ явиться в часть.

— Ври больше! Приказ! Ты просто струсил и драпаешь. У тебя уже душа в пятках. Ты скорее в сугробе замерзнешь, чем расплатишься за все, что натворил здесь. Ты никуда не пойдешь.

— Удивительная заботливость, — произнес Николас, и складки у рта обозначились сильнее.

— Не воображай, что я о тебе беспокоюсь, — сказал Уильям. Голос у него стал визгливым, он делал какие-то нескладные резкие движения, будто это был человек, которого охватила непривычная для него ярость. На него было больно и неловко смотреть. — Если бы не мать, мне было бы все равно, где ты увязнешь. На здоровье, пожалуйста. Но ты что, хочешь ее убить? Ты останешься здесь, братец, и, черт побери, будешь вести себя как следует.

— Заткнись, дурак, — проговорил Николас и двинулся к двери.

— Не смей! — сказал Уильям и шагнул вперед.

Брат толкнул его локтем в грудь и вышел.

— Уильям, — резко сказал Джонатан, — оставайся здесь.

— Если с ним что-нибудь случится, кого, вы думаете, она будет обвинять? Всю оставшуюся жизнь его проклятая мертвая ухмылка будет говорить ей, что если бы не я… Нет, он не уйдет.

— Видите ли, вам его не остановить, — сказал Мандрэг.

— Мне? Не остановить?! Джонатан, пустите меня.

— Подожди, Уильям, — в голосе Джонатана прозвучала непривычная резкость. Он встал спиной к двери, положив пухлые пальцы на ручку. Фигура, хотя и не героическая, но довольно угрожающая. — Я не позволю, чтобы вы с братом гонялись друг за другом по всему дому. Он решил идти, и ты не сможешь его остановить. Я провожу его по дороге до первого заноса. Уверен, что он не сможет пробиться, а я не позволю ему попасть в беду. Я возьму с собой двух человек. И если ты обещаешь вести себя нормально, пойдем с нами, — Джонатан осторожно поправил очки левой рукой. — Уверяю тебя, сегодня вечером твой брат не покинет Хайфолд.

3

Окна спальни Мандрэга смотрели на дорогу, проходившую вдоль восточного крыла Хайфолда и оканчивающуюся широкой площадкой перед парадным входом. Сквозь залепленное снегом стекло Мандрэг видел, как Николас Комплайн, нагнув голову и с трудом пробираясь по снегу, скрылся за поворотом. Через несколько минут появились Джонатан и Уильям, а за ними два работника с лопатами.

«Николас вышел не сразу, — подумал Мандрэг. — Почему он задержался? Попрощаться с мадам Лисс или с Клорис?»

При мысли о разговоре, который мог состояться между Николасом и Клорис, Мандрэг испытал непривычное и отвратительное чувство, как будто сердце внезапно провалилось в глубочайшую бездну. Он следил за бредущими фигурами, пока они не скрылись из глаз и, внезапно осознав, что не может дольше пребывать лишь в своем собственном обществе, решил спуститься вниз и поискать Клорис Уинн.

— Вся разница между обычной бурей и снежным бураном только в том, что в первом случае оглушает неприятный шум, а во втором — еще более неприятная тишина. Слышишь лишь скрип снега под ногами. Я очень рад, что ты пошел со мной, Уильям.

— Ну уж никак не из любви к дорогому братцу Нику, будьте уверены, — пробурчал Уильям.

— Ну-ну, ладно, — успокаивающе произнес Джонатан.

Они с трудом тащились, ступая в следы Николаса. В лесу они окунулись в странные сумерки, где тени казались светлыми от снежной белизны, а черные обнаженные стволы деревьев выглядели бесприютными и покинутыми. Снега здесь было меньше, и идти вниз по извилистой дороге стало легче. Они прошли между двумя высокими насыпями, за которыми тоненько журчала вода, вышли на открытое пространство, покрытое глубоким снегом. Перед ними расстилалась нетронутая волнистая белизна. Уильям пробормотал:

— Белое, серое, черное. Вряд ли мне удастся это передать в картине.

Когда они подошли к лесу нижнего парка, то невдалеке увидели Николаса. Джонатан громко позвал его. Эхо прокатилось среди замерзших деревьев. Николас обернулся и остановился, поджидая их.

Они подошли к нему, испытывая неловкость, естественную в подобном положении. Два работника следовали за ними на некотором расстоянии.

— Ник, дорогой, — задыхаясь, проговорил Джонатан, — надо было все-таки нас подождать. Я же сказал, что провожу до первого заноса. Видишь, я позвал на помощь, это мой главный пастух и его брат. Ты помнишь Джеймса и Томаса Бьюлингов? Они понимают во всем этом лучше моего.

— Конечно помню, — сказал Николас. — Жаль, что вас притащили сюда из-за меня.

— Если через Глубокий овраг есть проход, Бьюлинги найдут его для тебя. Правда, Томас?

Старший из работников, тронув шапку в знак уважения, подошел ближе.

— Скажу вам, сэр, — проговорил он, — попотеть тут придется. Никак не меньше часа махать лопатой. А уж без этого вам через овраг никак не пролезть. Точно так.

— Видишь, Ник, а через час совсем стемнеет.

— Во всяком случае, можно попробовать, — упрямо сказал Николас.

Джонатан беспомощно взглянул на Уильяма, наблюдавшего за братом из-под полуопущенных век.

— Ладно, — произнес Джонатан с внезапным раздражением. — Давайте начинать, а то снег стал еще сильнее, и скоро нас совсем занесет.

— Послушайте, Джонатан, — проговорил Уильям, — возвращайтесь домой. Зачем вам из-за всего этого мучиться? Да и вы тоже, Бьюлинги. Томас, дайте мне вашу лопату.

— Я же сказал, что пойду один и прекрасно обойдусь без вас, — сердито буркнул Николас.

— Черт знает что, — сказал Джонатан. — Пошли.

Пока они спускались с холма, снегопад усилился. Глубокий овраг показался у подножия длинного откоса на опушке леса. Это было небольшое ущелье, длиной около двух миль. Здесь проходила дорога, которая сначала резко спускалась вниз, затем круто поднималась наверх и приводила вскоре к воротам на краю владений Джонатана. Когда они подошли к оврагу, северный ветер, от которого раньше защищал лес, обрушил на них тучи снега. Томас Бьюлинг пустился в длинные объяснения:

— Здесь, это, больно ветрено, сэр. Ну, и сдувает все вниз, да само от тяжести слезает, да сверху падает. Так там его внизу полно, просто пропасть. Гляньте-ка туда, сэр. Скажете, ничего, мол, маленько спускается вниз. А с ним надо ухо востро держать. Вон он, такой гладенький, как прилизанный. Вы и пойдете, а он там рыхлый и глубокий. И потонуть недолго. А вокруг овраг не обойти, сами знаете, мистер Николас, вы же из этих мест.

Николас, посмотрев на каждого по очереди, не говоря ни слова, зашагал вперед. Через десяток шагов снег стал ему по колено. Он удивленно вскрикнул и кувырком полетел вниз. В следующую минуту, распластавшись, он барахтался в сугробе, почти весь заваленный снегом.

— И так он был повержен, — тихо сказал Уильям. — Ну, приступим.

Оба Бьюлинга и он, взявшись за руки и протянув черенок лопаты, помогли Николасу покинуть столь неудобное ложе. Он упал лицом в сугроб, и вид у него был нелепый. В холеных усах застряли комья снега, фуражка съехала набок, а из носа текло.

— Оп-ля, маленький снеговичок, — промолвил Уильям.

Николас вытер лицо перчаткой. От холода оно пошло пятнами. Губы окоченели, и он растер их прежде, чем заговорить.

— Очень хорошо, — прошептал он наконец. — Я сдаюсь. Я вернусь назад. Но Господь свидетель, говорю вам обоим, что в темноте, на плоскогорье я был бы в большей безопасности, чем в Хайфолде.

4

— Фрэнсис, — сказала мадам Лисс, — нам едва ли удастся еще раз поговорить наедине сегодня вечером. Я просто больше не вынесу этого смешного и неловкого положения. Почему Николас и Уильям Комплайны и эта девочка, Уинн, избегают тебя? Почему, когда я заговорила об утреннем происшествии, все насторожились и стали бормотать о чем-то другом? Куда все ушли? Я уже так набеседовалась у камина с миссис Комплайн и наслушалась комплиментов нашего хозяина, что визжать готова. Но и это лучше, чем твоя сумрачность. Где Николас Комплайн?

Они разговаривали в будуаре. Доктор Харт закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Его лицо было бледным от тусклого свечения снега за окном. В этой странной полутьме было заметно, что верхняя губа его слегка подрагивала, как будто под кожей билась маленькая жилка. Глядя на мадам Лисс, он поднял руку и прижал ее к губе.

— Почему ты мне не отвечаешь? Где Николас?

— Ушел.

— Ушел? Куда?

Не отводя от нее взгляда, доктор Харт махнул рукой, как бы показывая «туда». Мадам Лисс поежилась.

— Не смотри на меня так, — проговорила она. — Подойди поближе, Фрэнсис.

Он подошел и остановился, засунув пальцы рук за жилет и внимательно глядя на нее. Ничего в его позе не выдавало ярости, но она вжалась в спинку кресла, как будто испугалась удара.

— С самого нашего приезда сюда, — сказал Харт, — он делал все, чтобы оскорбить меня, флиртовал с тобой. Он говорил тебе что-то на ухо, отпускал понятные только вам шуточки и каждый раз посматривал на меня, чтобы убедиться, что я все вижу. Вчера после обеда он нарочно довел меня. И теперь, когда он убрался, стоило мне войти, как ты спрашиваешь меня о нем.

— Ты что, хочешь еще одну сцену устроить? Неужели ты не можешь понять, что Николас просто такой тип? Он не может жить без ухаживаний.

— А ты тоже не можешь жить без них? Ну что ж, возможно, тебе больше не придется ими наслаждаться.

— Что ты хочешь сказать?

— Выгляни наружу. Снег валит весь день. Скоро стемнеет, а твой приятель будет брести по тем холмам, которые мы проезжали вчера. И не старайся казаться спокойной. У тебя губы дрожат.

— Почему он ушел?

— Он испугался.

— Фрэнсис! — воскликнула мадам Лисс. — Что ты наделал! Ты ему угрожал? Теперь я понимаю, что угрожал, и все знают об этом. Вот почему они избегают нас. Ты идиот, Фрэнсис! Когда эти люди разъедутся отсюда, они всем разболтают об этой истории. Над тобой будут смеяться, но этого мало. Скажи, какая женщина доверится хирургу с таким неистовым нравом? И главное, мое имя, мое имя будет связано с твоим. Уж эта дама, Эмблингтон, позаботится, чтобы я выглядела так же смешно, как и ты.

— Ты влюблена в Комплайна?

— Я уже устала отвечать тебе. Нет, не влюблена.

— А я устал слышать твою ложь. Его поведение говорит о другом.

— А что такого он сделал? В чем ты его подозреваешь?

— Он принял Мандрэга за меня. Пытался меня утопить.

— Что за чепуха! Мне рассказывали об этом. Николас видел мистера Мандрэга из окна павильона и узнал его. Сам Николас об этом говорил, да и Мандрэг уверен, что Николас не мог обознаться.

— Стало быть, ты виделась с Комплайном. Когда?

— Вскоре после этой истории с бассейном.

— Ты ведь спустилась вниз только к ленчу. Значит, он заходил к тебе в комнату? Мне ты запретила, а его принимаешь. Это так?

— Ну неужели ты не понимаешь, — начала мадам Лисс, но резким движением он заставил ее замолчать и, склонившись к самому ее лицу, стал упрекать, произнося слова свистящим шепотом. Она откинулась назад и еще больше вжалась в спинку кресла. В этом движении было больше отвращения, чем страха, и все время, пока он говорил, мадам Лисс внимательно поглядывала через его плечо то на дверь, то на окна. Один раз она сделала ему знак рукой замолчать, но он, схватив ее запястье, продолжал говорить, и она ничего не сказала.

— …ты предложила мне посмотреть все самому. И Бог свидетель, я увидел. Этого было достаточно. И он поступил правильно, убравшись отсюда. Еще бы один вечер и день — и я бы не выдержал. Уйти для него было лучше.

Харт пристально посмотрел на мадам Лисс, в ее расширенные глаза. Он все еще держал ее за руку, когда другой она показала на окно. Он повернулся. Джонатан Ройял и Уильям Комплайн с трудом брели по снегу. А за ними на некотором расстоянии, угрюмый, весь в снегу тащился Николас.

5

Херси Эмблингтон, миссис Комплайн, Клорис Уинн и Обри Мандрэг сидели в библиотеке. Они знали, что доктор Харт и мадам Лисс в будуаре, отделенном от них курительной. Они знали, что Джонатан и Уильям отправились проводить Николаса в его безрассудное путешествие. Херси очень хотелось поговорить наедине с Сандрой, Мандрэгу очень хотелось поговорить наедине с Клорис Уинн, но никто из них не мог решиться и проявить инициативу. Все находились в состоянии тягостной деятельности и не очень убедительно рассуждали о приказе, полученном Николасом из штаба. Миссис Комплайн была сильно расстроена, и Херси убеждала ее, что, если дорога опасна, Джонатан приведет Николаса назад.

— Джонатану не надо было разрешать ему идти, Херси. Это гадко с его стороны. Я и на Уильяма сержусь за то, что он разрешил Николасу уйти. Он должен был запретить ему.

— Уильям сделал все возможное, чтобы отговорить Николаса, — сухо произнес Мандрэг.

— Он должен был прийти ко мне и рассказать все, мистер Мандрэг. Он обязан был воспользоваться своим правом. Он старший.

— Я не согласна с вами, — быстро произнесла Клорис.

— Я и не предполагала, что вы согласитесь, — ответила миссис Комплайн. Мандрэг не ожидал, что ее изуродованное лицо способно было отражать переживания. И тем большую тревогу он почувствовал, перехватив взгляд, который она бросила на Клорис.

— Я говорю это совершенно беспристрастно, — произнесла Клорис, и два красных пятна выступили на ее щеках. — Уильям и я разорвали помолвку.

Наступило молчание. Мандрэг понял, что миссис Комплайн забыла о его присутствии. Она не сводила глаз с Клорис, и подобие улыбки, болезненной и язвительной, промелькнуло на ее перекошенных губах.

— Боюсь, что вы опоздали, — произнесла она.

— Я не понимаю вас.

— Мой сын Николас…

— Николас здесь совершенно ни при чем.

— Херси, — сказала миссис Комплайн, — я ужасно беспокоюсь о Николасе. Без сомнения, Джонатан приведет его назад. Они давно ушли?

— Николас здесь совершенно ни при чем, — громко и отчетливо повторила Клорис.

Миссис Комплайн поднялась.

— Херси, я просто не могу здесь сидеть. Я пойду посмотрю, не возвращаются ли они.

— Не надо, Сандра. Снег пошел еще сильнее. Нечего беспокоиться. Они ведь все вместе.

— Я только постою на дороге. Я сегодня не выходила из дома. Мне душно.

— Хорошо, — сдалась Херси, — я выйду с вами. Сейчас принесу пальто. Подождите меня.

— Я буду в холле. Спасибо, Херси.

Когда они вышли, Мандрэг сказал Клорис:

— Ради бога, пойдемте в соседнюю комнату, послушаем радио. По сравнению с этим приемом военная тема мне кажется приятной и безобидной.

Они направились в курительную. Миссис Комплайн прошла через холл в гостиную, где остановилась у окна, высматривая Николаса. Херси Эмблингтон поднялась наверх. Она захватила свой плащ и прошла в комнату миссис Комплайн. Открыла шкаф и протянула руку, чтобы снять тяжелое пальто из твида. Но коснувшись его, она застыла. Пальто было насквозь мокрое. В голове у нее снова прозвучали слова Сандры Комплайн: «Я не выходила из дома весь день».

6

Позже, оглядываясь назад и восстанавливая последовательность событий того уик-энда, Мандрэг понял, что они совершенно безошибочно указывали на трагическую развязку. Он признавался себе, что в ряду необычайных событий стояло и его отношение к Клорис Уинн. Девушки такого типа никогда не привлекали Мандрэга. А если бы в той обстановке угроз, тайн и нарастающего чувства страха ему захотелось легкого развлечения, он, безусловно, выбрал бы мадам Лисс. Мадам была из тех женщин, на которых Обри Мандрэг обращал внимание почти автоматически. Брюнетка, изысканна, элегантна — это было во вкусе Обри Мандрэга. Но только не Клорис. Обри Мандрэгу было до смерти скучно со свеженькими блондинками. Но — и в этом была причина его удивительного поведения — Стэнли Глупинг их просто обожал. При взгляде на блестящие волосы цвета меда и пустые голубые глаза в Мандрэге оживал прежний Глупинг. Такое случалось и прежде, но никогда не ощущал он это так отчетливо. Видимо, было в Клорис нечто особенное, что оживляло ненавистного Глупинга, но вместе с тем, надо признаться, нравилось и Мандрэгу.

Он прошел за ней в курительную. Они включили радио, чтобы послушать новости с фронта, которые в те, теперь уже забытые дни состояли в основном из заверений французов, что новостей нет. Они прослушали сводку, потом Мандрэг выключил радио, нагнулся и поцеловал Клорис.

— Ого! — проговорила она. — Вы времени не теряете.

— Вы любите Николаса Комплайна?

— Я могла бы ответить: «Какое вам до этого дело?»

— Абстрактное любопытство.

— Но оно сопровождается конкретными действиями.

— Когда я вас увидел, мне показалось, что вы такая простушка.

Клорис опустилась на колени на коврик перед камином и помешала кочергой поленья.

— В вашем понимании я такая и есть, — сказала она. — Я достаточно сообразительна, но никаких особых талантов во мне нет. Просто я могу пустить пыль в глаза, но если бы вы узнали меня поближе, ваш интерес ко мне совсем бы пропал.

Она ему улыбнулась. Мандрэг почувствовал, как у него пересохло во рту, и, в полной панике, услышал собственный голос, изменившийся от волнения и выговаривающий фразу:

— Мое настоящее имя, — говорил Мандрэг, — Стэнли Глупинг.

— О господи, правда? — сказала Клорис. Он был уверен, что придя в себя, она чуть не рассмеялась.

— Стэнли Глупинг, — повторил он, произнося эти презренные слова так, будто каждое из них было непристойностью.

— Это, должно быть, довольно неприятно. Но ведь вы поменяли имя.

— Я никогда никому об этом не говорил. А то, что сказал вам, можете считать своего рода комплиментом.

— Спасибо. Но все равно, многие, должно быть, знают.

— Нет. Со всеми своими друзьями я познакомился уже после перемены. Вчера за обедом я ужасно испугался.

Клорис быстро взглянула на него:

— А знаете, я помню. Я заметила. Вы просто на какое-то мгновение потеряли голову. Это было, когда Николас сказал что-то о…

— Что я перестал быть глупеньким.

— Господи! — сказала Клорис.

— Ну, давайте смейтесь. Это безумно смешно, правда?

— Да, это довольно смешно, — согласилась Клорис. — Но вы в этом ничего забавного не находите. Я не совсем понимаю почему. Бывают имена и посмешнее.

— Я объясню почему. Я не могу отделаться от этого имени, потому что оно возникло из ниоткуда. Если бы мы вели свой род от Глупингов из графства Глупцов или были в родстве с Глупингами, торгующими мебельной политурой, это я бы еще пережил. Но из ниоткуда… И я просто жалкий сноб. Даже сейчас я прихожу в ужас от того, что проговорился. А ведь мой настоящий и непростительный порок в том, что я стыжусь.

— Вы просто человек начала века, типичный декадент, даже расплываетесь как-то. Вы боитесь быть снобом? Хорошо. Но ведь все в какой-то мере снобы.

— В этом все и дело. Неужели вы не понимаете, что я и боюсь-то быть снобом в определенной мере. Быть интеллектуальным снобом я совсем не против. Но принадлежать к тем снобам, что с завистью взирают снизу вверх, развить в себе комплекс социальной неполноценности — вот что унизительно.

— Конечно это как-то глупо. Но, принимая ваш снобизм, я все-таки не понимаю, что же вас беспокоит? Хотите считаться своим в фешенебельных кругах? Но сейчас как раз безродность в моде. Вот профессиональные спортсмены… Каждый хотел бы познакомиться с ними.

— Все это так с вашей точки зрения, сверху вниз. Я хочу быть наверху, а не внизу, — пробормотал Мандрэг.

— В интеллектуальном плане вы наверху, — Клорис повернулась и прямо посмотрела на него. Ее светлые волосы казались темнее от отблесков пламени.

— Послушайте, — сказала она, — ведь мистер Ройял знает об этом, да?

— Нет. А что?

— Просто я подумала, вчера вечером… Я хочу сказать, что после того, как Николас бросил этот камешек, мне показалось, что здесь дело нечисто, и я заметила, что он, и леди Херси, и мистер Ройял переглянулись.

— Вот черт, он и их втянул в это. Мне тоже тогда показалось. Если, дьявол его побери, он это сделал, я ему отплачу!

— Силы небесные! Зачем только я сказала? Я думала, мы вами останемся здесь относительно нормальными. Все остальные помешались. Отделайтесь вы от своего фрейдистского комплекса. Кому какое дело, Глупинг вы или нет? Кроме того, должна признаться, на мой взгляд, Обри Мандрэг — это тоже, что называется, через край. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Мандрэг не сразу последовал ее совету. В наступившем молчании они слышали, как Херси Эмблингтон, спускаясь в холл, позвала миссис Комплайн:

— Сандра, где вы? Сандра! — Та откликнулась, и через минуту хлопнула входная дверь.

Мандрэг, прихрамывая, ходил по комнате, кляня в душе Джонатана Ройяла, Клорис Уинн и себя самого. Больше всех — себя самого. С чего это он распинается перед девчонкой, которая даже не притворилась сочувствующей, которая даже не ощутила в его нелепом рассказе привкуса иронии, у которой возник лишь мимолетный интерес и равнодушное любопытство? Внезапно он понял, что потребность рассказать все именно ей и возникла оттого, что она придавала этой истории так мало значения. Сочувствие только бы усилило мрачность переживания. А равнодушие к его навязчивым страхам заставило впервые задуматься, уж не являются ли они просто ненужным преувеличением чувств.

— Вы, разумеется, совершенно правы, — произнес он. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

— Только не воображайте, пожалуйста, что я стану вас избегать из-за вашего имени, и я никому об этом не скажу.

— Даже Николасу Комплайну?

— Тем более ему. Сейчас, мне кажется, я хотела бы больше никогда не встречаться с Николасом Комплайном. Не думайте, что только вам тошно от самого себя. Что делать мне с этими Комплайнами? Обручиться с Уильямом от разочарования в Николасе!

— И до сих пор быть без ума от его кривляний.

— Да, согласна. Еще час назад я знала, что Николас — человек ненадежный, ужасный бездельник, волокита, повеса, и все такое. К тому же не слишком умен. И все-таки, как вы сказали, я была без ума от него. Почему? Не знаю. У вас что, такого никогда не бывало? Так почему же, когда это случается с другими, вы всплескиваете руками и изумляетесь?

Мандрэгу пришло в голову, что совсем недавно он себя осуждал за то, что осуждает сейчас в Клорис. Ему стало стыдно.

— Что же все-таки привлекательного в таких мужчинах, как Николас? — продолжала Клорис. — Не знаю. Есть в нем что-то. Может быть, внешность. А ведь меня часто коробили и раздражали его ужимки. Эти дурацкие жесты, надоедливый смех. Все шутки его нестерпимы, они вертятся вокруг одного и того же. К тому же он капризен и сразу раздражается, если тема разговора становится выше его понимания. И тем не менее почему-то подыгрываешь ему, отвечая на эти пошлые ухаживания. Почему?

— Но ведь вы сказали, что час тому назад все изменилось?

— Да, я встретила его в холле, когда он уходил. Он просто себя не помнил от страха. И сразу все кончилось. Может быть, такие донжуаны теряют свое обаяние вместе с самообладанием? Во всяком случае, я излечилась.

— Прекрасно.

— Вы знаете, я совершенно уверена, что доктор Харт действительно принял вас за Николаса и столкнул в бассейн. Думаю, Николас прав: мы находимся в одном доме с возможным убийцей. Об этом просто кричать надо, надо такой тарарам устроить! А мы закрываем на все глаза и обсуждаем собственные комплексы. Боюсь, что во время воздушных налетов мы будем вести себя точно так же.

— Николас уже устроил тарарам.

— Если бы он плюнул на все и остался, мне вряд ли удалось бы прийти в себя. Но он позорно удрал, и герой исчез. Интересно, а эта дама, Лисс, не разочаровалась в нем?

— Бедный Николас, — сказал Мандрэг. — Но я рад, что он ушел.

— Что это?

Клорис вскочила на ноги. Они с Мандрэгом застыли в изумлении, глядя друг на друга. В холле послышались голоса: упреки миссис Комплайн, оправдания Джонатана, вопросы Херси Эмблингтон. Мандрэг, хромая, подошел к двери и открыл ее.

В холле стояли пять человек: Джонатан, миссис Комплайн, Херси, Уильям и в стороне, залепленный снегом, бледный и сжавшийся Николас. Мандрэг повернулся и посмотрел на Клорис.

— Что же теперь? — спросил он.

Глава 7

Ловушка

1

Возвращение Николаса изменило настроение в доме. Теперь уже никто не притворялся, что все здесь в порядке. Сам Джонатан сначала нерешительно попытался представить весь эпизод просто неловкой заминкой в ходе вечера. Но потом, нервно потирая руки, внимательно осмотрел встревоженные лица гостей и не стал им мешать разбредаться по дому. Николас, пробормотав, что ему надо принять ванну и переодеться, поднялся с матерью наверх. Доктор Харт и мадам Лисс, вышедшие на голоса из будуара в холл, вернулись обратно. Мандрэг и Клорис возвратились в курительную. Остальные отправились к себе переодеваться.

Буря с наступлением вечера не унялась. Застигнутый темнотой, летчик береговой авиации, сбившись с курса, боролся над плоскогорьем Ненастий со стремительной снежной круговертью. Какое-то мгновение он летел сквозь дым, поднимающийся из труб дома Джонатана. Глянув вниз, он различил смутные очертания крыш и представил тепло и веселье в доме, где хозяева и гости собрались провести уик-энд. Время для коктейлей, подумал он, пересекая границу плоскогорья.

Внизу, в Хайфолде, Джонатан распорядился принести аперитив в гостиную. Сидевший там у камина Мандрэг чувствовал странную вялость — результат, как он полагал, пресловутого купанья. Его мысли то прояснялись, то затуманивались, и он даже обрадовался поданному Джонатаном бокалу.

— В конце концов, — проговорил Джонатан, усевшись в ожидании остальных, — все равно всем придется встретиться за обедом. Так почему бы не собраться сначала здесь? Что мне с ними делать, Обри?

— Если вы не допустите, чтобы они вцепились друг другу в глотки, вы совершите невозможное. Джонатан, я все же настаиваю, скажите, кто, по-вашему, пытался меня утопить, и за кого они меня все-таки приняли?

— Да, это любопытно. Должен признаться, сейчас и я уверен, что это было нападение.

— Спасибо. Если бы вы почувствовали…

— Знаю, знаю. Согласен, что вы не могли ошибиться. Согласен также, что кто бы это ни сделал, он принял вас за другого. Теперь давайте спокойно исследуем все возможности. На вас был плащ, поэтому вас могли принять за Николаса, Харта и меня самого. Допустим, вас приняли за Николаса. Тогда нападать мог, во-первых, Харт, который в бешенстве от его ухаживаний за мадам Лисс и который угрожал ему; во-вторых, Уильям, которого злит его заигрывание с мисс Клорис, или, не исключено, сама Клорис, чьи чувства к Николасу…

— Не говорите глупости!

— Что? Ну, хорошо. Я не настаиваю. Если вас приняли за Харта, тогда мотивы для нападения были у одного Николаса.

— Но Николас знал, что Харт в доме. Он видел его в окне спальни.

— Он мог подумать, что Харт поспешил к бассейну более короткой дорогой.

— Но я могу поклясться, что Николас узнал меня, когда выглядывал из окна павильона. Кроме того, он знал, что я надел этот плащ.

— Согласен, что это маловероятно. Я просто исследую мотивы. У кого еще была причина, чтобы принять вас за Харта?

— У мадам Лисс.

— Здесь трудно что-либо сказать. Какие у них отношения? Могла ли мадам встать с постели и пробраться так, чтобы ее никто не заметил? Уж во всяком случае ей не было известно, пойдет ли кто к бассейну, а если пойдет, то поодиночке или вместе.

— Она могла это увидеть из окна.

— В этом случае она наверняка поняла бы, что это вы, а не Харт. Нет, я думаю, мадам Лисс вне подозрений. Остается Сандра Комплайн.

— Боже всемилостивейший! Причем тут миссис Комплайн?

Джонатан посмотрел и виновато хихикнул:

— Здесь есть одна деталь, которую, я уверен, вы не знаете. Моя экономка, достойнейшая Паутинг, в тесной дружбе с горничной Сандры. Когда доктор Харт появился в наших краях, горничной, которая была во время того несчастного случая в Вене, показалось, что она его узнала. Ничего не сказав своей хозяйке, она поделилась этой новостью с Паутинг. Я, в свою очередь, решил немного разведать. Хирурга из Вены звали Франц Хартц. Я выяснил, что Харт, принимая гражданство, поменял имя. Искушение было слишком велико, Обри. Я решил их свести.

— Вы поступили отвратительно.

— Вы так думаете? Может, вы и правы. Мне очень стыдно за себя, — произнес Джонатан, трогая очки.

— Мне хотелось выяснить еще одну вещь. Как вам удалось узнать, что мое имя Стэнли Глупинг? — Мандрэг внимательно наблюдал за хозяином и заметил, что тот слегка вздрогнул.

— Мой дорогой друг… — пробормотал Джонатан.

— Это просто любопытство. Мне интересно узнать.

Джонатан медленно залился краской от подбородка до лысины.

— Я, право, уже забыл. Это было так давно… В первые дни нашего восхитительного сотрудничества. От кого-то из вашего театра. Я просто забыл.

— Понятно, — сказал Мандрэг. — А леди Херси тоже участвовала в этой шутке?

— Нет-нет. Уверяю вас. Слово чести.

— А Николас Комплайн? Он ведь знает. Вы ему сказали?

— Я, правда… Обри… я…

— Вы велели ему произнести эту фразу за обедом.

— Но я совсем не хотел вас обидеть, Обри. Я и не думал, что ваша тайна…

— Позавчера вечером вы спросили меня, что я о вас думаю, что вы за человек. Тогда я не знал. Но, черт побери, я не знаю этого и сейчас.

Свет блеснул на стеклах очков Джонатана.

— В каком-то смысле, — произнес он, — вы можете считать меня неумелым практиком.

— В какой области?

— Это модное занятие, мой дорогой Обри. Психология.

Мадам Лисс оделась в тот вечер рано и отправила горничную, которую миссис Паутинг прислала ей в помощь. Она сидела у камина, внимательно прислушиваясь. Уловив осторожный звук, как будто кто-то постукивал по двери ногтями, она быстро повернула голову, но не встала. Открылась дверь, и вошел Николас Комплайн.

— Николас! Вы уверены…

— Совершенно. Он принимает ванну. Я послушал у двери.

Он быстро наклонился и поцеловал ее.

— Мне надо было с вами увидеться, — сказал он.

— Что произошло? Он вне себя.

— Можете мне это не говорить. Я думаю, вы понимаете, что он пытался убить меня сегодня утром. Они мне не верят. Элиза, я не в состоянии это больше терпеть. Почему бы нам…

— Вы это прекрасно знаете. Я не могу рисковать. Скандал меня погубит. Он будет устраивать сцены и бог знает что еще. Вам надо было уйти.

— Я сделал все, что в моих силах, черт побери! Вы хотели, чтобы я на тот свет отправился? Повторяю, пройти было невозможно.

— Тише! Вы с ума сошли. Так шумите. Что с вами? Вы выпили лишнее?

— Я вернулся замерзшим до полусмерти, — сказал он. — Как вы думаете, он попытается еще раз? Хорошенькое дельце, сидеть и ждать.

Она внимательно посмотрела на него.

— Никак не могу поверить, что он способен зайти так далеко. Но другого объяснения у меня нет. Будьте осторожнее, Николас. Поухаживайте опять за этой девочкой Уинн. Ведь своим поведением вы специально злите Фрэнсиса. Я вас предупреждала. Почему вы не отказались от приглашения? Было безумием приехать сюда.

— Я хотел видеть вас. Господи, Элиза, вы что, забыли, ведь я вас люблю.

— Я не забыла, но надо же быть осмотрительнее.

— Осмотрительнее! В последний раз спрашиваю, вы можете со всем порвать? Мы встретимся в Лондоне. Потом напишем…

— Я уже сказала вам, Николас. Это невозможно. Что мне делать с работой? А кончится война, мой друг? Что тогда? На что мы будем жить?

— Я бы что-нибудь нашел… — он замолчал и пристально посмотрел на нее. — Как вы расчетливы, Элиза.

— Всю свою жизнь я боролась. Я знала такую нищету, какую вы и представить себе не можете. И я не намерена терпеть что-либо подобное, нет. Чем вы недовольны? Я люблю вас. И по-моему, вы имеете доказательства этого.

Николас наклонился к ней. Позади на стене их колышущиеся тени соединились. Первым высвободился из объятий Николас. В тишине комнаты резко прозвучал его шепот:

— Что это?

— В чем дело?

— Тс-с-с.

Он быстро подбежал к стоящей у кровати ширме. Все это точь-в-точь походило на сцену из комедии эпохи Реставрации, настолько трагикомическое бегство Николаса напоминало нелепое поведение испуганного любовника. Мадам Лисс взглянула на него и в ответ на немой жест подошла к двери, прислушалась, не сводя с Николаса глаз. Потом сделала ему знак спрятаться, и он стыдливо проскользнул за ширму. Он услышал оттуда, как дверь открылась, потом закрылась снова, и ее голос произнес:

— Там никого.

— Клянусь, я слышал, что за дверью кто-то был.

— Там никого нет. Вам лучше уйти.

Он все еще стоял у ширмы, глядя полууниженно, полусердито. Храбрецом в это мгновение он совсем не выглядел, но мадам Лисс, обняв его за шею, притянула к себе. В этом жесте было столько требовательности и исступленности.

— Будьте осторожны, — прошептала она, — а теперь ступайте.

— Вы-то, во всяком случае, верите, что он что-то замышляет? Ведь вы знаете, что за всем этим стоит он.

— Да.

— Мне кажется, что он прячется за каждой дверью в этом проклятом доме. Мерзкое чувство.

— Надо идти.

Он посмотрел ей прямо в лицо и мгновение спустя проскользнул в дверь. Поколебавшись, мадам Лисс тоже подошла к двери. Чуть-чуть приоткрыв ее, она следила в щель за Николасом. Внезапно она распахнула дверь и вскрикнула. Тут же раздался грохот падения чего-то очень тяжелого. Такого тяжелого, что она почувствовала, как задрожал пол, и услышала, как звякнуло маленькое стеклянное деревце на камине. В следующую секунду до нее донесся ужасный мужской крик. Это кричал Николас.

2

Мандрэг и Джонатан услышали тяжелый удар. Люстра в гостиной тоненько зазвенела, и сразу вслед за этим откуда-то издалека донесся пронзительный крик. Что-то испуганно вскрикнув, Джонатан выбежал из комнаты. Мандрэг, выворачивая свой тяжелый ботинок и мучительно волоча ногу, последовал за ним. С трудом поднимаясь по лестнице, он почувствовал, как екнуло сердце, и вспомнил свое ночное путешествие по дому. Он подошел к коридору, где располагались комнаты гостей, и в глубине его увидел собравшихся Уильяма, Клорис, мадам Лисс, доктора Харта и Херси. Одни в халатах, другие в вечерних туалетах, они стояли у двери в комнату Николаса. Из комнаты доносился взволнованный и настойчивый голос миссис Комплайн, прерываемый короткими возгласами Джонатана и резкими восклицаниями самого Николаса. Проходя по коридору, Мандрэг смутно ощутил, что в его облике что-то изменилось. Не останавливаясь, чтобы проверить свои подозрения, он подошел к группе у двери. Уильям с лицом в красных пятнах схватил его за руку.

— Бог ты мой! — сказал он. — Оказывается, это правда. Кто-то хочет разделаться с Ником. И, бог ты мой, на этот раз им это чуть-чуть не удалось.

— Не надо, Билл, — воскликнула Клорис, а Херси добавила резко:

— Заткнись, Уильям!

— Но, послушайте, разве это не странно, Мандрэг? Вы знаете, он не хотел возвращаться назад. Он сказал…

— Что, собственно, произошло?

— Смотрите.

Уильям отступил в сторону, и Мандрэг заглянул в комнату. Николас сидел в кресле, прижимая к груди левую руку. Он был смертельно бледен и все время поворачивался то к Джонатану, то к матери, стоящей на коленях возле него. Между ними и дверью, хитро косясь в потолок, валялась грузная бронзовая фигура. Когда Мандрэг увидел ее, он сразу понял, чего не хватало в коридоре. Это был Будда, следивший за ним из ниши, когда он прошлой ночью крался по лестнице.

— …все случилось так неожиданно, — говорил Николас дрожащим голосом. — Я подошел и толкнул дверь — она была прикрыта, — и мне показалось, что кто-то ее держит с той стороны. Я толкнул ее сильнее, и она открылась так стремительно, что я невольно отпрянул назад. Наверное, это меня и спасло, потому что в то же самое мгновение я почувствовал ужасный удар по руке, и Элиза закричала.

Мадам Лисс произнесла из глубины коридора:

— Я увидела, как что-то стало падать с двери, и закричала.

— Ловушка, — сказал Уильям. — Ловушка, Мандрэг. Установили наверху, на двери. Мы это часто проделывали мальчишками, ставили ведра с водой. Вы знаете, его действительно могло убить. Конечно, эта жуткая тяжесть не давала открыть дверь, а когда стала падать, дверь внезапно распахнулась. Поэтому он и отскочил.

— У него сломана рука, — проговорила миссис Комплайн. — Дорогой, у тебя сломана рука.

— Не думаю. Удар был скользящий. Хотя, конечно, она чертовски болит. Но ведь, бог мой, это могла быть и моя голова. Что теперь скажете, Джонатан? Разве не был я прав, когда пытался отсюда вырваться? — он поднял ушибленную руку и произнес, указывая на сгрудившихся у двери: — Один из них говорит себе: «На третий раз удастся». Вы понимаете это, Джонатан?

Джонатан пробормотал что-то вроде «Боже избави». Миссис Комплайн начала опять:

— Дай мне взглянуть на руку, дорогой Ники. Милый, покажи мне.

— Я не могу ею двинуть. Послушай, мама, мне же больно.

— Может быть, вы позволите мне… — доктор Харт прошел в дверь и приблизился к Николасу.

— Нет, благодарю, Харт, — сказал Николас. — Вы сделали достаточно. Не подходите.

Доктор Харт резко остановился. Потом, как бы постепенно осознавая, что среди гостей воцарилось молчание, повернулся и, стоя, перевел взгляд с одного лица на другое. Заговорил он так тихо, что только более заметный, чем обычно, иностранный акцент выдавал волнение.

— Это уже слишком, — произнес он. — Разве недостаточно, что меня здесь все время оскорбляли? Что мистер Комплайн начал оскорблять меня сразу же, после моего приезда в этот дом? Неужели всего этого было мало и потребовалось еще одно чудовищное обвинение? Я прекрасно знаю, что вы говорили за моей спиной. Вы шептались, что это я напал на мистера Мандрэга, приняв его за Комплайна. Что я, побуждаемый скрытой враждой и тайной злобой, замыслил искалечить и убить Комплайна. Говорю вам, что не я виновник всего этого кошмара. И если, как полагает Комплайн, с ним случится что-нибудь еще, не я буду в этом виноват. Я не отрицаю, что я его ненавижу, но я заявляю ему сейчас: где-то среди нас у него есть куда более опасный враг. Пусть он это имеет в виду…

Он взглянул на руку отпрянувшего от него Николаса.

— Не думаю, чтобы это был перелом. Если ободрана кожа, нужна перевязка. Миссис Комплайн, я думаю, может сделать это сама. — И он вышел из комнаты.

Миссис Комплайн закатала рукав халата Николаса. Рука распухла и посинела. Сбоку была ссадина. Николас повертел рукой, морщась от боли.

— Ну, — сказал Уильям, — кажется, он прав, Ник, рука не сломана.

— Чертовски больно, Билл. — Мандрэг изумился, заметив, что эти удивительные братья обменялись почти дружескими взглядами.

Уильям подошел и склонился, осматривая руку.

— Достаточно аптечки первой помощи, — решил он, и Джонатан умчался, бормоча, что у миссис Паутинг есть все необходимое.

— Это вне всякого сомнения, Харт, — Уильям повернулся и детально посмотрел на мадам Лисс, все еще стоявшую в коридоре вместе с Клорис и Мандрэгом. — Да, — повторил он задумчиво. — Это Харт. Знаете, он, наверное, сумасшедший.

— Уильям, — обратилась к нему мать, — о чем ты говоришь? Вы оба что-то от меня скрываете? Что вам известно об этом человеке?

— Это не важно, мама, — в голосе Николаса послышалось раздражение.

— Нет, важно. Я все равно узнаю. Что вам стало о нем известно?

— Сандра! — воскликнула Херси Эмблингтон. — Не надо. Это совсем не то. Перестаньте!

— Ники, дорогой! Ты знаешь. Ты догадался! — глаза миссис Комплайн показались Мандрэгу горящими углями на мертвом лице. Проследив за взглядом Николаса, она посмотрела на мадам Лисс. — А, вы тоже все знаете. И это вы рассказали моему сыну. Значит, это правда.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, мама, — задиристо произнес Николас.

— Я тоже не понимаю, — сказала мадам Лисс. Мандрэг не думал, что ее голос может быть таким резким. — Это просто смешно. Я ничего не говорила.

— Херси, — повернулась миссис Комплайн, — вы видите, что получилось.

Она обняла Николаса за шею и погладила его по плечу с какой-то мучительной одержимостью:

— Ники все узнал и пригрозил разоблачением. А он решил убить Николаса.

— Послушайте, что все это значит? — спросил Уильям.

— Это полная и злополучная неразбериха, — резко проговорила Херси. — И разумеется, это не для чужих ушей. Мистер Мандрэг, вы извините нас?

Мандрэг, пробормотав: «Да, конечно», повернулся и закрыл дверь, оставшись в коридоре с Клорис Уинн и мадам Лисс.

— Совершенно очевидно, что эта женщина сумасшедшая, — сказала мадам Лисс. — О какой тайне она говорит? Что я должна была рассказать Николасу Комплайну?

Мандрэг, чувствуя, как в нем поднимается сильная и совершенно необъяснимая неприязнь к мадам Лисс, громко произнес:

— Миссис Комплайн думает, что вы рассказали ее сыну, что доктор Харт был тем хирургом, который когда-то оперировал ее лицо.

Он слышал, как Клорис, затаив дыхание, прошептала:

— Нет, нет, это невозможно, это чудовищно.

Как сквозь пелену, он слышал собственный голос, объясняющий, что во всем виноват Джонатан. Он сознавал, что в нем возникает некое родство с миссис Комплайн, которая тоже вынуждена мириться с физическим изъяном. Он хотел объяснить Клорис, что ничего нет мучительнее уродства. Сквозь эту неразбериху мыслей и чувств он ощущал пристальный взгляд мадам Лисс, слышал позади за закрытой дверью невнятный голос миссис Комплайн, которая, наверное, уже рассказывала сыновьям историю доктора Франца Хартца из Вены. По правде говоря, Мандрэг был на грани нервного срыва. Утренние переживания, признание Клорис, чувство нависшей над Николасом опасности, которая, как в нелепом сне, казалась то полукомичной, то полузловещей, — все эти события взвинтили его нервы и истощили воображение. И когда в конце коридора показался спешащий с аптечкой Джонатан, Мандрэг подумал: «Вот хитрец. Хладнокровный, как рыба».

Мадам Лисс принялась возражать. Она утверждала, что не знала о прошлом доктора Харта, что миссис Комплайн ненормальная, жаловалась, что не выдержит больше пребывания в Хайфолде. Мандрэг почувствовал только удивление оттого, что эта спокойная женщина так внезапно разволновалась. Тут за локоть его взяла Клорис и сказала:

— Пойдемте вниз.

Он почувствовал себя увереннее от ее прикосновения. Но не успели они тронуться с места, как дверь распахнулась, и вышел, спотыкаясь, Уильям, за которым по пятам следовал Джонатан.

— Подожди минуту, Билл, — кричал Джонатан. — Подожди же минуту.

— Свинья проклятая, — рычал Уильям. — О господи, свинья проклятая.

Не видя ничего вокруг, он прошел мимо них и побежал вниз. Джонатан остался стоять на пороге. За ним в комнате Мандрэг увидел Херси Эмблингтон, которая обнимала рыдающую миссис Комплайн. Николас, очень бледный, стоял, глядя на них.

— Ужасно неприятно, — проговорил Джонатан. Он осторожно закрыл за собой дверь. — Бедная Сандра убедила Уильяма, что против нее здесь был заговор. Что Харт разболтал о несчастном случае мадам Лисс — о, вы здесь, мадам. Простите, я не заметил. Обри, это очень, очень печально. Уильям просто в бешенстве и никого не слушает. Николас уверяет, что он ничего об этом не знал, но теперь уже все бесполезно. Мы попали в дьявольски неприятную историю. Снег идет еще сильнее, и посоветуйте, ради бога, что мне теперь делать.

Вдруг громкий грозный гул наполнил дом. Это Кейпер, не найдя никого, кому можно было бы объявить, что обед подан, решил ударить в огромный гонг.

Джонатан нервно хихикнул.

— Что ж, — произнес он, — пойдемте обедать.

3

Позже, когда Мандрэг вспоминал этот обед, его охватывало странное чувство. В нем переплетались и обостренное восприятие яви и нереальность сна. Некоторые эпизоды живо отпечатались в его сознании, некоторые исчезли из памяти на следующий день. Временами его наблюдательность была болезненно острой, и он замечал все: интонацию реплик, выбор слов, особенности позы. Но иногда вдруг его охватывало чувство тревоги, мучительного ожидания беды, он замыкался в себе, становился слеп и глух к окружающему.

За обеденным столом присутствовали лишь шестеро. Мадам Лисс, миссис Комплайн и доктор Харт, извинившись, не пришли. Доктор Харт был в будуаре, где уединился после своей защитительной речи. Там, очевидно по совету Джонатана, он должен был проводить дневные часы своего пребывания в Хайфолде.

Общество за столом, таким образом, состояло из менее враждебно настроенных друг к другу людей. Даже разорванная помолвка Уильяма и Клорис казалась мелочью на фоне растущей мрачности других гостей. Николас, заметил Мандрэг, был в очень подавленном состоянии. Его перевязанная рука, видимо, сильно болела, и он так неловко пытался разрезать лежащий на тарелке кусок, что в конце концов согласился на помощь Херси. Вниз он спустился вместе с ней, и что-то в их поведении говорило, что эта встреча не была случайной. «И правда, — думал Мандрэг, — лучше не оставлять Николаса одного. Если кто-нибудь все время будет рядом с ним, ничего не случится». Теперь Мандрэг был уверен, что это Харт покушался на Николаса. Он видел, что все остальные думают так же и открыто говорят об этом. Больше всего ему запомнился момент, когда молчавший прежде Уильям вцепился руками в край стола и, нагнувшись, спросил: «Что сказано в законе о покушениях на убийство?» Джонатан нервно оглянулся на слуг, и Мандрэг заметил, как Херси Эмблингтон толкнула Уильяма.

— О черт, — пробормотал тот и снова замолчал.

Как только слуги вышли, Уильям тут же вернулся к своему вопросу. Он говорил совершенно нечленораздельно, перескакивал с одного обвинения на другое, постоянно вспоминая об искалеченном лице матери. «Человек, сделавший это, способен на все», — утверждал он. «Эдипов комплекс с жаждой мщения», — думал Мандрэг, но он был еще слишком ошеломлен и потрясен, чтобы ясно понять свое отношение к Уильяму. Поэтому его слова доходили до Мандрэга сквозь пелену безразличной усталости. Николас без конца повторял брату, что никогда и не слышал имени хирурга, делавшего матери операцию. Но тот уже не слушал его:

— Должно быть, Харт думал, что ты знаешь. Должно быть, он думал, что мама тебе все рассказала.

— Чепуха, Билл, — отвечал Николас. — Ты идешь по ложному следу. Это из-за Элизы Лисс. Он просто взбесился от ревности.

— Я старше тебя! — заорал как-то невпопад Уильям. — Я помню, какой она была. Она была красавицей. Я помню день ее возвращения. Мы поехали на станцию встречать ее. На ней была вуаль, плотная вуаль. И она ее не подняла, когда целовала меня, но я почувствовал и сквозь вуаль, какое у нее застывшее лицо.

— Не надо, Билл, — попросила Херси.

— Вы слышали, что она сказала. Мама это сама сказала, там, в своей комнате: «Ники все узнал. Он боялся, что Ники его разоблачит». Господь свидетель, это я его разоблачу. Он думал, что замел следы, залез в нору, так, черт побери, я его оттуда вытащу и тогда…

— Уильям, — резко прозвучал голос Джонатана, и Мандрэг повернулся к нему, чтобы послушать. — Уильям, будь так любезен взять себя в руки. Если ты хочешь устроить пытку своей матери, вытащив на всеобщее обсуждение трагедию, которой уже двадцать лет, это дело твое. Я даже не буду пытаться тебя отговаривать. Но здесь мой дом, и я много старше тебя. Так что я требую, чтобы ты меня выслушал.

Он остановился, но Уильям не проронил ни слова. Тогда Джонатан откашлялся и тронул очки. «Силы небесные, — подумал Мандрэг обреченно, — он опять собирается произнести речь».

— До сегодняшнего вечера, — начал Джонатан, — я отказывался верить, что среди моих гостей находится лицо, пытающееся убить одного из собравшихся. Я доказывал, что несчастный случай в бассейне — результат, скорее, озорства, чем злонамеренное нападение. Я даже думал, что, возможно, бедного Обри приняли за меня, — здесь Джонатан поморгал за стеклами очков, и тень самодовольной ухмылки промелькнула у него на губах. Потом он стер ее своей пухлой рукой и очень мрачно продолжал: — Второе покушение на Николаса убедило меня. Если бы идол, которого я, кстати, никогда не любил, упал Николасу на голову — а не остается никаких сомнений, что именно это и было задумано, — он бы его убил. Да, Ник, дорогой, без сомнения, убил бы.

— Спасибо, Джонатан, — произнес Николас с усмешкой. — Думаю, что я это ясно понимаю.

— Что ж, ладно, знаете, — продолжал Джонатан, — все это довольно плохо. Это все нелепо. Это все, как в дрянном романе.

— Джо, — внезапно вмешалась Херси Эмблингтон, — может, ты не станешь заставлять нас выслушивать свои жалобы на эстетическую убогость своего собственного представления. Мы согласны, что это мерзкий спектакль, но в нем есть, по крайней мере, все, чтобы превратиться в трагедию. К чему ты клонишь? Думаешь, что доктор Харт жаждет крови Ника?

— Я вынужден прийти к этому выводу, — натянуто ответил Джонатан. — Кого еще нам подозревать? Не самих же себя. Я надеюсь, Ник, что не выдам секрета, если скажу, что Харт угрожал тебе, и угрожал неоднократно.

— Мы все об этом слышали, — буркнула Херси.

— А, ну да, я так и думал. Должен сказать, что я страстный поклонник детективных романов. Я даже листал весьма серьезные работы по криминалистике. Ни в коей мере не буду прикидываться специалистом, но скажу, однако, что я рискнул провести маленькое расследование. Николас сообщил мне, что за десять минут до того, как он чуть не стал жертвой этой гнусной ловушки, он вышел из комнаты и прошел к… э-э-э… мадам Лисс.

— О боже, — пробормотала Херси, а Клорис, как показалось Мандрэгу, презрительно фыркнула.

— Это был, конечно, опрометчивый и глупый поступок, — сказал Джонатан, — однако во всем этом есть один плюс: мадам Лисс можно считать свободной от всяких подозрений. Ведь когда Ник выходил из своей комнаты, он открыл и закрыл дверь без какого-либо ущерба для себя, а потом разговаривал с мадам Лисс вплоть до своего возвращения в комнату, которое кончилось так неприятно. Ник слышал, пока шел по коридору в комнату мадам, как часы на лестнице пробили половину восьмого. Буквально за минуту до происшествия я посмотрел на часы в гостиной. На них было без двадцати восемь. Часы сверены и показывают одинаковое время. Так как ловушка не могла быть установлена, пока Ник не вышел из комнаты, на ее установку остается десять минут, которые и нужно проанализировать. Ну вот, во время самого происшествия Обри и я сидели в гостиной. Когда я пришел, Обри уже был здесь, ну и, кроме того, я слышал, как он спускался вниз незадолго до этого. Таким образом, я могу подтвердить алиби Обри, а он, надеюсь, мое. Можете ли вы подтвердить алиби друг друга?

— Я могу подтвердить алиби Сандры, — сказала Херси, — а она, я думаю, мое. Я была у нее в комнате, когда Ник закричал. И я уверена, что была там больше десяти минут. Я хорошо помню, что, когда проходила мимо комнаты Ника, дверь была полуоткрыта, и горел свет. Я увидела его за дверью и что-то крикнула.

— Да, я помню, — сказал Николас. — Я вышел из комнаты сразу же после этого.

— То есть тогда Будды на двери еще не было, — сказал Джонатан. — Ловушка была устроена после того, как Ник покинул комнату. Доказательством служит, во-первых, то, что Ник благополучно прошел через дверь, во-вторых, свет в комнате. Он помешал бы всему. При свете входящий обязательно бы заметил темную тень над дверью. Осторожно расспросив слуг, я выяснил, что никто из них наверх не поднимался. Кто-то был с Кейпером в столовой, остальные слушали радио в комнате для слуг. Хотя я всего лишь любитель, кажется, я неплохо поработал? Пойдем дальше. Мы установили алиби Сандры, Херси, мадам Лисс, Обри и, я надеюсь, мое. Что вы думаете, Обри?

— Ну, я думаю, вы спустились не более, чем за десять минут до этого грохота, — сказал Мандрэг.

— Да, теперь вы, мисс Клорис, — произнес Джонатан с легким поклоном в ее сторону, — что у вас?

— Когда это произошло, я была у себя. Я только что приняла ванну и одевалась. Вряд ли я смогу доказать, что не покидала комнату. Но действительно, после того, как я поднялась наверх, выходила я только в ванную. Когда я услышала страшный шум и крик Николаса, то накинула халат и выбежала в коридор.

Мандрэга вдруг охватило чувство смятения.

— А сколько весит эта штука, — спросил он. — Будда?

— Он тяжелый, — ответил Джонатан. — Чистая медь. Я думаю, фунтов двадцать.

— Неужели вы думаете, что мисс Уинн могла поднять вес в двадцать фунтов над головой и установить все это на двери?

— Никого не интересует, могла она или не могла, — нетерпеливо сказал Николас. — Она этого не делала.

— Совершенно верно, — с облегчением произнес Мандрэг.

— Что ж, — подтвердила Клорис, — это истинная правда.

— Никто не интересуется моим алиби, — проговорил Уильям. — Вообще-то я думаю, это ни к чему, потому что мы все знаем, что сделал это Харт.

— Но дело в том, что… — начал Джонатан.

— Я был в курительной, — свирепо продолжал Уильям, — слушал радио. Потом вдруг понял, что опаздываю, и пошел наверх. Я уже почти поднялся, когда услышал вопль Ника. Я слышал, как вы, Джонатан, спустились в гостиную за несколько минут до этого. Вы говорили с Кейпером в холле о том, какие напитки подать к обеду, я слышал вас. Но это, конечно, ничего не доказывает. Хотя, подождите минуту. Я могу вам рассказать, что передавали в «Новостях». Был разведывательный полет над…

— Какое, к черту, это имеет значение, — сказал Николас. — Что толку играть здесь в сыщиков? Простите за грубость, но пока вы тут заговариваете зубы, ручаясь друг за друга, наш красавчик-лекарь, наверное, обмозговывает еще одну смертельную ловушку, рассчитывая, что в третий раз повезет.

— Не будет же он пытаться устроить еще что-нибудь такое теперь, когда прекрасно знает, что мы его подозреваем! — воскликнула Херси. — Не сумасшедший же он.

— Он именно сумасшедший, — откликнулся Николас.

— Послушайте, с этим Буддой что-нибудь сделали? — спросил Уильям. — Я имею в виду, что, может быть, он весь в отпечатках его пальцев. Если мы собираемся передать его в руки полиции…

— Но собираемся ли мы передавать его в руки полиции? — в голосе Херси звучала тревога.

— Я — да, — сказал Уильям. — Если Ник не собирается, это сделаю я.

— Не думаю, что ты имеешь право. Это тебя не касается.

— Почему бы и нет?! — воскликнул Уильям.

Джонатан поспешно вмешался, спросив Уильяма, не хочет ли он, чтобы рассказ о трагедии его матери появился на первых страницах газет. Разговор становился каким-то нереальным. Уильям все время срывался на крик, а Николас дулся. Клорис повернула к Мандрэгу лицо, такое несчастное и встревоженное, что он сразу же взял ее за руку. Прикосновение ее пальцев, беспокойно подрагивающих в его ладони, было куда реальнее всего, что происходило вокруг. Джонатан объяснил, что запер Будду у себя в комнате. Он опять напомнил, как сработала ловушка. Когда Николас вернулся в комнату, дверь была слегка приоткрыта. Свет не горел, так как перед уходом он погасил его. Он толкнул дверь левой рукой. Дверь сначала не поддавалась, но потом вдруг открылась. В то же мгновение Николаса ударило по руке, а мадам Лисс закричала. Сам он вскрикнул и, споткнувшись, вошел в комнату.

Николас раздраженно подтвердил, что так все и было, и добавил, что видел, как доктор Харт пошел в соседнюю со своей комнатой ванную. Он слышал, как Харт открыл краны. «Разумеется, когда он увидел, что я ушел, то бесшумно выбрался оттуда. Я думаю, он следил за мной в щель. Его комната всего в нескольких футах от моей на другой стороне коридора».

Мандрэг, нервно сжимая руку Клорис, необычайно ясно представил себе крыло дома, где были комнаты для гостей. Передняя угловая комната миссис Комплайн, потом комната мадам Лисс, шкаф и комната самого Мандрэга, все по одной стороне, потом ванная, затем комната Уильяма, наконец, Харт в угловой задней комнате, и еще одна ванная за углом. За ней Херси Эмблингтон в бывшей детской. По другую сторону коридора, напротив комнаты Уильяма, была комната Николаса, выходящая окнами во внутренний двор, вокруг которого и был построен старинный, времен короля Якова, дом. Затем еще одна ванная и свободная комната. Николас располагался наискосок от Харта. Харт мог легко следить за ним, и Мандрэг представил, как доктор включает в ванной воду, потом решает вернуться за чем-нибудь в свою комнату, открывает дверь и видит Николаса, осторожно пробирающегося по коридору к мадам Лисс. Он воображал Харта традиционным обманутым любовником с заметным животиком, перетянутым поясом халата. Вот Харт, прижав губку к груди, не отрывает глаз от щели. Может, он даже видел, как Николас осторожно постучал или поцарапал ногтями в дверь мадам Лисс. Или, может, вообще проскользнул без всяких церемоний?

«А что потом? — размышлял Мандрэг. — Быстрый рывок по коридору к нише? Затем, согнувшись под тяжестью, шаркающей походкой обратно в комнату Николаса? А может, доктор Харт нес Будду под складками своего халата? Включал ли он свет в комнате Николаса? Взбирался ли на стул? Было ли его лицо перекошено от ярости? Нет, невозможно». Сколько Мандрэг ни представлял себе Харта с Буддой, сцена совершенно невольно превращалась в клоунаду. Он очнулся от своих фантазий, почувствовав, что Клорис отводит руку, и услышал, как Уильям громко произнес:

— Вы знаете, все это похоже на детективный роман, за исключением одной вещи.

— Что ты имеешь в виду, Уильям? — раздраженно спросил Джонатан.

— В детективе, — объяснил Уильям, — всегда есть труп. И он не может дать показания. А здесь, — он показал пальцем на брата, — можно сказать, труп среди нас. В этом все отличие.

— Пройдемте в библиотеку, — произнес Джонатан.

Глава 8

В третий раз повезло

1

Херси Эмблингтон и Клорис вскоре ушли из библиотеки. Они поднялись наверх, чтобы зайти к миссис Комплайн и мадам Лисс. А предложил это Джонатан.

— Я с огромным удовольствием зайду к Сандре, — заявила Херси. — Тем более, что я сама собиралась это сделать. Но, должна сказать, Джо, не думаю, чтобы Пиратка была тронута моим вниманием. Под каким предлогом она не появилась здесь?

— Сильнейшая головная боль, — ответил Джонатан. — Мигрень.

— Ну, уж мое появление ей облегчения не принесет. Черт бы ее побрал! У нее-то какая причина для мигрени?

— Понятно, — произнес Николас. — Она расстроена.

— Чем? Она что, боится, как бы ее приятель не попытался снова на тебя напасть? Или она потрясена и напугана тем, что мы подозреваем его? Что из двух?

Николас не возразил, хотя по нему и было видно, насколько он взбешен.

— Может, я могу помочь? — спросила Клорис. — Я могла бы навестить ее.

— Умница! — ответила Херси. — Пошли. И они вдвоем отправились наверх.

Войдя в комнату, Херси увидела, что миссис Комплайн сидит у камина. На ней все еще было платье, в которое она переоделась к обеду.

— Мне надо было бы появиться внизу, Херси. Нельзя так прятаться. Это просто страх и упрямство. Но я не могла себя заставить. Теперь всем все известно. Как только представлю, что все будут отводить глаза!.. Двадцать лет я приучала себя к этой мысли и думала, что смогу вынести все. Но теперь, когда это произошло, мне так же мучительно больно, как и в тот день, когда я первый раз позволила Николасу взглянуть на мое лицо. Если бы вы видели его тогда, Херси! Он был еще совсем крошкой, но он… Херси, я испугалась, что он никогда больше не подойдет ко мне. Он смотрел на меня так, будто я была чужой. Боже, сколько времени понадобилось, чтобы вернуть его.

— А Уильям? — отрывисто спросила Херси.

— Уильям? Ну, он был старше и не так впечатлителен. В первую минуту он был, казалось, поражен, а потом начал говорить, будто ничего не произошло. Я никогда не понимала Уильяма. Ники был совсем малышом, конечно. Он спрашивал меня, что сделали с моим хорошеньким лицом. Уильям же никогда этим не интересовался. А потом Ники забыл, что когда-то я была совершенно другой.

— А вот Уильям, оказывается, не забыл.

— Ну, он был старше.

— Я думаю, он более чуток.

— Вы никогда не понимали Ники. Мне совершенно ясно, что, когда он познакомился с этой мадам Лисс, она бросилась ему на шею. У Ники с женщинами всегда так. Я сколько раз это видела.

— Но он не слишком этому сопротивляется, Сандра.

— Я знаю, он несносен, — произнесла с обожанием миссис Комплайн. — Он мне всегда рассказывал о своих женщинах. Мы так иногда потешались вместе. Без сомнения, что-то было между мадам Лисс и этим человеком. Ну, а когда она встретила Николаса, понятно, потеряла голову. Я все обдумала. Этот человек, должно быть, узнал меня. Еще бы — свою собственную работу! За двадцать лет лицо мало изменилось. Я полагаю, что он испугался и поделился с ней. А она, надеясь сильнее привязать к себе Ники, все ему рассказала.

— Но, Сандра, Николас же это отрицает.

— Разумеется, он будет отрицать, дорогая, — быстро произнесла миссис Комплайн. — Я это и пыталась объяснить. Вы его не понимаете. Он просто хотел пощадить меня. Ради меня он угрожал этому человеку. Из-за того, что Харт сделал со мной. Но чтобы пощадить меня, он позволил всем думать, что это из-за нелепого романа с этой женщиной.

— Для меня это что-то слишком заумное, — резко ответила Херси.

Лицо миссис Комплайн слегка покраснело.

— Почему же? Подумайте, с какой стати Нику беспокоится об этой мадам Лисс? Она уже и так без ума от него. А вот у доктора Харта была причина для волнений.

— Какая?

— Он боялся, что Ник о нем всем расскажет. Херси, Уильям обещал мне не оставлять Ника одного. Все же, прошу вас, позовите их обоих сюда. Я просто дрожу за Ника.

— Но если Харт, как вы думаете, боится разоблачения, то какой смысл ему нападать на Ника? Ему уж надо расправиться и со всеми нами. Мы ведь тоже все знаем.

Но Херси натолкнулась на непреклонную решимость и поняла, что Сандра Комплайн не примет никаких объяснений, кроме тех, что представляют Ника в героическом свете. Ник — это верх учтивости, всеобщий любимец, сын, ставящий мать превыше любой из женщин, — одним словом, нечто среднее между голливудским кумиром и благородным рыцарем. Херси не стала спорить, но попыталась убедить миссис Комплайн, что как бы Харт ни угрожал Николасу, теперь он не будет пытаться с ним разделаться, так как понимает, что находится под подозрением. Она вышла, пообещав прислать к ней сыновей, и направилась в библиотеку.

Для Клорис пребывание у мадам Лисс оказалось весьма тягостным. Как только Клорис вошла, на лице мадам отразилась скука, которую она и не пыталась скрыть. Не трудно было представить, что здесь ждали кого-то другого. При виде Клорис она чуть-чуть сникла. «Будто была вся затянута, — подумала мисс Уинн, — и вдруг где-то внутри ослабили шнуровку». Мадам Лисс лежала на кровати и выглядела на редкость живописно. Масса желтовато-коричневых кружев выигрышно оттеняла бледность и гладкость ее кожи. «Все-таки она очаровательна, — подумала Клорис. — Но я уверена, что у нее дурной характер». Вслух она произнесла:

— Я заглянула только узнать, не могу ли вам быть чем-то полезной?

— Как любезно с вашей стороны, — проговорила мадам Лисс измученным голосом. — Благодарю вас. Ничего не надо.

— У вас есть аспирин или что-нибудь еще из этого?

— К сожалению, я не могу принимать аспирин.

— Так я ничего не могу сделать для вас?

Мадам прижала кончики холеных пальцев к подкрашенным векам.

— Вы очень добры, — проговорила она. — Спасибо. Это пройдет. Со временем пройдет. Это от нервов, вы понимаете.

— Это ужасно, — сказала Клорис, помолчав, потом добавила: — Думаю, у вас нервное потрясение. Мы все сейчас довольно взвинчены.

— Где… э-э… Чем все заняты? — поинтересовалась мадам Лисс, и голос ее стал чуть бодрее.

— Леди Херси беседует с миссис Комплайн, которая, кажется, тоже себя плохо чувствует. Мистер Ройял и Обри Мандрэг в библиотеке, а Уильям и Николас в курительной, у них что-то вроде семейного совета. Доктор Харт, кажется, в будуаре.

Клорис немного поколебалась, спрашивая себя, не удастся ли установить какое-то взаимопонимание с этой женщиной, в присутствии которой она чувствовала себя такой неловкой и неуверенной в себе. Ей казалось, что если кто-то из гостей и может разобраться в этой абсурдной ситуации, то это должна быть мадам Лисс. И ведь действительно, она является неким связующим звеном между Николасом и доктором Хартом. «Вне всякого сомнения, — думала Клорис, — она должна знать, действительно ли Харт преследует Николаса, а если да, то почему. Неужели она лежит тут, утешая себя мыслью, что успешно играет роль роковой женщины? А мне кажется, что на самом деле ей страшно». И, глубоко вздохнув, Клорис решила: «Спрошу ее». С замиранием сердца она услышала собственный голос:

— Простите, мадам Лисс, что я задаю вам этот вопрос, но, честное слово, мы в таком отчаянном положении. Смотрим друг на друга и не понимаем что говорим. Даже если узнаешь самое плохое, и то станет легче. Поэтому я подумала, что все-таки спрошу вас.

— Что вы меня спросите, мисс Уинн?

— Когда произносишь вслух, то звучит очень фальшиво.

— Но вряд ли я пойму, если вы так и не произнесете этого вслух.

— Ну что ж. Правда, что доктор Харт пытается убить Николаса?

Мадам Лисс не ответила сразу, и какое-то время в комнате стояла тишина. Ладони у Клорис покрылись испариной. Она чувствовала, как в груди у нее что-то обрывается. В голове пронеслось: «А это страшно. У меня, кажется, сдают нервы», а потом вдруг неожиданно: «Хорошо бы здесь был Обри».

Когда мадам Лисс заговорила, голос ее прозвучал ясно и холодно:

— Я не имею об этом ни малейшего представления.

— Но…

— Вы слышите меня, ни малейшего.

И движением, ожесточенность которого напугала Клорис, она сжала кружева на груди.

— Как вы смеете так на меня смотреть! Оставьте меня. Уходите отсюда. Я ничего не знаю, говорю вам. Ничего. Ничего. Ничего.

2

Джонатан всплеснул пухлыми руками и тихонько застонал от отчаяния.

— Легко сидеть здесь и говорить, что надо что-то сделать. Но что я могу? У нас нет доказательств. Пусть лучше Николас идет спать и запрет дверь.

— А я не очень беспокоюсь о Николасе, — сказал Мандрэг. — Этот на рожон не полезет. Я вообще не слишком высокого мнения о нем — трус он несчастный! Я думаю об Уильяме, Джонатан, Уильям опасен. Уильям жаждет крови. Маловероятно, чтобы Харт прикончил Николаса, но, Бог свидетель, я уверен, что, если вы ничего не предпримете, Уильям прикончит Харта.

— Но почему, почему, почему?

— Джонатан, вы гордились своей проницательностью, не так ли? Неужели вы не понимаете, что произошло с Уильямом? Неужели вы не видели его лица тогда, в комнате Николаса? Когда мать рассказывала им, что Харт виноват в ее беде. В чем дело? Ведь вы же сами сообщили мне, что в детстве перемена в ней сильно потрясла Уильяма. Вы всегда понимали глубину его привязанности к матери. Вы ведь видели, с какой готовностью он поверил ее нелепым объяснениям причин вражды Харта к Николасу. Вы ведь видели, как быстро он забыл все свои раздоры с братом и решительно заступился за него. Неужели вы не поняли, что с точки зрения психологии это очень цельный человек? Уверяю вас, то потаенное, что сознательно или бессознательно подавлялось всю жизнь, вырвалось наружу. Уильям опасен.

— Это все фрейдистские штучки, — смущенно проговорил Джонатан.

— Возможно. Но я полагаю, что вы рискуете, отмахиваясь от них.

— Что же мне делать? — повторил свой вопрос Джонатан. — Запереть Комплайнов? Запереть Харта? Обри, дорогой, предлагайте!

— Я считаю, что первым делом надо взяться за Харта. Заявите ему прямо, что мы его считаем виновником всех происшествий. Посмотрите, что скажет он в свою защиту. Потом займитесь Уильямом. Только что вам удалось прервать поток его угроз. Но сейчас он в соседней комнате с Николасом. И тот, будьте уверены, уже настраивает его по-своему.

— Вы вдруг стали необыкновенно решительным, Обри. За обедом мне показалось, что вы почти в трансе.

— Я увидел в глазах Уильяма нечто, что меня встряхнуло.

— А может, это от прикосновения ручки мисс Уинн? — хихикнул Джонатан.

— Может. Ну так что? Собираетесь вы взяться за Харта или нет?

— Какое отвратительное слово вы говорите: «Взяться». Ну что ж, придется, но вы должны пойти со мной.

— Как пожелаете, — ответил Мандрэг.

В эту минуту дверь открылась, и вошла Клорис.

— Что-нибудь случилось? — спросил Мандрэг.

— Ничего особенного. Просто я разговаривала с мадам Лисс. Потом я почувствовала, что не в состоянии больше сдерживаться, и спросила ее напрямик, знает ли она, что замышляет доктор Харт. Она вдруг ужасно разозлилась и напустилась на меня. Знаете, у меня просто душа не на месте. Кажется, что в доме все как-то затаилось. Снаружи нас почти засыпало снегом. А внутри… Мне очень жаль, — обратилась она к Джонатану. — Вы уж извините, но мне кажется, что становится нечем дышать. Может, от предчувствия какой-то угрозы и ожидания неизвестного? Как будто что-то крадется по коридорам, устраивает глупые и опасные ловушки, что-то безумное и угрожающее. Представьте, мне все время хочется, чтобы начался воздушный налет. Ерунда какая-то, правда?

— Слушайте, — проговорил Мандрэг, — сядьте здесь, у камина. Что за чепуху вы болтаете о своей душе? Мы отвели вам роль мужественной молодой матроны. Так займитесь своим делом, мэм.

— Ничего, уже все в порядке, — сказала Клорис. — Простите, все в порядке. Куда вы вдвоем собрались?

Мандрэг объяснил. Джонатан в это время хлопотал вокруг Клорис, радуясь, как показалось Мандрэгу, что нашлась причина для отсрочки разговора с доктором Хартом. Он подбросил в камин дров, поспешил в столовую и вернулся с графином портвейна, заставил Клорис взять бокал, налил себе и, после некоторого раздумья, Мандрэгу. Вошла Херси и рассказала о своей беседе с миссис Комплайн. Потом, и это ужаснуло Обри, сообщила:

— Я выглянула на улицу, снег идет все сильнее.

Джонатан с готовностью расположился для беседы, но Мандрэг твердо заявил: надо идти, они вполне могут оставить Херси и Клорис вдвоем. Он подождал Джонатана. Тот поспешно допил свой портвейн, вздохнул и медленно стал подниматься. Оживленные голоса братьев Комплайнов, смех Николаса в курительной свидетельствовали, что разговор стал более беззаботным и мирным. «Может, в конце концов, — подумал Мандрэг, — он и приведет Уильяма в чувство? Может, их не беспокоить?» И повел упирающегося Джонатана через холл в зеленый будуар.

Когда они увидели доктора Харта, Мандрэг живо представил, что весь Хайфолд наполнен скорчившимися у огня одинокими фигурами. Дверь открылась бесшумно, и несколько мгновений Харт их не замечал. Он сидел на краю кресла, наклонившись вперед и опустив руки между колен. Поникшая голова была в тени, но огонь ярко освещал руки, белизна которых и крепкие мускулистые пальцы ясно выдавали его профессию. «Эти руки производят впечатление, — подумал Мандрэг. — Это руки профессионала».

Джонатан закрыл дверь. Руки ожили, сомкнулись, будто захлопнулась ловушка, и доктор Харт вскочил на ноги.

— А… э-э… мы… э… Харт, — начало Джонатана не было обнадеживающим. — Мы… э-э-э… мы здесь подумали, что, может, нам следует немного посовещаться.

Харт не ответил, лишь повернул голову и пристально посмотрел на Мандрэга.

— Я попросил Обри пойти вместе со мной, — быстро проговорил Джонатан, — поскольку, видите ли, он все-таки одна из жертв и, кроме того, для всех вас совершенно посторонний.

«Для Клорис тоже совершенно посторонний?» — подумал Мандрэг.

— …и мы не можем подозревать его в соучастии.

— В соучастии? — произнес Харт, все еще глядя на Мандрэга. — Да, я думаю, вы правы.

— Так вот, — продолжал Джонатан уже более уверенно, даже с некоторым оживлением. — Давайте сядем, хорошо? И поговорим об этом деле разумно.

— Я уже все сказал, что хотел. Я не нападал ни на мистера Мандрэга, ни на Николаса Комплайна. Я признаю, что испытываю неприязнь к Комплайну. Он меня оскорбил, а этого я не люблю. Если бы было возможно, я не стал бы оставаться с ним в одном доме. К сожалению, это невозможно. Но, во всяком случае, я вправе отказаться от встреч с ним. Я так и поступил. Я воспользовался вашим предложением находиться здесь или в моей комнате до тех пор, пока не смогу уехать.

— Дорогой Харт, так не годится, — Джонатан пододвинул к камину два кресла и, указав Мандрэгу на одно, сам уселся в другое. Харт остался стоять, сцепив руки за спиной.

— Вы знаете, так не годится, — повторил Джонатан. — Этот последний случай с Буддой, установленным на двери, эта абсурдная и злонамеренная ловушка могла быть задумана и исполнена только с одной целью: смертельно ранить Николаса Комплайна. Я провел довольно тщательное расследование и выяснил, что даже не принимая во внимание мотивы, ни у кого из моих гостей, за исключением вас, не было возможности устроить эту вторую западню для Николаса Комплайна. Я заявляю вам, доктор Харт, об этом прямо, поскольку уверен, что, если у вас есть какое-нибудь доказательство вашей невиновности, вы сами захотите его нам предъявить. — Джонатан постучал ладонями по подлокотникам кресла.

Мандрэг подумал: «А у него не так уж и плохо это вышло». Он смотрел на Джонатана, потому что был не в состоянии смотреть на доктора Харта. Как-то совершенно не к месту он вспомнил рассказ одного знакомого адвоката: если возвращающиеся после совещания присяжные не смотрят на подсудимого, то можно не сомневаться, их приговор «Виновен!».

— Я не знаю, когда, по-вашему, была установлена эта ловушка, — произнес доктор Харт.

— Вы можете нам сказать, что вы делали минут за пятнадцать-двадцать до того, как Николас Комплайн закричал?

Доктор Харт откинул голову, сдвинул брови и уставился в потолок.

«Он похож на Муссолини», — подумал Мандрэг, украдкой бросая на него взгляд.

— Я был в этой комнате, когда вернулся Комплайн с братом и с вами. Я подошел к двери и увидел вас в холле. Затем я вернулся и продолжал беседовать с мадам Лисс.

Она ушла отсюда незадолго до меня. Я оставался, пока не настало время переодеваться к обеду. Я поднялся наверх в четверть восьмого и сразу же прошел к себе, а минут через десять направился в ванную рядом с моей комнатой. Приняв ванну, я вернулся в спальню. Я уже почти оделся, когда услышал Комплайна, который визжал, как женщина. Потом в коридоре раздались голоса, я надел смокинг и вышел из комнаты. Вы все уже собрались у двери в комнату Комплайна.

— Да, — сказал Джонатан, — правильно. А видели ли вы кого-нибудь из гостей или из слуг в промежуток времени между тем, как покинули эту комнату и увидели раненого Николаса Комплайна?

— Нет.

— Доктор Харт, признаете ли вы, что и до вашего приезда сюда вы писали некие письма — боюсь, что должен назвать их угрожающими — Николасу Комплайну?

— Я не вынесу больше этого мучительного допроса, — задыхаясь, сказал доктор Харт. — Я ведь дал слово, что ни на кого не нападал.

— Если вы не будете отвечать мне, может случиться так, что вам будет задавать вопросы лицо, облеченное этим правом. Знаете ли вы, где был Николас Комплайн, когда кто-то устанавливал эту западню?

Верхняя губа Харта задергалась, будто под кожей трепетала маленькая жилка. Дважды он пытался заговорить. Потом выдавил из себя какой-то стон. Мандрэг почувствовал себя крайне неловко, а Джонатан лишь нахохлился. И Мандрэгу показалось, что он опять начинает входить во вкус игры.

— Ну, так что же, Харт? — недовольно проговорил он.

— Я не знаю, где он был. Я ничего не видел.

— Он говорил нам, что беседовал с мадам Лисс в ее комнате. Что вы на это скажете?

Харт опять издал какой-то нечленораздельный звук. Облизав губы, он громко произнес:

— Я не знаю, где он был.

Джонатан сунул пальцы в жилетный карман. Вытащив их, он резким движением протянул квадратик бумаги. Мандрэг заметил, что это был листок, который он нашел прошлой ночью в кресле Николаса: «Убирайся к черту. Иначе берегись». Прежде чем вновь мысленно прочитать эти, показавшиеся тогда нелепыми, слова, он подумал: «Как будто это случилось неделю назад».

— Что скажете, доктор Харт? — продолжал тем временем Джонатан. — Вы раньше видели эту бумагу?

— Никогда! — визгливо крикнул Харт. — Никогда!

— Вы уверены? Возьмите, посмотрите.

— Я не дотронусь до нее. Это ловушка. В чем вы хотите меня обвинить?

Все еще держа в руке игральную карточку, Джонатан подошел к письменному столу, стоявшему у окна в глубине комнаты. Мандрэг и Харт следили, как он искал что-то в ящике и, наконец, вытащил листок бумаги. Он повернулся к Харту. В одной руке у него была карточка, в другой — листок почтовой бумаги.

— Это ваше письмо, в котором вы принимаете приглашение на уик-энд, — сказал Джонатан. — После того как ко мне попала карточка, — он улыбнулся Мандрэгу, — я вспомнил о письме Я сравнил их и пришел к интересному выводу. У вас очень характерный почерк, мой дорогой доктор. В написании букв много неанглийского. Немцы обычно пишут букву «К» с длинной палочкой. Здесь у нас как раз есть буква «К» в слове «уик-энд». Теперь посмотрим на эту карточку. И здесь есть буква «К». У нее палочка тоже длинная. Дальше. Вы сидели справа от Николаса и дали ему свою карточку для подсчета очков. Вместо одной он получил от вас сразу две. Верхнюю — с буквами игры, где, любопытно отметить, было слово «угроза», и вторую с предостережением, которое могло бы показаться ребячеством, если бы не происшедшие события. Вы утверждаете, что никогда ее не видели. Знаете, в это просто невозможно поверить.

— Я не писал ее. Должно быть, листки слиплись, и я взял два. На нижнем писал кто-то еще.

— Возмутительно! — резко произнес Джонатан. Он сунул оба листка в карман и отошел. Когда он заговорил опять, к нему вернулась его обычная педантичность. — Послушайте, доктор Харт. В это невозможно поверить. Я сам раздавал карточки. Никак нельзя было предвидеть, к кому попадет тот или иной блокнот. Вы же не будете утверждать, что кто-то из гостей, словно фокусник, взял у вас листочки, написал эти слова на нижней карточке, да еще незаметно вернул их вам.

— Я ничего и не утверждаю. Я ничего об этом не знаю. Я ничего не писал. Может, сам Комплайн написал это, чтобы скомпрометировать меня. Он способен на все, на все. Боже мой! — вскричал доктор Харт. — Я больше не могу! Пожалуйста, оставьте меня. Я настаиваю, оставьте меня одного, — он сжал руки и поднес их к глазам. — Я очень несчастлив. У меня большое горе. Вам не понять меня, потому что мы разной крови. Поверьте, все ваши обвинения для меня — ничто. Меня разрывает самое страшное из всех чувств, и я не могу с этим бороться. Я дошел до предела. Умоляю, оставьте меня.

— Хорошо, — сказал Джонатан, и, к удивлению Мандрэга, направился к двери. — Но я предупреждаю вас, что, если что-нибудь случится с Николасом Комплайном, вы и только вы окажетесь под самым серьезным подозрением. Я твердо уверен, что вы пытались убить Николаса. И если с вашей стороны будет еще хоть одна угроза, хоть один подозрительный шаг, я возьму на себя ответственность и посажу вас под замок.

Он сделал быстрое ловкое движение, и в следующее мгновение Мандрэг увидел в его руке маленький пистолет.

— Несколько минут назад я взял это оружие из стола. Я вооружен, доктор Харт, и я позабочусь, чтобы Николас был тоже вооружен. Желаю вам спокойной ночи.

3

Мандрэг не последовал за Джонатаном. Что-то произошло в нем и вызвало непреодолимое чувство жалости к доктору Харту. Он по-прежнему думал, что все нападения на Николаса — дело его рук. Более того, он был убежден в этом сильнее, чем прежде. Но что-то в поведении Харта, в выражении его лица, в его одиночестве, в бессильных попытках защитить себя тронуло Мандрэга и пробудило его сострадание. Теперь Харт казался ему человеком, которого всепоглощающий порыв ревности вырвал из привычного жизненного круга. Ему пришла в голову избитая фраза «Влюблен до сумасшествия», и он подумал, что Харт как раз и есть жертва безумной страсти. Мандрэгу ужасно захотелось вмешаться и предотвратить возможные несчастья. И не столько из-за Николаса, сколько из-за самого Харта. Это же будет чудовищно, думал он, если Харт все-таки убьет Комплайна. А достигнув своей цели, придет в себя и ясно осознает полную бессмысленность совершенного. Он чувствовал, что надо сказать какие-то слова этому солидному человеку, в котором было столько трагического. Сказать слова, которые дошли бы до его сердца и пробудили его, подобно звуку, достигающему извне нашего сознания и рассеивающему ночные кошмары. Когда Джонатан закрыл за собой дверь, Харт бросился в кресло у камина и закрыл лицо руками. Немного поколебавшись, Мандрэг подошел к нему и слегка дотронулся до его плеча. Тот вздрогнул, поднял глаза и произнес:

— Я думал, вы ушли.

— Я сейчас уйду. Я остался, потому что мне хочется, чтобы вы очнулись.

— Чтобы я очнулся? Как часто повторял я себе самому бесполезную фразу: «Хорошо бы, это был лишь сон». Если бы только я знал наверняка, наверняка. Не было бы так плохо.

Мандрэг подумал: «Кажется, он будет говорить со мной». Он сел в кресло напротив доктора Харта и закурил.

— Знать наверняка что? — спросил он.

— Что все это — ложь. Что он в самом деле ее любовник. Что она изменила мне. Но когда она все отрицает, я ей и верю, и не верю. А я так хочу верить. Но потом я вижу в ее глазах скуку, усталость или презрение. И тогда я вспоминаю взгляды, которыми обмениваются они. Знаю, что каждый раз, когда я выясняю с ней отношения, я только делаю себе еще больнее. Но тут же устраиваю новые сцены, требую новых признаний. Я во власти дьявола. Я так устал. Но я не могу от этого избавиться.

— Зачем вы приехали сюда?

— Выяснить окончательно правду: или одно, или другое. Узнать самое худшее. Она предупредила меня, что он будет здесь и беспечно добавила: «Понаблюдай и увидишь сам. Между нами ничего нет». И вот я увидел его. Этот вид собственника! Этакого самодовольного владельца, насмехающегося надо мной! Вы знаете, как поступают в моей стране, когда оскорбляют, как этот человек оскорбил меня? Мы бы с ним встретились, и дело было бы решено раз и навсегда. Я бы убил Николаса Комплайна.

— В Англии, — проговорил Мандрэг, — нам даже трудно себе представить, что дуэль может считаться удачным средством для решения разногласий. Оставшийся в живых дуэлянт считался бы убийцей.

— Но он никогда не принял бы вызов, — сказал Харт. — Он отъявленный трус и хлыщ.

Мандрэг подумал: «Хорошо сказано». А вслух произнес:

— Но у него есть основания для беспокойства, не правда ли?

— И все-таки, несмотря на свой страх, — продолжал Харт, стукнув себя по лбу стиснутыми руками, — несмотря на свой страх, он идет к ней в комнату. Дожидается, когда я буду в ванной, и идет к ней. Он был у нее сегодня утром. Я заставил ее в этом признаться. И вот снова, сразу же после ухода отсюда, зная о моих мучениях, она принимает его у себя.

— Но, видите ли, у нас в стране не очень соблюдаются подобные условности. Я хочу сказать, что мы спокойно можем войти в комнату другого. Например, и Клорис Уинн, и леди Херси приходили ко мне. В этом не видят ничего плохого. Современная англичанка…

— В подобного рода делах она не англичанка и я, мистер Мандрэг, не англичанин. Мы получили гражданство, но не изменили свои представления о том, что прилично. С какой стати она должна была пускать его к себе в комнату, с какой-такой невинной целью? Нет, бесполезно изводить себя. Она мне изменяет.

— Послушайте, это не мое дело, но если вы так уверены, почему бы вам не порвать с ней? Зачем идти по пути, который несомненно приведет к катастрофе? Пусть они живут как хотят. Ведь нельзя вернуть прошлого. Зачем губить свою карьеру… — Мандрэг запнулся, произнося эти обычные фразы, — и подвергать опасности собственную жизнь из-за какого-то Николаса Комплайна? Вы ведь никогда теперь не сможете быть с ней счастливы. Даже если она выйдет за вас замуж…

— Выйдет замуж?! За меня?! — закричал Харт. — Да мы женаты уже пять лет!

4

Мандрэг остался с Хартом и выслушал историю его жизни. В ней странным образом переплетались повествования о деловом чутье мадам Лисс, о собственной рабской зависимости доктора, о коварстве Николаса Комплайна. Мадам, очевидно, решила, что их профессии, хотя и родственные, в глазах общества несовместимы. «Она считала, что, будучи моей женой, не сможет рекомендовать меня клиенткам. Ведь я всегда отзывался скептически о пользе массажей и кремов. Я даже опубликовал небольшую работу на эту тему. Она утверждала, что сообщение о нашем браке подорвет мой престиж среди клиенток…»

Харт говорил и говорил, не переводя дыхания, как бы опасаясь не успеть. Казалось, он был не в состоянии остановиться. И все время возвращался к Николасу Комплайну, ненависть к которому разгоралась в нем все сильнее. Обычно, когда подавляемые эмоции внезапно прорываются наружу, люди чувствуют облегчение. Харт от своих откровений никакого облегчения не получал. Он выглядел совершенно больным, и душевные муки усиливались по мере рассказа.

«А он действительно невменяем, — подумал Мандрэг, — ничего хорошего у меня не получилось. Лучше отсюда уйти». Он никак не мог придумать подходящую фразу, чтобы закончить разговор. В голову приходило совсем нелепое: «Не убивайте, пожалуйста, Николаса. Ладно?» Ему страстно хотелось избавиться от мысли, что доктор Харт как бы молит его о помощи.

Он встал. Доктор Харт, прижав к своей дергающейся губе палец, безутешно взглянул на него. И тут они услышали, как за дверью в курительную громко рассмеялся Николас Комплайн. Харт вскочил на ноги, и Мандрэг испугался, что сейчас он и впрямь по-подлому ворвется в комнату и набросится на своего мучителя. Мандрэг схватил его за руку. Они услышали, как Николас произнес: «Хорошо» так отчетливо, что, должно быть, он стоял совсем недалеко от двери. Вдруг раздались оглушительные звуки музыки из настраиваемого приемника. Харт закричал, как будто его ударили и, вырвав руку, распахнул дверь курительной.

— Боже милостивейший! — взорвался он. — Неужели надо мучить меня этим невыносимым дьявольским шумом? Выключите сейчас же. Я требую, выключите это!

На пороге появился Николас.

— Катитесь к черту! — учтивейше произнес он. — Я хочу слушать приемник и, дьявол меня возьми, буду это делать.

Он захлопнул дверь перед носом Харта. Мандрэг протиснулся между Хартом и дверью. Перемежая слова бранью, удивившей его самого, он твердо велел Николасу выключить приемник В это время как раз передавали бодренький мотивчик, такой модный в начале войны. Неожиданно музыка смолкла, и было слышно, как Уильям произнес:

— Бога ради, сделай потише.

Ответил Николас:

— Да ладно тебе. Иди спать, Билл.

Мандрэг и Харт переглянулись, не говоря ни слова.

— Доктор Харт, — наконец проговорил Мандрэг, — если вы не дадите мне слово, что останетесь здесь или пойдете в свою комнату, я… я вас запру.

Харт опустился в кресло.

— Я ничего не сделаю, — произнес он. — Что я могу? — и, к безграничному удивлению Мандрэга, он громко зарыдал, спрятав лицо в ладони.

«Господи! — подумал Мандрэг. — Это уж слишком». Он попытался придумать какие-то слова утешения, но вскоре в смятении понял их неуместность. Он стоял, не зная что сказать, и смотрел на доктора Харта. Тот судорожно переводил дыхание и, стараясь успокоиться, похлопывал ладонями по подлокотникам кресла. Мандрэг вспомнил, как поступил Джонатан в подобном случае с Клорис. Он пошел в столовую, отыскал графин с виски, плеснул в стакан добрый глоток и вернулся в будуар.

— Выпейте это, — сказал он.

Харт махнул рукой, показывая знаком, куда поставить стакан. Видя, что помочь он больше ничем не может, Мандрэг приготовился уходить. У двери, подумав, он обернулся.

— Можно мне дать вам совет? — сказал он. — Держитесь подальше от обоих Комплайнов, — и, хромая, направился в библиотеку.

Здесь он застал Джонатана с Херси Эмблингтон и Клорис. Мандрэгу показалось вполне естественным подойти к Клорис и присесть на подлокотник ее кресла. И таким восхитительно естественным показался ее приветливый взгляд, обращенный к нему.

— Ну что? — спросила она. — Что-нибудь утешительное?

— Ничего. Он в ужасном состоянии. А как братья Комплайны? До нас долетали какие-то обрывки их разговора.

— Леди Херси ходила проведать их.

— И, должна сказать, — произнесла Херси, — была удивлена. Ник, кажется, взял себя в руки и делает все возможное, чтобы привести в чувство беднягу Билла.

— Он также сделал все возможное, чтобы довести беднягу Харта просто до исступления, включив чуть не на полную мощность радиоприемник, — и Мандрэг рассказал о случившемся.

— Возможно, он счел это необходимым для пущего спокойствия Уильяма.

— Должно быть, это случилось уже после того, как я ушла — сказала Херси.

— Странно, как это вы не слышали. Мы так орали друг на друга.

— Эта комната почти звуконепроницаема, — пояснил Джонатан.

— Возможно, поэтому. Ну, каковы же успехи Николаса с Уильямом, леди Херси?

— Он не очень преуспел, но, во всяком случае, старается. Им надо бы пойти и проведать мать, но оба, кажется, не горят желанием. Сказали, что больше всего на свете хотят побыть наедине. И что же нам теперь делать, мистер Мандрэг?

— Почти десять часов. Будь я проклят, если знаю, что нам делать. А вы что думаете, Джонатан?

Джонатан развел руками и ничего не сказал.

— Ну что ж, — проговорил Мандрэг, — я думаю, надо проводить Николаса до его комнаты, когда он захочет спать. А вот что нам делать с Уильямом, запирать его или нет?

— Я думаю, мы запрем доктора Харта, — предложила Херси. — Тогда Уильям не доберется до доктора Харта, а доктор Харт не доберется до Николаса. Или я что-то путаю?

— Им может не понравиться сидеть под замком, — усомнилась Клорис.

— Джо, — внезапно произнесла Херси, — помнишь разговор за обедом вчера вечером? Когда рассуждали, как будем вести себя в критической ситуации. Кажется, мы все друг в друге ошиблись. Ведь все согласились, что ты будешь радовать нас речами. Ты же с тех пор как вернулся сюда, молчишь как рыба. Кто-то предположил, что мистер Мандрэг будет самым беспомощным из нас. А он оказался на редкость деятельным. Клорис, — надеюсь, вы не будете возражать, если я буду называть вас Клорис — предположила, что Уильям окажется на высоте и всем утрет нос, в то время как Николасу это же пророчила его мать. И все это безнадежно неверно. Похоже, ты был прав, Джо. Мы ничего не знаем друг о друге.

— А в будуаре Джонатан был красноречив, — равнодушно произнес Мандрэг.

Они продолжали вялый разговор до тех пор, пока из курительной не вышел Николас с каким-то неопределенным выражением лица. Он состроил всем гримасу и закрыл за собой дверь.

— Ну, как дела? — спросила Херси. — Порядок?

С подчеркнутой выразительностью Николас ухмыльнулся, давая понять, что ни о каком порядке речи быть не может.

— Не бойтесь, говорите, — нетерпеливо произнес Джонатан. — Он там ничего не услышит.

— Он все еще жаждет крови, — ответил Николас, усаживаясь в кресло. — Слава богу, теперь хоть перестал угрожать, что поколотит доктора Харта. Скорчился перед камином и явно не расположен видеть кого-нибудь. Вы ведь знаете, Херси, каким он бывал в детстве. Просто ураган какой-то.

— Бешеный Билл? — проговорила Херси. — Я помню. Ты не смог ничего сделать?

— Он дал мне пинка, — произнес Николас с глуповатой улыбкой. — А Харт, кажется, отправился спать. Мы слышали, как он выключил свет. Так что Биллу ничего больше не оставалось, как слушать приемник.

— Все складывается совершенно невообразимо, — воскликнул Джонатан. — Я полагаю, его лучше не трогать. Как, а?

— Ну, когда он в таком настроении, это не очень опасно. Все пройдет. Думаю, я его убедил держаться подальше от Харта.

— Ты только думаешь!

— Говорю вам, Харт пошел наверх. Возможно, — проговорил Николас, закатывая глаза, — он уже придумал вполне безопасный способ, чтобы прикончить меня.

— Мой дорогой Ник, мы поднимемся все вместе. Не могу поверить, что теперь, когда он знает, что подозреваем мы именно его, а я сказал ему это прямо в лицо, он попытается еще раз… Но, разумеется, — добавил в смятении Джонатан, — мы примем все меры предосторожности. Твоя дверь…

— Уж будьте спокойны, — мрачно процедил Николас, — свою дверь я запру.

Немного помолчали. Потом Херси внезапно сказала:

— Я просто не могу поверить. Все настолько нелепо, что не может быть правдой. Как будто мы участвуем в театральной постановке. Вот собрались гости, сидят и ждут, что случится что-нибудь страшное. И эта ловушка! Этот Будда! Нет, все это слишком. Завтра доктор Харт извинится перед нами. Он будет сожалеть, что его чувство юмора оказалось для нас уж очень своеобразным. И расскажет, что у них в Тироле ради хорошей шутки принято доводить людей до полусмерти. А мы будем сетовать, что не поняли его намерений, не догадались, что он не хочет сделать ничего плохого…

— Намерение совершить убийство, — пробормотал Джонатан. — Нет-нет, Херси. Надо смотреть правде в лицо. Нападение на Николаса было совершено с целью нанести ему вред.

— Ну и что мы собираемся делать?

— Во всяком случае, можно послушать военную сводку, — предложил Мандрэг. — Это отвлечет нас.

— Лучше не беспокоить Уильяма, — поспешно произнес Джонатан.

— Ну, думаю, он включит радио на минуту, — устало сказал Николас. — Он всегда интересуется «Новостями». Давайте я попрошу его.

— Нет-нет, — проговорил Джонатан. — Оставьте его в покое. Сейчас еще рано. Ник, дорогой, хочешь что-нибудь выпить?

— По правде, Джонатан, хочу, и очень.

— Сейчас. Позвоните, пожалуйста, Обри, звонок рядом с вами. А впрочем, не беспокойтесь. Кажется, уже несут.

В холле послышалось звяканье бокалов, и вошел новый лакей с подносом. Те несколько секунд, пока он находился в комнате, Клорис и Херси героически пытались притвориться беседующими. Когда он ушел, Джонатан всем налил.

— А как с Уильямом? — спросил он. — Может, ему?.. Спроси его, пожалуйста.

Николас приоткрыл дверь в курительную и просунул туда голову.

— Билл, ты выйдешь выпить? Нет? Хорошо, старина. Но включи, пожалуйста, приемник. Скоро начнутся «Новости». Мы хотим послушать. Спасибо.

Все напряженно ждали. Николас посмотрел через плечо и подмигнул. Приемник заговорил.

«Руки, ноги и оп-ля!» — во всю мощь разлилась популярная танцевальная мелодия.

— О господи! — машинально произнес Мандрэг, испытав при этом совершенно непонятное чувство облегчения.

— Потерпим минуту-другую, хорошо? — попросил Николас. — Сейчас это кончится. Я оставлю дверь открытой.

«Руки, ноги и оп-ля!»

— Я думаю, — проговорил Джонатан после третьего повторения припева, — лучше пойти и убедиться, что доктор Харт ушел из будуара.

Он встал. В это время оркестр торжественно закончил: «А теперь партнеру гав-гав-гав!»

— Все, «Новости», — сказала Херси.

Джонатан прослушал только начало и вышел в холл. Остальные выслушали лаконичную французскую сводку и объявление, что в районе линии Мажино сильные снегопады. Голос диктора продолжал что-то говорить, но Мандрэг понял, что не в состоянии слушать. Нервы его были на пределе, и он испытывал отвратительное чувство нетерпения.

«Я не могу больше здесь сидеть», — подумал он. Возвратился Джонатан и в ответ на их вопросительные взгляды кивнул головой.

— Там нет света, — сказал он и налил себе еще.

«А он тоже нервничает», — подумал Мандрэг.

— Хотел бы я, чтобы старина Билл был здесь, — неожиданно произнес Николас.

— Оставьте лучше его одного, — сказал Джонатан.

— Может, отнести ему стакан? — предложила Херси. — Если ему вздумается, он может швырнуть мне его в лицо. Я все же пойду. Налей ему виски, Джо.

Джонатан медлил. Она отстранила его, плеснула чуть не полстакана виски, долила содовой и пошла в курительную.

«Сегодня в Лондоне распространено сообщение, — говорил диктор, — что мистер Седрик Хепбоди, известный знаток польской народной музыки, арестован в Варшаве. В конце нашего выпуска вы услышите короткое интервью с мистером Хепбоди, записанное в прошлом году, на тему народной музыки в ее взаимосвязях с примитивным бихевиоризмом. А сейчас…»

На пороге стояла Херси. Мандрэг увидел ее первым, и ледяной холод сжал ему сердце. Ее фигура четко выделялась на фоне красной кожаной ширмы, стоящей в курительной. Все разом повернули голову, увидели ее и в едином порыве вскочили с мест. Губы Херси беззвучно шевелились, лицо стало смертельно бледным. С мучительной гримасой она повернулась и вышла. Голос диктора резко оборвался.

— Джо, — произнесла Херси. — Джо, иди сюда.

Джонатан прижал пальцы к губам. Он не двигался.

— Джо!

Джонатан прошел через всю библиотеку и вошел в курительную. Опять воцарилось долгое молчание. Никто не проронил ни слова и не стронулся с места. Наконец из-за ширмы вышла Херси.

— Мистер Мандрэг, — проговорила она, — будьте добры, пройдите к Джонатану.

Не говоря ни слова, Мандрэг прошел в курительную. Тяжелая дверь с рядами книжных полок закрылась за ним.

— Боже, что случилось? — закричал Николас.

Херси подошла к нему, взяла его за руки.

— Ник, — проговорила она, — он убил Уильяма.

Часть вторая

Глава 9

Алиби

1

Уильям сидел в кресле у приемника. Он низко наклонился вперед. Голова свесилась между коленями, а кисти рук почти доставали до пола. Войди Мандрэг ненароком в комнату, он сначала, пожалуй, подумал бы, что Уильям тщательно рассматривает что-то лежащее на ковре у своих ног. Рана на затылке казалась безобразно-неестественной, скорее нелепой, чем страшной. В это невозможно было поверить. Мандрэг перевел взгляд на Джонатана, стоящего спиной к двери в будуар. Джонатан вытирал платком руки. Мандрэг уловил какой-то тихий звук. Маленькое красное пятнышко появилось у левого ботинка Уильяма.

— Посмотрите, Обри.

— А он?.. Вы уверены?

— Господи, вы только взгляните.

У Мандрэга не было никакого желания смотреть на Уильяма, но он, хромая, направился к креслу. Вычислял ли кто-нибудь скорость полета мысли? Одно маленькое мгновение может вместить сотни образов и картин из прошлого. Всего несколько секунд понадобилось Мандрэгу, чтобы подойти к Уильяму Комплайну и склониться над ним. Но и их было достаточно, чтобы в голове возникла вереница ассоциаций. Он вспомнил странности Уильяма, подумал, что никогда уже не увидит его картин, представил, что рот у Уильяма, должно быть, полуоткрыт, и из него капает кровь. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль о Клорис, которую Уильям, наверное, когда-то целовал, о руках доктора Харта. Всплыли фразы из некогда прочитанных детективов, и тут он подумал, что, давая свидетельские показания, ему придется назвать свое настоящее имя. Постепенно в мысли стало вплетаться имя Родерика Аллейна, а перед глазами все время вставали картины глубоких снегов. Он опустился перед Уильямом на колени и дотронулся до его правой руки. Она вяло качнулась от прикосновения. Это поразило его. Что-то упало ему на тыльную сторону ладони, и он увидел такое же красное пятнышко, как у ботинка Уильяма. Он его ожесточенно стер и, наклонившись, заглянул Уильяму в лицо. Оно было ужасно — глаза и рот широко открыты. Затем Мандрэг поднялся на ноги, посмотрел на затылок Уильяма и почувствовал отвратительную тошноту. Невольно пошатываясь, он поспешил отойти. Его изуродованная нога наткнулась на что-то лежащее на полу. Предмет был в тени, и ему пришлось нагнуться, чтобы рассмотреть его. Это было нечто плоское, в виде лопатки, заканчивавшееся короткой ручкой. За спиной он услышал бормотание Джонатана:

— Он висел на стене. Я его вам показывал. Это из Новой Зеландии. Я говорил вам. Называется мери. Я говорил вам. Сделан из камня.

— Да, я помню, — ответил Мандрэг.

Когда он обернулся к Джонатану, то увидел, что в комнату вошел Николас.

— Ник, — проговорил Джонатан, — мой дорогой Ник.

— Он не умер, — сказал Николас. — Он не мог умереть.

Он оттолкнул от себя Джонатана и подошел к брату. Взяв обеими руками голову Уильяма, он попытался ее приподнять.

— Не надо, — попробовал остановить его Мандрэг. — Не стоит. Не сейчас.

— Вы с ума сошли! Почему вы не пытались?.. Оставить его в таком состоянии! Вы сошли с ума! — он поднял голову Уильяма, увидел его лицо и, судорожно всхлипнув, отпрянул. Голова Уильяма безжизненно упала на грудь.

— Билл, Билл, Билл! — без остановки звал Николас брата. В смятении он метался по комнате, как-то странно и бестолково жестикулируя.

— Что нам делать? — спросил Джонатан, и Мандрэг повторил про себя: «Что нам делать?»

Вслух он произнес:

— Мы сделать ничего не можем. Надо вызывать полицию, доктора. Мы сделать ничего не можем.

— Где Харт? — внезапно задал вопрос Николас. — Где он?

Спотыкаясь, он подошел к двери за спиной Уильяма, повозился с ключом, потом распахнул ее. В зеленом будуаре было темно, огонь в камине погас, лишь мерцали тлеющие угли.

— Господи, действительно, где он? — воскликнул Мандрэг.

Николас направился к двери в холл, но Джонатан и Мандрэг, не сговариваясь, одновременно преградили ему дорогу.

— Пустите меня! — закричал Николас.

— Ради всего святого, Комплайн, подождите минуту, — сказан Мандрэг.

— Подождать?!

— Мы имеем дело с безумцем. Может, он затаился и ждет вас. Подумайте, дружище.

Мандрэг взял Николаса под руку и почувствовал, что решимость того слабеет. В глазах, казалось, мелькнул былой страх.

— Обри прав, Ник, — залепетал Джонатан. — Дорогой мой, нам надо быть осторожнее. Нельзя так бросаться сломя голову. Нет, нет. И потом, тебе надо подумать о матери. Ты ведь понимаешь, что надо как-то сообщить ей об этом.

Николас освободился от Мандрэга, подошел к камину и бросился в кресло:

— Ради бога, оставьте меня одного! — произнес он. Джонатан и Мандрэг отошли в сторону и стали шепотом советоваться, что делать.

— Послушайте, — сказал Мандрэг, — я предлагаю запереть эту комнату, пройти в соседнюю и все обсудить. Как там дамы? Все в порядке? Я думаю, их лучше не оставлять одних. Так что вернемся в библиотеку. — Он повернулся к Николасу: — Мне очень жаль, Комплайн, но думаю, что мы не должны здесь пока ничего трогать. Джонатан, во всех дверях есть ключи? А, да, вижу.

Дверь в будуар была заперта. Мандрэг вытащил ключ, затем запер дверь в холл и отдал оба ключа Джонатану. Проходя по комнате к двери в библиотеку, он почувствовал, как что-то кольнуло в подошве ботинка, надетого на здоровую ногу, и машинально ругнул сапожника. Выводя Николаса из курительной, Мандрэг заглянул за ряды книжных муляжей, расположенных на полках двери, и убедился, что здесь тоже есть замок.

Херси и Клорис сидели у камина. Мандрэг заметил, что у Клорис заплаканные глаза.

«В это вмешиваться нельзя. Здесь я помочь бессилен», — подумал он, впервые почувствовав укол ревности к Уильяму, который своей гибелью вызвал слезы Клорис.

Тут он в первый раз обратил внимание на то, что Джонатан был бледен как смерть. Он непрестанно открывал и закрывал рот, поправлял очки и нервно покашливал.

«Наверное, я и сам выгляжу отвратительно», — подумал Мандрэг. Но, несмотря на все волнения, Джонатан принял важный начальственный вид. Он уселся рядом с Херси и взял ее за руку.

— Итак, мои дорогие, — начал он, и, хотя его голос дрожал, в словах чувствовался привычный педантизм. — Я уверен, что все вы будете держаться разумно и мужественно. Произошло страшное несчастье, и я знаю, что в какой-то мере виноват в нем сам. Сознание этого ужасным грузом ляжет на мою совесть, но сейчас я не имею права поддаваться этим мыслям. Перед нами встала неотложная задача, и мы должны справиться с ней как можно лучше. Боюсь, что не остается никаких сомнений в том, что Уильяма убил доктор Харт. Я думаю, нет сомнений также в том, что Харт невменяем. Поэтому прежде всего я хочу, Херси, чтобы вы обе сидели здесь, закрыли за нами дверь и обещали никому не открывать, пока не вернется кто-нибудь из нас.

— Но он же не за нами охотится, — сказала Херси. — Он ничего против нас не имеет.

— А что он имел против Уильяма?

— Зато Уильям имел против него вполне достаточно, — произнесла Херси.

— Должно быть, это из-за радио, — обратился Мандрэг к Николасу. — Он чуть ли не набросился на вас, когда вы включили приемник.

— Я послал его к черту и запер дверь перед его носом, — Николас облокотился на каминную полку и стукнул себя кулаком по голове.

— Вы заперли дверь? — повторил Мандрэг.

— Он совал нос не в свое дело. Мне он осточертел. Врываться ко мне! Орать на меня! Командовать мной! Я хотел от него избавиться.

— Да, я припоминаю. Я слышал, как щелкнул замок. Следовательно, он прошел в курительную через холл.

«Господи? — подумал Мандрэг. — Это уж слишком». Он попытался придумать какие-то слова утешения, но вскоре в смятении понял их неуместность.

— Очевидно, — проговорил Николас, проводя рукой по волосам.

— Послушайте, — медленно начал Мандрэг, — но ведь это совсем меняет дело.

— Даже если и меняет, — прервал его Джонатан, — мы можем поговорить об этом попозже, Обри. Ник, старина, я думаю, тебе придется сообщить все матери. А мы, — он взглянул на Мандрэга, — должны найти Харта.

Они составили план кампании. Мужчины должны были обыскать дом, а женщины, оставшись в библиотеке, запереться изнутри. Николас сказал, что его армейский пистолет лежит у него в комнате. Они решили сразу же подняться наверх и забрать его.

— У Билла тоже есть, — напомнил Николас, и Джонатан ответил, что они возьмут его для Мандрэга.

Херси предложила Николасу пойти с ним вместе к миссис Комплайн. Клорис стала уверять, что не боится остаться в библиотеке одна.

«Хорошая, благородная девушка, — подумал Мандрэг, — и я ее люблю». Он похлопал ее по плечу и удивился сам, как не похоже это было на его обычное поведение.

— Пошли, — сказала Херси.

Дверь библиотеки за ними закрылась, и они услышали, как изнутри щелкнул замок. В холле было тихо, пусто и темно. Огонь в камине почти догорел, и в углах притаились темные, как провалы пещер, тени. Стены призрачно белели в темноте, неподвижно застыли портьеры; смутно различимые предметы обстановки, казалось, замерли в ожидании неизвестного.

Джонатан протянул руку, и большая люстра залила холл светом. Все четверо стали подниматься по лестнице. Мандрэг видел, как Джонатан достал пистолет. Он продвигался первым и включал настенные светильники. За ним шли Херси и Николас, шествие замыкал Мандрэг, переставлявший быстрее обычного свою больную ногу. Ему все еще мешал гвоздь в правом ботинке, и это слабое покалывание раздражало его. Они поднялись до первой площадки, откуда лестница разветвлялась на два более узких пролета, и направились дальше по левому до верхней площадки, где громко тикали высокие напольные часы. Здесь они остановились. Херси взяла Николаса за руку. Он расправил плечи и движением, казавшимся, несмотря на нервозность, пародией на былую развязность, подкрутил усы. Они вместе вошли в комнату миссис Комплайн. Мандрэг и Джонатан повернули направо и осторожно пошли по коридору.

Пистолет Николаса они нашли там, где он им указал — в ящике туалетного стола. Пистолет Уильяма, по словам Николаса, лежал у него в комнате рядом с этюдником.

— Его комната по соседству с комнатой Харта, — прошептал Джонатан. — Если Харт у себя, он услышит, как мы вошли. Что делать?

— Нельзя же оставить валяться на виду бесхозный пистолет, Джонатан. Во всяком случае, не тогда, когда в доме на свободе разгуливает псих.

— В таком случае пошли.

Комната Уильяма была напротив комнаты брата. Мандрэг караулил в коридоре, пока Джонатан, воровато озираясь, открыл с величайшими предосторожностями дверь и проскользнул внутрь. Под дверью Харта света не было видно. Может быть, он притаился в спальне, прислушиваясь и выжидая? Мандрэг не сводил глаз с двери, опасаясь, что она распахнется. Вернулся Джонатан, неся второй пистолет. Они прошли в комнату Мандрэга.

— Если он у себя, он сидит в темноте, — сказал Мандрэг.

— Тише! Возьмите этот, Обри. Николасу надо было бы взять свой, — прошептал Джонатан. — Жаль, что он не зашел сначала к себе.

— А они заряжены? Я ничего в этом не понимаю.

Джонатан осмотрел оба пистолета.

— Кажется, да. Я и сам… — голос его стал настолько тихим, можно было уловить лишь отдельные слова — последнее средство… крайне нежелательно.

Он с беспокойством взглянул на Мандрэга.

— Думаю, они на предохранителе. Но будьте осторожны, Обри. Разумеется, мы не должны стрелять, если не случится что-либо ужасное. Пусть он увидит, что мы вооружены. Подождите минуту.

— В чем дело?

На губах Джонатана промелькнула странная улыбка.

— Мне пришло в голову, — прошептал он, — что мы сделали все возможное, чтобы защитить себя, Николаса и трех наших дам. Но мы совсем забыли о четвертой.

— Но, вы думаете? Силы небесные, что вы, Джонатан!

— Здесь мы ничем не можем помочь. Это я так, теоретически. Вы готовы? Тогда идем.

Перед дверью Харта они помедлили. Пистолет Уильяма оттягивал карман смокинга Мандрэга, пистолет Николаса он держал в правой руке. Сердце неприятно стучало в груди, и он подумал: «Не нравится мне все это. Это не для меня».

Когда Джонатан поворачивал ручку, замок слабо щелкнул. Дверь тихо отворилась. Они проскользнули внутрь, и Джонатан зажег свет. В комнате было довольно душно, везде царил порядок. Брюки доктора Харта висели на спинке стула, белье было сложено на сиденье, внизу аккуратно стояли ботинки. Это первое что бросилось в глаза Мандрэгу, прежде чем он взглянул на кровать, на которой лежал сам доктор Харт.

2

Было совершенно очевидно, что он крепко спит. Он лежал на спине, рот был открыт, лицо в красных пятнах. Из-под полуприкрытых век виднелись белки глаз. Он был похож на мертвеца, и сердце Мандрэга екнуло от предчувствия, которое тут же рассеялось при звуке тяжелого дыхания.

Джонатан закрыл дверь. Они с Мандрэгом посмотрели друг на друга, а потом, будто сговорившись, оба шагнули к кровати доктора. Мандрэг чувствовал, что не испытывает ни малейшего желания будить Харта. Ему было неприятно думать о том, что последует за пробуждением. Воображение рисовало картину испуганных протестов или, того хуже, полный упадок духа и признание. Он понял, что не в состоянии смотреть на Харта и, переводя взгляд с пистолета Джонатана на столик у кровати, заметил на нем маленький аптечный пузырек, наполненный до половины белым кристаллическим порошком, и стаканчик с осадком белого цвета. «Веронал? — подумал Мандрэг, который когда-то пользовался им сам. — Если это так, то я и не представлял, что от него выглядишь так омерзительно. Должно быть, он принял большую дозу».

Что Харт действительно принял большую дозу, выяснилось тогда, когда Джонатан попытался его разбудить. При других обстоятельствах зрелище это могло показаться весьма комичным. Сначала, направив пистолет на спящего доктора, он позвал его по имени. Ответа не последовало. Тогда Джонатан повторил свою попытку, но уже повысив голос, наконец, резким фальцетом стал кричать:

— Харт! Доктор Харт! Проснитесь!

Харт пошевелился, издал какой-то нечленораздельный звук и захрапел снова. Что-то неразборчиво проворчав, Джонатан сунул пистолет в карман и двинулся к кровати.

— Осторожнее, — предупредил Мандрэг, — возможно, он притворяется.

— Глупости, — решительно произнес Джонатан. Он потряс Харта за плечо. — Никогда в жизни не видел подобного, — буркнул он сердито. — Доктор Харт! Проснитесь!

— А-а-а-х! Что случилось?.. — начал Харт по-немецки. Его выпуклые глаза открылись и уставились на Джонатана. Голос, не докончив, замер, глаза затуманились и закрылись. Последовавшая за этим сцена выглядела весьма забавно: Джонатан, ругаясь, тряс Харта, который что-то бормотал и опять погружался в сон. Наконец покрасневший от досады Джонатан схватил полотенце, намочил его в кувшине с водой и похлопал доктора по щекам. Это средство подействовало. Харт вздрогнул и тряхнул головой. Когда он заговорил, голос его звучал как обычно.

— Ради всего святого! — воскликнул он. — Ну что еще? Почему мне даже спать не дают? Что на этот раз?

Он повернул голову и увидел Мандрэга.

— Зачем вы держите эту штуку? — спросил он. — Не направляйте ее на меня. Это все же оружие. Что случилось?

Мандрэг нервно повертел в руках пистолет и пошевелил пальцами правой ноги, стараясь, чтобы несносный гвоздь в ботинке поменьше мешал. Харт провел тыльной стороной ладони по губам и энергично потряс головой.

— Мы вооружены, — проговорил Джонатан, — потому что пришли говорить с убийцей.

Харт раздраженно фыркнул:

— Мистер Ройял, сколько можно говорить, что я об этом ничего не знаю. Вы теперь начали будить меня по ночам, чтобы услышать в очередной раз, что я был в ванной.

— Что? Опять?! — закричал Мандрэг.

— Опять? Да, опять! — крикнул Харт. — Я не знаю, что вы имеете в виду под словом «опять». Когда это случилось, я был в ванной. Я ничего не знаю. Я совсем не спал прошлой ночью. Неделями я мучился от бессонницы. Сегодня я принял снотворное. Если я не высплюсь, я сойду с ума. Оставьте меня!

— Доктор Харт, — сказал Мандрэг, — внизу лежит тело убитого человека. Я думаю, вам придется еще немного пободрствовать, чтобы ответить на вопросы.

Харт сел на кровати. Его пижамная куртка была расстегнута, и вид гладкого белого тела вызывал в Мандрэге сильнейшее отвращение. Теперь, окончательно проснувшись, Харт насторожился и стал очень внимателен.

— Убит? — повторил он и, к удивлению Мандрэга, улыбнулся. — Понимаю. Все-таки он это сделал. Не думал я, что зайдет так далеко.

— О чем это вы, черт побери, говорите? — спросил Джонатан.

— Вы ведь сказали, что он убит? Следовательно, я говорю о брате. Я так и думал, что это он подстроил ловушку. Он выдал себя, сказав, что они так озорничали в детстве. Совершенно ясно, что девушка все еще влюблена в своего бывшего жениха. Он нравился женщинам.

Харт помолчал и опять вытер губы. Джонатан и Мандрэг не знали что сказать.

— Как это произошло? — спросил Харт.

Джонатан вдруг начал заикаться. Мандрэг видел, что он вне себя от гнева, и решительно вмешался, прежде чем Джонатану удалось произнести членораздельную фразу.

— Подождите минуту, Джонатан. — Мандрэг, хромая, подошел ближе к кровати. — Его убили ударом по голове каменным топориком, висевшим среди другого оружия в курительной. Он склонился к приемнику. Его убийца подкрался сзади. Не надо, Джонатан, подождите, пожалуйста, минуту. Незадолго до того, как он был убит, мы слышали, доктор Харт, как он включил радио. Если помните, курительная расположена между библиотекой и зеленой гостиной, в которой находились только вы. Двери из курительной выходят в обе эти комнаты и в холл. За исключением мистера Ройяла, который не заходил ни в курительную, ни в будуар, никто из нас не покидал библиотеку после того, как было включено радио и до момента, когда туда вошла леди Херси и нашла убитого.

Неровные красные пятна на щеках Харта сменились смертельной бледностью.

— Это низко, — прошептал он. — Вы хотите сказать, что это я, я убил его?

Движением руки Мандрэг опять остановил рвущегося вступить в разговор Джонатана.

— Но я не мог этого сделать, — сказал Харт. — Дверь в курительную была заперта.

— Откуда вы знаете?

— После того как вы ушли, я подергал ее. Он ведь опять включил этот невыносимый приемник. Я просто не мог сдержаться. Да, признаюсь, я подергал дверь. Когда я увидел, что она заперта, я… я взял себя в руки. Я решил уйти из этой комнаты пыток. Я поднялся сюда и лег. Говорю вам, дверь была заперта.

— Но дверь в курительную из холла заперта не была.

— Я этого не делал. Надо найти доказательства. Это брат. Брат ненавидел его так же, как и я. Это патология. Я все же врач. Я понял это. Мать любила только его, обделяя другого сына, да и девушка его все еще обожала.

— Доктор Харт, — сказал Мандрэг. — Убит не Николас Комплайн, а его брат, Уильям.

— Уильям!? — повторил Харт. Руки его вцепились в пижаму. — Уильям Комплайн? Это не мог быть Уильям. Этого не может быть!

3

После этих слов разговор с Хартом особых усилий не потребовал. Поначалу, казалось, его охватило недоумение, и он испытал чувство отвращения. Мандрэг никак не мог решить, притворяется доктор Харт или нет, было ли его замешательство, его непонимание причин тревоги в доме, его категорическое отрицание вины искренне или фальшиво. Теперь он выглядел не таким напуганным и отчаявшимся, как только что, когда считал или только делал вид, что жертвой был Николас. Он казался крайне удивленным. Однако через несколько минут, видимо обдумав свое положение, он приободрился и дал им ясный отчет о своих передвижениях с той минуты, когда Мандрэг оставил его одного в зеленом будуаре, до того момента, как заснул. Он сказал, что ему потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от приступа отчаяния, свидетелем которого был Мандрэг. Окончательно его привели в себя звуки приемника, не такие громкие, но страшно раздражающие. В его нервном состоянии это было столь же невыносимо, как оглушительно-дерзкий грохот музыки. Мандрэг подумал, что эти негромкие звуки действовали на Харта так же, как на него самого осторожное шуршание конфетными обертками во время спектакля. Приемник не выключали: обрывки французской и немецкой речи, неоконченные музыкальные фразы, приглушенные разряды радиопомех. Харт представил, как Николас Комплайн вертит ручку настройки и ухмыляется про себя. Наконец взбешенный доктор бросился к двери в курительную и обнаружил, что она заперта. Ему казалось, что он собирался лишь отругать Николаса, выдернуть штепсель приемника из розетки в стене и уйти. Но запертая дверь привела его в чувство. Прокричав какие-то проклятия, он решил бежать от этой пытки и, выключив в будуаре свет, отправился наверх. В холле Харт встретил нового лакея с подносом в руках, который видел, как он покидал будуар. Доктор добрался лишь до середины первого пролета лестницы, когда лакей вышел из библиотеки. Пройдя до середины площадки, Харт начал подниматься по левой лестнице и заметил, что лакей все еще в холле.

— Он может подтвердить, — сказал Харт, — что я не заходил в курительную.

— Вы вполне могли покончить с этим делом в курительной еще до того, как в холле появился лакей, — холодно произнес Джонатан. — Потом могли вернуться в будуар и выйти второй раз, когда услышали его шаги.

Мандрэг сделал над собой подлинно героическое усилие, чтобы удержаться и ничего не возразить. Ему хотелось крикнуть изо всех сил: «Нет! Неужели вы не понимаете, что?..» Он знал, что Джонатан ошибался, во всяком случае, говорил совсем не то. Его поражала слепота Джонатана. Но и утверждение Харта сам Мандрэг не мог ни принять, ни опровергнуть, поэтому он промолчал. «Лучше подождать, пока не найду верный ответ», — думал он.

— Вы сказали, у него пробит череп? — голос Харта несравненно более сдержанный, чем во время их последнего разговора, заставил Мандрэга вслушаться. — Ну что ж, тогда необходимо запереть комнату. До орудия убийства дотрагиваться нельзя. На нем могут быть отпечатки пальцев убийцы. Дверь в холл должна осмотреть полиция. Нужно разыскать врача, я в этом участвовать не могу. Мое собственное положение…

— Вы?! — закричал Джонатан. — Боже всемогущий, сэр…

Мандрэг опять перебил его.

— Доктор Харт, — спросил он, — предположим, если все будут согласны, готовы ли вы в присутствии свидетелей взглянуть на тело Уильяма Комплайна?

— Безусловно, — быстро ответил Харт. — Если хотите, я это сделаю, хотя никакой пользы и не будет. Принимая во внимание ваши нелепые обвинения, я не собираюсь вредить себе, дотрагиваясь до него во время осмотра. Посмотреть же я готов. Но, повторяю, вы должны немедленно разыскать врача и вызвать полицию.

— Вы разве забыли, что мы отрезаны от мира? — Вспомнив фразу, которая весь день пугала его, Мандрэг добавил: — Снег идет все сильнее.

— Все это очень плохо, — строго произнес Харт.

Джонатан, вдруг потеряв самообладание, разразился бесконечным потоком обвинений. Ни разу Мандрэг не видел его в таком состоянии и испытал странное и неприятное чувство, слыша, как его голос становится все более визгливым, а слова неразборчивыми. Его лицо покраснело, маленький рот растянулся, губы дрожали, а за стеклами обычно непроницаемых очков Мандрэг уловил косой взгляд налившихся кровью глаз. В обвинениях не осталось и следа обычной педантичности Джонатана.

— В моем доме, — повторял он беспрестанно. — В моем доме…

Он настаивал, чтобы Харт признал вину, грозил наказанием. Не переводя дыхания, он кричал об изуродованном лице миссис Комплайн, об угрозах Николасу и о вынужденном купании Мандрэга. Как ни странно, его взрыв успокоил Харта. Казалось, что какой-то странный закон не позволял в этом доме устраивать истерику двум людям сразу. Наконец Джонатан бросился в кресло, вытащил носовой платок и, увидев на нем какое-то темное пятнышко, со странной яростью отшвырнул от себя. Он взглянул на Мандрэга и, видимо уловив на его лице удивление и отвращение, продолжал более спокойно:

— Вы должны извинить меня, Обри. Я страшно расстроен. Ведь я знал этого мальчика всю его жизнь. Его мать одна из моих стариннейших приятельниц. Умоляю вас, Обри, скажите, что же нам делать?

— Я думаю, если доктор Харт согласен, — ответил Мандрэг, — уйдем и запрем за собой дверь.

— Даже если я не согласен, — сказал Харт, — вы все равно это сделаете. Попрошу вас только об одном. Объясните мое теперешнее положение жене. Может, леди Херси согласится на это. А если позволите, я предпочел бы поговорить с ней сам.

— Его жене? Его жене?!

— Да, да, Джонатан, — сказал Мандрэг. — Мадам Лисс на самом деле мадам Харт. Но сейчас не до этого. Вы ничего не имеете против этих предложений?

Джонатан в знак согласия махнул рукой. Мандрэг подошел к столику у кровати и взял аптечный пузырек.

— Вот это я у вас заберу. Это веронал?

— Я категорически возражаю, мистер Мандрэг.

— Я это предвидел. Пойдемте, Джонатан.

Он опустил склянку к себе в карман и первым направился к двери. Остановившись, он пропустил Джонатана, вытащил ключ из замка. Последнее, что он видел, был доктор Харт, сложивший на груди руки и внимательно глядящий вслед. Потом он перешагнул порог и запер дверь.

— Джонатан, — произнес он, — где-то мы допустили невероятную ошибку. Давайте найдем Николаса. Нам надо поговорить.

4

Николас стоял в конце коридора, у двери в комнату матери. Выражение его лица напомнило Мандрэгу испуганного жеребенка. Увидев их, он поспешил навстречу.

— Ну что? — прошептал он. — Ради бога, скажите, что случилось? В чем дело?

— Пока ничего, — ответил Мандрэг.

— Но я слышал, как кричал Джонатан. Значит, Харт у себя комнате? Почему вы его там оставили?

— Мы его заперли. Пойдемте вниз, Комплайн. Нужно поговорить.

— Я смертельно устал, — неожиданно произнес Николас. И в самом деле выглядел он до крайности утомленным. — Знаете, это было нелегким делом рассказать все маме.

— Как она? — спросил Джонатан, беря Николаса под руку. Они направились к лестнице.

— С ней Херси. Сказать по правде, мама в чертовски плохом состоянии. Она вбила себе в голову, что все это из-за… ну, вы понимаете. Из-за того, что он сделал с ее лицом. Она думает, что Билл что-то сказал ему. Я ничего не мог с ней поделать. Но она — господи, мне даже страшно это вслух сказать, но вы ведь знаете нашу семью, — она испытывает какое-то облегчение, что это не я. Можете себе представить, каково мне это сознавать. Просто ужасно! Подождите, — сказал он, подойдя к комнате матери, — нужно сказать Херси, что можно выходить без опасения.

Когда они спустились в библиотеку, Клорис сидела в кресле очень прямо, крепко сцепив лежащие на коленях руки.

— Все в порядке? — спросил Мандрэг.

— У меня? Да, в порядке. Рада, что вы вернулись. Что случилось?

Джонатан рассказал Клорис и Николасу об их беседе с Хартом. Он тщательно передал все детали разговора, но лишь до начала рассказа самого Харта. Здесь, видимо под действием справедливого негодования, он отбросил все факты, изложенные доктором, и принялся разглагольствовать о его невыносимой наглости, выдуманном алиби и неуместных уловках. Видя, как Клорис и Николас, ничего не понимая, начинают нервничать, Мандрэг подождал, пока Джонатан не истощил запас своего красноречия, и вступил в разговор, подробно описав все передвижения Харта.

— Чудовищное нагромождение лжи! — возмутился Джонатан.

— Я не думаю, Джонатан, что мы можем так сразу от всего этого отмахнуться. Я уверен, что ни у кого из нас нет и тени сомнения в его виновности, но я боюсь, что его встречу с лакеем обойти невозможно, и это прибавит нам хлопот. Конечно в случае, если лакей подтвердит слова Харта. Здесь наверняка должно быть какое-то объяснение, но…

— Обри, дорогой мой! — воскликнул Джонатан. — Разумеется, этому есть объяснение. Когда он встретил Томаса, а имя этого парня Томас, все уже было кончено. Вот вам и объяснение.

— Но, видите ли, это не совсем так. Потому что уже после прихода Томаса с напитками мы слышали, как Уильям включил радио.

Наступило удивленное молчание. Затем Джонатан произнес:

— В таком случае он спустился вниз и проскользнул в курительную.

— Но он утверждает, что Томас оставался в холле.

— Он утверждает, он утверждает! Разгадка в том, что он дожидался в тени на лестнице, пока Томас не уйдет из холла.

— Вы помните последовательность событий? — обратился Мандрэг к Николасу и Клорис. — Вы, Комплайн, вышли из курительной. Где сидел ваш брат?

— Кажется, возле камина. Он не был расположен разговаривать, но все-таки, помнится, пробормотал, что этот чертов Харт не сможет помешать ему прослушать сводку. Но было еще рано. Я слышал, как Харт выключил в будуаре свет. Тогда я сказал Биллу, что он, очевидно, сматывается, так что все будет в порядке. Сам я эти проклятые «Новости» слушать не собирался и, как уже говорил, выключив приемник, вернулся сюда.

— Совершенно верно. Если не ошибаюсь, вы вошли сюда, прикрыв за собой дверь. Потом вы открыли ее и крикнули, чтобы он включал «Новости». А вы его видели?

— Нет. Загораживала ширма. Билл что-то пробурчал в ответ, и я слышал, как он прошел к приемнику.

— Хорошо. И через мгновение включил его.

— Я утверждаю, — сказал Джонатан, — что все это проделал Харт. Харт убил, потом, услышав просьбу Ника, включил приемник и вышел из комнаты.

— По словам Харта, когда он увидел идущего с подносом Томаса, он успел уже подняться до середины лестницы, а потом видел, как Томас вернулся в холл. Леди Херси вошла в курительную спустя одну-две минуты после того, как Томас отсюда вышел. Было ли у Харта достаточно времени, чтобы вернуться и совершить то, что он совершил?

— Но ведь времени было больше, — сказал Джонатан. — Когда Херси пошла туда, «Новости» передавали уже несколько минут.

— Но… — Клорис сделала резкое движение.

— Да? — спросил Мандрэг.

— Я не знаю, может, это и не имеет значения, но ведь приемнику надо некоторое время разогреваться. Мог ли доктор Харт включить его после, после того, как он… когда все было кончено, а потом выскользнуть из комнаты так, чтобы подумали, что включил его Билл? Понимаете, что я хочу сказать?

— Силы небесные! — воскликнул Николас. — Я думаю, она права.

— Нет, — медленно заговорил Мандрэг. — Нет, боюсь, что не права. Приемник еще не успел остыть. Ведь его включали всего за несколько минут до этого. Да и разогревается он, наверное, секунд двадцать. Если Клорис права, то Харт должен был включить его еще до прихода Томаса с подносом, а мы услышали приемник только после того, как лакей вышел. В этом случае времени для преступления было еще меньше. Тогда все должно было случиться после того, как вы, Комплайн, вышли из курительной, но до того, как появился Томас со стаканами. Поймите, что тогда Харт должен был выйти из будуара в холл, войти в курительную через дверь, ведущую в холл, схватить оружие, подкрасться — простите, что я возвращаюсь к одному и тому же, но мы вынуждены думать об этом, — сделать то, что он сделал, включить радио, вернуться в будуар, чтобы успеть выйти из него еще раз в то время, когда Томас проходил по холлу.

— Пересказать все это куда дольше, чем сделать, — сказал Джонатан.

— Нет, — произнесла Клорис, — я думаю, мистер Ройял, что Обри прав. Это, кажется, не подходит.

— Дорогая, ничего нельзя утверждать.

— А что выдумаете, Николас? — в первый раз обратилась к нему Клорис.

Он покачал головой, прижав к глазам ладони.

— Простите, — ответил он, — ничем не могу помочь, я совсем без сил.

Мандрэг подавил в себе чувство раздражения. Николас в скорби казался ему столь же несносным, как и полный сил, жизнерадостный Николас. Он сознавал, что его нетерпимость жестока, а его недоверчивость несправедлива. Николас и в самом деле был расстроен. Он был бледен, взволнован. Да и было бы странно, если это подействовало бы на него как-то иначе. Мандрэг испытывал неловкость от мысли, что его собственная досада была вызвана не столько поведением Николаса, сколько сочувственным взглядом Клорис, которым она смотрела на него.

«Господи! — думал Мандрэг. — Хорошенький же я тип!» И, чтобы успокоить совесть, он начал вместе со всеми уговаривать Николаса идти лечь. Вошла Херси Эмблингтон.

— Мама немного успокоилась, Ник, — сказала она. — Но боюсь, ей трудно будет заснуть. Джонатан, в этом доме есть аспирин? У меня с собой нет.

— Я даже не знаю. Сам я никогда им не пользуюсь. Могу спросить у слуг. Может, у кого-нибудь из вас?..

Аспирина ни у кого не оказалось. Мандрэг вспомнил о веронале доктора Харта и вытащил из кармана пузырек.

— Вот что есть, — сказал он. — Харт уже принял, сколько надо, если не больше. Поэтому я у него это и забрал. На этикетке написано, сколько надо принимать. Это лекарство — веронал, я думаю, из патентованных образцов, какие обычно рассылают медикам. Хотите?

— Это ведь не повредит, правда? Она могла бы принять крошечную дозу. Я возьму, а там видно будет.

Херси ушла. Вернувшись через несколько минут, она сказала, что дала миссис Комплайн половину рекомендуемой дозы. Николас предложил пойти наверх к матери, но Херси ответила, что лучше ее больше не беспокоить.

— Она заперла за мной дверь, — добавила она. — И в полной безопасности. Думаю, что скоро заснет.

Херси попросила рассказать ей о разговоре с Хартом. Мандрэг повторил все. Она молча слушала о встрече с Томасом в холле.

— А что Пиратка? — внезапно спросила она. — Она что, сладко спит, смазанная солидной порцией крема собственного изготовления, или ей уже известно, что случилось?

— Если вы имеете в виду мадам Лисс, — произнес Николас с прежним надутым видом, — то я ей все сказал. Она страшно расстроилась.

— Вот уж еще несчастье, — посочувствовала Херси.

— Она жена Харта, — мрачно произнес Мандрэг. — Мы вам этого не говорили.

— Что?!

— Не спрашивайте меня, почему из этого делали тайну. Вроде из-за косметических операций. Все как-то чудовищно перемешано. Может, вы об этом знали, Комплайн?

— Я не знал. Я этому не верю, — тупо ответил Николас. Мандрэг подумал, что поразительное безразличие, с которым он встретил это известие, совершенно ясно показывает, насколько он потрясен смертью Уильяма. Они равнодушно поговорили об этом, но затем вновь вернулись к прежней теме.

— Вот, не могу я понять, — сказала Клорис, — зачем он это сделал. Я знаю, что Билл во всеуслышанье грозился разоблачить его, но ведь, в конце концов, все мы тоже знали об этой венской истории. Не мог же он надеяться заставить нас замолчать.

— Я думаю, он ненормальный, — проговорил Николас. — Боюсь, что последний взрыв ненависти против приемника побудил его действовать так необдуманно. Может, он вошел в комнату, чтобы просто наорать на Билла, как до того наорал на меня. Наверное, у него было что-то вроде истерики, он схватил первое попавшееся оружие и… — у него перехватило дыхание от рыданий, и в первый раз Мандрэгу стало искренне его жаль. — Вот что я думаю, — продолжал Николас, — и можете себе представить, каково мне это чувствовать. Я намеренно раздражал его с этим приемником. Вы ведь слышали это, Мандрэг, — он посмотрел на своих собеседников, переводя взгляд с одного лица на другое. — Откуда мне было знать? Я признаю, что это было глупо. Это было, если хотите, отвратительно, но он тоже был хорош со всеми своими угрозами и ловушками. Ведь он же меня преследовал, правда? Откуда мне было знать, что за все это расплатится старина Билл? Откуда мне было это знать?

— Не надо, Ник, — произнесла Херси. — Ты и не мог этого знать.

— Не вините себя, — сказал Мандрэг. — Вы не совсем поняли. Неужели никто из вас не видит, что произошло? Он вошел со стороны холла. Уильям сидел спиной к двери, нагнувшись к радио. Харт мог разглядеть только плечи в военной форме и затылок. Несколькими минутами раньше вы, Комплайн, прямо заявили ему, что хотите слушать радио и будете это делать. Потом оба мы, и Харт и я, слышали, как вы проговорили: «Да ладно тебе. Иди спать, Билл». И вот, войдя в комнату, Харт увидел человека в военной форме, склонившегося над приемником. Комната была освещена только пламенем камина. Неужели вы еще не поняли? Когда он наносил удар Уильяму Комплайну, он думал, что перед ним его брат.

5

— Обри, дорогой мой друг, — произнес Джонатан. — Я думаю, вы правы. Уверен, что вы правы. Это просто мастерски. Ваши объяснения великолепны.

— Но перед нами еще одно препятствие, — сказал Мандрэг. — Он слишком умен для нас. Нужно поговорить с этим парнем, Джонатан. Если он действительно видел, как Харт поднимался наверх, а сам оставался в холле достаточно долго, то у Харта такое алиби, которое будет дьявольски трудно разрушить. Сколько сейчас времени?

— Пять минут двенадцатого, — ответила Клорис.

— Они ведь еще не спят, да? Пошли-ка за ним, Джо, — сказала Херси.

Джонатан беспокойно заерзал, не зная, на что решиться.

— Джо, дорогой, ведь все равно слуги когда-нибудь об этом узнают.

— Я пойду и поговорю с ними у них в гостиной.

— Не стоит, — возразила Херси. — На твоем месте я бы позвонила и позвала их сюда. Я думаю, что мы все должны присутствовать при твоем разговоре с Томасом. В конце концов, — добавила она, — если не удастся разрушить алиби доктора Харта, мы все будем под подозрением.

— Дорогая моя, это уж совершенно нелепо. Вспомни, пожалуйста, что все мы были в этой комнате, когда Уильям включил военную сводку. Или, что, я думаю, более вероятно, Харт это проделал.

— Нет, — заметил Мандрэг. — Мы уже старались это доказать, но ничего не вышло. Джонатан, вы выходили в холл сразу же после начала сводки. Томас там был?

— Нет, — сердито закричал Джонатан. — Конечно нет! Холл был пуст, а в будуаре не было света. Я прошел через холл и зашел в туалет на первом этаже. Когда я возвращался, в холле все также никого не было.

— Тогда, может быть, эта история с Томасом…

— Господи, да спросите же самого Томаса наконец! — воскликнула Херси.

После множества возражений Джонатан все же решился позвонить. Явился Кейпер и выслушал новость об убийстве с таким хладнокровием, которое, в представлении Мандрэга, могло быть лишь у домашней прислуги в старомодных комедиях. Кейпер произнес «В самом деле, сэр» раз пять или шесть с самыми разнообразными интонациями. Затем он отправился на поиски Томаса, который вскоре пришел. Это был бледный молодой человек с влажными волнистыми волосами. Свой фрак он, казалось, напялил наспех. Очевидно, Кейпер уже успел ему все сообщить, так как в его манере держаться проглядывало жадное любопытство. На вопросы Джонатана он отвечал быстро и толково. Да, он встретил доктора Харта в холле, когда шел с подносом. Доктор Харт вышел из будуара, когда Томас шел по коридору в глубине холла. Он совершенно уверен, что из будуара. Он заметил, что свет там погашен. Он заметил также полоску света из-под двери в курительной. Томас еще не вошел в библиотеку, когда доктор Харт дошел до лестницы и включил настенные светильники. Когда Томас вышел из библиотеки, доктор Харт был уже на площадке у лестницы, ведущей в комнаты гостей. Томас остался в холле. Он запер входную дверь, поправил огонь в камине и навел порядок на столах. На вопрос Мандрэга он ответил, что слышал, как по радио в курительной передавали музыку.

— Какую музыку? — спросил Мандрэг.

— Простите, сэр?

— Вы узнали мелодию?

— «Оп-ля», сэр, — подавленно промолвил Томас.

— Ну, дальше, дальше, — произнес Джонатан. — Потом, думаю, вы ушли?

— Нет, сэр.

— А какого дьявола вы околачивались в холле? — спросил Джонатан, проявляя все признаки беспокойства.

— Видите ли, сэр, прошу меня извинить, сэр, я… я…

— Что вы?

— Я просто сделал несколько движений под музыку, сэр. Знаете, как там поют «Руки, ноги». Я даже не знаю почему, уверяю вас, сэр. Просто на меня нашло. Только одну минуту, сэр. Ведь музыка продолжалась совсем недолго, сэр, потом ее выключили.

— Скакали здесь по холлу, как заяц, — сказал Джонатан.

— Честное слово, я очень сожалею, сэр.

Какое-то время Джонатан казался совершенно потрясенным признанием Томаса в столь вульгарных наклонностях. Но потом, ухватившись за новую идею, победно воскликнул:

— Ага, значит, Томас, вы танцевали, так? Так сказать, неожиданный приступ жизнерадостности? Почему бы и нет? Правда? Подозреваю, что вы были целиком поглощены своим занятием. Туда повернуться, сюда, да? Так вы, наверное, крутились по всему холлу? Должен признаться, я не очень хорошо знаю этот танец, но, полагаю, он очень быстрый, так?

— Да, сэр, довольно быстрый, сэр.

— Довольно быстрый, — повторил Джонатан. — Конечно так. Полагаю, что вы были им так увлечены, что и не заметили, если бы кто-нибудь вошел в холл?

— Простите, сэр. Но в холл никто не входил, сэр. Музыка прекратилась, начались «Новости», и я пошел в гостиную для слуг, сэр. Но пока я был в холле, туда никто не входил.

— Но, мой дорогой Томас, я… я хочу сказать… я хочу сказать, что, пока вы там хлопали в ладоши, шлепали по коленям, ну, производили все остальные действия, кто-нибудь мог вполне незаметно пройти по холлу. Что скажете?

— Послушайте, Томас, — сказал Мандрэг. — Давайте рассуждать иначе. Пока вы были в холле, один человек спустился вниз и вошел в курительную. Вы помните?

— Извините, сэр, что не могу согласиться с вами, — отвечал Томас, багровея, — но, уверяю вас, что никто туда не входил. Никто не мог туда войти. Я был рядом с дверью в курительную, лицом к лестнице. Что я хочу сказать, сэр, я просто услышал мелодию и, право, сэр, я даже не знаю, что мне пришло в голову, сэр просто захотелось сделать несколько движений под музыку. Просто так.

— Томас, — произнес Мандрэг, — предположим, вас вызовут в суд и попросят поклясться на Библии в том, что после того, как вы вышли из библиотеки, и до момента, когда вы отправились на свою половину, в холле никого не было. Вы поклянетесь в этом?

— Поклянусь, сэр.

— Продолжать это бессмысленно, Обри. Это нам ничего не даст, — сказал Джонатан. — Спасибо, Томас.

— Может быть только одно объяснение, — проговорил Николас. — Он, наверное, спустился после того, как этот парень ушел на свою половину.

— Вниз по лестнице и через холл, — с сомнением произнес Мандрэг. — Ну что ж, возможно. В таком случае, ему как-то удалось не столкнуться с Джонатаном и проделать это, пока передавали сводку новостей. Все было кончено, и он удрал перед тем, как леди Херси вошла в курительную и выключила радио. Он еле-еле унес ноги.

Мандрэг нагнулся и сунул палец в ботинок.

— Вот черт! — сказал он. — Вы извините меня, если я сниму ботинок, у меня там гвоздь. Просто впился в ногу.

Сняв ботинок, он заметил, как все невольно взглянули на его здоровую ногу и быстро отвели глаза. Он ощупал ботинок изнутри.

— Ага, вот он. И какой острый.

— Взгляните, что-то сидит в подошве, — сказала Клорис.

Мандрэг посмотрел.

— Да это чертежная кнопка, — удивился он.

— Должно же быть какое-то объяснение, — произнес Николас с нотой искреннего отчаяния в голосе. — А он там наверху лежит себе в кровати и насмехается над нами. Каким-то образом ему удалось это проделать. Вероятно, во время «Новостей». Но мне кажется, что приемник все-таки включал Билл. Вы скажете, любой мог что-то пробурчать и пройти по комнате. Я не могу этого объяснить, но почему-то уверен, что это был Билл, я чувствовал, что это был Билл.

— Тс-с-с! — вдруг сказала Херси, — послушайте!

Все разом посмотрели на нее. Она сидела, подняв руку и склонив набок голову. В глубоком молчании, которое воцарилось в комнате, стал слышен далекий и неясный гул. Ставни библиотеки скрипели, комната все больше наполнялась нарастающим за окном шумом.

— Начинается дождь, — сказал Джонатан.

Глава 10

Путешествие

1

Споры о том, что же ложь, а что правда в рассказе Харта, вконец измучили всех. Снова и снова они возвращались к одному и тому же. Ужасно хотелось спать, подняться к себе, но не было сил покинуть кресла. Без конца убеждали Николаса лечь отдохнуть, и он каждый раз отвечал, что сейчас уходит. Переговаривались тихо под шум дождя. И временами Мандрэгу начинало казаться, что сам Уильям приковал их к креслам и держит в комнате, Уильям, скорчившийся за закрытой дверью и отмеченный смертью. Мандрэг мог думать только о нем. Может быть, Уильяма надо куда-нибудь перенести? Ведь смерть продолжала совершать в нем тайные разрушения. И каково сквозь шум дождя будет услышать глухой стук падающего в соседней комнате тела? Очевидно, Николасу пришла в голову та же мысль, и он простонал:

— Я не могу этого вынести. Как вспомнишь, что он… Может, мы… не могли бы мы?..

И Мандрэг в который раз объяснял, что Уильяма трогать нельзя.

— Как вы думаете, — спросил он Джонатана, — утром после этого дождя дороги станут проходимы? Что с телефоном? Есть надежда, что линию починят?

В библиотеке стоял телефонный аппарат, и время от времени кто-нибудь поднимал трубку и слушал, сознавая каждый раз, что это бесполезно.

— Если дороги будут проходимы, — сказал Мандрэг, — утром поеду в Чиппинг.

— Вы? — удивился Николас.

— А почему бы и нет? Видите ли, больная нога не мешает мне водить машину. — Каждый раз, когда ему намекали о недуге, он отвечал именно так, сожалея потом о своей горячности.

— Простите, — произнес Николас. — Я не хотел вас обидеть.

— Почему бы мне и не поехать? — спросил Мандрэг, переводя взгляд с одного на другого. — Я надеюсь, что, хотя мы и не можем опровергнуть алиби Харта, меня никто из вас не подозревает? В конце концов, ведь это меня швырнули в пруд.

— Я все время забываю об этой загадке, — проговорил Джонатан.

— А я вот нет, — чистосердечно признался Мандрэг.

— Никто из нас не должен о ней забывать, — сказала Клорис. — Вот где начало трагедии. Как жаль, Николас, что вы не выглянули тогда еще раз из окна павильона.

— Знаю. Но я был полуголый и дьявольски замерз. Я просто видел, как шел Мандрэг, и помахал ему в ответ рукой. Да, жаль, что я больше не посмотрел в окно.

— У меня нет ни малейшего сомнения в том, что вы бы увидели. Вы бы увидели этого гнусного человечишку, крадущегося в снежных вихрях из-за павильона и с налету толкающего меня в спину.

— Это я во всем виноват, — вдруг начал Николас. — Вы все очень милы со мной, но ведь вы же не слепые. Я прекрасно знаю, что вы думаете. Вы думаете, что если бы я не довел Харта, то ничего не случилось бы. Бог с ним, пусть попытается еще раз. Три раза у него со мной срывалось, так? Пусть попробует еще раз. Я не буду прятаться.

— Ник, дорогой, — сказала Херси, — перестань. Неужто одному человеку нельзя показать свою неприязнь к другому? Что же теперь, бояться, что за это убьют ближайших родственников? Не глупи, старина. Ну, а если уж быть откровенным, у доктора Харта отбили даму сердца, и он не мог пережить этого. А отбил ее ты. Должна сказать, что не одобряю твоего поведения, и выбор мне твой не нравится. Ты, вероятно, это заметил. Но только бога ради, не терзайся тут перед нами угрызениями совести. Тебе все-таки надо еще о маме подумать.

— Если кого и можно еще обвинить, кроме Харта, — сказал Джонатан, — так совершенно ясно, что меня.

— Вот что, Джо, — резко заговорила Херси. — Помолчи. Ты был так глуп, что попытался переделать человеческие судьбы. И за это получил сполна. Это будет, без сомнения, тебе хорошим уроком. И нечего теперь на себя напускать. Надо смотреть на вещи реально. Рядом с нами в комнате заперт человек, и мы понимаем, что его убили. А так как мы не можем уличить убийцу, лучше всего согласиться с предложением мистера Мандрэга и надеяться, что утром он сможет добраться до телефона и вызвать полицию.

— Херси, дорогая, — произнес Джонатан, слегка поклонившись. — Ты совершенно права. Мы с Ником полностью тебе подчиняемся. Если Обри сможет и захочет завтра поехать, пусть едет всенепременно.

— Я подумал, — предложил Мандрэг, — что лучше попытаться доехать до дома ректора в Уинтон Сент-Джайлзе. Видите ли, сейчас там живет просто суперполицейский, а так как я знаком с ним…

— Родерик Аллейн? — воскликнула Клорис. — Конечно же!

— Надо все ему рассказать. Я хочу описать все события, начиная с моего приезда сюда. Не знаю, какие у них там правила, но, если показать записи Аллейну, он, во всяком случае, посоветует, что делать дальше.

— А мы сможем посмотреть ваши заметки, Обри?

— Разумеется, Джонатан. Надеюсь, и вы добавите к ним что-нибудь. Мне кажется, что, когда записываешь по порядку, все встает на свои места. Может, к тому времени, когда Аллейн будет читать наши заметки, мы сами найдем уязвимое место в алиби Харта. Думаю, что важнее всего те минуты, когда Джонатан вышел из библиотеки, и те, когда леди Херси еще не вошла в курительную, а Джонатан сюда уже вернулся. Именно здесь надо искать промахи в его объяснениях. Ну, а если нам не удастся найти, Аллейн сумеет это сделать.

— А вы знаете, я не верю, что он сможет, — медленно заговорила Клорис. Она коснулась руки Мандрэга. — Не думайте, что я придираюсь к вашей теории. Это все блестяще. Но почему-то, я даже не могу объяснить почему, я не верю, что можно найти какой-нибудь промах. Боюсь, у него стопроцентное алиби.

— Совершенно не согласен, — громко заявил Джонатан. — Времени для преступления было вполне достаточно. Надо искать.

Он поднялся. Остальные последовали его примеру. Наконец все решились идти спать. Заплетающимися шагами, мучительно зевая, они слонялись по комнате. Мужчины выпили по последнему глотку. Раздавались еще несвязные восклицания. К Николасу вдруг вернулся его прежний страх. Это странным образом противоречило его недавней покорности судьбе, которую он выражал столь патетически. Он доказывал, что дверь Харта нельзя оставлять без охраны, что Харт может попытаться выломать ее. Мандрэг заметил, что если они запрут собственные двери, то ничего страшного не случится, даже если Харт сломает свою. Ведь он, как и все, не может сбежать отсюда.

— Во всяком случае, мы наверняка проснемся, если он примется крушить дверь. Кстати, вот ваш пистолет, Комплайн. — Мандрэг не смог сдержаться, чтобы не добавить: — Вы будете чувствовать себя с ним спокойнее.

Николас принял колкость со всей кротостью.

— Ну что ж, — произнес он тихим несчастным голосом, — думаю, что можно идти спать. — Потом поглядел на запертую дверь курительной. Мандрэг заметил, как его слегка выпуклые глаза расширились.

— Он предлагал обменяться со мной комнатами, — проговорил Николас, — как это благородно с его стороны, правда? Знаете, на тот случай, если бы Харт попытался сделать что-нибудь ночью. Конечно, я бы на это не согласился. Хорошо, что мы были весь вечер вместе. — Он посмотрел на свои руки, потом как-то рассеянно на Джонатана. — Ладно, спокойной ночи.

— Мы все идем, Ник, — сказала Херси, взяв его под руку.

— Правда? Спасибо, Херси.

— Конечно, все вместе, — подтвердила Клорис. — Пошли, Ник.

Джонатан и Мандрэг тронулись вслед за ними. Ковыляя по лестнице последний раз в этот роковой день, усталый до смерти, Мандрэг презирал себя за то, что не мог удержаться от мысли: «А он не прочь, чтобы женщины поддерживали его с обеих сторон. Держу пари, что сейчас он держит Клорис за руку». На площадке Джонатан пожелал всем спокойной ночи и отправился на свою половину. И только тогда Мандрэгу пришло в голову, что после неприятного разговора с Хартом он был необычайно тих. «Хотя, чему удивляться? Что бы там ни говорили, если бы он не затеял этот дурацкий прием…»

Они подошли к комнате Николаса. Смутно испытывая искреннее раскаяние и сочувствие, Мандрэг пожал ему руку, но тут же пожалел об этом, потому что со слезами на глазах Николас поцеловал и Херси, и Клорис и срывающимся голосом произнес:

— Да благословит вас Господь. Со мной все будет в порядке. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила Херси и, тяжело ступая, отправилась к себе.

— Спокойной ночи, — сказала Клорис Мандрэгу, а потом с вызывающим видом добавила: — Да, мне действительно жалко его.

— Спокойной ночи, — ответил Мандрэг. — Мне тоже.

— У вас утомленный вид. Мы все как-то забыли о вашем жутком купании. Вы ведь не сейчас возьметесь за свои заметки?

— Хочу сейчас. Знаете, пока еще все свежо.

— Но только не пишите в своей сюрреалистической манере, а то мы не сможем вам ничего возразить. Конечно жаль, что вам пришлось подвергнуться таким испытаниям. Вы себя нормально чувствуете?

— Все хорошо, — ответил Мандрэг. — И мне очень приятно, что вы обо мне беспокоитесь.

Клорис поцеловала его, и в свою комнату он отправился в состоянии смущенного удовлетворения.

2

Был уже час ночи, когда он отложил ручку и прочитал свои записи. В конце он написал резюме, в котором постарался кратко и логично изложить наиболее важные детали всех трех происшествий. Это обобщение он прочитал дважды:

1. Случай с игральной карточкой. Только Харт мог написать эти угрозы, так как именно он передал обе бумажки Николасу. Буквы в карточке похожи на буквы в записке к Джонатану. Инциденту предшествовала послеобеденная ссора с Николасом. NB — спросить Джонатана, единственного свидетеля этой сцены, что произошло.

2. Случай у пруда. Оставим в стороне мотивы. Николас не мог столкнуть меня, потому что видел меня из окна и знал, что на мне был плащ. Кроме того, именно он спас меня, бросив надувную птицу. Уильям не мог меня спихнуть, потому что прибежал почти одновременно с Николасом, спустившись со стороны террасы. Николас видел, как он шел. Клорис этого не делала, потому что просто не способна на такое. Джонатан пришел вслед за Клорис, догнав ее почти у бассейна. Джонатан видел, как Харт направился по главной дороге. Харт пришел по тропинке, ведущей вокруг павильона. Я стоял к нему спиной. Он видел, что на Николасе надет плащ точно такой же, какой был на мне. Я натянул на голову капюшон. NB — кто была та женщина, которая вышла из дома и дошла до террасы (следы на снегу). Она могла видеть, кто сбросил меня в воду. Если так, почему она ничего не сказала? Ее следы шли рядом со следами остальных. Следы маленькие. Могла ли она спуститься по ступеням, ступая в мои следы? Окна мадам Лисс выходят на террасу. Харт обычно носит плащ.

3. Ловушка. Харт единственный из гостей не имеет алиби. Алиби Джонатана подтверждаю я. Я не могу точно сказать, сколько времени прошло с того момента, когда Джонатан спустился в гостиную, и до того, как мы услышали грохот. Но с какой стати Джонатану пытаться убить Николаса? Ловушку, должно быть, устроил Харт.

4. Убийство. Перечитав заметки, я обратил внимание, что алиби нет у мадам Лисс, леди Херси и миссис Комплайн. Мадам Лисс и миссис Комплайн могли спуститься вниз и войти в курительную.

Но если одна из них это и сделала, то как она смогла уйти? В холле находился Томас с того самого момента, когда Уильям включил радио, и до того, когда начали передавать «Новости». Возможно, что одна из дам могла спрятаться где-то в комнате и скрыться, когда леди Херси вышла оттуда позвать Джонатана. Но, вероятно, этой особе как-то удалось проскользнуть и мимо Джонатана, и мимо Томаса. Миссис Комплайн не могла это сделать — нет мотива для преступления. У мадам Лисс также нет причин убивать Николаса. Если это дело ее рук, то, значит, она знала, что перед ней Уильям, и ее мотивом было…

Тут Мандрэг вспомнил, что даст читать заметки другим, испугался и вычеркнул все написанное, начиная со слов «нет мотива для преступления». Затем снова продолжил чтение.

…Николас не мог это сделать, потому что вскоре после того, как он вышел из комнаты, кто-то включил там радиоприемник. Включить мог или сам Уильям, или его убийца. Что происходило в курительной, видеть мы не могли. Хотя дверь туда и была открыта, но сразу за ней стояла ширма, загораживающая комнату. Мы только слышали, что кто-то включил приемник.

Леди Херси вошла в курительную со стаканом виски и, конечно теоретически, могла убить Уильяма, а затем выйти и позвать Джонатана. Мотива нет.

Харт вышел из будуара. Томас, проходя с подносом, видел это. Когда через несколько секунд Томас вернулся в холл, Харт был на лестнице. Времени недостаточно, чтобы спуститься вниз, убить Уильяма и вернуться на лестницу. Харт не мог убить Уильяма до начала «Новостей», так как в холле находился Томас и так как Уильям включил эту мелодию «Руки, ноги» уже после того, как Харт ушел. Если Харт убил Уильяма, произошло это только после того, как Томас покинул холл. Как, в таком случае, ему удалось избежать встречи с Джонатаном?

Сам Джонатан вышел из библиотеки, прослушав начало «Новостей», и вернулся перед тем, как Херси понесла Уильяму виски. Он утверждает, что прошел через холл в туалет и обратно, никого не встретив. Мог ли Харт скрыться от него? Не исключено.

Это кажется единственно возможным объяснением…

На этом резюме внезапно обрывалось. Какое-то время Мандрэг сидел неподвижно. Потом достал портсигар, положил его на стол, так и не открыв, снова взял ручку и добавил к своему резюме семь слов:

Мог ли Харт устроить еще одну ловушку?

Кончив писать, он увидел, что на бумаге осталось маленькое красное пятнышко. При мысли о капле крови, упавшей ему на руку изо рта Уильяма, к горлу подступила тошнота, хотя он прекрасно знал, что, придя к себе, вымыл руки. Потом вспомнил что, вытаскивая портсигар, он обо что-то укололся. И действительно, на кончике среднего пальца набухла маленькая красная капелька.

Порывшись в кармане, он обнаружил кнопку, которую вытащил из подошвы ботинка. Он положил ее перед собой на бумагу. С обратной стороны кнопки была сухая белая полоска. В памяти возникли слова Уильяма, мрачно говорившего ему в гостиной: «Масло. Очень крупными мазками».

Мандрэг положил кнопку в спичечный коробок, а коробок запер в портфель вместе с игральной карточкой, взятой у Джонатана.

И лишь после этого он улегся спать.

3

Заснуть он не мог довольно долго. Несколько раз впадал в то особое состояние, предшествующее сну, когда мысли смешиваются с образами подсознания. В такие мгновения ему грезился новозеландский топорик мери, как дамоклов меч, висящий на волоске над головой. Волосок был прикреплен к потолку старой чертежной кнопкой. «Может, и удержится», — успокаивал Уильям. Его слова звучали невнятно, из-за крови во рту. «Знаете, может, и удержится. Ведь масло ложится очень крупными мазками». Мандрэг не мог двинуться, потому что тирольский плащ спеленал ему руки и ноги. Резиновая птица со злобными глазами идола покачивала красным клювом и говорила: «Снегопад еще сильнее, снегопад усиливается». И тут Харт обрезал скальпелем волосок. «Клянемся Юпитером, низверглось», — возопили все в один голос. Только добрая Клорис сильно толкнула его в спину. Изнывая от отвратительного страха, он упал на кровать и проснулся. Дождь по-прежнему стучал в оконное стекло.

Потом он заснул по-настоящему и был первым из живых еще гостей, кому это удалось. Впрочем, самым первым был Харт. Еще задолго до того, как остальные пришли к себе, снотворное вновь погрузило доктора Харта в прерванное было забытье. Теперь он лежал, открыв рот и глубоко, тяжело дышал.

Жене его не так повезло. Она слышала, как гости поднялись наверх, как пожелали друг другу спокойной ночи, она слышала, как осторожно одна за другой закрываются двери, и представила, как в замках с тихим щелканьем поворачиваются ключи. Сидя, выпрямившись, в кровати в своей изящной ночной сорочке, она продумывала планы собственной безопасности.

Не спала и Херси Эмблингтон. Лампу у кровати она не погасила и лежала, рассеянно массируя смазанное питательным кремом «Херси» лицо. В смятении она старалась отвлечься от воспоминаний о сидящей в кресле человеческой фигуре, голове, расколотой, как орех, о радиоприемнике, оглушающем мелодией «Руки, ноги, оп-ля!». В памяти всплыло, как двадцать лет назад она не решилась ответить согласием на предложение кузена Джонатана стать его женой. Она подумала о конкурентке и, не стыдясь, прикидывала, сможет ли мадам Лисс продолжать свою пиратскую деятельность и после ареста Харта. Наконец, чтобы отвлечься от всего этого ужаса, она вспомнила о собственном возрасте. Но скрюченная в кресле фигура упорно возникала перед глазами, и Херси боялась заснуть.

Клорис не была так напугана, потому что не видела убитого. Ее лишь обескураживало одно открытие: она не испытывала никаких чувств, кроме сострадания к Николасу и острой жалости к Уильяму. То, что она не любит жениха, она знала, хотя уверяла себя, что он ей очень нравится. По-настоящему влекло ее только к Николасу, и разрыв с ним действительно причинил ей боль.

С самого начала она понимала, что Николас просто решил отбить ее у брата, когда увидел, что тот серьезно увлекся ею. Николас быстро добился согласия Клорис стать его невестой, но вскоре потерял к ней всякий интерес. Именно тогда он познакомился с Элизой Лисс.

Клорис вспомнила письмо, в котором разрывала помолвку с Николасом, и тут же со стыдом подумала о новой помолвке со старшим Комплайном. Все в их отношениях с Уильямом: слова, взгляды, жесты — для нее были важны лишь тогда, когда их замечал Николас. Она вспомнила то гадкое чувство удовлетворения, которое возникло в ней, когда стало ясно, что Николас обижен ее помолвкой с братом, и тот восторг, который она испытала, когда он вновь начал ухаживать за ней.

А теперь все было кончено. Немного слез от жалости к Уильяму, немного слез от нервного потрясения. Отныне Николас в ее глазах был глуповатым трусливым человеком. «С Комплайнами все», — пронеслось в ее голове. И с удивительной легкостью на душе она стала думать об Обри Мандрэге. «О мистере Стэнли Глупинге, — поправила она себя. — А это, должно быть, смешно. Бедный мистер Стэнли Глупинг, белый как мел, стремится подняться на один уровень со мной. Но почему же мне не хочется смеяться? Я даже не могу из этого сделать забавный рассказ. Для меня ведь его фамилия не имеет никакого значения. Это кажется важным только ему, а потом подумала: „А правильно ли я себя с ним веду?“»

Поднимаясь в комнату, Клорис была преисполнена намерений разобраться в алиби доктора Харта. Но прошел целый час, а про Харта она так ни разу и не вспомнила.

Джонатан Ройял, прижав к груди грелку, смотрел прямо перед собой в темноту. Если бы удалось записать мысли, проносившиеся в его сознании, получилось бы что-нибудь вроде: «Чертовски досадно с этим Томасом, но должен же быть какой-нибудь выход. Обри мне скоро надоест, это ясно. Он почти готов поверить Харту. Проклятый Томас. Но ведь должен же быть какой-нибудь выход. Какой-нибудь оригинальный поворот. Мысли у меня ходят кругами. Надо бы сосредоточиться. Что Обри напишет в своих заметках? Надо внимательно их прочитать. Осторожность не помешает. А этот тип Аллейн? Что еще он придумает? Но ведь есть мотив преступления, два покушения и наши алиби. Он просто не может прийти к иному выводу. Проклятый Томас…»

Николас вертелся и метался по кровати. Он не привык к сосредоточенным и упорядоченным размышлениям. В голове бесконечной вереницей менялись образы и воспоминания. Он видел себя и Уильяма детьми. Он видел, как Уильям уезжает в школу после каникул, а Николас со своим домашним учителем провожают его на машине на станцию. Вот поезд трогается. Лицо Билла, прижатое к вагонному стеклу. Он слышит юношеский, смешно ломающийся голос Билла: «Ей бы хотелось, чтобы ты жил в Пенфелтоне, а я — где угодно. Но я старший. И уже ничего не изменить. Мама никогда мне этого не простит». Он видел Клорис, когда она, гостья Уильяма, первый раз приехала в Пенфелтон. «Мама, пригласи, пожалуйста, Клорис Уинн. Ник, это моя девушка. Смотри, не встревай!» И, наконец, он увидел Элизу Лисс и услышал собственный голос: «Я и не представлял, что может быть так. Даже не представлял».

Сандра Комплайн положила ручку. Она запечатала листок в конверт и написала на нем только одно слово. На площадке лестницы напольные часы пробили два. Огонь почти догорел, и ей было страшно холодно. Время ложиться. Постель была смята. Она тщательно привела ее в порядок, а потом оглядела комнату. Комната казалась безликой, за исключением небрежно лежащей одежды, которую она в тот день надевала, все было в полном порядке. Немного дрожа, она все сложила и убрала в шкаф. В зеркале мелькнуло ее отражение, и она остановилась перед ним, чтобы поправить волосы. Поддавшись внезапному порыву, она наклонилась вперед и пристально стала себя рассматривать. Потом, подойдя к столику у кровати, несколько минут перебирала там какие-то вещи и наконец легла. Аккуратно поправила простыню, накрылась одеялом. Потом протянула руку к столику.

4

В ту ночь дождь прошел только над плоскогорьем Ненастий. Хотя на большей части Дорсета снег лежал нетронутым, здесь его смыло дождем. За ночь холмы и деревья сильно изменились. В лесах Джонатана освобожденные от снега ветви поднялись вверх. Из-под снежных гор потекли ручейки, образовывая в белой массе глубокие скрытые промоины. Снег исчезал, и земля постепенно обретала свои прежние очертания. К рассвету места, которые под снегом казались небольшими ложбинами, становились глубокой колеей — так размыло дороги. В Глубоком овраге шум дождя заглушало журчание бегущей воды.

Когда наконец гости заснули, во сне их тревожили странные звуки: это с крыш и карнизов по желобам или просто в пустоту обрушивались снежные оползни. Стали видны дороги из Хайфолда в горы и деревню, расположенную на плоскогорье Ненастий и носящую то же название. Ливень оказался настолько сильным, что к утру все вокруг было покрыто грязно-серыми потоками.

В восемь часов утра, когда Мандрэг проснулся, дождь заливал окно его комнаты. Сквозь мутную пелену он увидел верхушки деревьев, уже свободных от снега.

Завтракали они вдвоем с Джонатаном, который сказал, что переговорил уже кое с кем из своих людей. Управляющий приехал из дома верхом и снова уехал по делам имения. Джонатан рассказал ему о происшедшей трагедии, и он предложил попробовать проехать по плоскогорью на лошади. Но даже если и удастся пробиться, двенадцать миль придется проделать пешком.

— Если я застряну, — сказал Мандрэг, — он может попытаться. Если я не вернусь через три часа, Джонатан, придется ему отправиться. А он не сказал, в каком состоянии дорога?

Оказалось, Бьюлинги ходили к воротам имения и доложили, что дорога «такое дерьмо, дальше некуда». Но они думают, что пробиться по ней все-таки можно. Но по плоскогорью, если лошадь и пройдет, то машина уж точно застрянет.

— А как та дорога, которая ведет вниз через деревню? — спросил Мандрэг.

— Эта, насколько я понимаю, немного лучше.

— В таком случае, если мне удастся проскочить через Глубокий овраг, я поеду дальше в деревню Ненастий и уже оттуда позвоню в дом священника в Уинтон Сент-Джайлз.

— Может случиться, что телефонные провода оборваны где-то между деревней и Уинтоном. Я думаю, что, скорее всего, так и есть. Ведь Бьюлинги прошли довольно далеко и не нашли обрыва.

— А нельзя проехать в Уинтон через деревню?

— Вот уж поистине окольный путь. Дайте мне подумать, Обри. Надо будет поехать по главной дороге на восток, повернуть направо у Пен-Джиддинга, обогнуть плоскогорье — но бог знает, в каком состоянии там дороги. От Пен-Джиддинга идут только проселочные.

— Во всяком случае, я могу попытаться.

— Не нравится мне это.

— Джонатан, — сказал Мандрэг, — вам что, нравится и дальше держать тело Уильяма Комплайна у себя в курительной?

— Ну что вы, дружище, конечно нет. Это ужасно, кошмар. Я никогда не приду в себя от этого уик-энда, никогда.

— Как вы думаете, один из братьев Бьюлингов сможет поехать со мной? Если я застряну, хорошо было бы иметь кого-нибудь под рукой. А если не застряну, он сможет показывать мне дорогу.

— Да, да, конечно. Если вы все-таки считаете, что должны ехать, — Джонатан немного оживился и начал рассуждать, что следует делать: — Вам надо захватить с собой фляжку с коньяком, дружище. С вами поедет Джеймс Бьюлинг. Так, еще нужны цепи. Вам ведь понадобятся цепи на колеса, правда?

— А в деревне Ненастий случайно нет полицейского участка?

— Господи, о чем вы, конечно нет! Это же маленькая деревушка. Ближайший констебль, я думаю, только в Чиппинге, а это уже за Уинтон Сент-Джайлзом.

— В любом случае, — сказал Мандрэг, — я думаю, что лучше сначала увидеться с Аллейном. Я все-таки надеюсь, что он согласится всем этим заняться и приедет сюда вместе со мной. Только боюсь, как бы все не осложнилось из-за разных формальностей.

— Дорогой мой, я тоже этого боюсь. Поэтому даже не знаю, что противнее для меня: полиция Чиппинга или ваш внушающий ужас знакомый.

— Он очень приятный человек.

— Вполне возможно. Я думаю, надо послать за старым Джеймсом Бьюлингом, пока он опять куда-нибудь не ушел.

Джонатан позвонил. На звонок явился Томас, которому так и не удалось до конца скрыть внутреннее возбуждение. Он доложил, что Бьюлинги еще в доме, а через минуту-другую появился Джеймс, весьма озабоченный состоянием своих ботинок.

— Послушайте, Джеймс, — обратился к нему Джонатан. — Мистер Мандрэг и я ждем от вас совета и помощи. Высушите ноги у камина и забудьте о своих ботинках. Слушайте.

Он изложил план Мандрэга. Джеймс слушал с приоткрытым ртом, устремив глаза в дальний угол комнаты и неодобрительно сдвинув брови.

— Ну и что вы думаете, это возможно? — спросил Джонатан.

— Этим-то путем все двадцать миль будет, — ответил Джеймс. — Это ж такой крюк давать. До деревни-то проехать можно, да и после деревни вниз тоже ничего, а вот уж когда она повернет и вверх пойдет, вот где, если хотите знать, сэр, дело дрянь. Где скользить начнет, а ежели где не скользит, то заносить будет.

— Значит, Джеймс, вы думаете, это невозможно?

— Ну, сэр, ежели у вас в доме труп коченеет, то от одной этой мысли человек на все готов и уж чего не сделает.

— Полностью с вами согласен, Бьюлинг, — сказал Мандрэг. — Вы поедете со мной?

— Да уж, конечно, сэр, — ответил Джеймс. — Когда тронемся?

— Сейчас, если вы не против. Как можно скорее, — произнося эти слова, Мандрэг почувствовал, как ему не терпится отправиться в путь. Скоро он опять увидится с Клорис, а желание увидеть ее было твердо и горячо. Но сейчас он на какое-то время просто должен освободиться от Хайфолда. Он должен под проливным дождем отправиться выполнять трудную задачу. Пусть в ближайший час или два он будет иметь дело только с плохими дорогами и со скверной погодой, а не со странностями человеческих поступков. Готовность к такого рода трудностям была настолько чужда его обычному образу мыслей, что он и сам удивился. «Но мне не хотелось бы оставлять ее здесь. Может, подождать, пока она выйдет, и предложить ей поехать вместе? А вдруг ей не захочется? А вдруг я поставил ее в неловкое положение своими нудными откровениями? Может, она испугается, что во время поездки я стану вести себя как истинный Глупинг?» Он с ужасом представлял себе, что Клорис считает его человеком дурно воспитанным, слишком несдержанным, от которого следует побыстрее отделаться, пока он совсем не надоел, и направился наверх, полный решимости не поддаваться искушению и не приглашать Клорис с собой. Но, встретив ее на лестничной площадке, тотчас позвал с собой.

— Конечно поеду, — ответила Клорис.

— Но это будет страшно трудно. Может, у нас ничего и не выйдет.

— Во всяком случае, мы вырвемся из этого дома. Я буду готова через пять минут.

— Закутайтесь потеплее, — крикнул ей вслед Мандрэг. — Я беру с собой старого Джеймса Бьюлинга. Мы подъедем к парадной двери, как только он разыщет мне цепи.

Он весело прошел к себе в комнату, надел еще один свитер, шарф и плащ. Захватил также портфель со своими записями, кнопкой и игральной карточкой. Неожиданно он вспомнил, что никто так и не прочитал его заметки, написанные для Аллейна. Ну и пусть. Если они хотели прочесть, надо было раньше вставать. Он не может здесь ждать до полудня. И кроме того, у них будет масса возможностей все обсудить, когда он вернется с Аллейном. Теперь к машине.

Но прежде чем уйти, он разыскал Джонатана и, собравшись с силами, обратился к нему с просьбой. Даже при одной мысли, что надо еще раз зайти в курительную, его охватывал ужас, но он дал себе слово сделать это. Он почти надеялся, что Джонатан откажет ему, но этого не произошло.

— Только я не пойду с вами. И не просите. Вот ключи. Можете оставить их у себя. Я просто не могу сопровождать вас.

— Я ничего не трону. Подождите, пожалуйста, у двери.

Он пробыл в комнате всего несколько минут. Накануне на кресло и то, что в нем было, накинули белую простыню. И, хотя он старался туда не смотреть, посещение курительной вывело его из равновесия. Тихо попрощавшись с Джонатаном, Мандрэг вышел через боковую дверь и пошел к гаражу позади дома. Казалось, все ожило вокруг от шума ветра и звука дождя. Снег на открытых местах почти растаял, а там, где еще оставался, был ноздреватым и неровным. Со всех карнизов и выступов Хайфолда фантастическими фигурами свисали сосульки, которые, подтаивая, все время меняли свои очертания.

Усиленно помогая себе палкой, Мандрэг дошел до гаражей, где увидел Джеймса Бьюлинга, надевавшего вместе с братом на колеса цепи. Мандрэгу показалось, что делают они это невыносимо медленно. Цепи были самодельными, и одна все время соскакивала. Наконец все было готово.

— Теперь удержится, будьте покойны. Вот повезло, что они были у нас, — проговорил Джеймс. — Без них-то нам никак не проехать. Так что, сэр, ежели изволите, можно ехать. Машина в полном порядке, бензин и воду мы залили. А вот трос и мешки.

— Ну что ж, тогда поехали, — сказал Мандрэг.

Джеймс устроился сзади. Когда они выезжали из гаража, его брат прокричал: «Если забуксуете, газуйте!»

Мандрэг проехал по дороге к парадному входу. Клорис уже была там. Воротник ее толстого пальто был поднят, а на голове повязан яркий шарф. Лицо от этого казалось треугольным. Бросались в глаза ее бледность и ужас, застывший во взгляде. Увидев машину, она, спотыкаясь, сбежала со ступенек, сгорбившись под порывами ветра, обогнула ее и, прежде чем он успел открыть дверцу, дернула ручку и уселась с ним рядом.

— Что еще случилось? — спросил ее Мандрэг.

— Лучше я скажу все сразу, но мистер Ройял велел нам ехать, несмотря ни на что. Просто ужас. Теперь миссис Комплайн. Она пыталась покончить с собой.

5

Не снимая рук с руля, Мандрэг повернулся и уставился на нее. Джеймс Бьюлинг натужно прочистил горло.

— Пожалуйста, поехали, — сказала Клорис, и Мандрэг, не говоря ни слова, включил скорость. Свист ветра и шум проливного дождя дополнились гудением холодного двигателя и лязганьем цепей. Они проехали по площадке и повернули на запад от дома.

— Она сделала это сама, — объяснила Клорис. — Одна из горничных поднялась к ней с завтраком, но увидела, что дверь заперта. Экономка решила, что миссис Комплайн не хочет, чтобы ее беспокоили, но горничная, разносившая утренний чай, увидела под дверью ее комнаты свет. Тогда обо всем доложили мистеру Ройялу. Сами понимаете, что это странно, если лампа горит при дневном свете. В конце концов они решились постучать. Это случилось сразу же после вашего ухода. Они стучали, стучали, но не было никакого ответа. К этому времени уже пришел Николас и страшно разволновался. Он настоял на том, чтобы мистер Ройял велел выломать дверь. Она оставила записку Николасу. Кажется, была какая-то кошмарная сцена, потому что мистер Ройял сказал Николасу, что эту записку надо кому-то отдать. Что он не позволит Николасу держать ее у себя, хотя сам он ее не читал. Я не знаю, что в записке. Знает только Ник. Она без сознания. Думают, что она умрет.

— Но… как?

— Остатки того снотворного и весь аспирин, который у нее был. Она сказала леди Херси, что у нее нет аспирина. Мне кажется, она хотела набрать его как можно больше. Вот сейчас, если бы вы видели Николаса, то пожалели его.

— Да, — мрачно ответил Мандрэг, — да, сейчас я действительно жалею Николаса.

— Он совершенно пал духом. Бедный старина Ник уже больше не красуется, — проговорила Клорис прерывающимся голосом. — В том, что это самоубийство, не может быть никаких сомнений. Ник согласился, чтобы ее осмотрел доктор Харт. Как все странно, правда? Все пришли к выводу, что он убил Билла, и вот, пожалуйста, он делает его матери искусственное дыхание, что-то сердито приказывает, и все суетятся выполняя его распоряжения. По-моему, мир сошел с ума. Он дал мне список лекарств, которые надо купить в аптеке в Чиппинге. Это не так далеко от Уинтона. Пока вы будете разговаривать с мистером Аллейном, я могла бы взять машину и проехать туда. Да, и полицейский хирург. Нам надо постараться найти его. Но самое главное, конечно, вернуться как можно скорее.

— Харт думает, что?..

— Я уверена, он считает положение совершенно безнадежным. Я в комнату не заходила, а ждала его распоряжений в коридоре. Слышала только, он говорил, что одного веронала было двести гран. Он обрушился с вопросами на леди Херси. Сколько она дала? Как она посмела это дать? Все было бы даже забавно, если бы не было так ужасно. Леди Херси сама в жутком состоянии. Она чувствует, что здесь есть и ее вина.

— А я забрал этот порошок у Харта, — сказал Мандрэг. — Господи, вот ведь насмешка судьбы. Я-то боялся, как бы он не покончил с собой.

— Никому из вас не нужно мучиться угрызениями совести, — быстро проговорила Клорис. — Доктор Харт сказал потом, что одного аспирина было бы достаточно, чтобы убить ее. Я сама слышала, как он говорил это леди Херси.

Они доехали до леса. Здесь дорога пролегала между двумя крутыми склонами. Гравий уже кончился, и грунт был мягкий размытый потоками воды. Везде валялись ветки и комья земли, которые снесло сверху.

В одном месте на дороге был небольшой оползень. Мандрэг, включив вторую скорость, сумел его проскочить, но почувствовал, как цепи в последний момент выдернули начавшие было буксовать задние колеса.

— Что-то в этом роде, я полагаю, надо ожидать и в Глубоком овраге? — обратился он к Джеймсу Бьюлингу.

— Там, сэр, по всему оврагу вода, надо думать.

— Если мы застрянем… — начала Клорис.

— Если мы застрянем, дорогая, пара пустяков достать на ферме лошадей, которые вытянут нас на другую сторону оврага.

— Ну что ж, не мытьем, так катаньем, — сказала Клорис.

Лес кончился, и дорога, там где она проходила по лужайкам парка, была вся в рытвинах и канавах. Джеймс Бьюлинг проворчал, что уже лет десять они с братом Томасом твердят хозяину, что здесь нужна машина щебенки. Дождь вовсю хлестал по лобовому стеклу. Щетки не успевали стирать расплющенные капли, как они появлялись снова. Найдя где-то щель, вода просочилась к приборной доске. Порывы ветра были такие, что машина все время стремилась вильнуть в сторону, и Мандрэг с трудом удерживал руль. Он осторожно подъехал к краю Глубокого оврага, вглядываясь в него сквозь потоки воды на стекле. Теперь он чувствовал приятное возбуждение. Это открытие удивило его, потому что он всегда считал, что терпеть не может всяческие неудобства.

В Глубоком овраге все еще лежал снег. Когда они подъехали к самой кромке ложбины, то увидели, что дорога исчезает где-то внизу, а потом грязной лентой поднимается по противоположному склону.

— Ну, сейчас здесь еще так, ничего себе, — сказал Джеймс. — Снег-то фута два, не глубже. Но под ним, может статься, вода. Радиатор бы лучше закрыть, сэр.

Мандрэг остановился, и Джеймс с мешком выскочил из машины. Мандрэг выбрался вслед за ним. Ему не хотелось сидеть внутри в ожидании, пока Джеймс укрепит мешок на радиаторе. Ему хотелось быть ловким и деятельным. Он подтянул провисший на капоте мешок и привязал его собственным носовым платком. Критически осмотрел работу Джеймса. Потом, быстро переставляя свой тяжелый ботинок, он направился обратно к машине и, улыбаясь сквозь дождь Клорис, пришел в восторг от ответной теплоты ее взгляда, наивно полагая, что обязан этому своей деятельностью. «Это был взгляд женщины, — подумал Мандрэг, — взгляд признательный, покорный и даже льнущий». Он так и не узнал, что Клорис была глубоко растрогана, но не потому, что почувствовала в нем защитника, а потому, что догадалась о его мыслях. И с этой минуты, проявив житейскую мудрость, она позволила Мандрэгу заботиться о себе.

Машина осторожно начала съезжать по склону Глубокого оврага.

— Уж, поди, добрых лет десять мы со старшим братом Томасом говорим хозяину, — рассуждал на заднем сиденье Джеймс, — что давно бы пора здесь построить этакий славный мостик. Прошлой зимой здесь была грязь непролазная, полно воды. Позапрошлой зимой он замерз. Еще до того все склоны вдруг обвалились. — Машина попала в глубокую рытвину, и Джеймса на заднем сиденье подбросило. Он продолжал: — А еще раньше был затоплен. Мы же говорили ему, что не дело, мол, чтобы в имение джентльмена вела такая дорога. Да и управляющему мы толковали… Здесь левее, сэр, по глине, а то по уши завязнем.

Передние колеса глубоко нырнули в мешанину талого снега. Задние колеса то проворачивались в снегу, то цепляли за грунт, то буксовали, то опять толкали машину вперед. Теперь они ехали по снегу, и Джеймс Бьюлинг орал сзади:

— Правее, газуйте!

Машина клюнула носом, и в ветровое стекло ударили комья размокшего снега. Мандрэг выглянул в боковое окно. Дождь хлестал в глаза.

— Не стойте, сэр, — вопил Джеймс.

— Я попал в какую-то чертову яму. Кажется, приехали.

Машина поползла влево, забуксовала, несколько раз дернулась вперед и встала.

— Христа ради, не глушите мотор, — возопил Джеймс и выпрыгнул наружу. Он оказался по колени в снегу и тут же скрылся где-то за машиной.

— Он с вашей стороны. Что он там делает? — спросил Мандрэг.

Клорис выглянула в окно.

— Я вижу только его спину. Кажется, он подкладывает что-то под колеса. А сейчас машет. Хочет, чтобы вы ехали.

Мандрэг включил первую передачу, потихоньку придавил газ и попробовал тронуться. Колеса за что-то зацепились. Разбрызгивая талый свет, машина прыгнула вперед и застыла; Джеймс вернулся, взял лопату и принялся за работу у передних колес Мандрэг вышел из машины, попросив Клорис не глушить мотор. Ветер сбивал с ног, а от проливного дождя лицо сразу окоченело. Он пробрался к передку машины и увидел Джеймса, неистово орудовавшего лопатой в снегу глубиной фута в три. На Мандрэге были толстые автомобильные перчатки, и он принялся помогать ему руками. Наверху снег еще был твердым, но ближе к земле оставалась полурастаявшая масса, под которой почва оказалась мягкой и размокшей. Передние колеса попали в канаву, идущую поперек дороги. Как только удалось разбросать снег, канава наполнилась водой. Джеймс проревел что-то непонятное, сунул Мандрэгу в руки лопату и нырнул за машину. Подняв глаза, Мандрэг увидел прижатое к ветровому стеклу встревоженное лицо Клорис. Улыбнувшись, он помахал ей рукой и энергично принялся за работу. Вернулся Джеймс, таща за собой две большие ветви. Они поломали их, как могли, и бросили в канаву и под задние колеса.

Внутри машины был совсем иной мир с запахом бензина, обивки, сигарет и чего-то такого, что, решили про себя Клорис и Мандрэг, было присуще только Джеймсу: смесь запахов клеенчатого плаща, пожилого человека и деревенской работы. Мандрэг захлопнул дверцу, посигналил, предупреждая Джеймса, и включил скорость.

— Ну что, старушка, — обратился он к машине. — Трогай!

Ветки трещали, машина куда-то угрожающе проваливалась и отчаянно кренилась, сквозь шум бури до них доносились леденящие душу вопли Джеймса. Но вот цепи застучали по твердому грунту. Они поднимались вверх по склону оврага.

— Первый барьер, думаю, взят, — сказал Мандрэг. — Мы подождем Джеймса наверху.

В доме приходского священника в Уинтон Сент-Джайлзе старший инспектор сыскной полиции Аллейн заглянул в кабинет и обратился к жене:

— Я наблюдал из мансарды за горой Ненастий и ничуть не удивлюсь, если там льет дождь. Что скажете, пастор?

Преподобный Вальтер Коплэнд повернул голову и посмотрел в окно. Дама, стоящая перед большим мольбертом, пробормотала что-то себе под нос и положила кисти.

— Дождь? — повторил священник. — А здесь внизу еще морозит. Но, честное слово, вы правы. Да, да, без сомнения, в Хайфолде идет проливной дождь. Очень странно.

— Действительно очень странно, — мрачно откликнулась миссис Аллейн.

— Мой ангел, — произнес ее муж, — я приношу тебе извинения по четырнадцати пунктам. Ваше преподобие, умоляю, примите прежнюю позу.

Нервно вздрогнув, священник отвернулся от окна, сцепил руки, наклонил голову и послушно уставился в левый верхний угол мольберта.

— Так хорошо?

— Да, благодарю вас, — ответила дама. Повернув к мужу худое лицо с испачканным зеленой краской носом, она с удивительно застенчивым видом проговорила: — Я подумала, может, ты нам почитаешь?

— С удовольствием, — ответил Аллейн, входя и закрывая за собой дверь.

— Вот это действительно чудесно, — сказал мистер Коплэнд. — Надеюсь, я не очень плохой приходской священник, — добавил он, — но так приятно думать, что сегодня больше не будет службы. Знаете, мы с Дайной были на заутрене совершенно одни, а раз погода такая плохая, вряд ли ко мне кто-нибудь явится с визитом.

— Будь я на работе, — произнес Аллейн, рассматривая ряды книжных полок, — я бы никогда не решился сделать подобное замечание.

— Но почему?

— Потому что, как только я произнес бы это, мне тут же наверняка пришлось бы, как героине мелодрамы, отправляться в метель по особо неприятному делу. Однако, — добавил Аллейн, снимая с полки том «Нортенгерского аббатства», — я не на службе, слава богу. Не почитать ли нам мисс Остин?151

— Вот вам и Пен-Джиддинг, — сказал Джеймс Бьюлинг. — Направо, сэр. Полпути проехали. Вон за теми холмами будет паршивый кусок. Но дождя там, видно, нет.

— Сколько времени? — спросила Клорис. Мандрэг протянул руку:

— Посмотрите.

Она отвернула ему манжету:

— Десять минут двенадцатого.

— Если все будет в порядке, к полудню приедем на место.

Глава 11

Аллейн

1

— Николас, — позвала мадам Лисс, — подойдите ко мне.

Он стоял у окна зеленой гостиной и смотрел на дождь, который все еще шел, прожигая оставшийся на дороге снег множеством струек и наполняя дом унылым и настойчивым шумом. Услышав ее слова, он, хотя и не сразу, повернулся и медленно пересек комнату.

— Ну что? — сказал он. — Что, Элиза?

Она коснулась его руки:

— Я глубоко опечалена. Верите? — проговорила она. Он взял ее руку и потерся о нее щекой.

— Если она умрет, — промолвил он, — у меня больше никого не останется. Кроме вас. — Он стоял рядом, не отпуская ее руки, и глядел на нее так странно, будто видел впервые. — Я не понимаю, — сказал он. — Я ничего не понимаю.

Мадам Лисс указала на маленькую скамеечку, стоявшую рядом с креслом. Повинуясь ее жесту, он послушно сел.

— Надо все обдумать, рассчитать и решить, что делать, — обратилась она к нему. — Говорю, что искренне вам сочувствую. Я понимаю, какая огромная будет для вас потеря, если она умрет. Удивительно только, что она переживала так сильно смерть вашего брата. Ведь ее любимчиком всегда были вы. Мне-то кажется, что ее поступок был вызван страхом, что получит огласку та давняя история, — мадам Лисс поправила кончиками пальцев свою прическу, — Потеря красоты сама по себе огромная трагедия. Но вот потрясение, которое она испытала при виде Фрэнсиса, и угрозы вашего брата разоблачить его, без сомнения, совершенно ее расстроили. Это очень печально.

Взгляд, которым она смотрела сверху на затылок Николаса, был сосредоточенным и даже каким-то оценивающим.

— Впрочем, — продолжала она, — я не видела ее письма.

Фигура Николаса казалась напряженно застывшей.

— Я не могу об этом говорить, — пробормотал он.

— Его забрал мистер Ройял?

— Да. На случай… Он сказал…

— Это, безусловно, весьма разумный шаг.

— Элиза, а вы знали, что это сделал Харт, ну там, в Вене?

— Да. В пятницу вечером он говорил, что узнал ее.

— Господи! Почему же вы мне ничего не рассказали?

— А зачем? Я и так была достаточно напугана вашими стычками. С какой стати нужно было усугублять взаимную неприязнь? Нет, моим единственным желанием было как-то все сгладить, и я боялась только, что ваша мать узнает его, и это нас погубит, — она сжала кулаки и стукнула по ручкам кресла. — И что мне делать теперь? Все выплывет наружу! И то, что он мой муж. И то, что вы мой любовник. Когда его арестуют, он наговорит ужасные вещи. Идя ко дну, он потянет за собой и меня.

— Клянусь, вы нисколько не пострадаете, — уткнувшись в ее колени, Николас горячо бормотал какие-то нежные и утешающие слова. — Элиза… когда все будет кончено… это ужасно говорить… Вы знаете, ведь все будет по-другому… Элиза… вместе, одни. Элиза, да?

Сжав руками его голову, она наконец заставила его замолчать.

— Хорошо, — проговорила она. — Когда все будет кончено. Хорошо.

2

Слегка откинувшись назад, доктор Харт посмотрел на распростертое перед ним на матрасе тело, потом опять нагнулся и похлопал безжизненное изуродованное лицо. Глаза были, как прежде, полуприкрыты. Голова слабо дернулась. Что-то мрачно процедив сквозь зубы, он принялся за искусственное дыхание. Пот застилал ему лицо и лился по рукам.

— Дайте мне, — сказала Херси. — Я умею.

Сделав еще два-три движения, он внезапно согласился:

— Хорошо, спасибо, а то у меня судорога.

Херси опустилась на колени.

— Я давно не занимался терапией, — проговорил Харт. — Двадцать три года. Я плохо помню, что делают при отравлениях. Но, несомненно, главное — это очистить желудок. Если бы только им удалось побыстрее все привезти из аптеки! И если бы им только удалось найти полицейского хирурга!

— Ну что, лучше? — заглянул в комнату Джонатан.

Харт безнадежно махнул рукой.

— Боже мой! Боже мой! — в отчаянии воскликнул Джонатан. — Что заставило ее это сделать?

— Этого я понять не могу. Ведь она безумно любила своего младшего сына.

Херси на мгновение подняла голову и посмотрела прямо на Харта.

— Не останавливайтесь и не замедляйте, — сразу сделал он замечание. — Необходимы равномерные и постоянные движения. А где этот младший сын сейчас?

— Николас внизу, — пробормотала Херси. — Мы решили, что ему лучше быть подальше от всего этого. Ну, сами понимаете.

— Наверное, вы правы, — он опять встал на колени у изголовья Сандры Комплайн и склонился над ней. — Где эта женщина? Эта Паутинг? Она должна была приготовить рвотное и найти мне желудочный зонд. Что-то долго она возится.

— Я посмотрю, — Джонатан бросился вон из комнаты.

Какое-то время Херси работала молча. Потом Харт сосчитал пульс больной и проверил дыхание. Запыхавшись, прибежал Джонатан с подносом, накрытым салфеткой. Доктор приподнял салфетку.

— Ну, за неимением лучшего, — сказал он, — попробуем это. Оставьте нас, пожалуйста, мистер Ройял.

— Хорошо, — Джонатан прошел к двери, а потом, обернувшись, добавил резким тоном: — Мы вам доверяем, доктор Харт, потому что у нас нет иного выхода. Но не забывайте, что фактически вы под арестом.

— Ах, ах, — пробормотал Харт. — Уходите! И не говорите глупостей. Уходите отсюда.

— Вот уж действительно! — сказала Херси. — Тебе лучше уйти, Джо.

Джонатан вышел из комнаты, но остался в коридоре, где вышагивал взад и вперед минут десять. Некоторые люди, когда взволнованы или раздражены, имеют странную привычку напевать. Джонатан был одним из них. Семеня мимо комнат гостей, он мурлыкал: «Жила одна пастушка», отбивая такт кончиками пальцев по тыльной стороне ладони. Он двигался, то попадая в полосы света, то ныряя в тень мимо ниши, где раньше стоял Будда, дальше до напольных часов и обратно по всему коридору вдоль рядов закрытых дверей. Только раз он нарушил свой маршрут, чтобы зайти в комнату Харта. Там он постоял у окна, пристально глядя на дождь, барабаня пальцами по стеклу и все так же напевая. Но уже через минуту он вернулся на свой пост, задержался, прислушиваясь у входа в комнату миссис Комплайн, и направился в конец коридора к напольным часам. В это время открылась дверь, и из комнаты вышла Херси.

— Знаешь, Джо, — обратилась она к нему слегка дрожащим голосом, — боюсь, что у нас ничего не получится. Пока никакого результата.

— Она должна выжить, Херси. Я не могу поверить. Что с нами, Херси? Что с нами?

— Что делать? — произнесла Херси. — Во время воздушных налетов будет еще хуже. Доктор Харт делает все возможное.

— Но все ли он делает? Все ли? Ведь он убийца, Херси. Убийца спасает нашего старого друга Сандру от смерти! Какое невероятное, какое страшное стечение обстоятельств!

Херси стояла неподвижно, нервно сжав руку Джонатана. Потом, глубоко вздохнув, она произнесла:

— Я не верю, что он убийца.

Как ужаленный, Джонатан отдернул руку.

— Но, дорогая моя, — возмутился он, — что за глупости ты говоришь? Какого черта… — он замолчал. — Прости, милая, я был невежлив. Но предположить такое. Что Харт, Харт, который и не старается скрыть свою вину…

— Что-то здесь не то, Джо. Я хочу сказать, что если это сделал он, как ему удалось обеспечить себе такое алиби, которое мы не можем опровергнуть.

— Чепуха, Херси. Мы же почти опровергли его алиби. Он совершил преступление или после того, как Уильям включил приемник, или включил его сам, а потом, дождавшись возможности, улизнул из комнаты.

— Да, я знаю. Но почему же тогда он не столкнулся с тобой?

— Потому что старательно этого избегал.

— Уж очень удачно у него это получилось, — в голосе Херси было явное сомнение.

Джонатан возмущенно фыркнул:

— Что с тобой случилось, Херси? Мы все решили, что это сделал он. И кому же еще? Разумеется, он убил Уильяма. Убил сознательно и жестоко, приняв его за брата. Обри верно обо всем догадался.

— Я в это не верю, — повторила Херси. — Знаешь, мне трудно говорить. Совсем не хочется, чтобы в соучастии подозревали и меня… но я…

— Хватит, — прошептал Джонатан, схватив ее за руку. — Что еще? Ну, что еще? Что на тебя нашло?

— Я наблюдала за ним там, в комнате Сандры. Он так увлечен своим делом, что, кажется, даже забыл, в чем его обвиняют, пока ты не напомнил ему. Понимаешь, я слышала, как он пробормотал две-три фразы — не мне, — он разговаривал сам с собой. По-моему, он верит, что если спасет Сандру, то в какой-то мере искупит свою вину перед ней за ту давнюю операцию.

— Господи, что за вздор! Он хочет ее спасти просто, чтобы у всех нас о нем сложилось такое же хорошее впечатление, какое сложилось уже у тебя. И конечно он не желает Сандре смерти.

— Почему? Потому что убил ее сына? Ты нелогично рассуждаешь, Джо. Сандра была бы для него самым опасным свидетелем.

— По-моему, ты сошла с ума, — Джонатан задохнулся от возмущения. Он стоял, смотрел на нее и кусал пальцы. — В чем дело? Ты ведь не будешь спорить, что убил тот, кто устроил ловушку на двери? Только Харт мог это сделать. Но я ничего не буду тебе доказывать, Херси. Ты в полной растерянности, бедняжка, впрочем, как и все мы.

— Нет, — сказала Херси. — Нет, Джо. Это не так.

— Тогда только Господь знает, как это! — воскликнул Джонатан и отвернулся.

— Кажется, он меня звал, — насторожилась Херси. — Мне надо вернуться.

Она ушла, а Джонатан продолжал стоять, глядя на закрытую дверь комнаты Сандры Комплайн.

3

— Ну, осталось миль пять, — сказал Мандрэг. — Если снег подмерз, я уверен, мы доберемся.

Они ехали по узкой дороге. Снег доходил почти до радиатора и царапал по днищу, машина скрипела, колеса прокручивались и буксовали. Глаза устали от белизны. У Мандрэга ужасно болели спина и руки. А Джеймс Бьюлинг стал раздражающе причмокивать сквозь зубы.

— Как странно, — заметил Мандрэг, — что в такую погоду мотор греется. Впрочем, последние две мили я еду на первой скорости. Клорис, будьте так добры, закурите для меня сигарету.

— Теперь по склону вниз, сэр, до конца, — сказал Джеймс.

— Не исключено, что это будет сплошное удовольствие, а может, и наоборот. Что это ее так боком несет? А что у нас с цепями случилось? Впрочем, не важно, ведь едем.

Клорис прикурила и дала ему сигарету.

— Ну, дорогой, ты даешь! Вот здорово! — пошутила она, подражая лондонскому просторечию.

— Я попробовал описать по порядку все основные события, чтобы, когда доедем, вернее, если доедем, быстро ввести Аллейна в курс дела. Как лучше поступить? Может, пока вы ездите в аптеку, мне ему в нескольких словах описать, как сумею, что произошло, и умолять его поехать сразу. Ведь мои заметки он может прочитать по дороге.

— Я думаю, так будет лучше. Может, еще придется ехать в Большой Чиппинг за местной полицией. Может, он вообще откажется участвовать в этом деле.

— Ну, до Большого Чиппинга еще ехать и ехать. Он вполне может туда позвонить. Ведь не везде же в этой дикой местности оборваны провода. Нам придется спешить обратно с лекарствами.

Вдруг задние колеса стало резко заносить.

— Ого, она опять приседает. О, черт, это уже хуже! Черт!

Их бросило на живую изгородь. Мандрэг выжал сцепление и резко нажал тормоз.

— Минутку, я только посмотрю на цепи.

— Сидите, сэр, — сказал Джеймс. — Я гляну.

Он вылез из машины. Клорис склонилась вперед и закрыла лицо руками.

— Эй, в чем дело? — спросил Мандрэг. — Глаза болят?

Она не отвечала, только подрагивали плечи. Он обнял ее и почувствовал, что она плачет.

— Ну, ну, не надо, Клорис, дорогая, перестаньте!

— Я больше не буду. Уже все. Это вовсе не от горя. Хотя мне их так жалко. Сейчас это нервы. Мне ведь ужасно стыдно. Не могу думать ни о чем, что связано с Комплайнами. Мне так хотелось от них освободиться. А теперь смотрите, как все вышло. Ведь было подло с моей стороны обручиться с Биллом только в отместку Николасу. Но что толку отрицать правду. И я сама все время это понимала. Не жалейте меня. Я чувствую себя просто мерзавкой.

— Я и не могу пожалеть вас так, как мне того хотелось бы, потому что, увы, сюда идет Бьюлинг. Высморкайтесь, моя радость. Смотрите, вот она, Англия. Здесь всегда найдется местечко с грязной дорогой, укромный уголок у поросшего первоцветами поля и такие вот пастыри под дождем. Ну, Джеймс, что вы там обнаружили?

— Да эта чертова цепь слетела с заднего колеса, сэр. Вот почему нас и мотало, и заносило последнюю милю.

— Без сомнения. Залезайте, Джеймс, я попробую выбраться из этих кустов. Впрочем, если рассудить здраво, вам, наверное, лучше посмотреть, как это у меня получится.

Джеймс опять руководил уже знакомым процессом: пробуксовка, короткие рывки и, наконец, избавление. Он стоял так, чтобы Мандрэг мог его видеть, и яростно делал руками вращательные движения, а с носа у него свисала большая капля.

— Никогда меня не привлекали радости деревенской жизни, — разглагольствовал Мандрэг. — А уж диалекты для меня все одинаковы. У Джеймса, по-моему, в высшей степени невразумительные жесты. Вот что он хочет показать этими нелепыми движениями?

— Он хочет показать, что сейчас вы въедете задом в другую канаву, — объяснила Клорис, сморкаясь. — Ой, осторожнее! Не видите, он показывает, куда надо крутить руль.

— Его кривляния отвратительны. И, скажу больше, от него дурно пахнет. Ах ты, чучело старое, ну, правильно я теперь делаю?

Скачущий по снегу Джеймс не мог этого слышать и простодушно кивал, ухмыляясь во весь рот.

— Нельзя так по-свински о нем говорить, — упрекнула Клорис. — Он ведь и в самом деле добряк.

— Ну, он, пожалуй, может уже залезать. Ага, вот и мы. Все в порядке, Джеймс? Хотите сигарету?

— Нет, спасибо, сэр, — отдуваясь, ответил Джеймс. — Ни одной не выкурил с тех пор, как был мальчонкой. Для меня удовольствие — трубочка, сэр, но уж очень она забориста, а здесь леди.

— Ничего, Джеймс, не стесняйтесь. Курите свою трубку, — сказала Клорис. — Вы заслужили.

Джеймс поблагодарил ее, и вскоре в машине пахло только табачным дымом. Автомобиль, вихляя, катился вниз по дороге. Все молчали. Потом Мандрэг, наклонившись к Клорис, тихо сказал:

— Я надеюсь, вы не обидитесь, если я сообщу, что никогда не предполагал, что влюблюсь в блондинку. До сего дня по цвету волос я оценивал женщин только так: чем темнее, тем лучше, но, конечно, не как смоль. А особой слабостью были брюнетки с бледными лицами.

— Если вы пытаетесь меня подбодрить, — отвечала Клорис, — то выбрали неудачную тему. Для Николаса я была пепельной, так что даже ради вас не могу быть другого цвета.

— Вот, все они такие! — торжествующе воскликнул Мандрэг. — Я так и знал, что инстинкт меня не обманывает. Вы стали пепельной для него! Ладно, ладно, не буду. Сколько времени?

— Без пяти двенадцать. Мы не успеваем к полудню.

— Обещаю вам, что опоздаем мы немного. Вот я все думаю… вы что-нибудь знаете об отравлении снотворным? Сталкивались с этим?

— Никогда. На уроках домоводства нам что-то говорили. Я стараюсь вспомнить. Кажется, когда люди принимают слишком большую дозу, они впадают в коматозное состояние. Оно может продолжаться часы и даже дни. Надо как-то постараться избавиться от яда и разбудить больного. По-моему, очень важно не упустить время. Да и доктор Харт это говорил. Обри, когда мы туда приедем, нам надо будет так много рассказать, а у нас так мало времени.

— Я постарался все описать попонятнее.

— А когда вы записывали, вам пришло в голову какое-нибудь новое объяснение? Ну, всего этого, с Уильямом?

Мандрэг ответил не сразу. Они доехали до участка дороги, где смерзшийся снег не был таким глубоким. Плоскогорье Ненастий оставалось позади справа. Дорога, проходившая между холмами, стала ровной. Изредка встречались коттеджи, над крышами которых поднимались столбы дыма — единственное напоминание о тепле в этом холодном крае. Торчащие из-под снега изгороди из кустарников походили на кораллы посреди застывшего моря. Здесь, внизу, не было ветра, и покрытые снегом деревья застыли, вознеся ветви вверх к свинцовому небу. Мандрэгу показалось, что его машина — ненадежный мирок, где жизнь зависит только от движения вперед. И сам он борется не столько со снегом и грязью, сколько с неподвижностью окружающего мира. Вопрос Клорис оторвал его от размышлений:

— Возьмите портфель. Там мои записки. Достаньте их, пожалуйста. Не знаю, можно ли читать при такой тряске, но попробуйте.

Клорис удалось прочитать заметки. Машина ползла вперед, изредка проваливаясь в мягкие снежные ухабы. Наконец Джеймс Бьюлинг объявил, что за следующим поворотом они увидят шпиль церкви Уинтон Сент-Джайлза. Да Мандрэг уже и сам начал узнавать местность. Здесь он проезжал, направляясь к Джонатану. Это было в четверг. Вдруг в открытое окно машины долетел слабый звук колокола.

— Господи, — сказал он, — сегодня же воскресенье. А что, если они все в церкви? Джеймс, — обратился он к проводнику, — а когда в Сент-Джайлзе бывает утренняя служба?

— Пастору по душе ранняя служба, — ответил Джеймс. — Начинается она в восемь. К половине одиннадцатого заканчивается. Думаю, что сегодня утром никто и не приходил.

— Ну, тогда хорошо. А почему звонят?

— Пастор обычно звонит в полдень.

— А, молитва к Пресвятой Богородице.

Клорис оторвалась от чтения, и все стали прислушиваться к далекому чистому голосу колокола.

— Они ваши друзья? — спросила Клорис.

— Коплэнды? Да, Дайна становится настоящей актрисой. Она будет играть в моей новой постановке. Думаю, вам не покажется странным, что за последние двенадцать часов я ни разу не вспомнил о своей пьесе. Ну, а что вы думаете о заметках?

— Есть вещи, о которых я просто не знаю, что сказать. Хотя таких немного. Например, вы пишете: «Мог ли Харт устроить еще одну ловушку?» То есть мог ли он заставить эту страшную штуку саму упасть на… Вы это подразумеваете?

— Да. Хотя я так ни до чего и не додумался.

— А как бы ему это удалось?

— Ума не приложу! Перед поездкой я зашел в курительную и все там осмотрел. Я старался найти что-нибудь, что было бы не на месте или как-то по-другому. Поверьте, это было неприятно. Но ничего похожего на ловушку. Потолки высокие. Да и как бы Харту удалось подвесить там эту штуку?

Мандрэг вдруг почувствовал, что знает ответ. И так ярко было единственное это странное ощущение, что вопрос Клорис показался лишь отражением его мыслей.

— А вы уверены, что это сделал Харт?

Слова пришли к нему сами собой:

— Раньше я был в этом уверен. А кто же еще? — Она ничего не говорила, и через мгновение он убежденно произнес: — Конечно он. Кто же еще? — Она продолжала молчать, и он повторил снова: — Кто же еще?

— Некому, я думаю. Конечно же некому.

— Если это сделал кто-то другой, то как объяснить первую ловушку? Мы ведь знаем, что только Харт мог ее устроить.

— Да, наверное. Хотя, читая ваши заметки, думаешь, что не так уж убедительно одно из алиби… Вы ведь почти утверждаете это.

— Я понимаю, о чем вы хотите сказать. Но это совершенно невероятно. С какой стати? Ни малейшей причины. Я не могу поверить. Это было бы чудовищно!

— Да, согласна. Ну, а если все же ловушка? В детективах пишут, что надо искать что-то необычное, так?

— Я не читаю их, — отрезал Мандрэг с апломбом человека, принадлежащего к миру искусства. — И тем не менее я искал необычное.

— И ничего не нашли?

— Ничего не нашел. Сама комната выглядит как всегда. Просто в нее вторглось что-то кошмарное.

Теперь они пытались пробиться через небольшой сугроб. Снег оседал, вставал стеной перед радиатором, залеплял ветровое стекло. Затем, как уже не раз случалось, машина угрожающе задрожала и встала как вкопанная.

— Пойду-ка прокопаю, — бодро заявил Джеймс. — Здесь немного, сэр.

Мандрэг задом выехал из сугроба, и Джеймс принялся за работу.

— Есть одна небольшая деталь, — начал Мандрэг, — которая меня почему-то смущает. Хотя я и уверен, что здесь ничего не кроется.

— А что такое?

— Да вы это видели. Помните кнопку, которая застряла в подошве моего ботинка? Я наступил на нее в курительной. На кнопке засохшая масляная краска, такая же, как на крышке этюдника Уильяма.

— Я что-то не понимаю…

— Я же сказал, что ничего особенного в этом нет. Просто не знаю, как кнопка Уильяма могла оказаться в курительной? Он ведь не занимался живописью в Хайфолде.

— Ничего подобного, — возразила Клорис. — Во всяком случае, вчера перед ленчем он рисовал мой портрет. В это время мы и поругались. Бумага была прикреплена кнопками к какой-то доске. И одну он уронил.

— А, — сразу теряя интерес, протянул Мандрэг. — Тогда можно добавить это к заметкам. С кнопкой ничего не вышло. Ну, и что же вы теперь думаете?

— Ничего не приходит в голову, — безнадежно произнесла Клорис.

Джеймс Бьюлинг уже расчистил путь перед машиной. Потом с трудом вскарабкался на сугроб и стоял там, размахивая руками и показывая на дорогу. Мандрэг посигналил ему. Джеймс, не мешкая, скатился с сугроба, что-то возбужденно крича, пробрался сквозь занос к машине и залез на заднее сиденье.

— Дорога чистая, все впереди чисто, — сообщил он. — Полно парней с лопатами и грейдер. Поехали, сэр. Через десять минут будем на месте.

— Слава богу! — в один голос воскликнули Мандрэг и Клорис.

4

Дайна Коплэнд прошла по боковой дорожке и прижалась лицом к стеклу, сразу помутневшему от ее дыхания. Аллейн отложил книгу и, открыв французское окно, впустил ее в комнату.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал он.

— Слышали, как я звонила молитву к Пресвятой Богородице? — спросила Дайна. — Папа, я хорошо звонила?

— Чудесно, милая, — ответил пастор, едва шевеля уголками губ. — Но я не могу разговаривать. Миссис Аллейн пишет мою верхнюю губу.

— Я кончила, — произнесла Трой.

— На сегодня?

— Да, хотите взглянуть?

Дайна сбросила сапоги и поспешила к мольберту. Трой улыбнулась подошедшему мужу и взяла его под руку. Втроем с Дайной они стояли, разглядывая портрет.

— Самой-то нравится? — спросил Аллейн жену.

— Кажется, удается. Как вы думаете, Дайна?

— Восхитительно!

— Боюсь, не совсем то, что хотела эта богомольная клуша, которая его заказала, — пробормотала Трой.

— Слава богу. А я все боялась, вдруг вы захотите писать в сюрреалистической манере и намешаете здесь всякие символы. Вообще-то я этим увлекаюсь, поскольку приходится работать с Обри Мандрэгом. Но сейчас ужасно рада, что вы обошлись без яичной скорлупы и других фаллических украшений.

— Дайна! — ужаснулся пастор.

— Но, папа, нельзя же отрицать, что все это страшно важно. Ну ладно, дорогой, молчу, не буду. Как бы мне хотелось, чтобы один мой приятель увидел этот портрет. Папа, а ты рад, что из-за этого убийства мы ухитрились познакомиться с мистером Аллейном?

— Я, во всяком случае, очень рада, — заявила Трой. — Знаете, с тех пор как мы поженились, я в первый раз узнала людей, которые были связаны с его расследованиями. — Она засмеялась и покосившись на свою работу, спросила мужа: — Как ты думаешь, Родерик, ничего?

— Мне нравится, — серьезно ответил Аллейн.

С застенчиво-глуповатой улыбкой, с какой оригинал взирает на свой портрет, к мольберту подошел пастор.

Аллейн, зажав в зубах трубку и что-то напевая, начал завинчивать и убирать на место тюбики с масляной краской. Его жена, закурив, наблюдала за ним.

— Знаете, — сказала она, — какое-то время он молча терпел мой ящик с красками, но однажды спросил, так ли уж необходима для самовыражения грязь. С тех пор ящик больше похож на криминалистический набор эксперта из подразделения моего мужа.

— А до этого он мог служить объектом для учебной экспертизы на выпускных экзаменах в высшей полицейской школе. Эй, а это что такое?

— Где? — спросила Трой.

— По церковной дороге едет машина.

— По церковной? — воскликнула Дайна. — Ну, это какой-нибудь сумасшедший, потому что по этой дороге можно приехать только с плоскогорья Ненастий. Дорогу же расчистили лишь до первого поворота, а дальше глубокий снег. Наверное, все-таки эта машина приехала со стороны шоссе, мистер Аллейн. Скоро она будет здесь.

— Она уже здесь, — ответил Аллейн. — И кажется, остановилась у ваших ворот. О господи!

— Что случилось? — спросила Трой.

— Чует мое сердце! Впрочем, это никак уж не ко мне.

— Кто-то идет по боковой дорожке, — воскликнула Дайна. А потом, обернувшись, с удивлением добавила: — Да это Обри Мандрэг!

— Мандрэг? — резко переспросил Аллейн. — Но ведь он должен быть на плоскогорье.

— Дорогая моя, это не может быть Мандрэг, — сказал пастор.

— Но это же он! Машина уехала, а он идет сюда. Вот он заметил меня и идет к окну, — Дайна повернулась к Аллейну: — Боюсь, что-то случилось. Обри как-то странно выглядит.

— Господи, Аллейн! — воскликнул вошедший Мандрэг. — Как хорошо, что вы здесь. В Хайфолде произошла ужасная трагедия. Мы приехали за вами.

— Вы просто кошмарный человек, — произнес Аллейн.

5

— Теперь видите, — закончил Обри, — что нам не оставалось ничего другого, как обратиться к вам.

— Но, право, это же не мое дело, — жалобно возразил Аллейн. — Это работа главного констебля и старого Блэндиша. Пастор, кто сейчас старший полицейский офицер в Большом Чиппинге, все еще Блэндиш?

— Да, он. Это ужасно, Мандрэг. Я просто не могу поверить. Уильям Комплайн, такой милый юноша. Мы не были близко знакомы, ведь Пенфелтон не в нашем приходе. Но он всегда производил приятное впечатление.

— Миссис Комплайн в отчаянном положении. Если мы задержимся… — начал Мандрэг, но, заметив, что Аллейн хочет о чем-то спросить, поспешно добавил: — Пожалуйста, пожалуйста.

— Я забыл, как зовут вашего главного констебля, сэр, — обратился Аллейн к священнику.

— Лорд Хестердон. До него сейчас не добраться. Это к северу, за плоскогорьем Ненастий. А если, как говорит Мандрэг, там где-то оборвались телефонные провода, то и связаться с ним невозможно.

— Надо найти Блэндиша в Большом Чиппинге, — пробормотал Аллейн. — Можно от вас позвонить?

Он вышел в холл.

— Как нехорошо все получилось, — проговорил Мандрэг. — Он просто в ярости, да?

— Ну, не совсем, — ответила Трой. — Это у него такая манера. Думаю, что он все устроит. Видите ли, нужно, чтобы местная полиция попросила его этим заняться. Ведь люди из Скотленд-Ярда, как правило, не вмешиваются сами и не начинают расследования, даже если они оказались рядом.

— Вот она — волокита, — мрачно заявил Мандрэг. — Я этого и боялся. Убийцы могут творить в загородных домах что хотят, женщины глотают чудовищные дозы веронала, благородные гости с трудом пробиваются сквозь сугробы в надежде содействовать следствию и аресту. И что же? Когда, испытав невероятные лишения, они достигают наконец заветной цели, то лишь для того, чтобы оказаться, подобно Лаокоону, в змеиных путах волокиты.

— Не думаю, что все так безнадежно, — сказала Трой, а Дайна, без всякого смущения подслушивавшая под дверью, объявила:

— Он говорит: «Ладно, черт побери, но вам придется позвонить в Скотленд-Ярд…»

— Дайна, дорогая, — привычно упрекнул ее пастор. — Разве можно?

— Все в порядке, — Дайна прикрыла дверь. — Он вовсю ругается и просит соединить с Уайт-холлом, двенадцать двенадцать. Обри, когда должна вернуться ваша знакомая?

— Ей надо разыскать в Малом Чиппинге аптекаря. Мы совсем забыли, что сегодня воскресенье. Вспомнили только, когда услышали колокол.

— Это я звонила, — похвасталась Дайна. — Наш аптекарь, мистер Тасси, живет над своим заведением. Так что найти его нетрудно. Дорога до Малого Чиппинга расчищена, но, говорят, до Большого — одни жуткие сугробы и заносы. Поэтому сомневаюсь, чтобы вам удалось добраться до полицейского хирурга и мистера Блэндиша.

— Извините меня, — сказала Трой. — Думаю, мне надо пойти собрать мужу вещи.

— Вы полагаете, он все же поедет? — воскликнул Мандрэг.

— Да, — задумчиво ответила Трой, выходя из комнаты. — Безусловно поедет.

Сквозь открытую дверь они услышали голос Аллейна:

— У меня же ни черта нет. Ладно, я позвоню местному аптекарю и возьму кое-что у него. А доктор Куртис там? У себя? Позовите-ка мне его. И выясните…

Закрывшаяся дверь не позволила расслышать его дальнейшие распоряжения.

— Папа, — обратилась Дайна к отцу, — а тебе не кажется, что нужно предложить Обри выпить?

— Да-да, конечно. Дорогой мой, простите меня, вы ведь измучены. Извините. Вам надо выпить шерри. Или…

— Выпейте лучше виски. Уже почти время для ленча, так что перекусите, пока ждете. И возьмите что-нибудь в дорогу для мисс Уинн. Ведь у вас не будет времени, когда она вернется. Можно будет поесть в машине. Я сейчас потороплю на кухне. Папа, проводи Обри в столовую.

Пробегая по холлу, она столкнулась с Аллейном.

— Прошу меня извинить, — проговорил он. — Ужасно не хочется уезжать, но этот Блэндиш в Большом Чиппинге плетет что-то о потекшем радиаторе и о сугробах вышиной в шесть футов, преграждающих ему путь сюда. Он собирается найти доктора, вызвать машину и ускорить расчистку дороги, а меня просит ехать туда немедленно. Я позвонил своему проклятому начальнику, и он тоже, черт бы его побрал, «за». Можно Трой останется у вас столько, сколько мы и планировали, и закончит портрет.

— Конечно. Было бы совершенно непростительно откладывать из-за вас работу. Странное какое-то дело, да?

— Ничуть, — ответил Аллейн. — Если судить по рассказу, это чертовски гадкое дело.

— Ужасно. Ваша жена наверху.

— Пойду к ней.

Он вошел в свою гардеробную и застал Трой на коленях перед маленьким чемоданом.

— Пижама, халат, бритва, — бормотала она. — Полагаю, что ночь ты проведешь там, да? А как ты обойдешься без своего набора? Все эти шприцы, бутылки, порошки и прочее?

— Сам не знаю, моя милая. Во всяком случае, у меня есть фотоаппарат, и я позвонил аптекарю в Чиппинг. Мисс Уинн там. Он передаст ей все, что мне нужно. Ты не могла бы мне одолжить мягкую акварельную кисточку, дорогая? И ножницы? И немного угля? Во всем остальном я надеюсь на Фокса и K°. Они приедут поездом. Сейчас разрабатывают маршрут. А у меня тем временем будет расследование в чистом виде. Дело для весьма хитроумного сыщика.

— Я как-то очень бестолково собираю вещи, — сказала Трой. — Но, по-моему, я положила все что нужно.

— Моя дорогая, — отозвался ее муж, забирая с письменного стола листки бумаги и конверты, — так и настоящей заботливой женой недолго стать.

— Иди ты к дьяволу, — дружески посоветовала ему миссис Аллейн.

Он присел рядом с ней, пересмотрел вещи, уложенные в чемодан, сдержавшись, не стал их перекладывать по-своему и говорить, что пижама ему вряд ли понадобится.

— Чудесно, — похвалил он. — Теперь я облачусь в свитеры и пальто. Поцелуй меня и скажи, как тебе жаль, что я отправляюсь на это мерзкое расследование.

— Ты видел, чтобы человек так менялся, как изменился наш немножечко манерный Мандрэг? — спросила Трой, копаясь в шкафу.

— Столкновение с убийством формирует человеческий характер.

— Ты думаешь, можно положиться на то, что он написал?

— Что касается фактов — да. Что касается толкования — здесь он запутался. Несмотря на свой символизм-экспрессионизм, он уж слишком упорно держится за шаблоны. Хотя, может, в этом и есть секрет двухмерных поэтических драм. Не знаю, не знаю. Что это? Машина?

— Да.

— Ну, надо ехать. — Он поцеловал жену, рассеянно потиравшую испачканный краской нос воротником рабочего халата. Она хмуро смотрела на него.

— Я ненавижу эти происшествия, — заявила Трой.

— Господь с тобой, я — тоже.

— Но по другой причине.

— Мне, право, очень жаль, — быстро сказал он. — Я ведь тебя понимаю.

— Нет, Рори, не понимаешь. Теперь это не брезгливость, это точно. Я просто очень хотела бы, чтобы с тобой был сейчас Фокс.

Она спустилась с ним вниз и смотрела, как они с Мандрэгом идут к машине. Шляпа у Аллейна была надвинута на правый глаз, воротник тяжелого плаща поднят, через плечо болтался фотоаппарат, а в руке был чемоданчик.

— Он выглядит так, будто собирается на курорт заниматься зимним спортом, — сказала Дайна. — Может, это и бессердечно с моей стороны, но, что ни говорите, в убийствах есть что-то увлекательное.

— Дайна! — машинально произнес пастор.

Они услышали, как машина отъехала.

Глава 12

Размышления о случившемся

1

Аллейн устроился на заднем сиденье и принялся за чтение заметок. От мистера Бьюлинга его отделяла большая корзина с завтраком, которую собрала им Дайна в дорогу.

— Мы откроем ее при первой же неполадке, — провозгласила Клорис Уинн. — А если Те меня слышат, они ни за что не допустят аварии назло, только чтобы оставить нас голодными.

— Что вы хотите сказать? — поинтересовался Мандрэг.

— А вы разве не знаете о Тех? — весело спросила Клорис. — Они разбрасывают по дорогам гвозди и осколки стекол. Когда вы спешите, они прячут нужные вещи. У них по одной руке и ноге, поэтому у вас пропадает одна перчатка или один чулок. И они жутко любят ключи и письма, на которые надо поскорее ответить.

— Боже мой! Она с приветом! — воскликнул Мандрэг, и Аллейн уловил в его голосе оттенок ласковой грубоватости. В среде артистической интеллигенции это было признаком влюбленности.

Мисс Уинн, бросив кокетливый взгляд, продолжала:

— Не притворяйтесь, что никогда не слышали о Тех. Бьюсь об заклад, они сотни раз уволакивали колпачок от вашей ручки. — Повернувшись, она посмотрела на Аллейна.

«Крашеная, — машинально отметил он, взглянув на ее прическу. — Но, должен признаться, очень милая особа».

— А к вам в Скотленд-Ярд они проникают, мистер Аллейн?

— Еще бы! Я подозреваю, что это они пишут нам все анонимные письма.

— Вот видите! — воскликнула Клорис. — Мистер Аллейн не считает, что я с приветом.

С некоторой опаской Аллейн заметил, что левая рука Мандрэга исчезла с руля, и в который раз подумал, как часто любовь возникает в самых, казалось, неподходящих условиях. «И все-таки она испугана, — продолжал он размышлять. — Вся ее веселость наигранна. Интересно, близко ли она была знакома с убитым?» Его мысли прервал Джеймс Бьюлинг, который, прочистив горло, торжественно произнес:

— Извиняюсь, сэр. Но я вот тут подумал.

— В самом деле? И что же? — поинтересовался Мандрэг.

— Я тут подумал, — повторил Джеймс. — Дело-то какое — убийство! И вот джентльмен едет, — он показал на Аллейна, — почитайте, в пекло. А сам, как слепой котенок, не знает ничего. А они при должности, и душа, поди, рвется спросить у вас одно, спросить другое. Так что, думается, мне лучше вас оставить. В Огз Корнер я и выйду.

— Что вы говорите такое, Джеймс?! — возмутилась Клорис. — Ведь не можете же вы возвращаться пешком по сугробам из одной лишь деликатности.

— Ничего такого, мисс Уинн. В Огз Корнер у меня живет старая тетка, мисс Фэнси Бьюлинг. Ей уже девяносто один год стукнул. И такая, знаете, сварливая старуха, куда там. Для нее самое большое удовольствие — поворчать на меня, пока не приедет мистер Блэндиш со своими ребятами. Они меня и подвезут. А я им покажу дорогу в Хайфолд.

— Ну что ж, Джеймс, наверное, вы неплохо придумали, — согласился Мандрэг. — Мы доберемся сами. Дорогу я знаю, колею мы уже проложили. Как вы считаете, мистер Аллейн?

— Раз уж есть опасность, что Блэндиш заблудится, — ответил Аллейн, — то я буду рад, Бьюлинг, если вы его здесь подождете и проводите.

— Ну хорошо, сэр. Тогда я сойду через один поворот. Не прозевайте ту неприметную извилистую дорожку у Пен-Джиддинга, мистер Мандрэг, сэр. А ежели буксовать начнете, газуйте, сэр, не бойтесь.

Его высадили у коттеджа тетушки, и Аллейну показалось, что мисс Уинн смотрит ему вслед с сожалением. Она заявила, что Мандрэг может насмехаться над Джеймсом сколько угодно, но сама она считает, что старик проявил удивительный такт и терпение. Ему ведь до смерти хотелось разузнать что-нибудь об убийстве, но он не задал ни одного вопроса.

— Ему и не надо было спрашивать, мы говорили при нем, не стесняясь, — заметил Мандрэг. — Но я согласен, он молодчина. О чем вы хотите спросить нас, Аллейн? Машину вести в такой колее ужасно трудно, но все же я могу разговаривать.

Аллейн вытащил из кармана записи Мандрэга и увидел, что Клорис резко обернулась на шелест бумаги. А напряженная поза самого Мандрэга ясно показывала, что он тоже сразу насторожился.

— Если вы не против, — проговорил Аллейн, — мне хотелось вместе пройтись по этим заметкам. Удачно, что вы догадались описать все четко и последовательно. Убежден, что вы упомянули все события, но мне хотелось расцветить схему живыми деталями.

Это было сказано тоном, который Трой назвала бы официальным. С таким обращением Мандрэг и Клорис столкнулись впервые. Они напряженно молчали. Аллейн понял, что его слова создали атмосферу скованного ожидания. И был прав. До сих пор и Мандрэг, и Клорис больше всего хотели, чтобы Аллейн согласился взяться за расследование. Теперь, когда все так и вышло, они вдруг увидели перед собой решительного и совершенно незнакомого Аллейна. В их души закрался холодок страха, и они инстинктивно придвинулись ближе друг к другу. Они поняли, что пустили в ход механизм, остановить который были уже не в силах. Рядом был Скотленд-Ярд.

— Прежде всего, — заговорил Аллейн, — я хотел бы пересказать эту запись своими словами, чтобы увериться, что я правильно все понял. Поправьте меня, если я ошибусь. Молодой человек, Уильям Комплайн был убит вчера вечером, минут в десять десятого. Он находился в комнате, смежной с библиотекой, маленькой гостиной и холлом. Незадолго перед тем как тело было обнаружено, в библиотеке были хозяин дома мистер Джонатан Ройял, леди Херси Эмблингтон, мисс Клорис Уинн, мистер Обри Мандрэг и мистер Николас Комплайн. В маленькой гостиной, которую вы здесь называете будуаром, находился доктор Фрэнсис Харт, но сам он уверяет, что к тому времени оттуда уже ушел. Его слова подтверждает лакей Томас, который видел доктора, когда нес в библиотеку напитки. Их встреча произошла через несколько минут после того, как Николас Комплайн, оставив брата, присоединился к компании в библиотеке, но до того, как вы все услышали, что в курительной включили приемник. Вы решили послушать радио, и Николас Комплайн, открыв дверь, крикнул об этом брату. Ширма загораживала Уильяма, но Николас слышал как кто-то прошел через комнату, и в следующее мгновение раздалось «Оп-ля!».

— Все так, — подтвердила Клорис. — Ник оставил дверь открытой.

— Да. Вы вытерпели танцевальную музыку, и через одну-две минуты начались «Новости». Почти тут же мистер Ройял вышел, чтобы убедиться, что доктора Харта нет в будуаре. Он заявил, что в будуар не заходил, а лишь взглянул, нет ли света под дверью. Он прошел в туалет, не встретив никого в холле, и вернулся до окончания «Новостей».

— Да.

— Хорошо. Дальше. Насколько я понял, незадолго до этого приемник уже включали. И теперь ему не нужно было долго разогреваться. Поэтому музыка началась сразу.

— Да, — сказала Клорис. — Я уже думала об этом. Мне даже кажется, что приемник был все время включен, и ему вовсе не надо было разогреваться. Как только Билл повернул ручку громкости, он заиграл.

— Скажем, как только повернули ручку громкости, — заметил Аллейн. — А повернуть ее кто-то был должен.

— Или Уильям, — вставил Мандрэг, — или убийца. Это точно.

— Видите ли, — повторила Клорис, — мы попросили, и приемник сразу же кто-то включил.

— Теперь перейдем к курьезному эпизоду с танцующим лакеем. Музыка уже началась, когда Томас вернулся в холл и увидел поднимающегося по лестнице доктора Харта. Таким образом, доктор Харт не мог включить приемник. Дальше происходит вот что: Томас, привлеченный мелодией известной под названием «Оп-ля!», вдруг принялся танцевать. Пока продолжалась музыка, Томас в полном одиночестве в холле прыгал, хлопал в ладоши, бил себя по коленям и вертелся в такт музыки. Он ушел из холла, когда стали передавать «Новости». Потом краткая отлучка мистера Ройяла, и, наконец, леди Херси Эмблингтон входит со стаканом виски в курительную, потом тут же появляется на пороге, опять туда возвращается и выключает радио. Затем она зовет своего кузена мистера Ройяла, который идет к ней. Наконец она выходит обратно в библиотеку и зовет вас, мистер Мандрэг. Вы идете в курительную и видите, что Уильям Комплайн убит. Именно тогда вы наступили на кнопку.

— Да.

— Орудием убийства явился, — продолжал Аллейн, усмехнувшись про себя этому типично полицейскому обороту, — новозеландский топорик, висевший среди коллекции оружия на стене курительной. На какой стене?

— Что? На правой от входа в библиотеку. Перед дверью стоит красная кожаная ширма, и этот жуткий топорик был рядом с ней.

— Вы мне очень помогли своим планом. Теперь укажите, где именно на стене он висел. Я поставлю крестик, а вы скажите, правильно или нет.

Клорис взяла протянутую бумагу и показала ее Мандрэгу. Тот, взглянув, кивнул и прибавил скорость. Джеймс Бьюлинг обзавелся в Чиппинге новым комплектом цепей, и машина шла по старой колее много лучше.

— Хорошо, — продолжил Аллейн. — И все это время двое гостей были наверху. Миссис Комплайн и мадам Лисс, в действительности миссис Фрэнсис Харт.

Он замолчал. Ни Клорис, ни Мандрэг ничего не ответили.

— Это так?

— Да, — сказала Клорис. — Так.

— Насколько нам известно, — подтвердил Мандрэг.

— Да, насколько вам известно, — согласился Аллейн. — Во всяком случае, мы знаем, что ни одна из них не могла спуститься вниз, пока в холле был Томас. Если ручку приемника повернул не Уильям Комплайн, то человек, сделавший это, должен был войти в комнату после того, как оттуда вышел Николас Комплайн, а покинуть ее после того, как Томас ушел из холла. Если же ручку повернул сам Уильям, его убийца должен был войти уже после того, как Томас ушел из холла, а ускользнуть перед тем, как туда вошла Херси со стаканом виски.

— И при этом не столкнуться с Джонатаном. Не забывайте, он дважды проходил через холл, — добавил Мандрэг.

— Да, конечно, — рассеянно согласился Аллейн. — Я помню. Теперь, прежде чем покончить с решающими, на мой взгляд, деталями, отметим, что дверь из курительной в будуар была закрыта со стороны курительной.

— Так, — сказал Мандрэг. — Думаю, что спрятаться в курительной негде. За ширмой не получится — там дверь в библиотеку. Наверное, убийца вошел через дверь в холл.

— Похоже, — согласился Аллейн. — Миновав как-то танцующего лакея и мистера Ройяла.

— Кто-нибудь мог спрятаться в холле, — неожиданно вставила Клорис. — Мы уже думали об этом.

— У нас есть танцующий лакей. Он четко определяет время, когда можно было выйти из курительной.

— Да, согласился Мандрэг. — Томас кривлялся там, пока не кончилась музыка. Но это длилось лишь несколько минут, пока не пришла леди Херси. От двери в будуар пользы никакой, она закрыта. Это ясно.

— Тогда, — медленно начала Клорис, — решающим является момент, когда убийца покинул комнату. Ведь включал он приемник или нет, удрать он мог только после того, как Томас ушел из холла.

— Высший балл за дедукцию, мисс Уинн, — похвалил ее Аллейн.

— Жутко даже представить, — сказал вдруг Мандрэг, — подумайте, мы просим Уильяма включить приемник, а там находится Харт. Какое тут нужно самообладание!

— Не надо, — попросила Клорис.

Несмотря на тряску, Аллейн умудрялся делать на полях какие-то пометки. Подняв глаза, он увидел, что Клорис, обернувшись, внимательно следит за ним.

— Я хочу уяснить себе передвижения леди Херси, — сказал он. — Она вошла в курительную со стаканом виски и скрылась за ширмой, потом вновь появилась на пороге, сказала что-то, но вы не расслышали, опять исчезла и позвала мистера Ройяла, который направился к ней. Наконец, она вновь вышла в библиотеку и позвала вас, мистер Мандрэг.

— Так, — Мандрэг переключил скорость. Они преодолевали то место, где застряли утром. Слышно было, как тяжело вздохнула Клорис. — Все нормально, — успокоил ее Мандрэг. — Проедем. — Но Аллейн наблюдавший за ней, видел, что беспокоит ее совсем другое. Она взглянула на него и быстро отвела глаза.

— Леди Херси, — проговорила она, — старый друг семьи Комплайнов. Она очень приятная женщина и с тех пор, как это случилось, держится удивительно. Она помогает Харту ухаживать за миссис Комплайн. Она расстроена всем этим ужасно.

Клорис выпалила эти слова, ни к кому не обращаясь. Последовало скованное молчание.

— Ага, — пробормотал Аллейн, — вот и живые детали, которые помогут нам расцветить канву событий. По дороге, я надеюсь, у нас еще кое-что наберется. Теперь, Мандрэг, я листаю ваши заметки назад и подхожу к ловушке. Из всех возможных предметов выбрали тяжелого медного Будду и установили на двери так, чтобы он обязательно упал на человека, открывающего дверь. Устроено это было в комнате Николаса Комплайна, и именно ему на руку этот Будда и свалился. Вы пишете, ловушка была установлена, когда Комплайн находился в комнате мадам Лисс. Вы проверяли время по двум часам: одни напольные, стоят наверху на лестнице, другие часы в гостиной. И те и другие сверены. Исходя из этого, можно сделать вывод, что ловушка установлена где-то между половиной восьмого, когда Николас Комплайн покинул комнату, и без двадцати восемь, когда вы услышали его крик. Вы полагаете, что алиби имеют все, кроме доктора Харта, который находился в ванной. Леди Херси подтверждает алиби миссис Комплайн. Мистер Ройял подтверждает ваше. А можете вы подтвердить его?

— Думаю, он пришел незадолго до того, как мы услышали грохот.

— Минут за десять?

— Я почти уверен, что так. Видите ли, мы разговаривали. Да, пожалуй, прошло не меньше десяти минут.

— А никак нельзя это уточнить? Например, может, вы закуривали, когда он входил в комнату?

— Погодите. Нет, не думаю. Хотя да, действительно. Я забыл наверху портсигар и брал одну из его сигарет, когда он входил. Я помню это, потому что, знаете… — проговорил Мандрэг, и Аллейн видел, как покраснела у него шея, — знаете, я почувствовал… — он замолчал и принялся возиться с совершенно ненужным ему стеклоочистителем.

— Да?

— Что? А, да. Просто это, конечно, глупо, но я смутился. — Мандрэг опять замолчал, но потом громко произнес: — Мистер Аллейн, я совсем незнатного рода. Всего лишь несколько лет назад я жил весьма скромно. Меня окружали люди, не привыкшие угощаться чужими сигаретами без приглашения.

— Ну, я бы сказал, что это скорее признак воспитанности, чем незнатности, — промолвил Аллейн и был вознагражден за эти слова очаровательной улыбкой мисс Уинн. — Значит, вы закурили сигарету. Это уже кое-что нам дает. Когда вы услышали крик Николаса Комплайна, вы еще курили?

— Курил ли? Кажется, да. Да, припоминаю, что, направляясь к лестнице, бросил сигарету в камин. Но я ее почти докурил. В этом я уверен.

— Хорошо. Дальше. Алиби мадам Лисс подтверждается самим Николасом Комплайном и кажется неопровержимым. Уильям Комплайн был в курительной. Он слышал разговор мистера Ройяла с дворецким в холле и был готов пересказать содержание «Новостей», которые начали передавать в семь тридцать.

— Ну, теперь это представляет чисто теоретический интерес, — вставил Мандрэг, — принимая во внимание, что случилось с Уильямом.

— Может, вы и правы, но мы, полицейские, такой народ. Значит, нет алиби у доктора Харта. Так, подождите, я посчитаю. Кого я пропустил? А, вас, мисс Уинн.

— У меня тоже нет алиби, — быстро заговорила Клорис. — Я была в своей комнате, потом принимала ванну, а потом переодевалась. Но доказать это я не могу.

— Ну, знаете, — сказал Аллейн, — было бы весьма странно, если бы все запаслись алиби на каждую минуту. Можно же побыть в одиночестве. Вот хотя бы в ванной. Теперь у нас осталась леди Херси Эмблингтон.

— Но она ведь была с миссис Комплайн, — напомнил Мандрэг. — Николас видел, как она проходила по коридору. Там написано.

— Правда? Тогда я совсем запутался. Леди Херси подтвердила алиби миссис Комплайн. А миссис Комплайн это сделала в отношении леди Херси? То есть, я хочу сказать, она тоже подтвердила, что леди Херси была в ее комнате с семи тридцати до начала суматохи?

— Ну, миссис Комплайн… Видите ли, ее не было в комнате, когда мы обсуждали алиби. Леди Херси потом виделась с ней и, наверное, говорила об этом.

— Но получается, что никто не задал этого вопроса самой миссис Комплайн.

— Нет, но здесь все в порядке. Я хочу сказать, что леди Херси не может…

— Я тоже так думаю, — согласился Аллейн, — но в данную минуту мы имеем дело с голыми фактами. А факты говорят, что леди Херси подтвердила алиби миссис Комплайн, а миссис Комплайн ее алиби не подтверждала. Так?

— Она не может, — проговорила Клорис. — Она сейчас этого не может сделать. Не исключено, что никогда…

— Ну, ну, не будем раньше времени хоронить, — остановил ее Аллейн.

2

Обратная дорога была нетрудной. Новые цепи помогали держаться в проложенной утром колее. Снег здесь был утрамбован и успел подмерзнуть. Время от времени начиналась метель, но дождь шел только на плоскогорье Ненастий. Впереди над холмами все небо было затянуто тучами.

Аллейн вскрыл корзину с завтраком и продолжал изучать заметки Мандрэга. Окруженный бутербродами с ветчиной и крутыми яйцами, он то подкидывал спутникам очередной вопрос, то предлагал угощение.

— Самым странным эпизодом во всем этом мерзком деле, — заявил он, — мне представляется ваше падение в пруд, Мандрэг. Вы думаете, скорее всего, незаметно это мог проделать доктор Харт. Он видел, как Комплайн уходил из дома в плаще, таком же, как был на вас, который, как выяснилось, оказался плащом самого Харта. Разобравшись во всех этих хитросплетениях, читаю дальше, что Николас Комплайн видел вас из окна павильона, где переодевался, чтобы окунуться в воды бассейна согласно условиям пари. Он вас узнал, и вы помахали друг другу. Потом ваше купание, свидетелями которого были братья Комплайны, Харт, мисс Уинн и мистер Ройял. Именно в таком порядке они прибежали к вам на помощь. И опять нет миссис Комплайн, мадам Лисс и леди Херси. Первые две завтракали у себя в комнатах, а леди Херси, по ее словам, была в курительной. Вы прочитали эти записи, мисс Уинн?

— Да.

— А что вы думаете о следах, которые Мандрэг заметил на снегу? Маленькие следы, идущие от дома к краю террасы и возвращающиеся в дом. Можно предположить, что какая-то женщина стояла некоторое время на террасе, откуда могла видеть и бассейн, и павильон.

— Что я думаю? — переспросила Клорис. — Ну, с тех пор, как Обри мне об этом рассказал, я много размышляла, но так и не пришла к какому-нибудь выводу. Может, это была одна из горничных, хотя маловероятно.

— А вы эти следы заметили?

— Когда я шла по террасе, то видела следы Обри и еще одни, большие, должно быть, Уильяма, и подумала, что можно пройти, ступая в их следы. Сейчас у меня такое чувство, что уголком глаза я что-то заметила. Но от этого вряд ли может быть польза: очень уж все неопределенно. А на обратном пути я не смотрела по сторонам, меня больше беспокоил Обри.

— Правда?! — пылко воскликнул Мандрэг.

Аллейн философски переждал, пока его спутники обменяются только им понятными фразами, отметив при этом, что у них довольный вид людей, которые уже почувствовали, что нравятся друг другу.

— Курительная расположена на этой же стороне дома? — спросил он наконец.

— Да, — замявшись, согласилась Клорис, — но и комнаты гостей тоже.

— А видны оттуда пруд и павильон?

— Из комнаты мадам Лисс — нет, — пояснил Мандрэг. — Я спрашивал Джонатана, и он сказал, что загораживают деревья. Мне кажется, не видны они и из комнаты миссис Комплайн.

— Вы все-таки думаете, что эти происшествия связаны между собой? Вы уверены, что за ними стоит один человек?

— Ну конечно, — решительно произнесла Клорис. — А вы так не думаете?

— Да, пожалуй, так, — рассеянно ответил Аллейн.

— Но было бы уж совсем странно предполагать, — ехидно добавил Мандрэг, — что сразу несколько человек в этот уик-энд замышляли убить Николаса Комплайна.

— Николаса Комплайна? — повторил Аллейн. — А, да. Конечно было бы странно.

— Уверяю, что у меня в Хайфолде врагов нет. А из гостей я ни с кем прежде не встречался.

— Разумеется, — мягко сказал Аллейн. — А если вернуться еще немного назад, к той глупой угрозе на игральной карточке, которую доктор Харт передал Николасу Комплайну вместе с другой, заполненной правильно: «Убирайся к черту. Иначе берегись». Вы утверждаете, что и речи быть не может, чтобы карточку передал кто-то другой.

— Исключено, — подтвердил Мандрэг. — Николас получил ее из рук Харта, а посмотрев, обнаружил под ней другую. Харт предположил, что, должно быть, случайно дал две. Тогда Николас никому не сказал, что там написано, но он был явно напуган. Позже, вечером он заявил Джонатану, что должен уйти. На следующий день — господи, это было только вчера — он и в самом деле попытался уйти и чуть не сгинул в сугробах.

— Так, на этом кончается канва событий, — Аллейн сложил бумаги и сунул их в карман. — Как, бывало, говаривали на Бейкер-стрит: «У вас все факты в руках». Теперь о людях. Вы сказали, что, за исключением хозяина дома, ранее не встречались ни с кем из гостей. Конечно кроме мисс Уинн.

— Нет, включая и меня, — и с притворно-застенчивым видом Клорис добавила: — Обри и я совершенно незнакомы.

— Не думаю, чтобы я узнал ее, если встречу когда-нибудь. — Увидев, что рука Мандрэга опять исчезла с руля, Аллейн тяжело вздохнул.

«О чем бы я ее ни спросил, он будет возмущен, а она придет в восторг от его негодования», — подумал он и перешел к вопросам об отношениях гостей друг к другу и к хозяину дома. В записях этой темы Мандрэг почти не касался, как бы полагая, что читатель так же хорошо с ней знаком, как и он сам. Вскоре Аллейн заметил, что его спутники охотно рассказывают о мадам Лисс и леди Херси, о миссис Комплайн и докторе Харте. Они живописали бешенство Уильяма в момент, когда тот узнал о роли Харта в трагедии матери. Не останавливаясь на деталях, они все время возвращались к вражде Николаса и доктора: угрозы Харта, постоянные подковырки Комплайна, доводящие доктора до потери контроля над собой. На вопрос Аллейна, было ли известно Николасу, что Элиза Лисс на самом деле мадам Харт, уклончиво ответили, что сами не спрашивали его об этом. А Клорис с новой ноткой в голосе добавила, что и это возможно.

— Но, — мягко заметил Аллейн, — тогда складывается впечатление, что Николас вел себя как последний дурак. С одной стороны, он вовсю изводил Харта, с другой — боялся его.

— Но в этом весь Николас, — объяснила Клорис. — Ему это свойственно. Как мальчишка, дергающий собаку за хвост. Это же Николас.

Мандрэг хотел что-то сказать, но Аллейн остановил его:

— Мисс Уинн, вы хорошо знаете Комплайна?

Ответа не было так долго, что он уже собрался повторить вопрос, хотя и был уверен, что Клорис его прекрасно расслышала. Потом, не поворачивая головы, она сказала:

— Да, очень хорошо. Мы были с ним обручены. Думаю, лучше вам все рассказать.

— Не понимаю… — начал Мандрэг, но на этот раз его остановила Клорис:

— Да, одно совершенно не связано с другим, я знаю, но, думаю, пусть решает сам мистер Аллейн.

— Прекрасное предложение! — беспечно похвалил ее Аллейн и тут же без проволочки выслушал историю двух обручений. Когда Клорис кончила, он произнес небольшую речь, церемонно извинившись, что вынужден при подобных трагических обстоятельствах докучать ей вопросами. Его соболезнования были приняты в замешательстве. О смущении красноречиво свидетельствовало молчание Клорис. Она не оборачивалась, а когда в зеркале мелькнуло лицо Мандрэга, Аллейн увидел, что оно было красным и злым.

— Не извиняйтесь, — громко сказала Клорис. — Я не любила Уильяма. Разве вы не догадались? Я уже объяснила Обри, что обручилась с ним в отместку Николасу. — Потеряв самообладание, она добавила дрожащим голосом: — Но мне действительно его очень жаль. Я к нему хорошо относилась.

— Он мне тоже понравился, — заговорил Мандрэг. — Он был чудак, правда?

Клорис кивнула. Эта брошенная вскользь фраза показала и уверенность Мандрэга в отношениях с Клорис, и его душевную чуткость.

Мандрэг тем временем продолжал:

— Думаю, он заинтересовал бы вас, Аллейн. Он был из тех людей, которые говорят все, что им приходит в голову. А так как в нем было какое-то удивительное простодушие, то говорил он иногда вещи странные и обескураживающие. Он был очень похож на брата. Знаете, форма головы… — тут Мандрэг запнулся, а потом поспешно продолжал: — Со спины, как я писал, их трудно было различить. Но по характеру, я бы сказал, они были совершенно разными.

— И он рисовал?

— Да. Но я не видел его работ.

— Они были довольно чудные, — проговорила Клорис. — Вам, Обри, они понравились бы. В вашем вкусе. Но большинство людей чувствовало себя неловко, настолько они им казались беспомощными. Должна признаться, что я тоже всегда смущалась, когда смотрела на них, потому что не знала что сказать.

— А какие это картины?

— Знаете, как будто рисовал ребенок.

— Очень крупными мазками, — вполголоса заметил Мандрэг.

— Откуда вы знаете? Вы видели? — удивилась Клорис.

— Нет, он говорил. Как-то очень странно он это сказал. Если в его картинах и было что-то детское, то это выражение его сущности.

— Да, верно, — согласилась Клорис, и они безмятежно принялись рассуждать об Уильяме.

Аллейн сидел и гадал, сколько бы им могло быть лет. Мисс Уинн не больше двадцати, думал он. Потом вспомнил, что в одной из критических работ о драматических поэмах Мандрэга говорилось, что автор еще очень молод. Должно быть, лет двадцать шесть. Жизнерадостность молодости защищала их от нервных потрясений. Убийство, попытка самоубийства, а они в это время ухитрились сохранить не только здравый смысл и душевную тонкость, но смогли к тому же влюбиться друг в друга. Как все странно, думал Аллейн, продолжая следить за их оживленным разговором. Он был уверен, что они забыли о его присутствии. И это показалось ему удачным — перед ним постепенно вырисовывался портрет старшего Комплайна. И все же со стороны мрачный анализ поступков несчастного Уильяма выглядел довольно нелепо. Они заключили, что неосознанная ревность к Николасу, маниакальная любовь к матери, комплекс неполноценности и особенно эдипов комплекс — основа его поведения и яростных вспышек против Харта.

— Поистине, — говорил Мандрэг, — мотивы Гадкого утенка и Золушки. Сколько все же смысла в народных сказках.

— И, конечно, живопись — это попытка преодолеть в себе комплекс неполноценности при помощи… э-э… своего рода духовного мазохизма, — добавила, поколебавшись, Клорис.

Мандрэг в свою очередь отметил, что любовь миссис Комплайн к младшему сыну была типичным проявлением… чего вот только, из его рассуждений Аллейн так и не понял. Но понял, что двое несчастных людей полностью зависели от эгоистичного, пустого и, по словам любителей-аналитиков на переднем сиденье, слишком сладострастного Николаса. Тем не менее, несмотря на заумные выкрутасы, рассказ показался Аллейну небезынтересным. Особенно одна фраза Клорис как-то все прояснила: «Я очень хотела с ней подружиться, — говорила она о миссис Комплайн. — Но бедняжка ненавидела меня сначала за то, что я обручилась с Ником, а потом еще сильнее за то, что я бросила его будто бы ради Уильяма. Мне кажется, в глубине души она понимала, что Ник совсем не паинька, но никогда бы не призналась себе, что он может совершить хоть какой-нибудь бесчестный поступок. Знаете, для нее он всегда оставался героем. И она ненавидела всех, кто выставлял его в невыгодном свете».

— А как вы думаете, она знала о романе с мадам Лисс? — спросил Мандрэг.

— Не знаю. Полагаю, что он держал это в тайне от нее. Если ему бывало выгодно, он не заикался о своем распутстве. Но в любом случае, она считала бы увлечение мадам Лисс вполне естественным. Ник для нее почти что греческий бог. Расселся на облаках и указывает: «Подайте мне ту или эту».

Аллейн кашлянул, и мисс Уинн вспомнила о нем.

— Боюсь, — проговорила она, — вам было не так уж приятно слушать нашу болтовню.

— Напротив, показное горе намного отвратительнее.

— Да, я знаю. Все-таки это ужасно, что нельзя ехать быстрее. Обри, а вы не могли бы ее как-то подстегнуть? Доктору Харту страшно важно получить все это поскорее. Ведь от нас многое зависит.

— Быстрее я боюсь. Впереди Пен-Джиддинг. Но сейчас у нас скорость лучше, чем утром. Смотрите, на плоскогорье все еще идет дождь. Скоро мы под него въедем. Если я застряну в Глубоком овраге, можно до дома дойти пешком. Там всего полмили.

— Опять возвращаться в этот ужас, — вполголоса произнесла Клорис.

— Ничего, дорогая, — прошептал Мандрэг. — Ничего.

— Меня поразила одна вещь, — сказал Аллейн, — это состав гостей. Что заставило вашего хозяина собрать под своей крышей такую компанию? Он что, не знал, как они друг к другу относятся?

— Нет, знал, — ответил Мандрэг.

— И тогда, почему же?..

— Он сделал это специально. Так он объяснил мне в тот вечер, когда я приехал. Его попытки создать что-либо в искусстве оказались бесплодными. И вот он решил компенсировать это в реальной жизни, организовав представление из живых людей.

— О господи! — воскликнул Аллейн, — но это невероятно странно.

3

Днем ветер на плоскогорье Ненастий стих, но дождь лил без остановки. Стало постепенно темнеть. И дом, и его обитатели, казалось, затаились и ждали. Мысли людей были прикованы к двум комнатам. В одной из них, за запертой дверью, сидел с опущенными руками и низко свесившейся головой уже совсем окоченевший Уильям Комплайн. В другой лежала на кровати его мать. Она едва заметно дышала и уже никак не реагировала, когда доктор Харт похлопывал ее по некогда им самим изуродованному лицу. Наклоняясь над ней, он кричал, будто хотел пробиться туда, в глубь ее сознания. Она назвала по имени свою старую приятельницу и Херси Эмблингтон. Три раза приходил Николас, который никак не мог подчиниться требованиям Харта. Сначала его голос нелепо сорвался и перешел в рыдающий шепот. Харт не переставал твердить: «Громче! Громче! Понимаете, мы должны разбудить ее. Ее необходимо разбудить».

Харта поддержала и Херси: «Ник, если она услышит, что это ты, она, может быть, сделает усилие. Надо, Ник. Ты должен».

И миссис Паутинг в своей гостиной, и Кейпер в буфетной, и мадам Лисс в зеленом будуаре, и Томас в холле, и Джонатан на лестнице — все слышали, как Николас кричал, будто его во сне мучили кошмары: «Мама! Это я, Николас! Мама!» Все ждали, напряженно слушая, пока голос его не сорвался. В наступившей сразу тишине вновь стал различим шум дождя. Николас вышел из комнаты матери и прошел по площадке. Джонатан видел, как он остановился, поднес к губам стиснутые руки, а потом, будто кто-то перерезал невидимую нить, судорожно дернулся вперед и уронил голову на перила. Джонатан хотел подойти к нему, но, услышав рыдания, остановился и крадучись, незаметно начал спускаться вниз. Он прошел через холл и, поколебавшись, вошел в зеленый будуар.

Между Херси Эмблингтон и доктором Хартом возникло странное чувство товарищества. Херси оказалась толковой сиделкой, подчиняющейся указаниям Харта без суеты и лишних вопросов. Доктор Харт и не скрывал, что не знает, как лечить отравления вероналом.

— Но здравый смысл подсказывает, что, во всяком случае, мы должны делать то, что и при обычных отравлениях, — рассуждал он. — Здесь мы не ошибемся. Жаль, что не смогли до нее добудиться. Значит, яд из организма мы не удалили. Только бы они вернулись поскорей из аптеки!

— А сколько сейчас времени?

— Около двух. Им пора бы уж приехать.

Он наклонился над кроватью. Херси наблюдала за ним минуту-другую, а потом спросила:

— Что-то изменилось, доктор Харт, или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь. Зрачки сузились. Пульс — сто двадцать. Заметили цвет ногтей? Темно-красные.

— А дыхание?

— Очень затрудненное. Сейчас мы еще раз измерим температуру. Слава богу, что у этой старухи Паутинг оказался хоть градусник.

Херси принесла термометр и вернулась к окну. Она стояла, глядя сквозь дождь на бассейн и на террасу. Вдоль террасы были посажены кипарисы, и один из них загораживал дальний конец бассейна и вход в павильон. «Она не могла видеть, как Мандрэг упал в воду. Но она могла заметить, как он вышел из дома и спустился вниз», — подумала Херси и перевела взгляд на шкаф, где обнаружила вчера мокрое пальто.

— Температура 102,8,152 — произнес Харт. — Поднялась на два деления. Ну что ж, может, еще раз попробовать рвотное? Хотя, боюсь, она не сможет его проглотить.

Херси подошла, и они опять принялись за дело, и опять без видимого результата. Вскоре она предложила ему пойти отдохнуть, оставив с больной ее.

— Вы ничего не ели и не присели с тех пор, как вас позвали сюда. Я извещу вас, если замечу какую-нибудь перемену.

Харт посмотрел на нее выпуклыми глазами и ответил:

— А куда мне идти, леди Херси? К себе в комнату? Чтобы меня опять заперли? С тех пор как я пришел сюда, мне кажется, что в коридоре или на лестнице кто-то есть. Меня стерегут. Не так ли? Нет, позвольте мне остаться здесь, пока не вернется машина. Если они привезут врача, я уйду в свою камеру.

— Я не верю, что вы убили Уильяма Комплайна, — внезапно вырвалось у Херси.

— Нет? Вы умная женщина. Я и не убивал его. Смотрите, я боюсь, что положение ухудшается. Кома все глубже. Рефлексы почти отсутствуют. Почему вы так смотрите на меня, леди Херси?

— Мне кажется, вы совсем не думаете о своем положении.

— Вы хотите сказать, что я не боюсь? — произнес доктор Харт, склоняясь над больной. — Это так, леди Херси. Я австрийский беженец и еврей, получивший британское подданство. У меня развился хороший, как вы говорите, нюх на правосудие. Австрийское правосудие, нацистское правосудие, английское правосудие. Я уже знаю, когда бояться, а когда нет. Я стал своего рода барометром страха. И сегодня мой барометр показывает «ясно». Я не верю, что меня признают виновным в убийстве, которого я не совершал.

— А вы верите, — спросила леди Херси после длительной паузы, — что убийца будет арестован?

— Да, безусловно верю, — ответил он, распрямляясь, но не сводя глаз с миссис Комплайн.

— Доктор Харт, — резко спросила Херси, — а вы знаете, кто убийца?

— О да, — ответил Харт, первый раз взглянув прямо на нее. — Да, думаю, что знаю. Назвать имя?

— Нет, не надо. Давайте не будем об этом говорить.

— Хорошо, — согласился Харт.

4

Внизу, в зеленой гостиной, Джонатан Ройял слушал мадам Лисс. Посторонний наблюдатель, обладающий чувством юмора, нашел бы эту сцену забавной, особенно если бы у него была развита склонность к мрачной иронии. Чувство приличия заставило мадам надеть изысканное траурно-черное платье, плотно облегающее фигуру. В комнате стоял аромат ее дорогих духов. Она попросила миссис Паутинг передать хозяину дома о своем желании поговорить с ним. Джонатан, только что бывший немым свидетелем отчаяния Николаса, смотрел на гостью весьма настороженно.

— Было любезно с вашей стороны согласиться на встречу со мной, — начала мадам Лисс. — С тех пор как все это случилось, меня не покидает чувство, что вы один из всех сохраняете здравый смысл и можете как-то влиять на события. Я инстинктивно ощущаю, что положиться можно только на вас.

Тронув очки, Джонатан рассыпался в благодарностях за столь лестное суждение о нем. Мадам Лисс еще порассуждала в том же духе. В ее манерах ощущалось то, что отличало ее от англичанок, — сильное женское начало. Женщина доверительно беседовала с мужчиной. Каждым своим взглядом, а все они были хорошо рассчитаны, она льстила мужскому самолюбию Джонатана. И хотя он еще неловко хмыкал и беспокойно теребил очки, выражение его лица, которое удивило бы сейчас кузину Херси и Клорис, говорило, что он польщен. Мадам Лисс начала с объяснения причин, по которым держала в секрете свое замужество. Инициатива была ее, пояснила она. Ей не хотелось бросать свое процветающее предприятие. А задолго до их женитьбы доктор Харт опубликовал книгу, в которой разоблачал то, что называл «косметическим рэкетом». С этой довольно известной работой и связывалось его имя.

— Если бы стало известно, что я его жена, — говорила мадам Лисс, — я не смогла бы продолжать свое дело. Мы оба выглядели бы просто смешно. Поэтому мы тайно поженились в Лондоне и продолжали жить каждый своим домом.

— Двусмысленное положение, — слегка улыбнувшись, заметил Джонатан.

— До недавнего времени все шло нормально.

— Пока Николаса Комплайна не перевели в Большой Чиппинг?

— Да, — подтвердила она, и оба замолчали. Непроницаемые очки Джонатана были нацелены прямо на нее. — Все так, — продолжала мадам Лисс. — Я ничего не могла поделать. Фрэнсис страшно ревновал. Я ни за что бы не согласилась сюда приехать, но Фрэнсис догадался, что Николас будет здесь, и принял предложение. Я надеялась, что Николас будет вести себя благоразумно, и Фрэнсис успокоится. Но они оба были как безумные. А потом еще его брат и их изуродованная мать — все это слишком ужасно. Я до конца жизни не прощу себе этого. Никогда я не приду в себя, — говорила она, грациозно поводя плечами. — Никогда.

— Что вы хотели мне сказать?

— Объяснить все. Я была потрясена, когда услышала вчера вечером об этой трагедии. Всю ночь я не спала и все думала, думала. Но не о себе, как вы понимаете, а об этом нескладном Уильяме, которого убили, как оказывается, из-за меня. Ведь подумают именно так. Будут говорить, что Фрэнсис принял его за Николаса и убил из ревности. Но это же неправда, мистер Ройял.

Джонатана изумило это заключение, так не соответствующее всем ее рассуждениям. Но тут мадам Лисс, наклонившись, заглянула ему в очки, и он промолчал.

— Это будет неправда, — повторила она. — Поймите меня. Я не сомневаюсь в том, что он это сделал. Но мотив преступления — мотив! Этот несчастный молодой человек кричал, что он разоблачит Фрэнсиса, всем расскажет, кто погубил его мать. Ведь почему она пыталась покончить с собой? Она поняла, что из-за нее Фрэнсис Харт убил Уильяма.

Джонатан поджал губы. Мадам Лисс наклонилась к нему:

— Вы светский человек, вы понимаете женщин. Я это почувствовала при первой же встрече. Мне трудно объяснить. Я просто кожей ощутила, это какая-то внутренняя связь. Здесь трудно ошибиться. Это инстинкт.

Она машинально взяла Джонатана за руку, потом как-то нечаянно случилось, что уже Джонатан держал ее руку в своих ладонях. Она говорила и говорила. Он должен понять, что она жертва мужских страстей. Что тут можно было поделать? Не могла же она запретить Николасу Комплайну влюбляться в нее. Муж обращается с ней ужасно. Но это убийство ничего не имеет общего ни с ней, ни с Николасом. Какой кошмар ее ждет впереди, она никогда не оправится. Она поднесла руку Джонатана к своей щеке. Только он, Джонатан, защитит ее. Он не выдаст их секрета. «Какого секрета?» — вскричал обеспокоенный Джонатан. Того, что Николас влюблен в нее. Нельзя допустить, чтобы всплыло ее имя.

— Но вы просите невозможное! — воскликнул он. — Даже если бы я…

Она тихо заплакала, потом придвинулась вплотную к нему и что-то прошептала на ухо. Джонатан побледнел и залепетал:

— Если бы я только мог… я был бы счастлив… это не в моей власти, — он вытер губы. — Нет, ничего не получится. Мандрэг знает. Все они знают. Это невозможно.

Он все еще не спускал с нее глаз, когда оба услышали шум поднимающейся по дороге к дому машины.

Глава 13

Осмотр

1

Аллейн вошел в курительную один. Сразу после приезда Мандрэг отправился на поиски Джонатана и вернулся с сообщением, что тот скоро придет.

— А тем временем, — сказал он, — мне поручено показать вам все, что вас интересует. Я полагаю… я хочу сказать, что ключи у меня.

Поблагодарив, Аллейн взял ключи и вошел в курительную. Он раздвинул занавески на окнах, и теперь холодный свет падал на тело Уильяма Комплайна. Топорик из нефрита лежал на полу, футах в двух от левого ботинка Уильяма. На острие остались темные пятна. К ручке был привязан короткий ремешок. Аллейн видел такие топорики народа маори в музеях Новой Зеландии. Еще тогда он размышлял о смертоносности этого оружия, о его превосходно рассчитанных формах и размерах.

— Подобную штуку можно сделать только из такого твердого камня как новозеландский нефрит, — бормотал он, склоняясь над топориком. — Если этот тип не сумасшедший, никаких отпечатков я не найду.

Он внимательно осмотрел приемник — всеволновый аппарат известной фирмы. Под шкалой было пять ручек настройки и ниже надписи: «Высокие частоты», «Низкие частоты», «Настройка», «Диапазоны», «Громкость». Головки винтов, которые крепили ручки, были утоплены в отверстиях. Регулятор настройки располагался выше других и представлял собой двойную ручку, меньшая центральная часть которой служила для тонкой подстройки. Выключатель был сбоку и обращен к двери в будуар. Аллейн мысленно отметил, на какую станцию настроен приемник. Если потребуется подтверждение времени, надо будет связаться с Би-би-си. От приемника он перешел к письменному столу, стоящему по той же стене между окнами. Над столом висела коллекция оружия: малайский кинжал, бумеранг, китайский кинжал, японский нож — трофеи, приобретенные кем-то из Ройялов в путешествиях по Востоку и Океании. Слева на обоях виднелось невыгоревшее пятно. Должно быть, именно отсюда сняли топорик мери. Оружие висело так, что, сидя у приемника и поворачивая ручки настройки, Уильям должен был хорошо его видеть. Вот это-то и было странно. Не мог же он настолько увлечься радиопередачей, чтобы не заметить, как убийца снял со стены этот топорик. Это было маловероятно. А не мог ли убийца взять оружие заранее? Или Уильям видел, как снимали топорик, но нисколько не встревожился? В таком случае Харт вряд ли мог быть убийцей. Не таковы были их отношения, чтобы эти действия Харта не вызвали подозрений Уильяма. А если Харт взял оружие заранее? Но когда? Перед разговором с Мандрэгом в бударе? Но не позже, так как Уильям был здесь с Николасом, и тот запер дверь перед носом Харта. Аллейн перевел взгляд с ручки громкости на стену, где висел топорик, и задал себе вопрос: притворялся Харт или нет, когда говорил, что не разбирается в приемниках. Так, а если топорик все же взял Харт? Он ведь не обедал вместе со всеми. Может, в это время он его и взял? Аллейн повернулся к небольшому столику с двумя ящиками, один из которых не был задвинут. Поддев ногтем, он открыл его. Внутри лежали маленькие блокнотики.

— Ага, игральные карточки, — пробормотал он.

Раскрыв сверток, присланный аптекарем, он переложил его содержимое в свой портфель. Потом пинцетом начал вынимать один за другим блоки карточек и раскладывать их перед собой на столе, К большинству из них прилагался карандаш. В глубине ящика он нашел несколько ластиков.

«Этой нудной работой все же придется заняться, — подумал Аллейн. — Но попозже».

Он осторожно переложил все в пустую коробку, которую спрятал к себе в портфель. Потом подошел к двери. Перед ней стояла складная кожаная ширма, длиной футов в пять-шесть. Один конец ее упирался в стену. Аллейн обошел ширму и увидел дверь, находившуюся в самом углу комнаты. Ручка была справа. Аллейн отпер дверь, выглянул в библиотеку и закрыл ее снова. Нагнувшись к замку, он увидел на выкрашенном белой краской косяке маленькую дырочку, как будто подгнило дерево. Карманную лупу Аллейн всегда имел при себе. Он вытащил ее и внимательно осмотрел отверстие. Затем, сердито вздохнув, направился к камину, над которым висела старомодная удочка с катушкой и выцветшая фотография в рамке. На фото был представлен джентльмен викторианской эпохи, стоящий с надменнейшим видом и одетый так, будто он вознамерился нарядиться под Шерлока Холмса, но передумал и вместо этого отправился на рыбную ловлю, которая, надо сказать, оказалась успешной, потому что в правой руке джентльмен держал крупную форель, а в левой — удочку. По его ногам выцветшими тонкими буквами была сделана надпись: «Губерт Сент-Джон В. Ройял, 1900, 4/г фунта, Пенфелтон Рич». Эта короткая, но непонятная информация дополнялась надписью на ярлычке, прикрепленном к удочке. «Этой удочкой, — гласили тусклые буквы, — и на эту красно-зеленую шелковую мушку я поймал форель весом в четыре с половиной фунта около Пенфелтон Рич. Отныне удочка удостоена почетного отдыха. Г. Ст. — Дж. В. R, 1900».

— Молодец, Г. Ст. — Дж. В. Р., — похвалил Аллейн, — кто вы, папа или дедушка Джонатана? Но это не важно. Дайте-ка я взгляну на вашу катушку.

Оказалось, что она у кого-то уже вызывала интерес. Горничные Джонатана внимания ей уделяли явно недостаточно, и поэтому и удилище, и катушка были покрыты пылью. Но намотанная на катушке леска была неожиданно чистой и хотя с одной стороны выцветшей, но с другой — почти свежей. Свободно висящий конец лески оканчивался недавним срезом. Аллейн захватил его пинцетом и, отрезав кусок ножницами, положил в конверт. Конечно, Мандрэг человек наблюдательный, отметил он, но леску для ловли форели он явно упустил из виду.

Потом настала очередь осмотреть камин. Глядя на холодные угли, Аллейн опять пожалел, что с ним нет его инструментов и обычной группы помощников. Два почерневших полена лежали, не сгорев, в стороне. Между ними образовалась кучка золы, и были разбросаны угольки. Присев на корточки, Аллейн через лупу разглядывал золу, стараясь не повредить ее. На поверхности угадывался прерывистый, похожий на ниточку червячок из пепла — верный признак того, что накануне в потухающий огонь было брошено нечто постороннее. Решив пока не углубляться в изучение пепла, Аллейн продолжал осматривать комнату. На массивной, обитой фетром двери со стороны библиотеки были устроены полки с корешками книжных муляжей.

«Да, если даже приемник здесь будет вовсю вопить, в библиотеке никто этого не услышит. Хорошо бы попробовать, но нельзя, пока не снимут отпечатки пальцев».

Подсвечивая себе фонариком, он ощупал ковер у двери, но ничего интересного не нашел. Закончив осмотр комнаты, он подошел к телу Уильяма Комплайна.

У Аллейна был дорогой фотоаппарат. Он захватил его, чтобы запечатлеть разные стадии работы жены над портретом. И теперь он пригодился ему, чтобы сфотографировать тело Уильяма, отдельно его затылок, пол у ног, топорик, приемник, золу в камине и косяк двери.

— На случай, — бормотал он, — если Томпсон и K° не пробьются сегодня вечером. — Сержант сыскной полиции Томпсон был фотографом его подразделения.

Кончив делать снимки, он немного постоял, глядя на Уильяма.

«Вряд ли ты сам что-нибудь об этом знаешь. Наступит лето, и наши жизни страшно обесценятся, но ты уже проиграл свой блицкриг. Теперь Скотленд-Ярд позаботится обо всем. Ради тебя, бедняга, в действие приведен его величество Закон, а он не привык спешить, и поэтому твой убийца еще не скоро достигнет последней пристани. К тому времени бог знает сколько твоих товарищей уже дадут на небесах свои показания. Все это заставляет задуматься, но какой, черт возьми, сделать вывод, я пока не знаю».

Он накрыл тело простыней, окинул взглядом комнату, запер изнутри две двери, собрал свое имущество и вышел в холл. Запирая дверь в курительную, он услышал мужской голос, напевающий что-то, а обернувшись, увидел на лестнице маленького полного джентльмена в брюках гольф и очках с толстыми стеклами.

— Прошу извинить меня за то, что задержался, — проговорил джентльмен. — Мандрэг все сделал для вас?

— Да, все в порядке, спасибо.

— Он сказал мне, что вы здесь, — продолжал Джонатан. — Я просил его дать… дать вам ключи от этой ужасной комнаты. Сам я… сам я страшно расстроен. Просто даже стыдно за себя.

— Совершенно естественная реакция, сэр, — вежливо ответил Аллейн. — Можно мне поговорить с вами?

— А? Да. Да, конечно. Э-э, в гостиной? Сюда, пожалуйста.

— Кажется, в гостиной Мандрэг и мисс Уинн. Может, в библиотеке?

Явно нервничая, Джонатан согласился на библиотеку. У Аллейна сложилось впечатление, что ему хотелось оказаться как можно дальше от курительной. Он заметил, как Джонатан, быстро взглянув на ведущую туда дверь, отвернулся и стал смотреть на огонь.

— Прежде всего, я хотел бы узнать, как миссис Комплайн? Мандрэг, наверное, сказал вам, что местная полиция старается разыскать врача, пока же, я надеюсь…

— Она в крайне тяжелом состоянии, — ответил Джонатан. — Вот почему еще я так огорчен. Она… они говорят, что она умирает.

Разговаривать с Джонатаном оказалось нелегко. Он был встревожен и мрачен, и Аллейну едва удавалось все время возвращать его к фактам. Минут пять пришлось слушать странную мешанину о привязанности Джонатана к Комплайнам, о его чувстве смятения, о святых законах гостеприимства и низости Харта. И только когда Аллейн заставил его просто отвечать на вопросы, Джонатан дал довольно связный отчет о своем разборе с Николасом, особенно подчеркивая одно обстоятельство: ведь доктор Харт почти признался, что писал Комплайну угрожающие письма.

— И в моем доме, Аллейн, в моем доме он имел наглость во время игры…

Аллейн вновь прервал причитания вопросом:

— Кто сейчас с миссис Комплайн?

— Харт! — воскликнул Джонатан. — В этом-то все и дело! Харт! Я прекрасно понимаю, насколько это неприлично, но что мы можем сделать?

— Уверяю вас, сэр, ничего. Он один?

— Нет. С ним моя кузина, леди Херси Эмблингтон. У нее есть опыт, она проходила подготовку в обществе Красного Креста. По пути сюда я говорил с ней. Я не входил. Она выглянула. Они… они пытаются что-то сделать. Как я понимаю, вы привезли… но Харт как будто думает, что все напрасно.

— В таком случае, — сказал Аллейн, — мне надо срочно увидеться с доктором Хартом. Сейчас же, если он может оставить пациентку.

— Думаю, что это невозможно. Есть еще одно обстоятельство, мистер Аллейн. — Джонатан вытащил из кармана пиджака длинный конверт. — Здесь, — объяснил он, — письмо, которое она оставила Николасу. Кроме сына, его никто не читал. Я убедил Ника запечатать письмо в конверт. При этом присутствовали моя кузина, Херси Эмблингтон, и я. На обратной стороне мы оба расписались. Теперь, — Джонатан отвесил Аллейну легкий поклон, — я вручаю его вам.

— Вы поступили правильно, сэр, — одобрил его действия Аллейн.

— Я ведь мировой судья, и, если бедная Сандра не поправится…

— Да, конечно. Думаю, что прежде чем вскрывать конверт я повидаюсь с мистером Комплайном. Но сейчас важнее поговорить с доктором Хартом. Давайте пройдем наверх. Доктор Харт может выйти на минутку. Проводите меня, пожалуйста.

— Но… в этом действительно есть необходимость?

— Боюсь, что состояние миссис Комплайн требует это сделать незамедлительно. Пойдемте!

Джонатан потянул себя за верхнюю губу, посмотрел на инспектора поверх очков, наконец куда-то бросился, бормоча:

— В вашем полном распоряжении. Пойдемте, — и повел Аллейна наверх. Они повернули налево и вошли на половину для гостей. На мгновение Аллейн задержался на площадке. Справа он увидел пустую нишу в стене. Припомнив план, нарисованный Мандрэгом в заметках, он понял, что именно здесь восседал медный Будда. Следовательно, комнаты мужчин дальше по коридору. На площадку выходит комната мадам Лисс, а следующая за ней налево комната миссис Комплайн. И действительно Джонатан, указав на дверь этой комнаты, жестами попросил подождать.

— Минуту, Аллейн, — прошептал он, — если не возражаете, лучше… трудно сказать…

Подойдя на цыпочках к двери и со страхом глядя на Аллейна, он осторожно постучал, подождал, покачал головой и постучал опять. Через минуту дверь открылась. Аллейн увидел высокую женщину, тщательно причесанную, искусно подкрашенную, но со встревоженным лицом. Джонатан прошептал ей что-то. Быстро взглянув на Аллейна, она сказала:

— Не сейчас, Джо, только не сейчас. — Джонатан опять зашептал, но она его раздраженно перебила: — Ну что ты шепчешь? Она ведь, бедняжка, ничего не слышит.

Аллейн подошел к ним:

— Прошу меня извинить, но, боюсь, что я срочно должен увидеть доктора Харта.

Поспешные слова представления прозвучали здесь довольно нелепо:

— Ты не знакома с мистером Аллейном, Херси? Моя кузина, леди Херси Эмблингтон, мистер Аллейн.

— Если он еще… — начал Аллейн, но Херси его перебила:

— Он сделал все что мог. Боюсь, это уже бесполезно. Мистер Аллейн, он удивительный человек.

Аллейн не успел ответить на это неожиданное заявление и оставил без внимания недовольное хмыканье Джонатана, потому что дверь вдруг распахнулась и на пороге появился грузный бледный мужчина с блестящим от пота лицом, без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами.

— В чем дело? — спросил доктор Харт. — Что еще? Леди Херси, с какой стати вы болтаете тут, когда мне может потребоваться ваша помощь.

— Простите, — кротко произнесла Херси и исчезла в комнате.

Харт посмотрел на Аллейна:

— Ну?

— Извините. Я офицер Скотленд-Ярда. Можно с вами поговорить, доктор Харт?

— Во имя всего святого, почему вы не привезли врача? Ладно, заходите!

Аллейн вошел в комнату, а Харт захлопнул дверь перед носом Джонатана.

2

Кровать была отодвинута от стены. Свет от большого окна ярко освещал лицо лежащей на ней женщины, ее полуприкрытые глаза и искривленный, как бы стянутый невидимым шнуром, рот. После сумрака коридора свет ослепил Аллейна, и вся сцена представилась ему в виде пятен резкого белого и расплывчато-черного цвета. Через мгновение, когда глаза привыкли, он заметил, что в тени вокруг кровати в беспорядке разбросаны предметы ухода за больными, которые Херси стала поспешно собирать. Было слышно редкое затрудненное дыхание умирающей.

— Она без сознания? — спросил Аллейн.

— Глубокая кома, — ответил Харт. — Думаю, я сделал все возможное. Мистер Мандрэг передал мне записку с рекомендациями, как я понял, хирурга из Скотленд-Ярда. Они подтверждают, что я действовал правильно. Очень жаль, что вы не привезли врача. Хотя не думаю, что он помог бы. Просто я хочу себя обезопасить.

— Лекарства, которые мы привезли, ничего не дали?

— Они просто позволили мне закончить то, что нужно было сделать, но положение не улучшилось, У вас есть бумага и карандаш? — добавил он неожиданно.

— Да, — Аллейн сунул руку в карман.

— Я хочу, чтобы вы записали, какие меры я предпринял. Положение у меня опасное. Я хочу себя оградить. Леди Херси засвидетельствует мое заявление. Я сделал инъекции соляного раствора и кротонового масла. Все попытки очистить… но вы не записываете, — укоризненно произнес доктор Харт.

— Я все запишу немного позже, доктор Харт, а у вас еще будет возможность сделать любые заявления. Сейчас же меня больше интересует состояние вашей больной. Есть какая-нибудь надежда на то, что она придет в себя?

— По-моему, ни малейшей. Вот почему…

— Я вас хорошо понимаю. За то время, пока вы здесь находитесь, приходила она в сознание?

Доктор Харт опустил рукава рубашки и поискал глазами пиджак. Херси тотчас принесла его и помогла надеть. Доктор Харт привычно машинально принял ее помощь.

— Сначала она слегка морщилась, когда мы похлопывали ее по лицу. Два раза открывала глаза. Последний раз, когда сын пытался ее разбудить. Кроме этого — ничего.

Херси сделала резкое движение, и Аллейн спросил:

— Да, леди Херси? Вы хотели что-то сказать?

— Только то, что она произнесла одно слово. Доктор Харт был в это время в другом конце комнаты и, думаю, не слышал.

— Что такое? — резко спросил Харт. — Вам следовало немедленно мне об этом сообщить. Когда пациентка говорила?

— Когда здесь был Николас. Помните, он кричал? Как вы велели. И тряс ее за плечи. Ответа не было, она снова закрыла глаза, тогда вы махнули рукой и отошли. Помните?

— Конечно помню.

— Николас наклонился и прижал руку к ее щеке. К этой, изуродованной. Прижал так нежно, но, казалось, это ее разбудило. Она открыла глаза и произнесла одно слово. Слабым шепотом. Вы не могли слышать.

— Ну хорошо, хорошо, а что было за слово? — спросил Харт. — Почему вы меня не позвали? Что это было?

— Ваше имя, — последовало короткое молчание, а потом Херси добавила: — Больше она не говорила.

— Как вы думаете, она произнесла это осознанно? — задал вопрос Аллейн.

— Я… нет, не думаю. Может, она поняла, что доктор Харт лечит ее, — сказала Херси, а Аллейн подумал: «Ты и сама в это не веришь». Приблизившись к кровати, он спросил:

— Сколько еще?

— Пожалуй, недолго, — ответил подошедший Харт.

— Позвать Николаса? — спросила Херси.

— А он сам этого хочет? — сухо проговорил Харт.

— Сомневаюсь. Если только… я обещала позвать его.

— Думаю, еще не сейчас.

— Может, лучше его предупредить. Он у себя. Если понадоблюсь, я буду в его комнате.

Аллейн открыл ей дверь. Потом опять подошел к Харту, который стоял, нагнувшись над умирающей. Не поворачивая головы, доктор произнес глухим голосом:

— Многое я отдал бы, чтобы спасти ее. Вы знаете почему?

— Думаю, да.

— Подойдите поближе, инспектор. Взгляните на это изуродованное лицо. В течение многих лет оно мне снилось. Я даже боялся засыпать от страха, что снова увижу этот кошмар. Кошмар, в котором я вновь совершу ту страшную ошибку и вновь буду свидетелем жуткой сцены, которую она устроила, увидев себя в зеркале после операции. Вы слышали, конечно, что она меня узнала и что старший сын, тот, который теперь убит, ужасно рассвирепел после ее рассказа.

— Да, мне кое-что об этом говорили, — без всякого выражения произнес Аллейн.

— Это правда. Я — доктор Франц Хартц из Вены. Тот самый, который сделал роковую операцию. Если бы мне удалось сейчас ее спасти, это было бы искуплением. Я всегда знал, — продолжал Харт, выпрямляясь и глядя Аллейну в лицо, — всегда знал, что встречусь с этой женщиной. Я ничего не скрываю от вас, инспектор. Пусть все эти дураки прибегут к вам со своими обвинениями. С ними я не собираюсь ничего обсуждать. Но с вами готов быть вполне откровенным.

Такое заявление из уст главного подозреваемого даже слегка развеселило Аллейна. Он одобрил решение Харта, и они отошли от кровати к окну, где все еще стоял составленный Джонатаном букет бессмертников — маленькие, тонкие, как бумага, мумии цветов, шелестящих в изящной вазе. Аллейн вынул из кармана записную книжку.

— Прежде чем мы начнем, — проговорил он, — хочу спросить, есть ли вероятность, что миссис Комплайн придет в сознание?

— Я бы сказал, ни малейшей. Могут быть перемены. Я их жду, и ваш полицейский хирург говорил о том же. Изменится дыхание. Поэтому я бы предпочел остаться, если можно, здесь.

Аллейн приступил к допросу. Между тем свет за стеклом, покрытым каплями дождя, незаметно тускнел. Лицо больной становилось все более и более неживым. Уже много лет Аллейн сталкивался по службе с иностранцами. С возникновением в Европе нацизма он научился узнавать беженцев по одному общему и трагическому признаку: глубоко запрятанному страху перед одетыми в штатское полицейскими. Поэтому спокойствие Харта, без сомнения понимающего, в каком рискованном положении он оказался, немного удивило инспектора. Тщательнее обычного Аллейн разъяснил собеседнику, что значат слова официального предупреждения. Харт выслушал его, уважительно и серьезно кивая головой, но не стал в своих показаниях более осмотрительным. На вопросы Аллейна отвечал с готовностью и даже некоторым нетерпением. Если доктор был невиновен, то представлял из себя идеального свидетеля, хотя его уверенность в собственной безопасности немного настораживала. Если же был виновен, то преступником он был весьма хладнокровным. Аллейн решил прощупать его еще немного.

— Таким образом, — сказал он, — вы не можете объяснить, как эта вторая игральная карточка попала к капитану Комплайну. Вы также не представляете, кто мог столкнуть мистера Мандрэга в пруд. Но вы признаете, что видели, как мистер Комплайн выходил из дома в точно таком же плаще, как у вас. Так?

— Я действительно не знаю, кто столкнул Мандрэга в пруд, — медленно начал Харт. — Что касается игральной карточки, то я предположил, что случайно оторвал две, и что на нижней кто-то писал до меня.

— Подделываясь под ваш почерк?

— Я не видел карточку и не знаю, что там написано.

— Пять слов. «Убирайся к черту. Иначе берегись».

Полные щеки Харта стали покрываться красными пятнами. В первый раз он, казалось, забеспокоился. В первый раз Аллейн увидел тик у его губ.

— Доктор Харт, — спросил Аллейн, — у кого из присутствовавших в комнате были основания написать такое послание Николасу Комплайну?

— У двоих. У его брата и у меня. У брата была тоже причина. Николас вьюном вился около его невесты.

— Только около нее? — Харт молчал. — Это правда, — продолжал Аллейн, — что вы писали Николасу Комплайну письма, в которых грозились предпринять некие шаги, если не прекратятся его дружеские отношения с вашей женой?

— Это он вам сказал об этом?

— Я его еще не видел. Но если было так, не думаю, что он сохранит это в тайне.

— Я не отрицаю, что писал. Я отрицаю, что написал эту нелепую угрозу на карточке. И я протестую против вмешательства в мою личную жизнь.

— Если будет доказано, что письма не имеют к делу никакого отношения, о них никто не узнает. Доктор Харт, вы заявили, что вам нечего бояться и нечего от меня скрывать. В то же самое время вы не отрицаете, что угрожали Николасу Комплайну. Должен сказать, что у меня есть очень подробное описание всего, что произошло здесь в этот уик-энд. Это сделал один из гостей. Я уже предупредил вас, что ваши показания могут быть использованы в дальнейшем расследовании. Я собираюсь задать вам несколько вопросов и тщательно проверю ваши ответы. Прошу вас или прямо отвечать на вопрос, или официально отказаться от ответа. Так дела у нас пойдут быстрее.

Наступило молчание. Потом Харт поспешно сказал:

— Хорошо, согласен. Я не хотел вам мешать. Просто вы затронули очень мучительную тему. Невыносимо мучительную.

— Ничего не поделаешь. Вы признаете, что питали вражду к Комплайну?

— Мне не нравились его отношения с моей женой.

— Он знал, что она ваша жена?

— Я хотел ему сказать.

— Почему вы этого не сделали?

— Моя жена не хотела.

— Вы ссорились с ним во время пребывания в Хайфолде?

— Да. Открыто. Я не скрывал своих подозрений и неприязни к нему. Разве человек, замышляющий убийство, будет себя так вести? Напротив, он будет притворяться любезным.

Аллейн взглянул на бледное с дергающейся губой лицо.

— Да, но только если он хорошо владеет собой. — Харт не нашелся что ответить, и инспектор продолжал: — Вы встретили кого-нибудь по дороге из дома к бассейну?

— Нет.

— Я не осматривал еще эту часть парка. Вы прошли по тропинке, огибающей павильон сзади?

— Да.

— Что вы увидели, когда вышли из-за павильона?

— Я услышал крики и увидел братьев Комплайнов, мисс Уинн и мистера Ройяла, размахивающих руками на краю бассейна.

— Вчера вечером, после того как поднялись к себе переодеться, вы видели кого-нибудь?

— Нет.

— Вы когда-нибудь дотрагивались до медного Будды, который упал на Николаса Комплайна?

— Никогда. Впрочем, подождите… да… Господи, я ведь дотрагивался до него!

— Когда?

— В тот вечер, когда мы приехали. Мы поднимались в свои комнаты. Я немного отстал, потому что не хотел идти вместе с Николасом Комплайном. Мистер Ройял показал мне Будду. Он спросил, понимаю ли я что-нибудь в восточном искусстве. Чтобы оправдать свою задержку, я притворился заинтересованным, протянул руку и потрогал идола. Комплайн что-то сказал об ожирении Будды. Это был намек на меня. Он не упускал случая, чтобы меня оскорбить. Так что я трогал Будду.

— Теперь о ваших передвижениях вчера вечером. Расскажите все подробно с того момента, как вы вошли в зеленый будуар, и до того, как поднялись по лестнице в последний раз.

Харт ответил. Его рассказ ничем не отличался от записей Мандрэга.

— Я чувствовал, что просто не могу обедать с ними. Они меня подозревали. Невыносимое положение. Я поговорил с мистером Ройялом, и он предложил мне занять будуар, откуда я выходил до тех пор, пока не отправился к себе. По дороге меня видел лакей.

— Вы заходили вчера в курительную?

— Не припоминаю. Там ведь этот жуткий приемник. Утром он чуть не свел меня с ума. Один ужасающий рев сменяется другим, а эти помехи! Я не выношу радио. У меня радиофобия. Нет, я не входил вчера в ту комнату.

— Но до этого вы туда входили?

— Да, в первый вечер, когда мы играли там.

— Опишите ее, пожалуйста.

— Описать? Но ведь вы там были. Зачем?

— Мне бы хотелось услышать это от вас.

Харт посмотрел на Аллейна, как на ненормального, и с трудом начал перечислять:

— Во-первых, уж если вам так надо, там рядом с дверью в будуар этот отвратительный приемник, который портит всю комнату. Потом там кожаные кресла. Какие-то фотографии, старые и выцветшие. Над камином фотография старика с рыбой, одетого в абсолютно нелепый костюм. На стене висит удочка. Инспектор, по-моему, мы теряем время, а?

— Вы рыбак?

— Господь всемогущий! Какое это имеет значение? Нет, не рыбак. Ничего в этом не понимаю, — он раздраженно посмотрел на Аллейна, а потом добавил: — Извините меня. Я много слышал об оперативности Скотленд-Ярда. Без сомнения, у вас есть причина для подобных вопросов, но я действительно немногое могу добавить. Я не очень обращал внимание.

— Какого цвета стены?

— Какие-то светлые. Почти белые.

— А ковер?

— Точно не помню. Темный, кажется зеленый. Темно-зеленый. Там три двери. Одну, в будуар, Николас Комплайн запер, когда я попросил его выключить эту адскую машину.

— А что еще вы заметили на стенах?

— Что еще? А, ну, конечно, коллекцию оружия. Мистер Ройял показывал нам в пятницу вечером перед обедом. Я вспомнил. Он рассказывал, как его отец ездил по тем местам и кое-что собрал. Он показал мне…

— Да, доктор Харт?

Доктор Харт замолчал с открытым ртом. Потом отвернулся.

— Я только что вспомнил, — забормотал он. — Мистер Ройял снял со стены каменный топорик… сказал, что это оружие туземцев, не помню откуда. Полинезия или Новая Зеландия. Он дал мне его посмотреть. Мне было интересно. И я его взял в руки.

— Так вы касались и Будды, и топорика? — сказал Аллейн без всякого выражения. — Понятно.

3

Когда Аллейн закончил разговор с доктором Хартом, было без двадцати четыре. Харт, еще раз осмотрев больную, заявил, что ее состояние стало еще «менее удовлетворительным». Температура поднялась, дыхание казалось все более затрудненным. Аллейн был бы рад уйти из этой комнаты, не слышать редких судорожных вздохов, между которыми наступала тягостная тишина. Вернулась Херси Эмблингтон. Харт попросил ее предупредить Николаса об ухудшении состояния матери, и Херси вышла позвать его. Доктор, очевидно, ожидал, что Аллейн уйдет. Он уверял инспектора, что миссис Комплайн не придет перед смертью в сознание. Но Аллейн все же остался. Он стоял в дальнем конце комнаты, и постепенно Харт перестал обращать на него внимание. Порывы ветра обрушивали в стекла потоки дождя. Одно из окон было приоткрыто, и, стоя рядом, Аллейн ощущал на лице заносимую внутрь водяную пыль. Всепоглощающая безысходность постепенно наполняла комнату, а с кровати все еще слышалось: глубокий вздох, неглубокий, тишина; и снова: глубокий, неглубокий… Открылась дверь, и вошла Херси с Николасом.

Аллейн увидел высокого молодого человека в военной форме с рукой на перевязи. Заметил белокурые волосы, равнодушно-красивое лицо, светлые усы, едва заметные, говорящие о порочной жизни морщинки, и спросил себя, всегда ли он так бледен. Инспектор наблюдал, как Николас медленно, с остановившимся взглядом, шел к кровати, правой рукой комкая галстук. Херси подвинула стул. Он молча присел рядом с матерью. Херси нагнулась, и Аллейн увидел, что она вытащила из-под простыни руку миссис Комплайн и положила ее рядом с рукой Николаса. Рука больной была безжизненна, почти мертва. Николас накрыл ее своей, и это движение, казалось, сломило его. Припав лицом к подушке, он мучительно зарыдал. Несколько минут сквозь шум ветра и дождя были слышны неровное дыхание миссис Комплайн и громкие всхлипывания Николаса. Потом дыхание стало замирать. Харт подошел к изголовью кровати, взглянул на Херси и кивнул. Она положила руку на плечо Николаса. И только тогда Аллейн незаметно выскользнул из комнаты.

В коридоре теперь было совсем темно, и он чуть не столкнулся с Джонатаном Ройялом, который, прижав к губам палец, топтался у самой двери. Стоя друг против друга, они услышали, как в комнате громко крикнул Николас:

— Не трогай ее, ты!.. Не смей! Если бы не ты, она никогда бы этого не сделала!

— Господи! — прошептал Джонатан. — Что же это еще? Что он еще делает?

— Ничего, что могло бы ей повредить, — ответил Аллейн.

Глава 14

Допрос

1

В пять часов дня в библиотеке зазвонил телефон. Аллейн поднял трубку. Ему звонили из Лондона, из Скотленд-ярда, с сообщением, что инспектор сыскной полиции Фокс с экспертом по отпечаткам пальцев и фотографом выехали из Лондона трехчасовым поездом и должны добраться до Пенфелтона в 7.30. Полиция Чиппинга вышлет за ними машину и доставит в Хайфолд.

— Чертовски этому рад, — с облегчением проговорил Аллейн. — А то у меня здесь пара трупов и семь помешанных. А что случилось с полицейскими из Чиппинга?

— Они застряли где-то по дороге, сэр. Им пришлось пешком вернуться назад. Мы бы сообщили вам обо всем раньше, но связь только что наладили.

— Все это просто дико, — заметил Аллейн. — Как будто мы высадились в Антарктиде. Но, во всяком случае, хвала Всевышнему за Фокса и K°. До свиданья.

Он повесил трубку, провел рукой по волосам и снова принялся за заметки Мандрэга. Вместо постскриптума в них приводилась своего рода таблица выводов:

Дойдя до последней строки, Аллейн с сомнением покачал головой: «Вы весьма старательны, мистер Мандрэг, но здесь уж позвольте с вами не согласиться. Молодая особа влюблена в Николаса, а он ее бросает. Но когда она обручается с Уильямом, он опять начинает за ней волочиться. Как поступит преступная молодая особа? Она постарается избавиться от Уильяма. А как поступит безрассудная молодая особа? Она постарается избавиться от Николаса. Разве исключено, что мисс Уинн слетала стремглав к пруду, а уж потом появилась снова на глазах у всех вместе с Джонатаном? Напротив, очень возможно. Надо будет взглянуть на этот пруд. — Он закурил и с сожалением посмотрел на ряд „да“, написанных против имени Харта. — Очень красиво смотрится, но черта с два ему удалось бы устроить ловушку, которую не заметили ни Уильям, ни Николас. Вы неплохо поработали, мистер Мандрэг, но, думается мне, все же сделали одну ошибку. Так-так, хотел бы я знать вот это!»

Взяв ручку, Аллейн поставил жирный крест в одной из клеток таблицы. Мрачно походив взад и вперед по библиотеке, он направился в курительную. Обойдя накрытое кресло, инспектор подошел к приемнику. На этот раз занавески на окнах он не раздвигал, а включил свет и зажег свой фонарик. Приемник стоял на низеньком столике. Свет фонаря скользнул по передней панели и замер на ручке громкости. Аллейн осмотрел ее через лупу. В углублении для винта были различимы несколько тончайших полосок. На поверхности ручки около отверстия тоже было несколько царапин, выделявшихся на фоне пыли.

В тишине комнаты послышалось довольное бормотание. Аллейн достал пинцет и осторожно сунул его в углубление, мучительно стараясь что-то извлечь оттуда. Он сидел на корточках рядом с застывшей под белой материей фигурой. Позы их были настолько схожи, что случайно вошедший в комнату человек мог бы с ужасом подумать, что Уильям под своим покрывалом, подражая Аллейну, тайком исследует ковер. Наконец Аллейн поднял пинцет, положил на ковер конверт и аккуратно опустил на него какую-то захваченную пинцетом крохотную частичку. Она была не больше ресницы. Он посмотрел на нее сквозь лупу.

«Красное. Думаю, что перо. И малюсенькое зеленое пятнышко», — тихо насвистывая, Аллейн запечатал свою находку в конверт.

Не менее тщательно был обследован зазор между большой и маленькой ручками настройки.

— Так, пыли нет. Хотя в углублении для винта ее полно, — бормотал он. — Вот эта ось — общая. Может действовать наподобие блока.

На поверхности ручки настройки он тоже нашел несколько царапин. В лупу было ясно видно, что у каждой из них один конец глубже другого, будто сверху вниз скользнуло что-то острое. Аллейн еще раз обследовал ковер. У стены, где висел топорик, немного правее, он обнаружил следы, незамеченные при первом осмотре. Под миниатюрным письменным столом, на сохранившемся невытоптанным участке пушистого ковра, параллельно стене пролегала какая-то отметина, будто провели острым. Кое-где ворс был даже слегка порван. Сфотографировав это место, Аллейн отгородил его стулом и вернулся в библиотеку. Там он увидел молодого лакея с чайным подносом.

— Это для меня? — спросил Аллейн.

— Да, сэр. Мне поручено узнать, не нужно ли вам чего-нибудь, сэр.

— Пока ничего, спасибо. Вы Томас?

— Да, сэр, — ответил тот с нервной ухмылкой.

— Я хотел бы поговорить с вами, — продолжал Аллейн, наливая себе чай. — Еще не разонравилось плясать «Оп-ля»?

— Хоть бы мне никогда больше этого не слышать, — горячо воскликнул Томас.

— Ну, знаете, не стоит сожалеть о подобном проявлении жизнерадостности. Для нас оно может оказаться весьма ценным.

— Прошу прощения, сэр, — заговорил Томас, — но мне не хотелось бы вмешиваться во все эти недоразумения, сэр. Я уже записался, сэр, и жду только, когда меня призовут. Не хочу, сэр, чтобы за мной в армию потянулись всякие неприятности.

Аллейн, часто сталкивающийся с подобными опасениями, поспешил успокоить Томаса:

— Никаких неприятностей не бывает оттого, что помогаешь правосудию. А именно это, надеюсь, вы сможете сделать. Я только хочу, чтобы вы повторили то, что рассказывали мистеру Мандрэгу. И хочу, чтобы ответили на один вопрос. Можете ли вы поклясться, что между тем, как вы прошли по холлу в библиотеку, и до того момента, когда вы кончили танцевать, доктор Харт не входил в курительную?

— Да, сэр, могу.

— Я полагаю, что вы об этом немало размышляли со вчерашнего вечера?

— Да, сэр, это так. Я все время об этом думал и думал. У меня это из головы не шло. Как ни крути, все одно, сэр. Ведь доктор Харт шел по холлу, когда я входил в библиотеку. Там я только поставил поднос. Заняло это всего несколько секунд. А когда вышел, он уже поднялся до середины лестницы.

— Освещение было хорошее?

— Достаточное, чтобы увидеть его, сэр.

— Вы не могли принять кого-нибудь другого за доктор Харта?

— Нет, сэр, извините, но это невозможно. Я видел его совсем ясно, сэр. Он шел наверх, заложив руки за спину. Когда он поворачивал за угол, я заметил, что лицо у него такое, ну, трудно даже описать.

— Попытайтесь, — попросил Аллейн.

— Ну, знаете, сэр, как будто он был очень встревожен. Какое-то обезумевшее, сэр. Знаете, ну просто-таки затравленное, — добавил Томас, вдруг отыскав к собственному удивлению нужное слово. — Я почему это заметил, сэр, потому что вчера утром в саду, у него было такое же лицо.

Аллейн осторожно поставил чашку, не успев поднести ее к губам.

— А вы вчера утром видели его в саду? Где же?

— За этим, как его, павильоном, сэр. Мы слышали о пари мистера Уильяма Комплайна с братом. Мне очень жаль, сэр, но я просто сбегал посмотреть. Это меня одна горничная подбила, извините за выражение, сэр.

— Извиняю. Продолжайте, Томас. Расскажите, как было дело.

— Видите ли, сэр, если бы мистер Кейпер узнал об этом, он бы рассердился. Поэтому я вышел через боковую дверь, обогнул дом и попал на главную дорогу. Там сбоку есть тропинка, что ведет в нижний сад, сэр.

— Да.

— Я быстро пересек дорогу, а потом пошел по лесу к террасе. Мне уже оставалось только спуститься, когда я посмотрел вниз и увидел там доктора. Заложив руки за спину, он шел к павильону. А до этого я видел, как он выходил из парадной двери. И мистер Ройял тоже видел.

— А вы продолжали за ним наблюдать?

— Недолго, сэр. Видите ли, пока я на него смотрел, раздался всплеск, и началась жуткая суматоха. Я побежал на новое место, откуда был виден бассейн. У воды стоял мистер Николас. Он бросил надувную птицу и стал звать на помощь. А мистер Мандрэг почти захлебнулся в пруду. Мистер Уильям бежал по ступенькам, а молодая леди и мистер Ройял шли по террасе. Но доктор, наверное, бежал туда изо всех сил, сэр. Он прибежал как раз, когда они вытаскивали мистера Мандрэга.

— А вы видели на террасе кого-нибудь еще? Даму?

— Нет, сэр, — Томас помолчал немного, а потом спросил: — Это все, сэр?

— Думаю, что да, Томас. Я запишу ваш рассказ и попрошу подписать. Мне все это очень пригодится.

— Благодарю вас, сэр, — чопорно ответил Томас и удалился.

2

— Так, доктор Харт, — пробормотал Аллейн после долгого раздумья. — Возможность первого покушения.

Он сделал поправку в таблице Мандрэга и позвонил. На звонок явился сам Кейпер. Такая честь, подумал Аллейн, была оказана ему из любопытства. Он делил дворецких на два типа: на тех, кому человеческое было не чуждо, и тех, в ком человеческие черты как бы отсутствовали. Кейпер, похоже, относился к первому типу.

— Вы звонили, сэр? — спросил Кейпер.

— Передайте мистеру Николасу Комплайну мои сожаления, что приходится его беспокоить, но я хотел бы увидеться с ним, как только он сможет.

— Я спрошу, сэр.

— Спасибо. Прежде чем вы уйдете, я хотел бы узнать ваше мнение о лакее.

— О Томасе, сэр?

— Да. Я полагаю, он рассказывал о вчерашнем разговоре с мистером Ройялом.

— Да, он говорил об этом, сэр.

— И что вы думаете?

Верхняя губа Кейпера опустилась. Он поставил на поднос чашку и блюдце Аллейна и, казалось, размышлял.

— Он не создан для услужения, сэр, — ответил он наконец. — Если можно так выразиться, для этой работы он слишком резв.

— А-а, — пробормотал Аллейн. — Вы слышали об этом эпизоде с танцами!

— Да, сэр. Я был в ужасе. Но и не только это. Он все время что-то затевает. Конечно ничего дурного, сэр. Он хороший, открытый, правдивый парень, но он не подходит для нашего дела. Лучше ему пойти в армию.

— Правдивый? — переспросил Аллейн.

— Да, сэр, исключительно правдивый. Наблюдательный и, в своем роде, неглупый.

— Это очень похвальный отзыв.

— Я больше вам не нужен, сэр?

— Нет, нужны, — помолчав немного, Аллейн прямо взглянул на Кейпера. — Вы, разумеется, знаете, почему я здесь?

— Да, сэр.

— Конечно, нет никаких сомнений в том, что это убийство. И если так, то убийца разгуливает на свободе по дому. Убежден, что все слуги мистера Ройяла окажут нам возможное содействие в таком трудном и, не исключено, опасном положении.

— Уверяю вас, что мы исполним свой долг перед хозяином, сэр, — сказал Кейпер.

Аллейн счел за лучшее удовлетвориться таким весьма уклончивым ответом и начал осторожно прощупывать собеседника. Он нисколько не сомневался, что в больших домах слуги, как правило, знают процентов семьдесят из того, что происходит на хозяйской половине. Подобная необыкновенная осведомленность была сродни той, что наблюдается среди заключенных, и Аллейн иногда гадал, не зародилась ли эта тайная система связи в тяжелые стародавние времена, когда в домах еще прислуживали рабы. Умение воспользоваться таким источником информации — одна из хитростей полицейского расследования. Аллейн, недолюбливающий эту сторону своей работы, еще раз пожалел, что с ним нет инспектора Фокса, который проделывал все это необыкновенно ловко, особенно с женской половиной прислуги. Фокс обычно уютно устраивался и начинал болтать с ними об их же собственных делах. Пытаться действовать так Аллейну было совершенно бесполезно. В глазах Кейпера он принадлежал к одному классу с Джонатаном. Дворецкий не поверил бы ему и отнесся с презрением к малейшей попытке выйти из своей роли. Итак, Аллейн осторожно начал задавать вопросы, но ничего нового не узнал. Да, Кейпер говорил с мистером Ройялом вчера вечером в холле перед обедом. Мистер Ройял дал распоряжение о винах и спросил, который час, так как они обсуждали, успеет ли отстояться в графине портвейн. Было без двадцати пяти восемь. Минут через пять Кейпер услышал, как что-то тяжелое упало наверху, а после этого раздался крик мистера Комплайна. Когда мистер Ройял кончил разговор с Кейпером, он направился в большую гостиную. Аллейн попытался что-нибудь узнать о ссоре Харта с Николасом Комплайном после обеда в пятницу вечером. Но Кейпер ответил, что ничего об этом не слышал. Внимательно наблюдая за ним, Аллейн пробовал то одно, то другое, пока, наконец, случайно не подобрал нужный ключик. Кейпер, как, впрочем, многие представители его сословия, терпеть не мог иностранцев. Даже интонации его становились другими, когда он говорил о Харте. Теперь Аллейн знал, как разговорить дворецкого.

— Наверное, доктор Харт и мадам Лисс часто бывали в Хайфолде?

— Нет, сэр. Только один раз. У нас был благотворительный бал в пользу польских беженцев, и они оба приезжали.

— А мистер Ройял бывал у них?

— Думаю, что да, сэр. Кажется, мистер Ройял обедал у миссис Лисс, если ее так зовут, вскоре после бала. Как я понял, там был и доктор Харт. Потом он подарил мистеру Ройялу то самое одеяние, сэр.

— Тирольский плащ?

— Именно так, сэр, — ответил Кейпер с видом явного неодобрения.

— Значит, нельзя сказать, что слуги знали всех гостей?

— Не совсем так, сэр. Ее милость, миссис Комплайн, и оба молодых джентльмена — старые друзья мистера Ройяла, а мистер Мандрэг часто сюда приезжал.

— Он тоже старый друг мистера Ройяла?

— Насколько я знаю, у них какие-то деловые связи, сэр, — будучи снобом, Кейпер явно осуждал подобные отношения.

— А не приходило ли вам в голову, что это довольно странное общество? — попробовал спросить Аллейн. — Мистер Ройял рассказывал мне, что вы начали служить в его семье еще мальчиком. Если говорить честно, Кейпер, у вас когда-нибудь собиралась на уик-энд подобная компания?

— Честно, сэр, — вдруг разоткровенничался Кейпер, — никогда. — Он на минуту замолчал и, увидев на лице Аллейна дружеский интерес, продолжал: — Видите ли, сэр, я не привык выносить сор, но здесь, как вы изволили заметить, совершенно особый случай. И, должен сказать, что ни миссис Паутинг, ни мне они никогда не нравились.

— Кто не нравился, Кейпер?

— Эти иностранцы, сэр. Ну, а то, что произошло с тех пор, как они тут появились, не изменило наше мнение в лучшую сторону.

«Сейчас все выложит», — неприязненно подумал Аллейн и, пользуясь случаем, спросил:

— Ну а что же вы видели, Кейпер? Может, лучше мне все рассказать?

И Кейпер рассказал. Это были сплетни о докторе Харте и мадам Лисс, сплетни, которые просочились сюда из Большого Чиппинга. Временами дворецкий отклонялся от темы, намекая на темные связи доктора с «пятой колонной», но каждый раз Аллейн осторожно возвращал его к основному сюжету повествования. Здесь были и слухи о ночных визитах доктора Харта к мадам Лисс, и суждение самой миссис Паутинг, что им следовало бы пожениться, если они еще не женаты. Отсюда уже было очень легко перекинуть мостик к Николасу.

— Всем известно, — заявил Кейпер, — мистер Николас серьезно ухаживал за мадам Лисс. Если бы он был старшим братом, сэр, она бы его живо окрутила. И, надо думать, что если бы первым появился в Чиппинге мистер Уильям, то все вышло бы по-другому.

Было ясно, что на половине слуг Николасу благоволили и всегда были рады его приездам.

Из рассуждений Мандрэга и Клорис Уинн Николас казался этаким пустым и ограниченным, хотя внешне и привлекательным малым, в которого влюбляются женщины. Сам же Аллейн мельком видел потрясенного глубокими переживаниями, плохо воспринимающего окружающее молодого человека. В рассказе Джонатана, там где его можно было понять, вырисовывался портрет старомодного распутника. И вот в повествовании Кейпера представал пылкий вельможа. Мистер Уильям, сказал дворецкий, был тихоней. Странным каким-то. А мистер Николас со всеми был одинаковым, всегда славным и щедрым. Его в округе очень любили. Аллейн опять повернул разговор к мадам Лисс и выяснил, что и миссис Паутинг, и Кейпер считают, что она хотела «подцепить Николаса». И в этом, по мнению Кейпера, было начало всех бед.

— Ведь, сказать по правде, сэр, мы много об этом слышали еще до приезда сюда миссис Лисс. Много болтают об этом.

— Ну и к чему эта болтовня сводилась?

— К тому, что эта особа сначала связалась с доктором Хартом, а потом встретила кое-кого получше. Миссис Паутинг говорит…

— Послушайте, — перебил его Аллейн, — а почему бы нам не позвать на минутку миссис Паутинг?

Пригласили миссис Паутинг. Она оказалась крупной женщиной с большим подбородком и тонкими губами. С ее приходом стало очевидно, что между слугами уже все решено: в трагедии виноваты только мадам Лисс и доктор Харт. В ее словах была знакомая Аллейну смесь преданности, предрассудков и упрямства. Ничего дурного о Джонатане и близких его друзьях, они просто несчастные жертвы коварных иностранцев. Экономка была способна взорваться при малейшем намеке на причастность Джонатана к случившейся в его доме трагедии. Миссис Паутинг была великолепна. Казалось, ее манеры были столь же безупречны, как и ее накрахмаленные юбки. Но Аллейн ясно видел, что ей просто не терпится поделиться своими соображениями.

— Здесь, под этой крышей, происходили такие вещи! — начала миссис Паутинг. — Стоило мистеру Ройялу лишь узнать о них, и некоторые не остались бы здесь ни минуты.

— Какие вещи?

— Я не могу себе позволить… — начала миссис Паутинг, но Аллейн перебил ее. Не лучше ли рассказать все здесь, когда никто не мешает, чем дожидаться, чтобы это выудили по частям во время дознания. Из ее рассказа он воспользуется лишь тем, что будет иметь отношение к делу. Тогда миссис Паутинг решилась сообщить, что, как доносили горничные, «эта мадам Лисс» все время принимала кого-нибудь у себя в комнате. Кроме того, горничные подслушали ее ссору с доктором Хартом.

— О, тот во многом обвинял мадам!

— В чем же именно?

— Она дурная женщина, сэр. Ничего хорошего о ней не говорят. И с леди Херси она из-за своего салона вела себя просто бесчестно. И расстроила помолвку мистера Николаса с молодой леди. Она охотится за деньгами, сэр. И ей не важно, каким путем она их получит. Я-то знаю, кто за всем этим стоит. У меня свои взгляды.

— Вам бы лучше поделиться ими со мной, миссис Паутинг.

Кейпер тревожно хмыкнул. Взглянув на него, миссис Паутинг заявила:

— Мистер Кейпер все не может со мной согласиться, как я погляжу. Мистер Кейпер склонен больше обвинять его, чем ее. Но я совершенно уверена, что это скорее она, чем он.

— Я не совсем понял.

— Извините, что я перебиваю, — вмешался Кейпер, — но я думаю, что следует сразу сказать, что у нас на уме, сэр.

— Я тоже так думаю, — искренне согласился Аллейн.

— Благодарю вас, сэр. Вчера вечером, после случая с бронзовой фигурой, доктор Харт спустился вниз и сидел в малой зеленой гостиной, той, что рядом с курительной, сэр. Случилось так, что миссис Паутинг вошла в курительную посмотреть, все ли там в порядке, ну, знаете, вода в цветочных вазах, огонь и так далее. Дверь в будуар не была плотно прикрыта и…

— Надеюсь, вы поймете меня правильно, — вмешалась миссис Паутинг, — я и не думала, что кто-то сидит в будуаре. Я посмотрела, нет ли на приемнике пыли — горничные не очень за этим следят. Вдруг неожиданно, как мне показалось, в нескольких шагах, я услышала голос доктора Харта. Он сказал: «Пусть говорят что хотят, они ничего не смогут доказать». И голос миссис Лисс: «Ты уверен?» Я оказалась в весьма неловком положении, — жеманно продолжала миссис Паутинг. — Они, видимо, стояли у самой двери. Выдавать свое присутствие я не смела — они ведь могли подумать, что я слышала гораздо больше — право, очень неудобно. Пока я решала, что делать, они опять заговорили, правда немного потише. Я слышала, как миссис Лисс сказала: «В таком случае, я знаю, как мне поступить». Он ей: «И у тебя хватит смелости?», а она говорит: «Когда на карту поставлено так много, я способна на все». А потом, — миссис Паутинг уже была не в силах сдерживать свою склонность к драматическим эффектам, — потом, сэр, он сказал, почти с восхищением, сэр: «Ты просто дьявол! Ты все можешь!» А она сказала: «Я не просто могу, Фрэнсис, я это сделаю». А потом они отошли от двери, и я отправилась к себе. Но я и сейчас повторю вам, сэр, то, что сразу же заявила мистеру Кейперу, — она говорила об убийстве.

3

— Ну что ж, — помолчав, начал Аллейн, — это очень любопытная история, миссис Паутинг. — Посмотрев на стоящих перед ним с видом сдержанного почтения слуг, он спросил: — А что вы оба думаете об этом?

Миссис Паутинг ничего не ответила, просто закатила глаза с невыразимо красноречивым видом. Аллейн повернулся к Кейперу.

— Миссис Паутинг и я придерживаемся разного мнения в этом деле, — сказано это было таким тоном, будто речь шла о достоинствах густого и жидкого супа. — Как я понимаю, миссис Паутинг считает, что доктор Харт и мадам Лисс — авантюристы, что оба расставили ловушку мистеру Николасу Комплайну, но доктор Харт начал ревновать, и они поссорились. Миссис Паутинг считает, что это миссис Лисс воспользовалась покушениями доктора на мистера Николаса, чтобы убить мистера Уильяма так, будто это сделал доктор Харт, приняв его за брата. В корыстных целях, сэр.

— Совершенно по-макиавеллиевски, — пробормотал Аллейн. — А как вы думаете?

— Видите ли, сэр, я не знаю, что думать, но как-то я не могу себе представить, чтобы леди могла нанести такой удар, сэр.

— Это потому, что вы мужчина, мистер Кейпер, — решительно возразила миссис Паутинг. — Уж я-то, думаю, всегда почувствую порок.

— Абсолютно в этом уверен, миссис Паутинг, — рассеянно сказал Аллейн. — Почему бы и нет?

Миссис Паутинг всплеснула руками и от этого жеста стала обычной взволнованной женщиной:

— Вдвоем это они сделали или она одна, — воскликнула она, — все равно они опасны, сэр! Я знаю, что они опасны. А вдруг они слышали, что я вам рассказала!.. Да я не за себя боюсь, а за мистера Ройяла. Ведь он-то не скрывает, что думает. Он так напрямик и заявил доктору Харту (и не понимаю, почему его называют доктором, если он не лечит, а только вмешивается в работу Творца), в глаза обвинил его в убийстве мистера Уильяма и сказал, что добьется, чтобы доктора повесили. И вот они оба здесь, разгуливают на свободе и могут еще кого-нибудь пристукнуть.

— Ну, не совсем так, — возразил Аллейн. — Доктор Харт сам предложил, чтобы его заперли у него в комнате. Кейпер, я сказал вам, что хочу поговорить с мистером Комплайном. Но я передумал. Узнайте сначала, свободна ли мадам Харт.

— Мадам Харт?!

— А, забыл вам сказать. Они муж и жена.

— Его жена, — прошептала миссис Паутинг. — Значит, я права. Она хотела от него избавиться и подцепить наследника Пенфелтона. Вот почему был убит бедный мистер Уильям. А когда ее мужа повесят за это, попомните мои слова, мистер Кейпер, она выйдет замуж за мистера Николаса. — И, произнеся с особым выражением это пророчество, миссис Паутинг в сопровождении Кейпера удалилась.

Аллейн записал разговор и принялся вспоминать случаи, где самая фантастическая отгадка оказывалась единственно верной. «А. хочет избавиться от В. и С. Тогда А. убивает В. так, чтобы подумали, что это сделал С, которого арестовывают и вешают. Миссис Паутинг отдает мадам Лисс роль А., так сказать, убийцы с размахом. Ну, посмотрим, как выглядит наш убийца в юбке».

В следующую минуту он поднялся. Появилась мадам Лисс. Никто не говорил Аллейну, что она была удивительно красива. На какое-то мгновение он ощутил благоговейное изумление, которое обычно испытывает человек при взгляде на физическое совершенство. Но первой сознательной мыслью было, что она достаточно красива, чтобы наделать немало бед.

— Вы посылали за мной, — промолвила мадам Лисс.

— Я просил узнать, не сможете ли вы уделить мне время, — ответил Аллейн. — Вы не присядете?

Она села. Это движение напоминало тщательно заученный урок хороших манер. Усевшись, она застыла, прямо держа спину и сложив на коленях руки.

«Интересно, — подумал Аллейн, — Уильяму хотелось ее нарисовать?»

С видом полной безмятежности она ждала, когда он начнет разговор. Аллейн вытащил записную книжку и положил ее на колени.

— Во-первых, ваше полное имя.

— Элиза Лисс.

— Я имею в виду ваше настоящее имя, мадам. Оно ведь, как я понимаю, Элиза Харт, — сказал Аллейн и подумал: «А ей это ей-богу, не нравится».

Мгновение она казалась рассерженной. Он видел, каким жестким стал изгиб ее красивого рта. Потом она взяла себя в руки:

— Да, это мое настоящее имя. Я им никогда не пользуюсь, поэтому мне не пришло в голову его назвать. Я разошлась с мужем.

— Понятно. Официально разошлись?

— Нет, — ответила она спокойно, — не официально.

— Надеюсь, вы простите, если мои вопросы покажутся вам неуместными или дерзкими. Вы не обязаны на них отвечать. Я хочу, чтобы вы это знали, так же как и то, что все вопросы, на которые вы откажетесь отвечать, будут занесены в протокол.

Но на мадам Лисс эта официальная бескомпромиссная манера не произвела впечатления.

— Конечно, — сказала она, слегка придвинувшись к нему.

Аллейн уловил запах дорогих духов.

— С мужем вы разошлись. Но поскольку вы вместе приезжаете в гости, надо полагать, что дружеские отношения сохранились?

Ответу предшествовала длинная пауза:

— Не совсем. Обычно я отказываюсь от таких приглашений. Здесь я обещала быть еще до того, как узнала, что он тоже приедет.

— Он согласен с вами по этому вопросу?

— Не знаю. Думаю, что нет.

— Вы хотите сказать, что никогда не обсуждали с ним это?

— Я стараюсь, насколько это возможно, вообще с ним ничего не обсуждать. Я всегда избегала встреч с ним.

Какое-то время Аллейн смотрел на нее, а потом спросил:

— Вы приехали сюда на машине, мадам Лисс?

— Да.

— На собственной машине?

— Нет. Мой… мой муж привез меня. К сожалению, мистер Ройял предложил ему меня захватить, и я не могла отказаться.

— Не могли? Ну, я думаю, что можно было бы найти какой-нибудь выход.

К его удивлению, она придвинулась еще ближе и быстрым доверительным жестом положила руку на подлокотник его кресла.

— Вижу, что должна вам все объяснить.

— Пожалуйста, — попросил Аллейн.

— Я очень несчастная женщина, мистер… простите, я не знаю вашего имени.

Аллейн представился. Притворившись удивленной, она с почтением продолжала:

— Мистер Аллейн. Я не знала… простите меня. Конечно я читала обо всех ваших необыкновенных расследованиях. Теперь я спокойна. Я уверена, вы поймете меня. Я все смогу объяснить вам. Какое это облегчение.

Пальцы коснулись его рукава. «Прямо как в детской считалке: „Ути, ути, ути, подходите, вам головы скрутим“», — подумал Аллейн, но ничего не сказал. Не дождавшись ответа, мадам Лисс пустилась в объяснения:

— Я так несчастна. Видите ли, я поняла, что не могу больше жить с мужем. Но уехать из Большого Чиппинга ни один из нас не имел возможности. Ведь это крупный город, правда? Я надеялась, что удастся избежать встреч. Но он мне так досаждал. Вы понимаете, о чем я говорю? Он все еще любит меня.

Она замолчала и посмотрела на Аллейна. Сцена разворачивалась в лучших традициях французских романов. И если бы положение не было так серьезно, а мадам была не так красива, все это просто позабавило бы инспектора. Но сейчас ему предстояла трудная работа, да и как тут веселиться, созерцая столь подавляющую красоту.

— Он преследовал меня, — тем временем жаловалась мадам. — Я отказывалась от встреч, но он подстерегал меня. Я уверена, что он просто ненормальный. Он позвонил и умолял разрешить отвезти меня в Хайфолд. Я согласилась, надеясь образумить его. Но всю дорогу он заклинал меня вернуться. Я ответила, что это невозможно, он сразу же принялся проклинать мистера Николаса Комплайна. Николас Комплайн и я часто встречались, и муж страшно ревновал к этой дружбе. Я одинокая женщина, мистер Аллейн, и мистер Комплайн был для меня добрым и благородным другом. Вы верите мне, да?

Аллейн спросил:

— Это правда, что не так давно вы приглашали к обеду своего мужа и мистера Ройяла?

Он заметил, как окаменело лицо мадам Лисс, но она ответила без колебаний:

— Это была моя единственная попытка установить дружеские отношения. Я надеялась, что встреча доставит им удовольствие.

«Бог ты мой! — подумал Аллейн. — Ну и нервы у этой дамы!»

— Мадам, — произнес он вслух, — я хочу задать вам один вопрос. Как вы думаете, кто убийца?

Она судорожно сжала подлокотник его кресла:

— Я надеялась, что вы меня пощадите, — прошептала она, — и не будете спрашивать.

— Увы, это мой долг, — торжественно проговорил Аллейн.

— Я отказываюсь отвечать. Как могу я это сказать. Я ведь его когда-то любила!

Это поистине замечательное заявление показало Аллейну, что мадам, если она была, как полагала миссис Паутинг, сообщницей Харта, проявила изумительную готовность предать своего компаньона при первой необходимости.

— Вы понимаете, что я должен опросить всех присутствующих в доме об их передвижениях в момент трех происшествий. Первое — когда мистера Мандрэга столкнули в бассейн. Где вы находились в то время?

— В своей комнате. Я еще не вставала.

— В комнате, кроме вас, кто-нибудь был?

— Приходила горничная с завтраком. Кажется, вскоре после ее ухода я услышала голоса на террасе, а потом мне рассказали, что произошло.

— Кто вам об этом сообщил?

Поколебавшись, она грациозно повела плечами и ответила:

— Мистер Комплайн. Может, вам покажется странным, что я позволила ему прийти, но в подобных делах я следую английским традициям. Он был взволнован и считал, что должен меня предупредить.

— Предупредить вас?

— Да, об этой выходке мужа.

— Предположим, я сообщу вам, что у меня есть неопровержимые доказательства, что ваш муж не имеет к происшествию у бассейна никакого отношения. Что вы на это скажете?

Первый раз за время разговора мадам Лисс испугалась и минуту, не зная, что ответить, сидела, судорожно сжав руки:

— Боюсь, что я вам не поверю, — сказала она наконец. — Ужасно говорить подобные вещи. Это невыносимо. Но надо защищать себя и других невинных.

Аллейн начинал находить своеобразное удовольствие в разговоре с мадам Лисс.

— Я правильно понял, что столь непринужденный визит мистера Комплайна был исключением?

— Здесь были особые обстоятельства.

— А когда он посетил вас в тот же вечер, в половине восьмого, обстоятельства тоже были особыми?

— Конечно. Я сама пригласила его. Мне необходимо было поговорить с ним наедине. К тому времени я убедилась, что муж намерен причинить ему вред. Он сам заявил мне об этом, — возможно, на лице Аллейна мелькнуло недоверие, потому что быстро добавила: — Это абсолютная правда. Муж заявил, что его терпению пришел конец, и он за себя не ручается. Я была в ужасе. Я предупредила мистера Комплайна и умоляла его быть осторожнее. Когда он уходил, я смотрела ему вслед и заметила, как падала эта жуткая статуя. Его рука была почти у двери. Я закричала, и в это же время раздался удар. Его могло убить.

— Вне всяких сомнений, — подтвердил Аллейн, уже осмотревший Будду. — Таким образом, вы и мистер Комплайн были вместе с того момента, когда он, покинув свою комнату, прошел по коридору в вашу, до его возвращения к себе, когда он получил ушиб.

— Да, он говорил, что прошел прямо ко мне.

— И все время вы были вместе?

Опять ему показалось, что он напугал ее. Опять ответу предшествовала странная короткая пауза:

— Да, конечно. Я не выходила из комнаты, пока он был у меня.

— А он?

— Он? — с готовностью подхватила мадам. — О, разумеется, нет. В конце концов мне пришлось просто настоять, чтобы он ушел.

Аллейн был уверен, что она здесь что-то не договаривает, но решил пока не выяснять и перешел к убийству. Мадам Лисс была в это время в своей комнате.

— Я просто умирала. У меня была ужасная мигрень. Без сомнения, это от нервов. Я легла еще до обеда и оставалась в постели, пока не узнала о трагедии.

— А кто сообщил вам о трагедии, мадам?

— Николас Комплайн. Он сначала сообщил матери, а потом зашел ко мне.

— И какова была ваша реакция?

— Разумеется, я была в ужасе, — откинувшись на спинку кресла, мадам сказала несколько, как показалось Аллейну, заранее отрепетированных фраз: — Сначала я подумала, что произошла ошибка, что он хотел убить Николаса. Но потом меня осенило: только угроза Уильяма все рассказать об операции побудила его к такому шагу. Я поняла, что это совершенно не связано со мной. Никакое другое объяснение просто невозможно.

— Вы полагаете, что нельзя было Уильяма принять за Николаса?

— Конечно нет. Они не были так уж похожи. Даже их затылки. У Уильяма чуть-чуть ниже темени намечалась маленькая лысинка.

— Да, — проговорил Аллейн, глядя на ее дрожащие губы. — Верно.

— У Николаса же волосы очень густые. И форма шеи у Уильяма… — у нее перехватило дыхание, и слова, казалось, замерли на губах.

— Похоже, что вы его изучали очень тщательно, — заметил Аллейн.

Глава 15

Документ

1

Разговор с Николасом никак не клеился. Перед Аллейном сидел до предела измученный человек в состоянии полного замешательства, временами даже какого-то оцепенения. На вопросы он отвечал коротко и почти наугад. Аллейн впрямую спросил об убийце, но интерес Николаса загорелся лишь на мгновение и тут же вновь исчез, будто вспыхнула и погасла подмоченная петарда. Аллейн терпеливо ждал ответа. И тогда Николас, попытавшись сосредоточиться, сказал, что это, должно быть, Харт, которому, когда Томас ушел из холла, удалось ускользнуть. Когда Аллейн спросил, мог ли, на его взгляд, убийца обознаться, Николас ответил «да» и начал бессвязно вспоминать подробности первых двух покушений.

— Он все время охотился за мной. Сначала я подумал, что он разозлился из-за того, что Билл крутил приемник. Но Мандрэг догадался, что он перепутал нас. Ведь если Харт вошел туда из холла, он увидел только затылок Билла, одетого в военную форму. Конечно, он мог принять его за меня. Тем более, он, наверное, слышал, как я посоветовал Биллу идти спать.

— Когда вы это сказали?

Николас провел рукой по глазам:

— Господи, когда это было? У меня все мысли путаются. Наверное, после того, как Харт разбушевался из-за приемника. Они с Мандрэгом были рядом в будуаре. Он ворвался и устроил тарарам. Я захлопнул дверь перед его носом. А Мандрэг крикнул, чтобы выключили радио. Мне все это вдруг осточертело, и я сказал брату: «Ладно, нельзя так нельзя. Иди спать, Билл». Мандрэг и Харт, должно быть, слышали. Я приглушил приемник. Мы не разговаривали, и, наверное, он подумал, что Билл ушел. Я слышал, как он погасил свет. Может, он сделал это для отвода глаз, чтобы мы подумали, что его там нет.

— Когда это было?

— Не знаю. Я слышал, как вышел Мандрэг. Должно быть, после этого.

— Вы с братом совсем не разговаривали?

— Нет. Только, услыхав, что Харт вышел, я сказал Биллу, что теперь можно спокойно послушать радио. Вы знаете, этот Харт его просто бесил. Впрочем, нас обоих. Но потом я понял, что веду себя по-дурацки. Я внезапно от всего устал и постарался, как мог, успокоить Билла. Он на меня разозлился и перестал разговаривать. Я еще немного там поболтался, а потом ушел.

— Скажите мне точно, что он делал, когда вы уходили?

Николас побледнел:

— Он сидел у камина. На меня не взглянул. Только что-то пробурчал. И я ушел в библиотеку.

— Вы закрыли за собой дверь? — этот вопрос Аллейну пришлось повторить дважды.

Николас тупо смотрел на него.

— Я не помню, — выдавил он наконец. — По-моему, да. Да, закрыл. Все они начали спрашивать меня о брате, успокоился он или нет. Я испугался, что Билл услышит, попытался остановить их, но потом решил закрыть дверь. Простите, что я не очень в этом уверен. Это важно?

— Видите ли, мне нужна ясная картина. Таким образом, вы полагаете, что дверь была закрыта?

— Да, думаю. Почти уверен.

— Вы помните, когда именно мистер Ройял покинул библиотеку?

— Какого дьявола вы спрашиваете меня? — Николас явно был раздражен. — Он сам может сказать. К чему вы клоните? — пристально посмотрев на Аллейна, он быстро добавил: — Послушайте, если вы подозреваете Джонатана… Я хочу сказать, что это нелепо. Джонатан! Господи, он же наш лучший друг! На что вы намекаете?

— Ни на что, — спокойно проговорил Аллейн. — Мне нужны только факты. Простите, что я упорно интересуюсь такими мелочами.

— Во время сводки «Новостей» Джонатан выходил в холл на одну-две минуты. Вот и все, что я могу вам сказать.

— Так. Вернемся к приемнику. Вы говорили, что после скандала с Хартом приглушили его. А вы его не осматривали?

— С какой стати я должен был это делать? — разозлился Николас. — Я его приглушил. Что, перед этим его надо было обследовать?

— Приглушили, — пробормотал Аллейн. — Не выключили.

— Вы правильно поняли. Приглушил, — подтвердил Николас и истерически расхохотался. — Я его приглушил, но через пять минут кто-то увеличил громкость, и вскоре после этого Харт убил моего брата. Вы делаете успехи, инспектор.

Аллейн промолчал. Николас с трудом поднялся и, отвернувшись, всхлипнул, смеясь и плача одновременно.

— Простите, — заикаясь, проговорил он. — Я не могу сдержаться. Здесь он, убитый, и мама, моя мама! Это выше моих сил!

— Прошу меня извинить, — проговорил Аллейн. — Конечно все эти настойчивые копания в мелочах кажутся невыносимо бесполезными, но, уверяю вас, в них есть свой смысл. Видите ли, такова работа полицейских. Извините за высокие слова, но мы на службе Закона и ради этого вынуждены жертвовать многим, в том числе и чувствами наших свидетелей.

— Я совершенно измучен, — пробормотал Николас. — В жутком состоянии. Это нервное потрясение, — слова стали неразборчивыми, — не могу сосредоточиться… можно сойти с ума…

Вытащив платок, он отошел к окну, высморкался, судорожно перевел дыхание и постоял там, глядя на проливной дождь и барабаня здоровой рукой по подоконнику.

— Все в порядке, — сказал он наконец. — Продолжайте.

— Осталось немного. Если хотите, я могу подождать.

— Нет. Ради бога, давайте поскорее с этим покончим.

Аллейн вернулся к происшествию у пруда и случаю с Буддой. Сначала ничего нового от Николаса он не услышал. Да, тот видел Мандрэга из окна павильона, и они помахали друг другу. Потом Комплайн отвернулся и нехотя стал раздеваться. Он слышал всплеск, но выглянул не сразу, так как подумал, что Мандрэг что-то кинул в воду. Когда он выбежал на помощь, то никого не увидел. Но ведь у этого типа было время скрыться за павильоном. Нет, он не заметил никаких следов. Когда появился Харт, он уже бросил этот нелепый спасательный круг. Его история с Буддой ничем не отличалась от рассказа мадам Лисс. Дверь не открывалась, а потом неожиданно распахнулась. Он непроизвольно отпрянул назад, и тут же что-то ударило его по руке. «Чертовски болит», — пожаловался он и с готовностью показал руку, выглядевшую и в самом деле довольно скверно. Аллейн посоветовал сделать профессиональную перевязку, на что Николас тут же заявил, что Харт может убираться к черту — руку он ему не покажет.

— Мадам Лисс смотрела, как вы шли по коридору?

Выяснилось, что, оглянувшись, он увидел ее на пороге комнаты. Не обернись он тогда, может, и заметил бы на двери Будду, хотя вряд ли.

— Когда вы вышли из своей комнаты, то прошли к ней сразу и были вместе все время?

— Да, все время, — Николас выглядел смущенным. — Мы разговаривали. Она позвала меня, чтобы предупредить. Ради бога, Аллейн, я надеюсь, вы не будете зря трепать ее имя?

Аллейн вежливо сделал вид, что не заметил вопроса.

— Вы не слышали ничего подозрительного? Какой-нибудь шум в коридоре?

— Слышал. Я подумал, что кто-то стоит у двери. Еле слышный шум. Мы, скорее, почувствовали его. Не подумайте ничего дурного. Полагаю, что вы уже знаете, какую невыносимую жизнь он ей устроил. Она мне рассказывала. — Впервые в его поведении Аллейн заметил тень былой развязности. Пригладив волосы с самодовольным видом, он заявил: — Я не собирался позволять этому типу командовать мной.

— И что вы сделали, когда услышали шум?

Николас опять начал запинаться, и Аллейну с трудом удалось узнать что, пока леди выходила в коридор, ее кавалер скрывался за ширмой.

— Значит, строго говоря, вы не все время были вместе?

— Фактически, все. Ее не было буквально минуту. А слышали мы, конечно, как Харт тащил проклятую статую. Полагаю, когда Элиза выглянула, он был уже в моей комнате. Она тоже подтвердит, что это заняло не больше минуты.

Аллейн не стал говорить, что мадам Лисс даже и не упомянула об этом эпизоде.

2

Прежде чем отпустить Николаса, Аллейн задал ему тот же вопрос, что и Харту: он просил описать курительную. Николасу эта просьба показалась мучительной и, видимо, подозрительной. Сначала ему никак не удавалось сосредоточиться.

— Не знаю я, что там стоит. Противно вспоминать. Обычная комната. Вы ведь ее видели. Зачем мне все перечислять? — Но Аллейн настаивал, и Николас быстро и отрывисто начал: — Приемник. Эти отвратительные ножи. Их семь. И эта штука, которой… — он облизал губы, — висела слева. Я, помню, смотрел на нее, когда мы разговаривали. Какие-то цветы в горшках, по-моему. И такой ящик со стеклом. В нем всякие безделушки: медали, миниатюры и прочее. Фотографии и гравюры — все о спорте. Горка с фарфором и всякими спортивными трофеями. Маленький книжный шкаф. Кожаные кресла, столик с сигарами и сигаретами. Кажется, все. Господи, когда я думаю об этой комнате, я вижу только одно. И видеть это буду до конца своих дней.

— Я получил от вас очень ценные сведения, — сказал ему Аллейн. — Вы ведь сообщили, что, когда покидали курительную, топорик еще висел на месте на стене.

Николас непонимающе посмотрел на него.

— А я и не подумал об этом. Да, кажется, он был там.

— Вы совершенно уверены?

Николас прикрыл рукой глаза:

— Уверен ли? Раньше я думал, что да. А теперь, когда вы меня спросили, я не знаю. Утром мы сидели там. О чем это мы говорили? А, да. О купании Мандрэга. Да, это было утром. Но я не помню, смотрел я на стену или нет.

— Теперь вот еще что, — сказал Аллейн. — Должен вам сообщить, мистер Ройял отдал мне письмо, найденное в комнате вашей матери.

— Но это ужасно! Письмо только для меня. Оно ничем вам не поможет. Ничем! Неужели вам надо во все влезать? Говорю вам, оно ничего вам не даст!

— Если это так, — проговорил Аллейн, — то дальше следствия оно не пойдет. Но поймите, что я просто буду вынужден прочитать его.

Губы Николаса побледнели.

— Вы можете его неправильно понять. Мне не надо было давать им письмо. Мне надо было его сжечь.

— Ну, это уже была бы очень серьезная ошибка, — Аллейн вытащил из кармана письмо и положил его на стол.

— Но, ради всего святого, не забывайте, что она писала письмо, думая обо мне и понимая, как мне будет ее не хватать Она винила себя в том, что оставляет меня одного. Ради всего святого, помните это!

— Я не забуду, — сказал Аллейн. Он отложил письмо в сторону вместе с другими бумагами и объявил Николасу, что тот свободен. Но теперь Николас не торопился уйти. Он расхаживал по библиотеке, бросая понурые взгляды на инспектора. Аллейн писал, гадая про себя, чего он все-таки ждет. Он чувствовал, что Комплайн не сводит с него глаз, но продолжал спокойно заниматься своим делом. Наконец он оторвался от бумаг.

— Вы хотели что-то сказать, мистер Комплайн?

— О нет, ничего. Просто так, некуда идти. Не могу больше слоняться по дому. Мне это действует на нервы. А еще этот чертов дождь. Я… я хотел спросить вас, где он?

— Доктор Харт?

— Да.

— В настоящий момент он под замком, по его собственной просьбе.

— Это хорошо. А то Мандрэг и Херси, кажется, свихнулись по его поводу. И только потому, что он ухаживал за моей матерью. Господи! Она была в его власти! Во власти Харта! Человека, который когда-то изуродовал ее и только что убил ее сына. Хорошенькое дельце, нечего сказать! Откуда я знаю, что он с ней там делал.

— Насколько я могу судить со слов леди Херси, действия доктора Харта соответствовали тому, что прописал врач, с которым я говорил по телефону. Уверяю, не стоит себя изводить, думая, что ее могло что-нибудь спасти.

— А почему Мандрэг так долго не возвращался? Ведь лекарство требовалось срочно. Какого черта он там прохлаждался. Почти четыре часа, чтобы проехать шесть миль! У меня умирает мать, а они не могли ничего лучше придумать, чем послать этого проклятого писаку, этого калеку с двойным именем!

— Двойным именем? — удивился Аллейн.

— Да. Разве Джонатан не сказал вам? Этот мистер Обри Мандрэг на самом деле зауряднейший Глупинг. Джонатан подговорил меня пошутить по поводу его имени, так с тех пор Мандрэг меня просто не может терпеть.

Открылась дверь, и заглянул Обри Мандрэг.

— Извините, — сказал он. — Я думал, что вы один.

— Мы уже кончили, — ответил Аллейн. — Благодарю вас, мистер Комплайн. Входите, мистер Мандрэг.

3

— Я зашел сказать, — проговорил Мандрэг, — что леди освободилась. Она просила вам это сообщить, если вы хотите ее видеть.

— Да, через пару минут. Я только хотел привести в порядок свои записи. Вы, наверное, не умеете стенографировать?

— Боже упаси! — томно ответил Мандрэг. — Что за оскорбительное предположение.

— А я всегда жалел, что не умею. Ну ладно, не важно. Я еще раз просмотрел ваши заметки. Они мне очень помогли. Но вы их не подписали. Так что, если не возражаете, придется подписать.

— Конечно не возражаю, — смутился Мандрэг. — Но не забывайте, что это или с чужих слов, или мои собственные наблюдения.

— Да, понятно. Вот, пожалуйста.

Он протянул Мандрэгу ручку и положил перед ним бумаги. Подпись оказалась истинным произведением искусства, с завитушками и росчерками. Аллейн аккуратно промокнул ее.

— Имя, которым вы подписываетесь, юридически законно? — спросил он, складывая бумаги.

В голосе Мандрэга неожиданно зазвучали злые нотки:

— А вы ведь беседовали с этим безутешным Николасом. Даже в горе он находит время для подобных шуточек.

— Он в том состоянии, которое легко может перейти в нервный срыв. Он ведет себя довольно глупо, обвиняя всех без разбора. Но это понятно.

— Полагаю, он говорил вам о случае за обедом? О моем имени.

— Нет. А что случилось?

Мандрэг рассказал.

— Конечно это противно, ничтожно и глупо, — поспешно добавил он. — С моей стороны было идиотизмом принимать все так близко к сердцу. Но я почему-то не переношу невинных забав в духе закрытых частных школ. Может, потому, что сам никогда в привилегированной школе не учился, — не дав Аллейну возразить, он вызывающе продолжал: — Я сноб наизнанку. Никак не могу забыть о своем происхождении. Я слишком много о себе болтаю.

— Мне кажется, — ответил Аллейн, — что все это вы уже выразили в своих произведениях. Впрочем, я не психолог. Что же касается имени, это ваше дело. Я хочу знать лишь, сделали вы это официально, поменяв документы, или нет. Нужно подписаться своим настоящим именем.

— Еще нет, но собираюсь. «Следующим свидетелем Стэнли Глупинг, известный как Обри Мандрэг». В ваших документах это будет здорово выглядеть.

— Полагаю, что к тому времени, когда дело будет завершено, никого уже не смогут взволновать изящества стиля, — ответил Аллейн. — Извините, что я напоминаю об этом, но очень скоро вы забудете о своем выдуманном кошмаре в хаосе того, что окажется самым приземленным реализмом. Теперь, будьте умником, напишите здесь свою фамилию и забудьте, смешная она или нет. У меня еще уйма работы.

Мандрэг улыбнулся:

— Вы правы, инспектор. Но все равно, — добавил он, подписывая бумаги, — я готов был убить Николаса, — он вздохнул. — Как часто мы говорим эти слова! Только, умоляю, не подозревайте меня. Я готов был, но я этого не делал. Я даже бедного Уильяма не убивал. Мне он нравился. Привести леди Херси?

— Да, пожалуйста.

4

Если бы не отсутствие мотивов преступления, теоретически леди Херси оказалась бы подозреваемой номер один. У нее были возможности совершить оба покушения, если только это были покушения, так же, как и само убийство. Еще в машине Аллейн думал об этой не известной ему женщине. Ему казалось, что она будет ключом к решению всей головоломки. В полицейских расследованиях обычно встречаются такие личности, и иногда, но отнюдь не всегда, они оказываются преступниками. И хотя ничего не подтверждало, что у леди Херси были мотивы для преступления, Аллейну все еще казалось, что она занимает центральное место в этой истории. Она была связующим звеном между Джонатаном, Комплайнами и четой Хартов.

— Особа, которая могла это сделать, — пробормотал Аллейн, — но которая делать это не собиралась.

Утверждение было, разумеется, неточным, но, сформулировав его, Аллейн почувствовал облегчение. Следствие развивалось по знакомому направлению. У него уже почти не было сомнений в том, кто убийца Уильяма Комплайна, но не было у него также реальных доказательств, чтобы подтвердить свою версию и добиться разрешения на арест. Высокое начальство в Скотленд-Ярде не очень приветствовало методику «доведения до абсурда». Да и защита каждый раз будет шумно возвращать дело на доследование. Аллейн прекрасно знал, что неопытный убийца-профан может задать работы куда больше, чем умный профессиональный преступник, а убийца Уильяма Комплайна был, конечно, полным профаном. Он повертел письмо миссис Комплайн, но, услышав на лестнице голос леди Херси, спрятал его в карман и вытащил оттуда кусок лески, отрезанной в курительной. Он поднялся навстречу леди Херси, крутя в руках этот обрывок.

— Простите, что заставила вас ждать, мистер Аллейн, — сказала она, — но наверху надо было многое сделать, а кроме меня — некому.

Он подвинул ей кресло, и она медленно опустилась в него, устало откинув голову на спинку. Вокруг губ и глаз появились тонкие морщинки, и даже руки казались измученными.

— Вы хотите, чтобы я предоставила вам три хорошеньких алиби? Заявляю сразу, у меня их нет. Помнится, я где-то читала, что один лишь этот факт освобождает меня от всяческих подозрений, и искренне на это рассчитываю.

— Насколько я понимаю, такое случается в детективных романах, — улыбнулся Аллейн.

— Не очень-то вы меня утешаете. А закурить можно?

Аллейн предложил ей свой портсигар и, давая прикурить, случайно уронил на руку леску. Извинившись, он забрал ее.

— Это что, ключ к разгадке? Похоже на леску.

— А вы увлекаетесь рыбной ловлей, леди Херси?

— Когда-то увлекалась. Отец Джонатана приучил меня, когда я была еще ребенком. Старик на фотографии в этой жуткой комнате.

— Губерт Сент-Джон В. Ройял, который поймал четырех с половиной фунтовую форель у Пенфелтона?

— Если бы я не так устала, пришла бы в восторг от вашей наблюдательности. Да, он. И удочка на стене — его. Теперь, когда я о ней подумала, мне показалось, что этот обрывок оттуда.

Аллейн показал ей леску. Она без всякого интереса, не двигаясь, посмотрела на нее.

— С ней многое связано, — медленно ответил Аллейн. — Леди Херси, попытайтесь, не очень напрягая память, вспомнить, когда в последний раз вы ее видели висевшей как всегда?

— В пятницу вечером, — не задумываясь, ответила Херси. — На ней была ссохшаяся от времени старая наживка и искусственная мушка. Я помню, что смотрела на нее, пытаясь придумать слово во время отвратительной игры, которую затеял Джо. Это та наживка, на которую попалась знаменитая форель. Во всяком случае, нам так всегда говорили.

— Вы заходили в курительную вчера вечером незадолго до трагедии, когда оба брата были там, не так ли?

— Да, я зашла посмотреть, успокоились они или нет.

— Вы, случайно, не обратили внимания на старую удочку?

— Нет, но я смотрела на нее незадолго до ленча. Я подошла к камину погреть ноги и машинально уставилась на нее, знаете как бывает с предметами, которые видел уже тысячу раз.

— А леска все так же свисала от удилища к катушке?

Херси нахмурила брови и, казалось, в первый раз по-настоящему сосредоточилась.

— Вот теперь, когда вы меня спросили, я припоминаю, что нет, ее там не было. Помнится, у меня даже мелькнула мысль, что кто-то ее смотал.

— Вы уверены?

— Да, абсолютно.

— И никакими вопросами вас не запутать?

— Буду стоять на своем как вкопанная.

— Хорошо, — искренне одобрил Аллейн и начал записывать ее показания.

Когда он снова взглянул на Херси, она сидела с закрытыми глазами, но тут же открыла их и проговорила:

— Я хотела вам еще кое-что рассказать, а то, боюсь, или засну, или забуду. Я не верю, что это сделал Харт.

— Почему не верите?

— Потому что я несколько часов пробыла с ним бок о бок в комнате Сандры Комплайн. Мне он нравится. Не думаю, что он убийца. А уж тем более не понимаю, как вам удастся обойти этого танцующего лакея.

Аллейн положил обрывок лески на стол.

— Не убийца он, — прибавила Херси. — Харт, как проклятый, бился за жизнь Сандры. А ведь он знал, что, если бы она выжила, бедняжка, она бы сделала все возможное, чтобы засадить его как одержимого манией убийства.

— А вы уверены, что она повела бы себя именно так?

— Не забывайте, — сказала Херси, — что я последней видела ее в живых. Я дала ей полдозы того снотворного. Она не стала принимать больше и сказала мне, что у нее нет аспирина. Очевидно, она хотела… хотела, чтобы потом уже было наверняка. О смерти Билла ей сообщил Ник. Она была совершенно ошеломлена и, вы знаете, как будто не могла в это поверить. Не было ни горя, ни ужаса. Я попыталась с ней ласково поговорить, но она не захотела слушать. Мне кажется, что было бы легче, если бы она расплакалась. Она просто окаменела в каком-то изумлении. Я уже уходила, когда она сказала: «Херси, доктор Харт сумасшедший. Раньше я думала, что никогда ему не прощу, но теперь мне кажется, что мое лицо мучило его не меньше, чем меня». А потом снова добавила: «Не забывайте, Херси. Он не в себе». Я этого никому не говорила. Не могу вам передать, как странно она держалась. И меня удивило, как обдуманно она все это сказала, ведь всего за несколько минут до того она была совершенно обескуражена.

Аллейн попросил Херси повторить, чтобы он мог все записать. Когда он закончил, она спросила:

— И еще одно. Вы осматривали ее комнату?

— Очень поверхностно. После того, как оттуда ушел Комплайн.

— Вы заглянули в платяной шкаф?

— Да.

— Видели синее пальто из твида?

— То, которое до сих пор сыровато? Да.

— Вчера вечером оно было насквозь мокрым, хотя она сказала мне, что весь день не выходила из дома.

5

Письмо миссис Комплайн к сыну Аллейн вскрыл в присутствии Джонатана Ройяла, Николаса Комплайна и Обри Мандрэга. Он не стал зачитывать его вслух, но передал Мандрэгу и попросил сделать копию. В неловком молчании все ждали, пока Мандрэг справится с этой задачей. Потом по просьбе инспектора Мандрэг положил письмо в новый конверт, заклеил, а Джонатан опять на нем расписался. Аллейн обвязал конверт шнурком, а узел запечатал воском, присланным ему аптекарем. После этой процедуры он попросил Джонатана и Николаса удалиться и оставить его с Мандрэгом. Джонатан подчинился с великой охотой, но Николас неожиданно устроил истерику. Он требовал обратно письмо, кричал на Аллейна, угрожал Харту, наконец, задохнувшись в рыданиях, бросился в кресло и отказался сдвинуться с места. Чтобы поскорее покончить с этим, Аллейн собрал бумаги и в сопровождении потрясенного Мандрэга перешел в зеленый будуар. Здесь он попросил Обри прочитать вслух копию письма миссис Комплайн.

Мой дорогой, — начал Мандрэг. — Не надо слишком переживать. Даже если бы я решилась прожить то отпущенное мне судьбой и, думаю, недолгое время, воспоминания об этих чудовищных днях всегда стояли бы между нами. Мне кажется, я потеряла рассудок. Я не могу оставить исповедь. Я пыталась, но на бумаге слова выглядят так ужасно, что я не в состоянии их писать. То, что я собираюсь сделать, прояснит все. Невинный из-за меня не пострадает. Херси уже подозревает, что я выходила из дома сегодня утром. Конечно, она догадывается, где я была. Я не смогу все это перенести. Ты должен был быть моим старшим сыном, мой любимый. Если бы только я могла найти какой-нибудь другой выход — но его не было. Всю жизнь все, что я ни делала, — все было для тебя. И этот последний страшный поступок тоже для тебя. И даже если это грех, запомни, что это тоже для тебя. А теперь, дорогой, я должна написать, что собираюсь сделать. У меня есть снотворное, которое отобрали у того человека, и упаковка аспирина. Я ничего не почувствую. Последние мои мысли и последние мои молитвы о тебе. Я подписываюсь своим полным именем, потому что тебе придется предъявить это письмо.

Глава 16

Арест

1

Аллейн попросил Мандрэга никому не рассказывать о содержании письма.

— При иных обстоятельствах, — объяснил он, — со мной был бы другой офицер. Я хочу, чтобы вы твердо запомнили, о чем в нем говорится, и были готовы, в случае необходимости, поклясться что в новом конверте запечатан оригинал того самого письма, которое я в вашем присутствии вскрыл и копию с которого вы сделали. Возможно, это и не понадобится. Но вы все-таки самый непредубежденный человек из всей компании, поэтому я решил воспользоваться вашей помощью. Копию я оставлю у себя.

Мандрэг протянул ему бумагу. Рука у него дрожала. Пробормотав извинения, он посмотрел на Аллейна:

— Это ужасно! Ужасно! Материнская любовь! Господи! Просто невозможно себе представить, что может случиться, — он запнулся, — такое. Мне даже в голову не могло прийти. Это хуже, это настолько хуже…

— Хуже чего? — спросил Аллейн, внимательно посмотрев на него.

— Понимаете, ведь все это на самом деле, — попытался объяснить Мандрэг. — Поверите ли, но до сих пор мне все казалось таким нереальным. Даже там, — он кивнул головой на курительную. — Описать такое в поэтических образах — это одно. Но столкнуться в реальной жизни!.. Боже мой, ведь это убьет Николаса.

— Да.

— Всю оставшуюся жизнь помнить об этом! Даже на меня это очень подействовало. Но, знаете, такой конец — все же к лучшему. Хорошо, что она решилась на это. Не будет показного кошмара правосудия. Хоть от этого она его оградила. Я теперь так ясно все вижу, как будто рассеялся туман, и осталась только жестокая реальность. Обезображенная женщина пишет прощальное письмо, ложится в постель, выпивает яд, и один бог знает, какие ужасные воспоминания преследуют ее в последние мгновения. — Мандрэг, прихрамывая, ходил по комнате. — Во всяком случае, мы избавлены от сцены ареста. Но Николас ведь читал письмо. Он же все знал!

— Он продолжает настаивать, что его брата убил доктор Харт.

— Как это? Дайте мне взглянуть еще раз.

Аллейн протянул ему копию. Читая, Мандрэг бормотал:

— Но что же еще это может означать? Ты должен был быть моим старшим сыном. Херси подозревает. Я не могу это перенести. Все что я делала, я делала для тебя. Что еще могут означать эти строки, кроме того, что все сделала она? Я не понимаю. А два других покушения? Они же не имеют смысла!

— Боюсь, что очень даже имеют, — возразил Аллейн.

2

С пяти часов до семи Аллейн работал один. Сначала он исследовал игральные карточки. Переворачивая листочки, он искренне жалел, что с ним нет Бэйли, его эксперта по отпечаткам пальцев. Бумага была такой тонкой, что на неиспользованных листках были заметны отпечатки букв, написанных на верхних оторванных карточках. Мусор из корзины в курительной вынесли, но в бачках на улице ему отыскали несколько заполненных во время игры карточек. Остальные после подсчета очков были брошены игроками в огонь. Мандрэг рассказал ему, что сыграли только один раз. После сцены с Николасом Джонатан внезапно предложил заняться чем-нибудь другим. Задавая одни и те же утомительные вопросы, Аллейн наконец выяснил, кто заполнял найденные в мусоре карточки. Харт с готовностью признал свою, со словом «угроза», отпечаток которого инспектор нашел на одном из блокнотов. Доктор писал остро заточенным карандашом с сильным нажимом. Поэтому вмятины букв были заметны на двух или трех следующих листках. Но, пересмотрев все странички его блокнота, Аллейн так и не смог найти ни малейшего следа слов «Убирайся к черту. Иначе берегись». В Скотленд-Ярде это называлось отсутствием положительных доказательств. Конечно, Харт мог ухитриться и написать свои угрозы, положив вырванный листок на картонную обложку, где следы не могли остаться. Аллейн решил разыскать Джонатана и попросить образец почерка доктора. Джонатан дал ему ответ Харта на приглашение в Хайфолд. Инспектор заперся в библиотеке и, снова вооружившись лупой, сделал свое первое действительно интересное открытие. Записка Харта была написана от руки прописью. По почерку было сразу заметно, что автор ее — иностранец. Во время игры Харт писал печатными буквами. Буквы на карточке, полученной Николасом, были прописными. По некоторым признакам Аллейн определил, что буквы выводились медленно и старательно. Как будто некто, знавший почерк Харта, хотел специально под него подделаться.

Отпечатков этого послания Аллейн не мог найти ни на одном из верхних листков. Тогда ему пришлось пинцетом перевернуть все блокнотики до конца, упорно выискивая малейшие следы. В середине третьего блокнота он нашел то, что искал. Здесь отчетливо были видны пять слов. Предыдущая страница оказалась вырвана. Линия отрыва была неровной, и, когда Аллейн приложил к ней мятый листок с угрозой, зубчики совпали. Но этот блокнот не принадлежал Харту. Чей же он? Отпечатков букв на его верхних страницах не было. Возможно, автор свою игровую карточку заполнял без нажима или оторвал и выбросил все листки с отпечатками. Блокнот не принадлежал ни Уильяму, ни Мандрэгу. Мандрэг по отпечаткам узнал и свой, и Уильяма. Значит, они отпадали. Блокноты Клорис и мадам Лисс Аллейн определил по характерным вмятинам, сделанным длинными заостренными ногтями. Остались Джонатан, Херси, Николас и его мать. Блокнот с вырванным из середины листком принадлежал кому-то из них…

— Неплохо, — пробормотал Аллейн и, тихонько насвистывая, стал складывать все обратно в портфель.

Следующим делом был осмотр комнаты миссис Комплайн. Аллейн взял с собой Мандрэга, последовавшего, правда, за ним без особой охоты.

— Мне требуется свидетель, — уклончиво пояснил ему Аллейн. — Обычно в особо деликатных случаях мы работаем вдвоем. Когда приедет Фокс, вы не потребуетесь. Ну а пока вам, как лицу вне подозрений, придется мне помогать.

Мандрэг повернулся спиной к лежащему на кровати и накрытому простыней телу и наблюдал, как Аллейн перебирает висящую в шкафу одежду. Инспектор дал ему пощупать плечи и полы твидового пальто.

— Влажные, — подтвердил Мандрэг.

— Сильный снег шел вчера, когда вы направлялись к пруду?

— Да. Господи, что, это были ее следы? Значит, она спустилась вниз, ступая, как и подумала Клорис, в мои?

Аллейн осматривал шляпы, лежащие на верхней полке в шкафу.

— Наверное, она надевала эту, — сказал он наконец. — Тоже еще сырая. Шляпка из синего твида с прикрепленной в виде украшения искусственной мухой для ловли лосося. Да здесь целых две мушки! Желтая с черным на лосося и довольно потрепанная красно-зеленая для ловли форели. Не кажется ли вам, что это уже излишество? — Он еще раз внимательно осмотрел шляпу: — Так, интересно. — А когда Мандрэг сварливо спросил, что же в этом может быть интересного, не ответил и велел ему позвать прислуживавшую миссис Комплайн горничную.

Девица оказалась местной, она родилась и выросла здесь же, в поместье Хайфолд, и мечтала стать горничной у какой-нибудь знатной дамы. Миссис Паутинг обучала ее всем хитростям этого дела и теперь первый раз разрешила прислуживать в доме. Девушка была смышленой живой болтушкой, не скрывавшей живейшего интереса к туалетам приехавших дам. Она так восхищалась платьями мадам Лисс и мисс Уинн, что Аллейн едва смог обратить ее внимание на столь прозаическую тему, какой ей казалась одежда миссис Комплайн. Они разговаривали в коридоре. Аллейн стоял, держа за спиной твидовую шляпу, и слушал ее болтовню о мокром пальто.

— Миссис Комплайн надевала это пальто один раз, сэр. Она приехала в плаще, знаете, такие плащи дамы обычно носят во время охоты. В первый вечер, когда они пошли гулять, она была в нем. Твидовое пальто она надела вчера утром. Когда два джентльмена держали пари, — пояснила она, слегка покраснев. — Я была у мадам в комнате, спрашивала, какое платье ей приготовить, когда бедный мистер Уильям крикнул кому-то в коридоре: «Десять фунтов не жалко — только бы посмотреть, как он это сделает». Мадам очень расстроилась, сэр. Она выглянула в коридор и позвала его. Но он бежал вниз по лестнице и, наверное, не слышал. Она сказала, что я ей не нужна, и я ушла. А сама, должно быть, вышла за мной следом.

— А когда вы снова увидели ее?

— Через несколько минут, сэр, я видела, как она спускалась вниз в этом пальто и шляпке из твида. Тогда я позвала Элси, вторую горничную, и сказала ей, что мы успеем пока убраться в ее комнате. Мы начали уборку, только… — девушка заколебалась.

— Что только?

— Знаете, сэр, мы всего один разочек выглянули из окна. Мы ведь тоже знали о пари. Но пруда оттуда не видно. Его загораживают деревья. Видно только террасу. Бедная леди шла по террасе. Был очень сильный снег. Потом мы увидели, что она становилась и как будто смотрела на пруд, сэр, а потом обернулась… и мы с Элси тут же принялись за уборку. Через пару минут она вернулась, белая как мел, и вся дрожала. Я предложила повесить ее пальто, но она довольно резко ответила: «Не надо, оставьте», и мы с Элси ушли. В это время там, у пруда, началась жуткая суматоха, а Томас сказал нам, что один из джентльменов упал в воду.

— А пока миссис Комплайн была на террасе, кто-нибудь к ней подходил?

— Нет, сэр. По-моему, мисс Уинн и бедный мистер Уильям выбежали позднее, потому что я слышала их голоса внизу перед самым ее возвращением.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Теперь последнее, — он показал ей шляпку. — Она это надевала в то утро?

— Да, сэр.

— В ней ничего не изменилось?

Горничная взяла шляпу и повертела ее в руках, в раздумье склонив набок голову.

— Здесь теперь два этих крючочка с перышками, — сказала она наконец. — На мой взгляд, какое-то странное украшение. Два.

— Ну и что?

— Вчера-то был только один. Вот этот, побольше, черно-желтый.

— Спасибо, — улыбка Аллейна привела девицу в полное смущение.

3

Инспектор сыскной полиции Фокс и сержанты Бэйли и Томпсон прибыли из Пен-Джиддинга в семь часов во взятой напрокат машине. Обрадовавшись их приезду, Аллейн сразу отправил Бэйли заниматься отпечатками пальцев. Томпсон еще раз сфотографировал то, что инспектор уже снимал своим аппаратом. Наконец тело Уильяма Комплайна унесли из курительной. В Хайфолде был большой бальный зал, пристроенный к восточному крылу кем-то из Ройялов во времена королевы Виктории. Здесь, среди холодной нежилой пышности, застывшей в напрасном ожидании былых торжеств, их положили радом — мать и нелюбимого сына. Аллейн слышал, как Джонатан потихоньку приказал поставить сюда цветы. Фокс и Аллейн вернулись в библиотеку.

— Садитесь, дружище Фокс. Приношу извинения, что вытащил вас сюда, но чертовски рад вашему приезду.

— Да, добраться было трудновато, — ответил Фокс, вытаскивая очки. — Весьма неприятная погода. А дело-то, сэр, похоже, мерзкое. Что здесь? Убийство, а лотом самоубийство? Или что?

— Вот мой отчет. Прочитайте.

— А, очень признателен. Спасибо, — ответил Фокс, водружая на кончик носа очки. Его большое розоватое лицо сразу приняло особое «читающее» выражение. Глядя на Фокса в такие минуты, Аллейн гадал, не начался ли у того насморк: так поднимались его пшеничные брови и приоткрывался рот. На некоторое время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием страниц и сопением Фокса.

— Гм, — произнес он, закончив чтение. — Неумно проделано. А хотели, чтобы выглядело позапутаннее. Ну, и когда будем брать, мистер Аллейн?

— Думаю, надо подождать, пока кончит Бэйли. Я хотел бы произвести арест по какому-нибудь второстепенному обвинению. Но пока не к чему прицепиться.

— Нападение на мистера Мандрэга?

— Ну что ж, — в раздумье ответил Аллейн, — можно, конечно. Надеюсь, я ни в чем не ошибся. Все настолько очевидно, что мне постоянно мерещится какая-то хитрость. Конечно, в курительной все надо проверить… Можно сейчас, если Бэйли уже кончил. Пойдемте, дружище Фокс.

Бэйли, эксперт по отпечаткам, с неизменно обиженным выражением лица собирал свои инструменты, а Томпсон укладывал фотоаппарат.

— Кончили? — спросил Аллейн. — Сфотографировали золу в камине?

— Да, сэр, — ответил Томпсон. — Мы, кстати, там кое-что нашли, мистер Аллейн. Бэйли нашел. Помните тот спиралеобразный след на пепле?

— Да.

— Так вот, сэр. Там все, как вы и предполагали. Шнурок или бечевка, или что-то в этом роде. А в глубине мы нашли несгоревший кусок. Обуглился, правда, но разобрать можно. Похоже, что зеленого цвета.

— Превосходно, Бэйли. Это пригодится. Я этого не заметил.

Лицо сержанта Бэйли стало еще обиженнее:

— У нас пятьсот ватт в лампе, сэр. Похоже, что шнурок бросили в огонь, а сверху положили два полена, которые потом развалились. И эта штука медленно тлела. Я бы сказал, что это плотный тонковолокнистый материал. Может, шелк. На конце плотный бесструктурный уголек, который при прикосновении рассыпался. Что дальше, сэр?

— Надо снять у всех отпечатки пальцев. Не думаю, что они станут возражать. Я предупредил мистера Ройяла. Слава богу, теперь мне не понадобится вся эта ерунда от аптекаря. Что-нибудь еще?

— Два отчетливых отпечатка на той бронзовой штуке, сэр. Немного покрыты пылью, но хорошо заметны. Такие же, как и на каменной дубинке. На ручке, правда, есть что-то еще, но совершенно расплывчатое. Но на острие все видно отчетливо.

— А как с приемником?

— Как вы и думали, обычная мешанина. Что-то неясное на ручке громкости, — Бэйли уставился на кончики своих ботинок. — Возможно, перчатки, — пробормотал он.

— Очень может быть, — согласился Аллейн. — Теперь слушайте. Мы с мистером Фоксом хотим произвести один опыт. Вы вдвоем оставайтесь здесь и смотрите. Если все удастся, я думаю устроить небольшой спектакль для избранной публики, — он присел на корточки и положил на пол кусок лески. — Заприте дверь, — попросил он.

4

— Такой большой дом, — проговорила Клорис, — а совершенно негде устроиться. Общество в гостиной меня просто из себя выводит.

— Пошли в будуар, — предложил Мандрэг.

— А его еще не наводнила полиция?

— Пока нет. Аллейн и этот здоровенный рыжий, кажется, отправились к пруду. Пошли попробуем.

— Хорошо. Давайте.

Шторы в будуаре были опущены, лампы зажжены, а в камине весело трещал огонь. Клорис беспокойно ходила по комнате, и Мандрэг заметил, что она посматривает на дверь в курительную.

— Успокойтесь, — сказал он. — Уильяма уже унесли, а полицейские, кажется, в библиотеке.

Вдруг за дверью оглушительно заорало радио. Оба от неожиданности вздрогнули.

— Значит, они там, — прошептала Клорис. — А что они делают?

— Сейчас посмотрим!

— Не надо! — воскликнула Клорис, но Мандрэг нагнулся и стал подглядывать в замочную скважину.

— Не очень-то разглядишь, — проворчал он. — Ключ мешает. И что они там могут делать? Господи, ну и рев. Так, погодите.

— Прошу вас, отойдите оттуда.

— И не подумаю. Ничего в этом зазорного нет. Вот если бы не ключ. Так я вижу только прямо перед собой. Да, если судить по литературе восемнадцатого века, в то время подглядывание велось куда эффективнее. Мне видна только красная ширма перед дверью в библиотеку. Никого не… — внезапно он замолчал.

— Что такое? — начала Клорис, но Мандрэг предостерегающе поднял руку. Приемник выключили. Мандрэг выпрямился и отвел Клорис в дальний угол комнаты.

— Очень странно, — тихо сказал он. — Ведь в доме всего четверо полицейских. Аллейн, рыжий и еще двое. Я видел, как они приехали. Так вот, все они сейчас вошли в курительную из библиотеки. А кто же, черт побери, включал радио?

— Наверное, они включили, а потом вышли.

— Да нет же. Как они могли успеть? Когда радио заорало, я сразу заглянул в скважину. А через нее видна дверь. Да зачем это надо: включать радио, а самим тайком скрываться в библиотеке?

— Это ужасно. Совсем как…

— Напротив, довольно занимательно, — возразил Мандрэг.

— Как вы можете такое говорить?

Он быстро подошел к ней и взял за руки:

— Клорис, дорогая, — начал он, — ну зачем притворяться, что мне неинтересно? Вам лучше привыкнуть к моим вульгарным манерам, потому что, полагаю, мне захочется на вас жениться. Я собираюсь официально поменять имя, так что вам не придется быть миссис Стэнли Глупинг. А если вам кажется, что миссис Обри Мандрэг звучит несколько претенциозно, мы можем придумать что-нибудь другое. Не понимаю, почему люди так неизобретательны по части собственных имен. Ведь оформить эти документы, наверное, стоит недорого. Так что каждый время от времени мог бы обзаводиться новым именем. Дорогая моя, но вы бледны и дрожите, а ведь я на самом деле уверен, что люблю вас. Вы сможете когда-нибудь полюбить меня или лучше об этом пока не говорить?

— Лучше не надо. Я не знаю почему, но мне страшно. Я хочу домой, хочу ходить на занятия на свои военные курсы, хочу гулять с собаками. Я уже больше не могу выносить все эти ужасы.

— Но когда вы возвратитесь к своим пышущим здоровьем подружкам, надеюсь, меня-то не будете связывать с этими ужасами? Вы ведь не скажете: «Был там один преуморительный хромой умник, который во время убийства все любезничал со мной».

— Нет. Честное слово, не буду. Я вас приглашу к себе. И мы даже поболтаем о старых добрых деньках в Хайфолде. Но сейчас я хочу к маме, — губы у Клорис задрожали.

— Думаю, что очень скоро вы сможете уехать. Надеюсь, полиции мы больше не нужны.

В дверь постучали, и на пороге появился сержант Бэйли.

— Прошу прощения, сэр, — хмуро произнес он, — старший инспектор Аллейн свидетельствует свое почтение и просит передать, что будет весьма признателен, если вы позволите снять отпечатки пальцев. И ваши, и молодой леди. Таков порядок, сэр.

— Ох, — прошептала Клорис, — они всегда так говорят, чтобы усыпить подозрения убийц.

— Прошу прощения, мисс?

— С удовольствием, сержант.

— Премного обязан, — мрачно поблагодарил Бэйли, доставая коробку.

Мандрэг и Клорис стояли рядом, в смущенном молчании наблюдая, как Бэйли выкладывает на стол стеклянную пластинку, два листка бумаги, немного ваты, резиновый валик, тюбик с пастой и маленькую бутылочку. Когда Бэйли ее открыл, в комнате запахло эфиром.

— Нам сделают обезболивание? — спросила Клорис с нервным смешком.

Бэйли неодобрительно взглянул на нее, потом выдавил на пластинку немного черной пасты из тюбика и раскатал ее тончайшим слоем по стеклу.

— Если не возражаете, я протру вам пальцы эфиром, — сказал он.

— Но руки у нас совершенно чистые, — воскликнул Мандрэг.

— Требуются химически чистые, — пояснил Бэйли. — Осмелюсь заметить, на них много пота. Всегда так. Будьте добры, сэр. Будьте добры, мисс.

— Совершенно верно, — сказала Клорис. — Должна признать, что мои руки холодные и липкие от пота.

Бэйли протер им пальцы. Это действие, казалось, несколько приободрило их.

— А теперь надо по очереди слегка прижать пальцы к пластине. Не напрягайте руку, сэр, — добавил он, держа Мандрэга за указательный палец.

Клорис снимала последние отпечатки, а Мандрэг счищал с пальцев черную краску, когда вошел, приветливо улыбаясь, Фокс.

— Ну вот, — сказал он, — и вам пришлось подчиниться нашим правилам. Весьма хитроумная процедура, не так ли, сэр?

— Да, весьма.

— Так. А мисс Уинн это, видно, не по душе. Мажут какой-то пакостью, правда? Да, дамам это никогда не нравится. Что ж, смотрите, как чудесно, — продолжал Фокс, разглядывая отпечатки пальцев Клорис на бумаге. — А вы и представить себе не можете, как осложняется какое-нибудь ерундовое дело, если люди не желают подчиниться. Никогда нельзя противиться полиции, сэр. Мы ведь выполняем служебный долг.

Бэйли вопросительно посмотрел на Фокса.

— В гостиной, — ответил тот, не меняя тона.

Бэйли подписал бумаги с отпечатками, сложил в чемоданчик и удалился.

— Шеф, — сказал Фокс, изредка доставлявший себе удовольствие называть так Аллейна, — был бы очень признателен, мистер Мандрэг, если вы смогли бы минут через десять прийти к нему в библиотеку.

— Хорошо. Охотно приду.

— А мне оставаться здесь? — тихо спросила Клорис.

— Где хотите, мисс Уинн, — ласково глядя на нее, ответил Фокс. — Ожидание всегда неприятно. Боюсь, что время для вас будет тянуться мучительно долго. Может, хотите присоединиться к компании в гостиной?

— Не очень хочу, но по тому, как вы это говорите, ясно, что придется. Уж лучше пойду сама.

— Спасибо, мисс, — искренне поблагодарил Фокс. — Вот, может, мистер Мандрэг и проводит вас туда. Значит, мы ждем вас в библиотеке минут через десять, сэр. Как только Бэйли закончит свои дела в гостиной. Он вам скажет, когда приходить. А вы, если не возражаете, потихоньку предупредите мистера Ройяла и мистера Комплайна. Пусть тоже приходят. — Он открыл дверь, и Мандрэг с Клорис вышли.

5

— Что, дружище Фокс? — сидя за столом, Аллейн взглянул на вошедшего полицейского. — Все прошло спокойно?

— Недурно, мистер Аллейн. Бэйли в гостиной занимается остальными. Я освободил доктора. Что за нелепость держать его под замком, который любой идиот сможет открыть в две минуты. Он вместе со всеми. А его женушка не очень хотела давать отпечатки пальцев.

Аллейн усмехнулся:

— Слово «женушка» в отношении красотки Лисс-Харт звучит превосходно.

— Молодую парочку я поместил с остальными, — продолжал Фокс. — Думается, мистер Мандрэг проявил некоторое любопытство к тому, что мы делали в библиотеке. Он не спускал глаз с двери, а когда заметил, что я это вижу, стал старательно смотреть в другую сторону. Я велел ему прийти сюда и привести двух других, как только мы подадим сигнал. Вам ведь, полагаю, нужны свидетели, сэр.

— Конечно. А как с леди Херси?

— Ей я ничего не сказал. Но можно будет позвать ее, когда понадобится.

— Пошлем Бэйли привести ее, привести ее, привести ее, — бормотал шепотом Аллейн. И затем: — Знаете, дружище Фокс, никогда еще у меня не было так мало сочувствия к убийце. Ведь дело не только мерзкое, хладнокровно рассчитанное и какое-то противоестественное. Но действовать, однако, надо осмотрительно. Есть здесь еще этакое подленькое коварство. Терпеть не могу фокусы по воспроизведению обстановки преступления. Какой-то спектакль! А для невинных людей просто пытка. Но тем не менее в этом есть и свои достоинства. Получится у нас?

— Несомненно, — хмуро заверил Фокс. — Интересно, как там Бэйли справляется с этой компанией?

— Пойдите, Фокс, посмотрите. Надо убедиться, что все идет нормально.

Фокс добродушно взглянул на начальника:

— Все в порядке, сэр. Вы ведь все до мелочей проработали. Не может сорваться. Ну что вы, мы ведь раз пять пробовали.

— Я имел в виду следствие.

— Это у вас, мистер Аллейн, обычный приступ сомнений. Никогда не видел дела яснее.

Аллейн беспокойно ходил по комнате.

— Даже если отбросить два первых фарса, у нас ведь есть улики.

— Неопровержимые улики.

— А не смешно ли, что вся версия держится на окаянном весельчаке Томасе? Танцующий лакей. Он нам определяет не только время, когда могло произойти убийство, но и возможные передвижения убийцы. Прибавим к этому золу, удочку Г.Ст. — Дж. В.Р., все, что мы нашли на приемнике, кнопку Уильяма. Вот вам доказательства.

— Прекрасные доказательства.

— Ну уж и прекрасные, — пробормотал Аллейн. А потом внезапно добавил: — Я ведь никогда не спрашивал, дружище Фокс, что вы думаете о войне?

Фокс с удивлением посмотрел на него.

— О войне? Нет, сэр, не спрашивали. Думаю, что она толком не началась.

— Я тоже так считаю. Уверен, что через год мы будем вспоминать об этих холодных днях, как о чем-то совершенно нереальном. Фокс, а вам не кажется странным, что вот мы здесь дружно выслеживаем одного жалкого убийцу, старательно применяем все наши методы, чтобы разобраться в двух смертях. А над нашими головами уже нависла угроза пострашнее. У нас земля из-под ног уходит, а мы продолжаем охотиться за мухами.

— Это наша работа.

— И мы ее выполним. Но посылать на виселицу сейчас! Господи, Фокс, это же просто смешно!

— Да, я вас понимаю.

— Ну, ничего. Это так, хандра напала. Давайте вернемся к нашему миленькому убийству. А, вот и Бэйли прибыл.

Вошел Бэйли со своим чемоданчиком.

— Ну, со всеми там покончили?

— Да, сэр.

Кто-нибудь возражал?

— Иностранка. Очень не хотела пачкать пальцы. Во всяком случае, так сказала. Пришлось уговаривать.

— А остальные?

— Очень нервничают, — ответил Бэйли. — То все молчат, то вдруг все вместе начинают говорить. Взволнованы и раздражительны. Мистер Ройял и Комплайн очень настроены против доктора, смотрят исподлобья. А он из них самый спокойный. Можно подумать, что это его не касается. На свою леди внимания не обращает, только как-то удивленно иногда поглядывает. Хотите посмотреть отпечатки, мистер Аллейн?

— Да, сейчас сравним их с теми, что вы уже нашли. Хоть это ничего и не даст, сделать все же придется. Потом позовем сюда тех четверых и устроим проверку. Пусть пока там поломают голову. За дело, Фокс.

6

— Сколько времени? — спросил Николас.

Херси Эмблингтон посмотрела на ручные часы:

— Четверть девятого.

— Вы слышали, я уже говорил, — произнес Джонатан, — что в столовой сервирован холодный ужин?

— Да, Джо, слышали, — ответила Херси. — Но, боюсь, что ни у кого нет аппетита.

— А я бы поел, — заметил доктор Харт. — Но не могу пользоваться гостеприимством человека, который считает меня убийцей.

Джонатан сердито хмыкнул.

— Дорогой доктор Харт, — обратилась к нему Херси. — Не стоит из-за каких-то предрассудков морить себя голодом.

— Я полагаю, что уже завтра буду свободен, — ответил доктор. — Поэтому сегодня могу немного попоститься. Я ведь обычно переедаю, — он взглянул на смотревшую на него с недоверчивым удивлением жену. — Не так ли, дорогая? — спросил он ее.

Николас подошел и встал рядом с мадам Лисс. Повернувшись к нему, она слегка пожала плечами.

— Не странно ли, — продолжал Харт, — раньше, когда жена скрывала наши отношения, я мучился от желания рассказать о них. Теперь же, когда всем стало известно, я не нахожу в этом никакого удовлетворения.

— Вы не смеете оскорблять, — натянуто проговорил Николас.

— А кого я оскорбляю? Уж конечно не жену. Ведь куда более оскорбительно скрывать от окружающих свой брак.

— Ну уж это слишком! — взорвался Джонатан.

Но Херси остановила его:

— Джо, ради всего святого, не вмешивайся!

— Ничего другого я от леди Херси не ожидала, — промолвила мадам Лисс. — Для нее такое удовольствие видеть мое унижение.

— Не заметила, чтобы вас кто-нибудь унижал.

— Муж, совершивший… — начала мадам Лисс, но доктор перебил ее:

— А вы знаете, что эта женщина сказала? — спросил он, ни к кому в особенности не обращаясь. — Она заявила, что если бы у нее была против меня хоть малейшая улика, она бы этим воспользовалась. Уверяю вас, что если бы меня обвинили в убийстве этого бедняги и если бы она, без ущерба для себя, могла своими показаниями послать меня на виселицу, то она бы это сделала. Вот женщина, из-за которой я страдал. Вы, наверное, сейчас думаете, что неприлично устраивать подобные сцены, что английский джентльмен никогда бы не стал так вести себя с женщиной. И вы правы. Но я не англичанин и не джентльмен. Я австрийский крестьянин, и в моих жилах течет южная кровь. Я внезапно прозрел. И сейчас меня просто трясет, когда я вспоминаю, каким я был идиотом, как я мучился из-за этой холодной вероломной женщины.

— Ты — убийца проклятый! — закричал Николас, но мадам Лисс схватила его за руку.

— Не надо, Николас, не надо. Ради меня!

— Ради нас всех, — внезапно вмешался Мандрэг, — давайте больше не будем устраивать сцен.

Херси, Клорис и Джонатан поддержали его. Доктор Харт, улыбнувшись, слегка поклонился:

— Хорошо, больше никаких сцен. Но вы, — коротким белым пальцем он показал на Николаса, — вы еще вспомните мои слова.

Открылась дверь, и заглянул Бэйли.

— Мистер Аллейн свидетельствует свое почтение, сэр, и, если вы свободны, хотел бы вас видеть, — обратился он к Джонатану. Потом перевел взгляд на Мандрэга и Николаса: — Спасибо, джентльмены, — сказал он, придерживая дверь и пропуская троих мужчин. — Мистер Аллейн будет очень признателен, если остальные останутся пока здесь. В холле дежурит сержант Томпсон, — добавил он.

Бэйли осторожно закрыл за собой дверь, оставив трех женщин и доктора Харта в гостиной.

7

— Прежде всего, я хочу сказать, — начал Аллейн, — что мы пришли к определенным выводам по данному делу. Поэтому я обязан вас предупредить, что вопросы, которые я собираюсь вам задать, очень важны, и ваши ответы будут запротоколированы и использованы в качестве свидетельских показаний. Я попросил вас собраться в библиотеке, потому что нам надо воспроизвести события, предшествующие тому моменту, когда в соседней комнате был обнаружен труп мистера Уильяма Комплайна. Я не позвал сюда тех, кто в то время находился наверху. Они нам не нужны. Мисс Уинн присутствовала при событиях, но не выходила из комнаты, поэтому я решил лишний раз ее не травмировать и не предложил участвовать в следственном эксперименте. Боюсь, нам придется позвать леди Херси, но сначала я должен объяснить вам, сэр, и вам, мистер Комплайн, что мы собираемся проделать. Вы все слышали о полицейском воспроизведении обстоятельств преступления. Наш небольшой эксперимент именно таковым и является. Если мы в чем-то ошибемся, поправьте нас, пожалуйста. Надеюсь, это понятно. Теперь я должен вас спросить, согласны ли вы нам помочь?

— Вы хотите сказать, — уточнил Джонатан, — что мы должны повторить все свои вчерашние действия?

— Да, если не возражаете.

— Я… не уверен, что смогу вспомнить, что за чем шло.

— Мистер Мандрэг и мистер Комплайн, надеюсь, вам помогут.

— Господи, разумеется, я все ясно помню, — воскликнул Николас.

— Я тоже, — добавил Мандрэг. — Думаю, что хорошо помню.

— Прекрасно. Так вы согласны нам помочь, мистер Ройял?

— Да, — ответил Джонатан. Мандрэг и Николас также подтвердили свое согласие.

— Начнем с того момента, когда леди Херси вернулась из курительной после разговора с вами, мистер Комплайн, и вашим братом. Мистер Мандрэг в зеленом будуаре с доктором Хартом. Леди Херси оставляет братьев одних. Дверь из курительной в будуар закрыта. Дверь отсюда прикрыта, как сейчас. Можно, Фокс.

Фокс вышел.

— Займите, пожалуйста, ваши места, — попросил Аллейн. — Вас, мистер Мандрэг, здесь еще нет. Вы, мистер Комплайн, в соседней комнате. Там сейчас сержант Бэйли. Пройдите, пожалуйста, туда и покажите ему, как можно точнее, где вы находились и что вы с братом делали.

Аллейн отворил дверь в курительную. Красная кожаная ширма все еще загораживала внутреннюю часть комнаты, которая была освещена довольно тускло. Николас, бледный и взволнованный, неохотно направился туда.

— Не очень-то приятно, — пробормотал он, потом добавил: — Тогда было не так темно.

— Зажжена настольная лампа у камина. В остальных нет лампочек, — пояснил Аллейн.

— А почему? — спросил Николас.

— Потому что мы их вывернули, — вежливо пояснил Аллейн. — Входите, пожалуйста.

Из-за ширмы послышалось покашливание Бэйли. Николас вздохнул:

— Ладно, — и вошел в комнату.

Аллейн закрыл за ним дверь. В это мгновение вернулся Фокс с Херси Эмблингтон. Вероятно, он по дороге объяснил ей, в чем дело, потому что она сразу прошла к стоящему против Джонатана креслу и села.

— Вот что я сделала, когда пришла, — сказала Херси. — Я оставила Николаса и Уильяма в курительной и прошла сюда через холл. Вы это хотели знать, мистер Аллейн?

— Это только начало, — ответил Аллейн. — Что потом?

— Через несколько минут вошел Обри, — проговорил Джонатан. — Он прошел к тому креслу с другой стороны камина. Там сидела мисс Уинн.

Аллейн взглянул на Мандрэга, и тот направился к креслу.

— Я пришел прямо из будуара через холл. Доктор Харт оставался там один, — пояснил он.

— А потом?

— Мы беседовали о том, что произошло, — начала вспоминать Херси. — Я сказала, что братья вполне успокоились, а мистер Мандрэг рассказал о ссоре Николаса с доктором Хартом из-за приемника и о том, как Николас захлопнул дверь перед носом Харта.

— Дальше!

— Так мы разговаривали пару минут, а потом вошел Николас. — Херси вопросительно посмотрела на Джонатана и Мандрэга. — Не дольше, правда?

— Пожалуй, не дольше, — согласился Мандрэг.

Фокс постучал в дверь курительной. Наступило молчание. Херси судорожно вздохнула, а Мандрэг почувствовал, как сердце молотками отзывается у него в ушах…

Медленно открылась дверь, и на пороге появился Николас. На тускло-красном фоне ширмы его лицо казалось пергаментным. Бэйли вышел за ним следом и уселся на низеньком стуле у самой двери.

— Вы вошли сразу? — спросил Аллейн Николаса.

— Я не знаю, кажется, да.

— Кто-нибудь помнит?

— Я помню, — заявил Мандрэг. — Комплайн, вы вошли и закрыли дверь. По-моему, вы чуть-чуть помедлили, придерживая ручку.

— Все согласны, что мистер Комплайн закрыл дверь? — спросил Аллейн.

— Да, да, — визгливо воскликнул Джонатан. — Она была закрыта.

— Тогда продолжим, пожалуйста, — спокойно проговорил Аллейн.

— Будьте добры, кто-нибудь, — громко произнес Николас, — подскажите мне, что именно я делал. А то вдруг не с той ноги ступлю, вот будет беда!

— Не лучше ли держать себя в руках, Ник, — попросила Херси. — Потом ты скорчил гримасу, показывая, как намучился с Биллом. Я спросила: «Порядок?», а ты знаком показал, что до этого еще далеко. Потом уселся в кресло у двери, и мы начали говорить о Билле. А потом Джо предложил тебе выпить.

— Все согласны?

— Согласны, — ответил Мандрэг.

Джонатан, сделав нетерпеливый жест, раздраженно подтвердил:

— Да, да.

А Николас, нервно рассмеявшись, произнес:

— Ну конечно согласны.

— Тогда вон кресло, — указал Аллейн.

Николас опустился в кресло, стоящее по другую сторону двери.

— Джонатан попросил позвонить, чтобы принесли напитки, — сказал Мандрэг, — я не успел, потому что услышал в холле звяканье стаканов и…

Внезапно он замолчал. Фокс открыл дверь в холл, и в полной тишине все услышали бренчание стаканов. В комнату с подносом в руках вошел Томас. Поставив поднос на стол, он удалился, прикрыв за собой дверь.

— Теперь он наводит порядок в холле, — сказал Аллейн.

— Не нравится мне это, — громко заявила Херси Эмблингтон. — Я просто все это ненавижу.

— Ничего, осталось немного, — успокоил ее Аллейн. Мандрэг невольно произнес:

— Но это ужасно. Мы вызываем вчерашние призраки. А вдруг сейчас в соседней комнате…

— Не надо. Ради бога, не надо, — прошептала Херси.

— В курительной никого нет, — уверенно произнес Аллейн. — Обе двери заперты. Там никого нет. Давайте продолжать. Вы налили себе?

Никто не отвечал. Наконец Мандрэг с трудом выдавил:

— Джонатан налил всем, а потом спросил: «А как же Уильям?»

— Минуту. Встаньте к столу, мистер Ройял.

Джонатан подошел к столу. Мандрэг продолжал:

— Он спросил: «А как же Уильям?», имея в виду, не захочет ли тот выпить. Комплайн заглянул в дверь и крикнул: «Билл, ты хочешь выпить?»

— Давайте все это проделаем, мистер Комплайн.

Николас подошел и открыл дверь. Он попробовал крикнуть, но у него ничего не вышло, и, обернувшись, он произнес:

— Я спросил, не выйдет ли он. Он что-то пробурчал. Потом я попросил его включить приемник, потому что Джонатан и Мандрэг предложили послушать «Новости».

— А что именно вы сказали?

— Я не помню.

— Я помню, — сказал Мандрэг, — может, не совсем точно. Вы сказали: «Включи, пожалуйста, приемник. Скоро начнутся „Новости“. Мы хотим послушать», а потом замолчали.

Николас пояснил:

— Я подождал и услышал, как кто-то прошел по комнате, и я крикнул: «Спасибо».

В комнате опять воцарилось гнетущее молчание. Фокс неподвижно стоял у двери в холл, Бэйли у двери в курительную, а Аллейн — у стола рядом с Джонатаном.

— А потом? — спросил Аллейн.

— А потом мы услышали музыку, — ответил Мандрэг.

Бэйли сделал какое-то движение рукой. В пустой курительной раздалось оглушительное пение:

… бочки,

выкатывай бочки!

Джонатан Ройял громко выругался и отскочил от стола. Тут его чуть не сбил с ног Николас, который, спотыкаясь, рванулся к двери, где был задержан сержантом Бэйли. Отпихнув его, Николас бросился к двери в холл, но Аллейн преградил ему путь.

— Спокойно, — сказал он.

Николас протянул здоровую руку, показывая на курительную:

— Я этого не делал, — забормотал он. — Это все Харт. Вторая ловушка. Не смотрите на меня так. Вы все равно ничего не докажете.

Аллейн шагнул вперед, и Николас кинулся на него, но Бэйли и Фокс схватили его с двух сторон.

Глава 17

Отъезд

1

Всю ночь в Хайфолде шел дождь. Когда в бледных предрассветных сумерках Аллейн брился и умывался, по крыше дома все еще настойчиво барабанил ливень. В пять часов утра позвонили из Большого Чиппинга и сообщили, что полиция направляется через Пен-Джиддинг, а санитарная машина уже в пути. В половине шестого Николас Комплайн, сидевший у стола, опустив на согнутую руку голову, поднял покрытое пятнами лицо и, нарушив шестичасовое молчание, заявил, что хочет дать показания.

В шесть часов к Аллейну явился тщательно одетый доктор Харт. Он сказал, что с разрешения властей хотел бы немедленно уехать домой.

— Моя жена, — добавил он, — попросила подвезти ее. — Я готов это сделать, если вы не против.

Аллейн охотно согласился. Затем доктор привел инспектора в крайнее замешательство, произнеся торжественную речь об учтивости и честности британской полиции.

— Ни на секунду не сомневался в результате, — добавил он. — Как только я услышал о смерти Уильяма Комплайна, я сразу понял, что это дело рук его брата.

— Вы единственный из всей компании не позволили себя одурачить. Почему вы были так уверены?

— Я слишком хорошо знаю жену, — просто ответил доктор. Он сложил на животе руки, нахмурился и задумчиво продолжал: — Моя жена — необыкновенно расчетливый и эгоистичный человек. У нее был роман с Николасом Комплайном. Я видел это и мучился. Она любила его не больше и не меньше, чем вообще способна любить кого-нибудь, кроме себя. Совершенно ясно, что он решил заполучить ее. Не знаю, была она его любовницей или нет, но в любом случае моя подозрительность и сцены, которые я постоянно устраивал, ей надоели. Наверняка он уговаривал ее бросить меня, а еще лучше — развестись. Естественно, она это сделать отказалась. Молодой человек без денег — ради этого не стоило рисковать своим общественным положением. Но молодой человек — хозяин имения, с прекрасными видами на будущее — это уже другое дело. Не сомневаюсь, она ему на это намекала. Не думаю, чтобы она подозревала, что убийца — он, и уж совсем вряд ли была его соучастницей. Она никогда бы не стала так рисковать. Нет. Она считала, что Уильяма убил я и что, когда меня повесят, она благоразумно переждет какое-то время и выйдет замуж за брата.

— Боюсь, что теперь ей это не удастся, — мрачно произнес Аллейн.

— Разумеется. Но если вы станете ее допрашивать, она уж постарается вас убедить, что Николасом руководили только корыстные мотивы, а она лишь жертва его навязчивых ухаживаний. Теперь она, конечно, захочет вернуться ко мне.

Аллейн бросил на него быстрый взгляд.

— Нет, — покачал головой доктор Харт. — Я уже пришел в себя от этого наваждения. Она была готова предать меня. Перед самым убийством она сказала, что, если что-нибудь случится с Комплайном, она во всем обвинит меня. Я не поверил ей. Но она заявила, что, если на карту поставлено так много, она готова на все. Знаете, у меня было такое ощущение, будто сокровище, которое я берег и лелеял, оказалось обычным хламом. Теперь у меня не осталось к ней никаких чувств.

— Спасибо, что вы были со мной откровенны, — проговорил Аллейн. — Когда все это кончится, что вы намерены делать?

— Я хирург. Боюсь, что наша профессия здесь вскоре пригодится. Кто знает, может, тогда я смогу принести куда больше пользы, чем теперь, латая увядшие физиономии, — доктор Харт потянул себя за губу. — И все же я очень хотел спасти ей жизнь.

— Ну, не думаю, что оказали бы этим ей большую услугу.

— Да, вы правы. До свиданья, старший инспектор, — проговорил он, неловко кланяясь.

Аллейн посмотрел ему вслед. Нарочито иностранная фигура в типично английском твидовом костюме. Чуть позже он услышал, как к дому подъехала машина. Вошел Бэйли и передал, что мадам Лисс хотела бы с ним побеседовать. Аллейн поморщился:

— Я занят. Скажите, что мистер Фокс готов принять ее. Думаю, у нее сразу отпадет желание разговаривать.

2

В половине седьмого в библиотеку вошли Мандрэг и Клорис и спросили, можно ли им уехать. Пальто они держали в руках.

— Конечно, — ответил Аллейн, — но вам придется вернуться на дознание. Так что мы еще увидимся.

— Да, мы знаем. Когда это будет?

— Думаю, в среду.

— Джонатан приглашал нас остаться, но мы решили сменить обстановку и поехать в Лондон. Можем по дороге заглянуть к Коплэндам. Что-нибудь передать от вас?

Аллейн дал им записку, но Мандрэг и Клорис не уходили.

— Видите ли, мы надеялись, — нерешительно начал Мандрэг, — может, вы, так сказать, рукой мастера распутаете для нас самые сложные узлы. Или это нельзя?

— Какие узлы? — улыбнулся Аллейн.

— Ну, например, — подсказала Клорис, — почему Обри столкнули в пруд? Это что, Николас сделал?

— Да.

— Но он ведь узнал Обри!

— Именно потому, что узнал.

— Господи!

— А мы-то поняли все по-другому, — задумчиво проговорил Мандрэг. — Маленькие следы и ее письмо. Мы решили, что миссис Комплайн вышла из дома, чтобы не дать Николасу окунуться, приняла меня за злорадствующего Уильяма и, поддавшись подавляемому чувству неприязни, спихнула в воду.

— А потом, — подхватила Клорис, — услышав, что Билл погиб, помешалась и вообразила, что сама его каким-то образом и убила.

— Весьма хитроумно, — Аллейн слегка улыбнулся. — Но не совсем правильно. Как бы ей удалось спуститься по ступенькам так, чтобы вы ее не заметили? Даже если бы это было возможно, она ведь прекрасно могла вас разглядеть, когда вы стояли у воды. Более того, она знала, что Уильям еще в доме. И ей ведь потом обо всем рассказали, она знала, что в воду упали вы. Даже если бы она вас туда столкнула, она бы вскоре узнала о своей ошибке. Как же ей могло прийти в голову, что она убила Уильяма?

— Ну а письмо?

— С письмом все намного трагичнее. Ни о каком помешательстве речи быть не может. Миссис Комплайн действительно стояла на террасе и смотрела вниз. А через несколько минут горничная заметила, что в дом она вернулась страшно взволнованная. Уверен, Мандрэг, что она видела, как ее любимчик Николас столкнул вас в воду. Но тогда она решила, что это всего лишь грубая и опасная шутка. А вот что она подумала потом, когда узнала, как Николас валит вину на Харта, а себя представляет неудавшейся жертвой? И что она подумала, когда Николас заявил, что Харт подстроил ловушку с Буддой? А вам не кажется, что в той истерике она себя уже немного выдала, выдала свои подозрения? И, наконец, в последний вечер Николас является к ней и говорит, что Уильяма убили, спутав с ним. Что она должна была подумать? Зная то, что знала она, к какому выводу можно было прийти? Ее обожаемый сын убил брата. И вот она делает последнюю попытку спасти и его самого, и легенду которую она создала вокруг него. Она написала такое письмо, чтобы он ясно понял — она обо всем догадалась, но чтобы мы подумали, что убийца — она. И все же она не смогла заставить себя написать прямо, что убила своего сына. Николас все понял, но и мы — тоже.

— Мне и в голову не приходило, что это мог сделать Николас, — помолчав, проговорил Мандрэг.

— А кому, как не вам, следовало догадаться. Ведь плащ-то вам дал Комплайн. Так? Выглянув из окна павильона, он узнал вас, когда вы стояли у воды. Возможно, у него возникло чувство, что он смотрит на самого себя. Я думаю, именно тогда ему показалось, что он может добиться успеха в своей бредовой затее.

— Какой бредовой затее?

— Устроить несколько покушений на собственную особу на основе, как говорят юристы, идеи ошибочного опознания. Эту мысль он вам всем и внушил. Он просто навязывал ее. Он вас столкнул в пруд, и он же вас спас. А потом принялся кричать всем и каждому, что Харт пытался его утопить. Очевидно, что-то в этом роде он замышлял уже давно. Харт писал ему угрожающие письма. И вот, воспользовавшись этим, Комплайн в первый же вечер, довольно неумело подражая почерку Харта, нацарапал себе пресловутое послание. Как только мы доказали, что Харт не писал его, стало очевидным, что сделать это мог только Николас. Может, и плащ-то он дал вам специально. Он ведь знал, кто где находится, и, наверное, потом видел, как Харт в одиночестве отправился по дороге. Не удалась бы затея, тоже ничего страшного. Потом он устроил представление с собственным бегством, хотя прекрасно знал, что пройти по сугробам невозможно. Если бы с ним никто не пошел, он все равно вернулся бы весь в снегу и с какой-нибудь выдумкой. Затем, выждав, когда вы уйдете переодеваться к обеду, он устроил сам себе ловушку. Правда, он не рассчитывал, что мадам Лисс будет смотреть ему вслед. Он собирался просто толкнуть дверь так, чтобы Будда упал на пол. Но ее присутствие подпортило все дело, и ему пришлось пойти на некоторые жертвы. Будду же он выбрал лишь потому, что накануне вечером Харт трогал его руками. По этой же причине он выбрал и топорик мери, но здесь он размазал отпечатки Харта. Сам он, разумеется, был в перчатках.

— Ну а приемник? — спросила Клорис.

— Вы помните, как Харт жаловался, что не переносит радио. Кстати, в ваших записках, Мандрэг, подробное описание этой сцены оказалось для нас весьма полезным. Итак, Комплайн знал об этом. После сцены у бассейна он закрылся в курительной, пока Уильям, который хотел заняться там рисованием, не выгнал его.

— А почему все время орал приемник? Зачем он его крутил?

— Просто ему хотелось получше узнать, как он работает, помните удочку, которая висела над камином?

— Да.

— С зеленой леской и мухой?

— Да.

— Когда мы сюда приехали, мухи уже не было, а леска была кем-то обрезана. На ручке громкости в отверстии для винта я обнаружил тончайшие царапины, а кроме того, красно-зеленые частички перьев. Этикетка на удочке гласила, что покойный мистер Г.Ст. — Дж. В. Ройял поймал свою четырех с половиной фунтовую форель на красно-зеленую муху. Были еще и следы на двойной ручке настройки: на ее оси не было пыли. В дверном косяке я заметил отверстие от кнопки, на которую наступил Мандрэг. Вы ведь говорили, что Уильям уронил где-то в курительной кнопку. Я думаю, Николас нашел ее и решил воспользоваться этим. В твидовой шляпе миссис Комплайн я обнаружил две искусственные мухи: одну желто-черную, другую красно-зеленую, весьма потрепанную, чтобы служить украшением. Горничная, которая прислуживала миссис, клянется, что накануне была только одна, желто-черная. Ну, а кто вскоре после убийства отправился к матери в комнату? Правильно догадались, — ответил Аллейн на их испуганные взгляды. — Вчера вечером мы провели опыт. Мы взяли кусок лески с мухой на конце, вставили крючок в отверстие для винта ручки громкости, потом пропустили ее через ось ручки настройки, как через блок, а конец прикрепили к косяку кнопкой. Если потянуть за нить, то ручка громкости поворачивается. Приемник уже настроен, и даже небольшого движения достаточно, чтобы он заговорил. Как только отверстие в ручке оказывается внизу, крючок выпадает, а приемник продолжает работать.

Наступила долгая пауза. Потом Мандрэг прервал молчание:

— Но ведь это мог сделать и кто-нибудь другой?

— Но только после смерти Уильяма. Он бы увидел это приспособление, когда включал приемник. Вот здесь как раз и важен для нас танцующий лакей Томас. Он-то и ограничивает время, когда убийца мог выскользнуть из комнаты. Кстати, он подтверждает, что Харт не сталкивал вас в пруд. Рок преследовал Николаса и послал ему этого парня. Если бы не Томас, нам бы еще ох сколько пришлось поработать, чтобы доказать, что Харт не делал того, в чем обвинял его Комплайн: не пробирался через дверь в холл и не убивал Уильяма. Чтобы перепутать братьев, надо было подойти сзади. Вот почему Николас запер дверь в будуар. А ведь с самого начала было ясно, что алиби с приемником выгодно только ему. Мистер Ройял, чья отлучка, впрочем, тоже выглядит весьма подозрительно, ушел уже после того, как включили приемник. Доктору Харту это ничего не давало: он был все время один. Леди Херси, которая, несмотря на отсутствие мотива, мне все время казалась этакой непременной для любого детектива фигурой — подозреваемой номер один. Но и ей это устройство с леской ни к чему. Она вошла в комнату уже после того, как заработал приемник.

— Ну и как же он все это проделал?

— Он убил брата, приладил это приспособление, вышел, закрыв за собой дверь. Потом открыл дверь, сделал вид, что разговаривает с Уильямом, попросил включить «Новости», потянул за пришпиленную к косяку леску и стал ждать, когда кто-нибудь войдет в комнату и обнаружит убитого. Бог его знает, что он при этом чувствовал.

— А что потом стало с леской?

— Вы помните, Мандрэг, что Николас вошел, когда вы с мистером Ройялом стояли у трупа. Он закрыл за собой дверь. От нас его скрывала ширма. Ему нужно было только потянуть леску к себе. Кнопка куда-то отскочила, а искать ее у него не было времени. Леска была в тени и к тому же одного с ковром цвета. Так что он спокойно подтянул ее к себе за ширму, скомкал, а потом при первой возможности бросил в огонь. Может, вы оставляли его одного у камина?

— Да, он просил об этом.

— Я был в этом уверен. Но рыболовная леска не может сгореть без следа. И мы нашли эти следы в золе.

— Понимаю, — задумчиво произнес Мандрэг.

— У меня не выходит из головы его мать, — проговорила Клорис. — Ведь она же обожала Николаса.

— И именно поэтому покончила с собой. На дознании вы полностью услышите ее письмо. Она надеялась им спасти сына. Под видом признания она ясно дает ему понять, что все знает. Не удивительно, что он, прочитав его, расстроился. Это было последним проявлением любви.

— Мне кажется, — голос девушки дрожал, — что и он любил мать.

— Возможно, — ответил Аллейн.

Дверь библиотеки открылась, и заглянула бледная и измученная Херси.

— У вас официальная беседа? — спросила она.

Аллейн, пригласив ее войти, пояснил:

— С леди Херси и мистером Ройялом мы об этом уже говорили, — и, повернувшись к Херси, добавил: — Я подошел к тому, как вы ходили с Николасом к миссис Комплайн.

— О да. Вчера вечером вы меня просили подробно рассказать, что он там делал, а я не могла вспомнить. Вот почему я и пришла. Я вспомнила, что было после того, как он сообщил матери о смерти брата. Может, это не очень важно. Он, конечно, казался очень расстроенным. Да, наверное, так и было: у него все же были на это причины. Она никак не могла понять, что произошло, и он отошел. Пришлось мне говорить с ней. Я встала на колени возле кровати и обняла ее. Мы ведь были старыми друзьями. Я постаралась как-то все рассказать ей. Теперь я припоминаю, что краем уха слышала, как он отошел, и даже почувствовала раздражение, потому что мне показалось, что он открывает и закрывает дверцу гардероба. Но он, разумеется, был в жутком состоянии и не сознавал, что делает.

— Думаю, что прекрасно сознавал, — возразил Аллейн. — Твидовая шляпа лежала на виду, на верхней полке. Он просто решил избавиться от красно-зеленой мухи.

3

— Но это какой-то совершенно нелепый поступок, — утомленно заметила Херси, когда Аллейн рассказал ей обо всем.

— Не такой уж нелепый, как может показаться. От этого крючка не так легко избавиться. Он не сгорел бы, а положить его в мусорную корзину Николас не решился. Конечно, было бы разумнее держать его при себе и дождаться момента, когда можно будет спокойно его выбросить. Или даже было бы лучше оставить его на камине. Просто его охватила типичная для убийц паника, желание поскорее освободиться от всех улик. В том состоянии, в каком была его мать после смерти Уильяма, она вряд ли скоро заметила бы вторую мушку.

— Вот и все, — нарушил наступившее молчание Мандрэг.

— Да, думаю, что все. Вы едете сейчас?

— Поехали? — спросил Мандрэг у Клорис. Она вяло кивнула, но не тронулась с места.

— Я бы не откладывал отъезд, — Аллейн выразительно посмотрел на Мандрэга.

— Поехали, дорогая, — ласково проговорил тот. Молодые люди попрощались и вышли.

— Дорогая? — пробормотала Херси. — Впрочем, у современной молодежи это ничего не значит. Почему вы их выпроводили, мистер Аллейн?

— Сейчас приедут полицейская и санитарная машины. Не очень приятное зрелище. Вы тоже, полагаю, захотите уехать?

— Нет, спасибо, — отказалась Херси. — Я думаю остаться с Джо. Он весь извелся. Ведь это его затея — созвать такую компанию. Не очень-то приятно это сознавать, — Херси взглянула на дверь в курительную. — Мистер Аллейн, — тихо заговорила она. — Я знаю, что он просто выродок, но я любила его мать. Может, она захотела бы, чтобы я с ним сейчас повидалась?

— На вашем месте я не стал бы этого делать. Мы скажем ему о вашей просьбе, а потом сообщим его ответ.

— Я хочу спросить… он признался?

— Он написал показания. Это не совсем признание.

— А что?..

— Больше я пока сообщить не могу, — ответил Аллейн. Он вспомнил исписанные листки с невразумительными фразами без начала и конца, противоречащими одна другой, где исступленные обвинения против Харта сменялись обвинениями против матери. Фокс потом докладывал ему: «Я уже устал предупреждать его. Он делал все по-своему. Он там каждым словом выдает себя, обеспечивает себе виселицу». Почувствовав взгляд Херси, он поднял глаза и увидел, что она смертельно побледнела.

— Мистер Аллейн, что будет с Николасом?

Аллейн ничего не ответил. Херси закрыла лицо руками.

Сквозь дождь Аллейн услышал шум подъезжающей машины. Вошел Фокс.

— Полиция, сэр.

— Хорошо, — ответил Аллейн и повернулся к Херси: — Извините, но я должен идти. — Все трое вышли в холл.

Фокс открыл парадную дверь. Холл наполнился шумом дождя. В сопровождении двух полицейских вошел высокий человек в штатском. Они с Аллейном пожали друг другу руки. Джонатан тоже подошел.

— Ну вот, Блэндиш.

— Очень жаль, сэр, что так произошло, — проговорил старший полицейский офицер Блэндиш. Бессильно махнув рукой, Джонатан вернулся к Херси.

— Все готово, мистер Аллейн?

— Да. — Они прошли в зеленую гостиную, закрыв за собой дверь.

— Херси, моя дорогая, не стоит тебе здесь оставаться.

— Ты хочешь, чтобы я ушла, Джо?

— Я… это ради тебя же.

— Тогда я останусь.

Так Херси все же увидела Николаса. С обеих сторон от него шли Бэйли и Фокс. Сзади, почти вплотную, старшие офицеры. Он шел мелкими шажками, переставляя ноги, как деревянный, и глядя исподлобья. На небритом лице застыла странная ухмылка, рот был слегка приоткрыт. Светлые волосы растрепанными космами свисали на лоб. Не поворачивая головы, он искоса взглянул на Джонатана. Тот сделал к нему шаг. Фокс и Бэйли остановились.

— Я хотел только сказать, — произнес Джонатан, — чтобы ты дал мне знать, если захочешь, чтобы я связался с твоими адвокатами или еще что-нибудь.

— Ну вот, видите, — успокаивающе сказал Фокс, — как все хорошо складывается.

Голос Николаса был неузнаваем:

— Не дайте им меня повесить, — проговорил он, неожиданно падая на колени.

— Ну, ну. Идемте, — поддержал его Фокс. — Не нужно так говорить.

Когда они выходили, Джонатан и Херси увидели через открытую дверь санитарную машину и идущих к дому людей с носилками.

4

Вечером Джонатан и Херси сидели у горящего камина.

— Джо, он все равно это когда-нибудь сделал бы. Не надо так изводиться.

— Я никогда себе не прошу, — он снял очки, и его близорукие, полные слез глаза казались детскими и беспомощными. — Ты правильно мне тогда сказала, что этот урок я запомню на всю жизнь. Видишь ли, мне просто хотелось собрать компанию, которая разыграла бы здесь драму.

— О господи, Джо! — Херси всхлипнула не то от смеха, не то от рыдания. — Не надо об этом!

— Но я так задумал. Это правда. Я мечтал, что Обри потом сделает из этого пьесу. Я вредный, эгоистичный человек, который думает лишь о собственных развлечениях, а не о том, как это… Ты тогда была совершенно права, дорогая.

— Я тогда просто наговорила лишнего. Я разозлилась. Ты же не знал, что из этого выйдет.

— Наверное, я так поступаю, потому что я немножко одинок.

Херси протянула ему руку. Он неуверенно взял ее в свои ладони. Они долго сидели, молча глядя в огонь.

5

— Что вам надо сделать — так это отвлечься, — говорил Мандрэг. — Думайте о чем-нибудь другом. Например, обо мне.

— Но ведь еще не все закончилось. В этом-то и весь ужас Я так была связана с Комплайнами, так хотела от них избавиться — и вот, произошло такое. Конечно это глупо, но я сейчас очень одинока.

Мандрэг снял левую руку с руля.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

В 1950-м году в Лондоне состоялась премьера знаменитой пьесы лауреата Нобелевской премии Луиджи Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора» (театр «Олд Вик») в постановке Найо Марш. Но работа над идеями, отраженными в пьесе Пиранделло, началась намного раньше, вылившись в 1941 году в первый «театральный» детектив «Смерть и танцующий лакей». Это не ловкая калька пьесы (на что прямо указывает Обри Мандрэг в первой главе), но более творческое воплощение концепта Пиранделло о противостоянии Жизни (человеческих реалий) и Маски (социальных ролей). Драма, разыгрываемая в «реальной жизни» в постановке Джонатана Ройяла, оказалась неплохой основой для детективного романа, и впоследствии Найо Марш еще не раз воспользуется этим методом.

Замысел потребовал специфического персонажа (Ройял), теоретика, эстета и не совсем ординарного человека во многих отношениях. Это чуть ли не самый символичный персонаж книги, чья правильность поведения (выраженная в повторяющемся символе очков=слепота) так и остается под вопросом. В разные моменты он претендует на роль режиссера, психолога, сыщика, скучающего интригана…

Разыграв драму в психологическом пространстве между двумя наблюдателями (Ройял и Мандрэг), мисс Марш создала многослойное полотно, похожее, но куда более сложное, чем в «Смерти пэра». Преемственность между романами очевидна, не в последнюю очередь в символике фамилий и использовании технических трюков в загадке.

Из-за столь сложного замысла сюжет развивается на протяжении довольно долгого времени, прежде чем приводит к убийству. Но мисс Марш, умело рисуя сцены антагонизма между приглашенными, держит читателя в напряжении на протяжении всего повествования. Инциденты часто сдабриваются комментариями, толкованиями или намеками на таковые (например, в первой части несколько раз упоминается Зигмунд Фрейд). В соответствии с замыслом повествование перемежается периодами нереального восприятия событий и слишком уж подробным, театральным описанием мизансцен.

Сразу после выхода романа, подобную смесь классического детектива и высоколобой театральности приняли с некоторым сомнением, критики упрекали автора в претенциозности и чрезмерной увлеченности теорией… Со временем все претензии стихли, и стало понятно, что сложность воплощения также служит одним из отвлекающих маневров. Так что, когда в главе «Арест», Фокс говорит, что «никогда не видел дела яснее», это звучит даже несколько иронично по отношению к читателю, перекормленному интеллектуальной и эмоциональной информацией.

Роман несет много признаков качественного детектива: мелкие, как бы не относящиеся к делу улики; сбалансированное соотношение множества запутанных ходов и простоты, отвлекающие трюки, многочисленные варианты раскрытия преступления, причем некоторые из которых кажутся интереснее истинного. И, хотя «Смерть и танцующий лакей» не вошел ни в чьи списки популярности, это без сомнений одна из самых ярких детективных историй 40-х годов.

Вышел в Англии в 1941 году.

А. Астапенков

Найо Марш

Заклятье древних Маори

Действующие лица

Доктор Джеймс Акрингтон, доктор медицины, доктор физиологии, президент гражданской службы федеральных медиков

Барбара Клэр, его племянница

Миссис Клэр, его сестра

Полковник Эдвард Клэр, его зять

Саймон Клэр, его племянник

Хойя, горничная пансионата Ваи-ата-тапу

Джеффри Гаунт, заезжая знаменитость

Дайкон Белл, секретарь знаменитости

Альфред Колли, лакей

Морис Квестинг, деловой человек

Руа Те-Каху, вождь племени Те-Рарауас

Герберт Смит, человек на подхвате в Ваи-ата-тапу

Эру Саул, полукровка

Септимус Фолс

Принцесса Те-Папа (миссис Те-Папа) из племени Те-Рарауас

Сержант Уэбли из уголовной полиции Гарпуна

Суперинтендант полиции

Маорийские слова и выражения, использованные в этом тексте

Ауи! Ауи! Ауи! Те мамаи и ау! — Увы! Увы! Увы! О, горе!

Ху! — привет!

Хаере маи — здравствуй, привет

Хапу — клан

Каинга — лачуга

Мараи — замкнутое пространство, двор перед домом

Матагоури — неверный пёс

Дискариа тоумауту — колючий кустарник

Макуту — заклятье, колдовство

Па — поселение

Пакеха — чужеземец. Обычно — белый.

Токи — топор

Токи-поутангата — топорик из диабаза или зеленого порфира

Ухаре — дом

Глава 1

Клэры и доктор Акрингтон

I

В понедельник днём, тринадцатого января доктор Джеймс Акрингтон добрался до Гарпун-клуба в наипресквернейшем расположении духа, готовый метать громы и молнии. Казалось, все вокруг просто сговорились, чтобы довести его до белого каления. Начать с того, что он дурно спал. После склоки с сестрой, вспыхнувшей по какому-то совершенно пустяковому поводу — сначала они с ней повздорили, не сойдясь во мнении насчёт целебной ценности грязевых ванн, а потом вконец разругались из-за того, как правильно зажаривать глазунью. Попросив ежедневную газету за прошлый четверг, доктор Акрингтон услышал в ответ, что в неё завернули какую-то снедь для пикника мистера Мориса Квестинга. Юная племянница доктора, Барбара, уличённая в этом злодеянии, выслушав справедливое обвинение доктора, разразилась своим обычным идиотским смехом, после чего принесла газету, заляпанную тухлым жиром и насквозь провонявшую луком. Гневно сотрясая перед носом негодницы изувеченной газетой, доктор Акрингтон пребольно стукнулся копчиком о край стола. Скрежеща зубами от боли и охваченный слепой яростью, он прохромал в свою комнату, разделся, принял душ, закутался в банный халат и, припадая на ногу, как подстреленная птица, гневно проковылял к самому горячему целебному источнику. И что же — там уже восседал (чтоб его черти разорвали!) мистер Морис Квестинг, нежа свои омерзительные чресла в пузырьках газа, тучами вздымавшихся на поверхность. При виде доктора мистер Квестинг нахально расхохотался и заявил, что собирается торчать в источнике ещё целых двадцать минут. Более того, негодяй посмел указать доктору Акрингтону на соседние источники, куда менее горячие, но зато пустующие. Доктор Акрингтон, с трудом балансируя на затвердевшем иссиня-сизом глинистом берегу источника, в самых отборных и изощрённых выражениях высказал всё, что думает по поводу такой наглости, но его голый противник в ответ только гнусненько хихикал. Кипя от злости, доктор Акрингтон вернулся к себе, оделся и, не найдя, на ком излить свой справедливый гнев, взгромоздился в машину и, нещадно пришпоривая металлического скакуна, погнал его вверх по крутому косогору к дороге на Гарпун. Позади себя злой, как все черти преисподней, доктор оставил атмосферу, вполне под стать своему настроению, ибо воздух курорта Ваи-ата-тапу всегда был насыщен удушливыми серными парами.

Пройдя в здание клуба, он забрал почту и завернул в читальню. Окна её выходили на живописную бухту, воды которой в этот мирный летний денёк153 были безмятежно гладки, бережно сохраняя безукоризненную голубизну неба и сказочную белизну песка, оттеняемого огненным багрянцем пышно цветущих деревьев — гордости Нортленда154. Призрачно мерцающие волны тепла, вздымаясь с раскалённого асфальта у входа в клуб, причудливо искажали очертания деревьев и окаймляющих залив гор, словно раскачивая их на невидимых качелях, отчего весь этот, сохранившийся со времени оного, пейзаж казался скорее миражом, нежели подлинным творением природы.

Зрелище было изумительное, но доктора Акрингтона оно не тронуло. Подумав лишь, что день выдался до омерзения жарким, он один за другим вскрыл конверты и пробежал глазами письма. Внимания заслуживало лишь одно. Разложив его перед собой на столе, доктор Акрингтон погрузился в чтение, тихонько посвистывая сквозь зубы. Вот что он прочитал:

«Харли Чамберс,

Окленд, С1,

Новая Зеландия

Глубокоуважаемый доктор Акрингтон!

Осмелюсь спросить Вашего совета по весьма деликатному поводу. Речь идёт об одном из моих пациентов — нашей заезжей знаменитости, Джеффри Гаунте. Как Вам, должно быть, известно, перед самым началом войны он приехал в Австралию в составе труппы шекспировского театра, а потом в числе прочих актёров остался на зеленом континенте, играя благотворительные спектакли и отдавая все сборы различным патриотическим фондам. Когда же труппу распустили, он перебрался к нам, в Новую Зеландию, где (это, должно быть, ускользнуло от Вашего внимания, ибо я помню Вашу нелюбовь к радио), не раз выступал в эфире с пламенными патриотическими призывами. Месяц назад он обратился ко мне с жалобой на бессонницу, острую боль в суставах, потерю аппетита, депрессию и общее недомогание. Спросил, могут ли его с такими симптомами призвать на действительную военную службу. Сказал, что готов вернуться в Англию, но только в том случае, если сможет реально помочь своей родине. Я определил у него фиброзит и нервное истощение, прописал умеренную диету и сказал, чтобы он и думать забыл об армии. Кажется, ему втемяшилось в голову написать автобиографию. Похоже, все просто помешались на автобиографиях. Я сказал, что неплохо бы объединить это занятие с водными процедурами и полным покоем. Предложил ему махнуть в Роторуа, но Гаунт пришёл в ужас. Сказал, что сыт по горло охотниками на львов и прочими авантюристами, да и вообще терпеть не может болтаться где-то при стечении народа.

Вы, должно быть, уже догадались, куда я клоню.

Я знаю, что Вы живёте в Ваи-ата-тапу, а заведует курортом Ваша сестра или её муж. Я слышал также, что Вы трудитесь над magnum opus155, из чего сделал вывод, что атмосфера на курорте вполне благоприятствует спокойной работе и отдыху. Буду очень признателен, если Вы ответите, подойдёт ли это место для моего пациента, и согласятся ли полковник Клэр и миссис Клэр принять его месяца на полтора-два. Я знаю, что в последнее время Вы отошли от активной практики, а поэтому заранее извиняюсь за следующую просьбу. Не сочтёте ли Вы за труд хоть немного присматривать за мистером Гаунтом? Это необычайно колоритная личность, и, возможно, Вам будет небезынтересно заполучить такого уникального пациента. От себя добавлю, что буду счастлив и горд поручить его столь выдающемуся целителю.

Гаунт путешествует вместе с секретарём и слугой, которых следует поселить отдельно.

Прошу простить меня за столь затянутое и (возможно) несколько бестактное послание.

Искренне Ваш

Дважды перечитав письмо, доктор Акрингтон сложил его пополам, упрятал в книгу и, не переставая насвистывать, набил трубку табаком и закурил. Минут пять спустя он придвинул к себе чистый лист бумаги и принялся покрывать его затейливым неряшливым почерком.

«Дорогой мой Форстер!

Благодарю Вас за письмо. Оно заслуживает откровенного ответа и — вот он. Местечко Ваи-ата-тапу, как Вы справедливо подметили, и впрямь принадлежит моей сестре и её мужу, которые открыли здесь климатический курорт с термальными источниками. Лично я считаю обоих Клэров отъявленными ослами, однако, в отличие от многих других, они — честные ослы и настоящие трудяги. На мой взгляд, на курорте царит полный бардак, но (я это точно знаю) почему-то никто больше мою точку зрения не разделяет. Полковник Клэр — бывший служака, и я никак не возьму в толк, что ему мешает навести у себя такой же порядок, как в казарме; тем более, что я уже не раз это ему предлагал. Сестрица же моя — вообще витает в облаках. Ввязавшись не в своё дело, она тем не менее ухитряется ладить с приезжающими страдальцами; кроме меня, упрекать её никто не решается. Добавьте ко всему, что, вкалывая до седьмого пота, эта парочка не получает от своего бизнеса ни малейшей прибыли. Что же касается пресловутых целебных свойств местных источников, то вода их чрезвычайно богата щелочами, серой и углекислотой. Есть здесь также кремнистые грязевые ванны, о которых мой зять с придыханием говорит, что из них выделяется радиоактивность. Я-то считаю, что это полная чушь, но никто больше моего мнения не разделяет. Впрочем, кто его знает, может эта грязь и вправду окажется чудодейственной. Во всяком случае, моей ноге хуже не стало.

Что касается вашего уникального пациента, то, даже не зная, к какому уровню комфортабельности он привык, могу твёрдо обещать, что в Ваи-ата-тапу он такового не получит, хотя все тут без сомнения с ног собъются, чтобы ему угодить. С другой стороны, особо уж страдать ему тоже не придётся — секретарь и слуга вполне могут преуспеть там, где сядут в лужу мои беспутные родственники. Словом, я сомневаюсь, что здесь Вашему протеже будет значительно хуже, чем в любых других уголках этой несравненной страны. Денег с него точно взыщут меньше, чем где бы то ни было. Разве что Гаунт закажет себе отдельную гостиную, за которую с него возьмут дополнительно. Но, безусловно, не втридорога. Наблюдает за пациентами здесь некий доктор Тонкс из Гарпуна. Тут я — молчок. Возможно, это даже послужит косвенной рекомендацией целебности местных источников, но покамест ещё никто из пользовавшихся ими пациентов Тонкса не отправился на тот свет. Очевидных причин отказывать Вам в присмотре над мистером Гаунтом у меня нет, поэтому, если Вы (равно, как и он) и в самом деле этого желаете, то извольте. Заодно должен признаться, что Ваши слова о мистере Гаунте несколько изменили мои о нем представления как о чванливом кастрированном павлине, которые, увы, составляют в наши проклятые дни большинство среди интеллигенции старой доброй Англии.

Мой magnum opus, как Вы его (без всякого сомнения — иронично) окрестили, медленно, но верно продвигается, несмотря на упорные попытки моих ближайших сподвижников этому воспрепятствовать. Скажу Вам без обиняков, что хотя автобиографические излияния театральных деятелей даже отдалённо не согласуются с моим понятием о серьёзной работе, я тем не менее искренне надеюсь, что мистеру Джеффри Гаунту удастся преуспеть там, где сяду в калошу я.

Ещё раз благодарю за письмо.

Ваш

Джеймс Акрингтон.

P.S. Я окажу Вам и Вашему пациенту медвежью услугу, если не предупрежу, что его пребывание на курорте может быть безнадёжно отравлено наигнуснейшей личностью когда-либо обитавшей на Земле, которая каким-то мистическим образом ухитряется околачиваться сразу повсюду. Я не шучу — это крайне подлый, наглый, мерзопакостный и сверх всякой меры подозрительный субъект.

Дж.А.»

Когда доктор Акрингтон запечатал и надписал конверт, его привычно суровое лицо вдруг на мгновение просветлело. Он позвонил в колокольчик, заказал небольшой стаканчик виски с содовой и с выражением хорошо выполненного долга приступил к сочинению второго письма.

«Родерику Аллейну, эсквайру,

Старшему инспектору уголовного отдела,

Главное полицейское управление,

Окленд.

Сэр!

Наши газетчики со свойственной им то ли халатностью, то ли неосторожностью сообщили о Вашем приезде в Новую Зеландию в связи с расследованием возмутительной утечки информации, которая привела к потоплению парохода «Ипполита» в прошлом ноябре.

Считаю своим долгом проинформировать Вас о крайне подозрительном поведении одного субъекта, в настоящее время проживающего на курорте Ваи-ата-тапу, на берегу Гарпунской бухты. Этот субъект, именующий себя Морисом Квестингом, регулярно с наступлением темноты покидает дом. Насколько я знаю, он забирается на вершину пика Ранги, расположенного на территории национального заповедника и выходящего западным склоном прямо к морю. Я неоднократно наблюдал, как по ночам с этого склона подают странные световые сигналы. Обратите внимание, что «Ипполита» была пущена ко дну всего в двух милях от Гарпунской бухты.

В ответ на расспросы, вышеупомянутый Квестинг держится крайне уклончиво, а порой и откровенно лжёт.

Я счёл необходимым поделиться своими подозрениями с местными блюстителями порядка, однако растолкать их и пробудить от преступной (да-да!) дремоты мне так и не удалось.

Имею честь засвидетельствовать свою преданность и уважение,

Официант принёс напиток. Доктор Акрингтон тут же обвинил его в подмене заказанной марки виски на какую-то дрянь, но отчитал его вяло, влекомый скорее чувством долга, нежели гневом. Безропотный лепет провинившегося он воспринял тем не менее с поразительной мягкостью, в конце даже великодушно заметив, что, должно быть, сами изготовители стали халтурить. Осушив стаканчик, доктор Акрингтон нахлобучил набекрень шляпу и заковылял к выходу. Швейцар услужливо распахнул перед ним дверь.

— Говорят, с театра военных действий хорошие новости, сэр, — учтиво произнёс он.

— Чем раньше мы все сдохнем, тем лучше, — ухмыльнулся доктор Акрингтон. Затем визгливо захихикал и быстро захромал вниз по ступенькам.

— Он шутит так, что ли? — недоуменно спросил швейцар официанта. Тот возвёл глаза к небу.

II

Полковник Клэр и его жена прожили в Ваи-ата-тапу уже двенадцать лет. В Новую Зеландию они приехали из Индии, когда их дочери Барбаре, появившейся на свет через три года после их свадьбы, было тринадцать, а сыну Саймону — девять лет. Друзьям Клэры сообщили, что хотят вырваться из рутины жизни, обычно поджидавшей отставников-военных в Англии. К тому же полковник получил кое-какое наследство, на большую часть которого Клэрам, перебравшимся в курортное местечко, прославившееся своими минеральными водами, и удалось отстроить неброский, но уютный пансион, где они и сами жили. Оставшуюся сумму чета потихоньку спустила, поучаствовав в нескольких сомнительных сделках. Работали Клэры как лошади, отвергая добрые советы с благородным негодованием, а дурные воспринимая со столь же трогательной благодарностью. Вдобавок эта семейка обладала поразительной способностью собирать вокруг себя совершенно невыносимых людей, и вот сейчас, в те дни, когда разворачивается наше повествование, они как раз привадили невозможного субъекта по имени Герберт Смит.

Дождавшись ухода на пенсию своего талантливого, но вспыльчивого братца, миссис Клэр предложила ему оставить Англию и присоединиться к ним. Доктор Акрингтон согласился переехать в Ваи-ата-тапу, но только в качестве обычного жильца; он хотел сохранить полную свободу, чтобы иметь возможность вволю критиковать и жаловаться — занятие, которому наш почтённый муж предавался столь же самозабвенно, сколь и постоянно, особенно по отношению к своему племяннику Саймону. Барбара Клэр, племянница доктора, трудилась сразу за двоих слуг и почти не выходила из дома, старательно сохраняя в нём милый добрый дух ортодоксального английского провинциализма, который исходил от её матери. Саймон, напротив, посещал местную школу и, находясь с одной стороны под влиянием фамильной бедняцкой гордости, а с другой — подозрительности местной ребятни по отношению к «помми», английским переселенцам, стал типичным колонистом, порой замкнутым, но определённо неотёсанным. За год до начала войны он оставил школу и теперь проходил стажировку в лётной части.

В то утро, когда доктор Акрингтон покатил в Гарпун, Клэры занимались привычными делами, хлопоча по хозяйству. В полдень полковник Клэр, страдающий радикулитом, погрузился в радоновую ванну, миссис Клэр лелеяла ишиас в горячем источнике, Саймон отправился в свою келью упражняться в азбуке Морзе, а Барбара готовила обед в раскалённой душной кухоньке; Хойя, юная девушка-маори, помогала ей.

— Займись-ка лучше тарелками, Хойя, — попросила Барбара, стряхивая со лба непокорный, влажный от пота локон тыльной стороной кисти. — Что-то я совсем закопалась. Для столовой нам сегодня потребуется только шесть приборов — мистер Квестинг обедает на свежем воздухе.

— Как здорово! — живо откликнулась Хойя. Барбара сделала вид, что не расслышала. Хойя, двигаясь с животной грацией, свойственной всем маори, радостно заулыбалась и принялась нагружать поднос тарелками. — Терпеть его не могу, — буркнула она себе под нос.

Барбара вскинула голову. Хойя вдруг ни с того, ни с сего звонко расхохоталась — смех у неё был грудной, сочный. «Никогда я их не пойму», — невольно подумала Барбара. А вслух сказала:

— Не лучше ли будет, если в следующий раз, когда мистер Квестинг начнёт к тебе… начнёт тебя поддразнивать — ты просто прикинешься, что не слышишь его?

— Он выводит меня из себя, — сказала Хойя и вдруг глаза её гневно заблестели. — Дуралей чёртов! — выкрикнула она, топнув ногой — точь-в-точь, как рассерженный ребёнок.

— Неужели ты и вправду так на него сердишься?

Хойя покосилась на Барбару, скорчила потешную гримаску и прыснула.

— Не забудь про чепец и фартук, — сказала Барбара и вышла из знойной кухни в столовую.

* * *

Деревянный одноэтажный пансион «Ваи-ата-тапу» был выстроен в виде буквы Е, у которой не хватало средней палочки. Столовая располагалась в центре длинной части здания, отделявшей кухню, раздаточную и подсобки от комнат постояльцев, занимавших также и восточное крыло. Западное крыло, целиком отведённое Клэрам, состояло из цепочки тесно прилепившихся друг к дружке комнатёнок и крохотной гостиной. Полковник Клэр в своё время сам разработал проект на основе планов армейских казарм, чуть-чуть разбавив крепкое военное варево санаторным бульончиком. «Для вкуса». Коридоров в доме не было, и все комнаты выходили на полукрытую веранду. Изнутри деревянные стены были покрыты желтовато-рыжей масляной краской. В пансионе стоял едва уловимый запах льняного масла и очень ощутимый — серы. Наблюдательный гость мог бы даже проследить историю развития клэровского бизнеса. Обрамлённые гравюры с видами Лондона, резные столы и стулья, покрытые неплохо сохранившимся лаком, аккуратно начертанные плакаты, развешанные в ванных и туалетах рифмованные обращения, призывающие гостей соблюдать чистоту и порядок — все это свидетельствовало о больших начинаниях. Сломанные паспарту, облупившаяся местами краска, рябая штукатурка и сиротливо висевшие по углам липучки для мух не менее красноречиво говорили о постепенном, но неуклонном упадке. В доме было прибрано и чисто, местами даже царил близкий к идеальному порядок, но вот дух того особого семейного уюта, что присущ старым английским пансионам, почему-то почти не ощущался. Наружная стена столовой была сконструирована из застеклённых панелей, которые по первоначальному замыслу должны были разъезжаться в стороны, но вместо этого, по какой-то дьявольской прихоти, предпочитали застревать. Зато через стеклянную стену можно было, не выходя из-за обеденного стола, любоваться горячими минеральными источниками.

С минуту Барбара постояла у окна, рассеянно созерцая причудливый пейзаж. Горы, испещрённые заплатками кустов, горбатились на фоне сизого предгрозового неба. За ними, по другую сторону невидимого залива, торчал усечённый конус пика Ранги — потухшего вулкана столь характерной формы, словно в окружающий ландшафт его воткнула проказливая рука современного художника-примитивиста. Хотя и удалённый на целых восемь миль, вулкан был различим гораздо чётче близлежащих гор, очертания которых то тут, то там скрывались за столбами густого пара, вздымавшегося вертикально вверх из восьми термальных источников. До самих источников было рукой подать — они располагались прямо позади естественной террасы из глины и пемзы, раскинувшейся перед пансионом. Пять горячих источников скрывались от дома густыми зарослями мануки — чайного дерева. Над шестым возвышалась грубо сколоченная купальня. Седьмой являл собой небольшое озерцо, над тёмными водами которого клубились и медленно дрейфовали паровые облака. Восьмой источник был заполнен целебной грязью — не столь, правда, горячей, чтобы от неё валил пар. Тёмная поверхность этой естественной грязевой ванны журчала и переливалась из-за искрящихся пузырьков воздуха. Источник был огорожен только с одной стороны, поэтому Барбаре не составило труда различить торчащую над поверхностью розовую лысину на тонком черешке шеи.

Выйдя на веранду, Барбара дёрнула за шнурок висевшего там колокольчика, который звонко заверещал. Розовая лысина медленно поплыла, рассекая радужную поверхность, словно какой-то фантастический перископ, и скрылась за ограждением.

— Обедать, папа! — громко выкрикнула Барбара, хотя нужды в том и не было. Она спустилась по ступенькам, пересекла террасу и приблизилась к проложенной посреди кустарника тропе. Надпись на покоробленном из-за дождей и пара щите гласила: «Источник Эльфин». А чуть ниже торчала табличка «занято». Клэры придумали довольно аляповатые и безвкусные названия для всех своих источников, а Барбара выжгла их с помощью линзы на фанерных щитах.

— Мамочка, ты там? — окликнула Барбара.

— А где же ещё, — ответил ей женский голос. — Заходи, милочка.

Обогнув плетень, Барбара приблизилась к источнику и увидела свою мать, пышное тело которой скрывалось под дымящейся тёмной гладью. Кружевная резиновая шапочка защищала волосы миссис Клэр, а на носу красовались очки. В правой руке, высоко держа её над водой, женщина сжимала дешёвое издание «Крэнфорда».

— Так здорово, — проворковала она. — Они все такие лапочки. Обожаю эти книжки.

— Обед почти готов.

— Что ж, значит, пора вылезать. Этот Эльф просто восхитителен, Ба. Моя зловредная рука уже почти больше не ноет.

— Я очень рада, мамочка, — громко сказала Барбара. — Я хочу тебя кое о чём спросить.

— О чем? — полюбопытствовала миссис Клэр, переворачивая большим пальцем страничку.

— Тебе нравится мистер Квестинг?

Миссис Клэр удивлённо вскинула глаза. Барбара стояла в странной позе, неуклюже балансируя на правой ноге и поджав левую ступню под правой лодыжкой.

— Дорогуша, — вздохнула миссис Клэр, — не стой так, прошу тебя. Фигуру испортишь.

— Так нравится или нет? — настаивала Барбара, резко выдёргивая пленённую ногу.

— Ну, я бы не сказала, что он из колоды тузов, — томно произнесла миссис Клэр. — Бедняжка.

— Ты мне не ответила, ма. Да и потом — что это за колода такая? Странная у тебя манера классифицировать людей. Извини, конечно, мамочка, я не хотела тебя обидеть, но кто мы такие, чтобы обсуждать аристократов! — Барбара громко хохотнула. — Ты только посмотри на нас!

Миссис Клэр переместилась к краю пруда и бросила дочери книгу. От потревоженной воды резко пахнуло серой.

— Держи «Крэнфорда», — сказала мать. Барбара взяла книжку. Миссис Клэр надвинула резиновую шапочку глубже на уши. — Дорогая моя, — произнесла она замогильным голосом, — не путаешь ли ты богатство с благородным происхождением? Мало ли, кто чем занимается… — Она приумолкла. — Но ведь бывает и нечто врождённое… Всегда ведь можно сказать, когда в жилах человека течёт голубая кровь, — неуверенно добавила она.

— В самом деле? Да ты только посмотри на Саймона.

— Ах, Саймон, лапочка моя.

— Да, он лапочка. Я его тоже очень люблю. О лучшем брате я бы и не мечтала, но вот насчёт голубой крови ты, пожалуй, погорячилась.

— Если бы ещё не его кошмарный акцент… Жаль, что мы не можем позволить себе отправить его учиться…

— Вот видишь! — воскликнула Барбара. И тут же торопливо застрекотала, словно выстреливая слова из тяжёлого пулемёта. — Нет, мамочка, классовая принадлежность — это все чепуха. Главное — деньги.

С веранды снова послышался звон колокольчика.

— Ой, нужно бежать, — засуетилась миссис Клэр. — Это Хойя.

— Я ведь не потому недолюбливаю мистера Квестинга, что он дурно со мной разговаривает, — заспешила Барбара. — Нет, он мне сам не по нутру. И мне не нравится, как он ведёт себя с Хойей. Как, впрочем, и со мной, — добавила она дрогнувшим голосом.

— Должно быть, это потому, что прежде он был коммивояжёром, — попыталась вступиться за гостя миссис Клэр. — Он так привык.

— Мамочка, ну почему ты всегда придумываешь ему оправдания? Почему папа терпит Квестинга, хотя, казалось бы, должен был его ненавидеть? Он даже смеётся его идиотским шуткам. Неужели все из-за того, что мы так нуждаемся в его деньгах? Вспомни, как папа и дядя Джеймс буквально выкурили отсюда тех богатых американцев, хотя мне они показались милыми и обаятельными. — Барбара запустила длинные пальцы в свои мышиного цвета волосы и, избегая взгляда матери, уставилась на вершину пика Ранги. — Может, у него какая-то власть над нами? — произнесла она, вдруг разражаясь нервным хохотом.

— Барби, милая, — в голосе миссис Клэр прозвенел металл, — я думаю, хватит обсуждать эту тему.

— Но ведь дядя Джеймс его точно терпеть не может! — выкрикнула Барбара.

— Барбара!

— Обед, Агнес, — прозвучал спокойный голос из-за изгороди. — Ты опять опаздываешь.

— Иду, дорогой. Пожалуйста, Барбара, ступай с папочкой, — попросила миссис Клэр.

III

Доктор Акрингтон лихо съехал на машине с горы и, подкатив к веранде, так резко затормозил, что автомобиль едва не встал на дыбы. Барбара дождалась, пока доктор вылезет, и взяла его за руку.

— Только не торопи меня, — поморщился он. — Ты меня прикончишь. — Однако руки племянницы не выпустил.

— Нога опять болит, дядя Джеймс? — участливо спросила Барбара.

— Она всегда болит. Не спеши.

— Но вам удалось утром понежиться в «Котле каши»?

— Нет. И знаешь — почему? Там ошивался этот паскудный мерзавец!

— Ой, как обидно, — всплеснула руками Барбара.

— Это ещё не все! — обиженно возопил доктор Акрингтон. — Этот паразит никогда не моется! Ей-Богу! Почему, черт побери, вы не требуете, чтобы постояльцы принимали душ, прежде чем лезть в источник? Он пачкает мою драгоценную грязь своим вонючим потом.

— Дядюшка, вы уверены…

— Уверен! Конечно, уверен, чёрт возьми! Я следил за ним. Он и на милю к душу не подходит. Просто не понимаю, как твои родители его терпят…

Барбара вздохнула.

— Как раз этот вопрос, дядя Джеймс, я только что задала своей матери.

Доктор Акрингтон замер на месте и ошалело уставился на племянницу. Внимательный наблюдатель заметил бы, как они похожи. Барбара и в самом деле походила на своего дядю больше, чем на мать, однако, если рыжеволосый доктор казался настоящим красавцем, то назвать красавицей Барбару язык едва ли повернулся бы. Нет, внешне она выглядела безукоризненно, однако волосы, одежда, угловатые жесты и неряшливые манеры напрочь перечёркивали приятное впечатление, которое производила её хорошенькая мордашка. Несколько секунд они с дядей молча стояли и поедали друг друга глазами.

— Вот как? — произнёс наконец доктор Акрингтон. — И что ответила твоя мать?

Барбара скривила губы.

— Она меня отчитала, — капризным голосом пожаловалась девушка.

— Не строй рожи! — рявкнул её дядя.

Окно в гостиной Клэров распахнулось, и в проёме между занавесками показалась розовая физиономия с выцветшими усами и копной седых волос.

— Привет, Джеймс, — сварливо пророкотала физиономия. — Обедать пора. А куда запропастилась твоя мать, Ба? И где Саймон?

— Она идёт, папочка. Всех уже позвали. Саймон! — выкрикнула Барбара.

Миссис Клэр, запахнутая в темно-вишнёвый фланелевый халат, поспешно взбежала на веранду и скрылась в глубине дома.

— Господи, неужели нам никогда не удастся пообедать? — горько вздохнул полковник Клэр.

— Удастся, — заверила его Барбара. — Может, начнёшь пока сам, папочка, раз уж ты так торопишься? Пойдёмте, дядя Джеймс.

Вынырнувший из-за угла молодой человек резво настиг их у самых дверей. Он был высокий и широкоплечий, с соломенными волосами и оттопыренной нижней губой.

— Привет, Сим, — улыбнулась Барбара. — Идём обедать.

— Бегу.

— Как успехи с морзянкой?

— Блеск, — расцвёл Саймон. — Клевей не бывает.

Доктор Акрингтон обернулся, словно ужаленный.

— А что мешает тебе сказать «лучше не бывает»? — свирепо спросил он.

— Ха! — последовал ответ.

Они прошествовали в столовую, где за длинным столом уже восседал полковник Клэр.

— А мать твою мы ждать не будем, — мстительно произнёс он, складывая ладони на самой выпуклой точке внушительного пуза. — Вознесём же хвалу Господу нашему за яства, которые он нам дарует. Хойя!

Вошла Хойя в туго накрахмаленном чепце и хрустящем от крахмала фартучке. Словно полинезийская богиня в варварском наряде.

— Холодную ветчину, холодную баранину или жареные бифштексы? — провозгласила она глубоким и густым как леса её родного племени голосом. Потом, спохватившись, вручила Барбаре меню.

— Если я закажу бифштекс, — задумчиво произнёс доктор Акрингтон, — будет ли он зажарен…

— А разве вы едите мясо сырым, дядюшка? — хихикнула Барбара.

— Дай мне закончить. Если я закажу бифштекс, будт ли он зажарен или — провялен? Словом — бифштекс это или… бильтонг?

— Бифштекс, — томно произнесла Хойя.

— Так он уже зажарен?

— Да.

— Благодарю покорно, — удовлетворённо ухмыльнулся доктор Акрингтон. — Тогда мне ветчину.

— Черт побери, в чём дело, Джеймс? — раздражённо спросил полковник Клэр. — Ты говоришь загадками. Что ты на самом деле хочешь?

— Я хочу жареный бифштекс, Джеймс. Жа-ареный, понимаешь? Только если он уже зажарен, то это не бифштекс, а кусок дерь… Словом, это подмётка. Господи, что за страна — нигде приличным мясом не накормят.

Хойя устремила вопросительный взгляд на Барбару.

— Хойя, зажарь, пожалуйста, доктору Акрингтону свежий бифштекс.

Доктор Акрингтон метнул на Хойю испепеляющий взгляд и погрозил ей пальцем.

— Пять минут! — заорал он. — Пять минут, поняла? Секундой больше — и он станет несъедобным. Заруби это себе на носу. — Хойя улыбнулась. — А пока она с ним ковыряется, я прочитаю вам письмо, — важным тоном добавил он.

Вошла раскрасневшаяся миссис Клэр. Выглядела она, как миссионер, только что обративший в истинную веру несколько сотен дикарей. Клэры высказали Хойе свои пожелания, после чего доктор Акрингтон вынул из кармана письмо от доктора Форстера.

— Это всех вас касается, — возвестил он.

— А куда подевался Смит? — спросил вдруг полковник Клэр, недоуменно оглядываясь. Его жена и дети обвели глазами комнату.

— Кто-нибудь позвал его? — поинтересовалась миссис Клэр.

— Да пёс с ним, с вашим Смитом, — отмахнулся доктор Акрингтон. — Тем более, что он не придёт. Я видел его в Гарпуне. Он околачивался возле паба и, судя по виду Смита, паб этот был на его пути уже не первым. Плюньте. Не знаю как вам, а мне и без него хорошо.

— Он давеча как раз получил чек от предков, — прогнусавил с жутким новозеландским акцентом Саймон. — Во хипует, веник!

— Не говори так, милый, — нежно осадила его миссис Клэр. — Бедненький мистер Смит. Душа-то у него добрая…

— Дадите вы мне прочитать письмо или нет? — прогремел доктор Акрингтон.

— Конечно, дорогой. Оно из Англии?

Доктор Акрингтон свирепо шлёпнул по столу ладонью. Его сестра испуганно притихла. Полковник Клэр рассеянно пялился в окно, а вот Саймон и Барбара после первых же двух фраз дружно навострили уши. Закончив читать, доктор Акрингтон бросил письмо на стол и обвёл присутствующих самодовольным взором.

Барбара присвистнула.

— Ух ты, — фыркнула она. — Сам Джеффри Гаунт! Чтоб мне провалиться!

— Но со слугой. И с секретарём. Даже не знаю, что и сказать, Джеймс, — пробормотала миссис Клэр. — Я, право, озадачена. Мне всё-таки не кажется…

— Не можем мы его здесь привечать, — громко заявил Саймон.

— Почему, скажи на милость? — взвился его дядя.

— На фиг он нам сдался, и на фиг мы ему сдались? Он привык к роскоши и чтобы все перед ним стелились. Слугами вон обзавёлся. На кой лях нам тут нужен его паршивый лакей с секретарём? Я понимаю ещё — секретарша! А ему самому-то они зачем? — с неожиданной враждебностью спросил Саймон. — Дебил он, что ли?

— Это он-то дебил! — взвизгнула Барбара. — Как ты смеешь! Да он — величайший из ныне здравствующих актёров.

— Пёрышко ему в зад! — хмыкнул Саймон.

— Черт побери, Агнес, неужели ты не можешь научить своего сынка выражаться по-человечески?

Саймон кротко вскинул брови.

— Неужели, дядюшка, вам не нравится, как я выражаюсь…

— Господи, да уймитесь же вы наконец! — в сердцах воскликнула Барбара. — Давайте перейдём к делу. Значит, Саймон против того, чтобы мы пригласили сюда мистера Гаунта. Я — за, а мама колеблется. Вы, дядя Джеймс, по-моему, тоже за?

— Я, по простоте душевной, решил, что три новых постояльца хоть как-то поддержат вашу пустеющую казну, — вздохнул доктор Акрингтон. — Давайте послушаем мнение главы семейства. — Он повернулся к полковнику Клэру. — Что скажешь, Эдвард?

— Ась? — встрепенулся полковник, широко раскрыв рот и испуганно вытаращившись на зятя. — Это насчёт бумаги, что лежит на столе? Я не слушал. Прочитай заново.

— О Господи!

— Ваш бифштекс, — промурлыкала Хойя, ставя перед носом доктора Акрингтона большую тарелку, на которой беспомощно распростёрся в луже крови омерзительно бледный и вспученный кусок мяса.

Последовавшая сцена украсила бы любой комедийный фильм. Доктор Акрингтон изрыгал площадную брань, Барбара билась в пароксизмах истерического хохота, миссис Клэр растерянно бормотала утешительные слова, Саймон прыгал, ржал, приседал и шлёпал себя по ляжкам, а Хойя поочерёдно мотала головой, нервно хихикала и невнятно извинялась. Наконец, разразившись слезами, она схватила тарелку и, не чуя под собой ног, помчалась на кухню, а донёсшиеся оттуда грохот и звон битого стекла красноречиво поведали о том, какая судьба постигла злополучный бифштекс.

Полковник Клэр, все это время недоуменно поедавший зятя глазами, потихоньку взял письмо от доктора Форстера и погрузился в чтение. И продолжал читать, когда доктору Акрингтону подали холодный ростбиф.

— А кто такой этот Джеффри Гаунт? — осведомился полковник Клэр после продолжительного молчания.

— Папочка! Неужели ты не знаешь? Ты же видел его в «Джен Эйр», когда мы ходили в кино на прошлой неделе. Он невероятно знаменит. — Барбара приумолкла, чтобы перевести дух. — Именно таким я себе и представляла мистера Рочестера!156 — со страстью добавила она.

— Актёришка! — скривился её отец. — Только его нам тут недоставало.

— Во-во! — радостно поддержал Саймон. — И я так толкую.

— Боюсь, — сказала миссис Клэр, — что мистер Гаунт найдёт нас довольно скучной компанией. Может нам уж лучше сидеть и не высовываться, а, милая?

— Мамочка, ну как ты… — начала Барбара, но доктор Акрингтон, заговоривший с пугающим спокойствием, перебил её.

— Я ничуть не сомневаюсь, моя дражайшая Агнес, — произнёс он, — что Гаунт, привыкший вращаться в высших кругах, найдёт вашу компанию более чем скучной. Правда, в ответном письме Форстеру я предположил, что в Ваи-ата-тапу ему будет не так уж и плохо, поскольку недостаток комфорта с лихвой возместится добротой и вниманием окружающих. Должно быть, я ошибся. Почему-то мне втемяшилось в голову, что вы держите этот пансион на водах, чтобы сюда приезжали больные. Да, я ошибся. Вы предпочитаете держать у себя клиентуру иного рода: алкоголика-неплательщика и отпетого негодяя, по которому давно верёвка плачет.

Полковник Клэр удивлённо изогнул брови.

— Ты имеешь в виду Квестинга, Джеймс?

— Да.

— Зря ты так.

— Это ещё почему?

Полковник Клэр сложил вместе вилку с ножом и, внезапно побагровев, уставился на противоположную стену.

— Потому что, — проскрипел он, — я перед ним в долгу.

Последовало долгое молчание.

— Понимаю, — произнёс наконец доктор Акрингтон.

— Агнес и дети ничего об этом не знают, — добавил полковник. — Я ничего им не говорил. На мой взгляд, такие дела на суд семьи не выносят. Но ты, Джеймс, и вы, мои дети, так открыто не любите мистера Квестинга, что я… я не могу себе позволить… Словом, я умоляю вас: ради меня, будьте к нему снисходительнее.

— Ты не можешь себе позволить, — задумчиво повторил доктор Акрингтон. — Черт побери, что же ты натворил, дружище?

— Прошу тебя, Джеймс, не будем больше об этом.

С видом мученика полковник Клэр встал из-за стола и прошествовал к окну. Миссис Клэр попыталась было последовать за мужем, но он произнёс: «Нет, Агнес», и она остановилась как вкопанная.

— С другой стороны, — добавил полковник Клэр, — пожалуй можно было и принять здесь этих людей. Я… Я посоветуюсь на этот счёт с Квестингом. А сейчас — оставим эту тему.

Он вышел на веранду и, вышагивая деревянной поступью, скрылся из вида.

— Что за чертовщина у вас тут творится? — не выдержал доктор Акрингтон.

— О, Джеймс, не надо, прошу тебя! — воскликнула миссис Клэр и залилась слезами.

IV

Хойя плюхнула на стойку последнюю тарелку, спустила воду из раковины и покинула кухню, оставив там относительный порядок. Хойя жила со своей семьёй в поселении маори по другую сторону горы и, благо Клэры отпустили её на остаток дня, решила сходить туда и переодеться в праздничный наряд. Обогнув дом, она пересекла пемзовую террасу, прошла по тропинке, огибающей горячее озеро и, миновав подножие горы Ваи-ата-тапу, зашагала через долину термальных источников. Свинцовое небо угрожающе набухло, воздух был удушающе неподвижен. Хойя, казалось, не шла, а скользила. Естественно и непринуждённо. Она словно была составной частью этого первобытного ландшафта. Белые люди ходили по этой земле, а маори были её сущностью. Такой же как окружающие деревья, озера и горы.

Вскоре тропа привела Хойю к высоким зарослям мануки. Внезапно из-под сени деревьев навстречу Хойе вышел молодой человек. Эру Саул, полукровка. Из уголка его губ свешивался окурок.

— Ху! — сказала Хойя. — Тебе-то чего здесь нужно?

— У тебя ведь выходной, да? Пойдём погуляем.

— Некогда, — отрезала Хойя. И двинулась вперёд, но Эру удержал её, схватив за руку.

— Нет, — сказал он.

— Отстань!

— Но я хочу поговорить с тобой.

— О чем? Говорить, говорить, говорить… Заладил, как испорченная пластинка. Утомил ты меня.

— Знаешь что… Поцелуй меня, а?

Хойя расхохоталась, закатив глаза.

— Ты совсем обалдел. Веди себя прилично. Миссис Клэр тебя живьём сожрёт, если ты будешь ко мне приставать. Я спешу домой.

— Постой, — пробормотал юноша, обнимая её. Хойя отбивалась, посмеиваясь. Эру отступил на шаг и гневно заговорил:

— Ясно, я для тебя рылом не вышел. С пакеха связалась, да? С белыми якшаешься?

— Замолчи, дуралей! — гневно прикрикнула Хойя. — Гадкий мальчишка.

— Понятно, у меня нет машины, и я не ворую. А Квестинг твой — вор! Ворюга!

— Ерунда! — вспыхнула Хойя. — Он — хороший.

— А зачем он лазает по ночам на Ранги? Какие у него там дела?

— Да, ты только языком чесать и можешь.

— Передай ему, чтобы впредь поостерёгся, не то я ему рога поотшибаю. Как тебе это понравится?

— Мне-то? Да мне наплевать на него.

— Неужели? Ну-ка, повтори!

— Отстань от меня! — Хойя нетерпеливо топнула ногой. — Вот привязался, дубина. Прочь с дороги! Вот пожалуюсь прадедушке, и он наложит на тебя макуту.

— Ха! Эру никому не заколдовать!

— Моему прадедушке это — раз плюнуть, — засверкала глазами Хойя.

— Послушай, Хойя, — увещевающе заговорил Эру. — Ты ведь с динамитом играешь. Это может для тебя плохо кончиться. И ещё — в следующий раз, когда этот пакеха предложит тебе прокатиться, передай ему от моего имени, чтобы он оставил тебя в покое. Ясно? И добавь, что если он ослушается, то следующий поход на Ранги станет для него последним.

— Сам ему это скажи, — окрысилась Хойя. И присовокупила к этим словам крепкое маорийское выражение, заставшее юношу врасплох. Змейкой проскользнув мимо стоящего с отвисшей челюстью Эру, девушка припустила по тропинке.

Эру стоял, хмуро пялясь в землю. Истлевший окурок опалил ему губу. Эру сплюнул. Затем повернулся и медленно побрёл следом за исчезающей вдали Хойей.

Глава 2

Первое падение мистера Квестинга

I

— Звонил доктор Форстер, сэр, — сказал Дайкон Белл. Он метнул на хозяина взволнованный взгляд. Когда Гаунт стоял, вздёрнув до ушей плечи и доотказа засунув руки в карманы долгополого халата, нужно было держать ухо востро. Актёр вдруг резко обернулся, и бдительный Дайкон не преминул заметить, что ногу тот сегодня поутру подволакивает больше обычного.

— Ну! — прорычал Гаунт.

— Он сделал нам заманчивое предложение.

— Не поеду я на этот серный курорт!

— Вы имеете в виду Роторуа, сэр?

— А, он так называется?

— Он понимает, сэр, что вам нужно место поспокойнее. И поэтому подобрал нам уютный курорт в Нортленде. На западном побережье. Субтропический климат.

— И серная пневмония?

— Но, сэр, должны же мы вылечить вашу ногу.

— Да, должны. — Мгновенно преобразившись — качество, вызывавшее обожание зрителей, — Гаунт повернулся и весело похлопал своего секретаря по плечу. — Ты ведь, Дайкон, тоже соскучился по дому, верно? Хоть родом ты из Новой Зеландии, но тебя неудержимо влечёт в Лондон. А мы вынуждены торчать здесь. Ужасное ощущение, да? Как будто кто-то из близких тяжело заболел, а ты не в состоянии к ним приехать.

— Да, в чём-то вы правы, — сдержанно произнёс Дайкон.

— Пожалуй, я не стану тебя удерживать. Отправляйся домой, мой друг. А я подберу себе кого-нибудь из местного населения, — сказал Гаунт с оттенком грусти.

— Вы меня увольняете, сэр?

— Если бы они и впрямь поставили меня на ноги…

— Они поставят, сэр. По словам доктора Форстера, гидротерапия должна подействовать очень быстро, — повторил Дайкон слова врача. — Увы, в вербовочных пунктах меня уже видеть не могут. Не позволяют хоть чем-то помочь своей стране. А все из-за моего проклятого зрения. Можно, конечно, в какую-нибудь контору податься…

— Делай что считаешь нужным, — мрачно произнёс Гаунт. — Брось меня здесь, на растерзание стервятникам. Все равно Англии от меня толка нет. Да.

— Но ведь вы собрали для фонда уже двенадцать тысяч фунтов, сэр. Если Англии этого мало…

— Я теперь — никому не нужная развалина, — промолвил Гаунт таким тоном, что даже Дайкон без труда припомнил финальную сцену-апофеоз из «Джен Эйр».

— Чего ты так гаденько ухмыляешься? — прогромыхал Гаунт.

— Меньше всего на свете вы напоминаете развалину, сэр, — улыбнулся Дайкон. — Пожалуй, я всё-таки останусь, если вы меня не выгоните.

— Ладно, тогда расскажи про это ваше уютное местечко. Что-то мне подозрительна твоя хитрая физиономия. Что за каверзу вы мне подстроили? Признавайся.

Дайкон поставил свой атташе-кейс на письменный стол и раскрыл.

— Ваши поклонники сегодня превзошли себя, — сказал он, извлекая из кейса пачку писем и фотографий.

— Прекрасно! — расцвёл Гаунт. — Обожаю, когда меня обожают. Сколько из них прислали свои бессмертные творения с просьбой помочь протолкнуть их на сцену?

— Четверо. Одна дама даже посвятила свою пьесу вам. Об инопланетянах.

— О Боже!

— А вот письмо от доктора Форстера с приложенным к нему письмом доктора Джеймса Акрингтона, медицинского светила с Харли-стрит. Может быть, взглянете?

— Господи, как меня воротит от всех этих светил.

— И все же будет лучше, сэр, если вы прочитаете.

Гаунт скорчил гримасу, но письма взял и опустился в стоявшее возле стола кресло. Дайкон следил за ним с некоторым трепетом.

Из сорока пяти лет своей жизни Джеффри Гаунт провёл на сцене двадцать семь, причём последние шестнадцать — в утвердившемся качестве звезды. Прославившийся в амплуа героя-любовника, он затем быстро достиг сценических высот в интеллектуальных ролях. К его наивысшим достижениям относили поразительную способность доносить до зрителей не только пафос, но и скрытую музыку шекспировского слога. Среднего роста, темноволосый и поджарый, Гаунт не отличался необыкновенной красотой, но обладал двумя бесценными для актёра дарами: величественно посаженной головой и изумительными руками. Что же касается его характера, то шесть лет назад Дайкон Белл, прослуживший к тому времени у Гаунта ровно неделю, отправил своему другу письмо, в котором описал нового хозяина такими словами: «Он горазд на выдумку, непредсказуем, влюблён в театр, необычайно одарён, скор на расправу и невероятно эгоистичен, но с каждым днём все больше и больше мне нравится». За все шесть лет службы у молодого человека ни разу не возникло повода усомниться в верности этой первоначальной характеристики.

Гаунт пробежал глазами записку доктора Форстера, затем внимательно прочитал письмо доктора Акрингтона.

— Черт побери, — вскричал он, — и где только Форстер откопал такого старого фигляра? Ты заметил, сколько яда он вылил на своих родственников? И такие помои Форстер называет рекомендацией! Предлагать мне полное отсутствие комфорта взамен на безграничную доброту ослов-домочадцев! Ха! Да ещё столь наглый выпад против меня в последнем абзаце. На месте Форстера я бы уничтожил это письмо, если, конечно, он и впрямь хочет запихнуть меня на свои дурацкие грязи. То же мне психолог.

— Психолог в данном случае я, — скромно потупился Дайкон. — Форстер и в самом деле хотел уничтожить это послание. Я же взял на себя смелость показать его вам. Я подумал, что если вы не остановитесь у Клэров, сэр, то никогда не получите возможность утереть нос доктору Акрингтону. А так хотелось бы сбить с него спесь.

Гаунт метнул на секретаря подозрительный взгляд.

— Что-то ты у меня сегодня слишком умный, приятель, — задумчиво проронил он.

— Как-никак, — убеждающе заговорил Дайкон, — он всё-таки пишет, что «эта грязь и впрямь чудодейственна».

Гаунт захохотал, потом неловко дёрнулся, и тут же его лицо исказила болезненная гримаса.

Дайкон сочувственно покачал головой.

— Вот видите. Нет, сэр, мне всё-таки кажется, что ради того, чтобы подлечить вашу ногу, стоит стерпеть некоторые неудобства. Да и книга продвинется.

— Да, в этом чёртовом отеле я не сочиню ни строчки. Господи, до чего я же ненавижу отели! Слушай, Дайкон! — вскричал вдруг он. — А не махнуть ли нам в Америку? Поставим там «Генриха V». Они же просто обалдеют! «И Криспианов день забыт не будет отныне до скончания веков»157. Да, положительно нужно сыграть «Генриха» в Нью-Йорке.

— А не лучше ли вам сыграть его в Лондоне, сэр? На самодельных подмостках, для солдат, только что вернувшихся с поля боя?

— Разумеется, лучше, черт тебя дери!

— Тогда вам тем более нужно попытать счастья в этом местечке. А потом, залечив ногу, с новыми силами рвануть в… Лондон.

— Ты говоришь, прямо как моя впавшая в детство няня, — капризно произнёс Гаунт. — Должно быть, вы с Колли сговорились, чтобы заманить меня в эту дыру. Кстати, где этот тип?

— Гладит ваши брюки, сэр.

— Позови-ка его сюда.

Дайкон куда-то позвонил, а минутой спустя дверь номера распахнулась и в её проёме возник тщедушный человечек с физиономией, напоминающей смятую детскую перчатку. Это и был Альфред Колли, камердинер и персональный слуга Гаунта. Прослужив у Гаунта уже много лет, он так и не усвоил лакейских привычек. Он относился к хозяину со смешанным чувством фамильярности, собачьей преданности и преклонения. Войдя, Колли повесил отутюженные брюки на спинку стула, повернулся, скрестил на груди руки и заморгал.

— Ты ведь, без сомнения, знаешь об этих дурацких грязях, да? — в упор спросил Гаунт.

— Да, сэр, — важно кивнул Колли. — Значит, мы решили поросятами заделаться?

— Я так не сказал.

— А пора бы нам подумать о здоровье, сэр. Спим-то мы уже не так, как в былые годы, верно? Да и ножка наша пошаливает.

— Иди к дьяволу, — беззлобно отмахнулся Гаунт.

— К вам там некий господин пожаловал, сэр. Внизу сидит. Портье предупредил, что вы никого не принимаете, но он сказал, что всё-таки подождёт, и передал свою визитную карточку. Ему растолковали, что это дохлый номер, что без предварительного уговора вы его не примете, а он со словами «очень жаль» устроился в кресле со стаканчиком виски и сидит там уже битый час, не спуская глаз со входа.

— Тем хуже для него, — сказал Дайкон. — Мистер Гаунт никуда не собирается. Через полчаса придёт массажист. А как выглядит этот субъект? На репортёра не похож?

— Не-ееу, — протянул Колли на кокни. — Скорее смахивает на бизнесмена. Уверенный такой. Костюм дорогой. С виду — удачливый делец. Мне подумалось, что вы захотите его увидеть, мистер Белл.

— Это ещё почему?

— Просто так мне показалось.

Дайкон пристально посмотрел на Колли и заметил, что тот легонько подмигивает левым веком.

— Что ж, по меньшей мере могу сказать этому типу, чтобы убирался восвояси, — произнёс молодой человек. — Ты догадался взять у него визитку?

Колли запустил руку в карман.

— Очень настойчивый господин, — добавил он, извлекая визитную карточку.

Гаунт досадливо поморщился.

— Выставь его вон, Дайкон, сделай одолжение, — попросил он. — Не мне учить тебя, как это делать. Никаких торжеств я не открываю, на любительские спектакли не хожу и приглашений не принимаю. Новая Зеландия восхитительна. Эх, как жаль, что я не в Лондоне. Если его приход хоть как-то связан с войной, повремени с ответом. Для наших солдатиков я сделаю всё, что в моих силах.

Дайкон вышел в коридор. Уже в лифте он посмотрел на визитку и прочёл:

«Мистер Морис КВЕСТИНГ

Термальные источники Ваи-ата-тапу»

Внизу было приписано:

«Уделите мне всего пять минут. Дело вас заинтересует. М.К.»

II

Мистеру Морису Квестингу было на вид около пятидесяти, причём выглядел он так, что случайному наблюдателю пришлось бы изрядно поломать голову, чтобы его описать. Такого запросто встретишь, например, в числе заядлых картёжников, режущихся в покер в купе первого класса. Его близнецы кишмя кишат в частных барах и ресторанах, на ипподромах и деловых совещаниях. Черты его крупного лица казались размытыми, а вот глаза были проницательные, даже немного колючие. Одевался наш мистер Квестинг всегда модно, с иголочки. А вот речь его не отличалась никакими сколько-либо примечательными особенностями ни по выговору, ни по подбору слов. Скорее его манера говорить свидетельствовала о том, что где бы мистер Квестинг ни находился, он с лёгкостью перенимал как местный диалект, так и самые расхожие словечки и выражения. Тем не менее, хотя говорил он с громкостью и уверенностью диктора, в каждой его фразе сквозила некая искусственность, словно слова и мысли не связывались одной логической цепочкой. Речь его, как уж традиционно повелось в Новой Зеландии, изобиловала американизмами, но в целом, манера произношения никак не выдавала его происхождения, хотя сам Квестинг и намекал, что является уроженцем Нового Южного Уэльса. А выглядел он и впрямь как преуспевающий бизнесмен.

Увидев входящего в вестибюль Дайкона Белла, мистер Квестинг тут же отложил газету и встал.

— Прошу простить, если я ошибаюсь, — заговорил он, — но вы — мистер Белл?

— М-мм, да, — с лёгким удивлением произнёс Дайкон, державший в руке карточку визитёра.

— Личный секретарь мистера Гаунта?

— Да.

— Замечательно, — расцвёл мистер Квестинг, крепко пожимая его руку. — Рад с вами познакомиться, мистер Белл. Я знаю, что вы человек занятый, но буду безмерно признателен, если вы уделите мне пяток минут.

— Что ж, я…

— Прекрасно, — закивал мистер Квестинг и прозвонил в колокольчик, подзывая к себе официанта. — Очень рад. Безмерно. Присаживайтесь, пожалуйста.

Дайкон присел на стул, закинул ногу на ногу, сложил руки на колене и внимательно посмотрел на мистера Квестинга поверх очков.

— Как поживает ваш босс? — осведомился мистер Квестинг.

— Мистер Гаунт? К сожалению, не так хорошо, как хотелось бы.

— Понимаю, понимаю. Послушайте, мистер Белл, я, конечно, рассчитывал, что мне удастся побеседовать с ним, но разговор с вами тоже может принести немалую пользу. Что будете пить?

От угощения Дайкон отказался. Мистер Квестинг заказал себе виски с содовой.

— Да, — расплылся мистер Квестинг с дружелюбностью, свидетельствовавшей о том, что между собеседниками уже установилось полное взаимопонимание. — Да. Все замечательно. Так вот, мистер Белл, скажу сразу без обиняков: я могу оказать вам большую услугу. Огромную. Прямо сейчас, не сходя с места!

— Насколько я понимаю, — осторожно произнёс Дайкон, — вы приехали из Ваи-ата-тапу?

— Совершенно верно. Да. Я буду с вами предельно откровенен, мистер Белл. Я собираюсь вам сказать не только это. Дело в том, что я крайне заинтересован в процветании Ваи-ата-тапу.

— Вы хотите сказать, что вы владеете этим курортом? Я думал, что полковник Клэр и его супруга…

— Давайте поговорим обо всём по порядку, мистер Белл. Я вам расскажу обо всём без утайки. Как на духу. Курорт для меня очень много значит. Очень.

— В финансовом смысле? — полюбопытствовал Дайкон. — Или в медицинском? А, может — в сентиментальном?

Мистер Квестинг, переводивший взгляд с галстука Дайкона то на его туфли, то на руки, поднял голову и посмотрел прямо ему в глаза.

— Не гоните лошадей, — сказал он со смешком.

Ловким движением фокусника он извлёк из внутреннего кармана стопку бумаг и вручил Дайкону.

— Вот, почитайте на досуге. Желательно также было бы показать их мистеру Гаунту.

— Послушайте, мистер Квестинг, — деловито произнёс Дайкон, — может, всё-таки, перейдём к делу? Вы, безусловно, узнали, что мы заинтересовались этим курортом. Вы пришли сюда порекомендовать его. Это очень любезно с вашей стороны, но я убеждён, что руководствовали вами отнюдь не самые альтруистические побуждения. Вы упоминали откровенность; так вот, я ещё раз спрашиваю: есть ли у вас финансовый интерес в этом деле?

Мистер Квестинг оглушительно захохотал и заявил, что, по его мнению, они прекрасно понимают друг друга. Его сбивчивая речь беспрерывно перемежалась плохо понятными намёками и недомолвками. Пару минут спустя Дайкон понял, что ему предлагается некое вознаграждение. Мистер Квестинг сыпал обещания и посулы как из рога изобилия. Пусть только мистер Джеффри Гаунт согласится пройти лечение в Ваи-ата-тапу, а уж там его, Квестинга, благодарность воистину не будет знать никаких границ. Изображая вежливый интерес, Дайкон стал одну за другой просматривать бумаги. По заключениям специалистов, целебные грязи и впрямь были чудодейственными. В распоряжение мистера Гаунта и всех сопровождающих его лиц предлагалось выделить просторные апартаменты. Мистер Квестинг лично проследит, чтобы комнаты были обставлены новой мебелью. Заметив проскользнувшее на лице Дайкона удивление, мистер Квестинг принялся тут же уверять, что привык обставлять дело на широкую ногу и не пожалеет никаких затрат, чтобы оказать достойный приём столь знаменитому гостю. С каждой сказанной мистером Квестингом фразой, Дайкон доверял его разглагольствованиям все меньше и меньше, но зато почти окончательно убедился, что Гаунта на этом курорте могут и впрямь ждать не только радушный приём, но и вполне сносная и комфортабельная обстановка. Он закинул пробный шар.

— Насколько я понимаю, у вас там есть свой врач?

К его изумлению, мистер Квестинг переменился в лице.

— Доктор Тонкс, — произнёс он, — у нас постоянно не проживает, мистер Белл. Он живёт в Гарпуне. Это всего в нескольких минутах езды. Очень, очень славный доктор.

— Я имел в виду доктора Джеймса Акрингтона.

Мистер Квестинг ответил не сразу. Он предложил Дайкону сигарету, потом закурил сам и снова зазвонил в колокольчик, подзывая официанта.

— Мы говорили о докторе Акрингтоне, — напомнил Дайкон.

— О, да. Верно. Старый доктор. Анатом. Презанятная личность.

— Он живёт в пансионе?

— Да, совершенно верно. Да. Именно так. Старик уже отошёл от практики.

— Он ведь, кажется, крупный специалист по нервно-мышечным заболеваниям?

— В самом деле? — переспросил мистер Квестинг. — Ну надо же. Кто бы мог подумать. Ай-да старикан. Послушайте, мистер Белл, я хочу вам сделать одно предложение. Что если вам прокатиться в Ваи-ата-тапу и самому на все посмотреть? Завтра я еду туда. На машине это всего шесть часов езды. Я буду рад захватить вас с собой. Номера, конечно, к нашему приезду готовы ещё не будут, но все же…

— Вы там живёте, мистер Квестинг?

— Надолго я оттуда обычно не уезжаю, — уклончиво ответил бизнесмен. — Так как насчёт моего предложения?

— Это очень любезно с вашей стороны, — задумчиво ответил Дайкон. Он встал и протянул руку. — Я все передам мистеру Гаунту. Спасибо большое.

Мистер Квестинг нервно пожал его ладонь.

— До свидания, — вежливо попрощался Дайкон.

— Ночую я здесь, мистер Белл, и буду ждать…

— О, да. Спасибо. До свидания.

Он повернулся и зашагал к лифту.

III

В субботу днём старый Руа Те-Каху сидел на вершине горы, вздымавшейся над его родным селением. Горная гряда служила естественной границей между резервацией маори и термальным курортом Ваи-ата-тапу, где жили Клэры. Повернув голову направо, Руа посмотрел на разъеденную серными парами крышу пансиона, затем кинул взгляд налево и вниз, где виднелись лачуги и хозяйственные постройки деревни маори. С обеих сторон ввысь вздымались язычки пара — маори тоже разбили своё селение близ термальных источников.

Руа был очень стар — он и сам не знал, сколько ему лет; однако его отец, великий вождь племени Те-Рарауа, поставил свой крестик под Договором Ваитанги, незадолго до того как Руа, его младший сын, появился на свет. Дедушка Руа, вождь племени каннибалов, жил ещё по законам каменного века. Руа прекрасно помнил, как поступали белые пришельцы с людьми каменного века. Цивилизация коснулась его рано. В юности он воевал, затем работал в редакции местной газеты и был даже избран депутатом парламента. А вот достигнув преклонного возраста, Руа решительно порвал с цивилизацией и возвратился к своему племени, к образу жизни, который лишь смутно помнил с детских пор.

— Моему пра-прадедушке уже сто лет, — хвастал малыш Хоани Смит, который учился в Гарпунской начальной школе. — Он самый старый в Новой Зеландии. Он такой же древний, как сам Господь. Да вот!

Одежда Руа выглядела обветшалой. Старые кости постоянно мёрзли, поэтому плечи вождя были укрыты одеялом. Несмотря на неряшливый вид, выглядел старик величаво. Благородно посаженная голова с высоким лбом, орлиный нос с хищно вырезанными ноздрями, тонкий волевой рот, кустистые, вразлёт брови — все свидетельствовало о благородстве и мудрости. Глаза по-прежнему светились живым умом. Настоящий патриций. Если бы не смуглая кожа, никто не заподозрил бы, что в его жилах течёт меланезийская кровь.

Каждый вечер, за час до заката, он взбирался на вершину горы и, садясь спиной к пику Ранги, выкуривал трубку. Порой к нему присоединялся кто-то из его внуков или старейшин племени, но чаще старик сидел в одиночестве, погруженный в воспоминания. Клэры, возясь во дворе, частенько видели его величественный силуэт на фоне пика Ранги, Хойя махала старику рукой и посылала приветствие на родном языке. Она была одной из его бесчисленных правнучек.

В этот вечер внизу, в Ваи-ата-тапу, творилось много интересного. Сначала старик увидел, как к пансиону подкатил огромный крытый фургон. Из дома донеслись возбуждённые возгласы. Старый Руа узнал голос Хойи и заливистый хохот мисс Барбары Клэр. Затем на дороге появилась красивая легковая машина, которая спустилась с горы и остановилась перед домом. Из машины вылезли мистер Морис Квестинг и незнакомый молодой человек. Руа пригнулся вперёд, крепче стиснул посох и опустил подбородок на узловатые руки. Он словно врос в гору, слившись с ней воедино. Некоторое время спустя его уши уловили привычный звук. Кто-то поднимался по тропинке. За его спиной хрустнула сухая веточка. Мгновением позже рядом со старым Руа возник мужчина.

— Добрый вечер, мистер Смит, — произнёс старик, не поворачивая головы.

— Здравствуйте, Руа.

Пришедший шагнул вперёд и присел на корточки возле Те-Каху. Он был европеец, но лёгкость, с которой он принял туземную позу, говорила о его хорошем знакомстве с обычаями маори. На узком подбородке темнела щетина. Лицо, несмотря на некоторую костлявость, выглядело одутловатым. Вообще было в его внешности нечто беспутное. Потрёпанная одежда, всклокоченные волосы. Поверх её он носил дождевой плащ, карман которого некрасиво оттопыривался из-за бутылки. Смит начал сворачивать самокрутку дрожащими, испещрёнными никотиновыми пятнами пальцами. От него исходил устойчивый запах алкоголя.

— Ну и суета у них там внизу, — заметил он.

— Да, похоже, забот у них полон рот, — невозмутимо произнёс Руа.

— А знаете — почему? К ним приезжает крупная шишка. Это его секретарь там вертится. Можно подумать — сам король приезжает. Полдня уже всех шпыняют. Мне надоело на них смотреть, вот я и решил удрать.

— Столь важный гость заслуживает торжественного приёма.

— Пф, какой-то актёр.

— Мистер Джеффри Гаунт — весьма известная личность.

— А, так вам уже рассказали?

— Да, — кивнул старый Руа.

Смит передвинул самокрутку в уголок рта.

— За всем этим стоит Квестинг, — наябедничал он. Руа беспокойно дёрнулся. — Это ведь он надоумил Гаунта ехать сюда, уверив в чудодейственности местной грязи. Он прямо-таки с ног сбился, вылизывая эту берлогу. Видели бы вы его новую мебель! Ну, Квестинг! — прошипел Смит и со вздохом добавил: — Ничего, рано или поздно он своё получит.

Руа неожиданно хихикнул.

— Да — получит! — запальчиво выкрикнул Смит. — Все у нас тут его просто на дух не переносят. Особенно старый доктор. Только Клэр почему-то терпит. Да и то лишь потому, что Квестинг прибрал его к рукам. Так мне кажется.

Смит закурил и уголком глаза покосился на Руа.

— Вы что-то не слишком разговорчивы, — хмыкнул он и потянулся дрожащей рукой к карману. — Тяпнете со мной рюмашку за компанию?

— Нет, спасибо. А что мне говорить? Меня это все не касается.

— Послушайте, Руа, — заговорил Смит, — мне ваш народ нравится. Я с вами лажу. И всегда ладил. Вы согласны?

— Да, вы и впрямь со многими дружны, — согласился старик.

— Да. Так вот, я вам кое-что скажу. Открою глаза на Квестинга. — Смит чуть приумолк. Вечер выдался необычайно мирный и тихий

поэтому любые доносившиеся снизу звуки слышались здесь, на вершине горы, с поразительной отчётливостью. А из деревни маори сюда доносился аромат сладкого картофеля, который женщины в цветастых платках, повязанных вокруг головы, поджаривали на костре. Уже наверху аромат батата причудливым образом смешивался с едким запахом серы. Тем временем разгрузившийся фургон полз вверх по дороге, а возле дома Клэров продолжали суетиться люди. Солнце уже зашло за вершину пика Ранги.

— Квестинг затеял какую-то игру, — продолжил Смит. — Он обхаживает вашу правнучку и сыплет байками про мальчишек и девчонок, которые зарабатывают на жизнь, прыгая со скал в море на потеху публике. Сулит большие деньги. Не понимает, видите ли, почему одни только люди племени арауа во всем Роторуа должны извлекать0доходы из туристического бизнеса.

Руа медленно приподнялся. Повернувшись спиной к источникам, он устремил свой взор на восток, где у подножия горы раскинулась его собственная деревня, уже полускрытая в наступивших сумерках.

— Мой народ ни перед кем не склонял голову, — гордо произнёс он. — Мы не арауа. Мы идём на своих ногах.

— И ещё кое-что, — не унимался Смит. — Этот проходимец без конца болтает о торговле безделушками и сувенирами. Суёт свой длинный нос куда не следует. То и дело про старые времена расспрашивает. Пиком интересуется. — Смит понизил голос до заговорщического шёпота. — Кто-то уже рассказал ему про топор Реви.

Руа обернулся и впервые посмотрел прямо в лицо своему назойливому собеседнику.

— Это скверно, да? — засуетился Смит.

— Мой дедушка Реви, — вполголоса произнёс Руа, — был достойным и уважаемым человеком. Он посвятил свой топор богу Тане и назвал в его честь Токи-поутангата-о-Тане. Этот топор священный. Это наша реликвия. Место его захоронения священно и является глубокой тайной.

— Квестинг знает, что топор зарыт где-то на пике. Он вообще считает, что здесь находится много такого, из чего можно извлечь выгоду. Он рассказал, что кто-то из ваших людей неоднократно водил его сюда и рассказывал про реликвии и захоронения.

— Пик Ранги — национальный заповедник!

— Квестинг уверяет, что договорится с кем надо.

— Я старик, — с чувством заявил Руа, — но я ещё не мёртв. Он не найдёт предателей среди моего народа.

Смит хмыкнул.

— Держите карман шире! Поговорите с Эру Саулом — он-то знает, за чем охотится Квестинг.

— Эру — паршивая овца. Он плохой маори, пакеха.

— Эру не нравится, как ведёт себя Квестинг с юной Хойей. Он считает, что Квестинг пытается через неё втереться в доверие к вашим людям.

— Он не найдёт среди них изменников, — гордо заявил Руа.

— Деньги многим развязывают язык, — задумчиво произнёс Смит.

— На токи-поутангата моего дедушки наложено заклятье.

Смит посмотрел на старика с нескрываемым любопытством.

— Вы и в самом деле этому верите?

— Я ведь рангитира. Ведун, по-вашему. Мой отец обучил меня древнему искусству колдовства тохунга. Мне ни к чему верить, — хихикнул старый Руа. — Я знаю.

— А вот белые люди никогда не поверят в существование ваших сверхъестественных сил, Руа. Даже ваша молодёжь сомневается…

Руа перебил его. Его внезапно окрепший голос громом раскатился в сумрачном воздухе.

— Мой народ, — провозгласил он, — стоит между двумя мирами. Всего за один век нам пришлось проделать путь, который вы преодолели за девятнадцать столетий. Немудрёно, что мы страдаем эволюционным несварением желудка. Мы — верноподанные сыны британского содружества наций; ваши враги стали нашими врагами. Вы говорите о нашей молодёжи. Она сродни путешественнику, оказавшемуся на каноэ в океане между двумя островами. Порой наши дети взбрыкивают и ведут себя, как расшалившиеся щенки. Иногда пакеха обучают их чему-то дурному. — Руа пытливо посмотрел на Смита, который, казалось, под его взглядом увял и съёжился. — Да, законы пакеха наказывают людей, которые натворят чего-нибудь, напившись виски или пива, но другие пакеха сами толкают их на то, чтобы нарушить закон. Другие законы учат наших девушек быть смиренными и не заводить детей до замужества, однако в моем хапу живёт и некий маленький мальчик по имени Хоани Смит, который, согласно этим законам, вовсе не имеет права носить такое имя.

— Ладно вам, Руа, это давняя история, — отмахнулся Смит.

— Хорошо, я вам напомню другую давнюю историю. Много лет назад, когда я был ещё молод и полон сил, девушка из нашего хапу заблудилась в тумане и очутилась на пике Ранги. Случайно, не ведая, что творит, она забрела к священному месту захоронения моего дедушки и, будучи голодной, съела кусочек пищи, которую прихватила с собой. В таком месте большего святотатства и не придумать. Когда туман рассеялся, она поняла, что наделала, и, охваченная ужасом, вернулась. Пока старейшины решали, как с ней быть, её отослали в горы. Ночью же, пытаясь пробраться назад в деревню, она сбилась с пути и свалилась прямо в Таупо-тапу, кипящий источник. Её предсмертный крик слышали все жители деревни. На следующее утро её платье выбросило на поверхность — дух Таупо-тапу отверг его. Когда ваш друг Квестинг в следующий раз спросит про токи моего дедушки, расскажите ему эту историю. И добавьте, что и в наши дни крик этой девушки порой ещё раздаётся по ночам. А теперь — прощайте, — сказал Руа, величественно запахиваясь в одеяло. — Кстати, это правда, мистер Смит, что мистер Квестинг не раз заявлял о том, что как только он станет хозяином на курорте, вы лишитесь работы?

— Ну и черт с ним, — сердито заявил Смит. — Мне наплевать на эту работу. Если он станет боссом, я и сам уволюсь.

Вытащив из кармана бутылку виски, он принялся отвинчивать крышечку.

— А жаль, — покачал головой Руа. — Место у вас завидное. Спокойной ночи.

IV

Устроившись в уютной гостиной Клэров, Дайкон Белл разглядывал выцветшие фотографии времён индийской войны, запылённые корешки книг и картину с изображением британского полководца весной. Переместив взгляд в сторону, Дайкон невольно залюбовался раскинувшимся за окном первозданным пейзажем. Вопреки своей воле, он был глубоко тронут — так неискушённый в музыке слушатель может быть потрясён звуками, которые неспособен осознать. За последние восемь лет, что Белл отсутствовал в Новой Зеландии, он много постранствовал по свету и посетил множество мест, славных своим античным прошлым, однако пейзаж, расстилавшийся сейчас перед ним за окном особняка Клэров, показался ему куда более диким и первобытным. Не осталось в нём и шрамов утерянной цивилизации.

Белл не знал, что скажет Гаунт, увидев все это. На следующий день после его возвращения они вместе сядут в машину и отправятся в Ваи-ата-тапу. Так, втроём, они исколесили уже не одну страну. Останавливались в лучших отелях или в роскошных квартирах, и везде — Гаунт иначе не мог — их ждал самый пышный и радушный приём. Дайкона вдруг охватило чувство паники. Как он мог поддаться на уговоры чудовищного мистера Квестинга и порекомендовать Гаунту это место, с его любительской неуклюжестью и старательными, но совершенно занудливыми и бесцветными Клэрами. Даже в тростниковой лачуге Гаунту было бы интереснее, чем в этой дыре.

Под окном промелькнула какая-то тень, и вскоре в гостиную вошла мисс Клэр. Дайкон, намётанный глаз которого быстро ловил всякие мелочи, не преминул отметить нелепость её наряда, немодную стрижку и полное отсутствие какого-либо макияжа.

— Мистер Белл, — сказала Барбара, — мы хотели спросить вас, как лучше обставлять комнаты мистера Гаунта. Куда что ставить. Должно быть, — добавила она, по-клоунски закатывая глаза, — вы находите нас примитивными и неловкими, да?

«Господи, что за шутовство, — подумал Дайкон. — А ведь она, наверное, считает, что кокетничает». Вслух же он произнёс, что с удовольствием посмотрит на комнаты и, нервно теребя галстук, последовал за ней на веранду.

Восточное крыло пансиона, расположенное прямо напротив прибежища Клэров, преобразовали в апартаменты для Гаунта, Дайкона и Колли. Они состояли из четырех комнат: двух маленьких спален, одной совсем крохотной спаленки и комнаты побольше, которую переделали в кабинет, соответствующий представлениям мистера Квестинга о том, как должен выглядеть кабинет знаменитости. Посередине торчали два хромированных стула, вместительное кресло и письменный стол — все аляповатое и в дурном вкусе, но зато с бирками изготовителя. Пол застлали новыми коврами, а на окна миссис Клэр вешала шторы. Мистер Квестинг, попыхивая толстой сигарой, по-хозяйски развалился в кресле, закинув ногу на ногу. Завидев Дайкона, он вскочил.

— Ну надо же, кто к нам пожаловал, — расцвёл он. — Как дела?

— Нормально, спасибо, — ответил Дайкон, который, проведя рядом с Квестингом почти целый день, уже с трудом переносил его развязный тон.

— Ну как, годится? — осведомился Квестинг, обводя рукой комнату. — Кто бы мог подумать, ведь всего сорок восемь часов назад мы с вами ещё не были знакомы, мистер Белл. Наш вчерашний разговор настолько меня взбудоражил, что я помчался в лучшую мебельную компанию Окленда и сказал менеджеру: «Послушайте, — сказал я, — я заберу у вас весь ваш ассортимент, если вы доставите все завтра к полудню в Ваи-ата-тапу. Если нет — то нет.» Вот как я люблю делать дела, мистер Белл.

— Надеюсь, вы объяснили хозяевам, что Гаунт ещё не дал окончательного согласия на свой приезд? — поинтересовался Дайкон. — Здорово вам пришлось потрудиться, миссис Клэр.

Миссис Клэр перевела вопросительный взгляд с Квестинга на Дайкона.

— Боюсь, — жалобно произнесла она, — что я не в состоянии по достоинству оценить современную мебель. Мне всегда казалось, что привычная домашняя обстановка куда уютнее… Впрочем, о вкусах не спорят.

Квестинг тут же вмешался с возражениями, но Дайкон лишь вполуха слушал его разглагольствования о необходимости следовать духу времени. Однако, стоило Квестингу развязным тоном обратиться к Барбаре, как молодой человек мигом встрепенулся.

— А что наша маленькая Бабс скажет по этому поводу? — игриво спросил Квестинг.

Барбара отпрянула. Инстинктивно, как показалось Дайкону, точно на змею наступила. Он тут же, сам не зная почему, проникся к девушке сочувствием. Барбара больше не вызывала у него раздражения, а представлялась уже наоборот трогательной и беззащитной. Быстро взглянув на миссис Клэр, Дайкон заметил, что она нахмурилась и стиснула руки. Судя по всему, могла разразиться сцена. Однако в это самое мгновение снаружи загромыхали прихрамывающие шаги и несколько секунд спустя в проёме двери возник крупный рыжеволосый мужчина в летах, но сохранивший не просто привлекательность, но даже особую, какую-то гневную красоту. Увидев Квестинга, незнакомец остановился как вкопанный и метнул на бизнесмена испепеляющий взгляд.

— О, Джеймс, это ты, — сказала миссис Клэр; с некоторым облегчением, как показалось Дайкону. — Познакомься с мистером Беллом. Мой брат, доктор Акрингтон.

Уголком глаза Дайкон заметил, что Барбара приблизилась к дяде.

— Хорошо доехали? — полюбопытствовал доктор Акрингтон, устремляя колючий взгляд на Дайкона. — Ужасные у нас дороги, верно? А я, вот, на рыбалку ходил.

Застигнутый врасплох этим non sequitur158, Дайкон лишь вежливо пробормотал:

— В самом деле?

— Если, конечно, можно назвать это рыбалкой. Надеюсь, вы с Гаунтом не рассчитываете наловить здесь форелей. Из-за расплодившихся национальных парков и постыдного поведения белых скотов-браконьеров здесь и за двадцать миль рыбу не встретишь.

— Ну что вы, доктор, — поспешно взвился Квестинг. — Как вы можете! Всем известно, что самые зарыбленные реки в Новой Зеландии…

— Вам нравится, Квестинг, когда вас называют просто «мистер»? сварливо накинулся на него доктор Акрингтон. Голос его прозвучал с такой пугающей громкостью, что не ожидавший этого Дайкон даже подскочил, как током подброшенный.

Мистер Квестинг поёжился, пожал плечами и ответил:

— Не особенно.

— Тогда не называйте меня просто «доктор», — требовательно заявил доктор Акрингтон.

Квестинг оглушительно заржал.

— Ладно, ладно!

Доктор Акрингтон обвёл глазами комнату; вдруг у него отвалилась челюсть.

— Что вы тут натворили? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Мистер Квестинг, — судорожно сглотнув, ответила миссис Клэр, — любезно предложил…

— Что ж, я мог сразу узнать его неподражаемый стиль, — прогудел её брат, поворачиваясь спиной к Квестингу. — Вы, разумеется, ночуете здесь, мистер Белл?

— Да, доктор Акрингтон.

— Я бы хотел перекинуться с вами парой слов. Загляните ко мне в комнату, когда выдастся свободная минутка.

— Непременно, сэр, — легонько поклонился Дайкон.

Доктор Акрингтон метнул взгляд на улицу и нахмурился.

— Во, лучший постоялец ползёт, — фыркнул он. — Как всегда, почти на четвереньках. Повезло мистеру Беллу — может сразу же познакомиться почти со всеми нашими главными достопримечательностями.

Все высыпали наружу. Дайкон с неприязнью увидел невразумительную фигуру, валкой походкой приближающуюся к дому.

— О Боже! — всплеснула руками миссис Клэр и беспомощно взглянула на брата. — Джеймс, ты не можешь…

Доктор Акрингтон решительно пересёк веранду и приблизился вплотную к незнакомцу, который вдруг остановился и, яростно взмахнув руками, словно желая разодрать небеса, сунулся в карман плаща и, после продолжительной борьбы со складками, выудил на свет божий бутылку виски.

На глазах у Дайкона отвратительный субъект, тряхнув бутылку и убедившись, что она пуста, разинул пасть и тупо уставился на неё выпученными глазами, словно медитирующий йог. Затем громко икнул, задрал голову и воззрился на доктора Акрингтона.

— Так-так, Смит, — укоризненно прогудел тот.

— Ха, — радостно осклабился пьяница. — З-здоровуха, док. Я вот тут как раз думал, ш кем бы мне выпить. Пойдём, пропуштим штаканчик.

— Я бы на вашем месте воздержался, — строго сказал доктор Акрингтон.

Смит близоруко сощурился. Узнав кого-то, он вдруг злобно ощерился, но, шагнув вперёд, зацепился одной ногой за другую, пошатнулся и едва не упал.

— Сейчас я с ним разберусь, — важно пообещал Квестинг и, торжественно попыхивая сигарой, приблизился к Смиту. Тот стоял, уцепишись за деревянный столб, и свирепо поедал противника глазами.

— Чтоб этого больше не было, Смит! — грозно произнёс Квестинг, для вящей убедительности помахав пальцем перед носом выпивохи.

— Иди в жопу, — отчётливо произнёс Смит. Затем, обведя взглядом зрителей, стащил шляпу и церемонно поклонился. — К оштальным не относ-шится, — добавил он.

— Вы слышали, что я сказал? — наступал на него Квестинг, сверкая очами. — Немедленно угомонитесь!

Смит пропустил его выпад мимо ушей.

— Это — ик — што ли и есть ваш гость? — спросил он, тыкая пальцем в сторону Дайкона. — Ради него вы тут так все расшкурочили? Ну-ка, дайте поглядеть, что это за псиса…

Дайкону вдруг захотелось провалиться сквозь землю. Он даже не знал, кто из всех присутствующих был больше сконфужен. Доктор Акрингтон вдруг оглушительно гоготнул, Барбара сдавленно захихикала, а миссис Клэр рассыпалась в извинениях. Сам Дайкон прикинулся, что не понимает, в чём дело. Может, ему и удалось бы разрядить положение, если бы в следующую секунду Смит не кинулся к нему, испустив истошный вопль:

— Пошмотрите-ка на этого пижона!

Квестинг попытался преградить ему дорогу, но с таким же успехом мог бы остановить быка. Смит, радостно взревев, пригнул голову и смачно погрузил кулак в самую физиономию Квестинга. После чего налетел на него со всего маха, так что оба противника, потеряв равновесие, тяжело бухнулись на деревянный пол и покатились по веранде.

И вдруг, точно по мановению волшебной палочки, шум и гам прекратились. Дайкону случалось видеть подобное в голливудских фильмах. Смит, по частям выпростав своё бренное тело из кучи-малы, приподнялся и, весь дрожа, принялся бормотать какие-то извинения, в то время как Квестинг, выудив из кармана носовой платок, прикладывал его к рассечённой губе. Дымящаяся сигара, выпавшая из его рта, одиноко тлела на полу. Вся эта картина была выписана жутковатыми красками, поскольку блики закатившегося за пик Ранги солнца высвечивали небо багрово-пурпурными тонами, а в отдалении ввысь мрачно вздымались столбы пара из горячих источников.

Дайкон догадался, что сейчас последует ожесточённая перепалка. И был не разочарован.

— У, тварь проклятая, — пропыхтел Квестинг, поглаживая вспухшую челюсть. — Вы за это поплатитесь. Все, вы уволены.

— Ха, можно подумать, што вы — мой босс, — презрительно выпалил Смит. — Ишь, размечтался.

— Ничего, уволю, — твёрдо пообещал Квестинг. — Как только все это станет моим…

— Хватит болтать, — оборвал его доктор Акрингтон.

— В чем дело? — послышался раздражённый голос. Из-за угла вынырнул полковник Клэр, следом за которым вприпрыжку трусил Саймон. Смит пьяно рыгнул и стоял, раскачиваясь.

— Вам придётся выгнать этого забулдыгу, — сказал Квестинг.

— А что он натворил? — с интересом осведомился Саймон.

— Я ему по жубам вдарил, — с гордостью заявил Смит. Сграбастав Саймона за лацканы, он радостно чмокнул его в щеку. — За всех вас заштупился. Твой папаша не выгонит меня, а, Сим?

— Это мы ещё посмотрим, — многозначительно произнёс Квестинг.

— Но почему… — спросил было полковник, однако доктор Акрингтон оборвал его.

— Позвольте мне пока увести мистера Белла ко мне, — произнёс он ледяным тоном. — Если, конечно, он не предпочитает сидеть возле самого ристалища. Пойдёмте, Белл, пропустим по стаканчику.

Дайкон с благодарностью принял приглашение и покинул поле боя, сопровождаемый шквалом извинений со стороны миссис Клэр и Барбары. Он проследовал за бойко прихрамывающим доктором в комнату последнего — довольно мрачный, хотя и опрятный, закуток с громоздким словно дредноут письменным столом.

— Присаживайтесь, — пригласил доктор Акрингтон. Распахнув дверцы грубо сколоченного буфета, он достал с полки бутылку и две рюмки. — К сожалению, могу предложить вам только виски, — сказал он. — Хотя, возможно, после столь впечатляющей встречи с мистером Смитом вас это и не слишком прельщает. Современные напитки я как-то не очень уважаю.

— Спасибо, — кивнул Дайкон, — я люблю виски. А могу я спросить — кто этот человек?

— Смит-то? Совершенно никчёмная личность. Пропойца. Безнадёжный субъект. Ещё подростком сюда прибился. Агнес, мою дражайшую сестрицу, пленило, что у него высшее образование. Впрочем, ей вообще свойственно преувеличивать, так что — ничего удивительного я в её поведении не нахожу. Порой в его речи и впрямь проскальзывают отдельные, вполне приличные выражения, хотя большей частью его и без того небогатый лексикон напоминает помойку. Происхождения он сомнительного — полукровка, не помнящий отца. Впрочем, маори — добрые души — сочувствуют таким детям природы. Я ответил на ваш вопрос?

— Да, сэр, спасибо, — кивнул Дайкон, принимая рюмку виски.

— Моя сестрица относится к нему как к инвалиду. Должно быть, какое-то звериное чутьё привело его сюда лет десять назад. Чувствует он себя здесь как рыба в воде. Его кормят, содержат, да к тому же ещё и приплачивают за то лишь, чтобы он изредка пошатался по близлежащим склонам с топором. Смит, правда, предпочитает топору бутылку виски. Словом, личность совершенно пропащая, но вам он, надеюсь, докучать не станет. Откровенно говоря, сегодня вечером мои симпатии были на его стороне. Он сделал то, по чему у меня руки чесались вот уже последних три месяца. — Перехватив удивлённый взгляд Дайкона, доктор Акрингтон пояснил: — Давно пора было вмазать Квестингу по роже. — Злорадно улыбнувшись, он тут же добавил: — Давайте выпьем за удачу.

Оба выпили.

— Что ж, — произнёс доктор Акрингтон после некоторого молчания, — не сомневаюсь, что по возвращении в Окленд, вы посоветуете своему боссу сторониться этого места как чумы.

Поскольку слова доктора Акрингтона как нельзя лучше отразили настроение Дайкона, он довольствовался только вежливым кудахтаньем.

— Хотя, если уж быть точным, то вы угодили в самое пекло; ведь Смит не всегда пьян, а Квестинг не всегда здесь торчит.

— Вот как? А я думал…

— Нет, он частенько отлучается. Я так праздную эти события, что причинами нисколько не интересуюсь.

Доктор Акрингтон опустошил рюмку и прокашлялся. Дайкон чуть подождал, но его собеседник молчал, не развивая затронутую тему. Дайкону ещё предстояло привыкнуть к тому, что доктор Акрингтон с равной лёгкостью способен ронять убийственные фразы и хранить гордое молчание.

— Что ж, — неувереннно пробормотал Дайкон, — коль скоро мы заговорили на эту тему, я хочу признаться, что пребываю в некоторой растерянности от встречи с мистером Квестингом. Могу я осведомиться, в самом ли деле этот курорт является, э-ээ… его собственностью?

— Нет, — мотнул головой доктор Акрингтон.

— Я задал этот вопрос, — поспешил объясниться Дайкон, — исключительно по той причине, что впервые нас пригласил приехать сюда именно он. Я, разумеется, предупредил его, что Гаунт может и отказаться, но мистер Квестинг, тем не менее, пошёл на риск и, как я вижу, не пожалел ни времени, ни денег, чтобы подготовить дом к приезду моего хозяина. И ещё… доктор Форстер написал нам, что обращаться по всем вопросам мы должны к полковнику и миссис Клэр.

— Так оно и есть.

— Понимаю, — ответил Дайкон, который ровным счётом ничего не понимал. — Но — Квестинг?

— Если курорт вас не устраивает, скажите это моей сестре, — широким жестом разрешил доктор Акрингтон.

— И всё-таки, — произнёс Дайкон, уже настойчивее. — К вопросу о Квестинге…

— Не обращайте на него внимания.

— Ах, вот как.

Снаружи послышались шаги, а затем зазвучали и голоса: Смит сердито шепелявил, полковник Клэр истерично, на высоких тонах, обвинял, а Квестинг ревел как раненый лев. До ушей доктора Акрингтона и Дайкона стали доноситься обрывки фраз.

— … раз полковник удовлетворён, жначит, все в порядке.

— … вы давно уже напрашивались, так что теперь пеняйте на себя.

— … только пошмейте, я вам шнова жадницу надеру…

— … какой позор! При гостях…

— … завтра ты у меня отсюда вылетишь!

— Хватит, Квестинг! — вскричал полковник Клэр. — Это уже чересчур. Должен вам напомнить, что пока я здесь распоряжаюсь.

— Неужели? А кто вам дозволяет? Следите за выражениями, Клэр.

— За шобой лучше следи! — взревел вдруг Смит. — Жашранец чёртов!

Доктор Акрингтон раскрыл дверь и вышел на веранду. Тут же воцарилось гробовое молчание. В распахнутую дверь ворвались серные пары.

— Я предлагаю, Эдвард, — произнёс доктор Акрингтон, — чтобы вы продолжили свою столь содержательную беседу на помойке. У мистера Белла определённо сложилось мнение, что у нас её нет.

Он захлопнул дверь.

— Налить вам ещё рюмочку? — любезно осведомился он.

Глава 3

Гаунт на водах

I

— Ещё каких-то пять дней назад, — заявил Гаунт, — ты всеми правдами и неправдами пытался заманить меня на этот курорт. Теперь же ты рвёшь на себе волосы и голосишь как штатная плакальщица на похоронах фараона. Не могу сказать, что ты очень последователен. Ух!

Автомобиль, в котором они ехали, внезапно подпрыгнул, угодив колесом в колдобину. Дайкон притормозил.

— Как-никак, я всё-таки побывал там, сэр. Пожалуйста, не забудьте, что я вас предупреждал.

— Ты перестарался, дорогой. Уж в слишком мрачных тонах ты все это расписал, разбудив тем самым моё любопытство. И, пожалуйста, Дайкон, постарайся, чтобы мы ухнули не в самую глубокую пропасть. Неужели новозеландцы и впрямь называют эту козью тропу главной дорогой?

— К сожалению, сэр, это единственное шоссе, которое соединяет Гарпун с Ваи-ата-тапу. Впрочем, это ещё цветочки. Нортленд вообще не считается тут гористой местностью. Самые кручи у них на юге.

— Ты рассуждаешь как формалист, Дайкон. По мне, так это самая настоящая круча. Сорвавшись отсюда в пропасть, я не стану радостно хихикать оттого, что пролетел всего пятьсот футов, а не тысячу. Слушай, а почему здесь так воняет?

— Это аромат термальных источников, сэр. Говорят, когда привыкаешь, он даже начинает нравиться.

— Ерунда. Ты ещё жив, Колли? — спросил он, обернувшись.

Колли, по самые уши заваленный багажом, слабым голосом простонал, что сам не знает, поскольку последние минуты сидит с зажмуренными глазами.

— Утром, когда мы ехали через леса, все было нормально, — добавил он, — но теперь, на этих проклятых ухабах, мне кажется, что мы вот-вот взлетим.

Дорога петляла вдоль пересохшего речного русла и наконец выбралась на побережье. С левой стороны вдоль берега протянулась бесконечная полоска пустоши — Стомильный пляж. Тасманово море глухо рокотало в посвежевшем воздухе, а в отдалении уже горделиво вздымалась махина пика Ранги.

— Нда, видик довольно мрачноватый, — заметил Гаунт. — Не пойму я, Дайкон, почему этот пейзаж так напоминает сказочный? Ведь эти холмы нельзя сравнить ни с причудливыми Доломитами, ни с величественными Скалистыми горами. И все же вид у них презагадочный, точно они хранят какую-то многовековую тайну. В чем дело?

— Возможно, это из-за того, что по очертаниям они напоминают вулканы, сэр. Впрочем, если они и впрямь скрывают какую-то тайну, ведают об этом только маори. Боюсь, вон тот конус вам ещё изрядно поднадоест, сэр. Он ведь возвышается над всеми горными грядами близ курорта.

Дайкон выжидательно замолчал. Гаунт частенько проявлял неподдельный интерес к пейзажам и окружающим красотам лишь для того, чтобы начать беспокойно ёрзать и зевать, едва кто-то соглашался про них рассказывать.

— А почему только маори знают их тайну? — спросил актёр.

— Эти горы с допотопных времён служили их местом погребения. Тела усопших сбрасывали в кратер. Это ведь и в самом деле потухший вулкан. Говорят, останков там как сельдей в бочке.

— Боже милосердный! — вырвалось у Гаунта.

Автомобиль лихо вкатил на косогор, и перед глазами путников раскинулось необъятное подножие пика Ранги, изрезанное морщинами уступов.

— Отсюда можно даже увидеть тропы, по которым они восходили, — произнёс Дайкон. — По словам мисс Клэр, маори останавливались у самого подножия и разбивали лагерь на три дня. Танги устраивали — поминки, то есть. Затем носильщики, сменяя друг друга, поднимали тело на вершину. Когда умирал вождь, плач и стенания слышались даже в Ваи-ата-тапу.

— Жуть! — воскликнул Колли.

— А можно заглянуть в кратер?

— Не уверен. По словам Клэров, вся эта территория — резервация маори. Значит — строжайшее тапу.

— Тапу?

— Мы привыкли произносить это слово иначе — табу. Неприкосновенная святыня. Запретная зона. Впрочем, я не знаю, забираются ли маори на пик Ранги в наши дни. Хотя для пакеха доступ туда строжайше воспрещён. Уж очень велик соблазн, ведь вместе с вождями хоронили и их оружие. Когда лет сто назад умер вождь Реви, где-то на склоне вулкана похоронили его драгоценный топор, который он унаследовал от предков. Легенды об этом топоре, прославившемся в кровавых сечах, передавались у маори из поколения в поколение. Токи-поутангата — топорик из зеленого порфира. На нем есть какой-то тайный знак и, говорят, великий бог Тане наделил его сверхъестественной силой. Любой коллекционер отдал бы за него целое состояние. Однако белый человек не смеет там появляться.

— Как далеко отсюда до этого пика?

— Миль восемь.

— А кажется — не больше трех.

Некоторое время они ехали, храня молчание. Горы плавно скользили назад, словно переносная декорация. Дайкон уже узнавал местность и ощущал нарастающую тревогу.

— Эй, а что там за сарай справа внизу? — спросил вдруг Гаунт. — На казарму похож.

Дайкон не ответил, выруливая к обветшавшим воротам.

— Надеюсь, ты не посмеешь сказать, что мы прибыли на место? — грозно осведомился Гаунт.

— Увы, сэр, вы правы.

— Ну, Дайкон, ты у меня за это попляшешь! Что за клоповник такой! И воняет, как в преисподней. Колли, нас предали!

— Мистер Белл предупреждал вас, сэр, — отважно напомнил Колли. — Кстати, по-моему, здесь довольно мило.

— К сожалению, сэр, привычного комфорта вы здесь не найдёте, — вздохнул Дайкон. — А вот, кстати, и сами целебные источники.

— Как, вон те мерзкие лужи?

— Да. А вон и Клэры, на веранде собрались. Встречают вас, сэр, — елейным голосом добавил Дайкон. Уголком глаза он заметил, что актёр проверил узел галстука, а затем поправил шляпу. «Как перед выходом на сцену», — подумал он.

Автомобиль прогромыхал по подъездной аллее и выкатил на пемзовую террасу. Дайкон остановил его перед самой верандой. Затем выбрался наружу и, сняв шляпу, поднялся к застывшим в ожидании Клэрам. Молодой человек трясся как осиновый лист. Семейство Клэров расположилось словно на портрете старого мастера: миссис Клэр с полковником сидели в шезлонгах, Барбара пристроилась рядом на ступеньках, сжимая в руках упиравшуюся собачонку, а Саймон, с горящими нетерпением глазами и свирепой физиономией, гневно высился за спиной матери. Для полноты картины не хватало только псаря с парой гончих на сворке.

Не успел Дайкон взойти на первую ступеньку, как на веранду вышел доктор Акрингтон.

— Вот и мы! — с наигранной живостью воскликнул Дайкон. Клэры дружно, как по команде, встали. Не помня себя от сомнения, смущения и опаски, Дайкон обменялся со всеми рукопожатием. Барбара кинула взгляд через его плечо, и молодой человек с беспокойством (впоследствии оказавшемся пророческим) заметил, как побелели не тронутые помадой губы девушки.

Вдруг, почувствовав прикосновение руки Гаунта, Дайкон спохватился и поспешно представил его хозяевам.

Теплее всех встретила звезду миссис Клэр, однако оказанный ею приём мог показаться актёру не только непривычным, но и странным: с таким же успехом она могла приветствовать, например, немощного викария, назначенного в нищий приход.

— Вы должно быть, устали, — заботливо заквохтала она. — Целый день провели в машине.

— Нисколько, — залихватски ответил Гаунт, достигший возраста, в котором мужчина ещё способен проявлять присущий молодости задор.

— Но дорога ведь такая разбитая, да и вид у вас усталый, — настаивала миссис Клэр. Дайкон заметил, как заморозилась улыбка на губах Гаунта. Он повернулся к Барбаре. По какой-то самому себе неведомой причине Дайкону вдруг захотелось, чтобы девушка понравилась Гаунту. Поэтому он с нескрываемой тревогой увидел, как она сперва судорожно дёрнулась, а затем широко раскрыла глаза и игриво склонила голову набок, словно замышляющий каверзу щенок.

«О черт, опять она за свои гримасы», — с трепетом подумал он.

— Добро пожаловать в нашу смиренную обитель, сэр, — замогильным голосом произнесла девушка.

Гаунт быстро отдёрнул руку.

— Вам здесь, должно быть, скучно будет? — пророкотал полковник Клэр, посмотрев на гостя и тут же отведя глаза в сторону. — Не привыкли, небось, к такой тихой провинции?

— Что вы, — поспешно заулыбался Гаунт. — Мы даже обсуждали по дороге, насколько окружающий пейзаж напоминает театральную декорацию. — Он небрежно махнул тростью в сторону пика Ранги. — Как будто вот-вот оркестр грянет.

Полковник Клэр показался озадаченным и даже слегка обиженным.

— А это мой брат, — пробормотала миссис Клэр. Доктор Акрингтон неуклюже приблизился, припадая на одну ногу. Внимание Дайкона привлёк Саймон — молодой человек вдруг сорвался с места, сбежал по ступенькам, подскочил к растерявшемуся Колли и крепко стиснул его правую руку. Колли, который собирался разгружать багаж, от неожиданности отпрянул, чуть не упав.

— Здорово, — радостно выпалил Саймон. — Я помогу вам таскать вещи.

— Спасибо, сэр, я сам справлюсь.

— Давайте же, — не унимался Саймон. Схватив за ручку чемодан свиной кожи, он резко, как морковку из грядки, выдернул его из машины и плюхнул на землю. Колли отчаянно заверещал.

— Э, так не пойдёт! — прогремел властный голос. Откуда-то возникший мистер Квестинг поспешно затопал вниз по ступенькам. — Отойдите-ка, молодой человек, — повелительно произнёс он, оттирая Саймона от машины.

— С какой стати?

— С дорогими вещами так не обращаются, — высокомерно изрёк мистер Квестинг. — Вам бы уже следовало это знать. Такой багаж требует бережного обхождения. — Он вдруг подмигнул Дайкону. — Верно я говорю?

В следующий миг, увидев Гаунта, мистер Квестинг сдёрнул шляпу. Происшедшая с ним перемена была поразительна. Так преобразиться мог лишь опытный лицедей или — дешёвая марионетка в умелых руках уличного кукловода. Любезность, граничащая с заискиванием, выпирала у него из всех пор.

— Увы, не имею чести… — начал он.

— Мистер Квестинг, — представил его Дайкон.

— Это воистину великий день для нашего курорта, — с придыханием произнёс мистер Квестинг. — Настоящий праздник.

— Благодарю вас, — сдержанно сказал Гаунт, смерив его взглядом. — С вашего позволения, я хотел бы посмотрить на свои комнаты.

Он повернулся к миссис Клэр.

— Дайкон сказал, что вы просто с ног сбились, мадам, обустраивая моё жильё. Это очень любезно с вашей стороны. Я очень тронут, поверьте.

Дайкон не преминул заметить, насколько речь его, произнесённая с подкупающей искренностью, которой был славен Гаунт, пленила миссис Клэр. Она так и просияла.

— Я постараюсь не слишком обременить вас, — добавил Гаунт. И кивнул. — Да.

Последнее слово адресовалось уже мистеру Квестингу.

Выстроившись гуськом, они зашагали по веранде. Возглавлял шествие мистер Квестинг, почтительно державший шляпу в руке.

II

Сидя на краешке раскладной кровати в маленькой душной спальне, Барбара разглядывала платья. Какое из двух ей надеть на первый ужин? Оба одеяния уже знавали лучшие времена. Кружевное красное прислала пару лет назад из Индии её младшая тётка, которая судя по всему и сама покрасовалась в нём не один год. Барбара сама подогнала платье по фигуре, однако что-то напутала с плечами, которые теперь некрасиво пузырились именно в тех местах, где им следовало прилегать. Чтобы хоть немного скрасить впечатление, девушка пришила к одному плечу большой чёрный бант. Платье было длинное, и прежде она никогда его не надевала. Появись она в нём к ужину, Саймон наверняка отмочит какую-нибудь гадость. А что делать? Не надевать же короткий синий сарафан с грязно-жёлтым узором. Барбара, правда, расшила его мелкими ракушками и смастерила атласный поясок, но даже ей самой сарафан представлялся довольно страшненьким. Эх, была не была! Решительно стянув через голову лёгкое ситцевое платьице, Барбара облачилась в красное кружевное платье и посмотрела в почерневшее от времени зеркало. Нет, в этом наряде она всегда будет напоминать себе неведомую тётку Винни, которая два года назад начертала в сопроводительной записке: «Посылаю всякую ерунду. Надеюсь, красный цвет окажется к лицу малышке Ба». Окажется ли? Барбара с сомнением посмотрела в зеркало на своё неясное отражение. И вдруг, решившись, принялась сдирать с себя пропахшее нафталином одеяние.

— Барбара! — послышался нетерпеливый голос её матери. — Где ты, Ба?

— Иду!

Что ж, выхода нет, придётся натянуть сарафан.

Наконец запыхавшаяся и взмокшая Барбара оделась. Облачившись в чистый фартук, она молитвенно сцепила руки.

«О Боже, сделай так, чтобы ему здесь понравилось, — подумала она. — Пожалуйста, Господи, помоги мне».

III

— Неужели вы и впрямь сможете это вынести? — спросил Дайкон.

Гаунт возлежал на софе, вытянувшись во весь рост и закинув руки за голову.

— Смогу, — усмехнулся он. — Я вынесу все что угодно, не считая Квестинга. Этот субъект пусть держится от меня подальше.

— Я же вам говорил…

— Господи, ну что ты заладил как попугай: «говорил я вам!» Нужно было убедить меня! Быть понастойчивее. — Покосившись на Дайкона, актёр вдруг улыбнулся и добавил: — Ладно, не дуйся. В своё время мне пришлось немало попутешествовать, а это место до странности напоминает одну из бесчисленных ночлежек, в которых мне доводилось останавливаться. А там посмотрим — стерпится-слюбится. Единственная просьба — избавь меня от Квестинга, и я готов хоть в пещере жить.

— Сегодня вечером, по меньшей мере, он не будет вам докучать. Очередная деловая встреча. На случай, если бы ему вздумалось её отменить, я сказал, что вам страшно жаль, но вы устали и рано ляжете спать. И спровадил его.

— Замечательно. В таком случае я отужинаю en famille159 и лягу спать, когда мне заблагорассудится. Между прочим, я ещё с мистером Смитом не познакомился. А вдруг он снова отделает нашего Квестинга?

— Похоже, Смит напивается, только когда получает очередной чек, — сказал Дайкон, затем, чуть помявшись, добавил: — Как вам понравились Клэры, сэр?

— Занятные персонажи. Даже пародийные. В Вест-энде таких днём с огнём не сыскать. А бравым усищам полковника позавидовал бы и бригадир Жерар.

— Миссис Клэр просто влюблена в вас, — сказал Дайкон.

Гаунт пропустил его реплику мимо ушей.

— Поразительная галерея персонажей, — произнёс он. — Даже не верится, что они и в самом деле существуют. Одежда, речь… А мисс Клэр — такую кривляку ведь даже нарочно не придумаешь.

— По-моему, — сдавленно произнёс Дайкон, — она довольно миловидная. Если не обращать внимания на одежду, конечно.

— О, а ты, я вижу, шустрый паренёк, — улыбнулся Гаунт.

— Они очень добрые и славные люди.

— А ведь до нашего приезда сюда ты их буквально грязью поливал. Почему же вдруг переметнулся в их лагерь?

— Я только говорил, сэр, что вам с ними будет скучно.

— Напротив, они меня очень даже развлекают. По-моему, они все очень потешные. Настоящие комедианты. А в чём дело?

— Ни в чём. Извините. Просто я вдруг проникся к ним симпатией, — выдавил Дайкон, криво улыбаясь. — Да и сцена на веранде показалась мне очень грустной. Интересно, сколько они просидели в такой позе?

— По-моему, целую вечность. Собачонка уже извертелась, а юный отпрыск, кажется, готов был растерзать нас.

— Я всё равно нахожу их трогательными, сэр, — сказал Дайкон и отвернулся.

Мимо их окна на цыпочках прокрались миссис Клэр и Барбара с садовыми лопатами в руках; на головах женщин красовались широкополые шляпы, а лица выглядели торжественными и сосредоточенными. Когда обе женщины чуть отдалились, Дайкон услышал их шёпот.

— Господи, — вскричал Гаунт, — почему они крадутся мимо собственного дома, как грабители при лунном свете? Что они затевают?

— Просто я объяснил им, что перед ужином вы любите отдыхать. А они — чистые души — боятся вас потревожить. Должно быть, они собрались покопаться в грядках — за домом разбит огород.

Чуть помолчав, Гаунт произнёс:

— Кончится все тем, что я утрачу уверенность и начну стыдиться самого себя. Ничто так не заставляет заняться самотерзанием и кишкоедством, как постоянное общение с самоотверженными людьми. Тем более — дилетантами. Давно они здесь живут?

— Лет двенадцать. Может, и больше.

— Двенадцать лет, и они так ещё ничему и не научились!

— Они очень стараются, — произнёс Дайкон. Выйдя на веранду, он увидел, что со стороны озера к источникам медленно бредёт какой-то человек.

— К нам посетитель, — громко сказал Дайкон.

— Кого там ещё черт несёт? Смотри мне, Дайкон, я ни с кем встречаться не собираюсь.

— Думаю, что он не по вашу душу, сэр, — поспешил успокоить актёра Дайкон. — Это маори.

И в самом деле — к курорту приближался старый Руа. На нем был костюм, приобретённый лет семь назад по случаю прибытия герцога Глостерского. Старик медленно пересёк пемзовую террасу, подошёл к веранде, дважды стукнул посохом по деревянной опоре и стал терпеливо дожидаться, пока его заметят. Наконец на веранду выскочила Хойя и, узнав прадедушку, сдавленно фыркнула. Руа строго обратился к ней на языке маори, и девушка, выслушав его, вернулась в дом. Старый вождь уселся на край веранды, опершись подбородком о посох.

— И всё-таки, сэр, — извиняющимся тоном заговорил Дайкон, — боюсь, что он к вам. Я только сейчас узнал его.

— Я никого не приму, — скрипучим голосом сказал Гаунт. — Кто он?

— Маорийская версия «Последнего из могикан». Руа Те-Каху. Порой он даже заседает в парламенте как депутат от местного округа. Держу пари, что он пришёл выразить вам своё почтение.

— Прими его сам. Надеюсь, мы прихватили какие-нибудь фотографии?

— Не думаю, что ему нужен ваш автограф, сэр, — отважился предположить Дайкон.

— Ты, определённо, решил добить меня, — беззлобно сказал Гаунт. — Как бы то ни было, я хочу, чтобы ты сам пообщался с ним.

В кабинете полковника Клэра, комнатёнке размером с крохотную кладовку, но куда менее уютной, Руа поведал о цели своего визита. С мрачных стен угрожающе глазели выцветшие фотоснимки сикхов в тюрбанах — участников команд по игре в поло, — память по Индии. Окинув взглядом фотографии, старый Руа заговорил:

— От лица моего хапу я пришёл с приветствием к вашему знаменитому гостю, мистеру Джеффри Гаунту. Все маори Ваи-ата-тапу сердечно рады его приезду и говорят ему: «Хаере маи».

— Большое спасибо, Руа, — сказал полковник. — Я непременно передам ему.

— Мы знаем, что он любит покой и уединение. Однако, если ему захочется послушать, как звучат наши песни, он окажет нам честь, придя в субботу вечером на концерт. От имени своего хапу я приглашаю также ваших гостей и всю вашу семью, полковник.

Брови полковника Клэра изогнулись, а глаза и рот широко раскрылись. Не то, чтобы он был очень удивлён, нет — просто таким образом он привык воспринимать все новое.

— А? — переспросил он наконец. — Как вы сказали — концерт? Чрезвычайно мило с вашей стороны, Руа, просто замечательно. Ну надо же — концерт!

— Как вы считаете, придёт мистер Гаунт?

Полковник Клэр вдруг судорожно дёрнулся.

— Придёт ли Гаунт? Э-ээ, не знаю, не уверен. Может, спросить его, а? Секретарю передать?

Руа с достоинством преклонил голову.

— Разумеется, — сказал он.

Полковник Клэр резко вскочил и высунул голову в окно.

— Джеймс! — заорал он. — Иди сюда!

— Зачем? — откликнулся доктор Акрингтон.

— Ты мне нужен. Это мой шурин, — пояснил он Руа, понизив голос. — Послушаем, что он скажет по этому поводу.

Он вышел на веранду и закричал во всю мочь:

— Агнес!

— Ау? — откликнулась из дома миссис Клэр.

— Иди сюда.

— Сейчас, дорогой.

— Барбара!

— Одну минутку, па. Я занята.

— Иди сюда, говорю.

Оповестив таким образом своих домочадцев, полковник Клэр плюхнулся в кресло и, посмотрев на Руа, вдруг ни с того, ни с сего разразился смехом. Его взгляд упал на роман в стиле вестерна, который он читал перед приходом Руа. Полковник был большим поклонником остросюжетного чтива, глотая подобные поделки одну за другой; поэтому вид раскрытой книжки подействовал на него, как мёд на муху. Вежливо улыбнувшись Руа, полковник предложил ему закурить. Руа поблагодарил и, взяв одну сигарету, осторожно зажал её кончиками большого и указательного пальцев. Клэр покосился в сторону своего вестерна. Будучи дальнозорким, он с лёгкостью различал напечатанное.

— Я хотел обсудить с вами ещё кое-что, — произнёс Руа.

— Да? — вскинул брови полковник Клэр. — Вы много читаете?

— Боюсь, что зрение моё уже не то, что прежде, но чёткий шрифт я пока воспринимаю.

— Многие современные писульки — просто полная чепуха, — развил свою мысль полковник Клэр и, словно невзначай, потянулся к вожделенному вестерну. — Взять, например, хотя бы этот. Кровь, стрельба, драки! Полная чушь.

— Я немного обеспокоен, — продолжал Руа. — До меня дошли довольно тревожные слухи…

— Вот как? — с отсутствующим видом откликнулся полковник Клэр, переворачивая страничку.

— …которые касаются нашей резервации. Вы ведь всегда хорошо относились к нашему народу, полковник…

— Не за что, — рассеянно произнёс полковник, шаря по сторонам в поисках очков. — Всегда рад помочь…. — Найдя очки, он водрузил их на нос и, как бы случайно, оставил раскрытую книжонку на коленях.

— С первых же дней после вашего приезда в Ваи-ата-тапу, между вами и моим хапу завязалась дружба. Кроме вас, мы не хотим видеть здесь никого другого.

— Очень мило с вашей стороны. — Полковник Клэр уже откровенно погрузился в чтение, продолжая однако любезно улыбаться. Он пытался делать вид, будто только изредка посматривает в книгу, но получалось это у него довольно неуклюже. Голос старого Руа звучал с убаюкивающей монотонностью. Маори вообще отличались неторопливостью, а согласно их давним, почти забытым традициям, сразу переходить к сути разговора считалось неприличным. Доброе отношение Руа к полковнику имело под собой двенадцатилетние корни. Когда Клэры приехали на курорт, в Ваи-ата-тапу бушевала особенно свирепая эпидемия гриппа. Это был настоящий мор. Гарпунские врачи, ведомые вспыльчивым и переутомлённым доктором Тонксом, буквально сбились с ног, пытаясь помочь больным, но оказались вконец бессильны, наткнувшись на непреодолимую преграду патриархальных обычаев маори. Сам же Руа, которого слушались беспрекословно, свалившись с жестокой лихорадкой, был не в состоянии хоть чем-то помочь своему хапу. Затягивавшиеся на несколько дней похоронные церемонии с непременными плачем и скорбными причитаниями, исполнением песен смерти и бесконечными поминками способствовали безудержному распространению завезённой из Европы заразы. Маори были запуганы, растеряны, озлоблены и невероятно упрямы, поэтому у бедных врачей просто опускались руки. Вот в какой обстановке оказались приехавшие Клэры. Миссис Клэр мигом развила бурную деятельность, предоставив свой только что отстроенный дом под больницу, а сама добровольно взвалила на себя нелёгкие обязанности медсёстры и сиделки. Первым её пациентом оказался как раз Руа. Полковник Клэр, в силу своей рассеянности начисто лишённый высокомерия и чопорности, свойственных пожившим в Индии англичанам, легко сошёлся с маори и быстро стал для них своим. Война же сблизила их ещё больше. Полковник командовал местным народным ополчением и призвал под свои знамёна многих сограждан Руа. Вождь и сам считал, что друзья-пакеха спасли ему жизнь, и был искренне к ним привязан, хотя и находил их немного потешными. Вот почему он нисколько не обидился на полковника, когда тот стал украдкой почитывать вестерн прямо под его носом. Старик продолжал невозмутимо бубнить, безуспешно состязаясь с белокурыми красотками и техасскими рейнджерами, вооружёнными кольтами и лассо.

— …пик Ранги — наше национальное достояние, и мы не потерпим, чтобы по нему разгуливали пакеха. Один наш юноша не раз видел, как этот прохвост спускался по западному склону с рюкзаком за плечами. Поначалу он сдружился с этим отщепенцем Эру Саулом — дурным пакеха и уж совсем скверным маори. Теперь они находятся в ссоре, причём поссорились из-за моей правнучки Хойи. Хотя она и взбалмошная девчушка, но ни один из них даже её мизинца не стоит. Так вот, по словам моего внука Ранги, Эру сказал ему, что мистер Квестинг затеял какую-то нечестную игру и постоянно околачивается на пике. Поскольку он ваш гость, мы делаем вид, что ничего не замечаем, однако в последнее время он начал общаться с некоторыми безмозглыми юнцами, внушать им дурные мысли и намерения. А вот это мне уже совсем не по нутру, — сказал Руа, и глаза его гневно сверкнули. — Я не потерплю, чтобы мою молодёжь развращали. Достаточно и того, что мистер Герберт Смит угощает наших юношей виски, спаивает и превращает в свиней. Никчёмная личность. Но даже он пришёл ко мне, чтобы открыть глаза на Квестинга.

Вывалившись из рук полковника Клэра, книжка плюхнулась на пол. Глаза полковника вылезли на лоб, челюсть отвисла. Лицо его сделалось белым как мел.

— К-то? — проквакал он. — Квестинг? Что вы сказали про Квестинга?

— Вы меня не слушали, полковник, — укоризненно произнёс Руа.

— Нет, я слушал очень внимательно, но просто не все понял. Туговат что-то на ухо стал в последнее время.

— Прошу прощения. Так вот, я вам говорил, что мистер Квестинг лазает по пику Ранги в поисках захороненных реликвий и хвастается, что через некоторое время Ваи-ата-тапу перейдёт в его полную собственность. Я и пришёл, собственно говоря, чтобы спросить вас, полковник, с глазу на глаз, правда ли это?

— Кто там упоминает всуе имя Квестинга? — прогромыхал доктор Акрингтон, возникая на пороге в домашнем халате. — Привет, Руа. Как дела?

— Началось все с Гаунта и с приглашения на концерт, — понуро пробормотал полковник, — а теперь выяснилось, что он пришёл из-за Квестинга. Причём — строго конфиденциально.

— Какого черта ты тогда меня звал, если вы тут тайком шушукаетесь? Похоже, все в этом доме сговорились, чтобы не дать мне избавиться от своего ишиаса.

— Я просто хотел услышать твоё мнение по поводу того, согласится ли Гаунт сходить на концерт к Руа. Его люди любезно предложили…

— Откуда мне знать, черт побери? Белла спроси. А с вашей стороны, Руа, это и впрямь очень мило.

— Ну вот, а потом, значит, Руа заговорил про Квестинга и про пик Ранги…

— Слушай, давай будем звать его Квислингом160, и тогда все сразу встанет на свои места, — громогласно предложил доктор Акрингтон. — Это ведь в точности отражает его подлую сущность.

— Джеймс! Я требую, чтобы ты… В конце концов, ведь у тебя нет никаких доказательств!

— У меня нет! Да неужели? Ладно, это мы ещё посмотрим. Погоди чуть-чуть.

Руа встал.

— Может быть, если это не составит вам труда, вы спросите секретаря мистера Гаунта…

— Да, да, — поспешно заверил его полковник Клэр. — Разумеется. Сейчас, одну минутку.

Он, спотыкаясь, покинул комнату и его торопливые шаги загремели по веранде, постепенно удаляясь.

Проницательные, не по возрасту живые глаза Руа уставились на доктора Акрингтона, однако старик молчал.

— Значит, он опять шастает по вашей территории? — жёлчно спросил доктор Акрингтон. — Я мог рассказать вам об этом ещё давно, когда пустили ко дну «Ипполиту».

Морщинистые руки Руа вздрогнули, но он по-прежнему не раскрывал рта.

— По ночам, значит, лазает? — добавил доктор Акрингтон. — С фонарём. Я ведь сам его не раз засекал. Черт бы побрал этого проныру — всюду суёт свой длинный нос.

— До сих пор, — миролюбиво заговорил Руа, — я не верил всем этим историям про шпионов. Они всегда казались мне чепухой и глупыми бреднями.

— Как же! — ядовито усмехнулся доктор Акрингтон. — С какой бы это стати именно Новую Зеландию, единственную из всех стран Британского содружества, вдруг миновала сия чаша? Боятся что ли нас немецкие шпионы? Такие мы свирепые и страшные? Ха!

— Но ведь свидетели утверждают, что видели, как он просто копался в земле.

— А, по-вашему, они должны были видеть, как он шлёт сигналы? Конечно, он копает. Пытается разыскать и разграбить захоронения ваших предков. Поэтому я и не сомневаюсь, что когда его схватят, он предъявит какие-нибудь трофеи в своё оправдание.

Поджав нижнюю губу, Руа заговорил чуть напыщенно и с расстановкой:

— Почтённый возраст до сих пор позволял мне лишь провожать своих внуков и правнуков на войну. Однако, если вы правы, то и для старого воина ещё найдётся подходящее занятие.

Он хмыкнул и доктор Акрингтон поспешно поднял голову.

— Я наговорил вам много лишнего, — сказал он. — Пусть все это останется между нами, Руа. Одно неосторожное движение — и мы его спугнём. Правда, я уже предпринял кое-какие шаги, чтобы подстраховаться. Кстати говоря, Руа, ведь на пике наверняка осталась целая уйма укромных местечек. Если ваши юноши ещё не утратили навыков великих охотников и следопытов…

— Да, мы что-нибудь придумаем, — сдержанно произнёс Руа. — Несомненно. Я сам за это возьмусь.

— В чем дело, дорогой? — спросила внезапно появившаяся в проёме двери миссис Клэр. — Ой, простите! Мне показалось, Джеймс, что Эдвард звал меня. Добрый вечер, Руа.

— Я и в самом деле звал тебя, Агнес — часа полтора назад, — едко заметил её муж откуда-то сзади, — но теперь уже поздно. Старый Руа приходил сюда с… А, вы ещё здесь, Руа! Так вот, секретарь мистера Гаунта просил передать, что они с радостью принимают приглашение.

Со стороны кухни показалась Барбара. Пристроившись к столпившимся у дверей родителям, она спросила:

— Чего ты хотел, па?

— Никто ничего не хотел, чёрт возьми! — раздражённо завопил полковник Клэр. — Чего вы все ко мне пристали? Ну и семейка.

— Для моего народа это великая честь, — сказал Руа. — Пойду передам им радостную новость. Спокойной ночи.

Не успел он выбраться на веранду, как подскочившая правнучка Хойя зазвонила колокольчиком прямо перед его лицом, приглашая старика к ужину. Руа отечески пошлёпал её по спине и пустился в обратный путь. На веранду вынырнул несколько озадаченный Дайкон, следом за которым появился и Гаунт. Довольная, что видит воочию знаменитого гостя, Хойя закатила глаза и, громко хохоча, оглушительно тренькала колокольчиком, пока подоспевшая Барбара не отобрала его.

— К ужину зовут, — провозгласила миссис Клэр, тряся головой с несколько ошарашенным видом. Повернувшись к Гаунту, она почтительно предложила ему проследовать в столовую. Выстроившись гуськом, хозяева и гости зашагали по направлению к двери. В последний миг к ним присоединился и Саймон, как всегда выскочивший из своей мастерской.

Однако первому ужину так и не суждено было состояться без очередного нагромождения нелепостей и несуразностей, которые Дайкон уже привык связывать с семейством Клэров. Стоило только Гаунту и миссис Клэр приблизиться к заветной двери, как со стороны кухни послышался дикий шум.

— Где полковник? — вопил возбуждённый голос. — Я должен срочно видеть полковника!

В следующую минуту с противоположной стороны в столовую влетел запыхавшийся и разгорячённый Смит. Лицо его было окровавлено. Оттолкнув Гаунта и миссис Клэр, он подскочил к полковнику и схватил его за грудки.

— Скорей! — завопил он, брызгая слюной. — Караул! Помогите мне! Он пытался меня убить!

Глава 4

Красный — значит опасно

I

Памятуя о своей предыдущей встрече с мистером Смитом, а также учуяв резкий запах винного перегара, Дайкон поначалу решил, что Смит попросту в стельку пьян. Однако примерно минуту спустя он понял, что бедняга насмерть перепуган. Судя по всему, такую же ошибку совершили и Клэры, в первые минуты тщетно пытавшиеся утихомирить Смита. В итоге именно доктор Акрингтон, бросив на Смита пытливый взгляд, сказал своему зятю:

— Постой-ка, Эдвард, кажется, ты заблуждаешься. Идёмте со мной, Смит. Расскажите мне, что случилось.

— Никуда я не пойду. Хватит с меня уже этих прогулок — я чудом жив остался! Говорят вам — он убийца!

— Кто? — послышался откуда-то голос Саймона.

— Квестинг ваш.

— Побойтесь Бога, Смит! — воскликнул полковник и, ухватив его за локоть, попытался увлечь на веранду.

— Отстаньте от меня. Я знаю, что говорю. Ясно вам?

— О, папочка, только не здесь! — вскричала Барбара, а миссис Клэр поспешно добавила: — Да, Эдвард, ступайте лучше в кабинет.

И шепнула Смиту, который упирался и брыкался, как раскапризничавшийся школьник:

— Да, да, Герберт, в кабинете вам будет удобнее.

— Вы же меня не слушаете! — возмутился Смит. И вдруг, к смущению всех присутствующих, за исключением разве что Гаунта, принялся громко хныкать. — Человек, можно сказать, уже одной ногой в могиле стоял, а вы его в кабинет тащите.

Гаунт покатился со смеху, потом вдруг посерьёзнел и предложил миссис Клэр:

— Пожалуй, нам лучше уйти.

— Да, конечно, — закивала миссис Клэр.

Однако сама она вместе с Саймоном продолжала стоять в дверях, мешая проходу. Смит же, мигом раскусив их намерения, проорал:

— Не уходите! Мне нужны свидетели! Я хочу, чтобы вы все остались.

Гаунт благодушно окинул взглядом искажённые ужасом лица и сказал:

— Что ж, давайте тогда присядем.

Барбара порывисто ухватила своего дядю за руку.

— Дядюшка Джеймс! — зашептала она. — Остановите его! Вы не должны этого допустить! Пожалуйста, дядюшка Джеймс!

— Ладно, присядем так присядем, — миролюбиво произнёс доктор Акрингтон.

Все торжественно и чинно прошествовали в столовую и расселись за столиками, словно готовясь любоваться выступлением певички из кабаре. Это, похоже, успокоило Смита, который занял стратегически выгодную позицию между столиками. С самодовольством убелённого сединами ветерана войны, которому удалось наконец загнать в угол безропотного слушателя, он приступил к рассказу.

— Все это случилось на переезде, — начал он. — Мы с Эру Саулом находились на пике Ранги. Причину скрывать от вас не стану — Квестинг постоянно там околачивается, а маори это не нравится. Раньше днём мы с Эру увидели, как он покатил туда на машине и решили, что, пройдя напрямик через кустарник, срежем путь и посмотрим, чем он там занимается. Однако мы его так и не увидели — должно быть, этот проходимец обогнул пик с другой стороны. Мы прождали в засаде около часа, а потом мне надоело и я решил спуститься. Вот так я и оказался возле железной дороги в паре чейнов161 от переезда.

— Возле моста, — уточнил Саймон.

— Возле моста, говоришь? — вдруг взорвался Смит. — Где же ещё, черт побери! И зарубите себе на носу — там вот-вот должен был проследовать пятичасовой поезд из Гарпуна. Вы ведь представляете, как там это происходит. Железная дорога петляет в кустарнике, потом огибает подножие пика и проходит через крохотный туннельчик. Там ни черта не видно и не слышно. И глазом не успеешь моргнуть, как по тебе прокатится поезд.

— Это точно, — кивнул Саймон, словно желая защитить Смита от недоверчивых слушателей.

— А на мосту вообще полная погибель. Сигналов семафора с него не видно, а вот изгиб дороги, выходящей к переезду, оттуда виден как на ладони. Чтобы перебраться через овраг, нужно либо пересечь мост, прыгая по шпалам как козёл, или, наоборот, спуститься и перейти ручей вброд. Словом, стою я и раздумываю, стоит ли рискнуть и перебежать через мост. Я ведь этих поездов страх как боюсь. Помните, как на этом мосту задавило мальчонку маори?

— Да, было дело.

— Вот, значит, стою я и ломаю голову, и вижу вдруг, как с перевала спускается машина Квестинга и останавливается перед самым переездом. Тут этот тип высовывается из окна и замечает меня. И вот теперь самое главное. Вы же помните — ему-то семафор видно, а мне — нет. И вот, смотрю я, Квестинг поворачивает голову и пялится на него.

Смит утёр губы тыльной стороной ладони. Уверенный, что уже завладел вниманием аудитории, говорил он теперь медленнее и спокойнее. Присев за пустой столик, он обвёл слушателей потрясённым взглядом.

— Квестинг махнул мне рукой, — сказал он. — Посмотрел на семафор и помахал мне. Вот так. Все, дескать, спокойно. Сперва я не двинулся с места, и тогда он помахал снова. Уже немного нетерпеливо. Понимаете? Словно вопрошая: «Какого черта ты там ковыряешься? Прыгай на мост!». Ну, я и прыгнул! Откровенно говоря, я этот мост всегда терпеть не мог. Шпалы уложены наперекосяк, а в прорехах между ними зияет пропасть. Ну вот, значит, ковыляю я по шпалам и вдруг слышу — поезд! Буквально в двух шагах от меня, оглушительно ревёт и свистит в туннеле, надсаживаясь во всю глотку. У меня от ужаса чуть позвоночник к заднице не примёрз. Просто поразительно, как быстро может соображать человек в критической ситуации. У меня был выбор: спрыгнуть с моста, повиснуть над пропастью, уцепившись за шпалы, или стоять и размахивать руками, надеясь, что машинист успеет затормозить. Или хотя бы — что смерть будет мгновенной. Самое невероятное, что я успел даже подумать про Квестинга: никто ведь не узнал бы, какую свинью подложил мне этот гад! При этом я как безумный скакал по шпалам. Словно в кошмарном сне. Поезд уже наседал мне на пятки, когда я сиганул вниз. По счастью подо мной был уже берег, так что высота не превышала десятка футов. Тем не менее ляпнулся я так, что из меня дух вышибло. Спасибо ещё, что в самые заросли тоумауту угодил. Исцарапался весь, шкура клочьями висит, а от штанов вообще ни черта не осталось! Вот, посмотрите. Поезд прогромыхал прямо надо мной, засыпав мне глаза какой-то пакостью. Мне показалось, что я попал в потусторонний мир. Словно тело моё принадлежит кому-то другому, а я наблюдаю за ним со стороны. Однако мысли о Квестинге не шли у меня из головы. Думаете, этот подонок хотя бы ждал на месте, чтобы узнать, какая участь меня постигла? Как бы не так! Я стоял, шатаясь на дрожащих непослушных ногах, а этого мерзавца уже и след простыл. Не представляю, как бы я добрался до дома, если бы не Эру Саул. На моё счастье Эру видел, как меня подставил Квестинг. Он и привёл меня сюда. Эру — свидетель. Спросите его, он сейчас на кухне. Он все видел, он вам подтвердит… — Смит обратился к миссис Клэр: — Могу я пригласить сюда Эру, миссис Клэр?

— Я сам его приведу, — вызвался Саймон. Уйдя на кухню, он вскоре вернулся в сопровождении Эру, который остановился в дверях, смущённо переминаясь с ноги на ногу. Перед взором Дайкона, который видел Эру впервые, предстал довольно внушительных размеров парень, облачённый в знававший лучшие дни голубой костюм. Под расстёгнутым пиджаком виднелись красная рубашка и яркий галстук. Парень — дитя колонизации — лишь отдалённо походил на маори.

— Эй, Эру! — окликнул Смит. — Ты ведь видел, какую подлянку подстроил мне Квестинг, верно?

— Ещё бы, — пробурчал Эру.

— Давай, расскажи им.

Ничего нового Эру не рассказал. Он спускался по склону вслед за Смитом и хорошо видел как мост, так и машину Квестинга.

— Квестинг, значит, высунулся из окна и знаком показал Берту, чтобы тот проходил. Семафора я не видел, но, зная, что в любую минуту может пойти поезд, решил, что Квестинг спятил. Я крикнул Берту, чтобы он и не вздумал соваться на мост, но Берт меня не услышал. И тут как раз прогудел локомотив. Б-рр! — Оливковая физиономия Эру побелела. — Господи, мне показалось, что старина Берт угодил прямиком под колёса. Оттуда мне его уже не было видно — поезд мешал. Я уже совсем уверился, что его по шпалам размазало. Мне и в голову не пришло, что он успеет скакнуть вниз. Ох и обрадовался же я, скажу вам, когда увидел, как старина Берт сидит в кустах, выковыривая колючки из задницы!

Барбара нервно прыснула. Миссис Клэр метнула на неё укоризненный взгляд.

— Да, — кивнул Смит. — А потом машинист остановил состав и возвратился узнать, что случилось. Верно, Эру?

— Угу. Бледный как смерть. Бедняга, должно быть, от страха в штаны наложил. Нам пришлось даже дать ему расписку в том, что он не забыл прогудеть вовремя. Нужно же им хоть как-то подстраховаться.

— Да, именно так оно все и было, — закивал Смит. — Спасибо, Эру.

Он потёр ладонями лицо и обвёл ошалелым взглядом присутствующих.

— Откровенно говоря, я не прочь бы промочить горло. Вы, небось, думаете, что я и так уже набрался, да? Из-за запаха. Клянусь Богом и идолами, я даже капли в рот не брал. Просто чёртова бутылка разбилась, когда я шмякнулся о землю.

— Это точно, — подтвердил Эру и смущённо потупил взор. — Ну я пошлёпаю, — сказал он.

Возражений не нашлось, и Эру возвратился на кухню. Миссис Клэр проводила его задумчивым взглядом, затем встала и проследовала за ним.

Смит обхватил голову обеими руками и нагнулся вперёд, оперевшись на локти. Доктор Акрингтон проковылял к нему и потрепал по плечу.

— Пойдём со мной, — сказал он. — Я приведу тебя в чувство.

Смит задрал голову, потом поднялся и, чуть прихрамывая, потащился к двери.

— Теперь-то хоть ему крышка, док? — спросил он. — Это ведь покушение на убийство, верно?

— Надеюсь, — вздохнул доктор Акрингтон.

II

Стоя посередине кухни, миссис Клэр поедала взглядом Эру Саула. Хотя ростом женщина едва доставала ему до подбородка, выглядела она столь строго и внушительно, что Эру неловко мялся, избегая смотреть ей в глаза.

— Ты, должно быть, собрался домой, Эру? — спросила миссис Клэр.

— Да, миссис Клэр, — промямлил Эру, глядя на Хойю.

— Хойя сейчас очень занята, — строго произнесла жена полковника.

— Да, мэм, я знаю.

— Нам ведь не нравится, когда ты здесь засиживаешься. Ты это помнишь?

— Но я же ничего вам не сделал, миссис Клэр. В чем моя вина?

— Может, и ни в чём, но полковник не хочет, чтобы ты сюда приходил. Понимаешь?

— Но я просто хотел спросить Хойю, не согласится ли она пойти со мной в кино.

— Я уже сказала, что не пойду с тобой, — нарочито громко заявила Хойя.

— Вот видишь, Эру, — торжествующе сказала миссис Клэр. — Она не хочет.

— Другого завела, да?

Хойя замотала головой.

— Хватит, Эру, — жёстко оборвала миссис Клэр юнца. — Не зарывайся.

— Эх, ты, — горько скривился Эру, не сводя глаз с девушки.

— Пожалуйста, Эру, ступай своей дорогой, — попросила миссис Клэр.

— Хорошо, мэм, я пойду. Но ваша Хойя врёт. Я не хотел этого говорить, но раз она себя так ведёт… Словом, можете сами спросить мистера Квестинга, миссис Клэр — сегодня днём она гуляла с ним по берегу. До свидания, Хойя.

После ухода Эру округлое лицо миссис Клэр приобрело пунцовый оттенок.

— Если он ещё хоть раз придёт сюда, — заговорила она срывающимся голосом, — немедленно поставь в известность полковника. Я хочу, чтобы мой муж сам поговорил с ним.

— Хорошо, миссис Клэр.

— Давай накрывать на стол.

Подойдя к двери, женщина приостановилась. Хойя услужливо улыбнулась.

— Надеюсь, Хойя, ты умеешь держать язык на привязи?

— Да, миссис Клэр.

Миссис Клэр кивнула и прошагала в столовую.

Ужин проходил в атмосфере подавленного любопытства. Доктор Акрингтон, вернувшись, сказал, что отправил Смита в постель, добавив, что без этого смутьяна им будет, в любом случае, спокойнее. Гаунт и Дайкон, уединившись за отдельным столиком, в течение всего ужина отвлечённо болтали. Дайкон пребывал в растерянности и смятении. Он то и дело поглядывал на Барбару — на её жалкое одеяние, бледную мордашку и неловкие жесты. Чем меньше Дайкон пытался смотреть на неё, тем хуже это ему удавалось и тем сильнее раздражало. Гаунт сидел к столу Клэров спиной и Дайкон не раз подмечал, как девушка украдкой посматривает в сторону актёра.

Поступив на службу к Гаунту, Дайкон довольно быстро научился искусству избавлять знаменитость от докучливых поклонников, поэтому ему не составляло труда правильно истолковывать взгляды, которые метала на актёра Барбара. Ему показалось, что девушка разочарована. В свою очередь, Дайкон был зол и раздосадован — зол на Гаунта, а раздосадован из-за Барбары, — что, впрочем, было для молодого человека совершенно нетипично. В какой-то миг он даже, перехватив пристальный взгляд Гаунта, понял, что ответил невпопад. От растерянности Дайкон начал заикаться, но был спасён уходом Хойи, после которого полковник и миссис Клэр принялись в один голос извиняться за бесцеремонную выходку Смита. Впрочем, миссис Клэр довольно быстро переключилась на Квестинга, вдруг попытавшись оправдать его поведение: «Ему и самому столько доставалось… Внутри-то он хороший… Пытается как лучше, но иногда боком выходит… Ох, как мне жаль, что так случилось.» Полковник поощрял её неловкие попытки, то и дело вставляя, порой весьма некстати, глубокомысленное «точно».

Спас заскучавшего Гаунта доктор Акрингтон, громогласно прервавший эти излияния.

— Милая моя Агнес, — сказал он, — и дорогой мой Эдвард. Я полагаю, вы согласитесь со мной, что покушение на убийство никак нельзя отнести к высшим добродетелям, и ничьи неуклюжие попытки сделать из дьявола агнца не заставят нас изменить это мнение. Я предлагаю покончить с этой темой. Кроме того, я хотел бы обратиться к вам с одной просьбой… Причём — прямо сейчас, пока этот субъект не вернулся.

Клэры засуетились. Саймон, звериное рыканье было для которого, казалось, единственным способом выражения своих чувств, заявил, что собирается припереть Квестинга к стенке и сделать из него отбивную.

— Он это нарочно подстроил! — выкрикнул юноша. — Я точно знаю. Ничего, он у меня попляшет…

— Прошу тебя, не лезь не в своё дело, — оборвал племянника доктор Акрингтон. — Я также буду весьма признателен, если ты позволишь мне закончить свою мысль.

— Да, но…

— Саймон, прошу тебя, — требовательно вмешалась его мать.

— А хотел я попросить вот о чём, — сказал доктор Акрингтон. — Позвольте я сам переговорю с мистером Квестингом, когда он воротится. У меня есть причины для такой просьбы.

— Я просто думала, что Эдвард отведёт его к себе в кабинет, — с несчастным видом промолвила миссис Клэр.

— А что, Эдвардов кабинет превратился в сектантскую молельню? — гневно вскричал доктор Акрингтон. — Почему Квестинга нужно непременно тащить именно туда? С какой стати? И вообще, что у вас за дурацкая привычка вечно устраивать всеобщие сборища в кабинете Эдварда, где и повернуться-то негде. В туалете — и то более просторно! — выкрикнул доктор Акрингтон. И тут же мстительно добавил: — И куда удобнее.

Не услышав возражений, он продолжил:

— Итак, согласны ли вы на моё предложение? Я хочу поговорить с Квестингом прямо здесь, не сходя с места, в присутствии всех вас.

Внимание Дайкона на мгновение отвлёк Гаунт, который прошептал:

— Если ты упустишь хоть один слог из этой речи, я тебя уволю.

Клэры вдруг заговорили все разом, но доктор Акрингтон легко покончил с их бунтом, скрестив на груди руки и начав посвистывать сквозь зубы. После неприятного молчания миссис Клэр сказала, уже довольно робко:

— Я совершенно убеждена, что здесь приключилась какая-то ошибка.

— Разумеется, — язвительно фыркнул её брат. — Ты хочешь сказать, что Квестинг допустил промашку, и Смит выжил благодаря нелепой случайности?

— Вовсе нет!

— А что там плёл этот Смит насчёт семафора? — спросил вдруг полковник Клэр. — Я чего-то не понял.

— Может быть, кто-то объяснит любезному Эдварду, что такое семафор? — свирепо вращая глазами, произнёс доктор Акрингтон.

Однако полковник, не заметив его ядовитого тона, как ни в чём не бывало продолжил:

— Может быть, Квестинг просто не обратил на него внимания?

— Ты, Эдвард, — оборвал его шурин, — единственный из известных мне людей, кто способен на подобный подвиг, однако даже ты бросил бы взгляд на торчащий прямо перед твоим носом семафор, прежде чем посылать человека на узкоколейный мост. Лично я абсолютно убеждён, что Квестинг действовал с явным умыслом.

Воцарилось довольно продолжительное молчание, которое на сей раз нарушил Джеффри Гаунт.

— Правильно ли я вас понял, доктор Акрингтон, — поинтересовался он, — что, по вашему мнению, в наших рядах находится потенциальный убийца?

— Да, — отрубил доктор Акрингтон.

— Странно. Никогда бы не подумал, что столь невыносимый зануда может оказаться убийцей.

Барбара визгливо хихикнула.

— Стойте! — вскричал вдруг Саймон. — Послушайте-ка!

Все явственно услышали, как к дому подъехал автомобиль. Миновав пансион, он покатил дальше, к гаражу.

— Я требую, чтобы ты предоставил его мне, Эдвард, — заявил доктор Акрингтон непререкаемым тоном.

Полковник Клэр воздел руки к потолку.

— Может быть, нам с Барби… — начала было миссис Клэр, но доктор Акрингтон погасил её порыв, свирепо махнув рукой. Воцарилась тишина. Наконец на веранде загромыхали шаги Квестинга.

Почему-то Дайкон ожидал, что после случившегося во внешности Квестинга произойдут какие-то зловещие изменения. Поэтому он был поражён, услышав до боли знакомый развязный голос:

— Ну надо же! Вы только посмотрите, кто здесь у нас собрался! — шутовским тоном воскликнул Квестинг. — Ну что, ребята, как дела? Оставили пожрать честному трудяге? Я голоден как волк. Добрый вечер, мистер Гаунт. А наш молодой человек как поживает?

Усевшись за свой стол, он крикнул, потирая руки:

— Где там наша красоточка? Лети сюда, крошка! Спой мне свою завлекалочку.

Вот тут-то Дайкон, к своему вящему ужасу, и осознал, что мистер Квестинг ему почему-то нравится.

III

К изумлению Дайкона, доктор Акрингтон предпринял наступление не сразу. Хойя подала мистеру Квестингу горячее, в ответ удостоившись плотоядной ухмылки и недвусмысленного подмигивания. Миссис Клэр шепнула на ухо Барбаре, после чего обе они покинули столовую. Гаунт, предвкушая развлечение, пустился в непринуждённую беседу с Дайконом. Трое остальных мужчин не проронили ни слова. Дайкону воцарившееся в комнате напряжение казалось почти осязаемым, однако Квестинг ничего не замечал. Он с аппетитом поужинал, продолжая заигрывать с Хойей, затем, после того, как она обслужила его в последний раз, с блаженным видом причмокнул, откинулся на спинку стула, извлёк портсигар и уже собирался было предложить Гаунту закурить, когда доктор Акрингтон заговорил:

— Мистер Квестинг, вы не прихватили с собой Смита?

Квестинг величаво повернулся.

— Смита? — недоуменно переспросил он. В следующий миг лицо его прояснилось. — Ах да, я же как раз хотел спросить вас про Смита. Он вернулся?

— Бедняга лежит в постели. Ему здорово досталось. До сих пор не отошёл от шока.

— Ну надо же! — воскликнул Квестинг. — Кто бы мог подумать. Жаль, очень жаль. Впрочем, немудрёно. Совершенно немудрёно.

Доктор Акрингтон резко, со свистом, вздохнул и, похоже, на какое-то время овладел собой.

— Бьюсь об оклад, что у него на меня зуб, — жизнерадостно провозгласил Квестинг. — И я его не виню. На его месте, я бы тоже затаил злобу. Вполне естественно. Вы со мной согласны?

— Да, Смит и впрямь считает покушение на убийство довольно раздражающим обстоятельством, — согласился доктор Акрингтон.

— Покушение на убийство? — нахмурился Квестинг. — Полегче на поворотах, доктор. Никто из нас не застрахован от ошибок.

Доктор Акрингтон сочно выругался себе под нос.

— Да что с вами, док? — недоуменно спросил Квестинг. — Что вас так раззадорило? Идёмте на веранду, потолкуем по душам.

Доктор Акрингтон треснул кулаком по столу и заговорил с пылом и яростью, но голос его вдруг сорвался, задрожал и доктор начал беспомощно заикаться. Однако уже в следующую минуту он гигантским усилием воли овладел собой и речь его, обращённая к бизнесмену, стала более чёткой и осмысленной. Он коротко обрисовал историю чудесного спасения Смита, добавив несколько живописных подробностей, которые, по всей видимости, узнал уже после того, как уединился со Смитом. Если поначалу Квестинг просто молча внимал его рассказу, то по мере того как доктор Акрингтон украшал его новыми и новыми мелочами, принялся нетерпеливо ёрзать на стуле, всем своим видом выражая нетерпение и недовольство. Пару раз он даже пытался заговорить, но доктор тут же обрывал его. И все же, когда новоявленный инквизитор дошёл до того места, как виновник случившегося бросил человека (возможно смертельно раненного) на месте происшествия, Квестинг не выдержал.

— Какого, к дьяволу, смертельно раненного! — завопил он. — Да этот малый рванул вверх по склону, как разъярённый буйвол. Если кому и грозила смерть, так только мне.

— Поэтому вы и поспешили дать деру?

— Не говорите ерунду. Просто я хотел избежать ненужных неприятностей. Потом я ведь вовсе не бросил старину Смита на поле брани — там оставался его приятель, который вполне мог за ним присмотреть. В голубой рубашке. Да и поезд, между прочим, почти сразу остановился. Мне вовсе не улыбалось выяснять отношения с машинистом. Смит был живёхонек и невредим. Я видел, что он ничуть не пострадал.

— Скажите, мистер Квестинг, обратили ли вы внимание на сигнал семафора, когда махнули Смиту, что путь свободен?

Спесь мигом слетела с Квестинга. Изменившись в лице и побагровев, он произнёс:

— Послушайте, доктор, к нам, между прочим, пожаловал весьма почтённый гость. Мне бы не хотелось понапрасну огорчать мистера Гаунта…

— О, не беспокойтесь, — весело откликнулся Гаунт. — Я безмерно заинтригован.

— Отвечайте же! — проорал доктор Акрингтон. — Вы знали, что вечерний поезд ожидается с минуты на минуту, и видели, как мнётся перед мостом раздираемый сомнениями Смит. Итак, я спрашиваю в последний раз: вы посмотрели на семафор, прежде чем отправить человека на верную смерть?

— Разумеется, посмотрел. — Квестинг полюбовался на кончик своей сигары, исподлобья осмотрел собравшихся и сказал отсутствующим голосом: — Он не работал.

Дайкону поневоле стало стыдно. Так, должно быть, начинающий чтец-декламатор стыдится выступать перед знающей толк аудиторией. Врать Квестинг, безусловно, не умел. Фраза его прозвучала откровенно фальшиво. Впрочем, Квестинг и сам почувствовал, что ему не поверили. Даже доктор Акрингтон, казалось, смутился и увял. Прошла добрая минута, прежде чем Квестинг добавил:

— Хотя, если честно, то я его и в самом деле не видел. Нужно поставить там регулировщика.

— Вы не видели красный фонарь диаметром в целых десять дюймов?

— Я же ясно сказал — он не работал.

— Это мы выясним, — сурово пообещал Саймон.

— А ты вообще не суйся, — взъелся на него Квестинг, без особого, впрочем, гнева. Дайкону даже показалось, что бизнесмен чего-то недоговаривает.

— Может, вы хотя бы объясните нам, — едко спросил доктор Акрингтон, — куда вы ездили?

— В бухту Похутукава.

— Но вы же ехали мимо пика Ранги!

— Да, ну и что из этого? Я решил прокатиться. Разве это возбраняется?

— И вы были в бухте Похутукава?

— Я вам это уже сказал. Или вы оглохли?

— Полюбоваться на цветущие деревья?

— Господи, ну а чего тут дурного? Почему я не мог отдать дань этому чуду? Сотни людей специально приезжают, чтобы полюбоваться цветущими похутукавами. На мой взгляд, мистер Гаунт тоже получил бы колоссальное удовольствие, побывав там. Мне как раз захотелось проверить, расцвели ли они уже, прежде чем предложить ему съездить туда.

— Но ведь вы наверняка слышали, что в этом году похутукавы не цветут. Все только об этом и говорят.

По какой-то необъяснимой причине Квестинг показался довольным.

— Нет, я ничего не слышал, — быстро ответил он. — И крайне поразился, прикатив туда. Жаль, страшно жаль.

Доктор Акрингтон просто упивался. Он с победоносным видом встал, повернулся спиной к Квестингу и торжествующе посмотрел на своего шурина.

— Что-то я никак не возьму в толк, куда вы клоните, — пожаловался полковник Клэр. — Я слушал…

— Попридержи язык, Эдвард, — негромко попросил его доктор Акрингтон. — Сделай одолжение.

— Послушай, Джеймс!

— Папа, не надо, — живо вмешался Саймон. С уважением посмотрев на своего дядю, он проревел:

— Все ясно.

— Премного благодарен. Спасибо, мистер Квестинг. Больше не смеем вас задерживать.

Квестинг затянулся, затем выпустил изо рта длинную струю сизого дыма, но остался сидеть на своём месте.

— Минутку, — театрально проговорил он. — Вам все ясно. Это замечательно. А как же быть со мной? Я из кожи вон лезу, чтобы угодить нашему знаменитому гостю, а вы устраиваете безобразные сцены и думаете, что это сойдёт вам с рук? Я хочу извиниться перед мистером Гаунтом. И ещё хочу, чтобы он знал: когда законное владение этим домом перейдёт ко мне, уже никто не подумает, что это психушка.

Он величественно встал и зашагал к двери.

— Эх, прощальной реплики не хватает, — пробормотал Гаунт.

Квестинг обернулся.

— Если вы плохо меня расслышали, Клэр, то я сказал «когда», а не «если». Спокойной ночи.

Он попытался от души хлопнуть дверью, но та, верная традициям дома, застряла на полпути. Впрочем, упорствовать Квестинг не стал. Он прошествовал под окнами, попыхивая сигарой и засунув большие пальцы в проймы жилетки.

Дождавшись, пока враг отойдёт подальше, полковник Клэр возмущённо заверещал. Он ровным счётом ничего не понял. И никогда не поймёт. Причём тут бухта Похутукава? Почему никто ему ничего не сказал? К тому же он впервые слышал, что похутукавы в этом году не цветут. И вообще…

Самодовольно усмехнувшись, доктор Акрингтон пояснил:

— Ты потому не слышал, Эдвард, что похутукавы в этом году не цветут, что они наоборот цветут как никогда пышно и обильно. Вся бухта так и пылает. Я наживил удочку для твоего друга Квестинга, а он… проглотил наживку вместе с крючком. Вляпался в дерьмо по самые уши, как сказал бы наш юный Саймон.

IV

По окончании потехи, Гаунт позвал Дайкона прогуляться на сон грядущий. Молодой человек предложил пройти мимо источников, а затем выбраться на дорогу, огибающую подножие холма, который отделял курорт от резервации маори. Однако в последний миг их задержала миссис Клэр; размахивая руками и вращая глазами, женщина звенящим от волнения голосом предупредила их об опасностях. В самом деле, не всякому ведь приятно ухнуть в кипящую грязь.

— Впрочем, — добавила она, — у нас все продумано. Там, где установлены белые флажки, гулять можно, а все опасные места обнесены красными флажками. Мистер Белл, вы уж проследите, чтобы мистер Гаунт не сбился с пути. И возвращайтесь до наступления темноты. Никогда не прощу себе, если…

Слова умерли на губах миссис Клэр, которая, должно быть, и сама сообразила, что не слишком уместно стращать гостя преждевременными сожалениями по поводу его возможной кончины в кипящей грязи.

Гаунт с Дайконом поспешили заверить добрую женщину, что перспектива свариться заживо их тоже не слишком прельщает, и отбыли восвояси. Вскоре после приезда Гаунт уже полежал в «Эльфине». То ли от воздействия сернистой грязи, то ли от оживлённой перепалки, свидетелем которой он только что стал, но нога у Гаунта болела куда меньше обычного, и он пребывал в отменном расположении духа.

— Всегда обожал бурные сцены, — признался он Дайкону, — но эта превзошла все ожидания. Вряд ли, конечно, они сумеют продолжать в том же духе — в противном случае, моё пребывание в Ваи-ата-тапу стало бы сплошным праздником. В любом случае, ты молодец, что привёз меня сюда.

— Рад, что вам удалось поразвлечься, — улыбнулся Дайкон. — Хотя в глубине души меня точит червь сомнения. Уж слишком зловещей выглядела та сцена у переезда. И почему Квестинг наврал с три короба?

— У меня есть на сей счёт несколько предположений. Наиболее привлекательное — что тут замешана мисс Клэр.

Шедший впереди Дайкон остановился столь резко, что Гаунт врезался прямо в него.

— Что вы имеете в виду, сэр? — вскричал молодой человек. — Какое отношение может иметь Барбара Клэр к конфликту между Квестингом и Смитом?

— Возможно, я и ошибаюсь, но для меня совершенно очевидно, что Квестинг положил на девушку глаз. А ты разве не заметил? Он и с этой официанткой-маори заигрывал так по той лишь причине, что хотел раззадорить Барбару. Хотя она, по-моему, не балует его лишним вниманием. — Искоса посмотрев на Дайкона, Гаунт игриво спросил: — Надеюсь, ты в неё не влюбился?

Дайкон, не поворачивая головы, буркнул:

— Как вам только могла втемяшиться в голову такая мудрая мысль?

— Стоило мне только упомянуть Барбару, как ты тут же ощетинился, словно дикобраз. А в том, что мне в голову втемяшилась эта мудрая мысль, как ты изволил выразиться, нет ничего удивительного: девушка и впрямь недурна. Глаза, профиль, фигурка — все при ней. Одета, правда, в цветастую распашонку, которую язык не повернётся назвать иначе как рубищем, но тут уж, как говорится, ничего не попишешь. — С колкостью, столь знакомой Дайкону, Гаунт добавил: — Очаровательное имечко — Барбара Клэр. Если бы ты ещё отучил её ухать по-совиному и гикать…

Дайкон готов был удушить его. Поэтому, когда Гаунт сзади ткнул ему тростью под ребра, он притворился, что не заметил.

— Ну извини, Белл, — захихикал актёр. — Я не хотел тебя обидеть.

— Я вовсе не обиделся.

— Тогда не несись вперёд, как молодой олень во время гона. Я уже запыхался. Давай приостановимся и переведём дух. Кстати, что это за шум?

Обогнув подножие холма, путники увидели вдали селение маори. Они и не заметили, как начало смеркаться. Воздух был свеж и прозрачен. Навострив уши, Дайкон услышал необычный звук. Как будто сказочные великаны медленно и размеренно пускали мыльные пузыри, или неподалёку закипал гигантский чан с овсяной кашей. Плюх, плюх… Плюх, плюх… Медленно и размеренно.

Пройдя вперёд, Гаунт и Дайкон очутились перед небольшим прогалом, за которым тропа круто спускалась по берегу, пересекала площадку затвердевшей синеватой грязи и исчезала в лабиринте горячих источников и гейзеров. Запах серы был здесь очень силён. Дорога же, помеченная установленными через правильные интервалы белыми флажками, тянулась дальше, переваливая через вершины невысоких холмов.

— Вперёд пойдём? — спросил Дайкон.

— Место тут довольно зловещее, — брезгливо скривился Гаунт. — Однако мне все же любопытно взглянуть на это адское варево.

— Только давайте придерживаться помеченного маршрута. Я пойду первым, хорошо?

Вскоре почва у них под ногами сделалась податливой и зыбкой. Иногда мужчинам даже казалось, что земля немного подрагивает. Словно они вышагивали по коже какого-то исполинского уснувшего чудовища.

— Жутковатое ощущение, — произнёс Гаунт. — Тут все словно дышит. Это одухотворённое место.

— Взгляните направо, — сказал Дайкон.

Тропа здесь раздваивалась и была с правой стороны помечена красными флажками на длинных древках.

— Мне сказали, что раньше здесь ходили свободно, — пояснил Дайкон, — но теперь тут стало опасно. Таупо-тапу наступает.

Следуя от одного белого флажка к другому, они поднялись на вершину небольшого холма, под которым бурлило и расстилалось во всей первозданной красе кипящее озерцо Таупо-тапу.

Было оно футов пятнадцати в поперечнике, мутновато-бурое и блестящее, словно открытая язва на теле земли. Возникающие в грязевой утробе гигантские пузыри, медленно разбухая и наливаясь соками, поднимались к поверхности и с громким шумом лопались. При каждом взрыве по грязевой поверхности разбегались колечки морщин. Казалось, озерко живёт своей, скрытой от посторонних глаз, жизнью.

Несколько минут Гаунт молча пялился на это чудо.

— Просто оторопь охватывает, — проговорил он наконец. — Если знаешь, что за мрачную тайну оно скрывает в своём чреве, не говори мне.

— Я слышал лишь одну легенду, — сказал Дайкон. — Она и впрямь довольно мрачная.

Ответ Гаунта поразил молодого человкеа.

— Я бы предпочёл услышать этот рассказ из уст маори, — произнёс актёр.

— Вот смотрите, там даже видно, где грязь проела старую тропу, — указал Дайкон. — Там снова начинаются красные флажки и сбегают на нашу тропу немного ниже. Не хотел бы я случайно перепутать эти тропинки.

— Не стращай меня, — содрогнулся Гаунт. — И вообще, потопали домой. Уже темнеет.

Пустившись в обратный путь, Дайкон вдруг спохватился, что с трудом сдерживается, чтобы не нестись во весь опор. Ему показалось, что и Гаунту не терпится побыстрее выбраться из этого гиблого места. Позади, за их спинами, кто-то затянул песню, невыносимо грустную и унылую.

— Это ещё что? — встрепенулся Гаунт.

— Песня маори, — ответил Дайкон. — Возможно, решили порепетировать перед концертом в вашу честь. Подлинная, без обмана. Тут вам пыль в глаза пускать не станут.

Когда они вернулись на курорт, уже почти совсем стемнело. В спокойном ночном воздухе стоял пар. Внезапно впереди замаячило неясное пятно и послышался знакомый голос. Их встречала Барбара.

— Надеюсь, я вас не напугала? — спросила девушка. — Я услышала, что вы возвращаетесь, и решила — дай, поговорю с вами.

— Что-нибудь случилось, мисс Клэр? — полюбопытствовал Гаунт. — Под поезд больше никто не прыгал?

— Нет, нет, похоже все уладилось. Просто я хотела ещё раз сказать вам, как нам всем неловко и стыдно за эту безобразную выходку. Больше извиняться я не стану, но хочу, чтобы вы знали: вы вовсе не обязаны здесь оставаться. В том смысле, чтобы вы не боялись нас обидеть. Если вам здесь плохо, то поступайте, как лучше для вас. Мы все прекрасно понимаем.

Девушка повернула голову и её горделивый профиль чётко обрисовался на фоне пропитанного серными испарениями неба. В сумерках её одеяние казалось уже не столь безобразным, тогда как в очертаниях фигуры угадывались скрытая красота и изящество.

В голосе Гаунта прозвучала неожиданная теплота:

— Но мы вовсе не собираемся уезжать, моя милая, — сказал он. — Мне это и в голову не приходило. Что же касается этой «выходки», спросите у Дайкона — я просто обожаю подобные сцены. Нам очень жаль, что у вас не все гладко, но уезжать мы, ей-Богу, не намерены.

На глазах у Дайкона он взял девушку за руку и увлёк к дому. К такому приёму он нередко прибегал на подмостках, естественно и просто, однако Дайкону стало не по себе. Следуя за парочкой, он ловил доносящиеся до ушей фразы.

— Это очень любезно с вашей стороны, — говорила Барбара. — Мне… нам было так неловко. Я чуть не сгорела от стыда, узнав, как приставал к вам Квестинг, зазывая приехать сюда. Мы с дядей Джеймсом просто в ужас пришли.

— Ко мне он вовсе не приставал, — возразил Гаунт. — Все переговоры вёл Дайкон. Для этого я его и держу.

— Да? — Барбара повернула голову вполоборота и засмеялась, не так звонко и игриво как обычно. — А я-то недоумевала, зачем он вам понадобился.

— О, он в своём деле мастак. Когда я снова начну работать, дел у него будет невпроворот.

— А вы собираетесь здесь что-то писать, да? Мне дядя Джеймс сказал. Неужели автобиографию? Вот здорово будет!

Гаунт легонько стиснул её руку чуть повыше локтя.

— А почему? — поинтересовался он.

— Потому что мне не терпится почитать её. Я видела вас в роли Рочестера, а однажды у одного из наших постояльцев оказался американский журнал — «Искусство театра», кажется, — в котором была статья с вашими фотографиями в различных ролях. Больше всего вы мне понравились в роли Гамлета, потому что…

Она запнулась.

— Что? — переспросил Гаунт.

— Потому что… эта вещь знакома мне больше всех других. Нет, на самом деле — не поэтому. Просто я читала «Гамлета» и все пыталась представить, как вы произносите тот или иной монолог. Особенно — тот, во время которого вас засняли. Впрочем, когда увидела вас в роли Рочестера, моя задача упростилась.

— А что это за фотография, Дайкон? — спросил Гаунт через плечо.

— Вы там в сцене с Розенкранцем… — охотно подсказала Барбара.

— Да, помню.

Гаунт остановился и, отстранившись от Барбары, положил руку ей на плечо; в такой позе он стоял рядом с обмиравшим от счастья второразрядным актёром, который играл Розенкранца во время гастролей в Нью-Йорке. Переведя дыхание, Гаунт звучно продекламировал:

«О Боже, я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя себя царём бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны.»162

Восхищение, с которым Барбара внимала его словам, раздосадовало и обеспокоило Дайкона, а придыхание, с которым она еле слышно прошелестела «спасибо», и вовсе привело его в ярость.

«Она ведёт себя как восторженная дурочка, « — подумал он, хотя прекрасно знал, насколько Гаунт обожает слепое поклонение. Его способность впитывать лесть и похвалу воистину не знала границ.

— Продолжить можете? — спросил Гаунт. — «А эти сны…»

— «А эти сны и суть честолюбие; ибо самая сущность честолюбца всего лишь часть сна.»

— «И самый сон всего лишь тень!» Ты слышал, Дайкон? — воскликнул Гаунт. — Она знает эту роль.

Актёр снова зашагал вперёд, бок о бок с Барбарой.

— У вас прекрасно поставлен голос, дитя моё, — похвалил он. — И — что поразительно — совершенно отсутствует какой-либо акцент. Не знаю только, постигаете ли вы смысл всех этих слов. Музыка-музыкой, но и значение следует понимать. Вот повторите, но уже, обдумывая: «А эти сны и суть честолюбие»…

Однако на этот раз Барбара запнулась. Гаунт подсказал, они начали сначала, и продолжали декламировать, пока не подошли к дому. Гаунт проявлял по отношению к девушке совершенно неслыханное, по мнению Дайкона, внимание.

Дом был ещё освещён, но миссис Клэр уже вовсю хлопотала, устраивая предписанное затемнение. Подойдя к веранде, Гаунт приостановился.

— Спокойной ночи, мисс Клэр, — произнёс он. — Сумерки вам очень к лицу. Всего вам доброго.

Не дождавшись ответа, он круто повернулся и зашагал по веранде.

— Спокойной ночи, — выдавил Дайкон.

Девушка посмотрела на него. Глаза её сияли.

— Как я вам завидую! — вырвалось у неё. — Вы так счастливы.

— Почему?

— У вас такая чудесная работа! Всегда быть рядом с таким человеком!

— Ах, вот вы о чём, — вздохнул Дайкон. — Да, конечно.

— Спокойной ночи, — распрощалась Барбара и заспешила к дверям.

Дайкон проводил её грустным взглядом, рассеянно протирая стекла очков носовым платком.

V

Лёжа в постели в кромешной тьме, Барбара мечтала. Если прежде она отгоняла прочь даже самые ожидаемые мысли, не говоря уж о самых сокровенных, то теперь распахнула душу настежь навстречу им.

Снова и снова она перебирала в памяти те несколько минут сказки, упиваясь каждым мгновением, смакуя блаженство каждого слова, каждого жеста, наслаждаясь собственным счастьем и в то же время недоверчиво удивляясь ему. Кто-то мог бы и посмеяться над её восторженностью, но наслаждение девушки было столь неописуемым и светлым, что до таких высот дивной радости она, возможно, никогда впредь и не добралась бы.

Гаунт тоже упивался, по-своему.

— Знаешь, Дайкон, — сказал он, — эта забавная зверюшка трепетала там, в темноте, как щеночек.

Дайкон не ответил, и Гаунт, чуть выждав, добавил:

— А всё-таки приятно, что даже в такой, Богом забытый уголок, проникает настоящее искусство. Великий Бард — посреди серных источников! Поразительное сочетание! Ах, как приятно зажигать сердца! И влюбляться.

Глава 5

Мистер Квестинг повержен во второй раз

I

Последующие дни обошлись без происшествий, и жизнь в Ваи-ата-тапу наконец потекла по привычному распорядку. Полковник Клэр буквально с ног сбился, натаскивая своих бравых ополченцев. Его жена и дочь, обременённые сверх всякой меры новыми почётными обязанностями, которые сами на себя и взвалили, без устали хлопотали по дому. Гаунт, следуя наставлениям доктора Акрингтона, в предписанные часы нежил ногу в грязевых ваннах, совершал променад и начал трудиться над книгой. Дайкон, не покладая рук, систематизировал старые письма и программки, которые предполагалось использовать при написании автобиографии. К тому же по утрам и вечерам Гаунт в течение двух часов надиктовывал ему свои бесценные воспоминания, ожидая получить готовый отпечатанный текст уже на следующее утро. Доктор Акрингтон, стоически уединившись в своей комнате, разгадывал тайны сравнительной анатомии. В среду он возвестил, что собирается на недельку уехать, а в ответ на наивный вопрос миссис Клэр, ничего ли у него не случилось, брякнул, что лучше бы им всем тут передохнуть, и был таков. Колли, который в годы Первой мировой войны был связистом, оправившись от потрясения, вызванного знакомством с Саймоном, теперь охотно помогал парню осваивать азбуку Морзе и проводил уйму времени в его келье. Сам Саймон относился к Гаунту с угрюмой насторожённостью. Встреч с актёром он, по возможности, избегал, а когда же им всё-таки доводилось сталкиваться лицом к лицу, юноша держался подчёркнуто вызывающе. Не желая прослыть угрюмым молчуном, он вопрошал, например, на кой черт вообще сдался этот театр, а в ответ на естественную пылкую реплику Гаунта о необходимости этого наиважнейшего из искусств, тут же с самым невинным видом интересовался ценой билетов. Получив эти сведения, Саймон заявлял, что на такие деньги бедная семья может прожить целую неделю. В подобные дни Гаунт становился вспыльчивым и раздражительным, все у него валилось из рук, а нога ныла пуще прежнего.

Вот, например, какая перепалка разразилась между ними в один прекрасный день.

— Всему виной ваш профессиональный эгоизм! — проревел Саймон. — Не должны актёры получать такую чёртову уйму денег. По-моему, всем нужно платить поровну. Пусть меньше, но зато всем.

— Включая монтёров и осветителей? — спросил Гаунт, трясясь от ярости. — Простых рабочих? Всякую пьянь?

— Разумеется.

— Тогда содержание вашего приятеля Колли станет мне уже не по карману.

— По-моему, он и так зря старается, — фыркнул Саймон, а Гаунт, не найдя что ответить, зашагал прочь, вне себя от злости.

Судя по всему, Саймон изложил содержание этой беседы Колли, а последний счёл необходимым извиниться за приятеля перед своим патроном.

— Не обращайте на него внимания, сэр, — сказал он, растирая актёру больную ногу. — Он — славный парнишка, хотя и взбалмошный. Без царя в голове. Ну и отравлен, конечно, немного коммунистическими взглядами. На самом-то деле это Квестинг воду баламутит.

— Хамское отродье этот твой Саймон, — отмахнулся Гаунт. — Кстати, что там Квестинг болтает по поводу того, что вот-вот станет тут хозяином?

— Увы, он и в самом деле может наложить лапу на этот пансион, — вздохнул Колли. — Саймон убеждён, что полковник перед ним в долгу по самые уши. Расплатиться ему нечем, поэтому Квестинг может их всех выгнать, а дом пустить с молотка. Вот почему Саймон ополчился на всех, кто имеет хоть мало-мальское отношение к любому бизнесу.

— Да, но…

— Странный он. Я не раз с ним говорил. Он рассказал мне, как поцапался с вами. Я ему ответил, что прослужил у вас без малого десять лет и съел с вами не один пуд соли. Сказал, что на первых порах вы вообще перебивались с хлеба на воду. Да, сейчас вы зарабатываете прилично, но кто знает — долго ли это продлится?

— Что ты хочешь этим сказать, черт побери?

— Все мы под Богом ходим, сэр. Возраст как-никак. Ну да ладно. Главное — Квестинга он просто на дух не переносит. Считает исчадием ада, источником всех их бед. По его словам, Смиту кое-что про Квестинга известно — потому тот и пытался отправить беднягу под колёса поезда… Все, сэр, пятнадцати минут с вашей ноги хватит.

— Черт побери, ты с меня чуть последнюю шкуру не содрал!

— Ничего, живы будете, — невозмутимо откликнулся Колли. Набросив на хозяина одеяло, он отправился в соседнюю комнату мыть руки. — Болезненно он все воспринимает, наш Саймон. Молодо-зелено. Да и поведение Квестинга с мисс Барбарой, конечно, подливает масла в огонь.

Дайкон, печатавший на машинке, мигом навострил уши и приостановился.

— А в чём дело? — встрепенулся Гаунт.

— А вы что, не знаете, сэр? Бедняжка здорово с ним натерпелась.

— Ну, что я тебе говорил, Дайкон? — окликнул Гаунт.

— Девушка-то довольно привлекательная, — как ни в чём не бывало продолжил Колли, появляясь в дверях. — Да и умом не обделена. Словом, думается мне, Квестинг вынашивает планы, как бы, избавившись от остальных прихлебателей и дармоедов, оставить её здесь.

— Господи, как это низко! — не выдержал Дайкон. — Просто омерзительно!

— Вы правы, мистер Белл. Да и юный Сим того же мнения. Он уже все продумал. Квестинг прикинется благодетелем и предложит позаботиться о стариках, если только мисс Барбара согласится на его условия. Ха! Покупка старая как мир. Закладная на дом и все такое. Злодей преследует юную деву. Остаётся только избавиться от юнца, и, как мы говорим во «Сне»163, сэр, дело в шляпе. Эх, люблю я наши старые постановки!

— Что-то ты стал болтлив на старости лет, — усмехнулся Гаунт.

— Вы правы, сэр. Но вы уж меня простите. После общения с юным мистером Клэром во мне пробудился бунтарский дух. Я сказал, чтобы он не беспокоился за сестру. «Видно же, что она этого пердуна терпеть не может», так я ему сказал, извиняюсь за выражение.

— Извиняю и разрешаю отчалить. Я хочу поработать.

— Благодарю, сэр, — чинно склонился Колли и вышел.

Вероятно, он был бы весьма польщён, узнав, насколько оправдаются его предположения насчёт Барбары. В тот же самый вечер, в четверг, за девять дней до предстоящего концерта у маори, Квестинг посчитал, что настала пора решительных действий. Он выбрал время, когда Барбара, набросив поверх старенького купальника макинтош, отправилась поплавать в теплом озере. Когда родилась Барбара, миссис Клэр было уже около сорока, поэтому и воспитывала она дочь в викторианских традициях. Сама она выросла в эпоху, когда женщины окунались в море едва ли не в рыцарских доспехах, поэтому даже мысль о том, что Барбара, сбросив тяжёлое одеяние, останется в одном лишь купальном костюме (самом закрытом, длинном и консервативном, который только удалось отыскать в Гарпуне), приводила её в ужас. Лишь однажды Барбара попыталась хоть как-то изменить эту традицию. Вдохновившись фотоснимками из какого-то довоенного журнала, на которых были изображены полуобнажённые красотки на пляже в Лидо, она принялась мечтать о загаре и о том, как неспешно и даже обольстительно прогуляется к озеру без уродливого макинтоша. Она взяла и показала журналы матери. При виде лоснящихся нагих тел, ярко накрашенных губ и размалёванных глаз, миссис Клэр сперва побледнела, потом побагровела.

— Да, такое случается, — пробормотала она, с трудом подбирая слова. — Конечно, будь это приличные девушки, фотографу никогда не удалось бы уговорить их сняться в таком виде, но ты ведь у нас хорошо воспитана и не станешь им уподобляться.

— Но, мамочка…

— Барбара, — строго оборвала дочь миссис Клэр тоном, зарезервированным для таких, особых случаев, — когда-нибудь ты поймёшь, что не все в нашем мире равны, и есть в нём люди, которые живут по своим, только для них писанным, законам. Люди эти, как правило, очень богатые, и нам никогда не удастся встать с ними вровень.

Она чмокнула дочь в щеку, а Барбара с тех пор не вылезала из макинтоша.

В тот же день, о котором идёт речь, мистер Квестинг, не желая светиться возле дома, заранее отправился на озеро, прихватив шезлонг. Там он и присел возле купальни под сенью развесистой мануки, коротая время с помощью сигар.

Заметив приближающуюся Барбару, он отбросил очередную сигару в кусты и встал навстречу девушке.

— Ну надо же! — закудахтал он. — Кого я вижу! Как дела, малышка?

Барбара поплотнее запахнула макинтош и твёрдым голосом заявила, что у неё все замечательно.

— Вот и ладушки, — расплылся мистер Квестинг. — Замечательно, значит, да? Вот молодчина.

Он весело расхохотался и проворно шмыгнул в сторону, преградив Барбаре путь к купальне.

— Куда ты так спешишь, а? — игриво спросил он. — Успеешь ещё наплаваться. Как насчёт того, чтобы перекинуться парой-тройкой словечек? Почесать языки. А?

Барбара смерила его брезгливым взглядом. Что за пакость ещё замыслил этот тип? После той самой злополучной сцены, когда бедняга Смит чуть не расстался с жизнью, ей ни разу не приходилось общаться с Квестингом с глазу на глаз, чему она была несказанно рада. Впрочем, после вечерней прогулки с Гаунтом девушка вообще мало что вокруг замечала. Вся она была во власти охватившей её наивной любовной страсти, той младенческой болезни, которая, случаясь в более зрелом возрасте, отличается особой злокозненностью. Со времени их незабываемой встречи Барбара почти не общалась с Гаунтом. Она была настолько признательна ему за мимолётные мгновения восторга и была настолько уверена, что подобному больше не суждено повториться, что уже и не искала повторного общения. Ей было достаточно видеть своего кумира хотя бы издали и слышать слова приветствия. Квестинга же она попросту выбросила из головы, поэтому неожиданная встреча не только раздосадовала, но и удивила её.

— Что вам от меня нужно, мистер Квестинг?

— Ах, о чём мне только ни хотелось бы побеседовать с нашей юной мисс Бабс, — многозначительно произнёс мистер Квестинг. — Всего сразу и не упомнишь.

— Но, может быть, вы мне позволите… Как-никак, я шла купаться…

— Господи, ну что за спешка? — всплеснул руками мистер Квестинг. — Повремени чуток. Одну секундочку. Озеро ведь не остынет. Позагорай сначала. Загар был бы тебе к лицу, Бабс. Бронзовый или золотистый. Прелесть.

— Боюсь, что я…

— Послушай, Бабс, — многозначительно произнёс мистер Квестинг, — у меня и в самом деле к тебе серьёзный разговор. И нечего строить из себя недотрогу. Я ведь, в конце концов, не пристаю к тебе. Не то, чтобы мне это было не по нутру, нет, но я прекрасно знаю, что ты у нас девушка скромная, воспитанная по старинке. Я все это отлично понимаю.

Барбара ошеломлённо смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Там, за кустом, я установил шезлонг, — продолжил мистер Квестинг. — Посиди немножко. Тем более, что мне удобнее вести разговор стоя. И не ерепенься, никто тебя не съест. Надеюсь, то, что ты сейчас услышишь, тебя порадует. Предложение и впрямь не только заманчивое, но и вполне здравое, если хоть на минутку задуматься.

Барбара беспомощно оглянулась. Мать её как раз вышла из дома и сейчас шагала по веранде. В любой миг она может вскинуть голову и увидеть свою дочь, которая, вместо того, чтобы плескаться в теплом озерке, общается тет-а-тет с мистером Квестингом. Вряд ли это придётся ей по вкусу. Однако выхода не было — Квестинг по-прежнему преграждал ей путь и, судя по всему, не собирался менять своих планов. Что ж, была не была. Барбара решительно обогнула куст мануки и уселась в шезлонг. Мистер Квестинг, прошествовав следом, возвышался над ней, благоухая мылом, сигарами и туалетной водой.

— Вот и ладушки, — ухмыльнулся он, потирая руки. — Покурить не хочешь? Нет? Ну и ладно. Послушай, малышка, я человек практичный и привык сразу брать быка за рога, о чём бы ни шла речь — о деле или об удовольствии. Моё предложение касается и того и другого. Однако сперва мне бы хотелось прояснить кое-какие недоразумения. Я не знаю, насколько ты посвящена в отношения, которые сложились между мной и твоим папашей…

Он приумолк, а встревоженная Барбара принялась лихорадочно собираться с мыслями.

— Я ничего не знаю, — затараторила она. — Совсем ничего! Папа никогда не посвящает нас в свои дела.

— Вот как? Ну надо же! Старомодный у тебя папаша, ничего не скажешь. Что ж, поскольку тебе, милочка, вряд ли интересны наши дела, утомлять тебя излишними подробностями я не стану. Речь же идёт вот о чём, — мистер Квестинг небрежно махнул рукой. — Самое главное состоит в том, что твой разлюбезный папаня задолжал мне кучу денег.

Оказалось, что ещё пять лет назад, по приезде в Ваи-ата-тапу (мистер Квестинг намеревался избавиться здесь от застарелого радикулита), он одолжил полковнику Клэру тысячу фунтов под довольно скромный процент, а в качестве залога получил расписку на дом, землю и грязевые источники. Полковник и проценты-то выплачивал неаккуратно, а тут уж подошёл срок и основного платежа. Мистер Квестинг щедро расцвечивал повествование двусмысленностями и игривыми намёками. Он ведь вовсе не собирался закручивать гайки, нет. Упаси Боже! В конце концов, каждому нужно давать шанс…

Потонув в потоке банальностей и шаблонов, Барбара наконец поняла, куда клонил мистер Квестинг.

— Нет! — в ужасе выкрикнула она. — Нет, ни за что! Пожалуйста, прекратите!

— Постой, детка, не заводись. Ты неверно меня поняла. Я же просто предлагаю, чтобы ты вышла за меня замуж, Бабс.

— Да, я поняла, но я не могу! — в отчаянии воскликнула девушка. — Пожалуйста, оставьте меня в покое!

— Послушай, но ведь я тебе вовсе не сделку предлагаю, — сказал Квестинг.

Если бы Барбара осмелилась приподнять голову, то увидела бы, как он переменился в лице.

— Сказать по правде, малышка, я в тебя влюбился, — продолжал он. — Сам даже не знаю, как это вышло. Я ведь люблю вертлявеньких и бойких, а ты, извини за откровенность — святая простота, да ещё и ходишь вечно в таком неряшливом шмотье. Впрочем, может, я именно на это и клюнул, кто знает. Стоп, не перебивай меня! У меня ещё крыша не поехала, и я отлично знаю, что не могу рассчитывать на взаимность. Я бы не стал делать тебе это предложение, не будучи уверен, что ты способна, с моей помощью, сделать из этой дыры конфетку. Я понимаю, что припёр тебя к стенке. Тебе трудно отказаться. Но я и вправду знаю, как позаботиться о твоих стариках. Я подобрал им подходящее местечко. Я… — мистер Квестинг перевёл дух, потом вдруг выпалил: — Я хочу тебя, детка!

Для бедной Барбары весь этот нескончаемый и путаный монолог представлялся каким-то кошмарным сном. Усилием воли заставив себя поднять глаза и увидев перед собой этого бледного, облачённого в светло-голубой костюм человека с наметившимся брюшком и водянистыми глазами, жадно впившимися в неё, Барбара могла думать лишь об одном — как бы вырваться.

«Я не имею права отказать ему, я должна убежать» — такие мысли беспорядочно роились у неё в голове.

Заметив, что дорогой хронометр Квестинга на массивной цепочке раскачивается уже буквально перед её носом, Барбара поспешно вскочила, но не успела даже отпрянуть в сторону, как молниеносно взметнувшиеся паучьи лапки мистера Квестинга цепко ухватили её. В течение последующих мгновений сознание девушки воспринимало только его шумное, почти громоподобное дыхание. Затем, сложив локти вместе, она попыталась отпихнуть своего ухажёра, но тот навалился на неё всей тушей, жадно ища слюнявым ртом её губы. Судорожно дёрнувшись в сторону, Барбара споткнулась о ножку шезлонга и, опрокинувшись навзничь, больно ударилась ногой и вскрикнула.

Вот эту сцену и застали подоспевшие Саймон с Дайконом.

II

Гаунт возвестил, что работать больше не собирается, и Дайкон, освободившись от своих обязанностей секретаря, решил прогуляться к пику Ранги. Ему захотелось своими глазами взглянуть на переезд и мост, на котором чуть не расстался с жизнью Смит. Завидев Саймона, Дайкон спросил, не укажет ли тот ему кратчайший путь, а Саймон неожиданно сам вызвался проводить молодого человека. Вот как случилось, что оба они оказались на тропинке, тянувшейся мимо озера и источников. Они отошли совсем недалеко, когда внимание их привлёк какой-то шум и последовавший крик. Не теряя времени, оба поспешили на крик, и — застали барахтающуюся Барбару в пылких объятиях мистера Квестинга.

Истый продукт цивилизованного общества, Дайкон был чрезвычайно благовоспитанным молодым человеком. Однако он принадлежал к поколению, отличавшемуся несколько вывихнутыми взглядами на жизнь. С необычайной лёгкостью, например, он воспринимал скандалы, стычки и перепалки, приученный наблюдать подобные вспышки эмоций за годы служения Гаунту. Ему бы и в голову не пришло, что какая-либо женщина из круга Гаунта и его друзей вдруг стала бы жертвой навязчивых ухаживаний Квестинга или ему подобных. Нет, любая из них с лёгкостью отшутилась бы или, в крайнем случае, согласилась отобедать или отужинать со своим не в меру страстным и пылким воздыхателем. Вот почему, завидев Барбару в объятиях Квестинга, молодой человек прежде всего смутился и смешался. Однако уже в следующую секунду он внутренне поразился, ощутив небывалую злость. Барбара, между тем, выскользнув из онемевших пальцев мистера Квестинга, не чуя под собой ног кинулась к своему брату.

В отличие от Дайкона, Саймон своё воспитание получил главным образом на улице. Однако и он повёл себя с небывалой выдержкой и даже достоинством. Обняв взмыленную сестру за плечи, он свирепо спросил:

— Чем вы тут занимаетесь?

Не услышав ответа, Саймон сказал:

— Хорошо, я с ним разберусь. Твоё дело сторона.

— Эй! — озабоченно воскликнул мистер Квестинг. — Что ты там замышляешь?

— Ничего не случилось, Сим, — засуетилась Барбара. — Честное слово, он меня не тронул.

Саймон обернулся через плечо и выразительно посмотрел на Дайкона.

— Позаботьтесь о ней, ладно? — процедил он.

— Разумеется, — поспешно пообещал Дайкон, не слишком представляя, что от него требуется.

Саймон мягко подтолкнул упирающуюся сестру к Дайкону.

— Чтоб я сдох! — взревел мистер Квестинг. — Ты-то чего окрысился? В этой чёртовой дыре и шагу ступить нельзя, чтобы тебя тут же не облепили как мухи. Ты совсем спятил. Мы тут с Барбарой мирно беседуем, а ты разорался, как будто её насилуют или режут.

— Пошёл ты в задницу! — коротко бросил ему Саймон. Квестинг судорожно сглотнул и ошарашенно замолчал, словно язык прикусил. — А ты, Барби, вали отсюда.

— Да, вам лучше уйти, — сказал Дайкон, осознав наконец, что от него требовалось.

Барбара поспешно зашептала Саймону на ухо, в ответ на что её брат, недобро усмехнувшись, пообещал:

— Ладно, ладно, не волнуйся.

Дайкон с Барбарой зашагали прочь, оставив Саймона и Квестинга испепелять друг друга свирепыми взглядами, словно петухи перед дракой.

Дайкон чуть поотстал. Барбара шагала во всю прыть, плотно запахнув полы макинтоша. Они отмахали уже приличное расстояние, когда Дайкон заметил, что плечи девушки дрожат. Убеждённый, что Барбара хочет лишь одного — чтобы её оставили в покое, — он тем не менее сомневался, стоит ли так поступить. Тем временем они уже приблизились к дому. Миссис Клэр и полковник расставляли на веранде шезлонги. Барбара резко остановилась и обернулась. Личико её было замурзанным от слез.

— Не хочу им показываться в таком виде, — прошептала она.

— Давайте обойдём вокруг.

Они свернули на тропинку, огибавшую источники. От веранды их скрывали заросли кустарника дискариа тоумауту. Примерно на полпути Барбара замедлила шаг, присела на берег и, зарывшись в ладонях, разрыдалась.

— Прошу вас, успокойтесь, — сконфуженно произнёс Дайкон, готовый провалиться сквозь землю. — Возьмите мой платок. Хотите — я отвернусь? Отвернуться?

Барбара с вымученной улыбкой взяла у него носовой платок. Дайкон присел рядом и участливо обнял её за плечи.

— Не стоит так расстраиваться, — попытался он ободрить девушку. — Дело-то выеденного яйца не стоит. Сущий пустяк.

— Это было так гадко!

— Чтоб он сдох, этот мерзавец! Как он посмел огорчить вас!

— Дело не только в этом, — всхлипнула Барбара. — Он… Он держит нас в руках.

«Значит, прав был Колли, — подумал Дайкон. — Они в его власти».

— Как я жалею, что папочка познакомился с ним! — вскричала Барбара. — И ужасно боюсь, чтобы Сим не натворил глупостей. Не представляю, что он там с ним делает. Когда Сим выходит из себя, он просто сатанеет. Господи, — Барбара шумно высморкалась, — и за что нам только такое наказание! И все как назло выходит так, будто мы тут нарочно сговорились, чтобы закатывать дикие сцены на глазах у вас и мистера Гаунта. А он с таким великодушием сделал вид, будто ничего не замечает.

— Он вовсе не прикидывается — ему и впрямь любопытно, когда на его глазах кипят страсти. Он это обожает. Порой даже использует в своей работе. Помните, например, в «Джен Эйр», когда Рочестер, сам не сознавая что делает, медленно ломает головки у свадебных цветов Джен?

— Ещё бы! — вскинула голову Барбара. — Конечно, помню. Жутковато было, но оч-чень красиво.

— Он перенял этот жест у пьянчужки-костюмерши, которая разобиделась на знаменитую актрису. Нет, Гаунт умеет подмечать такие тонкости.

— Да? — оживилась Барбара.

— Похоже, вам уже лучше.

— Немного. А вы очень добры, — сказала Барбара и посмотрела на Дайкона, точно увидела его впервые. — Вам ведь, должно быть, до смерти надоели наши вечные дрязги.

— Вам не из-за чего извиняться, — заверил её Дайкон. — Тем более, что до сих пор толку от меня было мало.

— Почему, вы так замечательно слушаете, — улыбнулась Барбара.

— Я просто до безобразия осторожен, если можно так выразиться.

— Как там всё-таки у Сима дела? — вздохнула девушка. — Вы ничего не слышите?

— Мы уже слишком далеко, чтобы их услышать. Если, конечно, они не попытаются друг друга перекричать. А что бы вы рассчитывали услышать? Глухие удары?

— Не знаю. Ой, послушайте!

— Нда, — задумчиво произнёс Дайкон несколько секунд спустя, — это и впрямь походило на глухой удар. Неужто мистеру Квестингу снова досталось на орехи — во второй раз за каких-то две недели?

— Боюсь, что Сим всё-таки врезал ему.

— Я тоже, — согласился Дайкон. — Посмотрите-ка.

Из-за заросли мануки появился мистер Квестинг, бережно прижимая к лицу носовой платок. Он медленно прошествовал по тропе, а когда поравнялся с молодыми людьми, те увидели, что его платок обагрён кровью.

— Ух ты, ему нос расквасили, — восхитился Дайкон. — Ну и дела!

— Он меня увидит, — всполошилась Барбара. — Надо бежать…

Но было уже поздно — мистер Квестинг заметил их. Все так же, не отрывая окровавленного платка от лица, он приблизился к ним почти вплотную и остановился.

— Вот, полюбуйтесь! — возопил он. — Вот к чему приводит душевная доброта. Я хотел как лучше — и вот что получил в награду. Что вы совсем тут все с ума посходили? Не успеешь предложить дамочке выйти за тебя замуж, как на тебя набрасываются какие-то головорезы, и ты ещё рад ноги унести. Нет, братцы, я с этим бардаком покончу. Извините, мистер Белл, что вас опять втянули в семейные дрязги.

— Ничего страшного, мистер Квестинг, — вежливо ответил Дайкон.

Мистер Квестинг неосторожно отнял от носа платок, и в ту же секунду на его рубашку одна за другой плюхнулись три крупные красные капли.

— Дьявольщина! — выругался он, поспешно зажимая нос. — Послушай, Бабс, — прогнусавил он сквозь платок, — если передумаешь, то ещё не поздно, но только поторапливайся. Я начинаю завинчивать гайки. Дам полковнику срок до конца месяца, а потом — пусть выметаются к чёртовой матери! Жаль свидетелей нет, не то я упёк бы твоего драгоценного братца за решётку. Бандюга чёртов! Хватит с меня! Баста. Я сыт по горло вашей семейкой. — Мистер Квестинг вытаращился поверх носового платка на Дайкона. — Ещё раз извините, старина. Вот увидите, в самое ближайшее время здесь все разительно переменится. А сейчас — счастливо оставаться.

III

Много воды утекло после завершения описываемых здесь событий, но Дайкон, вспоминая первые две недели в Ваи-ата-тапу, вынужден был признать, что все его обитатели постоянно ощущали, будто сидят на пороховой бочке. В течение довольно продолжительного времени жизнь на курорте шла размеренно и спокойно, а потом, когда всем уже начинало казаться, что все изменилось к лучшему, следовал очередной взрыв — внезапно, как гром среди ясного неба. Правда, после угроз Квестинга, Дайкон уже почти не верил в то, что Клэры вновь заживут по-старому. Уклончивое поведение полковника Клэра, его жалкий вид — все это неопровержимо свидетельствовало о том, что ультиматум ему предъявлен. Однажды Дайкон наткнулся на миссис Клэр в тот миг, когда она, стоя на коленях перед запылённым чемоданом, разглядывала старые фотографии Эдварда, недоуменно тряся головой и бесцельно раскладывая их по стопкам. Перехватив взгляд Дайкона, она смущённо забормотала о том, что семейный уклад нужно сохранять всегда, куда бы ты ни переезжал. Барбара, увидевшая в Дайконе союзника, поведала ему, что взяла с Саймона обет молчания по поводу случившегося, однако Квестинг, даже не поменяв рубашку, заперся в кабинете с полковником на целых полчаса и, без сомнения, изложил свою версию инцидента. Дайкон, в свою очередь, рассказал о скандале на озере Гаунту, но тут же пожалел о своём поступке. У актёра просто глаза разгорелись.

— Дьявольски интересно, — произнёс он, потирая руки. — Прав я всё-таки оказался насчёт этой девушки. Не такая она и простушка. Я ведь никогда не ошибаюсь. Да, верно, она ходит как бегемот, разговаривает как помешанная и гримасничает как целая стая обезьян. Но все это из-за отсутствия опыта и уверенности в своих силах. Но основа у неё есть. Жизненная закваска. Дайте мне закваску, пару живых глаз и свободное время — и я, подобно Пигмалиону, создам настоящую красотку. У Квестинга-то просто слюнки текут!

— Квестинга в первую очередь интересует этот курорт.

— Дорогой мой Дайкон, ни один здравомыслящий мужчина ради нескольких луж грязи не женится на женщине, которая его не привлекает. Нет, говорю тебе, Барбара — вовсе не обычная девушка. Я ведь беседовал с ней. Наблюдал за ней. Сам знаешь: я никогда не ошибаюсь. Помнишь ту девчонку в «Единороге»? Тоже без образования и выучки, но ведь я сразу разглядел в ней недюжинный талант! С тех пор… Сам знаешь. — Чуть помолчав, Гаунт добавил: — А что, может, попытаться? Занятно будет.

— Что — попытаться? — еле слышно выдавил Дайкон, борясь с нарастающей паникой.

— Что если я сделаю Барбаре Клэр подарок, а Дайкон? Как назывался этот здоровенный магазин готового платья в Окленде? Возле отеля. Дурацкое название. Не помнишь?

— Нет.

— «Ай-да Сара», вот как! К концерту маори Барбара получит новое платье. Чёрное, разумеется. Это ведь проще простого. Только напиши им сразу. А лучше — съезди в Гарпун и позвони, чтобы доставили платье с завтрашним поездом. Я видел подходящее в витрине — шерстяное с блёстками. Очень славное. Оно ей пойдёт. Пусть заодно подберут подходящие туфли и перчатки. И чулки, если можно. Попробуй уж как-нибудь выяснить её размер. Да, и бельё, конечно. Представить страшно, что она носит. Я лично займусь ею, Дайкон. Потом отвезём её к парикмахеру. Я буду стоять над ним и подсказывать, что делать. Я сам наложу ей макияж. Да, если в «Саре» не поверят, что ты мой секретарь, пусть свяжутся с отелем. — Гаунт самодовольно взглянул на молодого человека. — Какой я всё-таки ребёнок, да, Дайкон? В том смысле, что получаю такое удовольствие от подобных забав.

В голосе секретаря прозвучал лёд:

— Но, сэр, ведь это невозможно!

— Почему, черт побери!

— Как можно сравнивать Барбару Клэр с девчонкой из «Единорога»?

— А что — у той козявки тоже были способности. Просто вульгарность из неё так и перла.

— Барбара совсем не такая, — с волнением произнёс Дайкон. Посмотрев на своего пыжившегося от гордости хозяина, он продолжил: — Да и Клэры, сэр, никогда этого не поймут. Вы же знаете, какие у них старомодные взгляды. Чтобы незнакомый человек дарил одежду их дочери…

— А что в этом дурного, чёрт возьми?

— Просто в их обществе так не принято.

— Что-ты стал странно рассуждать, мой дорогой. Саймона, что ли, наслушался?

— Они нищие как церковные крысы, но гордые.

— Пф, ты имеешь в виду псевдогорделивую обидчивость обедневшей буржуазии? Хочешь сказать, что эти люди будут брезгливо воротить носы от моих подарков? Чушь!

— Я хочу сказать, что они вас поблагодарят, — произнёс Дайкон, отчаянно стараясь не показаться нравоучительным, — но в глубине души почувствуют себя оскорблёнными и затаят обиду. Хотя, несомненно, поймут, что вы действовали из самых лучших побуждений.

Лицо Гаунта побледнело. Дайкон, хорошо изучивший хозяина, понял, что перегнул палку. На мгновение его охватил страх — перспектива лишиться работы ему отнюдь не улыбалась. Гаунт же прошагал к двери и выглянул наружу. Затем, не поворачиваясь к своему секретарю, процедил:

— Отправляйся в Гарпун и закажи по телефону всё, что я тебе сказал. Счёт пусть пришлют мне, а свёртки — доставят мисс Клэр. Постой! — Подойдя к столу, он присел и быстро начертал что-то на листе бумаги. — Передашь им, чтобы переписали это послание и вложили в свёрток. Без подписи, разумеется. И отправляйся сразу, не мешкай.

— Хорошо, сэр, — поклонился Дайкон.

Раздираемый сомнениями, он зашагал к гаражу. Там возился Саймон. Как турист, Гаунт пользовался скидкой на бензин, которым щедро делился со строптивым юнцом, а тот, в благодарность, вызвался ухаживать за роскошным автомобилем актёра. Нужно было видеть, с какой любовью и нежностью он обходился со сверкающей игрушкой.

— И всё-таки я считаю, что карбюратор нужно подрегулировать, — буркнул он, не глядя на Дайкона.

— Я собираюсь в Гарпун, — произнёс Дайкон. — Поедешь со мной?

— Давайте.

Дайкон уже научился распознавать его интонации.

— Тогда запрыгивай, — сказал он. — Можешь сесть за руль.

— Не, это не мой драндулет, — покачал головой Саймон. — Сами рулите.

— Не упрямься, я же чистосердечно предлагаю. К тому же тебе легче будет проверить двигатель, если ты поведёшь сам.

Видя муки парня, раздираемого на части желанием и гордостью, Дайкон мигом положил им конец, решительно усевшись на место пассажира.

— Заводи, — твёрдо сказал он.

Когда они, обогнув пансион, выкатили на столь отвратительную Дайкону щербатую дорогу, он, кинув взгляд на Саймона, поразился его неподдельно счастливому виду. Парень просто светился. Вёл он машину благоговейно, но уверенно.

— Ну как? — полюбопытствовал Дайкон.

— Клёвый скакун, — похвалил Саймон. По мере того как автомашина набирала скорость, разгоняясь по шоссе, мальчишеское выражение на его лице постепенно вытеснялось уверенностью и даже властностью. Дайкон, желая побыстрее выбросить из головы стычку с Гаунтом, втянул Саймона в разговор на интересующую парня тему: про поступление на службу, азбуку Морзе и войну в воздухе.

— Я уже состряпал один приёмник, — похвастался Саймон. — С телескопической антенной. Классная штуковина. Передача у меня, правда, ещё хромает, но зато принимать на коротких волнах я уже навострился. В основном, все шлёпают на морзянке, хотя бывают сообщения и на английском. Эх, вот бы меня взяли! Сколько можно находиться в подвешенном состоянии! Сдохнуть можно!

— Здесь тебя будет недоставать.

— Не волнуйтесь, мы тут и так не задержимся. Квестинг уж об этом позаботится. Я, блин, порой и сам не представляю, что станется без меня с моими предками, если я оставлю их на растерзание этому ублюдку.

Некоторое время после этого они ехали молча, после чего Саймон вдруг разразился потоком бессвязных, на первый взгляд, высказываний и обвинений. Чего он только ни поносил: мерзопакостность Квестинга, беспомощность полковника, добродетельность Барбары, суеверия маори, неразборчивость и вред крупного бизнеса — все переплелось в невероятную мешанину. В конце концов, из всего этого винегрета вычленилась новая тема.

— Дядя Джеймс, — сказал Саймон, — полагает, что вся эта охота за сувенирами придумана только для отвода глаз. Он убеждён, что Квестинг — вражеский шпион.

Дайкон хрюкнул от неожиданности.

— А что? — воинственно спросил Саймон. — Почему бы и нет? Не думаете же вы, что в Новой Зеландии нет шпионов?

— Просто на меня он такого впечатления не производит, — заметил Дайкон.

— А что, по-вашему, они должны ходить в масках и размахивать кинжалами? — ехидно осведомился Саймон.

— Нет, конечно, и все же… Просто все кругом настолько помешаны на шпионах, что любые разговоры о них начинают казаться вздором. А почему доктор Акрингтон считает…

— Я и сам толком не пойму. Он не любит распространяться на эту тему. Только намекает, что бабушка ещё надвое сказала — вышибет ли нас Квестинг отсюда. Вы уже были здесь, когда пустили ко дну «Ипполиту»?

— Нет. Но мы, разумеется, слышали об этом. Подводная лодка, да?

— Угу. Вышла из Гарпуна поздно ночью и погрузилась неподалёку от берега. Дядя Джеймс считает, что сигнал подали отсюда.

— Он подозревает Квестинга? — спросил Дайкон, пытаясь придать голосу серьёзность.

— Угу. Дядя Джеймс уверен, что Квестинг решил прибрать это место к рукам уже тогда, когда ссудил отцу деньги. Дядя считает, что Квестинг — резидент со стажем, а курорт ему понадобился лишь как прикрытие — для своей подрывной деятельности.

— О Боже!

— Но ведь он и вправду ведёт себя крайне подозрительно, — запальчиво заявил Саймон. — Эх, будь у наших спецов руки развязаны, он бы уже давно получил своё. В России, я слышал, с такими не цацкаются. Раз-два и к стенке! — Чуть помолчав, Саймон добавил: — Вот что я вам скажу. За ночь до того, как торпедировали «Ипполиту», с пика Ранги кто-то сигналил. Несколько парней из посёлка маори — Эру, Реви Те-Каху и другие — плыли в ту ночь на лодке из Гарпуна и заметили вспышки. После того случая дядя Джеймс тоже видел, как кто-то подаёт с пика сигналы. Всем известно, что наш флот в самое ближайшее время должен получить подкрепление. Да и чем вообще занимается Квестинг? Куда он вечно шляется? Да и Берта Смита он ведь едва под поезд не отправил.

Дайкон попытался было заговорить, но Саймон не позволил.

— Несчастный случай, — хмыкнул он. — Черта с два! Его арестовать нужно за покушение на убийство! И чего у нас полиция такая беспомощная? Как будто ещё под стол пешком ходят.

— И какие шаги ты собираешься предпринять? — учтиво поинтересовался Дайкон.

— Нечего тут ехидничать! — взорвался Саймон. — Впрочем, если хотите знать, то я отвечу. Я собираюсь теперь дежурить по ночам. Я буду следовать за Квестингом по пятам, не упуская его из вида. И я буду наблюдать за пиком. Я уже достаточно поднаторел в морзянке, чтобы понять, что там творится. А потом отправлюсь в Гарпун и сообщу обо всём куда следует. Если там не примут мер, то я потребую, чтобы его арестовали за покушение на убийство.

— А если и это не поможет?

— Тогда я сам им займусь, — недобрым голосом пообещал Саймон. — Мало ему не будет.

Глава 6

Прибытие Септимуса Фолса

I

В пятницу накануне концерта события в Ваи-ата-тапу дошли до высшей точки кипения. Началось все ещё за завтраком. Выпуск новостей из Лондона оказался более угрожающим чем обычно, и среди домочадцев воцарилось уныние. Полковник Клэр сидел мрачнее тучи. За весь завтрак он не проронил ни слова. Квестинг и Саймон пришли позже остальных, но одного взгляда на лицо Саймона оказалось Дайкону достаточно, чтобы понять — случилось нечто, его взволновавшее. Под глазами парня темнели круги, но лицо выражало мрачное удовлетворение. Мистер Квестинг, в свою очередь, выглядел так, будто провёл бессонную ночь. Даже не паясничал в своей обычной назойливой манере. За два дня, прошедших после поездки в Гарпун, Дайкон так и не привык к мысли, что должен рассматривать Квестинга как вражеского агента. Он даже провёл пару часов ночью, разглядывая темнеющую в отдалении макушку пика Ранги. Однако, несмотря на то, что мистер Квестинг, как он утверждал, ночевал в Гарпуне, никаких световых сигналов в ту ночь с пика не подавали. Устав от бдения, молодой человек забылся сном. В предрассветные часы ему, правда, сквозь сон слышались звуки проезжающего под окнами автомобиля.

Было похоже, что Квестинг уже возвестил о подходе окончательного срока расплаты. Во всяком случае, Клэры сидели в пятницу за завтраком словно в воду опущенные. Они почти ничего не ели, но зато Дайкон не раз и не два перехватывал их обращённые друг на дружку взгляды, полные мольбы и отчаяния.

Смит, казавшийся и впрямь потрясённым после прыжка с моста, позавтракал рано и уже ковырялся по хозяйству, словно подтверждая тем самым, что честно отрабатывает свои харчи.

И без того мрачную и напряжённую обстановку усугубляло поведение Хойи, которая, поставив перед носом доктора Акрингтона тарелку с овсяной кашей, вдруг ни с того, ни с сего разразилась слезами и как угорелая вылетела из столовой, жалобно подвывая.

— Что за муха её укусила, черт побери! — изумился доктор Акрингтон. — Я ведь ничего ей не сказал.

— Она из-за Эру Саула, — наябедничала Барбара. — Мам, он опять начал её подкарауливать, когда она возвращается домой.

— Да, милая, я знаю. Тс-с! — Нагнувшись к мужу, она произнесла своим особым голосом: — Мне кажется, милый, ты должен поговорить с Саулом. Он совсем распоясался.

— О, дьявольщина! — пробормотал полковник себе под нос.

Мистер Квестинг отодвинул стул и быстрыми шагами покинул столовую.

— Вот с кем тебе поговорить надо, отец, — назидательно сказал Саймон, кивая на дверь, за которой скрылся Квестинг. — Видел бы ты, как он…

— Не надо, прошу тебя! — взмолилась миссис Клэр, и за столом опять воцарилось молчание.

Гаунт завтракал у себя в комнате. Накануне вечером он был беспокойным и раздражительным, все у него валилось из рук. Оставив Дайкона печатать на машинке, он вдруг, неожиданно для всех, вскочил в автомобиль, и помчал по чудовищной прибрежной дороге на север. Дайкону возбуждённое состояние актёра казалось одновременно нелепым и тревожным. За шесть лет службы у Гаунта Дайкон привык к чудачествам своего эксцентричного хозяина и находил их не только забавными, но даже милыми. Прежнее безудержное преклонение давно сменилось у Дайкона терпеливой и немного отвлечённой привязанностью, однако за десять дней в Ваи-ата-тапу это отношение тревожным образом изменилось. Словно Клэры, трудолюбивые, трогательные, робкие и пустоголовые, оказались путеводным и желанным маяком, к которому прибило потрёпанное штормами судно Гаунта. Дайкон не мог понять, почему актёр так к ним привязался. Впрочем, больше всего его беспокоила история с платьем Барбары. Однако, если поначалу молодой человек корил про себя Гаунта, считая, что тому изменил вкус, то теперь все чаще и чаще задумывался: а не потому ли он так осуждает затею с подарком, что не сам его делает?

Почтовая машина ежедневно проезжала по прибрежному шоссе около одиннадцати утра, и все адресованные Клэрам письма почтальон бросал в жестяной ящик, установленный на верхних воротах. Бандероли и посылки, не помещавшиеся в ящике, попросту оставлялись у ворот.

В то пасмурное утро Гаунт буквально исходил от беспокойства: что если Клэры замешкаются, и свёртки с подарками насквозь промокнут под дождём? Дайкон уже всерьёз сомневался, удастся ли Гаунту сохранить инкогнито, или актёр соблазнится и не устоит перед искушением сыграть роль доброго крёстного.

«Один лишь намёк и — пиши пропало», — гневно подумал он. — «А Барбара, если даже и откажется от дурацкого платья, будет предана ему больше прежнего».

После завтрака миссис Клэр и Барбара принялись как всегда хлопотать по дому. Саймон же, который обычно приносил почту, как на грех куда-то запропастился, потому что дождь всё-таки зарядил.

— Дубина! — возмущался Гаунт. — Спохватится час спустя — и приволочёт сюда какую-то мерзкую кашу!

— Если хотите, сэр, я сам схожу, — вызвался Дайкон. — Когда для нас есть почта, всегда звучит рожок. Я могу выйти, как только его услышу.

— Они догадаются, что мы чего-то ждём. Даже Колли… Нет, пусть сами бегают за своей дурацкой почтой. Барбара должна получить посылку из их рук. Вот только посмотреть бы… Могу ведь я сам сходить за своими письмами! Господи, похоже сейчас хляби небесные разверзнутся и обрушат на нас второй Великий потоп! Может, Дайкон, ты всё-таки прогуляешься и прихватишь почту, как бы ненароком?

Дайкон задрал голову, с сомнением посмотрел на небо, с которого стеной низвергались потоки воды, и спросил, не слишком ли сумасбродным покажется человек, которому вдруг вздумалось отправиться на прогулку в такую погоду.

— Не говоря уж о том, сэр, — добавил он по зрелом размышлении, — что почтовый автомобиль может на пару часов опоздать, и прогулка моя несколько затянется.

— Ты с самого начала противился моей задумке, — проворчал Гаунт. — Хорошо, пойдём тогда часик поработаем.

Проследовав за хозяином в его апартаменты, Дайкон уселся и вытащил из кармана записную книжку. Его так и подмывало разыскать Саймона и спросить, чем закончилось его ночное бдение.

Меряя шагами комнату, Гаунт принялся диктовать:

— Актёры, — произнёс он, — люди по натуре скромные и отзывчивые. Будучи, должно быть, более чувствительными, чем обычные люди, они тоньше чувствуют…

Дайкон поднял голову.

— Опять что-то не так? — недовольно спросил Гаунт.

— Чувствительные, чувствуют…

— Проклятье! Хорошо — они более восприимчивы, чем обычные люди, и более… Ну что ещё?

— Два «более» рядом, сэр.

— Ну так вычеркни второе сам! Сколько раз я тебе твердил, чтобы ты не прерывал меня по пустякам! Итак, они более восприимчивы, чем обычные люди, к тончайшим нюансам, нежнейшим оттенкам чувств. Я всегда замечал, что и сам обладаю этим уникальным даром.

— Прошу вас, сэр, повторите последнюю фразу. Ливень так барабанит по крыше, что я почти ничего не понимаю. Я остановился на «тончайших нюансах».

Гаунт свирепо ощерился.

— Что я, по-твоему, орать во всю глотку должен?

— Нет, сэр, но я мог бы ходить за вами по пятам и ловить каждое слово.

— Чушь собачья!

— О, кажется дождь стихает.

Дождь в самом деле прекратился с пугающей внезапностью субтропического ливня, а с земли и крыш строений Ваи-ата-тапу повалил густой пар. Гаунт заметно успокоился, и дальнейшая диктовка протекала уже без особых эксцессов.

II

В десять утра Гаунт в сопровождении Колли отправился к источникам греть ногу, а Дайкон поспешил на поиски Саймона. Нашёл он юношу в его убежище — безукоризненно вычищенной и убранной клетушке, заставленной журналами и учебниками по связи и радиоэлектронике. Саймон беседовал с Гербертом Смитом, который, при виде Дайкона, проворчал что-то маловразумительное и убрался восвояси.

В противоположность Смиту, Саймон встретил гостя почти радушно. Дайкон не знал, как воспринимает его этот парнишка, хотя и надеялся, что после случая у озера и поездки в Гарпун акции его у Саймона несколько выросли. Он подозревал, правда, что выглядит в глазах юнца отпетым бездельником и хлыщом, однако рассчитывал, что в целом отношение к нему не самое враждебное.

— Ну вот! — заявил Саймон. — Чего и следовало ожидать. Квестинг сказал Смиту, что, в отличие от всех нас, его выгонять не собирается, и даже посулил положить ему вполне приличное жалованье. Что вы на это скажете?

— Довольно неожиданная перемена, да?

— Ещё какая! Что же он затеял?

— Может, он просто хочет, чтобы Смит набрал в рот воды? — предположил Дайкон.

— Это ещё мягко сказано! Он же бешеный, этот Квестинг. Попытался укокошить Берта, но сел в лужу. Знает, что во второй раз такой номер у него не пройдёт, вот и заладил: «держи язык за зубами, а уж я о тебе позабочусь».

— Не могу поверить…

— Знаете, мистер Белл, я уже по горло сыт вашей наивностью. Вы столько нянчитесь со своими театральными хлюпиками, что разучились различать перед собой настоящего мужчину.

— Дорогой мой Клэр, — заговорил Дайкон с некоторым пылом, — позвольте вам заметить, что способность орать во все горло и хамить всем подряд, в особенности тем, кто не отплатит вам той же монетой, ещё не делает человека настоящим мужчиной. Если же те, кого вы считаете мужчинами, занимаются только тем, что подкупают или убивают друг друга, то мне куда милее театральные «хлюпики», как вы изволили выразиться. — Дайкон снял очки и принялся исступлённо полировать и без того чистые стекла носовым платком. — Если слово «хлюпик» означает то, что я думаю, то ты — глупец и невежа. И перестань называть меня мистером Беллом. Ведёшь себя как последний лицемер.

Лицо Саймона медленно приняло пунцовый оттенок.

— Я не нарочно, Дайк, — запинаясь, пояснил он. — «Мистер» это привычная для меня форма обращения. Само с языка слетает.

— Неужели?

— Угу. А «хлюпик» это просто слабак. Парень, которому некогда заниматься настоящим делом. Англичанин, одним словом.

— Как Уинстон Черчилль?

— Во, блин, да что за ерундистика! — взорвался Саймон, но почти сразу ухмыльнулся. — Ладно, ваша взяла! — кивнул он. — Извиняюсь я.

Дайкон заморгал.

— Что ж, это очень мило с твоей стороны, — сказал он. — Я тожу прошу у тебя прощения. А теперь — расскажи, каковы последние новости с квестингского фронта? Обещаю, что не буду больше морщиться, услышав про диверсии, убийства, шпионаж или подрывную деятельность. Итак, что тебе удалось выяснить?

Саймон встал и закрыл дверь. Потом угостил Дайкона сигаретой, сам откинулся назад, облокотившись на стол и, закурив, приступил к рассказу.

— В среду, — сказал он, — я только зря потерял время. Коту под хвост. Он смотался в Гарпун и весь вечер просидел в пабе — чаи гонял. Там его кореш заправляет. Берт Смит тоже околачивался в городе и подтверждает, что Квестинг не выходил из паба. Он даже подбросил Берта домой. Должно быть, Берт был пьян в дупель, раз согласился. Он, кстати, опять пьёт как лошадь. Словом, среду вычёркиваем. А вот вчера началась настоящая потеха. Поначалу Квестинг, наверно, опять сидел в гарпунском пабе, а вот оттуда помчался прямиком к пику Ранги. Около семи я прикатил на велике к переезду — семафор, кстати, работает как часы, — и засел в кустарнике. Вот, значит, а часа через три смотрю — мистер Квестинг прёт на своём драндулете. Откуда он только бензин берет, ума не приложу. Ну вот, катит он себе по дороге, а я прямиком чапаю к лёжке, что заранее себе приглядел. Утёс там такой торчит по другую сторону заливчика, прямо напротив пика. В конце скалистой отмели. Пришлось, правда, вброд перебираться. Сам-то пик скалистую гряду венчает. Со стороны моря — крутой обрыв, а с противоположной — довольно пологий склон. Безногий младенец влезет. Там ещё сохранилась тропа, по которой поднимались маори, когда тащили хоронить своих мертвецов в кратере. Примерно на полпути к вершине тропа раздваивается, и оттуда можно попасть к обрыву. Там есть небольшая расселина. Снизу-то, да и почти со всех сторон её не видно, но если сидишь в моем орлином гнезде, то она как на ладони. Я сразу сообразил, что у него именно там засидка. Конечно, мне пришлось здорово попотеть, чтобы поспеть вовремя. Да ещё и вымок до нитки. А уж замёрз, скажу я вам… Зуб на зуб не попадал. Да ещё и ветер задул с моря. Словом, все тридцать три удовольствия получил!

— Не хочешь же ты сказать, — вздёрнул брови Дайкон, — что махнул на велосипеде прямо до того мыса, что находится за Гарпуном? Милях в семи.

— Именно. Причём умудрился обогнать Квестинга. Зато продрог до мозга костей. Но с пика глаз не спускал. В гавани какое-то судно загружалось. Не знаю — чем. Надо Берта Смита спросить. Они с Эру Саулом закорешились с какими-то докерами. Пьянствуют вместе. Вот и вчера малость гульнули. Представляю, как Берт…

— Ты про Квестинга говорил, — нетерпеливо напомнил Дайкон.

— Ну да. Так вот, я уже начал подозревать, что меня провели, когда увидел, как замигали вспышки. Причём в том самом месте, про которое я и говорил.

— Ты что-нибудь разобрал?

— Неуут, — свирепо прогнусавил Саймон. — Если это была морзянка, то зашифрованная. Впрочем, иного и ожидать было нельзя. Но сигналы подавались по определённой системе. Поначалу три длинные вспышки с интервалом в минуту. Скажем, «Выхожу на связь». Потом само послание. Допустим, пять коротких вспышек. «Корабль в порту.» Повторяется трижды. Затем день отплытия. Одна длинная вспышка — «Сегодня вечером». Две короткие — «Завтра». Три короткие — «Завтра вечером». Затем продолжительное затишье и — все повторяется снова.

— И ты видел все это своими глазами?

— Шесть раз с пятнадцатиминутным интервалом. Причём всякий раз сообщение неизменно заканчивалось тремя короткими вспышками.

— Фантастика! — вырвалось у Дайкона.

— Разумеется, я не могу побожиться, что верно понял смысл. Может, он имел в виду нечто совсем другое.

— Возможно. — Молодые люди с пониманием посмотрели друг на друга.

— Как бы узнать, что грузили на это судно? — вздохнул Саймон.

— А с моря никто не отвечал? — поинтересовался Дайкон и тут же сокрушённо покачал головой. — Я, правда, в этом совсем не смыслю.

— Я не заметил. Вряд ли, конечно, вражеский рейдер подошёл бы к пику с северной стороны, чтобы из Гарпуна не заметили. Но там одни скалы и мелкие бухточки.

— И сколько же ты там просидел?

— До конца сеанса. Прилив уже начался. Мне едва ли не вплавь пришлось перебираться. А этот прохвост меня на сей раз обставил. Шина у меня спустила — чтоб ей неладно было!, — и мне пришлось трижды её подкачивать. Когда я добрался до дома, его драндулет уже торчал в гараже. Вот ведь прохиндей! Ничего, уж я до него доберусь. Он у меня попляшет!

— Что ты замыслил?

— Поеду в городу и заявлю в полицию.

— Давай я возьму машину.

— Не, я на велике сгоняю. Кстати, вам бы лучше ничего не говорить ему…

— Кому?

Саймон мотнул головой в сторону дома.

— Гаунту? Боюсь, что пообещать этого не могу. Мы ведь постоянно обсуждаем Квестинга, да и с Колли он общается, а Колли тоже многое от тебя знает. Да и потом с какой стати я вдруг перестану держать его в курсе событий? Ты вообще, кажется, плохо знаешь Гаунта. А он — это слово стало звучать почти ругательно — настоящий патриот, между прочим. Все деньги за трехнедельные гастроли в Мельбурне перечислил на военные нужды.

— Пф! — презрительно фыркнул Саймон. — Деньги это мусор.

— Но именно его-то нам и не хватает. Мне в любом случае нужно потолковать с ним по поводу прошлой ночи. Ему вдруг взбрело в голову прокатиться на машине. Кто знает — может, Гаунт тоже заметил эти вспышки. Он ведь как раз собирался в сторону мыса.

— Господи, видели бы вы, в каком состоянии он пригнал машину назад! Дорога, конечно, не идеальная, я понимаю. Но чтоб так тачку обделать! Вся в грязи, оба крыла поцарапаны. Удивительно ещё, что он не сломал заднюю ось, ухнув в какую-нибудь колдобину. Горе-водила!

Дайкон решил пропустить этот выпад мимо ушей.

— А что думает доктор Акрингтон? — спросил он. — Он ведь первый его заподозрил. Может, посоветуешься с ним, прежде чем обращаться в полицию?

— Дядя Джеймс видит мир иначе, чем я, — запальчиво произнёс Саймон. — Мы плохо понимаем друг друга. Он обзывает меня грубияном или неандертальцем, а я считаю, что он мудак и зануда.

— И все же, мне кажется, что не мешало бы с ним посоветоваться.

— Он куда-то слинял.

— Но ведь завтра возвращается. Дождись его приезда, прошу тебя.

С шоссе послышался звук рожка.

— Почту привезли! — вскричал Дайкон.

— Угу, ну и что? — равнодушно хмыкнул Саймон.

Дайкон встревоженно выглянул из окна.

— Дождь опять начался.

— И что из этого?

— Ничего, ничего, — поспешно ответил Дайкон.

III

За почтой пошла Барбара. Дайкон увидел, как она выбежала из дома, набросив на голову макинтош, и услышал, как миссис Клэр выкрикнула ей вдогонку, как бы хлеб не промок. Точно! Сегодня должны были привезти хлеб, вспомнил Дайкон. Предчувствуя приближение неминуемой катастрофы, он проводил взглядом Барбару, которая стремглав неслась вверх по косогору, потешно выбрасывая ноги в стороны.

Верный своему долгу Дайкон отправился к патрону и доложил о доставке почты.

Спеша за почтой, Барбара готова была петь от счастья. Капли дождя нежно ласкали её лицо, невесомые, как туманная дымка, и тёплые. Пряный аромат влажной земли позволял хоть ненадолго забыть о тяжёлом запахе серы, а лёгкий бриз доносил из-за гор свежее дыхание океана. Настроение у девушки было самое приподнятое, и она даже на время выкинула из головы мысли о грядущих невзгодах. Ничто в то утро не могло омрачить её настроения.

Коробка из Окленда лежала под почтовым ящиком, наполовину скрытая высокой травой и батонами. В первое мгновение Барбара решила, что её оставили по ошибке, затем девушка сообразила, что посылка, видимо, адресована Гаунту или Дайкону Беллу, и вдруг — она прочла своё имя! В её мозгу лихорадочно замелькали самые невероятные предположения. Незнакомая тётя Винни прислала очередную кучу тряпья, никому не нужных обносков. Да, наверняка. Но что это? Сверкающий ярлык, яркие краски, новозеландские марки и печать на упаковке…

Новёхонькое, с иголочки, безукоризненно выглаженное и свёрнутое платье.

Неизвестно, сколько простояла бы Барбара на коленях в мокрой траве перед этим чудом, если бы на украшавшие платье стальные звёздочки не упали первые капли дождя. Девушка проворно завернула платье в бумагу и опустила в коробку, но встать никак не могла. В голове клубился туман, колени предательски дрожали.

— Что там у тебя? — спросил сзади грубоватый голос.

Барбара обернулась и устремила на подошедшего Саймона взгляд, в котором читались одновременно радость и недоумение.

— Это не моё, Сим, — пролепетала она. — Здесь какая-то ошибка.

Саймон спросил, что находится в посылке. Барбара уже стащила с себя макинтош и бережно завернула в него драгоценную коробку.

— Потрясное чёрное платье, — ответила девушка. — С тремя звёздами. И ещё какие-то вещи. Я даже не посмотрела. Это ведь не моё.

— Тётя Винни, что ли?

— Нет, тётя такие вещи не посылает. Платье совершенно новое. Ненадёванное. Да и прислали его из Окленда. Должно быть, здесь где-то есть другая Барбара Клэр.

— Ты, верно, спятила, — сказал Саймон. — А вдруг она денег прислала или ещё чего. И зачем ты плащ-то сняла? Промокнешь.

Барбара встала, прижимая к груди огромную коробку.

— Но всё-таки на ней — моё имя! И адрес наш. А внутри конверт, тоже адресованный мне.

— А в нём что?

— Я не смотрела.

— Ты что, дура?

— Не может быть, чтобы это предназначалось мне.

— Вы только полюбуйтесь на неё, — вышел из себя Саймон. — Большей идиотки в мире не сыскать.

Недовольно махнув рукой, он поднял крышку почтового ящика.

— Так, от дяди Джеймса открытка. Сегодня вечером возвращается. Телеграмма маме из Окленда. Странно. И целая кипа какой-то муры для постояльцев. А хлеб-то кто в грязи извалял! Тебе наплевать, что ли? Стой, а то ноги оторву!

Но Барбара, прижимая к груди драгоценный свёрток, уже неслась что было мочи под гору.

Гаунт нетерпеливо поджидал её на веранде, облачённый в атласный халат.

«Загадочный и блестящий», — язвительно подумал Дайкон. Какая бы участь ни постигла его платье, Гаунт был уже вознаграждён, наблюдая, с каким обалдело-счастливым видом взлетела Барбара на веранду.

— Мама! — завопила она. — Мамочка!

— Привет! — крикнул Гаунт. — Подарок на день рождения, что ли?

— Нет, мистер Гаунт. Случилось что-то невероятное. Совершенно необъяснимое!

Говоря, Барбара лихорадочно срывала с посылки макинтош. Её руки, слегка заскорузлые от домашней работы, но ещё не огрубевшие, заметно дрожали. Она принялась осторожно разворачивать бумагу.

— Что там, китайский фарфор, что ли?

— Нет, я просто… у меня руки грязные!

Барбара убежала в ванную. На дороге показался Саймон с хлебом. Приблизившись к дому, он поднялся на веранду и исчез внутри.

— Ты сказал им, что написать? — спросил Гаунт Дайкона.

— Да.

Вернулась Барбара, продолжая выкрикивать свою мать. Миссис Клэр и полковник испуганно высыпали на веранду; вид у них был такой, будто они ожидали по меньшей мере извержения вулкана.

— Барби, ты чего расшумелась? — испуганно спросила миссис Клэр. Заметив на веранде своего знаменитого гостя, она смущённо улыбнулась. Её муж и брат не разгуливали по веранде в экзотических халатах, однако со времени приезда Гаунта понятия миссис Клэр о хороших манерах заметно изменились.

Барбара раскрыла коробку. Родители девушки, возбуждённо переговариваясь, ошалело уставились на платье. Барбара достала конверт.

— Неужто это и вправду мне? — произнесла она. Дайкон понял, что девушка боится вскрыть конверт.

— О Господи! — выкрикнул её отец. — Где ты это купила?

— Это не я, папочка. Мне…

— Тётя Винни! — всплеснула руками миссис Клэр. — Вот добрая душа!

— Но это вовсе не её почерк, — нахмурился полковник.

— Точно, — закивала Барбара. Она вскрыла конверт, и на чёрное платье выпала довольно крупная открытка. Размашистая надпись зелёными чернилами была сделана явно женской рукой. Барбара прочитала вслух:

«Коль вы воспримете сей дар, то, значит, он бесценен».

— И все, — с лёгким недоумением произнесла Барбара. Вид у её родителей был преозадаченный. Подоспевший Саймон высказал предположение, что тётя Винни прислала в Окленд чек с поручительством.

— Но она никогда в жизни не бывала в Окленде, — покачал головой полковник. — Может ли женщина, живущая в Пуне, посылать чек в новозеландский магазин, о котором и слыхом не слыхивала? Чепуха на постном масле.

— А я вот что скажу, — промолвила миссис Клэр. — Тётя Винни, конечно, очень добра, но лучше бы она всё-таки не играла с нами в кошки-мышки. В любом случае, Барби, я считаю, что ты непременно должна написать ей и поблагодарить за чудесный подарок.

— Но я повторяю, Агнес, — повысил голос полковник, — это вовсе не от Винни!

— Как ты можешь судить, дорогой, если она не подписалась?

— Почерк не её, говорю же тебе, — раздражённо зашипел полковник. — Чернила зеленые, да ещё эти завитушки… Нелепость какая-то!

— Может, она хотела нас разыграть?

Полковник Клэр вдруг повернулся и зашагал прочь. Выглядел он жалким и растерянным.

— Извините, можно нам взглянуть на платье? — спросил Гаунт.

Барбара вытащила платье из коробки и, расправив, приподняла. В складках юбки сияли три звезды. Платье было изумительным в своей простоте.

— Ой, какая прелесть! — восхитился Гаунт. — Совершенно очаровательное. А вам нравится?

— Мне! — Глаза Барбары увлажнились. — Оно настолько прелестно, что всё это кажется мне каким-то дивным сном.

— Я вижу в коробке ещё что-то есть. Могу я подержать платье?

Гаунт взял платье, а Барбара, опершись коленками на стул, принялась лихорадочно изучать содержимое коробки. Даже у Дайкона, которому велели не скупиться на расходы, глаза на лоб полезли. Чего там только не было — атлас, тончайшее бельё, кружева! Вытащив особенно изящный и интимный предмет одежды, Барбара залилась густым румянцем и поспешно припрятала его. Миссис Клэр решительно встала между дочерью и Гаунтом.

— Может быть, ты лучше отнесёшь коробку в дом, милая? — строго предложила она.

Её дочь поволокла коробку в дом, а Гаунт, к вящему неудовольствию миссис Клэр, последовал за Барбарой, бережно держа в руках платье. В столовой развернулось любопытное действо. Барбара не знала, радоваться ей или смущаться, Гаунт уже совершенно в открытую копался в коробке, а миссис Клэр тщетно пыталась отвлечь его внимание, сбивчиво рассказывая про Винни, приходившуюся Барбаре не только родной тёткой, но и крёстной матерью. Дайкон поглядывал в их сторону, а Саймон погрузился в газету. Вскрыв более мелкие коробки, Гаунт нашёл в них чулки и туфли.

— О Боже! — воскликнул он. — Да здесь целое приданое!

На мгновение в проёме двери появился полковник Клэр.

— Это, должно быть, дело рук Джеймса, — проскрипел он и исчез.

— Дядя Джеймс! — вскричала Барбара. — Мамочка, а вдруг это и вправду дядя Джеймс?

— Может быть, Винни ему написала, — упорно гнула свою линию миссис Клэр.

С веранды послышался обидный смех.

— Она его даже не знает, — прогудел Саймон.

— Но она знает о его существовании, — хмуро возразила миссис Клэр.

— Слушай, ма, ты ведь держишь в руке телеграмму, — трезво напомнил Саймон. — Почему бы тебе не прочитать её? Может, в ней раскрывается тайна этого подарка.

Пока миссис Клэр читала, все так и пожирали её глазами. Поначалу в её лице отразилось удивление, которое затем сменилось откровенным ужасом.

— О нет! — вскричала она наконец. — Только не это! Ни за что! Господи, что же нам теперь делать?

— Ну что там ещё? — рыкнул Саймон.

— Это от какого-то мистера Септимуса Фолса. Он страдает от радикулита и приезжает к нам на две недели. Как мне быть?

— Откажи ему.

— Не могу. Здесь нет обратного адреса. Он написал только: «Просьба забронировать номер для одного с пятницы и организовать лечение радикулита сроком две недели Септимус Фолс». И все. С пятницы. С пятницы! — взвыла миссис Клэр. — Это ведь сегодня!

IV

Такси доставило мистера Септимуса Фолса на курорт Ваи-ата-тапу в половине пятого, буквально за несколько минут до приезда доктора Акрингтона, который прикатил из Гарпуна на собственной машине, дожидавшейся его там. Какими-то неимоверными усилиями Клэры ухитрились подготовиться к прибытию нового постояльца. Саймон переехал в свою клетушку, Барбара перебралась в комнату Саймона, а спальню девушки спешно переоборудовали в номер для мистера Фолса. Англичанин средних лет, довольно высокий, он деревянно передвигался в полусогнутом положении, тяжело опираясь на трость. Гость отличался также приятной наружностью, воспитанностью и своеобразным чувством юмора.

— Извините великодушно, что не смог предупредить вас заранее, — произнёс мистер Фолс, поднимаясь по ступенькам и слегка морщась от боли. — Злосчастный недуг обрушился на меня только вчера вечером. Я прочёл в газете вашу рекламу, а мой лечащий врач подтвердил, что термальные ванны — как раз то, что мне требуется.

— Но мы не давали в газету никакой рекламы, — изумилась миссис Клэр.

— Тем не менее я читал её собственными глазами. Если, конечно, я не имел несчастья приехать на другой курорт Ваи-ата-тапу. Надеюсь, ваша фамилия Квестинг?

Миссис Клэр порозовела и вежливо ответила:

— Моя фамилия Клэр, но в остальном вы не ошиблись. Могу я проводить вас в вашу комнату?

Мистер Фолс рассыпался в извинениях и поблагодарил её. Спартанская обстановка комнаты Барбары привела его в восторг.

— Вы даже представить себе не можете, — заговорил он располагающим тоном, — до чего мне надоели гостиничные покои. Я ведь прожил в отелях шесть месяцев кряду и настолько заплесневел от традиций люкс-апартаментов, что уже всерьёз борюсь с собой, прежде чем нацепить галстук в крапинку к полосатому костюму. Ужас, как натерпелся. А вот все это, — он обвёл любовным взглядом аляповатую мебель Барбары, которую девушка, подержав как-то в руках журнал по домодоводству, раскрасила в совершенно дикие цвета, — быстро вернёт меня к жизни.

Таксист внёс в дом багаж гостя, состоявший как бы из двух непохожих частей. Три новёхоньких чемодана удивительным образом соседствовали с одиноким малюткой, изрядно потрёпанным временем и дорогами, но зато сплошь покрытым наклейками и этикетками. Миссис Клэр в жизни не видела столько наклеек. В дополнение к тесно лепившимся и наседавшим друг на дружку британским и европейским ярлычкам, вся крышка была испещрена бесчисленными новозеландскими названиями. Перехватив её взгляд, мистер Фолс сказал:

— Вы должно быть, считаете, что я только и делаю, что путешествую, почти не бывая в собственной стране, да? Нет, разгадка в том, что этот поросёнок в пути затерялся, а потом следовал по всей Новой Зеландии за каким-то другим Фолсом. Вечернюю газетку не хотите посмотреть? Увы, новости с театра военных действий прежние.

Миссис Клэр сбивчиво поблагодарила его и удалилась на веранду, где её брат раздражённо препирался с Барбарой. Дайкон стоял чуть поодаль, делая вид, что не замечает происходящего.

— Привет, старичок, — миссис Клэр радостно расцеловала доктора Акрингтона в обе щеки. — Мы уже по тебе соскучились.

— Можно подумать, что я на Южном полюсе побывал, — фыркнул её брат, но поцелуй возвратил и снова напустился на Барбару.

— Да перестань наконец строить рожи! С какой стати я буду врать, глупышка? Да и с чего бы это мне вдруг вздумалось дарить тебе такие наряды?

— Нет, правда, дядя Джеймс? Честное слово? Честное-пречестное?

— Да видно же, что у него рыльце в пушку! — воскликнула миссис Клэр, смеясь. — Ах, притвора! Мы тут хором благословляли крёстную мать, а никому даже в голову не пришло, что тут на самом деле крёстный отец постарался. Ай-да Джеймс! Ах, проказник! Ах, шалунишка. — Она снова пылко расцеловала брата. — Право, не стоило так…

— Боже милосердный! — Доктор Акрингтон в сердцах воздел руки к небу. — Неужто я похож на сказочного благодетеля! Неужели я, который все последние годы только и делал, что твердил вам об экономии и бережливости, вдруг растратил бы совершенно немыслимую сумму на какое-то идиотское женское тряпьё! И скажи мне, Агнес, почему ты так пялишься на эту газету? Неужто ты надеешься вычитать хоть что-нибудь ободряющее?

Вместо ответа миссис Клэр протянула ему газету и ткнула рукой в колонку объявлений. Барбара прочитала через плечо доктора Акрингтона:

«КУРОРТ

Горячие источники Ваи-ата-тапу

Посетите сказочно живописное оздоровительное местечко на севере страны. Уникальные свойства целебных источников позволяют добиться ошеломляющих результатов. Восхитительная природа. Уютный частный пансион. Все удобства и внимательное отношение персонала. Постоянный врачебный присмотр. Новое руководство.

Газета затряслась в руках доктора Акрингтона, но он смолчал. Его сестра ткнула пальцем в колонку светской хроники.

«Мистер Джеффри Гаунт, знаменитый английский актёр, отдыхает в настоящее время на бальнеологическом курорте Ваи-ата-тапу. Его сопровождает личный секретарь, мистер Дайкон Белл.»

— Джеймс! — вскричала миссис Клэр. — Вспомни про свою язву! Тебе вредно нервничать.

Её брат с побелевшими губами, трясущийся мелкой дрожью, являл собой классический пример человека, не владеющего собой от ярости.

— Тем более, — робко продолжала миссис Клэр, — что всё это, к великому сожалению, совсем недалеко от истины. Он ведь и впрямь скоро начнёт заправлять здесь. Конечно, он мог бы и подождать немного. Бедняга Эдвард…

— К чертям собачьим этого беднягу Эдварда! — прошептал доктор Акрингтон, сверкая глазами. — Читать ты умеешь? Выкинь на минутку из головы своего слабоумного супруга и скажи мне, как я должен истолковать вот это? — Он гневно ткнул перстом в предпоследнюю строку объявления. — Вот, полюбуйся — «Постоянный врачебный присмотр». Врачебный присмотр! Ведь этот ублюдок меня имеет в виду! Меня!

Голос доктора Акрингтона внезапно сорвался на визг. Он ожёг свирепым взглядом Барбару, которая тут же разразилась истерическим хохотом. Вконец осатанев, доктор изрыгнул какое-то богохульство и, скомкав газету, швырнул к ногам сестры.

— Психи ненормальные! — проорал он и, круто повернувшись на каблуках, слепо рванул по веранде к своей комнате.

Однако в эту самую минуту судьбе угодно было вытолкнуть на веранду Септимуса Фолса, и оба прихрамывающих господина оказались буквально в паре шагов друг от друга. Ужасное по своим последствиям столкновение казалось неминуемым. Дайкон невольно выкрикнул:

— Доктор Акрингтон! Осторожно, сэр!

Доктор и мистер Фолс замерли как вкопанные. Септимус Фолс расплылся в приветливой улыбке.

— Доктор Акрингтон? Так это вы, сэр! Рад с вами познакомиться. Я уже хотел узнать, как вас найти. Позвольте представиться — меня зовут Септимус Фолс. Значит, вы и есть наш лечащий врач?

Миссис Клэр, Дайкон и Барбара в ужасе зажмурились и затаили дыхание. Побагровевший доктор Акрингтон сжал кулаки и попытался было что-то сказать, но вместо слов из его горла вырывалось лишь сдавленное рычание. Септимус Фолс — классическое воплощение замученного радикулитом страдальца — с трудом разогнулся и обеспокоенно посмотрел в лицо доктору Акрингтону. Вдруг глаза его засветились. — Боже, неужели вы — доктор Джеймс Акрингтон? Какое счастье! Даже не верится. Я слышал, что вы осчастливили Новую Зеландию своим приездом, но… не ожидал, право. Я сразу узнал вас по фотографии в «Некоторых аспектах изучения сравнительной анатомии». Ну надо же, такая честь…

— Вы сказали — вас зовут Септимус Фолс?

— Да.

— С ума сойти.

— Я даже не смею надеяться, что вы обо мне слышали.

— Идёмте ко мне! — мотнул головой доктор Акрингтон. — Я хочу с вами поговорить.

Глава 7

Торпеда

I

— Похоже, — сказал позже Дайкон, — что мистера Фолса всерьёз интересует анатомия, а доктор Акрингтон вот уже несколько лет является его идолом. Причём прояснилось это за считанные мгновения до кровопролития. Между прочим, наш доктор, судя по всему, вовсе не прочь терпеть обожание влюблённого ученика.

— А куда подевался этот Фолс? — полюбопытствовал Гаунт. — Почему он с нами не ужинал?

— Мне кажется, что он, вняв совету доктора Акрингтона, долго парился в горячем источнике, после чего сразу лёг в постель. Доктор Акрингтон подозревает неверный диагноз и собирается поколдовать над его крестцом.

— Б-рр! Не завидую я этому Фолсу. Доктор мне всю ногу исколол. А ты заметил, Дайкон, как преобразилась наша малышка? Носясь со своим платьем, она казалась настоящей красоточкой. Представляю, что будет, когда она его наденет. Нужно непременно повести её завтра к парикмахеру. Местная публика просто обалдеет. Концерт всем надолго запомнится, это как пить дать.

— Да, — сухо сказал Дайкон.

— Если ты, конечно, не будешь брюзжать и сидеть как в воду опущенный.

— Не буду, сэр, уверяю вас, — произнёс Дайкон и с усилием воли добавил: — Вы доставили ей баснословное наслаждение.

— И она даже меня не подозревает. — Гаунт метнул на своего секретаря пытливый взгляд и, чуть поколебавшись, взял его за локоть. — Знаешь, что я собираюсь сделать? Хочу поставить маленький психологический опыт. Дождусь, пока моя Галатея нарядится во все новое, примет поздравления и немного пообвыкнет к роскоши, а потом, взяв с неё слово молчать, признаюсь, кто её тайный даритель. Как по-твоему, что она сделает?

— Разрыдается и вернёт подарки?

— Нет, только не она. Дорогой мой, я обойдусь с ней нежно и тактично. Но мне самому интересно, что из этого выйдет. Погоди, мой мальчик, вот увидишь.

Дайкон смолчал.

— Или ты сомневаешься? — спросил Гаунт.

— Да, сэр, — кивнул Дайкон. — По зрелом размышлении, боюсь, что сомневаюсь.

— Что значит — боишься? Надеюсь, ты не собираешься меня отговаривать? Черт побери, Дайкон, ты превращаешься в сварливую старуху. И почему я только тебя терплю, сам не знаю.

— Может быть, потому, сэр, что я не боюсь честно отвечать на скользкие вопросы.

— Приставать к девчонке я не намерен, если это тебя гложет. Ты распустился, дорогой мой, и стал чересчур чувствителен. Вся эта болтовня про шпионов и закладные притупила твоё эстетическое восприятие. Ты превращаешь безобидного шалуна в коварного обольстителя. Повторяю, у меня нет никаких дурных намерений в отношении Барбары Клэр. Я не второй Квестинг.

— Квестинг для неё не так опасен, — выпалил вдруг Дайкон, сам того не желая. — Не в Квестинга ведь влюблена эта маленькая дурёха. Неужели вы не понимаете, сэр, что таким поведением сами подталкиваете её к тому, что она будет ждать естественного продолжения? Вы и без того ей уже голову вскружили.

— Ерунда, — отрезал Гаунт. Однако задумчиво почесал затылок, а вокруг уголков рта разбежались паутинки морщин. — Она прекрасно понимает, что я ей в отцы гожусь.

— Девочка ослеплена, — пылко произнёс Дайкон. — Она выросла в глухой провинции, а вдруг появляется знаменитый актёр и начинает оказывать ей знаки внимания.

— Не строй из мухи слона, — поморщился Гаунт. — Лучше честно признайся — ты ведь сам влюблён в неё по уши, да?

Дайкон промолчал. Гаунт подошёл к нему, игриво обнял сзади за плечи и встряхнул.

— Ничего, Белл, это пройдёт, — сказал он. — Подумай хорошенько и поймёшь, что я прав. А пока обещаю — подвоха от меня не жди. Я буду обращаться с ней бережно, как с фарфоровой статуэткой. Но отказываться от своего замысла я не намерен.

Пришлось Дайкону довольствоваться этим обещанием. Пожелав друг другу доброй ночи, они разошлись по своим спальням.

II

В ту же ночь, в двадцать минут первого, в Тасмановом море, в шести милях к северу от Гарпунской бухты, был торпедирован и пущен ко дну корабль. Тот самый, за погрузкой которого наблюдал продрогший Саймон в ту памятную зябкую ночь. Позднее выяснилось, что судно это называлось «Хокианага», а перевозило оно слитки золота для казначейства Соединённых Штатов. Ночь стояла тёплая, тихая и почти безветренная, и многие обитатели Гарпуна утверждали на следующий день, что слышали взрыв. В Ваи-ата-тапу печальные новости доставила Хойя, примчавшаяся поутру с выпученными глазами. Большинство членов экипажа удалось спасти, сказала она, и доставить в Гарпун. Сама «Хокианага» ещё тоже не пошла ко дну, и с вершины пика Ранги можно, вооружившись биноклем, рассмотреть её одиноко стоящий торчком нос.

Саймон ввалился в комнату Дайкона, преисполненный злобного торжества, окончательно уверившийся в виновности Квестинга. Он готов был в ту же минуту вскочить на велосипед и сломя голову мчаться в Гарпун. «Расшевелить этих лежебок», — как он выразился.

— Предупреди я их вчера, как я и хотел, этого не случилось бы, — заявил Саймон. — Черт бы меня побрал, никогда не прощу себе, если Квестингу это сойдёт с рук. А все из-за вас, Белл, — он злобно зыркнул глазом на Дайкона. — Вы меня отговорили. Вот и радуйтесь теперь.

Дайкон в ответ заметил, что власти, даже прояви они невиданную активность, навряд ли сумели бы принять столь срочные меры для обнаружения вражеской субмарины.

— Но они могли остановить корабль! — вскричал Саймон.

— На том лишь основании, что тебе померещились какие-то подозрительные сигналы? Не злись — я-то тебе верю, но вот полицию ты бы навряд ли убедил.

— Гори они вечным огнём в геенне огненной! — проревел Саймон. — Пойду сам сверну шею этому Квестингу — и дело с концом!

— Да угомонись ты, — миролюбиво произнёс Дайкон. — Твои лихие петушиные наскоки на Квестинга ни к чему хорошему не приведут. Я бы на твоём месте лучше посоветовался с доктором Акрингтоном, который его тоже подозревает.

Похоже, Дайкону удалось в конце концов склонить Саймона к тому, чтобы потерпеть ещё немного и не задирать Квестинга. Однако, отправившись навестить дядю Джеймса, Саймон узнал, что тот только что укатил на своей машине, предупредив, что вернётся к обеду.

— Ну что за пустобрёх! — возмутился Саймон. — Нашёл время. Ни минуты нельзя терять, а он где-то мотается. Ну и фиг с ним, без него обойдусь. Только вы тоже держите язык за зубами, ладно?

— Непременно, — пообещал Дайкон. — Гаунт, правда, в курсе. Я же говорил тебе…

— О, дьявольщина! — в сердцах сплюнул Саймон.

Гаунт позвал Дайкона и сказал, что хочет прокатиться к пику. Предложил захватить желающих с собой.

— Я пригласил твою сестру, — сказал он Саймону. — Может, ты тоже с нами съездишь?

Саймон с видимой неохотой согласился. Они прихватили с собой полевой бинокль полковника Клэра и отправились в дорогу.

Дайкону ещё не приходилось бывать на пике Ранги. Преодолев железнодорожный переезд, дорога сбегала к побережью, вдоль которого долго тянулась, пока едва не утыкалась в исполинский усечённый конус. Очертания горы были столь геометрически правильны, что огромный пик казался издали порождением шального воображения художника-кубиста. Перед самой горой дорога обрывалась у ворот, проделанных в ограждении из колючей проволоки. На большом щите красовалась надпись «Ландшафтный заповедник», ниже которой перечислялись предписания и запреты для зевак и туристов. Дайкон прочитал, что никакие найденные на пике предметы не подлежали выносу за пределы заповедника.

Они были не первыми посетителями — несколько автомобилей уже маячили у ворот.

— Дальше пойдём пешком, — сказал Саймон, с сомнением посмотрев на дорогие лакированные туфли Гаунта.

— О Господи! А далеко?

— Для вас — да.

Барбара быстро вмешалась:

— Не так уж и далеко. Наверх ведёт удобная тропинка, а мы в любую минуту можем повернуть назад.

— Тогда — в путь, — весело произнёс Гаунт, устремляясь вслед за Саймоном.

Поначалу они огибали подножие пика, двигаясь вдоль его основания. Земля пружинила под ногами, а воздух, казалось, звенел от свежести. Где-то позади послышалась задорная песенка жаворонка, звонким эхом прокатившаяся над полуостровом. Переливчатые трели одинокой птахи вскоре сменились трескотнёй и пронзительным клёкотом чаек, стаи которых, громко хлопая крыльями, слетелись с моря и принялись кружить над головами путешественников.

— При виде этих пернатых мне почему-то всегда вспоминаются какие-то телесериалы, — сказал вдруг Гаунт. — А там, значит, они хоронили своих мертвецов? — спросил он, задрав голову и разглядывая кратер.

Вместо ответа Барбара указала на серию небольших плато, уступами поднимавшихся до самой вершины.

— Как будто лестница, да? — произнесла она. — Маори ведь до сих пор свято убеждены, что она именно для этого и предназначалась. Конечно, они уже сто лет не проводят здесь ритуальные захоронения. Ходя, если верить слухам, то и после появления здесь пакеха тайные погребения ещё какое-то время продолжались.

— А теперь маори сюда не ходят?

— Почти никогда. Это табу. Молодёжь, конечно, порой гуляет по нижним склонам, но по кустам не лазают, да и на вершину никогда не поднимаются. Верно, Сим?

— Мало кому охота туда карабкаться, — кивнул Саймон. — В два счета можно шею сломать.

— А, по-моему, дело совсем не в этом, — возразила Барбара. — Просто они боятся. Место это заколдованное.

Саймон со значением посмотрел на Дайкона.

— Угу, — выразительно буркнул он. — Поэтому некоторые этим и пользуются.

— Ты имеешь в виду пресловутого мистера Квестинга? — небрежным тоном осведомился Гаунт.

Саймон метнул на него колючий взгляд, а Дайкон поспешно пояснил:

— Я же говорил тебе, что обсуждал с мистером Гаунтом наши подозрения.

— А раз так, — гневно возразил Саймон, — то теперь, значит, можно трепаться об этом перед кем попало?

— Если ты имеешь в виду меня, — проворковала Барбара, приподнятое настроение которой не погубило бы в тот миг ничто, даже упоминание о Квестинге, — то я и без вас знаю, чем он тут занимается.

Саймон замер как вкопанный.

— Ты? — громко спросил он. — Да что ты можешь знать?

Барбара не ответила.

— А ну выкладывай! — угрожающе потребовал Саймон. — И не вздумай вилять.

— Ну все ведь говорят о его интересе к захоронениям маори.

— Ах вот ты о чём, — с облегчением вздохнул Саймон. А Дайкону вдруг подумалось, что на месте его грядущих командиров, он бы не стал обременять этого парня секретной информацией.

— Правда, дядя Джеймс, по-моему, подозревает что-то похлеще, — тут же добавила Барбара, поочерёдно обводя взглядом всех троих своих спутников. Дайкон в ужасе зажмурился, Гаунт присвистнул, а Саймон раздулся, как индюк. — О, Сим! — вскричала Барбара. — Не думаешь же ты, что он… Боже, этот корабль! Нет, не может быть…

— Слушай, Барби, забудь об этом, — заговорщическим шёпотом заговорил Саймон. — Дядя Джеймс у нас известный фантазёр и выдумщик. Обожает небылицы плести. Выкинь это из головы. А теперь — пошли.

Дорожка зазмеилась вправо, полуколечками взбегая на склон небольшого холма. Впереди замаячил морской горизонт. Ещё три шага — и перед путниками разлилась небесная голубизна. Гарпунская бухта осталась слева; справа, прямо из моря высоченным острым утёсом вздымалась исполинская круча пика Ранги.

— Если хотите увидеть что-нибудь стоящее, нужно подняться на вершину, — сказал Саймон. — Вы не боитесь высоты?

— Что касается меня, — произнёс Гаунт, — то высота вызывает у меня головокружение, тошноту и острое стремление felo-de-se164. Однако, коль скоро уж я так далеко забрался, то возвращаться отказываюсь. Изгородь кажется мне вполне прочной. Постараюсь держаться поближе к ней. — Он улыбнулся Барбаре. — Если заметите в моих глазах сумасшедший блеск, схватите меня в охапку, и я мигом приду в себя.

— А как же ваша нога, сэр? — напомнил Дайкон. — Она вам не помешает?

— Я сам о ней позабочусь, — легкомысленно отмахнулся Гаунт. — Ступайте вперёд с Клэром, а мы побредём сзади.

Дайкон, заметивший, что предложение актёра встретило живейшее одобрение со стороны Саймона, с неохотой потрусил за ним. Непривычный к восхождениям, Дайкон уже скоро почувствовал щемление в груди и лёгкое головокружение; сердце шумно колотилось. Стекла его очков запотели. Гладкие подошвы туфель то и дело скользили на пожухлой траве, а из-под кованых ботинок Саймона в лицо летели комочки запёкшейся пыли.

— Если ускорим шаг, — сказал Саймон, даже не запыхавшийся, — то можем добраться до лёжки, откуда сигналил Квестинг.

— В самом деле?

— Думаю, что они за нами не полезут.

Они добрались до места, где тропа расширялась и взбегала на небольшую ровную площадку. Здесь прямо на земле расположились туристы — человек десять-двенадцать, — которые жевали кончики сухих травинок и смотрели на море. Двое юнцов поздоровались с Саймоном. В одном из них Дайкон узнал Эру Саула.

— Какие новости? — спросил Саймон.

— Ещё держится, — ответил Эру. — Хотя погружается буквально на глазах. Вот, взгляните.

Эру протянул им бинокль. Полковничий бинокль остался у Гаунта, поэтому Дайкон с благодарностью воспользовался предложением Эру Саула. С непривычки он довольно долго настраивал резкость, но в конце концов сумел вычленить из неясной голубизны крохотный чёрный треугольник. Беззащитный и трогательно жалкий.

— Спасатели подходили, но так и ушли восвояси несолоно хлебавши, — пояснил Эру. — Все, спета её песенка. С таким-то грузом!

— Черт знает что, — с негодованием покачал головой Саймон. — Пошли, Белл.

Дайкон вернул бинокль, поблагодарил Эру Саула и покорно последовал за Саймоном по круто уползавшей вверх тропе.

Вскоре они выбрались на крохотное плато, внизу под которым раскинулось море. Дайкон с глубоким облегчением увидел, что Саймон, карабкавшийся по скале с ловкостью горного козла, остановился и присел на корточки.

— Вот, — сказал Саймон, дождавшись, пока Дайкон добрался до плато, — я думаю, он сигналил отсюда.

В горле у Дайкона пересохло, сердце билось так, будто грозило выпрыгнуть из груди. Он уже собрался было растянуться на камнях, но Саймон предостерегающе вскинул руку.

— Не вздумайте! Стойте на месте. Здесь могут остаться следы. Жаль, что дождь вчера прошёл.

— А что ты рассчитываешь здесь найти? — кисло спросил Дайкон. Несмотря на сбитые ноги и страшную усталость, ослиная самоуверенность Саймона раздражала его пуще прежнего. — Следы ног, что ли? Или отпечатки пальцев? Увы, мой юный друг, такие следы существуют только на песчаных пляжах и в воображении авторов детективных романов. Что же касается перевёрнутых камушков и погнутых травинок, то это полнейшая чушь!

— Неужели? — воинственно произнёс Саймон. — А ведь нас, между прочим, опередили. Некто уже побывал здесь до нас. Разве вы не заметили?

— Что я мог заметить, когда ты всю дорогу засыпал мои очки грязью? Покажи мне след и я поверю.

— Пожалуйста. Это мне раз плюнуть. Вот, например, что это такое, по-вашему?

— Ты же сам сюда только что наступил, — возмутился Дайкон.

— Ну и что из этого? Чем мой след хуже любого другого? Зато видно хорошо.

— Пусть так, — вздохнул Дайкон, протирая очки. — А это что такое? — спросил он. — У самого обрыва. Словно какая-то вмятина.

Саймон пригляделся и испустил торжествующий вопль.

— А что я вам говорил! Вот они, следы-то! — Стащив ботинки, он осторожно приблизился к обрыву. — Можете сами посмотреть.

Дайкон с готовностью снял туфли, поскольку успел набить мозоли на обеих ступнях.

— Верно, — произнёс он, приблизившись к Саймону. — Вот как описал бы их Великий сыщик. Неясные отпечатки, оставленные обутыми ногами. Два самых чётких расположены под углом около тридцати градусов друг к другу. Расстояние между внутренними сторонами каблуков составляет около полудюйма. Между большими пальцами — примерно десять дюймов. Эти отпечатки оставлены в сырой глине, а сохранились под дождём благодаря нависающему футах в трех выступу утёса.

— Здо-орово! — восхитился Саймон. — Чётко сработано. Может, ещё попробуете?

— Обе подошвы и оба каблука подбиты гвоздями. Носки отпечатались глубже пяток. Правая нога: четыре гвоздика в каблуке, шесть — в подошве. Левая: три в каблуке, шесть в подошве. Ergo, один гвоздик он потерял.

— Кто потерял?

— Он. Эрго — это значит «следовательно», по латыни.

— Ха! Так, а можете вы описать его? Похож ли он на Квестинга? Стоит ли он например, держа пятки вместе, а носки врозь? Больше опирается на носки? Словом, говорите что угодно — котелок у вас здорово варит.

— Гм, ну что ж — во-первых, он был карлик.

— Что!

— Этот выступ нависает над плато на высоте всего в три фута. Как же он мог стоять под ним?

— Ох, чёрт возьми!

— Не огорчайся, — засмеялся Дайкон, — он мог сидеть на корточках. По другим следам видно, как он пристраивался.

— Точно! Значит он сидел на корточках. И довольно долго.

Дайкон вдруг почувствовал, как в нём просыпается следопыт. Он посмотрел налево. Высокий отрог скрывал от его глаз Гарпун и гавань, но утёс, притаившись на котором вёл наблюдение Саймон, был виден как на ладони.

— Если встать на самый краешек, видны даже камни, по которым я карабкался, — сказал Саймон. — Вот посмотрите.

— Спасибо, я верю тебе на слово.

— Ух ты, отсюда видна даже подводная песчаная отмель. Так, должно быть, и с самолёта видно. Эх, скорей бы меня призвали!

Саймон застыл на краю обрыва. Высокий и крепкий, с расправленными плечами. Лёгкий бриз ерошил его волосы. Волнующее зрелище, невольно подумалось Дайкону. Художники давно уловили, какое величие приобретает любая фигура, изображённая на большой высоте на фоне моря и неба. Дайкон снял очки и в очередной раз протёр стекла. Силуэт Саймона тут же расплылся.

— Завидую я тебе, — произнёс Дайкон.

— Мне? Это ещё почему?

— Ты имеешь законное право на встречу с опасностью. И ты им воспользуешься. Мне же суждено только штаны в тылу протирать. Я ведь слепой как крот.

— Да, не повезло. Хотя считается, что эта война никого не обойдёт.

— Тоже верно.

— Помогите уличить этого подонка Квестинга. Вот и вам будет дело.

— Наверно, — произнёс Дайкон, уже пожалев о своей мимолётной слабости. — Так что мы порешили? Что Квестинг в четверг вечером забрался сюда в кованых башмаках и сигналил подводной лодке о том, что в гавани Гарпуна загружается корабль? Кстати, ты способен представить Квестинга в кованых башмаках?

— Он уже три месяца не слезает с пика. За это время и он научился бы уму-разуму.

— Придётся осмотреть всю его обувь. Может, попробовать зарисовать эти отпечатки? Или, хотя бы, запомнить?

— А что — отличная мысль! Профессионалы-то должны снимать гипсовые слепки. Я про это читал.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Дайкон. — Полицейских? Военных? А есть в Новой Зеландии хоть что-то вроде нашей секретной службы? В чем дело?

Саймон внезапно вскрикнул, и карандаш Дайкона, вырвавшись из пальцев, царапнул рисунок.

— Есть тут один малый из Скотленд-ярда. Крупная шишка. В городской газете тиснули про него статейку неделю или две назад. Если верить этим писакам, его прислали сюда ловить шпионов, а дядя Джеймс даже сказал, что нужно засадить в тюрягу дасужих репортёров — чтобы военные тайны не выдавали. Вот кто нам нужен! Хочешь добиться результата — ступай к начальству!

— Как его зовут? — спросил Дайкон.

— Вот в том-то и загвоздка, — сокрушённо поскрёб макушку Саймон. — Совсем из головы вылетело.

III

Барбара и Гаунт не стали подниматься на пик. Они лишь проводили взглядом Саймона и Дайкона, которые карабкались по тропе, цепляясь за изгородь, а время от времени — скользя на короткой траве и зыбкой почве.

— При одной лишь мысли о восхождении, нога начинает ныть как безумная, — признался Гаунт. — Может, прогуляемся лучше к морю и выкурим по сигаретке? Что за дурацкая затея — забраться в поднебесье, чтобы пялиться на тонущий корабль! Нельзя уж и затонуть спокойно. По-моему, это сродни тому, чтобы наблюдать, как казнят твоего друга. Слава Богу, экипаж удалось спасти. Вы со мной согласны?

Барбара охотно согласилась — да кто бы на её месте не согласился, когда актёр говорил таким располагающим, проникновенным и дружеским тоном. Впервые за все время они остались вдвоём.

Актёр с девушкой спустились на берег. Гаунт растянулся на песке с молодецкой удалью, которая бы изрядно разозлила его секретаря. Барбара опустилась рядом с ним на колени, подставив лицо свежему бризу.

— По-моему, вам стоит всегда зачёсывать волосы назад, — произнёс Гаунт. — Это вам очень идёт.

— Вот так? — Барбара поднесла руки к волосам. Её лёгкое хлопчатобумажное платье, обдуваемое ветром, обтягивало фигурку девушки так, словно насквозь промокло под дождём. Перехватив взгляд Барбары, Гаунт быстро оторвал взгляд от её груди и посмотрел на её волосы.

— Да, так гораздо лучше. Никаких завитушек и прочей ерунды. Просто и красиво.

— Вы приказываете? — улыбнулась Барбара.

Одно удовольствие — говорить с ней.

— Прошу.

— Лицо у меня слишком худое.

— Именно в таком лице и ощущается истинная красота. Я даже как-то раз сказал Дайкону, что вы… Впрочем, не буду вас смущать — это дурно. Все из-за того, — закончил свою тираду Гаунт в излюбленной им манере Рочестера, — что я не привык скрывать свои мысли или кривить душой. Вас это не обижает?

— Нет, — промолвила Барбара, вдруг растерявшись.

Гаунт поневоле подумал, что уже целую вечность не общался с такой простодушной и застенчивой девушкой. Жеманных и издёрганных или нарочито скромных юных особ — хоть пруд пруди; но вот девушку, которая краснела и даже не отворачивалась из опасения, что Гаунт сочтёт это дурным тоном, он встречал едва ли не впервые. Будь она всегда такой, цены бы ей не было. Пожалуй, ему нужно и впредь придерживаться с ней той же линии поведения. Гаунт принялся рассказывать Барбаре о себе.

Девушка была очарована. Актёр разговаривал с ней столь доверительно и проникновенно, словно она обладала каким-то особым даром сопереживания и сочувствия. Он рассказал, как ещё будучи школьником, читал монолог «Канун дня святого Криспиана» из «Генриха V», начав декламировать скучным и монотонным голосом — который он ей тут же с охотой и продемонстрировал, — а затем с ним вдруг что-то произошло. В голове зазвенел страстный голос и, к неимоверному изумлению учителя литературы (Гаунт передразнил и его) и остальных учеников, монолог прозвучал необычайно выразительно и почти без запинки.

— И вот тогда, — добавил Гаунт, — я и понял, что должен читать и играть Шекспира. Я воспринимал эти строки как бы со стороны, словно читал их кто-то другой:

«И Криспианов день забыт не будет

Отныне до скончания веков;

С ним сохранится память и о нас —

О нас, о горсточке счастливцев, братьев»165

Над их головами пронзительно вопили чайки, на берег набегали бирюзовые волны, рассыпаясь мелким бисером, но для Барбары все это казалось лишь волнующим аккомпанементом к чарующим строкам Великого Барда.

— И это все? — жадно спросила она.

— Ну что ты! Самое главное — дальше. — Гаунт взял девушку за руку. — Ты будешь моим кузеном Уэстморлендом. Слушай же, мой кузен, и внемли.

И он прочитал Барбаре-Уэстморленду весь монолог целиком. Актёр был до глубины души тронут и восхищён искренностью и восторгом девушки, счастливыми слезами, застилавшими её глаза. Он так и не выпускал её руки, пока не закончил чтения. Прихрамывающий Дайкон, первым появившийся из-за поворота, успел заметить, как актёр запечатлел на руке девушки лёгкий поцелуй.

Обратно все ехали в молчании. Саймон был погружён в свои мысли. Гаунт и Барбара, задав несколько приличествующих вопросов про торпедированное судно, тоже затихли. Дайкон сразу отнёс необычную молчаливость Барбары на счёт Гаунта. Одного взгляда на её лицо оказалось молодому человеку вполне достаточно.

— Влюблена без оглядки, — бормотал он про себя. — Чего же он ей наплёл? Биографию, небось, свою изложил, со всеми живописными подробностями. Павлин расфуфыренный. Ишь ты, ручки целовать уже начал. Окажись на этой сцене второй этаж, он бы уже давно, наверно, вывел Барбару на балкон, а сам, коленопреклонённый, читал бы ей снизу. Ромео с фиброзитом. Как будто сам не знает, что в его возрасте любой мужчина, влюблённый в столь юную простушку, выглядит полнейшим болваном. Позор какой.

Однако, позволяя самому себе кипятиться, Дайкон стал бы с пеной у рта отстаивать Гаунта, вздумай кто-то другой критиковать актёра подобным образом.

По возвращении домой, они обнаружили, что мистер Септимус Фолс и мистер Квестинг сидят рядышком в шезлонгах на веранде и мирно беседуют. Саймон, буркнув Гаунту, что он очень признателен за поездку, тут же скрылся в своей клетушке, а Барбара со светящимся лицом взлетела на веранду и прошла в дом. Прежде чем вылезти из автомобиля, Гаунт пригнулся вперёд и сказал Дайкону:

— Я уже целую вечность не испытывал такого удовольствия. Замечательная девчушка. Я, безусловно, скажу ей, кто прислал эти наряды.

Дайкон отвёл машину в гараж.

Вернувшись, он услышал, как Квестинг, который уже успел представить Септимуса Фолса Гаунту, назидательно вещает:

— Я все утро твердил этому господину, мистер Гаунт, что вы с ним должны познакомиться. «Наш знаменитый гость, — говорил я, — совсем заскучал без общения с культурными людьми». Похоже, мистер Гаунт, что этот господин — большой знаток театра.

— Вот как? — вежливо осведомился Гаунт, раздумывая, как бы изловчиться и отшить Квестинга, по возможности не обидев Фолса.

Фолс протестующе и немного самоуничижительно махнул рукой.

— Мистер Квестинг преувеличивает, — сказал он. — Я все лишь обыкновенный дилетант, сэр. Если кто и властвует надо мной, то Каллиопа, а не Талия166.

— Неужели?

— Вот видите! — восхищённо выкрикнул Квестинг. — А я вот даже не возьму в толк, о чём вы говорите! Для меня это просто китайская грамота. Кстати, мистер Фолс сказал, что является вашим давним и преданным поклонником, мистер Гаунт.

Обе его жертвы смущённо рассмеялись, а затем Фолс, словно извиняясь за неловкость Квестинга, поспешил исправить положение.

— Это сущая правда, — кивнул он. — По-моему, за последние десять лет я не пропустил ни одного вашего лондонского спектакля.

— Потрясающе, — смягчился Гаунт. — Вы ведь уже знакомы с моим секретарём, верно? Давайте присядем.

Они уселись и мистер Фолс тут же придвинулся поближе к Гаунту.

— Я давно мечтал просить вас развеять одно моё сомнение, — начал он. — Это касается Горацио. Уж очень откровенно он соврал, говоря о ликвидации Розенкранца и Гильденстерна. Мне кажется, что с вашим блистательным знанием «Гамлета»…

— Да, да, я понимаю, что вы имеете в виду. «Он никогда не требовал их казни.»167 Это просто оправдание. Яйца выеденного не стоит. Что-нибудь ещё?

— А я всегда считал, что эти слова относятся к Клавдию. Ваш Горацио…

— Нет, нет — к Гамлету. Безусловно — к Гамлету.

— Разумеется, всякие сравнения абсурдны, но я хотел спросить вас, не приходилось ли вам видеть Гамлета в исполнении Густава Грюндгена?

— Вы имеете в виду этого гитлеровского любимчика?

— Да. Ой! — Мистер Фолс вдруг судорожно дёрнулся и вскрикнул. — Чёртова спина! Извините. Да, вы совершенно правы. В его интерпретации Гамлет выглядел просто юродивым, а публика улюлюкала и неистовствовала от восторга. Я был на этом спектакле. До войны, разумеется.

— Ещё бы, — хохотнул мистер Квестинг.

— Кстати, — оживился мистер Фолс, — почему в ваших постановках Гамлета всего три действия, тогда как в оригинале их пять? Почему бы не сыграть пьесу в том виде, как задумал её Шекспир?

— Порой мы так и играем.

— Я знаю, знаю. От лица всех поклонников шекспировского гения я страшно вам признателен. Вы уж меня извините!

— Не за что! — улыбнулся Гаунт. И тут же, заметив появившуюся в проёме дверей Барбару, которая мялась, не зная, можно ли ей подойти, поманил её рукой. Девушка уселась прямо на ступеньку, рядом с Дайконом. — Вам это интересно, моя дорогая.

«Что с ней случилось? — подумал Дайкон. — Пусть причёска изменилась, волосы назад зачёсаны — но ведь этим не объяснить столь разительную перемену. Куда делся её истерический хохот? Да и гримасничать она перестала».

Гаунт завёл разговор о таких сложных пьесах как «Троил и Крессида», «Генрих VI» и «Мера за меру». Фолс подхватывал любую его реплику на полуслове. Он вынул из кармана трубку, но закуривать не стал, а принялся отбивать такт о ножку шезлонга, словно желая подчеркнуть значимость своих слов.

— Разумеется, он был агностик! — с горячностью воскликнул он. — Самые знаменитые монологи это доказывают. Да и по ходу самой пьесы это ясно.

— Вы имеете в виду Клавдио? Однажды в молодости я играл его. Монолог о смерти, конечно, впечатляет. Даже дрожь пробирает.

«В стремленье к смерти нахожу я жизнь,

Ища же смерть — жизнь обрящу. Пусть же

Приходит смерть!»

— Или вот:

«Но умереть… уйти — куда, не знаешь…

Лежать и гнить в недвижности холодной…

Чтоб то, что было тёплым и живым,

Вдруг превратилось в ком сырой земли…»168

Голос Гаунта вдруг обрёл какую-то зловещую монотонность, и слушатели тревожно заёрзали. Миссис Клэр выглянула в окно и тоже слушала с неясной улыбкой на устах. Мистер Фолс, отбив особенно удачную дробь, вдруг уронил трубку и пригнулся было за ней, но тут же глухо застонал и схватился за поясницу. На веранду вышел доктор Акрингтон и застыл как изваяние.

— Продолжайте, прошу вас, — промолвил мистер Фолс, с усилием выпрямляясь.

Мистер Квестинг подобрал упавшую трубку и тоже застыл на месте; на губах его блуждала восхищённая улыбка.

Появился Саймон и, бросив недовольный взгляд на Гаунта, принялся наблюдать за Квестингом.

Гаунт уже приближался к финалу короткого, наводящего ужас, монолога. Дайкону вдруг подумалось, что никакому другому актёру не под силу бы сыграть трагического шекспировского персонажа на залитой полуденным солнцем веранде термального курорта. Некоторых слушателей Гаунт к тому же заметно обескуражил. Во всяком случае, заставил вспомнить о смерти.

Квестинг громко прокашлялся и принялся исступлённо аплодировать, колотя трубкой мистера Фолса по одной из деревянных опор.

— Ну, класс! — восхищённо выкрикнул он. — Во даёт, а? Верно я говорю, мистер Фолс?

— Это, кажется, была моя трубка, — вежливо произнёс тот, потянувшись за тем, что осталось от его вересковой трубки. — Спасибо.

— А вот мне больше всего по душе «Как вам это понравится», — заявила миссис Клэр, высунувшись из окна. — Такая прелесть! Обожаю Розалинду!

Доктор Акрингтон тоже не выдержал.

— Сейчас все так помешались на этой современной психопатологической ерунде, что, по-моему, в ваш театр уже никого не заманишь, — проворчал он.

— Напротив, — высокомерно возразил Гаунт, — интерес к Шекспиру велик как никогда.

Появилась Хойя, громко звеня неизменным колокольчиком. Из кабинета вынырнул полковник. Его и без того мрачная физиономия казалось даже более вытянутой, чем обычно.

— Обед, да? — проблеял он. — О чем вы тут митинговали? Мне показалось, кто-то к бунту призывал.

Барбара поспешно зашептала отцу на ухо.

— А? Не слышу, — пожаловался он. — Что? Какой Гораций? — Он уставился на Гаунта. — Ах, из спектакля? Ну дела!

Полковник брезгливо поморщился, но в следующую минуту, казалось, смирился с неизбежным.

— Когда я служил в Индии субалтерном, — горделиво заявил он, — мы тоже забавлялись лицедейством. Однажды мне даже роль дали. Ох и пьеса, скажу я вам! Может, вы слыхали? «Тётка Чарлея».

IV

За обедом Дайкон быстро понял, что Саймон что-то замыслил. Во всяком случае, взгляды его были столь красноречивы, что сомнений в своём значении не оставляли никому — ни Квестингу, ни кому-либо иному. Дайкон и сам пребывал в состоянии, близком к прострации — беспокойство за Барбару из-за случившейся в ней перемены, а также из-за перемены его собственного отношения к своему патрону — все это смешалось внутри, вызвав в душе настоящий кавардак. А тут ещё и Квестинг. Несмотря на все находки Саймона, несмотря даже на пущенный ко дну корабль, молодой человек отказывался верить, что Квестинг был и впрямь вражеским шпионом. Оставаясь в глубине души истым новозеландцем, Дайкон считал, что рассказы о шпионах — досужие бредни, плод напуганного воображения старух и записных клубных сплетников. И все же… он мысленно перебирал все доводы «за» и «против». Почему Квестинг так необъяснимо повёл себя на железнодорожном переезде? Почему соврал, что ездил в бухту Похутукава, тогда как доктор Акрингтон столь убедительно разоблачил его? Зачем и кому подавал с пика Ранги непонятные световые сигналы?

Решив еше раз обсудить накопившиеся вопросы с Саймоном, он заглянул к тому сразу после обеда.

— Вы угадали, что я хотел с вами поговорить, да? — спросил Саймон. — Я хотел подать знак, но боялся, что он заметит.

— Дорогой мой, воздух в столовой наэлектризовался от твоих намёков. Что случилось?

— Мы его засекли, — заявил Саймон. — Вы догадались? Он выдал себя перед обедом. Трубкой.

Дайкон недоуменно уставился на него.

— Прохлопали, да? — самодовольно произнёс Саймон. — Хотя и сидели на расстоянии вытянутой руки от него. Может, он так к этому привык, что уже и сам не замечает?

— Я бы ответил, если бы имел хоть малейшее представление, о чём ты говоришь.

— Как, до сих пор не врубились? А я вот сидел тут, чесал репу, кумекал, что к чему, и вдруг слышу — оно! Прокрался к углу дома и выглянул на веранду. Смотрю, Гаунт с Фолсом порют какую-то чушь про своего Шекспира. А этот… В точности так же, один к одному!

— О чем ты говоришь-то! — взвыл, теряя остатки терпения, Дайкон. — Имей совесть.

— Да о стуке этом. О чечётке, которую он отбивал трубкой. Три длинных стука. Бум-бум-бум. Потом пять коротких. Затем три коротких. И потом — все заново. Точь-в-точь, как те вспышки. Теперь дошло?

У Дайкона отвисла челюсть.

— Не понимаю, — промямлил он. — Зачем? Почему?

— Представления не имею.

— Совпадение?

— Слишком много развелось этих совпадений. Нет, мне кажется, я прав — у него это и вправду вошло в привычку. Он выучил код и повторял его снова и снова, прежде чем пустить в ход в ту ночь…

— Стой, я не понимаю. О какой привычке ты говоришь?

— О, блин! — с отвращением сплюнул Саймон. — Что у вас с головой? О ком, по-вашему, я тут перед вами битый час распинаюсь?

Дайкон хлопнул себя по лбу.

— Мы говорим о разных людях, — возбуждённо зашептал он. — Квестинг подобрал трубку с пола лишь перед самым твоим появлением. Это вовсе не Квестинг отбивал твои дурацкие сигналы.

— А кто? — обалдело спросил юнец.

— Мистер Септимус Фолс!

Глава 8

Концерт

I

Телефон в Ваи-ата-тапу чаще всего молчал. Обычно им пользовались лишь поставщики Клэров или достаточно редкие туристы, которые звонили, чтобы заранее известить о своём приезде. В целом же, до появления на курорте Гаунта и Дайкона, телефон звонил крайне редко. Теперь же, когда в Ваи-ата-тапу поселилась настоящая знаменитость, события стали развиваться так, как предсказал в своё время мистер Квестинг. Уже в первый уик-энд после приезда Гаунта курорт буквально заполонили толпы туристов, нагрянувших якобы для того, чтобы поглазеть на термальные источники, а на самом деле, как вскоре выяснилось, мечтавших хоть краешком глаза увидеть Джеффри Гаунта. Туристы со скучающим видом бродили по веранде, неестественно долго копошились за чаем и приставали к Хойе, стараясь выпытать у неё, где скрывается Гаунт. Самые настойчивые прихватили с собой альбомы для автографов, которые при посредстве Барбары перекочёвывали от Хойи к Дайкону, а затем попадали в руки Гаунта; к вящему удивлению миссис Клэр, актёр с удовольствием расписался в каждом из них. Тем не менее, вплоть до той минуты, когда последний из туристов, не скрывая разочарования, покинул курорт, Гаунт скрывался в своих апартаментах. Лишь однажды мистеру Квестингу удалось под каким-то нелепым предлогом выманить его на веранду, однако, обнаружив, что его обманули, Гаунт обрушил на Квестинга такой поток гнева, что незадачливому бизнесмену пришлось спасаться бегством.

В этот субботний день туристов на курорте не было, однако телефон звонил почти не переставая. Верно ли, что вечером состоится концерт? Будет ли выступать мистер Джеффри Гаунт? Можно ли приобрести билеты и пойдёт ли выручка в патриотический фонд? В конце концов миссис Клэр пришлось даже отправить Хойю к старому Руа за подробными сведениями. Девушка вскоре возвратилась и, громко хохоча, передала, что маори ждут в гости всех. Всех!

Народ маори вообще отличался необычайным радушием и гостеприимством. По складу характера, маори больше всего подходит невообразимая смесь горделивых шотландских горцев с открытыми и общительными ирландцами. Вот почему старый Руа нисколько не обескуражился, узнав, что намечавшиеся было скромные посиделки с участием нескольких гостей из курорта превратились в широкое и шумное событие. Хойя, вернувшаяся в сопровождении Эру Саула и нескольких улыбчивых юнцов, сказала, что в селении вовсю кипит работа над сколачиванием новых скамей, но Руа спрашивает, нельзя ли передать с юношами несколько кресел для размещения самых почётных гостей.

— Космар! — сказал один из юнцов. — Огромный толпа приходить, миссис Кеер. Очень хоросий концерта. Сам мэра приходить. Людей много — ух!

— Послушай, Мауи, — улыбнулась миссис Клэр, — ты ведь когда-то неплохо учился в воскресной школе. Почему ты перестал говорить так же правильно, как прежде?

— Некогда ему, — ухмыльнулся Эру. Хойя прыснула.

— Передайте Руа, что мы с радостью дадим кресла. Значит, и сам мэр приедет?

— Да, миссис Кеер. Мы будем хоросий концерта делать. Не волновайтесь — ух!

— Надеюсь, обойдётся без спиртного? — строго спросила миссис Клэр.

В ответ грянул нестройный хохот.

— Не хотите же вы, чтобы мистер Гаунт решил, что наши парни не умеют себя вести?

— Не страхуся, — поспешно заверил Мауи.

Эру разразился обидным смехом. Миссис Клэр холодно посмотрела на него.

— Он хотел сказать «не бойтесь», — давясь от смеха, пояснила Хойя.

— Всем чай хватать, — добавил Мауи.

— Замечательно, — улыбнулась миссис Клэр. — Что ж, ребята, заходите и берите кресла.

— Дедушка ещё вот что просил передать, — сказала вдруг Хойя, протягивая миссис Клэр конверт.

Письмо от старого Руа было написано столь изысканным слогом, что даже лорд Честерфилд позавидовал бы его красноречию. Суть заключалась вот в чём: сами маори, понятное дело, даже не смеяли надеяться на то, что мистер Гаунт посетит их в иной ипостаси, нежели чем в качестве почётного гостя, однако до них докатились кое-какие слухи со стороны пакеха. Если, по мнению миссис Клэр, слухи эти не лишены основания, Руа был бы весьма и весьма признателен ей за заблаговременное предупреждение, чтобы маори успели соответствующим образом подготовиться.

Миссис Клэр в некотором замешательстве передала письмо Дайкону, который отнёс его хозяину.

— В переводе с языка маори, — улыбнулся Дайкон, — это означает, что они умоляют вас выступить. Что делать, сэр — составить отказ в том же высокопарном стиле?

— Отказ? — вскинул брови Гаунт. — С какой стати? Поблагодари старика от моего имени и напиши, что я с удовольствием выступлю. Программу обдумаю позже.

— Мне кажется, что я просто брежу, — заявил Дайкон Барбаре после раннего ужина. — Не понимаю, что на него нашло. Прежде он бежал от уличных концертов как от чумы. А тут вдруг соглашается выступить. Да ещё на такой площадке!

— Мне самой все происходящее в последнее время кажется каким-то чудесным сном, — призналась Барбара.

Дайкон потёр кончик носа и уставился на неё.

— Почему вы так меня разглядываете? — удивилась девушка.

— Ой, я и не заметил, — опешил Дайкон.

— Должно быть, вы считаете, что я не имею права радоваться, — нахохлилась Барбара. — Из-за мистера Квестинга и неминуемого краха, который нас ожидает…

— Нет, нет, что вы! Уверяю вас, что я разделяю ваш восторг. Просто…

— Что?

— Хотелось бы, чтобы это подольше продлилось.

— Ах, вот оно что. — Чуть помолчав, Барбара снова заговорила. Когда она вскинула голову, Дайкон заметил, что лицо её побледнело. — А я вот совсем об этом не думаю. Я просто принимаю все как есть. Я ведь ни на что особенное не рассчитываю. Я просто счастлива — и все.

Дайкон прочитал в её глазах признание: да, она себя выдала. Чтобы хоть как-то скрасить горечь её слов, он поспешно произнёс:

— Вы сегодня замечательно выглядите. Наденете новое платье?

Барбара кивнула.

— Да. Я не стала одеваться к ужину из-за мытья посуды. Хойя просит, чтобы её отпустили пораньше. Но я вовсе не то имела в виду, говоря о счастье…

Не желая услышать из её уст подлинную причину, Дайкон поспешно переменил тему:

— Неужели вы до сих пор не знаете, кто прислал вам эти подарки?

— Нет. Ей-Богу. Видите ли, — сказала Барбара, потупившись, — у нас нет друзей в Новой Зеландии. А ведь такой подарок может сделать только самый близкий человек, верно? Фактически — член семьи. Вот почему все это выглядит таким загадочным.

Из столовой вынырнул мистер Квестинг в вечернем костюме и ослепительно белом жилете. В зубах торчала неизменная сигара. Насколько все знали, на концерт его не приглашали, но Квестинг определённо решил воспользоваться открытостью этого мероприятия.

— Что там за разговоры про новое платье? — с места в карьер брякнул он.

— Ой, я же опоздаю, — выдавила Барбара и скрылась в доме.

Дайкон невольно подумал, что ни у кого на всем белом свете, за исключением мистера Квестинга, не хватило бы наглости столь бесцеремонным образом ввязываться в чужую беседу. Сбитый с толку из-за столь стремительного наскока, Дайкон растерянно пробормотал что-то насчёт неизвестного благодетеля. Мистер Квестинг воспринял эту чушь вполне спокойно. С минуту он даже не отвечал, потом же, метнув на Дайкона хитрый взгляд, произнёс:

— Так, значит, вы решили все это обставить? И наша красотка ни о чём не подозревает? Ну надо же! Кто бы мог подумать, хе-хе-хе…

— Я думаю, — сказал Дайкон, пытаясь придать голосу твёрдость и готовый лягнуть себя за неосторожность, — что платье прислала её тётушка.

— Из Окленда, да?

— Я этого не говорил.

— Верно, мистер Монте-Кристо, не говорили. — Квестинг прищурился и доверительно добавил: — Будет вам, мистер Белл. Мне все известно.

— Как! — вскричал, не удержавшись, Дайкон. — Но откуда, черт побери!

— Мы немного почесали лясы с Дороти Лямур.

— С кем?

— Так я прозвал нашу Смуглую Леди, — пояснил мистер Квестинг.

— Ах, — с облегчением вздохнул Дайкон. — Вы имеете в виду Хойю.

— А вы-то знаете, кто этот благодетель? — спросил мистер Квестинг, лукаво подмигивая.

— Тётка, вне всякого сомнения, — твёрдо ответил Дайкон, решивший держаться до конца. — Она часто присылает мисс Клэр всякие шмотки. Должно быть, в одном из писем мисс Клэр и упомянула этот магазин в Окленде.

— Ах вот оно что, — протянул мистер Квестинг. — Как бы невзначай, да? Ах, шалунья.

— Ничего подобного, — яростно вступился за Барбару Дайкон. — Вполне естественный поступок…

— Хорошо, хорошо, мистер Белл, — замахал руками Квестинг. — Вы меня уговорили. Надо же, Индия!

И он зашагал прочь, с сомнением мотая головой.

— Догадался, мерзавец! — прошипел себе под нос Дайкон. — И ведь при первой же возможности наверняка выболтает Барбаре.

Он протёр очки и с ненавистью посмотрел вслед удаляющемуся мистеру Квестингу.

— Чтоб ему пусто было!

II

Отстроенный с помощью европейских инструментов, клуб в селении сохранил традиции сооружений маори. Единственный зал был накрыт покатой крышей, зонтом нависавшей над стенами. Опоры и брусы украшали затейливые полинезийские рисунки. Главная опора была выполнена в виде исполинского деревянного идола с угрожающе торчащим языком и выпученными глазами-ракушками — грозного символа процветания и воинственности племени.

Зал, обычно пустой, сейчас был заставлен всевозможными скамьями, лавками, креслами и стульями. Кресла, любезно предоставленные Клэрами, красовались в почётном первом ряду. Перед ними возвели наспех сколоченные подмостки, украшенные папоротниками, искусно вышитыми гобеленами, британскими флагами и лентами серпантина. На задней стене висели репродукции с изображениями трех английских королей, две фотографии бывших премьер-министров, а также увеличенный фотоснимок Руа в роли депутата парламента. На подмостках стояли обшарпанное фортепьяно, три стула и стол с неизменными для любых британских сборищ графином воды и стаканом.

Маори провели в зале едва ли не весь день. Кто сидел на корточках, кто примостился на краю сцены, а кто жался на скамейках, которыми было заставлено все помещение.

Среди них был и Эру Саул в окружении молодёжи. Из его группы то и дело доносился громкий смех. К семи часам из Ваи-ата-тапу подошли Саймон, Колли и Смит; каждый из них принёс ещё по креслу. Смит мигом затесался в компанию Эру Саула.

— Ну что, Эру! — провозгласил он, хлопая себя по подозрительно оттопыренным карманам. — Танцы сегодня закатим?

— Ни за что!

— Никто вам не позволит, — послышался женский голос. — В прошлый раз вы так наклюкались, что танцы превратились в обжиманцы. Все, теперь доверие к вам подорвано.

— Жаль, — вздохнул Смит.

Среди публики обращала на себя внимание престарелая и величавая миссис Те-Папа, которая, по случаю торжества, нацепила поверх европейского наряда роскошную национальную юбку. Принцесса великого племени Те-Рарауас, она, в соответствии с древними традициями, ещё могла прихвастнуть сплошь татуированным подбородком. Изъяснялась почтённая прародительница только на языке маори.

В половине восьмого начинали собираться гости из Гарпуна и близлежащих районов. Старый Руа Те-Каху, в накидке из перьев поверх своего парадного костюма, прошёл на почётное место, к миссис Те-Папа.

Без пяти восемь прибыл сам мэр с супругой и тут же принялся обмениваться рукопожатиями со всеми желающими. Супружескую пару тоже препроводили в первый ряд. К этому времени все места, кроме нескольких кресел, были заняты, и все проходы забиты публикой. В зале стало заметно душно. Маори привычно считали, что спёртый воздух исходит от пакеха, тогда как те были склонны винить в удушливом запахе маори.

В восемь часов вечера интерес собравшихся ненадолго всколыхнуло прибытие полковника Клэра, мистера Квестинга и мистера Фолса. Они пришли пешком, срезав путь через горячие источники. Миссис Клэр, Барбару, доктора Акрингтона и Гаунта должен был привезти на машине Дайкон — их появления ждали со стороны шоссе с минуты на минуту.

По знаку миссис Те-Папа, стайка девушек в национальных одеждах пробралась через собравшихся и впорхнула на подмостки. У каждой девушки был в руке тугой шарик на верёвочке, сплетённый из листьев.

Когда снаружи послышался приветственный рык клаксона, по меньшей мере два десятка человек поспешили сообщить, что узнали автомобиль Гаунта. И тут же гул и жужжание голосов в зале стихли. В наступившей тишине громко и протяжно прозвучало приветствие старого Руа:

— Хаере маи. Э те уруранги! На ваи тауа?

Каждый слог произносился с совершенно особой, отличительной интонацией. Так мог звучать голос ночного ветра, прилетевшего с далёких морей, первозданный голос, чуждый и непонятный для белого человека. По сигналу миссис Те-Папа, девушки вытянули вперёд руки, и тугие шары ритмично заколыхались в такт неслышной музыке. Руа организовал почётному гостю торжественный приём в давно забытом стиле.

— Но ведь мы должны как-то ответить, — сказал Гаунт, выбираясь из машины. — У кого бы узнать, что он такое сказал?

— Я не вполне уверен, — ответил Дайкон, — но, кажется, мне приходилось слышать нечто подобное. По моему, он сказал, что все мы братья, поскольку происходим от одних прародителей. И ещё он просит нас сказать, кто мы такие.

— Мне это представляется нелепым, — произнесла миссис Клэр. — Им прекрасно известно, кто мы такие. Да, некоторые их обычаи выглядят сумасбродными, но зато они так стараются нам угодить, милые создания!

— Разумеется, — кивнул Гаунт. — Жаль всё-таки, что мы не можем ответить им тем же.

Под приветственный шелест голосов Гаунт поздоровался за руку с Руа.

«Да, он в своей стихии, — с завистью подумал Дайкон. — Здорово у него это получается.»

Пройдя вслед за Гаунтом в зал, Дайкон впервые увидел Барбару в новом платье.

III

Девушка опаздывала, и все остальные уже сидели в автомобиле, когда она примчалась, запыхавшаяся, кутаясь в шаль, определённо индийского происхождения. Сбивчиво пробормотав извинения, Барбара пристроилась сзади, и Дайкон успел только обратить внимание, что её волосы слегка поблёскивают. Заметила это и миссис Клэр, которая, повернувшись, уставилась на дочь и спросила:

— Не пойму, что это у тебя с причёской? Может, тебе хоть немного распушить волосы и зачесать на лоб?

На что Гаунт быстро ответил:

— А вот я как раз думал — до чего красиво причёсана мисс Клэр!

Доктор Акрингтон, который сидел и молчал как рыба, прокашлялся и пробасил, что, по его мнению, на концерте их ждут суровые испытания.

— Спёртый воздух, деревянные лавки, вонища и кошачьи вопли. Надеюсь, Гаунт, вы не строите иллюзий? Не ждёте чего-то особенного? Туземцы вконец развращены собственным бездельем и преступным идиотизмом белых. Мы насылали на них полчища миссионеров, чтобы бедняги перестали пожирать друг дружку, и тут же подсовывали им дрянное виски в обмен на их земли. Мы излечили их от замечательно удобного первобытно-общинного строя, обучив взамен лодырничать и получать подачки в виде государственного пособия. Мы отобрали у них вождей, подсунув профсоюзных боссов. Даже от столь милой их сердцам свободной любви мы их отучили, взамен вознаградив венерическими болезнями и священными узами брака…

— Джеймс!

— Такой народ погубили! Посмотрите на их молодёжь. Торчат в пабах и борделях…

— Джеймс!

Гаунт, посмеиваясь, поинтересовался, разве не доказал батальон маори, что боевой дух предков ещё не угас.

— Доказал! — запальчиво ответил доктор Акрингтон. — И именно потому, что в армии, с её первобытными порядками, они чувствуют себя как рыба в воде.

Остаток пути никто не раскрывал рта.

Снаружи было темно и Дайкон не разглядел Барбару. Он только успел заметить, что накидку она оставила в машине. Теперь же, идя за девушкой по проходу, Дайкон понял, что Гаунту и впрямь удалось сотворить чудо. Вращение в театральной среде приучило молодого человека рассматривать костюм как предмет искусства, но теперь, заглядываясь на Барбару, он оценивал её чудесное превращение со смешанным чувством восхищения и утраты. Ему казалось, что Гаунт опередил его, обойдя на повороте.

«Немного спустя, — уверял он себя, — я всё равно полюбил бы её, даже не дождавшись, пока гадкий утёнок превратится в прелестного лебедя. Я бы тогда доказал ей и всем остальным, чего она стоит на самом деле.»

Барбара села в кресло между Гаунтом и своим дядей. На всех кресел не хватило, и Дайкону пришлось пристроиться на страшно неудобном стуле во втором ряду.

«Чтоб не забывал своё место, — сказал он себе. — Секретаришка задрипанный.»

Тем временем на сцену поднялся Руа. В коротком вступительном слове он рассказал о том, что многие песни маори так или иначе связаны с погребальным ритуалом. Большинство из них не предназначены для посторонних ушей, но есть одна, которую исполнят сегодня, и при воспоминаниях о которой всех слушателей ещё долгое время будет пробирать мороз по коже.

Сочинила песню, сказал Руа, ещё во время оно одна древняя представительница его рода — по случаю гибели девушки, которая случайно, сама того не ведая, совершила страшное святотатство и поплатилась за него своей жизнью, сорвавшись в Таупо-тапу. И он пересказал ту ужасную легенду, которую в своё время поведал и Смиту. Именно эта песня, пояснил Руа, к ритуальным не относится, поэтому тапу на её публичное исполнение не наложено. На мгновение старик посмотрел на Квестинга, и глаза его гневно засверкали. Руа высказал также надежду, что песня покажется слушателям интересной.

Песня оказалась короткой и довольно простенькой — однообразная мелодия, сопровождавшая незатейливые слова. Дайкон подумал, что напугать такая песня может лишь того, кто близко знаком с её темой. Лишь в самом финале, когда голос гибнущей в кипящем озере девушки пронзительно зазвенел, Дайкона на мгновение и впрямь охватил леденящий ужас. Тягостное впечатление, оставшееся после исполнения песни, не смогли развеять ни танцоры, ни чревовещатель, ни вундеркинд, ни певица, пытавшиеся развлечь публику.

Гаунт предупредил, что хотел бы выступать последним. С торжественностью, которую Дайкон счёл нелепой, актёр предложил Барбаре самой сделать выбор, и девушка тут же попросила, чтобы он исполнил монолог из «Генриха V».

— Тот самый, что вы читали в то утро.

Дайкон сразу сообразил, как Гаунт обхаживал девушку, пока сам он с Саймоном лазал по горам.

«Боже, как это все мерзко», — подумал он.

Впоследствии Гаунт говорил, что передумал и буквально в последнюю минуту решил перенести чтение этого монолога напоследок — ведь публика наверняка вызвала бы его «на бис». Однако Дайкон был убеждён, что на его решение повлияла прозвучавшая песня о трагической смерти девушки. Как бы то ни было, но, начав выступление с монолога Епископа Кентерберийского о Франции, Гаунт переключился на короля Генриха.

«Могу я с чистой совестью, по праву

Потребовать, что мне принадлежит?»

И дочитал до конца:

«Как прадед мой во Францию вторгался,

В страну незащищённую шотландцы

Врывались, как поток в разлом плотины.

Напором буйных полнокровных сил.»169

Сам по себе монолог был довольно мрачный, а от мастерского исполнения вообще бросало в дрожь. Когда Гаунт закончил читать, секунду или даже больше в зале стояла гробовая тишина, после чего зрители бешено зааплодировали.

— Замёрзли, должно быть, вот и решили хоть так погреться, — съязвил потом Дайкон в разговоре с Барбарой.

Гаунт, довольный приёмом, поклонился публике и затем исполнил ещё один монолог из «Генриха V» с такой страстью и воодушевлением, что маори в едином порыве повскакали с мест и устроили актёру совершенно неистовую овацию. Пришлось ему «на бис» прочитать и монолог Генриха в английском лагере под Азинкуром.

Сияющий Гаунт сошёл со сцены. Как и для большинства других великих артистов, публика значила для него лишь одно: единая масса, которая должна была влюбиться в него, а уже потом заодно и в Шекспира. Впрочем, так расшевелить аудиторию, до этого в большинстве своём из всей драматургии знакомую в лучшем случае с начальными строками из монолога Гамлета «Быть или не быть…», было и в самом деле геройством.

Руа, расхаживая взад-вперёд, как принято у маори, тепло поблагодарил Гаунта, сначала на родном языке, потом — на английском. Концерт вплотную приближался к торжественному финалу.

— И теперь, — объявил Руа, — «Король»170.

Однако не успели зрители встать, как на сцену выскочил Квестинг.

Нет смысла приводить его речь целиком. Достаточно сказать, что это было настоящее торжество воинствующей пошлости. Причём пьян Квестинг не был, хотя и мог, как потом выразился Колли, «вот-вот скопытиться.» Он вновь вызвал Гаунта на сцену и заставил добрых четверть часа беспомощно переминаться с ноги на ногу. Мистер Квестинг, по его собственным словам, пытался воздать дань истинному гению, тогда как на самом деле совершенно бессовестным образом рекламировал курорт, используя Гаунта как приманку. Что хорошо для знаменитого Джеффри Гаунта, хорошо для всех — вот к чему он гнул. Честные обитатели Ваи-ата-тапу готовы были провалиться сквозь землю. На глазах у Дайкона самодовольное блаженство на лице Гаунта сперва уступило место негодованию, а затем и слепой ярости. Барбара, с неменьшим ужасом, наблюдала, как закипает её дядя.

Донельзя довольный мистер Квестинг перебрался наконец к пространному заключению. Затем мэр пропел первые строчки гимна, тут же подхваченные всей аудиторией, после чего заждавшаяся публика повалила к выходу — на открытом воздухе всех ждал чай и неимоверное количество яств.

Поспешив к Гаунту, Дайкон застал того буквально клокочущим от ярости. Правда, внешне это проявлялось только в шумном дыхании и подчёркнутой вежливости. В последний раз Дайкон видел его в подобном состоянии во время репетиции сцены боя в «Макбете». Тщедушный актёр, игравший Макдаффа и едва державший в руке меч, так пятился и уклонялся от натиска Гаунта, что в конце концов тот не выдержал и, вконец рассвирепев, молодецким ударом наотмашь рубанул робкого противника, сломав ему ключицу.

Гаунт, не обращая внимания на секретаря, пил чай с молоком и любезничал с Барбарой. К ним приблизился доктор Акрингтон и прерывающимся от бешенства голосом принялся извиняться за Квестинга, не особенно стесняясь в выражениях. Дайкон несколько раз явственно расслышал часто повторяющееся выражение «высечь по заднице». Ему вдруг показалось, что они с Барбарой суетятся и хлопочут точь-в-точь, как пара секундантов рядом с не на шутку распетушившимися боксёрами-профессионалами.

В самый разгар этой весьма оживлённой пантомимы подоспел и её виновник, мистер Квестинг собственной персоной. Привычным жестом воткнув большие пальцы в проймы белого жилета, он принялся раскачиваться на ногах, загадочно поглядывая на Барбару из-под приспущенных век.

— Ну надо же, — промурлыкал он, — какая приятная компания. Все в сборе. Значит, говорите, наша красавица до сих пор не догадывается, кто прислал ей эти подарки? Кто бы мог подумать, а? Тётка, значит, из Индии, да? Ну, дела!

Если Квестинг нарочно пытался привести всех в полное замешательство, то он своего добился. Его слушатели, как один, пораскрывали рты. Наконец Барбара, судорожно сглотнув, выдавила:

— А разве это не тётя… Не может быть…

— Я вовсе ничего не говорю! — вскричал мистер Квестинг, напыжившись от удовольствия. — Могила.

Он подмигнул Барбаре, игриво ткнул доктора Акрингтона в бок и покровительственно похлопал Гаунта по спине.

— Здорово сработано, мистер Гаунт. Немного сложновато, по-моему, но им понравилось. Да, я не скучал. Я ведь, знаете ли, и сам в своё время выступал. Анекдотцы там, байки всякие. — Он подмигнул актёру и вдруг, заметив рядом Руа, продолжил тем же тоном: — Молодчина, Руа. Ваши ребята на славу поработали. Ещё увидимся.

Заприметив мэра, он поспешил к нему, насвистывая под нос мелодию песни смерти. Гаунт проводил его испепеляющим взглядом и процедил какое-то непечатное выражение.

Положение спас Руа. Так, во всяком случае, решил Дайкон. Проявив недюжинные дипломатические способности, старик сначала заговорил зубы доктору Акрингтону, а потом ухитрился вырвать из цепких лап Квестинга мэра с супругой и представить их Гаунту.

Уже направляясь к выходу, Гаунт шепнул Дайкону, чтобы тот отвёз домой одних Клэров, без него.

— Но… — начал было Дайкон.

— Делай как тебе говорят, — насупился Гаунт. — Я пойду пешком.

Не забыв попрощаться с Руа, Гаунт тихонько улизнул. Оставшиеся были вынуждены давать длительное интервью молоденькому репортёру из «Гарпунского курьера», который, упустив главную добычу, стремился теперь отыграться на близких к Гаунту людях.

Наконец доктор Акрингтон изрёк:

— Вы как хотите, а я ухожу.

— Постой, Джеймс, — возразила миссис Клэр. — А как же твоя нога?

— Я же сказал, Агнес — я иду пешком, — сварливо ответил доктор Акрингтон. — А ты можешь прихватить с собой Эдварда. Я скажу Гаунту.

Прежде чем Дайкон, отделённый от доктора Акрингтона несколькими новыми знакомыми, успел его остановить, доктор уже выбрался из клуба через боковой выход.

— Что ж, — обратился Дайкон к миссис Клэр, — может быть, полковник и впрямь поедет с нами?

— Да, наверное, — закивала смущённая миссис Клэр. — Я его позову. Эдвард! А где же он?

Полковник был уже довольно далеко. Дайкон видел, как его седая голова мелькнула в толпе у самого выхода.

— Мы отыщем его снаружи, — сказал он. — Нужно только выбраться отсюда.

— Ну и давка, — заметил невесть откуда взявшийся мистер Фолс. — Как в добром старом Лондоне.

Дайкон обернулся и посмотрел на него. Что-то в его словах показалось ему странным. Мистер Фолс вопросительно приподнял бровь. «А он хорошо смотрится, « — вдруг вспомнилась Дайкону расхожая среди театралов фраза.

— Похоже, полковник нас бросил, — как бы невзначай произнёс мистер Фолс.

Медленно продвигаясь к выходу, Дайкон вдруг ощутил безотчётную тревогу. Сродни панике. Он в ужасе вспомнил растерянный вид Барбары. Неужели она приняла развязную болтовню Квестинга за чистую монету и поверила, что платье прислал ей он? Что же делать? Нельзя же выдать Гаунта! Кстати, куда он запропастился? В подобном состоянии актёр был способен на любую глупость. Дайкон вполне допускал, что Гаунт в данную минуту пытался отловить Квестинга, чтобы поговорить с ним по-мужски.

Наконец, они выбрались на свежий и очень ещё тёплый воздух. Ясное небо было усыпано звёздами. На его фоне чётко вырисовывались крыши домов хапу Руа. Высокая изгородь из переплетённых ветвей мануки напоминала о тех временах, когда каждое поселение маори было окружено высокими стенами, наподобие форта. Большинство гостей уже разъехались. Из темноты слышались голоса, в том числе один — довольно гневный. Маори — определил Дайкон. Откуда-то сбоку полились звуки нежной песни. Ночь стояла такая тихая, что в промежутках между куплетами слышно было зловещее хлюпанье Таупо-тапу и других грязевых источников.

Вслед за полковником куда-то исчез и мистер Фолс. Миссис Клэр стояла перед входом, оживлённо беседуя с миссис Те-Папа.

— Может, подгоним пока машину сюда? — предложил Дайкон Барбаре. Молодой человек был преисполнен отчаянной решимости наконец переговорить с Барбарой с глазу на глаз. Девушка быстро зашагала вперёд, а он потрусил следом, то и дело спотыкаясь в темноте.

— Садитесь спереди, — сказал он. — Я хочу поговорить с вами.

Однако, уже сидя в машине, Дайкон ещё долго молчал, не зная, с чего начать и поражаясь, что так остро воспринимает близость девушки.

— Послушайте, — заговорил он наконец. — Вы ведь решили, что это Квестинг прислал вам подарки, да?

— А кто же ещё! — вспыхнула девушка. — Вы же видели его довольную рожу! Слышали его тон.

И вдруг с трогательным простодушием спросила:

— Я ведь и вправду здорово смотрелась в этом платье, верно?

— Господи, святая простота! — не удержался Дайкон. — Вы всегда были, есть и будете прехорошенькая!

— Врёте! — надулась Барбара. — Но что же мне теперь делать? Самой вернуть ему наряд? Или папочку попросить? Должно быть, мне бы следовало возненавидеть моё новое платье, а у меня никак не выходит…

— Господи, — вскричал Дайкон, — ну как же можно быть такой бестолковой! Ну почему вы вбили в свою хорошенькую головку, что ваш благодетель — Квестинг? Он, между прочим, отъявленный скупердяй. Слушайте, давайте договоримся так: если подарки прислал Квестинг, то я сам куплю Ваи-ата-тапу и открою в нём сумасшедший дом. Идёт?

— А откуда вы знаете, что это не он?

— Я хороший психолог, — соврал Дайкон.

— Если вы думаете, что такой человек, как он, не способен на подобные поступки, — с горячностью заговорила Барбара, — то вы ошибаетесь. Вы же сами видели, какие дикие штуковины он откалывает. Нет, как раз от него чего угодно можо ожидать.

Дайкон смешался.

— Не знаю, — промямлил он наконец. — Сама мысль о его причастности к этой истории представляется мне не только абсурдной, но даже идиотской.

— Если вы считаете меня идиоткой, — вспыхнула Барбара, — то я вообще не понимаю, зачем вы суёте нос в наши дела.

Она всхлипнула и добавила дрожащим детским голоском:

— Я понимаю, я вам кажусь последней дурой…

Такого несправедливого упрёка чувствительная натура Дайкона не выдержала.

— Если хотите знать, — яростно заговорил он, — то я сразу понял, что вы строите из себя дурочку. Если бы не все эти ужимки и дурацкие жесты, вас бы вообще считали первой красавицей.

— Вот это уже верх наглости! — голос Барбары повысился почти до визга. — Как вы смеете так со мной разговаривать! Возмутительно.

— Вы сами хотели, чтобы я вам честно сказал…

— Ничего подобного. Никто вас не просил. — Дайкон смолчал, поскольку это было сущей правдой. — Все мне ясно: я уродина, неуклюжая идиотка и вообще — раздражаю вас.

— Да замолчите же вы! — не помня себя, завопил Дайкон. Нет, он вовсе не собирался её целовать. В его мозгу и мысли такой не было — говорил он себе потом. И всё-таки, каким-то непостижимым образом, это случилось. А начав, Дайкон уже не мог остановиться, хотя в голове настойчиво звенело: «Прекрати, дубина, что ты вытворяешь?»

— Ах, стервец, — только и вымолвила Барбара, отпихивая его. — Животное…

— Попридержите язык.

— Бар-би! — послышался голос миссис Клэр из темноты. — Девочка моя, где ты?

— Здесь! — во всю мочь выкрикнула Барбара.

К тому времени, как миссис Клэр приблизилась, Барбара уже выскочила из машины.

— Спасибо, милая, — сказала её мать. — Могла бы и не выходить. Извини, что я так застряла. Мистер Фолс повсюду разыскивал Эдварда, но он, наверное, уже ушёл. — Она уселась впереди, по соседству с Дайконом. — Больше ждать никого не будем. Залезай, детка, не задерживай мистера Белла.

Барбара открыла заднюю дверцу, а Дайкон потянулся к ключу, когда в ночи громко прозвучал душераздирающий крик, от которого волосы на голове встали дыбом. Этот ужасный истошный вопль длился около двух секунд, но и потом, казалось, продолжал висеть в воздухе — совершенно осязаемое ощущение, давно переставшее быть звуком.

Все головы, как по команде, повернулись в одну сторону; на лицах застыл почти животный ужас. В наступившей могильной тишине с неестественно жуткой чёткостью послышалось чавканье Таупо-тапу:

— Хлюп-хлюп-хлюп…

Глава 9

Третье падение мистера Квестинга

I

Минуты две они оставались одни, потом поднялся пандемониум. Захлопали двери, послышались тревожные выкрики и причитания. Кто-то — голос походил на миссис Те-Папу — затянул протяжную молитвенную песнь.

— Что это за кошмарный крик был? — спросила миссис Клэр.

Чтобы успокоить самих себя, они высказывали самые несуразные догадки. Дети решили их попугать. Кто-то повторил предсмертный крик девушки, исполнявшей песню смерти. Последнее предположение исходило от Дайкона, но уже, едва высказав его, молодой человек почувствовал себя полным идиотом.

— Посидите, пожалуйста, в машине, — попросил он. — Я быстро сбегаю и посмотрю, не случилось ли чего.

Между тем открытое пространство перед клубом быстро заполнялось. Повсюду скользили какие-то бесформенные тени. Громко заплакала женщина. К ней присоединились и другие:

— Ауе! Ауе! Таукири е!

Затем послышался властный голос Руа, и причитания прекратились.

— Барбара, сядьте в машину, — произнёс Дайкон.

— Вам нельзя идти в одиночку.

— В машине есть фонарик. Он сзади за вами, миссис Клэр. Дайте мне его, пожалуйста.

Миссис Клэр нащупала фонарик и протянула Дайкону.

— Я не пущу вас одного, — решительно сказала Барбара. — Я иду с вами.

— Останьтесь здесь, прошу вас. Думаю, что ничего не случилось. Я только разведаю и вернусь.

— Да, не ходи туда, дочка, — поддержала его миссис Клэр. — Только держитесь белых флажков, мистер Белл.

— Мистер Те-Каху, в чём там дело? — крикнул в темноту Дайкон.

— Кто это? — в голосе старого Руа слышались удивлённые нотки. — Не знаю, я ничего не видел. Кто-то закричал. А где вы?

Миссис Клэр высунула голову из машины и громко отозвалась:

— Мы здесь, Руа!

Дайкон включил фонарик, крикнул, что идёт к источникам, и пустился в дорогу.

Селение было со всех сторон окружено изгородью из ветвей мануки. Прямой путь к источникам лежал через проход в изгороди, поэтому блуждать Дайкону не пришлось. Знакомое хлюпанье раздавалось все ближе и ближе. Серный запах тоже усиливался. Впереди смутно замаячили клубы пара. Выбравшись на тропинку, Дайкон поводил вокруг фонариком, высматривая белые флажки, потом смело зашагал вдоль размеченного маршрута. Почва под ногами стала податливой, порой ощутимо содрогаясь. Совсем рядом вовсю трудился термальный источник размером со сковородку. Слева тоже что-то шипело.

Дайкону стало заметно не по себе. Вдруг, когда из темноты вынырнула какая-то неясная тень, он вздрогнул. Приглядевшись, он узнал мистера Септимуса Фолса.

— Ах, это вы? — с облегчением спросил он. — Что вы тут делаете?

— Я собрался было задать вам тот же самый вопрос, мистер Белл. Я думал, вы давно укатили на курорт.

— Мы услышали чей-то крик, и я решил выяснить, в чём дело.

— Крик? — переспросил мистер Фолс.

— Да, и похоже, что отсюда. Что-нибудь случилось?

— Я ничего не видел.

— Но вы слышали, как кто-то закричал?

— Да, только глухой не услышал бы такое.

— А что вы здесь делаете? — подозрительно осведомился Дайкон.

— Ищу полковника Клэра.

— А где он?

— Я ведь вам сказал — я никого не видел. Надеюсь, что он поднялся на холм и направился прямиком домой.

Дайкон кинул взгляд на холм, который отделял их от курорта.

— Вы надеетесь, — подчеркнул он.

— У вас нервы крепкие? — спросил вдруг мистер Фолс. И сам же ответил: — По-моему, да.

— Господи, а почему вы спрашиваете.

— Взгляните сюда.

Дайкон приблизился к своему собеседнику, который тотчас же развернулся и зашагал вперёд, к подножию холма. Бульканье раздавалось здесь громче. Внезапно Фолс приостановился и, дождавшись Дайкона, взял его за локоть. Хватка у него была железная. Молодой человек увидел, что они находятся на развилке тропинок, помеченных красными и белыми флажками. Здесь они стояли вдвоём с Гаунтом в тот памятный вечер, когда впервые увидели Таупу-тапу.

— Отправляясь на поиски полковника Клэра, — заговорил мистер Фолс, — я чуть постоял в проёме изгороди, привыкая к темноте, когда вдруг заметил человеческий силуэт на фоне неба. Потом незнакомец зажёг фонарик. А стоял он возле иссякшего гейзера, мимо которого вы только что прошли. Я уже собрался было его окликнуть, когда заметил, что он одет в пальто. Тогда я сообразил, что это не полковник Клэр, и не стал его тревожить. Я ещё немного поискал полковника в селении но, не найдя, решил, что он всё-таки ушёл домой пешком, и снова направился сюда. Постоял, потом набил трубку и уже собрался было закурить, когда послышался этот ужасный крик.

Мистер Фолс замолчал.

«Может дальше не рассказывать, — подумал Дайкон. — Уже и так ясно, куда он клонит».

— Я побежал по этой тропинке, — продолжил мистер Фолс, — пока не достиг вершины холма. Там никого не было. Я сбежал по дальнему склону и покричал, но никто не отозвался.

Он снова приумолк. Дайкон произнёс:

— А я не слышал никаких криков.

— Нас разделял высокий холм, — спокойно пояснил мистер Фолс. — Я повернул назад и вдруг вспомнил, как, пробегая по тропе, заметил, что в одном месте она повреждена. В первую минуту я не придал этому должного значения. Вот я и вернулся. Посмотрите — вон в том месте склон круто обрывается над самым грязевым озером. Таупо-тапу, так, кажется, его здесь называют. Тропа тянется вдоль самого обрыва. А здесь с ней случилось вот что. Взгляните.

Он посветил фонариком, мощный луч которого выхватил из темноты склон обрыва. Дайкон сразу увидел, что посреди тропы зияет глубокая свежая рытвина. Во рту у него пересохло.

— Когда… это случилось? — проблеял он.

— Разумеется, я посмотрел вниз. Признаюсь, честно, я ожидал увидеть нечто страшное. Но там не оказалось ничего. Ровным счётом ничего. Понимаете?

— Да, но…

— Пустота. Одни кольца да ещё эти пузыри. Поднимались и лопались, без конца. Грязь выглядит ночью какой-то матовой. Тогда я прошёл по тропе почти до самого курорта, но так никого и не встретил. Решил вернуться сюда и — увидел вас.

Как бы невзначай, мистер Фолс посветил прямо в лицо Дайкону. Куда бы молодой человек ни отворачивался, слепящий луч преследовал его. Наконец, Дайкон зажмурился и произнёс внезапно треснувшим голосом:

— Я поднимусь на холм и посмотрю.

— Я бы вам не посоветовал, — произнёс мистер Фолс.

— Почему?

— Лучше там ничего не тревожить. Все равно мы бессильны что-либо предпринять.

— Но вы ведь там уже побывали?

— Я старался, по возможности, ничего не трогать. Поверьте, нам тут и правда делать нечего.

— Ерунда какая-то! — воскликнул Дайкон. — Чего я тут вообще уши развесил? Эта тропа могла обвалиться когда угодно. Неделю назад, например.

— Вы забыли, что мы прошли здесь, когда торопились на концерт. Тогда все было в порядке.

— Может, если вы такой умный, то скажете, как нам быть дальше? — ядовито спросил Дайкон. — Впрочем, извините. Должно быть, вы и в самом деле правы. И всё-таки, что нам делать?

— Узнать, кто из наших знакомых был сегодня в пальто.

— Вы хотите сказать… Да, вы правы. Поспешим же домой, Бога ради!

— Разумеется, — закивал мистер Фолс. — Хотя, на мой взгляд, нестись сломя голову вовсе ни к чему. Насколько я помню, в пальто на концерт пришёл лишь один человек. Мистер Квестинг.

II

Дайкон и мистер Фолс уговорились, что не станут пока посвящать миссис Клэр и Барбару в свои подозрения. Однако поездка домой была для них омрачена бесконечными и самыми дикими разглагольствованиями миссис Клэр по поводу крика в ночи. Чего только ни напридумывала эта славная женщина. По её мнению, «эти дурашки маори так любят глупые розыгрыши, что могли таким образом просто попугать нас — в благодарность за прекрасный вечер».

А вот Барбара, напротив, всю дорогу молчала, словно воды в рот набрала.

«Мне кажется, целая вечность прошла с тех пор, как я поцеловал её», — подумал Дайкон. С другой стороны, он был уверен, что необычная молчаливость девушки объясняется вовсе не их поцелуем. «Она догадывается о том, что случилось», — подумал он и был несказанно рад, услышав слова миссис Клэр, собиравшейся после столь утомительного вечера сразу лечь спать.

По возвращении на курорт, Дайкон высадил пасажиров и отвёл машину в гараж. Вернувшись к дому, он застал на веранде мистера Фолса.

Оба согласились, что будет разумным известить о случившемся доктора Акрингтона. И только тогда Дайкон вспомнил, насколько разрозненно уходили с концерта все обитатели Ваи-ата-тапу. Возмутительное поведение мистера Квестинга, бешенство Гаунта, загадочное бегство полковника — все это, при данных обстоятельствах, представлялось уже в совершенно ином свете. На мгновение Дайкона даже охватил безотчётный страх. И ему стало уже совсем не по себе, когда, приближаясь к столовой, он услышал свирепый голос Гаунта:

— Любой подтвердит, что я поразительно спокойный и терпеливый человек. Но зарубите себе на носу — если вывести меня из себя, я просто сатанею. Он у меня попляшет! «Отдаёте ли вы себе отчёт, — скажу я этому прохвосту, — что я отказался от публичного выступления перед членами королевской фамилии? Что я…»

Дайкон и мистер Фолс вошли в столовую. Гаунт сидел на столе. Одна рука была театрально воздета в воздух, глаза метали молнии. Дайкон про себя отметил, что худшее уже позади. Мелодраматическая поза и сверкающий взгляд — все это были уже только отголоски бушующей ярости. Свидетельством тому служила и стоявшая рядом с актёром початая бутылка виски, из которой он, судя по уровню жидкости, щедро угощал доктора Акрингтона и полковника Клэра. Полковник сидел на стуле, держа в руке стакан с желтоватым напитком. Волосы его были взъерошены, рот полуоткрыт. Доктор Акрингтон, хмуро кивая, внимал тираде актёра.

— Заходите, Фолс, — широким жестом пригласил Гаунт. — Выпейте с нами. Я вот как раз говорил им…

Он запнулся и воззрился на своего секретаря.

— Слушай, а с тобой-то в чём дело?

Все уставились на Дайкона. Тот только успел испуганно подумать: «Должно быть, вид у меня совсем больной». И присел за свободный стол. Тем временем мистер Фолс слово в слово повторил рассказ о вечерней прогулке и своём неприятном открытии. Слушали его в гробовой тишине, а потом доктор Акрингтон проскрежетал внезапно изменившимся голосом:

— Кто знает, может, он уже давно вернулся? Вы не посмотрели?

— Давайте посмотрим, — кивнул Фолс. — Вы нас проводите, Белл?

Дайкон провёл их через всю веранду к комнате мистера Квестинга. Серый с отливом дорогой шерстяной костюм красовался на спинке стула, знакомые галстуки свешивались с зеркала, а на разобранной постели валялась яркая пижама, расшитая безвкусным крикливым узором. Комната насквозь пропахла бриолином, которым мистер Квестинг постоянно смазывал волосы, да и дух самого хозяина стоял в спальне устойчивый. Дайкон закрыл дверь и с неторопливостью, поразившей его самого, приступил к последовательному осмотру других помещений, где мог бы скрываться мистер Квестинг. Проходя мимо клетушки Саймона, из которой слышались звуки морзянки, Дайкон заметил там и Смита. Возвратившись на веранду, Дайкон столкнулся с Колли, который нёс только что отутюженный костюм Гаунта. Когда Дайкон вошёл в столовую и сел за столик, никто даже не спросил, нашёл ли он Квестинга.

Молчание внезапно нарушил полковник.

— Не понимаю, как это могло случиться, — сказал он.

— Наиболее вероятно, что он подошёл слишком близко к краю обрыва, а тропинка обвалилась, — сдержанным тоном произнёс мистер Фолс.

— Да, иного и предположить нельзя, — отрывисто произнёс доктор Акрингтон.

— Вы так считаете? — вежливо поинтересовался мистер Фолс. — Что ж, возможно, вы и правы.

— А нельзя ли, — спросил внезапно Дайкон, — свернуть с тропинки и вернуться в па каким-либо кружным путём?

— Точно! — с почти детской восторженностью выкрикнул полковник Клэр. — И почему это никому не пришло в голову?

— По-моему, это исключено, — поморщился доктор Акрингтон. — Впрочем, давайте спросим Саймона. Или Смита. Они должны знать. Кстати, где они?

— Дайкон их найдёт, — произнёс Гаунт. — Господи, просто не верится. Это слишком ужасно. Чудовищно. Я не могу это воспринять.

«А придётся», — зловеще подумал Дайкон, отправляясь за Саймоном.

Он прервал Саймона почти на полуслове. Парень с горячностью доказывал Смиту, что в Новой Зеландии окопались фашистские прихвостни. Дайкону вдруг подумалось, что, останься Квестинг в живых, он бы наверняка куда охотнее согласился на расстрел, нежели на то, чтобы встретить смерть в Таупо-тапу.

Молодой человек коротко обрисовал Саймону случившееся, но был неприятно поражён тем, как тот воспринял его рассказ.

— Подох, значит? — со злостью процедил Саймон. — Теперь мне уже точно никто не поверит. Вот гад ползучий!

— О мёртвых не сквернословят, — укоризненно произнёс Смит. — Постыдился бы.

Он поёжился и вдруг громко рыгнул, так что в ноздри Дайкона шибанул густой запах перегара.

— Жуткая смерть, — покачал головой Смит. — Прямо мурашки по спине ползут. — Он ещё раз рыгнул и поспешил извиниться. — Приняли с парнями по паре кружек.

Дайкон брезгливо передал, что их обоих ждут в столовой, и поспешно вышел. Саймон догнал его уже на полпути.

— От Берта толку мало, — пояснил он. — Он опять набрался.

— Оно и видно.

— Точно, толку от меня мало, — довольно пробасил сзади Смит. — Но я пойду.

В ответ на вопрос доктора Акрингтона, возможно ли вернуться в поселение маори, сойдя с огороженной флажками тропинки, оба в один голос сказали, что это совершенно исключено.

— Даже маори, — проговорил Смит, алчно пожирая глазами недопитое виски в бутылке, — не рискуют сходить с тропы.

Саймон был ещё более категоричен.

— Выбросьте эти мысли из головы, — сказал он. — Это абсолютно невозможно.

Гаунт театрально вскинул ладонь к глазам.

— Это видение будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, — провозгласил он. — Оно навсегда въелось в мою память.

— Чушь собачья! — громко произнёс доктор Акрингтон.

Гаунт едко усмехнулся.

— Возможно, только я это так воспринимаю, — трагическим тоном пояснил он.

— Знаете что, — неожиданно заявил полковник, — я, пожалуй, пойду спать. Ты не против, Джеймс? Мутит меня что-то.

— Господи, Эдвард, ты, по-моему, вконец опупел. Даже не верится, что ты когда-то командовал полком. Неужели ты и тогда мог в самый ответственный миг, под угрозой атаки туземных повстанцев, заявить своим людям, что тебя мутит и ты идёшь спать?

— У нас же нет туземных повстанцев, — вяло оправдывался полковник. — Наши аборигены только концерты устраивают.

— Ты нарочно извращаешь смысл моих слов. Угроза и в самом деле велика…

— Господи, Джеймс, — перебил его полковник, — но ведь нам ровным счётом ничего не угрожает. Ну, свалился Квестинг в кипящую грязь — Господи, упокой его душу, — но ведь мы ему всё равно теперь ничем не поможем. Если же он туда не свалился, тогда и вовсе волноваться не из-за чего.

— О Боже, неужели ты в самом деле не понимаешь, какая огромная ответственность лежит сейчас на нас всех?

— Что ты имеешь в виду, черт побери? — излишне громко спросил полковник Клэр.

Доктор Акрингтон воздел руки вверх, едва не проткнув кулаками воздух.

— Если это кошмарное событие и впрямь произошло… Если — подчёркиваю, — то мы непременно должны как можно скорее известить полицию.

— Валяй, Джеймс, — махнул рукой полковник. — Извещай. Я не возражаю. Пусть Фолс им все расскажет — это ведь случилось почти у него на глазах, верно?

Он выжидательно посмотрел на мистера Фолса.

— Если на то пошло, я был не так уж и близко, — ответил тот. — Но вы правы, сэр. Мне и вправду следует известить полицию. Собственно говоря, я это уже сделал, — добавил он, чуть помолчав. — Пока Белл отгонял машину.

Все вытаращились на него.

— Я решил, — скромно добавил Фолс, — что должен исполнить свой гражданский долг.

Дайкон ожидал, что доктор Акрингтон взорвётся, однако тот, против ожидания, отнёсся к сообщению мистера Фолса вполне спокойно, исчерпав, должно быть, весь свой гнев на незадачливом шурине.

— Возможно ли, — спросил он мистера Фолса, — что этот бедолага вернулся сюда, а потом отправился ещё куда-нибудь? — Доктор Акрингтон метнул суровый взгляд на своего племянника. — Это ведь было бы вполне в его духе.

— Его машина стоит в гараже, — заметил Саймон.

— Он мог уйти пешком.

— Боюсь, что это нереально, — твёрдо сказал мистер Фолс. — Возвращайся он по тропе, мы бы с ним никак не разминулись.

— Да и крик этот жуткий… — напомнил Дайкон.

— Совершенно верно. Тем не менее, я считаю, что мы должны организовать поиски. Собственно говоря, в полиции тоже так считают. Только одно условие: к Таупо-тапу никто приближаться не должен.

— Это ещё почему? — взвился Саймон.

— Потому что полицейские хотят внимательно осмотреть место происшествия.

— Вы говорите таким тоном, будто его убили, — громко сказал Гаунт. Смит насмешливо фыркнул.

— Нет, что вы, — вежливо заверил его мистер Фолс. — Просто я предупреждаю вас о готовящемся дознании.

— Какое ещё дознание, когда нет трупа? — удивился Саймон. — Чушь собачья.

— В самом деле? — вскинул брови мистер Фолс. — Впрочем, кто знает…

— Что? — ехидно ощерился Саймон. — Ну!

— Труп можно и обнаружить. Или хотя бы — его часть, — безмятежно заметил мистер Фолс.

— Ой, мне сейчас совсем плохо будет, — выдавил полковник, нелепыми прыжками устремляясь на веранду. Где его жестоко вырвало.

III

Образовали поисковый отряд. Полковник, придя в себя, поразил всех предложением немедленно отправиться к маори и расспросить их о Квестинге.

— Если они сами пронюхают о случившемся, то может быть хуже. По опыту общения с этими людьми, я давно знаю, что от них ничего нельзя утаивать. А погиб бедняга, как-никак, на их земле. Словом, положение довольно щекотливое. Мне кажется, нужно как можно быстрее посоветоваться с Руа.

— Господи, Эдвард, у тебя семь пятниц на неделе, — проворчал доктор Акрингтон. — Пожалуйста, мы не против. Маори, похоже, тебя понимают. Нам же остаётся только позавидовать им.

— Я пойду с тобой, папа, — вызвался Саймон.

— Нет, спасибо, Сим, — покачал головой полковник. — Помоги лучше с розысками. Ты хорошо знаешь местность и проследишь, чтобы никто не свалился в гейзер или ещё куда-нибудь.

Полковник перевёл взгляд на мистера Фолса.

— Я не все понял, — сказал он, — но, судя по вашим словам, Квестинг мёртв. Как иначе объяснить этот крик? Словом, нужно как следует осмотреть окрестности. Только, прежде чем идти в па, я, пожалуй, предупрежу Агнес.

— Может, не стоит её волновать?

— Нет, уже пора, — покачал головой полковник. И ушёл.

Поскольку мистер Фолс настаивал, что пользоваться тропой пока не следует, добраться до поселения маори можно было только по шоссе. Решили, что полковник отправится туда на машине доктора Акрингтона, расскажет маори о случившемся и попросит, чтобы те прочесали деревню и её окрестности. Тем временем поисковая группа с курорта обследует горы, термальные источники и прилегающую местность. Дайкон нутром чувствовал, что никто не верит в возможность найти Квестинга. Однако, несмотря на полную безнадёжность и бессмысленность этого мероприятия, молодой человек тем не менее обрадовался ему как возможности хоть ненадолго отдалить неизбежные размышления об ужасной кончине Квестинга. Он поймал себя на том, что в течение последнего часа только и делает, что пытается отогнать прочь кошмарные видения, которые неизменно будоражили в его воображении воспоминания о жутком предсмертном крике в ночи.

Доктору Акрингтону поручили обследовать садик за кухней и прилегающую к нему территорию, Дайкону достались горы, Смиту с Саймоном — горячие источники и участок пересечённой местности вокруг тёплого озера. Мистер Фолс вызвался осмотреть тропу до ближайших подступов к Таупо-тапу. Полковник предположил, что Квестинг может лежать где-нибудь со сломанной ногой, но в такую возможность мало кто поверил. Гаунт заявил, что тоже готов примкнуть к отряду и пойти куда угодно, однако настолько потрясён случившимся, что был бы весьма признателен, если спасатели смогли бы обойтись без него. Спасатели единодушно согласились. Дайкона передёрнуло — уж слишком явно они, в особенности Саймон, подчеркнули никчёмность актёра. На его глазах Саймон пригнулся к Смиту и пошептал ему на ухо, после чего Смит посмотрел на Гаунта и презрительно хмыкнул. С другой стороны, глядя на Гаунта, нетрудно было заметить, что актёр и вправду не на шутку потрясён. Лицо его побелело и заострилось, морщины углубились, руки дрожали.

Обогнув источники, Дайкон направился по тропе в горы. Взошла полная луна. В её свете окрестности Ваи-ата-тапу сделались совсем призрачными. Пар, повисший над источниками, складывался в самые дикие и причудливые фигуры. Таинственные тени испещряли склоны гор, словно тёмные пещеры, а подножия гор тонули в дымке, которую бледными немощными пальцами прорезывали кусты мануки. Пробираясь мимо зарослей мануки, Дайкон заметил, что пахнут они приятно. В залитом лунным светом воздухе, казалось, скрывалась какая-то тайна.

Возле самой живой изгороди Дайкона нагнал Саймон.

— Стойте, я должен вам кое-что сказать, — произнёс он.

Особого желания слушать Саймона у Дайкона не было, но тем не менее он остановился.

— Неужели мы и впрямь позволим этому типу отправляться туда в одиночку? — сверкая глазами, спросил Саймон.

— Кому? — устало переспросил Дайкон.

— Фолсу — кому ещё. Он совсем обнаглел — ещё приказывать вздумал. Да кто он такой! Если я верно истолковал его фокусы с трубкой, то код ему точно известен. А раз так, значит он был с Квестингом заодно. И уж слишком он якобы озабочен исчезновением своего корешка. Словом, я считаю — мы должны следить за ним в оба.

— Но чего добивается Фолс, если он вражеский агент, теперь, после смерти Квестинга?

— Не знаю, — сухо ответил Саймон. — Но от него за милю несёт пятой колонной.

— Да, но ведь именно он вызвал полицию!

— Неужели? Это, между прочим, ещё бабушка надвое сказала. Телефон стоит у папы на столе. Из столовой его не слышно.

— Что ж, останови его, если ты так уверен.

— Он уже слинял. Первым же делом смылся. Позабыв про свой радикулит.

— Может, ваши чудодейственные источники уже его вылечили? — попытался с тяжёлым сердцем сострить Дайкон.

— Ладно, пусть я буду простофилей. Однако на вашем месте я бы посматривал за тропой. Мало ли что взбредёт в голову нашему драгоценному мистеру Фолсу, если он окажется вблизи Таупо-тапу. И почему он отправляется туда сам, а никого и близко не подпускает? Ясно, что здесь дело нечисто. Может, он боится, что Квестинг обронил там чего-нибудь уличающее их. Вот и хочет без помех порыскать.

— Твои догадки, конечно, умозрительны, — произнёс Дайкон. — Но я буду держать ухо востро.

Внезапно из облака пара материализовался довольно несимпатичный призрак, Смит.

— Знаете, чего я накумекал? — с места в карьер начал он.

Дайкона передёрнуло.

— Так вот, — продолжил Смит, — это вмешательство слепой фортуны. Наказание за его выходку на переезде. Хотя лично я предпочёл бы погибнуть под колёсами поезда, чем в Таупо-тапу. Брр, при одном воспоминании в дрожь кидает. Слушайте, братва, что толку его искать, если он уже целый час как сварился?

Дайкон обругал Смита со злостью, которой даже сам изумился.

— И не фига на меня варежку разевать, — с обидой огрызнулся Смит. — От фактов никуда не денешься. нужно просто иметь мужество правде в глаза смотреть. Вот так-то. Пошли, Сим.

Он зашагал к озеру.

— От него так и разит виски, — сказал Дайкон. — Может, не стоит ему в одиночку ходить?

— Выживет, — ухмыльнулся Саймон. — Ему не привыкать. Тем более, что за ним я прослежу. А вы уж присмотрите за Фолсом.

С минуту Дайкон стоял, провожая их взглядом, затем закурил и хотел уже было двинуться в путь, когда из темноты его окликнули:

— Дайкон!

Он обернулся и увидел Барбару, приближавшуюся со стороны дома в халатике из красной фланели и матерчатых тапочках. Дайкон поспешно шагнул ей навстречу.

— Неужели я прощён? — воскликнул он, разом позабыв обо всех неприятностях. — Ты назвала меня по имени! Извини меня, Барбара.

— Ах, вот вы о чём! — спохватилась девушка. — Я сама вела себя глупо. Просто прежде со мной никогда такого не случалось.

Чуть помолчав, она вдруг изрекла, словно повторяя чью-то мудрую мысль:

— В таких случаях всегда женщина виновата.

— Дурочка, — ласково произнёс Дайкон.

— Я не о том хотела с вами поговорить. Я хотела узнать, что случилось.

— А разве твой отец…

— Он сейчас с мамочкой уединился. Но по его голосу я поняла, что речь идёт о чём-то ужасном. Они никогда мне ничего не говорят. Но я должна знать. И почему вы здесь? Дядя Джеймс куда-то укатил на машине, а Саймон ушёл вместе со Смитом. Он мне даже не ответил, когда я спросила — только зыркнул глазом и вышел, хлопнув дверью. Это имеет какое-то отношение к тому, что мы слышали, да? Прошу вас, ответьте мне! Умоляю!

— Возможно, произошёл несчастный случай, — ответил ей Дайкон, помявшись.

— С кем?

— С Квестингом. Мы ещё точно не знаем. Может, он просто заблудился. Или ногу вывихнул.

— Вы, по-моему, сами в это не верите, — твёрдо заявила Барбара. Вскинув руку, она указала на горы. — Думаете, это там, да? Да?

Дайкон обнял её за плечи.

— Не хочу я тебя пугать, понимаешь? Зачем зря нагонять страх, если Квестинг сидит где-нибудь, чертыхаясь и потирая вывихнутую лодыжку? Может, мэр пригласил его ужинать? Он ведь, кажется, души в мэрах не чает.

— Кто же тогда кричал?

— Чайки, — сказал Дайкон. — Или бэнши171. Дух погибшей девушки. Ступай домой и займись своим делом. Чай сооруди. Или ложись спать. И вообще, если тебе не нравится, что я тебя целую, не смотри на меня такими глазами.

Барбара потупилась.

— И нечего разгуливать по ночам в ночных рубашках, — сурово добавил Дайкон, улыбаясь уголком рта. — Спокойной ночи.

Он проводил Барбару взглядом, вздохнул и направился в горы.

Поначалу Дайкон решил подняться как можно выше, чтобы как следует рассмотреть не только источники, но и окрестности. При ярком лунном свете любое движение бросается в глаза. Вскоре он разыскал тропинку, по которой поднимался старый Руа, и восхождение сразу стало заметно проще. Как ни старался, Дайкон не мог заставить себя выкрикивать имя Квестинга — это казалось ему одновременно глупым и кощунственным.

Наконец Дайкон вскарабкался на вершину, с которой весь Ваи-ата-тапу лежал внизу как на ладони. Было в этом зрелище нечто иллюзорное и ирреальное, как на фотографии, снятой в инфракрасных лучах. «Как на Луне», — подумал Дайкон. Территория курорта оказалась куда обширнее, чем он предполагал. Повсюду были разбросаны грязевые озерца и термальные источники. В отдалении били гейзеры. «Настоящий затерянный мир», — подумал Дайкон. Ему стало ясно, что недвижно лежащего в тени человека рассмотреть при лунном свете немыслимо. Следовательно, совершать восхождение было ему совершенно ни к чему. Уже пускаясь в обратный путь, Дайкон вдруг уловил краешком глаза какое-то движение.

На мгновение ему показалось, что сердце у него остановилось, однако уже в следующий миг молодой человек понял, что видит мистера Септимуса Фолса, который неспешно брёл по огороженной белыми флажками тропе. Шёл он, скрючившись в три погибели — то ли от боли в пояснице, то ли от того, что что-то высматривал. Вдруг Дайкон с интересом заметил, что передвигается мистер Фолс весьма странно: еле ползёт в тени и быстрёхонько перебегает, попадая в полосу лунного света. До холма, возвышавшегося над Таупо-тапу было уже рукой подать; мистер Фолс вплотную приблизился к очерченной им самим границе.

«Сейчас он остановится и повернёт назад», — подумал Дайкон.

В эту минуту луна скрылась за тучей, и Дайкон очутился в кромешной тьме. Налетел и ветер, крепчавший с каждой секундой. Дайкон вытащил фонарик, однако выдавать своего присутствия сразу не стал, решив дождаться, пока выползет из плена луна.

Ждать пришлось не слишком долго, не больше минуты. Дайкону внезапно показалось, что стало светло как днём. Во всяком случае, горы, потухшие вулканы, озерца и источники были видны совершенно отчётливо. Дайкон различал даже белые флажки. Но мистер Фолс исчез.

IV

«А чего я вообще расстраиваюсь из-за смерти человека, который почти наверняка был вражеским агентом»? — вдруг подумал Дайкон. — «Мне и дела до него нет. А вот мистера Фолса нужно дождаться. Прячется, небось, в тени».

Он ждал и ждал. Слышал даже, как тикают часы на руке. Ввдалеке заухала какая-то ночная птица. По селению маори двигался неясный огонёк. «Полковник Клэр, наверно, « — подумал Дайкон. Вскоре там вспыхнули ещё два или три огонька. Откуда-то снизу донёсся голос Смита. Они перекликались с Саймоном. Долгая вереница туч проползла вперёд, очистив лунную поверхность. Однако мистер Фолс оставался невидимым. Словно в воду канул.

«Хватит с меня», — подумал Дайкон. Он начал спускаться, но не сделал и трех шагов, как заметил яркую вспышку света над Таупо-тапу. Огонёк тут же погас, но не настолько быстро, чтобы помешать Дайкону заметить склонившуюся над кипящим озерком тень. Вскоре за холмом появилось слабое свечение, похожее на отражённый свет.

«Черт бы побрал этого субъекта, — подумал Дайкон. — Просочился всё-таки на запретное место!»

Охваченный гневом, Дайкон с трудом удержался, чтобы очертя голову не броситься к Таупо-тапу и застигнуть Фолса врасплох на месте преступления. Собственно говоря, он даже и бросился, но незамедлительно последовавшее сокрушительное падение подсказало — не стоит очумело нестись вниз по склону, не спуская при этом глаз с какого-то отдалённого пейзажа. Поднявшись и убедившись, что ничего не сломано, Дайкон отыскал фонарик, успевший откатиться на несколько шагов, и вдруг до его ушей донёсся задорный свист.

Мистер Фолс, безмятежно посвистывая, возвращался по тропинке.

Он уже успел обогнуть подножие холма, прежде чем Дайкон, цедя сквозь зубы проклятия, добрался до середины спуска. Перестав свистеть, Фолс приятным баритоном затянул песню, начинавшуюся со слов: «Не бойся палящего солнца, тебя не изжарит оно.»

Несколько раз споткнувшись и пребольно ударив лодыжку, Дайкон завершил спуск со всей осторожностью, и пыл его изрядно поугас. Он уже дал себе зарок, что сразу наскакивать на Фолса не станет. Приостановившись перевести дух, Дайкон закурил и попытался собраться с мыслями.

Квестинг частенько посещал пик Ранги, а маори считали, что он рыщет там в поисках их захороненных реликвий. Смит, попытавшийся понаблюдать за Квестингом, едва не расстался с жизнью под колёсами поезда, и был абсолютно уверен, что Квестинг подставил его нарочно. Может быть, Смит был тогда в двух шагах от тайны Квестинга? С другой стороны, Квестинг предложил затем оставить Смита на курорте и даже положил ему приличное жалованье. Это, правда, больше походило на подкуп. Саймон и доктор Акрингтон были убеждены, что Квестинг лазает на пик, чтобы посылать сигналы. Это предположение подтверждали и наблюдения Саймона в ночь накануне затопления корабля. Квестинг каким-то образом ухитрился прибрать к рукам Ваи-ата-тапу, однако в решающую минуту на курорте появился Септимус Фолс, обставивший свой приезд таким образом, что отказать в комнате ему не могли. Мистер Фолс сразу втёрся ко всем в доверие. С доктором Акрингтоном он обсуждал проблемы сравнительной анатомии, с мистером Гаунтом беседовал о театре. И, если верить Саймону — выстукивал тот же код, которым пользовался Квестинг. Может быть, он таким образом давал знать Квестингу, что находится с ним в одной упряжке? И почему Фолс не допускал никого к Таупо-тапу? Боялся, что Квестинг оставил там что-нибудь обличающее? А что? Документы? Какой-то важный предмет?

Дайкон решил, что должен сразу, по возвращении, поделиться своими наблюдениями с доктором Акрингтоном.

«А вот Саймону я ничего не скажу, — подумал он. — Парень и без того настолько зациклился на Фолсе, что, услышав мои подозрения, неизбежно выдаст себя.»

А как быть с Гаунтом? Поначалу Дайкон решил, что ничего тому не расскажет. Почему — Дайкон не понял сам. Однако чутьё подсказывало ему, что и без того нервозное состояние Гаунта может лишь усугубиться от подобных известий.

И тем не менее, шагая по тропинке, Дайкон ощущал нарастающую тревогу. Домой он вернулся вконец подавленный и обессиленный. В столовой было темно, а вот из-за краешка шторы в кабинете полковника пробивался свет. По небрежности или по рассеянности, полковнику не удавалось даже соблюдать должную светомаскировку. Услышав голоса — он разобрал голос полковника и, как ему показалось, доктора Акрингтона, — Дайкон постучал в дверь.

— Да, кто там? Заходите! — позвал полковник Клэр.

Сидя рядышком, словно заговорщики, оба почтённых джентльмена казались встревоженными. Вспомнив (как показалось Дайкону) былое молодечество, полковник вскинул голову и спросил:

— Ну что, Белл, доложить пришли? Очень хорошо. Выкладывайте, что там у вас.

Переминаясь с ноги на ногу и краснея, как молоденький адъютант, Дайкон сбивчиво изложил свои наблюдения. Полковник Клэр, как обычно, слушал, вытаращив глаза и приоткрыв рот. Доктор Акрингтон ёрзал в кресле и казался до крайности озабоченным. Когда Дайкон закончил рассказывать, воцарилось продолжительное молчание, в немалой степени поразившее молодого человека: по меньшей мере, со стороны доктора Акрингтона он ожидал жестокого разноса. Выждав с минуту, Дайкон закончил:

— Вот я и решил вернуться и сообщить вам об увиденном.

— Совершенно верно, — закивал полковник. — Правильно, очень правильно. Спасибо, Белл.

Нетерпеливым кивком он дал знать молодому человеку, что тот свободен.

«Как бы не так», — подумал Дайкон. А вслух произнёс:

— Откровенно говоря, вся эта история кажется мне чрезвычайно подозрительной.

— Несомненно, — поспешил ответить доктор Акрингтон. — Хотя лично мне кажется, Белл, что вы попали впросак. Вас провели как мальчишку.

— Но, послушайте…

Доктор Акрингтон успокаивающе приподнял руку.

— Мистер Фолс, — сказал он, — уже рассказал нам обо всём, чем там занимался. На мой взгляд, он действовал вполне разумно и оправданно.

— Точно. Точно! — засуетился полковник, дёргая себя за усы. Потом снова кивнул на дверь, уже нетерпеливо.

— Спасибо, Белл.

«Нет, так дело не пойдёт, это вам не армия», — подумал Дайкон. Словно не понимая, чего добивается полковник Клэр, он остался стоять.

— Мне кажется, Эдвард, — произнёс наконец доктор Акрингтон, — мы должны объяснить Беллу, что происходит. Садитесь, Белл.

Дайкон озадаченно присел. Ему вдруг показалось, что два пожилых джентльмена поменялись местами. Полковник Клэр приосанился, а в манерах доктора Акрингтона появилась непривычная мягкость. Кинув проницательный взгляд на Дайкона, доктор Акрингтон прокашлялся и заговорил:

— Фолс вовсе не хотел нарушать им же установленных запретов. Помните то место, где расходятся тропинки, ограниченные красными и белыми флажками? Так вот, Фолс дошёл до первого красного флажка перед Таупо-тапу, когда услышал какой-то подозрительный шум…

Доктор Акрингтон вдруг запнулся и молчал так долго, что Дайкон был вынужден подсказать ему.

— Какой шум, сэр? — спросил он.

— Кто-то там бродил, — неуверенно произнёс доктор Акрингтон. — По другую сторону холма. Фолс решил — совершенно справедливо, на мой взгляд, — что должен попытаться установить личность этого неизвестного. Он тихонько поднялся на холм и осторожно заглянул вниз с обрыва.

С внезапностью, заставившей Дайкона вздрогнуть, полковник Клэр швырнул ему пачку сигарет.

— К черту церемонии, — ни с того, ни с сего брякнул полковник.

Дайкон отказался и полюбопытствовал, удалось ли Фолсу что-нибудь там обнаружить.

— Ничего! — сердито ответил полковник, широко раскрыв глаза. — Ровным счётом ничего. Ни черта.

— Либо этот малый услышал шаги Фолса и затаился, — сказал доктор Акрингтон, — либо уже завершил свои дела и дал деру. Как бы то ни было, когда Фолс спустился и посветил фонарём, внизу уже никого не оказалось.

Дайкон почувствовал, как его щеки запылали.

— Я понимаю, сэр, — произнёс он. — Должно быть, я и в самом деле ошибся. Однако у нас с Саймоном есть и другие причины подозревать мистера Фолса…

Он осёкся, готовый высечь себя за неосторожность.

— Что вы сказали, молодой человек? — спросил доктор Акрингтон, нахмурившись. — И что это за причины, позвольте узнать?

— Я думал — Саймон сказал вам.

— Саймон не удостоил меня такой чести, хотя я почти не сомневаюсь, что подозрения его, как всегда, беспочвенны. Совершенно пустоголовая личность.

— Боюсь, что на этот раз, сэр, все не так просто, — произнёс Дайкон и рассказал про историю с трубкой. Слушали его с плохо скрываемым нетерпением; более того, выслушав рассказ Дайкона, доктор Акрингтон моментально обрёл прежнюю воинственность.

— Черт бы побрал твоего дурацкого отпрыска, Эдвард! — взорвался он. — Мало того, что вечно лезет не в своё дело, так ещё и болтает об этом на каждом шагу. Причём исключительно там, где не надо. Он ведь отлично знает, как я подозревал Квестинга, но несмотря на это, отправился его выслеживать, ни слова не сказав мне! И что теперь? Корабль с бесценным грузом пущен ко дну, а вражеский агент утонул в кипящей грязи! Ну, попляшет у меня этот чёртов молокосос! Голову ему оторвать мало!

Вдруг доктор Акрингтон перестал бушевать и, метнув на Дайкона уничтожающий взгляд, проревел:

— Может, хотя бы вы, его сообщник, соблаговолите объяснить мне, почему он так себя ведёт?

Дайкон растерялся. Его загнали в тупик. Конечно, обет молчания он не давал, но тем не менее выдавать Саймона ему вовсе не улыбалось. Чуть поколебавшись, он промямлил, что Саймон, мол, и сам собирался пойти в полицию.

Его заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Взревев как раненый бык, доктор Акрингтон набросился на него с таким потоком обвинений, что даже полковник не выдержал. Кусая усы, он сначала извинился перед шурином за сына, а потом попытался успокоить вконец расстроенного Дайкона.

Вдруг доктор Акрингтон успокоился и, как ни в чём не бывало, спросил:

— Что вы там плели про эти сигналы? Вы можете их продемонстрировать?

По счастью, Дайкон помнил условный стук и воспроизвёл его.

— Чепуха, — уныло отмахнулся полконик. — Если это азбука Морзе, то смысла никакого нет. Четыре буквы «т», потом пять «с», снова «т», единица и «с». Чушь собачья.

— А вот я, дорогой мой Эдвард, ни на секунду не усомнился в важности сигнала, который перехватил твой сынок, — сказал доктор Акрингтон. — Не думаешь же ты, что Квестинг стал бы прямым текстом передавать шифровку на вражеский рейдер: «Корабль выходит завтра вечером, просьба затопить, целую — Квестинг»?

Он отрывисто хохотнул.

— А вот история с Фолсом и трубкой кажется мне откровенным бредом. У него просто привычка такая. Я за ним наблюдал. Он постоянно ковыряется со своей трубкой. Кстати говоря, мистер Белл, как вам удаётся различать короткий и длинный стук, а? Ха-ха!

Дайкон призадумался.

— Может быть, по промежутку между стуками? — робко предположил он.

— Ну да! Не думаю, что у Саймона такой тонкий слух.

— В таком случае буквы «т» звучали бы в точности, как «о» или «м», — сказал полковник.

— Боже, и такую галиматью я ещё должен слушать! — пожаловался доктор Акрингтон. — Просто уши вянут.

— А я и не говорил, что понимаю морзянку, — огрызнулся Дайкон.

— Мой вам совет, молодой человек, — назидательно произнёс доктор Акрингтон. — Отцепитесь от мистера Фолса и выкиньте из головы его трубку. Он — уважаемый человек и не последний профан в сравнительной анатомии, между прочим. Могу добавить, что у нас с ним обнаружились общие друзья. Весьма почтённые и уважаемые люди.

— В самом деле, сэр? — с притворной скромностью произнёс Дайкон. — Тогда он, безусловно, вне подозрений.

Доктор Акрингтон метнул на Дайкона строгий взгляд, но, должно быть, решил, что молодой человек не издевается.

— Я считаю, — заключил он, — что Фолс вёл себя безукоризненно. Что же касается Саймона, то я с ним сегодня же поговорю. Нельзя, чтобы он трепался о своих нелепых подозрениях направо и налево.

— Точно, — закивал полковник. — Мы оба с ним поговорим.

— А возле Таупо-тапу наверняка околачивался кто-то из твоих дружков-маори, Эдвард. Они никогда не слушаются. Кстати, ты сам не заметил там ничего подозрительного?

Полковник Клэр почесал в затылке и растерянно вытаращился.

— Видишь ли, Джеймс, я бы, э-ээ… не назвал это подозрительным. Может — странноватым. Просто маори воспринимают все иначе, чем мы. Я и сам не вполне их понимаю. Но слово они держат. И ещё — они очень суеверны. Словом, занятный народец.

— Коль скоро вы все так увлечены своими маори, — с подковыркой произнёс доктор Акрингтон, — может, ты нам расскажешь, Эдвард, чем они занимались после концерта?

— Это не так просто, — ответил полковник, почесав затылок. — Возвращаясь в селение, я уже думал было, например, что они разбрелись спать, а они разбились на кучки и продолжали околачиваться на мараи, неподалёку от клуба, что-то обсуждая. Престарелая миссис Те-Папа толкала какую-то речь. Некоторые женщины о чём-то причитали. Руа собрался со стариками. Странно…

Полковник неожиданно оборвал свой рассказ на полуслове.

— Что странно? — не выдержал наконец доктор Акрингтон.

— А? Что? — встрепенулся полковник. — О чем мы говорили? Ах да, мне показалось странным, что Руа ничуть не удивился, увидев меня. — Полковник глупо захихикал и ткнул пальцем в своего шурина. — А самое забавное, что их вовсе не удивило наше предположение по поводу участи, постигшей Квестинга.

Глава 10

Те же и сержант Уэбли

I

Дайкона отправили за Саймоном, с требованием доставить того через десять минут. Молодой человек сокрушённо качал головой — он прекрасно понимал, что перед Саймоном ему не оправдаться. Небо затянуло свинцовыми тучами, моросил мелкий дождь. Саймон ещё не спал; они что-то оживлённо обсуждали, уединившись со Смитом, который насквозь пропах спиртными парами.

— Все, теперь мне конец, — уныло заявил Смит, увидев Дайкона. — Только замаячила приличная работа, как босс скопытился. Ну что за невезуха, а?

— Ничего, Берт, ты не пропадёшь, — заверил его Саймон. — Отец не даст тебя в обиду — я же говорил тебе.

— Да, но это уже не то, — пожал плечами Смит. — Я ничего против твоего папаши не имею, но тех условий, что сулил мне Квестинг, он, конечно, не предложит.

Дайкон не выдержал.

— Мне, признаться, трудно понять ваше разочарование после того, как вы горячились по поводу неудавшейся попытки Квестинга загнать вас под поезд, — сказал он.

Смит осоловело посмотрел на него.

— Мы с ним уже все прояснили, — ответил он. — Квестинг признался, что видел семафор, но перепутал сигналы. Дело в том, что ветровое стекло его машины заклеено зеленой матовой плёнкой, поэтому он и не заметил, что горит красный. Квестинг сам очень огорчился, когда понял, в чём дело. Но я его простил.

— На определённых условиях, разумеется, — сухо заметил Дайкон.

— А почему бы и нет! — негодующе вскричал Смит. — В конце концов, разве он не остался у меня в долгу? Уж я натерпелся страха. Да и ободрался изрядно. Спросите вон у дока. До сих пор на задницу не присесть. Верно, Саймон? — обратился он с обиженным видом к своему закадычному приятелю.

— Это точно, — заверил тот.

— Чего же тогда твой мистер Белл тут развыступался, словно я — отъявленный проходимец?

— Нет, что вы, мистер Смит, — поспешил успокоить его Дайкон. — Просто меня восхищает ваше умение воспользоваться удобным случаем.

— Все вы только и знаете, что обзываться, — проворчал Смит. — Вместо того, чтобы хоть бутылку принести, как любой приличный гость.

Дайкон понял, что ему не даёт покоя бутылка, замеченная у Гаунта.

— Вообще-то он прав, Берт, — сказал вдруг Саймон. — Ты довольно легкомысленно доверился Квестингу. Ясно ведь, что он пытался тебе любой ценой рот заткнуть. Держу пари, что он бы тебе и пенса не заплатил.

— У меня все написано, — враждебно заговорил Смит. — Не такой уж я болван. Я с него расписку взял, пока тут все на ушах стояли из-за этого поезда. Я предвидел, что он может заартачиться. Меня на мякине не проведёшь. Вот так-то.

Дайкон, не выдержав, расхохотался.

— Да идите вы… — с обидой окрысился Смит. — Все, хватит с меня! Я пошёл спать.

Огорчённо икнув, он вышел вон.

— Жаль, что он так много пьёт, — извиняющимся тоном пробормотал Саймон. — Славный был бы парень.

— Ты поделился с ним подозрениями насчёт Квестинга?

— Так, немного. Он ведь, когда напьётся, себя плохо контролирует. И, между прочим, до сих пор считает, что Квестинг лазал на пик за реликвиями маори. Я не стал его разубеждать. Во всяком случае, про сигналы умолчал.

— Нда, — Дайкон озабоченно потёр кончик носа. — А я вот, боюсь, тебя разочарую.

И он рассказал о том, как протрепался полковнику и доктору Акрингтону. К удивлению Дайкона, Саймон воспринял неприятные новости стоически, выразив неудовольствие только по поводу необъяснимого поведения мистера Фолса возле Таупо-тапу.

— Не нравится мне этот тип, — провозгласил он. — Такой к тебе без мыла всюду пролезет.

— И он отнюдь не дурак, — заметил Дайкон.

— Я по-прежнему убеждён, что у него рыльце в пушку. Такие сигналы не могут быть простым совпадением.

Дайкон рассказал ему про объяснение, которое дал этим сигналам доктор Акрингтон.

— Должен признаться, — добавил он, — что мне оно кажется вполне правдоподобным. Зачем, в конце концов, понадобилось бы Фолсу представляться Квестингу столь изощрённым и довольно бессмысленным образом? Ему вполне достаточно было отвести Квестинга в сторонку и назвать пароль. Зачем рисковать-то? Нет, крайне сомнительно.

Саймон, не в состоянии опровергнуть его возражения, рассердился.

— Если вы считаете, что я круглый болван, — нахохлился он, — то заблуждаетесь. Я провёл сегодня целый час в полиции. Меня выслушали очень внимательно. И почти все записали. Сперва, правда, сержант говорил со мной как с ребёнком, но вскоре я его переубедил. И настоял, — горделиво закончил Саймон, — чтобы он отвёл меня к своему начальнику.

— Молодец, — похвалил Дайкон.

— Посмотрим теперь, что скажут отец и дядя Джеймс, когда полиция раскинет свои сети.

— Что ж, поздравляю, — сказал Дайкон. — Кстати, хотел предупредить: твой отец собирается призвать тебя впредь держать язык за зубами. А теперь, если не возражаешь, пойду спать.

Он уже подошёл к двери, когда Саймон остановил его.

— Забыл сказать. Я спросил их, как зовут эту крупную шишку из Ярда. Сперва они заупрямились, но потом всё-таки раскололись. Аллейн его фамилия. Старший инспектор-детектив Аллейн.

II

Дайкон плохо представлял, что должны предпринять власти в связи с исчезновением мистера Квестинга. Он смутно припомнил, что по истечении определённого времени пропавший человек считается мёртвым. Дайкон не знал, откуда был родом мистер Квестинг, или — остались ли у него наследники. Как бы то ни было, молодой человек был крайне удивлён, когда, проснувшись на следующее утро, увидел возле веранды незнакомых людей в штатском, у которых было буквально на лбу написано, что они полицейские.

А разбудил Дайкона монотонный гул голосов. Облачившись в халат, он отправился на поиски своего патрона, которого оставил накануне вечером в состоянии, близком к прострации, несмотря даже на массаж, который делал ему Колли. Дайкон, которому велели убираться вон, выскочил как ошпаренный. Следом за ним поспешно выскочил и Колли.

— Ну и дела, — закатывая глаза, зашептал Колли. — Впервые вижу, чтобы он так разбушевался. Просто щепки летят! Берегитесь, сэр, не подворачивайтесь под горячую руку. Ух: бойтесь, олени, прячьтесь, антилопы! Мистер Гаунт вышел на тропу войны.

— Колли! — послышался бешеный крик из-за двери. — Где ты, черт бы тебя побрал! Колли!

И Колли метнулся назад, как испуганный заяц.

Памятуя об этом случае, Дайкон направлялся к своему патрону с некоторой опаской. Когда молодой человек приостановился у двери, до ноздрей его донёсся сперва аромат турецкого табака, а потом и кашель поперхнувшегося дымом Гаунта. Дайкон осторожно постучал и вошёл.

Гаунт, облачённый в лиловый халат, сидел в постели и курил. В ответ на вежливый вопрос, как ему спалось, Гаунт только горько рассмеялся и промолчал. Молчанием он встретил и две-три попытки Дайкона вызвать его на разговор. Обескураженный секретарь уже собрался было уйти, когда у самой двери его остановил голос Гаунта:

— Позвони в наш оклендский отель и забронируй номера с сегодняшнего вечера.

С замиранием сердца Дайкон спросил:

— Значит, сэр, мы всё-таки уезжаем?

— Мне казалось, это и ежу ясно, — ядовито произнёс Гаунт. — Что я, по-твоему, развлекаюсь, заказывая номера? И — расплатись с Клэрами. Чем быстрее мы уедем отсюда, тем лучше.

— Но, сэр, а как же ваше лечение?

Гаунт погрозил ему пальцем.

— Неужели после всего случившегося у тебя хватает легкомыслия предположить, что я способен нежиться в горячей грязи? Когда перед глазами у меня стоит образ этого несчастного, который угодил в кипяток.

— Извините, я не подумал, — пробормотал Дайкон. — Простите. Я пойду поговорю с Клэрами.

— Да уж, изволь, — напутствовал его Гаунт, отворачиваясь.

Отправившись на поиски миссис Клэр, Дайкон наскочил на Колли. Тот молитвенно возвёл глаза к небу и даже ухитрился смахнуть с них слезу.

«Фигляр», — с негодованием подумал Дайкон, поспешив дальше. Влетев в кабинет к полковнику Клэру, он застал там высокого темноволосого незнакомца в невзрачном костюме и простоватых ботинках. Незнакомец устремил на вбежавшего секретаря недоуменный взгляд.

— Сержант Уэбли, — произнёс полковник.

Сержант Уэбли неспешно поднялся.

— Здравствуйте, — с расстановкой произнёс он. — С кем имею честь?

— Это мистер Белл, — подсказал полковник Клэр.

— Очень приятно познакомиться, мистер Белл, — прогундосил сержант. Повернув к себе заскорузлую, широченную как лопата ладонь, он, как показалось Дайкону, вгляделся в бороздившие её линии. Молодой человек с опозданием и лёгкой тревогой заметил, что полицейский смотрит в крохотную записную книжечку. — Да, все верно, — кивнул сержант Уэбли. — Мистер Дайкон Белл. «Дайкон» — это, разумеется, кличка, сэр?

— Ничего подобного, — оскорбился Дайкон. — Так меня окрестили при рождении.

— Вот как? — сержант вскинул брови. — Весьма необычное имя. Впервые слышу. Должно быть, староанглийское?

— Возможно, — холодно ответил Дайкон.

Уэбли прокашлялся, но продолжать разговор не стал.

— Сержант Уэбли, видите ли, ведёт расследование… — неловко пояснил полковник Клэр.

— Да-да, разумеется, — закивал Дайкон, пятясь. — Извините, что помешал, сэр. Я пойду.

— Нет, что вы, мистер Белл, — с запоздалой учтивостью остановил его Уэбли. — Я очень рад, что вы заглянули. Крайне прискорбное происшествие. Да. Присядьте, пожалуйста, мистер Белл. Прошу вас.

Дайкон с тоской уселся; ему вдруг показалось, что его швырнули в мрачное подземелье и захлопнули люк.

— Насколько я понимаю, — проговорил Уэбли, сверяясь с записной книжкой, — вчера вечером вы были…

Он принялся читать вслух.

«Все это я уже слышал, — подумал вдруг Дайкон. — И читал сто раз, путешествуя в самолёте и на корабле или коротая вечер в гостиничном номере».

Он явственно представил себе ярко-жёлтые обложки, разрисованные окровавленными кинжалами, револьверами, кулаками и кровожадными громилами вроде сержанта Уэбли. Больше отвечая собственным мыслям, чем словам Уэбли, он вскричал:

— Но ведь это был просто несчастный случай!

— Должен вам сказать, мистер Белл, — безмятежно ответил полицейский, — что дознание проводится во всех случаях, связанных с исчезновением людей. Итак, продолжим?

Уэбли монотонно задавал вопросы, старательно записывал ответы Дайкона, думал, задавал очередной вопрос, и так до бесконечности. Дайкону мысленно пришлось вновь проделать вчерашний путь по тропинке, миновать заросли кустарника, забраться в гору, несколько раз упасть и выбраться на ровную площадку, с которой хорошо просматривалась территория, огороженная белыми флажками.

Особенную настойчивость Уэбли проявил, расспрашивая молодого человека про страшный крик. Уверен ли Дайкон, что крик донёсся со стороны Таупо-тапу? Звуки ведь обманчивы. А где он находился, когда впервые заметил мистера Фолса? Уэбли развернул заранее припасённую карту местности.

Дайкон ткнул в нужную точку и тут же, словно воочию, вновь увидел в полосе лунного света идущего навстречу мистера Фолса.

«Значит, говорите, это было примерно на полпути между вами и грязевым озером»? — уточнил Уэбли.

От ужаса, преследовавшего Дайкона с минуты пробуждения, у молодого человека пересохло в горле.

— Да, примерно, — прохрипел он.

Сержант приподнял голову, пришпилив палец к указанной Дайконом точке.

— Как вы считаете, мистер Белл, сколько прошло времени с тех пор, как вы оставили миссис и мисс Клэр и встретились с мистером Фолсом?

— Ровно столько, сколько требуется на то, чтобы быстрым шагом пройти от машины до этой точки, — не задумываясь, ответил Дайкон. — Минуты две. Не больше.

— Минуты две, — задумчиво повторил Уэбли и уткнулся в записную книжку. Затем, не поднимая головы, спросил:

— Юный мистер Клэр ведь вам доверяет, верно?

— В каком смысле?

— Разве он не делился с вами своими подозрениями насчёт мистера Квестинга?

— Да, мы с ним говорили на эту тему, — сдержанно подтвердил Дайкон.

— И вы с ним соглашались? — задавая этот вопрос, сержант на мгновение приподнял голову.

— Поначалу мне показалось, что он бредит, — честно признался Дайкон.

— Но впоследствии вы уверились, что его подозрения не лишены оснований. Так?

— Да, возможно, — признался Дайкон, но тут же, словно устыдившись собственного лицемерия, подтвердил, уже твёрдо: — Да, это так. Во всяком случае, иного объяснения я не нахожу.

— Вот, значит, как, — задумчиво произнёс Уэбли. — Ну что ж, мистер Белл, спасибо вам. Больше мы вас не задерживаем.

«Похоже, мне суждено сегодня весь день получать под зад коленкой», — подумал Дайкон. И сказал, обращаясь к полковнику:

— Вообще-то говоря, сэр, я шёл к вам. Я хотел вам передать, что мистер Гаунт страшно огорчён из-за всего случившегося и хочет уехать… на какое-то время, по меньшей мере. Он хочет, чтобы я выразил вам всю его признательность за вашу доброту и внимание… — Дайкон запнулся, потом продолжил: — Я очень надеюсь, что некоторое время спустя мы вернёмся. А теперь извините — я должен собираться…

— Да, да, конечно, — закивал полковник, даже не пытаясь скрыть своего облегчения. — Вполне понятно. Извините, что так все вышло, — расшаркался он.

— И вы нас извините, — промолвил Дайкон, чувствуя, как в горло наворачивается комок. — Я ещё загляну к вам попозже. Мы уедем часов в одиннадцать.

И он попятился к двери.

— Минуточку, мистер Белл.

Уэбли пристально разглядывал свои записи. В следующее мгновение он повернулся и вперил в Дайкона пристальный взгляд. Дакону показалось, что его пригвоздили к полу.

— Вы собиратесь уехать сегодня утром?

— Да, — кивнул Дайкон.

— Вы, мистер Гаунт и его лакей? Так? — Сержант Уэбли послюнявил палец и зашуршал страничками. — Лакей по имени Альфред Колли, да?

— Да.

— Очень хорошо. Так вот, мистер Белл, мне очень жаль, что приходится нарушать ваши планы, но, боюсь, мы вынуждены просить вас задержаться. Пока мы не проясним все нюансы, так скажем.

У Дайкона подкосились ноги.

— Но ведь я рассказал вам всё, что мне известно, — забормотал он. — А мистер Гаунт вообще не имеет к этому делу ни малейшего касательства. В том смысле, что его там и близко не было. Я хочу сказать…

— И близко не было, говорите? — повторил сержант Уэбли. — Вот, значит, как. А ведь он не уехал домой в машине, мистер Белл. Каким путём он пошёл?

Дайкон вновь перенёсся в клуб и представил себе Гаунта, который, кипя от ярости, спешил к выходу.

Из оцепенения его вывел голос Уэбли:

— Я спросил вас, мистер Белл, каким путём пошёл мистер Гаунт домой после концерта?

— Не знаю, — глухо ответил Дайкон. — Если хотите, я могу спросить у него.

— О, что вы, мистер Белл, не беспокойтесь. Я сам его спрошу.

III

Ах, с каким запозданием мы чувствуем признаки неотвратимо надвигающейся на нас катастрофы, привыкнув отгораживаться от любой угрозы экраном мнимой безопасности. Возможно, мысль о том, что постигшая Квестинга участь вовсе не была результатом несчастного случая, и теплилась где-то в отдалённом уголке мозга Дайкона. Есть некоторые недуги, которые мы не хотим даже называть; с таким же упорством мы не желаем, чтобы наше имя хоть как-то связывалось с определённым видом преступлений. Удивительно, но даже сейчас, в преддверии приближающейся беды, Дайкон думал лишь об одном: как же ему теперь объясниться с Гаунтом. Вот так, в результате невероятных вывертов воображения, серьёзный ужас уступает место крохотному страху.

Дайкон сказал:

— Может быть, мне проводить вас к мистеру Гаунту? Я просто не знаю, встал ли он уже с постели.

Уэбли задумчиво посмотрел на него, после чего с радушием, заставшим Дайкона врасплох, произнёс:

— Это будет чрезвычайно любезно с вашей стороны, мистер Белл. Мы ведь тоже любим, когда с нами обращаются по-хорошему. Что ж, представьте меня мистеру Гаунту, и я сам все ему объясню. Убеждён, что он поймёт.

«Черта лысого!» — подумал Дайкон, шагая по веранде.

Они уже подходили к спальне Гаунта, когда оттуда, согнувшись в три погибели под тяжестью сундука с одеждой, вышел Колли. Уэбли удостоил его колючим взглядом, уже столь хорошо знакомым Дайкону.

— Поворачивай оглобли, Колли, — сказал Дайкон.

— Чего? — изумился тот. — Я же его еле выволок. Что я вам, сэр, носильщик, что ли?

Он исподлобья посмотрел на Уэбли.

— Извиняюсь, старший инспектор. Кстати, ни одного трупа в сундуке нет. Можете взглянуть сами, если не верите, но только хозяйское бельё не потревожьте. Мы в таких вопросах очень скрупулёзны, знаете ли.

— Ладно, Колли, — махнул рукой Уэбли. — Только держитесь поблизости. Мне надо будет переброситься с вами парой слов.

— Слушаюсь и повинуюсь, — весело ответил Колли, подмигивая Дайкону. — Будь я собакой, я бы даже повилял хвостом. Кстати, ежели вы ищете Его Королевское Светлейшество, то оно изволит лично сидеть в грязи. По самую задницу, — сообщил он излишнюю подробность.

— Мы подождём, — произнёс Дайкон. — Заходите сюда, мистер Уэбли.

Они прошли в гостиную. Колли, посвистывая, побрёл по веранде.

— В Новой Зеландии такие зубоскалы смотрятся белыми воронами, — заметил Уэбли. — Очень уж боек на язык этот малый. Я почему-то представлял себе английских лакеев совсем иначе.

— Колли — вообще-то костюмер, а не лакей, — пояснил Дайкон. — Но он уже так давно прислуживает мистеру Гаунту, что, должно быть, и сам считает себя штатным шутом. Извините, сержант, но я должен поставить мистера Гаунта в известность о том, что вы его ждёте.

Дайкон, по наивности, рассчитывал предупредить хозяина, но Уэбли, поблагодарив, вышел на веранду вместе с ним.

— Лечится, значит? — жизнерадостно провозгласил он. — Правильно. Занятно, что я служу здесь уже без малого лет десять, а до сих пор так и не удосужился полюбоваться на эти знаменитые источники. Кто бы мог подумать!

И он последовал за Дайконом через пемзовую террасу.

Гаунт уже завёл себе обычай каждое утро залезать перед завтраком на пятнадцать минут в самый большой грязевой источник, прикрытый от посторонних глаз грубо сколоченной купальней. Дайкон поневоле подумал, что, судя по всему, столь категорическое неприятие Гаунтом курорта не коснулось именно этого целебного источника.

Подойдя к купальне, секретарь осторожно постучал в дверь.

— Кого там черти носят? — рявкнул Гаунт.

— Здесь сержант Уэбли, сэр, — ответил Дайкон, дрожа как осиновый лист. — Он хочет поговорить с вами.

— Какой сержант?

— Уэбли. Это его фамилия.

— Кто он такой?

— Сотрудник гарпунской полиции, сэр, — сказал сержант. — Извините уж за беспокойство.

Ответа не последовало. Уэбли не шелохнулся. Дайкон ждал, переминаясь с ноги на ногу. Вскоре до его ушей донёсся негромкий всплеск. Молодой человек представил, как Гаунт присел, прислушиваясь. Наконец он услышал оклик:

— Дайкон?

— Я здесь, сэр.

— Зайди ко мне.

Дайкон быстро шмыгнул в купальню, прикрыв за собой дверь. Как он и ожидал, голый Гаунт с негодующим видом торчал по пояс в грязи.

— Что происходит, черт побери?

Дайкон выразительно указал на дверь.

— Он там? — буркнул Гаунт.

Дайкон возбуждённо закивал, после чего звенящим от напряжения голосом провозгласил:

— Сержант Уэбли из гарпунской полиции хочет побеседовать с вами, сэр.

Порывшись в карманах, он выудил конверт, карандаш и быстро нацарапал: «По поводу Квестинга. Нас не отпускают». Показывая конверт Гаунту, он нарочито громко спросил:

— Может, позвать Колли, сэр?

Гаунт недоуменно вытаращился на конверт. По плечам его катился пот. Лицо актёра постарело и увяло, кожа на руках сморщилась. Он принялся ожесточённо чертыхаться себе под нос.

Уэбли громко прокашлялся. Гаунт, продолжая изрыгать проклятия, посмотрел на дверь. Затем, ухватившись за поручень, он поднялся в полный рост — не самое радующее глаз зрелище.

«Господи, хоть бы он что-нибудь сказал, — подумал Дайкон. — Неужели он не понимает, что молчанием губит себя?»

Словно прочитав его мысли, Гаунт громко произнёс:

— Скажи ему, чтобы подождал. Сейчас я выйду.

Несмотря на тёплое ясное утро и принятую горячую ванну, Гаунт вышел из купальни, зябко кутаясь в длинный халат. Попросил у Дайкона сигарету. Секретарь, чтобы хоть как-то разрядить напряжение, заговорил:

— Боюсь, сэр, нам придётся немного задержаться с отъездом. Это я виноват — нужно было предвидеть, что дознание ещё не закончилось.

— Да, — подхватил Гаунт, — чертовски некстати. Ладно, ничего не попишешь, надо так надо.

Его реплика прозвучала на редкость фальшиво.

Выйдя из купальни, они лицом к лицу столкнулись с сержантом Уэбли.

«Торчит тут, как монстр Франкенштейна», — почему-то подумал Дайкон. Проводив хозяина и сержанта к дому, он присел на край веранды и закурил. Гаунт отправился переодеваться, а сержант остался у двери. Набежавшие было ночью тучи рассеялись, ветер тоже стих. Пик Ранги чётко вырисовывался на фоне неба. Деревья в его предгорьях казались наляпанными акварелью. Звонко пели жаворонки, наполняя серебристыми трелями прозрачный воздух. На огибавшую озеро тропинку вышли трое. Один из них нёс увесистый мешок, который старался держать от себя подальше, а двое других — багры и длинную жердь, сделанную из ветви мануки. Шли они медленно, выстроившись гуськом. Когда они приблизились, Дайкон разглядел, что и мешок, и багры выпачканы грязью.

Он сидел, словно оцепенев, не замечая, что сигарета догорела, пока ему не обожгло пальцы. Уэбли поспешил навстречу полицейским. Мужчина, нёсший мешок, украдкой приоткрыл его, показывая Уэбли содержимое. Они принялись оживлённо обсуждать что-то, но, услышав донёсшийся из дома голос Барбары, звавшей мать, тут же замолчали. Вся троица скрылась за углом, унося с собой перепачканные грязью и илом трофеи, а Уэбли вернулся на свой пост перед дверью Гаунта.

Внезапно за спиной Дайкона скрипнула дверь. Молодой человек, нервы которого были натянуты до предела, порывисто обернулся, но облегчённо вздохнул, узнав мистера Септимуса Фолса.

— Доброе утро, Белл, — приветливо поздоровался тот. — Славный денёк выдался, не правда ли? Совсем не под стать нашему настроению, да? «Что за создание человек?». Я не слышал, как вы вернулись ночью, но уже знаю, что вы никого не встретили.

«Значит, никто не проговорился, что я следил за ним», — подумал Дайкон.

— А какие у вас успехи? — осведомился он.

— У меня-то? — вскинул брови мистер Фолс. — Мне пришлось вступить на запретную территорию, но лавров я там не снискал. Кстати, мне показалось, что вы меня заметили. — Фолс посмотрел на Дайкона с улыбкой. — Я даже слышал, как вы упали. Не ушиблись, надеюсь? Впрочем, в молодости синяки да шишки проходят быстрее. А я вот здорово натрудил свою злосчастную поясницу.

— Мне показалось, что вы двигались довольно резво, — не удержался Дайкон.

— Сила воли, — вздохнул мистер Фолс. — Исключительно. Потом, правда, несладко приходится.

Он потёр рукой поясницу и проковылял к сержанту Уэбли.

— Как дела, сержант? Есть новости?

Уэбли метнул на него осторожный взгляд.

— Пожалуй, да, сэр, — произнёс он. — Могу уже сказать, что этого господина и впрямь постигла та самая участь, о которой вы подозревали. Полчаса назад наши люди кое на что там наткнулись. Я имею в виду кипящее озеро.

— Не… — вырвалось у Дайкона.

— Нет, мистер Белл, не останки. Учитывая обстоятельства гибели, рассчитывать на это было бы трудно. Нет, их внимание привлёк какой-то белый предмет — то всплывавший, то снова погружавшийся.

— И что это оказалось? — спросил Фолс.

— Мужская жилетка, сэр. Особая такая, с вырезанной спиной.

IV

По просьбе Гаунта, Дайкон присутствовал при его беседе с Уэбли. Держался актёр прескверно: то и дело ёрзал, ворчал, нетерпеливо покрикивал. Уэбли, в противоположность ему, сохранял спокойствие и невозмутимость.

— Боюсь, что вынужден просить вас пока задержаться здесь, сэр, — со вздохом произнёс он. — Крайне сожалею, но иначе нельзя.

— Но я уже сто раз вам объяснил: мне больше нечего добавить. Нечего, понимаете? Я плохо себя чувствую и приехал сюда, чтобы отдохнуть и подлечиться. Господи! Можете записать мой адрес и в любое время со мной связаться. Я не знаю ровным счётом ничего, что могло бы представить для вас хоть малейший интерес.

— Мне это ещё неизвестно, мистер Гаунт. Я ведь пока не задал вам ни единого вопроса. Может быть, вы припомните, как добрались домой прошлой ночью?

Гаунт побарабанил по подлокотникам кресла, потом с усилием овладел собой и прошептал:

— Как я добрался домой? А, вспомнил. Пешком.

— Вы шли через территорию маори, сэр?

— Нет. Я терпеть не могу эту резервацию. Я шёл по шоссе.

— Вы сделали довольно большой крюк, мистер Гаунт. Насколько я знаю, на концерт вы приехали в собственном автомобиле?

— Да, сержант. И тем не менее обратный путь я решил проделать пешком. Мне хотелось глотнуть свежего воздуха. А что, разве ходить пешком у вас возбраняется?

— А кто привёл машину, сэр?

— Я, — вызвался Дайкон.

— Должно быть, мистер Белл, вы обогнали по пути мистера Гаунта?

— Нет. Мы выехали с большой задержкой.

— Позже чем через пятнадцать минут после окончания концерта?

— Не знаю. Я об этом не думал.

— Мистер Фолс считает, что вы выехали примерно через четверть часа. Расстояние по шоссе составляет около мили с четвертью, — сказал Уэбли, разворачиваясь лицом к Гаунту. — Вы, должно быть, отменный ходок.

— Автомобиль по этой дороге еле ползёт, если вы на это намекаете. Но я и впрямь шёл быстро, это верно.

— Хорошо. А почему всё-таки вы так спешили, мистер Гаунт? Вас что-то взволновало? Я не раз замечал, как, беспокоясь, люди прибавляют шаг.

Гаунт расхохотался и вдруг — совершенно неоправданно, по мнению Дайкона, — заговорил в шутливой манере:

— А вы, похоже, переодетый репортёр, сержант. Иначе — с чего бы вам вдруг вздумалось интересоваться моим душевным состоянием.

— Нет, сэр, — бесстрастно ответил Уэбли, — я просто пытаюсь понять, почему вы шли так быстро.

— Вы угадали верно. Я был взволнован. Впервые за долгое время я читал Шекспира перед публикой.

— Вот как? — Уэбли сверился с записной книжкой. — Насколько я понимаю, из всех приехавших с курорта лиц вы покинули здание клуба первым. Если не считать мистера Квестинга. Он ведь ушёл перед вами, верно?

— Неужели? Да, пожалуй, вы правы. — Гаунт поднёс свою красиво очерченную руку к глазам и вдруг резко потряс головой, словно отгоняя какое-то гадкое видение. Затем он с печальной улыбкой отнял руку от лица и бессильно опустил её. Так он играл Гамлета во время предпоследнего диалога с Горацио. Мистер Уэбли мрачно наблюдал за ним.

— Извините меня, сержант, — произнёс Гаунт. — Это происшествие совсем выбило меня из колеи.

— Да, скверная история, сэр. Могу я спросить, были ли вы дружны с погибшим?

— Нет, нет. Но дело совсем не в этом. Боже, какой страшный конец!

— Несомненно. Кстати, выйдя тогда из клуба, вы видели его?

Гаунт достал портсигар, раскрыл и предложил Уэбли. Тот покачал головой, сказав, что не курит. Поднося хозяину спичку, Дайкон обратил внимание, что руки Гаунта дрожат. Актёр удостоверился, что полицейский тоже это заметил, и произнёс что-то едва слышным шёпотом, больше напоминающим шелест листвы.

«Господи, лучше бы мне сквозь эемлю провалиться», — подумал Дайкон, готовый сгореть от стыда.

— Вы не ответили, — прогудел Уэбли и повторил свой вопрос.

Гаунт признался, что, насколько помнит, вроде бы и впрямь видел спину Квестинга, выходя из клуба. Но точно не уверен. Уэбли настаивал, а Гаунт заметно занервничал. Наконец, придвинув стул поближе к полицейскому, он устало произнёс:

— Послушайте, я рассказал вам про этого беднягу всё, что знал. Теперь я хочу, чтобы вы кое-что уяснили. Дело в том, что я актёр, причём весьма знаменитый. Любые новости, связанные со мной, немедленно попадают на первые полосы газет, которые рады поднять шумиху по любому поводу. Белл, мой секретарь, объяснит вам, насколько мне приходится соблюдать осторожность. Надеюсь, вы понимаете, что даже пара строчек обо мне в колонке сплетён может вызвать крупный скандал. Про Квестинга мне известно немного, но я наслышан, что он пользовался не самой лучшей репутацией. Все ведь это может выплыть наружу, верно? Достаточно одного намёка. «Загадочная смерть после выступления Джеффри Гаунта в новозеландском захолустье». Наверняка эти писаки тиснут нечто подобное.

— В нашей стране это не принято, мистер Гаунт.

— Господи, дружок мой, да кто же говорит про вашу страну! По мне, так её и вовсе на свете нет. Дело в том, что я имею в виду Нью-Йорк! — с придыханием произнёс актёр.

— А-аа, — равнодушно протянул Уэбли.

— Послушайте, — продолжил Гаунт. — Я понимаю, что вы выполняете свой долг. Если у вас есть ещё вопросы, пожалуйста — спрашивайте. Прямо сейчас. Но только не тяните — я не хочу здесь долго торчать. Я бы пригласил вас к себе и угостил стаканчиком, но…

Дайкон с замиранием сердца увидел, как рука Гаунта юркнула во внутренний карман. Зайдя за спину Уэбли, секретарь яростно замотал головой, но было уже поздно — Гаунт вынул бумажник. Уэбли вскочил.

— Послушайте, мистер Гаунт, — заговорил он тем же ровным и бесстрастным тоном, — мне кажется, что вы забываетесь. Если вы и впрямь дорожите своей репутацией, как только что рассказывали, то сейчас очень ею рискуете. Спрячьте свой бумажник, сэр. Мы отпустим вас в кратчайшее время, но до прояснения всех обстоятельств этой тёмной истории никто Ваи-ата-тапу не покинет. Никто.

Гаунт резко отдёрнул голову — Дайкон, который хорошо знал этот его жест, называл его позой атакующей кобры.

— Мне кажется, вы совершаете ошибку, сержант, — произнёс он с деланным безразличием. — Однако спорить я не стану. Только позвоню сэру Стивену Джонсону и посоветуюсь, как быть дальше. Он ведь мой друг. Он, кажется, ваш министр юстиции, верховный судья или что-то в этом роде.

— Пожалуйста, мистер Гаунт, — спокойно ответил Уэбли. — Возможно, его честь отдаст какие-то распоряжения. Пока же должен просить вас оставаться здесь.

— Черт бы вас побрал! — завопил Гаунт. — Если вы ещё раз это скажете, я просто на стенку полезу! Как вы смеете так со мной обращаться! Да, человек пал жертвой трагичного случая. Вы же ведёте себя так, как будто его убили!

— Но, — произнёс голос с порога, — ведь это именно так и есть!

В проёме двери стоял мистер Септимус Фолс.

V

— Ради Бога, извините меня, — поспешил расшаркаться мистер Фолс. — Я стучал, но вы не слышали. Я пришёл, чтобы позвать сержанта Уэбли к телефону.

— Благодарю вас, сэр, — сказал сержант и вышел.

— Позвольте зайти? — спросил мистер Фолс и, не дожидаясь ответа, зашёл. — Я хочу воспользоваться отсутствием этого бравого блюстителя правопорядка, чтобы обсудить с вами создавшееся положение.

— Что вы там ляпнули про Квестинга? — вскинулся Гаунт. — Объяснитесь!

— Вы хотите знать, почему я считаю, что его убили? О, это совершенно очевидно. Позвольте перечислить вам доводы. Во-первых, полиция никогда не ведёт себя так, если речь идёт об обыкновенном несчастном случае. Во-вторых, окружающие смерть мистера Квестинга обстоятельства выглядят чересчур уж загадочными. Взять, хотя бы, обвалившуюся тропу. Вы когда-нибудь ходили по ней? Так вот, сама она не провалилась бы, даже если бы вы на ней плясали. В-третьих, я разглядел при свете фонарика, что на обвалившемся комке запечатлён отпечаток подбитого гвоздями сапога или ботинка. Квестинг же пришёл на концерт в вечернем костюме и лакированных туфлях. В-четвёртых, посреди обвалившейся земли валялся белый флажок, а на краю обвала осталась бороздка, в которой он, по всей видимости, был укреплён. Я убеждён, что Уэбли и его спутники уже все это обнаружили. Вот почему они держатся с нами столь уверенно. Мне, кстати, тоже запретили покидать курорт. Крайне прискорбно.

— Я совершенно не понимаю, — выпалил Гаунт, — почему из всего перечисленного вами нагромождения нелепостей следует, что Квестинга убили?

— Неужели? А ведь Гамлет, заметив, что рапира наточена, сразу заподозрил нечистую игру.

— Не понимаю, какое отношение имеет Гамлет к этой истории. Мне непонятно, почему со мной, гостем этой страны, должны обращаться как с подозреваемым. Если это не прекратится, — сказал Гаунт, повысив голос, — я пожалуюсь самому генерал-губернатору, которого хорошо знаю.

«О господи, — подумал Дайкон. — Сперва верховный судья, теперь — генерал-губернатор. Так, пожалуй, он скоро и до королевской фамилии доберётся.»

В эту минуту в дверях появился доктор Акрингтон.

— Можно войти? — спросил он.

Гаунт великодушно махнул рукой.

— Не знаю, отдаёте ли вы себе в этом отчёт, — начал доктор Акрингтон, обводя присутствующих проницательным взглядом, — но все мы тут под колпаком. Каждого из нас подозревают в убийстве этого несчастного.

Он внезапно разразился сатанинским смехом.

— Я отказываюсь этому верить! — завопил Гаунт. — Я требую, чтобы меня оставили в покое! Нечего втягивать меня в ваши дрязги! Это был несчастный случай. Квестинг был пьян и сам свалился в кипяток. Никто в его смерти не виноват, и уж тем более — я. Я отказываюсь участвовать в этом фарсе.

— Можете отказываться хоть до второго пришествия, дорогой сэр, — фыркнул доктор Акрингтон. — Только пользы вам от этого — как собаке от пятой ноги. Любили вы его не больше нашего, что даже этот краснорожий орангутан выяснит в два счета.

— Вы имеете в виду сержанта Уэбли? — полюбопытствовал Фолс.

— Его самого, — сварливо отозвался доктор Акрингтон. — Извините, но мне кажется, что он полный придурок.

— Прошу прощения, доктор Акрингтон, но, боюсь, что вы ошибаетесь. Я бы очень не советовал любому из нас недооценивать сержанта Уэбли. Да и потом, учитывая, что Квестинга все же убили, разве не в наших интересах изобличить убийцу?

По лицу мистера Фолса скользнула едва заметная улыбка. Он обвёл глазами присутствующих. В следующее мгновение Гаунт, доктор Акрингтон и Дайкон заговорили одновременно:

— Да… Конечно… Разумеется…

— Безусловно, — добавил доктор Акрингтон. — Только зарубите себе на носу, Фолс: по поводу вашей оценки случившегося я категорически с вами не согласен. И ещё: хочу предупредить вас, что этот краснорожий оранг… умник, — доктор Акрингтон церемонно поклонился мистеру Фолсу, — непременно станет совать свой длинный нос во все дырки. Если вести дело поручат ему, всем нам не сдобровать.

— И что вы предлагаете предпринять? — с вызовом спросил Гаунт.

— Я предлагаю созвать собрание. Протрубить общий сбор.

— Господи, чушь какая!

— Это ещё почему? — взвился доктор Акрингтон. — Объяснитесь.

— Вы хотите, чтобы мы выдвинули на роль убийцы кого-то из своих рядов? Или что-то ещё в этом роде?

— Очень остроумно, — гневно пропыхтел доктор Акрингтон, метнув на Гаунта уничтожающий взгляд. — Откровенно говоря, я не ожидал, что вы окажетесь столь уверены в собственной неприкосновенности.

— Я требую, Акрингтон, чтобы вы немедленно объяснились! — прогремел Гаунт, сверкая глазами.

— Успокойтесь, — произнёс Фолс. — Ссоры к добру не приведут.

— Как и ваши банальности! — вспылил Гаунт, свирепо глядя на него.

— Ты здесь, Джеймс? — послышался голос полковника Клэра.

Лицо полковника, с потешно расплющенным носом, прижалось к оконному стеклу.

— Иду, — откликнулся доктор Акрингтон, вызывающе глядя на разбушевавшегося актёра. — Считаю своим долгом известить вас, что Уэбли вызвали в Гарпун. А его люди отправились в резервацию. Сейчас, пока полицейских здесь нет, я предложил всем домочадцам и гостям, чтобы мы как можно быстрее собрались и обсудили происходящее. Мы встречаемся в столовой через десять минут. Судя по этой перепалке, вы не изволите к нам присоединиться.

— Напротив, — вмешался Фолс. — Сочту за честь!

— И я приду, — сказал Дайкон.

Чуть помолчав, Гаунт произнёс:

— Что ж, я, пожалуй, тоже. Надо же хоть постоять за себя.

— Очень рад, что вы наконец образумились, — церемонно проскрипел доктор Акрингтон. — Иду, Эдвард!

И он вышел на веранду к поджидавшему полковнику.

А вот мистер Фолс за ним почему-то не последовал. К неудовольствию и смущению Дайкона, он задержался и принялся с видом знатока и ценителя слушать, как актёр распекает своего секретаря на все корки. Гаунт в подобных случаях и прежде не чурался зрителей, теперь же старался вовсю, словно желая наверстать упущенное. Он обвинил Дайкона сразу во всех смертных грехах, заявив, что, мол, нечего было этого Уэбли и на порог пускать, а уж тем более — выдавать место пребывания хозяина. Поскольку в выборе выражений Гаунт тоже не слишком стеснялся, бедному Дайкону уже небо в овчинку показалось. Он стоял ни жив ни мёртв, боясь поднять глаза. Больше всего ему было стыдно за Гаунта перед Фолсом.

Конец его бесчестью положило дикое бряцанье и звон за окном. Хойя ожесточённо лупила в гонг. Гаунт, вздрогнув от испуга, отмочил по адресу служанки сочное проклятие.

— Как, уже обед? — воскликнул Дайкон, пытаясь собраться с мыслями. — Господи, а ведь я даже позавтракать забыл.

— По-моему, нас зовут на совещание, — рассудительно заметил Фолс. — Ну что, идёмте?

VI

Во главе стола, образованного сразу тремя сдвинутыми столиками, восседал доктор Акрингтон. По правую руку от него держался полковник Клэр. Вид у него был — несчастней не сыщешь. Саймон со Смитом устроились напротив. Саймон хмурился, а Смит сонно щурился и скучал. Доктор Акрингтон торжественно махнул рукой, приглашая вошедших садиться слева. Дайкон занял место по соседству с Фолсом, а Гаунт, надувшись, как наказанный школьник, уселся отдельно. Полковник, видимо почувствовав, что молчание затягивается, ни с того, ни с сего визгливо выкрикнул:

— Странное дело, да?

И вздрогнул, словно устрашившись собственного возгласа.

— Очень странное, — великодушно подтвердил мистер Фолс.

Вошли миссис Клэр и Барбара. Одеты обе были нарядно и несли с собой молитвенники. Словно собрались в воскресную школу. Послышался скрип отодвигаемых стульев — мужчины почти дружно встали. Саймон со Смитом, немного запоздавшие засвидетельствовать таким образом своё почтение, виновато потупились.

— Извини, дорогой, что мы задержались, — сказала миссис Клэр. — Все сегодня просто из рук валится.

Стащив с рук полинявшие перчатки, она обвела собравшихся вопросительным взглядом. И только сейчас Дайкон припомнил, что она и впрямь вела занятия в местной воскресной школе.

— Нам пришлось идти по шоссе, — добавила миссис Клэр.

— Садись же, садись, Агнес, — прогромыхал доктор Акрингтон. — Не пойму только, какого черта тебе понадобилось сегодня туда тащиться… Держу пари, что никто из учеников не пришёл.

— Их было немного, — кивнула миссис Клэр. — И они все время отвлекались, бедненькие.

Доктор Акрингтон схватился обеими руками за край стола и откинулся на спинку стула.

— Мне представляется, — начал он, — что всем нам, оказавшимся, волею случая, в непростом положении, следует попытаться понять друг друга. И я сам, и, не сомневаюсь, все вы уже подверглись унизительному и крайне некомпетентному допросу со стороны некоего человекообразного существа. Признаться честно, я и раньше был невысокого мнения о способностях местной полиции, но сержант Уэбли окончательно добил меня. У меня самого уже сложилось вполне определённое мнение об этом деле. Короткого визита на место предполагаемой трагедии было бы мне достаточно, чтобы подтвердить мою точку зрения, однако сержант Уэбли, этот полицейский недоумок, всячески мне препятствует. Это мне-то! Пф!

Он приумолк, а миссис Клэр, должно быть полагая, что брат ждёт от неё ответа, поспешно сказала:

— Ну надо же! Безобразие, да.

Доктор Акрингтон взглянул на сестру с жалостью.

— Я, между прочим, сказал — «предполагаемой трагедии», — напомнил он. — Предполагаемой.

И обвёл всех победоносным взором.

— Мы расслышали, Джеймс, — мягко произнёс полковник Клэр. — Ещё в первый раз.

— Тогда почему вы молчите?

— Возможно, потому, дорогой, что ты очень громко говоришь и чересчур свирепо вращаешь глазами, — сказала его сестра.

— Надо же, а я даже не заметил! — удивлённо проорал доктор Акрингтон, но тут же спохватился. — Что ж, будь по-твоему, Агнес, — продолжил он, переходя на зловещее бормотание. — Раз уж ты привыкла к могильной тишине своей воскресной школы. Так вот, леди и джентльмены, хотя над нашими головами дамокловым мечом нависла угроза обвинения в убийстве, мне придётся шептать, а уж вы не обессудьте — попробуйте разобрать, что я вам скажу.

«Слова, слова, слова», — подумал вдруг Дайкон.

— Итак, вы говорили про «предполагаемое убийство», — невозмутимо напомнил мистер Фолс.

— Да, именно так я сказал.

— А почему, хотел бы я знать?

— Да, почему? — выкрикнул Смит. — Или выкладывайте все без утайки или нечего нам тут мозги пудрить. Верно я говорю?

И он оглянулся по сторонам, ища поддержки.

— Заткнись, дубина, — прикрикнул на него Саймон.

— Вы позволите мне продолжить? — язвительно спросил доктор Акрингтон, пригвоздив Смита к стулу колючим взглядом.

— Говорите же, черт вас дери! — в сердцах выпалил Гаунт.

Дайкон заметил, как Барбара метнула на актёра недоуменный взгляд.

— Идя несколько минут назад по веранде, — произнёс доктор Акрингтон, — я слышал, как вы, Фолс, излагали свою точку зрения по поводу случившегося. Что ж, вам можно только позавидовать — вы единственный из всех нас побывали на месте происшествия. Однако, если ваши наблюдения верны, то из них, на мой взгляд, можно сделать только одно заключение. Вы, между прочим, сказали, что Квестинг шёл с фонарём, да? Как, в таком случае, он мог не заметить, что тропинка обвалилась? Сами-то вы сразу это разглядели.

Мистер Фолс внимательно посмотрел на доктора Акрингтона. Дайкон даже затруднился истолковать его взгляд. Лицо мистера Фолса казалось непроницаемым.

— Справедливое замечание, — сказал он наконец.

— Просто он был под мухой, — выпалил Саймон. — Все говорят, что от него за милю разило. Топал он себе по тропинке, ни о чём не думая, а та вдруг обвалилась. Вот и вся недолга.

— Но, — возразил Дайкон, — по словам мистера Фолса, на обвалившейся почве остался отпечаток подкованного сапога или ботинка. А Квестинг был в туфлях… В чем дело? — воскликнул он.

Издав нечленораздельный возглас, Саймон с отвалившейся челюстью вскочил. Глаза его блуждали.

— Что за муха тебя укусила? — раздражённо спросил племянника доктор Акрингтон.

— Сим, что с тобой?

— Нет, нет, ничего, — судорожно выдавил тот, плюхаясь на стул.

— Дело в том, мой дорогой Фолс, — продолжил доктор Акрингтон, — что этот отпечаток могли оставить там довольно давно. Возможно, он вообще никак не связан со случившимся. С другой стороны, в чём я свято убеждён, его могли сделать специально. Для отвода глаз.

— Кто? — поинтересовался полковник Клэр. — Чего-то я не понял. И что там увидел Фолс? Говорите яснее — я ничего не понимаю.

— Фолс, — произнёс доктор Акрингтон, — не могли бы вы повторить здесь свою версию?

— На мой взгляд, это именно та версия, которой склонна придерживаться полиция, — пояснил Септимус Фолс.

Затем он преспокойно изложил свою точку зрения на случившееся. Полковник Клэр слушал его с отсутствующим видом. Когда Фолс умолк, он лишь пробормотал: «Ах вот оно что!» — и снова замолчал.

Зато заговорил Гаунт.

— А зачем нам все это нужно? — спросил он. — По-моему, вы занимаетесь не своим делом. Квестинг погиб. Его постигла жуткая, чудовищная смерть, в которой виноват он сам — он не первый и не последний пьяница, которого подстерегает подобная участь. Что же касается ваших отпечатков, то это — полная чушь! Их мог оставить кто угодно. Господи, да что тут у вас вообще творится! То какие-то придурки пристают, то полицейские хамят! Нет, дайте мне только выбраться отсюда… — Его голос вдруг оборвался. В следующий миг актёр с силой врезал кулаком по столу. — Говорю вам — это был несчастный случай. Трагическая случайность. Квестинг мёртв. Пусть покоится с миром.

— Вот тут-то я с вами и не согласен, — сказал доктор Акрингтон. — На мой взгляд, Квестинг вовсе не мёртв, а жив-живёхонек.

Глава 11

«Все это подстроено!»

I

Похоже, доктор Акрингтон и сам испугался вызванной им сенсации. После нескольких секунд ошарашенного молчания разразился настоящий сыр-бор: все вдруг заговорили и закричали разом. На мгновение Дайкону вдруг почудилось, что доктор Акрингтон подразумевает воскрешение из мёртвых. В его мозгу тут же предстала жуткая картина… Однако молодой человек быстро отогнал прочь вздорные мысли. Помог ему и Гаунт, который истерически завопил:

— Хватит галиматью пороть! Совсем опупели, что ли?

Фолс умиротворяюще приподнял руку, призывая собравшихся к тишине.

— Заверяю вас, — произнёс он, перекрывая шум голосов, — если бы он был жив, я бы его увидел. Или вы намекаете на то, что с ним вообще ничего не случилось?

— Вот именно, — расплылся доктор Акрингтон, который относился к мистеру Фолсу с непонятной терпимостью. — Я вижу, вы меня поняли. Да, я считаю, что всё это тщательным образом подстроено!

— Значит, по-твоему, он все ещё околачивается тут поблизости? — в ужасе вскричал полковник.

— Разумеется, — сказала миссис Клэр, — мы были бы только счастливы, если он жив…

— Что за чушь! — процедил Саймон. — Впрочем, я тоже был бы рад…

— И я тоже, — подхватил Смит. — Кто старое помянет, тому глаз вон.

Он распахнул пиджак, залез во внутренний карман и вдруг встрепенулся. Словно его осенило.

— Это что же получается, — спросил он, — он нас в дураках оставил, что ли?

— Что крайне несложно, учитывая столь печально низкий интеллектуальный уровень нашей аудитории, — ядовито заметил доктор Акрингтон.

— Ну вы даёте! — гоготнул Смит. — Ладно, так вам и надо.

Пьяно икнув, он уронил голову на грудь.

— Может быть, доктор Акрингтон объяснит свою мысль? — спросил Фолс.

— С удовольствием. Я уже привык, что в этой семье меня дружно перебивают, стоит мне только раскрыть рот. Да вот.

— Объясни, дорогой, — проворковала его сестра. — Никто тебя больше не перебьёт, старичок.

— Уже в течение некоторого времени, — заговорил доктор Акрингтон твёрдым голосом, — я подозревал, что Квестинг занимается шпионской деятельностью. Некоторые из вас об этом знали. Судя по всему, мой племянник тоже поддерживал эту точку зрения. Однако он не соизволил известить меня о своих крайне важных наблюдениях, сделанных прошлой ночью.

Доктор Акрингтон выжидательно приумолк, однако все молчали. В том числе и Саймон.

— Должно быть, — продолжил доктор Акрингтон, — у моего племянника нашлись другие доверенные лица. При данных обстоятельствах было бы удивительно, чтобы такой обученный профессионал, как Квестинг, не пронюхал о наших подозрениях. Кто из вас, например, в курсе его подлинных занятий на пике Ранги?

— Я отлично знаю, чего он затевал, — тут же ответил Смит. — Я ещё сто лет назад сказал об этом Руа. Старик теперь предупреждён.

— О чем? — раздражённо спросил доктор Акрингтон.

— О том, что Квестинг охотится за их фамильной реликвией. За топориком Реви. Потом я, правда, пожалел, что не сдержался. Я был неправ. Квестинг, впрочем, исправился. И ко мне хорошо относился, — со вздохом добавил Смит.

— Я тоже говорил с Руа. И, в свою очередь, предупредил его о намерениях Квестинга. Не перебивайте меня! — скомандовал доктор Акрингтон, видя, что Смит уже разинул пасть, собираясь возразить. — Я сказал Руа, что охота за реликвиями — лишь уловка для отвода глаз. И я думаю, что независимо от меня к такому же выводу пришли ещё трое. — Он обвёл взглядом Саймона, Дайкона и Гаунта. — Саймон даже обратился в полицию. Что касается тебя, Эдвард, то я тебе сто раз говорил…

— Да, конечно, — уныло пожал плечами полковник. — Но ведь ты только и делаешь, что пилишь меня по тому или иному поводу.

— О Господи! — всплеснул руками доктор Акрингтон.

— Не ссорьтесь, прошу вас, — взмолилась миссис Клэр.

— Могу ли я попросить, — взвинченным тоном произнёс Гаунт, — чтобы вы не отвлекались?

— Позвольте я вас перебью, — вмешался Фолс. — Доктор Акрингтон, если я верно его понял, полагает, что Квестинг, почувствовав неладное, только инсценировал свою гибель. На этом мы и остановились. Так?

— Да, — кивнул доктор Акрингтон. — Более того, я считаю, что когда вы, услышав крик, шарили в темноте с фонариком, этот прохвост преспокойно прятался в кустах и наблюдал за вами. После вашего ухода он переоделся в одежду, которую заранее припрятал поблизости, и был таков. В подтверждение привожу слова самого Фолса: из Таупо-тапу выловили белый жилет Квестинга. Как, в противном случае, мог оказаться там жилет отдельно от тела?

— Это жилет без спины, — пробормотал Дайкон. — Типа манишки. А завязки могли лопнуть. К тому же, сэр…

Не дослушав Дайкона, доктор Акрингтон принялся развивать свою гипотезу дальше.

— Я вполне допускаю, Фолс, что именно Квестинга вы и слышали, возвращаясь домой. Он, должно быть, дожидался, пока уляжется шумиха, чтобы незаметно ускользнуть. — Доктор Акрингтон кашлянул и горделиво взглянул на Фолса. — Вот что я хотел вам рассказать. Такова моя версия случившегося.

— По-моему, дядя Джеймс, — недолго думая произнёс Саймон, — это не версия, а бред сивой кобылы.

— Что! Как ты смеешь, паршивец! — взвился доктор Акрингтон.

— По-вашему, задумка Квестинга состояла в том, чтобы незаметно улизнуть, — медленно произнёс Саймон. — Зачем тогда ему понадобилось орать благим матом? Его ведь на несколько миль вокруг было слышно.

— Я ждал этого вопроса, мой скудоумный племянничек, — самодовольно ответил доктор Акрингтон. — И убеждён, что в этом и таился его хитрый умысел. Ведь таким образом Квестинг автоматически ограждал себя от маори. Кто из этих суеверных туземцев сунулся бы к Таупо-тапу, услышав такой воистину дьявольский вопль?

— Допустим. А мы?

— Белл, твоя мать и сестра, а также мистер Фолс задержались в селении по чистой случайности. К тому же Квестинг был уверен, что все вы вернётесь домой на машине Гаунта. Кроме, разумеется, его самого, Саймона и Смита. Никто ведь не ожидал, что Гаунт, Эдвард, Фолс и я вдруг возьмём — и решим пойти пешком. Квестинг был убеждён, что ему никто не помешает. Сам же он ушёл из клуба первым.

— А как насчёт отпечатка подкованной подошвы? — ехидно осведомился Саймон. — Похоже, что кто-то специально обрушил тропинку. По словам Белла, на ногах у Квестинга были бальные туфли.

— Ага! — торжествующе вскричал доктор Акрингтон. — Ага!

Саймон посмотрел на него, как на умалишённого.

— Квестинг, — как ни в чём не бывало продолжил доктор Акрингтон, — хотел создать у всех впечатление, как будто он свалился. Если моя догадка верна, то он переоделся. Рабочая одежда. Грубая обувь. И лишь потом оставил отпечаток. — Доктор Акрингтон ударил кулаком по столу и откинулся на спинку стула. — Вопросы и комментарии.

С минуту никто не говорил, затем, к вящему изумлению Дайкона, Гаунт, а за ним Смит, полковник и даже Саймон заявили, что обсуждать тут нечего. Дело, мол, ясное. Похоже, и остальные вздохнули с облегчением. Накалённая было обстановка нормализовалась. Гаунт промокнул лоб носовым платком и вытащил портсигар.

Доктор Акрингтон с самодовольным видом повернулся к Фолсу.

— А вы что скажете?

— Я восхищён, — заявил Фолс. — Ваша догадка гениальна, а умозаключения на редкость логичны и красивы. Поздравляю, сэр.

«До чего же странная личность, — подумал Дайкон. — Располагающая внешность, приятный голос, мягкий и обходительный. Кажется искренним, однако лжёт и лицемерит едва ли не на каждом шагу». Отвернувшись от Фолса, Дайкон посмотрел на Барбару. Бледное лицо девушки, её озадаченный вид, тревожное беспокойство, с которым она слушала своего дядю, все это казалось Дайкону невыразимо трогательным. Вот и сейчас она смотрела на него с немой надеждой, словно рассчитывая услышать нечто важное. Стул по соседству с ней пустовал…

Из оцепенения молодого человека вывел резкий, как щелчок хлыста, окрик Гаунта:

— Дайкон!

От неожиданности Дайкон подскочил и виновато посмотрел на своего патрона.

— Извините, сэр. Вы что-то сказали?

— Доктор Акрингтон уже полчаса ждёт твоего ответа. Он хочет знать твоё мнение по поводу его теории.

— Простите Бога ради. Моё мнение? — Дайкон засунул руки в карманы и сжал кулаки. Остальные так и пожирали его взглядами. — Дело в том, сэр, что вся эта история меня совершенно озадачила. Во всяком случае, лично я не нахожу логичного объяснения.

— Значит, вы согласны со мной? — спросил доктор Акрингтон.

Дайкон замялся, чувствуя, что теряется в догадках.

— В чем дело, черт побери? — нетерпеливо спросил Гаунт.

— Говорите же, Белл. В противном случае мы решим, что ваше молчание — знак согласия.

— Ничего подобного, — вдруг услышал Дайкон свой голос со стороны. — Я категорически не согласен с выводами доктора Акрингтона.

II

Дайкон знал, что его вялые потуги объяснить свои подозрения покажутся надуманными и неубедительными.

— Ваша логика вполне убедительна, — пытался оправдаться он. — Но беда в том, что она ровным счётом ни на чём не основана.

— Напротив, — с пугающей мягкостью возразил доктор Акрингтон. — Мои выводы основаны на наблюдениях за этим человеком, размышлениях о его характере, а также одном важнейшем и неопровержимом факте — отсутствии тела.

— Мне все эти доводы кажутся несколько натянутыми, — сказал Дайкон. — Как в детективных романах, например. Квестинг ведь не знал, что на концерте зайдёт речь про легенду о гибели той девушки в Таупо-тапу. Откуда он мог это знать? А раз так, то вряд ли он мог предвидеть, что его ужасный крик отпугнёт маори, вселив в их души священный трепет.

— Дурачок ты, — снисходительно произнёс Гаунт. — неужели ты не понимаешь, что крикнул-то он именно после того, как услыхал на концерте эту легенду? В противном случае все обошлось бы и без этого леденящего вопля.

— Вот именно, — кивнул доктор Акрингтон.

— Что вы на это скажете, мистер Белл? — спросил Фолс.

— Да, это верно. И даже чересчур. Как будто нарочно состряпано. Как чашечки китайского фарфора, упакованные так тесно, чтобы не допустить ни малейшего сотрясения. Боюсь, что мои возражения покажутся вам умозрительными, но я просто не могу представить, как Квестинг прячет маскарадный костюм в иссякший гейзер или швыряет манишку в кипящую грязь. И куда бы он делся потом?

— Вполне вероятно, что где-нибудь неподалёку от источников его поджидала машина, — предположил доктор Акрингтон.

— Около полуночи там проходит товарный поезд, — добавил Смит. — Квестинг мог бы вспрыгнуть на него. Черт побери, надеюсь, что вы правы, док. Слишком уж жутко представить, как он мог там свариться. Бр-рр!

Миссис Клэр испуганно вскрикнула, а доктор Акрингтон выругал Смита.

— Прекрати, Берт! — посоветовал приятелю Саймон. — Нечего всякую чепуху болтать.

— Во, блин, я же ясно сказал: надеюсь, что док прав. Че вы на меня взъелись-то?

Септимус Фолс поспешил перевести разговор на другую тему.

— Мистер Белл, — произнёс он, — а можете ли вы сами предложить какое-либо иное толкование случившегося?

— Боюсь, что нет, — со вздохом ответил Дайкон. — Следов я, правда, сам не видел, но всё-таки не думаю, что на обвалившейся земле мог остаться старый отпечаток. Поэтому мне кажется, что обвал кем-то подстроен. Да и Квестинг, по-моему, был не настолько пьян, чтобы свалиться в кипяток. С другой стороны, убийце трудно было рассчитывать на то, что в ловушку попадётся именно Квестинг. Ведь с таким же успехом оступиться в том месте мог бы и Саймон или ещё кто угодно. Как мог убийца догадаться, что именно Квестинг первым уйдёт с концерта?

— Вы не думаете, что это несчастный случай, однако и противоположную точку зрения вразумительно обосновать не в состоянии. Моя версия кажется вам логически оправданной, но тем не менее вы её отвергаете. Мне кажется, мистер Белл, — резюмировал доктор Акрингтон, — что вы можете уже передохнуть и дать слово другим.

— Спасибо, сэр, — с видимым облегчением произнёс Дайкон. — Так и в самом деле будет лучше.

Он обогнул стол и уселся рядом с Барбарой.

С этой минуты остальные мужчины перестали его замечать. Тем более, что в число подозреваемых он никак не попадал. Когда раздался тот душераздирующий вопль, Дайкон был вместе с миссис Клэр и Барбарой, а к Таупо-тапу не мог приблизиться ни до, ни во время, ни после концерта.

— Даже этому придурковатому мужлану Уэбли, — сказал доктор Акрингтон, — не пришло бы на ум — которого у него нет, ха-ха, — подозревать Белла.

Дайкону почему-то стало неловко, словно его отнесли к касте неприкасаемых.

— Что же касается остальных, — с важным видом произнёс доктор Акрингтон, — то я не сомневаюсь, что Уэбли, в худших традициях дешёвых полицейских романов, станет подозревать всех нас по очереди. В этой связи, на мой взгляд, нам бы следовало выработать общую линию поведения. Не знаю, в какие дали заведёт нашего Шерлока Уэбли его неумная фантазия, но мне уже известно, что пресловутый отпечаток ноги его весьма интересует. Кстати говоря, не ходит ли кто из вас в подбитых гвоздями сапогах или ботинках?

Признались только Саймон со Смитом.

— Я и сейчас хожу в таких ботинках, — обиженно фыркнул Смит. — На моё жалованье бальные туфли не купишь! Во, полюбуйтесь!

Он вскинул ногу и поставил на край стола отвратительно грязный ботинок.

— Нет уж, спасибо, — покачал головой Гаунт.

— И у меня таких три пары, — сказал Саймон. — Пожалуйста, пусть проверяют.

— Очень хорошо, — кивнул доктор Акрингтон. — Они также захотят проверить, где каждый из нас находился в определённый период времени. Ты, Агнес, и ты, Барбара, понятно, не в счёт. Если, конечно, вас не станут допрашивать о том, что делали мы. Будьте готовы и к этому.

— Да, дорогой. Но ведь мы должны говорить только правду, верно? Это же так просто, — прощебетала миссис Клэр, мило улыбаясь.

— Наверное. Для нас важно только, как истолкует твою правду этот недоумок в полицейской форме. Представляете, он трижды заставил меня повторить показания о моих передвижениях и при этом даже не удосужился записать в блокнот мои доводы насчёт исчезновения Квестинга.

— Как, он вас даже не выслушал? — изумился Гаунт. — Впрочем, верно, он и со мной держался крайне дерзко и вызывающе. Да, друзья, он определённо подозревает одного из нас. Мы в опасности.

— На мой взгляд, вы недооцениваете Уэбли, — вставил Фолс. — И мне непонятно, почему вы так беспокоитесь. 0н проводит самое обыкновенное полицейское расследование, хотя кому-то из вас оно, конечно, вполне может показаться излишне назойливым. Однако Квестинг ведь и в самом деле пропал, поэтому полиция обязана расследовать все обстоятельства его исчезновения.

— Верно, — закивал полковник. — Очень разумно. Обычная история. Я тебе именно так и говорил, Джеймс.

— А в отсутствие мотива… — попытался закончить мистер Фолс, но его тут же оборвал доктор Акрингтон.

— В отсутствие! — взревел он. — Да вся дорога на Таупо-тапу вымощена возможными мотивами. Они тут просто кишмя кишат. Роятся. Как раз мотив найдётся у любого из нас — даже у меня!

— Точно! — в ужасе замахал руками полковник Клэр. — Ты ещё три месяца назад обзывал его шпионом и говорил, что по нему верёвка плачет!

— А сам-то ты, Эдвард? Не строй из себя святошу. Ты тоже в дерьме по самые уши.

— Джеймс! Прошу тебя! — воскликнула миссис Клэр.

— Глупости, Агнес. Нечего зарывать голову в песок. Всем нам известно, что Эдвард был у Квестинга под башмаком. Шила в мешке не утаишь.

Гаунт обвиняюще наставил палец на Саймона.

— А вы, молодой человек? У вас ведь тоже рыльце в пушку.

Он метнул быстрый взгляд на Барбару, и Дайкон проклял себя за то, что доверился актёру.

— А я и не пытался делать вид, будто он мне нравится, — негодующе ответил Саймон. — Ненавижу предателей. Если он удрал, то я очень надеюсь, что его схватят. Полиции мои подозрения отлично известны. Я рассказал им всё, что знал. А вы, между прочим, тоже под колпаком, мистер Гаунт. Вчера вечером, по окончании его речи, вы были готовы изжарить его на медленном огне.

— Ерунда, — отмахнулся Гаунт. — Все знают, что я и мухи не обижу… Нет, нет, просто смешно.

— А вот полиции будет не до смеха, мистер Гаунт. Держу пари, что ваша персона их очень заинтересует.

— Точно, — с ухмылкой подтвердил Смит.

Гаунт обернулся, как ужаленный.

— А вы-то чего встреваете? — гневно спросил он. — И трех недель не прошло, как вы здесь вопили о крови и требовали отмщения.

— Я уже давно все объяснил! — брызгая слюной, заорал Смит. — Сим подтвердит. Просто вышло недоразумение. Мы с ним подружились. Так что нечего втягивать меня в ваши дрязги. И не говорите полиции, что я ему угрожал, ладно? А то — мало ли, что они подумают. Верно, Сим?

— Угу.

— Да, уж придётся вам с ними объясниться, — произнёс Гаунт с нескрываемым злорадством. — Тогда и повертитесь ужом.

Глаза Смита затуманились. Трясущейся рукой он полез в нагрудный карман и извлёк из него смятую бумажку.

— Вот, полюбуйтесь! — выкрикнул он, швыряя её на стол. — Говорю же вам — мы с ним кореша, водой не разольёшь! Вот что Морри Квестинг для меня сделал! Лично накатал. Смотрите же, она вас не укусит!

Все поочерёдно ознакомились с бумагой. В собственноручной расписке (полковник сразу узнал почерк Квестинга), написанной почему-то зелёными чернилами, Квестинг начертал, что, став владельцем Вапи-ата-тапу, наймёт Смита швейцаром и положит недельное жалованье размером в пять фунтов, а также полное содержание.

— Здорово же его допекли, коль скоро он такое подписал, — произнёс Гаунт.

— Это точно, — самодовольно расплылся Смит. — Я его тёпленьким взял, пока ещё синяки не сошли. Мне ведь здорово из-за него досталось, да, док?

— Да, — кивнул доктор Акрингтон.

— Квестинг даже отвёз меня на тот злополучный переезд и показал, как все случилось. Как он смотрел на светофор через своё тонированное стекло. «Может, это и оправдание, но мне от него не легче», — заявил я. Слово за слово, а потом он и спрашивает, что я хочу за молчание. Расписку накатал и все такое. А теперь — кому нужна эта расписка?

— На твоём месте, я бы всё-таки сохранил её, — посоветовал доктор Акрингтон.

— Верно. Я пока не стану её выбрасывать. Если Стэн Уэбли полезет ко мне с расспросами…

— А это как пить дать, — кивнул Саймон.

— Мне казалось, — вежливо напомнил Септимус Фолс, — что мы собирались обсуждать алиби.

— Да, точно, Фолс. В этом доме невозможно и две секунды на чём-либо сосредоточиться. И тем не менее, вернёмся к нашим баранам. Итак, проклятый концерт мы покинули порознь. Первым ушёл Квестинг. За ним последовали вы, Гаунт. Минуты через три, я бы сказал. Не больше.

— Ну и что? — нахохлился Гаунт. В глазах у него появился воинственный блеск. Впрочем, актёр моментально овладел собой. — Извините, Акрингтон, что-то я сам не свой сегодня.

Чуть помолчав, он добавил:

— Да, не стану скрывать, я был здорово зол на Квестинга. Он вёл себя омерзительно, а меня использовал как приманку для своего пакостного бизнеса. Я решил, что должен непременно подышать свежим воздухом, в противном случае я бы за себя не поручился. Сказано-сделано. На улице не было ни души. Я закурил и зашагал домой по шоссе. Не знаю, удастся ли мне доказать вашему чудаку Уэбли, что это так, но я говорю чистую правду. Вернувшись сюда, я сразу прошёл к себе. Потом услышал доносившиеся из столовой голоса и решил, что не помешало бы промочить горло. И отправился в столовую, прихватив с собой бутылку виски. Здесь сидели полковник Клэр и доктор Акрингтон. Вот и все.

— Понятно, — закивал доктор Акрингтон. — Благодарю вас. Что ж, Гаунт, вам остаётся только разыскать хотя бы одного свидетеля и — дело в шляпе. Правда, по вашим словам, вы никого не встретили. Так?

— Да, — пожал плечами актёр. — Увы, мне не попалось ни души.

— Я уверен, что кто-то из маори видел, как вы уходили, — сказал доктор Акрингтон. — Они же вполне могли заметить, как Квестинг удалился в противоположном направлении. Сам я вышел буквально за вами следом, но вас уже и след простыл. Однако я слышал какие-то голоса со стороны шоссе; вполне возможно, что кто-то из этих людей вас видел.

— Я не видел никого, — упрямо произнёс Гаунт. — И никаких голосов не слышал.

— А как же вопль? — осведомился Саймон.

— Ничего я не слышал, — отмахнулся Гаунт и лучезарно улыбнулся Барбаре.

— Что ж, — произнёс доктор Акрингтон, — в таком случае, теперь, видимо, мой черёд рассказывать.

— Постой минутку, Джеймс.

Полковник Клэр задумчиво запустил пятерню в шевелюру и устремил несчастный взгляд на своего шурина.

— Боюсь, что так продолжать нельзя, — промямлил он. — Ведь, коль скоро ты настаиваешь на том, чтобы каждый выкладывал все, как на духу, умалчивать тут ни о чём нельзя, верно? Может, Гаунт и сказал правду, не знаю. Но с другой стороны…

Дайкон увидел, как побелел Гаунт. Однако на губах актёра по-прежнему играла уверенная улыбка. На полковника Гаунт не смотрел, однако взгляд его, устремлённый на Барбару, стал отсутствующим.

Полковник же, не дождавшись ответа, продолжил:

— Если помните, вчера вечером я вернулся в па…

— Ну и что? — резко спросил доктор Акрингтон.

— Я, кажется, говорил вам, что там царило страшное возбуждение. Многое тогда говорилось, о чём мне хотелось бы умолчать. В Индии я уже с этим сталкивался — там часто вспыхивали волнения. Впрочем, может быть, и не обязательно говорить всю правду. Как вы считаете?

— Нет уж, дорогой мой — назвавшись груздем, полезай в кузов. Выкладывай, что там у тебя?

— Хорошо, Джеймс, — вздохнул полковник Клэр. — Только не шпыняй меня, ладно? Так вот, один из местных парней сказал, что пока Квестинг вещал со сцены, сам он направился в придорожный ухаре хлебнуть пивка. Собственно говоря, я не вижу смысла скрывать — это был Эру Саул. И вот, по его словам, пару минут спустя он услышал, как ссорятся двое пакеха. Один поносил другого последними словами, а тот, второй, в ответ только вяло хихикал и посмеивался. «Старался взбесить», — так выразился Эру. В сути склоки он не разобрался, но отчётливо слышал, как один из них обозвал другого грязным лжецом и пригрозил какой-то расправой. Больше Эру ничего не разобрал, так как вернулся к пиву. Он только услышал, как кто-то прошёл мимо ухаре, но в темноте сразу не разглядел — кто именно. Дверь-то он оставил открытой. Удивительно легкомысленный народец — совершенно не соблюдают светомаскировку…

— Не отвлекайся, Эдвард! — прогремел доктор Акрингтон.

— Да, да, Джеймс, — полковник испуганно втянул голову в плечи. — Так вот, Эру вышел на крыльцо и увидел удаляющегося по шоссе Гаунта. И он божится, что гневный голос принадлежал Гаунту — он, якобы, сразу его узнал. А хихикал — Квестинг.

III

В течение следующих пяти минут Дайкон испытал такую же смену чувств, как и сам Гаунт в свои худшие мгновения. Недоверие, безоглядный ужас, сочувствие, стыд и раздражение поочерёдно овладевали им по мере того, как Гаунт сначала отверг, затем признал, а минутой спустя наконец попытался объяснить причину столь бурной размолвки с Квестингом. Начал он с того, что «этот паршивый папуас» все придумал для того, чтобы очернить его в глазах полиции. Однако полковник был непоколебим как скала.

— Извините, — заявил он, — но я уверен, что Эру не мог ошибиться.

— Да он был наверняка в стельку пьян, — твердил Гаунт. — Насколько я понимаю, миссис Клэр, речь идёт о том самом бездельнике, от которого вы давно пытаетесь избавиться?

— Вы имеете в виду Эру Саула? Да. Он и в самом деле довольно беспутный парень. Без царя в голове. Некому за ними присматривать. Мы уж столько раз пытались ему помочь, но он всякий раз неизменно срывался. Жаль, конечно, но ничего не попишешь.

Гаунт строго посмотрел на полковника.

— Вы же сами сказали, что он пил пиво.

— Да, но он был совершенно трезв и — я уверен — говорил чистую правду.

— Хорошо, полковник. — Гаунт устало опустил руки на стол. — Будь по-вашему. Я сдаюсь. Да, я и впрямь встретился с Квестингом и высказал ему в глаза всё, что о нем думал. Я надеялся об этом умолчать, чтобы избежать ненужной огласки. Окажись здесь мой агент, мне бы не сдобровать. Верно, Дайкон? Я хочу только одного — чтобы моё имя не оказалось впутанным в эту историю. Я абсолютно убеждён, что прав доктор Акрингтон, и все это дело подстроено. И хочу ещё раз извиниться перед вами за своё безрассудное поведение. Я понял, что допустил ошибку. Простите.

— Скверно это, — поморщился Саймон. — Мы ведь все под подозрением. Не пойму, на кой черт вам понадобилось врать с три короба.

— Вы правы, — сокрушённо признал Гаунт. — Я виноват.

— Если начнут трепаться про убийство… — начал Смит, но Гаунт тотчас оборвал его.

— Если речь зайдёт об убийстве, — подхватил он, — то именно эта история и обеспечивает мне полное алиби. Ведь этот ваш метис показал, что видел, как я уходил по шоссе. Кстати, теперь я и сам припоминаю, как миновал какую-то лачугу, внутри которой горел свет. Даже, помню, пивком оттуда потянуло, А источники находятся как раз в совершенно противоположном направлении оттуда. Словом, передайте своему мистеру Саулу мою искреннюю признательность.

— Да уж, скажите спасибо, что вам так пофартило, — прогудел доктор Акрингтон, буравя Гаунта глазами. — И впредь советую вам придерживаться этих показаний — менять алиби в очередной раз вам уже вряд ли удастся.

— На сей раз я сказал сущую правду, — улыбнулся актёр. — Вы не возражаете, если мы перейдём к следующему лицу?

— Какая наглость… — вспылил Саймон.

— Саймон! — в один голос закричали его родители. А полковник добавил:

— Немедленно извинись перед нашим гостем, — гневно потребовал полковник.

К изумлению Дайкона, Саймон вдруг сник и вяло принёс свои извинения Гаунту.

— Давайте и в самом деле заслушаем остальных, — предложил Фолс. — Скажем, вас, Акрингтон.

— Бога ради. Начну я с того, что, подвернись мне Квестинг вчера под горячую руку, я бы непременно сделал из него отбивную. Во всяком случае, покидая клуб, я мечтал, как отделаю его по первое число. Увы, он мне так и не попался. Я тоже слышал какие-то голоса — должно быть, Гаунта с Квестингом, — но тогда не узнал их. Решив, что Квестинг находится уже на полпути к дому, я припустил следом, надеясь настичь его. Так и добрался до самого дома, не встретив ни души.

— Могу я поинтересоваться, чем было вызвано ваше желание сделать из него отбивную? — полюбопытствовал Септимус Фолс.

— Разумеется. Отвечу так: его поведением на концерте. Оно стало последней каплей. Ещё вопросы? — громко спросил доктор Акрингтон.

— У меня вопрос, док, — прогундосил Смит. — Алиби у вас есть?

— Нет.

— Понятно.

— Ещё вопросы?

— Мне хотелось бы знать, — произнёс Фолс, — удалось ли вам заметить, что тропа обвалилась?

— Спасибо, Фолс, — поклонился доктор Акрингтон. — Хоть у вас хватило ума спросить. Так вот, леди и джентльмены, ничего подобного я не заметил. Впрочем, и флажка я не видел, хотя это довольно странно. Но в том, что тропа была цела, я убеждён.

— Может, вы просто отвлеклись, дядюшка? — внезапно спросила Барбара. Дайкон заметил, что все мужчины посмотрели на неё, как на курицу, которая внезапно обрела человеческий голос.

— Маловероятно, — с достоинством ответил доктор Акрингтон. — Теперь твой черёд, Эдвард.

— Очень жаль, что вас никто не видел, — нарочито громко произнёс Гаунт.

— Жаль, — согласился доктор Акрингтон. — Я сознаю всю уязвимость своего положения. Тем более, что этот ослиный балбес Уэбли не преминет им воспользоваться и пристанет как банный лист. Конечно, мне было бы куда проще, если бы нашёлся хоть один свидетель.

— Но у тебя есть такой свидетель, Джеймс, — проговорил полковник. — Я ведь тебя видел.

IV

Похоже, полковнику понравилось, как воспринял это известие его шурин. Во всяком случае, он заулыбался доктору Акрингтону, сидевшему с отвисшей челюстью и выпученными глазами.

Наконец доктор пришёл в себя и тихонько выругался себе под нос.

— Я ведь шёл за тобой по пятам, — пояснил полковник Клэр. — Пешком.

— Да, Эдвард, я уже и сам догадался, что ты не гнал на мотоцикле, — съязвил доктор Акрингтон. — Позволь узнать, а почему ты до сих пор молчал об этом?

— А меня никто не спрашивал, — простодушно ответил полковник.

— Вы все время держались вблизи от него, полковник? — спросил Фолс.

— А? Нет, не совсем. Дело в том, что он шёл очень быстро. Я увидел его, выходя за ограду селения, но почти тут же его скрыли от меня кусты. Потом я снова разглядел его, когда миновал заросли. Он к тому времени уже почти поднялся на холм.

— Что ж, такое алиби я бы не назвал железным, — изрёк Гаунт, которому явно не терпелось поквитаться с доктором Акрингтоном. — Кто знает, чем он занимался, когда исчезал из поля вашего зрения.

— Э-ээ, дело в том, что он шёл, освещая себе путь фонариком, — напомнил полковник. — Верно, Джеймс? Да и крик этот ужасный раздался гораздо позже. Во всяком случае, я был уже почти дома, когда он прозвучал. Я почему-то решил, что это птица, — виновато добавил он.

— Какая ещё птица? — изумился доктор Акрингтон. — Ты в своём уме?

— Буревестник, Джеймс. Они ведь по ночам орут как недорезанные.

— Но здесь же буревестники не водятся, Эдвард!

— Господи, ну не все ли равно? — вздохнул Дайкон.

На полковника накинулись со всех сторон. В ответ на вопрос, заметил ли он, что тропа обрушена, полковник вдруг смутился и стал путаться в объяснениях. Фолс решил помочь ему.

— Вы ведь освещали себе путь фонариком, верно?

— Что? — испуганно встрепенулся полковник Клэр. — Ах, да, разумеется.

— Насколько я припоминаю, — продолжил Фолс, при свете фонарика прореха в тропе зияла как тёмный клин. Или даже могла показаться чёрным пятном.

— Точно! — воскликнул полковник. — Вы очень здорово описали.

— Значит, вы её видели?

— Нет, я ведь только сказал, что вы очень здорово её описали.

«Боже, какой балбес!», — подумал Дайкон.

— А вы не заметили исчезновения белого флажка на вершине?

— А? Что-то я не помню. А что — должен был заметить?

Доктор Акрингтон глухо застонал и нетерпеливо забарабанил костяшками пальцев по столу.

— Кстати, — произнёс полковник, — ведь у подножия холма видны красные флажки; уж в их-то сторону точно никто не пойдёт. А тропа различима совершенно отчётливо. Идёшь себе по ней и все. Верно, Агнес?

— Что, дорогой? — встрепенулась его жена, немного испуганная столь внезапным обращением к своей персоне. — Да, ты прав, конечно.

— Мы говорим об обрыве! — взревел доктор Акрингтон. — Об обвалившейся тропе. Бога ради, Эдвард, соберись наконец! Напряги мозги — вернее то, что ты называешь мозгами, и вспомни, как ты поднимался на холм. Попытайся представить, что ты там видел. Подумай. Сосредоточься.

Полковник Клэр послушно придал своей физиономии задумчивое выражение и зажмурился.

— Ну вот, — произнёс доктор Акрингтон, — сейчас ты идёшь по тропе, светя перед собой фонариком. Видишь белый флажок на вершине холма?

Полковник Клэр, не открывая глаз, замотал головой.

— А теперь, поднявшись на самую вершину, что ты видишь?

— Ничего. Что я могу видеть? Я же валяюсь на земле.

— Что!

— Ну упал, я, понимаешь? Ничком. Прямо мордой в грязь.

— Зачем, черт побери, тебе это понадобилось?

— Понятия не имею, — заявил полковник, широко открывая глаза. — Не нарочно, ясное дело. Я увидел впереди тебя и подумал: «Ядрёна вошь, вон Джеймс топает…»

— Эдвард!

— А? Ну да, значит, подумал я: «Вон Джеймс топает» и вдруг брык — и очутился на земле. Даже испугался, ведь там рукой подать до обрыва. Но потом ничего, поднялся по частям и почапал дальше.

— Ты свалился в яму, дорогой? — поинтересовалась его жена.

— В какую яму, Агнес?

— Джеймс считает, что там была яма.

— Почему?

— Но ты хоть посмотрел, из-за чего вдруг упал? Осветил тропу фонариком?

— Каким образом, Джеймс? Ведь он сломался. Я упал прямо на него, а он потом почему-то не зажигался. Впрочем, флажки я с грехом пополам различал, так что опасность мне не грозила.

— Какое счастье, что ты не пострадал! — воскликнула миссис Клэр.

— Ну вот, собственно, и все, — пожал плечами полковник.

— Ерунда! — махнул рукой доктор Акрингтон. — Тем более, что, насколько я понимаю, у тебя самого, Эдвард, свидетелей нет — верно?

— Да, если, конечно, Квестинг не шёл за мной по пятам. Впрочем, если он и выжил, о чём мы вроде бы договорились, не думаю, что он сумеет замолвить за меня словечко.

— Теперь ты, — сказал доктор Акрингтон, ткнув пальцем в племянника.

— Мы возвратились вместе с Бертом и Колли, — сказал Саймон. — Один малый из Гарпуна подбросил нас на машине. Эрни Прист, если хотите знать. Нас пытались, правда, затянуть на выпивон, но мы отказались. Компания Эру Саула меня не особо прельщает. Тем более что у Эрни нашлась с собой бутыль с пивом. Мы её прикончили, а он высадил нас у самых ворот. Верно я говорю, Берт?

— Угу, — промычал Смит.

— А никто из вас не покидал клуб во время концерта? — полюбопытствовал Фолс.

— Ты вроде бы выходил, да, Берт?

— Ну выходил — и что из этого? — взвился Смит. — Подумаешь, уж и выйти нельзя! Тяпнули мы по маленькой с двумя парнями — было дело. Народ там уж больно душевный — если есть что выпить, всегда позовут. Последним поделятся. — Он посмотрел на Гаунта и презрительно добавил: — Не то, что некоторые.

— Назовите этих парней, — попросил доктор Акрингтон.

— Эру Саул и Мауи Матаи.

— А вы вообще-то расставались с ними в течение вечера? — поинтересовался Фолс.

— Все вам надо знать! Нет, не расставались. Так и завалили всей оравой в зал, когда ваш красавчик там распинался как петух.

— Вы меня имеете в виду? — грозно спросил сразу нахохлившийся Гаунт. Ноздри его раздувались.

— Кого же ещё.

— Интересно услышать, пусть даже из уст отъявленного забулдыги, о чём это я распинался?

— «Кафтаны грязные с французов ободрать». Чего-то в этом духе, — ухмыльнулся Смит. — Да ещё с такими подвываниями, что с улицы слышно было.

— Заткнись, Берт! — прошипел Саймон. — Убью!

— «Сорвав камзолы пёстрые с французов», — машинально поправил Гаунт. — Невыносимый субъект!

— Ну что вы, дорогой Гаунт, вам не из-за чего огорчаться, — поспешил утешить его Фолс. — Выкиньте этот случай из головы. А мне бы хотелось спросить мистера Смита и мистера Клэра, оставались ли они вместе с лакеем мистера Гаунта в зале вплоть до того момента, как публика повалила к выходу.

— Да, — не задумываясь, ответил Саймон.

— А вы видели, как выходил Квестинг? — спросил доктор Акрингтон.

— Ещё бы, — сказал Смит. — Он даже заговорил с нами. Со мной, во всяком случае. Очень доволен был своим выступлением и все такое… Мы с Симом как раз болтали снаружи с маори — верно, Сим?

— Да. Знаешь, кстати, что он там делал?

— Спрашиваешь! — фыркнул Смит. — У него же карман раздувался. Брюхатая такая бутылка, я заметил…

— Бренди, — кивнул Саймон.

— Угу. Он вылакал почти полбутылки, а остаток отдал Мауи Матаи. Я давно Руа говорил, что он подпаивает молодняк. Мауи потом и нас угостил.

— Да, а там и Эрни Прист подоспел, — добавил Саймон, — и мы завалили в его машину все четверо.

— Оставив Квестинга распивать бренди с молодыми маори? — спросил Фолс.

— Совершенно верно, — кивнул Смит.

— Любопытно! — произнёс Фолс. — А вам, полковник, маори ничего про это не сказали?

— И не скажут. Они прекрасно знают, как мы относимся к тому, что их спаивают.

— А вы, мистер Гаунт, встретили Квестинга уже после этого?

— Должно быть, да, — замогильным голосом откликнулся актёр. — Да, точно.

— Очень хорошо, — сказал Фолс. — Надеюсь, мне ни к чему повторять здесь мои пространные и не слишком впечатляющие показания? Вы ведь уже слышали мой рассказ.

— Да, — заявил Саймон, прежде чем кто-либо из остальных успел раскрыть рот. — Мы знаем, что вы находились буквально в двух шагах от Таупо-тапу, когда послышался этот дикий вопль. Мы знаем также, что сами вы, запретив всем приближаться к озеру, незамедлительно туда отправились. Более того, не застань вас Белл на том месте, вы бы ничего нам не рассказали. И вы единственный из всех нас, не считая дяди Джеймса, кто видел обвалившуюся тропу. Вы, похоже, вообще почему-то вбили себе в голову, что мы вам должны как Христу внимать. А с какой стати мы должны вам верить? Я, например, ни на йоту не верю. На мой взгляд, вы вообще тут непонятно как объявились. И шляетесь везде без присмотра… Мне о вас многое известно. Как насчёт истории с вашей трубкой, а?

— Саймон! — в один голос воскликнули его отец и дядя.

— А что? Ну-ка, выкладывайте! Что за делишки у вас были с Квестингом? Вы ему сигналы подавали?

— Саймон, немедленно замолчи!

— Нет, нет, пусть говорит! — замахал руками Фолс. — Мне это очень интересно. Признаюсь, вы меня озадачили, молодой человек. И — причём тут моя трубка?

— Все, дядюшка — молчу в тряпочку. Больше вы из меня слова и клещами не вытяните.

Полковник Клэр, обдав сына ледяным взглядом, произнёс:

— Зайдёшь потом ко мне, Саймон. Я с тобой поговорю. Но знай — мне за тебя стыдно.

— Дьявольское отродье! — в сердцах выругался доктор Акрингтон.

— Умоляю тебя, Джеймс, не надо! — воскликнула миссис Клэр, ломая руки. — Отец сам с ним поговорит, не трогай его, дорогой мой!

— Извините, что ли, — нехотя пробормотал Саймон. — Я не хотел…

— Хватит, — жёстко оборвал сына полковник Клэр.

— Что ж, — произнёс Фолс, — коль скоро мы, кажется, зашли в тупик, может быть, вы, Акрингтон, подытожите нашу встречу?

— Разумеется, — с серьёзным видом кивнул доктор Акрингтон. — Я согласен: установив три алиби и несколько прояснив ситуацию в целом, мы тем не менее существенно не продвинулись.

— Это точно, — многозначительно произнёс Гаунт.

— И всё-таки, — продолжил доктор Акрингтон, бросив на актёра неприязненный взгляд, — кое-чего мы достигли. Перед концертом тропа была цела. На обратном пути я обвала тоже не заметил, как, впрочем, не видел его и Клэр, шедший за мной по пятам. Мы единодушно согласились, что обрушиться этот участок мог под воздействием значительного усилия; кроме того, на его поверхности запечатлён отпечаток подкованного ботинка. У обоих членов нашей компании, носящих подбитые гвоздями сапоги или ботинки, имеются неопровержимые алиби. Судя по всему, Квестинг отправился в обратный путь после нашего с Клэром ухода и после стычки с Гаунтом. А вот что он делал в промежутке?

— Выпивал с туземцами? — предположил Смит.

— Не исключено. Это можно проверить. Далее — никто так и не опроверг мою версию о том, что исчезновение Квестинга попросту подстроено. С другой стороны, если произошло убийство, то временные рамки для него крайне ограничены. Если под тропой намеренно вырыли подкоп для Квестинга, то устроить ловушку могли только после того, как Эдвард миновал этот участок. А тем временем Гаунт ссорился с Квестингом, Саймон со Смитом распивали с кем-то пиво или бренди, а Белл, Агнес и Барбара выехали домой на машине.

Доктор Акрингтон обвёл присутствующих самодовольным взглядом.

— Ну вот, кажется, мы расписали все до минуты… В чем дело, Агнес?

Миссис Клэр беспомощно всплеснула руками.

— Ничего особенного, дорогой. Я, конечно, в этих делах ни уха ни рыла не смыслю, но вот в детективных романах, которыми зачитывается Эдвард, все всегда оказывается куда сложнее и запутаннее, чем в реальной жизни.

— Агнес, мы здесь не для того собрались, чтобы обсуждать сомнительные достоинства детективных романов, — напыщенно произнёс доктор Акрингтон.

— Верно, дорогой. Я с тобой не спорю, ты говоришь очень логично и убедительно, но мне вдруг пришло в голову… Ведь, вздумай кто-то избавиться от мистера Квестинга, что помешало бы ему просто ударить бедняжку по голове?

Наступившую мёртвую тишину нарушил голос Дайкона:

— Браво, миссис Клэр. Мне хочется встать и поаплодировать вам.

Глава 12

Череп

I

Дайкон оказался единственным, кто выразил восторг по поводу сколь пылкого, столь и простодушного заявления миссис Клэр. Доктор Акрингтон, метнув на сестру уничтожающий взгляд, заявил, что она городит вздор. Словно несведущему младенцу, он терпеливо пояснил, что даже в том случае, если бы удар Квестингу наносил сам Кинг-Конг, тропа бы не обрушилась. Да и Фолс бы неминуемо услышал шум схватки. Полковник поддержал доктора, напомнив, что, устанавливая флажки, маори забивали металлические стержни тяжеленной кувалдой. «И — ничего».

— Да, вы правы, — согласилась миссис Клэр. Столь быстро, что мужчины посмотрели на неё с подозрением.

— Да и как мог кто-то на него напасть, — не выдержала Барбара, — когда мы только что выяснили, что никого из нас там в это время и в помине не было?

— Браво! — вскричал Гаунт. — Устами младенца глаголет истина.

— Вообще-то есть среди нас некто, кому такой подвиг был вполне под силу, — заметил Саймон, покосившись на Фолса.

— Вы имеете в виду меня? — спросил тот. — Верно. Да, вы правы, разумеется.

— В конце концов, — не унимался Саймон, — почему мы должны верить вам на слово? Тем более, что Белл, поспешив на крик, застал на месте происшествия именно вас. В гордом одиночестве, между прочим.

— Но ведь я не ношу подкованные ботинки.

— Да, тут вам повезло, — с нескрываемым сожалением произнёс Саймон. — Кстати, раз уж речь зашла о ботинках… Вот что я вам скажу: у самого Квестинга водилась пара такой обуви. Я могу это доказать.

Дайкон уже достаточно хорошо изучил Саймона и понял, что парень просто сгорает от нетерпения поделиться своей находкой на пике Ранги. Он попытался подать знак Саймону, чуть сдвинув брови, но тот уже так увлёкся, что ничего вокруг не замечал. И вот не прошло и трех минут, как все присутствующие уже знали об отпечатках, обнаруженных ими на каменистом уступе.

— Пусть полицейские только покажут мне этот обвалившийся ком земли — я сразу скажу им, тот это след или нет. Заодно пусть прогуляются на пик и полюбуются на наши отпечатки. Если ничего не случилось, то они ещё там.

Саймон тут же оказался в центре всеобщего внимания. Пожурив племянника за сокрытие бесценных сведений, доктор Акрингтон громогласно возвестил, что, по его мнению, Саймон неопровержимо доказал, что Квестинг занимался шпионской деятельностью.

— Держу пари, — заключил он, — что этот мерзавец дал деру. Причём наверняка в тех самых кованых ботинках.

Снаружи послышались голоса. Обернувшись через плечо, Дайкон увидел в окно вереницей приближающихся к веранде полицейских, помощников Уэбли. Дайкону вдруг показалось, что он грезит, что события этого нескончаемого утра повторяются заново — ибо вся троица выглядела точь-в-точь, как и в прошлый раз. Первый из них вновь нёс перепачканный грязью увесистый мешок, который старался держать от себя подальше, а двое других тащили багры и вилы. Шли они медленно, выстроившись гуськом. Сердце Дайкона заколотилось так, что грозило вот-вот выпрыгнуть из груди. Приблизившись к веранде, полицейские разглядели собравшихся в столовой и приостановились. Обе группы людей уставились друг на друга. В эту самую минуту к дому подкатил автомобиль, из которого выбрались Уэбли и какой-то старик. Между ними и тройкой грязекопателей состоялся короткий разговор.

Миссис Клэр и Барбара, сидевшие к окну спиной, теперь тоже обернулись и пожирали глазами полицейских.

— Секундочку, Агнес, — громко произнёс доктор Акрингтон. — Послушай меня, не отвлекайся. Барбара, перестань пялиться в окно! Вы меня слышите?

— Да, Джеймс.

— Да, дядя Джеймс.

Обе послушно повернулись к нему. Дайкон, которому тоже не хотелось, чтобы Барбара видела вновь прибывших с их очередной находкой, быстро поднялся и встал за спинкой её стула. Доктор Акрингтон заговорил с нарочитой громкостью. Полковник Клэр, его жена и дочь смотрели на доктора во все глаза, тогда как остальные даже из вежливости не делали вид, что его замечают. Дайкон пытался по их лицам прочесть, что происходит за окном.

— …повторяю, — говорил доктор Акрингтон, — все это ясно как день Божий. Квестинг переоделся в рабочее тряпьё, обрушил тропинку, утопил костюм в кипятке и был таков. Нам же полагалось поверить, что он расстался с жизнью.

— И всё равно он поступил глупо, оставив отпечаток ботинка, — произнёс Дайкон и в то же мгновение заметил, что глаза Саймона выпучились.

— Он рассчитывал, что этот ком утонет в котле, Белл. Собственно говоря, так и должно было случиться.

Саймон стиснул кулаки, Фолс изогнул бровь. Да и сам доктор Акрингтон, все чаще и чаще посматривая в окно, начал говорить невпопад.

— Готов биться об заклад, — пробормотал он, — если Квестинга найдут, он будет весь в грязи… то есть, я хотел сказать, в подкованых башмаках.

— Смотрите! — вскричал Саймон, указывая пальцем в окно.

Все уставились на полицейских.

Те расступились. Уэбли достал что-то из мешка и теперь держал в руке. Это был тяжёлый ботинок, сплошь облепленный грязью.

II

Ботинок увидели все. Уэбли принёс его в столовую и поставил на газету, расстеленную посередине стола. Грязь он уже, насколько мог, обтёр. Кожаное изделие неимоверно разбухло и покорёжилось. Некоторые металлические ушки вывалились, а верх местами отслоился от подошвы. В каблуке осталось всего два чудом державшихся гвоздя, вместо остальных зияли дырки.

Бесстрастно глядя на свою добычу, сержант Уэбли спросил:

— Может быть, кто-то из вас опознает эту вещь? Второй ботинок мы тоже нашли.

Все молчали.

— Мы выудили их с помощью вил, — добавил Уэбли. — Значит, никто не узнает?

Доктор Акрингтон как-то странно дёрнулся и поёжился.

— Вы хотели что-то сказать, доктор? — оживился Уэбли.

— Я думаю… Мне кажется, что эти ботинки принадлежали Квестингу.

— Вот как? А разве вы не говорили мне, что он был в вечерних туфлях?

— Говорил, — кивнул доктор Акрингтон. — Но с тех пор кое-что изменилось. Мой племянник вам все объяснит.

На мгновение Дайкону показалось, что на лице Уэбли промелькнуло разочарование. Потом полицейский овладел собой и с прежним скучающим видом спросил Саймона:

— Это вы, что ли?

Саймон охотно пустился в пространный рассказ о приключении на пике Ранги. Правда, Дайкона упомянуть забыл.

— Накануне, сидя в засаде напротив пика, я видел, как Квестинг подаёт с уступа сигналы. Вот почему вчера утром я поспешил прямиком туда. Я рассчитывал разыскать какие-нибудь следы, вот и наткнулся на них! Два совершенно чётких отпечатка. Я мигом догадался, что он сидел на корточках под выступом скалы. Дайте-ка мне взглянуть на подошвы — я вам сразу скажу, их следы я видел, или нет. Идёт?

Уэбли вышел и вскоре вернулся со вторым ботинком. Судя по внешнему виду, тому пришлось в крутом кипятке ещё менее сладко, чем его собрату. Уэбли молча положил оба ботинка перед Саймоном.

— Многие гвозди уже выпали, — сказал Уэбли. — Но дырки остались.

Саймон склонился над ботинками и принялся, шевеля губами, считать гвозди и дырки. Лицо его постепенно багровело.

— Ну что? — полюбопытствовал Уэбли.

— Не торопите меня, — пробормотал Саймон и вдруг смущённо хихикнул. — Мне нужно немного пораскинуть мозгами. Сами знаете — с наскока не сообразишь.

— Да, — безучастно произнёс Уэбли.

Саймон напустил на себя сосредоточенный вид.

Гаунт закурил.

— Похоже, наш юный сыщик погрузился в транс, — сказал он. — Я не собираюсь дожидаться, пока его осенит — мне не так уж много осталось жить, и жаль тратить эти недолгие годы впустую. Вы позволите мне уйти?

— Не фига тут паясничать! — свирепо прорычал Саймон. — Это слишком важно. Оставайтесь здесь.

Дайкон достал записную книжку и Саймон, радостно взревев, выхватил её из рук секретаря.

— Во! Чего же вы мне сразу её не дали? — Он лихорадочно зашуршал страничками. — Вот что я вспоминал, мистер Уэбли. Я ведь сразу понял, насколько важны для нас эти следы, поэтому попросил Белла зарисовать их. Секундочку, сейчас найду.

— А разве мистер Белл был там вместе с вами?

— Ну, конечно. Я прихватил его с собой в качестве свидетеля. Вот! — радостно вскричал Саймон. — Нашёл! Взгляните сами.

Дайкон, который срисовывал следы, прекрасно помнил их. Он почти сразу решил, что они были оставлены именно этой парой ботинок. Оставшиеся гвозди и дырки в точности соответствовали отпечаткам каблуков, запечатлевшимся в его памяти. Тем временем Уэбли, сравнив рисунки с грязными ботинками, тяжело засопел и перевёл взгляд на Дайкона.

— Вы не возражаете, мистер Белл, если я прихвачу эту страничку?

— Нет.

— Пожалуйста, мистер Уэбли, — великодушно разрешил Саймон.

— Премного благодарен, мистер Белл, — сказал Уэбли, аккуратно извлекая листок.

— А где же теперь находится наш беглец, доктор Акрингтон? — ехидно осведомился Гаунт. — Скачет по горам в рабочем комбинезоне и лакированных туфлях? Или голышем разгуливает?

Доктор Акрингтон метнул на актёра убийственный взгляд и промолчал.

— О, я вижу, доктор, вы поделились с ними своей теорией? — спросил Уэбли. — Вы по-прежнему считаете, что Квестинг сбежал? По-моему, это плохо согласуется с нашей находкой. Как вам кажется?

— Кто знает, — пожал плечами доктор Акрингтон, который определённо не хотел сдаваться без боя. — Я вполне допускаю, что Квестинг, заметив, что наследил, снял ботинки и швырнул в кипяток.

— Вы такой же мастак плести небылицы, как приверженцы мнения, что творения Шекспира принадлежат перу Бэкона, — презрительно произнёс Гаунт.

— Что за ахинею вы несёте, Гаунт! Ещё несколько минут назад вы сами со мной соглашались. Просто несерьёзно так быстро менять своё мнение.

— По зрелом размышлении, я пришёл к выводу, что все ваши догадки и умозаключения вздорны, — заявил Гаунт. — Более того, признаюсь честно — мне нет ровным счётом никакого дела до того, толкнули Квестинга, ударили, сварили или изжарили. Главное, что я чист как стёклышко. Если я вам понадоблюсь, сержант Уэбли, вы найдёте меня в моей комнате.

— Хорошо, мистер Гаунт, я не возражаю, — ответил Уэбли, провожая его взглядом. — Спасибо за вашу помощь.

III

После ухода Гаунта беседа приняла несколько хаотический характер. Все заговорили разом. Дайкон услышал голос Уэбли, провозгласившего, что хотел бы осмотреть жилые помещения. Миссис Клэр заявила, что там неубрано. Оказывается, события последних двенадцати часов так повлияли на Хойю, что девушка напрочь забыла о своих обязанностях. И ночь она провела в селении, которое, по словам миссис Клэр, буквально ходило ходуном от самых диких слухов и домыслов.

— Странные они всё-таки, — сказала миссис Клэр сержанту. — Сколько раз мы пытались развеять их суеверия, но все тщетно. Как лбом об стенку бьёшься.

В ответ Уэбли только выразил желание, чтобы во всех комнатах все оставалось нетронутым, и предположил, что никто не станет возражать против осмотра. Кроме того он зловеще добавил, чтобы никто далеко не разбредался, поскольку у него может возникнуть необходимость для повторной беседы с любым из гостей или домочадцев. После чего направился с полковником в кабинет. Мистер Фолс проводил их задумчивым взглядом.

Отправившись на поиски своего патрона, Дайкон застал его на софе с закрытыми глазами.

— Ну что? — спросил Гаунт, не открывая глаз.

— Собрание окончено, сэр.

— А я тут предавался раздумьям. Неплохо бы найти этого юнца, который видел, как я шёл по шоссе.

— Эру Саула?

— Да. Пусть возьмут с него показания. Он подтвердит моё алиби. — Актёр раскрыл глаза. — Передай моё пожелание этому недоношенному сержанту.

— Боюсь, он сейчас занят, — осторожно ответил Дайкон, которому не слишком пришлось по душе предложение хозяина.

— Хорошо, но только ты не тяни. Я понимаю, что для тебя это пустяк, а вот для меня — защита от обвинения в убийстве, — мрачно добавил Гаунт.

— У вас есть ещё поручения?

— Нет. Я совершенно разбит и измочален. Я хочу побыть один.

От души надеясь, что дурное настроение продлится у Гаунта как можно дольше, Дайкон вышел на веранду. Там не было ни души. Спустившись по ступенькам, он пересёк пемзовую террасу и принялся шагать туда-обратно по тропинке, ведущей к озеру и термальным источникам. Над Ваи-ата-тапу висела почти могильная тишина. Ни привычных звуков работы, всегда кипевшей в доме по утрам, ни звонких голосов миссис Клэр и Барбары, имевших обыкновение перекликаться друг с дружкой из разных комнат. В столовой суетилась Хойя. Наконец из-за дома вынырнули Саймон со Смитом. Саймон оживлённо жестикулировал, размахивая руками. Из кабинета вышел Уэбли, отомкнул ключом дверь комнаты Квестинга и скрылся внутри. Дайкон был настолько взволнован, что почти не мог более размышлять о тайне исчезновения Квестинга.

И вот на веранде показалась Барбара. Оглянувшись по сторонам, она заметила Дайкона. Молодой человек радостно замахал ей. Девушка, чуть поколебавшись, оглянулась, затем спустилась по ступенькам и зашагала к нему.

— Чем ты занималась все это время? — спросил Дайкон.

— Сама не знаю. Дурака валяла. Нужно бы насчёт обеда похлопотать, но настроения нет.

— И у меня тоже. Может, присядем на минутку? Я тут метался взад-вперёд, как волк по клетке, пока вконец не извёлся.

— Я должна чем-то заняться, — сказала Барбара. — Не могу сейчас сидеть сложа руки.

— Может, тогда прогуляемся?

— О, Дайкон, что нас всех ждёт? — срывающимся голосом воскликнула девушка.

Дайкон задумался над ответом, а Барбара, не дождавшись, спросила:

— Вы ведь тоже считаете, что он мёртв, да?

— Да, — не задумываясь, ответил Дайкон.

— Думаете, его убили? — Взглянув ему в глаза, Барбара ответила сама: — Да, сама вижу, что думаете.

— Логических причин для этого нет, — возразил Дайкон. — Просто сам не пойму, в чём дело. И уж безусловно не верю в версию доктора Акрингтона. Он вконец помешался, пытаясь завербовать всех в свои сторонники. И упрям как целое стадо диких ослов.

— Да, дядюшка Джеймс обожает спорить, — вздохнула девушка. — По любому поводу, даже самому несерьёзному. И он ничего не может с собой поделать. Любая самая пустячная беседа может в мгновение ока перерасти у него в бурную свару. И тем не менее — хотя в это почти невозможно поверить, — его можно убедить. В конечном итоге. Только к тому времени вы уже настолько устаёте и выдыхаетесь, что напрочь забываете, из-за чего сыр-бор возник.

— Понятно. Он предпочитает пользоваться методом проб и ошибок.

— Да, как и любой настоящий учёный.

— Возможно.

— Вот о чём я хотела вас спросить, — произнесла Барбара, чуть помолчав. — Дело пустячное, но меня тревожит. А вдруг окажется, что Квестинга…

Она замялась.

— Убили? Да, трудно с непривычки выговорить это слово. Может, остановимся пока на несчастном случае?

— Нет, благодарю покорно. Убийство так убийство. Но… дело в том, что полиция станет интересоваться любыми мельчайшими подробностями. Расспрашивать про… прошлый вечер. Да?

— Должно быть. Довольно гнусная процедура. У меня уже заранее зубы ноют.

— Увы, — вздохнула Барбара. — Не сердитесь на меня, глупую, но скажите: должна ли я рассказывать им про своё новое платье?

У Дайкона отвисла челюсть.

— Э-ээ… А с какой стати? — проблеял он.

— Ну, я хотела сказать… Словом, рассказать ли им про Квестинга — как он подкатил ко мне и начал разговаривать в таком тоне, как будто подарок исходил от него.

Приведённый в ужас столь очевидной нелепицей, Дайкон воскликнул:

— Господи, что за дикая чушь!

— Вот видите! — укоризненно всплеснула руками Барбара. — Вы опять на меня злитесь. Не понимаю, почему всякий раз, как я упоминаю платье, вы взвиваетесь на дыбы. Да, я по-прежнему думаю, что подарил мне его Квестинг. Он — единственный из всех наших знакомых, кто мог бы позволить себе столь экстравагантную выходку.

Дайкон перевёл дыхание.

— Послушай, — сказал он. — Я все уши прозвонил Квестингу, что эти чёртовы тряпки прислала тебе твоя пресловутая тётка из Индии. Он заметил, что Индия находится на краю света и, вне сомнения, подумал, что может преспокойно сыграть роль добренького крёстного из сказки. Акции свои, словом, поднять. Но ведь в любом случае, — голос Дайкона внезапно треснул и препротивно задребезжал, — какое это имеет отношение к делу? Тебе вовсе ни к чему обсуждать с полицией проблемы своего гардероба. Не будь глупышкой. Отвечай на все вопросы, но сама не высовывайся. Хорошо, Барбара? Ты мне обещаешь?

— Я подумаю, — с сомнением произнесла Барбара, грызя ноготь. — Просто мне почему-то кажется, что рано или поздно история с моим платьем непременно всплывёт.

Дайкон был в замешательстве. Если Гаунта выведут на чистую воду, то дело примет совсем другой оборот. Тогда его размолвка с Квестингом уже не будет выглядеть столь невинной. Дайкон ругался, насмехался и молил. Барбара внимательно слушала и наконец пообещала, что не станет рассказывать про платье, не известив об этом Дайкона наперёд.

— Хотя, признаться, — добавила она, — мне непонятно, из-за чего вы так раскипятились. Ведь если, как вы сами говорите, платье не имеет никакого отношения к делу, чего на стенку-то лезть?

— Ты можешь заронить какие-нибудь нелепые подозрения в их дурацкие мозги. Всем ведь известно, что полицейские — народ крайне подозрительный. Брякнешь что-нибудь лишнее и — пиши пропало. Так что — лучше помалкивать. Не знают, и ладно.

Они ещё немного побродили. Дайкону показалось, что разговор про платье девушка завела случайно, в последнее мгновение переключившись на него с того, о чём на самом деле хотела сказать. Он несколько раз перехватывал её устремлённые на дверь Гаунта мечтательные взгляды. Вдруг Барбара остановилась и, переминаясь с ноги на ногу и пряча глаза, спросила:

— Вы, должно быть, мужчина очень опытный, да?

Сердце Дайкона ёкнуло.

— Признаться, ты застала меня врасплох, — выдавил он. — Что ты имеешь в виду? Что я погряз в грехах, что ли?

— Нет, конечно, — ответила девушка, густо покраснев. — Я имела в виду совсем другое. Вы, наверное, хорошо понимаете актёрскую душу.

— Ах, вот ты о чём. Да, ты права, актёрских страстей я навидался и наслушался предостаточно. А что?

Барбара затараторила, как пулемёт:

— Ведь чувствительные люди всегда очень ранимы, да? У них ведь такая тонкая натура! Они такие уязвимые. Прямо как дети, да?

Вдруг она подняла голову и посмотрела на Дайкона с сомнением.

«Вот, значит, чего этот старый фат наболтал ей тогда на берегу, — с горечью подумал Дайкон. — Пока я, как дурак, карабкался по скалам».

— В том смысле, — продолжила Барбара, — что они воспринимают все не так, как все остальные. Следовательно, и реагируют на случившееся совсем иначе. То, что кажется нам пустяком, может выбить их из колеи, верно?

— Вообще-то…

— Поэтому, — поспешно прервала его Барбара, — и обращаться с таким человеком следует, как с китайским фарфором, а не глиняным горшком.

— По-моему, это и так совершенно очевидно, — пожал плечами Дайкон.

— Значит, вы со мной согласны?

— За последние шесть лет, — осторожно произнёс Дайкон, — мне только и приходилось, что сталкиваться с различными бурными проявлениями ранимой актёрской натуры. В основном, они изливались на меня, поэтому, в отличие от тебя, я не могу говорить о них с восторженным придыханием. Однако в целом ты права.

— Надеюсь, — вздохнула Барбара.

— Актёров отличает от остальных людей умение давать выход своим чувствам. Они приучены не подавлять их, а выплёскивать наружу. Если актёр разгневан, то он говорит себе: «Черт, ну и зол же я. Вот каков я должен быть, когда рассвирепею. И вот как мне изобразить это состояние!». Это вовсе не значит, что он сердится иначе, чем ты или другая девушка, которая кусает губы или хватается за сердце, а потом, часов шесть спустя, соображает, что нужно было сказать. Нет, он просто все показывает и высказывает сразу. Он не привык сдерживаться. Если кто-то ему нравится, он это демонстрирует нежными речами и мурлыкающим голосом. При сильном огорчении или волнении у него срывается голос. А в остальном он ничем не отличается от простых смертных. Просто он делает все более взвешенно.

— Вы так цинично рассуждаете, — пробормотала Барбара. Глаза её наполнились слезами. Дайкон взял её за руку.

— А знаешь, почему я все это тебе сказал? — спросил он. — Будь я просто благовоспитанным и галантным рыцарем, я бы в ответ на твои слова только безропотно и согласно мычал. Выражая тем самым готовность принести нас обоих в жертву Великому актёру. Как секретарь Гаунта, я тоже должен был бы помалкивать в тряпочку, наблюдая, как ты сходишь по нему с ума. У меня же ничего этого не получается; а все потому, что я безумно влюблён в тебя… Ну вот, Уэбли и твой отец вышли на веранду, больше нам говорить нельзя. Я люблю тебя. И буду любить до последнего вздоха.

IV

Потрясённый собственной смелостью, Дайкон проводил Барбару глазами. Уже на веранде девушка на мгновение обернулась и наградила его смущённым и озадаченным взглядом. И — поспешно скрылась за дверью.

«Значит, я наконец решился, — подумал Дайкон. — И все испортил! Больше она не захочет со мной разговаривать. Начнёт избегать меня. Или наоборот — поднесёт мне дольку лимона на серебряном подносе и, мило улыбнувшись, предложит остаться добрыми друзьями. И поделом мне».

Приглядевшись, Дайкон заметил, что полковник и Уэбли держат какой-то странный предмет. С отдаления он напоминал раздвоенную вилочковую кость огромной птицы, увенчанную пушистым гребнем. Вот за этот гребень они его и держали, отведя от себя торчащие в разные стороны стержни, один из которых был деревянный, а второй тускло поблёскивал на солнце. Священный топор маори, догадался Дайкон!

Уэбли поднял голову и заметил Дайкона, который сразу смутился, как будто застигнутый на месте преступления. Чтобы избавиться от неприятного чувства, Дайкон быстро зашагал к веранде и поднялся по ступенькам.

— Привет, Белл, — кивнул полковник. — Здорово, да?

Он кинул быстрый взгляд на Уэбли.

— Сказать ему?

— Минуточку, полковник, — остановил его Уэбли. — Одну минуточку. Я бы хотел сначала спросить мистера Белла, приходилось ли ему уже видеть этот предмет.

— Нет, — покачал головой Дайкон. — Никогда.

— Вчера вечером вы заходили в комнату к мистеру Квестингу?

— Да, я заглядывал. Проверить, не вернулся ли он.

— А по ящикам, случайно, не шарили?

— Упаси Боже! — вскричал Дайкон. — С какой стати! Разве мы что-то искали? В любом случае, — неловко добавил он, глядя на бесстрастную физиономию Уэбли, — я никуда не лазил.

Уэбли осторожно положил топор на стол. Украшенная затейливой резьбой рукоятка была увенчана фигуркой гримасничающего карлика. Из основания фигурки, почти под прямым углом к деревянной рукоятке отходило до блеска отполированное обоюдострое каменное лезвие, закруглённое на конце.

— Вот этой штукой они тюкали друг дружку по башке, — сказал Дайкон. — Вы нашли её в комнате Квестинга?

Полковник заискивающе посмотрел на Уэбли, который, как ни в чём не бывало, сказал:

— Пожалуй, нам стоит показать его старому Руа, полковник. Вы можете переслать ему весточку? У моих парней сейчас, сами видите, руки повязаны. А пока я бы хотел, чтобы никто к топору не прикасался. До прихода старика, по крайней мере.

— Я схожу за ним, — вызвался Дайкон.

Уэбли смерил его задумчивым взглядом.

— Что ж, мистер Белл, это весьма любезно с вашей стороны, — произнёс он.

— Охотничьи трофеи, сержант? — внезапно послышался голос Фолса. Голова мистера Септимуса Фолса высунулась из окна, выходящего на веранду прямо над столом. — Прошу прощения, я не хотел вас подслушивать. Замечательный образчик первобытного искусства, да? Значит, говорите, вам мнение специалиста понадобилось… Если хотите, я готов сопроводить мистера Белла в селение маори. Заодно мы будем, так сказать, присматривать друг за другом. «Рука руку моет», как говорят. Вы не возражаете?

— Что ж, — медленно проговорил Уэбли, тщательно взвешивая слова, — я не против. Спасибо, вы меня очень выручите.

— Вот и прекрасно! — воскликнул мистер Фолс, потирая руки. — А можно мы пойдём кратчайшим путём? Так быстрее, к тому же Таупо-тапу охраняется вашими бдительными легионерами, которые не позволят нам прокипятить свои фраки и смокинги в его грязи. Можете заодно черкануть записочку своим людям.

К удивлению и даже некоторому разочарованию Дайкона, сержант Уэбли возражать не стал. Дайкон и Фолс отправились знакомой тропой к поселению маори. Мистер Фолс возглавлял шествие; он, как обычно, немного прихрамывал, но в остальном столь мучивший его до сих пор радикулит этим утром не давал о себе знать.

— Должен вас поздравить, — с улыбкой сказал он. — Мне очень понравилось ваше поведение на нашем импровизированном собрании. Вы быстро осознали, что наш уважаемый учёный несколько увлёкся и оторвался от реальности. Должен признаться, я был с вами солидарен.

— Не может быть! — воскликнул Дайкон. — Тогда мне непонятно, почему вы не воз…

Он осёкся на полуслове.

— А, вы собирались спросить, почему я ему не возразил? — на лету подхватил мистер Фолс. — Вы просто опередили меня, молодой человек. Избавили, так сказать, от неприятности.

— Откровенно говоря, мне даже трудно вам поверить, — признался Дайкон.

— Вот как? Что ж, вы правы. В ваших глазах я ведь — подозреваемый номер один, верно? Вполне естественно. Кстати, вы знаете, мистер Белл, что в том случае, если бы меня судили за убийство, вам бы досталась роль главного свидетеля обвинения? Вы ведь буквально застигли меня на месте преступления.

Если и лицо мистера Фолса было всегда непроницаемым, то его затылок казался непроницаемым вдвойне. Дайкон вконец растерялся, не зная, что и думать. Он попытался ответить в тон мистеру Фолсу:

— Совершенно верно. Хотя, будь вы виновны, вы бы скорее поддержали версию доктора Акрингтона. Раз никто не убит, то и убийцы нет. Тем более, что остальные ухватились за неё руками и ногами.

— Да, — усмехнулся мистер Фолс. — Я прямо кожей ощутил их облегчение. Но вот вы, обладатель самого несокрушимого алиби, проявили изрядный скепсис.

— А как вы сами считаете, мистер Фолс? — неожидано громко спросил Дайкон. — Он мёртв?

— Да.

— Его убили?

— Да. Безусловно. А вы так не считаете?

К тому времени они уже приблизились к термальным источникам. На вершине холма, возвышавшегося над Таупо-тапу, хлопотали люди сержанта Уэбли, без устали наклонявшиеся, снова разгибавшиеся и вытаскивающие свои нехитрые драги.

— Кто бы мог подумать, что такое случится, — произнёс себе под нос Дайкон.

Слух у мистера Фолса оказался отменным.

— Да, жуткая история, — подхватил он. И снова никто не догадался бы, услышав его голос, какие мысли бродят в голове этого странного человека. Фолс помахал по сторонам своей тростью. — Смотрите, какое удивительное место. Словно сошло с гравюр Доре.

Тропа и впрямь тянулась посреди жутковатого ландшафта. По обеим сторонам квакали и хлюпали грязевые источники, в отдалении в воздухе завис мистически-серебристый плюмаж гейзера.

— После всего случившегося меня ничего не трогает, — произнёс Дайкон. — Но мне и в самом деле трудно поверить, что тут могло обойтись без какого-то сверхъестественного вмешательства.

— А маори до сих пор в него верят.

«Ничего страшного, — твердил себе Дайкон, у которого после слов Фолса вдруг душа ушла в пятки. — Фолс передаст им слова Уэбли, и мы уйдём. Я не буду отрывать глаз от тропы и мы быстро минуем это место. Пустяки.»

Однако, уже почти поднявшись на вершину холма, они задержались. Фолс о чём-то разговорился с людьми Уэбли. Чуть поотставший Дайкон зябко поёжился. Задрав голову, он увидел вровень со своими глазами сапоги полицейского.

— Может, пойдём? — нервно спросил он.

Вдруг один из полицейских, оттолкнув Дайкона, протиснулся мимо него по тропе и поспешил вниз.

— Подождите, Белл, — поспешно сказал Фолс.

За спиной Дайкона послышались сдавленные звуки. Полицейского жестоко вырвало.

Двое других людей Уэбли, оставшихся на вершине холма вместе с Фолсом, сидели на корточках. Вдруг один из них выпустил из рук вилы, и те соскользнули вниз по тропе. Фолс обернулся. Солнце находилось у него за спиной, но тем не менее Дайкон разглядел, как побледнело его красивое лицо.

— Пойдёмте, Белл, — хрипло позвал он.

Дайкон, которого так и подмывало броситься наутёк, послушно побрёл за ним.

Если бы не мешок, было бы ещё хуже. Однако, хотя и плотная, промокшая мешковина все же столь красноречиво обрисовывала контуры скрывавшегося под ней предмета, что пылкое воображение Дайкона даже нарисовало пустые глазницы и провалившуюся впадину носа.

Дайкон не помнил, как добрался до подножия холма и последовал за Фолсом к просвету в зарослях мануки. Проход в кустах охранял полицейский.

Даже отойдя далеко, Дайкон продолжал слышать характерное хлюпанье кипящей кастрюли Таупо-тапу.

Глава 13

Письмо от мистера Квестинга

I

Удивительно, но уже в следующую минуту Дайкона обуяло смущение. Как обратиться к Фолсу? «Вы не скажете, там и в самом деле голова Квестинга?» Или: «Теперь-то ясно, что теория доктора Акрингтона ни к черту не годится?» В мозгу роились мысли, упорно не желавшие складываться в правильную фразу. Дайкон настолько сосредоточился на своих затруднениях, что даже не заметил, как впереди вырос Эру Саул.

— Привет, — голос Фолса прозвучал настолько неожиданно, что Дайкон вздрогнул. — Вы можете проводить меня к дому мистера Руа Те-Каху?

Дайкон решил, что Эру пытался разглядеть через просвет в зарослях мануки, что происходит над Таупо-тапу. Он был без пиджака, в одной красноватой рубашке.

— А что, отсюда видно, как они работают? — поинтересовался мистер Фолс, ткнув концом трости в сторону холма. — Впрочем, да, — ответил он сам себе, прищурившись. Холм прекрасно просматривается.

Эру Саул промолчал.

Стряхнув с плеча парня веточку мануки, мистер Фолс произнёс:

— Проводите нас, пожалуйста, к дому мистера Те-Каху, мы должны передать ему послание от сержанта Уэбли.

— Они нашли его? — сдавленным голосом спросил Эру Саул.

— Часть его, если можно так выразиться. Чтобы быть совсем точным — череп.

— О Господи! — вырвалось у парня. Повернувшись спиной, он быстро зашагал по направлению к мараи. Престарелая миссис Те-Папа сидела на полу веранды клуба, прислонившись спиной к стене. Заметив приближающихся людей, она спросила что-то на гортанном языке маори, а Эру коротко ответил. Реакция женщины была поразительной. Воздев к небу руки, она накрыла лицо шалью и заголосила:

— Ауи! Ауи! Ауи! Те мамаи и ау!

— О Господи! — взволнованно воскликнул мистер Фолс. — Что с ней?

— Я ей все рассказал, — понуро признался Эру. — Она собирается танги.

— Оплакивать умершего, — перевёл Дайкон. — Причитать. Вроде ирландских поминок.

— Вот как? Чрезвычайно любопытно.

Миссис Те-Папа продолжала стенать, словно бэнши, а Эру провёл пришельцев к самой крупной из хибар, окружавших мараи. Как и другие лачуги, домишко находился в плачевном состоянии. Местами серные испарения проели металлическую кровлю почти насквозь.

— Вот его дом, — сказал Эру и поспешил прочь.

Привлечённые воплями миссис Те-Папа, из домиков повысыпали другие женщины и, громко перекликаясь, потянулись к клубу.

Мистер Фолс уже хотел было постучать в дверь, когда та отворилась, и на пороге возник старый Руа. Увидев его, миссис Те-Папа разразилась визгливым криком. Руа ответил ей на языке маори и вежливо поклонился гостям. Фолс передал ему просьбу Уэбли, и Руа тотчас ответил, что готов пойти вместе с ними. В ответ на его окрик, из дома выскочила маленькая девчушка, которая вынесла старику серую накидку-одеяло. Величественно набросив одеяло на плечи, патриарх двинулся к шоссе.

— Но сержант разрешил нам пройти через источники, — произнёс мистер Фолс.

— Лучше всё-таки по шоссе, — сказал Руа.

— Но так гораздо дальше, — напомнил Фолс.

— Тогда мы поедем на машине миссис Те-Папа.

Руа что-то прокричал и миссис Те-Папа, мигом перестав стенать и завывать, совершенно спокойно проговорила:

— Хорошо, можете её взять, только она всё равно не поедет.

— А вдруг поедет? — произнёс Руа.

— Если только Эру её заведёт, — заметила миссис Те-Папа и протяжно закричала. Дайкон разобрал только слово «Эру».

Эру Саул, отделившись от группы юнцов, крикнул в ответ и исчез за домиком.

— Благодарю вас, миссис Те-Папа, — сказал мистер Фолс, церемонно снимая шляпу.

— Не за что, — ответила женщина, собираясь с силами перед очередным этапом оплакиваний.

Автомобиль миссис Те-Папа скорее походил на уродливую жестянку. Он стоял в луже масла, полуприкрытый останками изодранного чехла. Покорёженная дверца с трудом удерживалась на единственной петле. При виде скособоченного и нещадно потрёпанного стихией драндулета, Дайкон испытал острое сострадание.

«Не могли уж позволить бедняге спокойно умереть от старости», — подумал он.

Распахнув единственную целую дверцу, Руа спросил:

— Как вам удобнее — спереди или сзади?

— Если позволите, я сяду с вами сзади, — произнёс Фолс.

Дайкон забрался на переднее сиденье. Эру вставил и крутанул рукоятку стартера. Мотор громко чихнул, и автомобиль с воем подскочил, словно щенок, с размаху плюхнувшийся на ежа.

— Вот видите, он ещё дышит! — торжествующе вскричал Руа.

Оставленный на первой скорости, драндулет едва не переехал Эру. Парень, очевидно ожидавший такого подвоха, ловко увернулся и вскочил внутрь на полном ходу. Мгновение спустя окутанная клубами дыма машина понеслась в гору со скоростью, которая составила бы честь разбитому ревматизмом утконосу. Шум стоял одуряющий.

По дороге Фолс пояснил Руа, по какой причине его хочет видеть сержант Уэбли. Найденный топор маори он описал с такой поразительной точностью, что Дайкону стало не по себе. Неужели Фолс сумел настолько разглядеть и запомнить хитроумный предмет за те недолгие мгновения, что тот покоился на столе под его окном?

— Одно меня поразило, — продолжил Фолс. — У резной фигурки не один язык, а целых два. Торчат бок о бок. Крохотный идол, а мне кажется, что это идол, держит каждый из них трехпалой ручкой. Между пальцами вкраплены кусочки перламутра, а сами языки опоясаны узким колечком.

— Куда ты так несёшься, Эру? — строго спросил Руа.

Дайкон вздохнул с облегчением. Старая развалюха и впрямь вдруг помчалась под уклон с резвостью, грозившей если не неминуемой кончиной, то, по крайней мере, переломом задней оси. Эру нажал на тормоза, и автомобиль, резко дёрнувшись, поубавил прыти.

— Колечко это, — невозмутимо продолжил мистер Фолс, — покрыто поразительно тонкой и затейливой резьбой. Сказочным мастерством владели ваши древние резчики, мистер Те-Каху. Даже не верится, что их инструменты были изготовлены в каменном веке… Что вы сказали?

Руа что-то пробормотал на родном языке.

— Ничего, — ответил он. — Езжай аккуратнее, Эру. Ты слишком неосторожен.

— Однако мне кажется, что кто-то процарапал на этом колечке три лишних линии. Сам узор повторяется и в других местах, а вот эти бороздки выглядят по меньшей мере странно. Как вы можете это объяснить?

Руа ответил не сразу. Эру вдруг резко поднажал на газ и машина, резво скакнув, козлом запрыгала по дороге. Дайкон испуганно вскрикнул, а слова Руа потонули в громыхании возмущённо отплевывающегося мотора.

— Постойте… невозможно… я должен посмотреть…

Он закричал на Эру, а Дайкон, повернув голову, с изумлением увидел, что полукровка сидит с трясущимися губами, белый как полотно.

«Должно быть, он видел то же, что и я», — невольно подумал Дайкон, вспомнив, как они встретили Эру возле прохода в зарослях мануки.

Мистер Фолс нагнулся вперёд и потрепал Эру Саула по плечу. Тот подпрыгнул как ужаленный.

— Я слышал, вы пропустили главный номер на вчерашнем концерте, — заметил он.

— Нет, мы кое-что слышали, — ответил Эру. — Мне даже понравилось.

— Мистер Смит сказал, что вы успели чуть ли не к самому концу выступления мистера Гаунта. Надеюсь, знаменитый монолог про Криспианов день вы услышали?

— Это там, где он говорил про богачей, которые нежатся в постелях, что ли?

Мистер Фолс кивнул и продекламировал:

— «И проклянут свою судьбу дворяне,

Что в этот день не с нами, а в кроватях…»172

— Точно. Нет, этот кусок мы слышали, сэр. Он очень здорово читал.

— Да, замечательно, — кивнул мистер Фолс, откидываясь на спинку сиденья. — Просто великолепно.

Как ни странно, в Ваи-ата-тапу они добрались в целости и сохранности. Руа немедленно препроводили в кабинет полковника, куда, по-видимому, отнесли и топор. Фолс почему-то ушёл вместе со стариком, а Дайкон остался сидеть по соседству с Эру в нервно подёргивающемся автомобиле миссис Те-Каху.

— Может, приглушить мотор? — спросил Дайкон.

Эру вздрогнул и поспешно выключил зажигание.

— Покурим? — предложил Дайкон.

— Спасибо.

Эру взял сигарету дрожащими пальцами.

— Скверная история, да?

— Хуже не бывает, — ответил Эру, пристально глядя на окна кабинета полковника Клэра.

Дайкон вылез из машины и закурил. Он уже чувствовал себя гораздо увереннее.

— А где они его нашли? — спросил Эру.

— Что? А, топор. Не знаю.

— Среди его вещей?

— Чьих? — тупо переспросил Дайкон. И окаменел, когда Эру кивком указал на комнату Гаунта.

II

— Там ведь он обитает, да? — спросил Эру. — Ваш босс.

— Что ты болтаешь, чёрт возьми? — возмутился Дайкон.

— Ничего, ничего, — Эру испуганно закатил глаза. — Так, я просто пошутил. Шуток не понимаете, что ли?

— Я не понимаю, с какой стати ты решил, что реликвию маори могли найти в комнате мистера Гаунта?

— Да я просто решил, что он тоже из этих, как их… из

коллекционеров, словом. Они ни перед чем не остановятся, чтобы заполучить то, что им нужно. Им наплевать на чувства других людей.

— Заверяю тебя, что мой хозяин — не коллекционер.

— Очень хорошо. Кто бы возражал.

Дайкон резко развернулся и зашагал к себе. В первую минуту его так и подмывало заглянуть к Гаунту. События последних дней сильно подорвали его веру в патрона, и Дайкону хотелось убедиться, что не все ещё потеряно. Однако не прошёл он и шести шагов, как замер на месте, огорошенный страшным шумом в кабинете полковника. Кричал Руа. Таким громовым голосом, должно быть, его предки призывали своих воинов ринуться в кровавую сечу. Поначалу Дайкон не мог разобрать ни слова. Ему казалось, что старик кричит на невообразимой смеси из языка маори и первых же английских слов, что взбредают ему на ум. Затем грянул хор утешений. Полковник, сержант Уэбли и мистер Фолс — все как один пытались умиротворить разгневавшегося патриарха. Но тот перекричал их всех.

— Это же сам Токи-поутангата! — гремел он. — Священное оружие моего деда Реви! Какое кощунство! Это наша величайшая святыня, и её следует немедленно вернуть на место! Сию же минуту!

— Постойте, постойте, — услышал Дайкон голос Уэбли. — Никто его у вас не отнимает. Вы его получите.

— Я требую, чтобы вы вернули его мне сию же минуту! — не унимался старик. — Я на вас в суд подам. К премьер-министру пойду.

Тут Дайкон невольно припомнил вспышки Гаунта — унять разбушевавшегося актёра тоже было невозможно.

Спор вспыхнул с новой силой. Из столовой выскочила насмерть перепуганная миссис Клэр.

— О, мистер Белл, — залопотала она, — теперь-то в чём дело?

Она ухватила его за локоть своей пухлой мозолистой рукой.

— Это Руа, да?

— Они что-то не поделили из-за топора его предков, — пробормотал Дайкон. — Старик обиделся на Уэбли, который не отдаёт ему реликвию.

— О Боже! Все из-за их глупых суеверий. Порой у меня самой просто руки опускаются. А ведь Руа ещё далеко не самый безнадёжный.

В этот миг не самый безнадёжный старик пулей вылетел из кабинета, оглушительно ревя, как разгневанный лев, и воинственно потрясая над головой спасённым топором. По пятам за ним следовали Уэбли и полковник. Фолс чуть поотстал.

— Он погубит отпечатки! — завопил Уэбли, брызгая слюной. — Этого нельзя допустить! Остановите его!

Руа слепо нёсся по веранде. Миссис Клэр шагнула ему навстречу, преградив дорогу. Старик остановился как вкопанный. Руа тяжело дышал, глаза лихорадочно блестели. Дважды топнув ногой, он потряс топором и выкрикнул:

— Это возмутительно! Какое святотатство!

— Послушайте, Руа, — попыталась урезонить его миссис Клэр, — ну чего вы кипятитесь по пустякам? Потом, разве можно себя так вести в чужом доме? Мне стыдно за вас.

Тем временем Уэбли осторожно, едва ли не на цыпочках, подкрался сзади. Старик подался в сторону.

— Я повинуюсь голосу моих богов, — провозгласил Руа. — Этот человек ограбил могилу моего предка. На него обрушился гнев Тане. Спи спокойно, великий Реви, ты отомщён!

Дайкон вдруг подумал, что эти напыщенные слова на языке маори звучали бы куда лучше. Миссис Клэр, похоже, была того же мнения. Уперев руки в бока, она обрушила на старика град упрёков. Бедный Руа только беспомощно закатывал глаза, не зная, то ли бежать со всех ног, то ли с достоинством возвратить добычу Уэбли.

В это мгновение на веранду вышла Хойя — у девушки, похоже, вошло в привычку появляться в самый разгар полукомических-полутрагических сцен, ставших в Ваи-ата-тапу едва ли не повседневными. Заметив прадедушку с топором в руках, она приостановилась. В тот же миг из-за угла дома показался Саймон, а из столовой на веранду вышла Барбара с подносом в руках. За ней высился доктор Акрингтон. Близоруко сощурившись, он пригляделся к действующим лицам и, решив, что тут уж без него точно не обойдётся, в свою очередь, прихрамывая, выбрался на веранду. Почти сразу же Дайкон услышал, как послышались шаги в комнате Гаунта. Как будто все персонажи любительского спектакля вышли на сцену в кульминационный момент.

Хойя заметно побледнела. Старик устремил на неё затравленный взгляд.

— Хаере маи, — сказал он. — Подойди ко мне.

Девушка робко приблизилась. Руа заговорил было с ней на родном языке, но быстро спохватился.

— Я совсем забыл, что ты меня не понимаешь. Совсем позабыли все язык великого Тане. Тем хуже для тебя. Пусть твой позор станет известен всем пакеха.

Он обвёл взглядом присутствующих и сказал:

— Много лун тому назад, чувствуя приближение встречи с моими праотцами, я беседовал с моим старшим внуком, который сражается сейчас в рядах нашей армии. Я доверил ему секрет захоронения нашего священного оружия, секрет, который был известен только арики, первенцу в каждом поколении моей семьи, и передавался из уст в уста. Оказалось, что за кустом мануки, под тенью которого мы сидели, дремала эта девчонка. Я увидел её уже после ухода внука. Она сказала, что не поняла, о чём мы говорили, ведь речи велись на языке маори. А теперь посмотрите на неё и сами увидите: она меня обманула!

Руа шагнул к внучке. Хойя, охнув, отшатнулась и вжалась в стену.

— Кому ты выдала великую тайну захоронения священного топора Реви, несчастная? Отвечай! Кому?

Хойя испуганно прикрыла лицо, но уже в следующую минуту её рука взлетела в воздух и указала на… Эру Саула.

III

У Дайкона потемнело в глазах. Затем он постепенно различил силуэты Хойи и Эру, тогда как остальные пребывали как бы в полумраке.

Эру смотрел на старика странным взглядом, в котором одновременно читались страх и вызов. Дайкон словно нутром ощущал, как борются в полукровке два начала: европейское и туземное. И всё-таки древняя кровь маори одержала верх. Поотпиравшись, он в конце концов признался.

— Я его не трогал. Я его не брал. Я вообще впервые его вижу.

— Но ты знал, где он спрятан. Хойя, ответь мне: ты рассказала ему о месте захоронения?

Хойя кивнула и тут же разрыдалась. Эру метнул на неё свирепый взгляд.

— Значит, ты, Эру, выкопал его и продал Квестингу?

— Нет! Я даже не знал, что топор у него! Мы с ним даже не разговаривали.

— Хойя, это ты рассказала Квестингу?

— Нет! Нет! Клянусь! Я только Эру сказала. Очень давно, ещё когда мы с ним вместе гуляли. Больше никому. Это он во всем виноват!

— Знал бы я, что топор достанется этому ублюдку, — заговорил Эру с неожиданным ожесточением, — я бы в жизни ему не рассказал. И как это я сразу не догадался! Но почему он сам-то не признался, что отдаст его Квестингу?

— Кому ты рассказал, Эру? Отвечай мне.

— Лучше признайся честно, Эру, — отеческим тоном посоветовал Уэбли. — Молчание тебе не поможет. Тем более, не забывай, что это дело самым тесным образом связано с куда более серьёзным преступлением. Ты ведь не хочешь навлечь на свою голову неприятности, верно?

— Я сказал Берту Смиту, — пробормотал Эру.

Уэбли быстро повернулся к Саймону:

— Разыщите Смита и приведите его сюда.

— Угу, — кивнул Саймон.

Он исчез и скоро вернулся в сопровождении помятого и злого Смита.

— Неужто человеку даже отдохнуть капельку нельзя? — ворчливо спросил тот, но тут же осёкся, увидев топор в руке Руа. — Вот это да! — воскликнул он. — Топор старого Реви! Чтоб мне сдохнуть!

Кинув взгляд на Руа, он добавил:

— Значит, он всё-таки оставил его себе?

— Кто? — тут же спросил Уэбли. — Кого вы имеете в виду?

Смит приблизился к Руа, который сделал шаг назад.

— Пусть посмотрит, Руа, — произнёс Уэбли.

— Да, дайте мне посмотреть, — сказал Смит. — Я ведь никогда прежде его не видел воочию.

— Это ты его украл! — выкрикнул Руа.

— Я! — воскликнул Смит. — Да ни за что на свете! Чего вы на меня пялитесь? Может, я ему и проболтался, было дело, но сам я никогда за этими штуковинами на пик не лазил. И нечего ко мне приставать!

— Это ведь вы рассказали Квестингу — где искать топор? — вмешался доктор Акрингтон. — Почему?

— Одну секундочку, доктор, — прервал его Уэбли. — Позвольте мне. Итак, Берт, зачем вы рассказали Квестингу про топор?

— Он меня сам спросил.

— О чем спросил? Чтобы вы узнали, где спрятан топор? И он вам заплатил, да? — спросил Уэбли.

— Пусть и так. А кто мне запрещал с ним говорить? Он ко мне обратился, а я только выполнил его просьбу. Что в этом дурного? Эру ведь сам мне рассказал. Подтверди же, Эру. Тебя ведь никто за язык не тянул.

— Ты сказал, что это нужно вовсе не ему, — выпалил полукровка.

— А кому? — прогремел Уэбли.

Эру мотнул головой в сторону комнаты Гаунта.

— Ему.

Воцарилось молчание. Нарушил его мистер Фолс.

— Похоже, что секретами здесь сорят направо и налево, — произнёс он. — Верно ли я понял, сержант Уэбли, что покойный от имени мистера Гаунта подкупил мистера Смита, предложив ему добыть нужные сведения у мистера Саула?

— Похоже, что это так, сэр.

— Слова выбирайте! — осадил его Смит. — Подкупил! Ишь, какие быстрые! Речь шла о дружеской услуге. Мы с ним корешились — верно, Сим?

— А мне казалось, что он попытался отправить вас под поезд, Берт, — заметил Уэбли.

— Господи, опять вы за своё! — Смит безнадёжно махнул рукой. — Мы уже давно все уладили. Вот, взгляните сами.

Он выудил из кармана подписанную Квестингом бумагу и вручил сержанту.

— Я её уже видел, — отмахнулся тот. — Хорошо, Берт, пока это все.

— Знаю я вас, — проворчал Смит и, аккуратно свернув драгоценный документ, скрылся в столовую.

Уэбли повернулся к Руа.

— Послушайте, Руа, отдайте нам топор. Сами видите — он нам необходим. Я дам вам расписку. Обещаю возвратить его вам в самое ближайшее время.

— К нему нельзя прикасаться. Вы не понимаете, никто из пакеха не понимает. И ко мне, пока топор в моих руках, никто не смеет прикасаться.

— О, Руа, ну зачем же вы так? — запричитала миссис Клэр.

— Послушайте, мистер Те-Каху, — обратился к старику Фолс. — Я понимаю, что вам трудно доверить свою священную реликвию незнакомым людям. Но полковнику-то вы доверяете, верно? Он ведь ваш друг. Может быть, вы согласитесь, чтобы он в вашем присутствии положил её в свой банковский сейф? Что вы на это скажете, полковник?

— А? — переспросил тот. — Ах, да, конечно, если Уэбли не против.

— Сержант?

— Я не возражаю, сэр.

— Ну что? — спросил Фолс Руа.

Старик с грустью посмотрел на топор.

— Вам трудно понять, — произнёс он, — почему я, который сам боролся за то, чтобы мой народ приобщался к культуре пакеха, вдруг так разволновался из-за какого-то пустяка, предмета первобытного культа. Должно быть, к старости в нас просыпается зов предков. Не знаю поверите ли вы, но вот эта деревянная рукоятка действует на меня куда сильнее, чем вся мудрость пакеха, которую я припас в своей дурной голове. Однако полковник и вправду — друг моего народа. Я вверяю нашу реликвию в его руки.

Фолс отлучился в свою комнату и вскоре вернулся, держа оклеенный бесчисленными ярлыками дорожный чемодан. Он положил чемодан на стол и открыл, а Руа бережно поместил топор внутрь. Потом повернулся к Эру.

— Ты — не маори, — сказал он. — Ты — матагоури. Когда мои предки смастерили этот токи, нога пакеха ещё не ступала на землю маори. И всё равно — гнев Тане поразит тебя. Лучше бы тебе сгинуть в Таупо-тапу. Я запрещаю тебе возвращаться в наше селение.

Старик укатил на своей развалюхе, а Хойя, громко всхлипывая, скрылась в доме. Миссис Клэр последовала за ней. Эру, понуро повесив голову, побрёл прочь по дороге.

— Ну и гонор у этого старикана! — послышался голос.

На веранду вышел Гаунт. Он был облачён в дорожный костюм и курил сигарету.

— О, мистер Гаунт!

— Да, сержант?

— Вы слышали, о чём мы говорили? Это верно, что вы хотели купить топор маори?

— Да, — преспокойно ответил актёр. — Я бы с превеликим удовольствием приобрёл его. Обожаю предметы языческого культа.

— И обратились с таким предложением к мистеру Квестингу?

— Да, но я сказал, что хочу сперва посмотреть на него. Что в этом дурного? Мой секретарь мне все уши прожужжал про топор Реви. Когда же несколько дней назад ко мне зашёл Квестинг и битый час пудрил мне мозги про эту штуковину, признаюсь, моё любопытство разгорелось не на шутку. Но никаких обязательств я на себя не брал.

— Разве вы не понимаете, что вывоз древностей из национальной резервации это преступление? — гневно спросил доктор Акрингтон.

— Нет, конечно. А почему? Квестинг сказал, что старик готов загнать топор, но не хочет, чтобы об этом знали остальные аборигены. И настаивал на соблюдении строжайшей секретности.

— А вам, мистер Белл, что об этом известно? — спросил Уэбли, поворачиваясь к Дайкону.

— Да он-то тут причём? — усмехнулся Гаунт. — Я об этом ни одной живой душе не сказал. Квестинг взял с меня слово.

— Неудивительно, — с поразившей Дайкона горечью вздохнул Уэбли.

— Как он только посмел втянуть меня в такую тёмную историю! — вдруг возмутился Гаунт. — С другой стороны, мне непонятно, сержант, почему вы тратите время на скандал вокруг этой дурацкой вещицы, когда речь идёт о том, что среди нас орудует вражеский агент. Не лучше ли вам отвлечься от допотопных безделушек, а взамен поискать Квестинга?

Дайкон открыл было рот, но сдержался. На губах мистера Фолса заиграла тонкая улыбка.

— Мы уже нашли мистера Квестинга, — устало произнёс Уэбли.

Кулаки Гаунта невольно сжались, а из горла вырвался нечленораздельный звук. В мозгу Дайкона всплыл образ жуткого предмета, спрятанного под промокшей мешковиной.

— Нашли? — переспросил он. — Где?

— Там, где он и пропал, мистер Гаунт. В Таупо-тапу.

— О Боже!

Актёр потупил взор, потом развернулся на каблуках и быстро прошагал к своей комнате. Уже перед самой дверью он остановился и громко произнёс:

— Похоже, вы сели в лужу, доктор!

Не дожидаясь ответа, Гаунт скрылся в комнате и зычно позвал Колли.

Неловкое молчание нарушил Фолс:

— До чего мистер Эру Саул любит кричащие тона в одежде, — произнёс он.

В золотых лучах солнца рубашка удалявшегося Эру и впрямь отливала ярким багрянцем.

— Да он вообще никогда не расстаётся с этой рубахой, — сказала Барбара, высовываясь из окна. — Сто лет, наверное, её не стирал.

Дайкон, в любую секунду ожидая, что доктор Акрингтон взорвётся, поспешно добавил:

— Это верно. Он носил её и в тот день, когда Смит чуть под поезд не угодил.

— Точно.

— Ничего подобного! — вдруг заявил полковник Клэр.

Все уставились на него.

— Как же так, папочка! — укоризненно произнесла Барбара. — Разве ты не помнишь, как мы позвали его тогда в столовую, чтобы подтвердить слова Смита. На нем была именно эта рубашка. Помнишь, Сим?

— Да какая разница-то? — хмыкнул Саймон. — Ну, была. Не все ли равно?

— Вы ошибаетесь, — отрезал полковник.

— Эдвард, — развёл руками доктор Акрингтон. — Какая муха тебя укусила? Он был в красной рубашке.

— Нет!

— В красной, Эдвард!

— Нет, Джеймс.

Уэбли не выдержал.

— С вашего позволения, я продолжу осмотр, — сказал он и, метнув презрительный взгляд на полковника, скрылся в комнате Квестинга.

— Я знаю, что на нём была другая рубашка, — не унимался полковник Клэр.

— Неужели ты когда-нибудь обращаешь внимание на то, кто в чём ходит?

— Может, и нет, Джеймс. Но я точно помню, что тогда он был в голубой рубашке.

— Уймись, отец, — сказал Саймон. — На нем была та же рубашка, что и сейчас. Малиново-красная.

— Может, я и не такой наблюдательный, как вы, но эти слова я запомнил точно. Голубая рубашка.

— Это уже становится занятным, — вмешался мистер Фолс. — Трое из вас уверяют, что рубашка была красная, а один готов присягнуть, что — голубая. А вы на чьей стороне, Белл?

— О, я как раз посередине, — сказал Дайкон. — Эру был в красной рубашке, но я согласен с полковником: Квестинг и впрямь сказал, что рубашка была голубая.

— Я просто не понимаю, что происходит! — взвился доктор Акрингтон. — Массовое помешательство, что ли? Ну что вы тут набросились, как стервятники, на эту идиотскую рубашку, когда нам нужно обдумать, кто мог убить Квестинга?

— А вот мне любопытно, каким образом рубашка мистера Саула могла так быстро изменить цвет, — произнёс мистер Фолс. — Может быть, нам стоит послушать, что скажет по этому поводу мистер Смит? Где он?

Саймон, не сходя с места, заорал:

— Эй, Берт!

Минутой спустя Смит вернулся на веранду.

— Ну что ещё? — недовольно буркнул он.

— Не могли бы вы разрешить наш спор? — спросил мистер Фолс. — Помните, в тот вечер, когда вы едва спаслись из-под колёс поезда, Квестинг заявил, что оставил вас на попечение парня в голубой рубашке?

— Что?

Мистер Фолс повторил свой вопрос.

— Ну да, там был Эру Саул. Он и помог мне добраться до дома. А в чём дело?

— На нем была голубая рубашка?

— Да.

— Не голубая, а красная! — в один голос вскричали Саймон и доктор Акрингтон.

— Если Квестинг скаэал, что голубая, значит — голубая, — упрямо возразил Смит. — Мне-то, конечно, тогда было не до того. Впрочем, я и сам помню. Точно, голубая.

— Ты, наверное, дальтоник, — ухмыльнулся Саймон. — Голубой цвет от красного отличить не можешь.

Разразился спор. Смит ушёл, пьяно поругиваясь, а Саймон прокричал вдогонку:

— Ты просто доверился Квестингу, вот что! В следующий раз ты ещё скажешь нам, что в тот день он и в самом деле мотался в бухту Похутукава.

Смит замер на месте.

— Конечно, мотался! — проорал он.

— Вот как? А ты знаешь, что он сходу согласился со словами дяди Джеймса, что, мол, как жаль, что деревья ещё не цветут. Тогда как на самом деле они были в самом цвету!

— Ничего не знаю. В тот день он, безусловно, ездил в бухту. Он и Хойю с собой брал. Можете спросить у неё. Эру мне все рассказал. И вообще — катитесь к дьяволу! — закончил Смит и скрылся за домом.

— Как вам это понравится? — вскричал уязвлённый Саймон. — Может, Эру переоделся на кухне? Или Квестинг видел кого-нибудь другого?

— В залив он точно не ездил, — твёрдо заявил доктор Акрингтон. — С цветущими похутукавами я его ловко подловил. Посадил в калошу. Эй, Хойя!

Полминуты спустя на веранду вышла заплаканная Хойя.

— Чего вам? — спросила она, всхлипывая.

— Ты ездила с мистером Квестингом в бухту Похутукава в тот день, когда Смит чуть не попал под поезд?

— Мы ничего плохого не делать, — взвыла бедная девушка, от огорчения переходя на ломаный английский. — Только ехать залив и вертеться сюда. Вертухаться, — поправилась она. — Ни раз не стать, весь время только ехать.

— Вы видели похутукавы? — спросил Саймон.

Неожиданно девушка хихикнула.

— Как можно быть залив Похутукава и не видеть похутукавы? Конечно, видели. Они цвели как ненормальные!

— Скажи, а не переодевал ли Эру Саул в тот вечер свою рубашку на кухне?

— Ещё чего! — взвизгнула Хойя. — Да я бы ему весь башка оторвать!

— Тьфу, черт! — в сердцах сплюнул Саймон. Хойя умчалась прочь.

— По — моему, уже пора обедать, — сказал полковник. Он проследовал за Хойей в дом, громко призывая жену.

— Господи, что за бардак! — проронил доктор Акрингтон.

Из комнаты Квестинга вышел сержант Уэбли.

— Мистер Белл, — позвал он, — можно вас на минуточку?

IV

«Я чувствую себя так, будто сам убил беднягу Квестинга, — подумал Дайкон. — Чертовски нелепо.»

В комнате Квестинга все оставалось по-прежнему, как и накануне вечером. Уэбли прошагал к туалетному столику и, взяв с него какой-то конверт, протянул Дайкону. Молодой человек с изумлением разглядел на конверте собственное имя. Надпись была сделана тем же витиеватым почерком, что и драгоценная расписка Смита.

— Прежде чем вы его вскроете, мистер Белл, я бы хотел позвать свидетеля, — произнёс сержант.

Он высунул голову наружу и что-то невнятно пробормотал. В следующее мгновение в комнате появился мистер Фолс.

— Господи, но с какой стати ему вздумалось писать мне? — изумился вслух Дайкон.

— Сейчас выясним, мистер Белл. Прошу вас, распечатайте конверт.

Послание было написано зелёными чернилами на бланке, согласно шапке которого мистер Квестинг представлял деловые интересы нескольких компаний. Письмо было датировано вчерашним днём, а сделанная наверху надпись гласила: «Строго конфиденциально».

Дайкон прочёл следующее:

«Уважаемый мистер Белл!

Вы, должно быть, удивитесь, получив это письмо. Мне понадобилось срочно побывать в Австралии, и завтра рано утром я уезжаю в Окленд, чтобы успеть на самолёт. По-видимому, на какое-то время мне придётся задержаться в Австралии.

Начну я своё послание, мистер Белл, с того, что хочу засвидетельствовать вам своё самое искреннее уважение. Вы — единственный человек, отношения с которым не омрачены у меня никакими трениями, за что я вам чрезвычайно признателен. Вы, видимо, уже обратили внимание, что я пометил письмо грифом «строго конфиденциально». Поскольку речь идёт о деле чрезвычайной важности, я в самом деле очень рассчитываю на ваши доверие и помощь. Если вас, по каким-либо причинам это не устраивает, то прошу вас — уничтожьте письмо, не читая.»

— Я не могу это читать, — сказал Дайкон.

— Тогда придётся прочесть нам самим, сэр. Он ведь мёртв, не забывайте.

— Дьявольщина!

— Если вам проще, можете прочитать письмо про себя, мистер Белл, — предложил Уэбли, не спуская глаз с мистера Фолса. — А потом отдадите нам.

Дайкон пробежал глазами несколько строчек, потом махнул рукой.

— Нет уж, слушайте.

И зачитал вслух:

«Буду с вами предельно откровенен, мистер Белл. Должно быть, вы уже не преминули заметить, что я проявляю интерес к определённой местности, расположенной милях в десяти от нашего курорта…»

— Ну и закрутил, — пробормотал мистер Фолс.

— Он имеет в виду пик Ранги, — подсказал Уэбли, по-прежнему не сводя с него глаз.

— Совершенно верно.

«Во время моих поездок я обнаружил кое-что любопытное. А именно: в эту пятницу, накануне того дня, когда был пущен ко дну корабль „Хокианага“, я находился на склоне горы и стал свидетелем весьма странных событий. Откуда-то выше меня по склону кто-то сигналил в сторону моря. В силу некоторых причин я не желал встречаться с кем бы то ни было, поэтому остался на прежнем месте, футах в девяти от тропы. Именно поэтому мне удалось хорошо рассмотреть и узнать одного человека, самому оставшись незамеченным. Сегодня утром, в субботу, я узнал о затоплении „Хокианаги“ и немедленно связал это с вчерашним событием. Я припёр этого человека к стенке и обвинил его в саботаже. Он категорически отверг все мои обвинения, заявив, что может и сам выступить со встречными. И это, мистер Белл, ставит меня в крайне щекотливое положение. Дело в том, что слухи о моей активности в этом районе уже просочились наружу, а моё положение не позволяет мне оправдаться, тем более, что в силу определённых обстоятельств, этому человеку поверят скорее, чем мне. Словом, мне пришлось пообещать, что я его не выдам. Впрочем, не думаю, чтобы он мне поверил. Признаться, я сильно обеспокоен. Тем более, что он почему-то считает, будто бы я знаю его шифр.

Так вот, мистер Белл, с одной стороны я — человек слова, но с другой — патриот. Сама мысль о том, что в этой замечательной стране действует вражеской шпион, для меня невыносима. Вот почему, мистер Белл, я решил, что лучше всего в сложившейся ситуации мне будет покончить с давними делами по ту сторону Тасманова моря. Я скажу миссис К., что утром уеду.

Письмо же это я отправлю, прежде чем взойти на самолёт. Заметьте, слово своё я сдержал и не назвал вам имени этого человека. Надеюсь, мистер Белл, что вы никому не расскажете про это письмо, а предпримете действия, которые сами сочтёте нужными.

Позвольте ещё раз выразить вам мои искренние уважение и признательность.

Дайкон сложил письмо и протянул сержанту Уэбли.

— «Не думаю, чтобы он мне поверил», — процитировал тот. — Да, прав он оказался.

— И не только в этом, — кивнул Дайкон. — Хотя Квестинг и держался как последний подлец, я почему-то всегда питал к нему симпатию.

Снаружи послышался звон колокольчика. Хойя созывала всех к обеду.

Глава 14

Соло Септимуса Фолса

I

Прежде чем покинуть комнату, Уэбли показал Дайкону, что Квестинг уже упаковал к дороге почти всю свою одежду. Сержант также вскрыл тяжёлый кожаный чемодан и обнаружил, что тот битком набит изделиями из порфира, старинной утварью и оружием — плодами ночных вылазок на пик Ранги, вне сомнения. Топор Реви, как сказал Уэбли, был припрятан отдельно, в запертом ящике. Дайкон решил, что Квестинг, должно быть, хотел показать его после концерта Гаунту.

— Думаете, он надеялся вывезти все эти трофеи в Австралию? — спросил он.

— Возможно, мистер Белл, хотя я не сомневаюсь, что его задержали бы при таможенном досмотре. Вывоз подобных вещей строго запрещён.

— С другой стороны, — предположил мистер Фолс, — он мог быть просто заядлым коллекционером. Такие люди ведь ни перед чем не остановятся, чтобы завладеть предметом своей страсти. Щепетильные во всем остальном, они становятся абсолютно беспринципными, когда впереди замаячит объект их вожделения.

— Но ведь Квестинг был прежде всего деловым человеком, — произнёс Дайкон. — Он в бизнесе собаку съел.

— Это точно, — кивнул Уэбли. — Мы нашли у него план перестройки Ваи-ата-тапу, который превратил бы Роторуа в новую Ривьеру. Он собирался создать здесь настоящий рай.

Сержант поместил письмо Квестинга в большой конверт, надписал его на обороте, после чего попросил Дайкона и Фолса расписаться как свидетелей. Затем, выйдя вместе с ними на веранду, запер за собой дверь.

— Что ж, — произнёс Дайкон, — я с самого начала не верил, что он шпион.

— Да, и, между прочим, теперь этот вопрос повис в воздухе, — подметил Фолс.

— Вы имеете в виду вражеского агента, который к тому же оказался убийцей?

— Да, именно. Вы не против, Уэбли, если мы поделимся последней новостью с остальными?

Ответа пришлось ждать довольно долго.

— Ничуть, — произнёс наконец полицейский, когда мужчины приблизились к столовой. — Тем более, мистер Фолс, что воспрепятствовать вам я всё равно не в силах.

— Я хочу сказать, что люди должны быть предупреждены — будут, по крайней мере, держаться настороже. Проходите, мистер Белл.

— После вас, — учтиво предложил Дайкон.

— Нам с мистером Фолсом ещё нужно вымыть руки, — сказал Уэбли. — Не ждите нас, мистер Белл.

После такого топорного намёка Дакйону ничего не оставалось, как проследовать в столовую самому.

Все остальные уже сидели на своих местах. Дайкон присоединился к своему патрону. Доктор Акрингтон и семейство Клэров, за исключением Саймона, разместились за большим обеденным столом. Саймон сидел за маленьким столиком вместе со своим приятелем Смитом. Мистер Фолс, войдя, устроился отдельно, по соседству с ними.

— Не возражаете, если я присоединюсь к вам, сэр? — спросил Уэбли.

— Сочту за честь, сержант. С удовольствием угощу вас.

— Нет, нет, спасибо, — замотал головой полицейский. — За нас платит управление. Просто я вижу — здесь накрыто ещё одно место…

Похоже, тут Уэбли дал маху — второго прибора на столике Фолса не было. Однако Хойя, по-прежнему заплаканная, поспешила накрыть для гостя.

— Спасибо, что не забыл меня, Дайкон, — с нарочитой громкостью произнёс Гаунт. — А то я уже начал чувствовать себя изгоем.

Барбара метнула на актёра быстрый взгляд и столь же поспешно отвернулась.

— Да, совсем забыл, — добавил Гаунт, хлопнув себя по лбу. — Квестинг просил за топор пятьдесят гиней. Заломил, должно быть, лишку. Может, спросить у старикашки?

Ответом послужило молчание. Гаунт обиженно фыркнул и погрузился в тарелку.

Обед протекал в непривычной тишине, которую изредка прерывал только Уэбли, нахваливавший очередные яства. Едва приступив к трапезе, Дайкон, сидевший у окна, заметил, как со стороны источников из-за холма появились двое людей Уэбли, которые несли что-то на накрытых брезентом носилках. Подойдя к зарослям мануки, они двинулись в обход дома. Мрачное зрелище окончательно добило Дайкона, заодно прикончив и остатки аппетита. Несколько минут спустя, парочка, уже без своей скорбной ноши, поднялась на веранду. К ним тотчас присоединился молодой человек в серых фланелевых брюках и спортивной куртке, в котором Дайкон без труда узнал журналиста. Перебросившись с полицейскими парой слов, репортёр уселся на ступеньку и закурил трубку. Обедающие точно не замечали вновь прибывших, продолжая сосредоточенно работать челюстями.

«Ни дать, ни взять — зверинец», — подумал вдруг Дайкон.

Хойя начала собирать тарелки и, воспользовавшись тем, что миссис Клэр на минутку отвернулась, проворно сгребла недоеденные куски ростбифа на одно блюдо. Миссис Клэр и Барбара, словно сговорившись, вышли вместе. Смит, буркнув: — «Извиняюсь», — выбрался на веранду. Репортёр с надеждой во взгляде подлетел к нему, но почти тут же отошёл, сокрушённо качая головой.

Оставшиеся в столовой семеро мужчин заканчивали трапезу в гнетущем молчании.

— Посреди столь безудержного веселья даже собственный голос не услышишь, — попытался пошутить Гаунт. — Пойду, пожалуй, сосну полчасика.

Он отодвинул стул и встал.

— Вообще-то нашему молчанию есть серьёзная причина, — произнёс Фолс.

Какие-то новые непривычные нотки, прозвучавшие в его голосе, заставили окружающих буквально застыть в оцепенении.

— Вы позволите, сержант Уэбли? — спросил мистер Фолс.

Уэбли, сорвавшийся было с места, стоило только Гаунту привстать, упёрся ладонями в край стола и с серьёзным видом кивнул.

— Безусловно, сэр.

— Не знаю, — начал мистер Фолс, — любите ли вы читать детективные романы. Лично я их обожаю. Обычно их критики утверждают, что детективы оторваны от реальности. Говорят, например, что полицейское расследование вовсе не соткано из взвешивания мотивов, хитроумных догадок и беспрерывного лавирования во мраке, в процессе которого то над одним, то над другим подозреваемым зависает карающий меч правосудия. Такие люди считают, что в реальности простого, хотя и чрезвычайно трудоёмкого и медленного накопления фактов оказывается достаточным, чтобы арестовать того, на кого изначально падало наибольшее подозрение. Сержант Уэбли, — добавил мистер Фолс, — поправит меня, если я ошибаюсь.

Полицейский прокашлялся, но ничего не сказал.

— Наше недавнее собрание, — продолжил мистер Фолс, — только укрепило меня в моей правоте. Вот почему, прежде чем мы разойдёмся, я хотел бы оправдать в ваших глазах мистера Мориса Квестинга. Так вот, мистер Квестинг не был вражеским агентом.

Доктор Акрингтон взвился на дыбы. Он кричал, вопил, топал ногами, брызгал слюной и грозил всех разнести — пока мистер Фолс не рассказал о письме. Бедный анатом воспринял свалившуюся на него новость как личную трагедию. Мало того, что он уже смирился с ударом, каковым стала для него находка головы Квестинга, но письмо, подорвавшее краеугольный камень его замечательной теории, явилось последней соломинкой, сломавшей спину верблюда. Последовавшие слова мистера Фолса доктор Акрингтон слушал в подавленном молчании.

— Квестинг, судя по этому письму, разоблачил шпиона, которому удалось путём шантажа взять с покойного обет молчания. Лично я считаю, что именно страх перед угрозами этого неизвестного лица, а не какие-либо иные причины, заставил Квестинга столь поспешно засобираться в дорогу. Как и мы с вами сейчас, он ощущал нависшую над ним опасность. Думаю, что письмо он написал перед самым концертом. Проходя мимо его двери, я видел, как он склонился над столом. И вот, часа три спустя, его убили.

— Извините, — прервал Гаунт, — но я уже говорил, что моя нервная система не в состоянии выдержать такой ужас. С вашего позволения, я всё-таки вынужден вас покинуть.

— Одну минуточку, мистер Гаунт, — остановил его Фолс. — Мне представляется, что мучит вас не столько мысль о страшной кончине Квестинга, сколько опасение оказаться причастным к этой мрачной истории.

— А вот это уже наглость! — вскричал актёр, с поразительной резвостью вскакивая и потрясая кулаками. — Я этого не потерплю, Фолс!

— Присядьте, — дружеским тоном посоветовал тот. — Странное дело, против своей воли мы сами начали подозревать всех подряд. Взять, например, мистера Гаунта. Он ведь поссорился с мистером Квестингом не только потому, что тот бесцеремонно использовал его имя в рекламных целях, но и потому что Квестинг ловко присвоил себе роль таинственного благодетеля, прикинувшись, будто сам, а вовсе не мистер Гаунт, сделал этот подарок…

Барбара подскчоила, как ужаленная. Гаунт набросился на Дайкона.

— Так ты меня выдал…

— Нет, — прервал его Фолс. — Кто, кроме вас, дорогой мой Гаунт, мог сделать подобный подарок? Цитата из Шекспира на карточке… Не сам же продавец её вспомнил! Да и видели бы вы своё лицо, когда Квестинг заговорил с мисс Барбарой о её очаровательном платье. Мне показалось — извините за выражение, — что вы готовы умертвить беднягу на месте. Может, памятуя об этом случае, вы и пытались потом скрыть от нас размолвку с Квестингом?

— Я уже до хрипоты наобъяснялся, что хотел только избежать ненужной огласки, — запальчиво возразил актёр. — Неужели вы думаете, что можно и впрямь убить человека из-за такой ерунды! Уэбли, я требую, чтобы вы…

— Я с вами согласен, — поспешно замахал руками Фолс. — Позвольте перейти к следующему подозреваемому. К мистеру Смиту.

— Эй, оставьте Берта в покое! — выкрикнул Саймон. — Он чист. У него индульгенция от самого Квестинга.

— Что касается мистера Смита, — как ни в чём не бывало продолжил мистер Фолс, — то им могло верховодить чувство мести. За покушение на его жизнь.

— Какая, к черту, месть! Они похоронили топор войны!

— Да, чтобы взамен вырыть куда более ценный топор Реви. Что ж, я согласен, что этот мотив не выглядит достаточно убедительным, но, согласитесь, для того, чтобы заморочить людям голову, его вполне достаточно. Что касается вас, доктор Акрингтон, вы могли разделаться с Квестингом в порыве ярости. Вы ведь считали его предателем и шпионом…

— Теперь, Фолс, я уже уверен, что его прикончил кто-то из туземцев. Возможно — подкупленный настоящим врагом.

— Тему маори я предлагаю пока не затрагивать. Теперь вы, полковник. Извините за напоминание, но у вас был очень веский мотив. Как-никак, Квестинг собирался отобрать у вас ваши владения. А уж в бизнесе он, как метко выразился мистер Белл, собаку съел. Вы бы сильно выиграли от его смерти…

— Оставьте в покое моего отца! — снова вспылил Саймон. — Чего привязались!

— Замолчи, Саймон, — оборвал его полковник.

— … как, впрочем, — закончил мистер Фолс, — и остальные члены вашей семьи.

— Послушайте, Фолс, — не выдержал доктор Акрингтон, — вы ведь поверили этому письму, а из него ясно вытекает, что убийца — вражеский агент!

— Разумеется. Это и впрямь наиболее вероятно. Однако я вот к чему клоню. Мне кажется, что в данном случае про мотив следует вообще забыть. Если на то пошло, мотив имелся почти у каждого из нас. Давайте на минуту отвлечёмся и рассмотрим только голые факты.

— О Господи! — душераздирающе вздохнул Гаунт.

— Меня крайне занимают четыре совершенно необъяснимых обстоятельства. Сигнал на железнодорожном переезде. Рубашка Эру Саула. Цаетущие похутукавы. И наконец — злополучный флажок. Мне кажется, что, решив эти загадки, мы вплотную приблизимся к цели.

— А про себя-то вы забыли? — ехидно спросил Саймон. — Уж подозрительнее вас здесь никого нет.

Он оглянулся по сторонам, словно ища поддержки.

— Я как раз собирался перейти к собственной персоне, — с достоинством произнёс мистер Фолс. — Я и впрямь должен выглядеть в ваших глазах чрезвычайно подозрительным. А приберёг я себя напоследок ещё и потому, что должен кое в чём исповедоваться.

Уэбли резко вздёрнул голову, затем отодвинул стул назад и подобрал под себя ноги, словно готовясь к прыжку.

— Покинув зал, — сказал мистер Фолс, — я сразу направился к источникам. Я уже говорил вам, что заметил впереди себя Квестинга, которого узнал по одежде. Я сказал также, что приостановился, чтобы закурить, вскоре после чего услышал страшный крик, а потом уже появился и Белл. Позднее, запретив всем вам приближаться к месту гибели Квестинга, я сам отправился туда. Да ещё и наговорил вам с три короба, будто слышал, как там кто-то ходил. Так вот, все это неправда. Там никого не было. А теперь, — продолжал Фолс, — я перехожу к последней части своего повествования.

Он быстро сунул руку во внутренний карман пиджака.

Саймон с нечленораздельным воплем вскочил и метнулся к нему.

— Держите его! — завопил он. — Хватайте! Скорее! Он отравится!

II

Однако мистер Фолс извлёк из кармана вовсе не пузырёк или капсулу с ядом, а прозрачную желтоватую полоску, которую показал прежде всего Саймону.

— Что на вас нашло? — спросил он. — Так можно человека заикой оставить.

— Сядь, дубина! — прикрикнул на племянника доктор Акрингтон. — Не позорь нас.

— Чего ты распрыгался, как козёл, Сим? — спросил сына полковник Клэр. — Держи себя в руках.

Гаунт истерически захихикал. Саймон, развернувшись, напустился на него.

— Смейтесь сколько влезет! Он стоит тут и распинается, как вешал нам всем лапшу на уши, а вы смеётесь! Валяйте. Я, вот, сразу сказал, что у него рыльце в пушку. — Мальчишеская физиономия Саймона пылала до ушей. — Говорил же я вам, что он шифр выстукивал! Прямо у вас под носом, а вы…

— Ах, да, — кивнул мистер Фолс. — Вы обратили внимание на мой маленький эксперимент. Должен сказать, Клэр, вы весьма наблюдательны.

— Так вы признаетесь, что пользовались шифром? Признаетесь?

— Разумеется. Я пытался проверить Квестинга. Впрочем, кончился мой эксперимент плачевно. Квестинг завладел моей трубкой. Без малейшего умысла, разумеется, однако на вас это произвело зловещее впечатление. Не говоря уж об одном человеке, который посчитал это условным сигналом. Я имею в виду убийцу.

— Себя, то есть! — выпалил Саймон.

— Я вижу, — спокойно продолжал мистер Фолс, — что вы обратили внимание на предмет, который я держу в руке. Это кусочек жёлтого целлулоида, который я срезал с защитного экрана, установленного на ветровом стекле машины Квестинга. Так вот, если вы посмотрите сквозь него на какой-либо красный предмет, тот и впрямь чуть-чуть изменит оттенок, но всё равно останется красным. То же самое случится, если вы посмотрите на зеленое. В частности, зелёный сигнал светофора становится светло-зелёным, и все. Поэтому Квестинг соврал, говоря, что перепутал красный сигнал с зелёным из-за своего защитного экрана.

— Да, но тогда… — начал было Саймон, но осёкся.

— И ещё Квестинг утверждал, что в тот злополучный день Эру Саул был в голубой рубашке, тогда как мы все знаем точно — рубашка была красная. Значит, он снова соврал? В тот же вечер Квестинг угодил в ловушку доктора Акрингтона, согласившись, что похутукавы не расцвели, в то время как весь залив просто утопал в огненном багрянце. Из чего доктор Акрингтон вполне резонно заключил, что Квестинг туда не ездил. Однако мы теперь доподлинно знаем, что Квестинг там побывал. И вот теперь мы переходим к заключительному акту этой трагедии.

Уэбли проворно вскочил. Один из его людей, тихонько приоткрыв дверь, незаметно проскользнул внутрь. Дайкону показалось, что только он сам да ещё Гаунт заметили, что их полку прибыло. Гаунт быстро перевёл взгляд на сержанта.

— После концерта Квестинг возвращался с фонариком, — продолжил Фолс. — Луна ещё не взошла, и он освещал себе путь, продвигаясь вдоль тропы, помеченной белыми флажками. Поднявшись на холм, возвышающийся над Таупо-тапу, он не увидел белых флажков, поскольку флажок, который был на самой вершине, кто-то выдернул. Однако выцветшие красные флажки, которые обозначали старую тропу, разрушенную кипящим источником, он видел. Сами знаете — там несколько холмов, а в темноте все они выглядят одинаково. Так вот, я считаю, что именно красные флажки и привели Квестинга к жуткому концу. И я убеждён: убийца Квестинга прекрасно знал, что тот не различает цвета.

III

Кто в детстве не играл в калейдоскоп — встряхнёшь его, и цветастый винегрет мгновенно преобразуется в симметричный узор. Дайкону показалось, что такой волшебный фокус мистер Фолс только что проделал с беспорядочной мешаниной фактов, окружающих гибель Мориса Квестинга.

Сам Фолс, между тем, продолжал:

— Характерной чертой дальтоников является их нежелание признавать свою неполноценность. Великий Ганс Гросс173, например, утверждал, что уличённый в цветной слепоте дальтоник начинает вести себя как провинившийся сорванец, совершая подчас необъяснимые по нелепости поступки. Вот и Квестинг, в ответ на обвинение доктора Акрингтона в покушении на жизнь мистера Смита, вместо того, чтобы чистосердечно признаться в собственном несовершенстве, заявил, что светофор не работал. Позднее мистер Смит сказал, что Квестинг сослался на то, что перепутал сигнал из-за защитного экрана.

— Да, но… — начал было Саймон, но опять замолк на полуслове. — Продолжайте.

— Благодарю вас. Так вот, дальтоники в большинстве своём путают зелёный цвет с красным, тогда как темно-розовый, вишнёвый и красновато-коричневый цвета воспринимают как голубой. Поэтому в темноте красноватый флажок скорее всего показался бы Квестингу бесцветным. Впрочем, сравнить цвет его было всё равно не с чем, поскольку белый флажок исчез. Теперь посмотрим, как согласуются эти новые факты с оставшимися на тропе следами. Если я ошибусь, сержант Уэбли меня поправит — ведь я работал при свете фонарика.

Уэбли негромко крякнул, но ничего не сказал.

Почесав кончик носа, Фолс продолжил:

— Я рассмотрел бороздку, оставленную в земле железным стержнем и пришёл к выводу, что кто-то колотил по нему ботинком или иным тяжёлым предметом. Между тем, когда мы шли на концерт, флажок был на месте и тропа была целой. Напротив, никто из возвращавшихся с концерта флажка не видел, да и на состояние тропы внимания не обратили. Если не считать полковника Клэра, который, возвращаясь самым последним, поднялся на холм и упал.

— А? — встрепенулся полковник. — Кто упал?

— Ты, Эдвард, — сказал ему доктор Акрингтон. — Проснись наконец.

— Что? Ах, да. Я и в самом деле упал. Это я точно помню.

— Может быть, полковник, вы наступили как раз на то место, где раньше был флажок, а расхлябанная почва подалась под вашими ногами и вы провалились в ямку? Из-за этого и упали.

— Постойте-ка, — задумчиво произнёс полковник. — Дайте пораскинуть мозгами.

— Чем? — ехидно переспросил шурина доктор Акрингтон, разражаясь обидным смехом.

— Перестаньте, дядя Джеймс! — воскликнул Саймон. — Не унижайте папу.

— Пока наш мыслитель погружён в раздумья, — произнёс доктор Акрингтон, не обращая на него внимания, — я хочу заметить следующее, Фолс. Если ваша версия верна, то флажок должны были сбросить уже после того, как мы пришли на концерт.

— Совершенно верно.

— Более того, все мы намеревались вернуться в машине Гаунта.

— Тоже справедливо, — с одобрением сказал мистер Фолс.

— А наш метис во время концерта выходил из зала.

— И вернулся, когда мистер Гаунт столь блистательно декламировал монолог, посвящённый кануну Криспианова дня.

— В сцене под Азинкуром?

— Да. Итак, полковник?

Полковник Клэр открыл глаза и расправил усы.

— Да, — сказал он. — Именно так все и было. Как странно, что я сразу не вспомнил. Земля под ногами провалилась и я упал. Черт побери, мог ведь вообще в кипяток ухнуть! Ну и дела.

— Да, вам повезло, — произнёс мистер Фолс. — Что ж, джентльмены, я почти закончил. На мой взгляд, в рамки всех этих обстоятельств укладывается лишь одно объяснение. Очевидно, на ногах убийцы Квестинга были ботинки, подбитые гвоздями. Он выбросил их в Таупо-тапу. В них же он лазил на пик Ранги. Он выходил из зала во время концерта. Он знал, что Квестинг страдает дальтонизмом, и отчаянно стремился скрыть от нас этот факт. Квестинг знал, что этот человек — вражеский шпион. Итак, кто подходит на эту роль?

— Эру Саул, — быстро произнёс доктор Акрингтон.

— Нет, — покачал головой мистер Фолс. — Герберт Смит.

IV

Громче всех возмущался Саймон. Смит, мол, ведёт себя тише воды и ниже травы, он и мухи не обидит, да и вообще — замечательный парень, когда не напьётся. Саймон заявил даже, что Фолс специально обвиняет Смита, чтобы выгородить себя. Полковник и доктор Акрингтон в один голос старались его урезонить, а Уэбли так даже попытался выпроводить. Однако Саймон упёрся, как скала. Правда в конце концов, обессилев от крика, беспомощно рухнул на стул и замолчал.

— Смит! — произнёс Гаунт. — До чего же докатились наши враги. Должно быть, им совсем туго, коль скоро они находят применение такому отродью.

— Он — мелкая сошка, — сказал Фолс.

— Он ведь у нас сто лет проработал, — пробормотал заметно потрясённый полковник.

— Погоди, Эдвард, я ещё не уверен в его вине, — сказал доктор Акрингтон и обратился к мистеру Фолсу. — А откуда вам известно, что Смит знал о цветной слепоте Квестинга? Может, он поверил истории про защитный экран?

— А он её и не слышал. Если верить Смиту, Квестинг отвёз его на переезд и показал через экран сигнал семафора, который якобы казался зелёным. Тогда как на самом деле он становится красновато-жёлтым. А уж Смит — точно не дальтоник, он знает, что Квестинг писал зелёными чернилами. Так что историю с экраном он придумал уже после убийства, чтобы запудрить нам мозги. Ему нужен был подходящий предлог, чтобы объяснить столь внезапное примирение с Квестингом. И заодно помахать перед носом бумажкой. Но главное: мы ни в коем случае не должны были узнать о том, что Квестинг страдает дальтонизмом. Вот почему он подтвердил, что Эру был в голубой рубашке, тогда как мы все были убеждены в обратном. У меня нет никаких сомнений, что Квестинг объяснил Смиту подлинную причину происшествия на переезде. Квестинг даже использовал его затем как посредника при продаже реликвий маори. Все шло своим чередом, пока Квестинг не разоблачил Смита и не припёр его к стенке. Тогда он и подписал себе смертный приговор.

— А как быть с Эру Саулом? — спросил Дайкон. — С украденным топором, нарушением табу и всем прочим? Все это не имеет отношения к делу?

— Лишь косвенно. Помните, Эру Саул сказал мне, что по возвращении в клуб после попойки со Смитом, они услышали, как мистер Гаунт читал «про дворян, которые нежатся в постелях»? Я сразу понял, что это та часть монолога, которая дословно звучит так: «И проклянут свою судьбу дворяне, что в этот день не с нами, а в кроватях…». Генрих произносил этот монолог в канун дня святого Криспиана. А вот Смит сказал, что мистер Гаунт «распинался» по поводу того, чтобы, дескать, «кафтаны грязные с французов ободрать». На самом деле, эта строка, которая звучит как: «Сорвав камзолы пёстрые с французов», относится к совершенно другому монологу. Мистер Гаунт читал его напоследок, уже выступая на бис.

— И что из этого? — пожал плечами Саймон. — Смиту все едино.

— Дело в том, что между этими монологами прошло минут шесть-семь. Вы согласны, Гаунт?

— Да, это так, — подтвердил актёр, чуть подумав.

— Смит вполне успел бы, воспользовавшись тем, что взоры всех присутствующих устремлены на мистера Гаунта, выскользнуть из зала, добежать до Таупо-тапу, и вернуться. Заодно он избавился от своих ботинок.

Мистер Фолс повернулся к Саймону.

— Кстати, вы не обратили внимания на его обувь?

Парень молча потряс головой.

— А лакей мистера Гаунта был вместе с вами?

— Да.

— Могу я сним поговорить?

Уэбли кивнул полицейскому, стоявшему у двери. Тот вышел и вскоре вернулся вместе с Колли.

— Послушайте, Колли, что за ботинки были на ногах у мистера Смита, когда вы возвращались домой с концерта?

— Это были не ботинки, сэр, — мгновенно ответил Колли, — а мягкие туфли.

— А перед концертом вы заходили в клуб вместе с мистером Смитом?

— Да, сэр. Мы приносили стулья.

— Он и тогда был в туфлях? — не выдержал Уэбли.

Колли подскочил от неожиданности.

— Господи, инспектор, вы так спрятались, что я вас даже не заметил. Нет, тогда он был в ботинках. А туфли он принёс с собой в кармане — на случай танцев.

— А ботинки он потом отнёс домой? — спросил Уэбли.

— Не знаю, не видел, — ответил Колли с неловким видом.

— Ладно.

Колли виновато посмотрел на Саймона, развёл руками и вышел.

Уэбли подошёл к полицейскому.

— Где он?

— В своей комнате, мистер Уэбли. Мы следим за ней.

— Тогда за мной, — скомандовал Уэбли, и они затопали по веранде по направлению к комнате Смита.

Глава 15

Прощальные гастроли Септимуса Фолса

I

— Нет, я ему нисколечко не сочувствую, — сказал Дайкон. — Смертной казни в этой стране нет, и остатки жизни он проведёт в тюрьме. Я считаю, что ему ещё повезло. Ненавижу шпионов. Тем более — убийц. А вот беднягу Квестинга мне искренне жаль.

— Не надо, прошу тебя!

— Извини, милая. Нет, не буду звать тебя «милая». Так обращаются к людям наши знаменитые театралы, когда не помнят их имён. Я уж буду звать тебя по старинке, ладно? Например так: Барбара, любовь моя! Барбара, солнышко! Барбара, зайчик! Только не дуйся, прошу тебя. Куда пойдём?

— Может, к морю?

— С тобой — хоть на край света.

Они гуляли рука об руку под ясным небом.

— Мне кажется, что прошло не два дня, а целая неделя, — сказала вдруг Барбара.

— Мне тоже. Столько событий. Сперва арест Смита. Затем такой блистательный отъезд мистера Септимуса Фолса. До чего жаль, что нам тоже скоро уезжать.

— Когда?

— Гаунт говорит — на следующей неделе. Пока продлится дознание, мы останемся здесь. Ему уже гораздо лучше. По словам твоего знаменитого дядюшки, вполне возможно, что он навсегда избавился от своего заболевания. Доктор Акрингтон выразился так: «рецидива фиброзита может и не быть». Для меня это звучит как заклинание.

— А куда едет мистер Гаунт? — глухим голосом спросила Барбара.

— В Лондон. Он хочет организовать новое турне для шекспировской труппы. Кстати, я собираюсь уволиться.

— Уволиться! Но почему?

— Хочу ещё раз попытать счастья на призывном пункте. Если провалюсь, то возвращусь к Гаунту. Ты мне напишешь?

Барбара не ответила.

— Напишешь?

Девушка кивнула.

— Что за несправедливость! — вздохнул Дайкон. — Ты тут льёшь горькие слезы из-за его отъезда, а я готов в голос вопить из-за того, что расстаюсь с тобой. Чушь какая-то.

Барбара вдруг остановилась.

— Дело вовсе не в этом, — с горячностью заговорила она. — Просто устала я от этой бессмысленной жизни. Не могу так больше.

— Господи, а чего же в ней бессмысленного?

— Я чувствую себя последней дурой. Вбила себе в башку, что он такой же благородный, как мистер Рочестер, а он оказался таким же тщеславным, чванливым и ничтожным, как и все остальные. Без конца причитал, какой он ранимый и чувствительный, тогда как на самом деле до смерти боялся, что его заподозрят. Я готова сгореть от стыда.

— Нда, — произнёс Дайкон.

— И почему вдруг именно он подарил мне такие вещи? Позабавиться решил, что ли?

— Не сердись на него. У него доброе сердце. Он раздаёт подобные подарки с такой же лёгкостью, как ты грызёшь орешки. Для него это пустяки.

— А какую сцену он закатил, когда папочка так вежливо объяснил, что я не могу принять от него этот подарок! Он сказал: «Если не хочет, так пусть вообще голая ходит»! Честное слово. Сим своими ушами слышал.

— Для его болезненного честолюбия удар оказался слишком чувствительным, — пояснил Дайкон, пытаясь унять дрожь в голосе. — Он расценил это как щелчок по носу. Кипел как чайник.

— Ну и поделом ему, — сказал Барбара. — И, прошу тебя — не будем больше говорить об этом. А то как бы я не пожалела об утраченных вещах, — добавила она и лукаво улыбнулась.

— Браво, мисс Клэр! — воскликнул Дайкон и вдруг, к своему неимоверному удивлению, почувствовал, что девушка взяла его за руку.

— Напиши мне, ладно? — ещё раз попросил он. — Если эта чёртова война продлится ещё долго, ты совсем меня позабудешь, но я непременно вернусь.

— Да, — кивнула Барбара. — Возвращайся. Пожалуйста.

II

— Вот и все, — сказал мистер Фолс. — Сразу по окончании дознания, я отправляюсь в Веллингтон. Комиссар полиции ждёт не дождётся моего приезда. Боюсь, что мы поймали мелкую рыбёшку, но, по крайней мере, эта история должна насторожить их.

— Надеюсь, — произнёс суперинтендант. — А то мы совсем обленились. Как, оказывается, легко усыпить бдительность. Какое счастье, что вы оказались здесь.

— Да, — ухмыльнулся сержант Уэбли. — А то ведь старый доктор буквально засыпал нас письмами, но нам его подозрения казались досужими бреднями. Кто бы мог подумать, что старикан окажется прав? По большому счёту, конечно.

— Да, — задумчиво произнёс суперинтендант. — Интуиция — великое дело.

— Доктор Акрингтон — молодчина, — сказал мистер Фолс. — Он ведь приехал ко мне в Окленд, по моей просьбе. После того, как я получил его письмо. Правда, в Ваи-ата-тапу я решил отправиться только на следующий день, поговорив с вами. Предупредить его о своём приезде я не успел, но он даже глазом не моргнул, увидев меня. И даже помог мне разыгрывать из себя больного, разбитого радикулитом. И ещё я очень признателен Уэбли. Он держался безукоризненно.

Сержант хмыкнул и прикрыл здоровенной лапищей рот.

Все встали и суперинтендант протянул руку.

— Вы оказали нам честь, — сказал он. — Уверен, что Уэбли думает так же.

— Ещё бы! Этот день я запомню на всю жизнь, сэр!

— Надеюсь, нам ещё доведётся встретиться. Может, в следующий раз в наши сети попадёт добыча покрупнее.

Они обменялись рукопожатиями.

— Вашими молитвами, — улыбнулся суперинтендант. — До свидания, мистер Аллейн. Счастливого пути.

Найо Марш

Смерть в овечьей шерсти

Действующие лица

Флоренс Рубрик — владелица Маунт-Мун.

Артур Рубрик — ее муж.

Сэмуэль Джозеф — закупщик шерсти.

Альфред Кларк — кладовщик.

Родерик Аллейн — старший инспектор криминальной полиции.

Фабиан Лосс — племянник Артура Рубрика.

Дуглас Грейс — племянник Флоренс Рубрик.

Урсула Харм — ее подопечная.

Теренс Линн — ее секретарь; позднее садовница в Маунт-Мун.

Миссис Эйсворти — экономка.

Маркинс — слуга.

Томас Джонс — управляющий.

Миссис Джонс — его жена.

Клифф Джонс — их сын.

Бен Уилсон — сортировщик шерсти.

Джек Мерривезер — прессовщик.

Альберт Блэк — разнорабочий.

Перси Гоулд — повар стригалей.

Пролог

1939 год

— Я миссис Рубрик из Маунт-Мун, — объявила блондинка. — И я хотела бы пройти.

Человек, стоявший у входа на помост, взглянул ей в лицо. Самым выдающимся в нем был бледный нос, усеянный веснушками, и такие же крапчатые глаза. Вместе они доминировали над всем остальным, несколько искажая впечатление от общего облика, нарушая перспективу. Все остальное терялось на их фоне, выглядело весьма незначительно. Даже рот со слегка торчащими вперед зубами не мог соперничать с этим торжествующим носом и пронзительными глазами навыкате.

— Я хотела бы пройти, — повторила Флоренс Рубрик.

Человек оглянулся и посмотрел в зал.

— Там у стены есть свободные места. За лавками, где сидят закупщики.

— Мне это и без вас известно. Но я не собираюсь смотреть на их спины. Я хочу видеть их лица. Я миссис Рубрик из Маунт-Мун. Сейчас будут продавать мою шерсть, и я хочу сидеть где-нибудь здесь.

Она посмотрела на помост, где с высокой кафедры стрекотал, как пулемет, аукционист в рубашке с короткими рукавами.

— Вон там, — уточнила Флоренс Рубрик. — На стуле рядом с этими картинками. Вот это будет в самый раз.

Она прошла мимо охранника.

— Здравствуйте, — приветствовала она следующего стража своим пронзительным голосом. — Не возражаете, если я пройду? Я миссис Артур Рубрик. Мне можно сесть?

Усевшись на стул, она стала пододвигать его вперед, пока не очутилась на авансцене, откуда открывался вид на зал. Стул был высокий, и миссис Рубрик явно не хватало роста — ее ноги едва доставали до пола. Помощники аукциониста, сидевшие у кафедры, удивленно оторвали глаза от своих бумаг.

— Лот один семь шесть, — скороговоркой произнес аукционист. — Маунт-Сильвер.

— Одиннадцать, — выкрикнул голос из зала.

Двое мужчин вскочили с мест и, вытянув руки, завопили:

— Три!

Флосси расправила свои меха и с интересом взглянула в их сторону.

— Одиннадцать три, — произнес аукционист. В передней части зала, перед сценой, рядами располагались столы, на которых красовались таблички с названием фирм. «Ван Хайз». «Братья Ривен». «Дюбуа». «Йен». «Штайнер». «Джеймс Огден». «Гарц». «Ормерод». «Родс». «Маркино». «Джеймс Барнет».

На летние торги шерстью сюда со всех концов света съехались мужчины в деловых костюмах из добротных шерстяных тканей. Их вид красноречиво говорил о национальной принадлежности, словно их специально подбирали для представительства. Закупщик от Ван Хайза с круглой, словно выточенной их дерева головой, которую прикрывала мягкая шляпа. Представитель Дюбуа с прилизанными волосами и тонкими усиками, не скрывавшими глубоких складок, тянувшихся от ноздрей к уголкам рта. Старый Джимми Ормерод, который участвовал в торгах самолично, ревя, как жеребец, и багровея лицом. Гарц в роговых очках, издающий звуки, похожие на собачий лай, а также мистер Курата Кан от Маркино, повизгивающий фальцетом.

Каждый закупщик держал перед собой пачку листков с напечатанным текстом, и временами все они, словно хоровые певцы, дружно перевертывали страницы. Монотонный речитатив аукциониста был лишен каких-либо модуляций, и тем не менее покупатели, словно марионетки, которых дергают за ниточки, подчинялись его воле, то разом впадая в лихорадочное оживление, то погружаясь в нервически-напряженный ступор. Некоторые стояли неподвижно, держа листки перед глазами и ожидая какого-то определенного лота. Другие что-то писали за своими столами. Но все они обладали доведенной до совершенства способностью моментально переходить от настороженного оцепенения к хищной и шумной активности. Многие беспрерывно курили, и Флоренс Рубрик с трудом различала их лица за облаками голубого табачного дыма.

В дверных проемах и под галереей толпились мужчины, чьи руки и лица были обожжены солнцем и изрезаны морщинами, а одежда выдавала в них сельских жителей, выбравшихся в город. Это были овчары, арендаторы, фермеры из окрестностей. От того, как поведут себя закупщики, зависело их существование в следующие двенадцать месяцев. Торги подводили итог всему году. Долгие скитания по пастбищам, ночи, проведенные в крошечных хижинах на склонах гор, запоздалый снег, засыпающий загоны, где ягнятся овцы, шумные ритуалы мытья и стрижки овец, перевозка тюков с шерстью — все заканчивалось здесь коротким и окончательным вердиктом.

У входа в зал Флоренс заметила своего мужа, Артура Рубрика, и отчаянно замахала рукой. Мужчины, стоявшие рядом с Артуром, указали ему на нее. Он нерешительно кивнул и стал пробираться к ней по боковому проходу. Когда он приблизился к помосту, она радостно воскликнула:

— Видишь, куда я забралась! Давай скорей сюда!

Он без особого энтузиазма последовал приглашению.

— Что ты тут делаешь, Флосси? Ты должна сидеть внизу.

— Внизу меня не устраивает.

— Но на тебя все смотрят.

— А мне плевать, — громко заявила миссис Рубрик. — Когда он дойдет до нас, дорогой? Покажи мне.

— Тсс! — недовольно прошипел ее муж, вручая ей свой каталог.

Поиграв лорнетом, Флоренс эффектно вскинула руку в белой перчатке и стала изучать каталог. В зале затрепетали белые листки.

— Сейчас наша очередь, — сказала она, переворачивая страницу. — Ну, где же мы?

Ее супруг дернул головой и что-то промычал.

— Лот один восемьдесят, — объявил аукционист.

— Тринадцать.

— С половиной, — заорал старик Ормерод.

— Четырнадцать! — Это очкастый мистер Курата Кан, вскочив, на долю секунды опередил Ормерода.

— Потолок! — пронзительно закричала миссис Рубрик. — Потолок! Правда, дорогой? Нам дали самую большую цену, верно? Этот чудный маленький япончик!

По залу прокатился смех. Аукционист усмехнулся. Охранники, стоявшие у входа на сцену, затряслись, прикрывая рты руками. Синюшное лицо Артура Рубрика приобрело фиолетовый оттенок.

Сложив руки в белых перчатках, его жена взволнованно поднялась со стула.

— Какой милый. Артур, ну разве он не прелесть?

— Флосси, ради всего святого, — пробормотал Артур Рубрик.

Однако миссис Рубрик столь энергично кивала в сторону мистера Кураты Кана, что он наконец обратил на нее внимание. Сощурившись и обнажив в улыбке длинные зубы, японец церемонно поклонился.

— Вот видишь! — торжествующе произнесла Флоренс, направляясь к выходу со сцены. — Ну разве это не замечательно?

Растерянный муж вывел ее на узкий двор.

— Мне кажется, ты привлекаешь к себе слишком много внимания, дорогая. Машешь этому японцу. Мы же с ним не знакомы.

— Да, не знакомы, — повысила голос Флосси. — Но обязательно познакомимся. Ты пригласишь его на уик-энд к нам в Маунт-Мун.

— О нет, Флосси. К чему это? Зачем?

— Я всегда считала, что нужно поддерживать с людьми дружеские отношения. К тому же он дал за мою шерсть отличную цену. Сразу видно разумного человека. Я хочу узнать его поближе.

— Эти типы только и умеют, что скалить зубы. Не люблю я их, Флосс. Продадут не моргнув глазом. Они наши естественные враги.

— Дорогой, у тебя абсолютно допотопные взгляды. Еще немного, и ты заговоришь о желтой угрозе.

Она вскинула голову, на лоб ей упала крашеная золотая прядь.

— Не забывай, что у нас на дворе тысяча девятьсот тридцать девятый год.

1942 год

Летним февральским днем 1942 года мистер Сэмми Джозеф, закупщик шерсти Текстильной мануфактуры братьев Ривен, проходил по складу фирмы в сопровождении кладовщика. Оконные стекла в помещении были закрашены черной краской, и кладовщик включил единственную лампочку под потолком. Она высветила несколько прямоугольных, затянутых в дерюгу тюков. Все остальное тонуло в полумраке. Лампочка висела довольно высоко и была покрыта толстым слоем пыли. В ее свете лица мужчин выглядели безжизненными и какими-то потусторонними. Голоса их звучали глухо, словно они вязли в шерсти. Было душно и пахло мешковиной.

— С каких это пор мы покупаем шерсть с дохлых овец, мистер Джозеф? — спросил кладовщик.

— Сроду такой не покупали, — отрезал Джозеф. — О чем ты говоришь?

— Там у дальней стенки есть такой тюк.

— Только не на этом складе.

— Бьюсь об заклад.

— Какая муха тебя укусила? С чего ты решил, что она с мертвых овец?

— Да бросьте, мистер Джозеф, я на этом деле собаку съел. Такую шерсть за милю чую. Она ведь воняет.

— Ну и где же этот тюк?

— Пойдемте посмотрим.

Они пошли дальше по проходу между тюками шерсти. По ходу кладовщик включал все новые лампочки, стараясь осветить путь. У последнего тюка он остановился.

— Вы только нюхните, мистер Джозеф.

Сэмми Джозеф наклонился над тюком. Его тень упала на мешковину с буквенной маркировкой и изображением полумесяца.

— Это шерсть из Маунт-Мун, — определил он.

— Знаю, — заметно нервничая, ответил кладовщик. — Ведь воняет, правда?

— Да, действительно, — подтвердил Джозеф.

— Шерсть с дохлятины.

— Никогда в жизни такой не покупал. Тем более из Маунт-Мун. А после стрижки запах мертвой шерсти вообще исчезает. Ты это знаешь не хуже меня. Похоже, это дохлая крыса. Ты не посмотрел?

— Посмотрел, мистер Джозеф. На днях отодвигал этот тюк. Воняет изнутри. Это точно.

— Вспори-ка его, — скомандовал мистер Джозеф.

Открыв складной нож, кладовщик воткнул его в тюк. Сэмми Джозеф молча наблюдал за ним. Тишину нарушали лишь тяжелые вздохи стропил у них над головой.

— Ну и жара здесь, — сказал Сэмми Джозеф. — Это все северо-восточный надувает. Ненавижу это пекло.

— Да, тяжко, — отозвался кладовщик.

Он стал с треском разрезать мешковину. Из прорехи полезла белая шерсть.

— Задохнешься тут совсем, — проворчал кладовщик выпрямляясь. — Так и шибает. Идите понюхайте.

— Спасибо, я и отсюда чувствую. Не пойму, в чем дело. В этом тюке не должно быть шерсти с брюха. Она, конечно, попахивает, но не так же. — Он открыл портсигар: — Закуришь?

— Да, пожалуй, мистер Джозеф. Ну и запашок.

— Он и вправду идет изнутри. Наверно, они на прессе туда что-то закатали. Может, крысу.

— Хотите достать ее?

— Давай-ка вытащим оттуда шерсть. — Мистер Джозеф взглянул на свой чистенький костюм. — Ты в спецовке, вот и давай.

Кладовщик потянул за шерсть.

— Один момент, мистер Джозеф. Они его здорово набили. — И он пошел к стене.

Сэмми Джозеф протянул было руку к дыре, но потом передумал.

Кладовщик вернулся с железным крюком, которым подцепляют тюки. На правой руке у него была длинная рукавица. Запустив крюк в дыру, он стал вытягивать из тюка шерсть и тихонько присвистнул.

— В одном вы правы, сэр. Это и впрямь не мертвая шерсть.

Мистер Джозеф поднял с пола клок шерсти и, взглянув на него, бросил обратно. Отвернувшись, он вытер руку о тюк.

— Не нравится мне все это. Чертова вонь. Что с тобой, черт подери?

Кладовщик энергично и грязно выругался. Джозеф посмотрел на него. Рука в рукавице совсем исчезла внутри тюка. Кладовщик повернул голову. Джозеф увидел вытаращенные глаза и широко открытый рот.

— Я там чего-то нащупал.

— Крюком?

Кладовщик кивнул.

— Все, хватит с меня, — громко сказал он.

— Что случилось?

— Больше туда не полезу.

— Но почему, черт возьми?

— Это шерсть из Маунт-Мун.

— Знаю. Ну и что?

— Вы разве газет не читаете?

Сэмми Джозеф изменился в лице:

— Ты с ума сошел. Господи, да ты просто ненормальный.

— Три недели прошло, а ее так и не нашли. Я же был на войне. Теперь понял, что мне напоминает этот запах. Фландрию!

— Иди ты к черту, — решительно заявил мистер Джозеф. — Ты вообще где находишься? Что за концерт ты тут устраиваешь?

Кладовщик вытащил руку из тюка. К рукавице прилипли пряди шерсти. Резким движением он сдернул ее с руки, и она упала на пол — мокрая и бурая.

— Ты оставил крюк внутри.

— К… крюк.

— Достань его, Альф!

— …!

— Давай, давай. Да что с тобой? Сейчас же вытащи крюк.

Кладовщик с ненавистью посмотрел на Сэмми Джозефа. Отошедший лист железа загремел на крыше под напором ветра, наполнив все помещение зловещими звуками.

— Шевелись, — не унимался Сэмми Джозеф. — Это всего лишь крыса.

Кладовщик сунул голую руку в прореху и стал судорожно шуровать в шерсти. Упершись левой рукой в тюк, он наконец выдернул крюк и, как бы не веря своим глазам, показал Джозефу.

— Вот, глядите!

Предупреждающе махнув рукой, он бросил свою добычу к ногам закупщика. Обвившись вокруг крюка, на полу блестела золотистая прядь волос.

I. По дороге в Маунт-Мун

Май 1943 год

1

Из городка у подножия горного перевала выехала почтовая машина. Она медленно поднималась по круто уходящей вверх дороге, пока ее пассажирам не открылся вид на железную крышу паба, на крошечных, похожих на детские игрушки лошадок, привязанных к столбам веранды, на темные подвижные точки, которые на самом деле были овчарками, и на маленькую двуколку с автомобильными колесами, неторопливо удаляющуюся от поселка. За всем этим возвышались предгорья, прорезанные узкими ущельями и заросшие соснами, сбегавшими на широкую равнину, которая, казалось, медленно поднималась вместе с сидящими в машине.

По мере приближения к перевалу горы становились все внушительнее, хотя их вершины скрывала тяжелая пелена облаков, которые все ниже нависали над землей. Перевал, казалось, уходил в небеса. Заморосил дождь.

— Въезжаем в плохую погоду? — предположил сидевший впереди пассажир.

— Вернее, выезжаем из нее, — возразил водитель.

— Разве?

— А вы взгляните на небо, сэр.

Опустив стекло, пассажир высунулся из окна.

— Черным-черно, и тучи низкие, — сообщил он. — Но пахнет свежестью.

— Посмотрите вперед.

Пассажир послушно посмотрел на залитое дождем переднее стекло, но не увидел за ним ничего, что подтверждало бы правоту водителя, — лишь черные конусы гор, занавешенные тучами. Вершина перевала терялась в струях дождя. Дорога шла над ущельем, по дну которого мчался горный поток, но шум его сюда не доходил. Водитель переключил передачу, и двигатель, жалобно взвыв, заревел. В днище машины застучала щебенка.

— Ого! Вот мы и наверху! — оживился пассажир. — Боже, какая красота!

Вершины гор расступились. Над перевалом пронзительной голубизной сиял чистый квадрат неба, словно вдруг раздвинулся занавес. Тучи уплыли куда-то вниз, открыв глазам совершенно новый пейзаж.

Это было огромное плато, довольно высокое и окруженное горами в венцах из вечных снегов. На нем искрилось кружево рек, спускавшихся с ледников, и поблескивали три озера с необычной молочно-зеленой водой. Под ярким, как мантия паладина, небом простиралась золотисто-желтая голая равнина. Горы, лишенные леса, густо заросли гигантскими пучками травы. И только вдали виднелись куртины сосен и пирамидальных тополей, выдававшие присутствие одиноких ферм. Воздух был неправдоподобно чист и прозрачен, словно он только что излился из голубого небесного кубка.

Пассажир снова опустил стекло, все еще мокрое и слегка дымящееся на солнце. Он посмотрел назад. Завеса облаков, окончательно отступив, чуть виднелась за цепью гор.

— Мир в его первозданном виде, — произнес он.

Водитель протянул руку к отделению на приборной панели, где россыпью лежали сигареты. Его кожаное пальто противно пахло рыбьим жиром. Пассажир с нетерпением ждал момента, когда они окажутся в этом неизведанном мире, который пока лишь маячил вдали. Он взглянул на горы, полумесяцем обступившие плато.

— Где здесь находится Маунт-Мун? — спросил он.

Водитель махнул рукой куда-то влево:

— Они встретят вас у развилки.

Дорога бледной полоской пересекала плато, раздваиваясь у подножия гор. Пассажир заметил крохотный автомобиль, стоявший у развилки.

— Это, должно быть, машина мистера Лосса, — сообщил водитель.

Пассажир вспомнил о письме, лежавшем в его бумажнике. В памяти всплыли строчки: «…Ситуация становится похожей на русскую рулетку или, выражаясь менее фигурально, приобретает отчетливый криминальный характер… Мы здесь находимся в постоянном нервном напряжении. Казалось бы, со временем оно должно уйти, но нет… а ведь прошло уже больше года… Я не осмелился бы злоупотреблять вашим временем, если бы не абсурдное подозрение в шпионаже… Больше не желаю подвергаться этой изощренной пытке…» И угловатая нервная подпись: «Фабиан Лосс».

Машина съехала вниз и покатила по плато, поднимая клубы пыли. Сверкающие горные пики пронзали облака, казалось, доставая до самого неба. Но когда тучи наконец рассеялись, взору открылся самый величественный из них — сияющий пик Аоранги 174. Пассажир был столь поглощен разворачивающейся картиной, что не следил за дорогой и не заметил, как машина подъехала к развилке. Дорожный знак с двумя расходящимися стрелками вернул его к действительности. Когда машина остановилась у столба, он увидел указатели: «Главная дорога — юг» и «Маунт-Мун».

Вокруг стрекотали кузнечики. Воздух был упоительно свеж. Из-за машины вышел высокий молодой человек в коричневой куртке и серых брюках.

— Мистер Аллейн? Я Фабиан Лосс.

Он забрал у водителя мешок с почтой. Тот уже начал выгружать багаж Аллейна и большую коробку с продуктами для Маунт-Мун. После чего почтовая машина отбыла в южном направлении в неизменном сопровождении пыли. А Аллейн с Лоссом отправились в Маунт-Мун.

2

— Какое счастье, что вы приехали, — заговорил Лосс после того, как они несколько минут ехали молча. — Надеюсь, я не слишком озадачил вас своими туманными намеками на шпионаж. Они основаны лишь на предположениях. Лично я считаю эту историю со шпионажем довольно нелепой и никогда в нее не верил. Прочтите, что я использовал ее как наживку.

— А кто-нибудь другой в нее верит?

— Дуглас Грейс — племянник моей усопшей тетушки. Он настаивает на ней с завидным упорством и хотел вас встретить, чтобы лоббировать эту идею, но, мне кажется, первым должен быть я. В конце концов, это я написал вам, а вовсе не Дуглас.

Дорога, по которой они ехали, представляла собой две колеи, разделенные полосой жесткой травы. Она вела к подножию восточных отрогов, плавно огибая их. Далеко на западе, где-то посередине плато, все еще была видна почтовая машина, вернее, комочек клубящейся пыли, двигающийся на юг.

— Не ожидал, что вы приедете, — произнес Фабиан Лосс.

— Не ожидали?

— Нет. Откровенно говоря, я про вас ничего не знал, пока Флосси мне не рассказала. Парадоксально, не так ли? Даже немного жутко. Вы ведь познакомились незадолго до того, как все случилось? Она вернулась с парламентских слушаний (вы ведь знаете — она была членом парламента) под впечатлением от встречи с вами и от всех тех слухов, которые ходили относительно вашей миссии у нас стране. «Разумеется, я умолчу о том, что тебе не положено знать, но не думай, что в нашей стране нет пятой колонны…» Мне кажется, она ждала, что ее посвятят в некие тайны, но, насколько я знаю, этого не произошло. Она приглашала вас в Маунт-Мун?

— Да. Очень любезно с ее стороны. Но к сожалению, в тот момент…

— Знаю-знаю. Более важные дела. Мы представляли вас в накладной бороде, рыскающим вокруг газовых колонок.

— В плане бороды вынужден вас разочаровать, — усмехнулся Аллейн.

— А как насчет газовых колонок? Флосси наверняка бы сказала, что любопытство — самое действенное оружие в арсенале пятой колонны. Знаете, она не была мне теткой по крови, — неожиданно заявил Фабиан. — Это ее муж, многострадальный Артур, был моим родным дядей. Он пережил ее всего на три месяца. Любопытно, правда? Несмотря на хронический эндокардит у дяди, Флосси при жизни не наносила большого ущерба его здоровью, но своей смертью его доконала. Надеюсь, вы не сочтете меня бессердечным.

— Интересно, а смерть миссис Рубрик огорчила только ее мужа?

— Не думаю, — ответил Фабиан, быстро взглянув на гостя. — Я, например, напускаю на себя весь этот цинизм, только для того, чтобы как-то справиться с потрясением. — Он некоторое время молчал, а потом заговорил на высокой ноте: — Если жену вашего родного дяди находят в тюке шерсти в спрессованном виде, смогли бы вы сохранить полнейшее самообладание? Хотя, вероятно, при вашей профессии это вполне возможно. — И добавил уже тише и скороговоркой, словно произносил что-то непристойное: — Мне пришлось ее опознавать.

— Не кажется ли вам, что сейчас самый подходящий момент, чтобы рассказать мне всю историю с самого начала? — предложил Аллейн.

— Да, я так и собирался. Прошу прощения. Своего рода затмение, когда человека воспринимаешь как какого-то всеведущего оракула, который не нуждается в информации. Что вам уже известно?

Аллейн, которому приходилось иметь дело с современной золотой молодежью, задумался: всегда ли данный ее образчик так развязен в речи и манерах? Он знал, что Фабиан Лосс воевал. Однако что заставило его приехать в Новую Зеландию и насколько в действительности он потрясен смертью своей родственницы?

— Я просто не хочу повторять то, что вы и так знаете, — объяснил Фабиан.

— Когда я решил приехать, то, естественно, ознакомился с делом. И я имел обстоятельную беседу с младшим инспектором Джексоном, который, как вам известно, ведет расследование, — сообщил Аллейн.

— Все, на что он способен, — отвернуться и зарыдать, — язвительно заметил Фабиан. — Он хотя бы показал вам свои протоколы?

— Я имел доступ ко всем материалам следствия.

— Мне вас искренне жаль. По сравнению с этими материалами даже мое изложение событий может считаться образцом логики.

— В любом случае давайте приступим к делу. Представьте, что я ничего не знаю.

Аллейн терпеливо ждал, пока Фабиан, ехавший со скоростью пятьдесят миль в час, зажжет сигарету, чиркнув спичкой о ветровое стекло, и тщательно погасит ее перед тем, как выбросить в сухую траву.

— Вечером в последний четверг января сорок второго года Флоренс Рубрик, а также Артур Рубрик, ее муж и мой родной дядя, Дуглас Грейс, ее родной племянник, мисс Теренс Линн, ее секретарша, Урсула Харм, ее подопечная, и я сидели у теннисной площадки в Маунт-Мун и обсуждали подробности предстоящего патриотического мероприятия, которое должно было состояться через десять дней в стригальне, — начал Фабиан, приняв вид человека, делящегося самыми дорогими воспоминаниями. — Помимо членства в парламенте, — пояснил Фабиан, — Флоренс была президентом местного комитета переподготовки военных, который сама и учредила, чтобы проповедовать, как вернуть доблестных солдат к мирной фермерской жизни. В программу мероприятия были включены чай, пиво, танцы и, разумеется, выступление Флосси. Предполагалось, что, взобравшись на пресс для шерсти, она три четверти часа будет распространяться на упомянутую тему. Поговорить наша Флосси любила, причем не испытывая ни малейшей жалости к своей аудитории. И тут она с ходу объявила, что пойдет в стригальню, дабы опробовать там свои голосовые связки. Мы уже изрядно устали и от нее, и от послеобеденной игры в теннис. К тому же было жарко и душно. Но Флосси, чтобы активизировать нашу умственную деятельность, в темпе провела нас через розарий, оранжерею и малинник. Мы, словно невольники, понуро следовали за ней. Во время этого променада на тетушке был длинный легкий жакет с двумя бриллиантовыми брошками в виде клипс. Когда мы наконец вернулись и нам позволили сесть, Флосси, разгоряченная прогулкой, освободилась от жакета, сбросив его на спинку шезлонга. Минут через двадцать, когда она снова решила в него облачиться, выяснилось, что одна из бриллиантовых клипс отсутствует. Дуглас, будь он неладен, обнаружил потерю, когда подавал тете жакет, и, как последний болван, немедленно развил бурную деятельность по мобилизации всех нас на поиски. Больше ее никто не видел. Еле живые, мы разбрелись по поместью. Мне достались грядки с кабачками. Флосси, поощряемая Дугласом, настаивала, чтобы мы прочесали каждый клочок земли. Сама же беспардонно заявила, что идет в стригальню репетировать речь, попросила ее не беспокоить и бодро зашагала по дорожке, обсаженной лавандой.

Замолчав, Фабиан искоса взглянул на Аллейна, глубоко затянулся сигаретой и уточнил:

— Разумеется, никто не видел ее живой, кроме убийцы. Бедняжку нашли через три недели на складе братьев Ривен в тюке шерсти из Маунт-Мун. Она исчезла как раз во время стрижки овец. Но вы, вероятно, и без меня это знаете.

— Вы действительно искали брошку?

Фабиан чуть замешкался с ответом. — Без особого энтузиазма, конечно, но искал. Мы рыскали повсюду минут сорок пять. Когда уже почти стемнело, мой дядя нашел ее в клумбе с цинниями, которую он перед этим уже раз десять обшарил.

— А потом?

— Мы вернулись в дом. Все, кроме меня, от усталости опрокинули по стаканчику виски с содовой. Мне, к сожалению, пить нельзя. Урсула поспешила к стригальне, чтобы вручить застежку Флосси. Но там было темно и пусто, и она вернулась в дом. Тетушки не было ни в гостиной, ни в кабинете. Подойдя к спальне, Урсула увидела на двери табличку, которую Флосси вешала на ручку двери, когда не хотела, чтобы ее беспокоили.

В дверь не стучи, в том толку нет.

Услышишь громкий храп в ответ.

Ничего не заподозрив, Урсула подсунула под дверь записку с радостной вестью и удалилась. Вернувшись в столовую, она рассказала нам об этом. Мы пошли спать в полной уверенности, что Флосси мирно почивает в своей спальне. Продолжать?

— Да, пожалуйста.

— Флосси должна была подняться на рассвете, чтобы успеть на почтовую машину. Потом поезд и паром везли ее в столицу, где она обычно появлялась на следующее утро в полной боевой готовности. Накануне подобных вылазок она удалялась на покой очень рано, и горе тому, кто дерзнул бы ее побеспокоить.

Трава сменилась галечником, и машина с плеском переехала через прозрачный горный ручей. Они почти добрались до подножия гор, которые теперь возвышались прямо перед ними. Между разбросанными валунами и гигантскими пучками травы, которые, словно факелы, горели в лучах послеполуденного солнца, краснели проплешины голой земли. Вдали на склонах гор торчали пики пирамидальных тополей, а внизу клубился голубоватый дымок.

— На следующее утро никто, как обычно, не встал, чтобы ее проводить, — продолжил Фабиан. — Почтовая машина приходит в половине шестого. Это своего рода местный сервис. Им занимается фермер, живущий в шести милях отсюда. Трижды в неделю он едет к развилке, куда подъезжает почтовая машина, на которой вы приехали. Обычно останавливается у ворот. Перед этим она всегда ему звонила. На этот раз звонка не было, он решил, что ее подбросил кто-то из нас. Так, во всяком случае, он утверждал. А мы были в полной уверенности, что ее отвез он. Все было четко продумано. Мы считали, что она сидит на своих секретных слушаниях, не спуская глаз со спикера. Она говорила дяде, что собирается выступить в открытом обсуждении. Он включил радио, когда шла трансляция из палаты представителей, и был весьма огорчен, не услышав, как его жена участвует в партийной перебранке и бросает реплики типа «А сами-то вы?», «Сядьте на место», без чего не проходят ни одни парламентские дебаты. Но тогда мы сочли, что Флосси просто приберегает силы. В тот день, когда она предположительно уехала, сюда за шерстью приезжал грузовик. Я видел, как грузили тюки.

Теперь они ехали по сухому руслу ручья, и в ветровое стекло стучала мелкая галька. Фабиан бросил сигарету на пол машины и придавил ее каблуком. Он перехватил руль, и костяшки на руках слегка побелели от напряжения, однако речь его потекла медленнее и спокойнее.

— Я почему-то наблюдал за этим грузовиком. Сначала смотрел, как он едет к воротам. Они находятся довольно далеко от дома. Потом я смотрел, как он вырулил на дорогу и покатил по этому руслу. Тогда здесь была вода. Она струилась и сверкала на солнце. Кстати, уже видна стригальня — длинный сарай, крытый железом. Дом пока не видно, он за деревьями. Видите стригальню?

— Да. А как далеко это отсюда?

— Около четырех миль. В здешнем воздухе все кажется ближе, чем на самом деле. Давайте остановимся, если не возражаете. Я хочу закончить, пока мы не приехали.

— Ничего не имею против.

Когда машина встала, в окно тотчас же ворвались местные шумы и запахи — пахло нагретой солнцем травой, землей и лишайниками, стрекотали кузнечики, с горы, лаская слух, доносился дробный топот овечьего стада.

— Хотя рассказывать уже почти нечего, — возобновил рассказ Фабиан. — Впервые мы заподозрили неладное спустя пять дней после того, как она по лавандовой дорожке удалилась в стригальню. От одного из ее сподвижников пришла телеграмма. Он интересовался, почему она не приехала на парламентские дебаты. Без нее там было как-то пустовато, и братья-парламентарии забили тревогу. Сначала мы подумали, что она по какой-то лишь ей одной ведомой причине решила никуда не ездить. Дядя позвонил в ее клуб и всем ее друзьям. Затем связался с ее адвокатами. С ними у нее была намечена встреча, но она так и не явилась. По их предположению, дело касалось завещания. Флоренс постоянно вносила в него изменения, чтобы ее племянник Дуглас мог распорядиться ее серебром и драгоценностями наиболее достойным образом. Потом последовали другие настораживающие новости. В дальнем углу шкафа ее секретарь обнаружила упакованный чемодан Флосси. А в ящике ее туалетного столика — сумочку с билетами и деньгами. Выяснилось, что Томми Джонс не подвозил ее к почтовой машине. После этого были созданы поисковые партии, которые поначалу действовали стихийно, затем — более организованно.

— Река Мун протекает в ущелье совсем рядом с фермой. Флоренс иногда ходила туда по вечерам. Она утверждала, что на берегу лучше думается. Господи, спаси ее душу. Когда появилась полиция, они ухватились за эту гипотезу и, обшарив все берега, стали ждать, когда бедняжка всплывет десятью милями ниже по течению, где крутился водоворот. Они все еще ждали, когда кладовщик на складе у Ривенов сделал свою страшную находку. Но к этому времени все следы преступления были уничтожены. Сарай тщательно убрали, стригали уехали, прошли сильные дожди, и никто уже не мог точно вспомнить события того вечера. Ваши уважаемые коллеги-детективы все еще продолжают изображать из себя ищеек, обнюхивая все углы. Они периодически возвращаются и в сотый раз задают нам одни и те же вопросы. Теперь, кажется, все. Или нет? — спросил Фабиан.

— Весьма четкое изложение событий, — заметил Аллейн. — Однако мне придется уподобиться моим столь презираемым коллегам и задать вам кучу вопросов.

— Всецело подчиняюсь.

— Прекрасно. Прежде всего изменился ли ваш быт после смерти миссис Рубрик?

— Дядя умер от сердечного приступа через три месяца после ее исчезновения. У нас появилась экономка, миссис Эйсворти, немолодая кузина дяди, которая ссорится с соседями и следит за нашей нравственностью. В остальном все осталось без изменений.

— В доме сейчас живете вы, капитан Грейс, который приходится племянником миссис Рубрик, мисс Урсула Харм, ее подопечная, и мисс Теренс Линн, ее секретарь. А слуги?

— Повариха, миссис Дак, которая работает здесь уже пятнадцать лет, и слуга Маркинс. История его появления заслуживает отдельного рассказа. Он своего рода феномен. В этой стране практически нет слуг-мужчин.

— А что вы можете сказать о работниках фермы? Если мне не изменяет память, это мистер Томас Джонс, управляющий, его жена и сын Клифф; потом разнорабочий — я правильно его назвал? — по имени Альберт Блэк, три пастуха, пять приходящих стригалей, сортировщик шерсти, трое мальчишек-подручных, два садовника, скотник и повар на ферме. Правильно?

— Абсолютно точно, даже про скотника не забыли. Вижу, вам и без меня все известно.

— В тот вечер, когда она исчезла, стригали, садовники, мальчишки, повар, сортировщик, пастухи и скотник были на вечеринке в пятнадцати милях отсюда?

— В лейксайдском клубе устроили танцы. Это на главной дороге, — объяснил Фабиан, кивнув в сторону плато. — Дядя разрешил им взять с фермы грузовик. Тогда у нас было больше бензина.

— Значит, на ферме, осталась семья Джонсов, миссис Дак, разнорабочий и Маркинс?

— Совершенно верно.

Обхватив длинными пальцами колено, Аллейн повернулся к собеседнику.

— А теперь, мистер Лосс, — спокойно произнес он, — скажите честно, зачем вы меня сюда пригласили?

Фабиан ударил ладонью по рулю:

— Я же писал вам, что живу в постоянном кошмаре. Посмотрите на это место. Наши ближайшие соседи находятся в десяти милях отсюда. Каково это? Когда в январе настало время стрижки, приехали все те же люди и все пошло по раз и навсегда заведенному порядку. Те же долгие вечера и неизменный запах лаванды, жимолости и жирной шерсти. Сейчас как раз прессуют шерсть, и прошлое как будто ожило. Стригали все время говорят об убийстве. При виде нас они умолкают, но во время каждого перекура неизменно возвращаются к этой теме. На днях я застал мальчишек за интересным занятием — один из них сидел на корточках под поднятой плитой пресса, а другой обкладывал его шерстью. Экспериментируют. Я их шуганул как следует.

Повернувшись, он в упор посмотрел на Аллейна:

— Мы стараемся не говорить. Последние полгода это закрытая тема. Однако всем от этого тошно. И к тому же страдает моя работа. Я не в состоянии ничего делать.

— Кстати, о вашей работе. Я как раз хотел о ней поговорить.

— Вероятно, в полиции вам уже сказали, чем я занимаюсь.

— Мне сообщили об этом в штабе. Это часть моего задания.

— Я предполагал, — тихо произнес Фабиан.

— Надеюсь, вы поняли, что я приехал с особой миссией — выяснить вероятность утечки информации к противнику. То, чем я занимался в мирное время в отделе уголовного розыска, не имеет ничего общего с моим теперешним родом деятельности. Я вряд ли приехал бы, если бы не предположение, что смерть миссис Рубрик как-то связана с интересующей нас проблемой. Я здесь с ведома и по просьбе моих коллег.

— Мои шансы растут, — заметил Фабиан. — Что вы думаете о моем детище?

— Мне показывали чертежи, но я, естественно, ничего не понял. Я весьма далек от артиллерии. Но оценить важность вашей работы мне вполне по силам, как и то, что ее следует хранить в строжайшем секрете. Ведь это в связи с ней возникли подозрения в шпионаже?

— Да. Хотя мне эта идея кажется абсурдной. Мы работаем в изолированном помещении, которое в наше отсутствие запирается, а все чертежи и расчеты, во всяком случае, те, которые имеют хоть какую-то ценность, постоянно хранятся в сейфе.

— Вы сказали «мы»?

— Со мной работает Дуглас Грейс. Он отвечает за практическое воплощение идей. Я — чистый теоретик. Когда началась война, жил в Англии и даже успел весьма бесславно поучаствовать в ныне благополучно забытой Норвежской операции 175. Там я заполучил ревматизм и вернулся в строй как раз вовремя, чтобы схлопотать по голове в Дюнкерке.

Фабиан запнулся, словно хотел что-то сказать, но потом передумал.

— Такие вот дела, — продолжал он. — Потом, когда меня немного привели в порядок, я попал на закрытое предприятие в Англии, где у меня и зародилась идея нового оружия. Трещина в черепе давала о себе знать, здоровье мое окончательно пошатнулось, и вскоре меня вышибли из армии. Тут на меня обрушилась прикатившая в Англию Флосси, которая твердо решила забрать мужниного племянника к себе, чтобы возвратить беднягу к жизни. Она сказала, что привыкла присматривать за инвалидами, имея в виду старину Артура с его эндокардитом. Я был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Здесь я стал работать над своей идеей.

— А ее собственный племянник? Капитан Грейс?

— Он учился в Гейдельберге по технической специальности, но в тридцать девятом вернулся в Англию, поскольку его немецкие друзья посоветовали ему уехать. Пользуясь возможностью, уверяю вас, что Дуглас не является пособником Гитлера или кого-либо из его шайки, хотя младший инспектор Джексон свято в это верит. В Англии он поступил на военную службу, был зачислен в Новозеландский полк и отправлен в Грецию, где Люфтваффе угодили ему пулей в пятую точку. Мобилизовавшись, он тоже попал в лапы Флосси. Он и раньше приезжал к ним на школьные каникулы. Дуглас всегда был очень мастеровит и даже умеет работать на токарном станке. Я привлек его к работе. Именно он выдвинул это дикое предположение и упорно настаивает, что смерть его тетушки каким-то фантастическим образом связана с нашей взбивалкой для яиц, для отвода глаз мы так называем магнитный взрыватель.

— Почему он так считает?

Фабиан не ответил.

— У него есть какие-нибудь сведения… — начал Аллейн.

— Послушайте, сэр, — резко произнес Фабиан. — У меня были все основания позвать вас сюда. Хотя вам это может и не нравится. Конечно, можно отвергнуть мои домыслы как чистейший вздор. Вас наверняка напичкали официальной информацией об этом несчастном деле. Не так ли? Все эти протоколы! Вы, вероятно, думаете, что любой из нас мог выскользнуть из сада и войти в стригальню. Однако, кроме постоянного раздражения, которое мы испытываем по отношению к Флосси, никто из нас не имел причин ее убивать. У нас сложилась вполне сносная компания. Флосси, разумеется, пыталась нами руководить, но все мы не слишком-то под нее прогибались.

Помолчав, он неожиданно уточнил:

— Это почти все. По-моему, Флосси была убита, потому что кто-то знал о ней нечто ужасное. Я имею в виду, что персона, которая, для меня например, была просто миссис Рубрик, для кого-то была чудовищем, заслуживающим смерти. Представление о Флосси, имеющееся у каждого из нас, сильно отличается от того собирательного образа, который может сложиться у стороннего наблюдателя. Или я, по-вашему, несу несусветную чушь?

— Женщин подчас убивают, когда они случайно встревают в чужие дела или за какой-нибудь глупый промах, никак не связанный с их характером.

— Да. Но в глазах убийцы она навсегда останется врагом. Не кажется ли вам, что если убийцу вынудить говорить о жертве, то он так или иначе себя выдаст? При условии, что собеседник проявит должную проницательность.

— Я всего лишь полицейский в чужой стране, — возразил Аллейн. — Не переоценивайте мои возможности.

— Слава Богу, хоть не поднимаете меня на смех, — совсем по-детски обрадовался Фабиан.

— С какой стати? Хотя я вас не совсем понимаю.

— Официальное следствие зашло в тупик. Оно продолжается уже больше года. Они бесконечно копаются в мало значащих подробностях. Все действительно важное уже содержится в имеющихся протоколах. Вы их видели. Из них никак не следует, что убийство миссис Рубрик имело хоть какую-то подоплеку.

— Иными словами, мотив убийства отсутствует, — улыбнулся Аллейн.

— Именно так. Я слишком витиевато выразился. Если фактические улики ничего не говорят о мотиве преступления, вдруг что-нибудь подскажет коллективный портрет Флоренс? — лихорадочно оживился Фабиан.

— Если мы сумеем его нарисовать.

— Почему бы и нет? — настаивал Фабиан.

Аллейну стало ясно, что все пережитое не прошло для его собеседника даром — изрядно расшатало — нервную систему.

— Если собрать нас всех и разговорить, вы как специалист с непредвзятым взглядом обязательно сумеете что-то из этого извлечь. По тембру наших голосов, по оговоркам, по уверткам. Человек с вашим опытом умеет распознавать такие знаки. Вы согласны?

— Человек с моим опытом должен относиться к таким знакам с большой осторожностью, — ответил Аллейн, стараясь не допустить в голосе назидательности. — Их нельзя считать уликами.

— Да, но в совокупности с уликами?

— В этом случае их, разумеется, следует принимать во внимание.

Фабиан нетерпеливо продолжил:

— Я хочу, чтобы вы имели перед собой собирательный образ Флосси. Одного моего мнения о ней явно недостаточно. В моих глазах она выглядела как некое воплощение высокомерной деловитости. Но Урсула, например, считала и до сих пор считает ее замечательной женщиной, для Дугласа она была легко управляемой и весьма выгодной тетушкой, а для Теренс — строгой и требовательной начальницей. Однако я не имею права говорить за других. Я хочу, чтобы вы беспристрастно выслушали нас всех.

— Вы же сказали, что в последние полгода все вы не обмолвились о ней ни словом. Как же я посягну на ваш обет молчания?

— Но ведь детектив — это своего рода штопор, открывающий бутылку, — нетерпеливо возразил Фабиан.

— В самую точку, да поможет нам Господь, — добродушно согласился Аллейн.

— Вот видите! — торжествующе вскричал Фабиан. — Я вам обеспечу полную поддержку. Вы вряд ли столкнетесь с большими трудностями. С ними будет не сложнее, чем со мной. Мне ведь стоило титанических усилий написать вам письмо. Я и потом мучился. Если бы мог, вернул его. Вы не представляете, как я боялся начинать разговор, однако теперь разговорился и болтаю без удержу.

— А вы предупредили их о моем визите?

— Сказал, что вы здесь будете находиться как официальное лицо с ведома полиции и секретных служб. Честно говоря, их это не слишком волнует. Сразу после происшествия все в усадьбе изрядно перепугались, каждый боялся попасть под подозрение. Но мы четверо никогда не подозревали друг друга. Позже, когда полицейские замучили нас своим следствием, мы перестали испытывать что-либо, кроме усталости. Мы были просто в изнеможении, на пределе. Потом все прекратилось, однако вместо облегчения мы почувствовали какое-то внутреннее беспокойство, о котором предпочитали не говорить. Началась какая-то кошмарная игра в прятки. Думаю, они даже обрадовались, когда узнали о вашем приезде. Им известно, что ваш визит как-то связан с нашим «проектом икс», как высокопарно называет его Дуглас.

— Выходит, они знают о ваших разработках?

— Только в общих чертах, не считая Дугласа. Так уж получилось.

Аллейн бросил взгляд на суровый пейзаж.

— Рискованный шаг, — заметил он и после небольшой паузы добавил: — Вы хорошо все обдумали? Вы отдаете себе отчет, что придется идти до конца и вы уже не сможете ничего изменить?

— Я думал об этом ad nauseam 176.

— Считаю своим долгом вас предупредить. Я ведь часть государственной машины. Любой может привести меня в действие, но только государство сможет меня остановить.

— Согласен.

— Ну что ж, я вас предупредил.

— Все равно угощу вас хорошим ужином.

— Значит, вы хозяин дома?

— Да. А вы разве не знали? Дядя Артур оставил Маунт-Мун мне, а Флосси завещала все свои деньги Дугласу. Так что здесь как бы два хозяина.

3

Дому в Маунт-Мун было уже под восемьдесят, а в Южном полушарии это немалый возраст. Его построил дед Артура Рубрика, который завез сюда лес на телегах, запряженных волами. Сначала это была скромная четырехкомнатная постройка, которая постепенно разрасталась, приобретя особо внушительные размеры во времена миссис Рубрик, которая неутомимо расширяла жилье своего супруга, компенсируя этим отсутствие прибавления в его семействе.

Дом имел смутное сходство с усадебным домом в графстве Сомерсетшир, который дедушка Артура великодушно уступил брату, менее склонному к поиску приключений. Викторианский фронтон и неизбежная оранжерея в сочетании с фамильными портретами и явным излишком мебели безошибочно указывали на английское происхождение хозяев.

Сад был разбит в ностальгическом стиле, с большими финансовыми затратами и без учета местного климата. Из всех деревьев, которые посадил старый Рубрик, выжили только пирамидальные тополя, лучистая сосна и несколько местных пород. Теннисная площадка, отвоеванная у зарослей жесткой травы, летом желтела и покрывалась пылью. Живописные аллеи сомерсетширской усадьбы были частично воспроизведены с помощью зимостойких плетистых роз и вьющихся растений, а там, где те все-таки вымерзли, их место заняли стриженые тополя. Окна столовой удивленно взирали на странную метаморфозу, произошедшую с традиционным английским садом. Но над этой неубедительной декорацией открывался такой безбрежный простор! Огромная равнина уходила вдаль, растворяясь в сизой дымке, и сливалась там с низкой грядой облаков, над которой парили в розовом эфире вершины гор.

Вечером, сидя за ужином, Аллейн наблюдал, как на плато опускается ночь. Пик горы Пронзающая Облака еще долго сиял золотом и пурпуром, хотя горы пониже уже погрузились во мглу, словно в них налили темное вино. Он чувствовал, как в дом проникает ночной горный воздух, и с удовольствием вдыхал запах дров, пылающих в камине.

Аллейн снова оглядел сидевших за столом.

В свете свечей все они, за исключением экономки, казались совсем юными. Самой старшей на вид была англичанка Теренс Линн, бывшая секретарша Флоренс Рубрик, но, возможно, ее просто старила прическа. Разделенные прямым пробором и гладко зачесанные волосы были свернуты на шее в строгий узел, что придавало ей сходство с балериной. Такой же строгой была ее одежда — черное платье с накрахмаленными батистовым воротником и манжетами. Не совсем вечернее, но, похоже, мисс Линн в отличие от мужчин неукоснительно переодевалась к ужину. У нее были длинные белые пальцы, и казалось странным, что после смерти хозяйки дома она осталась в Маунт-Мун в качестве садовницы. В ее облике все еще угадывалось прежнее занятие, а вид был деловой и ответственный, но в движениях проскакивало что-то суетливо-мышиное.

Урсула Харм, стройная медноволосая красавица, оказалась на редкость общительной. Сразу после приезда Аллейн встретил ее на теннисной площадке в коротком белом платьице и темных очках. Она сразу же завела разговор об Англии, вспоминая модные предвоенные развлечения и пытаясь выяснить, какие ночные клубы уцелели после воздушных бомбардировок. Девушка сообщила, что когда началась война, она как раз находилась со своей опекуншей в Англии. Ее дядя, который сейчас воюет на Ближнем Востоке, убедил ее вернуться в Новую Зеландию и пожить у миссис Рубрик в Маунт-Мун.

— Сама я родилась в Новой Зеландии, — продолжала мисс Харм, — но все мои родственники живут в Англии. Правда, из близких родственников у меня один только дядя. Для меня тетя Флосси — вообще-то она мне не тетя, но я ее так называла — была лучше, чем любая родня.

Урсула была стремительна в движениях и имела вкрадчивые манеры девицы, прекрасно сознающей свою привлекательность. Аллейну она показалась слишком оживленной. При этом, несмотря на внешнюю веселость и шарм, в ее лице читалась некоторая настороженность, особенно заметная, когда она умолкала. За ужином она охотно болтала с Дугласом, однако взгляд ее часто останавливался на Фабиане Лоссе.

Молодые люди представляли собой разительный контраст. Фабиан с его впалыми висками, нервными руками и слегка вьющимися волосами был похож на набросок, сделанный остро отточенным карандашом. А вот капитан Грейс был весьма представительным усатым мужчиной с круглой головой и большими глазами. У него были легкий провинциальный акцент и чопорные манеры. Всякий раз, обращаясь к Аллейну, он называл его «сэр», а свои замечания сопровождал коротким и довольно бессмысленным смешком. Аллейну показалось, что он довольно зауряден.

Миссис Эйсворти, пожилая кузина Артура Рубрика, прибывшая в Маунт-Мун после смерти его жены, была крупной рыжеватой дамой с властными манерами и явной склонностью к авторитаризму. К появлению Аллейна она отнеслась с осторожной сдержанностью. Интересно, что ей успел наговорить Фабиан? Экономка шутливо называла присутствующих «своей семьей», отдавая явное предпочтение уроженцам Новой Зеландии — Дугласу Грейсу и Урсуле Харм. Снаружи окончательно стемнело, и свечи, стоявшие на столе, призрачно отразились в незанавешенных окнах. После ужина все перешли в кабинет мистера Рубрика — уютную, беспорядочно обставленную комнату со старинными фотографиями на стенах, чуть видных в тусклом свете керосиновой лампы. Миссис Эйсворти, сославшись на неотложные дела, покинула их, не дождавшись кофе.

Над камином висел парадный женский портрет. Обнаженные руки, выписанные с фотографической точностью, плавными полукружиями опускались вниз, смыкаясь на коленях. Атласное, сильно декольтированное платье цвета горчицы удачно гармонировало с неправдоподобно золотыми локонами. Художник недрогнувшей рукой изобразил сверкающий каскад драгоценностей, тщеславно выставленных напоказ. Это был академический портрет опытного художника, привыкшего к профессиональной лести. Однако с лицом миссис Рубрик он потерпел полное фиаско. Никакие ухищрения не могли облагородить этот большой рот, едва прикрывающий выступающие вперед зубы, или изменить алчный блеск в блеклых выпуклых глазах, которые, вероятно, были устремлены на художника, а поэтому преследовали взглядом любого, кто находился в комнате. Вот и сейчас все пришедшие в кабинет мистера Рубрика оказались под пристальным и беспощадным взором его жены.

Других картин в комнате не было. Аллейн поискал глазами фото Артура Рубрика, но не обнаружил ничего похожего.

Беседа, которая вяло, но непрерывно текла за обедом, постепенно затухала. Паузы становились все длиннее, лишь изредка прерываясь довольно натужными репликами. Фабиан Лосс выжидающе поглядывал на Аллейна. Дуглас Грейс что-то немелодично напевал себе под нос. Девушки ерзали на диване и украдкой переглядывались.

Аллейн, сидевший несколько в стороне от расположившейся вокруг камина компании, спросил:

— Это ведь портрет миссис Рубрик?

Он словно натянул поводья у истомившихся от ожидания лошадей. По испуганно заметавшимся взглядам Аллейн понял: к портрету настолько привыкли, что, несмотря на весь кошмар, о котором он невольно напоминал, его просто перестали замечать. И вот теперь растерянно взирали на картину, словно видели ее в первый раз.

— Да, — ответил Фабиан. — Портрет написан десять лет назад. Как видите, писал его убежденный сторонник академического стиля. Жаль, конечно. У Джона получилось бы гораздо лучше. Или у Агаты Трой.

Аллейн, который был женат на Агате Трой, невозмутимо продолжил:

— Я видел миссис Рубрик всего несколько минут. Портрет похож на оригинал?

Фабиан с Урсулой хором сказали «нет». Дуглас Грейс и Теренс Линн произнесли «да».

— Ого, мнения расходятся, — удивился Аллейн.

— На самом деле она была гораздо миниатюрнее, — заявил Дуглас. — Но сходство поразительное.

— Это всего лишь фотокопия ее лица, — заметил Фабиан.

— Просто карикатура, — воскликнула Урсула, негодующе глядя на портрет.

— Я назвал бы это беззастенчивым сокрытием правды, — уточнил Фабиан, который стоял у огня, положив руку на каминную полку.

Урсула, нахмурившись, повернулась к нему. Аллейн услышал, как она вздохнула, словно продолжая какой-то их давний спор.

— Он какой-то безжизненный, Фабиан, — с жаром произнесла она. — Ты должен это признать. Я хочу сказать, что на самом деле она была выдающейся личностью. Всегда такая энергичная. — От волнения у Урсулы перехватило дыхание. — Во всяком случае, она производила такое впечатление. А на портрете этого не видно.

— Я, конечно, не слишком разбираюсь в живописи, зато точно знаю, что мне нравится, а что нет, — вступил в дискуссию Дуглас Грейс.

— Да неужели? — тихо пробормотал Фабиан и уже громче он сказал: — Разве энергичность такое большое достоинство, Урси? Мне кажется, чрезмерная живость весьма утомительна для окружающих.

— Если только не направить ее в нужное русло, — заметил Грейс.

— Но с ней так и было. Вспомните, сколько хорошего она сделала! — воскликнула Урсула.

— Она действительно посвятила себя общественной деятельности, — поддержал ее Грейс. — За одно это я снимаю перед ней шляпу. У нее была мужская хватка.

Расправив плечи, он вынул из кармана портсигар.

— Не скажу, что я в восторге от деловых женщин, но тетушке Флосс надо отдать должное. Она была настоящим чудом, — заключил он, сев рядом с мисс Линн.

— И не только как член парламента? — предположил Аллейн.

— Конечно, — ответила Урсула, не отрывая взгляда от Фабиана Лосса. — Не знаю, почему мы вдруг о ней заговорили, разве что специально для мистера Аллейна.

— А почему бы и нет, — отозвался Фабиан.

— Тогда он должен знать, какой незаурядной личностью она была.

Фабиан отреагировал несколько неожиданно. Протянув длинную руку, он слегка дотронулся до ее щеки.

— Вот и расскажи нам, Урси, — мягко произнес он. — Я целиком за.

— Но вы же мне не верите! — воскликнула Урсула.

— Не важно. Расскажи мистеру Аллейну.

— Мне кажется, мистер Аллейн приехал сюда, чтобы провести профессиональное расследование, — вмешался Дуглас Грейс. — Вряд ли наши домыслы существенно ему помогут. Ему нужны факты.

— Но вы ведь все равно заговорите о ней. И будете несправедливы, — сказала Урсула.

Аллейн слегка поерзал на стуле.

— Я с удовольствием выслушаю вас, мисс Харм. Пожалуйста, расскажите о миссис Рубрик.

— Да, Урси. Мы все тебя просим, — поддержал его Фабиан.

Девушка быстро оглядела присутствующих:

— Это так странно. Мы уже несколько месяцев о ней не говорили. И вообще, я не слишком умею выражать свои мысли. Ты серьезно, Фабиан? Это так важно?

— Думаю, да.

— Мистер Аллейн?

— Я того же мнения. Мне хочется иметь представление о вашей опекунше. Миссис Рубрик ведь взяла вас под опеку?

— Да.

— Значит, вы хорошо ее знали.

— Мне кажется, что да. Хотя мы познакомились, когда мне было уже тринадцать.

— Расскажите, как это произошло.

Сжав руки, лежавшие на коленях, Урсула наклонилась вперед, попав в круг света от лампы.

— Видите ли… — начала она.

II. Версия Урсулы Харм

1

Урсула заговорила с некоторым вызовом, но с запинками и паузами. Фабиан по мере сил помогал ей, превращая сольное выступление в некое подобие диалога. Дуглас Грейс, сидевший рядом с Теренс Линн, иногда говорил той что-то вполголоса. Теренс занялась вязанием, что как-то не вязалось с ее подтянутой внешностью, и постукивание спиц вносило в обстановку нечто домашнее. Грейсу она не отвечала, лишь раз на ее лице мелькнула улыбка. Аллейн заметил, что зубы у нее мелкие и острые.

Постепенно Урсула осмелела, и необходимость в помощи Фабиана отпала. Теперь она говорила уверенно, стремясь нарисовать истинный портрет своей опекунши.

Постепенно картина приобретала все более четкие очертания. Девочка, потрясенная известием о смерти матери, сидит в холодном кабинете директрисы школы.

— Мне сказали об этом еще утром. Вечером я должна была ехать поездом домой. Все были очень добры ко мне и проявляли крайнюю тактичность. Но мне не нужна была их деликатность. Мне хотелось тепла, причем в прямом смысле слова. Меня била дрожь. Даже сейчас я слышу сигнал ее машины. Он был похож на звон колокольчиков. Мимо окон проехал автомобиль, а потом в холле послышался голос, который спрашивал обо мне. Прошло уже много лет, а я до сих пор вижу ее перед собой, словно это было вчера. На ней была меховая шапочка, и от нее чудесно пахло духами. Она обняла меня и весело сказала, что будет моей опекуншей и заберет к себе. Ведь она была лучшей подругой моей мамы и находилась рядом, когда это случилось Я, конечно, слышала о ней. Она была моей крестной. Но, выйдя замуж, какое-то время жила в Англии, а когда вернулась, мы уже переехали и жили слишком далеко. Поэтому мы не виделись. Итак, я поехала с ней. Вторым опекуном был мой английский дядюшка. Он военный, живет по строгому распорядку и был просто счастлив, когда тетя Флоренс (я всегда звала ее именно так) взяла все в свои руки. Я оставалась у нее до следующего учебного года. Потом она приезжала ко мне в школу, и это было чудесно.

Типичная картина детского обожания. Потом тетя Флоренс уехала в Англию, но продолжала писать и присылать дорогие подарки из лондонских магазинов. И снова появилась, когда Урсуле исполнилось шестнадцать и она заканчивала школу.

— Это был какой-то рай. Она повезла меня в Англию. Там у нее был дом в Лондоне. Она выводила меня в свет, всем представляла и все такое. Это было восхитительно. Она устроила в мою честь бал. Там я встретила Фабиана. Помнишь, Фаб?

— Еще бы. Отличный был вечер, — отозвался Фабиан.

Он устроился на полу, прислонившись к ее стулу и подтянув худые коленки к самому подбородку. В руке у него была дымящаяся трубка.

— А потом наступил сентябрь тридцать девятого, и дядя Артур решил, что нам лучше вернуться в Новую Зеландию. Тетя Флоренс хотела, чтобы мы остались и помогали военным, но он все время слал телеграммы и звал ее домой.

Повествование прервал спокойный голос мисс Линн:

— В конце концов, он был ее мужем.

— Это точно, — заметил Дуглас Грейс, погладив ее по колену.

— Да, но она приносила столько пользы в военное время, — нетерпеливо перебила Урсула. — Я никогда не одобряла его эгоизма. Он мог бы внести свою лепту в общее дело, обходясь здесь без нее.

— Он провел три месяца в частной лечебнице, — бесстрастно произнесла мисс Линн.

— Я знаю, Тери, но все равно… Впрочем, сразу после Дюнкерка он снова прислал нам телеграмму, и мы уехали. Я хотела остаться и где-нибудь поработать, но тетя Флосси была этим так огорчена. Она сказала, что будет скучать без меня и я слишком молода, чтобы остаться в Лондоне одной. Я поехала с ней и ничуть не пожалела.

— Еще бы, — пробормотал Фабиан.

— Да, потому что мне пришлось присматривать за тобой.

— За это спасибо, — поблагодарил Фабиан и, повернувшись к Аллейну, пояснил: — Я был в плачевном состоянии и совершенно беззащитен. Урсула сыграла роль буфера, оберегая меня от чрезмерного рвения Флосси. В Первую мировую она работала в Красном Кресте и с тех пор сохранила неуемную тягу к врачеванию. Урсула спасла мой рассудок, а возможно, и жизнь.

— Ты несправедлив к ней, — мягко возразила девушка. — Нельзя быть таким неблагодарным, Фаб.

— Я должен быть благодарен Флосси за то, что она купалась в твоей привязанности, как любящая каракатица? Да и каракатицей она была не слишком доброй. Ты можешь продолжать, Урси.

— Не знаю, сколько времени мистер Аллейн решил потратить на наши воспоминания, но мне искренне его жаль, — произнес Дуглас Грейс.

— Времени у меня достаточно, — ответил Аллейн. — И мне очень интересно вас послушать. Значит, вы трое вернулись в Новую Зеландию в сороковом году? Я правильно понял, мисс Харм?

— Да. Мы приехали прямо сюда. После Лондона все здесь казалось чуточку провинциальным, но вскоре умер член парламента от нашего округа, и тетю попросили занять его место. Тут все и завертелось. Тогда ты и появилась здесь, Тери?

— Да, — ответила мисс Линн, позвякивая спицами. — Тогда я здесь и появилась.

— Тетя Флоренс изумительно ко мне относилась, — продолжала Урсула. — У нее ведь не было детей, и я для нее много значила. По крайней мере так она говорила. Вы бы видели ее на заседаниях, мистер Аллейн. Она любила, когда ее прерывают и задают вопросы. Мгновенно реагировала и никого не боялась. Правда, Дуглас?

— Она знала, как с ними управляться, — поддержал ее Грейс. — Она по горло ушла в эти дела. Помню, на одном заседании какая-то женщина крикнула: «Вы тут шампанское пьете, а я не могу яиц своим детям купить!» Наша Флосси моментально нашлась: «Я дам вам по дюжине яиц за каждый бокал, который я выпила».

— Она ведь вообще не пила, — пояснила Урсула. — Все об этом знали и зааплодировали, а тетя Флоренс сразу же сказала: «Получилось не совсем честно. Вы же не знали о моих привычках. Если ваши дела настолько плохи, обратитесь в мой благотворительный фонд. Мы посылаем туда горы яиц из Маунт-Мун».

В голосе Урсулы зазвучала неуверенность. Дуглас Грейс с громким смехом пришел на помощь:

— Тогда женщина крикнула: «Не надо мне ваших яиц!» — а тетя Флосси сказала: «Вот и хорошо, по крайней мере в меня они не полетят». Все так и покатились со смеху.

— Да уж, язычок у нее был острый, — проворчал Фабиан.

— И какая находчивость, Фабиан, — восхитился Дуглас.

— А дети так и остались без яиц.

— Но ведь это не ее вина! — возразила Урсула.

— Конечно, дорогая, — успокоил ее Фабиан. — В данном случае я ничего против нее не имею. Но давайте продолжим. Должен сказать, что я даже получил удовольствие от ее предвыборной кампании.

— Ты не понимаешь нашего менталитета, — заявил Дуглас Грейс. — Мы здесь любим рубить с плеча, а тетя Флосси была в этом деле мастер. Поэтому всех и покорила. Они просто ели у нее с рук. Правда, Тери?

— Да, она была очень популярна, — ответила мисс Линн.

— А муж принимал участие в ее общественной деятельности? — поинтересовался Аллейн.

— Это его и сгубило, — сказала мисс Линн, продолжая звякать спицами.

2

Все изумленно замолкли, а мисс Линн невозмутимо продолжила:

— Ему приходилось колесить по округе с одного собрания на другое и подолгу сидеть у трибуны. В доме постоянно стоял гвалт. Красный Крест, Женский институт, политические партии — все они толклись здесь. Даже в эту комнату, которая считалась его кабинетом, все время кто-нибудь вламывался.

— Но она так о нем заботилась! — запротестовала Урсула. — Это несправедливо, Тери. Она так трогательно за ним ухаживала.

— Это все равно как если бы о нем заботился ураган.

Фабиан и Дуглас рассмеялись.

— Вы жестокие и неблагодарные люди! — вспыхнула Урсула. — Мне стыдно за вас. Сделали из нее какое-то посмешище! Как вы можете? Ведь она для всех вас столько сделала.

Дуглас Грейс энергично запротестовал. Уж он-то любил свою тетушку, как никто другой. Он, конечно, поддразнивал ее, но ей это нравилось. Дуглас так разволновался, что даже покраснел от негодования. В комнате повисло тягостное молчание.

— Раз уж мы о ней заговорили, ради всего святого будем честными, — с жаром произнес он. — Ведь мы все любили ее. Правда?

Фабиан передернул плечами и ничего не сказал.

— Ее смерть была для нас страшным ударом. Разве не так? И мы все согласились на приезд мистера Аллейна. Если мы собираемся препарировать ее характер, а это, по-моему, пустая трата времени, мы должны быть честными.

— Несомненно, — подтвердил Фабиан. — Долой все запреты, выскажем то, что накопилось. Но ведь сейчас очередь Урси?

— Ты же сам перебил ее, Фаб, — заметил Дуглас.

— Разве? Прости, Урси, — кротко произнес Фабиан. Развернувшись, он положил подбородок на ручку ее кресла и с притворным смирением посмотрел на нее снизу вверх.

— Мне стыдно за тебя, — несколько неуверенно произнесла она.

— Пожалуйста, продолжай. Ты уже подошла к сорок первому году, когда парламентская карьера Флосси расцвела пышным цветом. К этому времени, мистер Аллейн, мы все уже были здесь. Дуглас, оправившийся от ран, но признанный негодным для дальнейшего прохождения службы, по мере сил помогал вести хозяйство. Тери укрепляла престиж Флосси, беспрерывно стенографируя и делая перекрестные ссылки. Урсула… — Он чуть запнулся. — Урсула всех очаровывала. А я был своего рода клоуном. Падал с лошади в горах, терял сознание и оказывался в чанах с химикатами, которыми травили овечьих блох. Эти злоключения ставили меня на одну доску с моим несчастным дядей, который вел безуспешную борьбу со своим эндокардитом. Продолжай, Урси.

— Что продолжать? Какой смысл высказывать свое мнение, когда все вы… все вы… — Голос ее задрожал, однако она справилась с собой и продолжила: — Идея состоит в том, чтобы каждый из нас представил свой собственный взгляд на вещи. Так ведь? То есть я должна повторить то, что пролепетала тому здоровенному типу из уголовной полиции. Ладно.

— Один момент, — раздался из тени голос Аллейна.

Все четыре головы повернулись к нему.

— Есть некоторая разница. Насколько мне известно, при дознании свидетелей постоянно прерывают вопросами. Сейчас я вовсе не намерен устраивать вам допрос. Мне хотелось бы услышать об этой трагедии как бы впервые. Я явился сюда не для того, чтобы арестовать убийцу. Меня прислали выяснить, не связано ли это преступление с некими противоправными действиями в военное время.

— Вы правы, сэр, — сказал Дуглас Грейс, погладив себя по затылку. — Абсолютно правы. И по моему скромному убеждению, эта связь, несомненно, существует.

— Всему свое время, — заметил Аллейн. — Итак, мисс Харм, вы нарисовали нам весьма четкую картину небольшого изолированного сообщества, сложившегося чуть больше года назад. В конце сорок первого года миссис Рубрик полностью посвящала себя выполнению общественного долга, в чем ей помогала ее секретарь мисс Линн. Капитан Грейс является своего рода практикантом в овцеводческом хозяйстве. Мистер Лосс восстанавливал свои силы и приступал совместно с капитаном Грейсом к работе над неким проектом. Мистер Рубрик считался инвалидом. Всех вас кормила миссис Дак, повариха, а прислуживал вам Маркинс. А что делали вы?

— Я? — удивленно тряхнула головой Урсула. — Ничего особенного. Помогала тете Флоренс, ходила на курсы Красного Креста. Было очень весело, все время что-то происходило. Я это обожаю. Ждешь каких-то сюрпризов, словно охотишься за сокровищами. Она умела любое событие превращать в праздник. Просто божественно.

— Например, собрание в стригальне, — едко заметил Фабиан.

— О Господи! — поперхнулась Урсула. — Да. И это тоже. Я помню…

3

Урсула начала восстанавливать события того далекого вечера. Аллейн, уже видевший сад из окна столовой, представил, как группа людей, пройдя по дорожке, обсаженной лавандой, устраивается у теннисной площадки. Женщины в светлых платьях, мужчины в белых брюках. Все сдвигают шезлонги, чтобы сесть поближе друг к другу. Одна из женщин бросает легкий жакет на спинку. Высокий, представительный молодой человек наклоняется к ней с несколько нарочитой галантностью. Запах табака смешивается с ароматом древесных стволов, земли и травы, разогретых за день солнцем. Это был час, когда все звуки становятся удивительно отчетливыми, а чувства обострены и по-особому восприимчивы. На площадке чуть слышно звенят голоса, медленно уплывая в темноту.

Все это запечатлелось в памяти Урсулы с фотографической точностью.

— Вы, наверное, устали, тетя Флоренс, — сказала она тогда.

— Я не позволяю себе уставать, — бодро заявила та. — Не следует даже думать об усталости, Урси. У человека должен быть скрытый запас энергии. — И миссис Рубрик пустилась в рассуждения об индийских аскетах, которым неведома усталость, об английских тружениках тыла и бойцах противовоздушной обороны. — Если они проявляют подобную стойкость, то почему бы и мне в повседневной жизни не бегать трусцой с вполне приличной скоростью.

Миссис Рубрик вытянула вперед обнаженные руки, чтобы сидящие рядом девушки могли в полной мере оценить их силу.

— С моим мудрым советчиком и доброй маленькой помощницей я горы могу свернуть, — с энтузиазмом воскликнула она.

Соскользнув с шезлонга на теплую сухую землю, Урсула положила голову на колени своей опекунши. Та энергично взлохматила ей волосы, уложенные в красивую прическу, на что были затрачены немалые сред-ства во время трехдневного визита в столицу.

— Давайте составим план, — предложила тетя Флоренс.

Урсула так любила эту фразу. Она была прелюдией к увлекательным приключениям. И совсем не важно, что план касался всего лишь скромной вечеринки в стригальне, на которую явятся местные фермеры в невзрачной одежонке, купленной в кооперативных лавочках, и горстка арендаторов, у которых хватит энтузиазма и бензина, чтобы тащиться в такую даль. Но тетя Флоренс умела все представить в розовом свете. Даже Дуглас воодушевился и, наклонившись над ее шезлонгом, стал выдвигать предложения.

— Почему бы не устроить танцы? — спросил он, глядя на Теренс Линн.

Тетя Флоренс одобрила эту идею:

— Пусть будут танцы. Старый Джимми Вайк и его братья играют на аккордеоне. Немного порепетировав, они смогут создать альтернативу радио и патефону.

— Можно взять старое пианино из пристройки, — чуть задыхаясь, предложил Артур Рубрик, — и привлечь молодого Клиффа Джонса. Он прекрасно играет, что угодно может исполнить.

Это было не слишком удачное предложение, и Урсула почувствовала, как напряглись руки, треплющие ее волосы. Когда сейчас, пятнадцать месяцев спустя, она рассказывала об этом, Аллейн понял: все истории, которые ему предстоит услышать, неизбежно сведутся к одному — тому злополучному вечеру предшествовали какие-то события.

Урсула поведала, что, не желая огорчать дядю Артура, тетя Флоренс никогда не рассказывала ему о неблаговидном поведении Клиффа Джонса. Это была история самой черной неблагодарности.

Молодой Клифф, сын управляющего Томми Джонса, рос необычным ребенком. Его эстетические пристрастия, проявившиеся в самом юном возрасте, повергали его родителей в растерянность и недоумение: когда пела его матушка, Клифф визжал и затыкал уши, а классическую музыку слушал по радио часами. То же самое происходило с книгами и картинами. Когда он подрос и стал посещать школу, крошечный розовый домик, куда его каждое утро отвозил грузовик, у него прорезался писательский талант и он стал создавать цветистые произведения, стиль которых менялся с каждой прочитанной им книгой, сильно озадачивая его учительницу. Его страсть к музыке развилась до необычайности, и учительница поспешила сообщить его родителям о феноменальных способностях своего ученика. Ее письмо было проникнуто чуть нервозным воодушевлением. По словам учительницы выходило, что мальчик — просто чудо природы. Однако он был слаб в арифметике и спортивных играх и не скрывал своего равнодушия к этим предметам.

Узнав об этом, тетя Флоренс проявила к юному Клиффу живейший интерес и объяснила его расстроенным родителям, что они имеют дело с артистическим темпераментом. «Вам, мистер Джонс, не следует ругать сына. Он не похож на других, — со своим обычным напором заявила она. — Ему требуется особое отношение и повышенное внимание. Я позабочусь о нем».

Вскоре она стала приглашать Клиффа к себе в дом. Подарив ему книги и патефон с тщательно подобранной коллекцией пластинок, она окончательно завоевала его доверие. Когда ему исполнилось тринадцать, миссис Рубрик сообщила его растерянным родителям, что хочет отправить Клиффа в закрытую частную школу, не уступающую лучшим привилегированным заведениям Англии. Томми Джонс энергично запротестовал. Он относил себя к рабочему классу и был профсоюзным активистом с легким коммунистическим уклоном. Но его жена, поддавшись на уговоры тети Флосси, сумела его переубедить, и Клифф вместе с шестью сыновьями местных арендаторов отправился в элитную школу. По словам Урсулы, мальчик был безгранично предан миссис Рубрик. Во время каникул он проводил у нее все время, играя на рояле, стоявшем в гостиной. Уроки музыки тоже оплачивались ею.

Тут Фабиан издал короткий смешок.

— Он очень хорошо играет, — заявила Урсула. — Разве не так?

— Просто изумительно, — подтвердил Фабиан.

— А она очень любила музыку, Фаб, — быстро добавила Урсула.

— Прямо как Дуглас, — тихо проговорил Фабиан. — Она знала, чего хотела, но в отличие от Дугласа никогда в этом не признавалась.

— Не понимаю, о чем ты, — с достоинством произнесла Урсула, после чего продолжила свой рассказ.

Юный Клифф все еще учился в школе, когда миссис Рубрик уехала в Англию. Во время каникул он не отходил от рояля, стоявшего в гостиной. Вернувшись, она обнаружила, что он здорово вырос, но по-прежнему находится под ее влиянием. Однако когда он приехал на летние каникулы в сорок первом, стало очевидно, что он изменился. Причем, как подчеркнула Урсула, далеко не в лучшую сторону. У Клиффа было слабое зрение, и школьный окулист сказал, что в армию его не возьмут. Он взбрыкнул и немедленно попытался записаться добровольцем. Получив отказ, он написал миссис Рубрик, что уходит из школы и хочет помогать фронту, работая на ферме, пока не достигнет призывного возраста и не пойдет в армию, даже если его не признают годным к строевой. Ему как раз исполнилось шестнадцать. Письмо это имело эффект разорвавшейся бомбы. Тетя Флоренс планировала отправить его в университет, а потом, когда закончится война, — в Королевский музыкальный колледж в Лондоне. Взяв письмо, она отправилась домой к управляющему, где обнаружила ликующего Томми Джонса, который тоже получил весточку от сына. «Нам здесь так нужны хорошие ребята, миссис Рубрик. Особенно сейчас. Я просто счастлив, что Клифф того же мнения. Прошу меня извинить, но я всегда опасался, что это господское образование сделает из него надутого выскочку. Слава Богу, все повернулось иначе».

Позже выяснилось, что юный Клифф стал коммунистом. А это уж совсем не входило в планы тети Флоренс.

Когда он вернулся, все ее попытки повлиять на него закончились неудачей. Клифф ожидал, что она поймет его благородные порывы и всячески их поддержит, и никак не мог понять, отчего она так недовольна. Он продолжал упорствовать, приводя благодетельницу в негодование, стал упрям и категоричен. Сорокасемилетняя женщина и шестнадцатилетний юноша всерьез рассорились и стали врагами. По мнению Урсулы, он поступил глупо и жестоко. Ведь тетя Флоренс была воплощением патриотизма. Сколько она делала во время войны. Он же не годился для службы ни по возрасту, ни по здоровью. По крайней мере мог бы сначала завершить образование, которое она так великодушно стремилась ему дать и частично уже дала.

После ссоры они не встречались. Клифф ушел в горы с пастухами и продолжал водить с ними дружбу даже после того, как они спустились вниз с блеющими отарами овец. Он очень сблизился с разнорабочим Элби Блэком. В бараке стояло старое разбитое пианино, и по вечерам Клифф играл для овчаров. Их голоса, распевающие «Вальсирующую Матильду» и старые викторианские баллады, плыли над овечьими загонами, достигая теннисной площадки, где по вечерам сидела миссис Рубрик со своим ударным контингентом. Но в тот вечер, когда она исчезла, его приятели пошли на танцы, и Клифф в одиночестве музицировал в бараке, исполняя произведения, бывшие явно не по силам столь скромному инструменту.

«Давайте его послушаем, — предложил тогда Артур Рубрик. — Талантливый парень. Даже из этой развалины умудряется извлекать божественные звуки. Просто поразительно. Играет, как настоящий профессионал». «Да, — согласился Фабиан. — Действительно талант».

Урсула пожалела, что они завели этот разговор. Надо было рассказать дяде Артуру о том, что произошло накануне. Пусть бы сам объяснился с Клиффом. Тетя Флоренс не должна брать все на себя, ведь она каждый пустяк принимает близко к сердцу.

А накануне вечером произошло вот что. Слуга Маркинс услышал шум в старой сыроварне, которая была превращена в винный погреб. Решив, что там орудуют крысы, он подобрался к окну и посветил внутрь фонариком. Его луч, словно мотылек, метнулся по пыльным рядам бутылок. Внутри кто-то зашевелился, и Маркинс направил свет туда. Из темноты вынырнуло лицо Клиффа Джонса, который тут же зажмурился и приоткрыл рот. Маркинс очень красочно это описывал. Он опустил луч фонарика на руки Клиффа. В длинных гибких пальцах была зажата бутылка виски двадцатилетней выдержки из коллекции дяди Артура. От неожиданности Клифф разжал пальцы, и бутылка упала на каменный пол. Маркинс молча ворвался в сыроварню, схватил Клиффа за руку и, не говоря ни слова, потащил на кухню. Клифф не сопротивлялся.

На кухне миссис Дак, возмущенная до глубины души, взяла инициативу в свои руки и привела миссис Рубрик. Допрос, по словам Урсулы, едва не довел тетю Флоренс до сердечного приступа. Клифф, от которого шел аромат драгоценного виски, без конца повторял, что он ничего не крал, однако от дальнейших объяснений воздержался. Тем временем Маркинс обнаружил еще четыре такие же бутылки в мешке из-под сахара, который был припрятан за углом сыроварни. Тетя Флоренс, естественно, Клифу не поверила. Все более распаляясь, она обозвала его воришкой и упрекнула в безнравственности и неблагодарности. Он побелел от гнева и, заикаясь, стал обвинять тетю Флоренс во всех смертных грехах. Сказал, что она пыталась его купить и что он не успокоится, пока не вернет потраченные на него деньги, все до последнего пенса. При этих словах тетя Флоренс попросила Маркинса и миссис Дак покинуть кухню. Сцена закончилась тем, что Клифф выскочил вон, а тетя Флоренс, трясущаяся и обливающаяся слезами, позвала Урсулу, чтобы излить ей душу. Артур Рубрик чувствовал себя неважно, и они решили ничего ему не говорить.

На следующее утро — в тот день она как раз исчезла — тетя Флоренс отправилась домой к управляющему, где узнала, что Клифф не ночевал дома, а его городская одежда исчезла. Отец поехал к перевалу, надеясь догнать сына. В полдень он вернулся с Клиффом, которого перехватил у развилки. Тот был еле жив от усталости, ибо успел отмахать шестнадцать миль до ближайшего призывного пункта. О последовавшем разговоре с Томми Джонсом тетя Флоренс никому не рассказала.

— Так что идея дяди Артура пригласить Клиффа была высказана в самый неудачный момент, — подытожила Урсула.

— Самонадеянный молокосос, если не сказать хуже, — отрезал Дуглас Грейс.

— А он все еще здесь? — спросил Аллейн.

Фабиан резко повернулся к нему:

— О да. В армию его не взяли — у него что-то с глазами. К тому же его сочли полезным в тылу. Полиция вытянула всю эту историю из Маркинса и за неимением других подозреваемых сосредоточилась на мальчишке. Он, вероятно, главная фигура в деле?

— Нет, где-то на полпути его сбросили со счетов.

— Это потому, что он единственный, у кого есть алиби, — объяснил Фабиан. — Мы все слышали, как он играл на пианино до того момента, когда была найдена клипса, а это случилось без пяти девять. Начал он играть около восьми — Маркинс видел его в бараке, — а потом молотил без передышки, прерываясь не больше чем на полминуты. Потом пришла его обеспокоенная мать и увела сына домой. Там он слушал по радио девятичасовые новости, а потом программу классической музыки. Насколько я знаю, юный Клифф с тех пор не подходил к пианино.

Сделав небольшую паузу, Фабиан продолжил:

— Вам может показаться, что здесь все слишком гладко. Уж больно точно соответствует такое поведение образу утонченного молодого воспитанника. Однако он вел себя именно так. Переругался с Флосси, а потом топал шестнадцать миль пешком и не спал всю ночь. Парень был физически и эмоционально измотан и дома заснул прямо в кресле. Мать отвела его в постель, а потом они с отцом до полуночи говорили о нем. Перед сном миссис Джонс заглянула к сыну и увидела, что он дрыхнет без задних ног. Даже сержант криминальной полиции сообразил, что будь Флосси жива, к полуночи она уж точно вернулась бы домой.

Фабиан поднял глаза на Урсулу Харм:

— Извини, Урси, дорогая, что я тебя все время прерываю. Возвращаемся на теннисную площадку. Клифф играет Баха на пианино, где отсутствует шесть клавиш, а Флосси обсуждает вечеринку в стригальне. Продолжай.

Урсула послушно продолжила:

— Мы с тетей Флоренс постарались отвлечь дядю Артура от Клиффа, хотя он продолжал играть. Тетя Флоренс стала набрасывать план речи о послевоенном обустройстве солдат. «На этот раз мы не совершим ошибки, — заявила она. — В законопроекте, который сейчас обсуждается, все предусмотрено». И начала говорить об экспертной комиссии, налаженном снабжении, достаточном количестве инвентаря, фонде помощи вернувшимся с войны. «Я буду говорить минут двадцать, — решила она. — Но где мне лучше расположиться? Может быть, взобраться на пресс? Это будет очень даже символично». Тетя Флоренс воодушевилась. Да, она выступит с импровизированной трибуны, роль которой исполнит пресс. Так она будет возвышаться над всеми. Возможно, понадобится дополнительное освещение. «Надо пойти посмотреть», — вскочила она с шезлонга. Это была ее обычная манера. Сказано — сделано. Она всегда кипела энтузиазмом. «Заодно проверю, как там звучит мой голос. Дуглас, милый, подай мне жакет».

Дуглас помог ей надеть жакет и обнаружил пропажу бриллиантовой клипсы. Это был подарок дяди Артура к их серебряной свадьбе — парные броши в виде клипс. Одна из них по-прежнему сверкала на левом лацкане жакета. Тетя Флоренс распорядилась, чтобы ее нашли, и Дуглас срочно организовал поиски. «Вы легко найдете ее по блеску, — заявила она. — А я не торопясь пойду к сараю и тоже буду искать по дороге. Хочу попробовать там голос. И прошу вас не мешать. Другого времени у меня не будет. В десять я должна быть в постели — завтра рано вставать. Будьте внимательны, постарайтесь не наступить на нее. Вперед!»

Урсуле досталась длинная аллея справа от теннисной площадки, обсаженная стрижеными тополями, густо обросшими листвой. Эта аллея отделяла площадку от лужайки, которая тянулась вдоль южной стороны дома. Лужайку огибала еще одна аллея, где вела поиски Теренс Линн. За ней находился огород, порученный Фабиану. Слева от теннисной площадки параллельно Урсуле продвигался Дуглас Грейс. Чуть дальше Артур Рубрик исследовал лавандовую тропу, которая, петляя, пересекала цветник и выходила к дальней ограде, откуда начиналась проселочная дорога, ведущая к дому управляющего, баракам и стригальне.

«Не болтайте и смотрите хорошенько», — напутствовала их миссис Рубрик и медленно пошла по лавандовой дорожке. Урсула посмотрела ей вслед. Впереди возвышалась скалистая гряда, залитая темным багрянцем, и ей показалось, что ее тетя Флоренс отправляется в горы. Но, дойдя до конца дорожки, она свернула налево и сразу же исчезла из вида.

Обогнув теннисный корт и пройдя мимо дома, Урсула оказалась на выделенной ей территории между двумя лужайками. Вдоль дорожки торчали кустики высохших однолетников, и Урсула прилежно занялась поисками. Клифф Джонс теперь играл в полную силу, но до нее доносились лишь самые яростные пассажи. Кажется, это был полонез. Она поражалась, как можно столь беззастенчиво заявлять о себе после всего, что произошло. Справа от нее Фабиан, беззаботно насвистывая, обшаривал огород. Между ними трудилась Теренс Линн. Живая изгородь не давала им видеть друг друга, но они постоянно перекликались: «Ну как, повезло?» — «Пока нет».

Тем временем темнело. Прочесав свой участок, Урсула свернула на соседнюю тропинку, которая вела в дальнюю часть сада. Там она наткнулась на Теренс Линн. «Здесь искать бессмысленно, — сказала Теренс. — Миссис Рубрик сюда не заходила. Мы прошли через лужайку прямо к огороду». Урсула напомнила ей, что чуть раньше, когда Дуглас с Фабианом играли после ужина в теннис, девушки гуляли с миссис Рубрик именно по этой дорожке. «Но тогда клипса была на ней, — возразила Теренс. — Мы бы заметили, если бы она исчезла. К тому же я все здесь осмотрела. Давай лучше разойдемся. Ты же слышала, что она сказала».

Немного поспорив, Урсула вернулась на свой участок. Там она увидела, как справа от теннисной площадки мелькнул луч света, и услышала, как Дуглас сказал: «Дядя Артур, возьмите фонарик». С фонариком Артур Рубрик почти сразу нашел клипсу в клумбе цинний рядом с лавандовой дорожкой.

Она засверкала в луче фонарика, и он закричал: «Нашел! Я нашел ее!»

Все побежали к нему, потом пошли в дом. Урсула выбежала на подъездную аллею, откуда была видна стригальня, но там было темно. Музыка в пристройке барака резко оборвалась.

Когда компания устало добрела до столовой, по радио начали передавать девятичасовые новости. Фабиан сразу его выключил. Артур Рубрик сел за стол. Он тяжело дышал, лицо его побагровело. Теренс Линн молча налила ему виски. Это сразу напомнило Урсуле о вчерашней выходке Клиффа. Хрипло поблагодарив Теренс, Артур положил клипсу на стол и подтолкнул ее к Урсуле. Она встала: «Пойду наверх, порадую тетю Флоренс».

Когда она поднималась по лестнице, ее поразила необычная тишина в доме. Это впечатление усилилось. Остановившись на площадке, она прислушалась. Когда наступает тишина, внезапно оживают звуки, слишком слабые, чтобы перекрыть повседневный дневной шум. День был жарким, и сейчас старый деревянный дом отдыхал, тихо вздыхая и поскрипывая. Комната тети Флоренс находилась как раз против лестницы. Урсула, застыв на площадке, старалась уловить хоть какое-то движение внутри. Но там было тихо. Подойдя к двери, она увидела табличку со стихами. Тетя Флоренс категорически настаивала, чтобы начертанное на ней требование неукоснительно выполнялось, и Урсула чуть помедлила, чтобы вспомнить глупый куплет, не различимый в темноте.

В дверь не стучи, в том толку нет.

Услышишь громкий храп в ответ.

Надо сказать, что тетя Флоренс жутко храпела. Именно по этой причине дядя Артур, у которого и так были проблемы со сном, перебрался в соседнюю комнату. Однако в тот вечер из-за закрытой двери не доносилось ничего похожего на привычные раскатистые звуки. Урсула подождала еще немного, чувствуя, как по спине ползет непонятный холодок. Зайдя к себе в комнату, она написала записочку: «Мы ее нашли. Счастливого пути, дорогая тетя. Будем слушать вас по радио». Когда она возвратилась, чтобы подсунуть записку под дверь спальни, там по-прежнему царила мертвая тишина.

Когда Урсула вернулась из темноты в столовую, яркий свет ослепил ее. Стоя в дверях, она, прищурившись, смотрела на сидящих вокруг стола.

— Странно, что некоторые картины почему-то остаются в памяти, — рассказывала она. — Ведь в столовой не было ничего особенного. Тери стояла за креслом дяди Артура. Фабиан раскуривал сигарету, и мне почему-то стало за него тревожно. Я подумала, что он переутомляется. Дуглас сидел на стуле спиной ко мне. Когда я вошла, все повернули головы. Их могло интересовать, отдала ли я клипсу, но мне почему-то показалось, что все хотят знать, где тетя Флоренс. И я соответственно ответила: «Она у себя, но уже спит».

— А вам не показалось странным, что миссис Рубрик не поинтересовалась результатами ваших поисков? — спросил Аллейн.

— Вообще-то нет. Это было вполне в ее духе — мобилизовать всех на какое-нибудь дело, а потом устраниться, отлично зная, что все будет сделано, как она хочет. В этом ей не было равных. Она никогда никого не понукала, — объяснила Урсула.

— Для умелого диктатора в этом нет необходимости, — вставил Фабиан. — Следует отдать должное ее способностям.

— Это просто зависть и мужской шовинизм, — беззлобно возразила Урсула.

— Возможно, — усмехнулся Фабиан.

Чуть подождав, Урсула возобновила повествование:

— Все устали и не были расположены к беседам. Выпив по стаканчику, мы разошлись по своим комнатам. Здесь в глуши мы встаем рано, мистер Аллейн. Вы готовы приступить к завтраку без четверти шесть?

— С удовольствием.

— Отлично. В тот вечер мы тихо поднялись по лестнице и шепотом пожелали друг другу доброй ночи. Моя комната находится в конце площадки и выходит окнами на боковую лужайку. Рядом с комнатой тети Флоренс расположена гардеробная, где обычно спал дядя Артур. Как-то ночью ему стало плохо, и с тех пор тетя всегда держала дверь между их комнатами открытой, чтобы он мог позвать ее. Потом дядя Артур вспомнил, что в тот вечер дверь в смежную комнату оказалась закрытой, а отворив ее, он удивился царившей за ней тишине. Комната Тери — напротив спальни Флосси. За этой комнатой — ванная. Комнаты мальчиков находятся дальше, а слуги живут в конце коридора. Когда я в ночной рубашке пошла в ванную, то столкнулась в коридоре с Тери. Мы услышали, как дядя Артур тихо ходит по своей комнате. В глубине коридора я увидела Дугласа и Фабиана, стоявших в дверях своих комнат. У всех нас в руках были свечи. Никто не сказал ни слова. Все, казалось, к чему-то прислушивались. Позже оказалось, что все мы чувствовали какое-то смутное беспокойство. Я не сразу легла спать, а когда наконец заснула, мне приснилось, что я ищу бриллиантовую клипсу в каком-то жутком месте. Это была стригальня, но я никак не могла найти клипсу, потому что собрание уже началось, а тетя произносила речь на краю пропасти. Я искала клипсу, еле передвигая ноги, как это бывает в ночных кошмарах. Потом вдруг оказалась на темной лестнице и стала искать на ступеньках. Они поскрипывали, как это бывает ночью, и я вдруг поняла, что кто-то идет по коридору, и от ужаса проснулась. Но дело в том, что на лестничной площадке действительно послышались чьи-то шаги, — сказала Урсула, в упор глядя на Аллейна.

Все зашевелились. Фабиан подбросил в огонь полено. Дуглас что-то раздраженно пробормотал. Мисс Линн перестала вязать и сложила изящные руки на коленях.

— В каком направлении? — спросил Аллейн.

— Точно не скажу. Вы же знаете, как это бывает. Граница между сном и пробуждением довольно зыбкая, и когда вы окончательно просыпаетесь, звук, который проник в ваш сон и разбудил вас, уже затих. Но я точно знаю, что шаги были наяву.

— Возможно, это была миссис Дак, возвращавшаяся с вечеринки, — предположила мисс Линн.

— Но было уже три, Тери. Через пять минут пробили часы. А Даки говорила, что они вернулись без четверти два.

— Они могли где-то застрять и чесать языки, — отрезал Дуглас.

— Час с четвертью? И потом Даки поднялась бы по задней лестнице. Я не уверена, что это важно, мистер Аллейн. Теперь мы знаем, что… что это произошло вне дома. Но что бы там ни говорили, — вздернула подбородок Урсула, — без пяти минут три кто-то прошел по лестничной площадке.

— Вполне возможно, это была сама Флосси, — сказал Фабиан.

III. Версия Дугласа Грейса

1

Предположение Фабиана вызвало бурю протеста. Обе девушки и Дуглас Грейс принялись с жаром опровергать его. Аллейну показалось, что ими движут скорее эмоции, чем здравый смысл. В свете огня, ярко вспыхнувшего в камине, Аллейн увидел, как мисс Линн сжала руки.

— Это просто чудовищно, Фабиан, — резко сказала она.

Аллейн заметил, как Дуглас положил руку на диван у нее за спиной.

— Согласен, — поддержал он девушку. — Не только чудовищно, но и глупо. С какой стати тете Флосси бродить до трех утра, вернуться домой, а потом опять уйти, чтобы ее убили?

— Я же не сказал, что это реально, — пояснил Фабиан. — Я лишь не исключаю такую возможность. У нас же нет доказательств, что это была не Флосси.

— Но какая могла быть причина…

— Свидание, — предположил Фабиан, покосившись на мисс Линн.

— Что за гнусности ты говоришь, Фаб, — возмутилась Урсула.

— Ты так считаешь, Урси? Ну, прости. Разве нельзя чуть-чуть подшутить над покойниками? Приношу свои извинения. Вернемся к рассказу.

— У меня все, — промолвила Урсула, и в комнате повисло напряженное молчание.

— Рассказывать больше нечего, — прервал молчание Дуглас. — Когда на следующее утро Урсула пришла в спальню тети Флосси, чтобы убраться, она не заметила ничего необычного. Кровать была заправлена, но это ни о чем не говорило, потому что здесь все убирают свои кровати сами. Поэтому Урсула не удивилась.

— Удивиться не мешало бы, — заметила мисс Линн. — Когда миссис Рубрик уезжала, белье с ее кровати снимали, а свежее стелили накануне ее возвращения. Поэтому она всегда оставляла кровать неубранной.

— Тогда мне не показалось это странным, — ответила Урсула. — Я почистила ковер, вытерла пыль и ушла. В остальном в комнате был полный порядок. Тетя Флоренс была поразительно аккуратна.

— Была еще одна деталь, на которую ты не обратила внимания, Урсула, — сказала Теренс Линн. — Ты, вероятно, помнишь, что брала механическую щетку у меня. Когда ты закончила с уборкой, я забрала ее назад. Контейнер был заполнен, и я понесла щетку к мусорному ведру, а там я обнаружила, что на одну из осей что-то намоталось — как раз между колесом и контейнером. Я размотала это что-то. — Девушка немного помолчала, глядя на свои руки. — Это был клок шерсти, — спокойно продолжила она. — Овечьей шерсти из настрига.

— Ты нам об этом не говорила! — вскинулся Фабиан.

— Я сказала следователю, но он не придал этому значения. По его мнению, во время стрижки овец это вполне естественно. Явно городской житель.

— Но шерсть могла попасть в щетку сто лет назад, — возразила Урсула.

— Ну, нет. Когда ты брала у меня щетку, шерсти в ней не было. Я точно знаю. И если бы миссис Рубрик увидела этот клочок на ковре, то подняла бы. Она ненавидела, когда что-то цеплялось к ковру, и сразу же поднимала любой мусор. У нее был просто пунктик в этом отношении. Могу поклясться, что при ней в комнате не было никакой шерсти.

— А какой величины был этот клок шерсти? — поинтересовался Фабиан.

— Небольшой. Даже не прядь, а какая-то завитушка.

— Этакая малюсенькая крохотулечка, — детским голоском произнесла вдруг повеселевшая Урсула. Такая изменчивость была вполне в ее характере. От нервозной напряженности она легко переходила к легкомысленной насмешливости.

— Я полагаю, что кто-то мог подхватить клочок шерсти в сарае. Она ведь сальная и липнет к одежде, — высказал предположение Аллейн.

— Да, липнет, — легко согласился Фабиан.

— А поскольку она сальная, то могла пристать к чему-нибудь в комнате, — добавил Дуглас.

— Но только не в комнате тети Флоренс, — запротестовала Урсула. — Дуглас, ты ведь знаешь, что там убиралась я. И у тебя хватает наглости утверждать, что я в предыдущую уборку оставила на ковре кусок сальной шерсти. Поросенок!

Лениво повернув голову, Дуглас взглянул на нее. Аллейн заметил, как его рука соскользнула со спинки дивана и легла на плечи Теренс.

Урсула засмеялась и скорчила гримасу.

— Все это вздор, — заявила она. — Все эти ваши разговоры о каком-то клочке шерсти.

— Лично я не вижу в этом ничего смешного, — отрезала мисс Линн. — Меня, да и всех остальных, одна мысль об этом клочке шерсти приводит в ужас.

— Какая ты злая, Тери, — вспыхнула Урсула. — Зачем вообще так говорить? Я переживаю больше, чем любой из вас. И вам всем это известно. Просто я не в состоянии долго быть серьезной. Вы отлично знаете, что ее любила только я. Ты какая-то замороженная, Тери. Терпеть тебя не могу.

— Хватит, Урси, — остановил ее Фабиан. Привстав на колени, он взял ее руки в свои: — Будь умницей. Ты же не маленькая. Я тебе просто удивляюсь. — Она была чудесная, я так любила ее. Если бы не она…

— Ну хорошо, хорошо.

— Если бы не она, мы бы с тобой никогда не встретились.

— А кто мучил Тантала, держа виноград у его губ? Разве не тетя Флоренс?

— Все равно ты гадкий, — фыркнула Урсула, уступая и упорствуя одновременно, что было характерно для их с Фабианом отношений. — Извини, Тери.

— Может, продолжим? — подал голос Дуглас.

Аллейн слегка пошевелился в кресле, и все тотчас же обратились в слух.

— Капитан Грейс, — начал Аллейн, — когда все искали брошку, вы ведь заходили в дом, чтобы взять фонарик?

— Два фонарика, сэр. Один я дал дяде Артуру.

— Вы видели кого-нибудь в доме?

— Нет. Там оставался только Маркинс. Он говорит, что был в своей комнате. Доказательств этому нет. Фонари лежат в столе, который стоит в холле. Когда я там был, зазвонил телефон. Я поднял трубку, но говорил всего несколько секунд. Кто-то хотел узнать, поедет ли миссис Рубрик в город.

— С террасы видны садовые дорожки. Вы обратили внимание на участников поисков?

— Я видел только девушек. Было уже темно. Я сразу пошел к дяде и дал ему фонарик.

— Вы были с ним, когда он нашел брошку?

— Нет. Я дал ему фонарик и вернулся на свой участок. Через несколько минут услышал, как он зовет. Он нашел брошку и хотел ее показать. Она лежала среди цинний и вся искрилась в свете фонаря. Дядя Артур сказал, что уже искал здесь раньше. Вообще-то ему было трудно нагибаться, да и зрение у него было так себе. Наверное, он ее просто проглядел.

— Вы ходили на нижнюю дорожку, куда выходят все остальные?

— Нет. Там был дядя Артур.

— Когда?

— Чуть раньше. Я видел его как раз перед тем, как Урси разговаривала там с Тери.

— Значит, вы с мистером Рубриком должны были встретиться на нижней дорожке, мисс Линн, — предположил Аллейн.

— Нет, — быстро ответила Теренс.

— Насколько я понял, мисс Харм встретила вас на нижней дорожке и вы сказали ей, что уже искали там.

— Очень недолго. И мистера Рубрика я там не видела.

— Я должен уточнить, — вмешался Дуглас. — Я вспомнил: когда я подходил к дому за фонариками, дядя Артур с лавандовой дорожки перешел на мою, а потом двинулся в конец участка. Когда я принес фонари, он как раз возвращался с нижней дорожки. Именно тогда я услышал, как спорят девушки. Значит, ты была там, Тери.

— Возможно, мы были там в одно время, — согласилась мисс Линн. — Но я там была совсем недолго. Во всяком случае, мы с ним не разговаривали. Было уже темно.

— Но, Тери, когда я вышла на нижнюю дорожку, ты шла от ее дальнего конца, где начинается лавандовая дорожка. Вы должны были с ним встретиться.

— Не помню, Урсула. Если он там и был, мы не общались, поэтому я могла забыть.

— Возможно, я ошибся, — неуверенно проговорил Дуглас. — Но какое это имеет значение? Артур бродил где-то поблизости от девушек. В конце концов, меня гораздо больше беспокоят передвижения нашего общего друга Маркинса.

— Последуем в этом направлении, — бодро подхватил Фабиан. — Теперь мы на вашей территории, сэр.

— Прекрасно, — одобрил Аллейн. — Ну, так что там с Маркинсом, капитан Грейс?

— Придется начать издалека, — ответил Дуглас. — С последних торгов шерстью, которые происходили в начале тридцать девятого года.

2

— Тогда тетя Флосси и втравила беднягу Артура в сомнительное знакомство с японцем. Звали его Курата Кан. Они притащили его сюда на выходные. Я слышал, что он живо всем интересовался, скалился, как обезьяна, и задавал вопросы. Он привез с собой немецкую фотокамеру, какое-то чудо техники, и сказал, что увлекается фотографией. В основном снимает пейзажи, особенно если есть какие-нибудь постройки. Здесь он фотографировал перевал. Страшно любил летать. Дядя Артур говорил мне, что этот япошка тратил кучу денег на частные поездки и всякий раз брал с собой фотоаппарат. Он также покупал фотографии, особенно снятые с воздуха в ночное время. Знал имена всех фотографов, работавших в газетах. Мы узнали об этом позже, хотя он и не делал из этого секрета. В нем был какой-то дьявольский шарм, и говорить он умел красиво, как в кино. Тетя Флосси была просто сметена. «Мой дорогой мистер Кан». Он покорил ее тем, что дал максимальную цену за шерсть. Япошки всегда покупают второсортный товар, и получить максимальную цену за мериносовую шерсть почти невозможно. Все это было похоже на аферу. Когда она уехала в Англию, они стали переписываться. Флосси всегда говорила, что в случае войны японцы будут на нашей стороне. «Мой мистер Кан рассказывает мне столько интересного!» Господи, в любой тоталитарной стране такого джентльмена моментально выставили бы вон — там знают, как держать крыс подальше от дома, — усмехнулся Дуглас.

— Но не выгоняют летучих мышей с колоколен, — вставил Фабиан. — Дуглас, умоляю, не сворачивай на немецкий фольклор.

— Этот Кан прожил в Австралии полгода, — продолжил Дуглас. — Запомните это обстоятельство. В сороковом Флосси вернулась домой вместе с Урсулой и Фабианом. Уезжая в Англию, она обычно оставляла дом на повариху и двух горничных, но горничные уволились и возникли проблемы. Миссис Дак пришлось одной ухаживать за мистером Рубриком, и она стала протестовать. Урси делала, что могла, но она не привыкла заниматься хозяйством.

— Мне кажется, Урси отлично управлялась со шваброй, — заметил Фабиан.

— Не спорю, но наводить порядок в таком доме — работенка не из легких, и тетя Флосси отлично это понимала.

— Я не имела ничего против, — сказала Урсула.

— Как бы там ни было, вернувшись из Греции, я обнаружил, что всем здесь заправляет Маркинс. И откуда, думаете, он взялся? Из Сиднея, с письмом от мистера Кураты Кана! Как вам это нравится?

— По его рекомендации?

— Да. Однако у нашего драгоценного Кана он не служил. Он сказал, что был денщиком у английского офицера артиллерии, который подобрал его в Америке. Он водил дружбу со слугами Кана и, когда его хозяин уехал из Австралии, попросился к японцу на службу. Но тот уже собирался обратно в Японию, зато вспомнил, как миссис Рубрик жаловалась ему, что в Новой Зеландии катастрофически не хватает слуг. Отсюда и рекомендательное письмо. Вся эта история кажется мне чертовски подозрительной. Маркинс — умелый, хорошо обученный слуга. Он мог найти работу где угодно. Кроме того, что он родился в Великобритании и имеет американский паспорт, мы не знаем о нем решительно ничего. Он сообщил нам имена своих американских хозяев, но их адрес остался в тайне.

— Должен сказать, что полиция нашла его американских работодателей и они подтвердили его слова, — сообщил Аллейн.

Это произвело впечатление.

— Скромный неоцененный детектив! — воскликнул Фабиан. — Я был несправедлив к младшему инспектору Джексону. Беру свои слова обратно. Но только некоторые, — добавил он. — Я по-прежнему считаю, что по большому счету наш мистер Джексон не вполне дееспособен.

— Какая разница, — отозвался Дуглас. — Подтверждение американских работодателей ничего не доказывает. Мое предположение зиждется на твердой почве. Я думаю, вы со мной согласитесь, когда выслушаете до конца.

— Но не забывай, Дуглас, что мистер Аллейн знакомился с делом, — тихо проговорил Фабиан.

— Мне это известно, но один Бог знает, что они там понаписали. Не хочу быть слишком строгим к ушедшей тете Флосси, но у меня о ней собственное мнение, — громко произнес Дуглас.

Фабиан сморщился и что-то пробормотал, но Дуглас его не слушал и снова заговорил:

— Быть честным — это мой долг. Я не буду скрывать, что тетя Флосси любила быть в курсе дела. Скажу больше: она была чрезмерно любопытна и ей очень нравилось создавать у людей впечатление, что она знает решительно обо всем.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь, — подала голос Урсула. — И совершенно с этим не согласна.

— Моя дорогая девочка, не говори ерунды. Послушайте, сэр. Когда я вернулся из Греции и меня выставили из армии, я приехал сюда и обнаружил, что Фабиан занимается определенными разработками. Не думаю, что я должен уточнять, чем именно, — многозначительно произнес он, подняв брови.

— Ты просто неподражаем, Дуглас, — усмехнулся Фабиан. — Конечно, не должен. Мистеру Аллейну и так все известно.

— Помолчите, Лосс, — оборвал его Аллейн. Фабиан открыл рот от удивления. — Вы все время жалите, как комар, — мягко добавил сыщик.

— Прошу прощения, — сказал Фабиан. — Есть у меня такой недостаток.

— Я могу продолжать? — раздраженно спросил Дуглас.

— Будьте так добры.

— Фабиан рассказал мне о своем проекте. Из соображений безопасности он назвал его взбивалкой для яиц. Когда я посмотрел его записи и чертежи, то, как артиллерист и инженер-электрик по образованию, весьма заинтересовался его идеей. — И со значением добавил: — В подробности вдаваться не буду.

«Он просто великолепен», — подумал Аллейн и с важным видом одобрительно кивнул.

— Конечно, надо было что-то сказать тете Флосси. Нам ведь нужна была мастерская и кое-какие инструменты. Она выделила нам средства для работы. На этой стороне плато нет электричества. Мы построили ветряк и раздобыли небольшую динамо-машину. Она собиралась провести электричество в дом, но пока оно есть только в нашей мастерской. За все платила она. Мы с головой ушли в работу. Позже, когда мы были готовы показать кое-что кое-кому в нужном месте, тетя Флосси нам страшно пригодилась. Она связалась с нужным человеком в штабе армии и организовала поездку в столицу, чтобы мы могли с ним встретиться. Он отослал рапорт в Англию, и дело пошло. Мы получили очень обнадеживающий ответ из… Впрочем, это лишнее.

— Разумеется, — заметил Аллейн.

Фабиан вдруг предложил ему сигару, от которой он отказался.

— Как я уже сказал, тетя Флосси была во многих отношениях нам полезна, но она встревала во все и временами была весьма неосмотрительна.

— Послушали бы вы ее, — вмешался Фабиан. — «Ну, что там поделывают мои изобретатели? А потом, словно ведьма из «Макбета», с хитрым видом прикладывала пальчик ко рту и говорила: «Но мы должны быть осторожны, правда?»

Аллейн взглянул на портрет. На него смотрела худая жилистая женщина, непроницаемая и загадочная, как это принято на академических портретах. Его вдруг посетила странная мысль. Хорошо бы ей сейчас поднять свой нарисованный палец к губам, еле смыкающимся над торчащими вперед зубами! Почему бы ей не подавать ему тайные знаки: «Теперь говорите… Задайте этот вопрос… А сейчас молчите, они подходят к самому главному…»

— Да, так она себя и вела, — согласился Дуглас. — В результате все в доме знали, что мы занимаемся чем-то страшно секретным. Фабиан обычно говорил: «Ну и что с того? Мы же держим все под замком, а если бы не держали, все равно никто ничего не понял бы». Но мне не нравились ее разговоры. Правда, потом она стала вести себя по-другому.

— Это после того, как в парламенте был поднят вопрос об утечке информации к врагу, — сказала Урсула. — Она приняла это близко к сердцу. Дуглас, ты же знаешь, что так и было. Она ужасно расстроилась, когда торпедировали военный корабль у Северного острова.

— Лично я считаю, что ее бдительность была еще хуже ее любопытства, — опять вмешался Фабиан. — Можно было подумать, что мы изобретаем тайные лучи смерти из дешевых романов. Она обклеила все стены предостерегающими плакатами. Продолжай, Дуглас.

— Это случилось за три недели до убийства, — подхватил тот. — И я сильно удивлюсь, если вы не усмотрите схожести в наших с Урси воспоминаниях. Мы с Фабианом допоздна работали над усовершенствованием главной части нашей установки. Назовем ее устройством, обеспечивающим безопасность.

— Почему бы и нет, — вставил Фабиан. — Так и есть.

— Я совершенно не понимаю твоего поведения, Фабиан, — возмутился Дуглас. — Уверен, что мистер Аллейн того же мнения. Эти твои вечные шпильки…

— Ты прав, старина. Только мне кажется, что все твои многозначительные намеки похожи на разноцветные фантики и не имеют никакого смысла. Ты не хуже меня знаешь, что идея воздушной магнитной мины приходила в голову не одному поколению школьников. Единственно, что может заинтересовать этих грязных кровожадных собак, так это чертежи или модель.

— Вот именно! — вскричал Дуглас, но тут же взял себя в руки. — Чертежи и модель.

— А Маркинс здесь не при чем. Он в тот вечер был с семейством Джонсов.

— Это он так говорит, — возразил Дуглас. — Итак, сэр, в тот вечер, за три недели до убийства тети Флосси, я думал над внесением изменения в наше устройство…

Его рассказ поразительно совпал с воспоминаниями Урсулы.

В тот вечер Дуглас и Фабиан около девяти заперли свою мастерскую, но задержались у дверей. Они все еще обсуждали предложенное Дугласом изменение, и Фабиан высказал мысль, что усовершенствование возможно даже в большей степени, и решил вернуться к этой теме сегодня же, но после некоторого отдыха.

Обычно ключи от мастерской и сейфа Дуглас брал с собой, но на этот раз он предложил оставить ключи в ящике своей прикроватной тумбочки, откуда Фабиан сможет достать их, не беспокоя спящего. В это время они увидели Маркинса, который тихо шел по коридору со стороны задней лестницы. Он спросил, не знают ли они, где миссис Рубрик, поскольку ей звонят по междугороднему. Он наверняка слышал их разговор о ключах и, по мнению Дугласа, не замедлил этим воспользоваться.

Дуглас лег спать, но был так перевозбужден, что не мог заснуть. Измучившись от бессонницы, он решил встать и заняться расчетами. Протянув руку к тумбочке, стоявшей у кровати, он вдруг услышал за дверью шаги. Кто-то крался по коридору — очень медленно и осторожно. Дуглас застыл. Шаги замерли у его двери. В этот момент он непроизвольно пошевелил рукой и опрокинул подсвечник. Тот со стуком упал на пол. Шаги возобновились. Вскочив с постели, Дуглас распахнул дверь.

В коридоре стояла непроглядная тьма. Но в самом его конце, где был короткий коридорчик влево, мелькнул и пропал слабый свет, словно кто-то шедший с фонариком свернул за угол. Там была только комната Маркинса — задняя лестница находилась справа.

На этом этапе своего повествования Дуглас откинулся на спинку дивана и самодовольно посмотрел на остальных. Зачем, спрашивается, Маркинс оказался в коридоре без четверти три ночи, если не для выполнения весьма подозрительной миссии? И почему остановился у комнаты Дугласа? Имеется только одно объяснение, которое в свете последовавших событий довольно трудно опровергнуть. Маркинс намеревался войти в комнату Дугласа, чтобы выкрасть ключи от мастерской.

— Тогда давайте перейдем к последующим событиям, — сказал Фабиан.

«Они действительно наводят на мысли», — подумал Аллейн.

После этого небольшого происшествия Дуглас забрал ключи в постель и до утра не сомкнул глаз, предаваясь тревожным раздумьям. Разбудив Фабиана, он сообщил ему о своих подозрениях. Но тот был настроен весьма скептически. «Чисто гастрономический эпизод, могу на что хочешь поспорить». Однако он согласился, что с ключами надо быть поосторожнее, и к тому же навесил на окно со стороны комнаты массивные ставни, которые запирались на висячий замок.

— Но Дугласа это не успокоило, — пожаловался Фабиан. — Он глумился над моими ставнями и не верил, что перед сном я вешаю ключ на шею на шнурке от ботинок. А я, ей-богу, так и делал.

— Такие вещи нельзя пускать на самотек, — заявил Дуглас. — Меня это чертовски беспокоило, и я начал следить за господином Маркинсом. Пару раз я ловил на себе его удивленный взгляд. Ночное событие произошло с четверга на пятницу, а в субботу Флосси дала ему выходной, и он отправился за перевал на почтовой машине. Он водит дружбу с владельцем тамошнего паба. Я решил побывать в комнате Маркинса. Согласитесь, сэр, у меня были основания для этого. Его комната была заперта, но в кладовке висят старые ключи. Я немного поработал напильником, и один из них подошел к замку.

Дуглас с улыбкой замолчал. Его рука опять лежала на спинке дивана позади мисс Линн. Она, не переставая работать спицами, внимательно посмотрела на него.

— Как же ты мог, Дуглас! — ахнула Урсула. — Просто не понимаю.

— Мое дорогое дитя! У меня были все основания полагать, что я имею дело с весьма гадкой личностью — вражеским шпионом. Неужели не понятно?

— Просто не верится, что Маркинс — шпион. Мне он всегда был симпатичен.

Дуглас недоуменно поднял брови и продолжил, обращаясь исключительно к Аллейну:

— Сначала я подумал, что мне там ничего не светит. Все ящики и чемоданы в этой чертовой комнате были заперты. Но в шкафу я кое-что обнаружил.

Слегка откашлявшись, Дуглас извлек из нагрудного кармана бумажник. Вытащив оттуда конверт, он протянул его Аллейну.

— Посмотрите, сэр. Оригинал я отдал полицейским, а это — точная копия.

— Да? — поднял бровь Аллейн. — Кусочек обертки от фотопленки, которую используют в «лейке» или аналогичных фотокамерах.

— Совершенно верно, сэр. Я не мог ошибиться. У одного из моих сослуживцев в армии была такая пленка, и я запомнил, как она выглядела. Довольно странно, что человек со столь скромным положением, как у Маркинса, мог позволить себе «лейку». Они ведь здесь стоят от двадцати до ста фунтов, да и в продаже бывают не всегда. Конечно, я сказал себе, что это еще ни о чем не говорит. Но в шкафу висел костюм, в кармане которого я обнаружил квитанцию из фотомагазина. Маркинс потратил там пять фунтов и среди всего прочего приобрел двенадцать катушек пленки для «лейки». Вероятно, купил в запас. Когда я потряс один из его запертых чемоданов, там что-то загремело и зазвенело. Держу пари, что там целая фотолаборатория. В общем, я не зря наведался в его комнату. Он, вероятно, собирался фотографировать в нашей мастерской все подряд, а потом отсылать своим хозяевам.

— Понимаю, — сказал Аллейн. — И как же вы поступили?

— Рассказал все Фабиану. Сразу.

Аллейн посмотрел на Фабиана.

— О да. Он мне все рассказал, но мы полностью разошлись во взглядах, — сообщил тот. — Мы даже здорово поругались. Правда, Дуг?

3

— Ну, я не стал бы преувеличивать, — отозвался Дуглас. — Просто мы придерживаемся на этот счет разных мнений.

— Вот именно. Видите ли, мистер Аллейн, я рассуждал так, — начал объяснять Фабиан. — Предположим, Маркинс действительно грязный шпион. Начни мы его расспрашивать о ночной вылазке, он мог бы ответить следующее: у него было расстройство желудка, и он боялся не добежать до общего туалета и потому воспользовался нашим; это был вовсе не он. Что касается его фотографических увлечений, если они существуют, то «лейку» ему мог подарить благодарный наниматель или он мог скопить на нее по центику и купить в Америке подержанную. Ведь далеко не каждый фотолюбитель богат. То, что он запирал фотопринадлежности в чемоданчике, может говорить о его врожденной аккуратности или недоверии к нам. Учитывая вторжение Дугласа, его недоверчивость имела кое-какие основания.

— Значит, вы предпочли никак не реагировать?

— Нет. Я считал, что нужно хранить наши секреты под замком и держать ухо востро. Если же по здравому рассуждению мы все же сочтем поведение Маркинса подозрительным, то обратимся к тем, кто отвечает за поимку шпионов в нашей стране.

— Вы согласились с этим планом, капитан Грейс?

Дуглас энергично запротестовал. У него, заметил он с коротким смешком, сложилось крайне неблагоприятное мнение об официальной контрразведке, и он предпочитает заниматься этим делом сам.

— Так уж у нас тут принято, сэр, — заявил он, обращаясь к Аллейну. — Предпочитаем сами во все влезать и доводить дело до конца.

Он добавил, что предложение Фабиана он отмел как нереальное и решил продолжать действовать. Конечно, сначала требовалось рассеять все сомнения, а уж потом обратиться в штаб армии, чтобы сдать этого типа.

Расставшись с Фабианом, Дуглас столкнулся с миссис Рубрик, которая, как нарочно, принялась усиленно расхваливать своего слугу. «И что бы я делала без моего Маркинса? Слава Богу, сегодня вечером он возвращается. Я всякий раз стучу по дереву, когда он говорит, что ему здесь нравится. Было бы ужасно его потерять». Это было слишком. Дуглас прошел за своей тетушкой в кабинет.

— Я с ней никогда не церемонился, — заявил Дуглас, поглаживая усы. — Мы отлично понимали друг друга. Я над ней подтрунивал, и ей это нравилось. В общем-то она была свой парень, только надо было держать ее в рамках. Я сразу взял быка за рога, без всяких там обиняков. Сказал ей, что надо уволить Маркинса, и объяснил почему.

— Вот уж никак от тебя не ожидала, — чуть слышно проговорила мисс Линн.

Тетя Флосси, по словам Дугласа, ужасно расстроилась. Она оказалась меж двух огней. С одной стороны, ей страшно не хотелось расставаться со своей «драгоценностью», как она часто называла Маркинса. С другой стороны, как быть со своим пресловутым рвением в борьбе со шпионажем, подкрепленным рядом публичных выступлений. Дуглас процитировал ей одну из ее пышных фраз: «Я утверждаю торжественно и с полной ответственностью, что когда на кон поставлена сама жизнь, наш общий долг состоит в том, чтобы не только сохранять бдительность, но и выявлять всех тех, будь то незнакомец или лучший друг, кто своим поведением ставит под угрозу безопасность нашего государства. Не сомневайтесь: среди нас находятся враги! И своей неосмотрительностью мы невольно предоставляем им убежище». Напоминание об этом риторическом пассаже было подобно неприятной отрыжке, и какое-то время миссис Рубрик растерянно взирала на племянника. Однако собралась с силами и перешла в наступление.

— Ты слишком много работаешь, Дуглас, — сказала она. — У тебя нервное перенапряжение, дорогой.

Но племянник быстро поставил ее на место. Он с негодованием напомнил о ее отношениях с мистером Куратой Каном, отчего его тетушка поморщилась, как от боли, о туманном прошлом Маркинса, о важности их работы и невозможности риска. Если Маркинс, за которым проследит лично он, Дуглас, останется под подозрением, то властям об этом лучше сообщить самой Флосси.

Бедная тетушка заломила руки и запричитала:

— Ты только подумай, сколько он всего делает. И он так добр к Артуру, просто замечательно к нему относится. Всегда такой исполнительный. Единственный слуга в таком большом доме! И прекрасно справляется. Кто нам еще поможет? Никто.

— Девушки помогут.

— Они не в состоянии его заменить! Я никогда не ошибаюсь в людях. Никогда. И не пытайся меня убедить.

Но, как отметила Урсула, миссис Рубрик была честна, и все сказанное Дугласом в конце концов возымело действие. Она забегала по комнате, покусывая карандаш, что всегда было признаком смятения чувств.

Дуглас терпеливо ждал.

— Ты прав, — сказала наконец Флосси. — Я этого не допущу. — Наклонив голову, она посмотрела на Дугласа поверх пенсне: — Ты правильно сделал, что рассказал мне, дорогой. Придется взять все в свои руки.

Это уже настораживало.

— Что ты собираешься делать? — спросил Дуглас. — Думать и действовать, — торжественно провозгласила миссис Рубрик.

— Как именно?

— Это тебя не касается, — отрезала она, энергично потрепав Дугласа по щеке. — Предоставь все старушке Флузи.

Она предпочитала называть себя этим омерзительным собачьим именем.

— Но, тетя, мы имеем право знать. В конце концов…

— А вы и так все узнаете. Когда время придет.

Миссис Рубрик с трудом опустилась в кресло у письменного стола. Несмотря на крошечный рост и худобу, двигалась она тяжело и шумно.

— Можешь идти, — сказала она, но Дуглас продолжал слоняться по комнате.

Миссис Рубрик начала писать, скрипя пером, и через минуту бросила ему:

— Я сама с ним разберусь.

Дуглас пришел в ужас:

— О нет, тетя Флосс. Честное слово, не надо этого делать. Вы все испортите. Послушайте, тетя…

Но тетя резко заявила, что теперь, когда он ей все выложил, она сама решит, как поступить со своим слугой, и опять деловито заскрипела ручкой. Когда от бессилия он повысил голос, она тоже вышла из себя и велела ему замолчать. Дуглас, никак не решаясь уйти, уныло уставился в окно и увидел принаряженного Маркинса, который, вытирая пот со лба, шел от ворот к дому.

— Тетя Флосси, послушайте меня!

— Я, кажется, ясно тебе сказала…

Раскаиваясь в содеянном, Дуглас покинул поле боя.

Рассказав обо всем этом, Дуглас поднялся, встал перед камином, широко расставив ноги, и признался:

— Должен сказать, что после этого наши прежние отношения уже не вернулись. Она обиделась и стала обращаться со мной как с ребенком.

— Мы заметили, что твоя популярность несколько поубавилась, — вставил Фабиан. — Бедная Флосси! Ты попытался сыграть на ее чувстве долга. Непростительное безрассудство. Стоит ли удивляться, что она к тебе охладела.

— Зачем так бессовестно все извращать, — с достоинством произнес Дуглас.

— С некоторой долей преувеличения это можно расценить как мотив к убийству, — поддел его Фабиан.

— Что за чушь ты городишь! — завопил Дуглас.

— Заткнись, Фаб, — вмешалась Урсула. — Ты просто невыносим.

— Извини, дорогая.

— Я и сейчас считаю, что у меня не было другого выхода, — продолжал кипеть негодованием Дуглас. — В конце концов, это был ее слуга, и хозяйкой здесь была она.

— Что не помешало тебе вскрыть замок на его двери, — заметил Фабиан.

— Я не вскрывал замок, Фабиан. Все было совершенно иначе.

— А миссис Рубрик с ним разобралась? — поинтересовался Аллейн.

— Предполагаю, что да. Но мне она ничего не говорила, а я не спрашивал, чтобы опять не получить нагоняй.

Дуглас зажег сигарету и глубоко затянулся.

«Он явно чего-то недоговаривает», — решил Аллейн.

— Вообще-то я совершенно уверен, что она с ним разобралась. Потому он ее и убил, — быстро проговорил Дуглас.

4

— Значит, ты представляешь это так, — усмехнулся Фабиан. — Флосси говорит Маркинсу: «Я узнала от моего племянника, что вы вражеский агент. Вот вам недельное жалованье в качестве выходного пособия, и знайте, что на вокзале вас арестуют и расстреляют!» — «Как бы не так», — говорит про себя Маркинс. Он замышляет убийство, подходит к сараю, слышит, как Флосси упражняется в ораторском искусстве, прокрадывается внутрь и — дело сделано. Во всем этом нет ни грамма смысла.

— Еще бы. Ты ведь представил все в идиотском виде, — жарко возразил Дуглас.

— Более того, — добавил Фабиан, — не в характере Флосси лезть напролом и предъявлять обвинения Маркинсу. Так могла поступить только круглая дура, а тетя Флосси была совсем не глупа.

— Но она совершенно ясно заявила о своих намерениях.

— «Разобраться с Маркинсом»? Она ведь так выразилась? Это значит, разобраться с делом Маркинса. Она хотела от тебя избавиться и немного подумать. И, честно говоря, я ее не осуждаю.

— Но как иначе она могла разобраться с Маркинсом? Только поговорив с ним, — возразила мисс Линн.

Она редко вмешивалась в разговор, и ее голос, резкий и отчетливый, прозвучал как некий вызов.

— В ней было что-то от Полония, в нашей Флосси. Мне кажется, она решила действовать обходным путем. Возможно, решила посоветоваться с дядей Артуром, — предположил Фабиан.

— Нет! — отрубил Дуглас.

— Как ты можешь об этом знать? — удивилась Урсула.

В воздухе повисло молчание.

— Это было не в ее характере, — наконец ответил Дуглас.

— Опять ее характер, — сказал Фабиан Аллейну. — Везде и всюду ее характер.

— Когда в нашей стране возникла угроза пятой колонны, тетя Флосси постоянно возвращалась к этой теме в парламенте, — пояснил Дуглас. — Маркинс знал об этом не хуже нас. При малейшем намеке с ее стороны он насторожился бы.

— Вам не кажется, что если бы она решила подождать с обвинениями, он все равно заметил бы изменившееся к нему отношение? — спросила Урси.

— Конечно, заметил бы, — согласился Дуглас. — Она не умела скрывать своих чувств.

— Еще как умела, — возразил Фабиан. — Флосси была хитра как сто чертей.

— Согласна, — подтвердила мисс Линн.

— А кто-нибудь из вас заметил, что она изменила отношение к Маркинсу? — спросил Аллейн.

— Честно говоря, да, — медленно проговорил Фабиан. — Но мы решили, что все это из-за скандала с Клиффом Джонсом. В последнюю неделю Флосси безбожно придиралась ко всем работникам и поварихе.

— Она была расстроена, — сообщила Урсула. — Ужасно переживала из-за этого Клиффа. Она со мной всегда делилась. Если бы она повздорила с Маркинсом, я узнала бы первая. Она называла меня своим предохранительным клапаном.

— Миссис Артур Рубрик в сопровождении мисс Урсулы Харм, ее доверенного ассистента и предохранительного клапана, — съязвил Фабиан.

— Возможно, она откладывала свой разговор с ним вплоть до последнего вечера, — вступил в разговор Дуглас. — Того вечера, когда она исчезла. Она могла написать куда-нибудь наверх и ждать ответа. Господи, ведь это могло быть как раз то письмо, которое она начала писать тогда в кабинете!

— Я был бы в курсе, если бы она действительно написала, — заметил Аллейн.

— Да, — согласился Фабиан. — Несомненно. Вы как раз один из тех, кто наверху.

Повисло неловкое молчание.

«Черт бы побрал этого парня. Как некстати он это сказал. Теперь они опять замкнутся», — подумал Аллейн.

— Таковы мои обвинения против Маркинса, — важно проговорил Дуглас. — Я не претендую на полную доскональность, но могу поклясться, что они небеспочвенны. Вы же не можете отрицать, что после ее исчезновения поведение Маркинса стало весьма подозрительным?

— Я могу отрицать, — отозвался Фабиан. — Что и делаю, причем категорически. Он просто переживал, как и все мы.

— Он явно нервничал, — настаивал Дуглас.

— Мы все дергались как сумасшедшие. Почему он должен был вести себя иначе? Вот если бы он был спокоен и невозмутим, это действительно выглядело бы подозрительно. Где твоя логика, Дуглас?

— Я просто не мог выносить его присутствие, — отчеканил Дуглас. — И до сих пор не могу. Это просто чудовищно, что он все еще здесь.

— А почему он все еще здесь? — спросил Аллейн.

— Хороший вопрос, — усмехнулся Дуглас. — Вы не поверите, сэр, но он здесь, потому что полиция попросила дядю Артура не увольнять его. Вот как это было…

Дальнейший рассказ Дугласа скрупулезно воспроизвел атмосферу нарастающего напряжения, беспокойства и страха. Через пять дней после того, как миссис Рубрик пошла по лавандовой дорожке и исчезла из вида, раздался звонок, послуживший своего рода увертюрой к последующим событиям. Звонили с почты, куда пришла телеграмма на имя миссис Рубрик. Мисс Линн записала ее текст. «Надеюсь, ваше отсутствие на заседании в четверг не связано с болезнью». Телеграмма, подписанная одним из парламентариев, вызвала всеобщую растерянность и смятение. Флоренс не приехала в столицу! Тогда где она? Последовали расспросы, сначала осторожные, но с каждым часом все более настойчивые и откровенные, междугородние звонки и звонки адвокатам, с которыми у нее могли быть назначены встречи, а также в больницы и полицейские участки. От частных поисков перешли ко всеобщим: по радио передали SOS, были созданы поисковые партии, готовые прочесать округу. Кульминацией был сердечный приступ у Артура Рубрика, который к тому же отказался от квалифицированной сиделки, предпочтя ей заботы Теренс и Маркинса. Вся эта суматоха нарастала неким зловещим крещендо, завершившимся кошмарным финалом на складе шерсти.

В какой-то момент Аллейн ощутил, что в настроении собравшихся в кабинете произошел перелом. Сначала тему развивал один Дуглас. Но потом, сначала неохотно, а затем все более свободно, к нему стали присоединяться другие голоса, словно тема, которую они так долго избегали, теперь перестала быть для них запретной.

После ужасной находки последовали бесконечные дознания, постоянное присутствие полиции, организация пышных публичных похорон. Все эти события излагались с мельчайшими подробностями, пока ход повествования не был нарушен Фабианом, причем самым неожиданным образом. Когда Дуглас с восхищением описывал похоронную процессию — «там было три духовых оркестра», — Фабиан вдруг расхохотался, повергнув всю компанию в шок. Отсмеявшись, он, запинаясь, произнес:

— Это было ужасно… отвратительно… Прошу прощения, но когда видел, что с ней произошло, а потом вспомнишь эти три оркестра… Какой-то фарс!

— Фабиан! — тихо произнесла Урсула, обняв его. — Не надо, дорогой.

Дуглас пристально посмотрел на Фабиана и сконфуженно, но наставительно сказал:

— Не стоит это так воспринимать. Ей просто отдали должное. Она ведь была известной личностью. Как можно было возражать? Лично я…

— Продолжай, Дуглас, — перебила его мисс Линн.

— Подожди, — сказал Фабиан. — Я должен кое-что прояснить.

— Нет! — воскликнула Урсула. — Пожалуйста, не надо.

— Мы же решили рассказать мистеру Аллейну все. Поэтому я и не играю в игру под названием «nil nisi bene» 177. Этот вопрос возникает на каждом шагу. Давайте все проясним, а потом уже пойдем дальше.

— Нет! — настаивала Урси.

— Но я должен, Урси. Прошу тебя, не перебивай. Это крайне важно. В конце концов, надо же как-то объяснить мое дурацкое поведение.

— Мистер Аллейн, вы должны понять, — взмолилась Урсула, продолжая обнимать Фабиана за плечи. — Это все война. Он сильно болел после Дюнкерка. Не обращайте внимания.

— Ради Бога, замолчи, дорогая, и дай мне все рассказать, — с яростью проговорил Фабиан.

— Но это безумие. Я не позволю, Фабиан. Я тебе не позволю.

— Ты не можешь мне запретить.

— О чем это вы, черт подери? — с раздражением спросил Дуглас.

— Обо мне, — ответил Фабиан. — О том, убивал я вашу тетю Флоренс или нет. А теперь придержите языки и слушайте.

IV. Версия Фабиана Лосса

1

Продолжая сидеть на полу и обхватив руками колени, Фабиан начал говорить. Сначала он заикался, губы его дрожали, и казалось, что произнесенные фразы натыкаются друг на друга. Когда это случалось, он хмурил брови и ровным голосом повторял скомканное предложение. В конце концов он справился с собой и стал говорить спокойнее.

— Как я уже говорил, в Дюнкерке я получил трещину в черепе. Вы также знаете, что после госпиталя я был направлен в некое закрытое предприятие в Англии. Именно там мне пришла в голову идея магнитного взрывателя для противовоздушных снарядов, которая, скажем без обиняков, послужила отправной точкой для разработки нашего драгоценного объекта Икс. При более удачном раскладе я транжирил бы на него казенные деньги в Англии, но случилось иначе.

— Однажды утром я отправился на работу с ужасающей головной болью. Голова просто раскалывалась — это расхожее выражение точнее всего выражало мое состояние. Со мной и раньше случалось подобное, поэтому на работе я не суетился. Сидел за столом, просматривал очередной приказ начальства и старался собраться с мыслями. Потом подвинул к себе чистый лист бумаги. И все. Я провалился в черную пустоту и пребывал там, казалось, целую вечность. Когда на меня наконец-то стали накатывать волны света, я обнаружил себя на воротах неподалеку от своей конторы. Это было довольно высокое сооружение с колючей проволокой наверху и тяжелым висячим замком. Каким-то образом я сумел взобраться на самый верх. Чувствовал себя отвратительно. Взглянув на часы, обнаружил, что прошел час. Все, что произошло за это время, начисто исчезло из моего сознания. Взглянув на правую руку, увидел на пальцах чернила. Спустившись, я в плачевном состоянии поплелся домой и позвонил на работу. На следующий день ко мне прислали военного врача. Он сказал, что это из-за травмы черепа. У меня сохранилось его заключение. Если хотите, я его покажу.

Врач еще не ушел, когда мне принесли письмо. Оно было послано мной и адресовано мне. Довольно неприятное ощущение. Когда я открыл конверт, в нем оказались шесть листков бумаги, исписанных моей рукой. Это был какой-то бред — разрозненные куски моих записей и расчетов, сваленные в кучу. Я показал их доктору. Он проявил к ним большой интерес — и выставил меня из армии. И тут как раз объявилась Флосси.

Фабиан некоторое время молчал, уткнувшись лбом в колени.

— Такое случалось еще два раза, — наконец произнес он, чуть приподняв голову. — Второй раз на корабле по пути сюда. Я сидел на палубе в шезлонге. И вдруг Урси обнаруживает меня карабкающимся по лестнице на шлюпочную палубу. Не помню, говорил ли я вам, что получил ранение в голову, когда лез по веревочной лестнице на спасательное судно. Наверное, с этим осталась какая-то связь. На шлюпочной палубе я в страшном возбуждении бегал по палубе, грозясь вышибить дух из Флосси. Запомните это, мистер Аллейн. Я уже говорил, что на корабле Флосси чересчур донимала меня своими заботами. Когда я очнулся, Урси была рядом и помогла мне дойти до каюты. Я заставил ее пообещать, что она ничего не скажет Флосси. Судовой доктор был вечно занят, и мы решили его не беспокоить.

— А потом был еще один приступ, последний. Думаю, вы уже догадались когда. В тот вечер, который ваш полицейский коллега называет не иначе как «рассматриваемый вечер». Говоря точнее, он начался, когда я разыскивал брошку Флосси в кабачках. К несчастью, на этот раз Урси рядом не оказалось.

Фабиан сменил положение и стал смотреть на свои руки.

— Думаю, я слишком долго ходил согнувшись или что-то в этом роде. Помню только, что на нижней дорожке спорили девушки, а потом сразу же темнота, провал в никуда и это ужасное ощущение, что ты карабкаешься куда-то наверх. Очнулся я на противоположном конце огорода под тополем, полумертвый и весь в синяках и ссадинах. Я слышал, как дядя Артур закричал: «Вот она! Я нашел ее!» — слышал, как кричали остальные, как звали меня. Собравшись с силами, я побрел в их сторону. Было уже почти темно, и никто не заметил, какое зеленое у меня лицо. Все ликовали по поводу окаянной брошки. Я последовал за ними в дом, где стал смиренно потягивать содовую. Остальные накачивались рейнвейном и виски из коллекции дяди Артура. Старик и сам хорошо набрался. Никто ничего не заметил, кроме…

Фабиан чуть отодвинулся от Урсулы и с нежной улыбкой посмотрел на нее снизу.

— Кроме Урсулы. Она усмотрела во мне сходство с дохлой рыбой и на следующее утро приступила к расспросам. Пришлось сказать, что у меня был очередной «припадок», как называла это бедняжка Флосси.

— Как глупо, — прошептала Урсула. — Как все это глупо. Мистер Аллейн будет над тобой смеяться.

— Неужели? Хорошо бы. Я буду страшно рад, если мистер Аллейн как профессионал в своей области начнет корчиться от смеха. Однако в данный момент я ничего похожего не наблюдаю. Вы, конечно, поняли, к чему я клоню, сэр?

— Думаю, что да, — отозвался Аллейн. — Вас интересует следующее: возможно ли в силу амнезии, автоматизма, бессознательного поведения или как там еще это называют пойти в сарай и совершить преступление?

— Именно.

— Вы утверждаете, что слышали, как мисс Харм и мисс Линн разговаривали на нижней дорожке?

— Да, я слышал, как Тери сказала: «Почему не делать только то, о чем нас просят? Так ведь гораздо проще».

— Вы произносили эти слова, мисс Линн?

— Что-то в этом роде, насколько я помню.

— Да, именно так она и сказала, — подтвердила Урсула.

— А потом я вырубился, — продолжил Фабиан.

— Когда вы пришли в себя, то услышали, как мистер Рубрик кричит о своей находке?

— Да. Это первое, что я услышал. Его голос.

— А как скоро после вашего замечания была найдена брошка? — обратился Аллейн к Теренс Линн.

— Минут через десять, не больше.

— Ясно. Мистер Лосс, вы производите впечатление очень неглупого человека.

— Весьма признателен за сей скромный букетик орхидей.

— Тогда какого черта вы наплели здесь всякой ахинеи?

2

— Вот видишь! — вскричала Урсула. — Я же тебе говорила.

— Могу сказать только одно: я чрезвычайно рад, что мистер Аллейн считает ахинеей мою исповедь, которая далась мне немалым трудом, — сухо произнес Фабиан.

— Мой дорогой, — поспешил ответить Аллейн, — ни минуты не сомневаюсь, что с вами случались эти жуткие приступы. Я просто неудачно выразился и приношу свои извинения. Я хотел сказать, что вы сделали несколько поспешные выводы. Не буду утверждать, что нельзя совершить преступление, находясь в определенном патологическом состоянии, но в данном случае я абсолютно уверен — вы просто физически не могли его совершить.

— У меня было десять минут.

— Совершенно верно. Десять минут. За это время вам надо было пройти пятую часть мили, нанести удар и — простите за неприятные подробности, но без них не обойтись — задушить свою жертву, вытащить из пресса изрядное количество шерсти, связать тело, свалить в пресс и завалить шерстью. Даже в сознании вы вряд ли справились с этим за столь короткое время. И не говорите мне, что вернулись туда позже, уже с ясной головой, чтобы замести следы преступления. Вы ведь его не помнили! Есть еще кое-какие детали. На вас были эти же белые фланелевые брюки? Прекрасно. И в каком они были виде, когда вы пришли в себя?

— Все в земле. Я же свалился на грядки с кабачками.

— На них не было шерсти? Или каких-нибудь других пятен?

Урсула вскочила и отошла к окну.

— Рассказывать? — спросил Фабиан, глядя на нее.

— Конечно, нет. Это может подождать. Хотя нет, мы же сами этого хотели. Продолжай. Со мной все в порядке. Я просто хочу покурить.

Она стояла к нему спиной. Ее голос звучал как бы издалека и никак не выдавал ее чувств.

— Давай покончим с этим, — вдруг предложила она.

— Вы, вероятно, помните, что убийца, как считают, воспользовался комбинезоном Томми Джонса и рукавицами, которые были в кармане, — начал Фабиан. — Комбинезон висел на гвозде рядом с прессом. Когда Томми надел его на следующее утро, он увидел лопнувший шов и кое-что еще.

— Если эта версия верна, а мне она кажется весьма вероятной, на переодевание следует накинуть еще пару минут, — проговорил Аллейн. — Вы могли и сами об этом догадаться, когда до бесконечности прокручивали эту ситуацию у себя в голове. К тому же, чтобы попасть в сарай, не привлекая внимания всех находившихся в саду, вам пришлось бы идти кружным путем либо через дом, либо по боковому газону. Вы не могли воспользоваться нижней дорожкой — там вас заметили бы мисс Линн и мисс Харм. Перед ужином я попробовал пройти напрямую от огорода к стригальне, и это заняло у меня две минуты. В вашем случае прямой путь был невозможен. Если идти в обход, это займет три-четыре минуты. Значит, для совершения убийства остается в лучшем случае четыре минуты. Стоит ли удивляться, что я назвал вашу версию ерундой? Это не совсем точно, но вполне обоснованно.

— В Англии, после первого такого припадка, я стал досконально изучать бессознательное поведение людей с травмами головы. Мне было просто интересно, — пояснил Фабиан, чуть скривив рот. — Это состояние хорошо изучено и встречается не так уж редко. Как ни странно, оно сопровождается существенным увеличением физической силы.

— Но не обеспечивает передвижения со скоростью ошпаренной кошки, — мягко возразил Аллейн.

— Ну, хорошо, — сказал Фабиан, дернув головой. — Вы меня утешили. Как и следовало ожидать.

— Но я по-прежнему, не вижу… — начал Аллейн, но Фабиан раздраженно перебил его:

— Разве вы не понимаете, что человек в моем положении постоянно опасается собственных поступков? Страшна каждая минута темноты и неизвестности. А вдруг ты совершил что-то ужасное? Это невыносимо! С ужасом сознаешь, что в такой момент для вас возможно все, абсолютно все!

— Я вас понимаю, — тихо произнес Аллейн.

— Уверяю вас, я вовсе не горю желанием убедить вас в обратном. Вы считаете, что я не мог этого сделать. Хорошо. Великолепно. А теперь давайте продолжим, да поможет нам Бог.

Урсула отошла от окна и села на валик дивана. Фабиан поднялся с пола и заметался по комнате:

— Я всегда считал, что бухманистская 178 привычка к публичным исповедям является одной из самых постыдных практик нашего времени, но должен признать, что в ней есть что-то мерзко притягательное. Единожды начав, уже трудно остановиться. Это как сорвать предохранитель с парового свистка. У меня какая-то неистребимая тяга доносить самому на себя.

— Что-то я перестал тебя понимать… — начал Дуглас.

— Ничего удивительного, — отрезал Фабиан. — Как ты можешь меня понять? Ты же не невротик. Раньше и я не был таким. До Дюнкерка. У тебя пострадал зад, а у меня голова. Большая разница.

— Но обвинять себя в убийстве…

— Военный невроз, типичный случай: Ф. Лосс, старший лейтенант. Подвержен приступам депрессии. Отказывается обсуждать свое состояние. История болезни: семейное убийство с последующей психотерапией (по полицейской методике) и бухманизм. Пациент проявляет настойчивое желание говорить о себе. Ярко выраженное чувство вины. Выздоровление: маловероятно.

— Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

— О чувстве вины, отягощенном неприязненным отношением к жертве, — отрапортовал Фабиан, остановившись перед креслом Аллейна. — За три недели до убийства мы с Флосси крупно повздорили!

Взглянув на Фабиана, Аллейн увидел, что тот трясущимися губами пытается изобразить на лице усмешку. Из его груди вырвался короткий звук, отдаленно напоминающий смех. У него был вызывающий вид невротика, горько презирающего свою слабость. «Все это тяжело и чертовски утомительно», — подосадовал Аллейн. — «Кажется, он принимает меня за психиатра. Вот черт!»

Вслух же он произнес:

— Так у вас была ссора?

Урсула вложила свою руку в ладонь Фабиана. На мгновение он крепко сжал ее пальцы и сразу же резко отошел от нее.

— Да, — громко подтвердил он. — Раз уж я так бесстыдно обнажаюсь, расскажу вам и об этом. Жаль, конечно, что мы с вами тут не одни. Всем остальным это неинтересно. Особенно Дугласу. Ему всегда приходится расплачиваться за других. Приношу свои извинения Урсуле, поскольку это касается непосредственно ее. Урси, прошу прощения за дурные манеры.

— Если мы имеем в виду одно и то же, то я полностью согласен, — заявил Дуглас. — Нечего приплетать сюда Урси.

— Не будь идиотом, Дуглас, — нетерпеливо прервала его Урсула. — Гораздо важнее то, что он делает с собой.

— И с Дугласом, конечно! — воскликнул Фабиан. — Не забывайте, как страдает бедняга Дуглас. Он ведь постоянный объект насмешек. Честное слово, у нас все было как в водевиле fin de siйcle 179. Флосси была дуэньей, Дуглас — кандидатом в женихи в mariage de convenance 180, а Урси — капризной героиней, которая трясла кудрями и смотрела совсем в другую сторону. Поскольку в водевиле не было героя, я худо-бедно сходил за него и вызывал сочувствие публики хотя бы потому, что больше ждать его мне было неоткуда. Тебе, Тери, отводилась роль наперсницы, хотя, как я подозреваю, у тебя была и своя собственная сюжетная линия.

— Если разговор и дальше пойдет в том же духе, одному из нас, а может быть, и всем, придется об этом пожалеть, — спокойно произнесла мисс Линн.

Обернувшись к ней, Фабиан с непередаваемым сарказмом произнес:

— Ну уж, конечно, не тебе, Тери? По крайней мере пока.

Теренс положила вязанье на колени. Красная шерстяная нитка соскользнула с ее черного платья и кольцом свернулась на полу.

— Нет, не мне, — невозмутимо ответила она. — Но я не понимаю, почему ты сказал в отношении меня «пока».

— Я прошу оставить Тери в покое… — начал Дуглас.

— Бедняга Дуглас! — проговорил Фабиан. — Ходячий образец рыцарства и благородства. Ты зря стараешься. Тебе не о чем беспокоиться, Урси. Конечно, я слегка не в себе, но все же сделал тебе робкий комплимент, предложив стать моей женой.

3

— Эта история заслуживает внимания, так как проливает дополнительный свет на характер Флосси, — пояснил Фабиан, и по мере изложения событий Аллейн все более с ним соглашался.

В равной степени эта история высвечивала и характер Урсулы Харм. Поняв, что Фабиана не остановить, она выбрала весьма неожиданную и достойную восхищения линию поведения — начала рассматривать их роман со стороны как некий беспристрастный судья.

Фабиан, как выяснилось, влюбился в нее еще на корабле. Но решил не выдавать своих чувств.

— Я понимал, что вряд ли могу претендовать на руку воспитанницы миссис Рубрик, — усмехнулся он.

Прибыв в Новую Зеландию, Фабиан проконсультировался у специалиста, показав ему выписку из своей истории болезни. К этому времени он чувствовал себя гораздо лучше. Головные боли беспокоили все реже, припадки не повторялись. Сделав рентгеновские снимки его головы и сравнив их с привезенными из Англии, врач обнаружил значительное улучшение. Он велел Фабиану не торопить события и обещал со временем полное восстановление. Обрадованный Фабиан вернулся в Маунт-Мун. Там он попытался заняться хозяйством, но, почувствовав, что физический труд ему пока не по силам, всерьез занялся своим магнитным взрывателем.

— Мои чувства к Урсуле оставались неизменными, но я их по-прежнему скрывал. Она была ангельски добра ко мне, несколько усложняя ситуацию, но я и мысли не допускал, что она может ответить мне взаимностью. Я не позволял себе никаких признаний, считая это непорядочным, а главное, абсолютно бесполезным и бесперспективным.

Фабиан сказал это так просто и решительно, что Аллейн увидел здесь добрый знак. Парню просто надо выговориться.

Как-то утром, через несколько месяцев после его приезда в Маунт-Мун, миссис Рубрик поднялась наверх и забарабанила в дверь его комнаты. Когда Фабиан открыл, она потрясла перед его лицом листком бумаги.

— Прочитай! — радостно воскликнула она. — Это от моего любимого племянника! Как это чудесно!

Это была телеграмма, принятая Маркинсом по телефону, где сообщалось о скором приезде Дугласа Грейса. Флосси была в восторге и еще раз с чувством повторила, что это ее любимый племянник.

— Всегда такой внимательный к своей старой тетушке. Мы так славно повеселились с ним в Лондоне перед войной.

Дуглас должен был приехать прямо в Маунт-Мун. Школьником он всегда проводил здесь каникулы.

— Это его дом, — со значением произнесла Флосси. — Его отец был убит в восемнадцатом году, а мать умерла три года назад, когда Дуглас учился в Гейдельберге. У него осталась только старая тетка, — проговорила Флосси. — Твой дядя сказал, что если он демобилизовался, то может оставаться здесь как курсант на довольствии. Мы, правда, не знаем, насколько — серьезно он пострадал.

Фабиан поинтересовался, куда именно Дуглас был ранен.

— В мышечную ткань, — уклончиво ответила Флосси, а потом добавила: — В ягодичную мышцу.

Она очень обиделась, когда Фабиан расхохотался, однако от радости долго дуться не могла и разоткровенничалась:

— Как мило, что Дуглас и Урси наконец встретятся! Моя маленькая воспитанница и мой любимый племянник. Я столько рассказывала Урси о Дугласе, что она почти что с ним знакома.

Здесь Флосси метнула на Фабиана пронзительный взгляд.

Фабиан вышел из своей комнаты, захлопнул дверь и запер ее на замок. Его охватило мрачное предчувствие, внутри что-то мучительно перевернулось. Взяв его под руку, Флосси шествовала с ним по коридору.

— Ты, конечно, назовешь меня глупой романтической старухой, — начала она, и он, несмотря на смятение, отметил про себя, как раздражает его это старческое кокетство. — Конечно, это только моя маленькая мечта, — щебетала она, — но я была бы счастлива, если бы они сошлись. Бедная старая Флузи давно вынашивает эту идею. Раз уж я опекунша и тетка в одном лице. — Она чуть сжала руку Фабиана: — Ладно, посмотрим. — Последовал еще один острый взгляд. — Тебе полезно будет с ним пообщаться, Фаб, — твердо произнесла она. — Дуглас такой разумный и энергичный. Он тебя хорошенько встряхнет.

Итак, Дуглас прибыл в Маунт-Мун, и вскоре молодые люди стали работать вместе. Фабиан ревниво наблюдал, как развиваются отношения между Дугласом и Урсулой.

Флосси просто из кожи вон лезла, — рассказывал он, — чтобы их свести. Все пошло в дело. Прогулки a deux 181 к перевалу. Тщательная расстановка статистов. Она была виртуозна, как Томми Джонс при сортировке овец. Урси и Дуглас — направо. Тери, дядя Артур и я — налево. Очень искусно и совершенно неприкрыто. Как-то раз, когда перед очередной вылазкой в столицу ее ухищрения стали совсем уж бесстыдными, дядя Артур назвал ее Пандорой. Однако она не поняла намека и решила, что он шутит насчет ее багажа.

Какое-то время Фабиану казалось, что ее интрига увенчается успехом, и он пытался приучить себя к этой мысли. Его мучила неизвестность, и он все ждал, когда же Урсула и Дуглас начнут обмениваться многозначительными взглядами и шутками, указывающими на зарождение взаимного влечения. Он даже видел то, чего на самом деле не существовало.

— Я старался подольше задерживать Дугласа в мастерской. По крайней мере здесь они не имели возможности видеться. Я был хитер и коварен, но большей частью в своем воображении, поэтому никто ни о чем не догадывался.

— Мне казалось, что я ему не нравлюсь, — сообщила Урсула Аллейну. — Слишком уж он был вежлив.

А потом, в один из тех уже редких дней, когда Фабиана мучили головные боли, у них произошло объяснение.

— Получилась довольно смешная сцена, — сказал Фабиан, нежно глядя на Урсулу. — Нет нужды описывать ее в подробностях. Мы говорили намеками, как было принято в Викторианскую эпоху.

— Я заревела и сказала, что если я его раздражаю, то он может вообще не говорить со мной, — продолжила Урсула. — А потом мы объяснились, все встало на свои места, и мы были на седьмом небе от счастья.

— Но это быстро прошло, — вздохнул Фабиан. — Я спустился на землю, вспомнив, что не имею права никого любить. С опозданием в десять минут я совершил подвиг самопожертвования — велел Урсуле забыть меня. Она отказалась. Мы стали спорить, как это бывает в таких ситуациях. И очень скоро я сдался. Я не слишком склонен к героизму. В общем, мы договорились: мне надо снова показаться психиатру и послушать, что он скажет. Флосси мы решили в наши дела не посвящать.

Фабиан засунул руки в карманы и, повернувшись спиной к камину, взглянул на портрет своей родственницы.

— Я как-то сказал, что она была умна как сто чертей. Это не совсем так. Она скорее была хитра и проницательна. У нее хватило сообразительности не давить на Урси, когда дело касалось меня. И что поразительно, она сумела удержаться от доверительных бесед на тему Дугласа. Она избегала лобовых атак, предпочитая создавать некий романтический флер. Флосси была мастерица плести узоры. Парочка упоминаний о Беатриче и Бенедикте, слабый намек на то, как счастлива она будет, если… И сразу же меняла пластинку. Ведь так это было, Урси?

— Но она и вправду была бы счастлива, — грустно заметила Урсула. — Она так любила Дугласа.

— И не слишком любила меня. Мистер Аллейн, вероятно, уже догадался, что моя популярность пошла на убыль. Я был слишком строптивым, без энтузиазма относился к ее постоянным заботам о моем здоровье и огорчал своей дружбой с дядей Артуром.

— Какие глупости, — возмутилась Урсула. — Нет, дорогой, это полная чепуха. Она радовалась, что дяде Артуру есть с кем поговорить. Она сама мне об этом говорила.

— О святая наивность, — произнес Фабиан. — Говорить-то она могла, но на самом деле ей это страшно не нравилось. Это не вписывалось в систему Флосси, было где-то за пределами ее досягаемости. А я очень любил дядю Артура. Он был как выдержанное вино — сухое, терпкое, с прекрасным букетом. Правда, Тери?

— Ты отклоняешься от темы, — заметила мисс Линн.

— Ты права. После нашего разговора с Урси я старался ничем не выдавать своих чувств, но, видимо, у меня не слишком хорошо получалось. Так или иначе, но Флосси что-то заподозрила. От таких глазок ничего не скроешь! Вы только посмотрите на ее портрет. Зрачки как буравчики. Урси справлялась с ситуацией лучше меня. За столом она болтала исключительно с Дугласом?

Камин почти прогорел, но даже в свете керосиновой лампы Аллейн заметил, что Дуглас покраснел. Погладив усы, он шутливо произнес:

— Просто мы с Урси отлично понимали друг друга. И хорошо знали нашу Флосси, правда Урси?

Урси заерзала на стуле:

— Нет, Дуглас, не совсем так. То есть я… Впрочем, это не важно.

— Продолжай Дуглас, — с прежней насмешливостью произнес Фабиан. — Будь хорошим мальчиком и прими лекарство.

— Не понимаю, зачем мы демонстрируем мистеру Аллейну наше грязное белье.

— Господи, уж лучше постирать грязное белье, пусть даже публично, чем заталкивать его подальше в шкаф, — решительно возразил Фабиан. — Я убежден: только распутав весь клубок эмоций и обстоятельств, мы сумеем докопаться до правды. В конце концов, это белье абсолютно чистое. Просто довольно смешное, как кальсоны мистера Робертсона Хэара 182.

— Это точно! — хихикнула Урсула.

— Давай рассказывай, Дуглас. Как по наущению Флосси ты в тот день подкатился к Урси. Помнишь?

— Я хотел бы пощадить Урси…

— Нет, старина, ты хочешь пощадить себя. Как я себе представляю, дело было так. Флосси, видя мою экзальтацию, сказала тебе, что пора действовать. Воодушевленный кокетством Урси за обедом, которая перестаралась, и понукаемый Флосси, ты сделал официальное предложение и получил отказ.

— Но ты ведь не очень огорчился, Дуглас? — мягко спросила Урсула. — Это ведь был всего лишь минутный порыв?

— Ну да, — согласился Дуглас. — Конечно. Но это не значит…

— Да брось ты, — добродушно посоветовал Фабиан. — Или ты действительно был влюблен в Урси?

— Само собой. Иначе не сделал бы ей предложение, — сказал Дуглас, чертыхнувшись про себя.

— Действительно, почему бы с благословения богатой тетушки примерному молодому наследнику не повести себя как мужчина? Ладно, остановимся на этом. Урси сказала свое слово, Дуглас повел себя как герой, а я был вызван на ковер.

Сцена, произошедшая в кабинете, была поистине кошмарной. Миссис Рубрик представила все дело как колоссальную бестактность, граничившую с непристойностью. Тихо и холодно она стала выговаривать Фабиану:

— То, что я должна тебе сообщить, очень серьезно и крайне неприятно. Я горько разочарована и страшно огорчена. Думаю, ты догадываешься, что меня так сильно расстроило?

— Боюсь, что не имею ни малейшего понятия, тетя Флоренс, — бодро ответил Фабиан, похолодев от дурных предчувствий.

— Если ты немного подумаешь, Фабиан, уверена, что совесть тебе подскажет.

Но Фабиан не стал играть в эту неловкую игру и упрямо не приходил ей на помощь. Вытянув длинную верхнюю губу, миссис Рубрик скорбно опустила уголки рта.

— Ах, Фабиан, Фабиан! — с обидой произнесла она и после тщетного ожидания добавила: — А я так тебе доверяла. Так доверяла. — Закусив губу, она устало прикрыла глаза: — Так, значит, ты отказываешься мне помочь. Не думала, что это будет так тяжело. Что ты наговорил Урсуле? Что ты наделал, Фабиан?

Это непрестанное повторение его имени действовало Фабиану на нервы, но он не подал виду и без всякого выражения ответил:

— Я сказал Урсуле, что люблю ее.

— Ты хоть понимаешь, насколько это неуместно? Какое право ты имел так говорить?

— Никакого, — признал Фабиан.

— Никакого, — повторила миссис Рубрик. — Никакого! Вот видишь? О, Фабиан.

— Урсула отвечает мне взаимностью, — ответил Фабиан, с удовольствием произнося эту старомодную фразу.

На скулах у миссис Рубрик появились два кирпично-красных пятна. Она вдруг резко отбросила образ мученицы.

— Вздор, — резко произнесла она.

— Я знаю, в это трудно поверить, но она так сказала.

— Она еще ребенок. Ты просто воспользовался ее неопытностью.

— Это смешно, тетя Флоренс.

— Она тебя пожалела, — беспощадно продолжила миссис Рубрик. — Это всего-навсего жалость. Ты сыграл на ее сочувствии к больному. Вот и вся разгадка. Жалость сродни любви, — объяснила она, преподнося эту сентенцию как нечто оригинальное. — Но это не любовь, а ты вел себя в высшей степени беспринципно, взывая к этому чувству.

— Я ни к чему не взывал. Согласен, я не вправе просить руки Урсулы и сказал ей об этом.

— Это разумно с твоей стороны.

— Я сказал, что наша помолвка произойдет только после того, как доктор признает меня абсолютно здоровым. Даю вам слово, тетя Флоренс, у меня и в мыслях не было просить ее выйти замуж за жалкую развалину.

— Даже если бы ты был здоров как бык, вы все равно не подходите друг другу! — воскликнула миссис Рубрик.

Далее она подробно развила эту тему, указав Фабиану на слабость его характера, заносчивость, цинизм и отсутствие идеалов. Не забыла подчеркнуть и разницу в их материальном положении. Фабиану, вероятно, известно, что Урсула имеет собственный доход, а после смерти дяди получит значительное наследство. На это Фабиан ответил, что полностью согласен со всем вышесказанным, однако решать должна сама Урсула. Если магнитный взрыватель оправдает всеобщие ожидания, его финансовое положение значительно улучшится и он сможет рассчитывать на постоянную работу по специальности.

Миссис Рубрик внимательно посмотрела на него. Казалось, она настороженно прижала уши.

— Я поговорю с Урсулой, — сказала она.

Фабиан не на шутку встревожился. Потеряв голову, он стал умолять ее подождать до его похода к врачу.

— Я слишком хорошо знал, что произойдет, — сказал он, обращаясь к Аллейну. — Урси со мной была не согласна, но горькая правда состоит в том, что для нее Флосси — культовая фигура. Вы уже знаете, что та для нее сделала. Когда Урси было тринадцать и она осталась одна, Флосси явилась к ней как некая милосердная богиня и унесла ее на розовые облака. Она все еще видит в ней мать-благодетельницу. В случае с Урси Флосси одержала полную победу. Она уловила ее в сети совсем юной, обрекла на пожизненную благодарность и привила ей почитание и благоговение перед собой. Флосси стала для нее всем. Она совместила в себе роли обожаемой классной дамы, королевы-матери и лучшей подруги.

— В жизни не слышала такой несусветной чуши, — заявила Урсула, несколько озадаченная подобным анализом. — Все эти разговоры о королеве-матери… Тебя явно заносит, дорогой.

— Я действительно так думаю, — продолжал стоять на своем Фабиан. — Вместо того чтобы хихикать над непривлекательными юнцами, вздыхать о киноактерах или стать ревностной англокатоличкой, как это положено девушке твоего возраста, ты превратила все эти нормальные проявления в слепое обожание Флосси.

— Замолчи, прошу тебя. Мы уже сто раз говорили об этом.

— Пройди все само собой, никто бы ничего не заметил, но это превратилось в навязчивую идею.

— Она была так добра ко мне. Я ей всем обязана и по-настоящему благодарна. Я действительно ее любила. Надо быть чудовищем, чтобы не любить ее. А ты говоришь о каких-то навязчивых идеях!

— Вы не поверите, — обратился Фабиан к Аллейну. — Эта глупышка хоть и говорит, что любит меня, но замуж не идет. И не потому, что физически я не находка, а лишь оттого, что Флосси вынудила ее пообещать, что она даст мне отставку.

— Я пообещала подождать два года и выполню свое обещание.

— Вот! — торжествующе воскликнул Фабиан. — Обещание, данное под давлением, если оно вообще было. Можете представить эту сцену. Все психологические штучки, которые она опробовала на мне, и плюс к этому: «Моя дорогая малышка Урси, будь у меня собственные дети, я бы вряд ли любила их больше, чем тебя. Бедная старая Флузи кое-что понимает в жизни. Ты делаешь меня несчастной». Фу! Прямо тошнит от этого всего.

— Никогда не думала, что кто-то еще говорит «фу» в реальной жизни, — заметила Урсула. — Только Гамлет в пьесе. И запах тот же. Фу!

— Он хотел сказать «уф», — мягко поправил Аллейн.

4

— А дальше дело было так, — продолжил Фабиан после паузы. — Урси уехала на следующий день после объяснения с Флосси. Ей позвонили из Красного Креста, чтобы предложить отдежурить в госпитале положенные шестьдесят часов. Уверен, здесь не обошлось без Флосси. Урсула написала мне из госпиталя, сообщив о своем возмутительном обещании. К слову сказать, Флосси сменила окончательный приговор на двухлетний испытательный срок позже. Сначала она категорически потребовала, чтобы Урси отказалась от меня раз и навсегда. Думаю, приговор был изменен благодаря моему дяде.

— Вы доверили ему свой секрет? — спросил Аллейн.

— Он догадался сам. Дядя Артур был удивительно чутким. Мне всегда казалось, что он как некий инструмент улавливает и гармонизирует нестройные звуки, издаваемые окружающими. Думаю, его слабое здоровье предрасполагало к созерцательности. Все события он воспринимал через эту призму. Он всегда был тих и скромен. Порой мы просто не замечали его присутствия, но, подняв глаза, встречались с ним взглядом и понимали, что он пристально следит за нами, осуждая или сочувствуя. Очевидно, он с самого начала знал, что я влюблен в Урси. Как-то раз после обеда он пригласил меня к себе и напрямик спросил: «Ты уже объяснился с этой девочкой?» Он ведь очень любил тебя, Урси. Однажды даже сказал, что поскольку Флосси непрозрачная, ты вряд ли когда-нибудь его заметишь.

— Мне он тоже очень нравился, — попыталась оправдаться Урсула. — Просто он всегда был таким тихим, что его почти не замечали.

— В тот день дядя Артур чувствовал себя особенно плохо. Он тяжело дышал, и я боялся его утомить, но он настоял, чтобы я выложил ему все. Когда я закончил, он спросил, что мы будем делать, если врач не признает меня здоровым. Я ответил, что не знаю, но в любом случае это не имеет значения, поскольку тетя Флоренс будет стоять насмерть, а Урси слишком подвержена ее влиянию. Дядя Артур сказал, что это дело поправимое. Я тогда подумал, что он надеется переубедить жену. Я и сейчас считаю, что это он повлиял на нее, заставив сменить пожизненное заключение на двухгодичный срок. Но возможно, какую-то роль сыграла ее стычка с Дугласом из-за Маркинса. Ведь после этого ты уже не был прежним любимцем. Правда, Дуглас?

— Похоже на то, — печально согласился Дуглас.

— Скорее всего сработало и то и другое. Но главное, что дядя Артур сумел ее окоротить. Когда я уходил, он с хриплым смешком сказал: «Довольно трудно быть примерным супругом. Рано или поздно надоедает постоянно оправдываться и извиняться. Я лично не справился с этой ролью». Мне понятно, что он имел в виду. А тебе, Тери?

— Мне? Почему ты спрашиваешь меня? — удивилась мисс Линн.

— Потому что в отличие от Урси ты не была ослеплена великолепием Флосси. Ты вполне могла оценивать эту пару вполне объективно.

— Не думаю, — ответила мисс Линн, но так тихо, что ее услышал только Аллейн.

— Дядя Артур, по-моему, был очень к тебе привязан. Когда он болел, всегда хотел видеть только тебя.

Дуглас, уловивший в этих словах некий намек, поспешил ответить:

— Не знаю, что бы мы делали без Тери все это время. Она просто сокровище.

— Согласен, — произнес Фабиан, все еще глядя на нее. — Видишь ли, Тери, я часто думаю, что из всех нас ты одна можешь взглянуть на это дело со стороны.

— Да, я не родственница, если ты это имеешь в виду. Я человек со стороны, всего лишь наемный работник.

— Можно и так сказать. Но я имел в виду, что в твоем случае отсутствуют эмоции. — Сделав небольшую паузу, Фабиан со значением спросил: — Или я не прав?

— Откуда у меня могут быть эмоции? Чего ты добиваешься. Я вообще не понимаю, о чем идет речь.

— Это не по нашей части, правда, Тери? — поспешил ей на помощь Дуглас. — Когда дело доходит до самокопания, всяких посмертных манипуляций и выяснения мнений, мы с тобой как-то выпадаем из общей картины.

— Хорошо, — подытожил Фабиан. — Оставим это специалистам. Что вы скажете, мистер Аллейн? Наши отрывочные воспоминания — просто пустая трата времени или они все же что-то добавляют к полицейским протоколам? Есть хотя бы небольшой шажок на пути к истине?

— Это было интересно, — отозвался Аллейн. — Я получил то, чего нельзя извлечь из протоколов.

— А мой последний вопрос? — не унимался Фабиан.

— Пока не могу на него ответить, — веско произнес Аллейн. — И очень надеюсь, что наша беседа продолжится. — Теперь твоя очередь, Тери, — сказал Фабиан.

— И что я должна делать?

— Развивать тему. Скажи нам, в чем мы ошибаемся и почему. Нарисуй нам свой беспристрастный портрет Флоренс Рубрик. — Фабиан снова посмотрел на портрет: — Ты, например, сказала, что этот дурацкий портрет ей под стать. Почему?

Не глядя на портрет, мисс Линн произнесла:

— На этом портрете у нее глупое лицо. На мой взгляд, это вполне соответствует оригиналу. Она была очень неумной женщиной.

V. Версия Теренс Линн

1

Аллейна больше всего в мисс Линн поражало самообладание. Он был уверен, что ее, как никого другого, раздражали эти бесконечные словоизлияния. И тем не менее она отвечала на его вопросы сдержанно и спокойно. В отличие от всех остальных она не стремилась выговориться. Аллейн чувствовал, что с ней надо проявлять особую осторожность, иначе все сведется к обычному полицейскому допросу, а этого он хотел меньше всего. Он предпочитал оставаться сторонним наблюдателем, перед которым вываливают горы хлама, давая ему возможность самостоятельно рассортировать его, выкинув все ненужное.

Начав с достаточно сенсационного заявления, Теренс Линн невозмутимо ждала вопросов.

— Итак, мы имеем два совершенно противоположных мнения, — произнес наконец Аллейн. — Насколько я помню, Лосс утверждал, что миссис Рубрик была хитра как сто чертей. Вы с этим тоже не согласны, мисс Линн?

— У нее была масса уловок, и она умела говорить.

— Со своими избирателями?

— Да, с ними. У нее был ораторский талант. Ее речи звучали убедительно. Но не на бумаге.

— А я всегда думал, что это ты пишешь ей тексты, — сказал Фабиан.

— Тогда бы они хорошо читались, но плохо звучали. Я не знаю всех этих штучек.

— А откуда они брались? — спросил Дуглас.

— Она слушала радио и использовала чужие фразы.

— Черт, в самую точку! — радостно воскликнул Фабиан. — Ты помнишь, Урси, тот трубный глас в ее речи по поводу переподготовки военных? «Мы поможем им осесть на земле, вернуться в мастерские, на невспаханные нивы и горные пастбища. Мы никогда не покинем их». Господи, какую же наглость надо иметь.

— Это было совершенно бессознательно, — запротестовала Урси. — Она просто инстинктивно повторяла услышанные где-то слова.

— Вряд ли, — спокойно заметила мисс Линн. — Ты несправедлива к ней, Тери.

— Не думаю. Она прекрасно запоминала чужие слова и идеи. Зато думать самой и анализировать у нее не получалось. В финансовых вопросах она тоже ничего не смыслила — не имела ни малейшего представления о том, как финансировать эту пресловутую систему переподготовки.

— По этой части ей помогал дядя Артур, — вставил Фабиан.

— Разумеется.

— А он принимал участие в ее общественной деятельности? — осведомился Аллейн.

— Я же говорила вам, что именно это его убило. Принято считать, что на него подействовала смерть жены, но еще при ее жизни он был совершенно изношен. Я пыталась как-то воспрепятствовать этому, но без толку. Мы чуть не каждую ночь сидели над ее писаниной, а она даже спасибо ему не говорила. — Конец фразы прозвучал быстро и взволнованно.

«Ага, вот она и разговорилась», — порадовался Аллейн.

— Из-за этого он не закончил свою работу, — добавила мисс Линн.

— Господи, о чем ты, Тери? Какая работа? — удивился Фабиан.

— Его эссе. Он начал работать над серией эссе о пасторальных мотивах в поэзии Елизаветинской эпохи. А до этого он написал эпическую поэму о нашем плато в стиле той же поэзии. Мы считали, что это была его лучшая вещь. У него была очень ясная и прозрачная манера письма.

— Вот уж не ожидал подобных откровений, — грустно сказал Фабиан. — Я, конечно, знал о его литературных вкусах, которые, кстати, были на редкость строгими. Но писать эссе! Интересно, почему он никогда о них не говорил?

— Он очень трепетно к ним относился. Не хотел ничего говорить, пока не закончит. Они и вправду были хороши.

— Жаль, я не знал, — посетовал Фабиан. — Со мной-то уж мог бы поделиться.

— Думаю, ему просто хотелось иметь какое-то занятие, — предположил Дуглас. — Он же не мог заниматься спортом. Не стоит придавать этому слишком большое значение. Пописывал себе в удовольствие.

— Он так и не закончил их, — продолжила мисс Линн. — Я пыталась помочь — записывала под диктовку, а потом печатала, — но он все равно быстро уставал. И потом нам все время приходилось отвлекаться на другие дела.

— Тери, — вдруг произнес Фабиан, — кажется, я был к тебе чертовски несправедлив.

Аллейн увидел, как девушка подняла голову выше и с любопытством посмотрела на Фабиана. У нее был безукоризненный овал лица и сливочно-белая кожа, как у стаффордширской фарфоровой пастушки. На лице резко выделялись черные глаза и брови, а также яркий рот без губной помады. В обрамлении гладких черных волос это лицо походило на маску и таило в себе какую-то загадку.

— Я старалась ничего не усложнять, — объяснила она.

— Прошу прощения, — сказал Фабиан.

Девушка уронила руки на колени:

— Сейчас это уже не имеет значения. Все в прошлом. Боюсь, я не слишком преуспела.

— О люди! — вздохнул Фабиан, бросив болезненно-нежный взгляд на Урсулу. — Как же вы любите все усложнять.

— Люди — это кто? — спросила та. — Я и Тери?

— Похоже, вы обе.

Дуглас в очередной раз воскликнул:

— Не понимаю, о чем идет речь!

— Это не важно. Ничего уже не изменишь, — откликнулась мисс Линн.

— Бедняжка Тери, — сказал Фабиан.

Но мисс Линн, пожалуй, не слишком нравилось сочувствие. Взяв вязанье, она снова застучала спицами.

— Бедняжка Тери, — с глуповатой игривостью подхватил Дуглас, садясь рядом и кладя большую мускулистую руку ей на колено.

— А где сейчас эти эссе? — поинтересовался Фабиан.

— У меня, — ответила девушка.

— Мне хотелось бы почитать их, Тери. Можно?

— Нет, — холодно ответила она.

— Тебе что, жалко?

— Извини, он отдал их мне.

— Мне они всегда казались идеальной парой, — вдруг заявил Дуглас. — Жить друг без друга не могли. Дядя Артур называл ее своим моторчиком. Всегда всем говорил, какая она замечательная. Разве не так, Тери? — обратился он к мисс Линн, хлопнув ее по коленке.

— Да.

— Так оно и было, — подтвердила Урсула. — Он ее просто обожал. Этого ты отрицать не можешь, Фабиан.

— А я не отрицаю. Невероятно, но факт. Он был о ней высокого мнения.

— Он ценил в ней те качества, которых не имел сам, — объяснила мисс Линн. — Энергичность. Предприимчивость. Напористость. Популярность. Самоуверенность.

— У вас с Фабианом предвзятое мнение, — рассердилась Урсула. — Это несправедливо. Она была доброй, сердечной и великодушной. Никогда не была мелочной и злой. Вы стольким ей обязаны и после этого…

— Ничем я ей не обязана, — возразила мисс Линн. — Я хорошо работала. Это ей со мной повезло. Признаю, что она была добра, но ее доброта шла от тщеславия. Она тщательно просчитывала степень своей доброты. Она была доброй в нужной степени.

— А великодушной?

— Достаточно великодушной.

— И не слишком подозрительной?

— Не слишком, — после некоторого колебания согласилась мисс Линн. — Думаю, что да.

— Тогда тетю Флоренс нужно просто пожалеть, — твердо произнесла Урсула. — Тебе не кажется, Тери?

— Нет, не кажется, — отрезала Теренс, и Аллейн впервые уловил в ее голосе гневную нотку. — Она была слишком глупа, чтобы понять, как ей повезло… А она не интересовалась… Она не интересовалась даже своей собственностью. Вела себя как заезжая гастролерша.

— Тебе-то какое дело до ее собственности? — возмутилась Урсула.

— О чем это вы спорите? — опять вмешался педантичный Дуглас. — Ради чего вся эта перепалка?

— Ни о чем, — ответил за девушек Фабиан. — Ни-кто здесь не спорит. Давайте продолжим.

— Но ведь это ты устроил весь этот стриптиз, Фабиан, — заметила Урсула. — Мы в этом все поучаствовали. Почему Тери должна быть исключением?

Урсула нахмурилась.

«Какая хорошенькая», — отметил Аллейн.

Блестящие медные волосы девушки крупными завитками ниспадали ей на шею. Лицо с большими выразительными глазами и яркими сочными губами чем-то напоминало пастельные портреты Викторианской эпохи. Нежнейший румянец, грациозная длинная шея и точеные руки еще более усиливали это сходство. Гордая осанка и некоторая капризность в поведении довершали облик дамы тех времен, который несколько не вязался с современной манерой выражаться. Аллейну показалось, что девушка отлично сознает свою привлекательность и те преимущества, которые она ей дает. Она была упряма, но вряд ли только упрямство заставляло ее постоянно вставать на защиту миссис Рубрик.

Почувствовав пристальный взгляд Аллейна и словно прочитав его мысли, Урсула стрельнула на него глазами и подскочила к мисс Линн.

— Тери, разве я не права? Не хочу быть несправедливой, но кто, кроме меня, за нее здесь заступится?

Не глядя, она протянула руку в сторону Фабиана, и тот сразу же оказался рядом. Теперь Урсула обратилась к нему:

— Не надо смотреть на меня свысока, Фабиан, и демонстрировать свое интеллектуальное превосходство. Я любила ее. Она была моим другом. Я не могу хладнокровно стоять в стороне и слушать о ее недостатках. Поэтому и стараюсь ее защитить.

— Я понимаю, — сказал Фабиан, беря ее за руку. — Не волнуйся. Я все понимаю.

— Но я не хочу ссориться с Тери. Тери, ты слышишь, я не хочу враждовать с тобой. Лучше уж ничего не рассказывай, чтобы я могла относиться к тебе, как раньше.

— Никто не заставит меня поверить, что Тери совершила что-то недостойное, — заявил Дуглас. — Я тебе честно скажу, Фабиан, мне не нравится, как ты все это обставил. Если ты считаешь, что Тери могла совершить что-то постыдное…

— Замолчи!

Вскочив на ноги, мисс Линн, кипя от возмущения, разразилась бурной тирадой:

— Что за глупости ты несешь, Дуглас! «Постыдное», «непостыдное»! При чем здесь все это? Урсула! Мне не нужно твое заступничество. И мне глубоко наплевать, справедлива ты или нет и будешь ли относиться ко мне, как раньше. Ты слишком много на себя берешь. Заставить меня зайти так далеко, а потом великодушно отпустить с миром! Вы все решили, что я его любила? Прекрасно. Так оно и есть. Если мистер Аллейн должен узнать все, дайте мне рассказать об этом откровенно и с какой-то долей достоинства.

2

«Довольно странно, что Теренс Линн, которая с самого начала противилась всем этим излияниям с их неизбежными последствиями, вдруг решила последовать примеру остальных и предаться откровениям, — подумал Аллейн. — Но это большая удача». Дело в том, что, несмотря на все услышанное, у него так и не сложилось полного представления о муже Флоренс Рубрик: как именно он выглядел, насколько разительным было физическое несоответствие между ним и этой девушкой, которая была лет на двадцать его моложе. Теперь рассказ мисс Линн должен был восполнить этот пробел.

Оказалось, что Теренс жила в Новой Зеландии уже пять лет. Вооружившись знанием стенографии и машинописи вкупе с шестью рекомендательными письмами, одно из которых было написано самим верховным комиссаром в Лондоне и адресовано лично Флоренс Рубрик, она отправилась на поиски счастья в Южное полушарие. Миссис Рубрик сразу же наняла ее на работу, и она поселилась в Маунт-Мун, но ей довольно часто приходилось выезжать в Веллингтон, где у ее работодательницы была квартирка рядом с парламентом. Аллейн подумал, что, забравшись на другой конец света и очутившись среди незнакомых людей, она неизбежно должна была страдать от одиночества. Урсула и Фабиан подружились еще на пароходе, Дуглас Грейс еще не вернулся со Среднего Востока, а миссис Рубрик не вызывала у нее ни симпатии, ни уважения. Понятно, что она чувствовала себя неприкаянной.

Со временем миссис Рубрик стала посылать ее с поручениями к своему мужу. «Эти данные по переоценке я хотела бы процитировать в своем выступлении, мисс Линн. Их надо представить в сравнительном виде. Пройдитесь-ка по ним с моим мужем. Скажите ему, что мне надо что-нибудь простенькое, но чтобы в самую точку». И Теренс Линн стала трудиться вместе с Артуром Рубриком в его кабинете. Вскоре она обнаружила, что может облегчить ему работу, доставая с полок книги и записывая под диктовку. Аллейн представил, как эта изящная девушка тихо движется по кабинету или сидит за столом, а мужчина в кресле чуть задыхающимся голосом отливает словесные пули, которыми его жена будет разить своих политических противников. Со временем Теренс поняла, что с помощью одной-двух подсказок Артура Рубрика она сможет изготовлять подобные статистические боеприпасы самостоятельно. Она любила четкие формулировки и старалась находить точные слова, помещая их в нужное место. Он, как выяснилось, тоже. Они невинно забавлялись, стряпая всю эту писанину для Флоренс, но она никогда не воспроизводила ее дословно.

— Она расклевывала записи, как сорока, — отметила Теренс, — а потом пересказывала их с массой повторений, с выкриками, которые сопровождала ударами кулака в ладонь. «В тысяча девятьсот тридцать восьмом году, — восклицала она, отбивая ритм кулаком. — Заметьте, в тысяча девятьсот тридцать восьмом государственный доход от этих владений составлял три с четвертью миллиона. Три с четвертью миллиона. Три с четвертью миллиона, господин спикер, вы не ослышались…» И она была абсолютно права. На слух это воспринималось гораздо лучше, чем наши гладкие, причесанные фразы. У нее хватало ума их избегать. Они появлялись только в текстах, предназначавшихся для печати. В печатном виде они выглядели эффектнее.

Именно журналистская и литературная работа сблизила мужа Флоренс с ее секретаршей. Один еженедельник попросил Флоренс написать статью о фермерских женах. Она была польщена и озадачена. Придя в кабинет, она долго распространялась о красоте и важности домашней работы. Она утверждала, что жизнь фермерской жены поистине прекрасна, поскольку посвящена первоосновам человеческого существования (подчас она сооружала и не такие фразы). «Благородная жизнь, — не унималась Флоренс, звоня в колокольчик, чтобы вызвать Маркинса, — она посвящена…» Но эти пышные фразы никак не соответствовали реальной жизни фермерш, чей рабочий день продолжался четырнадцать часов и был соизмерим разве что с трудом каторжника. «Напишите что-нибудь подходящее, мисс Линн. Артур, дорогой, помоги ей. Мне бы хотелось подчеркнуть святость женского труда в сельской местности. Одна, без всякой помощи. Просто какой-то матриархат». Вошедший Маркинс принес ей чашку с бульоном, который она обычно пила в одиннадцать часов. Флоренс стала расхаживать по комнате, потягивая бульон и бросая бессвязные слова: «истинное призвание… величие… наследие… верная спутница жизни». Потом ее позвали к телефону, но, остановившись в дверях, она успела скомандовать: «За дело, вы оба. Артур, дорогой, побольше броских выражений, но не слишком заумных. Что-нибудь свежее, естественное и эффектное». Помахав им рукой, она удалилась.

Статья, которую они написали, была откровенной ересью. Стоя у окна, они смотрели на горные цепи, отливавшие на солнце бледной голубизной.

— Когда я смотрю на все это, мне кажутся смешными слова о том, что мы «вдохнули сюда жизнь и принесли цивилизацию», — сказал Артур Рубрик. — Мы всего лишь ползаем по поверхности нескольких гор и ничего нового не привнесли. Здесь по-прежнему первозданный мир, еще не слишком загаженный людьми и овцами. Почти такой же, каким он был до появления человека на земле.

Потом он добавил, что, видимо, поэтому никто так и не сумел достойно написать об этой земле. Можно писать о человеческих существах, паразитирующих на ее поверхности, но современный стиль не соответствует твердым камням этой равнины. Здесь нужны какие-то забытые и нестертые выражения, будоражащие кровь, как терпкий весенний ветерок, что-то сравнимое со стилем Елизаветинской эпохи. Из этого разговора и возникла идея написать о плато что-нибудь в стиле Хеклота 183 и его «Заморских путешествий».

— Звучит несколько высокопарно, но для него это была своего рода игра, — объяснила Теренс. — Мне кажется, ему удалось передать красоту этой земли. Но это была всего лишь игра.

— Восхитительная игра, — заметил Аллейн. — Так что же он написал?

— Пять эссе, которые он много раз переделывал, но так и не закончил. Часто он плохо себя чувствовал и не мог писать, а когда ему становилось лучше, всю его энергию поглощали дурацкие задания миссис Рубрик. Он изнурял себя, сочиняя ей речи и таскаясь с ней на все эти собрания и вечеринки, вместо того чтобы нормально отдыхать. Он панически боялся признаться своей жене в недомогании. «Не хочу ее лишний раз огорчать, — говорил он. — Она ведь так добра ко мне».

— Она и была доброй, — объявила Урсула. — И бесконечно заботливой.

— Это была не совсем забота, — уточнил Фабиан. — Скорее терпеливое покровительство.

— Я так не считаю. И он не считал.

— Он так не считал, Тери?

— Он был удивительно ей предан. Все время повторял: «Она так добра и великодушна». Но быть объектом подобного сочувствия очень несладко. И потом…

— Что потом? — переспросил Фабиан.

— Ничего. Это все.

— Но ведь это не совсем все? — настаивал Фабиан. — Что-то ведь произошло. Какое-то событие. Что его тревожило в последние две недели до ее смерти? Он явно был чем-то обеспокоен. Чем?

— Он чувствовал себя не в своей тарелке, — уступила Теренс. — Подозревал, что за его спиной что-то происходит. Миссис Рубрик была заметно расстроена. Теперь-то я знаю, что из-за Клиффа Джонса и Маркинса. Думаю, она ничего не рассказала о них мистеру Рубрику, ограничившись туманными намеками на неблагодарность и разочарование. Это было в ее манере — говорить, что ей не на кого опереться и она вынуждена все делать одна. Он обычно выслушивал это молча, прикрыв рукой глаза. В такие моменты мне хотелось ее убить.

В комнате воцарилась напряженная тишина.

— Обычное преувеличение, — нарушил ее Фабиан. — Я и сам часто говорил, что ее убить мало. Не сомневаюсь, дядя немало страдал от этих тонких намеков.

— Да, удары попадали в цель, — подтвердила Теренс.

Последовало долгое молчание. Аллейн понял, что мисс Линн дошла до того момента, который предпочла бы скрыть от окружающих. Неодобрение всего происходящего, которое постоянно проскальзывало в ее поведении, сейчас стало особенно очевидным. Сжав губы, она бросила быстрый взгляд в сторону скрытого темнотой Аллейна и снова заработала спицами, давая понять, что разговор окончен.

— Странно, — вдруг произнес Фабиан. — Мне почему-то казалось, что в последнюю неделю Флосси слегка кокетничала с дядей Артуром, даже проявляла некоторую игривость, что было для нее совершенно нехарактерно. Кто-нибудь это заметил?

— Фабиан, дорогой, тебе не угодишь, — подала голос Урсула. — То ты упрекаешь тетю Флоренс за недостаток внимания к дяде Артуру, то удивляешься такому вниманию. Как она должна была вести себя, чтобы завоевать твои и Тери симпатии?

— Сколько ей было лет? — выпалил Дуглас. — Сорок семь, не так ли? Я хочу сказать, что для своего возраста она была чертовски живой. То есть я имею в виду… я думаю…

— Не мучайся, Дуглас, — сжалился Фабиан. — Мы все понимаем, что ты хочешь сказать. Но вряд ли, что столь неожиданная игривость была вызвана естественными или даже патологическими причинами. Просто посягнули на ее собственность. Что мое, то мое. Самка, защищающая свое брачное ложе. Извините за откровенность.

— Это просто чудовищно. Ты совершенно невыносим, Фаб, — простонала Урсула.

— Я не хотел тебя шокировать, дорогая. Больше не буду. Но все вы не можете отрицать, что она в последнюю неделю изменилась. Кислая как лимон, со всеми нами и очень внимательная к дяде Артуру. Она словно приглядывалась к нему. Смотрела на него как на ценную картину, которой она пренебрегала, пока кто-то другой не пришел и не оценил ее по достоинству. Разве не так?

— Не знаю. Но мне казалось ужасным, что она попрекает его болезнью. Именно так это выглядело со стороны, — опять вступила в разговор Теренс.

— Но согласись, что, кроме этого, она делала определенные подзаходы. Заигрывала с ним по-кошачьи, трясла кудрями, жеманилась. Что ты скажешь?

— Я не следила за ее выходками, — холодно ответила Теренс.

— Еще как следила. Послушай, Тери, не считай меня своим врагом, — очень серьезно сказал Фабиан. — Я тебе сочувствую и теперь понимаю, что судил о тебе неверно. Мне казалось, что ты завела шашни с дядей Артуром просто от скуки. Я считал, что вся твоя загадочность — это игра, чтобы завлечь его в силки. Знаю, говорить об этом жестоко, но ведь он был гораздо старше тебя и, как я всегда считал, совершенно не твоего романа. Было очевидно, что он теряет голову, и я не мог смириться, что он станет жертвой холодной и практичной женщины — такой я тебя считал. Тебе, вероятно, наплевать, что я думал, но я прошу у тебя за это прощения. А теперь о другом. Когда я предложил позвать мистера Аллейна, мы все согласились, что уж лучше стать объектом подозрений, чем бесконечно терзаться невысказанными сомнениями. Ни один из нас не подозревает остальных троих, и, по-моему, все мы остаемся в уверенности, что истина, какой бы горькой она ни была, не может никому из нас повредить. Мы правильно рассуждаем, мистер Аллейн?

Аллейн поерзал в кресле и сплел свои длинные пальцы.

— Рискуя быть банальным, хочу заметить: если известны все факты, относящиеся к делу, судебная ошибка невозможна. Однако при расследовании убийств крайне редко удается выяснить все обстоятельства. Чаще всего в распоряжении полиции оказываются лишь малая толика основных улик, масса второстепенных фактов и чудовищное количество лжи. Если вы последуете своему изначальному намерению и расскажете решительно обо всем здесь и сейчас, то, как мне представляется, добьетесь замечательного и совершенно небывалого эффекта.

По молодости присутствующие восприняли эту сентенцию как своего рода похвалу и были весьма польщены.

— Вот видите! — с торжеством произнес Фабиан. — Но я совсем не уверен в успехе, — продолжил Аллейн. — Сколько времени уходит у психоаналитика на курс лечения? Несколько месяцев, не так ли? Насколько я понимаю, для излечения пациента необходимо добраться до самого потаенного, вытащить его наружу, то есть выявить клиническую истину. По-моему, вы пытаетесь сделать что-то подобное, Лосс. Как полицейский я не советую вам это делать. Мне ни к чему полная клиническая картина. Выяснив ее, я вряд ли смогу кого-нибудь арестовать. Для меня важны лишь факты. Если обсуждение характеров миссис Рубрик и ее мужа может бросить хоть какой-то лучик света на тропу, ведущую к неизвестному убийце, то с официальной точки зрения такое обсуждение имеет некоторую ценность. Если на этой же тропе мы обнаружим следы вражеского шпиона, для меня как представителя контрразведки это также важно. А уж если в итоге мы сможем приподнять завесу над тайной, от которой вы все страдаете, то это будет особенно важно для вас — вам станет легче. Хотя, как вы уже убедились, процесс, в котором мы участвуем, не только болезненный, но и опасный.

— Мы это понимаем, — сказал Фабиан.

— В полной ли мере? Вначале вы говорили, что ни у кого из вас не было мотивов для убийства. Будете ли вы по-прежнему это утверждать? Давайте посмотрим. Капитан Грейс является наследником миссис Рубрик. Это обстоятельство является одним из самых частых мотивов преступления и всегда учитывается следствием. Несомненно, оно приходило в голову и вам. Вы, Лосс, выдвинули предположение, что в состоянии амнезии вполне могли напасть на миссис Рубрик и убить ее. Выявился и прямой мотив — миссис Рубрик была против вашей помолвки с мисс Харм. В откровениях мисс Линн тоже обнаруживается мотив. Она отважно сообщила нам, что испытывала сильную привязанность к мужу убитой, а вы, Лосс, утверждаете, что он отвечал ей взаимностью. Ваши мотивы похожи и стоят на втором месте в иерархии мотивов убийства. Вы бесстрашно заявили, что вам всем нечего скрывать и опасаться, а имеете ли право на подобное утверждение? Вы превратили эту комнату в некую исповедальню, но я ведь не священник. Все, что вы мне сообщаете, я рассматриваю с практической точки зрения и могу впоследствии использовать в протоколе, который направлю в ваш полицейский участок. Мой долг — предупредить мисс Линн о последствиях, пока она не зашла слишком далеко.

Аллейн замолчал и потер переносицу.

— Звучит довольно напыщенно, но тем не менее это так. Весь наш разговор является отступлением от обычной процедуры следствия. Я не знаю таких случаев, когда подозреваемые решали устроить перед следователем словесный стриптиз, как метко выразилась мисс Харм.

Он взглянул на Теренс.

— Итак, мисс Линн, если вы не хотите продолжить…

— Дело не в том, что я боюсь. Я не убивала ее, и никому не удастся доказать обратное. Мне, вероятно, должно быть страшно, но я никакого страха не испытываю. Мне нечего бояться.

— Прекрасно. Лосс утверждает, что отношение миссис Рубрик к мужу в последнюю неделю ее жизни существенно изменилось. Он предполагает, что только вы можете объяснить, в чем тут дело. Он прав?

Мисс Линн не ответила. Медленно и как бы с неохотой она подняла глаза на портрет Флоренс Рубрик.

— Тери, она знала? — вдруг спросила Урсула. — Она обнаружила это?

Фабиан насмешливо хмыкнул. Не обращая внимания на Урсулу, Теренс резко повернулась к нему:

— Какой же ты дурак, Фабиан. Просто безнадежный идиот.

3

Камин почти прогорел. В комнате было холодно и пахло табачным дымом.

— Сдаюсь, — громко сказал Дуглас. — Я не силен разгадывать загадки и ни черта не понимаю, к чему вы все клоните. Ради Бога, давайте проветрим.

Он пошел в дальний конец кабинета, рывком раздернул шторы и распахнул французское окно. В комнату устремился свежайший ночной воздух. Над Пронзающим Облака висела луна. Аллейн подошел к окну и встал рядом с Дугласом.

«В темноте кажется, что горы совсем рядом и мой голос легко долетит до самых вершин», — подумал он.

Подъезжая к Маунт-Мун, он заметил несколько болотистых пятачков с редкими ивами. Сейчас в свете луны в них поблескивала вода, слышались крики диких уток и хлопанье крыльев. В комнате за его спиной кто-то подбросил в камин поленья, и его тень заплясала по террасе.

— Нам обязательно нужно мерзнуть? — капризно спросила Урсула.

Дуглас в ответ протянул руку к окну, чтобы его закрыть, но тут послышался звук шагов, и появился человек, быстро идущий вдоль террасы к северной стороне дома. Когда на него упал свет из комнаты, стало видно, что на нем аккуратный черный костюм и фетровая шляпа. Это был Маркинс, возвращающийся от управляющего. Дуглас захлопнул окно и задернул шторы.

— А вот и наш главный герой, который безнаказанно рыщет повсюду, пока мы здесь несем всякий вздор о характере женщины, которую он, возможно, убил. Я пошел спать.

— Он сейчас принесет чего-нибудь выпить, — сказал Фабиан. — Почему бы не пропустить по стаканчику?

— Если он и здесь будет вынюхивать, я запущу ему в голову графином, — отреагировал Дуглас.

— Ей-богу, Дуглас, — хором произнесли Фабиан и Урсула, — ты просто…

— Ладно-ладно, — раздраженно ответил Дуглас. — Я полный дурак. Больше ни слова не скажу.

Он снова опустился на диван, но на этот раз рука его не легла позади Теренс. Вместо этого он смущенно и с некоторым любопытством стал ее разглядывать.

— Значит, вы предпочитаете оставить вопрос мисс Харм без ответа, — обратился Аллейн к мисс Линн.

Девушка подняла с колен вязанье, словно надеясь этим жестом вернуть себе самообладание. Но потом машинально обернула алый прямоугольник вокруг белых спиц и снова развернула его на коленях.

— Я вынуждена говорить об этом, — вздохнула она. — Фабиан, ты сказал, что все мы согласились через это пройти. Как я могла возражать, если и ты, и Урсула, и Дуглас этого хотели? Я не имела права отказаться. Я здесь посторонняя. Работала на миссис Рубрик. А теперь работаю на тебя, Фабиан, ухаживаю за твоим садом. Разве я могу отказаться?

— Не говори ерунды, Тери.

— Ты просто никогда не был в моем положении и многого не понимаешь. Все вы очень добры, деликатны и, несмотря мое сословие, относитесь ко мне почти как к равной. Почти, но не совсем.

— Тери, это просто оскорбительно. Тебе отлично известны мои взгляды. Такой расклад для меня совершенно неприемлем. «Мое сословие»! При чем здесь классовый подход?

— Ты мой хозяин. Твои коммунистические убеждения не помешали тебе принять дядино наследство.

— Мне кажется, мисс Линн, мы должны вернуться к вопросу, на который вы вовсе не обязаны отвечать, — вмешался Аллейн. — А именно: узнала ли миссис Рубрик в последнюю неделю жизни о ваших отношениях с ее мужем?

— А если я не отвечу? Что вы тогда подумаете, как поступите? Пойдете к миссис Эйсворти, которая меня терпеть не может, и выудите из нее какие-нибудь дикие домыслы? Когда он болел, то просил, чтобы за ним ухаживала только я, а ее даже видеть не хотел. Она мне этого никогда не простит. Будет лучше, если вы услышите всю правду от меня.

— Гораздо лучше, — бодро согласился Аллейн. — Приступим к делу.

Выяснилось, что произошедшее не было случайностью, оно внесло определенность в их отношения. Они работали над очередной статьей миссис Рубрик. Мистер Артур сидел за столом у окна. Теренс подошла к нему от шкафа с томом Хэнсарда и положила его перед ним. Стоя рядом, она открыла книгу и чуть придержала ее на нужной странице. Он наклонился, и ворсистый рукав его твидового пиджака коснулся ее обнаженной руки. Они застыли. Она посмотрела на него сверху, но лица его не было видно. Он сидел ссутулившись. Она положила ему на плечо другую руку, а он накрыл своей ладонью ее руку над страницей.

Теренс описывала эту сцену очень подробно и обстоятельно, словно все эти детали были необычайно важны. Решившись на подобную откровенность, она не считала нужным что-либо скрывать. Аллейн с трудом скрыл восхищение этой незаурядной женщиной. Теренс сказала, что такое произошло между ними впервые и они были слишком взволнованы, чтобы услышать, как открылась дверь. Не снимая руки с его плеча, она повернулась и увидела свою работодательницу. Ее левая рука все еще была под его ладонью на открытой странице. И только когда Теренс выдернула ее, он обернулся и увидел жену.

Миссис Рубрик застыла в дверном проеме со стопкой листков в руке.

— Лицо ее ничего не выражало, глаза не изменились, — рассказывала Теренс. — Она просто стояла и смотрела на нас.

Аллейн поневоле взглянул на портрет. В нем тоже ничего не изменилось.

Ни мистер Рубрик, ни Теренс не произнесли ни слова. Миссис Рубрик, положив бумаги на стол, громко объявила: «Мне срочно нужны эти отчеты» — и сразу же вышла, хлопнув дверью. Артур Рубрик тихо произнес: «Моя дорогая, надеюсь, вы простите меня», а Теренс, теперь уверенная, что он ее любит, с ощущением тихой радости в душе легонько поцеловала его и отошла от стола. После этого они мирно занялись отчетами Флоренс. Как ни странно, ее вторжение их не слишком огорчило. Тогда им казалось, что в сравнении с их взаимной привязанностью это что-то малозначительное, чем можно пренебречь.

Аллейн представил себе эту картину: влюбленная парочка погружена в работу, изредка обмениваясь улыбками, перелистывая Хэнсарда или записывая очередные банальности для Флоренс. «Довольно странный роман», — подумал он.

В таком приподнятом настроении они проработали все утро. За обедом, когда все шестеро собрались за столом, Теренс заметила, что миссис Рубрик не столь разговорчива, как обычно, и внимательно наблюдает за ней. Ее это не слишком обеспокоило. В голове промелькнула мысль: «Она была уверена, что не в моем характере класть руки кому-нибудь на плечи. А теперь, видимо, сочла это дерзкой выходкой и наконец-то увидела во мне живого человека».

В конце обеда миссис Рубрик вдруг объявила, что будет работать с мисс Линн до вечера. Она заставила ее писать под диктовку, а потом напечатать целую кучу писем. Это было вполне привычно, и поначалу Теренс не заметила в поведении своей работодательницы ничего необычного. Однако затем почувствовала, что та не спускает с нее глаз, где бы она ни находилась — за столом, у камина или в дальнем конце комнаты. Теренс сначала избегала смотреть в ее сторону, но в конце концов не выдержала и подняла глаза. Она встретила пронзительный, ничего не выражающий взгляд и почувствовала, что выдержка ей изменяет, — она предпочла бы любой разговор и даже упреки. Теплая волна эйфории от того, что он любит ее, потихоньку ушла, оставив лишь чувство стыда. В глазах миссис Рубрик она была лишь жалкой машинисткой, пытающейся флиртовать с мужем своей хозяйки. Это было настолько унизительно, что к горлу подступила тошнота, и ей вдруг захотелось скорейшей развязки. Надо же как-то объясниться, иначе ее замучает отвращение к себе, возникшее под этим пристальным взглядом. Но взрыва не последовало — они молча продолжали трудиться. Когда наконец все было закончено и Теренс стала собирать бумаги, миссис Рубрик, направившись к двери, бросила через плечо:

— Мне кажется, мистер Рубрик неважно себя чувствует. — Назвав так своего мужа, она очень изящно поставила свою секретаршу на место. — Думаю, нам не стоит докучать ему нашей глупой статистикой. Я очень беспокоюсь за его здоровье. Оставим его в покое, мисс Линн. Вы меня поняли? — И она вышла из комнаты.

— В тот же самый день, за ужином, с ней произошла та перемена, которую вы все заметили, — заключила свой рассказ Теренс. — Мне это показалось отвратительным.

Но Фабиан уточнил:

— Скорее это было жалким и неуклюжим. Вполне в ее духе, но совершенно бесполезно.

— Но он был так предан ей, — запротестовала Урсула и, словно сделав неприятное открытие, вдруг закричала:

— Ты просто смошенничала, Тери. Ты молодая, поэтому все и произошло. Нельзя так вести себя. Мужчины его возраста — они все такие. Если бы ты уехала, он бы тут же забыл тебя.

— Нет! — убежденно произнесла Теренс.

Тут обе девушки повернулись к Аллейну, приведя его в некоторое смущение.

— Он бы ее сразу забыл, — повторила Урсула. — Разве не так?

— Мое дорогое дитя, — сказал Аллейн, вдруг остро осознав свой возраст, — откуда мне знать?

Однако, уже неплохо представляя себе Артура Рубрика, больного и измученного бурной деятельностью своей жены, он в душе признал, что Урсула отчасти права. Если бы мисс Линн уехала, вполне возможно, что от его чувств к ней не осталось бы ничего, кроме приятных воспоминаний с легким привкусом сожаления.

— Все вы одинаковы, — пробормотала Урсула, и Аллейн почувствовал, что его вместе с Рубриком причислили к классу престарелых романтиков. — С возрастом появляются чудачества.

— Но если уж на то пошло, поведение Флосси тоже было неадекватным, — возразил Фабиан. — Флиртовать с собственным мужем после двадцати пяти лет брака…

— Это совсем другое дело, — вспыхнула Урсула. — В любом случае виновата в этом Тери.

— Я этого не хотела, — заявила Теренс, впервые заняв оборону. — Так получилось. Если бы она не вошла в комнату, все было бы прекрасно. Мы же не сделали ничего дурного. Я уверена в этом. Так подсказывает мой разум и чувства. Просто я впервые обрела свое «Я», почувствовала себя личностью. Что в этом плохого?

Она взывала к Урсуле и отчасти к двум молодым людям, надеясь на их понимание и сочувствие.

— Да, конечно, — выдавила из себя Урсула. — Но как ты могла! С дядей Артуром! Ему же было под пятьдесят.

Все промолчали. Аллейн в свои сорок семь должен был с прискорбием признать, что Дуглас и Фабиан сочли этот довод достаточно весомым.

— Я не заставила его страдать, — наконец произнесла Теренс. — Уверена в этом. Если кто и причинял ему боль, так это она — оголтелая собственница.

— Все из-за тебя, — буркнула Урсула.

— Но это было сильнее нас. Ты говоришь так, словно я запланировала все заранее. Это произошло совершенно неожиданно, как гром с ясного неба. К тому же продолжения не последовало. У нас не было тайных свиданий. Просто мы чуть лучше узнали друг друга и были счастливы одним лишь этим. Только и всего.

— Когда он заболел, вы говорили об этом, Тери? — спросил Фабиан.

— Совсем чуть-чуть. Только чтобы лишний раз удостовериться.

— Если бы он не умер, вы поженились бы? — бесцеремонно спросила Урсула.

— Откуда мне знать?

— Почему бы и нет? Ведь тетя Флоренс, которая вам так досаждала, больше не была помехой.

— Это очень жестоко с твоей стороны, Урсула.

— Согласен, — вставил Дуглас, а Фабиан тихо сказал:

— Придержи язычок, Урси.

— Нет. Мы же решили быть откровенными. Вы все оскорбляете ее память. Почему же вас нельзя трогать? Почему не сказать прямо то, что у всех на уме: ее смерть давала им возможность пожениться.

В коридоре послышались шаги и легкий звон стаканов. Это Маркинс принес напитки.

VI. Миссис Рубрик согласно протоколам

1

С появлением Маркинса разговор затих, словно в открытую им дверь ворвалась волна здравомыслия. Дуглас захлопотал с напитками, уговаривая Аллейна выпить виски. Аллейн, считавший себя при исполнении служебных обязанностей, был вынужден отказаться, грустно предположив, что принесенный напиток происходит из той же несравненной коллекции, что и бутылка, которую Клифф Джонс грохнул об пол в сыроварне.

Затем любые дальнейшие откровения стали невозможны с появлением миссис Эйсворти, которая вместе с девушками приступила к чаепитию, отпуская шутливые замечания относительно позднего часа. В частности, она сказала, что ее цыпляткам пора в свои гнездышки, а обратившись к Аллейну, многозначительно поинтересовалась, привез ли он с собой грелку. Поняв намек, тот пожелал всем спокойной ночи. Фабиан принес свечи и предложил проводить его наверх.

Они поднимались на второй этаж, отбрасывая на стену гигантские тени. На площадке Фабиан сказал:

— Вы будете ночевать в спальне Флосси. Это лучшая комната в доме, но мы предпочли не занимать ее.

— Понимаю.

— У вас же с ней ничего не связано.

— Абсолютно.

Фабиан провел Аллейна в комнату и зажег свечи на туалетном столике. Они осветили большое помещение с белыми стенами и пестрыми занавесками на окнах, изящное бюро, пышную постель и несколько гравюр с изображением цветов. На кровати лежала пижама, очевидно, положенная Маркинсом, а чемоданчики с бумагами были аккуратно водружены на бюро. Аллейн незаметно усмехнулся.

— На сегодня все? — спросил Фабиан.

— Нет, пожалуй. Мне хотелось бы взглянуть на вашу мастерскую.

— Почему бы и нет. Пойдемте.

Это была вторая дверь слева по коридору. Фабиан снял с шеи ключ.

— Ношу на шнурке от ботинка, — пояснил он. — Как и говорил. Прошу вас.

После свечей яркая электрическая лампочка над верстаком слепила глаза. Она освещала полку с инструментами и аккуратно разложенные чертежные принадлежности. Сбоку стоял небольшой токарный станок, засыпанный металлической стружкой. Справа находился большой встроенный шкаф, запертый на висячий замок, а рядом с ним — современный сейф с цифровым запирающим устройством. Три объемистых ящика под верстаком тоже были заперты.

— Важные чертежи и расчеты всегда хранились в сейфе, — сообщил Фабиан. — Как видите, все убрано и находится под замком. И прошу обратить внимание на мои ставни, о которых так пренебрежительно отозвался старина Дуглас.

«Искусная работа», — отметил про себя Аллейн.

— Могу вас уверить, что к ним никто не прикасался, — добавил Фабиан.

Сев на верстак, он начал рассказывать о своей работе.

— Это магнитный взрыватель для противовоздушных снарядов. Снаряд делается из цветного металла и снабжается магнитным устройством, которое его взрывает в непосредственной близости от двигателя самолета или другого металлического предмета. Мы ожидаем, что особенно эффективен он будет на значительной высоте, где почти невозможно прямое попадание. Эту идею мне подсказали магнитные мины, которые, как вы знаете, взрываются в магнитном поле, окружающем стальной корабль. Авиационные двигатели, несмотря на присутствие в них сплавов, содержат значительное количество железа. К тому же магнитное поле в них создается катушками зажигания. Наш взрыватель сильно отличается от того, что используется в магнитных минах, но его можно назвать троюродным братом оного, так как он тоже взрывает снаряд в магнитном поле самолета. Короче говоря, если у нас что-нибудь выйдет, а я думаю, что выйдет, эффект будет колоссальный, — подытожил Фабиан, и глаза его заблестели.

— Не сомневаюсь. У меня только один вопрос. Как вы надеетесь избежать преждевременного взрыва под действием самого пускового устройства или в воздухе?

— В этой штуке будет предохранитель, который не даст взрывателю сработать, пока снаряд находится в орудии и не вращается. В результате мы получаем воздушную магнитную мину. Я покажу вам чертежи, но сначала вы предъявите мне официальное удостоверение, — пошутил Фабиан.

— Мне это крайне интересно. Но если не возражаете, не сейчас. Мне еще надо поработать.

— В таком случае я провожу вас в спальню, предварительно убедившись, что под верстаком не прячется какая-нибудь искательница приключений.

Вернувшись в комнату Аллейна, Фабиан прикурил от свечи и искоса взглянул на гостя.

— Ну как, что-нибудь получилось?

— Вы про нашу беседу?

— Да. Безнадежная глупость?

— Я так не думаю.

— Завтра вы сможете поговорить с семейством Джонсон и со всеми остальными.

— А такая возможность будет?

— Сейчас время стрижки. Вы увидите, как это происходит. Все как обычно. Кроме одного…

— Кроме чего? — спросил Аллейн, когда Фабиан запнулся.

— У нас новый пресс. Я просто не мог видеть старый. Хотя новый точно такой же.

— Я зайду посмотреть, если позволите.

— Да, конечно. И еще одно. Вы уже слышали о нашем немыслимом режиме дня. Вам не обязательно ему следовать. У нас завтрак без четверти шесть.

— Но я согласен.

— Отлично. После завтрака отведу вас в стригальню. Если вам еще что-то понадобится, все к вашим услугам.

— Мне хочется побродить везде самостоятельно. Буду признателен, если меня вообще не будут замечать.

— Вот это вряд ли получится. Но разумеется, у вас полная свобода действий. Я уже предупредил Даки и всех работников, что вы с ними побеседуете.

— Как они это восприняли?

— С энтузиазмом. Это добавляет остроты во всю эту историю с убийством. Проклятые упыри! Хотя там будет пара крепких орешков: Уилсон, сортировщик шерсти, и прессовщик Джек Мерривезер. Ваш друг младший инспектор Джексон потерпел с ними полное фиаско. И потом еще Томми Джонс.

— Отец того мальчишки?

— Да. Непростой парень этот Томми. Я-то с ним отлично поладил. У него свой взгляд на вещи, и в политике мы с ним во многом сходимся. Так что считаю его отличным малым, — усмехнулся Фабиан. — Правда, он довольно упертый. Одно то, что он был против заботы Флосси о его сыне, говорит о многом. А как он судит о полицейских! В общем, не подарок.

— А сам мальчик?

— С ним проще. Он славный парень и очень независимый. Мы с ним по-настоящему сдружились. Я даю ему «Нового политика», и он два-три раза в неделю реформирует правительство, социальный уклад и моральные ценности человечества. Он отличный музыкант, но сейчас у него маловато практики. Я предложил ему играть на нашем «Бекштейне», но он отказался.

— Почему?

— Рояль принадлежал Флосси.

— Значит, они поссорились всерьез?

— Да. Его счастье, что он в тот критический момент терзал Баха на старой развалине в бараке. Ведь все знали о той ссоре и его бегстве с фермы. Ваш друг младший инспектор вцепился в это обстоятельство всеми зубами, но мы все были готовы присягнуть, что игра на пианино не прерывалась ни на минуту. С Клиффом все в порядке.

— А как вы объясните инцидент с виски?

— Не знаю, что там произошло, но уверен — он его не воровал. Я пытался его расколоть, но не получилось — молчит.

— А как он ладит с людьми на ферме?

— Неплохо. Сначала они смотрели на него как на чокнутого. Его образованность и наклонности не вызывали у них симпатии. Здесь о молодых людях судят по их умению играть в спортивные игры и работать руками. Но Клифф во время каникул трудился на ферме с таким рвением, что они стали снисходительнее к его отклонениям от нормы и даже просили побренчать по вечерам. А когда он вернулся домой убежденным левым, то просто пришли в восторг. Вообще-то они неплохие ребята — большинство из них.

— Но не все?

— Повар, готовящий для стригалей, довольно противный парень, но он появляется лишь в сезон стрижки овец. О постоянных работниках заботится миссис Джонс. Большинство стригалей сколотят кругленькую сумму — и прямым ходом в паб за перевалом, где и пропьют все без остатка. Это здесь обычное дело, и вряд ли что-то можно улучшить, не меняя их социального положения. Но этот деятель прячет спиртное у себя на кухне, и редкий сезон обходится без запоев и белой горячки. Он, конечно, гнусный тип, но без него не обойтись. Как ни странно, они его любят. Он в приятельских отношениях с разнорабочим Элби Блэком. Тот одно время дружил с молодым Клиффом, но потом они рассорились, что, на мой взгляд, только к лучшему. Этот Элби — полный отстой. Если окажется, что это он стянул виски, я нисколько не удивлюсь. Перс тоже мог это сделать. Повара зовут Перси Гоулд, или просто Перс. Здесь все христианские имена превращают в какие-то клички.

— А как миссис Рубрик справлялась с ними? — Ей казалось, что вполне успешно. Она подтрунивала над ними и вела себя запанибрата, что меня дико раздражало. Они только усмехались в ответ. Ей казалось, что здесь у нас феодальный строй. Но она жестоко ошибалась. Я как-то услышал, как сортировщик шерсти, кстати, отличный парень, очень похоже передразнивал ее. Слава Богу, что все работники в ту ночь находились в пятнадцати милях от стригальни. У младшего инспектора ярко выраженное классовое сознание, поэтому прежде всего он подозревает работяг.

— Глупости, — энергично возразил Аллейн.

— Вовсе нет. Он страшно оживился, когда Дуглас стал наезжать на Маркинса. Слуга, по его мнению, гораздо более подходит на роль убийцы, чем мы, представители высшего сословия. Господи, как это противно!

— Скажите, вы кого-нибудь подозреваете? — спросил Аллейн.

— Никого! Возможно, какой-то бродяга забрел в сарай и решил заночевать там, а Флосси вспугнула его или затеяла с ним перепалку. Он мог погорячиться и случайно убить ее. А когда до него дошло, что сотворил, он надел комбинезон Томми Джонса, скрыл следы преступления и был таков. Флосси терпеть не могла бродяг. На многих фермах их нанимают за еду и ночлег, но только не Флосси. Это единственное объяснение, которое кажется мне разумным.

— Значит, опять представитель низшего сословия?

— Да, — после паузы ответил Фабиан. — Похоже, вы меня подловили.

— Слишком легкая победа. Ваша теория не лишена здравого смысла. Насколько мне известно, бродяги часто наведываются на фермы.

— Но только не на нашу, особенно когда там Флосси.

— Возможно. И все же, как следует из полицейских протоколов, а они были составлены достаточно добросовестно, никто не видел никаких бродяг ни до, ни после убийства.

— Боюсь, что никакой другой версии предложить не могу. Не смею больше вас задерживать. Спокойной ночи, сэр. Я очень рад, что вы приехали.

— Надеюсь, вы не измените своего мнения. И позвольте еще один вопрос: сколько человек играли в теннис в тот вечер, когда исчезла миссис Рубрик?

— Почему вас это заинтересовало? — удивился Фабиан. — Играли мы с Дугласом.

— Значит, когда вы искали брошку, на вас были туфли на резиновой подошве?

— Естественно.

— А другие в чем были? Вы не помните?

— Женщины в туфлях на каблуках. Они всегда надевают их по вечерам.

— А когда именно миссис Рубрик заявила, что собирается пойти в сарай?

— Вскоре после того, как мы сели. Или даже перед этим. Она, как всегда, сначала жеманничала. «Как вы думаете, что сейчас на уме у вашей старушки Флузи?» Что-то в этом роде. Потом стала говорить про вечеринку и так далее.

— Ясно. Благодарю вас. Спокойной ночи.

2

Фабиан ушел, и Аллейн остался один в пустой комнате. Он стоял неподвижно, и его высокая худая фигура темнела на фоне свечей. Наконец он подошел к бюро и отпер один из своих чемоданчиков. Достав оттуда кусочек ваты, он бросил его на ковер. Даже в свете свечей он был хорошо заметен — белое пятно на темно-зеленом фоне. Именно так должен был выглядеть клочок шерсти, когда Урсула чистила ковер механической щеткой наутро после исчезновения миссис Рубрик. И все же она не заметила его. Или просто забыла об этом? Все сошлись во мнении, что Флоренс не потерпела бы его присутствия на ковре. Она поднималась в комнату после ужина, перед тем как выйти в сад. Выходит, шерсти тогда на полу не было. Аллейн снова услышал голос Урсулы: «Но что бы там ни говорили, без пяти минут три кто-то прошел по площадке».

Он вынул трубку, сел за стол и открыл свой кейс. Там лежали полицейские протоколы. Аллейн со вздохом выложил их на стол. Комната постепенно затягивалась дымом, шелестели страницы, часы на площадке пробили двенадцать, половину первого, потом час.

«…19 февраля 1942 года в 14.45 я получил распоряжение отправиться на склад шерсти братьев Ривен по адресу Джениган-авеню, 68. В 14.50 я и капитан полиции Уэзербридж прибыли по указанному адресу, где нас встретили кладовщик Альфред Кларк и мистер Сэмуэль Джозеф, закупщик шерсти. Мне показали тюк, от которого шел сильный запах гниения. Мне также был предъявлен крюк для перетаскивания тюков, на котором имелись красновато-коричневые пятна. Я заметил, что вокруг крюка обвилась прядь волос рыжевато-золотистого цвета. Указанный тюк был частично вскрыт. Я распорядился, чтобы капитан Уэзербридж полностью разрезал упаковку и открыл тюк, что и было проделано в присутствии меня и Альфреда Кларка. Сэмуэль Джозеф в этот момент отсутствовал, так как почувствовал тошноту и вышел из помещения. Внутри тюка было обнаружено тело в сильной степени разложения. Оно находилось в сложенном положении — ноги согнуты в коленях и привязаны к туловищу посредством девятнадцати витков веревки, руки согнуты в локтях и привязаны к телу посредством двадцати пяти витков веревки. Подбородок упирался в колени. Веревка была опознана как шпагат для перевязывания тюков с шерстью. Тело помещалось на плотно спрессованном слое шерсти толщиной шесть дюймов. Над телом также находилась плотно спрессованная шерсть. Длина и ширина тюка составляли по 28 дюймов, высота — 4 фута. Тело принадлежало женщине очень хрупкого сложения ростом около пяти футов и трех дюймов. Оставив его в найденном положении, я приступил…»

Аллейн медленно листал страницы.

«…Повреждение в затылочной части головы. Согласно медицинской экспертизе оно могло быть вызвано ударом тупого предмета, нанесенным сзади. Трое медицинских экспертов сошлись во мнении, что подобный удар мог быть нанесен железным клеймом, найденным в стригальне. Под микроскопом на указанном клейме были обнаружены пятна, которые, как показал последующий анализ, являлись человеческой кровью. Вскрытие показало, что смерть наступила от удушья. Во рту и ноздрях было обнаружено некоторое количество овечьей шерсти. Повреждение черепа должно было вызвать потерю сознания. Имеется вероятность, что убийца, нанеся удар, задушил свою жертву, когда она была в бессознательном состоянии. Медицинские эксперты пришли к единому мнению, что смерть не могла быть результатом несчастного случая или самоубийства».

Далее следовал подробный протокол судебно-медицинской экспертизы. Аллейн пробежал его глазами:

«Треугольный разрыв у нижнего края платья, соответствующий по расположению внешней части лодыжечной кости, вершина разрыва… в ходе следствия… гвоздь в стене сарая за прессом… нитка от материи, приставшая… недостаточное количество улик вследствие значительного времени, прошедшего с момента смерти».

— Как будто я этого не знаю, — вздохнул он и перевернул страницу.

«…Джек Мерривезер, прессовщик шерсти, показал, что вечером 29 января 1942 года к концу рабочего дня обе половины пресса были заполнены шерстью. Пресс был готов к работе. Его верхняя половина находилась над нижней. Он, как обычно, спрессовал шерсть с помощью храпового механизма, не заметив ничего необычного. Шерсть в верхней и нижней половине была спрессована до одинакового уплотнения, после чего тюк был обвязан и проштемпелеван. После этого он был помещен рядом с другими тюками и в тот же день отправлен вместе с ними в город…

Сидни Барнс, водитель грузовика, показал, что 29 января 1942 года он забрал шерсть из Маунт-Мун и отвез ее в город… Альфред Кларк, кладовщик… получил шерсть из Маунт-Мун 3 февраля и складировал ее для последующей оценки… Джеймс Макбридж, государственный оценщик… 9 февраля… почувствовал запах, но решил, что он исходит от дохлой крысы… надрезал все тюки и вытащил из верхней части по клочку шерсти… не заметил ничего необычного… произвел оценку… Сэмуэль Джозеф, закупщик…»

— Круг замкнулся, — вздохнул Аллейн и снова набил трубку.

«В ходе следствия обнаружено». На языке протоколов это означало, что их составители ужали, обезличили и пригладили все пространные показания, которые они слышали. Через двадцать минут он прочитал: «Очевидно, что для сокрытия тела, убийце потребовалось не менее сорока пяти минут. Для установления этого был проведен следственный эксперимент… Томас Джонс, управляющий, показал, что на следующее утро он обнаружил на своем комбинезоне пятна и разрывы. Он решил, что его надевал кто-то из стригалей, но они это отрицали».

Становилось прохладно, и Аллейн натянул свитер. В доме стояла мертвая тишина. Вероятно, так было и в ту ночь, когда Урсула Харм проснулась от звука шагов на площадке, а Дуглас Грейс услышал, как кто-то идет по коридору, удаляясь от его комнаты. Был ли это один и тот же человек?

Поднявшись, Аллейн подошел к платяному шкафу. Открыв дверцу, он обнаружил там свою одежду, аккуратно повешенную на плечики. Все тот же Маркинс. Именно здесь, у задней стенки шкафа, под тремя свернутыми коврами стоял чемодан миссис Рубрик, который она упаковала для так и несостоявшейся поездки. Его обнаружила Теренс Линн через три дня после того вечера. Сумочка с деньгами и документами нашлась в ящике туалетного столика. Не ради ли этого приходил ночной визитер? Спрятать чемодан и сумочку? Тогда он вполне мог оставить здесь клочок шерсти с ботинка, которым утрамбовывал шерсть над головой жертвы?

Все было проделано быстро и четко, но не слишком изобретательно. Удар по голове, достаточно сильный, чтобы оглушить, но не настолько зверский, чтобы размозжить голову. Затем удушение и сокрытие тела. Убийца был хладнокровен и дерзок. Действовал весьма рискованно, но продуманно и результативно. Самую трудную задачу выполнили за него другие.

Возникал естественный вопрос: на что надеялся этот убийца? Ведь утром, когда стригали приступят к работе, неизбежно наступит момент, когда прессовщик, навалившись на рычаг храповика, сбросит вниз спрессованную шерсть для упаковки. Мог ли убийца быть уверен, что когда пресс откроют, на нем не будет пятен? А когда шерсть упакуют и тюк подцепят крюком, чтобы оттащить в грузовик, не покажется ли он слишком тяжелым? Конечно, миссис Рубрик была дама миниатюрная, но все же весила больше той шерсти, место которой занимала.

Аллейн вернулся к протоколам.

«Судебно-медицинские эксперты считают, что тело связали в первые шесть часов после убийства, так как позже начинается трупное окоченение, которое делает такие манипуляции невозможными. Однако они отметили, что в данных обстоятельствах, то есть при достаточно высокой температуре и отсутствии интенсивного движения перед смертью, тело вряд ли окоченело бы раньше этого срока».

«Как всегда, осторожничают», — подумал Аллейн. Так вот. Допустим, убийцей был мужчина. Мог ли он быть уверен, что его никто не потревожит и он завершит свое черное дело, когда все еще будут бодрствовать? Работников на ферме не было, но там оставалась семья Джонсов, Маркинс и Альберт Блэк. Они наверняка заметили бы свет в сарае. Или в сорок втором все еще затемняли окна? Вероятно, нет, поскольку Урсула отметила, что без пяти девять, когда она искала свою опекуншу, свет в сарае не горел. Это означает, что она в принципе могла его увидеть. В протоколах это обстоятельство не упоминается. Если Урсула слышала шаги убийцы, то, значит, он, разделавшись с телом, вернулся в дом, чтобы, спрятав чемодан и сумочку миссис Рубрик, создать иллюзию ее отъезда. Был ли какой-то перерыв между убийством, связыванием тела и помещением его в пресс, или все произошло сразу? Миссис Рубрик была убита после восьми, но никто не смог назвать точного времени, когда она отправилась по лавандовой дорожке к стригальне. Она собиралась порепетировать в сарае и вернуться. Ее наверняка интересовало, нашлась ли брошь. Для того чтобы выступить с речью в пустом сарае, хватило бы десяти — пятнадцати минут. Вряд ли она собиралась оставаться там дольше. Значит, она была убита или до того, как поисковая партия вернулась в дом, или сразу же после этого. Брошь нашли без пяти девять, и в это же время прекратил музицировать Клифф Джонс, за которым пришла мать. С того момента, когда все в доме легли спать, и до возвращения работников с танцев, которое произошло без четверти два, стригальня находилась без присмотра. Грузовик высадил гуляк у ворот, но голоса их разносились по всей округе еще до того, как они подошли к сараю. Так что преступник вполне мог успеть погасить свет и скрыться. К этому времени тело наверняка уже находилось в нижней части пресса, а верхняя камера была наполовину набита шерстью.

Тогда выходит, что если преступление совершил кто-то из поисковой партии, то это было сделано именно во время поисков бриллиантовой броши. В этом случае в распоряжении убийцы было всего четыре минуты, и позднее он обязательно вернулся в сарай, чтобы спрятать труп и привести пресс в прежний вид. Трудней всего было обернуть труп шерстью так, чтобы слой был достаточно плотным и без всяких подозрительных выпуклостей.

Предположим, что без пяти три Урсула слышала в коридоре именно шаги убийцы. Если его целью было спрятать чемодан и сумочку, он бы обязательно подождал, пока все в доме заснут.

Аллейн уже валился от усталости. Онемевшее тело отказывалось ему служить. «На сегодня достаточно, я пока еще не в форме», — подумал он. Облачившись в пижаму, он тщательно умылся холодной водой. Чтобы не продрогнуть, решил спать в халате. Свеча на прикроватной тумбочке, превратившаяся в огарок, захлебнулась собственным воском и погасла. На столе стояла другая, но у Аллейна был под рукой фонарик, и он не стал за ней вставать. Было половина третьего утра. Приближался холодный рассвет.

— Могу я чуть-чуть вздремнуть, или надо написать Трой? — пробормотал он.

Его жена Трой находилась сейчас в Англии, за тринадцать тысяч миль отсюда, и, вместо того чтобы писать картины, занималась маскировкой объектов в Боссикоте.

— Нет, лучше я о ней подумаю, — с нежностью решил он, представив себе ледяной поход от кровати к письменному столу. Аллейн плотнее завернулся в одеяло и вдруг замер.

Это были не шум ветра за окнами, не шуршание мышей за обшивкой стен, не тоскливое лаянье собаки. Звук, который насторожил Аллейна, раздавался внутри дома. Это было мерное поскрипывание старой лестницы под чьей-то тяжестью. Затем на площадке послышались еле различимые шаги. Аллейн стал их считать и, дойдя до восьми, взял фонарик и стал ждать, когда в его двери повернется ручка. Его глаза, уже привыкшие к темноте, легко различали серый прямоугольник двери. Она медленно приоткрылась, застыв на полпути. Затем резко распахнулась, и в проеме появился мужской силуэт, обращенный спиной к Аллейну. Мужчина осторожно закрыл дверь и обернулся. Аллейн зажег фонарик. Из темноты выступило лицо с прищуренными от яркого света глазами.

Это был Маркинс.

— Ну наконец-то, — произнес Аллейн.

3

Зажженная свеча осветила худого мужчину, во внешности которого было что-то птичье. Темные, гладко зачесанные назад волосы напоминали дешевый парик без пробора. У него были маленькие черные глазки, тонкий нос и подвижный рот. Одет он был в сюртук из альпака, какие обычно носят слуги, и черные брюки. Речь его носила отпечаток типичного лондонского кокни и американизмов, но все это в довольно стертой форме, так что определить его происхождение было непросто. Он казался открытым и искренним, почти простодушным, но взгляд его был уклончив, а за приятными манерами скрывалась постоянная настороженность. Он поставил свечу на тумбочку рядом с кроватью Аллейна и встал рядом, вытянув руки по швам.

— Извините, что не пришел раньше, — тихо сказал он. — Они очень чутко спят. Все четверо.

— Не больше? — прошептал Аллейн.

— Пятеро.

— Пятый выбыл.

— Было шесть.

— Из шести вычесть два, будет четыре плюс один лишний.

Они оба чуть улыбнулись.

— Все правильно, — сказал Аллейн. — Я до смерти боялся забыть эту абракадабру. А что бы вы сделали, если бы я что-нибудь перепутал?

— Ну, это вряд ли, да я вас и без того узнал, мистер Аллейн.

— Надо было бороду надеть, — мрачно произнес Аллейн. — Да садитесь, ради Бога, и давайте приступим к делу. Сигарету хотите? Когда мы виделись в последний раз?

— В тридцать седьмом, кажется. Я работаю в Специальной службе 184 с тридцать шестого года. Мы с вами встречались до того, как я уехал в Штаты.

— Правильно. Мы вас устроили стюардом на германский лайнер, если я не ошибаюсь.

— Совершенно верно, сэр.

— Кстати, нас не услышат?

— Думаю, что нет, сэр. В гардеробной и на этой стороне площадки никого нет. Комнаты девушек находятся напротив, и двери в них плотно закрыты.

— Но лучше все же говорить потише. Вы прекрасно справились с тем первым заданием, Маркинс.

— Боюсь, что на этот раз все не так хорошо, сэр. Я в полном пролете.

— Ну, что ж, — обреченно произнес Аллейн. — Давайте рассказывайте.

— С самого начала?

— Желательно.

— Хорошо, сэр, — сказал Маркинс, подвигая свой стул поближе к кровати.

Они склонились друг к другу, чем-то похожие на героев Диккенса на иллюстрациях Крукшенка. Аллейн в темном халате, с длинными руками, сложенными на одеяле. Маленький Маркинс, услужливо подавшийся вперед. Свет от свечи нимбом окружает его голову. Тень Аллейна, театрально изогнувшись на стене, казалось, угрожает им обоим. Они чуть слышно заговорили, старательно выговаривая слова.

— Как вам известно, меня забросили в Штаты, — начал Маркинс. — В мае тридцать восьмого ваши люди дали мне задание выйти на японского закупщика шерсти по имени Курата Кан, который в то время жил в Чикаго. Получилось не сразу, но в конце концов я добрался до него через его слугу, который был наполовину японец и ходил на какие-то вечерние курсы. Я тоже туда записался и вскоре выяснил, что этот полукровка обхаживает одного из учащихся, который работает сторожем на заводе, где делают детали к авиационным двигателям. Слуга работал на пару с Каном, и они отстегивали наличными за любую, даже самую незначительную информацию. Чтобы найти к ним подход, пришлось пару месяцев покорпеть над историей и географией Америки. В результате удалось впарить им сказочку про то, что я работал в нашем посольстве в Вашингтоне и был уволен за нерадение. После этого они стали мне платить. Я слил господину Курате Кану кое-какую ложную информацию. Но вскоре он уехал в Австралию. Я получил указание следовать за ним.

В Сиднее я уже фигурировал как камердинер. По легенде я служил у английского артиллерийского офицера, который приехал по приглашению губернатора Нового Южного Уэльса. Он лично вручил мне рекомендацию, написанную на официальном бланке. Здесь, конечно, не обошлось без ваших людей, сэр. Вскоре я разыскал мистера Кана и предложил свои услуги. Он был рад меня видеть, и я тут же передал ему сведения, которые якобы выболтал мой подвыпивший артиллерист. Ими меня снабдила ваша контора.

— Я помню.

— Он пытался разузнать об укреплениях в Дарвине, и мы какое-то время успешно водили его за нос. Закупая шерсть, он постоянно разъезжал по стране. Так продолжалось до августа сорокового года, когда он предложил мне взять у него рекомендательное письмо и отправиться с ним к его приятельнице миссис Рубрик, члену парламента, которой требовался английский камердинер. Кан сказал, что племянник этой дамы занимается разработками, которые им очень хочется заполучить. Ну и ловкачи, эти япошки.

— Согласен, — откликнулся Аллейн.

— Я отослал шифровку в Специальную службу, и мне велели ехать. Там очень заинтересовались мистером Каном. Я приехал на ферму, и все пошло как по маслу. Миссис Рубрик сразу же взяла меня на работу, и я успешно внедрился. Оставалась одна загвоздка — как дурачить Курату Кана? Специальная служба предупредила меня, что мистер Лосс работает над очень важным проектом. Мне опять подбросили ложную информацию, чтобы я мог передавать ее Курате Кану. Все складывалось отлично. Я даже соорудил фальшивую модель из запчастей, поменяв все местами. Сделав ужасный снимок при слабом освещении, я сообщил Кану, что снимал с лестницы через закрытое окно. Меня все время занимала мысль, сколько времени пройдет, прежде чем какой-нибудь японский специалист, посмотрев на все это, скажет: «Какой бред». Кан пока ничего не подозревал и был мною очень доволен. Ведь он был всего лишь посредником. Конечно, долго так продолжаться не могло. В конце концов его схватили, и для него наступил личный Перл Харбор. Все, конец!

— Но только для него.

— Вы правы, сэр. Появилось непредвиденное обстоятельство. Но об этом вы уже знаете.

— Мне бы хотелось услышать вашу версию.

— В самом деле, сэр? Ну, хорошо. Меня проинструктировали, что ни миссис Рубрик, ни молодежь ни при каких обстоятельствах не должны догадаться о том, что я не тот, за кого себя выдаю. Через некоторое время ваши люди сообщили мне, что произошла утечка информации — имелись в виду не мои фальшивки, а подлинные сведения о магнитном взрывателе. И не по японским каналам, а по германским. Это был удар. Так что, пробыв три года фиктивным агентом, приходится разыскивать настоящего. И вот тогда я просто взвыл, — жалобно произнес Маркинс. — Ни одной зацепки.

— Мы так и думали, — заметил Аллейн.

— Меня, как профессионала, больше всего задело, что несколько месяцев кто-то нагло промышлял у меня под самым носом. И кто я после всего этого? Просто дерьмо. Воображал себя спецом, стряпал все эти фальшивки, а все это время… От такого позора впору сквозь землю провалиться.

— Могу вас утешить — один из каналов утечки был перекрыт, — сообщил Аллейн. — Два месяца назад у побережья Аргентины было перехвачено германское грузовое судно. На его борту были обнаружены подробные чертежи магнитного взрывателя и зашифрованные инструкции. Единственным связующим звеном между этим кораблем и Новой Зеландией был журналист, совершавший кругосветное путешествие на попутных судах. Таких спортсменов сейчас полно, и в большинстве своем они просто безобидные чудаки. Этот тип, португалец по происхождению, в прошлом году побывал во всех новозеландских портах. Наши люди засекли его в пабе одного из нейтральных портов, где он выпивал со шкипером этого германского судна. После этого он вдруг начал сорить деньгами. В результате тщательного расследования на свет выплыла довольно запутанная история, в которой наш журналист играл довольно неприглядную роль. Старая песня. Мы точно знаем, что рыльце у него в пушку, и, если страсть к путешествиям опять забросит этого романтика в наши края, его просто не пустят на берег.

— Я слышал об этом господине. В прошлом году он приезжал в город на пасхальные скачки. Тогда из-за скачек оба молодых джентльмена, мисс Харм и почти все работники пробыли в городе три дня. Мне пришлось остаться, потому что мистер Рубрик был очень плох.

— А мисс Линн?

— Она тоже не поехала. Не хотела оставлять его, — сказал Маркинс, быстро взглянув на Аллейна. — Печальная история.

— Очень. Мы выяснили, что этот джентльмен жил на корабле все то время, пока тот стоял в порту. Он приходил на скачки в белом берете и довольно фривольной одежде. Заметная фигура. Мы считаем, что именно в это время ему передали сведения о разработке мистера Лосса. Бумага новозеландского производства была сложена в несколько раз.

Маркинс сник:

— Прямо у меня под носом.

— Ваш нос оставался здесь, а сделка состоялась на ипподроме в двухстах милях отсюда.

— Это не важно. — По счастливому стечению обстоятельств нам удалось заткнуть эту дыру, и информация не дошла до противника. Мистера Лосса вызвали в штаб и предупредили, чтобы он соблюдал повышенную осторожность и не рассказывал об утечке никому, даже своему напарнику. Как ни странно, он довольно скептически относится к возможности шпионажа. А капитан Грейс с самого начала стал подозревать — кого бы вы думали?

— Вы еще спрашиваете, сэр, — негодующе прошептал Маркинс. — Это было так явно, как если бы он ползал за мной по-пластунски среди белого дня. Он залез в мою комнату и перерыл там все, как экскаватором. Наследил, где только возможно! Сунул голову в шкаф, где висели мои костюмы, и навонял там своим бриолином. Хорошо хоть карманы не обчистил. То есть сделано все было очень грубо. Если бы он настучал в штабе, что я шпион, они бы разозлились, что я себя выдал. Комичная ситуация. Я нахожусь здесь, чтобы стеречь его чертову машину, а он принимает меня за шпиона, которого я изображал перед Каном и его компанией.

— Вы, вероятно, дали ему основания для подозрений.

— Никогда! — возмутился Маркинс. — С какой стати? Я и близко не подходил к их проклятой мастерской. Только один раз, когда миссис Рубрик срочно вызывали к телефону. Молодые люди разговаривали у двери и не слышали, как я подошел. Мистер Грейс тогда взглянул на меня, словно я сам сатана.

— Он утверждает, что слышал, как вы крались по коридору без четверти три ночи за три недели до убийства миссис Рубрик.

Маркинс хмыкнул:

— Черта с два он слышал! Что за глупости! Что мне там делать в это время? А он побежал к хозяйке и стал требовать, чтобы она меня уволила.

— Вы об этом знаете?

— От самой хозяйки. Она сказала, что у нее ко мне серьезный разговор. И сразу заявила, что я проявляю подозрительный интерес к мастерской и даже пытался туда проникнуть. Меня прямо как ошпарило! Но виду я не подал, и, кажется, мне удалось ее убедить. Должен сказать, что я сам слышал какие-то шаги той ночью. Сон у меня чуткий. Но это были не молодые джентльмены. Они порой засиживались в мастерской допоздна, но красться туда на цыпочках даже среди ночи… Я встал и вышел в коридор, но там никого не было, и я отправился спать. Я рассказал об этом хозяйке. Она очень встревожилась. Ее-то мне удалось убедить, но сам я точно проворонил что-то интересное. Кто-то ведь ходил в коридоре! Для того я здесь и торчу, чтобы все знать. Напоследок она сказала мне: «Маркинс, мне это совсем не нравится. Когда поеду в Веллингтон, обязательно поговорю об этом с властями. Пусть обеспечат молодым джентльменам охрану. Это в их же интересах. Надо будет посоветоваться на этот счет с капитаном Грейсом». После этого Маркинс задумчиво сказал:

— Одного не могу понять: почему капитан вообразил, что я вражеский агент?

— Возможно, вы похожи на шпиона, Маркинс.

— Похоже, что так, мистер Аллейн, но я бы предпочел английский вариант.

— Но ведь это и впрямь выглядело подозрительно. Он открывает дверь своей спальни и видит свет, удаляющийся в сторону вашей комнаты. Днем, как вы сами утверждаете, вы были рядом, когда капитан Грейс и мистер Лосс о чем-то разговаривали. А они договаривались, где оставить ключ от мастерской. Мне кажется, у него были все основания для подозрений.

Маркинс очень пристально посмотрел на Аллейна.

— Она не сказала об этом ни слова.

— Разве?

— Ни единого. Сказала только, что капитан очень встревожен, так как ему показалось, что это я крался по коридору поздно ночью. Я не слышал их разговора о ключе. Они говорили тихо и, как только увидели меня, сразу же замолчали. — Он задумчиво присвистнул. — Тогда другое дело. Совсем другой расклад. Он что-нибудь видел?

— Только свет в твоем коридорчике. — И Аллейн повторил рассказ Дугласа о ночном визитере.

— Единственное стоящее свидетельство, а я его прошляпил, — вздохнул Маркинс. — Не видать мне повышения. Стыд и позор.

На это Аллейн заметил, что кем бы ни был ночной злоумышленник, той ночью он так и не попал в мастерскую. Но Маркинс тотчас же возразил, что за неудачей, видимо, последовал успех, поскольку копии чертежей все же были переданы португальскому журналисту.

— Вы недовольны моей работой, сэр, — горестно прошептал он. — И поделом. Этот ловкач оказался мне не по зубам. Влез в мастерскую и выкрал чертежи, а я понятия не имею, кто это такой и как он это сделал. Просто срам. Уж лучше бы меня послали на Ближний Восток.

— Да, результаты довольно плачевные, но что толку растравлять рану и бесконечно каяться. Я собираюсь побывать в мастерской. Лосс повесил там доморощенные, но весьма надежные ставни, которые каждый вечер запираются на замок. В двери английский замок, ключ от которого Лосс носит на шее. Войти можно, только просверлив дыру в дверном косяке и запустив туда проволоку. Вероятно, именно это и пытался сделать злоумышленник в ту ночь, когда его услышал Грейс. Тогда ему это не удалось, но позже, видимо, получилось. Как вам эта версия?

— Нет, сэр. Я осматривал дверь. Никаких следов взлома. А когда на Пасху все уехали на скачки, комната была опечатана.

— Значит, в мастерскую могли проникнуть до этого переполоха, когда все были не так бдительны. И этот проходимец пытался снова наведаться туда, когда Грейс его услышал. Есть возражения?

— Вряд ли, — задумчиво произнес Маркинс. — Ему пришлось достаточно попотеть, чтобы добыть материал, который он передал португальцу, и он не стал бы рисковать снова. Хватило и того, что он успел нарыть.

— Хорошо, — согласился Аллейн. — А вы кого подозреваете?

— Это могла быть сама мадам. Почему бы и нет?

— Миссис Рубрик?

— Она часто заходила в мастерскую. Стучала в дверь и спрашивала: «Может, мои пчелки уделят мне минуточку?»

Аллейн пошевелился, и его тень метнулась по стене. Сейчас половина третьего. Днем вряд ли выдастся момент поговорить с Маркинсом, да и дел у него — завтра невпроворот. У него уже есть четыре мнения о миссис Рубрик. Стоит ли выслушивать пятое? Но Аллейн все же решил выслушать и потянулся за сигаретами.

— Что вы о ней думаете?

— Эксцентричная дама.

4

— С большими амбициями, — чуть поразмыслив, добавил Маркинс. — Таких сейчас много. Очень часто они бездетные. Она добилась больших успехов, но ей все было мало. Способная. Знала, как добиться своего, а добившись, старалась облагодетельствовать других. Женщины ее возраста обычно бывают трех типов. У одних все в порядке. Другие ревнуют к молодым женщинам и вешаются на мужчин, особенно на молодых. Третьи с головой уходят в работу. Она принадлежала к последнему типу. Не жалела ни себя, ни окружающих. Стремилась делать карьеру и сделала ее.

Могла ли она стать вражеским агентом? Только не ради денег. У нее их было больше чем достаточно. Ради идеи? А какие нацистские идеи могли найти у нее отклик? О превосходстве немецкой нации? Возможно, но только в том случае, если бы она сама к ней принадлежала. Могла ли она пойти против своей страны и народа? Она всегда превозносила империю, хотя в наши дни это не слишком популярная тема. Любила распространяться о патриотизме.

Не знаю, как сейчас обстоят дела в Англии, сэр, я там давно не был, но сдается мне, что у нас стало меньше трескотни и больше дела. Из того, что я читал и слышал, мне показалось, что те, кто действительно работает и обеспечивает победу, более склонны к критике, чем к восхвалению. Возьмите тех англичан, кто сбежал в Штаты, когда началась война. Уж можете мне поверить, они так трепали языками, что просто диву даешься, как это здесь справились без них, когда пришлось по-настоящему туго. А уж когда заходил разговор, что мы не были готовы к войне, слишком разленились, полюбили легкие деньги и вообще почивали на лаврах, как же они возмущались! Прямо из штанов выпрыгивали! Я сам слышал, как эти люди говорили, что критиканам самое место в концлагерях и Англии не мешало бы поучиться у гестапо. Похоже, миссис Рубрик была того же поля ягода.

— Мисс Харм говорила, что она собиралась остаться в Англии и поработать.

— В самом деле? Но только на руководящих должностях, чтобы командовать. Я вот о чем думаю, мистер Аллейн. Если бы ей предложили какой-нибудь высокий пост в Рейхе после нашего поражения, как бы она поступила? Устояла или нет? Я часто задавал себе этот вопрос.

— И как же вы на него отвечали?

— Вероятность такая была. Она одна из всех членов парламента имела доступ в эту мастерскую. И могла сделать себе ключ, когда в дверь вставляли замок. Этого нельзя исключить. Чем больше она распространялась о вражеских агентах, тем чаще я задумывался: а сама она не из их ли числа? Она часто говорила, что мы без всякого опасения можем заимствовать у нацистов все положительное, что есть в их методах: патриотическое воспитание молодежи, пропаганду национализма. И всегда встречала в штыки любые критические выступления. В этом, конечно, ничего страшного нет. Таких твердолобых консерваторов достаточно много. Она набралась их идей еще до войны. И потом, она терпеть не могла евреев. Говорила, что это нация паразитов. У меня порой закрадывались подозрения, но я осаживал себя, считал, что просто спятил.

Аллейн поинтересовался, есть ли у него на миссис Рубрик что-нибудь посущественнее. Маркинс печально покачал головой. Ничего, кроме повышенного интереса к работе молодых людей, но она по натуре была любопытна. Есть и более здравое объяснение. Миссис Рубрик была членом комитета по борьбе со шпионажем и в этом качестве могла мешать вражескому агенту. Возможно, у нее возникли подозрения относительно кого-то из своих, и она выдала себя. Она была не слишком осмотрительна. Вот вам и мотив убийства.

— Да, — сухо отозвался Аллейн. — Именно поэтому капитан Грейс считает, что это вы ее убили.

Маркинс мстительно заметил, что капитан Грейс и сам не вполне благонадежен.

— При его глупости от него можно ждать чего угодно, — возмущенно прошептал он. — А его прошлое? Учился в Гейдельберге. Но вид у него не слишком ученый. А как насчет того, что он симпатизирует нацистам? Может, я и дурак, но уж это хорошо разглядел.

— Надеюсь, вы шутите, — улыбнулся Аллейн.

— Безмозглый тип, — упрямо повторил Маркинс.

— Есть еще один момент, — продолжил Аллейн. — Мы должны знать, что входило в задачу агента. Только передача чертежей, или у него были и другие цели? Например, собрать информацию о работе миссис Рубрик в комиссии по борьбе со шпионажем, что не требует материальных свидетельств. Достаточно тайного радиопередатчика, этого неизменного орудия шпионов.

— Мне ли об этом не знать, — усмехнулся Маркинс. — В этих горах спрятать его ничего не стоит.

— Но он должен быть в пределах досягаемости. В случае радиопередатчика шпион должен выходить на связь в определенное время, когда вражеский корабль находится достаточно близко от здешних берегов. В протоколах указано, что под видом поисков миссис Рубрик здесь тщательно прочесали местность. Даже притащили машину с радиолокатором и прощупали все русло реки. И вы принимали в этом участие.

— Да, я сопровождал этих парней. Они попросили меня показать им усадьбу. Что мне оставалось делать? Только заткнуться и как дураку таскаться за ними. А я ведь и сам в этом деле спец. Нет в этом мире справедливости!

— И покоя тоже нет, — заметил Аллейн, подавляя зевоту. — Через три часа мы оба должны появиться внизу с лицами, сияющими свежестью. Я несколько не в форме, а вы как-никак на работе. Думаю, нам пора закругляться.

Маркинс тотчас же поднялся и, слегка склонив голову, принял вид примерного слуги.

— Вам открыть окно, сэр? — спросил он.

— Сделайте милость и еще откройте шторы. Я задую свечу. У вас ведь есть фонарик?

— Мы здесь не очень-то беспокоимся о затемнении, мистер Аллейн.

Шторы, звякая кольцами, раздвинулись, и в стене возник сероватый прямоугольник. В комнату, холодя лицо, ворвался воздух с гор. Аллейн загасил свечу. Послышались шаги Маркинса, семенящего к двери.

— Маркинс, — тихо окликнул его Аллейн.

— Да, сэр?

— А ведь есть еще один вариант. Вы ведь его не исключали?

Последовало долгое молчание.

— Он, может, и несет всякую заумь, — прошептал Маркинс, — но парень он стоящий.

Дверь скрипнула, и Аллейн остался один. Вскоре он уже спал.

VII. Версия Бена Уилсона

1

Поставив свой внутренний будильник на пять часов утра, Аллейн проснулся именно в это время. В доме уже чувствовалось движение. Где-то за окном прокукарекал петух, и его голос эхом раскатился в темноте. Из-за угла дома появился человек и громко затопал по дорожке мимо террасы. Он нес жестяное ведро, позвякивающее в такт его шагам, и громко насвистывал. Со стороны бараков, где жили работники, послышался дружный лай овчарок, звучавший по-особому звонко в холодном предрассветном воздухе. Потом раздался звук топора, отрывистый разговор, и сразу же потянуло приятным душистым дымком. За окном, в истончающейся темноте, забрезжило слабое обещание света, и вскоре на фоне неба появился розоватый горный пик, сияющий первозданной чистотой. Это встречал зарю Пронзающий Облака.

Когда Аллейн, умывшись и побрившись при свече, возвратился в свою комнату, за окном уже появились силуэты деревьев, над болотами стелился туман, и белела уходящая к горам дорога. Внизу под окнами желтел сухостоем замерзший сад. Когда он оделся, небо над горами посветлело и восходящее солнце четко высветило их контуры.

Завтракать начали при керосиновой лампе, но вскоре она стала излишней. Уже полностью рассвело. Обстановка в доме была совсем иной, чем вчера. Все готовились к началу трудового дня. Дуглас и Фабиан облачились в рабочую одежду: мешковатые фланелевые брюки, темные рубашки, выцветшие свитера, старые твидовые пиджаки и грубые ботинки. На Урсуле была свободная толстовка. Теренс Линн, как всегда, подтянутая, появилась в тиковом жакете, шерстяных чулках и бриджах — чисто английский стиль. Она единственная из всей четверки была одета соответственно своему занятию. Во главе стола сидела миссис Эйсворти, разбавляя деловую озабоченность игривыми шутками.

Дуглас закончил завтрак первым и, перебросившись парой слов с Фабианом, вышел из столовой и бодро прошагал под ее окном. Некоторое время спустя он появился в загоне для баранов, уже с собакой. Пять баранов-мериносов, стоявших в дальнем конце загона, уставились на него, высоко задрав головы. Дуглас открыл ворота и стал ждать. Через минуту бараны не торопясь подошли к нему. Дуглас выгнал их наружу, и эта впечатляющая группа растворилась вдали.

— Когда вы закончите, мы можем пойти в стригальню, — предложил Фабиан.

— Если вам что-то нужно… — начала миссис Эйсворти. — Я хочу сказать, мы все готовы вам помочь… Это так ужасно… столько допросов. Можно подумать… Но сейчас, конечно, другое дело. — И она горестно удалилась.

— Наша Эйси сегодня чуточку не в себе, — сказала Урсула. — Если вам понадобится наша помощь, вы только скажите.

Поблагодарив, Аллейн заверил ее, что пока ничего не требуется, после чего они с Фабианом покинули столовую.

Солнце еще не добралось до Маунт-Мун. Было холодно, под ногами похрустывала замерзшая земля. Со стороны двора доносился шум, столь характерный для этих мест, где вся жизнь сосредоточена вокруг овец. Фабиан вел гостя по левой аллее, обсаженной стрижеными тополями, уже тронутыми багрянцем. Свернув на лавандовую дорожку, они вскоре миновали калитку и долго брели вдоль замерзшего ручейка, пока не вышли на тропу, поднимающуюся на холм, где стояли сарай, служивший стригальней, и барак работников.

Шум все усиливался. Из общего монотонного гула стало выделяться блеяние, настойчивое и чем-то похожее на человеческий крик. Перед глазами возник сарай под оцинкованной крышей с примыкающей цепью сортировочных загонов, за которыми находился общий загон, так плотно набитый овцами, что казалось — это волнуется большое грязноватое озеро. Мужчины с собаками загоняли овец в загоны. Мужчины кричали, собаки отчаянно и беспорядочно лаяли. Непрерывный поток овец тек через цепочку загонов, каждый из которых был меньше предыдущего. Потом овцы попадали в узкий проход, по которому их гнали к откатным воротам, где стоял низенький, похожий на мартышку человек. Он двигал ворота, распределяя овец по нескольким стойлам. Ему помогал парнишка, который бегал вдоль жердей, махая шляпой и что-то выкрикивая фальцетом. Овцы, подгоняемые собаками, послушно устремлялись в открывавшиеся проемы. В холодном воздухе стоял кислый запах жирной шерсти.

— Это Томми Джонс, — объяснил Фабиан, кивком головы указывая на мужчину, стоящего у ворот. — А этот парень и есть молодой Клифф.

«Симпатичный парнишка», — подумал Аллейн.

Худощавое лицо под копной темно-русых волос поражало тонкостью чуть резковатых черт. Рот был упрямо сжат. По-юношески угловатая фигура, руки с длинными нервными пальцами. Серый свитер и грязные фланелевые брюки делали его похожим на школьника. Увидев Фабиана, он криво усмехнулся и, немного рисуясь, с гиканьем понесся навстречу овцам, которые текли непрерывным потоком, сбиваясь у ворот в кучу и налезая друг на друга.

Теперь, подойдя ближе, Аллейн стал различать в общем гвалте его отдельные составляющие — жалобное блеяние овец, цокот копыт по промерзлой земле, тяжелое дыхание и хрип, так похожие на человеческие, лай собак и крики людей, гул мотора в сарае, глухие удары и стук.

— Минут через десять у них будет перекур, — сообщил Фабиан. — А сейчас давайте сходим в сарай.

— Не возражаю.

Когда они проходили мимо Томаса Джонса, тот даже не поднял глаз. Ворота скользили между износившимися столбами, пропуская овец внутрь.

— Он считает, — объяснил Фабиан.

2

В сарае было сумрачно и нестерпимо несло овцами. Свет выхватывал из темноты только стригалей. Он проникал в помещение сквозь проем с отдернутой мешковиной и дыры в стенах, через которые выталкивали остриженных овец. Аллейн различал лишь высвеченные силуэты стригалей и призрачные ореолы вокруг заросших шерстью овец. Эта эффектная подсветка приковывала все внимание к помосту для стрижки. Остальная часть сарая поначалу тонула во мгле, но затем появились сортировочный стол, тюки с шерстью и стойла с ожидающими стрижки овцами. Теперь перед глазами Аллейна была общая картина происходящего.

Сначала он следил только за стригалями. Они выхватывали овец из стойл за задние ноги, обращаясь с ними настолько ловко, что те теряли способность сопротивляться и, смешно присев, сладострастно замирали у ног стригалей или давали зажать свою шею между их коленями, в то время как механические лезвия на длинных складных кронштейнах лишали их шерсти.

— Это и есть стрижка? — спросил Аллейн.

— Да. Похоже на раздевание, вы не находите?

Аллейн смотрел, как грязная шерсть волной откатывается от ножей, обнажая свою белую изнанку, после чего полураздетых овец бесцеремонно выталкивали наружу. Двое неразговорчивых парней сгребали срезанную шерсть и бросали ее на стол сортировщика. Разобрав руно, он бросал его в корзины, которые относили к прессу.

Пресс стоял недалеко от стригального помоста и почти у стены сарая. Аллейну показалось, что он и в самом деле чем-то похож на трибуну. Именно здесь должна была стоять миссис Рубрик на той несостоявшейся вечеринке. Отсюда она собиралась взывать к друзьям, избирателям и окрестным фермерам, столь же покорным, как и остригаемые здесь овцы. Аллейн не без труда вспомнил даму, с которой виделся всего несколько минут. Крошечная женщина с некрасивым лицом и резким настойчивым голосом. Она хотела заполучить его в качестве гостя, чего с большим трудом ему удалось избежать. Он вспомнил ее пронзительный взгляд и чересчур самоуверенные манеры. Это впечатление осталось неизменным даже под градом противоречивых мнений, обрушившихся на него вчера. Из темноты сарая выплыл образ маленькой бойкой женщины. Где она стояла? Откуда к ней подошел убийца?

— Она хотела попробовать, как звучит голос, — произнес Фабиан, стоявший рядом.

— Да, но где? На прессе? Но прессовщики оставили его открытым и полным шерсти. Вероятно, она закрыла крышку?

— Именно так мы и предполагали.

— Новый пресс стоит на том же месте?

— Да.

Аллейн прошел мимо стригального помоста. Рядом находилась перегородка, отделявшая стойла от сарая. За прессом эта перегородка была выше и доходила до самой крыши. Когда-то в нее с обратной стороны на небольшой высоте вбили гвоздь, и его заржавевшее острие торчало в сторону пресса. Аллейн остановился, чтобы его осмотреть. Машины по-прежнему шумели, упирающихся овец по-прежнему выволакивали из стойл. Работа не прерывалась ни на минуту, но Аллейн был уверен: все знали, зачем он здесь. Он встряхнулся. Над ржавым гвоздем по стене проходил брус, на который можно было встать, чтобы взобраться на пресс. На этом гвозде была обнаружена нитка от платья миссис Рубрик. Вершина треугольной прорехи была обращена кверху, значит, ткань порвали, дернув снизу вверх.

«Это случилось, когда она влезала на пресс, а не когда убийца прятал ее тело, — рассуждал Аллейн. — Пресс открывается спереди. Он связал тело, открыл дверцу нижнего контейнера, вытащил из него шерсть, оставив только нижний слой, затолкал тело и обложил его шерстью. Но когда ее ударили? Удар был нанесен сзади и сверху и пришелся на основание черепа, слегка задев шею. Когда она, опершись на пресс, наклонилась, чтобы освободить зацепившееся платье? Или когда спускалась с пресса спиной к убийце, намереваясь поговорить с ним? Пожалуй, последнее наиболее вероятно».

На стене рядом с прессом висел фонарь, а слева от него к поперечному брусу был прибит самодельный жестяной подсвечник. В нем торчал оплывший огарок свечи. Рядом лежал спичечный коробок. Все это было здесь и в тот трагический момент. Зажигала миссис Рубрик фонарь или свечу? Несомненно. Снаружи уже смеркалось, а в сарае было совсем темно. Перед глазами Аллейна вновь возник образ маленькой неукротимой воительницы. Она стоит в полутьме и произносит пышные фразы, так раздражавшие Теренс Линн и Фабиана Лосса. Голос ее гулко разносится в пустоте. «Леди и джентльмены!» Как много она успела сказать? Что слышал убийца, подходя к ней? Знала она о его присутствии, или он подкрался незаметно и под покровом темноты выжидал, пока она спустится с пресса? С железным клеймом, зажатым в правой в руке? Стойла, располагавшиеся за ее спиной и правее, были забиты овцами, ожидавшими завтрашней стрижки. От тесноты они едва могли шевелиться и только переступали копытцами по решетчатому полу. Интересно, как они среагировали на выступление миссис Рубрик? Начали блеять? «Леди и джентльмены!» — «Бе-е-е!»

Наискосок от того места, где стоял Аллейн, были видны входы в стойла и открытый дверной проем рядом со стригальным помостом. Теперь стойла были ярко освещены солнцем. Но когда Флосси Рубрик была здесь, они были закрыты, а входной проем занавешен мешковиной. Распашные двери в дальнем конце сарая были закрыты, а мешки, лежавшие возле них, никто не сдвигал. Значит, убийца вошел через проем, занавешенный мешковиной. Заметила ли Флосси, как кто-то откинул мешковину и в проеме обозначился черный силуэт? Или он незаметно пробрался в сарай через одно из стойл? «Леди и джентльмены! Я имею удовольствие…»

Раздался свисток. Стригали повыталкивали остриженных овец. Движок остановился, и в сарае неожиданно наступила тишина. Только снаружи все еще доносился шум. — Перекур, — объявил Фабиан. — Пойдем, поговорим с Беном Уилсоном.

Сортировщик шерсти Бен Уилсон был здесь за главного. Тихий пожилой мужчина молча пожал руку Аллейна. Фабиан объяснил ему, зачем тот приехал, но Уилсон по-прежнему молчал, уставившись в пол.

— Давайте отойдем, — предложил Аллейн.

Они направились к распашным дверям и там остановились. Несколько обескураженный упорным молчанием Бена Уилсона, Аллейн открыл портсигар.

— Ага, — произнес мистер Уилсон и взял сигарету.

— Все та же история, Бен, — сказал Фабиан. — Но мы надеемся, что мистер Аллейн сможет разобраться в ней лучше, чем другие. Нам повезло, что он приехал.

Мистер Уилсон взглянул на Аллейна и уперся взглядом в пол. Он стоял и курил, осторожно прикрывая сигарету рукой. У него был вид человека, взявшего себе за правило никогда не идти навстречу окружающим.

— Мистер Уилсон, вы ведь были здесь во время январской стрижки, когда убили миссис Рубрик? — спросил Аллейн.

— Был.

— Вам, наверно, изрядно надоели полицейские со всеми их вопросами.

— Точно.

— Боюсь, что мне придется задать их снова.

Аллейн терпеливо ждал ответа. Наконец мистер Уилсон, на неприветливом лице которого застыло выражение недоверия и упрямства, немыслимым образом сочетавшегося со смиренной покорностью судьбе, произнес:

— Валяйте.

— Отлично. Давайте начнем. Вечером двадцать девятого января тысяча девятьсот сорок второго года, когда миссис Рубрик оглушили, задушили, связали и спрятали в кипе шерсти, которая находилась в таком же, как сейчас, прессе, за порядок в сарае отвечали, как обычно, вы. Верно?

— Я был в Лейксдейле, — пробормотал мистер Уилсон, словно произнося непристойность.

— В то время, когда ее убили? Вполне вероятно. На танцах, не так ли? Но ведь в сезон стрижки вы здесь за главного, если я правильно понял?

— Можно сказать и так.

— Хорошо. И после работы вы здесь все проверяете?

— Что тут проверять-то?

— Ну например, вот эти лазейки у стригального помоста. Они были закрыты?

— Ну да.

— Но загородки можно поднять снаружи?

— Можно.

— Мешковина, закрывающая проем рядом с помостом, была опущена?

— Известное дело.

— А как ее опускают?

— К ней снизу палка прибита, мы за нее беремся и опускаем.

— Понятно.

— А стопка мешков вот у этих дверей? Они лежали так, что любой, кто бы вошел или вышел из сарая, обязательно сдвинул бы их?

— Пожалуй.

— Утром они лежали по-другому?

Мистер Уилсон отрицательно покачал головой.

— Вы это заметили?

— Заметил.

— Каким образом?

— Я сказал ребятам, чтобы они их убрали, а они и не подумали.

— А можно было открыть двери снаружи?

— Ни за что.

— Они были закрыты изнутри?

— Точно.

— Кто-нибудь мог спрятаться в сарае, когда вы закончили работу?

— Никогда.

— Миссис Рубрик вошла через проем с мешковиной?

Мистер Уилсон утвердительно хмыкнул.

— А ее убийца, вероятно, вошел таким же образом, если только не влез через одну из лазеек, приподняв загородку?

— Похоже.

— Где лежало клеймо, когда вы закончили работу?

— У входа.

— То есть у проема с мешковиной? И банка с краской стояла там же?

— Ну да.

— На следующее утро клеймо лежало на том же месте?

— Клифф говорил, что чуток в стороне, — сообщил мистер Уилсон, внезапно разговорившись. — Говорил, что оно не так лежало. Он сказал про это полицейским.

— В то утро вы не заметили ничего необычного, мистер Уилсон? Даже какую-нибудь мелочь?

Мистер Уилсон моргнул блеклыми голубыми глазами и, вперив взгляд в дальний конец загона, произнес:

— Это как поглядеть. Я уже говорил сержанту Кларку, что я там увидел, когда пришел, и младшему инспектору Джексону тоже. Они оба все записали. Парни опять же все рассказали, и их тоже записали, хоть они видели не больше меня.

— Я знаю, — ответил Аллейн. — Может, это и глупо, но мне хотелось бы послушать самому, раз уж я здесь. Кларку и Джексону такая обстановка не в диковинку. Они новозеландцы — можно сказать, родились в шерсти. Им легче разобраться.

Мистер Уилсон презрительно рассмеялся.

— Это они-то? Да что они понимают в нашем деле? Слонялись тут, как пара долбаных жирафов.

— В таком случае мне лучше услышать эту историю от вас, — сказал Аллейн, мысленно извиняясь перед своими коллегами.

— Никакая это не история, — возразил мистер Уилсон. — Это я сам видел. Какая там, к черту, история.

— Бен, расскажи мистеру Аллейну, как ты открыл сарай и что там увидел, — посоветовал Фабиан.

— Именно, — поспешил согласиться Аллейн. — Мне бы хотелось знать, что вы делали в то утро. Шаг за шагом. Чтобы я понял, что произошло. Шаг за шагом, — повторил он. — Поставьте себя в мое положение, мистер Уилсон. Представьте, что вам надо выяснить, что точно происходило на рассвете, скажем, на консервном заводе, в пансионе для молодых девиц или в роддоме. Я хочу сказать…

Аллейн протянул мистеру Уилсону свой портсигар и чуть нервно хлопнул его по плечу:

— Ради Бога, не стесняйтесь, вываливайте все как есть.

— Ладно уж, — обреченно проговорил мистер Уилсон, зажигая новую сигарету от окурка.

Аллейн присел на тюк с шерстью.

Мистер Уилсон оказался лучшим рассказчиком, чем можно было ожидать. Несмотря на свойственную ему лаконичность и презрение к деталям, он с помощью Фабиана, выступавшего в качестве переводчика, довольно сносно справился с задачей. Постепенно перед Аллейном развернулась картина трудового дня в стригальне.

В то утро все находились в дурном настроении. Ночью, когда работники возвращались с танцев, у ворот усадьбы их грузовик проколол шину, и его решили бросить там до утра. Работягам пришлось полмили идти пешком, и за это время они слегка протрезвели. Говорили мало, пока не дошли до загонов, где между двумя стригалями вдруг возник жаркий спор о политике.

— Я велел им заткнуться, и мы все отправились на боковую, — сообщил мистер Уилсон.

По дороге домой у мистера Уилсона началось острое желудочное расстройство. Когда работники добрались до бараков, его совсем скрутило, и оставшуюся часть ночи он провел далеко не лучшим образом.

На рассвете все были уже на ногах. Небо затянуло тучами, и когда Элби Блэк пошел открывать сарай, уже накрапывал дождь. Это означало, что после стрижки овец, стоявших под крышей, стригалям придется ждать, пока обсохнет следующая партия. Был последний день стрижки, и днем за шерстью должен был приехать грузовик. Элби Блэк хотел зажечь керосиновую лампу, но обнаружил, что мальчишки ее не заправили, хотя он их об этом просил. Выругавшись, он решил ограничиться свечой, но тут выяснилось, что она полностью сгорела, утопив фитиль в воске. Взяв новую свечу, он вытащил из подсвечника огарок и бросил его в стойло. К этому времени достаточно рассвело, и свеча уже не потребовалась. Когда появился мистер Уилсон, Элби нажаловался ему на мальчишек. Тот, измученный недомоганием, обругал их последними словами. Он разъярился еще больше, когда обнаружил в контейнере «какую-то свалку вместо шерсти». Руно было все какое-то раздерганное, словно кто-то переворошил его, а потом пытался уложить как было.

— Шерсть складывают в контейнеры по сортам? — спросил Аллейн.

— Верно. Это был второй сорт. Я сперва подумал, что это мальчишки-подручные залезли в сарай, пока мы были на танцах, и стали баловаться с шерстью.

Однако мальчишки все яростно отрицали. Они божились, что налили керосина в лампу и не трогали свечу, в которой воску было добрых пять дюймов. Потом Томми Джонс стал надевать свой комбинезон, висевший на гвозде рядом с помостом, он попал ногой в прореху в штанине и порвал ее окончательно. Томми немедленно набросился на Элби Блэка, обвинив его в посягательстве на чужую спецодежду, причем совсем новую. Элби тоже все отрицал. Заметив на комбинезоне темные пятна, мистер Джонс распалился еще больше.

Стригали приступили к работе. Сухих овец оставалось все меньше, их место занимали мокрые, которым еще предстояло обсохнуть. Пришли Фабиан и Дуглас, обеспокоенные погодой. К этому времени у находившихся в сарае окончательно испортилось настроение. Один из стригалей сильно порезал овцу, и Дуглас, стоявший рядом, оказался в лужице крови.

— Ох, и обозлился он, — задумчиво произнес мистер Уилсон.

В этот момент появился Артур Рубрик. Он шел с трудом и сильно задыхался.

— Хозяин сразу почувствовал неладное и спросил Томми Джонса, что случилось, — сообщил мистер Уилсон. — Ну, Томми, ясное дело, стал скулить, что все идет из рук вон плохо. Они как раз стояли около сортировочного стола, и я все слышал.

— Вы помните, о чем они говорили? — спросил Аллейн.

— Помнить-то я помню, но там ничего такого не было.

— Вы не расскажете мне, мистер Уилсон? Я буду вам чрезвычайно благодарен.

— Да так, ничего особенного. Томми у нас заводной. Бывает, на него находит. Вот и в тот раз обругал ребят ленивыми ублюдками.

— Что-нибудь еще?

— Мальчишка Клифф все еще переживал из-за той бутылки с бухлом. Миссис Рубрик отчитала его за пару дней до того. Томми это страх как не понравилось. Он сам об этом говорил.

— А что сказал мистер Рубрик?

— Худо ему было в то утро. Сразу видать. Лицо все черное. Он больше молчал и только повторял, что это очень неприятно. Похоже, ему было душно в сарае и он рвался поскорей уйти. Еще у него руки дрожали. Совсем доходяга.

— Чем все кончилось?

— Подошел молодой Дуг, капитан этот самый, — с некоторой долей иронии ответил мистер Уилсон. — Чуток запачканный. В крови. Тут хозяин на него вскинулся и резко так спросил: «Какого черта ты тут делал?» Дуг, видно, обиделся. Повернулся к нему спиной и вышел.

— Это не было занесено в протоколы, — заметил Аллейн.

— А я об этом и не говорил. Этот младший инспектор Джексон притаскивается к нам в сарай и расхаживает тут с таким видом, словно мы чего-то скрываем. Вроде нас и за людей не считает. «Мне наплевать, что вы там думаете. Отвечайте на мои вопросы». Ладно, пусть так. Мы и отвечали.

— Ах вот как, — тихо произнес Аллейн.

— Зачем нам чего-то утаивать, — миролюбиво продолжил мистер Уилсон. — Когда мы об этом узнали, переживали не меньше других. Не очень-то приятная история. Когда они сказали Джеку Мерривезеру, нашему прессовщику, что он там спрессовал в то утро, его вырвало прямо на помост, никто даже отскочить не успел. Хоть с тех пор целый месяц прошел, для Джека было все едино.

— Ясно. А чем закончился приход мистера Рубрика?

— Закончился тем, что его совсем развезло. Мы вывели его на воздух. Вас тогда не было, мистер Лосс, и он велел никому не говорить, что ему плохо. У него с собой было какое-то лекарство, он его понюхал, и ему полегчало. Томми послал Клиффа за машиной и сам отвез хозяина домой. Тот все беспокоился, чтобы никто не узнал. Не хотел никого тревожить. Настоящий джентльмен был мистер Рубрик.

— Согласен. А теперь, мистер Уилсон, поговорим о прессе. Когда вы закончили работу накануне, он был заполнен шерстью, не так ли? Плита была опущена, но шерсть еще не спрессована. Правильно?

— Точно.

— А утром все выглядело точно так же?

— Вроде так же, но я только разок туда взглянул. А Джек Мерривезер ничего такого не заметил.

— Когда вы закончили стрижку?

— Еще до шести. Мы остригли овец, которые были в стойлах с вечера, а потом случилась заминка. Где-то около одиннадцати. Овцы с улицы еще не обсохли. Потом дождь перестал, и выглянуло солнце. Пришлось выгонять овец под солнце. Все были злые как черти. Молодой Дуг сказал, что овцы уже обсохли, а я сказал, они еще мокрые, и Томми Джонс тоже так считал. Тут приехал грузовик, и Сид Барнс, водитель, начал встревать и говорить, что они сухие. Ясное дело, ему бы поскорей отделаться и завалиться в паб до темноты. Ну, я послал их всех куда подальше, а тут овцы и вправду высохли, и мы опять занялись стрижкой. Клифф без дела слонялся по сараю, а потом куда-то слинял. Томми его хватился и стал ругаться на чем свет стоит. В общем, полная кутерьма.

Прозвучал свисток, и в сарае снова закипела работа. Из стойла вытащили пять упирающихся овец, застрекотали машинки для стрижки, к прессу подошел костлявый мужчина и, поплевав на руки, нажал на рычаг. Мистер Уилсон затушил сигарету и, кивнув, отправился к сортировочному столу.

Аллейн стал смотреть, как работает прессовщик. Он зашил готовый тюк и, орудуя коротким крюком, вытащил его из пресса и бросил к дверям, где все еще стояли Аллейн и Фабиан.

— Сюда подъезжает грузовик, и тюки забрасывают в кузов, — объяснил Фабиан. — Кузов находится вровень с полом или чуть ниже. Никаких подъемных устройств не требуется. Так же обстоят дела на складе.

— Это тот самый прессовщик? Джек Мерривезер?

— Да, это Джек, — ответил Фабиан.

— Как вы думаете, если я задам ему несколько простых вопросов, его опять не затошнит?

— Кто знает? А что вы хотите у него спросить?

— Пользовался ли он крюком, когда перетаскивал тот самый тюк.

— Очень рискованно! Даже меня мутит, когда я об этом думаю. Эй, Джек!

Мерривезер отреагировал на этот призыв довольно болезненно. Не успел Фабиан произнести вступительные слова, как прессовщик побледнел и уставился на Аллейна с выражением ужаса на лице.

— Слушайте, если бы не война, ни в жизнь сюда не вернулся бы, — с ходу заявил он. — Вот как меня подкосило. Но из-за войны работы сейчас не найдешь. Я прямо так и сказал мистеру Джонсу и Бену Уилсону: «К этой машине и близко не подойду. Или новую покупайте, или не видать вам меня в Маунт-Мун». Они сказали, что теперь другой пресс, я и согласился. Просто из уважения, а не потому, что мне хотелось. Можете назвать меня слюнтяем, но такой уж я уродился. Если меня начинают спрашивать, сами знаете про что, у меня все кишки переворачиваются. Прямо с души воротит. Видать, это уж насовсем.

Аллейн пробормотал что-то сочувственное.

— Думайте что хотите, но тут поневоле озвереешь. Только оклемаешься, опять приходят и задают дурацкие вопросы. И все насмарку.

— Что касается меня, я хотел бы уточнить только одну подробность, — поспешно произнес Аллейн.

Он посмотрел на крюк, который Мерривезер все еще сжимал красноватой веснушчатой рукой. Поймав его взгляд, прессовщик, догадавшись, в чем дело, разжал пальцы, и крюк со стуком упал на пол.

— Знаю, к чему вы клоните! — завопил Джек. — Его там не было. Я не притрагивался к ней крюком. Вот вам! — И, не дожидаясь ответа Аллейна, выпалил: — Почему? Они меня разыграли с этим крюком. Вот оно как! Нарочно!

— Разыграли? Как это? Спрятали, что ли? — удивился Аллейн.

— Верно. Нарочно спрятали. Заткнули за балку вон там. — Джек сердито ткнул пальцем в сторону дальней стены. — У меня два таких крюка, и они оба их засунули. Подальше в темный угол, чтобы я не нашел. Ну, и кто это сделал? Ясное дело, мои подручные! Я сразу понял, кто это развлекается. Мальчишки, сорванцы настоящие. Я их накануне отчитал, так решили мне насолить. Ну, я на них наехал. «Давайте сюда крюки, или я из вас дух вышибу!» Они начали отпираться, я им не поверил, да что толку? К этому времени все корзины были полны, дело за мной, хочешь не хочешь, а работать надо.

Аллейн подошел к стене и поднял руку, дотянувшись до балки.

— Значит, вы перетаскивали тюки без крюков?

— Точно. И не спрашивайте меня, заметили мы чего или нет. Если заметили бы, сказали. Так-то.

— Когда вы нашли крюки?

— Вечером, когда убирались. Элби Блэк опять напустился на мальчишек: мол, бездельники, керосину в лампу не налили и свечу всю сожгли. Мы все стали смотреть на стену, где лампа и свечка висят, а мой напарник сказал, что они, видать, лазили по стенам, как чертовы обезьяны. А потом как гаркнет: «Что это там такое?» Он парень длинный, подошел к стене и выдернул из верхней балки эти два крюка. Мальчишки стали божиться, что не совали их туда, мы начали на них орать, а Томми Джонс опять стал скандалить из-за своих порванных штанов. Такой уж денек выдался.

— А когда тюки погрузили в машину… — начал было Аллейн, но Мерривезер испуганно перебил его:

— И даже не спрашивайте об этом. Говорю вам, ничего не заметил. И как заметишь? Я тот тюк даже не трогал.

— Хорошо, мой дорогой, не трогали, так не трогали, — поспешил успокоить его Аллейн. — Оставим это. Какой же вы чувствительный, право. Я еще таких не встречал.

— А куда от своего желудка денешься, — мрачно произнес Мерривезер.

— Боюсь, что вашему желудку придется это переварить. Кто ставил клеймо на тюки?

— Молодой Клифф.

— А кто их зашивал?

— Я, кто ж еще.

— Отлично. В то утро вы начали как раз с того самого тюка. Шерсть в нем была утрамбована, но не спрессована. Вы его спрессовали. Полиции сказали, что не заметили в нем ничего особенного. Он был точно таким же, каким вы оставили его накануне.

— Я бы заметил, если что не так.

— Я тоже так думаю. А что-то другое. Например, пол вокруг пресса.

— А что пол? — с вызовом произнес Мерривезер.

Аллейн заметил, что руки его сжались. Он моргнул, занавесив белобрысыми ресницами свои светлые глаза.

— Что там насчет пола? — повторил он уже не так агрессивно.

— Я заметил, что он очень блестящий. Это за счет сальности шерсти? Особенно он блестит на помосте, где стригут овец, и вокруг пресса, где тюки волокут по полу. — Он посмотрел на ноги Мерривезера. — У вас обычные ботинки. Подметки здорово скользят?

— Не замечал, — смущенно ответил прессовщик.

— Пол был в то утро таким, как всегда? На нем не валялись клочки шерсти?

— Я же говорил… — начал Мерривезер, но Аллейн перебил его:

— Пол был таким же блестящим, как обычно?

Мерривезер не ответил.

— Может быть, вы вспомните что-то такое, чего не сказали младшему инспектору Джонсу?

— Да что я мог сказать, мне не до того было. Он все спрашивал, как я перетаскивал тюк с этим самым внутри, а меня от этого жуть как мутило.

— Я знаю. Но мы сейчас говорим о поле. Вспомните, пожалуйста. Когда вы пришли утром, как выглядел пол рядом с прессом? Он был подметен и блестел, как всегда?

— Подметен.

— И блестел?

— Нет, не блестел, это точно. Разве вспомнишь через три-то недели. Особливо если тебя трясут как грушу. Мне и в голову не пришло бы, ежели бы вы не спросили. Я видел, но и думать про это забыл, сами понимаете.

— Понимаю, — ответил Аллейн.

— Господи, Джек, что же ты такое увидел? — не выдержал Фабиан, до сего времени молчавший.

— Пол был вроде как грязный.

3

Во время обеденного перерыва Фабиан привел в кабинет Клиффа Джонса. Аллейна заинтриговал этот парень, столь неожиданно отказавшийся от покровительства миссис Рубрик. Он попросил Фабиана оставить их вдвоем и теперь, глядя на Клиффа, который не знал, куда девать руки, размышлял: знает ли тот, что, несмотря на свое алиби, он числится у младшего инспектора Джексона в главных подозреваемых?

Усадив парня, Аллейн поинтересовался, понимает ли тот, зачем его пригласили. Клифф кивнул, сжав в кулаки широкие подвижные руки. Из открытого окна за его спиной открывался вид на залитое солнцем плато, за которым словно парили в воздухе блистающие вершины гор. Тени на них казались прозрачными, словно сквозь них просвечивало небо. Снег на вершинах слепил глаза и был похож на сияние. Вокруг волос Клиффа возник светящийся нимб. Аллейн подумал, что его жена пришла бы в восторг от причудливой игры теней на его висках и под высоко изогнутыми бровями и непременно захотела бы нарисовать мальчишку.

— А живописью вы не интересуетесь? — спросил он.

Клифф моргнул и заерзал ногами по полу.

— Да, — ответил он. — Мой друг хорошо рисует. То есть… я хочу сказать… не так много людей…

— Я только потому спросил вас, что не знаю, можно ли выразить в музыке красоту этого пейзажа, как это делает живопись.

Клифф быстро взглянул на него.

— Я не очень разбираюсь в музыке, — продолжил Аллейн. — Мне как-то ближе живопись. Узнав, что вы увлекаетесь музыкой, я немного растерялся. Имея разные интересы, труднее найти общий язык. Придется мне искать к вам другой подход. Согласны?

— Уж как-нибудь обойдусь без ваших подходов, — отрезал Клифф. — Можете говорить прямо, без обиняков.

Но прежде чем Аллейн последовал этому совету, Клифф застенчиво произнес:

— Я этого как раз и хотел. В музыке, я имею в виду. Сказать что-нибудь обо всем этом. — Он махнул головой в сторону окна и с вызовом произнес: — Но только без всяких там птичьих трелей и плясок маори, прилепленных к эрзац-симфониям.

В этих словах Аллейн почувствовал отголоски речей Фабиана Лосса.

— Мне кажется, что искусственное внесение местного колорита может испортить любое художественное произведение, особенно в этой стране. Нельзя форсировать развитие искусства. Это процесс естественный, в искусстве все складывается само собой, надо только поймать момент. Ну, и как ваша музыка?

Втянув голову в плечи, Клифф с юношеской непримиримостью произнес:

— Никак. Я ее забросил.

— Почему же?

Клифф пробормотал что-то нечленораздельное, но, поймав взгляд Аллейна, громко выпалил:

— Из-за того, что со мной случилось.

— Вы имеете в виду свои разногласия с миссис Рубрик и ее убийство? Вы действительно считаете, что все эти несчастья достаточное для того основание? Мне всегда казалось, что невзгоды только закаляют настоящий талант. Но возможно, это лишь мнение дилетанта. По-моему, у вас были средства исцеления: ваша музыка или все это. — Аллейн кивнул в окно. — Вы выбрали местный пейзаж. Я правильно понял?

— Меня не взяли в армию.

— Но ведь вам нет восемнадцати.

— Не из-за этого. Из-за глаз и ног, — тихо проговорил Клифф, словно упоминание этих частей тела оскорбляло приличия. — А я вижу не хуже других и могу три дня ходить по горам, не обращая внимания на ноги. Чем же я не подхожу?

— Значит, вы собираетесь идти в армию и быть там не хуже других?

— Именно. — А вы не пробовали заняться сортировкой шерсти?

— Меня к этому не тянет.

— Но ведь это доходное занятие.

— Мне оно не нравится. Я лучше пойду в армию.

— И никакой музыки?

Клифф зашаркал ногами.

— Но почему? — настаивал Аллейн.

Клифф потер лицо и покачал головой:

— Не могу. Я же сказал вам, что не могу.

— С того вечера, когда вы играли во флигеле на старом разбитом инструменте? Как раз после случая с бутылкой виски?

Аллейн чувствовал, что именно этот эпизод заставляет Клиффа страдать больше всего, затмевая даже смерть Флоренс Рубрик. В нем было много трагикомизма. Негодующий Маркинс у окна, звон разбитой бутылки, запах виски. Аллейн помнил, что юношеские трагедии часто связаны с самооценкой. Поэтому он счел нужным сказать:

— Расскажите мне об этой истории с виски, но перед этим я хочу вам напомнить, что каждый из нас рано или поздно совершает какую-нибудь оплошность, которой он стыдится больше, чем серьезного преступления. Нет такого мальчишки, который ни разу не украл бы какой-нибудь мелочи. Мне совершенно безразлично, стащили вы у мистера Рубрика виски или нет. Меня больше интересует сам этот случай. Если вы действительно не брали бутылку, почему не захотели объяснить, зачем пришли в погреб?

— Не брал я ее, — пробормотал Клифф. — И не думал даже.

— Можете поклясться на Библии перед судьей?

— Да перед кем угодно. — Клифф быстро взглянул на Аллейна: — Не знаю, как вас убедить. Вы же все равно не поверите.

— Я делаю для этого все возможное. Однако лучше, если вы сами расскажете мне, как было дело.

Клифф промолчал.

— Хотите выглядеть героем? — мягко спросил Аллейн.

Клифф открыл было рот, но тут же прикусил язык.

— Видите ли, в некоторых случаях геройство только затрудняет следствие, — пояснил Аллейн. — Я хочу сказать, что даже если вы не убивали миссис Рубрик, то почему-то по каким-то своим соображениям намеренно мешаете расследованию. Думаю, виски здесь вообще не при чем, но мы-то этого не знаем. Следует внести ясность. А вот если вы ее убили, то ваше молчание вполне объяснимо. Просто не знаю, что и думать.

— Но вы же знаете, что я не убивал, — растерянно произнес Клифф. — У меня алиби. Я в это время играл.

— А что вы играли?

— Цикл «Искусство фуги» Баха.

— Трудная вещь? — поинтересовался Аллейн, но ответа ему пришлось ждать довольно долго. Клифф сделал два фальстарта, пытаясь что-то произнести, и лишь потом обрел дар речи.

— Я над ней работал, — наконец выдавил из себя он.

«Интересно, почему он так затруднился с ответом?» — задал себе вопрос Аллейн.

— Наверное, трудно играть на таком разбитом инструменте? Ведь пианино совсем расстроено?

Клифф снова проявил необъяснимое нежелание говорить на эту тему.

— Не такое уж оно плохое, — промямлил он и неожиданно оживился. — У меня есть приятель, который работает в музыкальном магазине в городе. Он мне его настроил, когда приезжал сюда. Оно вполне приличное.

— Но ведь не сравнить с роялем в гостиной?

— Оно совсем неплохое, — упрямо повторил Клифф. — Это хорошая фирма. Раньше оно стояло в доме — до того, как она купила этот «Бекштейн».

— Но вы, наверное, скучали по роялю?

— Надо обходиться тем, что есть.

— Честь дороже рояля? Вы это хотите сказать?

— Что-то в этом роде, — усмехнулся Клифф.

— Послушайте, Клифф. Может быть, вы все-таки расскажете мне, почему поссорились с миссис Рубрик? Не заставляйте меня ходить вокруг да около или нажимать на вас. Конечно, вы можете отмолчаться, как с моими коллегами, но тогда я буду вынужден ограничиться мнением других людей, как это сделали они. Вы знаете, что в полицейском протоколе два листа занимают только слухи и домыслы о ваших отношениях с миссис Рубрик?

— Могу себе представить, — зло бросил Клифф. — Гестаповские методы.

— Вы действительно так считаете? — с мрачной — серьезностью переспросил Аллейн.

Клифф пристально посмотрел на него и покраснел.

— Если вы располагаете временем, я дам вам почитать руководство по полицейскому праву. Вы сразу же почувствуете себя в безопасности. Из этого документа вы узнаете, что я имею право оглашать в суде только письменное показание, подписанное лично вами в присутствии свидетелей. Я вас не прошу этого делать. Все, что мне нужно, — это факты, чтобы я мог решить, имеют ли они отношение к смерти миссис Рубрик.

— Не имеют.

— Вот и отлично. Тогда почему бы вам о них не рассказать?

Клифф наклонился и запустил пальцы в волосы. Аллейн внезапно почувствовал раздражение. «Это реакция немолодого человека», — одернул он себя, заставив вспомнить, что юность скрытна и склонна воспринимать любой пустяк как трагедию. «Они как незрелые фрукты — жесткие и несъедобные. Ведь ему и восемнадцати нет, а я с ним об инструкциях толкую».

Немного смягчившись, он привычно взял себя в руки и приготовился вновь штурмовать эту стену трагического молчания. Но Клифф вдруг поднял голову и просто сказал:

— Я вам все расскажу. Может, мне легче станет. Боюсь, это будет долгая история. Все упирается в нее. Точнее, в ее характер.

VIII. Версия Клиффа Джонса

1

— Вы не были с ней знакомы. В этом вся загвоздка. Вы просто не знаете, что она за человек, — начал Клифф.

— Я пытаюсь узнать, — коротко ответил Аллейн.

— Да что толку. Я читал про такое, но никогда не думал, что это может случиться со мной, — пока дело не дошло до ссоры. Я ведь был совсем ребенком, когда это началось.

— Да, — произнес Аллейн, приготовившись слушать.

Клифф повернул ступню и посмотрел на свою подошву. При этом он, к удивлению Аллейна, вспыхнул как маков цвет.

— Лучше я сначала объясню, — сказал он наконец. — Я не очень четко себе представляю, что такое эдипов комплекс.

— Боюсь, здесь я вам не помощник. Давайте все по порядку, а с психоанализом разберемся позже.

— Ладно. Она обратила на меня внимание, когда я был еще мальчишкой и ходил в школу на равнине. — Клифф кивнул в сторону плато. — Ей сказали, что я люблю музыку и все такое. Сначала я ее боялся. Может, вы считаете, что в этой стране нет классового неравенства? Еще как есть, будьте уверены. Жена землевладельца вдруг заинтересовалась сыном управляющего, который на них работает. Сыном работяги. В общем, до меня снизошли. Поначалу меня забавляло, как она говорила, но потом я привык, мне даже стало нравиться. Классическое английское произношение. Она выражалась ясно и четко и не боялась говорить, что думала, без всяких там «знаете» и «видите ли» через каждое слово. Когда она привела меня в дом, мне только что исполнилось десять и я не знал, что такое гостиная. Я оказался в огромной белой комнате, где пахло цветами и камином. Она стала играть Шопена. Так себе, но тогда я был в восторге. А потом она предложила сыграть мне. Я не хотел, но она вышла из комнаты, и тогда я осмелился дотронуться до клавишей. Я очень стеснялся, но никто не появлялся, и я стал играть сначала ноты, потом аккорды и даже музыкальные фразы. В гостиную никто не приходил, и я отважился сыграть Шопена. Она появилась не скоро, и мы стали пить чай. Меня угостили имбирным пивом и дали кусочек торта. Вот так это началось.

— В то время вы дружили?

— Да. Тогда я так думал. Можете представить, что для меня значило приходить сюда. Она давала мне книжки, покупала новые пластинки для патефона, а самое главное, здесь было пианино. Она много говорила о музыке, какую-то слащавую фальшивую чушь, но тогда я все принимал за чистую монету. Затем она стала учить меня манерам. Родители сначала противились, но потом угомонились. Мать хвасталась на собраниях Женского института, что миссис Рубрик уделяет мне столько внимания. И даже отец, несмотря на свои взгляды, какое-то время испытывал родительское тщеславие. Они не отдавали себе отчета, что я был очередной игрушкой, которую хотели купить. Отец-то, наверное, понимал, но мать его уговорила.

— А вы как к этому относились?

— Первые годы мне казалось, что в этом доме есть все, о чем только можно мечтать. Я бы с удовольствием здесь поселился. Однако она была очень умна. Через день по часу — чтобы с имбирного пряника не стерлась позолота. Она никогда не заставляла меня заниматься чем-нибудь подолгу. И поэтому мне ничего не надоедало. Теперь я понимаю, какая у нее была выдержка, потому что по натуре она — надсмотрщик над рабами.

Клифф помедлил, вспоминая.

— Господи, каким же кретином я был! — вдруг воскликнул он.

— Почему?

— Подлизывался к ней. Глотал без разбора все ее пошлые рассуждения о посредственной музыке. Рассказывал, какие чувства во мне вызывает Чайковский, и долбил «Элегию» на «Бекштейне», вкладывая всю душу и отчаянно фальшивя. Обманывал ее и самого себя, говоря, что мне не нравится «Серенада ослу».

— И все это в десять лет? — недоверчиво спросил Аллейн.

— С десяти до тринадцати. Я еще писал стихи, все больше про природу и высокие идеалы. «Мы должны быть сильны, дети гор и долин, от небесных вершин до цветущих равнин». Я написал к этому музыку — тра-та-та, тра-та-та — и вручил ей на Рождество вместе с красивой акварелькой и посвящением. Ну разве не идиот?

— Вы просто были типичным вундеркиндом, — примирительно заметил Аллейн. — Когда вам исполнилось тринадцать, вас отправили в закрытую частную школу?

— Да. За ее счет. Я был на седьмом небе от счастья.

— Вам там понравилось?

— Там было неплохо, — к удивлению Аллейна ответил Клифф. — Но саму систему я не одобряю. Образованием должно заниматься государство, а не кучка засушенных неудачников, цель которых поддерживать классовое неравенство. Преподавание там было курам на смех, за исключением одного-двух учителей.

Увидев, что Аллейн удивленно поднял бровь, Клифф покраснел.

— Вы думаете, что я несносный и неблагодарный щенок?

— Я ценю вашу откровенность и стараюсь не забывать о вашем юном возрасте. Но давайте продолжим. Значит, там было не так уж плохо?

— Есть вещи, которые нельзя испортить. Сначала меня задирали, и я чувствовал себя несчастным, даже помышлял о самоубийстве. И все же оказалось, что выдержки мне не занимать, и это меня спасло. Я неплохо выступал на школьных концертах и научился сочинять слегка непристойные куплеты. Меня зауважали. И потом у меня был прекрасный преподаватель музыки. Вот за это я ей очень благодарен. Честно. Он научил меня чувствовать и понимать музыку. И друзья у меня там были. Настоящие. С ними я мог говорить обо всем.

Эта фраза перенесла Аллейна на тридцать лет назад, когда он сидел в холодном кабинете и слушал звон колокольчиков. «Мы тоже в свое время были эгоистами», — подумал он про себя.

— Миссис Рубрик поехала в Англию, когда вы учились в этой школе?

— Да. Тогда-то все и случилось.

— Что именно?

Перед отъездом в Англию Флоренс Рубрик наведалась к юному Клиффу в школу, чтобы обработать его, как она в свое время поступила с Урсулой Харм. Однако ее постигла неудача. В глазах критически настроенного школьника ее поведение выглядело ужасным. Она слишком громко говорила. Совалась, куда только можно. Перезнакомилась со всеми учителями и разговаривала о нем с директором на глазах у его одноклассников. Что еще хуже, настояла на встрече с учителем музыки, человеком утонченным и строгим, и стала внушать ему, что надо играть с душой, и в первую очередь Мендельсона. Клифф был просто в ужасе от такого покровительства. Ему казалось, что мальчишки втихаря смеются над ними обоими. Он понял, что в их глазах он выглядит не таким, как все, а это уже само по себе преступление. Миссис Рубрик побеседовала и с ним, смутив его разговорами о предстоящей конфирмации и намеками на его созревание, о котором она говорила, приводя ботанические параллели. В ходе разговора она не преминула сообщить, что страшно опечалена тем, что Бог не дал ей сына (в чем, по ее мнению, виноват был мистер Рубрик). Взяв его лицо в свои большие цепкие руки, она так долго вглядывалась в него, что он залился румянцем. Потом она напомнила ему обо всех своих благодеяниях — деликатно, но достаточно недвусмысленно — и выразила уверенность в его сыновней благодарности. «Мы ведь с тобой друзья-приятели. Близкие люди». При этих словах он похолодел.

Она писала ему из Англии длинные письма и привезла патефон с кучей пластинок. Ему уже исполнилось пятнадцать. Неприятное впечатление от их последней встречи постепенно сгладилось. Он полностью освоился в школе и усердно занимался музыкой. После возвращения миссис Рубрик их отношения возобновились в прежнем виде.

Аллейн предположил, как это теперь выглядело: юный Клифф говорил в основном о себе, а она терпеливо слушала.

В последней четверти Клифф подружился с парнем из Англии, приехавшим в Новую Зеландию вместе с родителями — интеллектуалами с коммунистическими убеждениями. Их сын, утонченный и саркастичный, казался Клиффу не по годам взрослым. Он жадно ловил все, что говорил его новый друг, стал сторонником левых взглядов, спорил с учителями и гордился своей прогрессивностью. Они собрали вокруг себя группу пылких нонконформистов, готовых «без страха и упрека» бороться с фашизмом, отложив революционные выступления на послевоенное время. Его друг, похоже, всегда придерживался такой тактики.

— Но все, конечно, изменилось, когда в войну вступила Россия, — простодушно заявил Клифф. — Вы, наверное, в ужасе?

— Вы так считаете? Не буду вас разочаровывать, — ответил Аллейн. — Гораздо важнее, пришла ли в ужас миссис Рубрик?

— Еще как пришла! Тогда-то мы и повздорили. Началось с того, что мы с моим другом решили идти в армию. Мы поняли, что не можем больше оставаться в школе. Короче, пошли на призывной пункт. Конечно, нас не взяли. В конце сорок первого я приехал домой на рождественские каникулы. К этому времени до меня уже дошло, каким я был идиотом, изображая юного джентльмена за ее счет. Я понял, что не следует принимать подачки, если у тебя чего-то нет. Этим ты только усугубляешь классовое неравенство. Здесь не хватало рабочих рук, и я решил, что если меня не берут в армию, то я могу пригодиться у себя дома.

Помолчав, он застенчиво проговорил:

— Я не хочу казаться лучше, чем я есть. Мне вовсе не хотелось в армию. Меня пугала одна мысль об этом. Бестолковая трата времени, скука, идиотская муштра, а потом кровавая бойня. Но я чувствовал, что должен идти.

— Я вас вполне понимаю, — заверил его Аллейн.

— А она не поняла. У нее все было распланировано. Я должен был ехать в Англию и поступить в Королевский музыкальный колледж. Она была в восторге от того, что меня признали непригодным для службы. Я пытался ей что-то объяснить, однако она обращалась со мной как с неразумным ребенком. Когда же я уперся, обвинила меня в неблагодарности. Она не имела на это права! Никто не имеет права осыпать мальчишку благодеяниями, а потом использовать эту щедрость в качестве оружия против него. Она всегда говорила, что артист имеет право на свободу. Ничего себе свобода! Вложив в меня средства, намеревалась получить проценты.

— Чем кончилась ваша беседа?

Клифф повернулся на стуле. Его лицо было в тени, но по его позе и наклону головы Аллейн понял, что он смотрит на портрет миссис Рубрик.

— Она сидела точно так же. На лице у нее мало что выражалось. Никогда бы не подумал, что она способна говорить такие вещи. Все имеет свою цену, и поэтому я должен любить ее! Я не выдержал и ушел.

— Когда это было?

— В тот вечер, когда я приехал на летние каникулы. После этого я ее не видел до…

— Мы снова возвращаемся к истории с разбитой бутылкой?

Клифф надолго замолчал.

— Вы до сих пор были откровенны, — подбодрил его Аллейн. — Почему же застряли на этом эпизоде?

Клифф зашаркал ногами и снова начал бормотать:

— Откуда я знаю… Вы же не частный агент… Гестаповские методы… Записывают, а потом используют против тебя…

— Вздор, — отрезал Аллейн. — Я ничего не записываю, и у меня нет свидетелей. Давайте не будем начинать все сначала. Не хотите говорить, что там было с этим виски, не говорите. Но тогда не стоит обвинять младшего инспектора Джексона в предвзятости. Давайте обратимся к голым фактам. Вы находились в погребе с бутылкой в руках. Маркинс заглянул в окно, вы уронили бутылку, он притащил вас на кухню. Миссис Дак позвала миссис Рубрик. Последовала сцена, во время которой миссис Дак и Маркинс были отосланы. У нас есть их показания до того момента, когда они ушли. Мне хотелось бы услышать вашу версию.

Клифф не отрываясь смотрел на портрет. Он облизнул губы и нервно зевнул. Аллейну были знакомы подобные гримасы. Он видел их у заключенных, ожидающих приговора, и у подозреваемых, когда допрос приобретал опасный характер.

— Возможно, вам облегчит задачу следующее обстоятельство, — заговорил Аллейн. — Все, что не относится к цели моего расследования, в протоколе отражено не будет. Даю вам слово, что я никогда не использую показания, не являющиеся уликами, и никому о них не сообщу. — Он немного подождал и продолжил: — Вернемся к сцене на кухне. Она была тяжелой?

— Они же вам рассказали, что слышали. Те двое. Не приведи Господи. Она словно радовалась, что может отомстить мне. У меня до сих пор все перед глазами. Она была словно из какого-то кошмарного сна.

— Вы кому-нибудь рассказали об этом?

— Нет.

— Тогда вытаскивайте это чудище на свет божий и давайте посмотрим на него.

Аллейн заметил, что Клифф начинает потихоньку сдаваться.

— Неужели все так ужасно?

— Да не ужасно, а противно.

— Слушаю вас.

— Я всегда испытывал к ней уважение, хотя бы формальное. Некая дань феодальной традиции. Подчас это было вполне искренне. Я был благодарен ей, особенно когда она этого не требовала. Не знаю, в чем тут дело, но ее трясущиеся губы и дрожащий голос вызывали у меня жалость. У нас в школе был учитель, который чувствовал что-то похожее, когда собирался нас пороть. Его уволили. На кухне при других мне казалось, что она играет. Играет хозяйку дома, которая вынуждена сохранять лицо перед слугами. Лучше бы она на меня наорала. Едва они ушли, она так и сделала. Когда я сказал, что не крал виски. Затем она взяла себя в руки и перешла на шепот. Но все равно продолжала играть. Как будто получала от этого удовольствие. Вот что самое противное.

— Понимаю, — подал голос Аллейн.

— Да? И потом она была старше меня. С этим тоже надо считаться. Я разозлился на то, что она не поверила мне. Сначала я хотел поскорее смотаться. А потом, когда она начала плакать, мне стало ее жалко. Смотреть на это было жутко. Она протянула мне руку, но я ее не взял. Я был зол на нее за мой позор. Повернулся и вышел. Об остальном вы знаете.

— Я знаю, что вы всю ночь шагали к перевалу.

— Глупо, конечно. Для вас, наверное, это просто мальчишеская истерика. Знаю, я вел себя как дурак. Ноги подкашивались, но я все равно бы дошел, если бы отец не догнал меня на машине.

— Больше не пытались уйти?

Клифф покачал головой.

— Почему?

— Я обещал матери, что останусь. Дома был такой переполох.

— А вечером вы отводили душу, играя Баха в пристройке? Так ведь? — настаивал Аллейн, но Клифф опять перешел к односложным ответам.

— Так, — пробормотал он, потирая ручку кресла.

Аллейну важно было перевести разговор на музыку, которую играл Клифф в тот роковой вечер, когда миссис Рубрик сидела со своими домочадцами у теннисной площадки. Эта музыка сопровождала всю их беседу и последовавшие поиски брошки. Миссис Рубрик слышала ее, когда взбиралась на импровизированную трибуну. Слышал музыку и убийца, когда оглушил женщину и заткнул ей рот овечьей шерстью. «Убийство под музыку», — подумал Аллейн и сразу же увидел броский заголовок в газете. Почему Клифф не хочет говорить о музыке? Слишком горько вспоминать о своей последней встрече с пианино? Не желает обсуждать столь деликатную тему с посторонним? Ни одна из этих гипотез Аллейна не удовлетворяла.

— Лосс говорил мне, что в тот вечер вы играли просто изумительно.

— Да пошел он! — воскликнул Клифф и сразу осекся, словно испугавшись собственной резкости. — Я просто отрабатывал эту вещь. Ведь я уже говорил вам.

— Мне кажется довольно странным, что вы бросили заниматься музыкой. Должно быть, это очень тяжело для вас.

— Еще бы, — тихо произнес Клифф.

— По-моему, вы даже чуточку гордитесь своим поступком.

Это предположение привело Клиффа в замешательство.

— Горжусь? Если бы вы только знали… — Он поднялся со стула: — Если у вас ко мне все…

— Почти. Вы больше с ней не встречались?

Казалось, Клифф принял этот вопрос за констатацию факта. Он молча подошел к окну.

— Не встречались?

Клифф утвердительно кивнул.

— И вы не расскажете мне, что делали в погребе?

— Я не могу.

— Хорошо. Пойду посмотрю на эту пристройку. Благодарю вас за почти полную откровенность.

Клифф слегка прищурился и вышел.

2

Пристройка к бараку оказалась больше, чем можно было предположить. Фабиан объяснил, что Артур Рубрик добавил ее к бараку в качестве комнаты отдыха, где работники могли бы собираться. Сделал он это под давлением Флоренс, одержимой идеей служения общественным интересам. После приобретения «Бекштейна» сюда было отправлено старое пианино, радиоприемник и кое-что из подержанной мебели.

— Она как раз баллотировалась в парламент, — ехидно сообщил Фабиан. — Рассадила здесь работяг, сделала снимок и разослала его в газеты. Он и сейчас висит над камином в рамке.

Комната выглядела запущенной. На столе, приемнике и пианино лежал толстый слой пыли. В углу валялась груда старых радиопрограмм с пожелтевшими страницами. На пианино были разбросаны ноты с танцевальной музыкой и песенники. Под ними Аллейн обнаружил несколько классических произведений, надписанных Клиффом. Среди них был и баховский цикл «Искусство фуги».

Открыв пианино и ноты, Аллейн проиграл короткую фразу. Две клавиши западали. Значит, Бах исполнялся в тот вечер с пробелами? Или пианино за пятнадцать месяцев успело так обветшать? Аллейн положил «Искусство фуги» на прежнее место, вытер руки и, закрыв пианино, присел на корточки рядом с кипой радиопрограмм.

Он просмотрел радиопрограммы за шестьдесят пять недель. Это была нелегкая задача, поскольку они лежали как попало. Он стал раскладывать их по порядку начиная с февраля 1942 года. Вторая неделя февраля, первая неделя февраля. Страницы так и мелькали у него в руках. Он рассортировал их довольно быстро. Не хватало последней недели января. Аллейн машинально сунул программы в угол и после минутного колебания снова привел их в беспорядок. Потом зашагал по комнате, насвистывая фразу из Баха. «Это только догадка. Может, я ошибаюсь…» — подумал он. Скорбно взглянув на пианино, он снова начал подбирать ту же фразу сначала в дискантовом регистре, потом — очень медленно — в басовом, постоянно чертыхаясь, когда западали клавиши. Наконец он захлопнул крышку и, опустившись в старое, полуразвалившееся кресло, стал набивать трубку.

«Надо будет отослать их всех под каким-нибудь предлогом и позвонить Джексону. Хотя, возможно, это лишь плод больного воображения», — рассуждал он про себя.

Дверь открылась, и на пороге возник силуэт женщины. Рука ее была прижата к губам. Это была просто одетая фермерша средних лет. Чуть помедлив, она шагнула вперед. Луч солнца осветил грубоватое лицо, необычно бледное для сельской жительницы.

— Я услышала пианино. Подумала, что это Клифф, — чуть слышно произнесла она.

— Боюсь, это не слишком лестно для Клиффа. Техника у меня хромает! — заметил Аллейн.

Он хотел подойти к ней, но женщина отступила назад.

— Это пианино, — повторила она. — Я так давно его не слышала.

— На нем никто не играет?

— Днем никогда, — поспешно ответила она. — А музыку эту я вроде помню. — Женщина нервно пригладила волосы. — Я не хотела вам мешать. Простите.

Она повернулась, чтобы уйти, но Аллейн ее остановил.

— Пожалуйста, не уходите. Вы ведь матушка Клиффа?

— Верно.

— Буду признателен, если вы уделите мне пару минут. Не больше, обещаю вам. Между прочим, меня зовут Аллейн.

— Рада познакомиться, — ответила она без всякого выражения.

После некоторого колебания женщина вошла в комнату и остановилась, глядя прямо перед собой. Пальцы ее по-прежнему были прижаты к губам. Аллейн оставил дверь открытой.

— Присаживайтесь.

— Спасибо, я постою.

Аллейн придвинул к ней кресло. Она неохотно села на краешек.

— Вы, наверное, знаете, почему я здесь? — мягко спросил Аллейн. — Или нет?

Женщина кивнула, по-прежнему не глядя на него.

— Я бы хотел, чтобы вы мне помогли.

— Не могу я вам помочь. Я об этом ничегошеньки не знаю. Да и никто из нас не знает. Ни я, ни мистер Джонс, ни наш мальчик. — Голос ее дрогнул. Помолчав, она добавила с отчаянием: — Оставьте парня в покое, мистер Аллейн.

— Видите ли, я должен беседовать с людьми. Такая у меня работа.

— Что толку говорить с Клиффом. Бесполезно это. Они с ним обращались не по-человечески. Донимали своими вопросами, а он ни в чем не виноват. Ведь сами же нашли, что он тут не при чем, так нет, никак мальчишку в покое не оставят. Он ведь не похож на других парней. Совсем другой. Не такой грубый, как они.

— Да, он у вас необыкновенный.

— Они его сломали, — нахмурилась она, все еще избегая смотреть на Аллейна. — А он не как все. Я его мать и знаю, что они сделали. Это нечестно. Нападать на ребенка, когда доказано, что он ни в чем не виноват.

— Он играл на пианино?

— Миссис Дак видела его. Она повариха, готовит в доме. Она не поехала на танцы и вышла прогуляться. Видела, как он начал играть. Все слышали, как он играл, и сказали об этом. Мы с отцом тоже слышали. Барабанил как заведенный, пока я не пришла и не забрала его домой. Чего еще они от него хотят?

— Миссис Джонс, вы любили миссис Рубрик? — поинтересовался Аллейн.

Она наконец взглянула на него.

— Любила? — неохотно переспросила она. — Наверно. Она была добрая. Со всеми. Ну, были у нее промашки, конечно. Не всегда выходило, как она хотела.

— С Клиффом?

— Ну да. Тогда много чего болтали про нее и моего сына. Завидовали, наверно.

Она провела огрубевшей рукой по лицу, словно смахивая паутину.

— Конечно, я тревожилась: а вдруг он отвернется от родного дома? Но и мешать не хотела, ведь какая дорога перед ним открывалась. Но все-таки я переживала.

Несмотря на то что все это говорилось с изрядной долей враждебности, Аллейн невольно почувствовал к этой женщине уважение.

— Вы все время тревожились?

— Все время? Нет, только пока был маленький. Когда вырос, он сам от нее отшатнулся. Никто не знает ребенка лучше его матери, и я вам скажу, что Клиффа так просто не свернешь. Она пыталась на него давить и только настроила против себя. Он хороший парень, но непростой. Очень уж чувствительный.

— Вы не жалели, что согласились отправить его в частную школу?

— Жалела? — повторила миссис Джонс, как бы примеряя на себя это слово. Поджав губы, она судорожно сцепила на коленях руки. — После случившегося и того, как с ним обошлись, я жалею, что она вообще его опекала, — с горячностью произнесла она, но тут же спохватилась: — Хотя в этом никто не виноват — ни он, ни она, бедняжка. Они были очень привязаны друг к другу. Когда это случилось, Клифф больше всех переживал. И не слушайте, если вам другое скажут. Разве можно так издеваться над невинным ребенком? Грех это.

Ее взгляд уперся в стену поверх головы Аллейна. В глазах стояли слезы, но на бесстрастном лице они выглядели как-то неестественно.

Каждую свою тираду женщина заканчивала так решительно, что Аллейн всякий раз терял надежду на продолжение.

— Миссис Джонс, что вам известно об этой истории с виски?

— Они все врут, мой мальчик не вор. Вот что мне известно об этой истории. Это вранье. Он сроду не прикасался к спиртному.

— Тогда зачем он его взял?

Она наконец-то посмотрела на него:

— Спросите у повара, который готовит для работников. И у Альберта Блэка. Клифф вам все равно ничего не расскажет. От меня он тоже скрывает. Я сама обо всем догадалась. Если узнает, что я вам сказала, никогда не простит.

Поднявшись, миссис Джонс направилась к двери, откуда навстречу ей лился солнечный свет.

— Спросите их. Больше я ничего не скажу.

— Благодарю вас, — задумчиво произнес Аллейн. — Обязательно спрошу.

3

Встреча Аллейна с поваром была исполнена небывалого драматизма. Она произошла вечером того же дня. После раннего ужина, проходившего в молчании, поскольку обитатели дома еще не оправились от вчерашних душевных излияний, Фабиан предложил Аллейну прогуляться к бараку, где жили работники. Перед тем как уйти, Аллейн попросил Урсулу дать ему бриллиантовую брошку, которую миссис Рубрик потеряла в день убийства. Они с Фабианом шли по лавандовой дорожке, когда стало смеркаться и в горах началось предзакатное пиршество красок. Только теперь вместо лавандового бордюра торчали серые высохшие стебли, за которыми мерзли мумифицированные головки цинний.

— Тогда все выглядело так же? — спросил Аллейн. — С точки зрения обзора?

— Лаванда была зеленой и кустистой, — ответил Фабиан. — Но эта штука лежала среди цинний и была на виду. Циннии здесь не слишком благоденствуют, и даже когда цветут, вид у них довольно жалкий.

Аллейн пару раз бросил брошку в циннии, и всякий раз она сверкала среди них, словно причудливый искусственный цветок, воткнутый в сухую землю.

— Ладно, пойдем поговорим с поваром, — вздохнул Аллейн.

Они прошли через калитку, из которой в тот вечер вышла миссис Рубрик, свернули на ту же дорогу, на которую свернула и она.

Когда они шли мимо сарая к цели своего путешествия, до них донесся высокий сиплый голос, который, судя по интонациям, произносил пламенную речь, а очутившись перед бараком с пристройкой, увидели живописную картину.

Группа мужчин, некоторые сидя на корточках, другие прислонившись к стене, молча слушали человека с багровым лицом в грязноватом белом одеянии, который, стоя на перевернутом ящике, громко увещевал их.

— И воззвал я к Господу, — яростно завывал оратор. — Вот что я сделал. Воззвал к Господу нашему.

— Это и есть повар Перси Гоулд на грани нервного срыва. Третья и последняя стадия белой горячки. Обычная история, — объяснил Фабиан.

— И Господь вопросил: «Что снедает тебя, Перс?» И я ответил: «Грехи мои камнем лежат во мне. Опять я предался греху, и нет мне спасения». И тогда сказал мне Господь: «Открой еще бутылку, Перс». И я открыл, и Господь дал мне силы и спас от гибели.

Повар на минуту замолк и, подняв руку, стал с явным усилием чертить что-то в воздухе.

— Вот оно слово Господне для тех, кто слишком трезв, чтобы понять его, — выкрикнул он. — Выжжено огнем небесным на стене этого хренового сарая. И что оно гласит? Открой еще бутылку. Аллилуйя.

— Аллилуйя, — эхом отозвался маленький человечек, сидевший на ступенях пристройки в состоянии глубокого уныния. Это был Элби Блэк, разнорабочий.

Увидев Аллейна и Фабиана, повар снова затянул свою песню, яростно тыкая в их сторону руками.

— Еще две головни должен я выхватить из костра. Еще двух овец оторвать от стада и вознести в райские кущи спасения. Еще двух немощных отдать в руки Господа нашего. Да сойдемся мы вместе на брегах реки! — И тут Перси Гоулд и Элби Блэк затянули церковный гимн, который был подхвачен невидимым аккордеонистом в бараке.

Фабиан объяснил работникам, что Аллейн хочет поговорить с поваром и Элби Блэком. Сортировщик Бен Уилсон, молча куривший трубку и взиравший на повара с явным неодобрением, мотнул в его сторону головой и произнес:

— Уже готов. — Он вошел в барак, и аккордеон сразу затих.

Аллейн оказался лицом к лицу с поваром, который продолжал распевать, но уже без прежнего энтузиазма.

— Похоже, безнадежен? — прошептал он, с сомнением глядя на пьяницу.

— Сейчас или никогда, — возразил Фабиан. — Завтра он будет потерян для мира, а послезавтра мы должны отвезти его в город. Если только вы в силу данных вам полномочий не оставите его здесь.

— Эй, Перс! — гаркнул он, подходя к нему вплотную. — Слезай отсюда. С тобой хотят поговорить.

Повар немедленно шагнул куда-то в пространство, где его, словно увесистую балерину, ловко подхватил Аллейн.

— Имейте сочувствие к человеку, — неожиданно тихо произнес он и дал посадить себя на ящик.

— Мне уйти? — спросил Фабиан.

— Оставайтесь. Мне нужен свидетель.

Повар был крупный мужчина с бесцветными глазами, липким ртом и гнилыми зубами.

— Открой мне душу свою, — предложил он Аллейну. — Она черна, как смола, но станет белее снега. В чем твоя беда?

— Виски, — коротко ответил Аллейн.

Схватившись за лацканы его пальто, повар изучающее посмотрел ему в глаза.

— Не с кем выпить, приятель? Так давай. Я не против.

— Но у меня нет. А у тебя?

Повар скорбно покачал головой, после чего, не в силах остановиться, стал мотать ею из стороны в сторону. Глаза его наполнились слезами. От него несло пивом и чем-то еще. Этого Аллейн пока определить не мог.

— Сейчас его не найдешь нигде, — грустно констатировал Аллейн.

— У меня и капли во рту не было, с тех пор как… — пробурчал повар. Вытерев рот, он хитро посмотрел на Аллейна: — Сам знаешь, с каких пор.

— С каких же?

— Э, это секрет, — многозначительно произнес он.

Повар искоса взглянул на Фабиана и викторианским жестом приложил палец к носу. Элби Блэк разразился громким бессмысленным хохотом и, произнеся «Господи!», закрыл лицо руками. Встав позади повара, Фабиан заговорщицки указал на дом.

— Может, у них в доме что-нибудь есть? — поинтересовался Аллейн.

— Эх, — вздохнул повар.

— Как насчет этого? — Аллейн показал в сторону погреба.

Повар опять затряс головой.

Глубоко вздохнув, Аллейн выстрелил прямой наводкой:

— Может, Клифф поможет?

— Этот гад! — выдохнул повар, после чего с поразительной четкостью изрыгнул поток ругательств.

— А что с ним такое?

— Вот его спросите, — бросил повар, негодующе взглянув на Элби Блэка. — Они с ним дружки.

— Заткнись, — рявкнул Элби Блэк, внезапно рассвирепев. Заткни глотку, а не то башку сверну. Я тебе говорил, чтобы ты не трепался? У тебя что, мозгов нет? — Он ткнул дрожащим пальцем в сторону Аллейна. — Ты чего, не соображаешь, кто это? Хочешь, чтобы нас обоих в кутузку упрятали?

Услышанное сильно опечалило повара. Он тяжело вздохнул:

— Ты вроде говорил, что все уладил с Клиффом. Ну, насчет того, что видел той ночью. Я думал, ты его уговорил.

— Давай, вали отсюда, — рявкнул Элби. Он был не на шутку встревожен. — Нажрался как свинья. Катись, говорю тебе.

— Одну минуточку, — остановил его Аллейн, но повар внезапно испугался.

— Смерть и запустение вижу вокруг меня, — провозгласил он, с трудом поднявшись с ящика, и повис на своем друге. — Вижу воинство мидийское, рыщет оно повсюду, — махнул он рукой в сторону Аллейна. — Собачья жизнь. Пойдем, Элби, пропустим по маленькой.

— Нет, постойте, — начал было Аллейн, но повар, уткнувшись приятелю в грудь, тяжело съехал на землю.

— Видите, что вы наделали, — с укором сказал Элби Блэк.

IX. Нападение

1

Видя, что повар находится в бесчувственном состоянии, в котором, по утверждению Фабиана, будет пребывать еще долго, Аллейн позволил его унести и сосредоточился на Альберте Блэке.

Если в поваре чувствовалась некоторая широта души, то Альберт казался законченным мерзавцем, подлым и хитрым типом. Он был пьян и агрессивен, но не настолько, чтобы не контролировать себя. Аллейн решил, что его надо припугнуть. Они с Фабианом отвели Блэка в пристройку.

— Вы когда-нибудь были замешаны в убийстве? — грозно начал Аллейн в лучших традициях полицейских допросов.

— Ни в чем я не замешан, — ответил Альберт, сверкнув белками. — Выбирайте выражения.

— Вы намеренно мешаете следствию по делу об убийстве. Вы знаете, чем вам это грозит?

— Ну, этого вы мне не пришьете.

— Вам светит получить пару браслетов на руки. Вы привлекались раньше к суду?

Альберт с негодованием посмотрел на него.

— Признавайтесь, — настаивал Аллейн. — Как насчет обвинения в краже?

— Что? Да я все эти годы был чист как стеклышко! Обвинять меня в воровстве! Да как вы смеете?

— А виски из погреба мистера Рубрика? Выкладывайте все начистоту, Блэк.

Обхватив подбородок грязными пальцами, Альберт взглянул на пианино. Потом приблизился к Аллейну и посмотрел на него в упор.

«Денатурат, вот чем от них несет», — определил Аллейн.

— Покурить есть? — заискивающе спросил Альберт, схватив его за пальто.

Высвободившись, Аллейн достал портсигар и предложил тому сигарету.

— Спасибо, приятель, — сказал Альберт, выхватывая у Аллейна портсигар.

Он выгреб оттуда с полдюжины сигарет и сунул их в карман. Потом поднес портсигар к глазам.

— Шикарный. Но вроде не золотой. Как, по-вашему, мистер Лосс?

— Ну, так что там с этим виски? — снова спросил Аллейн.

Альберт дернул головой в сторону пианино.

— Так, значит, он все-таки протрепался? Вот гаденыш. Ладно. Тогда и я скажу.

Он опять схватил Аллейна за лацкан, другой рукой указывая на пианино.

— Хорош приятель. Идет святой Джо за глотком «Джонни Уокера», а на следующий вечер на дело выходит.

— Ты что это несешь? — вскинулся Фабиан.

— Скажите-ка мне, как этот паскудник мог бренчать на своей проклятой шарманке и в то же самое время налететь на меня за углом сарая? Вот ведь загадка-то! Попробуйте разгадать.

Фабиан шагнул вперед.

— Спокойно, Лосс, — остановил его Аллейн.

— Интересное дело, как это человек может находиться в двух местах зараз, — продолжал Альберт. — И ведь знает, мошенник, как следы замести. Я своими собственными глазами вижу его у сарая, а он в это время долбит на этой треклятой пианине. Вот ведь как.

— Очень странно, — согласился Аллейн.

— То-то и оно. Я знал, что вы это скажете.

— А почему раньше об этом не упоминали?

Альберт отстранился и, сплюнув, вытер рот рукой.

— Уговор дороже денег. Все по-честному. Ну, погоди, поганец этакий. Продал меня с потрохами. Шкуру свою спасает. Ничего, он еще в петле поболтается.

— Вы слышали, как миссис Рубрик говорила в сарае?

— А как она могла говорить, когда он ее прикончил? Она до этого выступала: «Леди и джентльмены!» — и все такое. Ну и дела!

— А где он находился?

— Аллейн, ради Бога, — взмолился Фабиан, но тот его осадил.

— Если вы не можете помолчать, Лосс, лучше уходите. Итак, Блэк, где находился Клифф?

— Я же сказал — выходил из сарая.

Аллейн посмотрел в окно, за которым виднелась грунтовая дорога. Сбежав с холма, она проходила мимо загонов и дальше тянулась вдоль ручья, минуя калитку, через которую прошла миссис Рубрик, свернув с лавандовой дорожки. От этой дороги отходила узкая тропинка, которая вела к стригальне.

— Вы тогда попросили его молчать о том, что накануне вечером он застал вас ворующим виски? — спросил Аллейн, выстрелив наугад.

— Не тогда.

— Вы с ним говорили?

— Не в тот раз.

— Значит, вы уже договорились насчет виски?

— При чем здесь это? Я же вам толкую про то, что он натворил.

— А я вам толкую про то, что сделали вы. Это ведь была сделка? Он застал вас за кражей виски. Велел вам убираться и хотел поставить бутылки на место. В этот момент его и засекли, но он вас не выдал. Позже, когда стало известно об убийстве и полиция начала всех допрашивать, вы заключили эту вашу сделку. Если Клифф ничего не скажет о виски, то вы, в свою очередь, промолчите о том, что видели его выходящим из сарая. Так?

Частично протрезвев, Альберт забегал глазами, переводя взгляд с Аллейна на Лосса.

— Пришлось как-то выкручиваться. Вот и попросил парня молчать.

— Прекрасно. Когда он узнает, что вы его продали, сам мне все выложит. А полиция наверняка заинтересуется тем, кто скрыл от нее важные сведения.

— Ладно-ладно, — взвизгнул Альберт. — Будь по-твоему, легавый проклятый.

И залился пьяными слезами.

2

Аллейн с Фабианом молча шагали по дороге. Свернув на тропинку, они подошли к сараю. Аллейн посмотрел на проем, завешенный мешковиной. Фабиан с убитым видом наблюдал за ним.

— Вероятно, света тогда было столько же, — предположил Аллейн. — Только что стемнело.

— Вы не имеете права! — заявил Фабиан. — Неужели вы поверили россказням пьяного мошенника? Я знаю Клиффа. Он хороший парень. Вы же с ним говорили. Почему вы верите этой чуши?

— Всего год назад он был крайне эмоциональным, слегка истеричным и в высшей степени несчастным подростком.

— Наплевать мне на это! О Господи! И зачем я все это затеял?

— Я вас предупреждал, — произнес Аллейн с ноткой сочувствия в голосе.

— Это невозможно, клянусь вам. Я официально утверждаю, что пианино не затихало ни на минуту. Вы же знаете, как далеко разносятся звуки тихими вечерами. Если бы музыка прекратилась, все бы сразу это заметили. Вероятно, Элби был под мухой. Он же сам говорил, что пианино играло не переставая. Он явно видел кого-то другого. Я поражаюсь, что вы придаете такое значение его домыслам. — Фабиан помолчал. — Если он кого-то видел, то это, вероятно, и был убийца. Но уж никак не Клифф. Вы же сами только что сказали, что в это время уже стемнело.

— Но тогда почему Клифф отказывается говорить про виски?

— Школьное понятие о чести. Он же дружил с этим типом.

— Логично.

— Тогда почему вы мне не верите?

— Мой дорогой друг, я поверю, когда все ниточки сойдутся. Послушайте. У меня к вам две просьбы. Первая очень простая. Когда вы придете домой, закажите мне телефонный разговор с полицейским управлением. Без свидетелей. Сделаете?

— Конечно.

— Вторая посложнее. У вас в сарае есть стойла, где овцы ждут стрижки. Там еще решетчатый пол.

— И что?

— Стрижка ведь закончилась?

— Да.

— Нельзя ли этот пол поднять?

— Зачем? — изумился Фабиан.

— Там может быть кое-что интересное.

— Там только овечий навоз, скопившийся за тридцать лет.

— Так я и думал. Но меня интересует только верхний слой, образовавшийся за последний год. Я бы хотел сгрести и просеять его. Буду очень признателен, если вы одолжите мне какой-нибудь старый комбинезон.

Фабиан взглянул на руки Аллейна.

— И еще, если можно, перчатки, — добавил тот. — Очень сожалею, что придется поднять пол. Полицейское управление возместит вам убытки. Мне понадобится всего одна секция — та, что рядом с прессом. Предупредите работников.

— Что вы надеетесь там найти?

— Свечу, которая сгорела.

— Как прикажете вас понимать?

— Что же здесь непонятного?

Они подошли к калитке, за которой начиналась лавандовая дорожка. Аллейн оглянулся и посмотрел на дорогу. Отсюда была видна открытая дверь пристройки, где они оставили Элби Блэка, сломленного своим признанием, предательством и токсическим воздействием древесного спирта.

— Они с поваром пили денатурат? — спросил Аллейн.

— Не исключено. Или хокануи.

— Что это?

— Местный эквивалент ирландского самогона.

— Почему вы его держите?

— Он напивается не так уж часто. В военное время трудно найти людей.

— Я с удовольствием посадил бы его. Гнусный тип. Настоящая жаба.

— Тогда зачем вы его выслушивали?

— А вы считаете, что полицейские берут показания только у тех, кто им приятен? Пойдемте скорее. Я хочу поговорить с полицией, пока там еще кто-то есть.

Когда они пришли, все уже собрались в уютной гостиной в колониально-викторианском стиле, окна которой выходили в сторону стригальни.

— Мы все почувствовали, что не можем находиться в кабинете после вчерашнего вечера, — сообщила Урсула. — Там душновато. Сегодня я намерена отойти ко сну не позднее восьми. Если, конечно, мистер Аллейн мне позволит. Мы же спали всего пять с половиной часов. — Я тоже предпочитаю, чтобы портрет Флосси не председательствовал на нашем следующем собрании, — поддержал ее Фабиан. — Если, конечно, такое собрание состоится. Я три года его не замечал, а тут вдруг ощутил, как он на меня давит. Урси, дорогая, может быть, повесить его у тебя в комнате?

— Если это шутка, Фабиан, то довольно неудачная, — отрезала Урсула.

— Ты слишком чувствительна. Дуглас, мистер Аллейн собирается набросать монографию об одном не самом приятном аспекте содержания мериносовых овец. Нам придется поднять пол в одном из стойл.

Стоявший в дверях Аллейн наблюдал за собравшимися у камина. Миссис Эйсворти сидела с привычным видом оскорбленной добродетели. Теренс Линн, сверкавшая спицами над красным вязаньем, сдвинула тонкие брови и пристально посмотрела на Аллейна. Урсула Харм, еще не остывшая от пикировки с Фабианом, удивленно приоткрыла рот. Дуглас бросил газету и, по обыкновению, начал возмущаться:

— Что ты такое несешь, Фаб? Ради всего святого…

— Да, мой дорогой Дуглас, мы понимаем — ты изумлен, что в последнее время вошло у тебя в привычку, но тем не менее это так. Мы поднимаем решетку, а бедный мистер Аллейн спускается вниз.

Дуглас негодующе закрылся газетой.

— Просто фарс какой-то, — пробурчал он. — И кто этим займется?

— Я, — ответил Аллейн. — Если вы доверите мне это дело.

— Не завидую вам, сэр.

— Таков удел полицейских, — с улыбкой отозвался Аллейн.

— Я распоряжусь, чтобы все было сделано, — произнес Дуглас, неприязненно взглянув на Аллейна поверх страницы. В его чуть выпуклых глазах было что-то от миссис Рубрик, изображенной на портрете. — Могу вам помочь, если хотите.

— Вот истинный образец имперского духа! — произнес Фабиан. — Добрый старый Дугги.

— Прошу прощения, — извинился Аллейн и вышел в холл. Там к нему присоединился Фабиан.

— Телефон в кабинете, — сказал он. — Обещаю не подслушивать. Поднимите трубку, и вам ответит телефонистка.

Аллейн поднял трубку и вклинился в чужой разговор. Сердитый голос предупредил его: «Занято!» Он повесил трубку и стал ждать. Было слышно, как Фабиан насвистывает в холле. Телефон звякнул, и Аллейн сделал вторую попытку, на этот раз успешную. Ему ответила телефонистка, и Аллейн попросил соединить его с полицейским участком, где он надеялся застать младшего инспектора Джексона.

— Я вам перезвоню, — отчужденно произнесла телефонистка.

— Это звонок в полицию, я не буду класть трубку.

— Вы звоните из Маунт-Мун? — оживилась телефонистка.

— Да, и тем не менее это официальный вызов, можете мне поверить.

— У вас ничего не случилось, мистер Лосс?

— У меня все расчудесно, но я немного спешу.

— Оставайтесь на линии, — захихикала телефонистка.

В ухе у Аллейна зазвенело, и послышались таинственные голоса: «Ну, тогда по рукам, Боб». — «Чего?» — «Заметано, говорю».

Диалог прекратила всесильная телефонистка:

— Прошу вас, мистер Лосс. Они на связи.

Младшего инспектора Джексона на месте не было, но Аллейну ответил капитан Уэзербридж, который участвовал в расследовании и горел желанием помочь.

— Программу радиопередач за последнюю неделю января сорок второго, мистер Аллейн? Думаю, это возможно.

— Меня интересует четверг двадцать девятого января с восьми до девяти вечера. Только те станции, которые хорошо ловятся в этом районе.

— На это потребуется чуточку времени, мистер Аллейн.

— Естественно. Попросите телефонистку не занимать линию и перезвонить мне.

— Конечно, сэр.

— И пожалуйста, Уэзербридж, свяжитесь с мистером Джексоном. Возможно, придется кое-кого арестовать. Я хотел бы с ним договориться. Мне кажется, ему нужно сюда приехать. Он просил меня сообщить, если будут какие-то подвижки. Они есть. Если вы его разыщете, он мог бы связаться со мной, когда вы будете перезванивать.

— Он дома, сэр. Я ему позвоню. Думаю, будет нетрудно заказать еще один разговор.

Голос в трубке начал исчезать, и Аллейну удалось разобрать только последние слова.

— …Мой дружок… Все старые номера… Как можно быстрее.

— Три минуты истекли, мистер Лосс, — сообщила телефонистка. — Продлить?

— Нет! Отлично, Уэзербридж. Я подожду.

— Занято? — поинтересовался незнакомый голос.

— Свободно, — раздраженно ответил Аллейн и повесил трубку.

Он нашел Фабиана сидящим на нижней ступеньке лестницы с сигаретой в зубах.

— Закончили?

— Мне перезвонят.

— Вам очень повезет, если это случится. В лучшем случае перезвонят очень не скоро. Я иду в мастерскую. Хотите пойти со мной? Вы услышите звонок оттуда.

— Хорошо, — согласился Аллейн, залезая в нагрудный карман. — Вот черт!

— Что такое?

— Мой портсигар.

— Вы оставили его в гостиной?

— Не думаю.

Аллейн вернулся в гостиную. Ее обитатели, собиравшиеся идти спать, что-то живо обсуждали. Они вопросительно уставились на него. Портсигара здесь не оказалось. Дуглас для вида поискал его под озабоченное клохтанье миссис Эйсворти. В это время раздался стук в дверь, и вошел Клифф со свернутой в трубочку газетой.

— В чем дело? — спросил Дуглас.

— Отец велел отнести ее вам. Она случайно попала в нашу почту. Он просит нас извинить.

— Спасибо, Клифф, — хором произнесли все.

Он шаркнул ногой и смущенно произнес:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответили ему, и он вышел.

— Господи! Я вспомнил, — сказал Аллейн. — Я оставил его в пристройке. Пойду заберу.

Он заметил, как руки Теренс Линн замерли над вязаньем.

— Может, я схожу? — предложил Дуглас.

— Не стоит беспокоиться, Грейс. Я сам туда прогуляюсь. Извините за вторжение. Пойду надену пальто.

Он вышел в холл. Клифф шагал по коридору, ведущему в кухню. Фабиан исчез. Аллейн поднялся наверх. По длинному коридору бежал луч фонарика. Он остановился у двери в мастерскую, и в его свете возникла рука Фабиана, протянувшаяся к замку.

— Эй, он был у вас, — окликнул его Аллейн.

В глаза ему ударил свет.

— Что?

— Мой портсигар. Вы забрали его у этого подлеца Альберта.

— Ах ты, Господи! Я положил его на пианино. Он не пропадет.

— Лучше я его принесу. Он мне дорог как память. Это подарок Трой, моей жены.

— Я схожу за ним, — предложил Фабиан.

— Нет, вы же собирались поработать. Это минутное дело.

Аллейн зашел в комнату, чтобы взять пальто. Выйдя оттуда, он увидел Фабиана, нерешительно топтавшегося на площадке.

— Послушайте, предоставьте это мне. Я хочу сказать… — начал он.

В кабинете раздались два длинных звонка.

— Это вам звонят, — сказал Фабиан. — Подойдите. А мне дайте свое пальто. На улице жуткий холод.

Сбросив пальто, Аллейн побежал вниз. Закрывая дверь, он услышал, как все выходили из гостиной. Через минуту хлопнула входная дверь.

Телефон продолжал звонить.

— Пожалуйста, мистер Лосс, — сказала телефонистка. — Мы держали для вас линию. Они ждут.

На проводе был Уэзербридж.

— Младший инспектор Джексон просил передать, что он уже в машине и часа через четыре будет у вас.

— Вот это скорость! Отличная работа, Уэзербридж.

— Мы выполнили вашу просьбу, сэр. Нашли три радиостанции, которые могут вас заинтересовать. У меня тут отмечено.

— Молодцы, — похвалил его Аллейн.

— Вы будете записывать, что они передавали?

— Нет, просто прочитайте мне программы.

Уэзербридж прочистил горло и приступил к чтению:

— Значит, с семи тридцати до девяти, сэр. Сид Бандо и «Ризм кидс»… Большая розовая мама… Записки садовода… Репортаж со скачек… Сводка новостей… Полчаса с джазовыми музыкантами… Что-нибудь годится, мистер Аллейн?

— Пока ничего, но продолжайте. Мы ищем что-то более возвышенное.

— «Старые мелодии в новом исполнении»?

— Не совсем то. Давайте дальше.

— Кроме этих, есть только одна станция, которую у вас хорошо слышно.

«Господи, только бы я ошибся», — подумал Аллейн.

— Пойдемте дальше, сэр. Семь тридцать. Двадцать первая серия «Вампира». Семь сорок пять. Любимые авторы. Восемь ноль пять. Час с великими композиторами.

Аллейн сжал трубку:

— А поподробнее?

— Здесь очень мелко написано. Одну минуточку, сэр, я надену очки.

Аллейн терпеливо ждал, слушая, как за двести миль от него шуршит бумага.

Снова послышался голос Уэзербриджа.

— Полонез Шопена и что-то из Баха. Инициалы И. С. Это соло на фортепьяно.

— Продолжайте, пожалуйста.

— «Искусство фуги». Я скажу по буквам, чтобы вам было понятно. Ф-У-Г-И. Разобрали?

— Да.

— Закончилось, похоже, в восемь пятьдесят семь.

— Да.

— Дальше ничего нет. Это то, что мы ищем, сэр?

— Боюсь, что да, — вздохнул Аллейн.

3

После того как их разъединили, Аллейн еще пару минут сидел, уныло насвистывая. Потом машинально полез в карман, где обычно лежал портсигар. Прошло уже десять минут, с тех пор как Фабиан ушел. Вероятно, он дожидается в холле.

Но в холле никого не оказалось. Там было тихо, и на столе горела привернутая керосиновая лампа. Из шести свечей, предназначенных на ночь, осталось только две. Компания из гостиной, вероятно, разбрелась по спальням. Должно быть, Фабиан тоже пошел наверх. Взяв фонарик, Аллейн быстро поднялся на площадку. Из-под дверей пробивался свет — он горел у девушек и Дугласа. В комнате Фабиана было темно. Аллейн пошел по коридору к мастерской. Там тоже не было света. Он немного подождал, прислушиваясь, и вернулся на площадку. Под ногой скрипнула доска.

— Эй, это ты, Фаб? — послышался голос Дугласа.

— Это я, — тихо ответил Аллейн.

Дуглас выглянул из-за двери.

— А я думаю, кто это там ходит, — произнес он, с изумлением глядя на Аллейна. — Даже странно.

— Еще один ночной злоумышленник?

— Мне показалось, что кто-то крадется. Вы что-нибудь хотите, сэр?

— Нет, я просто шпионю. Идите спать.

Дуглас усмехнулся и, насмешливо бросив «Желаю удачи», скрылся за дверью.

Возможно, Фабиан отнес портсигар к нему в комнату и сейчас уже спит. Странно, что он не подождал.

В комнате Аллейна портсигара не оказалось.

— Черт! Он его не нашел. Эта скотина Альберт его прикарманил, — пробормотал Аллейн.

Он тихо спустился вниз. В дальнем конце холла мерцал слабый свет. Дверь в коридор, ведущий на кухню, была открыта. Он пошел туда и в буфетной наткнулся на Маркинса со свечой в руке.

— Вот, запираю тут все, — сообщил тот. — Я вам нужен?

— Я ищу мистера Лосса.

— Разве он не пошел с вами к бараку? Минут десять назад.

— Он пошел без меня.

— Странно, — проговорил Маркинс, уставившись на Аллейна. — Могу поклясться, это были вы.

— Он надел мое пальто.

— Вот в чем дело! А кто же тогда был второй джентльмен?

— Уж точно не я. А что за джентльмен?

Маркинс поставил свечу и закрыл дверь.

— Я шел к дому управляющего. Хотел поговорить с мистером Джонсом. Клифф только что ушел. Их дом находится на вершине холма, позади пристройки. Когда я вышел из дома, мне показалось, что по дороге к бараку идете вы. Я решил срезать угол и догнать вас. На какое-то время я потерял вас из вида. Вы что-то прокричали, и я ответил: «Я здесь, сэр». Потом я услышал, как вы побежали вниз. Когда я подошел к тому месту, где видно дорогу, вас там уже не было.

Аллейн потер кончик носа.

— Это был не я, а мистер Лосс.

— Голос был похож на ваш. Мне показалось, что вы с кем-то разговаривали.

— И по телефону меня приняли за Лосса. Черт, так где же он? — раздраженно произнес Аллейн. — Если он спустился с холма, почему не появился дома? И кому он кричал? Клиффу?

— Нет, к тому времени Клифф уже был дома. Когда я к ним пришел, то спросил, не видел ли он вас. Он ответил, что никого не видел. А зачем мистер Лосс пошел туда?

Аллейн объяснил и сказал:

— Не нравится мне все это. Давайте его поищем.

— Да он где угодно может быть, мистер Аллейн.

— Где именно? Пройдем через кухню, Маркинс. Идите вперед. У меня есть фонарик.

— Он может сливать воду из радиатора грузовика. Ночью будет мороз.

— Для этого нужно подниматься на холм?

— Да нет. Гараж рядом с сараями.

— А что он прокричал? — спросил Аллейн, проходя за Маркинсом на темную и теплую кухню, где пахло сосной и горелым жиром.

— Не могу вам сказать. Он просто вскрикнул. Словно удивился чему-то. Одну минутку, мистер Аллейн. Я закрою дверь на засов. После этой истории с виски я все тщательно запираю.

— Клифф не виноват. Это сделал подлец Элби.

— Но я поймал его с бутылкой в руках!

— Он просто ставил ее на место.

— Да бросьте вы! — воскликнул Маркинс с чисто женской недоверчивостью.

— Элби во всем признался. А мальчишка попросту спасал его поганую репутацию.

— Но тогда какого черта он молчал? — почти взвизгнул Маркинс. — Нет, лучше мне остаться в камердинерах. Спецагент из меня никакой. Прохлопал мелкое воровство у себя под носом. Пойдемте, сэр.

Снаружи было темно и стоял пронизывающий холод. Маркинс пошел вперед, освещая фонариком крутую тропинку. Под ногами похрустывала трава, морозный воздух сковывал лицо. В ясном небе мерцали звезды.

— Куда мы идем, мистер Аллейн?

— В пристройку.

— Эта тропа проходит выше барака, но мы можем немного срезать и выйти на дорогу. Придется немного подняться по целине.

Под ногами у Аллейна заскрипела мерзлая земля. Они с Маркинсом скользили и съезжали вниз.

— Старайтесь упираться каблуками, — посоветовал Маркинс.

Аллейн вдруг почувствовал необъяснимую тревогу.

— Где эта чертова дорога? — проворчал он.

Они одолели подъем, и перед их глазами возник прямоугольник, черневший на склоне заиндевевшего холма.

— Пришли, — сказал Маркинс. — Здесь проволочная ограда, но она не колючая.

Проволока лязгнула, и они оказались по ту сторону ограды. Луч фонарика осветил замерзшие следы колес.

— В пристройке нет света, — констатировал Аллейн.

— Может, окликнем его, сэр?

— Нет, не надо. Будь он поблизости, он наверняка услышал бы нас. Мы так всех работников перебудим. Отсюда к стригальне спускается дорожка? Подождите-ка.

Маркинс быстро обернулся, осветив Аллейна, стоявшего лицом к стригальне.

— Дайте-ка мне фонарик, Маркинс.

Аллейн взял протянутый фонарик и осветил дорожку. Мишурным блеском засверкал иней. Круг света метнулся вперед, выхватив из темноты распростертое на земле тело.

— О Господи! — воскликнул Маркинс. — Что это с ним?

— Не ступайте на дорожку, — предупредил его Аллейн.

Он сошел на замерзшую землю и побежал вниз к сараю. Фонарик осветил серую шотландку его пальто, из-под которого торчали ноги Фабиана. Он лежал лицом вниз и вытянув вперед руки, словно, падая, пытался прикрыть голову.

Передав фонарь Маркинсу, Аллейн опустился рядом с телом на колени. Тонкая мальчишеская шея казалась хрупкой и беззащитной. Он осторожно раздвинул густые волосы на затылке Фабиана.

Стоявший позади него Маркинс коротко выругался.

— Удар был нанесен сверху, — заключил Аллейн.

Приподняв голову Фабиана, он, словно зловещий фокусник, вытащил у него изо рта яркий шелковый носовой платок.

4

— Он не?…

— Нет-нет, он жив. Но мы должны унести его с этого проклятого холода. До стригальни не больше двенадцати ярдов. Других повреждений у него, кажется, нет. Как вы думаете, мы его дотащим? Его нельзя ронять.

— Конечно-конечно.

— Тогда подождите здесь. Я пойду возьму мешковину.

Когда они подняли Фабиана, он тяжело и прерывисто дышал, выпуская изо рта маленькие клубочки пара. Чтобы войти в сарай, где пол был выше уровня земли, Аллейну пришлось приподнять Фабиана за плечи. Тот громко застонал.

— Потихоньку, — попросил Аллейн. — Вот так, Маркинс. Отлично. Я придерживаю голову. Подтолкните его внутрь. Пол здесь, как каток. А теперь опустите мешковину. Пойду принесу тюки.

Свет заплясал по сараю, выхватывая из темноты пресс, тюки с шерстью, стопки пустых мешков. Они уложили Фабиана на два тюка, положенных друг за другом на бок.

— Теперь зажжем керосиновую лампу и свечу. Надеюсь, на этот раз они в порядке. Прикройте ему ноги.

— Холодно, как в морге, — пожаловался Маркинс. — Не сочтите это за намек.

Керосиновая лампа и самодельный подсвечник оказались на месте. Сняв их со стены, Аллейн зажег огонь и поднес к Фабиану. Маркинс обложил его тюками и подсунул под голову сложенный в несколько раз мешок.

— Кровотечения у него нет, — сообщил он. — А как у него с дыханием, мистер Аллейн?

— Думаю, нормально. Платок — а это мой платок — был всего лишь полумерой. Вы спасли ему жизнь, Маркинс.

— Я?

— Думаю, да. Если бы вы не окликнули его… хотя нет. Возможно, нападавший разглядел, кто это… Все зависит от того, видел ли его Лосс.

— Надеюсь, что видел, мистер Аллейн.

— А я боюсь, что нет.

Сунув руку под тюки, Аллейн пощупал Фабиану запястье.

— Пульс у него неплохой. И он успел побывать в пристройке.

— Откуда вы знаете, сэр?

Аллейн вытащил из-под тюков руку. В ней был портсигар.

— Мой. Фабиан пошел в пристройку, чтобы забрать его. Он был у него в кармане.

— Что будем делать дальше?

Аллейн взглянул на лицо Фабиана. Глаза его были приоткрыты, брови сдвинуты, губы бесшумно двигались.

— Как же нам лучше поступить? — пробормотал Аллейн.

— Может, позвать капитана Грейса?

— Будь я в нем уверен, мы не стали бы обращаться ни к кому другому. Но я в нем не уверен. Мы не можем рисковать. Пока не поднимайте никого в доме. Сначала сходите к работникам в барак и проверьте все комнаты. Что каждый из них делает и как давно там находится. И побыстрее. Они, вероятно, уже завалились спать. Потом сходите к управляющему и скажите, что произошел несчастный случай. Больше ничего не говорите. Попросите у них бутылки с горячей водой, одеяла и что-нибудь такое, из чего можно сделать носилки. Пусть мистер Джонс с Клиффом придут сюда. И попробуйте с их телефона дозвониться врачу мистера Лосса.

— Он появится только утром.

— Черт. Тогда остается надеяться на собственный здравый смысл. Идите, Маркинс. И помните — это несчастный случай. Если Клифф будет дома, понаблюдайте за ним.

Маркинс выскользнул за дверь.

Аллейн остался ждать в компании холода и запахов стригальни. Присев на корточки, он посмотрел на Фабиана, чья голова, залитая желтоватым светом, выглядывала из-под мешковины, словно орех из скорлупы. Тот, насупив брови, шевелил губами. Иногда он вертел головой и постанывал. Вытащив из кармана чистый платок, Аллейн подложил его под голову Фабиана. Подул морозный ветерок, и стропила тихо завздыхали. Аллейн осветил фонариком пресс. Он был пуст, но рядом были сложены тюки с шерстью, настриженной днем. «Неужели все повторяется?» — подумал он. — Меня собирались запихнуть в тюк и отправить вслед за миссис Рубрик?» Он посмотрел на Фабиана. «Или это ждало его, если бы он имел неосторожность умереть?»

Фабиан повернул голову. Стало видно, как опухла его шея под волосами. Аллейн осторожно раздвинул пряди и осветил фонариком широкий вдавленный след у основания черепа. Поднявшись, он пошел к стойлам. Возле двери на своем обычном месте лежало клеймо — толстый железный пруток с печатью Маунт-Мун на торце. Присев, Аллейн внимательно осмотрел его. Потом достал носовой платок, обернул им клеймо и отнес к Фабиану.

— Похоже на то, — произнес он, переводя взгляд с прутка на голову Фабиана.

Передвинув керосиновую лампу, он вытянул из-под тюков, укрывавших Фабиана, полы своего пальто — сначала с одной стороны, потом с другой. На левой поле он обнаружил что-то вроде длинного рубца, вокруг которого сморщился твид. Вынув увеличительное стекло, он увидел, что материя замохрилась и испачкана чем-то коричневым.

— И куда мне тебя девать, черт побери? — спросил Аллейн, обращаясь к клейму.

Обернув руку платком, он отнес клеймо в глубь сарая, прикрыл платком и навалил на него тюк. Потом постоял в темноте, рассеянно глядя на пятно света вокруг головы Фабиана. Казалось, что он находится где-то очень далеко — безжизненный островок, окруженный тьмой. Оторвав от него взгляд, Аллейн посмотрел в окно, за которым чуть виднелась развилка дорог, обледенелый склон и низкорослый куст, отбрасывающий угольно-черную тень.

— Забавно, — громко произнес чей-то голос.

У Аллейна мороз пробежал по коже. Он настороженно застыл на месте.

— Какого черта ты здесь делаешь? Носишься как угорелая кошка.

В круге желтого света началось какое-то движение. Мешки чуть сдвинулись с места.

— Скорей! Скорей!

Показалась рука.

— Сейчас встану. Спать, — произнес голос, растягивая слова. — Потом в нем зазвучала печаль: — Умереть. Уснуть. Продолжай, черт возьми. Встать! О Господи. Я чертовски устал.

Аллейн осторожно двинулся к Фабиану.

— Вы только помешаете, — со смешком сказал тот. — Это не прибавит вам популярности.

Аллейн остановился.

— Наш старина, — с симпатией произнес Фабиан, — нашел эту проклятую штуку.

— Привет! — снова заговорил он через минуту. Потом с отвращением добавил: — Тери! О Господи! Лучше бы я этого не видел. Глупый старик.

Фабиан приподнялся и сел. Быстро подойдя к нему, Аллейн опустился на колени.

— Все в порядке. Вам лучше лечь, — сказал он.

— Да, но зачем так бежать? Там что-то случилось?

— Где?

— Вы слышали, что она сказала? Это не прибавит вам популярности. Где она была? — У лавандовой дорожки, — ответил Аллейн.

Глаза Фабиана были открыты, но смотрел он куда-то мимо Аллейна, отчаянно хмуря брови.

— А кто ее нашел?

— Дядя Артур.

— Вы свое дело знаете. Я не мог… Как же я устал. Я брошусь в море. Это проклятое пианино. Хоть бы он заткнулся. Выше знамена, черт побери! Встать!

Не спуская взгляда со стропил, Фабиан оттолкнул Аллейна.

— Вперед, ребята! — завопил он. — Не дрейфь. Все за мной!

Аллейн попытался его успокоить, но Фабиан так разбушевался, что пришлось применить силу, рискуя быть сбитым с ног.

— Я же тебе помочь хочу, осел, — проворчал Аллейн.

— Думаешь, я немца не отличу, если увижу, — продолжал Фабиан задыхаясь.

Он вдруг ударил Аллейна в челюсть, подбежал к стене и попытался взобраться на нее по балкам. Аллейн обхватил его за ноги. Фабиан вдруг осел, и они вместе упали на пол. К счастью, Фабиан оказался наверху.

«Слава Богу, что опять не треснулся головой», — обрадовался Аллейн и стал выбираться из-под Фабиана.

Тот лежал неподвижно, тяжело дыша. Аллейн, который сам еле держался на ногах, принялся укрывать его.

— О, Урси, божественная дурочка, — печально произнес Фабиан. Вздохнув, он повернулся на бок и сразу же заснул.

— Если это потеря памяти, то в ней есть определенная система, — пробормотал Аллейн, потирая подбородок.

Подойдя к проему, он отдернул мешковину и высунулся наружу. В голове у него гудело.

«Черт бы побрал этого парня, — уже с раздражением подумал он. — Хотя, что с него взять, он ведь не в себе. Похоже, когда у него припадок, он ведет себя одинаково. Может это быть уликой или нет? Он всегда куда-то лезет. На борт корабля. На ворота. По палубной лестнице. Тогда на что он лез в огороде?»

Аллейн посмотрел вниз на темный силуэт дома. За ним, чуть справа, копьем вонзался в звездное небо огромный пирамидальный тополь.

«Это случилось где-то рядом с огородом, — продолжал рассуждать Аллейн. — Он сказал, что его брюки были в грязи, а сам он лежал под деревом. Господи, что толку от брюк, вымазанных год назад».

В голове больше не гудело, но было адски холодно. Аллейна била дрожь.

— К утру совсем расклеюсь, — пробормотал он и отступил в темноту сарая.

Вокруг было так тихо, что даже шум реки Мун, которая, вырвавшись из ущелья, во весь опор неслась к озеру, был бессилен нарушить это безмолвие. Он оставался за пределами восприятия. Но Аллейна интересовал совсем другой шум. Со стороны дороги послышались чуть различимые скользящие шаги, сменившиеся глухим звуком падающего тела. Он вспомнил, как они с Маркинсом скользили и падали на обледенелой земле. Потом что-то звякнуло.

«Это ограда. Сейчас кто-то появится на дороге. Интересно, кто?» — подумал Аллейн.

В этот момент у барака зазвенели цепи, и собака, рванувшаяся с привязи, огласила окрестности заливистым лаем. Раздался сердитый мужской голос:

— Тихо, Джок! Лежать! А то взгрею как следует.

Цепи снова загремели, и проволочная ограда ответила им слабым металлическим эхом. Рядом с пристройкой запрыгал свет.

— Проклятие! — выругался Аллейн. — Всегда кто-нибудь помешает.

X. Ночное происшествие

1

В сарай вслед за Маркинсом вошли Томми Джонс и Клифф. Они остановились у входа, сощурившись от света лампы. Томми угрюмо посмотрел на Аллейна.

— В чем дело? — спросил он.

— Вот, посмотрите.

Томми прошел вперед.

— Это Фабиан, — громко произнес Клифф.

— Да, — подтвердил Аллейн.

— Что с ним? — повернулся к Маркинсу Клифф. — Почему вы сразу не сказали, что это Фабиан? Что вам мешало?

— Приказ, — коротко ответил Маркинс, и Томми Джонс недобро взглянул на Аллейна.

— Чей приказ? У него опять припадок? Или он умер? — допытывался Клифф, постепенно повышая голос.

— Нет, не умер, — ответил Аллейн.

Клифф подошел к Фабиану и опустился на колени.

— Не суйся туда, — остановил его отец.

— Я хочу знать, что с ним случилось. На него кто-то напал?

— Его ударили по голове железным клеймом, — объяснил Аллейн.

Клифф вскрикнул. Отец положил ему на плечо руку.

— Я ему ничего не скажу, когда он придет в себя. И запомните, потому что это важно: у него был сильный шок, а нам надо услышать от него, что произошло. Поэтому никому ничего не говорите.

— Клеймом? Ну надо же, — задумчиво произнес Томми Джонс.

Он посмотрел в угол, где обычно лежало клеймо.

— Оно было не там, — быстро сказал Клифф. — Его оставили у пресса.

— А где оно сейчас? — осведомился Томми Джонс.

— Спрятано в надежном месте, — ответил Аллейн.

— Кто это сделал?

В ответ на этот классический вопрос Аллейн только пожал плечами.

— Я проверил людей, сэр, — вмешался Маркинс. — Все на своих койках. Бен Уилсон не спал и сказал мне, что за последний час никто из них не уходил и не приходил. Элби мертвецки пьян.

— Хорошо. Вы достали носилки?

— Да, сэр. Те, которые миссис Рубрик держала для занятий по оказанию первой помощи.

— Вы заходили в дом? — резко спросил Аллейн.

— Нет. Они хранились здесь, наверху. Давай, Томми.

Томми принес носилки, Клифф — стопку серых одеял. Мужчины накрыли носилки одеялами, перенесли Фабиана и закутали его. Клифф, сцепив руки, с несчастным видом наблюдал за ними.

— Как же мы пойдем по этой ледяной дороге? — проворчал Аллейн. — У вас, Джонс, и у Клиффа ботинки на гвоздях, а у нас с Маркинсом подошвы скользят.

— Дорога не такая уж скользкая, — возразил Маркинс.

— Вы поднимались по дорожке, ведущей от кухни? — спросил Томми Джонс.

— Готовы? — спросил Аллейн, прежде чем Маркинс успел ответить.

Они встали по углам носилок. Фабиан открыл глаза и посмотрел на Клиффа.

— Привет, чудо-ребенок, — четко произнес он.

— Это я, — встрепенулся Клифф. — Вы поправитесь, мистер Лосс.

— О Боже, — прошептал Фабиан. — Неужели снова?

— У вас небольшое сотрясение мозга, — объяснил Аллейн. — Через минуту вы будете в постели.

— Моя голова.

— Знаю. У вас трещина. Готовы?

— Я могу идти сам, — запротестовал Фабиан. — К чему вся эта канитель? Раньше я всегда вставал и шел сам.

— А на этот раз вас понесут, — бодро произнес Аллейн. — Вперед, ребята. Старайтесь идти по траве.

— Но по дороге же легче, — возразил Томми Джонс.

— А мы попробуем по траве. Забирайте левее.

По пути Аллейн сокрушался про себя: «Какая жалость, что я не мог отойти от него в сарае ни на минуту. На дороге наверняка остались следы, а теперь мы все затопчем, как стадо слонов».

На обочине было не так скользко, как на склоне, а когда они вышли на дорогу, идти стало гораздо легче. Французские окна гостиной были не заперты, и они внесли Фабиана через одно из них и опустили носилки на пол, пока Маркинс зажигал лампы. Фабиан лежал так тихо, что Аллейн стал опасаться, не потерял ли он сознание. Но в свете зажженной лампы стало видно, что глаза его открыты, а брови хмуро сведены.

— Все в порядке? — участливо спросил Аллейн.

Фабиан повернул голову набок и коротко пробормотал.

— О да, да.

— Я схожу наверх и позову Дугласа. Маркинс, поставьте чайник. А вы двое подождите здесь, хорошо?

Аллейн побежал наверх и на площадке столкнулся с Урсулой, стоявшей в ночной рубашке со свечой в руке и пытавшейся рассмотреть, что происходит внизу.

— Что случилось? — спросила она.

— Небольшой несчастный случай. Ваш молодой человек ударился головой, но сейчас с ним все в порядке.

— Фабиан? — ахнула она, широко раскрыв глаза. — Где он?

— Только не надо никуда кидаться, дорогое дитя. Он в гостиной, мы собираемся уложить его в кровать. Прежде чем спуститься вниз, положите пару грелок в его постель и вспомните несколько строк из руководства по оказанию первой помощи. Он поправится.

Дверь в комнату Теренс Линн открылась. Она вышла на площадку со свечой. Ярко-красный шелковый халат выгодно оттенял ее хрупкость и бледность.

— Фабиану плохо, — сказала Урсула и бросилась к себе в комнату.

Мисс Линн оставила дверь незакрытой. Аллейн увидел горящую свечу, стоящую на тумбочке рядом с открытой книгой или с толстой тетрадью, страницы которой исписаны мелким почерком. Увидев, куда он смотрит, Теренс быстро захлопнула дверь. Урсула вернулась с грелкой и поспешила в комнату Фабиана.

Мисс Линн осветила лицо Аллейна свечой.

— Вы подрались, — констатировала она.

Он потрогал свой подбородок.

— Я на что-то наткнулся в сарае.

— У вас идет кровь.

— Я знаю. Не могли бы вы дать мне кусочек ваты?

Она заколебалась.

— Подождите минутку, — наконец сказала она и исчезла за дверью, закрыв ее за собой.

Аллейн постучал и вошел в комнату.

Увидев Аллейна, Теренс метнулась к тумбочке и быстро закрыла тетрадь.

— Я просила вас подождать.

— Прошу прощения. Вы не одолжите свою грелку? Отнесите ее, пожалуйста, к нему в комнату. А вот и вата. Большое спасибо.

Аллейн взял у нее из рук кусочек ваты и повернулся к зеркалу. Вытирая подбородок, он наблюдал за Теренс в зеркале. Стоя спиной к нему, она наклонилась над кроватью. Когда она отошла, одеяло было расправлено, а тетрадь исчезла с тумбочки.

— Вот возьмите, — сказала она, протягивая Аллейну грелку.

— Будьте ангелом, отнесите ее сами. А я пока обработаю рану.

— Мистер Аллейн, я предпочитаю, чтобы вы залечивали раны в своей комнате, — решительно произнесла мисс Линн.

— Извините меня. Просто я пытался спасти воротничок. Разумеется. — Он направился к двери.

— Тери! — негромко позвала Урсула из коридора.

— Я ухожу, — сказал Аллейн. Он пересек площадку и вошел в свою комнату.

— Тери! — опять позвала Урсула.

— Сейчас иду, — ответила мисс Линн и двинулась по коридору с грелкой и свечой в руках. Аллейн наблюдал за ней сквозь неплотно прикрытую дверь.

— Все в этой чертовой игре идет не по правилам, — подумал он и устремился в комнату Теренс.

Толстая квадратная тетрадь в жестком переплете была спрятана между простынями. Открыв ее, он прочитал следующее:

«1 февраля 1942 г. Теперь, когда я уверен в ее чувствах ко мне, должен признаться, что постоянное беспокойство, царящее в этом доме (которое, если быть честным, создает сама Флоренс и которое я столь долго с покорностью терпел), становится для меня совершенно невыносимым».

Аллейн стоял в нерешительности. Из тетради выпала небольшая папка. Открыв ее, Аллейн увидел фотографию мужчины с полузакрытыми глазами, страдальчески сжатыми губами и глубокими носогубными складками. Внизу стояли инициалы А. Р., написанные тем же мелким почерком, которым была исписана тетрадь.

«Значит, вот он какой, Артур Рубрик», — подумал Аллейн и, вложив фотографию в тетрадь, вернул все на прежнее место.

2

Перед тем как покинуть комнату мисс Линн, Аллейн мельком посмотрел на ее туфли. Все они, кроме одной пары, были чистыми и ухоженными. Грубые садовые башмаки, отмытые, но не начищенные, были сухими. Закрыв за собой дверь, Аллейн услышал в коридоре девичьи голоса. Он нашел их у лестницы, беседующими с миссис Эйсворти, чья внушительная фигура была прикрыта пестрым фланелевым халатом, который она, увидев Аллейна, плотно запахнула. С некоторым трудом ее удалось уговорить вернуться в комнату.

— Я иду к Фабиану, — заявила Урсула. — Как вы собираетесь нести его наверх?

— Думаю, он дойдет сам, — предположил Аллейн. — Будьте с ним помягче. Дуглас поможет нам уложить его в постель. Вы не знаете, он проснулся?

— Только не Дуглас, — сказала Теренс Линн. — Он спит как бревно.

— Мистер Аллейн, у Фабиана опять припадок? — спросила Урсула.

— Думаю, что да.

— Черт, теперь он решит, что не имеет права на мне жениться. Пойдем, Тери.

Девушка не совсем охотно последовала за ней.

Аллейн постучал в дверь Дугласа Грейса и, не услышав ответа, вошел и посветил фонариком на его взъерошенную голову.

— Грейс!

— А?

Судорожно сбросив одеяло, Дуглас в недоумении уставился на него.

— Какого черта вы меня поднимаете? — негодующе спросил он и заморгал глазами. — Извините, сэр. Мне снилось, что я на передовой. Что случилось?

— У Лосса опять припадок.

Дуглас посмотрел на Аллейна с уже знакомым выражением возмущенного недоверия.

«Сейчас начнет повторять каждое последнее слово», — с раздражением подумал Аллейн.

— Припадок, — действительно повторил Дуглас. — Вот черт! Как это случилось? Когда? Где?

— Рядом с пристройкой. Полчаса назад. Он пошел за моим портсигаром.

— Да, я помню эту историю, — торжествующе произнес Дуглас. — Он все еще без сознания? Бедняга Фаб.

— Он в сознании, но у него ведь трещина в черепе. Помогите отвести его наверх.

— Отвести наверх? — переспросил Дуглас, потянувшись за своим халатом. Казалось, он был очень взволнован. — Какое невезение. Я имею в виду их с Урси планы на будущее.

— Да.

— Полчаса назад, — пробормотал Дуглас, засовывая ноги в шлепанцы. — Должно быть, это случилось после того, как мы вышли из гостиной. Я пошел подышать воздухом на боковой лужайке. Господи, он, наверное, был где-то рядом.

— Вы ничего не слышали?

Дуглас изумленно посмотрел на него, чуть приоткрыв рот.

— Я слышал, как шумит река. Верный знак, что подует южный ветер. Вы-то вряд ли знаете наши приметы.

— Нет, не знаю. А еще что-нибудь слышали?

— Что-нибудь? А что именно?

— Голоса или шаги.

— Голоса? Он разве говорил? Шаги?

— Оставим это. Пойдемте.

Они спустились в гостиную.

Фабиан лежал на диване, рядом на низком табурете примостилась Урсула. Томми Джонс и Клифф смущенно стояли у окна, рассматривая свои ботинки. Маркинс с точно выверенным выражением участия на лице расставлял на подносе напитки. Теренс Линн стояла у разожженного камина, и ее красное одеяние переливалось в отблесках яркого огня.

— Какая жалость, Фаб. Вот ведь невезение, — приветствовал его Дуглас.

— В высшей степени досадно, — пробормотал Фабиан, глядя на Урсулу.

Он был все еще укрыт серыми одеялами, и Урсула подсунула под них руку.

— Дуглас, дай носильщикам выпить. Им это не помешает.

— Тебе нельзя, — предупредила Урсула.

— Смотри раздел четыре. После травм головы следует воздерживаться от алкоголя.

Маркинс, соблюдая этикет, пошел к двери.

— Выпейте с нами, Маркинс, — слабым голосом произнес Фабиан.

Дуглас был шокирован.

— Благодарю вас, сэр, — с достоинством произнес Маркинс.

— Ты выпьешь виски, Томми? А Клифф?

— Я не прочь, — ответил Томми Джонс. — А мой парень не будет, спасибо.

— Ему не помешало бы выпить, — сказал Фабиан.

Клифф и вправду был очень бледен.

— Он вообще не пьет виски, — со значением произнес мистер Джонс.

— Фаб, мне кажется, тебе надо лечь в постель, — засуетился Дуглас. — Вы согласны, мистер Аллейн?

— Мы выпьем за ваше здоровье, когда все закончим, — заверил Фабиана Аллейн.

— Я не хочу, чтобы меня несли наверх. Даже не думайте об этом.

— Хорошо, тогда вы пойдете сами, а мы с Грейсом вам поможем.

— Согласен, — с готовностью произнес Дуглас.

— Достаточно одного, — закапризничал Фабиан. — Говорю же вам, я в полном порядке. Дуглас, налей ребятам виски. Ведь это мистер Аллейн организовал спасительную операцию. Вот пусть и завершит ее.

Фабиан сел и скорчил гримасу. Он был очень бледен, и руки у него тряслись.

— Все будет в порядке, Фаб, — подала голос Урсула. — Я за тобой присмотрю.

— Спасибо, дорогая, обязательно приходи, но чуть попозже, — сказал Фабиан и повернулся к Аллейну: — Пойдемте.

Когда они вышли в холл, Фабиан взял Аллейна под руку.

— Не сочтите это за каприз. Просто мне нужно поговорить с вами. Господи, как же мне плохо.

Аллейн отвел его наверх и уложил в постель. Фабиан подчинился без всякого сопротивления. Вспомнив слова Маркинса об аптечке в ванной, Аллейн совершил туда набег и изъял перевязочные средства. Потом выстриг волосы на затылке Фабиана. Рана, припухшая по краям, была невелика и как бы вдавлена в кожу. Аллейн обработал рану и уже готовился наложить повязку, но тут Фабиан, лежавший лицом вниз, вдруг спросил:

— Я ведь не сам упал? Меня кто-то ударил, правда?

— Почему вы так думаете? — спросил Аллейн, застыв с ватой в руках.

— Кое-что я помню. Когда это случилось, я был на ногах. Рядом с развилкой. Это было почти так же, как при Дюнкерке, но, слава Богу, не в то же место. Мне кажется, я закричал. Меня кто-то ударил, не пытайтесь это отрицать.

— Еще что-нибудь помните?

— Там рядом с дорогой есть насыпь, поросшая кустами. Я возвращался из пристройки. Дорога была скользкой, и я держался поближе к краю. Тот, кто на меня напал, прятался в кустах. Но почему? Почему меня?

Аллейн наложил на рану вату и взялся за бинт.

— На вас было мое пальто, — напомнил он.

— «Подкрепите меня вином» 185, — прошептал Фабиан. — А ведь и правда.

Он замолчал и не раскрывал рта, пока Аллейн не закончил перевязку. Теперь он лежал на боку с толстым слоем ваты под головой. Аллейн прибрался в комнате и подошел к кровати. Фабиан уже задремал, и Аллейн выскользнул за дверь.

Перед тем как спуститься вниз, он обошел все спальни, но ни в одной из них сырой обуви не обнаружилось. Свои рабочие башмаки Дуглас и Фабиан, видимо, держали внизу.

— Но там явно ходили не в рабочих ботинках, — пробормотал Аллейн и вернулся в гостиную.

Джонсы уже собирались уходить, а Маркинс убирал поднос. Дуглас с трубкой в зубах развалился в кресле, положив ноги на каминный приступок. На лице у него было написано облегчение. Теренс Линн извлекла свое неизменное вязанье и очень прямо сидела на диване, протянув ноги к огню и сосредоточенно работая спицами. Урсула, говорившая с Томми Джонсом, быстро подошла к Аллейну.

— Как он? Я могу пойти к нему?

— Он сладко спит. Лучше его не тревожить. Можете послушать под дверью.

— Мы пойдем, — сказал Томми Джонс. — Всем спокойной ночи.

— Одну минуточку, — остановил его Аллейн.

— А, привет! — поднял глаза Дуглас. — Как там дела? — И прежде чем Аллейн успел ответить, быстро добавил: — С ним все в порядке? Может быть, съездить за доктором? Я обернусь часа за четыре, если поеду сразу. С травмой головы шутки плохи. Не стоит рисковать.

— Не стоит, — ответил Аллейн. — По-моему, все обойдется. Череп у него не поврежден. Удар был косым.

— Удар? — резко переспросила Теренс. Верхняя губа у нее судорожно скривилась, обнажив зубы в некоем подобии улыбки.

— Но разве он ударился головой не при падении?! — воскликнул Дуглас.

— Он упал лицом вниз, потому что его ударили по голове.

— Вы хотите сказать — на него кто-то напал?

— Да.

— О Боже, — прошептал Дуглас.

Урсула, стоявшая рядом с Аллейном, сжала кулачки в карманах халата. Вздернув подбородок, она дрожащим голосом спросила:

— Значит, кто-то хотел убить Фабиана?

— Это было опасное нападение.

— Но… Я пойду к нему, — заявила она, направляясь к двери. — Его нельзя оставлять одного.

— Будьте добры, останьтесь, мисс Харм. Дом заперт, а ключ от его комнаты у меня в кармане. Мы все здесь, значит, ему ничего не грозит.

И тут с Теренс Линн случилась истерика.

3

Полицейских не удивишь истерикой, и потому Аллейн не растерялся. В то время как Томми Джонс и Дуглас сделали вид, что ничего не замечают, Клифф огорчился, а Маркинс проявил умеренный интерес, Урсула с апломбом человека, разбирающегося в медицине, предложила вылить на Теренс кувшин холодной воды. Это предложение вкупе с менее радикальными мерами, предпринятыми Аллейном, возымело эффект. Мисс Линн затихла и, поднявшись, направилась в дальний конец комнаты, отчаянно пытаясь совладать с собой.

— Вот уж от кого не ожидала, — заявила Урсула.

— Заткнись, — оборвал ее Дуглас.

— В конце концов, это мой парень, а не ее.

Зло посмотрев на нее, Дуглас после минутного колебания, подошел к Теренс и что-то тихо сказал ей. Аллейн услышал, как она ответила:

— Нет! Оставь меня в покое, пожалуйста. Я в порядке. Уйди.

Дуглас недовольно отошел, стараясь сохранять достоинство.

— Думаю, Теренс надо отпустить, — сказал он Аллейну.

— Мне очень жаль, но это невозможно, — отрезал тот.

Он подошел к камину и встал к нему спиной, призывая всех к вниманию. Это был неприятный момент, и он поразился, как похоже ведут себя люди, когда они чего-то боятся. Их лица становятся непроницаемыми. Они внимательно следят за тобой, но стоит взглянуть на них, как они тут же отводят глаза. И всегда стремятся сбиться в кучу, стараясь быть в некотором отдалении.

Сейчас он тоже стоял один — официальное лицо, не принадлежащее себе, бдительное и не упускающее ни одной их оплошности.

— К сожалению, я не могу отпустить никого из вас, — начал он. — В настоящий момент нет никаких оснований предполагать, что нападение произведено кем-то со стороны. Поэтому советую каждому из вас дать подробный отчет о своих передвижениях с того момента, как я покинул эту комнату и пошел в пристройку за своим портсигаром.

— Просто ушам своим не верю, — заявила Урсула. — Вы впервые заговорили, как сыщик.

— Пока мне придется вести себя именно так. Пожалуйста, присядьте. Начнем с вас, капитан Грейс. — С меня? Послушайте, сэр…

— Что вы делали после того, как я вышел из комнаты?

— Что я делал? Когда вы вошли, я сидел и читал газету, не так ли? Потом вы ушли, и я сказал: «Может мне пойти с ним — я имел в виду вас — и помочь ему найти этот проклятый портсигар?» Никто не ответил, и тогда я сказал: «Ну, а как насчет того, чтобы вздремнуть?» Я завел часы, и все разошлись. Я вышел на боковую лужайку, чтобы взглянуть на небо и освежиться перед сном. Я всегда так делаю. Мне кажется, я слышал, как вы хлопнули задней дверью.

Дуглас недоуменно замолк, а потом продолжил:

— Или это был Фабиан? Вы ведь сказали, что пошел он. Конечно, это был Фабиан, раз вы потом нашли его. Но кто-то шел по дорожке вдоль боковой ограды. Я подумал, что это работник. Я сказал: «Добрый вечер», — но мне не ответили. Когда я вернулся в дом, все уже разошлись. Я поставил экран перед камином, взял свечу и пошел наверх. Там я постучался к Тери, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Потом принял ванну и пошел к себе в комнату. Вы как раз бродили по коридору, и я забеспокоился, потому что с некоторых пор отношусь к такому хождению с настороженностью. Я спросил: «Это ты, Фаб?» — но мне ответили вы, и я пошел спать.

— Свидетели у вас есть? — спросил Аллейн.

— Теренс. Я же сказал, что постучался к ней.

— Вы это слышали? — спросил Аллейн Урсулу.

— Я слышала, как кто-то поднялся по лестнице и ходил по коридору, но я уже легла и не стала вставать, чтобы посмотреть, кто это. Еще я слышала, как в трубах журчала вода. Потом уснула. Меня разбудили шаги и голоса внизу. Я сразу догадалась: что-то произошло. Когда вышла на площадку, столкнулась с вами.

— Наверх вы поднимались все вместе? Вы, мисс Линн и миссис Эйсворти?

— Нет. Эйсворти пошла первой и заняла ванную, так что мне пришлось ждать, чтобы почистить зубы. Я помню: когда я выходила из гостиной, зазвонил телефон. Я подняла трубку и услышала, что Фабиан с кем-то говорит. Во всяком случае, мне показалось, что это он. Потому что я сама видела, как вы выскочили на улицу.

— Вы видели, как мое пальто выскочило на улицу.

— Ну, в холле было довольно темно.

Урсула впилась взглядом в Аллейна:

— Поклянитесь, что с ним все в порядке.

— Когда я уходил, он крепко спал. Ему ничего не грозит. Утром вы можете позвонить в город доктору. Я и сам не прочь услышать мнение медика. Или… Здесь поблизости есть какой-нибудь врач?

— В четырех милях отсюда, — сообщил Дуглас.

— Если вы так тревожитесь, можно отправить кого-то за ним. Я не считаю, что в этом есть необходимость, но осмотр врача не будет лишним.

— Думаю, что да, — сказала Урсула. — А почему мне сейчас нельзя к нему?

— Хорошо. Когда я закончу, мы вместе поднимемся наверх, вы его разбудите и справитесь о самочувствии.

— Какой же вы вредный, — прощебетала Урсула.

— Это слишком серьезно, — холодно произнес Аллейн.

Девушка чуть покраснела, смущенная его нежеланием поддержать шутливый тон.

— Я знаю, — коротко ответила она.

— Вы слышали мой голос в трубке и решили, что это Лосс? Вы видели, как он выходил, и приняли его за меня. А что вы делали потом?

— Я пожелала Тери спокойной ночи, зажгла свечу и поднялась наверх. В комнате я разделась, и когда Эйсвортиха освободила ванную комнату, умылась, почистила зубы и легла спать.

— Вы никого не видели?

— Только миссис Эйсворти.

— А вы, мисс Линн? Вы ушли из гостиной после мисс Харм?

Теренс подошла и встала позади Урсулы. Дуглас оказался рядом с ней, но она его не замечала. Когда он попытался взять ее под руку, она легким движением отстранилась, словно освобождая рукав, зацепившийся за мебель. После этого она начала говорить, глядя прямо перед собой:

— В гостиной было очень холодно — Дуглас оставил окно открытым. Он гулял на лужайке. Я пожелала ему спокойной ночи и попросила поставить перед камином экран. Он обещал это сделать. Я пошла в холл и зажгла свечу. В кабинете кто-то говорил, но я не могла разобрать, вы это или Фабиан. Потом я поднялась в свою комнату. Дуглас постучался ко мне и пожелал спокойной ночи. Я отложила вязанье и разделась. Кто-то вышел из ванной. Судя по походке, это была миссис Эйсворти. Урсула что-то ей сказала. Я… я немного почитала, потом сходила в ванную и легла в постель.

— Вы сразу заснули?

— Нет, не сразу.

— Вы, вероятно, читали?

— Да… я читала.

— Что же вы читали?

— Какое это имеет значение? — не вытерпела Урсула. — Роман. Не помню, как он называется. Какая-то шпионская история.

— Когда я поднялся и стал говорить с Урсулой, вы еще не спали?

— Нет, не спала.

— Да, у вас в комнате горела свеча. Вы в тот момент еще читали?

— Да, — ответила Теренс после небольшой заминки.

— Наверное, шпионская история оказалась довольно интересной, — улыбнулся Аллейн.

Теренс облизнула губы.

— А кроме миссис Эйсворти и Урсулы кто-нибудь поднимался наверх? Вы не слышали?

— Поднимался. И даже не один. Мне показалось, что вы разговариваете с Фабианом. Возможно, это Фабиан говорил с Дугласом. У вас с Фабианом похожие голоса.

— А на задней лестнице вы никого не слышали?

— Моя комната слишком далеко оттуда.

— Маркинс, вы в это время пользовались задней лестницей?

— Нет, сэр, — безучастно ответил Маркинс.

— Мне хотелось бы знать, что в это время делал Маркинс, — вдруг подал голос Дуглас.

— Он уже отчитался во всех своих передвижениях, — сухо ответил Аллейн. — Маркинс поднимался к дороге, когда ему показалось, что он видит меня. Чуть позже он услышал голос, который принял за мой. Он пошел по дороге, но никого не встретил. Возвращаясь от управляющего, он столкнулся со мной. Мы вместе осмотрели дорогу и нашли Лосса, лежащего без сознания на тропинке, ведущей к стригальне.

— Значит, Маркинс находился рядом с местом происшествия в самый критический момент, — подытожил Дуглас, высоко подняв свою внушительную бровь.

Маркинс многозначительно вздохнул.

— До этого он был у нас, капитан, — поспешно объяснил Томми Джонс. — Мы с ним толковали. Все как на ладони.

— Ну что ж, давайте послушаем вас, мистер Джонс, — сказал Аллейн. — Вы весь вечер были дома?

— После чая я пошел к овечьему загону — это было где-то в половине седьмого, а на обратном пути заглянул к ребятам в барак. Они там совсем заморочились с этим их поваром. Он и Элби Блэк набрались под завязку. Распевали гимны и вытворяли черт знает что.

— А потом? — спросил Аллейн.

— Вернулся домой. Когда я пришел, по радио как раз началась программа, которая идет в семь тридцать. Больше я не выходил.

— А когда пришел Маркинс?

— Где-то без четверти восемь. А ушел он, когда началась программа, которая идет в восемь.

— Я вышел из дома без четверти восемь, а вернулся в пять минут девятого и сразу завел кухонные часы.

— Похоже, вы очень внимательно следили за временем, — заметил Дуглас, в упор глядя на Маркинса.

— Я всегда слежу за ним, сэр.

— Мистер Джонс, кто может подтвердить, что вы с половины восьмого находились дома? — продолжил свои вопросы Аллейн.

Томми Джонс насупил брови и вытянул нижнюю губу.

«Ну, прямо вылитая обезьяна», — удивился Аллейн.

— Жена была дома, и миссис Дак тоже. Она зашла к нам, когда покончила с делами.

«Ну да, конечно, жена», — подумал Аллейн. Вслух же он спросил:

— Они находились в той же комнате, что и вы?

— Они сидели в передней комнате. Какое-то время. А я был на кухне.

— С Клиффом?

— Точно, — поспешно ответил Томми Джонс.

— За исключением того времени, когда Клифф приносил сюда газету?

У Клиффа чуть дрогнули руки.

— Ах да, — нарочито громко произнес Томми. — Верно, он забегал сюда. Точно. Но его не было всего пару минут. Я и позабыл про это.

— Вы приходили, когда я был еще в гостиной, — обратился Аллейн к Клиффу. — И ушли как раз в тот момент, когда я говорил, что оставил портсигар в пристройке и собираюсь за ним сходить.

— Я этого не слышал, — ответил Клифф и, слегка откашлявшись, торопливо добавил: — Я сразу пошел домой. Вышел через кухню. Мистер Маркинс меня видел. Когда он через несколько минут пришел к нам, я был уже дома. Я не слышал, что кто-то собирается куда-то идти.

— По дороге домой вы видели мистера Лосса или кого-то еще?

— Как я мог его видеть? Он вышел после меня, — ответил Клифф, сильно побледнев. — Когда я уходил, он был еще здесь.

— Нет, он был наверху.

— Я хотел сказать, что в доме. Он как раз поднимался, когда я уходил.

— Понятно. А каким путем вы возвращались домой?

— По дорожке, которая идет от кухни. Потом я пошел наискосок по холму и пролез сквозь ограду. Так можно выйти на дорогу чуть пониже развилки.

— Вы ничего не слышали?

— Когда я зашел за пристройку, здесь, в доме, хлопнула дверь. Должно быть, это вышел мистер Маркинс. Он пришел к нам минуты через две после меня. Он шел прямо за мной.

— Это вам капитан Грейс сказал «Добрый вечер», когда он гулял на лужайке?

Клифф взглянул на Дугласа и отвел глаза.

— Нет, не мне. Не думаю, что мне.

— Но вы это слышали?

— Да, слышал.

— А почему не ответили?

— Я думал, он не ко мне обращается. Я уже был довольно далеко.

— Вы что-нибудь слышали, когда шли по дороге?

— Я не обратил внимания.

— Но там же кто-то был, — категорично заявил Дуглас, глядя на Маркинса.

— Я ничего не слышал, — упрямо повторил Клифф.

Его отец насупил брови:

— Похоже, вы хотите быть уверенным на все сто. Слушай, ты можешь поклясться, что никого не слышал на дороге? Поставим вопрос так: поклясться можешь?

— Из вас бы вышел неплохой адвокат, мистер Джонс, — улыбнулся Аллейн.

— Насчет этого не знаю, но Клиффу он точно бы пригодился, чтобы не говорил лишнего. Кончай, сынок, больше ни слова.

— Но, папа, я же ничего не сделал.

— Не важно. Молчи, и все. А то ненароком оговоришь себя.

— В любом случае у меня только один вопрос к Клиффу, — настаивал Аллейн. — Придя домой, вы больше никуда не выходили?

— Нет. Я сидел в кухне с отцом и мистером Маркинсом. И я был там же, когда мистер Маркинс вернулся и сказал, что произошел несчастный случай.

— Хорошо.

Аллейн отошел от камина и сел на валик дивана. Его слушатели зашевелились, словно овцы, следящие за овчаркой.

— Ну что же, коллективное собеседование закончено. Теперь мне хотелось бы поговорить с каждым из вас в отдельности. Грейс, давайте начнем с вас. Не возражаете?

— Всегда готов, — ответил Дуглас с таким видом, словно ему предложили возглавить военный трибунал.

— Тогда давайте перейдем в кабинет. А все остальные пусть подождут нас здесь. Мы не надолго.

В кабинете стоял пронизывающий холод. Дуглас зажег лампу и развел огонь в камине. Они сели на деревянную каминную решетку под портретом Флоренс Рубрик, глядящей куда-то в пространство.

— Я думаю, нам не стоит пока беспокоить Лосса. Как вы считаете? — начал беседу Аллейн.

— О Господи, конечно, нет.

— Я хотел с вами посоветоваться относительно наших дальнейших действий. Мне придется сообщить об этом случае в полицию.

— О Боже!

— Я обязан это сделать.

— Там такая безнадежная публика, сэр. Опять будут рыскать здесь со своими блокнотами! Но я вас понимаю. Это ведь не в вашей компетенции?

— Только в том смысле, что я был намечен жертвой, — сухо заметил Аллейн.

— Знаете, я тоже об этом думал. Просто позор, — заявил Дуглас, по-совиному округлив глаза.

Аллейн оставил без внимания эти этические рефлексии по поводу несостоявшегося убийства.

— Они могут обратиться к моей помощи или раскрутить все без меня, но решать в любом случае будут они.

— Естественно. Однако надеюсь, что они предоставят разбираться во всем вам. Мы все этого хотим.

— И преступник?

Дуглас потянул себя за ус.

— Ну, это вряд ли. Он-то уж точно не обрадуется, — добродушно рассмеялся он.

— Очевидно. И он может совершить еще одну попытку.

— Не волнуйтесь, сэр, — успокоил его Дуглас. — Мы за этим проследим.

Его самодовольный тон привел Аллейна в раздражение.

— Кто это мы?

— Я возьму это под свою личную ответственность…

— Мой дорогой, вы сами являетесь подозреваемым, — любезно сообщил Аллейн. — Разве я могу быть уверен, что вы не побежите за мной с дубинкой?

Дуглас побагровел.

— Надеюсь, вы шутите, мистер Аллейн, — начал он, но тот его перебил:

— Конечно же, не шучу.

— В таком случае нам не о чем больше говорить, — напыщенно произнес Дуглас.

— Очень даже есть о чем. Я буду весьма признателен, если вы мне докажете, что не шатались по этой проклятой дороге и не нападали на беднягу Лосса. В этом деле слишком много подозреваемых. Дом просто наводнен ими.

— Я уже отчитался о своих действиях, — буркнул Дуглас, который, казалось, балансировал между озабоченностью и недовольством. — Я же говорил, что вышел на лужайку, а потом поднялся наверх и постучался к Тери, чтобы пожелать ей доброй ночи.

— Это было совершенно излишним. Вы же уже распрощались внизу. Скорее всего вы обеспечивали себе алиби.

— Господи, но вы же сами меня видели, когда поднялись наверх!

— Минут на десять позднее.

— Но я был в пижаме! — вскричал Дуглас.

— Да, я видел. Но ваша пижама ничего не доказывает. Меня совершенно не интересует ваша пижама.

— Это уж слишком. Зачем мне нападать на Фабиана? Он отличный парень. Мы вместе работаем. Неужели вы всерьез? — все больше распалялся Дуглас. — Наоборот, это я всегда призывал его к осторожности. С какой стати мне на него набрасываться?

— Не на него. На меня.

— Черт! Ну, на вас. Вы же сыщик.

— И как сыщик я вижу, что вы кипятитесь, и мне это кажется не вполне искренним.

— Просто вы меня вывели из себя. А что у вас с лицом? — недовольно спросил Дуглас.

— Меня ударили. Подбородок онемел и, вероятно, посинел.

— Вас ударили? — изумился Дуглас.

— Да, но теперь, когда вы вызвались быть моим телохранителем, это уже не имеет значения.

— А кто вас ударил?

— Пока это секрет.

— Смеетесь надо мной? — завопил Дуглас, с беспокойством глядя на Аллейна. — Странная манера поведения. Извините, что не сдержался.

— Ничего страшного. Быть подозреваемым не слишком приятно.

— Надеюсь, вы не будете продолжать в том же духе, — с раздражением сказал Дуглас. — Это чертовски напрягает. Я-то надеялся, что мне позволят помочь. Хочется быть полезным.

— Мы продолжаем ходить кругами. Предоставьте мне убедительное алиби со свидетелями — и по делу об убийстве вашей тетки, и в связи с нападением на Лосса, — и я с восторгом прижму вас к своей сыщицкой груди.

— Боже мой, если бы я только мог! — с чувством произнес Дуглас.

— А пока, забыв о предубеждениях, не окажите ли вы мне три услуги?

— Конечно, — натянуто произнес Дуглас. — Все, что угодно.

— Во-первых, мне нужно, чтобы завтра в стригальне мне никто не мешал — с рассвета и до того времени, когда я извещу вас, что закончил. Ночью со свечкой мне там делать нечего.

— Хорошо, сэр. Будет сделано.

— Во-вторых, сообщите всем, что я собираюсь провести ночь в стригальне. Это позволит избежать ненужных эксцессов и даст мне возможность немного вздремнуть в своей комнате. На самом деле я смогу начать работу только на рассвете, но об этом никто не должен знать. Когда рассветет, надо проследить, чтобы в сарае, на дороге и на прилегающей территории никого не было, но проследить так, чтобы никто ничего не заметил. Пусть все думают, что я пойду в сарай сейчас, а вам запретил об этом говорить. Все должны считать, что я намеренно это скрываю.

— Но они вряд ли мне поверят. Все знают, что я не болтлив.

— Придется немного поактерствовать. Намекните им, что вас просили молчать. Это очень важно.

— Ладно. А третье задание?

— Одолжите мне будильник или постучите в дверь до того, как все зашевелятся, — устало сказал Аллейн. — Сам я не в состоянии проснуться. Как жаль, что в сарае нет электричества. Там лежит очень важная улика, но мне нужен свет. Вы все поняли? Я иду в свою комнату, но все должны думать: я хочу создать впечатление, что пошел к себе спать, а на самом деле отправился в сарай.

— Да, я понял. Очень тонкая игра.

— Вы дадите будильник или разбудите?

— Я вас разбужу, — важно сказал Дуглас, вновь обретя самодовольный вид.

— Прекрасно. А теперь пригласите сюда мисс Линн.

— Тери? Не могли бы вы… Я хочу сказать… У нее ведь был нервный срыв. Может быть…

— Нет, — отрезал Аллейн. — Речь идет об убийстве, и тут я ничего не могу поделать. Будьте умницей, позовите ее и начинайте распространять дезинформацию. И не забудьте про Маркинса.

Дуглас с убитым видом направился к двери. Там он задержался и вдруг обернулся с довольным выражением лица.

— Не забыть про Маркинса? — Он посмотрел на подбородок Аллейна. — Я не любитель задавать вопросы, но бьюсь об заклад, что это его рук дело.

4

Мисс Линн пришла не сразу. Аллейн подбросил в камин дров и немного оттаял. На него вдруг нахлынула ностальгия. Он тосковал по своей жене Трой, по Лондону, по инспектору Фоксу, с которым привык работать, по своей стране и своим соотечественникам. Будь это обычный случай из практики Скотленд-Ярда, они с Фоксом сели бы рядом, созерцая друг друга и попыхивая трубками. Он представил себе старину Фокса, его большое непроницаемое лицо, чуть мрачноватую серьезность, огромные неподвижные кулаки. А потом перед ним возникла Трой, сидящая на коврике у камина. Она всегда давала ему ощущение спокойствия и душевного комфорта. «Милая девочка, — подумал он. — Такую невозможно не любить». Его охватила тоска оттого, что она так далеко. Вздохнув, он отогнал от себя воспоминания и вернулся в дом на холмах Маунт-Мун, за которыми простиралось суровое безмолвное плато.

Хлопнула дверь, и кто-то прошел через холл. Это была Теренс Линн.

Она вошла спокойно, держась очень прямо и глядя перед собой. Аллейн заметил, что она напудрилась и подкрасила губы. Очевидно, успела побывать у себя в комнате. Интересно, книга так и осталась между простынями?

— Теперь все в порядке? — спросил он, придвигая к огню кресло.

— Да, благодарю вас.

— Присядьте, пожалуйста. Я вас долго не задержу.

Она сразу же села, словно подчиняясь приказу.

— Мисс Линн, боюсь, мне придется попросить у вас этот дневник.

Аллейн почувствовал, как она обдала его ненавистью, словно пустила в ход некое секретное оружие.

— Я так и знала, что вы вернетесь в мою комнату. Считаете возможным так себя вести?

— Да, я считаю возможным так себя вести. Я вообще мог изъять его у вас.

— Что же вам помешало?

— Подождите минуточку, я сейчас за ним схожу.

— Я вам запрещаю к нему прикасаться.

— В таком случае я буду вынужден запереть вашу комнату и позвонить утром в полицию. Они придут с ордером на обыск и все сделают сами.

У мисс Линн задрожали руки. Негодующе посмотрев на них, она сложила их вместе и спрятала в рукавах халата.

— Подождите минутку. Мне надо вам кое-что сказать. Не уходите.

— Хорошо, — сказал Аллейн и вернулся.

После минутной паузы она начала говорить, медленно и осторожно.

— То, что я хочу сказать вам, истинная правда. Еще час назад я не рискнула бы показать его вам. Там есть высказывания, которые вы можете неправильно истолковать. Но теперь я этого не боюсь. В нем нет ничего, что могло бы вам помочь. Мне просто невыносима мысль, что кто-то будет его читать. Клянусь, там ничего нет. Жизнью клянусь.

— Вам должно быть известно, что я не могу руководствоваться такого рода уверениями. Если все обстоит так, как вы говорите, вам следует отнестись ко мне как к абсолютно беспристрастному постороннему лицу, кем я, в сущности, и являюсь. Мне приходилось читать десятки документов самого интимного свойства, и я тотчас же выкидывал их из головы. Но я должен сам увидеть этот дневник, иначе это сделает полиция. Что вы предпочитаете?

— Лучше уж вы, — тихо сказала она. — Вы знаете, где его найти. Пойдите и возьмите его, но так, чтобы я не видела его у вас в руках.

— Перед тем как уйти, я должен задать вам один вопрос. Почему, когда мы говорили о поисках брошки, вы утверждали, что не встречались с Артуром Рубриком за теннисной площадкой?

— Я и сейчас это утверждаю.

— Но вы же умная женщина! Вы слышали, что говорили Лосс и Грейс об этих поисках. Совершенно очевидно, что вы не могли его не встретить.

Аллейн вдруг вспомнил слова Фабиана: «Тери! О Господи! Лучше бы я сюда не ходил. Глупый старик!» Он присел на каминный приступок и посмотрел на Теренс Линн.

— Вы же встретились? И встреча эта была очень важной. Случилось что-то такое, что привлекло внимание стороннего наблюдателя.

— Кого именно? Дугласа? Урсулы?

— Расскажите мне, что произошло.

— Если уж вы настолько осведомлены — а возможно, вы просто заманиваете меня в ловушку, — то вы и сами знаете, что произошло, — он обнял и поцеловал меня.

— Не кажется ли вам, что в счастье, которое боится света, есть что-то нездоровое? Я понимаю, что свет этот безжалостен и невыносим, но ведь все проходит. Остаются только воспоминания… — Он помолчал и добавил: — Что бы ни произошло.

— За последний час все изменилось, — нетерпеливо произнесла Теренс. — Вы просто не понимаете. — Я понял ваш намек. За последний час была предпринята попытка второго убийства. Вы, видимо, думаете, что я рассуждаю так: «Это покушение по характеру напоминает нападение на миссис Рубрик. Значит, оно совершено ее убийцей».

Девушка бросила на него косой настороженный взгляд и быстро вскочила на ноги.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы теперь полагаете, что я не могу больше подозревать Артура Рубрика в убийстве своей жены.

XI. Версия Артура Рубрика

1

Дальнейшая беседа с мисс Линн уже не имела смысла. Аллейн поднялся с ней наверх и встал в дверях ее комнаты, наблюдая, как она извлекает спрятанный дневник. Молча протянув его Аллейну, она захлопнула перед ним дверь. Последнее, что он видел, было ее бледное враждебное лицо с черными прядями растрепавшихся волос.

Спустившись, Аллейн пригласил в кабинет Клиффа Джонса и Маркинса. Уже пробило десять.

Клифф нервничал, держался вызывающе и был настроен крайне агрессивно.

— Не понимаю, зачем вы опять ко мне пристаете, — заявил он. — Я ничего не знаю, ничего не делал, и мне осточертели эти допросы. Если таковы методы Скотленд-Ярда, тогда меня не удивляет, что говорят современные психиатры о британском правосудии.

— Не говори глупостей, — остановил его Маркинс и поспешно добавил: — Извините его, сэр.

— Абсолютно средневековые методы, — не унимался Клифф.

— А теперь послушайте меня, — начал Аллейн. — Я полностью согласен, что мы с вами беседовали достаточно долго. Но в ходе этих бесед вы упорно отказывались сообщить мне определенные сведения. Теперь я получил их из другого источника. Сейчас я вам их изложу, а вы потрудитесь подтвердить их или опровергнуть. Вы в довольно сложном положении. Мой долг — предупредить вас: все, что вы скажете, будет запротоколировано и может быть использовано в качестве улики.

Клифф облизнул губы.

— Но так всегда говорят, когда… Это значит…

— Это значит, что вы либо говорите правду, либо не говорите ничего.

— Я ее не убивал. Даже не прикасался к ней.

— Давайте начнем с виски. Вы застали Альберта Блэка за кражей виски и попытались поставить бутылку на место, когда вас увидел Маркинс.

Маркинс прошел за спиной Клиффа к столу. Сев за него, он достал из кармана записную книжку и исписанный карандаш.

— Что вы можете сказать по этому поводу? Это правда или нет?

— Это он сказал вам?

Аллейн поднял бровь:

— Я понял это из его поведения. Он не отрицал. Почему вы не рассказали обо всем миссис Рубрик?

— Он не отдавал бутылку, пока я не пообещал молчать. Его бы уволили и могли посадить. Год назад один из работников тоже стянул виски. Бутылку нашли в его комнате. Она вызвала полицию, и его упрятали на неделю в тюрьму. Элби тогда был слегка под мухой. Я сказал ему, что он спятил.

— Ясно.

— Говорю вам, это не имеет никакого отношения к делу, — пробормотал Клифф.

— Разве? Перейдем к следующему вечеру, когда миссис Рубрик была убита, а вы, после того как отмахали шестнадцать миль и устали как собака, нашли в себе силы сыграть сложнейшее музыкальное произведение на полуразвалившемся пианино.

— Все слышали, как я играл! — воскликнул Клифф. — Могу показать вам ноты.

— А куда делась программа радиопередач на ту неделю?

Клифф разволновался и выглядел совсем мальчишкой. Глаза его широко раскрылись, губы задрожали, как у обиженного ребенка.

— Вы ее сожгли?

Клифф не ответил.

— Вы знали, что «Искусство фуги» будут передавать по радио. Вы начали играть Баха и, возможно, успели сыграть несколько вступительных аккордов до начала передачи. Вы же видели, как он играл, Маркинс?

— Да, сэр, — ответил тот, не переставая писать.

При звуке его голоса Клифф вздрогнул.

— Но в восемь ноль пять вы прекратили играть и включили радиоприемник, который, вероятно, уже был настроен на нужную станцию. С этого момента и вплоть до прихода вашей матери, когда вы снова начали играть, радио практически не умолкало. За эти пятьдесят минут вы успели побывать в сарае. Когда вы вышли оттуда, уже совсем стемнело. Вас увидел Альберт Блэк. Он был пьян, но все запомнил. Когда через три недели был обнаружен труп миссис Рубрик и началось расследование, он стал вас шантажировать, опасаясь, что кража виски выплывет наружу. Он заключил с вами своего рода сделку. Зачем вы ходили в сарай?

— Я ее не трогал. И ничего не замышлял. Я вообще не знал, что она туда придет. Просто так получилось.

— Вы находились в пристройке, дверь в которую была открыта. Когда вы перестали играть и в дело вступило радио, вы сидели на стуле у пианино. Оттуда через дверь отлично просматривается дорога. Вы вполне могли видеть, как миссис Рубрик вышла через калитку в конце лавандовой дорожки, поднялась по дороге, а потом свернула к сараю. Я отнюдь не утверждаю, что вы ожидали ее увидеть. Откуда вы могли знать о ее намерениях? Я лишь предполагаю, что вы ее видели. Дверь была открыта, иначе сидевшие у теннисной площадки вряд ли услышали бы Баха. Почему вы пошли за ней в сарай?

Наблюдая за Клиффом, Аллейн отметил про себя: «Когда люди пугаются, их лица деревенеют, как у покойников. Видимо, от лица отливает кровь, а рот сводит судорога».

— Вы собираетесь отвечать?

— Я не виновен, — с прежней непреклонностью произнес Клифф.

— Если это так, то почему бы вам не рассказать правду? Разве вы не хотите, чтобы убийцу нашли?

— Я не ищейка, — бросил Клифф.

— Но если вы невиновны, почему бы вам не отвести от себя подозрения?

— А как? Ведь мои слова подтвердить некому. Она же убита. — Он почти перешел на крик: — Но если бы мертвые могли говорить, она все равно обвинила бы меня. Будь у нее хоть несколько секунд на размышление, она бы решила, что это я на нее напал. Возможно, именно это мелькнуло у нее в мозгу перед смертью — что это я убил ее.

Он, словно в горячке, заметался по комнате, близоруко натыкаясь на стулья.

— Об этом даже подумать страшно, — пробормотал он, не поворачиваясь к Аллейну.

— Значит, она была жива, когда вы вошли в сарай?

Клифф обернулся:

— Жива? Вы с ума сошли. Жива! Стал бы я так переживать, если бы успел с ней поговорить.

Он стоял, вцепившись в спинку кресла и тяжело дыша.

«Ну кажется, прорвало», — с облегчением подумал Аллейн.

— Все было бы иначе, если бы я извинился и попытался убедить ее, что я не вор, — скороговоркой выпалил Клифф. — Именно так я и хотел поступить. Я не знал, что она собирается идти в стригальню. Откуда я мог это знать? Я просто хотел послушать Баха. Сначала попытался играть в унисон, но у меня ничего не вышло, и я стал просто слушать. А потом увидел, как она идет по дороге и сворачивает к сараю. И мне вдруг захотелось извиниться. Я слушал радио и думал, что бы ей такое сказать. И все никак не мог решиться пойти. А потом вдруг встал и вышел, не выключив радио. Я спускался с холма, прокручивая в голове нужные фразы. Вошел в сарай — там было совсем темно — и окликнул ее. Я еще подумал: что она делает в такой темноте? Из пристройки доносилась музыка. Я снова позвал: «Миссис Рубрик, вы здесь?» — и осекся. Тогда у меня еще ломался голос. Я прошел дальше.

Клифф трясущейся рукой потер лицо.

— Прошли дальше, — подбодрил его Аллейн.

— Рядом с прессом лежала куча пустых мешков. Я остановился рядом. Мне показалось странным, что ее здесь нет. Не знаю почему, но у меня вдруг возникло дурное предчувствие. Как в ночном кошмаре, когда знаешь, что тебя ждет что-то страшное, но все-таки идешь. Но я точно не помню. Может, ничего такого и не было. И тут моя нога коснулась ее тела.

— Под мешками?

— Да. Они были свалены между прессом и стеной. Я еще тогда подумал, что им здесь совсем не место. В темноте я споткнулся об эту кучу. И почему-то сразу подумал, что там лежит миссис Рубрик и она мертвая.

— И что же вы сделали? — мягко осведомился Аллейн.

— Я отскочил и налетел на пресс. А потом долго стоял неподвижно и все думал, что надо посмотреть на нее. Но было очень темно. Я наклонился и приподнял мешки. Что-то блеснуло. Это была та самая бриллиантовая штука. Вторую она потеряла. Я прислушался, но было тихо. Я протянул руку и коснулся мягкой холодной кожи. Мешки выпали у меня из рук, и я бросился бежать, чтобы рассказать всем. Клянусь, у меня и в мыслях другого не было. Но когда я выскочил из сарая…

— Альберт Блэк?

— Да. Он был пьян и, шатаясь, шел по дороге. Он окликнул меня: «Эй, Клифф, ты что там делаешь?» И я вдруг почувствовал, что внутри у меня все превратилось в какой-то кисель. Люди плохо соображают, когда с ними случается что-то подобное. Они теряют контроль над своим телом, и оно действует само по себе. Со мной, во всяком случае, так и произошло. Я ничего не соображал и не владел собой. Мое тело понеслось обратно в пристройку. Только там я опять обрел способность мыслить. Радио продолжало играть, а я сидел и вспоминал, как мы с ней поссорились и что я ей при этом наговорил. Потом я выключил радио и начал играть. В нашем доме хлопнула дверь, залаяли собаки. Я ничего и не рассказал ни в этот день, ни на следующий, ни позже. А потом три недели думал, куда делось тело и нет ли его где-нибудь поблизости. Меня это занимало даже больше, чем убийца. Элби все время был на взводе, он боялся, что я проболтаюсь про виски и все подумают, будто он имел на нее зуб. Он ведь знал: миссис Рубрик хотела, чтобы его уволили. Когда он напивался, то частенько грозился взять ее в оборот. Когда ее нашли, он повел себя именно так, как вы сказали. Он подумал на меня. Он и сейчас так думает и боится, что я все повешу на него.

Клифф неуклюже опустился в кресло и, потеряв контроль над собой, громко разрыдался, молотя руками по подлокотникам.

— Все кончено, — запинаясь, проговорил он. — Кончено. Даже слышать не могу эту музыку.

Маркинс растерянно наблюдал за ним. После некоторого колебания Аллейн подошел к Клиффу и слегка коснулся его плеча.

— Да будет вам. Все не так уж безнадежно. Никуда не денется ваша музыка.

2

— Ну что ж, против парня можно возбуждать дело, — заявил Маркинс. — Не так ли, сэр? Он признался, что был в сарае, а в остальном приходится верить ему только на слово. Может, суд примет во внимание его молодость и его отправят в исправительное заведение для несовершеннолетних? Как вы думаете, сэр?

Аллейн не успел ответить, так как вошел Томас Джонс, бледный и трясущийся от гнева.

— Я отец этого парня, — заявил он, остановившись напротив Аллейна и опустив голову, словно разъяренная обезьяна. — И я не допущу этих пыточных допросов. Вы на него давили, пока он не сломался и не наболтал всего, что вы хотели. Может, там, откуда вы приехали, это обычное дело, но здесь так не принято, и мы этого не потерпим. Я все про вас расскажу. Мальчишка выскочил весь не в себе, будто в голове у него помутилось. Разве он может отвечать за свои слова? Глупый щенок. Я ему велел молчать и не разевать варежку, а вы его затащили сюда и без меня обработали. Вы что-нибудь записывали против него? Он подписал? Клянусь Богом, если так, я на вас управу найду.

— Клифф дал показания и подписал их, — объяснил Аллейн. — Мне кажется, они вполне правдивы.

— Вы не имеете права заставлять его. Кто вы такой? Нет у вас такого чертова права.

— Напротив, я имею все полномочия, предоставленные мне вашей полицией. Клифф выбрал самый верный способ защитить себя. Повторяю, я уверен, что он говорит правду. Когда он немного отойдет, сам вам все расскажет. А пока советую оставить его в покое.

— Пытаетесь меня надуть?

— Нет.

— Вы же все думаете на него. Хотите дело на парня завести?

— На первый взгляд для этого имеется достаточно оснований. Тем не менее я не считаю, что оба эти нападения совершил он. Но раз уж вы здесь, мистер Джонс…

— Вы все врете, — яростно перебил его Томми.

— Считаю своим долгом предупредить вас, что ваше собственное алиби в обоих случаях крайне неубедительно.

Томас Джонс застыл на месте. Он опустил подбородок и согнулся, так что руки его повисли вдоль тела как плети.

— Какая нужда мне убивать ее? С какой стати? Она по-своему была добра ко мне. Нет у меня никакого повода.

— Я думаю, что здесь ни для кого не секрет, что капитан Грейс и мистер Лосс занимаются разработками, связанными с вооружением, причем секретные. Вы также знаете, что миссис Рубрик придавала большое значение борьбе со шпионажем.

— Ничего я этого не знаю, — возразил Томми Джонс, но Аллейн прервал его:

— Вы же видели, как был поставлен весьма дорогой ветряк, снабжавший электроэнергией всего одно помещение — тщательно охраняемую мастерскую. Наверняка у вас возникали вопросы. Да и сама миссис Рубрик создавала обстановку секретности. Полицейское расследование велось по вполне определенным направлениям. Вы не могли не заметить, что они пытаются связать убийство с предполагаемым шпионажем. Откровенно говоря, ваше имя фигурирует в списке лиц, которые могут быть платными вражескими агентами, а следовательно, убийцами миссис Рубрик. Но есть и более явный мотив: миссис Рубрик обвинила вашего сына в краже виски и вы опасались последствий.

Томми энергично выругался.

— Я упомянул об этом только потому, — разъяснил ему Аллейн, — что «допрос с пристрастием», как вы изволили выразиться, может быть применен не только к нему. Возможно, наступит и ваш черед, правда, не сегодня. Завтра в пять мне нужно быть на ногах, поэтому сейчас я отправляюсь спать. Будьте благоразумны и сбавьте тон. Если вы и ваш сын ни в чем не замешаны, беспокоиться не о чем.

— Так уж и не о чем, — возразил Томми прищурившись. — Жена моя уже нахлебалась по горло. — Он взглянул на Аллейна из-под нависших бровей.

— Убийство всех выбивает из колеи, — пробормотал Аллейн, провожая Томми до двери.

Джонс остановился напротив Маркинса.

— А этот что здесь делает?

— Все в порядке, Томми. Не заводись, — попытался успокоить его Маркинс.

— Я не забыл — это ты притащил к ней мальчишку. Он просил нас не поднимать шума, и мы не стали. Но я-то все помню. Ты, видно, тут свидетеля изображаешь? Сколько он тебе платит за это?

— Ничего он не изображает, — вмешался Аллейн. — Через десять минут он проводит вас с Клиффом домой. А пока подождите в гостиной.

— Что значит проводит?

— На случай если опять произойдет убийство, а у вас не будет алиби.

Аллейн кивнул Маркинсу, чтобы тот открыл дверь.

— Попросите сюда мисс Харм, — сказал он, и мужчины ушли.

3

— Я всегда хотела поговорить с вами наедине, — заявила Урсула. — Но мне все никак не удавалось.

— Боюсь, что особой разницы не будет.

— Вообще-то вы мне нравитесь, и Фабу тоже. Я, конечно, страшно счастлива, что вас не убили, и Фаб тоже будет рад, когда придет в себя. Но лучше, если бы он вообще промахнулся, а не стукнул моего бедного друга по и так уже пострадавшей голове.

— Возможно, все обернется к лучшему.

— Не вижу, каким образом. Теперь Фабиан наверняка сочтет себя непригодным к женитьбе, и я останусь на бобах.

— Вам придется проявить настойчивость.

— Я, конечно, постараюсь, но перспективы совсем не радужные. Скажите, а как он вел себя без сознания? Не пытался лезть на стенку или что-то в этом роде?

Аллейн заколебался, не решаясь ответить.

— Значит, так и было, — быстро проговорила Урсула. — Видимо, удар пришелся в то же место. Я-то надеялась, что в другое. В Дюнкерке, когда он карабкался на борт, его ударили за ухом, и сейчас тоже сзади.

— Возможно, он просто бредил.

— Может быть, — неуверенно согласилась Урсула. — Он говорил, что хочет прыгнуть в море? Пытался воодушевить солдат? «Вперед, ребята! Выше знамена!»

— Абсолютно точно.

— С ним бывает так тяжело, — мрачно поделилась Урсула. — На корабле был просто кошмар. Он как сумасшедший взлетел по палубной лестнице, а потом все пытался найти веревочную, но, к счастью, ее там не было. Но надо отдать ему должное — со мной он был всегда вежлив. Даже когда был не в себе, всегда оставался джентльменом.

— Он когда-нибудь называл вас «старина»?

— Никогда. Это не в его духе. А что?

— Он назвал кого-то «старина», когда бредил.

— Может быть, вас?

— Уж точно нет. Мне он врезал в челюсть.

— Вероятно, он имел в виду мужчину.

— Вы интересуетесь стрижкой овец?

— Я? — изумилась Урсула. — Что вы имеете в виду?

— Вы когда-нибудь помогали стричь овец? Собирали шерсть или делали что-то похожее?

— Нет, конечно. Это не женское дело. Хотя, если война затянется, может, и придется. А почему вы спрашиваете?

— Значит, вы ничего не понимаете в сортировке?

— Ничего! Спросите Дугласа, или Фаба, или Томми Джонса. А лучше Бена Уилсона. Он как раз по этой части.

— Хорошо. Как вы думаете, когда во время поисков брошки у Фабиана случился приступ, он пытался на что-то залезть?

— Наверняка пытался, — уверенно произнесла Урсула.

— Почему вы так думаете?

— Я кое-что заметила. У него были испачканы ладони, словно он цеплялся за ветки. А его белые брюки пришлось отправить в стирку. На них были зеленые полосы.

— Вы прекрасная разумная девушка, — с симпатией произнес Аллейн. — И если вы хотите стать его женой, то обязательно станете.

— Не представляю, как здесь можно помочь, но все равно, очень мило с вашей стороны. А почему вас так интересует, влезал ли Фабиан на дерево?

— Он мог многое увидеть сверху.

— Фабиан что-нибудь про это говорил?

— Да, но это были слишком отрывочные сведения. Чтобы получить более полную картину, его следует еще раз аккуратно стукнуть по голове, но я не уверен, что вы мне это позволите. Стоит ему прийти в себя, он все моментально забывает. Но когда случается новый приступ, в его памяти опять всплывает то же самое.

— Странно, правда?

— Очень. Думаю, вам самое время идти спать. Вот ключ от комнаты Лосса. Можете пойти и посмотреть на него. Если он проснется, прошепчите что-нибудь ободряющее и уходите прочь.

— А посидеть с ним нельзя?

— Сейчас уже половина одиннадцатого. Вы же хотели лечь спать в восемь.

— Но мне очень хочется. Я буду сидеть тихо, как мышка.

— Хорошо. Ключ в вашем распоряжении. Что вы решили насчет доктора?

— Мы собираемся вытащить его, как только откроется кабинет.

— Очень разумно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвалась Урсула. Вы потрясающий мужчина и вообще душка, потому что не считаете, что это сделал кто-то из нас. Извините, что он вас ударил.

Она поцеловала его и спокойно вышла из комнаты.

«Ну и штучка! — подумал Аллейн, задумчиво потирая щеку. — Но как хороша».

В комнату вошел Маркинс.

— Кажется, все, сэр, — сообщил он. — Осталось поднять с постели миссис Эйсворти и миссис Дак.

— С ними можно подождать до утра. Отправьте всю компанию спать. Проводите Джонсов до дома и приходите в сарай.

— Значит, вы все-таки решили туда идти?

— Да. Мы не можем больше ждать. Я сказал об этом капитану Грейсу.

— А он все разболтал нам. Хорош, нечего сказать. «Для всех мистер Аллейн отправился спать. Но на самом деле он решил действовать. Я вам этого не говорил, но он собирается идти в сарай, чтобы что-то там найти на месте преступления». Как вам это нравится? Вот трепач.

— Ему было велено так сказать.

Маркинс озадаченно посмотрел на своего начальника:

— Хотите, чтобы этот тип снова напал на вас, сэр? Решили рискнуть?

— Идите и делайте, что я вам сказал. И постарайтесь, чтобы вас никто не заметил. Я скоро приду.

— Хорошо, сэр.

Маркинс вышел, но тут же просунул голову в дверь.

— Извините меня, мистер Аллейн, — произнес он, наморщив лоб, — но так здорово опять работать в паре, особенно с вами.

— Мне с вами повезло, Маркинс, — ответил Аллейн, и когда тот ушел, подумал: «Он, конечно, не старина Фокс, но тоже по-своему неплох. Славный маленький человечек».

Он услышал, как все выходят из гостиной и Дуглас важно произносит:

— Спокойной ночи, Томми. Спокойной ночи, Клифф. Утром первым делом ко мне. И вы тоже, Маркинс.

— Конечно, сэр, — с готовностью произнес Маркинс. — Я запираю, сэр.

Аллейн вышел в холл. Дуглас и Теренс зажигали свои свечи. Джонсы и Маркинс шли по коридору на выход.

— Капитан Грейс, — негромко окликнул его Аллейн. — У вас в доме есть парафиновый нагреватель? Извините за беспокойство, но мне хотелось бы поставить его к себе в комнату.

— Да-да. Конечно, — отозвался Дуглас. — Я вас понимаю, сэр. Где-то есть один. Правда, Маркинс?

— Я отнесу его наверх в комнату мистера Аллейна.

— Нет, оставьте его в холле.

Аллейн взглянул на Дугласа. Тот слегка подмигнул ему. Теренс Линн стояла у лестницы, загораживая свечу рукой. В своем рубиново-красном халате она выглядела очень эффектно. Пламя просвечивало сквозь ее тонкие пальцы, окрашивая их в цвет крови. Трепещущие тени придавали ее лицу трагическое выражение. Черные впадины глаз над светящимися скулами, казалось, были устремлены на Аллейна. Она медленно повернулась и стала подниматься по лестнице, пока огонек ее свечи не затерялся на площадке.

Аллейн тоже зажег свечу.

— Не ждите меня, — сказал он Дугласу. — Я дождусь Маркинса, а потом запру свою дверь. Не забудьте постучаться ко мне в половине пятого.

— Я никогда ничего не забываю, — самодовольно вздернул подбородок Дуглас. — Мне кажется, они обрадовались, что вы проведете ночь в сарае, — прошептал он. — И Маркинс, и Томми со своим отпрыском. Довольно интересно.

— Очень, — сухо ответил Аллейн. — Но пожалуйста, запомните, что мисс Линн и мисс Харм тоже должны в это поверить.

— О да. Конечно.

— Это очень важно.

— Согласен.

— Благодарю вас, Грейс. Увидимся в половине пятого, увы.

— Приятных сновидений, — с легким смешком сказал Дуглас.

— Спасибо. Но сначала мне нужно кое-что записать.

— Не забудьте запереть дверь.

— Нет-нет. Я приду через минуту.

— Спокойной ночи, мистер Аллейн.

— Спокойной ночи.

— Извините, если что не так.

— Все в порядке. Спокойной ночи. Аллейн подождал, пока наверху хлопнет дверь, и поднялся в свою комнату. Достав из шкафа два свитера и кардиган, он натянул их на себя и надел сверху твидовый пиджак. От вчерашней свечи остался огарок в четверть дюйма. «Хватит минут на двадцать», — предположил он и зажег огарок. Потом Аллейн услышал, как Дуглас идет по коридору в ванную, а выйдя оттуда, стучит в дверь Теренс Линн.

«Черт бы побрал этого волокиту. Нашел время для любовных похождений», — возмутился про себя Аллейн. Он услышал, как Дуглас сказал:

— Ты в порядке, Тери?… Уверена? Обещаешь? Тогда спокойной ночи, и благослови тебя Господь.

Под ногами Дугласа опять заскрипели половицы. В коридоре он столкнулся с Урсулой, вышедшей из комнаты Фабиана. Аллейн наблюдал за ними сквозь щель между дверными петлями. Урсула что-то прошептала и кивнула. Дуглас шепнул в ответ и, улыбнувшись, погладил ее по голове. Она дотронулась до его руки и на цыпочках прошла в свою комнату. Дуглас пошел в свою, и через пару минут все стихло.

Аллейн положил в один карман фонарик, а в другой — дневник Артура Рубрика и тихо спустился вниз. В холле стоял парафиновый нагреватель. Он с сожалением прошел мимо него и вышел на холод. Было без пяти одиннадцать.

4

Аллейн осветил фонариком Маркинса. Тот сидел на куче мешков, накинув один из них на плечи, и всем своим видом напоминал замерзшего домового. Аллейн присел рядом с ним на корточки и выключил фонарь.

— Как хочется поговорить нормально, без этого суфлерского шепота, — сказал он.

— Я тут без вас сидел и размышлял, сэр. Я так понимаю, вы хотите устроить этому типу ловушку. Он уверен, что капитан проговорился и вы пойдете сюда один, давая ему возможность все же врезать вам по башке. Я должен затаиться и в последний момент прихватить его тепленьким?

— Одну минутку, — сказал Аллейн. Он снял ботинки и привалился к прессу. — Мы должны как следует спрятаться.

— Оба?

— Возможно, нам придется проторчать здесь чертовски долго. Я лягу за прессом, и вы накроете меня этими грязными мешками. Выглядит по-идиотски, но должно сработать. Только не трогайте мешки, на которых лежал мистер Лосс. А вы залезете в пресс. В ту часть, где дверца. И оставите щелку для обзора.

Вспомнив рассказ Клиффа, Аллейн положил три мешка на пол за прессом и лег на них ничком, положив под подбородок открытый дневник Артура Рубрика. Маркинс набросил на него еще несколько мешков.

— Я включу фонарик, а вы посмотрите, виден ли свет, — прошептал Аллейн.

— Одну минуточку, сэр.

Аллейн ощутил, как на его голову и плечи ложится дополнительная тяжесть.

— Теперь нормально, сэр.

Аллейн потянулся, как кошка, и, расслабив мускулы, распластался на своем жестком ложе. Под мешками было душно, и хотелось чихать от пыли. Если в носу засвербит, придется его заткнуть. Рядом с ним заскрипел пресс и что-то стукнуло в стенку контейнера. Это Маркинс устраивался в своем гнезде.

— Ну как? — шепотом спросил Аллейн.

— Привязываю веревочку к дверце, — ответил слабый голос. — Чтобы легче открывалась.

— Отлично. Не двигайтесь, пока не дам команду.

Через минуту Аллейн окликнул своего напарника.

— Маркинс?

— Да, сэр?

— Знаете, на кого я поставил?

— На кого, сэр?

Аллейн сказал. Маркинс тихонько присвистнул.

— Вот так номер! — прошептал он.

Аллейн осветил фонариком раскрытый дневник Артура Рубрика. При ближайшем рассмотрении дневник велся в толстой тетради с роскошной бумагой и в дорогом переплете. На обложке были инициалы Артура Рубрика, а на титульном листе — огромная надпись: «Артуру с безграничной любовью от Флоренс. Рождество, 1941 год».

Читался дневник с трудом. Страницы находились в пяти дюймах от носа, а писал Артур мелким изящным почерком. К тому же этот витиеватый старомодный стиль! Он появился уже в первой строке и оставался таким же на последующих страницах. Артур Рубрик не делал никаких попыток его осовременить. Вероятно, в таком же стиле он писал и свои эссе.

«28 декабря 1941 г. Я не могу не размышлять над тем странным обстоятельством, что посвящаю эту книгу, подарок моей жены, тому предназначению, о котором я долго думал, но был слишком нерешителен или ленив, чтобы осуществить его. Как нерадивый студиоз, я очарован гладкостью бумаги и заманчивостью бледно-голубых линий, побуждающих меня к действиям, неподвластным обычной тетради или блокноту. Короче говоря, я намерен вести дневник. По моему рассуждению, в таком занятии есть одно несомненное достоинство: пишущий должен чувствовать себя свободным, более того, он обязан беспристрастно излагать свои мысли, упования и тайные душевные переживания, которые в других обстоятельствах вынужден скрывать. Именно так я предполагаю поступить, испытывая надежду, что те, кто изучает душевные расстройства, расценят мое намерение как полезное и мудрое начинание».

Аллейн сделал паузу и прислушался. Но услышал лишь биение своего сердца и шорох мешковины на плечах.

«…То, что я ошибся в своем выборе, стало очевидно слишком скоро. Не прошло и года после нашей свадьбы, как я стал задаваться вопросом: что подвигло меня к такому неудачному союзу? Мне казалось, что это не я, а кто-то другой предпринял столь опрометчивый шаг. Но надо быть справедливым. Качества, которые вызвали мое восхищение, столь поспешно принятое за любовь, существовали на самом деле. Она в избытке обладает всем тем, чего мне недостает: энергичностью, рассудком, решительностью и, более всего, жизненной силой…»

По стропилам пробежала крыса.

— Маркинс?

— Да, сэр?

— Запомните: не двигаться до условного сигнала.

— Я понял, сэр.

Аллейн перевернул страницу.

«…Не странно ли, что восхищение идет рука об руку с умирающей любовью? Те качества, которыми я восхищался, со временем убили мою привязанность. Тем не менее я считал, что моя холодность вызвана не какими-то ее или моими недостатками, а является естественным и печальным следствием моего слабого здоровья. Будь я покрепче, рассуждал я, ее энергичность встречала бы во мне более благоприятный отклик. В этом заблуждении я, вероятно, пребывал бы до конца дней, если бы мое одиночество не нарушила Теренс Линн».

Опустив ладонь на раскрытую страницу, Аллейн вспомнил фотографию Артура Рубрика.

«Бедняга! Вот ведь не повезло!» — посочувствовал он и посмотрел на часы. Двадцать минут двенадцатого. Свеча в его комнате вот-вот погаснет.

«…Прошло две недели с тех пор, как я начал вести дневник. Как описать мои чувства? «Любовного недуга хочу я избежать, но сил нет у меня сопротивляться» (как это верно). Поистине прискорбно, что человек моего возраста и слабого здоровья должен пасть жертвой болезни совсем другого свойства. Я превратился в комичную фигуру, посмешище, вроде старого сэра Агью, волочащегося за хорошенькой девушкой. По крайней мере она не подозревает о моем старческом маразме и по своей ангельской доброте считает это простой благодарностью».

«Если дневник не даст никаких наводок, я буду чувствовать себя свиньей из-за того, что полез в него», — огорчился Аллейн.

«10 января. Сегодня Флоренс завела разговор о шпионаже, что меня весьма обеспокоило, так как ее подозрения идут вразрез с ее симпатиями. Я отказываюсь верить в то, что мой рассудок считает вполне возможным. И тем не менее ее проницательность (а она никогда не ошибается в своих оценках) вкупе с тем, насколько она расстроена, убеждают меня в этом, хотя я не в состоянии вникнуть во все детали. Еще более меня тревожит то обстоятельство, что она собирается заняться этим делом сама. Я умолял ее предоставить это властям и могу только надеяться, что она изберет именно такую тактику поведения и их уберут из Маунт-Мун, обеспечив им охрану, соответствующую характеру их работы. Я обещал хранить это в тайне и, по правде говоря, подобная скрытность меня вполне устраивает. Мое здоровье настолько пошатнулось, что я не в силах нести бремя ответственности и предпочел бы быть избавленным от любых неизбежных в этом случае эмоций. Тем не менее, тщательно все взвесив, я пришел к выводу, что подобные подозрения имеют под собой серьезные основания. Обстоятельства, факты, его взгляды и характер — все указывает на это».

Аллейн еще раз перечитал последний абзац. Маркинс глухо кашлянул внутри пресса и зашевелился.

«13 января. Не могу поверить своему счастью. Хотя испытываю скорее смиренное удивление, чем восторг. Временами мне кажется, что я злоупотребил ее несравненной добротой, но, вспоминая ее волнение и нежность, склоняюсь к мысли, что она любит меня. Это довольно странно. Как можно любить столь жалкое существо, еле ползающее от сердечной слабости. Мне нечего предложить ей, кроме своей преданности, да и ту я не решаюсь выразить в полной мере. Я опасаюсь Флоренс. Она верно истолковала увиденную ею сцену и, боюсь, заключила, что ей предшествовал ряд подобных. Она вряд ли поверит, что это случилось впервые. Ее необычная и крайне обременительная заботливость, пристальное наблюдение за мной, прекращение нашей с Теренс совместной работы — все это явные признаки ревности».

Аллейн быстро пробегал глазами страницы, пока не дошел до фразы, которая привлекла его внимание, когда он в первый раз открыл дневник. За написанными строками перед ним возник Артур Рубрик, растерянный и тяжело больной, ошеломленный нахлынувшими на него чувствами, утомленный и подавленный повышенным вниманием со стороны жены. В дневнике замелькали менее возвышенные фразы. «Плохо провел ночь». «Сегодня случилось два приступа». За несколько дней до убийства жены он написал:

«Я прочитал книгу «Знаменитые судебные процессы». Прежде мне казалось, что личности, подобные Криспену, должны быть настоящими монстрами, неуравновешенными и полностью лишенными терпимости, которую традиция и общество прививают всякому нормальному человеку. Однако теперь я придерживаюсь иного мнения. Иногда я думаю, что будь я с нею и в душевном покое, мое здоровье могло бы поправиться…»

В ночь, когда была убита его жена, он записал:

«Так больше не может продолжаться. Я не должен видеться с ней наедине. Сегодня вечером, когда мы случайно встретились, я был не в силах следовать правилу, которое сам для себя установил. Это выше моих сил».

На этом записи в дневнике кончались.

Аллейн закрыл его, чуть переменил положение и выключил фонарь. Осторожно сдвинув мешки на голове, он оставил небольшую дырочку для правого глаза и, как опытный актер, сосредоточился лишь на одном чувстве, забыв про все остальные. Он слушал. И тут Маркинс прошептал:

— Вот оно, сэр!

5

Кто-то очень медленно шел по замерзшей земле к сараю. Сначала это были даже не шаги, а некие ритмические звуковые волны, вызывающие легкую вибрацию барабанных перепонок. Они становились все отчетливее, и к ним присоединился легкий шорох мерзлой травы под ногами. Аллейн направил взгляд в темноту, туда, где, как ему казалось, находился вход, закрытый мешковиной.

Шаги затихли, сменившись каким-то шуршанием. В полосе голубоватого света сверкнула звезда. Потом показались клочок блистающего ночного неба и очертания холма. Сбоку вдруг вклинилась человеческая фигура, темный силуэт, наклонившийся вперед и словно к чему-то прислушивающийся. Через минуту человек поднялся в сарай и на какое-то мгновение стал виден во весь рост. Потом мешковина упала, и все исчезло. Теперь в сарае их было трое.

Пришедший надолго затих. Никаких звуков или перемещений, лишь еле слышное дыхание. У Аллейна онемело тело, выбившаяся из мешковины прядь щекотала ухо.

Наконец началось какое-то движение. Что-то было положено на пол. Потом послышались два приглушенных удара. По помосту для стрижки заскользил луч фонаря и, замерев, высветил ноги в носках и смутные очертания пальто. Человек присел на корточки и положил фонарь на пол. Послышался тихий ритмический звук. Руки в перчатках то появлялись в круге света, то исчезали в темноте. Человек зачищал помост.

Он усердно полировал доски, постепенно двигаясь к прессу. Потом последовал долгий перерыв, а затем луч фонаря был направлен на тюки у стены сарая.

Пошарив по тюкам, луч остановился на том, под которым Аллейн спрятал клеймо. Руки в перчатках отбросили тюк в сторону, подняли клеймо и стали энергично протирать его тряпкой. Потом клеймо вернули на прежнее место и прикрыли тем же тюком. На какое-то мгновение свет ударил Аллейну прямо в глаз. Он быстро надвинул мешок. Свет скользнул дальше и исчез за прессом.

Затаив дыхание, Аллейн чуть подвинулся вперед и увидел силуэт человека, неподвижно стоящего за прессом. Теперь свет фонаря был направлен на жестяной подсвечник, прибитый высоко на стене.

Аллейну уже не раз приходилось восстанавливать события, но сейчас это делал за него неведомый актер, не подозревающий о присутствии зрителей. Человек потянулся к свечке. Свет фонаря чуть сдвинулся, и перед Аллейном возник четкий силуэт. Пальцы в перчатках зашевелились, и рука опустилась вниз. Человек двинулся к стойлам. Что-то громко стукнуло, потом раздался треск и легкий хлопок. Затем все стихло.

«Похоже, скоро наш выход», — подумал Аллейн.

Человек вернулся к помосту, взял какой-то длинный тонкий предмет. Это была ветка. Человек снова пошел к стойлам. Свет заплясал по загородке и проник в стойло.

Аллейн стал сбрасывать свой кокон. Выбравшись из-под мешков, он присел за прессом на корточки и выглянул из-за угла. Человек тихо возился и постукивал рядом со стойлами. Луч фонаря заметался по стенам и на мгновение осветил фигуру, сидящую верхом на загородке. Одно движение — и фигура исчезла. Аллейн посмотрел поверх пресса в темноту. Было слышно, как дышит Маркинс. Наклонившись над прессом, он дотронулся до коротких жестких волос.

— Я подам сигнал, — шепнул Аллейн и придушенный голос ответил «о’кей».

Скинув тесный пиджак, Аллейн скользнул вдоль стены и посмотрел на стойла, едва различимые в слабом свете фонаря. Оттуда доносились какие-то непонятные звуки — постукивание и шарканье ногами.

Аллейн затаил дыхание. Сейчас он узнает, насколько верны были посмертные характеристики миссис Рубрик, логические выводы, сделанные на их основе, свет, пролитый ими на ее сподвижников. Расследование близилось к завершению, но Аллейну ужасно не хотелось делать последний шаг. Какое-то время он стоял неподвижно. Потом скомандовал себе: «Пора!» — и быстро пересек помост. Положив руку на перегородку, он зажег фонарь.

Его свет отразился в глазах Дугласа Грейса.

Эпилог. Версия Аллейна

1

Из письма старшего инспектора уголовной полиции Аллейна инспектору уголовной полиции Фоксу.

«…Вы хотели знать о результатах, братец Лис 186, и вы о них узнаете. Высылаю вам копию моего отчета, вместе с некоторыми замечаниями, которые должны вас развлечь. Итак, приступим.

Комментарий номер один. Относительно утечки информации через португальского журналиста.

Если вы не верите в сказки или истории о сверхъестественных проникновениях в опечатанные помещения, вам остается только предположить, что выкрасть чертежи и передать их португальцу могли только Фабиан Лосс, Дуглас Грейс и, возможно, Флоренс Рубрик. Если учесть, что это были копии, а не оригиналы, Флоренс Рубрик отпадает. Она не обладала нужными умениями, и у нее не было фотоаппарата.

Значит, вражеским агентом мог быть Фабиан Лосс или Дуглас Грейс. Оба имели доступ ко всем материалам и возможность передать их. Мне было поручено выявить агента. В качестве рабочей гипотезы я предположил, что он же был убийцей миссис Рубрик. Здесь Лосс и Грейс были вне конкуренции. Но кто из них больше подходил на роль убийцы? Конечно, Грейс. Он помог миссис Рубрик надеть жакет и стоял за ее шезлонгом, когда она сидела у теннисной площадки. Поэтому он без труда мог снять одну из бриллиантовых клипс. Совершенно очевидно, что если бы эта вещица была потеряна там, где ее нашли — среди кустиков чахлых цинний, — ее сразу бы обнаружили. Я сам это проверил — она сверкала, как маяк во мраке ночи.

Это Грейс подкинул своей тетушке идею организовать поиски и пойти порепетировать в сарай. Для этого он стащил брошку, а когда с миссис Рубрик было покончено, бросил ее в циннии, чтобы она попалась на глаза ее мужу. Если это действительно так, то надо отдать должное его дерзости и сообразительности. План действий сложился в его мозгу почти мгновенно — ведь между заявлением миссис Рубрик о желании пойти в сарай и осуществлением этого намерения прошло совсем немного времени.

Во время поисков Грейс зашел в дом, ответил на телефонный звонок и взял два фонарика. Возвращаясь, повесил табличку на двери миссис Рубрик. Эта табличка весьма примечательна. Он единственный из участников поисков имел возможность ее повесить. После этого он незаметно вылез из окна столовой и пошел по тропинке к стригальне.

Судя по свидетельствам Маркинса, Альберта Блэка и миссис Дак, между убийством и сокрытием тела прошло какое-то время, причем убийца мог вернуться не раньше, чем все в доме легли спать. Известно, что этот мерзкий тип Блэк вытащил из подсвечника огарок, который был придавлен, по всей вероятности, убийцей, и швырнул его в стойло. Если бы убийство было совершено им, вряд ли он сообщил бы нам столь опасные для себя сведения.

Значит, остается Грейс?

То, что свеча была придавлена, свидетельствует о спешке. Работники, возвращавшиеся с танцев, молча поднимались на холм, пока не дошли до стригальни. Здесь между ними возникла перебранка. Если вам надо тихо и быстро погасить свечу, вы не будете на нее дуть, а просто прижмете фитилек пальцем. Когда я сообщил о своем намерении поднять решетку в одном из стойл, Грейс закрылся газетой и сказал, что даст распоряжение работникам и сам будет помогать. Я, конечно, этому воспрепятствовал, но такое предложение с его стороны весьма показательно.

Прессовщик сообщил мне, что пол вокруг пресса был чем-то запачкан. Чем? Жертва не теряла крови. На Грейсе и Лоссе были теннисные туфли. Если по гладкой поверхности ходить в обуви на резиновой подошве, на ней останутся следы.

Крюки для перетаскивания тюков были заткнуты за довольно высокую балку. Из всех подозреваемых до них мог дотянуться только Грейс. В стригальне нет ничего такого, что можно было бы подставить к балке. А Дуглас почти такого же роста, как я.

Далее, братец Лис, переходим к шерсти, обнаруженной на следующее утро в контейнере № 2. Она была запутана и торчала клочками, ничем не напоминая аккуратно свернутое руно, которое сходит со стола сортировщика. Но она находилась в правильном контейнере. Значит, ее положил туда человек, разбирающийся в сортировке. Фабиан Лосс, Дуглас Грейс или, возможно, Артур Рубрик? Это была шерсть, на место которой было уложено тело. Клочок этой шерсти упал с убийцы, когда он поздно ночью проник в комнату миссис Рубрик, чтобы спрятать ее чемодан. Табличка уже висела на двери, и, как вы помните, только Грейс имел возможность ее повесить.

Перейдем к его характеру и житию. Обе девушки согласились с оценкой, данной ему Фабианом. Он считал Дугласа симпатичным простофилей, наделенным технической сметкой.

Но Грейс был отнюдь не дурак. Он был изобретателен и дерзок. Взять хотя бы его отношение к старине Маркинсу. Он, несомненно, догадался, что Маркинс следит за ним, и решил нанести удар первым. Наглость, достойная восхищения. Конечно, Маркинс слышал в коридоре именно Грейса. И тот хладнокровно нажаловался тетке, требуя, чтобы она избавилась от слуги. Однако он недооценил ее характер. Миссис Рубрик не укладывалась в стандартные рамки. Женщина, представшая перед нами в коллективно составленном некрологе, была как минимум весьма проницательна. Даже бедняжка мисс Линн, несмотря на ревность, признавала за ней это качество. Я считаю, что миссис Рубрик была достаточно сообразительна, чтобы заподозрить Дугласа Грейса. Ее симпатия к нему несколько подувяла. После их ссоры из-за Маркинса он и сам это почувствовал. Именно в недооценке Флоренс Рубрик впервые проявилась ограниченность мышления Дугласа Грейса, выработанная в нем немецким воспитанием. Он, набравшийся нацистских идей и вернувшийся на родину для их воплощения, считал себя принадлежащим к высшей касте.

Здесь, братец Лис, вы, вероятно, недоуменно поднимете брови и заметите, что для подобного утверждения у меня нет достаточных оснований. Согласен. Если бы сей молодой человек предстал перед судом, нам бы пришлось сидеть как на иголках. Но, как вам известно из моего отчета, Грейс под суд так и не попал.

Моя задача состояла в том, чтобы Дуглас Грейс выдал себя. Я дал ему понять, что собираюсь искать огарок, который Альберт Блэк бросил в стойло. Это явно его обеспокоило, хотя если бы нашли свечу с отпечатками его пальцев, это не было бы достаточно веским доказательством. Тем не менее он решил, что я слишком ему досаждаю и мое устранение будет очередной победой рейха.

Когда я сказал, что иду в пристройку за портсигаром, он принял очередное молниеносное решение. Он последует за мной, возьмет в стригальне клеймо, прибегнет к уже испытанному способу и вместе с шерстью отправит меня в город. Но под удар угодил Лосс, надевший мое пальто.

Теперь я был окончательно уверен, что это Грейс. Наговорив ему с три короба, причем так убедительно, что сам чуть не поверил в эту легенду, я попросил его сказать остальным, что буду всю ночь работать в стригальне, и в то же время уверил его, что не собираюсь этого делать. Первая попытка вернуться и уничтожить следы преступления потерпела неудачу, поскольку ему помешала группа спасения с носилками. А он наверняка их оставил, когда ходил за клеймом. Поверив, что в стригальне никого не будет, и клюнув на мои прозрачные намеки относительно оставленных убийцей улик, он совершил роковую ошибку. Подождав, пока я, по его мнению, заснул, он явился в стригальню. Сняв ботинки, которые после нападения на Лосса он успел высушить у камина в гостиной, Грейс стал затирать пол. Потом занялся клеймом, которое уже вытер о мое пальто. После этого, следуя своему первоначальному намерению, вытащил из подсвечника огарок, на котором не было отпечатков его пальцев, и кинул его в стойло. Перелез через перегородку и с помощью ветки попытался протолкнуть огарок вниз. Он рассчитывал, что этот огарок попадется мне раньше, чем тот, который Альберт Блэк закинул полтора года назад.

Я ожидал поединка, но то, что случилось, превзошло все мои ожидания.

Все произошло очень быстро и, если не считать последнего момента, совершенно бесшумно. Это была странная сцена. Я направил на него фонарь, он заморгал и изумленно уставился на меня. Маркинс бросился мне на помощь, ожидая схватки. Но ничего подобного не случилось. Загнанный в стойло, он не имел никаких шансов. Все выглядело как-то очень буднично. Грейс поднялся на ноги и ждал, когда я подойду поближе. Он не произнес ни слова. Я сделал официальное предупреждение, сказав, что полиция прибудет через два часа и если он согласен на временный арест, мы могли бы дожидаться в более теплом месте.

Он поклонился, почти согнувшись пополам. Я был потрясен — в свете направленных на него фонарей стоял настоящий нацист. Теперь он сыграет роль, для которой себя готовил. Мужественная и строгая фигура вполне узнаваемого образца. Он продемонстрирует безукоризненные манеры, выработанные нацистской выучкой. И будет молчать. А потом я увидел, как его рука потянулась к боковому карману. Глаза его расширились, он стиснул зубы. Я завопил: «Стойте!»

Если бы он чуть замешкался, я бы отправился на тот свет вместе с ним. Я ведь готовился перелезть через перегородку, но, к счастью, не успел, что и спасло меня. Что-то ослепительно вспыхнуло и ударило меня в живот. Последнее, что я помню: оглушительный грохот и мое тело, летящее в пространстве и с силой врезающееся в стену. Я выбыл из строя до середины следующей недели. Дуглас Грейс отправился значительно дальше и обрел вечный покой в компании небожителей, к которым себя причислял.

Вот, собственно, и все. Он был готов к любому исходу. Возможно, работа над снарядом подсказала ему этот выход, но, мне кажется, он действовал по инструкции и у него был приказ в случае самоликвидации прихватить с собой и меня. Мы обнаружили остатки портсигара со следами взрывчатки и детонатор, вмонтированный в батарейку от фонаря. По-видимому, портсигар находился в нагрудном кармане, а батарейка — в боковом.

Мы никогда не узнаем подробностей о его учебе в Германии и о том, как он влился в ряды молодых сторонников нового порядка. Нам так и останется неведомо, какие клятвы он давал и как готовил себя к возвращению на родину, чтобы пополнить армейские ряды и самоотверженно работать на врага.

Фабиан Лосс поговаривает о постройке новой стригальни».

2

Из письма старшего инспектора уголовной полиции Аллейна жене.

«…Сейчас около полуночи, и я сижу в кабинете, где мне составляет компанию лишь портрет бедной Флоренс Рубрик. Боюсь, он не привел бы тебя в восторг — довольно банальная и приукрашенная картинка. Тем не менее портрет вместе с посмертным «вскрытием» ее характера дал мне возможность познакомиться с ней, как если бы она была жива. В каком-то смысле Фабиан Лосс был прав, утверждая, что разгадка ее трагической судьбы заключена в ее характере. Кто еще стал бы репетировать в темноте перед кучкой баранов, в то время как другие разыскивали ее бриллианты? Кто еще, догадавшись, что собственный племянник является вражеским агентом, сообщил бы об этом супругу, но взял с него слово хранить тайну и занялся бы этим делом самостоятельно? То, что она подозревала Дугласа Грейса, а не Маркинса, очевидно. Иначе Артур Рубрик после смерти жены не оставил бы в доме Маркинса. К тому же после разговора с Грейсом она более снисходительно стала относиться к помолвке Фабиана Лосса и Урсулы Харм. Миссис Рубрик, решив действовать в одиночку, тем самым обрекла себя на поражение. Эта маленькая некрасивая женщина со всем своим упрямством, высокомерием, щедростью, проницательностью и энергией пала жертвой идеи, которая оказалась сильнее ее.

Но теперь все позади. Обитатели Маунт-Мун начинают приходить в себя. Фабиан Лосс, быстро поправляющийся после удара по голове, потрясен тем обстоятельством, что удар этот нанесен его сподвижником, а сам он долгое время выдавал военные секреты вражескому агенту. Задержание португальского журналиста явилось для него лишь слабым утешением. Фабиан обвиняет себя в преступной неосторожности и легкомыслии. Однако он считает, что Грейс вряд ли мог передать врагу что-то стоящее. Я не разделяю его уверенности, но пока нет никаких признаков того, что враг использует его магнитные взрыватели.

Фабиан скоро выздоровеет. Урсула Харм избавит его от сомнений. Они поженятся, и он со временем станет важным, но никому не известным специалистом, одной из теневых фигур технического прогресса. Мисс Линн смирится со своей участью, но никогда не простит ни мне, ни себе своей единственной вспышки эмоций. Юный Клифф, который, вероятно, заинтересует тебя больше остальных, повзрослеет, излечится от комплексов и вновь займется музыкой. Теперь у него нет причин для страхов и переживаний. Его отец продолжит загонять овец в стригальню и виртуозно глотать огонь. А мерзавца Альберта я убедил Лосса выгнать.

Осмелюсь высказать предположение, что скоро вернусь домой.

Выкурив трубку и немного поразмыслив, я вновь взялся за перо. Когда в полночь оторвешься от дел и посмотришь в окно, по спине пробегает холодок восторга от здешних красот. Плато, опоясанное цепью гор, сверкание звезд в черной пустоте неба. На севере снова горы, равнина, бурный пролив, еще один остров, тринадцать тысяч миль воды и за всем этим — ты.

Дело закрыто, но, глядя на портрет Флоренс Рубрик, я всякий раз сожалею, что не принял ее приглашения и не приехал погостить в Маунт-Мун, когда она была жива».

Найо Марш

Занавес опускается

Глава первая

ОСАДА ТРОИ

I

– Было бы что-то одно, а то все разом, – сердито сказала Агата Трои, войдя в мастерскую. – Фурункул, отпуск и еще муж от антиподов возвращается. Сущий кошмар.

– Почему же кошмар? – Кэтти Босток грузно отступила на шаг от мольберта, прищурилась и бесстрастным взглядом скользнула по холсту.

– Звонили из Скотленд-Ярда. Рори уже в пути. В Лондоне будет недели через три. К тому времени отпуск у меня пройдет, фурункул, полагаю, тоже, и я опять буду с утра до вечера корпеть в бюро.

– Ну и что? – Мисс Босток, свирепо нахмурившись, продолжала разглядывать свою работу. – Зато Родерику не придется лицезреть твой фурункул.

– Он у меня не на лице, а на бедре.

– Я знаю, дурочка.

– Нет, Кэтти, согласись, все складывается хуже некуда, – упрямо возразила Агата Трои и, подойдя ближе, встала рядом с подругой. – А у тебя отлично пошло, – заметила она, всматриваясь в картину на мольберте.

– Ты должна будешь переехать на лондонскую квартиру чуть раньше, только и всего.

– Да, но, если бы фурункул, мой отпуск и возвращение Рори не совпали по времени – выскочи фурункул еще до отпуска, было бы куда как лучше, – мы с Рори смогли бы целых две недели пробыть здесь вместе. Его шеф нам так и обещал. Рори писал об этом чуть не в каждом письме. А сейчас – настоящая катастрофа, Кэтти, не спорь. И только посмей заявить, что в сравнении с общим катастрофическим положением в Европе…

– Ну хорошо, хорошо, – миролюбиво согласилась мисс Босток. – Я только хотела сказать, что вам с Родериком все же повезло: он работает в Лондоне, а это твое бюро, между прочим, тоже в Лондоне. Так что, дорогая, нет худа без добра, – ехидно добавила она. – Что это у тебя за письмо? Либо положи назад в карман, либо не мни.

Агата разжала тонкие пальцы: на ладони у нее лежал смятый листок бумаги.

– Ты про это? – рассеянно спросила она. – Ах да, конечно. Прочти-ка. Полный идиотизм.

– Оно в краске.

– Знаю. Я уронила его на палитру. К счастью, обратной стороной.

Добавив к пятнам красного кадмия отпечатки вымазанных синим кобальтом пальцев, мисс Босток расправила письмо на рабочем столике. Оно состояло всего из одной страницы и было написано на плотной белой бумаге, в верхней части листа был вытиснен адрес отправителя, а еще выше красовался герб в виде креста с зубчатыми краями.

– Ну и ну! – восхитилась мисс Босток. – Поместье Анкретон… Ах ты, боже мой!

Следуя широко распространенной привычке читать письма вслух, мисс Босток забормотала:

– Графство Бакингемшир, город Боссикот, Татлерс-энд, мисс Агате Трои (миссис Агате Аллен).

Милостивая сударыня!

Мой свекор, сэр Генри Анкред, поручил мне поставить Вас в известность о своем желании заказать Вам его портрет в роли Макбета. Картина будет висеть в приемном зале замка Анкретон, занимая площадь 24 квадратных фута (6x4). Здоровье не позволяет сэру Генри выезжать из поместья, и он просит, чтобы Вы писали картину в Анкретоне. Сэр Генри будет весьма рад, если Вы найдете возможность прибыть в Анкретон 17 ноября и погостите у нас столько, сколько потребуется для завершения портрета. Сэр Генри предполагает, что на эту работу у Вас уйдет около недели. Он будет признателен, если Вы известите его телеграммой о своем согласии и сообщите, какова должна быть сумма вознаграждения.

Искренне Ваша

Миллеман Анкред.

– М-да, – хмыкнула мисс Босток. – Наглость беспредельная.

Агата усмехнулась.

– Обрати внимание, он ждет, что полотно шесть на четыре я ему сварганю за семь дней. В роли Макбета! Может, он рассчитывает, что заодно я всажу туда и трех ведьм, и Кровавого младенца?!

– Ты отправила ответ?

– Нет еще, – буркнула Агата.

– Письмо написано шесть дней назад, – укорила ее мисс Босток.

– Знаю. Отвечу обязательно. Телеграммой. Что-нибудь вроде: «Увы, я не маляр» – как тебе такой текст?

Придерживая письмо короткими крепкими пальцами, Кэтти Босток молча разглядывала герб.

– Я думала, только пэры заказывают себе писчую бумагу с подобной ерундистикой, – наконец сказала она.

– Посмотри на концы креста – с зубцами, как у якоря. Вероятно, отсюда и фамилия Анкред.187

– Ишь ты! – Кэтти потерла нос, и на нем осталось пятно синей краски. – А вообще-то забавно, да?

– Что забавно?

– Ведь это ты делала эскизы к той нашумевшей постановке «Макбета».

– Да. Возможно, поэтому Анкред ко мне и обратился.

– Подумать только! Мы же видели его в «Макбете». Все трое: Родерик, ты и я. Нас пригласили Батгейты. До войны. Помнишь?

– Помню, конечно. Он великолепно играл.

– Более того, он великолепно смотрелся. Это лицо, эта голова! У нас с тобой даже возникла мысль…

– Да, возникла, ну и что с того? Кэтти, ты же не станешь меня уговаривать, чтобы я…

– Ни в коем случае! Нет-нет, господь с тобой! Но ведь и вправду удивительное совпадение: мы тогда еще, помню, говорили, как было бы здорово написать его в классической манере. На фоне того задника по твоему эскизу: бегущие облака и черный схематичный контур замка. А сам Анкред – закутанная в плащ фигура, слегка размытый темный силуэт.

– Не думаю, чтобы он пришел в восторг от такой идеи. Старик наверняка хочет, чтобы его изобразили во всем блеске: вокруг полыхают молнии, а он корчит трагические рожи. Ладно, надо будет сегодня же послать ему телеграмму. Тьфу ты! – Агата тяжело вздохнула. – Голова кругом идет, не знаю, за что и браться.

Мисс Босток пристально посмотрела на свою подругу. Четыре года напряженного труда над топографическими картами для нужд армии, потом аналогичная, но еще более кропотливая работа в чертежном бюро по заданию одной из комиссий ООН – все это не прошло для Агаты бесследно. Она сильно похудела, стала нервной. Будь у нее больше времени для занятий живописью, она чувствовала бы себя лучше, размышляла Кэтти; рисование карт, до каких бы высот ни поднялась Агата Трои в этом ремесле, не могло, по мнению мисс Босток, в полной мере возместить ущерб от разлуки с чистым искусством. Четыре года работать на пределе сил, почти забросить живопись и совсем не видеть мужа… «Слава богу, у меня все иначе, – подумала Кэтти. – Мне-то жаловаться не на что».

– Если он приедет через три недели, – говорила в это время Агата, – то интересно, где он сейчас? Может быть, в Нью-Йорке? Но оттуда он бы прислал телеграмму. Последнее его письмо пришло, конечно, еще из Новой Зеландии. И последняя телеграмма тоже.

– Ты бы лучше не отвлекалась от работы.

– От работы? – рассеянно переспросила Агата. – Ладно. Пойду отправлю телеграмму. – Она шагнула к двери, но, спохватившись, вернулась за письмом. – Шесть на четыре, – пробормотала она. – Как тебе нравится?

II

– Мистер Томас Анкред? – Агата недоуменно вертела в руке визитную карточку. – Боже мой, Кэтти, он уже здесь, прямо в доме!

Кэтти отложила кисти, ее дышащая оптимизмом картина была почти дописана.

– Это тебе в ответ на твою телеграмму, – сказала она. – Он приехал припереть тебя к стенке. А кто он такой?

– Сын сэра Генри Анкреда, насколько я понимаю. По-моему, театральный режиссер. Кажется, я встречала его имя на афишах: знаешь, внизу, под действующими лицами и исполнителями, – «режиссер-постановщик Томас Анкред». Да-да, точно. Он имел какое-то отношение к той постановке «Макбета» в «Единороге». Правильно – видишь, на визитке написано: «Театр "Единорог"». Придется оставить его ужинать. Первый поезд теперь только в девять. Короче, надо будет открыть еще одну банку консервов. Господи, ну что за напасть!

– Не понимаю, на кой черт он нам здесь нужен. В деревне есть пивная, пусть там и ужинает. Если ему нравится носиться с этой дурацкой идеей, мы-то тут при чем?

– Пойду взгляну, что он собой представляет.

– Ты же в рабочей блузе. Переодеться не хочешь?

– Да нет, пожалуй.

Агата вышла из мастерской и двинулась по тропинке к дому. День был холодный. Голые деревья шумели под северным ветром, по небу торопливо ползли свинцовые тучи. «А вдруг это Рори? – мечтательно подумала Агата. – Что, если он скрыл от всех свой приезд, а сам уже здесь и ждет меня в библиотеке? И даже камин успел разжечь. Стоит сейчас там, и лицо у него в точности как в нашу первую встречу, бледное от волнения. А что, если…» – ее живое воображение на ходу пририсовывало все новые детали, и от мысли о скорой встрече с мужем на душе у нее потеплело. Она так ясно представила себе эту картину, что сердце ее заколотилось и, когда она толкнула дверь библиотеки, руки у нее дрожали.

Перед незажженным камином стоял высокий сутуловатый человек. Его взъерошенные редкие волосы напоминали шелковистый пух на голове младенца. Глаза, глядевшие на Агату сквозь стекла очков, быстро заморгали.

– Добрый день, – поздоровался он. – Я Томас Анкред. Впрочем, вы знаете, на карточке ведь написано. Надеюсь, не сердитесь. Вообще-то я не хотел к вам ехать, но родные меня заставили.

Он протянул ей руку, но, когда Агата взяла ее, не сделал ни движения; Агате пришлось самой слегка сжать и отпустить его пальцы.

– Глупости, и ничего больше, – сказал он. – Я, как вы понимаете, говорю об этой затее с папочкиным портретом. У нас в семье так уж принято, мы зовем его «папочка». Кое-кто считает, что мы излишне сюсюкаем, но ничего тут не поделаешь. Так вот, насчет папочкиного портрета. Должен сказать, ваша телеграмма просто ошарашила моих родственников. Они мне сразу позвонили. Сказали, что вы не так поняли и что я должен поехать к вам и все объяснить. Агата разожгла камин.

– Прошу вас, садитесь, – сказала она. – Вы наверняка замерзли. Что же, по их мнению, я не поняла?

– Ну, во-первых, что писать папочкин портрет большая честь. Я им сказал, что вообще-то все наоборот и что, если бы вы согласились, это в первую очередь было бы честью для нас. Спасибо, я действительно лучше сяду. Пешком до вас от станции довольно далеко, и я, кажется, натер пятку. Ничего, если я сниму ботинок и посмотрю? По-моему, у меня там волдырь, я сквозь носок чувствую.

– Смотрите на здоровье.

– Да, – после паузы сказал Томас, – как я и думал – волдырь. Приличия ради буду сидеть в ботинке, только пятку чуть-чуть высуну, и, даст бог, пройдет. Так вот, несколько слов о моем отце. Вам, без сомнения, известно, что он Великий Старейшина Английской Сцены, и мне нет нужды вдаваться в подробности. Он вам хоть капельку нравится как актер?

– Нравится, и даже очень. – Агате было приятно, что не надо кривить душой. Она чувствовала, что этот немного странный человек сразу бы раскусил фальшь, промычи она что-нибудь уклончиво-вежливое.

– Вы серьезно? Как мило. Он и правда прекрасный актер, хотя порой от него веет древностью, вам не кажется? Ну и потом, эти его выкрутасы! Когда он играет страсть, то дышит с таким присвистом, что на весь зал слышно. Но, будем объективны, он, конечно же, великолепен. Говоря языком кулинарных книг, все блюда у него только отменного качества и только из отменных продуктов.

– Мистер Анкред, – перебила Агата, – вы не могли бы определеннее?

– Это была вступительная часть. По замыслу моей родни, после такой увертюры вы все увидите в ином свете. Портрет великого английского актера пишет великий английский художник – основная идея в этом, понимаете? Я далеко не уверен, что Анкретон вам так уж понравится, но по крайней мере зрелище забавное. Весьма, знаете ли, помпезное сооружение. Портрет намечено повесить под Галереей менестрелей, проще говоря, под хорами, и его будут особым образом подсвечивать. Папочка заплатит, сколько вы скажете, ему все равно. Портрет он заказывает по случаю своего семидесятипятилетия. В принципе, как он считает, такой подарок ему должно бы преподнести благодарное отечество, но отечество, как видно, об этом и не помышляет, поэтому он решил сам его себе преподнести… Себе и потомкам, – после некоторого раздумья добавил Томас и осторожно просунул палец в расшнурованный ботинок.

– Вы, вероятно, хотите, чтобы я рекомендовала кого-нибудь из художников, кто…

– Некоторые, как я знаю, такие волдыри прокалывают, но я – никогда. Нет, спасибо, список художников рангом пониже у нашей семьи уже есть. Я начал рассказывать вам про Анкретон. Помните замки и усадьбы на старинных гравюрах в викторианских книгах? Сплошные башенки, летящая сова на фоне луны… Анкретон именно такой. Его построил мой прадед. Снес очаровательный дом эпохи королевы Анны, а на его месте воздвиг Анкретон. Был даже крепостной ров, но от сырости все начали болеть дифтеритом, и в конце концов на ров махнули рукой, он высох, теперь там огород. Кормят в Анкретоне сносно, потому что овощей много, а кроме того, когда началась война, папочка вырубил Большую восточную рощу и запасся дровами впрок, так что в замке по-прежнему разжигают камины. – Подняв глаза на Агату, Томас криво улыбнулся. Улыбка была осторожной, полувопросительной. – Ну вот. Теперь вы знаете, что такое Анкретон. Вам там, скорее всего, не понравится, но по крайней мере посмеетесь.

Агата почувствовала, что ее охватывает паника.

– Поскольку я все равно туда не собираюсь…

– И конечно, наша семья тоже дорогого стоит, – не давая себя перебить, невозмутимо продолжал Томас. – О да! Взять хотя бы папочку, Миллеман, Полину и Панталошу. Вы любите переживания?

– Не понимаю, о чем вы?..

– Все мои родичи ужасно эмоциональные люди. Безумно глубоко переживают по любому поводу. Самое смешное то, что они нисколько не притворяются. Им действительно присуща необыкновенная глубина чувств, но многие, знаете ли, не верят, что такое возможно, и мои родственники очень от этого страдают. – Томас снял очки и невинно поглядел на Агату близорукими глазами. – Хотя, конечно, их весьма утешает тот факт, что они намного эмоциональнее и тоньше, чем все остальные. Думаю, этот нюанс будет вам небезынтересен.

– Мистер Анкред, – терпеливо начала Агата, – мне дали отпуск, потому что я нездорова, и…

– Правда? По вашему виду не скажешь. Какой же недуг вас поразил?

– Фурункул, – сердито отрезала она.

– Да что вы! – Томас поцокал языком. – Как скверно.

– И потому я далеко не в лучшей форме. Чтобы выполнить заказ, о котором пишет ваша родственница, потребовалось бы не меньше трех недель напряженной работы. В письме же мне дается всего семь дней.

– А сколько продлится ваш отпуск? Агата прикусила губу.

– Дело не в этом, – сказала она. – Дело в том, что…

– У меня тоже как-то раз был фурункул. Вам сейчас полезнее всего работать. Очень отвлекает. У меня фурункул был на ягодице, – гордо сообщил Томас. – Вот уж когда и вправду масса неудобств. – Он изучающе посмотрел на Агату: она еще в начале разговора привычно пересела с кресла на коврик перед камином. – Как я могу судить, у вас фурункул не на…

– Он у меня на бедре. И мне уже намного лучше.

– Что ж, в таком случае…

– Но суть не в этом. Я не могу взяться за ваш заказ, мистер Анкред. Мой муж три года был в командировке, сейчас он наконец возвращается домой, и…

– Когда он приезжает? – незамедлительно спросил Томас.

– Я жду его недели через три. – Агата злилась, что не в силах ему соврать. – Но точно сказать трудно. Возможно, и раньше.

– Вам же в любом случае непременно сообщат из Скотленд-Ярда. Ваш муж занимает там, по-моему, довольно высокий пост. Если вы поедете в Анкретон, вам туда позвонят, вот и все.

– Дело в том, – Агата чуть не сорвалась на крик, – что я не желаю писать портрет вашего отца в роли Макбета. Простите, что я так напрямик, но у меня действительно нет ни малейшего желания.

– Я их предупреждал, что вы откажетесь, – безмятежно сказал Томас. – Хотя Батгейты почему-то были уверены, что вы согласитесь.

– Какие Батгейты? Найджел и Анджела?

– А какие же еще? Мы с Найджелом старые приятели. Когда наше семейство заварило эту кашу, я пошел к Найджелу и спросил, как он думает, согласитесь вы или нет. Он сказал, что вы в отпуске и, ему кажется, будете только довольны.

– Много он понимает!

– Еще он сказал, что вы любите знакомиться с разными чудаками. И что писать папочку для вас будет наслаждение, а от его высказываний вы придете в восторг. Все это лишний раз доказывает, как мало мы знаем наших друзей.

– Совершенно верно.

– И все же мне очень интересно, какое впечатление произвела бы на вас Панталоша.

Мысленно Агата уже дала себе слово больше не задавать Томасу никаких вопросов и потому, услышав сейчас собственный голос, чуть не поперхнулась от бессильной ярости.

– Как вы сказали? Панталоша?

– Это, знаете ли, моя племянница. Младшая дочь моей сестры, Полины. Мы прозвали ее Панталоша, потому что у нее вечно сползают панталоны. Она, как теперь принято говорить, трудный ребенок. Ее школу – она учится в школе для трудных детей – эвакуировали в Анкретон. Все эти детки живут сейчас в западном крыле замка, ими руководит очень милая дама, некто Каролина Эйбл. Панталоша – кошмарное создание.

– Неужели?– выдавила Агата, чувствуя, что он ждет ответной реплики.

– Уверяю вас. Она до того противная, что я ее почти люблю. Этакая пигалица: косички торчком и рожа как у разбойника. Что-то в этом духе, – Томас приставил к вискам оттопыренные указательные пальцы, скорчил зверское лицо и надул щеки. Глаза его коварно сверкнули.

Он так точно изобразил хрестоматийную гадкую девчонку, что Агата невольно рассмеялась. Томас потер руки.

– Если рассказать вам о ее проделках, у вас глаза на лоб полезут,– сказал он.– К примеру, хотя бы эта история с кактусом. Она подложила его Соне под простыню! К несчастью, Панталоша папочкина любимица, так что найти на нее управу практически невозможно. А бить ее, понятно, не разрешается, разве что в страшном гневе, потому что девочку воспитывают по особой системе. – Он задумчиво уставился на огонь в камине. – Моя старшая сестра, Полина, тоже занятный экземпляр: такая важная, что спасу нет. Милли, моя невестка, также заслуживает упоминания: она любит смеяться без всякого повода. Милли у папочки вместо домоправительницы, в Анкретоне она живет с тех пор, как умер ее муж, мой старший брат, Генри Ирвинг.

– Генри Ирвинг188?! – изумленно переспросила Агата и с тревогой подумала: «Он сумасшедший!»

– Генри Ирвинг Анкред, разумеется. Папочка страстный поклонник Ирвинга и считает себя его духовным преемником, поэтому брата он назвал в его честь. А еще в Анкретоне живет Соня. Это папочкина любовница. – Томас смущенно кашлянул, как манерная старая дева. – Право, почти библейская ситуация. Давид и Ависага Сунамитянка189, помните? Наша семья Соню терпеть не может. Должен вам сказать, что актриса она из рук вон плохая. Вам уже наскучило меня слушать?

Ей вовсе не было скучно, хотя она ни за что бы в этом не призналась. Пробормотав: «Ну что вы, нисколько!», она спросила, не хочет ли он чего-нибудь выпить.

– Спасибо, с удовольствием, если у вас достаточные запасы.

Агата пошла за хересом, надеясь, что по дороге успеет разобраться в своем отношении к неожиданному гостю. Кэтти Босток она обнаружила в столовой.

– Кэтти, умоляю, пойдем в гостиную вместе. У меня там сидит чудище непонятной породы.

– А на ужин оно останется?

– Еще не спрашивала, но думаю, останется. Придется открыть какую-нибудь банку, из тех, что прислал Рори.

– Ты бы лучше не бросала этого типа одного.

– Пожалуйста, пойдем вместе. Я его боюсь. Он рассказывает про своих родственников, и, послушать его, они один гнусней другого, но при этом он почему-то уверен, что я мечтаю с ними познакомиться. Ужас в том, Кэтти, что в этих его мерзких описаниях есть нечто зловеще завораживающее. Несусветно важная Полина и алчная Соня; гадкая пигалица Панталоша и беспричинно смеющаяся Милли – кстати, это наверняка Миллеман, та самая, которая написала письмо. И еще папочка – гигант, корифей… решил сам преподнести себе свой портрет, потому что благодарное отечество даже не чешется.

– Только не говори мне, что ты согласилась!

– Я?! Никогда! С ума я сошла, что ли? Но… на всякий случай ты за мной присматривай, Кэтти, ладно?

III

Томас принял приглашение отужинать и, получив свою долю консервированных новозеландских раков, выразил горячий восторг.

– У нас тоже есть друзья в Новой Зеландии и Америке, – сказал он, – но, к сожалению, рыбные консервы всякий раз вызывают у папочки приступ гастроэнтерита. Устоять перед соблазном он не может, поэтому Милли даже не подает их на стол. Когда я снова поеду в Анкретон, она даст мне с собой несколько банок.

– Разве вы не в Анкретоне живете? – удивилась Агата.

– Нет, при моей работе в Лондоне это невозможно. Иногда я езжу в Анкретон на выходные, чтобы родичи отвели со мной душу. Папочка любит, когда мы собираемся. По случаю своего юбилея он задумал целый прием. Приедет сын Полины – его зовут Поль. У него деревянная нога. Седрик – это сын Миллеман, он модельер – тоже прикатит. Вам Седрик вряд ли понравится. Будет моя сестра, Дездемона: она в данное время ничем не занята, хотя рассчитывает получить роль в новой пьесе, которую ставят в «Полумесяце». Должна быть еще одна моя невестка, Дженетта; надеюсь, она привезет с собой свою дочь, Фенеллу. Муж Дженетты, мой старший брат Клод, еще не вернулся в Англию – он полковник, служит в колониальных войсках.

– Большой намечается сбор, – вставила Кэтти. – Вот уж повеселитесь.

– Скандалов, конечно, тоже будет предостаточно, – сказал Томас. – Стоит двум-трем Анкредам собраться под одной крышей, как они обязательно принимаются оскорблять друг друга в лучших чувствах. Вот тут-то я и незаменим, потому что в сравнении с ними я человек толстокожий, и они рассказывают мне все, что думают друг о друге. И разумеется, о Соне. Соня у нас там будет тема номер один. В этот вечер мы думали торжественно представить вашу работу – папочкин портрет, – Томас задумчиво посмотрел на Агату. – Собственно говоря, ради этого все и затевается.

Агата в замешательстве пробормотала что-то невнятное.

– На прошлой неделе папочка с огромным удовольствием померил костюм Макбета. Не знаю, помните ли вы этот костюм. Его для нас делал Мотли. Он красного цвета – такой густой, темный и в то же время яркий, чистый цвет, как у Веронезе, – и к нему алый плащ. В Анкретоне у нас, знаете ли, есть свой крошечный театр. Я привез туда из Лондона задник к одной из сцен третьего акта. Он уже там висит. Интересное вообще-то совпадение, – невинно продолжал Томас. – Надо же было, чтобы именно вы писали эскизы к той постановке! Я уверен, вы помните тот задник. Он совсем несложный. Темный, угловатый и схематичный силуэт замка. Так вот, отец надел костюм, встал на фоне задника, оперся о палаш, склонил голову и застыл, как бы прислушиваясь. «На покое все доброе, зашевелилось злое»190 – помните?

Агата прекрасно помнила эту строку. И была поражена, услышав ее от Томаса, потому что Родерик любил рассказывать, как однажды грозовой ночью эту строку процитировал констебль, вышедший с ним на дежурство. Томас прочел слова Макбета по-актерски, с полным осознанием заложенного в них смысла, и до Агаты будто донеслось эхо, воскресившее в памяти голос мужа.

– …в последнее время он часто болеет, – не умолкал Томас, – и его это очень угнетает. Но идея с портретом взбодрила папочку необыкновенно, он хочет, чтобы его писали непременно вы. Понимаете, вы ведь написали портрет его заклятого соперника.

– Вы имеете в виду сэра Бенджамина Корпорела? – Агата поглядела на Кэтти.

– Да. Старикашка Бен трубит теперь на всех углах, что вы пишете только тех, в кого влюблены… я хочу сказать, влюблены как художник. Нам он сказал, что вы безумно в него влюбились… как художник. И что он первый и единственный актер, которого вы сами захотели написать.

– Ничего подобного, – сердито возразила Агата. – Его портрет мне заказал городок, где он родился – Хаддерсфилд. Старый хвастун!

– А папочке он сказал, чтобы тот к вам даже не обращался, потому что вы его отошьете. Папочка был как раз в костюме Макбета, когда принесли вашу телеграмму. «О-о, прекрасное предзнаменование! – сказал он. – Как ты думаешь, дорогая, эта поза понравится мисс Трои?» (Наверно, ему следовало сказать «миссис Аллен»?) Он в эту минуту даже словно помолодел. А потом распечатал телеграмму. Удар он перенес довольно стойко, поверьте. Просто вернул телеграмму Милли и сказал: «Не надо было надевать этот костюм. Он всегда приносил мне несчастье. Я старый тщеславный дурак». И ушел к себе переодеваться, а через минуту у бедняги снова приключился приступ гастроэнтерита. По-моему, мне уже пора идти на станцию, да?

– Я вас отвезу.

Томас начал отказываться, но Агата, видя, что время близится к девяти, бесцеремонно оборвала его и пошла заводить машину. Прощаясь с Кэтти Босток, Томас вежливо поклонился.

– А вы хитрый парень, мистер Анкред, – мрачно сказала Кэтти.

– Вы так думаете? – Томас скромно потупился и захлопал ресницами. – Ну что вы! Хитрый? Я?! Господь с вами. Всего доброго. Было очень приятно познакомиться.

Через полчаса Кэтти услышала шум возвращающейся машины, потом хлопнула дверь и вошла Агата. Она была в белом пальто. Завиток темных волос небрежно свисал на лоб. Руки она держала в карманах. Краем глаза поглядывая на Кэтти, Агата прошла в глубь комнаты.

– Ну что, сбагрила этого чокнутого? – спросила мисс Босток.

Агата откашлялась.

– Да. Всю дорогу болтал как заведенный.

Обе замолчали.

– Итак? – нарушила наконец тишину мисс Босток. – Когда ты едешь в Анкретон?

– Завтра, – коротко ответила Агата.

Глава вторая

ОТЪЕЗД

I

Агате хотелось, чтобы Томас Анкред скорее попрощался и ушел – оставшись одна, она без помех насладилась бы тем заветным мигом, когда трогается поезд. Она очень любила путешествовать по железной дороге, и в эти первые послевоенные годы грех было жертвовать даже минутой радости, которую доставляли ей привычные дорожные неудобства. Но хотя все темы для разговора были исчерпаны, Томас по-прежнему стоял на платформе и, вероятно, как бывает в подобных обстоятельствах, изнывал от скуки. «Сто раз мог бы уже откланяться и уйти», – с раздражением подумала она. Но когда он перехватил ее взгляд и улыбнулся, в его улыбке было столько тревожной растерянности, что Агата сочла своим долгом его ободрить.

– Не могу отделаться от мысли, что наша семья приведет вас в ужас, – сказал Томас.

– Я же еду работать, так что это неважно.

– Да, вы правы, – согласился он с таким видом, будто у него камень с души свалился. – Знаете, многие актеры до того мне отвратительны, что и не передать, но когда я с ними работаю, то порой начинаю их даже любить. При условии, конечно, что они меня безоговорочно слушаются.

– А сегодня вы работаете? – спросила она и поймала себя на мысли, что дела и заботы людей, с которыми расстаешься на вокзале, почему-то утрачивают для тебя реальность.

– Да. У нас сегодня первая репетиция.

– Ну так зачем вам здесь ждать? Прошу вас, идите, – в четвертый раз повторила она, а он в четвертый раз ответил, что обязательно ее проводит, и посмотрел на часы.

Двери одна за другой захлопнулись. Агата высунулась в окно – сейчас поедем, наконец-то! Торопливо заглядывая в вагоны, в ее сторону пробивался сквозь толпу мужчина в военной форме.

– Найджел! – крикнула она. – Найджел!

– Вот ты где. Слава богу! – отозвался Найджел Батгейт. – Привет, Томас. Агата, держи! – Он кинул ей в окно пухлый конверт. – Я знал, что поговорить не успеем, и все написал.

Раздался гудок. Поезд с лязгом тронулся.

– До свидания, – попрощался Томас. – Они там будут очень довольны. – И, приподняв шляпу, исчез из виду.

Найджел быстро зашагал по перрону, держась вровень с ее окном.

– Ну и дела! – сказал он. – Посмеешься вволю.

– Это что, роман? – Агата кивнула на конверт.

– Прочти! Сама увидишь. – Поезд набирал ход, и Найджел побежал. – Я давно хотел… увидишь… А когда Родерик?..

– Скоро! – прокричала Агата. – Через три недели!

– Пока! Я больше не могу бежать. – И он пропал.

Агата опустилась на деревянную скамейку. В тамбур вошел какой-то молодой человек. Встав на пороге, он оглядел заполненный вагон и минуту спустя прошел внутрь. Слегка суетясь, с шумом перевернул свой чемодан «на попа», уселся на него и раскрыл модный иллюстрированный журнал. Агате бросились в глаза его зеленый нефритовый перстень на указательном пальце, необычно яркая зеленая шляпа и замшевые туфли. Остальные, ничем не примечательные пассажиры тоже уткнулись в газеты и журналы. За окном еще тянулись задворки лондонских окраин да изредка мелькали кучи булыжников. Агата сладко вздохнула – теперь, когда ее вынудили вновь заняться живописью, дожидаться возвращения мужа будет гораздо легче – и, немного помечтав, наконец распечатала письмо Найджела.

Из конверта выпали три страницы густого машинописного текста и записка, написанная от руки зелеными чернилами.

Сейчас 13.00 по Гринвичу, – прочла она. – Милая Агата, два часа назад Томас Анкред позвонил мне, вернувшись от тебя, и сообщил о своей победе. Ты, конечно, вляпалась, хотя творить образ Старейшины Английской Сцены будет одно удовольствие. Я давно до смерти хочу написать литературный портрет семейства Анкредов, но риск слишком велик – они, как пить дать, подадут на меня в суд за очернительство. Посему, желая потешить душу, я накропал лишь эту веселую безделицу, прилагаемую ниже. Надеюсь, она поможет тебе скоротать поездку. Твой Н. Б.

Рукопись была озаглавлена «Заметки о сэре Генри Анкреде, баронете Анкретонском, и о ближайшем его окружении».

«А стоит ли читать? – спросила себя Агата. – Найджел, конечно, прелесть, что все это написал, но у меня впереди целых две недели с Анкредами, да и комментарии Томаса были вполне исчерпывающими». Она разжала пальцы, и листки упали к ней на колени. Сидевший на чемодане молодой человек опустил свой журнал и пристально на нее посмотрел. Его внешность не понравилась Агате. В глазах у него сквозила ленивая наглость. Губы под тонкой щеточкой усов были слишком яркие и чересчур далеко выдавались над маленьким бледным подбородком. Весь какой-то утрированно элегантный, отметила Агата; этот тип мужчин не представлял для нее загадки, и она решила занять свои мысли чем-нибудь другим. Но он продолжал на нее смотреть. «Если бы сидел напротив, то уже пристал бы с глупыми расспросами, – подумала она. – Что ему надо?» И, взяв с колен заметки Найджела, принялась читать.

II

«Как вместе, так и в отдельности, – писал Найджел, – Анкреды, все, за единственным исключением, отличаются чрезмерной эмоциональностью. Об этом следует помнить любому, кто захочет описать или проанализировать их поведение, ибо, не будь Анкреды так эмоциональны, они вряд ли были бы Анкредами. Сэр Генри Анкред, пожалуй, самый тяжелый случай из них всех, но, поскольку он актер, друзья объясняют его способы самовыражения спецификой актерской профессии и, хотя порой испытывают в его присутствии неловкость, редко заблуждаются настолько, чтобы принимать его всерьез. Возможно, сэр Генри пленился своей женой (ныне покойной) именно потому, что обнаружил в ее характере аналогичную тягу к повышенным эмоциям, а может быть, леди Анкред научилась выражать свои чувства с не меньшей виртуозностью, чем ее муж, лишь под влиянием феномена супружеской акклиматизации – сейчас это уже не установить. Известно одно: своих чувств она не сдерживала. И умерла.

Их дочери, Полина (в 1896 году Анкред играл в пьесе «Полина и Клод») и Дездемона («Отелло», 1909 год), так же как и сыновья, Генри Ирвинг (Анкред играл эпизодическую роль в «Колоколах»191) и Клод (близнец Полины), – все, хотя и в разной степени, унаследовали или приобрели привычку бурно выражать свои чувства. Исключение составляет только Томас (в 1904 году, когда родился Томас, Анкред отдыхал целый сезон). Томас и в самом деле на редкость уравновешенный человек. Может быть, потому-то отец, сестры и братья призывают его на помощь всякий раз, когда оскорбляют чувства друг друга, а скандалят они с завидной пунктуальностью два-три раза в неделю, но при этом каждую очередную ссору воспринимают с трагическим изумлением.

Полина, Клод и Дездемона, пойдя по стопам отца, избрали своим поприщем искусство. Полина поступила в театральную труппу на севере Англии, затем там же вышла замуж за местного богача, некоего Джона Кентиша – добиться признания в провинциальном обществе ей было намного легче, чем на сцене, – и родила Поля, а еще через двенадцать лет, в 1936 году, произвела на свет Патрицию (известную под именем Панталоша). Как все дети Анкредов, за исключением Томаса, Полина в молодости была чрезвычайно хороша собой и до сих пор прекрасно сохранилась.

Клод, ее близнец, получил образование в Оксфорде и, пользуясь связями отца, некоторое время играл романтических юношей в «Оксфордском театральном обществе». Он женат на Дженетте Кернс, состоятельной даме, которая, как он любит говорить, никогда его не понимала и не поймет. Дженетта – женщина умная и здравомыслящая. У них одна дочь, Фенелла.

Дездемона, четвертое дитя сэра Генри (к началу нашего повествования ей исполнилось тридцать шесть лет), стала хорошей характерной актрисой, но с трудом находит работу, потому что гладкие, пустые рольки, которые она изредка получает от очарованных ее красотой лондонских импресарио, под натиском ее эмоций, как правило, трещат по швам. Недавно она примкнула к одной модернистской студии и теперь играет в пьесках, написанных двумя сюрреалистами; все свои реплики она произносит с такой душераздирающей страстью, что даже ей самой они кажутся исполненными глубокого смысла. Дездемона не замужем, у нее было два неудачных романа, и оба раза она невыносимо страдала.

Старший сын, Генри Ирвинг Анкред, актер, игравший мелкие роли, женился на Милдред Купер, которую его отец незамедлительно переименовал в Миллеман (в честь одной из героинь пьесы «Законы высшего общества»192 – как раз в то время сэра Генри пригласили участвовать в возобновленной постановке этого спектакля). С его легкой руки она носит это имя до сих пор. Незадолго до смерти мужа Миллеман родила сына, Седрика, о котором чем меньше будет сказано, тем лучше.

Твой приятель Томас – холостяк. Бесцветно сыграв пару ролей, Томас пришел к выводу, что актер он плохой, и занялся самообразованием с целью стать хорошим режиссером. Употребив значительные усилия, он добился своего и сейчас занимает солидное положение режиссера-постановщика в театре «Единорог». Он славится тем, что никогда не выходит из себя на репетициях, но, по свидетельствам очевидцев, оставаясь один в зрительном зале, порой хватается за голову и раскачивается из стороны в сторону. Живет Томас в холостяцкой квартирке в Вестминстере.

Все отпрыски Анкреда – и Полина, и Клод, и Дездемона, и Томас, – а также их дети и Миллеман представляют собой как бы детали узора, центральное место в котором занимает сам сэр Генри, известный в театральных сферах как Старейшина Английской Сцены (сокращенно С. А. С.). Принято считать, что С. А. С. очень привязан к своему семейству. Так по крайней мере утверждает бытующая о нем легенда, и находятся люди, которые в это даже верят. Со своими близкими он и правда видится довольно часто, но, вероятно, мы не ошибемся, сказав, что больше всего он благоволит к тем из них, кого в тот или иной произвольно взятый момент видит реже других. Допустимо предположить, что жену сэр Генри любил. Они никогда не ссорились и всегда выступали единым фронтом, стоило кому-либо из молодых Анкредов задеть их чувства. А не задевал их чувств только Томас, впрочем, в клане Анкредов он своей сдержанностью вообще являет исключение.

«Старина Томми! Чудной он парень! – нередко говорит сэр Генри. – Его никогда толком не поймешь. Тю!» Краткое, состоящее из одного выдоха «тю!» широко применяется всеми Анкредами (естественно, за исключением Томаса) для выражения бессильной покорности судьбе и горького разочарования. Произносят они это междометие всегда с пафосом, и его можно считать их характерной видовой особенностью.

Дворянство досталось сэру Генри отнюдь не за театральные заслуги: он – настоящий баронет; титул был унаследован им уже в почтенном возрасте, когда скончался его баснословно богатый троюродный брат. Происхождение титула окутано мраком, и, хотя титул подлинный, верится в это с трудом. Возможно, оттого, что сэр Генри, сам явно потрясенный свалившимся на него баронетством, любит рассказывать о своих норманнских предках, перечисляя при этом имена, звучащие так, будто он их позаимствовал из обязательной программы по литературе для лицеев с классическим уклоном: Сиур Д'Анкред и тому подобное. Герб Анкредов сэр Генри наляпал всюду, где только можно. Внешность у него благородная – вылитый аристократ, как говаривал его костюмер, – серебристо-седая шевелюра, орлиный нос, голубые глаза. Еще несколько лет назад он появлялся на сцене в салонных комедиях, прекрасно играя милых или, наоборот, вздорных стариков. Иногда он забывал текст, но с помощью отработанных эффектных приемов умудрялся обмануть публику, и той казалось, что слова перепутал не он, а его партнер. В шекспировском репертуаре он последний раз вышел на сцену в возрасте шестидесяти восьми лет, сыграв в день рождения великого драматурга роль Макбета. Затем, когда у него развилась хроническая болезнь желудка, сэр Генри оставил подмостки и обосновался в Анкретоне, родовом замке Анкредов, своей архитектурной экстравагантностью, возможно, напоминающем ему Дунсинан.193

Там он живет и поныне, оберегаемый заботами Миллеман, которая после смерти мужа ведет у свекра хозяйство и, как подозревают остальные Анкреды, загодя вьет в Анкретоне гнездышко для своего богомерзкого сына Седрика, молодого человека нежных свойств. Все Анкреды (за исключением Томаса) при упоминании Седрика горько и многозначительно хмыкают, а еще они постоянно выражают недовольство тем, как бедняжка Милли обихаживает С. А. С. Но Милли женщина веселая и в ответ только смеется. Как-то раз она сказала Томасу, что, если его сестры того желают, она с радостью уступит свои обязанности любой из них. Это заявление заставило Анкредов прикусить язык, потому что, хотя все они часто наведываются в Анкретон, долго они там не выдерживают и всякий раз уезжают с громкими скандалами, оскорбленные и обиженные.

Но бывает, Анкреды смыкают ряды и действуют дружно. Так, например, в настоящее время они всей семьей объявили войну мисс Соне Оринкорт, посредственной актриске, с которой их семидесятипятилетний отец неожиданно закрутил роман. Этот взбалмошный старик привез указанную даму в Анкретон, и, похоже, она намерена остаться там навсегда. А началось все с того, что Соне, в прошлом обычной хористке, предложили попробоваться во втором составе на маленькую роль в «Единороге» (Соня подходила по внешним данным). Это предложение было сенсационным новшеством. Попасть в труппу «Единорога» почти так же престижно, как стать членом аристократического клуба «Будлз». Мисс Оринкорт была первой опереточной актрисой, оживившей своим присутствием знаменитые подмостки. Сэр Генри увидел ее на репетиции. Через три недели мисс Оринкорт доказала свою полную профессиональную непригодность, и Томас ее уволил. Тогда она разыскала его отца, в слезах кинулась ему на грудь, а затем в своей нынешней, достаточно определенной роли появилась в Анкретоне. Соня – блондинка. Полина и Дездемона утверждают, что она захомутала С. А. С. с четким прицелом на замужество. Томас полагает, что ее планы проще и скромнее. Клод прислал с Ближнего востока телеграмму, составленную в таких осторожных выражениях, что из нее ничего не понять, кроме того, что он в бешенстве. В связи с его отсутствием на семейный совет была призвана его жена Дженетта, женщина проницательная и остроумная, обычно воздерживающаяся от тесных контактов с родственниками мужа. Ее единственная дочь, Фенелла, считающаяся второй любимицей сэра Генри после Панталоши (дочери Полины), в случае женитьбы деда может передвинуться на задний план. Возникшая ситуация повергла в уныние даже веселую Миллеман. При отсутствии у сэра Генри несовершеннолетних детей ее отвратительный сынок Седрик как старший из внуков имеет преимущественные шансы стать основным наследником, но в последнее время сэр Генри, к тревоге Миллеман, начал намекать, что, мол, хоть он и стар, пороху у него еще хватает.

Такова нынешняя обстановка в Анкретоне. Кое-что я узнал, когда бывал там сам, многое мне рассказал Томас – он, как ты убедишься, парень разговорчивый, и скрытность не относится к числу его пороков.

Вот, примерно так, дорогая Агата, я начал бы задуманный роман, но приступить к нему не осмеливаюсь. И еще: насколько я понимаю, ты будешь писать сэра Генри в образе Макбета. Дочка Полины, знаменитая Панталоша, сейчас тоже находится в Анкретоне, так что у тебя под рукой будет заодно прекрасный типаж и для образа Кровавого младенца, можешь не сомневаться».

III

Дочитав, Агата вложила странички назад в конверт, на котором крупными буквами было написано ее имя. Следивший за ней молодой человек тотчас впился глазами в конверт. Она перевернула его надписью вниз. Журнал у молодого человека сполз с колен и висел, раскрытый на середине. Агата с досадой увидела там собственную фотографию.

Вон оно что. Он ее узнал. Наверно, от нечего делать малюет какие-нибудь акварельки, решила она. По его виду похоже. Если до Анкретон-Холта все выйдут и мы останемся в вагоне одни, он обязательно полезет знакомиться, и поездка будет испорчена. Вот черт!

За окном городские окраины сменились стремительно разматывающимся гобеленом на сельские темы: живые изгороди, кривые овраги, нагие деревья. Агата с удовольствием любовалась пейзажем. Теперь, когда она позволила задурить себе голову и согласилась взяться за портрет, в душе у нее воцарилось некое равновесие. Ей было радостно сознавать, что муж скоро вернется. Мучившие ее сомнения отступили, она больше не боялась, что трехлетняя разлука воздвигнет барьер между ней и Рори. Комиссар Скотленд-Ярда обещал, что за два дня до приезда Родерика ей об этом сообщат; ну а пока поезд вез ее в Анкретон, где она будет работать среди незнакомых, но по крайней мере занятных людей. «Хорошо бы, их семейные коллизии не мешали старику позировать, – подумала она. – Иначе будет паршиво».

Поезд подъезжал к узловой станции, все пассажиры, за исключением сидевшего на чемодане молодого человека, начали собирать вещи. Именно этого она и боялась. Достав корзинку с бутербродами, Агата открыла прихваченную из дома книгу. «Если я буду при нем есть и читать, он вряд ли пристанет», – решила она и вспомнила, как сурово порицал Мопассан людей, которые едят в поездах.

Колеса опять застучали. Агата жевала бутерброд и читала «Макбета». Первые же строки воскресили в ее памяти всю пьесу, а ведь она думала, что совсем ее не помнит, – так одно, самое первое слово, произнесенное старым другом после долгой разлуки, мгновенно помогает нам вспомнить знакомые интонации и догадаться, что мы услышим дальше.

– Ради бога, простите, что я вас отвлекаю, – раздался рядом высокий тенорок, – но я всю жизнь мечтал с вами поговорить, а тут такая, ну просто ва-а-лшебная возможность.

Молодой человек успел соскользнуть с чемодана на скамейку и сейчас сидел напротив Агаты. Томно склонив голову к плечу, он улыбнулся.

– Умоляю, не думайте, что мною движут какие-либо опасные намерения. Вам не придется дергать за стоп-кран, уверяю вас.

– Ни минуты не сомневаюсь, – сказала Агата.

– Ведь вы Агата Трои, да? – суетливо продолжал он. – Не мог же я настолько ошибиться. Но какое, право, потрясающее совпадение! Сижу я себе на чемодане, читаю журнальчик и вдруг – надо же! – вижу эту вашу абсолютно ска-а-зочную фотографию. А рядом вы сами. Это же чудо! Если у меня вначале и были какие-то, совсем микроскопические сомнения, они развеялись, едва я увидел, что вы читаете этот жуткий опус.

Агата оторвалась от книги и подняла на него глаза.

– Вы про «Макбета»? Боюсь, я не совсем вас понимаю.

– Но ведь все сходится, – пробормотал он. – Ах да, конечно, я вам еще не представился. Седрик Анкред.

– Вот как, – помолчав, сказала она. – Начинаю понимать.

– Ну и наконец, в довершение,– ваше имя на конверте! Я, наверно, очень нахально на вас пялился, да? Но мне даже не верится, что вы будете писать портрет нашего Старца во всех его перьях и блестках! Костюм у него – просто ужас какой-то, вы представить себе не можете! А этот его чепчик!.. Будто из железа скроен. Старец – мой дедуся. Я сын Миллеман Анкред. А моего отца звали – только никому не рассказывайте – Генри Ирвинг Анкред. Представляете?!

Не зная, что сказать в ответ на этот монолог, Агата откусила кусок бутерброда.

– Так что, понимаете, я обязан был вам представиться, – продолжал он тоном, который Агата про себя определила как «игриво-обворожительный». – От ваших картин я просто умираю! Когда я понял, что смогу с вами познакомиться, то весь прямо затрепетал.

– Откуда вы узнали, что я буду писать сэра Генри? – спросила Агата.

– Вчера вечером я звонил дяде Томасу, и он мне рассказал. Понимаете, мне велели явиться пред очи Старца в Анкретон, а это выше моих сил, и я хотел отказаться, но тут, конечно, поменял все свои планы. Видите ли, – Седрик произнес это с такой ребячливой непосредственностью, что Агату передернуло, – дело в том, что я и сам немножко рисую. Я художник-модельер в фирме «Понт-э-Сье». Сейчас, конечно, вокруг сплошной аскетизм и занудство, но мы в нашей фирме потихоньку выкарабкиваемся из этой скуки.

Агата внимательно оглядела его: серебристо-зеленый костюм, бледно-зеленая рубашка, темно-зеленый пуловер и оранжевый галстук. Глаза у него были довольно маленькие, подбородок – мягкий и круглый, с ямочкой посредине.

– Осмелюсь сказать несколько слов о ваших работах, – продолжал щебетать он. – В них есть одна безумно импонирующая мне черта. Как бы точнее выразиться… У вас рисунок согласуется с предметом. В том смысле, что художественное решение выбирается не произвольно, не в отрыве от изображаемого предмета, а, наоборот, неизбежно вытекает из его сути. Оттого-то ваши картины всегда так гармоничны. Может, я говорю чепуху?

Нет, кое в чем он был прав, и Агата неохотно это подтвердила. Но она не любила обсуждать свои работы с посторонними. На минуту замолчав, Седрик пристально поглядел на нее. У Агаты возникло неприятное чувство, что он догадался о впечатлении, которое произвел. Следующий его ход был полной неожиданностью.

Пробежав пальцами по волосам – они у него были светлые, волнистые и на вид чуть влажные, – он вдруг воскликнул:

– Боже мой! Ах, эти люди! Только послушать, что они иногда говорят! Пробиться бы сквозь эту трясину, как пробились вы! Боже мой! Ну почему жизнь такая непроглядная мерзость?

«Господи помилуй!» – взмолилась про себя Агата и захлопнула корзинку с бутербродами. Седрик смотрел на нее в упор. Похоже, он ждал ответа.

– Я не берусь судить о жизни столь обобщенно, – сказала она.

– Да-да. – Он глубокомысленно закивал. – Конечно. Я с вами согласен. Вы совершенно правы, разумеется.

Агата украдкой посмотрела на часы. «До Анкретона еще целых полчаса, – подумала она, – но он все равно едет туда же».

– Я вам надоел, – громко заявил Седрик. – Нет-нет, не отрицайте! О боже! Я вам надоел. Тю!

– Я не умею поддерживать подобные разговоры, только и всего.

Седрик снова закивал.

– Вы читали, а я вас оторвал, – сказал он. – Отрывать людей от чтения нельзя ни в коем случае. Это преступление против Святого духа.

– Что за чушь! – не выдержала Агата. Седрик мрачно засмеялся.

– Продолжайте! – воскликнул он. – Прошу вас. Читайте же дальше. На мой взгляд, это чудовищно плохая пьеса, но раз уж вы начали, то читайте дальше.

Ей было трудно читать, сознавая, что Седрик сидит напротив и, сложив руки на груди, наблюдает за ней. Она перевернула страницу. Через минуту он начал громко вздыхать. «Явно ненормальный», – подумала Агата. Внезапно Седрик рассмеялся, и она невольно подняла глаза. Он все так же смотрел на нее в упор. В руке он держал раскрытый нефритовый портсигар.

– Вы курите?

Она поняла, что, если откажется, он опять разыграет какой-нибудь спектакль, и взяла сигарету. Нагнувшись к ней, он молча щелкнул зажигалкой, потом снова отодвинулся в свой угол.

«Все же надо как-то найти с ним общий язык», – подумала Агата.

– Вам не кажется, что в наше время художнику-модельеру очень трудно нащупать верное направление? – сказала она. – Ведь какие раньше были моды! Коммерческое искусство – это, без сомнения…

– Проституция! – перебил Седрик. – Самая настоящая. Но при этом довольно веселое занятие, если, конечно, вас не шокирует первородный грех.

– А для театра вы что-нибудь делаете?

– Вам это интересно? Как мило с вашей стороны! – ядовито сказал он. – Да, дядя Томас иногда кое-что мне заказывает. Если честно, то я мечтал бы работать для театра. Когда есть такая мощная поддержка, как Старец, казалось бы, должны быть открыты все двери. Но, к сожалению, меня он нисколько не поддерживает, в том-то вся и пакость. У него на первом месте не я, а наша малютка изверг. – Седрик чуть приободрился. – Конечно, когда я вспоминаю, что я старший из его внуков, меня это немного утешает. В минуты душевного подъема я внушаю себе, что он не посмеет целиком вычеркнуть меня из завещания. Только, не приведи бог, чтобы он завещал мне Анкретон. Когда я вижу во сне этот кошмар, то просыпаюсь от собственного крика. Хотя, разумеется, пока не решен вопрос о Соне, может случиться что угодно. Вы уже знаете про Соню?

Агата замялась, и Седрик продолжал:

– Соня – это маленький каприз нашего Старца. Сногсшибательно декоративная штучка. До сих пор не могу ее раскусить: то ли она невероятно глупа, то ли совсем наоборот. Боюсь, что наоборот. Все наши настроены против Сони и готовы сожрать ее с потрохами, но я думаю, мне имеет смысл с ней дружить – на тот случай, если Старец действительно на ней женится. Как вы считаете?

«Может быть, привычка поверять свои секреты чужим людям свойственна всем Анкредам мужского пола, – подумала Агата. – Но не могут же они все до одного быть как Седрик. Не зря ведь Найджел Батгейт написал, что Седрик отвратительный тип, да и Томас намекал…» Она поймала себя на мысли, что в сравнении со своим племянником Томас кажется ей теперь очень милым человеком.

– Но умоляю, скажите, – трещал Седрик, – как вы собираетесь его писать? Сплошь мрак и темные тона? Впрочем, у вас в любом колорите получится изумительно. Вы позволите мне иногда забегать и подглядывать или у вас на этот счет строгие правила и вы будете шипеть?

– Боюсь, что буду шипеть.

– Я так и думал. – Седрик посмотрел в окно и трагическим жестом схватился за голову. – Приближается! Каждый раз готовлю себя к этой минуте и каждый раз жалею, что нет обратного поезда, а то бы немедленно с воплем умчался назад в Лондон. Сейчас увидите. Я этого не вынесу. О боже! За что мне такие страшные испытания?!

– Да что случилось?

– Смотрите! – закричал Седрик и закрыл глаза. – Смотрите, вон он! Домик-пряник!

Агата выглянула в окно. В двух милях от путей на холме высился Анкретон.

Глава третья

АНКРЕТОН

I

Это было удивительное здание. Построили его в викторианскую эпоху. Ободренный безоговорочной поддержкой тогдашнего хозяина поместья, архитектор снес дом времен королевы Анны и на его останках воздвиг нечто невиданное, воплощавшее в себе самые экзотические его грезы. Анкретон нельзя было отнести ни к одному стилю или периоду. Его фасад топорщился наростами, свидетельствовавшими о равной любви архитектора к таким разным стилям, как норманнский, готический, барокко и рококо. Мелкие башенки торчали тут и там, напоминая шишки жировиков. Над путаницей зубчатых стен вздымалось восемь основных башен. Узкие бойницы воровато подмигивали пучеглазым эркерам, а из калейдоскопа черепицы тянулась вверх целая роща разномастных печных труб. И все это сооружение стояло не на фоне неба, а на фоне густого вечнозеленого леса, потому что за анкретонским холмом подымалась другая, более крутая горка, щедро засаженная хвойными деревьями. Возможно, зачав этого монстра, фантазия хозяина Анкретона оскудела – он соблаговолил пощадить и почти не изуродовал террасы сада и аккуратные рощицы, разбитые на склонах холма в традициях Джона Ивлина194. Сохранившие свою первоначальную гармоничность, они мягко направляли ваш взор вверх, на замок, словно давно смирились с его уродством.

В окне замелькали деревья, и Анкретон скрылся из виду. Через минуту поезд снисходительно притормозил у крошечной станции.

– Такие потрясения порой, конечно, необходимы, – пробормотал Седрик, вслед за Агатой выходя из вагона.

Пропитанный солнцем морозец обдал их холодной волной. Поезд встречали двое: юноша в форме младшего лейтенанта и высокая девушка. Они хорошо смотрелись вдвоем и были чем-то похожи – оба худые, темноволосые, с голубыми глазами. Увидев Агату и Седрика, они двинулись навстречу; юноша хромал и опирался на палку.

– Ну вот, – проворчал Седрик, – Анкреды пошли косяком. Привет, родственники!

– Здравствуй, Седрик, – ответили те без особого энтузиазма и тотчас от него отвернулись. Девушка с радушной улыбкой взглянула на Агату.

– Моя кузина Фенелла Анкред, – вяло пояснил Седрик. – А этот воин мой кузен Поль Кентиш. Наша гостья – мисс Агата Трои. Или надо говорить «миссис Аллен»? Господи, до чего все сложно!

– Как прекрасно, что вы приехали! – сказала Фенелла. – Дедушка ждет не дождется и даже помолодел лет на десять. У вас много вещей? Нам тогда надо либо сделать два рейса, либо, если не возражаете, поднимемся на горку пешком. У нас только маленькая двуколка, а Росинант очень немолод.

– Пешком?! – взвизгнул Седрик. – Фенелла, детка, ты с ума сошла! Я – пешком?! Росинант – отвлекаясь добавлю, что дать этой скотине такое имя было верхом абсурда, – Росинант повезет меня на себе, даже если потом окончательно впадет в маразм.

– У меня два чемодана и куча всего для работы, – сказала Агата. – Так что груз тяжелый.

– Что-нибудь придумаем, – заверил ее Поль, неприязненно глянув на Седрика.

Они договорились на станции, что мольберт, подрамники и тяжелые коробки доставят в Анкретон позже, и, погрузив в двуколку потрепанные чемоданы Агаты, а также выдержанный в зеленых тонах багаж Седрика, вчетвером взгромоздились сверху. Толстый белый пони неторопливо повез их по узкой дороге.

– Тут всего миля до ворот усадьбы, – сказал Поль. – А потом еще одна миля в гору. Мы с тобой сойдем у ворот, Фен.

– Я бы тоже прошлась пешком, – заметила Агата.

– В таком случае Седрик поедет дальше один, – с довольным видом заявила Фенелла.

– Я вам не конюх, – запротестовал Седрик. – А вдруг эта тварь усядется посреди дороги или возьмет и укусит меня? Какая ты, Фенелла, вредная!

– Не говори глупости, – сказала Фенелла. – Росинант как идет, так и будет идти до самого дома.

– Кто у нас нынче обретается? – спросил Седрик.

– Всё те же. Мама приедет на следующие выходные. Я здесь потому, что у меня две недели отпуска. А так, как обычно, только тетя Милли и тетя Полина. Тетя Милли – это мать Седрика, а тетя Полина – мать Поля, – объяснила она Агате. – Вообще-то легко запутаться. Тетя Полина, она по мужу миссис Кентиш, а моя мама по мужу миссис Анкред. Тетя Миллеман тоже миссис Анкред, потому что ее муж – Генри Анкред.

– Генри Ирвинг Анкред, – вмешался Седрик. – Прошу не забывать. Покойный Генри Ирвинг Анкред. Мой папа, как я вам говорил.

– В нашей половине замка это все, – продолжала Фенелла. – Ну а в западном крыле, конечно, Панталоша, – (Седрик застонал), – Каролина Эйбл и вся их школа. Тетя Полина им помогает. У них там совершенно некому работать. По-моему, я перечислила всех.

– Всех? – громко переспросил Седрик. – А что, Соня уехала?

– Нет, она здесь. Я про нее забыла, – коротко ответила Фенелла.

– Забыла?! Завидую тебе – так легко забыть самое главное! Может, ты еще скажешь, что Сонино присутствие никого уже не волнует?

– Какой смысл это обсуждать? – холодно заметил Поль.

– А в Анкретоне больше обсуждать нечего, – парировал Седрик. – Лично меня эта тема очень интересует. Пока мы ехали, я миссис Аллен все рассказал.

– Знаешь, Седрик, это уже слишком! – хором возмутились Поль и Фенелла.

Седрик победно засмеялся, и в двуколке наступила неловкая пауза. Агата чувствовала себя не в своей тарелке и в конце концов завела разговор с Полем. Он казался ей приятным парнем. «Серьезный, но доброжелательный, – подумала она. – И про войну говорит спокойно, не замыкается». Ранение он получил во время Итальянской кампании и до сих пор долечивался. Агата поинтересовалась, чем он займется после демобилизации, и удивилась, когда он вдруг покраснел.

– Вообще-то я думаю… честно говоря, у меня были планы поступить в полицию, – признался он.

– Боже, какой ужас! – вставил Седрик.

– Поль у нас единственный, кто не желает иметь дело с театром, – объяснила Фенелла.

– Я бы с удовольствием остался в армии, но теперь это исключено, – добавил Поль. – Может, я и в полицию не гожусь, не знаю.

– Когда приедет мой муж, вам надо будет с ним поговорить, – сказала Агата и тотчас засомневалась, согласится ли Рори.

– С инспектором Алленом?! – изумился Поль. – Вы серьезно? Было бы замечательно.

– Ну, не то чтобы поговорить… я думаю, он просто скажет, есть у вас шансы или нет.

– Как я рад, что у меня язва двенадцатиперстной кишки! – заявил Седрик. – В том смысле, что мне даже не надо притворяться, будто я хочу быть отважным и сильным. Нутром я пошел в Старца, это точно.

Агата повернулась к Фенелле:

– А вы, наверно, решили связать судьбу со сценой?

– Да, теперь, когда война кончилась, хочу попробовать. Пока что работаю при театре шофером.

– Ты будешь играть экстравагантных женщин, а я буду сочинять для тебя умопомрачительные костюмы, – влез в разговор Седрик. – Если когда-нибудь получу в наследство Анкретон, будет забавно превратить его в этакий абсолютно элитарный театр. Правда, если в Анкретоне останется Соня, она, как вдовствующая баронетша, потребует, чтобы все главные роли давали только ей. Господи, до чего же мне нужны деньги! Фенелла, как ты думаешь, что для меня в конечном счете выгоднее: подсюсюкивать Старцу или ходить на задних лапках вокруг Сони? Поль, ты же разбираешься в тактике скрытого наступления, – посоветуй, как мне быть, милый.

– Это тебе-то денег не хватает? При том, что, как известно, ты зарабатываешь в два раза больше, чем все мы, вместе взятые!

– Миф! Чистой воды миф! Я живу на гроши, уверяю тебя.

Росинант неспешно вывез их на проселок, упиравшийся в ворота, за которыми во всей своей красе открывался Анкретон. От ворот вверх по холму пролегала через террасы сада широкая аллея; местами переходя в ступени, она заканчивалась площадкой перед парадной дверью дома. Подъездная дорожка поворачивала от ворот налево и терялась за деревьями. «Должно быть, они очень богатые люди, – подумала Агата. – Ведь, чтобы содержать все это в порядке, нужны огромные деньги».

– Отсюда вам, конечно, не видно, что осталось от цветников, – словно в ответ на ее мысли, сказала Фенелла.

– А что, трудные дети все еще окучивают фрейдистские символы? – осведомился Седрик.

– Они, между прочим, прекрасно работают, – вступил в разговор Поль. – В этом году вся вторая терраса занята под картошку. Вон, видите, они ее там копают.

Агата уже заметила крошечные фигурки, копошившиеся на склоне.

– Картошка, – скривился Седрик. – Сублимация беременности, не сомневаюсь.

– Тем не менее ешь ты ее с удовольствием, – резко сказала Фенелла. – Вот мы и приехали, миссис Аллен. Вы правда хотите пройтись? Тогда мы пойдем по центральной аллее, а Седрик пусть едет дальше.

Они выбрались из двуколки. Объяснив, что сторожка привратника используется сейчас для хранения овощей, Поль открыл затейливые решетчатые ворота с гербом Анкредов. Седрик, всем своим видом выражая брезгливое недовольство, натянул вожжи, и двуколка уползла влево, за поворот. Поль, Фенелла и Агата двинулись по аллее наверх.

В осеннем воздухе плыла песня, металлические нотки в писклявых детских голосах производили странное впечатление.

Пой песню матросскую, пой!

За моря поплывем мы с тобой.

Эх, немало красоток знавал я

На берегах Сакраменто!

Когда они поднялись выше, до них донесся бодрый женский голос, перекрывавший детский хор:

Воткнули – копнули – вы-ы-сыпали. И еще!

Воткнули – копнули – вы-ы-сыпали.

На второй террасе десятка три мальчиков и девочек в такт песне орудовали лопатами. Одетая в бриджи и свитер рыжеволосая молодая женщина, задавая ритм, выкрикивала команды. На глазах у Агаты какой-то мальчишка в последнем ряду высыпал целую лопату земли за шиворот своей соседке. Девочка, не прекращая визгливо петь, в отместку стукнула его лопатой по заду.

– Воткнули – копнули – вы-ы-сыпали. И еще! – Женщина весело помахала рукой Полю и Фенелле.

– Идите сюда! – крикнула ей Фенелла.

Оставив свой отряд, женщина размашисто двинулась к ним. Дети продолжали петь, но уже без прежнего воодушевления.

Подошедшая была на редкость хороша собой. «Мисс Каролина Эйбл», – представила ее Фенелла. Мисс Эйбл крепко пожала руку Агате. Краем глаза Агата увидела, как все та же девочка, повалив своего обидчика, уселась на него верхом и принялась тщательно обмазывать ему голову грязью. Для удобства она сняла с него белый колпак. Такие же странного вида головные уборы были еще на нескольких детях.

– Как я погляжу, Карол, они у вас работают без роздыху, – сказала Фенелла.

– Через пять минут сделаем перерыв. Эта работа им очень помогает. Они сознают, что заняты чем-то созидательным. Чем-то общественно полезным, – с энтузиазмом объяснила мисс Эйбл. – Стоит таких детей, особенно интровертов, приохотить к труду, считайте, полдела сделано.

Фенелла и Поль, стоявшие спиной к детям, понимающе кивали. Между тем мальчишка сбросил с себя девочку и теперь отважно пытался укусить ее за левую ногу.

– А как их головы? – серьезно спросил Поль. Мисс Эйбл пожала плечами.

– Все идет своим чередом. Завтра доктор опять приедет. Агата невольно ойкнула, в тот же миг девочка завопила так пронзительно, что ее голос выделился из общего хора, и пение прекратилось.

– Э-э… может быть, вам взглянуть, – пробормотала Агата.

Мисс Эйбл обернулась: девочка в это время силилась лягнуть мальчишку, но тот упрямо держал ее за ногу.

– Отпусти, ты, корова! – заорала малолетняя амазонка.

– Патриция! Дейвид! – строго крикнула мисс Эйбл и направилась к ним.

Остальные дети, перестав копать, молча застыли в ожидании. Провинившиеся, продолжая крепко держать друг друга, разразились взаимными обвинениями.

– Очень любопытно, – жизнерадостно и с интересом сказала мисс Эйбл, – с чего вдруг у вас возникло желание подраться?

Тут же посыпались сбивчивые гневные объяснения. Мисс Эйбл, казалось, все поняла и, к удивлению Агаты, даже записала что-то в блокнот, предварительно взглянув на часы.

– Ну а теперь, – ее голос зазвучал еще бодрее, чем прежде, – вы, конечно, чувствуете себя гораздо лучше. Просто у вас было сердитое настроение и потребовалась разрядка. Так? Но, поверьте, для этого есть и другие, куда более приятные способы, а драться вовсе необязательно.

– Нет, обязательно! – немедленно возразила девочка, свирепо повернулась к своему противнику и, прорычав: «Убью!», опять повалила его на грядку.

– А что, если мы сейчас возьмем лопаточки на плечо и с веселой песней помаршируем на месте? – заглушая несущиеся с земли вопли, предложила мисс Эйбл.

Вырвавшись из рук мальчишки, девочка откатилась в сторону, наскребла пригоршню грязи и, вне себя от ярости, метко залепила прямо в мисс Эйбл. Мальчишка и еще несколько детей громко рассмеялись. Чуть погодя мисс Эйбл засмеялась вместе с ними.

– Вот ведь паршивка! – не выдержал Поль. – Знаешь, Фенелла, я все же думаю, если ее хорошенько выпороть…

– Ни в коем случае, – возразила девушка. – Метод в том и заключается… Слушай.

– У меня сейчас, наверно, очень смешной вид, не так ли? – с неистребимым оптимизмом говорила в это время мисс Эйбл. – Что ж, а теперь давайте-ка все вместе поиграем в очень веселую шумную игру. В «третий лишний». Каждый выберет себе пару.

Дети стали разбиваться на пары, а мисс Эйбл, вытерев лицо, подошла к трем невольным свидетелям сцены.

– Не понимаю, как вы терпите Панталошу… – начал было Поль.

– Что вы, она прекрасный, податливый материал, и уже есть значительный прогресс, – перебила его мисс Эйбл. – За семь с половиной часов она подралась первый раз, да и то драку начал Дейвид. Вот он, к сожалению, довольно тяжелый случай. Патриция! Патриция! – закричала она. – Ну-ка, на середину! А ты, Дейвид, постарайся ее поймать… Пока остается хоть какая-то возможность, мы стремимся помочь детям реализовать агрессивные импульсы в наименее эмоциональной форме, – пояснила она.

Предоставив ей деловито командовать игрой, они пошли дальше. На четвертой террасе Агата увидела двигавшуюся в их сторону высокую, чрезвычайно привлекательную даму в твидовом костюме, фетровой шляпе и плотных перчатках с широкими отворотами.

– Это моя мать, – сказал Поль.

– Очень рада, – с некоторым замешательством произнесла миссис Кентиш, когда ей представили Агату. – Если не ошибаюсь, вы приехали писать папочкин портрет? – Она величаво склонила голову, будто играла вдовствующую герцогиню. – Очень мило. Надеюсь, вы здесь не будете испытывать неудобства. Хотя в наши дни… – Она слегка оживилась. – Но, полагаю, вы как художник будете снисходительны к несколько богемной… – Ее голос снова угас, и она повернулась к сыну. – Поль, дитя мое, – она произнесла это с большим чувством, – тебе не следовало подыматься пешком. Ах, бедная твоя ножка! Фенелла, дорогая, как ты могла ему позволить?

– Для ноги это только полезно, мама.

Миссис Кентиш покачала головой и затуманенным взором оглядела своего хмурого сына.

– Отважный мой мальчуган. – Ее полный нежности голос задрожал, и Агата со смущением увидела, что на глазах у нее блестят слезы. – Настоящий троянский воин, – прошептала миссис Кентиш. – Правда, Фенелла?

Фенелла неловко засмеялась, а Поль быстро отвел взгляд в сторону.

– Куда ты собралась? – громко спросил он.

– Иду напомнить мисс Эйбл, что им пора домой. Бедные детишки так усердно трудятся. Право, не знаю… но все же… Боюсь, я покажусь вам старомодной, миссис Аллен. Тем не менее я полагаю, что никто не воспитает ребенка лучше, чем родная мать.

– Но, мама, с Панталошей все равно надо что-то делать, – возразил Поль. – Она же настоящее чудовище.

– Ах, бедная маленькая Панталоша! – горько воскликнула миссис Кентиш.

– Мы, пожалуй, пойдем, тетя Полина, – сказала Фенелла. – Седрик поехал один, а я его знаю – он даже вещи не выгрузит.

– Ах, Седрик… – как эхо, отозвалась миссис Кентиш. – Тю! – И, величественно улыбнувшись Агате, удалилась.

– Мама слишком глубоко все переживает, – пробормотал Поль. – Да, Фенелла?

– Вообще-то они все такие, – сказала Фенелла. – Я говорю об их поколении. Мой отец – сплошные эмоции, а уж тетя Дези по этой части любого за пояс заткнет. Они все в дедушку пошли.

– Все, кроме Томаса.

– Да, кроме него. Знаете, миссис Аллен, по-моему, если одно поколение чрезмерно чувствительное и экзальтированное, то следующее вырастает совсем другим. Как вы думаете? Вот, например, мы с Полем. Нас ничем не прошибешь. Верно, Поль?

Агата повернулась к Полю. Он не отрываясь смотрел на свою кузину. Его темные брови были нахмурены, губы – плотно сжаты. Во взгляде светилось безграничное, торжественное благоговение. «Да он же в нее влюблен», – подумала Агата.

II

Интерьер замка более чем оправдывал ожидания, рождавшиеся при виде его чудовищного фасада. Агате предстояло узнать, что слово «Большой» было в Анкретоне самым расхожим определением. Там имелись Большая западная роща, Большая галерея, Большая башня. Пройдя через Большой подъемный мост над высохшим рвом, ныне превращенным в огород, Агата, Фенелла и Поль вошли в Большой зал.

Здесь неистощимый в своей изобретательности архитектор игриво поупражнялся на темы Елизаветинской эпохи. В Большом зале были щедро представлены и причудливая резьба по дереву, и цветные витражи с гербом Анкредов, и геральдические эмблемы других знатных семейств, предположительно связанных с Анкредами родством. Среди этого великолепия резвилась разнообразная мифологическая живность, ну а там, где геральдика и мифология исчерпывали свои возможности, в ход шла религиозная символика: зубчатые крестики-якоря Анкредов, легкомысленно нарушая табель о рангах, соседствовали с ключами святого Петра и с крестом Иоанна Предтечи.

Напротив входной двери в глубине зала тянулись украшенные знаменами резные хоры – Галерея менестрелей. Под ней на стене, сплошь покрытой лепным узором, и предполагается повесить портрет, объяснила Фенелла. При дневном свете, как сразу поняла Агата, испещренный разноцветными бликами от витражей, он будет похож на головоломку. Вечером, по словам Поля, его должны освещать четыре яркие лампы, специально для этой цели укрепленные под Галереей.

В зале и без того уже висело немало портретов; больше всего Агату поразило огромное полотно над камином, изображавшее кого-то из Анкредов в образе морехода восемнадцатого века: он указывал шпагой на расколовшую небо молнию, причем с таким видом, будто сотворил ее собственноручно. Под этим шедевром, греясь у камина, сидел в необъятном кресле Седрик.

– Багажом занимаются. – Он выкарабкался из кресла и встал. – Лошадь повел на конюшню кто-то из Младших Долгожителей. Краски дражайшей миссис Аллеи уже отправлены наверх, в ее неприступную заоблачную обитель. Сядьте же, миссис Аллен, прошу вас. Вы, конечно, безмерно устали. Моя мама сейчас сюда придет. Явление Старца назначено на восемь тридцать. Времени у нас еще много, мы можем приятно расслабиться. Я дал указания Старшему Долгожителю, он уже несет нам выпить. Кстати, позвольте от имени нашей ненормальной семьи поздравить вас с прибытием в Домик-пряник.

– Может быть, сначала посмотрите вашу комнату? – спросила Фенелла.

– Хочу предупредить, что в эту экскурсию войдет еще одно изнурительное восхождение, а также долгий пеший переход, – сообщил Седрик. – Фенелла, куда ее определили?

– В «Сиддонс195».

– Примите мое глубочайшее сочувствие, хотя, конечно, «Сиддонс» – это наиболее приличный вариант. Над умывальником там висит гравюра с портретом этой патологически мускулистой актрисы в роли леди Макбет – я не ошибаюсь, Фенелла? Сам я живу в «Гаррике196», где чуть повеселее, особенно когда у крыс брачный сезон. А вот и Старший Долгожитель. Прежде чем отправиться в полярную экспедицию, вы обязаны для храбрости выпить.

Древний старик слуга шел к ним через зал с подносом, уставленным рюмками и бутылками.

– Баркер, ты весенний цветок, что радует глаз после долгой зимы, – пробормотал Седрик.

– Спасибо, мистер Седрик, – отозвался старик. – Мисс Фенелла, сэр Генри шлет привет и надеется иметь счастье отужинать вместе со всеми. Сэр Генри просил также узнать, хорошо ли доехала миссис Аллен?

Возможно, ей тоже следовало передать сэру Генри какие-нибудь любезные слова, но Агата не была в этом уверена и потому просто сказала, что доехала хорошо. Впервые пробудившись от своей обычной вялости, Седрик начал довольно бодро готовить коктейли.

– В Домике-прянике есть лишь один уголок, где ни к чему не придерешься. Это винный погреб, – сказал он. – Баркер, благодарю тебя от всего сердца. В сравнении с тобой даже быстроногий Ганимед показался бы черепахой.

– Знаешь, Седрик, эти твои шуточки насчет Баркера вовсе не кажутся мне верхом остроумия, – заметил Поль. когда старик дворецкий ушел.

– Да что ты, Поль? Не может быть! Ты меня огорчил.

– Баркер уже глубокий старик, и он очень нам предан, – быстро сказала Фенелла.

Седрик метнул в своих родственников откровенно злобный взгляд.

– О, какие средневековые сантименты! – прошипел он. – Noblesse oblige197 – и так далее. Ах ты, боже мой!

К облегчению Агаты эта сцена была прервана появлением полной улыбающейся женщины, вошедшей в зал через одну из боковых дверей, за которой Агата успела разглядеть просторную, казенного вида гостиную.

– Это моя мамочка, – томно махнув рукой, сказал Седрик.

Миссис Миллеман Анкред отличалась крепким сложением и очень белой кожей. Ее блеклые волосы были тщательно уложены в прическу, похожую на парик. Агате подумалось, что Миллеман напоминает хозяйку небольшого, но весьма дорогого пансиона или директрису частной школы. Голос у нее был необычайно низкий, а руки и ноги – необычайно большие. По сравнению с Седриком, рот у Миллеман был широкий, но глаза и подбородок достались сыну явно от нее. Одета она была в добротную, без затей блузку, вязаную кофту и темную юбку. Руку Агате миссис Миллеман Анкред пожала крепко и сердечно. В общем, солидная женщина.

– Очень рада, что вы решили приехать, – сказала она. – Мой свекор в восторге. Что ж, теперь хоть займет себя чем-нибудь, развлечется.

Седрик трагически застонал.

– Милли, деточка! – воскликнул он. – Ты бы сначала подумала! – И, повернувшись к Агате, страдальчески скривил лицо.

– Я что-нибудь не то сказала? – удивилась его мать. – Очень на меня похоже. – И весело засмеялась.

– Нет-нет, что вы! – торопливо успокоила ее Агата, оставив без внимания сочувственные гримасы Седрика. – Я надеюсь, что сеансы не утомят сэра Генри.

– Да он как только устанет, сам вам скажет, – заверила ее Миллеман, и у Агаты неприятно заныло под ложечкой, когда она подумала, что должна будет за две недели написать портрет шесть на четыре, имея дело с человеком, который в любую минуту может решительно заявить, что устал позировать.

– Все! Хватит о делах! – проверещал Седрик. – Коктейли готовы.

Они расположились вокруг камина: Поль и Фенелла сели на софу, Агата устроилась напротив них, а Миллеман поместила себя в высокое кресло. Придвинув вплотную к нему мягкую козетку, Седрик улегся на нее, повернулся на бок и оперся локтем о колени матери. Поль и Фенелла глядели на него с плохо скрываемым омерзением.

– Чем ты был эти дни занят? – Миллеман положила свою массивную белую руку на плечо сыну.

– Ах, куча всяких нудных дел, – вздохнул он и потерся щекой о ее пальцы. – Расскажи, что у нас намечается? Ужасно хочется как-нибудь развеяться, повеселиться. Ой, давайте устроим пирушку в честь миссис Аллен! Ну пожалуйста! – Он повернулся к Агате. – Вам ведь будет приятно, правда? Скажите, что да. Я вас умоляю!

– Я приехала работать. – Из-за него Агата чувствовала себя неловко и сказала это довольно резко. «Черт! Миллеман, чего доброго, решит, что я принимаю его всерьез», – подумала она.

Но Миллеман снисходительно засмеялась.

– Миссис Аллен останется у нас на день рождения, – сказала она. – Как и ты, дорогой, если сможешь пробыть здесь десять дней. Ты ведь останешься, да?

– Хорошо, – капризно ответил он. – Мне все равно негде работать, мой кабинет сейчас прихорашивают, и я привез все это занудство с собой. Да, но день рождения!.. Тоска будет смертная! Милли, деточка, вынести еще один день рождения, боюсь, это выше моих сил.

– Дерзкий маленький негодник, – ласково пробасила она.

– Давайте еще выпьем, – громко предложил Поль.

– Кто сказал «выпьем»? – раздалось с Галереи. – Тогда и мне рюмашечку! Бегу-бегу.

– О боже! – прошептал Седрик. – Соня!

III

В зале тем временем стемнело, и своим первым появлением Соня Оринкорт вызвала у Агаты ассоциацию с призраком: в дальнем конце зала с Галереи менестрелей, порхая, спускалось нечто белое и воздушное. Продвижение призрака сопровождалось каким-то прищебетыванием и подчирикиванием. Когда Соня просеменила на середину зала, Агата увидела, что она облачена в одеяние, которое даже во втором акте музыкального бурлеска сразило бы зрителей наповал. Наверно, выражение «появиться в неглиже» подразумевает именно такой туалет, подумалось Агате.

– Ой, умру – не встану! – пропищала мисс Оринкорт. – Только посмотрите, кто к нам приехал! Седди! – Она протянула Седрику обе руки.

– Ты ослепительно выглядишь, Соня! – воскликнул он и взял ее руки в свои. – Откуда это роскошное платье?

– Да что ты, лапочка, ему уже сто лет. Ой, простите, – изогнув стан, мисс Оринкорт поглядела на Агату. – Я вас не увидела.

Миллеман холодно представила ее Агате. Фенелла и Поль встали с софы, и мисс Оринкорт плюхнулась на их место. Раскинув руки в стороны, она быстро зашевелила пальцами.

– Скорей! Скорей! Скорей! – закричала она по-детски капризно. – Соня хосет люмоську!

Ее светлые, почти белые волосы челкой закрывали лоб, а сзади падали на плечи волной шелковистых нитей. «Будто водоросли в аквариуме», – подумала Агата. Глаза у нее были круглые, как блюдца, с загнутыми черными ресницами. Когда она улыбалась, пухлая верхняя губка плоско натягивалась, уголки рта заворачивались книзу, и две тонкие черточки, намечая борозды будущих морщин, устремлялись к подбородку. Кожа у нее была белая и упругая, как лепестки камелии. Соня поражала своей внешностью, и, глядя на эту молодую женщину, Агата почувствовала себя заурядной дурнушкой. «Вот кого бы писать обнаженной, – подумала она. – Интересно, не была ли Соня прежде натурщицей? Такое впечатление, что была».

Мисс Оринкорт и Седрик меж тем углубились в неправдоподобно оживленный разговор о какой-то ерунде. Фенелла и Поль отошли подальше, и Агата осталась в обществе Миллеман, которая принялась рассказывать, как трудно вести хозяйство в большом доме. На коленях у Миллеман лежал широченный кусок ткани: не отрываясь от беседы, она вышивала на нем орнамент, повергший Агату в оцепенение своей чудовищной цветовой гаммой и вульгарностью линий. Похожие на червяков загогулины, подчиняясь прихотливой фантазии Миллеман, переплетались и душили друг друга. На ткани не было оставлено ни одного свободного места, и ни один узор не был доведен до логического конца. Время от времени Миллеман замолкала и с довольным видом разглядывала свое произведение.

– Мне еще повезло, – монотонно говорила она. – У меня и кухарка есть, и пять горничных, и Баркер. Но все они старики, и многие попали в Анкретон из других домов, от наших родственников. Моя золовка Полина (та, которая миссис Кентиш) во время эвакуации бросила свой дом и недавно переехала к нам вместе с двумя горничными. Дездемона – то же самое: в основном живет теперь в Анкретоне. И перевезла сюда свою старую няньку. А Баркер и остальные служат у нас с самого начала. Но все равно трудно, даже сейчас, когда западное крыло отдали под школу. В прежние времена было, конечно, другое дело, – добавила она с оттенком самодовольства. – Слуг в доме было хоть отбавляй.

– А они между собой ладят? – рассеянно спросила Агата. Она наблюдала за Седриком и мисс Оринкорт. Видимо, уже определив тактику, Седрик твердо решил обворожить Соню, и на софе шел бойкий, хотя и стопроцентно искусственный, флирт. Сейчас они о чем-то шептались.

– Если бы! – огорченно вздохнула Миллеман. – Ссорятся постоянно. – И совершенно неожиданно добавила: – Не зря же говорят, каков поп, таков и приход – правильно?

Агата подняла на нее глаза. Миллеман широко улыбалась ничего не выражающей улыбкой. «У них это фамильное, – подумала Агата, – скажут что-нибудь этакое, а ты не знаешь, как ответить».

В зал вошла Полина и направилась к Фенелле и Полю. Держалась она очень решительно; в улыбке, которой она одарила Фенеллу, ясно читалось: «Можешь быть свободна».

– Дорогой мой, – обратилась Полина к сыну. – Я тебя всюду ищу.

Фенелла тотчас отошла в сторону. Движением, исполненным монаршего величия, Полина поднесла к глазам лорнет и вперила взгляд в Соню, которая уже растянулась на софе во весь рост. Седрик, пристроившись на подлокотнике, сидел у ее ног.

– Я принесу тебе стул, мама, – поспешно сказал Поль.

– Спасибо, милый. – Полина переглянулась с Миллеман. – Я с удовольствием сяду. Нет-нет, миссис Аллен, не вставайте, прошу вас. Вы очень любезны. Благодарю тебя, Поль.

– Мы с Нуф-Нуфом сегодня придумали шикарное развлечение, – весело сообщила Соня. – Перебирали всякие старинные драгоценности. – Она потянулась и негромко зевнула.

«Нуф-Нуф? – Агата была в недоумении. – Что еще за Нуф-Нуф?»

Заявление мисс Оринкорт было встречено зловещим молчанием.

– Он в восторге, что с него картину нарисуют, – добавила Соня. – Так доволен, убиться можно!

С достоинством повернув корпус, Полина расширила поле обзора и ввела в него Миллеман.

– Ты сегодня видела папочку? – спросила она не то что сердечно, но как бы намекая, что пора объединить силы против общего врага.

– В четыре часа я, как обычно, поднялась к нему проверить, все ли в порядке, но… – Миллеман поглядела на мисс Оринкорт. – Но он был занят.

– Тю! – выдохнула Полина, сложила руки «домиком» и закрутила большими пальцами, словно что-то наматывая.

Миллеман на этот раз не засмеялась, а лишь коротко хохотнула и повернулась к Агате.

– Не знаю, все ли Томас объяснил вам про портрет, – бодро сказала она. – Мой свекор хочет, чтобы вы писали его в нашем маленьком театре. Задник там уже повешен, а поставить освещение вам поможет Поль. Папочка хочет начать завтра в одиннадцать утра и, если у него хватит сил, будет каждый день позировать час утром и час после обеда.

– Надо нарисовать Нуф-Нуфа верхом на коне, – сказала мисс Оринкорт. – Будет потрясающе.

– Позу сэр Генри, разумеется, выберет сам, – не удостоив Соню взглядом, заявила Миллеман.

– Но, тетя Милли, – покраснев, вмешался Поль. – Миссис Аллен как художнику, вероятно, лучше знать… то есть, я хочу сказать… вам не кажется, что?..

– Вот именно, тетя Милли, – поддержала его Фенелла.

– Да, Милли, право же, – заговорил Седрик. – Я абсолютно согласен. Прошу тебя, Милли… И вы, тетя Полина, и ты, Соня, мой ангел… Умоляю вас, не забывайте, что миссис Аллен… О, боже мой, заклинаю вас, думайте, что вы говорите!

– Мне будет очень интересно выслушать соображения сэра Генри, – сказала Агата.

– Очень мило с вашей стороны, – кивнула Полина. – Кстати, Миллеман, я забыла сказать, что мне звонила Дези. Она приедет на день рождения.

– Спасибо, что предупредила, – с плохо скрытой досадой отозвалась Миллеман.

– У меня совсем вылетело из головы, тетя Милли. Моя мама тоже приедет, – сказала Фенелла.

– Что ж, – Миллеман слегка улыбнулась, – теперь хотя бы буду знать.

– И Дженетта приедет? Невероятно! – Полина подняла брови. – По-моему, она не заглядывала в Анкретон года два. Надеюсь, ее не смутит наш спартанский быт и теснота.

– Учитывая, что она живет сейчас в маленькой двухкомнатной квартире, – запальчиво начала Фенелла, но сдержалась. – Мама просила передать, что, если ожидается слишком много гостей, она не рискнет обременять вас своим присутствием.

– Я могу переехать из «Бернар198» в «Брейсгердл199», – предложила Полина. – Пожалуйста, я перееду.

– Ни в коем случае, Полина, – возразила Миллеман. – В «Брейсгердл» страшный холод и потолок течет. А кроме того, там крысы – Дездемона в прошлый раз очень жаловалась. Я велела Баркеру насыпать там отравы, но он куда-то ее задевал. Пока он ее не найдет, о «Брейсгердл» надо забыть.

– Мама может пожить со мной в «Дузе200», – пробормотала Фенелла. – Мы обе будем только рады, и дров меньше уйдет.

– Боже мой, о чем ты говоришь?! – хором воскликнули Полина и Миллеман.

– Миссис Аллен, я пойду наверх переодеваться, – громко сказала Фенелла. – Хотите посмотреть вашу комнату?

– Спасибо, – Агата постаралась не выдать своей радости. – Я пойду с вами, спасибо.

IV

Пока они шли, Фенелла не проронила ни слова. Вместе с ней Агата поднялась на второй этаж, прошла через бесконечную картинную галерею и два длинных коридора, потом взобралась по головокружительно крутой винтовой лестнице и очутилась перед дверью, на которой висела деревянная табличка с надписью «Сиддонс>. Фенелла открыла дверь – на белых крашеных стенах, будто приветствуя Агату, закачались розовые блики от пылающего камина. Камчатные занавеси с узором из веночков, овечья шкура на полу, низкая кровать, викторианский фарфоровый умывальник, и над ним – да, все правильно – заключенная в рамку миссис Сиддонс. Краски и кисти Агаты были сложены в углу.

– Какая чудная комната!

– Рада, что вам нравится, – сдавленным голосом отозвалась Фенелла. Агата с удивлением отметила, что девушка вот-вот взорвется от гнева. – Хочу перед вами извиниться за моих скотов родственников, – запинаясь, добавила она.

– Вот те на. О чем это вы?

– Они должны быть счастливы, что вы вообще согласились! Да напишите вы дедушку хоть стоящим на голове, да пусть у него на вашей картине хоть чеснок из носа растет – они все равно должны быть счастливы! Какая наглость! Даже Седрик, этот гаденыш, и тот сгорел со стыда.

– Было бы от чего расстраиваться. Это в порядке вещей. Когда дело касается портрета, люди ведут себя так, что только диву даешься.

– Я их ненавижу! Вы слышали, как они чуть желчью не изошли, когда я сказала, что мама тоже приедет? Старые бабы – это жуть, и никто меня не переубедит! А эта стерва Соня развалилась на софе и слушала с упоением. Да как они смели, и еще при ней! Нам с Полем было так стыдно.

Фенелла топнула ногой, потом упала на колени перед камином и разразилась слезами.

– Простите, ради бога, – заикаясь, пролепетала она. – Я еще хуже, чем они, но мне все это уже поперек горла стоит. Лучше бы я сюда не приезжала. Анкретон мне отвратителен. Если бы вы только знали, до чего здесь мерзко!

– Послушайте, – мягко сказала Агата, – может быть, вам не стоит все это мне говорить?

– Я понимаю, это ужасно некрасиво, но ничего не могу с собой поделать. А если бы ваш дедушка привел в дом какую-нибудь дешевую блондинку? Каково бы вам было? Агата на миг представила себе своего деда, ныне уже покойного. Строгий и немного церемонный, он был профессором Оксфорда.

– Над ним все смеются, – всхлипывая, продолжала Фенелла. – Я ведь раньше очень его любила. А теперь он ведет себя как настоящий дурак. Старый влюбленный дурак. И сам же виноват. А когда я пошла… когда я пошла к… впрочем, неважно. Простите меня, пожалуйста. Надоедаю вам тут своими глупостями. Позор!

Агата села в низкое кресло у камина и задумчиво посмотрела на Фенеллу. «Девочка в самом деле расстроена», – подумала она, вдруг поняв, что эмоции Анкредов перестали вызывать у нее доверие.

– Никакой это не позор, – сказала она. – И вы нисколько мне не надоели. Только лучше не говорите ничего такого, за что сами себя будете потом ругать.

– Хорошо. – Фенелла поднялась на ноги. Природа наградила ее счастливым свойством: в слезах она была поистине очаровательна. Тряхнув головой, девушка прикусила губу и взяла себя в руки.

«Актриса из нее выйдет отличная, – подумала Агата и тотчас себя укорила: – Если девочке идет, когда она расстроена, почему я спешу заключить, что расстроена она далеко не так сильно, как кажется? Нужно быть добрее».

Она погладила Фенеллу по плечу и, хотя нежности были не в ее привычке, легонько сжала пальцы девушки, когда та горячо схватила ее за руку.

– Успокойтесь. Разве не вы сегодня говорили, что ваше поколение Анкредов ничем не прошибешь?

– Да, мы стараемся не распускаться. Но вы так добры ко мне, что я не выдержала и дала себе волю. Больше не буду, клянусь!

«О боже мой, хватит!» – взмолилась про себя Агата, а вслух сказала:

– Я вряд ли могу вам чем-то помочь. К сожалению, от меня в таких ситуациях мало толку. Мой муж говорит, что я шарахаюсь от любого проявления эмоций, как нервная лошадь. Но если вам надо выговориться, не стесняйтесь.

– Нет, на сегодня, пожалуй, достаточно, – здраво рассудила Фенелла. – Вы ангел! Ужин в полдевятого. Вы услышите гонг. – Девушка шагнула к двери. – И все равно, – обернувшись, добавила она, – в Анкретоне случится что-то ужасное. Вот увидите.

Унаследованное актерское чутье подсказало ей, что на этой эффектной реплике стоит закончить. Спиной выйдя из комнаты, Фенелла изящно закрыла за собой дверь.

Глава четвертая

СЭР ГЕНРИ

I

В расстройстве чувств Фенелла забыла о традиционных обязанностях хозяйки и не объяснила Агате, где что находится. Ближайшая ванная могла быть или в другой башне, или в одном из бесконечных коридоров – Агате оставалось только гадать. Но не дергать же за расшитый шнур звонка и не заставлять же старушку горничную карабкаться на эту верхотуру! Предпочтя поискам ванной общество миссис Сиддонс, Агата решила, что обойдется кувшином теплой воды, который кто-то приготовил для нее возле умывальника.

До ужина оставался еще целый час. Было приятно неторопливо одеваться перед полыхающим камином – после экономно отапливаемого Татлерс-энда такое тепло казалось царской роскошью. Смакуя это удовольствие, она намеренно не спешила и попутно анализировала свои впечатления об Анкредах. Пока что в этом семействе ей больше всех нравится чудак Томас, решила она, хотя Поль и Фенелла тоже вроде приятные ребята. Может быть, они хотят пожениться, а сэр Генри против? Не потому ли с Фенеллой приключилась такая истерика? Что касается остальных Анкредов, то Полина, похоже, в чем угодно склонна усматривать личное оскорбление, Миллеман – величина неизвестная, а ее сын Седрик откровенно гнусный тип. Ах да, еще же есть Соня! Агата хихикнула. Соня – это действительно штучка.

За стеной, где-то там, в промозглом внешнем мире, часы басовито пробили восемь. Камин уже угас. Что ж, можно потихоньку двинуться в обратный путь, к Большому залу. Спустившись по винтовой лестнице, она увидела на нижней площадке дверь – а здесь чья комната? Агата была напрочь лишена топографической памяти. Когда она дошла до первого длинного коридора, то, хоть убей, не могла вспомнить, налево ей повернуть или направо. Темно-малиновая ковровая дорожка, тая вдали, тянулась в обе стороны; повешенные через равные промежутки псевдоантичные канделябры горели и там, и там. «Ну и ладно», – Агата повернула направо. По дороге ей попались четыре двери, и она прочла таблички: «Дузе» (это была комната Фенеллы), «Бернар» (здесь жила Полина), «Терри201», «Леди Банкрофт202»; а в самом конце коридора находилась презренная «Брейсгердл». Когда Агата шла в свою башню, ни одной из этих дверей она, помнится, не заметила. «Тьфу ты, черт! – ругнулась она про себя. – Я не туда свернула». Но все равно неуверенно зашагала дальше. Коридор, заворачивая под прямым углом, переходил в другой коридор, упиравшийся в лестничную площадку, вроде той, что была в ее башне. Бедняжка Агата почти не сомневалась, что именно эту площадку она видела внизу, когда поднималась к себе в комнату. «Нет, должно быть, это другая башня, та, которая напротив моей, – подумала она. – Если я правильно помню, этот идиотский замок как бы обрамляет собой квадрат, и в каждом крыле – по три башни: одна в центре, две по углам. В таком случае если я буду все время поворачивать налево, то в конце концов вернусь в картинную галерею. Или нет?»

Она все еще стояла в раздумье, когда дверь у подножия лестницы приоткрылась и в коридор проскользнул роскошный кот.

Не считая нескольких полосок на спине, он был весь белый и очень пушистый, с янтарно-желтыми глазами. Остановившись, он посмотрел на Агату. Потом повел хвостом и медленно двинулся в ее сторону. Она нагнулась и протянула руку. После некоторых колебаний кот подошел ближе, обнюхал ее пальцы, милостиво ткнул в них холодным носом и побрел дальше, ступая точно посередине ковра и элегантно помахивая хвостом.

– И вот еще что, – раздался за дверью пронзительный голос. – Если ты думаешь, что я собираюсь торчать тут, как последняя лахудра из массовки, и терпеть, пока твоей семейке не надоест измываться надо мной двадцать пять часов в сутки, то ты очень ошибаешься!

Другой, низкий голос прогудел что-то неразборчивое в ответ.

– Я про это все знаю, и мне плевать! Пусть только еще раз заикнутся, что у меня плохие манеры, – я им устрою! Так со мной обращаются, будто у меня дурная болезнь. Я бы давно их расчихвостила, просто не хочу показывать, что мне обидно. Да кто они вообще такие?! Господи, неужели они думают, я всю жизнь мечтала прозябать в этой гробнице вместе с двумя старыми кошелками и малолетней бандиткой, которой место в больнице для буйнопомешанных?

Низкий голос снова принялся ее урезонивать.

– Я знаю. Знаю! Да-да, в этом болоте до того весело, что даже непонятно, почему мы все еще не околели со смеху? Если ты так уж до смерти от меня без ума, то должен обеспечить мне положение, чтобы я хоть сама себя уважала… Ты передо мной в долгу… После всего, что я для тебя сделала… Я дошла до ручки. А когда я в таком состоянии, Нуф-Нуф, предупреждаю тебя – берегись!

Дверь приоткрылась шире. Стряхнув с себя оцепенение, Агата подхватила юбки, развернулась на сто восемьдесят градусов и бегом помчалась по длинному коридору.

II

На этот раз она все-таки дошла до картинной галереи и спустилась на первый этаж. В зале она увидела Баркера, и он провел ее в огромную гостиную, напомнившую ей декорации к пьесе «Императрица Виктория». Здесь преобладали розовый, белый и золотой цвета; мебель была обита бархатом, занавеси и драпировки – камчатное полотно. По стенам были развешаны гигантские полотна Ледера и Макуэртера. На каждом столике или шкафчике стояла оправленная в серебряную рамку фотография кого-либо из корифеев английской сцены. Среди них был и сэр Генри: три фотографии отражали различные этапы в его карьере, а на четвертой он был в парадном придворном костюме. Обычно от сознания собственной нелепости у людей на подобных портретах бывает глуповатое выражение лица, но к сэру Генри это не относилось ни в малейшей степени, и Агата вначале даже подумала, что он и здесь снят в какой-нибудь роли. Его напудренный виндзорский парик ничуть не обманул ее своей явной неподдельностью. «Какая великолепная шевелюра, – восхитилась она, вглядевшись в фотографию. – Меня не проведешь».

Расхаживая по гостиной, она увидела немало для себя интересного. На одном из столиков-витрин лежали под стеклом несколько орденов, медали и эмалевые миниатюры, пара мелких «предметов искусства», подписанная программка спектакля в честь королевской четы и – к удивлению Агаты – маленькая книга старинного образца в полукожаном переплете с тисненым узором. Агата принадлежала к числу тех, кто, увидев книгу, непременно должен ее полистать. Витрина была не заперта. Агата подняла стеклянную крышку и раскрыла книжицу. Титульный лист сильно выцвел, и, чтобы разобрать текст, она нагнулась пониже.

Древнее ифкуффтво бальзамирования трупов, – прочла она, – ф приложением раффуждений о фофтавлении фнадобий, имеющих целью фохранение тел уфопших.

Фочинение профеффора ефтефтвенных наук Уильяма Херфта. Лондон. 1678 год

Трактат был полон наводящих ужас подробностей. В первой главе давались различные рекомендации по «ифпользованию древнего ифкуффтва фохранения трупов для придания уфопшим фовершенно правдоподобного фходфтва ф живыми. Фледует заметить, – продолжал автор, – что, нефмотря на многообразие фнадобий, в фофтав любого из них входит мышьяк». Одна особо жуткая главка называлась «Применение кофметики, мафкирующей фтрашный, бледный лик Фмерти».

«Какой же склад ума должен быть у человека, способного так хладнокровно и даже не без удовольствия описывать манипуляции, которым, вероятно, довольно скоро может подвергнуться и его собственное тело? – спросила себя Агата, и ей вдруг стало интересно, читал ли эту книгу сэр Генри и богатое ли у него воображение. – Да, но почему я не могу оторваться от этой жути?»

Услышав в зале чей-то голос, она с непонятным чувством вины быстро положила книгу на место и закрыла стеклянную крышку. В гостиную вошла Миллеман, одетая в еще вполне приличное, но невыразительное вечернее платье.

– Я тут пока хожу смотрю, – сказала Агата.

– Смотрите? – как эхо, повторила Миллеман и по своему обыкновению неопределенно засмеялась.

– Тут у вас под стеклом эта страшноватая книжечка… Книги моя слабость, так что, извините, я не удержалась и открыла витрину. Надеюсь, это разрешается?

– Да, конечно. – Миллеман посмотрела на витрину. – А что за книжка?

– Как ни странно, про бальзамирование. Она очень старая. Думаю, представляет собой немалую ценность.

– Возможно, мисс Оринкорт потому ею и заинтересовалась, – сказала Миллеман и с презрительным видом самодовольно проследовала к камину.

– Мисс Оринкорт? – переспросила Агата.

– На днях я зашла сюда, смотрю, она читает какую-то книжицу. А когда меня увидела, сразу положила ее в витрину и захлопнула крышку. Вы бы слышали, с каким грохотом! Удивительно, что стекло не разбилось. Должно быть, вы как раз про эту книжку говорите.

– Да, вероятно, – кивнула Агата, торопливо пересматривая свои и без того хаотичные впечатления о мисс Оринкорт.

– Папочка сегодня не в лучшей форме, но все же спустится к столу, – сообщила Миллеман. – Вообще-то, когда ему нездоровится, он ужинает у себя.

– Мне бы не хотелось, чтобы наши сеансы его слишком утомляли.

– В любом случае он ждет их с нетерпением и, я уверена, постарается позировать каждый день. В последнее время ему намного лучше, но иногда он слишком возбуждается, – последнее слово Миллеман произнесла как-то двусмысленно. – Он, знаете ли, натура очень тонкая и чувствительная. Анкреды, я считаю, все такие. Кроме Томаса. Мой бедняжка Седрик, к несчастью, тоже унаследовал их темперамент.

На это Агате сказать было нечего, и она с облегчением вздохнула, когда в гостиную вошли Поль Кентиш и его мать, а следом за ними – Фенелла. Баркер внес поднос с хересом. В зале раздался необычайно зловещий удар гонга.

– Кто-нибудь видел Седрика? – спросила Миллеман. – Хорошо бы он не опоздал.

– Десять минут назад он был еще в ванной, – сказал Поль, – я из-за него не мог туда попасть.

– О господи, – Миллеман покачала головой.

В комнату вплыла разодетая в пух и прах мисс Оринкорт, в выражении ее лица странным образом сочетались обида, торжество и агрессивность. За спиной у Агаты кто-то сдавленно ахнул, и, повернувшись, она увидела, что взоры Анкредов прикованы к бюсту мисс Оринкорт.

Бюст был украшен большой бриллиантовой звездой.

– Милли… – пробормотала Полина.

– Ты тоже увидела? – тихо прошипела Миллеман.

Мисс Оринкорт прошла к камину и положила руку на мраморную полку.

– Надеюсь, Нуф-Нуф не будет опаздывать, – сказала она. – Есть хочу – умираю. – Критически оглядев свои ярко-розовые ногти, она поправила бриллиантовую брошь. – Хорошо бы выпить.

На это заявление никто не ответил, только Поль смущенно откашлялся. Из зала донеслось постукивание палки.

– Вот и папочка, – нервно сказала Полина, и все Анкреды зашевелились. «Прямо как перед появлением августейшей особы», – отметила про себя Агата. В воздухе повисло настороженное ожидание.

Баркер распахнул дверь, и в гостиную, словно ожившая фотография, медленно вошел сэр Генри Анкред в сопровождении белого кота.

III

Говоря о сэре Генри Анкреде, нужно прежде всего отметить, что в собственный образ он вживался с наводящей оторопь виртуозностью. Красив он был невероятно. Волосы – чистое серебро; под тяжелыми бровями пронзительно-голубые глаза. Царственно выдающийся вперед нос. Под ним густые белоснежные усы, закрученные наверх, дабы оставить свободным доступ к устам великого актера. Четкий выпуклый подбородок, украшенный эспаньолкой. Одет сэр Генри был так, словно модельеры специально разработали этот костюм для публичных показов: бархатный вечерний сюртук, старомодный высокий воротничок, широкий галстук и висящий на длинной ленте монокль. «Даже не верится, что это человек из плоти и крови», – подумала Агата. Шел он медленно и опирался – но отнюдь не наваливался – на черную с серебром трость. Она для него не столько опора, сколько аксессуар, догадалась Агата. При своем чрезвычайно высоком росте он, несмотря на возраст, держался прямо.

– Папочка, это миссис Аллен, – сказала Полина.

Агата подошла поздороваться. «Так и тянуло сделать реверанс, – рассказывала она впоследствии Родерику. – Еле с собой совладала».

– Значит, это и есть наша знаменитая художница? – Сэр Генри взял ее протянутую руку. – Очень рад.

Он задержал ее руку в своей и внимательно посмотрел на Агату. На миг она представила себе молодого Генри Анкреда в зените славы и поняла, как, наверно, таяли женщины, когда он вот таким же взглядом смотрел на них с высоты своего роста.

– Очень рад, – повторил он с интонацией, тонко намекавшей, что его радует не только ее приезд, но и ее внешность.

«Ну-ка, притормози, голубчик», – подумала она и убрала руку. А вслух вежливо сказала:

– Надеюсь, что сумею порадовать вас и своей работой.

– Не сомневаюсь. – Сэр Генри галантно поклонился.– Не сомневаюсь. – У него, как вскоре поняла Агата, была привычка повторять одну и ту же фразу дважды.

Поль пододвинул ему кресло. Сэр Генри сел лицом к камину, а остальные, образовав полукруг, расположились по обе стороны от него.

Сэр Генри сидел, скрестив вытянутые ноги; левая рука – холеная, ухоженная – элегантно свисала с подлокотника. Позой он напоминал сейчас Карла II, и белый кот, беря на себя роль королевского спаниеля, грациозно вспрыгнул к нему на колени, немного там потоптался и лег.

– А-а, Карабас. – Сэр Генри погладил его и милостиво оглядел присутствующих. – Как приятно, – изящно описав рукой широкую дугу, он адресовал эти слова всем. На мгновение его взгляд остановился на бюсте мисс Оринкорт. – Очаровательно, – сказал он. – Прелестная картинка. Э-э… Пожалуй, рюмку хереса.

Поль и Фенелла взяли на себя обязанности хозяев. Херес был отличный. Последовала весьма учтивая беседа, сэр Генри вел ее с таким видом, будто давал аудиенцию.

– Я думал, Седрик тоже будет с нами ужинать, – сказал он. – Миллеман, ты ведь, кажется, говорила…

– Ах, папочка, мне ужасно неловко, что он опаздывает… Но он должен был срочно написать одно важное письмо. И наверно, не услышал гонга.

– Ты полагаешь? Куда ты его поселила?

– В «Гаррика», папочка.

– Тогда он не мог не услышать.

Вошел Баркер и объявил, что ужин подан.

– Я думаю, Седрика мы ждать не будем. – Сэр Генри согнал Карабаса с колен и встал. – Миссис Аллен, вы удостоите меня чести сопроводить вас к столу?

«Как жаль, что нет оркестра», – подумала Агата, беря его под руку. И пока они двигались в столовую, вела светский разговор так профессионально, будто вдруг во всех подробностях вспомнила салонные комедии, виденные в детстве. Они еще не дошли до двери, когда в зале раздался топот и в гостиную стрелой влетел красный от напряжения Седрик с белым цветком в петлице смокинга.

– Дедушка, миленький! – размахивая руками, закричал он. – Я готов пасть ниц, готов ползать на животе! Да, виноват! Молю о прощении! Моему раскаянию нет границ. Кто-нибудь, скорее найдите мне рубище, и я посыплю главу пеплом!

– Добрый вечер, Седрик, – ледяным тоном ответил сэр Генри. – Извинения ты должен принести не мне, а миссис Аллен, и, возможно, она будет настолько добра, что простит тебя.

Агата улыбнулась Седрику улыбкой владетельной герцогини и, представив, какой у нее при этом вид, в душе хихикнула.

– Вы ангел небесный, – скороговоркой поблагодарил Седрик, скользнул вперед и встал за сэром Генри и Агатой. Его появление нарушило стройность процессии, и он столкнулся лицом к лицу с мисс Оринкорт.

Агата услышала, как Седрик издал странный, нечленораздельный возглас. Он у него вырвался непроизвольно и прозвучал без малейшей аффектации. Это было так не похоже на Седрика, что Агата обернулась. Его маленький ротик был изумленно разинут. Белесые глазки застыли, тупо вперившись в грудь мисс Оринкорт, но уже через мгновение, не веря увиденному, заметались из стороны в сторону, поочередно задерживаясь на каждом из Анкредов.

– Это же… – Седрик запнулся. – Это же…

– Седрик! – предостерегающе шепнула Миллеман.

– Седрик! – властно произнес сэр Генри.

Но Седрик ткнул побелевшим пальцем в бриллиантовую звезду и все тем же, на удивление естественным, голосом громко заявил:

– Боже мой, это же парадная брошь нашей прапрабабушки!

– Милая вещица, правда? – не менее громко отозвалась мисс Оринкорт. – До того мне нравится, прямо умираю!

– В наше невеселое время, увы, невозможно принять почетного гостя с подобающей широтой, – любезно сказал сэр Генри, направляя Агату в дверь столовой. – Ничтожный, скромный ужин, как выразился бы старый Капулетти. Войдем?

IV

Шикарное меню «ничтожного, скромного ужина» наглядно подтверждало, что у сэра Генри имелись пылкие поклонники как в британских доминионах, так и в США. Ничего подобного Агата не видела уже много лет. Сам сэр Генри ел только одно блюдо – нечто протертое через сито и похожее на кашу. Беседа касалась лишь общих, безобидных тем, и было впечатление, что все ее участники загодя выучили свои реплики наизусть. Агата изо всех сил старалась не глядеть на бриллианты мисс Оринкорт. Своим видом они словно овеществляли некую бестактность, причем настолько грубую, что ее не сгладишь разговорами о погоде. Анкреды, как заметила Агата, тоже поминутно бросали на брошку косые взгляды. Сэр Генри был все так же изысканно учтив и выказывал Агате повышенную благосклонность. Заговорив о ее работе, он спросил, есть ли у нее автопортреты.

– Всего один, – ответила она. – Я написала его в студенческие годы, когда не могла себе позволить нанять натурщицу.

– Ах вы, проказница, – сказал он. – Нет того, чтобы порадовать нас сейчас, когда совершенство вашего мастерства не уступает совершенству ваших черт.

«Ишь ты!» – восхитилась про себя Агата.

Подали рейнское белое. Когда Баркер неслышно вырос сбоку от сэра Генри, тот объявил, что повод сегодня особый и он выпьет полбокала. Миллеман и Полина поглядели на него с беспокойством.

– Папочка, дорогой, – заволновалась Полина. – А тебе не кажется?..

– Да, папочка. Вам не кажется?.. – шепотом подхватила Миллеман.

– Не кажется что? – Он смерил их злым взглядом.

– Вино… – сбивчиво забормотали они. – Доктор Уитерс… вообще-то не рекомендуется… но, конечно…

– Баркер, наливай полный! – громко приказал сэр Генри. – Наливай полный.

Полина и Миллеман шумно засопели.

Ужин продолжался, но обстановка стала более напряженной. Поль и Фенелла молчали. Седрик – он сидел справа от Агаты – прерывистой лихорадочной скороговоркой заводил разговор с любым, кто готов был его слушать. Источаемые сэром Генри комплименты струились неубывающим потоком уже под третью перемену блюд, и, к тревоге Агаты, мисс Оринкорт стала проявлять признаки откровенной враждебности. Она завязала чрезвычайно аристократическую беседу с Полем и, хотя он отвечал с видимой неохотой, бросала на него многозначительные взгляды и безудержно смеялась каждому его «да» или «нет». Чувствуя, что сэр Генри иссякнет не скоро, Агата, едва появилась возможность, вступила в разговор с Седриком.

– Нуф-Нуф, – в ту же секунду сказала мисс Оринкорт, – чем мы займемся завтра?

– Чем займемся? – переспросил сэр Генри и после короткого раздумья игриво оживился. – А чего бы девочке хотелось?

Мисс Оринкорт вскинула руки над головой.

– Чего-нибудь интересного! – самозабвенно воскликнула она. – Интересного и прекрасного!

– Что ж, если девочка будет очень-очень хорошо себя вести, мы, может быть, разрешим ей поглядеть одним глазком, как рисуют большую красивую картину.

Агата внутренне ужаснулась.

– А еще что? – по-детски настойчиво спросила мисс Оринкорт и бросила на Агату взгляд, начисто лишенный энтузиазма.

– Посмотрим, – неловко сказал сэр Генри.

– Миссис Аллен, – раздался голос Миллеман с конца стола. – Вы не против, если мы перейдем в гостиную?

И дамы покинули столовую.

Остаток вечера прошел спокойно. Сэр Генри устроил для Агаты экскурсию по страницам трех альбомов с его театральными фотографиями. Агате это было даже интересно. Как забавно наблюдать эволюцию елизаветинских костюмов в мире театра, думала она. Вот юный Генри Анкред в постановке викторианского времени: кружевные манжеты, круглый плоеный воротник, тугой камзол, сияющая шпага – изобилие бархата, шелка и кожи; а вот сэр Генри пожилой, в стилизованном и упрощенном костюме, сшитом из раскрашенного холста. Но и то, и другое – герцог Букингемский.

Мисс Оринкорт, капризно дуясь, тоже принимала участие в этом развлечении. Устроившись рядом с сэром Генри на подлокотнике его кресла и распространяя аромат купленных на черном рынке духов, она неуместно хихикала над ранними фотографиями и начала зевать, когда пошли более поздние.

– Лапонька, да ты посмотри на себя! – пропищала она. – Тебе здесь только кастрюли на голове не хватает!

Это замечание относилось к фотографии сэра Генри в роли Ричарда II. Седрик прыснул со смеху, но тотчас испуганно осекся.

– Должна заметить, папочка, – сказала Полина, – что я не знаю ни одного другого актера, который бы так безошибочно подбирал себе костюмы.

– Дело не в костюме, дорогая, а в умении его носить. – Сэр Генри похлопал мисс Оринкорт по руке. – Вот ты, моя девочка, прекрасно себя чувствуешь в этих твоих невесомых современных туалетах. А что бы ты делала, если бы, как Эллен Терри, была одета в стоящий колом тяжелый бархатный кринолин и тебе велели бы с королевским достоинством спуститься по лестнице. Ты бы тут же упала и разбила бы себе этот маленький прелестный носик.

Сэр Генри, вне всякого сомнения, был очень тщеславен. «Удивительно, что он никак не реагирует на непочтительные выходки мисс Оринкорт», – подумала Агата и, вспомнив слова Томаса о Давиде и Ависаге Сунамитянке, поневоле пришла к огорчительному выводу, что сэр Генри в своем обожании мисс Оринкорт впал в старческий маразм.

В десять часов Баркер подал напитки. Сэр Генри выпил ячменного отвара, позволил женской половине семьи поцеловать себя на сон грядущий, кивнул Полю и Седрику, а Агате, к ее огромному смущению, поцеловал руку.

– A demain203, – сказал он, пустив в ход самые бархатистые нотки из своего арсенала. – Встречаемся в одиннадцать. Я счастлив.

Он эффектно удалился, и десять минут спустя мисс Оринкорт, зевая во весь рот, последовала его примеру.

Ее уход послужил Анкредам сигналом для бурного взрыва эмоций.

– Нет, но честное слово, Милли! Вы только подумайте, тетя Полина! Я собственным глазам не поверил! – закричал Седрик. – И надо же, чтобы именно эта брошь! Ну, знаете ли!

– Да, Миллеман, – сказала Полина. – Теперь я сама вижу – в Анкретоне творится бог знает что.

– Когда я тебе говорила, ты не верила. Живешь здесь уже целый месяц и только сейчас…

– Скажите кто-нибудь: он что, подарил ее или как? – спросил Седрик.

– Подарить он не может, – сказала Полина. – Не имеет права. И главное, сам бы не захотел. Если только… – Она замолчала и повернулась к Полю. – Если он и правда подарил ей эту брошь, значит, решил жениться. Только так.

Агата давно уже безуспешно порывалась уйти и сейчас, пользуясь наступившей паузой, пробормотала:

– Если позволите, я лучше…

– Миссис Аллен, душечка, заклинаю, не будьте такой тактичной, – сказал Седрик. – Оставайтесь и слушайте.

– Не понимаю, – заговорил Поль, – почему миссис Аллен должна…

– Она знает, – сказала Фенелла. – Извини, Поль, но я ей рассказала.

Полина с неожиданной благосклонностью обратила свой взор к Агате.

– Правда, это ужасно? – сказала она доверительным тоном. – Вы же видите, что здесь происходит. Папочка, знаете ли, совсем расшалился. Но даже не так страшно то, что происходит, как то, чем все может кончиться. А теперь еще и эта брошь. Тут, пожалуй, он переусердствовал. Это ведь в своем роде историческая вещь.

– Ее подарил нашей прапрабабушке Онории Анкред сам принц-регент, – вмешался Седрик. – В знак сердечной привязанности. Так что в некотором смысле история повторяется. И, позвольте заметить, тетя Полина, что лично я потрясен до основания. Всегда считалось, что эта брошь должна перейти мне.

– Вернее, твоей дочери, – сказал Поль. – Если таковая у тебя когда-нибудь будет. Что весьма сомнительно.

– Не знаю, почему ты это говоришь, – возмутился Седрик. – Мало ли чего не бывает.

Поль иронически поднял брови.

– Право же, Полина, – сказала Миллеман. – Фу, Поль.

– Поль, дорогой, не надо дразнить бедняжку Седрика, – ехидно промурлыкала Полина.

– Как бы то ни было, я думаю, тетя Полина права, – сказала Фенелла. – Я думаю, он решил жениться, и, если он это сделает, я в Анкретон больше не приеду. Никогда!

– А как вы будете ее называть, тетя Полина? – нагло спросил Седрик. – Может быть, «мамочка»? Или как-нибудь еще ласковее?

– У нас только один выход, – сказала Полина. – Мы должны его остановить. Я уже говорила и с Дженеттой, и с Дези. Они обе приедут. Томасу тоже придется приехать. В отсутствие Клода он обязан взять руководство на себя. Это его долг.

– И что же вы предлагаете, милейшая тетя Полина? Чтобы мы сели в засаду, а потом с криком «куча мала!» устроили Старцу темную?

– Нет, Седрик, я предлагаю попросить его принять нас всех вместе, и тогда мы… и тогда мы…

– И тогда, Полина, извини за выражение, хрена лысого у нас что выйдет. – Миллеман засмеялась.

– Ты, Миллеман, не из рода Анкредов, и понятно, что весь этот кошмар ты переживаешь далеко не так болезненно, как мы. Боже мой, папочка ведь так гордится своим происхождением – наша родословная, миссис Аллен, восходит к Норманнскому завоеванию… Как папочка мог позволить себе настолько потерять голову? Это так унизительно.

– Да, Полина, как ты подчеркнула, я не из рода Анкредов и потому прекрасно понимаю, что папочка не только чистокровный аристократ, но еще и чистокровный бабник. А кроме того, он упрям и тщеславен, как павлин. Ему приятно думать, что у него будет красивая молодая жена.

– Относительно молодая, – вставил Седрик.

Прижав руки к груди, Полина обвела родственников просительным взглядом.

– Я придумала! Слушайте, все! Буду совершенно откровенна и беспристрастна. Понимаю, я ее мать, но это к делу не относится. Панталоша!

– При чем тут Панталоша, мама? – нервно спросил Поль.

– Твой дедушка обожает малышку. Что, если Панталоша по-детски намекнет ему?..

– Ну да, конечно, – хмыкнул Седрик. – Обовьет его за шею своими детскими ручонками и пролепечет: «Деду-ска, скази, когда от нас уедет эта нехолосая тетя?» Вы это, что ли, предлагаете? Простите, но я сомневаюсь, что такое перевоплощение ей по плечу.

– Он ее обожает, – сердито повторила Полина. – Он с ней как большой ребенок. Когда видишь их вместе, слезы на глаза наворачиваются. Разве нет, Миллеман?

– Почему же нет? Еще как наворачиваются.

– Перестань, мама, – резко сказал Поль. – Панталоша просто подыгрывает деду, вот и все.

– А кроме того, Панталоша дружит с Соней, – заметил Седрик. – Их водой не разольешь.

– Как я случайно узнала, это мисс Оринкорт подговорила Панталошу сыграть со мной ту глупую шутку в воскресенье, – сказала Миллеман.

– Что она еще выкинула? – спросил Седрик.

Фенелла хихикнула.

– Я шла в церковь, а она приколола мне сзади к пальто очень глупую записку, – сухо ответила Миллеман.

– И что же там было написано, Милли? – с жадным любопытством спросил Седрик. – Ну, пожалуйста, скажи!

– «Паровой каток. Берегись – придавит!» – вместо Миллеман ответила Фенелла.

– Не будем отвлекаться, – призвала всех Миллеман.

– Вы меня извините, – торопливо воспользовалась паузой Агата, – но, с вашего позволения, я, пожалуй…

На этот раз ей удалось вырваться. Анкреды рассеянно пожелали ей спокойной ночи. Она отказалась от провожатых и ушла, чувствуя, что, едва закроет за собой дверь, они опять примутся за свое.

Погруженный в глухую тишину зал освещала всего одна лампа, камин погас, и в зале было очень холодно. Поднимаясь на второй этаж, Агата впервые ощутила, что у этого дома есть своя собственная душа. Дом простирался вокруг нее во все стороны, как неизведанная страна. Анкретон был особым миром, вобравшим в себя не только эксцентрические чудачества Анкредов, но также их потаенные мысли и мысли их предков. Когда она дошла до картинной галереи, тоже погруженной в полумрак, гостиная представилась ей далеким, затерянным в неизвестных краях островом. Висевшие по обе стороны посредственные портреты и туманные пейзажи, казалось, жили собственной жизнью и глядели на идущую мимо Агату с холодным безразличием. А вот наконец и тот коридор, откуда лестница ведет в ее башню. Она на миг застыла. Может, почудилось, или действительно кто-то мягко закрыл невидимую снизу дверь на промежуточной площадке под ее комнатой? «Наверно, подо мной кто-то живет, – подумала она, и, неизвестно почему, от этой мысли ей стало не по себе. – Чепуха!» Она повернула выключатель у подножия лестницы. Первый виток ступеней скрывал лампу от глаз, и круглый изгиб стены, выступавший из темноты, казался ей чем-то загадочным.

Агата стала быстро подниматься по ступенькам, надеясь, что в ее белой комнате еще горит камин. Завернув за очередной поворот, она приподняла правой рукой подол длинного вечернего платья, а левой нащупала узкий поручень перил.

Поручень был липкий.

Резко отдернув руку, она посмотрела на нее. Ладонь была запачкана чем-то темным. Падавшая от стены тень мешала разглядеть как следует, и Агата шагнула на свет. Пятно на ладони было красного цвета.

Прошло, должно быть, секунд пять, прежде чем она поняла, что это краска.

Глава пятая

КРОВАВЫЙ МЛАДЕНЕЦ

I

На следующее утро в половине одиннадцатого, обвесившись коробками красок и подхватив под мышку рулон холста и подрамник, Агата отправилась в маленький театр. Следуя за Полем и Седриком, которые несли ее мольберт, она прошла по отходившему от зала коридору, потом, миновав обитую сукном дверь, за которой, как, пыхтя, сказал Седрик, «вольно буйствовали трудные дети», повернула направо и оказалась в торцовой части этого огромного, запутанного дома. Не обошлось без происшествий: когда они шли мимо комнаты, где, как впоследствии узнала Агата, была малая гостиная, дверь распахнулась и в проеме возник спиной к ним коренастый толстяк, сердито кричавший:

– Если вы не верите в мое лечение, сэр Генри, у вас есть простой способ его прекратить. Вы упрямы как баран, и я буду только рад избавить себя от неблагодарного труда выписывать рецепты вам и вашей внучке.

Агата предприняла героическую попытку проскользнуть вперед, но Седрик остановился как вкопанный и, с живейшим интересом прислушиваясь, косо опустил мольберт, перегородив коридор.

– Ладно, ладно, не кипятитесь, – прогудел невидимый сэр Генри.

– Вы мне надоели, и я умываю руки! – объявил толстяк.

– Ничего подобного. И не грубите, Уитерс. Терять пациентов не в ваших интересах, мой дорогой. Вы должны лечить меня более добросовестно, и когда я по-дружески делаю вам замечания, извольте относиться к ним соответственно.

– Черт знает что! – возмутился толстяк, и в его голосе прозвучало отчаяние. – Заявляю официально: лечить вас я отказываюсь! Это мое последнее слово.

В наступившей тишине Поль безуспешно попытался оттащить Седрика от двери.

– Я не приму ваш отказ, – наконец сказал сэр Генри. – Успокойтесь, Уитерс, не выходите из себя. Вы должны понимать, что у меня хватает поводов для раздражения. Более чем хватает. Не сердитесь же на старого друга за его вспыльчивость. Договорились? Вы не пожалеете. Закройте-ка дверь, я вам кое-что скажу.

– Все правильно, – прошептал Седрик. – Он сейчас скажет, что внесет его в свое завещание.

– Господи, ну сколько можно? – поторопил Поль, и они пошли дальше.

Полчаса спустя Агата уже установила мольберт, натянула холст на подрамник и приготовила бумагу и картон для предварительных набросков. Крохотный театр был совсем как настоящий, с довольно глубокой сценой. Задник из третьего акта «Макбета» поражал простотой и продуманностью. Художник-декоратор прекрасно передал все то, что вложила Агата в первоначальный эскиз. Перед задником были под нужным углом установлены низкие объемные декорации колодца. Агата поняла, куда она поместит центральную фигуру. И она не станет придавать фону черты реального пейзажа. Нет, пусть будет видно, что это откровенные декорации. «Хорошо бы еще, чтобы откуда-нибудь свисала веревка, – подумала она. – Хотя Анкредам это вряд ли понравится. Главное, чтобы он позировал стоя!»

Седрик и Поль принялись показывать, что можно сделать со светом. Настроение у Агаты было отличное. Запахи холста и клея, ощущение, что рядом с ней работают другие, – все это ей нравилось. Даже Седрик сейчас, в маленьком театре, изменился в лучшую сторону. Действуя со знанием дела и понимая Агату с полуслова, он не позволил Полю затопить сцену потоком ослепительного света, а велел ему остаться возле рубильника, сам навел одинокий луч прожектора на то место, которое она показала.

– А задник нужно подсветить очень мягко! – закричал он. – Поль, ну-ка включи рампу.

И к радости Агаты, сцена замерцала в точности как ей хотелось.

– Да, но вам же не будет видно холста! – всполошился Седрик. – Боже мой! Как же вы увидите, что вы пишете?

– Я могу дотянуть сюда дежурный свет, – предложил Поль. – Или раздвинем занавеси на окне.

Седрик с мучительным вопросом в глазах уставился на Агату.

– Но свет из окна попадет на сцену и будет мешать, – сказал он. – Или не будет?

– Можно попробовать.

Повозившись с ширмами, они наконец умудрились расставить их так, что свет из окна падал только на мольберт и не мешал Агате хорошо видеть сцену.

Часы на центральной башне – они, разумеется, назывались Большие часы – начали бить одиннадцать. За кулисами открылась и закрылась дверь, и ровно с одиннадцатым ударом на освещенной сцене, как по сигналу, появился сэр Генри в образе Макбета.

– Вот это да! – прошептала Агата.

– Удручающе нелепый костюм, – сказал ей на ухо Седрик. – Но, при всей его нелепости, по-своему хорош. Или вы так не думаете? Слишком затейливый?

– Для меня – нет, – отрезала Агата и пошла к сцене поздороваться со своим натурщиком.

II

В полдень Агата оторвалась от работы, прислонила набросанный углем эскиз к бордюру сцены и отошла на несколько шагов в глубь прохода. Сэр Генри, кряхтя, снял шлем и неуверенно прошагал к стоящему в кулисах креслу.

– Наверно, хотите отдохнуть? – покусывая палец и вглядываясь в рисунок, сказала Агата.

– Да, кажется, капельку устал.

Но по его виду она поняла, что устал он гораздо больше, чем капельку. К сеансу он загримировался, положил под глаза темные тени, подкрасил усы и подклеил к эспаньолке длинные пряди накладных волос. Даже под слоем грима лицо его выглядело осунувшимся, и голову он держал уже не так прямо.

– Надо вас отпустить, – решила она. – Вы не очень замучились? Знаете, как бывает – иногда обо всем забываешь.

– Или о многом вспоминаешь, – он улыбнулся. – Я вот вспоминал сейчас свой текст. Эту роль я первый раз сыграл в девятьсот четвертом году.

Агата вскинула на него глаза – он начинал ей нравиться.

– Это прекрасная роль, – сказал он. – прекрасная.

– Я вас в ней видела пять лет назад, вы меня потрясли.

– Я играл ее шесть раз, и с огромным успехом. Мне Макбет никогда не приносил несчастья.

– Я слышала, актеры относятся к этой роли с суеверным страхом. Цитировать из «Макбета» считается дурной приметой, да? – Агата быстро подошла к рисунку и большим пальцем стерла слишком выделявшуюся линию. – А вы верите, что эта роль приносит несчастье? – без особого интереса спросила она.

– Другим актерам приносила, – совершенно серьезно ответил он. – Когда идет «Макбет», за кулисами всегда напряжение. Все очень нервничают.

– Из-за того же суеверного страха?

– Да, страх есть. И никуда от него не денешься. Но мне с «Макбетом» всегда только везло. – Его усталый голос вновь окреп. – Было бы иначе, думаете, я выбрал бы эту роль для своего портрета? Ни в коем случае. Ну-с, – к нему вернулась галантная игривость, – вы позволите мне бросить всего один беглый взгляд, прежде чем я вас покину?

Его просьба не вызвала у Агаты восторга, тем не менее она взяла эскиз, отошла с ним подальше от сцены и повернула его лицом к сэру Генри.

– Вы пока вряд ли что-нибудь поймете, – сказала она. – Это еще только наметки.

– Да-да. – Он сунул руку в карман и достал оттуда пенсне в золотой оправе. Картинка была забавная: Макбет с пенсне на носу важно разглядывал собственный портрет. – Какая же вы умница, – сказал он. – Очень похвально.

Агата убрала рисунок, и сэр Генри медленно поднялся с кресла.

– Так в путь! – воскликнул он. – Мне надо переодеться.

Привычно поправив плащ, он подтянулся, прошел на высвеченный прожектором пятачок и нацелил палаш на большой голый прямоугольник холста. Его голос, будто специально приберегавший мощь для этой эффектной концовки, гулко прогремел в пустом зале:

Да на дорогу надо пожелать,

Чтобы не жали новые уборы:

Ведь старые нам были больше впору.204

– Благослови вас бог и всех, кто злого случая игру направить хочет к миру и добру, – подхватила Агата, радуясь, что так кстати вспомнила ответную реплику.

Сэр Генри перекрестился, хмыкнул и прошествовал между декорациями колодца за сцену. Хлопнула дверь, и Агата осталась одна.

Она решила, что сразу начнет работать на большом холсте. Никаких подготовительных эскизов она больше делать не будет. Время поджимало, и к тому же замысел картины был ей теперь полностью ясен. Да, ничто несравнимо с той минутой, когда видишь перед собой туго натянутый холст и приближаешь к нему руку, чтобы нанести самый первый штрих. Затаив дыхание Агата провела по холсту углем. Холст отозвался тихим звуком, похожим на глухой удар барабана. «Поехали!» – сказала она себе.

Прошло около часа: рождавшиеся под ее рукой линии и тени соединялись в гармоничное целое. Расхаживая перед мольбертом, она то расставляла острым концом угля акценты, то поворачивала уголь и проводила его широкой боковой поверхностью по зернистой глади холста. Худая, черная от угля рука Агаты сейчас словно вобрала в себя все ее мысли и чувства. Наконец Агата отошла от мольберта шагов на десять, неподвижно застыла, потом закурила сигарету и, взяв тряпку, начала чистить холст.

– Вам что, не понравилось? – раздался резкий высокий голос.

Агата дернулась, как от удара током, и обернулась. В проходе, широко расставив ноги и засунув руки в карманы передника, стояла та самая девочка, которая вчера дралась в саду.

– Как ты сюда вошла? – строго спросила Агата.

– Через заднюю дверь. Мне не разрешают сюда ходить, так я потихоньку. А зачем вы стираете? Вам разве не нравится?

– Я не стираю. Все осталось. – Контуры рисунка действительно остались на холсте. – Лишний уголь надо счищать, – лаконично объяснила Агата. – Иначе он смешается с красками.

– А что вы рисуете? Как Нуф-Нуф в смешной костюм нарядился, да?

Агата опешила: она думала, что это прозвище было изобретением и единоличной прерогативой мисс Оринкорт.

– Я его зову Нуф-Нуф, – словно прочитав ее мысли, сказала девочка. – И Соня тоже его так зовет. Она от меня научилась. Когда я вырасту, то буду как Соня.

– Понятно. – Агата открыла ящик и начала рыться в красках.

– Это ваши краски?

– Да. – Агата пристально на нее посмотрела. – Именно так. Мои.

– Меня зовут Патриция Клавдия Эллен Анкред-Кентиш.

– Я уже догадалась.

– И ничего вы не догадались. Меня одна мисс Эйбл правильно называет, а остальные говорят Панталоша. Но мне плевать, – добавила она и, неожиданно забравшись верхом на первое от прохода кресло, продела ноги в отверстия подлокотников. – Я очень гибкая, – сообщила она, опрокинулась назад и повисла вниз головой.

– Когда сломаешь шею, тебе это не поможет, – сказала Агата.

Панталоша враждебно хрюкнула.

– Тебе же не разрешают сюда ходить. Лучше беги, пока не поздно.

– Нет.

Агата выжала на палитру толстую змейку свинцовых белил. «Не надо обращать на нее внимания, – подумала она. – Тогда ей надоест, и сама уйдет».

Теперь разные оттенки желтого, затем красные тона – какая красивая у нее палитра!

– Я тоже буду рисовать этими красками, – объявила Панталоша, встав рядом с ней.

– И не надейся.

– Нет, буду! – И она цапнула из плоской коробки длинную кисть. Агата еле успела схватить ее за руку.

– Я тебе вот что скажу, Панталоша. – Закрыв ящик, она повернулась к девочке. – Если ты сейчас же не прекратишь валять дурака, я возьму тебя за шкирку и прямым ходом доставлю туда, откуда ты пришла. Ты ведь не любишь, когда к тебе пристают и мешают играть. А это – моя игра, и ты в нее не суйся.

– Я вас убью!

– Не будь идиоткой, – мягко сказала Агата.

Панталоша подцепила тремя пальцами солидную порцию киновари, разъяренно швырнула ее Агате в лицо и закатилась пронзительным смехом.

– А бить меня нельзя, – закричала она. – Меня по системе воспитывают.

– Ах, нельзя?! Система системой, но у меня ты… – В эту минуту Агате и впрямь до смерти хотелось ее поколотить. Лицо у Панталоши дышало безграничной злобой. Щеки были так надуты, что нос сморщился и задрался кверху. Губы она сжала до того плотно, что от них лучами разошлись тугие морщинки, похожие на кошачьи усы. Глаза были кровожадно прищурены. Косички торчали в стороны под прямым углом. Всем своим видом она напоминала сейчас разгневанного младенца Борея.

Агата села и потянулась за куском тряпки, чтобы вытереть лицо.

– Ох, Панталоша, – сказала она. – Ты сейчас в точности как твой дядя Томас.

Панталоша снова замахнулась.

– Не надо, – попросила Агата. – Пожалуйста, не хулигань с красной краской, я тебя умоляю. Давай лучше мы с тобой договоримся. Если ты пообещаешь больше не брать краски без спроса, я дам тебе картон и пару кисточек – нарисуешь какую-нибудь картинку.

Панталоша пристально на нее посмотрела.

– А когда? – недоверчиво спросила она.

– Когда разрешит твоя мама или мисс Эйбл. Я их спрошу. Но чтобы больше никаких глупостей. И прежде всего, – проверяя свои подозрения, наугад добавила Агата, – чтобы ты больше не смела заходить в мою комнату и мазать краской перила на лестнице.

Панталоша глядела на нее пустыми глазами.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – твердо сказала она. – Когда мне можно будет рисовать? Я хочу. Сейчас.

– Хорошо, но сначала давай кое-что выясним. Что ты делала вчера перед ужином?

– Не знаю. Хотя нет, знаю. Приезжал доктор Уитерс. Он нас всех на весах вешал. Он хочет, чтобы я была лысая, потому что у меня стригущий лишай. Я поэтому в колпаке хожу. Показать, какой у меня лишай?

– Нет, не надо.

– Он у меня у самой первой был. Я шестнадцать детей заразила.

– Ты заходила ко мне в комнату и трогала краски?

– Нет.

– Честное слово?

– Что – честное слово? Я не знаю, в какой вы комнате. Когда мне можно будет рисовать?

– Ты клянешься, что не мазала краской?..

– До чего же вы тупая! – разозлилась Панталоша. – Не видите, что ли, когда человек правду говорит?

К своему величайшему удивлению, Агата почувствовала, что девочка не врет.

Она все еще размышляла над этим коротким разговором, когда дверь в конце партера открылась и в нее просунулся Седрик.

– Я тихенько-тихенько, как маленькая серенькая мышка. Только сказать, что обед уже на столе… Патриция! – завопил он, увидев свою юную родственницу. – Дрянной ребенок! А ну, шагом марш в западное крыло! Как ты посмела сюда явиться, чудовище?

Панталоша свирепо ухмыльнулась.

– Привет, нюни-слюни, – сказала она.

– Ну подожди! Попадешься на глаза Старцу, тогда узнаешь! Ох, он тебе покажет!

– Почему?

– Почему?! А то ты не догадываешься. У самой все руки в гриме, а она еще спрашивает почему.

И Панталоша, и Агата изумленно вытаращили глаза. Панталоша посмотрела себе на руки.

– Это ее краска, – она кивнула на Агату. – И это не грим.

– Неужели ты станешь утверждать, – продолжал Седрик, строго грозя пальцем, – неужели ты станешь утверждать, исчадье ада, что это не ты забралась к Старцу в спальню, когда он позировал миссис Аллен, и что это не ты написала гримом вульгарное оскорбление на его зеркале? Более того, не собираешься ли ты утверждать, что красные усы Карабасу намалевал кто-то другой?

С ошарашенным видом – Агата была готова поклясться, что это не притворство, – Панталоша повторила свое недавнее заявление:

– Не понимаю, о чем ты говоришь. Я ничего не сделала.

– Расскажи это своему дедушке, – с наслаждением посоветовал Седрик, – посмотрим, как он тебе поверит.

– Нуф-Нуф меня любит! – распаляясь, закричала Панталоша. – Он меня любит больше всех. А тебя терпеть не может. Он про тебя сказал, что ты… это… как его… жеманный вертопрах! Вот!

– Подождите, – поспешно сказала Агата. – Давайте разберемся. Вы говорите, Панталоша якобы что-то написала гримом на зеркале сэра Генри. А что именно?

Седрик кашлянул.

– Милейшая миссис Аллен, мы не допустим, чтобы вы расстраивались из-за…

– Я не расстроилась. Что было написано на зеркале?

– Мама, конечно бы, это стерла. Она убирала в его комнате и увидела. Начала в ужасе искать тряпку, но в это время Старец вошел и узрел. Он так бушует, что еще немного, и Анкретон, даст бог, рухнет.

– Но что там было написано? Я вас спрашиваю.

– «Дедушка – чертов старый дурак», – сказал Седрик, и Панталоша хихикнула. – Вот, пожалуйста! Видели? Совершенно ясно, что это написала она. И ясно, что она же раскрасила кота.

– Это не я! Не я! – В девочке вдруг произошла перемена – дети часто повергают нас в недоумение такими мгновенными переходами из крайности в крайность, – она скривила лицо, нерешительно лягнула Седрика в ногу и разразилась бурными слезами.

– Ах ты, дрянь! – Седрик отпрыгнул в сторону. Панталоша повалилась в проход, старательно заверещала и начала колотить по полу кулаками.

– Вы все меня ненавидите, – всхлипывая, кричала она. – Звери вы и гады! Лучше бы я умерла!

– О-ля-ля! Как противно. Сейчас у нее будет припадок или что-нибудь в том же духе.

В эту минуту в театр вошел Поль Кентиш. Быстро прохромав по проходу, он схватил сестру за шиворот, как котенка, рывком поднял высоко вверх и хотел поставить на пол. Но Панталоша поджала ноги и, болтаясь, повисла в воздухе – Агата даже испугалась, что она задохнется.

– Панталоша, сейчас же прекрати! – приказал Поль. – Ты и так уже столько всего натворила.

– Одну минутку, – вмешалась Агата. – Мне кажется, она не виновата. По крайней мере в том, в чем вы ее подозреваете. Здесь какая-то путаница. Я уверена.

Поль разжал руку. Панталоша села на пол и заплакала навзрыд – ну просто самый разнесчастный ребенок на свете!

– Не волнуйся, – утешила ее Агата. – Я им объясню. Я знаю, что это не ты сделала. Я дам тебе краски, и, если ты не передумала, будешь рисовать.

– Ей не разрешается выходить из западного крыла, – сказал Поль. – Каролина Эйбл сейчас за ней придет.

– Спасибо тебе, господи, и за малые дары, – вставил Седрик.

Мисс Эйбл прибыла почти тотчас, окинула свою подопечную профессионально-бодрым взглядом и объявила, что время обедать. Панталоша как-то по-особенному посмотрела на Агату и поднялась на ноги.

– Подождите… – Агата замялась.

– Да? – жизнерадостно откликнулась мисс Эйбл.

– По поводу этой истории с зеркалом… Мне кажется, Панталоша вряд ли…

– В следующий раз, когда на нас нападет такое же настроение, мы придумаем гораздо более умное занятие, верно, Патриция?

– Понимаете, я думаю, что она этого не делала.

– У нас уже очень хорошо получается откровенно рассказывать, что мы вытворяем, когда нам хочется напроказить, – да, Патриция? Всегда лучше сразу уяснить себе причины и больше не вспоминать.

– Да, но…

– Обед! – с непререкаемым оптимизмом воскликнула мисс Эйбл и без больших хлопот вывела Панталошу из театра.

Седрик всплеснул руками:

– Милейшая миссис Аллен, почему вы так уверены, что зеркальное послание Старцу сочинила не Панталоша, а кто-то другой?

– Разве она называет его «дедушка»?

– В общем-то нет, – сказал Поль. – Я ни разу не слышал.

– И более того… – Агата вдруг остановилась на полуслове.

Седрик во время этого разговора прошел к ее рабочему столику и стоял там, вытирая тряпкой палец. Только тут Агата вспомнила, что, когда он размахивал руками перед Панталошей, на указательном пальце правой руки у него было темно-розовое пятнышко.

Он перехватил ее взгляд и бросил тряпку.

– Ах-ах, любопытство погубило кошку. Я залез рукой прямо в краску.

Но темно-розовой краски на палитре не было.

– Так что? – визгливо спросил Седрик. – Мы идем обедать?

III

Включив карманный фонарик, Агата осматривала поручень перил. Краску никто не счистил, и она застыла липкой коркой. Агата ясно видела на ней отпечаток собственной руки. Остальная поверхность краски была гладкой. Судя по всему, краску нанесли кистью, а не просто выдавили из тюбика. На каменной стене над перилами, правда всего в одном месте, виднелись бледные красные отпечатки двух пальцев. Вглядываясь в них, Агата представила себе, как бы сейчас посмеялся над ней Родерик. Пятнышки были маленькие, но все же больше, чем отпечатки пальцев ребенка. Может, какая-нибудь горничная дотронулась до перил, а потом случайно прикоснулась к стене? Но на поручне не было никаких следов, кроме тех, которые оставила она сама. «Рори, конечно бы, их сфотографировал, – подумала Агата, – но разве можно по этим отпечаткам что-то определить? Из-за неровностей стены нарушены все линии, я бы даже не сумела их скопировать». Она уже собралась уйти, когда свет фонарика упал на предмет, торчавший из щели между ступенькой и стеной. Приглядевшись, Агата узнала одну из своих кистей. Когда она ее вытащила, то обнаружила на ней густой слой полузасохшей темно-розовой «крапп-марены».

Агата спустилась на пролет ниже. Там, на промежуточной площадке, была та самая дверь, которая, как почудилось ей вчера, когда она шла спать, тихо закрылась при ее приближении. Сейчас дверь была закрыта неплотно, и Агата осторожно ее толкнула. За дверью оказалась ванная комната, отделанная в викторианском стиле.

«Вот как! – рассердилась она. – Фенелла могла бы предупредить, что у меня есть собственная ванная».

Вытаскивая кисть из щели, Агата перепачкала руки краской и сейчас решила их вымыть. Она подошла к мраморной раковине – на лежавшем сбоку куске мыла были пятна «крапп-марены». «Это какой-то сумасшедший дом!» – подумала она.

IV

В тот день сэр Генри позировал только после обеда. На следующее утро – было воскресенье – Анкреды всем домом (включая Агату) отправились на службу в Анкретонскую церковь. Однако во второй половине дня сэр Генри все же уделил Агате час. Ей было ясно, что портрет надо начинать с лица. Общую схему картины она вчерне набросала за первые два сеанса, сочетание резких контрастов и размытых теней давало впечатляющий эффект. А фон и детали она допишет потом, сэр Генри ей для этого не нужен. Пока у нее все шло хорошо. В портрете не проглядывало и намека на декоративную парадность, которой она так боялась. Агата часто возвращалась мыслями к «Макбету». Пронизывающее пьесу тревожное предчувствие страшной трагедии определяло выбранное Агатой композиционное и цветовое решение. Работая, она отчетливо ощущала, как картина властно ведет ее за собой, – а подобное ощущение возникает у художника, лишь когда все действительно получается отлично.

На четвертом сеансе сэр Генри, вероятно предавшись воспоминаниям, вдруг произнес строки, которые она столько раз перечитывала:

…Меркнет свет. Летит

К лесной опушке ворон…205

Его голос раздался в тишине так внезапно, что она чуть не выронила кисть и, пока он не закончил, неподвижно ждала, сердясь на себя за шевельнувшийся в душе неподдельный страх. Когда он замолчал, она, не зная, что сказать, тоже молчала, но, кажется, старик прекрасно понял, как сильно подействовал на нее этот неожиданный и вроде бы никому не адресованный спектакль.

Мгновенье спустя она снова взялась за работу, и все снова пошло на удивление хорошо. Агата работала без спешки, но портрет подвигался с пугающей быстротой. Через час она поняла, что голова уже написана и больше ничего трогать нельзя. Ее вдруг охватила усталость.

– На сегодня, думаю, достаточно, – сказала она, и ей опять показалось, будто сэр Генри все понял и не удивлен.

Вместо того чтобы уйти, он спустился со сцены и подошел посмотреть, сколько она за сегодня успела. Как это иногда бывает после удачных сеансов, она испытывала благодарность к своему натурщику, но ей не хотелось, чтобы он говорил о портрете, и она начала рассказывать ему про Панталошу.

– Она рисует развеселый пейзаж с красными коровами и зеленым самолетом.

– Тю! – меланхолически произнес сэр Генри.

– Хочет сама его вам показать.

– Патриция меня глубоко обидела, – сказал сэр Генри. – Да, глубоко обидела.

– Вы имеете в виду… – Агата замялась. – Ну, что якобы она написала что-то у вас на зеркале?

– «Якобы»?! Тут нет и тени сомнения. Более того, она открыла мой стол и вытащила из ящиков бумаги. Кстати, если бы она могла прочесть те два документа, которые там нашла, то, замечу вам, слегка бы обеспокоилась. Потому что они, замечу вам, имеют к ней непосредственное отношение, и если она не прекратит свои возмутительные выходки… – Он замолчал и грозно нахмурился. – Впрочем, посмотрим. Посмотрим. Ее матери следует понять, что мое терпение небезгранично. А кот! – гневно воскликнул он. – Она превратила моего кота в посмешище. У него до сих пор на усах грим. Он его так до конца и не вылизал, хотя ему даже масла давали. Что же касается оскорбления, которое она мне нанесла…

– Но я уверена, что она ни при чем. Я присутствовала, когда ее ругали. И я совершенно уверена, что она знать ничего не знала.

– Тю!

– Нет, но правда… – Может, сказать про пятно на пальце у Седрика? Нет, она и так вмешивается не в свое дело. – Панталоша ведь обожает хвастаться своими проказами, – быстро продолжала Агата. – Она мне рассказала про все свои подвиги. А кроме того, она никогда не называет вас «дедушка», и я случайно видела, как она пишет это слово: она показала мне один свой рассказ, там вместо «дедушка» всюду написано «дедышка». Я уверена, что Панталоша вас очень любит, – Агата вдруг засомневалась, правда ли это, – и никогда бы не позволила себе такой глупой, злой шутки.

– Я любил этого ребенка, – сказал сэр Генри тем невыносимо прочувственным тоном, который был в ходу у Анкредов. – Любил, как родную дочь. «Моя самая любимая любимица» – называл ее я. И никогда не скрывал, что выделяю ее среди остальных. После моей кончины, – продолжал он, все больше повергая Агату в смятение своей проникновенностью, – ей бы это стало понятно… но, увы. – Он шумно вздохнул.

Не зная, что сказать, Агата принялась вытирать палитру. Свет, падавший из единственного незанавешенного окна, уже потускнел. Когда сеанс кончился, сэр Генри выключил рампу, и в маленьком театре по углам притаились тени. От тянувшего сверху сквозняка они беспокойно шевелились; конец веревки, на которой висел задник, хлопал о раскрашенный холст.

– Что вы знаете о бальзамировании? – переведя свой голос в самый низкий регистр, спросил сэр Генри, и Агата чуть не подскочила.

– Пожалуй, ничего.

– А я этот вопрос изучал. Глубоко изучал.

– Вообще-то я полистала ту любопытную книжечку в гостиной, – помолчав, призналась Агата. – Ту, что лежит под стеклом.

– А, да-да. Она принадлежала моему предку, который перестроил Анкретон. Его, кстати, самого бальзамировали, так же как и его отца и деда. У Анкредов такая традиция. Наш семейный склеп в этом отношении весьма примечателен, – мрачно заметил он. – Если меня похоронят в Анкретоне – отечество может распорядиться иначе, но, конечно, не мне об этом судить, – так вот, если меня похоронят здесь, традиция тоже будет соблюдена. Я дал четкие указания.

«Господи, – взмолилась про себя Агата, – сменил бы он тему, а то уже невозможно». И пробормотала что-то невнятное.

– Вот так, – безрадостно подытожил сэр Генри и собрался уходить. Подойдя к ведущим на сцену ступенькам, он задержался.

«Сейчас сообщит еще что-то, столь же доверительное, – подумала Агата. – Только хорошо бы – что-нибудь повеселее».

– Как вы относитесь к бракам между двоюродными братьями и сестрами?

– Я?.. Я, право, не знаю, – лихорадочно соображая, промямлила она. – Кажется, я слышала, что современная медицина их допускает. Но, честно говоря, я в этом не сведуща и…

– А я – против! – громко заявил он. – Я такое не одобряю. Поглядите на Габсбургов! А испанские короли? А Романовы? – К концу он говорил уже тихо, а потом, проворчав что-то себе под нос, и вовсе замолк.

– Панталоша… – надеясь отвлечь его от этих мыслей, начала Агата.

– Ха! Нынешние доктора ничего не понимают, – сказал сэр Генри. – Стригущий лишай, эка невидаль! Обычная детская болезнь, а Уитерс уже месяц возится без толку и теперь надумал свести ребенку волосы депиляторием. Какая гадость! Я поговорил с ее матерью, но лучше бы держал язык за зубами. Кто будет слушать старика? – риторически спросил он. – Никто! У нас древний род, миссис Аллен. Наш герб восходит к тем временам, когда мой пращур, знаменитый Сиур Д'Анкред, сражался бок о бок с Вильгельмом Завоевателем. И даже еще раньше. Да, еще раньше. Это славный род. Возможно, и я по-своему внес скромный вклад в его историю. Но что будет, когда меня не станет? Где мой наследник, вопрошаю я. И кто же предстает моему взору? Некое су-ще-ство! Жеманный вертопрах!

Сэр Генри явно ждал, что она выразит свое отношение к характеристике, данной им Седрику, но Агата не могла придумать ничего подходящего и молчала.

– Последний из рода Анкредов! – Он сверкнул глазами. – Рода, который пришел в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем и…

– Но, может быть, он еще женится, – сказала Агата, – и родит…

– Кого? Плюшевого зайку? Тьфу!

– Может быть, мистер Томас Анкред?..

– Старина Томми? Нет. Я с Томми говорил. Он не понимает. Он так и умрет холостяком. А у Клода жена уже не в том возрасте. Я всю жизнь надеялся, что после моей смерти род Анкредов не угаснет. Тщетные надежды!

– Поверьте, вы видите все в слишком мрачном свете, – сказала Агата. – И что за разговоры о смерти? Такой крепкий мужчина… Кто другой простоял бы целый час в шлеме, который весит чуть не пятьдесят фунтов? Жизнь может преподнести вам еще много приятных сюрпризов и интересных перемен.

Он немедленно расправил плечи и снова стал галантным рыцарем – в этом мгновенном преображении было даже что-то жуткое.

– Вы думаете? – Ловким движением он незаметно поддернул плащ. – Что ж, может быть, вы и правы. Умница! Да-да, в моей жизни еще возможны интересные перемены. Более того… – он замолчал и как-то очень странно хмыкнул. – Более того, для других это будет большой сюрприз.

Агате не суждено было узнать, намеревался ли сэр Генри разъяснить свое загадочное пророчество, потому что в эту минуту распахнулась боковая дверь и в театр ворвалась мисс Оринкорт.

– Нуф-Нуф! – гневно закричала она. – Ты обязан вмешаться! Вылезай из своего карнавального костюма и защити меня! Эти твои родственнички меня уже доконали. Все! Либо они, либо я. Идем!

Она стремительно прошагала к сцене и, уперев руки в боки, встала перед сэром Генри – воительница, да и только!

Как показалось Агате, сэр Генри посмотрел на нее скорее с беспокойством, чем с удивлением и забормотал что-то примирительное.

– Нет, и не думай, – сказала мисс Оринкорт. – Хватит мямлить, пора действовать. Они в библиотеке засели. Против меня сговариваются. Я зашла, вижу, Полина когти выпустила, шипит, объясняет им, как меня отсюда выпереть.

– Дорогая, успокойся, нельзя же так… Ты заблуждаешься, я уверен.

– Я что, дурочка? Говорю тебе, своими ушами слышала! Они все против меня. Я тебя предупреждала и снова предупреждаю, но в последний раз. Они хотят оболгать меня. Это заговор. Все нервы мне издергали! Нуф-Нуф, я так больше не могу. Либо ты сейчас же поставишь их на место, либо я собираю вещи – и, как говорится, будьте здоровы, нам не по пути, адью!

Он взглянул на мисс Оринкорт с несчастным видом, потом, поколебавшись, взял ее за локоть. Губы у нее задрожали, и она грустно на него посмотрела.

– Мне здесь очень одиноко, Нуф-Нуф. И я боюсь.

В глазах у него вспыхнула безграничная нежность – видеть это было странно и до боли трогательно.

– Пойдем. – Сэр Генри навис над ней в своем устрашающем наряде. – Пойдем вместе. Я поговорю с этими неразумными детьми.

V

Театр находился в северной части восточного крыла. Убрав краски и кисти, Агата выглянула за порог и увидела, что зимнее солнце все еще шлет на Анкретон бледные лучи. Она чувствовала, что голова у нее распухла от работы. Подъездная дорожка, сбегавшая по склону холма между голыми неподвижными деревьями, звала ее к себе. Агата накинула пальто и вышла прогуляться. Студеный воздух кусал ей глаза, земля под ногами упруго звенела. Агату вдруг охватил восторг, и она побежала. «Как нелепо, – пронеслось в ее сознании, – бегу и радуюсь». Запыхавшись, она перешла на шаг и стала прикидывать, как распределит работу дальше. Голову она трогать уже не будет. Дня через два голова должна высохнуть. Завтра она напишет руки и складки плаща вокруг них, а когда сэр Генри уйдет, снова часок поработает над фоном. Не спеша, мазок за мазком, каждый раз напрягая и ум, и руку, каждый раз напоминая себе об общей схеме.

Дорожка вилась меж грядами мертвых листьев, над головой шумели на ветру промерзшие ветви. У подножия холма виднелись ворота. Солнце ушло, из лощин выползал туман. «Только до ворот, и сразу обратно наверх», – подумала Агата. Сзади послышались цоканье копыт и тихий скрип колес. Росинант вывез из-за деревьев двуколку, в которой, теребя вожжи, восседала мисс Оринкорт – в длинных перчатках, в мехах и, кажется, в неплохом настроении.

Агата подождала, и, поравнявшись с ней, мисс Оринкорт остановилась.

– Я в деревню, – сказала она. – Хотите со мной? Поехали, будьте лапочкой; мне в аптеку надо, а я боюсь, этот зверь без присмотра удерет.

Агата забралась в двуколку.

– Править умеете? Ой, будьте лапочкой, а то я терпеть не могу. – Мисс Оринкорт передала Агате вожжи и немедленно полезла в свои меха за портсигаром. – Не могу я сидеть в этой гробнице одна, меня жуть берет. А они поехали на ужин в какой-то другой морг, по соседству. Ха, по соседству! Переть черт те куда. Все поехали: и Седрик, и Поль, и старуха Полина. Компашка будь здоров! Но теперь-то хвосты они поджали, лапочка, и даже очень. Я что хочу сказать, вы же заметили, какая я была расстроенная, правда? А Нуф-Нуф, он ведь тоже не слепой. – Она захихикала. – Ой, лапочка, жалко, вы его не видели! С этой жестянкой на голове и вообще. Вошел в библиотеку, так эффектно, ну чистый король, и выдал им за все сразу. Эта дама, говорит, моя гостья, будьте добры не забывать! Ну и еще много чего сказал. Я думала, со смеху лопну. Полина и Милли прямо позеленели, краше в гроб кладут, а бедняжка Седрик только чего-то блеял и ручками размахивал. Нуф-Нуф заставил их извиниться. В общем, какое-никакое, а все ж событие. – Она вздохнула. – Ведь в этом болоте противней всего, что ничего не происходит. Совсем ничего. И занять себя нечем, весь день только и делаешь, что ничего не делаешь. Господи, как же я влипла! Если бы месяц назад кто сказал, что я здесь со скуки озверею и готова буду среди этого доисторического реквизита на карачках ползать, я бы подумала, что у человека не все дома. Ну да ладно, в армии, наверно, было бы еще хуже.

– Вы что, служили в армии?

– Я девушка нежная, – не без гордости сказала мисс Оринкорт. – Страдаю бронхиальной астмой. Меня взяли в АЗМВ206, в гастрольное шоу, но мои бронхи открыли собственные гастроли, и какие! Мальчики в оркестре жаловались, что сами не слышат, что играют. Ну я и ушла. Потом мне предложили попробоваться запасной в «Единороге». Это из тех театров, где тебя ногой размажут и не заметят. А потом меня приглядел Нуф-Нуф, – бесхитростно закончила мисс Оринкорт.

– И вы решили, что вам повезло?

– А вы бы решили иначе? Сами подумайте. Ежу понятно. Человек с таким положением. Первый актер страны. Кстати, я считаю, он миляга. Можно сказать, я в него даже влюблена. Но о себе я ведь тоже должна думать. В нашем мире, если сам о себе не позаботишься, никто о тебе не позаботится. Между нами говоря, миссис Аллен, положеньице у меня здесь было шаткое. До вчерашнего дня. Вы же понимаете: пока девушка не уверена в своем будущем, она в такой обстановке на рожон не полезет. Если хоть что-то соображает. – Мисс Оринкорт глубоко затянулась сигаретой и раздраженно хмыкнула. – Нет, мне и в самом деле надоело, – сказала она таким тоном, будто Агата ей возражала. – Подарки он мне, правда, дарит, тут уж грех жаловаться. Эта шубка, например, – очень ничего, да? Одна дама из ЖВС207 продавала. Я объявление увидела. Она ее даже не носила. И всего двести фунтов – считай, даром.

Какое-то время они молчали, тишину нарушало только цоканье копыт. Позади осталась станция, и за изгибом холмов показались крыши деревни.

– Видите ли, – снова заговорила мисс Оринкорт, – когда мы с Нуф-Нуфом решили, что я к нему перееду, я понятия не имела, что меня тут ждет. Откуда мне было знать? Но вы же понимаете. Вроде, казалось, лучше не придумаешь. Тут все-таки место высокое, а врач говорит, для моей грудки чем выше, тем лучше, да и в оперетте мне мало что улыбалось. Голос у меня не ахти, и плясать, как раньше, уже не могу, дыханья не хватает, а от «серьезного» театра меня с души воротит. Ну, и что остается?

Как с ней уже не раз случалось в Анкретоне, Агата не нашлась, что ответить.

– После большого города сельская тишь действительно может вызывать непривычные ощущения, – сказала она.

– У меня здесь, честно говоря, только одно ощущение – как в могиле, хоть и с подогревом. Да, конечно, в этом мавзолее жизнь наладить можно, я ничего не говорю. Ну, вы понимаете. Устраивать по выходным вечеринки, собирать старую компанию – в общем, чтоб игры, танцы и все такое. И чтобы никаких Анкредов. Хотя Седди я бы приглашала. Он, конечно, голубенький, но я считаю, их брат по-своему забавный народец и в компании с ними весело. Я уже все продумала. Строить планы как-никак тоже занятие, верно? Кто знает: глядишь, все и сбудется. Но уж когда я закачу бал в Большом зале, ни одного Анкреда там не будет. Ни одного, я вам обещаю.

– А сэр Генри? – рискнула спросить Агата.

– Но я же намечаю все это на потом, – сказала мисс Оринкорт. – Уже после… Надеюсь, вы меня понимаете?

– Боже мой! – невольно вырвалось у Агаты.

– Нет, не подумайте, я Нуф-Нуфа обожаю, я уже говорила. Но жизнь такая штука, никуда не денешься. Ах, как приятно, что в кои веки есть с кем поговорить. С кем-то не из Анкредов. Я ведь даже с Седди не бываю откровенна так уж до конца. Он основной наследник и может понять меня неправильно.

– Да, скорей всего.

– Вот именно. Хотя он со мной очень мил. Но не беспокойтесь, – ее писклявый голосок стал вдруг тверже, – я знаю, чего он меня обхаживает. По собственной глупости остался без денег и теперь хочет, чтобы я использовала свое влияние. Водил к себе, дуралей, всяких проходимцев, они его обчистили, и тут – бац! – счета за квартиру. Он пошел к евреям, залез в долги, а теперь ищет, кто бы за него заплатил. В квартиру со страху и носа не кажет. Но ему придется подождать, пока у меня все будет в ажуре. А тогда уж посмотрим. Главное, чтобы у меня самой был полный порядок, – она беспокойно заерзала, – а кому пойдет остальное, мне в общем-то все равно.

Агата взглянула на красиво подрисованное лицо своей спутницы. За спиной у мисс Оринкорт темнели похожие на призраков неподвижные, опутанные туманом деревья. «На этом мрачном фоне ее лицо будто яркая маска, нарисованная сюрреалистом», – подумала Агата.

Морозную тишину нарушал тихий ритмичный писк.

– По-моему, где-то кошка мяукает. – Агата натянула вожжи, придерживая Росинанта.

– Кошка? Ну вы и скажете! – Мисс Оринкорт рассмеялась и закашлялась. – Это, лапочка, у меня в груди так пищит. Воздух здесь вечером сырой, черт его побери, вот меня и достало. Пожалуйста, поддайте этому зверюге, пусть ползет быстрее.

Агата подхлестнула Росинанта, двуколка протрусила по единственной в деревне улице, и они остановились возле маленькой аптеки, которая, похоже, заодно была и магазином.

– Вы посидите, а я схожу возьму, что вам надо, – предложила Агата.

– Хорошо. Ничего интересного я, думаю, там не увижу. Духов здесь нет. Спасибо, лапочка. Вот квитанция. Это для детей, от стригущего лишая. Доктор сам заказывал. Уже должно быть готово.

Пожилой румяный аптекарь выдал Агате две связанные вместе бутылочки. К одной был прикреплен конверт.

– Для детей в усадьбе? – спросил он. – Все правильно. А пузырек поменьше для сэра Генри.

Забравшись в двуколку, Агата увидела, что аптекарь вышел следом за ней и, беспокойно моргая, стоит на мостовой.

– На каждом пузырьке своя этикетка, – суетливо забормотал он. – И будьте добры, подскажите им, что в конверте инструкция, как принимать. Потому что, знаете ли, дозы разные. В зависимости от веса больного. Доктор Уитерс просил, чтобы мисс Эйбл обратила особое внимание. По правде говоря, рецепт довольно необычный. Ацетат таллия. М-да. На этикетке написано. Спасибо. С этим лекарством надо поосторожнее… Извините, что не завернул, но у нас оберточная бумага кончилась. Всего доброго. – Издав короткий смешок, он пошел назад в магазин.

Агата взялась за вожжи, но мисс Оринкорт вдруг попросила минутку подождать, вылезла из двуколки и зашла в магазин. Когда она оттуда вышла, карман у нее оттопыривался.

– Случайно приметила один пустячок, – сказала она. – Ну, лапочка, поехали. Как говорится, стрелой домой, и не жалеем лошадей!

На обратном пути она охала и ахала, сочувствуя детям и ругая стригущий лишай. Рот она прикрыла воротником шубки, и голос ее звучал глухо.

– Вот уж не повезло, так не повезло. Бедняжка Панталоша. У нее эта гадость по всей голове, а ведь волосы у девочки хорошие – можно сказать, единственное ее достоинство.

– Вы с Панталошей, кажется, друзья?

– Вообще-то она кошмарный ребенок. Да вы знаете. Откалывает номера – это что-то! Исчиркать Нуф-Нуфу зеркало гримом! Что бы она о нем ни думала, но излагать это в таких вульгарных выражениях – фу! Она не понимает, что еще пара таких шалостей, и она подрубит сук, на котором сидит. Вы знаете, что в завещании Панталоша у Нуф-Нуфа на первом месте? Если она не уймет свое чувство юмора, она там долго не задержится. А тут еще взяла и намазала вам краской перила. Это, знаете ли, уже слишком.

Агата поглядела на нее с изумлением.

– Откуда вы знаете?

Ее спутница зашлась кашлем.

– Я все же сумасшедшая, – задыхаясь, прохрипела она. – Вылезти из дома в такой туман! Могла бы сообразить. Вы простите меня, лапочка, я лучше не буду сейчас разговаривать.

– Вам это Панталоша рассказала? – не отступала Агата. – Потому что я никому не говорила. Она вам сама сказала, что это ее работа?

Сильнейший приступ кашля не дал мисс Оринкорт ответить, но она подняла на Агату свои прелестные огромные глаза и, по-прежнему прикрывая пол-лица меховым воротником, трижды кивнула.

– Ни за что бы не поверила, – тихо сказала Агата. – Ни за что.

Мисс Оринкорт опять закашлялась, плечи у нее дернулись и заходили ходуном.

«Будто смеется, – неожиданно подумала Агата. – Очень похоже».

Глава шестая

КРАСКА

I

В тот же самый вечер произошел громкий скандал, в котором участвовали Поль и Фенелла, с одной стороны, и сэр Генри – с другой. Агата и сэр Генри играли в триктрак. Сэр Генри вознамерился во что бы то ни стало обучить Агату этой мудреной, портящей нервы игре. Вероятно, Агата получила бы от нее больше удовольствия, не заметь она почти тотчас, что сэр Генри ужасно не любит проигрывать и ее удачные ходы – а, как всем новичкам, ей сперва везло – повергают его в глубочайшую меланхолию. Вначале он попытался объяснить ей, какие комбинации ходов возможны при любом броске костей, и не без самодовольства добавил, что сам он постиг эту науку в совершенстве. Из его объяснений Агата ровным счетом ничего не поняла и принялась беспечно ходить, стараясь лишь покрасивее расположить свои шашки на доске. Но ей чертовски везло. При первых ее ходах сэр Генри вел себя чрезвычайно галантно и чуть не каждую минуту находил предлог, чтобы погладить ее по руке, но по мере того, как игра развивалась, становился все задумчивее, все откровеннее огорчался и наконец совсем помрачнел. Анкреды, видя его муки, наблюдали за игрой в напряженном молчании. Агата безрассудно и дерзко набирала очки. Сэр Генри перед каждым ходом яростно тряс стаканчик с костями. Наконец, к облегчению Агаты, положение изменилось не в ее пользу. Подставив одну из шашек под неминуемый удар, она подняла глаза и увидела, что Поль и Фенелла следят за ней с нескрываемой тревогой. Сэр Генри сравнял счет и начал вырываться вперед. Поль и Фенелла переглянулись. Фенелла кивнула и побледнела.

– Ага! – торжествующе воскликнул сэр Генри. – Это, думаю, уже победа! Да, победа!

Откинувшись в кресле, он посмотрел вокруг и радостно засмеялся. Словно дождавшись сигнала, Поль обнял Фенеллу и крепко ее поцеловал, явно демонстрируя серьезность своих намерений.

– Мы с Фенеллой решили пожениться, – громко сказал он.

Ответом была наэлектризованная тишина, продержавшаяся секунд десять.

Затем сэр Генри схватил игральную доску и швырнул ее через всю гостиную на очень внушительное расстояние.

– А скандалы еще ничего никому не давали, – бледнея, добавил Поль.

Мисс Оринкорт присвистнула. Миллеман опустилась на колени и стала подбирать разлетевшиеся шашки.

Полина Кентиш, с ужасом глядя на сына, сбивчиво залепетала:

– Нет, дорогой! Я тебя прошу! Нет, Поль, как ты себя ведешь? Нет! Фенелла!

Седрик стоял разинув рот. Глаза его блестели, он потирал руки и хмыкал, но вид у него тоже был испуганный.

И все Анкреды краем глаза следили за сэром Генри.

Такую всепоглощающую ярость Агата видела впервые. Зрелище было страшное. Не будь сэр Генри стариком, его гнев произвел бы меньшее впечатление, потому что он не выглядел бы так жалко. Увядшие губы тряслись от бешенства, слезящиеся глаза пылали злобой, старческие морщинистые руки непроизвольно дергались – смотреть на все это было невыносимо.

Агата встала из-за стола и, стараясь не привлекать внимания, двинулась к двери.

– Вернитесь! – рявкнул сэр Генри, и Агата остановилась. – Послушайте, как они все сговорились меня унизить. Вернитесь, я вам сказал!

Агата села на ближайший стул.

– Папочка! – всплеснув руками, прошептала Полина, и Миллеман, подбирая с пола шашки, эхом повторила: «Папочка!»

– Пожалуйста, не надо!.. Вам это вредно… Тебе нельзя расстраиваться… Умоляю!.. Ну пожалуйста!.. – наперебой забормотали они.

Сэр Генри жестом велел всем замолчать и с усилием поднялся из кресла.

Поль и Фенелла продолжали стоять на ковре перед камином. Поль держал Фенеллу за руку и, когда сэр Генри приблизился к ним, скороговоркой объяснил:

– Простите, мы не хотели доводить до скандала. Но я убедил Фен, что иным способом мы ничего не добьемся. Дедушка, мы ведь с вами на эту тему говорили, и вы высказали свою точку зрения. Мы с ней не согласны. В конце концов, это наше дело, и мы приняли решение. Мы могли бы уехать и пожениться, никому ничего не сообщая, но ни я, ни Фенелла так не хотим. Поэтому мы подумали…

– Мы подумали, – задыхаясь от волнения, перебила Фенелла, – что лучше открыто объявить при всех.

– Потому что объявление в газеты я уже послал, – добавил Поль. – И мы хотели, чтобы вы узнали не из газет, а от нас.

– Но, Поль, милый… – робко начала Полина.

– Ах ты щенок! – загремел сэр Генри. – Как ты смеешь стоять здесь с самодовольной физиономией и нести эту ахинею, да еще в моем присутствии?!

– Тетя Полина, мне очень жаль, если вы недовольны, – сказала Фенелла, – но дело в том, что…

– Тссс, – прошипела Полина.

– Мама довольна, – заявил Поль. – Ты же довольна, мама?

– Тссс, – рассеянно отозвалась она.

– Помолчите! – крикнул сэр Генри. Он стоял уже на ковре перед камином, и, как показалось Агате, его гнев постепенно обретал налет театральности, которая вызывала куда меньший страх, чем недавняя неподдельная ярость. Облокотившись на мраморную полку, он закрыл глаза, прижал пальцы к векам, потом убрал руку, поморщился, как от боли, глубоко вздохнул и наконец открыл глаза во всю ширь. – Я человек старый, – грустно сказал он. – Да, старый. Меня обидеть легко. Очень легко. Вы нанесли мне тяжелый удар. Ну да ладно. Пусть я буду страдать. А почему бы нет? Ведь страдать мне осталось недолго. Да, теперь уже недолго.

– Папочка, миленький! – Полина метнулась к нему и заломила руки. – Не разбивай нам сердце! Не надо так говорить. Мой сын ни за что на свете не причинил бы тебе боли даже на миг. Позволь, я поговорю с этими глупыми детьми спокойно. Папочка, я тебя заклинаю!

– Великолепно! Все точно по Пинеро208, – раздался над ухом у Агаты чей-то голос. Она вздрогнула. Седрик, незаметно проскользнув мимо своих взволнованных родственников, стоял у нее за спиной и шепотом комментировал происходящее. – Она играла заглавную роль в его драме «Вторая миссис Танкерей».

– Бесполезно, Полина. Не препятствуй им. Они знали о моих пожеланиях. Но избрали самый жестокий способ. Так пусть же теперь влачат свою судьбу! – Последние слова сэр Генри произнес с особым пафосом.

– Спасибо, дедушка, – бодро, хотя и прерывающимся голосом, сказала Фенелла. – Да, судьбу себе мы выбрали сами и влачить ее будем с удовольствием.

Сэр Генри пошел багровыми пятнами.

– Это возмутительно! – крикнул он, и его зубы, не выдержав страстного напора, с каким это было произнесено, рискованно сорвались с причала, но затем, клацнув, возвратились в порт приписки.

Фенелла нервно засмеялась.

– Вы оба несовершеннолетние, – неожиданно объявил сэр Генри. – Полина, если ты хоть сколько-нибудь чтишь своего престарелого отца, ты обязана запретить это безумство. А вам, мисс, я обещаю, что поговорю с вашей матушкой. И дам телеграмму вашему отцу.

– Мама возражать не будет, – сказала Фенелла.

– Вы оба знаете, прекрасно знаете, почему я не могу разрешить это сумасбродство.

– Да, дедушка, – кивнула Фенелла. – Вы считаете, что, раз мы двоюродные брат и сестра, у нас будет ненормальное потомство. Так вот, мы наводили справки, и нам сказали, что это весьма маловероятно. Современная медицинская наука…

– Замолчи! Подумай хотя бы о приличиях!..

– Не замолчу! – закричала Фенелла, мастерски пустив в ход прием, известный среди актеров под названием «забить партнера». – И если уж говорить о приличиях, дедушка, то я считаю, что, когда двое людей молоды, любят друг друга и объявляют о своем намерении пожениться, это куда приличнее, чем когда старый человек на потеху окружающим…

– Фенелла! – в один голос взвизгнули Полина и Миллеман.

– …теряет рассудок от любви к какой-то крашеной блондинке, которая, во-первых, на пятьдесят лет его моложе, а во-вторых, думает только о том, как прикарманить его деньги!

И, разразившись слезами, Фенелла выбежала из гостиной. Поль с непреклонным видом вышел следом за ней.

Агата снова собралась улизнуть, но, услышав за дверью бурные рыдания Фенеллы, опустилась на стул. Оставшиеся Анкреды, перебивая друг друга, говорили все вместе. Сэр Генри ударил кулаком по полке, и стоявшие там статуэтки подпрыгнули.

– Чтобы больше ноги ее в моем доме не было! – проревел он. – Не позволю!

Миллеман и Полина, стоя по бокам от него, ломали руки и нестройным хором горестно причитали. Седрик что-то громко щебетал, встав за спинкой софы, на которой возлежала мисс Оринкорт. Именно она и прекратила этот концерт. Поднявшись с софы, мисс Оринкорт уперла руки в боки и обвела Анкредов презрительным взглядом.

– Я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как меня оскорбляют! – пронзительным голосом заявила она. – В этой комнате прозвучали высказывания, которых не потерпит ни одна уважающая себя девушка в моем деликатном положении! Нуф-Нуф!

Сэр Генри перестал колотить кулаком по полке, замер и посмотрел на нее с беспокойством.

– Раз уж пошли официальные объявления, – сказала мисс Оринкорт, – то нам тоже есть о чем объявить. Я правильно говорю, Нуф-Нуф? – Она метнула на него зловещий взгляд. – Или ошибаюсь?

Выглядела она в эту минуту прелестно. Цветовая гамма, формы, линии, фактура – все в ней идеально сочеталось между собой, создавая ту стопроцентно синтетическую прелесть, которой поражают нас пластмассовые куклы. «Она настолько законченное произведение, – подумала Агата, – что бессмысленно пытаться нарушить его целостность рассуждениями о ее характере или вульгарности. В своем роде она – совершенство».

– Ну так что, Нуф-Нуф?

Сэр Генри, не сводя с нее глаз, одернул сюртук, распрямился и взял ее за руку.

– Как пожелаешь, дорогая, – пробормотал он. – Как пожелаешь.

Полина и Миллеман отшатнулись назад. Седрик шумно втянул воздух и поправил усики. Агата с удивлением заметила, что рука у него дрожит.

– Я думал объявить это в день юбилея, – сказал сэр Генри, – однако ныне, когда я с горечью и болью убедился, что мою семью мало, а вернее, нисколько не заботит мое счастье, – («Папочка!» – возопила Полина), – я в этот скорбный час взываю к той Высшей Красоте, которой моя судьба не безразлична.

– Угу, правильно, – кивнула мисс Оринкорт. – Только чуть повеселее, пупсик, ладно?

Поразительно быстро оправившись от смущения, вызванного этой перебивкой, сэр Генри собрался с духом.

– Эта дама, – громко объявил он, – благосклонно согласилась стать моей женой.

Зная, сколь бурно Анкреды выражают свои эмоции, Агата отметила, что сейчас они проявили величайшую выдержку. Полина и Миллеман, правда, на минуту остолбенели, зато Седрик в тот же миг выскочил из своего укрытия и схватил деда за руку.

– Дедушка, любимый… я так рад… это просто замечательно… Соня, прелесть моя… – затараторил он, – это же чудо, чудо! – и поцеловал ее в щеку.

– Да, папочка, – следуя примеру сына, но отнюдь не собираясь целовать мисс Оринкорт, подхватила Миллеман. – Мы, конечно, не будем делать вид, что для нас это такой уж сюрприз, но скажу одно: все мы искренне надеемся, что вы будете очень счастливы.

Полина в изъявлении чувств была щедрее.

– Милый папочка! – Она взяла отца за руку и уставилась на него повлажневшими глазами. – Милый, дорогой папочка! Поверь, я думаю только о том, чтобы ты был счастлив.

Сэр Генри наклонил голову, и Полина, подпрыгнув, чмокнула его в усы.

– Ах, Полина, – произнес он с трагической покорностью. – Мне нанесли тяжкую рану, Полина. Глубокую, тяжкую рану.

– Не говори так, – запротестовала Полина. – Нет!

– Увы, да. – Сэр Генри вздохнул. – Увы.

Отпрянув от него, Полина повернулась к мисс Оринкорт и протянула ей руку.

– Любите его, – упавшим голосом сказала она. – Вот все, о чем мы просим. Любите его.

Красноречиво воздев глаза к небу, сэр Генри отвернулся, прошел через гостиную и величаво рухнул в пустовавшее кресло.

Раздался громкий, очень неприличный звук.

Побагровев, сэр Генри вскочил на ноги и сдернул с кресла бархатную подушку. Под ней лежал еще не до конца выпустивший воздух резиновый мешочек, похожий на пузырь для льда. Поперек него шла крупная надпись: «ИЗЮМИНКА – придаст пикантность и живость любой вечеринке». Когда сэр Генри схватил это устройство, оно вновь издало тот же отвратительный звук. Метким броском сэр Генри отправил «изюминку» в камин, и по гостиной расползлась вонь горящей резины.

– Да, знаете ли, – сказала мисс Оринкорт. – Смех смехом, но мне кажется, этот ребенок начинает позволять себе довольно пошлые шутки.

Сэр Генри в тишине прошествовал к двери, но, естественно, он не мог обойтись без эффектной концовки и уже на пороге обернулся.

– Миллеман, будь любезна завтра же утром послать за моим поверенным.

Дверь хлопнула. На минуту в комнате воцарилось гробовое молчание, и Агата наконец-то смогла удрать из гостиной.

II

Она не слишком удивилась, когда наутро ей передали, что сэр Генри плохо себя чувствует и на сеанс не придет, хотя надеется после обеда, как обычно, уделить ей час. В записке, лежавшей на подносе с утренним чаем, сообщалось, что Седрик будет счастлив заменить сэра Генри и попозировать в его костюме, если это хоть сколько-нибудь поможет миссис Аллен в работе. «Да, может помочь, – подумала Агата. – Надо же когда-то писать плащ». После вчерашнего она не сомневалась, что семейный оборонительный союз развалится, и ждала, что по меньшей мере двое из Анкредов, а именно Поль и Фенелла, покинут Анкретон, возможно разъехавшись в разные стороны. Она еще не знала, как стойко Анкреды держатся до последнего в своих междоусобных войнах. На завтраке появились оба – погруженная в молчание, белая как полотно Фенелла и погруженный в молчание, красный как рак Поль. Полина спустилась к столу чуть позже. С сыном она обращалась так, будто он заболел, причем не совсем приличной болезнью. На Фенеллу глядела с оскорбленно неприязненным видом и почти с ней не разговаривала. Во главе стола сидела Миллеман. Сегодня она улыбалась реже, чем обычно, но за ее озабоченностью – может быть, напускной, поди пойми, – Агата уловила оттенок удовлетворения. Своей золовке она выказывала подчеркнутое сострадание, и, как почувствовала Агата, Полину это только бесило.

– Ну что, Милли, – сказала Полина после долгого молчания, – ты решила сохранить свое амплуа и при новой администрации?

– Знаешь, Полина, я всегда немного теряюсь, когда ты говоришь на театральном жаргоне.

– Другими словами, ты хочешь оставить за собой роль домоправительницы и при новой хозяйке?

– Далеко в этом не уверена.

– Бедная Милли. – Полина вздохнула. – Боюсь, тебе будет трудно.

– Не думаю. Мы с Седриком давно мечтаем снять на двоих маленькую уютную квартирку в Лондоне.

– Да, конечно, – с излишней готовностью согласилась Полина. – Полагаю, Седрику тоже теперь придется умерить пыл.

– Кто знает, может быть, Поль и Фенелла разрешат мне вести хозяйство у них. – Миллеман впервые за все утро рассмеялась. И, придав своему лицу выражение искреннего интереса, повернулась к молодой паре: – А вы-то как собираетесь жить?

– Так же, как другие мужья и жены, у которых нет денег, – ответила Фенелла. – Поль получает пенсию, у меня есть специальность. Будем оба работать.

– Полноте, – благодушно сказала Миллеман. – А вдруг дедушка все-таки…

– Нам от дедушки ничего не надо, тетя Милли, – быстро перебил ее Поль. – Он, конечно, и сам ничего не сделает, но нам все равно не надо.

– Милый мой! – воскликнула Полина. – Откуда столько яда? Столько желчи? Когда ты так говоришь, Поль, я тебя, право, не узнаю. Будто кто-то, – она бросила чрезвычайно неодобрительный взгляд на Фенеллу, – повлиял на тебя самым пагубным образом.

– А где Панталоша? – радужным тоном спросила Миллеман.

– Где же ей быть, как не в школе? – достойно парировала Полина. – У нее, Милли, нет обыкновения завтракать вместе с нами.

– Про нее никогда наперед не знаешь, – сказала Миллеман. – По-моему, она в последнее время разгуливает, где ей вздумается. Да, кстати, Полина, я к Панталоше тоже в претензии. Кто-то трогал мою вышивку. И нарочно распустил большой кусок. Я оставила корзинку в гостиной и…

– Панталоша туда даже не заходит! – закричала Полина.

– Это уж не знаю. Но вчера вечером, когда мы ужинали, она наверняка туда заходила.

– С чего ты взяла?

– Потому что Соня – думаю, мы теперь можем ее так называть, – потому что Соня говорит, что до ужина она сама садилась в то кресло. И говорит, все было нормально.

– Нет, Милли, уж извини. Вчера вечером Панталоша никак не могла зайти в гостиную, и по очень простой причине: как раз когда мы ужинали, ей и другим детям давали лекарство, а потом их пораньше уложили спать. Милли, ты же сама мне сказала, что мисс Эйбл отыскала лекарство в «цветочной комнате» и сразу же пошла к доктору Уитерсу, чтобы он дал его детям.

– А, да-да, – кивнула Миллеман. – Только подумать! Эта непредсказуемая особа – я говорю про Соню – даже не потрудилась отнести лекарство для детей в школу, а папочкино отдать мне. Просто пошла в «цветочную», куда, насколько я понимаю, ей доставили орхидеи, – Миллеман фыркнула, – и все там вывалила куда попало. Мисс Эйбл, пока нашла, обшарила весь дом. Я тоже.

– Тю! – произнесла Полина.

– И тем не менее, – вступил в разговор Поль, – я готов поспорить, что именно Панталоша…

– Пусть мне сначала докажут! – скорее запальчиво, чем убежденно, перебила Полина. – Еще нужно доказать, что Панталоша вообще имела отношение к этой… этой…

– К «изюминке»? – Поль ухмыльнулся. – Мама, конечно же, это ее работа.

– У меня есть основания полагать, что…

– Да ладно тебе, мама. Это явно штучки Панталоши. Вспомни все, что она вытворяла.

– Тогда откуда у нее эта глупая игрушка. Я ничего подобного ей не дарила.

– Взяла у кого-то из детей, а может, купила. Я видел эти «изюминки» в одном магазине в деревне. Ты ведь тоже видела, Фен, да? Я тогда еще подумал, что им место на помойке.

– Я с Панталошей провела беседу, – упрямо сказала Полина, – и она дала мне честное благородное слово, что первый раз об этом слышит. А когда она говорит правду, Милли, я сразу чувствую. Матери ведь знать лучше.

– Но, мама, это же яснее ясного! – возразил Поль.

– Мне все равно, кто что говорит… – начала Полина, но ее речь была прервана появлением Седрика: как всегда очень ухоженный и элегантный, он сегодня держался более чем самоуверенно.

– Доброе утро, милейшая миссис Аллен. Доброе утро, мои сладкие, – сказал он. – Что, Поль, голубчик, все ломаешь голову, как, перефразируя народную мудрость, из синицы в небе сделать журавля в руках? А я вот придумал либретто двойной свадьбы – сплошной восторг! Правда, получается чуточку сложновато. В отсутствие дяди Клода Старцу придется взять на себя роль посаженого отца Фенеллы, а потом он перемахнет через проход и встанет рядом с собственной невестой. Я могу быть шафером сразу у двух женихов, а Поль будет одновременно женихом Фенеллы и посаженым отцом Сони. Настоящий балет! Томас будет изображать пажа, а Панталоша понесет букеты, что даст ей полную возможность швырять ими в кого угодно. Ты, мама, и все тетушки будете фрейлинами-подружками. Я уже придумал для вас восхитительно-устрашающие туалеты.

– Дерзкий шалун, – пожурила его Миллеман.

– Нет, но правда, – продолжал Седрик, ставя свою тарелку на стол, – я на самом деле считаю, что вы с Фенеллой повели себя по меньшей мере негибко.

– Не все же умеют менять свои подходы к цели так шустро, как ты, – сухо сказал Поль.

– Да, льщу себя надеждой, что мой низкий, коварный трюк удался на славу, – охотно согласился Седрик. – Соня разрешила мне заняться ее свадебным платьем, а Старец сказал, что я по крайней мере проявил родственные чувства. Что же касается Панталоши, дражайшая тетя Полина, то боюсь, она утратила свои позиции безвозвратно. У ребенка такое здоровое, крестьянское чувство юмора.

– Я только что сказала твоей матери, Седрик, и повторяю: у меня есть основания полагать, что в этом инциденте Панталоша неповинна.

– Мой бог! – воскликнул Седрик. – Как умилительно! Какая вера в свое дитя!

– Так же, как неповинна и в истории с дедушкиным зеркалом.

– У Панталоши есть и другие заступники. – Седрик с очередной обворожительной ужимкой кивнул на Агату.

Полина тотчас повернулась к ней, и Агата почувствовала себя зрителем, выходящим из зала на сцену.

– Да, – пробормотала она. – Когда Панталоша сказала, что ничего не писала на зеркале, мне показалось, она говорила правду.

– Слушайте! – с жаром вскричала Полина. – Слушайте все! Спасибо вам, миссис Аллен. Слава богу, хоть кто-то верит моей бедной малышке.

Вера Агаты в невиновность Панталоши была и так уже слегка подорвана, но Агата даже не подозревала, какое потрясение ждет ее впереди.

Из столовой она пошла в театр. Портрет стоял повернутый к стене, там же, где она его оставила вчера. Вытащив картину в проход, Агата оперла ее одним углом о пол, подняла, поставила на нижнюю перекладину мольберта и отошла назад, чтобы разглядеть получше.

Поверх полностью выписанного лица кто-то нарисовал черной краской громадные очки.

III

Секунд пять ее попеременно бросало то в жар, то в холод. Она потрогала холст. Лицо давно высохло и затвердело. Черные очки были еще сырые. С чувством облегчения – оно было таким сильным, что все в ней перевернулось, как от приступа тошноты, – Агата обмакнула тряпку в масло и осторожно стерла дерзкое добавление. Потом села и стиснула перед собой дрожащие руки. Ни пятен, ни размывов – голубоватые волнистые тени под глазами не испорчены; ни следа грязи на туманном розовом облачке, придававшем выпуклость лбу.

– Боже мой! – прошептала она. – Боже мой! Слава богу!

– Доброе утро,– войдя через боковую дверь, поздоровалась Панталоша. – Мне разрешили еще одну картину нарисовать. Дайте новую картонку и краски, только много. Вот посмотрите. Это коровы с самолетом, я их уже кончила. Правда, красиво?

Она опустила картонку на пол, прислонила ее к мольберту, потом, нахально копируя Агату, отступила на шаг, сложила руки за спиной и взглянула на свое произведение. Три ярко-красные коровы паслись на изумрудном лугу. Над ними по голубому небу – Панталоша нарисовала его одной лазурью – летел изумрудный самолет, из которого вываливалась черная бомба.

– Здорово, да? – Помолчав, Панталоша снисходительно перевела взгляд на работу Агаты. – Это тоже ничего, – сказала она. – Симпатично. Когда смотришь, даже приятно. Я считаю, картина хорошая.

– А некоторые считают, что, если пририсовать очки, будет лучше, – наблюдая за ней, сказала Агата.

– Дураки они и ничего не понимают. Короли очки не носят. А это король.

– Да, но кто-то все равно нарисовал ему очки.

– Пусть он попробует моим коровам очки нарисовать – я его убью!

– Как ты думаешь, кто мог это сделать?

– Не знаю, – равнодушно ответила Панталоша. – Может, Нуф-Нуф?

– Вряд ли.

– Тогда, наверно, тот же, кто Нуф-Нуфу зеркало разрисовал. Не знаю. Но точно не я. Ну так что, можно я возьму еще картонку и краски? Мисс Эйбл нравится, когда я рисую.

– Поднимись ко мне в комнату, там в шкафу много картонок, можешь взять себе одну поменьше.

– А я не знаю, где ваша комната.

Агата, как могла, объяснила.

– Ладно. Если заблужусь, буду орать, пока кто-нибудь не придет. – И Панталоша потопала к двери.

– Да, кстати, – остановила ее Агата. – Ты знаешь, что такое «изюминка»? Когда-нибудь видела?

– Детское печенье? Знаю, а что? – Панталоша оживилась.

– Нет, я говорю про такой резиновый мешочек… Если на него сядешь, раздается громкий звук.

– Какой звук?

– Неважно, – устало сказала Агата. – Бог с ним.

– Вы сумасшедшая, – коротко заявила Панталоша и ушла.

– Может быть, – пробормотала Агата. – Что кто-то сошел с ума, это факт.

IV

Все то утро она работала только над фоном. После обеда сэр Генри позировал полтора часа с двумя перерывами. В течение всего сеанса он не сказал ни слова, хотя часто вздыхал. Агата писала руки, но сумела ухватить лишь их общий тон и форму, потому что сэр Генри то и дело нервно шевелил пальцами и вообще вел себя неспокойно. Перед самым концом сеанса вошла Миллеман, извинилась перед Агатой и что-то шепнула ему на ухо.

– Нет-нет, – сердито возразил он. – Обязательно завтра. Позвони еще раз и так и передай.

– Он говорит, завтра ему очень неудобно.

– Меня это не касается. Позвони снова.

– Хорошо, папочка. – Миллеман послушно кивнула.

Когда она ушла, Агата, видя, как он все больше нервничает, сказала, что на сегодня хватит и что Седрик предложил временно заменить его, пока она будет писать плащ. Сэр Генри с явным облегчением удалился. Недовольно ворча, Агата соскребла с холста руки и снова взялась писать задний план. Он представлял собой условный рисованный пейзаж. Подернутый изморозью лес – большое темное пятно, очерченное крупными мазками, – четко выделялся на мерцающем фоне холодного ночного неба. Монолитные валуны, обозначавшие колодец на втором плане, она изобразила перемежающимися густыми тенями. Агата работала большой кистью, и каждый широкий мазок, подытоживая ее мучительные раздумья, рождал на холсте конкретные формы. «Решение найдено верно, хотя Анкредам задний план, конечно, покажется странным и незаконченным, – подумала она. – Если кто из них и поймет, то разве что Седрик и Панталоша». Едва она пришла к этому заключению, как Седрик собственной персоной выпорхнул из-за кулис: без всякой меры и совершенно без необходимости загримированный, он прыгающей походкой прошелся по сцене, так и сяк демонстрируя на себе алый плащ.

– Вот и я! – закричал он. – О, эта мантия на моих хрупких плечах! О, этот символ высокой трагедии! До чего волнительно и упоительно! Итак, в какую встать позу?

Но Агате даже не понадобилось ему показывать. Крутанувшись на месте, он замер и ловко перекинул плащ через плечо – все, как требовалось. Наблюдая за ним, Агата в радостном предвкушении выдавила на палитру несколько маслянистых змеек яркой алой краски.

Седрик оказался прекрасным натурщиком. Рельефные складки плаща на нем точно окаменели. Агата работала, не проронив ни слова, и так часто задерживала дыхание, что у нее заложило нос.

– Милейшая миссис Аллен, – наконец робко подал голос Седрик. – У меня чуточку свело ногу.

– Ой, извините, – сказала Агата. – Вы просто молодец. Вам, конечно, пора отдохнуть.

Прихрамывая, но все с тем же трагическим видом он спустился в зал и остановился перед мольбертом.

– Как все потрясающе точно. Сногсшибательно! Нет, правда, это же настоящий театр… И Старец, и весь этот кошмарный Шекспир – какой органичный сплав, сколько экспрессии, и вообще! Мне даже страшно.

Он устало сел и начал, как веером, обмахиваться краем плаща, который предварительно аккуратно расправил на спинке кресла.

– Пока я там стоял, мне так хотелось с вами посплетничать, вы себе даже не представляете. У нас тут сейчас та-а-кие интриги!

Агата, сама еле стоявшая на ногах от усталости, закурила, опустилась в соседнее кресло и стала придирчиво рассматривать написанное. Но при этом не без интереса прислушивалась к болтовне Седрика.

– Прежде всего, – начал он, – должен вам сообщить, что Старец и в самом деле послал за поверенным. Представляете, что творится в доме! Фракции, группировки, в каждом углу шепчутся. Прямо семнадцатый век, выборы папы римского. Первый вопрос, конечно, его брачный контракт. Как по-вашему, сколько потребует себе наша крошка Соня? Я чуть ли не на коленях пытался из нее вытянуть, но она скрытничает и вообще ведет себя как этакая гранд-дама. Но ведь все равно понятно: сколько бы ей ни досталось, оно же не из воздуха возьмется. До недавних пор фаворитом считалась Панталоша. Ей предназначалась буквально сказочная сумма, чтобы со временем малютка стала завидной партией. Но сейчас, по нашему общему убеждению, за свои милые проделки дитя будет дисквалифицировано, и к финальному заезду ее не допустят. Так что, возможно, главный приз достанется Соне. Ну и конечно, Поль с Фенеллой выбыли начисто. Лично я, – Седрик скромно хихикнул, но глаза у него холодно сверкнули, – питаю надежду, что мне теперь кое-что улыбается. Как мне кажется, у меня все в порядке, хотя кто знает. Старец меня попросту терпеть не может, а порядок наследования в роду Анкредов полная нелепость. Сто лет назад кто-то из предков закрепил правила раздела наследства, и в результате я могу получить только этот кошмарный дом и ни гроша на его содержание. Как бы то ни было, Соню я твердо переманил на свою сторону.

Он потрогал усики и снял с ресниц комочек туши.

– Я специально загримировался, – отвлекаясь от главной темы, пояснил он. – Чтобы войти в образ и каждую складочку плаща наполнить трагедийным содержанием. А кроме того, краситься ведь так забавно.

Кокетливо помурлыкав, он продолжил:

– Томас, Дези и Дженетта вольются в наши ряды в пятницу. День рождения уже в субботу, вы не забыли? Воскресенье как Старец, так и Старший Долгожитель проведут в постели: один будет страдать после гастрономических излишеств, а второй – приходить в себя после субботнего марафона. Все остальные, несомненно, посвятят этот день взаимным упрекам и обвинениям. По общему мнению, гвоздем программы в юбилейный вечер будет оглашение нового завещания.

– Господи! – ужаснулась Агата. – Но это же…

– Да-да, – перебил Седрик. – Уверяю вас, так и будет. Почти наверняка. Старец всегда публично знакомит нас с каждой новой редакцией. Это же такая выигрышная мизансцена – устоять он не может.

– А как часто он меняет условия завещания?

– Я не подсчитывал, – помолчав, признался Седрик. – Но в среднем, думаю, раз в два года. Правда, последние три года Панталоша стабильно лидировала. Пока она умела только гулькать и пускать пузыри, ее сюда привозили редко, и Старец ее обожал, да и она, к несчастью, души в нем не чаяла. Полина должна проклясть тот день, когда, по ее же настоянию, школу перебазировали в Анкретон. На последней читке я был в величайшей немилости, и мне определили самый скудный минимум. Вторым после Панталоши значился дядя Томас. По тем соображениям, что, мол, он еще, может быть, женится и родит сына, а я, естественно, сохраню обет безбрачия и сам откажусь от Анкретона, который будет висеть на моей нежной шейке, как жернов. Хитро придумано, верно?

Поступки и заявления Седрика с самого начала вызывали у Агаты искреннее неприятие, но все же он был забавный экземпляр. Она поймала себя на том, что слушает его монолог внимательно, хотя постепенно ее стало раздражать, как он злорадствует, что Панталоша впала в немилость.

– А я до сих пор думаю, что все эти каверзы подстроила не Панталоша, – сказала она.

Седрик энергично запротестовал, но Агата стояла на своем.

– Я с ней говорила. Ее поведение показалось мне убедительным. О вчерашнем инциденте ей неизвестно, я уверена. И она понятия не имеет, что такое «изюминка».

– Панталоша невероятно, чудовищно хитрый ребенок, – зло сказал Седрик. – И не забывайте: она из рода Анкредов, а значит, актриса. Она играла. Да-да, это была тонкая, актерская игра.

– Не верю. Более того, она не знала, где моя комната.

Седрик перестал кусать ногти и уставился на нее.

– Не знала, где ваша комната? – после долгой паузы сказал он. – Но, миссис Аллен, дорогая, а это здесь при чем?

Агату так и подмывало рассказать про историю с краской.

– Что ж, если вы пообещаете, – не удержавшись, начала она, но, взглянув на его оттопыренные губы и белесые глазки, внезапно передумала. – Впрочем, не имеет значения. Вас это все равно не убедит. Неважно.

– Милейшая миссис Аллен, вы говорите загадками, – хихикая, сказал Седрик и затеребил плащ. – Такое впечатление, что вы мне не доверяете.

Глава седьмая

ЮБИЛЕЙ

I

Утром в пятницу, через неделю после приезда в Анкретон, Агата вытащила картину из кладовки для реквизита – теперь она держала ее под замком – и посмотрела на свое произведение: портрет вызвал у нее смешанные чувства, но прежде всего удивление. Как, черт возьми, ей это удалось. Еще два дня, и картина будет завершена. Завтра вечером сэр Генри, празднуя свой юбилей, приведет развоевавшихся Анкредов в маленький театр, и она неловко отойдет в сторону, пока они будут обсуждать ее работу. Велико ли будет их разочарование? Сразу ли они поймут, что на заднем плане вовсе не пустошь перед замком Форрес209, а лишь изображающая ее театральная декорация; что Агата написала не Макбета, а старого актера, который вспоминает, как некогда играл эту роль? Поймут ли они, что картина проникнута грустью расставания с прошлым?

Да, фигура уже готова. И пожалуй, для полноты впечатления осталось разве что добавить кое-где пару осторожных мазков. Ей очень захотелось, чтобы эту картину увидел Рори. Как прекрасно, подумала она, что среди тех немногих, кому она любит показывать свои работы, на первом месте стоит ее муж. Может быть, потому, что он в таких случаях больше молчит, чем говорит, но не стесняется собственного молчания.

По мере того как ее труд близился к концу, Агату все чаще охватывал страх перед скорой встречей с мужем. Она вспоминала слышанное от других женщин: «Как было вначале, потом никогда не повторяется», «Когда мы снова встретились, то поняли, что стали чужими», «Все было уже совсем не так», «Ощущение было странное. Мы оба молчали, нам нечего было сказать друг другу». Неужели ее встреча с Родериком тоже пройдет в молчании? «Я не умею выражать свои чувства, – думала Агата. – Не владею я этой техникой. Все мои природные способности ушли в живопись. Но, наверно, Родерик первый сообразит, что сказать. Или, может быть, мне сразу начать рассказывать ему про Анкредов?»

Она соскабливала краски с палитры, когда в театр прибежала Фенелла и сказала, что звонят из Лондона.

Это был заместитель начальника Скотленд-Ярда. Агата слушала его, и сердце у нее стучало как молоток. Как ему кажется, с лукавой хитрецой туманно намекнул он, небольшая поездка в Лондон доставит ей удовольствие. Если она прибудет в Лондон в понедельник и останется там на ночь, во вторник утром Скотленд-Ярд покажет ей кое-что интересное. Одна их машина как раз в понедельник будет утром проезжать мимо станции Анкретон-Холт, и, если миссис Аллен не против, ее с удовольствием подвезут.

– Спасибо, – сказала Агата и не узнала собственный голос. – Я поняла. Да, конечна. Мне очень интересно. Спасибо.

Она растерялась: на нее поочередно накатывали то беспричинная жажда деятельности, то тупое оцепенение. Смешные сценки из репертуара Анкредов вспыхивали в ее мозгу. «Надо не забыть и рассказать ему», – думала она, а потом начинала сомневаться, так ли уж забавны будут Анкреды в ее пересказе. Вздрогнув, как от толчка, она вдруг вспомнила, что про вторник нужно обязательно сообщить Кэтти Босток. Чтобы та, как они договаривались, послала старого слугу Родерика в Лондон открыть квартиру.

– Что же я сразу не догадалась? – пробормотала она и побежала вниз.

Когда, дымя сигаретой, Агата сидела у телефона в маленькой комнатке возле входных дверей, снаружи донесся шум автомобиля, послышались голоса, а затем вестибюль наполнился шумом, безошибочно возвещавшим приезд гостей.

– Милли, ты где? Спускайся! – прокричал приятный женский голос. – Это Дези, Томас и я. Дези заарканила какого-то полковника, он оказался с машиной, и мы все вместе приехали.

– Дженетта! – долетел с Большой галереи голос Миллеман.

И, как эхо, откуда-то из глубины дома раздался голос Полины:

– Дженетта!

Ей послышалось или на самом деле в этих приветственных возгласах сквозило неодобрение, граничащее с тревогой? Не зная, как ответить себе на этот вопрос, Агата тихо прикрыла дверь.

II

Дженетта, супруга Клода Анкреда, в отличие от Агаты не уловила в приветствиях родственниц никаких особых оттенков. Привлекательная, хорошо одетая женщина с веселым голосом и умными глазами, она вела себя спокойно и, казалось, получала удовольствие от роли наблюдателя. Речь ее была живой, но без аффектированных интонаций. Если Дженетта и чувствовала, что Анкредов раздирают междоусобицы, то виду не подавала и со всеми членами этого малоприятного клана держала себя одинаково приветливо и одинаково отстраненно.

Дездемона же, напротив, являла собой в семье Анкредов самый яркий, после сэра Генри, пример истинной театральности. Она была ослепительно хороша, с пышной фигурой и сочным голосом; каждая ее фраза звучала настолько значительно, будто была репликой из кульминационной сцены идущего с аншлагом спектакля. «Так и просится, чтобы при ней был соответствующий антураж, – подумала Агата, – например, секретарь, или драматург, или импресарио, или даже, может быть, влюбленный в нее режиссер». Она словно излучала щедрое полнокровное тепло, и у нее был дар увлекать людей вслед за собой в тот далекий от обыденной жизни сверкающий мир, где она чувствовала себя как рыба в воде. Попавший в ее орбиту полковник после рюмки хереса отбыл по месту назначения, и, конечно же, в ушах у него еще долго звенели ее пылкие слова благодарности. Повесив трубку, Агата прошла из маленькой комнатки в зал и оказалась лицом к лицу с вновь прибывшими. Она была рада увидеть знакомый светлый хохолок и вежливую улыбку Томаса – «старины Томаса», как она уже начала называть его про себя.

– А-а, приветствую. – Он захлопал ресницами. – Вот вы где! Надеюсь, фурункул беспокоит меньше.

– Прошел совсем.

– Мы тут говорим о папочкиной помолвке. Это моя невестка, миссис Дженетта Анкред, а это моя сестра, Дездемона. Как ваша картина? Хорошо получилась?

– Неплохо. А как получается ваша постановка?.

– Прекрасно, спасибо, – серьезно ответил Томас.

– Томми, дорогой мой, ну как она может прекрасно получаться, если там играет эта бездарность? – вмешалась Дездемона. – О чем ты думал, когда ее приглашал?

– Дези, я действительно говорил дирекции, что ты хотела сыграть эту роль.

– Нисколько не хотела. Сыграть бы, конечно, сыграла, но чтобы так уж хотеть – нет.

– Значит, никто ни на кого не в обиде, – мягко сказал Томас. – Дженетта, тебе, наверно, не терпится увидеть Фенеллу и Поля. У тебя, вероятно, впечатление, что из-за папочкиной помолвки их собственная отошла в тень. Ты на них тоже сердишься, как он?

– Я ничуть на них не сержусь. – Дженетта перехватила взгляд Агаты и улыбнулась. – Поль мне очень нравится, и я хочу с ним поговорить.

– Все это прелестно, – беспокойно сказала Дездемона, – но Милли говорит, если бы не Поль с Фенеллой, то папочкина бомба-сюрприз могла бы и не взорваться.

– Да ладно тебе, – благодушно сказал Томас. – Думаю, все равно бы взорвалась. Вы знаете, что уже вызван мистер Ретисбон и составляется новое завещание? Полагаю, завтра на юбилейном ужине папочка все нам сообщит. Дези, как ты считаешь, он тебя на этот раз вычеркнет?

– Дорогой мой! – Дездемона живописно упала на софу и, раскинув руки, положила их на гнутую деревянную спинку. – Я так часто открыто высказывала свое мнение об этой особе Оринкорт, что ничего другого ему не остается. Мне наплевать, Томми. Если папочка ждет, что я замурлыкаю от удовольствия и брошусь их поздравлять, он глубоко ошибается. Мне такое не под силу. Для меня это чудовищное потрясение. Мне больно. Вот здесь, – добавила она и постучала белым кулачком по роскошному бюсту. – Мое уважение, моя любовь, мои идеалы – все вдребезги! – Сверкнув глазами, она посмотрела на Дженетту. – Думаешь, я преувеличиваю, Джен? Счастливая ты. Тебя выбить из колеи нелегко.

– Мне судить трудно, – непринужденно сказала Дженетта. – Я с мисс Оринкорт пока не знакома.

– Конечно, он же не твой отец, – с чувством напомнила Дездемона.

– Да, не мой, – согласилась та.

– Тю! – Дездемона горько вздохнула.

Разговор был прерван появлением Фенеллы: она сбежала по лестнице, промчалась через зал и, вскрикнув, бросилась в объятия матери.

– Ну-ну, полно, – ласково сказала Дженетта, на мгновение прижав дочь к груди. – Только без бурных эмоций.

– Мамочка, ты не злишься? Скажи, что не злишься.

– По мне похоже, что я злюсь? Глупенькая. А где Поль?

– В библиотеке. Ты туда зайдешь? Мамочка, ты чудо! Ты ангел!

– Успокойся, милая, хватит. Может быть, поздороваешься с тетей Дези и дядей Томасом?

Фенелла повернулась к ним. Томас осторожно ее поцеловал.

– Надеюсь, вы с Полем будете счастливы, – сказал он. – У вас все должно быть хорошо. Когда я прочел ваше объявление, то тут же полез в медицинскую энциклопедию. Там в разделе «генетика» написано, что брак между двоюродными братом и сестрой в принципе совершенно безопасен, при условии, что среди их общих родственников нет ярко выраженных сумасшедших.

– Томми! – возмутилась Дездемона. – Ты хоть чуть-чуть соображаешь?!

– Что ж, – сказала Дженетта, – такая компетентная справка должна придать нам бодрости. Фен, может быть, проводишь меня к Полю?

Они вместе ушли. С Галереи спустились Полина и Миллеман.

– Вот ведь морока, – видимо продолжая незаконченный разговор, жаловалась на ходу Миллеман. – Ума не приложу, как тут быть.

– Ты это про комнаты, Милли? – спросила Дездемона. – Категорически тебе заявляю: если с крысами до сих пор ничего не сделали, в «Брейсгердл» я не пойду!

– Но Дези… – начала Полина.

– Я спрашиваю, с крысами что-нибудь сделали или нет?

– Баркер потерял банку с мышьяком, – расстроенно сказала Миллеман. – Он с месяц назад травил крыс в комнате мисс Оринкорт, а потом банка куда-то пропала.

– Только этого не хватает! – пробормотал Томас.

– Жалко, он не подсыпал ей в стаканчик, куда она зубы кладет, – мстительно заметила Дездемона. – А как насчет «Терри»?

– В «Терри» я поселила Дженетту.

– Дези, поживи со мной в «Бернар», – великодушно предложила Полина. – Я буду очень рада. Сможем поговорить. Давай.

– Тут только одна сложность. – Миллеман нахмурила брови. – Мы же перенесли в «Бернар» всю папочкину антикварную мебель, и там сейчас даже некуда поставить вторую кровать. А к себе я вторую кровать поставлю спокойно. Дездемона, может, ты не против?.. Я в «Леди Банкрофт», ты знаешь. Комната просторная, места полно.

– Пожалуйста, Милли. Если, конечно, ты из-за этого не встанешь на уши.

– Не встану, – холодно ответила Миллеман.

– Мы с тобой все равно сможем поговорить, – сказала Полина. – Я же буду рядом, через стенку.

III

Вечером в пятницу погода испортилась, и на извилистые крыши Анкретона обрушился ливень. В субботу Агата проснулась от звонкой нескончаемой дроби: кап-кап-кап.

По дороге в ванную она споткнулась о поставленный на лестничной площадке таз. В него одна за другой падали капли, сочившиеся сквозь ветхую заплату на крыше. Дождь шел весь день. В три часа так потемнело, что работать в театре стало невозможно, но Агата успела захватить все утро и теперь, в последний раз прикоснувшись кистью к холсту, отошла от мольберта и села. Она испытывала то странное ощущение пустоты, которое приходит к художнику, когда картина окончена. Труд был завершен. И в ее сознании образовался вакуум. Но так продолжалось недолго: работа перестала подчинять себе ее мысли и, освободившись от этого гнета, Агата сейчас думала только о скорой встрече с мужем. «Через день я смогу сказать: завтра!» Анкреды с их интригами потеряли для нее реальность. Они словно превратились в двухмерные картонные фигурки, суетящиеся на фоне аляповатых декораций. Этот перелом в восприятии повлиял на ее воспоминания о двух последних днях в Анкретоне, окрасил их в особый цвет, размыл их четкость и придал фантастический оттенок самым заурядным эпизодам, так что, когда вскоре потребовалось детально восстановить ход событий, она не могла доверять своей памяти полностью.

Ей предстояло вспомнить, что весь тот день сэр Генри, никем не видимый, провел в своих покоях, набираясь сил перед торжественным ужином; что в огромном доме царило нервное ожидание; что подарки для сэра Генри были выставлены в библиотеке, темной необитаемой комнате в восточном крыле, и что Анкреды часто совершали туда паломничество, разглядывая дары друг друга с исключительной предвзятостью. Агата тоже подготовилась к юбилею: набросав живой и забавный портрет Панталоши, она оправила рисунок в рамку и поставила среди других подарков, хотя подозревала, что в связи с постигшей Панталошу немилостью такой поступок могут счесть вопиющей бестактностью. Набросок был искренне одобрен самой Панталошей и ее матерью, а из остальных Анкредов на него обратил внимание только Седрик – он ошибочно усмотрел в нем ехидный отзыв о характере своей кузины.

Впоследствии Агата вспоминала, как, перебрав привезенные с собой вечерние платья, подумала, что для такого великого торжества все они слишком невзрачны. Она вспоминала, как с приближением вечера праздничное настроение в доме усиливалось; как, не зная отдыха, деловито суетились Баркер и его свита престарелых горничных. Но еще чаще, все с тем же недоверием к собственной памяти, она вспоминала пропитывавшее дом предвкушение кульминации, ощущение, что надвигается развязка. Тогда она думала: «Это потому, что приезжает Рори. Потому, что я одним махом справилась с большой, напряженной работой». Позже, когда она оглядывалась назад, эти ответы представлялись ей неубедительными, и она робко спрашивала себя, а не могло ли Зло, вселившись в мысли одного человека, излучать токи, наполнявшие тревогой целый дом?

Агата вычистила палитру, захлопнула ящик с изрядно похудевшими тюбиками и в последний раз промыла кисти. Портрет был установлен на сцене, его обрамляли малиновые бархатные шторы, убивавшие все впечатление. «Хорошо хоть, сейчас не весна, – подумала Агата, – а то бы они понавешали на него цветов». Спереди картину скрывал от зрителей легкий занавес – окутанный темнотой портрет дожидался вечерней торжественной церемонии. Полюбоваться им она сейчас не могла. Прогулка в такой ливень тоже исключалась. Не зная, чем заняться, Агата не находила себе места. Ужин назначили на девять, и ей надо было как-то заполнить целых три часа. Прихватив с собой книгу, она бродила из комнаты в комнату, но, куда бы ни зашла, всюду натыкалась на Анкредов: разбившись парочками, они, казалось, шушукались по всем углам. В кабинете она вспугнула целовавшихся Поля и Фенеллу, в гостиной потревожила шипевших наперебой Дездемону и Полину, под лестницей прервала сердитые переговоры Миллеман с Баркером и, уже не зная, куда приткнуться, двинулась в соседнюю с библиотекой комнату, известную под названием Большой будуар (Малый будуар находился на втором этаже). Непредвиденные встречи ей надоели, поэтому, подойдя к двери, она сначала остановилась и прислушалась. Ни звука. Она толкнула дверь и прямо напротив себя увидела Седрика с мисс Оринкорт: согнувшись в три погибели от беззвучного хохота, они бок о бок сидели на софе.

Агату они заметили, только когда она уже вошла в комнату. Реакция была крайне необычной. Они уставились на Агату, разинув рты, улыбка мгновенно, как от огня, испарилась с их лиц. Седрик ужасно покраснел, а голубые глаза мисс Оринкорт превратились в ледяные шарики. Но именно она заговорила первой.

– Вот не ждали, не гадали, – произнесла Соня бесцветным голосом. – Посмотрите, кто к нам пришел.

– Милейшая миссис Аллен, – чуть дыша, вступил Седрик, – пожалуйста, проходите. Мы тут так расшалились, смеемся над всем подряд. Потому что все смешно: юбилей, вся эта возня, все эти подводные течения и так далее. Садитесь, похихикаем вместе. Или ваша выдержка и тонкий вкус вам не позволяют? Выдержка и тонкий вкус – боже мой, получилось, будто я про вино говорю или про сыр!

– Ничего, – сказала Агата. – Спасибо, но я пойду. Мне нужно наверх.

Провожаемая их молчанием, она вышла из комнаты и закрыла дверь.

В зале у камина сидел совершенно незнакомый ей пожилой человек и читал газету. На нем был деловой костюм, рубашка со старомодным стоячим воротничком и узкий черный галстук. Лицо худое, руки в синих прожилках и подагрических узлах. Увидев Агату, он выронил газету, сдернул с носа пенсне, издал странное восклицание – что-то вроде «м-м-мэ!» – и проворно поднялся с кресла.

– Вы кого-нибудь ждете? – спросила Агата.

– Спасибо, спасибо, нет-нет, спасибо, – быстро проговорил он. – Уже знают. Не имел удовольствия… Представлюсь. М-м-м… Ретисбон.

– А, да, конечно. Я знаю, что вы должны были приехать. Здравствуйте. – И она назвала себя.

Высунув кончик языка, мистер Ретисбон быстро подвигал им из стороны в сторону и яростно потер руки.

– Здрасссте, – пробормотал он. – Польщен. Значит, оба гости. Хотя я не совсем. По долгу службы.

– Я тоже, – сказала Агата, с трудом уловив смысл в этом наборе коротких фраз. – Я здесь работаю.

Она еще не переоделась, и мистер Ретисбон посмотрел на ее рабочую блузу.

– Ну конечно, – прокудахтал он. – Миссис Аллен? Урожденная Трои? Супруга инспектора Аллена?

– Совершенно верно.

– Имел счастье познакомиться. С вашим мужем. Профессиональные контакты. Дважды. Восхищен.

– Правда? – У Агаты тотчас поднялось настроение. – Вы знаете Родерика? Давайте сядем, поговорим.

Мистер Ретисбон втянул в себя воздух и то ли причмокнул, то ли икнул. Они сели перед камином. Он положил ногу на ногу и сцепил узловатые пальцы в замок. «Точно с гравюры Крукшанка210», – подумала Агата. И начала рассказывать ему про Родерика, а он слушал ее с таким видом, будто она дает очень важные показания и он вот-вот вызовет своего клерка, чтобы тот присутствовал в качестве свидетеля. Впоследствии Агата очень живо вспоминала эту сцену и то, как в середине своего монолога виновато оборвала себя:

– Простите, я вам уже наскучила своей болтовней. Не знаю, что на меня нашло.

– Наскучили? – переспросил мистер Ретисбон. – Наоборот. Именно так. И позвольте добавить. Но строго между нами. Я этот срочный вызов воспринял э-э… с некоторым сомнением, как э-э… не совсем обусловленный необходимостью. И вдруг такой неожиданный и поистине очаровательный сюрприз – беседа с дамой, чей удивительный талант давно вызывает у меня глубочайшее уважение… М-м-мэ! – добавил он и, наклонившись к Агате, коротко, по-воробьиному кивнул головой. – Именно так.

В это время в зал вошли Полина и Дездемона. Они сейчас же подскочили к мистеру Ретисбону.

– Ради бога, извините, – начала Полина. – Мы вас так надолго оставили. Но папочке только сейчас сообщили… он немного взбудоражен. Оно и понятно, такой великий день. Через несколько минут он вас примет, дорогой мистер Ретисбон. А пока мы с Дези были бы очень рады, если бы вы… мы считаем, что нам надо…

Агата поднялась и пошла к выходу. Они тянули, явно дожидаясь, когда она отойдет подальше.

– У нас к вам всего два слова, мистер Ретисбон, – уже в дверях услышала Агата сочный голос Дездемоны. – Только чтобы вас предупредить.

– Если желаете, то разумеется. – Голос у мистера Ретисбона неожиданно стал сухим и ломким.

«Не на того напали, – бредя по коридору, подумала Агата. – От мистера Ретисбона они мало чего добьются».

IV

«Да это же сцена из фильма, – оглядывая стол, подумала Агата, – а я тот самый персонаж, который появляется всего в одном эпизоде». Сравнение с кино напрашивалось само собой. Разве упомнить, сколько раз и в скольких фильмах нам показывали точно такие же парадные трапезы с благородным старым аристократом во главе стола? Где, как не на экране, увидишь такое изобилие? Где еще бывает такое море цветов, такие роскошные эдвардианские канделябры и такие невероятно учтивые светские разговоры? И только в кино подбирают такие точные типажи. Даже сосед-помещик (длинный, тощий, с моноклем в глазу) и приходский священник (румяный, откормленный) – оба, вероятно, приглашались на это торжество каждый год, – даже они, казалось, были специально подобраны для крохотных вставных эпизодов и до неправдоподобия соответствовали своим ролям. А мистер Ретисбон? Эталонный образец поверенного в делах семьи. Что до самих Анкредов, то стоило лишь взглянуть на них или услышать их безукоризненно темперированный смех и прекрасное произношение, как сразу было ясно – в главных ролях только звезды. Агата начала придумывать название для этого фильма. «В честь сэра Генри», «Удивительное семейство»…

– Пока все довольно мило, правда? – услышала она слева от себя голос Томаса. Она и забыла, что он сидит рядом, хотя именно Томас сопровождал ее под руку из гостиной в столовую. Справа от нее сидел Седрик; адресуясь к ней и Дездемоне – она была за столом его дамой, – он то и дело взахлеб произносил очень фальшивые монологи, звучавшие так, будто они предназначались для ушей его деда. Судя по всему, Томас до этой минуты молчал.

– Да, очень мило, – поспешно согласилась Агата.

– Я в том смысле, – понизив голос, продолжал Томас, – что кто не знает, никогда не догадается, как все перепуганы новым завещанием. То есть все, кроме меня и, пожалуй, еще Седрика. Но не догадаться, верно?

– Тссс, – предостерегающе шепнула Агата. – Да, конечно.

– Это потому, что мы сейчас играем этюд «дружная семья». Все как в театре. Когда два актера ненавидят друг друга лютой ненавистью, они играют любовь так, что веришь каждому вздоху. Вам, наверно, трудно это себе представить. Кто не работает в театре, вряд ли поймет. Ну да ладно. – Томас положил ложку на стол и мягко посмотрел на Агату. – Итак, что вы думаете об Анкретоне?

– Он завораживает.

– Очень рад. К тому же вы приехали в разгар интереснейших событий, не так ли? Все эти интриги и свары. Знаете, как закончится ужин? Папочка провозгласит тост за здоровье короля, а я затем подниму тост за папочку. Я, так сказать, старший из присутствующих сыновей, и придется говорить, хотя жаль. У Клода получилось бы гораздо лучше. В прошлом году тост произносила Панталоша. Я с ней этот номер отрепетировал, и она вполне справилась. Папочка пустил слезу. А в этом году из-за лишая и недавних проделок ее не пригласили. О, что я вижу! – воскликнул Томас, глядя на услужливо поднесенное Агате блюдо. – Новозеландские раки? Не может быть! Я думал, Миллеман не разрешила их подавать. Папочка еще не видел? Если он их углядит, быть беде.

Томас оказался прав. Когда блюдо приблизилось к сэру Генри, он задиристо взглянул на свою невестку и положил себе внушительную порцию. За столом мгновенно наступила тишина, и Агата заметила, как Миллеман в ответ на поднятые брови Полины сделала беспомощное лицо: мол, я против, но что поделаешь.

– Он настаивал, – шепотом объяснила Миллеман сидевшему слева от нее Полю.

– Что? – громко спросил сэр Генри.

– Ничего, папочка.

– Это называется каменный омар, – сказал сэр Генри, обращаясь к мистеру Ретисбону. – Такой же омар, как я балерина. Просто какие-то моллюски из меню антиподов. – Под косые взгляды родственников он положил в рот большой кусок и, показывая на свой бокал, добавил: – Их нужно чем-то запивать. Баркер, я сегодня нарушу мое правило. Шампанского!

Баркер, поджав губы, наполнил его бокал.

– Вот это молодец! – одобрила мисс Оринкорт. Анкреды замерли от ужаса, но тотчас спохватились и лихорадочно заговорили все одновременно.

– Ну вот, – бесстрастно констатировал Томас. – Что я вам говорил? Шампанское и раки. Нам это еще аукнется.

– Не так громко, – нервно пробормотала Агата, но, увидев, что сэр Генри погружен в галантную беседу с Дженеттой, чуть успокоилась и осторожно спросила: – Ему это действительно так вредно?

– «Вредно» не то слово, – сказал Томас. – Раки для него погибель. – И, помолчав, добавил: – Кстати, у них какой-то не тот вкус, вам не кажется?

Агата уже и сама пришла к этому выводу. Сомнительное блюдо, решила она.

– Не ешьте их, прикройте сверху хлебом, – посоветовал Томас. – Лично я так и сделаю. Сейчас подадут индейку, с нашей же фермы. Возьмем себе побольше, правильно?

Не считая этого маленького происшествия, ужин продолжался на той же возвышенной торжественной ноте, и наконец сэр Генри – всем своим видом голливудский фельдмаршал – поднялся и провозгласил тост за здоровье Его Величества короля.

Затем, несколько минут спустя, встал Томас и, скромно кашлянув, начал свою речь.

– Что ж, папочка, – сказал он, – я думаю, ты знаешь, что я сейчас скажу, ведь сегодня твой день рождения, а мы все понимаем, какое это великое событие и как прекрасно, несмотря ни на что, по традиции собраться в этот день всем вместе. Кроме Клода, конечно, хотя жаль, что его нет, потому что он придумал бы тост поновее, а я не смогу. – За столом началось беспокойное шевеление. – Я скажу только одно, – стойко продолжал Томас. – Для нас большая честь собраться здесь, вспомнить о твоих былых успехах и пожелать тебе долгих лет жизни. – Томас на миг задумался. – Да, пожалуй, это все. Ой, чуть не забыл! Ну и конечно, мы все надеемся, что ты будешь очень счастлив в семейной жизни. А теперь прошу всех выпить за папочкино здоровье.

Гости с шумом поднялись – они явно привыкли к более длинным речам, и быстрый переход Томаса к финалу застал их врасплох.

– За тебя, папочка! – сказал Томас.

– Папочка! – как эхо, подхватили Дженетта, Миллеман, Полина и Дездемона.

– Дедушка, – пробормотали Фенелла, Седрик и Поль.

– Сэр Генри! – громко произнес священник.

– Сэр Генри! – вслед за ним повторили мистер Ретисбон, сосед-помещик и Агата.

– Нуф-Нуф! – пронзительно вскрикнула мисс Оринкорт. – Будь здоров! Зимой и летом держи хвост пистолетом!

Сэр Генри принял все это в традиционной классической манере. Повертел в руке бокал, задумчиво уставился в тарелку, взглянул на Томаса, а под конец протестующе поднял руку и дал ей безвольно упасть. Выражение его лица свидетельствовало, что он с трудом сдерживает нахлынувшие чувства. Когда все снова сели, он поднялся с ответной речью. Агата приготовилась услышать громкие фразы и долгие цветистые тирады. Учитывая нынешнюю обстановку в семье Анкредов, она никак не ждала слов, исполненных трогательной простоты и глубокой проникновенности. Но тем не менее в речи сэра Генри присутствовало и то, и другое. А кроме того, это была речь истинного мужчины. За свою бродячую актерскую жизнь, сказал он, ему много раз приходилось выходить на поклоны и произносить короткие слова благодарности перед многочисленными аудиториями. Но как бы приятны и трогательны ни бывали порой эти встречи, для него, старика, нет более близкой и родной аудитории, чем его чада и домочадцы да еще несколько давних, испытанных друзей. Он и дорогой старина Томми – люди одной закваски: они не умеют многословно выражать то, что у них на сердце. Но, может быть, они от этого ничуть не хуже? (Полина, Дездемона и священник пылко его поддержали.) Сэр Генри помолчал и взглянул сперва на Поля, потом на Фенеллу. Ему очень хотелось, сказал он, приберечь для сегодняшнего праздника новость о счастливой перемене в его жизни. Но домашние обстоятельства, так сказать, вынудили его поспешить, и теперь о выпавшей ему удаче знают все. (Сосед и священник явно не знали, потому что вид у них был обалдевший.) Тем не менее, продолжал сэр Генри, осталось соблюсти один небольшой ритуал.

Он достал из кармана кожаную коробочку, открыл ее, вынул ослепительно сверкавшее кольцо, сделал знак мисс Оринкорт, чтобы она встала, надел ей кольцо на безымянный палец и его же поцеловал. В ответ мисс Оринкорт одним опытным взглядом оценила кольцо и пылко обняла сэра Генри. Зрители разразились бурными аплодисментами, а Седрик, пользуясь шумом, пробормотал:

– Это же бабушкин солитер, только в новой оправе. Он самый, клянусь! О други, залейте скорбь мою вином!

Сэр Генри достаточно решительно посадил свою невесту на место и продолжил речь. В их роду, сказал он, по традиции главе семьи следует жениться дважды. Так, знаменитый Сиур Д'Анкред… – на некоторое время он углубился в генеалогию. Чувство неловкости постепенно сменилось у Агаты скукой. Однако новый поворот в сюжете заставил ее прислушаться. Кроме того, в их роду существует традиция, говорил сэр Генри, согласно которой счастливый жених в такой день публично сообщает семье, как он распорядился своим имуществом и состоянием. (Мистер Ретисбон очень высоко поднял брови, и в горле у него что-то булькнуло.) Возможно, подобная откровенность в наши дни вышла из моды, но соответствующий прецедент легко найти у Шекспира. Так, например, король Лир… Взглянув на страдальческие лица своих дочерей, сэр Генри не стал проводить аналогию дальше и лишь заметил, что намерен придерживаться традиционного, откровенного подхода к этому вопросу.

– Сегодня, – сказал он, – я составил… Мой старый друг Ретисбон поправит меня, если я употребил не тот термин… («М-м-мэ!» – смущенно отозвался мистер Ретисбон.) Спасибо. Итак, сегодня я составил завещание. Это нехитрый короткий документ, продиктованный теми же побуждениями, которые руководили моим предком Сиуром Д'Анкредом, когда он…

Над столом взвихрились досадливые вздохи. Но на этот раз экскурс в историю Древнего мира был сравнительно недолгим. Прочистив горло, сэр Генри сугубо торжественным тоном, таким торжественным, словно он читал проповедь, без обиняков выложил присутствующим условия своего завещания.

Агата думала только о том, как бы не встретиться с кем-нибудь взглядом. И потому усердно разглядывала ближайшую к ней деталь гигантской вазы. Всю оставшуюся жизнь любое упоминание о последней воле и завещании сэра Генри будет вызывать в ее памяти образ толстого серебряного купидона, который в энергичной и одновременно легкомысленной позе парил сбоку от центральной чаши, закрепясь на ней лишь большим пальцем левой ноги, и, согнув правую руку, удерживал на самом кончике указательного пальца огромный, в три раза больше его самого, рог изобилия, изливавший потоки орхидей.

Сэр Генри перечислял. Пять тысяч фунтов его преданной невестке Миллеман, пять тысяч фунтов его дорогой доченьке Дездемоне. Его врачу, его слугам, его охотничьему клубу, церкви – всем по-барски щедро. Мысли у Агаты разбрелись, но проскользнувшее в его речи сравнение – похоже, он проводил параллель между собой и каким-то библейским патриархом – вновь заставило ее сосредоточиться.

– …на три части. Все остальное поделить на три части. Так вот она, кульминация. Своей невесте, Томасу и

Седрику он завещает каждому пожизненно по трети процентного дохода со всего остального капитала. А сам капитал станет закрытым фондом, предназначенным исключительно для сохранения и поддержания в порядке Анкретона, который со временем будет преобразован в Музей истории театрального искусства имени сэра Генри Анкреда.

– Виват! – прошептал сбоку от нее Седрик. – Нет, правда, я ликую! Могло быть гораздо хуже.

Сэр Генри перешел к краткому обзору заключительной части завещания. Его сын Клод (он повернул голову к Дженетте), слава богу, унаследовал достаточные средства от своей бабушки по материнской линии и потому с помощью этого капитала, а также природных дарований сумеет обеспечить свою жену и… (короткий взгляд на Фенеллу) и дочь. Что касается Полины (Агата услышала, как та тихо ойкнула), то она получила значительное приданое к свадьбе, а затем унаследовала немалое состояние, щедро завещанное ей покойным супругом. У Полины свои представления о том, как надо воспитывать детей, и она успешно справляется с этой задачей.

– Экий увесистый камешек в огород Поля и Панталоши, – с наслаждением прошептал Седрик. – Вы не находите?

– Тссс! – остановила его Дездемона.

Далее сэр Генри пустился в туманные и несколько двусмысленные рассуждения о том, что семейное единство мощная сила и что, как бы велико ни было искушение, нельзя напрочь забывать о моральных ценностях семейного очага. Внимание Агаты снова рассеялось, но, услышав собственное имя, она вздрогнула и навострила уши.

– …миссис Агата Трои-Аллен. Ее выразительное и, хотя там изображен ваш покорный слуга, позвольте все же добавить, великолепное полотно, которое вы сейчас увидите…

И к своему изумлению, Агата услышала, что портрет завещается государству.

V

– Дело не в деньгах, Милли. Деньги тут ни при чем, Дези, – причитала Полина в гостиной. – Бог с ними, с деньгами, Джен. Но так жестоко, так жестоко ранить мою любовь! Вот что больнее всего, девочки. Вот отчего мне так горько.

– Насчет денег я бы на твоем месте тоже слегка огорчилась, – с привычным смешком сказала Миллеман.

Мисс Оринкорт по своему обыкновению ушла подкраситься. Остальные дамы разделились на две группы, на «получивших» и «не получивших». Дези как не слишком удачливая наследница входила в оба лагеря.

– С его стороны, конечно, подло, – заявила она. – Но после всего, что я говорила про эту Оринкорт, мне, считаю, еще повезло. Какое у тебя о ней впечатление, Джен?

– Все же она, наверно, действительно такая, какой кажется, – задумчиво сказала Дженетта. – Нет, серьезно, я то и дело ловлю себя на мысли, что вдруг она притворяется, и ее туалеты, речь, манеры и прочее – всего лишь грандиозный розыгрыш. Я даже представить себе не могла, что есть люди, которые так поразительно соответствуют стереотипу. Но она такая прелесть, что это, конечно, не розыгрыш.

– Прелесть?! – ужаснулась Дездемона. – Джен! Да она свалилась на нас прямиком из третьей линии кордебалета, и к тому же вульгарна до отвращения!

– Но, что ни говори, в наше время в кордебалете много прелестных мордашек. Правда, Фенелла?

Фенелла не принимала участия в разговоре. Но сейчас, когда все к ней повернулись, она посмотрела на них непреклонным взглядом, и на скулах у нее вспыхнули красные пятна.

– Я хочу сказать, – громко, срывающимся голосом начала она, – и вам, тетя Полина, и тебе, мама… Мне очень жаль, что из-за нас с Полем дедушка так некрасиво с вами обошелся. Как он поступил с нами, не имеет значения. После того что он сказал, ни я, ни Поль и сами не взяли бы у него ни гроша. Но нам очень обидно за вас и за Панталошу.

– Ладно, дорогая. – Дженетта обняла ее. – Все это очень благородно, только давай обойдемся без громких речей, хорошо?

– Да, но, мама…

– Обе наши семьи хотят, чтобы и ты, и Поль были счастливы. Я правильно сказала, Полина?

– Да, Дженетта, конечно, даже не буду об этом говорить, но…

– Вот видишь, Фен, – перебила Дженетта. – Тетя Полина, слава богу, даже не будет об этом говорить.

Полина, чрезвычайно раздосадованная, отошла вместе с Дездемоной в угол.

Дженетта предложила Агате сигарету.

– Вероятно, я сейчас повела себя не лучшим образом, – по-свойски призналась она, – но если честно, то все эти оголенные душевные раны меня удручают. Мистер Ретисбон сказал, что скоро возвращается ваш муж. Представляю, как вы радуетесь и волнуетесь.

– Да, – кивнула Агата. – Угадали.

– А все остальное будто куда-то отодвинулось и стало нереальным и даже двухмерным, да? Со мной было бы именно так.

– Да, точно. Меня это отчасти сбивает с толку.

– Если на то пошло, то Анкреды и в самом деле фигуры двухмерные. Особенно мой свекор. Вам это облегчало работу над портретом или наоборот?

Вопрос был занятный, но Агата не успела на него ответить, потому что в эту минуту Седрик, раскрасневшийся и самодовольно сияющий, распахнул дверь и, встав в романтическую балетную позу, помахал платочком.

– Мои дорогие! – крикнул он. – Алле оп! Великий миг настал. Приглашаю вас в наш маленький театр. Милейшая миссис Аллен, вас сегодня следовало бы чествовать вместе со Старцем. Вообразите: юные девы в образе голубок опускаются вниз на хитроумной конструкции и, красиво помахивая золочеными крылышками, увенчивают вас лаврами. Дядя Томас мог бы организовать. Панталоша в роли воздушной чаровницы – это был бы восторг! Идемте же.

Мужчины уже собрались в театре. Ярко освещенный партер и ложи, казалось, с надеждой ждали более многочисленной публики. В зал, булькая, неслась музыка патефона, спрятанного где-то за занавесом, который – неизбежная деталь – был украшен гербом Анкредов. Агата почувствовала, что из второстепенного персонажа неожиданно превращается в «звезду». Сэр Генри провел ее по проходу и посадил рядом с собой в первый ряд. Остальные расселись позади них. Седрик с деловым видом суетливо побежал за кулисы.

Сэр Генри курил сигару. Когда он галантно наклонился к Агате, она поняла, что он пил бренди. И, словно в подтверждение, в животе у него громко забурчало.

– Я скажу всего несколько слов, – жарко прошептал он.

Да, его речь была недолгой, но, как обычно, вызвала у Агаты ощущение неловкости. Он шутливо описал ее нежелание браться за портрет. И красочно обрисовал свое удовольствие от каждого сеанса. Затем последовало несколько наивных цитат об искусстве из Тимона Афинского, и наконец:

– Не смею более испытывать терпение публики, – раскатисто прогремел сэр Генри. – Занавес, мой мальчик! Занавес!

Огни в зале погасли, занавес пополз вверх. В тот же миг лучи четырех мощных прожекторов ударили с потолка на сцену. Малиновые шторы раздвинулись, и портрет, совершенно некстати залитый ослепительным светом, предстал взорам зрителей.

Над горделиво повернутой головой в просвете облаков по темному небу летела пририсованная кем-то изумрудно-зеленая корова с алыми крыльями. Из коровы вываливался подозрительный катышек – возможно, черная бомба, но, может быть, и нечто другое.

Глава восьмая

ТРАГЕДИЯ

I

Охватившая Агату паника на этот раз прошла почти мгновенно. То место картины, где была нарисована корова, давно затвердело, и Агата сразу же вспомнила сходные обстоятельства. Тем не менее случившееся вывело ее из себя. Сквозь шум аплодисментов, автоматически грянувших, едва занавес пошел вверх, и смолкших, лишь когда зрителям открылся вид летящей коровы, Агата услышала собственный громкий голос:

– Нет, знаете, это уже слишком!

Седрик – судя по всему, это он поднимал занавес – высунулся из передней кулисы, недоуменно посмотрел в зал, обернулся, увидел портрет, в ужасе прикрыл рот ладонью и вскрикнул:

– Боже мой! Катастрофа!

– Дорогой! – окликнула его Миллеман из заднего ряда. – Седди, милый, что случилось?

Сэр Генри тяжело задышал и, готовясь свирепо взреветь, издал первый рык.

– Все будет в порядке, – заверила его Агата. – Пожалуйста, ничего не говорите. Сейчас я вернусь.

Она гневно прошагала к сцене, поднялась наверх и, пожертвовав своим лучшим кружевным платком, вытерла холст. От коровы осталось только мутное зеленое пятно.

– Здесь где-то был скипидар, – громко сказала Агата. – Пожалуйста, дайте его сюда.

Поль приковылял на сцену со скипидаром и протянул ей свой носовой платок. Седрик примчался с охапкой тряпок. Пятно устранили. Мисс Оринкорт заливалась звонким истерическим смехом, оторопевшие Анкреды гудели, как пчелы. Швырнув за кулисы тряпку и носовой платок, Агата с пылающим лицом вернулась на место. «Не будь это так смешно, я разозлилась бы меньше», – мрачно подумала она.

– Я требую! – кричал сэр Генри. – Я желаю знать, кто этот наглец!

В ответ, перекрывая поднявшийся гул, раздался голос Полины:

– Нет, это не Панталоша! Повторяю тебе, Миллеман, она давно спит. Ее уложили еще в пять часов. Папочка, я протестую! Это не Панталоша!

– Чепуха! – сказала мисс Оринкорт. – Она уже неделю только и знает, что рисует зеленых коров. Я сама видела. Бросьте, дорогуша.

– Папочка, я тебе клянусь!..

– Мама, подожди!..

– Не собираюсь ждать ни секунды! Папочка, у меня есть основания полагать…

– Да послушайте же, подождите! – крикнула Агата, и они разом замолчали. – Все уже в порядке, – сказала она. – Картина не испорчена. Но я должна сказать вам одну вещь. Я приходила сюда перед самым ужином: меня беспокоили эти красные занавески по бокам. Я боялась, что они заденут холст и смажут сырую краску. С картиной тогда все было нормально. Если Панталоша спит и точно известно, что без десяти девять она была в постели, значит, это не ее работа.

– Спасибо, большое вам спасибо, миссис Аллен, – забормотала Полина. – Папочка, ты слышал? Вызови мисс Эйбл. Я требую, чтобы послали за мисс Эйбл! Мой ребенок невиновен, и я это докажу!

– Я сам схожу к Каролине и спрошу, – вдруг заявил Томас. – Она, знаете ли, не из тех, за кем посылают или кого вызывают. Я пойду к ней и спрошу.

Он вышел из зала. Анкреды молчали.

– А я подумала, может, это современный стиль, – неожиданно сказала Миллеман. – Как же он называется?.. Сюрреализм?..

– Милли! – взвизгнул Седрик.

– И какую же особую символику ты усмотрела в летающей корове, которая вела себя, как невоспитанная чайка, прямо у папочки над головой? – спросила Дженетта.

– Поди знай. В наши дни все возможно. – Миллеман неуверенно засмеялась.

Дездемона стояла, склонившись над отцом.

– Он ужасно расстроился, – сообщила она. – Папочка, я бы тебе посоветовала…

– Я иду спать, – заявил сэр Генри. – Я действительно расстроен. И неважно себя чувствую. Я иду спать.

Все встали. Он жестом остановил их.

– Я пойду один. И лягу.

Седрик побежал открыть ему дверь. Даже не взглянув на портрет, сэр Генри прошествовал между рядами – его темный силуэт величественно выделялся на фоне сияющей светом сцены – и с гордым достоинством вышел из театра.

Анкреды тут же хором заговорили. Агата поняла, что у нее не хватит сил заново выслушивать неизбежный перечень проделок Панталоши, гневные протесты Полины, шуточки Седрика и самоуверенные банальности Миллеман. Увидев в дверях слегка взъерошенного Томаса и Каролину Эйбл, она вздохнула с облегчением.

– Я попросил, чтобы Каролина сама вам сказала, поточу что мне бы вы не поверили, – объяснил Томас. – Панталошу вместе с остальными лишайными положили в изолятор. Доктор Уитерс попросил держать их под наблюдением, потому что они принимают какое-то хитрое лекарство. Каролина сидела там с половины восьмого и читала им Книжку. Так что, как видите, Панталоша тут ни при чем.

– Конечно, ни при чем, – бодро подтвердила мисс Эйбл. – Каким образом она могла бы это сделать? Исключено.

– Вот видите, – тихо добавил Томас.

II

Агата осталась в театре вместе с Полем и Фенеллой. Поль включил дежурный свет, и они втроем осмотрели рабочие принадлежности Агаты, сложенные за кулисами.

Ящик с красками кто-то открывал. На внутреннюю прокладку, отгораживающую краски от лежавших в другом отделении листов картона, были выдавлены жирные червяки «изумрудной окиси», темно-зеленого «хрома» и черной «жженой кости». Автор коровы воспользовался одной из больших кистей, обмакнув ее вначале в зеленую, а потом в черную краску.

– Знаете, – сказал Поль, – а ведь на кисти должны быть отпечатки пальцев. – Он робко посмотрел на Агату. – Как вы думаете?

– Родерик, наверно, сказал бы то же самое, – согласилась она.

– Если они там есть и если мы снимем отпечатки пальцев у всех в доме, то можно будет сравнить и прийти к убедительным выводам. Более того, это чертовски интересно.

– Да, но выявить отпечатки и обработать их совсем не так просто.

– Я знаю. Они легко смазываются и так далее. Смотрите! Видите, на ручке, вон там, посредине, – зеленая краска! На ней точно должно было остаться. Я про это читал. Предположим, мы всех попросим. Отказаться им будет неудобно.

– Ой, Поль, давай! – оживилась Фенелла.

– А вы что скажете, миссис Аллен?

– Мой милый мальчик, не думайте, что я хоть что-то понимаю в дактилоскопии. Но что будет интересно, я согласна. И о том, как снимают отпечатки пальцев в полиции, более-менее знаю.

– Я кое-что про это читал, – сказал Поль. – Ну так как? Если мы всех уговорим, а кисть и ящик сами трогать не будем, но надежно спрячем, а потом… вы сможете… вам будет удобно?..

– Я покажу их Родерику немедленно.

– Вот и прекрасно. Сделаем так: я завтра же всем объявлю. Необходима полная ясность. Это какая-то странная и нелепая история. Что вы решили, миссис Аллен?

– Я – «за».

– Ура! – обрадовалась Фенелла. – Я тоже «за». Давайте!

– Договорились. – Поль проворно завернул кисть в тряпку. – Ящик и кисть мы запрем на замок.

– Я возьму их к себе наверх.

– Да? Замечательно!

Они закрыли портрет в кладовке для реквизита и шепотом, точно заговорщики, пожелали друг другу спокойной ночи. Агата чувствовала, что еще один раунд с Анкредами ей не вынести, и, попросив Поля передать остальным ее извинения, поднялась к себе в комнату.

Ей не спалось. Дождь за окном напористо хлестал по стенам башни. Забравшийся в дымоход ветер неуклюже рвался на волю. Таз на лестничной площадке заменили ведром: надоедливая сбивчивая дробь капель стучала ей в уши, как кастаньеты, и действовала на нервы. Еще всего одна ночь, подумала она, а потом – лондонская квартира, где знакомые вещи, где их с мужем будет окружать привычный уют. Вопреки всякой логике ей вдруг стало жаль расставаться с комнатой в башне, и она задумчиво перебирала в памяти нелепые происшествия, случившиеся за то время, пока она здесь жила. Краска на перилах. Пририсованные очки. Надпись гримом на зеркале сэра Генри. Инцидент с надувной «изюминкой». Летающая корова.

Если Панталоша ни при чем, то кто же автор этих идиотских проделок? Если все это натворил только один человек, тогда Панталоша невиновна полностью. Но не могло ли случиться так, что, намазав краской перила, Панталоша невольно положила начало целой серии аналогичных шуток, которые за нее разыграл кто-то другой? Без сомнения, Панталоша славилась подобными проказами, и список ее прошлых подвигов был велик. Агата пожалела, что не знает современных теорий детской психологии. Может быть, как раз такое поведение характерно для ребенка, который считает, что его притесняют, и жаждет самоутвердиться? Но Агата была уверена, что Панталоша говорила правду, когда отрицала свою причастность к проделкам с краской. И, если только мисс Эйбл не лгала, летающую корову нарисовала определенно не Панталоша, хотя ее пристрастие к коровам и бомбам было очевидно. Агата беспокойно повернулась под одеялом; ей почудилось, что сквозь шум ветра и дождя бьют Большие часы. Есть ли закономерность в том, что оба раза добавления к портрету были сделаны на сухих участках холста и тем самым картине ничего не угрожало. Кто из взрослых мог сознательно учесть это обстоятельство? Седрик. Он занимается живописью, хотя, вероятно, пишет только акварели. При всей смехотворности его эстетских выкрутасов, Седрик, как ей казалось, действительно ценил красоту. Он бы чисто инстинктивно не пошел на вандализм такого рода. Да, но если он понимал, что с картиной ничего не случится? Тогда какие же мотивы могли его подтолкнуть? Он, похоже, ей симпатизирует; зачем ему в таком случае уродовать ее работу? Анализируя поведение остальных Анкредов, Агата уныло отбрасывала кандидатуры одну за другой, пока не дошла до мисс Оринкорт.

Что ж, грубоватый, вульгарный юмор этих шуток вполне в ее характере. Ну а если с минимальной долей вероятности – Агата неловко усмехнулась – предположить, что у мисс Оринкорт вызывали недовольство те повышенные знаки внимания, которыми сэр Генри так щедро осыпал гостью? А вдруг она вообразила, что сеансы давали отличную возможность еще дальше развить весь этот флирт с похлопыванием по руке и пожиманием локотка?

– Чушь, – ворочаясь, пробормотала Агата. – Нашла о чем думать среди ночи!

Нет, эта гипотеза, конечно, притянута за уши. Наверно, просто какая-нибудь старуха горничная выжила из ума и занялась глупостями. «Или Баркер», – засыпая, подумала Агата. Стук дождя и шорохи ветра постепенно превращались в какие-то фантастические звуки. Ей снилось, что из темноты к башне устремились самолеты. Уже почти над ее головой они вдруг превратились в зеленых коров, лукаво подмигнули и с игривой ужимкой Седрика начали вываливать на нее мягкие бомбочки, отчетливо приговаривая: «Плюх, плюх, дорогая миссис Аллен».

– Миссис Аллен! Дорогая миссис Аллен, умоляю, проснитесь!

Агата открыла глаза. У кровати стояла Фенелла; полностью одетая. В жидком свете раннего утра лицо ее казалось холодным и совсем белым. Пальцы у нее то сжимались, то разжимались. Уголки рта были опущены вниз, как у готового расплакаться ребенка.

– Господи, ну что еще?

– Я решила, лучше уж пойду и скажу вам. Никто больше не хотел. Они все обезумели. Поль не может оставить свою мать одну, а моя мама пытается успокоить тетю Дези, потому что у той истерика. Мне так страшно, я должна с кем-нибудь поговорить.

– А в чем дело? Что случилось?

– Дедушка… Баркер понес ему чай. И увидел. Он там лежал. Мертвый.

III

Когда в доме, где случилось горе, находится посторонний, его можно только пожалеть. Чувство одиночества, ощущение, что своим присутствием ты мешаешь людям целиком отдаться скорби и что они бы с радостью от тебя избавились, – все это низводит человека до такого униженного состояния, что он с трудом подавляет желание извиниться. И если не найти себе какое-нибудь полезное дело, это состояние лишь усугубляется, поэтому Агата отчасти даже обрадовалась, что Фенелла пришла к ней за утешением. За ночь дрова в камине догорели, и, кинув на тлеющие угли несколько поленьев, она попросила дрожавшую как от озноба Фенеллу раздуть огонь, сама же тем временем умылась, оделась и, когда девушка дала наконец волю слезам, выслушала ее путаный монолог, главной темой которого был разрыв Фенеллы с дедом.

– Как ужасно, что мы с Полем его обидели. Мы себе никогда не простим. Никогда!

– Успокойтесь, – сказала Агата. – При чем здесь это? Вы с Полем имели полное право так поступить.

– Да, но мы вели себя жестоко. Вы же не станете отрицать. Мы его безумно огорчили. Он сам говорил.

Да, сэр Генри говорил это неоднократно и с большим пафосом. Но сейчас не время было намекать, что он не столько расстроился, сколько обозлился. Агата попробовала другую тактику.

– Мне показалось, он с вашим решением уже примирился.

– А вчера вечером! – Фенелла вновь зарыдала. – Когда я подумаю, что мы про него говорили вчера вечером! В гостиной, после того, как вы ушли к себе. Все, кроме моей мамы и Поля. Тетя Милли сказала, что, наверно, у него будет приступ, а я сказала, что мне наплевать, что пусть хоть умрет. Да, так и сказала. А он все это чувствовал! Мы до того жестоко преподнесли ему нашу помолвку, что он вычеркнул из завещания и нас с Полем, и маму, и тетю Полину. Значит, мы его обидели и он переживал!

«Завещание! – вспомнила Агата. – Боже мой, ну конечно. Завещание!..»

– Фенелла, он был уже старый человек. К мне думается, впереди его ждало не слишком радужное будущее, вы согласны? Может, не так и плохо, что он умер сейчас, когда ему казалось, что он все так прекрасно решил. У него был замечательный юбилей.

– Да, и чем он кончился?!

– Что? А, вы про это. Да, действительно.

– Скорее всего, его погубил ужин, – продолжала Фенелла. – Эти горячие раки… Не я одна, мы все так думаем. Доктор Уитерс его предупреждал. И ведь никого даже не было рядом. Он поднялся к себе один – и умер.

– А доктор Уитерс уже?..

– Да. Он был. Баркер сообщил тете Милли, и она позвонила Уитерсу. Он говорит, острый приступ гастроэнтерита. Говорит, должно быть, все случилось вскоре после того, как он ушел наверх. А мы в это время – страшно даже подумать! – говорили про него в гостиной ужасные вещи. Все, кроме Седрика. Он только потешался над нами и злорадствовал. Гаденыш! Небось и сейчас злорадствует.

Где-то вдалеке задребезжал гонг.

– Спускайтесь завтракать, – сказала Фенелла. – Я на еду смотреть не могу.

– Так не годится. Выпейте хоть чашку кофе.

Фенелла судорожно схватила Агату за локоть.

– Знаете, почему вы мне так нравитесь? Потому что вы нисколько не похожи на всех нас. Хорошо, я тоже пойду.

Скорбящие Анкреды – о таком зрелище страшно было даже подумать. Полина, Дездемона и Миллеман уже успели найти в своем гардеробе черные платья, и Агата, лишь войдя в столовую, сообразила, что машинально надела красный свитер. Она пробормотала положенные в таких случаях и мало что выражающие слова сочувствия. Дездемона молча сжала ей руку и отвернулась. Полина залилась слезами и, повергнув Агату в оторопь, взволнованно ее поцеловала. Было непривычно видеть, что Миллеман не улыбается и сидит мертвенно-бледная. В столовую вошел Томас. В глазах у него была растерянность.

– Доброе утро, – поздоровался он с Агатой. – Ужас, правда? До меня пока даже как-то не доходит. Остальные вроде бы уже осознали. Плачут и так далее, а я не могу. Бедный папочка! – Он взглянул на сестер. – Вы ничего не едите. Полина, что тебе положить?

– Ах, Томас! – Полина красноречиво махнула рукой.

– Наверно, потом мне тоже кусок в горло не полезет, но сейчас я все-таки поем. – Он сел рядом с Агатой. – Как повезло, что вы успели закончить портрет. Бедный папочка!

– Томми, – укоризненно выдохнула Полина.

– Но ведь правда повезло, – с мягкой настойчивостью сказал он. – Папочка тоже был бы доволен.

Вошел Поль, и почти сразу за ним – Дженетта, одетая в обычный твидовый костюм. К радости Агаты, они оба, как и Томас, говорили без трагических интонаций.

Миллеман начала рассказывать, как узнали, что сэр Генри умер. По ее словам, в восемь утра Баркер, как обычно, понес сэру Генри чашку разбавленного молока. Подойдя к его комнате, он услышал, как мяукает Карабас. Едва Баркер открыл дверь, кот стрелой вылетел за порог и помчался по коридору. Баркер решил, что сэр Генри забыл вовремя его выпустить, и удивился, как это Карабас не разбудил его своим мяуканьем.

Затем Баркер вошел в спальню. Было еще очень темно. Несмотря на свою близорукость, Баркер все-таки увидел, что сэр Генри лежит поперек кровати. Включив свет, он ужаснулся, выскочил в коридор, добежал до комнаты Миллеман и заколотил в дверь. На стук одновременно откликнулись и Миллеман, и Полина. Не открывая двери, Баркер взволнованным шепотом попросил Миллеман на минуту выйти. Она накинула халат и вышла в холодный коридор.

– Я тут же поняла, – вставила Полина. – Мне подсказал внутренний голос. Я сразу поняла: что-то случилось.

– Ничего удивительного, – заметила Миллеман. – У Баркера нет привычки прибегать ко мне каждое утро.

– Нет, я сразу поняла: это она, Старуха с косой! – твердо стояла на своем Полина. – Я почувствовала.

Вместе с Баркером Миллеман прошла в комнату сэра Генри. Потом послала Баркера будить Томаса, а сама позвонила доктору Уитерсу. Его не было на месте, но уже примерно через час он приехал в Анкретон. Как он считает, вероятной причиной смерти был приступ гастроэнтерита, вызванный несдержанностью за ужином. Приступ оказался настолько сильным, что сердце у сэра Генри отказало, он упал и умер.

– Одного не могу понять, – сказала Полина. – Почему папочка не нажал на кнопку? Когда ему ночью бывало плохо, он всегда звонил. В коридоре для этого проведен специальный звонок, Дези. А шнур с кнопкой висит у него возле кровати.

– Он хотел позвонить, – объяснил Томас. – Мы думаем, он потянулся через кровать, схватился за шнур и, должно быть, как раз в эту минуту упал. У шнура оторван наконечник. Знаете, я, кажется, расхотел есть.

IV

Большую часть этого дня Агата пробыла у себя и в театре: она укладывала чемоданы и прикидывала, как лучше упаковать весь свой немалый багаж. Кот Карабас, судя по всему, решил сегодня погостить в ее комнате. Когда он проскользнул в дверь и задел Агату за ногу, она вспомнила, где он провел эту ночь, и поежилась. Но вскоре они подружились, и она была рада, что он пришел. Вначале, с любопытством наблюдая за ней, он то и дело усаживался на разложенные по комнате платья и свитера. Когда она снимала его, он только урчал, но потом наконец тихо мяукнул и ткнулся носом ей в руку. Нос был горячий. Она заметила, что шерсть у него стоит торчком. «Неужели действительно понимает, что потерял хозяина навсегда?» – подумала она. Карабас вел себя все беспокойнее, и она открыла дверь. Посмотрев на Агату долгим взглядом, кот опустил хвост и побрел по коридору. Ей показалось, что на лестнице он снова замяукал. Агате стало немного не по себе, она снова начала укладывать вещи, но часто отвлекалась, бесцельно бродила по комнате или подходила к окну и глядела на дождь за окном и на сад. Потом ей под руку попался альбом, и, сама не заметив, как это случилось, она принялась рассеянно набрасывать портреты Анкредов. Так прошло полчаса, и вот уже они все, изображенные с долей гротеска, смотрели на нее с листа альбома – ей будет что показать мужу. Виновато спохватившись, она вернулась к чемоданам.

В машину ее багаж целиком бы не поместился, и Томас обещал все самое громоздкое отправить поездом.

Абсурдность происходящего давила на нее. Еще сильнее, чем прежде, она ощущала свое странное, словно подвешенное состояние: казалось, в ее жизни закончен какой-то этап, а следующий пока не начался. Она утратила связь с окружающим миром и даже самое себя видела как бы со стороны. Ее руки складывали и опускали в чемодан платья, свитера, юбки, а мысли, бесцельно блуждая, то возвращались к событиям последних суток, то забегали вперед, в будущее. «В результате говорить буду только я, – в смятении думала она, – в точности как те люди, которые без умолку рассказывают о своих соседях по вагону и о всяких пустяковых дорожных приключениях. А Рори будет скрепя сердце слушать мои истории про каких-то Анкредов, с которыми он не знаком и вряд ли познакомится».

Обед показался ей жутковатым продолжением завтрака. Анкреды сидели на тех же местах, говорили теми же проникновенными голосами и по-прежнему так театрально выражали свою скорбь, что у Агаты против воли закрадывались сомнения в ее искренности. Думая о своем, она лишь изредка краем уха ловила разрозненные обрывки новостей: мистера Ретисбона переселили в дом священника, Томас все утро звонил в газеты и диктовал некролог. Похороны будут во вторник. Тихие голоса за столом все бормотали и бормотали. Услышав вдруг свое имя, она поняла, что к ней обращаются за советом, и на минуту включилась в разговор. В каком-то еженедельнике пронюхали про портрет («Найджел Батгейт!» – догадалась Агата) и хотят прислать фотографа. Впопад ответив на несколько вопросов, она даже сумела предложить что-то дельное. Седрик все это время сидел, капризно надувшись, и, только когда речь зашла о портрете, немного оживился, но потом опять замолчал и лишь нервно кивал головой в знак согласия. Постепенно главной темой разговора стала мисс Оринкорт: она еще утром передала, что не в состоянии появляться на людях, и потому завтракала и обедала у себя в комнате.

– Я видела, какой ей понесли завтрак, – со слабым намеком на смех сказала Миллеман. – Аппетит она, похоже, не потеряла.

– Тю! – Анкреды хором вздохнули.

– А нам хотя бы сообщат, как долго она намерена здесь пробыть? – спросила Полина.

– Думаю, недолго, – сказала Дездемона. – Лишь до тех пор, пока завещание не вступит в силу.

– Да, но все-таки… – начал Седрик, и все повернулись к нему. – Не знаю, насколько прилично и своевременно сейчас об этом говорить, но все-таки интересно, удержит ли прелестная Соня свои позиции, если учесть, что она не замужем? Меняет ли что-нибудь тот факт, что она не может считаться вдовой Стар… – простите – нашего дорогого дедушки? Или не меняет?

За столом наступила напряженная тишина. Ее нарушил Томас.

– А вообще-то да. Конечно. – Он растерянно поглядел по сторонам. – Вероятно, в зависимости от того, как сформулировано в завещании. Смотря, что там написано: «завещаю Соне Оринкорт», или «моей жене», или как-нибудь еще.

Полина и Дездемона уставились на Томаса долгим взглядом. Седрик дрожащими пальцами пригладил волосы. Фенелла и Поль молча смотрели себе в тарелки.

– Неприятности следует рассматривать по мере их поступления, – с потугой на непринужденность заявила Миллеман. – Так что пока мы можем об этом не думать.

Полина и Дездемона переглянулись. Миллеман произнесла сакраментальное «мы».

– Как это ужасно, – отрывисто сказала Фенелла. – Говорить о завещании, когда дедушка еще там, наверху… когда он лежит там… – кусая губы, она замолчала.

Агата увидела, как Поль погладил ее по руке. Молчавшая весь обед Дженетта посмотрела на дочь с беспокойной и чуть осуждающей улыбкой. «До чего она не любит, когда Фенелла ведет себя как остальные Анкреды», – подумала Агата.

– Моя дорогая Фен, – пробормотал Седрик, – тебе, конечно, легко вести себя благородно, замышлять о высоких материях и не волноваться о завещании. В том смысле, что тебе ведь в любом случае ничего не светит.

– А вот это, Седрик, уже оскорбление, – сказал Поль.

– Все доели? – торопливо спросила Полина. – Если да, то… Миссис Аллен, может быть, мы?..

Извинившись, Агата сослалась на занятость, и дамы проследовали в гостиную без нее.

Когда она входила в зал, к дому подъехала машина. Баркер, видимо, поджидал ее и уже вышел на крыльцо. Он впустил в вестибюль троих бледных мужчин в деловых и очень черных костюмах. На всех троих были широкие черные галстуки. Двое несли черные чемоданчики. Третий, взглянув на Агату, тихо произнес что-то неразборчивое.

– Вон туда, пожалуйста. – Баркер провел их через зал в маленькую приемную. – Я доложу сэру Седрику.

Сэру Седрику?! Дверь приемной закрылась, Баркер ушел выполнять свою миссию, а Агата все еще осмысливала это официальное признание Седрика новым обладателем титула. Ее взгляд остановился на столике, куда старший из троих мужчин подчеркнуто скромно, отработанным, как у фокусника, скользящим движением то ли бросил, то ли положил визитную карточку. Да, он ее не просто положил, а успел слегка подтолкнуть вперед указательным пальцем, и она косо высовывалась из-под книги, которую Агата принесла сюда из библиотеки, чтобы как-то скрасить время до ужина. Надпись на карточке была набрана шрифтом чуть крупнее принятого, буквы были жирного черного цвета:

КОМПАНИЯ «МОРТИМЕРЫ И ЛОУМ» Организация похорон…

Правый угол карточки был скрыт под книгой. Агата приподняла ее.

…и бальзамирование, – прочла она.

Глава девятая

РОДЕРИК АЛЛЕН

I

Пароход, будто сменив настроение, сбавил скорость, и пассажиры поняли, что долгое путешествие подходит к концу. Ритмичный стук двигателя умолк. Сквозь плеск волн, слепо тыкающихся в борта, сквозь крики чаек, голоса людей и лязг железа доносился шум причалов, а сквозь него просачивался далекий гул большого города.

В этот ранний час Лондонский порт, казалось, застыл – так бледный, изнуренный болезнью человек застывает в ожидании мига, когда к нему вернутся силы. Редкий туман над навесами и складами еще не рассеялся. Вдоль кромки берега тускло мерцали бусинки огней. На крышах, швартовых тумбах и тросах поблескивал иней. Родерик так давно не отпускал поручень, что холод железа, пройдя сквозь перчатки, грыз ему ладони. На причале группками толпились люди – первые вестники цивилизации, еще отделенной от пассажиров быстро сокращавшейся полосой воды. Окутанные паром дыхания, эти группки состояли преимущественно из мужчин.

Женщин было всего три, одна из них – в красном берете. Вместе с лоцманом на катере прибыл инспектор Фокс. Родерик не ожидал к себе такого внимания; встреча растрогала и обрадовала его, но поговорить с Фоксом они сейчас все равно бы не смогли.

– Миссис Аллен вон там, в красном берете, – раздался у него за спиной голос Фокса. – Извините, мистер Аллен, но мне сейчас надо потолковать с одним человеком. Наша машина стоит за таможней. Я буду ждать вас там.

Когда Родерик повернулся поблагодарить его, Фокс уже шагал прочь: аккуратный, в простом пальто, своим видом он как нельзя точно соответствовал своему стилю работы.

И вот уже до берега остался лишь темный пролив, расстояние не шире канавы. Матросы на причале подошли к швартовым тумбам и, задрав головы, глядели на пароход. Один из них поднял руку и звонко прокричал какое-то приветствие. С палубы полетели тросы, а еще через мгновение пароход мягко тряхнуло, и он окончательно замер.

Да, там, внизу, – Агата. Вот она идет вперед. Руки глубоко засунуты в карманы пальто. Щурясь, обводит глазами палубу, ее взгляд постепенно приближается. И в эти последние секунды, дожидаясь, когда Агата его увидит, Родерик понял, что, как и он сам, она очень волнуется. Он махнул рукой. Они поглядели друг на друга, и на лице ее появилась улыбка, полная удивительной, только ему предназначенной нежности.

II

– Три года, семь месяцев и двадцать четыре дня вдали от жены – чертовски долгий срок. – Родерик посмотрел на Агату: обхватив колени, она сидела на коврике перед камином. – Вернее, вдали от тебя, – добавил он. – Вдали от Агаты Трои, которая, как это ни поразительно, приходится мне женой. Когда я обо всем этом думал, в голову лезло бог знает что.

– Боялся, что нам не о чем будет говорить и мы оба оробеем?

– Значит, ты тоже этого боялась?

– Говорят, такое случается. Легко могло случиться и с нами.

– Я даже подумывал, может, стоит процитировать Отелло – помнишь ту сцену, когда он прибывает на Кипр? Как бы ты себя повела, если бы я сгреб тебя в охапку прямо в таможне и начал: «О, моя воительница!»?

– Наверно, в ответ щегольнула бы какой-нибудь цитатой из «Макбета».

– Почему из «Макбета»?

– Если начну объяснять, сразу исчерпаю все заготовленные темы. Рори…

– Да, любовь моя?

– Я тут довольно необычно общалась с Макбетом. – Агата нерешительно поглядела на него из-под растрепавшейся челки. – Не знаю… может, тебе будет неинтересно. Это долго рассказывать.

– Если рассказывать будешь ты, вряд ли будет так уж долго, – сказал он и, наблюдая за ней, подумал: «Ну вот, теперь она опять смутилась. Нам нужно заново привыкать друг к другу».

По складу ума Родерик был придирчивый аналитик. Все свои мысли, даже такие, от которых другой бы предпочел отмахнуться, он подвергал тщательному, исчерпывающему разбору. Дорога домой была долгой, и в пути он часто спрашивал себя, а что, если годы разлуки воздвигли между ним и Агатой прозрачную стену и в глазах друг друга они не прочтут любви? Как ни странно, эти опасения возникали у него в те минуты, когда он тосковал по Агате и хотел ее особенно остро. А потом, в порту, едва она, еще не видя его, шагнула вперед, все его существо пронизало такой жаркой волной, что он не думал уже ни о чем. И лишь когда – пока всего один раз – уловил в ее взгляде то, очень интимное, что знал только он, твердо понял: его любовь не прошла.

Но радость, которую он испытывал сейчас, видя ее перед собой в этой до странного знакомой комнате, еще должна была пройти проверку на прочность. Совпадают ли их мысли? Может ли он быть в ней уверен так же, как в себе? Пока его не было, ее жизнь во многом изменилась. О ее новых коллегах и знакомых он не знал почти ничего – она писала о них скупо. Но, похоже, сейчас он узнает больше.

– Садись ближе и рассказывай, – сказал Родерик. Агата передвинулась на прежнее место, прислонилась к креслу, и он, чуть успокоившись, так ею залюбовался, что пропустил начало рассказа. Но выработанная годами, въевшаяся в кровь привычка тщательно выслушивать показания взяла верх. И сага об Анкретоне завладела его вниманием.

Вначале Агата рассказывала несмело, но, видя его интерес, ободрилась. Постепенно она вошла во вкус и даже достала альбом с рисунками, которые набросала в башне. Взглянув на забавные фигурки с непомерно большими головами, Родерик хмыкнул.

– Помнишь, когда-то была игра «Счастливые семьи»? – сказал он. – В нее играли специальными картами. Эти портреты прямо с тех карт.

Она согласилась и заметила, что в Анкредах тоже есть что-то неправдоподобное. Описав их чудачества и манеры, она стала подробно рассказывать о проделках с красками и прочих нелепых шутках. Родерик слушал с растущим беспокойством.

– Подожди-ка, – прервал он ее. – Эта чертова девчонка под конец все-таки испортила твою картину или нет?

– Да нет же! И чертова девчонка ни в чем не виновата. Вот, слушай…

Чуть посмеиваясь над ее дедуктивным методом, он слушал.

– Вообще-то, знаешь ли, вполне можно допустить, что она это слово пишет и так и этак: когда «дедышка», а когда «дедушка», хотя, конечно, наблюдение интересное.

– Важнее всего другое – то, как она держалась. Я совершенно уверена, что это не ее работа. Да, я понимаю, за ней числится множество проказ такого рода… Нет, подожди, пока я дойду до конца… Перестань приставать к свидетелю.

– А почему бы и нет? – Родерик наклонился к ней, и минуты две в комнате была полная тишина.

– Итак, продолжаю, – сказала Агата, и на этот раз он дал ей договорить до конца.

История была необычная. Интересно, понимает ли она сама, насколько необычно все, что она рассказала?

– Не знаю, удалось ли мне передать общую атмосферу абсурда в этом полусумасшедшем доме, – сказала она. – И потом, все эти очень странные мелкие детали и совпадения… Например, книжка о бальзамировании и пропавшая банка с крысиной отравой.

– А почему ты видишь тут какую-то связь?

– Не знаю. Вероятно, потому, что там и там фигурирует мышьяк.

– Мой ангел, уж не решила ли ты преподнести мне в подарок дело об умышленном отравлении? И это когда я только что вернулся в твои объятия!

– Что ж, – после паузы сказала она, – ты, конечно, можешь и не до такого додуматься, – и, повернувшись, посмотрела на Родерика через плечо. – Между прочим, его действительно бальзамировали. Компания «Мортимеры и Лоум». Я случайно видела этих джентльменов в Анкретоне, они приехали с черными чемоданчиками. Единственное, что меня смущает, – я не представляю, чтобы кто-то из Анкредов был способен планомерно, день за днем подсыпать человеку яд. А в остальном все вписывается.

– Я бы сказал, даже чересчур гладко. – Поколебавшись, он все же спросил: – Ну а другие странные мелкие детали?

– Мне бы хотелось знать, о чем хихикали Седрик и мисс Оринкорт в Большом будуаре, а также: смеялась ли мисс Оринкорт в двуколке или все-таки кашляла. И что она купила в аптеке. Еще я бы хотела побольше узнать про Миллеман. По ней никогда не определишь, о чем она думает; ясно только, что со своим гнусным сыночком она носится как с писаной торбой. Ведь она же понимала, что ее Седрику будет на руку, если сэра Генри восстановить против бедняги Панталоши. Кстати, насчет летающей коровы у Панталоши железное алиби. В виде очень опасного лекарства. От стригущего лишая.

– Эта бандитка принимает таллий?

– Ты знаешь, что это такое?

– Слышал.

– Так вот, таллий и есть ее алиби, – сказала Агата. – Давай я лучше объясню подробнее.

– Да, – кивнул Родерик, когда она закончила, – в случае с коровой она вне подозрений.

– Она не причастна ни к одной из этих шуточек, – твердо заявила Агата. – И я сейчас жалею, что мы с Полем и Фенеллой не провели тот эксперимент.

– Что еще за эксперимент?

– Нам для него требовалась твоя помощь. – Краем глаза Агата поглядела на мужа.

– Ах, моя помощь?!

– Да. Мы спрятали кисть, которой пользовался автор коровы, и собирались снять у всех отпечатки пальцев, чтобы ты потом сравнил. Ты бы не согласился?

– Любовь моя, чтобы тебя порадовать, я сравнил бы их даже с отпечатком ноги Чингисхана.

– Но мы ничего не успели. Как вы с мистером Фоксом любите выражаться, вмешалась смерть. Смерть сэра Генри. Между прочим, тот, кто намазал мне перила, тоже оставил пару отпечатков. На стене. Вот пройдет какое-то время после похорон, и я могла бы напроситься в Анкретон, а ты бы заехал за мной и попутно привез бы туда этот ваш распылитель с порошком и черные чернила. Нет, но правда ведь очень странная история?

– Да, – согласился он, потирая нос. – Довольно странная. На пароходе по местному радио сообщали о смерти Анкреда, но я и не подозревал, что ты была в центре событий.

– Мне старик нравился, – помолчав, сказала Агата. – Конечно, он был жуткий позер и вел себя так, что я иногда не знала, куда деваться, но мне он все равно нравился. Да и писать его было одно удовольствие.

– Портрет получился?

– По-моему, да.

– Хотелось бы посмотреть.

– Возможно, когда-нибудь увидишь. Он завещал его государству. А как в таких случаях поступает государство? Думаю, портрет сдадут в музей и повесят куда-нибудь в угол, где потемнее. Одна газета – подозреваю, что это еженедельник Найджела Батгейта, – решила его сфотографировать. Может быть, пришлют потом пару снимков.

Но Родерику не пришлось ждать долго. Фотография портрета в сопровождении короткой заметки о похоронах появилась в газете Найджела в тот же вечер. В заметке сообщалось, что сэр Генри с немалой по тем временам пышностью был похоронен в семейном склепе Анкредов в Анкретоне.

– Он-то надеялся, что отечество распорядится иначе, – сказала Агата.

– Думал, похоронят в Вестминстерском аббатстве?

– Подозреваю, что так. Бедный сэр Генри! Жалко, не сбылась его мечта. Ну что ж, – она отложила газету, – лично для меня история с Анкредами на этом кончается.

– Кто знает, – неопределенно отозвался Родерик. Внезапно ему надоели разговоры об Анкредах, как и все прочее, что до сих пор мешало перевести его встречу с женой в следующую, не такую робкую фазу, и он протянул к Агате руки.

Воссоединение семьи Алленов важно для нашего сюжета лишь в той степени, в какой это событие повлияло на отношение Родерика к рассказу Агаты об Анкредах. Услышь Родерик эту историю в другое время, он пусть с неохотой, но все же, вероятно, задумался бы над некоторыми ее загадками. А в тех обстоятельствах она была для него не более чем, так сказать, музыкальной паузой между увертюрой и главной частью, поэтому он тут же выбросил ее из головы.

Три дня они провели неразлучно, если не считать поездки Родерика в Управление, где у него состоялась длительная беседа с шефом контрразведки. Было решено, что по крайней мере на время он вернется на свою прежнюю должность в Скотленд-Ярд. Во вторник утром, когда Агата пошла на работу, он проводил ее до половины пути, посмотрел, как она завернула за угол, и, немного волнуясь, направился в знакомое здание, где его ждала встреча со старыми коллегами.

Что ни говори, а было приятно снова пройти через пустой, пахнущий линолеумом и углем служебный вестибюль, а потом заглянуть в скромный кабинет, где на стене висели скрещенные мечи, памятные фотографии и подкова и где начальник уголовно-следственного отдела с явным удовольствием пожал ему руку. Было странно и приятно снова сесть за свой прежний стол в комнате с табличкой «старший инспектор» и ужаснуться числу поджидающих его нераскрытых дел.

Родерик рассчитывал, что посплетничает с Фоксом и тот введет его в курс дела, но Фокса вызвали куда-то за город, и вернуться он должен был только к вечеру. А пока что Родерик занялся одним из своих старых знакомых, неким Донованом, по кличке Косой, который, пережив два военных трибунала и шесть месяцев заключения в тюрьме Бродмур, а также успешно увернувшись от падавшей ему на голову бомбы, оставил безошибочные следы своего таланта на дверном замке антикварного магазина в Челси. Приведя в движение рычаги сложного полицейского аппарата, призванного выследить Косого и доставить по месту назначения, Родерик вернулся к своей картотеке.

Ничего суперпотрясающего там не было: обычные уголовные дела. Его это порадовало. За три года работы в контрразведке он с избытком хлебнул и непредвиденных опасностей, и подъемов по тревоге – бог свидетель. Так пусть уж его возвращение в Скотленд-Ярд будет спокойным.

В это время позвонил Найджел Батгейт.

– Слушай, Агата уже читала про завещание?

– Какое завещание? Чье?

– Старого Анкреда. Она же рассказала тебе про Анкредов?

– Да, конечно.

– Это в утренней «Таймс». Прочти. Анкредов родимчик хватит.

– А что старик натворил? – равнодушно спросил Родерик. Ему почему-то не хотелось снова слышать про Анкредов.

В трубке раздалось хихиканье.

– Ладно, Найджел, выкладывай. Что он натворил?

– Натянул им нос.

– Каким образом?

– Все подчистую отписал Соне Оринкорт.

III

Когда Родерик все так же неохотно проглядел в газете завещание, он понял, что Найджел несколько упростил ситуацию. Сэр Генри срезал долю Седрика, оставив ему только прилагавшийся к титулу обязательный минимум, определил по тысяче фунтов единовременно каждому из своих детей, Миллеман и доктору Уитерсу, а все прочее завещал Соне Оринкорт.

– Да, но… А как же его речь на ужине и то, первое завещание? – ошеломленно сказала Агата, когда он показал ей газету. – Неужели это был розыгрыш? Тогда мистер Ретисбон должен был знать. Или… Рори, по-моему, все решила летающая корова. Он тогда так обозлился, что, наверно, немедленно вызвал к себе мистера Ретисбона и составил новое завещание.

– Но он ведь считал, что корову нарисовала Панталоша. Зачем было вымещать зло на всей семье?

– Может быть, Томас или кто-то другой поднялся к нему и рассказал, какое у Панталоши алиби. Сэр Генри не знал, кого подозревать, и проклял всю честную компанию.

– Кроме мисс Оринкорт.

– О себе она уж как-нибудь позаботилась, – убежденно сказала Агата.

Новость ее взбудоражила, и весь вечер она то и дело возвращалась к этой теме.

– Что теперь делать Седрику, представляешь? Я уверена, ему не на что будет содержать Домик-пряник. Это он так Анкретон называет, я тебе говорила? Наверно, передаст его государству. Тогда мою картину повесят на ее законное место – там сплошная рябь от витражей, – и все останутся довольны. Воображаю, как будет злорадствовать Соня!

Агата внезапно замолчала, словно что-то не договорив. Родерик увидел, как она нервно стиснула руки. Перехватив его взгляд, Агата отвернулась.

– Давай не будем больше об Анкредах, – сказала она. – Бедняги!

– Что тебя мучает? – неловко спросил Родерик.

– Ничего, – быстро ответила Агата. Но он ждал, и вскоре она к нему подсела. – Скажи мне только одну вещь. Предположим, ты узнал бы про Анкредов не от меня, а от кого-то другого или, например, где-нибудь прочитал бы. Ведь все-таки тут очень много разных загадочных и странных деталей… Что бы ты тогда подумал? Я в том смысле… – Агата нахмурилась и поглядела на свои сцепленные пальцы. – Тебе все это не напоминает начало какой-нибудь страшноватой главки из «Знаменитых уголовных процессов»?

– Тебя это серьезно так волнует? – помолчав, спросил он.

– Как ни странно, да.

Родерик встал с кресла, отошел от Агаты и повернулся к ней спиной.

– Хорошо, – хрипло сказал он после долгой паузы. – В таком случае давай лучше поговорим откровенно.

– Ты о чем? – неуверенно спросила она. – Что случилось?

– Конечно, я веду себя глупо, но давай уж раз и навсегда расставим точки над «i». Есть вещи, которые для меня святы. Когда я после работы возвращаюсь домой, у меня и в мыслях нет обсуждать с женой за чашкой чаю очередное убийство. Дела об убийствах мне попадались, но разве я тебе о них когда-нибудь рассказывал?

– Но, Рори, я бы ничуть не возражала.

– Понимаешь, для меня это своего рода проявление дурного вкуса. Нет, получается, я себя нахваливаю. Знаю, логическому объяснению это не поддается. Короче, если моя работа тебе не по душе, я просто должен сменить профессию.

– Ты придумываешь бог знает что. Я давно избавилась от всех этих снобистских предубеждений.

– А я не хотел, чтобы ты от них избавлялась, – сказал он. – Говорю тебе, у меня дурацкие принципы.

Вопреки его надежде она все-таки спросила:

– Значит, ты думаешь, тут что-то нечисто… с Анкредами?

– К черту твоих Анкредов! Нет, так не пойдет. Хорошо, давай разберемся, чтобы больше к этому не возвращаться. Хочешь, я прослежу ход твоих рассуждений? Итак, в их уродской гостиной лежит книга о бальзамировании. В ней подчеркивается, что для этой процедуры применяют мышьяк. Старый Анкред хвастался, что велел себя бальзамировать. Книжку мог прочитать любой. Видели, как ее читала Соня Оринкорт. В доме пропала банка с крысиной отравой, то бишь опять же с мышьяком. Старик умер сразу после того, как изменил завещание в пользу мисс Оринкорт. Вскрытие не производили. Если произведут сейчас, то наличие мышьяка объяснят бальзамированием. Все сходится, да?

– Пожалуй.

– Тебя мучает вопрос, можно ли в эту схему вписать краску на перилах, летающую корову и прочие шутки-прибаутки?

– Когда ты все так разложил, что-то не очень вписывается.

– Молодец! – Он повернулся к ней. – Это уже лучше. Продолжим. У тебя есть подозрение, что все эти милые каверзы подстроила мисс Оринкорт, чтобы восстановить старика против любимой внучки. Так?

– Да. Или Седрик. У него могла быть та же цель. Понимаешь, пока не начались «изюминки» и коровы, Панталоша, образно говоря, шла на два корпуса впереди всех.

– Да. Короче, ты подозреваешь, что либо кто-то из Анкредов – скорее всего, Седрик, – либо мисс Оринкорт убили старика и, более того, предварительно вывели из игры основного конкурента.

– Я тебя слушаю, и мне уже самой кажется, что это абсурд. Как после кошмарного сна: проснешься – страшно, а потом понимаешь – глупости.

– Очень хорошо! – похвалил он. – Но пойдем дальше. Итак, если старика отравили пропавшим мышьяком, значит, убийство было задумано задолго до юбилея. Миллеман ведь говорила, что банка с отравой пропала достаточно давно. Так?

– Так. Хотя, если…

– Хотя, если старика убила сама Миллеман, то, следовательно, историю с пропажей она выдумала специально, чтобы впоследствии быть вне подозрений.

– Да, я говорила, что по Миллеман не поймешь, о чем она думает, но из этого вовсе не вытекает, что она замышляла убийство.

– А разве я сказал, что вытекает? Господь с тобой! Итак, если сэра Генри убил кто-то из Анкредов, выходит, убийцу подтолкнула речь сэра Генри на ужине и преступник еще не знал, что сэр Генри в тот же вечер составил новое завещание. При условии, что второе завещание было действительно составлено в тот же вечер.

– Если, конечно, его не убил просто со злости кто-нибудь из второстепенных наследников, посчитавший, что старик его надул.

– Или Фенелла и Поль, которым он вообще ничего не оставил. Да. Вот именно.

– Фенелла и Поль на такое не способны, – твердо сказала Агата.

– Ну а если убийца – Дездемона, или Томас, или Дженетта…

– Дженетта и Томас исключаются.

– …то версия об авторе шуток никуда не вписывается, потому что, когда начались первые проделки, ни одного из них в Анкретоне еще не было.

– В итоге остаются Соня Оринкорт, Седрик, Миллеман и Полина.

– Насколько я понимаю, ты в основном подозреваешь мисс Оринкорт и Седрика.

– В первую очередь Соню, – призналась Агата.

– Хорошо, тогда расскажи, моя радость, что эта дама собой представляет. Хватило бы у нее ума придумать такой план? Могла ли книга о бальзамировании подсказать ей, что, если в трупе обнаружат мышьяк, этот факт ничего не докажет?

– Она в той книге не поняла бы ни бельмеса, – уверенно сказала Агата. – Старый, стилизованный шрифт, буквы бледные, вместо «с» почти всюду «ф». Соня не из тех, кто станет с интересом изучать библиографические редкости, если, конечно, они не представляют интереса в более понятном ей денежном выражении.

– Теперь тебе полегчало?

– Да, спасибо. Я уже и сама кое-что сообразила. Мышьяк ведь действует очень быстро, правильно? И у него отвратительный вкус. Сэр Генри не мог проглотить его за ужином, потому что когда он уходил из театра, то, хотя и клокотал от ярости, чувствовал себя вполне нормально. А если… а если Соня подсыпала мышьяк ему в овлатин211 – или не знаю, что там ему наливали на ночь в термос, – то разве мог он по глоточку выпить смертельную дозу и не заметить странного вкуса?

– Вряд ли.

Оба снова замолчали. «Телепатия дело сомнительное, – подумал Родерик. – Но попробую. Думай о другом! Интересно, она расслышала?»

Зазвонил телефон, и Родерик с радостью снял трубку. Звонил инспектор Фокс. С работы.

– Где же вас носило, старый вы черт? – В голосе Родерика была та особая сердечность, с какой мы приветствуем явившегося на помощь.

– Добрый вечер, мистер Аллен. Не хотелось бы причинять неудобства вам и миссис Аллен, но если вы не против…

– Приходите, приходите, – перебил Родерик. – Какие могут быть неудобства? Агата будет очень рада; правда, дорогая? Это Фокс.

– Конечно, – громко сказала Агата. – Пусть обязательно приходит.

– Вы очень любезны, – продолжал Фокс в своей размеренной манере. – Полагаю, я все-таки обязан сначала объяснить. Тут возник один вопрос по нашей части. Я бы сказал, совершенно необычные обстоятельства. Просто, я бы сказал, contretemps212.

– Браво, Фокс, произношение у вас стало лучше.

– Мне бы побольше практики, сэр. Но, возвращаясь к нашему разговору… Полагаю, вам захочется, фигурально говоря, проконсультироваться с миссис Аллен. Насколько я могу судить, она сейчас рядом с вами.

– Что такое? – быстро спросила Агата. – Я слышала. В чем дело?

– Да, Фокс, – помолчав, сказал Родерик. – Но в чем дело?

– Это касается покойного сэра Генри Анкреда. Когда приеду, объясню, сэр. Пришло анонимное письмо.

IV

– Совпадения случаются часто, – надевая очки, сказал Фокс и разгладил на колене листок бумаги. – Думаю, вы согласитесь, сэр, что в нашей работе к ним привыкаешь. Вспомните, например, дело Гатериджа, когда наш сотрудник случайно попал в ту самую машину. Или дело Томпсона и Байуотерса…

– Я вас умоляю! – не выдержал Родерик. – Признаем, что совпадения случаются, и обойдемся без примеров. Тем более что пример налицо. Да, то, что моя жена гостила у Анкредов в их дурацком замке, самое что ни на есть неожиданное совпадение, и поставим на этом точку, черт побери! – Он посмотрел на Фокса: тот, как всегда, был почтительно-невозмутим и слушал с внимательным, серьезным видом. – Простите, Фокс. Я веду себя глупо, но у меня сложное отношение к собственной работе. Я стараюсь четко отграничить ее от моей личной жизни. Как, вероятно, заявили бы русские, очень нереалистический подход, и тем не менее наша жизнь с Агатой для меня – одно, а расследование преступлений – совершенно другое. Так надо же было, чтобы судьба дала мне под дых и, как на блюдечке, преподнесла Агате эту историю! Если там что-нибудь нечисто, Агате придется выступать свидетелем.

– Но, сэр, возможно, там ничего такого нет.

– Очень разумно. Именно это я только что вдалбливал Агате битый час.

Глаза у Фокса округлились.

– Да-да, она успела прийти к выводу, что юбилей в Анкретоне попахивал чем-то подозрительным.

– Вот как? – медленно произнес Фокс. – Неужели?

– Да, представьте себе. Она специально вышла, чтобы нам не мешать. Я могу хоть сейчас все вам рассказать, или, если хотите, расскажет она сама. Но вначале я лучше послушаю вас. Что это за бумага?

Фокс протянул письмо Родерику.

– В Ярд оно поступило вчера, прошло через обычные инстанции, потом наконец попало на стол к шефу, и сегодня вечером он меня вызвал. Вы к этому времени уже ушли, но шеф просил, чтобы я с вами переговорил. Письмо было в белом конверте, адрес написан печатными буквами: Лондон, Скотленд-Ярд, Уголовно-следственный отдел. Штемпель почтового отделения у вокзала «Виктория».

Родерик взял листок. Бумага была разлинована бледными линиями не совсем обычного светло-желтого цвета, сбоку были проведены поля. В письме лаконично и категорически заявлялось:

ЕСТЬ ОСНОВАНИЯ ПОЛАГАТЬ, ЧТО В СМЕРТИ СЭРА ГЕНРИ ПОВИНЕН ТОТ, КОМУ ОНА ПРИНЕСЛА НАИБОЛЬШУЮ ВЫГОДУ.

– Водяные знаки – торговая марка писчебумажной фирмы «Кресент скрипт», – сказал Фокс. – Такие анонимки вещь обычная. За этим может ничего не стоять, сами знаете. Но, как всегда, придется проверить. Полагаю, надо поговорить с начальником тамошней полиции. И с врачом, который лечил старого Анкреда. Может быть, он сумеет внести какую-то ясность. Вот и все.

– Врач, конечно, постарается, – мрачно заметил Родерик. – Даже не сомневайтесь.

– Пока что шеф рекомендовал, чтобы я вам доложил и заодно поболтал с миссис Аллен. Он вспомнил, что перед вашим приездом она гостила в Анкретоне.

– Чтобы вы мне доложили? Другими словами, если что-то всплывет, он хочет, чтобы делом занялся я?

– Да, сэр, мне так показалось. Он еще пошутил, что в нашей практике пока не было случаев, чтобы первые показания следователь получал от собственной жены.

– Остряк выискался! Старый он осел! – непозволительно вспылил Родерик.

Фокс тактично потупил глаза.

– Ну ладно, давайте отыщем Агату, сядем и вместе обмозгуем эту галиматью. Агата у себя в мастерской. Пойдемте.

Агата встретила Фокса очень бодро.

– Я уже в курсе, мистер Фокс, – сказала она, пожимая ему руку.

– Вы меня извините, – начал Фокс, – мне, право, очень неловко…

– И совершенно зря, – перебила Агата. – Что вы извиняетесь? Вам нужно со мной поговорить? Пожалуйста. Ничего страшного.

– Сейчас мы присядем, и я по порядку изложу все, что ты рассказывала, – сказал Родерик. – Если в чем ошибусь, поправишь, а если вдруг вспомнится что-то еще, дополнишь. Ничего больше нам пока не надо. Пойми, дорогая, письмо может оказаться полной ерундой. Анонимщики пишут в Скотленд-Ярд так же часто, как пенсионеры – в «Таймс». Итак, Фокс, внимайте. Сага об Анкредах – расскажу, как смогу.

Методично излагая слышанное от Агаты, он на ходу соотносил между собой различные события, то вычленял, то вновь вплетал в ткань повествования отдельные самостоятельные линии и под конец свел их все воедино.

– Ну как? – закончив, спросил он Агату и с удивлением увидел в ее глазах восторг, будто он показал ловкий фокус.

– Исчерпывающе полно и точно, – сказала она. – Я потрясена.

– Итак, Фокс? Какие выводы?

Фокс потер подбородок.

– Знаете, сэр, я нередко задаю себе вопрос: почему, едва мы начинаем искать связь между обстоятельствами почти любой внезапной смерти, они кажутся нам подозрительными? Что я хочу сказать: крысиный яд держат дома многие и пропадает он тоже у многих. В больших домах вещи теряются часто.

– Очень разумно, Фоксик.

– Что же касается старинной книги о бальзамировании, сэр, то я задаю себе вопрос: разве не мог кто-нибудь полистать ее после похорон, а затем постепенно настроить свои мысли на тот же лад, что и миссис Аллен? Вы говорите, Анкреды не жалуют мисс Оринкорт и, вероятно, обиделись на покойного сэра Генри за его завещание. Кроме того, как я понял, они люди чрезмерно эмоциональные, легковозбудимые…

– По-моему, я не страдаю чрезмерной эмоциональностью, мистер Фокс, и к легковозбудимым меня тоже не отнесешь, – сказала Агата, – однако мне пришла точно та же мысль.

– Ну вот! – Фокс щелкнул языком. – Я, как всегда, сел в галошу, да, сэр?

– Расскажите лучше, какие еще вопросы вы себе задаете, – попросил Родерик.

– Еще я задаю себе вопрос: разве не мог кто-нибудь из этих огорченных, раздосадованных людей – скорее всего, женщина – дать волю фантазии и в сердцах, под влиянием минуты написать это письмо?

– А как же серия шуток, мистер Фокс? – спросила Агата.

– Очень глупые забавы, просто хулиганство. Нельзя так портить людям нервы. Если девочка не виновата – а, по-видимому, она не могла это проделать, – значит, чувство меры потерял кто-то другой. Человек злобный и мстительный, – серьезно добавил Фокс. – Возможно, как вы предположили, он пытался восстановить против нее сэра Генри. Но все это отнюдь не означает, что произошло убийство. При чем здесь убийство?

– Вот именно! – Родерик обнял его за плечи. – Дорогой Фоксик, вы к нам заглянули как нельзя кстати. Давайте-ка все чего-нибудь выпьем. – Другой рукой он обнял за плечи жену, и они втроем двинулись в гостиную.

У двери мужчины пропустили Агату вперед, в это время зазвонил телефон, и она пошла снять трубку. Родерик задержал Фокса на пороге, они переглянулись.

– Вы сыграли очень убедительно, Фокс. Большое спасибо.

– И все равно странноватая история, сэр, вы не находите?

– Более чем. Проходите.

Когда они вошли, Агата прикрыла рукой трубку и повернулась к ним. Лицо у нее было бледное.

– Рори, – сказала она. – Это Томас Анкред. Он хочет с тобой встретиться. Говорит, они все получили такие письма. Говорит, он сделал одно открытие. Хочет приехать. Что мне ему сказать?

– Хорошо, я с ним встречусь, – кивнул Родерик. – Пусть приезжает утром в Скотленд-Ярд. Черт бы его побрал!

Глава десятая

СЕНСАЦИОННАЯ НОВОСТЬ ТОМАСА

I

Томас Анкред прибыл ровно в девять, как ему и было назначено. Беседа проходила в кабинете Родерика, на ней присутствовал Фокс.

Как все художники, Агата очень точно описывала внешность людей, а словесный портрет Томаса удался ей особенно. Редкий пушистый хохолок, широко открытые, чуть удивленные глаза, маленький рот с поджатыми губами, мягкий, запинающийся голос – у Родерика было ощущение, что он знаком с Томасом давно.

– Большое спасибо, что разрешили приехать, – сказал Томас. – Мне вообще-то не слишком хотелось, но с вашей стороны очень любезно, что вы меня приняли. Мы ведь знакомы с миссис Аллен, вот нам и пришла эта идея.

– Кому «нам»? – спросил Родерик.

– В основном Полине и Дези. Поль и Фенелла тоже поддержали. Миссис Аллен, конечно, рассказывала вам про нашу семью?

– Давайте будем считать, что я пока ничего ни о ком не знаю.

– О боже мой! – Томас вздохнул. – Значит, разговор будет долгий.

– Так о каких письмах вы говорили?

– А, да-да. – Томас похлопал себя по карманам. – Письма… Они у меня где-то с собой. Это, знаете ли, анонимки. Я, конечно, и раньше их получал. Сами понимаете, театр – разочарованные поклонники, обиженные актрисы. Но это совсем другое… да-да… Где же они? – Он приподнял полу пиджака, с подозрением поглядел на оттопыренный карман и, после некоторых колебаний, извлек оттуда какие-то бумаги, два карандаша и коробок спичек. – Вот видите, – просияв, он посмотрел на Родерика, – все-таки нашел. – И с победным видом положил на стол восемь копий уже знакомого Родерику письма, написанных печатными буквами той же самой ручкой и на такой же бумаге.

– А конверты?

– Ой, мы их не сохранили. Я про свое письмо никому говорить не собирался, – после небольшой паузы продолжал Томас, – Дженетта и Милли – тоже, но, конечно, все заметили, что другим пришли такие же письма, а потом Полина (это моя сестра, миссис Полина Кентиш) вскрыла свой конверт и подняла такой шум, что деваться было некуда, сами понимаете.

– Здесь восемь писем. Вас сейчас в Анкретоне восемь?

– Соня письма не получила, и все считают, что в анонимке намекается на нее.

– Вы разделяете эту точку зрения, мистер Анкред?

– Ну разумеется. – Томас широко раскрыл глаза. – По-моему, это очевидно. Учитывая завещание и все прочее. Естественно, там намекается на Соню, но лично я, – Томас неуверенно кашлянул, – лично я не думаю, что она убила папочку. – Он робко и беспокойно улыбнулся. – Это было бы все же большое свинство. Да и как-то трудно себе представить… Но Полина прямо-таки ухватилась за эту идею. Дези, в общем, тоже. Они обе ужасно разнервничались. Полина и так на похоронах упала в обморок, а тут еще эти письма – она переживает безумно. Вы даже не представляете, что у нас там сейчас творится.

– Значит, обратиться в Скотленд-Ярд предложила миссис Кентиш?

– И Дези. Это моя незамужняя сестра. Дездемона. Письма мы все распечатали вчера утром, за завтраком. Представляете? Я спустился в столовую первый и… для меня это был шок, поверьте. Я уже хотел бросить письмо в камин, но тут вошла Фенелла, и я незаметно сложил его под столом в маленький квадратик. Вон, сразу видно, какое из них мое – на нем следы сгибов. А то, которое будто жевали, – это Поля. Он, знаете ли, так разволновался, что его скомкал. В общем, я заметил, что у всех перед тарелкой лежит точно такой же конверт. Соня всегда завтракает у себя, но я спрашивал Баркера, и он сказал, что ей никакой почты не было. Потом один за другим пришли все остальные. Фенелла уже прочла свое письмо, и лицо у нее было довольно-таки странное. Полина сказала: «Ой, что это мне за письмо пришло? Адрес печатными буквами. Как будто ребенок писал». А Милли сказала: «Небось опять Панталоша» – и тут же начался скандал, потому что Полина и Милли из-за Панталоши всегда ссорятся. А потом и все остальные сказали: «Ой, мне тоже такое письмо пришло». Ну и распечатали. Полина, естественно, чуть не упала в обморок, а Дези закричала: «Ах, чуяло мое сердце!» – и очень разволновалась, а Милли сказала: «Когда люди пишут анонимки, то уже дальше некуда!» Дженетта (это моя невестка), Поль и Полина сказали: «Да, Милли, ты права». А потом… что же было потом? Да, а потом все начали друг друга подозревать и стали выяснять, кто автор, и Полине пришло в голову – вы уж извините, – что, может быть, написала миссис Аллен, потому что она замужем за…

Родерик покосился на Фокса и, увидев, что тот шокирован, промолчал. Томас, красный от смущения, торопливо продолжал:

– Но, естественно, мы все на нее зашикали и не дали договорить. Фенелла, помнится, сказала: «Сама мысль, что миссис Аллен способна написать анонимку, такая беспросветная глупость, что ее даже не стоит обсуждать!» – И тут разразился новый скандал, потому что эта мысль пришла Полине, а Фенелла и Поль помолвлены против ее воли. Тут вмешался Седрик (это мой племянник, он теперь глава семьи) и сказал, что письмо вполне могла написать сама Полина. Он напомнил, что Полина очень любит оборот «есть основания полагать». Милли (это мать Седрика) весьма ехидно засмеялась – и, естественно, опять был скандал.

– Вчера вечером вы говорили, что сделали какое-то открытие, – сказал Родерик. – Что же вы открыли?

– А, да-да. Я постепенно дойду. Вернее, уже дошел, потому что остальное случилось только после обеда. Но мне это очень не понравилось, поверьте. Я даже вышел из себя и сказал, что, если они не прекратят вовлекать меня в свои глупости, я никогда больше не приеду в Анкретон.

– Боюсь, что я… – начал Родерик, но Томас тут же его перебил:

– Вы, наверно, не поняли? Хотя, конечно, как вы могли понять, если я еще не рассказал? Так что лучше расскажу.

Родерик молча ждал.

– Хорошо, – наконец сказал Томас. – Слушайте дальше.

II

– Все вчерашнее утро война из-за этих писем шла полным ходом, – продолжал Томас. – И не то чтобы кто-то против кого-то, а просто Поль, Фенелла и Дженетта хотели письма сжечь, а Полина и Дездемона кричали, что, мол, мало ли что, на всякий случай надо сохранить. И к обеду страсти очень накалились, можете мне поверить. А потом, знаете ли…

Томас замолчал и, глядя куда-то поверх Фокса, уставился в одну точку. За ним это водилось: не досказав историю до конца, он мог остановиться на полуслове. Эффект был такой же, как если бы ни с того ни с сего резко остановили патефон. И нельзя было понять, то ли Томас сбился и не может подыскать нужное слово, то ли его осенила новая мысль, то ли он просто забыл, о чем рассказывал. Лицо его в такие минуты неподвижно застывало, и только в глазах тускло поблескивала жизнь.

– А потом… – после долгой паузы напомнил Родерик.

– Потому что если подумать, – заговорил Томас, – то, казалось бы, можно положить куда угодно, но никак не в судок для сыра.

– Фокс, что, по-вашему, никак нельзя положить в судок для сыра? – мягко спросил Родерик.

Прежде чем Фокс успел ответить, Томас продолжил:

– Вещь, знаете ли, старинная, девенпортский фарфор. Довольно красивая штука, правда. Весь синий, и кайма из белых лебедей. Очень большой. В сытые времена мы туда клали целую головку «стилтона», а сейчас, разумеется, только крошечный кусочек. Что, конечно, нелепо, но тем самым там вполне хватало места.

– Для чего?

– Это Седрик снял крышку и увидел. Он по своему обыкновению завизжал, но все только поморщились, и, я думаю, никто не придал значения. Тогда он взял, принес на стол – я, кажется, не сказал, что обычно он стоит на серванте? – и бросил прямо перед Полиной, а она ведь и так сплошной комок нервов. Завопила, конечно, на весь дом.

– Что он бросил? Судок? Или сыр?

– Сыр?! Господь с вами! – возмутился Томас. – Как вам пришло в голову? Не сыр, а книгу, конечно.

– Какую книгу? – машинально спросил Родерик.

– Ну, ту самую. Из гостиной. Она лежит в этой… как ее?.. Ну, в общем, под стеклом.

– Ах, вот оно что, – помолчав, сказал Родерик. – Ту книгу, в которой про бальзамирование?

– И про мышьяк, и про все остальное. В общем, большой конфуз и, я бы сказал, просто жуть, потому что ведь папочку по его специальному распоряжению… ну, вы понимаете? Всех это буквально ошеломило, и, конечно, все в один голос закричали: «Панталоша!» – и Полина опять повалилась в обморок, уже второй раз за три дня.

– А дальше?

– А дальше Милли вспомнила, что вроде бы эту книгу листала Соня, а Соня сказала, что первый раз ее видит, и все сразу вспомнили, как Баркер не мог отыскать банку с ядом, когда хотели травить крыс в «Брейсгердл». Полина с Дездемоной очень так это многозначительно переглянулись, Соня пришла в бешенство и заявила, что сейчас же уедет из Анкретона и что ноги ее здесь больше не будет, но только уехать она не могла, потому что не было поездов. В общем, она выскочила под дождь и укатила в двуколке, а сейчас лежит с бронхитом – она давно им страдает.

– Так она все еще в Анкретоне?

– Да. Еще там. – Лицо у Томаса застыло, и он снова погрузился в транс.

– Это и есть то ваше открытие, о котором вы сказали по телефону? – спросил Родерик.

– Что? Открытие? Какое открытие? А-а, нет-нет! Я только сейчас вас понял. Нет, конечно. Все это не идет ни в какое сравнение с тем, что мы нашли в ее комнате.

– Что вы нашли, мистер Анкред, и в чьей комнате?

– В Сониной, – сказал Томас. – Мышьяк.

III

– Это была идея Седрика и девочек, – сказал Томас. – Когда Соня убежала, они все никак не могли успокоиться. Никто, конечно, открыто не говорил, что Соня подсыпала папочке в питье крысиного яда, но даже Милли отметила, что в последнее время овлатин для папочки готовила только Соня. Папочка считал, что она готовит его лучше, чем слуги, и даже лучше, чем сама Милли. Обычно Соня варила его у себя, а потом относила в папочкину спальню и ставила на тумбочку возле кровати. Седрик вспомнил, что когда он в тот самый вечер шел спать, то встретил в коридоре Соню, и в руках у нее был термос.

– А потом, – продолжал Томас, – кто-то (не помню точно, кто) сказал, что надо бы обыскать Сонину комнату. Дженетта, Фенелла и Поль были против, но Дези, Седрик и Полина даже слушать их не хотели. Я обещал занести Каролине Эйбл одну книгу и был рад, что у меня есть повод уйти. Каролина занимается с группой трудных детей, куда входит Панталоша, и сейчас она очень волнуется, что Панталоша плохо лысеет. Из западного крыла я вернулся примерно через час. Седрик уже сидел в засаде и тотчас меня поймал. Он у нас теперь глава семьи, и мне, наверно, не следует отзываться о нем неуважительно. Вид у него был очень таинственный, говорил он шепотом. «Тсс! Тихо! – сказал он. – Пойдешь со мной». Объяснять он ничего не захотел. Мне все эти интриги порядком надоели, но я все-таки пошел за ним наверх.

– В комнату мисс Оринкорт? – предположил Родерик, видя, что глаза у Томаса опять стекленеют.

– Совершенно верно. Как вы догадались? Полина, Милли и Дези были уже там. Должен вам объяснить одну деталь, – деликатно сказал Томас. – Для удобства папочка поселил Соню поближе к себе, и у нее целые апартаменты. Имен знаменитых актрис папочке не хватило, эти комнаты никак не называются. Но он заказал табличку с надписью «Оринкорт», и все, разумеется, ужасно обозлились, потому что как ни крути, а Соня очень слабая актриса. Я бы даже сказал, не актриса, а полный нуль.

– Итак, в этих апартаментах вы застали ваших сестер и миссис Миллеман Анкред?

– Да. Чтобы вы поняли, я объясню. Соня живет в башне. Вроде той, в которой жила ваша жена, только значительно выше, потому что в архитектуре Анкретона главный принцип – оригинальность. Так что у Сони три этажа: на верхнем спальня, под ней ванная, а в самом низу – будуар. Особенно оригинальна спальня: оттуда через маленькую дверь можно подняться в купол, где устроено что-то вроде гардеробной. Они все залезли в эту гардеробную, и в одном из Сониных чемоданов Дези нашла крысиный яд. В его состав входит мышьяк. Это на этикетке написано. Вот так!

– Что же вы с ним сделали?

– Даже неудобно говорить, – сердито сказал Томас. – Они вынудили меня взять банку с собой. Сказали, что я должен ее спрятать, на тот случай, если понадобятся улики. Седрик любит читать детективы, поэтому он особенно настаивал и сам завернул банку в мой носовой платок. Если вам угодно на нее взглянуть, она сейчас у меня дома, здесь, в Лондоне.

– Думаю, мы ее у вас изымем, – сказал Родерик и посмотрел на Фокса. Тот утвердительно кивнул. – Мистер Анкред, если позволите, один из нас заедет к вам за этой банкой.

– Надеюсь, сумею ее отыскать, – мрачно сказал Томас.

– Отыскать?

– Иногда трудно вспомнить, что куда положил. На днях, например… – Томас опять оцепенел, но на этот раз Родерик не стал выводить его из транса и терпеливо ждал новых откровений. – Я, знаете ли, сейчас подумал… – неожиданно громко начал Томас. – Мы все стояли там, в ее комнате, и я выглянул в окно. Шел дождь. А далеко внизу, по дорожке, будто какая-нибудь тварь из Ноева ковчега, ползла двуколка, и Соня в этой своей шубке, наверно, в ту минуту, как всегда, дергала вожжи почем зря. И я подумал: ведь если рассуждать, как Полина и Дези или Седрик и Милли, выходит, что это едет убийца.

– Но сами вы так не считаете? – спросил Родерик, убирая в стол восемь анонимных писем.

Фокс уже встал и смотрел на Томаса с таким выражением, будто перед ним была большая нераспечатанная посылка, попавшая в комнату по ошибке.

– Я? – Томас широко раскрыл глаза. – Не знаю. Откуда мне знать? Но все это так неприятно, вы себе даже не представляете.

IV

Комната Томаса напоминала нечто среднее между мусорной корзиной и мастерской. Прежде всего в глаза бросался большой круглый стол, сплошь заваленный бумагами, красками, фотографиями, макетами декораций, эскизами костюмов и книгами. Стоявший в нише у окна письменный стол явно не использовался по назначению. На стенах висели портреты выдающихся актеров, среди которых главное место занимал сэр Генри.

– Садитесь, – предложил Томас и, освобождая для гостей стулья, смахнул на пол какие-то бумаги. – Я сейчас подумаю, где… – С недоумением глядя на стол, он начал обходить его по кругу. – Вошел я, конечно же, с чемоданом, а потом, понимаете, зазвонил телефон… Хотя нет, это было позже, когда я искал письма. Я помнил, что должен их вам показать, и специально куда-то отложил. Но потом я их все-таки нашел. А значит, чемодан я распаковал. Помню, я еще подумал: «Это яд, и с носовым платком надо теперь обращаться осторожней, а то, не дай бог…»

Он вдруг подошел к буфету и открыл его. На пол тотчас выпала кипа бумаг. Томас уставился на них с возмущением.

– Я ведь отчетливо помню… – Он повернулся к Родерику и Фоксу, рот у него был приоткрыт. – Я отчетливо помню, как сказал себе… – Но и этой фразе суждено было остаться незаконченной, потому что Томас опять подскочил к буфету и что-то схватил. – А я-то его всюду ищу, – сказал он. – Мне он позарез нужен. Это, понимаете ли, чек.

Усевшись на пол, он принялся рассеянно копаться в куче бумаг. Родерик тем временем приступил к обследованию царившего на столе хаоса и, подняв пачку рисунков, обнаружил под ней какой-то предмет, завернутый в белый носовой платок. Развязав узел, он увидел грязную жестяную банку. На ней была красная этикетка с надписью: «Завелись крысы – уничтожь! Осторожно, яд!», а ниже буквами помельче шла инструкция, как действовать в случае отравления мышьяком.

– Я нашел, мистер Анкред.

– Что? – Томас поднял голову. – А-а это. Я так и думал, что она на столе.

Фокс шагнул вперед и раскрыл портфель. Родерик, пробормотав что-то насчет напрасной работы, взял платок за концы и поднял банку над столом.

– Если не возражаете, мы ее заберем, – сказал он Томасу. – А вам оставим расписку.

– Правда? Большое спасибо. – Видя, что они положили банку в портфель и собираются уходить, Томас поднялся с пола. – Вы должны со мной выпить. У меня где-то была бутылка папочкиного виски. Только вот где?..

Совместными усилиями Родерик и Фокс отговорили его от новых поисков. Он опять уселся на пол и растерянно выслушал прощальную речь Родерика.

– Мистер Анкред, я считаю, вам необходимо очень ясно представлять себе, что обычно следует за такими заявлениями, как ваше, – сказал Родерик. – Прежде чем принять конкретные меры, полиция проводит, как мы говорим, предварительное расследование. Дополнительную информацию мы собираем крайне осторожно, стараясь избежать огласки, чтобы ни сам заявитель, ни полиция не попали в глупое положение, если все окажется ошибкой. В том случае, если предварительное расследование подкрепит имеющиеся подозрения, полиция получает разрешение министра внутренних дел проверить факт убийства и предпринимает следующий шаг. Думаю, вы понимаете какой.

– Понимаю, – кивнул Томас. – Но это же очень страшная процедура, да? – И, будто только сейчас все осознав, спросил: – А мне надо будет при этом присутствовать?

– Да, вероятно, мы попросим, чтобы кто-нибудь из членов семьи официально опознал покойного.

– О господи! – подавленно прошептал Томас. И, погрузившись в молчание, ущипнул себя за губу. Вдруг глаза его заблестели, словно какая-то мысль принесла ему утешение. – Знаете, а отечество все-таки правильно решило, – сказал он. – Даже хорошо, что его не похоронили в Вестминстерском аббатстве. Правда?

Глава одиннадцатая

РОДЕРИК В АНКРЕТОНЕ

I

– При нашей профессии знакомишься с занятными образчиками человеческой натуры, – сказал Фокс, когда они ехали назад, в Скотленд-Ярд. – Я это говорил и раньше, факт остается фактом.

– Да, пожалуй, – согласился Родерик.

– К примеру, этот субъект, с которым мы только что расстались, – продолжал Фокс, словно что-то доказывая. – Форменный ротозей! И в то же время в своей области он, должно быть, прекрасный специалист.

– Бесспорно.

– Вот видите! Работает отлично, а поглядеть на него, кажется, может и пьесу потерять, и актеров, да еще и заблудится по дороге в театр. И потому я задаю себе вопрос, такой ли уж он на самом деле растяпа?

– Думаете, притворяется?

– Некоторых сразу не раскусишь, – пробормотал Фокс и провел рукой по лицу, словно отгоняя мысли о Томасе Анкреде. – Как я понимаю, сэр, теперь нам предстоит беседа с врачом?

– Да, увы. Я посмотрел расписание. Ближайший поезд через час. В Анкретоне мы будем только после полудня. Возможно, придется заночевать в тамошней деревушке. Сейчас захватим в Ярде наше походное снаряжение, я поговорю с заместителем комиссара и позвоню Агате. Мало у нас забот, так теперь еще и это!

– Похоже, нам от этой истории не отмахнуться, сэр. Как вы думаете?

– Кое-какие надежды у меня еще остались. То, что рассказал Томас, ровным счетом ни черта не доказывает. Пропала банка с крысиным ядом, потом ее нашли на чердаке. Кто-то прочитал книгу о бальзамировании и построил сложную версию, основанную исключительно на спорных догадках. В том виде, в каком эта гипотеза существует сейчас, ее юристам не предложишь – разнесут в пух и прах.

– Но допустим, мы все-таки получим ордер на эксгумацию. И допустим, экспертиза обнаружит следы мышьяка. Учитывая, что покойного бальзамировали, наличие мышьяка ничего не подтвердит.

– Напротив, – сказал Родерик. – Как мне сдается, Фокс, наличие мышьяка подтвердит все.

Фокс медленно повернулся и поглядел на него.

– Что-то я не очень вас понимаю, мистер Аллен.

– Я пока вовсе не уверен, что прав. Надо будет кое-что уточнить. В поезде я вам объясню. Пойдемте.

Он зашел к заместителю комиссара, и тот с видом знатока принялся рассуждать, этично ли следователю вести дело, если его жену могут вызвать в качестве свидетеля.

– Конечно, дорогой Рори, если, паче чаяния, дойдет до суда и вашу жену обяжут давать показания, мы будем вынуждены кое в чем пересмотреть наши позиции. Но пока, думаю, будет гораздо разумнее, если все вопросы ей зададите вы, а не кто-нибудь посторонний… например, Фокс. Короче, поезжайте в Анкретон, поговорите с туземным лекарем, а потом сообщите нам, какое у вас мнение. Будет досадно, если действительно что-то всплывет. Желаю удачи.

Перед выездом Родерик взял у себя со стола второй том «Судебной медицины», где немало места отводилось описанию различных ядов. В поезде он посоветовал Фоксу ознакомиться с некоторыми страницами. Фокс надел очки, и по тому, как он знакомо поднял брови и засопел, Родерик понял, что его старый друг читает с вниманием.

– Да, – снимая очки, сказал Фокс, когда поезд уже подъезжал к Анкретон-Холту, – это, конечно, меняет дело.

II

Доктор Уитерс был невысок ростом и толстоват, но в его манере держаться почти не ощущалось того довольства жизнью, что обычно присуще мужчинам с брюшком. Когда он вышел к ним в прихожую, по запахам, доносившимся из глубины дома, они догадались, что Уитерс только что закончил обедать. Взглянув на служебное удостоверение Родерика, он провел их в свой кабинет и сел за стол, причем так решительно, будто старался скрыть усталость.

– Что беспокоит? – спросил он.

Вполне традиционное для врача начало разговора. Как показалось Родерику, эта фраза вырвалась у доктора непроизвольно.

– Надеемся, особых поводов для беспокойства нет. Если вы не против, я хотел бы задать несколько вопросов в связи со смертью сэра Генри Анкреда.

Сквозь профессиональную участливость в глазах Уитерса проглянул настороженный интерес. Резко подняв голову, он уставился на Родерика, затем перевел взгляд на Фокса.

– Да, пожалуйста, – сказал он. – Если есть такая необходимость, спрашивайте. Но в чем дело? – Он все еще держал в руках удостоверение Родерика и сейчас снова на него посмотрел. – Уж не хотите ли вы сказать… – начал он, но тут же оборвал себя. – Итак, какие у вас вопросы?

– Я думаю, лучше сразу объяснить вам суть дела. – Родерик вынул из кармана копию анонимного письма и протянул ее Уитерсу. – Сегодня утром Томас Анкред принес нам восемь таких писем.

– Пакость и вздор! – возвращая письмо, заявил Уитерс.

– Хочу надеяться. Но когда к нам поступают такие писульки, мы обязаны разобраться.

– Хорошо, я слушаю.

– Свидетельство о смерти сэра Генри выписали вы, и…

– …и мне не следовало этого делать, если я не был уверен в причине смерти, – так, что ли?

– Совершенно верно. Будьте другом, доктор, помогите нам отправить эти письма в мусорную корзину: объясните, только не по-научному, а доступным языком, отчего умер сэр Генри?

Немного поворчав, Уитерс подошел к своей картотеке и вытащил какую-то карточку.

– Пожалуйста, – сказал он. – Это самый свежий материал. Я ездил к нему в Анкретон регулярно. Здесь все за последние полтора месяца.

Родерик взглянул на карточку. Обычная история болезни: даты медицинских осмотров и соответствующие заключения. В большинстве они были написаны неразборчиво и мало что говорили не медику. Но последняя запись была лаконичной и ясной: «Скончался. Смерть наступила двадцать пятого ноября между половиной первого и двумя часами ночи».

– Понятно, – кивнул Родерик. – Спасибо. А вы не могли бы кое-что здесь расшифровать?

– Он страдал язвенной болезнью желудка и нарушением сердечной деятельности, – сердито сказал Уитерс. – Был крайне неразборчив в еде. В тот вечер самым возмутительным образом нарушил диету, выпил шампанского, и к тому же, как с ним часто бывало, впал в ярость. По тому, в каком виде была его комната, я сделал вывод, что у него случился сильный приступ гастроэнтерита с последующей остановкой сердца. Добавлю, что, если бы мне заранее сказали, как он проведет тот вечер, я бы ожидал именно такого развития событий.

– То есть вы бы ожидали, что он умрет?

– Подобный прогноз был бы верхом непрофессионализма. Просто я ожидал бы серьезных последствий, – сухо сказал Уитерс.

– К диете он относился легкомысленно?

– В общем, да. Бывали случаи, когда он ее непозволительно нарушал.

– Но тем не менее оставался жив?

– Как говорится, все до поры до времени.

– Понятно, – Родерик снова взглянул на карточку. – Может быть, расскажете, в каком виде вы застали комнату и труп?

– А может быть, это вы, господин старший инспектор, должны сначала кое-что мне рассказать? Что, кроме этих абсолютно возмутительных анонимок, побудило вас учинить мне допрос?

– В семье подозревают, что смерть произошла в результате отравления мышьяком.

– Боже праведный и сто чертей в придачу! – закричал Уитерс, потрясая кулаками над головой. – Ох уж эта семейка! – Казалось, в душе его идет борьба. – Простите мне этот срыв, – наконец сказал он. – В последнее время у меня очень много работы, сплошная нервотрепка… Анкреды довели меня до предела – все семейство. Но позвольте узнать, что натолкнуло их на мысль о мышьяке?

– Долго рассказывать, – осторожно сказал Родерик. – В этой истории фигурирует банка с крысиной отравой. Добавлю, хотя это тоже очень непрофессионально, что, если, по вашему мнению, состояние комнаты и вид трупа напрочь исключают гипотезу об отравлении мышьяком, я буду очень рад.

– Нет, в этом смысле ничего определенного я сказать не могу. Почему? Потому что: а) когда я приехал, комната была уже убрана и б) сообщенные мне сведения, а также внешний вид трупа дают основания констатировать сильный приступ гастроэнтерита, но отнюдь не исключают и отравление мышьяком.

– Черт! – пробурчал Родерик. – Я так и подозревал.

– А как, интересно, этот старый дурак сумел наесться крысиной отравы? – Уитерс нацелил на Родерика указательный палец. – Ну-ка растолкуйте.

– Они считают, что он не сам ее наелся, – объяснил Родерик. – По их мнению, яд ему подсыпали.

Выставленная вперед рука сжалась в кулак с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Через мгновение, словно маскируя допущенную оплошность, доктор разжал ладонь и внимательно оглядел свои ухоженные ногти.

– Да, конечно, письмо на это намекает, – сказал он. – Анкреды могут и не такое выдумать. Кого же подозревают в убийстве? Случайно не меня?

– Еще не знаю, – непринужденно сказал Родерик.

– Что за дикая мысль! – откашлявшись, натянуто добавил Фокс.

– Они требуют эксгумации? Или вы сами на ней настаиваете?

– Пока у нас нет для этого достаточных оснований. Вскрытие вы не производили?

– Когда известно, что больной может умереть в любую минуту и диагноз ясен заранее, вскрытие не производят.

– Что ж, вполне разумно. Доктор Уитерс, позвольте я объясню вам сложившуюся ситуацию и наше к ней отношение. Имеется целый ряд странных обстоятельств, и мы обязаны в них разобраться. Вопреки распространенному заблуждению полиция в подобных случаях отнюдь не горит желанием собрать кучу улик, указывающих на необходимость эксгумации. Если выясняется, что все подозрения сущая чепуха, полиция, как правило, с радостью прекращает расследование. Предоставьте нам хотя бы один веский аргумент, перечеркивающий версию с мышьяком, и мы будем чрезвычайно благодарны.

Уитерс замахал руками.

– Я не могу вот так сразу дать неопровержимые доказательства, что отравления мышьяком не было. В девяноста девяти случаях из ста, когда смерть вызвана болезнью желудка и сопровождается рвотой и поносом, без специальных анализов ничего не установишь. Если уж на то пошло… – Он замолчал.

– Да-да? – подбодрил Родерик.

– Если уж на то пошло, то, застань я комнату в том состоянии, в каком она была в момент смерти, я, вероятно, тогда же сделал бы необходимые анализы, просто чтобы исключить сомнения в правильности диагноза – мы, врачи, в таких вопросах очень щепетильны. Но к моему приезду комнату уже вымыли.

– Кто распорядился ее вымыть?

– Откуда я знаю, голубчик? Возможно, Баркер, или Полина, или Миллеман – любой, кому первому пришло в голову. Тело они, правда, не двигали, им было неприятно. Да они и вряд ли смогли бы изменить его положение. Труп успел окоченеть, что, кстати, позволило мне определить время смерти. Когда я снова приехал туда, попозже, они, конечно, уже привели покойника в надлежащий вид, и я догадываюсь, каково было Миллеман руководить этой процедурой в то время, как остальные в истерике метались по дому, а Полина вопила: «Дайте и мне обрядить папочку в последний путь!»

– О господи!

– Да, они такие. Короче, как я уже говорил, нашли его на кровати, он лежал скорчившись, комната была в непотребном состоянии. А когда я приехал, старухи горничные уже выносили ведра и вся комната воняла карболкой. Они даже ухитрились сменить постельное белье. Кстати, я приехал только через час после звонка. Принимал роды.

– Теперь о стригущем лишае… – начал Родерик.

– А, вы и про это знаете? Да, не повезло детям. У Панталоши, к счастью, стало проходить.

– Как я понимаю, доктор, вы не боитесь назначать сильные препараты, – дружелюбно заметил Родерик.

В кабинете повисла тишина.

– Позвольте узнать, откуда вам в таких подробностях известны мои методы? – подчеркнуто спокойно спросил Уитерс.

– Мне говорил Томас Анкред. – Родерик заметил, что лицо у доктора тотчас вновь порозовело. – А что тут такого?

– Не люблю, когда о моих больных сплетничают. Я было подумал, вы говорили с нашим аптекарем. У меня к нему есть некоторые претензии.

– Вы помните тот вечер, когда детям давали лекарство? Кажется, девятнадцатого, в понедельник. Я не ошибаюсь?

Уитерс пристально на него посмотрел.

– А при чем тут?.. – начал он, но, похоже, передумал. – Да, помню. Почему вас это интересует?

– В тот вечер над сэром Генри бестактно подшутили, и подозрение пало на Панталошу. Рассказывать долго, не буду вас утомлять, скажите только одно: могла она в тот вечер нахулиганить? Я хочу сказать, могла ли физически? То, что по характеру она хулиганка, сомнений не вызывает.

– В котором часу это случилось?

– Предполагается, что она заходила в гостиную во время ужина.

– Исключено. Я приехал в полвосьмого… Одну минутку. – Он порылся в картотеке и извлек еще одну карточку. – Вот! Под моим наблюдением детей взвесили, я определил каждому его дозу и засек время. Панталоше дали лекарство ровно в восемь и тут же уложили в постель. Пока укладывали остальных детей, мы с мисс Эйбл сидели у входа в спальню. Я оставил ей список моих вызовов на ближайшие сутки, чтобы в случае чего она быстро меня нашла. Уехал я уже в десятом часу, и, пока я там был, эта маленькая бандитка никуда не отлучалась, гарантирую. Я сам заходил к детям. Она спала, пульс у нее был в норме – короче, никаких отклонений.

– Тогда Панталоша отпадает, – пробормотал Родерик.

– А что, та хулиганская шутка как-то связана с предметом нашего разговора?

– Не уверен. Тут вообще слишком много разных нелепостей. Если у вас есть время и настроение, могу рассказать.

Уитерс посмотрел на часы.

– В моем распоряжении всего двадцать три минуты. Через полчаса я должен быть у больного, а до этого хочу еще послушать результаты скачек.

– Мне хватит и десяти минут.

– Тогда рассказывайте. Очень интересно, какая может быть связь между хулиганской шуткой, подстроенной в понедельник девятнадцатого, и смертью сэра Генри от гастроэнтерита в ночь с субботы на воскресенье, двадцать пятого. Даже если это полный бред, послушаю с удовольствием.

Родерик рассказал о шутках с красками и об остальных проделках. Уитерс слушал с недоумением и сердито похмыкивал. Когда Родерик дошел до эпизода с летающей коровой, доктор перебил его.

– Панталоша отвратительный ребенок и способна на любое хулиганство, – сказал он, – но, как я уже подчеркнул, она никоим образом не могла подложить эту надувную подушечку, равно как и не могла нарисовать корову на картине миссис… – он вдруг запнулся. – Эта дама случайно не?..

– Да, она моя жена, – кивнул Родерик. – Так уж получилось, но об этом не будем.

– Боже мой! Какое необычное совпадение!

– Необычное и в данном случае весьма неприятное. Вы ведь не закончили?

– В тот вечер девочка слишком неважно себя чувствовала, так что ни о чем подобном и речи быть не может. Кроме того, вы сами сказали, что мисс Эйбл – между прочим, очень толковая девушка – ручается за нее головой.

– Да.

– Прекрасно. В таком случае все эти идиотские шутки подстроил какой-то другой болван, скорее всего Седрик – он отъявленный прохиндей. Тем не менее я не вижу тут никакой связи со смертью сэра Генри.

– Я вам еще не рассказал, как в судке для сыра нашли книгу о бальзамировании, – вставил Родерик.

Доктор открыл рот, но удержался от комментариев, и Родерик довел рассказ до конца.

– Как видите, эта заключительная шутка по стилю близка к остальным, а принимая во внимание тот факт, что сэра Генри бальзамировали…

– Понимаю. Поскольку в этой книжке говорится про мышьяк, они немедленно пришли к дурацкому выводу…

– Подкрепленному тем фактом, что в чемодане мисс Оринкорт нашли банку с крысиной отравой, в состав которой тоже входит мышьяк – не следует об этом забывать.

– Банку подкинул все тот же остряк! – убежденно воскликнул Уитерс. – Готов поспорить: банку подкинули!

– Да, такую возможность исключать не стоит, – согласился Родерик.

– Совершенно верно, – неожиданно подал голос Фокс.

– Черт возьми, не знаю, что и сказать. – Уитерс покачал головой. – Какому врачу понравится, когда намекают, что он был невнимателен или ошибся? А речь идет об очень грубой ошибке. Учтите, я ни на секунду не допускаю, что тут есть хоть крупица истины, но уж если Анкреды решат поднять шум и всем скопом завопят: «Мышьяк!..» Постойте-ка! А с бальзамировщиками вы говорили?

– Еще нет. Но поговорим обязательно.

– Сам-то я в бальзамировании ни черта не понимаю, – пробормотал Уитерс. – Может быть, эта древняя книжица и выеденного яйца не стоит.

– У Тейлора в «Судебной медицине» на эту тему тоже кое-что есть, – заметил Родерик. – Как он пишет, для бальзамирования используют антисептики, обычно мышьяк, что в случаях намеренного отравления мешает выявить истинную причину смерти.

– Тогда что же даст эксгумация? Ничего.

– Я не целиком уверен в своей гипотезе, но полагаю, эксгумация со всей определенностью покажет, отравили сэра Генри или нет, – сказал Родерик. – Сейчас объясню почему.

III

В «Анкретонском трактире» Фокс и Родерик подкрепились отлично приготовленной тушеной зайчатиной и выпили по кружке местного пива. Хозяйка этой симпатичной маленькой пивной заверила Родерика, что при необходимости они с Фоксом смогут у нее переночевать.

– Боюсь, нам и в самом деле придется воспользоваться ее гостеприимством, – сказал Родерик, когда они вышли на улицу.

Деревня была освещена неярким зимним солнцем; на главной улице, кроме пивной и дома доктора Уитерса, располагались почта, часовня, магазин тканей и книжный киоск, клуб, аптека и несколько маленьких домиков. За грядой холмов золотились на фоне темного леса готические окна, многочисленные башни и невообразимо разномастные трубы замка Анкретон, с задумчивым и слегка деланным величием глядевшего на деревушку сверху вниз.

– А вот, значит, и аптека мистера Джунипера, – задержавшись перед витриной, сказал Родерик. – Приятная у него фамилия, Фокс, правда? Э. М. Джунипер213. Это сюда приезжали Агата и мисс Оринкорт в тот ненастный вечер. Давайте-ка и мы с вами навестим мистера Джунипера.

Но почему-то он не спешил войти в аптеку и, продолжая разглядывать витрину, бормотал себе под нос:

– Смотрите, как здесь все аккуратно, Фокс. Я люблю такие старомодные аптечные пузырьки из цветного стекла – вы тоже? А вон, видите, писчая бумага, расчески, чернила (этот сорт чернил во время войны исчез из продажи) и тут же рядом таблетки от кашля, скромные коробочки с бандажами… Глядите, детские карточные игры! «Счастливые семьи». Агата именно в этой манере изобразила Анкредов. Давайте подарим им колоду. Ну что, зайдем?

Родерик вошел первым. В магазинчике было два отдела. Один прилавок занимали мелочные товары, а второй, пустой и огороженный, использовался исключительно как аптека. Родерик позвонил в колокольчик, и мистер Джунипер вышел к посетителям – румяный, в белом халате, пахнущий чистотой и лекарствами.

– Чем могу быть полезен? – осведомился он и встал за аптечный прилавок.

– Добрый день, – поздоровался Родерик. – У вас случайно не найдется чего-нибудь забавного для маленькой девочки? Она болеет, и хотелось бы ее развлечь.

Мистер Джунипер перешел за другой прилавок.

– Возьмите «Счастливые семьи», – посоветовал он. – Или набор «Мыльные пузырики».

– Вообще-то меня просили привезти что-нибудь посмешнее, для озорного розыгрыша, – непринужденно соврал Родерик. – Подозреваю, что в жертву выбран доктор Уитерс.

– Да что вы? – Мистер Джунипер захихикал. – Боюсь вас огорчить. Выбор у нас невелик. Были, помнится, накладные чернильные кляксы… Нет-нет, я понимаю, что вам нужно, но, увы…

– Мне говорили, есть какая-то подушечка, которую надувают, а потом на нее садятся. Как я понял, довольно гадкая игрушка.

– А-а! «Изюминка»?

– Да, правильно.

Мистер Джунипер покачал головой и сокрушенно развел руками.

– А по-моему, у вас на витрине стоит коробка…

– Пустая! – Мистер Джунипер грустно вздохнул. – «Изюминку» купили, а коробку не взяли; я просто забыл ее убрать, извините. Как, право, досадно! – посетовал он. – Ведь у меня их была целая партия, но неделю назад – или прошло уже две недели, не помню, – я продал последнюю штуку. Кстати, ее купили тоже для ребенка. Тоже для девочки, которая заболела. – И, отважившись, он добавил: – Я сейчас даже подумал, а не для той ли самой?..

– Возможно, – кивнул Родерик. – Ее зовут Патриция Кентиш.

– Да, верно. В тот раз мне тоже назвали это имя. Она живет наверху, в замке. Большая озорница. Так что, как видите, сэр, у мисс Пантало… у мисс Патриции уже есть «изюминка».

– В таком случае я куплю «Счастливые семьи», – сказал Родерик. – Фокс, вам, кажется, была нужна зубная паста?

– «Счастливые семьи», – снимая с полки коробочку, повторил мистер Джунипер. – И зубная паста? Какую предпочитаете, сэр?

– Мне для вставной челюсти, – без восторга ответил Фокс.

– Для протеза. Понятно. – И мистер Джунипер перебежал за аптечный прилавок.

– Могу поспорить, что «изюминку» у нас перехватила Соня Оринкорт, – весело сказал Родерик Фоксу.

Тот что-то промычал.

– Раз уж вы сами угадали. – Мистер Джунипер лукаво улыбнулся. – Хотя, конечно, я не имею права выдавать эту молодую даму. Профессиональная тайна. Ха-ха.

– Ха-ха, – согласно хохотнул Родерик и положил «Счастливые семьи» в карман. – Спасибо, мистер Джунипер.

– Вам спасибо, сэр. Надеюсь, в замке все в порядке? Какая все же тяжелая утрата! Я бы даже сказал, утрата для отечества. Надеюсь, лишай у детишек проходит?

– Да, потихоньку. Прекрасный сегодня день, не правда ли? Всего доброго.

– Не нужна мне никакая зубная паста, – сказал Фокс, когда они вновь вышли на улицу.

– По-вашему, я один должен был все покупать, а вы бы так и стояли, надувшись как индюк? Ничего, спишете по статье «деловые расходы». Оно того стоило.

– Я не говорю, что не стоило, – согласился Фокс. – Итак, сэр, если «изюминку» купила мисс Оринкорт, значит, остальные шутки тоже ее работа?

– Очень сомневаюсь, Фокс. Точно известно, что все же именно Панталоша прицепила записку к пальто Миллеман. Девчонка славится шутками такого рода. Но, с другой стороны, судя по всему, номер с «изюминкой» и летающую корову придумала не она, а кроме того, моя жена уверена, что Панталоша не имеет никакого отношения ни к очкам на портрете, ни к вымазанным перилам, ни к надписи на зеркале сэра Генри. Что касается книжки в судке для сыра, я думаю, тут разгулялась фантазия кого-то третьего, а Панталоша, как и мисс Оринкорт, в данном случае совершенно ни при чем.

– Тем самым, если мы снимаем с девочки подозрения в наиболее серьезных проделках, остается только мисс Оринкорт и кто-то, пока нам неизвестный.

– Вы попали в точку.

– И этот неизвестный, чтобы бросить тень на мисс Оринкорт, пытается связать смерть старого Анкреда с мышьяком.

– Звучит логично, но бог его знает.

– Куда мы сейчас, мистер Аллен?

– Как вы насчет того, чтобы пройтись пешком пару миль? Пойдемте-ка в гости к Анкредам.

IV

– Лучше, конечно, было бы сохранить инкогнито, но надеяться на это нам не стоит, – сказал Родерик, когда они поднимались на вторую террасу сада. – Томас уже им позвонил и сообщил, что мы по крайней мере приняли его заявление к сведению. Так что можем с тем же успехом открыто представиться, а там уж что увидим, то увидим. Прежде всего хорошо бы осмотреть спальню покойного.

– Они небось и обои там успели переклеить, – кисло заметил Фокс.

– Интересно, Поль Кентиш разбирается в электроприборах? То, что Седрик в них ни черта не смыслит, я гарантирую.

– А это еще что такое?! – удивленно сказал Фокс.

– Вы о чем?

– Прислушайтесь – по-моему, плачет ребенок. Очень похоже, да?

Они были уже на террасе. С одной стороны она примыкала к картофельному полю, с другой – к лесу, и по обоим ее концам темнели густые кусты и невысокие заросли молодых деревьев. Из кустов, расположенных слева, неслось тоненькое прерывистое поскуливание, очень скорбное. Нерешительно остановившись, они поглядели друг на друга. Поскуливание прекратилось, и тишину наполнили обычные для сельского края звуки – по-зимнему отрывистый щебет птиц, тихий хруст голых ветвей.

– Может, какая-нибудь птица? – предположил Фокс.

– Нет, это не птица. – Родерик внезапно замолчал. – Вот, опять!

Писклявый протяжный вой то угасал, то вновь набирал силу, и эти переливы производили особенно удручающее впечатление. Без дальнейших размышлений Родерик и Фокс зашагали через сад по бугристой, покрытой мерзлой коркой земле. По мере того как они приближались к кустам, вой не то чтобы становился отчетливее, но как-то усложнялся, а когда они подошли к зарослям вплотную, приобрел и вовсе неожиданную окраску.

– Вроде одновременно и воет, и поет, – прошептал Фокс.

Прощай, милый котик, пушистенький мой!

Даже, если ты линял, ты мне зла не причинял.

А теперь навсегда, навсегда ты ушел.

Но я буду вести себя хорошо.

Прощай навсегда, и аминь!

– Навсегда, навсегда! – повторил тоненький голосок и снова сбился на грустный вой.

Пока они продирались сквозь первые, низкие кусты, вой смолк и наступившую тоскливую тишину нарушил громкий захлебывающийся плач.

На прогалине возле холмика свежевскопанной земли сидела девочка в белом колпаке. В холмик были воткнуты несколько цветков герани. В изголовье торчала короткая ветка с наколотой на нее полоской бумаги. Руки у девочки были выпачканы в земле, и, видимо, она терла глаза, потому что все лицо у нее было в черных потеках. Злобно уставившись на Родерика и Фокса, она опустилась на четвереньки – так припадает к земле зверек не в состоянии подчиниться инстинкту и спастись бегством.

– Ай-я-яй, – сказал Родерик. – Нехорошо! – И, не зная, как качать разговор, за неимением лучшего, воспользовался традиционным вопросом доктора Уитерса: – Что беспокоит?

Девочка судорожно всхлипнула. Родерик присел рядом с ней на корточки и прочел надпись на бумажной полоске. Большими неровными буквами было выведено:

КАРАБАС

МИР ПРАХУ ТВОЕМУ

С ЛЮБОВЬЮ ОТ ПАНТАЛОШИ

– Карабас был чей кот? – для пробы спросил Родерик. – Твой?

Панталоша свирепо посмотрела на него и отрицательно покачала головой.

– Какой же я глупый! Это ведь был кот твоего дедушки. Правильно?

– Карабас меня любил, – с пафосом заявила Панталоша. – Больше, чем Нуф-Нуфа. Он меня любил больше всех. Я с ним дружила. – Набрав силу, ее голос зазвучал пронзительно, как паровозный свисток. – И неправда! – крикнула она. – Неправда! Неправда! Я его не заразила лишаем! Ненавижу тетю Милли! Хоть бы она умерла. Хоть бы они все умерли! Я тетю Милли убью! – Она заколотила кулаками по земле. Ее взгляд случайно упал на Фокса. – А ну, катись отсюда, ты! – заорала она. – Это мое место!

Фокс поспешно отступил на шаг.

– Мне про Карабаса рассказывали и про тебя тоже, – осторожно сказал Родерик. – Ты, кажется, рисуешь картинки? Что-нибудь новое нарисовала?

– Я больше не хочу рисовать.

– Жалко. Мы собирались прислать тебе краски. Из Лондона.

Панталоша всхлипнула, но глаза у нее уже высохли.

– Кто собирался? – спросила она.

– Агата Трои-Аллен. Миссис Аллен – помнишь ее? Она моя жена.

– Вот возьму и нарисую тетю Милли! – сказала Панталоша. – У нее будут свинячьи уши, и она будет как Иуда Искариот. Они говорят, у Карабаса был стригущий лишай и что это я его заразила, только они врут, они все вруны! Не было у него никакого лишая, и я его совсем даже не заразила. Просто у него шерстка лезла.

Панталоша повалилась навзничь и самозабвенно, как в тот раз при Агате в театре, замолотила ногами по земле. Родерик нерешительно нагнулся над ней и, поколебавшись, поднял на руки. Минуты две она яростно брыкалась, но потом капитулировала и обмякла.

– Ничего, Панталоша, все будет хорошо, – беспомощно пробормотал Родерик. – Давай-ка, вытрем тебе личико. – Опустив руку в карман, он нащупал там что-то твердое. – Ой, смотри, что у меня есть. – Он вытащил картонную коробочку. – Умеешь играть в «Счастливые семьи»? – Сунув Панталоше карты, он неумело обтер ей лицо носовым платком. – Пойдемте, – сказал он Фоксу.

С притихшей Панталошей на руках он прошел через сад к ступенькам, ведущим на третью террасу. Тут девочка вдруг снова начала брыкаться, и он поставил ее на землю.

– Хочу играть в «Счастливые семьи», – хрипло сообщила она. – Хочу сейчас. Здесь.

Усевшись на корточки и все еще икая и всхлипывая, Панталоша распечатала грязными пальцами карты и стала сдавать их на троих.

– Присаживайтесь, Фокс, – посоветовал Родерик. – Будете играть в «Счастливые семьи».

Фокс неловко уселся на вторую ступеньку. Панталоша сдавала медленно, в основном по той причине, что предварительно проверяла каждую карту.

– Вы правила знаете? – спросил Родерик.

– Не уверен. – Фокс надел очки. – Это похоже на бридж?

– Не очень, но усвоите быстро. Задача игры собрать у себя одну семью. – Он повернулся к Панталоше: – Будь добра, отдай мне миссис Снипс, жену портного.

– А где «пожалуйста»? За это хожу я, – сказала Панталоша. – Ну-ка, сами дайте мне портного Снипса, его сына Снипса-младшего и его дочку, мисс Снипс. Пожалуйста!

– Черт, не везет! Держи, – Родерик протянул ей карты с портретами карикатурных персонажей, словно сошедших со страниц допотопного издания «Панча».

Панталоша положила полученные карты отдельно и села на них. Ее панталоны, подтверждая данное ей прозвище, были целиком в поле зрения.

– Так. – Она обратила затуманенный взгляд на Фокса. – А ты дашь мне…

– Разве сейчас не я хожу? – спросил Фокс.

– Нет, пока она не ошибется, ходит она, – объяснил Родерик. – Вы сейчас научитесь.

– Дай мне Грита-младшего, сына бакалейщика, – потребовала Панталоша.

– А разве она не должна сказать «пожалуйста»?

– Пожалуйста! – закричала Панталоша. – Я сказала «пожалуйста»! Ну, пожалуйста!

Фокс протянул ей карту.

– И еще миссис Грит, – продолжала Панталоша.

– Убейте, не понимаю, откуда она знает, – удивился Фокс.

– Еще бы ей не знать. Она все подглядела.

Панталоша сипло засмеялась.

– А вы дайте мне мясника, мистера Буля, – приказала она Родерику. – Пожалуйста.

– Его нет дома, – торжествующе ответил Родерик. – Вот видите, Фокс, теперь мой ход.

– Не игра, а какое-то жульничество, – мрачно заметил Фокс.

– А Бан-младший точно-преточно как мой дядя Томас, – вдруг сказала Панталоша.

Родерик мысленно заменил гротескные физиономии на картах лицами Анкредов, как их нарисовала в своем альбоме Агата.

– Да, похож, – согласился он. – Теперь я знаю, что он у тебя. Ну-ка, пожалуйста, дай мне Анкреда-младшего, сына актера.

Эта шутка привела Панталошу в неописуемый восторг. Хрипло гогоча, как развеселившийся дикарь, она стала требовать карты, называя их именами своих ближайших родственников, и игра запуталась окончательно.

– Все, хватит, – наконец сказал Родерик и был неприятно поражен, услышав в собственном голосе оттенок самодовольства. – Поиграли замечательно. А теперь, может быть, ты проводишь нас и мы познакомимся с… э-э…

– Со счастливой семьей, – невозмутимо подсказал Фокс.

– Вот именно.

– Зачем? – повелительно спросила Панталоша.

– Мы для того и приехали.

Она встала и посмотрела на него в упор. Ее запачканное грязью лицо неуловимо и странно изменилось. Кроме нормального детского желания поделиться секретом, Родерик прочел в ее глазах и нечто другое, встревожившее его своей необычностью.

– Отойдем! – попросила она. – Чего-то скажу. Нет, ему не скажу. Только вам.

Оттащив Родерика в сторону, она метнула на него косой взгляд, заставила нагнуться и обвила рукой за шею. Он ждал, ее дыхание щекотало ему ухо.

– Ну, в чем дело?

В ответ раздался даже не шепот, а тихий шелест, но каждое слово прозвучало на удивление отчетливо:

– У нас в семье есть убийца.

Он отодвинулся и посмотрел на нее – она беспокойно улыбалась.

Глава двенадцатая

ЗВОНОК И КНИГА

I

Рисунки Агаты были настолько точны и выразительны, что Родерик сразу же узнал Дездемону Анкред, едва та появилась на лестнице и взглянула с верхней ступеньки на вторую террасу, где, являя собой, несомненно, забавное зрелище, стояла вся компания, то есть он сам, Панталоша и Фокс. Увидев их, Дездемона на миг застыла в позе, исполненной той театральной претенциозности, которую так верно передала Агата.

– Ах! – глубоким контральто воскликнула она. —Панталоша! Наконец-то! – Протянув руку к Панталоше, она одновременно с нескрываемым интересом посмотрела на Родерика. – Здравствуйте. Вы наверх? Этот ужасный ребенок не дает вам пройти? Вероятно, мне следует представиться?

– Если не ошибаюсь, вы – мисс Анкред.

– А он муж миссис Аллен, – сказала Панталоша. – Спасибо, тетя Дези, но ты не очень-то нам нужна.

Дездемона в это время эффектно спускалась по лестнице. Улыбка на ее лице даже не дрогнула. Разве что на долю секунды сбился шаг. Но уже в следующее мгновение ее рука оказалась в руке Родерика. И Дездемона до того пристально посмотрела ему в глаза, что он смутился.

– Я так рада, что вы приехали, – произнесла она голосом, идущим из самых глубин груди. – Так рада! Мы ужасно, ужасно расстроены. Мой брат вам все рассказал, я знаю. – Она сжала и медленно отпустила его руку, затем перевела взгляд на Фокса.

– Инспектор Фокс, – представил его Родерик.

С видом трагической героини Дездемона милостиво кивнула.

Они собрались подняться наверх. Панталоша издала угрожающий вопль.

– А ты лучше беги скорей домой, – посоветовала ей Дездемона. – Мисс Эйбл давно тебя ищет. Господи, Панталоша, что ты делала? Ты же вся в земле.

Панталоша немедленно закатила новую сцену. Повторяя прежний репертуар, она выкрикивала странные угрозы в адрес своих родственников, оплакивала кота Карабаса и протестующе орала, что ничем его не заразила.

– Право же, это более чем нелепо, – пожаловалась Дездемона Родерику, применив так называемый «громкий шепот в сторону». – Мы ведь все переживаем не меньше. Бедняжка Карабас! Отец был тоже очень к нему привязан. Но, в конце концов, не могли же мы рисковать собственным здоровьем. Стригущий лишай – вне всякого сомнения. Шерсть лезла клочьями. Очевидно, дети от него и заразились. И мы совершенно правильно сделали, что его усыпили. Панталоша, прекрати!

Они поднялись на верхнюю террасу, Панталоша с горестным воем плелась следом. У дома их встретила мисс Каролина Эйбл.

– Боже, что за крики! – весело сказала она и, взглянув ясными умными глазами на Родерика и Фокса, увела свою подопечную.

– Умоляю, простите нас за такой прием! – пылко извинилась Дездемона. – Я просто удручена. Наша малютка Панталоша – это что-то невозможное. Я детей обожаю, поверьте, но у нее о-о-чень трудный характер. А когда в доме трагедия, когда нервы и чувства истерзаны…

Она заглянула Родерику в глаза, беспомощно всплеснула руками и наконец провела их с Фоксом в Большой зал. Родерик украдкой скосил глаза – отведенное портрету место под Галереей все еще пустовало.

– Я сейчас позову сестру и невестку, – начала Дездемона, но Родерик перебил ее.

– Если позволите, сначала мы побеседуем с вами, – сказал он и по тому, как торжественно и с каким достоинством она кивнула, понял, что это предложение ей даже польстило.

Они прошли в Большой будуар, где Агата застала Седрика и мисс Оринкорт, когда те хихикали там на софе. Сейчас на софу поместила себя Дездемона. Родерик не мог не заметить, как красиво она это проделала: даже не посмотрев, туда ли она садится, Дездемона одним движением опустилась на подушки, а затем элегантно расправила плечи и локти.

– Полагаю, ваш брат объяснил, как полиция относится к подобным ситуациям, – начал он. – Прежде чем предпринять дальнейшие шаги, мы обязаны очень многое уточнить.

– Понимаю, – тупо глядя на него, кивнула Дездемона. – Да, понимаю. Продолжайте.

– Давайте говорить без обиняков: как вы сами думаете, в анонимке есть хоть капля правды?

Дездемона медленно закрыла лицо руками.

– О, если бы я могла отбросить сомнения! – вскричала она. – О, если бы!

– И вы, конечно, не знаете, кто написал эти письма?

Она отрицательно покачала головой.

Родерику показалось, что она все-таки поглядывает сквозь пальцы.

– Кто-нибудь из вас после похорон ездил в Лондон?

– Какой кошмар! – Она уронила руки и уставилась на него не мигая. – Этого я и боялась. Какой кошмар!

– Что именно?

– Вы думаете, письма написал один из нас? Кто-то из нашей семьи?

– Согласитесь, что это не такая уж абсурдная гипотеза, – сказал Родерик, с трудом подавляя раздражение.

– Да-да. Наверно. Но какая страшная мысль!

– Так все же, ездил кто-нибудь из вас в Лондон?

– Дайте подумать, дайте подумать, – забормотала Дездемона и снова закрыла лицо руками. – В тот вечер… После того как мы… после папочкиных похорон и после того, как мистер Ретисбон… – она беспомощно подняла плечи.

– …огласил завещание?

– Да. В тот вечер Томас и Дженетта (моя невестка), и еще Фенелла (это ее дочь), и Поль (мой племянник, Поль Кентиш) – все уехали одним поездом, в девятнадцать тридцать.

– И потом вернулись? Когда?

– Нет, не вернулись. Дженетта здесь только гостила, а Фенелла и Поль из-за того, что… Короче говоря, Фенелла переехала к матери, и Поль, по-моему, тоже сейчас там. Томас, как вы знаете, живет в Лондоне.

– И никто больше из Анкретона не уезжал?

Выяснилось, что на следующий день в Лондон уехали утренним поездом Миллеман, Седрик и сама Дездемона. У каждого были там дела. В Анкретон они вернулись вечером. Именно в тот день, в среду, в Скотленд-Ярд пришло с вечерней почтой анонимное письмо. С помощью осторожных вопросов Родерик установил, что в Лондоне Дездемона, Миллеман и Седрик разъехались в разные стороны и встретились только вечером на вокзале.

– А мисс Оринкорт? – спросил он.

– За передвижениями мисс Оринкорт я, знаете ли, не слежу, – надменно ответила Дездемона. – Вчера ее не было весь день – думаю, ездила в Лондон.

– Она все еще живет здесь?

– Прекрасно понимаю, почему у вас такое изумленное лицо, – сказала Дездемона, хотя Родерик был уверен, что лицо у него в ту минуту не выражало ничего. – Ах, мистер Аллен! После всего, что было!.. Она же втянула папочку в заговор. Она унизила и оскорбила нас, как только можно. Я бы даже сказала, надругалась над чувствами целой семьи. И после всего этого она продолжает здесь жить. Тю!

– А сэр Седрик, он?..

– Седрик теперь глава семьи, – перебила Дездемона, – но я не собираюсь скрывать, что его поведение меня во многом поражает и возмущает. Особенно во всем, что касается Сони Оринкорт (кстати, никто меня не убедит, что это ее настоящая фамилия). То, что он задумал, то, что они оба задумали… Ах, не стоит об этом!

Родерик не стал допытываться, чем ее так поражает поведение Седрика. Он зачарованно наблюдал за поведением самой Дездемоны. Напротив софы висело зеркало в старинной раме. Родерик видел, что Дездемона постоянно себя в нем проверяет. Даже когда она трагическим жестом отнимала руки от лица, ее пальцы успевали поправить прическу, а затем она чуть поворачивала голову и рассеянно, но в то же время очень зорко оценивала результат. И всякий раз, едва она бросала на Родерика очередной проникновенный взгляд, ее глаза тут же устремлялись к зеркалу и с плохо скрытым удовлетворением отмечали достигнутую степень томности. У Родерика было ощущение, что он разговаривает с манекеном.

– Как я понял, это вы нашли в чемодане мисс Оринкорт банку с крысиным ядом?

– Ужас, правда? Вообще-то мы нашли все вместе: моя сестра, Полина (миссис Кентиш), Милли, Седрик и я. В ее гардеробной. Чемоданчик такой, знаете, дешевенький, весь в наклейках – она ездила на гастроли с какой-то там опереточной труппой. Я же Томасу сто раз говорила, что она совершенно убогая, бездарная актриса. Вернее, даже не актриса. Смазливая мордашка, а больше ничего – максимум третья линия кордебалета, и то, если повезет.

– Сами вы трогали банку?

– Ой, да мы все ее трогали. Седрик, естественно, попробовал ее открыть, но у него не получилось. Тогда он по ней постучал и сказал, что, судя по звуку, она не полная. – Дездемона понизила голос. – Он сказал: «Пуста наполовину!» А Милли (это моя невестка, миссис Миллеман Анкред) сказала… – Дездемона вдруг замолчала.

– Да? – поторопил Родерик, устав от бесконечных генеалогических примечаний. – Миссис Миллеман сказала?..

– Она сказала, что, насколько ей известно, этой банкой ни разу не пользовались. – Дездемона чуть изменила позу. – Я Милли не понимаю. Она такая не тонкая. Конечно, очень толковая, в этом ей не откажешь, но… впрочем, она не из Анкредов и не чувствует все так глубоко, как мы. Она… между нами говоря, в ней есть что-то плебейское, вы меня понимаете?

Родерик никак не откликнулся на этот призыв аристократа к аристократу.

– Чемодан был заперт?

– Мы бы никогда не стали взламывать замок, мистер Аллен.

– Вот как? – неопределенно сказал он.

Дездемона посмотрелась в зеркало.

– Разве что… Полина вообще могла бы, – после паузы признала она.

Родерик помолчал, перехватил взгляд Фокса и встал.

– Хорошо, мисс Анкред. Вы позволите нам заглянуть в комнату вашего отца?

– В папочкину спальню?

– Если вы не возражаете.

– Мне это было бы слишком… Разрешите, я не… Лучше я попрошу Баркера…

– Пусть он только объяснит, как пройти, а найдем мы сами.

Дездемона взволнованно протянула ему обе руки.

– О-о, вы все понимаете! – воскликнула она. – Как прекрасно, когда тебя понимают! Спасибо.

Неопределенно хмыкнув, Родерик увернулся от простертых к нему рук и пошел к двери.

– Так, может быть, Баркер нас проводит? – напомнил он.

Дездемона проплыла в угол, нажала звонок, и минуты через две вошел Баркер. Держась с неописуемой важностью, она объяснила, что от него требуется. Ее манеры и речь заставляли поверить, что Баркер воплощает собой образец преданного короне вассала. В Большом будуаре повеяло средневековьем.

– Эти господа приехали нам помочь, Баркер, – закончила она. – И мы в свою очередь должны помочь им. Ты ведь им поможешь?

– Несомненно, мисс. Пожалуйста, пройдите за мной, сэр.

До чего точно Агата описала и широкую лестницу, и картинную галерею, и бесконечные мертвые пейзажи в тяжелых рамах! И этот запах. Викторианский букет, составленный из запахов лака, ковров, воска и, непонятно почему, макарон. Как она тогда сказала – желтый запах. Вот и первый длинный коридор, а вон там ответвляющийся от него проход в башню, где она жила. Как раз здесь она заблудилась в первый вечер, а вот и те комнаты с нелепыми названиями. Справа от него были «Банкрофт» и «Бернар», слева – «Терри» и «Брейсгердл»; а дальше шкаф для постельного белья и ванные. Баркер шел впереди, фалды его фрака мерно покачивались. Он шагал наклонив голову, сзади была видна только тонкая полоска седых волос и крапинки перхоти на черном воротнике. А это коридор, параллельный Галерее, – и они остановились перед закрытой дверью: на табличке готическим шрифтом было написано «Ирвинг».

– Здесь, сэр, – устало сказал запыхавшийся Баркер.

– С вашего разрешения мы войдем.

Дверь открылась в пахнущую карболкой темноту. Легкий щелчок – стоящая у кровати лампа залила светом ночной столик и малиновое покрывало. Раздвинув клацающие кольцами шторы, Баркер поднял жалюзи.

Больше всего Родерика поразило несметное число фотографий. Они были развешаны по стенам в таком изобилии, что почти скрывали под собой красные, в бледных звездочках обои. Обстановка комнаты дышала солидностью и богатством: гигантское зеркало, парча, бархат, массивная мрачная мебель.

Над кроватью висел длинный шнур. Там, где полагалось быть наконечнику с кнопкой, из шнура торчали концы голой проволоки.

– Я вам больше не нужен, сэр? – раздался за спиной голос Баркера.

– Пожалуйста, задержитесь на минутку, – попросил Родерик. – Я хочу, чтобы вы нам помогли.

II

Баркер действительно был очень стар. Глаза его были подернуты влажной пленкой и ничего не выражали, разве что в самой их глубине затаилась грусть. Усохшие руки мелко тряслись, словно напуганные собственными багровыми венами. Но выработанная за долгую жизнь привычка с вниманием относиться к чужим прихотям отчасти маскировала эти приметы старости. Движения Баркера еще хранили следы былой расторопности.

– Мне кажется, мисс Анкред толком не объяснила, зачем мы приехали, – сказал Родерик. – Нас попросил мистер Томас Анкред. Он хочет, чтобы мы точнее установили причину смерти сэра Генри.

– Вот оно что, сэр.

– В семье считают, что диагноз был поставлен слишком поспешно.

– Именно так, сэр.

– Лично у вас тоже были какие-то сомнения?

Баркер сжал и тотчас разжал пальцы.

– Да нет, сэр. Сперва не было.

– Сперва?

– Если вспомнить, что он ел и пил за ужином, сэр, и как потом разнервничался, и сколько раз все это уже случалось раньше… Ведь доктор Уитерс давно его предупреждал, сэр.

– Ну а потом сомнения появились? После похорон? В последние дни?

– Даже не могу сказать, сэр. У нас тут пропала одна вещь, так меня уже столько расспрашивали – и миссис Полина, и миссис Миллеман, и мисс Дездемона, – да и вся прислуга у нас разволновалась… Голова кругом идет, сэр, не знаю, что и сказать.

– Вы говорите про банку с крысиным ядом? Это она пропала?

– Да, сэр. Но, как я понял, уже нашли.

– И теперь хотят разобраться, открывали ее до того, как она пропала, или нет? Правильно?

– Да, сэр, я так понимаю. Правда, мы с крысами воюем уже лет десять, а то и больше. У нас две банки было, мы их в кладовке держали, сэр, в той, куда с улицы вход. Одну банку открывали, всю полностью потратили и выкинули. Это я точно знаю. А про ту, что нашлась, ничего сказать не могу. Миссис Миллеман помнит, что видела ее в кладовке год назад и что она была не начатая, а миссис Буливент, наша кухарка, говорит, что вроде с тех пор ее пару раз открывали и, значит, она должна быть неполная, но миссис Миллеман так не думает – вот все, что могу сказать, сэр.

– А вы не помните, в комнате у мисс Оринкорт когда-нибудь травили крыс?

Баркер неприязненно нахохлился.

– Насколько мне известно, сэр, никогда.

– Там что, крыс нет?

– Почему же, есть. Дама, о которой вы говорите, жаловалась горничной, та поставила там мышеловки и нескольких поймала. Как я слышал, эта дама не хотела, чтобы в комнате сыпали отраву, и потому ядом там не пользовались.

– Понятно. А сейчас, Баркер, если можете, расскажите подробно, как выглядела эта комната, когда вы вошли сюда утром в день смерти сэра Генри.

Старческая рука поползла ко рту и прикрыла задрожавшие губы. Тусклые глаза заволоклись слезами.

– Я знаю, вам это тяжело, – сказал Родерик. – Вы уж меня простите. Сядьте. Нет-нет, пожалуйста, сядьте.

Наклонившись вперед, Баркер сел в единственное в комнате кресло.

– Я уверен, вы сами хотели бы устранить любые опасные заблуждения.

Казалось, Баркер борется с собой: профессиональная сдержанность не позволяла ему поделиться личным горем. Но наконец с неожиданной словоохотливостью он выдал классический ответ:

– Уж больно не хочется, сэр, чтобы такую семью в какой-нибудь скандал впутали. В этом доме еще мой отец дворецким служил, у прежнего баронета, у троюродного брата сэра Генри – его сэр Уильям Анкред звали, – да я и сам при нем начинал: сперва на кухне ножи чистил, а потом меня в лакеи поставили. Сэр Уильям, он был джентльмен, он с актерами не знался, сэр. Для него это был бы тяжелый удар.

– Вы имеете в виду то, как умер сэр Генри?

– Я имею в виду, – Баркер поджал дрожавшие губы, – я имею в виду то, как в последнее время все в доме изменилось.

– Вы говорите о мисс Оринкорт?

– Тю! – произнес Баркер, убедительно доказав, что служит Анкредам всю жизнь.

– Послушайте, – неожиданно сказал Родерик, – а вам известно, что подозревают ваши хозяева?

Старик долго молчал.

– Не хочу я об этом думать, сэр, – прошептал он. – Прислуга много о чем сплетничает, но я сплетни не одобряю и сам в них не участвую.

– Хорошо. Тогда, может быть, расскажете про комнату?

Но из его рассказа Родерик почерпнул мало нового. Да, было темно, сэр Генри лежал на кровати скрючившись, «будто пытался сползти на пол», – боязливо добавил Баркер; в комнате отвратительно пахло, вещи валялись в беспорядке, шнур звонка был оборван.

– А где была кнопка? – спросил Родерик. – Сам наконечник?

– У него в руке, сэр. Он сжимал его в кулаке. Мы сперва не нашли.

– Вы его сохранили?

– Лежит здесь в туалетном столике, сэр. Я сам его туда положил, собирался потом починить.

– Вы его не развинчивали, не осматривали?

– Нет, сэр. Просто убрал в стол, а звонок отключил от сети.

– Прекрасно. Теперь поговорим о том, что было вечером, когда сэр Генри ложился спать. Вы его тогда видели?

– Да, сэр, конечно. Как обычно. Он вызвал меня звонком уже в первом часу ночи, и я сразу сюда поднялся. Я ведь был у него заместо камердинера. Прежний камердинер давно уволился.

– Он вызвал вас тем звонком, который в комнате?

– Нет, сэр, он всегда звонил из коридора, по дороге к себе. Пока он дошел до спальни, я уже поднялся по черной лестнице и ждал его.

– В каком он был состоянии?

– В ужасном. Очень был сердитый, кричал, ругался.

– Он был сердит на свою родню?

– Да, сэр. Обозлился на них невозможно.

– Продолжайте.

– Я помог ему надеть пижаму, потом халат, а он все не унимался, все бушевал, и еще его желудок мучил. Я достал ему из аптечки лекарство. Но он сказал, что примет его позже, и я поставил пузырек и стакан возле кровати. Потом, значит, предлагаю уложить его в постель, а он вдруг говорит, что, мол, позови ко мне мистера Ретисбона. Это их семейный поверенный, сэр, он всегда приезжает на день рождения. Я пробовал его отговорить: я видел, что он устал, нервничает, но он и слушать меня не хотел. Помню, я взял его за локоть, и он совсем разъярился. Мне даже страшно стало. Я пытался его удержать, но он вырвался.

Родерик вдруг отчетливо представил себе, как в этой роскошной спальне борются два старика.

– Я понял, что его не утихомирить, – продолжал Баркер, – и, как он велел, привел к нему мистера Ретисбона. Потом он снова меня позвал и приказал пригласить двух слуг, которых мы каждый год берем в этот день себе в помощь. Они муж и жена, мистер и миссис Кенди; раньше работали у нас постоянно, а теперь у них свой магазин в деревне. Как я понял из разговора, сэр Генри хотел, чтобы они засвидетельствовали его подпись на новом завещании. Я привел их сюда, и сэр Генри велел мне передать мисс Оринкорт, чтобы питье она принесла через полчаса. Потом он сказал, что я могу быть свободен. Ну, я и ушел.

– Вы пошли предупредить мисс Оринкорт?

– Сначала я переключил его звонок, сэр, чтобы, если ночью ему что-нибудь понадобится, звонок звонил не у меня, а в коридоре, возле комнаты миссис Миллеман. У нас специально так устроено на случай, если что-то очень срочное. Должно быть, наконечник оторвался прямо у него в руке, когда он еще не успел нажать кнопку, потому что, даже если бы миссис Миллеман спала и не расслышала, мисс Дези услышала бы обязательно – она ведь ночевала в той же комнате. А у мисс Дези сон очень чуткий.

– Вас не удивляет, что он не позвал на помощь, не закричал?

– Никто бы все равно не услышал, сэр. В этой части дома стены очень толстые, раньше они были наружными. Это ведь новое крыло, сэр, его пристроил прежний баронет.

– Понятно. А где в это время была мисс Оринкорт?

– Она ушла к себе, сэр. Все остальные были в гостиной.

– Все до одного?

– Да, сэр. Кроме нее и мистера Ретисбона. И кроме миссис Аллен – она у нас тогда гостила. А так вся семья была там. Миссис Миллеман сказала, что мисс Оринкорт поднялась к себе, и я действительно нашел ее там. А мистер Ретисбон сидел в зале.

– Так, ясно. А кто готовил и приносил сэру Генри овлатин?

На этот вопрос старик ответил очень обстоятельно. До возвышения Сони Оринкорт питье сэру Генри всегда готовила Миллеман. Затем эту обязанность взяла на себя Соня. Молоко и прочие ингредиенты в ее комнату приносила горничная. Соня варила овлатин у себя на плитке, потом переливала его в термос и через полчаса после того, как сэр Генри отходил на покой, приносила термос к нему в спальню. Сэр Генри спал плохо и, случалось, пил овлатин не сразу, а лишь в середине ночи.

– Куда подевались термос и чашка с блюдцем?

– Их отсюда унесли и вымыли, сэр. Сейчас ими уже снова пользуются.

– Но он хоть сколько-нибудь выпил?

– Не знаю, сэр; во всяком случае, в чашку он его налил и в блюдечко тоже – для кота. Он всегда ему немного наливал и ставил блюдце на пол. Но и чашка, и термос, и пузырек с лекарством – все валялось на полу; молоко и лекарство вытекли на ковер.

– А лекарство он принял?

– Стакан был грязный. Он лежал в блюдце.

– И конечно, его тоже вымыли. А пузырек с лекарством?

– Как я уже сказал, сэр, он тоже валялся на полу. Это был свежий пузырек. Я тогда был очень расстроен, но все же попытался немного навести порядок, хотя и сам не понимал, что делаю. Помню, я отнес грязную посуду и пузырек вниз. Пузырек выбросили, а все остальное помыли. Аптечку тоже всю как следует вычистили и вымыли. Она в ванной, сэр, за той дверью. Мы здесь все вытряхнули и навели чистоту, – с сознанием добросовестно выполненного долга подытожил Баркер.

Фокс пробормотал что-то нечленораздельное.

– Хорошо, – сказал Родерик. – Но вернемся к тому моменту, когда вы пошли к мисс Оринкорт. Вы ее тогда видели?

– Нет, сэр. Я постучался, и она говорила со мной через дверь. – Он неловко заерзал.

– Вас что-то смущает?

– Да как-то странно мне это… – Его голос угас.

– Что странно?

– Ведь вроде она должна была там быть одна, – задумчиво сказал Баркер. – Потому что, как я уже говорил, сэр, все остальные были внизу, да и позже, когда я принес им грог, они сидели в гостиной в полном сборе. Но, когда я стучался к мисс Оринкорт, сэр, мне, ей-богу, послышалось, что она смеется.

III

Когда Баркер ушел, Фокс шумно вздохнул, надел очки и вопросительно посмотрел на голый конец свисавшего над кроватью шнура.

– Да, Фоксик, совершенно верно, – кивнул Родерик и подошел к туалетному столику. – А это, конечно, главная героиня.

На столике стояла большая фотография Сони Оринкорт. Фокс подошел ближе.

– Очень мила, – сказал он. – Как-то даже забавно, мистер Аллен. Фотографии таких красоток молодые парни наклеивают на стенки. Есть специальное выражение – «настенные девочки». И она именно такая – зубки, глазки, волосы, все прочее. Да, типичная «настенная девочка», с той только разницей, что в серебряной рамке. Очень мила.

Родерик выдвинул верхний левый ящик.

– Операция номер один, – прокомментировал Фокс. Надев на руку перчатку, Родерик осторожно вынул из ящика деревянный наконечник, формой похожий на грушу.

– Вот так всегда, – сказал он. – И тебе перчатки, и тысяча предосторожностей, а потом выясняется, что никому это не нужно. Итак. – Он вывинтил кнопку и посмотрел в отверстие. – Взгляните, Фокс. Посмотрите на оба контакта. Ничего не сломано. Левый крепежный винт и шайба закручены плотно. Никаких обрывков проволоки в зазоре нет. А правое крепление ослаблено, зазор большой. Лупа у вас при себе? Проверьте-ка шнур еще раз.

Фокс вынул из кармана лупу и вернулся к кровати.

– Одна проволока совершенно цела, – сообщил он. – Конец не обломан, не блестит, даже, наоборот, потемнел от времени. А вот вторая проволока – совсем другое дело. У нее конец оцарапан, как будто его сквозь что-то протащили. Должно быть, так и случилось. Сэр Генри повис на шнуре всем весом, и оба конца выскочили из креплений.

– В таком случае интересно, почему одно крепление затянуто так туго и почему блестит только один конец? Мы этот наконечник оставим у себя, Фокс.

Завернув деревянную грушу в носовой платок, он положил ее в карман. Дверь спальни вдруг открылась, и в комнату вошла Соня Оринкорт.

IV

Она была вся в черном, но броскость ее туалета плохо вязалась с трауром. Отливающая глянцем густая челка, светлые волосы до плеч, голубые веки, роскошные ресницы, гладкая, шелковистая кожа – Соня была ослепительна. Аграф, браслет, серьги – все из бриллиантов. Войдя в комнату, она остановилась.

– Простите за вторжение. Вы, кажется, из полиции?

– Совершенно верно, – кивнул Родерик. – А вы – мисс Оринкорт?

– Угадали.

– Здравствуйте. Это инспектор Фокс.

– Слушайте, вы! – Мисс Оринкорт двинулась к ним походкой профессиональной манекенщицы. – Я хочу знать, что они тут затеяли, эти сморчки! Я не хуже других, и у меня тоже есть права. Не так, что ли?

– Без сомнения.

– Спасибо. Вы очень любезны. Заодно, может, скажете, кто вас звал в комнату моего покойного жениха и чего вы тут делаете?

– Нас пригласила семья покойного, мы выполняем свою работу.

– Работу?! – гневно переспросила она. – Что ж это за работа такая? Можете не отвечать. И так ясно. Они хотят меня подставить. Правильно? Хотят мне что-то пришить. Но что? Я желаю знать. Ну, говорите. Что они мне шьют?

– Сначала скажите, как вы узнали, что мы здесь, и почему вы решили, что мы из полиции?

Она села на кровать, оперлась на локти и откинула голову – ее длинные волосы вертикально повисли в воздухе. За спиной у нее малиновым фоном расстилалось покрывало. Родерик недоумевал, чего ради она стремилась пробиться в актрисы, когда стольким фотохудожникам нужны модели. Соня небрежно посмотрела на ноги Фокса.

– Почему я решила, что вы из полиции? Потому что на вас это написано! Сами поглядите, какие у вашего дружка ботиночки.

– Не у дружка, а у коллеги, – перехватив взгляд Фокса, процедил Родерик.

Фокс откашлялся.

– Э-э… touche214, – осторожно сказал он. – Такую остроглазую девушку не провести, сэр.

– Ну, говорите же! – потребовала мисс Оринкорт. – Какого черта они вас вызвали? Хотят доказать, что с завещанием кто-то намухлевал? Или что? Чего вы тут обнюхиваете вещи моего покойного жениха? Выкладывайте!

– Боюсь, вы все не так поняли, – сказал Родерик. – Здесь задаем вопросы мы, это часть нашей работы. И раз уж вы сюда пожаловали, мисс Оринкорт, то, может быть, соизволите ответить на пару вопросов?

Она посмотрела на него, и он подумал, что такой взгляд бывает у животных или у совершенно не контролирующих себя детей. Казалось, она должна была объясняться не словами, а примитивными звуками. И он каждый раз внутренне вздрагивал, слыша ее подкрашенный бронхиальной хрипотцой голос с типичными интонациями кокни, ее словечки и обороты, при всей своей самобытности вызывавшие ощущение чего-то искусственного, как будто она намеренно отказалась от родного диалекта и говорила фразами, надерганными из фильмов.

– Ой, а гонору-то! Сдохнуть можно. Ну, и чего же вы хотите узнать?

– Например, все, что относится к завещанию.

– С завещанием полный порядок, – быстро сказала она. – Можете здесь все хоть вверх дном перевернуть. Хоть на уши встаньте. Другого завещания все равно не найдете. Я знаю, что говорю.

– Откуда такая уверенность?

Она отодвинулась на кровати назад и полулегла.

– Пожалуйста, могу сказать. Когда я последний раз сюда приходила, в ту самую ночь, мой жених сам показал мне это завещание. Он вызывал старикашку Ретисбона и подписал документ в присутствии двух свидетелей. Он показал мне свою подпись. Еще даже чернила не просохли. А прежнее завещание он сжег. Вон в том камине.

– Понятно.

– И никакого другого завещания нет. Он при всем желании не смог бы уже его написать. Потому что устал и у него болел живот. Он сказал, что примет лекарство и будет спать.

– Когда вы к нему зашли, он был в постели?

– Да. – Замолчав, она посмотрела на свои ярко накрашенные ногти. – Некоторые тут думают, я бесчувственная, но я очень даже переживаю. Честно. Он все-таки был лапочка. Да и вообще: девушка собирается замуж, все идет распрекрасно, и вдруг – бац! – это же просто ужас. А кто что говорит, мне плевать!

– Как по-вашему, он себя очень плохо чувствовал?

– Ой, ну прямо все об этом спрашивают! И доктор, и старуха Полина, и Милли. Уже надоело. Скоро на стенку полезу, честное слово. У него был обычный приступ, и, конечно, он чувствовал себя неважнец. А что тут удивляться? За ужином поел чего нельзя да еще и погорячился. Я налила ему попить, поцеловала на ночь в щечку, он вроде был ничего – вот все, что я знаю.

– Овлатин сэр Генри выпил при вас?

Колыхнув бедрами, она повернулась на бок, прищурилась и посмотрела на Родерика в упор.

– Да, при мне, – подтвердила она. – Выпил, и ему очень понравилось.

– А лекарство?

– Лекарство он налил себе сам. Я ему сказала, мол, будь паинькой, давай скорей выпей, но он сказал, что пока подождет, что, может быть, у него пройдет само. И я ушла.

– Хорошо. Что ж, мисс Оринкорт, вы были с нами откровенны. – Держа руки в карманах, Родерик стоял напротив нее и смотрел ей в глаза. – Последую вашему примеру. Вы хотите знать, что мы тут делаем. Я вам скажу. Наша задача, по крайней мере основная часть нашей задачи, – выяснить, зачем вы разыграли целую серию довольно детских хулиганских шуток и создали у сэра Генри впечатление, что все это проделки его внучки.

Она вскочила на ноги так стремительно, что он вздрогнул. Теперь она стояла почти вплотную к нему: нижняя губа у нее была выпячена, тонкие пушистые брови гневно сомкнулись на переносице. Казалось, она сошла с рисунка из какого-нибудь мужского журнала – разъяренная красотка в роскошной спальне. Не хватало разве что обведенной кружочком сомнительной реплики, вылетающей изо рта, как воздушный шарик.

– А кто сказал, что это я?

– В данную минуту это говорю я. Не отпирайтесь. Давайте начнем с магазина мистера Джунипера. Ведь именно там вы купили «изюминку».

– Ах, он вонючка, ни дна ему ни покрышки, – задумчиво сказала она. – Друг называется! И настоящий джентльмен, право слово.

Ее критика в адрес мистера Джунипера не вызвала у Родерика никакого отклика.

– А кроме того, краска на перилах, – продолжил он.

Тут она явно изумилась. Лицо у нее вдруг утратило всякое выражение и превратилось в маску, только чуть расширились глаза.

– Постойте, постойте, – сказала она. – Это уже что-то новенькое.

Родерик ждал.

– Понимаю! Вы что, разговаривали с Седриком?

– Нет.

– Ну конечно, так вы и скажете! – пробурчала она и повернулась к Фоксу. – А вы?

– Нет, мисс Оринкорт, – вежливо ответил он. – Ни я, ни старший инспектор с ним еще не говорили.

– Ах, он старший инспектор? Ишь ты!

В ее глазах проснулся интерес, и у Родерика екнуло сердце – он уже догадывался, что сейчас последует.

– Старший инспектор – это не хухры-мухры, да? Старший инспектор… как дальше? Я что-то не расслышала фамилию.

Слабая надежда, что она не знает, какие отношения связывают его с Агатой, испарилась окончательно – повторив его фамилию, мисс Оринкорт прижала руку ко рту и прыснула.

– Ого! Вот это номер! – Ее разобрал безудержный смех. – Извините, – сказала она, наконец успокоившись, – но если подумать, то просто обсмеяться можно. Нет, как ни верти, а жутко смешно. Тем более что это ведь она… Нуда, конечно! Потому-то вы и знаете про краску на перилах.

– А какая связь между краской на перилах и сэром Седриком? – спросил Родерик.

– Не собираюсь я ничего про себя рассказывать, – заявила мисс Оринкорт. – И если на то пошло, Седди я тоже не продам. Он и так по уши в неприятностях. Если он меня заложил, то, значит, совсем рехнулся. И вообще, сначала я сама хочу очень многое выяснить. Чего они подняли такой хай вокруг той книжки? Что им втемяшилось? У кого здесь ум за разум зашел – у меня или у всей этой психованной семейки? Нет, сами посудите! Неизвестно кто подкладывает какую-то похабную книжонку в судок для сыра и подает на обед. А когда ее находят, то как эти недоумки себя ведут? Таращатся на меня, будто это я подстроила. Слушайте, но это же идиотство! А сама книжка! Какой-то придурок шепелявый написал, и вы бы знали, про что! Про то, чего делать с покойниками, чтобы они не испортились. Такое почитать, заикой останешься! Я им говорю, ничего я ни в какой судок не клала, и знаете, что они в ответ? Полина начинает реветь белугой, чуть ли волосы на себе не рвет, Дези кричит: «Мы не такие дураки, мы же понимаем, сама себе рыть яму ты не будешь!», а Милли заявляет, что, мол, видела, как я эту книжку читала, – и все они глядят на меня с таким видом, будто я из помойки вылезла, а я сижу и сама уже не понимаю: то ли это их нужно везти в сумасшедший дом, то ли меня?

– Вы когда-нибудь раньше видели эту книгу?

– Вроде помню, что… – запнувшись, она посмотрела на Родерика, потом перевела взгляд на Фокса и вновь насторожилась. – Если и видела, то внимания не обратила. Что в ней написано, меня не интересовало. – И, помолчав, равнодушно добавила: – Я насчет книг не очень.

– Мисс Оринкорт, могли бы вы честно сказать, имеете ли вы непосредственное отношение еще к каким-нибудь шуткам из этой серии, помимо тех, о которых мы уже говорили?

– Ни на какие вопросы отвечать не буду. И вообще не понимаю, что здесь происходит. Кроме себя самой, никто о тебе не позаботится. Думала, есть у меня в этом гадючнике друг, а теперь, похоже, он-то и подвел.

– Вероятно, имеется в виду сэр Седрик Анкред? – скучным голосом сказал Родерик.

– Сэр Седрик Анкред? – повторила мисс Оринкорт и пронзительно рассмеялась. – Баронетишко несчастный! Простите, но это же обхохочешься! – Повернувшись к ним спиной, она вышла из комнаты и даже не закрыла за собой дверь.

Пока она шла по коридору, они еще долго слышали ее виртуозно фальшивый смех.

V

– Что же нам дал разговор с этой дамой? – мягко спросил Фокс. – Мы продвинулись вперед?

– Если и да, то очень ненамного, – угрюмо ответил Родерик. – Не знаю, как вам, Фокс, но мне ее поведение показалось более-менее убедительным. Впрочем, это мало о чем говорит. Допустим, она все же подсыпала в молоко мышьяк – она бы ведь и тогда вела себя точно так же, для нее это единственно разумная тактика. Я до сих пор надеюсь, что мы раскопаем что-нибудь существенное и разнесем гипотезу Анкредов вдребезги, а потому не могу пока остановиться на какой-то одной версии. Придется осторожно ползти дальше.

– И куда же?

– На данном этапе наши дороги разойдутся. Пока что, Фоксик, я таскаю вас с собой, как курицу в лукошке, и вы только квохчете, но вам уже пора снести яичко. Отправляйтесь-ка под лестницу и с помощью ваших знаменитых методов обработайте Баркера вместе со всей его старушечьей свитой. Узнайте про молоко все, проследите унылую историю его бытия от начала до конца, от вымени до термоса. Развяжите им языки. Послушайте сплетни. Прочешите все мусорные кучи, куда они сваливают бумагу и разные банки-склянки, отыщите их швабры и ведра. Давайте вернемся в Лондон, громыхая трофеями, как телега старьевщика. Раздобудьте колбу от того термоса. Попробуем сдать ее на анализ – надежда слабая, но чем черт не шутит! Чего вы ждете, Фокс? Действуйте!

– Если не секрет, мистер Аллен, сами-то вы сейчас куда?

– Я же сноб, Фокс. И потому пойду поговорю с новым баронетом.

В дверях Фокс задержался.

– А если в общем и целом, сэр, при данной ситуации, как она есть… Вы считаете, эксгумация понадобится?

– Одну эксгумацию мы проведем во всех случаях. Если доктор Кертис сможет, то прямо завтра.

– Завтра?! – ошарашенно переспросил Фокс. – Доктор Кертис?.. Он что, будет эксгумировать сэра Генри?

– Нет. Его кота. Карабаса.

Глава тринадцатая

НА АВАНСЦЕНЕ СЕДРИК

I

С Седриком Родерик разговаривал в библиотеке. Это была безликая унылая комната. В застекленных шкафах оцепенело стояли ряды книг в одинаковых кожаных переплетах. Казалось, здесь никогда не курили и никогда не разжигали камин – пахло только затхлостью.

В поведении Седрика сквозь всегдашнюю экспансивность проглядывало беспокойство. Стремительно шагнув навстречу Родерику, он суетливо пожал ему руку. И сейчас же начал говорить об Агате.

– Она изумительный художник, ну прямо чудо, чудо! Смотреть, как она работает, – это сплошной восторг: такой удивительный, такой ва-а-лшебный реализм, просто мурашки по коже! Да, вы вправе гордиться вашей женой!

Он говорил и говорил, губы у него беспрестанно шевелились, зубы поблескивали, белесые глазки зыркали по сторонам. Держался Седрик нервно: бесцельно расхаживал по комнате, открывал пустые шкатулки для сигар, переставлял статуэтки. Он припомнил, что знаком с племянником Родерика – учились в одной школе, как он сказал. Затем пылко заявил, что работа инспектора Аллена вызывает у него глубочайший интерес. Потом опять заговорил об Агате и намекнул, что лишь он, единственный среди всех этих филистеров, понимал и разделял ее взгляды. Его болтовня раздражала Родерика, и при первой возможности он его перебил:

– Одну минутку. Наша встреча носит официальный характер. Я думаю, вы согласитесь, что нам не стоит выходить за рамки делового разговора. Тот факт, что моей жене заказали портрет сэра Генри, не более чем нелепое совпадение, и давайте договоримся, что к теме нашей беседы это не имеет, никакого отношения. Если, конечно, не выяснится, что работа над портретом каким-либо образом повлияла на обстоятельства, связанные с нашим расследованием.

Прерванный на полуслове, Седрик стоял приоткрыв рот. Выслушав Родерика, он покраснел, потом пригладил рукой волосы.

– Конечно, если вы так настаиваете… Я просто подумал, что в дружеской обстановке…

– Вы очень любезны, – не дал ему договорить Родерик.

– Не знаю, допускает ли это ваш спартанский подход к деловым разговорам, но, может быть, мы по крайней мере сядем? – ядовито предложил Седрик.

– Благодарю вас, – спокойно ответил Родерик. – Да, сидя, нам будет намного удобнее.

Он опустился в большое кресло, закинул ногу на ногу, сцепил руки и приготовился в свойственной ему серьезной манере (Агата называла ее педантично-академичной) разложить Седрика по косточкам.

– По словам мистера Томаса Анкреда, вы тоже считаете, что обстоятельства смерти сэра Генри требуют дополнительного расследования.

– Да, пожалуй, так, – капризным тоном согласился Седрик. – В том смысле, что все это крайне досадно… В том смысле, что хотелось бы все-таки знать. Ведь от этого столько всего зависит. Хотя, конечно, история неаппетитная. В то же время, если учесть, что меня это касается в первую очередь… Нет, вы сами подумайте! Томиться, как в тюрьме, в этом кошмарном доме! А наследство сущие гроши. К тому же такие жуткие налоги, да и расходы на похороны просто грабеж! Снять этот замок в аренду не захочет ни один сумасшедший, а под школу он тоже не годится – Каролина Эйбл все время причитает, что здесь и неудобно, и сыро. К тому же война кончилась, трудных детей скоро куда-нибудь перебросят. И что же мне останется – бродить в лохмотьях по этим коридорам и перешептываться с призраками? Так что, понимаете, – он всплеснул руками, – начинаешь кое о чем задумываться.

– Да, понимаю.

– А они теперь талдычат, что я глава семьи, и рот им не заткнешь. Так, не успею оглянуться, стану совсем как наш Старец.

– Нам бы хотелось внести ясность в некоторые обстоятельства, – начал Родерик, и Седрик, тотчас придвинувшись ближе, напустил на себя неописуемо сосредоточенный вид. – Во-первых, требуется установить, кто автор анонимных писем.

– Я их не писал.

– А у вас есть какие-либо предположения?

– Лично я склонен считать автором свою тетку, Полину Кентиш.

– Правда? Почему?

– Потому что чуть ли не любое свое высказывание она предваряет оборотом «есть основания полагать».

– Вы спрашивали миссис Кентиш, не она ли написала эти письма?

– Спрашивал, конечно. Категорически отрицает. Вообще-то их могла написать и Дездемона. Она дама, так сказать, разнообразных талантов, но, если бы что-то заподозрила, то, скорее всего, громогласно выложила бы напрямик. Тайком писать анонимки – подобные хлопоты не в ее характере. Поль и Фенелла?.. Они, насколько я понимаю, с таким удовольствием предаются мукам любви, что им больше ни до чего нет дела. Моя мама?.. Она слишком рассудительная и земная; Дженетта, жена моего дяди, чрезмерно высокого о себе мнения, чтобы так мелочиться. Ну, еще, конечно, остаются слуги во главе со Старшим Долгожителем. Вот вам и вся расстановка сил на поле, как сказали бы спортивные комментаторы. Если хотите, можно сюда же включить нашего соседа, и пастора, и даже старого крючкотвора Ретисбона. Но тогда уж вы совсем запутаетесь. Нет, я все-таки сделал бы ставку только на Полину. Она сейчас где-то тут недалеко. Вы с ней еще не познакомились? С того злосчастного дня она ведет себя в точности как леди Макдуф215. Или как та другая шекспировская героиня, которая в какой-то его исторической драме постоянно вопит и проклинает все на свете. Как же ее зовут?.. Кажется, Констанца. Короче говоря, Полина сейчас просто ходячая трагедия. Дези тоже, конечно, играет вовсю, но Полина и ее переплюнула.

– В Анкретоне пользуются линованной бумагой, вроде той, на которой написаны письма?

– Господь с вами! Она же с полями, как в школьных тетрадках. У нас даже слуги не стали бы писать на такой. Кстати, раз уж речь зашла о школе… Вы не думаете, что письма написала Каролина Эйбл? Она так поглощена всем этим психоанализом, фрейдизмом, психологизмом и прочими «измами», любой пустяк объясняет эдиповым комплексом… Может быть, на этой почве она чуть-чуть свихнулась? Естественно, это всего лишь моя гипотеза. Если она вам не подходит, можете сразу же ее отбросить.

– Теперь насчет банки с крысиной отравой, – начал Родерик, но Седрик тотчас его прервал.

– Милый вы мой! – визгливо закричал он. – Вы бы видели нашу экспедицию! Типичная бюргерша Милли (это моя мама), – добавил он неизбежное примечание, – вместе с Дези, пыхтя, взбираются наверх, по пятам за ними неумолимо, как судьба, шествует Полина, а я, слабое несчастное создание, замыкаю эту процессию. Мы и сами не знали, что мы там ищем, поверьте. Отчасти надеялись найти крысиную отраву, а отчасти… дамы рассчитывали набрести там на какие-нибудь компрометирующие письма или документы, потому что Соня ведь настоящая красотка – вы согласны? – и представьте рядом с ней нашего Старца! Огромное несоответствие, как ни крути. Я, правда, сразу сказал, а потом еще и повторил, что завещание есть завещание, ничего тут не поделаешь, но наших дам было уже не остановить. Помню, я даже пошутил: «Может, вы, дорогуши, рассчитываете найти в ее чемоданах фиал с ядом?» – и они тут же вбили себе в голову, что надо обыскать ее чемоданы. И в результате потащили меня за собой наверх, в гардеробную, где мы, говоря языком детективов, и обнаружили улики.

– Банку из чемодана вынули вы? Собственноручно?

– Да. Я был ошеломлен.

– Как она выглядела?

– Как выглядела? А разве милейший дядя Томас вам ее не передал?

– Она была чистая или грязная?

– Ах, голубчик, грязная не то слово! Они попросили меня ее открыть, и я с ней сражался, как только мог. Комочки отравы летели мне прямо в лицо. Было до того страшно, ужас! Но крышка так и не поддалась.

– Кто первый предложил устроить обыск?

– А вот этот вопрос посложнее. Конечно, можно допустить, что когда мы размышляли над появлением той жуткой книжицы в судке для сыра (скажу вам сразу: лично я считаю, что это работа Панталоши), то все хором, не сговариваясь, вскрикнули: «Крысиная отрава!» – и в едином порыве вступили на тропу войны. Но в такое трудно поверить, правда? Насколько я помню, кто-то тогда сказал: «Все же нет дыма без огня», и Полина – да, это была Полина – спросила: «Но откуда она могла взять мышьяк?», и тогда Милли (моя мама) – а может быть, это был даже я – вспомнила про исчезнувшую банку с крысиной отравой. Короче говоря, как только упомянули крысиную отраву, Полина и Дези завопили, что надо немедленно обыскать покои преступницы. Кстати, вы бы видели ее гнездышко! Ах, милейшая Соня. Впрочем, милейшая с оговорками. Спальня – буйство ядовито-розовых оборок, надругательство над шелком и тюлем, кругом таращатся куклы: они у нее и на подушках, и верхом на телефонах – представляете картинку?

– Мне бы очень хотелось взглянуть на тот чемодан, – сказал Родерик.

– Да что вы? Чтобы снять с него отпечатки пальцев, да? Естественно, вы его получите. И вероятно, вы не хотите, чтобы об этом знала Соня?

– Да, нежелательно.

– Я сейчас же сбегаю наверх и сам вам его принесу. Если Соня у себя, скажу, что ее зовут к городскому телефону.

– Спасибо.

– Тогда я пошел?

– Одну минуту, сэр Седрик, – остановил его Родерик, и Седрик с тем же подкупающим вниманием снова придвинулся ближе. – Объясните, зачем вы вместе с мисс Соней Оринкорт разыграли целую серию шуток над вашим дедом?

Смотреть, как у Седрика отливает от лица кровь, было малоприятно. Веки и мешки под глазами приобрели лиловый оттенок. Возле ноздрей пролегли бороздки. Бесцветные губы надулись, а затем разъехались в кривой ухмылке.

– Ах, вот, значит, как! – Седрик захихикал. – Что и требовалось доказать. Выходит, милейшая Соня вам все рассказала? – И после секундного колебания он добавил: – Если вас интересует мое мнение, мистер Аллен, то я считаю, что этим признанием милейшая Соня сама вырыла себе яму.

II

– Вероятно, я должен вам кое-что объяснить, – помолчав, сказал Родерик. – Никаких заявлений по поводу этих розыгрышей мисс Оринкорт не делала.

– Не делала?! – Эти слова прозвучали так резко, что, казалось, их произнес не Седрик, а кто-то другой.

Опустив голову, Седрик глядел себе под ноги, на ковер. Родерик увидел, как он медленно стиснул руки.

– Так идеально купиться! – наконец заговорил Седрик. – Ведь этот прием стар как мир. Что называется, с бородой. А я-то клюнул и продал себя с потрохами. – Он поднял голову. Лицо его успело вновь порозоветь, и в глазах застыла почти мальчишеская досада. – Только пообещайте, что не будете на меня так уж сильно сердиться. Я понимаю, это звучит по-детски, но умоляю вас, дорогой мистер Аллен, оглянитесь вокруг. Постарайтесь ощутить атмосферу, царящую в нашем. Домике-прянике. Вспомните, что представляет собой его фасад. Кошмарная архитектурная дисгармония. А интерьер – этот чудовищный викторианский коктейль! А пропитывающая все насквозь мрачная тоска! Особенно обратите внимание на эту тоску.

– Боюсь, я не совсем понимаю ход ваших мыслей, – сказал Родерик. – Вы что же, хотите сказать, что очки и летающие коровы, которых вы пририсовывали к портрету вашего деда, должны были оживить архитектуру и интерьер Анкретона?

– Но я ничего этого не делал! – протестующе закричал Седрик. – Портить такой ска-а-зочный портрет?! Поверьте, это не я!

– А краска на перилах?

– Это тоже не я. Миссис Аллен сама прелесть! Мне бы и в голову не пришло.

– Но вы по меньшей мере знали об этих шутках, не так ли?

– Я ничего не делал, – повторил он.

– А послание, написанное гримом на зеркале? И раскрашенный кот?

Седрик нервно хихикнул.

– Ну, это… это…

– Не отпирайтесь. У вас на пальце было пятно от грима. Темно-красного цвета.

– Боже, какое у нее острое зрение! – воскликнул Седрик. – Ах, дражайшая миссис Аллен! Как она, должно быть, помогает вам в вашей работе!

– Короче говоря, вы…

– Старец был наиболее ярким примером всей этой фантасмагорической напыщенности, – прервал его Седрик. – И я не мог устоять. Кот?.. Да, это тоже моя идея. Потому что очень смешно: в актерской семье даже кот красит усы – своего рода наглядный каламбур, понимаете?

– А шутка с надувной подушечкой?

– Излишне грубовато, конечно, хотя в этом есть что-то такое раблезианское, вы не находите? «Изюминку» купила Соня, а я – не стану отрицать, – я подложил ее в кресло. Ну а почему бы и нет? Если мне будет позволено протестующе пискнуть, то разрешите спросить, дорогой мистер Аллен, разве все эти шалости имеют хоть какое-то отношение к вопросу, который вы расследуете?

– Как мне кажется, эти шутки могли быть задуманы с целью повлиять на условия завещания. А поскольку у сэра Генри было два завещания, согласитесь, что у нас есть причины для серьезных размышлений.

– Боюсь, такие тонкости не для моих утлых мозгов.

– Ведь все знали, что до последнего времени в завещании на первом месте стояла младшая внучка сэра Генри, верно?

– Старец был непредсказуем. Мы все по очереди то ходили у него в любимчиках, то впадали в немилость.

– Если так, то разве нельзя было, приписав Панталоше эти проделки, серьезно понизить ее шансы? – Родерик помолчал, ожидая ответа, но его не последовало. – Почему вы допустили, чтобы ваш дед поверил в виновность Панталоши?

– Этому мерзкому ребенку вечно сходят с рук самые хулиганские выходки. В кои веки пострадала без вины – для нее это наверняка новое ощущение.

– Понимаете, – упорно продолжал Родерик, – летающая корова была последней в серии этих шуток, и, насколько нам известно, именно она окончательно побудила сэра Генри изменить в тот вечер свое завещание. Ему весьма убедительно доказали, что в истории с коровой Панталоша ни при чем, и, вероятно не зная, кого подозревать, сэр Генри решил отомстить всей семье разом.

– Да, но…

– Итак, тот, кто причастен к этим шуткам…

– Согласитесь по крайней мере, что я вряд ли стал бы прилагать усилия, чтобы меня вычеркнули из завещания.

– Я думаю, такого исхода вы не предвидели. Возможно, вы рассчитывали, что, устранив главного конкурента, то есть Панталошу, вы вернете себе утраченные позиции. Другими словами, получите примерно то, что отводилось вам в завещании, зачитанном на юбилейном ужине, или даже намного больше. Вы сами сказали о своем соучастии с мисс Оринкорт в одной из этих проделок. Более того, вы дали мне понять, что по меньшей мере были осведомлены обо всех разыгранных шутках.

– Ваши разговоры о каком-то соучастии меня просто коробят, – скороговоркой сказал Седрик. – Я возмущен этими инсинуациями, и я их отвергаю. Своими домыслами и таинственными намеками вы ставите меня в крайне неловкое положение. Да, я вынужден признать: мне было известно, что она делает и почему. Эти проказы меня веселили, они хоть как-то оживляли всю эту юбилейную тягомотину. А Панталоша – отвратительное, мерзкое создание, и я нисколько не жалею, что она вылетела из завещания. Уверен, она была до смерти довольна, что незаслуженно прославилась благодаря чужим шалостям. Вот так-то!

– Благодарю вас. Ваше заявление многое прояснило. А теперь вернемся к анонимным письмам. Итак, сэр Седрик, вы утверждаете, что вам неизвестно, кто их написал?

– Понятия не имею.

– Можете ли вы с такой же уверенностью заявить, что это не вы подложили книгу о бальзамировании в судок для сыра?

Седрик вытаращил глаза.

– Я?.. А зачем это мне? Ну нет! Я вовсе не хочу, чтобы вдруг оказалось, что Соня убийца. Вернее, тогда я этого не хотел. Я тогда рассчитывал, что я… что мы с ней… ну, да это неважно. Но должен сказать, я все-таки хотел бы узнать правду.

Родерик глядел на сбивчиво бормочущего Седрика, и вдруг его озарила догадка столь экзотического свойства, что он почувствовал себя выбитым из колеи и был уже не в состоянии расспрашивать Седрика о природе его отношений с мисс Оринкорт.

Впрочем, он и так не смог бы задать ему никаких новых вопросов, потому что их беседа была прервана появлением Полины Кентиш.

Полина вошла, всхлипывая; не то чтобы она рыдала, но ее тихие вздохи явно намекали, что она мужественно сдерживает слезы, готовые хлынуть ручьем. Глядя на нее, Родерик как бы снова увидел перед собой Дездемону, только несколько постаревшую и расплывшуюся. Выбрав не самую удачную тактику, Полина начала пространно благодарить небеса за то, что инспектор Аллен женат именно на своей жене.

– Такое чувство, что к нам на помощь пришел друг! – воскликнула она, сделав упор на слове «друг». У нее была манера выделять голосом отдельные слова, а то и целые фразы.

Затем последовал монолог, посвященный Панталоше. Инспектор Аллен так по-доброму отнесся к девочке, что малютка тотчас его полюбила.

– А ведь дети, они все понимают, – пристально глядя на Родерика, заявила Полина.

Следующей темой стали проступки Панталоши. Хотя Родерик и не просил, Полина представила целый ряд убедительных алиби, доказывающих непричастность Панталоши к разыгранным в доме шуткам.

– Как бы она могла это проделать, когда за бедняжкой постоянно наблюдали, причем очень внимательно? Ведь доктор Уитерс дал очень четкие рекомендации.

– И от них никакого толку, – перебил ее Седрик. – Стоит взглянуть на Панталошу, сразу ясно.

– Нет, Седрик, доктор Уитерс очень опытный врач. И не его вина, если у Джунипера в аптеке что-то разладилось. Твоему дедушке все лекарства очень помогали.

– Включая крысиный яд?

– А уж это ему прописал не доктор Уитерс, – бархатным голосом парировала Полина.

Седрик хихикнул.

Не обращая на него внимания, Полина с мольбой во взоре повернулась к Родерику.

– Мистер Аллен, что же мы теперь должны думать? Как все трагично и ужасно! Это тревожное ожидание! Эти неотступные подозрения! Сознавать, что прямо здесь, среди нас… Что нам делать?

Родерик попросил ее рассказать о событиях, последовавших в тот трагический вечер после ухода сэра Генри из театра. Выяснилось, что Полина, а за ней все остальные, кроме задержавшихся в театре Агаты, Фенеллы и Поля, прошли в гостиную. Мисс Оринкорт пробыла там очень недолго. Как догадался Родерик, в гостиной развернулась оживленная дискуссия об авторстве летающей коровы. Трое гостей, испытывая чувство неловкости, присутствовали при этой семейной перепалке, пока в гостиную не вошел Баркер, посланный за мистером Ретисбоном. Сосед-помещик и священник тотчас воспользовались этим обстоятельством и откланялись. Поль и Фенелла, перед тем как лечь спать, тоже заглянули в гостиную. Агата еще раньше поднялась к себе. В конце концов после бесплодных препирательств Анкреды покинули гостиную и разошлись.

Полина, Миллеман и Дездемона объединились в спальне Полины, то есть в «Бернар», и там уж наговорились досыта. Потом они все втроем двинулись в конец коридора к ванным комнатам и по дороге столкнулись с мистером Ретисбоном, который, очевидно, возвращался от сэра Генри. Родерик, достаточно знавший мистера Ретисбона, легко представил себе, как тот с поздневикторианской застенчивостью проскользнул мимо трех дам, облаченных в домашние халаты, и понесся по коридору в другое крыло замка. Совершив вечерний туалет, дамы все так же вместе вернулись назад и прошли к себе в спальни: Миллеман и Дездемона спали в «Банкрофт», а Полина – в соседней «Бернар». Дойдя в своем рассказе до этого места, Полина напустила на себя вид мученицы.

– Первоначально вместо «Бернар» и «Банкрофт» была одна большая комната, – сказала она. – Там, кажется, помещалась детская. Потом ее разделили стеной, но это, собственно, даже не стена, а тонкая перегородка. Как я уже говорила, Милли и Дези ночевали в «Банкрофт». Я, конечно, понимаю, тем для обсуждения было предостаточно, и какое-то время я тоже с ними переговаривалась. Кровать Милли стояла совсем рядом с моей, сразу за перегородкой, а кровать Дези – чуть подальше. Но позади был такой тяжелый день, и я, право, рухнула в постель совершенно без сил. А они все говорили и говорили. Я никак не могла заснуть, и нервы у меня были натянуты как струна. Милли и Дези могли бы, конечно, сообразить, что они мне мешают.

– Почему же вы, милейшая тетя Полина, не постучали в стенку или не прикрикнули на них? – с неожиданным любопытством поинтересовался Седрик.

– Такое не в моих правилах, – величественно ответила Полина, но тут же сама себя опровергла. – В конце концов я им постучала. И сказала, что, по-моему, уже довольно поздно. Дези спросила, который час, а Милли сказала, что от силы начало второго. Мы даже слегка поспорили, а потом Дези сказала: «Хорошо, Полина, если ты так уверена, что уже поздно, возьми свои часы и посмотри». Что я и сделала. Было без пяти три. Тогда они наконец-то замолчали, а потом раздался храп. Твоя мать очень храпит, Седрик.

– Примите мои соболезнования.

– Боже мой, подумать только! Ведь всего в нескольких шагах от нас, в то время пока Дези и Милли сплетничали, а потом храпели, разыгрывалась страшная трагедия! Боже мой, ведь если бы я тогда доверилась своей интуиции… если бы я пошла к папочке и сказала ему…

– А что бы вы ему сказали, тетя Полина?

Полина медленно покачала головой из стороны в сторону и поежилась.

– Все это было так печально, так страшно. Казалось, я воочию вижу, как он сам устремляется навстречу своей судьбе.

– А как устремляются навстречу своей судьбе Поль и Панталоша, вам тоже было видно? – вставил Седрик. – Вы, наверно, хотели поговорить со Старцем и замолвить за них словечко, а?

– От тебя, Седрик, я не жду ни понимания, ни сочувствия. Ты ведь не веришь в бескорыстные порывы.

– Правильно, не верю, – с обворожительной откровенностью согласился Седрик. – По-моему, их вообще не существует.

– Тю!

– Если у мистера Аллена нет ко мне больше никаких мудреных вопросов, я, пожалуй, покину библиотеку. Общество этих молчаливых, ни разу никем не прочитанных друзей в кожаных переплетах я нахожу слишком мрачным. Итак, мистер Аллен, у вас есть ко мне вопросы?

– Нет, сэр Седрик, спасибо, – бодро сказал Родерик. – Вопросов больше нет. Вы позволите мне продолжать работу?

– Разумеется. Как говорится, мой дом – ваш дом. Кстати, вы не хотите его купить? В любом случае, надеюсь, вы останетесь у нас поужинать. Вместе с вашим другом, который хоть и не в кожаном переплете, но тоже удивительно молчалив. Как его зовут?

– Большое спасибо, но мы с мистером Фоксом собираемся ужинать в ресторане.

– Что ж, раз так, я предоставлю тете Полине развлекать вас легендами о невиновности Панталоши в истории с судком для сыра, – пробормотал Седрик, беря курс на дверь. – И, думаю, попутно тетя Полина расскажет вам о своей полной неспособности писать анонимки.

Но Полина не дала ему выйти из библиотеки. С поразившим Родерика проворством она подскочила к двери первая и застыла в великолепной позе: распластав по дверному косяку руки, она гордо вскинула голову.

– Стой! – безжизненным голосом произнесла она. – Стой!

Седрик с улыбкой повернулся к Родерику.

– Я вас предупреждал, – сказал он. – Вылитая леди Макдуф.

– Мистер Аллен! – воскликнула Полина. – Я не хотела никому об этом говорить. Анкреды – древний род…

– Заклинаю вас, тетя Полина! – взмолился Седрик. – Я готов встать на колени, но только ни слова о Сиуре Д'Анкреде!

– …и возможно, мы не правы, но мы гордимся нашим происхождением. До сегодняшнего дня наше имя еще никто не пятнал позором бесчестья. Седрик ныне глава нашей семьи. В силу этого обстоятельства, а также ради светлой памяти моего отца я была намерена пощадить его. Но сейчас, когда он только и знает, что обижает и оскорбляет меня, а к тому же старается поставить под сомнение невиновность моего ребенка… сейчас, когда меня некому защитить… – Полина замолчала, словно готовилась изречь нечто очень важное. Но тут с ней что-то случилось. Лицо у нее вдруг сморщилось, и она мгновенно стала похожа на Панталошу. В глазах у нее заблестели слезы. – Есть основания полагать, – начала она и в ужасе осеклась. – Ах, мне уже все равно, – продолжила она надломленным жалобным голосом. – Выносить людскую злобу выше моих сил. Спросите его, – она кивнула на Седрика, – что он делал в тот вечер в апартаментах Сони Оринкорт. Да-да, спросите его!

И, зарыдав, она неверными шагами вышла из комнаты.

– Тьфу ты, дьявол! – провизжал Седрик и рванулся вслед за Полиной.

III

Оставшись один, Родерик мрачно присвистнул, задумчиво прошелся по холодной, погружавшейся в сумрак комнате, потом остановился у окна и начал что-то записывать в блокнот. За этим занятием его и застал Фокс.

– Мне сказали, что вы должны быть еще здесь. Есть какие-нибудь успехи, мистер Аллен?

– Похоже, я разворошил осиное гнездо, и осы начали жалить друг друга – не знаю, можно ли считать это успехом. А что у вас?

– Я нашел тот пузырек из-под лекарства и три из восьми конвертов. Кроме того, мистер Баркер угостил меня чашкой чаю.

– Вам повезло больше, чем мне.

– Кухарка и горничные тоже приняли участие в чаепитии, и мы все очень приятно поболтали. Компания собралась довольно пожилая. Горничных зовут Мэри, Изабель и Мюриэл. А кухарку – миссис Буливент.

– Ну и о чем же вы говорили с этими Изабелями-Мюриэлями?

– Да просто так сидели, слушали радио. Миссис Буливент показывала мне военные фотографии своего племянника.

– Ладно вам, Фокс, не томите. – Родерик усмехнулся.

– Говорили о том о сем, и постепенно речь зашла о покойном баронете, – с нескрываемым удовольствием начал рассказывать Фокс. – Судя по всему, этот почтенный джентльмен был большим любителем прекрасного пола.

– Охотно верю.

– Пока с нами сидел мистер Баркер, горничные были не слишком словоохотливы, но вскоре он ушел, и тогда я, что называется, завел их с пол-оборота.

– Ох, уж эти ваши методы, Фокс!

– А что? Все было очень мило. Они, конечно, весьма агрессивно настроены против мисс Оринкорт, все, кроме Изабель: она сказала, что сэру Генри до того надоели его родственники, что винить его нельзя. Такое заявление было для меня неожиданностью, потому что Изабель старше остальных горничных. Именно Изабель убирает комнаты мисс Оринкорт, и, как я понял, они с мисс О. успели подружиться. Изабель разговорчива, секреты хранить не умеет – я думаю, этот тип женщин вам знаком. – Как я вижу, вам он знаком еще лучше.

– Мне показалось, что мисс О. и Изабель настоящие подруги, тем не менее Изабель с удовольствием пересказывает все их доверительные разговоры. Она болтлива по натуре, а к тому же ее все время донимает расспросами миссис Буливент.

– Вам удалось что-нибудь узнать про молоко?

– Молоко стояло в большом кувшине в холодильнике. В тот вечер Изабель отлила часть молока в термос и отнесла в комнату мисс О. А остальное молоко использовали для разных надобностей на следующий день. Когда Изабель принесла молоко в апартаменты мисс О., та переодевалась. Изабель предварительно вскипятила молоко в кухне и высыпала туда ложку патентованной смеси для овлатина. Сэру Генри нравилось думать, что мисс О. готовит овлатин сама, и он даже утверждал, что лучше ее никто этого делать не умеет. Его наивность очень веселила мисс О. и Изабель – то, что овлатин готовился из патентованной смеси, они держали в секрете.

– Короче говоря, подмешать в питье мышьяк не мог никто?

– Если только яд не подсыпали заранее в банку со смесью, но это легко проверить – банка у меня.

– Отлично.

– Возможно, вы допускаете, что мисс О. всыпала яд в лекарство – право, не знаю, сэр, но, по-моему, это очень маловероятно. Когда-то давно мисс Дездемона Анкред по ошибке дала сэру Генри вместо микстуры примочку, и с тех пор он никому не разрешал прикасаться к своим лекарствам. Изабель сказала, что лекарство было свежее, новый пузырек. Я отыскал его на помойке. Пробки в нем не оказалось, но на экспертизу сдать можно, для анализа там осталось достаточно.

– Значит, поручим доктору Кертису еще одно задание. А как насчет термоса?

– Его тщательно вымыли, прокипятили и убрали в кладовку. Я, конечно, прихватил его, но анализ, думаю, ничего не даст.

– Ведра и тряпки, вероятно, уже тоже стерильной чистоты?

– Да, от ведер толку не будет, но я нашел грязный обрывок одной из тряпок.

– И куда же вы сложили эти ваши аппетитные находки?

– Изабель раздобыла мне чемодан, – сухо сказал Фокс. – Я объяснил ей, что должен купить себе пижаму, поскольку вынужден заночевать в деревне, и намекнул, что мужчины не любят ходить со свертками под мышкой. Чемодан я обещал вернуть.

– Слуги не засекли вас, когда вы забирали свои трофеи?

– Нет. Видели только, как я взял банку со смесью. Но я дал им понять, что фирма, выпускающая эту смесь, находится на подозрении у полиции и мы хотим проверить доброкачественность ее продукции. Думаю, они мне не поверили. Учитывая, как ведут себя Анкреды, полагаю, слуги догадываются, в чем дело.

– Только дурак бы не догадался.

– Я выяснил еще два обстоятельства, которые могут нам пригодиться, сэр, – сказал Фокс.

Родерик очень живо представил себе его посиделки с горничными. Потягивая чай, Фокс, без сомнения, рассыпался в комплиментах, вежливо шутил, вовремя сочувствовал и, казалось, даже не задавал никаких вопросов, но получал все нужные ответы. В играх такого рода он был непревзойденным мастером. Подкинув своим радушным собеседницам пару безобидных намеков, он получал в награду кучу всяких сплетен.

– Создается впечатление, мистер Аллен, что мисс О., говоря словами Изабель, всего лишь дразнила сэра Генри, не более того.

– Вы хотите сказать?..

– Если верить Изабель, интимных отношений не было, – степенно сказал Фокс. – Как говорится, либо только после свадьбы, либо никогда.

– Ясно.

– Кроме того, Изабель утверждает, что до истории с анонимными письмами между мисс О. и сэром Седриком была взаимность.

– Что еще за взаимность? Говорите человеческим языком, бога ради!

– Мисс О. обронила несколько намеков, по которым Изабель догадалась, что после соблюдения приличествующего трауру срока мисс О. все равно превратилась бы в леди Анкред. Фигурально говоря, не мытьем, так катаньем.

– Боже мой! Что за созданье человек!216 – воскликнул Родерик. – Если это правда, то странные фортели молодого баронета во многом можно объяснить.

– Но предположим, мисс О. все-таки проделала какой-нибудь фокус с термосом. Тогда, мистер Аллен, нам придется уточнять, знал сэр Седрик о ее замысле или нет?

– Да, наверно, придется.

– Я понимаю, это глупо, – Фокс потер нос, – но всякий раз, когда расследование доходит до такой стадии, я неизбежно задаю себе вопрос: а подходит ли тот или иной человек по своему типу на роль убийцы? Я знаю, это глупо, потому что убийцы бывают разные и какого-то одного типа нет, но я все равно задаю себе этот вопрос.

– И сейчас вас интересует мисс Оринкорт?

– Да, сэр, совершенно верно.

– Ничего страшного я в этом не вижу. Да, действительно, всем убийцам присуща лишь одна общая черта – повышенное самомнение, а в остальном никто еще не вывел четкого и удобного стереотипа. Но если вы мысленно восклицаете: «Нет, по характеру этот человек никак не может быть убийцей!» – не нужно себя за это презирать. Характер, хорош он или плох, еще не показатель.

– Вы помните, что рассказывал Баркер про крыс в комнате мисс Оринкорт?

– Да.

– Он, в частности, упомянул, что предложение использовать крысиную отраву напугало мисс О. и она была категорически против этой идеи. Скажите, сэр, будет ли себя так вести молодая женщина, если у нее зреет замысел кого-нибудь отравить? Вряд ли. Тогда чем же объяснить ее поведение? Случайностью? Сомневаюсь. Скорее, она хотела создать впечатление, что яд вызывает у нее ужас, хотя, может быть, это предположение тоже очень далеко от истины. И разве призналась бы она с такой готовностью в авторстве этих глупых проказ? Вы ее, конечно, ловко поймали, однако у меня создалось впечатление, что больше всего ее встревожил сам факт изобличения в хулиганских проделках, но при этом она вовсе не тревожилась, что мы протянем логическую нить дальше и у нас возникнут подозрения другого толка.

– Больше всего на свете ее тревожил вопрос о завещании, – сказал Родерик. – Они с Седриком придумали все эти идиотские шутки с целью восстановить старика против Панталоши. Полагаю, акты вандализма – это тоже работа мисс Оринкорт, а Седрик, вероятно, предупредил ее, чтобы в своем художественном творчестве она ограничилась сухими участками холста. Мы твердо знаем, что это она купила «изюминку», а Седрик признался, что подложил «изюминку» в кресло. По моим догадкам, именно она намазала краской перила, с этого и началась серия шуток. Но задумали они все вдвоем. Он ведь почти сознался. И возможно, ее сейчас тревожит лишь одно: она боится, что про ее хулиганские штучки пронюхают газеты и это повлечет за собой опротестование завещания.

– Да, но…

– Знаю, знаю. Наконечник звонка – я помню. Хорошо, Фокс. Вы молодец, отлично поработали. А теперь, думаю, нам имеет смысл поговорить с миссис Миллеман Анкред.

IV

Беседа с Миллеман внесла в ход расследования некоторое разнообразие: в отличие от своих родственников Миллеман не страдала аффектированными театральными манерами, отвечала на вопросы прямо и не позволяла себе пространных отступлений. Родерика и Фокса она приняла в гостиной. Ее незатейливый туалет – вполне обычные блузка и юбка – плохо сочетался с обстановкой этой комнаты. Во время разговора Миллеман трудилась над вышивкой, той самой, которая ужаснула Агату своим чудовищно безвкусным сложным узором и которая, как утверждала Миллеман, подверглась преступному нападению Панталоши. Рассказ Миллеман не опровергал уже имевшуюся информацию, но и не подкреплял ее ничем существенным.

– Мне бы хотелось, чтобы вы поделились с нами вашим собственным мнением о случившемся, – дослушав ее, сказал Родерик.

– Вы имеете в виду смерть моего свекра? Вначале я считала, что его смерть – результат несдержанности за ужином и нервного срыва.

– А когда пришли письма, ваше мнение изменилось?

– Я не знала, что и подумать. Да и, скажу я вам, трудно сохранить ясную голову, когда все вокруг так беснуются и вообще ведут себя глупо.

– Теперь насчет той книги в судке для сыра…

– Она вон там, – перебила его Миллеман и кивнула на застекленную витрину. – Кто-то уже положил ее на место.

Родерик подошел к витрине и поднял крышку.

– Если не возражаете, я эту книгу на время заберу. Значит, вы видели, как мисс Оринкорт ее читала?

– Она ее разглядывала. Однажды вечером, перед ужином. Недели три назад.

– Вы могли бы поточнее рассказать, как это происходило и как мисс Оринкорт вела себя? Она была в гостиной одна?

– Да. Когда я вошла, она стояла там, где сейчас стоите вы, крышка витрины была открыта. Книга лежала на своем месте, и, как мне показалось, мисс Оринкорт ее перелистывала. Когда она меня увидела, то немедленно захлопнула крышку. Я даже испугалась, что разобьется стекло.

Сунув руки в карманы, Родерик прошел к темному камину.

– Вы не могли бы, если не трудно, чиркнуть спичкой и поджечь щепки? – попросила Миллеман. – Мы всегда разжигаем камин в полпятого.

В малиново-белой гостиной холод пробирал до костей, и Родерик с радостью выполнил просьбу Миллеман, но про себя с усмешкой отметил командирские нотки в ее голосе. Миллеман, не выпуская из рук вышивку, пересела в кресло перед камином. Родерик и Фокс уселись по бокам от нее.

– Как вы думаете, миссис Анкред, кто-нибудь в доме знал о втором завещании? – спросил Родерик.

– Знала она. Как она утверждает, в тот вечер сэр Генри сам ей показал этот документ.

– А кроме мисс Оринкорт?

– В общем-то все Анкреды боялись, что папочка выкинет что-нибудь в этом духе. Он ведь менял свое завещание постоянно. Но я сомневаюсь, чтобы кто-то из них знал о существовании второго варианта.

– Я просто подумал, что, может быть, сэр Седрик…

Сложившееся вначале впечатление, что разговор с Миллеман будет протекать легко и просто, тут же рассеялось. Ее короткие пальцы цепко, как зубья капкана, впились в вышивку.

– Мой сын ничего об этом не знал, – резко оборвала она Родерика. – Совершенно ничего.

– Видите ли, я думал, что как преемник сэра Генри он…

– Если бы Седрик знал, он бы мне рассказал. Но он не знал ничего. Для нас обоих это было большим ударом. Мой сын все мне всегда рассказывает, – добавила Миллеман, глядя прямо перед собой. – Абсолютно все.

– Прекрасно, – после паузы пробормотал Родерик. Своим неприязненным молчанием Миллеман словно намекала, что ждет разъяснений. – Мне просто хотелось понять, действительно ли второе завещание было составлено в тот же вечер, то есть когда сэр Генри ушел в свою комнату. Мистер Ретисбон, конечно, внесет в этот вопрос ясность.

– Надеюсь, – буркнула Миллеман, вынимая из корзинки катушку горчично-желтого мулине.

– Кто обнаружил надпись на зеркале сэра Генри?

– Я. В тот день я, как обычно, зашла проверить, хорошо ли убрали его комнату. Он был в этом отношении очень придирчив, а горничные у нас пожилые и рассеянные. И я сразу увидела. Но еще не успела стереть, как сэр Генри уже вошел. Не припомню, чтобы когда-нибудь видела его в таком гневе, – задумчиво добавила она. – В первую минуту он готов был заподозрить даже меня, но потом, конечно, сообразил, что это опять напроказила Панталоша.

– Нет, это сделала не Панталоша, – сказал Родерик.

Они с Фоксом когда-то пришли к выводу, что за двадцать лет работы следователь может научиться определять искренность только одной реакции допрашиваемого – искренность его удивления. И сейчас Родерик видел, что удивление Миллеман было неподдельным.

– На что вы намекаете? – наконец выговорила она. – Не хотите ли вы сказать?..

– Сэр Седрик сообщил мне, что он принимал непосредственное участие в одной из сыгранных над сэром Генри шуток, а кроме того, был полностью осведомлен обо всех остальных проделках. Что же касается надписи на зеркале, то за нее сэр Седрик несет личную ответственность целиком.

– Да он просто пытается кого-то выгородить, – снова берясь за вышивку, сказала Миллеман. – Скорее всего, Панталошу.

– Не думаю.

– Если он действительно виноват в одной из этих проказ, то, конечно же, нехорошо, – монотонно продолжила она. – Хотя я не верю, что он на такое способен, уж слишком большая дерзость. И тем не менее, мистер Аллен, я не понимаю – наверно, я очень тупая, – я совершенно не понимаю, почему вас так заботят эти, скажем прямо, довольно глупые шутки.

– Поверьте, мы не стали бы ими интересоваться без нужды.

– Не сомневаюсь, – кивнула она и, помолчав, добавила: – На вас, конечно, повлияла ваша жена. Ее послушать, так Панталоша агнец божий.

– На меня повлияло лишь то, что мне рассказали сэр Седрик и мисс Оринкорт.

Грузно повернувшись, она внимательно на него посмотрела. Если допустить, что все это время она скрывала тревогу, то сейчас в ее голосе впервые прорвались тревожные интонации.

– Седрик? И эта женщина? Почему вы вдруг их объединяете?

– Потому что, как выясняется, они вместе задумали всю серию этих шуток.

– Не верю. Это небось она вам наговорила. Теперь-то я понимаю. – Миллеман повысила голос. – Какая же я была дура!

– Что вы теперь понимаете, миссис Анкред?

– У нее был разработан целый план. Да, без сомнения. Она знала, что Панталоша его любимица. На этом все и построила, а когда он изменил завещание, тут же его убила. А сейчас хочет вместе с собой потопить и моего сына. Я за ней давно наблюдаю. Она коварная, хитрая женщина и пытается заманить моего мальчика в свои сети. Он ведь щедрый, доверчивый и добрый. И к ней он был слишком добр. А теперь его судьба в ее власти! – пронзительно выкрикнула Миллеман и заломила руки.

Эта вспышка поразила Родерика, а кроме того, из его памяти еще не изгладилось впечатление, произведенное Седриком, и потому он не сразу нашелся что ответить. Пока он искал подходящие слова, к Миллеман отчасти вернулось прежнее хладнокровие.

– Что ж, раз так, то так, – бесстрастно сказала она. – Я старалась оставаться в стороне и, как могла, не давала впутывать себя во все эти их бесконечные сцены и идиотскую болтовню. Я с самого начала считала, что Анкреды правы в своих подозрениях, но думала, пусть разбираются сами. А ее я даже жалела. Но теперь искренне надеюсь, что она не уйдет от расплаты. Если смогу вам чем-то помочь, готова ответить на любые вопросы. С удовольствием.

«Черт те что! – мысленно ругнулся Родерик. – Прямо сплошной фрейдизм! Вот ведь дьявол!»

– Но видите ли, может оказаться, что никакого преступления никто не совершал, – сказал он. – У вас есть какая-нибудь теория насчет автора анонимных писем?

– Конечно, – с неожиданной живостью ответила она.

– Вы это серьезно?

– Письма написаны на бумаге, которой пользуются в школе для трудных детей. Не так давно Каролина Эйбл просила меня купить несколько пачек, когда я ездила в деревню. Я эту бумагу сразу узнала. Письма написала Каролина Эйбл.

Пока Родерик переваривал эту информацию, Миллеман добавила:

– Или Томас. У них с Каролиной очень тесные отношения. Он в тот раз половину времени провел в школьном крыле.

Глава четырнадцатая

ПСИХОАНАЛИЗ И КЛАДБИЩЕ

I

В манерах Миллеман Анкред сквозила некая грубоватая прямота. Это особенно ощущалось после спектаклей, которые разыгрывали Полина, Дездемона и Седрик. Грузная фигура Миллеман, большие руки с короткими пальцами, скучные обороты речи – все как нельзя лучше соответствовало ее натуре. Родерику неожиданно пришло в голову, что, может быть, покойный Генри Ирвинг Анкред, пресытившись аристократической родословной, тонкими чувствами и повышенной эмоциональностью своих родственников, выбрал себе такую жену именно потому, что у нее отсутствовали эти достоинства и она была просто обычная, нормальная женщина. Хотя можно ли считать нормальным слепое обожание, с которым она относится к своему богомерзкому сыну? «Поведение людей не подгонишь под какие-то стереотипы», – подумал Родерик. Уж кто-кто, а они с Фоксом знали это прекрасно.

Он начал задавать ей вопросы, традиционные, из тех, что непременно возникают при разборе любого уголовного дела и быстро надоедают следователю. Вновь был прослежен маршрут горячего молока – рассказ Миллеман не добавил ничего нового, хотя было очевидно, что она возмущена передачей своих почетных функций хозяйки Соне Оринкорт. Затем он стал расспрашивать ее про лекарство. Она сказала, что это был свежий пузырек. Доктор Уитерс порекомендовал изменить состав микстуры и сам занес рецепт аптекарю. Мисс Оринкорт взяла пузырек у мистера Джунипера в тот день, когда заезжала в аптеку за лекарством для детей, и Миллеман лично отправила Изабель отнести пузырек в комнату сэра Генри. Лекарство предназначалось только на случай сильного приступа, и до того вечера сэр Генри ни разу его не принимал.

– Сыпать яд в лекарство она бы не стала, – сказала Миллеман. – У нее не было уверенности, что он его примет. Он это лекарство терпеть не мог и принимал, только когда ему бывало по-настоящему худо. Да и, по-моему, оно мало ему помогало. Я доктору Уитерсу не очень-то верю.

– Почему?

– Он слишком легкомысленный. Когда мой свекор умер, Уитерс нас почти ни о чем не спрашивал. Он думает только о скачках и бридже, а своими больными интересуется мало. Тем не менее, – она коротко рассмеялась, – мой свекор, видимо, ценил его высоко: Уитерсу он завещал больше, чем некоторым своим близким родственникам.

– Вернемся к лекарству, – напомнил Родерик.

– Она не стала бы возиться с лекарством. Зачем ей было рисковать, если она свободно распоряжалась термосом?

– Где мисс Оринкорт могла найти банку с крысиной отравой? У вас есть на этот счет какие-нибудь предположения?

– Когда она сюда въехала, то сразу пожаловалась, что у нее в комнатах крысы. Я велела Баркеру насыпать там по углам яду и напомнила ему, что в кладовке стоит целая банка крысиной отравы. Но Соня тут же подняла шум и закричала, что до смерти боится любых ядов.

Родерик посмотрел на Фокса, и тот мгновенно напустил на себя равнодушный вежливый вид.

– Тогда я сказала Баркеру, чтобы он поставил мышеловки. Когда спустя несколько недель мы решили травить крыс в «Брейсгердл», банки на месте не оказалось. Насколько я знаю, банка была даже не начатая. Она стояла в кладовке много лет.

– Да, должно быть, это был яд старого образца, – согласился Родерик. – Сейчас для уничтожения крыс редко пользуются мышьяком. – Он встал с кресла, и Фокс тоже поднялся. – Что ж, по-моему, у нас все, – сказал он.

– Нет, – решительно возразила она. – Не все. Я хочу знать, что эта женщина говорила о моем сыне.

– Она дала понять, что известные вам шутки они разыграли вместе, и ваш сын это признал.

– Предупреждаю вас, – впервые за все время ее голос задрожал. – Предупреждаю: она хочет принести его в жертву своим интересам. Она намеренно использовала его доброту, отзывчивость и веселый характер. Я вас предупреждаю.

Дверь в дальнем конце гостиной открылась, и в комнату заглянул Седрик. Миллеман сидела спиной к нему и, не подозревая о его присутствии, продолжала говорить. Дрожащим голосом она повторяла, что ее сына преступно обманули. Седрик перевел взгляд на следившего за ним Родерика и скорчил страдальческую гримасу, но губы у него были белые от волнения, и комический эффект не удался – лицо его лишь уродливо перекосилось. Войдя в гостиную, Седрик очень осторожно закрыл за собой дверь. В руках у него был испещренный наклейками чемодан, видимо принадлежавший мисс Оринкорт. Скорчив новую гримасу, Седрик спрятал его за одним из кресел. Потом на цыпочках двинулся по ковру к камину.

– Дорогая моя Милли. – Он обнял мать сзади за плечи, и она испуганно вскрикнула. – Ну-ну, полно. Я тебя напугал? Прости, ради бога.

Миллеман накрыла его пальцы своими ладонями. В этом движении были одновременно и материнская тревога, и властность собственницы. Седрик на миг послушно замер.

– Что случилось, Милли? – после паузы спросил он. – Кто преступно обманывает твоего сыночка? Может быть, Соня?

– Ах, Седди!

– Я у тебя такой дурашка, ты себе даже не представляешь! А вот теперь пришел, как паинька, во всем признаться и пообещать, что больше не буду, – противно сюсюкая, сказал он, сел подле нее на пол и привычно прислонился к ее коленям. Она крепко прижала его к себе.

– Мистер Аллен, – сделав большие глаза, начал Седрик. – И не передать вам, как я жалею, что сбежал из библиотеки сразу за тетей Полиной. Вот уж действительно глупость. Но, понимаете, о своих делах каждый предпочитает говорить сам, а она развела сопли-вопли и преподнесла все так, будто я страшный преступник и прячу у себя в шкафу скелет, хотя, уверяю вас, в шкафу у меня пусто, шаром покати.

Родерик молча ждал, что последует дальше.

– Понимаете (Милли, киска, для тебя это будет легкое потрясение, но ты уж потерпи)… Понимаете, мистер Аллен, между мной и Соней возникло… как бы это назвать?.. Э-э… ну, в общем, своего рода единение душ. Эти отношения развились у нас сравнительно недавно. Уже когда сюда приехала дражайшая миссис Аллен. Она, по-моему, успела заметить здесь немало интересного; возможно, заметила и это.

– Если я правильно понял, на что вы намекаете, то как раз этого она не заметила, – сказал Родерик.

– Не может быть!

– Вы, кажется, собрались объяснить, почему вы посетили мисс Оринкорт в тот вечер, когда скончался ваш дед?

– М-да, – с раздражением промычал Седрик. – После заявления тети Полины – кстати, эти сведения она почерпнула во время своего полночного визита в одно уединенное помещение в конце коридора, – мне, пожалуй, остается лишь чистосердечно покаяться.

– Седрик, что эта женщина с тобой сделала? – требовательно спросила Миллеман.

– Ничего, киска, слава богу, ничего. Я и пытаюсь объяснить. Она ведь вправду необыкновенно красива, мистер Аллен, вы согласны? Я знаю, Милли, дорогая, ты ее невзлюбила с самого начала, и похоже, ты была права. Но меня она очень заинтересовала, и ей было здесь так скучно – в общем, у нас с ней был маленький флирт, не более того, честное слово. Перед тем как лечь спать, я на минутку заскочил к ней, и мы от души посмеялись над всеми этими жуткими интригами и спорами в гостиной.

– Попутно вы, вероятно, надеялись услышать от нее последние новости о завещании сэра Генри? – предположил Родерик.

– И это тоже, да. Понимаете, я боялся, что с летающей коровой Соня слегка перегнула палку. Она ведь нарисовала ее еще до ужина. А за ужином Старец обнародовал завещание, которое нас обоих вполне устраивало, и, учитывая, что это чудовище Панталоша в нем вообще не фигурировала, было бы лучше, если бы Соня не искушала судьбу.

– Седрик, – неожиданно вмешалась Миллеман, – думаю, тебе не стоит продолжать, милый. Мистер Аллен вряд ли правильно тебя поймет. Остановись.

– Но, Милли, радость моя, неужели ты не понимаешь, что наша милейшая Полина уже посеяла в душе мистера Аллена подозрение, и нужно это крохотное гнусное зернышко немедленно выковырять, пока оно не дало всходов. Я правильно говорю, мистер Аллен?

– Полагаю, в ваших же интересах полностью изложить все, что вам известно.

– Вот-вот! Так на чем я остановился? А, ну да. Короче, все прошло бы как по маслу, если бы не Каролина Эйбл (она прямо монстр какой-то, эти ее научные подходы, системы – бр-р-р!). Надо же ей было обеспечить дрянную лишайную девчонку железным алиби! Тут уж, конечно, Старец заподозрил нас всех в равной степени, тотчас накатал второе завещание, и мы все, кроме Сони, остались с носом. Так что, если уж говорить совсем откровенно, я хотел бы побыстрее установить, убила она Старца или нет.

– Конечно, она убийца, – сказала Миллеман.

– А ты действительно так уверена? Для меня это имеет исключительное, колоссальное значение.

– В каком смысле, Седрик? Объясни…

– Э-э… ничего, неважно.

– Мне кажется, я понимаю беспокойство сэра Седрика, – вступил Родерик. – Вы намерены через какое-то время жениться на мисс Оринкорт, я прав?

– Нет! – громко и решительно сказала Миллеман и, обхватив Седрика за плечи, прижала его к себе еще крепче.

– Ах, Милли, киска, – запротестовал он, трепыхаясь в ее объятиях. – Держи себя в руках, мы же воспитанные люди.

– Все это чушь! – продолжила она. – Седди, скажи ему, что это чушь! Додуматься до такой гадости! Скажи ему.

– Какой смысл, если Соня скажет совсем другое? – Седрик просительно поглядел на Родерика. – Вы же все понимаете? Она ведь и на самом деле очень эффектная женщина, да и сама затея с женитьбой – это так забавно. По-моему, у нас бы неплохо получилось, как вы думаете, мистер Аллен? Я-то почти уверен.

Его мать снова бурно запротестовала. Он с раздражением высвободился и поднялся с пола.

– Не будь дурочкой, Милли. Что толку скрывать?

– Ты себе только навредишь.

– Чем? В конце концов, и ты, и я сейчас в равном положении. Я не знаю всей правды о Соне, но очень хочу узнать. – Он с улыбкой повернулся к Родерику. – Когда мы с ней в тот вечер виделись, она рассказала мне про новое завещание. И я понимал, что, если он умрет, я буду разорен в полном смысле слова. Так что о моем соучастии в преступлении и речи быть не может. Я Старца не убивал. Pas si bete!

II

– Pas si bete, – повторил Фокс, когда они направились в западное крыло замка. – Что в переводе означает: «Я не такой дурак». И он ведь на самом деле не дурак. Что вы скажете, мистер Аллен?

– Да, конечно. Седрик парень не промах. Но какой же он отъявленный и хладнокровный подлец, Фокс! Дедушка умирает и оставляет ему в наследство только хлопоты – большой, никому не нужный замок и гроши, которых не хватит даже на то, чтобы поддерживать поместье в порядке. С другой стороны, своей невесте, даме сомнительной репутации, дедушка завещает целое состояние. И стесненный в финансах Седрик мгновенно находит выход из положения: жениться на богатой мисс О. – что может быть проще? С каким удовольствием я бы вздул этого молодого прохвоста! – задумчиво сказал Родерик. – Причем и не раз, и не два, а пока сам бы не устал.

– Похоже, нам все-таки придется докладывать об этом деле министру внутренних дел, сэр.

– Боюсь, вы правы. …Школа, кажется, должна быть в конце этого коридора. Ага, вот и обитая зеленым сукном дверь, все правильно. Здесь наши дороги разойдутся, Фокс. Продолжайте собирать разные неучтенные мелочи в чемодан, который вам дала Изабель, а заодно прихватите с собой и этот чемоданчик мисс Оринкорт. Держите. А потом, Фоксик, негласно эксгумируйте покойного Карабаса и положите его в какую-нибудь коробку из-под обуви. Кстати, нам известно, кто умертвил несчастного кота?

– Баркер вызвал мистера Джунипера, и тот сделал коту укол, – сказал Фокс. – Кажется, ввел ему стрихнин.

– Главное, чтобы это не спутало результаты экспертизы. Ладно, Фокс, встретимся в саду на второй террасе.

Пройдя за обитую сукном дверь, Родерик словно попал в другой мир. Пушистые ковры сменились узкими циновками, по коридорам гуляли сквозняки, пахло карболкой, на стенах вместо викторианских гравюр висели сугубо современные картины, проникнутые задорным пренебрежением к успокаивающей душу, а потому и, без сомнения, нежелательной красоте.

Держа курс на оглушительный шум, Родерик вскоре оказался в большой комнате, где подопечные мисс Эйбл возились кто с «конструкторами», кто с пластилином; одни что-то раскрашивали, другие колотили молотками, третьи кромсали ножницами бумагу и мазали ее клеем. Панталоша возглавляла команду, игравшую в непонятную игру с весами, гирьками и мешочками с песком, и горячо спорила с каким-то мальчишкой. Увидев Родерика, ока ни с того ни с сего разразилась пронзительным деланным смехом. Он помахал ей, она тут же дурашливо повалилась на пол и застыла, изображая неимоверное удивление.

Из дальнего конца комнаты навстречу Родерику вышла Каролина Эйбл.

– У нас тут довольно шумно, – решительно сказала она. – Может быть, пройдем ко мне в кабинет? Мисс Уотсон, вы за ними присмотрите?

– Да, конечно, – ответила пожилая женщина, выныривая из-за детских спин.

– Тогда пойдемте.

Ее кабинет – маленькая комната, увешанная таблицами и диаграммами, – был тут же под боком. Мисс Эйбл села за аккуратный письменный стол, и Родерик тотчас заметил на нем стопку сочинений, написанных на разлинованной желтыми полосами бумаге с полями.

– Вероятно, вы уже знаете, в чем дело, – сказал он.

Мисс Эйбл бодро ответила, что да, пожалуй, знает.

– Я довольно часто вижусь с Томасом Анкредом, – откровенно объяснила она, – и он рассказал мне обо всех этих неприятностях. Между прочим, рассказал очень четко и последовательно. Он хорошо адаптировался в новой ситуации и пока реагирует на нее с достаточной адекватностью.

Родерик воспринял это сообщение как чисто профессиональную оценку поведения Томаса. «Интересно, у них роман? – подумал он. – Если да, то неужели она точно так же анализирует их отношения?» Мисс Эйбл была очень недурна собой. Хорошая кожа, большие глаза, отличные зубы. И плюс к тому устрашающе нормальная психика.

– Мне бы хотелось услышать ваше личное мнение об этой истории, – сказал он.

– Квалифицированные выводы невозможны без тщательного анализа психической структуры хотя бы одного, а лучше всех членов этой семьи, – ответила она. – Совершенно очевидно, что их отношения с отцом строились неудовлетворительно. Мне бы хотелось побольше знать о его браке. Естественно, здесь вполне можно усмотреть страх перед импотенцией, хотя и не до конца сублимированный. Яростный антагонизм дочерей по отношению к его намечавшемуся второму браку наводит на мысль о тяжелом случае закрепления в их подсознании фигуры отца-любовника.

– Вы так думаете? Но ведь намечавшийся брачный союз был не самым удачным даже с обычной житейской точки зрения, вам не кажется?

– Если бы их отношения с отцом складывались на сбалансированной основе, его брак не вызвал бы у дочерей такого глубокого неприятия, – твердо заявила мисс Эйбл.

– Даже учитывая, что мисс О. стала бы их мачехой и основной наследницей? – рискнул усомниться Родерик.

– Эти причины могли быть выдвинуты как прикрытие, объяснявшее их враждебность. Они служили лишь подспорьем в попытке логически обосновать инстинктивное и в своих истоках чисто сексуальное чувство протеста.

– О боже мой!

– Но, как я уже говорила, нельзя делать выводы, основываясь только на собственных наблюдениях. – Она добродушно засмеялась. – Глубокий психоанализ может дать совершенно другую, куда более сложную картину.

Родерик вынул из кармана трубку и повертел ее в руках.

– Знаете, мисс Эйбл, вы и я как бы воплощаем собой два диаметрально противоположных подхода к расследованию. Вас ваша профессия учит, что поведение человека есть своего рода код, шифр, прячущий от непосвященного уродливую истину и открывающий ее специалисту. Моя же профессия учит меня рассматривать человеческое поведение как нечто бесконечно меняющееся в соответствии с конкретными фактами, а часто и в полном с ними противоречии. Следователи ведь тоже изучают поведение человека, но их умозаключения покажутся вам слишком поверхностными. – Он вытянул руку вперед и раскрыл ладонь. – Вот, например, я вижу, как человек вертит в руке потухшую трубку, и прихожу к выводу, что, возможно, подсознательно он умирает от желания закурить. Вы ему это разрешите?

– Пожалуйста, – кивнула мисс Эйбл. – Это хороший пример. А я вижу, как мужчина ласково поглаживает рукой трубку, и узнаю в его действиях проявление известной разновидности фетишизма.

– Только, пожалуйста, не вдавайтесь в подробности, – торопливо попросил Родерик.

Мисс Эйбл издала короткий профессиональный смешок.

– Послушайте, а как вы объясните эти анонимные письма, которые у нас уже в печенках сидят? – спросил он. – Что за человек мог их написать и зачем ему это было надо?

– Анонимки, вероятно, представляют собой попытку вызвать сенсацию, и написал их человек, чьи нормальные творческие импульсы направлены не в то русло. Желание казаться таинственным и всемогущим также могло послужить дополнительным стимулом. Так, например, Патриция…

– Патриция? А-а, понял. Вы говорите о Панталоше.

– В школе мы не употребляем это прозвище. Мы считаем, что оно придумано неудачно. Прозвища и клички могут вызвать у человека вполне определенную реакцию, особенно когда в них присутствует явно унизительный оттенок.

– Понятно. Ну так что вы хотели рассказать о Патриции?

– Она выработала привычку разыгрывать довольно глупые шутки. С ее стороны это было попыткой привлечь к себе внимание. Раньше она скрывала свои проделки. Теперь же, как правило, открыто ими хвастается. Это, конечно, хороший признак.

– По крайней мере он подтверждает, что она не имеет отношения к недавним шуткам над сэром Генри.

– Я с вами согласна.

– И что автор анонимных писем тоже не она.

– А уж это, по-моему, тем более очевидно, – терпеливо ответила мисс Эйбл.

– Кто же, по-вашему, их написал?

– Я уже говорила: я не могу делать скоропалительных выводов и основываться на догадках.

– Может быть, разок отступите от ваших несгибаемо-железных принципов? Скажите первое, что вам приходит в голову, – настойчиво попросил он.

Мисс Эйбл уже было открыла рот, но тотчас снова его закрыла, посмотрела на Родерика без прежней уверенности и покраснела.

«Ну, еще одно, последнее усилие! – подумал он. – В конце концов, она ведь живой человек», а вслух сказал:

– Итак, отбросим всякую предвзятость. Как по-вашему, кто из живущих в Анкретоне взрослых способен написать такие письма? – Он придвинулся чуть ближе и обаятельно ей улыбнулся. «Видела бы меня сейчас Агата, – мелькнуло у него в голове. – Бот бы посмеялась!»

Мисс Эйбл нерешительно молчала, и он повторил:

– Ну так все же кто, по-вашему?

– До чего вы легкомысленный! – Мисс Эйбл не то чтобы смутилась, но по крайней мере частично утратила профессиональную невозмутимость.

– Допускаете ли вы, что письма написал тот же, кто разыграл серию нелепых шуток?

– Вполне возможно.

Он протянул руку через стол и дотронулся до верхнего сочинения.

– Письма написаны на такой же бумаге.

Лицо у нее запылало. Странно дернувшись, она вдруг накрыла сочинения обеими руками.

– Я вам не верю!

– Вы позволите взглянуть? – Он вытащил из стопки один лист и посмотрел его на свет. – М-да. Бумага довольно необычная, с полями. И те же водяные знаки.

– Он ничего не писал!

– Он?

– Том, – сказала она, и это уменьшительное имя по-новому высветило ее отношение к Томасу Анкреду. – Он на такое не способен.

– Прекрасно. Тогда почему вы сейчас о нем говорите?

Мисс Эйбл покраснела еще сильнее.

– Наверно, Патриция взяла несколько листов и оставила их на той половине дома. Или… – Она нахмурилась и замолчала.

– Да?

– Сюда часто заходит ее мать. Я бы сказала, даже слишком часто. Ее педагогические способности не вызывают у меня доверия.

– Где обычно хранится бумага?

– Вон в том шкафу. На верхней полке. Чтобы дети не дотянулись.

– Вы шкаф запираете?

Резко повернувшись, она уставилась на Родерика.

– Неужели вы допускаете, что я могу написать анонимку. Я?!

– Но вы ведь запираете шкаф?

– Да, конечно. Я этого не отрицаю.

– А где ключ?

– В общей связке с другими ключами, у меня в кармане.

– Вы когда-нибудь оставляли шкаф открытым? Или, может быть, теряли ключи?

– Нет, ни разу.

– Бумагу вы покупаете в деревне?

– Да, она свободно продается в местном магазине. Ее мог купить кто угодно.

– Вполне, – согласился он. – И мы это проверим. Вы зря на меня так сердитесь.

– А я нисколько не сержусь. – В ее голосе было раздражение.

– Отлично. Тогда еще один вопрос. О лекарстве, которое давали вашим воспитанникам. Я хотел бы проследить его маршрут. Конечно, не в организме бедных детишек, а, так сказать, по пути к нему.

– Но зачем? Я не понимаю…

– Естественно, не понимаете, но я объясню. Лекарство для сэра Генри заказали одновременно с лекарством для детей, и тем самым история двух пузырьков взаимосвязана. Вы поможете мне в ней разобраться?

– Попробую. Мисс Оринкорт и миссис Аллен…

Тут, разумеется, последовала неизбежная пауза, а за ней столь же неизбежное разъяснение.

– Боже! – воскликнула мисс Эйбл. – Кто бы мог подумать!

– Да-да, вот именно. Вы, кажется, начали рассказывать про лекарство?

– Я тогда очень рассердилась на мисс Оринкорт. Насколько я понимаю, она попросила миссис Аллен отвести лошадь в конюшню, а сама пошла с лекарствами в дом. Вместо того чтобы оставить наш пузырек в прихожей или, как сделал бы любой, отнести в школу и отдать мне, она просто бросила его в «цветочной комнате». Сэр Генри в тот день, кажется, прислал ей какие-то цветы из оранжереи, и она зашла забрать их. Ее поведение меня в общем-то не удивляет, она крайне эгоцентричная особа. Я долго ждала и в конце концов около семи часов вечера пошла на ту половину дома и спросила, где же лекарство. Мы с миссис Миллеман обыскали чуть ли не весь замок. Но потом, слава богу, появилась Фенелла и сказала, что оба лекарства в «цветочной».

– Значит, пузырек для сэра Генри лежал вместе с детским лекарством?

– Да. Миссис Миллеман тотчас же отправила его наверх.

– Пузырьки были похожи?

– Мы их не перепутали, не думайте. Да, бутылочки были одного типа, но наша размером побольше, и к тому же на каждой была своя этикетка. Кроме того, к нашему пузырьку была приложена инструкция. Правда, она не понадобилась, потому что в тот вечер опять приехал доктор Уитерс, снова взвесил детей и лично отмерил каждому его дозу. Мне это было даже как-то странно: он ведь для того и написал инструкцию, чтобы я сделала все сама, и я бы прекрасно справилась. Но, видимо, он решил, что мне доверять нельзя, – со смешком добавила мисс Эйбл.

– Я думаю, оно и к лучшему, – туманно намекнул Родерик. – В подобных случаях врач обязан быть очень осторожен.

Его замечание, кажется, не убедило мисс Эйбл.

– Да, без сомнения, – сказала она. – Но я все-таки не понимаю, почему доктор Уитерс вдруг примчался в Анкретон, если, как он говорил, у него была масса других дел. Между прочим, это лекарство в итоге не дало никаких результатов, и мы опять перешли на мазь.

– Кстати, вы случайно не видели кота Карабаса перед тем, как его усыпили?

Мисс Эйбл не замедлила вновь оседлать своего любимого конька, и Родерику пришлось выслушать очень профессиональный анализ привязанности Панталоши к Карабасу, а также весьма неожиданные выводы, которыми мисс Эйбл виртуозно подытожила обзор вполне обычных отношений между девочкой и котом.

– Учитывая особенности ее возраста, разрыв этой эмоциональной связи причинил ей определенную травму.

– Но у кота ведь был стригущий лишай, – отважился заметить Родерик.

– Никакой не лишай, – безапелляционно возразила мисс Эйбл. – Он просто запаршивел.

На этом их беседа закончилась, Родерик поблагодарил мисс Эйбл и попрощался, догадываясь, что оставил о себе двойственное впечатление. Она решительно пожала ему руку, но уже в дверях он услышал у себя за спиной что-то похожее на сдавленный вздох и, обернувшись, увидел в ее глазах тревогу.

– Вы хотите что-нибудь добавить? – спросил он.

– Я очень беспокоюсь за Тома Анкреда. Родственники втягивают его в эту историю и заставляют выполнять за них всю черную работу. А он ведь совсем не такой, как они. Он гораздо лучше их всех. Боюсь, на нем это пагубно отразится. Я хочу сказать, на его психике, – сделав над собой явное усилие, уточнила она профессиональным тоном.

– Вполне вас понимаю, – кивнул Родерик и закрыл за собой дверь.

Фокс поджидал его в саду на второй террасе. Плотно закутавшись в широкое пальто, он сидел на ступеньках. На носу у него были очки, он читал раздел о ядах в учебнике судебной медицины, который Родерик дал ему в поезде. Рядом с Фоксом стояли два чемодана. Один был Родерику знаком – чемодан мисс Оринкорт. Второй, как он догадался, Фоксу дала Изабель. Сбоку стояла обувная коробка, перевязанная шпагатом. Подойдя ближе, Родерик почувствовал неприятный запах.

– Карабас? – спросил он и ногой отодвинул коробку в сторону.

Фокс кивнул.

– Я задаю себе вопрос, – он ткнул пальцем в книгу.

Родерик перегнулся через его плечо и прочел: «Мышьяк. Симптомы отравления: прогрессирующее истощение, выпадение волос».

Фокс поднял глаза и большим пальцем показал на коробку.

– Выпадение волос, – процитировал он. – Интересно, что вы скажете, когда увидите покойного Карабаса?

III

– Знаете, Фокс, – сказал Родерик, когда они возвращались в деревню, – если Томас Анкред смирится с тем, что в любом, даже самом невинном его поступке будут скрупулезно выискивать истоки, восходящие к грехам его младенчества, они с мисс Эйбл прекрасно уживутся. Судя по всему, она в него влюблена, или, говоря ее языком, хорошо адаптировалась в ситуации, вызывающей логически обоснованные эротические импульсы в ее отношениях со стариной Томасом.

– Вы хотите сказать, у них роман?

– Думаю, да. Пожалуй, в Анкретоне нам сейчас делать больше нечего, но я все же попрошу вас задержаться и предупредить священника об эксгумации. Завтра утром наведайтесь еще раз в Домик-пряник и узнайте, согласны ли его обитатели, чтобы у них взяли отпечатки пальцев. Если они не окончательно сошли с ума, то возражать не станут. Бейли приедет утренним поездом и обследует замок с интересующей нас точки зрения. Покажите ему конкретные места, где могут быть важные для следствия отпечатки. Это, без сомнения, напрасный труд, но лучше уж сделать все как полагается. А я сегодня же вернусь в Скотленд-Ярд. Хочу узнать рецепт состава, который «Мортимеры и Лоум» применяют для бальзамирования. Как только получу ордер на эксгумацию, сразу же вернусь сюда, и мы с вами снова объединимся. Сегодня еще есть один вечерний поезд. Давайте перекусим в «Анкретонском трактире», а потом я поеду. Я собирался еще раз встретиться с доктором Уитерсом, но этот разговор можно пока отложить. В первую очередь я должен доставить в Лондон пузырек из-под лекарства и беднягу Карабаса.

– Каков ваш прогноз, мистер Аллен? Обнаружат в лекарстве мышьяк или нет?

– Скорее всего, нет.

– Значит, экспертиза только для проформы. И все же будет обидно, если ничего не найдут. Что до термоса, то заранее ясно: результатов не будет.

– Да, черт побери, тут никаких надежд.

Надвигались сумерки, морозец пощипывал кожу, земля под ногами твердела. Воздух был пропитан приятным запахом горящих дров, из Анкретонского леса доносилось хлопанье крыльев.

– Ну и работа! – неожиданно сказал Родерик.

– Вы про нашу работу, сэр?

– Да. Не очень-то веселое времяпрепровождение – шагать по проселку с дохлым котом в обувной коробке и попутно обдумывать, как извлечь из могилы мертвого старика.

– Кто-то должен этим заниматься.

– Конечно. Но процедура не из приятных.

– Значит, вы уже не сомневаетесь, сэр? Убийство?

– Да, дружище, почти не сомневаюсь.

– Что ж, – помолчав, сказал Фокс, – по крайней мере все показания сходятся и личность преступника не представляет для нас загадки. Это не из тех запутанных дел, когда подозреваешь сразу десять человек.

– Да, но зачем ей было его убивать? Она же знала, что завещание составлено в ее пользу. Ей хотелось стать леди Анкред. Она понимала, что он долго не протянет. Зачем ей было так страшно рисковать, когда она могла просто выйти за него замуж и немного подождать?

– Он постоянно менял завещание. Возможно, она боялась, что он снова его изменит.

– По-моему, она вертела им, как хотела.

– А она не могла по-настоящему влюбиться в нынешнего баронета?

– Она?! Нет, только не она!

– Да, трудно себе представить. Ну а если допустить, что мисс О. невиновна, но старый баронет действительно был убит? Кого тогда мы можем подозревать? Сэр Седрик отпадает, потому что он знал о втором завещании.

– А если он сделал ставку на брак с будущей наследницей?

– Черт возьми, в этом есть логика! Но тогда он шел на очень большой риск. С такими деньгами мисс О. могла бы найти жениха и получше.

– Да, уверен, что найти кого-то хуже, чем Седрик, ей было бы нелегко.

– В таком случае давайте временно отбросим их обоих, – рассудил Фокс. – Посмотрим, кто же остается.

– Честно говоря, расклад малоперспективный. Они все полагали, что завещание, оглашенное на юбилейном ужине, имеет законную силу. Дездемона, Миллеман, доктор Уитерс и слуги рассчитывали получить приличные суммы; Томасу перепадал очень солидный кусок. Кентиши и семья Клода Анкреда остались на бобах. У «получивших» единственным мотивом для убийства могла быть алчность, у «не получивших» – месть.

– А кто имел реальную возможность совершить убийство? – продолжал размышлять вслух Фокс.

– Если анализ пузырька даст отрицательный результат, останется только термос, и тем самым все сходится на мисс О. Если, конечно, вы не предполагаете, что в целях медленного отравления Баркер подмешал мышьяк в суфле из раков.

– Вы, мистер Аллен, без шуток не можете!

– Видели бы вы, как я шутил и кокетничал с мисс Эйбл! – Родерик хмыкнул. – Удручающая картинка, поверьте.

– А теперь еще предстоит эксгумация, – после долгого молчания сказал Фокс. – Когда?

– Как только получим ордер и договоримся с доктором Кертисом. Между прочим, Анкретонская церковь тут недалеко, на холме сразу за деревней. Давайте, пока не совсем стемнело, заглянем на кладбище.

Они поднялись по окутанной сумерками дорожке и, толкнув калитку, прошли во двор церкви Святого Стефана.

После нескольких часов, проведенных в аляповато-роскошном замке, было приятно побродить вокруг церкви, простого, добротного строения, дышавшего стариной и покоем. Гравий на дорожке гулко хрустел у них под ногами, в кустах сонно шебуршились птицы. Трава на газонах была аккуратно подстрижена. Холмики и проходы между молчаливо застывшими крестами и надгробиями тоже были заботливо ухожены. Хотя почти стемнело, но еще можно было прочитать надписи. «Сюзанна Гасконь. Здесь покоится та, что при жизни творила добро, не зная покоя». «Светлая память тебе, Майлз Читти Брим. Пятьдесят лет ты убирал это кладбище, а теперь спишь среди тех, кому служил верой-правдой». Вскоре они подошли к могилам Анкредов: «Генри Гейсбрук Анкред, четвертый баронет Анкретонский, и жена его Мирабель», «Персиваль Гейсбрук Анкред» и еще много других Анкредов, похороненных скромно и достойно. Но такая простота последнего пристанища не удовлетворяла более поздние поколения, и над прямоугольниками обычных каменных плит возвышалась мраморная гробница, увенчанная тремя ангелами. Здесь, увековеченные в золотых надписях, покоились предыдущий баронет, жена сэра Генри, его сын Генри Ирвинг Анкред и сам сэр Генри. Усыпальница, как явствовало из отдельной надписи, была воздвигнута сэром Генри. Массивная дверь из тикового дерева и железа была украшена гербом Анкредов, под которым зияла большая замочная скважина.

– Склеп того типа, где гробы стоят на полках, – задумчиво сказал Фокс. – Доктору негде будет развернуться, да и света там, конечно, нет. Наверно, придется выносить тело наружу и огораживать брезентом. Как вы считаете?

– Да, пожалуй.

Фокс открыл и снова защелкнул крышку своих больших серебряных часов.

– Уже пять, сэр. Если хотите выпить чаю и успеть на поезд, нам пора двигаться.

– Тогда пошли, – тихо отозвался Родерик, и они повернули назад, к деревне.

Глава пятнадцатая

НОВАЯ СИСТЕМА

I

Дожидаясь Родерика, Агата мысленно раскладывала по полочкам все то, чем была наполнена их жизнь за короткий период со дня его возвращения. Отдельные события, фразы, жесты, ощущения – она перебирала их в уме, придирчиво вглядываясь в мельчайшие детали. Как немного, оказывается, ей нужно для счастья! Было слегка забавно сознавать, что она живет в постоянном предвкушении радости и даже испытывает некое умиротворенное самодовольство. Она была желанна, она была любима, и сама тоже любила вновь. Будут и беды, и неприятности, в этом она не сомневалась, но пока все шло чудесно, она могла расслабиться и чувствовать себя уверенно.

И все же ее счастье не было идеальным, его нарушало упорство Родерика, не желавшего, чтобы его работа занимала хоть какое-то место в их личной жизни – так суровая нитка, примешиваясь к узору из шелка, нарушает гармонию. И мысли Агаты, словно пальцы вышивальщицы, то и дело с раздражением натыкались на эту нитку и пытались ее выдернуть. Она знала, что сопротивление Родерика рождено ее собственным отношением к его работе, проявившимся несколько лет назад при очень тяжелых и страшных обстоятельствах; роль, которую ему пришлось тогда сыграть в расследовании нескольких убийств, привела ее в трепет; к тому же она никогда не скрывала, что смертная казнь как мера наказания вызывает у нее ужас.

Агата прекрасно понимала, что в ее тогдашней реакции Родерик усмотрел неотъемлемые черты ее характера и принял их как данность. И она понимала: он не верит, что ее любовь к нему – это отдельный мир со своими законами, неподвластный законам, действующим за его пределами. Он ошибочно считал, что если в силу своей профессии иногда помогает отправить убийц на виселицу, то в сознании своей жены мало чем отличается от палача. И ему казалось чудом, что она подавляет в себе отвращение и продолжает его любить.

Но если уж начистоту, то все очень просто, беспомощно призналась она себе: ее принципы и чувства далеко не одно и то же. «Я вовсе не такая тонкая натура, как он думает, – рассуждала она. – Мне безразлично, какая у него профессия. Я его люблю». И хотя такого рода расхожие истины были ей чужды, мысленно добавила: «Я ведь женщина».

Ей казалось, что, пока в их отношениях остается эта запретная зона, они не будут полностью счастливы. «Может быть, история с Анкредами наконец все изменит, – подумала она. – Может быть, для нас это своеобразный наглядный урок. Я оказалась замешана в этих жутких событиях. И он не сумеет отгородить меня от них. Я – свидетель по делу об убийстве». Поймав себя на мысли, что факт убийства сэра Генри не вызывает у нее сомнений, Агата похолодела от страха.

Как только Родерик вошел в квартиру, она по его лицу поняла, что не ошиблась.

– Рори, – Агата шагнула к нему навстречу, – все-таки это убийство, да?

– Похоже, так. – Родерик прошел мимо нее. – Завтра утром пойду к начальству, – добавил он на ходу. – Пусть это дело передадут другому следователю. Так будет гораздо лучше.

– Нет, не надо.

Родерик круто повернулся и поглядел на нее. Она, наверно, впервые так ясно ощутила, какая большая у них разница в росте. «Когда он выслушивает признания преступников, у него, должно быть, такое же лицо», – подумала она и занервничала.

– Не надо? – переспросил он. – Но почему?

– Потому что красивые благородные жесты здесь неуместны, и я буду чувствовать себя очень глупо.

– Зря.

– Всю эту ситуацию я рассматриваю как своего рода проверку, – горячо сказала она и с досадой подумала, что надо бы говорить спокойнее. – Может быть, это испытание, нарочно ниспосланное нам Богом; хотя, должна заметить, мне всегда казалось несправедливым, что Бог чаще являет себя людям через землетрясения и прочие стихийные бедствия и очень редко – через обильные урожаи и сотворение гениев, подобных Леонардо и Сезанну.

– Не понимаю. Что за чушь? – мягко сказал он.

– А ты мне не груби, – перебила Агата. Родерик хотел было подойти к ней, но она его остановила. – Подожди. Выслушай, пожалуйста. Я правда очень хочу, чтобы тебе разрешили довести дело Анкредов до конца. И хочу, чтобы на этот раз ты ничего от меня не скрывал. Наши с тобой отношения… мое отношение к твоей работе – мы во всем этом запутались. Когда я говорю, что ничего против твоей работы не имею, ты мне не веришь, а стоит мне спросить тебя про какое-нибудь страшное преступление, ты видишь во мне этакую маленькую героиню, которая добровольно обрекает себя на нечеловеческие страдания.

Губы у него невольно дрогнули в улыбке.

– А я никакая не героиня, – торопливо продолжила она. – Да, помню, я была не в восторге, что наш роман с тобой начался в доме, где произошло убийство, и я действительно считаю, что вешать людей нельзя. Ты считаешь иначе, но ведь это ты работаешь в полиции, а не я. И глупо делать вид, будто ты гоняешься за мелкими воришками, когда я прекрасно знаю, какие жуткие преступления ты расследуешь, и, если уж быть до конца откровенной, часто до смерти хочу знать подробности.

– Тут уж ты, наверно, чуть-чуть преувеличиваешь?

– Нет. Мне правда было бы в сто раз легче, если бы мы с тобой говорили обо всем без утайки. Пусть я буду вместе с тобой переживать и ужасы и потрясения – мне это будет в сто раз легче, чем бороться со страхом в одиночку и волноваться неизвестно из-за чего.

Он протянул к ней руку, и Агата подошла к нему.

– Поэтому я и говорю, что история с Анкредами послана нам в испытание.

– Какой же я был дурак! – сказал он. – Я не заслуживаю такой жены.

– Давай поговорим о вещах поважнее.

– Я могу найти себе лишь одно оправдание, хотя и оно, логически рассуждая, ничуть меня не оправдывает. В книгах о следователях по особо тяжким преступлениям пишут, что для следователя разоблачать убийц – такая же обычная работа, как для простых полицейских ловить карманников. Но это неверно. Конечный результат разоблачения убийцы делает работу следователя не похожей ни на одну другую. Когда мне было двадцать два года, я, трезво глядя на вещи, выбрал себе эту профессию, но, думаю, полностью осознал все связанные с ней моральные и психологические трудности лишь пятнадцать лет спустя, когда в мою жизнь вошла любовь, когда я полюбил тебя всем сердцем.

– Я тоже заставила себя взглянуть правде в глаза, только когда возникла история с Анкредами. Пока я ждала тебя, то даже подумала, как было бы здорово, если бы мне вдруг вспомнилась какая-нибудь интересная деталь, по-настоящему важная для расследования.

– Ты серьезно?

– Да. И знаешь, странное дело, – Агата задумчиво провела рукой по волосам, – я почему-то совершенно уверена, что забыла что-то очень существенное, но обязательно вспомню.

II

– Пожалуйста, перескажи мне еще раз как можно полнее твой разговор с сэром Генри после того, как он обнаружил надпись на зеркале и увидел, что коту вымазали усы гримом, – попросил Родерик. – Если ты забыла, что за чем шло, то так и скажи. Но только, ради бога, не фантазируй. Сможешь вспомнить этот разговор?

– Думаю, смогу. Если не весь, то хотя бы большую часть. Сэр Генри был, конечно, в страшном гневе на Панталошу.

– А мерзавца Седрика он даже не подозревал?

– Нет. Неужели Седрик?..

– Да. В конце концов он сам признался.

– Вот ведь паршивец! Значит, я тогда угадала: у него на пальце был грим!

– Ну так что же говорил сэр Генри?

– Он долго распространялся, как он безумно любил Панталошу и как она его огорчила. Я попробовала убедить его, что она ни при чем, но он в ответ выдал только знаменитое «Тю!». Тебе это их восклицание знакомо?

– Еще бы.

– Потом он стал говорить о браках между двоюродными братьями и сестрами, о том, что он такие браки не одобряет, а потом перешел на весьма мрачную тему… – Агата перевела дыхание, – рассказывал, как его будут бальзамировать. Мы с ним даже вспомнили ту книжицу. Потом, по-моему, он язвительно побрюзжал насчет того, что титул перейдет к Седрику, и сказал, что у Седрика детей не будет, а бедняга Томас никогда не женится.

– Тут, я думаю, он ошибался.

– Неужели? Кто же невеста?

– Мадемуазель психоаналитик. Или нужно говорить «психоаналитичка»?

– Мисс Эйбл?

– Она считает, что Томас успешно сублимировал свое либидо, или не знаю как там это называется.

– Замечательно! Ну а потом сэр Генри принялся рассуждать, что будет после того, как он покинет этот мир. Я постаралась его приободрить, и мне, пожалуй, это удалось. Он напустил на себя таинственный вид и намекнул, что у него заготовлены сюрпризы для всей семьи. Как раз в эту минуту ворвалась мисс Оринкорт и заявила, что Анкреды готовят против нее заговор и ей страшно.

– Всё? – помолчав, спросил Родерик.

– Нет… не все. Рори, он мне что-то еще сказал. Я сейчас не могу вспомнить, но точно знаю, что было что-то еще.

– Разговор состоялся в субботу семнадцатого?

– Постой, соображу. Я приехала к ним шестнадцатого… Да, это было на следующий день. Ох, господи… – она запнулась. – Господи, до чего же я хочу вспомнить, что он мне еще тогда сказал!

– Не ломай себе голову. Всплывет само.

– Мисс Эйбл, наверно, сумела бы это выжать из моего подсознания, – Агата усмехнулась.

– Ладно, на сегодня хватит.

Они вместе вышли из гостиной, и Агата взяла его под руку.

– Итак, сегодня мы впервые ввели в наши отношения новую систему, – сказала она. – Пока вроде получается, да?

– Вполне, любовь моя. Благодарю тебя.

– Знаешь, что я в тебе так люблю? Твои хорошие манеры.

III

Следующий день был очень загруженным. После короткой беседы с Родериком заместитель комиссара Скотленд-Ярда решил запросить ордер на эксгумацию.

– Полагаю, чем скорее, тем лучше. Вчера я говорил с министром и предупредил, что, возможно, мы к нему обратимся. Отправляйтесь за ордером сегодня же.

– Если можно, то лучше завтра, сэр, – сказал Родерик. – Мне нужно договориться с доктором Кертисом.

– Хорошо. – Видя, что Родерик собрался уходить, он добавил: – Рори, если для миссис Аллен затруднительно…

– Спасибо, сэр, но пока она воспринимает все спокойно.

– Прекрасно. И все же чертовски неловкое совпадение, а?

– Да, сэр, чертовски, – вежливо согласился Родерик и поехал нанести визит мистеру Ретисбону.

Контора мистера Ретисбона на Странде217, успешно выстояв натиск времени, пережила и воздушные налеты, и бомбежки. Впервые Родерик наведался сюда по делам службы еще до войны, но с тех пор в конторе ничего не изменилось, она по-прежнему оставалась малоприметным живым памятником эпохе Чарлза Диккенса, и царившая здесь атмосфера несла на себе явный отпечаток характера мистера Ретисбона. Все тот же клерк как-то по-особому неспешно отрывался от бумаг и окидывал посетителя рассеянным взглядом; наверх вела все та же головокружительно крутая лестница; в воздухе висел все тот же запах старины. И, наконец, наверху посетитель попадал в кабинет, где среди кожаных кресел и темных полированных шкафов, бочком примостившись за письменным столом, сидел сам мистер Ретисбон, старый и многоопытный знаток законов.

– А-а, господин старший инспектор, как же, как же, – скороговоркой пробормотал он и церемонно протянул Родерику свою скрюченную клешню. – Входите, входите. Садитесь, присаживайтесь. Рад видеть. М-м-мэ!

Когда Родерик сел, мистер Ретисбон, прищурив стариковские глаза, пробуравил его острым, как шило, взглядом.

– Надеюсь, никаких неприятностей?

– По правде говоря, я прихожу к вам, лишь когда действительно случаются неприятности. Боюсь, и этот мой визит не исключение.

Мистер Ретисбон деловито ссутулился, оперся локтями о стол и сцепил пальцы под подбородком.

– Я хочу спросить вас о некоторых обстоятельствах, связанных с завещанием покойного сэра Генри Анкреда. Вернее, с двумя его завещаниями.

Мистер Ретисбон несколько раз быстро облизал губы, словно вдруг обжег кончик языка и надеялся таким способом его охладить. Но ничего не сказал.

– Не буду зря тянуть время, – продолжал Родерик. – Я обязан уведомить вас, что мы запрашиваем ордер на эксгумацию.

– Чрезвычайно встревожен, – после внушительной паузы отозвался мистер Ретисбон.

– Прежде чем мы углубимся в подробности, позвольте заметить, что, по моему глубокому убеждению, наследники сэра Генри поступили опрометчиво, обратившись сразу к нам, вместо того чтобы вначале проконсультироваться с вами, их семейным поверенным.

– Благодарю вас.

– Я, конечно, не знаю, сэр, что бы вы им порекомендовали, но думаю, рано или поздно наша встреча состоялась бы в любом случае. Итак, рассказываю.

Двадцать минут спустя мистер Ретисбон откинулся на спинку кресла и, готовясь заговорить, для пробы тявкнул на потолок:

– М-м-мэ!.. Чрезвычайно необычно. И чревато. Весьма.

– Как вы понимаете, эта нелепая версия строится в основном на двух предпосылках: а) все родственники знали, что тело сэра Генри будет бальзамировано, б) он то и дело менял свое завещание и перед самой смертью, видимо, снова его изменил, на этот раз в пользу своей будущей жены, почти целиком исключив остальных членов семьи, что полностью противоречило публичному заявлению, которое он сделал несколькими часами раньше. Надеюсь, именно в это, последнее обстоятельство вы и поможете внести ясность.

– Такая ситуация ставит меня в необычное, я бы даже сказал, в двусмысленное положение. Э-э… Как вы весьма справедливо заметили, господин старший инспектор, этому семейству, и в первую очередь сэру Седрику Гейсбруку Персивалю Анкреду, следовало бы, как положено, обратиться за консультацией в нашу контору. Но сэр Седрик не счел это необходимым. Тем не менее в случае возбуждения судебного дела ему все равно придется к нам обратиться. Судя по всему, Анкреды поставили своей целью дискредитировать основную наследницу, и, более того, они дают понять, что есть основания обвинить ее в совершении преступления. Под основной наследницей я, естественно, подразумеваю мисс Гледис Кларк…

– Кого?!

– …чей сценический псевдоним мисс Соня Оринкорт.

– Гледис Кларк, – задумчиво повторил Родерик. – Занятно.

– Как поверенный в делах этой семьи, я, разумеется, очень обеспокоен создавшимся положением. Но, учитывая всю его серьезность, не вижу причин отказать вам в вашей просьбе. Более того, считаю своим профессиональным долгом предоставить в ваше распоряжение имеющиеся у меня сведения.

– Я очень рад. – Родерик отлично понимал, что по размышлении мистер Ретисбон должен был прийти именно к такому решению. – В настоящее время для нас главное – узнать, действительно ли сэр Генри написал свое последнее завещание перед самой смертью, то есть сразу после того, как он поднялся к себе из домашнего театра.

– Отвечу со всей определенностью – нет! Этот документ был по указанию сэра Генри подготовлен здесь, в этом кабинете, в четверг двадцать второго ноября сего года. Одновременно был подготовлен и другой документ, тот, который сэр Генри подробно цитировал за ужином в день рождения и объявил своим завещанием.

– Что-то не вижу логики.

Мистер Ретисбон быстро поскреб нос ногтем указательного пальца.

– Да, обычно так никто не делает, – сказал он. – Я еще тогда отважился это отметить. Позвольте, изложу события по порядку. Во вторник двадцатого ноября миссис Миллеман Анкред позвонила мне в контору и сообщила, что сэр Генри просит меня немедленно к нему приехать. Мне это было крайне не с руки, но все же на следующий день я прибыл в Анкретон. Сэра Генри я застал в возбужденном состоянии, он был одет в э-э… в театральный костюм. Я понял, что он позировал для портрета. Позвольте, отвлекаясь, добавить, – мистер Ретисбон по-птичьи дернул головой, – что, хотя ваша супруга тогда тоже была в Анкретоне, я в тот раз не имел счастья с ней познакомиться. Эта честь выпала мне в мой следующий приезд.

– Да, Агата говорила.

– Имел с ней приятнейшую беседу. Но вернемся к нашей теме. В тот мой приезд, а именно в среду двадцать первого ноября, сэр Генри показал мне проекты обоих завещаний. Одну минутку. – Стремительным резким движением мистер Ретисбон вытащил из картотеки два листка бумаги, исписанных витиеватым почерком. И протянул их Родерику. – Это набросанные им проекты. Он потребовал, чтобы на их основе я должным образом подготовил два отдельных завещания. Я сказал, что составлять сразу два завещания не принято. Он объяснил, что не может прийти к решению относительно э-э… достоинств своих ближайших родственников и к тому же подумывает жениться во второй раз. Свое предыдущее завещание – на мой взгляд, оно было составлено вполне разумно – он к тому времени уже уничтожил. Сэр Генри поручил мне подготовить эти документы и привезти их с собой в Анкретон в день его рождения. Первое завещание было засвидетельствовано и подписано до ужина, и за столом сэр Генри излагал именно его. Позже в тот же вечер оно было уничтожено. Тем самым второе завещание представляет собой сейчас единственный правомочный документ, из которого нам и следует исходить. Оно было подписано и засвидетельствовано в спальне сэра Генри в ту же ночь, в ноль часов двадцать минут, и, позвольте добавить, я всячески рекомендовал сэру Генри воздержаться от этого шага.

– Итак, два завещания на выбор, что давало возможность принять окончательное решение в любую минуту.

– Совершенно верно. Состояние его здоровья внушало сэру Генри тревогу. Хотя он и не выдвигал никаких конкретных обвинений, но намекнул мне, что некоторые члены его семьи, то ли независимо друг от друга, то ли объединившись, строят против него козни. Факты и события, которые вы столь исчерпывающе полно изложили, – мистер Ретисбон снова коротко дернул головой, – дают основание полагать, что под кознями он имел в виду упомянутые вами озорные шутки. Миссис Аллен, вероятно, описала вам прискорбное происшествие с портретом. Позволю себе заметить, что в портрете она добилась удивительного сходства. И она, конечно, рассказала, как сэр Генри в гневе покинул театр?

– Да.

– Почти сразу вслед за этим дворецкий передал мне просьбу сэра Генри подняться к нему в комнату. Когда я туда вошел, он все еще пребывал в прескверном расположении духа. В моем присутствии он демонстративно, со злостью порвал первый, на мой взгляд, более разумный вариант завещания и сжег его в камине. Затем дворецкий привел неких мистера и миссис Кенди, которые засвидетельствовали подпись сэра Генри на втором документе. Далее сэр Генри сообщил мне, что намерен жениться на мисс Кларк через неделю, и попросил меня подготовить брачный контракт. Я убедил его отложить этот разговор до утра и ушел, оставив его все в том же возбужденном и сердитом настроении. Вот, по существу, все, что я знаю.

– Вы оказали мне неоценимую помощь, – сказал Родерик. – Если не возражаете, еще одна маленькая деталь. Оба проекта завещания не датированы. Сэр Генри случайно не говорил вам, когда он их написал?

– Нет. В мой первый приезд в Анкретон сэр Генри вообще вел себя несколько странно. Он заявил, что, пока я не подготовлю оба эти документа по всей форме, на душе у него будет неспокойно. Что же касается вашего вопроса, то ничем помочь не могу, знаю только, что оба проекта он составил до вторника двадцатого ноября.

– Буду признателен, если вы спрячете эти документы и сохраните их в неприкосновенности.

– Конечно, конечно, – суетливо заверил его мистер Ретисбон. – Вне всякого сомнения.

Родерик вложил проекты завещания между двумя чистыми листами бумаги и поставил назад в картотеку.

Затем он встал, и мистер Ретисбон немедленно взбодрился. Он проводил Родерика до двери, пожал ему руку и, выпаливая слова короткими пулеметными очередями, попрощался.

– Да-да, верно, верно, – сбивчиво бормотал он. – Очень обеспокоен. Надеюсь, оснований нет, тем не менее обеспокоен. Полагаюсь на вашу осмотрительность. Чрезвычайно неожиданно. Семейство, к сожалению, во многих отношениях непредсказуемое. Если понадобится консультация, то, без сомнения… Что же, всего доброго. Благодарю вас. Сердечный привет миссис Аллен. Спасибо.

Но когда Родерик повернулся, чтобы уйти, мистер Ретисбон удержал его за локоть.

– Я навсегда запомню его таким, каким видел в ту ночь. Я уже подошел к двери, когда он вдруг окликнул меня. Я обернулся, смотрю, он так это очень прямо сидит в постели и халат у него разметался по кровати, словно плащ. У него ведь была весьма благородная внешность. Меня его вид просто поразил. И еще помню, он тогда сказал одну загадочную фразу. «Знаете, Ретисбон, – сказал он, – я думаю, меня скоро окружат вниманием и заботой, ибо вопреки вашим ожиданиям не все противники моего брака встретят его в штыки. Спокойной ночи». Вот такие странные слова. Я, конечно, не предполагал, что вижу его в последний раз.

IV

У Дженетты Анкред был свой маленький домик в Челси. Это скромное жилище являло собой разительную противоположность Анкретону. Все здесь дышало легкостью и простотой. Горничная провела Родерика в белую, современного типа гостиную с огромным, во всю стену окном, выходившим на реку. Бледно-желтые, в серебристых искорках занавеси гармонировали с выдержанной в тех же тонах обивкой светло-вишневой мебели. В гостиной висели три картины: Матисс, Кристофер Вуд и – приятная неожиданность для Родерика – Агата Трои. «Ходишь за мной по пятам, вот как?» – подмигнув, пробормотал он, и в эту минуту в гостиную вошла Дженетта Анкред.

По виду очень неглупая женщина, подумал Родерик. Она поздоровалась с ним непринужденно, словно он просто заглянул в гости.

– Видите? – она показала глазами на картину. – У нас с вами есть общие друзья. – И начала рассказывать, как они с Агатой познакомились в Анкретоне.

О чем бы Дженетта ни говорила, в ее тоне сквозила легкая ирония. Своей манерой держаться она будто давала понять, что не стоит ничего отстаивать или доказывать. Потому что все относительно и, право же, не имеет никакого значения. Излишняя категоричность суждений – глупость и лишь вызывает чувство неловкости. Именно такую жизненную позицию, казалось, утверждали ее живой ровный голос, выражение ее глаз и насмешливая улыбка, то и дело воздвигавшая между собеседниками невидимый маленький барьер, что отчасти подрывало веру в искренность ее высказываний. О живописи она рассуждала умно, толково, хотя и с оттенком самоуничижения. У Родерика было ощущение, что она всячески старается избежать разговора, ради которого он приехал.

– Вы, конечно, догадались, почему я попросил вас меня принять? – наконец сказал он.

– Да, вчера у меня был Томас, он рассказал, что вы говорили с ним и ездили в Анкретон. События, кажется, принимают неприятный оборот.

– Я хотел бы услышать ваше личное мнение.

– Мое? – с неудовольствием переспросила она. – Боюсь, вам оно ровным счетом ничего не даст. В Анкретоне я всегда выступаю в роли стороннего наблюдателя. Только, пожалуйста, не говорите, что со стороны виднее. Я из тех наблюдателей, которые стремятся замечать как можно меньше.

– Хорошо, – бодро сказал Родерик. – Но у наблюдателя все равно возникают какие-то мысли. Итак, что вы думаете?

Она молчала, глядя мимо него в широкое окно.

– Я думаю, что это почти наверняка вранье и вздор, – после долгой паузы пробормотала она. – От начала до конца.

– Если вы нас в этом убедите, Скотленд-Ярд по гроб жизни будет вашим должником.

– Нет, но правда. Мои родственники такие сумасброды! Я к ним очень привязана, но вы себе даже не представляете, до какого абсурда они иногда доходят. – Ее голос угас. После некоторого раздумья она продолжила: – Впрочем, миссис Аллен с ними знакома. Она вам наверняка рассказывала.

– Да, кое-что.

– Во время войны им всюду мерещились агенты пятой колонны. Полина подозревала даже одного очень милого австрийского врача, который занимает сейчас важный пост в крупной клинике. А тогда он помогал ухаживать за «трудными детьми». Полина утверждала, что внутренний голос ее не обманывает. А потом она заподозрила в шпионаже бедняжку мисс Эйбл, которая якобы подрывала ее влияние на Панталошу. Мне иногда кажется, что Полина до сих пор не смирилась с уходом со сцены и постоянно изыскивает применение своему актерскому дарованию. И все Анкреды точно такие же. Мисс Оринкорт, разумеется, сразу же пришлась им не по нутру, а если Анкредам кто-то неприятен, он немедленно вызывает у них бог знает какие подозрения.

– Что вы сами думаете о мисс Оринкорт?

– Я? Она прелестна, правда? Я бы даже сказала, в своем роде она совершенство.

– Ну а кроме красивой внешности?

– А кроме внешности, там ничего и нет. Разве что еще изрядная доля вульгарности.

«Неужели она и впрямь способна рассуждать так непредвзято? – подумал Родерик. – Из-за Сони Оринкорт ее дочь потеряла немалые деньги. Возможна ли такая полная отстраненная объективность?»

– Вы ведь присутствовали, когда в судке для сыра обнаружили книгу о бальзамировании?

Она слегка поморщилась.

– Да, увы.

– Кто, по-вашему, мог ее туда положить?

– В первую минуту я, признаться, заподозрила Седрика. Хотя почему?.. Наверно, потому, что не представляю себе, как на такое отважился бы кто-нибудь другой. Но не знаю. Ощущение было ужасное.

– А кто мог написать анонимные письма?

– Вероятно, все это дело рук одного и того же человека. Хотя трудно допустить, чтобы кто-то из Анкредов… В конце концов, они же не какие-нибудь там… Не знаю…

У нее было свойство не заканчивать фразы, ее голос каждый раз угасал, словно она на ходу теряла веру в собственные слова. Родерик чувствовал, что она усердно отгоняет прочь предположение об убийстве, и не столько из страха, сколько потому, что в ее представлении сама эта мысль отдает дурным вкусом.

– Иначе говоря, вы считаете, что они подозревают мисс Оринкорт необоснованно и сэр Генри умер естественной смертью?

– Вот именно. Нисколько не сомневаюсь, что их утверждения – вымысел чистой воды. Себя-то они, конечно, уверили, что это правда. А на самом деле у них просто очередной заскок.

– Но такое объяснение плохо увязывается с тем фактом, что в чемодане мисс Оринкорт нашли банку с крысиным ядом.

– Значит, должно быть другое объяснение.

– Мне пока приходит в голову только один вариант – банку подкинули нарочно, но если мы согласимся с этой гипотезой, то из нее вытекает другой, не менее серьезный вывод: кто-то прилагает усилия, чтобы ни в чем не повинного человека заподозрили в убийстве. А это уже само по себе преступно и…

– Нет-нет! – воскликнула она. – Вы не понимаете Анкредов. Они так увлекаются собственными фантазиями, что не думают о последствиях. Эту злосчастную банку могла положить в чемодан горничная, а может быть, она попала туда вообще по нелепому недоразумению. Может быть, она валялась на этом чердаке бог знает сколько лет. Анкреды вечно делают из мухи слона. Прошу вас, мистер Аллен, не слушайте вы их, потому что все это чепуха! Пусть опасная, пусть идиотская, но все равно чепуха!

Говоря, она подалась в кресле вперед и стиснула руки. Ее голос впервые за все время звучал настойчиво и взволнованно.

– Если и чепуха, то придуманная со злым умыслом, – сказал Родерик.

– Да нет же, они это по глупости, – настаивала она. – Ну, может быть, и со злости тоже, но все равно это глупые детские игры.

– Буду очень рад, если за этим не кроется ничего серьезнее.

– Неужели вы сомневаетесь?

– С удовольствием дам себя переубедить.

– Ах, если бы это было в моих силах!

– В ваших силах по крайней мере помочь мне заполнить некоторые пробелы. К примеру, не могли бы вы пересказать мне разговор в гостиной, когда все вернулись туда из театра. Что там происходило?

– Простите, что я так упорно стою на своем, – уклоняясь от прямого ответа, сказала она прежним, чуть ироничным тоном. – Понимаю, глупо силой навязывать другим свое мнение. Так можно лишь переусердствовать и вызвать к себе недоверие. Но поймите, я достаточно изучила Анкредов.

– Я тоже внимательно их изучаю. И все же, что произошло в гостиной после скандала в театре?

– Оба гостя – священник и сосед-помещик – распрощались с нами в Большом зале. Не сомневаюсь, бедняги были счастливы, что могут уйти. Мисс Оринкорт еще раньше поднялась к себе. Миссис Аллен задержалась в театре с Полем и Фенеллой. Остальные прошли в гостиную, и там, как всегда, началась очередная семейная склока, на этот раз из-за варварского надругательства над портретом. Затем пришли Поль с Фенеллой и сказали, что портрет не пострадал. Оба, естественно, были очень обозлены. Попутно замечу, что моя дочь все еще по-детски поклоняется кумирам и вашей женой восхищена безмерно. Так вот, эти великовозрастные дети возомнили себя сыщиками и, оказывается, надумали провести собственное расследование. Миссис Аллен вам говорила?

Хотя Агата рассказывала Родерику и про вымазанную краской кисть, и про отпечатки пальцев, он выслушал эту историю еще раз. Дженетта изложила ее очень обстоятельно, явно пытаясь представить все в смешном свете, и, как показалось Родерику, уделила излишне много внимания этому незначительному эпизоду. Когда же он попросил подробнее описать споры в гостиной, рассказ ее вновь стал расплывчатым и неопределенным. По ее словам, в гостиной они обсуждали гневную реакцию сэра Генри и его несдержанность за ужином.

– Это был обычный спектакль в духе Анкредов, – сказала она. – Сплошные эмоции. Завещание, которое огласил сэр Генри, задело их за живое, и, кроме Седрика и Милли, все были смертельно обижены и оскорблены в лучших чувствах.

– Все? Ваша дочь и Поль Кентиш тоже?

Ее ответ прозвучал, пожалуй, чересчур небрежно.

– Моя глупышка Фен действительно кое в чем пошла в Анкредов, она существо эмоциональное, но, к счастью, не чрезмерно. Что до Поля, то, слава богу, семейный темперамент ему не передался, и это весьма отрадно, потому что он, кажется, станет моим зятем.

– Вы не помните, во время этого разговора кто-нибудь позволял себе откровенно враждебные высказывания в адрес мисс Оринкорт?

– Анкреды все были настроены против нее крайне агрессивно. За исключением Седрика. Но они чуть ли не каждый день ополчаются то на одного, то на другого. Так что это ничего не значит.

– Согласитесь, что, когда человека неожиданно лишают очень солидной суммы, его гнев не так уж беспричинен. Должно быть, вы и сами чувствовали некоторую досаду, что ваша дочь оказалась в таком положении?

– Нет, – быстро ответила она. – Когда Фенелла сказала мне о своей помолвке с Полем, я сразу поняла, что сэр Генри будет против. Родственные браки всегда приводили его в ужас. И я знала, что он их обоих накажет. Он ведь был старик мстительный. Кроме того, Фен даже не пыталась скрывать свою неприязнь к мисс Оринкорт. Она открыто говорила, что… – Дженетта внезапно замолчала. Родерик увидел, как руки у нее судорожно дернулись.

– Что?..

– Что эта связь ее коробит: она была очень откровенна. Да, именно так.

– А что Фенелла думает о версии Анкредов – о письмах и так далее?

– Она согласна со мной.

– То есть она считает, что все это фантазии и Анкреды попросту дали волю своему богатому воображению?

– Да.

– Если позволите, мне бы хотелось поговорить с ней самой.

Наступившая пауза была короткой – даже не пауза, а легкая заминка, вкравшаяся в ровное журчание их голосов, но Родерику она высветила многое. Казалось, в Дженетте что-то дрогнуло, но нанесенный удар не был для нее неожиданностью, и она мгновенно взяла себя в руки, чтобы отразить его. Подавшись вперед, она очень искренним тоном и без обиняков изложила свою просьбу.

– Мистер Аллен, сделайте мне одно одолжение, Прошу вас, не беспокойте Фенеллу. Она очень нервная и все принимает близко к сердцу. По-настоящему. Не как Анкреды с их довольно деланными переживаниями, а всерьез. Она и так уже издергалась – сначала скандал из-за ее помолвки, потом смерть деда, а теперь еще и вся эта жуткая отвратительная история. Она случайно слышала, как я с вами говорила, когда вы позвонили насчет сегодняшней встречи – даже это очень ее разволновало. Я специально отправила ее и Поля погулять. Прошу вас, поймите меня правильно и оставьте Фенеллу в покое.

Он замешкался с ответом, не зная, как лучше сформулировать отказ, и пытаясь понять, не стоит ли за ее материнской тревогой более веская причина.

– Поверьте, она ничем не сможет вам помочь, – сказала Дженетта.

Прежде чем он успел ответить, в комнату вошла Фенелла, а следом за ней – Поль.

– Прости, мамочка, – быстро и горячо сказала она. – Я знаю, ты не хочешь, чтобы я участвовала в этом разговоре. Но поступить иначе я не могу. Мистер Аллен кое о чем не знает, и я обязана ему рассказать.

Глава шестнадцатая

САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ ВЫХОД СЭРА ГЕНРИ

I

Впоследствии, рассказывая Агате об этом эпизоде, Родерик подчеркнул, что больше всего его поразило самообладание Дженетты. Она явно не ожидала прихода Фенеллы, и поведение дочери наверняка повергло ее в смятение. Но ей ни на миг не изменили хорошие манеры, и держалась она с той же чуть ироничной невозмутимостью.

– Дорогая моя, зачем же столько пыла и драматизма? – сказала она. – Мистер Аллен, это моя дочь Фенелла. А это мой племянник Поль Кентиш.

– Простите, что я ворвалась без предупреждения, – извинилась Фенелла. – Здравствуйте, – она протянула Родерику руку. – Мы бы хотели с вами поговорить. Можно?

– Нет, только не сейчас, – возразила ее мать. – Мы с мистером Алленом очень заняты. В другой раз, дорогая, хорошо?

Фенелла нервно сжала руку Родерика.

– Ну пожалуйста, – прошептала она.

– Может, все-таки выслушаем их, миссис Анкред? – сказал Родерик.

– Мамочка, это очень важно! Правда.

Дженетта взглянула на Поля.

– Поль, ты можешь унять эту строптивицу?

– Тетя Джен, я тоже считаю, что очень важно все рассказать.

– Милые мои дети, я уверена, вы даже не понимаете…

– Нет, тетя Джен, мы прекрасно понимаем. Мы все это обсудили и понимаем: то, что мы расскажем, может пагубно отразиться на всей нашей семье и вызвать громкий скандал. – Поль сказал это чуть ли не с удовольствием. – Нас нисколько не радует такая перспектива, но вести себя иначе мы не имеем права, это было бы непорядочно.

– Мы верим в правосудие, – громко заявила Фенелла. – И было бы нелогично и бесчестно обходить законы, чтобы спасти репутацию семьи. Мы знаем, последствия могут быть ужасны. Но всю ответственность за них мы готовы взять на себя. Верно, Поль?

– Да, – подтвердил он. – Нам этот шаг неприятен, но мы готовы на него пойти.

– О господи! – не выдержала Дженетта. – Бога ради, не стройте из себя героев! Вы все-таки настоящие Анкреды, оба!

– Нет, мамочка, ничего подобного. Ты ведь не знаешь, что мы собираемся рассказать. Так что это никакой не театр, а вопрос принципа, ради которого необходимо пойти на жертву.

– А вы, естественно, мните себя очень принципиальными и готовы пожертвовать чем угодно. Ах, мистер Аллен… – Она не договорила, но в ее тоне он услышал: «Мыто с вами понимаем друг друга. И я убедительно прошу вас, делите на шестнадцать все, что плетут эти глупые дети».

– Мамочка, это чрезвычайно важно.

– В таком случае давайте послушаем, – сказал Родерик.

Как он и ожидал, Дженетта сдалась легко и достойно.

– Что ж, если это так уж необходимо… Но тогда по крайней мере сядь, а то из-за тебя бедный мистер Аллен тоже стоит.

Фенелла послушно, с характерным для женщин этой семьи изяществом опустилась в кресло. Агата точно описала эту живую, непосредственную девушку. Унаследованная от матери худощавость сочеталась в ней с яркой красотой Анкредов и добавляла ее облику хрупкость. «И все же театральности в ней не меньше, чем у остальных членов этой семейки», – подумал Родерик.

– Мы с Полем обсуждали всё уже сто раз, – начала она скороговоркой. – С того дня, как пришли письма. Вначале мы решили не вмешиваться. Мы считали, что писать анонимки может только последний мерзавец, и сама мысль, что в нашей семье кто-то на такое способен, была нам отвратительна. Мы были уверены, что в этих письмах все от начала до конца гнусная, злобная клевета.

– Именно это я и сказала мистеру Аллену, – ровным голосом заметила Дженетта. – Так что, дорогая, думаю, не стоит…

– Да, но я еще не договорила, – горячо перебила ее Фенелла. – Это не тот случай, когда можно пожать плечами, воскликнуть: «Ах, какой ужас!» – и оставить все как есть. Ты уж извини, мамочка, но ваше поколение всегда так себя ведет. Вы мыслите как-то шиворот-навыворот. И, если уж на то пошло, именно подобная позиция приводит к войнам. По крайней мере так считаем мы с Полем. Правда, Поль?

Поль залился румянцем, но голос его прозвучал решительно и убежденно:

– Фен хочет сказать, что нельзя отмахиваться от фактов, мол: «Фу, это дурной вкус и чепуха!» Потому что происходящее далеко не так безобидно. Если Соня Оринкорт не отравила дедушку, значит, кто-то в Анкретоне старается отправить ее на виселицу за преступление, которого она не совершала, а раз так, то среди нас есть человек, который сам ничуть не лучше убийцы. – Он повернулся к Родерику. – Ведь правильно, сэр?

– Лишь до некоторой степени. Ложное обвинение может вытекать из вполне искренних заблуждений.

– Какие же тут искренние заблуждения, если человек пишет анонимки? – возразила Фенелла. – И даже если он вправду заблуждается, мы-то знаем, что обвинение ложное, а следовательно, единственный разумный выход открыто об этом заявить и… и… – Она запнулась, сердито тряхнула головой и по-детски неуклюже закончила: – И пусть тогда все это признают, а виновный будет наказан.

– Давайте попробуем внести ясность, – предложил Родерик. – Вы говорите, вы знаете, что намек, содержащийся в анонимках, – ложь. Откуда вам это известно?

Фенелла победно взглянула на Поля, затем повернулась к Родерику и с жаром принялась рассказывать.

– Это было в тот вечер, когда Соня и миссис Аллен ездили в аптеку и привезли лекарство для детей. Седрик, Поль и тетя Полина поехали на ужин к соседям, а я немного простудилась и умолила не брать меня с собой. По просьбе тети Милли я расставила в гостиной цветы, а потом навела порядок и вымыла раковину в «цветочной комнате», где мы держим вазы. Она между залом и библиотекой. Дедушка купил для Сони орхидеи, и она зашла их забрать. Должна сказать, что выглядела Соня прелестно. Вся такая яркая, блестящая, укутанная в меха. Короче, она вплыла туда и этим своим жутким голосом спросила, где, как она выразилась, ее «букэт». А когда увидела – там была целая ветка совершенно божественных орхидей, – то скривилась: «Ой, так мало! Да они и на цветы-то не похожи». В эту минуту от нее веяло такой пошлой вульгарностью, что я невольно вспомнила все ее поведение в Анкретоне, и меня словно прорвало. Я не выдержала, взорвалась и выложила все, что о ней думала. Сказала, что даже мелкая дешевая авантюристка не смеет вести себя как неблагодарная свинья. Сказала, что ее присутствие в этом доме оскорбляет всю нашу семью и я не сомневаюсь, что, едва она окончательно охмурит дедушку и тот на ней женится, она начнет развлекаться со своими сомнительными приятелями, дожидаясь, пока дедушка не оставит ей все свои деньги, а сам тактично устранится в мир иной. Да, мамочка, я понимаю, сцена была отвратительная, но во мне все словно перевернулось, и я уже не могла остановиться.

– Ах, Фен, бедняжка ты моя, – пробормотала Дженетта.

– Но гораздо важнее другое, – продолжала Фенелла, не сводя глаз с Родерика. – То, как она все это приняла. Должна признать, она вела себя вполне достойно. Очень спокойно сказала, что мне, мол, легко говорить, потому что я не представляю себе, каково оказаться в безвыходном положении, когда нет никаких надежд выдвинуться и сделать карьеру. Да, она понимает, сказала она, что в театре ей ничего не светит и она годится разве что в кордебалет, но и там ей долго не продержаться. Я почти слово в слово помню, что она говорила, и ее дешевый жаргон. «Думаешь, не знаю, что вы все обо мне думаете? Вы думаете, я пудрю Нуф-Нуфу мозги, чтобы ободрать его как липку. Думаете, как только мы поженимся, я начну откалывать такие номера, что у всех челюсть отвиснет. Ах, деточка, через все это я уже прошла, и котелок у меня варит не хуже, чем у других, так что сама допру, как себя повести, чтобы не сесть в лужу». Потом она сказала, что всегда чувствовала себя Золушкой. И что я вряд ли пойму, какой для нее «поросячий восторг» стать леди Анкред. Она была необычайно откровенна и вела себя как ребенок. Сказала, что в мечтах рисует себе, как она будет небрежно называть в магазинах свое новое имя и адрес и как продавцы будут говорить ей «миледи». «Это же обалдеть можно! Миледи – до чего классно звучит!» Мне кажется, она почти забыла о моем присутствии, и, как ни парадоксально, я вдруг почувствовала, что больше не злюсь на нее. Потом она начала расспрашивать меня об этикете, и чей титул важнее, и правда ли, что на званых приемах она будет сидеть на более почетном месте, чем леди Баумстин (Бенни Баумстин – препротивный человечишка, хозяин целой сети мелких эстрадных компаний. Соня работала в одном из его гастрольных шоу). Когда я сказала, что да, она от радости издала что-то вроде боевого клича индейцев, как в американских «вестернах». Все, что она говорила, было, конечно, ужасно, но Соня вела себя так естественно и была так искренна, что даже вызвала у меня уважение. Как она призналась, она сама знает, что не умеет «шпарить по-аристократски», у нее «с этим делом не ахти», но она попросит Нуф-Нуфа научить ее выражаться «маленько поблагороднее».

Фенелла посмотрела на мать, потом перевела взгляд на Поля и беспомощно покачала головой.

– Возражать ей было бесполезно, – сказала она. – И я сдалась. Все это было дико и одновременно смешно, а главное, в ней было что-то по-настоящему жалкое. – Она снова повернулась к Родерику. – Не знаю, поверите ли вы мне.

– Отчего ж не поверю? Когда я с ней разговаривал, она была обозлена и настроена враждебно, но я тоже заметил в ней черты, о которых вы говорите. Черствый цинизм, наивность и простодушная искренность – все это странным образом перемешано в ее характере. Такое сочетание действует обезоруживающе. Подобные экземпляры встречаются среди карманников.

– Знаете, как ни удивительно, я почувствовала, что она человек честный и у нее есть свои принципы, – продолжала Фенелла. – Мысль о ее браке с дедушкой по-прежнему вызывала у меня отвращение, но я вдруг твердо поверила, что у нее хватит ума вести себя порядочно. И самое главное, я поняла, что титул значит для нее гораздо больше, чем деньги. Она относилась к дедушке с теплотой, она была благодарна ему за то, что он собирался дать ей титул, и никогда не совершила бы поступка, который заставил бы его передумать. В общем, я стояла и смотрела на нее разинув рот, но тут вдруг она подхватила меня под руку и, хотите верьте, хотите нет, мы с ней, точно две школьные подружки, пошли вместе наверх. Она пригласила меня в свои кошмарные апартаменты, и я сидела там на ее кровати, а она поливала себя довоенными духами, красилась и одевалась к ужину. А потом мы пошли ко мне, и теперь уже она уселась на мою кровать, а я стала переодеваться. Все это время она трещала без умолку, а я словно впала в транс и только слушала. Честно говоря, все это было более чем необычно. Вниз мы спустились тоже вместе и наткнулись на тетю Милли – она метала громы и молнии, потому что нигде не могла найти пузырьки с лекарствами. Мы с Соней, конечно же, о них забыли и оставили в «цветочной». Но самое странное в том, что, хотя я по-прежнему очень отрицательно относилась к связи Сони с дедушкой, я уже не могла ненавидеть ее, как прежде, – тихо завершила свой рассказ Фенелла. – И, мистер Аллен, я готова поклясться, что ничего плохого она ему не сделала. Вы мне верите? Вам пригодится то, что я рассказала? Мы с Полем считаем, что это очень важно.

Родерик, наблюдая за Дженеттой, увидел, как ее бледное лицо вновь порозовело, а стиснутые руки разжались.

– Да, все это может сыграть очень важную роль, – переведя взгляд на Фенеллу, сказал он. – Вы помогли мне распутать один из самых трудных узелков.

– Один из?.. Но разве это не?..

– Вы хотите добавить что-нибудь еще?

– Нет, теперь очередь Поля. Давай, Поль, говори.

– До-ро-гая, – низким грудным голосом произнесла Дженетта по слогам, и это слово прозвучало, как троекратно повторенное предостережение. – Ты ведь уже изложила вашу точку зрения. Может быть, хватит?

– Нет, мамочка, не хватит. Поль, говори.

– Боюсь, это прозвучит тривиально и даже немного напыщенно, – скованно, извиняющимся тоном начал Поль, – но мы с Фен в самом деле очень тщательно все взвесили и пришли к определенному выводу. Конечно, с самого начала было ясно, что в анонимках подразумевалась Соня. Она была единственная, кто не получил письма, и от смерти дедушки выгадала больше всех. Но ведь анонимки были написаны еще до того, как у нее в чемодане нашли банку с ядом, и в то время против Сони не было вообще ни малейших улик. Так что, если она невиновна – а я, как и Фенелла, в этом убежден, – возникают два варианта. Либо автору анонимных писем в отличие от всех нас было известно нечто такое, что навело его (или ее) на подозрения; либо анонимки были написаны исключительно со злости, чтобы, говоря без обиняков, отправить Соню на виселицу. Если так, то, думаю, банку с отравой злонамеренно подбросили. И мне, вернее нам с Фенеллой, думается, что тот же самый человек подложил в судок для сыра книжку о бальзамировании, потому что боялся, что иначе про эту книгу забудут, а тут он очень эффектно ткнул ее нам прямо в нос. Поль замолчал и с беспокойством поглядел на Родерика.

– Пока вы рассуждаете логично, – сказал тот.

– В таком случае, сэр, надеюсь, вы согласитесь, насколько важно еще одно обстоятельство, – быстро продолжил Поль. – Я снова возвращаюсь к тому идиотскому эпизоду с книгой в судке и добавлю, что в этой связи наш кузен Седрик предстает в довольно зловещем свете. Другими словами, если мы правы, нам придется со всей ответственностью обвинить его в попытке умышленного убийства.

– Поль!!!

– Простите, тетя Джен, но мы решили сказать всё.

– Даже если вы правы – а я уверена, что нет, – то вы хотя бы подумали о последствиях? Нас будут склонять в газетах. Разразится скандал. А каково будет бедняжке Милли, которая боготворит этого паршивца?

– Простите, тетя Джен, – упрямо повторил Поль, – но увы.

– Нет, это бесчеловечно! – Дженетта всплеснула руками.

– Раз уж мы заговорили о сыре, давайте разберем тот обед по порядку, – примирительно сказал Родерик. – Расскажите, что было до того, как в судке обнаружили книгу? Кто что делал?

Его вопрос привел их в замешательство.

– Мы просто сидели, – нетерпеливо сказала Фенелла. – Ждали, когда кто-нибудь первым встанет из-за стола. В Анкретоне всем командует тетя Милли, но тетя Полина (мама Поля) считает, что раз она теперь там поселилась, то она и есть хозяйка дома. Она – Поль, милый, ты не сердишься, что я так говорю? – она вечно фырчит и дуется на тетю Милли и за столом всегда внимательно следит за ней, чтобы, едва та кивнет, немедленно встать и уйти. Мне кажется, в тот раз тетя Милли нарочно, ей назло, держала нас за столом так долго. Как бы то ни было, мы все там застряли.

– Соня ерзала и недовольно ворчала, – добавил Поль.

– Тетя Дези сказала, что неплохо бы варить суп погуще, а то в тарелках дно просвечивает. Тетя Милли, конечно, взвилась. И со смешком заметила, что никто не заставляет Дези жить в Анкретоне.

– А Дези заявила, будто ей доподлинно известно, что Милли и Полина специально припрятали несколько банок с консервированными снетками.

– Тут все загалдели наперебой, и Соня сказала: «Пардон, но почему хору не раздали текст?». Седрик прыснул со смеху, встал и подошел к серванту.

– Это и есть наш главный аргумент, сэр, – решительно вступил Поль. – Книгу нашел Седрик. Он прошел к серванту, взял судок, вернулся с ним к столу, встал за спиной у моей матери и вывалил книгу прямо ей на тарелку. Можете себе представить, как это ее напугало.

– Она завизжала и упала в обморок, – добавила Фенелла.

– Мама и так была вся на нервах, – смущенно объяснил Поль. – На нее очень сильно подействовали похороны. И она правда потеряла сознание, тетя Джен.

– Милый мой, я разве сомневаюсь?

– Она перепугалась до смерти.

– Еще бы! – пробормотал Родерик. – Книги о бальзамировании на десерт подают нечасто.

– Мы Седрика чуть все не убили, – продолжал Поль. – На саму книгу в ту минуту никто внимания не обратил. Мы просто дали ему понять, что пугать людей не такая уж остроумная шутка и что он вообще скотина.

– Я в это время за Седриком наблюдала, – сказала Фенелла. – Он вел себя как-то странно. Не спускал глаз с Сони. А потом, когда мы все вместе выводили тетю Полину из столовой, он вдруг по своему обыкновению пронзительно вскрикнул и сказал, что в этой книге есть одно интересное место. Подбежал к двери и начал читать нам вслух про мышьяк.

– И тут кто-то вспомнил, что будто бы видели, как эту книгу листала Соня.

– Клянусь вам, – вмешалась Фенелла, – Соня даже не понимала, к чему клонит Седрик. По-моему, она и до сих пор толком не поняла. Тетя Дези тут же вошла в образ и застонала: «Нет, нет, умоляю, ни слова боле! Я этого не вынесу!», а Седрик промурлыкал: «Но, Дези, солнышко, что я такого сказал? Разве нашей милой Соне возбранялось читать, как забальзамируют ее жениха?» Соня ударилась в слезы, закричала, что мы все против нее сговорились, и выбежала из комнаты.

– Короче говоря, сэр, если бы не Седрик, никому бы и в голову не пришло усмотреть связь между этой книгой и намеком, содержавшимся в письмах. Вот что главное, понимаете?

– Логично, – кивнул Родерик.

– Есть и еще одно обстоятельство, – не без удовлетворения добавил Поль. – Спрашивается, почему Седрик вдруг заглянул в судок?

– Вероятно, потому, что ему хотелось сыра.

– Нет! – торжествующе воскликнул Поль. – Как раз этим он себя и выдал. Седрик сыр не ест. Он его терпеть не может.

– Так что сами понимаете, – сказала Фенелла.

II

Когда Родерик попрощался, Поль прошел с ним в прихожую и, помявшись, спросил, нельзя ли немного его проводить. Они вместе вышли на улицу и, пригибая голову под натиском яростного ветра, двинулись по Чейни-Уок. По небу неслись рваные тучи, в мерзнущие на ветру уши вторгались пароходные гудки. Прихрамывая и опираясь на палку, Поль быстро шагал рядом с Родериком. Несколько минут они шли молча. Но наконец Поль заговорил:

– Наследственность, наверно, и вправду страшная сила, никуда от нее не денешься, – сказал он и, поймав на себе вопросительный взгляд Родерика, тихо продолжил: – Я ведь хотел подать вам все это совершенно иначе. Сдержанно, без пафоса. Фен тоже собиралась говорить спокойно. Но, как только мы начали рассказывать, на нас словно что-то нашло. Может, из-за того, что тетя Джен была так против. А может, мы всегда немного играем на зрителя, едва наметится критическая ситуация. Я часто себя на этом ловил, когда был там, – он неопределенно мотнул головой на восток. – Изображал этакого, знаете ли, веселого молодого офицерика, подбадривал солдат шутками. И у меня получалось, им нравилось, хотя, когда теперь об этом думаю, со стыда готов сквозь землю провалиться. И сейчас то же самое – мы устроили у тети Джен такой спектакль, что и вспоминать неловко.

– Да нет, вы изложили ваши аргументы очень складно, – сказал Родерик.

– Даже чересчур складно, – мрачно отозвался Поль. – Поэтому мне и захотелось сейчас сказать вам вес просто, без разных там высоких слов: мы убеждены, что историю с ядом состряпал Седрик, для того чтобы опротестовать завещание. И мы считаем, что оставлять его поступок безнаказанным нельзя. Ни за что.

Родерик молчал, и Поль нервно продолжил:

– Наверно, запрещено вас об этом спрашивать, но все-таки вы с нами согласны?

– С позиций морали – да. Хотя, по-моему, вы не до конца представляете себе последствия. Ваша тетка в этом смысле дальновиднее.

– Я знаю. Тетя Джен – человек очень щепетильный. И она категорически против того, чтобы выносили сор из избы.

– В данном случае ее можно понять.

– Да, конечно, нам всем придется несладко. Но я спрашивал о другом: правы ли мы в наших выводах?

– На такой вопрос мне следовало бы ответить официально и уклончиво, – сказал Родерик. – Но я буду откровенен. Возможно, мы заблуждаемся, но, судя по данным, собранным на сегодняшний день, ваши выводы очень оригинальны и почти целиком ошибочны.

Порыв ветра унес с собой конец фразы.

– Что? – без всякого выражения, отстраненно спросил Поль. – Я не расслышал.

– Ошибочны, – громко повторил Родерик. – Насколько я могу судить, в корне ошибочны.

Поль резко остановился и, отворачиваясь от ветра, посмотрел на Родерика не то чтобы растерянно, а скорее с сомнением, словно все еще был не уверен, что расслышал правильно.

– Но я не понимаю… Мы думали… Все ведь так логично увязывается.

– Если рассматривать только одну, отдельно взятую цепочку фактов, то, может быть, и увязывается.

Они пошли дальше, и Поль с досадой пробормотал:

– Вы бы лучше объяснили. – Помолчав, он беспокойно поглядел на Родерика. – Хотя, наверно, вам нельзя?

Родерик ненадолго задумался, потом взял Поля под руку и потянул за собой в тихий переулок.

– На таком ветру разговаривать невозможно, мы только охрипнем, – сказал он. – Не все, но кое-что я вам объясню, большого вреда не будет. Если бы после смерти вашего деда не заварилась такая каша, мисс Оринкорт могла бы все равно стать леди Анкред. Поль разинул рот.

– Каким образом? Что-то не соображу.

– А вы подумайте.

– Тьфу ты черт! – хлопнул себя по лбу Поль. – Неужели вы имеете в виду Седрика?

– Сэр Седрик сам дал мне основания так полагать, – сухо сказал Родерик. – По его словам, он думал о браке с мисс Оринкорт вполне серьезно.

Поль долго молчал.

– Да, конечно, их было водой не разлить, – тихо сказал он наконец. – Но я не мог и предположить… Нет, это было бы уже слишком! Простите, сэр, но вы уверены?..

– Если только он все это не выдумал.

– Чтобы замести следы! – выпалил Поль.

– Слишком хитроумный способ, да и она первая стала бы отрицать. Но по ее поведению я понял, что между ними и в самом деле существует своего рода взаимность.

Сцепив пальцы в замок, Поль поднес руки ко рту и подул на них.

– А если допустить, что он заподозрил ее в убийстве и хотел проверить свою догадку?

– Тогда все предстает в совершенно ином свете.

– Значит, это и есть ваша версия?

– Версия? – задумчиво повторил Родерик. – У меня пока нет версии. Я еще не во всем разобрался. Ну ладно, не буду вас больше задерживать, а то вы и так замерзли. – Он протянул Полю руку. У Поля рука была холодная как лед. – До свидания.

– Подождите минутку, сэр. Ответьте еще только на один вопрос. Даю слово, это останется между нами. Скажите, дедушку действительно убили?

– Разумеется, – спокойно сказал Родерик. – Тут, увы, сомнений у нас нет. Это было убийство. – И он пошел прочь, а Поль так и остался стоять, глядя ему вслед, и все дул и дул на замерзшие пальцы.

III

Ширмы, огораживавшие склеп, тускло светились. Брезентовые полотнища были привязаны к высоким кольям и мерцали в темноте. Проступавшие сквозь ткань пятна света от подвешенных внутри керосиновых ламп складывались в кружевной узор. Одна лампа, должно быть, касалась брезента – дежуривший возле склепа деревенский констебль ясно различал контуры ее проволочной сетки и даже язычок пламени.

– Холодина-то какая, – заметил он и неуверенно поглядел на своего коллегу из Лондона, неподвижно застывшего полицейского в коротком плаще.

– Угу, правда.

– Как вы думаете, долго еще?

– Трудно сказать.

Констебль с удовольствием бы поговорил о чем угодно. По натуре моралист и философ, он славился в Анкретоне своими суждениями о политике и независимыми взглядами в вопросах религии. Но сейчас он не решался завязать беседу – от сознания, что любое его слово будет услышано по ту сторону брезента, ему было неловко, да и замкнутость лондонского коллеги не располагала к разговору. Он переступил с ноги на ногу, и хруст гравия немного его ободрил. Сквозь брезент наружу проникали голоса, приглушенные, мягкие шаги. В дальнем конце ограждения, высоко над землей, словно паря в ночи, застыли в коленопреклоненной позе три ангела, живописно подсвеченные снизу. «И ангелы Твои, простирая крыла свои белые над главой моей, да охранят меня в часы долгих ночных дежурств», – пробормотал про себя констебль.

За ширмами, где-то совсем рядом с ним, раздался голос старшего инспектора из Скотленд-Ярда: «Ну что, Кертис, все готово?» И темный силуэт инспектора отчетливо проступил на брезентовой стене. «Да, можем начинать», – ответил другой голос. «Тогда дайте, пожалуйста, ключ, мистер Анкред». «Э-э… да-да… конечно». А это уже говорил бедняга Томас Анкред – его голос констебль узнал сразу.

Против воли он прислушался к серии последовавших звуков. Они были ему знакомы, он уже слышал их в день похорон, когда его двоюродный брат, церковный сторож, отворял склеп. Замок был очень неподатливый. Тогда пришлось его даже смазать. Оно и понятно: открывают-то редко. Скрежет, расколовший морозный воздух, заставил его вздрогнуть. «Петли совсем заржавели», – подумал он. Блики на брезенте, а вместе с ними и голоса растаяли. Но он по-прежнему все слышал, только теперь голоса звучали глухо, как из бочки. За кладбищенской оградой вспыхнула спичка. Это небось шофер той длинной черной машины, которую поставили у въезда. Констебль и сам был бы не прочь закурить трубку.

Голос старшего инспектора, эхом отдавшись от каменных стен, отчетливо произнес: «Зажгите-ка ацетиленовые лампы, Бейли». «Слушаюсь, сэр», – ответил кто-то почти над ухом у констебля, и тот опять вздрогнул. За брезентом с шипением загорелся яркий свет. По кладбищу между деревьями запрыгали причудливые изломанные тени.

И вот наконец те звуки, которых он поджидал с муторным вожделением. Что-то деревянное волоком протащили по каменной плите, зашаркали ботинки, кто-то тяжело запыхтел. Констебль кашлянул и украдкой покосился на своего лондонского напарника.

По ту сторону брезентовой ширмы снова столпились невидимые люди. «Опускайте на козлы. Вот так». Скрипнули доски, и все затихло.

Сунув руки поглубже в карманы, констебль поднял глаза на троицу ангелов и темневший среди звезд шпиль церкви Святого Стефана. «А в колокольне полно летучих мышей, – подумал он. – Странно, чего только не придет в голову!» В Анкретонском лесу ухнула сова.

За брезентом произошло какое-то движение. «Если вы не против, я лучше пока подожду там, – запинаясь, сказал тихий голос. – Я никуда не уйду. Как только понадоблюсь, сразу позовите». – «Да, конечно».

Брезентовую занавеску отдернули, на траву упало треугольное пятно света. Из загородки вышел человек. На нем было плотное пальто и шарф, шляпа была надвинута на лицо, но констебль уже узнал его по голосу и неловко затоптался на месте.

– А, это вы, Брим, – сказал Томас Анкред.

– Да, мистер Томас, я.

– Холодно, верно?

– К рассвету еще сильнее подморозит, сэр.

Часы на церкви предупреждающе заурчали, потом мелодично пробили два раза.

– Мне все это как-то не нравится, Брим.

– Да, сэр, неприятная процедура.

– Ужасно неприятная.

– И тем не менее, сэр, я сейчас как раз думал… Если рассудить, то эти бренные останки не должны наводить страх, – поучающим тоном сказал Брим. – Ибо, если можно так выразиться, это уже вовсе не ваш уважаемый батюшка, сэр. Он сейчас далеко отсюда, там, где ему уготовил быть Высший Судия, а то, что вам предстоит увидеть, вполне безобидно. По сути, это ведь не более чем – вы уж меня извините, – не более чем скинутая оболочка. Именно так наставляют нас грешных вот в этой самой церкви.

– Да, возможно. И все-таки… Что ж, благодарю вас.

Томас кивнул и двинулся по усыпанной гравием дорожке. Лондонский полицейский повернулся и внимательно следил за ним. Но Томас всего на несколько шагов вышел за пределы тускло освещенного пятачка. Опустив голову, он остановился возле какого-то еле различимого в темноте надгробия и, казалось, потирал руки. «Озяб, бедняга, да еще и нервничает», – подумал Брим.

– Прежде чем мы приступим к основной части, – это снова говорил старший инспектор Аллен, – попрошу вас, мистер Мортимер, произвести официальный осмотр. Нам требуется, чтобы вы опознали табличку с именем и подтвердили, что все здесь в точности как было во время похорон.

Кто-то откашлялся, последовала небольшая пауза, затем приглушенный голос произнес:

– Все в полном порядке. Да, это изделия нашей фирмы, мистер Аллен, И гроб, и табличка.

– Спасибо. Томпсон, действуйте.

Звякнул металл, под отверткой тихо заскрипели шурупы. Бриму казалось, что время замерло навечно. За брезентом никто не говорил ни слова. Над Бримом и его коллегой всплывал белыми клубочками пар их дыхания. Лондонский констебль включил карманный фонарик. Луч высветил в темноте Томаса Анкреда – тот поднял голову и заморгал.

– Я просто жду, – сказал он. – Никуда уходить не собираюсь.

– Ничего, ничего, сэр, пожалуйста.

– Внимание! – скомандовал голос за ограждением. – Все шурупы вывинчены? Открывайте!

– Крышку сначала немного сдвиньте, она подогнана вплотную. Вот так, правильно. Чуть вбок.

«Ну и дела!» – подумал Брим.

Послышалось шуршание сдвигаемой крышки. Затем наступила полная тишина. Томас Анкред сошел с травы на дорожку и бесцельно зашагал взад-вперед.

– Кертис, может быть, вы с доктором Уитерсом?..

– Да. Спасибо. Томпсон, направьте-ка свет вот сюда, пожалуйста. Доктор Уитерс, вы бы подошли ближе.

– Что ж… э-э… Состояние вполне удовлетворительное, доктор, вы не находите? Конечно, прошло еще очень мало времени, но уверяю вас, процесс разложения остановлен.

– Неужели? Замечательно.

– Стараемся работать на совесть.

– Если не возражаете, я думаю, эту повязку лучше снять. Фокс, скажите мистеру Анкреду, что мы его ждем.

Грузноватый мужчина вышел из загородки и направился к Томасу. Он прошел всего несколько шагов, когда за брезентом раздался изумленный возглас: «Боже мой! Вы только посмотрите!» Фокс остановился на полдороге. «Молчите, доктор Уитерс, прошу вас!» – властно приказал голос старшего инспектора, и за брезентом оживленно зашептались.

Фокс приблизился к Томасу.

– Мистер Анкред, будьте добры, пойдемте со мной.

– Что, уже? Да-да, конечно. Очень хорошо. Иду, – пролепетал Томас и вслед за Фоксом повернул назад, к загородке.

«Когда они будут входить, надо чуть передвинуться, и тогда я тоже увижу», – подумал Брим, но остался стоять на месте. Лондонский констебль отдернул перед Фоксом и Томасом брезентовую занавеску, придержал ее и, прежде чем отпустить, равнодушно глянул внутрь. За брезентом снова громко заговорили.

– Это совсем не так страшно, мистер Анкред.

– Да? Что ж, хорошо.

– Немного поближе, будьте добры.

Брим услышал, как Томас сделал несколько шагов.

– Вот, видите. Лицо у него очень спокойное.

– Я… Да, это он, я подтверждаю.

– Тогда все в порядке. Спасибо.

– Нет! – В голосе Томаса зазвенели истерические нотки. – Ничего не в порядке! Совсем наоборот. У папочки были прекрасные густые волосы. Разве я не прав, доктор Уитерс? Он ими очень гордился. И усы. А сейчас… Он же лысый! Что они с ним сделали?

– Успокойтесь! Закружилась голова? Сейчас пройдет. Фокс, где у нас бренди? Дайте сюда. Черт, он потерял сознание!

IV

– Итак, Кертис, надеюсь, вы сумеете дать нам определенный ответ, – сказал Родерик, когда машина заскользила между рядами спящих домов.

– Я тоже надеюсь. – Кертис подавил зевок.

– У меня к вам вопрос, доктор, – вступил в разговор Фокс. – Допускаете ли вы, что эти последствия вызваны одной смертельной дозой мышьяка?

– Какие последствия? А, вы про волосы. Нет, такое явление чаще свидетельствует о длительном и регулярном введении мышьяка в организм.

– Значит, опять все запутывается, – проворчал Фокс. – Хорошенькое дельце. В этом случае круг подозреваемых значительно расширяется, и не исключено, что улики против мисс О. кем-то сфабрикованы.

– Версия о медленном отравлении тоже очень уязвима, Фоксик, – заметил Родерик. – Потому что тогда сэр Генри мог бы умереть в любую минуту, например, когда завещание было составлено не в пользу отравителя. Более того, хроническое отравление вызывает постепенную потерю волос, а не внезапное полное облысение после смерти. Я прав, Кертис?

– Да, конечно.

– Хорошо, но ведь его бальзамировали, – не унимался Фокс. – Может быть, это результат?

– Ни в коем случае, – вмешался Мортимер. – Я уже познакомил господина старшего инспектора с формулой нашего состава. Как правило, мы ее не разглашаем, но в таких обстоятельствах я решился на этот шаг. Мистер Аллен, без сомнения, поставил вас в известность, доктор?

– Да, рецепт вашего состава я уже знаю. – Кертис вздохнул. – Формалин. Глицерин. Борная кислота. Ментол. Нитрат калия. Цитрат натрия. Гвоздичное масло. Вода.

– Все правильно.

– Минутку! – всполошился Фокс. – А мышьяк?

– Вы отстали от жизни, Фоксик. – За те два дня, что вы были в Анкретоне, я кое-что выяснил. Мышьяк уже давно не применяют для бальзамирования. Да, мистер Мортимер?

– Да, – снисходительно подтвердил Мортимер. – Формалин куда надежнее и лучше.

– Так это же замечательно, – обрадовался Фокс. – Теперь есть хоть какая-то ясность – да, мистер Аллен? Если анализ подтвердит наличие мышьяка, значит, сэра Генри отравили. Никто не сможет этого оспорить. И – что тоже очень важно – убийца, полагавший, что присутствие мышьяка объяснят бальзамированием, тем самым допустил ошибку, которая будет стоить ему (или ей) жизни. Теперь уже никакой адвокат не сможет заморочить голову присяжным. Показания мистера Мортимера развеют все сомнения. Прекрасно!

– Мистер Мортимер, сэру Генри было что-либо известно о вашем методе? – спросил Родерик.

– Любопытно, что вы меня об этом спрашиваете, – вялым сонным голосом сказал Мортимер. – Да, очень любопытно. Потому что, между нами говоря, покойный проявил крайне неординарный интерес к нашей работе. Он вызывал меня к себе, и мы с ним обсудили всю процедуру его погребения. Еще два года назад.

– О господи!

– Само по себе это не так уж необычно. Клиенты его калибра нередко дают нам подробные указания. Но покойный желал предусмотреть абсолютно все, до мельчайших деталей. Он, знаете ли… – Мортимер откашлялся, – он прочел мне целую лекцию о бальзамировании. У него, видите ли, имелся некий трактат. – Он проглотил зевок. – Довольно оригинальная книжица. Очень старая. Насколько я понял, кто-то из его предков был бальзамирован по описанному там методу – замечу, что метод совершенно допотопный. Сэр Генри желал удостовериться, что мы используем сходные приемы. Когда я намекнул, что эта система, мягко говоря, устарела, он э-э… выразил такое недовольство, что, право, было даже неудобно. Да, очень неловкая была ситуация. Он настаивал, чтобы э-э… в его случае мы применили лишь тот метод. Как он заявил, он мне приказывает.

– Но вы не согласились?

– Должен признаться, господин старший инспектор, что я… э-э… ситуация была чрезвычайно неловкая. Он так разволновался, что мне стало тревожно за его здоровье. И, признаюсь, я пошел на компромисс. Я… э-э…

– Вы согласились?

– Я бы с радостью отказался от этого заказа вообще, но сэр Генри и слушать не желал. Он заставил меня взять эту книжицу с собой. Позже я вернул ее назад по почте с короткой запиской: только несколько слов благодарности и никаких комментариев. Он послал мне письмо, в котором подчеркнул, что теперь я знаю, как действовать, когда придет срок. Затем… э-э… срок пришел, и…

– И вы, ничего никому не говоря, применили ваш собственный метод.

– Это был единственный выход из положения. Другой вариант с технической точки зрения просто невозможен. И нелеп. В тот состав входят такие абсурдные компоненты. Вы себе даже не представляете.

– Главное, чтобы в своих показаниях вы подтвердили, что мышьяком не пользовались, – сказал Фокс. – Правильно, мистер Аллен?

– Честно говоря, мне не хотелось бы выступать с показаниями на процессе такого рода. – Мортимер вздохнул. – У нас ведь работа деликатного и, я бы сказал, особого свойства. Подобная реклама нам чрезвычайно нежелательна.

– Возможно, вас даже не вызовут в суд, – сказал Родерик.

– Не вызовут? Но, если я правильно понял инспектора Фокса…

– Еще неизвестно, как сложится. Не падайте духом, мистер Мортимер.

Мортимер что-то уныло бормотнул себе под нос и задремал.

– А что слышно насчет кота? – спросил Фокс. – И как там пузырек из-под лекарства?

– Ответ пока не поступил.

– У нас и так дел по горло, – пожаловался Кертис. – А тут еще вы с вашими котами! Результат должен быть сегодня, до вечера получите. Кстати, а при чем здесь кот?

– Пусть вас это не волнует, – пробурчал Родерик. – Вы лучше спокойно и объективно проверьте материал на реакцию Марша – Берцелиуса. Не удивлюсь, если придется провести и спектральный анализ.

Доктор Кертис в это время пытался разжечь трубку, но тут вдруг замер.

– Спектральный анализ? – переспросил он.

– Да-да. И вообще, советую пустить в ход весь ваш арсенал: и хлористый аммоний, и йодистый калий, и бунзеновскую горелку, и платиновую проволочку. А главное, черт возьми, не провороньте, когда появится этакая симпатичная зеленая полоска!

– Вот, значит, как? – после долгой паузы сказал Кертис и покосился на Мортимера.

– Да, может быть и так.

– А это вписывается в общую картину?

– В том-то и вопрос.

– Когда его клали в гроб, он был лысый? – неожиданно спросил Фокс.

– Нет. При этом ритуале присутствовали и Миллеман, и Полина. Они бы сразу заметили. А кроме того, волосы никуда не делись. Мы сами убрали их из гроба, пока вы возились с Томасом.

– Так-так, – Фокс задумался, потом громко окликнул спящего Мортимера: – Мистер Мортимер!

– Э-э… Что?..

– Когда вы бальзамировали сэра Генри, вы обратили внимание на его волосы?

– Волосы?.. Да-да. – Мортимер встрепенулся, но сквозь сон еле ворочал языком. – Конечно. Мы все тогда отметили. Роскошная шевелюра. – Лицо его перекосилось в широком зевке. – Роскошная, – повторил он.

Родерик поглядел на Кертиса:

– Ну что. Похоже?

– Вы о зеленой полоске? Да.

– Простите, не понял, – беспокойно сказал Мортимер.

– Ничего, ничего. Все в порядке, мистер Мортимер. Мы уже в Лондоне. У вас еще даже будет время поспать.

Глава семнадцатая

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МИСС О.

I

– Знаешь, Агата, дело Анкредов разрастается, как снежный ком, – сказал Родерик, когда они завтракали.

– И добавляются, конечно, только сложности?

– Пока что масса неясного. Куча фактов, но среди них много мусора. Если хочешь, могу отчитаться по состоянию на сегодняшний день.

– Только если сам хочешь. А время у тебя есть?

– Честно говоря, нет. Но, если не будешь тянуть, на пару коротких вопросов ответить могу.

– Ты сам знаешь, какие у меня вопросы.

– Правда ли, что сэра Генри убили? Думаю, да. Правда ли, что его убила Соня Оринкорт? Не знаю. Надеюсь узнать, когда получу от Кертиса результаты экспертизы.

– А если Кертис найдет мышьяк?

– Если он найдет его только в одном месте, то, значит, убила Соня Оринкорт. Если мышьяк обнаружат в трех местах, то убийца либо Соня, либо некто другой. Если же мышьяк не найдут вовсе, тогда, по моим предположениям, убийца именно тот, второй человек. Но я еще не уверен.

– Ну и кто же этот… второй?

– Подозревать одного или сразу нескольких, по-моему, неприятно в равной степени. Какая тебе разница?

– И все же, если ты не против, я хотела бы знать.

– Хорошо. – И Родерик назвал ей второе имя. Агата долго молчала.

– Но это более чем странно, – сказала наконец она. – Я даже не могу поверить.

– А разве то, как все Анкреды вели себя, не показалось тебе странным?

– Да, конечно. Их деланная экзальтированность, бурные всплески – все это мне известно. Но пойти на такое?.. Нет, у меня в голове не укладывается. И главное – кто! Вот уж кого бы не заподозрила.

– Учти, я могу и ошибиться.

– За тобой этой привычки не водится.

– В Скотленд-Ярде о моих ошибках могут написать целый роман. Спроси Фокса… Я тебя расстроил, да?

– Нет. Но я ошеломлена. В Анкретоне я ни с кем особенно не подружилась. Так что лично меня это никак не затрагивает.

– Ну и слава богу.

Когда он прибыл в Скотленд-Ярд, Фокс уже поджидал его в кабинете, на столе стояла банка с крысиным ядом.

– Фоксик, я ведь так ничего и не знаю о ваших дальнейших приключениях в Анкретоне. Вчера из-за мистера Мортимера нам не удалось обстоятельно потолковать. Как у вас там прошло?

– Неплохо, сэр. Я без особых хлопот снял у всех отпечатки пальцев. Ну, не то чтобы совсем без хлопот – как и следовало ожидать, эмоции имели место. Мисс О. подняла шум и сначала наотрез отказалась, но потом я ее уговорил. А больше никто всерьез не возражал, хотя миссис Полина и мисс Дездемона вели себя так, будто я попросил их подняться на эшафот. Бейли приехал первым утренним поездом и обработал все те места, о которых вы говорили. В башне миссис Аллен мы нашли на стене очень четкие отпечатки в пятне краски. Да, это пальчики мисс О. И ее же пальчики листали книгу. Хотя там полно и других отпечатков. Весь переплет залапан: после того как Седрик вывалил книжку из судка, она явно пошла по кругу. Письма мы тоже проверили, и тоже безрезультатно. Анкреды передавали их за столом из рук в руки, так что на каждом полный набор отпечатков. В «цветочной комнате» их тоже оказалось хоть отбавляй, а кроме того, там валялся по углам разный мелкий мусор. Ленточки от цветочных коробок, листья, стебельки, комочки сургуча, оберточная бумага и так далее. На всякий случай я все это собрал. В отсутствие мисс О. я рискнул обследовать ее комнату. Ничего интересного – кое-какая литература легкомысленного содержания и несколько писем от мужчин, но письма написаны еще до ее романа с сэром Генри. И одно сравнительно недавнее письмо от какой-то молодой особы. Я запомнил его наизусть. «Дорогая С! Очень за тебя рада, девочка, теперь смотри не упусти, а когда станешь леди А., не забывай старых друзей. Кстати, твой женишок ничем не может мне помочь? В смысле карьеры. Насчет шекспировского репертуара я, сама знаешь, не больно-то охоча, но должны же у него быть связи и в других театрах. Интересно, он надевает на ночь носки? Целую, Клара».

– Седрик в письмах не фигурирует?

– О нем нигде ни слова. Я также осмотрел шкаф мисс Эйбл. Там на всем отпечатки только ее пальцев. Затем я вновь побывал у мистера Джунипера. По его словам, бумагу и прочие канцелярские принадлежности он последний раз посылал в Анкретон две недели назад. На наконечнике звонка в спальне сэра Генри имеются отпечатки пальцев двух людей: самого сэра Генри и старика Баркера. Похоже, сэр Генри ухватился за наконечник, повис на нем, и он оторвался.

– Как мы и предполагали.

– Когда я начал задавать мистеру Джуниперу вопросы, он воспылал благородным негодованием. Я нисколько на него не давил, но он произнес целую речь о том, как внимательно он работает, и в доказательство показал мне свои записи в регистрационных журналах. Заявил, что он все проверяет дважды. Потому что доктор Уитерс придирается и скандалит по любому пустяку. Как я понял, они с Уитерсом на днях повздорили. Доктор утверждал, что лекарство для детей было приготовлено неправильно, и Джунипер воспринял это как личное оскорбление. Мне он сказал, что, скорее всего, доктор сам ошибся, а теперь хочет все свалить на него. Джунипер намекнул, что доктор, так сказать, лихой парень, очень азартно играет на скачках и, должно быть, в последнее время ему здорово не везет, потому что он стал очень нервный и, возможно, когда взвешивал детей, что-то перепутал или не так рассчитал. Но с лекарством для сэра Генри никакой ошибки произойти не могло, потому что рецепт был прежний. Кроме того, я выяснил, что, когда Джунипер готовил микстуру, мышьяка у него в наличии не было, да и до сих пор нет.

– Что ж, я очень рад за мистера Джунипера, – сухо сказал Родерик.

– И наконец, эта банка, сэр. – Фокс положил свою большую руку на стол рядом с банкой. – Бейли проверил ее на отпечатки. Тут результаты интереснее, и, полагаю, вам пора прийти к каким-то выводам. Отпечатков на банке много. В основном, конечно, их оставили участники обыска. Некоторые отпечатки очень слабые, но Бейли сумел их проявить и сделал достаточно четкие снимки. Вот это пальцы миссис Полины. Она, вероятно, лишь прикоснулась к банке. Мисс Дездемона подняла банку за самый краешек. Мистер Томас, напротив, плотно обхватил банку рукой по всей окружности, а потом трогал ее еще раз, когда вынимал из портфеля. Миссис Миллеман держала банку тоже плотно, но ближе к донышку. Сэр Седрик оставил следы своих пальцев во множестве и в самых разных местах банки, а вот здесь, вокруг крышки, несколько царапин – видите? Это когда он пытался ее открыть.

– Он не слишком усердствовал.

– Да, – согласился Фокс. – Возможно, боялся испортить себе маникюр. Но главное, сэр, в том, что…

– …отпечатки пальцев мисс Оринкорт на банке не обнаружены?

– Ни единого, сэр! И следов от перчаток тоже нет. Банка была вся в пыли, и, за исключением перечисленных отпечатков, слой пыли нигде ничем не нарушен.

– Да, факт немаловажный. Что ж, Фокс, раз Бейли свою работу уже сделал, мы можем открыть банку.

Крышка сидела в углублении очень крепко, пришлось сначала подковырнуть ее монетой, а потом с силой отжать вверх. Содержимое затвердело и как бы замуровало крышку изнутри. Сероватая паста заполняла банку на три четверти, ее плотная поверхность хранила следы не то скребка, не то лопаточки.

– Пошлем на микрофотографию, – решил Родерик.

– Если круг замкнется на мисс О., мы, пожалуй, будем обязаны передать банку адвокату защиты, сэр. Как вы думаете?

– Сначала необходимо заключение экспертов, Фокс. Ребята Кертиса пока загружены, но, как только освободятся, мы их попросим взглянуть. А сейчас, говоря словами Шекспира, молю вас, продолжайте ваш увлекательный рассказ.

– Я уже почти все рассказал. Еще, правда, я заглянул в комнату молодого баронета. Кипа уведомлений о просроченных платежах, письма от адвоката, от биржевого маклера. Сэр Седрик в долгах по уши. Я составил список его главных кредиторов.

– Если учесть, что у вас даже не было ордера на обыск, то вам все это как-то слишком просто удалось.

– Мне помогала Изабель. Наше расследование вызывает у нее живейший интерес. Она стояла на стреме в коридоре.

– Да, горничные – ваша стихия. Тут уж вы признанный мастер.

– Вчера после обеда я зашел к доктору Уитерсу, сообщил, что вы решили провести эксгумацию.

– Как он принял эту новость?

– Промолчал, но, судя по цвету лица, был не слишком доволен. Что вполне естественно. Врачи этого не любят. Боятся за свою репутацию. После некоторого раздумья он сказал, что хотел бы тоже присутствовать. Я ответил, что мы на это рассчитывали. Когда я уже уходил, он вдруг остановил меня: «Эй, послушайте! – Он говорил торопливо и, казалось, боялся сморозить глупость. – Надеюсь, вы не приняли всерьез всю ту ерунду, которую вам, конечно, успел наплести этот дурак Джунипер? Он же просто идиот». Я, как только вышел за дверь, сразу же записал слово в слово, чтобы потом не исказить. Но он не видел, – добавил Фокс, – меня провожала только его горничная.

– Вчера ночью, когда мы уже закрыли склеп, Кертис предложил Уитерсу приехать к ним в лабораторию и присутствовать при экспертизе. Уитерс согласился. Он упорно твердит, что волосы выпали из-за какого-либо компонента в бальзамировочном составе. Его заявления больно задели профессиональную гордость мистера Мортимера.

– Удобная версия, – мрачно заметил Фокс. – Адвокат защиты ухватится за нее с радостью.

Зазвонил телефон, Фокс снял трубку.

– Это вас, сэр, – сказал он. – Мистер Мортимер.

– К черту! Поговорите с ним сами.

– Инспектор Аллен сейчас занят, мистер Мортимер. Может быть, я смогу вам помочь?

Когда кудахтанье в трубке затихло, Фокс посмотрел на Родерика круглыми от изумления глазами.

– Одну минутку, – он положил трубку на стол, но тотчас снова поднес ее к уху. – Я что-то не совсем понял, сэр. У мистера Аллена нет секретаря.

– Что случилось? – резко спросил Родерик. Фокс прикрыл трубку рукой.

– Он говорит, полчаса назад им в контору позвонил ваш секретарь и попросил еще раз продиктовать формулу состава. Разговор с ним вел компаньон Мортимера, мистер Лоум. Мортимер спрашивает, правильно ли они поступили.

– А что, Лоум продиктовал формулу?

– Да.

– Вот кретин! – взорвался Родерик. – Скажите ему, что они очень нас подвели, и повесьте трубку.

– Я мистеру Аллену передам, – сказал Фокс и нажал на рычаг.

Родерик немедленно выхватил у него трубку и придвинул телефон к себе.

– Алло, дайте мне Анкретон, два-А. Экстренная ситуация. Соедините как можно быстрее. – Не отнимая трубку от уха, он поднял глаза на Фокса. – Нам может срочно понадобиться машина. Позвоните в гараж. Возьмем с собой Томпсона. И нужен ордер на обыск.

Фокс прошел в соседнюю комнату и сел за другой телефон. Когда он вернулся, Родерик уже говорил с Анкретоном.

– Алло. Можно попросить мисс Оринкорт?.. Уехала?.. А когда вернется?.. Понятно. Тогда будьте любезны, Баркер, позовите мисс Эйбл… Кто ее спрашивает?! Скотленд-Ярд! – Он повернулся к Фоксу. – Сейчас поедем. Вчера вечером она уехала в Лондон. Вернуться должна сегодня к обеду. Черт! Какого дьявола они так тянут с экспертизой? Ответ нам нужен позарез и немедленно. Который час?

– Без десяти двенадцать, сэр.

– Ее поезд прибывает ровно в двенадцать. Нет, уже никак не успеем… Алло! Мисс Эйбл?.. Это Аллен. Отвечайте, пожалуйста, только «да» или «нет». У меня к вам очень важное и срочное дело. Мисс Оринкорт возвращается двенадцатичасовым поездом. Прошу вас, узнайте, поехал ли кто-нибудь ее встречать. Если нет, придумайте какой-нибудь предлог, возьмите двуколку и поезжайте на станцию сами. Если же вас опередили, дождитесь мисс Оринкорт у дверей дома, сразу отведите ее на школьную половину и никуда оттуда не выпускайте. Скажете, что я так приказал, и пусть не пытается возражать. Это чрезвычайно важно. На другую половину дома ей нельзя ни в коем случае. Вы поняли?.. Сумеете?.. Правильно. Прекрасно. До свидания. – Повесив трубку, Родерик увидел, что Фокс уже стоит в пальто и в шляпе. – Еще минутку. Надо, чтобы уж наверняка. – Он снова взялся за телефон: – Соедините меня с полицией в Камбер-Кросс… К Анкретону этот участок, кажется, ближе всех, да, Фокс?

– Три мили. Но сам констебль живет еще ближе, у церкви. Вчера ночью он дежурил на кладбище.

– А-а, Брим. Он-то нам и нужен. Алло!.. Говорит старший инспектор Аллен. Скотленд-Ярд. Констебль Брим на месте?.. Где его найти, знаете?.. В «Анкретонском трактире»? Отлично. Дозвонитесь туда, буду вам очень благодарен. Скажите, чтобы он сию минуту отправлялся в Анкретон-Холт, на станцию. Двенадцатичасовым поездом прибудет некая мисс Оринкорт. За ней приедут на двуколке из замка. Пусть Брим отправит встречающих назад, а сам проводит мисс Оринкорт в «Трактир» и сидит там с ней, пока не приеду я. Да. Спасибо.

– Он успеет?

– Сейчас он обедает в пивной, и у него при себе велосипед. От пивной до станции максимум полторы мили. Все, Фокс, поехали. Ничего, придет срок, мистера Лоума самого будут бальзамировать и, надеюсь, коллеги по фирме сделают из него то еще чучело! Что конкретно сказал этот секретарь-самозванец?

– Что вы поручили ему перепроверить формулу состава. Звонок был через пригородный коммутатор, но Лоум, естественно, подумал, что вы снова вернулись в Анкретон.

– И с готовностью сообщил убийце сэра Генри, что мышьяк для бальзамирования не применяли – вся наша конспирация одним махом пошла коту под хвост! Как сказала бы мисс О., а еще друг называется! Где мой портфель? Едем!

Они были уже у двери, когда снова зазвонил телефон.

– Я сам подойду, – бросил Родерик. – Хорошо бы это Кертис.

Да, звонил действительно доктор Кертис.

– Не знаю, обрадую ли вас, – сказал он. – Пришел ответ из лаборатории. Проверялись и кот, и аптечный пузырек, и покойник. Первая серия анализов завершена. Мышьяк нигде не выявлен.

– Отлично. Распорядитесь, чтобы проверили на ацетат таллия, и, как только его обнаружат, позвоните мне в Анкретон.

II

Их подстерегала еще одна непредвиденная задержка. Уже спустившись к машине, они увидели Томаса Анкреда: бледный и осунувшийся, он стоял на нижней ступеньке лестницы.

– Ой, здрасьте, мистер Аллен. А я к вам. Ужасно нужно поговорить.

– Что-нибудь важное?

– Для меня – очень. Я даже специально приехал утренним поездом, – простодушно объяснил Томас. – Потому что чувствовал настоятельную необходимость. В Анкретон вернусь вечером.

– А мы сейчас как раз туда.

– Правда? Тогда, может быть… Или это неудобно?

– Да нет, конечно же, мы возьмем вас с собой, – после секундного колебания решил Родерик.

– Вот повезло! – сказал Томас и уселся вместе с ними на заднее сиденье. Место рядом с шофером уже занял сержант Томпсон.

Машина тронулась, все молчали, и Родерик было подумал, что на самом деле Томасу нечего им сказать. Но в конце концов Томас заговорил, причем так громко, что все в машине вздрогнули.

– Прежде всего, я хочу извиниться за свое поведение вчера ночью, – сказал он. – Упасть в обморок – фу! Я считал, что по этой части у нас сильна только Полина. А тут нате вам. И как все были ко мне внимательны! И врачи, и вы, – он слабо улыбнулся Фоксу. – Привели в чувство, отвезли домой… Мне очень неловко, так что, пожалуйста, извините.

– Ну что вы, с кем не бывает, – сочувственно отозвался Фокс. – Тем более пережить такое потрясение.

– Да, для меня это был шок. Ужасный шок, поверьте. И хуже всего то, что я до сих пор не могу в себя прийти. Когда я потом в конце концов заснул, это был даже не сон. Меня мучили кошмары. А сегодня с утра все наши пристали ко мне с расспросами.

– Вы, конечно, ничего им не сказали? – Родерик внимательно посмотрел на Томаса.

– Вы же просили молчать, я и молчал, но им это не понравилось. Седрик страшно разозлился, а Полина сказала, что я предатель. Главное в другом, мистер Аллен: я чувствую, что уже не в силах все это выносить. А ведь на меня такое не похоже, – добавил он. – Должно быть, я тоже не лишен эмоций. Представляете?

– О чем конкретно вы собирались с нами говорить?

– Я хочу знать все до конца. Меня угнетает неопределенность. Я хочу знать, почему у папочки выпали волосы. Я хочу знать, правда ли, что его отравили, и считаете ли вы Соню убийцей. Я умею хранить секреты и, если вы мне все объясните, клянусь, не скажу никому ни слова. Даже Каролине Эйбл, хотя, уверен, она сумела бы разобраться, почему у меня такое странное состояние. Итак, я хочу знать.

– Все, с самого начала?

– Да, если вы не против. Лучше все.

– Вы требуете слишком многого. Всего мы не знаем и сами. Пока что мы прилагаем максимум усилий, чтобы правильно сложить вместе разрозненные кусочки мозаики, и, кажется, общая схема почти выстроилась. Да, мы считаем, что вашего отца отравили.

Томас потер ладони о спинку водительского кресла.

– Вы уверены? Это ужасно.

– Кто-то позаботился, чтобы звонок в его спальне не работал. Там был специально нарушен контакт, и наконечник с кнопкой висел всего на одной проволоке. Когда ваш отец ухватился за шнур, деревянная груша оторвалась прямо у него в руке. Вот первое, что мы установили.

– Но это такая малозначительная и несложная деталь.

– Зато все дальнейшее гораздо сложнее. Ваш отец подготовил два завещания, но ни одно из них до дня рождения не подписывал. Первое завещание, как он сам, вероятно, вам сказал, сэр Генри подписал перед юбилейным ужином. Второе, обладающее ныне законной силой, он подписал позже, той же ночью. Мы полагаем, что, кроме мистера Ретисбона, об этом факте знали только мисс Оринкорт и ваш племянник Седрик. По действующему завещанию мисс Оринкорт крупно выгадала. Седрик же потерял почти все.

– Тогда зачем же вводить Седрика в вашу схему? – спросил Томас.

– Он в нее вписывается. Не целиком, но частично. Так, например, всю серию шуток и розыгрышей они с мисс Оринкорт придумали вместе.

– Боже мой! Но разве папочкина смерть – розыгрыш? Или шутка?

– Косвенной причиной его смерти, возможно, была как раз одна из этих шуток. Та последняя, с летающей коровой. Вероятно, именно она побудила сэра Генри подписать второй вариант завещания.

– Я же ничего этого не знаю, – уныло пробормотал Томас. – И мне непонятно. Я думал, вы просто скажете, что да, убийца – Соня.

– У нас еще недостает одного кусочка мозаики. Без него мы не можем быть полностью в чем-то уверены. И у нас железный закон: пока расследование не кончено, мы не имеем права называть имя подозреваемого никому из заинтересованных лиц.

– А вы не могли бы поступить, как сыщики в романах? Подкинуть мне парочку намеков, а?

Родерик поднял брови и посмотрел на Фокса.

– Даже если я это сделаю, то мои намеки вряд ли вам что-то прояснят, вы же не обладаете информацией в полном объеме.

– О господи! Но все-таки намекните. Уж лучше знать хоть какие-то крохи, чем блуждать в темноте и волноваться неизвестно из-за чего. Да и потом, я не так глуп, как кажется, – добавил он. – Я хороший режиссер, привык анализировать роли и быстро схватываю разные ситуации. Когда я читаю детективные пьесы, то сразу угадываю, кто убийца.

– Ладно, – с сомнением сказал Родерик. – Не знаю, что вам это даст, но перечислю некоторые внешне не связанные между собой факты. Испорченный звонок. У детей стригущий лишай. Анонимные письма написаны на линованной школьной бумаге. Только сэр Седрик и мисс Оринкорт знали, что ваш отец подписал второе завещание. Симптомы отравления мышьяком и то обстоятельство, что мышьяк не обнаружен ни в теле покойного, ни в его микстуре, ни в трупе кота.

– Вы про Карабаса? Он что, тоже часть вашей схемы? Это уж совсем странно. Но продолжайте.

– У Карабаса стала вылезать шерсть, в доме испугались, что у кота стригущий лишай, и его умертвили. Но никакого лишая у Карабаса не было. Лишай был у детей. Им дали лекарство, действующее как депиляторий, однако у них, в отличие от кота, волосы не выпадали. В ночь, когда скончался ваш отец, кот находился в его комнате.

– И папочка, как всегда, налил ему теплого молока. Понятно.

– Остатки молока вылили, термос прокипятили и снова начали им пользоваться. Провести химический анализ было уже невозможно. Теперь о банке с крысиным ядом. Ее содержимое затвердело, как цемент, банку не открывали очень давно.

– Значит, Соня мышьяк в термос не подсыпала?

– По крайней мере не из банки.

– А может быть, и вообще не подсыпала? Или подсыпала, но не мышьяк?

– Похоже, не подсыпала ничего.

– То есть вы считаете, что папочка каким-то образом выпил ядовитое лекарство, которое доктор Уитерс назначил детям от лишая?

– Ответ на этот вопрос даст экспертиза. Сейчас еще неизвестно.

– Но ведь именно Соня привезла лекарство из аптеки. Я же помню, на этот счет был какой-то разговор.

– Да, она привезла его вместе с микстурой для сэра Генри. И оставила оба пузырька в «цветочной комнате». Там в это время была мисс Фенелла, и ушли они оттуда вдвоем.

– И в тот же вечер, – словно ребенок, рвущийся досказать знакомую историю, вступил Томас, – приехал доктор Уитерс, который собственноручно взвесил детей и дал каждому его дозу лекарства. Каролина немного обиделась, потому что раньше доктор говорил, что она вполне справится сама. У нее от этого возникло чувство неуверенности в себе, – задумчиво добавил Томас. – Но доктор заупрямился и не позволил ей даже прикоснуться к лекарству. А потом, как известно, оно не подействовало. Ведь от этого лекарства человек должен стать лысый, как колено, а с детьми ничего не произошло. Лысый, как колено, – повторил Томас и поежился. – А, ну да, как раз это и случилось с папочкой.

Он выпрямился, положил руки на колени и, застыв в этой позе, молчал минут двадцать. Машина уже выехала за пределы Лондона и скользила между скованных морозом полей. Сосредоточившись, Родерик заставил себя опять вспомнить все сначала: долгий и подробный рассказ Агаты, полные восклицательных знаков показания Анкредов, эпизод на кладбище… Агата была уверена, что какая-то очень важная деталь выпала у нее из памяти. Но какая?

Томас по своему обыкновению вдруг мгновенно вышел из транса и нарушил затянувшееся молчание.

– Итак, вы, вероятно, считаете, что его отравили лекарством от лишая и убийца либо Соня, либо кто-то из нашей семьи. Но мы по характеру совсем не кровожадные. Хотя вы сейчас скажете, что многие убийцы в быту очень спокойные и милые люди. Ну хорошо, а каков же тогда мотив убийства? Вы говорите, Седрик знал, что папочка подписал завещание, по которому он лишался почти всего, следовательно, Седрику убийство ничего бы не дало. Милли, с другой стороны, не знала о втором завещании, а первое ее вполне устраивало, так что ей убийство тоже было не нужно. Это же относится и к Дези. Она, конечно, была от завещания не в восторге, но оно ее не слишком удивило и не слишком расстроило. Ну и надеюсь, вы не думаете, что… Ладно, перейдем к Полине, – быстро продолжил он. – Да, вероятно, Полину очень обидело, что и ее, и Поля, и Панталошу вычеркнули из завещания, но ведь то, что папочка говорил за ужином, – правда. Муж оставил Полине значительное состояние, а кроме того, она по натуре человек не мстительный. И я не могу сказать, чтобы Дездемоне, Милли или мне деньги нужны были так уж позарез, равно как и не могу себе представить, чтобы Полина, или Поль, или Фенелла (я совсем забыл про Фенеллу и Джен) были способны убить из мести. Они просто не того типа люди. И наконец, я уверен, что вы нисколько не подозреваете Баркера и горничных.

– Да, их мы не подозреваем, – согласился Родерик.

– А раз так, то получается, что вы должны подозревать кого-то, кому отчаянно нужны были деньги и кто по первому завещанию выгадывал. Ну и, разумеется, этот человек должен был не очень-то любить папочку. Седрик – единственный, кто отвечает всем этим условиям, но он знал о втором завещании, так что опять ничего не сходится.

Завершив этим грустным выводом свои рассуждения, Томас уставился на Родерика, и тот прочитал в его взгляде тревогу и вопрос.

– Вы очень точно все подытожили, – похвалил Родерик.

– Но кто же тогда убийца? – рассеянно произнес Томас и, отведя глаза в сторону, добавил: – Да, конечно, вам известно еще много всяких других фактов, но вы о них не рассказали.

– А теперь и не успею. За той горкой уже Анкретонский лес. Мы остановимся у пивной.

Стоявший у входа в пивную констебль Брим шагнул к машине и открыл дверцу. Лицо у него было багровое от смущения.

– Как дела, Брим? Справились с заданием? – спросил Родерик.

– Если можно так выразиться, то скорее нет, чем да, сэр, – ответил Брим. – Добрый день, мистер Томас.

Родерик уже вылезал из машины, но, услышав ответ Брима, застыл на месте.

– Что?! Ее в пивной нет?

– Обстоятельства, сэр, – невнятно забормотал Брим. – Вмешались неподвластные мне обстоятельства, – и, махнув рукой, он показал на прислоненный к стене велосипед. С оси переднего колеса криво свисала спущенная шина. – Качество резины оставляло желать лучшего, в связи с чем…

– Где она?

– По прибытии на станцию, после того как я пробежал милю с четвертью, я обнару…

– Где она?

– Уже там, – виноватым голосом ответил Брим. – В усадьбе.

– Садитесь в машину, по дороге расскажете.

Брим примостился на откидном сиденье, шофер стал разворачивать машину.

– Гони вовсю! – приказал ему Родерик. – Говорите, Брим.

– Приступив к обеду в данной пивной, я получил по телефону указание от начальника участка в Камбер-Кросс и ровно в одиннадцать пятьдесят выехал на велосипеде в направлении железнодорожной станции Анкретон-Холт.

– Хорошо, понятно, – перебил Фокс. – И у вас спустило колесо.

– Да, сэр, в одиннадцать пятьдесят одну. Я осмотрел поврежденную шину и пришел к выводу, что дальнейшее продвижение на велосипеде невозможно. В связи с чем побежал бегом.

– Судя по всему, вы бежали недостаточно быстро. Разве вы не знаете, что сотрудник полиции обязан всегда быть в хорошей спортивной форме? – сурово сказал Фокс.

– Я бежал со скоростью одна десятая мили в минуту, сэр, – с достоинством ответил Брим, – и прибыл на станцию в двенадцать ноль четыре, а поезд ушел в двенадцать ноль одну, и дамы в двуколке были еще в пределах видимости: двуколка удалялась в сторону замка Анкретон.

– Дамы? – переспросил Родерик.

– Их было две, сэр. Я попытался привлечь их внимание, для чего повысил голос, – но безуспешно. Тогда я направился назад в пивную и по дороге подобрал мой велосипед, создавший этот ситюасьон терибль218.

Фокс тихо чертыхнулся.

– О случившемся я тут же сообщил по телефону начальнику отделения. Он меня обругал, сказал, что сам позвонит в усадьбу и попросит означенную даму вернуться. Однако она не вернулась.

– Конечно, – сказал Родерик. – Будет она его слушать, как же!

Машина въехала в большие ворота, и дорога, петляя сквозь рощу, пошла вверх. На полпути к вершине холма они поравнялись с большой группой марширующих и поющих детей – тут была вся школа, – которыми командовала помощница Каролины Эйбл. Пропуская машину, дети сошли на обочину. Панталоши среди них вроде бы не было.

– Обычно они в это время на прогулку не ходят, – заметил Томас.

Наконец огромный дом был перед ними, и, въехав в его тень, машина остановилась.

– Если хотя бы здесь обошлось без накладок, то она должна быть в школе, – сказал Родерик.

– Вы о ком? – встревожился Томас. – О Каролине Эйбл?

– Нет, слушайте внимательно, Анкред. Мы сейчас пройдем прямо в школьное крыло. Через боковой вход. А вы идите в дом через главный вход и, пожалуйста, никому не говорите, что мы приехали.

– Хорошо. Но, признаюсь, я не совсем понимаю…

– Да, все это очень запутанно. Ну идите же, идите.

Томас медленно поднялся по ступенькам, толкнул массивную дверь, и они увидели, как он секунду помедлил в полутемном вестибюле. Потом Томас повернулся, дверь захлопнулась и скрыла его от их глаз.

– Итак, Фокс, вперед. Думаю, нам лучше всего сразу сказать, что мы просим ее поехать с нами в Лондон для дачи показаний. Если она откажется, будет сложнее, и придется предпринять следующий шаг. Давайте-ка заедем с той стороны.

Машина развернулась и, подъехав к западному крылу замка, остановилась напротив небольшой двери.

– Томпсон, вы и Брим будете ждать в машине, вон там. Если понадобитесь, позовем. Фокс, пошли.

Они уже входили в дом, когда Родерик услышал, как кто-то его окликнул. Со ступенек главного входа спускался Томас. Увидев, что Родерик и Фокс обернулись, Томас помахал рукой и бегом помчался к ним; его пальто хлопало на ветру.

– Аллен! Аллен! Стойте!

– Что такое? – буркнул Родерик.

Пока Томас добежал до них, он запыхался. Тяжело дыша, он беспомощно схватил Родерика за отвороты пальто. В лице у него не было ни кровинки, губы тряслись.

– Это какой-то кошмар! Соня там, в школе, ей ужасно плохо. Уитерс говорит, ее отравили. Говорит, она умирает.

Глава восемнадцатая

МИСС О. ПОКИДАЕТ СЦЕНУ

I

Ее уже перенесли в одну из маленьких спален в школьном крыле.

Томас довел Родерика и Фокса только до двери, и, когда они, никого не оповещая о своем прибытии, вошли в комнату, доктор Уитерс выпроваживал оттуда Полину и Дездемону. Истерика у Полины почти достигла пика.

– Уходите, сейчас же уходите отсюда, прошу вас. Все, что нужно, мы с миссис Миллеман сами сделаем. Мисс Каролина нам поможет.

– Это злой рок! Я сердцем чувствую. На Анкретоне лежит проклятье! Другого объяснения нет, Дези.

– Уходите, кому говорю. Мисс Анкред, возьмите эту записку. Я написал разборчиво. Позвоните ко мне в клинику, скажите, чтобы, как только придет машина, немедленно все это прислали. Ваш брат сумеет доехать на моей машине? Очень хорошо.

– Есть и машина, и шофер, – вмешался Родерик. – Фокс, возьмите записку, будьте добры.

Оттесненные доктором к двери, Полина и Дездемона, услышав голос Родерика, обернулись, испуганно вскрикнули и стрелой промчались мимо него в коридор. Положив записку в карман, Фокс вышел вслед за ними.

– А вам здесь какого черта надо? – рявкнул Уитерс на Родерика. – Уходите! – И, грозно сверкнув глазами, вернулся в глубину комнаты, к кровати, над которой напряженно согнулись Миллеман Анкред и Каролина Эйбл. Кровать ходила ходуном, оттуда неслись хриплые, нечеловеческие крики. По комнате расползалось зловоние.

– Снимите с нее все, закройте сверху вот этим. Следите, чтобы она не раскрывалась. Так, правильно. Миссис Анкред, возьмите у меня пиджак, я не могу в нем работать. Попробуем еще раз дать ей рвотного. Осторожней, я так могу стакан разбить!

Мисс Эйбл отошла от кровати с охапкой одежды. Миллеман, подхватив скинутый Уитерсом пиджак, отступила в сторону, руки у нее нервно дергались.

На детской кровати с ярким покрывалом билась в конвульсиях Соня Оринкорт, ее роскошное тело было отвратительно скрючено, боль стерла с лица всю красоту. Соня вдруг выгнулась дугой, и Родерику показалось, что она смотрит прямо на него. Глаза ее были налиты кровью, одно веко обвисло и тряслось, словно подмигивая. Непрерывно, одним и тем же движением Соня вздергивала руку и била себя по лбу, как заводная игрушка, без конца повторяющая жест восточного приветствия.

Родерик молча стоял и смотрел. Уитерс, казалось, забыл о нем. Обе женщины, метнув на него быстрый удивленный взгляд, вновь сосредоточили все внимание на Соне. Хрипы, стоны и крики становились все громче и отчаяннее.

– Я сделаю еще один укол. Если сможете, придержите ей руку. Очень хорошо, так, отодвиньте, чтобы мне ничто не мешало. Давайте.

Дверь приоткрылась. Родерик увидел Фокса и тихо вышел в коридор.

– Шофер с минуты на минуту привезет доктору, что он просил.

– Вы позвонили бригаде Кертиса?

– Уже едут.

– Томпсон и Брим недалеко?

– Да, сэр.

– Приведите их сюда. Горничные пусть сидят у себя. Закройте на ключ все комнаты, где мисс О. успела побывать после приезда. Соберите Анкредов вместе, пусть никуда не расходятся.

– Уже так и сделал, мистер Аллен. Они в гостиной.

– Хорошо. Я пока буду здесь.

Фокс ткнул большим пальцем через плечо, показывая на кровать:

– Есть надежда снять показания?

– Насколько я понимаю, сейчас вряд ли. Вы уже что-нибудь разузнали,Фокс?

Фокс подошел ближе и загудел монотонной скороговоркой:

– Она, Уитерс и мисс Эйбл вместе пили чай в школе. Уитерс приехал осмотреть детей. Она послала Панталошу на другую половину, чтобы та принесла ей чай оттуда. Чай, который подавали в учительской, ей не нравился. Анкреды в это время пили чай в столовой. Баркер принес туда из буфетной поднос с чайной посудой. Заварила чай миссис Кентиш. Мисс Дездемона положила на поднос немного печенья. Поднос Панталоше вручила миссис Миллеман. Панталоша принесла его сюда, в школу. Мисс О. почувствовала себя плохо сразу же, Уитерс и мисс Эйбл даже не успели ни к чему притронуться. Панталоша при этом присутствовала, все заметила и запомнила.

– Чайную посуду изъяли?

– Томпсон собрал, что смог. Миссис Миллеман сразу толково распорядилась, чтобы посуду заперли в шкаф, но в суматохе, когда больную выносили, кто-то перевернул поднос. Миссис Миллеман поручила миссис Полине проследить за посудой, но та впала в истерику, и кончилось тем, что Изабель все вымела. На полу были лужи заварки, горячей воды, по всей комнате валялись осколки. Но, думаю, если в чай что-то было добавлено, следы мы обнаружим. Эта Панталоша смышленая девчонка, честное слово.

Родерик жестом оборвал Фокса. В спальне стоны и крики сменились громким быстрым бормотаньем – ба-ба-ба-ба-ба, – потом все затихло. В эту же минуту в конце коридора появился шофер в полицейской форме, он нес небольшой саквояж. Родерик шагнул ему навстречу, взял саквояж, сделал знак Фоксу, чтобы тот следовал за ним, и вновь вошел в комнату.

– Вот ваш саквояж, доктор Уитерс.

– Хорошо, поставьте на пол. Теперь уходите и по дороге скажите женщинам на той половине, чтобы срочно связались с ее родственниками, если таковые имеются. А то могут больше ее не увидеть.

– Фокс, поняли?..

Фокс выскользнул за дверь.

– Я же это вам сказал. Уходите! – сердито повторил Уитерс.

– Извините, но я обязан остаться. Это происшествие должно быть расследовано полицией, доктор.

– Я прекрасно знаю, что здесь случилось. Но для меня на первом месте больная, и я настаиваю, чтобы в комнате не было посторонних.

– Если она придет в сознание, – Родерик поглядел на страшное лицо с перекошенным ртом и полузакрытыми глазами, – то хотелось бы…

– Если к ней вернется сознание – а этого не произойдет, – я вам сообщу. – Уитерс открыл саквояж, поднял глаза на Родерика и зло добавил: – Или вы сейчас же уберетесь, или я обращусь за помощью к начальнику участка.

– Ничего не выйдет, вы же знаете, – быстро сказал Родерик. – И вы, и я выполняем служебный долг, так что здесь останемся мы оба. Рекомендую не отвлекаться, доктор. У вашей больной отравление ацетатом таллия.

Каролина Эйбл громко ахнула.

– Но это же лекарство от лишая, – удивилась Миллеман. – Что за чепуха!

– Черт возьми, каким образом… – начал Уитерс, потом махнул рукой. – Хорошо. Ладно, извините. Положение серьезное. Миссис Анкред, помогите-ка мне. Поверните больную.

Сорок минут спустя Соня Оринкорт, не приходя в сознание, умерла.

II

– Ничего здесь не трогайте! – приказал Родерик. – Сюда уже едут медики из Скотленд-Ярда, они сделают, что надо. А вы все, пожалуйста, пройдите пока на ту половину, к остальным. Миссис Анкред и мисс Эйбл, прошу вас, идите вперед, с вами пойдет инспектор Фокс.

– Надеюсь, Аллен, вы хотя бы разрешите нам вымыть руки, – натягивая пиджак, проворчал Уитерс.

– Разумеется. Я сам пойду с вами в ванную. Миллеман и Каролина Эйбл, переглянувшись, забормотали какие-то возражения.

– Но вы же должны понимать… – возмутился Уитерс.

– Сначала выйдите отсюда, и я вам объясню.

Родерик первым двинулся к выходу, все молча последовали за ним. Фокс покинул комнату последним и строго кивнул ждавшему в коридоре Бриму. Тот шагнул вперед, закрыл спальню и встал у двери.

– Я думаю, вам ясно, что долг полиции – расследовать случившееся, – сказал Родерик. – Мисс Оринкорт умерла от отравления, и у нас нет причин считать ее смерть самоубийством. Вероятно, придется произвести обыск дома – вот ордер, – но в первую очередь должны пройти обыск все находящиеся в нем люди. До тех пор я не могу разрешить никому из вас куда-либо отлучаться без присмотра. Из Лондона для обыска женщин выехала наша сотрудница, и, если дамы захотят, они, конечно, могут дожидаться ее приезда.

Все трое смотрели на него с одинаковым выражением лица, в глазах у них были усталость и неприязнь. Молчание затянулось.

– Что ж, меня можете обыскать хоть сейчас, – со слабым подобием ее обычного смешка сказала наконец Миллеман. – У меня только одно желание – посидеть. Я очень устала.

– Нет, знаете ли, – начала Каролина Эйбл. – Я не совсем…

– Слушайте, – перебил Уитерс, – а такой вариант вас устроит? Я – врач и консультирую обеих этих дам. Обыщите меня, а затем пусть женщины обыщут друг друга в моем присутствии. Годится?

– Да, вполне. Та комната, я вижу, свободна. Фокс, пожалуйста, проводите туда доктора Уитерса.

Не дожидаясь дополнительных приглашений, Уитерс направился в комнату, о которой говорил Родерик. Фокс прошел туда следом и захлопнул дверь.

Родерик повернулся к женщинам.

– Доктор Уитерс скоро освободится, но, если не хотите ждать его здесь, можете пока посидеть с остальными, я вас к ним провожу.

– А где они? – спросила Миллеман.

– В гостиной.

– Лично мне уже все равно, в чьем присутствии и кто будет меня обыскивать, – сказала она. Брим смущенно кашлянул. – Главное, не тянуть время. Если вы с мисс Эйбл не против, пойдемте вместе в игровую комнату – там, по-моему, никого нет – и поскорее с этим разделаемся.

– Да, действительно, – кивнула мисс Эйбл. – Вы очень здраво рассудили, миссис Анкред. Так что, если вы, мистер Аллен, не возражаете…

– Нисколько. Пойдемте.

В игровой комнате стояла ширма, обклеенная репродукциями итальянских примитивистов. Родерик предложил женщинам зайти за нее и обыскать друг друга. Предметы весьма консервативного туалета Миллеман один за другим полетели через ширму в комнату. Родерик осмотрел их и передал высунувшейся из-за ширмы мисс Эйбл. Затем после небольшой паузы этот процесс повторился, только теперь женщины поменялись ролями. Обыск ничего не выявил, и Родерик проводил дам в ванную, затем они втроем – Родерик шагал между ними – проследовали через обитую зеленым сукном дверь в коридор и наконец дошли до гостиной.

Там под наблюдением сержанта Томпсона томились в ожидании остальные Анкреды – Дездемона, Полина, Панталоша и Седрик. Полина и Дездемона плакали. Полина плакала по-настоящему, и слезы очень ее портили: поверх аккуратно наложенного тона к подбородку тянулись грязноватые потеки, будто следы, оставленные улитками. Глаза у нее были красные, опухшие, в них застыл страх. Что касается Дездемоны, то слезы лишь слегка затуманили ее взор, она с трагическим видом глядела перед собой и была все так же красива. Томас сидел растрепанный и, подняв брови чуть не на макушку, рассеянно и тревожно смотрел в пустоту. Седрик, бледный, взволнованный, бесцельно бродил по комнате и, когда Родерик вошел в гостиную, испуганно замер. Нож для разрезания бумаги выпал у него из рук и со звоном ударился о стеклянную крышку витрины.

– Привет, – сказала Панталоша. – Что, Соня умерла? А почему?

– Тсс, дорогая! Тише! – простонала Полина и потянулась к дочери в тщетной попытке заключить ее в объятья.

Панталоша вышла на середину комнаты и уставилась на Родерика в упор.

– Седрик сказал, Соню убили, – громко сообщила она. – Это правда? Мисс Эйбл, ее убили, да?

– Боже праведный! Патриция, не говори глупости, – срывающимся голосом произнесла Каролина Эйбл.

Томас вдруг встал, подошел к мисс Эйбл и обнял ее за плечи.

– Нет, но правда? – не унималась Панталоша. – Мистер Аллен?

– Ты помолчи и не волнуйся, – сказал Родерик. – Лучше признайся: наверно, уже проголодалась?

– Еще бы!

– Тогда скажи Баркеру, что я велел дать тебе чего-нибудь вкусного, а потом надевай пальто и иди на улицу, а то дети скоро вернутся с прогулки. Вы не против, миссис Кентиш?

Полина беспомощно развела руками, и он вопросительно посмотрел на Каролину Эйбл.

– Отличная мысль, – сказала та более уверенным голосом.

Томас по-прежнему обнимал ее за плечи.

Родерик подтолкнул Панталошу к двери.

– Сперва скажите, умерла Соня или не умерла? А то никуда не пойду, – заявила она.

– Ладно, упрямая, скажу. Да, Соня умерла.

За спиной у него хором ахнули.

– Так же, как Карабас?

– Хватит! – решительно вмешалась Миллеман. – Полина, почему ты позволяешь ей так себя вести?

– И Карабаса, и Сони с нами больше нет, Панталоша, – сказал Родерик. – А теперь шагом марш отсюда и не расстраивайся.

– Я и не расстраиваюсь. То есть не очень. Потому что они теперь оба в раю, а мама разрешила мне взять котенка. Просто хочется знать правду. – И она ушла.

Повернувшись, Родерик оказался лицом к лицу с Томасом. Поглядев через его плечо, он увидел, что Каролина Эйбл склонилась над судорожно всхлипывающей Миллеман, а Седрик грызет ногти и наблюдает за этой сценой.

– Извините, – заикаясь, пробормотала Миллеман. – У меня, наверно, наступила запоздалая реакция. Спасибо, мисс Эйбл.

– Ну что вы, миссис Анкред, вы держитесь молодцом.

– О Милли, Милли! – запричитала Полина. – Даже ты! Ты, с твоим железным характером! Ах, Милли!

– Ну вас к черту! – зло буркнул Седрик. – До чего мне все это противно!

– Тебе?! – Дездемона профессионально изобразила горький смех. – В менее трагических обстоятельствах ты бы меня, право, развеселил!

– А ну, вы все! Немедленно прекратите! – Голос Томаса прозвенел так властно, что скорбные возгласы, досадливые вздохи и упреки тотчас смолкли. – Да, не сомневаюсь, вы все выбиты из колеи, – сказал он. – Но и другие взволнованы не меньше. Каролина и я – тоже. А кого бы это не взволновало? Так что незачем демонстрировать, какие вы утонченные натуры. Это лишь портит нервы остальным и ни к чему путному не приведет. Поэтому, извините, попрошу всех заткнуться и не мешать мне: я хочу кое-что сказать мистеру Аллену, и, если окажется, что я прав, если он подтвердит, что я прав, можете хором закатить истерику и играть ваш спектакль дальше. Но сначала я обязан узнать правду.

Он замолчал, продолжая в упор глядеть на Родерика, и тому показалось, будто перед ним опять стоит Панталоша; он даже услышал ее голос: «Просто хочется знать правду!»

– Как мне только что сказала Каролина, вы считаете, что кто-то подлил Соне в чай лекарство, которое доктор Уитерс прописал детям от лишая. Каролина говорит, они с Соней пили чай вместе. Тем самым, как я понимаю, Каролину нужно защитить от возможных обвинений, и эту обязанность беру на себя я, потому что я намерен на Каролине жениться. Догадываюсь, что для всех вас это сюрприз, но я так решил, и не трудитесь выражать ваше мнение.

По-прежнему стоя спиной к своим остолбеневшим родственникам – по лицу его было видно, что он хоть и изумлен собственной смелостью, но ни за что не отступит, – Томас схватил себя за лацканы пиджака и продолжил, обращаясь к Родерику:

– Вы говорили, что, по вашим предположениям, папочку отравили этим же лекарством, и, вероятно, сейчас вы пришли к выводу, что Соню отравил тот же человек. Что ж, нам известно, кто выписал детям лекарство и не позволил Каролине к нему прикоснуться, и мы знаем, что этот же человек выписал папочке микстуру. Не секрет также, что у этого человека крупные долги и по завещанию ему назначена немалая сумма, а кроме того, он тоже пил чай с Соней. Сейчас его нет в этой комнате, и я желаю знать, где он, а также требую, чтобы вы сказали, не он ли и есть убийца. У меня все.

Прежде чем Родерик успел ответить, в комнату постучали, и вошел Томпсон.

– Вам звонят из Лондона, сэр, – сообщил он.

Оставив Томпсона сторожить оцепеневших Анкредов, Родерик вышел из гостиной. Пройдя через зал, он отыскал маленькую комнату с городским телефоном, снял трубку в уверенности, что звонят из Скотленд-Ярда, и был поражен, услышав Агату.

– Я не стала бы тебя беспокоить, но мне кажется, это важно, – сказал ее голос, отделенный от него расстоянием в двадцать миль. – Я позвонила в Ярд, мне сказали, что ты в Анкретоне.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, со мной все в порядке. Но я вспомнила, что сэр Генри сказал мне в то утро. Когда он увидел надпись на зеркале.

– Слава богу. Ну, говори же.

– Он сказал, что больше всего сердит на Панталошу – он был уверен, что это Панталоша, – за то, что она трогала у него в комнате какие-то два документа. Он сказал, что если бы она могла уразуметь их смысл, то поняла бы, что от них для нее зависит очень многое. Вот все. Тебе это что-нибудь дало?

– Даже не знаешь, как много!

– Очень жалко, Рори, что я раньше не вспомнила.

– А раньше это бы и не вписалось в общую схему. Вечером буду дома. Я тебя очень люблю.

– До свиданья.

– До свиданья.

Когда Родерик вышел в зал, его там ожидал Фокс.

– У меня осложнения с Уитерсом, – сказал он. – Сейчас за ним приглядывают Брим и наш водитель. Я решил, что лучше сразу вам сообщу.

– В чем дело?

– При обыске я нашел у него в левом кармане пиджака вот это.

Фокс положил на журнальный столик свой носовой платок и развернул его: в платке лежал флакончик с завинчивающейся пробкой. Флакончик был пуст, лишь на самом дне поблескивала бесцветная жидкость.

– Доктор клянется, что впервые его видит, – сказал Фокс. – Но он был у него в кармане, это точно.

Родерик долго глядел на флакончик и молчал.

– Теперь, пожалуй, все сходится, Фокс, – наконец сказал он. – Думаю, мы должны рискнуть.

– То есть попросить кое-кого поехать с нами в Скотленд-Ярд?

– Да. И дождаться, пока экспертиза определит состав жидкости. Хотя я уже нисколько не сомневаюсь. Конечно же, ацетат таллия.

– Этот арест доставит мне только удовольствие, сэр, – угрюмо сказал Фокс. – Что факт, то факт.

Родерик не ответил, и, подождав, Фокс кивнул на дверь гостиной:

– Так вы разрешаете?

– Да.

Фокс ушел, а Родерик остался ждать в зале. Сквозь гигантские витражи пробивались лучи солнца. Радужные блики рябью покрывали стену, на которой должен был висеть портрет сэра Генри. Ступени лестницы, растворяясь в темноте, уходили наверх, где-то на лестничной площадке тикали невидимые часы. Над огромным камином пятый баронет Анкретонский самодовольно указывал шпагой на разверзшиеся небеса. Догоравшее полено с шипением повалилось набок; в глубине дома, в комнатах прислуги, громкий голос что-то спросил, а другой голос спокойно ему ответил.

Дверь гостиной открылась – уверенным шагом, с ничего не выражающей улыбкой Миллеман Анкред пересекла зал и остановилась перед Родериком.

– Я вам, кажется, зачем-то нужна.

Глава девятнадцатая

ЗАНАВЕС ОПУСКАЕТСЯ

– Масса мелких деталей, – тихо сказала Агата. – Это сперва и сбило меня с толку. Я упорно старалась вписать в общую картину и проделки с красками, и «изюминку», и летающую корову, а они никуда не вписывались.

– Они вписываются, – возразил Родерик. – Но только как дополнительные штрихи, которые сыграли ей на руку уже после убийства.

– Рори, расскажи, как ты себе представляешь весь ход событий от начала до конца.

– Попробую. Этот случай – уродливый пример безрассудной материнской любви. Холодная волевая женщина патологически обожает своего сына. Мисс Эйбл могла бы все это разложить по полочкам. Сын погряз в долгах, любит роскошь, у родственников он вызывает открытую неприязнь. За что его мать, естественно, этих родственников ненавидит. Однажды, выполняя свои обычные обязанности, она поднимается в комнату свекра. Там на столе или, может, в приоткрытом ящике стола лежат наброски двух завещаний. По одному из них ее сыну, наследнику титула, оставляется более чем щедрая сумма. Второй вариант завещания лишает его всего, кроме титула и неотъемлемо прилагающихся к нему скудных средств, которых не хватит даже на содержание замка. На зеркале кто-то написал «Дедушка – чертов старый дурак». Прежде чем она успевает положить бумаги на место, в комнату входит ее свекор. Он сейчас же делает вывод (а она, без сомнения, поддакивает и всячески укрепляет его в этом заблуждении), что оскорбительная надпись – новая хулиганская выходка его младшей внучки, славящейся такого рода проказами. Видеть в своей комнате Миллеман ему привычно, и у него нет причин подозревать ее в этой глупой проделке. И он тем более не подозревает истинного виновника, ее сына, Седрика Анкреда, который впоследствии признался, что надпись была лишь одной из многих дерзких шуток, которые он придумал вместе с Соней Оринкорт, чтобы восстановить старика против Панталоши, бывшей прежде его любимицей.

Миллеман уходит из комнаты, но в голове у нее крепко засело, что есть два варианта завещания, и ее извращенный ум начинает бешено работать. Она знает, что старик вспыльчив и чуть что – меняет условия завещания, а Седрик и без того у деда в немилости. По прошествии пары дней у Миллеман – возможно, постепенно, а может быть, разом, под влиянием нахлынувшей досады, – рождается идея. Завещание должно быть обнародовано за ужином в день рождения сэра Генри. Предположим, сэр Генри зачитает тот вариант, который выгоден для Седрика, рассуждает она; как было бы удачно, если бы сэр Генри затем умер, не успев передумать! А если ужин подадут обильный и старик, что очень вероятно, будет есть и пить, не зная меры, – разве нельзя допустить, что с ним приключится очередной приступ и он умрет в ту же ночь? А что, если, к примеру, на столе будут консервированные раки? И она включает их в меню.

– Просто в надежде, что все случится само собой?

– В то время, думаю, другой замысел у нее еще не созрел. Фокс, как вы считаете?

Фокс сидел у камина, положив руки на колени.

– По словам Изабель, насчет консервов Миллеман распорядилась почти за неделю до юбилея, в воскресенье, когда они с кухаркой обсуждали, что готовить.

– То есть уже на другой день после инцидента с зеркалом. А в понедельник, когда Седрик, Поль и Полина уехали в гости, Миллеман зашла в «цветочную комнату» и увидела заказанное для детей лекарство в большом пузырьке с наклейкой «яд!», а рядом – пузырек поменьше, с микстурой для сэра Генри. Обе бутылочки там оставила Соня Оринкорт, которая уже поднялась вместе с Фенеллой наверх и ни минуты не была в «цветочной» одна.

– А я в это время возвращалась из конюшни и в дом вошла через восточное крыло, – сказала Агата. – Если бы… Предположим, что вместо меня Росинанта сдала бы конюху Соня, а я бы отнесла лекарство прямо в школу и…

– Простите, что перебиваю, миссис Аллен, – вмешался Фокс, – но мы по опыту знаем: если женщина решила кого-то отравить, ее ничто не остановит.

– Он прав, Агата.

– Ладно. Продолжай.

– Прежде чем вынуть из пузырьков пробки, ей пришлось очистить их от сургуча – Фокс нашел на полу кусочки сургуча и обгорелые спички. Микстуру сэра Генри она вылила в раковину, наполнила освободившийся пузырек ацетатом таллия и, на тот случай, если ее план не удастся, перелила остатки таллия в отдельный маленький флакончик. После чего наполнила предназначенную для детей бутылочку обычной водой, закрыла оба пузырька пробками и вновь запечатала сургучом. Когда мисс Эйбл пришла за лекарством, Миллеман вместе с ней усердно искала его по всему дому. Но оба пузырька нашлись, только когда спустилась Фенелла, и кто, как не Миллеман, больше всех негодовала, узнав, что Соня так легкомысленно оставила лекарства в «цветочной»?

– Но, предположим, лекарство потребовалось бы сэру Генри до того, как он огласил завещание. Что тогда?

– В аптечке имелся другой, прежний пузырек, где еще оставалось немного микстуры. Я думаю, Миллеман поменяла пузырьки перед самым ужином. Если бы сэр Генри огласил завещание, невыгодное для Седрика, она успела бы снова поменять пузырьки и припрятала бы яд для более подходящего случая. Но поскольку яд пригодился, она позаботилась, чтобы после ужина постоянно, до самого утра, быть на глазах у людей. Постучав ей в дверь, Баркер разбудил и ночевавшую с ней Дездемону. Как ты помнишь, они проговорили с Дездемоной до трех часов ночи – сэр Генри к тому времени давно был мертв. Алиби себе Миллеман выстроила с той же скрупулезной тщательностью, с какой работала над своей никому не нужной вышивкой. Эта всесторонняя продуманность в какой-то мере и предопределила крах ее замысла. Рискни она в ту ночь тайком, в одиночку пробраться в комнату Седрика, она наверняка бы узнала, что сэр Генри подписал второе завещание, и пошла бы на любой отчаянный шаг, чтобы не дать ему принять лекарство.

– Значит, в то время Миллеман не собиралась навлекать подозрения на Соню?

– Конечно, нет. Смерть сэра Генри должны были объяснить естественным результатом его невоздержанности за ужином в сочетании с очередным нервным срывом. И только когда стало известно, какое завещание имеет законную силу, она разработала новый план.

– Просто изуверский.

– Изуверский, коварный, подлый – все так. И, что вполне в ее характере, тоже тщательно продуманный. Седрик лишался состояния из-за Сони. А раз так, значит, Соню нужно устранить, и тогда завещание потеряет силу. Она вспомнила, какую книгу однажды листала Соня в гостиной. Еще она вспомнила про банку с крысиной отравой, в состав которой входил мышьяк. И вот за завтраком на столе появляются анонимные письма, написанные печатными буквами на линованной бумаге, которую Миллеман сама же покупает в деревне. Чуть позже, поскольку ни у кого, кажется, не возникло требуемых подозрений, в судке для сыра оказывается книга о бальзамировании, и в завершение банку с крысиным ядом находят у Сони в чемодане. Примерно в это же время Миллеман переживает страшное потрясение.

– Кот? – спросил Фокс.

– Карабас? – невольно вскрикнула Агата.

– В ночь трагического события Карабас был в комнате сэра Генри. Старик налил ему молока. Но в блюдце опрокинулся пузырек с лекарством, и вскоре у Карабаса начала вылезать шерсть. Еще бы! Бедняга вылакал молоко вместе с таллием. Облезая на глазах, кот разгуливал по дому – выносить это зрелище Миллеман была не в силах. Даже для ее железных нервов такое было уж слишком. Объявив, что у кота стригущий лишай, она с полного согласия всех, кроме Панталоши, приказала его усыпить.

Оставаясь в тени, Миллеман ждала развития событий и в то же время незаметно направляла их ход. Подбросив в чемодан Сони Оринкорт банку с мышьяком, она вместе с остальными отправилась на ее поиски. Хотя слуги возражали, Миллеман заявила, что банка была неначатая. Правда, она забыла ослабить в ней крышку, и за долгое время содержимое банки затвердело, как цемент.

– Но как можно было ставить на карту все и идти на такой чудовищный риск, зная, что ее план срабатывает лишь при одном условии?! – воскликнула Агата. – При условии, что для бальзамирования применят мышьяк.

– Ей не казалось, что она рискует. В свое время сэр Генри приказал фирме «Мортимеры и Лоум» обязательно применить мышьяк, и Мортимер, не сказав ни да ни нет, вселил в сэра Генри уверенность, что приказ будет выполнен. Впрочем, после эксгумации у Миллеман слегка сдали нервы. Она позвонила в контору Мортимера – голос у нее и так мужеподобный, а тут уж она, без сомнения, говорила совсем басом – и выдала себя за моего секретаря. Лоум, дурак набитый, продиктовал ей формулу. Должно быть, для Миллеман это была самая горькая минута. Чтобы избежать финансовой катастрофы, у Седрика оставался только один выход – жениться на женщине, которая вызывала у Миллеман омерзение и против которой она так хитроумно строила козни, но теперь она поняла: ее план свалить убийство на Соню лопнул. Она, конечно, не знала, что гипотеза об отравлении таллием уже взята нами на вооружение и мы проведем нужные анализы. У Миллеман сохранилось небольшое количество яда, и теперь она ждала лишь удобного случая. От Сони пока еще можно было избавиться. Деньги еще могли достаться Седрику.

– По-моему, она сумасшедшая.

– Женщины-отравительницы все такие, миссис Аллен, – сказал Фокс. – Идут и на второе убийство, и на третье, и даже не четвертое, если их вовремя не остановить.

– Ее последний план заключался в том, чтобы навлечь подозрение на доктора Уитерса, – продолжал Родерик. – По обоим завещаниям Уитерсу назначалась солидная сумма. Когда из столовой отправляли в школу поднос с чаем, Миллеман вылила таллий в молочник: она знала, что у мисс Эйбл сидят Уитерс и Соня, и знала, что только Соня пьет чай с молоком. Позже она сунула пустой флакончик в карман пиджака, который ей отдал Уитерс. Она верила, что со смертью Сони деньги рано или поздно все равно перейдут к Седрику.

– Гнусная, знаете ли, история, – мягко сказал Фокс. – Очень гнусная, вам не кажется?

– Жуть, – прошептала Агата.

– Но при всем при том она получит даже не высшую меру, а только пожизненное заключение, готов биться об заклад, – добавил Фокс. – Вы со мной согласны, сэр?

– Да, конечно, – глядя на Агату, ответил Родерик. – А то, может быть, и вовсе оправдают.

– Но как же так?..

– У нас, миссис Аллен, нет свидетелей, которые лично бы присутствовали при совершении поступков, прямо доказывающих виновность Миллеман. Нет очевидцев. Ни одного. – Фокс медленно поднялся. – С вашего разрешения я откланяюсь. День выдался тяжелый.

Родерик вышел проводить его. Когда он вернулся, Агата уже перебралась на свое любимое место, на коврик перед камином. Родерик сел рядом, через минуту она придвинулась ближе и положила руку ему на колени.

– Да, все-таки чужая душа – потемки, – сказала Агата. – И никто в ней ничего не поймет.

Родерик молча ждал.

– Зато теперь мы наконец вместе, – продолжила она. – По-настоящему вместе, верно?

– Во всем и всегда, – ответил он.

Найо Марш

«Убийство под аккомпанемент»

Бет, которая о том просила и теперь получает с любовью

Действующие лица

Лорд Пастерн-и-Бэготт

Леди Пастерн-и-Бэготт

Фелиситэ де Суз — ее дочь

Достопочтенный219 Эдвард Мэнкс — двоюродный кузен лорда Пастерна

Карлайл Уэйн — племянница лорда Пастерна

Мисс Хендерсон — компаньонка-секретарша леди Пастерн

Слуги в особняке на Дьюкс-Гейт:

Спенс

Мисс Паркер

Мэри

Миртл

Гортанз

Уильям Дюпон

Оркестр «Морри Морено и его Мальчики»:

Морри Морено

Хэппи Харт — пианист

Сидни Скелтон — барабанщик

Карлос Ривера — аккордеонист

Цезарь Бонн — управляющий ночным клубом в «Метрономе»

Дэвид Хэн — его секретарь

Найджел Батгейт — журналист «Ивнинг кроникл»

Доктор Оллингтон

Миссис Родерик Аллейн

Уголовно-следственный отдел Нового Скотленд-Ярда:

Старший инспектор Аллейн

Инспектор Фокс

Доктор Кертис

Сержант Бейли — дактилоскопист

Сержант Томпсон — фотограф

Сержанты Гибсон, Маркс, Скотт, Уотсон и Солис

Прочие полицейские, официанты, оркестранты и т. д.

Глава 1

Письма

От леди Пастерн-и-Бэготт племяннице

ее мужа мисс Карлайл Уэйн

3, Дьюкс-Гейт

Итон-плейс

Лондон, ЮЗ1

«Дражайшая Карлайл!

Мне было сообщено — в лишенной логики манере, характерной для высказываний твоего дяди, — о твоем возвращении в Англию. Добро пожаловать домой. Возможно, тебе будет интересно узнать, что я воссоединилась с твоим дядей. Побудила меня целесообразность. Твой дядя намеревается передать поместье Глоучмер государству и потому вернулся на Дьюкс-Гейт, где, как ты, вероятно, слышала, я живу вот уже пять лет. В послевоенные годы мне пришлось жить под его крышей с членами одной эзотерической центральноевропейской секты. Твой дядя даровал им — как выразились бы в колониях — право проживания, надеясь, без сомнения, вынудить меня вернуться на Кромвель-роуд или под кров моей сестры Дезирэ, с которой мы ссорились всю жизнь.

Прочие иммигранты-насельники были возвращены в соответствующие страны, но секта осталась. О характере ее можно составить достаточное представление по тому, что они умудрились перенести в бальный зал несколько валунов, что их церемонии начинались в полночь и проводились с антифонными криками, что положения их веры как будто воспрещали пользоваться водой и мылом, равно как и остригать волосы. Полгода назад они отбыли в Центральную Европу (я никогда не осведомлялась, куда именно), и я осталась полноправной хозяйкой особняка. Приказав его вымыть и выскоблить, я приготовилась к безмятежной жизни, но вообрази мое разочарование! Безмятежность оказалась невыносимой. Сдается, я приспособилась к гвалту и столпотворению по ночам. Я привыкла встречать на лестнице личности, более всего подходящие на роль грязных мелких пророков. Я уже не могла выносить тишину и ненавязчивое присутствие слуг. Коротко говоря, мне стало одиноко. А в одиночестве размышляешь над собственными ошибками. И я задумалась о твоем дяде. Неужели непостижимое способно наскучить? Сомневаюсь. Когда я вышла замуж за твоего дядю (ты, думаю, помнишь, что он тогда был атташе вашего посольства в Париже и частым гостем в доме моих родителей), я уже была вдовой, а потому не jeune fille.220 Я не требовала рая на земле, но в равной мере не предвидела абсурдных нелепиц. Предполагается, что по прошествии некоторого времени от супруга уже не ожидаешь невозможного. Если он держится осмотрительно, остаешься в неведении. И тем лучше. Можешь примириться. Но твой дядя незнаком с тактом или с осмотрительностью. Напротив, будь налицо интимные связи, о которых я, думается, намекнула, мне немедленно стало бы о них известно. Однако вместо второй или третьей demi monde221 мне пришлось иметь дело с — в порядке очередности — Цитаделями Армии спасения, приютами для индийских йогов, шабашами для изучения ритуалов вуду, короче — с тысячью и одной пустой и смехотворной навязчивой идеей. С ужасающей виртуозностью твой дядя обращался от учения христодельфийцев к практикованию нудизма. Его выходки, учитывая его почтенный возраст, становились все более возмутительными. Удовольствуйся он тем, что сам разыгрывает шута на потеху толпе, и оставь меня сокрушаться за него, я, вероятно, сумела бы смириться. Но нет, он потребовал моего участия.

Возьмем хотя бы историю с нудизмом. Вообрази, мне, урожденной де Футо, было предложено прогуляться в костюме Евы за лавровыми изгородями посреди Кентской пустоши. В таких обстоятельствах и после такого афронта я оставила твоего дядю в первый раз. Впоследствии и через разные промежутки времени я несколько раз возвращалась, но опять и опять меня отталкивали все новые маразматические причуды. Умолчу о его характере, о его страсти закатывать сцены, скажу лишь о его мелких, но угнетающих чудачествах. Последние, увы, стали достоянием гласности.

Тем не менее, моя дорогая Карлайл, как я уже писала, мы снова вместе в Дьюкс-Гейт. Я решила, что тишина стала невыносимой и что мне придется искать квартиру. И едва я приняла такое решение, доставили письмо от твоего дяди. Теперь он как будто заинтересовался музыкой и затесался в оркестр, в котором выступает на ударных инструментах. Он пожелал использовать большой бальный зал для репетиций, коротко говоря, он предлагал воссоединиться со мной в Дьюкс-Гейт. Я привязана к этому дому. Где твой дядя, там и шум, а шум стал для меня необходимостью. Я снизошла до согласия.

Также у меня поселилась Фелиситэ. С сожалением пишу, что она глубоко меня тревожит. Если бы твой дядя хотя бы в какой-то мере сознавал свой долг отчима, он, возможно, оказал бы какое-то влияние. Он же, напротив, игнорирует происходящее или относится снисходительно к привязанности, столь нежелательной, что я, мать, не могу заставить себя писать о ней более подробно. Могу только уповать, дражайшая Карлайл, что ты найдешь время навестить нас. Фелиситэ всегда уважала твои суждения. Серьезнейше надеюсь, что ты приедешь к нам в первый уик-энд следующего месяца. Твой дядя, полагаю, намерен сам тебе написать. Присоединяюсь к его просьбе. Какой отрадой будет снова увидеть тебя, моя милая Карлайл! Мне не терпится поговорить с тобой.

Твоя любящая тетя

От лорда Пастерн-и-Бэготт

его племяннице мисс Карлайл Уэйн

3, Дьюкс-Гейт

Итон-плейс

Лондон, ЮЗ1

«Дорогая Лайл!

Слышал, что ты вернулась. Твоя тетя сказала, что просила тебя навестить нас. Приезжай третьего, и мы побалуем тебя музычкой.

Твоя тетя снова живет со мной.

Твой любящий дядя

Выдержка из «Руки помощи», рубрики НФД в «Гармонии»

«Дорогой НФД!

Мне восемнадцать, и я неофициально обручена. Мой жених безумно ревнив, и его поведение представляется более чем странным и внушает страшную тревогу. Подробности прилагаю в отдельном конверте, поскольку он все-таки может это прочесть, и тогда такое начнется…

Прилагаю также пять шиллингов за особое ответное письмо „Разговор по душам“. Пожалуйста, помоги.

«Несчастное Дитя!

Позволь помочь тебе, если сумею. Помни, я говорю как мужчина, что, возможно, к лучшему, поскольку только мужской ум способен понять то странное самоистязание, что омрачает любовь к тебе твоего жениха и причиняет тебе столько горя. Поверь, есть только один путь. Ты должна проявить терпение. Ты должна доказать свою любовь открытой искренностью. Не уставай заверять его, что его подозрения беспочвенны. Оставайся безмятежной. Продолжай любить его. Испробуй толику подтрунивания, но если это не принесет плодов, перестань поддразнивать. Никогда не давай ему понять, что ты раздражена. Есть натуры столь тонкие и чувствительные, что обращаться с ними следует как с цветами. Им требуется солнце. За ними нужно ухаживать. Иначе их духовный рост прервется. Твой „Разговор по душам“ придет к тебе завтра».

Примечание к колонке НФД: НФД напишет вам особое личное письмо, по получении почтовым переводом суммы в пять шиллингов на «Разговор по душам», «Гармония», 5, Мейтерфэмильес-лейн, ВЦ2.

От мисс Карлайл Уэйн мисс Фелиситэ де Суз

Фрайерс-Пардон

Бэнем

Букс

«Дорогая Фэ!

Я получила довольно странное письмо от тети Силь, которая хочет, чтобы я приехала третьего. Что ты затеяла?

С любовью

От достопочтенного Эдварда Мэнкса

мисс Карлайл Уэйн

Харроу-Флэтс

Слоун-сквер

Лондон, ЮЗ1

«Дорогая Лайл!

Кузина Сесиль сказала, ты приглашена в Дьюкс-Гейт на уик-энд, в субботу, третьего. Я заеду за тобой в Бэнем. Ты знаешь, что она хочет женить меня на Фелиситэ? Сам я не слишком этого жажду и, по счастью, Фелиситэ тоже. Она по уши влюблена в одного сомнительного типа, который играет на аккордеоне в оркестре дяди Джорджа. Надо думать, на горизонте полномасштабный скандал a cause222, как сказала бы кузина Сесиль, оркестра и в особенности сомнительного типа, которого зовут Карлос как-то там. В нашей семье на полпути не останавливаются. Зачем ты уехала в чужие края? Я приеду около пяти в субботу.

С любовью

В рубрике светской хроники «Монограм»

«По слухам, выступление лорда Пастерн-и-Бэготта, ярого сторонника буги-вуги, вскоре можно будет услышать в некоем ресторане „неподалеку от Пиккадилли“. Лорд Пастерн-и-Бэготт, который, разумеется, женат на мадам де Суз (урожденной де Футо), с огромным пылом играет на барабанной установке. Он почтит своим участием оркестр, прославившийся такими известными исполнителями, как Карлос Ривера, и выступающий под руководством не кого иного, как непревзойденного Морри Морено, оба из „Метронома“. Кстати, на днях очаровательную мисс Фелиситэ (Фэ) де Суз, дочь леди Пастерн-и-Бэготт от первого брака, видели за завтраком a deux223 в „Тармаке“ с достопочтенным Эдвардом Мэнксом, который приходится ей двоюродным кузеном со стороны отчима».

От Карлоса Риверы мисс Фелиситэ де Суз

102, Бедфорд-Мэншнс

Остерли-сквер

Лондон, ЮЗ1

«Слушай, Чаровница!

Ты не можешь так со мной поступать. Я не английский достопочтенный То или лорд Се, чтобы сидеть смирно, пока моя женщина выставляет меня дураком. Нет уж. Со мной все или ничего. Я отпрыск древнего рода. Я не пускаю на мою территорию чужих, и я устал. Я очень и очень устал ждать. Больше я ждать не буду. Ты немедленно объявишь о нашей помолвке, или… финито! Понятно? Адье.

Телеграмма от мисс Фелиситэ де Суз мисс Карлайл Уэйн

«Дорогая всего святого приезжай слишком сложно и странно честное слово приезжай истинный cri de coeur224 уйма любви дорогая Фэ».

Телеграмма от мисс Карлайл Уэйн леди Пастерн-и-Бэготт

«Большое спасибо рада буду приехать шести субботу 3-го Карлайл».

Глава 2

Действующие лица собираются

I

Ровно в одиннадцать часов утра НФД вошел через черный ход в редакцию «Гармонии», расположенную по адресу Мейтерфэмильес-лейн, 5, ВЦ2, и, миновав коридор, поспешно юркнул в собственный отдельный кабинет. На двери белыми буквами значилось «НЕ ВХОДИТЬ, НФД». Он развязал шарф, которым тщательно укрывал рот и нос от тумана, и вместе с фетровой шляпой и пальто повесил его на крючок позади стола. Затем, надев очки с зелеными стеклами, задвинул на двери засов, отчего снаружи табличка на двери сменилась на «ЗАНЯТО».

Газ в камине горел жарко, и от жестяного блюдца с водой, поставленного перед ним, чтобы увлажнять воздух, вился пар. Снаружи окно было залеплено туманом — словно бы желтый полог опустился с той стороны стекла. Шаги прохожих казались совсем близкими, но невнятными, слышались приглушенный кашель и сдавленные голоса, какие и можно ожидать с узкой улочки туманным утром. НФД потер руки и, напевая себе под нос бравурную мелодию, уселся за стол и включил лампу под зеленым абажуром.

«Уютно», — с удовольствием подумал он. Свет играл в зеленых очках на столе — их он заменил на очки для чтения.

— Один, два, застегни сапожок, — пропел НФД пронзительным фальцетом и подтянул к себе проволочную корзинку с нераспечатанными письмами. — Три, четыре, постучи в калитку, — смешно пустил он петуха и вскрыл верхнее.

На стол выпала квитанция о почтовом переводе на пять шиллингов.

Дорогой НФД!

Мне кажется, я просто должна написать Вам и поблагодарить за отпадный «Разговор по душам», а он, должна признать, потряс меня до глубины души. Вы не могли бы с большим правом называть себя Наставником, Философом и Другом, правда, не могли бы. Я столько думала о том, что Вы мне написали, и меня мучит страшное любопытство, а какой же Вы в жизни. То есть если Вас увидеть и послушать. Думаю, голос у Вас довольно низкий («Вот идиотка», — пробормотал НФД), и уверена, вы высокого роста. Хотелось бы мне…

Он нетерпеливо пробежал следующие две страницы и задержался на заключительной части: «Я дико пыталась следовать Вашему совету, но мой молодой человек это что-то! Не могу не думать, как меня подбодрил бы разговор с вами. То есть не „по душам“ разговор, а с глазу на глаз. Но полагаю, это безнадежно запрещено, поэтому сойдет и еще на пятерку „Разговора по душам“». С той же размашистостью, с какой бежали по страницам слова, НФД один за другим бросал листки во вторую плетеную корзинку. Ну вот, слава Богу, и конец.

Полагаю, он дико приревновал бы, если бы узнал, что я Вам так запросто написала, но я чувствовала, что просто должна.

С благодарностью Ваша

Подтянув к себе блокнот, НФД с мгновение доброжелательно и рассеянно взирал на залепленное туманом окно, а после взялся за работу. Писал он бегло, вздыхая и бормоча себе под нос.

«Разумеется, я счастлив, — начал он, — что сумел помочь…» Фразы привычно бегло текли из-под его карандаша. «Относитесь к НФД как к дружелюбному призраку… пишите еще, если пожелаете… более обычного заинтересован… всяческой удачи и мое благословение…» Закончив, он приколол почтовую квитанцию к верхнему листу и все вместе переправил в третью корзинку, обозначенную «Разговор по душам».

Следующее письмо было написано твердой рукой на хорошей писчей бумаге. Разглядывая его, НФД склонил голову набок и даже присвистнул сквозь зубы.

Пишущей Вам исполнилось пятьдесят лет, и недавно она согласилась воссоединиться с мужем, который на год ее старше. Он эксцентричен до умопомешательства, но, разумеется, не подлежит медицинскому освидетельствованию. В настоящее время назревает семейный кризис, в котором он отказывается встать на единственный возможный путь, совместимый с его долгом отчима. Одним словом, моя дочь подумывает о браке, со всех точек зрения, помимо безрассудной влюбленности, катастрофическом. Если требуются дальнейшие подробности, я готова их предоставить, но, думаю, прилагаемые вырезки из газет за шестнадцатилетний период говорят сами за себя. Я не желаю публикации этого сообщения, но прилагаю почтовый перевод на пять шиллингов, которым, насколько я поняла, оплачивается письмо с личным советом.

Остаюсь и т. д.

Решительно отбросив письмо, НФД перешел к пачке газетных вырезок. «НА ПЭРА АНГЛИИ ПОДАН ИСК ЗА ПОХИЩЕНИЕ ПАДЧЕРИЦЫ», — прочел он. «ПЭР ПРАКТИКУЕТ НУДИЗМ». «СЦЕНА В ЗАЛЕ СУДА МЕЙФЭР». «ОПЯТЬ ЛОРД ПАСТЕРН». «ЛЕДИ ПАСТЕРН-И-БЭГОТТ ПОДАЕТ НА РАЗВОД». «ПЭР ПРОПОВЕДУЕТ СВОБОДНУЮ ЛЮБОВЬ». «ПОРИЦАНИЕ СУДЬИ». «ЛОРД ПАСТЕРН ПОДАЛСЯ В ЙОГИ». «ПЭР БУГИ-ВУГИ». «БЕСКОНЕЧНОЕ РАЗНООБРАЗИЕ».

НФД проглядел колонки под этими заголовками и, раздраженно фыркнув, начал писать воистину быстро. Он все еще был занят этим, когда, глянув на слепое окно, увидел, как из тумана, словно в полупроявленном негативе, выступают очертания чьего-то плеча. За ним последовал белый овал лица, чья-то ладонь распласталась по стеклу, а после сжалась, чтобы дважды стукнуть. Отперев дверь, НФД вернулся за свой стол. Минуту спустя в коридоре раздались шаги кашляющего от прогулки в тумане посетителя.

— Entrez!225 — крикнул НФД раздраженно, и посетитель вошел в комнату.

— Простите, что вам докучаю, — сказал он. — Я решил, что сегодня утром вы будете на месте. Дело в ежемесячной подписке в пользу фонда помощи. Нужна ваша подпись на чеке.

Развернувшись вместе с креслом, НФД молча протянул ему письмо леди Пастерн. Взяв листок, посетитель присвистнул, прочел и расхохотался.

— Вот это да! — вырвалось у него. — Вот это да, право слово!

— И еще вырезки из газет, — сказал НФД, протягивая стопку.

— Она, верно, в жутком состоянии! Но чтобы до такого дошло!

— Будь я проклят, но не понимаю, о чем вы.

— Простите. Конечно, никаких причин нет, но… Вы ответили?

— Колко.

— Можно взглянуть?

— Бога ради. Вот. Дайте мне чек.

Посетитель наклонился над столом, одновременно читая ответное письмо и нашаривая в нагрудном кармане бумажник. Он нашел чек и, не отрывая взгляда от страниц, положил его на стол. Только раз он поднял глаза и уже собрался было заговорить, но НФД был поглощен чеком, поэтому просто дочитал до конца.

— Сильно, — только и сказал он.

— Вот чек, — отозвался НФД.

— Спасибо.

Подпись на чеке была выведена мелкими, жирными и невероятно аккуратными буквами: «Н.Ф. Друг».

— Вам никогда не надоедает? — спросил вдруг гость, указывая на проволочную корзинку.

— Уйма интересного. Уйма разнообразия.

— Однажды вы можете заработать себе на голову чертовские неприятности. Это письмо, к примеру…

— Ха, чепуха, — бодро ответил НФД.

II

— Слушайте, — сказал Морри Морено, оглядывая свой оркестр. — Слушайте, мальчики, я знаю, играет он жутко, но ведь раз от раза все лучше. И будет вам, что с того, что он жутко играет? Сколько раз я вам говорил, важно-то вот что: он Джордж Сеттиньер, маркиз Пастерн-и-Бэготт, а для газет и шумихи — так просто гвоздь сезона. Да у газет и прочих снобов он так нарасхват, что все прочие воротилы из кожи вон лезут, кто первым поставит ему выпивку.

— И что с того? — сердито вопросил барабанщик.

— «Что с того»?! Сам себя спроси что. Слушай, Сид, ты в «Мальчиках» остаешься во-первых, во-вторых и до самого конца. Я плачу тебе по полной, как если бы ты играл по полной.

— Не в том дело, — возразил барабанщик. — А в том, что я буду выглядеть глупо, когда сойду посреди программы на гала-представлении. Я! Прямо тебе говорю, мне это не нравится.

— Ну послушай, Сид, послушай, мой мальчик. Ты ведь в афише, верно? Что я для тебя сделаю? Я же дам тебе собственный сольный номер. Я же вызову тебя к себе, к рампе, чтобы у тебя был звездный час, так ведь? Такого я ни для кого, мой мальчик, не устраивал. Это хорошо, так ведь? А когда перед тобой твой звездный час, стоит ли волноваться, что какому-то старикану захотелось выкладываться в твоем углу? Ну и что, что субботним вечером, так ведь всего полчасика.

— Напоминаю, — вмешался мистер Карлос Ривера, — что ты говоришь о джентльмене, который скоро станет моим тестем.

— Ладненько, ладненько, не кипятись, Карлос, не кипятись, мой мальчик! Вот так, вот так, — лопотал мистер Морено, сверкая своей прославленной улыбкой. — У нас все тип-топ. Все обсуждаемо, Карлос. Да ведь я и сам сказал, что раз от разу он играет все лучше. Он хорошо выступит. Конечно, куда ему до Сида, такое и подумать смешно. Но хорошо выступит.

— Как скажешь, — буркнул пианист. — Но что там про его собственный номер?

Мистер Морено развел руками.

— Ну да, мальчики, ну да, вот как дельце обстоит. У лорда Пастерна появилась мыслишка. Маленькая такая мыслишка по поводу композиции, которую он сочинил.

— «Крутой малый, крутой ствол»? — бросил пианист и тенором пропел лейтмотив. — Тоже мне номер! — добавил он без выражения.

— Ну же, полегче, Хэппи, не заводись. Пустячок, который сочинил его светлость, станет настоящим хитом, когда мы его раскрутим.

— Как скажешь.

— Вот именно. Я сделал оркестровку, и довольно броскую. Теперь слушайте. Его мыслишка, если ее верно подать, ух какая. В своем роде. Похоже, лорд Пастерн забрал себе в голову, что с этой своей музыкальной штучкой далеко пойдет. Сами понимаете. Малость крути за барабанами, малость крути с тарелками и круто разряди шестизарядный.

— Го-о-споди помилуй!!! — лениво протянул барабанщик.

— Идея в том, что ты, Карлос, выходишь к самой рампе и наяриваешь как бешеный. Воздух жжешь. За грань зашкаливаешь.

Мистер Ривера провел ладонью по волосам.

— Прекрасно. А потом?

— Идея лорда Пастерна в том, что ты звезда, ты публику заводишь, так на аккордеоне наяриваешь, чтобы чертям стало жарко, а на самом пике еще один прожектор высвечивает его. Он же сидит себе за барабанами в ковбойской шляпе, потом вдруг вскакивает, кричит «иппи-и-диии» и разряжает в тебя пистолет, а ты понарошку падаешь…

— Я тебе не акробат…

— Так или иначе, ты падаешь, а его светлость тогда задает жару, а потом мы переключаемся на марш «Похороны селедки» и свингуем во весь дух. Когда закончим, вы, мальчики, или кое-кто из официантов унесете Карлоса, но прежде я положу ему на грудь смешной такой веночек. Ну, — произнес, помолчав, мистер Морено. — Я не говорю, что идея чумовая, но может сработать. Это из рук вон, и потому вроде как неплохо.

— Ты говоришь, — спросил барабанщик, — что мы заканчиваем похоронным маршем? Я не ослышался?

— Сыгранным в манере Морри Морено, Сид, не забывай.

— Именно так он и сказал, мальчики, — вставил пианист. — Мы откланиваемся выносом трупа и приглушенной барабанной дробью. Заходите в «Метроном» на похоронный вечерок.

— Я решительно против, — возвестил вдруг мистер Ривера. Он грациозно встал. Костюм у него был голубино-серый, в довольно широкую розовую полоску, с подложными плечами невероятного размера. Общую картину дополняли бронзовый загар, волосы, которые, зачесанные ото лба и с ушей, лежали тугими набриолиненными барашками, безупречные зубы, крошечные усики и большие глаза навыкате. — Сама идея мне нравится, — продолжал он. — Она меня привлекает. Чуток жутковато, чуток странновато, но в целом что-то есть. Однако предлагаю маленькое изменение. Было бы гораздо лучше, если бы по завершении соло лорда Пастерна я выхватил пушку и застрелил его. Тогда его вынесут, а я всем покажу, что такое аккордеон. Так будет намного лучше.

— Послушай, Карлос…

— Повторяю, гораздо лучше.

Пианист подчеркнуто рассмеялся, и остальные хмыкнули.

— Предложи это лорду Пастерну, — посоветовал барабанщик. — Он же твой, черт побери, будущий тесть. Предложи, и посмотрим, что получится.

— Думаю, нам лучше сделать, как он говорит, Карлос, — сказал мистер Морено. — Правда лучше.

Мужчины стояли почти нос к носу. Выражение сердечности на лице мистера Морено было настолько привычным, что словно бы давно к нему приросло. Он вполне сошел бы за ловко сработанную куклу чревовещателя с бледным резиновым лицом, которое постоянно и непроизвольно складывалось в плутоватую гримасу. Невыразительные глазки с большими блеклыми радужками и огромными зрачками казались нарисованными. Куда бы он ни шел, когда бы ни открывал рот, его губы раздвигались, открывая зубы. Две глубокие бороздки прочертили пухлые щеки, кожа в уголках глаз собиралась складочками. Так час за часом он улыбался парам, которые медленно кружили мимо его пюпитра, улыбался и кланялся, и размахивал дирижерской палочкой, и снова раскачивался и улыбался. От таких усилий он обильно потел и иногда протирал лицо снежно-белым платком. А позади него каждый вечер его «Мальчики», облаченные в мягкие рубашки и подбитые ватином смокинги со стальными пуговицами-шипами и серебристыми клепками, напрягали мышцы и надували легкие, повинуясь нервическому подергиванию прославленной миниатюрной дирижерской палочки из черного дерева с хромированным кончиком, подаренной Морри одной титулованной дамой. «Мальчики Морри» вообще обильно использовали в «Метрономе» хром. Им поблескивали их инструменты, они носили наручные часы на хромовых браслетах, название оркестра сияло хромовыми буквами на рояле, выкрашенном алюминиевой краской, чтобы походило на хром. Над головами у «Мальчиков» гигантский метроном, подсвеченный разноцветными лампочками, мерно раскачивал свою огроменную стрелку с хромовым наконечником. «Хай-ди-хо-ди-о, — постанывал мистер Морено. — Гумп-глумп, джидди-идди, ходи-о-до». За это и за то, как он улыбался и раскланивался и управлялся со своим оркестром, правление «Метронома» платило ему сто фунтов в неделю, а уже из этой суммы он платил своим «Мальчикам». Его и «Мальчиков» — в расширенном составе — приглашали на благотворительные балы и иногда на частные танцевальные вечеринки. «Отличная вышла вечеринка, — говорили тогда, — был и Морри Морено, и все такое!» В своем пруду он был крупной рыбой.

И «Мальчики» у него были не мелкая рыбешка, все как один профессионалы. Он подбирал их, не жалея трудов, а критерием служило умение поднимать омерзительный и исключительно сложный гвалт, известный как «Манера Морри Морено». Они выбирались за сексуальную привлекательность и выносливость. Морри говорил: «Чем больше нравишься, тем больше должен выдавать на-гора». Кое-каких музыкантов он мог бы заменить без больших проблем: второго и третьего саксофониста, например, а еще малого за контрабасом, но пианист Хэппи Харт, барабанщик Сид Скелтон и аккордеонист Карлос Ривера были, как выражался Морри, «сливки, пальчики оближешь». И Морри снедала постоянная тревога, что вдруг, еще до того, как публика пресытится Сидом или Карлосом, один из них или все разом могут озлиться или еще чего и уйти от него в «Короли свинга», к «Парням Перси» или к «Бони Фэннегену и его весельчакам». А потому со своими «сливками» он всегда обходился осторожно.

Вот и сейчас он осторожничал с Карлосом Риверой. Карлос был ох как хорош. Его аккордеон заводил публику, а когда объявят о его помолвке с Фелиситэ де Суз, это станет крутым трамплином для «Морри и Мальчиков». Таких, как Карлос, еще поискать.

— Будет тебе, Карлос, — лихорадочно уговаривал Морри. — Слушай, у меня есть идея. Ха! Как тебе это? Пусть-ка его светлость стреляет в тебя, как хотел, да только промажет. Понимаешь? Он делает удивленное лицо, опять в тебя целится, опять стреляет, и так несколько раз подряд, а ты в ус не дуешь, наяриваешь свое крутое соло, и всякий раз, когда он стреляет, кто-то другой из «Мальчиков» делает вид, что убит, и выдает фальшивую ноту. Ха! Скажем, каждая следующая будет пониже да потише, а? А ты только улыбаешься и раскланиваешься сардонически, а сам жив-здоровехонек? Как насчет такого, мальчики?

— Н-у-у, — критически протянули «Мальчики».

— Такое возможно, — снизошел мистер Ривера.

— А вдруг он так разойдется, что сам себя застрелит и его унесут с венком на груди?

— Если кто-то другой прежде до него не доберется, — буркнул барабанщик.

— Или он отдаст мне пушку, и я в него выстрелю, но в обойме будет пусто, а он тогда пусть играет свой номер, после чего упадет в обморок и его вынесут.

— Повторяю, — сказал Ривера, — тут мне видится шанс. Нам незачем ссориться по такому поводу. Возможно, я сам поговорю с лордом Пастерном.

— Отлично! — воскликнул Морри и поднял крохотную дирижерскую палочку. — Просто прекрасно. Давайте, мальчики. Чего мы ждем? У нас репетиция или что? Где этот новый номер? Отлично! По счету… Все счастливы? Чудненько. Поехали.

III

— Карлайл Уэйн, — говорил Эдвард Мэнкс, — было тридцать лет, но она сохранила что-то от сорванца-подростка — не в речи, разумеется, которая была безмятежной и уверенной, но во внешности и манерах. Движения у нее были быстрые, пожалуй, мальчишеские, но плавные. У нее были длинные ноги, тонкие кисти и красивое худое лицо. Одежда выбиралась разумно-мудро и носилась элегантно, но к туалетам она не прилагала особых стараний и казалась хорошо одетой скорее волей случая, чем длительных размышлений. Она любила путешествовать, но ненавидела осматривать достопримечательности и сохраняла воспоминания о незначительных мелочах отчетливые, как карандашные наброски: официант, группа матросов, женщина в книжном киоске. Названия улиц или даже городов, где были подмечены эти лица, зачастую забывались, по-настоящему ее интересовали только люди. На людей у нее был глаз острый как игла, и она была весьма терпимой.

— Ее дальний кузен, достопочтенный Эдвард Мэнкс, — прервала Карлайл, — подвизался театральным критиком. Ему было тридцать семь, и внешность он имел романтическую, но не чрезмерно. Его профессиональная репутация задиры и грубияна усердно взращивалась, поскольку, хотя он и был обременен буйным темпераментом, по натуре своей был обходительного нрава.

— Ух ты! — отозвался Эдвард Мэнкс, поворачивая на Аксбридж-роуд.

— Он был немного сноб, но достаточно находчив, чтобы скрывать это обстоятельство под маской социальной неразборчивости. Он был холост…

— … поскольку питал глубокое недоверие к тем женщинам, которые открыто им восхищались…

— …и страх, что его отвергнут те, в ком он был не вполне уверен.

— А ты и впрямь остра как игла, знаешь ли, — смутился Мэнкс.

— Возможно, как раз поэтому я тоже осталась незамужней.

— Ничуть не удивлен. И тем не менее часто задаюсь вопросом…

— Меня неизменно тянет к возмутительным типам.

— Слушай, Лайл, сколько нам было, когда мы придумали эту игру?

— Рассказывать бульварные повести? Не в том поезде, когда возвращались с первых каникул у дяди Джорджа? Он тогда еще не был женат, значит, больше шестнадцати лет назад. Фелиситэ было только два, когда тетя Сесиль за него вышла, а сейчас ей восемнадцать.

— Выходит, тогда. Помню, ты начала, сказав: «Жил-был очень самодовольный, вздорный мальчишка по имени Эдвард Мэнкс. Его престарелый кузен, престранный пэр…»

— Даже в те дни дядя Джордж был лучшей темой, верно?

— Господи, да! А помнишь…

Они стали пересказывать друг другу памятные обоим смешные случаи с лордом Пастерн-и-Бэготтом. Они вспоминали его первую чудовищную ссору с супругой, внушительной француженкой большого самообладания, вышедшей за него вдовой с маленькой дочкой. Тогда, через три года после женитьбы, лорд Пастерн сделался приверженцем секты, практиковавшей крещение через полное погружение. Он хотел перекрестить падчерицу этим методом в застойной и заселенной угрями речушке, вяло протекавшей через его загородное поместье. Когда жена отказалась, он около месяца дулся, а затем, никого не предупредив, отплыл в Индию, где немедленно пал жертвой какой-то разновидности йоги, требовавшей самого болезненного и мучительного аскетизма. В Англию он вернулся, громогласно провозглашая, что все в мире есть иллюзия, а после тайком проник в детскую падчерицы, где попытался сложить младенческие членики в эзотеричные асаны, одновременно побуждая ребенка созерцать собственный пуп и произносить «Ом». Осмелившаяся возражать няня была уволена лордом Пастерном и возвращена на место его супругой. Последовала ужасающая ссора.

— Знаешь, а моя мама там была, — сказала Карлайл. — Предполагалось, что она любимая сестра дяди Джорджа, но она ничего не могла поделать. Пока они с тетей Сесиль и няней держали возмущенный совет в будуаре, дядя Джордж по лестнице для слуг выбрался из дома с Фелиситэ на руках и отвез ее на своей машине за тридцать миль в какой-то пансион йогов. Маме с тетей Сесиль пришлось обратиться в полицию, чтобы их разыскать. Тетя Сесиль предъявила обвинение в похищении.

— Тогда кузен Джордж впервые попал в газетные заголовки, — заметил Эдвард.

— Во второй раз это была колония нудистов.

— Верно. А третий едва не привел к разводу.

— Меня тогда тут не было, — отозвалась Карлайл.

— Ты вечно куда-то уезжаешь. Посмотри на меня — усердный журналист, которому следовало бы вечно путешествовать по дальним странам, а уезжаешь как раз ты. Помнишь, кузен Джордж увлекся доктриной свободной любви и пригласил в Глочмер несколько довольно странных женщин. Кузина Сесиль тут же отбыла с Фелиситэ, которой тогда уже исполнилось двенадцать, на Дьюкс-Гейт и подала на развод. Но, как выяснилось, любовь кузена Джорджа свободна лишь в том смысле, что он бесплатно читал бесчисленные лекции своим гостям, а после приказывал идти с миром и жить, руководствуясь ими. Поэтому дело о разводе провалилось, но не раньше, чем адвокаты и судьи насладились целой оргией острот, а пресса не выбилась из сил.

— А тебе не кажется, Нед, — спросила вдруг Карлайл, — что это наследственное?

— Его чудачества? Нет, все остальные Сеттиньеры как будто более-менее в здравом уме. Нет, мне думается, кузен Джордж просто фигляр. Эдакий монстр в самом милом смысле слова.

— Ты меня утешил. В конце концов, я его единокровная племянница, если можно так выразиться. Ты-то только по боковой, по женской линии.

— Это снобистский укол, дорогая?

— Хорошо бы ты просветил меня о нынешнем положении дел. Я получила несколько очень странных писем и телеграмм. Что затеяла Фелиситэ? Ты собираешься на ней жениться?

— Да будь я проклят! — с некоторым жаром отозвался Эдвард. — Это все кузина Сесиль выдумала. Когда у меня из-под носа увели квартиру, она предложила мне поселиться в Дьюкс-Гейт. Я жил там три недели, пока не нашел новую, и, разумеется, иногда водил Фэ в ресторан или потанцевать. Но теперь сдается, что приглашение было частью заговора, глубоко продуманного плана кузины Сесиль. Право же, она чересчур француженка, если понимаешь, о чем я. Она затеяла переговоры на высшем уровне с моей маман и говорила про dot226 Фелиситэ и как желанно, чтобы старые семьи выстояли. Все было ужасно по-прустовски. Моя мама, которая родилась в колониях и вообще не слишком любит Фелиситэ, не потеряла головы и до последней секунды сохраняла неприступное величие знати, а потом вдруг обронила вскользь, что никогда не вмешивалась в мои дела и ничуть не удивится, если я женюсь на секретарше общества «Сплоченных связей с Советским Союзом».

— Тетя Силь была потрясена?

— Она пропустила это мимо ушей как шутку в дурном вкусе.

— А как насчет самой Фэ?

— Ах, она вне себя из-за своего молодого человека. А он, позволь тебе заметить, пожалуй, самый гадкий образчик фальши, какой вообще можно встретить. Он искрится с ног до головы, и зовут его Карлос Ривера.

— Не надо быть таким зашоренным.

— Конечно-конечно, но погоди, пока его не увидишь. Он сильно упирает на ревность и называет себя отпрыском благородного испано-американского семейства. Я ни слову не верю, и, думаю, у Фелиситэ тоже зародились сомнения.

— Ты, кажется, писал, что он играет на аккордеоне?

— В «Метрономе», в джаз-банде Морри Морено. Он выходит в свет прожектора и раскачивается. Кузен Джордж собирается заплатить Морри баснословную сумму, чтобы тот позволил ему, кузену Джорджу, играть на барабанах. Так Фелиситэ и познакомилась с Карлосом.

— Она правда в него влюблена?

— По ее словам, безумно, но ей начинает приедаться его ревность. Из-за выступлений он сам с ней танцевать не может. Когда она приходит в «Метроном» с кем-то другим, он испепеляет их взглядами поверх аккордеона и корчит им рожи во время сольного номера. Если она ходит танцевать в другие клубы, он узнает от других музыкантов. Похоже, они довольно тесная корпорация. Разумеется, как дочь кузена Джорджа она привыкла к сценам, и тем не менее это начинает чуток действовать ей на нервы. Похоже, после переговоров с моей мамой кузина Сесиль спросила Фелиситэ, как она думает, может ли она меня полюбить, а Фелиситэ тут же мне позвонила спросить, не затеваю ли я какую глупость, и пригласила с собой на ленч. Покормили нас в «Тармаке» недурно, но какой-то идиот написал про нас в газете. Карлос прочел и за старое взялся с непревзойденным пылом. Он говорил про ножи и про то, что делает его семья со своими женщинами, когда те проявляют непостоянство.

— Фэ просто идиотка, — сказала, помолчав, Карлайл.

— Еще какая, моя милая Лайл, еще какая.

IV

Дом № 3 по Дьюкс-Гейт, Итон-плейс, был приятным георгианским строением элегантных, хотя и сдержанных пропорций. Фасад его производил впечатление замкнутости, что несколько смягчали полукруглое окно веером над крыльцом, несколько утопленных желобчатых арок и прекрасные двери. Само собой напрашивалось предположение, что это городской дом безмятежного богатого семейства, которое в предвоенную эпоху поселялось здесь в соответствующие месяцы и пунктуально оставляло его на попечение слуг под конец лета и в охотничий сезон. Дом ведущих размеренную жизнь, неторопливо праздных и ничем не примечательных людей, сказал бы кое-кто.

Эдвард Мэнкс высадил возле него кузину, передав ее багаж дворецкому в летах и напомнив, что они увидятся за обедом. Войдя в вестибюль, Карлайл с удовольствием заметила, что тут ничего не изменилось.

— Ее светлость в гостиной, мисс, — сообщил дворецкий. — Предпочитаете…

— Я пойду прямо туда, Спенс.

— Спасибо, мисс. Вы в желтой комнате, мисс. Я распоряжусь поднять туда багаж.

Карлайл последовала за ним в гостиную на втором этаже. Когда они поднялись на площадку, из-за дверей слева раздался ужасающий гвалт. После череды омерзительных диссонансных фраз саксофон зашелся протяжным воем, взвизгнул свисток, ударили тарелки.

— Радио наконец, Спенс?! — удивленно воскликнула, чтобы перекрыть какофонию, Карлайл. — Я думала, радиоприемники запрещены.

— Это оркестр его светлости, мисс. Они репетируют в бальном зале.

— Оркестр, — пробормотала Карлайл. — Я и забыла. Господи милосердный!

— Мисс Уэйн, миледи, — произнес на пороге Спенс.

Навстречу им в дальнем конце длинной комнаты поднялась леди Пастерн-и-Бэготт. Ей было пятьдесят лет, и для француженки она была высокой. Фигура ее отличалась внушительностью, волосы были несгибаемо уложены, платье достойно восхищения. Создавалось впечатление, что она заключена в призрачную, плотно прилегающую пленку, которая покрывала как ее одежду, так и волосы и не позволяла даже пылинки коснуться поверхности. В голосе слышался металл. Говорить она предпочитала с безупречной дикцией и сбалансированными фразами иностранки, которая прекрасно владеет английским, но его не любит.

— Моя дорогая Карлайл, — решительно сказала она и аккуратно клюнула племянницу в обе щеки.

— Дорогая тетя Силь! Как я рада вас видеть.

— Очаровательно, что ты приехала.

Карлайл подумала, что поздоровались они как персонажи в несколько устарелой комедии, но взаимное удовольствие однако было неподдельным. Они питали взаимную приязнь, извлекали непринужденное удовольствие из общества друг друга. «Что мне нравится в тете Сесиль, — сказала Карлайл Эдварду, — так это ее твердое нежелание позволять чему-либо выбить ее из колеи». В ответ он напомнил ей про редкие приступы ярости леди Пастерн, а Карлайл возразила, что эти вспышки служат своего рода выпускными клапанами и, вероятно, не раз спасали ее тетю от причинения того или иного физического ущерба лорду Пастерну.

Дамы сели у большого окна. Карлайл, пунктуально подавая ответы на вопросы и замечания в затеянном леди Пастерн разговоре, с удовольствием скользила глазами по неброской лепнине и филенкам красивых пропорций, по стульям, столам и шкафчикам, которые, хотя и соответствовали в точности той или иной эпохе, благодаря долгому соседству складывались в приятную гармонию.

— Им всегда нравилась эта комната, — сказала она теперь. — Приятно, что вы ее не изменили.

— Я ее защищала, — сказала леди Пастерн, — от самых яростных атак твоего дяди.

«Ага, — подумала Карлайл, — со вступлением покончено. Сейчас начнется».

— Твой дядя, — продолжала леди Пастерн, — за последние шестнадцать лет периодически пытался поместить сюда молитвенные колеса, латунных будд, тотемный столб и худшие эксцессы сюрреализма. Я выстояла и одержала верх. Однажды я велела расплавить серебряное изображение какого-то ацтекского божества. Твой дядя приобрел его в Мехико. Помимо его отвратительного вида у меня были все причины полагать, что оно подделка.

— Дядя Джордж не меняется, — пробормотала Карлайл.

— Правильнее было бы сказать, дорогое дитя, что он постоянен в своем непостоянстве. — Леди Пастерн сделала внезапный и неопределенный жест. — Нелепо даже пытаться его понять, — добавила она твердо, — а жить с ним решительно невозможно. Если отвлечься от нескольких незначительных формальностей — чистой воды помешанный. Увы, медицинскому освидетельствованию он не подлежит. Будь он болен и имей я на руках диагноз, уж я бы знала, что делать.

— Ах тетушка!

— Повторяю, Карлайл, я бы знала, что делать. Не пойми меня неправильно. Сама я смирилась. Я оделась броней. Я способна терпеть вечные унижения. Я умею пожимать плечами при виде его возмутительного фиглярства. Но когда затронута моя дочь, — сказала, выпячивая бюст, леди Пастерн, — об уступчивости не может быть и речи. Я ставлю на своем. Я иду в бой.

— А что именно затеял дядя Джордж?

— В том, что касается Фелиситэ, он замышляет катастрофу. Не смею надеяться, что тебе неизвестно о ее романе.

— Но…

— По всей очевидности, известно. Профессиональный джазмен, который, как ты, без сомнения, услышала, войдя в дом, сейчас находится по приглашению твоего дяди в бальном зале. Почти наверное Фелиситэ слушает, как он играет. Крайне неподходящий молодой человек, чья вульгарность… — Леди Пастерн осеклась, губы у нее дрожали. — Я видела их вместе в театре, — сказала она. — Это выходит за рамки всего мыслимого… Невозможно даже пытаться описать. Я в отчаянии.

— Мне так жаль, тетя Силь, — смущенно шепнула Карлайл.

— Я знала, что могу рассчитывать на твое сочувствие, милая девочка. Надеюсь, что могу заручиться и твоей помощью. Фелиситэ тебя любит и тобой восхищается. Разумеется, она тебе доверится.

— Но, тетя Силь…

Где-то в недрах дома загомонили голоса.

— Музыканты уходят, — поспешно сказала леди Пастерн. — Так называемая репетиция окончена. Еще минута, и появятся твой дядя и Фелиситэ. Карлайл, могу я заклинать тебя…

— По-моему… — с сомнением начала Карлайл и, услышав на площадке голос дяди, нервно встала.

Леди Пастерн с гримасой глубочайшей многозначительности положила руку на локоть племянницы. Карлайл почувствовала, как к горлу у нее подкатывает истерический смешок. Дверь открылась, и в комнату бойко вошел лорд Пастерн-и-Бэготт.

Глава 3

Предобеденное

I

Он был низеньким, не большое пяти футов семи дюймов, но такого компактного сложения, что не создавалось впечатления малорослости. Все в нем было щеголеватым, хотя и неброским: одежда, бутоньерка в петлице, тщательно зачесанные на уши волосы. Светло-серые с розоватым белком глаза смотрели проницательно и остро. Нижняя губа чуть выпирала вперед, а на скулах играли два четко очерченных пятна старческого румянца. Он живо вошел в комнату, наградил тремя быстрыми поцелуями племянницу и обратился к жене:

— Кто обедает?

— Мы с тобой, Фелиситэ, Карлайл, разумеется, и Эдвард Мэнкс. И я пригласила присоединиться к нам сегодня мисс Хендерсон.

— Плюс еще двое. Я пригласил Морено и Риверу.

— Это совершенно невозможно, Джордж, — спокойно ответила леди Пастерн.

— Почему?

— Помимо прочих соображений, которые я не удостою даже перечислением, для двух дополнительных гостей не хватит еды.

— Скажи, пусть откроют консервы.

— Я не могу принять этих лиц за обедом.

Лорд Пастерн свирепо ухмыльнулся.

— Прекрасно, Ривера поведет Фелиситэ в ресторан, а Морено останется с нами. Получится то же число обедающих, что и раньше. Как поживаешь, Лайл?

— Прекрасно, дядя Джордж.

— Фелиситэ не будет обедать вне дома с этой личностью, Джордж. Я этого не допущу.

— Ты не можешь им помешать.

— Фелиситэ учтет мои пожелания.

— Не будь идиоткой, — отрезал лорд Пастерн. — Ты на тридцать лет отстала от времени, моя дорогая. Дай девчонке волю, а на ноги она сама встанет. — Он помолчал, явно упиваясь придуманным афоризмом. — А ты ведешь себя так, что они рано или поздно от тебя сбегут. Кстати, лично я против такого не возражаю.

— Ты впал в маразм, Джордж?

— Половина женщин Лондона душу бы продали, лишь бы очутиться на месте Фелиситэ.

— Мексиканский оркестрант.

— Отлично устроившийся молодчик. Разбавит твою старую кровь. Это ведь Шекспир, так, Лайл? Насколько я понимаю, он из прекрасной испанской семьи. Идальго или что-то в таком роде, — добавил он неопределенно. — Малый из приличной семьи случайно оказался музыкантом, а ты его за это осуждаешь. Просто тошнит от такого снобизма. — Он повернулся к племяннице: — Я всерьез подумываю отказаться от титула, Лайл.

— Джордж!

— Относительно обеда, Силь. Ты можешь раздобыть для них чего-нибудь съестного или нет? Говори же.

Плечи леди Пастерн передернулись и поднялись. Она глянула на Карлайл, которой почудилось, что во взгляде тетушки блеснула хитрость.

— Прекрасно, Джордж, — изрекла леди Пастерн. — Я поговорю со слугами. Я поговорю с Дюпоном. Очень хорошо.

Лорд Пастерн ответил жене крайне подозрительным взглядом.

— Рад тебя видеть, Лайл, — сказал он, садясь. — Чем занималась?

— Работа в Греции. В фонде помощи голодающим.

— Если бы люди понимали основы диетологии, никакого голода вообще не было бы, — мрачно бросил лорд Пастерн. — Любишь музыку?

Карлайл ответила осторожно и вдруг поняла, что тетушка — напряженным взглядом и поднятием бровей — пытается сообщить ей нечто важное.

— А я всерьез ею увлекся, — продолжал лорд Пастерн. — Свинг. Буги-вуги. Джив. Нахожу, что как раз это не дает мне закиснуть. — Он застучал каблуками по ковру, захлопал в ладоши и гнусавым фальцетом затянул: — Бай-бай, бэйби. Пока, не горюй. Бай-бай, о бэйби, бай.

Открылась дверь, и вошла Фелиситэ де Суз, поразительно красивая молодая женщина с большими темными глазами, широким ртом и таким выражением тонкого лица, мол, сам черт ей не брат.

— Дорогая! — воскликнула она. — Ты просто рай во плоти! — Она с пылом расцеловала Карлайл.

Лорд Пастерн все еще хлопал и напевал. Подхватив мотив, падчерица понемногу начала вести, потом, вытянув палец и им размахивая, стала дирижировать. Они улыбнулись друг другу.

— У тебя очень даже мило получается, Джордж, — сказала она.

Карлайл задумалась, а какое впечатление сложилось бы у нее, будь она совершенно чужой в этом доме. Заявила бы она, как леди Пастерн, что ее дядя эксцентричен до умопомешательства? «Нет, — подумала она, — скорее всего нет. В нем есть какое-то пугающее здравомыслие. Он переполнен энергией, он говорит именно то, что думает, и делает именно то, что хочет делать. Но он — как карикатура на себя самого и не заглядывает дальше следующей минуты и ничего не делает наполовину. Впрочем, — размышляла Карлайл, — кому из нас не хотелось однажды сыграть на большом барабане?»

С жаром, показавшимся Карлайл неубедительным, Фелиситэ бросилась на софу подле матери.

— Ангел! — воскликнула она экспансивно. — Не будь такой гранд-дамой. Мы с Джорджем веселимся!

Выпростав руку, леди Пастерн встала.

— Мне нужно переговорить с Дюпоном.

— Позвони, пусть придет Спенс, — сказал ее муж. — Зачем тебе самой заходить на территорию слуг.

С превеликой холодностью леди Пастерн указала, что при нынешней нехватке продуктов те, кто желает сохранить услуги и добрую волю повара, не посылает ему в семь вечера записку о том, что к обеду будут еще двое. И вообще, вне зависимости от ее великого такта Дюпон скорее всего уволится.

— Он накормит нас обычным обедом, — возразил ее супруг. — Три перемены блюд от мсье Дюпона!

— Очень остроумно, — холодно ответила леди Пастерн. И на том удалилась.

— Джордж! — начала Фелиситэ. — Ты победил?

— Чертовски хотелось бы так думать! В жизни не слышал ничего нелепей. Попробуй пригласить на обед пару человек, и твоя мама разыгрывает из себя леди Макбет. Пойду приму ванну.

Когда он ушел, Фелиситэ с широким беспомощным жестом обратилась к Карлайл:

— Ну и жизнь, милочка! Каждую минуту пляшешь на краю вулкана, никогда не зная, будет ли извержение! Полагаю, ты уже все про меня слышала?

— Кое-что.

— Он безумно привлекателен.

— В каком смысле?

Фелиситэ с улыбкой тряхнула головой.

— От него со мной такое творится, ты, моя дорогая Лайл, даже вообразить себе не сможешь.

— Он, случаем, не ловелас, ну, из тех, что прыгают с цветка на цветок?

— Да прыгай он хоть как мячик в пинг-понге, а я и глазом не моргну. Для меня он просто рай, нет, самый настоящий рай.

— Ну же, Фэ, — пожурила Карлайл. — Все это я уже слышала. Где тут подвох?

Фелиситэ глянула на нее косо.

— О чем ты? Какой подвох?

— В твоих молодых людях всегда есть подвох, дорогая, когда ты ими так бредишь.

Встав, Фелиситэ медленно двинулась в обход комнаты. Закурив сигарету, она играла ею меж пальцами, обхватив при этом ладонью левой руки локоть правой. К тому же сама ее манера сделалась вдруг отстраненной.

— Когда англичане говорят «ловелас», — свысока пояснила она, — то неизменно подразумевают человека, в ком больше шарма и меньше gaucherie227, чем в среднем англичанине.

— Не могу с тобой не согласиться, но продолжай.

— Конечно, я с самого начала знала, что мама станет дьявольски упираться, — высокомерно заявила Фелиситэ. — C’la va sans dire.228 И не отрицаю, Карлос чуточку сложен. Слова «это сущий ад, но того стоит» довольно точно описывают ситуацию на данный момент. Но я этого боюсь, правда-правда. Как мне кажется.

— А мне нет.

— Да нет же. — Фелиситэ яростно затрясла головой. — Я обожаю скандалы. Я выросла на скандалах. Вспомни Джорджа. Знаешь, если честно, то, думаю, с Джорджем у меня больше общего, чем было бы с моим родным отцом. По всем рассказам, папа был чересчур range.229

— Тебе и самой чуточка упорядоченности не помешала бы, старушка. А в чем Карлос сложный?

— Ох, он ревнив, как любовник из испанского романа.

— Не читала ни одного испанского романа, если не брать в расчет «Дон Кихота», и, уверена, ты тоже. Что он делает?

— О Господи, все. Приходит в ярость и в отчаяние, посылает ужасные письма специальной почтой. Вот и сегодня я получила сущий бред a cause de…230 ну, a cause de на самом-то деле сущего пустяка.

Замолчав, она глубоко затянулась. Карлайл вспомнились сердечные излияния, которые обрушивала на нее по секрету Фелиситэ в те времена, когда училась в монастырской школе, по поводу, как она выражалась, «своих завихрений». Был учитель музыки, который, по счастью, отверг Фелиситэ, и студент-медик, который не отверг. Были братья других девочек и актер, которого она попыталась подстеречь на благотворительном утреннике. Был мужчина-медиум, которого нанял лорд Пастерн в свой спиритуалистический период, и прохиндей-диетолог. Собравшись с духом, Карлайл выслушала нынешнее излияние. По всему выходило: назревает крупный скандал — crise231, как выразилась Фелиситэ. Она чаще матери вворачивала французские словечки и любила в своих страшных горестях и бедах винить буйный гэльский темперамент.

— …на самом деле, — говорила Фелиситэ, — я даже улыбки ни одной живой душе не бросила, а он уже хватает меня за руки и награждает самым вопиющим взглядом, который начинается у подошв и поднимается к твоему лицу, а после отправляется в обратный путь. И дышит громко, сама знаешь как, — так и пыхтит носом. Не буду отрицать, в первый раз было довольно забавно. Но когда он прослышал про старину Эдварда, мне стало — и до сих пор, надо сказать, остается — не до шуток. И в дополнение ко всему crise.

— Как, еще один кризис? Но какой? Ты не объяснила…

Впервые вид у Фелиситэ сделался чуточку смущенный.

— Он нашел письмо, — выдавила она. — В моей сумочке. Вчера.

— Не хочешь же ты сказать, что он рылся в твоей сумочке? И Бога ради, какое письмо? Ну же, Фэ!

— Не сомневаюсь, тебе этого не понять, — высокомерно ответила Фелиситэ. — У нас был ленч, а у него кончились сигареты. Я отошла припудриться и сказала, пусть возьмет в моем портсигаре. Письмо зацепилось за портсигар, когда он его доставал.

— А он… не важно, что за письмо?

— Знаю, ты сейчас скажешь, что я сошла с ума. Это был черновик письма, которое я послала кое-кому. В нем немного говорилось о Карлосе. Когда я увидела у него в руке письмо, я была жутко потрясена. Я сказала что-то вроде: «Эй, тебе нельзя его читать», и тогда Карлос, разумеется, тут же его вскрыл. Он сказал: «Так».

— Что «так»?

— Само по себе «так». С ним такое бывает. Он латиноамериканец.

— Я думала такое «так» у немцев.

— Какая разница, меня оно все равно пугает. Я занервничала, начала лепетать, попыталась свести все к шутке, но он сказал, что либо может мне доверять, либо нет, а если может, то почему я не разрешаю ему прочесть письмо? Я совершенно потеряла голову и выхватила письмо, а он зашипел. Мы были в ресторане.

— Господи Боже!

— Ну да, знаю. Очевидно, он собирался поднять ужасный шум. И в результате самым лучшим, единственным выходом показалось отдать ему письмо. Я дала ему письмо с одним условием, что он не станет его читать, пока мы не вернемся в машину. Дорога домой была чудовищной. Просто чудовищной.

— Но можно спросить, что было в письме и кому оно было адресовано? Ты сбиваешь меня с толку, Фэ.

Последовало долгое неловкое молчание. Фелиситэ закурила новую сигарету.

— Ну же, — подстегнула наконец Карлайл.

— Так уж вышло, — надменно объявила Фелиситэ, — что оно было обращено к мужчине, которого я на самом деле не знаю и у которого я просила совета о нас с Карлосом. Профессионального совета.

— О чем ты! Он священник? Или юрист?

— Не думаю. Он написал мне премиленькое письмо, и мое было ответом на то, с благодарностью. Карлос, конечно же, решил, что я писала Эдварду. А самым худшим, с точки зрения Карлоса, было то место… со словами: «Полагаю, он дико приревновал бы, если бы узнал, что я вам так запросто написала…» Едва он это прочел, как прямо-таки ходуном заходил. Он…

Губы у Фелиситэ задрожали. Отвернувшись, она тоненьким голосом затараторила:

— Он ревел и бушевал и ничего не желал слушать. Это было убийственно. Ты и представить себе не можешь, каково это было. Он сказал, что я немедленно должна объявить о нашей помолвке. Он сказал, а не то он… Он сказал, что уедет и всему положит конец. Он дал мне неделю. У меня есть время до следующего вторника. Не больше. Я должна объявить о ней до следующего вторника.

— А ты не хочешь? — мягко спросила Карлайл. Увидев, как дрогнули плечи Фелиситэ, она подошла к ней. — В этом дело, Фэ?

Голос Фелиситэ дрогнул и надломился, она запустила руки в волосы.

— Не знаю я, чего хочу, — зарыдала она. — Лайл, я в такой переплет попала, так запуталась. Мне ужасно страшно, Лайл. Все так чертовски ужасно, Лайл. Мне страшно.

II

На протяжении военных лет и их изматывающих последствий леди Пастерн сохраняла неизменную церемонность. Ее редкие званые обеды по этой причине приобрели аромат ушедшей эпохи. И тем более потому, что, совершив подвиг превосходной хозяйственной стратегии, она исхитрилась сохранить в Дьюкс-Гейт штат обученной прислуги, пусть и несколько сократившийся. Надевая вечернее платье, бывшее в моде шесть лет назад, Карлайл размышляла, что если нехватка продуктов не отступит, ее тетя вскоре по праву будет относиться к тому же классу, что и легендарный русский аристократ, который с полнейшей невозмутимостью занимал почетное место за бесконечным банкетом из сухой корки и воды.

Она рассталась с Фелиситэ, которая все еще тряслась и бессвязно лепетала, на лестничной площадке.

— Ты увидишь его за обедом, — всхлипнула Фелиситэ. — Увидишь, о чем я говорю. — И с толикой вызова добавила: — И все равно, мне плевать, кто что думает. Если у меня беда и неразбериха, то самая упоительная на свете. А если я захочу из нее выпутаться, то не по тем причинам, какие мне навязывают. Это только потому, что… О Боже, ну и история!

На том Фелиситэ ушла в свою комнату и хлопнула за собой дверью. Совершенно очевидно, размышляла Карлайл, закончив накладывать макияж и закуривая сигарету, что несчастная девчонка вне себя от переживаний, а сама она, Карлайл на целый уик-энд превратится в своего рода буфер между Фелиситэ, ее матерю и ее отчимом. «Самое худшее, — раздраженно думала Карлайл, — что я их люблю и в конечном счете ввяжусь в серьезную ссору со всеми тремя разом».

Она спустилась в гостиную. Никого там не застав, она рассеянно прошла через площадку и, толкнув величественные двойные двери, заглянула в бальный зал.

Позолоченные стулья и музыкальные пюпитры стояли полукругом, как островок среди блеска начищенного паркета, перед ними высился рояль. На его опушенной крышке в сюрреалистическом несообразии были разбросаны несколько зонтов от дождя и от солнца. Подойдя ближе, она узнала среди них черно-белый, очень парижский зонт, с которым ее тетушка десять лет назад произвела фурор в Аскоте. Зонт, как ей помнилось, стал гвоздем туалетов в Королевской ложе, и его много фотографировали. Его преподнес леди Пастерн некий индийский посланник по случаю ее первого замужества, и с тех пор она его очень и очень берегла. Ручка была сделала в форме птичьей головы с рубиновыми глазками. Из этой головы уходило к спицам древко, чудовищно тонкое, многоступенчатое и обвитое платиновой проволокой. Пружинная застежка, открывающая и закрывающая зонт, и полая вставка, к которой она крепилась, были усеяны драгоценными камнями, что было довольно неудобно и в свое время погубило немало перчаток. Когда Фелиситэ была маленькой, ей иногда позволяли откручивать птичью голову и секцию с застежкой, что по какой-то причине неизменно доставляло ей огромное удовольствие. Взяв зонт, Карлайл его открыла и тут же поскорее закрыла снова, посмеявшись над собственной суеверностью. На табурете у рояля высилась стопа нотных листов, а по верхнему бежали сравнительно разборчивые каракули — программа концерта.

«Выступление в зале, — прочла она. — (1) Старые мелодии в новой обработке. (2) Скелтон. (3) Сэндра. (4) Крутой малый».

На дальнем конце полукруга стульев и чуть в стороне размещалась барабанная установка: большие барабаны, тамбурин, литавры, маракасы и кокосовые орехи. Карлайл осторожно тронула ногой педаль и нервно отрыгнула, когда грохнула пара тарелок. «Забавно было бы, — подумала она, — сесть и ка-а-ак вдарить. Интересно, каков дядя Джордж в деле!»

Она огляделась. Здесь состоялся бал по случаю ее первого выхода в свет, для этого бала ее родители сняли дом Пастернов. Как далеки теперь те довоенные годы! Карлайл заново населила призраками воспоминаний голую комнату и вновь ощутила до странности беззаботное веселье той ночи. Она чувствовала, как шнурок программки махрится под нервным давлением пальцев в перчатке. Она увидела написанные на программке имена и заново мысленно их перечитала — убористый шрифт списка погибших. Крестик напротив танцев до ужина был для Эдварда. «Я не одобряю, — сказал он тогда, точными движениями ведя ее в танце и говоря так беспечно, что она, как всегда, засомневалась в его намерениях. — Зачем там так красоваться, да и вообще все…» «Если тебе не весело…» «Да нет же, весело». И он завел один из их «романцев»: «В величественном бальном зале на Дьюкс-Гейт, в лондонском доме лорда Пастерна-и-Бэготта, среди звуков музыки и запаха оранжерейных букетов цветов…» А она вмешалась: «Юный Эдвард Мэнкс увлек свою кузину в водоворот танца». «Как чудесно», — думала она. Действительно было чудесно. Последний танец тоже достался Эдварду, и она испытывала разом усталость и радостное возбуждение, двигалась, словно парила в облаках, нет-нет, взаправду парила. «Доброй ночи, доброй ночи, было великолепно». Позднее, когда часы пробили четыре, наверху, в кровати, голова кружится от усталости, опьянение благодарностью ко всему миру за свое полнейшее счастье…

«Такая юная, — думала Карлайл, глядя на паркет и стены бального зала, — и такая далекая. Призрак Розы», — думала она, и музыкальная фраза вздохом положила конец воспоминаниям.

Ощущение того бала не повторилось, продолжения не последовало. Снова балы, где танцы распланированы заранее, роман-другой и письма от Эдварда, который уехал делать специальные репортажи из России. А потом война.

Отвернувшись, она снова перешла площадку, чтобы попасть в гостиную. Все еще никого. «Если не поговорю скоро с кем-нибудь, — думала Карлайл, — совсем впаду в уныние». Она нашла стопку иллюстрированных журналов и развернула их, думая, с чего бы фотографии людей, которые едят, танцуют или смотрят на что-то, чего на картинке нет, должны привлекать внимание.

«Леди Дартмур и мистер Джереми Триндл шутят на премьере „Все меньше и дороже“», «Мисс Пенелопа Сэнтон-Кларк серьезного мнения о ситуации в Сэндтауне. С ней внимательно рассматривает программу скачек капитан Энтони Барр-Барр». «В „Тармаке“: мисс Фелиситэ де Суз за серьезной беседой с мистером Эдвардом Мэнксом». «Неудивительно, — подумала Карлайл, — что тетя Сесиль считает, что они могли бы стать хорошей парой» — и отложила журнал подальше. На коленях у нее остался один последний: глянцевое издание, на обложке которого были изображены вершина холма, щедро усеянная цветами, и молодые люди примечательно цветущей комплекции, с самой что ни на есть радостью и благополучием взирающие на что-то неразличимое в оскорбительно голубом небе. Наверху обложки курсивом выгнулось название — «Гармония».

Карлайл перевернула несколько страниц. Вот ежемесячная рецензия Эдварда на прошедшие спектакли — едкая и проницательная, слишком уж хороша для такого дурацкого дешевого издания. Он говорил, что там очень хорошо платят. Вот статья о генетике «Консультанта „Гармонии“», после — сверхэмоциональный подвал о помощи голодающим, эту заметку Карлайл, сама в некотором роде эксперт, проглядела неодобрительно. Далее статья: «Жить лучась», которую она поскорее перелистнула, передернувшись. Потом статья на разворот, озаглавленная: «Преступление — дело выгодное», отличающаяся крайне цветистым слогом, но и исключительно прямолинейное и основанном на фактическом материале обвинение в адрес торговцев наркотиками. В статье откровенно и без экивоков приводились названия двух латиноамериканских фирм с обширными связями в Великобритании. Заметка редакции агрессивно призывала читателей поделиться сведениями, обещая полную защиту информаторам. А еще прямо-таки напрашивалась на иск о клевете и обещала продолжение. После шло несколько страниц о выходках и нарядах знаменитостей, а потом на центральном развороте Карлайл увидела заголовок на всю полосу:

«Рука помощи»

Спроси у НФД

(Наставник, Философ, Друг)

Карлайл проглядела текст. Тут приводились письма молодых женщин, просивших совета относительно помолвки и ухажеров, и молодых людей, искавших наставлений в выборе жен и работы. Вот замужняя женщина как будто была готова последовать указаниям неизвестного мудреца в деле исключительно личного свойства, а далее вдовец умолял эксперта о совете в вопросе о втором браке — с женщиной двадцатью годами его моложе. Карлайл уже собиралась перелистнуть страницу, когда ее взгляд привлекла фраза: «Мне восемнадцать, и я неофициально обручена. Мой жених безумно ревнив, и его поведение…»

Она прочитала до конца. Стиль был до крайности знакомым. И у журнала был такой вид, словно его часто открывали на этом развороте. В желобок между страницами забился пепел. Неужели Фелиситэ?.. Но подпись «Туте»! Могла ли Фелиситэ подписаться таким кошмарным псевдонимом? А если ее неизвестный корреспондент… Карлайл терялась в лабиринте догадок, от которых ее оторвал слабый звук: металлический щелчок. Она поднята глаза. Никто в комнату не вошел. Звук повторился, и она сообразила, что доносится он из кабинета дяди, небольшой комнаты, в которую вела дверь в дальнем конце гостиной. Увидев, что дверь приоткрыта, а свет горит, она вспомнила про неизменную привычку лорда Пастерна полчаса сидеть в кабинете перед обедом, медитируя над той очередной одержимостью, какая им владела в данный момент, и что он всегда любил, когда она к нему заходила.

Пройдя по длинному густому ковру, она заглянула в приоткрытую дверь.

Лорд Пастерн сидел у камина. В руках у него был револьвер, который он сосредоточенно заряжал.

III

Несколько мгновений Карлайл медлила. Потом голосом, который ей самой показался чуточку визгливым, спросила:

— Что это ты задумал, дядя Джордж?

Он вздрогнул, и револьвер выскользнул у него из рук и едва не упал.

— Привет, — сказал он, перехватывая поудобнее револьвер. — Я думал, ты про меня забыла.

Войдя, она села подле него.

— Ты готовишься к нападению взломщиков?

— Нет. — Он наградил ее взглядом, который Эдвард как-то назвал плотоядным, и добавил: — Хотя можно и так сказать. Я готовлюсь к моему великому выходу. — Он дернул рукой в сторону столика у своего локтя. Карлайл увидела на блестящей столешнице несколько патронов. — Как раз собираюсь вынуть пули, — объяснил лорд Пастерн, — чтобы холостые были. Люблю сам обо всем позаботиться.

— Но что это за великий выход?

— Увидишь сегодня вечером. Вы с Фелиситэ приглашены. Хорошо бы получилась вечеринка. Кто твой избранник?

— У меня его нет.

— Почему?

— Спроси себя.

— Слишком уж ты сдержанна, деточка. Не удивлюсь, если у тебя одна из тех штук… Эдип и все такое. Я залез, знаешь ли, в психологию, когда интересовался совместимостью в браке.

Вставив в глаз монокль, лорд Пастерн пошел к письменному столу, где начал рыться в ящиках.

— А что сегодня намечается?

— Особый, расширенный гала-концерт в «Метрономе». Я играю. Выступление в зале в одиннадцать часов. Мое первое появление на публике. Морри меня нанял. Очень мило с его стороны, правда? Ты получишь удовольствие, Лайл.

Он вернулся с ящиком, доверху полным самыми странными предметами: тут были куски проволоки, лобзик, бритвенные лезвия, огарки, столярные ножи, старые фотографии, детали электромотора, тюбик замазки, какие-то мелкие инструменты и огромное количество шпатлевки в вощеной бумаге. Карлайл прекрасно помнила этот ящик. Его содержимое служило ей утешением в дождливые дни детских визитов. Из всякой всячины в нем лорд Пастерн, который был очень сноровист в таких мелочах, умел мастерить кукол, мухоловки и крошечные кораблики.

— Думаю, — сказала она, — мне почти все в твоей коллекции знакомо.

— Вот этот револьвер мне подарил твой папа, — заметил лорд Пастерн. — Он один из пары. Твой папа заказал их своему оружейнику, чтобы к ним подходили особые патроны. Терпеть не мог перезаряжать после каждого выстрела, как делаешь с тарными пистолетами, сама понимаешь. Они обошлись ему в круглую сумму, знаешь ли. Мы с ним всегда стреляли. Однажды он вырезал свои инициалы на рукояти вот этого. Мы едва не разругались из-за того, какой лучше стреляет, и решили вопрос стрельбой. Вот посмотри.

Она осторожно взяла револьвер.

— Ничего не вижу.

— Тут где-то есть лупа. Посмотри под предохранителем.

Порывшись в ящике, Карлайл нашла линзу.

— Надо же, — протянула она. — И правда, инициалы. С.Д.У.

— Мы был отличными стрелками. Всю пару он завещал мне. Второй лежит в футляре где-то в столе.

Достав пинцет, лорд Пастерн взял один патрон.

— Так-так, молодого человека у тебя нет, — продолжал он, возвращаясь к прежней теме. — Тогда позовем Неда Мэнкса. Это порадует твою тетю. Нет смысла звать кого-то еще для Фэ. Карлос подойдет.

— Дядя Джордж, — рискнула спросить Карлайл, пока он возился со своей задачей, — ты одобряешь Карлоса? Правда?

Лорд Пастерн хмыкнул и забормотал невнятно. Она уловила обрывки фраз: «…идти собственным путем… своя судьба… неправильно браться за дело».

— Он чертовски хороший аккордеонист, — сказал он вдруг громко и несколько туманно добавил: — Лучше бы они предоставили все мне.

— Что он собой представляет?

— Увидишь через минуту. Я знаю, что делаю, — сказал лорд Пастерн, закручивая конец патрона, из которого извлек пулю.

— Тогда ты, кажется, единственный. Он ревнив?

— Слишком долго ей потакали. Это ее приструнит, да оно и к лучшему.

— А ты не слишком много делаешь холостых патронов? — безо всякой цели спросила Карлайл.

— Мне нравится их делать. Никогда не знаешь наперед, как обернется. Скорее всего меня уйму раз попросят повторить мой номер. Надо заранее подготовиться.

Подняв глаза, он увидел журнал, который Карлайл все еще держала в руках.

— Так и думал, что подобное тебе по вкусу. — Лорд Пастерн ухмыльнулся.

— Выписываешь, милый?

— Твоя тетя выписывает. Там уйма всего полезного. Они не боятся говорить, что думают. Видела их статью про торговлю наркотиками? И факты приводят, и имена, а если кому не нравится, пусть заткнется. Полиция, — неопределенно добавил лорд Пастерн, — ни на что не годна. Напыщенные неумехи. Узколобые посредственности. А Нед, — добавил он, — пишет рецензии.

— Может, он и НФД заодно, — весело отозвалась Карлайл.

— Мозги у парня есть. — Лорд Пастерн так пугающе хмыкнул, что Карлайл подпрыгнула от неожиданности. — Уйма здравого смысла у этого малого.

— Дядя Джордж, — внезапно вопросила Карлайл, — ты, случайно, не знаешь, Фэ когда-нибудь обращалась к НФД?

— Знал бы, ни словечком не обмолвился, дорогая. А как иначе?

Карлайл покраснела.

— Нет, конечно, не обмолвился бы, если бы она сказала тебе по секрету. Вот только Фэ обычно не способна держать что-то при себе.

— Так спроси ее. Она могла и похуже чего выкинуть.

Лорд Пастерн уронил две извлеченные пули в корзину для бумаг и вернулся к столу.

— Я тут сам пописывал, — сказал он. — Посмотри, Карлайл.

Он протянул племяннице нотный лист. Мелодия была записана со множеством помарок, а ниже нотных линеек шли слова. «Крутой малый, — прочла Карлайл. — Жесток наш малый? Наш крутой малый со своим акко-о-орде-о-о-оном? Стреляет как играет и всех побивает. Стреляет как играет, а стреляет, чтоб убить. Хайд-о-хай. Йи-ип. Ходе-ить. Йи-ипп. Стреляй, малый, стреляй, с тобой мы сочте-е-емся. Крутой малый, крутой у нас он и его аккордео-о-он. Бу-бу-бу».

— Умно, а? — самодовольно спросил лорд Пастерн.

— Поразительно, — пробормотала Карлайл и была избавлена от необходимости дальнейших комментариев голосами в гостиной.

— Это «Мальчики», — бодро сказал лорд Пастерн. — Идем.

«Мальчики» были в рабочих смокингах — заметное одеяние, похожее на униформу, поскольку смокинги были двубортными, с хромовыми пуговицами и серебряными заклепками и отворотами. Сильно обуженные рукава позволяли увидеть значительную часть манжеты. Более высокий из двух мужчина, чью бледность только подчеркивали одутловатость и полнота, завидев хозяина, просиял и бросился к нему.

— Так-так-так! — кричал. — Только посмотрите, кто у нас тут!

Но внимание Карлайл было приковано к его спутнику. В голове у нее вихрем закружили воспоминания об экспертах по части танго, о киношных псевдозвездах с мундштуками и в двухцветных туфлях, о затянутых в корсеты женщинах, упорно ковыляющих по танцзалам в цепкой хватке мужчин намного их моложе…

— …и мистер Ривера… — говорил тем временем ее дядя.

Карлайл высвободила руку из медвежьей хватки мистера Морено, и тут же ей поклонился мистер Ривера.

— Мисс Уэйн, — произнес молодой человек Фелиситэ, Карлос.

Распрямился он изящно и наградил ее взглядом автоматического восхищения.

— Очень мил, — объявил мистер Морри Морено, указывая на маленькое полотно Фрагонара над каминной полкой. — Боже ты мой, он прекрасен, Карлос. Изыскан.

— В гасиенде моего отца, — изрек мистер Ривера, — есть картина, которая живо встает перед мысленным взором при виде этой. Упоминаемая мной картина — портрет одного моего предка по отцовской линии. Это оригинал, настоящий Гойя. — И пока Карлайл недоумевала, как картина Фрагонара могла напомнить мистеру Ривере о Гойе, он повернулся к Карлайл: — Вы, конечно же, бывали в Аргентине, мисс Уэйн?

— Нет, — сказала Карлайл.

— О, вы непременно должны поехать. Она покажется вам ужасно привлекательной. Кстати, гостям бывает трудновато увидеть нас изнутри, такими, какие мы есть. Испанские семьи очень закрытый круг.

— О!

— О да. Одна моя тетя, дона Изабелла да Мануэлос-Ривера, говаривала, что наша — это единственная уцелевшая аристократия. — Подавшись к лорду Пастерну, он музыкально рассмеялся. — Но конечно же, она не бывала в одном очаровательном доме на Дьюкс-Гейт, в Лондоне.

— Что? Я прослушал, — рассеянно отозвался лорд Пастерн. — Ах да, Морено, по поводу сегодняшнего вечера…

— Сегодняшний вечер, — прервал, улыбаясь от уха до уха мистер Морено, — у нас в кармане. Они на уши встанут, лорд Пастерн. Не волнуйтесь нисколечко из-за сегодняшнего вечера. Все будет чудненько. Вы, разумеется, придете, мисс Уэйн?

— Ни за что не пропущу, — пробормотала Карлайл, не зная, куда деваться от такого чересчур уж рьяного внимания.

— О стволе я позаботился, — живо сказал ее дядя. — Пять обойм холостых, понимаете ли. Что касается зонтов…

— Вы любите музыку, мисс Уэйн? — спросил Карлос и всем телом подался к ней. — В полночь, когда в воздухе витает аромат магнолии… О, чудесные ночи музыки. Конечно, вам покажется странным, что я… — пожав плечами, он понизил голос, — играю в танцевальном оркестре. В таком чудовищном костюме! Здесь, в Лондоне! Ужасно, верно?

— Не понимаю, что тут ужасного.

— Полагаю, — вздохнул мистер Ривера, — я, что у вас называется, сноб. Бывают времена, когда мне это кажется почти невыносимым. Но мне нельзя так говорить. — Он глянул на мистера Морено, с головой погрузившегося в беседу с их хозяином. — Золотое сердце, — шепнул он. — Джентльмен от природы. Мне не стоит жаловаться. Какими серьезными мы вдруг заделались, — добавил он игриво. — Не прошло и двух минут с нашей встречи, а я уже вам доверился. Вы simpatico232, мисс Уэйн. Но конечно же, вам говорили это раньше.

— Никогда, — твердо отрезала Карлайл и обрадовалась, увидев, как входит Эдвард Мэнкс.

— Привет, Нед, — подмигнул ему лорд Пастерн. — Рад тебя видеть. Ты знаком…

Карлайл услышала, как мистер Ривера втянул в себя воздух с внушительным шипением. Мэнкс, махнув мистеру Морено, подошел с приятной улыбкой и протянутой рукой.

— Мы не встречались, мистер Ривера, — сказал он, — но по крайней мере я один из ваших поклонников в «Метрономе». Будь что-то способно научить меня танцевать, уверен, это был бы ваш аккордеон.

— Рад познакомиться, — процедил мистер Ривера и повернулся спиной. — Я говорил, мисс Уэйн, — продолжал он, — что всей душой верю в первые впечатления. Едва нас представили…

Карлайл посмотрела мимо него на Мэнкса, который застыл как вкопанный. При первой же возможности она обошла мистера Риверу и встала с ним рядом. Мистер Ривера удалился к камину, перед которым встал с отстраненным видом, напевая себе под нос. И тут же его взял в оборот лорд Пастерн. Мистер Морено присоединился к ним со всеми проявлениями ошеломляющей сердечности.

— Относительно моего номера, Карлос. Я говорил Морри…

— Изо всех чертовски грубых… — забормотал Мэнкс.

Взяв его под руку, Карлайл его увела.

— Он просто ужасен, Нед. Фелиситэ, наверное, выжила из ума, — поспешно шепнула она.

— Если кузен Джордж считает, что я буду стоять и смотреть, как меня оскорбляет чертов даго в карнавальном костюме…

— Бога ради, не впадай в ярость. Лучше посмейся.

— Ха-ха-ха…

— Так-то лучше.

— Он скорее всего плеснет мне в лицо шерри. Какого дьявола я спрашивал, будет ли он. О чем только думает кузина Сесиль?

— Это все дядя Джордж… замолчи. Идут дамы.

По пятам за леди Пастерн, облаченной во все черное, следовала Фелиситэ. Взаимные представления хозяйка дома стерпела с ужасающей вежливостью. Мистер Морено удвоил сердечность. Мистер Ривера имел вид человека, который расцветает лишь присутствии великих мира сего.

— Я так рад, что мне наконец выпала честь, быть представленным, — начал он. — Я столько слышал от Фелиситэ о ее матушке. И мне кажется, у нас, возможно, найдется немало общих друзей. Возможно, леди Пастерн, вы помните одного моего дядю, который, думаю, много лет назад занимал какой-то пост в нашем посольстве в Париже. Сеньор Алонза да Мануэлос-Ривера.

Леди Пастерн взирала на него безо всякого выражения.

— Не помню, — холодно ответствовала она.

— В конце концов, это было так давно, — галантно продолжил он, на что леди Пастерн бросила на него изумленный взгляд и отошла к Мэнксу.

— Дорогой Эдвард, — сказала она, подставляя щеку. — Мы так редко тебя видим. Это такая радость.

— Спасибо, кузина Сесиль. И для меня тоже.

— Мне бы хотелось с тобой посоветоваться. Ты ведь простишь нас, Джордж? Мне очень хочется знать мнение Эдварда о моей petit-point.233

— Оставьте меня наедине, — похвалялся Мэнкс, — с petit-point.

Взяв под руку, леди Пастерн увела его к рабочему столику. Карлайл увидела, как Фелиситэ направилась к Ривере. Очевидно, она вполне держала себя в руках: приветствие ее было довольно официальным, зато к Морено и своему отчиму она повернулась от Риверы с видом самым что ни на есть заговорщицким.

— Кто готов со мной поспорить, что я не смогу угадать, о чем вы, умники, разговаривали?

Мистер Морено немедленно сделался сама веселость.

— Ах, мисс де Суз, вы слишком уж нам осложнили пари. Боюсь, вы чересчур много о нас знаете. Разве нет, лорд Пастерн?

— Меня беспокоят зонтики, — капризно гнул свое лорд Пастерн, и Морено и Фелиситэ заговорили разом.

Карлайл пыталась составить хотя бы какое-то мнение о Ривере, и никак не могла. Он влюблен в Фелиситэ? Если да, то была ли его ревность к Мэнксу искренней, а потому пугающей страстью? Или же он авантюрист до мозга костей? Неужели возможно, что он взаправду тот, за кого себя выдает? Неужели возможно, чтобы кто-то был настолько фальшивым, как мистер Ривера? И мыслимо ли подумать, что манеры отпрысков знатных испано-американских родов так сильно отдавали голливудскими стереотипами? У нее разыгралось воображение, или его оливковые щеки действительно стали чуточку бледнее, когда он стоял и смотрел на Фелиситэ? Слабый тик, мельчайшее подергивание мышцы у него под левым глазом взаправду непроизвольное или, как остальное в нем, наигрыш? И пока догадки одна за другой проносились и роились у нее в голове, к ней подошел мистер Ривера собственной персоной.

— Ах, вы так серьезны! — воскликнул он. — Хотелось бы знать почему. В моей стране есть поговорка: «Женщина бывает серьезной по одной из двух причин: она вот-вот влюбится, или она уже влюблена без надежды на взаимность». А поскольку второе немыслимо, я спрашиваю себя: кому эта милая леди вот-вот отдаст свое сердце?

Карлайл подумала: «А мне интересно, не на эту ли фразу клюнула Фелиситэ?» — но вслух сказала:

— Боюсь, ваша пословица за пределами Южной Америки неприменима.

Он рассмеялся, словно она произнесла гениальную остроту, и запротестовал, мол, ему лучше знать, честное слово, лучше. Карлайл поймала обращенный на них бесцветный взгляд Фелиситэ и, быстро повернувшись, удивилась точно такому же выражению на лице Эдварда Мэнкса. Ее охватывала все более острая неловкость. От мистера Риверы было никак не избавиться. Его лесть и лукавое подшучивание набирали обороты с прямо-таки непристойным напором. Он восхищался платьем Карлайл, ее скромными драгоценностями, ее прической. Самое безобидное его замечание было произнесено в такой убийственной манере, что тут же приобрело оттенок непристойного комплимента. Смущение перед такими эксцессами быстро уступило место раздражению, когда она увидела, что, расточая ей множество растапливающих душу взглядов, мистер Ривера одновременно внимательно следил за Фелиситэ. «Будь я проклята, — подумала Карлайл, — если позволю, чтобы ему сошла с рук эта пакость». Выбрав подходящий момент, она улизнула к тете, которая увела Эдварда Мэнкса в дальний конец комнаты, где шептала анафемы прочим своим гостям. Когда Карлайл подошла, Эдвард как раз пустился в неловкие протесты.

— …но, кузина Сесиль, честно говоря, думаю, я мало что могу поделать. Я хотел сказать… А, это ты, Лайл, наслаждалась оргией латиноамериканских словесных ласк?

— Не слишком, — ответила Карлайл, склоняясь над тетиной вышивкой. — Какое чудо! Как вам такое удается?

— Я подарю тебе ее на вечернюю сумочку. Я говорила Эдварду, что сдаюсь на его милость и, — добавила штормовым шепотом леди Пастерн, — твою, моя дорогая девочка. — Она повыше подняла вышивку, словно чтобы ее рассмотреть, и они заметили, как ее пальцы бесцельно шарят по стежкам.

— Вы же оба видите эту отталкивающую личность. Заклинаю вас… — Ее голос прервался. — Смотрите, — шепнула она, — вот сейчас смотрите. Посмотрите на него.

Карлайл и Эдвард тайком взглянули на мистера Риверу, который как раз вставлял сигарету в нефритовый мундштук. Он поймал взгляд Карлайл, но не улыбнулся, а залоснился под взглядами словно бы от высочайшей похвалы. Его глаза расширились. «Где-то он вычитал, — подумала она, — про джентльменов, которые умеют раздевать дам взглядом». Она услышала, как Мэнкс вполголоса выругался, и с удивлением отметила, что сама довольна этому обстоятельству. Мистер Ривера направился к ней.

— О Господи! — пробормотал Мэнкс.

— А вот и Хенди, — громко возвестила леди Пастерн. — Она с нами обедает. Я совсем забыла.

Дверь в дальнем конце комнаты открылась, и внутрь тихонько вошла просто одетая женщина.

— Хенди! — эхом откликнулась Карлайл. — Я забыла про Хенди. — И поспешно направилась к ней.

Глава 4

За обедом и после него

I

Мисс Хендерсон была гувернанткой Фелиситэ и осталась в семье после того, как девочка выросла, заняв пост на полпути между компаньонкой и секретарем Фелиситэ и ее матери разом. Карлайл называла ее контролером дома и знала, что множество раз та совершала буквально невозможные подвиги, подразумеваемые этим титулом. Это была седоватая женщина лет сорока пяти приятной, но ничем не примечательной наружности и с безмятежным голосом. Карлайл, которая ее любила, часто удивлялась ее верности этому бурному семейству. Для леди Пастерн, которая всех людей разносила по аккуратному ранжиру, мисс Хендерсон была, без сомнения, служащей с большим тактом и прекрасными манерами, чье присутствие на Дьюкс-Гейт необходимо для ее собственного душевного спокойствия. Мисс Хендерсон занимала собственные комнаты на верхнем этаже, где обычно принимала пищу в одиночестве. Однако иногда ее приглашали на ленч или обед с семьей — либо потому что не явилась какая-нибудь гостья, либо потому что хозяйка дома полагала уместным время от времени таким образом подчеркнуть ее положение. Она редко выходила из дома, и если имела интересы или связи вне его, Карлайл о них ничего не слышала. Она прекрасно приспособилась к своей изоляции и, если ее когда-либо терзало одиночество, никоим образом не давала этого понять. Карлайл полагала, что мисс Хендерсон имеет влияние на Фелиситэ больше кого-либо другого, и теперь ей показалось странным, что леди Пастерн не упомянула о ней сразу же как о возможном заслоне против мистера Риверы. Впрочем, семья не часто вспоминала про Хенди, если только не могла найти ей для чего-нибудь применения. «Да и я тоже, — виновато подумала Карлайл, — хотя и так ее люблю, забыла о ней справиться». И из-за этого упущения тем теплее ее приветствовала:

— Как я вам рада, Хенди! Сколько мы не виделись? Четыре года?

— Думаю, чуть больше трех.

Как это похоже на Хенди! Она во всем была незаметно аккуратной и точной.

— Ты ничуть не изменилась, — сказала Карлайл, нервно сознавая, что прямо у нее за спиной маячит мистер Ривера.

Леди Пастерн ледяным тоном их представила. Мистер Морено кланялся и бросал улыбки с коврика у камина, а мистер Ривера, стоя рядом с Карлайл, произнес:

— Ну да, конечно, мисс Хендерсон, — и вполне мог бы добавить: «Гувернантка, я полагаю».

Мисс Хендерсон сдержанно поклонилась, и Спенс объявил, что обед подан.

Общество расселось за круглым столом — озерцо света в полной теней столовой. Карлайл оказалась между своим дядей и Риверой. Напротив нее, между Эдвардом и Морено, сидела Фелиситэ. Леди Пастерн, справа от Риверы, сперва сносила его реплики с ужасающей любезностью — вероятно, подумала Карлайл, чтобы дать Эдварду Мэнксу, другому своему соседу, свободу рук с Фелиситэ. Но поскольку мистер Морено совершенно игнорировал мисс Хендерсон, сидевшую справа от него, а всю свою искрометность обратил на все ту же Фелиситэ, этот маневр обернулся недейственным. Через несколько минут леди Пастерн завела с Эдвардом разговор, показавшийся Карлайл весьма зловещим. Она улавливала лишь обрывки, поскольку Ривера возобновил свою тактику нахрапа и блеска. Подход у него был очень простой. Он почти спиной повернулся к леди Пастерн, наклонился к Карлайл так близко, что ей видны стали поры его кожи, заглянул ей в глаза и — со множеством инсинуаций — противоречил всему, что бы она ни сказала. Об убежище в разговоре с дядей нечего было и мечтать, поскольку лорд Пастерн погрузился в раздумья, из которых выныривал время от времени, лишь чтобы бросить замечание невпопад, ни к кому, в сущности, не обращаясь, а на еду набрасывался со свирепым пылом, уходившим корнями в его период «Назад к природе». Застольные манеры у него были вопиюще и намеренно омерзительные. Он жевал с открытым ртом, оглядываясь вокруг точно хищник, у которого грозят отобрать добычу, к тому же жевал, не переставая говорить. Спенсу и слуге, который ему помогал, а также мисс Хендерсон, которая приняла изоляцию с обычной своей сдержанностью, беседа, вероятно, напоминала диалог из сюрреалистической радиопостановки.

— …мы подумали, Эдвард, какая хорошая вышла ваша фотография с Фелиситэ в «Тармаке». Она получила такое удовольствие, что ты вывел ее в свет…

— …но я совсем немузыкальна…

— …вы не должны так говорить. Вы сама музыка. Ваши глаза полны музыки, ваш голос…

— …а вот это весьма удачная мыслишка, мисс де Суз. Надо бы выпустить вас с «Мальчиками»…

— …значит, договорились, мой милый Эдвард.

— …спасибо, кузина Сесиль, но…

— …вы с Фелиситэ всегда столько всего делали вместе, верно? Только вчера мы смеялись, перебирая старые фотографии. Помнишь, как в Глочмере…

— Си, где мое сомбреро?

— …с этим платьем вы должны носить цветы. Каскад орхидей. Вот тут. Позвольте я вам покажу…

— …прошу прощения, тетя Сесиль, боюсь, я не расслышал, что вы сказали…

— Дядя Джордж, вам пора со мной поговорить…

— Э?.. Извини, Лайл, я задумался, где мое сомбреро…

— Лорд Пастерн так добр, что не отнимает вас у меня. Смотрите. Ваш платок упал.

— Проклятие!

— Эдвард!

— Прошу прощения, кузина Сесиль, не знаю, что на меня нашло.

— Карлос.

— …в моей стране, мисс Уэйн… Нет, я не могу звать вас мисс Уэйн. Кар-р-р-лайл! Какое странное имя. Странное и пленительное.

— Карлос!

— Извините. Вы что-то сказали?

— Относительно зонтиков, Морри.

— Да, сказала.

— Тысяча извинений, я разговаривал с Кар-р-рлайл.

— Я заказал стол на троих, Фэ. Для тебя, Карлайл и Неда. Не опаздывайте.

— Сегодня играть я буду для вас.

— Я тоже иду, Джордж.

— Что?!

— Будь добр, позвони, чтобы стол приготовили на четверых.

— Маман! Я думала…

— Тебе это не понравится, Си.

— Я твердо решила пойти.

— Проклятие, будешь сидеть и есть меня глазами, так что я стану нервничать.

— Вздор, Джордж, — бодро возразила леди Пастерн. — Будь добр изменить заказ.

Супруг воззрился на нее в ярости, явно прикидывая, не устроить ли словесное побоище, но передумал и учинил неожиданное нападение на Риверу.

— Относительно того, как тебя вынесут, Карлос, — сказал он многозначительно, — жаль, что меня не смогут вынести тоже. Почему бригада с носилками не может вернуться за мной?

— Будет, будет, будет! — поспешно вмешался мистер Морено. — Мы же обо всем договорились, лорд Пастерн, так ведь? Играем по первому варианту. Вы стреляете в Карлоса. Карлос падает. Карлоса уносят. Вам достается шоу. Великое завершение. Конец. Ну пожалуйста, не надо меня сбивать. Все ведь хорошо и улажено. Отлично. Ведь мы договорились, правда?

— Да, так было решено, — благородно снизошел мистер Ривера. — Со своей стороны я, пожалуй, в некоторых сомнениях. В иных обстоятельствах я, несомненно, настоял бы на втором варианте. В меня стреляют, но я не падаю. Лорд Пастерн промахивается. Убиты другие. Морри стреляет в лорда Пастерна, и ничего не происходит. Лорд Пастерн играет, падает в обморок, его выносят. Я заканчиваю концерт. На этом варианте при прочих обстоятельствах я бы настаивал. — Он сделал своего рода общий поклон, охватив им лорда Пастерна, Фелиситэ, Карлайл и леди Пастерн. — Но в таких исключительных и крайне очаровательных обстоятельствах я уступаю. Я убит. Я падаю. Возможно, я поранюсь. Не важно.

Морено ел его глазами.

— Старый добрый Карлос, — буркнул он неловко.

— И все равно не понимаю, почему и меня тоже нельзя унести, — капризно гнул свое лорд Пастерн.

Карлайл услышала, как мистер Морено прошептал себе под нос:

— Господи помилуй!

— Нет, нет, нет! — громко заявил Ривера. — Если не принимать второй вариант полностью, будем выступать с первым, как репетировали. Вопрос улажен.

— Карлайл, — сказала леди Пастерн, вставая, — не пройти ли нам?..

Она увела дам в гостиную.

II

Фелиситэ была озадачена, обижена, смущена. Она беспокойно расхаживала по комнате, поглядывая то на мать, то на Карлайл. Леди Пастерн не обращала на дочь внимания. Она расспрашивала Карлайл, как той понравилось в Греции, и с полнейшей невозмутимостью выслушивала ее несколько рассеянные ответы. Мисс Хендерсон, взявшая шкатулку с вышивальными нитками леди Пастерн, разбирала их неторопливыми и мягкими движениями и, казалось, с интересом слушала.

Внезапно Фелиситэ взорвалась:

— Не вижу ничего смешного в том, что все мы ведем себя так, словно у нас к обеду был архиепископ Кентерберийский. Если вам, всем вам, есть что сказать о Карлосе, я была бы вам очень признательна, если вы выскажетесь прямо.

Руки мисс Хендерсон на мгновение замерли, она подняла глаза на Фелиситэ, потом снова вернулась к своему занятию. Леди Пастерн, томно скрестив лодыжки и запястья, чуть повела плечами.

— На мой взгляд, моя дорогая девочка, сейчас неподходящая тема для какой-либо дискуссии по данному вопросу.

— Почему? — взвилась Фелиситэ.

— Воспоследует сцена, а в данных обстоятельствах, — сказала леди Пастерн с видом полнейшего благоразумия, — на сцену нет времени.

— Если ты думаешь, что сейчас придут мужчины, маман, так нет. Джордж условился еще раз пройти программу в бальном зале.

Вошел слуга и собрал кофейные чашки. Леди Пастерн беседовала с Карлайл, пока за ним не закрылась дверь.

— Поэтому повторяю, — громко сказала Фелиситэ, — я хочу услышать, маман, что ты имеешь против Карлоса.

Леди Пастерн приподняла бровь и опять повела плечом. Ее дочь топнула ногой:

— Тысяча чертей!

— Фелиситэ! — воскликнула мисс Хендерсон. Это не прозвучало ни упреком, ни предостережением. Имя сорвалось и упало нейтральным комментарием. Крепко держа большим и указательным пальцами вышивальное шильце, она безмятежно его рассматривала.

Фелиситэ раздраженно встрепенулась.

— Вы думаете, — с жаром заявила она, — что любой проявит себя с наилучшей стороны в незнакомом доме, где хозяйка смотрит на него так, словно от него дурно пахнет.

— Если уж на то пошло, дорогая девочка, от него действительно пахнет. И запах довольно тяжелый, если не сказать большего, — задумчиво добавила леди Пастерн.

Из бального зала донеслась короткая и раскатистая дробь, завершившаяся бряцанием тарелок и громким хлопком как от выстрела. Карлайл нервно подпрыгнула. Шильце выпало из пальцев мисс Хендерсон на ковер. Невзирая на возбуждение, Фелиситэ нагнулась его подобрать, явив тем самым несомненное свидетельство эффективности воспитания своей гувернантки.

— Это твой дядя всего лишь, — пояснила для Карлайл леди Пастерн.

— Мне следует пойти прямо туда и извиниться перед Карлосом за то, как гадко с ним обращались, — бушевала Фелиситэ, но в ее голос вкралась нотка неуверенности, и она обиженно посмотрела на Карлайл.

— Если кому-то и причитаются извинения, — возразила ее мать, — то как раз Карлайл. Извини, дорогая, что тебе пришлось претерпеть эти… — она сделала брезгливый жест, — эти поистине невыносимые знаки внимания.

— Господи Боже, тетя Силь, — начала в остром смущении Карлайл, но спасла ее Фелиситэ, которая разразилась слезами и выбежала вон из комнаты.

— Наверное… — Мисс Хендерсон встала.

— Да, пожалуйста, пойдите к ней.

Но не успела мисс Хендерсон подойти к двери, которую Фелиситэ оставила открытой, как в коридоре раздался голос Риверы.

— В чем дело? — отчетливо произнес он, а Фелиситэ, задыхаясь, ответила:

— Мне надо с тобой поговорить.

— Ну разумеется, если хочешь.

— Тогда сюда.

Голоса стихли и снова неотчетливо зазвучали в кабинете. Дверь между кабинетом и гостиной с грохотом захлопнулась с той стороны.

— Думаю, их лучше оставить в покое, — сказала леди Пастерн.

— Если я пойду в свою комнату, она, когда все закончится, возможно, поднимется ко мне.

— Тогда идите, — безотрадно согласилась леди Пастерн. — Спасибо, мисс Хендерсон.

— Что вы затеяли, тетя? — спросила Карлайл, когда мисс Хендерсон вышла.

Чуть отвернувшись, чтобы пламя камина не дышало ей в лицо, леди Пастерн объяснила твердо:

— Я приняла решение. Полагаю, избранная мной линия поведения в этом вопросе была ошибочной. Предвидя мое неизбежное сопротивление, Фелиситэ встретила эту личность в его собственном окружении и, как, думаю, сказала бы ты, утратила перспективу. Трудно поверить, что она не одумается теперь, когда видела его в нашем доме и могла наблюдать его чудовищные выходки, его нескончаемую вульгарность. Уже очевидно, что она заколебалась. Я не устаю напоминать себе, что в конце концов она де Футо и де Суз. Разве я не права?

— Это заезженный трюк, дорогая тетя. И не всегда срабатывает.

— Но сейчас срабатывает. — Леди Пастерн поджала губы. — К примеру, она увидела его рядом с милым Эдвардом, к которому всегда была привязана. О твоем дяде как желанном контрасте ничего не могу сказать, но по крайней мере его костюм не выходит за рамки приличий. И хотя я глубоко негодую, милое дитя, что ты в моем доме вынуждена терпеть знаки внимания этого животного, это, безусловно, произвело должное — и к тому же неприятное — впечатление на Фелиситэ.

— Вот именно неприятное, — отозвалась, розовея, Карлайл. — Но, тетя Сесиль, он ведь повел себя так со мной, чтобы сыграть гадкую шутку с Фелиситэ, приструнить ее и заставить образумиться.

Леди Пастерн на мгновение прикрыла глаза. Карлайл вспомнилось, что такова у нее обычная реакция на сленг.

— И боюсь, — добавила она, — Фэ на нее клюнула.

— У Фелиситэ она может вызвать только отвращение.

— Не удивлюсь, если она откажется пойти сегодня в «Метроном».

— На это я и надеюсь. Но боюсь, она пойдет. Думаю, она не уступит так легко. — Леди Пастерн встала. — Что бы ни случилось, я разорву этот роман. Ты меня слышала, Карлайл? Я положу ему конец.

За дверью в дальнем конце комнаты голос Фелиситэ взвился пронзительным крещендо, но слова остались неразборчивы.

— Они уже ссорятся, — удовлетворенно сказала леди Пастерн.

III

Эдвард Мэнкс сидел с бокалом портвейна в руке, на столе остывала чашка кофе, а его мысли бродили кругами, все расширяющимися от освещенного свечами стола. Он смутно подметил, что Морено и Ривера подсели к лорду Пастерну. Голос Морено, громкий, но как будто дряблый, тянул и мял фразу за фразой.

— Ну да, конечно. Не волнуйтесь, все у нас в кармане. Они просто со стульев попадают. Ладненько, пройдемся еще раз. Будет.

Лорд Пастерн ерзал, запинался, хмыкал, жаловался. Ривера, откинувшись на спинку стула, молча вертел в руке бокал. Мэнкс, отметивший, как часто в него доливали, задумался, а не набрался ли аккордеонист.

Так они и сидели в клубах сигарного дыма, освещенные свечами, — несуразная группа. Он увидел их как три диссонантные несовместные фигуры в центре невыносимой композиции. «Морено, — сказал он самому себе, — торговец весельем. Весельем!» Каким модным, размышлял он, это слово было до войны. Будем веселы, говорили все кругом и, мрачно обняв друг друга, топали и шаркали, пока такие, как Морри Морено, издавали шумные звуки и улыбались за них. Они нарекали детей «Гей»234, пересыпали этим словечком беспечные комедии и навязчивые, гнетущие шлягеры. «Веселье! — бормотал про себя раздраженный и сердитый Эдвард. — Слово, может, и ничего, но чувство, пока его испытываешь, названия не имеет. Вот кузен Джордж, который, нет сомнений, чуточку не в себе, сидит как рупор своего класса между торговцем буги-вуги и хамом. А Фэ выкамаривает в адском кругу, в то время как кузина Сесиль торжественно раскачивается наперекор ритму. Во внешнем кругу — хотелось бы надеяться, что поневоле — Лайл, а вот я, трезвый как черт, на периметре». Подняв глаза, он увидел, что Ривера на него смотрит, но не прямо, а краешком глаза. «Глумится, — подумал Эдвард, — как инфернальная карикатура на себя самого».

— Встряхнись, Нед, — улыбнулся ему лорд Пастерн. — Надулся как сыч, ни словечка от тебя не слышно. Надо вылезать из скорлупы. Чуток веселья, что скажешь?

— Как пожелаете, сэр, — отсалютовал Эдвард и, подобрав выпавшую из вазы посреди стола белую гвоздику, продел цветок себе в петлицу. — Безупречное веселье, а?

С визгливым смешком лорд Пастерн повернулся к Морено.

— Ну, Морри, если все, как вы говорите, я закажу такси на четверть одиннадцатого. Как по-вашему, найдете, чем себя занять до тех пор? — Он подтолкнул к Морено графин.

— Конечно-конечно, — отозвался Морено. — Нет-нет, спасибочки, больше не надо. Отличное вино, право слово, но мне надо быть пай-мальчиком.

Эдвард пододвинул портвейн Ривере, который, улыбнувшись чуть шире, налил себе еще.

— Покажу вам револьвер и холостые, когда пойдем, — сказал лорд Пастерн. — Они в кабинете. — Он капризно глянул на Риверу, который медленно пододвигал к себе стакан. Лорд Пастерн не любил, когда его заставляют ждать. — Позаботься о Карлосе, Нед, ладно? Вы не против, Карлос? Я хочу показать Морри холостые. Пошли, Морри.

Мэнкс открыл перед кузеном дверь и вернулся к столу. Сев, он стал ждать, что Ривера сделает первый ход. Вошел Спенс, помедлил и снова удалился. Последовало долгое молчание.

Наконец Ривера вытянул ноги и, подняв повыше бокал, посмотрел на свет портвейн.

— Я человек, — сказал он, — который любит переходить к сути. Вы кузен Фелиситэ, да?

— Нет.

— Нет?

— Я в родстве с ее отчимом.

— Она называла вас кузеном.

— Простоты ради.

— Полагаю, вы к ней привязаны?

Эдвард молчал три секунды, потом сказал:

— Почему нет?

— Это неудивительно. — Ривера залпом выпил половину налитого. — Карлайл тоже называет вас кузеном. И тоже простоты ради?

Эдвард отодвинулся вместе со стулом.

— Боюсь, не понимаю, в чем суть.

— Суть? Ах, ну да. Я человек, — повторил Ривера, — который любит переходить к сути. А еще я человек, которому не нравится, когда его принимают холодно или… как это говорится… когда его водят за нос. А в этом доме, я нахожу, меня принимали весьма холодно… неприветливо, да… Это мне неприятно. В то же время я знакомлюсь с леди, которая мне не неприятна. Совершенно напротив. Я заинтересован. Я тактично осведомляюсь. Например, я спрашиваю, в каких отношениях означенная дама состоит с моим хозяином, почему бы и нет?

— Потому что ваш вопрос крайне оскорбителен, — отрезал Эдвард и подумал: «Боже, кажется, я выхожу из себя!»

Как бы подводя итог, Ривера махнул рукой и опрокинул бокал на пол.

— В моей стране, — с нажимом сказал он, — подобные слова не употребляют, не ожидая продолжения.

— Да возвращайтесь к себе в страну, Бога ради.

Ривера вцепился в спинку стула и облизнул губы. И внезапно пронзительно рыгнул. Эдвард рассмеялся. Нетвердым шагом Ривера направился к нему, подошел совсем близко, но тут помедлил и поднял руку, щегольски сжав большой и средний пальцы. Он протягивал руку, пока она не оказалась у самого носа Эдварда, а тогда без особого успеха попытался щелкнуть пальцами.

— Сволочь, — осторожно сказал он. Из отдаленного бального зала раздался раскат барабанной дроби, за ним — лязг тарелок и оглушительный хлопок.

— Не будьте ослом, Ривера, — сказал Эдвард.

— Я буду смеяться над вами, пока блевать не начну.

— Да хоть до комы досмейтесь, если хотите.

Ривера положил ладонь себе на талию.

— В моей стране ответом на такой афронт был бы удар ножом, — заявил он.

— Исчезните, не то ответом будет пинок под зад, — отозвался Эдвард. — А если станете еще беспокоить мисс Уэйн, я основательно вас вздую.

— Ага! — вскричал Ривера. — Так, значит, не Фелиситэ, а кузина. Очаровательная маленькая Карлайл. И мне говорят руки прочь, ха? Нет, нет, мой друг. — Он попятился к двери. — Нет, нет, нет, нет.

— Убирайтесь.

Ривера рассмеялся с большой виртуозностью и хвастливо вышел в коридор. Дверь он оставил открытой. Эдвард услышал его голос на площадке:

— В чем дело? — и после паузы: — Ну разумеется, если хочешь.

Хлопнула дверь.

Эдвард в нерешительности обошел вокруг стола. Потом побрел к буфету и провел рукой по волосам.

— Невероятно, — пробормотал он. — Экстраординарно. Никогда бы не подумал.

Заметив, что рука у него дрожит, он налил себе солидную порцию виски. «Наверное, — думал он, — так было всегда, а я просто не распознал».

Вошли Спенс с помощником.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Спенс. — Я думал джентльмены ушли.

— Все в порядке, Спенс. Убирайте, если хотите. Не обращайте на меня внимания.

— Вы нездоровы, мистер Эдвард?

— Думаю, у меня все в порядке. Мне преподнесли большой сюрприз.

— Вот как, сэр? Надеюсь, приятный.

— Чудесный, Спенс. Чудесный.

IV

— Вот смотрите, — самодовольно изрек лорд Пастерн. — Пять холостых патронов и к ним пять запасных. Ловко, а?

— По мне, так просто замечательно, — залебезил Морено, возвращая холостые патроны. — Но откуда мне знать, что к чему.

Переломив револьвер, лорд Пастерн начал его заряжать.

— Попробуем-ка, — предложил он.

— Бога ради, лорд Пастерн, только не тут.

— В бальном зале.

— Мы немного встревожим леди, разве нет?

— Ну и что? — невинно переспросил лорд Пастерн и, щелчком закрыв револьвер, задвинул на место ящик стола. — Не могу тратить время, убирая эти штуки. Вы идите в бальный зал. А мне еще кое-что надо сделать. Буду с вами через минуту.

Морри послушно ушел в бальный зал, где бесцельно бродил, вздыхая, зевая и поглядывая на дверь.

Наконец вошел с озабоченным видом хозяин.

— Где Карлос? — вопросил он.

— Думаю, все еще в столовой, — с громким смешком ответил Морено. — Отличный портвейн вы нам выставили, знаете ли, лорд Пастерн.

— Надеюсь, он не ударит ему в голову. Не хотелось бы, чтобы он напортачил на концерте.

— Он пить умеет.

Лорд Пастерн бросил револьвер на пол возле барабанов. Морено тревожно подобрался.

— Давно хотел спросить, — сказал, садясь за барабаны, лорд Пастерн, — вы поговорили с Сидни Скелтоном?

Морено расплылся в улыбке.

— Пока еще руки не дошли… — начал он, но лорд Пастерн его оборвал:

— Если сами не хотите говорить, я ему скажу.

— Нет-нет! — поспешно воскликнул Морено. — Нет. Думаю, это будет не вполне желательно, если понимаете, о чем я, лорд Пастерн. — Он озабоченно уставился на хозяина дома, который отвернулся к роялю и раздражительно вертел черно-белый зонт от солнца. Морено продолжил: — Я хотел сказать, Сид тот еще фрукт. Очень темпераментный, если понимаете, о чем я. Огонь, ну чистый огонь. С ним очень трудно иметь дело. С Сидом всегда надо выбирать момент, если понимаете, о чем я.

— Нечего раз за разом спрашивать, понимаю ли я вещи, простые, как шнурки от ботинок, — раздраженно бросил в ответ лорд Пастерн. — Вы считаете, что я хорош на барабанах, вы сами так сказали.

— Конечно, конечно.

— Вы сказали, что если бы я избрал их моей профессией, то был бы одним из лучших. Вы сказали, ваш оркестр гордился бы, поступи я к вам. Сказали, значит, сказали. Я собираюсь сделать это моей профессией и готов на полную ставку войти в ваш оркестр. С этим все ясно. Теперь известите Скелтона и увольте его. Проще простого.

— Да, но…

— Он же без труда найдет работу в другом оркестре, так ведь?

— Да. Конечно. Без труда. Но…

— Вот и ладно, — сказал, подводя черту, лорд Пастерн. Открутив ручку зонтика, он завозился со следующей секцией. — Черно-белый зонт разбирается, — пояснил он. — Умно придумано, а? Французский.

— Послушайте! — обворожительно начал Морено и положил мягкую белую руку на плечо лорда Пастерна. — Я буду совершенно откровенен, милорд. Кому, как не вам, знать. Наше ремесло — мирок жестокий, если вы пони… Я хотел сказать, мне нужно очень и очень обдумать подобное предложение, так ведь?

— Вы говорили, что вам очень бы хотелось, чтобы я играл постоянно, — напомнил ему лорд Пастерн. Говорил он не без грубости, но довольно рассеянно, более занятый зонтом, от которого уже открутил маленькую секцию на верхнем конце ручки. Морри мог только зачарованно наблюдать, как он, взяв револьвер, с бесцельной сосредоточенностью мальчишки, затеявшего шалость, заталкивает эту секцию до половины в дуло, придерживая при этом большим пальцем застежку, обычно не позволявшую открыться зонту. — Надо же, влезает.

— Эй! — не выдержал Морено. — Пушка заряжена?

— Разумеется, — буркнул лорд Пастерн. Положив куски зонта на рояль, он поднял глаза. — Вы говорили об этом мне и Ривере, — добавил он, в обыкновенной своей манере используя трюк Хотспера235 возвращаться не к последней и даже не к предпоследней, а к четвертой с конца реплике.

— Знаю, знаю, — залопотал Морено, улыбаясь, насколько позволяли уши, — но послушайте! Я намерен сказать напрямик…

— А с чего бы вам говорить иначе!

— Ну тогда… Вы очень увлечены, и вы с душой играете, конечно же, вы хорошо играете. Но, простите за откровенность, надолго ли вашей увлеченности хватит? Вот, к чему я клоню, лорд Пастерн. А что, если будем говорить напрямик, вы завтра сдохнете?

— Мне пятьдесят пять, и я здоров как бык.

— Я хотел сказать, что если вы утратите интерес. Что? — страстно вопросил мистер Морено. — Что мне тогда делать?

— Я совершенно ясно дал вам понять…

— Да, но…

— Вы называете меня лгуном, чертова вы образина?! — заорал лорд Пастерн, и на скулах у него вспыхнули два ярко-алых пятна. Грохнув разобранным зонтиком о рояль, он всем телом повернулся к дирижеру, который тут же начал заикаться.

— Будет вам, будет, лорд Пастерн, охолоните, я… мне очень сегодня нервозно. Я в таком расстройстве. Не вводите меня в возбуждение.

Лорд Пастерн оскалился.

— Вы дурак, — сказал он. — Я за вами следил. — Он задумался на секунду и как будто принял решение. — Читали когда-нибудь журнал «Гармония»?

Морри дернулся как ошпаренный.

— Ну да. Но почему… В толк не возьму, к чему вы его упоминаете, лорд Пастерн.

— Я почти уже готов написать в этот журнальчик. Знаю одного малого в их редакции. — Он погрузился было в мрачное раздумье, присвистнул сквозь зубы и вдруг рявкнул: — Если не поговорите со Скелтоном сегодня вечером, я сам с ним поговорю.

— Хорошо-хорошо, у нас будет разговорчик с Сидом. Хорошо.

Лорд Пастерн смотрел на него в упор.

— Вам бы лучше сегодня взять себя в руки, — сказал он, а после взял палочки и без лишней суеты выбил оглушительное крещендо, ударил в тарелки и, подхватив с пола револьвер, прицелился в Морено и выстрелил. Хлопок безумным эхом раскатился по пустому бальному залу. Рояль, тарелки и двойной барабан протестующие загудели, а Морено, белый как мел, отскочил на пару шагов.

— Будь я проклят! — рявкнул он, по нему градом покатился пот.

Очаровательно рассмеявшись, лорд Пастерн положил револьвер на рояль.

— Хорошо получилось, правда? Давайте просто пройдемся по программе. Сначала «Старые мелодии в новой обработке», «Лед сегодня есть?», «У меня есть все», «Продавец арахиса» и «Человек с зонтом». Чертовски удачная мысль мне пришла про зонты.

Обшарив взглядом скопление зонтов на рояле, Морено кивнул.

— Черная с белым французская штуковина — моей жены. Она не знает, что я его взял. Скрутите его назад и спрячьте среди остальных, ладно? Мы вынесем их, когда она отвернется.

Морено завозился с зонтами, а лорд Пастерн продолжил:

— После зонтов — номер Скелтона. На мой взгляд, он скучноват. Потом Сэндра споет свои песенки, а после… — он говорил с напускной беспечностью, — после вы скажете пару слов, чтобы меня представить публике, верно?

— Совершенно.

— Да-да. Что-то в том плане, мол, я случайно показал вам кое-что мной написанное, сами понимаете, и вы были совершенно очарованы, а я решил, что моя стезя в этом направлении и все такое. Ну?

— Абсолютно.

— Тогда я выхожу, и мы играем песню с начала и до конца, потом свингуем ее, потом стрельба, а потом, Боже ты мой, мое соло. Вот так.

Лорд Пастерн снова взялся за палочки, с мгновение подержал их над барабанами и как будто погрузился в транс.

— И все-таки я не уверен. Может, второй вариант был бы лучше? — задумчиво протянул он.

— Послушайте! Послушайте! — запаниковал Морри.

— Не рвите на себе волосы, — рассеянно отмахнулся лорд Пастерн. — Я думаю. — Он действительно как будто задумался, а потом с криком «Сомбреро!» бросился вон из комнаты.

Морри Морено отер лоб платком и, опустившись на табурет, закрыл лицо руками.

По прошествии значительного времени двери бального зала открылись, и вошел Ривера. Морено поднял глаза на него.

— Как делишки, Карлос? — спросил он страдальчески.

— Не слишком хороши. — Разглаживая указательным пальцем усы, Ривера деревянно подошел к роялю. — Я поссорился с Фелиситэ.

— Ты сам напрашивался, я не прав? Твое ухлестывание за мисс Уэйн…

— Женщинам полезно дать понять, что в любой момент им найдется замена. Они тогда нервничают, и со временем — опля! — они покорны.

— И получилось?

— Пока, возможно, нет. Я на нее сердит. — Он сделал напыщенный и неистовый жест. — На всех них! Со мной обращались как с собакой. Я Карлос да…

— Послушай, — сказал ему Морри, — сейчас мне твой темперамент не по плечу, старина. Я сам едва с ума не схожу от беспокойства. Мне просто не по плечу. Дернул же меня черт связаться со старым дурнем. Боже, какой у меня бардак! Дай сигарету, Карлос.

— Прости. У меня нет.

— Я просил тебя купить мне сигарет! — Голос Морено сорвался на визг.

— Это было бы не к месту. Ты слишком много куришь.

— Поди к черту.

— Повсюду, — заорал Ривера, — со мной обращаются без уважения! Повсюду меня оскорбляют! — По-бычьи наклонив голову, он надвинулся на Морено. — С меня хватит. Я слишком много усмирял себя. Я человек скорых решений. Не стану я больше унижать себя, играя в обычном танцевальном оркестре…

— Будет тебе, будет, будет!

— А потому я увольняюсь.

— У тебя контракт. Послушай, старина…

— Я плюю на твой контракт. Не хочу больше быть твоим мальчиком на побегушках. «Принеси мне сигарет». Ба!

— Послушай, старина… я… я подниму тебе жалованье… — Голос дирижера прервался.

Ривера глянул на него и растянул губы в улыбке:

— Правда? На сколько? Скажем, на пять фунтов?

— Имей сердце, Карлос.

— Или, к примеру, тебе вдруг захочется выплатить мне пять сотен задатка…

— Ты с ума сошел! Бога ради, Карлос… Честно, у меня нет таких денег.

— Тогда, — величественно изрек Ривера, — поищи себе других, пусть они тебе за сигаретами ходят. С меня… хватит… финито.

— И что со мной будет? — громко взвыл Морри. — Со мой-то что будет?

Ривера с улыбкой отошел. Красноречиво изображая безразличие, он осмотрел свое отражение в зеркальной стене и поправил галстук.

— Ты окажешься в крайне бедственном положении, мой друг, — изрек он. — Ты не сможешь меня заменить. Я совершенно незаменим. — Внимательно рассматривая свои усы, он мельком уловил отражение Морено. — Не гляди так кисло, — сказал он, — ты исключительно безобразен, когда делаешь такое лицо. Просто отвратителен.

— Это нарушение контракта. Я могу… — Морри облизнул губы. — Есть закон… Предположим…

Ривера круто повернулся.

— Закон? — переспросил он. — Премного тебе обязан. Разумеется, всегда можно прибегнуть к закону. Несомненно, это мудрый шаг для руководителя оркестра. Я нахожу предположение забавным. Я повеселюсь, повторяя его дамам, которые так любезно тебе улыбаются и настойчиво просят исполнить их любимые номера. Когда я перестану играть в твоем оркестре, их улыбки погаснут, а свои любимые номера они будут просить у других.

— Ты такого не сделаешь, Карлос.

— Позволь тебе сказать, мой милый Морри, что если закон и будет привлечен, то к нему обращусь я сам.

— Да будь ты проклят! — в бешенстве крикнул Морено.

— Из-за чего переполох? — спросил лорд Пастерн, который вошел незамеченным. Голову его украшало сомбреро с широкими полями, а ремешок подпирал двойной подбородок. — Я решил, что в нем буду выступать. Подходит к стрельбе, как по-вашему? Йи-пп-и-и!

V

После ухода Риверы Фелиситэ осталась сидеть в кабинете, зажав ладони между коленями и стараясь поскорее навеки похоронить воспоминания о недавней сцене. Она бесцельно смотрела вокруг: на мелкие предметы в открытом ящике у ее локтя, на пишущую машинку, на знакомые картинки на стенах, на безделушки и книги. В горле у нее пересохло. Ее переполняли отвращение и иссушающая ненависть. Она пылко желала избавиться от всяческих воспоминаний о Ривере и тем самым унизить его и ранить. Она так долго сидела неподвижно, что когда наконец шевельнулась, то обнаружила, что правая нога у нее затекла, а ступню покалывает. Деревянно и осторожно поднявшись, она услышала, как кто-то перешел площадку, миновал кабинет и вошел в гостиную.

«Пойду к Хенди, — решила она. — Попрошу Хенди сказать всем, что не поеду в „Метроном“».

Она вышла на площадку. Где-то этажом выше ее отчим кричал:

— Мое сомбреро, дуралей… его кто-то взял. Вот и все. Кто-то его стащил.

Из двери в гостиную вышел Спенс с конвертом на подносе.

— Это вам, мисс, — сказал он. — Было оставлено на столике в вестибюле. Мне очень жаль, что его не заметили раньше.

Она взяла. Адрес был отпечатан на машинке. Выше, в углу конверта, значилось крупными буками «Срочно», а ниже — «Курьером». Вернувшись в кабинет, Фелиситэ вскрыла конверт.

Три минуты спустя дверь в комнату мисс Хендерсон с шумом распахнулась, и, подняв глаза от книги, она увидела на пороге сияющую Фелиситэ.

— Хенди! Хенди! Пойдем, помоги мне одеться. Хенди, милая, пойдем, сделай меня красивой. Случилось кое-что волшебное. Хенди, милая, это будет сногсшибательная вечеринка!

Глава 5

Венок для Риверы

I

На темно-синем фоне стрелка гигантского метронома раз за разом повторяла свой бессмысленный и постоянный жест. По контуру стрелку украшали миниатюрные лампочки, и тем завсегдатаям, кто чуток перебрал, чудилось, что она оставляет за собой волну призрачного света. Стрелка была закреплена на стене, нависающей над просторной раковиной алькова, где помещался оркестр. Изобретательный молодой человек, ведавший декором, так спроектировал этот альков, что сцена казалась выступом на металлической каркасной башне метронома. Острие стрелки проходило туда-сюда над головами музыкантов по сводящей с ума повторяющейся дуге, указывая на каждого по очереди и как бы подчеркивая производимый ими шум. Самому изобретательному дизайнеру замысел представлялся «забавным», но было решено, что иногда полезно выключать механизм, а тогда стрелка указывала прямо вниз. Прямо под ее лампочки старался встать либо Морри Морено, либо тот из музыкантов, кому выпадал сольный номер.

На полукруглом возвышении сцены в настоящий момент пристроились семеро музыкантов танцевального оркестра, которые дули, драли или били свои инструменты. Такие оркестры давали «расширенные концерты», шедшие в «Метрономе» с обеденного времени до одиннадцати часов вечера. Этот известен под названием «Дживстер», и не так хорошо оплачивался, и имел не столь упроченное положение, репутацию и связи, как «Морри Морено и Мальчики». Но разумеется, это был хороший оркестр, тщательно выбранный Цезарем Бонном, управляющим и maotre de cafe236, а заодно крупным акционером «Метронома».

Сам Цезарь, лощеный, неизмеримо элегантный, в полном цвету тщательно отмеряемой сердечности, перешел, чуть покачивая бедрами, из вестибюля в ресторан, где осмотрел своих гостей. Он шаловливо поклонился, увидев, как метрдотель провожает группку из пяти человек к накрытому для них столу.

— А, Цезарь, добрый вечер, — улыбнулся лорд Пастерн. — Привел семью, как видите.

Цезарь сделал красивый жест.

— Великий день для «Метронома», миледи. Гала из гал.

— Не сомневаюсь, — ответила ее светлость.

Она указала кому куда сесть и сама, расправив плечи и выпятив бюст, заняла место лицом к танцполу, спиной к стене. Она подняла лорнетку. Цезарь и метрдотель застыли в полупоклоне. Лорд Пастерн заказал рейнское.

— Мы сидим слишком близко, Джордж! — крикнула леди Пастерн, перекрывая «Дживстеров», которые как раз вошли в самый раж. И действительно, их стол был притиснут к ступенькам лестницы, ведущей на платформу, к тому же у самой барабанной установки. Фелиситэ могла бы даже коснуться ноги барабанщика.

— Я специально просил, чтобы его сюда поставили! — заорал в ответ лорд Пастерн. — Знал, что ты захочешь вблизи на меня посмотреть.

Карлайл, сидевшая между дядюшкой и Эдвардом Мэнксом, нервно стискивала сумочку и недоумевала: а вдруг тут все немного помешались? Что, например, нашло на Фелиситэ? Почему, всякий раз глядя на Эдварда, она краснеет? Почему она смотрит на него так часто и исподволь, как изумленная и — да! — по уши влюбленная школьница? И почему на лестничной площадке в Дьюкс-Гейт после некой омерзительной сцены с Риверой (Карлайл опустила ставень на воспоминание) Нед повел себя так бурно? И в конце концов, почему сама она так счастлива посреди запутанного и неприятного кризиса?

Эдвард Мэнкс, сидевший между Фелиситэ и Карлайл, тоже был сбит с толку. Столько всего свалилось на него этим вечером. Он поссорился с Риверой в столовой. Он сделал поразительное открытие. Позднее (и не в пример Карлайл, воспоминание принесло ему немалое удовлетворение) он вышел на площадку как раз в тот момент, когда Ривера предпринимал усиленные попытки обнять Карлайл, и очень сильно съездил ему по левому уху. Пока они, все трое, еще буравили друг друга взглядами, появилась с письмом в руках Фелиситэ. Едва бросив взгляд на Эдварда, она сперва побледнела под макияжем, потом сделалась красной как рак и убежала наверх. С тех пор она вела себя престраннейшим образом. Она все пыталась поймать его взгляд и всякий раз, когда ей это удавалось, улыбалась и краснела. Однажды она издала безумный смешок. Тряхнув головой, Эдвард пригласил леди Пастерн танцевать. Ее светлость снизошла до согласия. Встав и положив правую руку ей на бронированную талию, он осторожно повел ее в зал. Танцевать с кузиной Сесиль всегда было чуточку пугающим предприятием.

— Если что-то способно возместить мне унижение в этой прискорбной истории, мой дорогой мальчик, — произнесла она, когда они оказались как можно дальше от оркестра, — то это перемена, какую твое присутствие произвело в Фелиситэ.

— Правда? — нервно спросил Эдвард.

— Несомненно. С самого ее детства ты оказывал глубокое влияние.

— Но, кузина Сесиль… — в крайнем смущении начал Эдвард, но в этот момент оркестр, который уже какое-то время довольствовался обрывочными уханьями и хмыканьями, внезапно перешел к вычурному гвалту. Эдварду пришлось замолчать.

Склонив голову, лорд Пастерн созерцал оркестр с критично-покровительственной миной.

— А они не так плохи, знаете ли, — сказал он, — правда, им задора не хватает. Вот увидишь, как мы будем выступать, Лайл. А?

— Знаю, — подбодрила его Карлайл. В это мгновение его наивность ее тронула. Она была склонна похвалить его, как хвалят ребенка. Ее взгляд следовал за Эдвардом, который сейчас осторожно вел леди Пастерн в танце мимо сцены. Карлайл посмотрела, как они кружат мимо, а заодно поймала взгляд мужчины, сидевшего за соседним столиком. Это был аскетичной внешности человек с брезгливым ртом и красивой формы головой. С ним за столом темноволосая коротко стриженная женщина. Сидели они как старые добрые друзья. «Приятная пара», — подумала Карлайл. Она испытывала беспричинное оживление и была благодушно расположена ко всему миру и потому импульсивно повернулась к Фелиситэ. А тогда обнаружила, что Фелиситэ тоже наблюдает за Эдвардом и со все тем же необъяснимым обожанием.

— В чем дело, Фэ? — тихонько спросила она. — Что случилось?

Не меняя направления взгляда, Фелиситэ изрекла:

— Нечто поразительное, милочка, сногсшибательное, милая. Я совершенно boulversee237, но я в раю.

После двух кругов Эдвард с леди Пастерн остановились у столика, где леди Пастерн вернулась на свое место. Эдвард скользнул между Карлайл и Фелиситэ. Подавшись к нему, Фелиситэ вынула белую гвоздику у него из петлицы.

— Никого больше с белой гвоздикой тут нет, — тихо сказала она.

— О, я очень vieux jeu238 в моих привычках, — усмехнулся Эдвард.

— Потанцуем?

— Да, конечно.

— Хочешь танцевать, Си? — спросил лорд Пастерн.

— Нет, спасибо, Джордж.

— Не против, если мы с Лайл поспотыкаемся чуток? Времени без четверти одиннадцать. Через пять минут мне надо идти к «Мальчикам». Пошли, Лайл.

Танцуя с дядей Джорджем, подумала Карлайл, надо держать ухо востро. У него было прекрасное чувство ритма и безмерный пыл. Не придерживаясь условностей, он импровизировал фигуры танца по наитию свыше, просто чуть сжимая руку на талии партнерши в указание все новых вариаций и эксцентричностей. Она заметила, что прочие танцующие пары смотрят на них с живостью большей, чем обычно свойственно лицам британских кутил.

— Ты джиттер-буг танцуешь? — спросил его светлость.

— Нет, милый.

— Жаль. Здесь себя считают слишком для него благородными. Тошнотворные снобы в общем и целом. Знаешь, Лайл, я тебе говорил, что серьезно подумываю отказаться от титула?

Он неистово ее крутанул. В дальнем конце зала она мельком увидела кузена с партнершей. Нед находился к ней спиной. Фелиситэ смотрела ему в глаза. Ее рука гладила его плечо. Он наклонил голову.

— Вернемся к тете Сесиль, ладно? — безжизненно предложила Карлайл.

II

Морри Морено повесил пальто на гвоздь и сел, не проявив особого энтузиазма, за маленький столик в задней комнате позади офиса. Барабанщик Сид Скелтон достал колоду карт и глянул на часы.

— Без четверти, — вздохнул. — Время перекинуться.

Он бросил две покерные сдачи. Морри и Скелтон играли в покер почти каждый вечер примерно в это же время. Оставив «Мальчиков» в гримерной позади сцены, они уходили в офис. Там перекидывались словцом с Цезарем или Дэвидом Хэном, его секретарем, а после удалялись во внутреннюю комнату для игры. Это стало приятной прелюдией к долгой рабочей ночи.

— Слышал, ты обедаешь теперь в высшем обществе, — ядовито уколол Скелтон.

Морри автоматически улыбнулся и дрожащими руками взял свои карты.

Они играли, почти не прерывая молчания. Раз или два Скелтон пробовал завязать разговор, но без успеха.

— В чем проблема? — процедил он наконец раздраженно. — Откуда великая немота?

Морри вертел в руках карты.

— Я разбит в пух и прах, Сид.

— Да, Боже ты мой? В чем трагедия на сей раз?

— Во всем. Если так будет продолжаться, я сломаюсь. Честно, развалюсь на части.

— Сам же себе и накликал. Я тебя предупреждал. Ты ужасно выглядишь.

— А как я себя чувствую! Слушай, Сид, по поводу сегодняшнего выступления. По поводу его светлости. Это была большая ошибка.

— Я и это мог бы тебе сказать. И говорил.

— Я знаю. Знаю. Но зал-то набит под завязку, Сид.

— Это дешевая популярность. Ни больше ни меньше, и ты это знаешь. Пресмыкаешься перед старым дуралеем только потому, что у него есть титул.

— Он не так уж и плох. Как музыкант.

— Он ужасен, — коротко ответил Скелтон.

— Я знаю, его номер идиотский, состоит из сплошных банальностей, но как-нибудь проскочит. Не в этом дело, старина, а в нем самом. Честно, Сид, мне кажется, он псих. — Морри бросил карты на стол картинками вниз. — Он так на нервы мне действует, даже руки дрожат… Слушай, Сид, он… он ничего тебе не говорил?

— О чем?

— Значит, не говорил. Ладненько. Отлично. Если заговорит, не обращай внимания, старина.

Скелтон откинулся на спинку стула.

— На что ты, черт побери, намекаешь? — спросил он.

— Ну вот, теперь ты меня не нервируй, — взмолился Морри. — Сам знаешь, как у меня нервы могут расходиться. Просто ему втемяшилась дурацкая идея. Вот увидишь, я его живо пресеку. — Он замолчал, а Скелтон сказал зловеще:

— Случаем, не про то, чтобы повторить сегодняшнее фиаско?

— По-своему да, Сид. Право слово, просто смех.

— Так теперь ты пойми. — Скелтон подался через стол. — Один раз я уступил. Сегодня. Так сказать, отошел в сторону, чтобы сделать тебе одолжение, но мне это не нравится, и больше я этого делать не буду. Более того, у меня появилось неприятное чувство, что я сам себе жизнь порчу, выступая с оркестром, который гонится за дешевыми сенсациями. Ты меня знаешь. Нрав у меня суровый, и решения я принимаю быстро. Есть и другие оркестры.

— Будет, будет, будет! Сид, Сид, Сид! Остынь, — залепетал Морри. — Забудь, старина. Я и упоминать бы не стал, только вот он все твердит, мол, сам хочет с тобой… говорит, что хочет с тобой побеседовать.

— Черт побери! — Скелтон уставился на него во все глаза. — Ты, случаем, не намекаешь, что этот старый идиот возомнил, будто сможет занять мое место? И у тебя хватило треклятой…

— Бога ради, Сид! Слушай, Сид, я же сказал, что идея дурацкая. Остынь, все будет хорошо. Я не виноват, Сид. Ну право слово, ты должен понимать, что не я виноват.

— А кто тогда?

— Карлос. — Морри понизил голос до шепота. — Ну же, остынь. Он за стеной, выпивает с Цезарем. Это все Карлос. Это он надоумил старикана. Он хочет подластиться к нему, так как девчонка никак не решится, а ему нужно, чтобы старикан ее подтолкнул. Это все Карлос, Сид. Это он ему напел, дескать, он гений.

Скелтон кратко и непечатно высказал, что думает о Ривере. Морри же нервно глянул на дверь.

— Все, с меня хватит! — Скелтон встал. — Уж я-то с Карлосом поговорю.

Морри ухватил его за рукав.

— Нет, Сид, только не сейчас. Только не перед выступлением. И говори тише, Сид, будь другом. Он ведь рядом. Сам знаешь, каков он. Он уже устроил сегодня сцену. Вот черт! — крикнул Морри, вскакивая на ноги. — Я едва не забыл! Он хочет, чтобы в новом номере мы все-таки выступали по второму варианту. И взбредет же в голову! Сначала так, потом хочу как у тебя. Он до того меня довел, что я, похоже, должен изображать маэстро, дающего два номера разом. Бог знает, его светлости это не понравится. Нужно сказать «Мальчикам». А я едва не забыл, так с вами разнервничался. Да, и ты еще не слышал, отчего я на самом деле так дергаюсь. Ты знаешь, какой я. Все из-за пушки. Это такая чертова штуковина, Сид, и его светлость сам делал холостые патроны, и, Боже ты мой, я весь на нервах. С него станется натолкать в барабан вместе с холостыми настоящих. Они все вперемешку валялись у него в чертовом ящике. А ведь он, старина, взаправду целится в Карлоса и взаправду стреляет. Ничего, да?

— А мне что за дело, если он его грохнет? — свирепо буркнул Скелтон.

— Не говори так, Сид, — раздраженно зашептал Морри. — Жуткая ситуация. Я надеялся, ты меня выручишь, Сид.

— Почему бы тебе не осмотреть заранее пушку?

— Мне? А что я пойму? И он меня к ней не подпустит. Прямо тебе говорю, мне и подходить к нему боязно, вдруг он начнет на меня орать.

Повисло долгое молчание, наконец Скелтон спросил:

— Ты про пушку не выдумал?

— А что, по мне скажешь, я шучу?

— Без восьми минут одиннадцать. Нам лучше пойти к ребятам. Если представится случай, я попрошу его показать патроны.

— Отлично, Сид. Было бы так здорово. — Морри промокнул лоб. — Просто чудесно было бы. Ты настоящий друг, Сид. Ну же. Пошли.

— А вот другое дельце я не спущу, — вскинулся вдруг Скелтон. — Хватит с меня мистера Карлоса Риверы. Он еще кое-что узнает, и очень скоро. Пошли.

Они вышли в главный офис. Ривера, сидевший с мистером Цезарем Бонном, оставил их без внимания. Морри глянул на него робко.

— Как раз иду договариваться к «Мальчикам», старина, — сказал он. — Ты войдешь через заднюю дверь, ладно?

— Прочему бы нет? — ядовито спросил Ривера. — Я всегда оттуда выхожу. Я выступаю, как репетировали. Естественно.

— Верно. Естественно. Прости мои придирки. Пошли, Сид.

Цезарь встал.

— Уже пора? Тогда я, пожалуй, пойду осчастливлю нашего нового музыканта.

Он первым прошел в вестибюль, по которому еще тек поток припозднившихся гостей. Тут они встретили Фелиситэ, Карлайл и Эдварда.

— Мы идем пожелать Джорджу удачи, — сказала Фелиситэ. — Привет, Сид. Очень мило с твоей стороны, что ты позволил ему сыграть. Пошли.

Все разом вошли в комнату оркестра, которая располагалась сразу за сценой и дверь из которой вела в альков для оркестра. Здесь они застали музыкантов с их инструментами.

— Слушайте сюда, мальчики. Играем по второму варианту. Дирижеру все равно. Карлосу не нравится идея с падением. Он боится неловко упасть и ушибиться, оттого что будет держать инструмент.

— Эй! — крикнул лорд Пастерн.

— Вы же сами того хотели, лорд Пастерн, верно? — лопотал Морри. — Все отличненько, правда? Лучше и быть не может.

— Я падаю в обморок, и меня уносят?

— Именно-именно. Второй вариант. Я уговорил Карлоса. Все довольны? Отлично.

«Мальчики» начали настраивать инструменты. Комнату заполнили различные шумы, но все с оттенком предвкушения. Двойной барабан гудел и бормотал.

Беспечным шагом к лорду Пастерну подошел Скелтон.

— Не мог не прийти и не пожелать удачи новой сенсации, — сказал он, глядя на него в упор.

— Спасибочки.

— Великий вечер, — пробормотал Цезарь Бонн. — Его надолго запомнят.

— Револьвер будет заряжен? — спросил Скелтон и неприятно рассмеялся.

Револьвер вместе с сомбреро лежал возле барабанов. Лорд Пастерн его взял, и Скелтон тут же поднял руки над головой.

— Заранее во всем сознаюсь, — сказал он. — Так он заряжен?

— Холостыми.

— Вот те на! — Скелтон громко рассмеялся. — Надеюсь, они и вправду холостые.

— Джордж сам их изготовил, — вмешалась Фелиситэ.

Опустив правую руку, Скелтон протянул ее лорду Пастерну, и тот вложил в нее револьвер.

На некотором расстоянии Морри с шумом выдохнул. Переломив ствол, Скелтон поддел ногтем край патрона и его вытащил.

— Отличная работа, лорд Пастерн. — Он крутанул барабан, доставая и убирая один за другим все патроны. — Воистину отличная работа, — повторил он.

Явно довольный, лорд Пастерн пустился рассказывать историю револьвера, своих собственных отличий меткого стрелка и обстоятельств, при которых деверь презентовал ему оружие. Указал он и на инициалы, нацарапанные на рукояти. Скелтон напоказ прищурился, заглядывая в дуло, щелчком закрыл револьвер и вернул его лорду Пастерну. Повернувшись, он посмотрел на Морри.

— Путем, — подтвердил он, потом осведомился: — Чего мы ждем?

И тут же стал подтягивать и подвинчивать что-то в своих барабанах.

— Удачи новому номеру, — сказал он, и барабаны завибрировали.

— Спасибо, Сид, — отозвался Морри.

Запустив пальцы в кармашки жилета, он обеспокоенно оглядел собравшихся. Он пошарил в одном кармане, потом в другом. Пот мелкими каплями проступил у него над бровями.

— В чем дело, дружок? — спросил Хэппи Харт.

— Не могу найти таблетку.

Он начал выворачивать карманы, выдергивая подкладку.

— Я без нее на части развалюсь. Боже, я же знаю, у меня где-то есть одна!

Дверь, ведущая в ресторан, открылась, и с инструментами вошли «Дживстеры». Они поулыбались «Мальчикам Морри» и косо глядели на лорда Пастерна. Комната наполнилась набриолиненными головами, черными фигурами и причудливыми очертаниями саксофонов, контрабасов, аккордеонов и барабанов.

— Нам пора убираться, а, Фэ? — спросил Эдвард. — Пошли, Лайл. Удачи, кузен Джордж.

— Удачи.

— Удачи.

Они вышли. Морри все еще обшаривал карманы. Остальные нервно за ним наблюдали.

— Не стоило тебе до такого себя доводить, — сказал Скелтон.

Лорд Пастерн с видом обвинителя на суде ткнул в Морри пальцем:

— Теперь до вас, возможно, дойдет ценность того, о чем я вам говорил, — предостерег он Морри.

Тот бросил на него полный ненависти взгляд.

— Господи милосердный, старина! Нам на сцену надо, — вмешался Хэппи Харт.

— Я должен ее принять. Меня всего трясет. Я не могу смотреть. Один из вас…

— Да что же это такое?! — вскричал в крайнем раздражении лорд Пастерн. Он бросился к Морри.

— Просто таблетка, — сказал Морри. — Я всегда ее принимаю. От нервов.

— Плевать на таблетку! — обвиняюще взревел лорд Пастерн.

— Бога ради, я должен ее принять, черт побери.

— Поднимите руки.

С безжалостной деловитостью лорд Пастерн начал обыскивать Морри. Он всего его охлопал, вывернул все карманы, от чего к его ногам выпали самые разные предметы. Он открыл его портсигар и бумажник и изучил их содержимое. Он охлопывал, ощупывал и тыкал. Морри хихикал.

— Я боюсь щекотки, — глупо сказал он.

Наконец лорд Пастерн выдернул из нагрудного кармана Морри носовой платок. А из него выкатился маленький белый предмет. Морри его подхватил, рывком поднес руку ко рту и проглотил.

— Больше спасибо. Все готово, мальчики? Пошли.

По одному они начали выходить. В зале лампы на стенах выключили. Светились лишь розовые лампочки на столах. Скрытый в потолке алькова прожектор залил янтарем поблескивающие ступени; ресторан превратился в подводную пещеру смутных овалов лиц, блеска драгоценностей и красочных пятен букетов. В этой пещере рядами сновали официанты. Над столами плавал облачками сигаретный дым. Если смотреть из ресторана, сцена романтично светилась в своем алькове. Музыканты и их инструменты казались резко очерченными и лощеными. Стрелка гигантского метронома над ними недвижимо указывала в пол. «Мальчики», улыбаясь точно от великой радости, расселись. Официанты внесли зонты, сомбреро, барабаны и прочие причиндалы барабанщика.

В комнате музыкантов лорд Пастерн, стоя подле Морри, вертел револьвер, насвистывал себе под нос и искоса поглядывал на дверь. Позади барабанов ему видны были тускло белеющие лица жены, падчерицы, племянницы и кузена. Лицо Фелиситэ было наклонено к лицу Эдварда Мэнкса. Лорд Пастерн внезапно издал визгливый смешок.

Морри Морено бросил на него раздраженный взгляд и, совершив положенный ритуал — проведя рукой по голове, поправив жилетку и нацепив улыбку чревовещателя, — вышел на сцену. «Мальчики» сопроводили его выход своей коронной мелодией. По залу пробежала россыпь аплодисментов. Морри улыбнулся, поклонился, повернулся и резкими, нервическими движениями, характерной — и подчеркнутой — особенностью «манеры Морри Морено», начал дирижировать.

Сид Скелтон чуть подпрыгивал на своем табурете. Его ноги двигались по полу, не выстукивая, но сжимаясь, поджимаясь и расслабляясь в постоянном ритме и наперекор всем точным и нелогичным синкопам, которые он выдавал. Четверо саксофонистов раскачивались в унисон, и без того похожие лица у них сделались вдруг совсем одинаковыми из-за сложенных трубочкой губ и надутых щек. Едва у них выпадала передышка, они расплывались улыбками. Оркестр играл знакомые Карлайл мелодии, очень старые мелодии. Поначалу они были узнаваемы, но быстро отправились в джунгли забвения благодаря какофонии, известной как «Манера Морри Морено». «В свинг-оркестре полагается играть неграм, — думала Карлайл. — Есть какая-то неправильность в том, что здесь музыканты не негры».

Тут трое из них, выйдя широким шагом к краю сцены, сдвинули головы и запели, раскачиваясь в унисон. Они корчили невыразимые гримасы. «Ара-ахи-ис», — завывали они. Но они не дали песенке про арахис, которая Карлайл, пожалуй, даже нравилась, говорить самой за себя. Они выворачивали ее и корежили, а после, сияя, вернулись к своим инструментам. Потом был номер «Человек с зонтом». Вкусы у Карлайл были простые, и незатейливая монотонность мелодии показалась ей приятной. Один раз ее так и сыграли — тихо и монотонно. Свет рампы поблек, и ярчайший луч нашел пианиста. Тот играл соло и сам же пел. Недурно, подумала Карлайл, можно даже найти удовольствие. Но наивную мелодию прорезал вдруг пронзительный визг. Прожектор сместился к двери в дальнем конце ресторана. Там стоял Карлос Ривера, его руки рвали клавиши аккордеона. Пройдя между столами, он поднялся по ступеням на сцену. Морри повернулся к Ривере и едва шевельнул палочкой. Кожа и мышцы у него словно бы жили собственной жизнью, трясясь на костях черепа. Вот она — его «манера»: Ривера, без аккомпанемента, выжимал из несчастного аккордеона струйки, порывы и стоны. Своим инструментом он владел мастерски. Однако смотрел при этом в упор на Карлайл, расширяя глаза и торсом наклоняясь к ней. Производимые им звуки были откровенно похотливыми, подумалось Эдварду Мэнксу. Чудовищно и нелепо, что люди в вечерних туалетах развлекаются в ресторане, пока Ривера обрушивает на Карлайл свою непристойную виртуозность.

Но луч перешел на середину сцены, теперь играл один только барабанщик, а контрабасист хлопал по своему инструменту. Остальные музыканты один за другим проходили в луче, крутя в руках наподобие колес открытые зонты.

Номер был старый, а исполнили они его, подумала Карлайл, преглупо. Они недотянули. В это сравнительное затишье леди Пастерн внятно произнесла:

— Это мой аскотский зонт, Фелиситэ.

— Да, маман, кажется, да.

— Твой отчим не имел никакого права. Это свадебный подарок, и очень ценный. Рукоять украшена драгоценными камнями.

— Не важно.

— Я категорически и решительно возражаю.

— У него с ним проблемы. Смотри, они перестали крутить зонтами.

Все музыканты вернулись на свои места. Шум взвился, зашелся в непредвиденном вое и стих. Инструменты умолкли.

Морри улыбался и кланялся, кланялся и улыбался. Ривера смотрел на Карлайл. Тем временем из боковой двери вышла молодая женщина в красивом платье и с волосами как серебристые водоросли и остановилась в луче прожектора, вертя в руках отрез алого шифона. Воззрившись на аудиторию с видом добровольной жертвы, она очень серьезно застенала:

— Йей-о ни-о, это просто летняя молния.

Эдвард и Карлайл оба сочли ее отвратительной.

Потом Сид Скелтон и саксофонист сыграли дуэт, эдакий tour de force239 акробатики, и тем заслужили немалые аплодисменты.

Когда они стихли, Скелтон раскланялся и с видом обиженно-снисходительным ушел в комнату оркестрантов.

В последовавшей затем паузе Морри подступил к самой лестнице сцены. Улыбка у него сделалась еще более широкой и располагающей. Слабым голосом он сказал, что хочет поблагодарить всех за чудный прием, оказанный его «Мальчикам» и что должен сделать небольшое объявление. По его скромному мнению, присутствующие, едва узнают, что их ждет, сами признают, что это очень, очень особый случай. (Леди Пастерн сдавленно зашипела.) Несколько недель назад, продолжал Морри, ему выпала честь услышать чудесное выступление на барабанах выдающегося… ну, он не рискнет назвать его дилетантом. Он уговорил этого удивительного музыканта выступить сегодня с «Мальчиками» и в дополнение… предлагаемая сегодня публике композиция вышла из-под пера… самого музыканта. Морри отступил на шаг и, огласив перечень имен и титулов лорда Пастерна, выжидательно посмотрел на дверь на задах алькова.

Карлайл, как все прочие — близкие и дальние — родственники лорда Пастерна, часто испытывала острое смущение по его вине. Сегодня она вновь ожидала сполна ощутить слишком уж знакомую волну стеснения. Однако когда он вышел через дверь и очутился на сцене такой порозовевший и с такой нервной улыбкой, ее внезапно охватило сочувствие. Глупо, тщетно и бесконечно трогательно, что он собирается именно таким образом выставить себя дураком. Просто брало за душу.

Подойдя к барабанам, он отвесил вежливый полупоклон и с тревожным видом занял свое место. Они видели, как он тайком кладет револьвер на сцену у стула Фелиситэ и прикрывает его сомбреро. Указав в его сторону дирижерской палочкой, Морри объявил:

— Дамы и господа, «Крутой малый, крутой ствол»!

Он отстучал начальные такты, и оркестр грянул.

«По сути, мало чем отличается ото всего, что мы сегодня уже слышали», — думала Карлайл. Лорд Пастерн барабанил и гремел приблизительно так же, как Сид Скелтон. Слова, когда снова вышло трио певцов, звучали не глупее слов прочих песен. Мелодия была запоминающейся, к тому же довольно заразительной. «Но каким же ранимым он кажется среди этих железяк!» — невольно подумала Карлайл.

Эдвард же думал: «Вот он, легкая добыча для любого сатирика, которому претит нынешнее общество. Из этого можно сварганить карикатуру или притчу. Нет, скорее карикатуру. Кузен Джордж наяривает под указку дирижерской палочки Морри, а на заднем плане череда вырванных из привычного окружения лиц. Метроном символизирует Время… перст насмешки… делает неприличный жест обществу. Конечно, прямолинейно, — отмахнулся он от такой мысли, — фальшиво, как раз потому, что отчасти истинно». И он повернулся смотреть на Карлайл.

Фелиситэ думала: «Вот Джорджу хотя бы весело». Ее взгляд скользнул к сомбреро. Она тронула Эдварда за колено и, когда он к ней нагнулся, шепнула ему на ухо:

— Может, стащить у Джорджа револьвер? Я бы могла. Смотри!

Она потянулась к краю сцены и запустила руку под сомбреро.

— Фэ, не надо! — воскликнул он шепотом.

— Ты меня подзуживаешь?

Он яростно затряс головой.

— Бедный Джордж, — сказала Фелиситэ. — Что бы он тогда делал?

Выпростав руку из-под сомбреро, она откинулась на спинку стула, вертя в пальцах белую гвоздику.

«Стоит воткнуть ее в волосы? — думала она. — Будет смотреться глупо и выпадет, но, возможно, мысль неплохая. Ну почему он ничего не скажет?.. Всего одно слово… чтобы дать знать, что мы понимаем друг друга. После такого не можем же мы прикидываться вечно».

Леди Пастерн думала: «Нет конца способности человека унижать себя и других. Он дискредитирует меня и дискредитирует весь свой класс. Одна и та же история. Будут все те же пересуды, все те же дерзости в газетах, все тот же стыд. Однако я правильно поступила, что пришла. Я правильно поступила, что сношу сегодня эту муку. Чутье меня не подвело». Она твердо посмотрела на Риверу, как раз выходившего на середину сцены. «Я от тебя избавилась», — победно подумала она.

Лорд Пастерн думал: «Пока никаких ошибок и сбоев. И-раз, бах, и-два, бах, и-раз бух-бах-дрызг. Раз, два и три с его аккордеоном и подожди его. Просто великолепно. Я и есть этот шум. Смотри-ка. Вон он идет. Хай-ди-дзай. Йи-ип. Вот он идет. Все получится. Крутой малый со своим аккордео-о-о-оном».

Он бухнул в тарелки, придержал их, чтобы не гудели, и откинулся на табурете.

Ривера вышел в свет прожектора. Остальной оркестр безмолвствовал. Огромная неподвижная стрелка метронома ткнула острием словно бы ему в голову. А он будто впал в экстаз, испытывая одновременно восторг и муки. Он покачивался, и подергивался, и влюбленно пожирал глазами зал. Хотя он ни в коей мере не казался нелепым, все равно был марионеткой собственной музыки. Выступление казалось растянутым крещендо, и когда оно подошло уже к высшей своей точке, он качнулся назад, выгнулся под чудовищным углом, подняв инструмент навстречу угрожающей стрелке. Воющий диссонанс внезапно растворился в диком грохоте, прожектор перескочил на барабаны. Лорд Пастерн в сомбреро встал. Подойдя на расстояние пяти футов к Ривере, он прицелился в него из револьвера и выстрелил.

Аккордеон нелепо взмычал, ноты спускались вниз по гамме. Ривера осел на колени, потом упал. Аккордеон издал последний аккорд и смолк. В то же мгновение, когда был произведен выстрел, тенор-саксофонист сыграл одинокую пронзительную ноту и упал у табурета. Лорд Пастерн, явно ошарашенный, перевел взгляд с распростершегося Риверы на саксофониста, минуту помедлил потом выпустил еще три холостые. Пианист, тромбонист и, наконец, контрабасист каждый по очереди сыграли ноту по нисходящей, и каждый изобразил падение.

Еще на секунду повисла пауза. С весьма озадаченным видом лорд Пастерн вдруг отдал револьвер Морено, который прицелился в него и спустил курок. Затвор щелкнул, но выстрела не последовало. Морено разыграл отвращение и, пожав плечами, переломил револьвер и заглянул внутрь. Тот фонтанчиком выбросил гильзы. Почесав в затылке, Морено уронил револьвер в карман и деловито взмахнул дирижерской палочкой.

— Йипп-ии! — выкрикнул лорд Пастерн.

Оркестр пустился наяривать ураганный шум. Лорд Пастерн метнулся назад и бросился за барабаны. Свет прожектора сосредоточился на нем. Метроном, до сих пор неподвижный, внезапно качнул длинной стрелкой. «Тик-так», — звякал он. Калейдоскопический круговорот разноцветных лампочек мигал и вспыхивал по всей его поверхности и стойке. Лорд Пастерн что есть мочи налегал на барабаны.

— Черт! — выдохнул Эдвард. — При таком темпе он себя прикончит.

Морри Морено извлек откуда-то большой искусственный венок. Промокая глаза носовым платком, он опустился на колени возле Риверы, положил венок ему на грудь и пощупал сердце. Склонив голову, он лихорадочно шарил под венком, потом вдруг поднял взгляд и изумленно посмотрел на барабанную установку, где луч прожектора высветил лорда Пастерна, с экстатической яростью колотящего инструменты. Его соло длилось минуты полторы. За это время подошли четверо официантов с носилками. Морено возбужденно заговорил с ними. Риверу унесли, пока саксофоны издавали гротескные траурные рыдания, а лорд Пастерн, ударив в большой барабан и тут же ослабив натяжение, выдал серию приглушенных стонов.

Метроном звякнул и остановился, загорелся свет, публика щедро аплодировала. Трясущийся, с побелевшими губами Морри указал на лорда Пастерна, который присоединился к нему, блестя потом, в поклоне. Морри сказал что-то неслышное ему и пианисту и вышел, лорд Пастерн двинулся следом. Пианист, контрабасист и три саксофониста заиграли танцевальную мелодию.

— Старый добрый Джордж! — воскликнула Фелиситэ. — На мой взгляд, он был великолепен! Маман, милая, что скажешь? Нед, разве он не рай?

Эдвард ей улыбнулся.

— Он всех поразил, — сказал он и добавил: — Кузина Си, вы не против, если мы с Лайл потанцуем? Ты ведь потанцуешь со мной Лайл, правда?

Карлайл положила руку ему на плечо, и они сделали несколько па, удаляясь от стола. Мимо них скользнул метрдотель и на мгновение задержался возле мужчины за соседним столиком. Мужчина встал, уронил пенсне и с озабоченным лицом прошел мимо Карлайл и Эдварда, направляясь в фойе.

Они танцевали в молчании, уютном и дружеском.

— Как по-твоему, что дальше? — спросил наконец Эдвард. — Он, кажется, уже все перепробовал?

— А на мой взгляд, он был ужасно трогательным и жалким.

— Квинтэссенция глупости. Лайл, у меня не было шанса поговорить с тобой о той истории дома. Наверное, мне не следовало бить малого, учитывая, что творится с Фэ, но правда, это уж было слишком. Мне очень жаль, если я устроил ненужную сцену, но, должен сказать, получил от нее удовольствие. — Когда она промолчала, он добавил: — Ты очень сердишься? Лайл, ты, случайно, не…

— Нет. Совсем нет. Ладно, признаюсь, что сама получила удовлетворение. — Его рука сжала ее. — Я, — добавила она, — стояла на пороге пещеры и охорашивалась.

— Заметила его ухо? Не как капуста деформировано, но явно распухло, и струйка крови. А потом эта невероятная скотина еще имел наглость пялиться на тебя поверх своей гармошки.

— Это все для вида. Чтобы позлить Фэ.

— Я не вполне уверен.

— Если так, то большого успеха он не имел.

— Что ты хочешь этим сказать? — резко спросил Эдвард.

— Она на тебя смотрела, дорогуша.

— Ты хочешь сказать, что Фэ… — Он замер и вдруг покраснел. — Лайл, — начал он, — по поводу Фэ… Случилось нечто очень странное. Это поразительно и… ну… чертовски неловко. Я не могу объяснить, но мне хочется думать, что ты поняла.

Карлайл подняла на него глаза.

— Ты не слишком внятно изъясняешься.

— Лайл, милая… Лайл, понимаешь…

Они обошли в танце сцену. Карлайл сказала:

Вон стоит наш официант и наблюдает за нами. Кажется, он старается поймать твой взгляд.

— К чертям его.

— Да, старается. Вот он идет.

— Наверное, какая-то проклятая газета меня выследила. Да, вам нужен я?

Официант тронул Эдварда за локоть.

— Прошу прощения, сэр. Срочный звонок.

— Спасибо. Пойдем со мной, Лайл. Где телефон?

Помешкав, официант глянул на Карлайл и сказал:

— Если мадам простит, сэр… — Его голос упал до шепота.

— Господи милосердный! — вырвалось у Эдварда. Он взял Карлайл за локоть. — Какие-то проблемы. Кузен Джордж просит, чтобы я пришел к нему. Я отведу тебя за столик, Карлайл.

— Господи помилуй, что он теперь затеял?

— Вернусь, как только смогу. Извинись за меня.

Когда он уходил, Карлайл изумленно заметила, что он очень бледен.

В фойе, которое было почти безлюдно, Эдвард остановил официанта.

— Насколько все скверно? Он сильно поранился?

Тот поднес стиснутые руки к лицу.

— Говорят, он мертв, — сказал официант.

III

Морри Морено сидел теперь за столиком во внутреннем офисе, где до того играл в покер. Проходя через внешнюю комнату, Эдвард слышал шарканье и увещевания, а открыв дверь, увидел потасовку. Сидевшего на корточках Морри поднимали на ноги и тащили через комнату. Он вдруг повис и не сопротивлялся. Сейчас его мягкие руки царапали поверхность столика. Он был растерзан и задыхался, из глаз у него текли слезы, рот раззявился. Позади него стоял Дэвид Хэн и хлопал его по плечу.

— Не надо было тебе этого делать, старина, — сказал он. — Честное слово. Не надо было тебе этого делать.

— Отвяжитесь, — шепнул Морри.

Цезарь Бонн, стискивая руки обычным жестом расстройства, смотрел за спину Эдварду в главный офис. Там за столом сидел мужчина в пенсне и говорил в телефон, но слов было не разобрать.

— Как это случилось? — спросил Эдвард.

— Сам посмотри, — отозвался лорд Пастерн.

Эдвард пересек комнату.

— Его нельзя трогать. — Цезарь Бонн запнулся. — Прошу прощения, сэр. Извините, но доктор Оллингтон сразу сказал, его нельзя трогать.

— Я не собираюсь его трогать.

Он наклонился. Ривера лежал на полу. Его длинное тело аккуратно вытянулось вдоль дальней стены. У ног лежал комичный венок, а чуть дальше аккордеон. Глаза Риверы пусто смотрели перед собой. Нижняя губа отвисла, открывая зубы. Смокинг на нем был распахнут, а перед мягкой рубашки забрызган красным. Из середины красного пятна на груди нелепо выпирал короткий черный предмет.

— Что это? Похоже на стрелку для дартса.

— Дверь закройте, — сердито зашептал Бонн. Хэн метнулся к двери между комнатами и ее захлопнул. Но Эдвард успел расслышать, как мужчина говорит в телефон:

— В офисе. Конечно, я вас дождусь.

— Это нас прикончит. Мы разорены, — сказал Бонн.

— Все просто сочтут это расследованием после рабочего дня, вот и все, — постарался утешить его Хэн. — Если не будем терять голову.

— Все выплывет. Повторяю, мы разорены.

— Послушайте, мальчики. — Голос Морри вырвался слабым фальцетом. — Послушай, Цезарь. Я не знал, что дело такое скверное. Я не видел. Я не был уверен. Меня ведь тут нельзя винить, правда? Я шепнул мальчикам словцо, мол, что-то стряслось. Ничего бы не изменилось, если бы я поступил иначе, верно, Дейв? У них ведь против меня ничего нет, правда?

— Успокойся, старина.

— Вы поступили правильно, — решительно подтвердил Бонн. — Поступи вы иначе… ну и сцена! Какое фиаско! И безо всякой цели. Нет-нет, вы поступили правильно.

— Да, но, Цезарь, это ужасно… То, как мы продолжили как ни в чем не бывало. Марш «Похороны селедки» и так далее. Я знал, что это дурное предзнаменование. Я так и сказал, когда он заявил, что хочет второй вариант. Все «Мальчики» так говорили! Это ваша была гениальная идея. — Он ткнул дрожащим пальцем в лорда Пастерна. — Вы такого нам желали. Видите, до чего это нас довело. Надо же было додуматься — марш «Похороны селедки».

Его губы скривились, он засмеялся, хватая ртом воздух и стуча кулаками по столу.

— Заткнитесь, — раздраженно бросил лорд Пастерн. — Вы дурак.

Дверь открылась, и вошел мужчина в пенсне.

— Из-за чего такой шум? — спросил он и остановился возле Морри. — Если не можете взять себя в руки, мистер Морено, нам придется принять решительные, серьезные меры, чтобы вас заставить. — Он посмотрел на Бонна. — Ему не помешало бы бренди. Можете разыскать таблетку аспирина?

Хэн вышел. Морри рыдал и лопотал что-то невнятное.

— Полиция, — сказал врач, — скоро будет. От меня, конечно, потребуют сделать заявление. — Он посмотрел на Эдварда в упор. — Кто это?

— Я за ним послал, — сказал лорд Пастерн. — Он с моими гостями. Мой кузен, Нед Мэнкс… Доктор Оллингтон.

— Понимаю.

— Я подумал, хорошо бы Нед был рядом, — мечтательно добавил лорд Пастерн.

Доктор Оллингтон снова повернулся к Морри и пощупал ему пульс, потом вдруг глянул на него проницательно:

— А состояние-то у вас неважнецкое, мой друг.

— Я не виноват. Не смотрите на меня так. Боже, меня нельзя считать в ответе.

— Я ничего такого и не предполагал. Бренди вам помогает? Ага, вот оно.

Бренди принес Хэн.

— Вот аспирин, — сказал он. — Сколько? — Он вытряхнул две таблетки. Выхватив у него пузырек, Морри вытряхнул на стол полдюжины. Вмешался доктор Оллингтон и дал ему три. Морри запил их бренди, отер лицо носовым платком и, широко зевнув, передернулся.

Во внешнем офисе раздались голоса. Бонн и Хэн подступили к Морри. Лорд Пастерн расставил пошире ноги и размял плечи. Поза была Эдварду знакома. Обычно она предвещала неприятности. Доктор Оллингтон нацепил пенсне. Морри слабо заскулил.

В дверь постучали. Она открылась, вошел коренастый седеющий мужчина. Одет он был в темное пальто, невыносимо опрятное, жесткое и немодное, а в руке держал котелок. Глаза у него были смышленые и блестящие, и на людей, которых встречал впервые, он смотрел дольше и пристальнее, чем обычно принято. Его цепкий незаинтересованный взгляд по очереди остановился на каждом из мужчин в комнате и на теле Риверы, от которого все отступили. От группки отделился доктор Оллингтон.

— Тут проблемы? — спросил новопришедший. — Вы доктор Оллингтон, сэр? Мои ребята снаружи. Я инспектор Фокс.

Он подошел к телу. Врач последовал за ним, и они постояли бок о бок, внимательно глядя на него. Хмыкнув, Фокс повернулся к остальным.

— А эти джентльмены?

Цезарь Бонн метнулся к нему и быстро затараторил.

— Только фамилии, пожалуйста, — сказал Фокс и достал блокнот. Он записал имена и фамилии, его взгляд задержался на Морри дольше, чем на остальных названных. Полулежа на стуле, Морри рассматривал Фокса. Его смокинг со стальными пуговицами съехал на сторону. Карман оттопырился.

— Прошу прощения, сэр, — обратился к нему Фокс, — вам нехорошо? — Он буквально навис над Морри.

— Я застрелен насмерть, — заскулил Морри.

— Будет вам, если вы только позволите… — Он сделал опрятный и ловкий, незаметный жест и распрямился с револьвером в большой руке в перчатке.

Морри уставился на револьвер, потом дрожащей рукой указал на лорда Пастерна.

— Это не моя пушка, — залопотал он. — Только не подумайте, что она моя. Она его светлости. Он выстрелил в бедного старину Карлоса, и бедный старина Карлос повалился, а не должен был. Так ведь, мальчики? Так ведь, Цезарь? Боже, неужели никто не вступится за меня и не скажет инспектору? Его светлость дал мне эту пушку.

— Не беспокойтесь, — утешил Фокс. — Мы сейчас об этом поговорим. — Он опустил револьвер себе в карман. Его острый взгляд снова прошелся по группке мужчин. — Благодарю вас, джентльмены, — сказал он, открывая дверь. — Нам придется побеспокоить вас еще немного, доктор, но остальных я попрошу подождать вон там, если вы не против.

Все вышли в главный офис. Там уже ждали четверо мужчин. По кивку Фокса трое из них исчезли во внутренней комнате. При себе у них были черные саквояжи и штатив.

— Это доктор Кертис, доктор Оллингтон, — представил врачей Фокс и неспешно расстегнул пальто, а котелок положил на стол. — Не соблаговолят ли оба джентльмена взглянуть? Когда закончите, мы сделаем фотографии, Томпсон.

Один из мужчин стал устанавливать фотокамеру на штатив. Врачи повели себя как пара комиков в шоу: подтянули штанины, опустились на правое колено и оперлись правым локтем о левое колено.

— Я тут ужинал, — пояснил Оллингтон. — Он был уже мертв, когда меня позвали, что произошло примерно через три-пять минут после того, как вот это, — он тронул указательным пальцем пятно на рубашке Риверы, — случилось. Когда я пришел сюда, его уже положили тут у стены. Я произвел поверхностный осмотр и позвонил в Ярд.

— Никто не пытался извлечь орудие убийства? — спросил Кертис и добавил: — Довольно странное, если уж на то пошло.

— Похоже, один из них — лорд Пастерн, кажется — заявил, что его нельзя трогать. Что-то насчет выплеска крови вслед за извлечением… Остальные почти сразу поняли, что он мертв. Как на ваш взгляд, тут налицо глубокое проникновение в правый желудочек? Кстати, я ничего не трогал. Не могу понять, что это.

— Сейчас посмотрим, — сказал доктор Кертис. — Ваш выход, Фокс.

— Ваш выход, Томпсон, — эхом откликнулся Фокс.

Они отошли. Их тени на мгновение появились на стене, когда моргнула вспышка Томпсона. Насвистывая себе под нос, он двигал камеру, мигал вспышкой и щелкал.

— Готово, мистер Фокс, — сказал он наконец.

— Ваша очередь, Дэбс, — распорядился Фокс. — А вы, Бейли, выжмите что возможно из орудия убийства.

Специалист по снятию отпечатков пальцев, темный худощавый мужчина, присел у тела.

— Я хочу получить заявление, что, собственно, произошло. Сможете нам тут пособить, доктор Оллингтон? Что в точности имело место? Насколько я понял, орудие убийства было пущено в ход во время представления.

Опрятно свернув пальто, он пристроил его на спинку стула. Теперь сел, раздвинув колени, поправил очки, раскрыл на столе блокнот.

— Не сочтите за труд, доктор, — сказал он. — Своими словами, как у нас говорится.

Доктор Оллингтон вставил на место монокль, вид у него стал извиняющийся.

— Боюсь, от меня будет не много толку, — начал он. — Честно говоря, меня больше интересовала моя гостья, чем представление. И кстати, мне бы хотелось извиниться перед ней как можно скорее. Она, наверное, недоумевает, куда я, черт побери, подевался.

— Если хотите написать записку, сэр, мы передадим ее с одним из официантов.

— Что? Ах ладно, — раздражительно отозвался доктор Оллингтон.

Записка была вынесена Томпсоном. Через открытую дверь они мельком увидели удрученную группку в главном офисе. Голос лорда Пастерна, выхваченный на середине фразы, произносил визгливо:

— Совершенно неверный подход. Как всегда, все запутывают… — И был оборван закрывшейся дверью.

— Итак, доктор? — безмятежно сказал Фокс.

— О Боже, они устроили какое-то идиотское шоу с зонтами и сомбреро. Я разговаривал с моей дамой и не обращал особого внимания, только отметил для себя, что представление довольно скверное, а старый Пастерн выставляет себя идиотом. Вот этот тип, — он с отвращением посмотрел на труп, — вышел из дальнего конца ресторана, по пути извлекая жуткий вой из своей концертины, или как это еще называется, потом раздался громкий хлопок. Тип упал, дирижер уронил на него венок, потом его вынесли. Минуты через три послали за мной.

— Я только запишу ваши слова, если вы не против, — сказал Фокс. Подняв брови и дыша ртом, он писал неспешно. — Вот так, — умиротворенно протянул он. — На каком, по вашему мнению, доктор, расстоянии был от покойного его светлость, когда произвел выстрел?

— Довольно близко. Точно не скажу. В пяти — семи футах. Я правда не могу сказать точнее.

— Вы заметили, сэр, как вел себя покойный сразу после того, как раздался хлопок? Я хочу сказать, вам не показалось, что что-то тут не так?

Доктор Оллингтон нетерпеливо смотрел на дверь.

— Показалось! — повторил он. — Мне ничего вообще не показалось. Я поднял глаза, когда револьвер выстрелил. Думаю, мне пришло в голову, что он очень уж ловко упал. Он вообще выглядел жутковато. Весь этот бриолин и блеск зубов…

— Вы бы сказали… — начал Фокс, но доктор Оллингтон его оборвал:

— Я бы вообще ничего не сказал, инспектор. Я высказал вам мое мнение на тот момент, когда я осматривал беднягу. Строить догадки было бы непрофессионально и глупо. Я просто не смотрел, а потому не помню. Вам лучше поискать кого-то, кто наблюдал за ними и помнит.

Подняв голову, Фокс смотрел теперь за плечо доктора Оллингтона на дверь. Его рука неподвижно застыла над блокнотом. Челюсть у него отвисла. Доктор Оллингтон круто повернулся и очутился лицом к лицу с очень высоким темноволосым мужчиной в вечернем костюме.

— Я наблюдал, — произнес этот человек, — и кажется, я помню. Давайте я попытаюсь, инспектор?

IV

— Боже ты мой! — охнул Фокс, вставая. — Ну спасибо вам, доктор Оллингтон. Велю прислать вам завтра отпечатанное заявление. Не будете ли так добры прочитать его и подписать, если там все верно? И еще, вы нам понадобитесь на дознании.

— Хорошо. Спасибо, — сказал доктор Оллингтон, направляясь к двери, которую открыл новопришедший. — Спасибо, — повторил он. — Надеюсь, у вас получился лучше, чем у меня, а?

— Боюсь, это крайне маловероятно, — отозвался тот вежливо и закрыл за ним дверь. — На вашей улице праздник, Фокс, — сказал он, направляясь к телу.

— Добрый вечер, сэр, — приветствовал его дактилоскопист Бейли и с улыбкой уступил ему место у трупа.

— Будет мне позволено спросить, сэр, — не отступил Фокс, — вы-то как тут очутились?

— Разве я не могу сводить в ресторан собственную жену? Никаких больше пирогов и лимонада! Во всяком случае, для тебя, бедняга, — сказал он, наклоняясь над Риверой. — Вижу, вы еще не вынули эту штуку, Фокс.

— Ее фотографировали и снимали отпечатки. Теперь можно извлекать.

Фокс стал на колени, его рука, обернутая носовым платком, сомкнулась на предмете, выступающем из груди Риверы. Он подергал, попробовал повернуть…

— Крепко засела, — пояснил Фокс.

— Позвольте мне взглянуть?

Фокс отстранился. Второй опустился на колени рядом с ним.

— Что же это такое? — сказал он. — Не обычная стрелка для дартса. На верхушке у нее нитка. Ее от чего-то отвинтили. Черная. Взята в серебро. Черное дерево, надо полагать. Либо темная бронза. Что же это, черт побери? Попробуйте еще, Фокс.

Фокс попробовал снова и повернул с рывком. Под влажным чмоканьем рана чуть приоткрылась. Он мерно тянул. С рывком и слабым, но жутким звуком орудие убийства вышло из раны. Положив его на пол, Фокс развернул платок. Бейли прищелкнул языком.

— Вы только посмотрите, — сказал Фокс. — Господи Боже, ну и заковыристая штуковина! Это часть рукояти зонтика, которую превратили то ли в стрелку, то ли в арбалетный болт.

— Черно-белый зонт, — сказал его коллега. Фокс быстро поднял глаза, но промолчал. — Вот тут, видите? Застежка. Она не давала стрелке выйти из раны. Изысканная штучка, почти музейная. В застежке крошечные драгоценные камни. И посмотрите.

Он указал длинным пальцем. С одного конца выступала сталь, дюйма на два, широкая у основания и резко сужающаяся к концу.

— Похоже на шило или стилет. Вероятно, изначально оно было утоплено в короткую ручку. Его загнали с одного конца в рукоять зонта и каким-то образом закрепили. Скорее всего пластилином. Или замазкой. Рукоять зонта с этой стороны, как видите, была полой. Вероятно, на нее накручивалась более длинная часть, за ней ручка или еще что, а затем все прикручивалось к другому концу. — Достав блокнот, он быстро набросал рисунок, который показал Фоксу. — Вот так. Престранный получается зонт. Я бы предположил, что французский. Помню, видел такие в ложе в Лонгшампе240, когда был мальчиком. Центральная спица, на которую все крепится, была такая тонкая, что приходилось вставлять отдельную секцию, чтобы закрепить застежку. Это как раз такая секция. Но к чему, скажите на милость, использовать кусок зонта как кинжал?

— Сделайте еще пару снимков, Томпсон. — Фокс деревянно поднялся и после долгой паузы сказал: — Где вы сидели, мистер Аллейн?

— Рядом с гостями Пастерна. В нескольких ярдах от сцены.

— Ну и повезло же, — только и сказал мистер Фокс.

— Не будьте так уверены, — возразил старший инспектор Аллейн. Сев к столу, он закурил. — Но без сомнения, положение щекотливое, Братец Лис.241 Я не должен вмешиваться в ваше расследование, сами понимаете.

Фокс издал короткий саркастический звук.

— Разумеется, теперь главный вы, сэр.

— Но хотя бы я могу сделать заявление. Мне лучше с самого начала предостеречь, что по большей части я наблюдал за экстраординарным стариканом Пастерном. Ну и странная же он личность!

— Полагаю, — флегматично сказал Фокс, — вы сейчас скажете, сэр, что были его фэгом242 в Итоне.

Аллейн улыбнулся этой попытке его поддеть.

— Тогда я, наверное, провел бы остаток жизни в приюте для умалишенных. Нет, я собирался сказать, что, наблюдая за ним, не обращал внимания на остальных. Например, я заметил, что он действительно целился из какого-то револьвера в этого человека и, когда стрелял, был от него не более чем в семи футах.

— Вот это уже больше похоже на дело. — Фокс снова открыл свой блокнот. — Если вы не против, мистер Аллейн? — сурово добавил он.

— Злорадствуете, да? — усмехнулся Аллейн. — Что ж, «Мальчики» выступили с чертовски глупым номером, крутили зонтики от дождя и от солнца, как стайка престарелых хористок, и я заметил, что один, очень вычурная французская штучка из черных с белым кружев, доставляет массу неприятностей, саксофонисту приходилось запускать в него руку по локоть, чтобы он не закрылся.

— Вот как? — Фокс поднял глаза на Томпсона. — Вам следует разыскать зонт.

Томпсон вышел. Подошел с инжектором Бейли и склонился над орудием убийства.

— Наверное, мне следует подробнее описать последний номер, — сказал Аллейн и исполнил обещанное. Его голос звучал неторопливо и размеренно. Вернулся с черно-белым зонтом Томпсон.

— Это точно он, сэр, — сказал он. — Одной секции палки не хватает. Посмотрите сюда. И никакой застежки, которая не давала бы закрыться.

Он положил зонт возле стрелки.

— Неплохо, — одобрил Фокс. — Теперь сделайте снимки.

Еще трижды сфотографировав орудие убийства, Томпсон завернул его в платок и убрал в саквояж Фокса.

— Упакую в защитную пленку, когда закончим, мистер Фокс, — пообещал он, и по кивку Фокса Томпсон и Бейли удалились со своим снаряжением.

— …когда был произведен выстрел, — говорил Аллейн, — он развернулся лицом к лорду Пастерну, к залу стоял вполоборота и спиной к дирижеру. Он выгнулся назад под гротескным углом, инструмент поднят. Он находился прямо под стрелкой метронома, которая не двигалась. После хлопка он развернулся еще больше и чуток выпрямился. Аккордеон, если так называется его инструмент, издал несколько нот по нисходящей и адски замычал. Колени у покойного подкосились, он упал на них, сел на пятки, а потом повалился, но развернулся и рухнул на спину, инструмент прикрывал его от зрителей. В то же время один из музыкантов сделал вид, что в него попала пуля. Я не мог ясно видеть Риверу, потому что луч прожектора перешел на старого Пастерна, который после секундного замешательства расстрелял остальные патроны. Еще трое из «Мальчиков» оркестра комично зашатались, словно он в них попал. Что-то показалось тут не так. У всех был такой вид, будто они точно не знают, что дальше. Однако лорд Пастерн отдал револьвер Морено, а тот прицелился в него и спустил курок. Последний патрон был отстрелян, поэтому раздался только щелчок. С гадливым лицом Морено переломил револьвер, убрал его в карман и сделал красноречивый жест, мол, «С меня довольно, продолжайте», а тогда лорд Пастерн с жаром набросился на барабаны и поднял адский шум. Выглядел он экстраординарно: глаза остекленели, потел, улыбался кривенько и подергивался над барабанами. В пожилом пэре Англии такое не может не напутать, впрочем, он, разумеется, сумасшедший как мартовский заяц. Мы с Трой пришли в снобистский ужас. Вот тут со сполохами мигающих лампочек включился метроном. Раньше стрелка указывала прямо на Риверу. Официант бросил венок дирижеру, который стал на колени возле Риверы и плюхнул ему на грудь венок. Он пощупал ему сердце, посмотрел на Риверу пристально и, нагнувшись над телом, начал шарить под венком. Затем он повернулся вроде как удивленно к старому Пастерну. Потом сказал что-то типам с носилками. Когда Риверу уносили, венок скрывал его лицо, а аккордеон лежал поперек груди и живота. Морено поговорил с пианистом, потом с лордом Пастерном, и те пошли за ним, когда закончили свой адский грохот. Я почуял неладное, когда увидел, как официант заговаривает с Оллингтоном, а потом уводит одного малого из гостей леди Пастерн. Я долго препирался с самим собой, проиграл спор и пришел сюда. Вот и все. Вы револьвер осмотрели?

— Забрал его у Морено. Он у меня в кармане. — Надев перчатку, Фокс достал револьвер и положил его на стол. — Марка неизвестна, — сказал он.

— Вероятно, использовался для стрельбы по мишеням, — пробормотал Аллейн. Рядом он положил стрелку. — А ведь она подходит, Фокс. Вы заметили?

— Мы не слишком продвинулись.

— Конечно, нет.

— Я не вполне понимаю, какую линию взять вон с ними. — Фокс дернул головой в сторону ресторана.

— Надо записать фамилии и адреса. Это могут сделать официанты. Им и так многое известно про завсегдатаев. Пусть объясняют, мол, это новый полицейский протокол на ночных шоу. Тут нам повезло, братец Фокс, что публика поверит в любую чушь, если ей скажут, что ее сама полиция придумала. Гостей Пастерна лучше задержать.

— Я это устрою, — сказал Фокс.

Он вышел, открыв на мгновение сборище во внешнем офисе.

— …торчать тут целую ночь, — протестовал голос лорда Пастерна, но был внезапно оборван.

Опустившись на колени возле трупа, Аллейн стал его обыскивать. Полы смокинга уже были откинуты, и нагрудный карман вывернут. В пространство между телом и смокингом выскользнули четыре письма и золотой портсигар. Портсигар был полон наполовину и украшен внутри гравировкой: «От Фелиситэ». Он проверил другие карманы. Нефритовый мундштук. Два носовых платка. Бумажник, в нем — три банкноты по одному фунту. Он выложил эти предметы рядком и перешел к аккордеону. Это был большой, со множеством декоративных накладок инструмент. Аллейн вспомнил, как аккордеон засверкал, когда Ривера передвинул его повыше на грудь, а инструмент издал последнюю какофонию перед тем, как упал музыкант. Когда Аллейн его поднял, инструмент издал металлический вой. Поспешно положив его на стол, он снова стал рассматривать тело.

— Все улажено, — сообщил вернувшийся Фокс.

— Хорошо.

Аллейн выпрямился.

— По виду так просто поразительный тип. Создавалось ощущение, что видел бесчисленное множество голливудских фильмов с оркестрантами, которые так и ели оператора глазами среди экзотических декораций. Как по-вашему, можно его накрыть? Администрация найдет где-нибудь чистую скатерть.

— Труповозка уже должна была приехать, мистер Аллейн, — ответил Фокс и осмотрел немногие предметы на полу. — Премного вам обязан, сэр, — сказал он. — Нашли что-нибудь стоящее?

— Письма написаны по-испански. Почтовые марки. Разумеется, у него нужно взять отпечатки.

— Я позвонил в Ярд, мистер Аллейн. Вам привет от окружного судьи. Тот сказал, что будет рад, если вы возглавите расследование.

— Чудовищная и вопиющая ложь, — мягко возразил Аллейн. — Окружной судья в Голдминге.

— Он вернулся, сэр, и так уж вышло, оказался на месте. Чистейшее совпадение.

— Вам дорога в ад, Фокс. Проклятие, в кои-то веки повел в ресторан жену.

— Я взял на себя смелость послать миссис Аллейн записку. Официант принес ответ.

Развернув сложенный листок, Аллейн увидел смешной рисунок, на котором молодая леди сладко спала в большой кровати. Над ней, обведенные в рамочку, Аллейн и Фокс ползали на четвереньках, через огромные лупы рассматривая гнездо, из которого высовывалась подмигивающая голова ребенка.

— Боюсь, она очень легкомысленная женщина, бедняжка, — пробормотал Аллейн и с улыбкой показал рисунок Фоксу. — Хорошо же, — решительно добавил он, — взглянем еще раз на револьвер и пойдем снимать показания.

Глава 6

Наркотик

I

Над дверью, ведущей из фойе «Метронома» в офис, висели часы с хромированными стрелками и цифрами. По мере того как шло время, внимание собравшихся в той комнате все больше притягивалось к циферблату, так что когда в час ночи минутная стрелка перескочила на цифру четыре, это заметили все. Слабый вздох и унылое беспокойство на мгновение всколыхнули каждого.

Оркестранты, пристроившиеся в углу фойе, подавленно сидели на золоченых стульях, принесенных из ресторана. Руки Сида Скелтона свисали между коленями, вяло постукивая друг о друга. Хэппи Харт развалился, вытянув ноги. Свет высветил пятна у него на штанах, где они лоснились от давления ног на нижнюю часть пианино. Четверо саксофонистов сидели, сдвинув головы, но уже некоторое время не разговаривали, и скорее инерция, чем интерес, удерживала их в позах заговорщиков. Худой контрабасист, уперев локти в колени, опустил голову на руки. В самой середине группки «Мальчиков» ерзал, зевал, проводил руками по лицу и лихорадочно кусал ногти Морри Морено. Неподалеку от музыкантов сбились в кучку четверо официантов и светооператор, которых только что закончили допрашивать — совершенно бесплодно.

В противоположном конце фойе в креслах сидели леди Пастерн и ее гости. Из всех оставшихся она одна держалась прямо. Мышцы ее лица чуть обвисли, в проступившие морщины набилась пудра, под глазами залегли сероватые тени, но ее лодыжки и руки были сосредоточенно скрещены, а прическа — в незыблемом порядке. Справа и слева от нее девушки обмякли в креслах. Фелиситэ, курившая одну сигарету за другой, урывками возвращалась к насущным делам и часто доставала из сумочки зеркало, чтобы обиженно посмотреть на свое отражение и раздраженными жестами поправить помаду.

Карлайл, как всегда, поглощенная деталями, отмечала мелкие нервные жесты своих спутников через все сгущающуюся пелену сонливости и лишь вполуха слушала, что они говорили. Нед Мэнкс слушал внимательно, словно старался запомнить все услышанное. Лорд Пастерн не мог усидеть на месте. Он развязно бросался в кресло, а мгновение спустя вскакивал как на пружине и бесцельно бродил по комнате. Он с отвращением смотрел на любого, кто бы ни решился открыть рот. Он гримасничал и прерывал. В сторонке, поодаль от двух групп, стояли Цезарь Бонн и Дэвид Хэн. Эти двое были насторожены и мертвенно-бледны. Подальше от любопытных взглядов, в главном офисе, доктор Кертис, позаботившись о выносе тела Риверы, набрасывал заметки к отчету.

В центре фойе за маленьким столиком расположился инспектор Фокс, развернув блокнот и водрузив на нос очки. Его ботинки стояли рядышком на ковре, костистые колени были сжаты. Подняв брови, он обдумывал свои заметки.

Позади Фокса стоял старший инспектор уголовной полиции Аллейн, и на него — в одних случаях урывками, в других поглощенно — было обращено внимание присутствующих. Он говорил уже около минуты. Карлайл, хотя и старалась вслушиваться в его слова, поймала себя на мысли, какой низкий у него голос и насколько его речь лишена манерности. «Приятный малый», — думала она, и по негромкому подтверждающему хмыканью, которое издал Нед Мэнкс, когда Аллейн сделал паузу, поняла, что он с ней согласен.

— …поэтому вы и сами понимаете, — говорил тем временем Аллейн, — что следует установить множество деталей и что мы должны просить вас остаться до их выяснения. Тут ничего не поделаешь.

— Будь я проклят, но не понимаю… — начал было лорд Пастерн и осекся. — Как вас зовут? — спросил он.

Аллейн назвался.

— Так я и думал, — бросил лорд Пастерн с таким видом, будто на чем-то его подловил. — Суть в том, вы полагаете, что я воткнул стрелку в этого парня или нет? Выкладывайте.

— В настоящий момент в том, что касается вас, вопрос не во втыкании, как вы выразились, сэр.

— Ну, в стрельбе. Не виляйте.

— Полезно быть точным в выражениях, — мягко сказал Аллейн.

Он повернулся к стоявшему на столе саквояжу Фокса. Оттуда он достал открытую коробку с оружием, которым был убит Ривера. Подняв коробку повыше, он наклонил ее к собравшимся.

— Будьте добры взглянуть.

Они посмотрели.

— Кто-нибудь узнает эту вещь? Леди Пастерн?

Она издала нечленораздельный звук, но, совладав с собой, безразлично сказала:

— Выглядит как часть зонта от солнца.

— Черно-белого зонта? — поинтересовался Аллейн, и один саксофонист резко вскинул голову.

— Возможно, — сказала леди Пастерн. — Я не знаю.

— Не будь идиоткой, Си, — вмешался ее муж. — Очевидно, она из той твоей французской штуковины. Мы ее позаимствовали.

— У тебя не было ни малейшего права, Джордж…

Тут вмешался Аллейн:

— Мы обнаружили, что в одном из зонтов, задействованных в номере «Человек с зонтом», не хватает нескольких дюймов рукояти. — Он глянул на второго саксофониста. — Кажется, у вас возникли с ним проблемы?

— Верно, — согласился второй саксофонист. — Я заметил, что он не открывается как следует, замок отсутствовал или вроде того.

— Вот именно, пять дюймов палки, на которых крепится застежка. Теперь посмотрите на эту пружинную застежку. Она украшена драгоценными камнями, изначально, разумеется, она не давала закрыться зонту. Сама ручка, или набалдашник, на собственной секции рукояти крепилась внутри основного ствола зонта. Сможете ее описать? — Он посмотрел на леди Пастерн, которая промолчала.

— Конечно, можешь, Си, — вмешался ее муж. — Чертовски глупая штуковина вроде птицы с изумрудными глазами. Французская.

— Вы уверены, сэр?

— Конечно, я уверен. Проклятие, я разобрал ее в бальном зале.

Подняв голову, Фокс уставился на лорда Пастерна со своего рода недоверчивым удовлетворением. Эдвард Мэнкс выругался себе под нос, женщины застыли в ужасе.

— Понимаю, — сказал Аллейн. — Когда это было?

— После обеда. Со мной был Морри. Правда, Морри?

Морри бешено дернулся, хотел отпрянуть, но все-таки кивнул.

— Где вы оставили детали, сэр?

— На рояле. С тех пор я их не видел.

— Зачем вы разобрали зонт?

— Забавы ради.

— Mon Dieu, mon Dieu243, — застонала леди Пастерн.

— Я знал, что он раскручивается, и я его раскрутил.

— Благодарю, — сказал Аллейн. — Для сведения тех из вас, кто не рассматривал внимательно зонт, мне лучше описать его чуть подробнее. Оба конца этой трубки снабжены резьбой, одной на внешней поверхности для крепления с верхней частью, другой на внутренней поверхности, чтобы в него вошел главный ствол зонта. Она была удалена, а внешние секции скручены затем воедино. Теперь посмотрите на оружие убийства, которое было изготовлено из удаленной секции. Как вы видите, в нее вставлен стальной инструмент и укреплен пластилином. Кто-нибудь узнает этот инструмент? Я покажу его вам поближе. На нем запеклась кровь, поэтому его непросто разглядеть.

Он заметил, как пальцы Карлайл шевельнулись на подлокотниках кресла. Он увидел, как Морри потер тыльной стороной ладони рот, а лорд Пастерн надул губы.

— Довольно необычный, верно? — сказал он. — Широкий в основании и сужающийся к концу. Очень острый. Похоже на вышивальное шильце. Не знаю. Узнаете его, леди Пастерн?

— Нет.

— Кто-то еще?

Лорд Пастерн открыл рот и снова его закрыл.

— Ладно, — пробормотал, помолчав, Аллейн. Вернув на стол коробку с орудием убийства, он взял револьвер лорда Пастерна и повертел его в руках.

— Если так вы, парни, работаете, — взвился лорд Пастерн, — то я о вас невысокого мнения. Откуда вам знать, может, на орудии убийства уйма отпечатков пальцев? А вы его лапаете.

— Отпечатки уже сняли, — безо всякого выражения отозвался Аллейн, после чего, достав карманную лупу, прищурясь, заглянул в ствол. — Вы, кажется, основательно его повредили.

— А вот и нет, — тут же возразил лорд Пастерн. — Он в отличном состоянии. И всегда был.

— Когда вы в последний раз заглядывали в дуло, сэр?

— Перед тем как приехали сюда. В моем кабинете и еще раз в бальном зале. А в чем дело?

— Джордж, — вмешалась леди Пастерн, — в последний раз предлагаю тебе послать за адвокатом и отказаться отвечать на какие-либо вопросы до его прибытия.

— Да, кузен Джордж, — пробормотал Эдвард. — Честно говоря, я считаю…

— Мой адвокат, — возразил лорд Пастерн, — старая развалина и круглый дурак. Я вполне способен сам о себе позаботиться, Си. Итак, весь сыр-бор из-за моего оружия.

— Ствол, — сказал Аллейн, — несомненно, испачкан. Это из-за холостых патронов. Но под пятнами, оставленными порохом, видны любопытные отметины. Как будто неравномерные царапины. Мы их сфотографировали, но мне бы хотелось узнать, не найдется ли у вас для них объяснения.

— Эй! — крикнул лорд Пастерн. — Дайте посмотреть.

Аллейн протянул ему револьвер и лупу. Отчаянно гримасничая, лорд Пастерн повернул дуло к свету и прищурился. Он издавал гневные звуки и фыркал, надувая щеки. Шепча неразборчивые проклятия, он осмотрел через лупу рукоять, а потом вдруг совершенно неожиданно захихикал. Наконец он бросил револьвер и лупу на стол и с шумом выпустил воздух.

— Надувательство, — только и сказал он и вернулся на свое место.

— Прошу прощения?

— Когда я осматривал пистолет у себя в кабинете, — с нажимом сказал лорд Пастерн, — он был чист как стеклышко. Чист, я повторяю, как стеклышко. Я выстрелил из него одним холостым патроном в моем собственном доме, а после заглянул в дуло. Оно было чуть испачкано, но и все. Вот вам. Съели?!

Карлайл, Фелиситэ, Мэнкс и леди Пастерн беспокойно шевельнулись.

— Дядя Джордж, — сказала Карлайл, — пожалуйста…

Лорд Пастерн глянул на нее свирепо.

— Следовательно, я повторяю, надувательство. Дуло, когда я принес оружие сюда, было без отметин. Кому, как не мне, знать? Оно было без отметин, когда я привез револьвер в ресторан.

Леди Пастерн не мигая смотрела на мужа.

— Ты идиот, Джордж, — сказала она.

— Джордж.

— Кузен Джордж.

— Дядя Джордж…

Шокированные голоса накладывались друг на друга, потом стихли.

Аллейн начал сызнова:

— По всей очевидности, вы отдаете себе отчет в том, насколько это важно. Когда я скажу вам, что орудие убийства — по сути, это стрелка или болт, так? — на полдюйма короче дула револьвера и чуть меньше его в диаметре…

— Ладно, ладно, — перебил лорд Пастерн.

— Думаю, — продолжал Аллейн, — мне следует указать, что…

— Вам незачем ни на что указывать. А вам, — лорд Пастерн повернулся к родственникам, — лучше бы придержать язык. Я знаю, к чему вы клоните. Дуло было без царапин. Господи, кому, как не мне, знать? И более того, когда мы с Морри были в бальном зале, я заметил, что этот кусок трубки подходит к дулу. Я сам ему на это указал.

— Эй-эй-эй! — бросился увещевать Морри. — Мне не нравится, к чему это идет. Послушайте…

— Кто-нибудь еще осматривал револьвер? — проворно вмешался Аллейн.

Лорд Пастерн указал на Скелтона:

— Он осматривал. Его спросите.

Облизнув губы, Скелтон вышел вперед.

— Вы смотрели в дуло револьвера? — спросил Аллейн.

— Мельком, — неохотно признал Скелтон.

— Вы заметили что-нибудь необычное?

— Нет.

— На дуле не было царапин?

Последовало долгое молчание.

— Не было, — ответил наконец Скелтон.

— Вот видите, — встрял лорд Пастерн.

— И не могло быть, — безжалостно добавил Скелтон, — учитывая, что его светлость еще не запихнул туда свой дурацкий снаряд.

Лорд Пастерн проронил короткое, нецензурное и исполненное удивления словцо.

— Спасибо, — отозвался Скелтон и повернулся к Аллейну.

— Можно вмешаться, Аллейн? — спросил Эдвард Мэнкс.

— Конечно.

— Очевидно, что вы полагаете, будто этой штукой выстрелили из револьвера. Также, на мой взгляд, очевидно, что вы правы. Как еще его можно было убить? Но равно очевидно, что человек, стрелявший из револьвера, ничего об этом не знал. Если бы он хотел застрелить Риверу, то прибег бы к пуле. Если бы по какой-то экстраординарной причине он решил воспользоваться ружейной гранатой, или стрелкой, или чем-то еще, он непременно нашел бы что-то менее фантастичное, чем штуковина, которую вы нам только что показали. Единственный резон пустить в ход кусок трубки от зонта, если он действительно был использован, таков: застежка, которая, кстати, украшена драгоценными камнями, закрепила бы снаряд в дуле, чтобы он не выпал, когда револьвер опустят дулом вниз, и, следовательно, человек, стрелявший из револьвера, не узнал бы о снаряде в дуле. Никто не стал бы без причины, — сказал с большим нажимом Эдвард, — мастерить такой сложный механизм, а такая причина и не может появиться, если стрелявший все время держал револьвер при себе и мог зарядить его в последний момент. Только неуравновешенный и эксцентричный… — Он осекся, поискал слова и наконец промямлил: — Вот что я имел в виду.

— Ваше соображение принято, — отозвался Аллейн. — Спасибо.

— Эй! — крикнул лорд Пастерн.

Аллейн обернулся к нему.

— Послушайте. Вам кажется, что царапины оставлены драгоценными камнями с застежки. Скелтон говорит, что, когда он осматривал револьвер, никаких царапин не было. Если бы кто-то был так глуп, чтобы пытаться убить кого-то этой штуковиной, он сперва сделал бы пробный выстрел, чтобы посмотреть, что получится. Наедине. Понимаете, к чему я?

— Кажется, да, сэр.

— Тогда скажите, — продолжал с визгливым смехом лорд Пастерн, — к чему тратить время, препираясь из-за царапин?

Он бросился в кресло.

— Кто-нибудь из присутствовавших при осмотре обратил внимание на то, как мистер Скелтон осматривал револьвер?

Все молчали. Скелтон побелел.

— Морри на меня смотрел, — сказал он и поспешно добавил: — Я был рядом с лордом Пастерном. Я не мог бы… то есть…

— Зачем вы его осматривали, мистер Скелтон?

Скелтон облизнул губы. Его глаза перебегали с лорда Пастерна на Морри Морено.

— Я… ну… мне было интересно. Лорд Пастерн сам изготовил холостые патроны, и я решил, что стоит посмотреть. Я пришел пожелать ему удачи. То есть…

— Почему ты ему не скажешь!!!

Морри вскочил на ноги. До того он зевал и ерзал на стуле. Лицо у него было залито слезами. Казалось, он не обращает внимания на происходящее, терзаемый невыносимым беспокойством. Своей неожиданностью его вмешательство поразило всех. Шаркая, он вышел вперед и улыбнулся Аллейну.

— Я сам вам скажу, — быстро заговорил он. — Сид это сделал потому, что я его попросил. Он мой друг. Я ему все сказал. Я ему сказал, что не доверяю его светлости. Я очень нервный человек. Я нервничаю, когда доходит до огнестрельного оружия. Я вообще нервный человек, если вы понимаете, о чем я. — Пальцами он ощупывал свои улыбающиеся губы. — Не смотрите на меня так! — Его голос сорвался на визгливый фальцет. — Все тут пялятся на меня, точно я в чем-то виноват. Глаза. Глаза. Глаза. О Боже, дай мне сигарету!

Аллейн подал ему портсигар. Морри протянул было руку, но вдруг зарыдал.

— Чертов садист, — скулил он.

— Я знаю, что с вами, идиот вы эдакий, — обвиняюще сказал лорд Пастерн.

Морри погрозил ему пальцем.

— Вы знаете! Это все из-за вас. Вы почитай что убийца. Боже, вы и есть убийца.

— Повторите это еще раз, мой милый Морено, — с наслаждением отозвался лорд Пастерн, — и я притащу вас в суд по обвинению в клевете. Подам иск об очернении репутации, Богом клянусь.

Морри диким взором обвел собравшихся. Его светлые глаза с огромными зрачками остановились на Фелиситэ. Он указал на нее дрожащей рукой.

— Посмотрите на эту девчонку, — сказал он, — посмотрите, как она красится и прихорашивается, когда человек, которого она вроде бы любила, лежит окровавленный в морге. Это отвратительно.

Ломая руки, подошел Цезарь Бонн.

— Я не могу больше молчать, — сказал он. — Если я погиб, значит, погиб. Если я не заговорю, это сделают другие.

Он посмотрел на лорда Пастерна, на Эдварда Мэнкса и на Хэна.

— Если это должно выйти на свет, — сказал Эдвард, — говорите, конечно. Будет только честно.

— Что должно выйти на свет? — спросил Аллейн.

— Пожалуйста, мистер Мэнкс. Скажите лучше вы.

— Ладно, Цезарь. Я думаю, — сказало он медленно, поворачиваясь к Аллейну, — вам следует узнать, что произошло до того, как прибыла полиция. Я сам только-только переступил порог внутренней комнаты. Тело лежало там, где вы его видели. — Он помедлил. Морри пристально наблюдал за ним, но Мэнкс не смотрел на Морри. — Происходила какая-то борьба. Морено скорчился на полу возле Риверы, а остальные старались его оттащить.

— Чертовски неприлично, — благонравно вставил лорд Пастерн, — обшаривать карманы покойного.

Морри заскулил.

— Если вы не против, мне бы хотелось услышать подробности. Когда именно это имело место? — спросил Аллейн.

Цезарь и Хэн заговорили разом, но Аллейн их остановил:

— Давайте попробуем проследить события с того момента, как мистера Риверу вынесли из ресторана.

Начал он с опроса четырех официантов, которые выносили тело. Они не заметили ничего необычного. И вообще они с ног сбились из-за путаницы, по какому варианту должно пойти представление и кого им выносить со сцены. Под конец они получили столько противоречивых распоряжений, что просто наблюдали, кто упадет, а когда он упал, подхватили носилки и вынесли тело. Грудь лежавшего покрывал венок. Когда они подняли его на носилки, Морри быстро сказал:

— Он ранен. Уносите его.

Они понесли прямо в офис. Когда они опускали носилки, то услышали, как он издал странный звук — резкое такое дребезжание. Присмотревшись поближе, они обнаружили, что он мертв. Они позвали Цезаря Бонна и Хэна, а затем перетащили тело во внутреннюю комнату. Потом Цезарь приказал им возвращаться в ресторан и чтобы кто-нибудь из них привел доктора Оллингтона.

Затем взялся рассказывать лорд Пастерн и сообщил, что после выноса Риверы, когда они были еще на сцене, Морри подошел к нему и озабоченно зашептал: «Бога ради, играйте. Что-то стряслось с Карлосом». Пианист Хэппи Харт сказал, что по пути Морри остановился у рояля и шепотом велел ему продолжать как ни в чем не бывало.

Дальше опять рассказывал Цезарь. Морри и лорд Пастерн пришли во внутреннюю комнату. Морри был в жутком состоянии, говорил, что видел кровь на Ривере, когда клал ему на грудь венок. Постояв вокруг Риверы, они поаккуратнее уложили тело на пол. Морри все лопотал про кровь, а когда увидел труп, отвернулся к стене, рыгая и обшаривая свой смокинг в поисках таблетки, и жаловался, что ему конец. Никто ничем ему не помог, и он ушел в уборную при внутреннем офисе, они слышали, как его там стошнило. Когда он вернулся, вид у него был ужасный, и он все бормотал о том, как ему скверно. Тут Цезаря прервал Морри:

— Я им сказал! — визгливо взвыл он. — Я им говорил! Это ужасный был для меня шок, когда он упал. Это был шок для нас всех, правда, мальчики?

«Мальчики» шевельнулись и забормотали хором, мол, это был очень большой шок.

— Когда он упал? — быстро спросил Аллейн. — Значит, он определенно не должен был упасть?

Все бросились объяснять разом и с большой готовностью. Репетировали два варианта, и было много споров, по какому играть. До самого конца ни лорд Пастерн, ни Ривера не могли решить, какой кто предпочитает. В одном варианте лорд Пастерн должен был четырежды выстрелить в Риверу, который бы только улыбался и продолжал терзать аккордеон. При каждом выстреле один из оркестрантов должен был сыграть ноту на тон ниже предыдущего и изобразить, что убит. Затем Ривера откланялся бы и все пошло бы так, как видела сегодня публика в зале, вот только под конец лорд Пастерн для виду упал бы замертво. Морри положил бы на него венок, и его бы унесли. Во втором варианте падать должен был Ривера. Карлосу, объясняли «Мальчики», не нравилась идея падать на свой инструмент, так что в последний момент был принят первоначальный план.

— Когда я увидел, что он падает, — лепетал Морри, — я был адски потрясен. Я думал, он решил подложить нам свинью. Такой уж был человек наш бедный Карлос. Самую малость такой. Ему не хотелось падать, но и не нравилось, что весь успех достанется его светлости. Он в этом странный был. Такой шок для нас всех.

— Так что под конец вышла импровизация?

— Не совсем, — важно объяснил лорд Пастерн. — Я, разумеется, сохранил голову на плечах и следовал нужному варианту. Сложновато пришлось, но так уж положено, да? Официанты увидели, что Карлос упал, и, по счастью, у них хватило ума принести носилки. Чертовски неловко было бы, если бы они этого не сделали, учитывая, как все обернулось. Чертовски неловко. Я опорожнил магазин, как было условлено, и остальные «Мальчики» послушно попадали. Тогда я передал пушку Морри, он ею щелкнул, потом открыл магазин. Я всегда думал, что моя начальная идея, ну… пристрелить Карлоса — самая разумная. Хотя, конечно, понимаю, что это меня надо было бы выносить.

— А я думал, — сказал Морри, — что лучше бы мне возложить чертов венок на Карлоса, как мы изначально договаривались. Поэтому и возложил. — Его голос сорвался на фальцет. — Когда я увидел кровь, то сначала подумал, мне мерещится. А потом венок обо что-то зацепился. Честное слово, вы не поверите, но я подумал: «Господи помилуй, я вешаю его на крючок!» А потом я увидел. Я всем вам это говорил! Всем! Вы не можете утверждать, что я не говорил.

— Конечно, ты нам сказал, — согласился Цезарь, нервно глядя на него. — В офисе.

Морри издал обиженный визг и снова скорчился на стуле. Цезарь тем временем поспешил сообщить, что перед тем, как они услышали в главном офисе голос доктора Оллингтона, Морри метнулся к телу и, присев перед ним, откинул полу смокинга и запустил руку в нагрудный карман. Он сказал: «Я должен их получить. Они обязательно при нем», или что-то в таком духе. Всех его поведение страшно шокировало. Они с Хэном оттащили Морри, и с тем случился припадок. В этот момент объявился Эдвард Мэнкс.

— Вы согласны с их словами, мистер Морено? Случившееся изложено верно? — спросил, помолчав, Аллейн.

Пару секунд казалось, что какой-то ответ он все-таки получит. Морри смотрел на него исключительно сосредоточенно. Потом повернул голову так, словно у него затекла шея. Еще секунду спустя он кивнул.

— Что вы надеялись найти в карманах покойного? — спросил Аллейн.

Губы Морри растянулись в обычной его манекеновой улыбке. Глаза были пусты. Он поднял руки, пальцы дрожали.

— Ну же, — повторил Аллейн, — что вы надеялись найти?

— О Боже! — раздраженно выдохнул лорд Пастерн. — Сейчас он снова заведет.

Это было еще мягко сказано. С Морри случилась форменная истерика. Он выкрикивал невразумительные протесты или мольбы, разразился бурным смехом и пошатываясь направился к выходу. У двери его задержал констебль в форме.

— Будет, будет, — сказал полицейский. — Полегче, сэр, полегче.

Из офиса пришел доктор Кертис и задумчиво уставился на Морри. Аллейн кивнул и приблизился к дирижеру.

— Доктор! Доктор! — рыдал Морри. — Послушайте. — Он обнял доктора Кертиса тяжелой рукой за плечи и таинственно заскулил ему в ухо.

— Думаю, Аллейн?.. — сказал доктор Кертис.

— Да, — согласился Аллейн, — в офисе, будьте добры.

Когда дверь за ними закрылась, Аллейн посмотрел на «Мальчиков Морри».

— Кто-нибудь из вас может сказать, как давно он принимает наркотики?

II

Надув щеки, лорд Пастерн произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Полгода.

— Вы об этом знали, милорд? — вскинулся Фокс, и лорд Пастерн свирепо ему ухмыльнулся.

— Не будучи детективом полиции, — сказал он, — я не должен ждать, пока наркоман устроит истерику и вырубится, чтобы понять, что с ним неладно.

Он самодовольно покачался на пятках, поглаживая затылок.

— Я интересовался сбытом дурмана, — добровольно поделился он сведениями. — Отвратительное дельце. Отравляет все общество, и ни у кого нет смелости с ним бороться. — Он свирепо уставился на «Мальчиков Морри». — Вот вы, ребята! — Он ткнул в них пальцем. — Вы что-нибудь предприняли? Черт бы вас побрал.

«Мальчики Морри» были смущены и шокированы. Они ерзали, прокашливались и переглядывались.

— Но разумеется, — мягко подбросил Аллейн, — вы догадывались. Он очень плох, знаете ли.

Они же растерялись. Хэппи Харт сказал, мол, они знали, что Морри принимал что-то от нервов. Какие-то особые таблетки. Раньше Морри устраивал так, чтобы какие-то люди покупали их ему в Париже. Он говорил, это успокоительное, неопределенно добавил Харт. Контрабасист сказал, что Морри был очень нервным типом. Первый саксофонист пробормотал что-то про амфетамины и стимуляторы. Лорд Пастерн сопроводил эти заявления лаконичным, но непечатным комментарием, и они воззрились на него обиженно.

— Я говорил ему, до чего дойдет, — объявил он. — Даже угрожал ему. Только так можно. Я даже пообещал, что передам всю историю газетчикам. «Гармонии», например. Честное слово, прямо так сегодня и пообещал.

У Эдварда Мэнкса вырвалось резкое восклицание, и, судя по его лицу, он тут же пожалел, что не сдержался.

— А кто обыскивал его в поисках треклятой таблетки? — вскинулся Скелтон, свирепо уставившись на лорда Пастерна.

— Шоу, — добронравно возразил лорд Пастерн, — должно продолжаться, верно? Не уходите от темы, мой дорогой осел.

Аллейн счел нужным вмешаться. Инцидент с потерянной таблеткой изложили. Похваляясь своей сноровкой, лорд Пастерн описал, как обыскал карманы Морри.

— Вы, ребята, называете это шмоном, — снисходительно объяснил он Аллейну.

— Это было сразу после того, как мистер Скелтон осмотрел револьвер и вернул его лорду Пастерну? — спросил Аллейн.

— Верно, — подтвердили два «Мальчика».

— После этого вы, лорд Пастерн, в какой-либо момент выпускали из виду револьвер, клали его где-либо?

— Определенно нет. Я держал его в боковом кармане с того момента, как Скелтон отдал его мне, и до выхода на сцену.

— Вы заглядывали в дуло после того, как мистер Скелтон вернул его вам?

— Нет.

— Так не пойдет, — громко сказал Скелтон.

Задумчиво посмотрев на него, Аллейн вернулся к лорду Пастерну.

— Кстати, вы что-нибудь нашли в карманах мистера Морено?

— Бумажник, портсигар и носовой платок, — самодовольно ответил лорд Пастерн. — Таблетка была в носовом платке.

Аллейн попросил подробнее описать эту сцену, и лорд Пастерн взялся с жаром рассказывать, как Морри стоял с поднятыми руками, держа над головой дирижерскую палочку, словно собирался подать знак к началу концерта, и как он сам изучил каждый карман с величайшим умением и дотошностью.

— Если, — добавил он, — вы думаете, что стрелка была при нем, то ошибаетесь. Ее на его теле не было. И что важнее, даже будь она у него, он не мог бы добраться до револьвера. И после он ничего не брал. В этом я готов поклясться.

— Бога ради, кузен Джордж, — с жаром сказал Нед Мэнкс, — думайте, что говорите!

— Бесполезно, Эдвард, — сказала леди Пастерн. — Он погубит себя из чистого самодовольства. — Она обратилась к Аллейну: — Должна вам сообщить, что, по мнению моему и многих его знакомых, в свете эксцентричности моего мужа любые его заявления совершенно ненадежны.

— Проклятие! — крикнул лорд Пастерн. — Я самый правдивый человек из всех, кого знаю! Ты идиотка, Си.

— Пусть так, — самым внушительным своим тоном ответила леди Пастерн и сложила руки на коленях.

— Когда вы вышли на сцену, — продолжал Аллейн, пропустив мимо ушей эту интерлюдию, — вы принесли с собой револьвер и положили под шляпу. Кажется, она была возле вашей правой ноги и позади барабанной установки. Совсем близко к краю сцены.

Открыв сумочку, Фелиситэ в четвертый раз достала зеркальце и губную помаду. Она сделала непроизвольное движение, дернув помадой, когда проводила ею по губам. Зеркальце упало к ее ногам. Она привстала. Открытая сумочка соскользнула на пол, и стекло разбилось под ее туфлей. Ковер был усеян содержимым сумочки и усыпан пудрой. Аллейн быстро двинулся вперед и подобрал тюбик помады, а также сложенный листок с отпечатанными на машинке фразами. Фелиситэ выхватила у нег листок.

— Спасибо. Не стоит беспокоиться. Какая я растяпа, — задыхаясь, произнесла она.

Смяв листок в кулачке, она свободной рукой подобрала содержимое сумочки. Один из официантов, подобно автомату, двинулся ей на помощь.

— Совсем близко к краю сцены, — повторил Аллейн. — Поэтому давайте предположим, что вы, мисс де Суз, или мисс Уэйн, или мистер Мэнкс могли сунуть руку под сомбреро. По сути, пока пары танцевали, любой оставшийся за столом мог бы это проделать. Вы все согласны?

Карлайл остро сознавала движение мышц своего лица. Она ощущала на себе взгляд Аллейна, равнодушный и пристальный, как он останавливается по очереди на ее глазах, губах, руках… Она вспомнила, что заметила его — сколько часов назад это было? — за соседним столиком. Она услышала, как Эдвард потихоньку шевельнулся в кресле. Листок в кулачке Фелиситэ зашуршал. Раздался резкий щелчок, и Карлайл непроизвольно дернулась. Леди Пастерн открыла лорнет и теперь смотрела через него на Аллейна.

— Вы ведь были возле нашего стола, так ведь, Аллейн? — спросил Мэнкс.

— По чистой случайности, — любезно откликнулся Аллейн.

— Думаю, нам лучше повременить с ответами.

— Правда? — весело переспросил Аллейн. — Почему?

— По всей очевидности, вопрос о том, могли ли мы коснуться какой-то там шляпы или того, что лежало под ней…

— Тебе прекрасно известно, что это за шляпа, Нед, — вмешался лорд Пастерн. — Это мое сомбреро, а под ним лежал револьвер. Мы это уже проходили.

— …этого сомбреро, — поправился Эдвард, — как раз из тех, которые могут иметь опасные последствия для всех нас. Мне бы хотелось сказать, что помимо самой возможности — которой мы не признаем — того, что кто-то его касался, никто не сумел бы достать из-под него револьвер, затолкать в дуло часть трубки от зонта и вернуть револьвер на место так, чтобы никто этого не заметил. Если никого не обижу моим заявлением, сама мысль о таком маневре представляется мне нелепой.

— Ну, не знаю, — протянул с беспристрастностью судьи лорд Пастерн. — То и дело гас свет, качалась стрелка, и все, разумеется, смотрели на меня — знаете ли, если исходить из фактов, такое вполне возможно. За себя ручаюсь, что ничего бы не заметил.

— Джордж! — отчаянно прошептала Фелиситэ. — Ты хочешь нас подставить?

— Я хочу истины! — раздраженно крикнул ее отчим. — Некогда я был теософом, — добавил он уже тише.

— Ты был и остаешься полоумным, — сказала его жена, закрывая лорнет.

— Так-так, — произнес Аллейн, и внимание оркестрантов, служащих ресторана и его гостей, отвлекшееся было на семейную перепалку, снова сосредоточилось на нем. — Нелепый или нет, а я этот вопрос задам. Разумеется, вас ничто не заставляет на него отвечать. Кто-либо из вас трогал сомбреро лорда Пастерна?

Все молчали. Официант, собравший осколки стекла, распрямился с нервной улыбкой.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он.

— Да?

— Молодая леди, — официант поклонился в сторону Фелиситэ, — запускала руку под шляпу. Я обслуживал их столик, сэр, и случайно заметил. Надеюсь, вы простите, мисс, но я действительно случайно заметил.

Карандаш Фокса шелестел по бумаге.

— Спасибо, — сказал Аллейн.

— Ну, это уж абсолютно слишком! — вскричала Фелиситэ. — Что, если я скажу, что это неправда?

— Не стоит, — посоветовал Аллейн. — Как указал мистер Мэнкс, я сидел рядом с вашим столиком.

— Тогда зачем спрашивать?

— Чтобы проверить, признаетесь ли вы открыто в том, что действительно запускали руку под сомбреро.

— Люди, — сказала вдруг Карлайл, — неохотно делают откровенные заявления там, где было совершено уголовное преступление.

Подняв глаза на Аллейна, она обнаружила, что он ей улыбается.

— Как же вы правы, — сказал он. — Вот почему расследование убийств так утомительно.

— Мы проторчим тут всю ночь, — вскинулся лорд Пастерн, — пока вы тут сплетничаете? В жизни не видел такого дилетантства. Просто тошнит.

— Разумеется, сэр, продолжим. Осталось совсем немного. Боюсь, будет необходимо обыскать всех вас, прежде чем отпустить.

— Всех нас? — быстро переспросила Фелиситэ.

С чем-то сродни благоговению они посмотрели на леди Пастерн.

— В дамской гардеробной ждет надзирательница, — пояснил Аллейн, — и сержант полиции в мужской. Кроме того, если будете так добры, нам понадобятся ваши отпечатки пальцев. Сержант Бейли этим займется. Начнем? Возможно, вы, леди Пастерн, пойдете первой?

Леди Пастерн встала. Ее фигура, туго затянутая в корсет, как будто увеличилась в размерах. Все тайком бросали на нее беспокойные взгляды. Она повернулась к мужу:

— Из множества унижений, которым ты меня подверг, — изрекла она, — это самое невыносимое. Этого я тебе никогда не прощу.

— Боже ты мой, Си, — отозвался он, — да что такого в обыске? Твоя беда в том, что у тебя грязные мысли. Если бы ты тогда в Кенте слушала мои лекции о Красе Тела…

— Silence!244 — сказала она и величественно удалилась в дамскую гардеробную.

Фелиситэ нервно хихикнула.

— Кто угодно может обыскать меня, — щедро предложил лорд Пастерн. — Идем.

Он первым направился в мужскую гардеробную.

— Возможно, мисс де Суз, вам захочется пойти с матушкой. Это вполне допустимо, если вы считаете, что она бы так предпочла.

Фелиситэ сидела, левой рукой сжимая сумочку, правой ее руки не было видно.

— Полагаю, она предпочла бы мученичество в одиночестве, мистер Аллейн.

— Может быть, вам пойти и спросить ее? Тогда вы пройдете свою часть программы, когда она освободится.

Он стоял совсем близко от Фелиситэ, улыбаясь ей сверху вниз.

— О, ладно, — сдалась она. — Если хотите.

Без малейшего энтузиазма и оглянувшись на Мэнкса, она последовала за матерью.

Аллейн тут же сел в ее кресло и обратился к Мэнксу и Карлайл.

— Интересно, — начал он, — не могли бы вы помочь мне с парой вещей, которые надо прояснить? Полагаю, вы оба были на обеде в доме лорда Пастерна — на Дьюкс-Гейт, так ведь? — перед сегодняшним шоу.

— Да, — сказал Эдвард, — мы там были.

— А кто еще? Морено, Ривера и, разумеется, лорд и леди Пастерн. Кто-нибудь еще?

— Нет, — сказала Карлайл и тут же поправилась: — Я забыла. Мисс Хендерсон.

— Мисс Хендерсон?

— Раньше она была гувернанткой Фелиситэ и осталась в роли своего рода подспорья домашним.

— Как ее полное имя?

— Я… честно говоря, не знаю. Нед, ты когда-нибудь слышал, как зовут мисс Хендерсон?

— Нет, — признал Эдвард, — никогда. Она просто Хенди. Кажется, Эдит. Подождите-ка. Знаю! Фэ много лет назад говорила, что как-то видела избирательные списки или навроде того. Петронелла Ксантиппа.

— Шутишь!

— У людей редко бывают имена, каких от них ожидаешь, — неопределенно пробормотал Аллейн. — Можете подробно описать вечер на Дьюкс-Гейт? Понимаете, поскольку Ривера был там, обед приобретает некоторое значение.

Карлайл думала: «Мы слишком тянем. Один из нас должен был ответить сразу».

— Мне бы хотелось, — сказал наконец Аллейн, — чтобы вы по возможности рассказали обо всем. Когда кто прибыл. О чем говорилось. Были ли вы вместе большую часть времени или, например, разошлись после обеда и находились в разных комнатах. Подобные мелочи.

Они заговорили разом и осеклись. Они неловко рассмеялись, извинились и каждый предложил говорить другому.

Наконец Карлайл пустилась в бесцветный рассказ. На Дьюкс-Гейт она приехала около пяти, встретилась с дядей и тетей, а также с Фелиситэ. Разумеется, много говорилось про вечернее представление. Дядя был в превосходном настроении.

— А леди Пастерн и мисс де Суз? — спросил Аллейн.

Карлайл осторожно ответила, что они были в целом как обычно.

— И как же именно? — спросил он. — Веселы? Вы бы назвали это атмосферой счастливой семьи?

— Мой дорогой Аллейн, — беззаботно начал Мэнкс, — как большинство семей, они друг друга раздражают, не…

— Не доходя до взрыва, вы хотели сказать?

— Ну…

— Нед, — вмешалась Карлайл, — нет смысла делать вид, что дядя Джордж и тетя Сесиль самая нормальная британская пара. Надо полагать, мистер Аллейн читает газеты. Говоря «в целом как обычно», означает, что каждый вел себя в обычной своей манере. — Она повернулась к Аллейну. — Для себя самих каждый вел себя совершенно нормально.

— Если позволите, мисс Уэйн, — тепло откликнулся Аллейн, — вы, по всей очевидности, исключительно здравомыслящая женщина. Могу я умолять вас продолжать в том же духе?

— Не до той степени, чтобы позволить вам думать, что поводом для подозрений вам может послужить то, что для них является рутинной размолвкой.

— Они ссорятся, — добавил Мэнкс, — постоянно и бурно. Это ничего не значит. Вы и сами их слышали.

— И они, к примеру, ссорились относительно выступления лорда Пастерна в оркестре?

— О да! — ответили они хором.

— И из-за Морено или Риверы?

— Немного, — помолчав, сказала Карлайл.

— Торговцы буги-вуги, — добавил Мэнкс, — вообще не в почете у моей кузины Сесиль. Она, как вы могли заметить, больше по части grande dame.

Подавшись вперед на кресле, Аллейн потер переносицу. По мнению Карлайл, он походил на книжного червя, размышляющего над аргументом, возникшим в бесконечном споре.

— Да, — сказал он наконец. — Конечно, вы правы. Нетрудно увидеть очевидную и довольно эксцентричную mise en scene.245 Несомненно, все, что вы говорите, совершенно верно. Но суть, видите ли, в том, что вы собираетесь использовать очевидные эксцентричности как своего рода дымовую завесу, скрывающую более глубинные разногласия.

Они были изумлены и встревожены. Карлайл осторожно сказала, что не понимает.

— Вот как? — переспросил Аллейн. — Не важно. Продолжим? Морено намекнул на помолвку между Риверой и мисс де Суз. Такая помолвка существовала?

— Нет, не думаю. Было такое, Лайл?

Карлайл сказала, мол, тоже так не думает. Ни о чем подобном не объявлялось.

— А неофициально?

— Кажется, он хотел жениться на Фелиситэ. То есть, — поправилась Карлайл, чуть краснея, — я точно знаю, что он хотел. Но думаю, она не собиралась за него выходить. Уверена, что не собиралась.

— А что думал об этом лорд Пастерн?

— Кто знает, — пробормотал Эдвард.

— Думаю, его не слишком беспокоила, выйдет она за него или нет, — сказала Карлайл. — Он был слишком поглощен планированием своего дебюта.

Но в памяти у нее всплыла вдруг фигура лорда Пастерна, сосредоточенно извлекающего из патронов пули, и она мысленно услышала, как он буркнул: «Гораздо лучше предоставить дело мне».

Аллейн повел их шаг за шагом по всем происшествиям, случившимся за вечер на Дьюкс-Гейт. О чем говорилось перед обедом? Как разделились собравшиеся и по каким комнатам разошлись? Что они сами делали и говорили? Карлайл обнаружила, что ей приходится описывать свой приезд. Нетрудно было сказать, что ее тетя с дядей поссорились из-за дополнительных гостей к обеду. Труднее стало, когда он наводящими вопросами снова подвел ее к вероятности помолвки между Риверой и Фелиситэ, спросив, обсуждалась ли она и кем и доверялась ли ей Фелиситэ.

— Вопросы могут показаться вам бестактными, — сказал Аллейн, предвосхищая попытки такого возражения. — Но поверьте, я вовсе не стремлюсь копаться в их личной жизни. Неважные детали будут с большой благодарностью отброшены и забыты. Мы просто сужаем область расследования, вот и все.

И Карлайл показалось, что увиливать будет глупо и неправильно, и она объяснила, что Фелиситэ тревожилась и чувствовала себя несчастной из-за Риверы.

Она уловила неловкость Эдварда и добавила, что в ситуации Фелиситэ — Ривера не было ничего, решительно ничего.

— Фелиситэ всегда делает эмоциональных слонов из сентиментальных мух, — пояснила она. — Думаю, она получает от этого удовольствие.

Но, уже произнося эти слова, она сама осознала, что вспышка Фелиситэ была серьезнее, чем она дала понять, ее голос утратил искренность, и она догадалась, что и Аллейн тоже это услышал. Ее стала подавлять его неспешная настойчивость, и одновременно собственное пристрастие к деталям доставило удовольствие от такой точности. Еще она испытывала чувство сродни отвращения художника к неаккуратности или искажению. Опять же просто было описать минуты, которые она провела в одиночестве перед обедом в бальном зале. Едва она об этом заговорила, ее на мгновение пронзила острая ностальгия, и она поймала себя на том, что рассказывает Аллейну, что там состоялся бал по случаю ее выхода в свет, и что она постояла у рояля, вспоминая его.

— Вы не заметили, зонты от дождя и солнца там были?

— Да, — быстро ответила она. — Заметила. Они лежали на рояле. Я узнала французский зонт тети Силь. Я вспомнила, как Фелиситэ играла с ним ребенком. Он развинчивается. — Она осеклась. Но вам ведь и так это известно.

— И когда вы его видели, он был целый? Ничего в трубке не отсутствовало?

— Нет, нет.

— Вы уверены?

— Да. Я взяла его и открыла. Считается, что это приносит несчастье, верно? Тогда с ним все было в порядке.

— Хорошо. А после вы пошли в гостиную. Понимаю, это кажется бесцельной дотошностью, но что произошло потом?

Не успела она опомниться, как рассказала ему про журнал «Гармония» и, как будто не было вреда повторить ее догадку, что одно из писем на странице НФД написано Фелиситэ. Аллейн никак не дал понять, что это представляет особый интерес. А вот Эдвард по неизвестной причине издал приглушенный возглас. «Я совершила оплошность?» — подумала Карлайл и поспешила перейти к рассказу о посещении кабинета дяди, где он извлекал из патронов пули. Аллейн небрежно спросил, как именно он это делал, и даже отвлекся от насущных проблем, позабавленный аккуратностью и сноровистостью лорда Пастерна.

Карлайл давно привыкла к вопросам о чудачествах дяди. Она считала его справедливой добычей и обычно развлекалась, составляя четкие, незлые скетчи о нем для своих друзей. Его дурнославность была такова, что она всегда чувствовала, что мешкать будет нелепо. И сейчас она поддалась этой привычке.

Тут перед ее мысленным взором вдруг предстал ящик, вытащенный из стола и поставленный возле его локтя. Ощутив, как у нее сжимается нутро, она резко остановилась.

Но Аллейн повернулся к Неду Мэнксу, и Нед сухо и размеренно стал отвечать на вопросы о его собственном появлении в гостиной. Какое впечатление на него произвели Морено и Ривера? Он не слишком много с ними разговаривал. Леди Пастерн отвела его в сторонку, чтобы показать ему свою вышивку.

— Крестом? — спросил Аллейн.

— И гладью. Как большинство француженок своей эпохи, она отлично вышивает. Поэтому я не обращал особого внимания на остальных.

Затем последовал сам обед. Застольная беседа, говорил Нед, была обрывочной, о всякой всячине. Он не помнит в подробностях.

— У мисс Уэйн зрение и слух истинного наблюдателя, — сказал, оборачиваясь к ней, Аллейн. — Возможно, вы вспомните? О чем вы говорили? Вы сидели… где именно?

— Справа от дяди Джорджа.

— А слева от вас?

— Мистер Ривера.

— Не вспомните ли, мисс Уэйн, о чем он говорил? — Аллейн протянул ей портсигар. Пока он давал ей прикурить, Карлайл глянула мимо него на Неда, который чуть заметно качнул головой.

— Боюсь, я нашла его ужасным, — сказала она. — Слишком уж он был неестественным, слишком напористым. Сплошь цветистые комплименты и манеры испанского гранда, такое непросто проглотить.

— Вы согласны, мистер Мэнкс?

— О да. Он был совершенно неестественным и довольно нелепым, как мне показалось.

— Почти оскорбительным, вы бы сказали?

Они не смотрели друг на друга. Эдвард сказал:

— Он просто превозносил себя до небес, если это назвать оскорбительным.

— Вы говорили о сегодняшнем выступлении?

— О да, — ответил Эдвард. — И должен признать, нисколько не удивлен, что официанты запутались, кого им следует выносить. Мне показалось, что и кузен Джордж, и Ривера хотели, чтобы все внимание и аплодисменты достались ему одному, и ни один не мог решиться отдать носилки другому. Морено явно был из-за этого на грани.

Аллейн спросил, как долго мужчины оставались в столовой. Неохотно — слишком неохотно, подумала Карлайл, ощутив все растущую опасность — Нед сообщил, что лорд Пастерн увел Морри, чтобы показать ему холостые патроны.

— И вы с Риверой остались за портвейном? — спросил Аллейн.

— Да, ненадолго.

— Можете вспомнить разговор?

— Ничего он вам не даст.

— Никогда не знаешь наперед.

— Я разговору не способствовал. Он задавал самые разные вопросы об отношениях друг к другу членов семьи, и я его окоротил.

— Как он к этому отнесся?

— Наверное, никому не нравится, когда их ставят на место, но, полагаю, шкура у него была довольно толстая.

— Собственно ссора имела место?

Эдвард встал.

— Послушайте, Аллейн, будь я хотя бы в малой степени в это замешан, то последовал бы собственному совету и отказался бы отвечать на ваши вопросы до приезда моего адвоката. Я не замешан. Я не дурачился с револьвером. Я не повинен в смерти Риверы.

«А теперь, — с отчаянием подумала Карлайл, — Нед выдаст ему понюшку семейного темперамента. О Боже, только до вспышки его не допусти!»

— Хорошо, — сказал Аллейн и подождал.

— Ну ладно, — великодушно согласился Эдвард и снова сел.

— Значит, ссора была?

— Я просто дал ему понять, — сообщил Эдвард, — что считаю его наглецом, и он вышел из комнаты.

— Вы говорили с ним после этого инцидента?

Карлайл вспомнила сцену на лестничной площадке.

Двое мужчин стояли лицом к лицу. Ривера прижимал ладонь к уху. Что именно сказал ему Нед? Что-то нелепое, как бойкий школьник… «Засунь ее в свою гармошку и радуйся!» — крикнул он с явным удовлетворением.

— Я задаю эти вопросы, — продолжал Аллейн, — только потому, что у малого ухо было разбито, и мне любопытно, кто его ему расквасил. Кожа поцарапана, а вы, как вижу, носите кольцо с печаткой.

III

В главном офисе доктор Кертис созерцал Морри Морено с настороженным удовлетворением.

— Сгодится, — вынес он наконец вердикт и, ловко отступив за спинку стула Морено, подмигнул Аллейну.

— Он, наверное, раздобыл где-то средство посильней лекарства, которое я ему вколол. Но пока сгодится.

Морри посмотрел на Аллейна и расплылся в своей знаменитой улыбке. Он был мертвенно-бледен и чуть потел. На лице у него застыло выражение облегчения, благополучия. Вымыв шприц в стакане воды на столе, доктор Кертис убрал его в саквояж.

Открыв дверь в коридор, Аллейн кивнул Фоксу, который встал и присоединился к ним. Вместе они вернулись к созерцанию Морри.

Фокс прокашлялся.

— Итак, — начал он осторожно и остановился. — Evidemment, — произнес он, — il y a un avancement, n’est ce pas?246

Он помедлил, чуть покраснев, и скосил глаза на Аллейна.

— Pas grand’chose247, — пробормотал Аллейн, — но, как говорит Кертис, для наших целей сойдет. Кстати, вы, Братец Фокс, продвигаетесь семимильными шагами. Акцент все лучше.

— Но мне все равно не хватает практики, — посетовал Фокс.

Морри, в полнейшей безмятежности смотревший на противоположную стену, довольно рассмеялся.

— Я чудесно себя чувствую, — добровольно поделился он.

— Он основательно накачался, — пояснил доктор Кертис. — Не знаю, что он принимал раньше, однако его, похоже, крепко пробрало. Но он в порядке. Он может отвечать на вопросы, вы ведь можете, Морено?

— Я в порядке, — мечтательно откликнулся Морри. — Лучше не бывает.

— Ну… — с сомнением протянул Аллейн.

— Faute de mieux, — добавил погребальным тоном Фокс.

— Вот именно, — согласился Аллейн и, подтянув стул, сел напротив Морри. — Мне бы хотелось, чтобы вы мне кое-что рассказали.

Морри лениво отвел взгляд от противоположной стены, и Аллейн поймал себя на том, что смотрит в глаза, которые из-за чудовищных размеров зрачков кажутся механическими устройствами, начисто лишенными разума.

— Вы помните, что делали в доме лорда Пастерна?

Ответа ему пришлось ждать долго. Наконец голос Морри, отстраненный и незаинтересованный, произнес:

— Давайте не будем говорить. Так приятно не говорить.

— Но и говорить тоже приятно.

Доктор Кертис отошел от Морри и прошептал, обращаясь в пространство:

— Заставьте его начать, и дальше он, вероятно, сам заговорит.

— Весело, наверное, было на обеде, — подбросил Аллейн. — Карлосу там понравилось.

Рука Морри лежала, согнутая, вдоль стола. С расслабленным вздохом он сполз на стуле ниже и пристроил щеку на сгиб локтя. Через минуту-другую его голос зазвучал снова — независимо и как будто без сознательного желания самого владельца он монотонно тянул слова из-за едва шевелящихся губ:

— Я говорил ему, что это глупо, потому что решительно ничего не меняет. «Слушай, — сказал я ему, — ты сумасшедший». Конечно, я был зол, что он так меня подвел, не принес мне сигареты.

— Какие сигареты?

— Он никогда не делал ничего, о чем я просил. Я был слишком добр к нему. Добрее некуда. Я ему сказал: «Послушай, — сказал я, — она такого не потерпит. Она зла как черт». А еще я сказал: «У тебя ведь и со второй девчонкой ничего не выходит, так какой смысл?..» Я знал, что быть беде. А еще я говорил, что и старому хрену это не нравится. Он делает вид, будто ему все нипочем, но это только видимость, потому что, конечно же, ему это не нравится. Без толку. Никто меня не слушает.

— Когда это было? — спросил Аллейн.

— Раз за разом. Почти все время, можно сказать. А когда мы сидели в такси и он рассказал, как тот малый его ударил, я сказал: «Ну вот, что я тебе говорил?»

— Кто его ударил?

На сей раз молчание тянулось дольше. Морри вяло повернул голову.

— Кто ударил Карлоса, Морри?

— Я и в первый раз вас расслышал. Но что за свора! Достопочтенный Эдвард Мэнкс за серьезной беседой за ленчем в «Тармаке» с мисс Фелиситэ де Суз, с которой, разумеется, состоит в родстве по материнской линии, — так, что ли, газеты писали. Ее отчим — лорд Пастерн-и-Бэготт, но если спросите меня, это сдувшийся роман. Шерше ля фам.

Фокс поднял глаза от заметок с выражением безликого интереса.

— И женщина в данном случае… — подстегнул Аллейн.

— Смешное имя для девушки.

— Карлайл?

— На мой взгляд, самое что ни на есть дурацкое имя, ну и что? Но они сплошь и рядом такое выкидывают. Только представьте себе — иметь две фамилии. Пастерн-и-Бэготт. Но я с обоими справлюсь, уж будьте уверены. Пытался меня надуть. Ха! Бранил меня. Говорил, что напишет в чертову газетенку. Махал своим револьверишкой, и где он теперь?

— Вас надуть? — тихонько повторил Аллейн. Он понизил голос до тона Морри.

Голоса их сплетались и стихали. Они казались двумя сомнамбулами, разговаривающими с кем-то, кого видят во сне, — безмятежно и с тайным взаимопониманием.

— Он, возможно, знал, — шептал Морри, — что я на такое не пойду, да сами посудите, очень ведь неловко вышло бы. Постоянный ангажемент. Большое спасибо. Как дела у хора? — Он слабо рассмеялся, зевнул и прошептал: — Прошу прошения, — и закрыл глаза.

— Засыпает, — сказал доктор Кертис.

— Морри, — громко сказал Аллейн. — Морри!!!

— Что?

— Лорд Пастерн хотел, чтобы вы дали ему постоянный ангажемент?

— Я ж вам сказал, он и его холостопорожние патроны.

— Он хотел, чтобы вы уволили Скелтона?

— Это все Карлос виноват, — сказал Морри довольно громко и чересчур жалобно. — Он это придумал. Господи, ну и разозлился же он!

— Кто разозлился?

Слабый голос шепнул с толикой коварства:

— Вот и подумайте.

— Это был лорд Пастерн?

— Он? Не смешите меня.

— Сид Скелтон?

— Когда я ему сказал, — слабо шепнул Морри, — вид у него сделался кровожадный, просто убийственный. Честное слово, я был весь на нервах.

Повернув лицо в сгиб локтя, он провалился в глубокий сон.

— Теперь часов восемь не проснется, — констатировал доктор Кертис.

IV

В два часа полиция впустила уборщиц в ресторан. Их появление очень расстроило Цезаря Бонна, который стал жаловаться, что газетчики, отосланные со скудным заявлением, дескать, Ривера потерял сознание и умер, станут подстерегать и допрашивать этих женщин. Он отправил секретаря Дэвида Хэна догонять уборщиц.

— Их надо заставить молчать любой ценой. Любой ценой, ты понимаешь?

Из ресторана теперь доносился гул пылесосов. Двое полицейских, находившиеся там уже какое-то время, теперь вернулись в фойе и, присоединившись к дежурящему на дверях констеблю, бесстрастно смотрели на сидевших.

Большинство музыкантов спали, неловко растянувшись на маленьких стульчиках. Смокинги у них были присыпаны пеплом. Окурки сигарет они тушили в пустых пачках, о подошвы ботинок, о коробки спичек и метко или не очень бросали их в урны. В самой комнате словно бы витал запах затхлого дыма.

Леди Пастерн казалась спящей. Она чуть откинулась на спинку кресла, глаза у нее были закрыты. На лице у нее залегли серо-пурпурные тени, глубокие морщины протянулись от ноздрей к углам рта. Щеки обвисли. Она едва шевельнулась, когда ее муж, который довольно долго уже молчал, позвал вдруг:

— Эй, Нед!

— Да, кузен Джордж? — настороженно ответил Мэнкс.

— Я должен докопаться до сути.

— Вот как?

— Я знаю, кто это сделал.

— Правда? И кто же?

— Я решительно и категорически против смертной казни, — сказал лорд Пастерн, надувая щеки и глядя презрительно на группку офицеров полиции. — А потому оставлю мои мысли при себе. Пусть сами разбираются. Убийство — не для полицейских, а для психиатров. А что до судей, то они просто свора самодовольных старых садистов. Пусть сами стараются. От меня они помощи не дождутся. Ради Бога, Фэ, перестань ерзать.

Фелиситэ свернулась калачиком в кресле. Время от времени она запускала руку во внутренности кресла, точно обшаривала пространство между подлокотником и сиденьем. Делала она это тайком, бросая исподволь взгляды на остальных, как бы они не заметили.

— В чем дело, Фэ? Что ты потеряла?

— Носовой платок.

— Возьми мой, Бога ради, — сказал лорд Пастерн и бросил его ей.

Обыски велись медленно и неспешно. Карлайл, ценившая приватность, сочла испытание неприятным и унизительным. Надзирательница оказалась женщиной с волосами цвета соломы, большими вставными челюстями и крепкими ладными ладонями. Она была исключительно вежлива и бескомпромиссна.

Но теперь Сид Скелтон, последний из мужчин отправившийся на обыск, вернулся из гардеробной, и в тот же момент из офиса вышли Аллейн и Фокс. Музыканты проснулись. Леди Пастерн открыла глаза.

— В результате предварительного расследования… — громко объявил Аллейн («Предварительного!» — фыркнул лорд Пастерн), — мы, как мне кажется, собрали достаточно информации и можем позволить вам разойтись по домам. Мне крайне жаль, что мы задержали вас так надолго.

Все вскочили на ноги. Аллейн поднял руку.

— Но боюсь, есть одно условие. Надеюсь, вы все поймете и проявите уважение. Тех из вас, кто непосредственно общался с Риверой либо имел доступ к револьверу, из которого стрелял лорд Пастерн, равно как и тех, кто, как нам по веским причинам представляется, так или иначе имеет отношение к обстоятельствам, приведшим к смерти Риверы, проводят домой офицеры полиции. Мы позаботимся о получении ордеров на обыск помещений. Если подобная мера покажется необходимой, мы к ней прибегнем.

— Самая что ни на есть полнейшая чушь… — начал лорд Пастерн, но Аллейн его прервал:

— Из всех вас под это определение подпадает лорд Пастерн и его гости, мистер Морено и мистер Скелтон. Полагаю, это все. Благодарю вас, леди и джентльмены.

— Будь я проклят, если стану с таким мириться. Слушайте, Аллейн…

— Прошу прощения, сэр. Боюсь, я вынужден настоять.

— Джордж, — вмешалась леди Пастерн, — ты по множеству поводов вступал в прения с законом и всякий раз выставлял себя на посмешище. Поедем домой.

Лорд Пастерн с отстраненным видом рассматривал жену.

— У тебя сетка для волос выпросталась, — указал он, — и над талией что-то выпирает. Вот что бывает, когда носишь корсет, я всегда говорил.

— Я по крайней мере, — обратилась леди Пастерн к Аллейну, — готова принять ваше условие. И уверена, мои дочь и племянница тоже. Фелиситэ! Карлайл!

— Фокс! — сказал Аллейн.

С полным самообладанием она прошла к двери и там выжидательно остановилась. Фокс переговорил с мужчиной в штатском, который тут же куда-то вышел. Фелиситэ протянула руку Эдварду Мэнксу.

— Нед, ты поедешь, правда ведь? Ты побудешь с нами?

После минутной заминки он взял ее руку.

— Дорогой Эдвард, — сказала от двери леди Пастерн, — мы были бы очень признательны.

— Конечно, тетя Сесиль. Разумеется.

Фелиситэ все еще не выпускала его руку. Он посмотрел на Карлайл.

— Идешь? — спросил он.

— Да, конечно. Доброй ночи, мистер Аллейн, — сказала Карлайл.

— Доброй ночи, мисс Уэйн.

Они вышли, следом двинулись мужчины в штатском.

— На пару слов, мистер Скелтон, — сказал Аллейн. — Остальные, — он повернулся к «Мальчикам», официантам и светооператору, — могут идти. О дознании вас оповестят. Извините, что задержал вас так долго. Доброй ночи.

Официанты и электрик тут же удалились. Музыканты двинулись как единое целое.

— А как же Морри? — спросил Хэппи Харт.

— Он крепко спит, и его придется расталкивать. Я позабочусь, чтобы его отвезли домой.

Помявшись, Харт уставился на свои руки.

— Не знаю, что вы подумали, — сказал он, — но он в порядке. Я про Морри. С ним правда все путем. Я хочу сказать, он чересчур себя загоняет, если можно так выразиться. Он очень нервный тип, наш Морри. Страдает бессонницей. Даже принимал таблетки от нервов. Но он в порядке.

— Они с Риверой ладили?

Музыканты ответили хором:

— Да-да. Конечно. У них все было путем.

А Харт добавил, что Морри был очень добр к Карлосу и дал ему его большой шанс в Лондоне.

Все «Мальчики» пылко согласились с этим заявлением — за вычетом Скелтона. Последний стоял поодаль от коллег, а они старались на него не смотреть. Он был высоким и смугловатым малым с узкими глазами и острым носом. Рот у него был маленький и тонкогубый. Еще он малость сутулился.

— Ну, если это все, — неловко сказал Хэппи Харт, — мы прощаемся.

— Их адреса мы записали, так, Фокс? Хорошо. Спасибо. Доброй ночи.

И вереницей, с инструментами в руках они вышли. В былые дни, когда клубы при ресторанах вроде «Метронома», «Квагса» или «Унгарии» закрывались не ранее двух ночи, «Мальчики» работали ночи напролет, а после иногда отправлялись играть в частные дома. Это были лондонцы, которые разъезжались по домам с бледными лицами и проступающей щетиной в тот час, когда вода веером разлетается из гигантских шлангов по Пиккадилли и Уайтхоллу. Единственно трезвые среди ночных гуляк, они ложились в кровать, когда позвякивали первые тележки молочников. Летом они раздевались на рассвете, когда только-только чистили перья воробьи. С таксистами, гардеробщиками, официантами и комиссарами полиции их роднила утрата всяческих иллюзий.

Аллейн посмотрел им вслед, потом кивнул Фоксу, на что тот обратился к Цезарю Бонну и Дэвиду Хэну, мрачно притулившимся у двери в контору.

— Возможно, джентльмены согласятся пройти внутрь, — предложил он.

Они покорно поплелись следом за ним, а Аллейн повернулся к Скелтону.

— Так вот, мистер Скелтон.

— С чего это вам взбрело, — сразу ощетинился Скелтон, — меня задерживать? У меня дом есть, как и у всех остальных. Хотя как я туда, черт побери, попаду, никого не интересует.

— Мне очень жаль. Знаю, вам очень неприятно, но ничего не поделаешь.

— Не понимаю почему.

Дверь открылась изнутри, и вышли двое полицейских, между ними расхлябанной марионеткой повис Морри Морено. Лицо у него было мертвенно-бледное, глаза полуоткрыты. Он тяжело дышал ртом и издавал жалобные звуки, совсем как обиженный ребенок. За ними на пороге показался доктор Кертис. Из офиса всю сцену наблюдали Бонн и Хэн.

— В порядке? — спросил Аллейн.

— Сойдет. Только наденем на него пальто.

Констебли поддерживали Морри, пока доктор Кертис не без труда запихивал дирижера в приталенное пальто. В ходе этой борьбы на пол выпала дирижерская палочка Морри. Выйдя из офиса, Хэн ее подобрал.

— Видя его таким, вы ни за что бы не подумали, — сказал он, печально ее рассматривая, — какой прекрасный он был дирижер.

Доктор Кертис зевнул.

— Эти ребята уложат его в постель, — сказал он. — Я поехал, если больше вам не нужен, Рори.

— Конечно, поезжайте.

Шаркающая процессия скрылась в фойе. Фокс вернулся в офис и прикрыл за собой дверь.

— Хорошо же отправляется домой дирижер первоклассного оркестра, — сердито сказал Скелтон. — В компании двух шпиков.

— Они будут крайне тактичны, — откликнулся Аллейн. — Присядем.

Скелтон ответил, что так насиделся, что у него заднее место онемело.

— Давайте уже к делу, Бога ради. С меня хватит. Что у вас?

Аллейн достал блокнот.

— Мне нужна дополнительная информация. И думаю, вы можете ее предоставить. Но конечно, давайте сразу к делу.

— Почему я? Я знаю не больше других.

— Вот как? — неопределенно переспросил Аллейн. Он поднял глаза. — Как по-вашему, каков из лорда Пастерна барабанщик?

— Отвратительный. Ну и что?

— Остальные были того же мнения?

— Они знали. Разумеется. Это дешевая шумиха. Потрафить снобам. — Сунув руки в карманы, он начал расхаживать взад-вперед, погоняемый, по всей видимости, обидой. Аллейн ждал.

— Когда случается нечто, — громко объявил Скелтон, — вот тогда видно, насколько прогнило все общество. Я не стыжусь моей работы. И с чего мне, черт побери, стыдиться? Она мне интересна. Она не проста. Она требует труда, усердия, и если кто-то вам скажет, что шедевры в нашем жанре пустяк, несет околесицу. В нем что-то есть. Он лихой и умный, и надо крепко мозгами раскинуть прежде, чем хорошо сыграешь.

— В музыке я не разбираюсь, — дружелюбно признался Аллейн, — но могу себе представить, что с технической точки зрения ваша бывает почти чисто интеллектуальной. Или я глупости говорю?

Скелтон уставился на него свирепо.

— Вы недалеки от истины. Многое из того, что мы играем, конечно, пошлятина. Им, — он дернул головой в сторону пустого ресторана, — такое нравится. Но есть и другое, вот-вот, совсем другое. Будь у меня возможность выбирать, я играл бы в группе, которая делает что-то действительно стоящее. В стране, которой управляли бы по-честному, я мог бы выбирать. Я мог бы сказать: «Вот на что я способен, и это лучшее, на что я способен», — и меня направили бы по нужным каналам. Я коммунист, — объявил он громко.

Аллейну внезапно и живо вспомнился лорд Пастерн, но он промолчал, и после паузы Скелтон продолжил:

— Я сознаю, что работаю на самую гнилую часть сбрендившего социума, но что поделаешь? Это моя работа, приходится принимать ее как есть. Но случившееся сегодня? Уйти со сцены и дать придурковатому старому лорду выставлять себя на посмешище за моим инструментом да еще позволить уйму заезженных эффектов подпустить… Что, похоже, что мне нравится? Где мое самоуважение?

— А как так вышло? — спросил Аллейн.

— Морри устроил, потому что… — Осекшись, он накинулся на Аллейна. — Эй! — взревел он. — Чего ради все это? Что вам надо?

— Как и лорду Пастерну, — беспечно ответил Аллейн, — мне нужна правда. Вы сказали, все устроил Морено… Из-за чего?

— Я же вам говорил — чтобы потрафить снобам.

— И остальные согласились?

— У них нет принципов. О да. Они-то руками-ногами уцепились.

— Ривера, скажем, против этой мысли не протестовал?

Скелтон ярко покраснел.

— Нет, — буркнул он.

Аллейн заметил, как его карманы оттопырились из-за сжатых в них кулаков.

— Почему?

— Ривера ухлестывал за девчонкой. Приемной дочкой Пастерна. Он всячески хотел выставить себя героем перед стариком.

— И вы из-за этого очень рассердились, так?

— Кто говорит, что я рассердился?

— Морено так сказал.

— Ха! Еще один продукт нашей так называемой цивилизации. Только посмотрите на него.

Аллейн спросил, известно ли ему, что Морри употребляет наркотики. Скелтон, похоже, разрываясь между желанием фанатика выложить все начистоту и смутной настороженностью, заявил, что Морри дитя своего времени и обстоятельств. Он побочный продукт, сказал Скелтон, циничного и лишенного идеалов общества. Фразы падали с его губ с размеренностью скандируемых лозунгов, а Аллейн слушал и наблюдал, чувствуя, как в нем пробуждается любопытство.

— Мы все знали, — говорил Скелтон, — что он глотает какие-то таблетки, чтобы не скопытиться. Даже он знал, я про старого Пастерна. Он как-то пронюхал и, надо думать, выведал, откуда они берутся. Сразу было видно. Морри чертовски переменился. По-своему он был неплохим малым. Немного шутник. Всегда нас разыгрывал. Он и с даго из-за этого поссорился.

— Вы про Риверу?

— Ну да. Морри раньше обожал розыгрыши. Запихивал пищалку в саксофон или прятал колокольчик в рояль. Ребячество. Он как-то добрался до аккордеона Риверы и натолкал клочков бумаги между клавишами, чтобы их заклинило. Только на время репетиции, разумеется. Ривера вышел во всем великолепии, напомаженный, набриолиненный, растянул аккордеон. И… ничего, ни звука. Морри расплылся в улыбке, так что чуть щеки не треснули, а «Мальчики» хмыкали. Трудно было не расхохотаться. Ривера чуть зал не разнес, вышел из себя и вопил, мол, сейчас же уходит. Морри пришлось адски потрудиться, его успокаивая. Та еще была проделка.

— Розыгрыши… — протянул Аллейн. — Странное увлечение, на мой взгляд.

Скелтон глянул на него проницательно.

— Эй, только не заберите себе чего в голову. Морри в порядке. Морри ничего подобного бы не выкинул. — Он коротко рассмеялся и с отвращением добавил: — Морри пришил Риверу! Маловероятно.

— Но наркозависимость… — начал Аллейн, и Скелтон раздраженно его прервал:

— Вот вам, пожалуйста! Я же говорил, мы все знали. По воскресеньям он отправлялся на вечеринки с какой-то компанией.

— Есть идеи, кто это был?

— Нет, я никогда не спрашивал. Мне неинтересно. Я пытался ему сказать, что он себя до беды доведет. Однажды пытался. Ему это не понравилось. Он мой босс, и я заткнулся. Я все бросил бы и ушел в другой оркестр, но привык работать с этими ребятами, а они играют лучше многих.

— Вы никогда не слышали, где он берет наркотики?

— Слышать-то никогда не слышал, разумеется.

— Но возможно, у вас есть догадки.

— Возможно.

— Поделитесь со мной?

— Я хочу знать, к чему вы клоните. Я должен защищать себя, верно? Я люблю, когда все начистоту. У вас вроде есть мыслишка, мол, раз я осматривал пушку Пастерна, то мог и затолкать в дуло кусок дурацкого зонтика. Не хотите перейти к делу?

— Перейду, — согласился Аллейн. — Я попросил вас остаться по этой причине и потому, что несколько минут вы находились наедине с лордом Пастерном в комнате оркестрантов. Это было после того, как ушли со сцены, и до его выхода. Насколько я понимаю, в настоящий момент нет никакой связи между вашим возможным соучастием в преступлении и тем фактом, что Морено принимает наркотики. Как офицер полиции, я озабочен распространением наркотиков и его каналами. Если вы в силах помочь мне любой информацией, я был бы благодарен. Так вам известно, откуда Морено получал таблетки?

Скелтон размышлял, сдвинув брови и выпятив нижнюю губу. Аллейн поймал себя на том, что строит догадки относительно его происхождения. Какое скопление обстоятельств, провалов и неудач именно данного человека привело к таким умонастроениям? Каким был бы Скелтон, сложись его жизнь иначе? Коренятся ли его взгляды, его язвительность, его подозрительность в искренности или в каком-то смутном ощущении, что он стал чьей-то жертвой? На что они способны его подвигнуть? И наконец, Аллейн задал себе неизбежный вопрос: возможно ли, что перед ним убийца?

Скелтон облизнул губы.

— Торговля наркотиками, — сказал он, — сродни любому рэкету в капиталистическом обществе. Настоящие преступники — боссы, бароны, большие шишки. Их никогда к суду не привлекают. Ловят как раз маленьких людей. Вот и подумайте над этим. Глупые сантименты и большие слова не помогут. Я ни в грош департамент полиции вашей страны не ставлю. Да, машина-то эффективная, но не на тех работает. Но наркотики, с какой стороны ни посмотреть, скверная штука. Ладно. Тут я буду сотрудничать. Я скажу, откуда Морено брал дурь.

— И откуда, — терпеливо переспросил Аллейн, — Морено брал дурь?

— У Риверы! — рявкнул Скелтон. — Вот вам! У Риверы.

Глава 7

Рассвет

I

Скелтон уехал домой, а за ним Цезарь Бонн и Дэвид Хэн. Уборщицы скрылись в какую-то дальнюю часть здания. Осталась только полиция: Аллейн и Фокс, Бейли, Томпсон, трое сержантов, обыскивавших ресторан и комнату для оркестра, и констебль в форме, который останется на посту, пока его поутру не сменят. Времени было без двадцати три.

— Ну, Братец Фокс, — сказал Аллейн, — что у нас есть? Вы что-то держались тише воды, ниже травы. Послушаем вашу теорию. Валяйте.

Прокашлявшись, Фокс уперся ладонями в колени.

— Очень странное дело, — неодобрительно начал он. — Можно сказать, идиотское. Глупое. Если бы не труп. Трупы, — строго заметил мистер Фокс, — никогда не бывают глупыми.

Сержанты Бейли и Томпсон перемигнулись.

— Во-первых, мистер Аллейн, — продолжал Фокс, — я спрашиваю себя: почему именно такой способ убийства? Зачем стрелять обломком зонта, когда можно выстрелить пулей? Особенно это относится к его светлости. А ведь, по всей видимости, сделано было именно так. От этого никуда не денешься. Ни у кого не было шанса заколоть парня во время представления, как по-вашему?

— Ни у кого.

— Тогда ладно. Итак, если кто-то затолкал этот дурацкий снаряд в револьвер после того, как его осматривал Скелтон, свою штуковину он должен был прятать при себе. Она не длинней перьевой ручки, но чертовски острая. И это приводит нас, во-первых, к Морено. Рассматривая Морено, следует учитывать, что его светлость очень тщательно обыскал его перед выходом на сцену.

— Более того, его светлость со всем пылом невиновности утверждает, что у несчастного Морри не было никакого шанса спрятать что-то в карман после обыска… или добраться до оружия.

— Вот как? — сказал Фокс. — Подумать только!

— По сути, его светлость, который, признаю, далеко не глуп, приложил на удивление много усилий, чтобы обелить всех, кроме себя самого.

— Возможно, не глуп, — хмыкнул Фокс, — но, скажем, несколько не в себе, умственно?

— Так, во всяком случае, твердят все остальные. Однако, Фокс, готов под присягой заявить, что никто не закалывал Риверу ни в тот момент, когда в него стреляли, ни до того. Он находился в добрых шести футах ото всех, кроме лорда Пастерна, который был занят своей треклятой пушкой.

— Вот видите! И среди пюпитров его тоже не прятали, так как ими пользовался другой оркестр. И вообще никто из музыкантов и близко не подходил к дурацкой шляпе его светлости, под которой лежал пистолет, а учитывая все вышеизложенное, я спрашиваю себя, не его ли светлость, вероятнее всего, прибег бы к глупому и надувательскому методу, если бы решил с кем-то покончить? Все указывает на его светлость. От этого никуда не денешься. А он, однако, как нельзя более доволен собой и нисколечки не встревожен. Разумеется, у убийц-маньяков такая манера встречается.

— Действительно. А что с мотивом?

— Откуда нам знать, что он думал о том, что его падчерица связалась с таким типом, как покойник? Другая молодая леди предположила, что ему все равно. Возможно, что-то случилось. Учитывая обстоятельства на данный момент, лично я — за его светлость. А вы, мистер Аллейн?

Аллейн покачал головой.

— Я в тупике, — признался он. — Возможно, Скелтон сумел затолкать снаряд в револьвер, когда его осматривал. Лорд Пастерн — а ему в наблюдательности не откажешь — клянется, что он этого не делал. Они были наедине около минуты, пока Морри делал объявление, но Скелтон говорит, что и близко не подходил к лорду Пастерну, который пистолет держал в брючном кармане. Маловероятно, что он лжет, так как Пастерн мог бы это опровергнуть. Послушали бы вы Скелтона. Он странный малый. Ярый коммунист. По национальности, кажется, австралиец. Несгибаемый и узколобый философ. Его на мякине не проведешь, и он совершенно искренен. Прямолинеен до чертиков. Несомненно, он презирал Риверу — как из общих принципов, так и потому, что Ривера поддержал желание лорда Пастерна выступать сегодня вечером. Скелтон горько на это обижен, о чем прямо и сказал. Он полагает, что предает то, что считает искусством, и попустительствует тому, что идет вразрез с его принципами. Мне он в этом показался фанатично искренним. Риверу и лорда Пастерна он считает паразитами. Кстати, Ривера поставлял Морри Морено те или иные наркотики. Кертис стоит за кокаин, и сдается, дирижер нашел что-то, чем себя поддержать, когда обыскивал труп. Нам это придется раскрутить, Фокс.

— Наркотик, — проникновенно изрек Фокс. — Вот видите! Едва получаем неожиданный подарок, а он уже труп. Тем не менее в его комнатах может оказаться что-нибудь, что даст нам зацепку. Он из Латинской Америки, говорите? А вдруг это связано с бандой «Снежных Санта». Они орудуют как раз через Латинскую Америку. Приятно было бы, — мечтательно протянул мистер Фокс, чьи таланты уже некоторое время были направлены на пресечение торговли запрещенными препаратами, — в самом деле чудесно было бы подцепить на крючок этих «санта-клаусов».

— И то правда, — рассеянно согласился Аллейн. — Но что же дальше с вашей теорией, Фокс?

— Слушаюсь, сэр. Учитывая, что Ривере не полагалось падать, а он упал, можно утверждать, что снаряд вошел в него как раз в тот момент. Знаю, может показаться, что я постулирую очевидные вещи, но это пресекает саму мысль о нечистой игре после падения, ведь никто не знал, что он упадет. А если вам вздумается сказать, что кто-то метнул орудие убийства, как дротик, в тот самый момент, когда его светлость выпустил первую пулю… ну… — с отвращением протянул Фокс, — это была бы до крайности идиотская идея, верно? А это возвращает нас к предположению, что штуковиной все-таки выстрелили из револьвера. Что подтверждается царапинами внутри дула. Правда, тут для верности нужно мнение эксперта.

— Непременно к нему обратимся.

— Но если на мгновение предположить, что отметины в дуле оставлены застежкой с камушками, игравшей роль своего рода стопора, то у нас есть заявление Скелтона о том, что, когда он осматривал оружие, царапин на нем не было. А это опять-таки приводит нас к его светлости. С какой стороны ни взгляни, все крутится вокруг его светлости.

— Мисс де Суз, — с досадой потер переносицу Аллейн, — действительно шарила под проклятым сомбреро. Я ее видел, и Мэнкс тоже, и официант. Мэнкс как будто ее увещевал, а она рассмеялась и убрала руку. Она не могла бы взять оружие тогда, но это показывает, что до револьвера мог дотянуться любой, сидевший на ее стуле. Леди Пастерн оставалась за столом одна, пока другие танцевали.

Фокс демонстративно поднял брови.

— Чистая ледышка, сэр. Надменная дамочка, у которой та еще сила воли и темперамент. Вспомните, как она противостояла его светлости в прошлом. Крайне умело.

Аллейн глянул на своего старого коллегу и улыбнулся, а после повернулся к группе ждущих полицейских.

— Бейли, — позвал он, — теперь ваш черед. Нашли что-нибудь новое?

— Ничего стоящего, мистер Аллейн, — отозвался тот угрюмо. — На орудии убийства никаких отпечатков. Я упаковал его в защитную бумагу и могу проверить еще раз.

— А револьвер?

— Тоже ни одного отпечатка.

— Вот почему я рискнул дать его ему в руки.

— Да, сэр, так вот, — продолжал Бейли с некоторым профессиональным пылом, — револьвер. Отпечатки лорда Пастерна по всей пушке. И этого дирижера Морри Морено, или как его там.

— Да. Лорд Пастерн передал оружие Морри.

— Верно, сэр. Я так и понял.

— Томпсон, — спросил вдруг Аллейн, — вы хорошо разглядели левую руку мистера Мэнкса, когда снимали с него отпечатки?

— Да, сэр. Костяшки пальцев чуть покорябаны. Самую малость. Носит кольцо-печатку.

— А что на сцене, Бейли?

Уставившись на свои башмаки, Бейли сообщил, что они обшарили каждый дюйм вокруг ударной установки. На полу нашлось четыре отпечатка, которые, как удалось установить, принадлежали мисс де Суз. Больше ничего.

— А Ривера? Что на теле?

— Не слишком много, — расстроенно ответствовал Бейли, — но, вероятно, удастся проявить латентные отпечатки248 там, где трупа касались Морено и доктор. Это пока все.

— Спасибо. А как насчет остальных парней в ресторане и в комнате оркестрантов? Нашли что-нибудь? Гибсон?

Вперед выступил один из сержантов в штатском.

— Не много, сэр. Ничего необычного. Окурки и тому подобное. Мы подобрали отстрелянные гильзы и носовой платок Морено, но это на сцене.

— Он промокал им выпученные глаза, когда устроил шоу с венком, — пробормотал Аллейн. — Еще что-нибудь?

— Есть еще пробка, сэр, — как бы извиняясь, сказал сержант Гибсон, — на сцене. Возможно, ее уронил официант, сэр.

— Только не там. Покажите.

Из кармана Гибсон достал конверт, а из него вытряхнул на стол маленькую черную пробку. Аллейн осмотрел ее, не касаясь.

— Когда убирают сцену?

— Ее натирают мастикой по утрам, мистер Аллейн, и протирают влажной тряпкой перед тем, как придут вечерние клиенты.

— Где именно вы ее нашли?

— На полпути к задней стенке алькова и в шести футах слева от центра. Я отметил место.

— Хорошо. Хотя и проку от этого мало. — Аллейн достал лупу. — На ней черная отметина. — Наклонившись, он понюхал. — Вакса для обуви, кажется. Скорее всего ее пинали по всей платформе музыканты. Но есть и другой запах. Не вина и не чего-то покрепче, и вообще не такая это пробка. Она меньше и вверху широкая, а книзу сужается. Без значка торговой марки. Но что же это за запах? Понюхайте вы, Фокс.

Фокс зычно потянул носом. Распрямившись, он подумал и сказал:

— Что-то он мне напоминает.

Все ждали.

— Цитронелла? — изрек он наконец рассудительно. — Или вроде того.

— А как насчет ружейной смазки? — спросил Аллейн.

Повернувшись, Фокс воззрился на начальника с чем-то сродни возмущению.

— Ружейная смазка? Не собираетесь же вы утверждать, мистер Аллейн, что кто-то не только затолкал в револьвер кусок изукрашенной рукоятки от зонтика, но и заткнул его пробкой, как детский пугач?

Аллейн усмехнулся.

— Это расследование то и дело проверяет на прочность вашу доверчивость, Братец Лис. — Он снова прибег к лупе. — Нижняя поверхность как будто разломана. Надежда слабая, Бейли, но можно попробовать на отпечатки.

Бейли убрал пробку, а Аллейн повернулся к остальным.

— Думаю, вы можете собираться. Боюсь, мне придется задержать вас, Томпсон, и вас, Бейли. Наш концерт идет без антракта. Гибсон, заедете за ордером на обыск и отправляйтесь на квартиру Риверы. Возьмите с собой кого-нибудь. Мне нужен доскональный осмотр всех помещений. Скотт и Уотсон занимаются комнатами Морено, а Солис поехал со Скелтоном. Доложите мне в Ярде в десять часов. Найдите людей, пусть вас сменят, когда закончите. Проклятие, и Морено, и Скелтона придется держать под наблюдением, хотя, полагаю, ближайшие восемь часов Морено не причинит головной боли никому, кроме себя самого. Мы с инспектором Фоксом прихватим еще людей и возьмемся за Дьюкс-Гейт. Ладно. Идемте.

В офисе зазвонил телефон. Фокс пошел ответить, и было слышно, как он кого-то распекает. Когда он вернулся, вид у него был возмущенный.

— Новенький парень, которого мы послали с группой его светлости, Маркс. Как по-вашему, что он учинил? — Фокс свирепо осмотрел свою аудиторию и бухнул широкой ладонью о стол. — Идиот желторотый! Когда господа приехали домой, то заявили, мол, все идут в гостиную. «О, — сказал Маркс, — тогда мой долг вас сопровождать». Джентльмены сказали, что хотят сперва оправиться, и удалились в гардеробную внизу. У дам возникла та же мысль, и они пошли наверх, а сержант Маркс пытается разорваться надвое, что еще мелочи в сравнении с тем, что я с ним сделаю. И пока он изматывает себя, бегая вверх-вниз и наблюдая за происходящим, одна из юных леди проскальзывает по лестнице для слуг и исчезает через черный ход!

— Которая? — быстро спросил Аллейн.

— Только не требуйте, — с горьким презрением ответил мистер Фокс, — слишком многого от сержанта Маркса, сэр. Не осложняйте ему жизнь. Откуда ему знать которая. О нет. Он, видите ли, рыдает в телефон, пока остальные разбегаются, куда душа пожелает. Выпускник, черт бы ее побрал, школы полиции Маркс! В чем дело?

От переднего входа пришел констебль в форме.

— Считаю нужным доложить, сэр, — сказал он. — Я на посту снаружи. У нас инцидент.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Что за инцидент?

— На некотором расстоянии остановилось такси, сэр, и вышла леди.

— Леди? — так властно вопросил Фокс, что констебль бросил на него нервный взгляд.

— Да, мистер Фокс. Молодая леди. Она говорила с водителем. Он ждет. Она огляделась и помедлила. Я стоял в дверях, меня не было видно, меня скрывали тени. Думаю, она меня не видела.

— Узнали ее? — спросил Аллейн.

— Не могу сказать наверное, сэр. Одежда другая, но мне кажется, это одна из гостей лорда Пастерна.

— Двери вы за собой заперли?

— Да, сэр.

— Отоприте и исчезните. Все вон отсюда! Рассейтесь. Да поживее!

В пять секунд фойе опустело, двери в офис и комнату музыкантов бесшумно закрылись. Аллейн метнулся к выключателям. Оставили только светиться розоватым одинокую лампочку на стене. Фойе заполнилось тенями. Он скользнул на колени за креслом в самом дальнем от света углу.

Тихонько тикали часы. Где-то в подвале звякнуло ведро и хлопнула дверь. Дали о себе знать бесчисленные мелкие звуки: постукивание свободно раскачивающегося шнура где-то в алькове, потайные шорохи за стенами, неопределенное гудение главного коммутатора. Аллейн чувствовал запах ковра, обивки, дезинфекции и затхлого табачного дыма. Снаружи в фойе можно пройти через две пары дверей: одни выходили на улицу, другие, внутренние из листового стекла, обычно стояли распахнутыми, но сейчас были прикрыты. Сквозь них он видел лишь смутную серость, по которой плыли отражения в самом стекле, так в центре правой створки маячил отсвет розоватой лампочки. Он впился в него взглядом. Вот за стеклянными дверями возникло светлое пятно. Открылась дверь с улицы.

К стеклянной двери внезапно приникло лицо, размытое отражением лампы и искаженное кривизной стекла. Открываясь, дверь тихонько скрипнула.

С мгновение женщина постояла, прикрывая нижнюю часть лица шарфом. Потом быстро шагнула вперед и опустилась на колени перед креслом. Ее ногти царапнули обшивку. Она так поглощена была поиском, что не услышала, как Аллейн прошел у нее за спиной по толстому ковру, но когда он извлек из кармана конверт, тот издал едва заметный шелест. Еще стоя на коленях, она обернулась и, увидев его, резко вскрикнула.

— Вы не это ищете, мисс Уэйн? — спросил Аллейн.

II

Подойдя к стене, он щелкнул выключателями. Карлайл наблюдала за ним не шевелясь. Когда он вернулся, в руках у него все еще был конверт. Прижав руку к пылающему лицу, она нетвердо произнесла:

— Наверное, вы считаете, что я затеяла что-то дурное? Наверное, вам нужно объяснение.

— Я был бы рад ответу на мой вопрос. Вы это искали?

Он поднял конверт повыше, но не отдал ей. Она поглядела на него с сомнением.

— Не знаю… Я не уверена…

— Конверт мой. Я вам скажу, что в нем. Письмо, которое было заткнуто между сиденьем и подлокотником кресла, которое вы так старательно обшаривали.

— Да, — запинаясь ответила Карлайл. — Да. Это оно. Можно мне его взять, пожалуйста.

— Прошу, сядьте, — отозвался Аллейн. — Лучше нам все прояснить, как по-вашему?

Он подождал, когда она поднимется с колен. После минутной заминки она села в кресло.

— Конечно, вы мне не поверите, — сказала она, — но это письмо… Вы ведь его прочли, верно? Письмо не имеет никакого отношения к ужасной истории сегодня вечером. Решительно никакого. Оно совершенно личное и довольно важное.

— Вы его читали? — спросил он. — Сумеете изложить содержание? Мне бы хотелось, чтобы вы это сделали, если вы не против.

— Но… не совершенно точно… то есть…

— Приблизительно.

— Это… это важное сообщение. Оно касается одного человека… не могу сказать вам, какими словами оно написано…

— И тем не менее оно настолько важное, что вы возвращаетесь в три часа утра, чтобы попытаться его отыскать. — Он замолчал, но Карлайл не произнесла ни слова. — Почему мисс де Суз сама не приехала за собственной корреспонденцией? — спросил он.

— О Боже! — воскликнула она. — Все так сложно!

— Бога ради, не отступайте от своей репутации и расскажите честно.

— Я и рассказываю честно, будь вы прокляты! — вспылила Карлайл. — Письмо личное и… и… крайне конфиденциальное. Фелиситэ не хочет, чтобы кто-то еще его видел. И я не знаю точно, что в нем.

— Она струсила сама за ним вернуться?

— Она немного потрясена. Все потрясены.

— Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на это письмо, — помолчав, сказал Аллейн.

Она запротестовала. Очень терпеливо он повторил обычные свои доводы. Когда убит человек, о приличиях и такте необходимо на время забыть. Он должен, к полному своему удовлетворению, прояснить, что письмо не имеет отношения к убийству, а тогда он о нем забудет.

— Вы же помните, — говорил он, — письмо выпало у нее из сумочки. Заметили, как она его у меня вырвала? Вижу, что заметили. Заметили, что она сделала после того, как я сказал, что вас всех обыщут? Она засунула руку между сиденьем и подлокотником вот этого кресла. Потом она ушла в гардеробную, а я сел на ее место. Вернувшись, она провела мучительные полчаса, выискивая письмо и стараясь делать вид, что ничего такого не ищет. Хорошо.

Вынув письмо из конверта, он развернул перед ней листок.

— Отпечатки с него уже пытались снять, но без особого успеха. Слишком уж оно терлось о крепкую обивку. Вы его прочтете или…

— Да, хорошо, — гневно буркнула Карлайл.

На письме, напечатанном на листе простой писчей бумаги, не было ни адреса, ни даты.

«Моя дорогая!

Ваша красота — моя погибель. Из-за нее я нарушаю торжественнейшее обещание, которое дал себе самому и другим. Мы так близко, как вам и не мечталось. Сегодня в петлицу я продену белый цветок. Он ваш. Но если вы цените ваше будущее счастье, ничем себя не выдайте — даже мне. Уничтожьте записку, но сохраните мою любовь.

Карлайл подняла голову, встретила взгляд Аллейна и тут же отвела свой.

— Белый цветок, — прошептала она. — НФД? НФД?!!! Не верю.

— У мистера Эдварда Мэнкса, кажется, была белая гвоздика в петлице.

— Я не стану обсуждать с вами это письмо, — сказала она с нажимом. — Мне вообще не следовало его читать. Я не стану его обсуждать. Позвольте мне отвезти его ей. К тому, другому, делу оно не имеет отношения. Никакого. Отдайте его мне.

— Вы же сами понимаете, что я не могу, — отозвался Аллейн. — Задумайтесь на минуту. Существовали чувства, сильные чувства того или иного свойства между Риверой и вашей кузиной — приемной кузиной. После убийства Риверы она приложила множество усилий, чтобы скрыть это письмо, потеряла его и так озабочена была его возвращением, что уговорила вас попробовать его вернуть. Как я могу отмахнуться от такой последовательности событий?

— Но вы не знаете Фэ! Она вечно попадает в переплет из-за своих молодых людей. Это пустяк. Вы не понимаете.

— Хорошо, — добродушно согласился он, — тогда помогите мне понять. Я отвезу вас домой. А по дороге расскажете. Фокс.

Фокс вышел из офиса. Карлайл молча слушала, как Аллейн дает ему указания. Из гардеробной вышли еще люди, завели краткий неразборчивый разговор с Фоксом и удалились через главный вход. Аллейн и Фокс собрали свои вещи и надели пальто. Карлайл встала. Вернув письмо в конверт, Аллейн убрал его в карман. Она чувствовала, как глаза ей щиплют слезы. Она попробовала заговорить, но из горла у нее вырвался лишь невнятный скрип.

— В чем дело? — Старший инспектор посмотрел на нее.

— Это не может быть правдой, — заикалась она. — Ни за что в это не поверю. Никогда.

— Во что? Что Эдвард Мэнкс написал это письмо?

— Он не мог. Он не мог ей так писать.

— Нет? — небрежно переспросил Аллейн. — По-вашему, нет? А ведь она красивая, правда? Довольно привлекательная, верно?

— Не в этом дело. Совсем не в этом. Дело в самом письме. Он не мог бы так писать. Так пошло.

— Вы никогда не обращали внимания на любовные письма, зачитываемые в суде или публикуемые в газетах? Разве они не звучат довольно пошло? Однако некоторые были написаны исключительно умными людьми. Идемте?

На улице было холодно. Густой туман окутал жесткие очертания крыш.

— Левая рука рассвета, — сказал в пространство Аллейн и поежился.

Такси Карлайл уехало, зато у обочины ждала большая полицейская машина. Второй мужчина сел рядом с водителем. Фокс открыл дверь, и Карлайл села. Мужчины последовали за ней.

— По пути заедем в Ярд, — объяснил Аллейн.

В машине она чувствовала себя в ловушке и ощущала безликое давление плеча и руки Аллейна. Массивный мистер Фокс тоже занимал много места. Повернувшись, она увидела силуэт головы Аллейна на фоне голубоватого окна. Странная мысль закралась ей в голову: «Если Фэ наконец успокоится и хорошенько к нему присмотрится, с НФД будет покончено и с памятью о Карлосе и о ком-либо еще тоже». При этой мысли сердце у нее свинцово ухнуло раз или два. «О, Нед, — думала она, — как ты мог!!!» Она постаралась осознать, что подразумевает, но почти тут же мысленно отпрянула. «Я несчастна, — думала она. — Такой несчастной я уже много, уйму лет не была».

— Интересно, — спросил вдруг у ее уха голос Аллейна, — как расшифровываются инициалы НФД? Они как будто отзываются чем-то в моей дырявой памяти, но я никак не выужу. Откуда, по-вашему, «НФД»? — Она не ответила, и он через минуту продолжил: — Хотя погодите-ка. Кажется, вы что-то говорили про журнал, который читали перед тем, как пойти в кабинет к лорду Пастерну? «Гармония»? Так ведь? — Он повернулся на нее посмотреть, и она кивнула. — И ведущий той «поплачь в жилетку» колонки называет себя Наставник, Философ и Друг? Как он подписывает свои рецепты лучащейся жизни?

— Вроде того, — промямлила Карлайл.

— И вы спрашивали себя, не писала ли ему мисс де Суз, — безмятежно сказал Аллейн. — Да. Как по-вашему, сделать ли какие-нибудь выводы?

Она издала неопределенное хмыканье. Непрошено на ум пришли горькие воспоминания про рассказанную Фелиситэ историю, как она писала кому-то, кого никогда не видела, а он в ответ прислал «чудесное» письмо. Как Ривера прочел ее ответ на это письмо и устроил сцену. Про статью Неда Мэнкса в «Гармонии». Про поведение Фелиситэ, когда они собирались ехать в «Метроном». Про то, как она вынула цветок из петлицы Неда. Про то, как он наклонил к ней голову, когда они танцевали.

— У мистера Мэнкса была белая гвоздика, — спросил совсем близко голос Аллейна, — когда он сел за стол?

— Нет, — ответила она чересчур громко. — Нет. Только потом. Белые гвоздики стояли на столе за обедом.

— Возможно, это одна из них.

— Тогда, — быстро сказала она, — не сходится. Письмо должны были написать до того, как Нед вообще увидел гвоздики. Не сходится. Фэ сказала, письмо принес посыльный. Нед не мог знать.

— Она сказала, посыльный? Надо будет проверить. Возможно, сыщется конверт. Как по-вашему, — продолжал Аллейн, — он сильно ею увлечен?

(Эдвард сказал: «По поводу Фэ. Случилось нечто очень странное. Не могу объяснить, но мне хочется думать, что ты поймешь».)

— Очень к ней привязан? — говорил Аллейн.

— Не знаю. Не знаю, что и думать.

— Они часто видятся?

— Не знаю. Он… он жил на Дьюкс-Гейт, пока искал квартиру.

— Возможно, роман завязался тогда. Как по-вашему?

Она покачала головой. Аллейн ждал. Теперь его мягкая настойчивость показалась Карлайл невыносимой. Она чувствовала, как удерживающие ее душу якоря обрываются, а саму ее уносит в темноту. Ее обуяли обида и душевная боль, которых она не могла ни понять, ни контролировать.

— Я не хочу об этом говорить, — произнесла она запинаясь. — Это не мое дело. Я не могу так продолжать. Отпустите меня, пожалуйста. Ну пожалуйста, отпустите меня.

— Конечно, — сказал Аллейн. — Я отвезу вас домой.

III

К тому времени, когда они приехали на Дьюкс-Гейт, рассвет уже настолько вступил в свои права, что дома с их слепыми окнами и запертыми дверями были ясно различимы в слабом полусвете.

Выступая из ночи, знакомая улица приобрела вид изнуренный и таинственный, и Карлайл испытала некоторое облегчение, когда позвякивание молочных бутылок в проулке нарушило мрачную тишину.

— У вас есть ключ? — спросил Аллейн.

Они с Фоксом и мужчина с переднего сиденья терпеливо ждали, пока она рылась в сумочке. Подъехала вторая машина, из которой вышли четверо. «Все это придает нам значительности, — подумала она. — Ведется важное расследование. Расследование убийства».

В былые времена она раз или два возвращалась в такой час с Эдвардом Мэнксом с вечеринки. Неопределимый домашний запах ударил им в нос, едва они переступили порог. Карлайл зажгла лампу, и в безмолвном фойе стало светло, а тогда она увидела свое отражение во внутренних стеклянных дверях: ее лицо было залито слезами. Аллейн вошел первым. В вечернем смокинге, со шляпой в руке, он имел вид человека, который проводил ее домой и вот-вот пожелает доброй ночи. Остальные быстро вошли следом. «Что теперь? — задумалась она. — Теперь он меня отпустит? Что они собираются делать?»

Аллейн вынул из кармана документ.

— Это ордер на обыск, — сказал он. — Не хочу поднимать с постели лорда Пастерна. Думаю, достаточно будет, если…

Он прервался, быстро шагнул к затененной лестнице и взбежал на десяток ступеней. Фокс и остальные тихонько застыли у дверей. Маленькие французские часы на площадке торопливо тикали. На втором этаже распахнулась дверь, и на лицо Аллейна упал слабый отблеск света. Голос, безошибочно принадлежащий лорду Пастерну, громко говорил:

— Плевать мне, как ты расстроена. Да хоть из себя выйди, если угодно, но не пойдешь в кровать, пока я не выработаю расписание. Сядь.

Со слабой улыбкой Аллейн двинулся наверх, и после минутной заминки Карлайл стала подниматься следом.

Все были в гостиной. Леди Пастерн, все еще в вечернем платье, но теперь с очень темными тенями у глаз и губ, сидела в кресле у двери. Фелиситэ, переодевшаяся в пеньюар и снявшая часть макияжа, казалась прекрасной и хрупкой. Эдвард, очевидно, сидел с ней рядом и встал при виде Аллейна. Лорд Пастерн, сняв смокинг и закатав рукава, сидел за столом посреди комнаты. Перед ним были разложены листы бумаги, в зубах зажат карандаш. Чуть в стороне от этой группы, сложив руки на коленях, обернутых шерстяным домашним халатом, с аккуратно заплетенными в косу волосами, сидела мисс Хендерсон. У двери стоял полицейский в штатском. Карлайл его узнала. Это он сопровождал их из клуба много часов назад, можно подумать, в иную эпоху. От него она улизнула, чтобы вернуться в «Метроном», и теперь впервые задумалась, насколько же подозрительным должна была показаться полицейским эта выходка. Полицейский смущенно смотрел на Аллейна, который как будто собирался заговорить с ним, когда вошла Карлайл, но посторонился, чтобы ее пропустить.

Эдвард быстро направился к ней.

— Где ты была? — спросил он сердито. — В чем дело? Я… — Он заглянул ей в лицо. — Лайл? В чем дело? — повторил он.

Лорд Пастерн поднял глаза.

— А, привет, — бросил он. — Где, черт побери, тебя носило, Лайл? Ты мне нужна. Садись.

«Как сцена в пьесе, — подумала она. — Все сидят измученные в прекрасно обставленной гостиной. Третий акт триллера». Она поймала взгляд полицейского в штатском, который смотрел на нее с отвращением.

— Извините, — сказала она. — Боюсь, я просто вышла с черного хода.

— Это я понял, мисс, — ответил он.

— Нельзя же быть в двух местах одновременно, верно? — с деланной веселостью добавила Карлайл. Она старательно избегала встречаться взглядом с Фелиситэ. А та смотрела на нее озабоченно и настойчиво, вопросительно подняв брови.

— Рад, что вы приехали, Аллейн, — бодро сказал лорд Пастерн, — хотя, должен сказать, вы не особо спешили. Я делаю за вас вашу работу. Садитесь.

Голос леди Пастерн, замогильный от усталости, произнес:

— Могу я предположить, Джордж, что, раз, по всей вероятности, эти джентльмены намерены тебя арестовать, твой выбор выражений неуместен.

— Какие утомительные вещи ты говоришь, Си, — отозвался ее супруг. — Ничего тебе это не даст. А вот вам, — продолжал он, грозя карандашом Аллейну, — требуется расписание. Вам нужно знать, чем мы занимались перед отъездом в «Метроном». Надобна система. Ладно. Я вам ее выработал. — Он хлопнул ладонью по листу. — Без показаний Морри расписание, конечно, неполно, но их мы получим завтра. Лайл, мне от тебя кое-что нужно. Иди сюда.

Встав позади него, Карлайл посмотрела на Аллейна. Лицо у того было вежливо-внимательное, глаза устремлены на заметки лорда Пастерна. В свою очередь и повинуясь нетерпеливому постукиванию карандаша, она тоже на них посмотрела.

Увидела она краткое расписание, составленное в разграфленных карандашом клетках. Наверху, во главе каждой колонки, она прочла имена: ее собственное, леди Пастерн, Фелиситэ, Эдварда, лорда Пастерна, Морено, Риверы, мисс Хендерсон и Спенса. Слева лорд Пастерн указал время, начиная с 8.45 и заканчивая 10.30. Каждый промежуток был отчеркнут горизонтально, и в клетках под каждым именем шли заметки о местонахождении гостей и домашних. Так, в «прибл. 9.15» она и леди Пастерн были в гостиной, мисс Хендерсон поднималась к себе наверх, Фелиситэ находилась в кабинете, Ривера — в коридоре, лорд Пастерн и Морри Морено — в бальном зале, Спенс — в комнатах слуг.

— Время, — с важным видом объяснял лорд Пастерн, — указано по большей части лишь приблизительное. Иногда мы знаем точно, но не всегда. Суть в том, что можно увидеть, кто был с кем и кто был один. Метод. Теперь ты, Лайл. Прочти внимательно и проверь свою графу.

Откинувшись на спинку стула, он запустил руки в волосы. От него так и несло самодовольством. Взяв карандаш, Карлайл поймала себя на том, что рука у нее дрожит. На нее вдруг навалилась огромная усталость. Ее подташнивало, голова кружилась от изнеможения. Расписание лорда Пастерна плыло у нее перед глазами. Она услышала собственный голос:

— Думаю, тут все верно, — и почувствовала, как чья-то рука подхватила ее под локоть. Рука принадлежала Аллейну.

— Сядьте, — произнес он из невероятного далека.

Она села… Нед, совсем рядом с ней, гневно из-за чего-то протестовал. Подавшись вперед, она опустила голову на руки. Наконец в голове у нее прояснилось, и она стала слушать — с престранной отстраненностью, — что говорил Аллейн.

— …очень помогли, спасибо. А теперь, уверен, вам всем хотелось бы отправиться спать. Мы проведем тут остаток ночи. Боюсь, этого не избежать, но мы постараемся вас не беспокоить.

Все вскочили. Карлайл, чувствуя себя совсем больной, спросила себя, а что будет, если она попробует встать. Сквозь пальцы она смотрела на остальных и думала, что со всеми ними что-то не так, какие-то они искаженные, искривленные. Например, тетушка. Почему она никогда не замечала, что тело у леди Пастерн слишком длинное, а голова слишком большая? А ведь так и есть. А Фелиситэ уж точно фантастически узкая. У нее, наверное, что-то со скелетом? Крошечный таз, из которого, как камни, кости выпирают. Из укрытия за пальцами взгляд Карлайл перешел на лорда Пастерна: как чудовищно, подумала она, что лоб так нависает над лицом, точь-в-точь ставень над витриной, а его обезьяньи щеки так морщатся, когда он злится. Даже Хенди: горло у Хенди было как у птицы, и когда волосы заплетены, видно, что они редеют на макушке. Даже скальп виден. Они же, по сути, все до единого карикатуры. Чуть перекошенные, самую малость расстроенные инструменты. А Нед? Он стоял позади нее, но если она повернется на него посмотреть, что увидит с восприимчивостью, рожденной нервным истощением? Разве глаза у него не черные и маленькие? Губы, когда улыбаются, не кривятся и не открывают слишком длинные клыки? Но на Неда она смотреть не хотела.

— …не намереваюсь идти спать. Люди слишком много спят. В этом нет нужды, взгляните на мистиков. Исходя из этого расписания я могу вам показать…

«Ну вот, — думала совсем сбитая с толку Карлайл, — дядя Джордж сейчас ему устроит».

— Вы крайне добры. — Голос Аллейна звучал ясно и любезно. — Но лучше не надо. Нам надо заняться рутинной работой. Она невыразимо скучна, и пока мы ею занимаемся, нас лучше предоставить самим себе.

— Рутина! — крикнул лорд Пастерн. — Официальный синоним неумелости. Вам предлагает все на тарелочке кто-то, кто потрудился поработать головой, а вы что делаете? Отправляете его в постель, чтобы носиться галопом по его дому, составляя списки, как придурочные приставы. Будь я проклят, если пойду спать. Вот!

«О Боже, — с отчаянием думала Карлайл. — Как же он с этим справится?» Она ощутила давление руки на плече и услышала голос Неда.

— Могу я предположить, что вне зависимости от решения кузена Джорджа для нас, остальных, нет необходимости и дальше наблюдать за исполнением служебного долга?

— Решительно никакой.

— Карлайл, дорогая, — негромко сказала леди Пастерн, точно подавала сигнал женщинам удалиться после обеда, — не пойти ли нам?

Карлайл встала. Эдвард стоял совсем близко, и ей показалось, что вид у него все еще сердитый.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— В полном. Не знаю, что на меня нашло. Я немного переутомилась в Греции, и наверное… — Ее голос замер. Она думала о длинном лестничном пролете, ведущем к ее комнате.

— Моя милая девочка, — сказала тетя. — Никогда себе не прощу, что тебе пришлось пережить такое испытание.

«Но она спрашивает себя, — думала Карлайл, — что я затеяла и чем занималась. Все они умирают от любопытства».

— Возможно, немного вина, — продолжала тетушка, — или виски. Бесполезно предлагать, Джордж, чтобы ты…

— Я принесу, — быстро вызвался Эдвард.

Но мисс Хендерсон уже исчезла и вернулась со стаканом в руке. Забирая его, Карлайл ощутила особый, присущий Хенди запах мыла и талька. «Как у ребенка», — подумала она и выпила. От почти неразбавленного виски ее передернуло.

— Хенди! — охнула она. — Ну ты и наливаешь! Со мной все хорошо, честное слово. Это вам, тетя Сесиль, нужен «оживитель трупов».

Леди Пастерн на мгновение прикрыла глаза на такой вульгаризм, зато подала голос Фелиситэ, которая за все это время не произнесла ни единого слова:

— А я хочу выпить, Нед. Давай устроим оргию в столовой, а?

— Графин там, если хочешь, дорогая. — Мисс Хендерсон также высказалась впервые.

— В таком случае, — сказал Эдвард, — если вы не против, Аллейн, я откланяюсь.

— У нас ведь есть ваш адрес? Хорошо.

— До свидания, кузина Силь. Если я чем-то могу… — Нед стоял в дверях. Карлайл отказывалась на него смотреть.

— До свидания, Лайл, — сказал он. — До свидания, Фэ.

Фелиситэ быстро шагнула к нему и, внезапно закинув руки ему на шею, бурно поцеловала. С мгновение он стоял, наклонив голову и сжав ее ладонь в своей. Потом ушел.

Под тяжелой маской изнеможения на лице тети Карлайл увидела слабый отблеск удовлетворения.

— Идемте, девочки, — почти бодро сказала леди Пастерн. — В постель.

Она величаво провела их мимо Аллейна, который открыл перед ними дверь. Когда Карлайл поворачивала на лестницу, то услышала голос лорда Пастерна.

— А я тут! — кричал он. — И тут я останусь! Вы не отошлете меня в кровать или еще куда-нибудь, разве что под арестом.

— Пока я ничего подобного не предполагаю, — внятно ответил Аллейн, — хотя мне кажется, сэр, что стоит вас предупредить…

Конец его фразы отрезала закрывшаяся дверь.

IV

Аллейн закрыл дверь за удалившимися дамами и задумчиво посмотрел на лорда Пастерна.

— Думаю, — повторил он, — следует предупредить вас, что если вы вопреки моему совету решите остаться с нами, все, что вы скажете или сделаете, будет занесено в протокол и может быть использовано…

— Вздор! — визгливо прервал его лорд Пастерн. — К чему эта канитель? Я никого не убивал, и вы не можете доказать обратного. Приступайте к своей драгоценной рутине и не мелите чепухи.

Аллейн глянул на него в некотором изумлении. «Треклятый старикашка!» — невольно подумал он. Лорд Пастерн моргал, ухмылялся и тряс брылями.

— Как вам угодно, сэр. Но чепуха чепухой, а вам было сделано положенное предупреждение, и, более того, я должен повторить его при свидетелях.

Перейдя лестничную площадку, он открыл дверь в бальный зал и позвал:

— Фокс, можно вас на минутку? — после чего вернулся в гостиную, где ждал молча, пока не вошел инспектор Фокс. Тогда он сказал:

— Фокс, я предложил лорду Пастерну отправиться спать, но он отказывается. Прошу вас засвидетельствовать следующее. Я предупреждаю его, что с этого момента все его слова и поступки будут занесены в протокол и впоследствии использованы как улики. Конечно, это пустая формальность, но не знаю, что еще можно сделать, не прибегая к более решительным мерам. Дополнительный персонал прибыл?

Глядя с явным неодобрением на лорда Пастерна, Фокс подтвердил — мол, да.

— Попросите их работать повнимательней, хорошо? Спасибо, Фокс. Я продолжу тут.

— Спасибо, мистер Аллейн, — сказал Фокс. — Я тогда возьмусь за кабинет.

Он повернулся уходить.

— Эй! — воскликнул лорд Пастерн. — Куда это вы? Что вы задумали?

— Если мне будет позволено заметить, милорд, — строго сказал Фокс, — вы ведете себя крайне неразумно. Крайне неразумно и глупо делать то, что вы делаете, если могу так выразиться. — Он вышел.

— Идиот рукастый, — отозвался лорд Пастерн.

— Напротив, сэр, — с полнейшей вежливостью ответил Аллейн, — исключительно способный офицер полиции, которого уже давно следовало повысить в звании.

Выйдя на середину гостиной, он несколько минут разглядывал длинную комнату, держа руки в карманах. Он медленно ее пересек, потом снова и снова, осматривая при этом любой предмет, оказывающийся у него на пути. Наблюдая за ним, лорд Пастерн вздохнул несколько раз и громко застонал. Наконец Аллейн остановился у кресла, рядом с которым стоял рабочий столик на колесиках. На столике имелись пяльцы и шкатулка для рукоделия изысканного и элегантного устройства. Осторожно подняв крышку, он наклонился осмотреть ее содержимое. Внутри были аккуратно разложены бесчисленные пасмочки вышивального шелка. Шкатулка была снабжена всеми мыслимыми инструментами, и каждый лежал в отведенном для него углублении: игольницы, ножницы, длинные шильца, наперсток, мерка слоновой кости, сантиметр в футляре с перегородчатыми эмалями, шелковые ленточки удерживали на месте тупые ковровые иглы и острые шильца. Сев, Аллейн принялся с дотошным тщанием изучать шкатулку.

— Жаль, вы вышивание с собой не прихватили, — сказал лорд Пастерн, — правда?

Достав блокнот, Аллейн глянул на часы и сделал короткую запись.

— Я был бы вам благодарен, — добавил лорд Пастерн, — если бы вы держались подальше от собственности моей супруги. — Он попытался подавить зевок, пустил оттого слезу и вдруг рявкнул: — Проклятие, где ваш ордер на обыск?

Аллейн закончил еще одну запись и только после этого встал и предъявил ордер.

— Пф! — отреагировал лорд Пастерн.

Аллейн вернулся рассматривать вышивку леди Пастерн. Она была натянута на пяльцы и почти закончена. Множество купидончиков в позах крайней беззаботности кружили вокруг изумительной красоты фантазийного букета. Работа была тончайшая. Аллейн одобрительно хмыкнул, и лорд Пастерн тут же его спародировал. Аллейн возобновил обыск. Он методично продвигался по комнате со скоростью улитки. Проползло полчаса. Вдруг его внимание привлек слабый звук. Он поднял глаза. Лорд Пастерн, все еще на ногах, опасно покачивался. Глаза у него были остекленелые и ужасные, рот открыт. Он храпел.

Пройдя на цыпочках к двери в дальнем конце комнаты, Аллейн открыл ее и проскользнул в кабинет. Услышав за спиной возмущенный рев, он закрыл поскорее дверь и, обнаружив ключ в замке, повернул его.

Инспектор Фокс, сняв пиджак, изучал содержимое открытого ящика на письменном столе. Перед ним рядком были разложены тюбик шпатлевки, пластилин в вощеной бумаге, пустой пузырек с наклейкой «Ружейная смазка», но без пробки и белая рукоятка слоновой кости, в которую, вероятно, вставлялся какой-то инструмент.

V

Фокс положил на стол рядом с этими предметами толстый палец, не столько указывая, сколько обозначая их наличие и значимость. Кивнув, Аллейн быстро прошел к двери, ведущей на площадку. Заперев ее, он подождал, склонив голову набок.

— Уже идет, — удовлетворенно констатировал он.

Снаружи раздался быстрый топоток. Дверная ручка повернулась, потом гневно затряслась. Приглушенный голос произнес:

— Прошу прощения, милорд, но, боюсь, в настоящий момент это помещение осматривают.

— Да кто вы такой, черт побери?

— Сержант Маркс, милорд.

— Тогда позвольте вам сказать…

Голоса стихли.

— И в бальный зал он тоже не попадет, — сказал Фокс, — разве что затеет потасовку с сержантом Уайлоу.

— Как насчет столовой?

— Там мы закончили, мистер Аллейн.

— Что-нибудь нашли?

— На пол было пролито вино. Портвейн, я бы сказал. И на столе отметина рядом с центральной вазой, словно туда упало несколько капель воды. В вазе белые гвоздики. Больше ничего. Со стола, разумеется, убрали.

Аллейн оглядел предметы на столе:

— Где вы все это выискали, Фокс?

— Вот в этом ящике, который был вытащен и оставлен на письменном столе, в точности как лежит сейчас. Прямо-таки лавка старьевщика, а, сэр? Эти предметы лежали поверх общей свалки.

— Бейли уже за них брался?

— Да. Ни на одном никаких отпечатков, — ответил Фокс. — То-то и странно.

— Как насчет пишущей машинки?

— Мы взяли пробу шрифта и отпечатки. Пальчики только его светлости, и очень свежие.

— На тюбике шпатлевки нет колпачка.

— Он был на полу.

Аллейн осмотрел тюбик.

— С открытого конца, разумеется, засохло, но не слишком глубоко. Тюбик на три четверти полон.

— Крошки шпатлевки в ящике, на столе и на ковре.

— Ну надо же, — рассеянно отозвался Аллейн и взял белую рукоятку. — Вещественное доказательство «Б». Знаете, что это такое, Фокс?

— Могу только выдвинуть обоснованное предположение, мистер Аллейн.

— Это одно из многих приспособлений в очень элегантной шкатулке для рукоделия, что стоит в гостиной. Вязальные крючки, ножницы и так далее. Все закреплены в отделеньицах под крышкой. Одно углубление пустует.

— Как вы, наверное, заметили, сэр, тут только рукоятка.

— Да. Как по-вашему, в отверстие вставлялось вышивальное шильце?..

— Рискну предположить.

— Думаю, не ошибетесь.

Открыв саквояж, Фокс достал узкую картонную коробку. Там, закрепленная и упакованная в стружку, лежала стрелка. Драгоценные камни в застежке, крошечные изумруды и бриллианты, весело блеснули. Только узкий платиновый кант и сам стилет потускнели от крови Риверы.

— Бейли надо будет снять скрытые отпечатки, — сказал Фокс.

— Да, разумеется. Нам не стоит ее трогать. Позднее стрелку можно будет разобрать, но по виду, Фокс, мы кое на что наткнулись.

Аллейн поднес рукоятку к стилету.

— Клянусь, подходит, — сказал он и положил рукоятку на стол. — Далее вещественное доказательство «В». Пустой пузырек из-под ружейной смазки. Где от него пробка?

Фокс ее представил.

— Подходит, — сказал он. — Я пробовал. Она подходит, и воняет от нее тем же. Хотя почему, черт побери, она очутилась на сцене…

— То-то и оно, — согласился Аллейн, — почему черт побери? Посмотрите только, что обнаруживается в ящике вашего любимчика! Видано ли, чтобы улики так играли на руку?

Тяжело поелозив в массивном в кресле, инспектор Фокс несколько секунд задумчиво смотрел на начальника.

— Согласен, на первый взгляд странно, что улики так повсюду разбросаны. И к тому же подозреваемый не сделал ни одной попытки очистить себя, даже больше, словно бы сам против себя громоздит обвинения. Впрочем, он и сам странный. Можно даже сказать, что не несет ответственности, точно не сознает смысла содеянного.

— Я и сам никогда не понимал, в чем точно смысл данного поступка и что значит, нести или не нести ответственность. Кто разделит человеческое поведение на то, что нам хочется называть коренящимся в здравом рассудке, и бредовое помешательство? Где та грань, когда человек перестает сознавать, что делает? О, определения мне известны, и я знаю, что мы выжимаем из них что можем, но, сдается, в вопросах патологии любая пенитенциарная система проявляет себя преглупым образом. Вот сейчас перед нами явно помешанный лорд, который так далеко зашел в эксцентричном бреде, что способен публично убить человека нелепо сложным способом, который указывает прямо на него, а затем делать, по сути, все от него зависящее, чтобы его арестовали. Случалось расследовать и такое, но будет ли так в нашем деле?

— Должен сказать, сэр, — флегматично отозвался Фокс, — будет. Судить пока рано, но по тому, как мы продвинулись, я склоняюсь к этой мыслишке. Послужной, так сказать, список этого джентльмена и общее его поведение указывают на состояние психики, мягко говоря, эксцентричное. Все знают, что он не в себе.

— Да. Все. Вот именно, все знают, — согласился Аллейн. — Все скажут: «Это в его духе. Так на него похоже!»

С толикой раздраженности, какой Аллейн никогда не прежде не видел у своего опрятного и выдержанного инспектора, Фокс сказал:

— Ладно, мистер Аллейн, ладно. Знаю, к чему вы клоните. Но кто мог бы подбросить ему оружие убийства? Вот это мне объясните. Вы считаете, что любой за столиком ресторана мог взять револьвер, когда тот лежал под сомбреро, и затолкать в него дурацкую стрелку? Вы полагаете, Морено мог изготовить стрелку, припрятать где-то и забрать ее после того, как милорд его обыскал? Где он мог ее прятать? В пустой комнате оркестрантов, где нет ничего, кроме инструментов и людей? И как он мог затолкать это в револьвер, если его светлость держал револьвер при себе и клянется, что никогда с ним не расставался? Скелтон? Скелтон вертел в руках револьвер, а уйма людей за ним наблюдали. Мог ли Скелтон затолкать эту штуковину в дуло? Да курам на смех. Вот так.

— Ладно, старина, — согласился Аллейн. — Давайте продолжать. Скоро проснутся слуги. Как далеко вы тут подвинулись?

— Не дальше того, что вы уже видели, сэр. Почти все нам ящик дал, сэр. А пули, которые он извлек, когда мастерил холостые патроны, вон там, в мусорной корзине.

— Карлайл Уэйн наблюдала, как он их делал. Как насчет бального зала?

— Там Бейли с Томпсоном.

— Ну ладно. Давайте еще раз взглянем на револьвер лорда Пастерна, Фокс.

Достав оружие из сумки, Фокс положил его на стол. Сев, Аллейн извлек лупу.

— Очень хорошая лупа есть прямо тут, в ящике его светлости, — заметил Фокс. Аллейн хмыкнул. Он смотрел в дуло.

— Сделаем фотографию с увеличением, — бормотал он. — Там две длинные царапины и еще какие-то шероховатости.

Он протянул револьвер Фоксу, сидевшему в том самом кресле, которое занимала девять часов назад Карлайл. Как и Карлайл, Фокс воспользовался лупой лорда Пастерна.

— Вы заметили, — сказал Аллейн, — что когда я дал посмотреть оружие чокнутому старикану, его больше всего заинтересовала нижняя часть рукояти прямо под предохранителем? Ничего не могу там найти. Клеймо мастера на самой рукояти. Что он, по-вашему, там искал?

— Бог его знает, — раздраженно хмыкнул Фокс и понюхал дуло.

— Вы похожи на старую деву с нюхательной солью, — заметил Аллейн.

— Может, и так, сэр, но не чувствую никакого запаха, кроме смазки.

— Знаю. Есть еще кое-что. Слушайте.

В дальнем конце дома послышалось шевеление: хлопнула дверь, поднялся ставень, открылось окно.

— Слуги просыпаются, — сказал Аллейн. — Опечатаем комнату, поставим полицейского на страже, а вернемся попозже. Давайте соберем наши находки, выясним, что у остальных, и поспим часа три. Не забудьте, в Ярде в десять часов. Пошли.

Но сам он не двинулся с места. Фокс посмотрел на него с сомнением и начал убирать в саквояж револьвер, шпатлевку, пустой пузырек и рукоятку слоновой кости.

— Нет, черт побери, — буркнул Аллейн. — Я еще поработаю. Забирайте улики, Фокс, и отдайте экспертам. Позаботитесь о смене для дежурящих здесь и отправляйтесь на боковую. Увидимся в десять. В чем дело?

— Я предпочел бы остаться, мистер Аллейн.

— Знаю-знаю. Фанатично преданный своему делу инспектор. Домой.

На что Фокс, проведя рукой по коротким седоватым волосам, ответил:

— Я в хорошей форме, право слово. Специально не думаю про пенсию. Вот, спасибо вам большое, мистер Аллейн.

— Мне, возможно, удастся еще копнуть свидетелей.

— Те наверху до десяти не проснутся.

— Растолкаю, если потребуется. Почему им достается все веселье? А еще я хочу позвонить жене. Доброго вам утра, мистер Фокс.

Открыв дверь на площадку, Фокс повернул ручку. Дверь распахнулась внутрь, ударив его в плечо. Выругавшись, он отступил на шаг, и под ноги ему свалился лорд Пастерн.

VI

Глаза свирепо смотрели прямо перед собой, а когда Фокс склонился над ним, открылся еще и рот:

— Что это вы тут вытворяете? — взвился лорд Пастерн.

Ловко перекатившись, он вскочил на ноги. Щеки и подбородок у него блестели от седой щетины, как от изморози, глаза покраснели, смокинг измялся. Окно на лестничной площадке безжалостно заливало его светом раннего утра, в котором он выглядел жутковато. Манера его, однако, не утратила агрессивности.

— На что уставились? — добавил он.

— С тем же правом мы можем спросить вас, — отозвался Аллейн, — что вы задумали, когда, по всей очевидности, устроились, привалившись спиной к двери.

— Я задремал. То еще дельце, когда человека не пускают в его собственные комнаты в пять часов утра.

— Ладно, Фокс, — устало сказал Аллейн. — Идите.

— Очень хорошо, сэр, — ответил Фокс. — Доброе утро, милорд.

Обойдя лорда Пастерна, он ушел, оставив дверь приоткрытой. Аллейн слышал, как он распекает сержанта Маркса на площадке:

— И это называется наблюдением?

— Мне велели только присматривать, мистер Фокс. Его светлость заснули, едва коснулись пола. Я решил, что пусть тут поспит, какая разница.

Фокс величественно заворчал и начал спускаться, его не стало слышно.

Закрыв дверь кабинета, Аллейн отошел к окну.

— Мы еще не закончили с этой комнатой, — сказал он, — но, думаю, кое-что в ней уже можно потревожить.

Откинув занавески, он поднял окно. Снаружи уже совсем рассвело. В окно влетел свежий ветерок, подчеркнув, перед тем как развеять, застоявшиеся запахи ковра, кожи и стылого сигаретного дыма. Настольная лампа все еще проливала неуместную теперь желтизну на окружающий ее мусор. Аллейн повернулся от окна лицом к лорду Пастерну и обнаружил, что тот ловкими любопытными пальцами роется в ящике на столе.

— Хотите покажу, что вы ищете? — предложил Аллейн. — Вдруг оно то самое? — Открыв саквояж Фокса, он достал коробку. — Пожалуйста, ничего трогайте, просто посмотрите.

Его светлость посмотрел, но раздраженно-нетерпеливо и, насколько понял Аллейн, без особого удивления.

— Где вы это нашли? — спросил лорд Пастерн, дрогнувшим пальцем указав на рукоятку слоновой кости.

— В ящике. Можете опознать?

— Вероятно, — прошептал тот.

Аллейн указал на орудие убийства.

— Шильце, которое было закреплено здесь шпатлевкой, изначально, возможно, вставлялось в эту рукоятку. Мы попробуем вставить. Если войдет, это будет означать, что оно взято из шкатулки для рукоделия леди Пастерн, которая стоит в гостиной.

— Это вы так говорите, — оскорбительно заявил лорд Пастерн.

Аллейн сделал пометку.

— Не могли бы вы сказать, находилось ли это шильце в вашем ящике, сэр? До вчерашнего вечера?

Лорд Пастерн, однако, рассматривал лежащий поодаль револьвер. Выпятив нижнюю губу, он глянул на Аллейна и вдруг стремительно выбросил руку, намереваясь его схватить.

— Хорошо, — согласился Аллейн, — можете его взять, но, пожалуйста, ответьте на мой вопрос о шильце.

— Откуда мне знать? — безразлично отозвался его светлость. — Я не знаю.

Не разворачивая пленку, он перевернул револьвер и, схватив лупу, всмотрелся в нижнюю часть рукояти, а после издал визгливый кудахчущий смешок.

— Что вы ожидали увидеть? — небрежно спросил Аллейн.

— Вот те на! — отозвался лорд Пастерн. — Уж вы-то наверняка хотите узнать!

Он смотрел на Аллейна в упор. Его налитые кровью глазки нахально подмигивали.

— Чертовски весело, — удовлетворенно заметил он. — С какой стороны ни взгляни, просто смех.

Он рухнул в кресло и с явным злорадством потер руки.

Закрывая коробку, Аллейн совершил нечеловеческое усилие, чтобы взять себя в руки. Он встал над лордом Пастерном и пристально посмотрел ему в глаза. Лорд Пастерн тут же зажмурил свои и надул щеки.

— Спать хочется, — заявил он.

— Послушайте меня, — сказал Аллейн. — Вы хотя бы представляете себе, какая опасность вам угрожает? Вы отдаете себе отчет в том, какие последствия будут иметь сокрытие или отказ дать важную информацию в ходе расследования убийства? Мой долг предостеречь вас, что подозрения против вас весьма серьезны. Вы получили официальное предупреждение. У тела человека, к которому вы питали, надо думать, некоторое уважение, вы повели себя ужасающим образом. Должен сказать вам сэр, что если вы и дальше будете так нелепо разыгрывать фривольность, мне придется попросить вас проехать в Скотленд-Ярд, где вы будете допрошены и при необходимости задержаны.

Он ждал. По ходу его речи лицо лорда Пастерна понемногу расслаблялось. Теперь губы у него надулись и выдули пузырек воздуха, от которого вздыбились усы. Его светлость, по всей очевидности, спал.

Аллейн несколько минут рассматривал его, потом сел за стол так, чтобы не терять из поля зрения лорда Пастерна, и, немного подумав, подтянул к себе пишущую машинку, достал из кармана письмо Фелиситэ и, найдя лист бумаги, начал снимать копию.

При первых же ударах клавиш глаза лорда Пастерна открылись, встретили взгляд Аллейна и закрылись снова. Пробормотав что-то невразумительное, его светлость захрапел с еще большим пылом. Закончив печатать, Аллейн положил копию рядом с оригиналом. Они были напечатаны на одной машинке.

На полу, у кресла, где предыдущим вечером сидела Карлайл, лежал журнал «Гармония». Подняв его, Аллейн перелистнул страницы. С десяток выпало, потом и переплет немного разошелся. Журнал открылся на странице НФД, и Аллейн, как до него Карлайл, заметил в ложбинке пепел от сигареты. Он прочел письмо, подписанное «Тутс», перелистнул еще несколько страниц и наткнулся на статью о торговле наркотиками и театральную рецензию Эдварда Мэнкса. Он снова посмотрел на возмутительную фигуру в кресле.

— Лорд Пастерн, — сказал он громко. — Просыпайтесь. Просыпайтесь, ваша светлость.

Лорд Пастерн неожиданно дернулся, щелкнул языком и издал горлом кошмарный скрежет:

— Й-эй-хэ?

— Будет вам, вы же не спите. Ответьте-ка на один вопрос. — Аллейн сунул ему под нос «Гармонию». — Как давно вам известно, что Эдвард Мэнкс и есть НФД?

Глава 8

Утро

I

Лорд Пастерн по-совиному моргал на предъявленный ему журнал, потом вдруг развернулся в кресле и посмотрел на стол. Письмо и его копия демонстративно лежали рядом с пишущей машинкой.

— Да, — подтвердил Аллейн, — так я и узнал. У вас есть этому объяснение?

Подавшись вперед, лорд Пастерн как будто уставился на свои стиснутые руки. Когда он заговорил, его голос звучал приглушенно и подавленно.

— Нет, будь я проклят. Я не буду отвечать на вопросы. Сами выясняйте. Я иду спать.

С трудом поднявшись, он расправил плечи. Дерзости в нем не поубавилось, но Аллейну подумалось, теперь к ней примешивалась некоторая нерешительность.

— Я ведь в своем праве? — с толикой вежливости, какая ему до сих пор не удавалась, добавил он.

— Разумеется, — тут же согласился Аллейн. — Ваш отказ будет занесен в протокол. Это все. Если передумаете и решите послать за поверенным, мы будем рады его вызвать. А пока, сэр, боюсь, я должен поместить вас под пристальный надзор.

— То есть чертов бобби будет таскаться за мной точь-в-точь как огромный жирный пудель?

— Можно и так сказать. Думаю, мне нет нужды повторно предостерегать вас о вашем крайне двусмысленном положении.

— Решительно никакой. — Его светлость отошел к двери и остановился спиной к Аллейну, взявшись за ручку и тяжело на нее нажимая.

— Скажите, чтобы подали вам завтрак, — распорядился он, не оборачиваясь, а после медленно вышел и стал подниматься к себе.

Аллейн крикнул ему вслед «спасибо» и кивнул стоявшему на площадке Марксу. Маркс последовал за лордом Пастерном наверх.

Вернувшись в кабинет, Аллейн закрыл окно, огляделся в последний раз, собрал саквояж Фокса и, вынеся его на площадку, закрыл и опечатал дверь. На площадке Маркса сменил другой полицейский в штатском.

— Привет, Джимсон, — сказал Аллейн. — Только что пришли?

— Да, сэр. Заступил на смену.

— Кого-нибудь из слуг видели?

— Горничная только что поднялась наверх, мистер Аллейн. Мистер Фокс оставил распоряжение не пускать обслугу сюда на этаж, поэтому я отослал ее вниз. Она, кажется, была очень недовольна.

— Естественно, — сказал Аллейн. — Хорошо. Держитесь как можно тактичнее, сами понимаете, но ничего не упустите.

— Есть, сэр.

Перейдя площадку, он толкнул двери бального зала, где Томпсон и Бейли как раз собирались уходить. Аллейн осмотрел ряд стульев вокруг рояля и лист писчей бумаги, который нашел Бейли. На нем была карандашом написана программа выступления оркестра на прошлый вечер. Бейли указал на тонкий слой пыли на крышке рояля и объяснил Аллейну, где были найдены отчетливые следы револьвера, французского зонта и зонтов попроще. Бейли с Томпсоном сочли довольно странным, что столько пыли успело осесть после того, как эти предметы забрали. Не так уж и странно, предположил Аллейн, учитывая, что лорд Пастерн, по собственному его заявлению, выстрелил в бальном зале холостым патроном, а это, вероятно, стрясло уйму пыли с очаровательной, но вычурной лепнины на потолке.

— Это для нас большая удача, — пробормотал он. — Чьи отпечатки вокруг следов деталей французского зонта? Не говорите, — устало добавил он, — его светлости?

— Вот именно, — ответили хором Бейли и Томпсон. — Его светлости и Морри.

Аллейн попрощался с ними, а после опечатал и бальный зал тоже.

Вернувшись в гостиную, он забрал шкатулку для рукоделия леди Пастерн, задумался, не запереть ли и эту комнату тоже, но решил, что лучше не надо. Потом, оставив свою поклажу под присмотром полицейского на площадке, он спустился на нижний этаж. Было шесть утра.

В столовой уже накрыли к завтраку. Вазу с белыми гвоздиками, как он заметил, переставили на буфет. Когда он остановился перед портретом какого-то былого Сеттиньера, несколько похожего на лорда Пастерна, то услышал за дверью для слуг приглушенные голоса. Слуги, наверное, перекусывают. Толкнув незапертую дверь, он очутился в служебном коридорчике, дверь в дальнем конце которого вела, по всей очевидности, в холл слуг. Оттуда явственно доносился лучший из утренних запахов — запах свежесваренного кофе. Он уже собирался двинуться вперед, когда голос, громкий, решительный и заметно встревоженный, произнес очень медленно.

— Parlez, Monsieur, je vous en prie, plus lentement, et peut etre je vous er er… comprendari… Нет, черт меня побери, je vous pouverai…249

Толкнув дверь, Аллейн обнаружил мистера Фокса, уютно устроившегося с чашкой дымящегося кофе в окружении Спенса и стайки очень внимательных дам, перед ними восседала смуглая внушительная личность при полных регалиях шеф-повара.

Повисла краткая тишина, пока Аллейн созерцал эту сцену, и после крошечной заминки Фокс встал.

— Возможно, вы выпьете чашку кофе, мистер Аллейн, — предложил он и, и обращаясь к повару, тщательно выговаривая, добавил: — C’est Monsieur… э… le chef… Inspecteur Аллейн, monsieur.250 Мистер Аллейн, это экономка мисс Паркер и мадемуазель Гортанз. А девушки — Мэри и Миртл. Это мистер Спенс, а это мсье Дюпон, а юный малый вон там — Уильям. Вот, — заключил Фокс, сияя всей честной компании, — вот это я называю уютной компанией!

Аллейн опустился на стул, который пододвинул ему Уильям, и в упор уставился на подчиненного. Фокс ответил добродушной улыбкой.

— Я как раз собирался уходить, сэр, — сказал он, — когда случайно наткнулся на мистера Спенса. Я знал, что вам захочется сообщить этим милым людям о наших маленьких затруднениях, и вот я тут.

— Подумать только, — пробормотал Аллейн.

Методы Фокса по ту сторону обитой зеленой бязью двери славились по всему Ярду. Но сейчас Аллейн впервые видел их в действии и внезапно сообразил, что тонкий флер экзотичности уже стерся, и уничтожило его как раз его собственное появление. Атмосфера праздника сменилась чопорным холодком. Спенс встал, горничные неловко ерзали на краешках стульев. Фокс основательно тут потрудился, но, очевидно, будучи в невинности своей снобом, очень уж расхваливал начальника, и теперь все обращались к нему с почтительным «сэр».

— Ну, если мистер Фокс уже тут поработал, — весело сказал он, — мне нет нужды беспокоить вас понапрасну. Такого кофе я много лет не пробовал.

— Премного благодарен. Я польщен, — отозвался мсье мистер Дюпон на беглом английском. — В настоящий момент, разумеется, невозможно достать свежие зерна тогда, когда пожелается.

— Разумеется, — эхом откликнулась мадемуазель Гортанз, и остальные зашелестели в подтверждение.

— Полагаю, — добродушно пророкотал Фокс, — его светлость весьма разборчив в кофе. — И подпустил располагающе: — Привередлив во всем, рискну я сказать?

Лакей Уильям сардонически засмеялся и осекся под взглядом Спенса. Фокс продолжал болтать, мол, нет-нет, разумеется, в кофе разборчива ее светлость. Она ведь той восхитительной национальности, что и мадемуазель Гортанз и мсье Дюпон. Он попытался произнести этот комплимент по-французски, запутался и объяснил Аллейну, что мсье Дюпон давал ему урок. Мистер Аллейн, сообщил он затем честной компании, говорит по-французски, как урожденный француз. Подняв глаза, Аллейн заметил, что Спенс смотрит на него с некоторой тревогой.

— Боюсь, все это вам весьма докучно, — сказал Аллейн.

— Не в том дело, сэр, — медленно отозвался Спенс. — Не буду отрицать, случившееся прибавляет нам хлопот… Невозможность выполнять наши обязанности, как заведено…

— Уверена, — вмешалась мисс Паркер, — даже не знаю, что ее светлость скажет по поводу второго этажа. Что все оставили как было! Очень, очень неловко.

— Вот именно. Но больше всего тревожит, — продолжал Спенс, — неведение… Что случилось? Почему полиция в доме? И так далее, сэр. И только оттого, что гости этого дома случайно оказались в ресторане, когда скончался этот мистер Ривера.

— Вот именно, — добавила мисс Паркер.

— Обстоятельства, — осторожно начал Аллейн, — экстраординарные. Не знаю, сказал ли вам инспектор Фокс…

Фокс сказал, что старался не расстраивать дам. Аллейн подумал, что, судя по их виду, дамы просто умирают от любопытства, и согласился, что Фокс проявил большую деликатность, но добавил, что все и так рано или поздно станет известно.

— Мистер Ривера, — объяснил он, — был убит.

Слуги увлеченно зашевелились. Миртл, младшая из горничных, воскликнула «Убит?» и тут же прижала ладонь ко рту, подавляя нервный смешок. Аллейн сказал, мол, очень на это похоже, и добавил, мол, надеется, что все они по возможности окажут содействие в расследовании. Когда доходит до расследования убийств, все люди одинаковы. Они хотят отойти на порядочное расстояние, где любопытство может быть удовлетворено, престиж сохранен, а личная ответственность сведена к нулю. С трудовыми людьми это желание усугублялось наследием незащищенности и необходимостью сохранять кастовые границы. Их переполняла смутная тревога: они были сбиты с толку неопределенной угрозой для себя и возбуждены от груза столь сильных впечатлений.

— Главное, — продолжал Аллейн, — очистить от подозрений невинных, обелить их. Уверен, вы будете рады тут помочь по мере сил.

Достав расписание лорда Пастерна, он развернул его перед Спенсом и объяснил собравшимся, кто его составил.

— Мы были бы очень признательны, если бы вы помогли перепроверить и подтвердить эти записи.

Спенс, надев очки и с видом некоторого смущения, начал зачитывать расписание. Остальные по предложению Аллейна сгрудились вокруг него — без особого недовольства.

— Излишне перегружено деталями, правда? — заметил Аллейн. — Давайте посмотрим, нельзя ли его упростить. Как вы видите, между половиной девятого и девятью дамы покинули столовую и перешли в гостиную. Итак, мы имеем две группы в двух разных комнатах. Может кто-либо из вас что-то дополнить или подтвердить?

Мог Спенс. Дамы удалились в гостиную в четверть десятого. Когда он возвращался, подав им кофе, он видел на площадке лорда Пастерна и мистера Морено. Они вошли в кабинет его светлости. Спенс прошел дальше в столовую, там задержался, чтобы убедиться, что Уильям подал кофе джентльменам, и заметил, что мистер Мэнкс и Ривера еще сидят за вином. Затем он ушел в служебный холл, где несколько минут спустя слышал конец девятичасовых новостей по радио.

— Итак, — подвел итог Аллейн, — теперь у нас уже три группы. Дамы в гостиной, его светлость и мистер Морено в кабинете и мистер Мэнкс и Ривера в столовой. Может кто-нибудь сказать, когда последовало следующее передвижение, и кто это был?

Спенс вспомнил, что вернулся в столовую и застал там мистера Мэнкса одного. Тут его сдержанность стала еще заметнее, но Аллейн вытянул из него новость, что Эдвард Мэнкс налил себе неразбавленного виски. Он небрежно спросил, не было ли в его манере еще чего-либо примечательного, и услышал удивительный ответ, что мистер Эдвард был очень доволен и сказал, что ему преподнесли чудесный сюрприз.

— Ага, — протянул Аллейн, — теперь мистер Ривера откололся от остальных. Куда он пошел? Мистер Мэнкс в столовой, его светлость и мистер Морено в кабинете, дамы в гостиной, а где мистер Ривера?

Он оглядел кружок лиц, на которых отражалось нежелание говорить, пока не дошел до Уильяма, в глазах которого уловил фанатичный блеск. Если повезет, подумал он, Уильям читает детективные истории и бредит частным сыском.

— Есть какие-нибудь идеи? — спросил он.

— Да, сэр, — рискнул Уильям, бросив взгляд на Спенса, — если позволите, то, думаю, его светлость и мистер Морено расстались там, где вы указали. Я убирался в холле, сэр, и слышал, как другой джентльмен, мистер Морено, вышел из кабинета. Я посмотрел наверх, на площадку. Я слышал, как его светлость крикнул, мол, будет с ним через минуту, и увидел, как джентльмен прошел в бальный зал. Потом я пошел и забрал поднос с кофе из гостиной, сэр. Все леди были там. Я поставил поднос на площадке и хотел уже убрать в кабинете, когда услышал, что там печатают на машинке. Его светлость не любит, чтобы ему мешали, когда он печатает, сэр, поэтому я отнес поднос по служебной лестнице на кухню и вернулся через несколько минут. А его светлость, наверное, ушел в бальный зал, пока я был внизу, потому что я слышал, как он разговаривает с мистером Морено, сэр, очень громко.

— Вы помните о чем?

Снова глянув на Спенса, Уильям сказал:

— Но, сэр, это было про то, как его светлость расскажет что-то кому-то, если мистер Морено не хочет. А потом был ужасный шум. Барабаны. И хлопок как от выстрела. Они все его тут внизу слышали, сэр.

Аллейн поглядел на увлеченно слушающих слуг. Мисс Паркер холодно сказала, что его светлость, без сомнения, практиковался, словно у лорда Пастерна было в обычае палить в доме из огнестрельного оружия, и в этом обстоятельстве нет решительно ничего примечательного. Аллейн чувствовал, что они со Спенсом вот-вот устроят нагоняй Уильяму, и он поспешил, пока добыча не ускользнула.

— Что вы сделали затем? — спросил он Уильяма.

По всей очевидности, лакей был ошарашен выстрелом, но помнил о своих обязанностях.

— Я пересек лестничную площадку, сэр, думая, что теперь займусь кабинетом, но из гостиной вышла мисс де Суз. А потом… ну, убитый джентльмен… он вышел из столовой, и они встретились, и она сказала, что хочет поговорить с ним наедине, и они ушли в кабинет.

— Уверены в этом?

Да, по всей очевидности, Уильям был совершенно уверен. Выходило, что он помешкал на площадке. Он даже помнил, что мисс де Суз держала что-то в руке. Он не знает точно, что это было. Возможно, что-то острое, с сомнением сказал он. После она и джентльмен вошли в кабинет и закрыли за собой дверь. Мисс Хендерсон вышла из гостиной и поднялась наверх.

— Вы очень нам помогли. Видите, пока ваш рассказ в точности соответствует расписанию его светлости. Я просто пройдусь еще раз, Фокс, если вы…

Фокс ловко уловил намек и, пока Аллейн делал вид, что изучает заметки лорда Пастерна, продолжил то, что любил именовать «безболезненным извлечением», взяв в оборот Уильяма. Наверное, для Уильяма это очень неловко, сказал он. Нельзя же врываться в приватный разговор, верно, но такой дотошный малый, как вы, любит, чтобы работа была сделана на совесть. Жизнь, продолжал Фокс, забавная штука, если подумать. Вот бедная молодая леди счастливо занята беседой, ну, он полагает, что никаких секретов не выдаст, со своим женихом и даже не подозревает, что через пару часов он будет лежать мертвым. Мисс Паркер и горничные были заметно этим тронуты. Уильям покраснел до ушей и переступил с ноги на ногу.

— Готов поклясться, она будет беречь и лелеять каждое слово последнего с ним разговора, — гнул свое Фокс. — Каждое его слово. — Он вопросительно поглядел на Уильяма, который после продолжительной паузы очень громко сболтнул:

— Я бы так далеко не заходил, мистер Фокс.

— Довольно, Уилл, — негромко сказал Спенс, но его заглушил голос Фокса:

— Вот как? — добродушно осведомился массивный инспектор. — Не заходили бы? А почему?

— Потому что, — храбро объявил Уильям, — там такой тарарам был!

— Уилл!!!

Уильям повернулся к старшим.

— Я ведь должен говорить правду, верно, мистер Спенс? Это ведь полиция?

— Ты должен заниматься своим делом, — с нажимом сказала мисс Паркер, а Спенс согласно забормотал.

— Ну и ладно, — раздраженно буркнул Уильям. — И не стану я лезть, если меня не желают слушать.

Фокс был сама доброжелательность и поздравил Уильяма с такой наблюдательностью, а мисс Паркер и Спенса — с их лояльностью и тактом. Он предположил — в других выражениях и держась строго в рамках полицейского протокола, — что любое заявление способно — силой некой загадочной алхимии — освободить всех затронутых от малейшей тени подозрения. Через минуту-другую он обнаружил, что острый на ухо Уильям, все еще мешкавший на площадке, видел, как Ривера входил в бальный зал, и подслушал большую часть его ссоры с Морри Морено. Против этого рассказа Спенс и мисс Паркер не выдвинули возражений, и было более-менее ясно, что они уже его слышали. Не менее ясно было, что мадемуазель Гортанз просто задыхается от утаиваемых сведений. Она положила глаз на Аллейна и обращалась только к нему. Она обладала особым свойством, странным даром, присущим столь многим ее соотечественницам, давать понять — без малейшего нажима, — что отдает себе отчет в собственной привлекательности, равно как и в привлекательности мужчины, с которым разговаривает. У Аллейна, как будто считала она, не может быть и тени сомнения, что она — доверенное лицо мадемуазель. Мсье Дюпон, равнодушно остававшийся в стороне, теперь принял вид мрачного и молчаливого согласия. Само собой разумеется, сказал он, что отношения между камеристкой и ее госпожой крайне деликатного и доверительного свойства.

— Относительно l’affaire Rivera251?.. — подстегнул Фокс, упорствуя в гэльской натуре.

Гортанз подняла плечи и чуть тряхнула головой. Она обращалась к Аллейну. Несомненно, этот мистер Ривера был страстно увлечен. Это самоочевидно. И мадемуазель, будучи крайне впечатлительной, отвечала ему взаимностью. Но помолвка? Не вполне. Он на ней настаивал. Имели место сцены. Примирения. Дальнейшие сцены. Но прошлым вечером! Она внезапно произвела сложный и красноречивый жест правой рукой, словно выписывая в воздухе некую фигуру. И наперекор молчаливому, но почти осязаемому неодобрению английских слуг Гортанз внезапно и язвительно объявила:

— Вчера вечером все было кончено. Да-да, безвозвратно закончено.

II

Получалось, что без двадцати десять Гортанз была вызвана в спальню леди Пастерн, где готовила ее к выходу, накидывала на нее плащ и наносила, предположил Аллейн, какой-то суперлоск на уже безупречную поверхность. Гортанз поглядывала на часы, поскольку такси было вызвано на 10.30, а леди Пастерн не любит спешки. Приблизительно десять минут спустя пришла мисс Хендерсон с новостью, что Фелиситэ крайне взволнована и хочет внести сложнейшее изменение в свой toilette.252 Ее послали в комнату Фелиситэ.

— И вообразите себе сцену, мсье! — воскликнула Гортанз, переходя на родной язык. — Комната в полном беспорядке, и мадемуазель deshabillee.253 Требуется совершенно новый туалет, вы понимаете? Все! С самого основания! И пока я ее одеваю, она рассказывает всю историю. Ой! Была страшная ссора. Она прогнала Риверу раз и навсегда, а тем временем при романтических обстоятельствах доставили письмо. Письмо от журнального джентльмена, которого она никогда не видела, но с которым часто переписывалась. Он собирается открыться. Он заявляет о страстных чувствах. Однако следует соблюдать секретность. Что до меня, — с осязаемой честностью добавила Гортанз, — то я никогда, никогда не позволила бы себе и словом об этом деле обмолвиться, не будь мой долг заверить мсье, что мадемуазель выбросила мистера Риверу из головы, была счастлива, что от него избавилась, а потому это никак не может быть crime passionelle.254

— Понимаю, — протянул Аллейн. — Да, конечно. Само собой разумеется.

Гортанз послала ему кокетливый взгляд субретки и соблазнительную улыбку.

— А вам известно, кто этот человек? Автор письма?

Как выяснилось, Фелиситэ показала ей письмо. И когда общество собралось уезжать в «Метроном», Гортанз побежала вниз с флаконом нюхательной соли для леди Пастерн и увидела (с каким чувством!) мистера Эдварда Мэнкса с белым цветком в петлице. Все открылось! И какой огромной, подумала Гортанз, пока Спенс закрывал входную дверь за отбывшими, какой поразительной будет радость ее светлости, которая всегда желала этого союза! Гортанз никак не могла скрыть собственного удовольствия и пела от чистейшей радости, пока шла к своим коллегам в гостиную для слуг. Ее коллеги, за исключением мсье Дюпона, сейчас бросали на нее мрачные взгляды и воздерживались от комментариев.

Аллейн прошелся по изложенным Гортанз событиям и обнаружил, что они практически полностью совпадают с перемещениями групп, обозначенными в заметках лорда Пастерна. От группы обедающих откалывались все новые лица. Мэнкс был один в гостиной. Леди Пастерн до прихода Гортанз была одна в своей комнате. Сама Гортанз и Уильям расхаживали по дому, и Спенс тоже. Аллейн уже собрался отложить карандаш, как вспомнил про мисс Хендерсон. Она поднялась в свою комнату сравнительно рано и предположительно оставалась там, пока к ней не явилась Фелиситэ и пока она сама не сообщила об этом леди Пастерн. Странно, подумал он, что он забыл про мисс Хендерсон.

Но оставалось еще множество нитей, которые следовало подобрать и вплести в общую ткань. Он снова обратился к заметкам лорда Пастерна. В 9.26, особо указывали заметки, лорд Пастерн, тогда находившийся в бальном зале, внезапно вспомнил про сомбреро, которое желал надеть на собственное выступление. Он посмотрел на часы, возможно, и крайне встревожился. В заметках говорилось только: «9.26. Я сам. Бальный зал. Сомбреро. Поиски. По всему дому. Уильям. Спенс. И др.».

В ответ на вопросы о сомбреро слуги с готовностью вспомнили характерный переполох, поднятый в его поисках. Начались они сразу после последнего события, описанного Уильямом. Фелиситэ и Ривера находились в кабинете. Мисс Хендерсон поднималась по лестнице, а сам Уильям мешкал на площадке, когда лорд Пастерн пулей вылетел из бального зала с криком: «Где мое сомбреро?» И тут же охота началась со всем пылом. Спенс, Уильям и лорд Пастерн рассеялись в разные стороны. Наконец сомбреро было обнаружено мисс Хендерсон (обозначенной, без сомнения, в записках как «И др.») в шкафу на верхней площадке. Лорд Пастерн объявился в этой шляпе и с триумфом вернулся в бальный зал. В ходе этого переполоха Спенс, разыскивая сомбреро в фойе, нашел на столике письмо, адресованное мисс де Суз.

Тут повествование было прервано исполненной достоинства пикировкой между Спенсом, Уильямом и старшей горничной Мэри. Мистер Спенс, обиженно заявил Уильям, устроил ему нагоняй, что не отнес письмо мисс Фелиситэ, как только его доставили. Уильям отрицал, что знает что-либо о письме, и заявил, что не открывал дверь почтальону. И Мэри тоже этого не делала. И никто больше. Спенс, по всей очевидности, считал, что кто-то из них лжет. Аллейн спросил, видел ли кто-нибудь конверт. Гортанз, излишне драматично воскликнула, что она подобрала конверт с пола в спальне мадемуазель. Фокс провел приглушенное совещание относительно мусорных корзин с Уильямом, который взволнованно вышел и вернулся, разгоряченный скромной победой, и положил на стол перед Аллейном мятый и испачканный конверт. Аллейн узнал характерные особенности машинки лорда Пастерна и убрал конверт в карман.

— Я полагаю, мистер Спенс, — храбро объявил Уильям, — что никакого почтальона и не было.

Не оставив слугам времени переварить эту теорию, Аллейн продолжил проверку расписания лорда Пастерна. Спенс, все еще очень озабоченный, сказал, что, обнаружив письмо на столике в фойе, он отнес его в гостиную, где нашел единственно госпожу мисс Уэйн и мистера Мэнкса, который, как ему показалось, не так давно пришел сюда из столовой. Вернувшись на площадку, Спенс встретил мисс де Суз, выходившую из кабинета, и отдал ей письмо. Звуки охоты за сомбреро доносились до него сверху. Он собирался присоединиться к поискам, когда победный вопль лорда Пастерна его успокоил, и он вернулся в комнаты для слуг. Он заметил время: 9.45.

— А в это время, — продолжал Аллейн, — леди Пастерн и мисс Уэйн собираются оставить мистера Мэнкса одного в гостиной и подняться наверх. Мисс де Суз и мисс Хендерсон уже в своих комнатах, а лорд Пастерн готовится спуститься в сомбреро. Мистер Морено и мистер Ривера разговаривают в бальном зале. У нас остается еще сорок пять минут до того, как все отправятся в «Метроном». Что было дальше?

Но тут его ждала неудача. За исключением предыдущего рассказа Гортанз о ее визитах к дамам наверху, от слуг мало чего можно было добиться. Они находились в своих комнатах до самого отбытия в «Метроном», когда Спенс и Уильям вышли в холл, чтобы подать джентльменам пальто, перчатки и шляпы и проводить их до машин.

— И кто, — спросил Аллейн, — подавал пальто мистеру Ривере?

Это делал Уильям.

— Вы заметили в нем что-нибудь странное? Вообще что-либо необычное, пусть самую незначительную мелочь?

— У джентльмена было… э-э-э… смешное ухо, сэр. Красное и чуть кровоточило. Распухшее ухо, можно сказать.

— Вы заметили это раньше? Когда наклонялись над его стулом, накладывая на тарелку за обедом, например?

— Нет, сэр. Тогда ничего такого не было, сэр.

— Уверены?

— Готов поклясться, — браво ответил Уильям.

— Подумай хорошенько, Уилл, прежде чем делать заявления, — неловко сказал Спенс.

— Я знаю, что я прав, мистер Спенс.

— Как, по-вашему, он мог получить эту травму?

Уильям, кокни до мозга костей, усмехнулся.

— Простите за выражение, сэр, я бы сказал, кто-то основательно джентльмену в ухо съездил.

— И кто же, по-вашему, это был?

— Учитывая, что он держался за правую руку, ну укачивал ее, — тут же откликнулся Уильям, — и учитывая, как убитый джентльмен свирепо буравил его глазами, я бы сказал, что это мистер Эдвард Мэнкс, сэр.

Гортанз разразилась потоком возбужденных и довольных комментариев. Мсье Дюпон сделал рукой широкий жест, точно итог подводил, и сказал:

— Великолепно! Само себя объясняет.

Мэри и Миртл бессвязно восклицали, а мистер Спенс и мисс Паркер в едином порыве встали и закричали:

— Вот уж хватит, Уильям!!!

Аллейн и Фокс оставили их в большом смятении и вернулись в коридор первого этажа.

— Ну и что мы выжали из этого сборища, — проворчал Аллейн, — помимо подтверждения расписания старого Пастерна вплоть до момента за полчаса до отъезда из дома?

— Пропади оно пропадом, сэр. И что мы с этого имеем? — хмыкнул Фокс. — Только то, что все до единого в какое-то время были одни и могли завладеть ручкой зонтика, отнести в кабинет, закрепить шпатлевкой дурацкое шильце или еще бог знает что… Все до единого.

— И женщины тоже?

— Полагаю, да. Хотя погодите-ка!

Аллейн протянул ему расписание и собственные заметки. Они перешли в холл, закрыв за собой внутренние стеклянные двери.

— Обмозгуете в машине, — предложил Аллейн. — Сдается, из него еще кое-что можно извлечь, Фокс. Идемте.

Но когда Аллейн уже взялся за ручку входной дверь, Фокс издал неопределенное мычание и, обернувшись, старший инспектор увидел на лестнице Фелиситэ де Суз. Одета она была в утренний туалет и в тусклом свете выглядела бледной и измученной. С мгновение они смотрели друг на друга через стекло, а после она робко шевельнула рукой, и, чертыхнувшись себе под нос, Аллейн вернулся в холл.

— Вы хотели поговорить со мной? — спросил он. — Вы встали очень рано.

— Не могла заснуть.

— Мне очень жаль, — отозвался он церемонно.

— Думаю, я хочу с вами поговорить.

Аллейн кивнул Фоксу, который тоже вернулся.

— Наедине, — сказала Фелиситэ.

— Инспектор Фокс работает со мной по этому делу.

Она недовольно глянула на Фокса.

— И тем не менее, — сказала она, но, когда Аллейн не ответил, добавила: — А, пусть!

Она стояла на третьей ступеньке от подножия лестницы, держалась пряменько, сознавая, как хорошо смотрится.

— Лайл мне рассказала про вас и письмо. То есть как вы его у нее отобрали. Думаю, у вас сложилось очень скверное обо мне представление, я ведь послала Лайл делать за меня грязную работу, верно?

— Такой вопрос не возникал.

— Я была совсем boulversee.255 Знаю, ужасно было с моей стороны позволить ей поехать, но, думаю, по-своему она получила большое удовольствие.

Аллейн заметил, что верхняя губа у нее полнее нижней и что когда она улыбается, она выгибается красиво.

— На долю милой Лайл, — продолжала она, — выпадает мало развлечений, и она всегда так безумно интересуется мелкими треволнениями других. — Понаблюдав за Аллейном уголком глаза, она добавила: — Мы все так к ней привязаны.

— О чем вы хотели меня спросить, мисс де Суз?

— Можно мне получить назад письмо? Пожалуйста!

— Со временем, разумеется.

— Не сейчас?

— Боюсь, сейчас нет.

— Такая скука, — сказала Фелиситэ. — Наверное, мне лучше выложить все начистоту.

— Если это относится к расследованию, — согласился Аллейн. — Меня интересует только смерть мистера Карлоса Риверы.

Она откинулась на перила и вытянула вдоль них руки, приняв самую живописную позу.

— Я бы предложила пойти куда-нибудь, где можно сесть, — сказала она, — но, похоже, это единственное место, где не притаился какой-нибудь сержант.

— Тогда поговорим здесь.

— Вы не облегчаете мне разговор, — пожаловалась Фелиситэ.

— Прошу прощения. Я буду рад услышать, что вы желали бы сказать, но, по правде говоря, впереди у нас тяжелый день.

Так они и стояли, друг другу не нравясь. Аллейн думал: «Она окажется одной из скользких. Возможно, ей нечего сказать. Я вижу признаки, но не могу быть уверен». А Фелиситэ думала: «А ведь я, в сущности, его вчера не заметила. Если бы он знал, каков Карлос, он бы меня презирал. Он выше Неда. Хотелось бы, чтобы он был на моей стороне, чтобы думал, какая я храбрая, юная и привлекательная. Моложе Лайл, например, и в меня влюблены двое мужчин. Интересно, какие женщины ему нравятся? Наверное, мне страшно».

Она соскользнула со ступеньки, так чтобы на нее сесть, и обняла колени руками: юная, похожая на мальчика, с толикой gamine.256

— Все дело в этом несчастном письме. Ну, по правде говоря, совсем не несчастном, потому что оно от парня, который мне очень нравится. Вы, конечно, его читали.

— Боюсь, что так.

— Мой дорогой, я совсем не против. Только, как вы поняли, оно сверхсекретное, и я буду чувствовать себя чуточку скверно, если все вдруг выйдет наружу. Особенно если учесть, что оно решительно никак не связано с вашим маленьким дельцем. Оно просто не может иметь к нему ни малейшего отношения.

— Прекрасно.

— Но наверное, мне надо это доказать, верно?

— Было бы замечательно, если бы вы могли.

— Ну тогда слушайте, — сказала Фелиситэ.

Аллейн устало слушал, с трудом следя за ее словами, вытесняя мысли о том, как бежит время, о своей жене, которая скоро проснется и оглянется, на месте ли он. Фелиситэ рассказала, как переписывалась с НФД из «Гармонии», и как его советы были чудесно, дивно всепонимающими, и что она испытала тягу с ним познакомиться, но хотя в его ответах проскальзывало все больше флирта, он настаивал, что его личность должна остаться в тайне.

— Прямо как Купидон и Психея, только определенно награды меньше, — пояснила она.

А потом пришло письмо, и Эдвард Мэнкс появился с белым цветком в петлице, и внезапно — а ведь она так долго даже не задумывалась о старом Неде — она почувствовала астрономический подъем. Ведь, в конце-то концов, как стимулирует, правда-правда стимулирует, понимание, что все это время Нед был НФД и писал такие чудесные вещи и влюбился по уши? Тут Фелиситэ помедлила и добавила довольно торопливо и с надменным видом:

— Вы же понимаете, что к тому времени бедный Карлос, с моей точки зрения, остался в прошлом. То есть, говоря начистоту, просто потускнел. То есть Карлос тут был совершенно ни при чем, потому что я была не в его вкусе и мы оба друг к другу охладели, и я знаю, что он был бы не в обиде. Вы же понимаете, о чем я, верно?

— Вы пытаетесь сказать, что вы с Риверой расстались друзьями?

Фелиситэ неопределенно качнула головой и подняла брови.

— Расстались — это слишком сильно сказано, — заверила она. — Просто все как-то расклеилось.

— И не было никакой ссоры, например, когда он и вы находились в кабинете между четвертью и половиной девятого? Или позднее между мистером Мэнксом и мистером Риверой?

Повисла долгая пауза.

Наклонившись, Фелиситэ дергала ремешок туфли.

— Что, скажите на милость, — невнятно произнесла она, — навело вас на такие пустые мыслишки?

— Они совершенно беспочвенны?

— Я знаю, — сказала она громко и весело, глядя ему в глаза. — Вы сплетничали со слугами. — Она обратилась к Фоксу: — Ведь сплетничали, правда?

— Уж я-то точно не знаю, мисс де Суз, — невозмутимо ответил Фокс.

— Как вы могли! — обвинила она Аллейна. — Кто из них это был? Гортанз? Мой бедный мистер Аллейн, вы не знаете Гортанз. Она самая ловкая лгунья на свете! Просто ничего не может с собой поделать, бедняжка. Это патология.

— Так, значит, ссоры не было? — спросил Аллейн. — Ни между кем из вас?

— Мой милый, разве я вам не сказала?

— Тогда почему мистер Мэнкс ударил мистера Риверу по уху?

Глаза и рот у Фелиситэ раскрылись. Потом она сгорбилась и прикусила кончик языка. Он мог бы поклясться, что она изумлена, а через мгновение стало ясно, что она очень обрадована.

— Надо же! — воскликнула она. — Честно? Нед его ударил? Вот это я называю прекрасной данью. Когда это случилось? До того, как мы поехали в «Мет»? После обеда? Когда?

Аллейн глядел на нее не отрываясь:

— Я думал, это вы мне скажете.

— Я? Но, обещаю, я…

— У него текла из уха кровь, когда вы с ним разговаривали в кабинете? На тот случай, знаете ли, если вы скажете, что ссоры не было?

— Дайте подумать. — Фелиситэ опустила голову на скрещенные руки. Но движение было недостаточно быстрым — он заметил в ее взгляде чистейшую панику.

— Нет, — медленно произнес ее голос, приглушенный руками. — Нет, я не уверена.

Наверху, там, где лестница упиралась в первую площадку, неуловимо изменилось освещение. Аллейн поднял глаза. Там в тени стояла Карлайл Уэйн. Ее фигура и поза еще сохраняли инерцию движения, словно она хотела спуститься, но замерла, не сделав шаг, — так замирает действие в кинофильме, подчеркивая важность момента. Поверх склоненной головы Фелиситэ Аллейн легким движением руки попросил Карлайл не двигаться. Тем временем Фелиситэ заговорила снова:

— Опять-таки испытываешь некоторый подъем. Не каждый день на неделе люди дают кому-то в ухо ради прекрасных глаз любимой. — Подняв лицо, она посмотрела на Аллейна. — Как нехорошо со стороны Неда, но как мило. Милый Нед!

— Нет! — резко произнесла Карлайл. — Это уж слишком.

С приглушенным криком Фелиситэ вскочила на ноги.

— Доброе утро, мисс Уэйн, — сказал Аллейн. — У вас есть теория, почему мистер Мэнкс ударил в ухо Риверу? А ведь он ему врезал, знаете ли. Почему?

— Если вам так надо знать, — тоненьким голосом сказала Карлайл, — это было потому, что Ривера поцеловал меня, когда мы столкнулись на площадке.

— Боже ты мой! — воскликнул Аллейн. — Почему вы не сказали раньше? Так он поцеловал вас? Вам это понравилось?

— Не будьте чертовым глупцом! — крикнула Карлайл и бросилась вверх по лестнице.

— Должна сказать, — вставила Фелиситэ, — это очень нехорошо со стороны милой Лайл.

— Прошу нас простить, — сказал Аллейн и вместе с Фоксом оставил ее задумчиво рассматривать ногти.

III

— Побриться, — сказал Аллейн в машине, — принять ванну и, если повезет, часа два поспать. Все разберем дома и отправим собранное дальше экспертам. А вы как, Фокс? Трой будет рада вас принять.

— Большое спасибо, сэр, но мне и в голову бы не пришло беспокоить миссис Аллейн. Есть одно местечко…

— К черту ваше местечко! Хватит с меня вашей несубординации, дружище. Вы едете к нам.

Фокс принял это удивительное приглашение в духе, в каком оно было сделано. Он достал очки, блокнот Аллейна и расписание лорда Пастерна. Аллейн провел рукой по подбородку, передернулся и, зевнув, закрыл глаза.

— Проклятие, что ли, лежит на этом расследовании? — пробормотал он и как будто заснул.

Фокс начал шептать себе под нос. Машина скользила по Кливиден-плейс, оттуда свернула на Гросвенор-плейс, потом на Гайд-парк-корнер.

— Тц-тц-тц, — цокал языком над расписанием Фокс.

— По звуку, — сказал, не открывая глаз, Аллейн, — ни дать ни взять доктор Джонсон по пути в Стритхэм. Вы умеете хрустеть пальцами, Братец Лис?

— Понимаю, что вы имели в виду, говоря про проклятие.

— А что я имел в виду? Подбейте меня и потопите, если я знаю, что имел в виду.

— Э, сэр, нашему клиенту, кто бы он ни был, а моя точка зрения вам известна, надо было побывать в бальном зале, чтобы забрать кусок французского зонта, в гостиной, чтобы раздобыть шильце, и одному в кабинете, чтобы приспособить шильце к ручке зонта шпатлевкой.

— Вы обойдете гору, когда прибудете.

— Тут своего рода гора, и это факт. Согласно тому, что сказала вам, сэр, молодая леди, то есть мисс Уэйн, со злосчастным зонтом все было в порядке, когда она зашла в бальный зал и его открыла, а, опять же по ее словам, его светлость находился в кабинете, где извлекал из патронов пули. Если она не лжет, у него не было шанса повозиться с зонтом до обеда. Более того, это укладывается в собственное заявление его светлости, которое может подтвердить Морено, если вообще проснется, а именно что он развинчивал зонт после обеда. Забавы ради.

— Верно.

— Хорошо. Ну и к чему это нас приводит? Если расписание верно, его светлость ни на минуту после не оставался один в кабинете после обеда.

— И более того, единственное время, когда он вообще был один, он бегал по дому, ревя как бык и требуя сомбреро.

— Не походит на установление алиби, как по-вашему? — вопросил Фокс.

— Скорее уж как на изначальное алиби, Братец Лис.

— Он мог носить тюбик шпатлевки при себе, в кармане.

— Мог, конечно. Вместе с куском ручки зонта и шильцем, а между приступами рева их соединить.

— Фу! Как насчет того, что он принес все с собой в кармане в «Метроном» и там состряпал орудие убийства?

— О Господи! Когда? Как?

— В уборной? — с надеждой предложил Фокс.

— И когда он затолкал оружие в револьвер? Не забывайте, Скелтон осматривал дуло как раз перед тем, как начали играть.

Машина остановилась на светофоре на Пиккадилли. Фокс неодобрительно воззрился на Грин-парк. Аллейн все еще не открывал глаз. На Биг-Бене пробило семь.

— Вот черт! — выругался Фокс, хлопая себя по коленке. — Вот черт! А если так? А если его светлость у всех на виду вставил снаряд в револьвер, пока сидел за барабанами? У всех на виду, за ним никто ведь не наблюдал, пока остальные по очереди играли свои сольные номера? Удивительно, сколько всего можно провернуть, если хватит наглости! Какое там старье вечно цитируют, сэр? Ах да. «Украденное письмо»! Доказывая, что если выставить что-то напоказ, его никто не заметит.

Аллейн приоткрыл один глаз.

— «Украденное письмо», — повторил он и открыл второй глаз. — Фокс, моя шпаргалка, мое редкое издание, мой object d’art257, моя личная любимая bijouterie258, будь я проклят, если вас не посетило вдохновение. Скорей! Давайте разовьем вашу мысль.

Они напряженно обсуждали, пока машина не остановилась в тупичке позади Ковентри-стрит перед домом Аллейна.

Свет раннего утра струился в небольшой коридор, под картиной Беноццо Гоццолли259 семейка георгин, бумажно-белых в голубой чаше, отбрасывала тонкие тени на стену цвета пергамента. Аллейн довольно огляделся по сторонам.

— Трой велено не вставать до восьми, — сказал он. — Вы первый в ванну, Фокс, пока я с ней переговорю. Воспользуйтесь моей бритвой. Нет, погодите. — Он исчез и вернулся с полотенцами. — В половине девятого будет кое-что перекусить, — пообещал он. — Гостевая комната в вашем распоряжении, Фокс. Хороших снов.

— Вы очень добры. Несомненно, — сказал Фокс. — Могу я передать привет миссис Аллейн, сэр?

— Она будет рада его получить. Увидимся позже.

Трой уже проснулась в своей белой комнате, ее голову темным ореолом окружали короткие локоны.

— Ты похожа на фавна, — сказал Аллейн, — или бронзовый георгин. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Здоровой и бодрой, а ты?

— Как видишь. Невыспат, небрит, ненаглажен, короче, все «не».

— Ужасное положение вещей, — улыбнулась Трой. — Ты выглядишь как джентльмен с того двадцатифутового полотна в Люксембурге. Крахмальная рубашка помята, и смотрит на Париж в щель меж роскошных занавесей. Кажется, оно называется, да… «Безнадежный рассвет»! Как ты помнишь, его потаскушка еще спит в гигантской кровати.

— Не помню. Кстати о кровати, разве тебе самой не положено спать?

— Господи помилуй! — пожаловалась Трой. — Меня же не муха цеце укусила. Уже почти девять часов, как я легла, черт побери.

— Ладно, ладно.

— Что случилось, Рори?

— То, что мы больше всего не любим.

— О нет!!

— Ты все равно про него услышишь, поэтому давай расскажу. Тот напыщенный тип, что играл на аккордеоне, сплошь волосы и зубы…

— Не хочешь же ты…

— Кто-то пырнул его эдаким кинжалом, сварганенным из трубки от зонтика и вышивального шильца.

— Ух ты!

Он объяснил подробнее.

— Да, но… — Трой уставилась на мужа. — Когда тебе нужно быть в Ярде?

— В десять.

— Ладно. У тебя есть два часа и время позавтракать. Доброе утро, дорогой.

— В ванной Фокс, и я знаю, что не гожусь для спальни леди.

— Кто сказал?

— Если не ты, то никто. — Он притянул ее к себе и обнял. — Трой, можно мне попозже утром рассказать Фоксу?

— Если хочешь, милый.

— Возможно, захочу. Насколько сильно, по-твоему, я тебя люблю????

— Мне слов не хватает, — ответила Трой, пародируя покойного Гарри Тейта.260

— И мне.

— Мистер Фокс выходит из ванной. Прочь отсюда.

— Пожалуй, ты права. Доброе утро, миссис Квиверфул.261

По пути в ванную Аллейн заглянул к Фоксу. Инспектора он застал лежащим на кровати, без пиджака, но невероятно опрятного: влажные волосы зачесаны назад, подбородок сияет, рубашка туго натянута на крепких грудных мышцах. Глаза у него были закрыты, но он открыл их, когда Аллейн сунул голову в приоткрытую дверь.

— Разбужу вас в половине десятого, — пообещал Аллейн. — Вы знаете, что быть вам крестным дедушкой, Братец Лис?

Когда глаза Фокса расширились, старший инспектор закрыл дверь и, посвистывая, направился в ванную.

Глава 9

Скотленд-Ярд

I

В половине одиннадцатого в кабинете старшего инспектора Аллейна в Новом Скотленд-Ярде была официально начата рутинная процедура расследования убийства.

Сам Аллейн, сидя за столом, принимал доклады сержантов Гибсона, Уотсона, Скотта и Солиса. Мистер Фокс, в котором благодушие и отличное настроение умерялись строгостью, обычной его реакцией на доклады о наблюдении, критически слушал подчиненных, каждый из которых держал перед собой служебный блокнот. Шестеро мужчин серьезно занимались повседневной работой. Ранее тем же утром в других районах Лондона другие специалисты занимались каждый своим делом: капитан Энтуистл, эксперт по баллистике, вставил стрелку, изготовленную из трубки зонта, в револьвер и выстрелил ею в мешок с песком; аналитик мистер Каррик подверг пробку различным тестам на ряд смазочных веществ; а сэр Грэнтли Мортон, прославленный патологоанатом, которому ассистировал доктор Кертис, вскрыл грудную клетку Риверы и с большой осторожностью извлек его сердце.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Несите сюда стулья и курите, если хотите. Разговор скорее всего будет долгим.

Когда все устроились, он указал черенком трубки на сержанта с тяжелым подбородком, соломенными волосами и, по обыкновению, удивленным лицом.

— Это ведь вы обыскивали комнаты покойного, Гибсон? Давайте начнем с вас.

Гибсон большим пальцем перелистнул до нужного места блокнот, с явным изумлением глянул на записи и пустился докладывать нараспев и тоненьким голосом:

— Покойный Карлос Ривера проживал по адресу 102, Бедфорд-мэншнс, Остерли-сквер. Квартира с гостиничным обслуживанием, арендная плата пятьсот фунтов в год.

— И почему только мы все не играем на гармошках? — спросил Фокс, ни к кому, в сущности, не обращаясь.

— В три часа утра первого июня, — продолжал визгливо Гибсон, — получив ордер на обыск, я произвел вход на вышеозначенную территорию посредством ключа на кольце, снятого с тела покойного. Квартира состоит из холла шесть на восемь футов, гостиной двенадцать на четырнадцать футов и спальни девять на одиннадцать футов. Обстановка в квартире следующая: в гостиной — ковер, пурпурный, толстый; занавеси, от пола до потолка, пурпурного атласа.

— «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками!..»262 — пробормотал Аллейн. — Пурпурные.

— Можно называть это муаром, мистер Аллейн?

— Э… Продолжайте.

— Диван, обитый зеленым бархатом, три кресла, то же самое, обеденный стол, шесть обеденных стульев, открытый камин. Стены выкрашены в желтовато-коричневый цвет. Подушки: семь штук. Зеленый и пурпурный атлас. — Он посмотрел на Аллейна. — Прошу прощения, мистер Аллейн? Что-то не так?

— Ничего-ничего. Продолжайте.

— Книжный шкаф. Четырнадцать книг. Иностранные. Опознал четыре как отчеты о полицейских расследованиях. Картины — четыре штуки.

— Они-то на что похожи? — поинтересовался Фокс.

— Не важно, грязный вы старикашка, — сказал Аллейн.

— Два наброска ню, мистер Фокс, что называется, «настенные девушки». Остальные еще откровеннее. Портсигары: четыре штуки. Сигареты коммерческого производства. Взял по одной из каждой коробки. Стенной сейф. Комбинационный шифр, но я нашел записку с цифрами в записной книжке покойного. Содержимое…

— Минутку, — прервал Аллейн. — Во всех квартирах есть такие сейфы?

— В ходе изысканий я установил, что покойный договорился об установке.

— Хорошо. Продолжайте.

— Содержимое. Мной был извлечен ряд документов, два гроссбуха, или бухгалтерские книги, и запертый ящик для наличности, содержавший триста фунтов банкнотами малого достоинства и тринадцать шиллингов серебром. — Тут Гибсон остановился по собственному почину.

— Надо же! — удивился Фокс. — Тут мы и впрямь, возможно, на что-то наткнулись.

— В сейфе я оставил записку с описью содержимого сейфа, а сам сейф запер, — сказал Гибсон с нотой неуверенности, вызванной, вероятно, опасениями за стиль своей прозы. — Мне представить содержимое сейчас, сэр, или продолжать со спальней?

— Сомневаюсь, что я способен снести спальню, — сказал Аллейн. — Но продолжайте.

— Она выдержана в черном, сэр. В черном атласе.

— Вы все это занесли в протокол? — внезапно вопросил Фокс. — Все про цвета и атлас?

— Вы велели проявить основательность, мистер Фокс.

— Есть же мера всему, — серьезно возвестил Фокс. — Порошу прощения, мистер Аллейн.

— Вовсе нет, Братец Лис. Спальня, Гибсон.

Но ничего стоящего в подробном отчете Гибсона о спальне Риверы не нашлось, если не считать откровением, что покойный питал пристрастие к черным атласным пижамам с вышитыми инициалами владельца, что, как предположил Аллейн, изобличает его личность, вынося ей окончательный приговор. Гибсон представил добычу из стенного сейфа, и она была должным образом изучена. Аллейн взял себе гроссбухи, а Фокс — стопку писем. На некоторое время воцарилось молчание, прерываемое только шелестом бумаги.

Однако наконец Фокс хлопнул ладонью по колену, и Аллейн, не поднимая глаз, отозвался:

— А?

— Странно, — хмыкнул мистер Фокс. — Только послушайте, сэр.

— Валяйте.

— «Как нежен, — начал мистер Фокс, — первый цвет любви! Как хрупок крошечный бутон, как легко подвержен заморозкам! Касайтесь его нежно, милый мальчик, не то его аромат будет утрачен навсегда».

— Ух ты! — вырвалось шепотом у сержанта Скотта.

— «Ты говоришь, — продолжал мистер Фокс, — что она непостоянна. Но и небо по весне тоже. Будь терпелив. Жди, когда раскроются крохотные лепестки. Если хочешь получить особый „Разговор по душам“ и так далее». — Сняв очки, Фокс воззрился на начальника.

— Что вы имели в виду этим «и так далее», Фокс? Почему не продолжаете.

— Тут так сказано. И так далее. Тут текст обрывается. Сами посмотрите.

Он развернул на столе перед Аллейном смятый лист голубой писчей бумаги. Тот был заполнен машинописным текстом с малым интервалом между строками. Наверху листа был штамп с адресом по Дьюкс-Гейт.

— И о чем вы умолчали? У вас же что-то еще есть.

Фокс положил перед ним второе вещественное доказательство. Это была вырезка из газеты, напечатанная на бумаге, какую предпочитают вычурные издания. Аллейн прочел вслух:

— «Дорогой НФД, я помолвлен с молодой леди, которая временами бывает очень нежной, а потом вдруг снова обращается со мной холодно. Дело не в дурном запахе изо рта, потому что я ее спрашивал, а она сказала, что нет, и что ей бы очень хотелось, чтобы я не заводил про него разговор снова. Мне двадцать два года, рост у меня пять футов одиннадцать дюймов с головы до ног, и я хорошо сложен. Я зашибаю пятьсот пятьдесят фунтов в год. Я автомеханик первой ступени, и у меня есть виды на повышение. Она считает, что меня любит, но так вот себя ведет. Как мне к этому относиться? Карданный Вал».

— Я бы рекомендовал хорошенькую порку, — сказал Аллейн. — Бедный старина Карданный Вал.

— Продолжайте, сэр. Прочтите ответ.

Аллейн продолжил:

— «Дорогой Карданный Вал. Ваша проблема не столь необычна, как вы, возможно, склонны думать в своих расстроенных чувствах. Как нежен первый цвет любви…» Да, вот опять. Да. Хорошо. Фокс. Вы, похоже, нашли отрывок черновика и законченную статью. Черновик, отпечатанный на писчей бумаге Дьюкс-Гейт, выглядит так, словно лежал скомканный в чьем-то кармане, верно? Минутку.

Он открыл собственную папку, и мгновение спустя письмо, которое выронила из сумочки Фелиситэ в «Метрономе», лежало рядом со вторым. Аллейн склонился над обоими.

— Разумеется, это выстрел наугад, но готов поспорить, машинка одна и та же. Буква «с» несколько расшатана. Все обычные признаки.

— И к чему это нас приводит? — спросил Фокс.

Гибсон, очень довольный собой, кашлянул.

— Это приводит нас к некоторой путанице, сэр.

— Вот именно. Письмо, адресованное мисс де Суз, было напечатано на машинке в кабинете лорда Пастерна на бумаге, которой он пользуется для своей корреспонденции. На машинке имелись только его отпечатки. Я рискнул и спросил его в лоб, как давно ему известно, что Нед Мэнкс и НФД одно и то же лицо. Он не пожелал отвечать, но, клянусь, я выбил его из колеи. Я бы предположил, что он напечатал письмо после того, как увидел, что Нед Мэнкс вставил в петлицу белую гвоздику, пометил письмо «Доставлено почтой» и подбросил на столик в холле, где оно было обнаружено дворецким. Идем дальше. Не так давно Мэнкс три недели жил на Дьюкс-Гейт, и, думаю, разумно будет предположить, что он пользовался тамошней печатной машинкой и голубой писчей бумагой в кабинете, когда набрасывал заметки для своих тошнотворных статеек НФД для «Гармонии». Значит, черновик был напечатан Мэнксом. Но насколько нам известно, Мэнкс познакомился с Риверой только вчера вечером и, так уж получилось, по выражению Уильяма, съездил его по уху, потому что Ривера поцеловал не мисс де Суз, а мисс Уэйн. Так вот, если наши догадки верны, как и когда, черт побери, Ривера мог завладеть черновиком Мэнкса с галиматьей НФД? Не прошлым вечером, потому что мы извлекли его из сейфа Риверы, а он к себе не возвращался. Ответьте-ка на это, Фокс.

— Одному Богу известно.

— Во всяком случае, не нам. И если мы это выясним, то увязывается ли это с убийством Риверы? Ладно, вперед, ребята, вперед.

Он вернулся к гроссбуху, а Фокс — к связке бумаг. Наконец Аллейн удивленно протянул:

— Надо же, как у них все по-деловому поставлено.

— У кого, мистер Аллейн?

— У шантажистов, конечно. Мистер Ривера был многосторонней личностью, Фокс. Играл на аккордеоне, торговал наркотиками, шантажировал. Даже жаль, что придется посадить его убийцу. Наш мистер Ривера сам напрашивался, чтобы его укокошили. Вот тут аккуратный, по дням, перечень поставок и оплат за них. Например, третьего февраля у нас запись: «Наличными, 150 фунтов, третья сумма, С.Ф.Ф.», а неделю спустя загадочная пометка в колонке «Расход»: «6 дюж. Для С.С., 360 фунтов», за которой следует череда записей в колонке «Приход»: «Дж. С.М., 10 фунтов», «Б.Б., 100 фунтов», и так далее. Эти записи стоят особняком. Он подвел под ними черту и суммировал, выжав прибыль в двести фунтов при начальном вложении в триста шестьдесят.

— Черт побери, это же его записи по торговле наркотиками. Вы сказали «С.С.», мистер Аллейн. Интересно, а вдруг он был связан со «Снежными Санта»?

— А «Б.Б.» в графе плательщиков. Довольно выгодный клиент этот «Б.Б.».

— Морри Морено?

— Я бы не удивился. Сдается мне, Фокс, что Ривера был посредником, как раз из тех, кого нам не так-то легко поймать. Скорее всего он никогда не передавал товар напрямую потребителям. За исключением, несомненно, несчастного Морено. Нет, скорее уж дела Риверы велись в его пурпурно-атласной гостиной. При малейшем признаке того, что мы на него вышли, он сжег бы свои книги и, при необходимости, вернулся на родину или куда там еще.

— Или сам пошел нам навстречу, выдав информацию о мелкой рыбешке. Они и так довольно часто поступают.

— Да, верно. Что еще вам посчастливилось выудить, братец Фокс?

— Письма, — откликнулся Фокс. — Запечатанный пакет. И наличные.

— Вполне соответствует его бухгалтерии, пожалуй.

— Погодите, сэр. Нисколько не удивлюсь. Погодите.

Долго им ждать не пришлось. На стол Аллейну легли слишком уж знакомые орудия профессионального шантажиста: пошлые, бесцветные письма, за которые платили снова и снова, но так и не выкупали, потускневшие вырезки из давнишних газет, одна-две отчаянные мольбы о снисхождении, неумолимые записи в колонке «Расход». Аллейну показалось, он испачкал пальцы, перебирая их, а Фокс потирал руки.

— Вот и оно! — удовлетворенно констатировал Фокс, а через минуту-другую: — Посмотрите сюда, мистер Аллейн.

Это было письмо, подписанное «Фелиситэ» и с датой четырехмесячной давности. Внимательно его прочитав, Аллейн отдал его Фоксу, который сказал:

— Это подтверждает существование романа.

— По всей очевидности.

— Забавно, — сказал он, — глядя на него, даже мертвого, можно подумать, что любая девушка в здравом уме сразу бы его раскусила. Вот еще два письма. Более-менее в том же духе.

— Да.

— Да. Ну так вот, — протянул Фокс, — если оставить на время молодую леди, что — если вообще что-нибудь — у нас есть теперь на его светлость?

— Надо думать, не слишком много. Если только вы не найдете что-нибудь, проливающее свет на доселе неведомые скандалы в прошлом его светлости, а он, на мой взгляд, не из тех, кто скрывает свои выходки.

— Тем не менее, сэр, возможно, что-то найдется. Вспомнить только, как его светлость поощрял роман своей падчерицы. Вам не кажется, что Ривера что-то на него имел?

— Возможно, — согласился Аллейн, — будь его светлость кем-то иным, чем его светлость. Но возможно. Итак, вчера вечером, решив ликвидировать Риверу, он пишет письмо якобы от имени НФД с мыслишкой толкнуть чересчур впечатлительную мисс де Суз в объятия Эдварда Мэнкса.

— Вот видите!

— А откуда лорду Пастерну известно, что Мэнкс и НФД одно и то же лицо? А если Ривера шантажировал Мэнкса при помощи черновика НФД, то, будучи отпечатанным на машинке, оно не слишком-то действенное средство. Кто угодно на Дьюкс-Гейт мог его напечатать. И он не был знаком с Мэнксом. Ладно, оставим пока. Да-да, оставим. Но все сходится… Отчасти… Только, только… — Он потер переносицу. — Простите, Фокс, никак не могу примирить со всем этим характеры Пастерна и Мэнкса, мне все кажется, что не те они люди. Знаю, аргумент крайне шаткий. Я и не пытаюсь его оправдать. А что там в коробке?

Фокс уже ее открыл и подтолкнул через стол.

— Сами наркотики, — сказал он. — Отличный улов, Гибсон.

В коробке лежали аккуратные маленькие пачки, надежно запечатанные, и в отдельной картонке несколько сигарет.

— Скорее всего да, — согласился Аллейн. — Значит, он все-таки не был конечным получателем, а они отправлялись обычным своим треклятым лабиринтом. — Он посмотрел на Скотта, сержанта помладше. — Вы, Скотт, кажется, ни по одному такому делу не работали. Скорее всего это героин или кокаин, и, несомненно, он проделал немалый путь в фальшивых челюстях, пупках толстяков, фальшивых слуховых аппаратах, цоколях электрических лампочек и еще бог знает в чем. Отличный улов, как выразился мистер Фокс, Гибсон. Думаю, пока мы оставим Риверу. — Он повернулся к Скотту и Уотсону. — Давайте послушаем про Морри Морено.

Морри, судя по всему, проживал в меблированной квартире на Пайкстэфф-роу, возле Эбьюри-стрит. По этому адресу Скотт с Уотсоном отвезли его и не без труда уложили в постель. А там он с хрипами и храпами проспал остаток ночи. Они прочесали квартиру, которая в отличие от жилища Риверы была неопрятной и в полнейшем беспорядке. По словам сержантов, создавалось впечатление, будто Морри лихорадочно что-то искал. Карманы костюмов были вывернуты, ящики столов и шкафов выворочены, их содержимое разбросано где попало. Единственно опрятной во всей квартире оказалась стопка партитур. Скотт и Уотсон перебрали пачку корреспонденции, состоящей из счетов, настойчивых напоминаний кредиторов и писем поклонников, которых нашлось немало. У дальней стенки небольшой прикроватной тумбочки они нашли шприц, который и представили начальству, и несколько рваных и пустых пакетиков, в точности походивших на те, какие были найдены в сейфе Риверы.

— Даже слишком уж просто, — высказался Фокс с живейшим удовлетворением. — Конечно, от Скелтона мы уже знали, но тут налицо неопровержимое доказательство того, что Ривера поставлял Морено наркотики. Боже ты мой, — добавил он мрачно, — хотелось бы мне проследить эту торговлишку до самого верха. А вот теперь вопрос. Морри станет разыскивать наркоту и не поймет, где ее найти. Он впадет в истерику. И вот я спрашиваю себя: что, если Морри будет не в настроении и разговаривать?

— Тогда вам лучше вспомнить про кодекс полицейского, старина.

— Та же старая история, — пробормотал Фокс. — Морри не знает, где Ривера ее брал. Ха, конечно, откуда ему знать.

— Он не так давно начал колоться, — заметил Аллейн. — Кертис осмотрел следы уколов, и их не так много.

— Но укольчик ему ох как захочется, — сказал Фокс и после некоторого раздумья добавил: — А и ладно, мы ведь убийство расследуем.

Ничего больше интересного в квартире Морри не нашлось, и Аллейн повернулся к последнему своему сотруднику.

— Удалось поладить со Скелтоном, Солис?

— Сэр, — хорошо поставленным голосом ученика частной школы начал Солис, — вначале я не слишком ему нравился. По пути я захватил ордер на обыск, и ему это понравилось еще меньше. Однако остаток пути мы говорили о социологии, и я предложил дать ему почитать «Гуру йоги и комиссар», что немного подмыло барьеры. Он родом из Австралии, а я там бывал, так что это позволило завязать более товарищеские отношения.

— Переходите к докладу, — сурово приказал Фокс. — Не отклоняйтесь от темы. Мистеру Аллейну не слишком важно знать, любит ли вас Сид Скелтон.

— Прошу прощения, сэр.

Открыв блокнот, Солис перешел к докладу. Помимо большого количества коммунистической литературы, в комнатах Скелтона на Пимлико-роуд не нашлось ничего необычного. Аллейн представил себе, как Солис ведет обыск по ходу оживленного обмена идеями, а заодно и настороженную реакцию Скелтона на левацкие, поверхностные и намеренно ироничные замечания Солиса. Наконец вопреки себе самому Скелтон заснул в собственном кресле, а Солис тогда украдкой взялся за обеденный стол, служивший Скелтону также и письменным.

— Я заметил, что он нервничает всякий раз, когда я поворачиваюсь к столу. Он встал рядом с ним, едва мы вошли, и переложил там какие-то бумаги. У меня было такое чувство, что он хочет что-то уничтожить. Когда он благополучно заснул, я порылся на столе и нашел вот это. Не знаю, большой ли от него прок, но вот он.

Он протянул лист бумаги Аллейну, который его развернул. Это было неоконченное письмо Ривере, в котором последнему угрожали разоблачением, если он не перестанет снабжать наркотиками Морри Морено.

II

Остальные детективы ушли, и Аллейн предложил Фоксу заняться тем, что обыкновенно называл «прокруткой». Обозначало это безжалостное разъятие дела на части и попытки, так сказать, с чистого листа сложить кусочки в их истинную картину. Они провели за этим уже около получаса, как вдруг зазвонил телефон. Фокс поднял трубку и с многострадальной улыбкой объявил, что мистер Найджел Батгейт желал бы поговорить с мистером Аллейном.

— Я его ждал, — откликнулся Аллейн. — Скажите ему, что сегодня единственный из тысячи раз, когда я хочу его видеть. Где он?

— Внизу.

— Зовите его наверх.

— Шеф хотел бы вас видеть, мистер Батгейт, — степенно сообщил трубке Фокс, и через несколько мгновений появился несколько изумленный Найджел Батгейт из «Ивнинг кроникл».

— Должен сказать, — изрек он, пожимая руки, — что это крайне любезно с вашей стороны, Аллейн. У вас кончились все поносные слова в мой адрес? Или вы наконец поняли, у кого здесь мозги?

— Если ты считаешь, что я позвал тебя, чтобы побаловать заголовками на всю полосу, то прискорбно ошибаешься. Садись.

— С радостью. Как поживаете, мистер Фокс?

— Отменно, спасибо, сэр. А вы?

— А теперь слушай меня, — вмешался Аллейн. — Можешь мне что-нибудь рассказать про ежемесячник под названием «Гармония».

— Что именно? Вы поверяли свои тайны НФД, Аллейн?

— Я хочу знать, кто он.

— Это как-то связано с делом Риверы?

— Да, связано.

— Тогда предлагаю сделку. Я хочу хороший сладкий кус, жареную информацию прямиком из уст Ярда. Все про старого Пастерна, и про то, как вы случайно очутились на месте преступления, и про погибшую любовь…

— С кем вы говорили?

— С уборщицами, ночными портье, ребятами из оркестра. А четверть часа назад я столкнулся с Недом Мэнксом.

— И что он имел сказать?

— Сопротивлялся, будь он проклят. Ни слова не пожелал произнести. И в ежедневной газете тоже ничего не напечатал. Болван бесчувственный.

— Тебе бы следовало помнить, что он кузен главного подозреваемого.

— Выходит, нет сомнений, что это старик Пастерн?

— Я такого не говорил, и ты намекать не будешь.

— Черт, дайте мне историю.

— Насчет того журнала. Ты сам с НФД знаком? Выкладывай.

Закурив, Найджел устроился поудобнее.

— Я с ним не знаком, — сказал он, — и не знаю никого, кто мог бы этим похвастать. Называет он себя именем Н. Ф. Друг, и говорят, что сам журнальчик ему принадлежит. Если это так, он нашел чертову золотую жилу. Это издание вообще для всех загадка. Оно нарушает все правила, а имеет успех. Появилось оно около двух лет назад и с большой помпой. Владельцы перекупили старое «Триппл миррор», знаете ли, и забрали себе типографию и прочие мощности и, не успел никто оглянуться, утроили продажи. Бог знает как. Этот журнал нарушает все правила: смешивает здравую критику со слезливыми побасенками и печатает самые дорогие сериалы бок о бок со статейками, от которых покраснел бы «Пегс уикли». Говорят, все держится на колонке НФД. А только посмотрите на нее! Подходец еще до войны провалился, а «Гармония» на нем процветает. Мне говорили, личные письма по пять шиллингов за штуку сами по себе золотая жила. Судачат, что у него жутковатый дар писать как раз то, что хотят услышать от него корреспонденты. Мальчики, которые пишут для «Гармонии», высший класс. Сплошь умники. А самого НФД никто никогда не видел. Он не водится со штатными ребятами, а парни, что работают для них на вольных хлебах, никогда не пробиваются дальше редактора, который всегда вежлив, но из него ни крохи не вытянешь. Вот. Это все, что я могу вам рассказать про НФД.

— А как он выглядит, никогда не слышал?

— Нет, ходит легенда, что он носит поношенную одежду и черные очки. Говорят, на двери в конторе у него особый замок, и он никогда ни с кем не встречается, мол, не желает, чтобы его узнавали. Все это спектакль. Шумихи ради. Да и сама редакция это обыгрывает: «Никто не знает, кто такой НФД!»

— Что бы ты подумал, если бы я сказал, что это Эдвард Мэнкс?

— Мэнкс? Вы же не всерьез!

— Это так невероятно?

Найджел поднял брови.

— На первый взгляд да. Мэнкс уважаемый и очень дельный журналист. Он написал уйму весьма серьезных материалов. Левацких, конечно, но авторитетных. У него большие перспективы, да что там, он восходящая звезда. Я бы подумал, его вывернет при виде этой колонки.

— М-да.

— Впрочем, все они в «Гармонии» со странностями. У Мэнкса радикальные взгляды на театр. Это один из его коньков. А еще он хочет национализации собственности и ухватится за любой шанс, чтобы сделать об этом статью. И вообще-то статьи они печатают такие, что их вакханалия против пороков, пожалуй, пришлась бы Мэнксу по вкусу. Я говорю не о стиле — слишком уж он забористый, — но дух и политика журнала, наверное, понравились бы. Они ведь по-крупному замахиваются, знаете ли. Имена всякие называют и вообще словно бы бросают вызов, мол, валяйте, подайте на нас в суд за клевету, посмотрим, что у вас выйдет. Совершенно в его духе. Да, пожалуй, «Гармония» печатает статьи Мэнкса, чтобы придать журналу весу, а Мэнкс пишет для «Гармонии», чтобы достучаться до ее читателей. К тому же там хорошо платят. По высшей ставке. — Найджел помолчал, потом сказал вдруг резко: — Но Мэнкс в роли НФД! Это совсем другое дело. У вас действительно есть веская причина такое подозревать? Вы что-то нарыли?

— В настоящий момент расследование так и пенится подозрениями.

— Расследование по делу Риверы? Это с ним связано?

— Не для протокола. Да.

— Боже ты мой, — серьезно протянул Найджел. — Если Нед Мэнкс стоит за этой колонкой, тогда понятна и секретность! Надо же, тогда все понятно.

— Нам придется спросить его. Но мне бы очень хотелось иметь побольше зацепок. Тем не менее попробуем к ним проникнуть. Где расположен офис «Гармонии»?

— На Мейтерфэмильес-лейн. В старом здании «Триппл миррор».

— Когда выходит эта галиматья? Журнал ведь ежемесячный?

— Дайте подумать. Сегодня двадцать седьмое. «Гармония» выходит в первую неделю месяца. Они вот-вот должны сдаваться в печать.

— Значит, НФД скорее всего будет на месте.

— Наверное, да. И вы собираетесь ворваться к Мэнксу, размахивая наручниками?

— Не твое дело.

— Да ладно вам, — сказал Найджел. — А что я с этого получу?

Аллейн коротко изложил ему события, сопутствовавшие смерти Риверы, и красочно описал выступление лорда Пастерна в «Метрономе».

— Пока очень даже неплохо, — согласился Найджел. — Но я столько же и у официантов разузнал бы.

— Нет, если Цезарь Бонн свое дело знает.

— Вы собираетесь арестовать старика Пастерна?

— Не сейчас. Пиши статью, потом пришлешь ее мне.

— Ну надо же! — ахнул Найджел. — Хорошенькое дельце вырисовывается. Пастерн вообще хорошая тема, а такой скандал просто находка. Можно воспользоваться вашей пишущей машинкой?

— Десять минут.

Найджел удалился за машинку в дальнем конце комнаты.

— Я ведь, разумеется, могу написать, что вы там присутствовали? — спросил он поспешно.

— Черта с два.

— Ну же, Аллейн, не жмотничайте.

— Я тебя знаю. Дай тебе волю, ты опубликуешь какую-нибудь омерзительную фотографию, на которой я буду выглядеть полоумным идиотом. И подпись: «Старший инспектор, который стал свидетелем преступления, но не знает, кто убийца!»

Найджел ухмыльнулся.

— А ведь хорошенькая вышла бы статейка! Но и так «жареная» получится. Поехали, ребята. — Он застучал по клавишам.

— Еще кое-что, Фокс, в этой путанице бросается в глаза — точь-в-точь дорожный знак, вот только я не могу его прочесть. Почему этот треклятый старый фигляр посмотрел на револьвер и едва бока не надорвал от смеха? Вот! Погодите-ка. Кто был с ним в кабинете, когда он варганил себе холостые и заряжал пушку? Шанс слабенький, но, может, удастся что-то вытянуть. — Он подтянул к себе телефон. — Поговорим-ка снова с мисс Карлайл Уэйн.

III

Когда позвонили, Карлайл была у себя в комнате и ответила на звонок там, сидя у себя на кровати и рассматривая цветы на обоях. Сердце точно молоток застучало ей по ребрам, а горло сдавило. В далеком закоулке мозга шевельнулась мысль: «Словно я влюблена, а не напугана до тошноты».

Необычайно низкий и внятный голос произнес:

— Это вы, мисс Уэйн? Прошу прощения, что снова тревожу вас так скоро, но мне бы хотелось еще раз с вами поговорить.

— Да, — механически отозвалась Карлайл. — Я понимаю, да.

— Я мог бы приехать на Дьюкс-Гейт, или, если бы вы предпочли, мы поговорили бы в Ярде. — Карлайл ответила не сразу, и голос продолжил: — Что вам больше подошло бы?

— Я… думаю… я приеду к вам.

— Возможно, так было бы проще. Большое вам спасибо. Можете приехать сейчас?

— Да. Да, конечно, могу.

— Великолепно.

Он дал ей подробные указания, через какой вход войти и где его спросить.

— Вам все ясно? Тогда увидимся минут через двадцать.

— Минут через двадцать, — повторила она, и ее голос сорвался на нелепо веселую ноту, точно она радостно назначает ему свидание. — Ладненько, — произнесла она и подумала с ужасом: «Я никогда не говорю „ладненько“. Он решит, что я выжила из ума».

— Мистер Аллейн, — сказала она вслух.

— Да? Алло?

— Мне очень жаль, что я так глупо повела себя сегодня утром. Я не знала, что случилось. Кажется, я стала весьма эксцентричной.

— Не страшно, — любезно ответил низкий голос.

— Я… хорошо. Спасибо. Сейчас приеду.

Он ответил вполне дружеским хмыканьем, и Карлайл повесила трубку.

— Бежишь на свидание к симпатичному инспектору, милочка? — спросила от двери Фелиситэ.

При первом звуке ее голоса тело Карлайл дернулось, и она пронзительно ойкнула.

— А ты и впрямь нервничаешь, — сказала Фелиситэ, подходя ближе.

— Я не знала, что ты здесь.

— По всей очевидности.

Карлайл открыла платяной шкаф.

— Он хочет меня видеть. Бог знает зачем.

— Так ты убегаешь в Ярд. Какое для тебя развлечение.

— Чудесно, правда? — сказала Карлайл, стараясь придать ответу побольше иронии.

Фелиситэ смотрела, как она переодевается в костюм.

— Тебе лицом надо чуток заняться, — обронила она.

— Знаю. — Карлайл отошла к туалетному столику. — Впрочем, это не важно.

Посмотрев в зеркало, она увидела у себя за плечом лицо Фелиситэ. «Глупое и злобненькое», — подумала она, проводя по носу пуховкой.

— Знаешь, дорогуша, — сказала Фелиситэ, — а я прихожу к выводу, что ты темная лошадка.

— Ох, Фэ! — раздраженно бросила она.

— Ну, вчера ты тот еще спектаклей устроила с моим покойным молодым человеком, а сегодня тайком договорилась о встрече с энергичным инспектором.

— Он, наверное, желает знать, каким зубным порошком мы пользуемся.

— Лично я, — сказала Фелиситэ, — всегда считала, что ты помешалась на Неде.

Дрогнувшей рукой Карлайл провела пуховкой по следам слез под глазами.

— Ты ведь в жутком состоянии, верно? — не унималась Фелиситэ.

Карлайл повернулась к ней.

— Ради Бога, Фэ, перестань. Как будто без того все недостаточно плохо, ты вдруг решила донимать меня глупыми насмешками. Неужели ты не поняла, что даже находиться рядом с твоим дурацким, насквозь фальшивым молодым человеком невыносимо? Ты же должна понимать, что вызов мистера Аллейна в Скотленд-Ярд попросту до чертиков меня напугал. Как ты можешь!

— А как насчет Неда?

Карлайл подобрала перчатки и сумочку.

— Если Нед пишет чудовищную чушь, на которую ты клюнула в «Гармонии», я и разговаривать с ним больше не хочу, — с нажимом произнесла она. — Бога ради, успокойся наконец и дай мне пройти, чтобы меня выпотрошили в Ярде.

Но покинуть дом без дальнейших инцидентов ей не удалось. На площадке второго этажа она встретила мисс Хендерсон. После сцены ранним утром с Аллейном на лестнице Карлайл вернулась в свою комнату и не выходила оттуда, борясь с бурей беспричинных рыданий и слез и сама не понимая, что на нее нашло. Поэтому до сих пор она мисс Хендерсон не видела.

— Хенди! — воскликнула она. — В чем дело?

— Доброе утро, Карлайл. Дело, милая?

— Мне показалось, вы выглядите… извините. Полагаю, мы все немного не в своей тарелке. Вы что-то ищете?

— Потеряла где-то серебряный карандашик. Тут его быть не может, — сказала она, когда Карлайл стала неопределенно оглядываться по сторонам. — Ты уходишь?

— Мистер Аллейн хотел, чтобы я к нему заехала.

— Почему? — резко спросила мисс Хендерсон.

— Не знаю. Хенди, это ведь ужасная история, правда? И в довершение всего я, кажется, поссорилась с Фэ.

Свет на первой площадке всегда был довольно странным. Карлайл сказала себе, что холодный отблеск из дальнего окна всегда придает лицам зеленоватый оттенок. Наверное, в этом все дело, потому что ответила мисс Хендерсон совершенно безмятежно и с обычной для нее мягкостью:

— И почему именно сегодня утром вы решили поссориться?

— Наверное, мы обе раздражительны. Я сказала ей, что считала злополучного Риверу ужасно неприятным, а она считает, что я строю глазки мистеру Аллейну. Слишком глупо, чтобы рассказывать.

— Пожалуй, так.

— Мне лучше пойти.

Легко коснувшись ее руки, Карлайл отошла к лестнице. Тут она помедлила, не поворачиваясь к мисс Хендерсон, которая не двинулась с места.

— В чем дело? — спросила мисс Хендерсон. — Ты что-то забыла?

— Нет. Вы ведь знаете, Хенди, верно, про фантастический снаряд, которым, как говорит полиция, его убили? Про трубку от зонтика, в которую вставили вышивальное шильце.

— Да.

— Вы помните… знаю, звучит нелепо… но вы помните, вчера вечером, как раздался тот страшный грохот из бального зала? Все мы — вы и тетя Силь, Фэ и я — были в гостиной, и вы разбирали шкатулку для рукоделия тети Силь, помните?

— Разве?

— Да. И вы подпрыгнули от неожиданности и что-то уронили.

— Правда?

— А Фэ подобрала.

— Разве?

— Это было вышивальное шильце, Хенди?

— Я ничего такого не помню. Совершенно ничего.

— Я не обратила внимания, куда она его положила. Я просто думала, вдруг вы заметили.

— Будь это что-то из шкатулки для рукоделия, полагаю, она положила его на место. Ты не опоздаешь, Карлайл?

— Да, — сказала Карлайл, все еще не поворачиваясь. — Наверное, мне лучше пойти.

Она слышала, как мисс Хендерсон ушла в гостиную. Дверь мягко затворилась, и Карлайл спустилась вниз. В холле дежурил незнакомый мужчина в темном костюме. Увидев ее, он встал.

— Прошу прощения, мисс, но вы мисс Уэйн?

— Да.

— Спасибо, мисс Уэйн.

Он открыл перед дней двойные стеклянные двери, а затем дверь на улицу. Карлайл быстро проскользнула мимо него на солнечный свет. Она совершенно не обратила внимания на мужчину, который отделился от угла дома чуть дальше по Дьюкс-Гейт и, раздраженно глянув на часы, подождал автобуса и поехал с ней до Скотленд-Ярда.

— За всем кварталом, черт побери, наблюдайте, — раздраженно приказал перед отъездом в шесть утра старший инспектор Аллейн. — Мы не знаем, что нам понадобится.

В Ярде Карлайл проследовала за констеблем, который выглядел странно ручным и милым без положенного шлема, по выстеленному линолеумом коридору в кабинет старшего инспектора. Она думала: «Полиция приглашает кого-то прийти и дать показания. Это что-то значит. Предположим, меня подозревают. Предположим, они выискали какую-то мелочь, из-за которой решили, что это сделала я». Ее воображение неслось во весь опор. Что, если, когда она войдет в кабинет, Аллейн скажет: «Боюсь, дело серьезное. Карлайл Лавдей Уэйн, арестую вас по обвинению в убийстве Карлоса Риверы и предупреждаю вас…»? Потом он попросит другого констебля позвонить, чтобы привезли одежду, какая ей может понадобиться. Хенди — наверное, это будет она — упакует чемодан. Возможно, они тайком испытают небольшое облегчение, будут почти приятно встревожены, потому что им больше не придется бояться за самих себя. Возможно, Нед придет ее повидать.

— Сюда, пожалуйста, мисс, — объявил тем временем констебль, положив ладонь на дверную ручку.

Аллейн быстро поднялся из-за стола и направился к ней. «Донельзя педантичный, — подумала она. — У него приятные манеры. Они у него такие и тогда, когда он собирается кого-то арестовать?»

— Мне так жаль, — говорил он тем временем. — Наверное, это для вас такая досадная трата времени.

За спиной у него маячил седой массивный инспектор. Ах да, мистер Фокс. Инспектор Фокс. Он пододвинул ей стул, и она села лицом к Аллейну. «Чтобы свет бил мне в лицо, — подумала она. — На допросах так всегда поступают».

Фокс отошел и устроился за вторым столом. Ей видны были его голова и плечи, но не руки.

— Вы, наверное, думаете, что я просил вас приехать сюда из-за какого-то пустяка, — начал Аллейн, — и мой первый вопрос, без сомнения, покажется вам нелепым чудачеством. Но так или иначе, мне нужен ответ. Вчера вечером вы сказали, что находились с лордом Пастерном, когда он изготавливал холостые патроны и заряжал револьвер.

— Да.

— Хорошо, не случилось ли чего-нибудь, особенно в связи с револьвером, что показалось бы вам комичным?

Карлайл уставилась на него во все глаза.

— Комичным?

— Я же сказал, что вопрос нелепый.

— Если вы про то, что мы только взглянули на револьвер и разразились неконтролируемым хохотом, то простите, нет, такого не было.

— Нет, — повторил он. — Как я и боялся.

— Настроены мы были скорее сентиментально. Револьвер — один из пары, которую подарил дяде Джорджу мой отец, и дядя Джордж мне об этом рассказывал.

— Значит, он был вам знаком?

— Ни в коей мере. Мой отец умер десять лет назад, а при жизни у него не было обыкновения показывать мне свой оружейный склад. Думаю, они с дядей Джорджем оба были меткими стрелками. Дядя Джордж рассказывал, что отцу изготовили револьверы на заказ для стрельбы по мишеням.

— Вы осматривали вчера вечером револьвер? Внимательно?

— Да… потому что… — Тут ее обуяла нервная и беспричинная осторожность, и она помешкала.

— Потому что?..

— На нем были выцарапаны инициалы моего отца. Дядя Джордж велел, чтобы я их поискала.

Повисла долгая пауза.

— Да, понимаю, — сказал Аллейн.

Она поймала себя на том, что крепко стиснула, перекрутила перчатки. Испытав приступ острого раздражения на себя саму, она резким движением их разгладила.

— Один из пары, — повторил Аллейн. — Вы оба осмотрели?..

— Нет. Второй лежал в своей коробке, в ящике на столе. Я только видела его там. Я его заметила, так как ящик стоял почти что у меня под носом, и дядя Джордж все складывал и складывал в него обманки, если они так правильно называются.

— Ах да. Я их там видел.

— Он сделал больше, чем нужно. На случай… — Ее голос пресекся. — На случай если когда-нибудь его попросят повторить выступление.

— Понимаю.

— Это все? — спросила она.

— Очень любезно было с вашей стороны приехать, — с улыбкой ответил Аллейн. — Возможно, нам удастся придумать что-нибудь еще.

— Спасибо, не утруждайтесь.

Улыбка Аллейна стала шире.

«Утром на лестнице Фэ строила ему глазки, — подумала Карлайл. — Она взаправду с ним флиртовала или просто старалась сбить с толку?»

— Дело в стальном острие того эксцентричного снаряда. Болта или стрелки, — сказал Аллейн, и она разом напряглась. — Мы почти уверены, что это острие вышивального шильца из шкатулки для рукоделия в гостиной. Мы нашли выброшенную рукоятку. Вы, случайно, не помните, когда в последний раз видели шильце? Если, конечно, обратили на него внимание?

«Вот оно, — подумала она. — Револьвер — пустяк, отвлекающий маневр. На самом деле он вызвал меня поговорить о шильце», а вслух произнесла:

— Не помню точно, но сомневаюсь, что шкатулка была открыта, когда я заходила в гостиную перед обедом. Во всяком случае, я этого не заметила.

— Помнится, вы говорили, что леди Пастерн показывала вам и Мэнксу свою вышивку гладью. Это ведь было как раз тогда, когда все собрались в гостиной перед обедом? Кстати, рядом со шкатулкой мы нашли вышивку.

«Следовательно, — думала она, — шильце могли взять тетя Силь, или Нед, или я». Она повторила:

— Уверена, что шкатулка была закрыта.

Она старалась не думать дальше одного мгновения, того единственного безопасного мгновения, в которое сразу могла бы сказать правду.

— А после обеда? — небрежно спросил Аллейн.

Она снова мысленно увидела, как маленький блестящий инструмент выпадает из пальцев мисс Хендерсон, когда в бальном зале раздается грохот. Она увидела, как Фелиситэ автоматически нагибается и его подбирает, а секунду спустя разражается слезами и выбегает прочь из комнаты. Она услышала ее громкий голос на площадке: «Мне надо с тобой поговорить», и голос Риверы, произнесший: «Ну разумеется, если хочешь».

— После обеда? — пусто повторила она.

— Вы были тогда в гостиной. Перед тем как пришли мужчины. Возможно, леди Пастерн вынимала рукоделие. Вы в какой-либо момент видели шкатулку открытой или заметили шильце?

Как быстра бывает мысль? Так быстра, как говорят? Было ли ее промедление фатально долгим? Она шевельнулась, уже собираясь открыть рот. И что, если он уже говорил с Фелиситэ про шильце? «На кого я похожа? — панически думала она. — Я уже похожа на лгунью».

— Вспомнили? — спросил он. Выходит, она уже тянула слишком долго.

— Я… кажется, нет. — Ну вот, она это произнесла. Почему-то лгать о воспоминании было не так постыдно, как о самом действии. Если случится что-то дурное, она всегда может потом сказать: «Да, теперь я вспоминаю, но я забыла. В тот момент это не имело для меня значения».

— Вам кажется, что не можете. — Она не нашлась что сказать, но он почти тут же продолжил: — Мисс Уэйн, постарайтесь взглянуть на случившееся непредвзято. Попробуйте сделать вид, будто это история, о которой вы где-то читали и которая лично вас никак не затрагивает. Это непросто, но попробуйте. Теперь предположим, что группа совершенно неизвестных вам людей связана со смертью Риверы, и предположим, что одному из них, мало что знающему о происходящем и неспособному увидеть фактический лес за эмоциональными деревьями, задают вопрос, на который он знает ответ. Возможно, из-за ответа он или она сама попадет под подозрение. Возможно, ей кажется, что подозрения падут на кого-то, кого она любит. Она понятия не имеет, какие могут быть последствия, но отказывается брать на себя ответственность, рассказав правду об одной детали, которая может завершить картину, дополнив истину. По сути, она не хочет говорить правду, если, сделав это, примет на себя хотя бы тень ответственности за то, что к ответу будет привлечен бессердечный убийца. И потому она лжет, лжет в одном этом единственном случае, но вскоре понимает, что на этом все не заканчивается. Ей нужно заставить других людей подтвердить ее ложь. А тогда она обнаруживает, что, по сути, несется вниз с опасного обрыва, потеряв контроль над машиной, объезжая одни препятствия, наталкиваясь на другие, принося непоправимый урон и подводя на грань катастрофы себя и других, возможно, ни в чем не повинных людей. Возможно, вам покажется, что я чрезмерно утрирую, но поверьте, на моих глазах такое случалось достаточно часто.

— Зачем вы все это мне говорите?

— Я вам объясню. Вы только что сказали, что не помните, видели ли вообще шильце перед обедом. Но перед тем, как это заявить, вы помедлили. Ваши руки сжали перчатки и внезапно их перекрутили. Ваши руки двигались неистово, но при этом дрожали; даже после того, как вы замолчали, они продолжали жить собственной жизнью. Ваша левая рука мяла перчатки, а правая довольно бесцельно шарила по вашим лицу и шее. Вы сильно покраснели и напряженно уставились на мою макушку. По сути, вы явили собой ярчайший пример из любого учебника по поведению лгущих свидетелей. Вы оказались вопиющим образчиком неумелого лжеца. А теперь, если все это чушь, можете рассказать адвокату на суде, как я вас запугивал, и он тоже сможет меня мучить, насколько у него хватит умения, когда придет мой черед давать показания. Если подумать хорошенько, он будет весьма неприятен. Однако и прокурор тоже, если вы будете держаться своего провала в памяти.

— Значит, за меня говорят руки? А если я сейчас на них сяду? Вы играете не по правилам.

— Господи Боже, — вскинулся Аллейн, — это не игра. Это убийство.

— Он был омерзителен. Гораздо отвратительнее всех в доме.

— Он мог быть самым мерзким типом во всем христианском мире, но он был убит, и вы даете показания в полиции. Это не угроза, а предупреждение; мы только начали, возможно, нам в руки попадет еще множество улик. После обеда вы были в гостиной не одна.

Она подумала: «Но Хенди ничего не скажет, и тетя Силь тоже. Но в какой-то момент приходил Уильям. Что, если он видел Фэ на площадке? Что, если он заметил у нее в руке шильце?» А потом она вспомнила, как видела Фелиситэ в следующий раз: Фелиситэ была на вершине блаженства, ходила по облакам из-за письма от НФД. Она переоделась в самое роскошное свое платье, и ее глаза сияли. Она уже выбросила из головы Риверу так же легко, как выбрасывала прошлых своих молодых людей. Какая глупость лгать ради Фелиситэ! И в этой сцене с Аллейном было что-то мелочное и тщетное. Она выставляет себя дурой, и ради чего?

Достав из ящика стола конверт, он его открыл и вытряхнул перед ней на стол содержимое. Она увидела маленький блестящий предмет с острым концом.

— Вы его узнаете? — спросил он.

— Это шильце.

— Вы так сказали, потому что мы говорили про шильце. А на самом деле он ничуть на него не похож. Посмотрите еще.

Она наклонилась поближе.

— Надо же, — сказала она, — это… карандаш.

— Вам известно чей?

Она помедлила.

— Думаю, Хенди. Она носит его на цепочке как старомодный амулет. Она всегда его носит. Сегодня утром она искала его на площадке.

— Действительно. Вот ее инициалы. ПКХ. Совсем крошечные. Нужна лупа, чтобы их различить. Как инициалы, которые вы видели на револьвере. Колечко на конце было, вероятно, из мягковатого серебра и разомкнулось под весом карандаша. Я нашел карандаш в шкатулке для рукоделия. Мисс Хендерсон когда-нибудь пользуется шкатулкой леди Пастерн?

Тут хотя бы безопасные воды.

— Да. Она часто ее разбирает для тети Силь. — И тут же Карлайл подумала: «Не умею я это делать. Ну вот, опять проговорилась».

— Она разбирала шкатулку вчера вечером? После обеда?

— Да, — безжизненно ответила Карлайл. — О да. Да.

— Вы заметили, когда именно это было?

— До того как пришли мужчины. Ну… пришел, собственно, только Нед. Дядя Джордж и остальные двое были в бальном зале.

— Лорд Пастерн и Морено в то время находились в бальном зале, а Ривера и Мэнкс в столовой. Согласно расписанию. — Он открыл папку на столе.

— Я знаю только, что Фэ ушла, когда вошел Нед.

— К тому времени она уединилась с Риверой в кабинете. Но вернемся к инциденту в гостиной. Можете описать сцену со шкатулкой? О чем вы тогда говорили?

Фелиситэ защищала Риверу, на нее в который раз нашел обычный ее дух противоречия. Карлайл тогда еще подумала: «Ривера ей надоел, но она не хочет в этом признаваться». А Хенди, слушая, перебирала что-то в шкатулке. В пальцах у Хенди было шильце, с шеи свисал на цепочке карандаш.

— Мы говорили про Риверу. Фелиситэ считала, что с ним обошлись пренебрежительно, и потому сердилась.

— И приблизительно в это время лорд Пастерн произвел в бальном зале выстрел, — пробормотал Аллейн, разворачивая на столе расписание. Он поднял на нее глаза, и Карлайл подумала, что взгляд у него всегда остается прямым и заинтересованным и тем сразу привлекает к себе внимание. — Это вы помните?

— О да.

— Скорее всего он вас напугал?

«Что теперь делают мои руки?» Она снова приложила ладонь к шее.

— Как вы отреагировали на этот звук, он ведь скорее всего произвел адский шум? Что, например, делала мисс Хендерсон? Вы помните?

Ее губы пересохли, раздвинулись. Она снова их сомкнула, сжала как можно крепче.

— Мне думается, вы помните, — подбодрил старший инспектор. — Что она сделала?

— Она выпустила крышку шкатулки, — громко сказала Карлайл. — Возможно, карандаш зацепился, и крышка сорвала его с цепочки.

— В руках у нее что-нибудь было?

— Шильце, — произнесла она, чувствуя, как слова выходят скрежетом.

— Хорошо. А потом?

— Она его уронила.

Вдруг он этим удовлетворится? Шильце упало на ковер. Кто угодно мог его подобрать. Кто угодно, думала она с отчаянием. Возможно, он решит, что это был кто-то из слуг. Или Морри Морено много позднее.

— Мисс Хендерсон его подобрала?

— Нет.

— Кто-нибудь другой подобрал?

Она молчала.

— Вы? Леди Пастерн? Нет. Мисс де Суз?

Она молчала.

— И чуть позднее, всего несколько секунд спустя, она вышла из комнаты. Потому что сразу после хлопка Уильям видел, как она ушла в кабинет с Риверой. Он заметил у нее в руке что-то блестящее.

— Она не отдавала себе в этом отчета. Она подобрала его автоматически. Думаю, она положила его в кабинете и начисто про него забыла.

— Мы нашли там рукоятку слоновой кости, — сказал Аллейн, а Фокс издал довольный горловой клекот.

— Но вы не должны считать, что это имеет значение.

— Уже хорошо, что хотя бы знаем, как и когда шильце попало в кабинет.

— Да, — отозвалась она. — Полагаю, что так. Да.

В дверь постучали. Констебль с непокрытой головой принес конверт и сверток и положил их на стол.

— От капитана Энтуистла, сэр. Вы просили принести их, как только доставят.

Он ушел, не посмотрев на Карлайл.

— Ах да, — сказал Аллейн. — Отчет по револьверу, Фокс. Отлично. Мисс Уэйн, перед тем как вы уйдете, я бы попросил вас осмотреть револьвер. Нужно бы еще раз его опознать.

Она подождала, пока инспектор Фокс выйдет из-за стола и развернет пакет. Там были два отдельных свертка. Она знала, что в меньшем скорее всего орудие убийства, и подумала: а вдруг шильце все еще в засохшей крови Риверы? Открыв сверток побольше, Фокс достал револьвер.

— Посмотрите на него, пожалуйста, — попросил Аллейн. — Можете взять в руки. Мне бы хотелось, чтобы вы официально его опознали.

Карлайл повертела в руках тяжелое оружие. Свет в комнате был ярким. Она наклонила голову и замерла, инспекторы ждали. Потом она ошеломленно подняла взгляд, и Аллейн протянул ей карманную лупу. Последовало долгое молчание.

— Итак, мисс Уэйн?

— Но… Это необычайно. Я не могу его опознать. Тут нет инициалов. Это не тот револьвер.

Глава 10

Револьвер, шильце и его светлость

I

— И каковы теперь ставки на вашего фаворита, Братец Лис? — спросил Аллейн, когда за Карлайл закрылась дверь.

— Надо же, — отозвался Фокс, — вы всегда твердите нам: чем больше в деле об убийстве причуд и странностей, тем меньше проблем оно создает. Еще держитесь своей теории, сэр?

— Очень удивлюсь, если нынешнее станет исключением, но, должен признаться, пока к тому и идет. Но последнее открытие хотя бы бросает еще лучик света на вашего товарища по играм. Помните, как старый хитрец перевернул револьвер, когда мы в первый раз его дали ему посмотреть в «Метрономе»? Помните, как он прищурился через лупу на рукоять? А помните, как я рассказывал, как позволил ему еще раз осмотреть его в кабинете и он зашелся сухим смешком, а когда я спросил, что он ожидал увидеть, имел адскую наглость ответить: «Надувательство»… Да, «надувательство».

— А!

— Он, конечно, с самого начала понял, что это не то оружие, которое он зарядил в кабинете и повез в «Метроном». Да, — добавил Аллейн, когда Фокс открыл было рот, — и не забывайте, что за несколько минут до выстрела он показывал оружие Скелтону. Мисс Уэйн говорила, что он и в инициалы Скелтону ткнул.

— Вот это само по себе подозрительно, — тут же нашелся Фокс. — Зачем трудиться показывать инициалы двум людям. Он чего-то добивался, что-то себе устраивал. Чтобы потом заявить: «Это не та пушка, из которой я стрелял».

— Тогда почему он не сказал этого сразу?

— Бог ведает.

— Если хотите знать мое мнение, он посиживает себе, наблюдая, как мы выставляем себя круглыми идиотами.

Фокс ткнул пальцем в револьвер:

— Если это не изначальное оружие, то где, черт побери, настоящее? А ведь как раз из этого выстрелили снарядом-стрелкой или что там еще, потому что в дуле у него царапины. То есть кто-то заранее зарядил второй револьвер дурацким снарядом и подменил им изначальный. Вот! А в отчете что, мистер Аллейн?

Аллейн читал отчет.

— Энтуистл, — сказал он, — устроил с ним баллистическую оргию. Царапины могли остаться от бриллиантов в застежке зонта. По его мнению, так оно и было. В подтверждение он прилагает микрофотографии. Он выстрелил стрелкой — давайте называть ее так, ладно? — из другого оружия с идентичным диаметром ствола, и оно «отчасти сходно поцарапано», — жутковатая фразочка, а? Он указывает, что волнистые, зазубренные царапины были оставлены стрелкой, когда ее заталкивали в дуло. Когда стрелку вставляли, то прижали большим пальцем, а после, уже внутри дула, застежка распрямилась, тем самым удерживая снаряд на месте. В момент заталкивания стрелку несколько перекосило, и застежка все еще упиралась в ствол, когда из револьвера выстрелили. По мнению нашего эксперта, отметины в револьвере, который ему передали, не заходят так далеко в дуло, как те, которые проделал болт, которым он стрелял из собственного револьвера, но он полагает, что они произведены при одной и той же процедуре и одним и тем же предметом. С расстояния четырех футов снаряд более или менее попадает в цель. С увеличением расстояния налицо «прогрессирующее отклонение», вызванное перекашивающим весом застежки или сопротивлением воздуха. Энтуистл пишет, что он очень озадачен порчей ствола, не похожей на что-либо, что он видел раньше. Он извлек его и отправил на анализ. Аналитики установили, что загрязнение состоит из частиц угля и различных углеводородов, включая разного рода парафины, очевидно, сконденсировавшиеся от испарений.

— Забавно.

— Это все.

— Хорошо, — тяжело процедил Фокс. — Хорошо. Выглядит довольно просто. Стрелка, которой прошили Риверу, действительно была выпущена из этого оружия. Лежащий перед нами пистолет — не тот, который его светлость показывал мисс Уэйн и Сиду Скелтону. Но если оставить в стороне мысль, что кто-то в то же самое время стрелял в Риверу из любого другого оружия, убит покойный был именно этим. Принимаете, сэр?

— Как рабочую гипотезу. С оговорками и памятуя о нашем утреннем разговоре в машине.

— Хорошо. После того как Скелтон осмотрел револьвер с инициалами, у его светлости был шанс подменить револьверы и выстрелить вот из этого? Он мог с самого начала держать его при себе?

— В непосредственном соседстве с дюжиной или около того людей, которые все время толклись рядом? Я бы сказал, определенно нет. И он не знал, что Скелтон попросит посмотреть револьвер. И что он сделал со вторым револьвером потом? Мы ведь его обыскали.

— Выбросил куда-то? Так или иначе, где он?

— Если мы взяли верный след, то где-то в «Метрономе», а «Метроном» мы обыскали. Но продолжайте.

— Так вот, сэр, если револьвер подменил не его светлость, то кто?

— Могла бы его падчерица. Или еще кто-то из их компании. Они, как вы помните, находились рядом с сомбреро. Они вставали потанцевать и расхаживали между столом и краем сцены. В какой-то момент леди Пастерн находилась за столом одна. Я не видел, чтобы она двигалась, но, разумеется, я к ней не присматривался. У всех дам были сравнительно большие вечерние сумочки. Подвох в этой теории, Братец Лис, в том, что они не знали, что окажутся рядом с сомбреро, и скорее всего даже не знали, что он намерен затолкать под него свой треклятый револьвер.

Фокс прикусил короткий седоватый ус и, уперев ладони в колени, словно бы впал в своего рода транс. Потом так же внезапно вышел из него и пробормотал:

— Теперь Скелтон. Сид Скелтон. Мог Сид Скелтон произвести подмену? Вы мне сейчас напомните, что все там за ним наблюдали, но так ли уж пристально? Сид Скелтон.

— Продолжайте, Фокс.

— Сид Скелтон сам по себе, так сказать. Он ушел из комнаты оркестрантов до того, как его светлость вышел на сцену. Что, если он подменил револьвер с инициалами? Что, если он сразу вышел и выбросил оружие в первый же водосток, какой ему попался? Сид знал, что шанс у него будет, верно?

— Как, когда и где он смастерил снаряд из трубки от зонта и шильца и затолкал его в дуло второго револьвера? Откуда он взял, так сказать, амуницию? И как к нему попал револьвер? Он-то на Дьюкс-Гейт не обедал.

— Да, — тяжеловесно согласился Фокс, — закавыка. Интересно, удастся ли вам ее обойти. Ладно, пока оставим Скелтона. Кто еще у нас есть? Морри. С точки зрения подмены Морри как-нибудь вписывается?

— Согласно заявлениям обоих, он не оказывался рядом с Пастерном с того момента, когда Скелтон осматривал револьвер, до того момента, когда Ривера был убит. Они были наедине в комнате оркестрантов, перед тем как Морри вышел на сцену, но Пастерн с обычным его страстным старанием обелить других утверждает, что Морри к нему не подходил. А ведь пистолет был у Пастерна в кармане.

Фокс вернулся к своему трансу.

— Думаю, — сказал Аллейн, — это будет одно из тех дел, где, когда мы устраним невозможное, останется только невероятное, которое придется принять faute de mieux263, если можно так выразиться. И пока, Фокс, я считаю, что то самое невероятное мы пока не нашли. По крайней мере у него есть то достоинство, что оно объяснит все чудачества и странности.

— Боюсь, если ответ окажется таков, нам никогда не завершить расследование.

— И тем более мы его не завершим, если арестуем его светлость по обвинению, основанному на том, что он подменил этот револьвер другим, который зарядил и из которого, как утверждает, стрелял. Защита выставит Скелтона и будет клясться и божиться, что он осматривал оружие по собственной просьбе и видел инициалы и что это не то оружие. Адвокат будет упирать на то, что через три минуты лорд Пастерн вышел на сцену.

Фокс тихонько рыкнул себе под нос, потом у него вырвалось:

— Мы называем эту чертову штуковину стрелкой. Будь проклят, если скоро не начнем называть ее гвоздем в наш гроб. Будь я проклят… а ведь у меня, кажется, появляется сомнение… А действительно ли этой штуковиной выстрелили? Вдруг ее бросили с близкого расстояния? В конце-то концов, тут нет ничего невозможного.

— И кто это сделал? Морри?

— Нет, — протянул Фокс. — Нет. Не Морри. Его светлость заранее обелил Морри, обыскав его. Вы могли бы поклясться, что Морри после выхода на сцену ничего ниоткуда не подбирал?

— Думаю, да. Он быстро вышел через открытую дверь и прошел по проходу между музыкантами. Он стоял в свете прожектора в добрых шести или более того футов от любого столика или подставки и дирижировал, точно огромная подергивающаяся медуза. Согласно показаниям, он ничего не мог бы взять после того, как Пастерн его обыскал, и в любом случае я готов поклясться, что он не подносил рук к карманам, и что до того момента, как Ривера упал, он дирижировал обеими руками, и что ничего в его экстраординарной клоунаде на метание дротика не походило. Сама клоунада меня, пожалуй, даже увлекла. И если вам надо больше, братец Фокс, Ривера, когда начал падать, стоял спиной к Морри.

— Хорошо. Тогда его светлость. Его светлость находился лицом к Ривере. Близко к нему. Черт побери. Если только он не владеет одинаково хорошо обеими руками, как он мог за долю секунды и выстрелить, и бросить стрелку? Опять мы зашли в тупик. Кто еще?

— Как вам леди Пастерн на роль метательницы?

Фокс хмыкнул.

— Тот был бы денек, сэр. Но как насчет мистера Мэнкса? Для Мэнкса у нас имеется мотив. У Риверы были доказательства, что Мэнкс пописывал душещипательную галиматью для «Гармонии». Мэнкс не хочет, чтобы это стало известно. Шантаж — веский мотив, — без особой убежденности добавил он.

— Друг мой Фокс, — сказал Аллейн, — положим конец пустым спекуляциям. Могу я напомнить, что до момента своего падения Ривера извлекал адские звуки из своего аккордеона?

После долгой паузы Фокс сказал:

— А знаете, мне это дело даже нравится. В нем что-то есть. Да. А могу я напомнить вам, сэр, что ему не полагалось упасть? Никто не думал, что он упадет. Следовательно, он упал потому, что перед тем, как он упал, кто-то воткнул ему в сердце маленькое стальное приспособление для вышивания, вставленное в трубку зонта. И куда, простите такой вопрос, мистер Аллейн, нам от этого деваться?

— Думаю, — весело отозвался Аллейн, — вам надо распорядиться, чтобы заново искали пропавшее оружие, а я, пожалуй, нанесу визит мисс Петронелле Ксантиппе Хендерсон. — Встав, он потянулся за шляпой. — Более того, я полагаю, — добавил он, — что в этом деле мы сами не раз выставили себя парой круглых идиотов.

— В связи со стрелкой? — вскинулся Фокс. — Или с револьвером?

— В связи с «Гармонией». Обмозгуйте это, пока я буду навещать мисс Хендерсон, потом расскажите, к каким выводам пришли.

Пять минут спустя он ушел, оставив Фокса погруженным в сосредоточенный транс.

II

Мисс Хендерсон приняла его в своей комнате, наделенной не вполне приятной атмосферой отстраненности, характерной, кажется, для всех гостиных, раз и навсегда отведенных для одиноких женщин в чужих домах. Комнату украшало несколько фотографий: Фелиситэ ребенком, Фелиситэ школьница и Фелиситэ в платье к первому балу; имелся также один внушающий страх портрет леди Пастерн и еще один, как будто бы увеличенный с фотокарточки, лорда Пастерна в охотничьих бриджах и сапогах, с ружьем под мышкой и спаниелем у ног и с вызовом на физиономии. Над столом висел групповой снимок выпускниц, облаченных по моде двадцатых годов. На заднем плане маячил угол Леди-Маргарет-Холла.264

Сама мисс Хендерсон была одета в скрупулезно опрятный темный костюм, смутно напоминающий униформу или рясу. Аллейна она встретила с полнейшим самообладанием. Он посмотрел на ее волосы, седоватые, уложенные в неброско модную прическу, на ее глаза, очень светлые, и губы, неожиданно полные.

— Добрый день, мисс Хендерсон, — поздоровался он. — Я подумал, не сможете ли вы пролить свет на это весьма запутанное дело.

— Боюсь, это маловероятно, — безмятежно ответила она.

— Никогда нельзя знать наперед. Есть по меньшей мере один момент, где вы, надеюсь, сумеете нам помочь. Вы присутствовали на приеме прошлым вечером в этом доме и до, и после обеда, и вы находились в гостиной, когда лорд Пастерн при помощи всех затронутых лиц вырабатывал и записывал расписание, которое затем передал мне.

— Да, — согласилась она, оставив его дожидаться одну-две секунды.

— Исходя из ваших личных наблюдений и воспоминаний записанные им передвижения верны?

— О да, — тут же ответила она. — Думаю, да. Но конечно, они не так уж полны… то есть мои воспоминания. В гостиную я спустилась перед обедом последней, а после обеда первой ушла.

— Но, согласно расписанию, не самой первой?

Она сдвинула брови, словно ее смутил даже намек на неточность.

— Нет? — переспросила она.

— Согласно расписанию, мисс де Суз вышла из гостиной за секунду или две до вас.

— Как глупо с моей стороны. Фелиситэ действительно вышла первой, но я почти сразу последовала за ней. Я на мгновение забыла.

— Вы все с этим согласились вчера вечером, когда лорд Пастерн составлял расписание?

— Да. Конечно.

— Вы помните, что как раз перед этим из бального зала раздался ужасный грохот? Он вас напугал, и вы уронили на ковер шильце. В тот момент вы разбирали рукодельную шкатулку леди Пастерн. Вы помните?

Сначала ему показалось, что из макияжа на ней только немного пудры, но сейчас он понял, что слабое тепло на ее скулах искусственного происхождения. Краска проступила, когда кожа под ней и вокруг нее выбелилась, но голос остался совершенно ровным и внятным.

— Несомненно, это был пугающий шум, — сказала она.

— И вы помните, что мисс де Суз подобрала шильце? Полагаю, она намеревалась вернуть его вам или в саму шкатулку, но в тот момент была сильно расстроена. Она ведь была рассержена, верно, тем — как она считала — недостаточно сердечным приемом, какой был оказан ее жениху?

— Он не был ее женихом. Они не были помолвлены.

— Неофициально. Знаю.

— И неофициально тоже не были. Помолвки не существовало.

— Понимаю. В любом случае вы помните, что она не вернула шильце на место, а еще держала в руке, когда мгновение спустя вышла из комнаты?

— Боюсь, я не обратила внимания.

— Что вы делали?

— Делала?

— В тот момент? Вы разбирали шкатулку. Там все было в чудесном порядке, когда мы открыли ее утром. Она стояла у вас на коленях? Столик был далековато от вашего стула, как мне кажется.

— Значит, — произнесла она с первым намеком на раздражение, — шкатулка стояла у меня на коленях.

— Так вот, значит, как миниатюрный серебряный карандаш, который вы носите на цепочке, оказался в шкатулке?

Ее руки поднялись к переду платья, затеребили ткань.

— Да, наверное, так. Да. Тогда я не поняла… Так он был в шкатулке?

— Возможно, вы выпустили из рук крышку, а она зацепила карандаш и сорвала его с цепочки?

— Да, — повторила она. — Да. Наверное, так. Да, я помню, что так сделала.

— Тогда почему вы искали его сегодня утром на площадке лестницы?

— Я забыла, что он зацепился за шкатулку, — поспешно сказала она.

— Не слишком-то надежная память, — пробормотал Аллейн.

— Вы просите меня вспоминать самые мелкие пустяки. А пустяки никого сейчас в этом доме не заботят.

— Вот как? Тогда я предположил бы, что вы искали на площадке не вашу побрякушку, которая, как вы говорите, тривиальный пустяк, а кое-что, чего, вы знали, не могло находиться в шкатулке, потому что вы видели, как мисс де Суз унесла это с собой, в ярости покинув гостиную. Вышивальное шильце.

— Но, инспектор Аллейн, я же вам сказала, что ничего подобного не заметила.

— Тогда что же вы искали?

— Вам ведь, по всей очевидности, сообщили. Мой карандаш.

— Тривиальный пустяк, но ваш личный. Вот он.

Раскрыв ладонь, он показал ей карандаш. Она не шевельнулась, и он уронил его ей на колени.

— А вы показались мне, — заметил он небрежно, — наблюдательной женщиной.

— Если это комплимент, то спасибо.

— Вы видели мисс де Суз снова, после того как она вышла из гостиной с шильцем в руке и после того как она поссорилась с Риверой, когда они были наедине в кабинете?

— Почему вы говорите, что они поссорились?

— Сведения из весьма достоверного источника.

— Карлайл? — спросила она резко.

— Нет. Но если вы подвергаете полицейского перекрестному допросу, сами знаете, он мало что вам расскажет.

— Наверное, кто-то из слуг, — сделала вывод она, отмахиваясь и от вывода, и от самого инспектора без нажима. Он снова спросил ее, видела ли она Фелиситэ, и, понаблюдав за ним минуту, она ответила, что да.

Фелиситэ пришла к ней в комнату и была в самом счастливом расположении духа.

— Возбуждена? — предположил он, и она ответила, что Фелиситэ была приятно возбуждена. Она радовалась предстоящему вечеру в клубе со своим кузеном Эдвардом Мэнксом, к которому была сердечно привязана, и полна ожиданий, каким будет представление в «Метрономе».

— После этого разговора вы пошли в комнату леди Пастерн, так? У леди Пастерн была ее горничная. Горничную отослали, но прежде она успела услышать, что мисс де Суз очень возбуждена и что вы хотели бы переговорить об этом с ее матерью.

— Опять. Слуги!

— Любой, кто готов говорить правду, — отозвался Аллейн. — Было совершено убийство.

— Я не говорила ничего, кроме правды. — Губы у нее дрожали, и она крепко их сжала.

— Хорошо. Тогда давайте продолжим?

— Мне решительно нечего вам сказать. Совершенно нечего.

— Но по крайней мере вы можете рассказать мне про семью. Вы же понимаете, что в настоящий момент моя задача заключается не столько в том, чтобы найти виновного, сколько в том, чтобы очистить от подозрений тех, кто, возможно, был связан с Риверой, но не имеет отношения к его убийству. А это касается ряда членов данного семейства. Меня интересуют взаимоотношения в доме, как частного, так и общего порядка. Ведь вы в вашем положении…

— В моем положении! — шепнула она с подавленным презрением и почти беззвучно добавила: — Что вы можете знать о моем положении?

— Я слышал, вас прозвали контролером дома, — любезно отозвался Аллейн и, не услышав ответа, продолжил: — Как бы то ни было, оно многолетнее и во многих смыслах доверительное. Для мисс де Суз, например, вы доверенное лицо. Вы ведь, по сути, ее воспитали, верно?

— Почему вы все время спрашиваете про Фелиситэ? К Фелиситэ это не имеет никакого отношения! — Встав, она повернулась к нему спиной и начала переставлять безделушки на каминной полке. Он видел, как ее ухоженная и очень белая рука оперлась о край полки. — Боюсь, я не слишком хорошо себя повела, верно? — пробормотала она. — Но вашу настойчивость я нахожу докучной.

— Потому что в настоящий момент ее предмет мисс де Суз и шильце?

— Разумеется, мне не по себе. Тревожно думать, что она хотя бы в какой-то мере замешана. — Опершись локтем о полку, она опустила голову на руку. С того места, где он стоял позади нее, Аллейну она показалась женщиной, которая остановилась передохнуть и погрузилась в праздные размышления. Ее голос доносился приглушенно из-за ссутуленных плеч, словно она прижимала ко рту ладонь. — Наверное, она просто оставила его в кабинете. Она даже не обратила внимания, что держит его в руке. Когда она поднялась ко мне, его при ней не было. Оно не имело для нее решительно никакого значения. — Она повернулась к нему лицом. — Я кое-что вам расскажу. Я не хочу рассказывать. Я приняла решение, что не желаю принимать участия в этой истории. Мне она отвратительна. Но теперь я понимаю, что должна вам рассказать.

— Верно.

— Дело вот в чем. Вчера вечером перед обедом и во время него мне представилась возможность наблюдать за этими… за двумя мужчинами.

— За Риверой и Морено?

— Да. Это были экстраординарные особы, и, полагаю, в какой-то мере я была заинтересована.

— Разумеется. Во всяком случае, Риверой.

— Не знаю, какие пересуды слуг вы слушали, инспектор Аллейн.

— Мисс Хендерсон, я достаточно услышал от самой мисс де Суз, чтобы понять, что между ними существовало своего рода соглашение.

— Я наблюдала за этими двумя мужчинами, — сказала она, словно он и не открывал рта, — и сразу поняла, что между ними существует неприязнь. Они смотрели друг на друга… не могу это описать — враждебно. Разумеется, оба они были невероятно вульгарными и грубыми. Они едва обращались друг к другу, но за обедом я снова и снова замечала как один, дирижер, злобно смотрел на второго. Он много говорил с Фелиситэ и лордом Пастерном, но слушал…

— Риверу? — подстегнул Аллейн.

Она словно бы не могла заставить себя произнести ненавистную фамилию.

— Да. Он слушал его так, словно возмущался каждым его словом. От любого из нас это было бы вполне естественно.

— Ривера был настолько оскорбителен?

Ее лицо фанатично вспыхнуло: наконец появилось что-то, о чем она была готова говорить.

— Оскорбителен? Да он был… просто за гранью приличия. Он сидел рядом с Карлайл, и даже она была смущена. По всей видимости, она его привлекала. Это было совершенно отвратительно.

Аллейн подумал с неприязнью: «И что еще за этим стоит? Обида? Что Карлайл, а не Фелиситэ очаровала мерзкого Риверу? Праведное возмущение? Или что-то более серьезное?»

Она подняла голову. Ее локоть все так же опирался на каминную полку, но руку она теперь протянула к фотографии Фелиситэ в бальном платье. Чуть сместившись, он увидел, что ее взгляд и впрямь прикован к фотографии. Глаза Фелиситэ под украшением из перьев в прическе смотрели с остекленелым отвращением (что многое говорит о непреднамеренном влиянии мистера Джона Гилгуда265), характерным для гламурных фотоснимков. Мисс Хендерсон заговорила снова и теперь обращалась словно бы к фотографии:

— Разумеется, Фелиситэ решительно не было до этого дела. Для нее это ничего не значило. Разве что, несомненно, облегчение. Что угодно, лишь бы не выносить его гнусные ухаживания. Но мне было очевидно, что он и другой тип поссорились. Это было совершенно ясно.

— Но если они едва разговаривали, то…

— Я же вам сказала. Все дело в том, как другой, Морено, на него смотрел. Он неотрывно за ним наблюдал.

Аллейн теперь встал прямо перед ней. Они напоминали двух персонажей с гравюры в жанре «разговор у каминной полки».

— Кто были ваши соседи за столом, мисс Хендерсон?

— Я сидела рядом с лордом Пастерном. Слева от него.

— А слева от вас?

— Мистер Морено.

— О чем он с вами разговаривал?

Ее губы дернулись, искривились.

— Не помню, чтобы он вообще ко мне обращался, — сказала она. — Очевидно, он догадался, что я лицо незначительное. Он посвятил себя Фелиситэ, которая сидела по другую сторону от него. Мной он пренебрег.

Ее голос стих практически еще до того, как она произнесла последнее слово, словно бы слишком поздно она решила осечься.

— Если он сидел рядом с вами и вами пренебрег, — поинтересовался Аллейн, — как вышло, что вы смогли заметить его неприязненный взгляд?

Фотография Фелиситэ с грохотом упала в камин. Вскрикнув, мисс Хендерсон опустилась на колени.

— Какая я неловкая, — прошептала она.

— Позвольте я. Вы можете порезать пальцы.

— Нет, — резко ответила она. — Не прикасайтесь.

Она начала вынимать осколки стекла из рамки и бросать их в камин.

— На стене столовой висит зеркало, — объяснила она. — Я в нем его видела. — И тем же пустым голосом, утратившим всяческую настоятельность, повторила: — Я неотрывно за ним следила.

— Да, — подтвердил Аллейн, — я помню зеркало. Ваше объяснение принято.

— Вот как? Благодарю, — отозвалась она иронично.

— Один, последний вопрос. Вы в какое-либо время после обеда заходили в бальный зал?

Настороженно глядя на него, она, помолчав, сказала:

— Думаю, да. Да. Я заходила.

— Когда?

— Фелиситэ потеряла портсигар. Это было, когда леди переодевались, и она крикнула из своей комнаты. После полудня она была в бальном зале и теперь решила, что, наверное, оставила его там.

— Это действительно было так?

— Да. Портсигар лежал на рояле. Под нотными листами.

— Что еще было на рояле?

— Несколько зонтов от солнца.

— Еще что-нибудь?

— Нет. Ничего.

— А на стульях или на полу?

— Ничего.

— Вы уверены?

— Совершенно уверена, — сказала она и со звоном уронила осколок стекла в камин.

— Хорошо, если я не могу вам помочь, мне, вероятно, следует откланяться.

Мисс Хендерсон поглощенно изучала фотографию. Она всматривалась в нее, точно удостоверяясь, что на изображении Фелиситэ не осталось ни изъянов, ни царапин.

— Прекрасно, — сказала она и встала, прижимая фотографию лицом к плоской груди. — Прошу прощения, что не сказала вам ничего, что вам хотелось бы услышать. Правда редко бывает тем, что на самом деле хочешь услышать, верно? Но возможно, вы считаете, что я не сказала вам правды.

— Я считаю, что я ближе к ней, чем был до того, как навестил вас.

Он оставил ее прижимать к груди разбитую фотографию в рамке. На площадке он встретил Гортанз. Ее светлость, по словам Гортанз, наградившей его заговорщицкой улыбкой, желала бы, чтобы он заглянул к ней перед уходом. Она в своем будуаре.

III

Будуар оказался небольшой, изящно обставленной комнатой на том же этаже. Когда он вошел, леди Пастерн поднялась от письменного стола, очаровательной ампирной вещицы. Она была туго затянута в утреннее платье. Волосы лежали в прическе прямо-таки несгибаемо, руки украшали кольца. Тонкий слой макияжа незаметно сглаживал складки и тени лица. Выглядела она жутковато, но в полной боевой готовности.

— Как мило с вашей стороны уделить мне минутку, — сказала она, протягивая ему руку.

Это было неожиданно. Очевидно, она полагала, что перемена в ее манере нуждается в объяснении, и без околичностей его предоставила:

— Вчера вечером я не осознала, — сказала она лаконично, — что вы, верно, младший сын старого друга моего отца. Вы ведь сын сэра Джорджа Аллейна, так?

Аллейн поклонился. Беседа, подумал он, ожидается утомительная.

— Ваш отец, — продолжила она, — был частым гостем в доме моих родителей на Фобур-Сен-Жермен. — Ее голос стих, а налицо нашло чрезвычайно престранное выражение. Аллейн не сумел его интерпретировать.

— В чем дело, леди Пастерн? — спросил он.

— Пустяки. На мгновение мне вспомнился один прошлый разговор. Итак, речь была о вашем отце. Помню, он и ваша матушка привезли с собой на один прием двух мальчиков. Вероятно, вы забыли этот визит.

— Вы очень добры, что запомнили.

— Если память мне не изменяет, вам прочили дипломатическую карьеру.

— Боюсь, я был совершенно к ней непригоден.

— Разумеется, — сказала она с оттенком скрипучей любезности, — после первой великой войны молодые люди стали находить свое призвание в нетрадиционных областях. Такие перемены нужно понимать и принимать, верно?

— Поскольку я здесь как полицейский, — вежливо ответил Аллейн, — то очень на это надеюсь.

Леди Пастерн рассматривала его без тени сдержанности, что часто характеризует лиц королевской крови. Аллейну пришло в голову, что и из нее самой вышел бы неплохой офицер полиции — особенно по части устрашения.

— Для меня большое облегчение, — объявила она, помолчав, — что мы в ваших руках. Вам будут понятны мои затруднения. Это очень многое меняет.

Аллейну была весьма знакома, но тем не менее неприятна такая точка зрения. Однако он счел за лучшее промолчать, а леди Пастерн, выпятив бюст и расправив плечи, продолжила:

— Мне незачем напоминать вам о чудачествах моего мужа. Они общеизвестны. Вы сами видите, на что он способен. Могу только заверить вас, что пусть он и бывает глуп, но совершенно не способен на преступление в том смысле этого слова, в каком оно понимается в избранной вами профессии. Одним словом, он не потенциальный убийца. Или, — добавила она, словно подумав, — фактический. В этом вы можете быть уверены. — Она посмотрела на Аллейна приветливо.

«Она явно была брюнеткой, — подумал тот. — Волосы у нее с соболиным отливом. А вот кожа желтоватая и с возрастом стала землистой. Наверное, она прибегает к какому-то средству, чтобы забелить темноту над верхней губой. Странно, что у нее такие светлые глаза».

— Не могу вас винить, — произнесла она, прерывая затянувшееся молчание, — если вы подозреваете моего мужа. Он сам сделал все, чтобы навлечь на себя подозрение. В данном случае, однако, я, к полному моему удовлетворению, убеждена в его невиновности.

— Мы были бы рады получить доказательства этой невиновности, — сказал Аллейн.

Леди Пастерн сомкнула одну ладонь на другой.

— Как правило, — сказала она, — его мотивы мне вполне очевидны. Целиком и полностью очевидны. Однако в данном случае я в некотором затруднении. Мне очевидно, что он затеял какую-то махинацию. Но какую? Да, я признаюсь, что я в затруднении. Я просто предостерегаю вас, мистер Аллейн. Подозревать моего мужа в подобном преступлении — значит призывать на свою голову множество неловкостей. Вы пойдете на поводу у его неутолимой жажды самодраматизации. Он готовит развязку.

Аллейн быстро принял решение.

— Возможно, — сказал он, — тут мы его опередили.

— Вот как? — быстро спросила она. — Приятно слышать.

— По всей очевидности, револьвер, представленный вчера вечером, не был тем, который лорд Пастерн зарядил и принес на сцену. Полагаю, ему это известно. По всей очевидности, он забавляется, это утаивая.

— О! — с бесконечным удовлетворением выдохнула она. — Так я и думала. Он забавляется. Великолепно. И его невиновность установлена без тени сомнения?

— Если представленный револьвер, — сказал, тщательно подбирая слова, Аллейн, — тот самый, из которого он стрелял, а в пользу этого свидетельствуют царапины в дуле, то очень крепкое дело можно выстроить на основе подмены.

— Боюсь, я не понимаю. Крепкое дело? На основе подмены?

— В том смысле, что револьвер лорда Пастерна был заменен другим, в который заложили снаряд, убивший Риверу. Иными словами, лорд Пастерн стрелял, не ведая о подмене.

Ее светлость имела привычку стоять или сидеть без движения, но теперь ее неподвижность проявилась со всей силой, так, словно до сего момента она беспокойно расхаживала. Морщинистые веки опустились на глаза, как ставни. Она как будто смотрела на руки.

— Естественно, — сказала она, — я не делаю попытки понять эти, без сомнения, запутанные затруднения. С меня достаточно того, что невиновность моего мужа доказана, как бы мало он ни заслуживал снисхождения.

— Тем не менее, — продолжал Аллейн, — необходимо отыскать виновного. — А про себя подумал: «Будь я проклят, если сам не начал говорить фразами из учебника французского!»

— Без сомнения, — отозвалась она.

— А виновного, как мне представляется очевидным, следует искать среди лиц, обедавших тут вчера вечером.

Теперь леди Пастерн закрыла глаза совершенно.

— Крайне прискорбная вероятность, — шепнула она.

«Руки, — подумал Аллейн. — Руки Карлайл Уэйн трогали шею. Мисс Хендерсон смахнула с каминной полки фотографию. Руки леди Пастерн сжимают друг друга как тиски. Следи за руками».

— Более того, — продолжил он вслух, — если теория подмены верна, временной промежуток значительно сокращается. Как вы помните, лорд Пастерн положил свой револьвер под сомбреро на краю сцены.

— Я подчеркнуто не обращала на него внимания, — тут же заявила его супруга. — Все происходящее я нашла делом исключительно дурного вкуса. Я не обращала внимания, а потому действительно не помню.

— Однако он поступил именно так. А подмену мог совершить только тот, кто находился рядом с сомбреро.

— Не сомневаюсь, что вы допросите официантов. Тот музыкант был как раз из тех, что отравляет жизнь слугам.

«Боже ты мой, — подумал Аллейн, — тут вы почти мне ровня, старушка!» — но вслух сказал:

— Следует помнить, что подмененное оружие было заряжено самодельным снарядом и холостыми патронами. Снаряд был изготовлен из трубки от вашего зонта, в которую вставили шильце из вашей шкатулки для рукоделия.

Он помолчал. Ее пальцы сплелись еще теснее, но она не шевельнулась и не заговорила.

— И холостые патроны, — добавил он, — скорее всего были изготовлены лордом Пастерном и оставлены в его кабинете. Полагаю, официанты исключаются.

Ее губы раздвинулись и сомкнулись снова.

— А я, полагаю, глупа? — сказала она наконец. — Мне представляется, что эта теория подмены может охватывать более широкий круг лиц. Почему подмена оружия не могла быть произведена до появления моего мужа? Он вышел на сцену позже остальных. Как, например, и мистер Морено. Так, кажется, звали дирижера.

— Лорд Пастерн утверждает, что ни Морено, ни кто-либо другой не имел шанса заполучить его револьвер, который, по его словам, он держал в кармане брюк, а после положил под сомбреро. Меня убедили, что подмена была произведена после того, как лорд Пастерн вышел на сцену из комнаты оркестрантов. И очевидно, что подмененный револьвер был заранее приготовлен кем-то, кто имел доступ к вашему зонту от солнца…

— В ресторане, — быстро прервала она. — До выступления. Зонты скорее всего были доступны всем оркестрантам.

— …а также доступ в кабинет этого дома.

— Почему?

— Чтобы получить шильце, которое туда отнесли.

Она резко втянула воздух.

— Это может быть совершенно другое шильце.

— Тогда почему именно это исчезло из кабинета? Ваша дочь вынесла его из гостиной, когда ушла для разговора в кабинете с Риверой. Вы это помните?

Он мог бы поклясться, что помнит, хотя бы по тому, что она сохранила полное спокойствие. Леди Пастерн не сумела сдержаться и не вздрогнуть от изумления или расстройства, вызванных этим заявлением, что непременно произошло бы, не будь она к нему готова.

— Ничего подобного не припоминаю.

— Тем не менее это имело место, — не отступал Аллейн, — и, судя по всему, стальное острие было извлечено в кабинете, поскольку именно там мы нашли рукоятку из слоновой кости.

Секунду она сидела неподвижно, потом вздернула подбородок и посмотрела прямо на него.

— С величайшей неохотой напоминаю вам о присутствии вчера вечером в этом доме мистера Морено. Я полагаю, после обеда он находился в кабинете с моим мужем. У него была возможность не раз туда вернуться.

— Согласно расписанию лорда Пастерна, с верностью которого вы все согласились, у него было время приблизительно с без четверти десять до половины одиннадцатого, когда, за исключением Риверы и мистера Эдварда Мэнкса, остальные готовились к выходу наверху. Насколько мне помнится, мистер Мэнкс сказал, что в этот период находился в гостиной. Кстати, незадолго до того он ударил Риверу в ухо.

— О! — вырвалось у леди Пастерн негромкое восклицание. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы усвоить эту информацию, и Аллейну подумалось, что она очень ею довольна. Вслух же она произнесла только: — Милый Эдвард так импульсивен.

— Полагаю, он был вне себя, поскольку Ривера имел наглость поцеловать мисс Уэйн.

Аллейн многое бы отдал, чтобы увидеть мысли леди Пастерн в рамочке над ее головой — подобно подписям на рисунках Трой — или услышать их через спектральные наушники. Значит, тут целых четыре составляющих? Желание, чтобы Мэнкс заботился только о Фелиситэ? Удовлетворение, что Мэнкс поколотил Риверу? Обида, что причиной была не Фелиситэ, а Карлайл? И страх… Страх перед тем, что Мэнкс замешан много серьезнее… Или какой-то еще более глубокий страх?

— К сожалению, — сказала она вслух, — он был совершенно невозможной личностью. Уверена, это пустячное происшествие. Милый Эдвард.

— Вы когда-нибудь читали журнал под названием «Гармония»? — внезапно спросил Аллейн и был ошарашен ее реакцией. Ее глаза расширились. Она посмотрела на него так, словно он произнес нечто крайне неприличное.

— Никогда! — почти выкрикнула она. — Определенно нет. Никогда.

— В доме есть один номер. Я думал, возможно…

— Пусть слуги его унесут. Полагаю, они как раз такое читают.

— Номер я видел в кабинете. Там имеется колонка ответов на письма в редакцию, которую ведет некто, называющий себя НФД.

— Я его не видела. Подобные журналы меня не интересуют.

— Тогда, наверное, нет смысла спрашивать, не подозревали ли вы, что НФД — это Эдвард Мэнкс?

Для леди Пастерн немыслимо было вскочить на ноги: один только корсет воспрепятствовал бы подобному упражнению. Но со внушительной энергией и сравнительной быстротой она приобрела стоячее положение, и старший инспектор с изумлением увидел, как ее грудь вздымается, а лицо и шея приобрели цвет вульгарного кирпича.

— Impossible!266 — задыхаясь, выкрикнула она. — Никогда! Я никогда в это не поверю. Невыносимое предположение!

— Я не вполне понимаю… — начал Аллейн, но она его перекричала:

— Возмутительно! Он решительно не способен… — Она обрушила на него град французских эпитетов. — Я не могу обсуждать подобные фантазии. Невероятно! Чудовищно! Клевета! Клевета худшего пошиба! Никогда!

— Но почему вы так говорите? Исходя из литературного стиля?

Рот леди Пастерн открылся и закрылся снова. Она уставилась на него в полной ярости.

— Можно выразиться и так, — выдавила она наконец. — Можно выразиться и так. Определенно. Исходя из стиля.

— Однако вы никогда журнал не читали?

— Очевидно, это вульгарное издание. Я видела обложку.

— Позвольте, — предложил Аллейн, — я вам расскажу, как возникла такая теория. Мне бы очень хотелось, чтобы вы поняли, что основывается она на фактах. Может быть, сядем?

Леди Пастерн резко села.

Он увидел — и был сбит с толку увиденным, — что она дрожит. Он рассказал про полученное Фелиситэ письмо и показал ей копию, которую напечатал сам. Он напомнил ей про белый цветок в петлице Мэнкса и про то, как переменилась сама Фелиситэ, его увидев. Он объяснил, что Фелиситэ считала, что НФД и Мэнкс одно и то же лицо, и сама в этом призналась. Он сказал, что они обнаружили черновики статей, которые после появлялись на странице НФД, и что эти черновики были отпечатаны на машинке в кабинете. Он напомнил, что Мэнкс три недели жил на Дьюкс-Гейт. Но протяжении всего рассказа она сидела с прямой спиной, поджав губы, и — необъяснимо — буравила взглядом верхний правый ящик письменного стола. Каким-то непостижимым образом он наносил ей один коварный удар за другим, но продолжал, пока не дошел до конца.

— Поэтому вам следует признать, что по меньшей мере такая возможность существует.

— Вы его спрашивали? — слабым голосом спросила она. — Что он говорит?

— Еще нет, но спрошу. Конечно, сам вопрос, является ли он НФД, может оказаться несущественным для нашего расследования.

— Несущественным! — воскликнула она, точно предполагать такое было чистейшим безумием. Ее взгляд снова остановился на столе. Она контролировала каждую мышцу своего лица, но на глазах у нее выступили и вдруг потекли по щекам слезы.

— Мне очень жаль, — сказал Аллейн, — что я вас расстроил.

— Это меня расстраивает, так как я нахожу, что это похоже на правду. Я в некоторой растерянности. Если нет ничего больше…

Он тут же встал.

— Ничего больше. До свидания, леди Пастерн.

Но она окликнула его, не успел он еще дойти до двери.

— Минутку.

— Да?

— Позвольте заверить вас, мистер Аллейн, — сказала она, прижимая к щеке платок, — что мое неразумное поведение не имеет решительно никакого значения. Тут затронуты личные дела. Рассказанное вами не имеет совершенно никакого отношения к вашему расследованию. По сути, оно вообще не имеет значения. — Она набрала в грудь побольше воздуху, но получился то ли вздох, то ли всхлип. — Что до личности того, кто совершил это возмутительное и противозаконное деяние, я имею в виду убийство, а не написание статей, то, уверена, это был человек одного разбора с убитым. Да, определенно, — добавила она почти твердо и с большим пылом. — Одного разбора. Будьте в этом уверены.

И, поняв, что его больше не задерживают, Аллейн ушел.

IV

Спустившись на площадку второго этажа, Аллейн с удивлением услышал звуки рояля, доносившиеся из бального зала. Играли довольно неловко, и по звучанию выходило так, будто быстрая джазовая мелодия приобрела вдруг похоронный настрой. На площадке дежурил сержант Джимсон. Аллейн дернул головой в сторону дверей в бальный зал, которые стояли приотворенные.

— Кто играет? — спросил он. — Лорд Пастерн? Кто, дьявол его побери, открыл ту комнату?

С видом смущенным и шокированным Джимсон доложил, что ему кажется, это лорд Пастерн. Вид у него был настолько странный, что Аллейн молча прошел мимо него и толкнул двойные двери.

Как выяснилось, за роялем с очками на носу сидел инспектор Фокс. Напряженно подавшись вперед, он сосредоточенно считывал рукописные ноты. Лицом к нему по другую сторону рояля стоял лорд Пастерн, который, когда Аллейн вошел, сердито, но ритмично ударял по крышке и кричал:

— Нет, нет, мой милый дуралей, совсем не так. Ней-я-йо. Бу-бу-бу. Еще раз. — Подняв глаза, он увидел Аллейна. — Эй! Вы играть умеете?

Фокс без тени смущения поднялся и снял очки.

— Вы-то тут откуда взялись? — вопросил Аллейн.

— Мне понадобилось доложить об одной мелочи, сэр, а поскольку вы в тот момент были заняты, я ждал тут. Его светлость искал кого-то, чтобы испробовать свою новую композицию, но, боюсь…

— Придется мне позвать кого-то из женщин, — нетерпеливо вмешался лорд Пастерн. — Где Фэ? От этого малого никакого проку.

— Я не сидел за пианино с тех пор, как был ребенком, — мягко отозвался Фокс.

Лорд Пастерн направился к дверям, но Аллейн его перехватил:

— Минутку, сэр.

— Без толку донимать меня новыми вопросами, — рявкнул лорд Пастерн. — Я занят.

— Если не хотите прокатиться с нами в Ярд, на один придется ответить. Когда вы впервые поняли, что револьвер, представленный нами сразу после убийства Риверы, не тот, который вы заряжали в кабинете и пронесли на сцену?

Лорд Пастерн улыбнулся.

— Все-таки пронюхали? — заметил он. — Удивительно, как работает наша полиция.

— Я все еще хочу знать, когда вы сделали это открытие.

— Часов за восемь до вас.

— Как только вам показали подмену и вы заметили, что на ней нет инициалов?

— Кто рассказал вам про инициалы? Эй! — воскликнул в некотором возбуждении лорд Пастерн. — Вы нашли мою вторую пушку?

— Где, по-вашему, ее следует поискать?

— Если бы я знал где, мой милый олух, я сам бы ее забрал. Господи, я же знаю цену своему оружию!

— То оружие, из которого вы стреляли в Риверу, вы передали Морри Морено, — внезапно вмешался Фокс. — Это не то самое, милорд? То, где имелись инициалы? То, которое вы зарядили в этом доме? То, которое пропало?

Лорд Пастерн громко выругался.

— Кто я по-вашему?! — крикнул он. — Чертов жонглер? Конечно, оно самое.

— И Морено прошел с вами прямо в офис, и я забрал его у него через несколько минут, но оружие уже было не то. Ваша версия подтекает, милорд, — сказал Фокс, — простите мне такое выраженьице. Ваша версия подтекает.

— Ну так смотрите не промокните, — грубо отрезал лорд Пастерн.

Аллейн негромко, но раздраженно хмыкнул, и лорд Пастерн тут же набросился на него:

— А вы тут что вынюхиваете? — И не успел Аллейн ответить, как он снова возобновил атаку на Фокса: — Почему не спросите об этом Морри? Я думал, даже вам придет в голову взять в оборот Морри.

— Вы полагаете, милорд, что Морри мог произвести подмену после того, как было совершено убийство?

— Ничего я не полагаю.

— В таком случае, — невозмутимо продолжал Фокс, — возможно, вы могли бы объяснить, как был убит Ривера.

Лорд Пастерн разразился коротким лающим смехом.

— Нет, это уж слишком! Трудно поверить, какие вы тупоумные.

— Могу я нажать еще немного, мистер Аллейн? — поинтересовался Фокс.

Аллейн из-за спины лорда Пастерна ответил на вопросительный взгляд Фокса своим, полным сомнения.

— Разумеется, Фокс, — согласился он.

— Мне бы хотелось спросить его светлость, готов ли он заявить под присягой, что оружие, которое он передал Морено после убийства, то самое, которое пропало.

— Ну же, лорд Пастерн, — подстегнул Аллейн. — Будете отвечать мистеру Фоксу?

— Сколько раз мне вам говорить, что я не стану отвечать на ваши дурацкие вопросы! Я дал вам расписание, больше никакой помощи вы от меня не дождетесь.

С мгновение все трое молчали: Фокс у рояля, Аллейн у двери и лорд Пастерн между ними — точь-в-точь нахальный пекинес, животное, на которое, по мнению Аллейна, он очень походил.

— Не забывайте, милорд, — не унимался Фокс, — прошлым вечером вы сами заявили, что любой мог добраться до револьвера, пока он лежал под сомбреро. Любой, указали вы, поскольку сами ничего не заметили.

— И что с того? — Он надул щеки.

— В том-то и дело, милорд. Вполне вероятно, что один из сидевших за вашим собственным столом мог положить на место вашего второй револьвер, заряженный болтом, и что вы могли выстрелить из него в Риверу, даже не подозревая о подмене.

— Этот номер у вас не пройдет, — буркнул лорд Пастерн, — и вам это прекрасно известно. Я никому не говорил, что собираюсь положить револьвер под сомбреро. Ни одной живой душе.

— Тут, милорд, — сказал Фокс, — мы можем навести справки.

— Наводите! Хоть до посинения наводите. Как будто будет прок!

— Послушайте, милорд, — взорвался Фокс, — вы действительно хотите, чтобы мы вас арестовали?

— Подумываю над этим. Такое рассмешит и кошку. — Сунув руки в карманы брюк, он обошел Фокса, внимательно его рассматривая, и остановился перед Аллейном. — Скелтон, — сказал он, — видел револьвер. Он держал его в руках перед тем, как пошел на сцену и, пока я ждал моей очереди, вертел его снова. Это было, пока Морри объявлял мой выход.

— Зачем он брал его вторично? — спросил Аллейн.

— Я был чуток на взводе. Нервное это дело — ждать своего выхода. Я хотел последний раз на него посмотреть и уронил, а Скелтон его подобрал и прищурился в дуло с презрительным видом. Профессиональная ревность.

— Почему вы не упоминали об этом раньше, милорд? — вскинулся Фокс, но был оставлен без внимания.

Лорд Пастерн свирепо ухмыльнулся Аллейну.

— Ну, — злорадно спросил он, — как насчет ареста? Я смирно пойду.

— Знаете, мне правда хотелось бы, чтобы ради разнообразия вы вели себя по-человечески.

Впервые, подумалось ему, лорд Пастерн сосредоточил на нем все свое внимание. Внезапно он притих и насторожился. На Аллейна он смотрел, как маленький мальчик, который не уверен, поможет ли ему блеф выкрутиться после очередной провинности.

— Вы взаправду заделались адской докукой, сэр, — продолжал Аллейн, — а заодно, если позволите сказать, и ужасающим олухом.

— Слушайте сюда, Аллейн, — сказал лорд Пастерн, не вполне убедительно возвращаясь к прежнему нахальству. — Будь я проклят, если такое снесу. Я знаю, что делаю.

— Тогда будьте любезны предположить, что и мы тоже знаем, что делаем. В конце концов, вы не единственный, кто помнит, что Ривера играл на аккордеоне.

С мгновение лорд Пастерн стоял совершенно неподвижно: челюсть у него отвисла, а брови взлетели до середины лба. Потом он выстрелил:

— Я опаздываю. Мне нужно в клуб, — и тут же бросился вон из комнаты.

Глава 11

Сцены в двух квартирах и одном офисе

I

— Ну, мистер Аллейн, — обратился к начальнику Фокс, — на мой взгляд, решено. Обернется в точности так, как вы говорили. Уберите невозможное и останется… corpus delicit267 так сказать.

Они сидели в полицейской машине возле дома Пастернов на Дьюкс-Гейт. Оба поверх плеча водителя наблюдали через лобовое стекло за беспечной и быстро семенящей фигурой в шляпе чуть набекрень и помахивающей тросточкой.

— Идет себе, — продолжал Фокс, — такой нахальный и бойкий, словно сам черт ему не брат, а за ним — наш парень. Что ни говорите, мистер Аллейн, искусство наружного наблюдения умирает. Эти молодчики думают, что поступили к нам с единственной целью — носиться по городу в составе «Летучего отряда».268 — И, покончив, к собственному удовлетворению, с любимым ворчальным коньком, Фокс, все еще глядя вслед удаляющейся фигуре лорда Пастерна, добавил: — Куда теперь, сэр?

— Перед тем как ринуться в бой, будьте добры, объясните, почему служебный долг привел вас на Дьюкс-Гейт, и в особенности к проигрыванию на рояле очередного буги-вуги старого фигляра.

Фокс степенно улыбнулся.

— Привела меня, сэр, как я теперь понимаю, устарелая информация, и еще одна, не такая устарелая. После вашего ухода позвонил Скелтон и сказал, что осматривал револьвер его светлости вторично и что ему очень жаль, что он не упомянул об этом вчера. Он сказал, что они с нашим итонским сержантом затеяли дискуссию о petit bourrgeoise269 или чем-то таком, и у него просто вылетело из головы. Я решил, что лучше не звонить вам на Дьюкс-Гейт, там ведь по всему дому отводные трубки. А поскольку это как будто уладило вопрос, какой именно револьвер его светлость взял с собой на сцену, я решил сам заскочить и вам рассказать.

— И Пастерн избавил вас от трудов?

— Именно так. Что до рояля, то его светлость все твердил, мол, его посетило вдохновение с новой композицией и что надо ее опробовать. Он устроил большой переполох из-за того, что бальный зал опечатан. Наши ребята там уже закончили, и я подумал, что не будет большого вреда ему уступить. Я счел, это поможет установить дружеские отношения, — грустно добавил Фокс. — Но сомневаюсь, что это в конечном счете чему-то поспособствовало. Скажем нашему парню, куда ехать, сэр?

— Заглянем в «Метроном», — предложил Аллейн, — потом к Морри, посмотрим, каково несчастной свинье поутру. Затем перекусим, Братец Лис, а когда с едой будет покончено, придет время навестить НФД в его логове. Если он там, будь он неладен.

— Да, кстати, — сказал Фокс, когда машина тронулась, — еще кое-что. Мистер Батгейт позвонил в Ярд и просил передать, что разыскал одного типа, который регулярно пишет для «Гармонии», и по всему выходит, что мистер Друг обычно сидит в конторе после обеда и по вечерам в последнее воскресенье месяца, поскольку на следующей неделе газета отправляется в печать. Этот джентльмен рассказал мистеру Батгейту, что никто из постоянных сотрудников, за исключением редактора, никогда мистера Друга не видит. Поговаривают, что он имеет дело напрямую с владельцами газеты, но, по общему мнению на Флит-стрит270, он сам и есть владелец. Считается, что вся эта секретность просто для поднятия тиражей.

— Достаточно глупо, чтобы быть правдой, — пробормотал Аллейн. — Но мы уже по колено увязли в идиотизме. Полагаю, придется проглотить. Тем не менее, думаю, мы раскопаем причину получше для инкогнито мистера Друга еще до того, как истечет это бесконечное воскресенье.

— Полагаю, да, сэр, — с тихим удовлетворением отозвался Фокс. — Мистер Батгейт провернул для нас недурную работенку. Похоже, он еще чуток поднажал на своего друга и разговорил его о специальных статьях мистера Мэнкса для журнала, и выяснилось, что мистер Мэнкс часто бывает в тамошнем офисе.

— Наверное, обсуждает свои специальные репортажи, забирает гранки или что там еще делают журналисты.

— Много лучше, мистер Аллейн. Означенный джентльмен сказал мистеру Батгейту, что в ряде случаев видели, как мистер Мэнкс выходит из комнаты НФД, а однажды даже после полудня в воскресенье.

— О!

— Подходит, верно?

— Идеально. Спасибо Батгейту. Попросим его встретить нас у редакции «Гармонии». Учитывая, что сегодня у нас последнее воскресенье месяца, Братец Лис, посмотрим, что нас там ждет. Но сначала в «Метроном».

II

Из Ярда Карлайл вышла в смятении, где к изумлению примешивалась беспредметная скука. Выходит, это был все-таки не револьвер дяди Джорджа. Выходит, произошла какая-то страшная путаница, в которой кому-то придется разбираться. Аллейн рано или поздно в ней разберется, и арестуют кого-то другого, а ей следовало бы испытывать радостное возбуждение и толику тревоги. Возможно, где-то на задворках ее души возбуждение и тревога уже зародились и только ждали случая наброситься, но пока она просто чувствовала себя ужасно несчастной и усталой. Ее донимали всяческие мелкие соображения. Сама мысль о том, чтобы вернуться на Дьюкс-Гейт и постараться сладить с ситуацией, представлялась невыносимой. Не в том дело, что Карлайл ужасала сама мысль, что дядя Джордж, тетя Силь или Фэ могли убить Карлоса Риверу, нет, ужасала ее перспектива того, что несколько бурных характеров станут теснить ее собственный, ужасали их притязания на ее внимание и любезность. А у нее свое собственное несчастье, досадная мука, и ей хотелось побыть с ними наедине.

Пока она нерешительно брела к ближайшей автобусной остановке, вспомнила, что неподалеку отсюда в тупичке под названием Костер-роу расположена квартира Эдварда Мэнкса. Если она пойдет на Дьюкс-Гейт пешком, придется пройти мимо этой улочки. Она уговаривала себя, что не хочет видеть Эдварда, что встреча будет невыносимой; однако бесцельно пошла дальше. Добрые прихожане, возвращавшиеся из церкви с видом степенным и добропорядочным, оставляли по себе эхо торопливых шагов в пустых переулках. Стайки воробьев ссорились из-за крошек хлеба. День выдался умеренно солнечный. Человек из Ярда, отряженный следить за Карлайл, лавировал в жиденьком потоке пешеходов и вспоминал воскресные обеды своего детства. Вареная говядина, думал он, йоркширский пудинг, подлива, а после подремать с часок в гостиной. Карлайл не чинила ему никаких неприятностей, но хотелось есть.

Увидев, что она помедлила на углу Костер-роу, он сам остановился прикурить. Она посмотрела вдоль фасадов, а потом, прибавив шагу, пересекла проулок и продолжала свой путь. В тот же момент из подъезда шестого дома по Костер-роу вышел смуглый молодой человек и мельком ее увидел. Он закричал «Карлайл» и несколько раз взмахнул рукой. Она поспешила дальше и, когда миновала угол, и ее не стало видно из тупичка, бросилась бегом.

— Эй, Лайл! — закричал молодой человек. — Лайл! — и побежал догонять.

Человек из Ярда посмотрел, как он пробегает мимо, заворачивает за угол и нагоняет его подопечную. Когда он тронул ее за локоть, она круто обернулась, и теперь они стояли лицом к лицу.

Третий мужчина, появившийся из другого подъезда чуть дальше по проулку, быстро прошел по тому же тротуару, что и человек из Ярда. Они приветствовали друг друга как старые друзья и обменялись рукопожатием. Человек из Ярда предложил сигарету и поднес спичку.

— Как дела, Боб? — спросил он негромко. — Это твоя птичка?

— Он самый. А дамочка кто?

— Моя, — сказал первый, стоявший спиной к Карлайл.

— Недурна собой, — пробормотал, глянув в ту сторону, его коллега.

— Но я бы предпочел пообедать.

— Ссора?

— Похоже на то.

— Но говорят вполголоса.

Движения их были неброскими и небрежными: двое знакомых остановились перекинуться парой слов.

— Какие ставки? — спросил первый.

— Они разделятся. Вечно мне не везет.

— А ведь ты ошибся.

— Возвращаются к нему?

— Похоже на то.

— Бросим монетку?

— Идет. — Второй вытащил из кармана сжатый кулак. — Тебе угадывать.

— Орел.

— А выпала решка.

— Вечно мне не везет.

— Я позвоню, попрошу принести поесть. Сменю тебя через полчаса, Боб.

Они снова сердечно пожали друг другу руки, пока Карлайл с Эдвардом Мэнксом, уныло пройдя мимо них, свернули на Костер-роу.

Карлайл увидела Эдварда Мэнкса углом глаза, когда пересекала тупичок, и ее охватила беспричинная паника. Она прибавила шагу, делая вид, что смотрит на часы, а когда он окликнул ее по имени, бросилась бежать. Сердце у нее ухало, во рту пересохло. У нее было такое чувство, что она убегает в кошмарном сне: она была добычей, преследуемой, а заодно и — поскольку даже невзирая на свой внезапный испуг она растерянно сознавала в себе кое-что, ее пугавшее — преследователем. Кошмарная убежденность усиливалась еще и звуком его шагов, громыхающих следом за ней, и его голосом, бесконечно знакомым, но сердитым, который кричал ей остановиться.

Ноги у нее налились свинцом, поэтому он легко ее догонял. Предвосхищение того, что он схватит ее сзади, было таким живым, что когда его рука в самом деле сомкнулась на ее локте, она испытала почти облегчение. Он рывком развернул ее лицом к себе, и она поймала себя на том, что сама рассердилась.

— Что, скажи на милость, ты вытворяешь? — спросил он, переводя дух.

— Это мое дело, — отмахнулась она и добавила с вызовом: — Я опаздываю. Я опоздаю на ленч. Тетя Силь будет в ярости.

— Не глупи, Лайл. Ты побежала, едва меня увидела. Ты слышала, как я тебя зову, но не остановилась. Что, черт побери, это значит?

Его густые брови сдвинулись, нижняя губа выпятилась вперед.

— Пожалуйста, Нед, отпусти меня, — попросила она. — Я правда опаздываю.

— Ребячество чистой воды, и ты это знаешь. Но я докопаюсь до сути. Пошли со мной домой. Я хочу с тобой поговорить.

— Тетя Силь…

— О, Бога ради! Я позвоню на Дьюкс-Гейт и скажу, что ты осталась на ленч у меня.

— Нет.

С мгновение он смотрел на нее в ярости. Он все еще держал ее за локоть, его пальцы впивались в него, причиняя боль. Потом он сказал уже мягче:

— Не думаешь же ты, что я это так спущу? Это чудовищное положение вещей. Я должен знать, что такое случилось. Вчера, когда мы вернулись из «Метронома», я уже чувствовал, что что-то стряслось. Пожалуйста, Лайл. Давай не будем рявкать друг на друга среди улицы. Вернись со мной.

— Лучше не надо. Честное слово. Я знаю, что веду себя странно.

Его ладонь скользнула ей под локоть, он прижал его к себе. Рука его теперь была нежнее, но она не могла сбежать. Он начал увещевать ее, и она вспомнила, как, даже когда они были детьми, она никогда не могла противостоять его уговорам.

— Ты ведь пойдешь, Лайл, правда? Ну не дурачься, я не вынесу всех этих вывертов. Пойдем.

Она беспомощно оглянулась на двух мужчин на противоположном углу, смутно подумав, что, кажется, одного из них уже где-то видела. «Жаль, что я его не знаю, — подумала она. — Жаль, что я не могу остановиться и его окликнуть».

Они свернули на Костер-роу.

— У меня есть чем перекусить. Квартира довольно милая. Я хочу тебе ее показать. Мы ведь съедим ленч вместе, правда? Мне очень жаль, что я повел себя так грубо, Лайл.

В замке голубой двери щелкнул его ключ. Они очутились в маленьком коридоре.

— Квартира в полуподвале, — говорил он, — но не такая уж плохая. Даже сад есть. Вниз по этой лестнице.

— Иди первый, — предложила она, взаправду подумав, а вдруг это даст ей шанс улизнуть. А если даст, то хватит ли у нее смелости? Он посмотрел на нее пристально.

— Пожалуй, я тебе не верю, — сказал он беспечно. — Вперед!

Он едва не наступал ей на пятки на крутой лесенке и снова взял ее за руку, когда потянулся мимо нее и отпер вторую дверь.

— Ну вот и пришли. — Он распахнул дверь и саму Карлайл чуть подтолкнул вперед.

Перед ней открылась просторная комната-студия с низким потолком, белеными стенами и дубовыми балками. Французские окна выходили в небольшой дворик с цветами в горшках и пальмами в кадках. Обстановка была современной: стальные стулья с прорезиненной обивкой, продуманно расположенный стол, диван-кровать под алым покрывалом. Над камином висел строгий натюрморт — единственная картина в комнате. А вот книжные полки выглядели так, словно их набили исключительно из книжной лавки «Левая книга». Это была скрупулезно опрятная комната.

— Дубовые балки, если верить агенту по найму, тюдоровские, — говорил тем временем он. — Совершенно нефункциональные, конечно, и довольно отталкивающие. В остальном не так плохо, как по-твоему? Садись, пока я поищу, что выпить.

Сев на диван, она слушала его вполуха. Его запоздалое притворство, что это лишь приятная и случайная встреча, ничуть ее не успокаивало. Он все еще злился. Забирая у него коктейль, она поймала себя на том, что рука у нее дрожит так, что она не может поднести стакан ко рту. Напиток расплескался. Наклонив голову, она быстро его глотнула, надеясь, что он ее подбодрит. Она тайком потерла носовым платком пятна на покрывале, но, даже не глядя, знала, что Эдвард за ней наблюдает.

— Ну что, начнем с разгону или подождем до конца ленча? — спросил он.

— Не о чем разговаривать. Мне жаль, что я веду себя как идиотка, но, в конце концов, ночь выдалась тяжелая. Убийства, пожалуй, плохо на меня действуют.

— Нет-нет, — возразил он, — так не пойдет. Ты не стала бы убегать, как кролик, при виде меня только потому, что кто-то убил аккордеониста. — И после долгой паузы спокойно добавил: — Разве только ты случайно считаешь, что я его убил. Ты так считаешь?

— Не будь ослом, — бросила она, и по какой-то неожиданной случайности, совершенно вне ее воли и вне какого-либо распознаваемого желания, ее ответ прозвучал неубедительно и слишком резко. Такого вопроса она от него никак не ожидала.

— Хотя бы это радует, — сказал он и сел на стол возле дивана.

Опасаясь встретиться с ним взглядом, она смотрела прямо перед собой на его левую руку, расслабленно лежавшую на колене.

— Ладно, — сказал он, — что я такого натворил? Ведь я что-то натворил. Что?

Она думала: «Надо ему что-то сказать, что-то надо выдать. Но только часть. Малую часть, не то, что по-настоящему важно». Она поискала, как подступиться, какой взять тон, хотела найти что-нибудь убедительное, но на нее навалилась смертельная усталость, и она изумила саму себя, сказав внезапно и громко:

— Мне известно про НФД.

Его рука быстро скользнула из поля ее зрения. Она подняла глаза, ожидая увидеть его гнев или удивление, но он повернулся, чтобы поставить стакан на стол позади себя.

— Правда? — переспросил он. — Неловкая ситуация, верно? — Он быстро отошел на другой конец комнаты к стенному шкафу, который открыл, а там спросил, не поворачиваясь: — Кто тебе рассказал? Кузен Джордж?

— Нет. — Сквозь усталость пробивалось удивление. — Нет, я видела письмо.

— Какое письмо? — спросил он, роясь в шкафу.

— Адресованное Фелиситэ.

— А, — протянул Мэнкс, — то письмо.

Он повернулся. В руке у него была пачка сигарет и, протягивая ее, он направился к ней. Она покачала головой, и он твердой рукой поднес спичку к своей сигарете.

— Как вышло, что ты его увидела?

— Оно было потеряно. Оно… я… да какая разница? Все и так совершенно ясно. Нам нужно продолжать?

— Не понимаю, почему это открытие вдохновило тебя на спринтерский забег.

— Думаю, я сама себя не понимаю.

— Что ты делала вчера ночью? — внезапно спросил он. — Куда ты ходила после того, как мы вернулись на Дьюкс-Гейт? Почему ты объявилась с Аллейном? Чем ты занималась?

Невозможно было объяснить, что Фелиситэ потеряла письмо, он разом тогда бы обнаружил, что Аллейн его читал, и хуже того, это неизбежно заставило бы ее признать, возможно даже, обсуждать его новые отношения с Фелиситэ. «Он может, — думала Карлайл, — прямиком мне сказать, что влюблен в Фэ, а мне не под силу сейчас брать такой барьер».

Поэтому она сказала:

— Не важно, чем я занималась. Я не могу тебе рассказать. В каком-то смысле это было бы нарушением доверия.

— Это как-то связано с НФД? — резко спросил Мэнкс и после паузы добавил: — Ты никому о своем открытии не рассказала?

Старшему инспектору Аллейну она ничего не говорила. Он сам узнал. Поэтому на со страдальческим видом тряхнула головой.

Он стоял над ней, нависая.

— Ты никому не должна говорить, Лайл. Это очень важно. Ты ведь понимаешь, как это важно, правда?

Разрозненные фразы неописуемой насмешливости пронеслись у нее в голове при одном только воспоминании о той тошнотворной колонке.

— Тебе незачем ничего мне объяснять, — сказала она, отводя взгляд от его проницательных глаз и насупленных бровей, а потом у нее вдруг вырвалось: — Это такая дрянь, Нед. Сам журнал. Это как если бы одна из наших повестей превратилась в слезливое месиво. Как ты мог!

— С моими статьями порядок, — сказал он, помолчав. — Так в этом дело, да? Вот как, ты пуристка?

Сжав руки, она уставилась на них.

— Должна тебе сказать, что если каким-то адски запутанным образом, решительно вне моего понимания, эта история с НФД связана со смертью Риверы…

— Ну?

— То есть если она… я хотела сказать…

— Ты хотела сказать, что если Аллейн напрямик тебя спросит, ты скажешь?

— Да.

— Понимаю.

У Карлайл болела голова. Утром она не смогла заставить себя позавтракать, и коктейль, который он ей дал, сделал сейчас свое дело. Их путаный антагонизм, ощущение, что она попала в ловушку в этой чужой комнате, ее личное горе — все эти обстоятельства слились в дымку неопределенности. Сама сцена сделалась нереальной и невыносимой. Вдруг он взял ее за плечи и сказал громко:

— Дело не только в этом. Ну же, что еще?

А она услышала его словно бы из далекого далека. Его руки тяжело давили ей на плечи.

— Я дознаюсь, — говорил он.

В дальнем конце комнаты зазвонил телефон. Карлайл посмотрела, как он отходит, чтобы снять трубку. Его голос внезапно переменился, сделался беспечным и дружелюбным, каким она его знала много лет.

— Алло? Алло, Фэ милая. Мне ужасно жаль, я должен был позвонить. Они часами терзали Лайл в Ярде. Да, я на нее наткнулся, и она попросила меня позвонить и сказать, что она так опаздывает, что попробует перекусить где-нибудь поблизости, поэтому я пригласил ее к себе. Пожалуйста, передай кузине Сесиль, что вина не ее, а целиком и полностью моя. Я обещал позвонить. — Он посмотрел на Карлайл поверх телефонной трубки. — С ней все в полном порядке, — сказал он. — Я о ней позабочусь.

III

Если бы какой-нибудь художник, предпочтительно сюрреалист, попытался изобразить фигуру трудящегося детектива на подходящем фоне, он отдал бы предпочтение комнате с наслоениями пыли и предметам, застывшим в непривычной тусклости, пепельницам и скатертям, неопустошенным мусорным корзинам, столам, заставленным грязными стаканами, сдвинутым в беспорядке стульям, несвежей еде и одежде, которую пропитал затхлый запах ненужности.

Когда Аллейн и Фокс в половине первого утра этого воскресенья вошли в «Метроном», на них пахнуло субботней ночью. Сам ресторан, раздаточные и кухни были убраны, но фойе и офисы остались нетронутыми, и спертый флер вчерашнего праздника лежал на них тонким налетом пыли. Трое мужчин в рубашках с закатанными рукавами приветствовали Аллейна с унылым удовлетворением, какое обычно сопровождает безуспешные поиски.

— Не повезло? — спросил Аллейн.

— Пока нет, сэр.

— Есть коридор, который идет от офисов к кладовым, — сказал Фокс. — Этим путем покойный должен был пройти, чтобы выйти в дальнем конце зала.

— Мы там были, мистер Фокс.

— Трубы в туалетах?

— Пока нет, мистер Аллейн.

— Я бы сначала попробовал. — Аллейн указал на открытую дверь из кабинета Цезаря Бонна в заднюю комнату. — Начните оттуда.

В зал ресторана он прошел один. Вчера они с Трой сидели за вторым справа столиком. Сейчас на него были закинуты стулья. Спустив один на пол, он на него уселся. «Двадцать лет, — думал он, — я тренировал память. И при том усердно. Впервые в жизни я стал свидетелем по своему собственному делу. Хороший из меня свидетель или паршивый?»

Сидя в одиночестве, он стал воссоздавать сцену преступления, начиная с мелочей: белая скатерть, предметы на столе, длинные пальцы Трой совсем близко от его собственных. Он подождал, пока эти детали не упрочатся в его памяти, а потом чуть расширил мысленно поле зрения. За соседним столом спиной к нему сидела Фелиситэ де Суз в красном платье. Она вертела в руках белую гвоздику и бросала косые взгляды на мужчину подле себя. Мужчина сидел между Аллейном и лампой на их столике, и различим был только вычерченный светом профиль. Его голова повернута к сцене. Справа от него, видимая яснее, освещенная ярче — Карлайл Уэйн. Она развернулась посмотреть выступление, сидит наполовину спиной к столу. Ее волосы завиваются на висках, на лице у нее — сочувствие и недоумение. За Карлайл, спиной к стене, тяжелая фигура, почти скрытая остальными, — леди Пастерн. Когда остальные сместились, он по очереди разглядел ее каменную прическу, ее многозначительные плечи, жесткий силуэт бюста; но лица никогда не видно.

Поднятая над ними, но близко к ним фигура бешено жестикулирует среди барабанов. Эта картина виделась яркой, так как ее обрамляло озерцо света. Лысоватая голова лорда Пастерна подергивалась и кивала. На его инструментах помаргивали металлические блики. Луч прожектора сместился, и вот в середине сцены — Ривера: он выгибается назад, поднимает, прижимая к груди, аккордеон. Сверкают глаза и зубы, сталь и перламутр накладок. Стрелка метронома неподвижно указывает ему на грудь. Позади, наполовину в тенях, пухлая рука дергается вверх-вниз, отбивает такт миниатюрной палочкой. Широкая улыбка влажно блестит на луноподобном лице. Вот лорд Пастерн уже стоит лицом к Ривере на краю озерца света. Револьвер нацелен на изогнувшуюся фигуру, вспышка, Ривера падает. Потом еще выстрелы и комические падения, потом… В пустом ресторане Аллейн резко ударил ладонями по столу. Только тогда, и не раньше, завели свое адское мигание лампочки. Они вспыхивали и гасли по всей длине стрелки и по всей стальной конструкции, которая ее поддерживала, вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, красные, зеленые, голубые, зеленые, красные. Тогда, и только тогда, стрелка качнулась прочь от распростертой фигуры, и заикающееся, слепящее светопреставление набрало ход.

Встав, Аллейн поднялся на сцену. Он остановился ровно там, где упал Ривера. Скелетообразная башня метронома оказалась просто рамкой. На обратной стороне конструкции было закреплено электрическое оборудование. Он посмотрел на острие гигантской стрелки, зависшее прямо у него над головой. Изготовленная из стальных трубок или отлитая из пластмассы, усеянная миниатюрными лампочками, она на мгновение фантастично напомнила ему усеянное драгоценными камнями орудие убийства. Справа от двери в комнату оркестрантов и скрытый от аудитории роялем, в стену был утоплен миниатюрный распределительный щит. За свет, как ему сказали, отвечал Хэппи Харт. Со своего места за роялем, как и с того места, где упал, он мог дотянуться до рубильников. Сейчас это сделал Аллейн, опустив тот, на котором имелась пометка «мотор». Низкое жужжание предвосхитило первый громкий «тик». Гигантская, указывавшая вниз стрела качнулась, описала половину дуги, потом качнулась назад и заходила взад-вперед под аккомпанемент собственного перестука. Он включил подсветку и постоял с мгновение — неуместная фигура в сердце мигающего калейдоскопа. Сверкая огнями, стрелка метронома прошла в четырех дюймах над его головой, чтобы описать до конца дугу, потом вернулась. «Если слишком долго смотреть на треклятую штуковину, она, наверное, загипнотизирует», — подумал он и дернул оба рубильника.

В офисе он застал мистера Фокса, сурово надзирающего за двумя водопроводчиками, которые снимали в уборной пиджаки.

— Если не выудим ничего проволоками, мистер Аллейн, — сказал он, — боюсь, придется все демонтировать.

— Я больших надежд не питаю, — отозвался Аллейн, — но приступайте.

Один водопроводчик потянул за цепочку и задумался, созерцая вызванный этим действием феномен.

— Ну? — требовательно спросил Фокс.

— Не сказал бы, что так уж хорошо работает, — поставил диагноз водопроводчик, — но ведь опять же, работает, если понимаете, о чем я. — Подняв палец, он посмотрел на товарища.

— Неполадки с бачком? — рискнул предположить тот.

— Эге.

— Предоставляю все вам, — сказал Аллейн и забрал с собой Фокса в офис.

— Фокс, — начал он, — давайте переберем ключевые кусочки этой чудовищной головоломки. Каковы они?

— Происшествия и взаимоотношения на Дьюкс-Гейт, — тут же подсказал Фокс. — Торговля наркотиками. «Гармония». Подмена. Аккордеон. Характер орудия убийства.

— Добавьте еще один. Пока Ривера играл, метроном не работал. Стрелка начала раскачиваться после того, как Ривера упал, и после того, как были произведены остальные выстрелы.

— Улавливаю, сэр. Да, — замогильно протянул Фокс. — Еще и это. Добавим метроном.

— Теперь давайте пройдемся по остальному материалу и посмотрим, что у нас накопилось.

Устроившись в затхлом офисе Цезаря Бонна, они перебирали, отбрасывали, сравнивали и разбирали фрагменты, установленные в ходе расследования. Их голоса гудели под неумолчный аккомпанемент водных трюков слесарей. Через двадцать минут Фокс закрыл блокнот, снял очки и серьезно посмотрел на начальника.

— Вот что мы имеем, — подвел итог он. — Если отвлечься от горстки незначительных деталей, нам не хватает всего одного кусочка. — Он занес над столом руку ладонью вниз. — Если отыщем его и если, когда его отыщем, он подойдет, что ж, картиночка завершена.

— Если, — сказал Аллейн, — и когда.

Дверь во внутренний офис открылась, и вошел старший водопроводчик. С видом ложной скоромности он протянул голую и выбеленную хлоркой руку. На ладони лежал мокрый револьвер.

— Вам не это нужно было? — спросил он уныло.

IV

Кертис ждал их у входа в здание, где проживал Морри.

— Простите, что мы вас вытащили, Кертис, — извинился Аллейн, — но нам может потребоваться ваше мнение, в состоянии ли он сделать заявление. Это выход Фокса. Он у нас наркорыцарь.

— Что скажете, доктор, как он? — спросил Фокс.

Доктор Кертис некоторое время смотрел на свои туфли, потом осторожно высказался:

— Тяжелое похмелье. Озноб. Депрессия. Возможно, обида на весь свет. Возможно, попытки примирения. Нельзя знать наперед.

— Если он решит заговорить, какова вероятность того, что он будет говорить правду?

— Невелика. Обычно они лгут.

— Какой подход будет лучшим? — спросил Фокс. — Агрессивный или улещивающий?

— Положитесь на свой опыт.

— Могли бы и подсказать, доктор.

— М-да, — неопределенно протянул Кертис. — Пойдемте на него посмотрим.

Квартиры были более современного пошиба и хвастливо выставляли напоказ хромированную сталь почти в «манере Морри Морено» — крикливо и бессодержательно. Аллейн, Фокс и Кертис поднялись на лифте в стиле рококо и прошли по похожему на туннель коридору. Фокс нажал на звонок, и дверь открыл полицейский в штатском. Увидев их, он снял цепочку и, впустив их внутрь, снова запер дверь.

— Как он? — спросил Аллейн.

— Проснулся, сэр. Ведет себя смирно, но беспокоен.

— Что-нибудь говорил? — поинтересовался Фокс. — То есть осмысленное.

— Не особенно, мистер Фокс. Он, кажется, очень тревожится из-за покойного. Говорит, мол, не знает, что будет без него делать.

— Это, во всяком случае, осмысленно, — хмыкнул Фокс. — Идемте, сэр?

Это была дорогая и довольно безликая квартира, примечательная лишь большим числом подписных фотографий в рамках и немалым беспорядком. Морри, облаченный в домашний халат невероятной роскоши, утопал в глубоком кресле, в котором, когда они вошли, как будто еще больше съежился. Лицо у него было цвета невареной курицы и такое же дряблое. Едва завидев доктора Кертиса, он завел жалобный вой.

— Док, — заскулил он. — Я полная развалина. Док, Бога ради, посмотрите на меня и объясните им.

Кертис взял его за запястье.

— Послушайте, — умолял Морри, — вы же умеете распознать больного человека… послушайте…

— Помолчите.

Морри потянул себя за нижнюю губу, моргнул и с непоследовательностью куклы чревовещателя расплылся в своей прославленной улыбке.

— Извините нас, — сказал он.

Кертис проверил его рефлексы, поднял веки и посмотрел на язык.

— Вы немного нездоровы, — сказал он, — но нет причин, почему бы вам не ответить на вопросы, которые хотят задать вам эти джентльмены. — Он посмотрел на Фокса. — Он вполне способен усвоить обычное официальное предупреждение.

Фокс оное произнес и пододвинул стул, чтобы сесть лицом к Морри, который наставил дрожащий палец на Аллейна.

— И как вам в голову взбрело, — заревел он, — натравить на меня этого типа? Что плохого в том, чтобы поговорить со мной самому?

— Инспектор Фокс, — объяснил Аллейн, — ведет расследование дел о незаконной торговле наркотиками. Он хочет получить от вас кое-какие сведения.

Он отвернулся, и Фокс взялся за дело.

— Так вот, мистер Морено, — начал он, — думаю, только честно будет вам сообщить то, что нам уже удалось установить. Немного сэкономит время, а?

— Мне нечего вам сказать. Я ничего не знаю.

— Нам известно, что вы очутились в весьма незавидном положении, — продолжал Фокс, — войдя во вкус употребления некоего наркотического препарата. Они ведь крепко забирают, правда?

— Это только потому, что я слишком много работаю, — сказал Морри. — Дайте мне вздохнуть, и я брошу. Клянусь, брошу. Но постепенно. Надо ведь постепенно бросать. Правильно, док?

— Думаю, — мирно отозвался Фокс, — так оно и есть. Вот это я понимаю. Теперь о поставках. Из достоверного источника нам стало известно, что наркотики вам поставлял покойный. Хотите к этому что-нибудь добавить, мистер Морено?

— Это вам старикан рассказал? — вскинулся Морри. — Готов поспорить, что старикан. Или Сид. Сид знал. У Сида на меня зуб. Мерзкий большевик. Это был Сид Скелтон?

Фокс сообщил, что сведения поступили из нескольких источников, и спросил, как лорд Пастерн узнал, что наркотики поставлял Ривера. Морри ответил, что лорд Пастерн всякое умел вынюхивать, но выразиться яснее отказался.

— Насколько я понимаю, — продолжал Фокс, — его светлость затронул вчера эту тему.

Морри тут же впал в истерику.

— Он меня доконает! Вот что он сделает. Послушайте! Что бы ни случилось, не дайте ему это сделать. Он достаточно чокнутый, чтобы это сделать. Честно. Честное слово, он достаточно чокнутый.

— Чтобы сделать что?

— Что он и сказал. Написать про меня в ту проклятую газету.

— В «Гармонию»? — помолчав, переспросил Фокс. — Вы про это издание говорите?

— Про нее самую. Он сказал, что знает кое-кого… Боже, да у него просто пунктик. Ну, понимаете… Будь он проклят, распят и четвертован! — заорал Морри. — Он меня прикончит. Он прикончил Карлоса, и что мне теперь делать, где дурь добывать? Все следят и шпионят, а я просто не знаю! Карлос никогда мне не говорил. Я не знаю.

— Никогда вам не говорил? — мирно переспросил Фокс. — Подумать только! Никогда не открывал, откуда берет?! И готов поспорить, гайки прикручивал, когда приходило время платить. А?

— Ха, Америку открыли!

— И никаких послаблений? Скажем, если вы его выручите?

Морри снова съежился в кресле.

— Ничего про это не знаю. Я вообще вас не понимаю.

— Я к тому говорю, — объяснил Фокс, — ведь, бывает, подворачиваются удачные возможности, верно? Леди или, возможно, их партнеры просят дирижера сыграть конкретную вещицу. Банкнота переходит из рук в руки, и неизвестно: может, она чаевые, а может, авансовый платеж, а на следующий раз доставляется товар. Мы с таким встречались. Интересно, не вынуждал ли он вас оказывать ему услуги? Нет-нет, не хотите, можете ничего не говорить. У нас есть фамилии и адреса всех вчерашних гостей клуба, и картотеки тоже имеются. Дела на людей, ну, понимаете, про которых известно, что они таким балуются. Поэтому я не буду настаивать. Не беспокойтесь. Но я думал, что у него с вами была какая-то договоренность. Из благодарности, если можно так выразиться…

— Благодарность! — Морри визгливо рассмеялся. — Вы воображаете, будто вам все известно. — Он многозначительно втянул носом воздух. Тут он начал задыхаться, его прошиб пот. — Не знаю, что мне делать без Карлоса, — прошептал он. — Кто-то должен мне помочь. Это все старикан виноват. Он и девчонка. Если бы мне только покурить… — Он посмотрел на доктора Кертиса жалобно. — Не укольчик. Я знаю, укольчик вы мне не сделаете. Но только покурить. Обычно я по утрам не принимаю, но сегодня же исключение, док. Не могли бы вы, док…

— Вам придется еще немного потерпеть, — с толикой доброжелательности отозвался доктор Кертис. — Погодите немного. Мы не станем утруждать вас дольше, чем вы способны выдержать. Потерпите.

Внезапно и глупо Морри зевнул, да так, что зевок расколол его лицо пополам, обнажив десны и обложенный язык. Он потер руками шею.

— У меня все время такое чувство, будто что-то забралось мне под кожу. Червяки или еще какие насекомые, — сказал он раздражительно.

— По поводу орудия убийства.

Морри подался вперед, уперев руки в колени и пародируя Фокса.

— По поводу орудия убийства? — злобно передразнил он. — Занимайтесь-ка своим делом, сами ищите орудие убийства. Приходите сюда, мучите человека. Чья была пушка? Чей был чертов зонт? Чья была чертова падчерица? Чье это чертово дело? Убирайтесь! — Задыхаясь, он снова рухнул в кресло. — Убирайтесь. Я в своем праве. Вон.

— Почему бы и нет? — согласился Фокс. — Предоставим вас самому себе. Разве только мистер Аллейн?..

— Нет, — сказал Аллейн.

У двери доктор Кертис обернулся.

— Кто ваш врач, Морри? — спросил он.

— Нет у меня врача, — прошептал Морри. — Никогда со мной ничего не случалось. Ничегошеньки.

— Мы найдем кого-нибудь, кто бы за вами присмотрел.

— А вы сами не можете? Вы не можете за мной присмотреть, док?

— Мог бы, — пожал плечами доктор Кертис.

— Пошли, — сказал Аллейн, и они вышли.

V

Один конец Мейтерфэмильес-лейн сильно пострадал при бомбежке и практически исчез с лица земли, но другой стоял целый и невредимый — узенькая улочка старого Сити с древними зданиями, водянистым запахом, темными проходами между домами и дерзким очарованием.

Редакция «Гармонии» располагалась в высоком здании на углу, где Мейтерфэмильес-лейн начинала спуск с холма, а вправо ответвлялся тупичок под названием Джорней-мен-степс. Оба этим воскресным днем пустовали. Шаги Аллейна и Фокса гулко отдавались от мостовой. Не доходя до угла, они встретили Найджела Батгейта, который стоял в подворотне, ведущей на двор пивоварни.

— Во мне, — приветствовал их Найджел, — вы видите добровольного летописца детективов и карманный путеводитель по Сити.

— Надеюсь, ты прав. Что у тебя для нас есть?

— Его комната на первом этаже, окно выходит на эту улицу. Ближайший вход — за углом. Если он на месте, дверь в его контору будет заперта на засов изнутри, снаружи будет табличка «Занято». Он, видите ли, запирается.

— Он на месте, — сказал Аллейн.

— С чего вы взяли?

— За ним был хвост. Наш человек позвонил из автомата, и сейчас он вот-вот должен вернуться к себе в контору.

— Вот по этому проулку, если сообразительности хватит, — пробормотал Фокс. — Осторожно, сэр!

— Тихонько, тихонько, — шепнул в ответ Аллейн.

Найджел обнаружил, что его ловко задвинули в глубь подворотни, погребли в объятиях Фокса и затянули в нишу. Аллейн как будто прибыл туда же одновременно.

— Только попробуйте пискнуть, в управление больше ни ногой! — шепнул Аллейн.

Кто-то бодрым шагом шел по Мейтерфэмильес-лейн. Приближающиеся шаги эхом отдались в подворотне, когда Эдвард Мэнкс прошел мимо в лучах солнечного света.

Они неподвижно привалились к темному камню и явственно услышали стук в дверь.

— Ваш ищейка, — не без пыла заметил Найджел, — похоже, опростоволосился. За кем, по-вашему, он следил? Явно не за Мэнксом.

— Явно, — согласился Аллейн, а Фокс что-то буркнул невнятно.

— Чего ждем? — раздраженно спросил Найджел.

— Дай ему несколько минут, — отозвался Аллейн. — Пусть обустроится.

— Я иду с вами?

— А ты хочешь?

— Конечно. Только слишком уж жаль, — сказал Найджел, — что мы с ним знакомы.

— Может, до рукоприкладства дойти, — раздумчиво протянул Фокс.

— Очень даже вероятно, — согласился Аллейн.

Стайка воробьев перепархивала и ссорилась на солнечной улице, откуда ни возьмись ветер нанес вдруг пыль, и где-то за пределами видимости фалы бились об оставленный без присмотра флагшток.

— Скучно, однако, — заметил Фокс, — работать в Сити воскресным днем. В молодости я полгода так оттрубил. Ловишь себя на мысли, какого черта ты тут делаешь и все такое.

— Ужасающе, — согласился Аллейн.

— Я носил с собой свод правил и процедур, выдаваемый констеблям, и старался заучивать по шесть страниц в день. В те дни я был, — безыскусно пояснил он, — молодым и честолюбивым.

Найджел глянул на часы и закурил.

Тянулись минуты. На Биг-Бене пробило три, затем последовал беспорядочный перезвон других часов. Осторожно выйдя из подворотни, Аллейн посмотрел в обе стороны Мейтерфэмильес-лейн.

— Выступаем, — сказал он. Он опять выглянул на улицу и подал кому-то знак.

Фокс с Найджелом последовали за ним. По тротуару к ним шел мужчина в темном костюме. Обменявшись с ним несколькими фразами, Аллейн первым свернул за угол, но новоприбывший остался в подворотне.

Они быстро прошли мимо окна, на котором не было занавесок, зато имелась надпись масляной краской «Гармония», и очутились в тупичке, куда выходила боковая дверь с медной табличкой. Аллейн повернул ручку, и дверь открылась. Едва не наступая ему на пятки, Фокс и Найджел прошли по обветшалому проходу, который явно вел в основной коридор. Справа от них, едва различимый во внезапном полумраке, маячил силуэт двери. Зато на самой двери ясно видно было слово «Занято» белыми буквами. За дверью слышалось клацанье пишущей машинки.

Аллейн постучал. Клацанье замерло, скрипнул стул. Кто-то подошел к двери, и голос Эдварда Мэнкса произнес:

— Да? Кто там?

— Полиция, — отозвался Аллейн.

В повисшей тишине троица с любопытством переглянулась. Согнув пальцы, Аллейн поднял руку к двери, подождал и спросил:

— Можно с вами поговорить, мистер Мэнкс?

Последовало секундное молчание, после чего голос произнес:

— Минутку. Я сейчас выйду.

Аллейн посмотрел на Фокса, который встал с ним рядом. Слово «Занято» с шумом отодвинулось и сменилось буквами «НФД». Лязгнул засов, и дверь отворилась вовнутрь. На пороге, держась одной рукой за саму дверь, а другой за косяк, стоял Мэнкс. За спиной у него высилась деревянная ширма.

Ботинок Фокса незаметно скользнул за порог.

— Я выйду, — повторил Мэнкс.

— Напротив, лучше мы войдем, — возразил Аллейн.

Без особого проявления силы или даже напористости, но с немалой ловкостью инспекторы проскользнули мимо Мэнкса и обогнули ширму. Мэнкс с секунду смотрел на Найджела, но, казалось, его не узнал. Потом он последовал за полицейскими, а Найджел — незаметно — за ним.

На столе стояла лампа с зеленым абажуром, а за столом спиной к вошедшим сидел мужчина. Когда Найджел вошел, вращающееся кресло как раз со скрипом поворачивалось. В поношенной одежде и очках с зелеными стеклами перед непрошеными гостями предстал лорд Пастерн.

Глава 12

НФД

1

Когда они надвинулись на него, он издал пронзительный визгливый рык и потянулся за чернильницей на столе.

— Будет вам, милорд, не делайте ничего, о чем потом пожалеете, — посоветовал Фокс и отодвинул чернильницу подальше.

Быстрым движением лорд Пастерн втянул голову в плечи. За их спинами Эдвард Мэнкс произнес:

— Не знаю, зачем вы это делаете, Аллейн. Ничего вам это не даст.

— Заткнись, Нед! — рявкнул лорд Пастерн и свирепо воззрился на Аллейна. — Я добьюсь, чтобы вас вышибли со службы. Богом клянусь, вас вышибут! — И, помолчав, добавил: — Вы ни слова из меня не вытянете. Ни словечка.

Пододвинув стул, Аллейн сел лицом к нему.

— Это очень нас устроит, — сказал он. — Вы будете слушать, и советую вам слушать настолько вежливо, насколько вы способны. Когда вы выслушаете, что я хотел сказать, можете прочесть заявление, которое я с собой принес. Вы можете его подписать, изменить, продиктовать другое или отказаться делать что-либо из вышеперечисленного. А пока, милорд, вы будете слушать.

Лорд Пастерн крепко обхватил себя руками, упер подбородок в узел галстука и жмурился. Достав из нагрудного кармана сложенный листок, Аллейн его развернул и закинул ногу на ногу.

— Настоящее заявление подготовлено, — сказал он, — исходя из предположения, что вы тот человек, который называет себя Н.Ф. Друг и пишет статьи, подписанные НФД, для «Гармонии». Здесь излагается то, что мы считаем фактами, и опущены мотивы. Однако я остановлюсь на мотивах подробнее. Запустив это издание и составляя свои статьи, вы сочли необходимым соблюдать полную анонимность. Ваша репутация, вероятно, самого склочного человека во всей Англии, ваши громко разрекламированные семейные ссоры и известные чудачества превратили бы ваше появление в роли Наставника, Философа и Друга в фантастически глупую шутку. А потому мы предполагаем, что через надежного агента вы разместили должные суммы в подходящем банке на имя Н.Ф. Друга. Затем вы создали легенду о собственной анонимности и начали выступать в роли советника и оракула. С громадным успехом.

Лорд Пастерн не шевельнулся, но по лицу его разлилось самодовольство.

— Следует помнить, что этот успех, — продолжал Аллейн, — зависит исключительно от сохранения вашей анонимности. Едва поклонники «Гармонии» узнают, что НФД не кто иной, как дурнославно негармоничный пэр Англии, чьи скандальные выходки неизменно поставляли пищу для дешевой прессы в мертвый сезон, едва это станет известно, НФД и «Гармония» пойдут на дно, а лорд Пастерн потеряет целое состояние. До времени все идет отлично. Несомненно, вы много пишете в доме на Дьюкс-Гейт, но также регулярно посещаете редакцию, предварительно облачившись в шляпу с обвислыми полями, шарф, висящий на стене вон там, черные очки и старый пиджак, который на вас в настоящий момент. Вы работаете за закрытыми дверями, а Эдвард Мэнкс, возможно, единственное ваше доверенное лицо. Вы получаете громадное удовольствие и зарабатываете приличные деньги. Как, вероятно, до некоторой степени и мистер Мэнкс.

— У меня нет акций издания, если вы это имеете в виду, — вмешался Мэнкс. — Мои статьи оплачиваются по обычной ставке.

— Заткнись, Нед, — автоматически буркнул его кузен.

— Издание, — продолжал Аллейн, — взяло эксцентричный, но весьма выгодный курс. Оно взрывает бомбы. Оно разоблачает противозаконный рэкет. Оно смешивает «мыльную оперу» с цианидом. В особенности оно публикует весьма действенные и довольно откровенные нападки на лиц, подозреваемых в торговле наркотиками. Оно задействует экспертов, оно выдвигает обвинения, оно бросает вызов и напрашивается на судебные преследования. Предоставляемая им информация достоверна и иногда подрывает его собственные профессиональные цели, заранее предупреждая преступников еще до того, как полиция успевает их арестовать. Впрочем, его владелец закусил удила от фанатичного рвения и желания поднять тиражи, чтобы об этом задумываться.

— Послушайте, Аллейн… — сердито начал Мэнкс, и тут же лорд Пастерн рявкнул:

— К чему это вы, черт побери, клоните?

— Минутку терпения, — попросил Аллейн.

Сунув руки в карманы, Мэнкс принялся расхаживать по комнате.

— Наверное, лучше все-таки его выслушать, — пробормотал он.

— Гораздо лучше, — согласился Аллейн. — Я продолжу. «Гармония» процветала до того, как вы, лорд Пастерн, обнаружили в себе тягу пустить в ход ваши таланты барабанщика и сошлись с Морри Морено и его «Мальчиками». Сложности возникли почти сразу же. Во-первых, ваша падчерица, которую, как я полагаю, вы очень любите, увлеклась Карлосом Риверой, аккордеонистом оркестра. Вы человек наблюдательный, что удивительно для такого поразительного эгоиста. В какой-то момент вашего сотрудничества с «Мальчиками», не знаю точно когда, вы осознали, что Морри Морено принимает наркотики и, что важнее, поставляет их ему Карлос Ривера. Благодаря вашей работе в «Гармонии» вам прекрасно известны методы распространения наркотиков, и у вас хватило проницательности понять, что тут действует обычная схема. Положение Морено позволяет ему играть роль распространителя низшего звена. Его познакомили с наркотиками, он впал в зависимость и был вынужден поставлять их клиентам в «Метрономе», а в награду получал столько, сколько Ривера считал для него полезным, — по обычной завышенной цене.

Аллейн с любопытством глянул на лорда Пастерна, который на сей раз встретился с ним взглядом и дважды подмигнул.

— Странная сложилась ситуация, не так ли? — спросил Аллейн. — Перед нами человек, склонный к эклектичным, бурным и кратковременным увлечениям, внезапно оказывается в ситуации, когда в ярое противоречие вступают две главные его страсти и единственное неизменное дело его жизни.

Он оглянулся на Мэнкса, который застыл как вкопанный и глядел на него не отрываясь.

— Надо полагать, ситуация, сулящая большие возможности с профессиональной точки зрения, — продолжал Аллейн. — Падчерица, которую любит лорд Пастерн, увлекается Риверой, а тот занят отвратительной торговлей, которой лорд Пастерн объявил фанатичную войну. В то же время толкач Риверы — дирижер в оркестре, в котором лорду Пастерну страсть как хочется выступить. И дополнительное осложнение в и без того запутанной ситуации: Ривера обнаружил, возможно, во время репетиции среди нотных листов лорда Пастерна несколько черновиков колонки НФД, отпечатанных на писчей бумаге со штампом Дьюкс-Гейт. Несомненно, он употребил их, чтобы заручиться согласием милорда на помолвку с мисс де Суз. «Поддержите мои ухаживания, а не то…» Ведь в дополнение к торговле наркотиками Ривера умелый шантажист. Как лорду Пастерну сыграть на барабанах, разорвать помолвку, сохранить анонимность НФД и вывести на чистую воду торговцев наркотиками?

— У вас и для четверти этого бреда доказательств не найдется, — сказал Мэнкс. — Самые нахальные домыслы, какие я только слышал.

— До некоторой степени домыслы. Но у нас достаточно сведений и твердых фактов, чтобы продвинуться дальше. Думаю, пробелы восполните вы двое.

— Ну и надежда! — Мэнкс коротко рассмеялся.

— Хорошо, — согласился Аллейн, — посмотрим. Вдохновение нисходит на лорда Пастерна как гром с ясного неба, когда он работает над страницей НФД в «Гармонии». Среди писем алчущих наставлений, философии и дружбы оказывается послание от его падчерицы. — Он вдруг остановился. — Интересно, — сказал он помолчав, — не приходило ли в какой-то момент письмо и от его жены тоже? Например, с просьбой о совете в супружеских делах.

Мэнкс посмотрел на лорда Пастерна и быстро отвел взгляд.

— Это объяснило бы, — задумчиво продолжал Аллейн, — почему леди Пастерн так решительна в своем неодобрении «Гармонии». Если страница действительно написана НФД, то, полагаю, ответ был из разряда «Разговора по душам» и крайне для нее неприятный.

Разразившись коротким лающим смехом, лорд Пастерн глянул на кузена.

— Однако в настоящий момент нас занимает тот факт, что мисс де Суз писала с просьбой о совете. Из этого совпадения родилась идея. НФД отвечает на письмо. Она пишет в ответ. Переписка продолжается и, как выразилась при мне мисс де Суз, все более отдает флиртом. Он (опять же я цитирую мисс де Суз) разыгрывает пьесу в духе Купидона и Психеи, но по переписке. Она умоляет о встрече. Он отвечает пылко, но от встреч отказывается. Он ведь так веселится втихомолку, наблюдая за ней у себя дома. А тем временем перед Риверой он делает вид, будто поддерживает его ухаживания. Но лед становится все тоньше, выписываемые им на коньках фигуры все рискованнее. Более того, впереди маячит золотой шанс крупного журналистского разоблачения. Он мог бы разоблачить Морено, сам выступить в роли гениального сыщика, работавшего под прикрытием в оркестре, а теперь передавшего историю в «Гармонию». И все же… и все же… такие завлекательные барабаны, такие манящие тарелки, такие будоражащие душу маракасы. И опять же его собственное музыкальное сочинение. И его дебют. Он вертится, применяясь к обстоятельствам, но упивается этим. Он играет с мыслью отучить Морено от его порока и пугает его до чертиков, угрожая занять место Сида Скелтона. Он…

— Вы в полицейскую школу ходили, или как? — прервал лорд Пастерн. — В Хендон?

— Нет, — отозвался Аллейн. — Как-то не случилось.

— Ну продолжайте, продолжайте, — рявкнул его светлость.

— Мы подходим к вечеру дебюта и гениальной идеи. Леди Пастерн совершенно очевидно желает брака своей дочери с мистером Эдвардом Мэнксом.

Мэнкс издал невнятное хмыканье, Аллейн с секунду подождал.

— Послушайте, Аллейн, — сказал Мэнкс, — могли бы соблюсти хотя бы толику приличий. Я решительно возражаю… — Он свирепо уставился на Найджела Батгейта.

— Боюсь, придется потерпеть, — мягко сказал Аллейн, а Найджел добавил:

— Простите, Мэнкс. Я могу убраться, если хотите, но я ведь все равно услышу.

Повернувшись на каблуках, Мэнкс отошел к окну и стал там спиной к собравшимся.

— Лорд Пастерн, — продолжал Аллейн, — как будто разделял эти чаяния. А теперь, когда он окружил НФД фальшивой, но пылкой тайной, ему в голову вдруг приходит гениальная мысль. Возможно, он замечает, что мистер Мэнкс сразу же проникся неприязнью к Ривере, и, возможно, он считает, что эта неприязнь проистекает из нежных чувств к его падчерице. Так или иначе, он видит, как мистер Мэнкс вставляет в петлицу белую гвоздику, а тогда отправляется к себе в кабинет и печатает романтическую записку мисс де Суз, в которой НФД раскрывает себя как человек с белой гвоздикой. В записке он заклинает мисс де Суз сохранить тайну. Мисс де Суз, сразу после бурной ссоры с Риверой, видит белый цветок в петлице мистера Мэнкса и реагирует согласно плану.

— О Боже ты мой! — произнес Мэнкс и забарабанил пальцами по стеклу.

— Но одно как будто ускользнуло от внимания лорда Пастерна, — невозмутимо гнул свое Аллейн, — а именно тот факт, что мистер Мэнкс питает глубокие чувства, но не к мисс де Суз, а к мисс Карлайл Уэйн.

— Вот черт! — резко вырвалось у лорда Пастерна, и он развернулся вместе с креслом. — Эй! — крикнул он. — Нед!

— Да Бога ради, — раздраженно отозвался Мэнкс, — забудем. Решительно пустяки. — Он было осекся, но потом добавил: — В общем контексте.

Какое-то время лорд Пастерн крайне сурово созерцал спину кузена, а потом снова перенес свое внимание на Аллейна.

— Ну и?.. — сказал он.

— Ну, — повторил Аллейн, — вот вам и гениальная идея. Но ваша жажда деятельности на том не исчерпалась. Состоялась сцена с Морено в бальном зале, которую подслушал ваш лакей и которую частично пересказал мне сам злополучный Морено. В ходе этой сцены вы предложили себя на место Сида Скелтона и намекнули Морено, что знаете про его наркозависимость. Думаю, вы даже пошли дальше и заговорили про то, как напишете в «Гармонию». На той стадии идея показалась бы вполне логичной. Вы намерены запугать Морри настолько, чтобы он бросил кокаин, разоблачить Риверу и остаться в оркестре. Как раз в ходе этой беседы вы повели себя довольно странно. Вы развинтили один конец зонта от солнца леди Пастерн, сняли ручку и рассеянно затолкали кусок трубки из рукояти в дуло револьвера, придерживая при этом большим пальцем застежку. И вы обнаружили, что она входит как своего рода арбалетный болт. Или, если хотите, винтовочная граната.

— Я сам вам это рассказал.

— Вот именно. На протяжении всего расследования вашей стратегией было громоздить улики против себя самого. Человек в здравом уме, а мы предполагаем, что вы в здравом уме, так не поступает, если только не имеет в запасе еще фокуса-другого, каких-то неопровержимых доказательств или улик, которые совершенно очистят его от подозрений. Было очевидно, что вы полагали, что способны предъявить такие улики, и получали огромное удовольствие с ужасающей откровенностью выказывая полнейшую невиновность. Это еще одна разновидность катания по тонкому льду. Вы позволяли нам совершать оплошность за оплошностью, выставляя себя клоунами, а когда спорт утратил бы привлекательность или лед начал бы трескаться, вы, да простят меня за метафору, перескочили бы на другой плот.

На побелевших скулах лорда Пастерна проступила сетка тоненьких вен. Он расчесал усы и, поймав себя на том, что рука у него дрожит, глянул на нее сердито и быстро спрятал за лацкан пиджака.

— Нам показалось разумным, — сказал Аллейн, — дать вам идти своим аллюром и посмотреть, как далеко это вас заведет. Вы хотели, чтобы мы думали, что НФД — это мистер Мэнкс, а мы решили, что ничего не выиграем, зато, возможно, кое-что потеряем, если дадим вам понять: мы догадались, что и вы тоже с равной вероятностью подходите на роль НФД. И эта вероятность сильно укрепилась, когда среди документов, при помощи которых Ривера шантажировал своих жертв, обнаружились черновики для «Гармонии». Ведь вплоть до вчерашнего вечера Ривера никогда не встречался с Мэнксом, зато был знаком с вами.

Аллейн поднял глаза на своего коллегу.

— Как раз инспектор Фокс первым подметил, что у вас были все шансы — во время выступления, пока в центре внимания были другие — зарядить револьвер тем фантастическим снарядом. Но оставался еще первый ваш козырь — подмененное оружие. На первый взгляд налицо неопровержимое доказательство, что револьвер, который мы забрали у Морри, не был тем самым, который вы привезли с собой в «Метроном». Но когда мы обнаружили изначальное оружие в уборной при задней комнате позади офиса, оно тоже заняло свое место в общей головоломке. Теперь у нас имелись и достаточные мотивы, и отягощающие обстоятельства. Начала вырисовываться картина случившегося.

Аллейн поднялся, а вместе с ним и лорд Пастерн, наставивший на него дрожащий указательный палец.

— Вы чертов идиот! — заявил он, осклабившись. — Вы не можете меня арестовать… Вы…

— Думаю, я мог бы вас арестовать, — отозвался Аллейн, — но не за убийство. К сожалению, ваш второй козырь — правомерный и веский. Вы не убивали Риверу, потому что Ривера был убит не выстрелом из револьвера.

Он посмотрел на Мэнкса.

— А теперь, — сказал он, — мы переходим к вам.

II

Отвернувшись от окна и все еще держа руки в карманах, Эдвард Мэнкс шагнул к Аллейну.

— Ладно, — сказал он, — вы переходите ко мне. Что вы про меня вынюхали?

— То и сё, — отозвался Аллейн. — На первый взгляд против вас свидетельствует только то, что вы поссорились с Риверой и дали ему в ухо. Если вынюхивать, как вы выразились, дальше, налицо ваша связь с «Гармонией». Вы, и, возможно, вы один, знали, что НФД — это лорд Пастерн. Он сказал вам, что Ривера его шантажирует…

— Он мне не говорил.

— …и если в дополнение вам было известно, что Ривера торгует наркотиками… — Аллейн подождал, но Мэнкс молчал, — тогда, памятуя о вашем явном отвращении к этому омерзительному ремеслу, начинает вырисовываться подобие мотива.

— Ах, чушь, — беспечно ответил Мэнкс. — Я не выдумываю оригинальные смерти для тех, кого, так уж получилось, считаю хорошими или плохими людьми.

— Никогда не знаешь. Бывали случаи. И вы могли подменить револьвер.

— Вы только что сказали, что убит он был не из револьвера.

— Тем не менее подмену совершил его убийца.

Мэнкс ядовито рассмеялся.

— Сдаюсь, — сказал он и поднял руки. — Продолжайте.

— Оружием, которым убили Риверу, нельзя было выстрелить из револьвера, потому что в тот момент, когда лорд Пастерн спустил курок, Ривера держал аккордеон поперек груди, а аккордеон не поврежден.

— Это и я мог бы вам сказать, — сказал, собираясь снова ринуться в бой, лорд Пастерн.

— Так или иначе, это была чистой воды обманка. Как, например, лорд Пастерн мог быть уверен, что прикончил Риверу таким пустяковым снарядом? Шильце на конце трубки от зонта? Промахнись он хотя бы на долю дюйма, Ривера, возможно, не умер бы сразу, а возможно, вообще бы не умер. Нет. Надо наверняка знать, что попал в нужное место, и попал метко, самим острием.

Мэнкс нетвердой рукой прикурил.

— Тогда я решительно не понимаю… — он помолчал, — кто это сделал. И как.

— Поскольку очевидно, что когда он упал, Ривера был цел и невредим, — сказал Аллейн, — значит, его закололи уже после падения.

— Но ведь ему не полагалось падать. Они изменили ход программы. Мы этого до тошноты наслушались.

— Мы полагаем, что Ривера не знал, что программу изменили.

— Ерунда! — выкрикнул лорд Пастерн так неожиданно, что все подпрыгнули. — Он сам хотел ее изменить. А я нет. Изменений требовал Карлос.

— К этому мы вернемся попозже. Сейчас мы рассматриваем, как и когда он был убит. Помните, когда включился гигантский метроном? Стрелка ведь не двигалась во время всего концерта до того самого момента, когда Ривера упал. Когда он выгнулся назад, стальной конец довольно угрожающе нацелился ему в сердце.

— Ах ты Боже мой! — с отвращением бросил Мэнкс. — Вы хотите сказать, что кто-то уронил снаряд с метронома?

— Нет, я стараюсь избавиться от излишних нелепостей, а не громоздить их. Сразу после того, как Ривера упал, стрелка метронома закачалась. Разноцветные лампочки мигали и гасли по всей ее поверхности и по металлической конструкции позади музыкантов. Она качалась взад-вперед с ритмичным лязгом. Общий эффект, разумеется, тщательно спланированный, был ослепляющим и неожиданным. Внимание зрителей отвлеклось от распростертой фигуры, и то, что на самом деле происходило в следующие десять секунд, совершенно ускользнуло от публики. Затем луч прожектора, еще больше отвлекая внимание от центральной фигуры, сместился на барабаны, чтобы подсветить поразительное выступление лорда Пастерна. Но что же происходило в эти сбивающие с толку десять секунд.

Он еще подождал, потом продолжил:

— Вы оба, конечно же, помните. Официант бросил Морри комичный искусственный венок. Морри наклонился и, делая вид, что плачет, и обернув руку носовым платком, расстегнул на Ривере пиджак и нащупал его сердце. Повторяю, он нащупал его сердце.

III

— Вы ошибаетесь, Аллейн, — сказал лорд Пастерн, — вы ошибаетесь. Я его обыскивал. Клянусь, при нем ничего не было, и, клянусь, у него не было шанса что-то прихватить. Где, черт побери, было орудие убийства?! Вы ошибаетесь. Я его обыскивал.

— Как я и полагал. Да. Пока вы его обыскивали, вы обратили внимание на его дирижерскую палочку?

— Проклятие, я же вам говорил! Он держал ее над головой. Господи Боже! — добавил лорд Пастерн, а потом снова: — Господи Боже!

— Короткая черная палочка. Острый стальной конец, загнутый в пробку от пустого пузырька с ружейной смазкой из вашего стола, он зажимал в ладони. Сегодня утром Фокс напомнил мне про рассказ Эдгара По «Украденное письмо». Храбро покажите что-то ничего не подозревающим зрителям, и они решат, что перед ними то, что они ожидают увидеть. Вчера вечером Морри дирижировал вашим выступлением трубкой от зонта и шильцем. Вы видели обычный блеск стальной окантовки на конце черного предмета. Шильце было спрятано у него в руке. В целом очень напоминало его дирижерскую палочку. Вероятно, это и натолкнуло его на мысль, когда он вертел в руках разобранный зонт в бальном зале. Думаю, вы попросили его собрать его обратно, верно?

— Почему, черт побери, вы сразу нам этого не сказали? — вопросил лорд Пастерн. — Как можно мучить людей! Просто возмутительно. Вы мне еще за это ответите, Аллейн, Богом клянусь, ответите!

— А разве вы лезли из кожи вон, чтобы нам довериться? — мягко спросил Аллейн. — Или вели своевольную и опасную игру в глупого одинокого волка? Думаю, мне простится, сэр, что я дал вам отведать вашей собственной пилюли. Но боюсь, на такое нечего и надеяться.

Лорд Пастерн надул щеки и цветисто выругался, а Мэнкс с улыбкой сказал:

— Знаете, кузен Джордж, я думаю, мы сами напросились. Мы препятствовали полицейским в отправлении их служебного долга.

— И поделом им.

— Мне все равно трудно поверить, — продолжал Мэнкс. — В чем мотив? Зачем ему убивать человека, который снабжает тебя наркотиками?

— Один слуга на Дьюкс-Гейт подслушал ссору между Морено и Риверой, когда они оставались одни в бальном зале. Морри просил у Риверы сигарет — разумеется, сигарет с наркотиком, — а Ривера отказался ему их дать. Он намекнул, что их сотрудничеству конец, и заговорил о том, чтобы написать в «Гармонию». Фокс вам скажет, что подобный гамбит обычное дело, когда ссорятся подобные типы.

— О да! — важно вставил Фокс, — они то и дело такое проворачивают. Ривера заготовил непробиваемую историю, чтобы защитить себя и первым выдать нам информацию. Мы арестовали бы Морри, но дальше не продвинулись бы. Мы могли бы заподозрить Риверу, но у нас бы на него ничего не было. Ничегошеньки.

— Потому что, — указал лорд Пастерн, — вы слишком тупоумные, чтобы арестовать своего человека, когда он так и напрашивается на арест под самым вашим носом. Вот почему. Где ваша инициатива? Где ваше рвение? Почему вы не можете, — он начал бурно жестикулировать, — разворошить осиное гнездо? Насыпать соли им на хвост?

— А вот это, милорд, — безмятежно отозвался Фокс, — мы спокойно можем предоставить изданиям вроде «Гармонии», верно?

— Но убить… — пробормотал Мэнкс. — Нет, не понимаю. И выдумать всю эту чушь за какой-то час…

— Он наркоман, — объяснил Аллейн. — Он уже какое-то время был на грани, и в его сознании Ривера, наверное, все больше разрастался в злого гения. Для наркомана довольно обычно испытывать острую ненависть к поставщику, от которого он так рабски зависит. Этот человек становится для наркомана своего рода заместителем дьявола. А когда поставщик заодно и шантажист, да еще в таком положении, когда способен запугивать жертву абстиненцией, дело приобретает мучительный оборот. Думаю, образ вас, лорд Пастерн, стреляющего в упор в Риверу, начал манить Морено задолго до того, как он увидел, как вы вставляете в револьвер трубку от зонта. Вы только подлили масла в огонь.

— Будь проклят… — закричал было лорд Пастерн, но Аллейн безмятежно продолжил:

— Морри был в скверном состоянии. Он отчаянно жаждал кокаина, нервничал из-за своего шоу, был напуган до чертиков вашими угрозами. Не забывайте, и вы тоже, сэр, грозили ему разоблачением. Он планировал убить двух зайцев разом. Вам, знаете ли, было уготовано повешение за убийство. Он всегда обожал розыгрыши.

Мэнкс издал нервный смешок. Лорд Пастерн промолчал.

— Но, — продолжал Аллейн, — это было слишком уж киношным, чтобы походить на правду. Его обманки слишком уж кололи глаза. Весь антураж отличался нелогичностью и фантастической логикой, характерными для наркомана. Кольридж создает «Кюбла Хана», а Морри Морено — сюрреалистический кинжал, который мастерит из ручки зонта и вышивального шильца. Эдгар По пишет «Колодец и маятник», а Морри Морено крадет револьвер и слегка царапает изнутри дуло шильцем. Он пачкает дуло нагаром от свечки и прячет револьвер в карман пальто. Одержимый невыносимой жаждой действовать, погоняемой жаждой кокаина, он планирует гротескно, но с лихорадочной точностью. Он в любую минуту может сломаться, утратить интерес или впасть в истерику, но в критически важный момент за дело берется с демоническим усердием. Все складывается как нельзя лучше. Он говорит оркестрантам — но не Ривере, — что выступать будут по второму варианту. Ривера уже ушел в ресторан, чтобы совершить свой выход. Он уговаривает Скелтона в последнюю минуту осмотреть револьвер лорда Пастерна. Он доводит до того, чтобы его обыскали, но при этом держит над головой импровизированный кинжал, содрогаясь от подавляемого смеха. Он дирижирует. Он убивает. Он нащупывает сердце Риверы и рукой, обернутой носовым платком, скрытой от зрителей за дурацким венком, вонзает шильце и его проворачивает. Он разыгрывает горе. Он идет в комнату, где лежит тело, и разыгрывает еще большее горе. Он осторожно подменяет револьвер, из которого стрелял лорд Пастерн, тем, который сам же поцарапал и держал в кармане пиджака. Он уходит в уборную и там издает громкое рыгание, а тем временем избавляется от непоцарапанного оружия лорда Пастерна. Он возвращается и, поскольку теперь его силы на исходе, лихорадочно обыскивает труп Риверы и, вероятно, находит наркотик, в котором так отчаянно нуждается. Он ломается, впадает в истерику. Вот как, на наш взгляд, выглядит дело против Морри Морено.

— Идиот несчастный, — пробормотал Мэнкс. — Если, конечно, вы правы.

— Идиот несчастный, о да, — отозвался Аллейн. — Идиот несчастный.

А Найджел Батгейт задумчиво протянул:

— Никто больше этого сделать не мог бы.

Лорд Пастерн глянул на него свирепо, но промолчал.

— Никто, — согласился Фокс.

— Но обвинительного приговора вам не добиться, Аллейн.

— Может, и так. Но нам это жизни не испортит.

— А в каком возрасте, — внезапно поинтересовался лорд Пастерн, — берут в полицию заниматься сыском?

— Если я вам больше не нужен, Аллейн, — спешно сказал Эдвард Мэнкс, — я, пожалуй, пойду.

— Куда ты собрался, Нед?

— К Лайл, кузен Джордж. У нас был, — объяснил он, — ленч, так сказать, с разными целями. Я решил, что она знает, кто на самом деле НФД. Я думал, она говорит про то письмо, которое вы отправили Фэ из «Гармонии». Но теперь я понимаю, она думала, что это я.

— О чем ты, черт побери?

— Не важно. До свидания.

— Эй, подожди минутку, я пойду с тобой.

Все вышли на пустую сумеречную улицу, и лорд Пастерн запер за ними дверь.

— Я тоже пойду, Аллейн, — сказал Найджел, пока они стояли, глядя, как по переулку быстро удаляются две фигуры — одна худощавая, размашистой походкой, другая кряжистая и щеголеватая, бодро семенящими шагами. — Если только… А вы что собираетесь делать?

— У вас ордер при себе, Фокс?

— Да, мистер Аллейн.

— Тогда поехали.

IV

— Правила, по которым судья решает, может ли то или другое признание быть допущено к рассмотрению в суде, гуманные, — размышлял вслух Фокс, — но временами просто из себя выводят, особенно когда долго с подозреваемым возишься. Полагаю, вы, мистер Аллейн, с этим не согласитесь?

— Они существуют для того, чтобы мы не выходили за рамки дозволенного, Братец Лис, и, на мой взгляд, это не так плохо.

— Дайте нам только предъявить ему обвинение, — вырвалось у Фокса, — и мы могли бы его сломать.

— Под давлением он может сделать истерическое признание. А вдруг он наврет с три короба? Такова, мне кажется, суть ненавистных вам правил.

Фокс буркнул что-то непечатное.

— Куда мы направляемся? — поинтересовался Найджел Батгейт.

— Заглянем к Морри, — хмыкнул Аллейн. — И если повезет, застанем у него посетителя. Цезаря Бонна из «Метронома».

— Откуда вы знаете?

— Одна птичка насвистела, — пояснил Фокс. — Они условились о встрече по телефону.

— А если так, что вы сделаете?

— Арестуем Морено, мистер Батгейт, за приобретение и распространение наркотиков.

— Фокс думает, — сказал Аллейн, — против него можно выдвинуть обвинение, опираясь на показания покупателей.

— Когда он будет у нас, — размечтался Фокс, — он, возможно, заговорит. Невзирая на всякие правила.

— Он жаждет быть в центре внимания, — неожиданно сказал Аллейн.

— И что с того? — поинтересовался Найджел.

— Ничего. Не знаю. На этом он может сломаться. Приехали.

В похожем на туннель коридоре, который вел к квартире Морри, было довольно темно. И пусто, только черная фигура полицейского в штатском, дежурившего в дальнем конце, маячила на фоне тусклого окна.

Беззвучно ступая по толстому ковру, они подошли к нему. Дернув головой на дверь, он пробормотал фразу, закончившуюся словами «между молотом и наковальней».

— Хорошо, — кивнул Аллейн.

Полицейский потихоньку открыл дверь в квартиру Морри.

Стараясь не шуметь, они вошли в прихожую, где застали второго полицейского, прижавшего к стене блокнот и занесшего над ним карандаш. Четверым молчащим мужчинам пришлось стоять почти вплотную в тесной прихожей.

В гостиной за ней Цезарь Бонн ссорился с Морри Морено.

— Огласка! — говорил Бонн. — А как же наша репутация! Нет, нет! Извини. От всего сердца сожалею. Как и для тебя, для меня это катастрофа.

— Послушай, Цезарь, ты кругом ошибаешься. Моя публика меня не оставит. Они хотят меня видеть. — Голос резко взмыл. — Они… меня любят! — крикнул Морри и добавил после паузы: — Любят, чертова ты свинья.

— Мне надо идти.

— Тогда иди. Ты еще увидишь. Я позвоню Кармарелли. Кармарелли годами меня добивался. Или в «Лотосовое дерево». За меня драка начнется. И твоя драгоценная клиентура уйдет со мной. Мой оркестр всем нужен. Я позвоню Штейну. В городе нет ни одного ресторатора…

— Минутку. — Цезарь был уже у самой двери. — Пожалуй, надо тебя предупредить… ну, чтобы избавить от разочарования. Я уже обсудил наше дело с этими джентльменами. Неофициальная встреча в неофициальной обстановке. Мы пришли к соглашению. Ты не сможешь выступать ни в одном первоклассном ресторане или клубе.

Послышался скулеж фальцетом, который прервал голос Цезаря:

— Поверь мне, я тебя предупредил только по доброте душевной. В конце концов, мы старые друзья. Послушайся моего совета. Уйди на покой. Ты ведь, без сомнения, можешь себе это позволить.

Он издал нервный смешок. Морри что-то зашептал. Очевидно, они стояли рядышком по ту сторону двери.

— Нет, нет! — сказал Цезарь громко. — Тут я ничего поделать не могу. Ничего! Ничего!

— Я тебя прикончу! — заорал вдруг Морри, и по блокноту полицейского в штатском заплясал карандаш.

— Ты самого себя прикончил, — нервно лопотал в ответ Цезарь. — Ты молчать будешь! Понял меня? Молчать как рыба! Для тебя больше света рампы не будет. Тебе конец. Убери от меня руки!!!

Послышались звуки борьбы и сдавленное восклицание. Что-то тяжело ударилось о дверь и соскользнуло вниз по ее поверхности.

— Все, тебе конец! — задыхаясь, произнес Цезарь, голос у него был одновременно шокированный и победный. А потом вдруг, после короткой паузы, он продолжил раздумчиво: — Нет, правда, ты слишком глуп. С меня хватит, я сообщу о тебе в полицию. Будет тебе дурацкое выступление, но только в суде. Все немного посмеются и забудут про тебя. Тебя отправят на виселицу или, возможно, в клинику. Если будешь примерно себя вести, через год-другой тебе позволят дирижировать тамошним оркестриком.

— Давай! Да донеси же! Донеси! — Морри за дверью поднялся на ноги. Его голос опять сорвался на фальцет: — Но рассказывать-то буду я. Я! Если я сяду, то сотру ухмылочки со всех ваших лиц. Ты еще главного не знаешь. Только попробуй меня подставить. Это мне-то конец?! Да я только начал. Вы все услышите, как я раскроил сердце проклятому даго!

— Вот оно, — сказал Аллейн и толкнул дверь.

Найо Марш

«Премьера убийства»

Глава 1

«Вулкан»

Когда Мартина повернула на Карпет-стрит, она вдруг удивилась собственному упрямству. «Надо же, куда меня занесло», — подумала девушка. Она уже с трудом передвигала ноги, словно те из послушных — и не лишенных стройности! — слуг и помощниц превратились к середине дня в дряблые губчатые конструкции из хрупких костей и ноющих мышц, которые так и норовили подогнуться и опрокинуть свою хозяйку на тротуар.

Часы в витрине лавки часовщика показывали двадцать три минуты пятого. По методичному, словно бег по стадиону, передвижению секундной стрелки было ясно, что часы идут. Зато все прочие — антикварные хронометры, выставленные в той же витрине, — демонстрировали совершенно дикое разнообразие: каждые часы указывали время на свой выбор, точнее, на момент своей кончины.

Мартина, с грустной усмешкой оглядев циферблаты, подумала, что все эти моменты времени удивительно совпадают с этапами ее сегодняшнего бесплодного путешествия по Лондону в поисках работы… Вот, пожалуйста, девять часов утра — первый театральный агент. В половине десятого — это позорное и безуспешное ожидание в приемной «Единорога». А потом, уже в пять минут первого, первая крупная, полноценная неудача. «Ах, здравствуйте! Спасибо, что пришли, мисс… Оставьте ваше имя и адрес. Спасибо. Следующий, пожалуйста…» Это время тоже нашлось на застывших часах в витрине. Правда, того промежутка времени, когда она шаталась по Сити, стараясь держаться подальше от маняще-соблазнительных запахов ресторанов, на часах не обнаружилось. Зато можно было отыскать то самое время — десять минут второго, — когда она как раз взбиралась на третий этаж в агентство Гарнета Маркса.

Так, пойдем дальше. Три часа — именно тогда закончился прием в студии Эчилса, ну а весь последующий час она провела в метаниях между разнообразными киностудиями… «Да, птичка, оставьте свою фотку… Конечно, ласточка, мы вам сообщим, если что-то для вас проклюнется…»

Черт бы их побрал, всегда одно и то же. Затвердили свое, словно кукушки в ходиках…

Часы в витрине холодно и бесстрастно показывали разное время, на любой вкус… Бронзовый голенький купидончик застыл в смешной позе, будто намеревался метнуть циферблат, который держал на отлете, наподобие мяча для регби…

Чуть пониже пухлой бронзовой ручки ангелочка Мартина вдруг поймала отражение собственного лица в витрине. М-да, так себе личико… Рука девушки скользнула в сумочку, отыскала там помаду, а затем легонько, незаметно мазнула по губам… Потом Мартине показалось, что на лоб ей давит что-то холодное и тяжелое. Трезво осмыслив ситуацию, она пришла к выводу, что это — раскрытая наружу рама витрины, в которую девушка уперлась головой, сама того не сознавая…

Более того, по ту сторону витрины она заметила человека, который с большим любопытством следил за ее манипуляциями с помадой… Она быстро придала губам приличное выражение, независимо откинула прядь со лба, подхватила свой чемоданчик и пошла прочь.

Театр «Вулкан» находился в самом конце улицы. И хотя Мартина так и не разглядела название на вывеске, за все время хождений туда и обратно у нее уже выработалось прямо-таки чутье на театры. Колени дрожали, дорога вела вниз с горки, а высокие шпильки делали ходьбу мучением… Мартина с трудом удерживалась от рыданий. Лица встречных прохожих при виде нее как-то неуловимо менялись — девушка явно привлекала внимание своей откровенной неустроенностью, которая так и бросалась в глаза…

На аллее, ведущей к служебному входу, стояли глубокие грязные лужи, и хотя Мартина изо всех сил пыталась обойти их, нельзя сказать, что это девушке вполне удавалось… Во всяком случае, чулкам досталось здорово…

— Она знает! — Из-за двери театра вдруг раздался трепещущий, неуверенный голос. — Она знает, но все равно она недостойна слышать правду!

Что-то пробубнил в ответ бас. И снова — первый голос, уже с другим выражением:

— Она знает! Она знает, но все равно она недостойна слышать правду!

И тут же второй голос пробасил:

— Ну ладно, спасибо, на сегодня все свободны!

Пять девушек выпорхнули из служебного входа театра, и дверь за ними захлопнулась.

Мартина прислонилась к стене, пока они проходили мимо. Ей вовсе не хотелось, чтобы на нее обращали особое внимание. Первые две девушки тем не менее прошли мимо, оживленно разговаривая и смеясь (наверное, о ней!), третья окинула Мартину с ног до головы нехорошим взглядом. Четвертая прошла мимо с нарочито поджатыми губами, а вот последняя… Последняя девушка остановилась.

— Ну и что же ты, крошка?? Чего куксишься?

Ярко размалеванное лицо, накладные ресницы… Именно эта девица говорила Мартине о прослушивании в театре «Вулкан». Они встречались сегодня утром в театральном агентстве…

Мартина робко спросила:

— А что, я опоздала?

— Еще бы, крошка! Так и должно было быть! Милочка, ведь я назвала тебе совсем не то время, в это время будут пробы у Мэркса… Но ты не много потеряла. Спектакль с той ролью, о которой я тебе говорила, пойдет здесь уже на этой неделе. Они прослушивают всех сразу и тут же говорят: «Ага, отлично, вот ваша шляпка, на сегодня достаточно». Что плохо — то же самое тут везде!

— Я уже не верю в судьбу… — призналась Мартина слабым шепотом.

— Скверно! — Размалеванное лицо приблизилось вплотную. — С тобой все в порядке, милая?

— Да, пожалуй… Только устала немного.

— У тебя, подруга, отвратительный вид. Погоди-ка, девочка… Глотни-ка вот этого…

— Нет-нет. Спасибо. Спасибо огромное, но я…

— Ничего-ничего! Выпей! Мне это дал парень, который мотается с товаром от одной французской фирмы… Классное средство. Вообще-то это просто коньяк. Но чудесный. Не ломайся, только глотни — сразу поймешь!

Неожиданно твердая рука приподняла ее подбородок, и в губы ей буквально впихнули горлышко бутылки. Мартина попыталась пробормотать, что она ничего не ела с утра, но все было бесполезно. Пришлось сделать глоток. Потом еще. Клопами коньяк не пах, однако тараканов в принципе нельзя было исключить…

— Вот-вот! — одобрила ее размалеванная девица. — А теперь еще глоточек, да побольше!

— Нет! — воскликнула Мартина, содрогаясь от нехватки кислорода. — Пожалуйста, не заставляйте меня!

— Да ты что, милочка, шутишь? Тебе дают хлебнуть на дармовщинку, а ты еще ломаешься? Ну что, теперь попало на кристалл?

— Да-да, очень любезно с вашей стороны Я вовсе не ломаюсь. Надеюсь, на кристалл попало, да…

«Если только это тошнотворное жжение в желудке называть попаданием на кристалл», — подумала Мартина в ужасе.

— Шика-а-арно, крошка! Ну валяй, коли уж ты теперь в себе уверена…

— Да-да, спасибо… Но я… Я ведь даже не знаю, как вас зовут.

— Пожалуйста. Трикси О'Салливан. А тебя?

— Мартина Тарн.

— А что — нехудо звучит: Трикси О'Салливан и Мартина Тарн, а? Как на афише. Пара несравненных дебилок в смертельном номере по исполнению интеллектуальной пьесы! Смотрите все! Ну ладно, если я ничем больше не могу тебе помочь, то…

— Да, спасибо за все. Я уже в полном порядке.

— Что ж, кажись, теперь ты выглядишь получше… — в сомнении оглядела ее мисс О'Салливан. — Наверняка мы с тобой снова встретимся. У нас, птичка, одни цели и одна кормушка — вот что получается… Ну ладно, у меня намечена следующая встреча, так что я уже опаздываю…

Это мисс О'Салливан сказала уже напоследок…

— Ну конечно… Еще раз спасибо вам…

— Там парадная дверь открыта. Иди туда. В фойе есть свободные места. Почему бы тебе там не посидеть, а? — Мисс О'Салливан обернулась. — Надеюсь, хоть тебе повезет… О господи, вот погодка-то мерзкая! Сейчас снова дождь зарядит!

— Да, погодка еще та! — Мартина постаралась придать своему голосу побольше актерской ироничности…

— Ладно, пока, крошка. Не надорвись. И имей в виду: режиссеры терпеть не могут, если у тебя холодные ноги…

— До свидания.

Аллея опустела окончательно. Мартина попыталась взять себя в руки. Выпитый коньяк здорово подкосил ее. Девушка чувствовала, как он горячим комком болтается в пустом желудке. Она попыталась сосредоточиться на своих действиях. Что теперь делать? Вот он, неподалеку, шумный Стрэнд. В синеющих сумерках видна часовня. Хорошо бы узнать, как называется эта церковь. Если ей предстоит жить в Лондоне, она должна все знать. А ведь ей говорили, что в церкви на Стрэнде всякий желающий может устроиться на ночлег и, кроме того, всем, кажется, раздают по миске супа. Может быть, и раздают… Но миска супа сбережет ей десять пенсов для завтрашнего дня, что будет очень кстати. Ведь это ее последние деньги.

Мартина подняла свой чемоданчик, который показался на сей раз еще тяжелее, чем раньше, и медленно пошла по аллейке. На пыльную землю упали первые крупные капли дождя, и прохожие стали суетливо раскрывать зонтики. Она чуть промедлила, и скоро дождь полил как из ведра. Девушка метнулась под козырек перед парадным входом театра и прижалась к двери, думая, что та заперта. Но одна половинка двери внезапно подалась…

Мартина легонько толкнула ее и вошла.

Театр «Вулкан» был из новомодных театров, и обстановка отличалась ультрасовременным исполнением. Фойе было отделано медным листом огненного цвета с полосами хромированной стали и отделено от улицы двойными стеклянными окнами во всю стену.

На кассе висело объявление «Аншлаг», матово поблескивали медные дверные ручки, вдоль стен были установлены скамеечки, выполненные из алюминиевых трубок и сверкающей стали. Мартина прошла по устланному толстыми коврами полу и присела на скамью. Все тело ломило от усталости. Ноги дрожали…

Прямо напротив на стене висел стенд со множеством фотографий и общей подписью: «Премьера состоится 14-го мая — „ТЩЕСЛАВИЕ“, новая пьеса знаменитого Джона Джеймса Резерфорда». Мартина разглядела два знакомых лица, снятых крупным планом, — Адам Пул и Элен Гамильтон. Эта пара то и дело мелькала в фильмах, которые можно было увидеть в Австралии или Новой Зеландии… Мартина так часто стояла в очередях за билетами в кино, чтобы увидеть их… А здесь, в этом самом здании, Пул и Гамильтон каждый вечер выходят на сцену живьем — подумать только! Вот портреты Кларка Беннингтона с трубкой в зубах и наигранным романтизмом во взгляде, Дорси в пенсне, Гаи Гейнсфорд, нежной и красивой молодой бабенки, и, наконец, весьма юного на вид Перри Персифаля. Но лица эти сливались в глазах Мартины и становились постепенно неразличимыми!..

В фойе стояла тишина, за окнами постепенно темнело. Пелена дождя скрывала очертания прохожих и городских домов вдалеке… Тускло сверкнули красные огоньки автобуса, в заднем стекле мутно белели безразличные лица пассажиров. Чувство одиночества было таким сильным, тоска такой глубокой, что Мартина прикрыла глаза и задремала… В мозгу ее вертелись, повторяясь, одни и те же фразы, словно сказанные ее голосом, но с разным выражением: «Ты пропала… ты пропала… ты сама этого хотела… и теперь ты получила по заслугам… теперь с тобой будет то же самое, что бывает со всеми…»

Мартина уже покачивалась на волнах сонного, теплого моря… Она видела солнечный пляж, песок, пальмы… И вдруг этот экзотический сон был прерван грубым металлическим голосом, ворвавшимся в ее сознание. Девушка подскочила на стуле как ужаленная. В свете зажегшихся ламп справа от нее, за матовой стеклянной перегородкой, возникли очертания Божества, похожего одновременно на Мельпомену и на Талию. Однако Божество, похоже, говорило вполне мужским, чуть усталым голосом и довольно развязно:

— Да, только мне это не очень-то подойдет, старик… А? Что? Нет-нет, мне этого не нужно, но дело даже в другом…

Какой требовательный, властный голос. «Ну вот, — подумала Мартина, — через минуту меня отсюда выставят».

— …Нет-нет, все просто отвратительно, — продолжал голос раздраженно. — Она уехала в больницу. Во всяком случае, так передали, но ведь никто не расстроен из-за этого, не правда ли? Ну ты же знаешь, что она из себя представляет, дружок. А теперь еще для афиш требуются сценарии и пробные фото уже на этой неделе. Ты можешь кого-нибудь придумать, дружок? Кто? Ох нет, я, кажется, просто накрываюсь медным тазом, ей-богу! Ну ладно, что поделаешь, старик, пока.

За перегородкой положили трубку. Громкий голос вывел девушку из состояния приятной дремы. Сколько раз раньше она уже грезила, как войдет в театр, как представится, скромно и одновременно смело: «Видите ли, я немного знаю актерское искусство. Думаю, что смогла бы сыграть то-то и то-то…» Но потом все должно было закружиться со страшной быстротой — большая роль, премьера, слава, журналисты, поклонники… Все это вовсе не казалось ей чем-то недостижимым.

— Эйлин? — тем временем снова заговорил голос за перегородкой. — Слава Богу, милочка, я наконец тебя застал! Послушай, Эйлин, ты мне не окажешь любезность? Мне очень неловко тебя просить, но ты моя последняя надежда. Да, заболела костюмерша Элен… Ну, старушка Тан-си. Да, боюсь, что так… Мы не успеваем никого подыскать. С меня голову снимут. Но я ведь знаю, ты добрая душа и наш ангел-хранитель! Как?! О! Ну ладно… Нет-нет, ничего… Извини, что побеспокоил тебя… Нет-нет, ничего… Я окочурюсь в этом театре. Уйду в цирк дрессировать тигров — там работа поспокойнее… Да. До свидания.

Тишина. Мартина, затаившаяся в огромном пустом фойе, пыталась представить себе говорившего. Но тут ее словно током ударило. Она осознала, о чем шел разговор. Поднявшись со скамейки, девушка на ватных ногах подошла к дверце в перегородке, и тут дверь раскрылась ей навстречу.

— Простите, — робко сказала Мартина, — но вы, кажется, ищете костюмершу?..

* * *

Человек в добротном дорогом костюме так и застыл в дверном проеме. Мартина видела его четкий силуэт на фоне ярко освещенной гримерной.

— Господи спаси, так сколько времени вы тут проторчали, милочка? — спросил он со смесью раздражения и некоторого облегчения в голосе.

— Недолго. Пока вы говорили по телефону… Я не хотела вас перебивать.

— Перебивать? — с некоторым изумлением переспросил человек.

Потом он торопливо взглянул на часы и поинтересовался:

— Так что же, вы ищете именно эту работу, что ли? Вы от миссис Гринакер, правильно?

Она быстро прикинула про себя, кто такая могла быть миссис Гринакер. Агент по трудоустройству? И Мартина попыталась как можно более правильно построить фразу.

— Насколько я поняла, вам нужна костюмерша, и я посчитала возможным обратиться с просьбой о приеме меня на…

— Это для мисс Элен Гамильтон, — скороговоркой бросил мужчина. — Ее старая костюмерша то ли чем-то отравилась, то ли какую-то дрянь подцепила. Я объяснял это миссис Гринакер. Так вот, фотограф приходит утром, а последняя генеральная репетиция в костюмах — завтра вечером. Работенка будет не из легких. Две смены платьев одна за другой… Ну и так далее. У вас есть рекомендации?

Во рту у Мартины пересохло. Она начала нерешительно:

— Я не захватила с собой… — Но тут ее спас раздавшийся телефонный звонок.

Мужчина прошел назад в комнатку и взял трубку:

— Грантли слушает. А, привет, милая. Послушай, я страшно занят. Ради Бога, задержи их там, пока я не приеду, ладно? И извинись от моего имени, хорошо? Да-да… — Он вдруг понизил голос. — Да, думаю, так. Точно. Ну пока.

Положив трубку, Грантли снова выбежал в фойе, схватил свою шляпу со стула и обернулся к Мартине:

— Да, послушайте, мисс…

— Мисс Тарн, — подсказала девушка.

— Мисс Тарн. Вы можете начать сразу? Сию же минуту? Вещи мисс Гамильтон у нее в гримерной. Их нужно распаковать и повесить на ночь — ну, вы меня понимаете? Вам предстоит еще масса глажки. На мисс Гамильтон любит, чтобы те ее вещи, которые нельзя гладить, отвиселись… Понимаете? Вот вам ключи, и приступайте прямо сейчас. Вон там конура ночного сторожа. Он вам поможет открыть гримерную. Давайте так — сейчас вы попробуете сделать все, что возможно, а завтра мы поглядим, как вы справились, и тогда все решим окончательно. Лады? Вы все поняли? Идите к сторожу, скажите, что я вас послал.

Грантли порылся в кармане, достал визитную карточку и нацарапал на ней несколько слов.

— Сторож у нас порядочный зануда и педант, — заметил он с усмешкой. — К тому же неизлечимо болен тупостью, а скверными манерами захворал еще в детстве. Так что сперва суньте ему в нос эту карточку…

Мартина дрожащей рукой приняла у него ключи и карточку.

— Как… Прямо сейчас? И на всю ночь?..

— Да, а что, вы не можете?

— Да, но…

— Вас что, смущают сверхурочные часы?

— Нет.

Лицо Грантли приблизилось к Мартине на катастрофическое расстояние, он втянул носом ароматизированный коньяком воздух и сказал;

— Похоже, что вы… — и осекся.

— Мне можно доверять, — торопливо проговорила Мартина, стараясь дышать чем угодно, только не носом или ртом. — Вы спросили о рекомендациях — так вот, у меня есть…

— Ну ладно, ладно. — Грантли махнул рукой. — Я опаздываю. Надеюсь, вы справитесь. Можете пройти до сторожа прямо вот по этому коридору — на улице дождь. Ну все, спасибо. До завтра.

Мартина поспешно подхватила свой чемоданчик и вошла в указанную дверь. Она оказалась в театре. За кулисами. Тут стоял мягкий полумрак, а толстые ковры на полу скрадывали звуки. Занавес на сцене был наполовину поднят, и вдалеке чернела громада амфитеатра. Тихий застоявшийся воздух отдавал нафталином и таинствами искусства.

— Да, совсем забыл, — донесся ей вдогонку голос мистера Грантли. — Вам стоит, очень стоит принести немного цветов для ее гримерной. Мисс Гамильтон обожает цветы. Особенно розы. Вот вам еще карточка — я оставляю ее вам тут на столике!

— Да, но боюсь, у меня вряд ли найдется столько денег…

— Зайдете к цветочнику. Тут за углом. Покажете ему мою карточку, и он вам даст все, что угодно — в кредит и за мой счет!

Дверь захлопнулась. Мартина еще немного постояла, подождав, пока глаза привыкнут к сумраку. Тут все ей казалось чудесным, просто как в сказке — изящный изгиб перил ложи бенуара, элегантный просцениум, со вкусом выполненный орнамент на стенах… Но все это носило привкус сна, ощущение нереальности происходящего заставило ее тряхнуть головой…

Наконец Мартина снова двинулась в путь. Через сцену, просцениум и еще длинный ряд комнат она попала в бутафорскую.

* * *

О, это был ее мир! Тут во тьме угадывались очертания картонных декораций, изображающих стены домов, прожекторов на треногах, машин для создания ветра, дождя, землетрясений, парламентских выборов и прочих природных катаклизмов… Мартина немного постояла в бутафорской с тем удовольствием, какое бывает, когда встретишь старого знакомого. И тут вдруг раздался негромкий сухой треск.

Открылась дверь, оттуда вывалился пучок света от фонаря. На пороге вырисовывалась черная фигура. Наконец фонарик нащупал Мартину и высветил ее. Она заморгала и сказала неуверенно:

— Я… меня послал мистер Грантли. Я костюмерша.

— Костюмерша? — хрипло переспросил небритый человек, направляя фонарик прямо ей в лицо. — Мне никто не говорил ни про какую костюмершу!

Мартина показала ему карточку мистера Грантли. Осмотрев ее, обнюхав, попробовав на зуб и на изгиб, сторож удовлетворенно протянул:

— Ну, это другое дело… Теперь-то уж я знаю наверняка, с кем лясы точу!

— Извините, что причинила вам беспокойство. — Мартина старалась говорить дружелюбно. — Костюмерша мисс Гамильтон заболела, и я поступила на ее место…

— Ха, вот повезло-то вам! — воскликнул сторож. — Хотя, правду сказать, она ведет себя вовсе не как леди, если ей что-нибудь в голову долбанет…

Он что-то жевал. Его челюсти двигались с легким похрустыванием. Мартина ничего не ела с самого утра. Ей захотелось есть до дурноты и головокружения.

— Мне было велено открыть ее гримерную, — не переставая жевать, продолжал сторож. — Я тут как раз ужинал, знаете ли… Пойдемте пока ко мне, я заберу ключи.

Мартина прошла за ним в маленькую комнатку, где на газете посреди колченогого стола был разложен его скромный ужин — лук, колбаса, хлеб и банка джема. Стол был усыпан хлебными крошками. На газовой плите стояла кастрюля с кипятком и рядом — заварочный чайник.

Сторож сказал, что сейчас заварит чай, и попросил Мартину подождать. Прислонившись к дверному косяку, она наблюдала, как колдует над чайником сторож. Когда ее ноздрей коснулся аромат свежезаваренного чая, Мартина снова почувствовала невыносимое головокружение. «Если он сейчас начнет ужинать, я просто выйду», — решила она.

— Хотите чашку чая за компанию? — спросил сторож без особого энтузиазма.

— С удовольствием!

Он ополоснул пожелтевшую чашку струей воды из-под крана. Девушка робко пробормотала:

— У меня в чемоданчике есть банка тушенки… Если бы вы… Если бы вы согласились разделить ее со мной, то, может быть, вы уделили бы мне немножко хлеба?

Сторож резко повернулся на каблуках, и впервые Мартина отчетливо разглядела его узкое, довольно молодое лицо, темные глаза и взъерошенные волосы… Сторож тоже только сейчас как следует рассмотрел ее. Его глаза расширились от удивления.

— Эге! — воскликнул он. — Да кто же станет тут так крохоборничать? Что это с вами такое? С утра не жрамши?

— Ничего, все в порядке, — пролепетала она.

— В порядке? По вашему виду этого не скажешь!

— Ну, я немного устала и… — Она осеклась, чувствуя, что еще мгновение — и она разревется. — Ничего страшного, не беспокойтесь.

— Вот чего — садитесь-ка сюда! — Он настойчиво, но аккуратно усадил ее на скрипучий стул. — Так где ваша заветная баночка?

Пока она возилась с замком чемоданчика, сторож разливал чай.

— Ничего нет лучше горячего крепкого чайку! — говорил он, ставя перед Мартиной дымящуюся чашку. — Хотя, с другой стороны, чай — не виски, много не выпьешь…

— А вот тушенка, — застенчиво сказала Мартина, протягивая ему банку. — Вы сможете ее открыть?

— Открыть? Ха!

Сторож схватил огромный тесак, очень подходящий для разделывания слоновьих туш, и взрезал банку, после чего вывалил ее содержимое на тарелку перед Мартиной.

— Ешьте, — сказал он, — Только помедленнее. С голодухи, знаете, всякое бывает…

Мартина пыталась разделить мясо с ним, однако сторож твердо заявил, что съест свою долю, только попозже.

Пока она ела, сторож с любопытством рассматривал консервную банку из-под тушенки.

— Похоже, эта штука приехала из Австралии? — спросил он.

— Из Новой Зеландии.

— Ну так это одно и то же.

— Не совсем, — заметила Мартина. — Их разделяет, надо сказать, большое море.

— А вы что, сами оттуда?

— Откуда?

— Из Австралии?

— Нет. Я из Новой Зеландии.

— Ну это одно и то же…

Она взглянула на сторожа и увидела, что он смеется. Он прикрыл ладонью губы.

Мартина допила чай и встала.

— Мне пора приступать к работе, — объявила она.

— Вам уже получше?

— Да, намного лучше, спасибо…

— А когда вы, извините, ели в последний раз?

— Кажется, вчера…

— Ну да если бы я сам вылакал столько на голодный желудок, то ничего удивительного, если бы меня развезло…

Она покраснела. Видимо, запах спиртного все еще не выветрился…

— Но я не… То есть дело в том, что мне стало немного не по себе, и одна из девушек, которые выходили отсюда, дала мне коньяку… она была так любезна…

— А ваша мамочка хоть представляет, чем вы решили заняться? — иронически спросил сторож, снимая ключ с доски. — То есть чем вам придется заниматься, если вы поступите сюда работать? Ну ладно, если уж вам так обязательно надо приступить к работе, то…

— Пойдемте.

— Итак, я вас буду эскортировать — ничего себе словечко, а? Следуйте за мной и не задавайте вопросов почетной охране…

Все еще ухмыляясь, сторож провел ее за сцену. По пути он то и дело предупреждал Мартину о различных препятствиях, направляя луч фонарика на вырастающие из тьмы предметы. Девушку неожиданно взволновало, когда он взял ее за локоть своей теплой и уверенной рукой…

— Ну вот, мы с вами выбрались с галёрки, — заметил сторож. Он прошел вперед и отпер дверь. — Это они называют Зеленой комнатой или «оранжереей», — пояснил он. — Еще Бог знает с какого времени здесь располагалась оранжерея. Потом тут все перестроили, но комнату так по старинке и называют. Тем более — вон кадки с пальмами понаставили.

Они вошли в комнату, действительно зеленую, где были расставлены удобные кресла и столики, заваленные иллюстрированными журналами. Со стен смотрели фотографии известных артистов в различных ролях.

Над камином висел карандашный набросок: человек в средневековом костюме откинул с лица капюшон плаща. Лицо его было прекрасно, притягательно. Большие глаза, правильные черты, рот нежной формы и вместе с тем очень мужественный. Во взгляде читалась сила и решительность, однако эти качества в людях не были самыми привлекательными для Мартины. В стекле, которым была покрыта картина, Мартина разглядела собственное отражение, а рядом — отражение лица сторожа… Потом отражение пропало.

В уголке картины стояла подпись. Мартина пригляделась и прочитала: «Всякий». Одно только слово.

— Похож, а? — сказал сторож за ее спиной.

— В каком смысле? — переспросила девушка.

— Ну да! Вы что, не узнали хозяина?

— Хозяина?

— Да что вы осторожничаете! Как будто не знаете сами… Это мистер Адам Пул, хозяин нашего заведения — неужели не признали?

— А-а, — протянула Мартина и сдавленным голосом добавила: — Ну да, я же видела его в кино, конечно…

— Ах, в кино! — рассмеялся он. — Где же находилось это кино, милая? В вашей Австралии? Что ж вы его не разглядели как следует? Вам, наверное, просто мешали смотреть на экран пробегающие кенгуру, а?

Он хоть и держался дружелюбно, все старался поиронизировать над происхождением Мартины. Для девушки проще всего было бы просто оставить его слова без внимания, а она пустилась вдруг в пространные объяснения, что, дескать, конечно, она видела в фойе портреты мистера Пула и сразу его узнала и все такое прочее… Более того, она знает его еще по фильмам, которые видела в Новой Зеландии. Просто она так загляделась на рисунок, что не сразу… Но все эти слова звучали, конечно, крайне неубедительно.

Сторож выслушал ее излияния с двусмысленной усмешечкой и заключил:

— Ладно вам извиняться. Будто я не понимаю! Он же просто сводит с ума всех баб — стоит им посмотреть на него, о родной мамочке забывают…

— Но я этого вовсе не имела в виду! — холодно сказала Мартина.

— Да бросьте! Вы бы видели дамочек, которые так и виснут на нем гроздьями, стоит ему выйти из театра! Я уж насмотрелся, так что кое-что в этом просекаю! Ну все, хватит, пошли работать, а то так до рассвету не управимся!

С этими словами он прошел по коридорчику к другой двери, отпер ее и обернулся в ожидании Мартины.

* * *

Как только Мартина ступила на порог гримерной, сразу ощутила застоявшийся запах пудры и румян… Комната выглядела заброшенной. К аромату косметики примешивался еще какой-то запах. Кажется, газ. Ну да ладно. Трюмо выглядело совершенно неосвоенным, перед зеркалом валялось несколько коробочек с пудрой и сломанная шпилька.

Обстановка была просто шикарной. Французская кушетка в стиле эпохи Наполеона, изящное кресло перед зеркалом в золоченой раме. Толстый красный ковер на полу, слегка протертый в одном месте… Шкафчики с одеждой, оклеенные плакатами с красочными изображениями Пьеро и Коломбины, собраны в центре комнаты. У стены стояла газовая плита с пустым тазиком на конфорке.

— Ну вот, — сказал сторож. — Вот оно, ваше хозяйство.

Мартина повернулась.

— Уютно, — заметил он. — Уютное гнездышко, а?

Парень сделал шаг к ней навстречу. Мартина отшатнулась.

— Спасибо вам, вы очень добры, что показали мне дорогу, — бросила она. — Теперь я, с вашего позволения, постараюсь справиться одна. Еще раз спасибо.

— Не стоит. Еще увидимся! — Он неожиданно взял ее за руку. — А вы ведь, похоже, вымокли под дождем. Бедная девочка.

— Ничего, я уже высохла. Со мной все в порядке.

Мартина подошла к платяному шкафчику и выдернула первый попавшийся ящик. Боковым зрением она увидела, что сторож решил закурить и чиркнул спичкой. В следующее мгновение грянул взрыв.

От плиты валил серый дымок… Ошеломленная Мартина издала короткий пронзительный вопль.

— Ничего-ничего! — крикнул сторож, смеясь. — Вы не суеверны, милая?

— Суеверна?

Он сделал неопределенный жест в сторону плиты.

— Ну, вы же знаете, что я имею в виду…

— Что? Я ничего не понимаю!

— Неужели вы не слышали про случай с «Юпи»? Ну, в театре «Юпитер»? И вам никогда ничего не говорили про склоки у актеров?

Плита издала треск — приходила в себя после взрыва.

— Ну, дело было не вчера, а несколько лет назад, — заметил сторож. — Меня тут и самого не было, когда все произошло. Но вам этого все равно нельзя забывать, как бы давно это ни случилось.

— Что случилось-то? — нервно переспросила Мартина.

— Так вы точно не суеверны?

— При чем тут суеверия? Нет, не суеверна, если это так важно!

— Ладно. Чувствуется, вы не так-то давно занимаетесь этим ремеслом. Да и я тут недавно работаю. Позвольте пожать вашу прелестную ручку.

Сторож протянул свою клешню, и Мартина легкомысленно ответила на пожатие, после чего долго не могла высвободить руку…

— Так вот, это было лет пять назад, — начал он. — Одна краля из этих самых актрис повздорила с другой кралей — понимаете? И решила уделать свою противницу, понимаете? Причем уделать очень хитро — подпилить газовую трубу в ее гримерной. Представьте себе, если взорвется газ, все здесь может запросто заполыхать. А если вы сами, находясь в гримерной, еще и пьяны в стельку, то вы просто не проснетесь и сгорите! А вы вот, например, могли быть и пьяны, если бы эта ваша размалеванная девица Трикси влила бы вам на пару глотков бренди побольше! Вот ведь как бывает, детка!

Так вот, тот случай привел, конечно, к самым гадким вещам, были всякие комиссии, следствие, то да се… Даже театр закрывали, ну и так далее. Да и публику это отпугнуло — разве это дело, ежели любимых актеров сжигают газом в собственной гримерной? Но потом они отгрохали ремонт, о происшествии все позабыли, и театр снова стал работать. А хозяин запретил вообще вспоминать об этом случае. Он даже поменял название заведения, если хотите знать. Странно все-таки, правда? Но нам с вами вообще-то все равно. Не правда ли? Нам просто нужно быть осторожными и тихими… Не так ли?

Слово «тихими» сторож произнес с каким-то особым значением. Мартина продолжила исследование содержимого ящиков. Она повернулась спиной к сторожу. Он уже начинал раздражать ее своей назойливостью.

Стельки у нее были мокрые насквозь, да и на спине под блузкой девушка ощущала липкий холодный пот. Поскольку блузку снять было нельзя, она скинула туфли и осталась стоять на ковре босиком.

— Ага, туфельки сбросили? — немедленно отреагировал сторож с живейшим любопытством. — Надо их подсушить, что ли?

Он подошел к ней поближе и нагнулся за туфлями. И вдруг его широкая ладонь протянулась чуть дальше и легла на ее босую ногу…

— Да вы и без чулочков… — донеслось хриплое бормотание.

Мартина почувствовала одновременно страх и отвращение. Кроме того, ситуация вообще была довольно глупой. Она смертельно устала, и ей было страшно неловко за отсутствие чулок…

— Послушайте, дорогой мой, — сказала она, стараясь говорить ровно, — вы очень добры ко мне, правда. Я вам очень благодарна, но не оставите ли вы меня тут одну — мне надо наконец заняться своей работой, и я ужасно устала за сегодняшний день…

Сторож убрал руку с ее ноги и удивленно посмотрел Мартине в лицо.

— Ну что ж, о'кей, — протянул он несколько разочарованно. — Устали так устали… Я не в обиде…

Он поднялся на ноги, поставил ее туфельки сушиться на решетку у плиты и пошел к двери. Там он обернулся.

— А вы — командир! — заметил сторож одобрительно. — Вы далеко отсюда живете?

— Не знаю, — хмыкнула она. — Мне еще предстоит где-то устроиться. У Паддингтонского вокзала есть такая простенькая гостиница, и я думаю…

— А что такое, вы обанкротились? На мели?

— Со мной все в порядке, я вам уже десятый раз повторяю. Теперь, когда я нашла эту работу, у меня действительно все хорошо. Будет хорошо.

Парень засунул руки в карманы.

— Вы будете ночевать у меня в комнате, — сказал он.

— Нет-нет, ради Бога, нет. Не надо всего этого.

— Но ведь мы же друзья, чего уж там?

— Ну… Не совсем. Вы были ко мне очень добры, но извините, я как-нибудь сама справлюсь со своими делами…

— М-да, вы настоящий командир… — повторил он с уважением. — Но вообще-то я никак не могу понять, что вы за птица. Честное слово, просто не дотумкаю. Этакий у вас говорок странный и все такое… Серьезно, вы что, из благородной семейки, которая вдруг обанкротилась? Вы попали в какую-то историю?

— Да не было никакой истории.

— Ну ладно, как скажете! — Сторож шутливо поклонился. — Больше вопросов не задаю.

Он вышел в коридор и снова обернулся:

— Знаете что, это против моих правил, но больше я пробовать не стану… Мой сменщик меня подменяет в девять утра, и я могу ему мигнуть, пусть попробует, может, он вас больше устроит… Я в «оранжерее» огонь зажег, там тепло, и кресла мягкие, так что располагайтесь, как вам удобно.

— Ой! Как? Я могу… Я могу ночевать в «оранжерее»? — переспросила Мартина с замиранием сердца.

— Наверное. Никогда нельзя сказать, чего можно, а чего нельзя, пока хоть раз не попробуешь. Но будьте осторожны, ясно? А то мне шею из-за вас намылят… И не падайте духом! Помните, все едино: что в лоб, что по лбу…

Сторож наконец удалился. Мартина выглянула в коридор — желтый луч его фонарика был уже в самом конце, у начала лестницы на сцену.

— Спасибо вам! — крикнула вдогонку Мартина. — Не знаю вашего имени, но вы мне очень помогли, очень… Спокойной ночи!

— Можете звать меня просто Фред! — донесся ворчливый голос из темноты.

Хлопнула дверь. Девушка осталась в полном одиночестве.

Она вздохнула, собралась и приступила к своей новой работе.

* * *

К десяти часам Мартина наконец все закончила. До этого ей пришлось преодолеть собственную усталость, вялость, боязнь, неразбериху в вещах и костюмах…

Теперь на вешалках висели пять тщательно выглаженных платьев, на полочке у трюмо была разложена косметика. Оставалось только купить розы для мисс Элен Гамильтон.

Мартина устало откинулась на спинку кресла и стала рассматривать фотографии, которые она сняла со стены. Это были обычные студийные портреты, на обороте были от руки подписаны краткие заметки: «Элен от Адама, 1950 год». Наверное, она за него тогда собиралась замуж, подумала девушка.

Мартина встала и пошла к двери. На пороге она остановилась, испугавшись, что забыла сделать что-нибудь существенное. Нет-нет, успокоила она себя, обводя взглядом гримерную, ничего, все в полном порядке… И вдруг взгляд Мартины случайно упал на собственное отражение в большом зеркале. Нет, в принципе тут ничего дурного не было, просто она оценила себя со стороны: девушка в желтом свитере, натянутом на черную блузку, с прилипшими ко лбу темными нечесаными прядями… Бледное, осунувшееся лицо, синева под глазами, красивый (в принципе), но запавший ротик… Этакая измочаленная Золушка… Фу! Мартина откинула волосы со лба, поправила блузку и пригляделась снова. Нет, все равно это просто ужасно.

Тогда она выключила свет и пошла по коридору к «оранжерее». Там, свернувшись калачиком на мягкой кушетке под собственным пальто, Мартина проспала до самого утра.

Глава 2

В тёмном зеркале

Мартина проспала почти до восьми часов утра. Ночью поднялся ветер и стал задувать во все щели окон и дверей. В театре валялось немало всякого сора, и ветер принялся разносить по лестницам и коридорам клочки бумаги, обрывки билетов, веревочек от номерков и прочую ерунду… За окнами всю ночь шел дождь, отзываясь гулом в водосточных трубах и барабанной дробью на жестяной крыше. Вышли за ночной поживой мыши, но ничего особенно хорошего не нашли. Только в одной гримерной они обнаружили открытую коробочку с театральным гримом — попробовали и передернулись. Потом унюхали накрытый тарелкой кусок ветчины. Мыши покрутились рядом, попытались приподнять тарелку — но все напрасно. Грызуны досадливо пожали плечами и пошли по своим делам за более надежной добычей…

От звериной беготни и писка проснулся сторож Баджер, который и без того спал чутко и неспокойно. Во втором часу ночи он поднялся и пошел на обход здания. Прокравшись по коридору и светя фонариком по всем нишам, он дошел до зрительного зала, обшарил все и там, но ничего не нашел. Вздохнув с чувством исполненного долга, Баджер повернулся и оказался как раз напротив «оранжереи». И вдруг что-то заставило его тихонько толкнуть дверь…

Мартина лежала, свернувшись калачиком в кресле, одной рукой обняв свои колени, а другую подложив под голову. Красноватый отблеск пламени слабо горящей конфорки ложился розовой ретушью ей на лицо. Фред Баджер довольно долго простоял неподвижно, рассматривая спящую девушку и задумчиво скребя подбородок огрубелыми пальцами. Наконец он тихонько повернулся, прикрыл за собой дверь и направился назад в свою каморку. Как было заведено, сторож позвонил в пожарную часть и доложил, что обстановка спокойная и пожара не наблюдается.

На рассвете дождь наконец прекратился. Дворники своими скребками сгоняли воду вниз по Карпет-стрит. Скрипели тележки молочников. Но Мартина не слышала всего этого — она крепко спала.

* * *

Девушка проснулась от смутного чувства, что в дверь тихонечко постучали. Поскольку окон в комнате не было, то здесь все еще царил полумрак. Мартина взглянула на часы: было уже восемь. Она с трудом поднялась, потянулась, ощущая после сна легкую скованность в теле, подошла к двери и распахнула ее. В комнату из коридора проник зеленоватый утренний свет. Слева от двери прямо на полу стояла чашка чая с положенным сверху толстенным бутербродом с ветчиной… Под чашку был подсунут клочок бумаги с нацарапанными словами: «Надеюсь, еще увидимся…»

Мартина взяла оставленный ей завтрак, ощущая благодарность и легкое смущение… Пройдя в гримерную, она поела, после чего умылась ледяной водой из-под крана.

Переодевшись, Мартина почувствовала себя лучше и увереннее. Немного покрутившись перед зеркалом, она прошла по коридору до сцены, а потом вышла через служебный выход на Карпет-стрит.

Стояло ясное свежее летнее утро. Веселый ветерок обдувал лицо, а яркий солнечный свет заставил Мартину прищуриться и пожалеть об оставленных в большом чемодане темных очках. Она увидела, что в фойе театра уже заходят уборщики, а мальчик-рассыльный, насвистывая, протирает витрину. На Карпет-стрит стоял разноголосый шум автомобилей, иногда перемежающийся выкриками мальчишек-газетчиков.

Мартина повернула налево и пошла вниз по улице до углового магазина «Флориан». За витриной девушка в голубом фартуке прилежно укладывала розы в позолоченную корзинку. Магазин был еще закрыт, но Мартина так осмелела под влиянием вчерашней удачи и бодрого утреннего ветерка, что без особых колебаний постучала. Девушка за стеклом подняла на нее глаза, и Мартина продемонстрировала ей карточку мистера Грантли. Девушка в голубом фартуке улыбнулась и пошла открывать.

— Извините, что побеспокоила вас, — сказала ей Мартина. — Дело в том, что мистер Грантли попросил меня купить розы для мисс Гамильтон. Он не дал мне денег, а у меня самой их тоже нет… Это не страшно, если я возьму в кредит на его имя?

— Нестрашно! — заверила ее девушка, прямо-таки переполняясь доброжелательностью. — Мистеру Грантли в нашем магазине открыт неограниченный кредит.

— Тогда, может быть, вы посоветуете, какие розы лучше взять? — попросила Мартина. — Понимаете, я костюмерша мисс Гамильтон, но я только-только приступила к работе и еще толком не знаю, какие у нее вкусы…

— Я думаю, красные розы — именно то, что вам надо. У нас есть великолепные розы сорта «Кровавый воин»… Взгляните на них! Название зловещее, но они восхитительны, не правда ли?

Девушка взяла несколько багрово-красных роз, легонько встряхнула, и от цветов полетели мелкие брызги…

— Просто прелесть! — заметила она, любуясь. — Сколько вам надо?

Мартина, хоть и была ошарашена ценой, взяла дюжину. Девушка, глядя на нее с любопытством, протянула:

— Так вы новая костюмерша мисс Гамильтон? С ума сойти! А вы… вы не смогли бы раздобыть для меня автограф?

— Видите ли, в чем дело… Я еще с ней как бы не знакома лично и… Мне пока трудно что-то обещать… — неуверенно пробормотала Мартина, пытаясь спрятать глаза.

— Вы душка! — объявила девушка, расцветая. — Я сразу поняла, что вы сделаете это для меня! Я просто с ума схожу от Элен Гамильтон, а что касается Адама… То есть, пардон, мистера Адама Пула, то он просто мой идеал мужчины! То есть я хочу сказать, что они оба — просто ангелы, вы не согласны? Но мне всегда казалось, что они… Они вряд ли бы смогли столько времени играть вместе, если бы… Ну, вы меня понимаете… Если бы у каждого из них не было приключений на стороне, так сказать… Вы не согласны?

Мартина, внутренне трепеща, невразумительно ответила, что еще не успела составить определенного мнения о личной жизни звезд, и поскорее покинула магазин, торжественно и осторожно неся перед собой большой букет багрово-красных роз, словно кусок говядины из мясной лавки…

* * *

Когда она вернулась в театр, здесь все преобразилось. Двери стояли нараспашку, в помещениях гуляли солнечные сквозняки; где-то стучали молотками плотники, покрикивали рабочие… Какой-то человек с закатанными рукавами ковбойки командовал: «Опускай, опускай… Еще немного… Нормалек… Теперь вторую…» Мужчина в ярко-красном пуловере стоял посреди сцены и раздраженно говорил: «Нет, это просто тошнотворно… Никому не понравится такой кровавый оттенок…» — глядя на декорацию, которую опускали с величайшим трудом.

Взгляд его внезапно упал на Мартину, и он тем же раздраженным голосом воскликнул:

— А еще лучше, оттащили бы всю дребедень в комнату к этой мисс, ведь вполне можно играть и без всяких декораций!

Мартина поспешила к себе — на рабочее место. Когда она вошла в Зеленую комнату, в коридоре уже гудел пылесос, сновали уборщицы и рабочие. В просцениуме кто-то пел ариетту из популярной оперетки. Под влиянием этой суматохи Мартина и сама ощутила некий прилив энергии. Ей показалось, что она теперь и горы способна свернуть. Она живо освободила свои розы от хрустящего целлофана и сунула их в просторную вазу. Однако стебли оказались слишком длинны, а под рукой не нашлось ни ножа, ни ножниц, чтобы их укоротить. Мартина побежала в гримерную, где оставила свой чемоданчик, и стала лихорадочно рыться в нем, припоминая, что у нее были ножницы…

Мартина нашла «набор домохозяйки», которым ее снабдила тетушка еще в Новой Зеландии, но коробка была наполовину пуста. Не хватало, в частности, именно ножниц, а пилка для ногтей и терка для яблок были совершенно некстати. Мартина взяла малюсенькие маникюрные ножнички и как раз пыталась отрезать ими жесткие концы стеблей, когда кто-то постучал в дверь. Она вздрогнула и вонзила ножницы в ладонь…

— Ну-с, — сказал бархатный голос у нее за спиной, пока Мартина испуганно обсасывала кровь с пальцев, — так как поживает наша прекрасная Танси?

— Боюсь, что это не мисс Танси, — угрюмо отвечала Мартина, оборачиваясь.

За нею стоял низенький плотный человек со свернутым пиджаком под мышкой. По мере того как он разглядывал Мартину, нижняя челюсть его отвисала все ниже и ниже…

— Ох, извините меня… — пробормотал он. — Я ожидал тут найти именно мисс Танси…

Мартина объяснила, кто она и почему здесь находится.

— Ага, ну что ж! — сказал человечек. — Наверное, у мисс Танси опять сердечко болит… Ну ясно, ясно, а ведь я ее предупреждал, знаете? Значит, она попала в больницу? Ай-ай-ай! — Он помотал головой. — Так получается, теперь вы заняли это место? Удивительно! Наверное, нам стоит познакомиться, правда? Моя фамилия Крингл, Роберт Крингл, но можете звать меня Боб, по-простому. Я костюмер нашего хозяина…

У Боба было доброе морщинистое лицо. Мартина подала ему руку.

— И давно вы занимаетесь нашим ремеслом? — спросил Боб и быстро добавил: — То есть я хотел узнать, это ваше первое место работы или вы просто решили подработать на студенческих каникулах или что-нибудь в этом роде?

— А что, — тревожно осведомилась Мартина, — вы думаете, мисс Гамильтон решит, что я слишком молода?

— Нет, если вы ее будете устраивать. Если вы ей придетесь по душе, все будет в полном порядке. А в моем случае, увы, все зависит от настроения моего шефа… — Он вздохнул, потешно разводя руками, словно указывал дистанцию, на которую может колебаться это самое настроение в ту или иную минуту. — Но что поделать… Во всяком случае, если вы понравитесь вашей хозяйке, все у вас будет о'кей!

Мартина подумала и вздохнула в ответ:

— Ну что ж, я постараюсь ей понравиться…

Боб Крингл вошел в комнату и осмотрелся.

— Ну да, вижу, вы навели тут кое-какой порядок, — заметил он. — Даже цветы раздобыли… Прелестно. Вы, вероятно, подруга мисс Гамильтон? И вы так постарались, чтобы доставить ей удовольствие?

— Да нет, не то чтобы… Я ведь, собственно, с ней еще даже словом не перемолвилась…

— Как? — Глаза мистера Крингла расширились от удивления. — Неужели молодые леди в наши дни берутся за любую работу? Я вас правильно понял — вы устроились работать по найму?

— Да.

— Ну, не обижайтесь! Я-то как посмотрел на вас, так сразу подумал, что вы выпускница какой-нибудь театральной студии и решили просто повращаться в актерской среде, посмотреть, поучиться… Знаете, так ведь некоторые поступают.

Что-то внутри Мартины не давало ей рассказать Кринглу свою историю и облегчить душу… Еще две недели назад девушка остро ощущала необходимость выговориться, выплакаться кому угодно, хоть капитану теплохода, на котором она плыла в Англию, или комиссару службы иммиграции. Но тогда она сдержалась, и теперь ей уже не хотелось нарушать собственное холодное молчание — молчание души… Мартина решила, что ее несчастье касается только ее одной, и чем дольше она молчала, тем меньше хотелось выговориться.

Мартина отреагировала на вполне дружеское любопытство маленького костюмера отчужденно.

Вдруг из коридора раздался густой бархатный голос:

— Боб! Бобби! Куда ты запропастился?!

— Вот она — жизнь! — вздохнул Боб Крингл. — Не успеешь познакомиться с интересным человеком, как опять надо куда-то бежать… Я здесь, сэр! Сию минуту, сэр!

Он метнулся к двери, но на пороге уже возник высокий богато одетый мужчина и поглядел поверх головы Боба на Мартину…

— Эта молодая леди — новая костюмерша мисс Гамильтон! — торопливо объяснил Боб Крингл. — Я ей только показывал, где что лежит, мистер Пул, сэр…

— Вы бы лучше занялись своей работой, поскольку у вас-то как раз и неясно, где что лежит! — заметил Адам Пул, продолжая смотреть на девушку. — Ну, здравствуйте! — сказал он наконец и тут же вышел.

Уже из коридора до Мартины донесся его удаляющийся голос, методически попрекающий Боба Крингла за пренебрежение к служебным обязанностям…

Мартина подумала, что на карандашном портрете мистер Пул больше похож на себя, чем на фотографиях. В комнате после его ухода все еще висел легкий аромат терпкого дорогого одеколона…

За дверью послышался мелодичный женский голос, и в следующую минуту Мартина наконец предстала перед своей новой хозяйкой.

* * *

Зачастую реальная внешность человека, которого ты раньше видел только на экране, оказывается удивительным образом отличной от кинообраза. Словно красивая глянцевая картинка съеживается и темнеет… И не всегда бывает приятно сменить в сознании возвышенный идеальный облик на грубую реальность.

Элен Гамильтон была яркой блондинкой. Грация ее была просто обворожительной. Движения, слова, взмахи ресниц — все было абсолютным, совершенным, прекрасным. И так — в каждой картине. Но самое удивительное, что в жизни она была точно такой же. Ну разве что чуточку постарше, чем ее киногероини…

Помимо красоты у нее была еще и бездна обаяния. Мисс Гамильтон могла так произнести самую пошлую и избитую фразу, что не только зрители, но и умудренные искусствоведы признавали оригинальность высказанной мысли.

Первым острым впечатлением Мартины от мисс Гамильтон был аромат, который намного опережал актрису и очаровывал как бы на расстоянии… И Мартина почувствовала себя в страшном смущении, ощутив космическую недосягаемость этого высшего существа — мисс Элен Гамильтон… Впрочем, обворожительная улыбка и мягкая речь мисс Гамильтон быстро вывели девушку из состояния оцепенения.

— Так вы взялись помогать мне, дорогая? — улыбнулась мисс Гамильтон. — Ах, это так мило с вашей стороны! Я слышала о вас от мистера Грантли и сразу поняла, что мы с вами будем дружить. Но вот беда, я, к сожалению, все еще не знаю, как к вам обращаться…

— Мисс Тарн. Мартина Тарн, — пробормотала Мартина, не будучи уверенной, что помимо фамилии ей нужно назвать и имя.

— Чудесное у вас имя! — снова сверкнула улыбкой мисс Гамильтон. Она еще раз пристально посмотрела на свою новую костюмершу и повернулась к ней спиной.

Девушке потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, что мисс Гамильтон собирается скинуть пальто. Мартина осторожно приняла невесомую шубку из персидской каракульчи, источающую неземной аромат. Когда шубка была благополучно устроена на вешалке, мисс Гамильтон заметила:

— Я вижу, милочка, вы отлично тут прибрали. О здесь даже цветы! Розы! Это так приятно!

— Это от мистера Грантли.

— Как благородно с его стороны! Однако я уверена, что он послал купить их вас.

Мартина не нашлась что ответить, но тут в комнату сунулся тот самый мужчина в красном свитере, которого она видела в фойе. Теперь Мартина припомнила его и поняла, что это Кларк Беннингтон.

— Привет, — обратился тот к мисс Гамильтон. — Я тут говорил с Джоном Резерфордом…

— Да? О чем же? — несколько нервно спросила актриса.

— О малышке. Гая опять бесится… Да и Адам, как всегда, только подливает масла в огонь… — Он недовольно глянул на Мартину. — Я бы хотел поговорить с тобой… гм!.. наедине.

— Да ради Бога. Только в данный момент мне нужно переодеться, извини… Кстати, познакомься с моей новой костюмершей, Бен. Это Мартина Тарн.

— М-да, какой контраст со старушкой Танси, — заметил Бен. — Я бы сказал, приятный контраст… А где Адам? Там?

Он мотнул головой в сторону холла.

— Да, — кивнула мисс Гамильтон.

— Ну ладно. Тогда я с тобой попозже пообщаюсь, ладно?

— Хорошо, только… Ну ладно, поговорим, если надо.

Бен вышел, оставив за собой легкий шлейф коньячного аромата… Только за ним закрылась дверь, как мисс Гамильтон тихонько, но явно с облегчением выдохнула.

— Ну что ж, милая, приступим? — сказала она Мартине.

Мартина мучительно раздумывала над тем, что же входит в обязанности костюмерши. Например, должна ли она раздевать свою хозяйку? Или, более того, стягивать чулки с этих прелестных ножек? Расстегивать платье? Или ей нужно стоять рядом наготове с деловым видом, пока хозяйка будет раздеваться сама? Но мисс Гамильтон разрешила сомнения Мартины просто: стянула с себя платье, бросила ей, подставив плечи под другое платье. За перегородкой, где располагалась гримерная Адама Пула, тем временем послышалось бормотание мужских голосов, после чего в дверь аккуратно постучали. Мартина отворила и обнаружила за дверью маленького костюмера Бобби Крингла. В руках у него была коробка с цветами.

— Мисс Гамильтон от мистера Пула, — кротко сказал он.

Актриса накладывала на лицо желтый грим и попросила Мартину открыть коробку, в которой обнаружились чудесные хрупкие орхидеи на мягком ложе из темно-зеленого мха…

— Очень мило! — пропела мисс Гамильтон, глянув на орхидеи.

Голос Пула из-за перегородки немедленно откликнулся:

— Ну как тебе?

— Они великолепны! Спасибо, дорогой!

— Я рад, что тебе понравились, — сказал голос.

Мартина поставила коробку на столик у трюмо. К коробке была приколота записка: «До вечера. Адам».

* * *

В течение последующего получаса Мартина с блеском справлялась со своими обязанностями. Мисс Гамильтон продолжала источать обаяние и изливать восторги. В комнату то и дело заходили. Первой появилась мисс Гая Гейнсфорд, молодая и весьма энергичная особа. Она была в явной тревоге.

— Ну, милая, — мисс Гамильтон, не оборачиваясь, взглянула на нее в зеркало, — похоже, ты попала под прицельный огонь?

— Кажется, так. — Голос Гаи звучал раздраженно. — Я пытаюсь быть мягкой и податливой, на все соглашаюсь, но вы же понимаете, как это трудно! И внутри у меня все просто кипит и взрывается! Это просто выше моих сил!

— Ну конечно, конечно. Но не стоит так уж переживать. Что бы там ни было, мы ведь понимаем, что пьеса Джона очень хороша, разве нет?

— М-м-м…

— Нет, мы все и впрямь так думаем. А ты, Гая, вообще будешь иметь оглушительный успех в этой роли. Я это тебе обещаю. Ты согласна?

— Хотела бы я, чтобы это оказалось правдой… — пробормотала Гая, сжимая руки. — Но меня бесит, что Джон… что мистер Резерфорд так откровенно дает понять, что я не гожусь на эту роль. А при этом все щебечут мне, что роль просто невероятно выигрышна и что я не понимаю собственного счастья! А я просто…

— Гая, милая, ты говоришь ерунду! Джон только кажется недовольным…

— Только кажется? Неужели?

— Ну, положим, он может на самом деле быть резок… В конце концов, это у них, у Резерфордов, фамильная черта. Но уверяю тебя, милая, в свое время ты будешь вознаграждена за свое терпение… И помни, — добавила мисс Гамильтон с некоторым нажимом, — что мы все очень верим в тебя…

— Ну да, ну да. — Голос мисс Гейнсфорд зазвенел. — Я вам завидую, вы так спокойно ко всему относитесь. И вы так беспредельно добры ко мне, я просто удивляюсь — отчего бы? Ну и Бен, конечно, тоже. Вы оба. А мне просто смешно! Это будет мой провал!

— Но, милочка, это же вздор! Ты скоро станешь новой звездой театра!

— Ха! Можно подумать, вы действительно так думаете!

— Конечно! Как же иначе! — Голос мисс Гамильтон стал бесцветным, деревянным. — Именно так мы все и считаем.

Мисс Гейнсфорд пошла к двери и там обернулась.

— Но Адам так не считает! — сказала она громко, с ненавистью.

Мисс Элен Гамильтон быстро приложила палец к губам и указала глазами на перегородку.

— Он в самом деле разозлится как черт, если услышит от тебя подобные слова! — прошептала она. — А Джон сегодня опять приехал?

— Да, он на сцене. Кажется, он хотел с вами поговорить.

— О, мне очень надо его повидать, очень. Передашь ему, милая? Постараюсь тебе помочь…

— Да, конечно, тетя… — Мисс Гейнсфорд осеклась, и теперь ее голос зазвучал устало и виновато. — Ой, я совсем забылась… Ладно, простите меня, Элли, дорогая. Я ему скажу сейчас.

С вымученной улыбкой на губах она вышла из гримерной.

— О господи! — вздохнула мисс Гамильтон, но поймала взгляд Мартины в зеркале и сделала суровое лицо. — Если бы… Ну да ладно. Не будем обращать на эти пустяки внимания, хорошо?

В этой фразе слышался явный нажим.

* * *

Актриса и ее костюмерша находились одни недолго. Не спрашивая разрешения, в комнату ввалился грузный мужчина цветущего вида в свитере и распахнутом на пузе кожаном плаще.

— Доброе утро, Джон! — весело прощебетала мисс Гамильтон и протянула руку. Грузный мужчина с проворством легкого танка подскочил к ее ручке, приложился, после чего метнул косой взгляд в сторону Мартины.

— Так-так, — быстро сказал он. — А это кто у нас тут?

— Моя новая костюмерша, Мартина. Познакомьтесь, это мистер Резерфорд.

— Очень приятно. Поставьте меня, милочка, к себе на полку рядом с прочими флакончиками. Только глядите, как бы ваша полочка не треснула подо мной, — ухмыльнулся Резерфорд и снова повернулся к мисс Гамильтон. — Это юное дрянное создание — мисс Гейнсфорд — сказала мне, будто ты хочешь меня видеть? В чем дело?

— Джон, что ты наговорил девочке?

— Я? Ровным счетом ничего. Ничего из того, что я имел ей сказать, и заметь, просто обязан был сказать. Я только скромно просил ее ради всего святого постараться сыграть ту центральную сцену без ее глупой жеманной улыбочки…

— Ты ее просто напугал, Джон.

— Это она меня пугает, когда раскрывает рот на сцене! И учти, что хоть она и твоя племянница, Элли…

— Она не моя племянница. Она племянница Бена.

— Будь она хоть племянницей Шекспира, она все равно играет ужасно. Я писал эту роль для умной, интеллигентной актрисы, которой можно хотя бы объяснить, что рот актеру дан не для того, чтобы ловить мух на сцене! А что я имею вместо этого? Туповатую бабенку, которая годится только на немую роль в радиопьесе…

— Не говори так. Она ужасно мила.

— Ерунда! Адам слишком мягок с ней. Ее надо вышвырнуть за дверь, что я и сделаю, если только на то хватит моего влияния! Собственно, это надо было сделать еще месяц назад!

— Дорогой Джон! Вспомни, что через два дня у нас премьера!

— Любая актриса, если она чего-то стоит, выучит эту роль за час! Я уже говорил ей, что…

— Джон, предоставь разбираться с ней Адаму. В конце концов, он наш продюсер, и он далеко не дурак.

Джон полез в карман, достал плоскую металлическую коробочку, взял щепотку табаку и заправил в ноздрю.

— Еще немного, и ты мне скажешь, что автора пьесы нельзя допускать на репетиции и позволять высказывать свое мнение! — сказал Джон, недобро усмехаясь и вслед за тем оглушительно чихая.

Мисс Гамильтон сжала губы.

— Знаешь что, Джон, — проронила она, — ты бы все-таки вел себя поаккуратнее. Чего доброго, у девочки случится нервный припадок прямо на сцене, если ты будешь продолжать ее травить. И если бы ты не написал этих прелестных пьес, и последней пьесы в частности, то…

— Побереги свои комплименты! — отмахнулся Джон. — Лучше найди актеров посмышленее… А уж если на то пошло, вдобавок я скажу тебе, что и Бен держится довольно неестественно и слабо в большой сцене последнего акта, там, где вы все вместе. И если Адам не будет следить за его игрой, Бен выкинет на премьере такой фокус, что мы все сядем в глубокую лужу!

— Джон, милый, не нагнетай. Он справится.

— Ты не можешь быть уверена. И я не могу. А потому, если Адам не предупредит его, предупрежу я сам. Я не дам Бену провалить мою пьесу, лучше я устрою для него персональную катастрофу, понимаешь? Он забудет думать, что такое — играть в театре! И я уже не говорю об этом чудище, о Перри Персифале! Какого черта — объясни на милость — какой садист, какой невежа впихнул этого кретина в состав исполнителей моей пьесы?

— Успокойся, Джон, дорогой. — Мисс Гамильтон пустила в ход свою обворожительную улыбку, но мистер Резерфорд только взял тоном выше:

— Ведь с самого своего появления в вашем балагане я поставил условие: чтобы в моих пьесах не было всех этих самовлюбленных юнцов! Этих кокеток с грацией гриппозного бегемота! Этих второгодников из школы для умственно отсталых!

— Но ведь Перри вовсе не так уж плох…

— Ха! Да из него просто прет спесь идиота и полное отсутствие хоть какого-нибудь завалящего таланта! Я чувствую запах бездарного актера еще из гардероба!

Мисс Гамильтон устало отмахнулась.

— Я больше не могу, Джон, я умываю руки…

Мистер Резерфорд заправил себе в ноздрю еще одну щепоть табаку и оглушительно чихнул.

— Вовсе нет! — сказал он, утираясь огромным носовым платком. — Ты не собираешься умывать руки. Ты и Адам хотите и дальше нянчиться с этими недоносками. Подумайте как следует и лучше станьте в сторонку. «А остальное все пусть будет на совести моей больной…»

— Ах, Джон, не надо декламировать из «Макбета», это сейчас неуместно. Тебя может услышать Гая. А если она узнает, что ты собираешься выкинуть ее, она со своей стороны наделает нам гадостей. Не надо загонять людей в угол.

— Именно там ей и место!

— Ох, шел бы ты отсюда! — прикрикнула мисс Гамильтон и тут же, словно спохватившись, снова широко улыбнулась. — Милый Джон, ты прекрасен! Я тебя очень люблю, но ты безнадежен. Уходи, дай мне заняться собой.

— Аудиенция окончена? — с иронической усмешкой переспросил мистер Резерфорд и присел в реверансе на средневековый манер. Пол опасно задрожал…

Мартина открыла дверь перед драматургом. Все это время она пыталась занять себя уборкой ящиков в уголке и теперь впервые оказалась лицом к лицу с тучным мистером Резерфордом. Он заглянул ей в лицо, крякнул и заорал:

— Ого! Вот это девочка!

— Джон, Джон, не надо, — запротестовала мисс Гамильтон.

— Эврика! — рычал Джон Резерфорд. — Она именно то, что нужно! Где ты ее прятала раньше?!

— Нет, Джон. Она совсем не то, что ты думаешь. О ней просто не может быть речи! — В голосе мисс Гамильтон послышалась сталь.

Резерфорд фыркнул, хлопнул дверью и вышел.

Мисс Гамильтон продолжала пристально смотреть в зеркало. Пальцы ее были крепко сцеплены.

— Мартина, — вдруг сказала она. — Послушай, Мартина… Можно, я буду тебя так называть? У тебя такое красивое имя… Видишь ли, профессия гримера, костюмера — очень, очень специфическое дело… Вольно или невольно костюмер всегда первым узнает о всех закулисных сценах, извини за каламбур. Но он обязан быть глух и нем как рыба, такова уж профессия! Видишь ли, мистер Резерфорд — прекрасный драматург, может быть, самый лучший в Англии. Но, как все гениальные люди… — Тут голос мисс Гамильтон заметно посуровел. — Как все гениальные люди, он эксцентричен. Он наивен. Но мы — хорошо знающие его люди — всегда относимся к этому снисходительно. Понимаешь?

Мартина ответила, что все понимает.

— Ну тогда дай-ка мне вон тот розовый шарфик — и попробуем наложить в тон ему розовый грим…

Когда Элен Гамильтон уже была одета и причесана, она снова пристально изучила свое отражение в зеркале.

— Нет, — пробормотала она. — Пудра могла быть и посветлее…

— Разве? — сказала Мартина. — По-моему, все просто чудесно!

— Эхе-хе! — вздохнула актриса, слегка улыбаясь. — Милая девочка, сходи-ка к моему мужу и принеси мои сигареты. Я оставила их у него. Мне надо немножко поднять тонус.

Мартина поспешила в коридор и постучала в соседнюю дверь. Так они все-таки женаты, подумала она. Он моложе ее лет на десять, но женат на ней и, мало того, все еще каждый день присылает ей цветы…

Маленький Боб Крингл как раз переодевал мистера Адама Пула к обеду.

— Да? — сказал Пул, глядя на Мартину.

— Мисс Гамильтон просит свои сигареты, если можно…

— У меня их нет… Элли! — крикнул он недовольно.

— Да, милый? — донеслось из-за перегородки.

— Я не брал твоих сигарет! С чего это вдруг?

Повисла странная пауза, и у бедной Мартины захолонуло сердце. Наконец Элен сказала с легким смешком:

— Нет-нет… Мартина, я хотела сказать, что сигареты у Бена. У мистера Беннингтона…

— О, извините меня, — пробормотала Мартина и скользнула в дверь, оставив маленького костюмера со все еще открытым от удивления ртом, тогда как мистер Пул свой рот уже успел закрыть…

* * *

Комната Кларка Беннингтона находилась в другом конце коридора. Как только Мартина вошла туда, она сразу же вспомнила недавний неприятный момент из собственной жизни, когда сторож Баджер учуял от нее запах бренди. Огромная бутылка стояла на полке открытая, а сам мистер Беннингтон явно занимался проблемой ее осушения в компании плотного джентльмена с ярко-седыми волосами. В глазу у джентльмена поблескивал старомодный монокль, на лице играла приятная улыбка человека из рекламного ролика. Джентльмен с удивлением посмотрел на вошедшую Мартину.

— Ну что ж, — сказал седовласый мужчина, вставая не без некоторого труда, — на твоем месте, Бен, я не стал бы вмешиваться в это дело. Закончим наш разговор. В сложившихся обстоятельствах такую тонкую тему лучше не поднимать, не надо… Хотя девчонку мне жаль, жаль от всей души. Да еще и доктор наверняка не упускает случая ее расстроить.

— Согласен, старик, я и сам просто вне себя, но… — кивнул Бен, явно пытаясь собраться с мыслями. — Послушай, вот это — новая костюмерша моей супруги. Мисс… как ее там…

— Да? — вежливо поклонился Мартине седовласый. — Очень рад. Здравствуйте. Ну что ж, старина Бен, я загляну к тебе попозже, договорим… Пока.

Он уронил свой монокль в ладонь, пригладил волосы и вышел. В коридоре сразу же раздался его жизнерадостный переливчатый вопль — что-то из Оффенбаха.

Мистер Беннингтон без особого успеха попытался задвинуть свою бутылку куда-нибудь подальше от глаз Мартины.

— Ну-с, — сказал он не очень разборчиво, — что я могу для вас сделать, милая моя? Чем помочь?

Мартина объяснила.

— А, портсигар? Ее портсигар? А черт его знает, куда я его сунул! Поищите там, в моем плаще, милая… Он висит на двери шкафа… В правом кармане. От вас никаких секретов у меня нет! — почему-то добавил он со странной усмешкой. — Поищите-ка сами, я очень занят.

Однако не было похоже, чтобы мистер Беннингтон чем-нибудь занимался особенным. Он только развернулся в своем вращающемся кресле и стал наблюдать за действиями Мартины.

В кармане плаща портсигара не обнаружилось.

— Это у вас первая работа? — спросил он, глядя на Мартину туманным взором.

Мартина ответила, что нет.

— Я хочу сказать — в качестве костюмерши…

— Я работала в театре и раньше.

— Господи, неужели?! — воскликнул он с таким серьёзным выражением, словно этот факт имел для него огромное значение.

— Боюсь, что портсигара тут нет, — сухо сказала Мартина.

— Вот чертовщина! Ну тогда подайте-ка мне мой пиджак, во-о-он оттуда, я посмотрю в кармане…

Мартина протянула Бену пиджак из серой фланели, и он принялся неуклюже шарить по карманам. Оттуда выпала записная книжка, и по полу разлетелись вложенные в нее бумажки — записки, конверты, какие-то счета. Мартина кинулась подбирать бумаги и передавать Беннингтону, но тот был так неловок, что из его рук бумаги выпадали обратно на пол. Тогда Мартина просто сложила ворох бумажек на полку под зеркалом, более не надеясь на неверные руки мистера Беннингтона. Он помял в пальцах какой-то конверт с наклеенными на него иностранными марками…

— Да, вот его бы не хотелось потерять, а? — засмеялся Беннингтон, отчего-то подмигивая Мартине. — Вот, поглядите, что скажете? Интересные марки, правда? А внутри — кое-что поинтереснее…

Он протянул ей конверт. Сильно смущенная его манерами и крепким коньячным запахом, Мартина взяла конверт. Он был адресован Беннингтону.

— Вы не коллекционируете автографы? — спросил Беннингтон. — Или всякие личные письма, а?

— Боюсь, что нет.

Мартина пожала плечами и положила конверт на полку, лицевой стороной вниз.

— А вот некоторые за это письмишко отдали бы много… Чертовски много! — вдруг рассмеялся Беннингтон.

Он наконец нашел портсигар и протянул Мартине.

— Вот, — сказал он. — Червонное золото. Это ей подарили на день рождения. Но не я. А ведь она моя жена! Чертовщина какая!.. Постойте, так вы что, уходите? Погодите, поговорим, покалякаем…

* * *

Мартине удалось сбежать от него, и в уборной своей патронессы она застала весьма оживленную беседу Адама Пула и мисс Гамильтон с Перри Персифалем — она сразу узнала Перри по фотографии, висевшей в фойе… Но разговор сразу вдруг расстроился, стоило Мартине войти, из чего она заключила, что беседовала троица о ней. В следующее мгновение мистер Персифаль с нарочитой небрежностью сказал, как бы продолжая тему:

— Ну что ж, тогда вы и получите, что получается…

А мисс Гамильтон спросила у Мартины с притворным удивлением:

— Ах, милая, где же ты ходила?

— Извините, дело в том, что мистеру Беннингтону потребовалось некоторое время, чтобы найти портсигар… — сказала Мартина и, подумав, добавила: — Мадам…

— Это очень похоже на него! — таким же искусственным голосом воскликнула мисс Гамильтон, искоса взглянув на Адама Пула. — Поверьте мне, дорогие мои, я так злюсь на него только потому, что я уже раз подарила ему портсигар, но он потерял его скорее, чем сумел разобрать на крышке гравировку… А теперь он клянется, что ничего подобного не было и что мой портсигар — это его портсигар. Вы понимаете, о чем я говорю?..

— Понимаю, — кивнул Адам Пул. — С некоторым усилием, конечно.

— Кажется, я и сам теперь попал в дурацкое положение, — рассмеялся Персифаль.

— В каком смысле? Это связано со мной или Адамом?

— Хочется думать, что не с вами обоими. Скорее с Беном… — Персифаль глуповато хихикнул и заискивающе посмотрел на Пула, который вовсе не глядел в его сторону. — Ну, я насчет роли… Я понимаю, что говорю немножко не в струю, не в такт, так сказать, но мне казалось, что я все же смог бы ее сыграть. То есть действительно сыграл бы, и без дураков.

Было совершенно очевидно, что он говорит все это в расчете на Пула. Мисс Гамильтон переводила глаза с одного на другого… Наконец она заметила деланно небрежным тоном:

— Ну, милый мой, я тоже в этом уверена, но ты же сам сказал, что приходится получать то, что получается… И все-таки согласись, что у Бена есть нюх на подобные вещи…

Мистер Персифаль снова засмеялся.

— Ну конечно, конечно! Кто спорит! Четверть века на сцене! Извините меня, Мне просто не стоило об этом заговаривать. Честное слово, мне очень неловко.

— Не надо устраивать душевный стриптиз перед самой премьерой, Перри, — недовольно бросил Пул.

— Ну извини меня, Адам, я напрасно все это выплеснул, — повторил Персифаль, и Мартина, пристально посмотрев в его сторону, вдруг разглядела сетку полускрытых густым слоем грима глубоких морщин на его лице, и решила, что мистер Персифаль далеко не так молод, как его герои…

Пул сказал:

— Знаете что, друзья, у нас в четверг будет премьера. А это дело и эти разговорчики тянутся уже больше месяца. И мне кажется, что все споры сейчас попросту лишены смысла.

— Именно это я и пыталась объяснить доктору, — заметила мисс Гамильтон.

— Кому? А, Джону? Я сегодня его видел издалека, он носился по театру… — заметил Пул. — Мне надо бы с ним перемолвиться словом. Да и с тобой, Перри, гоже не мешало бы обсудить кое-что… Я имею в виду ту сцену у окна во втором действии. Ты плохо, очень плохо уходишь со сцены за кулисы. Медлишь, топчешься… Тебе нужно там выставить Бена как бы на первый план, понимаешь? Это там самое важное.

— Господи боже! — скривился Персифаль. — Да я все прекрасно понимаю! Но это совсем другая, совершенно отдельная беда. Ты вообще-то обращал внимание, что делает Бен в этой сцене? А как быть с тем моментом, где он возится с моим носовым платком? Он же просто не отпускает меня! Не могу же я насильно оторвать от себя его руки и выйти?!

— Ну хорошо, если ты хочешь, я продумаю и скажу тебе, как тут надо поступить.

— Кстати сказать, Джон тоже беспокоится насчет этой сцены, — заметила мисс Гамильтон.

— Тогда ему следует поговорить со мной! — недовольно откликнулся Адам Пул.

— Ну ты же знаешь нашего Джона, разумные поступки для него — признак болезни…

— Мы-то все это понимаем! — Персифаль приподнял брови. — Меня только тревожит, что и публика начинает это понимать!

— На твоем месте, Перри, я бы не стал пускать шпильки в адрес нашего общего дела, — окоротил его Пул. — Резерфорд написал крепкую пьесу, и не хотелось бы, чтобы кто-то из нас потерял интерес к ней…

Персифаль покраснел и направился к двери.

— По-моему, я вам всем надоел, — сказал он. — Пойду-ка я лучше сфотографируюсь, как прилежный мальчик. Там как раз фотограф пришел.

По дороге он оглядел висевшее на вешалке сценическое платье мисс Гамильтон, провел по нему рукой и пробормотал:

— Восхитительно… Просто восхитительно… Если только позволительно выразить свое мнение актеру второго плана.

С этими словами он вышел.

— Дорогой мой, ты не слишком ли заносчив с Перри? — сказала мисс Гамильтон Адаму Пулу совсем другим тоном.

— Не думаю. Он ведет себя как последний осел. И к тому же он не способен был бы сыграть на месте Бена. Он рожден быть второразрядным актером.

— Он просто кажется таким.

— А если все пойдет так же, таким же станет и Бен.

— Ох, Адам, не пугай меня!

— Ладно. Ты одета, Элли? Пришел фотограф, надо работать.

— Мартина, подавай туфли! — распорядилась Элен. — Все, милый. Через две секунды я готова.

Мартина застегнула ей туфли, и мисс Гамильтон удалилась, шелестя широким подолом блестящего платья. Адам Пул обернулся к девушке и проронил:

— А вам теперь следует быть наготове, рядом со сценой. Возьмите-ка с собой грим, зеркало и все эти штучки и идите туда… Мисс Гамильтон может понадобиться подправить прическу.

Мартина собрала все вещи и уже собиралась уходить, но Адам Пул не трогался с места. Он смотрел в зеркало. Посмотрела туда и Мартина. В зеркале они отражались рядом — плечом к плечу.

— М-да, — протянул Адам, — удивительно, не правда ли? — и вышел.

* * *

На сцене Мартина впервые увидела всю компанию вместе. Оказалось, что в пьесе задействовано всего шесть актеров. И все они уже были знакомы Мартине. Сперва она видела всех их в картинных позах на фотографиях в фойе. Потом — в гримерной. Она уже дала им свои собственные краткие клички-амплуа — мисс Гамильтон у нее была Первая Дама, примадонна, Гая Гейнсфорд — Наивная Девушка, инженю, Дорси — Типаж, Перри Персифаль — Юноша. Кларк Беннингтон — увы, всего лишь Пьющий Актер… Только для Адама Пула она никак не могла подобрать прозвища, и на язык все время просилось гадкое слово «Хозяин», которое отдавало чем-то ветхозаветным…

К этой шестерке следовало добавить еще и автора — Джона Резерфорда, чья эксцентричность, кажется, превосходила все слухи о нем, — а также ряд прочих фигур: распорядителя сцены, помощника режиссера, рабочих сцены…

Актеры двигались нарочито уверенно, словно уже играя премьеру, а рядом со сценой стоял человек в балахоне. Тонкая длинная шея по-птичьи высовывалась из широкого ворота, делая своего обладателя похожим на страуса. Он, казалось, не принимал участия в действе, однако все то и дело на него посматривали. Все звали его Джейко. Человек-страус управлял перемещением юпитеров, командовал осветителями, расставлял актеров на сцене. Он же образовал из всех исполнителей некий полукруг, в середину которого вплыла очаровательная и блестящая мисс Гамильтон…

— Милый Адам, надеюсь, Джейко будет снимать без вспышки? — осведомилась она, не ослабляя улыбки. — Иначе на фото получится компания сельских идиотов с бессмысленными улыбками, а что касается меня, то я буду просто ведьмой наутро после сожжения…

— Если ты выдержишь не шелохнувшись три секунды, вспышки не понадобится, — сказал Адам Пул.

— Я выдержу что угодно! Особенно если ты мне немного поможешь…

— Ну давай попробуем. — Пул направился к ней. — Вспомни сцену из конца второго акта.

Джейко тут же подошел сзади к Элен и быстрым движением оправил ей оборки на платье. Она без всякого выражения, не поворачивая головы, заметила в воздух:

— Мне бывает просто неловко, до какой степени Джейко любит меня трогать…

Человек-страус усмехнулся и сошел со сцены.

— Итак, начали! — скомандовал Адам Пул, и члены труппы замерли в несколько неестественных позах, словно все они застыли в движении… Защелкала камера.

Мартина все утро пыталась разобраться в содержании пьесы, однако ей не удалось особенно преуспеть в этом. Актеры играли отрывочные куски, именно те мизансцены, которые Пул хотел получить на снимках. Но все же Мартина уяснила, что одна из мыслей пьесы состояла в некоем конфликте персонажей, которых играли Адам Пул и Кларк Беннингтон.

Съемка одной из сцен оказалась делом непростым. В ней Адам Пул и Гая Гейнсфорд стояли друг против друга, причем на лице у мисс Гейнсфорд должно было как бы отражаться выражение лица Пула. Движение руки, поворот плеча — все должно было быть зеркальным.

Вообще-то у Мартины сложилось впечатление, что Адам Пул — человек вспыльчивый, но с мисс Гейнсфорд он проявлял поистине ангельское терпение.

— Ничего, ничего, Гая, — говорил он. — Просто вы опять волнуетесь и потому скованы. Вовсе не надо стараться, чтобы у вас на лице была в точности та же гримаса, что и у меня. Не надо себя насиловать. У Джейко громадный опыт, он иногда делает чудеса… На самом деле вам нужно только вообразить, что вы — это я. Только на минутку… Видите ли, в этот момент вы, дитя мое, возражаете мне с яростью, но зритель при этом должен видеть, что мы с вами, так сказать, плоть от плоти… А о щелканье камеры не думайте — на самом спектакле никаких фотографов не будет, так что не стоит из-за этого нервничать… Ну, давайте еще разок. Вставайте и идите прямо на меня.

Мисс Гейнсфорд, сидевшая за письменным столом, подняла на него глаза и прошептала страдальчески, явно переигрывая:

— Так вам не нравится ваше отражение?

Мисс Гамильтон непроизвольно прыснула.

— Потише, Элен! — коротко одернул ее Пул, в ответ на что та со смешком извинилась.

Гая Гейнсфорд дрожащим голосом продолжила свою реплику:

— Но это вы, вы сами и есть, и вам некуда скрыться от этой правды!

Она сделала вялый жест рукой, но Пул сказал:

— Поздно, очень поздно. Давайте попробуем заново.

Они проделали одно и то же еще несколько раз, атмосфера становилась все более напряженной. Джейко был вынужден то и дело подправлять мисс Гейнсфорд раскисший макияж, и Мартина заметила, как он украдкой промокнул с глаз Гаи слезы… И тут из темного зала донесся басовитый, торжественный голос:

— Приятно снять слезу тумана с прекрасных глаз звезды экрана!

Пул бросил в зал хмурый взгляд.

— Заткнись ради всего святого, Джон!

Но из зала снова донеслось:

— Уйми свои текучие глазенки, или я сам их просушу пеленкой!

Джейко закатился в истерическом хохоте, и его вывели в гримерную, чтобы успокоить рюмкой коньяку.

Затем последовало еще минут двадцать бесплодных попыток выдавить из Гаи Гейнсфорд ее реплику одновременно с выражением лица и жестом. За это время, судя по выражению лица, Адам Пул исчерпал запасы своего терпения на год вперед, и он махнул рукой:

— Будем снимать дальше. Включайте камеру.

Остальные сцены удалось заснять без особых хлопот. Мисс Гейнсфорд выглядела жалко и сразу же удалилась в свою гримерную. Снова появился Джейко и подошел к мисс Гамильтон поправить ей грим. Мартина при этом держала зеркало.

— Возможно, это знак удачи, — заметил Джейко. — Ты выглядишь сегодня как никто!

— Это комплимент или издевка, а, Джейко? — усмехнулась Элен, тем не менее польщенная.

Он вставил ей в рот сигарету и поднес огонь.

— Надо признать, костюмы прекрасны, — сказал Джейко. Говорил он с легким иностранным акцентом.

— Правда?

— Ну да. Я специально для тебя их делаю.

— В следующий раз лучше напиши пьесу специально для меня.

Джейко был ужасно некрасив, но улыбка у него была чертовски приятной. Он широко улыбнулся.

— Опять начинается нервотрепка! — пробормотал он. — Ничего, вечером после премьеры все будут пить и целоваться. Как всегда. И не надо морщиться от этой пьесы. Нормальная пьеса. Хорошая.

Он снова ухмыльнулся. Рот у него был большой и щербатый.

— Даже прелестная племянница одного очень ба-а-альшого человека не может испортить эту пьесу, — добавил Джейко.

— Джейко, не надо так!

— Как бы то ни было, сегодня у нас получилась дурацкая съемка. Похоже, кроме роли плакальщицы на похоронах, у нее ничего не получится…

— Джейко!

— Ну ладно, ладно. Я только хочу заметить, что никто еще не видел платьев, в которых ты появишься на премьере…

— Джейко, возможно, ты создал что-то волшебное!

— Ну, во всяком случае, создать сценические костюмы за два дня из воздуха — это и впрямь попахивает волшебством, это точно…

— Ах, милый Джейко, нам всем так нравятся твои чудеса!

— М-да… Мы все напоминаем персонажей Чехова в голливудском фильме. Вы так ласковы, так широки душой, а маленькая племянница вашего супруга все никак не может воспользоваться вашей неземной добротой. Адам похож на дядю Ваню, как его играл Борис Карлов… Ну и так далее.

— Ну хорошо, так когда же я получу свой чеховский костюм?

— Его эскиз уже имеется, готов показать портному… — Он отнял у Мартины зеркало со словами: — В театре никто никому никого не представляет, все представляются сами… Меня зовут Жак Доре. А вы — прелестная птичка, которая попала не в то гнездышко, точнее, гнездышко то, а вот жёрдочка в этом гнездышке — не та… Какое совпадение — я тоже немного не на своем месте, но за мой скверный язык меня когда-нибудь выгонят отовсюду… — Он улыбнулся Мартине и добавил: — И все-таки жаль, что вы только маленькая костюмерша, а не большая актриса…

* * *

Между фотографированием и репетицией, назначенной на семь вечера, в театре продолжалась суматоха… В те редкие моменты, когда Мартина была не занята, она пыталась сообразить, взяли ее все-таки на работу или нет, а если взяли, то сколько ей будут платить. У нее оставалось два шиллинга и четыре пенса, и ей негде было жить. Сколько ей придется платить за угол? Хватит ли ее зарплаты? Проблема питания решена была сразу, ибо ей объяснили, что все работники театра обеспечиваются бесплатным питанием в буфете, так как они заняты почти весь день и не могут бегать по кафе. Поскольку мисс Гамильтон потребовалось внести в свои платья массу мелких поправок, Мартина еще долго была при ней. Затем, заглянув случайно в комнатку сторожа Баджера, она увидела вездесущего и всемогущего Джейко, который готовил на газовой плите какие-то немыслимо вкусные, судя по запаху, блюда…

Затем он стал разливать мясной соус по эмалированным мискам и раздавать всем желающим. Мартина села со своей порцией рядом с Бобом Кринглом, костюмером мистера Адама Пула. От него Мартине удалось разузнать кое-что про Жака Доре. Доре был бутафором и главным художником в театре, хотя официально числился ассистентом Адама Пула. Короче, его статус был обрисован довольно условно. «Редкий бабник, вот кто этот мистер Джейко, — насплетничал Боб Крингл. — Он познакомился с мисс Гамильтон, когда театр ездил в Канаду, довольно давно, и с того времени стал вроде как их домашним животным… Он просто у них талисманом работает — особенно для мистера Пула… И они все к нему чертовски привыкли, понимаете? Он канадский француз, вот он кто. Ну, теперь-то в нем, кроме его стряпни, ничего французского не осталось. Но он предан как собака. То есть предан, конечно, ей, а не ее благоверному…»

— Вы о мистере Беннингтоне? — переспросила Мартина.

— Да, — сказал Крингл сухо. Ясно было, что он не намерен дальше развивать эту тему, и он переключился на другую: — А вот взять доктора, мистера Резерфорда! Неправда ли, экий взрывной человечище? Орет, рычит: «Вы испоганили мою пьесу, вы испоганили мою пьесу!» Жуть берет. А когда хозяин велит ему заткнуться, он начинает бросаться еще на кого-нибудь, кто под руку попадет! Даже на ни в чем не виноватых рабочих сцены — и то гавкает! Не усмиришь!

Мартина слушала его как зачарованная. Эти несколько часов, проведенных в театре, казались ей сейчас каким-то волшебным сном. Но в этот сон проникало тревожное чувство — она ведь все еще не знает, примут ли ее на работу и получит ли она хоть немного денег…

И вот она, в полузабытьи, все мечтала и рассчитывала почти час после обеда. Самой заводить разговор с мистером Адамом Пулом Мартине было боязно…

Глава 3

Первая репетиция в костюмах

— Мне очень хочется узнать, о чем пьеса, — сказала Мартина, пристально глядя на Джейко. — Это что-то о современных нравах? Она вам и в самом деле нравится?

— Все хорошие пьесы изображают нравы, — поучительно заметил Джейко. — А эта пьеса — добротная вариация на очень старую тему.

Казалось, он колеблется, говорить или промолчать. Наконец Джейко проронил:

— В этой пьесе действует некто с новыми мыслями в голове. Ему противостоят люди со старыми представлениями. Адам играет именно того самого нового человека. Его персонаж был воспитан на некоем острове в сообществе романтиков и бессребреников. Оттуда он имел несчастье попасть в обычный мещанский мир. Все его существо вопит о том, что ему следует вернуться обратно, но это не так просто, возникают разные обстоятельства… Ему противостоят его родственнички — двоюродный дедушка, которого играет мистер Дорси, остроумный, но вздорный двоюродный брат, которого играет мистер Беннингтон, жена этого неуравновешенного родственника, Элен, в которую наш герой влюбляется, и, наконец, их дочь, которая сама, по законам жанра, влюбляется в нашего героя… Но неявно. Сперва зритель только понимает, что она похожа на него внутренне и внешне. В этом вся тонкость. Она, эта девочка, ранее была помолвлена с каким-то ничтожеством, коего очень кстати играет Перри Персифаль, но потом, естественно, наш герой отвлекает, так сказать, огонь юной души на себя. Эту роль, к большому сожалению, исполняет Гая Гейнсфорд. У меня возникло чувство, что если в спектакле занята милая Гейнсфорд, то не будет ни малейшей разницы, кем написана пьеса, Кафкой, Брехтом, Ибсеном или даже Сартром, все будет одинаково… И все-таки, я надеюсь, пьеса пойдет…

Вдруг Джейко смешался, и его до того времени стройная речь потеряла последовательность.

— Вообще-то, — продолжал он неуверенно, — в этой пьесе присутствует какой-то привкус континентальной Европы, понимаете? Англичане таких пьес не пишут… И те, кто смотрит как следует и слушает как следует, найдут в этой пьесе гораздо больше странностей, чем я обрисовал вам в двух словах. Ну ладно, не будем вдаваться в подробности. Сейчас я буду просматривать костюмы, и вы мне понадобитесь у сцены. Ступайте туда. Я подойду через пару минут.

Когда Мартина прошла в зал и села в шестом ряду, сцена уже была ярко освещена и впервые на ней были установлены декорации, сделанные Джейко для второго акта.

Декорации изображали внутреннее помещение, комнату, очень простую по убранству, но везде тут чувствовался дух ультрасовременной цивилизации — стальные детали отделки, большие безликие окна с дюралевыми рамами…

Джейко сел позади нее.

— Сразу чувствуется, что людишки в этом доме живут неважнецкие, правда? Хорошие, добрые люди не станут обитать в этакой обезличенной, выхолощенной обстановке, да? Вся соль в том, что они принуждены жить в пошлости, но вовсе не по своей воле. Они попали в этот мир просто потому, что как бы унаследовали свое место в нем, вот в чем беда. И чтобы вырваться отсюда, им нужно преодолеть свою наследственность, грехи своих предков… Вы, наверное, думаете, что все это — высокопарная чушь? Может быть. Не исключено, что основная мысль этой пьесы, а также идея моих декораций, будет понятна дюжине-другой чудаков-искусствоведов, которые придут на премьеру, а дальше все будут смотреть эту пьесу только потому, что эти искусствоведы напишут пару хвалебных статей в газетке… Все может быть. Но, во всяком случае, декорации мне нравятся, и я умываю руки. Мавр, как говорится, сделал свое дело — а дальше пусть работают актеры. Пойдемте. Я собираюсь затащить вас в один ресторанчик. С самого утра все хочу поговорить с вами, поспрашивать… Интересно, отчего это вы похожи на щенка, который долго гонялся за своим хвостом, наконец поймал, но не знает, что с ним делать? Пошли потолкуем.

* * *

Ресторанчик находился рядом с театром, в полуподвале соседнего дома. Джейко назаказывал очень дорогих блюд и настоял на том, чтобы платить за все самому. Так что скромные деньги Мартины остались в неприкосновенности. Хотя любопытство к Мартине по очереди выразили уже и сторож Баджер, и Боб Крингл, и актеры, Джейко оказался самым настойчивым.

Когда был подан кофе, он заговорил с ней серьезно.

— Я хочу задать вам очень важный вопрос. Если это секрет и вы не можете отвечать, я уж, так и быть, как-нибудь смирюсь. Но все-таки прошу вас, доверьтесь мне. Мне, знаете ли, все в нашем театре поверяют свои беды… И в любом случае я со всеми остаюсь в дружбе… Как вы думаете, сколько мне лет?

Мартина несколько смущенно бросила взгляд на его дряблую морщинистую шею, на легкий пушок, покрывающий почти лысую макушку, на загрубелое лицо…

— Ну, лет сорок пять — сорок семь… — пробормотала она наконец.

— Шестьдесят два! — воскликнул Джейко. — Мне уже за шестьдесят, и я при этом полон энергии. У меня нет дара играть на сцене для зрителей, и потому я разыгрываю самих актеров… Понимаете? Я для них как приводной ремень для колес машины. Вот уже двадцать лет я прилежно исполняю роль всеобщего доброго дядюшки и уже не могу из нее выйти… Например, я могу говорить по-английски без малейшего акцента, но именно этот легкий французский акцент — тоже часть моей роли, понимаете? Все знают, что я просто играю, и все-таки сами подыгрывают мне… А я все и всех вижу насквозь. И насчет вас могу сказать, что вы тоже собираетесь изображать из себя кого-то…

Мартина подумала: «Ну и что? Почему бы и нет? Почему я должна быть с ним откровенна? Только потому, что он такой чудной старикан?»

Словно услышав ее мысли, Джейко с усмешкой добавил:

— Поверь, крошка, я не такой уж чудак, каким кажусь.

— Но я просто не знаю, что вы ожидаете от меня услышать, — пожала плечами Мартина.

В фигурном зеркале на стене напротив, посреди тонкого кружева в форме переплетенных лилий, отражались их лица. Джейко показал ей пальцем туда, в зеркало.

— Погляди-ка, малышка, — сказал он. — Для пьесы нам нужна была актриса на роль второго плана, которая бы очень смахивала на актера в главной роли. Мы прослушали не менее сотни молодых глупых барышень и выбрали самую глупую, но и она недостаточно похожа на нашего героя… По странной случайности, — он ехидно усмехнулся, — по странной случайности это оказалась племянница мистера Кларка Беннингтона. Она, конечно, абсолютно не похожа на Адама Пула, может быть, к счастью. Но так ли сяк ли, эту внешнюю непохожесть нам надо компенсировать ее голосом, манерой, жестами, ведь с помощью одного грима я могу сделать многое, но далеко не все… Однако на беду, эта маленькая прелестная актриска со своим малюсеньким талантиком не способна и на это! А драматург, наш несравненный Джон Резерфорд, видя, что его гениальное творение находится под угрозой провала, мечет громы и молнии, и все втихомолку рвут на себе волосы, хотя стараются не показывать своего отчаяния… Наша бедная бесталанная актриска тоже рвет на себе волосы, но ее дядя Кларк, единственный из всех, успокаивает ее, втыкает ей волосы обратно в голову и говорит, что она играет превосходно. Впрочем, в глубине души он тоже, по-моему, понимает, что дело дрянь. И тут, почти в финальной сцене, перед самой премьерой… — палец Джейко был направлен прямо в лицо Мартине… — появляется молоденькая девушка в скромной роли костюмерши нашей примы. И если бы мне надо было писать портрет, например, младшей сестры мистера Пула, я стал бы писать этот портрет с тебя. С твоего лица, милая. И точно так же все смотрят на это личико и начинают шептаться по углам, гадая, о чем может говорить твое появление в театре. Все гадают, не племянница ли это, на сей раз — уже мистера Пула, но наверняка никто не может знать. А я должен знать наверняка, понимаешь? Старый дядюшка Джейко не может так долго томиться в неизвестности! От этого у меня все внутри начинает скрежетать!

— Да я никогда раньше даже не видела мистера Пула! — вскричала Мартина. — Ну, кроме фильмов, конечно. Я смотрела их еще дома, в Новой Зеландии… А он обо мне уж тем более ничего не знает! Я приехала из Новой Зеландии недели две назад и все это время искала работу. И в «Вулкан» я зашла только в поисках работы! Случайно!

— А ты специально искала место костюмерши у мисс Гамильтон? — прищурился Джейко.

— Мне была нужна любая работа. — На ее глазах показались слезы. — Я случайно услышала, что в театре есть вакансия костюмерши…

— Но я ни за что не поверю, что ты могла приплыть из Новой Зеландии только затем, чтобы устроиться работать костюмершей! Нет, тебе просто хотелось попасть в театр, а в глубине души, конечно же, мечталось стать актрисой, так?

— Ну хорошо, сдаюсь! — Мартина подняла руки. — Я действительно хотела стать актрисой, но я счастлива устроиться и костюмершей. И уж во всяком случае я не мечтаю, чтобы несчастная Гая Гейнсфорд сломала себе ногу или простудила горло и чтобы я… Короче, я не верю в счастливые сказки!

— Всё же вы все порядочные лицемеры!

— Кто это — мы?

— Да вы — англосаксы… Напускаете на себя такую важность, такое безразличие… Ты хочешь убедить меня, что можно проплыть десять тысяч миль, по счастливому случаю попасть работать в театр, а тут такое стечение обстоятельств, что можно сразу попасть в дамки и при этом совсем не мечтать о своем шансе? Ерунда! Скажи-ка, а ты хорошая актриса?

— Не надо… — Мартина помотала головой. — Не стоит об этом, Джейко… Я и так уже на седьмом небе от счастья, что у меня появилась работа… Я не хочу ничего менять.

— Даже о простуженном горле мисс Гейнсфорд не думаешь? — насмешливо спросил Джейко. — Не будем брать жестокий вариант со сломанной ногой…

Мартина встала:

— Спасибо вам за прекрасный обед. Мне пора идти. Надо работать…

— Откуда в столь юном возрасте такая бездна ханжества? Или же просто ты слишком хорошая актриса…

Мартина не ответила, и весь обратный путь до театра они проделали в молчании.

* * *

Хотя репетиция и была назначена на семь часов, приступили к ней только в начале девятого вечера. В первом акте у мисс Гамильтон не было переодеваний, и она отправила Мартину в зал — смотреть.

Вспыхнули юпитеры, и сердце девушки забилось в волнении… Потом зажглись огни рампы, скульптурно, выпукло высветив лица стоящих на сцене актеров. Чей-то голос в глубине темного зала сказал:

— Хорошо. Можно начинать.

Занавес стал быстро подниматься. Перри Персифаль объявил новую пьесу доктора Резерфорда.

Первое действие Мартине понравилось. Действующие лица здесь были все те, о которых рассказывал Джейко. Старик, его сын, жена сына, их дочь и ее жених. Все они были существа довольно бесцветные, страшно зажатые, и лишь героиня мисс Гамильтон (да и то благодаря собственному обаянию актрисы) несколько выделялась из узкого круга пошлости и мещанского быта.

Мартина запрещала себе даже просто думать о скором выходе на сцену Гаи Гейнсфорд, но все-таки страшно напряглась, когда Гая в середине первого акта появилась. Роль у нее была небольшая, но для смысла всей пьесы она имела важное значение. Девушка олицетворяла как бы третье, молодое поколение, и в написании этой роли Резерфорд явно испытал влияние писателей-экзистенциалистов типа Камю или Сартра. Роль показалась Мартине очень выигрышной. Тут хватило бы изящного выхода, нескольких ярких штрихов и верной интонации — и все бы тебя запомнили… Когда подошел тот момент, где Гая должна была ловко и непринужденно скопировать жест Адама Пула, который ладонью отбрасывал волосы со лба, Мартина замерла… Но Гая, зачем-то дважды повторив фразу «Я не об этом говорила», замешкалась, когда Адам сделал свой быстрый жест…

— Ну! — рявкнул Резерфорд из тёмного зала.

— Спокойно! — отозвался Пул.

Мисс Гейнсфорд остановилась, злобно посмотрела во мрак зала и… забыла дальнейший текст.

Суфлер дважды вполне отчетливо дал ей подсказку, но Гая все еще беспомощно оглядывалась по сторонам. Беннингтон подошел к ней, обнял за плечи и попросил повторить. Наконец Гая произнесла свою реплику, и пьеса пошла дальше. В этот момент один из ассистентов закурил, и в свете пламени зажигалки Мартина разглядела сидевшего неподалеку от нее Джейко. Его страусиная шея была вытянута, голова запрокинута назад, руки скрещены на груди, и весь вид его говорил о глубокой задумчивости. Мартина спохватилась и отвела взгляд. Ее охватил стыд. Неужели она и впрямь такая лицемерка, а в глубине души только и думает, как бы мисс Гейнсфорд провалилась на генеральной репетиции?

Как только Гая Гейнсфорд ушла со сцены, диалог актеров приобрел стройность и сыгранность. Все нужные паузы были строго отмерены, все завязки и развязки получались легко и гладко. Было ясно, что актеры труппы давно сыгрались и чувствуют друг друга с полувзгляда. Персонажи убыстряли свое движение по сцене в каком-то хороводе вокруг все сужающегося пятна света в середине, диалог становился все более и более напряженным… «Когда же кульминация? — с замирающим сердцем подумала Мартина. — Сейчас?» Действие вызывало томительное ожидание, предчувствие какого-то взрыва… На сцену, мягко ступая, вышел Адам Пул.

Но занавес сразу же опустился, и суфлер, собрав записи, направился за кулисы…

— Нет, с меня достаточно! — прогремел Резерфорд и, поднявшись, тоже направился за кулисы, и уже оттуда послышался его зычный голос, которым он призывал себе на помощь всех святых и Всевышнего Господа, одновременно на все лады кляня отвратительных молодых актрис, которые изгадили его бессмертную пьесу…

Мимо Мартины прошел Джейко, сказав в воздух:

— А кое-кому пора подумать о костюме мисс Гамильтон ко второму акту…

Мартина вскочила и помчалась в гримерную. Там она обнаружила мисс Гамильтон, которая с плотно сжатыми губами пыталась расстегнуть застежку на спине… Мартина заблеяла извинения, но мисс Гамильтон решительно ее оборвала:

— Мне кажется, Мартина, ты не вполне усвоила свои обязанности костюмерши. Во всяком случае, могу напомнить, что тебе следует находиться у меня в гримерной всегда, как только я сама тут оказываюсь. Это понятно?

Мартина дрожащим голосом сказала, что ей все понятно, и побыстрее расстегнула платье мисс Гамильтон. Актриса молчала, а несчастной Мартине все эти неприятные интимные подробности ее новой работы показались гораздо более оскорбительными, чем в первый раз, когда мисс Гамильтон раздевалась сама…

В коридоре раздался голос ассистента:

— Второй акт! Второй акт, пожалуйста, на сцену!

— Ты все взяла, чтобы я моментально переоделась за кулисами? — строго спросила у Мартины ее хозяйка.

— Да, мадам, кажется, все! — пролепетала Мартина…

— Хорошо! — Мисс Гамильтон неприязненно осмотрела себя в зеркале, поджала губы и вышла в коридор. Там она обернулась к Мартине. — Что с тобой, девочка? Ты белая как мел!

Мартина снова смешалась:

— Разве, мадам? Я… Извините, мадам… Просто я посмотрела первый акт…

— Ну и что? Он тебя так напугал? Или понравился?

— Да, понравился, — кивнула Мартина, ни жива ни мертва.

Настроение у мисс Гамильтон менялось с той же легкостью, с какой она, например, переходила из одной комнаты в другую.

— Да неужели? И ты так переживаешь из-за этой пьесы? Милое дитя! — воскликнула она с улыбкой. — Какая же ты глупышка! По-моему, переживать могут только сами актеры! И только они имеют право на плохое настроение!

Мисс Гамильтон прошла на сцену. А Мартина, оставшаяся за кулисами, неожиданно почувствовала, что начинает привыкать к этой роскошной даме, которая с такой легкостью могла решить ее судьбу — в ту или иную сторону…

* * *

Весь второй акт Мартина провела в маленькой импровизированной гримерной за кулисами, где актеры могли переодеться за пару минут между сменой мизансцен. Мартина не знала графика переодеваний, а спрашивать ей ни у кого не хотелось. Так что теперь она слышала голоса актеров на сцене, но не видела их.

Второй акт после небольшой вводной части открывался длинной сценой с участием Адама Пула и Элен Гамильтон. В этой сцене становились очевидными их влечение друг к другу и ее внутренняя потребность изменить содержание своей жизни… Они оба играли превосходно. Мисс Гамильтон, выйдя со сцены за кулисы, встретила взволнованный взгляд Мартины. Переодевание прошло гладко и быстро. Внимание мисс Гамильтон разрывалось между ее платьем и тем, что происходило тем временем на сцене. Там были сейчас Дорси, Пул и Беннингтон. Пул ссорился с Беннингтоном и в самый решающий момент вдруг сказал своим «человеческим» голосом:

— Я сам терпеть не могу переигровки во время последних репетиций, Бен, но не мог бы ты, дружище, все же сыграть так, как мы договаривались в последний раз?

Последовало долгое молчание, а потом Мартина услышала хихиканье Беннингтона… Это было очень странным. Наконец Беннингтон рассмеялся в голос и сказал:

— Конечно, конечно, но всегда бывает так жаль, когда не можешь сделать по-своему… Я хотел сделать этого парня все-таки похожим на человека, а вы с Джоном настаиваете, что он сущее чудовище, какое-то исчадие ада… Ладно, черт с вами, я сыграю так, что в нем не останется ничего мало-мальски симпатичного. Это будет просто дьявол во плоти. Пожалуйста.

Пул пробормотал:

— Ну, если ты еще держишься на ногах, то мы попробуем продолжить… — И заговорил уже голосом своего персонажа: — И если бы ты знал, чего ты хочешь, если бы у тебя была какая-нибудь цель, пусть даже ложная, то я смог бы понять, зачем ты говоришь все это и зачем живешь так, как ты живешь…

Мартина услышала, как мисс Гамильтон сдержала то ли стон, то ли всхлип… Но в следующее мгновение актриса уже снова владела собой и, стремительно отдернув занавес, проскользнула на сцену. Был ее выход.

* * *

Благодаря Джейко, который указал ей укромное местечко, Мартина смогла увидеть из-за кулис почти весь остаток второго акта. Вероятно, Джейко решил, что девушке необходимо самой ознакомиться с пьесой. Он прислал ей длинную записку со множеством подсказок насчет вкусов мисс Гамильтон, времени ее выходов на сцену и переодеваний, удобных мест за кулисами, откуда можно наблюдать за действием…

После первого переодевания мисс Гамильтон и сама сказала Мартине с доброй улыбкой:

— Милая, не обязательно торчать в этой комнатенке все время, достаточно оказаться тут в нужный момент…

Так что теперь Мартина стояла в уголке и смотрела сцену с участием Адама Пула и Гаи Гейнсфорд. Замысел автора был очевиден. В молоденькой девочке проглядывался утерянный остальными членами семейства дух — дух, который бурлил и в персонаже Пула. Девушка словно была его тенью, зародышевой формой его характера… Но на протяжении всей пьесы зрителям давали понять, что она думает и поступает по-иному, и лишь в самом конце должна была прозвучать ключевая фраза: «Ты же видишь перед собой самого себя! И тебе не удастся никуда сбежать от себя…»

Но Гая Гейнсфорд опять не вытягивала роль. Она совсем не походила на Адама Пула — но это еще полбеды. Двигалась она с грациозностью бегемота, но в то же время постоянно демонстрировала глупое кокетство. Мартину снедал огонь ревности. Это были муки профессионала, который наблюдает за действиями профана…

Мартина не заметила, как к ней подошел Беннингтон, и, когда он тронул ее за плечо, девушка вскрикнула от неожиданности и отшатнулась.

— Итак, вы решили, что можете сыграть это сами, — мягко, но зловеще констатировал Кларк Беннингтон.

У Мартины замерло сердце.

— Я… извините, мисс Гамильтон, наверное, ищет меня… — пробормотала она, пытаясь скрыться.

Но Беннингтон встал в дверном проеме, усмехаясь.

— Нет уж, погодите. Раз пошла такая пьянка, — сказал он, — надо поговорить как следует.

Девушка стояла вплотную к нему, чувствуя густой запах грима и алкоголя… Беннингтон вдруг показался ей опасным.

— Я так зол, — продолжал Бен, — так ужасно зол, что боюсь, вы сочтете меня вообще довольно злобным субъектом. Это не так! Однако будьте любезны сказать мне, кто вы такая на самом деле!

— Вы знаете, кто я, — пролепетала Мартина. — Я же костюмерша… Пропустите меня, пожалуйста…

— Ну и кто же вы? Костюмерша моей супруги, да? И всего-то делов?

Он крепко взял Мартину за подбородок и поднял ее лицо к свету. Сзади подошел Пул. Мартина обреченно подумала: «Ну вот, снова я попадаю в дурацкую ситуацию при мистере Пуле…» Беннингтон вдруг почувствовал, что щека девушки стала мокрой. Он отпустил ее…

— Итак, костюмерша моей супруги… — повторил он, слегка пошатываясь. — Только мне непонятно, отчего это любовник моей драгоценной супруги так взволновался… А ведь вы на него похожи, как…

Но тут на его руку легла ладонь мистера Пула. Пул жестко отстранил Беннингтона и выпустил Мартину со словами: «Идите по своим делам, милочка» Девушка поспешила прочь, в свою гримерную, и краем уха услышала слова, сказанные вполголоса:

— Ты становишься омерзительным, Бен, когда выпьешь, впрочем, и в трезвом состоянии ты уже ни черта не понимаешь… Ладно, поговорим после репетиции….

В гримерной Мартина без сил опустилась на стул. Через минутку в дверь заглянул Адам Пул.

— Ну как? Все в порядке? — поинтересовался он.

— Да, спасибо, нормально… — ответила Мартина и, волнуясь, добавила: — Простите, что причинила вам неприятности, сэр…

— Не говорите глупостей, барышня, — промолвил Пул, довольно мрачно, после чего скрылся за дверью.

Мисс Гамильтон пришла переодеваться к третьему акту в страшном смятении.

* * *

Репетиция закончилась почти в полночь, в крайне напряженной атмосфере. Поскольку Мартине все еще ничего не платили и даже ничего не обещали, она приняла решение снова остаться ночевать в театре. Человек быстро привыкает ко всему хорошему, и если в первый раз ночлег в теплой и просторной «оранжерее» после всех ее долгих хождений показался Мартине верхом блаженства, то теперь ей хотелось лечь в удобную чистую постель и принять теплую ванну на ночь…

Постепенно актеры стали расходиться по домам. Их удаляющиеся голоса слышались по аллеям сада и дальше, на улице. С некоторым страхом Мартина заметила, как Фред Баджер появился из своей комнатушки и стал наблюдать за ней… В панике она поспешно направилась в гримерную мисс Гамильтон, где все уже было прибрано и готово на завтра. «Еще минута, — думала девушка, — и я буду в безопасности. Лучше даже запереться. Иначе мне не будет покоя всю ночь… А если я запрусь в гримерной, Баджер решит, что я ушла в отель, и отстанет от меня до утра».

Думая так, она открыла дверь в гримерную и вошла.

Напротив газовой плиты сидел во вращающемся кресле мистер Адам Пул.

Мартина поняла, что дело плохо.

— Извините… — пробормотала она и повернулась, чтобы уйти, но голос Пула остановил ее.

— Войдите, — сказал он. — Я хотел бы с вами поговорить.

«Ну вот, — в отчаянии подумала Мартина. — И этот туда же. Нет, мне надо сматываться куда глаза глядят…»

Но мистер Пул повторил свои слова скорее приказным, чем просительным тоном, и Мартина присела на краешек табурета, в ужасе думая, что ей не придется спать спокойно в эту ночь… «Нет уж, — решила она, — раз такие дела, то как только я смогу выйти, я соберу свои вещи и пойду ночевать куда глаза глядят, хоть в церковь, хоть на вокзал… Только вот церковь может закрыться на ночь, да и вокзал тоже…»

Пул повернулся спиной к девушке и, казалось, что-то изучал на полке перед зеркалом.

— Я с большим удовольствием послал бы все и всех вас к черту, — сказал он раздраженно. — Но получается, что я и этого не могу… Во-первых, надо извиниться перед вами за Беннингтона, ведь он сам вовсе не собирается извиняться…

— Это не так уж важно, сэр… — прошептала Мартина.

— Нет, это важно! — оборвал ее Пул. — Это было просто оскорбительно — и для вас, и для меня…

Мартина была слишком испугана, для того чтобы получить удовольствие от его последних слов…

— Вы, конечно, должны понимать, как все началось, — говорил тем временем Пул. — Вы немножко посмотрели пьесу. Вы поглядели на меня. Опознали, так сказать. Я говорю не с целью польстить вам, но вы могли бы запросто сойти за мою дочь… Лицо, взгляд и все такое… А люди — они все примечают… Итак, вы из Новой Зеландии? Сколько вам лет?

— Девятнадцать, сэр.

— Можете не долбить каждый раз, как попугай, свое «сэр» да «сэр»! Это не по мне. Так вот. Мне тридцать восемь лет, милочка. А двадцать лет назад я был на гастролях в Новой Зеландии — я тогда только что устроился на работу в театр… Со мной был и Беннингтон. И он сразу стал подозревать разное, как только увидел вас и узнал, откуда вы… А уж трепаться он большой мастер. Так что, надеюсь, вы поймете мои обстоятельства и ответите мне прямо и недвусмысленно, кто ваши родители.

— Пожалуйста, я не скрываю этого, — пожала плечами Мартина. — Мой отец, Мартин Тарн, содержал ферму. Его отец и дед тоже были фермерами. Дед мой был убит во время первой мировой войны, на острове Крит.

Пул пристально глянул ей в глаза.

— А ваша мать?

— Она тоже из фермерской семьи…

— А как звучала ее девичья фамилия?

— Зачем вам это? — спросила Мартина.

— Неужели вам до сих пор не ясно? В нашем театре начались пересуды по вашему поводу, причем практически сразу же, стоило вам только объявиться… Понятно, за кого вас приняли?

— Да, но мне вовсе не хочется, чтобы меня считали вашей дочерью!

— Тогда представьте, как этого не хочется мне! Поэтому отвечайте мне прямо и без утайки — какая была у вашей матери фамилия до замужества? В глаза смотреть! — внезапно крикнул Пул.

— Ее звали Пола Пул Пассингтон…

Адам пристукнул ладонью по ручке кресла.

— Так какого же черта вы не сказали этого сразу?!

Мартина уткнула взгляд в пол.

— Так-так… Значит, Пола Пассингтон… — повторил Адам Пул, хмыкая. — Помню-помню. Старшая кузина моего отца. Пола Пул, вышла замуж за некоего Пассингтона, после чего вскорости перестала писать, и след ее затерялся. Теперь мне ясно, что затерялся он именно в Новой Зеландии. Странно, почему она не пришла посмотреть мою игру, когда мы были там на гастролях…

— Она не была, мягко сказать, заядлой театралкой, — заметила Мартина.

— Ну хорошо, могли же вы сказать мне об этом?

— Мне не хотелось.

— Гордыня замучила?

— Если хотите, да! — с вызовом ответила девушка.

— Хорошо, а зачем вы приехали в Англию?

— На жизнь заработать.

— Работая костюмершей? Ха! — хмыкнул Адам. — Ну! Так как же?

— Неважно. Хотя бы и костюмершей…

— Ладно, все ясно. Конечно, вы мечтали стать актрисой, звездой сцены и экрана… Давайте скорее закончим с неясностями, уже поздно и спать хочется. К вашему сведению, я говорил насчет вас с Джейко. Но зачем-то вы решили сделать из вашего происхождения какие-то тайны мадридского двора, а получился секрет полишинеля…

Мартина наконец посмотрела ему в глаза.

— Извините меня, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Я сглупила, конечно, но все получилось, в общем-то, случайно. Мне просто не хотелось привлекать к себе внимания. Я стала работать в одной английской труппе год назад, и они взяли меня с собой в Австралию. Так я начинала.

— Что за труппа? Какие роли у вас были?

Мартина вкратце рассказала.

— Я слышал об их гастролях, — кивнул Адам Пул. — Довольно успешные. И труппа неплохая.

— Они мне достаточно заплатили, и, кроме того, я еще подзаработала на радио. Я сумела сэкономить столько, чтобы мне хватило на полгодика жизни в Англии, пока освоюсь. На пароход я устроилась бесплатно, в качестве няньки к детям одной богатой пары… Тут надо добавить, что мой отец потерял почти все во время кризиса и со средствами у нас в семье очень напряженно. Деньги были у меня на аккредитиве, и в день высадки на берег их у меня выкрали из сумочки… То есть, я имею в виду, аккредитив… Я сразу же заявила в доверенный банк, который, наверное, сможет спасти мои деньги, но пока они разбираются, я осталась без гроша. А вместе с деньгами у меня свистнули и рекомендательные письма… Вот и вся история.

— И давно вы здесь?

— Недели две.

— И где вы пытались найти работу?

— По агентствам. Я, наверное, все лондонские театры обошла.

— Ага, и под конец пришли сюда?

— Да. Какая разница, куда сначала, а куда потом….

— Но ведь вы знали о нашей родственной связи?

— Да. Мне мама рассказывала.

— И о нашем с вами сходстве?

— Ну, как сказать… Я видела вас в кино, да и люди мне часто говорили об этом.

— И следовательно, вы просто стеснялись сунуться к нам в «Вулкан» только из-за меня? Потому что я здесь играю?

— Да.

— А вы знали об этой роли? Я хочу сказать — о роли Гаи Гейнсфорд?

Мартина была измучена этой беседой. Казалось, еще минута, и она ударится в слезы. Она нервно провела рукой по своим коротко стриженным волосам… Это был именно тот самый жест, которого все безуспешно добивались от мисс Гейнсфорд.

— Нет, я это сделала не нарочно, поверьте! — торопливо проговорила Мартина.

Пул усмехнулся:

— Ну хорошо… Так вы знали про роль?

— Ну, понимаете, в театральных агентствах толчется столько народу, слухи, новости… Одна девица сказала мне, что в театре «Вулкан» нужна девушка, похожая на Адама Пула.

— И вы решили попытать счастья?

— Да. Я дошла до ручки и решила: будь что будет…

— То есть попробовать, как человек с улицы, не раскрывая своего родства со мной — так?

— Да.

— А уже тут, увидев, что вакансия занята, вы быстренько прикинулись костюмершей?

— Да.

Адам Пул откинулся в кресле.

— М-да, звучит неправдоподобно, но всё же не так фантастично, как если бы это действительно было чистое совпадение, — задумчиво сказал он. — Ну что ж, вы вполне заслуживаете уважения… Однако вопрос в другом — что же теперь нам делать? А?

Мартина суетливо перебирала платья, развешенные в шкафу, словно пыталась сделать напоследок еще какую-то работу Только зачем? Все кончено…

— Я понимаю, что мне надо уйти, — вымолвила она наконец дрожащим голосом. — Ведь мисс Гамильтон, наверное…

— Так, значит, вы готовы уйти? Наверное, вы правы. Мы попали в прескверную ситуацию.

— Извините меня…

— Но, понимаете, я хотел бы вам предложить… Как бы это сказать…

— Не надо, мистер Пул… Все в порядке, — прервала его Мартина.

— Нет, постойте… Кстати, почему вы до сих пор в театре? Уже ведь далеко за полночь!

— Я собиралась тут ночевать, — ответила Мартина, преодолевая душившие ее слезы. — Я уже спала в «оранжерее» прошлую ночь. Сторож в курсе.

— Вам заплатят деньги в пятницу.

— Вместе с актерами?

— Естественно. А сколько у вас завалялось в бумажнике? Вам ведь надо дотянуть до пятницы, а?

Мартина молчала, и Адам Пул добавил другим тоном, помягче:

— Ну-ну, не надо так кукситься! Мои манеры, возможно, и не идеальны, но ведь я ничего обидного не сказал, правда?

— У меня два шиллинга четыре пенса.

Пул открыл дверь и крикнул в коридор:

— Джейко! Джейко!

Эхо повторило его крик из темной бездны далекого зала. Вдалеке скрипнула дверь, и через минуту появился Джейко. Под мышкой он держал мольберт с приколотым булавками эскизом.

— Посмотри, Адам! Отпад, правда? — воскликнул он, показывая Пулу эскиз. — Это бальное платье Элен. Ночь не сплю, делаю… И портным, боюсь, тоже не дам спать, если только поймаю их… Ну ладно, ты чего звал? Тебе, как всегда, нужен мой совет? Я готов его предоставить.

— Знаешь, вопреки собственному здравому смыслу я намерен последовать твоему совету и на сей раз, — улыбнулся Пул устало. — Ты всегда твердишь, что лучше тебя никто не ведет прослушивания. Так что добавь там на сцене света, садись в зале и послушай…

— Адам, уже первый час ночи, детка устала и хочет спать…

— Это займет десять минут, — возмутился Пул. — Вы готовы, Мартина?

— Я ничего не понимаю, но я готова ко всему…

— Ну тогда вперед. Джейко, я жду твоего мнения…

Джейко взял Мартину за плечи и мягко сказал:

— Знаешь что, крошка, я предлагаю тебе совершенно честное дело… Я живу тут неподалеку, снимаю флигелек у одной порядочной буржуазной семьи, они французы и, следовательно, хорошие люди… Так вот, в мансарде есть свободная комната. Дом очень, очень приличный. Квартплата у них ерундовая, и если я дам рекомендации, то нашу маленькую героиню поселят там вообще бесплатно! Или нет, точнее, квартплату наша героиня будет вносить мне — поскольку мансарда на моей территории, во флигеле… Итак, взамен она нам окажет маленькую услугу — покажет, на что способна… А во флигеле ее ждет маленькая чистенькая кровать.

— Боже мой! — устало вздохнула Мартина. — Ни о чем другом я и не мечтаю, только бы выспаться!

— Отлично, я пошел налаживать свет, — откликнулся Джейко и вышел.

— Перед тем как мы начнем прослушивание, вам надо чуть-чуть прийти в себя, — с сухой улыбкой заметил Пул, — Расслабьтесь, милая, и постарайтесь ни о чем не думать минутку-другую… Вы курите?

— Иногда.

— Тогда угощайтесь.

Пул протянул ей портсигар, Мартина достала сигарету, прикурила и с наслаждением затянулась ароматным дымком.

Она посидела, ощущая легкий шум в голове. Пул поднялся:

— Пойдемте.

На темной сцене мутноватые от пыли лучи юпитеров высветили ярко-желтый круг, в котором были сдвинуты стол и два стула. Словно песчаный остров посреди фиолетовой бездны моря. Мартину усадили за стол. Пул сел напротив нее. Мартина, подражая его жесту, положила ладонь на стол.

— Теперь слушайте и не шевелитесь, — приказал Пул. — Представьте себе, что вы сидите в холле большого красивого дома, который, однако, рассыпается от старости. Вы — девушка с… как бы выразиться помягче… с дурной наследственностью. Вы ходите по кругу в этом доме, как попугай в клетке, туда-сюда и снова обратно. Напротив вас сидит человек, в которого вы влюблены, но при этом вы — всего лишь его плохая копия, улавливаете? Вы поднимаете на него глаза, он делает жест, и вы, как бы непроизвольно, повторяете его. А потом вы говорите: «Неужели вам не нравится ваше отражение?». Это должно прозвучать убедительно и немножко страшновато, поняли? Теперь посидите смирно… А сейчас поднимите голову и говорите!

Мартина устала до такой степени, что не будь перед ней стола, она свалилась бы на пол и заснула. Голос Пула проникал в ее сознание уже почти как команды гипнотизера… Она была и собой и той девушкой из пьесы одновременно. Наконец, борясь со сном, она подняла голову, автоматически повторила жест Пула и как зачарованная произнесла свою реплику: «Неужели вам не нравится ваше отражение?»

Повисла пауза. Мартина слышала, как гулко стучит у нее в груди сердце.

— Сумеете повторить? — спросил Пул.

— Не знаю, — произнесла Мартина. — Не могу сказать наверняка…

И тут она уже не выдержала всего напряжения этого дня и, уронив лицо в ладони, зарыдала.

— Ну что ж, отлично! — воскликнул Пул, как бы не для того, чтобы подбодрить ее, а словно утверждая свой собственный триумф. И тут из темноты зрительного зала донеслись одинокие, но довольно громкие аплодисменты Джейко.

Пул встал и похлопал Мартину по плечу.

— Ничего-ничего. Все это пройдет. Зато теперь мы вас возьмем в студию. Договор заключим завтра. И если уж вам так приспичило, можем забыть про ваши родственные отношения. Спокойной ночи.

Пул удалился быстро и неслышно. На сцену поднялся Джейко с чемоданчиком Мартины в руке.

— А теперь, малышка, пошли домой. Спать! — ласково сказал он.

Глава 4

Вторая репетиция

Когда Мартина открыла, глаза на второе утро после начала своего удивительного приключения, ей показалось, что ее наконец выбросило на мирный берег после нападения пиратов, кораблекрушения и шторма. Вокруг было тихо, комната чисто прибрана. Стояло ясное утро, и косые лучи восходящего солнца высвечивали на стене четкие ярко-оранжевые квадраты. Она вспомнила, что это комнатка Джейко, и заметила на стене выполненные в цвете эскизы декораций к «Двенадцатой ночи» Шекспира. А прямо над кроватью висела смешная карикатурная маска, очень похожая на самого Джейко. А все-таки комнатка тесновата, слишком уж тесновата, подумала Мартина, уже деловито прикидывая про себя, как разместить здесь свое нехитрое имущество, лежащее пока что в камере храпения.

Ванная комната находилась на первом этаже флигелька, и, спускаясь туда, Мартина еще на лестнице ощутила приятный аромат кофе. Дверь на кухню приоткрылась, и высунулась шарообразная голова Джейко. Ее надвое делила широкая улыбка.

— Завтрак будет подан через десять минут! — объявил Джейко.

Из всех прелестей ее нового жилища больше всего Мартине понравился горячий душ, поскольку она успела наскоро вымыть свои уже далеко не свежие волосы… Слава Богу, хоть стрижка короткая…

Не прошло и десяти минут, как девушка уже входила на кухню.

— Шик! — сказал Джейко, одобрительно ее осмотрев. — Вот что делает из завалящих замухрышек горячий душ и свежий халатик. Киска, ты свежа и красива, как школьница перед первым экзаменом.

Он провел Мартину в большую комнату, которая служила одновременно и столовой, и гостиной, и холлом, и мастерской. Девушка про себя удивилась, что Джейко, такой аккуратный в своей работе, у себя дома ходит как последний оборванец. На нем были мятые серые штаны, заляпанная краской фуфайка и продранная на локтях домашняя куртка. Он был небрит, глаза налиты кровью, словно Джейко здорово поддал вчера ночью. Впрочем, он был все так же обходителен, как и накануне.

— Я хочу предложить, чтобы мы каждый день завтракали вместе, — сказал он. — Скажем так, в твой полупансион, крошка, входит легкий завтрак и ужин, а уж обедать ты можешь где тебе заблагорассудится. Однако поскольку я несомненно лучше тебя готовлю, то ужин буду стряпать только я лично… Идет?

Мартина осторожно ответила:

— Спасибо, Джейко, вы так фантастически добры ко мне, что я прямо не знаю, как и благодарить… Но, понимаете ли, дело в том, что я еще не знаю, сколько я буду зарабатывать, и следовательно…

— Могу сразу сказать — поскольку у тебя будут, так сказать, удвоенные функции — костюмерши и актрисы, я думаю, тебе будут платить что-нибудь около восьми фунтов стерлингов в неделю. А твой полупансион здесь будет стоить… ну, скажем, два фунта.

— Но ведь это же очень мало! — робко заметила Мартина. — Я хочу сказать — за полупансион… Почему так, Джейко?

Француз постучал ложечкой о блюдце:

— Минутку! Если ты боишься меня, то совершенно напрасно! Не подумай, тебе не придется дружить со мной… Конечно, тебе могли наболтать, что я распутник. Правда, я и сам не отрицаю своей слабости к женскому полу, но… Видишь ли, киска, ты совсем не в моем вкусе. Мне нравятся более зрелые женщины, более раскованные, более… — он осекся и ухмыльнулся. — И еще запомни, что тебе не угрожают никакие скандалы, пока ты тут. Считай, что я святее римского Папы, вот так! А пока что ешь. Поскольку у меня нашлись яйца, оливки и паштет, я сделал омлет и мясное суфле.

Они весело и быстро позавтракали, потом Мартина вымыла посуду и Джейко с важностью обрисовал ей распорядок дня на сегодня. С утра ей предстояло выполнять работу костюмерши, в три часа дня у нее пройдет официальная репетиция в качестве актрисы-дублерши, а на вечерней репетиции она снова будет выполнять обязанности костюмерши мисс Гамильтон.

— Вот такой чудовищный рабочий день! — заключил Джейко и вытащил из кармана смятые бумажки с отпечатанной на машинке ролью. — Изучи как следует тринадцатую страницу. Такой у тебя будет крошечный пробный кусочек. Надеюсь, за утро, пока будешь крутиться в своей гримерной, ты его зазубришь наизусть… Ну, что скажешь? Я не слышу криков восторга!

— Я в восторге! — крикнула Мартина, улыбаясь. — Просто не то слово! Я так счастлива и благодарна, что просто не могу поверить во все это. Мне кажется, я сплю и вижу дивный сон… Меня только тревожит, что я как бы готовлюсь занять чужое место и что люди вокруг решат, будто это неспроста… Вы же знаете, что могут подумать…

— Пустяки! — воскликнул Джейко, небрежно махнув рукой. — Пока что предполагается, что эту роль будет играть Гая Гейнсфорд. Она, конечно, не вытянет ее, но ведь она племянница супруга нашей примы и, следовательно, находится в очень выгодной позиции.

— Да, но ведь ее дядя…

Джейко оборвал Мартину:

— Кларк Беннингтон был в свое время прекрасным актером. Сейчас он — пустое место. Он слишком много пьет, а когда выпьет, кидается на людей. Самое лучшее — забудь о нем.

Джейко медленно встал из-за своего рабочего стола и пошел в ванную. Оттуда Мартина услышала его неразборчивый голос:

— Я советую тебе не обращать на него внимания, хоть это и непросто. Во всяком случае, не позволяй Бену загнать тебя в угол. Это будет большая ошибка. Я сам в свое время… — тут слова заглушил шум воды.

Чуть позже Джейко крикнул:

— Беги в театр одна! Я занят. Полно работы…

Мартина вышла, унося в груди чувство тревога. Но стоило ей открыть свою роль и вчитаться в нее, как все жизненные сложности превратились в маленькое облачко на фоне сияющей перспективы. Она целиком погрузилась в заучивание, и ничто уже не могло отвлечь её. Ведь она становилась лондонской актрисой!

* * *

В три часа Мартина вместе с двумя другими молодыми студийцами под руководством помощника режиссера отработала свою первую репетицию в «Вулкане». Пока только одну сценку. Джейко сновал туда-сюда вокруг сцены, судя по его виду, занимаясь крайне важными, но совершенно непонятными делами. Если не считать студийцев и Джейко, театр был пуст.

Мартине удалось заучить свою роль, но, когда требовалось соединять реплику с одновременным движением по сцене или жестом, слова, как назло, куда-то пропадал и из головы… На сцене надо было делать все слаженно и непринужденно, постоянно учитывая зрителей, и Мартине все это вдруг показалось вовсе не таким простым, как прошлой ночью, когда она попала в волшебную сказку…

К полному удивлению Мартины и ее партнеров, к концу репетиции они все же смогли довести сцену до полной слитности реплик и движений. Но, увы, теперь это была всего лишь рутинная работа. Мартина с большим унынием подумала, что она мало чем отличается от других студийцев — такая же серость… Клем Смит, помощник режиссера, только давал им краткие указания, что делать, и посматривал в лежащий у него на коленях текст. Глядел он хмуро и сонно, словно ел невкусную засохшую кашу. Это показалось Мартине ужасным, обидным до слез. Это даже не было провалом, нет, она просто превратилась в одну из многих, в часть невзрачной массовки, и применить на практике все заветные задумки просто не было возможности. Да и оставались ли у нее какие-нибудь задумки, ведь голова Мартины была уже практически неспособна совершать какие-либо действия, кроме поворотов влево и вправо…

Наконец Клем Смит захлопнул папку с текстом и скучным голосом объявил:

— Спасибо, ребята. Следующая встреча — завтра в одиннадцать.

Он с удовольствием закурил, вышел из зрительного зала, не торопясь прошел через фойе и выскользнул в парадную дверь.

Оставшись на сцене одна, Мартина с трудом удержалась от слез… «В прежние времена девушка в моем положении поплакала бы в подушку, а потом пошла в церковь на исповедь, — подумала она. — А мне и этого не дано. Беда в том, что я снова поверила в свои грёзы, поддалась… Вообразила себе слащавую сказочку о бедной и талантливой девушке, которая купается в теплом свете юпитеров и уже почти стала звездой, а ведь она всего-то сыграла вчера малюсенькую минутную реплику, сделала один точный жест, да и то из-за вчерашнего нервного перенапряжения. Нет, хватит пустых грез!»

Ну ладно, это еще не все, сказала себе Мартина. Ведь ей даже не пообещали ничего определенного. И Адам Пул всего лишь намекнул ей, что ему очень жаль, но при нынешнем положении вещей у нее нет шансов… Но она, прислушиваясь к одним его словам, будто нарочно пропускала мимо ушей другие. Да, теперь она вспоминает. Мартина намеренно хотела себя обмануть, пожить еще немного в сладкой сказке. А теперь перед нею реальность. И ничего сказочного. Просто она оказалась серой. Годной лишь для реплик типа «кушать подано»…

В бессильном детском отчаянии Мартина расшвыряла листки со своей ролью по сцене…

— Пропади всё пропадом, чтоб я сдохла! — крикнула она сквозь злые слезы.

— Совсем неплохо! — раздался голос Адама Пула.

Его фигура отделилась от темной стены. Он встал у самой оркестровой ямы, положив руку на барьер, отделяющий ее от сцены.

— У вас уже отработана некоторая механика, — заметил он. — Поработайте над этим до завтра, а потом начните думать конкретно о своей героине. Запомните устройство дома, в котором она живет. Постарайтесь внутренне сжиться с обстановкой, с декорациями. Потом прикиньте, чем девушка занимается весь день, о чем думает, прежде чем попадает, так сказать, на сцену. А сейчас давайте посидим пять минут, поговорим об актерском искусстве. Любопытно, что вы о нем думаете…

Мартина спустилась в зал, они сели рядом, и Адам Пул заговорил. Говорил он просто, без особого жара, но очень хорошо и убедительно. Сперва Мартина от волнения не вполне понимала его довольно сложные мысли об актерской игре, да еще отвлекалась постоянно на звук шагов Джейко, который, как обычно, сновал по театру по своим загадочным делам. Но постепенно ее скованность прошла, и Мартина стала рассуждать о трудностях, испытанных ею в свой первый день на сцене лондонского театра. В конечном счете их беседа получилась очень серьезной и полезной. Мартина даже не отдавала себе отчета, как ей интересно и легко с Адамом, с мистером Пулом, который два дня назад казался ей недосягаемой вершиной.

Джейко вышел на сцену из-за кулис и, приложив к глазам ладонь козырьком, всмотрелся в зал.

— Адам? Ты где? — позвал он.

— Я здесь. Что такое?

— Звонит Элен и спрашивает, отчего ты не позвонил ей в четыре часа, ведь уже половина шестого… Ты подойдешь к телефону?

— А, черт! Сейчас! — воскликнул Пул, вставая. Мартина поспешно отскочила.

На ходу Пул обернулся и бросил:

— Все идет хорошо, мисс Тарн. Проработайте еще те ходы, о которых мы говорили, ладно? Мы относимся к нашим студийцам очень серьезно и считаем их, без шуток, просто частью нашей труппы. Так что вы уж постарайтесь. Следующая репетиция у вас завтра утром… — Он вдруг осекся и добавил другим голосом: — Я надеюсь, вы довольны тем, как устроились у нас в «Вулкане»?

— Еще бы! — подтвердила Мартина.

— Вот и хорошо. Извините, я спешу… Джейко, если понадоблюсь, ищи меня в конторе.

Дверь за ним захлопнулась. В зрительном зале повисла тишина, Джейко медленно подошел к рампе.

— Где ты там, крошка? — окликнул он Мартину.

— Здесь.

— Ага, кажется, я тебя вижу… Точнее, только кусочек тебя. Где же остальное? Выйди-ка на свет Божий. Ты мне нужна для одной работенки.

* * *

Как выяснилось, работенка состояла в том, чтобы на пару с Джейко сшить уже скроенное фантастическое платье, в котором главная героиня пьесы должна была появиться на балу. Модель была причудлива, на черном фоне мерцали золотые двуглавые орлы, а на талии была вставка из сценического холста, на котором пишут декорации. Мартина и Джейко сели голова к голове у швейной машинки, установленной в гардеробной рядом с гримерной Дорси. Потом Мартина шила уже одна, а Джейко расхаживал взад-вперед вдоль большого стола, раскраивая новые платья. Затем, уже около семи часов, он вышел «купить чего-нибудь пожрать».

Мартина шила и одновременно повторяла свою роль, и реплики ее обретали ритм, совпадающий с перестуком машинки. Иногда причудливая обстановка, странные слова, вылетающие из ее уст, делали все вокруг совершенно неузнаваемым, а сама Мартина словно стала иным существом, с удивлением вспоминающим свое прежнее «я»… Стрекотала машинка, ползли по столу сказочные лоскутья ткани, странно, гулко звучал ее голос, повторяющий роль… И как только Мартина выключила машинку, у нее мелькнуло чувство, что она созрела для той сцены с Пулом, где надо посреди разговора как бы невзначай склонить ему голову на плечо. И Мартина смело, проникнутая новым пониманием роли, сделала все эти движения и произнесла ключевую фразу, прислонившись головой, за неимением плеча Пула, к швейной машинке… Прикрыв глаза, она попыталась понять, хорошо ли ей это удается.

Когда она их открыла, по другую сторону стола перед ней стояла Гая Гейнсфорд.

От мгновенного ужаса у Мартины кровь застыла в жилах. Она издала вопль, ножницы выскользнули у нее из рук и со звоном упали на кафельный пол гардеробной.

— Извините, что напугала вас, — сказала мисс Гейнсфорд грустно. — Я думала, вы задремали, и потому вошла тихонько… И только потом до меня дошло, что вы репетировали ту самую сцену…

— Меня, видите ли, взяли в студию, — пробормотала Мартина.

— Значит, у вас было прослушивание и репетиция?

— Да. Я ужасно сыграла на репетиции, так ужасно, что самой плакать хотелось. И я решила еще раз попробовать наедине, без наблюдателей…

— Не надо. Не надо передо мной оправдываться, — заблеяла Гая Гейнсфорд.

Мартина увидела на ее прекрасных глазах слезы — густой грим начинал растекаться по лицу. Маленький пухлый ротик кривился…

— Вы ведь понимали, понимали, что вы со мной делаете! Что вы мне причинили этим! — Гая почти рыдала.

— Боже мой! — воскликнула Мартина, чувствуя пустоту пол ложечкой. — Что все это значит? Я всего только получила место в студии, вот и все! И я ужасно благодарна людям, взявшим меня, и не хочу их подвести!

— Вы напрасно пытаетесь запудрить мне мозги. Я отлично понимаю, что происходит!

— Ничего не происходит! — Мартина разрывалась от жалости и страха. — Ничегошеньки! Пожалуйста, не надо плакать! Я самая обыкновенная актриса-студентка, понимаете?

— Это смешно — говорить, будто вы обыкновенная, раз вы сами только что разыграли передо мной кусочек моей роли! — Голос у Гаи Гейнсфорд от слез ломался между баритоном и фальцетом, как у подростка, и звучало это довольно комично. — Знаете, что о вас все говорят? «Она похожа как две капли воды!» А мне пришлось выкрасить волосы, чтобы стать хоть немного похожей! Они тут, видишь ли, париков не признают! И еще я обрезала себе волосы, сделала эту чудовищную прическу… А я ведь натуральная блондинка, и у меня были такие прекрасные, длинные волосы… Сколько мне пришлось вынести унижений! И еще — ни в одном театре автору пьесы не позволят так разговаривать с актерами, как Джон Резерфорд говорит со мной! Он меня открыто оскорбляет! А Адам так уклончив, так обтекаем, не поймешь, что у него на уме…

Она со всхлипом вздохнула и стала судорожно рыться в сумочке в поисках платка.

— Мне очень, очень жаль, — тихо сказала Мартина. — Так обидно, когда репетиции проходят плохо. Но ведь иногда случается, что после неудачных репетиций на премьере бывает оглушительный успех, не так ли? И потом, ведь пьеса очень хороша, правда?

— Да меня тошнит от этой пьесы! — сквозь слезы выкрикнула мисс Гейнсфорд. — Это просто глубокомысленная чушь, которую смогут понять только какие-нибудь профессора с академиками! Я в ней ни черта не смыслю! Почему дядя не оставил меня играть то, что я играла, — вторые и третьи роли? Согласна, до вашего появления мое положение было гадким, но теперь оно стало просто нестерпимым! За что мне это?!

— Поймите, я вовсе не собираюсь играть вашу роль! — еще раз попыталась внушить Мартина. — У вас все будет в порядке. Пожалуйста, не надо расстраиваться из-за пустяков, это только ухудшит все дело.

— Мне все говорят: «Какая жалость, что эта Тарн появилась так поздно!» Не надо меня обманывать…

— Чушь. Вам так кажется из-за моего внешнего сходства с мистером Пулом…

— Ничего мне не кажется! О вас все судачат! И я не понимаю, как вы можете преспокойненько сидеть тут и терпеть пересуды! Разве что это правда — что о вас говорят… Это правда?

Мартина устало сложила руки перед собой.

— Мне все равно, что обо мне скажут. И во всяком случае, я за собой греха не вижу…

— Вы хотите сказать, что ваше сходство случайно? И вы не родственники?

Мартина глубоко вздохнула:

— Ну, если между нами и есть родство, то настолько отдаленное… Даже глупо называть это родством. И я не хотела никому говорить об этом. И уж в театр я попала вовсе не благодаря мистеру Пулу.

— Мне все равно, как вы попали в театр, но, ей-богу, скорее бы вас тут не стало! Как вы можете оставаться здесь, зная, какой из-за вас назревает скандал! Это с вашей стороны просто жестоко! Должна же быть в людях хоть капля порядочности! Неужели вы начисто лишены совести?!

Мартина горько сказала:

— Я не хочу отбивать у вас роль, поймите. Но мне эта работа очень важна, она мне жизненно необходима! Я с таким трудом устроилась в театр, как же я могу сразу все бросить?! Я ведь вам никакого вреда не причиню…

— Вы его уже причинили! У меня из-за вас нервное истощение! — Мисс Гейнсфорд снова всхлипнула. — Вы задались целью устроить мою отставку… Да еще дядя Бен меня изводит и изводит… Нет, это просто какой-то несчастный для меня театр. И если… — тут голос Гаи Гейнсфорд так артистично завибрировал, что Мартина даже диву далась, — …и если у вас есть хоть капля жалости ко мне, хоть немного человеческого сочувствия, вы не станете продолжать эту пытку!

— Все это вздор. Вы поднимаете шум из-за пустяков, — стояла на своем Мартина, чувствуя, однако, предательские нотки в собственном голосе.

И тут Гая Гейнсфорд решилась на финальную фразу, на апофеоз… Она прошептала дрожащими губами:

— Значит, вы не сделаете этого для меня… — и вдруг ударилась в рыдания уже совершенно открытые, без стеснения…

Мартина в ужасе почувствовав, что не сможет устоять перед этим напором. Ах, если бы у них с Гаей могли найтись общие интересы, тогда они, вероятно, поладили бы… Но сейчас было поздно. Краткое ощущение счастья исчезло. Мартине оставался лишь один путь — уйти… И она, с трудом шевеля губами, выдавила:

— Ну хорошо, я поговорю с мистером Пулом… Я скажу, что не могу оставаться в студии…

Мисс Гейнсфорд отвернулась. Только что ее голова и плечи вздрагивали от рыданий, но тут они замерли. Тянулась пауза. Затем Гая высморкаюсь в свой платочек и поглядела на Мартину затравленными глазами.

— Но если вы останетесь костюмершей мисс Гамильтон, вы все равно будете под рукой! — жалобно сказана она.

— Вы хотите, чтобы я вообще оставила театр? И лишилась всякой работы?

— Ну, я имела в виду не совсем то… — промямлила мисс Гейнсфорд.

Послышались шаги и голос в коридоре. Мартине вовсе не хотелось, чтобы Джейко увидел всю эту сцену.

— Я пойду поищу мистера Пула, — быстро сказала она. — Поговорю с ним, если он в театре.

Мартина пошла к двери, но Гая поймала ее за руку.

— Прошу вас! — простонала она. — Вы были так добры ко мне, вы… Но прошу вас, не говорите обо мне… Не передавайте наш разговор мистеру Пулу! Боюсь, что он не поймет, что…

И вдруг Гая застыла в дурацкой позе, сохраняя на лице гримасу отчаяния, как персонаж мультика, если остановить ленту…

Мартина обернулась и увидела в дверях Адама Пула и Джейко. Неожиданно на Мартину напал нервный смех:

— Да что же это такое! Уже в третий раз вы появляетесь, извините меня, как чертик из табакерки!

— Что за шуточки? В чем дело? — нахмурился Пул.

— Извините… Ничего страшного. Просто то и дело у меня с кем-нибудь возникают сложности, и тут появляетесь вы…

— Так-так, а что за сложности на сей раз? — Адам Пул пристально взглянул на покрывшуюся пятнами мисс Гейнсфорд. — Что стряслось, Гая?

— Ничего, ничего! Все в порядке, мистер Пул! — мелко закивала Гая, пряча в сумочку влажный от слёз платочек. — Просто мне надо побыть одной… Извините…

Гая бросила умоляющий взгляд на Мартину и бочком протиснулась в дверь. Пул пристально посмотрел ей вслед и снова обернулся к Мартине.

— Да, такое нужно снимать на пленку! — заметил Джейко, подмигивая Мартине. — Жаль, что мы не в Голливуде. Там такие сцены идут «на ура»!

— Пойди-ка выясни, какая муха ее укусила! — предложил ему Пул.

— Она же сказала, что хочет побыть одна! — ухмыльнулся Джейко.

— Наоборот. Она жаждет, чтобы ее выслушали. Пойди к ней, Джейко, Давай-давай, это у тебя всегда здорово получается…

Француз кинул на стол лоскутки материи, которые принес с собой.

— Вечно мне предоставляют почетное право разгребать чужое дерьмо, — проворчал он и нехотя вышел.

* * *

— Ну так что стряслось? — спросил Пул у Мартины.

Девушка посмотрела на гладкий стол, на недошитое платье…

— Вы бледны, как привидение. Садитесь. Рассказывайте…

Мартина обессилено присела.

— Я слушаю, — напомнил Пул.

Мартина собралась с духом.

— Наверное, это прозвучит дико, но я хочу отказаться от работы…

— Вы больше не хотите быть костюмершей?

— И актрисой тоже…

— И правда, звучит дико. Такой ерунды я даже слушать не хочу!

— Но поймите — я так больше не могу… Это слишком непорядочно с моей стороны.

— А-а, — протянул Пул, — мисс Гейнсфорд? Так надо понимать?

— Ну да, и вообще… Я боюсь, что с ней случится какое-нибудь несчастье, ей-богу. Просто страшно.

— Ага, так она решила, что вам дадут ее роль?

— Нет, нет, вовсе не так. Просто… Просто от одного моего вида она впадает в истерику — вот в чем беда.

— Из-за нашего сходства?

— Ну да!

— Тогда какого черта она на вас смотрит? Пусть закроет свои лупалки! Вот уж не думал, что она такая дура… — сквозь зубы процедил Адам Пул. — Поймите, что мне вас просто нельзя отпустить. Во-первых, вы нужны мисс Гамильтон, ну а во-вторых, я не собираюсь позволять какой-то второразрядной актриске диктовать мне условия!

— Мне ужасно жаль ее, — пробормотала Мартина. — Она чувствует, что за ее спиной происходит что-то скверное…

— А вы этого не чувствуете?

— Ну, что бы я там ни чувствовав… Ловко мне или неловко, я вам так благодарна, что… — она запнулась.

— А кто вам дал почувствовать себя неловко? Гая? Бен? Персифаль?

— Извините, я не так выразилась. Просто им всем мое появление, наверное, показалось очень странным. Оно и в самом деле выглядит подозрительно.

— А еще более подозрительным будет, если вы вдруг самоустранитесь! С чего это вы испугались какой-то девчонки?

— Вовсе я ее не испугалась. Но она и вправду на пределе…

Мартина замолкла. Как дико звучат ее слова сейчас, в разговоре с Адамом Пулом, который еще два дня назад был для нее человеком из легенды, принцем из далекого целлулоидного мира…

— Все это чушь! — объявил Адам. — Но я беспокоюсь о премьере. Нельзя, чтобы эта дура провалила спектакль. Все-таки пьеса хороша, будет очень, очень жаль… Вот о чем я думаю.

Он шагнул к Мартине и с удивлением вгляделся в ее лицо.

— И все-таки, — проговорил Пул, — вы продолжаете настаивать, что не собирались попытать судьбу? Если, например, Гая с треском провалится?

Мартина судорожно сцепила пальцы.

— Ну что вы меня мучаете, — простонала она. — Конечно, я надеялась, кто же отказывается от несбыточных грёз… Конечно, я прикидывала… Но сейчас дело в том, что…

Пул накрыл своей теплой ладонью холодные руки девушки…

— Так вот именно то же самое и я теперь думаю! — заметил он мягко. — Кажется, я начинаю убеждаться в некоторых ваших достоинствах, милая моя. Итак, вы сможете играть в спектакле? Отвечайте?

— Но это будет нечестно! — крикнула Мартина.

— А если мы потеряем зрителей на премьере, это будет честно? В конце концов, я вкладываю в это предприятие свои деньги! А вы тут развели панику! «Не буду я костюмершей, не буду я актрисой, пойду куда глаза глядят!» Нет уж, дорогая, извольте делать свое дело! У меня и без вас забот полон рот — взять, например, музыкальное оформление… — Пул встал за стулом Мартины и положил ладони ей на плечи. — Ну так как, ударим по рукам? Что скажете, принцесса?

— Господи, что еще остается, кроме как сказать вам «да», — пробормотала Мартина.

— Ну вот и хорошо, девочка… — Его рука неожиданно ласково взъерошила ей волосы…

— Кажется, вы цитировали из роли Петруччо? Или короля Генриха Пятого? Или из обеих?

— Гм, пара этаких крепких властных мужчин… Не знаю, Мартина, но если так, то вы оказываетесь в роли Кэйт, верно? Сварливая Кэйт, Хитрая Кэйт, быть может, даже Добрая Кэйт, но уж, во всяком случае, не Кэйт-Изменница, не правда ли? Так что завтра в одиннадцать — репетиция, помните, Кэйт?

— Помню, сэр, — покорно отвечала Мартина…

— А с нашей плаксивой девицей я поговорю сам, хорошо? — бросил он. — И до свидания, моя Кэйт…

* * *

Вторая костюмированная репетиция, насколько поняла Мартина, прошла довольно гладко, без всяких сцен и скандалов во время действия.

Весь первый акт Мартина провела в беготне по делам мисс Гамильтон и ее поминутно просили не путаться под ногами у других актеров, проносящихся по коридору. Во втором акте мисс Гамильтон переодевалась в маленькой импровизированной гримерной рядом со сценой, а Мартина, находясь там, уже могла слышать большую часть действия. Легкий запах пудры и грима, отдаленные, лишенные естественного тембра голоса со сцены, атмосфера томительного ожидания — все эти приметы театральной жизни значили для Мартины очень много, это была ее среда… «Вот здесь мое место, — счастливо подумала Мартина, — я создана для этого».

Успех роли девушки во втором акте зависел не столько от ее слов, которых было не так уж много, сколько от мимики, жестикуляции и слитности движения и речи. Слушая бесцветный голосок Гейнсфорд, Мартина честно старалась уговорить себя, что из зрительного зала игра Гаи может выглядеть лучше — ведь можно оценить пластику… Когда со сцены прибегала мисс Гамильтон, она говорила только о деле — то есть об одежде и ни о чем более. Теперь примадонна держалась подчеркнуто сухо. Мартине было ужасно любопытно, что именно Пул сказал ей после их последней беседы; возможно, мисс Гамильтон и без того недолюбливала племянницу своего мужа, а может — наоборот, жалела, что в такой щекотливой ситуации в качестве конкурентки появилась еще и Мартина…

От яркого света ламп воздух в гримерной был горячим, отчего еще острее чувствовались характерные театральные запахи. Пока мисс Гамильтон прыскала на себя из пульверизатора. Мартина спешно готовила ее платье. В этот момент, после завершения второго акта, в гримерную Элен Гамильтон вошел Пул.

— Ну что ж, Элли, — сказал он. — На этот раз ты все сделала очень мило, просто великолепно.

Мартина замерла с платьем в руках… Мисс Гамильтон потянулась, белея гладкими, красивыми руками, и промурлыкала:

— Ах, милый, неужели?

Мартине в этот момент ее хозяйка показалась просто невероятной, колдовской красавицей — мисс Гамильтон просто расцвела от похвалы… У Элен был тот тип красоты, который не требовал особого декора. Когда она протянула Адаму руку для поцелуя, в ее позе засквозила простота и нежность. Мартина в стеснении стояла рядышком, чувствуя себя заброшенной и никчёмной рядом с прекрасной мисс Гамильтон.

— Так репетиция и вправду удалась? — пропела мисс Гамильтон.

— По крайней мере ты была на высоте, Элли.

— А остальные?

— Ну, все постарались, скажем так, в меру своего таланта…

— А где Джон?

— Он сидит на самом верхнем балконе, откуда не слышно его ругани, и я взял с него страшную клятву, что он не появится в партере, пока мы не закончим.

— Дай Бог, чтобы он только сдержал эту клятву, — скептически заметила мисс Гамильтон.

Пул мельком повернулся к Мартине.

— Привет, Кэйт! — бросил он.

— Кэйт? Почему Кэйт? — насторожилась мисс Гамильтон.

— Вокруг нее заварилось столько свар, как будто она Кэйт, подруга Генриха Пятого! — усмехнулся Пул. — За работу, Кэйт! Что вы там застыли словно статуя?

— И впрямь, крошка, пора за дело, — заметила Элен и подставила Мартине плечи. Девушка набросила на мисс Гамильтон платье и нагнулась застегнуть его. Адам Пул решил порезвиться и сопровождал эту процедуру собственным «озвучиванием», то шепча про себя сдавленные проклятия как бы от имени Мартины, то вскрикивая тоненьким голоском и жалуясь, что застежка защемила кожу, — как бы от имени мисс Гамильтон. Все это было настолько потешно и притом так легко, с лету, исполнено, что Мартине стоило огромного труда не прыснуть от смеха. Трясущимися пальцами она еле-еле справилась с застежками, но тут уж захохотала сама Элен.

— Послушай, Адам, с каких это пор ты стал комедиантом при моей гримерной?

— Бог с тобой, я просто пытаюсь скрасить тебе неприятный момент вползания в платье, которое никак не желает сходиться в талии…

Мисс Гамильтон не успела оскорбиться, как в коридоре закричали:

— Последний акт, пожалуйста! Последний акт, актеры приглашаются на сцену!..

— Я готова, пошли, Адам, — только и сказала мисс Гамильтон, и они оба вышли.

Мартина осталась одна, собрала необходимые веши и направилась в маленькую гримерную у самой сцены. Здесь она снова могла слышать голоса актеров.

* * *

Последний выход Беннингтона заканчивался самоубийством его героя — уже после ухода того со сцены. Джейко обеспечивал шумовой эффект револьверного выстрела и теперь, стоя за кулисами, ревниво наблюдал за тем, чтобы грохот прозвучал именно в нужный момент и достаточно убедительно. Все прошло гладко, раздался громкий хлопок, и Мартина, сидевшая за тоненькой перегородкой, ощутила запах пороховой гари.

Где-то рядом явно стоял и сам Беннингтон. Мартина слышала его бормотание.

— О черт, это меня просто выводит из себя, прошипел Бен. — Дай сигарету. Джейко!

Последовала пауза. Чиркнула спичка, и Беннингтон добавил:

— Пойдем-ка ко мне в комнату, вмажем по рюмахе…

— Спасибо, старик, только давай не сейчас, — прошептал в ответ Джейко. — Занавес опускают через пять минут.

— Подумаешь… Наш Великий Актер и наш Знаменитый Драматург произнесут заключительное слово и без меня… Как у меня получилось на сей раз, Джейко?

— Неужели актеру можно сказать, как он играл, без употребления самых лестных фраз? Брось, Бен, что я могу тебе сказать? Ты всегда был умен и хорош на сцене, и сегодня — как всегда. Только мне показалось, что ты играешь не очень ровно…

Мартина услышала, как Бен хмыкнул:

— Ничего, мне еще завтра предстоит работенка! Поберегу силы для премьеры…

За перегородкой раздался чей-то глубокий вздох, очевидно Джейко, потому что Беннингтон произнес:

— Да ладно тебе кукситься! Все нормально. Малышка вполне справилась…

Джейко промолчал, и Беннингтон повторил:

— Ты не согласен?

— Ну почему же, почему же, — вяло запротестовал Джейко.

На сцене близилась развязка. Голоса Элен Гамильтон и Адама Пула звучали все напряженнее, все более страстно. За кулисами прошел мальчик-рассыльный, выкликая: «Будьте готовы дать занавес! Будьте готовы дать занавес!»

Мартина встала со стула. Стул отчаянно скрипнул. За перегородкой возникла краткая пауза.

— Мне плевать, если она меня слышит! — громко сказал Беннингтон. — Погоди, Джейко. Побудь здесь. Я же спросил тебя, что ты думаешь об игре Гаи. У нее все в порядке, не так ли?

— Да-да. Извини, мне надо идти.

— Нет уж, погоди. Если никто за нее не вступится, а этот болван Знаменитый Драматург снова станет цепляться к малышке, я сам возьмусь за дело и покажу ему, где раки зимуют!

— Ты только усугубишь всю склоку, причем перед самой премьерой. Лучше этого не делать.

— Я не могу стоять и смотреть, как ее обижают! Нет уж! А ты — я понимаю, кстати, что именно ты приютил эту загадочную особочку…

— Пока, Бен! Я пошел, извини.

— Погоди. У тебя времени навалом.

Мартина поняла, что Беннингтон загородил проход Джейко.

— Я говорю об этой чертовой костюмерше-актриске! — прошипел Бен. — О нашей Мисс Икс…

— Ты оригинален в выборе прозвищ, дорогой Бен.

— Называй ее как хочешь! Но кто же она? Кто? Как будто наш Адам снова стал маленьким и притом превратился в девочку!

— Спокойнее, Бен, спокойнее.

— Я сам спрошу Адама, мне начхать! Да и не только об этом! У меня к нему вообще масса вопросов! Ты думаешь, мне нравится мое идиотское положение?

— Тише, Бен, они гам подходят к самой развязке, дан послушать! Уже кончается.

— Нет, ты меня послушай! Как ты думаешь, какого черта я хлещу как сапожник? Не догадываешься? А что бы ты стал делать на моем месте? Пить яблочный сок и вышивать крестиком?

— Подумай немножко над этим — только молча, — ответил Джейко.

Прозвенел звонок.

— Все, занавес! — облегченно вздохнул Джейко.

Занавес опустился с громким свистящим шелестом. По коридору загрохотали шаги.

— Всем спасибо, — прокричал на сцене ассистент.

Адам Пул добавил:

— И все сегодня хорошо! Сейчас сюда спустится Джон. Я тебя подожду, Элли…

Мисс Гамильтон вошла в маленькую гримерную. Мартина быстро стянула с нее влажное платье и накинула шлафрок.

— Я приведу себя в порядок там, в моей комнате, — сказала мисс Гамильтон. — Ты заберешь с собой остальное барахло, хорошо, Мартина?

Девушка собрала вещи и вышла вслед за хозяйкой.

* * *

Адам Пул, в элегантном темном костюме, стоял на сцене спиной к занавесу. Пятеро других актеров, занятых в спектакле, расселись кто где в расслабленных позах, но на лицах у них застыло напряженное внимание. Джейко и ассистент Клем Смит, стоявшие в уголке, достали блокноты с ручками. Мартина держала зеркало перед мисс Гамильтон. Та промурлыкала:

— Адам, милый, ты не против, если я продолжу? Я слушаю тебя внимательно, но мне хотелось бы закончить с лицом… — и спокойно продолжила снимать грим.

В этот момент на сцену ворвался Джон Резерфорд. Как обычно, его появление предварялось страшным топотом, хлопаньем дверей и неразборчивыми проклятиями. Он был растрепан, взлохмачен, небрит, на плечах болталось пальто… В руке он держал смятую пачку листков.

— Сожгите меня в адской сере! — пророкотал он. — Искупайте меня в жидком огне, если я еще раз вытерплю вашу так называемую костюмированную репетицию! Господи боже, что я такого сделал, за что мне такие муки!..

— Погоди, Джон, жидкий огонь для тебя еще не успели подогреть! — с усмешкой прервал его Адам Пул. — Присядь покамест вместе с нами, поговорим спокойно… Где наш самый прочный стул со стальной арматурой для Джона?

— Альф! Стул для доктора! — заорал Клем Смит.

Мальчишка-рассыльный притащил, отдуваясь, солидное седалище, которое выдержало бы и средних размеров носорога. Джон Резерфорд грузно плюхнулся в кресло и достал свою табакерку.

— Ну, так что с вами происходит, ребятки? — спросил он грозно.

— Джон, я намереваюсь сам разобраться со своей труппой. Если что-нибудь в моих словах не будет в точности совпадать с твоим собственным мнением, прошу тебя не топать ногами, не бить цветочные горшки и вообще помолчать до тех пор, пока я не закончу, ладно? — холодно попросил Адам Пул.

— Давай к делу, пустомеля! — рявкнул Резерфорд, отфыркиваясь.

— Именно делом я и пытаюсь заняться.

— Неужели? Я не расслышал… Ну тогда валяй, жми на них, дружище!

Наконец все успокоились и Джейко передал Пулу листки с замечаниями. Пул стал быстро просматривать их.

— Ничего существенного, — бормотал он, — вплоть до… вплоть до… вплоть до момента, когда Перри выходит на сцену…

Пул говорил ровным, спокойным голосом, иногда кто-то из актеров с ним не соглашался, иногда вставлял фразу Клем, но в целом обсуждение репетиции шло довольно мирно. По поводу сцен, в которых был занят сам Пул, слово брал Джейко. И Мартина подумала с некоторым удивлением, что еще одна ипостась Джейко — помощник главного режиссера, и его авторитет практически равен авторитету Пула. А ведь Джейко всегда вел себя подчеркнуто скромно.

Держа зеркало перед мисс Гамильтон, Мартина видела лица всех актеров. Элен время от времени поворачивалась к Пулу, когда шла речь о ее игре. За мисс Гамильтон сидел Дорси, задумчиво попыхивая трубкой. Он бросал беспокойные взгляды на Гаю Гейнсфорд. В дальнем кресле нахохлился Перри Персифаль, который выглядел недовольным. Беннингтон расхаживал посреди сцены с полотенцем в руках. Проходя мимо мисс Гамильтон, он вдруг перегнулся через ее плечо, взял пальцем грим из ее ящичка и мазнул себе по щеке. Его супруга сделала неприязненную гримасу, словно к ней в тарелку залезли грязной рукой… Беннингтон оценил гримасу жены и неожиданно вытер свой измазанный гримом палец о ее уже чистую шею…

Мартина пыталась не глядеть на Гаю Гейнсфорд, но не в силах была удержаться. Мисс Гейнсфорд расположилась на софе и казалась вполне спокойной, однако глаза ее бегали, а пальцы безостановочно терзали складки платья…

Беннингтон посмотрел на Гаю, вытер грим со своей щеки и подсел рядом. Он взял руку Гаи в свою и нежно пожал ее. Потом Беннингтон с открытой враждебностью посмотрел на Мартину. Девушка отвела глаза. Боковым зрением она успела заметить, что Пул каким-то образом тоже заметил этот быстрый обмен взглядами и сразу же помрачнел. Да, подумала Мартина, дело становится для нее все хуже…

Она, видимо, инстинктивно сжалась от этой мысли, и мисс Гамильтон сразу же недовольно протянула руку к покачнувшемуся зеркалу.

Пул закончил разбор первого действия и повернулся наконец к Резерфорду, который сидел с выражением крайнего неудовольствия на лице.

— У тебя есть что прибавить, Джон? — спросил Пул.

— Ну, если не считать того, что весь этот разбор я считаю просто формальностью, а также моих уже высказанных ранее возражений, — тут он кинул нехороший взгляд на Перри Персифаля, — мне нечего сказать. Поберегу силы для дальнейших актов.

— Тогда переходим ко второму действию, — спокойно объявил Пул.

Мартина почувствовала, что, помимо Беннингтона, на нее уставился Резерфорд. От его тяжелого немигающего взгляда девушка ощутила нечто вроде гипнотического оцепенения, которое испытывают птицы под взглядом удава. Мрачный взор Резерфорда поверг ее в панику. Казалось, все актеры тоже почувствовали сгущение атмосферы… Неожиданно когда Пул проработал примерно половину второго акта — Резерфорд воскликнул:

— Эй! Постой! Одну минутку! — и полез за собственными заметками.

Он развернул мятый листок, выудил из кармана очки и, подняв ладонь, стал свистящим астматическим шепотом бурчать себе под нос что-то из своих записей. Все молчали. Напряжение росло. Но Резерфорд, презрительно скривившись, сложил свой листок и милостиво позволил продолжать.

Адам Пул прокашлялся и стал разбирать дальше. Дойдя до сцены, где участвовал он сам с Гаей Гейнсфорд, Пул не высказал никаких замечаний, указав лишь на небольшую неточность в выборе позиции актеров… Мисс Гамильтон закончила со своим гримом, припудрила лицо и дружелюбно улыбнулась Мартине. Та кивнула, отложила зеркало, закрыла коробку с макияжным набором и направилась к выходу.

И тут она услышала грохот падающего стула. Джон Резерфорд вскочил и заорал как сумасшедший:

— Э, куда?! Задержите эту девчонку! Куда она пошла?!

Мартина, чувствуя, что еще немного, и она пропала, шла к дверям. На нее обернулись любопытные лица, смотрели удивленные глаза, но главными для нее были глаза Пула…

— Ничего-ничего… Не обращайте внимания. Идите домой, мисс Тарн, — сказал Адам мягко.

— Нет! Что за черт! Ты не смеешь ее отпускать! — гремел Резерфорд.

— Еще как смею. Кэйт, идите скорее домой… Доброй вам ночи…

Как только Мартина вышла из зала, там сразу же загремел многоголосый спор.

Глава 5

Перед премьерой

Начиная с полудня и до половины седьмого в день премьеры никто из основных исполнителей в театре не появлялся. «Вулкан», предоставленный сам себе, полнился изнутри смутными предчувствиями. Театр ждал. В зрительном зале ряды кресел, с которых уже сдернули защитные чехлы, тупо смотрели в сторону сцены, словно солдаты на плацу в ожидании парада. Занавес прикрывал изощренные декорации Джейко. На сцене царил сумрак. Шеренги юпитеров, повернутых своими черными жерлами под причудливыми углами, обещали фантастическое освещение… Все тут ждало своего времени, своего звездного часа.

В здании веяло атмосферой таинственного, духом случайного. Того, что станет реальностью только вечером. Это чувствовал и мальчик-рассыльный, время от времени пробирающийся к дверям гримерных и подсовывающий под них пришедшие телеграммы. И девочка от цветочника, принесшая корзинку цветов… И настройщик рояля… И уж конечно, Мартина Тарн, которая как раз заканчивала гладить туалеты мисс Гамильтон.

А вот в кассах все кипело — стучали штампы, которые ставили на билеты, стрекотали пишущие машинки, безостановочно звонили телефоны. В черных пластиковых коробках, рядками расставленных вдоль стоек, уже торчали плотные кипы программок.

С двух часов дня простые смертные, не имеющие обыкновения бронировать, места в партере и ложах по телефону, стали выстраиваться в очереди перед кассами.

* * *

В два часа дня, после массажа, Элен Гамильтон прилегла подремать и расслабиться. Ей позвонил муж и с опасным вызовом в голосе сообщил, что он намерен обедать у себя в клубе, после чего приедет домой отдохнуть перед вечерним представлением.

Но мисс Гамильтон сегодня не имела права напрягаться и стала погружаться в дремоту, целенаправленно и умело расслабляя мускул за мускулом. Однако на сей раз ее безупречный самоконтроль не сработал. Элен боялась, что проспит приход мужа. Бог ты мой, в каком состоянии он приедет из клуба после обеда?.. Она пыталась рассчитать количество спиртного, которое он может влить в себя сейчас, перед самой премьерой, и никак не могла угадать… Одним словом, в три часа дня примадонна все еще не спала и была полна тревожных предчувствий.

Мисс Гамильтон не смогла отвлечь себя даже долгим перебиранием самых приятнейших романтических воспоминаний. Обычно это мыслительное упражнение вырабатывало у нее достаточно жизненной энергии, чтобы уснуть спокойно, хоть это и смешно звучит. Она всегда старалась соблюдать в своих сердечных делах тщательность и осторожность. Ей до сих пор удавалось удержать свои влюбленности на стадии простого увлечения — не более.

Мужчины появлялись, исчезали и не доставляли ей особых хлопот — вот и все дела. Но вот с Адамом… С Адамом все получилось немного иначе. Он был на несколько лет моложе Элен, и интрижка с ним в какой-то момент перестала быть просто интрижкой. В конце концов именно эта связь и привела к тому, что она перестала жить с Беном как жена с мужем… И Бен сразу стал врагом. До того он словно ничего не замечал, а тут как взбесился. Элен припомнила все последние репетиции, превратившиеся в сущую пытку, и ее передернуло. Весь этот сезон Бен со всеми ссорился и страшно ревновал. А тут еще доктор со своими безумствами. И еще эта дурочка Гая Гейнсфорд, напрочь лишенная умения играть на сцене, которую Бен сперва чуть ли не силком (нарочно, что ли?) впихнул в состав исполнителей и которую доктор теперь нагло пытался выпихнуть оттуда. И наконец, о боже, эта несчастная Мартина Тарн…

Ох, это было самое больное место. В другой ситуации, говорила себе мисс Гамильтон, она бы только приветствовала появление в театре свежего человека. Даже интересно — этакий женский антипод Адама. В принципе Элен симпатизировала Мартине, отчего же нет? Но ей в душу закрадывались разные сомнения… Со стороны Адама уж слишком наивно было поверить в глупые россказни этой девчонки, дескать, она старалась держаться подальше от «Вулкана» из гордости, чтобы не использовать свои родственные связи… Нет, уж слишком это простое объяснение, размышляла Элен, беспокойно ворочаясь в постели. А самое худшее — новенькая окончательно раздергала и без того неспокойные нервы у всей труппы… Зачем Адам пригласил Мартину втихомолку, вместо того чтобы чин чинарём представить ее своей родственницей и тем самым обозначить ее место? А теперь место странной девчонки оставалось неясным, и эта неясность тревожила Элен…

Мисс Гамильтон вспомнила И вчерашнюю репетицию, после которой Резерфорд потребовал, чтобы уже на этом этапе Мартина начала готовиться к исполнению роли. Причем как потребовал… Гая неискренне умоляла Адама освободить ее от роли. Бен орал, что, если Гая Гейнсфорд выйдет из состава, он выйдет вслед за ней, а Адам… Конечно, он поступил вполне правильно. Адам очень точно разыграл приступ бешенства и тем самым утихомирил их обоих. Потом, сразу успокоившись, коротко сообщил об обстоятельствах появления Мартины в театре и ледяным голосом добавил, что, как бы то ни было, никаких изменений в составе исполнителей не будет — и овцы целы и волки сыты, — и гордо удалился в сопровождении Джейко.

Но зато после ухода Адама скандал разгорелся с новой силой. Бен, уже не контролируя себя, стал кидаться на Перри Персифаля (насчет его дерьмовой техники исполнения), на Резерфорда (по поводу его дерьмовой пьесы), на свою племянницу (по поводу ее дерьмовой мягкосердечности и податливости) и, наконец, неожиданно, на Дорси (из-за того, что тот вступился за Гаю).

На это Перри Персифаль отреагировал неуместными нападками на доктора Резерфорда и его пьесу, которые удивили всех, включая и самого Перри. А племянница Бена, естественно, закатила добротную истерику по всем правилам женского искусства, которую, впрочем, самым грубым образом пресек Резерфорд…

В общем, вечеринки, как обычно накануне премьеры, не получилось. Дорси проявил свои доселе никому не известные рыцарские качества и вызвался проводить Гаю Гейнсфорд до дому. Персифаль выбежал просто в ярости, сопровождаемый язвительными замечаниями Резерфорда, отчасти позаимствованными у Шекспира… Бен с Резерфордом, оставшись один на один, ссорились до хрипоты, затем устали и вместе взяли такси — по домам…

Наутро Бен сказал Элен, что выбит из колеи.

Господи, подумала мисс Гамильтон в отчаянии, хоть бы он не пришел сегодня домой…

И в эту самую минуту по лестнице загрохотали неровные шаги Бена. Элен надеялась, что муж сразу пройдет к себе и рухнет на кровать, но шаги задержались в холле, и после странного звука, который мог быть и стуком в дверь, Бен ввалился к ней в спальню. Вместе с ним ввалился густой запах бренди. Боже мой, вот уже год каждый день происходит одно и то же…

Бен на нетвердых ногах подошел к самой кровати и присел на корточки. Элен стало страшновато.

— Привет. — Бен икнул.

— Да, Бен… Что случилось? Я отдыхаю.

— Я подумал, что тебе может быть интересно. Джон больше не станет цепляться к Гае.

— Это прекрасно.

— Я его утихомирил. Я понял, как на него надавить.

— Выходит, он все же не так плох — наш старик?..

— Он получил известия из-за рубежа. Отзывы, так сказать. Насчет его пьесы.

— А перевели правильно?

— Нормально! — Он улыбался злой, неприятной улыбкой. — А ты неплохо выглядишь, птичка.

— Я отдыхаю. Почему бы и тебе не отдохнуть?

Беи пробормотал что-то сквозь зубы…

— Что? Что ты говоришь? — Элен привстала на постели.

— Я сказал, жаль, что Адам не появился у тебя сегодня чуть пораньше. То-то была бы потеха. Я сегодня в ударе. Все получается.

Сердце у Элен подпрыгнуло.

— Бен, пожалуйста, не надо, — попросила она.

— Тут вот еще что… Неужели вы оба настолько обалдели?! Я же все вижу насквозь! Я человек интеллигентный, но просто зверею, когда мои мозги так недооценивают! Я насчет этой девочки. Неужели ты не помнишь наших гастролей в Новой Зеландии двадцать лет назад?

— Что за чушь! — воскликнула Элен, но горло у нее перехватило.

— Ах, извини! Ну, вы с Адамом проясните это сегодня ночью. А теперь моя очередь.

— Бен, ради Бога!

— Чего ты так перепугалась? Муж я тебе или не муж? Я ведь такой покладистый, смирный, согласен даже на дневную смену… Я ведь не требую льготного вечернего времени…

Бен залез на кровать.

Какое-то время Элен пыталась убедить себя, что все это просто приснилось ей в кошмарном сне. Но Бен лег к ней наяву. Натурально — лег и стал елозить на ней… Она не могла даже закричать. Что толку?

* * *

Телефон у постели Адама Пула зазвонил в половине пятого дня. Адам поздно лег после обеда и только-только заснул. Он не сразу понял, о чем ему кричат в трубку. Но сразу узнал голос.

— Что такое? — пробурчал он недовольно. — Элли, что случилось? Я тебя не слышу!

Элен Гамильтон взяла себя в руки и стала говорить более спокойно и разборчиво. Адам наконец понял…

* * *

К шести часам вечера актеры стали подтягиваться к театру. До того все они взбадривали себя кто как мог — кто просто чаем или кофе, кто сигарами, а кто аспирином или алкоголем… Это было время «ноль» для любого актера, последние часы перед премьерой — когда нет уже ни сил, ни любви к театру, ни мыслей в голове, а нервы натянуты как струны. Гримеры и костюмеры уже собрались, между ними сновал беспокойный Джейко. Доктор Резерфорд, затянутый в вечерний костюм с бабочкой (и то и другое, впрочем, было куплено еще в то время, когда юный и худенький Джонни только-только перестал посещать студенческую столовую), явился в контору театра и устроил там такое, что всех замутило. Так что Боб Грантли стал умолять его уйти от греха подальше…

В двадцать минут седьмого к театру со стороны Карпет-стрит подкатило такси с Гаей Гейнсфорд и Дорси. Дорси сидел величаво, чуть повернув голову в сторону своей прелестной спутницы.

— Ах, так мило с вашей стороны, что вы заехали за мной, мистер Дорси! — нервно заверещала Гая, искоса поглядывая на шофера.

Дорси, благородно отведя взгляд, легонько сжал ее руку:

— Я сам ужасно нервничаю перед премьерой.

— Неужели? Впрочем, мне всегда казалось, что настоящие артисты страшно переживают…

— Ах, молодость, молодость… — добро улыбнулся Дорси и ностальгически закатил глаза.

— А в этот раз для меня вообще все складывается ужасно! — вздохнула Гая.

— Бедная малышка…

Гая придвинулась к Дорси и положила голову на его плечо.

— Милый… — прошептала она. — Я его так боюсь…

Дорси, пугливо глянув в зеркальце над головой шофера, артистически изящно обвил ее плечи рукой.

— Я не позволю обидеть тебя! — заявил он с благородной дрожью в голосе. — Автор он или не автор, но если он посмеет бросить в тебя камень…

— Да нет, — поморщилась Гая. — Я не о Резерфорде. То есть доктор со своей стороны терзает меня, но на самом деле вовсе не из-за него я оказалась в таком плачевном положении.

— Да? А из-за кого же?

— Из-за дяди Бена! — простонала мисс Гейнсфорд. Дорси удивленно наклонил голову в ее сторону, и Гая добавила: — Джей, я просто ужасно боюсь дядю Бена…

* * *

Перри Персифаль обожал приезжать в театр, когда перед кассами уже стояли очереди за последними билетами, а в фойе клубилась публика. Можно было гордо протискиваться сквозь толпу, аккуратно приподнимая шляпу: «Извините, мадам… Пардон… Спасибо…» — а за спиной у тебя начинается легкий шепоток — узнали! Твое имя звучит то там то сям… Нет, такие упражнения были просто необходимы Персифалю для поддержания самооценки на должном уровне.

На сей раз привычный стимулятор не сработал. Перри слишком сильно был озабочен своей игрой и своим положением в театре.

Бен становится просто невыносимым, подумал Перри. Он сделал все, что только может сделать один из основных актеров, чтобы изгадить игру актера второго плана. Подлец! На всех репетициях Бен его подставлял, да еще как грубо, почти не скрываясь. Перебивал его реплики. Поворачивался к нему спиной. Эти мерзкие штучки напомнили Персифалю полные унижений мучительные годы ученичества, которые он всегда старался забыть как можно прочнее…

Лишь мельком взглянув на очередь к кассам, Перри проник в театр. Его окутал теплый ароматный воздух, полный грез… Он сразу почувствовал себя дома.

Пройдя по коридору между гримерными, Перри заметил, что дверь к мисс Гамильтон приоткрыта и оттуда выбивается полоска света. Он остановился, постучал и вошел в гримерную. Мартина гладила на столе полотенца, уютно гудела газовая плита.

— Так рано, а вы уже за работой! — отметил Перри.

Мартина сдержанно поздоровалась.

— А что, Элен еще нет?

— Нет пока.

Перри явно не спешил уходить. Он походил по гримерной, зачем-то потрогал фотографии на стене, изредка посматривая на Мартину.

— Слышал, вы приехали откуда-то из Южного полушария? — спросил он наконец. — В прошлом году я чуть было не поехал туда на гастроли, но мне не понравилась труппа, и я отклонил предложение. А Адам ездил в Австралию и Новую Зеландию. Правда, очень давно. Он уже и сам не припомнит, наверное. Лет двадцать тому назад. Вас еще и на свете не было, смею заметить…

— Да, — сказала Мартина. — Меня еще не было.

Казалось, Перри страшно удовлетворен ее ответом.

— Вот-вот, — улыбнулся он. — Так, значит, вам лет девятнадцать?

«Нет уж, — подумала Мартина, — я не стану расстраиваться из-за этих дурацких намеков».

Похоже, Перри Персифаль с трудом удерживался от продолжения интересовавшей его темы. Он потрогал вазу с цветами.

— Ага, — протянул Персифаль. — Готов дать руку на отсечение, что я таких роз не выбрал бы. Я всегда покупаю у Флориана — и подешевле.

Мартине вдруг стало жаль его. Перри выглядел таким неуверенным, немолодым и усталым… Но он никак не мог уйти. Чтобы завершить беседу, Мартина сказала:

— Ну, как бы то ни было, я пожелаю вам успеха.

— А, конечно, спасибо! — откликнулся Перри. — Мне сегодня так важна поддержка… К сожалению, на сцене мне ее никто не окажет…

Персифаль вздохнул и покинул гримерную. Выйдя в коридор, он сразу же толкнулся в гримерную Пула.

— Что, старик, хозяин еще не появился? — поприветствовал он Боба Крингла.

— Как всегда, будет в последний момент, мистер Персифаль.

Перри вошел и прислонился к стене. Страшно хотелось посудачить.

— Похоже, наша новая девчонка вовсю заправляет в соседней комнате, — начал он. — Впрочем, не исключено, что она скоро пойдет на повышение, а?

— Все может быть, — кивнул Боб.

— Такое потрясающее сходство! — подзуживал Перри.

— С хозяином? — весело уточнил Боб. — Да, сэр, это точно! И притом, заметьте, чистое совпадение!

— Совпадение? — повторил Перри. — Не совсем так, Боб. Насколько я понял, они дальние родственники. В первый раз об этом открыто было сказано вчера вечером. Думаю, мистер Пул объявил об этом с дальним прицелом… Скажи, Боб, ты когда-нибудь встречал в своей жизни костюмершу, которая стала бы актрисой?

— Да что же тут особенного, сэр? — удивился Боб.

— М-да… — недовольно протянул Перри. — Но послушай, Бобби… Ты был вместе с хозяином на гастролях в Новой Зеландии, лет двадцать тому назад?

Боб Крингл поджал губы.

— Да, сэр. Тогда я был еще мальчиком. Будьте любезны, отодвиньтесь, мне нужно подойти к этому столу… Спасибо.

— Ах, пардон! — воскликнул Перри. — Ну ладно, не буду тебе мешать, старина… Я пошел. Пока!

Он помахал Бобу рукой уже из коридора.

— Успеха вам, сэр! — Боб захлопнул дверь.

Перри направился в гримерную к Дорси, постучал и сразу вошел. Тот гримировался, сидя у зеркала.

Бобби не желает впутываться, — с порога объявил Перри.

— Добрый вечер, Перри! — поздоровался Дорси. — Ты о чем?

— Господи, как будто ты не знаешь! Насчет тех самых новозеландских гастролей…

— А девчонку ты видел?

— Только что! И подробно изучил…

— И как тебе она? Мила?

Перри усмехнулся и закурил.

— Как ты и говорил, Джей, она как две капли воды похожа на Хозяина… Прямо аномалия какая-то. В природе такого просто не бывает.

— Она может работать на сцене?

— О да! — воскликнул Перри. — Еще как. Очень даже.

Дорси издал неприличный звук губами и развернулся прочь от зеркала, с любопытством глядя на Персифаля.

— Сегодня утром ее уже видели доктор и Бен. Бена она особенно расстроила. Он прямо-таки места себе не находит! — Перри усмехнулся. — Я просто не мог сдержать злорадства, наблюдая, как он корчится! Эта девчонка успела крепко засесть у него в печенках, помимо виски и бренди, конечно…

— Кстати, насчет бренди. Хочется надеяться, что сегодня вечером он будет хотя бы хорошо держаться на ногах, а то вчера он меня чуть не завалил… — передернул плечами Дорси.

— Да, кстати, теперь я выяснил, что, пока происходила драчка между Беном и доктором, несчастная Гая пряталась на заднем дворе — боялась даже в театр войти… — засмеялся Перри.

— Вот как?! — встревожился Дорси. — А малышка… то есть Гая мне об этом не говорила!

— А что тут рассусоливать? В точности повторилась та свара, что случилась после вчерашней репетиции. Адам держался молодцом, а Бен, как всегда, был на взводе и валял дурака… Но Бен все еще борется, не сдается. О-хо-хо… То ли еще будет.

— Надеюсь, с ним все будет в порядке, — повторил Дорси.

Глаза актеров встретились, и вдруг обоих охватила тревога…

— Черт меня подери. — Дорси передернуло. — Терпеть не могу нервничать перед премьерой. Потом на сцене либо мимо стула сяду, либо текст забуду…

* * *

Костюмер Кларка Беннингтона, тощий меланхоличный человек, натянул на своего хозяина сценический костюм и бесстрастно уставился в стену.

— Ты мне не понадобишься до второго акта, — сказал Беннингтон. — Пойди-ка посмотри, может, ты будешь нужен Дорси?

Костюмер вышел. Беннингтон понимал, что этот меланхолик догадывался, зачем его отослали. Все-таки странно, почему это он до сих пор не может выпить при своем костюмере? Подумаешь! А ведь все-таки не может… В конце концов тяпнуть рюмку перед премьерой — святое дело. Просто Адам из всякой мухи делает слона. При одной мысли об Адаме Пуле Беннингтон перекосился. Выпить захотелось еще сильнее. Он вытащил фляжку с бренди из кармана плаща и налил себе полный стакан.

В конечном счете, самое главное — достойно встретить завтрашнее утро, сказал себе Кларк Беннингтон. Неожиданно он вспомнил случай десятилетней давности, когда он точно так же готовился к премьере. Он махнул рюмаху, или две, или три, неважно, потом вышел на сцену, лихорадочно перебирая в уме тонкости техники, думая о Станиславском, да еще и Элен много ему подсказала… Да, были времена… Тогда он был молод, черт возьми, молод. А теперь он уже матерый актер, и ему достаточно отработанной годами техники. А Элен больше не нужна, если говорить о работе на сцене…

Беннингтон, не отрывая губ от стакана, одним духом выпил бренди и закусил кусочком грима. Отвратительно!!! Бен принялся намазывать той же дрянью свое лицо и видел в зеркале напротив, как выпирают у него скулы, как провален рот и что от крыльев носа тянутся вниз грубые старческие складки… Для этой роли, конечно, сойдет, но вообще-то он привык думать о себе как о человеке красивом. В конце концов, Элен любила его столько лет, пока на пути не попался этот чертов Адам…

Беннингтона снова перекосило.

«Я затравленный человек, — подумал он в отчаянии. — Я не могу выносить даже мысли об Адаме Пуле. Как же я с ним могу работать? Да еще выпил — теперь все чувства обострятся донельзя». И потом, ведь днем у него с Элен произошло то, чего уже давно не случалось… Лицо Элен было холодное, бесстрастное, как у рыбы, она смотрела на него, словно не видя… Так вот всегда с ним бывает — желание чего-либо заканчивается кошмаром.

В сущности, вся неделя выдалась на редкость отвратной. Со всеми ссоры — с Резерфордом и с Адамом… Черт возьми, неужели он стал жертвой какой-то изощренной интриги? Только Гая! Она всегда к нему относилась с любовью. Да и актриса она неплохая — во всяком случае, вторые роли она уж как-нибудь отыграет.

Потом Бен припомнил дурацкую сцену с Гаей и Адамом, из-за которой разгорелся сыр-бор и все его обвиняли в самых разнообразных грехах… Вероятно, Гая решила, будто он толкает ее на эту роль насильно. Может быть, отчасти так и было, однако Бен чувствовал себя оскорбленным.

«Черт побери, как же я одинок, — подумал он. — Как одинок!» Это слово «одинок» словно било ему в уши, как многократное эхо из зала, перед которым он выступал…

Фу! Бен потер виски. Слишком он себя распустил. Надо собраться, решил он. Интересно, рассказала ли Элен Адаму про то, что произошло сегодня днем. Такого ведь давно не случалось. Черт возьми, Адам будет вне себя, если узнает. Вот смех! Смех, да и только! Как это Элен будет описывать свои постанывания в руках Бена перед взбешенным Адамом… А что тут взять — муж он и есть муж, имеет право. Вот так.

Бен заметил, что отражение его лица в зеркале слегка покраснело. Пардон, но где же грим?

Нет, не следует разводить нюни! Надо попросту еще выпить. Бен плеснул еще из фляжки и опять стал накладывать грим.

Теперь он вспомнил о том, что посреди этой компании заклятых друзей есть человек, который теперь целиком находится в его власти. И ощущение тайного могущества грело Бена ничуть не меньше, чем выпитое бренди. Он расправился и ожил. Воображение его заиграло. Браво, бренди! Бен уже предвкушал свой успех…

Но стакан снова был пуст.

Ну что ж, еще один — и пора идти. Бен налил еще, выдохнул и выпил.

— Вот теперь хорошо, — сказал он, глядя в зеркало.

* * *

Гая Гейнсфорд видела в зеркале, как Джейко заканчивает ее макияж. Умение гримировать актера входило в широкий набор талантов Джейко.

Он делал это изящно и артистично, с легким массажем лица. Но сейчас, перед премьерой, нервы Гаи были на пределе, расслабиться она не могла, и легонько барабанящие по ее скулам пальцы Джейко вызывали только раздражение.

— Вы скоро закончите? — спросила она.

— Терпение, только терпение! Мы же не на поезд опаздываем, в конце концов. Вы же помните, милочка, что у Адама под скулами нанесены легкие треугольные тени. Сейчас мы сделаем такие тени и на вашей мордашке…

— Ох, бедный Джейко, — прошептала Гая. — Наверное, это такая морока — учитывать все мелочи…

— Хватит болтать, птичка! Постарайтесь не шевелить ни губами, ни ушами, ни носом! Дайте мне закончить дело.

— Нет, мне просто кажется странным, что всего через две двери отсюда сидит готовый типаж, которого вовсе не надо гримировать под Адама… Вы не чувствуете бессмысленности скоси работы? Зачем нам мое лицо…

— Я обожаю гримировать молоденьких девушек. И горжусь своим умением, между прочим.

— Но ведь вы сами ее пригрели. Джейко! Признайтесь, вам хотелось бы, чтобы роль досталась ей?

Стоя за спиной Гаи, он положил ей руки на плечи.

— Заткнитесь, s'il vous plaît,271 — проговорил Джейко насмешливо. — А то у меня рука пойдет криво и я вас размалюю, как индейского божка. Успокойтесь.

— Но я хочу услышать правду!

— Ну так я скажу. Да, эта маленькая чокнутая девчонка неплохо бы выглядела в вашей роли именно потому, что она чокнутая — на театре. Она свалилась как снег на голову, и, конечно, все просто ахнули — и я в том числе. Но эта девчонка вполне довольна своим местом, так что… Так что играть будете вы. А раз играете вы, то я вам желаю успеха и верю в нас. Попятно?

— Вы очень добры, Джейко, — просипела Гая.

— Ой, какой жалкий голосочек! Бросьте переживать, а лучше прочувствуйте еще раз роль, которую вам предстоит играть. Давайте думайте и поменьше дергайтесь.

— Не могу. Не могу я, — почти не разжимая губ, прошептала Гая. — Джейко, послушайте… У меня страшное предчувствие… Помните тот бал актеров? Лет пять назад?

— Что еще за глупости?

— Это не глупости, Джейко. Об этом говорили между собой рабочие сцены, а я их услышала… Ну, помните тот случай, когда в ночь бала человек был убит в гримерной у газовой плиты? Все в театре об этом знают.

— Я вам сейчас кляп вставлю в рот! — возмутился Джейко. — Что за идиотизм! Я запрещаю вам говорить чушь! Соберитесь!

— Ах, дело ведь не только в этом… Нет, я просто не могу вынести…

Руки Джейко крепко прижали плечи Гаи к спинке кресла.

— Я категорически запрещаю нам плакать! — рявкнул он. — Если вы посмеете заплакать, я сам насильно вытру весь грим с вашего лица, и выходите потом со своей некрашеной рожей на сцену!

Джейко вытер руки, бесцеремонно наклонил голову девушки вперед и принялся массировать шею.

— На свете есть много вещей, о которых следует помнить, — заметил француз, — и еще больше вещей, которые лучше поскорее забыть. Не думайте больше об этой глупышке и не воображайте, будто она вам конкурентка. Сосредоточьтесь на роли. Мы все в вас верим: и я, и Адам, и ваш дядя Беннингтон…

— Уж про дядю лучше не говорить, Джейко! Ах, если бы он меня оставил на моем прежнем месте, тогда, дне недели назад. Я бы сейчас так не мучилась… Я его видеть не хочу! Из-за него обо мне теперь никто не думает как об актрисе, а все шепчут только: «Эта бездарная племянница Бена…» Как вы думаете, легко мне слышать о себе такое? Эта роль не для меня. Я ненавижу ее. От пьесы меня просто тошнит…

— Подставить тазик? — ехидно осведомился Джейко.

— Ох, Джейко, вам бы всё шутки шутить, а я вот не знаю, что делать…

— Как что делать — играть свою роль! — Джейко встретил в зеркале взгляд Гаи и подмигнул. — Не надо так дрожать! Можно подумать, вы готовитесь изображать тонущую мышь в детском спектакле! Где ваш коронный глупый взгляд? Сделайте его, пожалуйста, и не думайте ни о чем!

Состроив грозную гримасу, Джейко зарычал хриплым басом шекспировского персонажа:

— О силы зла, придите и взгляните на это черное лицо, что пудрой белою покрыто!

Он думал развеселить Гаю, но с огорчением почувствовал, что она как будто окаменела под его руками… «Сейчас ударится в плач», — с отвращением подумал француз.

— Джейко, — простонала мисс Гейнсфорд, — зачем вы цитируете из «Макбета»?

— Да нет, я выдумал эту фразу! Какая вам разница?

— Из «Макбета»! Я узнала эти слова — они так зловещи! — и Гая по-лягушачьи скривила рот в сдавленных рыданиях…

— Боже милостивый, дай мне терпения докрасить эту мокрую курочку! — вздохнул Джейко. Но тут Гая выпростала руки из-под покрывала, стукнула кулачками по ручкам кресла, и с полочки над зеркалом свалилась открытая баночка белил. Белила выплеснулись, и прямо на месте лица мисс Гейнсфорд в зеркале появилась большая белая клякса.

— Ну вот! Разве вам не правится ваше отражение! — воскликнула Гая фразу из роли и заревела в полный голос…

Через пять минут Джейко вышел из ее комнаты, оставив рыдающую Гаю Гейнсфорд на попечение Дорси, который прибежал в полуодетом виде, услыхав громкие причитания… Джейко, не глядя ни на кого, прошел мимо вереницы распахнутых дверей гримерных. Удивленный Беннингтон крикнул ему вслед:

— Что случилось, Джейко? Кто это так верещит?

— Сам подумай! Будь пока у себя! — бросил француз не оборачиваясь и сунулся в комнату к Пулу.

Адам Пул развернулся в кресле. Боб Крингл застыл над ним с полотенцем в руках.

— Ну? Что такое? — спросил Пул. — Это Гая так завыла в твоих жестоких руках?

— Смейся, смейся! Она выпала в осадок. С ней никто не может сладить — ни я, ни Дорси, ни родная мать… Она отказывается выходить на сцену.

— Где Джон? Это он ее довел?

— Не знаю. Не думаю. Он зашел в театр час назад и сразу же слинял. Обещал быть без пяти семь.

— Может, Бен попробует ее урезонить?

— Какое там! Бена она вообще не желает видеть! Я поражаюсь тому, какие огромные запасы жидкости в такой, в сущности, худощавой девице — она льет слезы не переставая уже четверть часа, и не похоже, что скоро прекратит. Бен тут не поможет.

— Хорошо бы он услышал это от нее сам. — Пул глянул на Джейко, встал и вышел в коридор. Теперь рыдания Гаи перемежались диким истерическим хохотом. Из своей гримерной Элен Гамильтон спросила:

— Как думаешь, Адам, мне пойти к ней?

— Лучше не надо! — мрачно ответил Пул.

Некоторое время Пул провел в гримерной Гаи Гейнсфорд, откуда вперемешку с рыданиями иногда доносился сдавленный голосок Гаи, как автомат, повторявший:

— Нет, нет, нет… Не пойду, не пойду, не пойду…

Выйдя от Гаи, Адам Пул направился к Элен Гамильтон. Та была уже одета и загримирована. Мартина с посеревшим лицом стояла рядом с примадонной.

— Извини, дорогая, — сказал Адам Пул Элен, — но боюсь, тебе сегодня придется как-нибудь обойтись без костюмерши.

Прошел мальчик-рассыльный, повторяя:

— Осталось полчаса, господа актеры. Будьте готовы. Осталось полчаса, господа актеры…

Пул и Мартина посмотрели друг другу в глаза.

— Ничего, вы справитесь, — проворчал Адам.

Глава 6

Представление

В десять минут восьмого Мартина стояла за кулисами у выхода на сцену. Она была одета в костюм, принадлежавший раньше Гае Гейнсфорд, и Джейко наскоро прошелся по ее лицу макияжной кисточкой. Дорси, Персифаль, Элен, Адам, Клем Смит, даже костюмеры и рабочие сцены пожелали ей успеха.

Напутствия звучали так искренне и тепло, что Мартина воспрянула духом и почти не боялась своего первого выхода.

Только вот в горле у нее так безумно першило, словно ее недавно вырвало. И еще — что-то случилось со слухом. Звуки и голоса снаружи долетали до Мартина как сквозь туман, зато гулкое биение своего сердца и шуршание складок жесткого накрахмаленного платья так и отдавались в ушах.

Перед самыми глазами Мартины, на двери, на той самой двери, в которую ей предстояло сейчас пройти, висела табличка «Акт 1. Картина 2-я». Чуть дальше Мартина видела кусочек сцены и суфлерскую будку, где сидел, склонясь над текстом, ассистент режиссера. Отсвет огней рампы легко овевал лицо, словно теплый ветерок. Мартина была совершенно одна за кулисами. И душа ее затаилась в ожидании, в смутном предчувствии.

Ей надо было достойно пройти это испытание, крепко и точно войти в роль. И теперь Мартина уже почти ощущала себя той девушкой, которую должна сыграть. И все-таки ее не отпускал страх. Что, если она провалится?

В конце коридора показался Джейко, и Мартине страстно захотелось еще раз поговорить с ним, чтобы француз хоть немного утешил ее. Но Джейко, словно уловив мысли девушки, остановился поодаль, не глядя в ее сторону.

«Мне надо прислушиваться к действию, — сказала себе Мартина. — Я плохо слушаю. Неизвестно, на каком они сейчас месте. И потом, боже мой! Я ведь даже не знаю, в какую сторону открывается эта дверь! Как же я выйду на сцену? Буду дергать ее туда-сюда?» У нее заныло под ложечкой.

Мартина почувствовала, что за спиной кто-то стоит. Это был Пул.

— Надеюсь, вы в порядке? — улыбнулся он. — Дверь открывается на сцену. Валяйте, толкайте ее смелее. Ваш выход.

Мартина даже не слышала грома аплодисментов, которыми в лондонских театрах всегда приветствуют артиста, вышедшего на замену в последний момент, без объявления в программке. Она была на сцене и уже жила искусственной жизнью пьесы.

* * *

Доктор Резерфорд угрюмо сидел в своей ложе, навалившись на перила и подложив руки в перчатках под подбородок. Он был грузен и зловещ, как бык перед атакой на матадора. Один из театральных критиков, склонясь к уху приятеля, заметил вполголоса, что Резерфорд напоминает ему Минотавра, которому принесли в жертву невкусных людей…

Большую часть первого акта Резерфорд провел в полном одиночестве, перед этим заявив в конторе, что у него нет ни малейшего желания обсуждать по ходу дела, как испоганили его гениальную пьесу в этом вшивом театре. Однако к концу первого акта к нему в ложу поднялся Боб Грантли и тихонько стал рядом. Грантли посматривал время от времени в партер, отмечая реакцию зала, затем переводил пытливый взгляд на Резерфорда. Доктор сидел совершенно неподвижно, как каменное изваяние, и это было плохим признаком. Резерфорд явно недоволен. Даже заговаривать с ним не хочется — нарвешься на гнусные оскорбления…

На сцене находились Кларк Беннингтон, Перри Персифаль и Дорси. Они разыгрывали долгую бурную мизансцену, предваряющую выход Элен.

Роберт Грантли, стоявший за Резерфордом, думал, как, в сущности, сильно проявляется на сцене истинное актерское «я» — все они: и Беннингтон, и Персифаль, и старый Дорси — все они вносили в свою игру частички себя, и как ни крутись, какие ни придумывай «режиссерские» находки, истинная личность актера не поддается гриму… Тут Грантли оборвал свои философские размышления, потому что на сцене произошло следующее.

Пока Перри Персифаль произносил свою реплику, повернувшись к залу, Беннингтон за его спиной грубо спародировал его жест и заметно кивнул Дорси — дескать, давай, смейся… Зал громыхнул хохотком, Перри удивленно обернулся и встретил гримасу полнейшей невинности на лице Бена. В зале снова засмеялись. Это была явная клоунада.

Грантли посмотрел на драматурга.

— Что-то новенькое, а? — прошептал он. — Что это они вытворяют?

Но Резерфорд не удостоил его ответом, только плотнее сжал свои массивные руки в перчатках, лежащие на барьере ложи.

Выход Элен Гамильтон зал встретил бурными аплодисментами, которые с каждым сказанным ею словом возобновлялись. Зрители явно получали удовольствие от одного лишь присутствия мисс Гамильтон на сцене.

Ну все, теперь почти все, подумал Боб Грантли. Остаются только сам Адам и девчонка.

Он тихонько подвинул себе стул и присел позади Резерфорда. Грантли хотелось поделиться ощущениями. Пригнув лицо к глыбообразному плечу Джона Резерфорда, он пробормотал:

— Все идет здорово, правда, Джон? Теперь, кажется, будет выход этой девчонки?

На сей раз Резерфорд ответил, но почти не разжимая губ и не поворачивая своей бычьей головы. Он пробулькал утробным голосом:

— Сейчас самое дерьмо-то и попрет, будь я проклят!

— Пардон, док! — отшатнулся от него Грантли и дальше уже не высовывался со своими замечаниями. Он стал обдумывать следующую задачу, а именно — каким образом убедить Резерфорда зайти в антракте в контору, выпить с двумя важными спонсорами, от которых не в последнюю очередь зависело материальное благосостояние театра.

Грантли все еще размышлял на эту тему, когда боковая дверь распахнулась и на сцену вышла молоденькая коротко стриженная шатенка.

В зале захлопали. Грантли тоже отдал дань традиции. Резерфорд сидел недвижно, будто сундук.

Кульминация прошла как по маслу, Адам произнес свои слова, Мартина — свои, слаженно, элегантно, и через пять минут занавес опустился, обозначив конец первого акта. Шквал аплодисментов обрушился, словно шум тропического ливня… На сцене уже погасли огни, а восторг зрителей все не стихал.

— Как сыграно, а? — снова попытался завязать беседу Боб Грантли. — Какая молодчина девчонка! Да и Адам был великолепен, как всегда!

Слегка разойдясь, Грантли даже отважился хлопнуть доктора по плечу.

Но Резерфорд оставался сидеть в позе каменного идола. Грантли понял, что с доктором что-то неладно… И все-таки, уже взявшись за ручку двери, он обернулся к Резерфорду.

— Послушайте, Джон, — начал он, пытаясь придать голосу ласковую небрежность. — Тут к нам в контору зайдет выпить по бокалу пара важных птиц, которые…

Резерфорд наконец развернулся и посмотрел на Грантли нехорошим немигающим взглядом.

— Нет, Боб, спасибо, — проронил Резерфорд так тяжко, словно только что сжег свою любимую рукопись.

— Джон, это тот самый случай, когда важен просто сам факт того, что вы выпьете глоток виски в компании с ними. Поверьте, Джон, от вас ничего не…

— Заткнись! — оборвал его Резерфорд. — Я пойду за кулисы! Мне малоинтересна выпивка с малозначащими в искусстве личностями — будь они хоть Рокфеллерами, хоть Ротшильдами. Все равно, Боб, спасибо за приглашение. Если мне захочется, я выпью с актерами.

И Резерфорд, поднявшись, двинулся к двери.

— А все-таки вам понравилось, — вставил Грантли.

— Мне? Понравилось? Что мне тут могло понравиться, скажи на милость?

— Но уж девчонка-то пришлась вам по душе?

— Девчонка хороша. Тут я не спорю. Я собираюсь сказать ей это лично. Пока, Боб, не отвлекай меня.

Джон Резерфорд вышел из ложи, и Грантли услышал, как грузные, уверенные шаги быстро загрохотали по темной лестнице вниз.

* * *

Пробравшись в служебные помещения, Резерфорд попал в причудливый, калейдоскопичный мир декораций, созданный Джейко. Рабочие подносили на сцену и расставляли разную мебель. Резерфорд не без труда миновал хитрые приспособления и картонные панели и добрался наконец до внутреннего коридора, где уже кипела обычная суета театрального антракта. Взад-вперед носились костюмеры, гримеры, ассистенты, и несколько раз Резерфорда аккуратно прижимали к стеночке со словами «Пардон, сэр, нельзя же занимать собой весь коридор…».

Резерфорд заметался, не видя в полутьме, куда идет. В это время мимо него прошел мальчик-рассыльный, повторяя: «Второй акт, господа актеры. Будьте готовы. Второй акт…»

— Свет! — крикнул запаренный Клем Смит, выныривая из люка в полу.

Цепочка за цепочкой стали загораться огни сцены. Опущенный занавес придавал декорациям еще более странный вид, чем задумал их Джейко — все, казалось, происходит по ту сторону реальности… Впрочем, рабочие не обращали на эту экзотическую красоту ни малейшего внимания и, отряхивая брюки, равнодушно разбредались по местам.

— Прошу всех освободить сцену! — важно объявил Клем Смит, деловито глядя на часы. Парень, поднимающий занавес, стал взбираться в свою железную клеть в углу, за кулисами.

— Осталось шесть минут! — раздался голос ассистента режиссера.

Клем собрал листки с текстом и направился через люк в суфлерскую будку:

— Все готово! Актеры, прошу на сцену!

Дорси и Персифаль заняли свои позиции.

Элен Гамильтон подошла к сцене вплотную и остановилась, свободно положив руки на бедра. Из полутьмы бесшумно выплыла неясная фигурка и робко приблизилась к Элен.

— Мисс Гамильтон! — негромко позвала Мартина. — Я сейчас не буду на сцене, так что помогу вам при быстром переодевании, не беспокойтесь…

Элен обернулась к девушке. Мгновение она молчала, словно пытаясь разглядеть Мартину, и вдруг широкая ласковая улыбка вспыхнула на лице примадонны. Она легонько обняла Мартину и прошептала:

— Деточка! Глупышка ты моя!.. — Она поколебалась, а потом добавила: — Я нашла себе нового костюмера…

— Как? Нового костюмера?

— Джейко. Он самый лучший костюмер из всех, какие только были у меня…

Подошел Адам Пул. Элен взяла его под локоть и промурлыкала:

— Ну, что скажешь? Наша Мартина, по-моему, просто великолепна в своей роли!

— Так держать, Кэйт! — усмехнулся Пул. — Пока все — тьфу-тьфу, не сглазить…

В его взгляде, направленном на Элен, было и дружеское участие, и страсть, и, как показалось Мартине, благодарность…

Появился заплутавший Резерфорд.

— Ага! — хрипло воскликнул он. — Вот вы где, красавица! Я вас тут ищу, ищу, никак не пробьюсь сквозь эти идиотские декорации — по-моему, у Джейко талант сооружать баррикады… Пока что вы играли недурственно, милочка, то есть могло быть много хуже, если учесть, что раньше вы почти не выходили к рампе. Но когда начнете свою следующую сцену, запомните совет старого Джона и ни в коем случае не…

— Нет уж, Джон, прекрати! — в один голос воскликнули Элен Гамильтон и Адам Пул. — Не трогай ее сейчас!

Резерфорд вытаращился на них, и Пул легонько подтолкнул Мартину прочь. Она пошла к себе по коридору, а Резерфорд, уже совсем другим голосом, рявкнул:

— А где этот шутник? Этот клоун погорелого цирка? Вы видели, что он вытворяет на сцене? Да еще на премьере! Нет, если я до него доберусь, от него останется не слишком много, чтобы положить в гроб!..

— Заканчивайте! — нервно проговорил Клем Смит. — Сейчас поднимется занавес!

— Слышал, Джон? — Пул похлопал Резерфорда по плечу. — Иди к себе в ложу, после поговорим.

Занавес, шелестя, пополз вверх. Начался второй акт.

* * *

Все произошедшее вслед за тем почти не оставило следа в памяти Мартины — в таком она была душевном напряжении, такой невероятный экстаз пережила. Впоследствии она вообще не была уверена, что выходила на сцену во втором и третьем актах. Мартина, вероятно, двигалась, как загипнотизированная, как лунатик, не воспринимая ничего, кроме пьесы, — пьесы, которая стала словно частью ее существа.

Это наваждение продолжалось вплоть до того самого момента, как Мартина отыграла и вышла со сцены. После ее ухода действие еще продолжалось, Мартина на ватных ногах прошла к началу коридорчика и встала у самой стены. Чуть поодаль толпились ассистенты, гримеры и костюмеры. Джейко, скрестив на груди руки, застыл неподалеку от суфлерской будки. Мартина медленно приходила в себя…

Появились отыгравшие Перри Персифаль и Дорси и заговорили с ней.

— Милая, вы были просто прелестны! — восхитился Перри. — Просто после первого акта я был так зол, что не мог сразу вас поздравить.

Мартина глянула на него — Перри действительно весь дрожал от обиды и, наверное, от ярости. Она как сквозь туман вспомнила оскорбительный жест Беннингтона и грубый смех зала в первом акте.

— Но ничего, — добавил Перри. — Но крайней мере, это все проясняет. И я стану действовать. Действовать!

Он повернулся и устремился прочь по коридору.

Мартина чувствовала, что ей самое время пойти и смыть грим. Хотя краски было немного — можно бы обойтись и парой салфеток. Беда в том, что своей гримерной у Мартины не было и она пользовалась комнатой Гаи Гейнсфорд. Это было ужасно неловко. Пока она раздумывала, к ней подошел Дорси.

— Отличная работа, малышка, — величественно произнес седовласый актер, положив ей руку на плечо. — Очень, очень убедительно!

Мартина поблагодарила его и, поддавшись неожиданному порыву, робко спросила:

— Мистер Дорси, скажите, а Гая еще здесь? Наверное, мне надо что-нибудь сказать ей, как вы думаете? Я просто не знаю, как это положено делать, и не представляю, что она может чувствовать… Как мне подойти к ней?

Дорси изучающе посмотрел на Мартину.

— Гая сейчас в «оранжерее», — протянул он. — Наверное, поговорить с ней стоит, но только попозже. Не сейчас. А вообще, очень мило, что вы о ней беспокоитесь…

— Я только хотела с вами посоветоваться — я ведь не знаю обычаев…

— Всегда и обо всем спрашивайте у меня! — поклонился Дорси и прошествовал вслед за Персифалем.

Джейко прошел мимо вместе с пиротехником, увидел Мартину, и все лицо его расплылось в широкой расслабленной улыбке. Он взял ее лапки в свои ручищи и очень нежно поцеловал их. Мартина зарделась.

— Твое личико светится ярче новенького пятака! — шутливо воскликнул он. — Иди-ка к себе в комнату, пока тебя не расстроил кто-нибудь. Сохрани свое хорошее настроение хоть на полчаса… Сейчас тут будет буча… Иди, я зайду через пару минут.

Джейко приложился глазом к секретной дырочке в занавесе, откуда он всегда наблюдал за действием, и поднял руку, давая пиротехнику сигнал приготовиться. Рабочий поднял заряженный пугач.

Мартина прошла по коридору к себе, и вдруг ей навстречу вышел Беннингтон.

— Постойте-ка, мисс Тарн! — Он поймал ее за рукав.

Мартина с испугом глянула на него. Грим усугублял и без того злобное выражение лица Кларка Беннингтона. Губы его были лилово-красными, складки крыльев носа подчеркнуты темным карандашом. Везде: на лбу, на щеках, на верхней губе — выступили мелкие бисеринки пота.

— Я только хотел сказать вам… — начал Бен, но тут грохнул пугач и Мартина непроизвольно ойкнула. Беннингтон криво усмехнулся и продолжил: — Когда я вас увидел на сцене, я понял, что вы на своем месте. Нечего вас винить. Вам выпал шанс, и вы его ухватили… Гая и Адам в один голос уверяли меня, что вы готовы были вообще уйти из театра, только вас не отпустили… Не знаю, возможно, это было чертовски честно с вашей стороны. Но мне, в сущности, все равно…

Беннингтон говорил довольно бессвязно, Мартина не могла понять, куда он клонит.

— Короче, я хотел вас предупредить, чтобы вы не гадали, из-за чего я… — он снова сбился, дыша ей в лицо перегаром. — То есть не подумайте, что я…

Бен приложил к своему пылающему лицу ладонь. Джейко подошел к Мартине сзади, крепко взял ее за локоть и потащил.

— Скорее к себе, — процедил француз. — А тебе, Бен, надо бы припудриться, что ли… Пардон-пардон.

Беннингтон развернулся и исчез в своей комнате. Джейко буквально насильно втолкнул Мартину в гримерную, а сам прошел к Беннингтону. Мартина услышала, как Джейко сказал:

— Послушай, Бен! Хоть немножко следи за собой! У тебя физиономия мокрая, как губка…

Потом Джейко зашел к Мартине. Стоя за спиной девушки и глядя в зеркало, он несколько раз провел кисточкой по ее лицу, доводя, как он выразился, образ до полного совершенства. В коридоре послышались голоса Перри Персифаля и Дорси. Ну да, вспомнила Мартина, ведь сейчас всем предстоит выходить на поклоны — и ей!

По коридору прошел мальчик, выкрикивая: «Господа актеры, на выход! Финальный занавес! Господа актеры, на выход…»

— Пошли? — кивнул Джейко Мартине.

За кулисами уже собралась вся компания: актеры, рабочие сцены, ассистенты… Заканчивалась финальная сцена с участием Адама Пула и Элен Гамильтон. В этой развязке и таилась суть замысла Джона Резерфорда, так что сыграть надо было очень точно.

Герой Пула оказывался перед решающим выбором. И вопрос в том, какой путь он предпочтет? Останется ли он жить тут с этой женщиной, жить по тем законам, которые сам же так страстно отвергал? Или вернется на свой остров и станет жить как прежде, не покушаясь на соблазны мира?

И в то же время это была и любовная сцена, где необходимо было показать истинную страсть, влечение и муку.

Смысл финальной сцены можно было понять и шире. Многое зависело от восприятия аудитории, ее способности уловить подтекст.

В последнюю минуту осветитель стал быстро нажимать кнопки на своем пульте, причудливое освещение, мерцающее, разноцветное, выхватило вдруг из декораций их скелет, их грубый остов, так что заключительная фраза Пула прозвучала на фоне сурово обнажившейся «правды окружающей его обстановки»…

Прошло несколько секунд гробового молчания и зал взорвался аплодисментами. Воодушевленный Клем Смит заорал:

— Все на сцену!

В тамбур перед сценой втиснулся доктор Резерфорд, появившийся последним. Пул, готовясь вывести труппу за собой, огляделся и вдруг недоуменно спросил:

— А где Бен?

И мгновенно снова заварилась обычная для театра суматоха. Мартина видела, как Клем Смит чуть ли не за шиворот трепал мальчишку-рассыльного, а тот вырвавшись, быстро юркнул в проход, вопя что есть мочи:

— Мистер Беннингтон! Мистер Беннингтон! Выходите, пожалуйста! Вас требует публика! Мистер Беннингтон!

— А, дьявол! — выругался Пул. — Мы не можем ждать, Клем! Поднимай ко всем чертям!

Занавес взлетел, и Мартина оказалась перед колышущимся морем лиц и аплодирующих ладоней… Она держалась за руки Дорси и Персифаля, поклонилась вместе со всеми, а потом попятилась назад со всей цепочкой. Занавес опустился.

— Ну, что там? Нашли Бена?! — крикнул Адам Пул в просцениум.

Из темных внутренностей театра доносился стук — это рассыльный колотил в дверь гримерной Бена.

— Он что же, хочет, чтобы публика его упрашивала выйти на сцену, как мировую звезду? — ехидно спросил Персифаль.

— Тогда он ошибся! — заметил Дорси. — Пока он соблаговолит выползти, все лавры получим мы.

— Ну, я плакать не стану. Пусть он хоть и вовсе не выйдет на поклоны, пропади он пропадом.

— Ладно, Клем, давай еще разок, — махнул рукой Пул.

Занавес поднимался и опускался еще дважды, и Мартина выходила снова к радостным, просветленным лицам в зале и слышала крики «браво!», которые, словно теплый майский ветерок, приятно ласкали уши.

А сзади, из-за кулис, Клем Смит повторял как автомат:

— Бен не отзывается. Этот козел, наверное, напился до потери сознания… Дверь заперта…

Пул подошел к Мартине, взял ее за руку и повел на сцену. Девушка слабо упиралась, но Пул подбодрил ее:

— Пойдемте, пойдемте… Публике вы нравитесь…

Они вышли и поклонились. Наклонив голову, Мартина вдруг услышала всплески смеха в общем гуле аплодисментов. Испуганно обернувшись к Пулу, она увидела, что тот шутливо кланяется ей в пояс… Мартина улыбнулась и сделала ответный книксен.

Затем поклоны происходили уже с участием Джона Резерфорда. Грузный Резерфорд выходил на сцену, подтягивал брюки на коленках, поправлял галстук, приминал стоящую коробом крахмальную сорочку на необъятном пузе и слегка наклонялся. Потом с важностью выпрямлялся, строго осматривал зал и медленно, как жук-скарабей, пятился со сцены. За кулисами Клем Смит звякал связкой ключей от гримерных.

Наконец Резерфорд поднял ладонь и пошел вперед, к рампе, в одиночестве. Он собирался произнести свое слово, слово автора.

— Гхе! — начал Резерфорд. — Гхе-гхе! Спасибо за внимание, господа, во-первых. Очень вам обязан, леди и джентльмены, а также господа актеры. Актеры тоже очень обязаны, но главным образом вам, а не мне… — В зале засмеялись, актеры расцвели. — Я не могу судить, удалось ли вам извлечь смысл, зашифрованный в этой пьесе. Если вы сумели его распознать, то нам следует поздравить друг друга и каждому — себя самого… А вот если вы не сумели, то уж не знаю, на ком лежит вина — либо я непонятно написал, либо актеры сыграли препохабно, либо уж публика нам попалась… гхе!.. не самая отборная!

Кто-то в партере захохотал.

— Итак, господа, — Резерфорд обвел зал налитыми кровью глазами, — я хочу произнести нечто вроде эпилога, да только не могу придумать стоящий. И уж не взыщите, но я скажу словами из эпилога к пьесе, написанной неким Шекспиром для одного его близкого друга, юного актера… Так вот: «Пить доброе вино не надобно без меры…»

Резерфорд, казалось, только начал расходиться и готов был проговорить еще несколько минут, как вдруг Перри Персифаль негромко, но отчетливо выговорил:

— Газ!

Мартина, которой речь доктора Резерфорда очень понравилась, недоуменно оглянулась на Перри, удивляясь, на что тот намекает. Но Перри ни на что не намекал.

— Газ! — крикнул чей-то тревожный голос за кулисами, и в задних помещениях застучали шаги… Все пришло в движение.

И только теперь Мартина почувствовала странный запах. Запах газа.

* * *

Актерам потом казалось, что в тот момент они совершенно отупели, поскольку находились под влиянием удавшейся премьеры. По крайней мере, сразу никто не понял, что произошло несчастье. По инерции все были беззаботны и веселы…

На последних словах Резерфорда занавес пошел вниз. Из темного коридора кто-то крикнул:

— Да помогите же, черт вас всех раздери!

Адам Пул побежал на голос и столкнулся с Клемом Смитом, которой ожесточенно тряс связкой ключей. Они ошалело посмотрели друг на друга и бросались бежать по коридору. Остальные устремились за ними.

Вся сцена пропахла газом, а во внутренних помещениях просто нечем было дышать…

Странно, что никто не проронил ни слова. Актеры сгрудились вместе, и на лицах у них был написан немой вопрос…

— Клем, выведи публику как-нибудь поскорее наружу… — отрывисто приказал Пул. — Или хотя бы в фойе.

Клем Смит тут же поднял трубку внутреннего телефона и передал распоряжение.

Вбежал ничего еще не почуявший Боб Грантли, спустившийся из ложи, все еще как бы изумленно крутя головой.

— Джон! Элен! Адам! Как вам это удалось?! Да вы просто кудесники… — Он замер, оторопело взирая на побледневшие лица актеров.

— Иди, Боб, постарайся унять публику, — сказал Пул. — Попроси подождать снаружи… Если кто желает. Бен… гм!.. Бен заболел. Клем, вели открыть все незаколоченные двери. Нужно впустить побольше свежего воздуха.

— Газ? — односложно спросил Грантли.

— Быстрее же! — повысил голос Пул. — Постарайся побыстрее объясниться с ними и вытолкай всех наружу, ясно? Скажи, что Бену плохо. Позвонишь мне по внутреннему из касс. Пошевеливайся, Боб!

Боб икнул, повернулся и без слов вышел.

— Так где же этот сукин кот? — грозно спросил Резерфорд.

— Адам, что происходит? — надтреснутым голосом спросила Элен.

— Пойдемте со мной, доктор, — шепнул Клем Смит, и они с Резерфордом нырнули куда-то во мрак…

Адам Пул взглянул на Элен.

— Возвращайся к задней сцене. Элли. Кэйт… то есть Мартина, будет с тобой. Я приду через пару минут.

Пул подтолкнул Элен назад, в тамбур перед задником сцены. Там уже гулял ветерок от распахнутых повсюду дверей…

— Кэйт, идите и постарайтесь задержать Элен гам как можно дольше, ладно? — попросил Пул Мартину. — Ступайте же… Да, вот еще что…

Тут показались Резерфорд с Клемом Смитом. Они тащили бесчувственное тело Беннингтона. Голова его болталась из стороны в сторону, рот был широко разинут…

Адам Пул попытался сыграть роль ширмы, но это ему не очень удалось — Мартина все разглядела.

— Ладно, постарайтесь не обращать внимания, — кашлянул Пул. — Ступайте, побудьте с Элен…

— Кто-нибудь из вас умеет делать искусственное дыхание? — грозно спросил у актеров Резерфорд. — Я могу начать, но меня надолго не хватит!

— Я могу, — подлетел ассистент режиссера. — Я работал санитаром.

— Я тоже умею, — откликнулся Джейко.

— И я, — кивнул Пул.

— Тогда понесли его вон в ту комнату, там уже проветрилось…

Послышался стук, шарканье ног, хлопанье дверей.

Мартина присела к Элен и взяла ее за руку.

— Они делают ему искусственное дыхание, — пробормотала Мартина. — Доктор Резерфорд там…

Мисс Гамильтон кивнула с отрешенным видом. Лицо ее было совершенно бесстрастным, словно маска.

По театру гуляли страшные сквозняки, и Элен начала мелко дрожать.

— Погодите, сейчас я принесу ваше манто, — шепнула ей Мартина и побежала в гримерную. Она неслась почти вслепую по темному коридору… Схватив лёгонькую меховую шубку, Мартина так же бегом вернулась и закутала примадонну, как больного ребенка.

Откуда-то раздался голос Дорси:

— А где Гая? Куда она подевалась? Она что, все еще в «оранжерее»?

Мартина страшно удивилась, когда Элен вдруг, не меняя каменного выражения лица, ответила:

— Да, Гая там. Все в порядке.

Дорси помолчал, потом добавил тревожно:

— Бог мой, но ей там не стоило бы оставаться…

Послышались его удаляющиеся шаги. Перри Персифаль где-то рядом простонал, что еще немного — и его стошнит.

— Только вот вопрос — куда и чем! — с философской грустью говорил Перри, — ведь я почти ничего не ел…

— Как это — куда? Куда-нибудь у себя в гримерной… Уж там ты волен блевать куда заблагорассудится, — возмутился Клем Смит.

— Но ведь там полно газа! — возразил Перри. Послышались еще какие-то малоприятные звуки, после чего слабый голос Перри прошелестел:

— Ох, извините меня… Не дошел…

— Все-таки хотелось бы знать, что произошло, — произнесла Элен, все еще дрожа. — Мне надо поговорить с Адамом. Найди его, пожалуйста, Мартина.

Девушка только собиралась выйти на поиски, как дверь в коридор распахнулась и вошел Джон Резерфорд, а за ним Пул. Сняв пиджак, Резерфорд являл собой весьма живописное зрелище. Он был в белой крахмальной рубашке, черных брюках и широких красных подтяжках.

— Ну что тебе сказать, Элли, — начал Резерфорд. — Дело не из приятных. Мы делаем все, что можем. Кислородная подушка уже не помогает… Вообще-то во многих подобных случаях бывали счастливые исходы. Но это… это не очень удачный случай. В общем, у Бена не прощупывается пульс, ну и все такое прочее.

— Я хочу знать, что все-таки произошло, — медленно и раздельно выговорила Элен, в упор глядя на Адама.

Пул мягко ответил:

— Ну что ж, похоже на то, что после ухода со сцены Бен заперся и открыл газовую конфорку, не зажигая спичку… Когда Клем наконец отомкнул дверь, он застал Бена валяющимся на полу. Голова его была придвинута к плите и накрыта плащом… Как ты понимаешь, в этой позе Бену не потребовалось много времени, чтобы…

— Проклятый театр, — так же раздельно, как робот, произнесла Элен Гамильтон. — Этот проклятый театр…

Пул поморщился, словно желая возразить, но ответил только:

— Ты права в том, Элли, что обвиняешь средство, но ведь если уж он задумал это сделать, он всегда бы нашел как…

— Но почему? — Элен уронила голову на колени. — Почему он это сделал?

Резерфорд нечленораздельно выругался и вышел. Пул присел рядом с Элен и взял ее за руку. Мартина встала и собралась тоже идти, но Пул задержал ее:

— Постойте, Кэйт. Подождите здесь.

И Мартина покорно остановилась у двери.

— Сейчас нет времени гадать, что да почему, — тихо сказал Пул. — Пока что надо спасти его — а потом уж все остальное… Его еще можно спасти… Если нам это не удастся — вот тогда начнем задавать вопросы. Но в любом случае ты ведь знала, что с ним происходит, Элли… Он ведь распадался на кусочки… Его личность…

— Я должна была помочь ему… — Элен вздрогнула. — Но могла ли я? Я пробовала, пробовала много лет…

— Ну конечно, дорогая… Тут вот еще что… Если мы не сможем вывести Бена из этого состояния, придется известить полицию.

Элен Приложила ладонь к виску.

— Полицию? — Язык ее шевелился с явным с трудом. — Полицию?! Зачем нам нужна полиция, милый мой? Нет, нет, милый мой, нет! — вскрикнула она свистящим шепотом. — Ни за что! Полиция может подумать черт знает что!..

Дверь в тамбур перед сценой отворилась, и Дорси ввел Гаю Гейнсфорд. Гая уже давно разгримировалась, на ее лице застыло смешанное выражение злорадства и полной растерянности. Прежде чем мисс Гейнсфорд смогла заговорить, она страшно закашлялась.

Дорси деликатно спросил:

— Ничего, если Гая подождет здесь?

— Господи, ну конечно, — ответила Элен.

Дорси вышел в сопровождении Пула, который бросил через плечо, что еще вернется.

— Дорогая, я знала, — прошептала Гая. — Я предчувствовала. Я чувствовала запах задолго до того, как он открыл конфорку. В этом театре притаилось нечто. Нечто ужасное, мрачное… — она снова закашлялась. — О господи, как же меня мутит…

— Гая, что ты такое говоришь? — резко оборвала ее Элен Гамильтон.

— Я говорю о Судьбе. О том, что висело над всеми нами. Я ничуть не была удивлена. Я была уверена, что сегодня вечером что-то случится…

На губах Элен заиграла ироническая усмешка.

— Уж не хочешь ли ты сказать, милочка, что сидела у себя в комнате, тихо плакала и вдруг тебе явилось откровение Господне? И тогда ты подняла к небу свой пальчик и стала прорицать?

— Милая тетя, но… Ох, извините, Элли, но ведь разве все это неудивительно? Ведь ничего не случается просто так, вы согласны? А я чувствовала, в чем дело…

Элен слабо махнула рукой. Гая постояла еще немного и вдруг как подкошенная пала на колени рядом с ней.

— О Боже! — простонала она. — Но ведь мы с вами вместе в этой беде, правда? Ведь он… Он был моим дядей — и вашим мужем…

— Это верно, — согласилась Элен, и уголки ее губ снова саркастически искривились. Она взглянула на Мартину поверх головы Гаи, и щека ее еле заметно задергалась в тике. Гая приложилась лбом к руке Элен, но рука тотчас же убралась…

Повисла долгая пауза. Мартина сидела в уголке и думала, что помочь она ничем не может. И не ее это дело. Она вдруг почувствовала себя совсем чужой здесь. Там, за сценой, гулко переговаривались чьи-то голоса, стучали двери… Гая Гейнсфорд, наконец осознав, что слишком затянула сцену соболезнования, поднялась на ноги и переместилась на кушетку.

Время тянулось в молчании. Элен прикуривала сигареты одну от другой, Гая вздыхала через равные промежутки времени, причем раз от разу все более скорбно. Мартине даже показалось, что Гая испытывает странного рода триумф — просто оттого, что ее предсказания сбылись…

На аллее перед театром послышался звук подъехавшей машины, и несколько человек прошли в служебные помещения через черный ход.

— Это еще что такое? — очнулась Элен Гамильтон. — Кто это? Где Джейко?

— Я пойду поищу, — вызвалась Мартина.

Она нашла Джейко в проходе перед сценой; там же были Перри Персифаль и Дорси. Перри говорил измученно:

— Ну конечно, конечно, я понимаю, что вечеринки никакой не будет, но уж если я не могу быть полезен здесь, почему я не могу пойти домой?

— Тебя все равно вызовет полиция, если ты уйдешь, — заметил Джейко в ответ и тут разглядел в полутьме Мартину. — Что такое, дитя мое? — спросил он. — Почему ты здесь? Печально, конечно, печальный эпилог всей истории, да… Ну да ладно, что случилось-то?

— Кажется, мисс Гамильтон хочет вас видеть.

— Ну ладно, сейчас приду. Ну и вечерок сегодня выдался!..

Он взял ее под руку, и они вернулись в тамбур, где в обществе Гаи страдала Элен Гамильтон.

— Ну что там, Джейко? — спросила примадонна.

Француз молчал.

— Джейко! — взвизгнула Элен, теряя остатки своего шарма. — Да отвечай же, чертова кукла! Что же произошло? Ну! Что с Беном?

Джейко осторожно прикоснулся рукой к лицу Элен, к ее волосам…

— Увы, это все-таки случилось, — наконец сказал он. — Мы все старались как могли, но ему уже невозможно было помочь. Он ушел…

Гая Гейнсфорд посчитала это командой к большому парадному плачу и разрыдалась в полный голос, а мисс Гамильтон только уткнулась головой в плечо Джейко и сказала бесцветным, механическим голосом:

— Джейко, милый, помоги мне хоть что-нибудь почувствовать… У меня внутри нет ничего. Сделай так, чтобы я хотя бы его пожалела.

Лицо Джейко, потное, морщинистое, карикатурное, напоминало застывшее изваяние с острова Пасхи…

Глава 7

Несчастье

Клем Смит позвонил в полицию, как только доктор Резерфорд с видом знатока заявил, что Беннингтона уже невозможно реанимировать. Через пять минут в дверь служебного входа театра постучали. Прибыли сержант и констебль. Они в сопровождении Резерфорда прошли в гримерную к Беннингтону и оставались там некоторое время.

Пока полиция исследовала место происшествия, актеры, негромко переговариваясь, прикидывали, куда бы им приткнуться. В конечном счете все сошлись на «оранжерее». Клем Смит заметил, что там теплее всего, а это немаловажно, учитывая распахнутые повсюду окна. Кроме того, он несколько цинично добавил, что, поскольку запаха газа уже не чувствуется, он не видит причин, отчего бы не зажечь огонь — согреться, покурить, сварить кофейку и так далее. Перри Персифаль и Гая Гейнсфорд открыто возмутились таким неуважением к только что умершему собрату. Дорси взял под руку Гаю, помощник режиссера вызвался проводить ее в контору, а Джейко — в зрительный зал. Резерфорд, который, казалось, был не особенно расстроен происшедшим, насмешливо заметил, что «везде, куда только ни глянет благосклонно Бог, найдется место для разумного человека». Это высказывание, по мнению Персифаля, не оставляло Гае с Дорси ни малейших шансов где-нибудь приютиться.

Наконец Пул раздраженно спросил, нельзя ли открыть побольше заслонку центрального отопления, и одного рабочего сцены послали выполнять поручение. Вероятно, обычно неразрешимая задача открывания заслонки, как ни странно, оказалась рабочему по плечу, поскольку в комнате очень скоро стало теплее. Перебрасываясь пустыми фразами, актеры расселись кто где и старались как-нибудь растянуть время. Время, впрочем, тянулось и само, без малейшего их участия.

Стало слышно, как в глубине театра два человека прошли по коридору и остановились. Потом дверь скрипнула, и в комнату вошел высокий молодой констебль с приятной и несколько стеснительной улыбкой.

— Вы знаете, господа, — начал он, — сержант попросил меня объяснить вам, что он сейчас звонит в Скотленд-ярд, но потом ему придется опросить всех вас поодиночке, если он не получит других указаний. Сержант надеется, что вы его поймете — он ведь при исполнении служебных обязанностей…

Констебль извинялся так мягко, словно оправдывался за собственный поздний приход на свой день рождения… Он готов был уже развернуться и уйти, когда доктор Резерфорд неожиданно остановил его:

— Э! Постой-ка, сынок!

— Да, сэр? — с готовностью откликнулся полицейский.

— Вы меня заинтриговали, мой мальчик. Слишком уж вы по-книжному говорите. И ботинки на вас уж чересчур изящные, будто вы и не фараон вовсе… Признавайтесь!

Молодой констебль на секунду потерял дар речи, однако довольно быстро восстановил утраченные было навыки.

— Ну что ж, сэр, мои ботинки и в самом деле несколько старомодны, а моя речь литературна, ну так что из того?

Доктор Резерфорд, который до сего момента, казалось, был в депрессии, невероятно оживился и стал энергично трясти руку юному констеблю:

— Да, да, как это прекрасно! Какой воспитанный, начитанный молодой человек! И давно ли такими, как вы, стали удобрять полицию?

— Ну, видите ли, сэр, мы все в суде клянемся на Библии — вот и все книги… Что же касается каких-нибудь «Пиратов из подземелья», то, увы, сэр, у меня нет на то достаточно денег и времени. Надеюсь, вы меня извините…

Констебль оглядел компанию несколько растерянным взглядом и, как только в комнату вошел сержант, поспешил отодвинуться на второй план.

— Ну что ж, добрый вечер, леди и джентльмены! — начал сержант, и Мартина сразу почувствовала казенный привкус в предстоящем разговоре… — Очень сожалею, что вынужден отнять у вас время. Такое печальное событие, я понимаю. Но в подобных случаях мы обязаны, как вы понимаете, проводить обычный опрос свидетелей происшествия. Мои начальники будут здесь с минуты на минуту, и я надеюсь, мы скоро кончим. Заранее благодарен.

Он прошел в подвал, где лежало тело Беннингтона, на ходу что-то тихонько шепнул на ухо констеблю, который подтянул себе стул и присел, дождавшись приглашения, которого, кажется, мог и не дожидаться… Потом констебль обвел глазами всю компанию, нацелился на Мартину и улыбнулся ей — с большим намеком. Они вдвоем явно были самыми молодыми из всей компании. Но одновременно Мартина почувствовала на себе и косой взгляд Адама Пула, удивляясь, что бы это могло значить…

К этому времени все актеры уже смыли грим и казались какими-то раздетыми… Мисс Гамильтон неверной рукой успела слегка накраситься, но не для сцены, а так, повседневно, чтобы только не выглядеть полным страшилищем… Мужчины же казались бледными, как призраки, в голубоватом холодном свете лампы.

Наконец Перри Персифаль вымолвил замогильным голосом:

— Ну-с… Я не вижу особой нужды нам всем вот так вот сидеть и пялиться понапрасну друг на друга, словно мы можем что-то выяснить путем гипноза!

Констебль уже было открыл рот для умного ответа, но, пока он подыскивал слова, раздался звук открывающейся входной двери.

— Господа, мы передаем дело в руки Скотленд-ярда, — только и сказал он, вставая и выходя в коридор.

За сценой послышались голоса и кто-то отрывисто произнес:

— Вы вдвоем обойдите вокруг здания и поищите в траве, а я к вам подойду через пару минут, лады?

Констебль вернулся в комнату вместе с высоким сухощавым мужчиной в элегантном костюме.

— Позвольте вам представить суперинтендента Аллейна, — сказал начитанный полицейский.

* * *

Пока Мартина бродила по Вест-Энду в свои первые две недели поисков работы, она вдоволь насмотрелась на мужчин типа суперинтендента Аллейна. Такие косяками выходили из клубов поблизости Сент-Джеймса, сновали по улицам западной части Сити, крутились вокруг ресторанов и кафе… В таких мужчинах было нечто, позволяющее объединить их в некий единый класс. Например, в класс хрящевых рыб, вроде акул. Однако стоило Мартине повнимательнее взглянуть в глаза полицейскому, как ей расхотелось относить его к некоему классу… Аллейн был бледен, задумчив и очень скромен — во всяком случае, на вид…

Мартина привыкла придавать всякому голосу цветовое обозначение. Например, голос Элен Гамильтон казался Мартине золотисто-оранжевого цвета, Гаи Гейнсфорд — розового, поросячьего, голос Дорси — коричневым, а Адама Пула — фиолетовым… Когда суперинтендент Аллейн заговорил, Мартина без колебаний окрасила его голос в королевский синий цвет. Именно королевский. Другого определения у нее просто не нашлось.

Но все-таки Мартина, как законопослушная подданная Ее Величества, решила поменьше обращать внимания на оттенки голоса мистера Аллейна, а прислушаться к содержанию его речи…

— Как вы, надеюсь, понимаете, — говорил тем временем суперинтендент, — наше дело в подобных случаях — выяснить, что именно они собой представляют. Возможно, это несчастный случай, возможно — самоубийство, а может быть, и… Итак, для того чтобы не оставалось сомнений, давайте, если только возможно, восстановим сцену, которая закончилась столь печально… Конечно, я понимаю, что это займет некоторое время, но уверяю вас, господа актеры, намного меньше, чем требуется для разбирательства в других местах…

Он обвел ясным, хотя и не очень приятным, взглядом свою аудиторию. Актеры будто воды в рот набрали.

Чувствуя свою ответственность, Пул сказал:

— Ну да, конечно. Мы все понимаем. И в то же время, если мне можно советовать, я посоветовал бы вам прежде всего поговорить с мисс Гамильтон.

— Мисс Гамильтон? — переспросил Аллейн.

— Я его жена, — негромко сказала Элен. — Я… я Элен Беннингтон по паспорту.

— Ох, извините, я не знал… Конечно, с вами необходимо поговорить. Но мне кажется, самое лучшее — опросить всех сразу. Вероятно, после этого уже не будет ни малейшей нужды говорить с каждым в отдельности. А пока что позвольте мне выяснить, где и как все произошло… Кажется, среди вас есть доктор? Это вы?

Аллейн посмотрел на Резерфорда. Тот встал, неуклюже одернул пиджак и вздохнул:

— Я давно уже не практикую, но… Я так и знал, что вы меня займете работенкой…

— Тем лучше, что вы готовы к этому, — заметил Аллейн. — Тогда покажите нам дорогу.

Они уже протискивались в дверь, когда Джейко вдруг сказал:

— Минутку, суперинтендент…

— Да?

— Я хотел бы сварить супчику… Тут есть небольшая кухонька, и… Сегодня, знаете ли, все устали как черти, и я думаю, мисочка супа никому не повредит. Я всего лишь всеобщий помощник в этом несчастном театре, но… Суп я готовлю отменно, можете спросить у господ актеров.

Аллейн удивился:

— Бог мой, да пожалуйста… Впрочем, вы имеете в виду ту самую комнатку, где стоит газовая плита и где все как раз и произошло?

Все вздрогнули.

— Но ведь вы еще не осмотрели той комнаты! — вдруг воскликнул Перри Персифаль. — Там же могут быть вещественные доказательства!

— Не беспокойтесь, — слабо улыбнулся суперинтендент Аллейн. — Я побывал там и все уже осмотрел… Так вы меня проведете, доктор Резерфорд?

Суперинтендент, сопровождаемый доктором, вышел. Гая Гейнсфорд, чей несомненный талант состоял в высказывании вслух мыслей, которые вертелись у всех в голове, величаво произнесла:

— А когда этот человек мог быть здесь ранее?

Все недоуменно уставились на Гаю. Актеры не такие уж большие умники, подумала Мартина…

— Я имею в виду, ведь несколько лет назад такое уже случалось? — повторила Гая.

— Не надо, милая… — вступил Дорси.

Пул, кажется, готов был сказать то же самое, но передумал.

— Нет, не надо затыкать мне рот! — воскликнула Гая. — Если бы это был не тот же самый, откуда ему было бы знать про то, где у нас туалет, а где газовая плита?

— Ах, какой класс! — сказал Джейко скучным голосом. — Похлопайте, леди и джентльмены, этой маленькой актрисе…

Он встал и вышел, ни на кого не глядя.

— Все-таки Джейко ужасно груб, не правда ли? — повернулась Гая к Дорси. — Все-таки Бен был моим дядей.

Она поймала на себе нехороший взгляд Элен Гамильтон.

— …И вашим супругом, — добавила Гая великодушно. — Ну конечно, вашим супругом…

* * *

Рабочие сцены уложили тело Беннингтона на широкий стол в бутафорской и накрыли простыней. Бутафорская, мрачное помещение с цементным полом и неестественно голубым люминесцентным светом, очень походила на мертвецкую.

У тела стояли четверо мужчин в черных шляпах. Вид их был задумчив и суров — все как полагается. На лицах лежала траурная тень от полей шляп… Пятый человек стоял чуть поодаль от импровизированного смертного одра с непокрытой головой (очевидно, за неимением шляпы) и не мигая смотрел на тело.

Высокий мужчина неторопливо приблизился к столу, так же медленно стянул с головы шляпу и осторожно тронул белый саван, которым было прикрыто тело. Остальные боязливо последовали его примеру.

— Ну-с, Кэртис? — кашлянул высокий джентльмен.

Доктор Кэртис, судебно-медицинский эксперт, чуть склонился вперед, к мертвецу, и достал из кармана сильный фонарик. В его резком свете загримированное лицо покойного имело весьма странное выражение…

— Однако же! — пробормотал Кэртис. — Не правда ли, веселенький у него видок?.. Жуткий грим — он что, Квазимодо играл?

Доктор Резерфорд угрюмо откликнулся:

— Любезный, такой грим требуется по моей пьесе. На самом-то деле рожу следовало сделать еще отвратительнее, поскольку персонаж должен быть не просто отталкивающим, а совершенно омерзительным… Ну да ладно, в любом случае, как говорили римляне, о мертвых ничего, кроме хорошего, а также тщеславным да воздастся по их тщеславию… А немцы, напротив, говорят: дурную голову Бог любит. Я сам не позволил удалить с него грим — наверное, для вас это существенно, коллега?

— Да, наверное, — промямлил доктор Кэртис.

— А пахнет-то как, — вставил сержант. — При отравлениях даже от самых свежайших первосортных покойников всегда такой запах, что хоть не дыши вовсе. Правда, мистер Фокс?

— Мы старались как могли, — угрюмо буркнул Резерфорд. — Никто и не думал, что дело так кончится. Но все было зря.

— Ну что ж. — Кэртис попятился от тела. — Все в принципе ясно, все признаки налицо, и надобности во вскрытии нет. Хотя, конечно, мы сделаем все, как положено в таких случаях, сэр…

— Дайте-ка на секундочку ваш фонарик, — попросил суперинтендент. — Что-то мне кажется странным его грим — уж слишком жирно наложен.

— Такой грим был ему совершенно необходим, — заметил Резерфорд. — Он сильно потел. Пил как сапожник. И со здоровьем у него были нелады.

— А вы осматривали его, доктор? — спросил Аллейн у Резерфорда.

— Нет. Я уже давно не практикую. Но что Беннингтон пил, видели все вокруг, а насчет слабого сердца — он сам вечно жаловался. Насколько я понимаю, у него развивалась болезнь клапанов. Не знаю, кто его лечащий врач, но не позавидую этому человеку. Мисс Гамильтон вам, впрочем, расскажет…

Кэртис набросил саван обратно.

— Вот то-то и оно! — хмыкнул он. — Потому он и сковырнулся так быстро — всего несколько минут.

— Ну конечно.

— А под скулой у него грим, между прочим, толще, чем в других местах, — задумчиво пробормотал Аллейн. — Похоже, тут скрывается синяк. Может такое быть?

— Да, я обратил внимание, — кивнул Кэртис. — Может, и синяк. Позже рассмотрим, когда соскребем эту краску.

— Хорошо, — кивнул Аллейн. — Я бы хотел еще осмотреть комнату покойного. Кстати, кто его нашел?

— Помощник режиссера, — ответил Резерфорд.

— Тогда будьте любезны, попросите его подойти к нам, пожалуйста. И спасибо за ваш рассказ, доктор Резерфорд. Однако я боюсь, что вы понадобитесь на судебном слушании по делу.

— Я так и думал! — фыркнул Резерфорд. — Но что с вами поделаешь! Надо так надо… Спасибо вам огромное! Обожаю выступать в суде! Всю жизнь мечтал!

И он удалился с недовольной гримасой на лице. Кэртис почесал нос, получил от этого нескрываемое удовольствие и заметил:

— Пойду-ка я потолкую с доктором Резерфордом на профессиональные темы. Все-таки он тоже наш брат эскулап…

— Валяйте, — разрешил Аллейн.

По пути в гримерную Беннингтона полицейские встретили Джейко, который на пару с рабочим сцены тащил большой дымящийся чайник и поднос с чашками. В своей клетушке сторож Баджер принимал многочисленную делегацию рабочих и костюмеров. Все хотели есть, пить и особенно — выпить. Ужин приготовил, естественно, Джейко.

Полицейские заглянули в комнату. Народ уставился на полицейских без особой симпатии.

— Как у них вкусно пахнет! — задумчиво заметил детектив-инспектор Фокс. Далее он проследовал молча, тоже, вероятно, ощущая некоторый прилив неуместного аппетита…

* * *

Клем Смит уже ждал их в гримерной Беннингтона. Все лампы горели, и комната была залита ослепительным белым светом, отражавшимся во множестве зеркал и зеркалец. Повседневная одежда Беннингтона и его костюм к первому акту сиротливо висели на плечиках. Полочки были завалены всякой мелочевкой, а на полотенце разложены баночки с гримом, что создавай) грустное впечатление, будто человек просто вышел куда-то на минутку. У плиты бесформенной кучей лежат плащ Беннингтона, от которого, казалось, все еще исходил легкий запах газа.

Под глазами Клема Смита выделялись голубоватые круги, встрепанные черные волосы длинными прядями спадали на лоб. Смит несколько нервозно стал жать руки полицейским, словно не был уверен, что должен делать это…

— Поганая у нас получилась премьера, что скажете? — криво улыбнулся он.

— Во всяком случае, вам досталось сыграть не самую приятную роль, скажем так, — спокойно ответил Аллейн. — Пожалуйста, расскажите нам, что случилось и что вы видели.

Инспектор Фокс подошел к Клему Смиту и достал из кармана блокнот. Сержант Джибсон принялся составлять протокол осмотра. Клем наблюдал за всем этим с отвращением.

— М-да, рассказывать-то особенно нечего, — проронил он. — Бен вышел со сцены за восемь минут до конца представления и, насколько я понимаю, проследовал сразу в свою гримерную. Но когда мальчик-рассыльный объявил общий выход на занавес, Бен не появился. Тут-то мы и забеспокоились. Там, в конце коридора, есть сигнальная лампочка, за которой я следил. Так вот, когда объявили занавес, Бена в комнате не было — так я понял по лампочке. Но мы не могли ждать его вечно. Я послал мальчика как следует постучать в его дверь. Рассыльный все пальцы изломал, но ответа не получил. Дверь была заперта. Мальчишка учуял запах газа и побежал сообщить мне. Я оставил вместо себя ассистента, помчался на вахту, взял дубликат ключей и открыл дверь Бена. Вот и все.

Клем облизнул губы и полез в карман.

— Надеюсь, курить здесь уже можно, — пробормотал он.

— Нет, давайте-ка подождем еще немного, — спокойно остановил его Аллейн. — Извините меня, но так будет надежнее.

— Ну ладно, ладно… Что потом? Ну, я отпер дверь. Мне ударил в лицо запах газа. Может быть, у меня помутилось в мозгах, но мне почудилось, будто прошло много времени, прежде чем я заметил Бена. На полу, у плиты. Сперва я увидел только его ноги и… ну, нижнюю часть тела, то, что не было прикрыто плащом… А из-под плаща доносились какие-то свистящие звуки. Я подумал, что Бен еще дышит.

Клем потер подбородок.

— На самом-то деле все это заняло у меня несколько секунд… Пока я его вытащил в коридор, — сказал он, мучительно кривясь. — Это я так долго рассказываю, а в жизни все происходит быстрее. Ну, максимум минуту…

— Понимаю вас. В такие напряженные моменты время всегда бежит быстрее…

— Неужели? Ну что ж, продолжим… Я подбежал к Бену и приподнял плащ… Оказалось, он вытащил конфорку на шланге и приложил ее к губам. Газ выходил со свистом, вот я поначалу и решил, что Бен еще… понимаете? Ну, я схватил его за ноги и потащил вон из комнаты. Но на пороге… Там он зацепился за ковер, и мне на помощь пришел Джейко… то есть Жак Доре.

— Минутку, — прервал Аллейн. — Вы не перевернули случаем вот эту коробочку с порошком на столике у Беннингтона?

Клем Смит недоуменно уставился на него:

— Что? Да я даже не подходил туда — с чего вдруг… Я был уже почти в дверях, когда ко мне присоединился Джейко. Может, он как-то ее задел…

— Ну ладно. Хорошо. Продолжайте.

— Мы кое-как подняли Бена и подтащили к окну — в том конце коридора. Распахнули рамы и дали Бену подышать. Но он не дышал, черт возьми. Думаю, он уже был мертв, к сожалению… Да, наверное, мертв. Я видел подобные случаи…

Аллейн кивнул с саркастической усмешкой:

— Да, вы действовали достаточно профессионально, словно у вас тут каждый день самоубийства случаются…

— Спасибо за комплимент! — огрызнулся Клем.

Взгляд Аллейна упал на мощный сейфовый замок, вставленный в дверь.

— Неплохо, — заметил инспектор. — Неслабо для простой гримерной, а?

— Их купили недавно, — откликнулся Клем. — Тут у нас была генеральная чистка, а потом — капитальный ремонт… После того как мистер Пул принял театр. А вообще актерам часто приходится хранить какие-то ценные вещи у себя в гримерной. И замки — надежные замки — вовсе не простая забава. Мало ли что… — Он осекся. — Во всяком случае, все было здесь переделано, я за ремонт не отвечаю.

— А газовую систему тоже меняли?

— Да, — сказал Клем, не глядя на Аллейна. — Она новая.

— И две старые артистические уборные соединили вместе и создали так называемую «оранжерею»?

— Да.

— А вентиляция, таким образом, теперь появилась и в этой комнате?

— Да, — опечалился Клем. — Именно поэтому, я полагаю, Бен и использовал свой плащ…

— Если я правильно понимаю, то была сделана попытка ускорить ход событий, так? — мягко сказал суперинтендент. — Ну что ж, ежели так, то с вами все, мистер Смит. Скажите там людям, что мы выйдем к ним очень скоро, вот только закончим осмотр… Это недолго, уверяю вас. И еще, может быть, я вас попрошу подписать ваши показания, если вы не против…

Инспектор Фокс спрятал свой блокнотик и проводил удрученного Клема в коридор.

* * *

— Здесь и чертям тошно станет, что скажете, мистер Аллейн? — заметил инспектор Фокс. — Я оставлю дверь открытой, а то этот проклятый газ… Похоже, это чистое самоубийство, а?

Аллейн задумчиво потер висок пальцем, как это делают люди умные, но не очень решительные…

— Да, все говорит за самоубийство, — пробормотал он. — Но, учитывая все прочие обстоятельства, мы не можем принять эту версию как единственную. Его тут многие не любили — и это тоже важно… А помните случай в «Юпитере»? Вы тогда были?

— Нет, сэр! — отвечал сержант, отрывая глаза от своего блокнота. — Но ведь то было убийство, которое инсценировали под самоубийство, не так ли, сэр?

— Да, точно так. Однако в то время здание имело совсем другую планировку, и так называемая «оранжерея» раньше представляла собой две комнаты. Так вот, в тех комнатах был проведен газ, и в одной из них кран открыли, а огонь не зажгли. Газ, естественно, потек. В другой, смежной, комнате жертва легла прикорнуть и закурила, а через полчаса взлетела на воздух. Конечно, никто не спорит, бабенка была пьяна в дым, но ведь это вовсе не повод, чтобы отправлять людей прямым ходом на небеса… Нам тогда удалось найти следы грима и пару волосков на кране газовой трубы…

— Да, это было неосторожно со стороны убийцы, — кивнул сержант.

— Погодите. Театр надолго закрылся, года на три-четыре, а потом его принял мистер Пул. Переименовал, перестроил тут все внутри, так, чтобы ничего не напоминаю о случившемся… Странно, что это всего лишь вторая его постановка в этом театре.

— Возможно, прошлая история как-то повлияла на мозги этого шизика Беннингтона и привела его к мистическому самоубийству? — важно изрек Фокс.

— То есть некое наваждение? — вставил сержант.

— Не совсем, — величественно повел головой Фокс. — Но тем не менее нечто подобное, хоть и не столь примитивное… Знаете, Фред, актеры ведь такие суеверные люди. И если у этого господина были причины покончить с собой, он именно из суеверия прибег к такому способу…

— М-да, — протянул Аллейн, — и одновременно он мог насладиться перед смертью предвкушением… странно даже назвать так… ощущением того, что его самоубийство с помощью газа привлечет внимание полиции к его собратьям актерам, которые были с ним, прямо скажем, не в лучших отношениях… А тут еще подвернулась газовая плита. Прямо в гримерной…

— Вот именно, — подтвердил инспектор Фокс.

— Ничего не «вот именно»! — вдруг вспылил Аллейн. — Посмотрите, что произошло! Кларк Беннингтон решает покончить с собой — так почему же хоть предсмертной записки не оставить? А ведь для актера это было бы куда как характерно, правда? И потом, он травится газом, при этом создает смертельную угрозу для своего соседа за стенкой — кто там у нас? Перри Персифаль? Не правда ли, довольно гадкий способ уйти из жизни? Вам это не кажется странным?

— Но мы же еще не знаем всех обстоятельств… — закашлялся инспектор Фокс.

— Да! И это самое печальное! А ведь наверняка все лежит на поверхности, только мы пока не можем схватить это… Джибсон, вы что-нибудь обнаружили?

Сержант перелистал свой блокнотик и стал читать официальным голосом, как зачитывают сообщения о кончине главы государства:

— Итак, обнаружено: гардероб. Высокое зеркало. В буфете — парик, румяна, коробочка с надписью «Крем для носа», семь коробочек с гримом и закрытая коробка с порошком. На полке перед зеркалом лежит полотенце. На полотенце — поднос с шестью помадками грима. Рядом — бутылка со спиртным, наполовину пустая. Еще бутылочка, в ней то, что называют «жидкой пудрой». Одна коробочка с порошком перевернута. Похоже, все это собирались использовать в основном для припудривания…

— Интересное наблюдение, — скрывая улыбку, кивнул Аллейн и заглянул под полку. — Так, там ничего нет… Продолжайте.

— Слева от подноса — пачка с тремя сигаретами и открытая коробка с пятью десятками. Коробок спичек. Пепельница. Полотенце, измазанное в гриме. Фляжка с коньяком, полная примерно на одну шестую, и рюмочка, от которой тоже пахнет спиртным. На полу найден только просыпанный порошок и зола от сожженной бумаги. Судя по всему, бумагу спалили в печке. Первоначальный вид бумаги установить невозможно.

— Дальше! — поторопил Аллейн. — Мне не терпится узнать, прав ли я был…

Фокс и Джибсон удивленно уставились на начальство.

Аллейн помахал рукой:

— А, не обращайте на меня внимания. Я сегодня что-то какой-то не такой. Продолжайте же!

Аллейн вдруг присел на корточки и двумя пальцами приподнял плащ Беннингтона, все еще валявшийся на полу.

— Странно, — заметил он. — Тут тоже все обсыпано этим порошком. Интересно, а где висел плащ до того, как оказался на полу? Наверное, вот на этой дверной вешалке? Надо уточнить у костюмера. Нам понадобится Бейли. И Томпсон! Дьявол! Здесь чертова уйма работы для эксперта-химика…

— Я сейчас позвоню в Скотленд-ярд, — успокоил шефа Фокс и вышел.

Аллейн вытащил из кармана лупу, подышал на стекло, протер и стал рассматривать краны на газовой плите.

— Я вижу отчетливые отпечатки, — забормотал он. — Можно сверить с пальцами Беннингтона. И тут же крупицы того самого порошка…

— Порошок тут, кажись, просто сеяли почем зря! — предположил Джибсон.

— Очень может быть. Но мы не можем продвинуться дальше ни на шаг, пока фотограф и эксперт не сделают свое дело. Вы закончили с протоколом, Джибсон?

— Да. Остались только карманы убитого. Там ничего интересного — старый абонемент на ипподром, чековая книжка, ну и тому подобное. На теле, кстати, тоже ничего не обнаружено. Только нижняя сорочка и кальсоны.

— Ну тогда пошли отсюда. Я уже наглотался этого газа до тошноты.

Выходя, Аллейн вдруг остановился в дверях.

— Нет, хотите режьте меня, хотите жгите, но я не верю, что это был несчастный случай, — сказал суперинтендент, глядя на Джибсона. — Ладно… Пойдем встретимся с экспертами.

* * *

После супа, приготовленного Джейко, всем стало гораздо лучше. Правда, Дорси недовольно заметил, что суп приправлен какими-то подозрительными специями.

Возможно, именно этот насыщенный калориями и загадочными пряностями суп вызвал у Мартины прилив сентиментальности. Хотя не исключено, что она просто устала и перенапряглась. Как бы то ни было, после еды Мартина впервые обдумала произошедшее и поняла, что в принципе никого смерть Беннингтона сильно не опечалила… Боже мой, как же он был одинок, мелькнуло у нее в голове, и на глаза навернулись слезы. Ведь он и при жизни не чувствовал ничьей заботы, а тут вот умер, и снова всем все равно. Какая печальная судьба…

Мартина была просто потрясена, когда эти ее мысли вслух и совершенно не стесняясь повторила сама Элен Гамильтон. С невеселой усмешкой, не глядя в лицо Мартине, жена покойного потрепала ее по плечу:

— Милая девочка, не надо пытаться почувствовать то, чего ты не чувствуешь… Я вот давно уже не пробую, даже на сцене во мне больше эмоций, чем сейчас. Я не любила Бена — что кривить душой? Не будем разыгрывать еще один спектакль после премьеры. Просто мы все устали и… скажем так, неприятно удивлены. Не более того. Не стоит утруждать себя надуманными чувствами — их нет…

— Но я любила его! — вмешалась Гая Гейнсфорд, и Дорси нежно сжал ее руку, успокаивая…

— Неужели? — прищурилась Элен. — Ну наверное, раз уж ты так говоришь теперь… Но тогда лучше скрой свое глубокое горе, поскольку твои страдания никто из нас просто не способен оценить по достоинству.

— Ну почему же, Элли? — устало спросил Пул.

Элен протянула руку и (вот это да! — подумала Мартина) погладила Адама Пула по голове.

— Дорогой мой, я так устала, что нет нужды говорить о чувствах. Так что я говорю проще — именно так, как есть… Может быть, я дурная женщина, мелкая, неспособная на высокую трагедию… Может быть. Во всяком случае, если я и способна на какие-нибудь чувства, то только не на любовь. Увольте.

— Ну что ж, — вежливо сказал Джейко, — твои сценические страсти, вероятно, заменяют то, что обыкновенно называют любовью.

Элен раздраженно тряхнула головой.

— Все, что я хочу сказать, это просто практические вещи. Предлагаю не думать о трауре и подобных глупостях, а пораскинуть мозгами, что нам теперь делать. А ты что скажешь, Адам? О чем нам следует подумать в первую очередь?

Адам Пул сел поодаль, Резерфорд рухнул в глубокое кресло в углу и заговорил:

— Полиция опрашивала Клема в… — Резерфорд осекся. — Короче, они его опрашивали. Там два обычных дурня из Ярда. Сержант считает, что я ничем не могу быть им больше полезен и что им все уже ясно. Так что зачем нам вообще напрягаться, Элли? Зачем разводить мелодраму?

— Нам нужно просто обсудить ситуацию, — заметил Пул. — Именно это и имела в виду Элен, и я с ней согласен.

— Какую такую ситуацию? Для нас? Для Бена? Она ясна, как пробка. Он наглотался сильного анестетика, видимо взамен привычного ему бренди, и отбросил сандалии. Для человека, решившего свести счеты с жизнью, он действовал вполне разумно.

— Ох, не надо этого, — простонала Гая. — Не надо грубостей…

Доктор Резерфорд смерил ее взглядом от прелестного личика до прелестных ножек и обратно, но явно не нашел ничего привлекательного для себя. Он скривился и готов был уже выдать какую-нибудь гадость, как Перри Персифаль осторожно откашлялся, а Адам Пул резко бросил:

— Послушай, Джон, я все-таки попрошу тебя никого из нас не задевать!

Гая Гейнсфорд провыла с рыданиями в голосе:

— В конце концов, он был моим дядей, неужели нельзя уважать мои чувства?

— Кому дядя, кому нет, — сказал Резерфорд, — а вам, милочка, лучше всего хорошенько выплакаться. Говорят, со слезами и мочой из организма дурь выходит… И кроме того, ваш дядюшка сыграл с вами прескверную шутку. Вы же сами это прекрасно понимали. Ну ладно, не стану засорять логикой ваши еще не покрытые морщинами мозги. Может вступать хор. Я немею.

— Хорошо бы ты онемел надолго, — заметил Пул. — Итак, Элли, если хочешь знать мое мнение, то Бен избрал этот путь… этот путь в мир иной по нескольким причинам. Ты ведь хочешь, чтобы я говорил все как есть, и я намерен…

— Да-да, — несколько смешалась Элен Гамильтон, — но только не надо…

Мартина видела, как Элен и Адам смотрят друг другу в глаза, и поймала еле заметное движение — Адам покачал головой…

— Итак, говори все как есть, — постановила Элен, глубоко вздохнув.

— Ну так вот, все мы знаем, что весь прошлый год Бен, и без того не слишком веселый человек, пребывал в депрессии. Мы знаем, что его дурные привычки подтачивали его здоровье, его личность и его актерский талант. Думаю, он и сам это отлично понимал. Он был несчастный человек, которому оставалось только с тоской вспоминать прошлое. Мы все видели, что сегодня на премьере он выкидывал такие штучки, которые актеру такого калибра просто неприличны…

Перри Персифаль встрепенулся:

— И я бы хотел добавить, что… — и тут же стушевался, пробормотав: — О мертвых ничего, кроме хорошего…

— Таким образом, мы все знали, что Бен хронически неустойчив и депрессия стала его второй натурой. Я уверен, рано или поздно он все равно сделал бы это. Но мне очень жаль Это трагедия. Бог ему судья, но Бен много страдал. Не знаю, согласитесь ли вы со мною…

— Все это очень убедительно, — усмехнулся Дорси, пристально взглянув на Элен, — если только не произошло чего-нибудь новенького, что могло стать особым мотивом…

Элен не поднимала головы.

— Думаю, Адам прав, — медленно произнесла она. — Он вдруг осознал степень своего падения и был сражен этим. И увы, в жизни он был очень одинок…

— О Господи, Господи! — Гая Гейнсфорд попробовала заломить руки, и этот жест ей, как ни странно, удался. — Я так виню себя, так виню…

Доктор Резерфорд издал громкий стон, словно у него вырывали зуб, но Гая самозабвенно вела свою роль:

— Я так его подвела! И он так переживал из-за этого! Наверное, это было последней каплей в его страданиях!

— Нет, нужно обладать терпением ангела, чтобы слушать этот бред! — не выдержал Резерфорд и было поднялся, но тут в комнату вошел Клем Смит. Он нехорошим взглядом посмотрел на Элен Гамильтон и процедил:

— Они все еще в его гримёрной. Обещают, что не задержат нас надолго.

— Вот бы хорошо! — мученически воскликнул Перри Персифаль. — Хочется надеяться, формальностей будет немного и мы сможем наконец разойтись по домам!

— Во всяком случае, они сейчас придут сюда! — отрезал Клем.

Он взял миску с супом, удалился в уголок и стал быстро есть. Все молча смотрели на него.

— Ну и о чем они тебя выспрашивали? — вдруг встрепенулся Джейко.

— О том, кто чем занимался в тот момент…

— А еще?

— Ну… Кажется, они проявили интерес к тому, как театр ремонтировался…

— И в особенности как были переделаны уборные артистов?

— Ага, — печально кивнул Клем. — Именно.

Повисла пауза, снова нарушенная Джейко.

— Нет ничего удивительного, — заявил он. — Элен уже продемонстрировала нам свою откровенность, да и Адам толкнул речь. Давайте! Пусть каждый, наконец, выскажется… Я со стороны похож на страуса, это верно, но мне бы не хотелось по страусиному прятать голову в песок. Мы все помним о том случае в «Юпитере»… Когда об этом говорит Гая, у меня возникает ощущение, будто открываешь шкаф, а оттуда выпадает скелет… Понятно, что после того прискорбного случая джентльмены из полиции хотят убедиться, что имело место самоубийство. И поскольку мы все также уверены, что произошло самоубийство, нам просто не надо им мешать. Вот и все.

— Здорово сказано, — вставил Пул.

— Похоже, этот случай получит огласку, — поморщился Дорси. — Театр от этого, чувствуется, не выиграет…

— Боже мой, какая там огласка! — воскликнул Персифаль. — Если давно уже пора лечь у себя дома в постель, время ли думать о какой-то там огласке и всякой прочей мещанской ерунде?! Вопрос в том, будем ли мы продолжать постановку?

— А почему бы и нет? — вздохнул Пул.

— Ну хорошо, а вы что думаете, Джей? Насчет роли Бена? — спросила у Дорси Элен Гамильтон.

— Я мог бы взяться за нее, да поможет мне Бог, — тяжело сказал Дорси. — Но кто будет со мной заниматься?

— Я готова поработать с вами в любое время! — Элен подняла брови.

— Ну что ж, отлично.

Мартина почувствовала, что, как только разговор перешел на профессиональные рельсы, лица актеров разгладились и просветлели. Только один Пул, казалось, никак не мог стряхнуть с себя угрюмость. Глядя на него, Мартина вспомнила его карандашный портрет в «оранжерее» — такой же отстраненный, печальный взгляд…

Завязалась оживленная, почти веселая беседа о перепостановке, с новыми исполнителями. Клем Смит, Джейко и Персифаль увлеченно говорили одновременно — каждый свое, — когда Гая Гейнсфорд, одаренная талантом устраивать сцены в жизни, патетически воскликнула:

— О нет, я не могу этого вынести! Господи, как же вы все ужасны!

Беседа прервалась. Овладев на секунду всеобщим вниманием, Гая поняла, что пора быстренько подводить дело к кульминации. Она удачно воспроизвела один раз уже получившийся прием с заламыванием рук и, держа локти наружу, разразилась долгой жалобной тирадой, все время беря на октаву выше, чем следует:

— Вы сидите и говорите о спектакле так, словно ничего не произошло, ровным счетом ничего! Как вы можете! Когда рядом, за этой дверью, лежит еще не охладевшее, можно сказать, свежее тело вашего собрата, о котором вы забыли скорее, чем он успел умереть… И если вы думаете, что я когда-нибудь еще появлюсь в этом проклятом месте, которое вы называете театром, то говорю вам — меня силком не затащишь сюда, в это отвратительное логово. Надеюсь только, что мне сообщат о времени похорон, ибо я здесь, кажется, единственная его родственница…

Все кинулись успокаивать и разубеждать Гаю, но она величественным жестом звезды экрана остановила соболезнующих.

— Вам не следует обременять себя объяснениями, — горько воскликнула Гая. — Наоборот, я слишком хорошо все понимаю…

Она со своей недосягаемой высоты кинула косой взгляд в сторону Мартины и добавила:

— А вы — вы изо всех сил боролись за эту ничтожную роль, так радуйтесь теперь, что получили ее наконец! Но я считаю вас в немалой степени ответственной за то, что здесь произошло…

— Стоп, Гая, дубль отсняли, — криво и недобро усмехнувшись, сказал Адам Пул. — Второго дубля не надо.

— Нет! Вы не сможете заткнуть мне рот! Это было последней каплей, которая довела моего дядю до ужасного конца, и мне все равно, кто об этом знает, а кто нет!..

Пока Гая договаривала свою вдохновенную речь, на сцене незаметно возник суперинтендент Аллейн.

* * *

Хотя Аллейн, безусловно, слышал каждое слово из этой мелодекламации, он сумел ничем этого не показать.

— Ну-с, так-так, — начал Аллейн. — Видите ли, я собираюсь сообщить вам не совсем, как бы это выразиться, приятные новости. Точнее, совершенно неприятные. Нам, кажется, не удастся справиться с нашей частью работы так легко и просто, как я сперва надеялся. Случай очень неоднозначный. Я понимаю, что вы все уже безумно устали, и прошу меня простить. Но, повторяю, обстоятельства дела намного сложнее, чем вам, возможно, казалось.

У Мартины похолодело в груди. Аллейн повернулся к мисс Гамильтон:

— Вы, естественно, понимаете, что мы не могли обойти вниманием и тот прискорбный случай, который произошел в этом театре несколько лет назад… Думаю, что каждый из вас также сразу же о нем вспомнил.

— Ну конечно, — согласилась Элен бесцветным голосом. — Мы тут уже говорили об этом.

Актеры притихли и посмотрели на нее с неудовольствием, но Аллейн быстро подхватил нить разговора:

— Так я и думал, видите… И мы тоже вспомнили о нем. Наверное, вы, как и мы, гадаете, не мог ли тот давний случай оказать на психику… гм!.. вашего мужа некое влияние?

— Я уверена, что оказал, — быстро ответила Элен. — Мы все так считаем.

В воздухе пронеслись нечленораздельные звуки, по которым можно было понять как то, что все согласны с мисс Гамильтон, так и то, что они абсолютно не согласны с ней… Только Резерфорд промолчал. Мартина с удивлением заметила, что его массивный подбородок опустился на грудь, а глаза прикрыты, словно он спал — он только что не храпел! Резерфорд сидел позади, за спинами актеров, и Аллейну не было его видно.

— У вас есть какие-нибудь доказательства? — спросил суперинтендент.

— Никаких особых доказательств тут быть не может, — пожала плечами Элен. — Я только знаю, что Бен много думал о том страшном случае. И ему не нравился этот театр — то есть, я имею в виду, помещение… Знаете, мистер Аллейн, актеры очень чувствительны к обстановке… Мы всегда говорим о театрах словно о живых существах… Вы понимаете, мистер Аллейн, я говорю «живых» в фигуральном смысле… Так вот, моему супругу никогда не нравилась атмосфера этого театра. И он высказывал это в таких выражениях, что я думаю, он много терзался из-за этого. У нас тут сложилось правило — не вспоминать о том печальном происшествии. Только он один часто заговаривал о нем. То есть не с нами, а с людьми, которые были причастны к тому случаю…

— Так-так, понятно, — проронил Аллейн и подождал, чтобы сержант успел записать сказанное, затем продолжил: — Кто-нибудь еще замечал у мистера Беннингтона предчувствия, суеверия или вообще опасения, связанные с этим зданием?

— О да! — воскликнула Гая с трагическими нотками в голосе, но под холодным взглядом суперинтендента несколько смутилась. — Он говорил об этом со мной, пока не увидел, как меня это расстраивает и пугает. Ведь вы должны понять, что я впервые… то есть я так чувствительна ко всему… Я просто ничего не могу с собой поделать… то есть вы можете смеяться, но для меня это было очень важно! Ведь есть вещи, о которых просто нельзя забыть ночами, когда…

— Ну так что же, — Аллейн попытался направить поток словоблудия в необходимое следствию русло, — что случилось, когда мистер Беннингтон обнаружил, что вас эти разговоры пугают? Что тогда?

— Он прекратил меня мучить. Я ведь его племянница! У нас были прекрасные отношения!

— Ага, значит, он прекратил… — Аллейн задумчиво потер висок. — Следовательно, вы — мисс Гейнсфорд, если я правильно понимаю?

— Да, но моя настоящая фамилия — Беннингтон. Я дочь его единственного брата. Мой отец был убит на войне, и дядя Кларк почувствовал, что… что я ему очень близка… А я увидела, как он одинок, как заброшен, как несчастен…

— Вам не трудно будет объяснить, почему вы решили, что он так заброшен и несчастен?

Дорси быстро вставил:

— Видите ли, я уверен, что это просто своего рода интуитивное чувство, не так ли, Гая?

— Ну, я… — неуверенно начала Гая, но тут заговорила Элен Гамильтон.

— Не думаю, что у кого-нибудь здесь возникают сомнения, отчего это мой супруг был несчастен… Именно перед вашим появлением мы откровенно обсуждали, как крепко он пил и как это разрушало его личность. Я была не в силах ему помочь, и мы больше не могли… — Элен слегка побледнела, но продолжила твердо: — Мы в действительности давно уже не жили как супруги. У нас все равно уже не было никакой семьи. Сегодня вечером он вел себя на сцене совершенно недостойно, подло и даже пошел на то, чтобы расцветить свою роль за счет достоинства других актеров… Это недопустимо в театре, он понимал это, и, возможно, сам ужаснулся после… Он был совершенно пьян сегодня, пил даже у себя в гримерной между выходами на сцену. Вероятно, он вдруг взглянул на себя со стороны и не сумел вынести этого зрелища… Я глубоко понимаю его…

— Еще бы! — воскликнула Гая Гейнсфорд злорадно. — Уж кое-кому стоило бы его понять! Во всяком случае, я всегда…

— Не сомневаюсь, что уж вы его вполне понимали, — вежливо заметил Аллейн. Гая набрала в грудь побольше воздуха, чтобы продолжить свои обвинения, но Аллейн не дал ей слова. — В любом случае сейчас, чтобы не терять времени, мне хотелось бы, чтобы вы все постарались вспомнить какие-нибудь конкретные признаки того, что мистер Беннингтон собирался с собой что-то сделать.

Мартина услышала собственный голос, который звучал, казалось, совершенно независимо от нее:

— Я полагаю, что он…

Аллейн повернулся к ней с подбадривающей улыбкой:

— Слушаю вас! Впрочем, извините, я еще не знаю вашего имени, мисс… — Он поискал глазами в программке.

— Это мисс Мартина Тарн, — быстро проговорил Адам Пул. — Она была бы у нас героиней сегодняшней премьеры, если бы не эти печальные обстоятельства… Одним словом, мисс Гейнсфорд приболела и мисс Тарн вышла ей на замену, причем решение приняла буквально за полчаса до начала спектакля… И мы все выразили бы ей благодарность, если бы только не…

— О да, вполне понятно, такие жуткие события, — кивнул Аллейн. — Итак, мисс Тарн, что же вы вспомнили?

— Он сказал мне кое-что, когда вышел со сцены в последнем акте.

— То есть ему уже не надо было возвращаться на сцену?

— Ну да.

— Что же он вам сказал?

— Я постараюсь вспомнить поточнее, — осторожно начала Мартина. — Но это не так просто — Беннингтон говорил какими-то рваными фразами, даже не заканчивая их… Он остановил меня на полпути к моей гримерной… то есть гримерной мисс Гейнсфорд, и просто заинтриговал меня… Он говорил примерно так: «Хочу сказать вам, что вы не должны думать, будто я собираюсь сделать это…» — и потом: «Вы не можете догадываться, что же я хочу…» Он говорил очень неуверенно, в расстройстве… В этот момент появился Джейко… то есть мистер Доре, и велел мне идти к себе подправить грим. А мистеру Беннингтону сказал что-то насчет его грима…

— Я заметил Кларку, что он блестит от пота, как тюлень, вылезший из воды, — вставил Джейко. — И он сразу же зашел к себе.

— Один? — спросил Аллейн.

— Ну, я только просунул к нему голову, чтобы он расслышал мои слова… Потом я сразу же пошел в гримерную к девочке…

— Мисс Тарн, вы больше ничего не запомнили из слов мистера Беннингтона?

— Боюсь, что нет. Я и сама, знаете ли, была в каком-то тумане…

— Похоже, для вас это был звездный час?

— Да, — серьезно сказала Мартина. — Мне показалось, он имеет в виду спектакль… Мне, наверное, следует объяснить. Дело в том, что я ведь вышла на замену мисс Гейнсфорд, его племянницы. И тем не менее мистер Беннингтон говорил со мной дружелюбно, и я решила, что он хочет дать мне понять, что не держит на меня зла… Но мне трудно говорить наверняка, его речь была не очень разборчивой по смыслу…

— Хорошо, — кивнул Аллейн. — А вы слышали этот разговор, мистер Доре?

— Ну конечно! — немедленно откликнулся Джейко. — Я уже шел по коридору, а Кларк говорил так громко…

— Как по-вашему, что он мог иметь в виду, когда говорил с мисс Тарн?

— Знаете, я в тот момент был страшно занят, а кроме того, просто любовался этой девочкой. Сейчас даже и не вспомнить. Если я что и подумал тогда, так только то, что он решил закатить сцену из-за того, что у его племянницы как бы отобрали роль и передали другой. У него, знаете ли, чем меньше оставалось таланта играть на сцене, тем больше появлялось таланта устраивать сцены в жизни…

— Как он вам показался, сильно расстроенным?

— О да! Еще бы! Буквально убит наповал!

— То есть просто уничтожен, так?

— Нет больше королевства, нет больше короля! — неожиданно раздался хриплый голос из-за спины Джейко. Это проснулся Резерфорд…

Аллейн сощурился и вытянул шею, пытаясь углядеть доктора в темном углу за спинами Джейко и Дорси. Наконец инспектор разглядел Резерфорда.

— Так вы считаете, что его тщеславие принимало подобные формы? — осведомился Аллейн.

— Ха! — Доктор выпрямился в своем кресле и протер глаза. — Я удивляюсь, как простым полицейским оказываются недоступны столь же простые истины… Я поражен, удивлен, разочарован и не знаю, что сказать!

Резерфорд заправил в нос понюшку табаку и откинулся на спинку кресла в сладостном предвкушении.

— Ради Бога, не обращайте на него внимания! — шепнула Элен, через силу улыбнувшись Аллейну. — Он просто старый чудак и где-то вычитал, что умные люди обязательно цитируют классиков по поводу и без повода…

— Надо сказать, мы сами поощряем в нем эти преступные наклонности, — с мрачной усмешкой вставил Джейко.

— Да, слишком уж мы ему потакаем в его необузданной и неуместной любви к классике! — поддакнул Пул.

— Плевать я хотел на ваше потакание! — ответствовал Резерфорд и оглушительно чихнул.

Перри Персифаль деликатно вздохнул, а Дорси кротко заметил:

— Может быть, продолжим, мистер Аллейн?

Суперинтендент подмигнул Джейко:

— Слушаю вас, мистер Доре.

— Я бы не стал говорить, что Бен был расстроен, — вздохнул Джейко, — но, увы, это состояние угнетенности было у бедняги уже почти постоянным… Он в последнее время бывал либо пьян вдрызг, либо в депрессии, либо одновременно и то и другое — хуже всего… Я вполне могу согласиться с мисс Гамильтон, что он сам себе стал противен… Он решил избрать самый верный путь борьбы с самим собой, не правда ли? Наверное, перед смертью он хотел заверить Мартину, что его решение никоим образом не ложится на ее совесть, вот и все. Во всяком случае, со стороны Бена это было очень мило — позаботиться перед смертью о девочке. Что же делать, если мисс Гейнсфорд провалилась, а мисс Тарн получила все лавры?

— При чем тут «провалилась»? — возразил Дорси. — Гая просто не смогла выйти на сцену!

— Надеюсь, мисс Гейнсфорд уже лучше? — деликатно заметил Аллейн, повернувшись к Гае.

— Лучше? О да… — Гая сделала жест утомленного длительным умиранием лебедя. — Да, пожалуй… Пожалуй, лучше…

И неожиданно Гая протянула руку Дорси, точно так же, как чуть раньше Элен — Адаму Пулу.

«Бог ты мой, — подумала Мартина, — да ведь у Гаи со стариком Дорси, похоже, любовь!»

Аллейн внимательно посмотрел на парочку и обернулся к труппе.

— Итак, господа, — сказал он, — могу вам сообщить некоторые предварительные итоги, которые сложились у меня в голове после нашей душевной беседы. Прежде всего ясно, что никто из вас не удивлен смертью мистера Беннингтона. Мисс Гамильтон поведала нам, что ее муж был суеверен по поводу того случая в «Юпитере». Другие говорят, что он не мог вынести позора своего скверного и недостойного выступления на сиене. Наконец, мисс Гейнсфорд считает, что Беннингтон был просто убит тем, что его племянница не появилась в нескольких мизансценах, в то время как мисс Тарн и мистер Доре, напротив, утверждают, что перед смертью Беннингтон пытался сказать, что его поступок не имеет связи с выходом на сцену мисс Тарн… Итак, вот пока единственное доказательство в пользу самоубийства, которое я имею в данный момент.

Адам Пул поднял голову. Лицо его было бледно, черная прядь спадала на лоб, и Мартине он очень напомнил «Адама» работы Микеланджело…

— Послушайте, суперинтендент, — отрывисто проговорил Пул. — Какие еще доказательства? У вас есть сам факт смерти, не так ли?

Аллейн пожевал губами, потом ответил, тщательно подбирая слова:

— Видите ли, есть некоторый временной интервал между тем моментом, когда мистер Беннингтон еще жил и говорил, и тем моментом, когда был найден мертвым. Что-то около восьми минут.

— Да, но… — вступил Перри Персифаль и как-то сразу осекся. — А, ладно, что бы там ни было, я не желаю этого знать…

— Не бойся, мой маленький, суперинтендент тебя не укусит, — зловеще сказал Резерфорд. — Что же ты замолчал, маленький Перри? Говори уж до конца!

— Да заткнись ты! — фальцетом выкрикнул Перри Персифаль, оборачиваясь. — Ах, как все тут показывали свое беспокойство! Ах, как тут все переживали! Как все хотели выставить напоказ свою честность, открытость! Прямо за живое берет! Ладно, я знаю, что доктор думает обо мне, но со своей стороны я очень сомневаюсь в его способности ставить диагноз кому бы то ни было! Пусть я голубой, пусть! Но если голубой может сочувствовать умершему, может скорбеть, может испытывать дурноту при одной мысли о самоубийстве загнанного человека, то пусть я буду голубым! Плевать мне! Это лучше, чем быть просто импотентом, неспособным на человеческие чувства, вроде нашего доктора!

Повисло тягостное молчание, слышно было только скрипение ручки сержанта, который прилежно стенографировал.

Доктор Резерфорд с некоторым трудом поднялся на ноги и посмотрел на Перри сверху вниз.

— Итак, где же ваши аргументы, мой птенчик? — сказал Резерфорд таким густым голосом, что кулисы всколыхнулись от воздушной волны. — Ежели вы человек нормальный, в чем пытаетесь нас уверить, то почему ведете себя как больная божья коровка, которая норовит спрятать свои ножки, когда ее сожмут в ладони, а стоит чуть отпустить — просыпается и стремится улететь? Почему вы так боитесь, Персифаль? Чего вы боитесь? — Он схватил Персифаля за рукав. — Это уникальный образчик, дамы и господа! Чуть раньше, всего пару часов назад, он вслух страдал от оскорбления, которое ему учинил умерший, потом от дурноты, которая постигла его при виде того же умершего, потом… Да что говорить! Я предлагаю вам взглянуть на него!

— Тихо! — прикрикнул Адам Пул. — Джон, заткнись, ради всего святого! Заткнись!

Перри вырвал свой рукав у Резерфорда и повернулся к суперинтенденту.

— Я понимаю, что вы здесь только по долгу службы, но…

— Да, мистер Аллейн, я тоже думаю, что наша мирная дискуссия приняла несколько причудливые очертания! — быстро проговорил Пул. — И мне бы хотелось ее закончить, особенно если мы все согласны, что это было самоубийство, и ничего более…

— Хотя я, например, не согласен, — спокойно сказал Аллейн.

Все заговорили разом, возбужденно.

— Вы можете возражать сколько угодно, — повторил Аллейн, чуть повышая голос. — Но я повторяю, что не имею доказательств, был ли это несчастный случаи или самоубийство.

Джейко усмехнулся. Все застыли.

— Итак, никто не хочет произнести нехорошего слова? — утвердительным тоном спросил Джейко. — Ну раз так, как всегда, озвучивать буду я. Значит, суперинтендент, вы считаете, что произошло убийство? Как погано, не правда ли?

По чистой случайности один из уставших донельзя рабочих сцены свалился во сне со стула. И прямо на шнур от занавеса. Занавес взлетел и открыл ключевую мизансцену пустому залу…

— Не хватает только аплодисментов! — сардонически заметил Джейко.

Глава 8

Интермедия

Когда Мартина оглядела всю труппу, молча сидящую на сцене, труппу, где каждый был уже до отказа полон яростью и злобой, ей вдруг стало вовсе неудивительно, что Беннингтона могли убить… Раньше трудно было даже подумать об этом. А ведь судя по всему, все так и случилось.

Долгую паузу нарушил Адам Пул:

— Надо ли понимать так, суперинтендент, что вы напрочь исключаете возможность самоубийства?

— Никоим образом! — отвечал Аллейн. — Напротив, я ищу этой версии самые ничтожные подтверждения, вы же видели… Но есть весомые аргументы в пользу того, что это могло быть и не самоубийство, понимаете? Нам следует более тщательно разобраться в деле.

— И какие у вас аргументы в пользу убийства?

— Да уж есть такие…

— И они для вас много значат?

Аллейн помолчал.

— Да, они довольно существенны.

— Ну так скажите нам! — взорвался Резерфорд.

— Достаточно сказать, что они очень весомы, — дипломатично ушел от ответа Аллейн.

— Неслабая аргументация, позвольте заметить! — Резерфорд гремел, как пустое ведро, в которое бросают картошку.

— Но, мистер Аллейн! Что еще мы можем вам рассказать?! — крикнула Элен Гамильтон. — Мы понимаем только, что Бен сделал это сам! Сам! И мы понимаем, что он сделал это оттого, что был ужасно несчастен! Пусть кто-то из нас и виноват в его несчастье, что из того? Что мы еще можем сказать?

— Знаете, я смогу вам ответить более определенно, когда мы выясним в точности, что делал каждый из вас в тот или иной момент, — с ледяным спокойствием отвечал суперинтендент. — Во всяком случае, в промежутке времени между тем, как мистер Беннингтон вышел со сцены, и тем, когда его нашли мертвым… Пока что инспектор Фокс опрашивает рабочих сцены, а я намереваюсь провести ту же процедуру с вами, господа актеры.

— Ага, я понимаю… — Элен наклонилась вперед и уперлась локтями в колени. — Вы хотите выяснить, кто из нас имел возможность убить Бена? Так?

— Да, — подтвердил Аллейн. — Поразительная догадливость… Думаю, вы согласитесь, что можно пока пропустить формальные вопросы?

— Можно.

— Тогда давайте начнем прямо с вас, мисс Гамильтон, если вы, конечно, не против.

— Я была на сцене все то время, о котором вы говорите, мистер Аллейн. Перед самым уходом Бена была сцена с Джеем Дорси, Адамом Пулом, Перри Персифалем и мною… Потом Джей и Перри выходят, а за ними — Бен. Адам и я остаемся и доигрываем до самого конца.

— Следовательно, и вы, мистер Пул, были на сцене до самого конца пьесы? — повернулся Аллейн к Пулу.

— Видите ли, тут прямо трагикомедия, — несколько натянуто улыбнулся Пул. — Дело в том, что персонаж, которого играл мистер Беннингтон, выходит со сцены и тут же стреляет в себя. За сценой звучит хлопок из пугача. А я выхожу сразу же вслед за этим, почти сразу после Персифаля и Дорси, но тотчас же возвращаюсь на сцену. Буквально через минуту-другую. Я должен был стать у левой кулисы и ждать ключевой фразы мисс Гамильтон «по делам бизнеса…» — и вслед за этим снова выйти к рампе.

— Так сколько времени вас не было на сцене?

— Может быть, мы вам просто покажем? — предложила Элен. Она встала и прошла на середину сцены, затем подняла к губам сомкнутые руки и замерла. Она стала совершенно другой женщиной…

Показалось, будто Клем Смит выкрикнул свое обычное «Очистить сцену!». На самом же деле Клем только обвел своим особым взглядом актеров, из чего все сразу поняли, что кому делать… Мартина, Джейко и Гая сразу отошли за кулисы. Перри Персифаль вместе с Дорси подошли к ступенькам, ведущим со сцены. Пул пересек сцену и приблизился к Элен. Они встали друг напротив друга в тех же позах, в каких стояли на репетиции. Доктор Резерфорд, не обращая ни малейшего внимания на происходящее, казалось, дремал на мягкой софе. Элен следила за Клемом Смитом, который пошел за своей книгой с текстом пьесы.

— Начнем с момента ухода Бена, Элен, — сказал Пул, и в следующую минуту мисс Гамильтон повернулась к пустому залу.

— У меня есть только одно, что я хотела бы сказать, но это должно остаться между нами! — Она повернулась к Перри и Дорси. — Не будете возражать, господа?

Перри отвечал голосом непроходимого зануды:

— Я вас не понимаю и даже не принимаю само обращение ко мне — отчего это вы вдруг вспомнили обо мне?

А Дорси сказал с поэтической печалью:

— Я словно жестоко опьянел от понимания своего полного несоответствия миру и людям, среди которых живу. Господи, как я был бы счастлив оказаться в полном одиночестве…

Они вышли со сцены, оставив там Элен, Адама и воображаемого Беннингтона.

Элен снова заговорила, обращаясь к призрачному собеседнику — Беннингтону:

— Теперь тебе должно быть ясно, о да! Ведь мы дошли до конца, не правда ли?

— Да, — отвечал голос Клема, читавшего с листа. — Я понял тебя, дорогая, понял… и до свидания… Скорее нет, прощай!

Они повернулись в сторону левой двери. Аллейн кинул взгляд на часы. Элен сделала порывистое движение, словно пыталась задержать кого-то невидимого, а Пул взял ее за локоть и потянул прочь. Все было исполнено так живо, так натурально, что казалось, сейчас скрипнет дверь, в которую выйдет Бен…

— Теперь мне надо поговорить с тобой наедине, — сказал Пул, после чего последовал долгий диалог, который Элен и Адам провели на приглушенных тонах.

И тут Клем хлопнул в ладоши, обозначая выстрел. Адам встрепенулся и выбежал со сцены через левую дверь.

Элен нервно прохаживалась у рампы. Ее движения казались вымученными, но полными внутреннего смысла. Всякий жест находил свое отражение в выражении ее лица. Наконец Элен приблизилась к окну и, словно делая над собой усилие, осторожно выглянула. На сцену снова выбежал Пул.

— Спасибо, — кивнул Аллейн, глядя на часы. — Итак, пятьдесят секунд. Давайте присядем…

Актеры расселись по своим прежним местам.

— Видел ли кто-нибудь, как мистер Пул за дверью ждал своего последнего выхода на сцену? — Аллейн обвел актеров глазами.

— Но ведь дверь была прикрыта! — пожал плечами Пул. — Она ведь меня все-таки загораживала!

— Согласен. Но вас мог заметить кто-нибудь из сошедших со сцены… — Аллейн пристально посмотрел на Дорси и Персифаля.

— Мы пошли прямо к себе в комнаты, — сказал Перри.

— Вместе, что ли?

— Ну, сперва вышел я. В коридоре я встретил мисс Тарн. Я успел сказать ей буквально несколько слов, и тут следом за мной появился Джей.

— Вы помните это, мисс Тарн? — спросил инспектор.

До того мысленный взор Мартины был словно затуманен. Теперь она начала припоминать:

— Да, да… Все было именно так… Они оба говорили со мной.

— А потом пошли по коридору?

— Да.

— А вслед за ними вскорости отправились вы и мистер Беннингтон?

— Да.

— А затем к вам подошел мистер Доре и вы зашли в вашу гримерную?

— Да.

— Вы приятное исключение из общего для женщин правила, мисс Тарн, — дружелюбно улыбнулся Аллейн. — Редко получаешь от женщин такое твердое, а главное, многократно подтвержденное согласие… М-да… Итак, после того как мистер Беннингтон удалился к себе, вы, мистер Персифаль, находились в соседней комнате, прямо за перегородкой? Вы, мистер Дорси, были в комнате напротив, а мисс Тарн — в своей… то есть, пардон, в гримерной мисс Гейнсфорд, где к ней почти сразу же присоединился мистер Доре? Все верно?

Актеры ворчливо и вразнобой пробормотали «да».

— А как долго вы оставались в своих комнатах, господа?

Джейко подвигал сильно выступающим кадыком на тощей шее, словно передернул затвор винтовки.

— Я ведь уже говорил, что поправлял девочке грим, а потом вместе с ней вернулся на сцену, — сказал он.

— Мне кажется, что мистер Дорси и мистер Персифаль направились на сцену раньше нас. — Мартина наморщила лобик. — Да, я припоминаю, когда мы с Джейко шли, то слышали впереди их голоса. Это было прямо перед первым вызовом на поклоны. Тут занавес опустили, потом подняли, и мы все вышли кланяться. Правда, Джейко? Я правильно рассказываю?

— Ну конечно, малышка! — француз мягко улыбнулся ей.

Адам Пул подошел и положил руки на худенькие плечи Мартины.

— Итак, слава Богу, появляется по крайней мере одно железное алиби — для нашей малышки…

Пул легонько отклонил ее плечи назад, и Мартина, не веря своим ощущениям, поняла, что прислоняется спиной к нему, к Адаму… Аллейн в некотором удивлении перевел глаза с лица Пула на лицо Мартины и поднял брови.

— Мы дальние родственники, — ответил Пул на молчаливый вопрос суперинтендента. — Правда, она запрещает мне упоминать о нашем родстве, стесняется…

— Бедняжка! — улыбнулся Аллейн. — Ей придется часто смущаться — сходство слишком бросается в глаза…

Гая Гейнсфорд громко спросила у Дорси:

— Джей, милый, как ты считаешь, эти полицейские позволят мне взять мои сигареты?

Дорси моментально распахнул портсигар и элегантным жестом протянул его своей пассии. Но на лице его отчего-то застыла тревога…

— Простите, а где ваши сигареты? — осведомился Аллейн.

— Это неважно, неважно… — быстро ответила Гая. — Я уже закурила. Не беспокойтесь, не обращайте внимания. Извините, что перебила.

— А все-таки где они?

— Я сама точно не знаю, куда они могли деваться.

— А где вы находились во время спектакля?

Гая отвечала нервозно:

— Но ведь это совершенно не имеет значения! Я поищу сигареты попозже…

— Гая просидела в нашей «оранжерее» весь спектакль, — постановил за нее Джейко.

— Тогда Миног поищет сигареты там, — сказал Аллейн.

— Есть, сэр! — немедленно откликнулся молодой констебль и вышел.

— Итак, значит, вы все время пропыли в этой самой «оранжерее», мисс Гейнсфорд? — спросил Аллейн.

Во рту у мисс Гейнсфорд была сигарета. Дорси щелкнул зажигалкой, Гая затянулась и вдруг резко закашлялась.

Дорси несколько странным голосом сказал:

— Гая была просто не в силах самостоятельно передвигаться… Она свернулась там калачиком на софе… Я собирался отвезти ее домой после представления…

— Хорошо, а когда вы вышли из той комнаты, мисс Гейнсфорд? — осведомился Аллейн.

Казалось, Гая почти посинела от удушья, из ее горла вырывались короткие хрипы… Она сунула сигарету Дорси, а сама судорожно полезла за носовым платком. Вернулся констебль Миног с пачкой сигарет, но Гая так бешено замахала ему, что он оторопело передал пачку в руки того же Дорси и уже по собственной инициативе принес полузадохнувшейся Гае чашку воды.

— Если морду бабенки свело судорогой, — величаво заметил доктор Резерфорд из своего угла, — самое лучшее — поднять ее за пятки вниз головой и хорошенько потрясти.

Неизвестно, что подействовало на Гаю — то ли перспектива быть подвергнутой столь причудливой лечебной процедуре, то ли вода, добытая добрым констеблем, то ли, наконец, энергичное хлопанье по спине тяжелой рукой Джейко, но приступ кашля у нее прошел столь же внезапно, как и начался. Аллейн, который с большим подозрением наблюдал за этими эволюциями, повторил:

— Если вы наконец пришли в себя, мисс Гейнсфорд, будьте любезны припомнить, когда же вы покинули «оранжерею»?

Гая слабо помотала головой и прошелестела тихим голосом беззащитного инвалида, чувствующего приближение смерти:

— Прошу вас! Я не могу вспомнить этого… Весь этот вечер был для меня ужасен, просто ужасен… Разве это так уж важно?

— Ради всего святого, Гая! — крикнула потерявшая терпение Элен Гамильтон. — Хватит изображать из себя дурочку! У тебя сухие глаза, а если бы ты закашлялась по-настоящему, ты уже бы вся слезами изошла! Конечно, то, что спрашивает инспектор, важно! Ведь ты же была через стенку от Бена! Подумай сама!

— Но ведь вы не можете думать, будто… — начала Гая ожесточенно. — Думать так обо мне — это просто варварство!..

— Милая Гая! — пропел Пул зловеще-ласковым тоном. — Конечно, ни я, ни мисс Гамильтон, никто из нас не считает, что ты способна тайком зайти в гримерную Бена, сбить его на пол прямым левым в челюсть, а потом пустить газ. Мы только пытаемся выяснить, что каждый из нас делал.

— А еще интереснее, — хладнокровно заметил Аллейн, — откуда вы, мистер Пул, могли узнать о следе прямого удара кулаком в правую скулу?

* * *

Пул стоял почти вплотную к Мартине, и она ощутила, как мускулы его окаменели. Это напряжение словно передалось девушке. И когда Пул заговорил, на ее душе стало тревожно от его спокойного, непринужденного тона, за которым, казалось, что-то скрывается.

— Вы, конечно, понимаете, Аллейн, что дали мне отличную возможность обыграть вашу шутку! Да ниоткуда я не знал о прямом левом — вы сами только что сказали об этом! Так что теперь — я знаю!

— Да, коли так, я действительно сражен вами наповал, — бесцветно улыбнулся Аллейн. — Значит, вы просто предположили, что таковой удар Бену мог кто-то нанести?

— Ну, если Бен был убит, то это, вероятно, был единственный способ…

— Вовсе нет, — так же бесстрастно заметил Аллейн. — Убийца прибег именно к тому самому способу, который был уже когда-то успешно использован для убийства в этом самом театре.

— Думаю, трудно назвать успешным способ убийства, после которого убийцу арестовывают! — усмехнулся Пул.

— Да нет, это дело другое, — улыбнулся Аллейн одними губами. — Просто преступник недооценил наши методы расследования.

— Во всяком случае, надо быть полным ослом, чтобы снова прибегнуть к подобному способу!

— Или большим умником, чтобы усовершенствовать его! — возразил Аллейн. — Что скажете, мистер Дорси?

Дорси встрепенулся.

— Я? — переспросил он изумленно. — Я? Что я могу сказать — не знаю! Боюсь, я не очень внимательно слушал, о чем вы говорите…

— Наверное, вы еще раздумывали над тем, откуда на лице мистера Беннингтона взялся след от удара в правую скулу?

— Что касается меня, то я, как и все тут, считаю, что Бен покончил с собой, — тяжело вздохнул Дорси. Он сел напротив Гаи, удобно вытянул и скрестил ноги. Руки были заложены в карманы брюк, подбородок покойно лежал на груди. Весь его вид говорил о полнейшей невозмутимости.

— А все-таки мы до сих пор не узнали, когда же наша таинственная мисс Гейнсфорд покинула «оранжерею»! — заметил Аллейн.

— О Боже! — простонал Перри Персифаль. — Как это мне надоело! Джей, ты же помнишь! Ты заглянул в «оранжерею» к Гае, когда мы с тобой вышли со сцены! Так скажи же, наконец! Была там Гая или нет? Гая, милая, не томите нас, ответьте…

Мисс Гейнсфорд только раскрыла рот, как ее опередил Джей Дорси:

— Ну конечно, была! Я каким-то болваном стал в последнее время — все забываю… Гая спала на софе, мистер Аллейн. Да. И я не хотел ее будить… — Дорси пригладил свои и без того безупречно уложенные волосы на макушке. — Крайне, крайне странно, что у меня вылетело из головы. Ну да, потому что позже я спросил у кого-то, где Гая, и мне ответили, что она все еще в «оранжерее». Ну, я побежал туда и застал ее спящую, а в комнате невыносимо пахло газом — представляете? Ну, я быстро поднял ее и привел сюда.

— А вы не могли бы припомнить, мисс Гейнсфорд, когда вы заснули? — спросил неутомимый инспектор.

— Я была ужасно измучена, мистер Аллейн. И физически и эмоционально. Мне и сейчас-то не до времени.

— Ну, могло это произойти, например, до начала последнего акта?

— Н-н-нет, пожалуй… Нет, потому что Джей заходил проведать меня во втором антракте, перед последним действием. Ты ведь помнишь, Джей?

— Да, милая.

— Он предложил мне аспирину. Я взяла четыре таблетки, и они на фоне моей усталости сработали как снотворное. И я погрузилась в сон — в мучительный сон…

— После этакой лошадиной дозы было бы крайне странно, если бы он не был мучительным, — пробормотала Элен, искоса глянув на Аллейна.

— У меня лично, — сказал Джейко без тени улыбки на лице, — нет ни малейших сомнений, что Гая спала в ужасных муках.

— Да, именно так! — вызывающе воскликнула Гая. — Потому что я была доведена до крайности!

— А кто-нибудь, кроме мистера Дорси, заходил в «оранжерею» во втором антракте? — продолжал наседать суперинтендент.

Гая метнула быстрый взгляд на Дорси.

— Ах, я так путаюсь во всем, когда у меня голова не на месте, что меня просто бессмысленно спрашивать! — нервно отвечала она. — Я просто уверена, что обязательно ошибусь. О чем бы вы меня сейчас ни спросили, суперинтендент!

— Хорошо, а вы, мистер Дорси, что скажете?

— Нет, — небрежно помотал головой Дорси, не вынимая рук из карманов. — Никого я не видел.

— Милый Джей, — неожиданно вступил Перри Персифаль. — Никто не мог бы сказать этого с большей неохотой, чем я, но, увы, дружище, ты грубо ошибаешься! Во время второго антракта в «оранжерею» заходил Бен!

— Господи! — в отчаянии вырвалось у Элен. — Что с нами со всеми случилось?

— Извини, Элли, — откашлялся Персифаль, — мне очень жаль…

— Жаль? А почему, собственно, жаль? Что такого, если Бен во время антракта зашел к своей расстроенной племяннице? Потом он отыграл весь третий акт. Конечно, Перри, тебе надо было сказать, что ты знаешь… Не правда ли, Адам? Не правда ли, мистер Аллейн?

Пул как зачарованный смотрел на Дорси.

— Да, да, конечно, — пробормотал Адам.

— А вы как считаете, мистер Дорси? — прищурился суперинтендент Аллейн.

— Конечно, Перри прав, — подтвердил Дорси. — Можно еще что-нибудь припомнить.

— Не так-то много тайн осталось в гробнице памяти моей! — продекламировал нараспев Персифаль. — И я не думаю, что мои чудные, живые воспоминания сыграют какую-то роль… Короче, это было перед самым третьим актом. Элен, Адам и Мартина вышли из своих комнат и пошли к сцене. Они начинали действие, потом вышел я, затем Бен и чуть позже — Дорси. Так вот, перед самым началом акта я вышел в коридор посмотреть, как начнется действие. И тут я заметил Бена, входящего в «оранжерею». Сразу после этого объявили начало третьего акта…

— Вы с ним не говорили? — спросил Аллейн.

— Я-то не говорил, — со значением ответил Персифаль. — Я пошел в сторону сцены по коридорчику, встретил там Джейко, двух костюмеров, мальчика-рассыльного и Клема.

— Это верно, — откликнулся Клем. — Я еще, помню, буркнул тебе, чтобы ты посторонился… Мальчик вызвал Джея и Бена минут через пять.

— А вы, мистер Дорси, все еще находились в «оранжерее», когда вас вызвали на сцену? — осведомился инспектор.

— Да.

— С мистером Беннингтоном?

— Нет, он вернулся к себе в комнату.

— Много бы я дала, чтобы узнать, отчего это ты. Джей, вдруг решил темнить, — с нервным смешком проворковала Элен Гамильтон.

— Вероятно, причина этого спрятана у мистера Дорси в левом кармане брюк? — предположил Аллейн.

Дорси встал. Бледность его обычно красноватого лица теперь отлично гармонировала с густой сединой.

— Могу я поговорить с вами наедине, суперинтендент? — спросил Дорси.

— Ну конечно! — раскинул руки Аллейн. — Если вы не против, давайте пройдем в вашу «оранжерею»…

* * *

В «оранжерее» Дорси в присутствии Аллейна и Фокса вытащил из кармана левую руку, на которой уже отчетливо была видна кровь, проступившая сквозь толстый слой наложенной пудры.

— Наверное, я сделал ужасную глупость, — признался Джей. — Просто мне казалось, что не обязательно показывать это при всех. Тем более что моя… моя ссадина не имеет никакого отношения к тому, что произошло…

— В таком случае, — заметил Аллейн, — об этом никто не узнает. Но вам надо постараться рассказать все как было. Предельно честно!

— Да уж постараюсь, — угрюмо отозвался Дорси.

— На правой скуле убитого имеется порядочный синяк. Он вполне мог возникнуть именно от того само го прямого левого удара, о котором так проницательно говорил мистер Пул. Теперь я бы попросил вас приложить ваш левый кулак к синяку на лице покойного, чтобы установить степень его соответствия… Если вы его не били, как вы говорите, этот эксперимент вам не повредит.

— Уж лучше я признаюсь, что ударил его! — содрогнулся Дорси.

— А не скажете ли заодно, почему вы его ударили?

— Черт, если бы я мог сказать, если бы я мог… — Джей прикрыл глаза рукой. — Вы не позволите мне присесть, суперинтендент? Я страшно устал.

— Садитесь.

Джей Дорси присел на ту самую кушетку, на которой спала позавчера Мартина, а в этот вечер — Гая Гейнсфорд. В тусклом свете лампочки под потолком его лицо отливало зеленью и выглядело старше обычного.

— Какой же я болван… — Дорси тяжело помотал головой.

Аллейн глянул на него удивленно — не так-то часто опытные актеры говорят о себе такое. Фокс присел за стол напротив и, стараясь не шелестеть, распахнул блокнот. Аллейн вспомнил, что его жена назвала как-то инспектора Фокса помесью медведя с грудным младенцем, и это определение вполне достаточно описываю ловкость, с которой действовал руками его подчиненный… Впрочем, добродушия и некоторой наивности инспектору Фоксу тоже было не занимать.

— Если от меня нужно какое-то краткое заявление, — сказал Дорси, — то, пожалуй, я могу объясниться буквально двумя фразами… Я ударил Бена в этой комнате во время антракта перед третьим актом. Я не сбил его с ног, но он был так обескуражен, что выбежал из комнаты. Надо сказать, я в молодости боксировал в полусреднем весе, и, хотя не натягивал перчаток вот уже лет двадцать, навыки, как видно, еще остались… Это было приятно почувствовать.

— А каков он был в тот момент?

— Бен? Он был отвратителен!.. А-а, вы имеете в виду — пьян или трезв? Он был просто в стельку! Вдрызг. Вообще-то я редко видел его совершенно трезвым, хотя не видел и чтобы он валялся под столом. Обычно он пребывал в этаком среднем состоянии — агрессивном, вызывающем, непредсказуемом… В первых двух актах он вел себя на сцене совершенно немыслимо…

— В каком смысле?

— Ну, так, как может вести себя опытный актер, если у него в брюхе добрых полпинты бренди… Он высмеивал других актеров. Играл на публику за счет других… Нес отсебятину — лишь бы вызвать к себе интерес. Я даже удивляюсь, — добавил Дорси задумчиво, — отчего Перри, или Адам, или, наконец, Джон не придушили его в первом же антракте за такие шуточки… Мерзко он себя вел, право слово.

— Так вы ударили его из-за его поведения на спектакле?

Дорси разглядывал свою руку.

— Нет, — пробормотал он. — То есть не совсем. Если бы я был уверен, что вы ей не расскажете, я бы не стал скрывать…

— Кому — ей? Мисс Гейнсфорд?

— Да! — Дорси гордо откинул назад свою седую шевелюру. — Я говорю о Гае!

— Так вы из-за нее нанесли такой выразительный синяк на физиономию мистера Беннингтона?

— Да. Он вел себя оскорбительно.

— Прошу прощения, — заметил Аллейн вежливо, — но вы должны понимать, что нам недостаточно столь краткого, пусть и весьма благородного признания. Давайте подробнее.

Дорси все еще разглядывал посиневшие костяшки на своем левом кулаке.

— Если я и пойду на это, то только лишь затем, чтобы вы наконец оставили в покое Гаю, — пробубнил он глухо. — Она здесь совершенно ни при чем. Вы так и сделаете, если узнаете, как все было, я уверен. Потому я и просил вас выслушать меня без свидетелей.

Джей Дорси поерзал в кресле и бросил недовольный взгляд на инспектора Фокса.

— Не беспокойтесь, — сказал Аллейн, подмигивая Фоксу. — Инспектор Фокс просто патологически крепко хранит тайны. Мы с этим даже боремся у нас в Скотленд-ярде. Я вот части спрашиваю его, когда он вернет мне полтора фунта стерлингов, и он всякий раз честно отвечает, что не знает… Кремень, а не человек.

— Рад узнать о честности мистера Фокса, хотя и сочувствую вам насчет полутора фунтов. — Дорси попытался улыбнуться. — Итак, как вы уже слышали, я раздобыл упаковку аспирина и принес Гае. Это было во втором антракте. Гая сидела на этой софе. Она была в ужасном состоянии. Плакала. Не знаю, дошло ли до вас, отчего она не вышла на сцену этим вечером, но…

— Нет, мы этого не знаем. Готовы выслушать всю историю целиком! — Аллейн легонько потер ладони.

Дорси начал говорить, сперва с явной неохотой, но чем дальше, тем все живее и откровеннее. Он в красках описал роль Гаи Гейнсфорд и ее самоотверженные усилия на репетициях. Тем не менее было очевидно, что — вольно или невольно — Дорси тоже признавал, мягко говоря, ограниченность таланта своей возлюбленной.

— Дело в том, что она прирожденная инженю, амплуа наивной девушки, — вздохнул Джей, — а роль была для этакого яркого женского характера… Это ее и сломило… И съемка не особо удалась. Адам пытался держать доктора подальше от нее, но ведь голосище у Резерфорда еще тот, и Гая все равно была в курсе, что он о ней думает. И еще — роль ей просто не нравилась. Гая играла свои эпизоды и была счастлива. А Бен отчего-то решил сыграть в доброго дядюшку и втянул ее в эту пьесу. Просто из тщеславия — дескать, я своих родичей не забываю. Он был очень тщеславен. А она такое хрупкое создание — вся из нервов и слез. Слишком чувствительна! И эта история довела ее до срыва… А тут еще эта мисс Мартина Тарн, возникшая из воздуха — сперва как костюмерша Элен, на следующий день уже как студийка, потом — как племянница Адама… Да к тому же еще похожая на него. Это было последней каплей для Гаи. Она была окончательно сломлена и перед самым спектаклем отказалась выходить на сцену. Она понимала, что роль все равно достанется мисс Тарн. Надо сказать, во втором акте малышка Тарн действительно здорово сыграла — просто удивительно, даже для меня. Кстати, возможно, что ее успех дополнительно раззадорил Бена. Он просто взбесился. А Гая слышала, как хвалят игру мисс Тарн, и просто зашлась в плаче. И тут я зашел к ней…

После этой тирады Дорси уронил голову в ладони и прикрыл лицо.

— Гая мне очень нравится, — неразборчиво проговорил он из своего укрытия. — И я к ней чертовски привык. Как только я вошел, она бросилась ко мне и… Ну ладно, не будем об этом… Она рыдала в моих объятиях, бедная пташка, и у меня просто сердце перевернулось. Ну, я думаю, вы люди взрослые, что тут объяснять… И тут врывается Бен. Набрасывается на нее, как ястреб. Потом начинает поносить свою жену из-за того эпизода — ну, вы понимаете, о чем я говорю… Он не кричал, но слово это — слово это он произнес свистящим шепотом… Ну, вы понимаете, то, что мог сказать Отелло Дездемоне или… Если вы, конечно, что-нибудь помните из Шекспира.

— Кое-что, — кивнул Аллейн.

— Так вот, Гая все еще прижималась ко мне, и тут он сказал то же самое о ней… Я легонько оттолкнул Гаю и от души ему врезал. Прости господи, даже приятно вспомнить… Не помню, чтобы я что-нибудь говорил при этом. Скорее всего, нечто невразумительное. Он сразу заткнулся и пошел к себе — залечивать и пудрить свою физиономию. И в последнем акте, когда мы были с ним на сцене вместе, я видел, как у него наливается синяк под глазом…

— А как он вел себя во время последнего акта?

— Ну, что касается меня, то он просто избегал смотреть в мою сторону. Или смотрел искоса. В принципе, играл он неплохо, но потом… Он сделал совершенно непростительную вещь. Перри, конечно, не самый лучший артист на белом свете, но для Бена он был почему-то как бельмо на глазу. И вот Бен попросту наступает ему на ногу, и бедняга Перри чуть не падает! Это было просто черт знает что! Вскоре Бен ушел со сцены, и я больше не видел его до того самого момента, как его вынесли под простыней… Вот и все, джентльмены.

Аллейн молчал, задумчиво глядя на Дорси. Джей Дорси прикурил с автоматическим изяществом и фацией, как актер старой школы, который и в жизни все делает красиво… Но руки его слегка дрожали… Сколько ему лет, подумал Аллейн. Пятьдесят? Пятьдесят пять? Или все шестьдесят? Значит, у него, так сказать, бабье лето, а это — непростое испытание для стареющего человека…

— Да, чертовски неприятное дело, — сказал Аллейн вслух. — У меня есть к вам еще только один вопрос. Не могли бы вы более подробно объяснить, что имел в виду Беннингтон, когда вы ударили его?

— Нет уж, здесь вы меня увольте! — заявил Дорси.

— Но он сказал это при мисс Гейнсфорд, так ведь?

— Надеюсь, вы не станете спрашивать об этом Гаю! — Дорси покраснел. — Это просто недопустимо!

— Для офицера полиции, ведущего расследование, допустимы, увы, и еще более неприятные вопросы! — заметил Аллейн холодно, думая, что мисс Гейнсфорд даст сто очков форы старому мистеру Дорси в понимании подобных щекотливых материй… — А как вы думаете, Беннингтон мог говорить об этом самом эпизоде с кем-нибудь еще?

— Ну, если учитывать его полужидкое состояние, он мог поделиться этим хоть с телеграфным столбом!

— Ну что ж, — усмехнулся Аллейн. — Мы попробуем найти и этот телеграфный столб…

— Поймите, суперинтендент, это касалось только его и его супруги. Понимаете? Больше никого…

— Однако даже из маленького эпизода может вырасти мотив для самоубийства! — поучительно поднял палец Аллейн.

Дорси быстро взглянул на суперинтендента.

— Самоубийства? Вы сказали — самоубийства? Но почему?..

— Ну, например, позор, — предположил Аллейн. — Или он просто почувствовал к себе отвращение, если протрезвел от вашего меткого удара… Ведь надо полагать, они с женой давно уже жили раздельно?

— Я чувствую, у вас талант читать между строк, — презрительно скривился Дорси.

— Нужно быть слепоглухонемым ослом, мистер Дорси, чтобы этого не понять… Во всяком случае, спасибо вам. Не думаю, что в ближайшее время мне понадобится снова вас беспокоить…

Дорси направился к двери, но там обернулся.

— Знаете, Аллейн, если вы ищете мотивы, то вы их тут найдете чуть не у каждого… Актеры уж такие люди, нервные… А Бен не был особенно приятным человеком. Даже бедняга Перри, казалось, готов был из него кишки выпустить после этих издевательств на премьерном спектакле! Так что эмоции хлещут через край, особенно в такой день!

— Это я понимаю, — кивнул Аллейн.

— Ну хорошо… Могу ли я, наконец, забрать девочку домой?

— Прошу прощения, — возразил Аллейн, — увы, нет. Пока нет.

* * *

— Ну-с, Братец Лис,272 что вы там поначеркали в своем блокноте? — спросил Аллейн.

Фокс живо перелистал свою записную книжку.

— Можно сказать, одни отрицательные улики. Алиби у всех молодых студийцев, которые даже не досмотрели пьесу до конца и разошлись по домам. Исключаем также двух костюмеров-мужчин, управляющего сценой Клема Смита и его ассистента, а также рабочих сцены. Все они либо следили за действием, либо занимались своей работой. По их заявлениям, сделанным независимо, их показания полностью перекрываются.

— Ну что ж, и то неплохо.

— Странно, что здесь нет женщин-костюмерш, — удивился Фокс.

— Единственной костюмершей у них была мисс Тарн, и похоже, она пробыла в этом качестве не более суток, после чего у нее явно началась «звездная болезнь»… Наверное, она и вправду актриса, потому что таких костюмерш я не встречал — это всегда какие-то чопорные, сварливые старые девы с печальным прошлым и еще менее веселым будущим… А у мисс Тарн явно есть будущее. Не думаю, что она способна была что-нибудь сделать с Беннингтоном, однако косвенно могла спровоцировать конфликт. Ведь это из-за ее появления в театре племянница Беннингтона лишилась роли. Вообще говоря, эта племянница, на мой взгляд, просто редкая кретинка. Такую не то что на сцену нельзя пускать, ей и пончики продавать хороший хозяин не даст, если, конечно, ему небезразлична судьба пончиков… А мисс Тарн мне кажется довольно приятной особой… Так что уж извините за личные пристрастия, старина, но…

— Эта ваша приятная особа — тоже племянница, только мистера Пула. Племянница или там троюродная сестра, я не совсем понял…

— Да в этом деле на каждом шагу — какие-то тайные отношения и полный туман… Вам удалось что-нибудь выудить у костюмера Беннингтона?

— Крайне мало! — вздохнул Фокс. — Похоже, покойный любил пить в одиночку и не жаловал своего костюмера… Беннингтон часто приказывал ему выйти и найти себе какое-нибудь занятие, например, прислуживать другим актерам… Правда, в этот вечер костюмеру пришлось гримировать синяк на скуле Беннингтона и держать ватку со спиртом. А потом Беннингтон его выслал. Короче говоря, последний раз костюмер заглянул в гримерную хозяина после того, как покойный вышел на сцену в третьем акте.

— Этот парень разговорчив?

— Скорее наоборот. Квёлый. А вот другой костюмер, Бобби Крингл, неплохой малый и неглупый. Только он работает с мистером Пулом.

— Вы их отпустили, Фокс?

— Да, сэр, отпустил. И рабочих сцены тоже. Как вы понимаете; мы их всегда найдем, но пока я посчитал, что они тут ни при чем. Я еще позволил уйти этому… как его… управляющему сценой… Смиту. Он все время, пока шло действие, не выпускал из рук текста пьесы. Сидел в будке суфлера… Так что с ним, я думаю, ясно. К тому же его жена ждет дома.

— Всех ждет жена, — вздохнул Аллейн. — Ну ладно — это хотя бы сокращает список подозреваемых. Отпустили — и слава Богу… Вы, я понимаю, уже осмотрели все комнаты, но все-таки, прежде чем уйти, давайте еще раз пройдемся — посмотрим, как там наши люди…

Полицейские вышли в коридор. Фокс указал большим пальцем на дверь гримерной Беннингтона.

— Там Джибсон выскребает все, что можно, — полушепотом сказал он… — Костюмер ничего не забрал, кроме пустых баночек и коробочек из-под пудры и грима…

Аллейн молча кивнул. Они не стали заходить в гримерную Беннингтона, а навестили комнату Персифаля. Там были сержанты Томпсон и Бейли. Первый был фотографом, а второй — экспертом по отпечаткам пальцев. Они уже укладывали свою аппаратуру.

— Ну, что там у вас, Бейли? — спросил Аллейн.

Бейли мрачно глянул на своего начальника.

— Отлично, сэр! — и ворчливо добавил: — Целый калейдоскоп отпечатков везде, где только может схватиться рука человеческая…

— А там, в соседней комнате?

— В гримерной покойного? Там его отпечатки на окантовке газового шланга и на кране. Следы красного грима на кончике шланга. Совпадает с гримом на губах покойного.

— Какое трогательное совпадение, — хмыкнул Аллейн. — А вы не проводили эксперимент с содержимым легких покойного?

— А как же! — вмешался инспектор Фокс. — При мне сержант Джибсон поднес спичку, а я надавил на грудь… Полыхнуло, как в цирке у фокусника. В легких у него действительно был газ.

— Ну что ж, — кивнул суперинтендент. — Все равно я не верю, что все так и было… Ладно, вы сделали все возможное… А чья гримерная там, за той стеной?

— Мистера Дорси, — подсказал сержант Томпсон.

Они зашли туда. Комната была пустовата, безлика, в ней почти не было ни вещей, ни мебели. Только многочисленные фотографии мисс Гейнсфорд.

В последней комнате по эту сторону коридора полицейские нашли электрическую швейную машинку, на столике рядом с ней валялись обрезки материала и другие следы усилий Мартины по воплощению в жизнь эскизов Джейко…

Аллейн оглядел комнатку, затем вышел и сунул голову в противоположную дверь.

— Экие малюсенькие клетушки, — заметил он.

Суперинтендент направился в комнату Гаи Гейнсфорд. Там он постоял подольше, заложив руки в карманы брюк и внимательно осматриваясь. Фокс встал рядом.

— Если не знать, в чем дело, можно решить, что несчастная хозяйка этой комнатки страдала очень модной болезнью, — вдруг заметил Аллейн. — Шизофрения. У нее расщепление личности. Поглядите, дружище. Вот тут брошено ее элегантное пальто, рядом — совершенно аляповатая шляпа, дорогущие перчатки в абсолютно дурацком стиле, поверх них — букет цветов явно от администрации театра и коробочка с орхидеями… От кого бы, вы думали?

Он перевернул карточку и посмотрел:

— Ну да. Тысяча поцелуев и добрых пожеланий от Джея. Ну так вот, по другую сторону я вижу совершенно другое пальто, обтрепанное, много раз чиненные туфли, старую беретку и кричаще-желтый свитер… Посмотрим в сумочке… Тут мы видим паспорт на имя мисс Тарн, двадцать лет… Итак, она, значит, получила работу костюмерши? И весь результат обращения за помощью к своему дальнему родственнику? Тогда почему ее не приняли сразу в студию? Притом девчонка здорово похожа на Пула, и будь я проклят, если он ею не увлечен. Да и старый Дорси говорит, что она чертовски одаренная актриса…

Аллейн полистал паспорт.

— Гм, она прибыла в Англию только семнадцать дней назад! Может ли это иметь отношение к делу? А черт его знает!.. Ладно, пошли по другим комнатам, дружище.

Комнату Пула Боб Крингл оставил в безупречном порядке. Поздравительные телеграммы приколоты к обоям ровными рядами, коробочки с гримом прикрыты полотенцем, на столике лежала пачка с аккуратно выдвинутой сигаретой. У зеркала стояла фотография Элен Гамильтон в рамке. Рядом тикали часы, а под часами нашлась карточка. Аллейн достал ее и прочел: «От Элен. Сегодня, и завтра, и всегда, да благословит тебя Бог».

— Ага, это, значит, подарок актеру от подруги в день премьеры… — пробормотал Аллейн. — А взгляните-ка, Фокс, часы-то из севрского фарфора! Не слабо! Интересно, что он ей подарил в ответ?

— Небось какую-нибудь камею или ожерелье, — предположил практичный Фокс.

— Пойдем посмотрим — это прямо за стеной…

Вся комната Элен была завалена цветами. Выделялся прекрасный букет от Пула с его карточкой.

Аллейн сказал:

— Ну да. Не совсем ожерелье, но такие цветы фунтов тридцать стоят. Скажите-ка, Фокс, почему вы не дарите мне цветы, когда мы начинаем какое-нибудь расследование — просто чтобы меня воодушевить? Ну да ладно. Тут, я вижу, цветы не самое главное… Посмотрите-ка сюда…

На столике лежало ожерелье с несколькими привешенными деревянными медальончиками, причем на каждом из медальонов вырезана была физиономия одного из актеров театра. На карточке рядом стояло только «От Дж.».

— Такое произведение искусства явно заняло немало времени для изготовления и стоит безумно дорого, — заметал Фокс. — Не сомневаюсь, что это — работа нашего иностранца, мсье Доре…

— Точно, — кивнул Аллейн. — Вот какие чудеса творит любовь… Надеюсь, мисс Гамильтон понравился этот подарок.

Аллейн взглянул на фотографию Пула.

— Приятный мужчина, нечего сказать, — проронил он. — Напоминает портреты кисти Гольбейна. Да и портрет в «оранжерее» тоже неплох. По-моему, его делал Доре. Кажется, этот француз — просто украшение театра, а, дружище Фокс? Без него тут было бы мрачновато… Он старается как может. Влюблен в приму…

— Влюблен? Вы так считаете, Аллейн?

— Еще бы я не считал, Братец Лис! — Аллейн потер нос пальцем. — Тут просто двух мнений быть не может! Ну ладно… Джибсон нашел в комнатах что-нибудь особенное?

— Да нет, всякую ерунду. Сумочки, коробочки…

— Ладно, черт с ними, пусть наши молодчики идут домой и отсыпаются, да покамест переоденутся в свою повседневную одежду. Впрочем, эта Гейнсфорд уже переоделась, все одно… А, черт, я же не успел с ней проверить показания Дорси! — Аллейн хлопнул себя полбу. — Она меня вообще пугает, эта молодая ослица…

— Мне надо поговорить с ней, сэр?

— Нет, вы лучше останьтесь и запишите все как следует. Я поговорю с мисс Гейнсфорд в «оранжерее»… Впрочем, нет, постойте. Побудьте с остальными, Фокс, а с нею пошлите Манка. Пусть он проведет девицу в «оранжерею». А остальным актерам скажите, что они могут переодеться в своих комнатах. Это даже будет нам на руку — мне не хочется, чтобы они беседовали друг с другом. Потом вы можете попытаться выведать, что такого особенного происходило с Беннингтоном в последние дни — ну, может, его что-нибудь обрадовало или взволновало…

— Похоже, его вообще было легко взволновать.

— Легко или нелегко — откуда нам теперь знать? Я не верю, что это самоубийство. Фокс, и мне досадно, что нам пока не удалось раскопать какой-нибудь завалящий мотив для убийства… Давайте, Фокс, вперед! Шуруйте! Может быть, нам улыбнется удача!

Фокс тяжело вздохнул и вышел. Аллейн прошел к комнате Беннингтона и отворил дверь. Из темноты возник сержант Джибсон.

— Ну? — спросил Аллейн.

— Нашел пятнышко на плите. Похоже на обожженную лужицу краски.

— Что еще?

— Тампоны для пудры костюмер покойника выбросил в мусорный бак у сцены. В бачке больше ничего нет — только обрывки жженой бумаги. Одна зола.

— Хорошо. Не забудьте опечатать дверь, когда закончите. Да, и еще, Джибсон, обязательно известите меня, прежде чем отпустите катафалк в морг.

— Ну конечно, сэр.

* * *

Аллейн вернулся в «оранжерею», где его ждала Гая Гейнсфорд в компании Минога.

— Итак, вы, конечно, не надеетесь, что я польщена вашим приглашением? — голос Гаи вибрировал. — Что я вам благодарна за то, что считаюсь главным подозреваемым? Бросьте об этом думать…

— Никто и не думает! — улыбнулся Аллейн. — Просто мне показалось, что с самого начала поговорить с вами будет удобнее всего.

— Ага, и теперь вы, конечно, предупредите меня, что всякое мое слово может быть истолковано против меня? — гневно спросила Гая, раздувая ноздри.

— Не совсем так. — Аллейн пытался говорить мертвенно-спокойным тоном. — Если только какое-то ваше утверждение будет направлено против вас, мы предупредим. А в принципе вам необязательно подписывать ваши показания сейчас. Но если мы вас попросим это сделать, вам надо будет внимательно их прочесть. Миног будет записывать за вами.

— Ну что ж, валяйте, — довольно развязно сказала Гая. Оказавшись вне актерской компании, она словно переменилась. — Задавайте свои вопросы.

— Итак, мисс Гейнсфорд, вы во время всего представления находились в «оранжерее». Во время последнего антракта к вам зашел мистер Дорси, а затем — покойный… Вы согласны с утверждением, что в результате между ними… гм!.. произошла потасовка и мистер Дорси ударил ныне покойного мистера Беннингтона по лицу?

— О, вы говорите таким странным языком, ведь ссора произошла между двумя пожилыми джентльменами, что тут могло особенного случиться?.. Я даже не заметила…

— Так ударил мистер Дорси мистера Беннингтона или нет?

— Ох, да, но так странно, и потом между ними не было никаких разговоров, и мистер Беннингтон сразу ушел…

— Меня интересуют разговоры не после, а до удара, мисс Гейнсфорд. Будьте добры ответить, что говорилось перед тем.

Аллейн ждал, но Гая ответила не сразу, а когда заговорила, то весьма резко.

— Может быть, вы, сэр, решили почему-то, что я ничего не переживаю по этому поводу, но в таком случае вы ошибаетесь! — возвестила она голосом, полным намеков на слезы, способные пролиться при первой же возможности.

— Уверяю вас, ни о чем таком я не думаю, — холодно изрек Аллейн, стоя спиной к девушке и разглядывая портрет Пула на стене. — Так что же такого сказал ваш покойный дядя? Почему это так взбесило мистера Дорси?

— Просто дядя Бен был расстроен оттого, что я заболела и не могла выйти на сцену! — нагло процедила Гая…

— Ну и что — поэтому его надо было отдубасить? Интересное средство против нервного расстройства!

— Видите ли, Джей очень волнуется за меня… Он обращается со мной так бережно, так деликатно…

— Судя по его меткому удару по лицу мистера Беннингтона, в нем таится бездна деликатности…

— Но дядя Бен болтал совершенно дикие вещи… — Она вдруг сделала вульгарный жест рукой. — От него так воняло…

— Вы хотите сказать, что он был пьян?

— Ну да…

— И кидался на кого-то?

— Меня это не касалось.

— Это касалось его супруги?

— Послушайте, ведь Джей уже наверняка вам все рассказал, чего вы от меня-то хотите? — взвилась актриса.

— Нам нужно получить подтверждение его словам.

— Ну тогда передайте мне, что он вам сказал, а я подумаю, стоит ли мне это подтверждать.

Аллейн посмотрел на девушку долгим испытующим взглядом.

— Знаете что, мисс Гейнсфорд, так не пойдет. Либо вы нам расскажете о той драке, либо мы запишем, что вы отказываетесь давать показания. Тогда вам придется задержаться в нашем распоряжении подольше…

Гая попыталась рассмеяться, но из горла у нее вылетело только какое-то странное бульканье.

— Но… Но я же вам уже объяснила… Видите ли, тут и говорить-то особенно не о чем… Я так люблю свою милую тетушку, впрочем, она хочет, чтобы я называла ее Элен… Но я боюсь, она всегда немножко драматизирует, да, драматизирует… В общем, мой бедный дядя Бен вернулся домой из клуба и… ну, как сказать, нашел ее в постели и попытался… не знаю, можно ли назвать это нарушением прав — ведь они все-таки супруги, хоть и не жили вместе какое-то время. Но тетя так страшно переживала, подняла такой шум и крик, что он просто-просто пал духом. А тут, когда он зашел сюда и увидел, что Джей так… так нежен со мной, дяде почудилось что-то нехорошее, ведь он был к тому же сильно навеселе… Одним слоном, он очень… очень негативно отозвался о женщинах. И о тете… и обо мне тоже, но просто как о представительницах слабого пола…

«Этой бы девице выступать на заседаниях парламентской комиссии по ханжеству и лицемерию», — холодно подумал Аллейн. Вслух он сказал:

— Как вы думаете, остальные члены вашей труппы знают все это?

Гая удивленно вытаращила глаза.

— Бог мой, ну конечно! Уж во всяком случае, Пул и Джейко. Конечно, дядя Бен был человек скромный и не стал бы распространяться о подобных вещах, но ведь Элен уж наверняка сказала Адаму, правда? Ну а Джейко узнал просто потому, что ему всегда обо всем говорят — это его негласная привилегия тут… Тем более он на премьере вызвался быть ее костюмером…

— Ну ясно. Хорошо, Спасибо вам, мисс Гейнсфорд.

— Так я могу идти домой? — с проснувшимся энтузиазмом спросила Гая.

Аллейн ответил ей примерно то же самое, что и Дорси:

— Нет. Пока нет.

Миног открыл перед Гаей дверь. Девушка остановилась на пороге и повернулась к Аллейну.

— И после всего этого пусть кто-нибудь скажет, что в этом театре здоровая атмосфера! — воскликнула она. — Как только я вошла сюда, я почувствовала смрадный дух!

Дверь с треском захлопнулась. По углам посыпалась штукатурка.

— Скажите, Майк, как специалист, — обратился Аллейн к Миногу, — теперь все девушки вашего поколения — такие?

— Не совсем так, сэр. Но, думаю, это как бы их собирательный образ, что ли. Всего понемножку…

— Тогда понятно, почему в своем притворстве она так часто меняет жанры.

Тут в коридоре послышался возбужденный тенорок Перри Персифаля и урезонивающий его бас сержанта Джибсона.

— Пойдите-ка посмотрите, что там такое, — попросил Аллейн Минога.

Но прежде чем Миног дошел до двери, она распахнулась настежь и внутрь ввалился Перри. Он чуть не заехал дверью в лицо едва поспевающего за ним Джибсона.

— Извините меня, сэр! — воскликнул Перри. — Мне следовало, конечно, рассказать вам раньше, но… Я был ужасно расстроен, и мне было не до того… Я вспомнил, что, когда вошел в свою гримерную в конце последнего акта, я почувствовал запах газа. Я, ни о чем не думая, просто привернул общий кран на газовой трубе, а потом отправился на сцену — на поклоны. Я только сейчас сообразил, как это важно…

— Ну, мне кажется, просто до вас только теперь дошло, что мы проверили отпечатки пальцев на газовом кране, — не меняясь в лице, возразил Аллейн. — Там были ваши пальчики!

Глава 9

Тень Отто Брода

Перри остановился как вкопанный и стал теребить свою нижнюю губу, словно понимал, как у него посинели губы и что их следует немножко размять, придать свежести и подвижности…

— Но я совершенно не разбираюсь ни в каких таких отпечатках, — сказал он, стараясь придать голосу уверенность. — Я в жизни не читал детективов и понятия не имею о всяких таких штучках. Просто я почувствовал запах газа и привернул кран. Только и всего, понимаете!

— Так это было после того, как Беннингтон сыграл с вами скверную шуточку?

— Ну я же говорю вам, это было после моего ухода со сцены…

Перри присел. Лицо у него было цвета сухой сирени.

— Вы не имеете права думать обо мне что-нибудь такое, — пробормотал он так, словно сам был невероятно удивлен. — Да вы… Да вы посмотрите на меня — ведь я совершенно затравленный, безвредный человек… Я ведь совершенно не мстителен. Я…

— Почему вы мне сразу не рассказали про запах газа? — сурово спросил Аллейн.

— Ну, я ведь объяснил вам, что просто ничего не понимаю в таких делах! — Перри взглянул на суперинтендента жалобно и добавил с такой интонацией, будто приводил свое железное алиби: — Знаете, я ведь видел тело Бена, когда его нести… Я видел. И должен сознаться, мне просто дурно становится от одного вида мертвецов…

— А запах газа в вашей комнате был сильный?

— Нет. Скорее еле ощутимый. Но мы тут все в театре привыкли очень осторожно обращаться с газом, мы ведь все помнили тот прискорбный случай, который тут произошел в свое время. Короче, я ничего не подумал, а попросту почти автоматически завернул газовый кран и вышел в коридор. К гибели Беннингтона я не имею никакого отношения… И к тому же, как только я оказался на сцене, я сразу же позабыл обо всем на свете. Вы не представляете, что значат для актера поклоны после премьерного спектакля… Это упоительно! Но во время речи нашего доктора я снова почувствовал запах газа.

— Так-так, ясненько…

— Неужели вы мне не верите? Ну, подумайте, предположим даже, что я повторил бы ту дурацкую штуку с газовой плитой и пустил газ, предположим! Но неужели я, по вашему мнению, такой непроходимый болван, что ухитрился при этом оставить свои отпечатки на ручке крана?

— Но вы ведь говорили мне, — ровным голосом заметил Аллейн, — что мало что смыслите в криминалистике, или я плохо помню?

— О господи! — прошептал Перри, закатывая глаза к потолку. — Вы! Вы мне угрожаете? Как это еще можно назвать? Это нечестно! Нечестно!

— Поверьте мне, во всех случаях честному человеку нечего бояться.

— Можно подумать, вы в себе уверены на все сто! Вы что, никогда не делаете ошибок?

— Конечно, делаю, — согласился Аллейн. — Но только не в самом конце. А в наше время в подобных случаях полиция вообще старается избегать ошибок.

— Что вы имеете в виду под «подобными случаями»? — чуть не взвизгнул Перри.

— Я имею в виду те случаи, которые способны обернуться серьезными обвинениями в тяжком преступлении.

— Да бросьте вы! — вдруг заголосил Перри. — Мы тихие, мирные люди! Зачем нам заниматься убийствами! Все мы ходим вывернутые наизнанку, нам нечего скрывать! И в нас нет тех глубоких страстей, из-за которых мы вдруг стали бы убивать друг друга! Что за чушь!

— Но вы, по крайней мере, вывернуты к нам лицевой стороной, так что о вашей изнанке нам судить трудновато… — с кривой усмешкой заметил Аллейн, скептически оглядывая грим на лице Перри… — А вы не можете подумать ни о ком другом, о ком следовало бы мне рассказать? Кто мог бы быть замешан? Подумайте, поскребите у себя там, в изнанке, что ли…

Перри покачал головой и с некоторым трудом поднялся. Аллейн, как чуть раньше — Мартина, заметил, что Перри далеко не так молод, как пытается казаться…

— Нет, — ответил Перри. — Пожалуй, мне вам нечего сказать, поверьте…

— Ну что ж, тогда вы можете пройти к себе в уборную и переодеться в… ну, как по-вашему сказать… в обычный костюм… — разрешил Аллейн.

— М-да, по правде сказать, от одной мысли о возвращении в мою комнату меня трясет, но все-таки я переоденусь, да… В этом наряде мне тоже как-то не по себе…

— Вы не будете возражать, если мистер Миног обыщет вас до того, как вы уйдете? Мы всех обязательно просим об этом…

Перри вытаращил глаза:

— Нет, зачем же я стану возражать?

Аллейн кивнул Миногу, который направился к Персифалю с глуповатой извиняющейся улыбкой.

— Уверяю вас, это совершенно безболезненно, сэр, — заверил Миног, протягивая свои длинные руки к тщедушному туловищу актера.

Перри неумело поднял над головой тоненькие лапки, отчего стал похож на ныряльщика готовящегося прыгнуть с вышки. Исследование содержимого карманов мистера Персифаля проходило в гробовом молчании.

— Итак, сэр, — заметил Миног по окончании осмотра, — ничего интересного. Портсигар, зажигалка, носовой платок.

— Ладно. Тогда проводите мистера Персифаля в его комнату, — велел Аллейн.

— Конечно, на свете существуют и более бессмысленные вопросы, — заговорил Перри, — но мне хотелось бы все-таки знать, поверили вы мне или нет?

— На свете нет более пошлого вопроса, — усмехнулся в ответ Аллейн, — но я вам готов ответить. Пока у меня нет оснований вам не доверять, мистер Персифаль.

* * *

Когда Миног проводил Персифаля и вернулся, он обнаружил своего шефа задумчиво насвистывающим «Похоронный марш» Шопена.

— Знаете что, Майк, — обратился Аллейн к своему подчиненному. — В нашем деле самые поганые вещи скрываются в самом простом. Черт меня подери, если в этом самом театре не витает какой-то совершенно очевидный мотив для убийства, а я его никак не могу схватить за хвост. Не могу понять, в чем причина! Но я уверен, что мы с Фоксом вполне способны это выяснить…

— Да, сэр! А нельзя ли полюбопытствовать, что именно вы имеете в виду?

— Знаете что, Майк! Вы тут на службе и не забывайте ни о субординации, ни о… гм!.. служебной тайне, — важно изрек Аллейн. — А что вы сами-то думаете, если в это время суток у вас голова вообще чем-нибудь занята?

— Ну, сэр, возможно, что-нибудь связанное с поведением Беннингтона?

— Ну-у, это и так ясно! Однако дело в психологии, я думаю. Представьте себе человека тщеславного, решившегося на самоубийство — а Беннингтона можно заведомо назвать тщеславным… Так вот, у него на лице грим, придающий лицу весьма отвратительные черты. Так что же он сделает, прежде чем отправиться в мир иной? Я думаю, он обязательно сотрет грим, чтобы все увидели на его лице после смерти, так сказать, следы благородного страдания. Ну ладно, предположим, он не задумался о таких посмертных тонкостях. Но тогда какого черта он наложил себе на морду пудру толщиной в два пальца, словно был уже на полдороге к сцене — кланяться? А кланяться публике после удачного спектакля, я думаю, ему тоже чертовски нравилось… Следовательно, он все-таки собирался выйти еще раз на сцену, получается так?

— Не знаю, сэр, — протянул Майк Миног. — Только, на мой взгляд, вряд ли он собирался на сцену.

* * *

К половине первого ночи большую часть компании сморила дремота. Доктор Резерфорд, так тот просто незамысловато дал храпака, потом сам же проснулся от этого звука, заправил в нос табаку, чихнул так, что мертвецы могли встать из могил (правда, спящий Клем Смит даже не подал признаков жизни), после чего, удовлетворенный, опять заснул.

Элен дремала в глубоком кресле, положив ноги на стул. Глаза ее были закрыты, но Мартина подумала про себя, что мисс Гамильтон вряд ли спит…

Клем Смит устроил себе уютное, хотя и невероятно пыльное логово из старых занавесов и свернулся калачиком. Джейко, заботливо укутав Элен в ее меховую шубку, уселся прямо на сцену у ее ног и тоже клевал носом, как старый попугай, но из чувства долга не позволял себе заснуть окончательно…

Джея Дорси и Гаю Гейнсфорд поочередно вызывали на собеседование, причем Дорси вернулся в мрачном молчании, а Гая пыталась завязать с сонной компанией некое подобие беседы — дескать, ей все нипочем.

Адам Пул поймал взгляд Мартины, придвинул стул и сел рядом.

— Кэйт, Кэйт, — пробормотал он. — Мне так обидно за этот испорченный вечер… У вас под глазами черные тени, ваши руки нервно комкают платок… Вам бы лежать сейчас в мансарде у Джейко, под звездами, и видеть во сне аплодисменты, которые вы заслужили… А вместо этого… Нет, ужасно, ужасно…

Сейчас Пул был совсем не похож на себя.

— Вы очень добры, что думаете в такой момент обо мне, — невесело улыбнулась Мартина.

— Я просто хотел перебить тяжелые и неприятные раздумья мыслями о вас.

— Значит, и я на что-то сгодилась…

— Посмотрите-ка на того человека, инспектора… Кажется, его фамилия Фокс… Как считаете, он нас слышит? Наверное, нет, я ведь стараюсь говорить неразборчиво… Но… но если я возьму вас за руку, он, наверное, вообразит, что у нас с вами любовь… И все-таки ему станет неловко, а? Может быть, он тогда хоть ненадолго выйдет и перестанет за нами шпионить?

— Ох, не думаю… — прошептала в ответ Мартина, стараясь не обращать внимания на свою руку, во владение которой мистер Пул все-таки вступил.

— Поверите ли, Кэйт, у меня никогда не было обыкновения ухаживать за актрисами из моей труппы.

Мартина непроизвольно бросила быстрый взгляд на кресло, где спала Элен.

— Ага, ну да, — протянул Пул, все заметивший. — Конечно, и в этом тоже дело… Это, знаете ли, отдельная история, скорее печальная, чем… С обеих сторон невеселая, так бы я сказал. В свое время мне как бы оказали честь…

— Мне трудно отделаться от ощущения, — задумчиво сказала Мартина, чуть склонив голову набок, — что эта сцена разыгрывается не в том темпе, не в том месте и не совсем перед той публикой… И более того, я сомневаюсь, что ее вообще имеет смысл разыгрывать.

— Нет-нет, я не могу ошибаться, Кэйт! Неужели вы не видите, что это — судьба? Случайно, странно, мы с вами встретились и с первого взгляда, с самого первого, поняли друг друга… Смотрите, пульс, точно маленькая птичка у вас на запястье, так трепещет, словно вы испуганы, бедненькая… Отчего бы это?

— Я и впрямь немного не в своей тарелке. Я собиралась спросить у вас совета, а теперь вы сделали это просто невозможным…

— Да, конечно, я дам вам совет. Ну вот, теперь вы снова одиноки. — Адам выпустил руку Мартины. — Я хочу вам посоветовать больше следить за своим жарким румянцем — он выдает вас с головой в самые ответственные моменты…

— Нечто подобное и он сказал мне в первый же день… — вполголоса прошептала Мартина себе под нос.

— Кто — он? А… И что же именно он сказал? Постарайтесь вспомнить, Кэйт!

Мартина, стесняясь и запинаясь на каждом слове, рассказала о попытке Беннингтона приударить за ней…

Пул помрачнел и заметил:

— Мне кажется, вы должны сообщить об этом полиции. Я просто уверен в этом. И знаете, я даже рад, что мы с вами поговорили так странно, скомкано, почти не слыша друг друга, втихомолку и — безрезультатно… Технически совершенно плохо — для сцены, разумеется. Взгляните на меня — вы удивлены этим моим признанием? А?

Голос Адама звучал так волнующе, так чудно дрожал, что Мартина, сама не осознавая, что делает, коснулась его щеки своей ладонью.

— О господи! — сказал Пул очень серьезно. — Какое великое событие произошло!.. Для меня…

И тут же встал и пошел прочь, в глубину сцены, где сидел в тупом молчании инспектор Фокс.

— Инспектор, — обратился к нему Пул, мисс Тарн тут вспомнила об одном небольшом инциденте, произошедшем с нею три дня назад… Мы оба считаем, что это может оказать следствию некую помощь…

Актеры сразу зашевелились, словно никто и не спал.

Фокс встал и одернул пиджак.

— Спасибо, сэр, — склонил он свою бульдожью голову. — Как только мистер Аллейн освободится, я немедленно передам… А? Что?

Вошел констебль Миног и громко объявил, что артистические уборные открыты для пользования всех желающих. От этих слов все встряхнулись. Элен и Дорси встали, потягиваясь. Джейко сел на полу прямо, как манекен в магазине готовой одежды. Клем Смит, Гая и доктор Резерфорд открыли глаза, выслушали констебля, осмыслили ситуацию и преспокойно заснули снова…

Фокс откашлялся в кулак, постаравшись сделать это интеллигентно, что ему, впрочем, не очень удалось.

— Вот что, Миног, — сказал он. — Возьмите-ка эту юную леди к мистеру Аллейну… А вы, господа актеры, можете расходиться по своим комнатам.

Он выпроводил со сцены Элен и еще двоих мужчин, а затем обернулся к Пулу.

— А вы, сэр?

Пул, глядя на Мартину, досадливо бросил:

— Да-да, я иду, иду…

Но Фокс все-таки дождался, пока Пул вышел, и сам последовал за ним но коридору.

* * *

Майк Миног, по-юношески стесняясь, обратился к Мартине:

— Как только они разойдутся по комнатам, мисс, я отведу вас к суперинтенденту Аллейну. Таковы, знаете ли, наши правила работы… Вы, наверное, дико устали от этого ожидания, правда?

Мартина, чьи эмоции в этот момент находились в состоянии первобытного хаоса, сумела ответить лишь смутной улыбкой. Ее заинтересовало лишь одно: составляют ли этакие застенчивые молодые люди костяк, так сказать, ударную силу доблестной британской полиции или же в этой полиции все-таки встречаются и более толстокожие субъекты, не склонные отчаянно краснеть на каждой фразе?

— Я тут слышал, — продолжил Миног, крутя пуговицы своего форменного френча, — что вы из Новой Зеландии. Меня туда возили как-то раз, еще в детстве.

— Правда?

— У нас там был дом в горах. Да, помню, это место так и называлось — Серебряная Гора. Это вам ни о чем не говорит?

В памяти у Мартины промелькнуло несколько десятков разных «Гор», из них около дюжины — «Серебряных»… Но постой — и в самом деле что-то припоминается…

— О да, — ответила Мартина, сама удивляясь. — Кажется, припоминаю теперь…

— Я и не сомневался, — улыбнулся Майк. — Молва о нашем семействе, видно, прожила дольше, чем мы пробыли на островах… Мы вернулись оттуда в Англию, когда мне было лет восемь, и вскоре после этого мой дядя был убит в нашей собственной квартире — представляете? И как раз мистер Аллейн вел это дело. Именно тогда у меня возникла мысль пойти работать в полицию, и, как видите, эта идея задержалась у меня в голове… Ну ладно, что я все о себе рассказываю… Пойдемте, суперинтендент Аллейн, наверное, уже ждет.

Он провел Мартину по коридору до дверей «оранжереи», где важно, словно гвардеец на часах, стоял сержант Джибсон. Однако Майк Миног ввел Мартину совершенно непринужденно, словно в комнату, где идет вечеринка и дым стоит коромыслом.

Со своей стороны суперинтендент Аллейн приветствовал Мартину со зловещей любезностью, как встречают своих пациентов онкологи.

— Проходите, проходите, мисс Тарн, — воскликнул он, вставая. — Кажется, у вас есть что нам поведать об этом прискорбном случае… Пожалуйста, садитесь, и начнем…

Мартина присела на душераздирающе заскрипевший стул, спиной к столу и лицом к лампе-бра. Констебль Миног, заметила она боковым зрением, тоже сел и достал свой блокнот для записей.

— Итак, в чем состоит наше открытие? — спросил Аллейн.

— Ну, в сущности, ничего особенного, — начала Мартина. — Наверное, вам мои слова покажутся ерундой. Мне очень неловко, что я вас побеспокоила… Но я подумала, что в подобных случаях всякое свидетельство…

— …имеет большое значение! — закончил за нее Аллейн. — И вы были безусловно правы, дорогая! И уж будьте покойны, мы никому об этом не расскажем… Ну так давайте, я вас слушаю.

— В свое первое утро в театре, — опять начала Мартина, — а было это только позавчера, я…

— Позавчера? То есть во вторник? — опять перебил ее суперинтендент.

— Да-да, во вторник утром… Я зашла в комнату мистера Беннингтона в поисках сигарет мисс Гамильтон. И мистер Беннингтон как-то… как-то очень странно себя держал — тогда мне показалось, что он просто уловил мое сходство с мистером Пулом… Одним словом, он не смог сразу найти портсигар. Он стал выворачивать карманы своего пиджака, и оттуда вывалился на пол конверт. Я его подняла и подала ему, а он — он глядел на меня в полном восторге, прямо как на чемпиона по водному поло! Он спросил меня что-то насчет автографов — дескать, не собираю ли я их. И показал мне письмо — на нем была иностранная марка. Он сказал, что за это письмо кое-кто отдал бы полмира, или что-то в этом роде. Примерно так.

— Вы рассмотрели конверт?

— Да. Письмо было адресовано ему, и помимо иностранной марки, почерк был такой странноватый, словно писал иностранец. Знаете, очень разборчиво, четко выписанными буквами… Но я положила это письмо адресом вниз к нему на полочку, а он снова заговорил об этом письме. Отправитель вообще-то был указан на обороте конверта.

— Вы помните фамилию?

— Да, потому что мистер Беннингтон был так настойчив…

— Птичка вы моя! — воскликнул Аллейн.

— Фамилия была что-то вроде Отто Брод, а адрес — какой-то театр в Праге. Боюсь, что ни названия театра, ни улицы, где он находится, я не припомню… Впрочем, театр я могла бы вспомнить, он звучал как-то на французский манер — начинался с «Тьятр де…» — понимаете? Нет, наверное, не вспомню…

— Ну что ж, дорогая, и это уже много. А в концерте что-нибудь было?

— Да. Но что-то тоненькое. Наверное, просто листочек бумаги.

— И мистер Беннингтон был в восторге от этого письма?

— Да. И как-то неумеренно. Он, правда, как раз пил — по-моему, бренди, у него перед зеркалом стоял стаканчик… И так пахло…

— Ну хорошо, а не могли бы вы припомнить еще что-нибудь странное из вашей беседы?

Мартина напрягла память. В комнате сидел еще седовласый Дорси. Беннингтон искал портсигар… Да, вспомнила!

— Он сказал пару слов насчет того, что портсигар подарил жене не он, — сказала Мартина.

— А он упомянул, кто подарил? — быстро спросил Аллейн.

— Нет, — задумчиво покачала головой девушка. — Я уверена, что об этом мистер Беннингтон даже не заикался при мне.

— Он снова говорил с той же странной интонацией?

— Мне сейчас кажется, что у него вообще были пренеприятные манеры. Но выглядел он явно очень несчастным.

— И тем не менее вы применили слово «восторг»?

— Бывают триумфы и у неудачников, не правда ли?

— Это да. Но скажите мне еще одну вещь… Как вы связываете между собой две темы беседы с покойным? То есть я имею в виду, не было ли связи между темой портсигара, подаренного кем-то его жене, и темой письма?

— Не знаю, сэр. Но думаю, никакой связи. Я ее, во всяком случае, не заметила.

— Господи Боже! — Аллейн вдруг вскочил на ноги. — Вы все записали, Майк?

— Все в точности, сэр! — застенчиво гаркнул Миног, точнее, попытался гаркнуть, но вышло застенчиво…

— Тогда пока займитесь расшифровкой стенограммы, и пусть мисс Тарн посмотрит, все ли верно записано с ее слов. Вас не затруднит подождать пару минут, мисс Тарн?

— Ну конечно, — пролепетала Мартина, представления которой о грубости и бесцеремонности полиции именно в этот момент переживали подлинную революцию.

— Насколько я понял, вы из Новой Зеландии? — продолжал суперинтендент Аллейн. — И кажется, вы попали с корабля на бал — что-то в этом роде, так? Давно ли вы тут, в «Вулкане», мисс Тарн?

— Три дня.

— Ого! И за это время вы превратились из простой костюмерши в сценическую звезду средней величины? Неплохая карьера, по правде говоря!

— Да, но… — Мартина осеклась. Ей все-таки казалось неприличным выворачивать душу наизнанку перед полицейским офицером. — Но все это получилось так невероятно… Я приехала в Англию только две недели назад, и в порту у меня украли все деньги и рекомендательные письма, так что мне очень срочно пришлось искать работу…

— Вы сообщили о краже в полицию?

— Пыталась, но дежурный следователь сказал мне, что от этого никакой пользы не будет.

Аллейн переглянулся с Майком.

— Неплохая заявочка, — возмутился Аллейн, — особенно для полицейского чиновника…

— Не переживайте за честь мундира, — бросила Мартина с некоторым сарказмом. — Не думаю, что со мной обошлись иначе, чем с другими… Наверное, это просто такая манера вести расследование краж — не начинать его вовсе. Очень удобно — для полицейских, конечно.

— Боюсь, что вы правы, — вздохнул Аллейн. — Но меня утешает, что вас все-таки выручил ваш кузен — или кем там вам приходится мистер Пул…

— Но… — Мартина зарделась. — Я этого вовсе от него не хотела, поймите… Совсем наоборот! Он даже не знал о моем существовании! И не догадывался о нашем родстве.

В арсенал профессиональных талантов суперинтендента Аллейна входило и умение вызывать к себе доверие. Без этой способности он до сих пор бы «расследовал» потасовки в пивных барах. Инспектор Фокс как-то сказал о своем шефе, что тот может вытянуть подробный рассказ о личной жизни даже у головоногого моллюска.

Аллейн выслушал историю Мартины с таким неподдельным интересом и сочувствием, что девушка просто расцвела. Она как раз описывала свою беседу с Бобом Грантли в «Вулкане», когда в дверь постучал сержант Джибсон.

— Извините, сэр, но тут пришел ночной сторож. Он просто рвется с вами поговорить.

Фред Баджер, не дожидаясь разрешения, просунул в комнату свою патлатую голову.

— Ага! — воскликнул он удовлетворенно, глядя на Аллейна. — Так вы и есть тут командир?

— Да, — холодно ответил Аллейн.

— Ну тогда смотрите сюда. Вы можете сразу отпустить девушку, ясно? Она тут совершенно ни при чем, ясно? Короче, я не знаю, какие у вас там понаписаны законы, но девчонку чтоб отпустили, ясно? Сейчас моя ночная смена, и я в театре главный, ясно?

Аллейн удивленно приподнялся со стула:

— Но, послушайте, милейший…

— Сидеть! — рявкнул Баджер. — Поймите своей дурьей башкой, что кое-кто приставал к девушке! А она защищалась! Что, еще не усекли? Убийство по непреду… неосто… как оно там называется… Короче, пришили мужика не нарочно, а просто чтоб не лез, ясно вам, господа хорошие? И нечего девчонку терзать!

— Бог мой, кто это? О чем это он? — в изумлении обернулся к Мартине суперинтендент Аллейн. — Что это за чудо природы?

— Это сторож, — пояснила Мартина. — И говорит он так потому, что я провела первую ночь в театре… В сущности, мне просто было некуда идти… И мистер Баджер оказался так добр, что не выгнал меня…

— Ну хорошо, это, конечно, делает ему честь, хотя и не дает права разговаривать с офицером Скотленд-Ярда подобным тоном… Так где же вы спали?

— А прямо здесь. Вот в этом кресле.

— Прямо как Исусик, свернулась в кресле и заснула! — придавая хриплому голосу оттенок нежности, заметил Баджер, хотя его никто не спрашивал. — Я обходил здание, как по моим обязанностям положено, толкнул дверь, гляжу — кемарит бедняжка. Невинная, как сто чертей, то есть я хочу сказать, как ангел во плоти. И если вам кто-то нагавкает про нее что-то другое, он будет иметь дело со мной, ясно? Я — Баджер!

— Чувствуется, мистер Баджер, у вас есть веские причины гордиться своей, безусловно, древней фамилией. Впрочем, эти причины пока скрыты от нашего понимания, — уклончиво заметил Аллейн.

— Так вот! — Баджер громыхнул, как пустой медный таз, в который уронили гранату с выдернутым предохранителем. — Ежели я ее допустил в театр, так это мое дело! Ночью я тут хозяин и могу вам заявить, что никто не смеет обвинять милое дитя в убийстве! Подумаешь, я оставил ее тут поваляться в кресле! Буду я присматривать ночь напролет за этаким чертенком, то есть я хотел сказать, — ангелочком! У меня, знаете, тут и без того занятия найдутся!

Аллейн явно не знал, что ответить. Однако, как настоящий англичанин и джентльмен, он нашел самое тонкое решение.

— Спасибо вам, мистер Баджер, за помощь следствию, — торжественно объявил он.

После этой ошеломляющей своим глубоким смыслом фразы сержанту наконец удалось вытолкать в коридор деморализованного сторожа.

Придя в себя, Аллейн снова обернулся к Мартине:

— А теперь объясните мне, ради Бога, что означало появление этого чудища? И что это за странные намеки он изрыгал?

У Мартины пересохло в горле.

— Ну, понимаете, — начала она неуверенно, — он имел в виду, скорее всего, ту первую ночь, когда оставил меня ночевать тут, и боится теперь попасть в неприятную историю из-за этого. Он ведь не знает, что именно произошло. И еще он боится из-за того, что показал мне тогда же — и весьма натурально, — как было совершено убийство пять лет назад, когда здесь был театр «Юпитер»…

— Эге, это выглядит слишком далеким расчетом для такого… гм!.. прямолинейного парня.

— Вам это может показаться глупым, но все так! — быстро проговорила Мартина. — Дело в том… Дело в том, что мистера Беннингтона очень расстраивало мое появление в театре и все дальнейшее, и… Это все видели. Рабочие могли насплетничать Баджеру, и вот он явился сюда, думая, что вы можете усмотреть…

— Усмотреть для вас мотив в убийстве Беннингтона?

— Да, — выдохнула Мартина.

— А мистер Беннингтон вам угрожал?

— Я не могу точно передать его слова… Но все его поведение было угрожающим, это точно. И ему удалось меня здорово напугать.

— Где это происходило?

— Ну, например, за кулисами, во время первой костюмированной репетиции…

— Кто-нибудь был свидетелем этого разговора?

Мартина сразу же вспомнила Адама Пула.

— Ну, там были вокруг люди, — ответила она уклончиво. — Как раз сменялись декорации. То есть это была не частная беседа, во всяком случае…

Аллейн задумчиво смотрел на нее, и Мартине стало любопытно — не побледнело ли у нее лицо?

— И этот разговор состоялся до того, как вас поставили играть в спектакле — спросил наконец Аллейн.

— Ну конечно, до! Ведь это было решено всего за полчаса до начала премьеры!

— Так. А что сделал Беннингтон, узнав о таком решении? Снова пришел вам угрожать?

— Нет. Он со мной не заговаривал почти до самого конца спектакля… И, понимая, как здорово он задет, я была ему благодарна за такую сдержанность.

— Кажется, вы не слишком торопились рассказать мне об этом, мисс Тарн, — мягко заметил наконец Аллейн.

Мартина проглотила комок в горле.

— Я решилась только из-за Баджера, только из-за него.

— Ну понятно, — поднял брови Аллейн. — Конечно, разве можно ожидать полной откровенности от молоденьких девушек? Впрочем, как и от девушек более преклонного возраста…

Он улыбнулся и кинул через плечо констеблю:

— Ну что там, Майк, стенограмма готова?

— Да, сэр. Надеюсь, мисс Тарн разберет мой почерк…

Констебль протянул Мартине листки, и она приняла их дрожащей рукой. Там было только точное изложение эпизода с письмом из Праги.

— Все верно, — сказала Мартина. — Мне нужно тут где-то подписать?

— Уж будьте так любезны. Это ваши показания. Другие актеры тоже подпишут свои попозже, но ваши — такие короткие, что, я думаю, вы можете прямо сейчас все заверить — и быть свободны.

Аллейн протянул ей ручку, и Мартина, усилием воли заставив свою руку не дрожать, вывела внизу подпись.

— Ну что ж, спасибо, мисс Тарн, — расшаркался Аллейн. — Вы живете далеко отсюда?

— Не очень… Примерно минут пятнадцать-двадцать пешком…

— Понимаете, я бы вас с удовольствием отпустил домой, только… Я подумал, что показания кого-нибудь из актеров могут потребовать вашего подтверждения…

— Моего? Как это понимать?

— Как хотите, так и понимайте… Пока у вас есть время сменить свои показания.

Миног распахнул дверь, и Мартина вышла.

* * *

Оставшись наедине со своими сотрудниками, Аллейн задумчиво протянул:

— Что скажете, Майк? Что вам говорит ваше чутье?

— Она прелестная девушка! — немедленно отозвался молодой констебль.

Инспектор Фокс проснулся и шумно крякнул из своего угла.

— Если отбросить в сторону очарование, она вам показалась достойной доверия?

— Пожалуй, да, сэр, на мой взгляд…

— А что скажете вы, сонный Лис? Поясните свою позицию, которая так долго заглушалась вашим собственным всхрапыванием…

Фокс встал, потянулся, надел очки, потом снял их и наконец молвил:

— Есть что-то загадочное в том, зачем покойный заговорил с нею после спектакля.

— Ну конечно! То есть вы хотите сказать, она не то чтобы солгала, а просто опустила кое-какие детали в своем рассказе, так?

— Да, а именно то, кто конкретно был свидетелем их беседы.

— Она то и дело глядела на этот вот портрет… На мистера Пула… Чтоб мне пропасть, если это не Пул подошел и отбил ее у кровожадного Беннингтона.

— Вполне возможно, сэр, — кивнул Фокс. — Он явно положил глаз на девушку. Уж я-то видел… Да и она к нему неравнодушна — уж будьте покойны…

— Господи спаси! — взвизгнул юный Миног, сгорая от необоснованной ревности. — Да ведь ему лет восемьдесят!

Фокс уже открыл было рот, чтобы остудить констебля, но Аллейн мягко сказал:

— Идите-ка вы лучше на сцену, Майк, разбудите доктора Резерфорда и ведите его сюда. Меня немного утомили актеры. Нам надо пообщаться с более серьезным человеком…

* * *

Доктор Резерфорд, возникший вскоре в дверях «оранжереи», представлял собою поистине причудливое зрелище. Поскольку его наиболее сильным желанием было просто выспаться, он безо всякого смущения выпустил свою накрахмаленную рубашку из брюк, и она опускалась почти до колен наподобие греческой туники. Хотя это была хитрая небрежность. Как догадался Аллейн, полы рубашки прикрывали расстегнутые пуговицы на брюках доктора…

Вместо пиджака доктор набросил поверх рубашки плащ. Ворот рубашки был распахнут, и узел галстука располагался чуть ли не на уровне пупка Описание взъерошенной шевелюры доктора Резерфорда было достойно отдельной драмы в трех частях…

Доктор постоял в дверях, подождав, пока констебль представит его, после чего сделал рукой пренебрежительный воздушный салют в адрес Аллейна и Фокса.

— Явившись к вам сюда, джентльмены, в одной рубашечке ночной, оставил спящую красотку я в сеновале за корчмой! — продекламировал Резерфорд, тяжело сопя и оглядывая полицейских с видом крайнего неудовольствия. — Итак, на каком огне вы собираетесь меня поджаривать — на медленном или на быстром?

Если бы он был актером, ему здорово подошла бы роль Фальстафа, подумал Аллейн.

— Так говорите же! Я весь — одно огромное ухо! Изрекайте!

— Боюсь, мне нечего изрекать, — заметил Аллейн. — напротив, хотелось бы кое-что услышать от вас. Не будете ли вы столь любезны присесть?

Резерфорд грузно шмякнулся в кресло. Дерево затрещало, но выдержало… Величественным жестом он обернул широкие полы своей сорочки поплотнее вокруг бедер, ворчливо заметив:

— Прошу простить меня, джентльмены, я несколько устал и предавался неге, а потому пуговицы у меня застегнуты не все…

— Пуговицы — дело наживное, — рассмеялся Аллейн и тут же посуровел: — А скажите, как вы думаете, Беннингтон был убит?

Резерфорд высоко вздернул брови, поудобнее уложил сплетенные руки на животе, покрутил большими пальцами и сказал:

— Нет.

— Нет? А мы думаем обратное…

— Почему?

— Это я буду знать точно, когда выясню все с вами.

— Так я что же — подозреваемый?

— Нет, если вы сумеете доказать свою непричастность.

— Гм! Да если бы я только рассчитывал выйти сухим из воды, я наверняка пристрелил бы его! А еще лучше — предал его колесованию по полной программе! Он был невообразимый негодяй, этот Бен…

— В каком смысле?

— Во всех возможных смыслах, клянусь Юпитером и кольцами Сатурна! Алкаш! Обидчик прекрасных дам! Эксгибиционист! Дебошир! А самое главное, — тут Резерфорд повысил голос, — самое главное — мерзкий пачкун чужих творений! И официально заявляю вам, что если бы я, сидя в своей ложе, мог упросить Господа поразить Бена молнией, то я бы сделал это! С любовью и удовольствием!

— М-да, — протянул Аллейн, — о молнии как об орудии убийства мы как-то не подумали, это наша промашка… Попытаюсь исправиться… Но скажите мне, будьте так любезны, где вы находились с того момента, как покинули свою ложу, и до того, когда вышли на сцену?

— Пожалуйста Сначала — вышел из ложи. Потом — на лестнице. Потом — за сценой. И на сцене. Проще пареной репы.

— Можете ли вы назвать точное время выхода из ложи?

— Когда наши лицедеи только начали кланяться публике и делать веселые морды.

— Вы никого не встретили по пути, не заметили чего-нибудь необычного?

— Даже тень не пролетала!

— Значит, вы только спустились с лестницы и оказались на площадке прямо за кулисами, перед самой сценой — так?

— Именно.

— Есть свидетели, которые могут это подтвердить?

— Насколько я понимаю, нет. В такие моменты актеры к автору пьесы не более внимательны, чем невеста в первую брачную ночь к портрету своего прадедушки.

— Но, доктор, ведь в зале была публика — никак не меньше тысячи человек! Уж зрители наверняка поглядывали в сторону вашей ложи, не правда ли?

— Я все-таки надеюсь, что, несмотря на жалкие потуги парочки актеров испоганить ее, моя пьеса — вот что притягивало внимание зрителей! — величаво заявил Резерфорд, поддергивая рубашку.

— Ну хорошо, а к вам в ложу разве никто не заходил?

— После первого акта — никто. Я специально, в качестве меры предосторожности, заперся изнутри. Терпеть не могу, когда невежды заводят со мной глубокомысленные разговоры о моих пьесах.

— Вы заходили в служебные помещения во время спектакля?

— Да. Я спускался вниз в обоих антрактах. Сперва — повидать эту прелестную малышку…

— Мисс Тарн? — переспросил Аллейн.

— Ну да. Такая чудная девчушка, и актриса из нее получится прекрасная. Если она только не станет участвовать в склоках, на которых держится кровля этого ничтожного балагана…

— Хорошо, а в гримерные вы заходили во время антрактов?

— Я заходил в такой небольшой кабинетик в конце коридора, если можно, конечно, назвать его гримерной…

— Понятно. И когда же вы вернулись в свою ложу?

— Как только я сделал в этом кабинетике все свои дела и стали поднимать занавес.

— Хорошо… — протянул Аллейн задумчиво и добавил: — А вы знаете человека по имени Отто Брод?

Глаза доктора стали вдруг расширяться, брови поползли вверх, ноздри превратились в лунные кратеры, и стало ясно, что, если суперинтендент Аллейн не отойдет на пару шагов, его просто может снести мощным чихом. Платка у доктора Резерфорда не оказалось, и он использовал вместо него подол своей необъятной сорочки. Под задранной рубахой обнажился весьма пикантный беспорядок…

Полицейские попытались укрыться за мебелью, и от порыва ветра погасли две настенные лампы.

— Отто Брод? — переспросил Резерфорд, утираясь. — Никогда не слышал о таком.

— А его корреспонденция, кажется, представляет некоторый интерес, — заметил Аллейн загадочно, но доктор только пожал плечами:

— Не знаю. На что вы намекаете?

Аллейн решил оставить Отто Брода в покое.

— А знаете, доктор, я успел уже выяснить массу интересных подробностей о событиях последних двух дней в театре, — сказал инспектор. — Во всяком случае, касательно двух генеральных репетиций и съемки.

— Неужели? То есть вы узнали о том, что между мной и Беном проскакивали искры? Что ж, если вы ищете мотивы, вы их найдете у меня… — доктор Резерфорд невесело усмехнулся. — Мы друг друга ненавидели, я и Бен. Просто лютой ненавистью. Хотя, если смотреть в лицо фактам, он всегда был более склонен к насильственным действиям, нежели я…

— Вражда между вами возникла из-за участия его племянницы в спектакле?

— Ну, антипатия между нами была изначально, по определению… А к этому потом добавилось его хамское искажение моей пьесы, а также экстренная необходимость замены его умственно отсталой племянницы на более-менее сносную актрису. Хотя бы на эту девчонку, мисс Тарн… Мы сталкивались с Беном лбами на каждой репетиции…

— И в конце концов вы одержали верх?

Доктор сделал пренебрежительный взмах рукой, как будто его победа над Беном была однозначно угодна всем возможным богам и просто не подлежала сомнению.

Суперинтендент Аллейн с подозрением изучал жуткий беспорядок в одежде доктора.

— Простите, доктор Резерфорд, вы не будете возражать, если вас обыщут? — с сомнением спросил инспектор.

— Что?! — взревел Резерфорд, взвиваясь.

Фокс, шедший к нему, остановился.

— А кстати, вы, как медик, скажите — мог ли удар в скулу, который получил Беннингтон, чуть позже обусловить кратковременную потерю сознания? Учитывая его общее, так сказать, затемненное состояние? — отвел готовую разразиться бурю Аллейн.

— А почему вы решили, что его били по морде? — переспросил Резерфорд недоверчиво. — Чего вы от меня хотите?

Последняя фраза была обращена к Фоксу, который все-таки не оставлял надежды обыскать доктора.

— Выньте, пожалуйста, руки из карманов, — попросил Фокс.

— Ну что ж, не будем портить свое реноме в глазах нашего покойного товарища, — насмешливо протянул Резерфорд и вытащил руки.

Ему удалось сделать это так ловко, что карманы вывернулись наизнанку и на пол вывалилось множество разнообразных предметов — карандаши, клочки бумаги, программки, коробочка с порошками, табакерка, блокнот, недоеденная плитка шоколада со следами огромных зубищ… И надо всем этим повисло легкое облачко разлетевшегося нюхательного табака…

Фокс издал горестный стон и, кряхтя, присел на корточки. Но сразу же после этого, вдохнув табаку, Фокс зашелся в приступе кашля, перемежающегося чиханием. Доктор злорадно захохотал и, протопав по своим вещичкам, как Кинг-Конг по Нью-Йорку, прошел к креслу и рухнул туда, сломав один из подлокотников.

— Доктор Резерфорд! — Аллейн пытался говорить спокойно. — Перестаньте вести себя как ребенок, давайте-ка посерьезнее… И не пытайтесь трогать эти вещи.

Доктор откинулся в кресле, задрал ногу и с интересом стал рассматривать слипшуюся массу из шоколада и раздавленной коробочки порошков на подошве ботинка.

— М-да, черт вас всех раздери, целая унция прекрасного табаку… — вздохнул он. — Мой недельный рацион!

Фокс, отдуваясь и отплевываясь, собирал с пола разбросанные и примятые жестокими ногами доктора вещи. Сложив предметы в кучку, Фокс намел горку нюхательного табаку и завернул его в бумажку, а бумажку сунул в конверт…

— Напрасно, легавый, напрасно, этот табак мне недешево обошелся! — прогремел доктор, наблюдая за действиями Фокса. — Хотите нюхнуть, как только окажетесь дома?

Аллейн потемнел.

— Хватит, доктор! — бросил он резко. — Порезвились — и будет!

Доктор только скривился, словно у него от слов Аллейна заболел зуб.

— Вы разыгрываете какой-то спектакль, доктор, — продолжал Аллейн. — Но ваша игра, простите за отзыв, совершенно неубедительна… Я точно знаю, что Беннингтона ударили в скулу. Я точно знаю, когда это произошло. Я также знаю, что кровоподтек был тщательно закамуфлирован толстым слоем пудры. Я прошу вас пройти со мной и понаблюдать, как я буду снимать сейчас эту пудру. Где ваш пиджак?

— Подайте мантию мою, подайте мне корону! Душа предчувствием полна, безумной жаждой трона… — запел Резерфорд, почесывая под рубашкой свой огромный живот.

Фокс вышел и вскоре вернулся с пиджаком доктора.

— В карманах ничего нет, сэр, — мрачно сообщил он Аллейну.

Аллейн кивнул, принял пиджак и передал его Резерфорду. В молчании они все втроем проследовали в подвал, где находилось тело Беннингтона.

* * *

За эти несколько часов с момента смерти труп успел заметно окоченеть. На лице актера даже под грубым гримом можно было увидеть выражение причастности к некоей высшей тайне, которое часто встречается у покойников… Аллейн принялся скребком снимать грим с правой щеки и складывать на картонку. Движения его напоминали работу художника у мольберта…

— Ну вот, взгляните, — сказал Аллейн, отходя в сторонку.

Резерфорд поглядел.

— Да, удар мастерский, если это только был удар… Так кто же его так разукрасил?

Аллейн молчал.

— Но мысль о том, что от этого удара Беннингтон мог отбросить коньки или получить сотрясение мозга, просто нелепа, — продолжал доктор. — Ведь вы же сами сказали, что между маленьким сеансом бокса и смертью прошло какое-то время? Нет, невозможно, невозможно.

Фокс подал Аллейну полотенце, и тот стал оттирать со щеки покойного последние следы грима.

— Ну зачем вы меня маринуете здесь? — взвыл Резерфорд. — Хотели услышать мое мнение — получили.

Аллейн спокойно поглядел на него.

— Вы полагаете, его жена захочет взглянуть на него?

— Не думаю. Однако она, вероятно, решит, что обязана это сделать. Ну ладно, у всех свои прибамбасы. Я на ее месте не стал бы расстраиваться из-за такого музейного уродца… Почему бы вам попросту не отпустить ее домой? И меня заодно? Мне безумно надоела компания Бена, даже когда он так чертовски молчалив…

— Подождите немного — на сцене, со всеми, или в конторе. Контора, по-моему, открыта…

— А могу я получить назад свой табачок? — с неожиданно заискивающей интонацией спросил Резерфорд, словно мальчишка, выпрашивающий у отца леденцы.

— Думаю, да, — кивнул Аллейн. — Фокс, передайте доктору его табакерку — у вас ведь остается для анализа тот рассыпанный табак?

Фокс кивнул и протянул Резерфорду коробочку. Доктор сунул ее в карман и пошел к двери с несколько несвойственной ему неуверенностью. Там он обернулся.

— Послушайте, Аллейн, а если я скажу вам, что это я врезал Бену по харе, что тогда?

— Да ничего, — холодно улыбнулся Аллейн, пожимая плечами. — Я ведь не обязан всему верить.

Глава 10

Подведение итогов

Аллейн нашел Элен Гамильтон в ее гримерной. Обстановка там была весьма экзотической. Везде стояли цветы. От их густого запаха, смешанного с табачным дымом и ароматом духов, было тяжело дышать. Элен сидела в глубоком кресле спиной к двери и курила, но как только Аллейн показался в дверях, она, не поворачивая головы, сказала: «Входите, суперинтендент!» таким нежным и приветливым голосом, словно принимать у себя полицейских следователей было ее любимым занятием с раннего детства.

Но, присев напротив нее, Аллейн про себя удивился, как страшно изменилось ее потемневшее от усталости лицо…

Словно прочитав его мысли, Элен прикрыла ладонью глаза и негромко вздохнула:

— Ночь была не из легких, мистер Аллейн…

— Надеюсь, по крайней мере для вас все скоро закончится, — заверил ее Аллейн. — Я пришел к вам сообщить, что мы готовимся забрать тело.

— То есть… Что от меня требуется? Мне, наверное, надо… Надо взглянуть на него?

— Только если вы пожелаете. Лично я не вижу в этом… гм!.. настоятельной необходимости.

— Я не хочу… — покачала головой Элен. — Не люблю притворяться. Я не чувствую особого горя. И не люблю смотреть на покойников. Это зрелище меня только испугает.

Суперинтендент вышел в коридор, где ждали его распоряжений Фокс и сержант Джибсон. Аллейн отрицательно помотал головой, полицейские развернулись и потопали по направлению к подвалу.

Аллейн вернулся к мисс Гамильтон. Она подняла на инспектора усталые глаза:

— Что-нибудь еще?

— Да, буквально пара вопросов. Вы знаете или, может, слышали о человеке по имени Отто Брод?

Элен удивилась.

— Что за странный вопрос! — воскликнула она. — Отто Брод? Ну конечно! Он интеллектуал, писатель, только вот не помню, чех или австриец… Мы встречались с ним во время нашего турне по Европе. Он накатал какую-то пьеску и дал моему мужу прочесть… Хотел знать его мнение. Но знания немецкого у Бена хватало только на то, чтобы заказать двойную порцию шнапса в кафе, но не читать пьесы. И поэтому Брод, собственно, просил Бена найти в Англии кого-нибудь, хорошо знающего немецкий, и попросить оценить его опус. Бен обещал. Но поскольку он не имел вредной привычки держать свое слово, думаю, пьеса все еще не прочитана…

— А вы не в курсе, они переписывались?

— Вы знаете, странное дело, но всего несколько дней назад Бен сказал мне, что получил письмо от Брода. Наверное, бедняжка Брод время от времени спрашивал насчет своей злополучной пьесы, но я не уверена, что Бен ему отвечал… — Элен прижала ладони к вискам, чуть морщась от боли. — Если хотите увидеть это письмо, оно у него в кармане.

— То есть? — переспросил Аллейн. — В пиджаке или в плаще?

— В пиджаке. Он вечно прихватывал мой портсигар вместо своего и перед самым отъездом в театр вернул мне портсигар, и в том же кармане у него было письмо. Он его вынул вместе с портсигаром. Бен пришел в страшное возбуждение от этого письма…

— Что именно он говорил? — спросил Аллейн.

Тут было что-то неладное. Слова Элен совпадали с показаниями Мартины — та тоже заметила особое отношение Беннингтона к письму Брода…

— Бен так обращался с конвертом, словно это была драгоценность. Или козырной туз. Он радовался письму как-то очень неприятно, недобро… Не могу объяснить точно, потому что не знаю, в чем тут дело… Одним слоном, я взяла свой портсигар, а письмо он засунул обратно в карман пиджака.

— А вам не показалось, что этот козырь был припасен против кого-нибудь конкретно?

— Ну, пожалуй, могло быть и так. Вполне.

— А у вас нет соображений, против кого?

Элен снова обхватила виски и наклонилась вперед в кресле.

— Ну, это могла быть я. Или Адам. В принципе Бен мог угрожать нам обоим. Во всяком случае, его слова прозвучали зловеще… — Она пристально посмотрела на Аллейна. — Но ведь у меня и у Адама есть алиби, не так ли? Если это, конечно, было убийство…

— У вас, мисс Гамильтон, алиби есть, — со значением ответил Аллейн, и лицо у Элен дрогнуло. — А разве вы приехали в театр не вместе с мужем?

— Нет. Он оклемался раньше. И в любом случае… — Примадонна махнула рукой и замолчала.

Аллейн кашлянул:

— Прошу прощения, но я должен сообщить вам, что мне стали известны некоторые подробности происшедшего у вас дома в тот день…

Кровь отхлынула с лица мисс Гамильтон, и, еле двигая побелевшими губами, женщина прошептала:

— Откуда вы это знаете? Вы не можете знать…

Она вдруг насторожилась. Из-за тоненькой перегородки, казалось, доносилось напряженное дыхание Пула. Элен продолжила погромче:

— Это сказал вам Джейко? Нет, нет, не может быть…

— Ваш муж сам… — начал Аллейн, и Элен подхватила:

— Ах да, как я не догадалась! Бен мог — он мог рассказать кому угодно. Дорси. Или еще кому-нибудь. А может быть, своей племяннице? Кому же?

— Вы понимаете, что я не могу разглашать подобные сведения, — мягко заметил Аллейн. — А скажите, вам нравился Отто Брод?

Элен солнечно улыбнулась и выпрямилась в кресле.

— Ах, он мне запомнился как вспышка, — сказала она мечтательно. — И надо сказать, Отто был везучий человек…

— Везучий?

— О да, ему удалось завоевать мою любовь — правда, на очень, очень короткое время…

— Действительно, вот уж удача так удача! — с серьезной миной кивнул Аллейн. — А вы не усматриваете связи между полученным от Брода письмом и тем, что муж хотел вас шантажировать?

Элен покачала головой:

— О нет. Наш роман с Бродом был слишком стремительным, как удар молнии… И сразу наступило охлаждение.

— С обеих сторон?

— Пожалуй, нет, — лукаво улыбнулась она. — Отто еще так молод, так горяч и доверчив… Не смотрите на меня так, мистер Аллейн, вы меня что, осуждаете?

— Нет, я просто теряюсь… Теряюсь, когда вижу перед собой роковых женщин, — суховато бросил Аллейн не то с горечью, не то с издевкой.

— Надеюсь, это комплимент? — спросила Элен, но ответа не получила. — Ну тогда… Ну тогда нельзя ли узнать, почему вы считаете, что это — не самоубийство?

— Я вам скажу, — согласился Аллейн. — Последнее действие Беннингтона в гримерной опровергает версию самоубийства. Он пудрился явно перед выходом на сцену.

— Это очень проницательно подмечено, — скривила губы Элен. — Но я все же уверена, что он покончил с собой. Поймите, у него не было будущего, а в прошлом остались одни печальные воспоминания.

— Как, например, вчерашняя премьера? Отчего же?

— Ну, вдобавок ко всему остальному. И потом, взять хотя бы известную вам смену в составе исполнителей. Это его просто убило. Понимаете, только вчера Бен думал, что окончательно пресек нападки нашего Джона Резерфорда на Гаю, и вдруг — все насмарку… И к тому же его собственное поведение, его деградация… Понимаете, я просто другого слова не могу подобрать — деградация… Все тут сыграло роль! Поверьте мне, мистер Аллейн, я очень давно знаю Бена, и вы убедитесь, что я права!

— Хотелось бы надеяться, что вы правы, — ответил Аллейн. — Думаю, на сегодня достаточно. Если позволите, я пойду работать дальше.

— Ну конечно, пожалуйста! — удивленно протянула примадонна.

Аллейн вышел из комнаты. Идя по коридору, он гадал, изменилось ли выражение лица Элен теперь, в одиночестве…

* * *

Адам Пул кивнул Аллейну так, словно изо всех сил сдерживал нетерпение. Пул был уже одет для выхода, и, похоже, до появления суперинтендента он совершал бесконечную прогулку взад и вперед по комнате.

— Ну, — спросил Пул, — что же? К чему вы пришли? Если мне позволено спросить, конечно.

— Я довольно далеко продвинулся, — отвечал Аллейн. — Теперь я хотел бы поговорить с вами и с мистером Доре. И только потом — сообщить вам что-нибудь. Тогда мы поймем, к чему же мы пришли.

— Значит, вы уверены, что Беннингтона кто-то убил?

— Да, уж в этом я совершенно уверен.

— Хотел бы я знать, почему, черт возьми?!

— Еще до утренней зари, говоря поэтическим языком, я расскажу вам.

— Не могу поверить, — фыркнул Пул, — что кто-нибудь из нас мог… Это невероятно. — Он глянул на тонкую перегородку, отделявшую его гримерную от комнаты Элен. — Знаете, до меня долетел ваш разговор, там… С ней все в порядке?

— Мисс Гамильтон, во всяком случае, выглядит очень собранной.

— Мне только странно, с чего это вы решили вообще говорить с Элен?

— Я затронул ровно три темы. Я спросил мисс Гамильтон, хочет ли она видеть тело своего мужа. Это раз. Резонный вопрос, не правда ли? Она отказалась. Затем я сказал ей, что знаю о вчерашнем… гм!.. происшествии.

— Каком таком происшествии? — резко переспросил Пул.

— Я имею в виду… гм!.. теплую встречу мисс Гамильтон с ее супругом…

— Черт побери! Откуда вам это известно?

— Очевидно, вы и сами вскоре узнали…

— Ладно, — сказал Пул. — Положим, я действительно знал.

И тут до него словно дошел смысл сказанного Аллейном. Пул вытаращил глаза:

— Постойте, вы что, решили, что это мотив? Для меня? По-моему, это просто издевательская мысль! Вы, возможно, даже неспособны себе представить, насколько эта версия смешна и несостоятельна!

— Но я же еще не сказал, что она мне нравится, — хладнокровно заметил инспектор.

— А меня бы не удивило, если бы вы стали ее разрабатывать! В конце концов, теоретически можно предположить, что я стремглав промчался в комнату Бена, уложил его, бережно укутал голову плащом и включил газ! А он оставался смирно лежать и дышать… Вы хоть помните, с какой репликой мне следовало в последний раз появиться на сцене?

— Нет.

— Я выхожу на сцену, закрываю за собой дверь и говорю Элен: «Но ты ведь догадывалась, не так ли? Он наконец выбрал единственный путь, ведущий отсюда прочь… А нам остается только быть свободными…». Не правда ли, все получилось как в жизни? Только вот для нас с Элен эта пьеса длилась год с лишним… — Пул исподлобья взглянул на Аллейна. — Не знаю, зачем я с вами обо всем этом говорю… Но… я чувствовал, что события последних дней подводят какую-то черту — подо всем. А теперь — что мне делать с театром? Что мне делать с постановкой? С труппой? И что теперь станется с…

Тут Пул осекся, посмотрел на картонную стену, отделявшую его гримерную от комнаты, где сидела Мартина, помолчал и заговорил другим тоном:

— Вы, конечно, наслышаны о нашей личной жизни. То есть моей и Элен. Проклятье нашей профессии в том, что самое тайное всегда происходит при свете прожекторов…

Аллейн сказал:

— Ну да, бремя, так сказать, славы…

— Боюсь, что ничего похожего. Послушайте, Аллейн. Существуют женщины, которых никак не впихнуть в имеющиеся моральные стандарты или как это там называется… И Элен Терри была такой. И даже не в том дело, что эти женщины выше тех грязных сплетен, которые разводят обыватели. Они просто по ту сторону их! И в искусственном гриме они выглядят совершенно естественно! Они актрисы! А когда привязанности проходят, все заканчивается совершенно безболезненно. И что удивительно, для обеих сторон… Вы согласны, суперинтендент?

— С чем? Что такие женщины существуют в природе? Согласен.

— Так вот, Элен — одна из них. И я хочу вас предупредить, что вы ее очень глубоко обидите, если станете искать причину произошедшего с Беном в ее связях с кем-нибудь на стороне… Не знаю, что вы говорили остальным, но только к ней прошу не использовать такой подход…

— Кстати, в-третьих, я попросил ее рассказать мне про Отто Брода, — кротко заметил Аллейн.

Реакция Пула была неожиданно взрывной.

— Ну вот! — громко простонал он. — Именно против этого я вас и предостерегал! Вы все испортили! Отто Брод! Совершенно легкомысленная интрижка, под влиянием всяких там венских вальсов, венских кафе и в особенности — венского шнапса… Я-то Брода никогда не видал, но думаю, это юный бледный интеллектуал, без гроша в кармане и с сомнительным даром писать символические трагедии из жизни умственных дистрофиков! Зачем, зачем вы его припутали сюда?

Аллейн спокойно объяснил, что Беннингтон приехал в театр, имея в кармане письмо от Брода, на что Пул сердито заметил:

— Ну и что? Почему бы, собственно, и нет?

— Странно то, что письмо это мы так и не нашли.

— Господи боже мой! Да он мог выкинуть его, сжечь, или еще что! — вскричал Пул.

— Это вряд ли, — так же размеренно отвечал инспектор. — Дело в том, что Беннингтон хвалился мисс Гамильтон, что это письмо — его козырь.

Адам Пул замолк, пошарил по карманам, достал сигарету и закурил.

— Будь я проклят, если понимаю, что вы имеете в виду под «козырем», — наконец пробормотал он.

— Верите ли, я и сам очень страдаю оттого, что пока не знаю этого, — улыбнулся Аллейн одними губами.

Пул нервно вздохнул.

— Я бы предложил вам выпить, — сказал он. — Но в гримерной я спиртного не держу. Разве что в конторе…

— Я выпил бы с огромным удовольствием, но увы, в рабочее время нам это запрещено, напомнил Аллейн.

— Ах да, ну конечно… Глупое предложение… Ну что ж, остается только надеяться, что мой менеджер Грантли хорошо развлекает гостей на банкете по случаю премьеры… — невесело изрек Пул.

— Не беспокоитесь, он недавно звонил, говорил с нашими людьми по поводу дела… Вам он ничего не передавал, так что, я думаю, все в порядке. Но мне кажется, что вы сами хотите мне кое-что высказать. Можете говорить. Как видите, свидетелей тут нет. Но если вы захотите оформить свои слова как показания, я приглашу свидетелей и мы все запишем. А если нет — ваши слова никакой огласки не получат.

— Вы очень сообразительны, суперинтендент. Я сам удивляюсь, с чего это я решил с вами откровенничать, но так уж вышло… Понимаете, тут с обеих сторон этой комнаты за тонюсенькими перегородками сидят две женщины. О моих отношениях с одной из них вам, кажется, уже известно. Думаю, мало кто этого не знает. Но, видите ли, наша связь была цветком, который рано или поздно завянет и опадет, это мы оба понимали. И постепенно лепестки эти опадали, день за днем… Уже пару недель назад Элен сама сказала мне, что между нами, скорее всего, все кончено. Это не означало конца дружеским отношениям, нет. Вообще для нее постель и дружба никогда не были прочно связаны — напротив. Так вот, когда Элен позвонила мне вчера и рассказала об этом происшествии с Беном, я ощутил досаду, негодование, жалость к ней — то есть все те чувства, которые нормальный человек может испытывать к своей знакомой в подобной ситуации. Но более ничего. Ничегошеньки! А теперь, когда Бена убили, я просто не способен испытывать приличествующие случаю чувства…

— Мы все — общественные животные, если можно так выразиться, и потому обычно стремимся, чтобы даже наши страдания соответствовали принятым в обществе условностям, — туманно заметил в ответ Аллейн.

— Это даже не страдания, это… — Адам Пул осекся и продолжил уже в другом ключе: — Да, я ведь еще не видел Мартину, после того как вы с ней говорили. Как она, в порядке? Надеюсь, она вам рассказала свою невероятную историю?

— О да, история захватывающая…

— Аллейн, я хочу видеть ее. Она там сидит одна. Она боится. Эх, боюсь, вы меня ни черта не понимаете…

— Почему же не понимаю? Она говорила мне насчет вашего с ней родства…

— Родства? Да нет, я не о том… — начал Пул.

— Если вы родственники, неудивительно, что вы о ней беспокоитесь, — продолжал Аллейн.

Адам Пул свысока глянул на инспектора.

— Мой милый друг, я на восемнадцать лет ее старше и люблю ее если не как дочь, то просто как юное существо, называйте как хотите!

— Ну, в этом случае вы как раз испытываете вполне подходящие чувства, — усмехнулся Аллейн.

Он дружески похлопал Пула по плечу, встал и вместе с Фоксом проследовал к своему последнему «клиенту» — мистеру Жаку Доре.

* * *

Доктор Резерфорд ненадолго удалился в контору, чтобы, как он заявил инспектору Фоксу, «привести свой туалет в состояние минимальной гармонии»… Все актеры сидели по своим гримерным, а Клема Смита разбудили, допросили еще раз, после чего с миром отпустили домой.

Так что Джейко сидел на сцене в одиночестве, среди собственноручно изготовленных причудливых декораций.

— Ну, и о чем мы с вами будем разговаривать? — осведомился француз, разминая пальцами сигарету.

— Прежде всего я сообщаю вам, что мы всех обыскиваем, но, хотя мы и не имеем на это специального ордера, пока что никто не высказал нам особых возражений.

— То есть этого вы ждете и от меня? Ну ладно, валяйте.

Фокс прошелся по карманам Джейко, извлек оттуда множество разнообразных предметов — мелки, огрызки карандашей, ластик, скальпель в чехольчике (Джейко объяснил, что использует его для резьбы по дереву), бумажник с деньгами, фотографию Элен Гамильтон, разнокалиберные листки и листочки с карикатурами, а также пустой флакончик из-под эфира. Эфир Джейко использовал для очистки одежды актеров от мазков грима.

— Если вам нужно пошарить в моем пальто, оно висит в проходной комнате. Но там практически ничего нет — только вот берегитесь, Фокс, в левом кармане очень сопливый носовой платок…

Аллейн перебрал вещицы, вернул Джейко кошелек, карандашики и бумажки, а остальное сгреб перед собой в кучку Фокс и стал записывать…

— Далее я хотел бы наконец выяснить, какова ваша официальная должность в театре, мистер Доре. В программке тут написано — ассистент режиссера, — продолжил допрос Аллейн.

— В театральных программках все пишется иносказательно, — объяснил Джейко с легкой улыбкой. — Но с другой стороны — разве я не ассистент Адама Пула? А кроме того — почетный гвардеец при театре «Вулкан». Главный постельничий Ее Королевского Высочества мисс Гамильтон… Кстати, я и в самом деле вечером работал в качестве ее костюмера… И еще — всеобщий дядюшка. Одним словом, как Людовик Четырнадцатый считал себя Францией, я могу считать себя театром «Вулкан» или даже всей театральной Англией.

— Не сомневаюсь, — вежливо заверил его Аллейн, — Однако ваша связь с труппой, насколько мне известно, простирается далеко в прошлое, если выражаться поэтически? То есть задолго до образования театра «Вулкан»…

— Да-с, двадцать лет, — протянул Джейко. — Вот уже двадцать лет я валяю ваньку для этих ребят. Образ дурака — это мое амплуа, если угодно. Ну а вам-то я чем могу помочь? Чем рассмешить?

— Скажите, вы все еще думаете, что Беннингтон покончил с собой? — спросил Аллейн.

— Фу, как скучно! Ну конечно! Напрасно вы тратите свое время…

— А он был тщеславен?

— Необычайно. И к тому же он понимал, что как артист он кончился.

— Обожал собой любоваться?

— Ну конечно! — воскликнул Джейко и тут же спохватился: — То есть как любоваться? Что вы имеете в виду?

— Мне интересно, он не возражал против того грима, в котором выходил на сцену? Ему нарисовали довольно отталкивающую физиономию, сказать вам откровенно…

— Да, он был не в восторге от этого. Он всегда жаждал быть красавцем, как в молодости… Слава Богу, Адам сумел настоять на таком гриме…

— Помнится, вы мне говорили, что заметили обильный пот на его лице — когда видели его в последний раз перед дверью в гримерную.

— Да, верно.

— И вы ему настоятельно посоветовали поработать над этим, так? Припудриться. Вы даже заглянули к нему в комнату, чтобы он вас наверняка расслышал, так?

— Все верно, — кивнул Джейко, подумав. — Так оно и было.

— Получается, после ваших слов он присел к зеркалу, тщательно напудрился и подмазался, сделал себя покрасивше, чтобы выйти на поклоны, а после этого спокойненько накинул на голову плащ и отравился газом?

— Ну, может быть, он поддался внезапному порыву… — Джейко выпустил струнку дыма, задумчиво прикрыв глаза. — Вот послушайте… Он поправил свой грим… Он собирается встать и идти на сцену. Но тут он вдруг смотрит пристально в зеркало и видит безобразные развалины на месте своего прекрасного лица. Прыщи на носу и полное утомление в глазах. Когда-то он и вправду был очень хорош, Бен… Ну так вот, он думает: «Господи, во что я превратился, зачем мне такая жизнь?» Он впадает в неистовство, и у него мало времени. Он мечется по гримерной, опрокидывает баночки, коробочки, потом набрасывает на голову плащ, ложится под газовую горелку и поворачивает ручку. Вот и все.

— Откуда вы знаете, в каком положении он был найден?

— Клем мне рассказал. Я все представил как наяву. Бен и так был в трансе от спиртного. И ему не понадобилось много времени, чтобы уйти в мир иной.

— Здорово вы мне все описали, словно сами режиссировали эту сцену, — без особого одобрения в голосе произнес Аллейн. — И по-вашему, его разочарование в себе — единственно возможный мотив? А как же его ссоры со всеми вокруг? Скандалы с женой? Наконец, эта замена в последний момент? Ведь Беннингтона очень задело отстранение его племянницы от спектакля, не так ли?

Джейко сгорбился, как неуклюжий зверек, и примостился на стул.

— Дело в том, что в конце концов он все понял и принял. Он даже сделал шаг навстречу мисс Тарн. Я думаю, мы все придавали неприлично большое значение этому вопросу — кто у нас будет играть девицу. На самом деле не это подкосило Бена. Он просто осознал распад своей личности, свою деградацию…

Аллейн пристально посмотрел на Джейко, но в глаза заглянуть не сумел.

— В этом пункте, мистер Доре, мы с вами расходимся, — жестко заметил Аллейн. — Я считаю замену в составе самой важной причиной, прямо или косвенно приведшей к смерти Беннингтона. Именно тут — ключ к разгадке.

— Извините, но я не могу с вами согласиться, — дипломатично ответил Джейко.

Аллейн посидел еще немного, спокойно, расслабленно, а потом вдруг задал вопрос в лоб:

— Вы знаете что-нибудь о некоем Отто Броде?

Повисло молчание. Джейко курил, склонившись так низко, что голова его почти касалась колен.

— Я слышал о нем, — наконец откликнулся он.

— Вы были с ним знакомы?

— Нет, мы не встречались.

— А может, вы читали его работы?

Джейко молчал.

— Kannen sie Deutsch lesen?273 — резко спросил Аллейн.

Фокс поднял глаза от своих записей с выражением живейшего удивления на лице. Он не знал, что его шеф владеет еще и немецким. В тишине стало слышно, как к театру по аллее подрулила машина. Хлопнула дверца.

— Яволь, — наконец неохотно ответил Джейко.

Дверь, ведущая в подвал, распахнулась. Послышались гулкие голоса внизу и шорох шагов по цементному полу. Заскрипели канаты, жалобно запела лебедка, и Кларк Беннингтон совершил свой последний выход из театра «Вулкан»… Тело погрузили в катафалк и увезли.

Догоревшая сигарета опалила пальцы Джейко. Он бросил окурок под ноги и со сдавленными проклятиями примял его каблуком.

— Ну что ж, ловко вы меня подсекли, — с неприятной усмешкой сказал он.

— Тогда ответьте мне еще на один вопрос: Беннингтон хвастался вам, как он собирается использовать своего козырного туза?

— Только когда все уже было решено.

— Но вы поняли, в чем тут дело?

— Естественно.

Аллейн кивнул Фоксу, который тут же захлопнул свой блокнот, снял очки и вышел со сцены — во мрак лабиринта задворок театра.

— Ну и что теперь? — спросил Джейко.

— Трубим общий сбор. Сейчас будет финальная сцена.

Кажется, инспектор Аллейн успел здорово усвоить актерскую терминологию, хотя и был не таким уж заядлым театралом…

* * *

Миног обошел все гримерные, созвал актеров и скромно удалился. Все вышли на пустую сцену, словно неё еще ждущую последнего акта. Наверное, по инерции, подумала Мартина, все они заняли свои места согласно расписанию мизансцены. Мисс Гамильтон сидела, далеко откинувшись, в глубоком кресле. У ног ее примостился Джейко (Элен ненароком тронула его щеку, и тот, словно верный пес, нежно и печально прикоснулся к ее руке губами). «Уж не заболел ли Джейко?» — подумала про себя Мартина. Но вот на лице его появилось обычное клоунское выражение, гримаска Пьеро, и Мартина с облегчением поняла — нет, кривляется, как обычно.

Дорси и Гая Гейнсфорд сели рядышком на козетке, а Перри Персифаль — в кресло напротив. В дальнем углу, как декорация, возлежал на софе величественный животастый доктор Джон Резерфорд, прикрыв брюхо газетой до самого лица. Бумага нежно трепетала у его носа.

Мартина села на свое старое место у суфлерской будки, а Адам Пул занял место в самой середине, лицом ко всем сразу. «Нас выманили из наших норок, как кроликов», — подумала Мартина. Ей стало не по себе. В непроглядной тьме коридоров она видела колеблющуюся, словно силуэт ночного хищника, тень Баджера.

Суперинтендент Аллейн обратился к своим подчиненным, стоящим за ним плотной группкой:

— Итак, Фокс, проверьте, все ли на месте?

Фокс пробежал глазами программку, зыркнул на Мартину, которой не было в списке, после чего доложил:

— Так точно, сэр. Все в наличии!

— Итак, это крайне необычный случай! — провозгласил Аллейн, явно наслаждаясь своей ролью актера — перед актерами. — Давайте попробуем подвести итоги…

Мартина услыхала в отдалении звуки шагов, мягкие, почти неслышные, но сразу же поняла, что театр берут в оцепление, незримое, но оттого еще более страшное. Полиция явно взяла «Вулкан» в клещи.

Все уставились на Аллейна, только Джейко невозмутимо разминал сигарету между пальцами. Даже непробиваемый Резерфорд очнулся от своей дремы, приподнялся на софе, промычал нечто нечленораздельное (но явно из Шекспира), после чего снова ухнул в забытьё.

Аллейн оглядел труппу, и Мартине показалось, что теперь инспектор отбросил всяческие формальности и в нем горит некая страсть. Наверное, страсть сыщика при запахе близкой добычи, с некоторым отвращением подумала Мартина.

— Приглашая вас всех сюда одновременно, я весьма существенно отступил от нашей обычной практики, — начал Аллейн. — Но надеюсь, мы закончим минут за десять. Так что на меня не очень обидятся те из вас, кто мог бы уйти домой прямо сейчас… Прежде всего хочу заявить вам, что ваш товарищ был убит. Вы должны понимать, что мы абсолютно уверены в этом, и прежде всего потому, что мне сразу показалось подозрительным поведение Беннингтона. Оно нетипично для человека, собирающегося покончить с собой. Он поправил грим, причем довольно тщательно. Это, по моему разумению, совершенно не согласуется с самоубийством, зато прекрасно соответствует версии убийства. Но есть и еще более убедительное доказательство. Позвольте мне рассказать вам о нем.

Итак, Беннингтон припудрил лицо перед смертью. Его костюмер еще во время второго акта убрал использованные тампоны я поставил пудреницу со свежей ватой. А тем не менее после гибели Беннингтона нигде в комнате не найдено использованных ваток. А на плите обнаружено свежее пятно, явно оставшееся от сжигания там использованного тампона. На полочке у зеркала был перевернут коробок с пудрой, и весь этот угол комнаты щедро усыпан ею же. Как вы знаете, голова и плечи погибшего были прикрыты его плащом. На этом плаще и на отпечатках пальцев на плите — тоже порошок. Но до этого плащ висел на вешалке у двери, и, следовательно, пудра залететь на него просто не могла. Значит, пудру рассыпали уже после того, как Беннингтон отравился газом. Если, конечно, он умер от отравления газом, а не был убит еще до того…

Пул и Дорси одновременно издали удивленное хрюканье. Все выглядели страшно ошарашенными, только доктор продолжал спокойно храпеть под своей газетой.

— Конечно, от чего именно умер Беннингтон, установит судебно-медицинская экспертиза. Но это будет нескоро. А пока ясно, что костюмер Кларка Беннингтона не появлялся в комнате после того, как Беннингтон вошел туда со сцены. Кроме того, установлено, что костюмер оставил комнату в образцовом порядке.

Точно известно, что жестянку с пудрой не могли опрокинуть и люди, вытащившие тело Беннингтона из комнаты. Это сделал кто-то, кто находился в комнате уже после того, как на голову Беннингтона был наброшен плащ, а ручка газовой плиты — повернута. Именно этот человек, по нашему мнению, и убил Беннингтона. Встает вопрос — каким образом Беннингтон впал в то беспомощное или бессознательное состояние, которое позволило убийце уложить его, накрыть голову плащом и подсунуть к лицу газовый шланг?

Интересно отметить, что во фляжке у Беннингтона оставалось еще достаточно бренди — примерно пятая часть. То есть он был еще не настолько пьян, ведь он сумел аккуратно припудрить себе лицо. Кроме того, когда он говорил с мисс Тарн, он все-таки стоял на ногах.

Во время второго антракта мистер Дорси ударил его в скулу, отчего образовался синяк, и я склонен думать, что убийца стукнул его в то же место, поскольку второго синяка не обнаружено… Когда мы более тщательно исследуем гематому, мы установим, так ли это. Тогда убийце понадобилось бы только один раз зайти в комнату Беннингтона, сбить его с ног, оглушить и инсценировать отравление газом в результате самоубийства. Хотя, с другой стороны, Беннингтон мог быть отравлен и каким-нибудь препаратом, подмешанным, например, в бренди.

Аллейн перевел дыхание. И тут заговорила Элен Гамильтон:

— Не верю я всему этому. То есть я не хочу сказать, что вы ошибаетесь, мистер Аллейн, просто все это звучит как-то неестественно. Как в газетном репортаже… Извините, что перебила вас.

— Думаю, каждый из вас имеет право прерывать меня, чтобы поделиться своими соображениями, — заметил Аллейн. — Итак, по поводу отравленного бренди. Мы, конечно, исследуем жидкость на содержание яда. Если там и был яд, то его должны были подсыпать или подлить в то время, пока Беннингтон находился на сцене. Кроме того, мы сделаем также анализ его сигарет, грима и косметики. Но, честно сказать, я не уверен, много ли все это даст.

Фокс легонько кашлянул, все обернулись на него, затем снова переключили внимание на Аллейна.

— Исходя из этой гипотезы, убийце необходимо было зайти в комнату к Беннингтону два раза: первый раз во время последнего акта и второй раз — когда Беннингтон вышел со сцены и ожидал финального занавеса. Но прежде, чем мистер Персифаль почувствовал запах газа…

— Я так и знал, что без меня не обойдется! — тонким голосом простонал Перри. Гая Гейнсфорд поглядела на него с ужасом. — Не бойтесь, бесценная Гая, и не надо фантастических предположений, — замахал на нее рукой Персифаль.

— Так вот, — продолжал Аллейн, — мистер Персифаль почувствовал запах газа, еще когда находился в своей гримерной, через стенку от комнаты Беннингтона. И, помня случай в театре «Юпитер», он привернул кран газовой трубы. Если убийца и в самом деле хотел создать видимость повторения случая в театре «Юпитер», он не собирался никого подставлять, и реакции мистера Персифаля на запах газа он не предусмотрел. Совершенно естественно, что отпечатки пальцев мистера Персифаля остались на газовом вентиле!

— Именно, милая Гая, именно естественно! — раздраженно вставил Перри Персифаль.

— Да, мы столкнулись с неким вариантом произошедшего в «Юпитере», — заметил Аллейн. — Однако в данном случае тот, кто планировал преступление, не предусмотрел реакции мистера Персифаля на запах газа. И мы, конечно, не можем отвергать напрочь той мысли, что убийцей мистера Беннингтона был… сам мистер Беннингтон.

* * *

Актеры, выслушавшие все это, непроизвольно издали самые разнообразные звуки, которые скорее свидетельствовали об их неуважении к покойному, чем о трауре по нему. Однако данное заявление явно ни у кого не вызвало недоверия. Единственным скептиком во всей компании оказался Джейко, который спросил:

— Вы что же, хотите сказать, что Бен мог убить себя таким причудливым способом только затем, чтобы бросить тень подозрения на кого-то на нас? Вы это имеете в виду?

— Нет, не это. Некоторое время мы тут все вместе размышляли и пришли к выводу, что состояние гримерной полностью противоречит этой гипотезе. Конечно, если бы порошок не был просыпан и на плащ, покрывающий Беннингтона, мы, возможно, пришли бы к другому заключению, но, увы…

— Значит, мы по-прежнему ничего не знаем? — Элен Гамильтон сказала эту избитую фразу таким тоном, будто изрекла мысль в высшей степени глубокую и оригинальную.

— Не совсем, — отозвался Аллейн. — Однако не стану сейчас перечислять весь тот набор возможных мотивов, которые нам удалось выявить. Здесь может быть все: зависть, тщеславие, ревность или просто обычная ненависть — очень часто причины для убийства бывают на первый взгляд еще менее значимыми. К тому же у всех вас были свои причины не любить покойного… И у кого-то одного эта, мягко скажем, нелюбовь достигла такого остервенения, которое и отличает убийц от прочих смертных. В подобных случаях, насколько я знаю по опыту, всегда происходит некий толчок, проскакивает какая-то искра, и вот — методично и жестоко — человек затевает убийство. Здесь, я думаю, роль такого запала сыграло письмо от Отто Брода к Беннингтону. Письмо это исчезло, и, судя по всему, его сожгли в гримерной Беннингтона. Так же как и тампоны, письмо скорее всего было сожжено убийцей.

— Я пока отказываюсь видеть в ваших словах хоть что-то определенное, — проворчал Пул, а Элен добавила:

— Искать черную кошку в темной комнате — дело хорошее… для китайцев.

Аллейн, казалось, витал где-то в лабиринтах своего сознания. Мартина, следившая за ним, удивилась, каким рассеянным было его лицо — но одновременно каким вдохновенным! Суперинтендент явно горел азартом игрока, который должен угадать козырную карту в руках противника… Но в этот момент Мартина поймала на себе нежный взгляд Пула, и они со значением улыбнулись друг другу. Уже почти как любовники!.. «Ох, да как же можно!» — спохватилась про себя Мартина, постаралась придать своему лицу скорбное выражение и почувствовать себя хоть немного виноватой… Но Аллейн тем временем снова заговорил, правда, девушка слушала его уже не так внимательно.

— Так вот, если говорить просто о возможности совершения убийства, то дело в том, что убийце необходимо было зайти в комнату к Беннингтону два раза. Что касается первого визита, его мог сделать кто угодно, исключая мисс Гамильтон. А вот что касается второго раза — тут у нас круг все сужается и сужается… Давайте рассмотрим по очереди каждого, хорошо? Начнем с мисс Тарн, она ближе всех ко мне сидит…

«Наверное, мне впору наконец испугаться», — подумала Мартина.

— Итак, мисс Тарн сообщила нам, что после выхода со сцены — причем удалилась она первой — она встала в проходе, ведущем к гримерным. Мисс Тарн была в полубессознательном от счастья состоянии и мало что осознавала в окружающем мире, прежде чем со сцены не вышли Персифаль, Дорси и Беннингтон. Все они по очереди перемолвились с ней несколькими словами и прошли по коридору. И тут начинается самый критический момент.

Поблизости от мисс Тарн находился мистер Доре, который давал ценные указания рабочему сцены — тому, кто разряжал пугач. А после выстрела мистер Доре повел мисс Тарн в ее временную гримерную. По пути он на пару секунд заглянул в комнату Беннингтона. Далее он оставался с мисс Тарн в гримерной вплоть до того, как они услышали шаги Персифаля и Дорси по коридору. Таким образом, мистер Доре подтверждает алиби мисс Тарн до самого критического момента, когда было совершено убийство! А рабочие сцены даже расширяют это алиби. Итак, мисс Тарн выпадает из сферы наших интересов…

— Ах, какая неожиданная неудача для вас, милочка! — язвительно пропела Гая Гейнсфорд.

— Далее мы переходим к мисс Гейнсфорд, — тем же бесстрастным голосом продолжал суперинтендент Аллейн, словно не слышал последней реплики. — Она все это время пробыла в «оранжерее», где, по ее словам, спала и видела ужасные сны. Однако нет ни одного свидетеля, который мог бы подтвердить ее слова…

Гая Гейнсфорд взвизгнула, расширенными от ужаса глазами уставившись на Дорси.

— Не беспокойтесь, дорогая, — попытался утешить ее верный и любвеобильный Дорси, — все будет в порядке, я с вами…

— Господа Дорси и Персифаль также относятся к категории лиц без алиби, — методически долбил Аллейн. — Они покинули сцену вместе, а позже вместе вышли на поклоны. Однако потом они разошлись по своим комнатам и друг за другом не наблюдали. Мистер Персифаль — единственный, кто почувствовал запах газа. А что касается доктора Резерфорда, — Аллейн слегка повернулся к доктору, который мирно спал в своем кресле, прикрытый газеткой, — то он, безусловно, мог появиться в комнате у Беннингтона в любой момент, пройти за сценой незамеченным, дождаться момента, когда все четверо — мисс Тарн, Доре, Персифаль и Дорси — находились в своих комнатах…

Аллейн сделал эффектную паузу, ожидая, вероятно, какой-нибудь реакции от Резерфорда, но газетка на жирной груди доктора продолжала подниматься и опускаться с легким ритмичным шорохом. Аллейн чуть повысил голос:

— Доктор мог вернуться в свою ложу, пока все актеры собрались на пятачке перед выходом на сцену, а затем уже совершить свой собственный триумфальный авторский выход на сцену…

Аллейн снова замолк и взглянул на Резерфорда. Доктор был непробиваем. Актеры посмотрели на доктора с некоторым осуждением — нельзя уж до такой степени презирать полицию Ее Величества… Аллейн наконец осознал, что доктора пушкой не разбудишь, и перешел к другим объектам.

— Далее, мистер Пул. Он сам признал, что мог бегом домчаться до комнаты Беннингтона и вернуться обратно во время своего краткого ухода со сцены. Однако, на мой взгляд, он не успел бы сделать всего того, что необходимо было для убийства. А задержись он хоть на пять секунд дольше — это сразу привлекло бы к нему пристальное внимание… Нет, риск слишком велик!

Аллейн устало потер ладонью лоб и продолжал:

— А вот мистер Доре находится в особом положении. Хотя он и вышел вместе с мисс Тарн из ее гримерной, но дальше все время держался в тени задних декораций, а внимание всех было приковано к сцене. Мальчишка-рассыльный вспоминает только, что мистера Беннингтона он среди ожидающих за кулисами актеров не заметил. А следить за перемещениями мистера Доре ему не было нужды…

— Я хочу напомнить вам, инспектор, что Перри Персифаль почувствовал запах газа еще в тот момент, когда я находился в комнате мисс Тарн, — заметил Джейко.

— Я помню об этом, — бросил Аллейн и повернулся к мисс Гамильтон. — А мисс Элен в тот момент блистала на сцене, и уж у нее-то в свидетелях несколько сотен зрителей… Думаю, учитывая такую наполненность зала, пьеса и вправду удалась на славу…

Аллейн помолчал.

— Ну вот и все, что я вам хотел сказать, господа, — заключил полицейский. — Теперь прошу вас разойтись по своим комнатам, ведь вам все равно надо одеться и забрать свои вещи. — Подумайте еще раз обо всем, что я вам поведал, если хотите. Поговорите друг с другом… Если я вам понадоблюсь, можете найти меня в «оранжерее». Буду также благодарен тем, кто оставит мне свой адрес и номер телефона.

Аллейн огляделся и, к собственному удивлению, добавил обычную фразу ассистента режиссера:

— Спасибо, леди и джентльмены. На сегодня достаточно.

Глава 11

Финальная сцена

Аллейн осмотрел кучку полицейских, собравшихся в «оранжерее».

— Ну что ж, — сказал он устало. — Я им все рассказал. Вы слышали.

— М-да, обычно следователи у нас так ни поступают… — пробурчал Фокс себе под нос.

Бейли и Томпсон смотрели в пол. Сержант Джибсон шумно выдохнул и вытер лоб тыльной стороной ладони.

Констебль Миног выглядел так, словно у него есть что сказать, только он слишком хорошо знает свое место и не отваживается.

Аллейн глянул на него и усмехнулся:

— Ну что ж, Майк, пока вы еще учитесь нашему ремеслу, вам полезно посмотреть на то, как не должен поступать следователь — в моем лице. Впрочем, самое лучшее — сразу же забудьте о том, что видели.

— Конечно, сэр, — верноподданнически отвечал Миног.

— На что вы надеетесь, сэр? — спросил Фокс. — Вы вывалили перед подозреваемыми весь ход следствия, все улики… Думаете, убийца явится с повинной? Или попытается скрыться и тем самым выдаст себя? Что же?

— Как это он отсюда скроется? — хмыкнул Джибсон. — Мои люди плотно оцепили театр. Всякая машина на полмили кругом уже под наблюдением.

— Ты не понял, Фред, я ведь сказал «попытается скрыться»! — многозначительно произнес Фокс, свысока поглядев на Джибсона, как Холмс на Ватсона.

— Во всяком случае, если ему удалось меня провести, то это было сделано мастерски, — пробормотал Аллейн. — И возня потом будет колоссальная. Боюсь, что тогда мне придется уйти из Ярда и заняться цветоводством…

Тут в дверь послышался легкий стук, и все напряглись. Медленно, со скрипом, дверь приоткрылась, и в комнату бочком втиснулся Перри Персифаль. Он был словно специально одет так, чтобы на улице привлекать всеобщее внимание — черное долгополое пальто, блестящий шарф, желтые перчатки и зеленая шляпа…

— Если я все еще под подозрением, — робко начал он, — то вы бы уж мне сказали сразу… Хотя я почти уверен, что ваши каменные уста не разверзнутся для простого смертного…

Фокс ответил, пытаясь придать голосу побольше сердечности, что для офицера полиции, по его мнению, было вообще-то зряшным занятием:

— На вашем месте, сэр, я не стал бы беспокоиться. Но все-таки оставьте, если можно, свой адрес и телефон. Знаете, просто так, на всякий случай.

Перри дрожащим голосом продиктовал цифры констеблю, который занес данные в свой блокнот.

— Спасибо, мистер Персифаль, и до свидания, — попрощался Аллейн.

Перри повернулся, дошел до дверей и обернулся.

— Похоже, все, кроме меня, идут по домам парами, — невесело улыбнулся он. — Что вообще-то странно и наводит на грустные мысли. Уж не знаю, что думают обо мне, но ведь все-таки кто-то из актеров — убийца. Ну да ладно, вы знаете свое дело. Не стану мешать. Доброй ночи.

Вслед за ним вошла Гая Гейнсфорд в сопровождении верного седовласого Дорси.

— Я не могла заставить себя прийти в одиночку в это скопище монстров, — попыталась оправдаться она с выражением откровенного ужаса на лице.

— Конечно-конечно, все в порядке, мисс Гейнсфорд, — заверил ее Фокс, снова тужась изобразить голосок помягче и понежнее, что напоминало попытку сыграть колыбельную на валторне в сопровождении полкового барабана.

Гая тоже оставила свой адрес и номер телефона. Дорси, обычно красное лицо которого теперь мало отличалось по цвету от шапки седых волос, молча стоял у дверей и, как только процедура закончилась, сразу же вывел свою возлюбленную из ужасного места. Они вышли, держась за руки, как влюбленные гимназисты.

Затем появился Адам Пул.

— Знаете что, суперинтендент, — вздохнул он устало, — если кто-то из моей шарашки будет арестован, то я хотел бы присутствовать при этом. Все-таки я продюсер и за все в ответе… некоторым образом. Но, видите ли, мне бы хотелось проводить мисс Тарн домой — это минут десять езды, — а затем вернуться. Если вы еще будете здесь, то…

Адам помолчал и вдруг выпалил:

— Я говорил с Жаком Доре!

Аллейн подумал и закурил.

— Ну что ж, — ответил он, выпуская дым из ноздрей. — Я готов дождаться вас и буду рад, если вы вернетесь…

— А как Элен? Она, по-моему, уже на пределе.

— Похоже, — кивнул Аллейн.

— Элли! — позвал Пул. — Ты уверена, что хочешь поехать одна?

Вошла Элен Гамильтон, в широкополой черной шляпе, скрывающей круги у нее под глазами, с лицом, припудренным так тщательно, что следов усталости практически не было заметно…

— А машина пришла? — спросила она, не глядя на Пула, и Фокс ответил:

— Да, мэм, она во дворе. Констебль проводит вас.

— Если позволите, — Элен посмотрела на суперинтендента Аллейна, — если позволите, я бы хотела, чтобы со мной поехал Джейко… То есть мистер Доре… Передайте ему, пожалуйста, что я жду его в машине.

Пул вышел вслед за ней, на пятки ему наступал констебль Миног.

Через минуту вошла Мартина. Она смотрела на Фокса, который записывал ее адрес, и все плыло у нее перед глазами. Она даже забыла сказать то, что давно хотела, суперинтенденту, который в отличие от своих сотрудников вовсе не походил на полицейского.

— Джейко просил меня назвать и его адрес, — сказала Мартина смущенно. — Дело в том, что наши адреса совпадают — я снимаю у него комнату…

Девушке показалось, что эта фраза прозвучала весьма подозрительно и почти неприлично для молодой особы, но Аллейн только спросил:

— А что, мистер Доре уже ушел?

— Кажется, он намеревался ждать мисс Гамильтон в ее машине…

— Ну что ж, а вот мистер Пул собирался проводить вас.

Мартина непроизвольно улыбнулась от одной мысли об Адаме.

Из коридора донесся голос Пула:

— Кэйт! Где ты там?

Мартина попрощалась с полицейскими и удалилась под руку с Пулом.

* * *

Время шло. Никто больше не шел.

— Ну что ж, — кашлянул Аллейн. — Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе!

Полицейские, растянувшись в цепочку, прошли по коридору, пробрались по задам непроходимых декораций, мимо занавеса и оказались за кулисами.

Посреди темного и пустого тамбура желтело пятно света — и в самой середине этого пятна лежал конверт. Раньше его тут не было…

Аллейн быстро поднял письмо и через плечо заметил Фоксу:

— Так, значит, он решил поступить так…

Они побежали на сцену. Там все еще в беспорядке стояли стулья и в углу темнела софа-Констебль Миног, как самый молодой, полез по лесенке осветителя — врубать огни сцены. Остальные включили свои фонарики, так старательно направляя их на софу, словно чего-то боялись. Но когда Аллейн поднял газету с груди лежащего на софе доктора Резерфорда, всем сразу стало ясно, что доктор мертв.

Полицейские окружили Аллейна, который вскрыл письмо и начал читать:

Написано в конторе театра «Вулкан».

1.45 после полуночи.

Дорогой мистер Аллейн!

Прошу набраться терпения и прочесть мое, увы, довольно бессвязное письмо. Но меня поджимает время, нет возможности изложить все ясно и литературно. Я уже слышу лязг наручников и тюремных засовов.

Итак, Отто Брод написал пьесу, которую показал Кларку Беннингтону. Тот в свою очередь показал пьесу двум своим знакомым, которые читали по-немецки и могли оценить этот опус. Я имею в виду себя и Жака Доре.

Пьеса, которую мы представляли этим вечером, была моей вольной интерпретацией текста Брода, сделанной без его согласия и без его ведома. В конце концов, исходный текст был для меня только материалом. И в любом случае я только улучшил пьесу.

Кажется, это Джордж Мур говорил, что разница между цитатой и исходным высказыванием в одних лишь кавычках? Я целиком согласен с этой глубокой мыслью, и так же считал не кто иной, как Вилли Шекспир.

Но Доре слишком пропитан ложной буржуазной моралью — он узнал в моей пьесе источник, очень меня не одобрил, однако у него хватило деликатности хотя бы просто помалкивать. Английские критики — и Бен это знал — разделили бы мнение Доре, только в отличие от него молчать бы не стали. Бен уже долгое время подозревал неладное и в какой-то момент решился написать Броду. Три дня назад он получил ответное письмо, которое подтверждало его догадки. Это письмо он угрожал использовать для шантажа. Я пытался объяснить Бену, причем совершенно справедливо, что Брод должен быть мне только благодарен за то, что я так расцветил его жалкое вымученное творение. Однако на Бена этот разумный аргумент не подействовал, и он угрожал опубликовать письмо Брода в том случае, если в составе исполнителей пьесы будет сделана известная Вам замена…

Позавчера я решил плюнуть и перестал настаивать на этой замене. Однако благодаря неумеренной и крайне неуместной чувствительности мисс Гейнсфорд замена, увы, все-таки состоялась.

И вот за пять минут до начала спектакля ко мне подходит Бен и заявляет, что после спектакля выйдет к рампе и расскажет аудитории, будто я украл чужую пьесу! О да, такой петрушки в моей жизни еще не бываю! Зная Бена, я должен был действовать стремительно — и я действовал; однако если Вы еще не раскусили моей задумки, то раскусите очень скоро, как только сделаете анализ грима, отковырянного с этой гадкой хари…

Бен припудрил лицо петидин-гидрохлоридом, эффективным анестетическим препаратом, сейчас он очень моден. Его максимальная доза — полтора грана, а на свою верхнюю губу Бен наложил около тридцати гран… Одним словом, я щедро засыпал в его пудреницу петидин, когда Бен был на сцене в ходе последнего акта.

Зайдя в комнату второй раз, я застал его уже в коматозном состоянии. Сомневаюсь даже, что была особая нужда травить его газом, но я решил инсценировать самоубийство. С этой целью я и опрокинул его пудреницу, как поступил бы самоубийца в отчаянии. Единственное, чего я не учел, — это что порошок не должен был попасть на плащ, прикрывавший голову. Тут уж Вы меня, друг любезный, уели своей проницательностью, пониманием техники мизансцен… Будь я жив, пригласил бы Вас разделить со мной аплодисменты, предназначенные драматургу…

Должен Вам признаться, что я и сам привык к этому прекрасному препарату и добавлял его в небольших дозах к моему нюхательному табаку. Я запасся буквально залежами петидина. А в последние дни я носил его полную коробочку — никто ведь не знал, что Бену взбредет в голову, раз уж он стал угрожать мне своим милым письмецом…

Интересно, Вы хоть поняли, что к чему, когда я так элегантно раздавил каблуком коробочку с петидином на Ваших глазах? Не знаю, но Ваш старательный филёр подобрал крупинки порошка, и наверняка в лаборатории все выяснится.

Однако другая половина петидина — про запас — была мною спрятана в софе. Сейчас я пойду, сяду на софу, приму петидин и стану внимать Вашим душеспасительным речам, а пока что попрошу вечно воняющего луком сторожа Баджера оставить мое письмо за кулисами, чтобы во время Вашей, не сомневаюсь, блистательной речи перед актерами я мог уже спать… И еще — прошу не делать мне искусственное дыхание и тому подобные глупости. К тому моменту; как Вы найдете меня, я буду мертв как ржавый гвоздь.

Хотя я мог бы блестяще оправдать собственное виртуозное использование бродовской пьесы, я не хочу огласки. Ведь тогда немыслимые лавры лягут уже не на голову мою, а на (зачеркнуто) Короче, если Вам нужно как-то обозвать мою жизнь, можете назвать ее — Тщеславие.

А в заключение позвольте привести строки моего коллеги-плагиатора Шекспира:

Порой с собою мы играем злую шутку,

Когда коварство своего могущества пытаем,

Которое обманчиво столь часто…

Ну что же, я слышу призывный звук трубы… Пора. Остаюсь к Вашим услугам в любом уголке загробного мира.

Аллейн сложил письмо и подошел к софе. С минуту он вглядывался в грузное тело, лежавшее там…

— Похоже, он нас все-таки обвел вокруг пальца, а, Братец Лис? — проговорил суперинтендент задумчиво.

— Похоже, — тусклым голосом отвечал Фокс.

Расследование было провалено — преступник скрылся от правосудия на том свете.

Бейли и Томпсон, неожиданно обнаружив в глубинах своих полицейских сердец бездну такта, тихонько удалились со сцены. На цыпочках вошел молодой Миног, держа в руках простыню, прихваченную в какой-то гримерной. Фокс принял у него простыню и накрыл ею огромное тело.

Аллейн и Фокс переглянулись.

— Попробуем и к неудачнику быть милосердны! — продекламировал из Шекспира Аллейн, и было непонятно, служила ли эта саркастическая реплика эпитафией покойному или же кратким отчетом о результате расследования…

* * *

Пул остановил машину у дома Джейко. Мартина явно чувствовала неловкость. Пул нежно сказал ей:

— Ты очень устала? Хочешь домой, спать? Все-таки мы еще и словом не обмолвились, а надо бы…

— Я устала, хотя, наверное, не больше других. А ты… — она запнулась. — Ты еще и перенервничал…

— Да. То есть не совсем… Одним словом, тебе все же надо отдохнуть, Мартина. Мартина. Видишь, я стал называть тебя твоим собственным именем. Знаешь, раньше я говорил тебе «Кэйт» потому… Потому, что время еще не пришло. А теперь все позади. И нам нужно… нужно начать новую жизнь. В театре мы будем называть друг друга «дорогая», «дорогой» и снимать шляпу. А вне театра…

«Нет, мне пора идти», — сонно подумала Мартина, но ноги не желали слушаться ее…

— Вообще-то нечестно спрашивать тебя о таких важных вещах, когда ты с трудом удерживаешь глаза в открытом состоянии, — заметил Пул. — Но все равно, не будем дожидаться отдаленного будущего. Я прошу тебя быть моей женой, Мартина. Я очень тебя люблю…

До Мартины слова эти долетали словно из-за ватной стены тумана, но она как будто ожила от них… Темная ночь вокруг вдруг заиграла немыслимыми красками… Она попыталась пробормотать что-то, передающее всю полноту ее счастья, но не смогла. Адам только рассмеялся, вышел из машины и распахнул дверцу перед Мартиной.

— Может быть, донести тебя до дверей на руках? Мне, знаешь ли, надо вернуться в театр.

Холодный ветерок немного освежил девушку, и она пошла вслед за Пулом к дверям дома, поеживаясь в своем поношенном пальтишке.

— Странно чувствовать себя такой счастливой после всего этого кошмара, — призналась девушка. — Постой, а почему тебе надо вернуться в театр? Ты что, уже знаешь?

— Да. Но ничего страшного. Точнее, уже ничего не исправишь. Так что, думаю, все ужасы позади. Аллейн ждет меня. Иди, дорогая, а то замерзнешь. Спокойной ночи — и доброе утро!

Пул улыбнулся ей на прощание, потом сел в машину и поехал в театр.

* * *

Дверь в фойе была открыта, у входа клевал носом молодой долговязый полисмен.

— Мистер Аллейн здесь, сэр, — промямлил он, отчаянно борясь с зевотой и пытаясь удержать нос в горизонтальном положении.

Адам Пул нашел суперинтендента рассматривающим фотографии на большой афише.

— Знаете, мистер Пул, кажется, у меня для вас есть сногсшибательная новость! — резко бросил Аллейн, разворачиваясь.

— Думаю, с ног меня ваша новость не собьет, — заметил Пул. — Перед уходом Джейко успел рассказать мне про пьесу. Я не знал об этом. Но мы с ним пришли к выводу, что сон Джона был слишком уж крепким…

Они еще постояли плечом к плечу, глядя на красочную афишу с эффектными фотографиями и броским заголовком:

ПРЕМЬЕРА

в нашем театре состоится

в четверг, 14 мая

«ТЩЕСЛАВИЕ»

новая пьеса знаменитого

Джона Джеймса

Резерфорда

Нейо Марш

Старые девы в опасности

Пролог

1

Не поворачивая головы, Рики осторожно скосил глаза на спинку маминого мольберта.

— А все-таки мне скучно, — объявил он.

— Потерпи еще немножко, милый, умоляю, и смотри на папу.

— Ладно уж. Ведь людям часто приходится делать скучные дела, правда, пап?

— Когда я позировал, — отозвался его отец, — мне было позволено смотреть на маму, поэтому мне не было скучно. Но скука бывает разная, — продолжал он, — так же, как бывают разные типы зануд. Их даже можно классифицировать.

— И к какому же типу ты бы отнес мистера Гарбеля? — спросила его жена, отступая на шаг от мольберта. — Рики, посмотри на папу еще хоть пять минут, а потом мы устроим перерыв, обещаю.

Рики нарочито тяжко вздохнул и уставился на отца.

— Ну, из того, что нам о нем известно, — сказал Аллейн, — он принадлежит к эпистолярному типу. Классический вариант. При встрече он непременно станет показывать тебе вещи, на которые, попадись они тебе в жизни, ты никогда бы не посмотрел. Снимки незнакомых людей. Заброшенные теплицы. Вырезки из газет. У него полно подобного хлама. Думаю, он носит его с собой и в первую же минуту разговора вываливает перед тобой, а ты только глазами хлопаешь и не знаешь, что сказать. Ты шевелишься, Рики.

— А разве пять минут не прошли?

— Нет, и никогда не пройдут, если ты будешь ерзать. Когда мистер Гарбель написал тебе в первый раз, Агата?

— Года полтора назад. Открытка пришла на Рождество. Всего я получила от него шесть писем и пять открыток. Последняя пришла сегодня утром. Тут я о нем и вспомнила.

— Пап, а кто такой мистер Гарбель?

— Один из маминых поклонников. Он живет в Приморских Альпах и пишет маме любовные письма.

— Почему?

— Потому что он уверен, что приходится маме четвероюродным братом. Но мне-то лучше знать…

— Что тебе лучше знать?

Зажав свободную кисточку в зубах, Трой невнятно пробурчала:

— Не двигайся, Рики. Умоляю!

— Ладно. Только пусть папа расскажет о мистере Гарбеле.

— Ну, он вдруг ни с того ни с сего прислал маме письмо, в котором написал, что дочь маминой двоюродной бабушки приходится ему троюродной сестрой и что маме, наверное, приятно будет знать, что он живет в Приморских Альпах в местечке под названием Роквиль. Он прислал карту Роквиля. Там была отмечена улица, где он живет, почему-то не указанная на карте, и рассказал, как редко он развлекается и ходит в гости.

— Скучновато ему живется.

— До того, что он написал в подробностях о еде, которую можно купить там и нельзя купить здесь, прислал маме номера газет с расписанием автобусов и замечаниями вроде: «Этот автобус я нахожу очень удобным и часто им пользуюсь. Он отходит от главной гостиницы каждые полчаса». Ты еще хочешь послушать про мистера Гарбеля?

— Если не пришло время для перерыва, то почему бы и не послушать.

— Мама ответила мистеру Гарбелю. Она написала, что ее очень заинтересовало его письмо.

— Правда, мама?

— Не могла же я быть невежливой, — пробормотала Трой и положила розовый мазок на верхнюю губу Рики на портрете.

— А он снова написал и прислал три использованных автобусных билета и один использованный билет на поезд.

— Мама собирает билетики?

— Мистер Гарбель полагал, что маме будет приятно увидеть билеты, проколотые кондукторами и контролерами специально для него. Он также прислал роскошные цветные открытки с видами Приморских Альп…

— Да-а?! Можно я возьму их себе?

— …на открытках были стрелочки, указывающие на то место, где стоит его дом, который не видно, потому что снимки слишком мелкие, и на дорогу, ведущую в дом, куда он иногда наведывается в гости. Только тот дом вообще не попал на открытку.

— Вроде картинки-загадки, да?

— Вроде. И он написал маме, как в пору своей молодости, когда он изучал химию в Кембридже, чуть было не познакомился с маминой двоюродной бабушкой, приходившейся ему троюродной теткой.

— Он взрыватель?

— Нет, он изучал другую химию. Когда он посылает маме подарки в виде использованных билетов и старых газет, он всегда делает приписку: «Посылает П. Е. Гарбель, улица Фиалок, Роквиль, миссис Агате Аллейн (урожденной Трой), дочери Стивена и Гарриет Трой (урожденной Бейнтон) и так далее…»

— Мам, это ведь о тебе, да?.. Ну, рассказывай дальше.

— Рики, — удивился отец, — неужели тебе интересно слушать про мистера Гарбеля?

— Да, мне нравится, — сказал Рики. — А про меня он писал?

— Не думаю.

— А про тебя?

— Он выразил предположение, что маме захочется прочитать мне некоторые отрывки из его писем.

— Мы можем поехать к нему?

— Да, — сказал Аллейн. — Думаю, у нас есть такая возможность.

Трой, оторвавшись от работы, изумленно глянула на мужа.

— Что ты такое говоришь? — воскликнула она.

— Мама, пять минут прошли? Точно прошли. Значит, мне можно слезть?

— Да, спасибо, мое солнышко. Ты вел себя потрясающе. Надо подумать, как тебя вознаградить.

— Например, поехать к мистеру Гарбелю.

— Боюсь, — сказала Трой, — папочка, бедняжка, сболтнул, не подумав.

— Ну тогда… Не прокатиться ли нам в Вавилон? — предложил Рики, искоса поглядев на отца.

— Ладно, — простонал Аллейн, изображая отчаяние. — Отлично. Прекрасно. Поехали!

Он одним махом усадил визжащего от радости Рики себе на плечи и ухватил его за лодыжки.

— Хорошая лошадка, — вопил Рики, похлопывая отца по щеке. — Гони в Вавилон без передышки!

Трой с нежностью взглянула на сына.

— Скажи няне, что я разрешила выдать тебе на ужин двойную порцию.

— А клубничного джема тоже двойную порцию?

— Если он остался…

— Класс! — обрадовался Рики и огласил комнату воплем голодного неандертальца. — Ветроногая лошадка! — прокричал он, родители дружно подхватили:

Сколько миль до Вавилона?

Сотня и еще десяток.

Доберусь ли засветло?

Доберешься запросто.

— Да! И домой вернешься! — вопил Рики, когда его галопом выносили из комнаты.

Трой прислушивалась, пока не стих грохот на лестнице, а затем взглянула на свою работу.

«Как я счастлива!» — подумала она, тут же всполошилась: «Надо постучать по дереву!» — и устыдилась собственной глупости. Она собрала кисти, сняла краску с волос надо лбом и пришла к более трезвой мысли: «Как мне повезло». В таком настроении ее застал вернувшийся Аллейн. Волосы у него были взъерошены, как у Рики, галстук болтался на плече.

— Можно посмотреть? — попросил он.

— Смотри, — разрешила Трой, вытиравшая кисти, — только ничего не говори.

Аллейн улыбнулся и подошел к мольберту. Трой нарисовала головку, которая, казалось, была соткана из света. Даже черные пряди кудрей выглядели так, словно были свиты из солнечных лучей. Это был скорее набросок, нежели законченное произведение, но набросок столь точный и выразительный, что дальнейшая обработка представлялась ненужной.

— Надо бы над ним еще поработать, — пробормотала Трой.

— В таком случае, — сказал Аллейн, — дай-ка я постучу по дереву.

Трой бросила на него быстрый благодарный взгляд:

— А что это ты говорил о поездке к мистеру Гарбелю?

— Я встречался с шефом сегодня утром. Он был исключительно мил, так он обычно ведет себя, когда собирается поручить тебе крайне неприятную работу. Но его предложение не показалось мне таким уж отвратительным. Как я понял, контрразведка и Сюрте что-то там затевают совместно с отделом по борьбе с наркотиками, и наши хотят командировать человека, свободно владеющего французским, для переговоров и небольшого расследования. Поскольку инициатива исходит от совершенно чуждой нам контрразведки, мы могли бы, как и прежде, ограничиться светской любезностью с твоей стороны и притворным безразличием с моей, но оказалось, что от того места, где должно проводиться расследование, до Роквиля — как бы не ошибиться — не более сотни миль.

— Невероятно! — воскликнула Трой. — По соседству с Гарбелем?

— Именно. Вот я и подумал: то война, то Рики был маленький, то моя жуткая работа… Мы ведь никогда не проводили отпуск вместе, да еще за границей. Няня уезжает на две недели в Ридинг. Почему бы вам с Рики не поехать со мной в Роквиль и не навестить мистера Гарбеля?

Трой явно обрадовалась, но возразила:

— Не можешь же ты выполнять сверхсекретное поручение контрразведки, таская за собой жену и ребенка. Это будет отдавать дилетантством. К тому же мы договаривались никогда не смешивать работу с отдыхом, Рори.

— В данном случае чем большим дилетантом я буду выглядеть, тем лучше. В Роквиле я ведь только остановлюсь, а расследование буду вести вне города, так что на самом деле нам не придется смешивать работу с отдыхом.

Трой соскребала краску с палитры.

— Мне страшно хочется поехать, — вздохнула она, — правда, не для того, чтобы познакомиться с мистером Гарбелем. Хотя как сказать. Все-таки мне неймется выяснить, действительно ли он такой невыносимый зануда. Прямо-таки убийственное стремление.

— Поддайся ему. Напиши Гарбелю, что приезжаешь. Можешь вложить в конверт автобусный билет от Путни до Фулхэм-роуд. Как ты обращаешься к нему? «Дорогой брат»?.. Между прочим, как его зовут?

— Понятия не имею. Для меня он просто П. Е. Гарбель. Он писал, что близкие люди называют его Пег274, и, разумеется, не преминул скаламбурить: вот, мол, и он словно квадратный штырь в круглой дыре…

— Под дырой он подразумевает Роквиль?

— Видимо.

— Как ты думаешь, он работает?

— Не удивлюсь, если он пишет большой ученый труд о питьевой соде. Если так, то, вероятно, он попросит нас прочесть рукопись и высказать свое мнение.

— В любом случае нам придется с ним познакомиться. Да оставь ты палитру в покое и скажи твердо и определенно, что мы едем.

Трой вытерла руки о рабочий халат и сказала:

— Мы едем.

2

В собственном замке неподалеку от Роквиля мистер Оберон взглянул на погруженное в ночную тьму Средиземное море, туда, где лежали невидимые берега Северной Африки, а затем с благосклонной улыбкой обернулся к гостям.

— Я усматриваю добрый знак в том, что мы собрались здесь, — сказал он, — и объединил нас один общий возвышенный помысел. — Ничего низменного, суетного.

Он назвал всех гостей по именам, и голос его звучал так, словно он устроил перекличку в строю ангелов.

— Наша самая юная последовательница, — обратился он, сияя, к Джинни Тейлор. — Ее ждут необычайные, чудные открытия. Она стоит на пороге высшей радости. Да-да, я не оговорился, именно высшей радости. И Робин тоже.

Робин Херрингтон, наблюдавший за Джинни Тейлор, резко вскинул голову.

— Ах, молодость, молодость, — вздохнул мистер Оберон, то ли одобряя, то ли укоряя, и повернулся к остальным гостям, двум мужчинам и женщине. — Завидуем ли мы им? — спросил он и сам же ответил: — Нет! Наша жатва будет обильней. Ведь мы зрелые, опытные землепашцы, не так ли?

Доктор Баради, смуглый полный человек с умным лицом, взглянул на хозяина замка.

— Да, — сказал он, — именно что опытные и зрелые. А когда приедет Аннабелла? Вы, кажется, говорили, что она приезжает?

— Милая Аннабелла! — воскликнул мистер Оберон. — Да. Во вторник. Неожиданно.

— Ах, во вторник! — пробормотал Карбэри Гленд, разглядывая испачканные краской ногти. — Значит, у нее будет время отдохнуть и подготовиться к четверговым ритуалам.

— Милая Аннабелла! — с чувством подхватил доктор Баради.

Шестая гостья повернула помятое лицо к Джинни Тейлор и устремила на нее близорукий взгляд.

— Вы впервые здесь? — спросила она.

Джинни смотрела на мистера Оберона. Ее свежее хорошенькое личико несколько портил взгляд, в котором читались неуверенность, беспокойство и чуть ли не страх.

— Да, — ответила она. — Впервые.

— Неофитка, — промурлыкал доктор Баради.

— И вскоре станет жрицей, — добавил мистер Оберон. — В столь юном возрасте! Очень волнительно. — Он широко улыбнулся Джинни.

Беседу прервал звон разбитого стекла. Робин Херрингтон уронил стакан на мозаичный пол. Остатки коктейля образовали лужицу у ног мистера Оберона.

Мистер Оберон прервал извинения Робина.

— Нет, нет, — сказал он. — Это счастливый знак. Возможно, предвестие. Давайте будем считать это жертвенным возлиянием… Не пора ли нам отобедать?

Глава первая

Путешествие на юг

1

Аллейн приподнялся на локте и подставил циферблат часов под голубую лампочку над изголовьем. Двадцать минут шестого. Через час они будут в Роквиле.

Наверное, его разбудила внезапная тишина, наступившая, когда поезд остановился. Он напряженно прислушивался, но, за исключением шипения пара и хлопнувшей двери где-то в другом вагоне, все было тихо и спокойно.

В двухместном купе через стенку лениво переговаривались пассажиры. Один из них громко зевнул.

Аллейн решил, что они остановились в Дусвиле. И действительно, чей-то одинокий голос огласил ночь протяжным криком: «Ду-у-уевн-и-и-ль».

Локомотив снова зашипел. Тот же голос, видимо, продолжая прерванный разговор, крикнул по-французски: «Только не сегодня вечером. Ни в коем случае!» Ему в ответ в отдалении прозвучал смех. Голоса постепенно стихли, им на смену пришел самый характерный звук железнодорожных станций — стук молотка обходчика. Но и стальное постукивание постепенно замерло вдали.

Аллейн спустил длинные нога с полки и сполз на пол. Шторка на окне была задвинута неплотно. Аллейн заглянул в просвет и уперся взглядом в фрагмент рекламного плаката и часть туловища носильщика. В руке у носильщика была лампа. Лампа качнулась, колокольчик зазвенел, и поезд послушно лязгнул. Носильщика и плакат сменили ноги пассажиров, сошедших в Дусвиле, сваленный в кучу багаж, кусочек пустой платформы и череда убегающих назад пятен света. Затем все вновь погрузилось во тьму со смутными очертаниями скал и оливковых деревьев.

Поезд набрал скорость и завел свою привычную монотонную песенку: «Там-там — где-дом. Там-там — где-дом». Аллейн, старясь не шуметь, поднял штору. Поезд пересекал прибрежную часть долины. В лунном сиянии холмы и деревья казались совсем бледными, а скалы — мрачными и величественными. Крутая насыпь, словно ставня, скрыла вид за окном. За насыпью показалась деревня, и несколько секунд Аллейн смотрел в окно освещенной комнаты: мужчина, поглощавший завтрак, и женщина, наблюдавшая за ним. Что заставило их подняться в такую рань? Только что они были перед его глазами, близко и отчетливо, и вот уже пропали.

Он отвернулся от окна и подумал о Трой, так же, как и он, любившей путешествовать на поездах. Наверное, ей сейчас тоже не спится. Через двадцать минут он зайдет к ней. Трой ехала в соседнем одноместном купе. А пока Аллейн принялся одеваться, стараясь сохранять равновесие и устойчивость в этом маленьком, шумном и очень нестабильном мирке.

— Привет, — раздался из сумрака нижней полки тоненький неуверенный голосок. — Нам пора выходить?

— Привет, — ответил Аллейн. — Нет. Спи.

— У меня сна ни в одном глазу. Если честно, я почти всю ночь не спал.

Аллейн, искавший рубашку на ощупь, пошатнулся, оцарапал голень о край чемодана и беззвучно выругался.

— А что же тогда ты одеваешься? — не унимался голосок. — Мы ведь не выходим.

— Чтобы быть готовым, когда нужно будет выходить.

— Понятно, — сказал голосок. — Мама тоже готовится выходить?

— Пока нет.

— Почему?

— Рано еще.

— Она спит?

— Я не знаю, дружище.

— Тогда откуда ты знаешь, что она не готовится?

— На самом деле я этого не знаю. Я лишь надеюсь, что она спит.

— Почему?

— Хочу, чтобы она отдохнула, а если ты еще раз спросишь «почему», я не отвечу.

— Понятно. — Наступила пауза. Внизу тоненько хихикнули. — Почему? — спросил голосок.

Аллейн заметил, что надел с трудом обнаруженную рубашку наизнанку. Пришлось снимать и переодеваться.

— А если, — не унимался голосок, — мое «почему» будет по делу, ты ответишь?

— Оно должно быть по исключительно важному делу.

— Почему ты собираешься в темноте?

— Я полагал, — сказал Аллейн с укоризной, — что все маленькие мальчики крепко спят, и боялся их разбудить.

— Но ведь теперь ты знаешь, что они не снят, тогда почему?..

— Ты абсолютно прав, — признал Аллейн. Поезд повернул, и Аллейна качнуло к двери. Он зажег свет и посмотрел на сына.

Рики выглядел так, как выглядят маленькие мальчики утром в постели, — словно заново родившимся. Темные волосы живописно растрепались по лбу, глаза блестели, от щек и губ прямо-таки исходило сияние. Про Рики можно было бы сказать, что он «такой новенький, даже краска не успела высохнуть».

— Мне нравится ехать в поезде, — сказал он. — Нигде так классно, не было. Пап, а тебе нравится поезд?

— Да, — ответил Аллейн. Он открыл дверь туалета, где автоматически зажегся свет. Рики наблюдал, как отец бреется.

— Где мы сейчас? — спросил он.

— У моря. Оно называется Средиземным. Когда рассветет, мы увидим его.

— А сейчас поздняя ночь?

— Не совсем. Очень раннее утро. Там, снаружи, все крепко спят, — не слишком уверенно предположил Аллейн.

— Все?

— Почти все. Снят и храпят.

— Все, кроме нас, — с удовольствием отметил Рики. — Ведь мы очень ранним утром в классном поезде совсем не спим. Да, пап?

— Да. Скоро мы будем проезжать мимо дома, куда я завтра отправлюсь. Поезд там не останавливается, поэтому мне придется доехать с вами до Роквиля, а потом вернуться обратно на машине. Ну а вы с мамой останетесь в Роквиле.

— А где ты будешь жить, с нами или в том доме?

— Иногда с вами, иногда в том доме. Он называется Шато де ла Шевр д'Аржан, что означает Замок Серебряной Козы.

— Смешное названьице, — сказал Рики.

За окном рассыпался сноп искр. Свет, отбрасываемый вагоном, заскользил по каменной стене. Поезд начал крутой подъем. Постепенно он замедлил ход настолько, что можно было обстоятельно разглядеть все снаружи. Локомотив, словно надорвавшись, почти замер. За окном, примерно в сотне ярдов, стоял огромный дом. Казалось, он вырастал из скалы. Над ним ярко сияла лупа. Одно-единственное окно, прикрытое цветной занавеской, светилось тусклой желтизной.

— Кто-то там, снаружи, не спит, — заметил Рики. — «Снаружи» или «внутри»? — задумался он. — Папа, где эти люди? Снаружи или внутри?

— Думаю, для нас они снаружи, а для себя — внутри.

— Снаружи поезда, но внутри дома, — согласился Рики. — А если бы поезд проехал через дом, то тогда они были бы для нас внутри или снаружи?

— Будем надеяться, — угрюмо заметил его отец, — увлечение метафизикой с возрастом пройдет.

— А что такое метафизика?.. Смотри, вон они в своем доме! Мы остановились, да?

Окно купе находилось прямо напротив освещенного окна в похожей на скалу стене дома. Размытая тень двигалась по комнате с другой стороны занавески. Она постепенно разбухала и вдруг превратилась в черное тело, прижатое к стеклу.

Аллейн издал непроизвольный возглас и подался вперед.

— Конечно, ты стоишь прямо у окна, — вежливым тоном высказал обиду Рики, — и тебе-то все хорошо видно.

Поезд судорожно вздрогнул, с многоголосым скрежетом прополз через туннель и, набирая скорость, начал спуск к морю.

Дверь купе отворилась, в проеме стояла Трой в шерстяном халате. Ее короткие волосы были растрепанны и свисали на лоб, как у сына. Лицо было бледно, глаза потемнели от тревоги. Аллейн быстро обернулся. Трой перевела взгляд с мужа на сына.

— Вы смотрели в окно? — спросила она.

— Я смотрел, — сказал Аллейн. — И, судя по выражению твоего лица, ты тоже.

— Ты не поможешь мне с чемоданом? — попросила Трой и добавила, обращаясь к Рики: — Я скоро вернусь и помогу тебе одеться, милый.

— Вы что, уходите?

— Мы будем в соседнем купе. И очень недолго, — сказал Аллейн.

— Все-таки в поезде все не так, как дома.

— Мы понимаем, — заверила Трой сына. — Но ведь ты в порядке, правда?

— Правда, — тихонько произнес Рики, и Трой погладила его по щеке.

Когда они оказались в соседнем купе, Трой села на полку и уставилась на мужа.

— Поверить не могу, — сказала она.

— Мне жаль, что ты это видела.

— Значит, мне не померещилось. О боже, как некстати… Так ведь теперь надо что-то делать!

— Боюсь, я не смогу развернуть бурную деятельность, передвигаясь со скоростью шестьдесят миль в час. Надо будет позвонить в префектуру, когда мы прибудем в Роквиль. — Он сел рядом с женой. — Не принимай близко к сердцу, дорогая. Возможно, тому, что мы видели, найдется вполне заурядное объяснение.

— Разве может быть другое объяснение?.. Хотя… Расскажи-ка, что ты видел?

— Освещенное окно, задернутое легкой занавеской, — начал Аллейн, стараясь быть точным. — Женщина упала на занавеску, и та тут же пошла вверх. Позади женщины, но вне поля нашего зрения, должно быть, находилась очень яркая лампа, которая освещала мужчину в белом одеянии, стоявшего в глубине комнаты и справа от нас. Его лицо, как ни странно, оставалось в тени. У него за спиной, справа, находилось нечто, напоминавшее колесо. Он стоял, подняв правую руку.

— А в руке?..

— Да, я заметил. Именно этот момент смущает больше всего, — ответил Аллейн.

— А потом туннель. Все было как в старых фильмах: неожиданный кадр, который исчезает слишком быстро, чтобы произвести по-настоящему глубокое впечатление. Картинка мелькнула и пропала. Нет, — продолжала Трой, — я не хочу верить в то, что видела, не хочу думать о том, что сейчас, возможно, творится в том доме. А каков сам дом! Как на гравюрах Доре, образчик дурного романтического вкуса.

— Я пойду переговорю с проводником, — сказал Аллейн. — Возможно, он тоже видел. Вполне вероятно, не мы одни бодрствовали и смотрели в окно, хотя мне кажется, что свет горел только в моем купе. В твоем, кстати, было темно.

— Я опустила штору и думала, как это странно, — подглядывать за жизнью других людей через окно поезда.

— Понимаю, — отозвался Аллейн. — Словно смотришь в волшебное зеркало.

— А потом увидеть такое! Кривое получается зеркало.

— Не переживай. Я поговорю с проводником, вернусь к себе и соберу Рики. Мы должны быть в Роквиле примерно через двадцать минут. Ты в порядке?

— Лучше не бывает, — ответила Трой.

— Только на золотом юге вы сможете действительно беззаботно отдохнуть, — вспомнил рекламный лозунг Аллейн, глядя на жену. Затем он вышел в коридор и открыл дверь в свое купе.

Рики по-прежнему сидел на нижней полке. Руки у него были крепко сжаты, глаза широко открыты.

— Тебя так долго не было, — сказал он.

— Мама придет через минуту. А мне нужно перекинуться парой слов с тем малым в коридоре. Не дрейфь, дружище.

— Ладно, — согласился Рики.

Проводник, человек с бледным лицом и ямочкой на подбородке, дремал на откидном сиденье в переднем конце вагона. Аллейн, который уже успел выяснить, что проводник почти не говорит по-английски, заговорил на французском, стараясь высказываться как можно более дипломатично. Долгое отсутствие практики лишь незначительно сказалось на плавности французской речи Аллейна. Он спросил, не случилось ли проводнику бодрствовать в тот момент, когда поезд остановился перед туннелем несколько минут назад. По лицу проводника было видно, что он пытается догадаться, на что, собственно, жалуется пассажир: то ли на то, что он заснул на рабочем месте, то ли на незапланированную остановку поезда. Аллейну потребовалось несколько минут, чтобы избавить его от тяжелых сомнений и выяснить, что проводник задремал — с кем не бывает! — несколько раньше, чем поезд подошел к туннелю.

— Извините за беспокойство, — начал Аллейн, — но, может быть, вы знаете, как называется тот большой дом, что находится у входа в туннель?

— О конечно, конечно, мсье, я знаю этот дом. Ведь сам-то из этих мест… Его тут все знают, уж больно он старый. А называется он Шато де ла Шевр д'Аржан.

— Я так и думал, — сказал Аллейн.

2

Аллейн напомнил полусонному проводнику о том, что они выходят в Роквиле, и одарил щедрыми чаевыми. Тот рассыпался в благодарностях, чисто по-гальски перебирая через край, что англичанину непременно резало бы слух, если бы не исключительная убедительность и ловкость выражений.

— Кстати, — спросил Аллейн таким тоном, словно вопрос только что пришел ему в голову, — вы, случайно, не знаете, кто живет в Шато де ла Шевр д'Аржан?

Проводник слыхал, что замок был сдан в аренду чрезвычайно богатому господину, то ли американцу, то ли англичанину, который уже успел прославиться пышностью своих приемов. Говорили, что хозяйство в доме поставлено на широкую ногу.

Аллейн немного помолчал и продолжил:

— Похоже, там что-то случилось сегодня ночью. Я видел через окно, когда поезд остановился.

Проводник пожал плечами, словно желая сказать, что на свете всякое бывает, а гадать бессмысленно. На его бледном лице ничего не отразилось, взгляд глаз-пуговок остался безмятежен. Не вынести ли ему багаж мсье, мадам и малыша, чтобы им не суетиться при высадке? Он уже взялся за ручку купе Аллейна, как где-то в глубине вагона дважды вскрикнула женщина.

Крики были короткие, надсадные, словно их выдавливали из груди, и очень пронзительные. Проводник укоризненно покачал головой, извинился перед Аллейном и направился по коридору к самому дальнему купе. Он постучал. Видимо, ему тут же ответили. Проводник вошел в купе, а Трои высунула голову в коридор.

— Что там еще? — спросила она.

— Кому-то приснился кошмар или что-то в этом роде. Ты готова?

— Готова. Однако веселенькое у нас получается путешествие!

Проводник рысцой вернулся назад. Аллейн, случайно, не доктор? Англичанка в последнем купе заболела. У нее страшные боли в животе. В подтверждение своих слов проводник схватился за собственный живот, с неподражаемой артистичностью имитируя приступ. Не мог бы мсье…

Аллейн ответил, что он не врач.

— Я пойду и посмотрю, — вмешалась Трой. — Как ей не повезло, бедняге. Надеюсь, в поезде отыщется доктор. Помоги собраться Рики, дорогой.

Она решительно направилась по качающемуся вагону. Проводник принялся стучать в двери купе, разыскивая среди пассажиров доктора.

— Я должен переговорить с коллегами из других вагонов, — с важностью произнес он. — Надо организовать людей.

Аллейн вернулся в свое купе. Перепуганный Рики тем временем сделал попытку одеться, не во всем удавшуюся.

— Где ты был? — набросился он на отца. — Я совсем вас потерял. Мы пропустим нашу остановку. Не могу найти штаны. Где мама?

Аллейн успокоил его, помог одеться и упаковал багаж. Рики, бледный от страха, сидел на нижней полке, не отрывая глаз от двери купе. Он не любил терять родителей из вида. Аллейн, не забывший собственное детство, понимал, что его маленький сын охвачен тревогой, жуткой и совершенно необоснованной, которая, впрочем, исчезла без следа, как только дверь отворилась и вошла Трой.

— Ох, мамочка! — сказал Рики, и его губы задрожали.

— Привет, как дела? — произнесла Трой тем подчеркнуто спокойным тоном, которым она обычно разговаривала с Рики, когда тот впадал в панику. Она села рядом с сыном, обняла его за плечи и взглянула на мужа.

— Похоже, та женщина серьезно больна, — сказала она. — Выглядит ужасно. Утром она решила, что чем-то отравилась, и напилась касторки. А потом, совсем недавно, вдруг почувствовала сильную боль, по ее словам, прямо-таки невыносимую, в том месте, где находится аппендикс. Сейчас она вообще ничего не чувствует и выглядит отвратительно. Может быть, у нее воспаление?

— В медицине я смыслю не больше тебя, дорогая.

— Рори, ей за пятьдесят, и она приехала с Бермудских островов, и родни никого не осталось, и на голове у нее сеточка, и за границей она впервые, и мы не можем бросить ее на произвол судьбы на Итальянской Ривьере с воспаленным аппендиксом, если, конечно, дело в нем.

— О черт!

— Ну подумай сам, — продолжала Трой, искоса поглядывая на мужа. Я сказала, что ты зайдешь к ней.

— Дорогая, скажи на милость, чем я могу помочь?

— Ты так хорошо умеешь успокаивать испуганных людей. Правда, Рик?

— Да, — подтвердил Рики, снова бледнея. — Вы опять оба уходите, да, мам?

— Ты можешь пойти с нами. Из коридора видно море. А мы с папой будем совсем рядом, за дверью купе той несчастной женщины, мисс Трубоди. Она знает, что папа служит в полиции.

— Ну знаешь ли!.. — возмущенно начал Аллейн.

— Нам надо поторопиться. — Трой встала и взяла сына за руку. Тот вцепился в нее мертвой хваткой.

В дальнем конце коридора у двери купе мисс Трубоди стоял проводник их вагона с двумя сотоварищами. Они с озабоченно-важным видом переговаривались. Завидев Трой, проводники сняли фуражки с серебряными галунами и поклонились. В третьем вагоне, сказали они, нашелся врач, и сейчас он у мисс Трубоди. Мадам, если желает, может к нему присоединиться. Проводник постучал и, ухмыляясь с восхитительно простодушным самодовольством, распахнул дверь: «Мадам!»

Трой вошла в купе, а Рики, отцепившись от матери, судорожно ухватился за руку Аллейна. Стоя в коридоре, они смотрели в окно.

Поезд шел по насыпи, возвышавшейся на несколько футов над уровнем моря. Над водой ярко светила луна. Из водной глади вынырнул мыс, на окраине которого виднелись маленькие желтые огоньки — свет в домах, где привыкли вставать рано. Звезды начали бледнеть.

— Это мыс святого Жиля, — сказал Аллейн. — Красиво, да, Рик?

Мальчик кивнул. Одним ухом он слушал отца, а другим напряженно прислушивался к голосу матери за дверью купе мисс Трубоди.

— Да, красиво, — подтвердил он.

«Неужто Рики и впрямь столь благовоспитанный ребенок, каким его считают наши друзья?» — подумал Аллейн.

— Мы приближаемся? — спросил Рики. — Маме, наверное, лучше вернуться?

— Все в порядке. У нас еще десять минут в запасе, к тому же и машинист, и проводник знают, что мы выходим. Все будет в порядке… А вот и мама.

Трой вышла в сопровождении маленького лысого человека, с напомаженными усами, в полосатых брюках — спецодежде врачей во всем мире, — дорогих кожаных ботинках и халате, обшитом тесьмой.

— Без тебя нам не обойтись, нужен переводчик. Это доктор, — сказала Трой и скороговоркой представила мужа.

Доктор вежливо оповестил о радости, которую ему доставило знакомство, а затем деловито сообщил, что у обследованной им пациентки несомненно воспаление аппендикса и ее надо как можно скорее прооперировать. К его крайнему сожалению, у него назначено срочное профессиональное совещание в Сен-Селесте, и посему он не может лично заняться больной. По его мнению, самым разумным решением было бы высадить мисс Трубоди в Роквиле, а оттуда вечерним поездом отправить обратно в Сен-Кристоф, где ее положат в больницу. Разумеется, если в Роквиле есть хирург, то операцию можно провести и там. В любом случае доктор обещал сделать мисс Трубоди укол морфия. Он пожал плечами, что должно было означать крайнюю затруднительность положения, в котором все они вдруг оказались, и выразил надежду, что в Роквиле найдется врач и соответствующее медицинское оборудование. Как он понял со слов мадам, она и мсье старший инспектор не оставят свою соотечественницу без поддержки.

Мсье старший инспектор сверкнул взглядом в сторону жены и заверил врача, что они сделают все от них зависящее. Трой сказала по-английски, что сообщение о должности, занимаемой Аллейном, придало сил мисс Трубоди и не оставило равнодушным доктора. Заверив Аллейна в своем глубоком уважении, доктор неспешно удалился, с достоинством покачиваясь в такт движению поезда. За ним последовал проводник его вагона.

— Поговори с ней, Рори, — попросила Трой. — Это ей поможет.

— Папа? — дрожащим голосом произнес Рики.

— Мы только на минутку, — хором сказали Трой и Аллейн, и Аллейн добавил: — Мы понимаем, каково тебе, Рик, но ты ведь уже большой, надо привыкать.

Аллейн следом за Трой вошел в купе мисс Трубоди.

— Вот мой муж, мисс Трубоди, — сказала Трой. — Он переговорил с доктором и сейчас вам все расскажет.

Мисс Трубоди лежала на спине, слегка согнув колени, ее клешнеобразные руки были сложены поверх простыни. Ничем не примечательное лицо при нормальных обстоятельствах, возможно, красноватого оттенка, сейчас было покрыто зловещими пятнами и словно съежилось, торчал один нос. К тому же мисс Трубоди вынула вставные челюсти, которые сиротливо лежали на столике. Лоб, верхняя губа и надбровные дуги, без всякого признака растительности на них усеяны капельками пота. Кожа на лице была удивительно гладкая, лишенная каких-либо признаков старения. На голове мисс Трубоди действительно красовалось нечто вроде авоськи, сплетенной из розовых ниток. Взгляд ее напомнил Аллейну Рики, когда на того нападали детские страхи.

Как можно более мягко он рассказал ей о вердикте, вынесенном доктором. Выражение лица мисс Трубоди не изменилось, и Аллейн не знал, понимает ли она, что он говорит. Когда он закончил, мисс Трубоди страдальчески выдохнула и невнятно прошептала: «Как некстати. Досадно». Ее руки сжали край простыни.

— Не беспокойтесь, — сказал Аллейн. — Ни о чем не беспокойтесь, мы позаботимся о вас.

Словно больное животное, она поблагодарила его печальным взглядом и закрыла глаза. Трой и Аллейн несколько секунд смотрели на нее, распростертую на легко, но беспрестанно подрагивавшей полке, а затем, стараясь не шуметь, в смущении выбрались из купе. Их сын в панике метался по коридору, а проводник уже выносил в тамбур багаж.

— Это ужасно, — торопливо заговорила Трой. — Но мы ведь не можем взять на себя ответственность…

— Боюсь, придется. Нас прижали к стенке. У меня есть одно весьма полезное знакомство в Роквиле. Если оно не сработает, отправим ее обратно в Сен-Кристоф.

— Что за знакомство? Надеюсь, это не мистер Гарбель? — встревожилась Трой.

— Нет — нет, это… Эй, гляди! Мы приехали.

Мимо окон проплывал Роквиль, обесцвеченный тусклой предрассветной дымкой. Поезд въехал на станцию.

Чаевые, полученные от Трой, и очевидная радость от скорого расставания с мисс Трубоди добавили прыти проводнику. Он энергично сгружал багаж на платформу, в то время как Аллейн вступил в переговоры с кондуктором и начальником станции. Вновь появился доктор, уже полностью одетый, и сделал мисс Трубоди укол морфия. Общими усилиями доктор и Трой наскоро запихнули больную в ядовито-красный халат, в котором она выглядела как сама смерть. Трой поспешно упаковала вещи мисс Трубоди, пробормотала несколько успокаивающих слов и вместе с Рики и доктором присоединилась к Аллейну на платформе.

Как только родители ступили на твердую землю и оказались в пределах досягаемости, Рики напрочь позабыл о своих страхах и теперь разглядывал поезд с видом заправского путешественника.

Начальник станции, кондуктор и трое проводников, призванных для пущей убедительности, внушали доктору: «Мы прекрасно сознаем необычность обстоятельств, господин доктор. Однако график железной дороги Приморских Альп не резиновый, его нельзя растягивать до бесконечности».

— Тем не менее именно это и происходит в данный момент, пока мы тратим время в бесплодных дискуссиях. Господин начальник станции, удостоверьтесь по телефонному справочнику, есть ли в Роквиле врач.

— Прекрасный совет, — отозвался начальник станции, — но уверяю вас, господин доктор, подобные поиски бессмысленны. Наш единственный врач на конференции в Сен-Кристофе. И поскольку отправление поезда и без того уже задержано на одну минуту и сорок секунд…

Начальник станции бросил повелительный взгляд на кондуктора, и тот забегал вдоль поезда с видом старшины на смотре перед марш-броском. В руках начальника появился свисток, проводники направились по своим вагонам.

— Рори! — крикнула Трой. — Мы не можем…

— Хорошо, — сказал Аллейн и обратился к начальнику станции: — Возможно, вам известно, что среди гостей мистера Оберона в Шато де ла Шевр д'Аржан, который находится в двадцати километрах отсюда, есть хирург… кажется, его зовут доктор Баради. Он египтянин, а сюда приехал педели две назад.

— Вот и мсье старший инспектор… — начал доктор. Продолжения не потребовалось. Начальник, окинув Аллейна проницательным взглядом, сделался исключительно корректен и деловит. Он помнил прибытие господина из Египта, которому лично велел вызвать такси. Если он действительно хирург, в чем мсье старший инспектор, очевидно, совершенно уверен — легкий поклон в сторону Аллейна, — то все проблемы решены, не так ли?

Начальник станции немедленно отдал приказ, подчиненные забегали, их подгонял вездесущий кондуктор. Трой, к ужасу Рики, вернулась в вагон и с помощью проводника вывела мисс Трубоди на платформу и дальше в зал ожидания вокзала, где больную, по внешнему виду ничем не отличавшуюся от трупа, уложили на скамью. Следом за мисс Трубоди вынесли ее багаж. Трой, подумав, бросилась обратно в вагон, нашла на столике вставные челюсти и не без содрогания сунула их в клетчатый футляр, где лежала губка. На платформе доктор с глазу на глаз беседовал с Аллейном. Он написал что-то в записной книжке, вырвал листок и отдал его Аллейну вместе со своей визитной карточкой. Аллейн в интересах франко-британской дружбы настоял на оплате услуг доктора, и тот в атмосфере самой живой сердечности наконец тронулся в путь. На внезапно опустевшей платформе остались Трой и Аллейн.

— Да, мне виделся для тебя не такой отпуск, — сказал Аллейн.

— Лучше скажи, что мы теперь будем делать?

— Позвоним в Шевр д'Аржан и попросим доктора Баради. У меня есть все основания полагать, что он великолепный хирург и законченный негодяй.

В холмах над Роквилем петухи громким кукареканьем приветствовали зарю.

3

В зале ожидания Рики сразу же крепко уснул на коленях у матери, чему Трой была только рада: вид мисс Трубоди становился все более устрашающим. Больная тоже задремала. Она дышала неровно, губы, лишенные поддержки, надувались и опадали, горло издавало звук всасывающей воду раковины. Трой слышала, как ее муж и начальник станции беседуют в кабинете за стенкой, а потом только голос Аллейна, говорившего по телефону, и не как-нибудь, а по-французски! Долгие паузы нарушались призывами Аллейна: «Allo! Allo!» и «Ne coupez pas, je vous en prie, Mademoiselle»275 которые Трои, к ее великой гордости, сумела понять. В зал ожидания просочился сероватый свет. Рики издал трогательный звук, чмокнул губами, вздохнул и в сладком забытьи перевернулся лицом к груди матери. Речь Аллейна стала более пространной, сначала он говорил по-французски, затем перешел на английский. До Трой долетали обрывки разговора.

— Я бы не стал будить вас в такую рань, если бы не столь экстренный случай… Доктор Клодель не сомневается, что дело не терпит отлагательства… Он позвонит из Сен-Селесты. Я всего лишь попутчик… Да, да, у меня есть машина… Хорошо… Отлично… Да, я понимаю. Спасибо.

Телефон звякнул. Аллейн набрал еще один номер и наконец вышел в зал ожидания. Трой, уткнув подбородок в шелковистую макушку Рики, кивнула мужу и взглядом, понятным только им двоим, указала на спящего сына.

— Так нельзя, — сказал Аллейн.

— Что нельзя?

— Тебе ничего не стоит растрогать меня.

— Я думала, ты имеешь в виду наш отдых, — сказала Трой. — Что происходит?

— Баради сказал, что прооперирует, если в этом есть необходимость. — Аллейн взглянул на мисс Трубоди. — Она спит?

— Да. Так что мы будем делать?

— У нас есть машина. Вчера здешнему комиссару позвонили из Сюрте и предупредили о моем приезде. На самом деле он один из лучших специалистов французской полиции, сюда его прислали со специальным заданием, и он временно подменяет местного начальника. Он прислал за нами старый «мерседес» с шофером. Чертовски мило с его стороны. Я только что говорил с ним. Он долго извинялся за то, что не встретил меня лично, но, как он мудро рассудил, не нужно, чтобы нас видели вместе. По его словам, шофер — надежный парень с безупречнейшей репутацией. Он ждет нас в полной боевой готовности за станцией, багаж заберет гостиничный фургон. Баради предложил привезти мисс Трубоди прямо в Шевр д'Аржан. Пока мы едем, он займется необходимыми приготовлениями. К счастью, инструменты у него с собой, и хорошо, что доктор Клодель успел сунуть мне пузырьки с какой-то усыпляющей дрянью. Баради спросил, могу ли я поработать анестезиологом.

— А ты можешь?

— Мне пришлось однажды, на корабле. Если все идет нормально, то это довольно просто. Если Баради решит, что с операцией можно повременить, он попытается вызвать анестезиолога из Дусвиля или еще откуда-нибудь. Но похоже, сегодня в Сен-Кристофе намечается медицинский междусобойчик, и все врачи двинули туда. До Шевр д'Аржана по шоссе всего десять километров. Я отвезу вас с Рики в гостиницу и отправлюсь дальше с мисс Трубоди.

— В том доме есть женщины?

— Не знаю… — Аллейн осекся. — Нет, знаю, — признался он, — женщины там есть.

Трой внимательно посмотрела на мужа и сказала:

— Хорошо. Давай посадим ее в машину. Возьми Рики.

Аллейн поднял сына, а Трой подошла к мисс Трубоди.

— Она как перышко, — тихо произнесла Трой. — Может, отнести ее на руках?

— Ладно. Подожди секунду.

Аллейн вынес Рики на улицу и вскоре вернулся в сопровождении начальника станции и молодого человека в шоферской фуражке поверх копны вьющихся волос.

Молодой человек был невысокого роста, приятной наружности и вид имел молодецкий. Он галантно приветствовал Трой, сняв фуражку с козырьком и улыбнувшись. Заметив мисс Трубоди, он поцокал языком. Трой постелила на скамью дорожный коврик, его использовали в качестве носилок, и перенесли мисс Трубоди в просторную машину, ожидавшую на площади перед станцией. Рики свернулся клубочком на переднем сиденье. Общими усилиями мисс Трубоди пристроили на заднем. Шофер откинул сиденье для Трой. Мисс Трубоди открыла глаза и достаточно отчетливо произнесла: «Вы так добры». Трой взяла ее за руку. Аллейн с Рики на коленях уселся рядом с шофером, и по крутой узкой улочке они въехали в Роквиль. Ясный рассвет обещал жаркий день. Уже сейчас было очень тепло.

— В Королевскую гостиницу, мсье? — спросил шофер.

— Нет, — вмешалась Трой, ощутив, как маленькая лапка мисс Трубоди сжала ее пальцы. — Рори, я, пожалуй, поеду с ней. Рики еще долго не проснется, а я могу оказаться полезной.

— В Шато де ла Шевр д'Аржан, — сказал Аллейн, — и полете.

— Конечно, мсье, — отозвался шофер. — Мы как на корабле поплывем.

Роквиль был маленьким городком. Он карабкался вверх по холму, обрываясь вереницей выбеленных солнцем вилл. Дорога петляла между рощицами оливковых деревьев, а воздух, словно благословение, был нежен и чист. Внизу простиралось море, обретшее при свете дня невероятную голубизну.

Аллейн обернулся, чтобы взглянуть на Трой. Они сидели очень близко друг к другу и могли переговариваться, не поворачивая головы. Мисс Трубоди, даже если бы могла слышать их, вряд ли стала бы прислушиваться и тем более вникать в разговор.

— Доктор Клодель полагает, что это наименее рискованный вариант, — сказал Аллейн. — Я отнюдь не был уверен в согласии Баради, но он проявил бездну филантропии. Говорят, он мастер своего дела. — Движением головы он указал на шофера. — Этот малый не говорит по-английски. И кстати, дорогая, хватит оповещать каждого встречного о моей профессии.

— Я наделала глупостей? — спросила Трой.

— Все в порядке. Я попросил Клоделя забыть о моем чине и не думаю, что мисс Трубоди станет упоминать о нем, а если и станет, никто не примет ее всерьез. Видишь ли, мне бы не хотелось переполошить обитателей замка. — Он обернулся и встретил встревоженный взгляд Трой. — Не беспокойся, милая, мы купим в Роквиле накладные бороды, молотки и прикинемся археологами. Или навесим на себя твое художническое снаряжение. — Аллейн на секунду задумался. — Между прочим, неплохая идея: знаменитая художница путешествует по Лазурному берегу в сопровождении непонятно какого мужа и ребенка. При случае может пригодиться.

— Но, Рори, я не понимаю, какое отношение имеет эта ужасная ситуация к твоей работе в Шевр д'Аржан?

— В некотором роде это удобный повод войти в дом. Французы предлагали мне явиться туда в качестве любителя древностей, очарованного замком — этим древним сарацинским форпостом, — или же прикинуться жаждущим эзотерического знания и навязать себя в ученики. На худой конец, я мог бы притвориться наркоманом, алчущим дозы. Однако благодаря мисс Трубоди я явлюсь туда добрым самаритянином и якобы против своей воли. И все-таки, — продолжал Аллейн, потирая нос, — как бы я хотел, чтобы доктор Клодель рискнул и отвез мисс Трубоди в Сен-Селесту или дождался бы вечернего поезда на Сен-Кристоф. Не нравится мне тамошняя компания. Сильно не нравится! К тому же нашему семейству грозит отказ от принципа не смешивать работу с отдыхом, не так ли?

— Да ладно, — сказала Трой, сочувственно глядя на мисс Трубоди. — Делаем, что можем… Любой дурак на нашем месте поступил бы так же.

Они замолчали. Шофер негромко напевал приятным тенорком. Дорога поднималась вверх, в Приморские Альпы, освещенные утренним солнцем. Воздух «плыл» от жары, в скошенном книзу ландшафте преобладали матовые цвета глины, охряные и розовые, изредка расцвеченные фуксиновыми пятнами или приглушенные оливково-серыми мазками, снизу пейзаж был строго ограничен ультрамариновой полоской воды. Машина повернула прочь от моря. По дороге, словно естественные наросты на скалах и земле, возникали деревни. Монастырь, спрятавшись в уютной ложбине среди грозных холмов, звал вкусить покоя, подчинившись размеренному ритму природы.

— Невозможно представить, — сказала Трой, — чтобы в этих холмах нашлось место какому-нибудь безобразию.

— Ну уж без этого не бывает, — ответил Аллейн.

Вдали показалась долина. Над ней, портя вид, возвышалось современное здание со сверкающей крышей.

— Фабрика Химической компании Приморских Альп, — пояснил шофер.

Аллейн откликнулся понимающим «ага», словно ничего другого и не ожидал здесь увидеть, и не отрывал взгляда от сверкающего здания, пока оно не скрылось из вида.

Ехали молча. Мисс Трубоди помотала головой из стороны в сторону, и Трой склонилась над ней.

— Жарко, — прошептала больная. — Боже, что за невыносимый климат!

— Приближаемся к цели, — предупредил шофер. Дорога пошла слегка под уклон и обогнула отлогий холм. Мыс остался позади, они снова были высоко над уровнем моря. Внизу, прямо под ними, виднелись железнодорожные рельсы, исчезавшие в туннеле. Справа возвышалась скала, перераставшая в стену, испещренную окошками. На фоне голубого неба стена оканчивалась затейливым орнаментом из башенок и балюстрад.

— О нет! — порывисто воскликнула Трой. — Это уж слишком! Ведь это тот самый дом!

— Боюсь, дорогая, — сказал Аллейн, — что так оно и есть.

— Шевр д'Аржан, — объявил шофер и затормозил у крутой и очень узкой тропинки, заканчивающейся площадкой, обнесенной стеной, с которой можно было видеть железную дорогу, а еще ниже — море. — Здесь стоянка, а вон там вход.

Он указал на сумрачный проход между двумя мощными скалами, стены дома над ними казались не выстроенными, но словно выточенными из камня и дождя. Шофер вышел из машины и открыл дверцы.

— Похоже, мадемуазель не в состоянии идти сама, — сказал он.

— Да, — отозвался Аллейн. — Я схожу за доктором. Мадам останется здесь с мадемуазель и мальчиком. — Он уложил спящего Рики на переднее сиденье и вышел из машины. — Жди здесь, Агата. Я скоро.

— Не надо было привозить ее сюда, Рори!

— Но ведь у нас не было другого выхода.

— Смотри! — воскликнула Трой.

По проходу шел мужчина в белой одежде, на голове у него была широкополая панама. Цвет его лица и рук настолько сливался с тенью, падающей от стен, что казалось, будто навстречу им сам по себе движется белый костюм. Мужчина вышел на свет, и они увидели темно-оливковое лицо с крупным носом, полными губами и смоляными усами. На носу у него были темные очки. Белый костюм из плотной ткани сидел великолепно. Замшевые сандалии тоже были белыми, рубашка розовой, галстук зеленым. Завидев Трой, он снял панаму, и его волнистые напомаженные волосы заблестели на солнце.

— Доктор Баради? — осведомился Аллейн.

Доктор Баради широко улыбнулся и протянул руку с длинными пальцами.

— Значит, привезли мне пациентку? — сказал он. — Мистер Аллейн, не так ли? — Он обернулся к Трой.

— Моя жена, — сказал Аллейн и увидел руку Трой прижатой к пухлым губам доктора. — А это ваша пациентка, — поспешно добавил он. — Мисс Трубоди.

— Ах, ну конечно.

Доктор Баради подошел к машине и склонился над мисс Трубоди. Порозовевшая Трой встала по другую сторону автомобиля.

— Мисс Трубоди, — сказал она, — здесь врач.

Мисс Трубоди открыла глаза, увидела темнокожего человека и возопила: «О нет! Нет!»

Доктор Баради улыбнулся ей.

— Вы не должны ни о чем беспокоиться, — заговорил он вкрадчивым бархатным голосом. — Мы вам поможем, все будет хорошо, поверьте. И вы не должны бояться меня. Уверяю вас, число умерших под моим скальпелем приближается к нулю…

— Пожалуйста, извините меня. Конечно, конечно. Спасибо, — оторопело произнесла мисс Трубоди.

— Так, посмотрим. Понимаю, вам трудно двигаться, но если бы вы смогли… вот, очень хорошо. Скажете, если я сделаю вам больно.

Он умолк. Цикады стрекотали на столь высокой ноте, что человеческий слух почти не воспринимал их пение. Шофер тактично отошел в сторонку. Мисс Трубоди негромко застонала. Доктор Баради выпрямился и отошел к краю площадки. Трой и Аллейн присоединились к нему.

— У нее несомненно аппендицит, — весело сказал доктор. — Она в тяжелом состоянии. Должен заметить, я здесь в гостях у мистера Оберона, он предоставил в наше распоряжение отдельную комнату. У нас наготове импровизированные носилки. — Он обернулся. — А вот и они! — воскликнул он, глядя на Трой и лучась весельем, которое Трой сочла абсолютно неуместным.

Из сумрачного прохода на площадку вышли двое мужчин, в руках у них был некий полосатенький предмет, очевидно, сиденье садовой скамейки. На обоих мужчинах были фартуки.

— Это садовник, — пояснил доктор Баради, — и один из домашних слуг. Оба сильные ребята и привычные к особенностям наших коридоров и лестниц. Ей что, дали морфий?

— Да, — подтвердил Аллейн. — Доктор Клодель сделал укол. Он послал вам достаточное количество какого-то лекарства, по-моему, пентотала. Он вез его с собой в Сен-Селесту для коллеги-медика, анестезиолога, но сказал, что вам оно, должно быть, понадобится, а у местного аптекаря может ничего не оказаться.

— Весьма ему признателен. Я уже позвонил фармацевту в Роквиль с просьбой об эфире. Он скоро привезет его сюда. Счастье, что я прихватил с собой мои инструменты. — Доктор Баради, глядя на Трой, весь сиял.

Он заговорил по-французски с двумя слугами, приказывая им подойти к машине. В эту минуту он, кажется, впервые заметил спящего Рики и нагнулся к окошку, чтобы разглядеть его.

— Чудненько, — пробормотал доктор, одаривая Трой белозубой улыбкой. — У нас в доме тоже все крепко спят. Но мистер Оберон передал вам, мадам, и малышу самое сердечное приглашение позавтракать вместе с ним. Как вы знаете, ваш муж будет мне ассистировать. Нам понадобится время, чтобы подготовиться, а кофе вас уже ждет.

Он навис над Агатой. Все в нем было избыточно: огромная фигура, обволакивающий голос, душный запах лосьона для волос, сладких духов и чего-то, напоминающего тлетворный ветерок, которым тянет с азиатского порта.

Она отодвинулась и поспешно произнесла:

— Вы так внимательны к гостям, но думаю, нам с Рики лучше поехать в гостиницу.

— Большое спасибо, доктор Баради, — вмешался Аллейн. — Мистер Оберон чрезвычайно любезен. Надеюсь, мне представится случай поблагодарить его от всех нас. Однако путешествие по разным причинам выдалось не из приятных, и моей жене и Рики просто необходимы теплая ванна и покой. Шофер отвезет их в гостиницу и вернется за мной.

Доктор Баради поклонился, снял панаму и наверняка снова бы поцеловал руку Трой, если бы на его пути каким-то образом не оказался Аллейн.

— В таком случае, — сказал доктор Баради, — не буду настаивать. — Он открыл дверцу машины. — Итак, сударыня, сейчас мы проделаем небольшое путешествие, хорошо? Не двигайтесь. В этом нет необходимости.

С необычайным проворством и, по всей видимости, не затрачивая усилий, он вытащил мисс Трубоди из машины и положил на импровизированные носилки. Солнце обрушилось на потное лицо больной. Ее глаза были открыты, губы раздвинуты, так что виднелись десны.

— Но где?.. — произнесла она. — Вы не разлучите меня с?.. Я не знаю, как ее зовут.

Трой подошла к ней.

— Я здесь, мисс Трубоди. Очень скоро я навещу вас. Обещаю.

— Но я не знаю, куда меня несут. Это так неприлично… Непристойно даже… Если бы рядом была женщина… Англичанка… Я не знаю, что они сделают со мной… Я боюсь, мне страшно… Я надеялась… — Ее подбородок задрожал. Она тоненько, пронзительно всхлипнула. — Нет, — пролепетала она, — нет… нет… нет.

Рука мисс Трубоди резко взметнулась и уцепилась за юбку Трой. Носильщики споткнулись и недоуменно посмотрели на доктора Баради.

— Ее нельзя расстраивать, — прошептал доктор на ухо Трой. — Это крайне нежелательно. Может быть, вы согласились бы ненадолго…

— Ну конечно, — сказала Трой, обращаясь к мужу, сверлившему ее взглядом. — Конечно, Рори, я должна.

Она склонилась над мисс Трубоди и сказала, что никуда не уйдет. Происходящее казалось Трой сном, который хотя и не был явным кошмаром, но грозил стать им. Баради вернул руку мисс Трубоди на носилки, но при этом его собственная рука коснулась юбки Трой.

— Вы так добры, — сказал доктор. — Хорошо бы мистер… Аллейн взял мальчика. Столь юным созданиям не годится подолгу спать на солнце Лазурного берега.

Не говоря ни слова, Аллейн взял сына на руки. Рики издал удивленный звук, шевельнулся и снова заснул.

Слуги с носилками двинулись вперед, доктор Баради следом за ними. Шествие замыкали Трой и Аллейн с Рики.

Странная маленькая процессия вошла с припекаемой солнцем площадки в сумрачный коридор, служивший входом в Шато де ла Шевр д'Аржан — замок Серебряной Козы.

Шофер наблюдал за ними, сложив губы трубочкой, словно намереваясь засвистеть, и озабоченно хмурясь. Затем он перегнал машину в тень холма и приготовился к долгому безделью.

Глава вторая

Операция

1

Попав с яркого солнца в сумрак, поначалу ничего нельзя было разобрать. Доктор Баради держался рядом, указывая путь. Аллейн с Рики на руках преодолевал широкие, низкие и шероховатые ступени почти вслепую, тем не менее от него не ускользнуло то обстоятельство, что Баради вел Агату, придерживая за локоть. Разноцветные пятна, плясавшие перед глазами, постепенно исчезли, и они увидели, что находятся в коридоре, словно вырубленном меж скал, превращенных в стены, с вытесанными лестницами, окнами и дверьми, но кое-где скальная порода так и осталась необработанной. Проход через равные промежутки перекрывали двойные арки, сумрак под ними заметно сгущался. Они прошли мимо открытой двери, за ней в комнате, напоминавшей пещеру, среди полок, уставленных яркими фигурками, сидела старуха. Она улыбнулась Трой и радушным жестом пригласила зайти, протягивая ей глиняного козленка.

Доктор Баради начал рассказывать историю замка Серебряной Козы.

— Это крепость, построенная в незапамятные времена сарацинами. Норманны несколько раз штурмовали ее. О жестоких битвах ходят легенды. Крепость на самом деле представляет Собой нечто вроде деревни, поскольку во многих пещерах под ней и вокруг поселились крестьяне, некоторые из них работают в замке, у других, как у той женщины, что вы видели, собственный промысел. Замок сам по себе весьма интересное сооружение, даже уникальное, хоть и неудобное. Но мистер Оберон позаботился о комфорте, ни в коей мере не нарушив старинной архитектуры. Мы здесь ведем вполне цивилизованный образ жизни, в чем вам предстоит убедиться.

Они подошли к толстой кованой решетчатой двери, расположенной в стене слева. Рядом висел железный колокольчик. За решеткой возник дворецкий и открыл дверь. Пройдя внутренний дворик, они оказались в просторном холле; окна, утопавшие в толстых стенах, сводили на нет яркость и жар солнечных лучей.

Не успев как следует разглядеть интерьер холла, Трой тем не менее сразу ощутила особую атмосферу роскоши и неги, обычно тесно связанных с неограниченными финансовыми возможностями. Ковер под ногами, ткань и расцветка занавесок, форма шкафчиков и кресел и, более всего, запах, который, по ее мнению, образуется при сжигании ароматических масел, — все вместе вызвало немедленную реакцию. «Мистер Оберон, — подумала Трой, — должно быть, страшно богат». Тут она заметила над огромным камином картину Брейгеля и вспомнила, что несколько лет назад эта картина под названием «Слет ведьм» была продана частному лицу. Сквозь открытый дверной проем виднелась лестница, вырубленная в толще стены.

— По ступенькам взбираться трудновато, — сказал Баради. — Посему нам приготовили комнату на первом этаже.

Он отдернул занавеску из тонкой кожи. Слуги понесли мисс Трубоди по коридору, увешанному коврами и освещенному электрическими лампочками, вставленными в старинные висячие светильники. Мистер Оберон явно любил историю и архитектуру. Трой услышала пискливый растерянный всхлип мисс Трубоди.

— Не будете ли вы так добры помочь ей устроиться? — попросил доктор Баради.

Трой поспешила вслед за носилками, которые внесли в небольшую, очень мило обставленную спальню. Рядом находилась ванная. Двое носильщиков преданно ожидали дальнейших указаний. Поскольку Баради рядом не было, Трой поняла, что ей придется взять командование на себя. Она переложила мисс Трубоди с носилок на кровать. Слуги помогали, усиленно хлопоча. Трой поблагодарила их на своем школьном французском, однако их удалось выставить из комнаты только после того, как носильщики зазвали ее в коридор и, открыв следующую дверь, с нескрываемой гордостью продемонстрировали свободную свежевыскобленную комнату с пустым столом у окна. Когда дверь открылась, женщина со щеткой в руке поднялась с колен, рядом стояло ведро. В комнате стоял густой запах дезинфицирующих средств. Слуга сказал что-то об удобствах, садовник высказался о ком-то, видимо, о самом себе, что «он устал, ужасно устал». Трой с тоской сообразила, что они набиваются на чаевые. Порывшись в сумочке, она вытащила пятисотфранковую бумажку и протянула ее слуге, знаками показывая, что это им на двоих. Носильщики поблагодарили и, лучезарно улыбаясь, отправились за багажом. Трой поспешно вернулась к мисс Трубоди, бедняжка была вся в слезах.

Припомнив все, что знала об уходе за больными, Трой вымыла пациентку, нашла чистую ночную сорочку (мисс Трубоди предпочитала белые наглухо закрытые сорочки, вышитые розочками) и уложила свою подопечную в кровать. Нелегко было понять, осознает ли мисс Трубоди, что с ней происходит. Подействовал ли укол морфия, или сказывалось болезненное состояние, или же она всегда была такой, а возможно, и то, и другое, и третье, вместе взятое, но мисс Трубоди явно плохо соображала. Оказавшись в кровати, она принялась сбивчиво рассказывать о себе. Ее было трудно понимать, поскольку она с маниакальной решительностью отвергла предложение вставить челюсти.

Она говорила, что ее отец был врачом на Бермудских островах, мать она давно потеряла. Мисс Трубоди была единственным ребенком и всю жизнь прожила с отцом, пока год назад он не умер, оставив ей, как она выразилась, «приличное, хотя и небольшое состояние». Она решила, что может позволить себе путешествие в Европу. Ее отец, рассеянно бормотала она, «не поддерживал», «потерял связь». Кажется, много лет назад у него вышло неприятное недоразумение с родственниками, и с тех пор он о них никогда не упоминал. Конечно, на Бермудах у нее остались друзья, но, судя по ее рассказу, их было не так уж много, а близких еще меньше. Она все говорила и говорила, то и дело теряя нить повествования и недоуменно хмурясь. Зрачки ее были сужены, видимо, перед глазами у нее все плыло. Наконец она затихла, впав в тревожное забытье.

Трой тихонько вышла из спальни и направилась в холл. Аллейна, Рики и Баради там уже не было, но дворецкий ждал ее. Он повел ее вверх по крутой лестнице, которая, видимо, огибала башню. Они миновали две лестничные площадки, на каждой было по двери, и наконец дворецкий отворил самую большую и тяжелую дверь. На Трой обрушилось слепящее утреннее солнце, она оказалась на крыше, где под навесом был устроен сад. Сад был словно подвешен в воздухе, между небом и морем. Лишь подойдя к балюстраде, Трой увидела мыс св. Жиля — серебристую полоску земли, обращенную к югу.

Аллейн и Баради встали из-за накрытого к завтраку стола, поставленного у балюстрады. Рики крепко спал на широких качелях под ярким тентом. Запах свежемолотого кофе, бриошей и круассанов напомнил Трой, что она давно ничего не ела.

Они уселись за стол. На длинном, покрытом белой скатертью столе помещалось несколько приборов. Трой глянула вниз через перила: восемьюдесятью футами ниже шла железная дорога, еще двадцатью футами ниже виднелось основание замка. Стены с мощными контрфорсами и окнами-бойницами уходили отвесно вниз в пугающую бездну. Трой, боявшаяся высоты, отпрягла. «Прошлой ночью, — подумала она, — я заглянула в одно из тех окон».

Доктор Баради рассыпался в любезностях, усердно потчуя Трой кофе. Он беззастенчиво таращился на нее, и Трой, все более смущаясь, чувствовала, как нарастает раздражение Аллейна. На мгновение у нее возникло щекочущее желание рассмеяться.

— Послушай, дорогая, — сказал Аллейн, — доктор Баради полагает, что состояние мисс Трубоди очень серьезно, даже опасно. Он считает, что нам надо бы сообщить ее родне.

— У нее нет родни. Только знакомые на Бермудах. Я спрашивала. Похоже, у нее вообще никого нет.

— В таком случае… — начал Баради. Покрутив головой из стороны в сторону и остановив взгляд на Трой, он развел руками в беспомощном жесте. — Значит, в этом отношении мы ничего сделать не можем.

— И еще одна проблема — анестезия, — продолжал Аллейн, упорно обращаясь исключительно к жене. — Мы могли бы позвонить в Сен-Кристоф и попросить прислать специалиста, но все медики отправились на ученый пикник, и в любом случае это означало бы задержку на несколько часов. Либо доктор Баради может вызвать своего анестезиолога из Парижа, тот прилетит самолетом, но и в этом случае операцию пришлось бы отсрочить, а также понести значительные расходы. И третий вариант: за дело берусь я. Можем ли мы рисковать?

— А что думаете вы, доктор Баради? — спросила Трой, заставив себя взглянуть на собеседника.

Баради сидел рядом с Агатой, откинувшись на стуле. Полотняные брюки обтягивали пухлые ляжки.

— Я думаю, что риска будет меньше, если ваш муж, знакомый с процедурой, заменит анестезиолога. Эту больную не назовешь здоровой, — пошутил он.

Его голос разливался у Трой за спиной. Просто удивительно, подумала она, как он умудряется, говоря о перитонитах и прорванных абсцессах, оставаться назойливым ухажером. Таким тоном обычно произносятся самые двусмысленные комплименты.

— Отлично, — сказал Аллейн. — Решено. Но ведь вам понадобятся еще помощники, не так ли?

— Желательно двое. И вот тут у нас возникают трудности. — Он повернулся лицом к Трой, но обращался теперь к Аллейну авторитетно-деловым тоном. — Сомневаюсь, что кто-либо из слуг или гостей смог бы мне ассистировать. Мало кому доставит радость посещение операционной. Хирургия не каждому приходится по сердцу. — В его устах банальный речевой оборот прозвучал странно. — Разумеется, я говорил с нашим хозяином. Он еще не вставал. Он предлагает любую помощь и все, что есть в замке, для успешной операции с одним непременным условием: не требовать от него активного участия. Вид крови вызывает у него аллергию, — добавил доктор Баради, надевая солнечные очки.

— Понятно, — вежливо вставил Аллейн.

— Остальные обитатели замка — нас семеро, — с игривой любезностью, специально для Трой, пояснил доктор Баради, — еще спят. Мистер Оберон устраивал вчера прием, его навестили друзья, путешествующие на яхте, так что мы разошлись только в пять утра. Мистер Оберон мастер устраивать вечеринки и обожает представления. — Трой хотела было что-то сказать, но тут же передумала. Баради смотрел на нее, радостно улыбаясь. — Вчера меня выбрали на роль одной из наложниц царя Соломона. — Трой живо представила себе доктора Баради в образе наложницы царя Соломона. — А еще у нас была царица Савская. Ну, вы знаете, она закалывает ножом любимую жену Соломона. Все это было немножко утомительно. Не думаю, что кто-нибудь из моих друзей будет сегодня в достаточно хорошей форме, чтобы помочь мне. Возможно, вы знакомы с кем-нибудь из них. С Гризел Локк, например? С достопочтенной Гризел Локк?

Аллейн и Трой ответили, что не знают мисс Локк.

— А как насчет слуг? — осведомился Аллейн.

— Одного из них можно привлечь. Это мой личный слуга и камердинер, он немного знаком с операционной рутиной и при случае не растеряется. К остальным лучше не обращаться, проку не будет. Выходит, нам не хватает одного человека.

Наступило молчание, которое нарушила Трой.

— Я догадываюсь, к чему клонит доктор, — сказала она.

Аллейн в упор глянул на нее и приподнял левую бровь.

— Об этом не может быть и речи. Ты ведь отлично знаешь, дорогая, что тебя всегда тошнит при виде крови.

— В таком случае, — сказала Трой, с которой отродясь ничего подобного не происходило, — мне нечего больше предложить. Если только ты не захочешь обратиться к кузену Гарбелю.

Возникла короткая пауза.

— К кому? — мягко переспросил Баради.

— Боюсь, я неудачно пошутила, — пробормотала Трой.

— А что вы скажете о нашем шофере? — продолжал Аллейн. — Он производит впечатление крепкого и неглупого малого. Что там нужно делать?

— Приносить и уносить, — ответил доктор Баради, задумчиво глядя на Трой. — Считать салфетки. Подавать инструменты. Убирать. Возможно, в случае крайней необходимости, побыть в роли младшего ассистента.

— Я поговорю с ним. Если он хотя бы мало-мальски годится, приведу его сюда. Ты не пройдешься со мной до машины, дорогая?

— Прошу вас, не беспокойтесь, — умоляющим тоном произнес доктор Баради. — Кто-нибудь из слуг приведет вашего шофера.

Трой понимала, что муж колеблется: и с собой ее брать не хочет, и оставить в обществе доктора не решается.

— Сходи один, Рори, ладно? Я мечтаю о солнечных очках, а они заперты в моем чемодане. — Она протянула ему ключи, свирепо улыбаясь. — Думаю, мне пора навестить мисс Трубоди, — добавила она.

Аллейн скорчил в ответ гримасу и поспешно удалился.

Трой подошла к Рики. Пощупала его лоб, он был влажным. Мальчик крепко спал и, когда она расстегнула ему ворот на рубашке, даже не пошевелился. Трой смотрела на сына, тихонько раскачивая качели, и думала с нежностью, что сейчас он ее защита и опора в дурацкой ситуации, которой она по причине усталости и растерянности, вызванных многими непредвиденными обстоятельствами, придавала, возможно, чересчур большое значение. Глупо злиться на то, что всего лишь смешно. Она знала, что Баради наблюдает за ней, и, обернувшись, посмотрела ему прямо в лицо.

— Мне надо идти, но если я смогу вам еще чем-нибудь помочь, скажите:

Трой говорила тихо, чтобы не разбудить Рики, и это было ошибкой. Баради немедленно подошел к ней и, также понизив голос, словно герой-любовник в интимной сцене, произнес:

— Как вы добры! Значит, вы пока остаетесь с нами? Прекрасно. Жаль только, что вам придется взвалить на себя столь неприятные обязанности.

— Что за обязанности? — Трой отошла от Рики и заговорила громче.

— Ее нужно подготовить к операции.

Баради объяснил, что надо сделать, и сказал, что все необходимое она найдет в ванной мисс Трубоди. Давая профессиональные указания, он был точен и деловит, однако радостная улыбка, бесившая Трой, не сходила с его лица. Когда он закончил, она спросила:

— Так мне заняться ею прямо сейчас?

— Да, — произнес Баради, скорее размышляя о чем-то своем, чем отвечая на вопрос Трой. — Да, конечно, дольше медлить нельзя.

Она увидела выражение серьезности и озабоченности на его лице, и впервые с момента знакомства ее неприязнь к этому человеку поколебалась. Спускаясь по каменной лестнице, она подумала: «Слава богу, что ножом размахивала царица Савская».

2

Шофер в майке и брюках сидел на подножке автомобиля. Медальон с ликом святого Кристофа болтался на густо заросшей груди. Парень перебрасывался неприличными шутками с молодой женщиной и двумя мальчишками. При появлении Аллейна они удалились, не выказав ни малейшего смущения. Шофер бросил на Аллейна взгляд, в котором читалось общемужское «Знаем мы этих баб!» — и открыл дверцу.

— Мы пока не едем, — сказал Аллейн. — Как вас зовут?

— Рауль, мсье. Рауль Милано.

— Служили в армии?

— Да, мсье. Мне тридцать три, так что пришлось хлебнуть армейского житья.

— Значит, ваш желудок не слишком чувствителен. Вид крови, например, не заставит его взбунтоваться? Или какая-нибудь очень живописная рана?

— В армии я был санитаром, мсье. И желудок мой тоже старый вояка.

— Превосходно! У меня есть для вас работа, Рауль, — ассистировать доктору Баради. Вы его видели, он нас встречал. Он собирается вырезать аппендикс мисс Трубоди, и, поскольку второго врача мы найти не можем, придется встать за операционный стол самим. Если согласитесь, то, возможно, вас ждет небольшая награда и уж наверняка огромный почет.

Рауль посмотрел на свои лопатообразные руки, а затем поднял глаза на Аллейна.

— Я говорю «да», мсье. Почет никому не помешает, да к тому же почему бы и не помочь, коли уж так сложилось.

— Хорошо. Тогда идем.

Аллейн нашел солнечные очки Трой, и они с Раулем направились к входу в замок. Пиджак Рауль с грацией балетного танцора накинул на плечи.

— Значит, вы живете в Роквиле? — спросил Аллейн.

— В Роквиле, мсье. У моих родителей маленькое кафе, совсем скромное, но кормят там хорошо. Кроме того, я подрабатываю извозом, как вам известно.

— Вы, конечно, раньше бывали в замке?

— Разумеется. С небольшими поручениями, а также привозил гостей, иногда туристов. Как правило, мистер Оберон посылает машину за своими гостями. — Он махнул рукой на ряд гаражей, смотревшихся нелепо на фоне дикой скалы. — У него потрясающие машины.

— Встречать нас вы приехали по просьбе комиссара из префектуры? — продолжал расспросы Аллейн.

— Так точно, мсье.

— Он сказал, кто я такой?

— Да, мсье инспектор-аншеф… А-ррлин. Но он сказал, что мсье инспектор-аншеф, возможно, не захочет, чтобы к нему обращались по званию.

— Как он предусмотрителен, — восхитился Аллейн.

— Ваше звание я уже забыл, мсье.

— Прекрасно.

Они миновали комнату-пещеру, где сидела женщина в окружении статуэток. Рауль весело приветствовал ее, она отвечала в той же манере.

— Ты должен привести ко мне этого господина, пусть посмотрит на мои фигурки, — крикнула она вслед.

— Всему свое время, Мари, — ответил через плечо Рауль и добавил для Аллейна: — Она художница, эта старушка. Святые у нее получаются красивыми и помогают тем, кто верит. Зато цену за них она дерет безбожную.

Он принялся напевать какой-то мотивчик. Они проходили под стеной замка, нависавшей над проходом. Рауль запрокинул голову.

— Не поймешь, где этот дом кончается, где начинается, — заметил он. — Без карты дорогу из кухни в спальню не сыскать. Тут все, что угодно, может случиться.

Когда они подошли к железной решетчатой двери, Рауль почтительно стал сбоку и стянул с головы шоферскую фуражку. Доктор Баради ждал их в холле. Аллейн сказал, что Рауль был санитаром в армии, и Баради немедленно стал объяснять шоферу, что от него потребуется во время операции. Говорил он жестким властным тоном. Рауль внимательно слушал. Он стоял в свободной позе, заложив большие пальцы за ремень брюк. Почтительность естественным образом сочеталась в нем с природным благородством и независимостью характера.

— Сможете выполнить эту работу? — сухо осведомился Баради в заключение.

— Думаю, да, господин доктор.

— Если справитесь, получите 500 франков. Больше за неквалифицированный труд не получает никто.

— Что касается платы, господин доктор, — сказал Рауль, — то меня уже нанял вот этот мсье и я нахожусь в полном его распоряжении. Я участвую в этом деле исключительно по его просьбе.

Баради удивленно приподнял брови и посмотрел на Аллейна.

— Похоже, ваш шофер — большой оригинал, — сказал он по-английски. — Он производит впечатление неглупого малого, но кто знает. Будем надеяться, что он не полный идиот. Мой слуга даст ему подходящую одежду и проследит, чтобы он как следует вымылся.

Баради подошел к камину и дернул за шнурок колокольчика.

— Миссис Аллейн любезно согласилась подготовить пациентку к операции, чем она сейчас и занимается. В ваше распоряжение выделена комната, и я осмелюсь предложить вам один из моих халатов. Боюсь, он окажется чересчур широк, ну да как-нибудь его можно будет приспособить. Нам ведь все время приходится идти на компромиссы, не так ли?

В холле появился человек в египетском одеянии. Баради поговорил с ним на родном языке, а затем обратился по-французски к Раулю:

— Ступайте с Магометом и приготовьтесь к операции, следуя его указаниям. Он говорит по-французски.

Рауль ответил на приказание чем-то средним между поклоном и кивком.

— Прошу меня извинить, мсье, — сказал он Аллейну и направился следом за слугой, по пути с интересом разглядывая холл.

— В нем наверняка есть примесь итальянской крови. Здесь, на побережье, такие гибриды не редкость. Позвольте проводить вас в вашу комнату.

Комната, отведенная Аллейну, находилась по тому же коридору, что и спальня мисс Трубоди, только немного дальше. Острый глаз и цепкая наблюдательность были профессиональными привычками Аллейна. Он увидел не просто роскошно убранную комнату, но и отметил детали: китайские обои, рисунок У Тао Цу, миньскую вазу.

— Эта комната называется китайской, — объяснял Баради очевидное, — но мистер Оберон не побоялся внести некоторые дополнения. Бюро работы Верни-Мартена.

— Очаровательное дополнение. А вот для того, чтобы поставить здесь комод, потребовалось, видимо, еще больше дерзости. Он, кажется, сделан Муссонье.

— Одним из его учеников. Да вы знаток! Мистер Оберон будет в восторге…

На кровати лежал халат. Баради взял его в руки.

— Примерьте, пожалуйста. За дверью пустая комната. Оттуда есть вход в ванную. У вас достаточно времени, чтобы принять ванну. Поскольку больной сделан укол морфия, чрезвычайная срочность отпала, но я бы хотел приступить к операции как можно скорее. К тому времени, как вы будете готовы, я тоже закончу свои приготовления и мы сможем окончательно обговорить ход операции.

— Доктор Баради, — сказал Аллейн, — до сих пор ни слова не было сказано о вашем гонораре. Хотя мы с женой не имеем к больной никакого отношения, но все-таки я испытываю некоторую неловкость. Полагаю, мисс Трубоди окажется в состоянии по крайней мере…

Баради поднял руку.

— Не будем об этом, — перебил он. — Давайте условимся: деньги в данном случае не самое главное.

— Как вам будет угодно. — Поколебавшись, Аллейн добавил: — Ситуация весьма необычная. Уверен, вы понимаете, что мы не слишком охотно взяли на себя столь большую ответственность. Мисс Трубоди нам совершенно чужой человек. Да и вам самому было бы удобнее, если бы при ней находился родственник или друг, который решал бы, как поступить. Тем более что ее состояние столь серьезно.

— Согласен. Однако она несомненно умрет, если операция не будет сделана, и, по моему мнению, если мы допустим проволочки, ее состояние только ухудшится. Риск, конечно, есть, и большой риск. Неизвестно, удастся ли ей выжить. Все, что мы можем, — добавил Баради, и Аллейн почувствовал, что он говорит с искренней, хотя и сдержанной тревогой, — это быть на высоте и надеяться на лучшее.

Сочтя разговор законченным, Аллейн повернулся, чтобы идти в ванную. Когда он был в дверях, Баради, совершенно переменив тон, сказал:

— Ваша очаровательная жена сейчас у больной. Третья дверь налево. Она необыкновенно очаровательна. Высший класс, если позволите так о ней выразиться.

Аллейн взглянул на доктора, и его покоробило.

— Учитывая теперешние обстоятельства, — вежливо произнес он, — ничего другого мне не остается.

Очевидно, Баради принял его слова за шутку. Он от души расхохотался.

— Высший класс! — повторил он, но к чему теперь относился его восторг: к замечанию Аллейна или снова к внешности Трой — определить было невозможно. Аллейн, которому хотелось взорваться, но благоразумие подсказывало держать себя в руках, вышел в другую комнату.

3

Трой выполнила все указания Баради, и мисс Трубоди снова впала в забытье. Тишину через неравные промежутки времени нарушало лишь дыхание больной. Ее глаза были не полностью закрыты. Из-под жалких остатков ресниц виднелись белки. Трой разрывалась между нежеланием оставлять ее одну и беспокойством за Рики. Она услышала голоса Аллейна и Баради в коридоре, хлопнула дверь, голоса пропали, и опять — только дыхание мисс Трубоди. Трой надеялась, что Аллейн знает, где она, и навестит ее. Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем раздался стук в дверь. Она открыла: на пороге стоял ее муж в белом халате, высокий, красивый и взбешенный. Трой прикрыла за собой дверь, и они принялись шептаться в коридоре.

— Черт-те что, — зло сказал Аллейн. — Ты не находишь?

— Бывает и похуже. Когда вы начинаете?

— Скоро. Сейчас он пытается смыть с себя всю заразу. Пустые хлопоты.

— Жуткий тип, правда?

— Задница. Извини, дорогая, что тебе приходится терпеть его липкие ухаживания.

— Ну, полагаю, что это не более чем утонченная восточная вежливость или что-то в этом роде.

— Утонченная дерьмовая наглость.

— Не обращай внимания, Рори. Ему меня не достать.

— Я не должен был привозить тебя в это поганое место.

— Ерунда! И потом, ему сейчас будет не до меня.

— Она спит?

— Вроде того. Я не хочу оставлять ее одну, но боюсь, Рики может проснуться.

— Поднимись к нему. Я останусь здесь. Баради собирается сделать ей укол, прежде чем я выступлю с эфиром… Агата…

— Да?

— Очень важно, чтобы эти люди ни сном ни духом не заподозрили, кто я такой.

— Я знаю.

— Я ничего о них не рассказывал, но при первом же удобном случае выскажусь с максимально возможной обстоятельностью. Это странное сборище. Я вывезу тебя отсюда, как только все закончится.

— С тех пор как мы узнали об их невинных представлениях, мне не страшно. Забавно! Ты говорил, что могут быть иные объяснения, но о спектакле мы не подумали.

— Да, не подумали, — сказал Аллейн и неожиданно поцеловал ее. — Теперь, наверное, мне опять надо мыться, — добавил он.

В коридоре показались Рауль и слуга Баради. Они были одеты в белые халаты и несли носилки, сооруженные из садовой скамьи.

— Мадам! Мсье! — сказал Рауль, обращаясь к Трой и Аллейну. — Господин доктор приказал отнести мадемуазель в операционную. Вы не возражаете, мсье?

— Разумеется, нет. Мы находимся под началом доктора Баради.

— Не всякий петух в курятнике начальник, — заметил Рауль.

— Ну-ну, довольно, — сказал Аллейн.

Рауль ухмыльнулся и открыл дверь. Они внесли носилки и поставили их на пол у кровати. Когда они положили на них мисс Трубоди, та открыла глаза и отчетливо произнесла: «Но я хочу остаться в постели». Рауль ловко подоткнул под нее одеяло. Мисс Трубоди отчаянно взвыла.

— Все в порядке, дорогая, — сказала Трой. — С вами все будет в порядке. — И подумала: «Но я сроду не называла посторонних людей «дорогими»!»

Мисс Трубоди отнесли в комнату напротив и положили на стол у окна. Трой не отходила от больной, держа ее за руку. Занавеси с окна были сняты, раскаленное солнце нагревало стол. В комнате все еще пахло карболкой. На другом столе были разложены какие-то предметы. Трой один раз мельком взглянула на них, отвернулась и больше туда не смотрела. Она держала мисс Трубоди за руку, стоя между ней и столом с инструментами. Дверь в стене напротив отворилась, за ней показалась ванная и Баради в халате и белой шапочке. Строгость одеяния подчеркивала внушительные размеры его носа, глаз и зубов. В левой руке он держал шприц.

— Значит, и вы в конце концов оказались в моих ассистентках? — пробормотал он, но было ясно, что такой поворот событий не доставил ему удовольствия.

Не отпуская вялой руки мисс Трубоди, Трой сказала:

— Я подумала, что мне следует побыть с ней, пока…

— Ну разумеется! Пожалуйста, задержитесь еще ненадолго. — Баради начал инструктировать Аллейна и остальных. Он говорил по-французски. Намеренно, решила Трой, дабы пощадить чувства мисс Трубоди. — Я левша, — сказал он. — Если я попрошу передать мне что-нибудь, пожалуйста, помните об этом. Мистер Аллейн, прошу вас ознакомиться с оборудованием, которым вам придется пользоваться. Милано!

Рауль принес со стола с инструментами китайское блюдо. На нем стояла бутылка и лежало полотенце для рук. Аллейн взглянул и кивнул.

— Отлично, — произнес он по-французски.

Баради взял мисс Трубоди за другую руку и закатал рукав ночной рубашки. Больная не сводила с него глаз, ее губы беззвучно шевелились.

Трой увидела, как вошла игла. Рука, которую она держала, легко вздрогнула и отяжелела.

— Какая удача, — сказал Баради, вынимая иглу, — что у любезнейшего доктора Клоделя был с собой пентотал. Счастливое совпадение.

Он приподнял веко мисс Трубоди. Глаз закатился.

— Чудесно, — сказал Баради. — А теперь, мистер Аллейн, мы дадим более глубокий наркоз. Его-то вы и будете поддерживать. Пойду вымою руки, через несколько минут начинаем. — Он улыбнулся Трой, которая была уже на полпути к выходу. — Кое-кто из нашей компании вскоре присоединится к вам на крыше в саду. Мисс Локк, достопочтенная Гризел Локк. Кажется, она известная личность в Англии. Совершенно сумасшедшая, но удивительно милая.

Трой бросила последний взгляд на операционную: Баради, огромный в белом халате и шапочке, Аллейн, улыбающийся ей, Рауль и египетский слуга, замершие в ожидании у стола с инструментами, и мисс Трубоди, ее широко открытый рот и неровное дыхание. Дверь захлопнулась, картинка исчезла, так же, как несколькими часами ранее, когда поезд вошел в туннель, исчезло освещенное окно замка Серебряной Козы.

«Но тогда, — подумала Трой, направляясь в сад на крышу, — это был всего лишь спектакль».

Глава третья

Утро с мистером Обероном

1

Солнце над садом палило вовсю, но качели, на которых лежал Рики, были надежно защищены тентом. Мальчику, как он сам бы выразился, «классно спалось». Трой знала, что проснется он еще не скоро.

На крыше произошли перемены: посуда со стола была убрана, сам стол отодвинут в сторону, появилось еще несколько подвесных лавок. Трой опустилась на сиденье, ближайшее к Рики, подняла нога, сиденье качнулось, и голова Трой сама собой опустилась на мягкие подушки. В поезде ей так и не удалось как следует выспаться.

На крыше царили тишина и покой. Стрекот редких цикад, отважившихся петь в такую жару, едва долетал до крыши, да где-то в отдалении изредка гудели автомобили. Впавшая в полудремоту Трой слабо изумилась необычайной синеве неба. Ее глаза закрылись, она чувствовала, как ее укачивает, словно в поезде. Монотонное пиликанье цикад превратилось в бессвязное бормотанье мисс Трубоди, а затем и вовсе пропало. Очень скоро Трой крепко спала.

Проснувшись, она увидела странного вида даму, примостившуюся на балюстраде рядом с качелями Рики, словно некая фантастическая птица на насесте. Дама сидела, согнув ноги, обтянутые алым трико, и уткнув подбородок в колени. Костлявые руки, унизанные кольцами, с пунцовым и птичьими когтями обхватывали лодыжки, а из открытых сандалий торчали коралловыми гроздьями пальцы ног. Голова была обмотана шарфом, глаза прикрыты огромными солнечными очками, невиданных размеров нос-клюв нависал над сомкнутыми губами, о чьих естественных очертаниях под толстым слоем губной номады оставалось лишь догадываться. Заметив, что Трой проснулась, дама выпрямилась, тяжело спрыгнула на пол и направилась к Трой, вытянув вперед руку. На вид ей можно было дать лет сорок пять — пятьдесят, росту в ней было шесть футов.

— Здравствуйте, — прошептала она. — Я — Гризел Локк, но предпочитаю, чтобы меня называли Сати. Ну, вы знаете, богиня неба. Пожалуйста, зовите меня Сати. Надеюсь, вам хорошо спалось? Я смотрела на вашего сына и размышляла о том, хотелось бы мне иметь ребенка или нет.

— Здравствуйте, — произнесла в полный голос Трой, изрядно ошарашенная новым знакомством.

— Он не проснется? У меня такой голос… Вот сейчас узнаете, как заговорю. — Голос у нее действительно был низкий, с петушиными нотками, как у подростка. — Трудно сказать, — продолжала она. — С одной стороны, ребенок целиком принадлежит вам и вы можете делать с ним что хотите, и это весьма необычное переживание, а с другой стороны, дети надоедают, и тогда их сбагривают запуганным гувернанткам. Меня в детстве сбагрили, с этого все и началось. Как теперь принято считать, во всем виновато детство. Лежите, не вставайте. Я чувствую себя вареной курицей. Вы, наверное, тоже. Хотите выпить?

— Нет, спасибо, — ответила Трой, проводя рукою по волосам.

— Я тоже не буду. Как вам не повезло с началом отпуска. У вас тут есть знакомые?

— В общем, нет. Где-то на побережье обретается дальняя родня, но мы никогда раньше не виделись.

— Возможно, я кого-нибудь знаю. Как фамилия?

— Гарбель. А род занятий связан с какой-то очень замысловатой областью химии. Не думаю, что вы встречались…

— Боюсь, что нет, — перебила дама. — Баради уже занялся вашей приятельницей?

— Она нам не приятельница и даже не знакомая. Просто попутчица.

— Однако вам пришлось попотеть, — сочувственно произнесла дама.

— Это уж точно, — подтвердила Трой. Она и в самом деле чувствовала себя вареной курицей и мечтала лишь о том, чтобы ее оставили наконец в покое и позволили принять ванну.

— Ложитесь, — уговаривала мисс Локк. — Снимите башмаки и спите, если хотите. Не стесняйтесь. Я пришла сюда позагорать, да вид вашего сына отвлек меня.

Трой села и, уступая настояниям новой знакомой, подняла ноги на качели.

— Вот и правильно, — заметила дама. — А я надую матрац. Слуги, увы, потеряли помпу.

Она подтянула к себе спущенный резиновый матрац, сидя на полу, зажала густо намазанным ртом клапан и начала дуть.

— Все равно что в гору взбираться, — выдохнула она через некоторое время, — хотя и хорошее упражнение для легких. Надеюсь, оно пойдет мне на пользу.

Надув матрац, дама распласталась на нем лицом вниз и сбросила яркий разноцветный шарф, свое единственное одеяние, до пояса. Шарф свалился со спины настолько тощей, что по ней, подумала Трой, можно было бы с успехом изучать анатомию. Лопатки торчали плужными лемехами, а позвоночный столб напоминал змею, с которой содрали кожу.

— Я перестала пользоваться маслом, — пояснил полузадушенный голос, — с тех пор как вошла в число Детей Солнца. Как вы считаете, загар равномерный или некоторые участки надо подправить?

Трой поглядела на ее спину странного мышиного оттенка и не сумела предложить никаких улучшений.

— Полежу так минут десять на всякий случай, — продолжала мисс Локк, — а потом перевернусь. Признаться, чувствую я себя отвратительно.

— Доктор Баради говорил, что вы вчера поздно легли, — сказала Трой, стараясь изо всех сил не обнаружить тревоги.

— Разве? — Голос дамы стал еще более невнятным, она пробормотала что-то вроде «Не помню».

— Он рассказывал про спектакль и все такое прочее.

— Спектакль? Ох… Я в нем участвовала?

— Он не уточнил, кто какую роль играл, — ответила Трой.

— Я наверняка была в полной отключке, — пробормотала дама.

Трой подумала о том, как неприятно выслушивать подобные признания от малознакомых людей, и вдруг с изумлением заметила, что лопатки дамы конвульсивно подрагивают.

— Что ж, назовем это спектаклем, — послышался невнятный голос.

Трой все более становилось не по себе.

— Что вы имеете в виду? — спросила она. Новая знакомая перевернулась на спину и сняла очки. У нее были бледно-зеленые глаза с маленькими зрачками-точками. Выражение глаз было странно отрешенным. Одетая лишь в алое трико, не считая шарфа на голове, дама являла собой не слишком притягательное зрелище.

— Дело в том, — быстро заговорила она, — что меня не было на вечеринке. После обеда, на котором тоже было весело, у меня разболелась голова, и я, как уже говорила, отключилась. Это случилось часа в четыре. Видимо, поэтому я и встала раньше всех. — Она неожиданно и преувеличенно широко зевнула, едва не свернув себе челюсть. — Ну вот, опять начинается.

Челюсти Трой дрогнули, подчиняясь закону мимической подражательности.

— Надеюсь, головная боль прошла, — сказала она.

— Какая вы милая. Не прошла. Болит ужасно.

— Мне очень жаль.

— Если не пройдет, придется обратиться к Баради. А она не пройдет. Сколько времени он будет трудиться над аппендиксом вашей попутчицы? Вы видели Ра?

— Не думаю. Я познакомилась только с доктором Баради.

— Ах, ну конечно, — торопливо заговорила мисс Локк, — вы не в курсе. Я имела в виду Оберона, нашего Учителя. Меж собой мы зовем его Ра. Вас интересует Истина?

Трой, измотанная жарой, недосыпом и неутихающей тревогой, оказалась не в состоянии уловить особое значение, придаваемое обычным словам.

— Право, не знаю, — пробормотала она. — Истина всегда…

— Бедняжка, я совсем заморочила вам голову.

Гризел Локк села на матраце. Будучи художником, Трой соответственно относилась к наготе, но вид ее новой знакомой, столь бесцеремонно выставляющей напоказ незавидные прелести, удручил Трой. Неловкость усиливалась тем обстоятельством, что дама, по наблюдениям Трой, вовсе не чувствовала себя легко и свободно. Она неуверенно теребила пальцами шарф и поглядывала на Трой так, словно хотела извиниться. Трой смущенно отвернулась, перед глазами у нее оказалась стена башни, вздымавшейся над садом неподалеку от того места, где она сидела. Стена была сверху донизу пронизана узкими щелями. Усталый взгляд Трой остановился на третьей щели снизу. Тупо глядя перед собой, она выслушивала сбивчивое изложение учения об Истине, как ее понимали новоиспеченные последователи, гостившие в доме у своего учителя, мистера Оберона.

— …мы просто маленькая группа Страждущих… Дети Вечного Солнца… Зло существует только в душах приземленных… добро — суть всех вещей… великая Тьма сосуществует с великим Светом… — Фразы, подкрепляемые невыразительными и вялыми жестами, вели себя как бильярдные шары: сталкивались, беспорядочно разлетались и никак не желали образовывать стройную концепцию. Дама сыпала штампами и афоризмами, надерганными из самых немыслимых источников: следует идти навстречу опасностям, только так можно достичь особой высоты духа; лишь познавший земную жизнь во всей ее полноте сможет обратиться к единому Богу Вселенной; проникнуть вглубь веков с помощью того, что ученица, вращая дрожащим пальцем, назвала мистической спиралью-пуповиной. Болтовня раскрашенной дамы казалась бедной Агате жуткой галиматьей, однако она вежливо слушала и даже пыталась задавать умные вопросы, которых от нее явно ожидали. Тут же выяснилось, что делать этого не следовало. Мисс Локк искоса, с мрачной серьезностью глянула на Трой и заявила:

— Несомненно, ты посвященная. Но ведь ты и сама знаешь об этом, правда?

— Ничего подобного.

— Да, да, — настаивала дама, покачивая головой, как китайский болванчик. — Возможно, ты еще не проснулась, но я чувствую в тебе большую силу. Как пить дать посвященная.

Она снова неестественно широко зевнула, а затем обернулась взглянуть на башенную дверь.

— Он вот-вот появится, — прошептала она. — Он ведь никогда ни к чему не притрагивается и никогда не пропускает обрядов Ушас276. Который час?

— Начало одиннадцатого, — ответила Трой, удивившись тому, что все еще утро. Рики проспит еще час, а может быть, и два. Трой пыталась вспомнить, сколько времени обычно длится операция аппендицита. Она утешала себя мыслью, что всему приходит конец, придет конец и бденью в замке, и ей не придется вечно поддерживать светский разговор на эзотерические темы. А где-то там, внизу, в Королевской гостинице Роквиля, ее ждут выложенная кафелем ванная и прохладная постель. А если очень повезет, то мисс Гризел Локк прямо сейчас оставит ее в покое и отправится на поиски того, кого она с таким нетерпением дожидается, и тогда в блаженном одиночестве, забывшись сном, Трой скоротает последние часы бестолкового и утомительного приключения.

И в этот момент она заметила, что за щелью башенной стены что-то шевелится. Стоило ей приглядеться, как щель опустела. Трой показалось, что она видела копну волос или мех. Должно быть, это было животное, наверное, кошка. В щели вновь что-то мелькнуло и пропало, однако Трой успела различить человеческую голову и пришла к неприятному выводу, что кто-то стоял у щели, подслушивая их разговор. Затем она услышала шаги внутри башни. Дверь приоткрылась.

— Сюда идут! — встревоженным возгласом предупредила Трой свою собеседницу. Та облегченно охнула, но даже не пошевелилась, чтобы прикрыть наготу. — Мисс Локк! Оглянитесь!

— Что? Ах да, конечно. Но все же зовите меня Сати.

Она подняла с пола кусок пестрого шелка. Возможно, изменившееся выражение лица Трой побудило мисс Локк вспомнить о давно забытых правилах приличия. Она покраснела и принялась неуклюже завязывать шарф на спине.

Но взгляд Трой относился не к мисс Локк, а к мужчине, вышедшему из башни на крышу и направлявшемуся к ним. Сумятица чувств, терзавшая Трой все утро, уступила место весьма определенному и легко узнаваемому ощущению. Ей стало страшно.

2

В тот момент Трой не сумела бы объяснить, что именно в облике мистера Оберона так напугало ее. В его внешности не было ничего явно отталкивающего. Наоборот, он казался тихим и мягким человеком.

Бороды не редкость в наше время, хотя борода мистера Оберона была несколько необычной — светлая, редкая и шелковистая, она была разделена на подбородке, остававшемся почти голым. Усов практически не наблюдалось, лишь слабый намек на них над уголками яркого сочного рта. Прямой правильной формы нос и светлые ненормально большие глаза. Длинные волосы, расчесанные на прямой пробор, падали на воротник халата. Длина волос и общее впечатление хрупкости фигуры придавали ему женственный вид. Но что потрясло Трой больше всего, так это сходство с Иисусом, каким его изображают на католических религиозных картинах вроде «Сердца Спасителя». Позднее она поняла, что сходство культивировалось намеренно. На Обероне был белый халат, смотревшийся на человеке столь экзотической внешности ритуальным одеянием.

Казалось невероятным, что подобное создание умеет поддерживать нормальную беседу. Трой не удивилась бы, если бы мистер Оберон разразился речью на санскрите. Однако он протянул Трой маленькую изящную руку и вежливо поздоровался. Голос у него был на удивление музыкальным, и говорил он без явного акцента, хотя Трой почудилось, что она улавливает американские нотки. Она пробормотала что-то о его любезности и поблагодарила за предоставление приюта мисс Трубоди. Мистер Оберон ласково улыбнулся, опустился в алжирское кожаное кресло и подтянул под себя ноги, по-видимому, усевшись в позу лотоса. Руки мягко упали на колени.

— Вы сделали нам бесценный подарок, — сказал он. — И мы вам благодарны.

С первой же секунды знакомства Оберон смотрел Трой прямо в лицо. Это не было проявлением обычной безразличной вежливости. Казалось, мистер Оберон никогда не моргает.

— Дражайший Ра, — сказала его ученица, — у меня совершенно невыносимо болит голова.

— Пройдет, — ответил Оберон, по-прежнему не спуская глаз с Трой. — Ты знаешь, что делать, дорогая Сати.

— О да, я знаю, конечно! Но иногда так трудно прийти к свету. Все блуждаешь и блуждаешь в потемках.

— Терпение, дорогая Сати, и все получится.

Сидя на матраце, мисс Локк ухватила себя за щиколотки и, кряхтя от напряжения, придвинула свои молоткообразные пятки к внутренней стороне бедер.

— Мы говорим здесь о вещах, которые вам, наверное, незнакомы, — сказал мистер Оберон, обращаясь к Трой. — Или все же немного знакомы?

— Вот и я говорю, — с воодушевлением подхватила мисс Локк. — Разве она не из посвященных?

Оберон не обратил на нее внимания.

— Я хотел бы кое-что пояснить. Мы — мои гости и я — исповедуем истинный Образ Жизни. Возможно, атмосфера, которую мы создали здесь, в этом древнем замке, немного будоражит постороннего посетителя. Вы испытываете нечто подобное?

— Боюсь, — сказала Трой, — я отупела от долгого путешествия, бессонной ночи и беспокойства о мисс Трубоди.

— Я помогаю ей. И надеюсь, наш друг Баради тоже.

— Как? — изумилась Трой. — А я-то думала… Большое спасибо… А что… операция идет нормально?

Мистер Оберон улыбнулся, показав отличные зубы.

— Вот и опять я не совсем ясно выразился. Я был с ними, но не телесно, а духовно.

— А-а, — пробормотала Трой. — Извините.

— Особенно тесно я контактировал с вашей приятельницей. И это неудивительно, ибо когда душа усилием воли либо, как в данном случае, благодаря анестезии освобождается от тела, ей можно оказать значительную помощь. У нее чистая душа, ее следовало бы называть не мисс Преданная телом, а мисс Преданная душой277. — Он рассмеялся легким, почти беззвучным смехом, продемонстрировав розовую полость рта. — Но мы не должны презирать тело, — добавил он, подумав.

— О нет! Ни в коем случае! — прошептала его последовательница и принялась глубоко дышать, зажимая одну ноздрю и с хриплым шипением выпуская воздух через другую. Трой заподозрила, что у мисс Локк, возможно, не все дома.

Оберон скользнул взглядом в сторону. Его глаза были по-прежнему широко открыты и лишены всякого выражения. Он заметил спящего Рики.

Трой вскочила и, усиленно притворяясь, что ничего особенного не происходит, направилась к Рики. Позднее она говорила Аллейну, что ею двигал чисто животный инстинкт, вроде того, что движет кошкой, охраняющей своих котят. Она склонилась над сыном и сделала вид, что поправляет подушки. Голос Оберона произнес: «Прекрасное дитя», и Трой решила, что, как бы глупо это ни выглядело, она будет стоять между Рики и хозяином замка до тех пор, пока последний не отведет глаз. К счастью, Рики сам пошевелился и выпростал руку. Трой перевернула его набок, спиной к Оберону. «Мамочка?» — пробормотал Рики, «Да», — ответила Трой. Она держала сына за руку, пока тот снова не заснул.

Обернувшись, она взглянула поверх нелепой, тяжело пыхтевшей ученицы на фигуру человека, сидевшего на ярком солнце, и, несмотря на не отпускавшую тревогу, увидела в нем замечательный художественный объект. Одновременно ей почудилось, что она и Оберон окончательно признали друг в друге врагов.

Их безмолвное взаимное объяснение было прервано появлением других гостей Оберона: высокой девушки и хромого молодого человека, которых представили как Джинни Тейлор и Робина Херрингтона. Оба имени были знакомы Трой. Внешность девушки регулярно приносилась в жертву на алтарь шикарных журналов, а за молодым человеком давно укрепилась репутация беспутного сына известного пивовара, бывшего также рьяным покровителем искусств. Для Трой относительная нормальность новых знакомых явилась словно глотком свежего воздуха, и она была готова не обращать внимания на темные круги под глазами и некоторую нездоровую вялость молодых людей. Они вежливо поздоровались и уселись вдвоем на свободные качели, заслонив Рики от мистера Оберона. Трой вернулась на свое место.

Мистер Оберон завел пространно-неспешный рассказ о том, как он купил в Париже книгу, недавно обнаруженную рукопись из собрания Роже де Гарнье. Трой знала, что за эту книгу ему пришлось выложить безумную кучу денег, и, несмотря на отвращение к рассказчику, с жадностью выслушала его рассказ об иллюстрациях. Оберон перешел на другие темы: календарь Карла Ангулемского, индийское искусство и, наконец, современные художники — Руо, Пикассо и Андре Дерен. «Но конечно, Андре не авангардист, он откровенно подражает Рубенсу. Спросите Карбэри, если мне не верите».

Трой едва не подскочила на месте. Неужто он говорит о Карбэри Гленде, художнике, которого она отлично знала и который, увидев ее здесь, непременно набросится с пылкими приветствиями? Мистер Оберон больше не смотрел ни на нее, ни на кого другого, однако у Трой было ощущение, что он рассказывает специально для нее и рассказывает, надо отдать ему должное, хорошо. Далее последовало описание одной из работ Гленда. «Вчера он писал на сарацинской наблюдательной вышке. Его любимые переливы лимонно-желтого, сдобренные единственным ярко-красным мазком. Картина получилась очень цельной, ее эзотерический смысл очевиден. Прекрасная вещь». Несомненно, речь шла о Карбэри Гленде. Ну, конечно же, конечно, операция уже наверняка закончилась, но почему же тогда не приходит Аллейн и не увозит их отсюда? Трой пыталась припомнить, известно ли Карбэри Гленду, что она замужем за полицейским.

— Хотела бы я получше разбираться в картинах Карбэри, — сказала Джинни Тейлор. — Ничего в них не понимаю. Все, что я могу сказать, это жуткие банальности, вроде того, что они выглядят такими простыми, что любой мог бы так нарисовать. — Она дружелюбно взглянула на Трой. — А вы разбираетесь в современном искусстве?

— Я всегда готова поучиться, — прибегла Трой к увертке, подсказанной страхом.

— А я, сколько бы ни старалась, все равно не научусь, — вздохнула Джинни и вдруг зевнула.

Скулы всех присутствующих, за исключением мистера Оберона, дрогнули в ответ.

— Прошу прощения, — сказала Джинни, непонятно почему она казалась испуганной. Робин Херрингтон скользнул пальцами по ее руке. — Не понимаю, отчего чиханье, кашель и зевоты так заразительны. Особенно зевота. Стоит о ней прочесть в книге, как уже начинаешь зевать.

— Возможно, это еще одно доказательство, хотя и совсем простенькое, того, что раздельность иллюзорна, — предположил мистер Оберон. — Наши тела, как и наши души, подчиняются общим импульсам.

Пока Трой недоумевала, как следует понимать философские изречения хозяина замка, Сати издала одобрительный возглас.

— Правда! Правда! — воскликнула она. Резко согнувшись, она вытянула вперед правую руку и ухватилась за пальцы ног. Левую руку она одновременно закинула за голову и вцепилась в правое ухо. Приняв столь диковатую позу, мисс Локк преданно уставилась на мистера Оберона. — Я правильно делаю, дражайший Ра? Мне продолжать упражняться в пране и пранаяме?

— Упражнения никогда не повредят, дорогая Сати, при условии, что дух также задействован.

Трой не удержалась и исподтишка глянула на Джинни Тейлор и Робина Херрингтона. Неужели подобные развлечения «старичков» их нисколько не изумляют? Джинни с сомнением взирала на Сати, а молодой Херрингтон, с облегчением отметила Трой, смотрел на Джинни, словно приглашая ее вместе посмеяться.

— Джинни? — тихо позвал мистер Оберон.

Зарождавшаяся улыбка увяла на губах Джинни.

— Прошу прощения, — торопливо сказала она. — Да, Ра?

— Ты подумала о том, что будешь делать сегодня?

— Нет. Хотя… возможно, днем…

— Если я не нарушаю ничьих планов, — вмешался Робин Херрингтон, — я хотел бы пригласить Джинни съездить в Дусвиль сегодня днем. Мне нужен ее совет, в какой цвет покрасить навес на задней палубе.

Но Джинни уже встала и, минуя Трой, подошла к мистеру Оберону. На белом, как простыня, лице девушки резко выделялись темные круги под глазами.

— Значит, ты едешь в Дусвиль? — спросил Оберон. — Ты выглядишь немного бледной, дитя мое. Вчера мы припозднились, развлекаясь. Не отдохнуть ли тебе сегодня днем?

Он смотрел на нее немигающим пристальным взглядом, каким прежде сверлил Трой.

— Наверное, мне следует отдохнуть, — произнесла Джинни бесцветным голосом.

— Наверное. Цвет навеса подождет, пока не восстановится цвет лица. Думаю, Аннабелла будет рада прокатиться в Дусвиль. Аннабелла Уэллс, — пояснил он для Трой, — гостит у нас. Она закончила съемки, а весной будет участвовать в постановке для братьев Дюран.

Трой не слишком заинтересовало присутствие скандально известной кинозвезды, хотя та и была выдающейся актрисой. Она наблюдала за угрюмо насупившимся Херрингтоном. Молодой человек встал и тоже подошел к Оберону. Руки, сжатые в кулак, он сунул в карманы. Из-за спины девушки он обратился к хозяину замка:

— Я полагал, что прогулка пойдет Джинни на пользу.

Но Джинни уже опустилась на матрац у ног Оберона. Она сидела неподвижно с видом послушной девочки.

— У Робина совершенно изумительная яхта, — сообщил мистер Оберон, взглянув на Трой. — Непременно попросите Робина показать ее вам. Уверен, он не откажет. — И мистер Оберон положил руку на голову Джинни.

— Буду счастлив, — свирепо произнес Херрингтон и, отвернувшись, громко добавил: — Но почему нельзя поехать сегодня днем? Джинни следует проветриться.

Трой догадалась, что между мистером Обероном и его гостями происходит нечто необычное и что Робин Херрингтон не только взбешен, но и напуган. Ей хотелось подбодрить его. Сердце бешено колотилось у нее в груди.

В наступившей мертвой тишине явственно послышались торопливые шаги, раздававшиеся на каменной лестнице башни. Когда Аллейн открыл дверь, глаза всех присутствующих уже были устремлены на него.

3

Аллейн подождал, пока глаза привыкнут к яркому свету. В продолжение этих нескольких секунд он и пятеро смотревших на него оставались неподвижны.

Человека, с которым долго живешь бок о бок, перестаешь замечать. Легче припомнить во всех подробностях лицо случайного знакомого, нежели лица близких и любимых. Трой никогда не могла по памяти нарисовать портрет Аллейна. Но сейчас пелена привычки спала, и она увидела мужа словно впервые.

«Никогда я так не радовалась его появлению», — подумала Трой.

— Это мой муж, — сказала она.

Мистер Оберон встал и направился к Аллейну. Хозяин замка оказался дюймов на пять ниже Аллейна, и Трой вдруг пришло в голову, что мистер Оберон не только отвратителен, но еще и смешон.

— Мы очень рады, что наконец познакомились с вами, — сказал Оберон, протягивая руку. — Вы принесли нам хорошие новости?

— Доктор Баради объяснит вам ситуацию лучше, чем я, — ответил Аллейн. — Она была в очень плохом состоянии, и доктор полагает, что о выздоровлении пока говорить преждевременно.

— Мы все станем ей помогать, — пообещал Оберон, указывая на старушку Сати, впавшую в ступор Джинни и рассерженного Робина Херрингтона. — Мы многое можем.

Взяв Аллейна за локоть, он повел его к гостям. За ними шлейфом стелился запах эфира. Аллейна представили всем по очереди, предложили присесть, но он отказался.

— С вашего разрешения, я хотел бы отправить жену и ребенка в Роквиль. Нам должны позвонить в гостиницу, звонок очень важный. Наш шофер освободился, он отвезет их, а потом вернется за мной.

Трой, боявшаяся столкнуться с Карбэри Глендом, догадалась, почему Аллейн именует ее «женой»: он не хотел, чтобы Оберон услышал, как ее зовут. Но при этом Аллейн напустил на себя такой напыщенный вид, что Трой почти обиделась. Она быстро встала и подошла к Рики.

— Видимо, мне следует задержаться ненадолго, чтобы дождаться новостей о состоянии больной, — продолжал Аллейн. — Баради позвонит в Сен-Кристоф и вызовет сиделку, а пока будут дежурить две ваши горничные. Я уверен, сэр, что, если бы мисс Трубоди могла, она бы от всей души поблагодарила вас за гостеприимство.

— В этом нет нужды. У нас к ней особое отношение. Она в надежных руках. За сиделкой я пошлю машину, поскольку до вечера поезда не будет.

— Я поеду, — вызвался Робин Херрингтон. — Доберусь за час.

— Робин, — шутливо произнес Оберон, — участвовал в ралли в Монте-Карло. Будем надеяться, что у сиделки железные нервы.

— Отличная мысль, — обратился Аллейн к Робину. — Вы предупредите доктора Баради?

Он поднял Рики с качелей. Трой протянула руку Оберону. Тот медленно обхватил ее своей, сжал и вдруг резко отпустил.

— Вы обязательно должны навестить нас, — сказал он. — Если вы паломница духа, а я думаю, что так оно и есть, то вам будет небезынтересно побывать на одной из наших медитаций.

— Да, приходите, пожалуйста, — подхватила Сати, оставившая упражнения при появлении Аллейна. — Это безумно увлекательно. Не пожалеете. Где вы остановились?

— В Королевской гостинице.

— Оттуда добраться проще простого. И машина не нужна. Дусвильский автобус останавливается за углом. Каждые полчаса. Очень удобно.

Ее слова живо напомнили Трой о письмах мистера Гарбеля. Она пробормотала нечто ни к чему не обязывающее, попрощалась и направилась к выходу.

— Я провожу вас, — предложил Херрингтон, беря в руку массивную палку.

Спускаясь по сумрачной крутой лестнице, Трой слышала гул голосов наверху. Они шли медленно: Аллейн нес Рики, Херрингтону мешала хромота. Ощущение кошмара, грозившего вот-вот обрушиться на Агату, стало непереносимым. Казалось, ступенькам не будет конца, но когда Трой добралась до двери, ведущей в холл, она открыла ее с опаской: Карбэри Гленд мог обретаться где угодно. В холле было пусто. Трой преодолела его быстрым шагом и выбежала в прихожую. На железных воротах висел замысловатый замок. Ослепленная ярким солнцем, Трой никак не могла его открыть. Она дернула за тяжелую задвижку и ушибла пальцы. Снизу, совсем рядом, раздался голос: «Позвольте вам помочь».

Из прихожей вниз вела лестница. По ней-то и поднимался Карбэри Гленд. Остановившись так, что его лицо оказалось на уровне колен Трой, он задрал голову, вглядываясь сквозь перила, а затем просиял, узнав.

— Трой, неужели это ты? — воскликнул он хриплым голосом. — Определенно ты! Золотце мое, это просто невероятно. Откуда ты взялась? Чего ты трясешь решетку? Тебя напугал Оберон? Признаюсь, меня от него тоже дрожь пробирает. Что ты задумала?

Он уже стоял вровень с ней, нескладный коротышка с ярко-рыжими бородой и волосами, однако цвет его лица в данный момент яркостью не отличался, он был мучнисто-серым. Гленд близоруко моргал, глядя на Трой, словно у него плыло перед глазами. Одет он был в цветастые шорты и пунцовую рубаху.

— Ничего я не задумала, — сказала Трой. — И вообще я не к вам приехала. Мы доставили твоему хозяину пожилую старую деву с аппендицитом и теперь уезжаем.

— Ах да, я слыхал про старую деву. Али Баради, исполненный профессионального рвения, разбудил меня ни свет ни заря и спросил, не соглашусь ли я вдергивать нитки в иголки и подавать салфетки. Какова наглость! Ты уходишь?

— Надо, — сказала Трой. — Умоляю, открой эту чертову дверь.

Из холла доносился голос Аллейна и постукивание палки Херрингтона.

Гленд потянулся к замку. Его руки с въевшейся под ногти краской дрожали.

— Как видишь, я не совсем в форме, — сказал он оправдываясь. — Буйная вечеринка и всего лишь четыре часа тупого бесчувствия, чтобы прийти в себя. Можешь себе представить! Готово. — Он распахнул дверь и отпрянул от солнечного света, бившего снаружи. — Оберон обалдеет, когда узнает, что ты здесь. Тебе известно, что он купил твою работу с выставки в Ронд-Пойнте? Висит в библиотеке. «Мальчик с воздушным змеем». Он от нее млеет…

— Послушай, — перебила Трой, — будь другом, не говори, что я — это я. Мы приехали сюда отдыхать, и мне бы не хотелось…

— Ну ладно, если ты так хочешь… Конечно, я понимаю. К тому же, если хорошенько поразмыслить, здешняя компания тебе вряд ли придется по вкусу. Ты ведь у нас чуть ли не патологически нормальна… Прости, но я опять нырну в свою нору, солнца мне сегодня не вынести. Черт, кто-то идет!

Он шарахнулся прочь от двери. Из холла вышел Аллейн с Рики на руках, за ним — Херрингтон. Гленд воскликнул: «Ох, прошу прощения!» и рванул вниз по лестнице.

— А-а, это наш домашний гений, — усмехнулся ему вслед Херрингтон. — Если можно, я провожу вас до машины.

Пока они шли гуськом вниз по ступенькам, минуя продавщицу статуэток, у Трой возникло ощущение, что Робин хочет им что-то сказать, но не знает, с чего начать. Они уже дошли до открытой площадки, где ждал Рауль с машиной, когда Робин наконец выпалил:

— Я очень надеюсь, что вы поедете со мной посмотреть яхту. Я хочу сказать, вы оба. То есть… — Он осекся.

— Вы очень любезны, — сказал Аллейн. — Я и не знал, что у вас есть яхта.

— Неплохое развлечение. — Херрингтон продолжал стоять с нерешительным видом. Аллейн переложил Рики поудобнее и взглянул на Трой. Та протянула Робину руку.

— Не провожайте дальше, — сказала она. — До свидания и спасибо.

— До свидания. Если можно, мы бы с Джинни заехали к вам в гостиницу. Вы ведь остановились в Королевской гостинице, да? Я подумал, наверное, вам захочется поехать на прогулку. То есть у вас ведь тут нет знакомых…

— Это было бы чудесно, — ушла от определенного ответа Трой, опасаясь нечаянно подвести Аллейна.

— На самом деле, — сказал Аллейн, — кое-какие знакомые у нас в Роквиле есть, правда, нам еще предстоит их отыскать. Вы случайно не знаете здесь кого-нибудь с чудным именем Гарбель?

У Робина отвисла челюсть. Вытаращив глаза, он изумленно пялился на Аллейна.

— Я… нет. Нет, мы почти не общаемся с местными жителями… Нет… Что же это я держу вас на солнцепеке. До свидания.

И с поспешностью, вызванной столь же непонятными причинами, как и его прежняя нерешительность, он поковылял прочь по проходу.

— Час от часу не легче. Ты можешь мне объяснить, — спросила Трой мужа, — отчего этого бедолагу вдруг перекосило?

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Аллейн. — Но подозреваю, что, когда у нас наконец найдется время пораскинуть мозгами, нам очень захочется навестить мистера Гарбеля.

Глава четвертая

Неуловимый мистер Гарбель

1

Родители не успели уложить Рики в машину, он проснулся и был изумлен тем, что его куда-то несут. Ему было жарко, хотелось есть, пить и вообще… Требовались срочные меры.

Пока Трой и Аллейн, стоя на площадке, беспомощно оглядывались, к ним приблизился Рауль; по лицу его было видно, что он отлично понимает ситуацию. Он присел на корточки перед раскрасневшимся бунтующим Рики и обратился к нему на очень простом французском. Рики, похоже, его понял и охотно отвечал. Мари, продавщица статуэток, пояснил Рауль, не будет возражать, если он и Рики зайдут к ней в гости на несколько минут. Вдвоем они направились обратно к замку, Рики с восхищением взирал на нового взрослого друга.

— Кажется, французская няня и еженедельные прогулки с мадемуазель учительницей вокруг круглого пруда не прошли даром, — заметил Аллейн. — Наш ребенок говорит по-французски, как Вольтер…

— Ну, если только как Вольтер в младенчестве, — подхватила Трой. — Мадемуазель говорит, что для своего возраста он удивительно быстро схватывает. Она считает его необыкновенным ребенком. — И сердито добавила: — Ну ладно, я же никому об этом не рассказываю, правда?

— Дорогая, ты не только никому не рассказываешь, но и мне ничего подобного почти никогда не говоришь… Ну да ладно, на время оставим в покое нашего чудо-ребенка и вернемся к обитателям замка Серебряного Козла. Расскажи мне с максимальной скоростью, на какую способна, что произошло, прежде чем я вырос из-под земли среди фикусов и чайных чашек на крыше?

Они уселись на подножку машины, и Трой постаралась быть предельно точной и краткой.

— Потрясающе, — сказал Аллейн, когда она закончила. — Я влюбился в тебя с первого взгляда только потому, что ты умеешь так великолепно излагать. Как ты думаешь, что там творится в замке?

— Что-то очень поганое, — порывисто отозвалась Трой. — Я уверена. Оберон вовсю потчует своих гостей несусветным рагу из мистицизма, религии и, сильно подозреваю, какой-нибудь порнухи. Гризел Локк попыталась вкратце изложить его теорию. В жизни не слыхала такого вздора. Йога, Ницше, черная магия. Не удивлюсь, если и тантра тоже. И бог знает, какой еще отсебятины они добавили в эту гремучую смесь. На первый взгляд, глупость да и только, но мне почему-то страшно. Гризел Локк, по-моему, чокнутая, но парень и девушка в иной компании показались бы мне вполне симпатичными ребятами. Парень наверняка неровно дышит к девушке, которую Оберон, похоже, поймал в свои сети. Просто фантастика, поверить не могу.

— Ты слышала о деле Гора и Свами Вивекананда?

— Нет.

— Они предстали перед судом и получили по хорошенькому приговору за свою кипучую деятельность. Сейчас не время вдаваться в подробности, но то, что ты рассказала об Обероне, вполне в духе этих ребят, и, уверяю тебя, религиозно-эротический бизнес процветает вовсю. Между прочим, настоящее имя Оберона — Альберт Джордж Кларксон. Он миллионер и несомненно один из наркобаронов. Культ Детей Солнца — всего лишь удобное прикрытие и, возможно, способ удовлетворить наиболее гнусные личные пристрастия. Таковы сведения, которыми располагает французская полиция, но они хотели бы знать точно, что вытворяют эти солнечные малютки. Сюрте интересует исключительно наркотическая часть шоу, Скотленд-ярд смотрит на дело шире.

— А ты-то тут при чем?

— А я нечто вроде крутого тайного агента, безмозглого и непобедимого. Скажи-ка лучше, кто этот рыжий малый с перемазанными краской руками и явно страдающий глубоким похмельем, тот, что тебя выпустил?

— Он может стать проблемой, Рори. Это Карбэри Гленд. Он рисует постсюрреалистические картины, шабаши ведьм, мистические радения и нее такое, ты должен их помнить. Довольно интересный цвет и хорошая композиция, но есть в его картинах что-то неприятное. Дело в том, что мы с ним знакомы, и, хотя я просила не рассказывать обо мне, скорее всего, он проболтается.

— Он знает про меня?

— Не помню. Возможно.

— Черт!

— Мне не надо было сюда приезжать… Если Гленд знает, кто ты такой, он не удержится и расскажет им, и тогда твоя работа полетит к черту.

— В Сюрте мне не говорили о Гленде. Наверное, он приехал позже. Ладно, поставим на то, что ему неизвестно о твоем мезальянсе с полицейским. А теперь послушай меня, дорогая. Я не знаю, как долго здесь пробуду, может быть, час, а может быть, сутки. Поезжай с Рики в Королевскую гостиницу и выкинь из головы всю эту дурь. Если увидишь в округе какого-нибудь козла, знай, что скорее всего это твой преданный муж пасется в поисках пропитания на благо семьи и общества. Пока божественное Солнце стоит высоко в небе, попробую разжиться кое-чем необходимым и вернусь к тебе как только, так сразу. И еще одно. Не позвонишь ли ты, когда придешь в себя, бедняжка моя, мистеру Гарбелю? Разумеется, его может не оказаться дома, но если окажется…

— Господи, конечно, мистер Гарбель! Ну почему, скажи на милость, Робин Херрингтон бежал от нас, как от прокаженных, при одном только упоминании моего несчастного родственничка? Неужто кузен Гарбель наркобарон? Или, может, наркоман? Тогда странность его литературного слога легко объясняется.

— Ты, случайно, не захватила его письма?

— Только последнее. Из-за адреса…

— Не выпускай его из рук, умоляю. Если он ответит на звонок, пригласи его завтра пообедать, я подъеду. А если он паче чаяния объявится раньше, выясни, не знаком ли он с дружками Оберона и не хочет ли о них рассказать. А вот и Рауль с Рики. Забудь об этом проклятом деле, любовь моя, и наслаждайся жизнью, если можешь.

— Как там мисс Трубоди?

— Баради сильно обеспокоен. Я уверен, что он сделал все возможное. Он дока в своем деле, хотя как человек — отвратительнее не бывает.

— Может быть, нужна моя помощь?

— Нет! Еще одно слово о помощи, и я подумаю, что ты обожаешь, когда слащавые восточные мужики целуют тебе руки своими слюнявыми губищами. Привет, Рик, ты готов еще разок прокатиться?

Рики шагал, заложив руки за спину и стараясь идти в ногу со своим спутником.

— Нас Рауль повезет? — спросил он.

— Да. Тебя и маму.

— Хорошо. Пап, смотри! И ты, мам, тоже!

Рики вытащил руку из-за спины, на ладони лежала глиняная козочка, выкрашенная темной серебряной краской. Одну ногу козочка подняла и водрузила копыто на постамент, очертаниями напоминавший замок Серебряной Козы.

— Его сделала одна старушка, а Рауль подарил мне, — сказал Рики. — Это серебряная козочка, и она светится в темноте. Правда, Рауль? N'est pas, Raoul?

— Oui. oui. Une chevre d'argent qui s'illumine278.

— Пап, правда, Рауль добрый?

Аллейн, немного смущенный, поблагодарил Рауля, а Трой, запинаясь, попыталась сказать, что подарок — это лишнее.

— Пустяки, мадам, — сказал Рауль. — Если юному шевалье нравится и мадам не обиделась, то все в порядке. Каковы будут приказания, мсье?

— Отвезите мадам и Рики в отель, хорошо? Затем пойдите в префектуру к комиссару и передайте ему это письмо. Скажите, что я увижусь с ним при первой же возможности. Расскажите ему также об операции и, разумеется, ответьте на все его вопросы. Потом возвращайтесь сюда. В особой спешке нет необходимости, поэтому у вас будет время позавтракать. В замок не заходите, ждите меня здесь. Если я не появлюсь до половины четвертого, осведомитесь обо мне в замке. Вы все запомнили?

Под пристальным взглядом Аллейна Рауль повторил инструкции.

— Если вам скажут, что меня там нет, найдите ближайший телефон, позвоните в префектуру и расскажите комиссару, что случилось. Понятно?

— Понятнее не бывает, мсье.

— Отлично. Кстати, Рауль, не знаете ли вы кого-нибудь в Роквиле по имени Гарбель?

— Гарр-бель? Нет, мсье. Вы, наверное, спрашиваете о ком-нибудь из англичан?

— Да. Нам дали адрес: улица Фиалок, 16.

Рауль повторил адрес.

— Это доходный дом. Там действительно живут несколько англичан, в основном дамы, уже немолодые и со скромными доходами, такси они позволить себе не могут.

— Ясно, — сказал Аллейн. — Спасибо.

Он снял шляпу и поцеловал жену.

— Желаю тебе хорошо отдохнуть, дорогая. И передай от меня привет мистеру Гарбелю.

— Что ты сказал Раулю?

— Лучше и не спрашивай. До свидания, Рик. Позаботься о маме, она в сущности очаровательное создание и всем желает только добра.

Рики усмехнулся. Когда отцовские высказывания были чересчур сложны для него, он угадывал смысл по интонации и оттенкам голоса.

— Entendu!279 — сказал он, подражая Раулю, и забрался на сиденье рядом с шофером. — Вы не возражаете, если я сяду здесь? — осведомился он непринужденным тоном.

— Ты только глянь на этого маленького негодника, — пробормотал Аллейн. — На ходу подметки рвет, крут не по годам. Неужели, когда ему исполнится восемь, все это исчезнет и он превратится в заурядного тупицу?

— Его крутость во многом показная. Просто ему есть кому подражать. Подвинься-ка, Рики, я тоже поеду спереди.

Аллейн проводил взглядом машину, спускавшуюся с покатой тропинки на главную дорогу, а затем направился обратно в замок Серебряной Козы.

2

По дороге в Роквиль Рауль беседовал с Рики и Трой, четко выговаривая слова, чтобы его поняли. Он жестикулировал, отпуская руль, стараясь обратить их внимание на достопримечательности: монастырь в горах, где под аркадами висело немало трогательных картин, созданных местными жителями, чьи родственники были спасены от смертельных напастей благодаря вмешательству Богоматери Пэийду; деревни, выглядевшие так, будто горстку домишек бросили на скалы и они к ним прилипли; маленькие городки на горизонте. На пустынном участке дороги Трой предложила Раулю сигарету, и, пока он прикуривал, сильно сбавив скорость, Рики было позволено порулить. Восхищение Рики новым взрослым другом росло с каждой милей, а Трой с удивительной быстротой совершенствовалась во французском. Ехали весело, получая удовольствие от общения друг с другом, время пролетело незаметно, и, когда внизу показалось скопление желтых и розовых домов, они с трудом поверили, что перед ними Роквиль.

С дороги, круто пошедшей вниз, Рауль свернул на узкую боковую улочку, где находился рынок. Связки сухих бессмертников зазывно покачивались на крышах прилавков, а запах тубероз смешивался с дивным ароматом овощей и фруктов. По словам Рауля, сейчас на рынке можно было встретить весь город, и он то и дело громко, не стесняясь, приветствовал многочисленных знакомых. Агата чувствовала, что настроение у нее улучшается. Рики же затих, что у него являлось признаком необычайного довольства. Он глубоко вздохнул и положил одну руку на колено Рауля, а другую с зажатой в ней козочкой — на колено Трой.

Они ехали по тенистой улице, стены домов были леденцово-розовыми, лимонными или голубыми. Между балконами на веревках сушилось белье.

— Улица Фиалок, — сказал Рауль, кивнув в сторону дорожного указателя, и вскоре затормозил. — Номер шестнадцать.

Трой сообразила, что он предоставляет ей возможность навестить мистера Гарбеля, а если она к тому не склонна, запомнить, где он проживает. Она заглянула в открытую дверь, внутри было темно и ничего не видно. Кучка ребятишек окружила машину. Они переговаривались на непонятном местном диалекте и с вызывающим видом пялились на Рики, который словно окаменел.

Рауль явно был готов вызваться проводить Трой. Перспективу остаться в машине одному Рики наверняка воспринял бы с ужасом. Трой удалось высказать намерение отправиться одной. «Оставлю записку», подумала она и сказала сыну:

— Я на минутку. Ты побудешь с Раулем, милый.

— Ладно, — согласился Рики, сохраняя безразличный вид, предназначенный для незнакомых детей. Он напоминал ощетинившегося пса, который виляет хвостом, услышав голос хозяина, но воинственной позы не меняет. Рауль прикрикнул на ребятишек, пытаясь возгласами «Кыш! Кыш отсюда!» отогнать их от машины. Они немного попятились назад, нахально передразнивая его. Рауль вышел и, открывая дверь для Трой, снял фуражку, словно сопровождал особу королевской крови. Подобный знак уважения произвел впечатление на большинство ребятишек, но двое самых дерзких разразились жалобным речитативом попрошаек. Рауль их утихомирил.

Входная дверь в дом номер шестнадцать была приоткрыта. Трой распахнула ее и прошла по замызганному кафельному полу к лифту, рядом с которым в ряд висели почтовые ящики. Над каждым ящиком была табличка с именем, написанным от руки или отпечатанным на машинке. Трой принялась искать глазами нужное имя, как вдруг за ее спиной раздался голос: «Мадам?»

Вздрогнув от неожиданности, Трой обернулась. Дверь каморки, расположенной напротив лифта, приоткрылась, ее придерживала грязная рука, унизанная кольцами. Кроме руки, Трой разглядела тяжелые складки черного атласного платья, ряды разноцветных бус, три четверти полного лица и взбитые в пышной прическе волосы.

У Трой возникло ощущение, словно ее поймали за не совсем пристойным занятием. Все, что она знала по-французски, немедленно вылетело у нее из головы.

— Pardon, — заикаясь проговорила она. — Je desire… je cherche… Monsieur Garbel… le nom Garbel280.

Женщина произнесла нечто, оставшееся для Трой загадкой. Тогда она сказала: «Je ne parle pas Francais» и добавила, подумав: «Malheureusement»281. Женщина издала звук, в котором явственно слышался ропот на судьбу, и вперевалку выползла из каморки. Она была необычайно толста и при ходьбе опиралась на палку. Ее глаза напоминали черные смородины, утонувшие в сыром тесте. Она ткнула палкой в один из верхних ящиков, и Трой вдруг узрела до боли знакомый почерк, выцветшие чернила и надпись «П. Е. Гарбель».

— Ah, merci282, — воскликнула Трой, но толстуха презрительно покачала головой и повторила фразу, которую она уже говорила прежде. На этот раз Трой кое-что сумела разобрать: «Pas chez elle… il y a vingt-quatre heures»283.

— Нет дома? — громко переспросила Трой по-английски. Женщина пожала массивными плечами и направилась обратно в каморку.

— Могу я оставить записку? — прокричала Трой в широкую спину и, напрягши память, выпалила: — Puis-je vous donner un billet pour Monsieur?284

Женщина посмотрела на нее как на сумасшедшую. Трой порылась в сумочке и вытащила записную книжку и огрызок карандаша, при этом наброски портрета Рики, сделанные в поезде, упали на пол. Толстуха не без интереса взглянула на них. Трой быстро нацарапала: «Заходила в 11.15. К сожалению, не застала вас. Ждем завтра к обеду в Королевской гостинице», подписалась, сложила листок и вывела сверху «мсье П. Е. Гарбель». Отдав записку толстухе (по-видимому, консьержке?), Трой наклонилась, чтобы собрать рисунки, и едва не уткнулась носом в пыльный подол, сомнительной чистоты нижние юбки и разбитые туфли. Выпрямившись, она увидела, как консьержка водит толстым пальцем с траурной каймой под ногтем по имени адресата. «Наверное, не может разобрать мой почерк», — мелькнуло в голове у Трой, и она принялась тыкать то в табличку над ящиком, то в записку, натужно улыбаясь и кивая головой.

— Гарбель, — повторяла Трой, — Гарбель.

Она вспомнила о чаевых и вложила в пухлую руку двухсотфранковую бумажку. Эффект был мгновенным. Женщина расплылась в улыбке, показав черные гнилые зубы.

— Мадемуазель, — сказала она, игриво помахивая запиской.

— Мадам, — поправила ее Трой.

— No, no, no, no, Mademoiselle285, — настаивала толстуха с притворной любезностью.

Трой решила, что ей хотят сделать комплимент. Она попыталась изобразить укоризненный взгляд, а затем, вяло махнув рукой, ринулась к выходу.

Рики и Рауль, сидя в машине, были заняты оживленной беседой. Трое самых отчаянных мальчишек расположились на подножке автомобиля, остальные играли в чехарду, явно желая привлечь к себе внимание.

— Милый, — сказала Трой, когда они тронулись с места, — ты говоришь по-французски гораздо лучше меня.

Рики скосил на нее хитрый взгляд, глаза у него были ярко голубыми с черными, как и волосы, ресницами.

— Naturellement!286 — произнес он.

— Не строй из себя бог знает что, Рики, — рассердилась мать. — Ты чересчур высокомерен. Наверное, я тебя плохо воспитываю.

— Почему?

— Опять?! — грозным тоном отозвалась Трой.

— Ты видела мистера Гарбеля, мамочка?

— Нет, я оставила ему записку.

— Он придет к нам?

— Надеюсь, — ответила Трой и добавила, немного подумав: — Если он существует.

— Если он пишет тебе письма, значит, он существует, — резонно заметил Рики. — Naturellement!

Рауль привез их на маленькую площадь и затормозил напротив гостиницы.

В этот момент консьержка из дома номер шестнадцать по улице Фиалок, просидев минут десять в мрачной задумчивости, взяла телефонную трубку и набрала номер замка Серебряной Козы.

3

Аллейн и Баради стояли по обеим сторонам кровати. Горничная, пожилая сухонькая женщина, почтительно отошла к окну. Она перебирала четки, бусинки тихонько постукивали под ее пальцами.

Щеки мисс Трубоди, по-прежнему лишенные поддержки вставных челюстей, глубоко запали, кожа на носу и на лбу натянулась, так что лицо больной казалось маленьким, как у обезьянки. Рот был похож на ямку с неровными складчатыми краями. Мисс Трубоди храпела. При каждом вдохе края ямки приподнимались, а при каждом выдохе засасывались внутрь, так что какие-то признаки жизни, хотя и не слишком привлекательные с виду, присутствовали. Почти безволосые надбровные дуги сошлись на переносице, словно мисс Трубоди хмурилась неизвестно чему.

— Она будет находиться в таком состоянии несколько часов, — сказал Баради. Он вынул из-под простыни руку пациентки. — Я не жду перемен. Она очень больна, но пока я не жду перемен.

— Звучит как вилланелла, старинная итальянская песенка, — рассеянно обронил Аллейн.

— Вы поэт?

Аллейн махнул рукой.

— Скажем так: никому не известный любитель.

— Уверен, вы недооцениваете себя, — сказал Баради, продолжая удерживать вялую руку мисс Трубоди. — Публикуетесь?

Аллейн едва не поддался искушению ляпнуть: «Одна-единственная тоненькая книжечка», но сдержался и ограничился скромным ничего не определяющим жестом, который Баради снабдил привычным комментарием: «Мистер Оберон будет в восторге» — и добавил:

— Он уже чрезвычайно заинтересовался вами и вашей очаровательной женой.

— Должен признаться, — сказал Аллейн, — мистер Оберон произвел на меня громадное впечатление.

С видом человека, чье любопытство изрядно распалено, он взглянул на мясистое непроницаемое лицо доктора и не обнаружил ни единой черточки, ни единого движения мускулов, которые свидетельствовали бы о тупости или доверчивости. Кто он такой, этот Баради? Наполовину египтянин, наполовину француз? Или чистый египтянин? «Кто здесь заправляет? — размышлял Аллейн. — Баради или Оберон?» Баради, вынув часы, бесстрастно взирал на Аллейна. Затем он открыл крышку часов. Прошла минута, сопровождаемая постукиванием четок горничной.

— Ну да, — пробормотал Баради, пряча часы в карман, — иного я и не ожидал. Пока ничего нельзя предпринять. Служанка сообщит, если что-нибудь изменится. Она сообразительная и поднабралась в деревне кое-какого опыта в уходе за больными. Ее сменит мой слуга. Возможно, нам не удастся найти профессиональную сиделку до завтра, но мы справимся.

Он подозвал горничную, и та с бесстрастным видом выслушала его указания. Они оставили ее с больной, похожую на монахиню, чуткую, настороженную.

— Одиннадцать часов. Время для медитации, — сказал Баради, когда они вышли в коридор. — Нельзя никого беспокоить. В моей комнате найдется что выпить. Я вас приглашаю. Ведь ваша машина еще не вернулась.

Он привел Аллейна в китайскую комнату. Слуга-египтянин накрывал на стол: венецианские бокалы, блюда с оливками и бутербродами, а также нечто в вазочке, напоминавшее рахат-лукум. Из серебряного ведерка со льдом торчала бутылка шампанского. Аллейн привык к срочным вызовам и бессонным ночам, но последние сутки выдались чересчур насыщенными, к тому же солнце пекло немилосердно, а запах эфира вызывал легкую тошноту. Он бы с удовольствием выпил сейчас пива, впрочем, можно бы и шампанского. Однако скрепя сердце он уступил требованиям профессиональной этики и, надеясь, что не переигрывает, произнес самодовольным тоном:

— Вы не возражаете, если я выпью воды? Понимаете ли, в последнее время я сильно заинтересовался образом жизни, исключающим алкоголь.

— Замечательно. Мистеру Оберону это будет весьма интересно, — сказал Баради, знаком приказывая слуге открыть шампанское. — Мистер Оберон, возможно, самый крупный авторитет современности по таким вопросам. Его теория основывается на многочисленных древних культах, из которых он извлек главную суть и произвел удивительный синтез. Но в то время как он сам достиг полной гармонии между строгой простотой и, скажем так, отборными наслаждениями, он отнюдь не проповедует воздержания ради воздержания. Он побуждает своих учеников испытать различные удовольствия, но не абы так, а следуя самому изысканному вкусу: выбрать самые утонченные и даже попытаться «организовать» их, как художник компонует свои картины, как композитор аранжирует фугу. Только таким способом, учит Оберон, можно достичь Высшей Цели. Поверьте, мистер Аллейн, он бы улыбнулся вашему отказу от этого прекрасного напитка, сочтя его столь же непростительной ошибкой, прошу прощения за прямоту, как и неумеренность в возлияниях. Кроме того, вам сегодня пришлось немало понервничать и вам немного дурно от эфирных испарений. Позвольте мне как доктору, — закончил он шутливым тоном, — настоять на том, чтобы вы все же выпили шампанского.

Аллейн взял в руку рубиновый бокал, с восхищением разглядывая его.

— Все это страшно интересно, — сказал он. — Я имею в виду учение мистера Оберона. По сравнению с ним мои собственные робкие идеи кажутся ужасно наивными. — Он улыбнулся. — Я с наслаждением выпью шампанского из столь изумительного кубка.

Он протянул бокал, наблюдая, как шампанское вспенивается в нем. Баради смотрел на него поверх кромки своего бокала. Трудно себе представить, подумалось Аллейну, более чувственную внешность: блестящие густые волнистые волосы, сверкающие глаза, нос, вздымающийся над пухлыми янтарными щеками и подбородком, и рубиновым пятном — крупный жадный рот.

— За полноту жизни, — предложил тост Баради.

— Согласен, — подхватил Аллейн, и они выпили.

Аллейн умел пить не хуже, чем его собеседник, но он лишь слегка перекусил рано утром и потому принялся усердно угощаться бутербродами, оказавшимися очень вкусными. Баради, всегда готовый, как Аллейн успел заметить, испытать полноту жизни, заглатывал сладости, набивая ими рот и вульгарно запивая шампанским.

Дело шло к раздиранию рубашек и хмельным откровениям, которые Аллейн старался осторожно спровоцировать. До сих нор он был более-менее уверен, что Баради ничего о нем неизвестно, но очень хочется поточнее выяснить, кого же он впустил в дом. Ситуация представлялась весьма деликатной. Если бы Аллейн смог утвердиться в качестве восторженного искателя синтетических тайн мистера Оберона, у него бы появилась хорошая зацепка для дальнейшего расследования. На худой конец, он смог бы составить подробный отчет об образе жизни обитателей замка Серебряной Козы. Офицеры, оказывающие услуги Специальному отделу, обладают правом на анонимность, посему в кругах наркодельцов его имя вряд ли когда-либо всплывет в связи с контрразведкой. Однако его могут вычислить как детектива уголовного розыска Скотленд-ярда. Карбэри Гленд, возможно, уважит просьбу Трой, а если нет, то вполне вероятно, что он или кто-нибудь другой вспомнит, что Трой замужем за полицейским. Аллейн отлично помнил шквал сплетен в газетах во время их женитьбы и позже, когда Трой устраивала персональные выставки, или когда он сам расследовал какое-нибудь нашумевшее дело. Получалось, что у него и впрямь для того, чтобы разжиться необходимыми сведениями, времени всего ничего.

«Если мы с мисс Трубоди выберемся отсюда живыми, — подумал Аллейн, — провалиться мне на этом месте, коли мы не разопьем бутылку шипучки за мой счет».

Необыкновенно приободрившись от этой мысли, он завел беседу о поэзии и эзотерических сочинениях, с упоминанием Рабиндраната Тагора и индийских «Мантр», «Аманги Ранги» и заповедной Каббалы. Баради слушал с благосклонным вниманием, но у Аллейна было ощущение, что он тычет рукой в исключительно упругий матрац. Уязвимое место никак не обнаруживалось, хуже того, собеседник начал проявлять признаки сдержанного нетерпения. Очевидно, шампанское было предложено на посошок, и теперь Баради ждал, когда Аллейн уйдет. Однако должна ведь найтись брешь в этой броне, и Аллейн, с зубовным скрежетом вспомнив об ухаживаниях Баради за Агатой, пустился в пылкие разглагольствования о средневековых мистериях и культе Озириса. Нечто отдаленно напоминавшее живой отклик наконец мелькнуло на лице Баради, внимавшего откровениям Аллейна. Складки кожи, идущие от ноздрей к уголкам рта, обозначились резче, что сделало доктора похожим на изображение сластолюбивого Карла II в восточном и более упитанном варианте. Он подошел к бюро Верни-Мартена, отпер его и выложил перед Аллейном книгу в серой шелковой обложке с рисунком, в котором были использованы фиолетовый, зеленый и кричаще-розовый цвета.

— Редкое и раннее издание, — сказал Баради. — Обложка исполнена Карбэри Глендом. Полюбуйтесь!

Аллейн открыл книгу. На титульном листе значилось: «Мемуары Донатьена Альфонса Франсуа, маркиза де Сада».

— Подарок от мистера Оберона, — заметил Баради.

Аллейн понял, что дальнейшие поиски ахиллесовой пяты доктора Баради излишни.

С того момента, как Аллейн поставил пустой бокал на стол в китайской комнате, его визит в замок Серебряной Козы превратился в тайную битву между ним и доктором, исход которой должен был решить, уйдет Аллейн или останется. Сам он был твердо намерен удерживать позиции, покуда мало-мальски позволяют приличия. Баради явно хотел отделаться от него, но по каким-то неведомым Аллейну причинам избегал обнаружить свое желание даже намеком. Аллейн чувствовал, что в целях безопасности ему ни в коем случае нельзя выпасть из образа пылкого неофита культа Детей Солнца. Только таким образом ему удастся не вызвать у Баради подозрений в иных, более реальных интересах. И он продолжал нести околесицу, вытягивая из памяти все, что когда-либо слыхал об эзотерических хитростях. Баради сказал, что ждет звонка. Аллейн заговорил о телепатии. Баради заметил, что Трой наверняка не терпится услышать о состоянии мисс Трубоди. Аллейн осведомился, не станет ли для мисс Трубоди огромным благом, если все они изгонят тревогу из своих сердец. Баради упомянул об обеде. Аллейн пустился в рассуждения о позе лотоса. Баради заявил, что не может позволить себе далее злоупотреблять временем гостя, в ответ Аллейн изрек, что время в общепризнанном его значении не существует. Последняя стычка, во время которой предложение выяснить, не пришла ли за Аллейном машина, было отбито с помощью розенкрейцеров и пылающего креста гностиков, закончилась тем, что Баради пожелал взглянуть еще разок на мисс Трубоди и доложить о ее состоянии мистеру Оберону. Его не будет некоторое время, сказал он, и он просит Аллейна не чувствовать себя обязанным дожидаться его возвращения. В этот момент появился слуга-египтянин и позвал хозяина к телефону. Баради не преминул заметить, что машина Аллейна несомненно придет прежде, чем он вернется. Выразив сожаление о том, что уроки медитации мистера Оберона еще не закончились и прерывать их нельзя, он предложил Аллейну подождать машину в холле или библиотеке. Аллейн сказал, что предпочел бы не двигаться с места, дабы повнимательнее изучить де Сада. Толстые щеки доктора посерели. С налетом раздражения Баради согласился и вышел в сопровождении слуги.

Они повернули направо и пошли по коридору, ведущему в холл. Аллейн услышал, как звякнули колечки, на которых висела занавеска из лайковой кожи, отделявшая холл от коридора. Он уже сидел на корточках перед бюро Верни-Мартена.

В своем отделе Аллейн славился тем, что мог обыскать помещение с необыкновенной быстротой и столь же поразительной аккуратностью. Вряд ли он когда-либо действовал проворнее, чем сейчас. Баради оставил нижний ящик бюро открытым.

В ящике лежало с полдюжины книг, возможно, менее известных, чем сочинения де Сада, но зато еще более скандальных, и все они значились в списке запрещенной литературы Скотленд-ярда. Аллейн перебрал их по одной и сложил на место.

Следующий ящик был заперт на замок, который легко поддался отмычке, позаимствованной Аллейном в свое время у домушника-виртуоза. На этот раз добычей стали три папки с деловыми бумагами и две записные книжки. Записи в первой папке были сделаны странной вязью, которую Аллейн принял за арабское письмо, однако попадались и собственные имена, написанные латинскими буквами. Огромные суммы денег, проставленные в различных валютах: долларах, франках, фунтах и лирах, были педантично распределены по разным графам. Аллейн быстро листал страницы, фиксируя глазами их содержание и напряженно прислушиваясь к тишине в коридоре.

Между первой и второй папкой лежал альбом в четверть листа в фиолетовой кожаной обложке с замысловатым тиснением. От рисунка рябило в глазах, но Аллейн все-таки узнал пентаграмму, подсвечник, крылатых змей, быков и перевернутый крест. Все это венчал обоюдоострый меч с вздымавшимся над ним пламенем, очертаниями напоминавшем воздетую руку. Альбом был перехвачен застежкой и заперт на замочек, отпереть который не составило труда.

Под обложкой находился один-единственный листок пергамента, украшенный затейливым орнаментом и магическими символами. Аллейн принялся читать:

«Здесь во имя Ра и Сынов Ра, и Дочерей Ра, которые также в таинстве Солнца являются Священными Супругами Ра, я, в канун посвящения в Тайное Общество Ра, клянусь перед ликами Гора и Озириса, Анубиса и Аписа, Добра и Зла, кои суть Господь единый, в котором заключено и Добро и Зло, клянусь, что наложу печать на уста мои, и на глаза, и на уши мои и навеки сохраню тайну мистерий и Священных Ритуалов Ра.

Клянусь, что все, что происходит в этом месте, никогда не будет существовать для мира. Если я нарушу клятву хотя бы в малейшей степени, то пусть уста мои будут сожжены огнем, что пылает сейчас передо мной. Пусть глаза мои выколет нож, что висит сейчас перед ними. Пусть уши мои зальет расплавленный свинец. Пусть я сгнию заживо и мое тело пожрет раковая болезнь. Пусть я возжелаю смерти сильнее жизни и обреку себя на вечные мучения. Если я нарушу молчание, да падут на меня все эти беды. Клянусь огнем Ра и мечом Ра. Да будет так».

Аллейн кратко и энергично выругался, запер альбом и принялся за вторую папку. На ней стояла надпись «Химическая компания Приморских Альп», и содержала она имена, даты и цифры, видимо, обозначавшие доходы и расходы. Аллейн насторожился. Компания, похоже, получала астрономические прибыли. Чуткие тонкие пальцы Аллейна в ровном темпе перелистывали одну страницу за другой.

Вдруг они резко замерли. Внизу одной из страниц, исписанной неразборчивым почерком, красовалась скромная, но четко и не без изящества исполненная подпись — П. Е. Гарбель.

Зазвенели колечки в коридоре. Аллейн запер ящик, и вернувшийся Баради застал гостя увлеченно склонившимся над де Садом.

4

Баради привел с собой Карбэри Гленда. Аллейн без труда догадался зачем. Гленда представили. Он торопливо сунул Аллейну свою влажную дрожащую руку и тут же запрятался в дальний темный угол, откуда, пощипывая бородку, исподтишка поглядывал на гостя, разрываясь между любопытством и неприязнью к новому знакомому, заставшему его в столь плачевном состоянии.

Баради непринужденно заявил, что Аллейну, который так высоко оценил обложку сочинения де Сада, наверняка будет приятно познакомиться с известным художником. Аллейн отвечал с энтузиазмом, стараясь, однако, выглядеть не более чем любителем. Как бы он хотел узнать поподробнее о живописной технике, сказал он. Фраза годилась на любой случай. С одной стороны, она вполне подходила мужу Трой, кем бы он ни был по профессии, а с другой — в ней не было и намека на попытку что-либо утаить, и, если Гленд знает о том, что Аллейн — детектив, у него не найдется ни малейшего повода упрекнуть гостя в обмане. Аллейн сильно сомневался в том, что Гленд уважил просьбу Трой. Наоборот, он наверняка сообщил, что в замок приходила Агата Трой, известная художница, автор «Мальчика с воздушным змеем», принадлежавшего мистеру Оберону. И что же случилось потом? Либо Гленд рассказал также, что муж художницы — офицер Скотленд-ярда, и тогда им позарез необходимо выяснить, насколько случайно оказался в замке такой гость. Либо Гленд не смог сказать ничего определенного об Аллейне, в таком случае им оставалось лишь гадать, действительно ли их визитер такой придурок, каким пытается выглядеть. Существовал и третий вариант развития событий, но Аллейн не мог пока просчитать его до конца, вариант, связанный с личностью П. Е. Гарбеля, в незапятнанности которой теперь появились сомнения.

Баради сказал, что машина Аллейна еще не пришла, и без тени прежнего нетерпения предложил осмотреть библиотеку.

Библиотека располагалась с противоположной стороны дворика. Войдя, Аллейн немедленно уткнулся взглядом в «Мальчика с воздушным змеем» работы Трой. Энергия и чистота, которыми веяло от картины, никак не вязались с затхлой атмосферой библиотеки мистера Оберона. Секунду Аллейн вглядывался в глаза мальчика, писанного с его сына.

В роскошном собрании книг, выстроившихся на полках вдоль стен, как и следовало ожидать, преобладали издания по мистицизму, оккультизму и ориентализму. Аллейн заметил несколько сочинений, которые в книжных каталогах помечались как редкие, антикварные и коллекционные. Но намного больше его заинтересовал рисунок в рамке, висевший в самом темном углу комнаты. Рисунок, выполненный, по-видимому, средневековым художником, изображал замок Серебряной Козы и являлся частично вертикальной проекцией, а частотно планом. Аллейн окинул его быстрым заинтересованным взглядом и отвернулся. Он заявил, что потрясен великолепием библиотеки, и принялся перебирать одну книгу за другой, издавая восхищенные возгласы. Баради с Глендом наблюдали и слушали.

— Вы, наверное, коллекционер, мистер Аллейн? — предположил Баради.

— О, это слишком громко сказано. Боюсь, моя работа не может позволить мне дорогостоящих увлечений.

Наступила короткая пауза.

— Неужели? — сказал Баради. — Увы, профессию не выбирают. Надеюсь по крайней мере, ваша вам не докучает.

«Он закидывает удочку, — значит, не знает наверняка или не уверен», — подумал Аллейн и произнес, с рассеянным видом перелистывая великолепный экземпляр «Книги мертвых»:

— Думаю, всем время от времени надоедает делать одно и то же. Что вы скажете на это как ученый?

Пока Баради отвечал на вопрос, Гленд бросал на него сердитые взгляды и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Аллейн сообразил, что Баради и Робин Херрингтон, видимо, уже рассказали Оберону о том, что гости расспрашивали о мистере Гарбеле. Не в этом ли причина перемены поведения Баради? Теперь Аллейн не смог бы ему надоесть, даже если бы захотел.

— Любопытно было бы узнать, какая у мистера Аллейна профессия, — произнес Карбэри Гленд хриплым голосом. — Меня это всегда страшно интересует, ведь чем люди только не занимаются.

— О да, — согласился Баради. — Вы когда-нибудь играли в игру «угадай профессию»? Давайте сыграем! — воскликнул он, изображая предельную искренность и простоту. — Мы будем высказывать предположения, а мистер Аллейн скажет, верны они или нет. Что уж скрывать, Карбэри, наш гость пробудил в нас прямо-таки нескромное любопытство. Вы не против, мой дорогой Аллейн? Ну, пожалуйста, сделайте одолжение. Итак, ваша догадка, Карбэри?

— Я ставлю на какую-нибудь заумную науку, — пробормотал Гленд. — К примеру, философия.

— Вы так думаете? Преподаватель, возможно? И все-таки что-то мне подсказывает, что мистер Аллейн рожден в год Марса. Может быть, он военный? Или нет, скорей… м-м… дипломат.

— Как вы проницательны, — отозвался Аллейн, глядя на Баради поверх «Книги мертвых».

— Значит, я прав?

— По крайней мере, отчасти. Я начинал на дипломатической службе, — Аллейн говорил чистую правду, — но мне скоро надоело перекладывать бумажки из одной папки в другую.

— Правда? Тогда у меня есть еще одна попытка… Нет! — воскликнул он, помолчав. — Сдаюсь. А вы, Карбэри?

— Я? Бог его знает! Возможно, он оставил дипломатическую службу, потому что испортил отношения с начальством, и решил заняться охотой на диких зверей.

— Я начинаю думать, что вы тут все психологи, — восторженно заметил Аллейн. — Как вы это делаете?

— Грозный охотник! — воскликнул Баради, мягко хлопая в ладоши.

— Вовсе не грозный, к сожалению, всего лишь настойчивый, несмотря на невезение и досадные промахи.

— Чудесно, — сказал Карбэри Гленд, прикрывая глаза рукой и подавляя зевок. — Уверен, вы живете в Саут-Кенсингтоне, в большой сумрачной квартире, где на стенах висят морды ужасных животных. Рога, хоботы, клыки. Сверкают стеклянные глаза, свешиваются пластиковые языки. Просто чудесно.

— Но мистер Аллейн еще и поэт и охотится не только за редкими животными, но и за редкими книгами. Возможно, — задумчивым тоном продолжал Баради, — вы заинтересовались эзотерикой во время дальних путешествий?

Аллейн, которому эзотерика уже осточертела, подавил приступ скуки и возобновил сумбурные излияния.

— В нецивилизованных странах, — произнес он с простодушно-доверчивым видом, — на твоих глазах нередко происходят странные вещи.

Он много всякого наслушался и притом от самых надежных людей, продолжал Аллейн и добавил, что все еще мало знает, а хотелось бы узнать побольше о примитивных верованиях древних народов.

— Ваша жена ездит на сафари вместе с вами? — спросил Гленд. — Я бы никогда не подумал… — Он осекся. В глазах Баради мелькнул гнев.

— Вот уж кто меньше всего одобряет такие игры, — весело произнес Аллейн. — Моя жена — художник.

— Я освобожден от оков! — воскликнул Гленд и указал пальцем на «Мальчика с воздушным змеем». — Это ее работа!

— Не может быть!

Положительно, подумал Аллейн, Баради — выдающийся актер. Изумление и радость были сыграны идеально.

— Неужто?!.. — восклицал Баради. — Неужто Агата Трой? Но, мой дорогой мистер Аллейн, это же просто замечательно. Мистер Оберон будет в восторге.

— Мне не терпится ему рассказать. — Карбэри Гленд осклабился, сквозь усы сверкнули зубы. — Боюсь, Аллейн, зададут вам трепку. Я поклялся Трой хранить тайну. Я, конечно, слыхал, — добавил он, — о том, что она вышла замуж, но Трой скрывала от нас своего грозного охотника, — он коснулся языком верхней губы, — что вполне объяснимо…

Аллейн подумал, что ничего бы не доставило ему сейчас большего удовольствия, чем схватить доктора Баради и мистера Карбэри Гленда за шиворот и крепко стукнуть лбами.

— Но мы ведь на отдыхе, — сказал он виновато.

— Разумеется, — отозвался Баради, закрывая тему.

— Кажется, вы говорили, — небрежно заметил Баради, — что у вас есть знакомые в Роквиле, и расспрашивали нас. Я забыл имя.

— Только один знакомый. Гарбель.

Улыбка на лице Баради выглядела так, словно ее там забыли по недосмотру. Рыжие волоски на бороде Гленда слегка подрагивали. Он стиснул зубы.

— Химик на пенсии или что-то в этом роде, — пояснил Аллейн.

— Ах да! Ведь тут находится эта жуткая фабрика, которая обезобразила наши чудные оливковые рощи. Жуткая, — добавил Баради, — с эстетической точки зрения.

— Совершенно отвратительная! — подхватил Гленд. Голос у него совсем сел, он облизал губы.

— Но несомненно замечательная с утилитарной точки зрения. Кажется, там в больших количествах производят искусственные удобрения.

— Да, она несомненно смердит, — сказал Гленд и натужно рассмеялся.

— В эстетическом смысле? — спросил Аллейн.

— Только в эстетическом, — ответил Баради.

— Я видел фабрику, когда мы ехали сюда. Может быть, нам стоит там осведомиться о нашем друге.

Наступила мертвая тишина.

— Ума не приложу, что случилось с моим шофером, — непринужденно заметил Аллейн.

Баради вдруг разразился взволнованной речью.

— Однако как же мы невнимательны! Вы, конечно, мечтаете вернуться к жене. И кто осмелится вас упрекнуть? Воистину женщине непозволительно быть одновременно столь талантливой и прекрасной. Но что же случилось с вашей машиной? Спустило колесо или просто сказалась средиземноморская любовь понежиться на солнышке? Позвольте предложить наши услуги. Робин будет рад отвезти вас. А если он сейчас медитирует, мистер Оберон с удовольствием предоставит вам машину. И как мы раньше не подумали!

Аллейн понял, что его твердо решили выпроводить и сопротивление бесполезно.

— Огромное спасибо, — сказал он. — Но я Должен извиниться за назойливость, я позволил себе увлечься и злоупотребил вашим терпением. Уверен, моя машина появится с минуты на минуту, к тому же мне непременно нужно отдать новые распоряжения шоферу. Если бы я мог обождать здесь, среди этих великолепных книг, я бы никому не помешал.

Это была смелая выходка, и Аллейн не знал, как к ней отнесутся хозяева. Им определенно не терпелось остаться наедине. После секундного колебания Баради сказал что-то о трудностях и хлопотах. Если мистер Аллейн извинит их, они хотели бы переговорить с мистером Обероном. Необходимо решить вопрос с сиделкой. Гленд, менее находчивый, пробормотал нечто невразумительное, и оба вышли.

Через две секунды, после того как за ними закрылась дверь, Аллейн уже стоял перед планом. Стандартный средневековый орнамент — герб, коза и большое количество завитушек. Рисунок делился на две основные части: вертикальная проекция, выглядевшая так, словно передняя стена здания была удалена, и очень сложный обстоятельный план. Потребовалось бы не менее часа, чтобы изучить его во всех подробностях. Сосредоточившись, да так умело, что сам мистер Оберон позавидовал бы, Аллейн сконцентрировал внимание на основных направлениях запутанной конструкции. Большие комнаты и почти все спальни располагались на уровне библиотеки. Выше замок превращался в замысловатую систему коридоров, соединяющих башни с бойницами. Этажом ниже начиналась главная лестница, она пронизывала все последующие уровни, на каждом из которых располагались лабиринты комнат, становившиеся все меньше по мере приближения к основанию замка, пока наконец где-то под железной дорогой не приобретали размеров тюремных камер. Видимо, таково и было их предназначение на протяжении нескольких сотен лет. Для постройки этого огромного несуразного лабиринта не пришлось преодолевать сопротивление камня, замок точно следовал контурам горы. «Архитектурный компромисс», — подумал Аллейн и вплотную занялся одной из комнат и ее положением относительно остальных.

Комната располагалась под библиотекой, рядом находилось помещение без окон. Аллейн вспомнил силуэт замка, каким он его увидел ранним утром при лунном свете. В заинтересовавшей его комнате было продолговатое окно, которое скорее уходило в пол, нежели поднималось к потолку. Аллейн прекрасно помнил форму освещенного окна, привлекшего тогда его внимание.

Если мистер Оберон и его гости действительно сейчас были заняты чем-то вроде эзотерической физзарядки, как утверждал Баради, возможно, имело смысл рискнуть. Сочинив на всякий случай парочку вполне правдоподобных отговорок, Аллейн бросил последний взгляд на план, выскользнул из библиотеки и легким шагом начал быстро спускаться по винтовой лестнице, той, что наверху заканчивалась садом на крыше.

Он миновал лестничную площадку с запертой дверью и тремя узкими окнами. Лестница завернула вниз, к более просторной площадке, от которой направо вел коридор, устланный толстыми коврами. На противоположной от лестницы стороне находилась дверь. Через несколько шагов — еще одна. Именно ее искал Аллейн.

Он постучал, ответа не последовало. Аллейн тихонько повернул ручку и, слегка приоткрыв дверь, заглянул в комнату. Его взору предстала стена, увешанная шелковыми гобеленами, посередине красовалось какое-то большое колесо. В дальнем конце находилась ниша. В ней стоял экзотического вида диван. Аллейн распахнул дверь и вошел в комнату.

Выяснилось, что из-за двери он видел лишь половину комнаты мистера Оберона, полному обзору мешало громадное зеркало, привинченное к полу под углом сорок пять градусов к наружной стене. Аллейн пока не стал преодолевать эту преграду, — его внимание привлек дальний угол комнаты. Там находилось нечто вроде алтаря, покрытого богато расшитым покрывалом и украшенного серебряной пентаграммой, бронзовым подсвечником и большой хрустальной штуковиной, напоминавшей солнце в ореоле солнечных лучей. Позади алтаря была дверь, ведущая, как предположил Аллейн, в комнату без окон, которую он заметил на плане.

Он двинулся вперед, намереваясь обойти зеркало и осмотреть другую часть комнаты.

— Принеси молитвенное колесо, — вдруг раздалось из-за зеркала.

От неожиданности Аллейн едва не подпрыгнул на месте. Он посмотрел на дверь. Если никто не видел, как он вошел, значит, никто не заметит и того, как он уйдет. Он направился к двери.

— Я у Третьих Врат Вечности и не должен открывать глаз. Молчи. Принеси молитвенное колесо. Поставь передо мной.

Аллейн вернулся.

По другую сторону зеркала прямо на полу сидел абсолютно голый мистер Оберон, ладони он прижал к глазам. За ним находилось продолговатое окно, прикрытое шелковой, почти прозрачной занавеской с изображением солнца.

Аллейн снял со стены молитвенное колесо. Сплошь покрытое резьбой, с многочисленными цилиндрами, оно было настоящим произведением искусства. Аллейн поставил колесо перед Обероном.

Когда Аллейн вновь оказался у двери, кто-то властно постучал. Аллейн прижался к стене, дверь распахнулась и больно ударила его по плечу. Он услышал быстрые шаги, замершие в глубине комнаты, а затем голос Баради: «Где ты? Ах, ну да, где же еще ты можешь быть! Послушай, нам нужно поговорить».

Судя по всему, Баради находился за зеркалом. Аллейн выскользнул из-за двери и метнулся в коридор. Бесшумно взбегая по лестнице, он услышал, как Баради запер дверь.

На верхней площадке никого не было. Аллейн шагом вернулся в библиотеку, его отсутствие длилось пять с половиной минут.

Он достал записную книжку и сделал беглый набросок комнаты мистера Оберона, с особым тщанием отметив расположение молитвенного колеса на стене. Затем он принялся перебирать в памяти детали обстановки комнаты, стараясь ничего не упустить и все запомнить. Этим он и был занят, когда дверная ручка медленно повернулась.

Аллейн выдернул из ближайшего ряда книг экземпляр основополагающего труда Монтагю Саммерса о колдовстве. Он был явно увлечен чтением, когда в библиотеку вошла женщина.

Аллейн оторвался от книги, поднял глаза и понял, что его попытка сохранить инкогнито потерпела полный провал.

— Кого я вижу? Родерик Аллейн! Какими судьбами? — воскликнула Аннабелла Уэллс.

Глава пятая

Исчезновение Рики

1

С Аннабеллой Уэллс Аллейн познакомился несколько лет назад на трансатлантическом лайнере. На корабле только о ней и говорили, но кинозвезде, похоже, было в высшей степени наплевать на людскую молву. В течение четырех часов она с нескрываемым интересом, чуть ли не в упор, разглядывала Аллейна, а затем прислала секретаря с приглашением выпить с ней. Сама она то и дело прикладывалась к рюмке и, возможно, как показалось Аллейну, не чуждалась наркотиков. В ее обществе Аллейн чувствовал себя не в своей тарелке и был рад, когда она вдруг перестала обращать на него внимание. С тех пор он изредка встречал ее на судебных процессах, сидящей в зале суда, словно в театре. Актриса, по-видимому, любила побыть в роли зрителя и говорила Аллейну, что страстно интересуется криминалистикой.

На английских подмостках впечатление от блестящей игры Аннабеллы Уэллс несколько подпортили слухи о ее буйных эксцентричных выходках, но в Париже, особенно на площадках киностудий, она по-прежнему считалась одной из самых великих. Она сохранила красоту, хотя и в несколько помятом виде, а также индивидуальность, которую нельзя было сбросить со счетов, даже если бы все ее прелести окончательно увяли. Перед Аллейном предстала яркая и все еще обворожительная женщина.

Аннабелла протянула ему руку и одарила фирменной «улыбкой мятущейся души».

— Мне сказали, что вы — охотник за крупной дичью, — произнесла она, — и тем разожгли мое любопытство.

— Рад, что они пришли к такому выводу.

— Вывод по-своему правильный, не так ли? Вы и сейчас идете по следу какого-нибудь мастодонта преступного мира?

— Я здесь в отпуске с женой и ребенком.

— Ах да! Красавица, рисующая знаменитые картины. Баради с Глендом сказали мне, что она красива. А почему вы сердитесь?

— Разве?

— У вас такой вид, словно разговоры о жене вас раздражают, но вы не хотите этого показать.

— Странно…

— Баради действительно немного несдержан… Что есть, то есть. Вы видели Оберона?

— Мельком.

— Что вы думаете о нем?

— Разве вы не у него гостите?

— Нет, вы просто невероятны, — воскликнула Аннабелла. — Гораздо более запредельны, чем Оберон.

— Меня заинтересовала его философия.

— Мне так и сказали. И какого рода ваш интерес?

— Личный и научный.

— А мой интерес личный и ненаучный.

Аннабелла открыла пачку сигарет.

— Похоже, бесполезно предлагать вам «Кэпстен», — усмехнулся Аллейн.

— Попробуете одну? — предложила Аннабелла. — Египетские. Замертво не рухнете.

— Спасибо. Не стоит на меня добро переводить. — Аллейн поднес ей зажигалку. — Интересно, удастся ли мне уговорить вас не упоминать о моей работе.

— Милый, — подхватила Аннабелла, которая так обращалась ко всем, — в свое время вы могли уговорить меня на что угодно. Беда в том, что вы даже не пытались. Может на сей раз попробуете… Почему вы так на меня смотрите?

— Размышляю, можно ли полагаться на любителя героина. Вы ведь предпочитаете героин?

— Да, — ответила Аннабелла. — Я получаю его из Америки.

— Как печально.

— Печально?

— Вы не употребляли героин, когда играли Гедду Габлер в «Юникорнс» в сорок втором году. Смогли бы вы сейчас повторить тот успех?

— Да! — резко ответила Аннабелла.

— Какая жалость, что вы этого не делаете!

— В моем последнем фильме я играла, как никогда в жизни. Это признают все! — Она смотрела на Аллейна с ненавистью. — Я по-прежнему многое могу.

— Наверное, раз на раз не приходится. Кино не столь требовательно, как театр. Камеры подождут, а вот галерка ждать не будет. Или я ошибаюсь?

Аннабелла подошла к нему и ударила тыльной стороной ладони по лицу.

— Вы сильно сдали, — сказал Аллейн.

— Вы с ума сошли? Что вы задумали? Зачем вы здесь?

— Я привез доктору Баради одну пациентку. Все, что я хочу, это уйти отсюда так же, как пришел — в полной безвестности.

— И вы полагаете, что, оскорбляя, вы уговорите меня помочь вам.

— Я полагаю, что вы уже побеседовали обо мне со своими друзьями и они послали вас проверить, правы ли вы.

— У вас огромное самомнение. Зачем мне было беседовать с ними о вас?

— Затем, — сказал Аллейн, — что вы боитесь.

— Вас?

— Совершенно верно. Меня.

— Идиот! — вспыхнула Аннабелла. — Явиться сюда с умирающей старой девой, фифой-женой и несносным ребенком! Ради бога, идите к черту и отдыхайте себе на здоровье.

— О большем я и не мечтаю.

— Почему вы не хотите, чтобы они знали, кто вы такой?

— Это может испортить мой отпуск.

— Вас можно понять по-разному.

— Вы правы.

— Почему вы сказали, что я боюсь?

— Вы дрожите. Возможно, конечно, вас трясет с похмелья или у вас ломка, но, думаю, дело в другом. Вы ведете себя как испуганная женщина. И ударили меня тоже с перепугу.

— Вы говорите отвратительные, непростительные вещи.

— Разве здесь прозвучало хоть слово неправды?

— Моя жизнь принадлежит мне, и я имею право делать с ней все, что мне заблагорассудится.

— Что случилось с вашими мозгами? Вы должны отлично понимать, что такого рода образ жизни не замыкается исключительно на вас одной. А как насчет тех двух молодых людей? Девушки?

— Я их сюда на аркане не тащила.

— Ну ладно, — бросил Аллейн, направляясь к двери, — мне надоело выслушивать этот вздор. Пойду спущусь вниз и посмотрю, не пришла ли моя машина. До свидания.

Аннабелла остановила его, взяв за локоть.

— Постойте! — сказала она. — Посмотрите на меня. Выгляжу жутко, да? Развалина? Но я все еще многих заткну за пояс, потому что во мне есть то, чего нет в других. Разве не так?

— Этот озабоченный Баради и его дружки от вас, несомненно, млеют.

— Баради! — презрительно бросила Аннабелла.

— Я не решился оскорбить вас, упомянув еще и Оберона.

— Что вы знаете об Обероне?

— Я видел его.

Аннабелла по-прежнему держала Аллейна за руку. Взгляд ее смягчился. Аллейн физически ощущал мелкую дрожь, сотрясавшую актрису.

— Вы не знаете, — сказала она, — вы его совсем не знаете. Его нельзя судить по обычным меркам. Роковыми бывают не только женщины, но и мужчины. Он ужасен, но и великолепен. Вам этого не понять…

— Нет. По-моему, если бы он не был столь отвратителен, то был бы смешон. Жалкое зрелище.

— Вы верите в гипноз?

— Разумеется. Но загипнотизировать можно только того, кто этого хочет.

— О, по-видимому, я этого очень хочу. — В голосе Аннабеллы звучала безысходность. Она опустила голову и стала похожа на пристыженную девочку. Аллейн не мог разобрать всего, что она бормотала, но уловил фразу: —…возвышенная деградация…

— Что вы несете? — усмехнулся Аллейн.

Аннабелла нахмурилась и подняла на Аллейна трагический взгляд.

— Вы можете мне помочь?

— Понятия не имею. Скорей всего, нет.

— Я на пути к гибели.

— Без сомнения.

— А если я помогу вам? Не знаю, что вы задумали, но если я все-таки не скажу им, кто вы такой? Даже если это приведет меня к краху? Тогда вы смогли бы помочь мне?

— Вы хотите знать, могу ли я вам помочь излечиться от наркомании? Не могу. Это дело специалиста. Если вы сохранили достаточно характера и здравого смысла, то, возможно, у вас хватит храбрости, чтобы пройти курс лечения.

— Наверное, вы думаете, что я предлагаю вам сделку?

— В некотором смысле… да.

— Известно ли вам, — недовольным тоном начала Аннабелла, — что вы единственный мужчина из всех, что я встречала… — Она умолкла, задумавшись. — Не знаю, как сказать. Вы ведь не разыгрываете спектакль?

Впервые с начала разговора Аллейн улыбнулся.

— Я не пытаюсь применить избитый трюк: оскорблять даму с целью ее соблазнить, — сказал он. — Вы об этом?

— Скорее всего, да.

— Вспомните классику. Шекспировские женщины не падали в объятия грубиянов и хамов. Ох, простите, позабыл про Ричарда III.

— А Беатриче и Бенедикт? Петруччио и Катарина?

— Комедии я не имел в виду.

— И правильно. В моей ситуации нет ничего забавного.

— Наоборот, она кажется удручающей.

— Что мне делать? Скажите, что мне делать?

— Уезжаете из замка сегодня же. Прямо сейчас, если хотите. Внизу меня ждет машина. В Париже пойдите к врачу и начните лечиться. Осознайте свою ответственность и, покуда не случилось большего вреда, расскажите мне, или местной полиции, или любому, кто облечен властью, все, что знаете о здешних обитателях.

— Предать моих друзей?

— Глупая фраза. Защищая их, вы потакаете человеческой мерзости. Как вы можете в присутствии этой девочки, Джинни Тейлор, сомневаться в том, что вам делать?

Аннабелла попятилась назад, словно Аллейн представлял собой физическую угрозу.

— Вы здесь не случайно, — сказала она. — Визит был спланирован заранее.

— Любопытно, как я мог спланировать воспаление аппендикса у незнакомой старой девы. Стоит взглянуть на вас, и все становится ясно как божий день. Зеваете так, что вот-вот скулы свернете, потому что испытываете потребность в новой дозе героина. Зрачки с булавочную головку, восковая физиономия…

Аннабелла, слушавшая его затаив дыхание, с облегчением выдохнула:

— И это все?

— Мне действительно пора. До свидания.

— Я не могу. Я не могу сделать то, что вы просите.

— Очень жаль. — Аллейн открыл дверь.

— Я не скажу им, кто вы такой, — сказала Аннабелла. — Но не возвращайтесь сюда. Не возвращайтесь. Я не шучу…

— До свидания, — повторил Аллейн и, не встретив никого по дороге, вышел из замка и спустился по проходу на открытую площадку.

Рауль ждал его в машине.

2

Вернувшись в сад на крышу, Аннабелла Уэллс застала там всю мужскую половину компании. Ее с нетерпением ждали. Доктор Баради приблизился и мягко сжал ладонью ее предплечье.

— Оставьте, — сказала Аннабелла. — От вас пахнет больницей.

— Аннабелла, кто он такой? — воскликнул Карбэри Гленд. — То есть мы все знаем, что он муж Агаты Трой, но, ради бога, кто он?

— Мне известно не больше, чем тебе.

— Но ты же говорила, что пересекала Атлантику вместе с ним и между вами даже было что-то вроде дорожного романа! Кто может устоять перед тобой, мой ангел, и не выболтать всех своих секретов?

— Он был одной из моих редких неудач. Говорил только о своей жене, упоминал о ней к месту и не к месту, словно провинциал из самой глухой деревушки. Я бросила его. Не хватило терпения. Скучный малый.

— А мне он даже понравился, — с вызовом произнес Робин Херрингтон.

— Опасный человек, — высказался доселе молчавший мистер Оберон. — Кто бы он ни был и кем бы ни оказался, в данных обстоятельствах он опасен.

— Согласен, — подхватил Баради. — Чего стоят расспросы о человеке по имени Гарбель.

— А может быть, они жаждут приобщиться, — предположил Гленд, — и кто-нибудь назвал им это имя.

— Они вовсе не жаждут приобщиться, — сказал Оберон.

— Нет, — согласился Баради.

— Господи, неужто нет другого выхода? — взволнованно спросил Херрингтон.

— Подумай сам, — отозвался Гленд.

Мистер Оберон встал.

— Другого выхода нет, — спокойно произнес он. — Нельзя допустить, чтобы они еще раз пришли сюда. Это очевидно. Они не должны вернуться.

3

— Вы неплохо потрудились сегодня утром, Рауль, — сказал Аллейн по дороге в Роквиль. — Похоже, на вас можно положиться.

— Мсье переоценивает мои заслуги, — весело отвечал шофер. — Египтянин тоже, кажется, умеет неплохо работать. На войне санитар много чего начинает понимать, а талант сразу виден. Очень часто пациентов вскрывают, словно молнию расстегивают. Вжик! — открыли. Бемц! — закрыли. Но тут все было по-другому.

— Баради опасается, что она не поправится.

— На ее лице не было печати смерти.

— А вы знаете, как выглядит такая печать?

— Думаю, да, мсье.

— Моя семья благополучно добралась до гостиницы?

— Благополучно, мсье. По дороге мы останавливались на улице Фиалок. Мадам спрашивала о мистере Гарбеле.

— Она виделась с ним? — встревожено спросил Аллейн.

— Как я понял, его не было дома, мсье.

— Она оставила записку?

— По-видимому, мсье. Я видел, как мадам вручила листок бумаги консьержке.

— Понятно.

— Она не простая штучка, — задумчиво произнес Рауль.

— Кто? Консьержка? Вы ее знаете?

— Да, мсье. В Роквиле все друг друга знают. Большая оригиналка эта старуха Бланш.

— В каком смысле?

— Тертый калач. У нас поговаривают, что сидение при дверях не единственное ее занятие и что у нее имеются делишки на стороне. Толстые не всегда ленивые. Но в доме ничего предосудительного не случалось, — вежливо добавил Рауль. Видимо, он считал дурным тоном порочить дом, где обретался один из знакомых Аллейнов.

— Я намерен, Рауль, — сказал Аллейн, тщательно подбирая французские слова, — сделать вас своим доверенным лицом.

— Весьма польщен, мсье.

— Мне показалось, что талант доктора Баради произвел на вас большее впечатление, чем он сам.

— Точно, мсье.

— На меня тоже. Вы видели Оберона?

— Несколько раз.

— Что вы о нем думаете?

— Мне ничего неизвестно о его талантах, но как о человеке я думаю о нем еще хуже, чем о египтянине.

— Вы знаете, как он развлекает своих гостей?

— Ходят кое-какие слухи, мсье, но довольно туманные. Слуга в замке почти все нездешние и очень молчаливые. Но младшей горничной там служит одна девушка из Пэйиду… В смысле, к ней можно найти подход. Блондинка, что очень необычно для наших мест.

— И что же эта необычная блондинка рассказывает?

Рауль ответил не сразу, и Аллейн повернул голову, чтобы посмотреть на него. Шофер выразительно ухмылялся.

— По крайней мере, я этого не одобряю. Того, что Тереза рассказывает. Ее зовут Тереза, мсье. Я нахожу ее рассказы крайне неприличными. Дело вот в чем, мсье. Мне приспела пора жениться, и по некоторым причинам — а в таких делах трудно следовать голосу рассудка — я выбрал Терезу. Есть в ней что-то, чего нет в других девушках. — Аллейну вдруг вспомнилась отчаянная пылкость Аннабеллы Уэллс. — Но от жены, — продолжал Рауль, — ожидаешь определенной сдержанности в том, что касается других мужчин. Мне не нравятся отзывы Терезы о ее хозяине, мсье. И особенно не нравится рассказ об одном случае.

— Могу я узнать, в чем дело?

— С удовольствием расскажу. Обязанности Терезы, мсье, ограничены чисткой ковров и полировкой мебели, от нее не требуется разносить завтраки гостям или исполнять их личные поручения. Она ведь неопытная. И вот однажды этот египтянин замечает Терезу, когда она, опустившись на колени, трет комод. Девушка стоит спиной к нему. Тереза, мсье, со спины так же хороша, как и спереди. Доктор останавливается и наблюдает. Потом он возвращается вместе с мистером Обероном, они вместе стоят над Терезой и говорят на иностранном языке. Затем старшая горничная вызывает Терезу и приказывает ей отныне носить завтрак этому животному Оберону, прошу прощения за грубость, мсье, в его спальню, за что ей обещают повысить жалованье. Тереза исполняет поручение. В первое утро Оберон не говорит ни слова. Во второе спрашивает, как ее зовут. На третье утро этот похотливый козел замечает, что она красивая и крепкая девушка. На четвертое он несет какую-то околесицу о духовности тела и несуществовании зла, а на пятое утро Тереза входит и застает его в очень нескромном виде перед большим зеркалом в гостиной. Надо заметить, мсье, что в спальню нужно проходить через гостиную. Терезе пришлось приблизиться к этой скотине. Он смотрел на нее в упор и разговаривал в совершенно недопустимой, безбожной и сатанинской манере. Мсье, Тереза — хорошая девушка. Она испугалась, но не столько этого скота, как она говорит, но самой себя, потому что ей казалось, будто она птичка, замершая в ужасе перед змеей. Я сказал ей, что она должна уволиться, но она ответила, что в замке хорошо платят, а у них большая семья, родители болеют и много долгов. Мсье, повторяю, она хорошая девушка, и ей действительно нужны деньги, но я не могу избавиться от мысли, что ее заманили в ловушку, из которой ей трудновато выбраться. Так что когда я последний раз видел ее, мы поссорились. Я сказал, что либо она бросит работу, которая в конце концов покроет ее позором, либо пусть поищет мужа в другом месте. Она шикала, да и я расстроился. Конечно, Тереза не какая-нибудь там особенная, но так уж случилось, что мне нравится именно она.

«Впервые с момента приезда мне улыбается удача», — подумал Аллейн. Он посмотрел в окно на сверкающее здание Химической компании Приморских Альп и сказал:

— Думаю, вам нужно знать, что обитатели замка Серебряной Козы интересуют меня с профессиональной точки зрения. Если бы не болезнь мисс Трубоди, я попытался бы иным способом проникнуть туда. Мсье комиссар также интересуется замком. В этом деле мы действуем с ним заодно. Мы с вами, Рауль, договорились не упоминать о моем звании, но сейчас, возможно, в интересах дела неплохо бы о нем вспомнить.

— Хорошо, мсье инспектор-аншеф.

— У вас нет абсолютно никаких причин стараться только ради английского полицейского, занятого делом, которое вас никоим образом не касается. Даже несмотря на то что французская полиция тоже им интересуется. Никаких, кроме Терезы, которая вам так нравится.

— Тереза прежде всего.

— Вы умеете хранить секреты?

— Я не чешу языком, как одноглазая сорока, мсье.

— Верю. Полиции — как здешней, так и лондонской — известно, что замок Серебряной Козы используется в качестве перевалочного пункта в торговле весьма непрезентабельного характера.

— Женщины, мсье?

— Наркотики. К женщинам там, похоже, проявляют чисто личный интерес. Так сказать, побочная линия. Думаю, что ни доктор Баради, ни мистер Оберон наркотиков не употребляют. Они заняты их распространением на деловой основе. Скорей всего, они намеренно приобщают своих гостей к наркотикам и, возможно, используют одного из них в качестве связного. Мистер Оберон также изобрел новый культ.

— Культ, мсье?

— Религию, — пояснил Аллейн, — в которой все свалено в кучу — мистицизм, колдовство, мифология, индуизм, египтология — с изрядной примесью, как я подозреваю, личного творчества мистера Оберона сообразно пристрастиям последнего.

— Богохульники проклятые, — сказал Рауль. — Чем они там занимаются? — спросил он с нескрываемым любопытством.

— Точно не знаю, но, боюсь, придется выяснить. Впрочем, подобная секта — не первый случай в нашей практике. Очевидно, у них есть ритуалы, где женщины должны принимать наркотики.

— Мне надо быть с Терезой построже, — заметил Рауль.

— Весьма разумная мысль.

— Сегодня она придет в Роквиль на рынок, мы должны встретиться в ресторане моих родителей, там-то я и побеседую с ней со всей строгостью. Я очень беспокоюсь за нее. Все, что вы говорите, мсье, подтверждается рассказами Терезы. По четвергам слугам из местных и некоторым из постоянных предписано вечером покидать замок. Поэтому в четверг я обычно провожаю Терезу домой. Она кое-что слыхала о развлечениях гостей, но очень мало, потому что слуги там неболтливы. Похоже, что в комнате, которая обычно заперта, устраивается какая-то церемония. А по пятницам все спят до обеда, а потом бродят с такими странными рожами, словно белены объелись. А дамы ведут себя по пятницам очень странно. Тереза говорит, что они словно в полусне. В прошедшую пятницу молодая англичанка, недавно приехавшая, была сама не своя, будто на нее столбняк нашел, — рассказывал Рауль, помогая себе жестами, — в трансе. И кажется, она плакала.

— А Терезу не пугает то, что она видит по пятницам?

— Вот то-то и странно, мсье. Да, она говорит, что ей страшно, но, с другой стороны, ясно, что ей жутко любопытно. Вот что меня беспокоит.

— Она говорила, где находится та комната? Та, что отпирается только вечером по четвергам?

— В нижней части замка, мсье. Тереза полагает, под библиотекой, двумя лестничными пролетами ниже.

— Так, сегодня у нас среда.

— И что с того, мсье?

— Мне нужен помощник.

— Да, мсье?

— Если я обращусь в префектуру, мне дадут местного жандарма, которого тут каждая собака знает. Либо пришлют ловкого малого из Парижа, но, как приезжий, он будет бросаться в глаза. А вот если в замок придет человек из Роквиля, хорошо всем известный, да к тому же приятель одной из горничных, то это ни у кого не вызовет подозрений. Вы действительно часто навещаете Терезу?

— Часто, мсье.

— Так что, Рауль?

— Так что, мсье?

— Не желаете ли в четверг вечером, с разрешения мсье комиссара, отправиться со мной в замок на поиски приключений?

— Сочту за честь, — с достоинством отвечал Рауль.

— Приключения могут оказаться не такими, как в кино. Тамошняя компания — лихие ребята.

— Понятно, мсье. Почему бы не помочь, коли так сложилось.

— Хорошо. Мы уже в Роквиле. Отвезите меня в гостиницу, пожалуйста. Я повидаюсь с женой, перекушу и к трем часам буду у мсье комиссара. До трех вы свободны, только оставьте ваш адрес и телефон.

— Ресторан моих родителей расположен за гостиницей. «Радушная улитка», улица Сарацинов, 20. Вот визитная карточка с телефоном.

— Отлично.

— Мой отец хорошо готовит. Его кухня не очень разнообразна, но он понимает толк в еде. Филе миньон — наше фирменное блюдо, мсье, а соусы прямо-таки восхитительны.

— Вы меня сильно заинтриговали. В те времена, когда в Англии знали только бифштекс, филе миньон был сладостной мечтой, и уже тогда ездили во Францию, чтобы отведать это блюдо.

— Если мсье и мадам вдруг немножко надоест гостиничный ресторан, то, возможно, они не откажутся дешево и с удовольствием пообедать в «Радушной улитке».

— Чудесное предложение.

— Конечно, мы люди простые. Но хорошее воспитание, — просто сказал Рауль, — оно проявляется во всем, и мсье и мадам не будут испытывать неловкости. А вот и ваша гостиница и… — его голос изменился —…и мадам.

Аллейн выскочил из машины, не дожидаясь, пока она остановится. Трой стояла во дворике гостиницы, прижав ладони к рту, и такого выражения лица Аллейн никогда прежде у нее не видел. Когда он взял ее руки в свои, он почувствовал, что она дрожит всем телом. Трой попыталась заговорить, но поначалу не сумела совладать с голосом. Ее губы беззвучно прошептали: «Рики».

— Что такое? — крикнул Аллейн. — Что с ним случилось?

— Его нет, — тихо ответила Трой. — Они увели его. Они увели Рики.

4

До конца жизни они будут вспоминать эти секунды, когда они стояли в гостиничном дворике, выложенном плиткой, под палящим полуденным солнцем. Рауль с тротуара наблюдал за ними, пустынная улица пылала жаром. В воздухе пахло бензином. На противоположной стене ярким пятном алела бугенвиллея, а посреди улицы лежала аккуратная кучка лошадиных яблок. Уже наступило время сиесты, кругом было так тихо, что казалось, только они одни остались бодрствовать.

— Я возьму себя в руки и не стану делать глупостей, — прошептала Трой. — Я смогу, Рори?

— Конечно. Пойдем в гостиницу, и ты мне все расскажешь.

— Я хотела бы сесть в машину и поискать Рики, но знаю, что этого не следует делать.

— Я попрошу Рауля подождать.

Рауль в молчаливой неподвижности выслушал Аллейна. Когда тот закончил, шофер сказал:

— Передайте мадам, что все будет хорошо. Все уладится. — И когда они направились к гостиничной двери, он крикнул им вслед: — Все уладится. Не волнуйтесь, мадам.

В отеле по сравнению с улицей было очень темно. За стойкой с ключами сидел портье, а посреди холла стоял элегантно одетый мужчина, в отчаянии заламывавший руки.

— Это мой муж, — представила Трой. — Рори, это управляющий. Он говорит по-английски. Простите, мсье, я не знаю вашего имени.

— Малакэн, мадам. Мистер Аллейн, я уверен, что все объясняется просто…

— Если позволите, я зайду к вам, после того как переговорю с женой, — перебил его Аллейн.

— Ну разумеется. Гарсон!

Портье с невероятно сочувственным видом новел их к лифту. Подъем в душной кабине казался бесконечным.

Они вошли в просторную спальню, которую беспорядок, следовавший за Трой повсюду, успел сделать менее безликой. Трой стояла лицом к мужу, за ней находился балкон с железными перилами, а с балкона виднелось море, сиявшее вызывающе роскошной голубизной. Аллейн подвинул кресло, и Трой послушно опустилась в него. Аллейн сел напротив на корточки, положив ладони на ручки кресла.

— А теперь рассказывай, дорогая. Я не могу ничего предпринять, пока не услышу, что случилось.

— Тебя не было целую вечность…

— Я уже здесь. Рассказывай.

— Хорошо.

И она рассказала. Трой изо всех сил старалась быть последовательной, хмурилась, когда была не уверена в деталях или когда у нее дрожал голос, и не сводила глаз с Аллейна. Он всегда говорил, что из нее получился бы отличный свидетель, и сейчас она старалась придерживаться голых фактов, но каждое слово было окрашено несказанным страхом.

Когда они прибыли в гостиницу, Рики был бледен, капризничал, потому что недоспал, и потом, во время поездки, на него свалилось слишком много впечатлений. Управляющий отнесся к ним с большим вниманием и предложил прислать обед для Рики в номер. Трой вымыла сына, надела на него пижаму и халат и посадила обедать. Не успел он дожевать последний кусок, как тут же заснул. Она положила его на кровать в гостиной, оставив дверь в спальню открытой. Задернула занавески и, увидев, что Рики крепко спит, зажав в руке глиняную козочку, приняла ванну, переоделась и пообедала в ресторане гостиницы. Когда она вернулась в номер, Рики не было.

Поначалу Трой подумала, что мальчик проснулся и отправился на поиски туалета или, возможно, им овладела паника и он бросился разыскивать ее. Но, осмотрев ванную и понапрасну обегав коридоры, лестницы и все комнаты с распахнутыми дверьми, Трой, испытывая возрастающую тревогу, вызвала горничную, а затем, поскольку женщина не понимала по-английски, позвонила управляющему. Мсье Малакэн не остался равнодушным и немедленно предложил помощь. Он сказал, что переговорит с дежурной прислугой и сообщит ей. Положив трубку, Трой взглянула на стул, на который она повесила одежду для Рики — желтую рубашку и коричневые льняные шорты. Одежды на стуле не было.

С этого момента она безуспешно боролась с накатившим на нее ужасом, причинявшим ей прямо-таки физическую боль. Она сбежала вниз и рассказала управляющему о пропаже одежды. Портье, двое официантов и сама Трой вышли на пустынные, раскаленные от зноя улицы. Трой побежала в гору, выкрикивая, задыхаясь, имя Рики. Она останавливала редких прохожих, расспрашивая их о «маленьком мальчике, моем сыне». Мужчины пожимали плечами, какая-то женщина произнесла нечто сочувственное, но все они никого не видели. Трой оказалась в лабиринте боковых улочек и каменных лестниц. Она решила, что заблудилась, но вдруг увидела одного из официантов и побежала вслед за ним. Когда она достигла перекрестка, фалды его фрака как раз исчезали за углом дальнего дома. На маленькой площади, прилегающей к гостинице, она наконец догнала официанта. Сердце Трой бешено колотилось, в горле стоял отвратительный комок. Пот струился между лопаток, капал со лба, заливая глаза. Она переживала кошмар.

Официант был вежлив до идиотизма, смотрел с укоризной и не понимал ни слова из речи Трой. Сложив губы трубочкой, он поклонился и вернулся в гостиницу. Трой вспомнила о комиссаре полиции и уже собралась было попросить управляющего позвонить в префектуру, как услышала приближение машины Рауля.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Я сам позвоню в префектуру, но сначала, любимая, ты должна поверить в то, что я сейчас скажу.

— Ладно, я попытаюсь.

— Рики вне опасности. Я уверен.

— Но так оно и есть. Его… Это те люди из замка… Они похитили его, да?

— Возможно, без них не обошлось. Им наверняка хотелось найти мне занятие. Возможно также, Рики что-то взбрело в голову, он оделся и побрел куда глаза глядят.

— Но он так никогда не делал, Рори. Никогда. И ты знаешь, что не сделал бы.

— Ладно. Звоню в префектуру. Ну-ну, выше нос.

Аллейн сел на кровать рядом с Трой и положил руку ей на плечи.

— Ты запирала дверь? — спросил он, дожидаясь, пока его соединят.

— Нет, мне показалось неправильным запирать его. Управляющий поговорил со слугами. Они никого не видели, и никто не интересовался номером нашей комнаты.

— Ящик, в котором привезли наш багаж, все еще стоит в холле, а на нем мелом написан номер комнаты. Во что Рики одет?

— В бледно-желтую рубашку и коричневые шорты.

— Хорошо. Мы могли бы заодно… Алло! Алло!

Аллейн заговорил в трубку, по-прежнему обнимая Трой. Она некоторое время прислушивалась к разговору, затем высвободилась из объятий и вышла на балкон.

Маленькое пространство перед гостиницей, называвшееся площадью Сарацинов, располагалось наверху холмистой улицы. За площадью виднелась большая часть Роквиля и море. Лабиринт улочек, в которых заблудилась Трой, находился позади гостиницы. Трой, мысленно твердя бессвязную молитву, вглядывалась, словно с высокой башни, в лежавшие внизу улицы в надежде обнаружить на одной из них маленькую фигурку Рики в лимонной рубашке и коричневых шортах. Но она не видела ничего, кроме нагромождения штукатурки и камня, вереницы повозок в отдалении с дремлющими в теньке возницами и лошадьми, радов черепичных крыш и словно нарисованного моря. Трой взглянула вниз, на площадь, там стояла машина Рауля, Казавшаяся игрушечной, и сам Рауль, скручивающий сигарету. На площади появился гостиничный портье, до Трой долетел звук его голоса. Рауль переговорил с ним, и оба исчезли в дверях гостиницы.

По интонации Аллейна Трой догадалась, что телефонный разговор подходит к концу. Она повернулась, оставив тщетные поиски, и собралась было вернуться в комнату, как вдруг краем глаза уловила знакомое сочетание цветов.

Сочетание лимонно-желтого с коричневым.

Раскаленные железные перила балкона жгли ей ладони. Она перегнулась, высунувшись как можно дальше, напряженно разглядывая высокое здание, расположенное чуть выше на холме. Здание выглядывало из-за торца гостиницы и было испещрено решетками балконов. На самом верхнем из них, за черными прутьями, Трой заметила два цветных пятна.

— Рори, — крикнула она. — Рори!

Аллейну потребовалось несколько секунд, показавшихся долгими минутами, чтобы найти балконную дверь.

— Это Рики, — сказала Трой. — Смотри! Это наверняка он.

Она бросилась в комнату, сдернула с кровати тонкое покрывало и принялась отчаянно размахивать им с балкона.

— Подожди, — сказал Аллейн.

Сумку Аллейна уже доставили в номер. Он вынул мощный полевой бинокль и, настраивая его, сказал:

— Не обольщайся, дорогая, это может быть другой маленький мальчик в желтой… нет… нет, это Рики. Он самый, взгляни.

Глаза Трой заливали слезы радости. Дрожащими руками она принялась нетерпеливо вращать окуляры.

— Не получается… Ничего не вижу…

— Спокойнее, вытри слезы. Дай помогу. Он все еще там. Возможно, он заметил нас. Попробуй вот так. Опустись на колени и положи бинокль на перила. Приложи сначала один глаз, потом другой. Не спеши.

В окулярах мерцали и плясали разноцветные размытые круги. Затем они слились и исчезли. Фокус был найден, но взгляд Трой уперся в какую-то дурацкую синюю дверь. Трой передвинула бинокль: перед глазами возникла затейливая позолоченная колокольня с крестом и часами, показывающими без четверти два.

— Не пойму, куда я смотрю. Церковь какая-то. Не могу его найти.

— Ты почти у цели. Придерживайся того же уровня и слегка поверни бинокль.

И тут сквозь железные прутья она увидела Рики. Он казался растерянным, но не испуганным, и смотрел прямо на нее, но, похоже, ее не видел.

— Маши, — сказала Трой Аллейну. — Продолжай махать.

Странно невыразительное, застывшее в недоуменной гримаске лицо Рики немного сдвинулось и наполовину скрылось за железным столбиком. Он поднял над перилами правую руку и помахал ею.

— Он заметил нас! — воскликнула Трой. — Машет в ответ.

Бинокль немного соскользнул в сторону. Перед глазами возникло нечеткое изображение гостиничной стены, взбесившее Трой. Кто-то постучал в дверь номера.

— Войдите! — крикнул Аллейн и вдруг резко добавил: — Эй, а это еще кто?

— Что? Я его больше не вижу.

— Появилась женщина и увела его. Они вошли в комнату.

— Женщина?

— Толстая в черном платье.

— Пожалуйста, идем скорее.

На балконе появился Рауль. Аллейн обратился к нему:

— Видите вон то высокое здание слева от гостиницы и справа от церкви? Розоватое с синими ставнями, а на балконах что-то красное.

— Вижу, мсье.

— Вы знаете, что это за здание?

— Думаю, да, мсье. Это на улице Фиалок. Мадам заходила в этот дом сегодня утром.

— Агата, — сказал Аллейн, — уж не знаю зачем, но Рики отправился навестить мистера Гарбеля.

Трой, направлявшаяся к двери, замерла на месте.

— Что за ерунда…

— Рауль говорит, что дом тот самый.

— Но… нет, — энергично запротестовала Трой. — Нет, я не верю. Он не пошел бы туда просто так, по собственному желанию. Это на него не похоже. Идем, Рори.

Мужчины двинулись следом за ней, как вдруг Аллейн спросил:

— Откуда эти цветы?

— Какие цветы? Ах, эти. Я и не заметила. Не знаю. Наверное, от доктора Баради. Пожалуйста, не будем задерживаться.

Огромный букет из цветочного магазина, украшенный большим бантом, лежал поверх нераспакованного багажа. Трой, сходившая с ума от нетерпения, наблюдала, как Аллейн вытаскивает из-под ленточки открытку.

— «Очень жаль, что мы не увидимся, — прочел Аллейн. — Мне пришлось срочно уехать. Добро пожаловать в Роквиль. П. Е. Гарбель».

Глава шестая

Совещание

1

Трой не стала дожидаться лифта. Она ринулась вниз по лестнице, Аллейн и Рауль следовали за ней по пятам. В холле был только сидевший за стойкой портье.

— Дорогая, мне нужно всего полминуты, — сказал Аллейн. — Я знаю, что нужно спешить, но поверь, это очень важно. Ты пока садись в машину, Рауль пусть заводит мотор. Пожалуйста, — обратился он к портье, подавая листок бумаги, — позвоните по этому номеру и тому, кто ответит, прочтите то, что здесь написано. Это номер префектуры, сообщение очень важное, его ждут. Кстати, кто дежурил, когда принесли цветы для мадам?

— Я, мсье. Когда принесли цветы, я как раз сидел здесь. Это случилось примерно час назад. Я не знал, что они для мадам. Женщина прошла прямо наверх, ни о чем не спрашивая, словно знала, куда идет.

— Она вернулась?

Портье пожал плечами.

— Я не видел, как она возвращалась, мсье. Должно быть, воспользовалась служебной лестницей.

— Должно быть, — согласился Аллейн и побежал к машине.

По дороге к улице Фиалок он сказал:

— Агата, я хочу остановить машину, не доезжая до дома, и прошу тебя подождать, пока я обследую дом.

— Но почему? Ведь Рики там! Мы же его видели!

— Да, мы его видели, но весьма нежелательно, чтобы там видели нас. Кузена Гарбеля, похоже, неплохо знают в замке Серебряной Козы.

— Но Робин Херрингтон сказал, что незнаком с ним, и в любом случае, судя по открытке, приложенной к цветам, кузен Гарбель уехал. Видимо, об этом мне пыталась сказать консьержка. Она все время повторяла: «Pas chez elle»287.

— Pas chez soi288, наверное?

— Точно. Я толком не поняла, что она сказала. Я вообще ничего не понимаю, — в отчаянии произнесла Трои. — Я только хочу найти Рики.

— Знаю, дорогая. Я тоже.

— Он ведь не казался испуганным, правда?

— Да нет.

— Рори, когда мы его найдем, давай не будем; ругать за то, что он устроил такой переполох, а?

— Нам всем надо бы поработать над нашими ужасными характерами, — ответил Аллейн, улыбаясь.

— Как ты думаешь, он все еще там? Он никуда не делся?

— Прошло всего десять минут с тех пор, как мы его видели на балконе шестого этажа.

— Его увела такая толстая женщина? Вся в кольцах?

— Бинокль тогда был у тебя. Невооруженным глазом я не смог заметить кольца.

— Подъезжаем, мсье, — сказал Рауль. — За перекрестком начинается улица Фиалок.

— Хорошо. Остановитесь у обочины. Не хочу пугать жену, но подозреваю, что с малышом, которого мы видели на балконе, не все в порядке. Если кто-нибудь вознамерится выйти из дома, ему придется свернуть с боковой улочки сюда и направиться по этой улице?

— Да, мсье. На восток ли ехать из города, на запад ли, этой улицы не избежать. Вокруг одни переулки, которые заканчиваются тупиками.

— Тогда, если из-за дома № 16 выедет машина, то не может ли так случиться, что вы заведете автомобиль, но мотор заглохнет и вы заблокируете улицу? Вам придется с извинениями подойти к другой машине и заглянуть внутрь. Если малыш будет в той машине, то вам не удастся завести двигатель и вы наделаете большого шума, нажимая на клаксон. А тем временем, Рауль, возможно, подъедет мсье комиссар или выйду я.

— Рори, ты идешь?

— Сейчас, дорогая. Все понятно, Рауль?

— Понятно, мсье.

Аллейн вышел из машины, преодолел перекресток, свернул направо и вошел в дом № 16.

В холле было темно и пустынно. Аллейн сразу же направился к лифту, взглянул на список жильцов и нажал кнопку вызова.

— Мсье? — раздался голос консьержки, слегка приоткрывшей дверь каморки.

Аллейн обернулся и разглядел грязную руку в кольцах, глаз-бусинку, мясистый нос в профиль и половину рта цвета черного винограда.

— Мадам, — вежливо ответил он и повернулся к лифту.

— Что мсье желает?

— Подняться на лифте, мадам.

— Подняться куда, мсье?

— На шестой этаж, мадам.

— В какую квартиру на шестом этаже, мсье?

— Ту, что расположена посередине, с балконом, мадам, — заверил Аллейн.

Лифт медленно полз вниз.

— К сожалению, квартиросъемщик уехал в отпуск. — Консьержка подозрительно посмотрела на Аллейна. — Можете оставить записку.

— Мне нужен не квартиросъемщик, а маленький мальчик. Тот самый, которого мадам любезно впустила в квартиру на шестом этаже.

— Мсье ошибается, я не впускала никаких детей. Квартира заперта.

— Неужто природа оказалась столь щедра, что одарила мир вашей точной копией, сестрой-близнецом? Видимо, это ваша сестренка впустила маленького мальчика в квартиру на шестом этаже.

Лифт добрался донизу и остановился. Аллейн открыл дверь.

— Секундочку, — сказала консьержка. Аллейн ждал. Черная рука отпустила дверь каморки. Консьержка вышла, переваливаясь, как утка, со связкой ключей в руке.

— Мне вовсе не улыбается кататься туда-сюда зазря, — сказала она. — Но пусть мсье сам убедится.

Они вошли в лифт и стали подниматься. Тело консьержки слегка колыхалось, издавая сложный аромат пота, грязного белья, жасминовых духов и чеснока. На шестом этаже она отперла дверь, расположенную напротив лифта, проковыляла вперед и уселась на стул, стоявший посреди чистой аккуратной комнаты с застекленной балконной дверью, тяжело дыша и явно торжествуя.

Но Аллейну было не до нее. Он резко остановился на пороге комнаты и огляделся: туалетный столик, полочка над умывальником, халат, висевший на спинке кровати, три пары туфель, выстроившихся в ряд вдоль стены. Аллейн подошел к гардеробу и дернул дверцу. Внутри висело три темных платья и парочка соломенных шляп со скромной отделкой. На дне гардероба валялся конверт. Аллейн нагнулся, чтобы разглядеть его. Это было деловое письмо с грифом «Химическая компания Приморских Альп». Он прочел адрес:

Мадемуазель Пенелопе Е. Гарбель,

16, улица Фиалок.

Роквиль,

Пэйиду.

Аллейн выпрямился, размашистым жестом захлопнул дверцу гардероба и уставился на консьержку, по-прежнему восседавшую посреди комнаты, словно языческий истукан.

— Эх ты, старая кошелка с требухой, — задумчиво произнес он по-английски, — если б ты знала, какого я свалял дурака.

И вышел на балкон.

2

Он стоял там, откуда им совсем недавно махал Рики. Аллейн взглянул поверх нагромождения крыш и увидел большую вывеску «Королевская гостиница». Трой забыла покрывало на перилах балкона.

— Несколько минут назад, мадам, — сказал Аллейн, возвратившись к неподвижной консьержке, — из Королевской гостиницы я видел на этом балконе моего сына.

— Нужно иметь глаза ястреба, чтобы узнать кого-нибудь на таком расстоянии. Вы ошибаетесь, мсье.

— Для этого нужно всего лишь иметь бинокль. А он у меня был.

— Возможно, сынишка прачки забегал. Он тут повсюду носится, но сейчас здесь никого нет.

— Я видел, как вы, мадам, взяли за руку моего сына и увели в комнату. Вас было так же нетрудно узнать, как и его.

— Вы ошибаетесь. Я с самого утра не выходила из своей комнаты. Будьте любезны, мсье, покинуть помещение. Я настаиваю на извинениях, — величественно произнесла консьержка.

— Может быть, вместо извинений вы примите вот это, — сказал Аллейн, вынимая из бумажника тысячефранковую банкноту.

Он стоял в нескольких шагах от консьержки, держа в руках банкноту. Ее глаза жадно блеснули, накрашенные губы зашевелились, но она не двинулась с места. Несколько секунд они в упор смотрели друг на друга. Затем консьержка сказала:

— Если мсье подождет меня внизу, я с радостью с ним побеседую. Мне необходимо осмотреть еще одну комнату.

Аллейн поклонился. Он кланялся все ниже, а потом вдруг сделал резкий рывок вперед. Его рука уперлась в пол и скользнула под оборки тяжелых юбок консьержки. Дама взвизгнула и попыталась остановить руку Аллейна ногой, угодив каблуком в запястье.

— Успокойтесь, мадам. Мои намерения абсолютно невинны.

Аллейн осторожно отступил назад и вытянул вперед руку с сжатым кулаком.

— Странные яички высиживает столь невинная курочка, — заметил Аллейн.

Он раскрыл ладонь. На ней лежала маленькая глиняная козочка, выкрашенная серебряной краской.

3

С этого момента события в доме № 16 разворачивались против всяких служебных правил и полицейских инструкций.

— Даю вам шанс, — сказал Аллейн. — Еде мальчик?

Консьержка закрыла глаза и столь энергично пожала плечами, что закачались сережки в ее ушах.

— Ладно, — произнес Аллейн и вышел из комнаты. Консьержка оставила ключ в замке. Аллейн закрыл дверь на замок и вытащил всю связку.

Ему потребовалась немного времени, чтобы обойти все здание. Нежилые комнаты открывались одним ключом. Аллейн переступал порог, звал Рики, а затем быстро обыскивал помещение. Визиты в жилые комнаты протекали более драматично, напоминая мелькание на экране эпизодов, никак не связанных меж собой. Аллейн врывался в комнаты, прерывая сиесту людей разного возраста, пребывавших в различной степени неглиже. Когда ему говорили, что никакого мальчика здесь нет, он коротко извинялся и под ошарашенными взглядами старых дев, пожилых джентльменов, супружеских и влюбленных пар и даже однажды взбешенной негритянки неопределенного возраста открывал шкафы, заглядывал под кровати, отбрасывал покрывала и, повторно извинившись, выходил вон.

Консьержка принялась колотить в дверь квартиры на шестом этаже.

На первом этаже Аллейн столкнулся с подтянутым ясноглазым мужчиной в элегантной форме полицейского. У мужчины были тонкие усики и мощные плечи.

— Мсье старший инспектор Аллейн? Позвольте представиться. Дюпон из Сюрте, в настоящее время замещаю комиссара префектуры Роквиля. — Он говорил по-английски бегло, но с заметным акцентом. — Итак, неприятности уже начались, — сказал он, пожимая руку Аллейну. — Я говорил с вашей женой и Милано. Мальчика еще не нашли?

Аллейн торопливо рассказал, что случилось.

— А что же старуха Бланш? Где она?

— Она заперта в квартире мисс П. Е. Гарбель на шестом этаже. Слышите глухие удары? Это как раз она старается.

Комиссар широко улыбнулся.

— Нам все время ставят в пример корректность сотрудников Скотленд-ярда… Но предоставим консьержке возможность трудиться дальше и закончим обыск.

Аллейн принял предложение, и они взялись обследовать дурнопахнущие личные апартаменты мадам Бланш. Просмотрев список телефонных номеров, Аллейн указал на третью строчку.

— Замок Серебряной козы.

— Правда? Очень интересно, — отозвался мсье Дюпон и добавил, странным образом напомнив об обитателях Бейкер-стрит, — но прошу вас, пока мы осматриваем подвал, не прерывайте вашего исключительно увлекательного повествования.

Но Рики не было ни на первом этаже, ни в подвальных закутках.

— Несомненно, его увезли отсюда, как только увидели, что вы машете с балкона, — сказал Дюпон. — Я немедленно предупрежу моих коллег в прилегающих районах. Из Роквиля ведет немного дорог, и можно будет проверить все машины. Далее мы приступим к деликатному, но тщательному розыску в городе. Не бойтесь за сынишку, ему не причинят вреда. Извините, мне нужно позвонить. Вы останетесь здесь или предпочтете присоединиться к жене?

— Спасибо. С вашего позволения, я хотел бы переговорить с ней.

— Убедите ее, — порывисто произнес Дюпон, — не беспокоиться. Все уладится. Мальчик вне опасности.

Он поклонился и удалился в каморку консьержки. Выходя, Аллейн услышал пощелкивание телефонного диска.

У тротуара напротив дома стояла полицейская машина. Аллейн пересек улицу и направился к автомобилю Рауля.

Успокаивать Трой не было нужды, она сидела очень тихо и полностью владела собой. Несмотря на болезненный вид, вызванный тревогой за сына, она улыбнулась Аллейну.

— Не повезло, дорогой. Никаких следов?

— Кое-какие следы имеются, — ответил Аллейн, облокачиваясь на дверцу машины. — Дюпон согласен со мной: мне пытаются найти отвлекающее занятие. Он уверен, что с Рики все в порядке.

— Он был там, правда? Мы видели его?

— Его, — подтвердил Аллейн и после недолгого колебания вытащил из кармана серебряную козочку. — Он забыл ее там.

— Серебряная козочка! — воскликнул Рауль.

Губы Трой задрожали. Она взяла фигурку в руки и спрятала между ладоней.

— Что мы теперь будем делать? — спросила она.

— Дюпон отдаст распоряжение останавливать все машины, выезжающие из Роквиля, а также обыскать каждый дом в городе. Он хороший малый.

— Уверена, что так оно и есть, — вежливо согласилась Трой. Она выглядела напуганной. — Ты не хочешь поехать в замок? Не хочешь вывести их на чистую воду?

— Необходимо проанализировать ситуацию. — Аллейн накрыл рукой ее руку. — Я понимаю, дорогая, проще было бы колесить, как безумным, во всех направлениях, выкрикивая имя Рики, но, поверь мне, так дела не делаются. Мы должны обсудить ситуацию. До сих пор у нас было мало времени, чтобы подумать, а тем более разработать план Действий.

— Но только… Когда он поймет, что потерялся… он же с ума сойдет… что он остался без нас.

Мимо проехали на велосипедах два жандарма в щегольских униформах и солнцезащитных шлемах. Свернув на улицу Фиалок, они остановились у дома № 16.

— Парни Дюпона, — сказал Аллейн. — Теперь дела пойдут быстрее. А у меня для тебя новость: кузен Гарбель — старая дева.

— Что ты мелешь?

— Его зовут Пенелопа, и он носит соломенные шляпки, украшенные пармскими фиалками.

— Не морочь мне голову, дорогой. Она у меня и так идет кругом.

— Мне очень жаль, но это правда. Тебе писала женщина, как-то связанная с химическим заводом, который мы видели сегодня утром. По причинам, о которых я могу лишь догадываться, она позволила тебе считать ее мужчиной. Как ты адресовала письма?

— Для м. П. Е. Гарбель.

— Видимо, она решила, что под буквой «м.» ты подразумеваешь «мадемуазель».

Трой покачала головой.

— Сейчас все это не так уж важно, но все же удивительно.

Тем временем городок просыпался. Двери магазинов открывались, их владельцы в одних рубашках, без пиджаков, почесываясь, выходили на тротуары. В дальнем конце улицы послышались вопли ребятишек и стук башмаков о камень. Водитель полицейской машины, стоявшей у дома № 16, завел мотор, на крыльцо решительной походкой вышел комиссар. Он сделал знак водителю, тот развернул машину, переехал через перекресток и затормозил рядом с автомобилем Рауля. Подошел мсье Дюпон и, поприветствовав Трой, обратился к Аллейну.

— Мы начинаем осмотр домов в Роквиле, мой дорогой старший инспектор. На дорогах расставлены патрули, всем моим коллегам из прилегающих районов передана соответствующая информация. Когда вы увидели своего сына, часы на колокольне показывали 2.15, и до того момента, как вы прибыли сюда, прошло около десяти минут. Если мальчика увезли на машине, то это случилось именно в течение этих десяти минут. Распоряжение патрулям отдано без пяти три. Повторяю, если его увезли на машине, у них полчаса форы. За это время по нашим дорогам они могли проехать не более пятидесяти километров. Везде в радиусе пятидесяти километров стоят посты. Если они ничего не обнаружат, мы начнем тщательные поиски внутри радиуса. Мадам, какая удача, что вы заметили мальчика из гостиницы, тем самым вы разворошили их осиную фабрику.

Трой рассеянно изумилась вольности, с которой комиссар обращался с английскими поговорками, но Аллейн вдруг воскликнул:

— Фабрика! Господи, как же я раньше не подумал!

— Простите, мсье?

— Мой дорогой Дюпон, вы действовали исключительно разумно и последовательно. Что вы намерены предпринять далее?

— Я полностью в вашем распоряжении, мсье старший инспектор. Осмелюсь предположить, что доскональное изучение ситуации…

— Правильно. Поедем к нам в гостиницу.

— С удовольствием, мсье.

— Полагаю, что наш водитель рвется принять активное участие в деле, — сказал Аллейн. — Он мне уже очень помог.

— Милано — хороший парень, — подхватил Дюпон и обратился к Раулю: — Послушай, приятель, мы наводим справки в Роквиле о пропавшем мальчике. Если он где-то в городе, то его несомненно прячут в доме у каких-нибудь знакомых старухи Бланш. Ты готов помочь?

Рауль выразил несомненную готовность.

— Если он в городе, мсье комиссар, то через час я буду об этом знать.

— О-ля-ля! — отозвался мсье Дюпон. — Голосистый нам попался петушок.

Он весело улыбнулся Раулю и открыл дверцы полицейского автомобиля, церемонно предлагая Аллейну и Трой занять места. Водитель, подчиненный Дюпона, отвез их в гостиницу.

Расположившись в спальне, которая уже приобрела жилой вид, Трой и Аллейн в подробностях рассказали о своих приключениях, начиная с болезни мисс Трубоди и кончая исчезновением Рики. Мсье Дюпон слушал их с вежливостью гостя и невозмутимостью профессионала. Когда они закончили, он хлопнул себя по коленям и взмахнул рукой, сложив вместе большой и указательный пальцы.

— Чудесно! — сказал Дюпон. — Итак, мы располагаем определенными фактами и отныне действуем сообща, но прежде я должен сделать одно сообщение, которое, словно козырную карту, приберег про запас. Месяц назад в Пэйиду уже был случай похищения ребенка. Обычная история. Состоятельная семья из Лиона. Малыш. Нянька-вертихвостка. Днем, во время прогулки, некий молодой человек принимается оказывать соблазнительной нянюшке знаки внимания. Малыш резвится в саду при местном казино. Мимо проезжают машины, некоторые останавливаются. В одной из них сидят сообщники молодого человека. Наконец нянька вспоминает о своих обязанностях, но малыша след простыл. А также простыл след и молодого человека. В окно гостиницы подбрасывают записку. Малыша отдадут в назначенное время в назначенном месте, неподалеку от Сен-Селесты, в обмен на пятьсот миллионов франков. Разумеется, обычные угрозы на случай обращения в полицию также присутствуют. Мсье Папа под давлением мадам Маман подчиняется требованиям. Его сажают в машину, но до самого места не довозят, дальше он идет пешком. Появляется машина. Останавливается. Из нее выходит мужчина, на лице носовой платок, в руке пистолет. Мсье Папа, опять-таки следуя инструкциям, кладет деньги под камень при дороге и удаляется, подняв руки. Мужчина забирает деньги, пересчитывает и возвращается к машине. Выпускают малыша. Машина уезжает. Но малыш, — продолжал Дюпон, широко открытыми глазами глядя на Трой, — недоволен. Он, видите ли, желает остаться со своими новыми знакомыми.

— О нет! — воскликнула Трой.

— Именно так, мадам. Малышу с ними было весело. Тем не менее он возвращается в семью. И теперь мсье Папа, упустив зверя, пытается захлопнуть капкан. Он сообщает в полицию. — Мсье Дюпон умолк и развел руками в ожидании реакции аудитории.

— Банальная история, — сказал Аллейн.

— Мсье Дюпон, вы полагаете, что те же самые люди похитили Рики? — спросила Трой.

— Нет, мадам. Я только полагаю, что нам просто хотят это внушить.

— Но почему? Почему похитители должны быть другими?

— Потому что, — ответил мсье Дюпон, поглаживая маленькие усики, — сегодня в 7.30 утра этих людей арестовали и сейчас они находятся под замком в полицейском участке Сен-Селесты. Мсье Папа предусмотрительно пометил банкноты. Очень деликатно пометил, этакая малюсенькая закорючка на рисунке. И малыш дал полезную информацию. Известие об аресте похитителей должно было появиться в вечерних газетах, но я запретил. Дело и так получило слишком большую огласку.

— Значит, наши друзья, — сказал Аллейн, — ничего не зная об аресте, решили разыграть похожее похищение в надежде, что наша реакция будет такой же, как у мсье Папа и мадам Маман, и что мы сосредоточим наше внимание на Сен-Селесте.

— Но как вы можете быть уверены… — нетерпеливо перебила Трой.

Мсье Дюпон отвесил ей глубокий почтительный поклон.

— Ах, мадам, давайте сопоставим факты. В замке Серебряной Козы засела группа людей, сильно увязших в наркобизнесе. По невероятной случайности ваш муж, наделенный официальными полномочиями по расследованию их деятельности, оказывается прямо в логове врага. По крайней мере один, а возможно, двое гостей знают, кто он такой. Актрису Уэллс посылают проверить. Она возвращается и говорит: «Поздравляю, у нас в гостях самый знаменитый и талантливый офицер Скотленд-ярда. Если мы немедленно не примем меры, он явится сюда снова, чтобы узнать о состоянии больной. Возможно, он уже кое-что подозревает». Все приходят к общему мнению, что офицер не должен еще раз посетить замок. Но как ему помешать? Элементарно — похитив его сына. Что они весьма ловко проделывают. Женщина приносит цветы и говорит Рики, что мама ждет его в доме, куда они заезжали сегодня утром. Тем временем из замка отправляется машина, чтобы отвезти мальчика в Сен-Селесту. До тех пор его держат в квартире мадемуазель Гарбель. Там его сторожит тетушка Бланш. Она забывает запереть дверь на балкон. Мальчик выходит, вы его видите, он видит вас. Бланш замечает опасность. Уводит мальчика, и, прежде чем вы успеваете добраться до дома № 16, появляется машина и увозит мальчика куда подальше.

— Куда?

— Если, следуя сценарию, они поедут в Сен-Селесту, то их остановит патруль, но я полагаю, они подумали о таком варианте и переменили планы. Значит, мальчика повезли не в Сен-Селесту.

— Согласен, — сказал Аллейн.

— Когда подбросят записку, а ее обязательно подбросят, мы должны суметь перехитрить их. Кроме того, в деле замешана мадемуазель Гарбель, которая у нас давно на примете и которая как-то связана с Химической компанией Приморских Альп. Впрочем, эту фабрику справедливее было бы именовать Героиновой Компанией. Несомненно, она участвует в бизнесе, а вы о ней расспрашивали.

— О нем. Мы думали, что она — это он.

— Дорогая, ты хорошо помнишь ее письма? — спросил Аллейн.

— Нет, — устало ответила Трой, — как их можно было запомнить? Они были полны занудства об автобусах, дорогах, домах.

— Ты проверяла, действительно ли она приходится тебе родственницей?

— Нет. Он… она упоминала о дальней родне, о которой я слыхала, но почти все они уже умерли.

— Она когда-либо упоминала о моей работе?

— Прямо — нет. Не припомню фраз вроде «как ужасно» или «как мило» быть женой детектива, инспектора уголовного розыска. Она иногда предлагала показывать письма моему знаменитому мужу, которого наверняка заинтересует их содержание.

— А я, неисправимый идиот, не заинтересовался. Мой дорогой Дюпон, — сказал Аллейн, — я был удивительно туп. Видимо, эта дама пыталась предупредить меня об активности наркодельцов в Пэйиду.

— Но я полагала, — возразила Трой, — что по всем признакам именно она украла Рики. Разве цветы не были предлогом, чтобы зайти в наш номер, пока я обедала? А записку об отъезде разве не написали для отвода глаз? Все указывает на то, что она входит в банду, разве не так? Она знала, что мы приезжаем. Если она хотела рассказать о наркобизнесе, то почему уехала?

— И в самом деле, почему? Этого-то мы и не знаем.

— Рори, — взмолилась Трой, — я не хочу показаться стервой, но… Нет, лучше промолчу.

— Я скажу за тебя. Почему мы, черт побери, вместо того чтобы заняться Рики, сидим тут и сплетничаем о мисс Гарбель?

— Но, дорогая миссис Аллейн, — воскликнул Дюпон, — мы занимаемся Рики! Но лишь, — продолжал Дюпон, к счастью, приняв истерический смешок, вырвавшийся у Трой, за страдальческий всхлип, — лишь собрав воедино все факты, мы сможем прийти к разумному решению. Кроме того, если бандиты имитируют предыдущее похищение, то вскоре нам подбросят записку, и очень важно находиться здесь, когда ее подбросят. Тем временем все меры предосторожности приняты. Все до единой!

— Я знаю, — сказала Трой. — Прошу прощения, я погорячилась.

— Ты захватила с собой последнее письмо мисс Гарбель, дорогая. Давай-ка взглянем на него.

— Сейчас принесу.

Трой была не слишком склонна к порядку. Ей пришлось перевернуть вверх дном чемодан и сумочку, прежде чем она нашла письмо мисс Гарбель. С взволнованным видом она отдала его Аллейну. Письмо изрядно помялось, Аллейн расправил его на ручке кресла.

— Итак, — сказал он и принялся читать вслух:

«Моя дорогая Агата Трой!

Надеюсь, Вы получили мое предыдущее письмо от 17 декабря прошлого года и в очень недалеком будущем я буду иметь удовольствие читать ответ! Дела мои идут по-прежнему. Нередко выезжаю поразвлечься, большей частью в местность, лежащую к западу от Роквиля, эта местность называется Пэйиду, что в буквальном переводе означает Страна неги, хотя при ближайшем знакомстве с некоторыми ее обитателями возникает желание переименовать ее в Страну дури!!! (Прошу прощения за такое отступление, а также за плоскую и вульгарную шутку, но игра словами — моя слабость.)

— Позор на мою голову! — воскликнул Аллейн. — Прямо под нашим носом! Страна дури, дурь — наркотики, страна наркотиков. — Он продолжил чтение:

«Поскольку приятели, которых я чаще всего навещаю, живут примерно в тридцати километрах (приблизительно семнадцать миль) от Приморского шоссе, я пользуюсь автобусом № 16, он отходит от площади Сарацинов каждые полчаса. Плата за проезд по нынешнему обменному курсу около 1 шиллинга в один конец и 1 шиллинг 9 пенсов в оба конца. Я вложу в конверт билет, который вас несомненно заинтересует. Поездка проходит очень приятно, с левой стороны открывается великолепный вид на Средиземное море, а с правой стороны можно любоваться старинными зданиями, а также кое-какими признаками прогресса, если, конечно, это можно назвать прогрессом, в образе огромного химического завода, к которому я, в силу моей профессии, имею некоторое отношение».

— О господи! — простонал Аллейн. — Почему я не прочел это до отъезда из Лондона! Мы мнили себя такими умниками по сравнению с этой несомненно потрясающей старой девой.

— Что вы говорите? — удивился мсье Дюпон.

— Послушайте, Дюпон. Предположим, мисс Гарбель, квалифицированный химик, попала в зависимость от наркодельцов. Предположим, она работает на них. Предположим, она решила уведомить какое-нибудь ответственное лицо в Англии о том, что здесь происходит. Хорошо. Можете ли вы объяснить, по какой причине она не написала все, что знает, этому лицу и не отправила письмо по почте?

— Причина лежит на поверхности. Видимо, она опасалась поступить так, инспектор, — подхватил Дюпон, решивший, что пришло время для более фамильярного обращения. — Поскольку она англичанка, ей, возможно, не до конца доверяют в банде. Не исключено, что ее корреспонденция просматривается. Нетрудно подкупить какого-нибудь почтового работника, умеющего читать по-английски. Хотя, возможно, никакого недоверия к ней не существует и мисс Гарбель просто осторожничает. Бандиты — ребята ушлые, закидывают сети и на мелкую рыбешку.

— Итак, она пишет нудные письма и каждый раз вставляет замаскированный намек в надежде, что я прочту письмо. Замок Серебряной Козы находится в тридцати километрах к западу от Приморского шоссе. С помощью использованных билетов, скучных фраз и дурацких шуток она пытается донести до нас, что часто бывает в замке. Кому она адресовала письма, Агата?

— Агате Трой. Еще в первом письме она написала, что мне, по-видимому, больше нравится, когда ко мне обращаются по имени, под которым я известна в профессиональных кругах. Как актрисе, хотя, конечно, «художник — это намного выше, почетнее» и все такое прочее. Не припомню, что бы она когда-либо упоминала твое имя. Ты всегда фигурировал в качестве моего блестящего и знаменитого мужа!

— Я краснею от стыда! — сказал Аллейн. Мсье Дюпон выглядел озадаченным. Аллейн снова принялся за письмо:

«Как было бы чудесно, если бы вы вместе с вашим знаменитым мужем посетили эти места! Вы могли бы тоже поехать на автобусе и увидеть массу интереснейших топографических особенностей, которые обычно проходят мимо внимания обычного туриста. Боюсь, мое убогое описание местных достопримечательностей грешит однобокостью, но думаю, человеку со свежим взглядом откроется намного больше! С наилучшими пожеланиями и т. п.»

— Вот уж действительно, — сказал Аллейн, отдавая письмо Трой, — она не могла бы выразиться яснее, даже если бы прислала телеграмму: «Наркобароны в действии. Приезжайте и схватите их».

— Но ты ведь не читал ее писем, только слышал от меня, да и то немного. Я должна была сообразить.

— Ну ладно, что пользы заниматься самобичеванием. Вернемся к делу. Положим, мы на правильном пути относительно мисс Гарбель. Положим, она — член банды, но по каким-то причинам решила открыть мне глаза и постаралась заманить нас сюда. Тогда почему, зная от Трой о нашем приезде, она уезжает без всяких объяснений?

— И зачем, — вставила Трой, — посылает цветы, которые используют при похищении Рики? И почему Рики оказывается в ее квартире?

— Открытка, вложенная в букет, написана не ее почерком.

— Она могла позвонить в цветочный магазин.

— Это можно проверить, — сказал мсье Дюпон. — Вы позволите? Речь идет об этом букете?

Он тщательно осмотрел туберозы.

— Так я и думал. «Цветочный горшочек». Я могу воспользоваться вашим телефоном, мадам?

Пока он звонил, Трой вышла на балкон. Аллейн, заметив, что она классическим жестом изнемогающей от тревоги женщины прижала пальцы к губам, подошел к ней и обнял за плечи.

— Я все смотрю на тот балкон, — сказала Трой. — Глупо, правда? Вдруг он снова там появится? С ума можно сойти…

Аллейн погладил ее по щеке.

— Тебе следовало бы быть со мной пожестче, — сказала Трой.

— Маленький негодник, — пробормотал Аллейн. — Держу пари, он сейчас вовсю практикуется в французском и через каждое слово вставляет «почему».

— А не могли они отвезти его в замок? Чтобы уж окончательно сбить нас с толку? — спросила Трой.

— Вряд ли. Подозреваю, что Рики находится намного ближе.

— Ближе к Роквилю? Но где, Рори, где?

— Это всего лишь догадка, и весьма смелая, но…

На балкон стремительно вышел мсье Дюпон.

— Итак, господа, — объявил он, — мы немного продвинулись вперед. В цветочном магазине мне сказали, что цветы купила молодая женщина, по виду служанка, не здешняя. Открытку она заполняла, списывая текст с листка бумаги. Прежде они ее никогда не видели. В наших силах выяснить, не служит ли она в замке.

— Так выясните же, — с отчаянием в голосе произнесла Трой.

— Но это еще не все, мадам. Наш друг Рауль Милано позвонил в гостиницу. Один из его приятелей, бездельник, живущий на западной окраине, в 2.30 видел машину, маленький голубой «ситроен», выезжавший из Роквиля по западному шоссе. В машине находились водитель, молодая женщина и маленький мальчик в желто-коричневой одежде. На мужчине был красный берет, женщина была с непокрытой головой. Машине пришлось притормозить, пропуская автобус, и приятель Милано услышал голос мальчика. Он говорил по-французски, но как-то по-детски и с некоторым трудом, словно на иностранном языке. Кажется, он о чем-то спрашивал. Приятель слышал, как он несколько раз повторил «почему».

— Сомнений быть не может, — сказал Аллейн, глядя на жену.

— Он выглядел испуганным? — почти выкрикнула Трой.

— Нет, мадам. Милано задал приятелю тот же вопрос, и тот сказал, что мальчик, похоже, проявлял нетерпение. Вот, что он сказал, — теперь Дюпон обращался к Аллейну, — дословно: «II semblait etre impatient de comprendre quelquechose»!

— Ему не терпелось что-то узнать! — воскликнула Трой. — Я правильно поняла?

— Mais oui, Madame289, — подтвердил Дюпон и присовокупил галантный комплимент, сказав, что Трой, по-видимому, владеет французским так, словно родилась здесь. Из комплимента Трой не поняла ни слова. Дюпон перешел на английский:

— Между Роквилем и ближайшим постом на западном шоссе есть три дорожных ответвления, все они идут от моря. Два из них представляют собой проселочные дороги. Третье ведет к монастырю, а также… — Тут мсье Дюпон с хитрым видом поднял указательный палец.

— А также, — подхватил Аллейн, — к фабрике Химической компании Приморских Альп.

— Именно! — сказал мсье Дюпон.

4

— И вы думаете, что он там! — воскликнула Трой. — Но почему? Зачем увозить его туда?

— Я понимаю дело так, — сказал Аллейн, — хотя, Бог свидетель, вовсе не претендую на истину в последней инстанции. Оберон и компания сильно заинтересованы в фабрике, но они пока не знают, что нам о ней известно. Баради и твой приятель, мазила Гленд, изо всех сил прикидывались, что фабрика их раздражает, мол, она возвышается отвратительным наростом на чудесном ландшафте. Но мы подозреваем, что на фабрике развернуто, возможно, самое крупное в Европе производство синтетических наркотиков, и нам известно, что Оберон участвует в сбыте. Далее. Они знают, что мы видели Рики на балконе дома № 16 и вызвали полицию. Если Бланш удалось выбраться из предварительного заключения, то она все им в подробностях доложила. У них произошел сбой на старте. Они уже опасаются отправлять Рики в Сен-Селесту, как планировалось ранее. Что же им с ним делать? Самый простой выход — поместить мальчика в одном из кабинетов на фабрике и там приглядывать за ним. Заметьте, никто в замке не знает, что Рики немного понимает по-французски.

— Люди, которые его увезли, уже в курсе.

— А также о том, что знания Рики ограничиваются французским для малышей. Они могли сказать ему, что мы уехали навестить мисс Трубоди и попросили их присмотреть за ним. Видимо, они собирались держать его в доме № 16, пока мы, высунув языки, носились бы вокруг Сен-Селесты. Красотка Бланш, чтоб ей лопнуть, скорее всего позвонила им и сказала, что мы заметили мальчика на балконе, тогда они в спешке придумали спрятать его на фабрике.

— Но как они могли быть уверены, что мы поедем в Сен-Селесту? Только на том основании, что мы, возможно, слышали о предыдущем похищении?

— Нет, — хором ответили Аллейн и Дюпон.

— Тогда… я не понимаю.

— Мадам, — сказал Дюпон, — вас, несомненно, направили бы если не в Сен-Селесту, то в какой-нибудь другой городок, расположенный по восточному шоссе. Главное, как можно дальше от настоящего места пребывания Рики.

— Направили бы?

— Прислали бы записочку или позвонили по телефону. Не забывайте, они подражают тем похитителям, ничего не зная об утреннем аресте.

— Все это, увы, не более чем догадки, — сказала Трой, помолчав. — Ладно, что нам теперь делать?

— Тут возникает небольшая проблема, — сказал Дюпон. — С точки зрения нашего департамента, ситуация складывается деликатная. Мы пока не готовы предъявить официальное обвинение организации, орудующей на фабрике. Когда мы будем готовы, мадам, это будет очень крупное дело, и не только для нашего департамента, но и для полиции нескольких стран, для Интерпола и даже для Организации Объединенных Наций.

Трой вдруг представила себе жуткую картину: Рики в лимонно-желтой рубашке и коричневых шортах бродит один-одинешенек по лабиринту коридоров власти.

— Но ты не должна думать, — сказал Аллейн, наблюдавший за Трой, — что сейчас у нас есть какие-либо иные интересы, кроме Рики.

— У меня-то их уж точно нет, — заметила Трой.

— Ах, мадам, — воскликнул Дюпон, — я ведь тоже отец. — И к великому смущению Трой, поцеловал ей руку.

— Мне кажется, мой дорогой Дюпон, — сказал Аллейн, — самое лучшее, что сейчас может сделать ваш департамент, — устроить большое представление на восточном шоссе и в округе Сен-Селесты, нагнать туда полицейских, поставить кордоны и заслоны. А мы в свою очередь тоже устроим не менее захватывающий спектакль: станем разъезжать повсюду, якобы охваченные паникой, и расспрашивать о Рике. А не подтолкнуть ли мне события? Не позвонить ли мне в замок, чтобы зарегистрировать панику? Как вы думаете?

Дюпон поджал губы, сдвинул брови домиком, бросил на Аллейна проницательный взгляд, а затем легонько хлопнул в ладоши.

— И правда, почему бы и нет?

Аллейн направился к телефону.

— Обратимся к Баради, — задумчиво произнес он и добавил, поразмыслив: — Да, Баради подходит как никто другой.

Он набрал номер коммутатора гостиницы и попросил соединить его с замком. В ожидании ответа он подмигнул Трой:

— Знаменитый имитатор представляет! И заметьте, за щекой у меня ничего нет.

В трубке послышались длинные гудки.

— Алло! Алло! — на высокой ноте начал Аллейн, а затем разразился потоком французских слов. Это замок Серебряной Козы? Можно поговорить с доктором Баради? Очень срочно.

Он назвал себя. Трой и Дюпон услышали, как в трубке прошепелявили: «Секундочку, мсье». Аллейн улыбнулся Трой и прикрыл рукой трубку.

— Будем надеяться, что он сейчас спит, а его будят, — сказал он. — Дай мне сигарету, дорогая.

Но прежде чем он успел закурить, Баради был уже у телефона. Низкий голос Аллейна взвился на несколько регистров вверх и звучал так, словно его обладатель пребывал в совершенном смятении. Аллейн начал говорить по-французски, извинился и перешел на английский.

— Прошу прощения, что опять приходится вас беспокоить. Дело в том, что с нами приключилась беда. Я знаю, это глупо, но вдруг, по чистой случайности, наш сын забрел к вам? Да. Да, мы его потеряли. Мы подумали, что, может быть, случайно… говорят, к вам ходят автобусы… мы просто не знаем, где его искать. Нет, к сожалению, нет. Моя жена просто обезумела. Да. Да, я знаю. Нам рассказывали. Да, я обратился в полицию, но вы же знаете, каковы они. — Аллейн взглянул на Дюпона, тот немедленно принял геройский вид. — Всегда одно и то же, волокита и бездействие. Ни на что не годны. — Дюпон поклонился. — Да, если это те же самые негодяи, тогда мы скоро узнаем, что нам делать. Нет, нет, я отказываюсь рисковать подобным образом. Уж как-нибудь соберу нужную сумму, хотя из-за таможенных строгостей будет нелегко. — Аллейн нахмурился, его пальцы, сжимавшие трубку, побелели. — Неужели? Вы настаиваете? — произнес он. Робкая почтительная интонация столь резко контрастировала с жестким выражением лица, что Аллейн чем-то напоминал чревовещателя. — Неужели вы действительно хотите помочь? Огромное, огромное спасибо вам обоим. Я скажу жене. Ей сразу станет легче… Да, мне бы следовало осведомиться, но я в таком состоянии… Боюсь, мы не сможем позаботиться о мисс Трубоди, пока не найдем Рики. Мы поедем с женой в Сен-Селесту, если они там… Да, видимо, сегодня, если… Вряд ли мы вернемся назад, после того, что случилось, но, разумеется… Что с ней? О боже! Мне очень жаль… Замечательный человек… Мне очень жаль. Если вы не обидитесь… Боюсь, от меня сейчас мало толку. Спасибо. Да. До свидания.

Аллейн положил трубку. Лицо его было бледно.

— Он предлагает всяческую помощь, — сказал Аллейн, — финансовую и прочую, он уверен, что мистер Оберон невероятно расстроится. Сейчас они наверняка весело хохочут над нами. Нелегко сохранять самообладание, общаясь с такими господами, как Оберон и Баради.

— Верю, — отозвался Дюпон.

— Рори, теперь ты уже не сомневаешься, в душе ты уверен, да?

— Да. Он не проронил ни слова, которое шло бы вразрез с искренним сочувствием и озабоченностью, но я не сомневаюсь…

— Почему?

— Интуиция, наверное. К тому же он все-таки допустил маленький промах. Он сказал: «Конечно, вы не можете ничего предпринять, пока эти мерзавцы не позвонят вам».

— Ага! — воскликнул Дюпон.

— Но ты ведь сказал ему, — возразила Трой, — что мы узнаем от похитителей, что нам дальше делать.

— Вот именно, узнаем! Тогда похитители передали инструкции в письменном виде. Почему Баради полагает, что на этот раз они позвонят?

Словно в ответ на его вопрос в спальне зазвонил телефон.

— А вот и они, — произнес Аллейн и поднял трубку.

Глава седьмая

Рики подает голос

1

Аллейну не раз приходилось иметь дело с анонимными звонками, и во всех он находил нечто общее. Вот и сейчас, хотя говорили по-французски, он уловил в голосе знакомую искусственность и нервозность. Аллейн кивнул Дюпону, тот пулей вылетел из комнаты.

— Мистер Аллейн? — спросил голос.

— Я слушаю.

— Хорошо. Слушайте внимательно. Завтра вечером, в семь часов, приходите один и пешком к охотничьему домику, который находится в семи километрах к югу от деревни Альпийская Сен-Селеста. Принесите сто тысяч франков в сотенных купюрах. Не обращайтесь в полицию, иначе малыша будут неприятности. Понятно? Аллейн повторил по-французски как можно медленнее, умеренно запинаясь и ошибаясь, дабы не вызвать подозрений. Он хотел выиграть время, чтобы Дюпон успел сделать все, что следовало. Голос нетерпеливо исправлял его. Аллейн тем не менее повторил инструкции три раза, а затем начал пересказывать их по-английски.

— Больше нам не о чем говорить, — перебили его и положили трубку.

Аллейн обернулся к Трой.

— Ты поняла? — спросил он.

— Не уверена. По-моему, да.

— В общем, как мы и предполагали, любимая, все в порядке. Завтра вечером я должен быть у деревушки под названием Альпийская Сен-Селеста с сотней штук в кармане. Деревня наверняка находится неподалеку от Сен-Селесты.

— Ты не узнал голос?

— Говорил не Баради и не Оберон. И не молодой Херрингтон. Не поручусь, что это не был Карбэри Гленд. Хотя поутру он и хрипел с похмелья, но к настоящему моменту мог уже оправиться. Я также не поручусь, что это не был слуга Баради, от него я слыхал лишь полдюжины арабских фраз, но он наверняка говорит по-французски. Говорили с легким акцентом, несвойственным здешним обитателям.

Постучав, вошел Дюпон.

— Удалось? — спросил Аллейн.

— Частично. Я позвонил в центральную и нарвался на какую-то идиотку, но звонок все же сумели проследить. И откуда, как вы думаете, звонили?

— Из дома № 16 по улице Фиалок.

— Точно!

— Нетрудно было догадаться, — заметил Аллейн. — У них там, наверное, опорный пункт.

— Я также позвонил в префектуру. От патрулей не поступало никаких сообщений. Что именно вам сказали по телефону?

Аллейн пересказал разговор, облекая угрозы в адрес Рики в выражения, превосходившие словарный запас Трой.

— Все точно так же, — сказал Дюпон, — как и в предыдущем похищении. Мой дорогой инспектор, мадам, похоже, нам следует сделать то, что подсказывает интуиция.

— То есть отправиться на химический завод?

— Именно.

— Слава богу! — воскликнула Трой.

— Хорошо, но только это довольно рискованная затея, — сказал Аллейн. — Как только мы туда явимся, они поймут, что их раскусили. В замке, куда уже наверняка сообщили о телефонном звонке мнимых похитителей, рассчитывают на то, что мы поедем в Сен-Селесту. Когда мы вдруг окажемся на фабрике, оттуда немедленно позвонят в замок. Риск немалый! Сколько километров до Сен-Селесты?

— Около семидесяти.

— Возможно ли выехать по восточному шоссе, а затем кружным путем добраться до фабрики, обогнув Роквиль?

Мсье Дюпон нахмурился.

— В горах проложены тропы, — сказал он. — По ним гоняют скот, но они достаточно широки, чтобы проехала машина.

— Думаю, Рауль проедет. Он, как я успел заметить, хороший водитель.

— По крайней мере, от него мы точно узнаем, проедет ли там автомобиль. Он ждет внизу.

— Отлично. — Аллейн повернулся к жене. — Послушай, дорогая, спустись, пожалуйста, вниз и попроси Рауля заполнить бак, а затем как можно скорее вернуться сюда. И еще скажи управляющему, что мы едем в Сен-Селесту, но хотели бы оставить здесь вещи и сохранить за собой номер. На всякий случай предложи ему плату за неделю вперед. Вот деньги. Жди нас в холле. Я возьму парочку чемоданов и скоро спущусь, ладно?

— Ладно. Voulez-vous, — озабоченно произнесла Трой, — faire plein d'essence et revenez ici290. Так?

— Все правильно.

— Дюпон, — начал Аллейн, когда она вышла, — я хочу вам кое-что сказать. Вы, наверное, понимаете, в какую переделку я попал. Черт побери, я прекрасно сознаю важность расследования, которое нам поручено, и ни за что на свете не хотел бы загубить его на корню. Ясно как божий день, что преждевременный визит на фабрику может сорвать всю операцию. Я здесь на службе по поручению полиции вашей страны и моей собственной. Пожалуй, впервые мне поручено столь ответственное задание.

— Мне тоже.

— Но мальчик — мой сын, а его мать — моя жена. Я не видел ничего страшного в том, чтобы привезти их сюда, они могли бы послужить отличным прикрытием. Однако дело обернулось так, что лучше бы я их сюда не привозил. Если бы не эта несчастная мисс Трубоди, все бы обошлось.

— Однако она также послужила вам отличным прикрытием. Хотя бы для проникновения в замок…

— До поры до времени. Вот что я хочу сказать. Я сочинил сценарий нашего визита на фабрику. Тревога за Рики не может сказываться положительно на моих умственных способностях, и потому буду рад выслушать ваше мнение: реален ли мой план с точки зрения опытного полицейского.

— Мсье старший инспектор, мне понятны трудности, с которыми вы столкнулись, и я высоко ценю вашу откровенность. Сочту за честь дать вам совет.

— Спасибо. Значит, так. Очень важно не вызвать ни малейших подозрений в том, что мы проявляем к фабрике профессиональный интерес. Вполне вероятно, что они уже сообщили своему человеку на фабрике, кто я такой. Конечно, Аннабелла Уэллс могла сдержать слово и не выдать меня, но слишком уповать на ее обещания не стоит. В конце концов, если они не знают, кто я такой, то зачем им было похищать Рики? Далее. Мы делаем вид, что уезжаем из гостиницы и направляемся по восточному шоссе в сторону Сен-Селесты. Если за нами наблюдают, то они увидят картину, которая их обрадует. Мы поднимаемся в юры и поворачиваем к фабрике. В это время вы с соответствующим полицейским эскортом также натравляетесь туда. Я вхожу и спрашиваю о Рики. Я возбужден и вне себя. Мне говорят, что мальчика у них нет. Я настаиваю, заявляя, что располагаю неопровержимым доказательством: мальчик на фабрике. Требую встречи с управляющим. Выпускаю вперед Рауля, который говорит, что, катая свою подружку, видел, как машина с Рики свернула к воротам фабрики. Они упорно стоят на своем, я закатываю жуткий скандал, говорю, что вызвал полицию. Тут прибываете вы с отрядом полицейских. Отводите управляющего в сторонку и говорите ему, что я — О.В.П. на отдыхе.

— Как? О.В.П.?

— Очень важная персона. Ситуация, по вашему мнению, складывается весьма деликатная. У вас есть сведения, что мальчик был похищен и один из рабочих за деньги согласился спрятать его на фабрике. Вы говорите, что я устрою всем большие неприятности, если вы не обыщете фабрику, и предъявляете ордер на обыск. Вам страшно неловко, от меня вас просто тошнит, но, увы, у вас нет другого выхода. Для проформы фабрику надо обыскать. Как же в таком случае поведет себя управляющий?

Брови Дюпона взвились вверх до предела, глаза округлились. Комиссар стоял неподвижно, сложив руки, с отрешенным видом глядя прямо перед собой. Аллейн ждал.

— Полагаю, — наконец произнес Дюпон, — он пошлет секретаря разобраться. Секретарь вернется с мальчиком и миллионом извинений. Управляющий уверит меня, что проведет тщательное дознание и накажет виновных.

— И что вы ему на это скажете?

— О, — Дюпон вдруг нахмурился и опустил руки, — трудный вопрос.

— Думаю, у меня есть подсказка. Прижав сына к отеческой груди, я отведу его и жену в машину, таким образом предоставив управляющему возможность предложить вам приличную взятку. Обратно я не вернусь, сочтя само собой разумеющимся, что вы станете рьяно исполнять свой долг и не упустите столь благоприятного случая схватить похитителей.

Лицо Дюпона озарилось улыбкой.

— Неплохая идея, — одобрил он. — Вполне приемлемая.

— Итак, мой дорогой Дюпон, ответьте на самый главный вопрос: сможем ли мы не вызвать ни малейших подозрений в том, что нас интересуют не только поиски ребенка, если будем действовать строго по сценарию, разумеется, сообразуясь с обстоятельствами?

— Операция под кодовым названием «Гастроль». Я слышал ваш телефонный разговор, инспектор, и отныне нисколько не сомневаюсь в ваших выдающихся актерских способностях. Что до меня, — Дюпон постучал себя кулаком в грудь, погладил усики и с неописуемо лукавым видом глянул на Аллейна, — надеюсь, не подкачаю.

2

Мистер Оберон взглянул на тело, лежавшее на кровати.

— Весьма умиротворенный вид, — произнес он. — Странно, не правда ли?

— Вставные челюсти, — пояснил Баради, — сильно меняют выражение лица.

— На коже выступили пятна.

— Что поделаешь, климат.

— Тем больше оснований, — с удовлетворением отметил мистер Оберон. — не медлить с похоронами.

— Разумеется.

— Если они действительно уехали в Сен-Селесту, то до послезавтра не вернутся.

— Но если у нового комиссара из префектуры есть мозги, они могли кое-что сообразить.

— Давайте, — сказал мистер Оберон, рассеянно поправляя вышитую розочками ночную рубашку с глухим воротом, прижатую скрещенными руками к твердой груди, — давайте предполагать худшее. Они находят ребенка. — Он поднял руку. — Да-да, это маловероятно, но вдруг. Наносят визит в замок, просят взглянуть на нее.

Оба помолчали немного.

— Прекрасно, — сказал Баради. — Они ее увидят. Зрелище будет не из приятных, но пусть смотрят, если очень хочется.

Мистер Оберон внезапно испытал прилив вдохновения.

— Нужны цветы, — порывисто произнес он. — Море цветов. Клумба. Покрывало из цветов, издающее божественный аромат. Туберозы, — негромко воскликнул он. — Они подойдут лучше всего. Я закажу. Туберозы! И орхидеи.

3

На протяжении трех миль Восточное шоссе шло вдоль берега моря, а затем плавно сворачивало вглубь материка. В этом месте от него ответвлялась проселочная дорога. Рауль свернул на дорогу, поднимавшуюся узкой спиралью в горы. Они покинули зону мягкого морского воздуха и ощутили горную прохладу. Легкий ветерок причесывал оливковые деревья и поднимал тонкие струйки ржавой пыли на дороге. Узкая полоска прибрежных строений совсем потерялась на фоне моря, неба и дышащей теплом земли, заполнивших собою пространство.

На дороге, следовавшей очертаниям холмов, валялись камни и виднелись глубокие колеи, оставленные повозками. Местами дорога представляла собой не более чем скальный выступ, и при нормальных обстоятельствах Трой, боявшаяся высоты, никогда бы не отважилась на подобное путешествие. Теперь же ее пугало лишь то, что они движутся слишком медленно.

— Сколько нам еще ехать, как ты думаешь? — спросила она Аллейна.

— Внизу под нами виден Роквиль, через несколько минут он останется позади. Затем нам придется углубиться в горы примерно на такое же расстояние, которое мы уже преодолели, и выехать кружным путем на главное шоссе, ведущее к фабрике. — Машина сделала крутой вираж на пятачке, выглядевшем трамплином в пропасть. — Прости, дорогая, за бесконечные повороты. Они тебе сильно досаждают?

— Все нормально. Жаль только, что мы не можем ехать быстрее. Рауль хороший водитель?

— Очень хороший. Ты способна сейчас выслушать меня? Думаю, тебя следует ввести в курс дела, которым я сейчас занимаюсь, хотя это будет немного скучновато.

— С удовольствием послушаю, — ответила Трой. — И чем скучнее, тем лучше, мне надо сосредоточиться.

— Как тебе известно, моя нынешняя работа связана с наркотиками, но подозреваю, о самом наркобизнесе ты имеешь весьма смутное представление. Грубо говоря, наркотики по катастрофичности последствий стоят на втором месте после войн. Перед первой мировой страны, где торговля опиатами особенно процветала, начали предпринимать кое-какие меры. Состоялась шанхайская конференция, была заключена Гаагская конвенция. Но это были робкие и не совсем искренние шаги. Ни одна из стран не выложила всей правды о положении дел, делегатов смущали мрачные подробности, связанные с производством и распространением зелья, доходы от которых шли как правительствам, так и высокопоставленным лицам. Ты внемлешь мне?

— Сударь, — отозвалась Трой, — каждому вашему слову.

Они переглянулись с видом людей, читавших одни и те же книги и помнивших одни и те же цитаты.

— В Гааге удалось прийти к некоторым радикальным решениям, но до ратификации дело не дошло, разразилась война. А с наступлением мира наркобизнес стал набирать совершенно убийственные обороты. Трудно преувеличить безобразие, творившееся в те годы. Наверху пирамиды находились страны, получавшие огромные прибыли от торговли опиумом и его производными. Говорят, было время, когда пол-Европы травили зельем, дабы болгарское правительство могло укрепить свое положение в стране. Происходили невероятные вещи. Дипломаты перевозили героин в своем багаже. Наркобароны строили заводы по всей Европе. Диацетилморфин, в просторечье героин, производили прямо на Елисейских Полях. Высококвалифицированным химикам предлагали королевское жалованье за работу на фабриках наркотиков, и многие не устояли перед соблазном. Некоторые европейские знаменитости жили на доходы от продажи наркотиков. Иначе как убийцами их не назовешь. А у подножия этой пирамиды кишмя кишели уличные торговцы, облюбовавшие людные места городов, и наркоманы. Последние убивали себя в кабинетах, студиях, гостиных, борделях, будуарах и на чердаках; молодые интеллектуалы и молодые неудачники гибли тысячами. Девушек сутенеры выпускали на панель только после принятия дозы. Ну и тому подобное. Ты не внемлешь мне. — О, милостивый государь, внемлю.

— Прошу, вникай. На послевоенной мирной конференции наркобизнес, этого необузданного дитятю, отдали на попечение Лиги Наций, образовали совещательную комиссию, которая предприняла первую решительную атаку на торговцев и производителей. Интерпол вступил в дело, были созданы различные институты, и кое-какой прогресс был достигнут. Но очень незначительный. Заводы, разрушенные в Турции, заново отстраивались в Болгарии. Централизованное производство сворачивалось, чтобы прорасти сетью мелких отвратительных язв в других местах. Однако атаки не прекращались, и к 1939 году можно было уже говорить о достижениях.

— О черт! И снова вмешалась история?

— Именно, но на этот раз не столь драматически. Все-таки предварительная работа не пропала даром, были созданы все условия для успешного расследования. Конечно, вторая мировая война сделала свое дело, однако ООН не пришлось начинать с нуля, как в свое время Лиге Наций. Тем не менее ситуация во многом остается прежней, а главные заправилы по-прежнему недоступны. На таможнях полиция отлавливает плотвичку и фатально упускает акул. Фабрики снова переехали: из Болгарии в послевоенную Италию, а из Италии они, похоже, перебрались в южную Францию, в Пэйиду. Заправилы переехали вслед за ними, в частности, Баради и Оберон.

— Они такие уж крупные боссы?

— Возможно, не самые главные, но все-таки. Тут мы вступаем на зыбкую почву, столь же чреватую неожиданностями, как и дорога, по которой сейчас едем. В любом случае Оберон и Баради относятся к классу акул. Оберон, сколь ни печально, является в настоящее время английским подданным, хотя начинал он на Ближнем Востоке, где организовал чудную секту сомнительной направленности и получил полгода тюрьмы за религиозное усердие. В Англию он попал через Португалию и Египет. В Португалии во время войны он по-прежнему баловался религией и там же завязал первые знакомства среди наркодельцов. В Египте он всерьез занялся бизнесом и свел дружбу с душкой Баради. К тому времени он дважды получил огромные наследства от богатых учениц из Лиссабона — пожилые женщины переписали завещания в его пользу и вскоре после этого умерли.

— О боже!

— Вполне уместное восклицание. У Баради иная история. Он действительно был блестящим студентом, изучал медицину в Париже и довольно быстро стал известным хирургом. Одно время он даже имел доступ в придворные круги Каира и, благодаря своему таланту врачевателя и умению обворожить, завел полезные знакомства во Франции. Возможно, ты не находишь его очаровательным, но очень многие женщины думают иначе. Он спутался с большими боссами в Париже и Египте и теперь считается очень крупным торговцем. Химическая компания Приморских Альп существует на их с Обероном деньги. Вот что, благодаря объединенным усилиям Интерпола, Сюрте и Скотленд-ярда, удалось выяснить о Баради и Обероне. Согласно данной информации мне и поручено действовать.

— И теперь из-за Рики у тебя связаны руки.

— Возможно, из-за Рики руки будут связаны у них, радость моя. Теперь у нас появился предлог, чтобы заявиться на фабрику. Может быть, увезя его туда, они забили гол в свои ворота.

— Если его туда увезли, — пробормотала Трой.

— Если бы они не свернули к фабрике, то непременно нарвались бы на патрули. Конечно, не исключено, что Рики сейчас терзает монахов в монастыре, что находится там, наверху.

— Машина наверняка ехала очень быстро. Они ведь спешили. А что, если они успели проскочить патрули и тоже свернули на эту ужасную дорогу?

— Патрули на Восточном шоссе заметили бы их, и к тому же на дороге не видно свежих следов от шин.

— Никогда раньше не видела тебя за работой, — сказала Трой. — Так странно.

Рауль мягко съехал с крутого спуска, за поворотом на скале возникла лачуга, выкрашенная розовой краской. В дверях стоял крестьянин. Рауль по просьбе Аллейна обратился к нему.

— Эй, приятель! Не проезжал ли здесь кто сегодня?

— Pas un de si bete!

— Что означает «дураков, кроме нас, нет», да? — спросила Трой.

— Да.

— Не могу не согласиться.

Дальше они в молчании тряслись и мотались из стороны в сторону на виражах. Рауль запел. Небо стало совсем синим, в просветах между скал неожиданно мелькало Средиземное море, казавшееся с высоты лиловым. Трой и Аллейну пришла в голову одна и та же мысль: с каким бы удовольствием они сейчас ехали по этой дороге, несмотря на ее жутковатость, если бы рядом был Рики.

Рауль, из уважения к Трой медленно произнося слова, указал на долину, открывшуюся перед ними.

— Дорога к монастырю. Мы спускаемся.

Начался стремительный спуск. Вскоре появились крыши монастыря Богоматери Пэйиду, скромного и безмятежного, укрывшегося в гуще оливковых деревьев. Спустившись ниже, они увидели поляну, на которой стояло несколько автомобилей и расхаживали гости, приехавшие навестить затворников. За монастырем дорога еще круче пошла вниз, затем свернула и соединилась с началом асфальтированного шоссе.

— Фабрика за следующим поворотом, — сказал Рауль. — Отсюда можно увидеть главное шоссе, мсье, а дальше справа видна железная дорога и туннель, расположенный под замком Серебряной козы.

— Можем ли мы найти местечко, где нас не заметят с фабрики, и понаблюдать за шоссе?

— Да, мсье. Остановимся, не доезжая поворота.

— Отлично.

Наблюдательный пункт, выбранный Раулем, оказался приятным местом. С него открывался великолепный вид на море, а также отличный обзор главного шоссе, тянущегося среди холмов в направлении Роквиля. Рауль съехал на обочину и затормозил. Аллейн посмотрел на часы.

— Четверть пятого. Фабрика закрывается в пять. Надеюсь, Дюпон будет пунктуален. Проведем последнюю репетицию. Начнем с вас, дружище Рауль, если не возражаете. Однако не спускайте глаз с шоссе и дайте знать, когда появится полицейская машина. Итак, Рауль.

Рауль слушал, стоя боком к Аллейну и Трой. Он снял шоферскую фуражку, и его профиль на фоне пронзительной голубизны моря, воспетого Гомером, напомнил об античных героях: смуглость кожи, словно вобравшей в себя оттенки коричнево-бурой земли, иссиня-черные кудри, зачесанные за аккуратные уши, выразительный рот, игра светотени на скулах и глаза, смотревшие сосредоточенно и спокойно. «Красивая голова, — подумала Трой. — Когда этот кошмар закончится, я ее нарисую».

— …значит, сначала вы остаетесь в машине, говорил Аллейн. — Позже мне, возможно, придется послать за вами. Тогда вы придете в контору и расскажете байку следующего содержания…

Рауль невозмутимо слушал, не отрывая взгляда от шоссе. Когда Аллейн закончил, Рауль выпятил грудь и с шутливо-свирепым видом надул щеки, выражая таким образом готовность к любому повороту событий.

— Теперь твоя очередь, дорогая, — сказал Аллейн. — Тебе придется пойти со мной на фабрику. Пожалуйста, выбрось из головы все, о чем мы говорили с Дюпоном. Ты знаешь только две вещи: Рики похитили и Рауль видел, как его везли на фабрику. Я намерен добраться до главного управляющего по имени Галлар. О нем нам известно немного. Он парижанин, работал в Штатах на фирму, которая, возможно, была замешана в наркобизнесе, и он говорит по-английски. Те, на кого мы нарвемся по пути к управляющему, также могут говорить по-английски. На всякий случай будем считать, что все они понимают английский, а посему не говори мне ничего, что не предназначено для их ушей. Однако ты могла бы с успехом подыграть мне, изображая крайнее волнение. Я буду говорить на плохом французском. Мы не знаем, как обернутся события, поэтому должны сохранять спокойствие и ловко лавировать, обходя препятствия. Что скажешь?

— Мне явиться туда маленькой отважной женщиной, этакой амазонкой? Или дрожать как осиновый лист и нести полную ахинею?

— Если хочешь, неси ахинею, радость моя. Такое поведение их не удивит.

— Разве в глазах французов британская мать не должна вести себя на спартанский манер, или, по их мнению, Британия и Спарта — вещи несовместные? О Рори, — тихо добавила Трой, — какая нелепость! Мы и так сходим с ума от тревоги и теперь еще должны устроить представление, изображая обезумевших родителей. Это… это жестоко.

— Все будет хорошо, — заверил Аллейн. — Да, это жестоко, но все уладится. Ты ведь у меня молодчина. Ага, вот и Дюпон.

На главном шоссе со стороны Роквиля появилась машина.

— Мсье комиссар, — сказал Рауль, а затем включил и выключил передние фары. Полицейский автомобиль мигнул ему в ответ.

— Едем, — сказал Аллейн.

4

Вестибюль фабрики выглядел весьма впечатляюще: затемненные стекла, хром, пластик и эффектное освещение. В центре стояла скульптура, изваянная в современной манере, — довольно симпатичное создание, черпающее силы из самой матери-земли, правда, голова у создания была не больше булавочной головки. Две изящные полукруглые лестницы вели на верхние этажи. Слева располагалось роскошное служебное помещение. На двойных дверях в центре, а также на ряде дверей справа по коридору были сделаны надписи хромированными буквами. Через зеркальное стекло фасада открывался прекрасный вид на долину и море.

Перед служебным помещением располагалась стойка, за ней, склонившись над бумагами, восседала девушка. Завидев Трой и Аллейна, она поднялась и стала рядом с табличкой с надписью «Стол справок».

— Мсье? Мадам? — вопросительно обратилась девушка к посетителям.

Аллейн, не замедляя шага, направился прямиком к центральным дверям, бросив на ходу:

— Не беспокойтесь, мадемуазель.

Девушка повысила голос.

— Секундочку, мсье, кого вы желаете видеть?

— Мсье Галлара, управляющего.

Девушка нажала кнопку звонка на столе. Не успел Аллейн добраться до двойных дверей, как они отворились и вышел охранник. Аллейн повернул к стойке.

— Вам назначено? — спросила девушка.

— Нет, — ответил Аллейн, — но у меня чрезвычайно важное дело. Я должен поговорить с мсье Галларом, мадемуазель.

Девушка сожалела, но мсье Галлар не принимает без предварительной договоренности. Трой заметила, что ее муж, как всегда, произвел впечатление на молодую девицу. Служащая Галлара поправила волосы, выпрямилась и бросила на Аллейна кокетливый взгляд.

— Дорогой, что она говорит? — пронзительным голосом спросила Трой. — Она видела его?

Девица скользнула взглядом по Трой, а затем широко открытыми глазами уставилась на Аллейна.

— Возможно, я могу вам помочь, мсье? — предложила она свои услуги.

Аллейн облокотился о стойку и, запинаясь, спросил, не видела ли она здесь случайно маленького мальчика в коричневых шортах и желтой рубашке. Вопрос, казалось, ошеломил девушку. Издав изумленное восклицание, она повторила его охраннику. В ответ тот лишь пожал плечами. Они не видели здесь никаких маленьких мальчиков, — заверила девушка. Маленькие мальчики не допускаются на территорию фабрики.

Аллейн, коверкая французские слова, спросил, не говорит ли девушка по-английски. К сожалению, она не говорила.

— Мадемуазель не говорит по-английски, — обратился Аллейн к Трой. — Кажется, она сказала, что мсье Галлар не примет нас, и еще она говорит, что ничего не слыхала о Рики.

— Но мы-то знаем, что он здесь! — сохраняя пронзительный тон, сказала Трой. — Мы должны поговорить с управляющим. Скажи ей, что это очень важно.

На этот раз девица удостоила Трой взглядом. Затем двумя пальцами с темно-лиловыми ногтями сняла комочек туши с ресниц и, приняв выигрышную позу, обратилась к Аллейну. Ужасно, но она ничего не может сделать для мсье. Она просит его успокоиться, и добавила, что при иных обстоятельствах была бы рада оказать ему услугу, и не одну. При этом она скорчила гримаску, которую иначе как литературным штампом столетней давности — «капризная недотрога» — описать невозможно.

— Мадемуазель, явите ангельскую доброту, — сказал Аллейн, — передайте мсье Галлару маленькую записочку. — И, поколебавшись, добавил по-английски: — А ты знаешь, что у тебя на шее сидит огромный и наверняка ядовитый паук?

Девица сверкнула улыбкой.

— Мсье большой насмешник. Уверена, что вы говорите по-английски какие-нибудь гадости.

— Она не понимает по-английски, — сказал Аллейн Трой, не отрывая глаз от девушки. Он вынул записную книжку, черкнул несколько слов и подвинул листок к девушке, спрятав под него купюру в пятьсот франков. Игриво взяв девицу за руку, он прикрыл ее ладонью записку вместе с купюрой.

— Ну знаете ли! — вырвалось у Трой. Как ни странно, она совершенно нормально воспринимала ситуацию, забавляясь и чуть-чуть злясь.

Девица сделала шаг назад. Всем своим видом она давала понять, что, хотя Аллейн и допускает неслыханные вольности, она все же признает в нем джентльмена. Оглянувшись на зеркальное стекло служебного помещения, откуда несколько машинисток и два клерка с нескрываемым любопытством наблюдали за развитием событий, девица, видимо, приняв решение, вышла из-за стойки и мелкими шажками направилась к центральным дверям. Охранник распахнул перед ней дверь. Они обменялись ничего не выражавшими взглядами. Девица пошла вперед, охранник последовал за ней.

— Она понесла мою записку шефу, — сказал Аллейн. — То-то он удивится. Ему наверняка позвонили и сообщили, что мы мчимся в Сен-Селесту.

— Он примет нас?

— Куда он денется.

В ожидании Трой вглядывалась в паукообразные лестницы, запертые двери и длинные гулкие коридоры. «А вдруг он сейчас появится! — подумала она. — Вдруг перед нами снова мелькнет желто-коричневое пятно!» Она попыталась представить, какой будет встреча с Рики. Будет ли он бледным, измученным, с кругами под глазами? Зарыдает ли тихонько, сдавленно, и у нее, как всегда, защемит сердце? Или же (благая надежда!) он поведет себя, как тот, другой мальчик, и захочет остаться со своими новыми потрясающими друзьями? «Что толку гадать? — подумала она. — Возможно, его вообще здесь нет и мы идем по ложному следу. Если он к вечеру не найдется, я рехнусь».

Она не сомневалась, что Аллейн знает, о чем она думает, насколько один человек может знать мысли другого, она была уверена, что всегда найдет в нем утешение, насколько возможно найти утешение в другом человеке, но сейчас она испытывала безмерное одиночество. Обернувшись к мужу, Трой увидела в его глазах сострадание и гнев.

— Мне, как никогда, хочется добраться до этих господ, — сказал он. — Они все-таки будут у нас в руках!

— О да, — отозвалась Трой. — Конечно, будут.

— Рики здесь. Кожей чувствую. Поверь мне.

Из центральных дверей вышла девушка. Ее манеры сделались подчеркнуто официальными.

— Мсье Галлар примет вас, — объявила она.

Охранник ждал по другую сторону двери, держа одну створку открытой. Когда Аллейн пропускал Трой вперед, девица придвинулась к нему поближе. Стоя спиной к охраннику, она опустила ресницы, словно выражая согласие.

— Я могу надеяться?.. — пробормотал Аллейн. — …на что, мадемуазель?

— На все, — ответила девица и прошмыгнула к стойке.

Аллейн догнал Трой и взял ее за руку. Охранник шел на несколько шагов впереди.

— Либо девица намекнула мне, что Рики здесь, — тихо сказал Аллейн, — либо этой ловкачке нет равных на склонах Приморских Альп.

— Что она сказала?

— Ничего. Просто подала сигнал: «Вперед, действуй!»

— Дожили! Или она имела в виду Рики?

— Надеюсь, что Рики, — мрачно произнес Аллейн.

Они прошли по внутреннему вестибюлю, устланному коврами и обставленному современной мебелью. Миновав две двери, охранник подвел их к третьей в конце коридора, открыл ее и вошел в помещение. До Аллейна и Трой донеслись невнятные голоса. Вернулся охранник, приглашая их войти.

Из-за пишущей машинки поднялась величественная дама с голубыми волосами.

— Здравствуйте, мсье и мадам, — сказала она по-французски. — Входите, пожалуйста. — Она отворила другую дверь.

— Входите же! — с американским радушием пригласил голос из-за двери. — Давайте, не стесняйтесь!

5

Месье Галлар был толст, чернобров, гладко выбритые щеки отливали синевой. На злодея он явно не тянул, но в его манере ощущалась какая-то фальшь. Рот был натренирован улыбаться по поводу и без повода, а внимание, светившееся в глазах, казалось в большой степени притворным. Он был элегантно одет и благоухал дорогими сигарами. По-английски объяснялся свободно, однако мелкие неправильности и ошибки в окончаниях свидетельствовали, что он говорит не на родном языке.

— Как же, как же, — произнес он, рывком поднимаясь с кресла и протягивая руку, в другой он держал записку Аллейна. — Рад видеть вас, мистер… Не смог разобрать подпись.

— Аллейн.

— Мистер Аллейн.

— Это моя жена.

Мсье Галлар поклонился.

— А теперь давайте присядем и познакомимся как следует. Что там за история с вашим сынишкой?

— Я ни за что не стал бы беспокоить вас, — начал Аллейн, — но мы случайно узнали, что наш маленький сын, пропавший сегодня днем, бог знает каким образом оказался на вашей фабрике. Ваши служащие, похоже, ничего о нем не слыхали, а по-французски мы говорим неважно. Какая удача, что вы владеете английским. Правда, дорогая? — обратился он к Трой.

— Еще бы. Не могу передать, как мы обеспокоены. Он пропал из гостиницы. Ему всего шесть лет, это просто кошмар…

К своему ужасу, Трои услышала, как задрожал ее голос. Она умолкла.

— Да, плохи дела, — сказал мсье Галлар. — А почему вы решили, что он вдруг ни с того ни с сего оказался здесь?

— Шофер, которого мы наняли, — объяснил Аллейн, — совершенно случайно проезжал сегодня по этой дороге и видел автомобиль. В нем сидели Рики, мужчина и женщина. Машина свернула к воротам вашей фабрики. Ума не приложу, как такое могло случиться, но можете себе представить наше облегчение, когда мы узнали, что с мальчиком все в порядке.

Полуулыбка застыла на губах мсье Галлара.

— Что ж, — произнес он, глядя на левое ухо Аллейна, — я тоже ума не приложу, как такое могло случиться. Я ни от кого ничего не слышал. Но сейчас мы все выясним.

Толстым белым пальцем он нажал на кнопку звонка. Появилась голубоволосая секретарша. Мсье Галлар обратился к ней по-французски:

— Дело вот в чем. Шофер наших посетителей сообщил, что их пропавшего сына видели в машине где-то в нашей округе. Пожалуйста, мадемуазель, обойдите все отделы и расспросите.

— Сию минуту, господин директор, — ответила секретарша и удалилась.

Мсье Галлар предложил Трой сигарету, Аллейну сигару, но оба предложения были отвергнуты.

— Вы люди пришлые, — сказал мсье Галлар, надуваясь, как индюк, и на глазах становясь еще толще, — и, наверное, не слыхали о шайке похитителей, что орудует в здешних краях. Воруют, понимаешь ли, детей, мерзавцы…

Аллейн немедленно разразился гневной и не слишком связной речью о похитителях и беспомощности полиции. Мсье Галлар слушал со снисходительным видом. Он взял сигару и перекатывал ее между большим и указательным пальцами, толстыми и необыкновенно волосатыми. Этот жест явно свидетельствовал о внутреннем волнении. Тем не менее управляющий внимал Аллейну с безупречной вежливостью, время от времени вставляя сочувственные возгласы. Однако Аллейн понимал: мсье Галлар лишь притворяется спокойным. Он слушал Аллейна вполуха. С гораздо большим вниманием он прислушивался к тому, что происходит снаружи, но тщетно: на улице было тихо. Как было отлично известно Аллейну, время для бурных событий пока не наступило.

Секретарша вернулась одна.

Она сказала мсье Галлару, что ни в отделах, ни в саду ничего не знают о маленьком мальчике. Трой угадала смысл ее слов по интонации. Аллейн, отлично понявший, что сказала секретарша, потребовал перевести. Мсье Галлар с удовольствием перевел, секретарша удалилась, и атмосфера в кабинете стала постепенно накаляться. Аллейн встал и подошел к столу, руку он положил на переговорное устройство. Трой невольно уставилась на ряд переключателей, микрофон и тяжелую руку мужа, накрывшую их.

Аллейн заявил, что не удовлетворен таким ответом. Мсье Галлар, сказал, что сожалеет, но, очевидно, произошла ошибка. Аллейн заверил, что никакой ошибки не было. Трой, вспомнив о своей роли, выпалила взволнованную и гневную фразу. Мсье Галлар отнесся к ее выступлению со странным участием, заметив, что в ее положении, разумеется, трудно следовать логике. Он встал, но, прежде чем успел нажать на кнопку звонка, Аллейн заявил, что управляющий должен непременно выслушать их шофера.

— Уверен, поговорив с ним, вы поймете, почему мы так настойчивы, — добавил Аллейн и, не дав мсье Галлару возможности остановить его, вышел, оставив Трой в кабинете.

Мсье Галлар сделал выразительный, чисто французский жест и плюхнулся обратно в кресло.

— С вашим благоверным, — сказал он, — не так-то легко сладить. Разумеется, я выслушаю шофера. Он наверняка из крестьян, а их повадки мне хорошо известны. Говорят то, что от них хотят услышать, факты их не волнуют. Не то чтобы они намеренно лгали, просто так у них принято. Хотят услужить. Да и во французском ваш муж не слишком силен. Держу пари, он недопонял этого парня. Скоро мы узнаем, прав ли я. Извините, мне надо позвонить. Сейчас у нас самая горячая пора, продохнуть некогда.

Сделав все возможное, чтобы Трой почувствовала себя неловко, он набрал номер и заговорил по-французски с такой скоростью, что Трой не уловила почти ни слова. Не успел управляющий положить трубку, как раздался щелчок. В кабинет ворвались посторонние шумы. Мсье Галлар глянул на селектор и спросил: «А?»

— Господин директор? — произнес по-французски безликий голос. — Транспортная служба сообщает, что не может вывезти товар.

— Что случилось?

— Дорога перекрыта!

— Хорошо. Будьте осторожны. Верните товар на место.

— Хорошо, мсье, — сказал голос.

Селектор щелкнул, изгнав из кабинета отзвуки внешнего мира.

— О-хо-хо, — вздохнул мсье Галлар, — сплошные проблемы!

Он открыл папку, лежавшую на столе, и принялся водить толстым пальцем по странице.

Трой рассеянно подумала, что, возможно, он прав насчет Рауля, но тут же одернула себя, вспомнив, что на самом деле тот в глаза не видел никакой машины, сворачивавшей к фабрике, и что они блефуют. Тем не менее, вполне вероятно, что теории Аллейна и Дюпона построены из воздуха и в этом неуютном здании никогда не было Рики. Зря она, наверное, изводила себя мыслью о том, что Рики совсем рядом и все же безнадежно недоступен.

Мсье Галлар глянул на часы в платиновом корпусе, затем на Трой и снова вздохнул. «Он пытается пристыдить меня и вынудить уйти», — подумала Трой и нахально предложила:

— Пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

Мсье Галлар улыбнулся, даже не стараясь скрыть злость.

— Моя работа требует напряженного внимания, мадам.

— Сочувствую, — отозвалась Трой.

Вернулся Аллейн с Раулем. Через распахнутую дверь Трой мельком увидела секретаршу с голубыми волосами, привставшую из-за стола и с укором глядевшую вслед посетителям. Рауль захлопнул дверь.

— Его зовут Милано, мсье Галлар, — сказал Аллейн. — Он расскажет то, что видел. Если я его неправильно понял, вы меня поправите. Он не говорит по-английски.

Рауль стоял у стола, оглядываясь с тем заинтересованным и непринужденным видом, что так раздражал доктора Баради. Рауль на секунду задержал взгляд на селекторе, а затем уставился на мсье Галлара.

— Итак, дружище, — быстро заговорил управляющий по-французски, — что за галиматью, в которой он не может разобраться, ты рассказал этому господину?

— Думаю, он меня отлично понял, — весело и еще более быстро отвечал Рауль. — Я говорил медленно, и то, что я сказал, прошу прощения, вовсе не было галиматьей. С вашего позволения, повторю. Сегодня днем, точного времени не помню, я катал мою девушку по дороге, ведущей к фабрике. Я остановил машину, и мы забрались на горку, что напротив фабрики. Оттуда мы заметили автомобиль, свернувший с главного шоссе. В нем сидели мужчина, женщина и сынишка этих господ, его зовут Рики. Мальчика вывели из машины и отвели на фабрику. Вот и все, господин директор.

Веки мсье Галлара были полуприкрыты, сигара ходуном ходила между пальцами.

— Ладно. Ты видел маленького мальчика, мужчину и женщину. Вот что я тебе скажу: сегодня днем к одному из наших менеджеров заезжал приятель с женой и сыном. Несомненно, этого мальчика ты и видел.

— Простите мсье, а на какой машине ездит приятель одного из ваших менеджеров?

— Меня не интересует, на каких машинах разъезжают знакомые моих служащих.

— А также вас не интересует возраст и внешность их детей, да, мсье?

— Именно.

— Это был голубой «ситроен» сорок шестого года, мсье, и мальчик был Рики, сын этих людей, я его хорошо знаю. Расстояние между нами было не более двухсот ярдов, он говорил на забавном французском, так обычно говорят английские дети. Я видел его лицо так же отчетливо, — сказал Рауль, в упор глядя на управляющего, — как вижу сейчас ваше, мсье. Это был Рики.

— Много вы поняли из его болтовни? — спросил мсье Галлар Аллейна.

— Не очень, — ответил Аллейн. — С нами он разговаривает медленно. Но я уверен…

— Простите, — перебил мсье Галлар и с широкой улыбкой повернулся к Раулю. — Дружище, ты, несомненно, честный малый, но, поверь мне, ты совершаешь ошибку. Ошибки могут дорого обойтись, но иногда они приносят прибыль. Давай не будем спорить и поладим на пяти тысячах. Ты понимаешь меня?

— Нет, мсье.

— Уверен? Возможно, — предположил мсье Галлар, небрежным жестом засунув свободную руку в нагрудный карман, — когда мы останемся наедине, я смогу в более доступной и приемлемой форме донести до тебя мою мысль.

— Сожалею, я все равно не пойму, — сказал Рауль.

Мсье Галлар вынул из нагрудного кармана огромный носовой платок и промокнул губы.

— Идиот проклятый, — ласково по-французски произнес он и, бросив на Рауля злобный взгляд, обернулся к Трой и Аллейну.

— Дорогие мои, — увещевающим тоном принялся объяснять он, — боюсь, малый всю дорогу морочил вам голову. Он признался, что толком не разглядел ребенка. Он сидел на холме с дамой, и его внимание… — мсье Галлар с глуповатой игривостью ухмыльнулся Трой, — …скажем так, было раздвоено. Как я и думал, он рассказал то, что вы хотели от него услышать, и будет повторять свою байку до скончания веков.

— Боюсь, я вам не верю, — сказал Аллейн.

— Боюсь, вам ничего не остается, как поверить, — возразил управляющий. Он обернулся к Раулю. — Fichez-moi le camp, — сухо приказал он.

— Что вы сказали? — спросил Аллейн.

— Я велел ему убираться.

— Вы позволите? — обратился Рауль к Аллейну, вставая спиной к управляющему.

— Что? — переспросил Аллейн и подмигнул Раулю. Тот ответил выразительной гримасой. — Что? Ах да. Все в порядке. Идите.

Поклонившись Трой и небрежно кивнув управляющему, Рауль вышел. Аллейн снова приблизился к столу.

— Я не удовлетворен, — сказал он.

— Очень жаль.

— Я требую разрешения осмотреть здание.

— Вы! — воскликнул мсье Галлар и расхохотался. — Простите мое веселье, но если вы отважитесь на поиски, то потерявшихся станет двое. Фабрика не какая-нибудь лачуга, мистер… — Он основа взглянул на записку Аллейна. — …мистер Аллейн.

— Если здание такое большое, то ваша секретарша чересчур быстро выполнила поручение. Я не верю, что она вообще пыталась что-либо выяснить.

— Послушайте! — возмутился мсье Галлар и хлопнул пухлой ладонью по столу. — Все помещения соединены переговорной системой. Я могу не сходя с места поговорить с каждым отделом и со всеми отделами сразу. Нам не нужно отправляться в многодневный поход, чтобы узнать, что творится на фабрике. Вот так!

— Спасибо, — сказал Аллейн, и его рука метнулась к селектору. Раздался щелчок. — Рики! — крикнул Аллейн.

— Рики! Ты здесь? Рики! — подхватила Трой.

И словно позывные из безбрежного космоса, раздался тоненький возбужденный голосок:

— Они приехали! Мамочка!

Послышался протестующий окрик и тут же оборвался: мсье Галлар с размаху опустил на руку Аллейна тяжелый нож для разрезания бумаги. В тот же момент в кабинет вошел мсье Дюпон.

Глава восьмая

Рики найден

1

Трой была на грани истерики и с трудом вытерпела последующую сцену. Из того, что говорилось вокруг, она не понимала ни слова. Аллейн держал ее за руку, все время повторяя: «Еще минуту, дорогая. Он будет здесь через минуту. С ним все в порядке. Держись. С ним все в порядке».

Дюпон и Галлар вели себя точно как французы в английских фарсах. Особенно усердствовал Галлар: он так пожимал плечами, что грудная клетка ходила ходуном, а плечи вздымались выше ушей. Его шикарный американский прононс сгинул без следа, и теперь, бросая реплику в адрес Аллейна и Трой, он говорил с сильным французским акцентом.

— Неудивительно, что я вышел из себя, — кричал он Аллейну. — Прошу прощения. Я ничего не знал. Во всем виноваты мои подчиненные. Всех поувольняю. Я жертва обстоятельств. Извините, что ударил вас.

Он колотил по кнопке звонка и выкрикивал приказания в переговорное устройство. В ответ из разных отделов раздавались голоса: «Непременно, господин директор», «Сию минуту, мсье», «Слушаюсь, шеф». Вбежала секретарша, дробно стуча высокими каблуками, и попыталась что-то возразить, но присутствие Дюпона заставило ее умолкнуть. Неуверено ступая, она покинула кабинет, и вскоре они услышали, как она орет в переговорное устройство.

Трой разрывалась между нетерпением и страхом. Она смотрела на дверь и представляла, как она сейчас откроется и войдет Рики, и в то же время одергивала себя, напоминая, что негоже загадывать наперед: открывшаяся дверь может впустить секретаршу или какого-нибудь незнакомца. И еще она думала, каким увидит Рики: бледным от страха, с застывшим взглядом, или плачущим, или польщенным безмерным вниманием к себе. Но Агата снова суеверно пугалась своих мыслей: нетерпением она может все испортить, и Рики вообще не появится.

Совершенно обезумев, она обернулась к Дюпону и Галлару и закричала:

— Будьте любезны, говорите по-английски! Вы оба умеете. Где он? Почему он не идет?

— Мадам, — мягко произнес Дюпон, — он здесь.

Рики вошел, когда Трой отвернулась от двери.

За ним стояла секретарша. Она слегка подтолкнула его, Рики недовольно дернул плечом и сделал шаг вперед. Трой знала, что, если заговорит, не совладает с голосом. Она протянула руку.

— Привет, Рик, — воскликнул Аллейн. — Уж прости, что мы наделали столько шума.

— Ну вы даете, — произнес Рики.

Увидев Дюпона и Галлара, он вежливо поздоровался, а потом глянул на Трой, и его губы задрожали. Он бросился в ее объятия и крепко прижался к ней. Своевольного, «крутого» упрямца было не оторвать от матери, руками он судорожно обнимал ее за шею, уткнув лицо в грудь. Трой слышала, как сильно бьется его сердце.

— Мы отведем его в машину, — сказал Аллейн.

Трой выпрямилась с Рики на руках. Мальчик сцепил ноги вокруг ее талии. Поддерживая Трой, Аллейн провел их через приемную, вестибюль, помпезный холл на первом этаже туда, где на солнцепеке их ждал Рауль.

2

Когда они приблизились к машине, Рики отстранился от матери с той же внезапностью, с какой прежде бросился в ее объятия. Трой опустила его на землю, и он пошел рядом, держась от нее на некотором расстоянии. На приветствие Рауля он ответил неуверенным кивком и встал спиной ко всем, уставясь на машину Дюпона, в которой сидели полицейские.

— Он скоро придет в себя, — пробормотал Аллейн. — Не волнуйся.

— Он думает, что мы его предали. Он утратил чувство безопасности.

— Мы сможем ему помочь. Сейчас он не понимает, что произошло. Дай ему успокоиться, а потом я поговорю с ним.

Аллейн направился к полицейской машине.

— Надеюсь, — сказал Рики, ни к кому конкретно не обращаясь, — папа никуда не исчезнет?

— Нет, милый. — Трой подошла поближе к сыну. — Не исчезнет. Хотя он ведь, тут на службе, помогает французской полиции.

— А это французские полицейские?

— Да. А тот человек, которого ты видел на фабрике, французский детектив.

— Такой же хороший, как папа?

— Ну не такой же, но тоже хороший. Он помог нам найти тебя.

— Почему вы позволили мне потеряться? — спросил Рики.

— Потому что, — объяснила Трой, у которой внезапно пересохло в горле, — папа не знал об этом, а как только узнал, то все сразу уладилось. Мы прямиком поехали сюда и забрали тебя.

Трое полицейских вышли из машины и почтительно внимали Аллейну. Рики наблюдал за ними. Рауль, стоявший рядом со своей машиной, насвистывал веселенький мотивчик и скручивал очередную сигарету.

— Пойдем посидим в машине, — предложила Трой, — пока папа не освободится и мы не поедем домой.

Рики бросил горестный взгляд на Рауля и отвернулся.

— Он, наверное, рассердится на меня, — прошептал мальчик.

— Рауль? Рассердится? Никогда. Но почему?

— Потому что… потому что… я… я потерял…

— Нет, ты не потерял! — воскликнула Трой. — Мы нашли ее. Погоди. — Она порылась в сумочке. — Смотри.

Она протянула ему серебристую козочку. Лицо Рики просияло. Он осторожно принял козочку в свои квадратные ладошки.

— Никогда у меня не было такой красивой штучки, — сказал он. — Она светится ночью. Рауль и та старушка так сказали.

Он подошел к машине. Рауль открыл дверцу, и Рики забрался на переднее сиденье, как бы невзначай демонстрируя козочку.

— Вот и славно, — добродушно сказал Рауль. Он глянул на Рики, покивал с понимающим видом и закурил сигарету. Рики сунул руку в карман и откинулся на спинку сиденья.

— Мам, ты идешь? — позвал он.

Трой устроилась рядом с сыном. Аллейн подал знак Раулю, тот, приподняв фуражку, извинился перед Трой и направился к полицейской машине.

— Что они собираются делать? — спросил Рики.

— Наверное, у папы есть для них поручение. Скоро он подойдет к нам и все расскажет.

— А Рауль останется с нами?

— Пока мы здесь, думаю, он будет с нами.

— Вряд ли он захочет всегда жить с нами.

— Конечно, ведь у него есть семья. Он не захочет с ней расстаться.

— Все равно он очень хороший, правда?

— Очень, — растроганно подтвердила Трой. — Смотри, вот он пошел куда-то с полицейскими.

Из ворот фабрики вышел мсье Дюпон и сделал энергичный жест рукой. Рауль и трое полицейских направились к нему и вместе с комиссаром вошли в здание фабрики. Аллейн подошел к машине и облокотился о дверцу. Он толкнул Рики в бок и спросил:

— Как дела, зелень?

Рики удивленно моргнул.

— Почему «зелень»? — спросил он.

— Ты ведь участвовал в деле, помог нам поймать плохих ребят.

— Почему?

— Ну потому что они думали, что мы бросим все и станем тебя искать, а на них у нас не останется времени. Но мы оставили их в дураках. Мы вовсе тебя не теряли, а знаешь почему?

— Почему?

— Потому что ты помахал с балкона и уронил серебряную козочку, и она стада главным следом, а еще ты позвал нас, и мы узнали, что ты здесь. Классно получилось!

Рики молчал.

— Правда здорово — помочь папе? — сказала Трой.

Рики сидел, отвернувшись от нее. Она видела лишь нежную линию шеи и округлость щеки. Мальчик ссутулился и опустил голову.

— А та толстая вонючая тетя тоже плохая? — спросил он небрежным тоном.

— Хорошей ее не назовешь, — ответил Аллейн.

— Где она?

— Я ее наказал. Уж очень она глупая. Таким лучше сидеть взаперти.

— А та, другая, тоже плохая?

— Которая?

— Няня.

Аллейн и Трой незаметно для Рики переглянулись.

— Та, что забрала тебя из гостиницы? — спросил Аллейн.

— Да, новая няня.

— Ах эта. На ней, кажется, была красная шляпа или я путаю?

— У нее вообще не было шляпы. Зато были усы.

— Неужели? Тогда, значит, у нее было красное платье.

— Нет. Черное с такими белыми пятнышками.

— Она тебе понравилась?

— Не очень. Хотя она ничего, не плохая. Я и не знал, что у меня здесь будет няня.

— Она тебе не нужна. Мы наняли ее по ошибке…

— Все-таки она не должна была оставлять меня с той толстой теткой, да, пап?

— Да. — Аллейн протянул руку в окно, взял козочку и, любуясь ею, произнес: — Красивая, правда?.. Она говорила по-английски, эта няня?

— Совсем чуть-чуть. А дядька вообще не говорил.

— Шофер?

— Угу.

— Он такой же шофер, как Рауль?

— Нет. У него такие смешные зубы. Черные. Разве такого возьмут в шоферы. И фуражки у него нет, и куртки. Только красный берет. И сам он какой-то неаккуратный. Он возит мистера Гарбеля, только мистер Гарбель — мадемуазель, а не мистер.

— Разве? Откуда ты знаешь?

— Отдай мне, пожалуйста, козочку. Потому что няня сказала, что вы ждете меня в квартире мадемуазель Гарбель. Только вас там не было. И потому что мадемуазель Гарбель позвонила. А у той старушки в глиняном магазинчике есть еще всякие фигурки, которые светятся по ночам. Святые, и пастухи, и ангелы, и Христос. Неплохо выглядят.

— В следующий раз я на них обязательно взгляну. А когда звонила мисс Гарбель, Рик?

— Когда я был в ее квартире. Толстая тетя сказала няне. Они не знали, что я понимаю, вот и остались в дураках.

— А что сказала толстая тетя?

— Mademoiselle Garbel a telephone291.

— А зачем она звонила, ты знаешь?

— Насчет меня. Сказала, что меня надо увезти, и тогда они сказали, что вы будете здесь. Только… — Рики резко замолчал и словно окаменел. Лицо его сильно побелело.

— Только? — переспросил Аллейн и через секунду добавил: — Ну да ладно. Я знаю, как было дело. Пока они говорили по телефону, ты вышел на балкон. И увидел нас с мамой, как мы машем со своего балкона, и ты не очень понимал, что же происходит. Удивлялся, да?

— Немножко.

— Запутался?

— Немножко, — ответил Рики дрожащим голоском.

— Еще бы! Мы тоже запутались. Потом пришла та толстая старуха и увела тебя, так?

Рики прижался к матери. Трой обняла его, прикрыв рукой его ладони, в которых лежала серебристая козочка. Рики взглянул на отца, его губы дрожали.

— Мне было противно, — сказал он. — Она была противная. — И горестно продолжил: — Они увезли меня. Я был так долго совсем один. Они сказали, что вы будете здесь, но вас не было. Вас нигде не было. — Рики разрыдался. Залитое слезами, вопрошающее лицо было обращено к Аллейну. От напускной взрослости не осталось и следа, теперь он был лишь маленьким мальчиком, недавно вышедшим из младенческого возраста.

— Все в порядке, дружище, — улыбнулся Аллейн. — Они вздумали нас попугать, ну да мы оказались умнее и скоро до них доберемся. Без твоей помощи нам бы это не удалось.

— Ведь папа пришел, сынок, — успокаивала сына Трой. — Он всегда приходит. И я тоже.

— Все равно, — рыдал Рики, — в другой раз приходите быстрее.

Трижды взвизгнул фабричный гудок. Рики вздрогнул, заткнул уши и прижался к Трой.

— Мне нужно идти, — вспомнил Аллейн. Он сжал плечо Рики. — Ты в безопасности, Рик. Как в сейфе.

— Ладно, — сдавленным голосом откликнулся Рики. Слегка повернув голову, он искоса взглянул на отца.

— Как ты думаешь, немного погодя ты сможешь опять нам помочь? Зайти со мной в вестибюль фабрики и сказать, есть ли там та няня и водитель мисс Гарбель?

— О нет, Рори, — пробормотала Трой. — Не сейчас!

— Конечно, если Рики уж очень противно, то он может не ходить, но тогда полиции не справиться.

Рики вытер слезы. Все еще всхлипывая, он спросил:

— А ты там будешь? И мама?

— Мы оба там будем.

Аллейн нагнулся, поднял с пола перчатки Трой и сунул их в карман.

— Эй! — удивилась Трой. — А это еще зачем?

— В далеких странствиях они будут напоминать мне о тебе, — сказал Аллейн. — Когда кто-нибудь, — Рауль, или Дюпон, или я, — выйдет из фабрики и помашет вам, приходите туда, ладно? Там будет полно народу, Рик, я только хочу, чтобы ты сказал, есть ли среди них няня и водитель. Хорошо?

— Хорошо, — тоненьким голоском отозвался Рики.

— Отлично, дружище. — Заметив, что Трой смотрит на него с тревогой и мольбой, он добавил: — Будьте любезны, вы оба, посмотрите на меня: разве не похож я на каменную стенку?

Трой сделала усилие и улыбнулась.

— Мы всецело доверяем нашей полиции! — сказала она.

— Дождешься от вас! — ухмыльнулся Аллейн и направился к фабрике.

3

Действо, развернувшееся в главном вестибюле, напоминало сцену из комической оперы. Служащие всех рангов спускались толпой по полукруглым лестницам и выходили из дверей: рабочие в спецовках, лаборанты в белых халатах, чиновники в черных костюмах. Женщины также являли большое разнообразие возрастов и костюмов, и все, скрывая раздражение, поглядывали на часы. Громкоговоритель периодически взывал замогильным голосом: «Внимание, внимание! Дамы и господа! Просьба ко всем служащим немедленно собраться в главном вестибюле».

Мсье Дюпон занял командный пост на плите, служившей основанием статуи. Несколько поодаль с угрюмым видом стоял мсье Галлар. Рауль также находился неподалеку. Стоя в непринужденной, изящной позе, заставлявшей вспомнить о героях античного театра, он разглядывал прибывающих участников хора. Жандармов не было видно.

Аллейн пробрался к Дюпону. Тот явно был в ударе и, как сказали бы актеры, полностью вжился в образ. Комиссар обратился к Аллейну, дозируя в идеальных пропорциях почтительность и замаскированную враждебность. Галлар мрачно прислушивался.

— Ах, мсье! Вы же видите, мы делаем все, что в наших силах, дабы прояснить это небольшое недоразумение. Господин управляющий созвал всех работников. Мы опрашиваем служащих. Ваш человек приглашен для проведения опознания. Господин управляющий готов предложить любую помощь. Он невероятно расстроен, не правда ли, господин управляющий?

— Правда, — тусклым тоном подтвердил мсье Галлар.

Аллейн заметил с издевкой, что наконец-то полицейские осознали свои обязанности. Мсье Дюпон склонился к нему, якобы для того, чтобы утихомирить, и Аллейн прошептал:

— Продолжайте в том же духе, сколько сможете. Тяните резину.

— Буду тянуть, пока не лопнет.

Аллейн пробрался к Раулю и вполголоса, стараясь не привлекать к себе внимания, заговорил с ним.

— Рики сказал, что у водителя черные зубы, красный берет и, как отметил ваш приятель, нет куртки. У женщины усы, голова не покрыта, одета в черное платье с белым рисунком. Если увидите мужчину и женщину, соответствующих этому описанию, заявите, что они напоминают тех людей, что вы видели в машине.

Рауль молчал. Аллейн с удивлением заметил, что его живое, подвижное лицо, неизменно отражавшее все чувства, вдруг превратилось в застывшую маску. Громкоговоритель продолжал повторять воззвание к служащим. Вестибюль быстро наполнялся.

— В чем дело, Рауль?

— Повторите, пожалуйста, описание молодой женщины и мужчины.

Аллейн повторил.

— Если похожие люди здесь присутствуют, сделайте вид, что вы их узнали, но не настаивайте на своей правоте. Скажите что-нибудь про общий облик. Тогда мы вызовемся привести Рики, чтобы тот их опознал.

Рауль издал странный хриплый звук. Его губы зашевелились, и ответ Аллейн скорее прочел по губам, нежели услышал.

— Хорошо, мсье.

— Когда служащие соберутся, Дюпон обратится к ним с речью. Он будет говорить довольно пространно. Тем временем я отлучусь ненадолго. Командовать парадом будет Дюпон. А когда я вернусь, вы выступите со своим так называемым опознанием. Пока, Рауль.

— Пока, мсье.

Аллейн протиснулся сквозь толпу и стал пробираться вдоль стены к центральным дверям. Около них стоял охранник и подозрительно косился на Аллейна. Аллейн глянул поверх голов на Дюпона, поймал его взгляд, и тот немедленно поднял руку.

— Внимание! — крикнул комиссар. — Прошу всех подойти поближе!

Толпа сплотилась вокруг статуи, и Аллейн, оставшийся позади, незаметно проскользнул в двери.

В его распоряжении было не более пятнадцати минут. Приемная была открыта, но кабинет мсье Галлара, как и опасался Аллейн, был заперт. После недолгих манипуляций с отмычками Аллейн вошел в кабинет и запер за собой дверь. Он приблизился к столу и включил селектор. В кабинет ворвался отдаленный многоголосый гул и голое мсье Дюпона, вещавшего с многочисленными подробностями и отступлениями о похищениях детей на Средиземноморском побережье.

Аллейн подумал, что если комиссар и дальше будет продолжать в том же темпе, то, пожалуй, он может рассчитывать на все двадцать минут. Если ему удастся найти хоть одно-единственное доказательство деятельности наркоторговцев, которое якобы совершенно случайно попадет в руки французской полиции, то он будет удовлетворен. Аллейн посмотрел на стенной шкаф для хранения документов. Ящики были снабжены замками, но первые пятнадцать оказались открыты. Аллейн выдвигал и задвигал их обратно, не слишком интересуясь содержимым. Шестнадцатый ящик, помеченный буквой «П», был заперт. Аллейн отпер его. Внутри лежали несколько папок, снабженных приличествующими заголовками: «Химическое производство», «Перон и Жи», «Пластики» и тому подобное. Аллейн просмотрел первую папку и наткнулся на парочку наименований наркотиков из тех, что он заучивал наизусть, готовясь к выполнению задания. Фирма «Перон и Жи» значилась в черном списке французской полиции, поверхностное изучение переписки свидетельствовало о ее тесных контактах с Химической компанией Приморских Альп. Аллейн торопливо пролистал следующие шесть папок и наконец добрался до последней с надписью «Только для мсье Галлара. Совершенно секретно».

Она содержала отрывочные заметки, докладные записки и внушительное количество писем, и Аллейн не пожалел бы многих месяцев кропотливой работы для их изучения. Он обнаружил письма от агентов-распространителей из Нью-Йорка, Каира, Лондона. Парижа и Стамбула, письма, в которых предлагались способы переброски товара, назывались имена подходящих людей, подробно описывались методы, используемые другими подпольными торговцами, а также высказывались предупреждения о возможной опасности. Аллейн нашел список гостей замка Серебряной Козы. Имя Робина Херрингтона стояло вторым снизу и было помечено знаком вопроса.

— Эти возмутительные деяния, — гремел голос Дюпона, проникнувшегося актуальностью темы, — эти позорные явления, запятнавшие честь нашего общества…

— Парень, — пробормотал Аллейн, подражая манере мсье Галлара, — ты попал в самую точку.

Он выложил на стол письмо от оптовой фирмы, торгующей косметикой в Чикаго. Авторы без обиняков писали об исключительной пригодности тюбиков «Бархатного крема» для упаковки героина, а также жаловались на то, что последняя партия каламинного лосьона была выпотрошена на транзитной таможне, но ничего, кроме лосьона, в ней не обнаружили. Очевидно, некий таможенный чин решил по собственной инициативе вступить в игру и теперь с ним следовало аккуратно и без шума разобраться.

Аллейн извлек из нагрудного кармана миниатюрный фотоаппарат. Ругаясь про себя, он включил дневные лампы в кабинете мсье Галлара.

— …и вот, дамы и господа, — громогласно витийствовал Дюпон, — это отвратительное преступление пустило свои ядовитые корки и здесь, среди нас.

Аллейн сделал четыре фотографии письма, положил его обратно в папку, папку в ящик, запер все на ключ и спрятал миниатюрный фотоаппарат. Затем, прислушиваясь к голосу мсье Дюпона, который явно подбирался к тому пределу, когда уже нельзя ходить вокруг да около, но следует брать быка за рога, Аллейн сделал несколько заметок на память о том, что вычитал в других документах. Он сунул записную книжку в карман, выключил селектор, повернулся к двери и… столкнулся лицом к лицу с мсье Галларом.

— Что вам, черт подери, здесь надо? — осведомился мсье Галлар, отбросив всякую вежливость.

Аллейн вынул из кармана перчатки Трой.

— Моя жена забыла перчатки. Я за ними вернулся. Надеюсь, вы не возражаете?

— Она ничего здесь не забывала! К тому же я запер кабинет.

— В таком случае кто-то его открыл. Возможно, ваша секретарша заходила…

— Кроме вас, сюда никто не заходил, — настаивал мсье Галлар. Он сделал шаг вперед. — Кто вы такой, черт возьми?

— Вы отлично знаете, кто я такой. Мой сын был похищен и привезен на вашу фабрику. Вы отрицали этот факт до тех пор, пока вас не вынудили отдать мальчика. Ваше поведение чрезвычайно подозрительно, мсье Галлар, и я намерен обсудить его с моими высокопоставленными друзьями в Париже. Мне никогда прежде, — продолжал Аллейн, решив, что настала пора затеять скандал, — не приходилось сталкиваться с подобным безобразием! Я был готов распространить на вас презумпцию невиновности, но ввиду вашего возмутительного поведения вынужден высказать предположение о вашем личном участии в этом гнусном деле. А также в предыдущем похищении ребенка. Несомненно, вы и там приложили руку.

Мсье Галлар принялся орать по-французски, но Аллейн перекричал его.

— Вы похититель детей, мсье Галлар. По-английски вы говорите, как американец. Очевидно, вы бывали в Америке, а там киднеппинг — обычное дело.

— Sacre nom d'un chien…292

— Бесполезно обращаться ко мне на вашем дурацком жаргоне, я все равно не понимаю ни слова. Пропустите меня.

Лицо мсье Галлара не относилось к разряду выразительных, но Аллейну показалось, что он заметил на нем облегчение и одновременно настороженность.

— Вы ворвались в мой кабинет, — не унимался управляющий.

— Ничего подобного. Зачем мне врываться сюда? И что же вы такое храните в своем кабинете, — спросил Аллейн, разыгрывая внезапное озарение, — что в него уж и зайти нельзя? Выкуп за похищенного ребенка?

— Идиот! Грязная свинья! — орал по-французски мсье Галлар.

— Идите к черту! — сказал Аллейн и двинулся на управляющего. Тот стоял в нерешительности. Аллейн отпихнул его плечом и пошел обратно в вестибюль.

4

Дюпон заметил его появление. Комиссар, по мнению Аллейна, был просто великолепен. Превратить короткое объявление в пятнадцатиминутную речь наверняка стоило ему огромных усилий, но он выглядел так, словно мог бы ораторствовать еще по крайней мере полчаса.

Дюпон обвел взглядом толпу.

— А теперь, дамы и господа, приступим к делу. Сейчас все по очереди пройдут перед статуей… Помните о моих инструкциях. Милано!

Он величественно кивнул Раулю, и тот встал рядом, у подножия статуи. Рауль был бледен и неподвижен, казалось, он готовится к мучительному испытанию. В центральных дверях появился мсье Галлар, наблюдавший за происходящим с ледяным выражением лица.

Вновь появившиеся жандармы, деловито оттеснив толпу к дальней стене вестибюля, принялись направлять людей по одному к Раулю. Аллейн набросился на Дюпона.

— Что здесь происходит, мсье? — сварливо осведомился он. — Идет опознание? Почему меня не проинформировали о начале процедуры?

Дюпон умиротворяющее наклонился к нему, и Аллейн прошептал:

— Для проведения обыска достаточно. — А затем громко добавил: — Я имею право знать о предпринимаемых мерах.

Дюпон, словно благословляя, распростер над ним руки.

— Успокойтесь, мсье. Все идет своим чередом, — величественно произнес он и добавил по-французски, обращаясь к толпе: — Мсье немного не в себе, что вполне объяснимо. Продолжайте, господа.

Вперед вышли начальники в черных костюмах, химики в белых халатах и гуськом с каменными лицами проследовали мимо статуи. За ними потянулись мелкие клерки, лаборанты, техники и стенографистки. Некоторые поворачивали голову к Раулю, но большинство проходило, глядя прямо перед собой. Миновав статую, они, по указанию жандармов, выстраивались в ряды на другой половине вестибюля.

Аллейн наблюдал за быстро убывающей толпой. Позади кучкой стояла так называемая «мелкая сошка»: уборщицы, шоферы грузовиков, работники столовой и грузчики. В группе женщин Аллейн заметил девушку, несколько возвышавшуюся над остальными. Она стояла спиной к статуе, и поначалу Аллейн видел лишь копну золотых волос, между спутавшихся завитков проглядывала нежная шея. Вдруг соседка толкнула девушку в бок, и та на секунду обернулась. Аллейн увидел бархатистую кожу и влажные глаза крестьянки с картин Мурильо. У девушки был великолепно очерченный рот, нижнюю губу она закусила, а над верхней тоненькой ниточкой протянулись усики.

Девушка глянула на статую и вновь резко отвернулась, дернув плечом. Плечом, обтянутым черной тканью с белесым рисунком.

Позади девушки стояла группа из нескольких скромно одетых мужчин, видимо, подсобных рабочих. Поскольку женщины, стесняясь, жались к стене, жандармы выпустили вперед этих мужчин. Они неловко протиснулись между женщинами и неуклюжей походкой направились к статуе. Третьим шел коренастый малый в облегающей майке с короткими рукавами, в руке он держал красный берет. Он упорно глядел себе под ноги и едва не наступал на пятки идущему впереди человеку. На ее щеке, обращенной к Раулю, красовались две длинные свежие царапины. Когда он проходил мимо статуи, Аллейн взглянул на Рауля. Тот судорожно сглотнул и пробормотал: «Вот тот парень».

Дюпон приподнял одну бровь. Жандарм отделился от толпы и неслышно приблизился к группе рабочих. К статуе гуськом двинулись женщины. Аллейн пристально наблюдал за Раулем. Девушка в черном платье с белесым рисунком шла, отвернув лицо. Рауль молчал.

Аллейн придвинулся поближе к Дюпону.

— Не спускайте глаз с этой девицы. Думаю, она наша клиентка.

— Разве? Милано не опознал ее.

— Полагаю, Рики опознает.

Под взглядами притихшей толпы Аллейн вышел на залитое солнцем крыльцо и помахал Трой. Они с Рики вылезли из машины и, держась за руки, направились к фабрике.

— Ну давай, Рики, — сказал Аллейн, — посмотрим, сможешь ли ты узнать водителя и няню. Если узнаешь, то завтра же поедем в козлиную лавку той старушки.

Он рывком посадил сына на плечи и, ухватив его за лодыжки, стал подниматься по ступеням.

— Ты идешь, мам? — спросил Рики.

— Еще бы! Попробовали бы меня не пустить.

— Оркестр, туш! — сказал Аллейн. — Аллейны выходят на парад.

Он услышал, как его сын неуверенно хихикнул. Маленькая ладошка коснулась щеки Аллейна.

— Хорошая лошадка, — произнес, храбрясь, Рики и пропел, немного фальшивя: — Сколько миль до Вавилона?

— Сотня и еще десяток, — подхватили Аллейн и Трой, взявшая мужа под руку.

Они промаршировали по ступенькам и вошли в вестибюль.

Люди, по-прежнему находившиеся в одной половине зала, тихонько переговаривалась. Один жандарм стоял рядом с человеком, которого опознал Рауль. Другой придвинулся к группе женщин. Аллейн глянул на копну золотых волос, выделявшихся на общем темном фоне, и полную шею. Мсье Галлар не сдвинулся с места. Дюпон сошел с пьедестала, а Рауль одиноко стоял позади статуи, глядя в пол.

— Ага-а! — воскликнул мсье Дюпон, с дружелюбным видом направляясь к Аллейну, — к нам пожаловал сам Рики.

Он протянул руку. Рики, сидевший на плечах отца, смущенно нагнулся и пожал руку комиссара.

— Познакомьтесь, — сказал Аллейн. — Это Рики, а это мсье Дюпон, старший инспектор роквильской полиции. Мсье Дюпон говорит по-английски.

— Здравствуйте, сэр, — вежливо произнес Рики.

Мсье Дюпон бросил на Трой одобрительный взгляд.

— Итак, у нас появился помощник, — сказал он. — Замечательно. Мистер Аллейн, я предоставляю вам вести дело.

— Рик, взгляни на этих людей, — попросил Аллейн, — и скажи, нет ли среди них шофера и няни, которые привезли тебя сюда.

Трой и Дюпон смотрели на Рики. Рауль за статуей продолжал глядеть в пол. Рики обвел толпу ничего не выражающим взглядом, который он обычно приберегал для чужаков. Внезапно его взгляд остановился на коренастым парне в тесной майке. Дюпон и Трой наблюдали за мальчиком.

— Мам? — позвал Рики.

— Да?

Рики что-то прошептал и энергично кивнул.

— Скажи папе.

Рики наклонился и шумно задышал в ухо отцу.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Уверен?

— Угу.

— Скажи мсье Дюпону.

— Вот тот шофер, мсье, — произнес Рики по-французски.

— Montrez avec le doigt, mon brave, — попросил комиссар.

— Покажи пальцем, Рик, — перевел Аллейн.

Не раз предупрежденный няней-француженкой, что показывать пальцем дурно, Рики порозовел и резко взмахнул рукой, словно выстрелив в коренастого малого. Тот оскалился, обнажив ряд почерневших зубов. Жандарм встал рядом с ним. Толпа зашевелилась и загудела.

— Отлично, — похвалил мсье Дюпон.

— А теперь няню, — сказал Аллейн. — Ты ее видишь?

Наступила долгая пауза. Глядя на группу женщин в задних рядах, Рики произнес:

— Там кто-то стоит ко мне спиной.

— Всем повернуться лицом ко мне, — крикнул комиссар.

Второй жандарм втиснулся в группу женщин, рассекая ее пополам. Движение передалось соседям, толпа постепенно раздвоилась, образовав проход, по которому твердым шагом двинулся Аллейн с Рики на плечах. Наконец Рики, взирая с высоты, уперся взглядом в девушку в черном платье. Она сцепила руки на затылке, словно защищаясь от удара. Жандарм взял ее за плечо и повернул, теперь девушка судорожным движением попыталась закрыть лицо.

— Привет, Тереза, — сказал Рики.

5

По дороге в Роквиль следовали две машины. В первой сидели мсье Галлар и двое полицейских, во второй, голубом «ситроене», его владелец и трое полицейских. Служащие фабрики разошлись по домам. Мсье Дюпон был занят осмотром кабинета управляющего. В вестибюле в гордом одиночестве дежурил жандарм. Трой увела повеселевшего и весьма довольного собой Рики в машину Рауля. Аллейн, Рауль и Тереза сидели на резной скамейке в фабричном саду. Тереза плакала.

— Бесчестная девушка, — говорил Рауль, — как ты могла столь низко пасть? Неслыханное вероломство! Тьфу на тебя!

Он встал, отошел на несколько шагов от скамейки, плюнул и вернулся обратно.

— Твои деяния, — продолжал Рауль, — по гнусности сравнимы лишь с деяниями Ирода, иудейского антихриста, резавшего глотки невинным перворожденным младенцам. Рики невинен и также — мсье поправит меня, если я ошибаюсь, — перворожденный. Более того, он сын человека, нанявшего меня на работу, и, как ты можешь заметить, этому господину не хватает слов, чтобы выразить свое презрение к падшей женщине, с которой по долгу службы ему приходится делить оскверненную ею садовую утварь.

— Пожалей меня, — рыдала Тереза. — Я все объясню.

Рауль нагнулся, придвинув свое красивое, искаженное гневом лицо почти вплотную к лицу Терезы.

— Чудовище в женском обличье, — изрек он. — Мучительница детей. Сосуд мерзких пороков. Сообщница извращенцев.

— Ты оскорбляешь меня, — всхлипнула Тереза, обнаруживая робкое возмущение. — Ты сам врешь как сивый мерин. Пресвятая Дева будет мне свидетельницей.

— Она покраснеет, услышав тебя. Ответь, — воскликнул Рауль, отчаянно жестикулируя перед носом Терезы, — разве не ты выкрала младенца? Отвечай же!

— Когда нет злого умысла, нет и греха, — выкрикнула Тереза, прибегая к спасительной догме. — Я чиста, как тот ребенок. А, может быть, и чище. Мне сказали, что его отец хотел познакомиться со мной поближе.

— Кто сказал?

— Мсье, — ответила Тереза, заливаясь краской.

— Мсье Козел! Мсье Нечисть! Словом, мсье Оберон.

— Это ложь, — проговорила Тереза, несколько неуверенно. Она повернулась к Аллейну, ее прекрасное лицо распухло от слез. — Я взываю к вам, мсье, как к английскому дворянину, который не станет оплевывать доброе имя честной девушки. Я бросаюсь к вашим ногам и умоляю выслушать.

Рауль также повернулся к Аллейну и с неописуемо скорбным видом развел руками.

— Если мсье пожелает, — сказал он, широким жестом предоставляя Аллейну поле битвы.

— Да, — ответил Аллейн.

Он взглянул поочередно на молодых людей, охваченных оперными страстями. Тереза взирала на Рауля с трогательной преданностью, Рауль на Терезу — величественно и с мрачным сочувствием. Аллейн встал и подошел к девушке.

— Послушайте, Тереза, — начал он. Рауль почтительно отошел в сторонку. — Похоже, в последнее время вы вели себя довольно глупо, но, к счастью, вам удалось выпутаться, избежав большей беды.

— Иначе и быть не могло, — не без самодовольства заметила Тереза. — Ведь я нахожусь под покровительством Пресвятой богородицы Пэйиду и ежедневно возношу ей молитвы.

— Которые ты самым отвратительным образом осквернила, — вставил Рауль, обращаясь к граве и деревьям.

— Как бы то ни было, — поспешил вмешаться Аллейн, — пора взять себя в руки и исправить тот вред, который вы причинили. Думаю, вам известно, что ваш хозяин плохой человек. В глубине души вы это знаете, Тереза, не так ли?

Тереза положила руку на свою рубенсовскую грудь.

— В глубине души, мсье, я нахожу его испорченным человеком. В его присутствии, мсье, мне так жутко, что я едва могу дышать.

— Что ж, вы недалеки от истины. Он преступник, которого разыскивает полиция нескольких стран. До вас он уже одурачил немало людей. Вам повезло, Тереза, что вы не оказались в тюрьме. Мсье комиссар непременно арестовал бы вас, если бы я не попросил дать вам шанс искупить свою вину.

Тереза открыла рот, из ее груди вырвался душераздирающий стон.

— Каким ужасным позором ты покрыла себя, — сказал Рауль, очевидно, взяв на себя занудную роль античного хора в трагедии. — И меня! — подчеркнул он.

— Тем не менее, — продолжал Аллейн, — мы решили дать вам шанс. При условии, Тереза, что вы чистосердечно ответите на все мои вопросы.

— Пресвятая Дева будет мне свидетельницей… — начала Тереза.

— У тебя найдутся и другие, менее достойные свидетели, — перебил Рауль. — А именно, похититель детей Жорж Мартель, с которым ты состояла в заговоре и который, видимо, является твоим возлюбленным.

— Ложь!

— Как случилось, — спросил Аллейн, — что вы забрали Рики из гостиницы?

— Я была в Роквиле, пришла на рынок по поручению старшей горничной. В час дня, как у меня заведено, я зашла в ресторан родителей Рауля, который сейчас убивает меня своей жестокостью, — объясняла Тереза, бросая горестные взгляды на жениха. — Там мне передали, что звонили из замка и просили меня перезвонить. Я так и сделала. Мне сказали подождать, потому что сам хозяин хочет переговорить со мной. Сердце заныло у меня в груди, оно всегда ноет, когда я разговариваю с хозяином. Ужасное чувство…

— Расскажи кому-нибудь другому, — посоветовал Рауль.

— Клянусь, что говорю правду. Хозяин дал мне указания: в Королевской гостинице находится маленький мальчик, сын его добрых друзей, мсье и мадам Аллейнов. Они с мсье Аллейном задумали вроде как разыграть мадам, подшутить над ней. У мальчика в Англии есть няня, и пока они будут здесь, меня представят мсье как няню, за что мне дадут надбавку к жалованью.

— Нагромождение мерзостей, — сказал Рауль. — Сколько?

— Хозяин не уточнил. Он просто говорил о повышении. Он велел мне пойти в «Цветочный горшочек» и купить туберозы. А потом продиктовал по буквам послание, которое я должна была написать. Я немного выучилась английскому от слуг английских гостей, так что поняла. Цветы были от мадемуазель Гарбель, в настоящее время она находится в замке.

— Господи, неужели! — воскликнул Аллейн. — Вы ее видели?

— Я ее часто вижу. Она нередко бывает в замке.

— Как она выглядит?

— Как англичанка. У всех англичанок, разумеется, за исключением вашей жены, мсье, лошадиные зубы и плоская грудь. У мадемуазель Гарбель тоже.

— Продолжайте, Тереза.

— Для того чтобы шутка удалась, я должна была с букетом цветов наведаться в гостиницу, когда мадам уйдет обедать. Мне следовало, никого не расспрашивая, выяснить, в каком номере остановились мадам и мсье, и пройти туда. Если бы меня остановили, я должна была сказать, что я новая няня и направляюсь в номер. Я должна была забрать мальчика и вывести его по служебной лестнице. На улице в машине меня будет ждать Жорж Мартель, к которому, кстати, я абсолютно равнодушна. А дальше командовать должен был Жорж.

— И вы сделали, как вам приказали? Очевидно, номер комнаты вы узнали, взглянув на багаж в холле.

— Да, мсье.

— А дальше?

— Жорж отвез нас в дом № 16 по улице Фиалок, там консьержка сказала мне, что отведет мальчика в квартиру мадемуазель Гарбель, где его ждет отец. А нам с Жоржем велела оставаться в машине на задней улочке. Вскоре консьержка вернулась с мальчиком. Она сказала Жоржу, что дела пошли вкривь и вкось, потому что родители видели мальчика. Она сказала, что нам приказано немедленно ехать на фабрику. Жорж возразил: «А разве не в Сен-Селесту?» Она ответила: «Нет, немедленно езжайте на фабрику». Мальчик возмущался и, возможно, был напуган, он кричал по-французски и по-английски, что его папы и мамы нет на фабрике, они в гостинице. Но Жорж обругал его, и мы сразу уехали. Умоляю, мсье, поверьте, тогда я очень пожалела о том, что случилось. Мне было страшно. Жорж ничего мне не объяснил, только велел держать язык за зубами. Я поняла, что меня впутали в какую-то грязную историю, я несколько раз прочла молитву и попыталась развлечь мальчика, который был рассержен и напуган и плакал, потому что потерял фигурку, купленную у Мари из замка Серебряной Козы. Я также думала о Рауле, — сказала Тереза.

— Совершенно очевидно, — заметил Рауль, — что пороха тебе не выдумать. — Однако он был явно тронут. — Надо было сразу догадаться, что насчет няни они все врут.

— Вы приехали на фабрику. Что было дальше? — спросил Аллейн.

— Жорж отвел мальчика внутрь. Затем он вернулся один и мы поехали в гараж, что позади фабрики. Я попыталась убежать, а когда он схватил меня за руки, расцарапала ему физиономию. Но он врезал мне по уху и сказал, что мсье Оберон накажет меня.

— Когда его выпустят из тюрьмы, — задумчиво произнес Рауль, — я из него паштет сделаю. Как пить дать.

— А потом, Тереза?

— Я снова испугалась, мсье, не Жоржа, но того, что мсье Оберон может сделать со мной. А вскоре раздался гудок и громкоговоритель призвал всех явиться в вестибюль. Тогда Жорж сказал, что нам надо сматываться. Он пошел посмотреть, выглянул из-за угла и вернулся обратно, сказав, что у ворот жандармы и нам лучше спрятаться. Но один из жандармов зашел в гараж и приказал нам идти в зал. Когда мы пришли, Жорж велел мне не путаться у него под ногами. Я подошла к знакомым девушкам и тут услышала объявление мсье комиссара, и увидела Рауля, и мне сказали, что он меня видел… О, мсье, представьте, что я испытала! Ибо что бы кто ни говорил, Рауль царит в моем сердце, и если он меня больше не любит, я умру от горя.

— Ты глупа как пробка, — сказал Рауль, заметно растрогавшись, — но что правда, то правда, я тебя люблю.

— Ах! — безыскусно воскликнула Тереза. — Какое блаженство!

— На этом мы и закончим, — сказал Аллейн. — Надо вернуться в Роквиль и подумать о том, что делать дальше.

Глава девятая

Обед в Роквиле

1

На обратном пути Аллейн и Трой сидели на заднем сиденье, Рики устроился между ними. Тереза, которую подвозили до ближайшей остановки, сидела впереди рядом с Раулем. Она прижималась к нему, празднуя примирение, и то и дело, сворачивая шею, заглядывала ему в лицо. Рики, утомившийся от пережитых волнений и потому настроенный покапризничать, да к тому же полагавший Рауля своей безраздельной собственностью, с отвращением взирал на проявления нежности со стороны Терезы.

— Зачем она это делает? — сердито спросил он. — Глупая какая! Неужели она нравится Раулю?

— Да, — ответила Трой, обнимая сына.

— Спорим, на самом деле она ему не нравится!

— Они помолвлены и скоро поженятся, — сказала Трой.

— Пап, ты ведь женат на маме, да?

— Да.

— Но ведь мама так не делает!

— Верно, — сказал Аллейн, пребывавший в отличном расположении духа, — но я бы не возражал, если бы она так делала.

— У-у, ни за что не поверю. Тереза обвила рукой шею Рауля.

— Я обожаю тебя! — промурлыкала она.

— Тьфу! — возмутился Рики и закрыл глаза.

— Тем не менее, — заметил Аллейн, — нам придется немного умерить ее пыл. — Он наклонился вперед. — Рауль, остановитесь, пожалуйста, на минутку. Если Тереза опоздает на автобус, вы сможете отвезти ее обратно из Роквиля.

— Мсье, у меня есть предложение, — сказал Рауль. — Давайте поедем прямиком в Роквиль. Если вы, конечно, не возражаете. Мои родители будут счастливы пригласить вас на аперитив или бутылочку хорошего вина и, возможно, хоть сейчас еще рановато, на вполне приличный обед. День выдался утомительный. Вы, мсье, ничего не ели с утра, а мадам и мсье Рики тоже, наверное, будут рады пообедать пораньше. Терезу, очевидно, не ждут в этом вместилище греха, поскольку думают, что она караулит похищенного Рики. В любом случае я не позволю ей вернуться туда.

Тереза издала возглас, в котором протест был смешан с покорностью. Она запихивала под фуражку непослушный локон Рауля.

— Рауль приглашает нас на чай, папа? — спросил Рики, по-прежнему не открывая глаз. — Мы можем пойти? Хотя мне все равно, — не преминул добавить он.

— Мы все пойдем, — сказал Аллейн, — включая Терезу. Если, конечно, — он улыбнулся Трой, — дорогая, ты не хочешь отвезти Рики прямо в гостиницу.

Рики открыл глаза.

— Мам, давай поедем с Раулем.

— Ладно, цыпленочек мой.

Итак, приглашение было принято. Аллейн поблагодарил Рауля, и тот, воспользовавшись тем, что они выехали на единственный прямой отрезок дороги, обнял правой рукой Терезу и по своему обыкновению запел.

Наступал вечер, пылал яркий южный закат, отбрасывавший багровые отсветы на лица и руки, и ехавшие в машине теперь сильно напоминали персонажей с открыток, рекламирующих Средиземноморское побережье. Приветственно просигналив, навстречу проехали две полицейские машины. Аллейн объяснил Трой, что Дюпон приказал обыскать фабрику и послал за подмогой.

— Нельзя упустить такой случай, — добавил Аллейн. — Он наверняка найдет достаточно доказательств, чтобы разворошить эту стеклянную мышеловку с героином, во многом благодаря — будем смотреть правде в глаза — нашему Рики.

— Что я такого сделал, папа?

— Ну, ты не слишком трепись об этом, но, будучи хорошим мальчиком и не подняв шума, когда тебя немножко напугали, ты помог нам закрыть фабрику и прекратить шалости нехороших людей.

— Класс! — сказал Рики.

— Неплохо. А теперь затихни на некоторое время, я хочу поговорить с мамой.

Рики задумчиво посмотрел на отца, сполз с сиденья и примостился у его ног. Затем он ударил отца кулаком в грудь, а другой рукой ловко обхватил его за ноги. Аллейн поднял Рики на колени.

— Затихни, — строго повторил Аллейн, и Рики с неожиданной покорностью прильнул к отцу и попытался укрыть от солнечных лучей козочку в надежде увидеть, как она будет светиться.

— Теперь перед нами стоит задача обезвредить наших новых знакомых, — сказал Аллейн Трой, — и с этого момента тебя, дорогая, с помпой, но безжалостно отправляют в отставку. Ты зализываешь раны наследника, заседаешь в шикарном ресторане, а когда громкая музыка утомит тебя, идешь с Раулем и наследником рисовать очаровательные пейзажики — вид на залив сквозь побеги бугенвиллей.

— А тебя я смогу запечатлеть на моих пейзажиках?

— Видимо, я буду немного занят. А не переехать ли вам в Сен-Селесту или в Сен-Кристоф? После сегодняшнего тебя, наверное, от Роквиля тошнит…

— Не думаю. Ведь настоящие похитители за решеткой, не так ли? Вряд ли Оберон и компания попытаются продолжить игру, которая с самого начала не заладилась.

— А послезавтра, — добавил Аллейн, — надеюсь, их вообще лишат свободы действий и им останется лишь горестно размышлять о своей грешной жизни и о том, какие наряды им позволят нацепить на себя в тюремной камере.

— Неужели? Победный прорыв?

— Если повезет. Но послушай, Агата, если тебе хотя бы в малейшей степени неуютно здесь, я упакую ваше барахлишко и отправлю… к примеру, домой.

— Не хочу домой, — раздался голос Рики из-под полы пиджака Аллейна. — Пап, кажется, козочка начинает светиться.

— Отлично. Что скажешь, дорогая?

— Я бы предпочла остаться, Рори. Мне хочется с головой окунуться в мою грязную работу, уйти от действительности. Я чересчур близко познакомилась с криминальными элементами, удивительно, до чего противно себя потом чувствуешь.

Аллейн взглянул на обнявшуюся и забывшую обо всем парочку на переднем сиденье, посадил Рики поудобнее и положил руку на плечо Трой.

— Думаю, им не до нас, — пробормотал он.

Когда машина свернула к въезду в Роквиль, Аллейн спросил:

— И в какую же работу ты собираешься окунуться с головой?

— Знаешь, я хочу написать портрет Оберона в позе лотоса и таким образом постепенно влиться в дружный коллектив Детей Солнца.

— Размечталась.

— В любом случае стоит остаться. Хотя бы для того, чтобы познакомиться с кузиной Гарбель.

Трой почувствовала, как напряглась рука Аллейна, и, невольно подражая Терезе, она повернула голову, чтобы заглянуть в лицо мужу.

— Рори, — спросила она, — ты поверил россказням Баради об их спектаклях?

— А ты?

— Поначалу да. Очень хотелось верить. Но сейчас я думаю, что он наврал.

— Я тоже так думаю, — сказал Аллейн.

— Приближаемся, — оповестил Рауль, сворачивая на узкую улочку. — Добро пожаловать в «Радушную улитку».

2

Заведение, как и предупреждал Рауль, выглядело весьма просто. Они прошли сквозь портьеру из деревянных бус и оказались в свежепобеленной комнате с чистыми занавесками на окнах и девятью столиками. Вдоль стены тянулась стойка, на ней красовались корзинки со свежими фруктами, хлебом и Лангустами, утопавшими в кресс-салате. Полки за стойкой ломились от винных бутылок и сверкавших чистотой бокалов. Открытая дверь вела во внутреннее помещение, откуда раздавался голос, объявлявший прогноз погоды для Франции. Посетителей в ресторане не было, и Рауль, выдвинув три стула и усадив гостей, обнял Терезу за талию и повел ее во внутренне помещение.

— Мама! Пана! — прокричал он.

За стеной вспыхнула оживленная беседа.

— Удивительно, — сказал Аллейн, — но я чертовски проголодался. Рауль говорил мне, что его пане особенно удается мясо. Как насчет филе миньон, дорогая?

— Нам позволят заплатить?

— Нет. Что означает, что нам придется прийти сюда еще раз. Но готов поспорить, мы не пожалеем.

Гвалт за стеной стал громче, и в зале появился Рауль в сопровождении величественного итальянского папы и пухленькой французской мамы, оба родителя были церемонно представлены гостям. Все были исключительно вежливы. Рики оказался в центре внимания, а на столе появилась откупоренная бутылка весьма добротного шерри. Рики дали гранатовый сок. Выпили за всеобщее здоровье. Тереза скромно хихикала, стоя поодаль. Мсье Милано произнес короткую, но исчерпывающую речь о том, какой неоценимый вклад внесли мсье и мадам в спасение Терезы от ужасной участи, той, что хуже смерти, сохранив таким образом честное имя обеих семей и сделав возможным союз, которого они всей душой желают. Кроме всего прочего, этот союз весьма желателен и с практической точки зрения. Тереза и Рауль слушали, нимало не смущаясь, с умудренным видом знатоков. Затем мсье Милано попросил извинить его и жену, они будут счастливы подать обед в столь ранний час, но для этого им необходимо сделать небольшие приготовления, в которых Тереза, несомненно, будет рада принять участие. Родители удалились. Тереза пылко поцеловала Рауля и последовала за ними.

— Возьмите стул, Рауль, — сказал Аллейн. — Нам надо многое обсудить.

— Мсье, — сказал Рауль, не двигаясь с места, — до сих пор ничего не было сказано о проступке, допущенном мною сегодня. Я говорю о том, как я не смог, совершенно намеренно, опознать Терезу.

— Учитывая чрезвычайность обстоятельств, я решил замять инцидент.

— Благодарю, мсье. Однако случившееся настроило меня против Терезы, ибо я оказался неспособен противостоять влечению к этой девушке, несмотря на ее безрассудное поведение, и пренебрег долгом. Поэтому я говорил с ней немного резко. Впрочем, — добавил Рауль, — добившись, как вы могли заметить, благоприятного результата.

— Я заметил. Садитесь, Рауль.

Молодой человек поклонился и сел. В зале появилась хлопотливая и сияющая мадам Милано. Она положила на столике перед Рики огромную потрепанную книгу с аккуратно подклеенной обложкой.

— Когда мой сын был не больше маленького мсье, — сказала она, — эта книга доставляла ему немало радости.

— Спасибо, мадам, — поблагодарил Рики, косясь на фолиант.

Трой и Аллейн также поблагодарили хозяйку. Она сделала протестующий жест и поспешила на кухню. Рики открыл книгу. Это было сказание о героических и волшебных приключениях, иллюстрированное очаровательными цветными литографиями. Рики погрузился в глубокое молчание, что с ним случалось лишь по особым случаям. Взяв книгу, он пересел за соседний столик.

— Ты идешь, мам? — позвал он, и Трой присоединилась к нему.

Аллейн посмотрел на две темноволосые головки, склонившиеся над книгой, и на несколько секунд позабыл обо всем на свете. Он услышал, как вздохнул Рауль, отчасти одобрительно, отчасти с завистью. Аллейн взглянул на него.

— Вы счастливчик, мсье, — просто сказал Рауль.

— Наверное, — пробормотал Аллейн. — А теперь, Рауль, поговорим о наших планах. Сегодня утром — такое впечатление, что это было неделю назад — вы выразили согласие участвовать в предприятии, которое может оказаться немного опасным и заключается в том, чтобы нанести необъявленный визит в замок Серебряной Козы в четверг вечером.

— Я помню, мсье.

— Не передумали?

— Горю желанием, даже большим, чем прежде.

— Хорошо. Тогда слушайте. Ясно, что между обитателями замка и хозяевами фабрики существует тесная связь. Сегодня вечером комиссар проведет официальный обыск на фабрике и обнаружит документальное подтверждение их сотрудничества. А также, возможно, обнаружит некоторое количество героина. Однако пока нет уверенности, что он найдет прямые и достаточно веские улики, чтобы санкционировать арест мсье Оберона и доктора Баради с сообщниками. Посему было бы весьма желательно арестовать их по какому-нибудь другому обвинению и держать взаперти, пока ведется расследование.

— Не сомневаюсь, мсье, что их прегрешения не ограничиваются контрабандой наркотиков.

— Согласен.

— Они на все способны.

— И активно пользуются своими способностями! Полагаю, — сказал Аллейн, — среди них есть даже убийца.

Рауль прищурился, руки он держал на столе. Пальцы с въевшимися масляными пятнами сжались и снова разжались.

— Мсье высказывается с большой убежденностью, — осторожно произнес Рауль.

— Приходится, — сухо отозвался Аллейн, если учесть, что я видел преступление.

— Видели?..

— Через окно вагона. — И Аллейн рассказал о ночном происшествии в поезде.

— Невероятно, — прокомментировал Рауль, подводя итог услышанному. — А кто убийца, мсье?

— Трудно сказать. Мне показалось, что я видел мужчину или женщину в белом халате с капюшоном. Правая рука, державшая орудие преступления, была поднята. Лицо было невозможно разглядеть, хотя где-то сбоку горела мощная лампа. Орудием был, видимо, нож.

— Это животное, — сказал Рауль, более не удостаивавший мистера Оберона иным наименованием, — часто появляется в белом халате.

— Верно.

— А жертвой была женщина, мсье?

— Да. Хотя на ней тоже было просторное одеяние. Я видел лишь очертания тела сначала на занавеске, а потом, мельком, на стекле. Мужчина, если это был мужчина, уже нанес удар и отступил, держа нож в поднятой руке. Сцена производила сильное впечатление, — добавил Аллейн скорее для себя, чем для своего слушателя. — Чересчур театральное, словно там и вправду разыгрывали сценку.

— Сценку, мсье?

— Доктор Баради любезно сообщил нам, что прошлым вечером они развлекались именно этим. Кто-то играл роль царицы Савской, закалывающей любимую жену царя Соломона. Сам доктор воплощал образ наложницы.

— Он не только похотливый самец, но также извращенец, осквернитель естества, ошибка природы. Только такой человек мог измыслить столь отвратительную ложь.

Улыбаясь метафизическим инвективам Рауля, Аллейн вдруг удивился непринужденности, установившейся в его отношениях с шофером. Но, будучи скромным человеком, тут же устыдился. Почему, собственно, он не может находить удовольствия в беседе с Раулем, обладавшим ясным рассудком и здравым отношением к действительности? «Мы плохо понимаем других людей, — подумал Аллейн. — Конечно, разумение Рауля ограничено определенными рамками, но когда дело доходит до таких, как Оберон и Баради, Рауль, возможно, благодаря этим рамкам, способен судить о них более точно…»

— Царица Савская, — кипятился Рауль, — библейский персонаж. Она была близким другом помазанника Божьего. К убийству он добавляет богохульство, основанное к тому же на досужем вымысле. К несчастью, он левша, — с глубоким разочарованием добавил Рауль.

— Именно! Более того, он сам нам об этом сказал, — подчеркнул Аллейн. — Вспомним, как было дело. Происшествие, действительное или разыгранное, достигло кульминации, когда поезд остановился на подъеме. Женщина, падая, нажала на кнопку, и занавеска пошла вверх. И тут мужчина, бывший не обязательно Обероном или Баради, увидел окна — окна поезда.

— Итак, зная, что вы должны были находиться в поезде и не спали, поскольку собирались сойти в Роквиле, этот богохульник лезет вперед со своим враньем.

— Возможно. Мсье Дюпон и я склоняемся к мысли, что так оно и было. Теперь вам наверняка ясно, что, если сегодня ранним утром в той комнате в самом деле произошло убийство, у нас есть веское основание вернуться в замок. Не только для того, чтобы арестовать убийцу, но и узнать, кого и почему он убил. Не только для того, чтобы арестовать поставщика наркотиков, унесших множество жизней, но и выявить его сообщников. Но и это еще не все. Нам также необходимо выяснить, что творится за запертыми дверьми по четвергам. Так что для того, чтобы нанести визит в замок, причин у нас более чем достаточно.

— Согласен, мсье.

— Но как проникнуть туда? Я могу явиться совершенно открыто и осведомиться о здоровье мадемуазель Трубоди. В таком случае мне придется сказать, что Рики нашелся…

— К тому времени они уже будут знать об этом от Галлара.

— Не уверен. Мсье Дюпон приказал отключить все городские телефоны на фабрике, а также в замке. Обитатели замка приложат все усилия, дабы их не заподозрили в контакте с фабрикой. Они, разумеется, станут расспрашивать Терезу, которую мы должны проинструктировать. Итак, я рассказываю мистеру Оберону и его гостям историю о поисках Рики и на чем свет стоит ругаю Галлара, гнусного похитителя детей. Навестив мисс Трубоди, делаю вид, что ухожу, но на самом деле тайком остаюсь. Понятия не имею, как мне это удастся. Если бы в замке у меня был помощник… Второй способ: мы с вами, Рауль, тайно проникаем в замок. Но для этого нам опять же нужен помощник, который впустит и спрячет нас.

Рауль склонил голову набок. Он напоминал коллекционера, разглядывающего сокровище сомнительной подлинности.

— Вы имеете в виду Терезу, мсье?

— Да.

— Тереза, — взволнованно продолжал Рауль, — проявила себя сегодня не с лучшей стороны. Она растерялась и потому повела себя глупо. Однако на самом деле она храбрая девушка. Кроме того, она жаждет снова утвердиться в моем сердце. Возможно, я был чересчур снисходителен к ней, но, когда речь идет о чувствах, человек склонен к снисходительности. Как вы знаете, я запретил ей возвращаться в этот храм позора. Но ради правого дела и уповая на покровительство Пресвятой Девы, которым Тереза столь нескромно хвастается, вовсе не грешно было бы вернуться.

— Значит, — спросил Аллейн, — вы снимаете запрет?

— Да, мсье. Не без колебаний, ибо Тереза дорога мне, а, что бы вы ни говорили, этот замок — не место для той, кого любишь.

— Судя по кровавым следам на щеке Жоржа Мартеля, Тереза при случае может постоять за себя.

— Верно, — развеселился Рауль. — У нее тяжелая рука.

— Не побеседовать ли нам с ней?

— Я сейчас ее приведу.

Рауль отправился на кухню и вскоре вернулся с Терезой, облаченной в передник и очевидно пребывавшей в прекрасном настроении. Аллейн предложил ей присесть, что она и сделала, устроившись на самом краешке стула. Аллейн вкратце поведал ей, чего он от нее хочет. Рауль, сложив руки на груди, задумчиво хмурился, уставясь на скатерть.

— Видите ли, Тереза, — сказал Аллейн, — это плохие, но, к сожалению, очень умные люди. Они думают, что одурачили вас, как прежде одурачили очень много неразумных девушек. Дело вот в чем, готовы ли вы помочь Раулю, мне и французской полиции положить конец всем их безобразиям?

— Конечно, мсье, — весело отвечала Тереза. — Теперь-то я знаю, что мне делать, и с помощью Рауля и святых угодников помогу вам.

— Отлично. Как вы думаете, сумеете ли вы не испугаться и в случае необходимости проявить решительность и находчивость?

Тереза пристально взглянула на Аллейна и ответила утвердительно.

— Прекрасно. А теперь скажите, вы работали вчера вечером?

— Да, мсье. Во время обеда я помогала убирать спальни, а потом помогала на кухне.

— Вчера устраивался прием?

— Прием? Видите ли, мсье, приехала новая гостья, мадемуазель Уэллс, актриса, и после обеда все гости собрались в личных апартаментах мсье Оберона. Я знаю, потому что слыхала, как дворецкий говорил, что хозяин желает, чтобы его комнаты подготовили для чествования мадемуазель Уэллс. А сегодня утром, — с чопорным видом продолжала Тереза, — Жанна Барр, младшая горничная, сказала, что мадемуазель Локк, английская дама, видно, слишком много выпила, потому что ее дверь была заперта, а к ней приколота записка с просьбой не беспокоить. Она всегда вывешивает такую записку, когда хватит лишку.

— Понятно. Скажите, Тереза, вы заглядывали в комнату, которую отпирают только по четвергам?

— Да, мсье. По утрам в четверг я вытираю там пыль, а по пятницам в мои обязанности входит убирать ее.

— Где она находится?

— Внизу, под лестницей, тремя пролетами ниже вестибюля, прямо под библиотекой, по соседству с комнатами мсье Оберона.

— В ней много окон?

— Ни одного, мсье. Она находится в очень старой части замка.

— А в комнатах мсье Оберона есть окна?

— О да, мсье. В гостиной большое окно, покрытое белой занавеской с изображением солнца. Хозяин терпеть не может яркого света, поэтому она всегда задернута. Однако у хозяина есть большая лампа в форме солнца и много странных украшений, и странное колесо, которым хозяин очень дорожит, и великолепная кровать, а в гостиной роскошный диван, — перечисляла Тереза, явно увлекшись, — и огромное зеркало, перед которым… — Она осеклась и покраснела.

— Продолжай, — с грозным видом приказал Рауль.

— Перед которым однажды, принеся завтрак, я застала хозяина в костюме Адама.

Аллейн, бросив короткий взгляд на Рауля, поспешил сменить тему.

— Опишите, пожалуйста, комнату, которую вы убираете.

Рауль вытянул руку и поводил указательным пальцем перед носом возлюбленной.

— Следи за своей речью, сокровище мое, — наставительно произнес он. — Ничего не выдумывай. Точность — самое главное.

— Совершенно верно, — искренне согласился Аллейн.

Предупрежденная таким образом, Тереза озабоченно поглядела на свои сложенные руки и с преувеличенно смиренным видом начала рассказ.

— С вашего позволения, мсье, это очень большая комната. Сначала я подумала, что она служит часовней.

— Часовней? — удивился Аллейн.

Рауль возмущенно и недоверчиво хмыкнул.

— Да, мсье. Я подумала, что, наверное, она предназначена для молитвенных собраний мсье Оберона и его друзей. Потому что в ней есть возвышение, а на нем стол, похожий на алтарь и покрытый тканью, богато расшитой и украшенной золотом, серебром и драгоценными камнями. Но хотя на ней изображено святое распятие, там есть и другие рисунки, которых я раньше никогда не видала на алтарных покрывалах.

— Отпечатки дьявольских копыт! — воскликнул Рауль.

— Продолжаете, Тереза, — сказал Аллейн.

— А на столе что-то лежит, также покрытое расшитой тканью.

— Что же это может быть?

Округлив глаза, Тереза бросила на Аллейна по-детски хитрый взгляд.

— Не подумайте обо мне плохо, Мсье, если я скажу, что приподняла ткань и заглянула. Мне ужасно хотелось узнать, что там такое.

— И что же ты увидела?

— Сначала я подумала, что это большая стеклянная дароносица. Только это была не дароносица, хотя по форме она напоминала солнце, а внутри солнца было перевернутое распятие и вот такая фигура.

С неприятным удивлением Аллейн увидел, как Тереза пальцем чертит на скатерти пентаграмму. Рауль свирепо застонал.

— А когда я пригляделась поближе, мсье, я сообразила, что это большой светильник, потому что там было много-много электрических лампочек, а за изображением солнца находилась такая большая лампа, каких я никогда прежде не видывала. Я так ничего и не уразумела и снова накрыла эту штуковину тканью.

— Что еще вы видели?

— Больше в комнате ничего нет, мсье. Ни стульев, ни другой мебели, ничего. Стены покрыты черным бархатом, и никаких картин.

— А двери есть, кроме той, что ведет в комнаты мистера Оберона?

— Да, мсье. В стене напротив стола есть дверь. Поначалу я не заметила ее, потому что она тоже, как и стены, покрыта черным бархатом и у нее нет ручки. Но в следующий раз она была открыта, и мне велели убрать в маленькой комнате, что находится за ней.

— И что это за комната?

— На полу лежит много черных бархатных подушек и одна большая, вроде диванного матраца. Стены тоже покрыты черным бархатом, и висит черная бархатная занавеска, а за ней много белых одежд, вроде ряс, в каких любит ходить хозяин, и одна черная бархатная ряса, А на столе стоит много свечек в черных подсвечниках, которые мне надо было почистить. В этой маленькой комнате есть также дверь, которая открывается в коридор.

— Все хуже и хуже, — пробормотал по-английски Аллейн, цитируя возмущенного людскими пороками Гамлета.

— Что вы сказали, мсье?

— Нет, нет, ничего. Других дверей в комнате нет?

— Как же, мсье, есть еще одна, очень маленькая, позади стола, на ней нарисованы те же знаки, что и на лампе-солнце и на полу.

— На полу есть знаки?

— Да, мсье. Мне ведь велели вымыть пол, мсье. Это очень красивый пол, с рисунком, сделанным из множества маленьких камешков, и рисунок везде одинаковый. — Она снова начертила пальцем пентаграмму. — И когда я начала мыть, мсье, я поняла, что эта комната вовсе не часовня.

— Почему?

— Потому что пол перед столом был грязный, как скотный двор, — сказала Тереза. — У нас в Пэйиду такой двор. В комнату, видимо, приводили животное.

— Животное! — воскликнул Рауль. — Но какое?

— По помету нетрудно было догадаться, — просто сказала Тереза. — Козла.

3

Аллейн принял окончательное решение: на следующий вечер они с Раулем непременно наведаются в замок Серебряной Козы. Они прибудут туда сразу после шести, когда, по словам Терезы, все расходятся по своим комнатам якобы для самостоятельной медитации, но Тереза предполагала, что гости попросту заваливаются соснуть после обеда. Обычно в это время в замке никого не встретишь, мало того, с шести до девяти часов вечера, опять же по словам Терезы, все гости обязаны пребывать в уединении и хранить обет молчания, навязанный им мистером Обероном. По четвергам не обедают, но Тереза догадывалась, что поздно вечером гостям подают ужин, на котором прислуживает лишь слуга-египтянин. Терезе и остальным слугам предписано покидать замок, как только они управятся со своими дневными обязанностями. Если Рауль и Аллейн не попадутся никому на глаза, пробираясь по проходу, они могут, войдя в железные ворота, проникнуть в замок через дверь, расположенную под каменными ступеньками, которой редко пользуются и которую Тереза для них откроет. Если кто-нибудь из слуг увидит Рауля, то переполоха не будет, к Раулю в замке привыкли, а если Аллейн при этом будет держаться в тени, то его вполне можно будет выдать за родственника из Марселя.

— Достопочтенного родственника, — уточнил Рауль. — По тому, как мсье держится и говорит, ясно видно, что он принадлежит к высшим слоям общества.

Затем Тереза спрячет Аллейна и Рауля в своей комнате, куда она заранее, если ей не помешают, принесет белые рясы. Она была уверена, что в кладовке за черной комнатой ряс намного больше, чем может понадобиться гостям мистера Оберона. Во время уборки комнаты ей запросто удастся стащить парочку, а потом прикрыть их грязными простынями, поскольку в ее обязанности входит менять постельное белье.

— Разве не прав я был, мсье? — заметил Рауль, указывая на свою невесту. — Ну не бойкая ли девица?

Тереза бросила стыдливый взгляд на Аллейна и влюбленный на Рауля.

Если Тереза исполнит все, что от нее требуется, дальнейшие события будут происходить без ее участия. Она покинет замок и либо подождет в машине Рауля, либо отправится на автобусе домой в Пэйиду. Натянув капюшоны ряс на головы, Аллейн и Рауль смогут передвигаться по дому, не привлекая внимания. Тереза слыхала, что иногда четверговые бдения посещают приятели мистера Оберона, живущие в Роквиле и Сен-Кристофе. А как быть дальше?

— А дальше, — сказал Аллейн, — будем действовать по обстоятельствам.

Обстоятельства могут принять рискованный оборот. Если направляющегося в замок Аллейна заметят, то он с нагловатой непосредственностью заявит, что пришел проведать мисс Трубоди. Несомненно, невзирая на обет молчания и обязательную медитацию, вызовут Баради, и тогда Аллейну придется приложить немало усилий, чтобы не загубить все предприятие. Раулю в любом случае ничто не помешает навестить Терезу и спрятаться в ее комнате.

— Хорошо, — сказал Аллейн, — пока все более или менее ясно. Теперь послушайте меня, Тереза. Сегодня вечером вы вернетесь в замок, и мистер Оберон непременно станет расспрашивать вас о сегодняшних событиях. Расскажите ему всю правду о том, что случилось, включая процедуру опознания и прочее. Скажите, что Рики опознал вас. Затем скажите, что вас отвезли в роквильскую полицию, где задали много вопросов, обвиняя в участии в предыдущем похищении и выспрашивая о сообщниках. Скажите, что клятвенно заверили полицию в своей полной непричастности: Жорж Мартель предложил вам немного денег и попросил привести мальчика, а больше вы ничего не знаете. Это очень важно, Тереза, повторите, пожалуйста.

Тереза, сложив молитвенно руки, повторила.

— Отлично, — похвалил Аллейн. — Разумеется, со мной вы ни о чем не беседовали. Если вас спросят, скажете, что вернулись в Роквиль на машине Рауля. Возможно, кто-нибудь видел, как вы уезжали с фабрики. Но вы скажете, что моя жена и я, найдя сына, были на седьмом небе от счастья и не обращали на вас никакого внимания, удостоив лишь замечанием, что теперь вами наверняка займется полиция.

— Хорошо, мсье.

— Мужайся, детка, — напутственно произнес Рауль, — лги только по необходимости, но если уж соврешь, то стой на своем до конца. Ангелы простят тебя.

— Верю, что они, а также Пресвятая Дева не оставят меня своим покровительством, — не преминула вставить Тереза.

— Верь, верь.

Тереза поднялась и, словно монастырская воспитанница, сделала неуклюжий книксен. Рауль, извинившись, тоже встал из-за стола.

— Вы случайно не слыхали прогноз погоды на завтра? — спросил Аллейн, глядя им вслед.

— Слыхал, мсье. Обещают грозы. В атмосфере электрические возмущения.

— Правда? Очень кстати. Спасибо, Рауль.

— Не за что, — вежливо ответил Рауль и увел свою возлюбленную на кухню.

Аллейн подсел к Рики и Трой.

— Много вы поняли из того, что сейчас говорилось? — спросил он.

— Я на сегодня французским сыта по горло, — сказала Трои. — Даже не пыталась прислушиваться. А Рики, как видишь, очень занят.

Рики поднял голову от яркой картинки, на которой был изображен поединок двух рыцарей.

— Спорим, когда они столкнутся, раздастся страшный грохот, — сказал он. — Ба-бах! Знаешь, если б мы тут подольше пожили, я бы смог прочесть эту книгу. Я уже немножко научился читать, правда, мама?

— Научился. По-английски.

— По-английски само собой. Но, папа, не станешь же ты говорить, что я не умею читать по-французски?

— Кто тебя знает. Ты понял, о чем мы тут сейчас говорили?

— Я особенно не слушал. — Рики понизил голос до вежливого шепота. — А можно узнать, когда принесут обед? Если, конечно, об этом прилично спрашивать.

— Скоро. А теперь помолчи. Я хочу поговорить с мамой.

— Ладно. Пап, а что ты завтра вечером собираешься делать в спальне Терезы?

— Хороший вопрос! — оживилась Трой. — Я тоже бы хотела услышать ответ.

— Переоденусь для вечеринки.

— А кто устраивает вечеринку? — осведомился Рики.

— Серебряный козел. Надеюсь, он тоже засветится.

Дверь отворилась, и с подносом вошла Тереза.

4

Обед был великолепен. Особенно удалось филе миньон. Покончив с мясом, Аллейн пригласил семейство Милано выпить по рюмочке. Мсье Милано выставил бутылку первосортного коньяка. Все были веселы и предупредительны друг к другу. Вскоре стали подходить завсегдатаи заведения. Степенные представители среднего класса, они приветствовали мадам Милано и снимали с вешалки именные салфетки. За угловым столиком началась игра в шашки. Трой, от души наслаждавшаяся обстановкой, но не чувствовавшая под собой ног от усталости, сказала, что, пожалуй, им пора. Началось церемонное прощание. Рики, вволю угостившись овощами, мясной подливкой и перемазавшись гранатовым соком, блаженно зевал и с очаровательной кротостью улыбался мадам Милано.

— Миллион благодарностей за отличный ужин, дорогая мадам, — произнес он по-французски, слегка споткнувшись на длинном предложении.

Мадам Милано умилилась, всплеснула руками и воскликнула с материнским восторгом: «Ах, боже мой, чистый херувим!» Затем последовали рукопожатия, обмен любезностями, и Аллейн, Трой и Рики под неслышные миру фанфары покинули заведение.

Рауль отвез их в гостиницу, где, к огорчению родителей, Рики снова стал объектом повышенного внимания, так что даже начал проявлять признаки бахвальства и тщеславия. Он встал в воинственную позу перед мсье Малакэном, хозяином гостиницы, и прокричал: «Похитители? Ха! Раз-два и готово!», заслужив аплодисменты портье.

— Ну хватит, кончай представление, — сказал Аллейн, сгреб сына в охапку и понес к лифту.

Шедшая следом Трой обронила устало: «Рики, милый, не будь дурачком».

Пытавшийся сопротивляться Рики немедленно затих, когда его внесли в номер. Уже приготовившись ко сну, он вдруг побледнел и заявил, что не станет спать «в этой комнате». Родители озадаченно переглянулись.

— Может, пусть ляжет с нами, а? — засомневалась Трон.

Аллейн вышел вместе с Рики в коридор, запер дверь и продемонстрировал сыну, что снаружи ее невозможно отпереть. Затем мальчика заверили, что дверь между комнатами останется открытой на всю ночь. Но Рики уперся. Под глазами у него легли тени, он выглядел измученным и несчастным.

— Почему папа не может спать там? — сердито спросил он.

Аллейн задумался на секунду и ответил:

— Могу, конечно, а ты спи с мамой.

— Ну, пожалуйста, — сказал Рики, — пожалуйста.

— Такое обращение мне больше нравится. Послушай, дружище, не одолжишь ли козочку, а то мне здесь одному скучно. Хочу посмотреть, действительно ли она светится.

— Конечно, одолжит, — ответила за сына Трой, стараясь следовать педагогическим принципам и думая про себя, что на месте Рики взбесилась бы.

— Я хочу спать здесь с мамой. И с козочкой тоже, — сказал Рики и добавил: — Пожалуйста.

— Ладно, — согласился Аллейн, — но тогда ты не увидишь, как она светится, потому что мама еще долго не выключит лампу, правда, дорогая?

— Долго, очень долго, — подтвердила Трой, мечтавшая только о том, чтобы поскорее оказаться в темноте и заснуть.

— Пожалуйста, забирай ее себе, но скажи, когда она начнет светиться, — сказал Рики.

Он выудил серебряную козочку из карманчика желтой рубашки. Аллейн унес ее в соседнюю комнату, поставил на прикроватный столик, закрыл дверь и выключил свет.

Он сидел на кровати, уставясь в темноту и размышляя о событиях длинного дня, о Трой и Рики, и вскоре знакомое состояние посетило его. Ему казалось, что он смотрит на себя со стороны, смотрит и не узнает: странный незнакомец с неведомым прошлым и будущим, безжизненная тень, пустая телесная оболочка, на которую он сейчас взирает с изумлением, с каким, наверное, душа после смерти взирает на покинутое ею обиталище. «Оберон наверняка воображает, что сумел все разложить по полочкам. Рауль и Тереза — тоже, на свой лад и манер. А я так и не знаю ответа». Он мог бы отмахнуться от галлюцинации, если, конечно, это была галлюцинация, в чем Аллейн не был уверен, но продолжал разглядывать странную фигурку, пока наконец не обнаружил, что смотрит на флюоресцирующее пятнышко, маленькое и трепещущее, словно светлячок. Пятнышко разрасталось: статуэтка Рики, оправдывая ожидания, начала светиться в темноте. Голос все еще не угомонившегося Рики вернул Аллейна к действительности.

— Папа! — громко звал Рики. — Она светится? Папа!!!

— Да, — откликнулся Аллейн, вставая, — светится. Приходи и увидишь сам. Но закрой за собой дверь, а то все испортишь.

Рики появился не сразу. На пол легла тонкая полоска света, постепенно расширившаяся. Аллейн увидел, как вошла крошечная фигурка в пижаме.

— Закрой дверь, — повторил Аллейн, — и подожди немного. Если подойдешь поближе, то увидишь.

Комната вновь погрузилась в темноту.

— Не молчи, пожалуйста, — испуганно и вежливо произнес Рики. — А то я тебя никак не найду.

Наконец Рики добрался до отца. Он стоял между коленей Аллейна, глядя на светящуюся козочку.

— Она как будто из серебра, — сказал он. — Все правда.

Он приник к отцу, распространяя запах мыла, и обнял Аллейна расслабленной рукой. Аллейн посадил его на колено.

— Я физически и эмоционально притомлен, — важно произнес Рики.

— Это еще что такое?

— Так говорит няня-француженка, когда я очень устал. — Рики сладко зевнул. — Я еще немного посмотрю на козочку, а потом, наверное… — Его голос оборвался на полуслове.

Аллейн слышал, как Трои тихонько ходит в соседней комнате. Он дождался, пока Рики ровно задышал, и положил его в постель. Дверь отворилась, на пороге стояла Трой, прислушиваясь. Аллейн направился к ней.

— Готов, — сказал он.

Трой пошла проверить. Дверь они оставили открытой.

— Уж не знаю, провел ли я сеанс детской психотерапии или попросту нагло одурачил ребенка, но проблема решена, — сказал Аллейн. — Больше он не будет бояться своей спальни.

— А если он проснется?

— Он не напугается. Увидит свою драгоценную козочку и снова заснет. Как ты?

— Сплю на ходу.

— Физически и эмоционально притомлена?

— Он так сказал?

— Ага. Мне остаться с тобой, пока ты не заснешь?

— Но… А как же ты?

— Я собираюсь на фабрику. Дюпон все еще там, Рауль дал мне напрокат машину.

— Рори, это невозможно. Ты ведь уже должен падать от усталости.

— Мало ли что я должен. Вечер только начался, и самое время отправиться с визитами. Кроме того, мне нужно договориться о завтрашнем дне.

— Не знаю, о чем можно сейчас договариваться.

— Конечно, не знаешь, дорогая, ты ведь не полицейский.

Трой попыталась возражать, но сонливость одолела, и ее голос также оборвался на полуслове. К тому времени как Аллейн вымылся и переоделся, Трой уже была в постели и крепко спала. Аллейн погасил свет и выскользнул из комнаты.

Серебряная козочка ровно светилась в темноте.

Глава десятая

Гром в небесах

1

Аллейн предупредил портье, что, по-видимому, вернется поздно, и распорядился спрашивать, что передать, если ему позвонят. Но не переводить звонок в комнату Трой, дабы ее не беспокоить, если он только сам не позовет ее к телефону. Выло девять часов вечера.

Портье распахнул двери, и Аллейн направился к машине Рауля. Рядом стояла другая машина, длинная шикарная спортивная модель с британскими номерами. Водитель высунул голову в окно и негромко произнес: «Привет, сэр».

Это был Робин Херрингтон.

— Привет, — ответил Аллейн.

— Собственно, я возвращался из Дусвиля, ну и дай, думаю, заеду, вдруг встречу вас, — быстро и приглушенно заговорил Херрингтон. — Жаль, что вы уходите. То есть, у вас, наверное, не найдется пята минут, чтобы побеседовать со мной. Простите, что не выхожу из машины, но в общем я подумал… Я не отниму у вас много времени. Я могу отвезти вас куда надо, если вы торопитесь, чтобы уж…

— Спасибо. У меня есть машина, но я с удовольствием пожертвую пятью минутами, чтобы побеседовать с вами. Могу я сесть рядом?

— Вы ужасно добры, сэр. Да, пожалуйста, садитесь.

Аллейн обогнул спортивный автомобиль и устроился рядом с молодым человеком.

— Пяти минут мне вполне достаточно, — нервно произнес Херрингтон и умолк.

— Как чувствует себя мисс Трубоди? — выждав немного, спросил Аллейн.

Робин шаркнул ногой.

— Не очень хорошо, — сказал он. — По крайней мере, так было, когда я уезжал. А на самом деле — довольно плохо.

Вновь наступила тишина. Херрингтон безмолвно открыл неприметную дверцу, за которой оказался миниатюрный бар с автоматическим освещением, и жестом предложил Аллейну выпить.

— Нет, спасибо, — отказался Аллейн. — Так о чем речь?

— А я выпью, с вашего позволения. Чуть-чуть. — Он что-то налил себе в рюмку и залпом выпил. — Речь о Джинни, — начал наконец Херрингтон.

— ??

— Дело в том, что я беспокоюсь за нее… Конечно, это может показаться смешным.

— Не думаю, — вставил Аллейн.

— Понимаете ли, она так ужасно молода… Джинни, я хочу сказать. Ей всего девятнадцать. И в общем, я думаю, что та компания ей не слишком подходит. — Аллейн молчал, и Робину ничего не оставалось, как продолжить. — Наверное, вам неизвестно о том, как Джинни жила раньше. Ее родители погибли, когда она была ребенком. При бомбардировке. Джинни завалило вместе с ними, но ее удалось вытащить. Смерть родителей здорово потрясла Джинни, и она до сих пор не совсем оправилась. Короче, она стала ничьим ребенком. Ее опекун — немного чокнутый старикан, больше интересуется мартышками и миниатюрами, чем детьми. Он приходится Джинни двоюродным дедушкой.

— Вы, случайно, не о мистере Пендерби Локке? — догадался Аллейн по необычному сочетанию увлечений.

— Да, о нем. Он в своем роде известная личность, но на Джинни вовсе не обращал внимания.

— То есть… Мисс Тейлор состоит в родственных отношениях с мисс Гризел Локк, которая, кажется, приходится сестрой мистеру Пендерби Локку, не так ли?

— Разве? Не знаю. Да, наверное, так оно и есть, — скороговоркой ответил Робин и снова заговорил о Джинни. — Понимаете, в общем она росла сама по себе. Ее отдали на попечение французской семьи, что, похоже, ей не сильно помогло, потом она вернулась в Англию, и кто-то ее заметил. Она попала в общество всяких знаменитостей, а потом у нее случился неудачный роман с одним проходимцем… И Джинни вдруг почувствовала, что жизнь не такая веселая штука, какой кажется. Роман бурно завершился, когда она была в Каннах в компании с парнем и его приятелями, и Джинни решила, что кругом сплошной обман. Со мной такое тоже бывало.

— С солнечной философией она познакомилась в Каннах?

— Да, когда встретила Оберона и Баради. Я тоже там был в то время. Так уж случилось, — произнес Робин изменившимся голосом. — Нас обоих пригласили сюда. Примерно две недели назад.

— Понятно. А потом?

— Конечно, не слишком красиво поливать людей, у которых гостишь, но думаю, что Джинни не стоило сюда приезжать. То есть именно ей, с другими-то все в порядке.

— Вы уверены?

— Ну, не знаю. Почему бы и не побывать здесь разок, но, пожалуй, одного раза хватит. На самом деле довольно забавно, — с несчастным видом сказал Робин. — Я в общем-то не сильно рвусь стать Сыном Солнца. Я просто думал развлечься. Как-нибудь необычно. В общем, всегда понимаешь, куда тебя занесло.

— Всегда неплохо понимать, куда тебя занесло.

— А вот Джинни не понимает, — сказал Робин.

— Разве?

— Она думает, что понимает, бедняжка, но на самом деле ей все представляется как в тумане, особенно, когда… когда дело доходит до этих вечеринок.

— Каких вечеринок?

Робин поставил рюмку на место и с треском захлопнул дверцу бара.

— Вы же видели их, сэр.

— Я видел Баради и полагаю, что он очень хороший хирург. С остальными я едва перекинулся парой слов.

— Да, но… Вы знакомы с Аннабеллой Уэллс, не так ли? Она сама сказала.

— Мы пересекали Атлантику на одном корабле в компании пятисот других пассажиров.

— Ее нельзя не заметить даже среди пяти миллионов, — с чувством произнес Робин. Аллейн взглянул на часы. — Простите, я все время отвлекаюсь.

— Почему бы вам прямо не сказать, что вам от меня нужно?

— Это может показаться странным. Ваша жена, наверное, решит, что я вконец обнаглел.

Трой? Она-то здесь при чем?

— Я… В общем, я подумал, не пригласит ли она Джинни пообедать завтра вечером?

— Почему именно завтра вечером?

— В замке устраивают вечеринку, — пробормотал Робин. — Я хотел бы, чтобы Джинни на ней не было.

— А она хочет, чтобы ее там не было?

— Черт! — воскликнул Робин. — Хотела бы, если б ее не сбили с толку. Честное слово, очень хотела бы!

— И кто же ее сбивает с толку? — спросил Аллейн.

Робин стукнул кулаком по рулю и еле слышно произнес:

— Он взял ее в оборот. Оберон. Она думает, что он постиг глубины, а она нет… ну и прочая чертова ерунда.

— Что ж, — сказал Аллейн, — мы будем рады отобедать с мисс Тейлор, но вам не кажется, что приглашение несколько удивит ее? В конце концов, мы едва знакомы. Она может отказаться…

— Я подумал об этом, — живо отозвался Робин. — Но если бы я повез ее покататься, а потом предложил бы заглянуть к вам… Джинни ужасно понравилась ваша жена. И вы тоже, сэр. Джинни интересуется живописью, и она просто обалдела, когда узнала, что миссис Аллейн — это Агата Трой. Вот я и подумал, что мы могли бы заехать ближе к вечеру, а я бы сказал, что мне нужно съездить купить кое-что для яхты или еще что… А потом позвонил бы и сказал, что у меня сломалась машина.

— Она вернется в замок на такси.

Робин сглотнул.

— Да, я знаю. Но… Может быть, к тому времени миссис Аллейн как-нибудь уговорит ее, откроет ей глаза…

— А почему мисс Локк не поговорит с ней? Она же ее тетка и могла бы… В чем дело?

Робин издал диковатый возглас.

— Только не она, — невнятно пробормотал он. — Я же говорил вам. Им наплевать на Джинни.

Аллейн не отвечал.

— Я понимаю, что прошу у вас слишком много, — в отчаянии произнес Робин.

— Немало, — согласился Аллейн, — особенно если учесть, что вы замалчиваете добрую половину обстоятельств.

— Что вы хотите сказать?

— Вы просите нашего участия в чрезвычайно странном и затруднительном деле. Собственно говоря, вы хотите, чтобы мы похитили мисс Тейлор. С нас на сегодня похищений достаточно, — сказал Аллейн. — Полагаю, вы слышали насчет Рики.

Робин издал странный звук, похожий на стон.

— Да. Я знаю. Мы слыхали. Мне ужасно жаль. Наверное, вы страшно переволновались.

— И как же вы об этом узнали? — осведомился Аллейн. Он дорого бы дал, чтобы иметь возможность разглядеть как следует лицо Робина.

— Ну я… Мы звонили в гостиницу днем.

— А разве вы не провели весь день в Дусвиле?

— Черт!

— Думаю, вы гораздо раньше узнали о похищении Рики, не так ли?

— Послушайте, сэр, я не понимаю, о чем вы.

— Сейчас объясню. Если вы хотите, чтобы мы помогли вам с этой девочкой, Джинни, — а вы, уверен, этого хотите, — то вам придется честно и откровенно ответить на те, возможно, не совсем обычные вопросы, которые я вам сейчас задам. Если вы не станете отвечать, мы распрощаемся и забудем о нашем разговоре. Но не лгите, — мягко добавил Аллейн. — Я сразу пойму, когда вы лжете.

Робин помолчал немного и сказал:

— Я к вашим услугам.

— Отлично. Что, по-вашему, произойдет на этой вечеринке?

На площадь въехала машина, на мгновение осветив фарами лицо Робина. Оно казалось очень юным и испуганным, как у провинившегося шестиклассника, которого отчитывает учитель. Машина свернула, и собеседники вновь погрузились в темноту.

— У них такой обычай, — сказал Робин. — Вечером по четвергам они устраивают что-то вроде мистерии. Они называют это ритуалами Детей Вечного Солнца, а Оберон там за главного жреца. С вас берут клятву не рассказывать об этом. Так что я не могу вам рассказать… Но все заканчивается довольно буйно. А завтра Джинни… я слышал, как они говорили… Джинни предназначена главная роль.

— А что вы делаете до этого… та… обряда?

— Ну… Все происходит не так, как обычно. Мы не обедаем. Расходимся по своим комнатам и сидим там до одиннадцати. Нам не полагается разговаривать друг с другом и все такое.

— Совсем не пьете и не едите?

— Ну, напитки-то в комнатах есть… И всякое разное…

— Что вы подразумеваете под «всяким разным»? — Робин молчал. — Вы принимаете наркотики? Травку? Кокаин?

— С чего это вы взяли?

— Да ладно вам. Какой наркотик?

— В основном травку. Когда куришь, страшно есть хочется. Не знаю, обычная ли это марихуана или нет. Оберон не курит. Баради, думаю, тоже.

— Они торговцы?

— Я плохо их знаю.

— Ну уж настолько-то вы их знаете?

— Я могу только догадываться.

— Они предлагали вам вступить в дело?

— Послушайте, — промолвил Робин, — не хочу обижать вас, но скажу… Я ведь и вас плохо знаю, сэр. То есть откуда мне знать, не… — Он повернул голову, пристально разглядывая Аллейна.

— Не сообщу ли я в полицию? — закончил Аллейн.

— Ну… почему бы и нет?

— Так вы говорите, что не знаете меня. Тем не менее, когда заходит речь о спасении этой несчастной девочки из лап ваших приятелей, ваш выбор падает именно на меня. Что-то тут не сходится.

— Вы не понимаете, — возразил Робин. — Не понимаете, как это опасно. Если они вообразят, что я рассказал вам!

— То что они сделают?

— Ничего! — поспешно воскликнул Робин. — Ничего! Только я ведь пользуюсь их гостеприимством.

— У вас странные представления о приличиях, вам не кажется?

— Странные? Пожалуй.

— Скажите-ка, не случилось ли недавно какое-нибудь событие — я имею в виду последние сутки, — усугубившее ситуацию?

— Кто вы? — внезапно спросил Робин.

— Послушай, парень, не нужно уметь читать мысли на расстоянии, чтобы догадаться, что ты оказался в тупике и тебе необходимо срочно что-то предпринять.

— Да, наверное. Мне очень жаль, сэр, но боюсь, я не могу больше отвечать на ваши вопросы. Только… только, ради бога, сделайте что-нибудь для Джинни!

— Мы заключим с вами сделку. Как я понял, вы хотите увезти девушку, не поставив в известность остальную компанию.

— Да, сэр. Да.

— Хорошо. Сможете ли вы убедить ее поехать в Роквиль в шесть часов?

— Не знаю. Я рассчитываю на это. Если его не будет поблизости, то смогу. Она… Мне кажется, она проявляет ко мне симпатию, — робко сказал Робин, — когда он не появляется, чтобы все изгадить.

— Если она не поедет, сможете ли вы уговорить ее прогуляться на стоянку?

— Наверное. Она хочет купить серебряную козу у старушки Мари.

— Тогда, возможно, стоит сказать ей, что мы звонили и просили ее выбрать для Рики какую-нибудь статуэтку. К примеру, рождественскую сценку.

— Хорошая мысль. Ей это понравится.

— Отлично. Держите машину наготове и уговорите Джинни пройтись к стоянке. А потом предложите проехать до гостиницы, чтобы отвезти статуэтку.

— Знаете, сэр, я думаю, мне это удастся.

— Хорошо. Как только она окажется у вас в машине, делайте что хотите, но держите ее подальше от замка. В любом случае привезите ее к нам. Сомневаюсь, что она согласится остаться пообедать. Можете сымитировать поломку на пустынной дороге. Ну не знаю, проявите инициативу. Забейте выхлопную трубу. И вот еще что. Баради — или кто другой — говорил мне, что для своих вечеринок вы наряжаетесь в некую униформу.

— Точно. Она называется мантией солнца. Мы носим ее дома и… и обязательно вечером по четвергам.

— Не та ли это белая хламида, в которую был одет Оберон сегодня утром?

— Да. Нечто вроде роскошной монашеской рясы с капюшоном.

— Не захватите ли с собой парочку?

Робин повернул голову и в изумлении уставился на Аллейна.

— Как хотите…

— В течение дня улучите момент и положите их в машину.

— Я не понимаю…

— Разумеется, не понимаете. Принесите две, если у вас есть две. Вовсе не обязательно тащить одеяние мисс Тейлор.

— Ее одеяние! — воскликнул Робин. — Притащить! Да в этом все и дело! Завтра вечером они заставят Джинни надеть Черную Рясу.

— В таком случае принесите одну белую, одну черную, — спокойно сказал Аллейн.

2

В четверг вечером на Лазурном Берегу, где и так всегда царит театрализованная атмосфера, разразилось поистине потрясающее действо: в оправдание прогноза погоды была срежиссирована гроза.

— Дождь собирается, — послышался хриплый голос с балюстрады замка Серебряной Козы. — Слышите? Гром!

Далеко на юге небеса откликнулись невнятным бурчанием.

Карбэри Гленд взглянул на разодетую фигуру, примостившуюся на балюстраде. Фигура сливалась с гирляндой бугенвиллей.

— Скорее видишь голос, а не человека, — сказал Гленд. — Вы похожи на сказочную птицу, дорогая Сати. Если бы я себя так погано не чувствовал, то непременно написал бы вас.

— Шорох, бормотанье, взрыв и дробь, — продолжала Сати в радостном предвкушении. — А потом дождь. Так оно всегда бывает. — Она вытянула губы и глубоко затянулась длинной сигаретой.

Баради подошел к ней и отнял сигарету.

— Это против правил, — сказал он. — Всему свое время. Вы чересчур возбуждены. — Он выбросил сигарету и вернулся на свое место.

Горизонт осветился белым сполохом, и после паузы послышался отдаленный грохот.

— В «Комеди Франсэз» это получалось гораздо лучше, — заметила Аннабелла Уэллс, презрительно поджав губы.

Баради так низко нагнулся к ней, что его нос и ее ухо образовали некое сюрреалистическое единство. Под носом Баради шевелились усы, словно жившие своей собственной жизнью, под усами пухлые губы кривились в почти беззвучной артикуляции. Выражение лица Аннабеллы Уэллс не изменилось. Она слегка кивнула головой. Лицо Баради еще ненадолго задержалось над ее шеей, а затем доктор вновь откинулся в кресле.

Над почерневшим морем вспыхнула молния и надвое расколола небо.

— Раз, два, три, четыре, — считал хриплый голос под аккомпанемент хлопков в ладоши. Возгласы других гостей покрыл раскат грома.

— Всегда надо считать, — пояснил голос, когда вновь стало тихо.

— Больше всего я ненавижу, — быстро заговорила Джинни Тейлор, — не гром и не молнию, а вот эти промежутки между раскатами. Как сейчас.

— Пойдем в дом, — предложил Робин Херрингтон. — Необязательно торчать здесь.

— Я хочу как бы испытать себя.

— Учитесь быть храброй? — со странной интонацией спросила Аннабелла Уэллс.

— Джинни явит нам отвагу львицы и пылкость феникса, — сказал Баради.

Аннабелла резко поднялась и эффектной походкой двинулась к балюстраде. Баради последовал за ней. Джинни отбросила волосы со лба, взглянула на Робина и тут же отвела глаза. Робин приблизился к ней. Джинни упорно смотрела в сторону. Робин неуверенно топтался на месте. Карбэри Гленд, полуприкрыв глаза, вглядывался в затянутое тучами небо и помутневшее море.

— Зловещее великолепие, — испуганно пробормотал он. — Которое, впрочем, совершенно невозможно нарисовать. Что радует.

Тишина на самом деле не была полной. Ее озвучивали привычные шумы, приобретавшие тем не менее странную значимость. Например, цокот канарейки мистера Оберона, прыгающей в клетке с пола на жердочку и обратно. Стрекот забывшей умолкнуть цикады на склонах, которые мистер Оберон величал своими «экзотическими садами». Смех женщины на служебной половине замка и где-то далеко, за много километров от Дусвиля, жалобный гудок поезда. Но в преддверии грозного взрыва все эти разрозненные звуки скорее сливались с тишиной, нежели нарушали ее.

— Черт возьми, — пробормотал Гленд, косясь на Джинни, — нам все-таки необходимо… В конце концов… — Он сглотнул слюну. — …после всего. Трудно дождаться. — Его голос взвился фальцетом. — Я никогда не прикидывался флегматиком. Я художник, черт побери!

— Не надо повышать голос, — сказал Баради. — Вы прямо-таки обожаете сильные выражения. — И он мягко рассмеялся.

Гленд прижал пальцы к губам и уставился на Баради.

— Как вы можете! — прошептал он.

— Ройте землю, Карбэри, дорогой, — произнесла Аннабелла, глядя на море, — раз уж начали. Не сдавайтесь, глядишь, что-нибудь обломится.

— Я на вашей стороне, — объявил голос с балюстрады. — Следовало бы учесть мои заслуги перед компанией.

Стоявшая в отдалении Джинни прошептала: «Это невыносимо».

— Тогда пойдем отсюда, — тихо сказал Робин. — Старушка Мари велела передать, что у нее осталась всего одна серебряная козочка. Почему бы нам не сбегать к ней, пока дождь не начался. В проходе не видно молний. Идем.

Джинни взглянула на Баради. Тот поймал ее взгляд и подошел к ней.

— Что случилось? — спросил он.

— Я подумала, не спуститься ли мне в лавку Мари, — сказала Джинни. — Там не слышно грома.

— Почему бы нет? — сказал Баради. — Хорошая идея.

— Наверное, можно, — неуверенно произнесла Джинни.

Молния в мгновение ока исчертила небо угрожающими письменами. Голос на балюстраде досчитал до двух, и черные тучи сшиблись с чудовищным грохотом. Джинни широко открыла рот и бросилась бежать к башне. Робин за ней.

За ударом последовал продолжительный грохот, а затем зловещая дробь. На фоне грозных переборов выделился голос Гленда.

— Что я хочу сказать: можем ли мы им доверять? В конце концов, они для нас практически чужаки, и, должен заметить, мне не нравится поведение парня.

— Не стоит расстраиваться по пустякам, — сказал Баради, не сводивший глаз с Аннабеллы Уэллс. — Робин достаточно замешан, а что до Джинни, предоставим ее заботам Ра. В любом случае она ничего не знает.

— Парень знает. Он может проболтаться этим двоим: Трой и ее чертову умнику-мужу.

— Если мистер Аллейн и Трой появятся здесь, нет нужды созывать всех, чтобы поприветствовать их.

— А вдруг они уже что-нибудь подозревают?

— Я же говорил, горничная Тереза утверждает, что, найдя мальчика, они от счастья забыли обо всем на свете и уехали в гостиницу.

— С ребенком уже вышла промашка, может случиться и другая. А что, если Аллейн опять начнет здесь ошиваться и задавать свои идиотские эзотерические вопросы?

— Вопросы были вовсе не так глупы, как вам показалось, дорогой Карбэри. Аллейн умный человек. Во время операций он показал себя с лучшей стороны. Из него вышел был неплохой анестезиолог.

— Вот, вы сами сказали: умный!

— Не впадайте в панику. Да, он умен и любопытен. Поэтому мы и решили отправить его подальше, например, в Сен-Селесту, пока не избавимся от нашей старой девы. — Под усами Баради сверкнул белый ряд зубов.

— Не вижу повода для веселья.

— Разве? Вам следует воспитывать в себе вкус к иронии. Аннабелла, — продолжал Баради, глядя на неподвижную фигуру на фоне стального неба, — Аннабелла говорит, что мистер Аллейн, насколько ей известно, тот человек, за которого себя выдает: дилетант со склонностью к мистицизму, литературе особого рода и охоте на крупную дичь. Последнее следует понимать в прямом смысле.

Хриплый голос на балюстраде разразился неудержимым хохотом.

— Заткнитесь! — крикнул Гленд. — Заткнитесь, Сати! Уж у вас нет причин для смеха. Чертово фиглярство. Помните, кто вы такая!

— Да, Гризел, дорогая, — вставила Аннабелла Уэллс, — пожалуйста, помните об этом.

Стало совсем темно, молния белым сполохом осветила их лица. На мгновение они увидели друг друга, словно при вспышке лампы. Все были напряжены. Следом немедленно раздался удар грома. Можно было подумать, что на небесах взорвался газовый баллон.

Башенная дверь отворилась, и на пороге возник мистер Оберон в белом одеянии с капюшоном. Он задумчиво смотрел на своих последователей.

— Дорогой учитель, — воскликнул Баради, вставая, — вы не могли выбрать более подходящего момента. Какая удивительная чуткость! Потрясающе!

В небесах прогремел залп, и все стихло. Мистер Оберон двинулся вперед, и тут как из ведра хлынул дождь, словно и впрямь вызванный основателем нового культа.

— Вы промокнете, Сати, — заметил мистер Оберон.

— Что случилось? — спросил Гленд.

Все собрались вокруг мистера Оберона. Дождь производил страшный шум, обстреливая тяжелыми каплями воду, землю, камни и тент над головами присутствующих. Четверо гостей с обеспокоенным видом людей, которым плохо слышно, придвинули головы к хозяину замка.

— Что случилось? — повторил Гленд, но уже в более почтительной и сдержанной манере.

— Все хорошо. Договорились на завтра, по англиканскому обряду, — сказал Оберон, слегка улыбаясь. — Я разговаривал с… так называемым священником. Мне пришлось навестить его. Телефон по-прежнему не работает. Скучный человек, но всегда рад услужить. Объявления о похоронах, разумеется, не будет.

— А та, другая проблема, разрешение и как там его?

— Я уже объяснял, — раздраженно вмешался Баради, — медицинского заключения, подписанного мною, совершенно достаточно. Ответственный чиновник будет счастлив принять меня завтра, дабы завершить все формальности.

— Бедная старушка Трубоди, — произнесла Аннабелла Уэллс.

— В документе, между прочим, будет стоять другое имя.

— Они захотят увидеть паспорт, — не унимался Гленд.

— Они его увидят. Над ним хорошо поработали.

— Сати, — мягко произнес мистер Оберон, — вы, кажется, курили.

— Дражайший Ра, я сделала только одну маленькую затяжечку.

— Однако существует правило: до вечера ничего.

— Я была расстроена. Так трудно совладать с собой. Пожалуйста, простите меня. Пожалуйста!

Мистер Оберон невозмутимо глядел на нее.

— Вы отправитесь к себе и сделаете упражнение. Упражнение на Имя. Зажжете свечу и, глядя не мигая на пламя, повторите тысячу раз: «Я Сати, иначе Гризел Локк!» Затем вы будете пребывать в неподвижности до начала ритуала. Исполняйте.

Сати судорожно коснулась пальцами лба, рта, груди и немедленно вышла.

— Где Джинни? — спросил мистер Оберон.

— Она разнервничалась, — сказал Баради. — Гроза виновата… Спустилась в лавку, где продаются эти вульгарные статуэтки.

— А Робин?

— Он пошел с ней, — громко сказала Аннабелла.

Губы мистера Оберона медленно раздвинулись.

— Ей нужно отдохнуть, — произнес он. — Всем соблюдать осторожность, дабы случайным словом не смутить ее. Джинни известно, что дама умерла в результате воспаления аппендикса. К сожалению, пришлось ей об этом сказать. Но больше никаких волнений быть не должно. Когда она вернется, пусть идет в свою комнату. Наступает время для медитации. Она должна оставаться у себя до начала Ритуала. И тогда на нее снизойдет просветление.

Он направился к башенной двери. Дождь барабанил по тенту, но гости услышали, как мистер Оберон, прежде чем исчезнуть в башне, повторил: «Она должна отдохнуть».

3

Лавка старой Мари находилась в пещере на склоне горы, защищенной, как козырьком, выступавшей стеной замка Серебряной Козы. Таким образом Джинни и Робин могли укрыться от молнии, и даже гром звучал здесь не так пугающе. В стенах пещеры были выдолблены полки, на которых стояли статуэтки. Сама Мари сидела за столом под масляной лампой и одышливым голосом расхваливала свой товар.

— У нее полно коз, — заметила Джинни по-английски.

— Хитрющая старая калоша, — сказал Робин. — Наверное, решила, что тебя нужно подстегнуть. Кстати, — добавил он, — мисс Трой, или миссис Аллейн — уж не знаю, как ее называть, — хотела купить изображение местных святых, кажется, рождественскую сценку. Для своего сынишки. Мари не было на месте, когда они вчера уезжали. Я обещал, что привезу им статуэтку сегодня. Какой ужас! Я совсем забыл.

— Робин! Как ты мог! А сейчас она им еще больше нужна после того, как мальчик потерялся.

— Она спрашивала, не выберешь ли ты что-нибудь подходящее.

— Конечно, выберу, — сказала Джинни и начала оглядывать простенькие статуэтки.

— Взгляните, мадемуазель, — воскликнула старая Мари. — Святой Младенец светится! А звери! Можно подумать, что вымя ослицы вот-вот лопнет от молока. И какой трогательный ягненочек! А цены просто смехотворные! Я не могу запрашивать больше. Лепить святых — богоугодное дело.

Робин купил большую серебряную козу, а Джинни — самую красивую рождественскую сценку.

— Давай отвезем ее прямо сейчас, — предложил Робин. — Гроза почти закончилась, а машина стоит на площадке. Тогда моя совесть будет спокойна. Пожалуйста, Джинни.

Она встревожено взглянула на него.

— Я не знаю… Наверное… Не знаю.

— Это у нас займет полчаса. Не больше. Идем, — настаивал Робин.

Он взял ее за руку и торопливо повел по проходу. Они выбежали под дождь, ливший стеной. Джинни протестующе вскрикнула, но Робин весело подбадривал ее. Палкой он умудрился выстукивать залихватский ритм.

— Будь осторожен! — крикнула Джинни. — Твоя нога-спотыкушка!

— Нога-побегушка, ты хочешь сказать. Идем.

По их лицам стекали прохладные капли, и они смеялись неизвестно чему.

— На улице лучше, — сказал Робин. — Правда, Джинни?

Машина стояла на площадке, как скала во время наводнения. Робин впихнул девушку на сиденье.

— Ты выглядишь как… как должна выглядеть, — сказал он. — На улице лучше. Скажи, Джинни?

— Не знаю, что на тебя нашло, — сказала она, вытирая руками лицо.

— Я вырвался. Мы оба вырвались. — Он уселся рядом с ней и заглянул под сиденье.

— Что ты делаешь? — истерически спросила Джинни. — Что случилось? Мы сошли с ума. Что ты ищешь?

— Ничего. Пакет для моего портного. Его нет. Ну и наплевать! Вперед!

Он завел мотор. Вода широкими опахалами вырвалась из-под колес и обрушилась на ветровое стекло. Они с ревом одолели крутой спуск, свернули налево и понеслись по каменистой дороге по направлению к Роквилю.

Высоко в горах на дороге, ведущей к фабрике, заняв выгодную позицию, ждали в машине Аллейн и Рауль.

— Через пять минут стемнеет, — сказал Аллейн.

— Я все равно узнаю машину, мсье.

— Я тоже. Дождь стихает.

— Он перестанет прежде, чем станет совсем темно.

— Какой у вас рост, Рауль?

— Метр семьдесят, мсье.

— Около пяти футов восьми дюймов, — пробормотал Аллейн. — Девушка высокая. Сгодится. Где стояла машина?

— На платформе, мсье. Пакет лежал под водительским сиденьем.

— Пока он держит слово. Где вы положили записку?

— На сиденье водителя, мсье. Он не может ее не заметить.

Но Робин, пребывавший в состоянии странного возбуждения, вел машину, сидя на незамеченной записке, и думал, случайно или намеренно Джинни слегка приникла к нему.

— С обратной стороны горы будет просто замечательно, — крикнул он. — Спорим?

— Не может быть.

— Увидишь. Увидишь. Обязательно увидишь.

— Робин, что на тебя нашло?

— Скажу, когда приедем в Роквиль. Ну вот, я же говорил!

Они обогнули гору и оказались в сумеречной тишине, воздух после дождя был свеж и прозрачен.

— Едут, — сказал Аллейн и направил бинокль на казавшуюся крошечной машину Робина. — Она с ним. Он действует по плану. Пока.

— Что теперь, мсье?

Аллейн наблюдал за удаляющейся машиной. Перед поворотом Робин включил фары. Аллейн опустил бинокль. — Сейчас начнут зажигать свет, Рауль. Подождем еще немного.

В молчаливом согласии они повернули головы на запад, где над прорезанной туннелем горой, на фоне темного неба вздымались черные башни замка Серебряной Козы.

Вскоре на мысе св. Жиля стали появляться желтые точки. Окно деревенского дома в долине окрасилось красным светом. Позади мрачной коробкой маячила фабрика, но выше, среди холмов, засиял огнями монастырь Богоматери Пэйиду.

— Что-то в замке не торопятся зажигать свет, — заметил Рауль.

— И не удивительно, — подхватил Аллейн, — если учесть, что господин комиссар позаботился отключить им электричество. Гроза послужит хорошим оправданием. Телефон также отключен. — Он направил бинокль на замок. — Ну вот, так и есть! Они зажигают свечи. Заводите мотор, Рауль. Пора.

4

— Вы волнуетесь без причины, — сказал Баради. — Она покупает себе серебряную козу. Почему бы и нет? Добрый знак.

— Ее нет уже полчаса.

— Значит, пошла прогуляться.

— С ним.

— Опять же, почему бы и нет? Увлечен только он, она равнодушна. Пусть их.

— Я сильно заинтересован и потому нервничаю, — сказал мистер Оберон. — На сей раз это значит для меня больше, чем когда-либо. К тому же обстоятельства сложились весьма необычно. Мистическая связь. Кровавое жертвоприношение, а затем, пока жертва еще в доме, иное, живительное жертвоприношение. Редкий случай.

Баради с любопытством взглянул на него.

— Скажите, что все это, — он очертил рукой окружность в воздухе, — для вас значит? Разумеется, я могу понять, скажем так, непосредственное наслаждение. Очень даже могу. Завидую вашему чутью. Но эзотерическая упаковка… Неужели вы?.. — Он умолк. Лицо мистера Оберона ничего не выражало. Кончиком языка он облизал губы.

— Где же, по-вашему, как не в моей вере, таится секрет моего чутья? — произнес он. — Я есть то, что я есть, и я возвращаюсь туда, где зарождается рассвет. Я был Царем лесов.

— Ах да, — отозвался Баради, разглядывая свои длинные пальцы. — Захватывающая теория.

— Вы считаете меня позером?

— О нет, напротив. Но, будучи практическим человеком, я беспокоюсь о том, как будет развиваться ситуация. Вы же, по-видимому, вовсе не переживаете, хотя имеете на то все основания. Я говорю о Трубоди.

— Я нахожу ситуацию невероятно стимулирующей.

— Конечно, — сухо отозвался Баради.

— Однако меня тревожит отсутствие девушки. Уже почти темно. Включите свет.

Баради потянулся к выключателю. Раздался щелчок.

— Похоже, света нет, — сказал он и открыл дверь. — Нигде нет. Наверное, что-то с проводкой.

— Как она может гулять в темноте? И к тому же с калекой Робином? Уму непостижимо.

— Что взять с англичан.

— Я тоже англичанин. У меня британский паспорт. Позвоните в бюро ремонта в Роквиле.

— Телефон все еще не работает.

— У нас должен быть свет.

— Возможно, проводка нарушена в доме. Слуги разберутся. Секундочку.

Он поднял трубку внутреннего телефона. Ему ответили.

— Что случилось с электричеством? — спросил Баради.

— Не можем понять, мсье. В доме все в порядке. Это что-то на подстанции. Наверное, гроза повредила провода.

— Сплошные неприятности. А телефон? Можно позвонить в Роквиль?

— Нет, мсье. С центральной станции присылали человека. С телефонами замка все в порядке. Они сейчас разбираются и позвонят, как только наладят линию.

— Со вчерашнего вечера мы сидим без телефона. Вопиющее безобразие! — воскликнул Баради. — Мистер Херрингтон и мисс Тейлор вернулись?

— Я выясню, мсье.

— Выясните и перезвоните в апартаменты мистера Оберона. — Он бросил трубку. — Что-то мне не по себе. Неполадки случились в самый напряженный момент. О том, что случилось на фабрике, мы знаем только от Терезы. Уверен, она говорит правду. Найдя мальчика, они успокоились. Хотя нет ничего хорошего в том, что на фабрику явилась полиция.

— Галлар знает, как с ними обходиться.

— Несомненно. Однако шофера, этого… Мартеля, допросят в полиции.

— Ему можно доверять?

— Он не захочет лишиться нашей поддержки. Мы ему щедро платим. К тому же у него есть отговорка. Ему позвонил незнакомец, представившийся отцом ребенка, и предложил работу. Он согласился, ничего не подозревая, и попросил Терезу помочь. Они ничего не знают. Полиция немедленно заподозрит тех похитителей. Тем не менее зря мы затеяли эту аферу с мальчиком.

— Мы хотели избавиться от родителей.

— Конечно. От отца. При иных обстоятельствах я не стал бы настаивать на удалении матери. Женщины! — чувственно произнес он.

— Женщины! — эхом откликнулся мистер Оберон, странно рассмеявшись, и тут же добавил: — Все равно я непозволительно тревожусь. Я не доверяю ему. Да еще неполадки с электричеством! А что, если его не починят к началу Ритуала? Как мы будем без света?

— Думаю, можно использовать аккумуляторы. Магомет смыслит в таких делах. Я переговорю с ним.

Баради подошел к окну и дернул за шнур шелковой занавески.

— Совсем темно. — Занавеска с шипящим свистом взвилась вверх, послышался щелчок. — Слишком быстро она поднимается, надо бы отрегулировать устройство, — заметил Баради.

— Прекратите! — громко произнес Оберон. — Вы действуете мне на нервы. Задерните ее. Закрепите. — И пока Баради возился с занавеской, добавил: — Я пошлю кого-нибудь. Я начинаю выходить из себя, а это опасно. Мне нельзя сердиться. Если машины нет, пошлю кого-нибудь вдогонку.

— Настоятельно советую не делать ничего подобного. Это было бы излишне и глупо. Она вернется. Уверен, чутье не изменило вам.

— Вы нравы, — сказал Оберон. — Она вернется. Должна.

— А что касается вашего дурного настроения, — заметил Баради, — не стоит давать волю эмоциям. Это опасно.

Глава одиннадцатая

П. Е. Гарбель

1

Над туннелем Рауль сбавил скорость.

— Где мы оставим машину, мсье?

— На другой стороне дороги, ближе к туннелю, в скале есть выемка. Заедем туда.

На фоне проясняющегося, но все еще грозового неба чернел силуэт замка Серебряной Козы. Подул ветер, разгоняя облака, и на небе проступили яркие звезды.

— Чистая готика, — пробормотал Аллейн, — если не по внешнему виду, то по духу.

Дорога свернула к замку. Рауль перешел на самый медленный ход и выключил фары. Аллейн достал карманный фонарик. Когда под ними замаячил вход в туннель, Аллейн вышел и направил машину в укромное углубление под скалой.

Рауль вытащил из багажника корзину: в послегрозовой свежести резко запахло капустой, чесноком и цветами.

— Вы спрятали робы под продуктами? — спросил Аллейн.

— Да, мсье. По-моему, отличная идея. Никому не покажется странным, если я появлюсь с такой ношей. Тетка Терезы торгует овощами на рынке.

— Замечательно. Мы с вами будем пахнуть, как две порции исключительно экзотического супа.

— Что вы сказали, мсье?

— Неважно. А теперь, Рауль, дабы удостовериться, что мы с вами поняли друг друга, повторите, пожалуйста, все с начала.

— Хорошо, мсье. Мы вместе идем к служебному входу. Если по пути мы натыкаемся на кого-нибудь, кто вас знает, вы немедленно заявляете, что пришли проведать больную мадемуазель. Я продолжу путь и буду ждать вас у служебного входа. Если мы вместе доберемся туда и мсье узнает кто-нибудь из слуг, задержавшихся в замке, вы скажете, что заждались меня и страшно сердиты и что вам непременно хотелось бы побеседовать с Терезой о похищении Рики. Если же все пройдет гладко и мы оба без приключений доберемся до служебных помещений, то мы сразу же направимся в комнату Терезы. Если вас увидят, но не узнают, Тереза представит вас как моего марсельского родственника, побывавшего в Англии, служившего в банке и сделавшего карьеру, и опять же мы тихонько проберемся в комнату Терезы, прежде чем египетский камердинер или дворецкий на вас наткнутся. В любом случае Тереза должна передать сообщение, якобы услышанное от крестьянина, приехавшего на велосипеде: мол, машина мистера Херрингтона сломалась, но они с мисс Тейлор прибудут вовремя. Наконец, если вы вообще не появитесь у служебного входа, я жду вас в течение часа, а потом отправляюсь на поиски.

— А если произойдет нечто непредвиденное?

Рауль негромко рассмеялся в темноте.

— Тогда придется пошевелить мозгами.

— Хорошо. Тогда начнем?

Они двинулись вверх по крутому подъему к автостоянке замка.

Внизу появился, пыхтя, товарняк, шедший из Дусвиля. Свет от кабины машиниста скользнул по нижним стенам и укреплениям замка. За шелковой занавеской тускло горел огонек, совсем слабый по сравнению с тем ярким освещением, которое Аллейн видел из окна поезда. Выше по широкому фасаду желто светились окна, мерцая, когда свечи переносили из одного помещения в другое.

Поезд прогудел и с лязгом вошел в туннель.

На площадке было довольно холодно, по ней гулял горный ветерок, оправдывая поднятый воротник плаща Аллейна и шарф, обмотанный вокруг нижней части лица. В проходе было темно, хоть глаз выколи, но они сочли за благо не зажигать фонарик. Аллейн и Рауль скользили и спотыкались на мокрых неровных ступенях. Мутноватое сияние, исходившее из двери лавки старой Мари, служило им маяком. Когда они проходили мимо лавки, Мари крикнула: «Эй, кто там? Дождь еще идет?»

— Уже звезды видны, — негромко ответил Рауль. — Спокойной ночи.

Они поспешили укрыться в тень и услышали игривое напутствие: «Согрей-ка ее, уж постарайся, а то на улице холодно».

— Она говорит о Терезе, — чопорно заметил Рауль. — Мари бывает иногда удивительно вульгарна.

Аллейн подавил смешок. На ощупь они преодолели поворот, пачкая руки о мокрые стены. Наконец они различили во тьме чугунный орнамент, повеяло теплом. Перед ними была кованая дверь замка Серебряной Козы.

— А теперь как можно быстрее, — прошептал Аллейн.

Каменный пол перед дверью влажно блестел. Подошвы Аллейна скользили по нему, как по катку. Стараясь сохранять равновесие, он легко двинулся вперед. Оказавшись в пятне света, Аллейн услышал шаркающий звук, ругательство, и вдруг Рауль с размаху налетел на него. Чтобы не упасть, Аллейн вцепился в решетчатую дверь, в то время как Рауль в отчаянной попытке удержаться на ногах ухватился за первое, что попалось под руку.

Это оказался язычок чугунного колокольчика.

Звук колокольчика резко нарушил тишину и рассыпался звонким эхом, отражаясь от стен. Три кочана капусты покатились вниз по ступеням. Оторопевший Рауль все еще цеплялся одной рукой за корзину, а другой за язык колокольчика.

— Мсье! Мсье! — пролепетал он.

— Уходите же, — сказал Аллейн. — Уходите!

Рауль отпустил колокольчик, звон внезапно оборвался на протяжной ноте, подхваченной шумливым эхом. Рауль рванулся вперед и исчез в темноте.

Аллейн повернулся к двери.

— Как, неужели это вы, мистер Аллейн?! — произнес мистер Оберон.

2

Оберон стоял по другую сторону двери спиной к зажженному канделябру, установленному на сундуке при входе. О том, что это был мистер Оберон, можно было догадаться только по голосу: просторное одеяние скрывало фигуру, под капюшоном лица почти не было видно. Мистер Оберон подошел к двери, и Аллейн увидел, как две руки вцепились в прутья решетки.

— Боюсь, мы устроили страшный переполох, — сказал Аллейн. — Мой шофер поскользнулся и схватился за колокольчик.

— Ваш шофер?

— Он сбежал. Кажется, он знаком с одной из ваших горничных и сказал, что идет к ней по делу.

— Я ожидал кое-кого, — сказал мистер Оберон, словно объясняя свое присутствие у двери. — Вы не видели… — Он умолк и перехватил руками прутья. Его голос звучал прерывисто. — Возможно, вы встретили по пути Джинни? Джинни Тейлор? И Робина Херрингтона? Мы немного беспокоимся о них.

— Нет, я их не видел, — ответил Аллейн. — Я пришел узнать о мисс Трубоди.

— У нас со вчерашнего вечера не работает телефон, — сердито произнес мистер Оберон. — Прошу меня простить. Я немного беспокоюсь.

— Как мисс Трубоди?

— Увы, она умерла, — сказал мистер Оберон.

Они смотрели друг на друга, словно актеры, разыгрывающие сцену в средневековой тюрьме. На лице и груди Аллейна лежала тень от фигурной решетки.

— Могу ли я зайти на минутку? — осведомился Аллейн.

— Ну конечно. Что же это я! Мы все так расстроены. Магомет!

Очевидно, слуга-египтянин ожидал в главном холле. Он отпер дверь и шагнул в сторону. Когда Аллейн вошел, он снова запер дверь.

С таким видом, словно он наконец принял решение, мистер Оберон повел гостя в холл. Магомет шел сзади с канделябром в руках, который затем поставил на столик в отдалении. В огромном помещении свет от свечей скорее подчеркивал тьму, нежели разгонял ее.

— Мсье, — сказал Магомет по-французски, — можно обратиться к вам?

— Да?

— Крестьянин принес сообщение от мистера Херрингтона. У него сломалась машина, и он пересаживается в такси. Они с мисс Тейлор прибудут на церемонию вовремя.

— А-ах! — раздался протяжный вздох. — Кто говорил с ним?

— Горничная Тереза. Она встретила его по дороге на автобусную остановку. Крестьянин не стал ждать, и ей пришлось вернуться, чтобы передать сообщение. Мисс Тейлор также просила передать, чтобы мсье не беспокоился. Она не подведет. Как только вернется, сразу пройдет в свою комнату.

— Все готово?

— Да, мсье.

Мистер Оберон поднял руку, отсылая слугу. Магомет исчез в темноте. Аллейн ждал, когда зазвенят колечки, на которых висела кожаная занавеска, но услышал лишь неровное дыхание мистера Оберона.

— Снова прошу прощения, — сказал Оберон, приближаясь к Аллейну. — Как вы слышали, это были известия о наших молодых друзьях.

— Боюсь, мой французский слишком беден, чтобы понимать что-либо, кроме самых элементарных фраз.

— Правда? У них сломалась машина, но все уладилось.

— Когда умерла мисс Трубоди? — спросил Аллейн.

— Ах да! Мы все скорбим! Вчера днем. Мы пытались дозвониться вам в гостиницу, но нам сказали, что вы уехали на несколько дней в Сен-Селесту.

— У нас изменились планы, — сказал Аллейн. — Могу я поговорить с доктором Баради?

— С Али? Не уверен… Сейчас узнаю. Магомет!

— Мсье! — произнес голос в темноте.

— Скажи своему хозяину, что пришел с визитом англичанин. Скажи, что ему известно о том, что его соотечественница покинула нас.

— Слушаюсь.

На занавеске звякнули колечки.

— Он узнает, дома ли наш друг.

— Я непременно должен сделать все, что от меня зависит. В некотором смысле мы отвечали за нее.

— Вы замечательный человек, мистер Аллейн, — произнес мистер Оберон, видимо, уже вернувшийся в свое обычное состояние. — Я сразу почувствовал в вас редкую и прекрасную душу. Однако не стоит утруждать себя. Мы сочтем за честь проводить покойную в новую жизнь. Погребение завтра в три. По англиканскому обряду. Но я проведу здесь небольшую прощальную церемонию.

Звякнули колечки. Аллейн увидел, как на него надвигается огромное белое существо.

— Мистер Аллейн? — В зыбком свете свечей возникла фигура Баради, казавшаяся бесформенной в белом одеянии. Лицо под капюшоном чернело сплошным пятном. — Рад, что вы пришли. Мы не знали, как поступить, когда услышали о вашем отъезде в Сен-Селесту.

— К счастью, нам не пришлось ехать так далеко. Рад вам сообщить, мы вновь обрели Рики.

Оберон и Баради разразились восторженными возгласами. Они ликовали и сочувствовали. Возмутительное происшествие. Где же его нашли?

— Представьте себе, на химической фабрике, — сказал Аллейн. — Полиция полагает, что похитители струхнули и подбросили его туда. — Предоставив своим собеседникам достаточно времени, чтобы поудивляться и повосторгаться, Аллейн добавил: — Вернемся к мисс Трубоди…

— Да, конечно, — деловито отозвался Баради. — Мне очень жаль, что так случилось. Но уверяю вас, ни больница, ни армия вышколенных медсестер и хирургов не спасли бы ее. А уж лучшего анестезиолога вообще нельзя было бы сыскать. Но, как вы знаете, перитониты развиваются быстро. Ее состояние постепенно ухудшалось. Сердце, между прочим, также оставляло желать лучшего. Проблемы с клапанами. Она умерла вчера, в 4.28 пополудни, не приходя в сознание. Мы нашли адрес в ее паспорте. Я написал письмо и отошлю его на Бермуды местным властям. Как я понял, у нее не было родственников. Все необходимые формальности соблюдены. В данных обстоятельствах я предпочел бы, чтобы коллега-медик подкрепил мое заключение, но все врачи уехали в Сен-Кристоф.

— Видимо, я должен написать… кому-нибудь.

— Разумеется. Отправим в одном конверте. Чиновники на Бермудах позаботятся о том, чтобы наши письма были переданы адвокату или тому, кто занимается ее делами.

— Думаю… из чувства ответственности… мне следует взглянуть на нее.

Последовала почти незаметная пауза.

— Конечно, — сказал Баради, — если хотите, но должен предупредить, климатические условия и тяжелая болезнь сильно ускорили обычные посмертные изменения.

— Мы сделали, что могли, — сказал мистер Оберон. — Туберозы и орхидеи.

— Как вы внимательны. Так если я вас не очень обеспокою…

Снова наступила короткая пауза.

— Конечно, — отозвался Баради и хлопнул в ладоши. — Нет электричества, — пояснил он. — Такая досада.

Появился слуга со свечой в руке. Баради заговорил с ним по-арабски и взял у него свечу.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Мы переместили ее в комнату. Там, в дальней части замка. Помещение весьма подходящее и прохладное.

Сделав все возможное, дабы отвадить гостя от посещения мертвецкой, доктор повел Аллейна по знакомому коридору мимо операционной, а затем по более узкому боковому проходу, оканчивавшемуся ступеньками, ведущими вниз, и дверью. Дверь открывалась в коридор без крыши. После пропитанного благовониями дома ночной воздух поразил своей свежестью. Аллейн решил, что они находятся недалеко от служебного входа.

Баради остановился у двери, глубоко упрятанной в толстую стену, и попросил Аллейна подержать свечу. Аллейн вынул фонарик и зажег его. Луч осветил лицо Баради.

— Ага, — сказал он мигая, — так будет лучше. Спасибо.

Он поставил свечу на землю. Она мерцала и трепетала на сквозняке. Баради сунул руку под рясу и достал внушительную связку ключей, такая могла бы висеть на поясе у средневекового тюремщика. Аллейн перевел луч фонарика на связку, и Баради выбрал большой железный ключ с кованой головкой. Он наклонился, чтобы вставить ключ в замочную скважину. Широкие рукава мешали ему, капюшон упал на лицо, нелепая бесформенная тень легла на ступеньки.

— Не одолжите ли фонарик? — сказал он. — Замок довольно тугой.

Аллейн подал фонарик. Тень метнулась по двери и упала на противоположную стену. После некоторых усилий ключ вошел в скважину и с лязгом повернулся. Баради толкнул дверь, скрежеща петлями, она распахнулась удивительно легко, и Баради, не рассчитав усилия, слишком резко наклонился вперед, уронив фонарик стеклом на каменный порог. Раздался звон, и они остались при свете мерцающей свечи.

— Черт побери! — выругался Баради. — Что я наделал!

— Осторожней, не наступите на стекло, — предостерег Аллейн.

— А я в сандалиях. Какая оплошность! Извините.

— Ничего страшного. Не везет нам сегодня. Войдем?

Аллейн приставил трость к стене и поднял свечу и разбитый фонарик. Они вошли. Баради закрыл тяжелую дверь.

Комната была маленькой с белеными каменными стенами и занавешенным окном. Над ворохом цветов горела свеча. Гроб стоял посередине на козлах. Смешанный запах смерти и тубероз был невыносим.

— Надеюсь, вы не слишком чувствительны, — сказал Баради. — Мы сделали все, что могли. Мистер Оберон проявил особенную заботу, но… сами понимаете…

Аллейн не сомневался, что понимает. Крышка гроба была сдвинута настолько, чтобы можно было видеть голову его обитательницы, буквально утопавшую в орхидеях. Белая грубоватая вуаль покрывала лицо, но и сквозь нее проступали безжалостные приметы смерти.

— Вставные челюсти меняют внешность, — заметил Баради.

Глядя на рот покойной, Аллейн вспомнил высказывание Терезы о лошадиных зубах английских старых дев. Дантист этой одинокой старой девы, не раздумывая, подписался бы под словами Терезы. Аллейн обратил внимание и на другие приметы: маленькую родинку, морщины и припухлости, жалкие пучки седых волос, сквозь которые просвечивала кожа. Он отшатнулся.

— Я полагал, что должен взглянуть на нее, — произнес он сдавленным высоким голосом, — на тот случай, если возникнет вопрос об идентификации.

— И правильно сделали. С вами все в порядке? Для непривычного человека зрелище не из приятных.

— Я страшно удручен. Пожалуйста, пойдемте отсюда. Боюсь, я… — Его голос оборвался. Он резко повернулся, одновременно вытаскивая из кармана носовой платок. Платок накрыл свечу и загасил пламя.

В смердящей тьме послышалась невнятная ругань Баради.

— Дверь, ради бога, где дверь? Меня тошнит, — лепетал Аллейн.

Он рванулся вперед, с размаху врезался в Баради, и тот отлетел в дальний угол комнаты. Подсвечник Аллейн отпихнул ногой в противоположную сторону. Его руки метнулись к гробу. Левая рука нашла край крышки, скользнула под нее, ощупывая мягкую ткань, тугую перевязь и поверхность под ней. Чуткие быстрые пальцы Аллейна нашли то, что искали.

— Я больше не могу! — задыхаясь стонал он. — Дверь!

— Идиот! — по-французски ругался Баради. — Недотепа, кретин!

Аллейн издавал жалостные звуки. Он безошибочно нашел дверь и, надавив плечом, открыл. В комнате стало немного светлее. Аллейн выбрался наружу и прислонился к каменной стене. Баради вышел следом и запер дверь. Аллейн слышал, как в замке повернулся ключ.

— Не слишком забавное приключение, — сказал Баради. — Я предупреждал.

Зажимая платком рот, Аллейн невнятно пробормотал:

— Простите. Я не предполагал… Скоро у меня все пройдет.

— У вас-то пройдет, — огрызнулся Баради. — А вот когда мои синяки пройдут!

— Простите, не стану вас больше задерживать. Я постою здесь, на свежем воздухе. А потом вернусь к машине. Спасибо. Извините.

К Баради, очевидно, уже вернулась обычная сдержанность.

— Несомненно, так вам и следует поступить, — сказал он. — Рекомендую горячую ванну, стаканчик чего-нибудь покрепче, две таблетки аспирина и постель. Вы уверены, что сумеете добраться до машины и…

— Да-да, мне уже легче.

— Тогда прошу меня извинить. Я уже опаздываю. До свидания, мистер Аллейн.

Аллейн наблюдал поверх платка, как Баради поднялся по ступенькам, открыл боковую дверь и исчез в доме. Аллейн выждал несколько минут, пока глаза привыкли к темноте.

«Мне надо помыться», — подумал он, тщательно вытер платком левую руку и отбросил платок в сторону.

Но он не выбросил из головы воспоминание об очень небольшой вмятине слева, на груди, под вышитой розочками, наглухо застегнутой ночной рубашкой.

3

Аллейн был прав насчет близости служебного входа. Каменный коридор нырнул вниз и повернул. Впереди, там, где оканчивались стены, замаячил навес. Аллейну приходилось ногой ощупывать ступеньки, но звездный свет все-таки немного разогнал кромешную тьму, царившую во владениях замка, и слабо поблескивал на мокрых камнях и уступах. Аллейн огляделся. Огромное скопление камня и скал образовывало черную дыру в усыпанном звездами небе. Проход представлял собой нечто вроде моста между частью замка, обращенной к морю, и древней крепостью, выстроенной на горе. Аллейн спрятался в темную нишу. В проходе мелькнул огонек.

Появился слуга-египтянин с фонарем в руке, в другой руке он нес еще что-то, похожее на поднос. За ним шел Баради. Аллейн узнал его, когда слуга повернулся и свет от фонаря скользнул по смуглому лицу. Доктор снял белую рясу, на шее у него болталось нечто напоминавшее гладкий шнур. Слуга и хозяин вошли в дом. Аллейн с удовлетворением крякнул и продолжил путь.

У приоткрытой двери висел фонарь с огрызком свечи внутри, под ним плавало желтое пятно света.

— Мсье? — прошептал голос.

— Рауль?

— Да, мсье. Все хорошо. Идемте.

Рауль выскользнул из-под навеса и схватил Аллейна за запястье. Они вошли в пятно света, Рауль ногой толкнул дверь. Перед ними открылся каменный коридор. Миновав две двери, Рауль свернул направо и тихонько постучал пальцами в третью. Тереза открыла и впустила их.

Тереза обитала в маленькой чистенькой комнате, в которой слегка отдавало затхлостью. В углу, на полке, стояла мадонна, произведение старой Мари, на статуэтке было аккуратно выведено: «Богоматерь Пэйиду». Под полкой стояла табуретка. Пыльные бумажные цветы, свечи и фотография Терезы на первом причастии с молитвенно сложенными руками и глазами, возведенными к небу, дополняли интерьер. Рядом висела репродукция с изображением святого, удручающе похожего на мистера Оберона. На кровати были разложены две белые рясы. В дальнем углу стояли таз и кувшин для умывания.

Тереза, взволнованная, но очень довольная собой, предложила Аллейну единственный стул.

— Я могу помыть руки, Тереза? — спросил Аллейн. — Мне нужно немного воды и мыла.

— Сейчас я выберусь и принесу воды, мсье. Это безопасно. Простите, мсье, я совсем забыла, англичане всегда хотят умыться.

Аллейн не стал ее разубеждать. Когда она вышла, он повернулся к Раулю.

— Ну как наши дела?

— Все слуги ушли, мсье, за исключением египтянина, он занят чем-то внизу. Гости в своих комнатах. Вряд ли они покинут их до начала церемонии. — Он взмахнул руками. — Мсье, сильно я испортил дело своей глупостью?

— Конечно, Рауль. Ты просто зазвонил во все колокола, — пошутил Аллейн, но, увидев, как огорчился его помощник, добавил: — Но все не так уж плохо. Даже наоборот. Мы с доктором Баради посетили комнату с телом убитой женщины.

— Неужели, мсье?

— Она лежит среди орхидей в великолепном гробу в помещении напротив главного входа. Гроб, как уже успел выяснить господин комиссар, привезли сегодня утром из похоронного бюро в Роквиле.

— Но, мсье…

— Под левой грудью у нее есть рана, зашитая хирургическим способом.

— Тереза сказала мне, что англичанка умерла.

— А вот и Тереза, — сказал Аллейн и предостерегающе поднял руку.

Умываясь, он расспрашивал Терезу о мисс Трубоди.

— Тереза, в какой комнате умерла англичанка? В той, куда ее положили после операции?

— Нет, мсье. Ее очень скоро оттуда забрали. Египтянин и дворецкий отнесли ее в комнату наверху сторожевой башни. Она редко используется. Ее положили там, потому что так было спокойнее.

— Это уж точно, — пробормотал Аллейн. Он вытер руки и стал объяснять дальнейший план действий. — Прошлым вечером мистер Херрингтон рассказал мне немного подробнее о том, как протекает церемония, дополнив рассказ Терезы. В одиннадцать часов звонит колокольчик. Гости выходят из своих комнат в белых рясах, приготовленных для них. В молчании они идут на церемонию под названием Посвящение в Орден Детей Солнца. Сначала они заходят в кладовку, где каждый берет по зажженной свече. Затем собираются в большой комнате и остаются там примерно до полуночи. Ужин подается в гостиной мистера Оберона. Обычно все расходятся не раньше пяти утра.

Жадно слушавшая Тереза шумно втянула носом воздух, словно ребенок, обомлевший от страшной, но очень интересной сказки.

— Я намерен поприсутствовать на обряде. С этой целью предлагаю нам с Раулем подменить мисс Тейлор и мистера Херрингтона, которых на церемонии не будет. Электричество сегодня вечером в замок не дадут, а при свечах у нас есть шанс остаться неузнанными.

Тереза сделала скромный жест, желая привлечь к себе внимание.

— Можно мне сказать, мсье?

— Да, Тереза?

— Египтянин принес металлические ящики из машины мистера Оберона, большой моток электрического провода и паяльник. Он сделал так, чтобы лампа, похожая на солнце, зажглась во время церемонии.

— Правда? Смышленый малый.

— Мсье, — сказал Рауль, косясь на рясы, разложенные на кровати, — вы намерены предложить мне выдать себя женщину?

Тереза хихикнула и закрыла рот рукой.

— Совершенно верно, — сказал Аллейн. — Вы примерно того же роста, что и мисс Тейлор. В черной рясе с капюшоном, надвинутым на лицо, вы наверняка будете неотразимы. Нога у вас маленькая, возможно, вам подойдут лодочки мисс Тейлор.

— Ах боже мой, какая потеха! — всхохотнула Тереза.

— Веди себя прилично, Тереза, не перебивай мсье.

— Если вы в них не влезете, то я прихватил с собой парочку черных туфелек, которые вам наверняка придутся впору.

— А моя одежда, мсье? — спросил Рауль, выразительным жестом указывая на фуфайку в пятнах, линялые черные штаны и дождевик, наброшенный на плечи.

— Как я понимаю, кроме рясы и туфель, никакой одежды не должно быть.

— Ах боже мой, ну и дела!

— Тереза! Не мешай!

— Впрочем, ряса широкая. Из соображения приличий, Рауль, можете оставить на себе майку и трусы. В любом случае вы обязательно должны спрятать ноги, по ним можно сразу догадаться, что вы мужчина.

— У него великолепные ноги, — вставила Тереза, — но, конечно, сразу видно, что мужские.

— Итак, — продолжал Аллейн, успевший привыкнуть к особенностям общения с Раулем и Терезой, — первая задача, стоящая перед нами, — пробраться незамеченными в комнаты мисс Тейлор и мистера Херрингтона. Тереза принесла две белые рясы. Мистер Херрингтон снабдил нас одной белой и одной черной. Мисс Тейлор должна была появиться на церемонии в черной. Поэтому вы, Рауль, наденете черную рясу, а я самую длинную из белых. Тереза расскажет нам, где находятся их комнаты. Если египтянин или кто-нибудь из гостей увидит нас по пути туда, будем надеяться, что они не нарушат обет молчания, который должны соблюдать до начала церемонии, и мы пройдем беспрепятственно. Лучше бы, конечно, в пути не пользоваться свечами. Попав в комнаты, мы остаемся там до тех пор, пока не зазвонят в колокольчик. Тереза, как далеко эти комнаты от помещения, где будет церемония? Того, что вы описывали вчера?

— Комната молодой леди совсем рядом, мсье, то есть она находится очень близко от апартаментов мистера Оберона.

— В таком случае, Рауль, когда услышите колокольчик, немедленно идите в кладовку. Возьмите свечу и через внутреннюю дверь войдите в помещение для церемоний. Там будет пять или шесть черных подушек на полу и большой черный диван. Если подушек будет шесть, ваша будет лежать в стороне от других. Если пять, то садитесь на диван. Впрочем, это только догадки, но одно я знаю точно: обет молчания будет соблюдаться вплоть до самого начала церемонии. Если вы сядете не туда, то, будем надеяться, вашу ошибку припишут волнению и кто-нибудь поможет вам ее исправить. Где комната мистера Херрингтона, Тереза?

— На площадке, мсье. Оттуда еще идет лестница вниз, к комнате для церемоний.

— А комнаты других гостей?

— Они находятся выше, мсье, над главным входом и дальше.

— Вы знаете, где комната мисс Гризел Локк?

— Да, мсье.

— Вы видели ее сегодня?

— Уже два дня не видала, мсье, но это нормально. Как я вам уже говорила, дама частенько запирается в своей комнате и вывешивает записку с просьбой не беспокоить.

— Понятно. Значит, если я покину комнату мистера Херрингтона с первым ударом колокольчика, то явлюсь на церемонию сразу вслед за Раулем и опережу остальных. Возможно, я даже приду немного раньше. — Он взглянул на часы. — Сейчас половина восьмого. Давайте наденем рясы, а потом Тереза выйдет и попробует выяснить, где находится египтянин.

— Его вызвал к себе мсье Баради незадолго до вашего прихода, мсье. Я слышала, как они говорили по внутреннему телефону.

— Хорошо бы доктор подольше не отпускал слугу. Ну а теперь, Рауль, давайте наряжаться!

Одеяния оказались весьма просторными, на поясе они подвязывались шнурами. Капюшоны падали на лицо, и при склоненной голове трудно было определить, кто скрывается под рясой.

— Но с зажженными свечами все будет иначе, — заметил Аллейн. — Нас не должны увидеть со свечами в руках.

Он купил для Рауля пару элегантных женских босоножек, черных, на высоких каблуках. Рауль сказал, что, по его мнению, они отлично подойдут. Изображая смиренного мученика, он вымыл свои маленькие, изящные и очень грязные ноги, а затем надел босоножки.

— О-ля-ля! — воскликнул он. — Да чтобы такое носить, нужно быть акробатом.

Ради удовольствия Терезы он прошелся взад и вперед, покачивая бедрами и делая непристойные жесты. Тереза от души веселилась, запихивая кулаки в рот, чтобы громко не расхохотаться.

— Ах, господи, — задыхаясь, повторяла она, — с ума сойти можно!

Аллейн с некоторым отчаянием взирал на них, соображая с чем он столкнулся: с детской безответственностью или с хваленой латинской жизнерадостностью. Он призвал их к порядку, и молодые люди сразу приняли серьезный и важный вид.

— Тереза, — сказал он, — возьмите свечу и идите вперед. Ступайте прямо по коридору, а потом вниз по лестнице до площадки, что расположена под библиотекой. Если увидите кого-нибудь, громко высморкайтесь.

— У тебя есть носовой платок, сокровище мое?

— Нет.

— Возьми мой, — сказал Рауль, протягивая ей сомнительной чистоты тряпку.

— Если кто-нибудь заговорит с вами и, возможно, спросит, почему вы до сих пор в замке, то скажите, что опоздали на автобус, потому что передавали сообщение от мисс Тейлор. При необходимости добавьте, что идете в ее комнату, чтобы кое-что доделать, о чем днем позабыли, а потом отправитесь на последний автобус. Если представится возможность, мы с Раулем спрячемся и переждем, пока путь не освободится. Если же такой возможности не будет, мы поведем себя так, как повели бы себя мистер Херрингтон и мисс Тейлор. Вы, Тереза, проводите Рауля до комнаты мисс Тейлор, откроете ему дверь и зайдете на секунду. Но только на секунду! А потом у меня для вас есть другое задание, — сказал Аллейн, ощущая себя второй раз за сутки жутким занудой вроде Просперо. Но Тереза в услужливости не уступала Ариэлю и лишь с веселой почтительностью взирала на Аллейна. — Вы найдете мистера Оберона и скажете ему, что мисс Тейлор вернулась и просит разрешения провести время до церемонии в уединении и медитации. Это очень важно.

— Ах, мсье, если бы он так не треножил мою душу!

— Тереза, если ты хоть чуть-чуть ценишь мое уважение… — начал Рауль.

— Да-да, мсье, — торопливо согласилась Тереза, — я решилась! Я сделаю это.

— Отлично. Передав сообщение, вернитесь и доложите мне. На этом ваши обязанности заканчиваются. Садитесь на последний автобус и поезжайте домой. Бог вознаградит вас. Да и я не забуду. Вам все понятно, Тереза?

Тереза повторила указания.

— Хорошо. Теперь вы, Рауль. Возможно, нам больше не представится случая поговорить. Делайте, как я сказал. Вы играете роль испуганной, но покорной чужой воле девушки, соблюдающей обет молчания. Я не могу вам сказать, что произойдет во время церемонии. Мне не удалось убедить мистера Херрингтона рассказать побольше. Старайтесь подражать действиям других. Если вас опознают, вмешаюсь я. Возможно, вам придется увидеть и услышать такое, что удивит и рассердит вас. Но как бы по-скотски ни вели себя эти люди, держите себя в руках. Вы слыхали об Авгиевых конюшнях?

— Нет, мсье.

— Они смердели, но их вычистили, и это назвали геройским подвигом… Итак, в комнате мисс Тейлор вы найдете черную рясу. Если она ничем не отличается от той, что сейчас на вас, нет смысла переодеваться. Не думаю, что надо влезать в ее туфли, но, если там приготовлена какая-нибудь другая одежда — перчатки, например, — обязательно наденьте. И вот еще что. В комнате мисс Тейлор могут быть сигареты. Не курите их. Если во время церемонии будут предложены сигареты, притворитесь, что курите. Вот так. — Аллейн выпятил губы, словно собираясь засвистеть, сунул сигарету между ними и с шумом втянул воздух. — В сигаретах будет наркотик, его вдыхают вместе с дымом. Прикройте большим пальцем конец сигареты и вы будете в безопасности. Вот и все. От вас очень многое зависит, Рауль. Немало девушек до мисс Тейлор гостило у мистера Оберона. Думаю, он относится к самой худшей категории негодяев. Господин комиссар и я будем вам многим обязаны.

Рауль внимательно слушал, покачиваясь на высоких каблуках и выглядывая из-под черного капюшона.

— Мсье инсиектор-аншеф, — сказал он, — в армии многому учишься, в том числе подчиняться командирам. В вас я признал командира и буду служить вам верой и правдой.

Аллейн был сильно смущен и немало растроган ответом Рауля.

— Спасибо, — сказал он. — Значит, мы оба постараемся сделать все, что в наших силах. Но не пора ли приниматься за дело? Тереза, ступайте как можно тише, пока кого-нибудь не встретите, а потом действуйте смело. Вперед!

— Мужайся, любимая. Мужайся и смекай.

Тереза одарила Рауля пылким взглядом, открыла дверь, оглядела коридор и, взяв свечу, вышла. Аллейн, опираясь на трость, последовал за ней. Рауль, постукивая каблуками и мелко семеня, замыкал шествие.

4

В роквильской гостинице Трой рассеянно расставляла фигурки вокруг яслей и размышляла о неудачном исходе ее беседы с Джинни и Робином. В ее ушах звучал отчаянный голос Джинни: «Я не хочу, я не хочу, но я должна! Я дала клятву! Случится что-то ужасное, если я не вернусь!»

— На самом деле ты не веришь тому, что говоришь, — возразил Робин.

Тогда Джинни выкрикнула: «Ты тоже поклялся! И ты не захотел рассказывать. Если мы оба не верим, то почему тогда молчим?» Внезапно с безоглядностью ребенка она обняла Трой.

— Если бы вы могли помочь, — пробормотала она, — но вы не можете. Не можете!

И она выбежала из комнаты, словно напуганное животное. Робин, ковыляя, бросился за ней. У порога он обернулся.

— Все в порядке, — сказал он. — Миссис Аллейн, все в порядке. Она туда не вернется.

В гостиной, где они сидели за бокалами вина, лежала аккуратная стопка иллюстрированных журналов. Трой невольно взялась их перелистывать. Фотографии курортников и гонщиков сменяли друг друга под ее рассеянным взглядом. Платья от Диора и платья от Фат, принц Абу Хан во главе конной королевской процессии, новый балет в Мариинском… И вдруг: «Гости замка Серебряной Козы. Справа налево: хозяин замка мистер Оберон, мадемуазель Имоджин Тейлор, мистер Карбэри Гленд, доктор Баради, мистер Робин Херрингтон и достопочтенная Гризел Локк». Взгляд Трой замер, а потом впился в фотографию. Снимок, сделанный в саду на крыше, был достаточно четким. Трой узнала всех, за исключением Гризел Локк.

С фотографии глядела невысокая, худая женщина. Трой была уверена, что никогда прежде не встречала ее.

Робин вел машину по ухабистой гористой дороге. Сидевшая рядом Джинни лихорадочно теребила его:

— Ты уверен, что это кратчайшей путь? Уже без четверти восемь! Робин, ты уверен?

«Бак был полон на три четверти, — подумал Робин. — Долго еще будет выливаться бензин?»

— У нас уйма времени, — сказал он, — я абсолютно уверен.

На следующем повороте мотор сначала забарахлил, а потом заглох. Робин нажал на тормоза.

Глядя на помертвевшее лицо Джинни, он подумал: «Ну вот, приехали. Сейчас или никогда».

Дюпон, ожидавший на площадке подле замка Серебряной Козы, посмотрел на часы. Было без четверти восемь. Он вздохнул и поежился, поднимая воротник пальто. Ему предстояло долгое бдение.

5

Свеча Терезы плыла впереди, описывая прерывистую и ломаную кривую. То она исчезала за углом, то опускалась или поднималась, когда Тереза шла по ступеням, то замирала, когда Тереза останавливалась, чтобы прислушаться. Вскоре они оказались на знакомой территории. Впереди, слева, была операционная, напротив — комната, где мисс Трубоди готовили к операции. Ближе, справа, на ковре лежала тонкая полоска света, за ней находилась комната доктора Баради. Казалось, что рука Терезы засветилась, когда девушка прикрыла ею пламя. Впереди, в конце коридора, виднелась кожаная занавеска, подсвечиваемая с другой стороны.

Тереза миновала комнату Баради. Когда мужчины поравнялись с нею, Аллейн предостерегающе поднял руку, подкрался на цыпочках и приложил ухо к двери. За нею, словно заблудшие души, беседовали на родном языке Баради и его слуга.

Аллейн и Рауль пошли дальше. Тереза уже стояла у портьеры. Они увидели, как она подняла ее, за портьерой мелькнул треугольник света. Свеча опустилась к полу, а затем вместе с Терезой и ее тенью исчезла за занавеской.

«Умница, — подумал Аллейн. — Не забыла про кольца».

Он быстро пошел вперед. Ему хватило роста, чтобы дотянуться до колец и, прижав их к перекладине, отогнуть портьеру, чтобы дать Раулю пройти.

Рауль, вошел в большой холл, где на столе все еще горел канделябр. Аллейн все еще держал портьеру, когда Тереза высморкалась.

Аллейн метнулся обратно за портьеру, оставив себе щелку, чтобы подглядывать. Он увидел, как Рауль, поколебавшись, двинулся вперед, оставив канделябр позади. Из прихожей появилась фигура в белой рясе, смотревшаяся двойником Аллейна. Он увидел, как черная и белая рясы сблизились. Из-под белого капюшона торчала рыжая бородка Карбэри Гленда. Аллейн услышал, как он пробормотал:

— Слава богу, вы вернулись! Он прямо-таки на стенку лез. Что случилось?

Черный куколь слегка пошевелился из стороны в сторону. Голова была опущена.

— Ну конечно! — язвительно произнес Гленд. — Строго блюдете правила. Да уж, строгость вам не помешает!

Белая фигура прошла к лестнице в конце холла и исчезла.

Рауль двинулся в прихожую, Аллейн вышел из-за портьеры и последовал за ним. Оказавшись в прихожей, Аллейн направился к резному сундуку, стоявшему у задней стены. Именно туда слуга-египтянин положил ключ от кованой двери. Аллейн нашел ключ и, просунув руку сквозь прутья решетки, отбросил ключ как можно дальше в наружный проход.

Из прихожей вниз вела лестница. Свечу Терезы теперь почти не было видно, но она отбрасывала движущуюся тень на стену. За ней плыла тень Рауля. Аллейн шел следом, но они двигались быстрее, чем он, и ему приходилось пробираться на ощупь почти впотьмах. Одолев три лестничных пролета, он оказался на площадке. Дверь, которую он заметил в предыдущее посещение, была приоткрыта, за ней находилась спальня. Перед зеркалом горела свеча. Видимо, это и была комната Робина Херршптона. Аллейн вошел. Изнутри на дверной ручке висело объявление: «Час медитации. Прошу не беспокоить». Аллейн вывесил объявление снаружи и закрыл дверь.

Запах и убранство комнаты свидетельствовали о роскоши так же, как и все остальные помещения замка Серебряной Козы. Аллейн увидел приготовленное облачение — белую рясу, шелковые шорты и рубашку, а также пару белых сандалий — и быстро переоделся. На столе у кровати стояла серебряная коробка, пепельница, изящная зажигалка и казавшееся здесь неуместным большое, накрытое крышкой блюдо. Аллейн заглянул под крышку и обнаружил разнообразные аппетитные закуски и пряности. В ящике лежало три сигареты, длинные, тонкие, соломенного цвета. Он взял одну, понюхал, разломил и положил половинки в свой портсигар. Вторую сигарету он зажег от свечи и подождал, пока она не сгорела, то и дело поднося ее к пламени. Пепел он собрал в пепельницу.

«Три такие сигаретки, — подумал Аллейн, — и представления Херрингтона о приличиях станут столь же невразумительны, как абстрактные картинки Карбэри Гленда».

В дверь едва слышно постучали. Она слегка приоткрылась.

— Мсье? — послышался шепот Терезы.

Аллейн впустил ее.

— Мсье, я только пришла сказать, что я выполнила ваше поручение. Я говорила с мистером Обероном. Сегодня он не такой, как всегда. Совершенно мной не интересовался, но все равно был возбужден. Словно пьяный, но, мсье, вином от него не пахло…

— Вы передали ему сообщение?

— Да, мсье. Он жадно слушал, а потом спросил: «Вы ее видели?», и я сочла за благо, поручив себя воле Божьей, ответить «да».

— Правильно, Тереза.

— Затем он спросил, хорошо ли себя чувствует мадемуазель Тейлор, и я сказала, что хорошо. Тогда он спросил, кажется ли она счастливой, и я ответила: «Да, она кажется счастливой и взволнованной», — потому что, мсье, так и должна себя чувствовать девушка накануне свидания. И я повторила, что мадемуазель хотела бы побыть в одиночестве, а он сказал: «Конечно, конечно. Это очень существенно», — словно сам с собой разговаривал. Он так странно смотрел, как будто не видел меня, и я вышла. И хотя, мсье, я была напутана, но уже больше не тревожилась, как раньше, потому что Рауль — мой сердечный друг, и я ему буду верна.

— На вашем месте я бы тоже держался Рауля. Вы хорошая девушка, Тереза, а сейчас поезжайте домой. Завтра мы пойдем выбирать для вас свадебный подарок.

— Ах, мсье! — воскликнула Тереза и, слегка обозначив взглядом неописуемые изумление и восторг, выскользнула за дверь.

Было восемь часов. Аллейн приготовился ждать. Он размышлял о бедной мисс Трубоди, об остальных четверых гостях и о мистере Обероне. Все они пребывали сейчас в одиночестве в своих комнатах и все, как предполагал Аллейн, испытывали мучительное, почти непереносимое ощущение надвигающегося катаклизма. Он думал о Робине Херрингтоне: последовал ли тот его совету, устроил ли поломку, а так же о том, удалось ли Трой развеять чары, опутавшие Джинни.

Он припоминал то, что читал когда-то об этом любопытном проявлении человеческой доверчивости, которое зовется магией. По долгу службы ему уже приходилось сталкиваться с эзотерическими сектами, и он был потрясен той неутомимостью, с которой люди преследовали химеру. В течение столетий тысячи и тысячи вполне разумных в иных отношениях людей с охотой заучивали и повторяли нудные бессмысленные тексты, участвовали в унизительных, отвратительных действах, навлекая на себя угрозу самых ужасных репрессий. Век за веком мужчины и женщины голодали, испытывали страх, доводили себя до изнеможения, шли на костер, на дыбу, на плаху, добровольно подвергали себя тому, что они понимали под вечным проклятием, но так и не добились хотя бы малейшего видимого успеха. И век за веком обероны и баради наживались на этой неистощимой доверчивости, чертили пентаграммы, бормотали невразумительные заклятья, устраивали изнурительные церемонии и собирали обильную жатву. В то же время обероны (и никогда баради) кончали тем, что попадались в собственные ловушки. Истерия, которую они вызывали в других, возвращалась к ним рикошетом. В чаду ритуальных курений они тоже начинали жаждать сверхчеловеческих даров.

Интересно, к какой категории принадлежал Оберон. Среди адептов эзотерики попадались разные типы. Бывали и такие деятели, которых, хоть они и основывались на заблуждении, все же нельзя было обвинить в шарлатанстве. И по сей день существуют люди, продолжающие бесплодные поиски талисмана удачи, философского камня, безграничной власти и легкой наживы.

Каждая эпоха накладывала свой отпечаток на магические обряды, они прошли длинную историю: от размаха и торжественности аккадских преданий к величественности греко-египетских папирусов, от благочестивых иудейских мистерий к убожеству, жестокостям и элементарной глупости немецких псевдофаустианских культов. От некромантов Колизея к удивительно наивной сказочности английских верований. Каждое направление имело свои особенности и свою формулу провала. А рядом существовала никогда не прерывавшаяся побочная линия — культ Сатаны, словно незаконнорожденный брат, с его черными мессами, мессами Любви и мессами Смерти.

Если Оберон прочел все книги, собранные в его библиотеке, у него должно было сложиться довольно ясное представление об этих ритуалах. Несомненно, он также не прошел мимо индуизма, вуду и полинезийских мифов. Было из чего выбирать, для того чтобы состряпать церемонию на погибель Джинни Тейлор и ее предшественницам. Аллейн подозревал, что Оберон изрядно развил формы и суть эзотерических учений. Клятва молчания, которую он прочел в комнате Баради, была явно оригинальным произведением. «Если нам предстоит месса Любви, какой ее знали во времена мадам де Монтеспан, — подумал Аллейн, — то бедного Рауля освищут в самом начале представления». И он задумался о том, что он станет делать, когда поднимется переполох.

Аллейн не забывал угощаться деликатесами, разложенными на блюде явно для того, чтобы удовлетворить голод любителя марихуаны, и курил собственные сигареты. Он перебрал в уме все возможные рискованные моменты и нашел, что их очень много и все они ведут к катастрофе. «Как бы то ни было, — подумал он, — стоит попробовать. А если случится худшее, то и с худшим мы сумеем…»

Кто-то царапался в дверь.

Аллейн затушил сигарету, погасил свечу и уселся на пол спиной к двери и на манер Оберона сложив под рясой ноги. Перед ним находился туалетный столик с большим створчатым зеркалом. Царапанье повторилось и перешло в легчайшее постукивание пальцами. Аллейн сидел уставившись в темноту, туда, где должно было находиться зеркало. Он услышал тихую возню, затем шорох и понял, что это колыхнулось объявление на дверной ручке. В темноте возникла вертикальная полоска золотого света. Аллейн наблюдал в зеркале, как открылась дверь и на пороге появилась фигура в белом одеянии. Под капюшоном мелькнуло длинное лицо с крючковатым носом. Одетая в белую рясу, женщина казалась невероятно высокой, от фантастического облика не осталось и следа, тем не менее Аллейн узнал ее: ту же самую женщину он видел вчера на крыше в ярком шарфе и облегающем трико. Дверь закрылась, Аллейн опустил голову, наблюдая исподлобья за отражением посетительницы, которая приблизилась к нему так близко, что он чувствовал на затылке ее дыхание.

— Я знаю, это против правил, — прошептала она, — но мне необходимо поговорить с вами.

Аллейн не пошевелился.

— Не знаю, что они со мной сделают, если застукают здесь, но сейчас мне наплевать! — В зеркале Аллейн увидел, как она поставила свечу на стол. — Вы курили? Если так, то, видимо, все бесполезно. Я не курила. — Она тяжело опустилась на стул. — Так вот, — почти с домашней простотой прошептала женщина, — речь пойдет о Джинни. Вы ведь никогда не присутствовали на инициации? Я имею в виду такого сорта? Хотя бы кивните или покачайте головой.

Аллейн покачал головой.

— Я так и думала. Вы должны остановить ее. Вы ей нравитесь, уж поверьте. И если бы не он, она была бы влюблена в вас и вела бы себя как всякая нормальная хорошая девушка. И вам она тоже нравится. Я знаю. Я наблюдала за вами. Вы должны остановить ее. Она очень хорошая девушка, — наставительным шепотом продолжала посетительница, — а вы по-прежнему блестящий молодой человек. Запретите ей!

Аллейн высоко поднял плечи и опустил.

— О нет! — Возражая, женщина повысила голос. — Если б вы только знали, как давно я за вами наблюдаю. Если б только знали, чем я рискую. Ведь если вы донесете на меня, не знаю, что они со мной сделают. Могут и убить. Что ж, им не впервой. Или вы верите, что она покончила с собой? Я-то не верю.

Голос умолк. Аллейн ждал.

— В любом случае, — произнес голос довольно громко, — вы должны подать мне знак.

Аллейн поднял руку и поводил пальцем в отрицательном жесте.

— Вы не хотите! То есть вы позволите этому случиться? С Джинни? На глазах у всех? О боже! — Послышался горестный вздох — О боже, вы разбиваете мне сердце!

Снова наступила пауза. «Сколько времени прошло, а мы все еще никуда не продвинулись, — подумал Аллейн. — Скажет она наконец или нет!»

Голос твердо произнес, словно его обладательница, сжав волю в кулак, решила идти до конца:

— Отлично. Я сама поговорю с ней. Толку, правда, от этого не будет. Вот я смотрю на вас и спрашиваю себя, что вы за человек. Я смотрю…

Она резко умолкла. Передвинутая ею свеча отразилась в зеркале, свет упал на лицо Аллейна. Он сидел ни жив ни мертв.

— Кто вы? — сурово спросила женщина. — Вы не Робин Херрингтон.

Стоя позади Аллейна, она сдернула капюшон с его головы. В зеркале их взгляды встретились.

— А вы не Гризел Локк, — сказал Аллейн. Он встал, повернулся к женщине и протянул руку. — Мисс П. Е. Гарбель, как я понимаю, — учтиво произнес он.

Глава двенадцатая

Солнце погасло

1

— Так вы догадались! — воскликнула мисс Гарбель, тряся руку Аллейна, словно заветный талисман. — Как вы догадались? И как вы сюда попали? Что происходит?

— У нас в запасе всего двадцать пять минут до того, как прозвенит колокольчик. Не будем тратить их понапрасну. Я не был уверен. Вчера утром, когда вы заговорили строчками из ваших писем, я кое-что заподозрил.

— Невозможно было дать вам знать, кто я такая. Оберон следил за мной. Все следили. Тогда я сказала про автобус, надеясь, что это привлечет ваше внимание.

— Я не осмелился спросить напрямую. А теперь скажите: Гризел Локк умерла, так?

— Да, вчера на рассвете. Нам сказали, что она перебрала героина. Но я думаю, ее убили.

— Почему?

— Думаю, потому, что она пыталась возражать против участия Джинни в церемонии. Джинни ее племянница. Скорей всего, она пригрозила им разоблачением.

— Кто ее убил?

— Понятия не имею!

— Что именно вам сказали?

— Что если о смерти Гризел станет известно, нас всех ждут неприятности. Тогда все выплывет наружу: торговля героином, связь с фабрикой — вы знаете про фабрику? — все, что тут творится, и нас арестуют, а британских подданных выдадут Англии, осудят и посадят в тюрьму. А то и повесят! И тут позвонили вы насчет мисс Трубоди. Баради усмотрел шанс избавиться от бедной Гризел Локк. Ее похоронят, а вам скажут, что похоронили мисс Трубоди. А потом, когда вас здесь уже не будет и мисс Трубоди выздоровеет, на могиле напишут выдуманное имя. Баради сказал, что если кто и может спасти жизнь мисс Трубоди, так это он. Не знаю, что вам уже известно… Остановите меня, если что-нибудь будет непонятно… И когда вдруг ваша жена упомянула имя Гарбель, можете себе представить, как они обалдели! Я тоже была здесь вчера. Я осуществляю связь между ними и фабрикой, работаю там. Если будет время, я расскажу, как это случилось. Конечно, я догадывалась, кто вы такой, но им сказала, что знать вас не знаю. Сказала, что, наверное, кто-то дал вам мой адрес. Они отнеслись к моим словам ужасно подозрительно. Велели мне взглянуть на вас обоих, выяснить, чем вы занимаетесь и почему спрашиваете обо мне. Тут Баради сказал, что будет лучше, если я представлюсь вам под чужим именем. И мне велели притвориться Гризел Локк, так что, если начнутся расспросы, или вмешается полиция, вы и кузина Агги…

— Кто?! — вырвалось у Аллейна.

— Ваша жена, кто же еще. Ее назвали Агатой в честь моей троюродной сестры, в девичестве…

— Да, да. Простите. Все называют ее Трой…

— Правда? Чудно! Я уже привыкла думать о ней как о кузине. Агги… Значит, план заключался в том, что я представляюсь вам как Гризел Локк, а потом докладываю им, узнала ли я вас и что мне вообще удалось выяснить. Они заставили меня надеть одежду Гризел Локк и накраситься на тот случай, если вы слыхали о ней или потом будете рассказывать о встрече, чтобы ваши впечатления совпадали с тем, что о ней обычно говорят. Предполагалось, что завтра, после похорон, я снова с вами увижусь и скажу, что уезжаю в Будапешт, и хорошо бы, если б вы видели мой отъезд. И когда поднимется переполох в связи с исчезновением Гризел, вы сможете подтвердить, что она уехала в Венгрию. А я должна была отправиться в Марсель и сидеть там, пока вы не уберетесь отсюда. В то же время будет считаться, что я уехала в отпуск, что уже довели до вашего сведения. Сколько минут у нас еще осталось?

— Двадцать одна.

— По крайней мере у меня есть время, чтобы перво-наперво предупредить вас не слишком рассчитывать на меня в своих замыслах…

— Вы хотите сказать, — начал Аллейн, — что выработали привычку…

— Мне пятьдесят. Шестнадцать лет назад я была хорошим химиком-аналитиком… Проклятая бедность! Они предложили мне работу и потрясающее жалованье. Химические исследования. Работать на них я начала в Нью-Йорке, потом меня перевезли сюда. Сначала я ничего не подозревала, но потом постепенно поняла, что происходит. Но к тому времени я уже была у них в руках. Меня обработали классическим образом: мужчина, очень привлекательный, и вечеринки. Я всегда была некрасива, а он был такой опытный, обаятельный. Он приучил меня к марихуане — травке, как ее называют, — и с тех пор я не могу отвыкнуть. Они следят за тем, чтобы я не прекращала. Зазывают сюда, доводят до нервного возбуждения, а потом дают сигареты. Я им очень полезна. Когда курю, то совершенно глупею. Я слышу, как я произношу фразы, за которые мне страшно стыдно. Но когда мне невмоготу и так хочется курить и когда он даст мне сигарету, то… да вы сами видели. Когда я выдавала себя за Гризел Локк, мое поведение не было сплошным притворством. В присутствии Оберона мы все становимся такими. Он просто гений растления.

— Почему вы стали писать Агате? Должен признаться, до вчерашнего дня мы не понимали ваших замыслов.

— Чего я и боялась. Но я не могла высказаться напрямик. Слежка у них налажена самым отличным образом, и мои письма могли вскрывать. На самом деле, как выяснилось, их не вскрывали, потому что иначе они опознали бы в вас моего адресата. Я написала… — Голос, то тихо звучавший, то переходивший в шепот, замер. Мисс Гарбель сдернула капюшон с головы и подняла к Аллейну свое трагикомическое лицо. — Я начала писать из-за таких девушек, как Джинни. Вы видели меня и видели Аннабеллу Уэллс, жуткое зрелище, не правда ли? Гризел Локк выглядела не лучше. Наркотики превратили нас в старых развалин. Джинни ждет то же самое. И таких, как Джинни, много, я называю их детьми бомбежки. Никакой моральной стойкости и твердости характера. На их глазах погибли родители, и с тех пор их преследует постоянное чувство неуверенности и ожидания нового несчастья. Бедным и тем, кто работает, легче. Но другим, богатым, вроде Джинни, если они попадают в подобную компанию… У-ух! Из них немедленно делают Дочерей Солнца, и тогда им конец. Слишком стыдно, чтобы оглянуться назад или посмотреть вперед, или по сторонам, только на него. Поэтому, когда я прочла в английских газетах, что моя толковая родственница вышла замуж за вас, я подумала: «Попробую. Мне недостает ни смелости, ни выдержки, чтобы бороться в одиночку, но я попробую намекнуть им». Так я и сделала. Я слегка удивилась, когда кузина Агги ответила мне, обращаясь как к мужчине, но я не стала ее исправлять. Глупо, но ее ошибка вселяла в меня чувство безопасности. Сколько еще?

— Чуть больше семнадцати минут. Послушайте! Херрингтон и Джинни не вернутся сегодня в замок. Мой шофер и я собираемся подменить их. Удастся ли нам выйти сухими из воды? Что происходит на церемонии?

До сих пор мисс Гарбель говорила быстро и охотно, пристально, по-птичьи, глядя на Аллейна. Но вопрос Аллейна словно обжег ее. Она даже, словно защищаясь, подняла руки и отпрянула.

— Не могу рассказать вам. Я дала клятву молчания.

— Вся эта белиберда про кинжал, огонь и расплавленный свинец?

— Вы не можете об этом знать! Откуда вы знаете? Кто-то нарушил клятву?

— Никто. Я надеялся, что вы нарушите.

— Ни за что!

— Глупый вздор в дурном вкусе. К тому же призванный прикрыть подлость!

— Бесполезно. Я говорила вам. Бесполезно.

— Мой помощник ростом с Джинни и одет в черную рясу. Есть у него шанс выкрутиться?

— Не до конца. Разумеется, нет. — Мисс Гарбель то ли всхлипнула, то ли горестно усмехнулась. — Как только вам это пришло в голову?

— От кого-нибудь потребуют дать клятву… с глазу на глаз?

— Нет… Я не могу вам рассказать… но… от него — нет. Зачем вы это делаете?

— Мы надеемся, что церемония даст нам предлог арестовать Оберона и Баради. И не только это… — Аллейн поколебался. — Мне понятны ваши чувства в отношении этой несчастной девочки, — торопливо продолжал он. — К тому же она англичанка. Тем более я чувствую ответственность за нее. Но в то же время я здесь не для того, чтобы проводить спасательные работы, особенно если они ставят под сомнение успех операции. Более того, если Баради и Оберон заподозрят, что молодые люди сбежали, они заподозрят и предательство. У них все заранее отработано. Они немедленно уничтожат все доказательства своего участия в бизнесе и дадут деру. Если же нам удалось внушить им, что Джинни Тейлор и Робин Херрингтон вернулись, дабы принять мерзкое посвящение, то мы сможем здесь и сейчас узнать достаточно, чтобы выписать ордер на арест. Задержим главарей, допросим мелкую сошку и обыщем замок.

— Я мелкая сошка. Откуда вам знать, что я не предупрежу их?

— Разве не вы только что просили за Джинни?

— Вы сказали, что она в безопасности, — плачущим голосом отвечала мисс Гарбель. Она кусала ногти, искоса поглядывая на Аллейна. — Большего мне и не нужно. Вы просите, чтобы я способствовала своей гибели. Я предупреждала вас: от меня мало толку. Во мне не осталось ничего хорошего. Через минуту я закурю, и мне станет на все наплевать…

— Вы отважнее, чем хотите казаться, — возразил Аллейн. — В течение нескольких месяцев вы пытались заманить меня сюда, понимая, что, если я добьюсь успеха, вы потеряете работу и вам придется отвыкать от наркотика. Вчера утром вы рискнули намекнуть мне, кто вы такая, сегодня вечером вы рискнули, нарушив запрет, прийти в комнату Херрингтона просить за Джинни. Вы человек науки, а значит, обладаете здравым смыслом, любопытством и здоровым скептицизмом. Вы не можете не понимать, что эту глупую клятву молчания вы дали в состоянии наркотического опьянения и что угрозы, которые она содержит, абсолютно вздорны. Вы можете попросту наплевать на нее. Думаю, вы поверите, когда я скажу: в случае вашей лояльности сегодня по отношению к нам вы можете с уверенностью рассчитывать на нашу защиту в будущем.

— Вы не можете защитить меня от себя, — сказала мисс Гарбель.

— Попытаемся. Послушайте! Вы и так уже далеко зашли, почему бы не пойти до конца?

— Я боюсь. Вы представить себе не можете, как мне жутко.

Она сжала руки, похожие на птичьи лапы. Аллейн накрыл их своей рукой.

— Хорошо, — сказал он. — Все в порядке. Вы и так много сделали. Я больше не буду просить вас рассказать о ритуалах. Не ходите на церемонию. Вы можете отказаться?

— Нельзя. Нас должно быть семеро.

— По одному человеку на каждый угол пентаграммы и Оберон с девушкой в черной рясе посередине?

— Они сказали вам? Джинни и Робин? Как они посмели?!

— Считайте, что я сам догадался. Прежде чем мы расстанемся, я хочу попросить об одном обещании, скажем, в память о Гризел Локк. Не курите слишком много марихуаны, чтобы не потерять головы и случайно не выдать нас.

— Я не выдам вас. Это я могу обещать. Но не курить пообещать я не могу и умоляю больше ни в чем на меня не рассчитывать. Но вас я не предам.

— Огромное вам спасибо. Думаю, еще до рассвета я попрошу позволения называть вас Пенелопой.

— Конечно, называйте. Когда мне бывало особенно плохо, — сказала бедная мисс Гарбель, — я утешала себя мыслью о кузене Родди и кузине Агги.

— Правда? — пробормотал Аллейн. От необходимости дальнейших комментариев его избавил заливистый перезвон колокольчика.

Трель привела мисс Гарбель в страшное смятение, Аллейну же она напомнила о стюардах, созывающих на обед пассажиров океанских лайнеров.

— Вот! — с каким-то надрывным торжеством воскликнула мисс Гарбель. — Колокола Храма! А мы, здесь, в чужой комнате, и бог знает, что нас ждет!

— Пойду взгляну, свободен ли путь, — сказал Аллейн.

Он взял трость и открыл дверь. В воздухе стоял густой запах благовоний. На нижней площадке зажгли свечи, в тусклом мерцании вились струйки и кольца пахучего дыма. Аллейн увидел приближающуюся снизу тень, звук колокольчика стал громче. Это был слуга-египтянин. По полукруглой стене плыла искаженная тень его тюрбана, затем появился он сам. Аллейн стоял неподвижно, опираясь на палку и спустив капюшон на лицо. Египтянин поднимался наверх, не переставая звонить. Проходя мимо Аллейна, он сделал приветственный жест и ступил на следующую лестницу.

Аллейн вернулся в комнату. Мисс Гарбель стояла, кусая костяшки пальцев.

— Все в порядке, — сказал он. — Вы можете идти. Если вы ощущаете в себе достаточную смелость и склонность к авантюризму, держитесь как можно ближе к Черной Рясе и, если увидите, что мой помощник вот-вот сделает ошибку, попытаетесь остановить его. Правда, он говорит только по-французски. А теперь вам лучше уйти.

Она задумчиво покачала головой. Затем, словно выходя из гостей, она одернула рясу, поправила волосы и даже протянула Аллейну руку.

— До свидания. Жаль, что мне не хватает смелости, — сказала она.

— Вы проявили немало смелости в последнее время. Я вам очень благодарен…

Аллейн смотрел ей вслед. Выждав тридцать секунд, он задул свечу и вышел из комнаты.

2

Прихрамывая, он спустился на три пролета по винтовой башенной лестнице. На нижней площадке рядом с дверью стоял зажженный канделябр. Аллейн еще вчера заметил эту дверь. Теперь она была открыта. В воздухе стоял густой туман от курящихся благовоний, так что каждую свечу венчал дымный нимб. Ноги утопали в пушистом ковре, Аллейн смутно различал дверь в комнату Оберона и повторяющийся рисунок на ткани, которой были обиты стены уходящего вдаль коридора.

Сквозь открытую дверь он увидел четыре подсвечника с горящими черными свечами. Следовательно, это была кладовая. Аллейн вошел. Черный бархат поглощал свет, а кадило, свисавшее с потолка, еще более замутняло видимость. Аллейн различил слегка отдернутую занавеску и ряд длинных одеяний за ней. Он не был уверен в том, что один в комнате. Старательно хромая, он подошел к свечам и взял одну.

Припоминая рассказ Терезы, он повернул направо и принялся свободной рукой ощупывать стену. Черный бархат неприятно покалывал ладонь. Аллейн двигался вдоль стены, нажимая на нее, и очень скоро она подалась: он нашел потайную дверцу, ведущую в храм.

Было что-то неестественное в беззвучной податливости дверцы. Возникало ощущение, что обыденные вещи вдруг стада менять свое предназначение и не дверца отворилась, а стена поплыла назад, открывая доступ в другую комнату.

Сначала Аллейн увидел лишь две горящие свечи где-то у себя под ногами и немного дальше шесть дымящихся курильниц. Затем он различил фигуру в белой рясе, скрючившуюся рядом с одной свечой, и фигуру в черной рясе рядом с другой. Аллейн ощутил каменные плиты под ногами и, глухо постукивая тростью, двинулся вперед. «У Робина Херрингтона, — подумал он, — Палка тоже подбита резиной».

Неся перед собой свечу, он увидел гигантскую пентаграмму на мозаичном полу. Пентаграмма была выложена камешками и покрыта веществом, отражавшим свет. Пятиконечная звезда была заключена в двойной круг, у каждого конца был очерчен круг поменьше, в котором находились черная подушка и курильница, наполненная пылающими углями. На одной из таких подушек сидела, сгорбившись, фигура в белой рясе. Аллейн подобрался к ней поближе. Легко узнаваемая рука вынырнула из широкого рукава. Это была мисс Гарбель. Аллейн обернулся к центру пентаграммы. Рауль держал свечу у груди, на руках его были черные перчатки. Он сидел, скрестив ноги, на черном» диване, перед ним горела курильница.

— Дама, что сзади и справа от вас, на нашей стороне, — шепнул Аллейн. — Она знает, кто вы такой.

Рауль кивнул головой.

— Не рассчитывайте на меня. Нет, ни за что, — послышался словно с того света умоляющий шепот по-французски, а затем голос лихорадочно добавил: — Не туда! Не посередине. Пока рано. Как я. Туда!

— Быстрее, Рауль. Туда!

Рауль метнулся к лучу пентаграммы, находившемуся на одном уровне с подушкой мисс Гарбель. Он поставил свечу на пол и надвинул на лицо капюшон.

Аллейн направился к обведенному в кружок лучу звезды напротив мисс Гарбель. Он уселся на подушку перед курильницей, положил трость и тут заметил мелькание света и тени по сторонам пентаграммы. Он скорее почувствовал, чем увидел, что в комнате появился еще кто-то. Фигура в белой рясе прошла так близко от Аллейна, что он узнал духи Аннабеллы Уэллс. Она прошла к лучу справа от Аллейна и села, как и он, лицом к стене. В тот же самый момент слева возникло новое пламя свечи. Через несколько секунд массивная фигура, несомненно Баради, проплыла вокруг пентаграммы и вошла в нее между Аннабеллой и Раулем. Аллейн догадался, что Баради занял позицию в центре. Где-то совсем рядом раздался заливистый перезвон колокольчиков. «Началось», — подумал Аллейн.

Пять свечей и шесть курильниц с достаточной яркостью освещали нелепое сборище. Слегка повернув голову и скосив глаза, Аллейн видел соседние лучи огромной пятиконечной звезды, около каждого луча перед курильницей в круге сидела одинокая фигура лицом к стене. За пентаграммой, напротив Аннабеллы и Рауля, возвышался алтарь. Аллейн заметил поблескивание металла под расшитым покрывалом и довольно четко обозначенные очертания большого хрустального солнца.

Звон колокольчика приблизился и замер. Дверь в стене позади алтаря отворилась, вошел слуга-египтянин. Из одежды на нем была лишь набедренная повязка, волосы были уложены в замысловатую квадратную прическу, как у древних египтян. Перед каждым из принимающих посвящение он поставил маленький ящичек. «Опять травка, — подумал Аллейн. Он сидел, опустив голову. — Неловко получится, если он захочет дать нам прикурить».

Но египтянину ничего подобного не пришло в голову. Он двинулся дальше, и Аллейн краешком глаза увидел, как Аннабелла Уэллс потянулась к курильнице, взяла щипцы и угольком зажгла сигарету. Аллейн обнаружил, что из его курильницы тоже торчат щипцы.

Благодаря форме пентаграммы все участники сидели спиной к Баради и боком друг к другу. Если Баради стоял, то он мог лишь обозревать склоненные спины. Если же он сидел на диване, то, видел и того меньше. Аллейн потянулся за сигаретой с марихуаной, спрятал ее под рясой и вынул свою собственную. Он зажег ее угольком из курильницы, размышляя, догадался ли Рауль применить такой же трюк.

От окончаний звездных лучей стали подниматься тоненькие струйки дыма. Египтянин удалился в темный угол за алтарем и вскоре принялся бить в барабан и наигрывать монотонную мелодию на какой-то дудочке. Аллейну происходящее представлялось абсурдным и фальшивым. Он вспомнил комментарий Трой к тому, что они увидели в окне поезда: плохое кино. Также и ритуал, что бы он ни означал, выглядел убого: неоригинальное представление с наглыми заимствованиями из разных магических обрядов. Дудочка журчала, словно в рекламе туристских прелестей Каира, барабан не унимался, и вскоре Аллейн ощутил всплеск возбуждения среди участников церемонии. Египтянин запел, барабан зазвучал громче, ритм стал быстрее. Пенье слуги и бой барабана постепенно усиливались, пока не достигли пика, и тут, заставив вздрогнуть от неожиданности, раздался протяжный, вибрирующий голос. Голос Баради.

С этого момента ритуал Детей Солнца перестал быть лишь нелепой дешевкой, в нем проступило нечто устрашающее.

Аллейн решил, что Баради произносит древние магические заклинания, вызывающие духов. Ему показалось, что он различает знакомый набор имен: «О, Уалпбага! О, Каммара! О, Камало! О, Карьенму! О, Амага! О, Тот! О, Анубис!» Барабан повелительно грохотал. Участники церемонии отвечали приглушенными диковатыми возгласами. Сидевший за Аллейном Карбэри Гленд принялся отбивать ритм ладонью по полу. Другие посвященные последовали его примеру, Аллейн подключился к ним. Слуга-египтянин оставил барабан и, обежав вокруг пентаграммы, что-то подбросил в курильницы. Под пронзительные вопли участников церемонии к потолку взметнулись столбы пахучего дыма. Прогремел удар гонга, и внезапно наступила тишина.

Странно было слышать, как Баради, прервав монотонные увещевания на непонятном языке, громко крикнул:

— Дети Вечного Солнца! Обратите свой взор внутрь, обратите, пока не поздно! Молчите, молчите, молчите, символ непобедимого Бога защитит нас! Обратите свой взор внутрь! Обратите не медля!!!

Призыв был воспринят участниками буквально: они повернулись на подушках и теперь сидели лицом к Баради, находившемуся в центре пентаграммы. По диагонали от Аллейна сидела фигура в черной рясе. Рауль не пошевелился, английские фразы ничего ему не говорили. Аллейн не осмеливался взглянуть на Баради. Он видел лишь его ноги и белую рясу до колен. Остальные участники, овеваемые клубами пряного дыма, замерли в ожидании. Аллейну показалось, что прошла целая вечность, прежде чем фигура в черной рясе поднялась, повернулась и снова села. Баради переступил ногами, его ряса колыхнулась: доктор повернулся лицом к алтарю.

— Здесь, во имя Ра, и Сыновей Ра… — громко и торжественно начал Баради.

Это была клятва, уже знакомая Аллейну. Баради произносил фразу за фразой, а участники повторяли за ним. Аллейн старался, чтобы его низкий голос звучал как можно тоньше. Рауль, естественно, молчал. В общем хоре легко было различить высокий голос мисс Гарбель. Аннабелла четко произносила слова хорошо поставленным глубоким голосом. Карбэри Гленд бессвязно истерически бормотал.

— Если хотя бы в малейшей степени я нарушу клятву, — диктовал Баради, слыша в ответ нестройный отклик, — да будут мои уста сожжены огнем, что горит сейчас передо мной. — Он протянул руку над курильницей. Язык пламени взметнулся над ней. — Да будут глаза мои выколоты ножом, что висит сейчас перед ними.

С щекочущей нервы внезапностью пять кинжалов упали с потолка и зависли перед лицами пятерых участников. Шестой, самый большой кинжал, упал перед Баради. Тот схватил оружие и принялся размахивать им. Остальные кинжалы висели в воздухе, поблескивая в пламени свечей.

Клятва, обязывающая молчать о творимых гнусностях, была дочитана до конца. Пламя уменьшилось, маленькие кинжалы были подняты к потолку, видимо, слугой-египтянином. Участники вновь повернулись лицом к стене, а Баради приступил к следующей серии заклинаний, на сей раз по-английски.

Далее последовала самая замысловатая часть прелюдии, довольно короткая и абсолютно непристойная. Баради потребовал темноты, и посвящаемые погасили свечи. Аллейн не осмелился взглянуть на Рауля, но по одиночному отблеску свечи догадался, что Рауль слегка припоздал с исполнением команды. Затем Баради заговорил о настоятельной необходимости приступить к упражнению под названием «Ласка левой руки совершенства», растолковывая его сущность в терминах, которые отвратили бы любого, кто не занимается профессионально психиатрией или не принадлежит к избранному окружению мистера Оберона. Египтянин вернулся и вновь заиграл на дудочке и барабане, неумолимый повтор одной и той же фразы делал свое дело. Баради начал произносить подряд имена, греческие, иудейские, египетские: Пан, Элохим, Ра, Анубис, Сет, Адонис, Ра, Силена, Тетраграмматон, Ра. Участники с ревом подхватывали повторяющееся «Ра», их энтузиазм был сравним лишь с организованной горячностью американских бейсбольных болельщиков.

— Есть два священных символа, — завывал Баради. — Символ Солнца — Ра, — участники откликнулись лающим эхом, — и символ Козла — Пан. И между Солнцем и Козлом замыкается круг бесконечных смыслов. Ра!

— Ра!

— Пусть нам явят Божественный символ!

— Мы жаждем!

— Какого символа вы жаждете?

— Символа Козла, он же символ Солнца, он же символ Ра.

— Так пусть же явится Козел, он же Солнце, он же Ра.

— Ра!

Барабанная дробь звучала все быстрее и быстрее. Участники церемонии колотили кулаками по полу и хлопали в ладоши. Баради, по-видимому, подбросил еще благовоний в курильницу, воздух был густо пропитан дурманящими запахами. Аллейн с трудом различал алтарь перед собой. Баради, должно быть, ударил в цимбалы.

Грохот стоял невыносимый. Участники церемонии в бесформенных одеяниях опустились на четвереньки, то и дело взмахивая руками, стуча по полу и жутко крича. Баради разразился потоком заклинаний, видимо, на родном языке, пересыпанных именами Пана, Силены, Фавна. Впавшие в раж последователи подхватывали знакомые имена, вопя что есть мочи. Аллейн, стоявший на коленях и оравший вместе с остальными, слегка передвинулся, чтобы видеть Рауля на другом конце пентаграммы. В пламени курильниц он едва различал согбенную черную фигуру и руку в черной перчатке, поднимавшуюся и опускавшуюся в такт барабанной дроби.

— Знамение, знамение, пусть явится знамение!

— Оно надвигается.

— Надвигается!

— Оно явлено.

Эффектная барабанная дробь прервалась ударом цимбал, а затем наступила мертвая тишина.

И в этой тишине раздался жалкий, нелепый и тревожный звук: несомненно, козлиное блеянье.

Дым клубился, поднимаясь к потолку, и вдруг, словно алтарь украсили одной из поделок старой Мари, на возвышении возник рогатый, отливающий серебром козел, его шерсть тускло сияла сквозь дымовую завесу. Животное криво раскрыло пасть и надменно заблеяло. Бесцветные глаза тупо смотрели вокруг, козел бил копытом и тряс головой.

«Его ввели через заднюю дверь, — подумал Аллейн. — Они вымазали его флюоресцирующей краской. Он светится».

Баради снова заговорил.

— Приготовьтесь, приготовьтесь, — взывал он. — Символ лишь Тень Сущего. Бог-козел предтеча Бога-человека. Бог-человек есть Жених. Он есть Супруг. Он есть Жизнь. Он есть Солнце. Ра!

Последовала ослепительная вспышка света, в течение нескольких секунд глаза ничего не видели. «Взорвали порох, — подумал Аллейн. — Определенно, египтянину пришлось сегодня потрудиться». Когда глаза привыкли к освещению, козел уже исчез, на его месте ярко сияло хрустальное солнце. «Аккумуляторы, наверное, — решил Аллейн. — К клеммам припаяли провода. Отлично сработано, Магомет.»

— Ра! Ра! Ра! — вопили участники церемонии, а Баради дирижировал криками.

Дверь слева от алтаря отворилась. В проеме возник голый мужчина.

Он прошел вперед сквозь дымовые завихрения и остановился у пылающего хрустального солнца. Разумеется, это был мистер Оберон.

3

Позднее Аллейн подробно описал завершение ритуала, каким он его увидел, в докладной записке. Но ни записка, ни учебное пособие под названием «Книга Ра», содержавшая текст обряда, так никогда и не были предъявлены широкой общественности. Их сдали в архив Скотленд-ярда и положили на полку рядом с другими сочинениями столь же сомнительной направленности. Несколько копий передали в Сюрте. На процессе, где документы не были представлены в ряду главных доказательств, судья, с отвращением пролистав их, заявил, что не видит никаких оснований утруждать присяжных подобным чтивом.

В повествовательных целях следует лишь вкратце отметить, что с появлением абсолютно голого Оберона, исполнявшего роль то ли Ра, то ли Гора, то ли обоих вместе взятых, церемония приняла разнузданно фаллический характер. Оберон стоял на возвышении перед пылающим хрустальным солнцем, держа в каждой руке по кинжалу, перед ним, на полу, сгорали благовония. По позднейшему утверждению Аллейна, Оберону, представшему в таком виде, удалось максимально приблизиться к совершенному образчику порока.

Его выход привел учеников в крайнюю степень исступления. Они произносили немыслимые фразы и совершали неописуемые жесты. Скандальное действо по нарастающей шло к своему апогею. В последний раз пророкотал барабан египтянина, и Баради ударил в цимбалы. В последний раз гвалт утих, и комната погрузилась в тишину.

Оберон сошел с пьедестала и направился к пентаграмме, шлепая босыми ногами по плиточному полу. Его волосы, зачесанные наверх, словно нимб, поднимались над головой. Он вошел в пентаграмму, и посвященные, повернувшись к нему лицом, скрючились в отвратительно покорных позах. Оберон встал в центре. Вновь раздался голос Баради.

— Гор, наш спаситель, он же Бальдур, он же Ра. Свет, начало и конец, живительный источник и окончательное умиротворение. Выбери же, Господь, о, выбери среди нас.

Оберон выпрямил руку и указал кинжалом на Рауля.

Баради направился к Раулю, протягивая к нему руки. В мерцающем сиянии хрустального солнца Аллейн видел Рауля, стоявшего на коленях, его тень падала на ноги Оберона. Лицо было скрыто под глубоко надвинутым капюшоном. Аллейн увидел, как из-под рясы появилась рука в черной перчатке. Баради взял ее и, словно в танцевальном па, поднял Рауля на ноги.

Теперь Рауль стоял перед Обероном.

Слуга-египтянин, прятавшийся в тени, гортанно вскрикнул.

Смуглые пальцы, словно Баради тоже был в перчатках, сомкнулись на плечах Рауля. И вдруг резким движением под аккомпанемент барабанной дроби Баради сдернул рясу.

— Зрите! — возвестил он. — Невеста!

В сиянии хрустального солнца там, где должна быть явлена жертва мистера Оберона, стоял Рауль в трусах, черных босоножках и перчатках Джинни Тейлор.

Невероятное изумление часто действует расслабляющее, и несколько секунд в комнате царила полнейшая тишина. Возможно, Аннабелла Уэллс и Карбэри Гленд под влиянием изрядной дозы марихуаны не сумели сразу и адекватно отреагировать на удивительное явление. Мисс Гарбель, разумеется, была подготовлена. Оберон и Баради пялились то друг на друга, то на нелепое создание, обнаруженное под ритуальным одеянием. Их рты медленно и одновременно раскрывались, словно у пары клоунов, работающих один номер. Рауль бросил гневный взгляд на Оберона и громко, на манер грозного судии, произнес единственное слово: «Анафема!»

В этот момент мисс Гарбель взорвалась истерическим хохотом, но взрыв оказался кратким и единичным: мисс Гарбель зажала себе рот рукой. Съежившись, она стала неуверенно подниматься, не спуская перепуганных глаз с сжавшихся в кулак пальцев Баради.

Баради изменившимся и совершено неузнаваемым голосом произнес:

— …Кто сделал это?

— Меня предали! — жалко взвизгнул Оберон.

В ответ Рауль повторил: «Анафема!» и перекрестился.

Оберон рывком поднял мисс Гарбель на ноги. Он держал ее правой рукой, в левой был зажат кинжал. Она произнесла скороговоркой, глядя ему в лицо: «Нельзя! Нельзя! Меня есть кому защитить. Вы не посмеете!»

Аллейн незаметно приблизился к ним почти вплотную. Гленд и Аннабелла Уэллс также поднялись на ноги.

— Твоих рук дело? — спросил Оберон, склоняясь к мисс Гарбель.

— Нет! — отрывисто ответила она. — На этот раз нет!

Он оттолкнул ее. Баради повернулся к Раулю.

— Так! — произнес Баради по-французски. — Я узнаю тебя. Где твой хозяин?

— Не лезьте не в свое дело, мсье.

— Мы пропали! — воскликнул по-английски Оберон. Его рука пошла вверх, в ней блеснул кинжал.

— Беги, Рауль! — крикнул Аллейн.

Рауль нагнулся и побежал. Он выбежал из пентаграммы и бросился к двери. Ему наперерез метнулся египтянин, но был отброшен в сторону. Ударившись головой об угол алтаря, он остался лежать неподвижно. Рауль вылетел в открытую дверь, которая вела в комнату Оберона. Оберон поспешил за ним, Аллейн за Обероном. Он настиг владельца замка за большим зеркалом и схватил за поднятую правую руку.

— На это раз не выйдет, — буркнул Аллейн и дернул за руку. Кинжал выпал из пальцев Оберона и ударился о зеркало, оставив на нем трещины. Одновременно Рауль ударил Оберона. Тот взвыл от боли, пошатываясь, сделал несколько шагов по комнате и привалился к окну. Штора с треском и скрежетом взмыла вверх, и Оберон со стоном рухнул на пол. Аллейн обернулся: перед ним стоял Баради с ножом в левой руке.

— Вы, — сказал Баради. — Мне следовало догадаться. Это вы!

4

События, переместившись в апартаменты Оберона, стали развиваться как поединок Аллейна и Баради. Аллейн предвидел такой поворот. Припоминая в поте лица приемы рукопашного боя, он тем не менее успел отметить про себя, что Обероном, голым и жалким, уже вполне можно было пренебречь. Краем глаза он видел Карбэри Гленда и Аннабеллу Уэллс, неуверенно топтавшихся на пороге, а также мисс Гарбель, которая, словно полузащитник-ветеран, суетилась по краю площадки.

Но поле его зрения в основном занимал рассвирепевший смуглолицый Баради. От него несло сандаловым деревом, потом и уверенностью в своем физическом превосходстве. Они боролись, напоминая, благодаря белым рясам, двух взбесившихся монахов. Со стороны схватка выглядела смешно и страшновато. Однако Аллейн даже испытывал некоторое удовольствие. «Мне не о чем беспокоиться, — думал он. — На этот раз действительно не о чем. Решение арбитра будет однозначно: я сильнее».

И когда Рауль — забавная фигура в одних трусах и длинных перчатках — внезапно налетел на Баради и сбил его с ног, Аллейн почувствовал нечто вроде раздражения. Он взглянул вниз: каблук кокетливой босоножки Рауля прижимал запястье Баради к полу. Аллейн стремительно наклонился и коротким ударом двинул доктору по челюсти, тот обмяк.

В драке они уронили молитвенное колесо. Аллейн поднял его и с размаху швырнул в окно. Раздался треск, и они услышали, как колесо вместе с разбитым стеклом упало на железнодорожное полотно. Из груди Оберона вырвался вопль отчаяния. Аллейн набрал побольше воздуха и что было мочи дунул в полицейский свисток мсье Дюпона. Он пронзительно засвистел, словно детская пищалка. Снаружи послышался такой же звук, эхо и снова свист.

— Дом окружен, — сказал Аллейн, глядя на Гленда и Оберона. — Я представляю здесь полицию. Любая попытка к насилию или бегству будет немедленно пресечена. Всем оставаться на своих местах.

В комнату вплыли клубы дыма, неся на себе отсвет лампы-солнца. Аллейн связал руки Баради за спиной шнуром от рясы, а Рауль перетянул доктору лодыжки длинной перчаткой. Баради пьяно мотал головой из стороны в сторону, издавая нечленораздельные звуки.

— Я хочу сделать заявление, — взвизгнул Оберон. — Я британский подданный. Могу предъявить паспорт. На королевском суде я готов выступить свидетелем. У меня есть паспорт.

Стоявшая в дверях Аннабелла Уэллс рассмеялась.

— Заткнитесь, ради бога, — сказал Карбэри Гленд. — Он дело говорит.

Внезапно комната наполнилась светом. Настенные бра, ночник, лампа, свисающая с потолка, — все ожило. В нормальных обстоятельствах такое освещение не произвело бы особого впечатления, но сейчас оно возымело отрезвляющее действие, сорвав покров таинственности и представив окружающую обстановку и участников событий в истинном свете. Гленд, Аннабелла Уэллс и бедная мисс Гарбель выглядели в мешковатых рясах растрепанными и неуклюжими. У Баради из носа к усам стекала струйка крови. В комнату, держась за голову, ввалился слуга-египтянин, на его лице застыло глуповатое выражение зрителя, ошеломленного сильным ударом боксера. Оберон стоял перед треснувшим зеркалом, как он, по-видимому, часто делал прежде, но сейчас при ярком безжалостном освещении хозяин замка выглядел столь тошнотворно, что Аллейн сдернул покрывало с дивана и бросил его Оберону.

— Вы, чудище несусветное, — сказал он, — прикройтесь.

— Я хочу сделать заявление. Я пал жертвой доктора Баради. Я прошу меня защитить.

Баради открыл глаза и вытер кровь с усов.

— Предъявите документа, — часто мигая, обратился он к Аллейну.

— Аллейн, старший инспектор-детектив, уголовный розыск Скотленд-ярда. Здесь по заданию Сюрте. Мое удостоверение в кармане пальто, а пальто находится в комнате Херрингтона.

Баради, с усилием повернув шею, воззрился на Аннабеллу.

— Вы знали об этом? — грозно спросил он.

— Да, милый.

— Ах вы маленькая…

— Что это значит в переводе с арабского, милый?

— Через минуту здесь будет комиссар полиции, — сказал Аллейн, — вас арестуют и предъявят официальное обвинение. Не стану утверждать, что горю желанием предупредить вас, но привычка сильнее нас. Все, что вы скажете…

Баради и Аннабелла не обращали на него ни малейшего внимания.

— Почему вы не сказали мне, кто он? — спросил Баради. — Почему?!

— Он просил этого не делать. Что-то в нем есть такое… Впрочем, я не знала, что он придет сегодня. Думала, что он больше вообще не вернется.

— Лжете!

— Как вам будет угодно, сокровище мое.

— …может быть использовано против вас.

— Меня вы ни в чем не можете обвинить, — заявил Карбэри Гленд — Я художник. Я привык к марихуане, потому и приехал во Францию. Я ни в чем не замешан. Если бы я не курил сегодня, то как следует отдубасил бы вас.

— Чушь, — отозвался Аллейн.

— Я желаю сделать заявление, — сказал Оберон. Завернувшись в пурпурный атлас, он уселся на диване.

— Не переговорить ли нам наедине, мистер Аллейн, — вмешался Баради.

— Всему свое время.

— Гарбель! — возопил Баради.

— Родди, дорогой, я обязана отвечать ему?

— Как хотите, кузина Пенелопа.

— Кузина! — вскрикнул мистер Оберон.

— Кузиной мне приходится его жена. Я говорила вам об этой родственной связи, — напомнила мисс Гарбель. — Я хотела бы подчеркнуть, что если бы не все эти девушки и Джинни…

— Господи, — воскликнул Карбэри Гленд, — где Джинни и Робин?

— Джинни! — подхватил Оберон. — Где Джинни?

— Надеюсь, — сказала мисс Гарбель, — «там, куда вам, недостойным, нет хода». Цитата из «Макбета», — добавила она, взглянув на Аллейна.

— И очень кстати, — пробормотал Аллейн, кланяясь. Он сел за стол мистера Оберона и подвинул к нему листок бумаги.

— Эта женщина, — обратился Баради к Аллейну, — не в своем уме. Заявляю со всей ответственностью. Как врач, я долго наблюдал ее и уверен, она неспособна отличить факт от вымысла. Если ваше абсурдное поведение основано на ее словах…

— Что, как вам известно, вовсе не так.

— Я египетский подданный. Я обладаю привилегиями и предупреждаю, что, если вы меня арестуете, вас ждет международный скандал.

— Мой дорогой старший инспектор, — сказал мсье Дюпон, входя в комнату, — умоляю простить меня, я немножко, задержался.

— Напротив, мой дорогой комиссар, вы, как никогда, вовремя.

Они пожали друг другу руки. Дюпон был облачен в великолепную форму, сверкавшую кожей и металлом: перчатки, переплетение ремней, полицейский жезл. В дверях показались трое младших офицеров.

— А-а, вот они, наши подопечные, — протянул Дюпон, поглаживая усики и оглядывая комнату. — В чем вы их обвиняете?

— На данный момент в преступном сговоре.

— Я британский подданный. На королевском суде я предлагаю свои услуги в качестве свидетеля и обвиняю доктора Али Баради в убийстве.

Баради повернулся к своему бывшему партнеру и разразился потоком арабских ругательств, хотя и непонятных, но звучавших крайне неприятно.

— Мы выслушаем все заявления в свое время, — сказал Дюпон. — А пока, дамы и господа, вам предлагается в сопровождении офицеров проследовать в комиссариат полиции города Роквиля, где вам предъявят официальное обвинение. — Он кивнул своим людям, и те выступили вперед, звеня наручниками.

Аннабелла Уэллс эффектным жестом подобрала подол и откинула назад волосы.

— Мсье комиссар, — обратилась она по-французски к Дюпону, — вы узнаете меня?

— Несомненно, мадам. Вы актриса Аннабелла Уэллс.

— Мсье, вы цивилизованный человек и не можете не понимать, что я нахожусь в некотором затруднении.

— Не нужно быть цивилизованным человеком, чтобы понять ваши затруднения, мадам. Достаточно быть просто неотесанным полицейским, — усмехнулся Дюпон. — Если мадам соблаговолит несколько дополнить свой туалет — например, костюмом для прогулок, — я буду рад предложить вам услуги нашей служащей. Она ожидает за дверью.

Аннабелла несколько секунд разглядывала комиссара, словно размышляя, а потом обернулась к Аллейну.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — спросила она. — Вы все-таки заманили меня в ловушку, да? Какой же я была дурой! Вчера мне надо было догадаться. А я хранила вам верность! И не сказала им, кто вы такой. Господи, какой же я была дурой!

— Возможно, это единственная разумная вещь, которую вы сделали с тех пор, как приехали сюда. Так что не жалейте…

— Мне померещилось или же я все-таки верно уловила: вы намерены дать мне шанс?

— Дайте шанс самой себе!

— А, — произнесла она, качая головой, — то-то все удивятся, да?

Она усмехнулась Аллейну и направилась к двери, где в ожидании стоял Рауль, с детским восторгом взиравший на известную актрису. Босоножки он сбросил, в трусах и с медальоном с изображением святого Кристофа он выглядел как юный языческий бог.

— Экий красавец! — сказала Аннабелла. — Не правда ли?

— Мадам? — недоуменно переспросил Рауль.

— Вы просто красавец! — повторила по-французски Аннабелла.

— Мадам!

Она спросила, сколько ему лет и много ли он видел фильмов с ее участием. Рауль утверждал, что видел все фильмы. Значит, он обожает кино?

— Мадам, — сказал Рауль, — я обожаю… вас!

— Когда меня выпустят из тюряги, непременно пришлю вам свою фотографию, — пообещала актриса.

Сквозь остатки косметики проступили былое величие и красота. Аннабелла эффектно покидала место действия.

— Ах, мсье, — сокрушенно произнес Рауль. — Какая трагедия! И все-таки искусство превыше всего, а она прежде всего артистка.

Его слова были оставлены без комментариев. Было слышно, как в коридоре Аннабелла вступила в беседу со служащей полиции.

— Мой дорогой Дюпон, — пробормотал Аллейн, — возможно ли в отношении этой женщины не предпринимать меру пресечения в виде ареста. Уверен, от нее будет больше пользы в качестве свидетеля. Разумеется, держите ее под наблюдением, но… по крайней мере, пока…

— Ну, конечно, мой дорогой Аллейн, — отозвался мсье Дюпон и, переходя на интимные интонации, как истинный француз, добавил: — Я все понимаю, отлично понимаю.

Аллейн сомневался, правильно ли его понял Дюпон, но счел за благо не уточнять.

— Нам нужно многое прояснить, — сказал он. — Не лучше ли сначала удалить арестованных?

Полицейские занялись четырьмя мужчинами. Оберона, все еще завернутого в покрывало, уложили на кровать. Его спутанные волосы прядями свисали на лицо. Над шелковистой, расчесанной надвое бородой алел полуоткрытый рот. Пустым отрешенным взглядом он взирал на Аллейна.

Люди Дюпона подняли Баради с пола и одернули на нем рясу. Ноги у него теперь были развязаны, но на руки надели наручники. Он тоже наблюдал за Аллейном, но мрачно, пристально и задумчиво.

Карбэри Гленд стоял рядом, кусая ногти. Слуга-египтянин глупо улыбался всякому, кто останавливал на нем взгляд. Мисс Гарбель с деловитым видом сидела за столом, напоминая секретаршу, забывшую переодеться после вечернего карнавала.

Дюпон обратился к мужчинам.

— Вас отведут в комиссариат полиции Роквиля. Позже мсье старший инспектор и я проведем допрос. Все ваши вопросы будут рассмотрены. А теперь следуйте за жандармами.

— Рясу, — произнес Оберон. — Я требую рясу.

— Послушайте, Аллейн, — сказал Гленд, — что будет со мной? Говорю вам, от меня нет никакого вреда. Ради бога, велите принести мою одежду.

— Ваша одежда будет послана следом за вами, — сказал Аллейн, — а вы получите то, что заслужили, не больше и не меньше. Из соображения приличий, мой дорогой Дюпон, мистера Оберона, видимо, стоит как-нибудь принарядить.

Дюпон переговорил с одним из своих людей. Тот открыл шкаф и вынул белую рясу.

— Пожалуй, — деликатно напомнила о себе мисс Гарбель, — мне пора удалиться. Если, конечно… Я не знаю… — Она перевела вопросительный взгляд с Аллейна на Дюпона.

— Дюпон, это мисс Гарбель, о которой я вам рассказывал.

— Правда? А не достопочтенная Гризел Локк, как я полагал?

— Мисс Локк убита. Ей вонзили нож в сердце вчера на рассвете, в пять часов тридцать восемь минут. Гроб с ее телом находится в комнате с другой стороны центрального прохода. Доктор Баради был столь любезен, что показал мне его.

Баради сжал скованные кандалами руки и яростно ударил ими по коленям. Сталь оцарапала кожу, но доктор, казалось, ничего не почувствовал.

— Убита! — громко простонал Гленд. — Боже, а нам сказали, что она перебрала дури.

— А где же в таком случае… извините, мадемуазель, если я выражусь несколько грубовато… где же третья английская старая дева, мой дорогой старший инспектор? Пресловутая мисс Трубоди?

— От всей души надеюсь, что она поправляется после операции в башенной комнате по другую сторону от центрального прохода.

Баради неуклюже поднялся. Он стоял лицом к большому зеркалу и что-то бормотал. В этот момент послышался тонкий гудок локомотива, а за ним надсадный скрежет поезда. Аллейн поднял руку, и все замерли, глядя в разбитое окно. Аллейн встал рядом с Баради и смотрел в зеркало, расположенное под углом к окну. Баради попытался пошевелиться, но Аллейн положил руку ему на плечо, и тот замер, словно завороженный. В большом зеркале оба увидели отражение движущегося локомотива и вагонов, некоторые из них были освещены, другие погружены во тьму. Поезд остановился, не справившись с подъемом. Освещенное окно последнего вагона оказалось напротив из окна. Они увидели двух мужчин, игравших в карты. Мужчины подняли головы. На их лицах появилось удивленное выражение.

— Смотрите, Баради, — сказал Аллейн. — Смотрите в зеркало. Угол падения всегда равен углу отражения, не так ли? Мы видим их отражение, они видят наше. Они видят вас в белой рясе, видят ваши наручники. Смотрите, Баради!

Аллейн взял со стола нож для разрезания бумаги. Он поднял его левой рукой, словно собираясь ударить Баради.

Мужчины в поезде разволновались. Их отражения в зеркале возбужденно переговаривались и жестикулировали. Затем они внезапно исчезли, и в зеркале осталось лишь отражение стены, разбитого окна и ночного неба.

— Вчера утром, в пять часов тридцать восемь минут, я был там, в поезде, — продолжал Аллейн. — Я видел Гризел Локк, упавшую на занавеску, и, когда штора взметнулась вверх, я увидел смуглого мужчину с ножом в правой руке. За его плечом виднелось молитвенное колесо, но теперь я знаю, что видел не самого мужчину, но его отражение в зеркале, и знаю, что он стоял там, где вы сейчас стоите, и что этот мужчина левша. Значит, это были вы, Баради.

— Право, мой дорогой Дюпон, — сказал Аллейн немного позже, когда полицейские увели четверых мужчин, а две дамы отправились переодеться, — больше об этом деле сказать нечего. Когда я побывал в этой комнате вчера утром, я понял, что произошло. К полу привинчено огромное зеркало под углом сорок пять градусов к окну. Всякому, кто заглядывает снаружи, оно полностью загораживает правую часть комнаты. Однако я видел человека, без сомнения находившегося в правой части комнаты. Следовательно, я видел отражение в зеркале человека, стоявшего в левой части помещения. Мало того, я видел молитвенное колесо за правым плечом этого человека. Если вы сядете в вагон поезда и посмотрите на это окно, вы увидите молитвенное колесо или скорее, поскольку я выкинул колесо за окно, его след на выцветших обоях как раз слева от зеркала. Значит, убийца должен был быть левшой, а другого левши, кроме Баради, здесь нет. Меня озадачило то обстоятельство, что лицо мужчины было очень плохо освещено, хотя направление света должно было позволить разглядеть его получше. Это, разумеется, потому, что у Баради смуглая кожа.

— Все предельно ясно, — отозвался Дюпон, — хотя не будем выносить преждевременный вердикт. Мотивом преступления был, разумеется, страх.

— Страх разоблачения. Мисс Гарбель полагает, что Гризел Локк пришла в ужас, когда в замке появилась ее племянница. Совершено очевидно, что Джинни Тейлор была уготована главная роль в отвратительном обряде, придуманном Обероном. Позавчера было объявлено, что через два дня Джинни наденет черную рясу. По-видимому, Гризел Локк, будучи наркоманкой и склонная к крайностям, узнав о замыслах Оберона, пришла в бешенство. Какие чувства двигали ею? Раскаяние? Тревога? Стыд?

— Или ревность? — добавил Дюпон. — В конце концов, она лишалась сана хозяйки дома, разве не так?

— Возможно, ею двигали все перечисленные чувства разом. После бессонной ночи или — кто знает? — долгих часов бесплодных увещеваний она пригрозила разоблачить преступный бизнес, если Оберон не откажется от Джинни Тейлор. Оберон, не сумев ее разубедить, вызвал Баради. Она пригрозила им обоим. Ситуация накалялась. Возможно, — или это уж чересчур смелое предположение? — она слышит шум поезда и грозит крикнуть в окно о безобразиях, творимых нашей парочкой. В Баради вскипает южная кровь, и он хватается за нож, возможно, за один из тех обрядовых ножей, которыми пугают участников церемоний. Она падает на занавеску, та взлетает вверх. А там, снаружи, стоит поезд, одно из купе тускло освещено, и на фоне окна — фигура человека. Моя фигура.

Дюпон всплеснул руками.

— Веселенькая ситуация, в самом деле!

— Но он осознал опасность лишь после того, как дело было сделано. Поезд вошел в туннель, а Баради с Обероном остались с телом Гризел Локк на руках. А через час позвонил я по поводу мисс Трубоди… Кстати, предлагаю навестить нашу больную. Вот идет мисс Гарбель, думаю, она проводит нас к ней.

Совершенно неузнаваемая в скромном жакете и юбке и абсолютно без всякой косметики, появилась мисс Гарбель. Трудно было поверить, что та же самая женщина час назад простиралась на полу у ног Оберона, а вчерашним утром щеголяла в облегающем трико и шарфе в саду на крыше. Дюпон с изумлением взирал на нее. Ее трясло, и она была явно расстроена. Однако она по-прежнему высказывалась с той обескураживающей прямотой, к которой Аллейн уже начал привыкать.

— Вот вы и пришли в себя, — сказал он.

— Увы, да! Или увы, нет, все равно. Хорошо, что больше не надо притворяться бедной Гризел, но, как вы могли заметить, в некоторые моменты игра в распущенность давалась мне чересчур легко. Иногда я думаю, что у марихуаны есть одно особое свойство — приводить свои жертвы к общему знаменателю. Когда мы «торчим», как говаривала бедная Гризел, мы все становимся похожи на нее. После всего этого переполоха мне страшно хочется затянуться, потому меня и трясет.

— Если хотите, мы отвезем вас домой, на улицу Фиалок.

— Я бы с удовольствием, но, видимо, мне нужно приглядеть за больной. Мы с Магометом и одной из горничных ухаживали за ней по очереди. Следуя указаниям врача, разумеется. Не хотите ли взглянуть на нее?

— Очень хотим. Боюсь, что будет нелегко все объяснить мисс Трубоди. Конечно, сиделку они так и не пригласили?

— Нет, нет! Это слишком опасно. Но уверяю вас, за бедняжкой ухаживали надлежащим образом.

— Еще бы. Они не желали иметь на руках два трупа. Господин комиссар вызвал врача и сиделку. Они прибудут ночным поездом из Сен-Кристофа. Так мы идем к ней?

Мисс Гарбель повела их вверх по лестнице.

— Мы нашли ключ, мой дорогой Аллейн, — весело сказал Дюпон, указывая через окно на кованую дверь. — Отличный ход!

Они миновали сад на крыше, а потом через лабиринт комнат вышли на мостообразный выступ, нависавший над главным проходом. Когда они оказались на середине моста, их внимание привлекли голоса внизу и топот сапог по брусчатке.

Они взглянули вниз: их глазам предстала сцена, словно поставленная кинорежиссером. Очертания стен замка были едва различимы в сиянии луны. На дорожке лежало пятно света, отбрасываемого лампой, висевшей над открытой дверью. В этом пятне шествовала странная процессия, сверху фигуры казались приземистыми: слуга-египтянин, Баради и Оберон в белых рясах, Карбэри Гленд с непокрытой головой и в шортах и шесть жандармов в униформе. Их головы и плечи то попадали в пятно света, то пропадали во тьме, образуя забавное мельтешение.

— Скатертью дорожка! — произнес Дюпон, глядя вниз.

Его голос эхом пронесся по каменному проходу. Голова в белом капюшоне откинулась назад, лицо оказалось в луче света, но было таким темным, что нельзя было различить черт. Аллейн и Баради посмотрели друг на друга. Мотнув головой, Баради плюнул во тьму.

— Прекратить! — сказал один из жандармов и развернул Баради, и только теперь стало заметно, что Баради и полицейского связывает цепь.

— Мистер Оберон будет в восторге от такой картинности. Он любит подобные зрелища, — произнес Аллейн.

Процессия двигалась по проходу, глухо стуча каблуками. В двери появился Рауль. Скручивая сигарету, он смотрел ей вслед.

Мисс Гарбель издала сдавленный горестный возглас, но тут же взяла себя в руки и деловито осведомилась: «Так мы идем?»

Они вошли в помещение.

— Вот эта комната, — сказала мисс Гарбель и постучала. Дверь открыла женщина, которую Аллейн уже видел у постели мисс Трубоди.

— Это друзья мадемуазель, — пояснила мисс Гарбель. — Она не спит?

— Нет, но господин доктор запретил кому-либо… — Она осеклась, заметив форму Дюпона.

— Господин доктор передумал, — сказала мисс Гарбель.

Женщина отодвинулась в сторонку, и они вошли в комнату. Дюпон остался у двери. Аллейн приблизился к кровати. На подушке он увидел знакомое простоватое лицо, по-детски гладкое и безволосое. Мисс Трубоди смотрела на него, улыбаясь, на сей раз она вставила челюсти. Они и впрямь сильно меняли выражение лица.

— Неужели мистер Аллейн! — слабым голоском проговорила она. — Как я рада!

— Вы поправляетесь на глазах, — сказал Аллейн. — Не буду утомлять вас, но, если вам что-нибудь нужно, скажите.

— Ничего. Не беспокойтесь. Мне намного лучше. Доктор… такой милый.

— Завтра к вам придет другой врач и новая сиделка.

— Но… А что… доктор Баради?..

— Ему пришлось уехать, — сказал Аллейн, — по срочному делу.

— О, — мисс Трубоди прикрыла глаза.

Аллейн и Дюпон вышли. Мисс Гарбель проводила их до двери.

— Если я вам больше не нужна, — сказала она, — то я останусь и сменю сиделку. Со мной все в порядке. До утра как-нибудь продержусь.

— Продержитесь всю жизнь, — с искренней теплотой подхватил Аллейн.

— Это уже другая история, — сказала она, качая головой.

Мисс Гарбель показала им, по какой лестнице спуститься вниз, и долго смотрела вслед, улыбаясь и приветливо кивая.

— Нам нужно нанести еще один визит, — напомнил Аллейн.

— К третьей английской старой деве, — подхватил Дюпон, откровенно смакуя полюбившееся ему выражение.

Но когда они оказались в беленой комнате и резкий свет от лампы без абажура упал на жуткие останки Гризел Локк, Дюпон задумчиво произнес:

— Можно сказать, что все трое, каждая на свой лад, послужили правому делу.

— А одна, — сухо добавил Аллейн, — так даже умерла за него.

5

В четверть третьего гроб с телом Гризел Локк внесли в похоронный фургон, чей лакированный кузов победно сверкал в лунном свете. Два часа спустя Аллейн и Дюпон вышли из замка Серебряной Козы. Оставив двух жандармов охранять помещение, они вместе с Раулем спустились к открытой площадке. Она была залита лунным сиянием. Средиземное море поблескивало далеко внизу, а холмы на фоне звездного неба казались сказочной страной. С краю площадки стоял шикарный автомобиль Робина Херрингтона.

— Так вот, где наши птенчики свили уютное гнездышко, — сказал Аллейн.

— Ах! — умилительно вздохнул мсье Дюпон. — Эта ночь просто создана для любви.

— И тем не менее, надеюсь, вы не осудите меня…

— Ну конечно!

Аллейн, предупредительно насвистывая, подошел к машине. Робин сидел на водительском сиденье. Джинни сидела рядом, положив голову на плечо молодого человека. Заметив Аллейна, они не выказали ни малейшего удивления.

— Доброе утро, — произнес Аллейн. — У вас все-таки случилась неприятность в дороге.

— Что вы, сэр, — хитро ответил Робин. — Какая неприятность? Это просто удача.

— Рад слышать. Замок сильно опустел. Вот моя визитная карточка. Жандарм у входа пропустит вас. Не собрать ли вам пожитки и не вернуться ли в Роквиль? Думаю, для вас найдутся комнаты в Королевской гостинице.

Он подождал ответа, но ему было ясно, что, хотя они улыбались и радостно кивали, смысл его краткой речи до них не дошел.

— Джинни выходит за меня замуж, — сказал Робин.

— Надеюсь, вы оба будете очень счастливы.

— Мы думаем поселиться поначалу в одном из доминионов.

— В доминионах народ в целом терпимее и приветливее.

— Поблагодарите, пожалуйста, миссис Аллейн, — вступила в разговор Джинни. — Она нас подтолкнула.

— Обязательно. Она будет счастлива услышать эту новость. — Аллейн смотрел на них, а они блаженно улыбались в ответ. — С вами будет все в порядке. Займитесь делом и забудьте, что вам снились дурные сны. Думаю, это поможет.

Они улыбались и кивали.

— Мне придется попросить вас зайти ко мне попозже утром. В префектуре в одиннадцать, устроит?

— Спасибо, — безмятежно отвечали они, а Джинни добавила: — Вы не представляете, как мы счастливы, и как все неожиданно получилось. Только подумайте, я ведь взбесилась, когда машина сломалась. Но если бы не эта поломка, мы никогда бы не поговорили друг с другом.

— Удивительное совпадение, — согласился Аллейн, глядя на Робина и видя, что они не в состоянии спуститься с небес на землю, попрощался: — До свидания, и удачи вам обоим.

По дороге в Роквиль Дюпон и Аллейн обсуждали возможное развитие событий.

— Оберон совсем расклеился, — сказал Аллейн. — Он попытается откупиться в обмен на информацию.

— Галлар тоже готов раскрыть тайны мадридского двора. Но благодаря необычайно умелому расследованию, проведенному вами, мы сможем обойтись без помощи подобных субъектов, и, уверен, Оберона осудят вместе с Баради.

— Из них двоих Оберон наиболее отвратителен, — задумчиво произнес Аллейн. — Любопытно было бы подсчитать, сколько смертей можно зачислить на счет этой парочки. Не знаю, как вы, Дюпон, но такие типы идут первыми в моем списке преступников. Если бы они не убили бедную Гризел Локк, то все равно их можно назвать серийными убийцами.

— Несомненно, — согласился Дюпон, подавив зевок. — Полагаю, мы допросим художника, актрису Уэллс, молодых людей и отпустим с миром. На свободе от них будет больше пользы.

Рауль, на которого явно произвели впечатление лунный свет и блаженный вид Джинни и Робина, запел за рулем: «Эта ночь создана для любви».

— Рауль, — окликнул своего помощника Аллейн, — отлично сработано, не так ли?

— Неплохо, неплохо. Мы еще увидим тебя в наших рядах, дружок. — Дюпон нагнулся вперед и легонько похлопал Рауля по плечу.

— Нет, мсье комиссар, это не для меня. Я хочу зажить с Терезой своим домом, завести хозяйство. Но если мсье инспектор-аншеф снова объявится в наших краях, то — как знать?

Они проехали по спящему городку до маленькой площади Сарацинов и высадили Аллейна у гостиницы.

Трой крепко спала, Рики, свернувшись клубочком, сопел рядом. На столике у кровати светилась серебряная козочка. Балконная дверь была настежь распахнута, и Аллейн на минуту вышел на воздух. На востоке звезды начали бледнеть, а в холмах над Роквилем прокукарекал первый петух.

Найо Марш

«Весы Фемиды»

Посвящается Стелле

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Сестра Кеттл.

Мистер Октавиус Данберри-Финн, владелец усадьбы Джейкобс-Коттедж.

Капитан Сайс.

Полковник Картаретт, владелец усадьбы Хаммер-Фарм.

Роуз Картаретт, его дочь.

Китти Картаретт, его жена.

Баронет сэр Гарольд Лакландер, владелец поместья Нанспардон.

Леди Лакландер, его жена.

Джордж Лакландер, его сын.

Доктор Марк Лакландер, сын Джорджа.

Старший инспектор Аллейн из Департамента уголовного розыска Скотленд-Ярда.

Детектив-инспектор Фокс из Департамента уголовного розыска Скотленд-Ярда.

Сержанты уголовной полиции Бейли и Томпсон из Скотленд-Ярда.

Доктор Кэртис, патологоанатом.

Сержант Олифант из полицейского участка Чайнинга.

Констебль Гриппер из полицейского участка Чайнинга.

Сэр Джеймс Панстон, главный констебль Барфордшира.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Суивнингс

1

Медсестра мисс Кеттл с трудом дотащила свой велосипед до вершины холма Уоттс-Хилл и, переводя дух, бросила взгляд на лежавшую внизу деревушку Суивнингс. Из-за высоких зеленых деревьев выглядывали крыши домов, а из труб кое-где вился дымок, рисуя на ясном небе причудливые перья. Через луга и рощи, ловко огибая опоры двух мостов, несла свои воды извилистая и богатая форелью река Чайн. Удивительная гармония пейзажа не нарушалась ни архитектурой строений, ни участками возделанной земли.

— Ну чем не картинка! — с удовлетворением отметила сестра Кеттл и подумала о не очень удачных попытках леди Лакландер запечатлеть ее в акварели с этого самого места. С высоты холма открывшийся вид напомнил ей развешанные на станциях лондонского метро иллюстрированные карты с изображением домов, деревьев и даже крошечных человечков, занятых обычными повседневными делами. Для полного сходства она мысленно дополнила пейзаж с лугами, изгородями и рекой надписями в витиеватых рамках и дорисовала фигурки людей.

Вниз с холма круто спускалась дорога, которая вела в долину. Склон между долиной и рекой был поделен на три участка, каждый — со своим садом и старинным особняком. Они принадлежали трем главным землевладельцам Суивнингса — мистеру Данберри-Финну, капитану Сайсу и полковнику Картаретту.

Сестра Кеттл решила, что на ее иллюстрированной карте возле Джейкобс-Коттедж обязательно находилась бы фигурка мистера Данберри-Финна в окружении кошек, а у поместья Аплендс чуть выше по склону — капитана Сайса с неизменным луком и стрелами. В саду поместья Хаммер-Фарм, в котором от некогда бывшей здесь фермы осталось только название, она бы расположила миссис Картаретт в плетеном кресле и смешивающей коктейль, а рядом — ее падчерицу Роуз Картаретт, грациозно склонившуюся над цветами.

Заметив крошечную фигурку на воображаемой карте, она вгляделась повнимательней. Так и есть — по берегу своего участка реки к востоку от Нижнего моста направлялся сам полковник Картаретт, а за ним на почтительном расстоянии следовал его спаниель Скип. На плече полковника висела корзина для рыбы, а в руке он нес спиннинг.

Сообразив, что наступает вечер и полковник снова вышел на охоту за Старушкой, сестра Кеттл мысленно дорисовала на воображаемой карте огромную форель, выглядывающую из воды у Нижнего моста, и поместила рядом надпись «Старушка» в витиеватой рамке.

На другой стороне долины располагалось поместье Нанспардон, и там, на частной площадке для гольфа, сестра Кеттл, любившая посплетничать, расположила бы фигурку мистера Джорджа Лакландера, проходящего лунки в одиночестве и поглядывающего в сторону миссис Лакландер. Его сына — доктора Марка Лакландера — она бы нарисовала с черным саквояжем в руках, а над ним — пролетающего аиста. Для полноты картины, охватывающей всех представителей местной знати, не хватало только фигурок грузной старой леди Лакландер, сидящей на складном стульчике перед мольбертом, и ее мужа сэра Гарольда, прикованного к постели. Чтобы изобразить его в большой спальне, придется, как принято на таких иллюстрированных картах, сделать внушительный проем в крыше.

На карте будет отлично видно, как дорога, уходящая сначала вправо, а потом влево, географически отделяет аристократов от тех, кого сестра Кеттл называла обычными людьми. На западе лежали владения Данберри-Финнов, Сайсов, Картареттов и обширные земли Лакландеров. Вдоль восточной стороны дороги стояли пять ухоженных коттеджей, крытых соломой, и деревенская лавка, а за Монашьим мостом — церковь, дом приходского священника и гостиница «Мальчишка и осел».

Вот и все! Никаких тебе парковок и закусочных, к которым сестра Кеттл привыкла относиться с презрением, никаких стилизаций под старину и прочих новомодных штучек, которые наверняка только бы испортили столь безукоризненную патриархальность открывавшейся взору картины. Затащив на вершину холма утомленных подъемом знакомых, сестра Кеттл неизменно указывала маленьким пальчиком на долину и с гордостью восклицала: «Здесь все радует взор!» Правда, эту цитату епископа Калькутты Реджинальда Хебера она не договаривала до конца, ведь епископ-то утверждал, что «радует все, за исключением людей, ибо человек — сосуд греха». А в Суивнингсе грешников не было.

С довольным видом она села на велосипед и покатила вниз с холма. Замелькали деревья и изгороди, но вскоре дорога выровнялась, и слева появилась живая изгородь Джейкобс-Коттедж. Издалека доносился голос мистера Октавиуса Данберри-Финна, приговаривавшего:

— Божественно! Рыбка!

В ответ раздавалось нетерпеливое мяуканье.

Сестра Кеттл свернула на тропинку и, резко затормозив, неловко сняла ногу с педали и оперлась на нее у ворот во владения мистера Данберри-Финна.

— Добрый вечер, — поздоровалась она и, продолжая сидеть, заглянула сквозь проем, проделанный в густой изгороди. В елизаветинском саду мистер Данберри-Финн, или просто мистер Финн, как он позволял себя называть близким знакомым, кормил кошек. В Суивнингсе его считали эксцентричным чудаком, но сестра Кеттл привыкла к нему и не обращала на его чудачества ни малейшего внимания. На голове мистера Финна красовалась ветхая, шитая бисером и похожая на феску шапочка для курения293, украшенная кисточкой, на которой сидели очки в дешевой оправе. Завидев сестру Кеттл, он сорвал их и приветственно замахал.

— Вы спустились с неба подобно божеству на хитроумном аппарате, рожденном гением Иниго Джонса.294 Добрый вечер, сестра Кеттл. Господи, что же случилось с вашим автомобилем?

— Ему делают небольшую косметическую операцию. — При таком легкомысленном ответе мистер Финн недовольно поморщился, но сестра Кеттл, не заметив его реакции, беззаботно продолжила: — А как ваши дела? Вижу, что вы кормите своих кисок.

— Мои домочадцы, как вы заметили, и в самом деле трапезничают, — согласился мистер Финн. — Фатима! — воскликнул он, тяжело опускаясь на корточки. — Роковая женщина! Мисс Мягкие Лапки! Еще кусочек рыбы? Угощайтесь, мои милые, не стесняйтесь.

Восемь кошек, поглощавших рыбу каждая из своей миски, вняли его призыву, и только девятая, недавно принесшая котят, завершила трапезу и занялась приведением себя в порядок. Благодушно посмотрев на мистера Финна, она неторопливо вытянулась на боку, предоставив себя в полное распоряжение трех толстых котят.

— Небесная молочная кухня открылась, — торжественно объявил мистер Финн, делая гостеприимный жест рукой.

Сестра Кеттл вежливо хихикнула.

— Она знает свое дело, — заметила она. — Жаль, что не все женщины могут похвастаться такой заботой о своих детях, — продолжила она с профессиональным пафосом. — Умная кошечка!

— Ее зовут Томазина Твитчетт, — недовольно поправил мистер Финн. — Томазина — это производное от имени Томас, а Твитчетт, — он стянул с головы нелепую шапочку, — это дань Божественному горшечнику. Сыновей я нарек Птолемей и Алексис, а дочь, страдающую от чрезмерной привязанности к матери, — Эда.

— Эда? — недоверчиво переспросила сестра Кеттл.

— Из-за Эдипова комплекса, разве не понятно? — пояснил мистер Финн и выжидающе на нее посмотрел.

Сестра Кеттл, знавшая, что каламбурами надлежит возмущаться, с негодованием воскликнула:

— Как вам не стыдно! В самом деле!

Мистер Финн хохотнул и переменил тему.

— Чей же недуг заставил вас вскочить в седло и помчаться на помощь? — поинтересовался он. — Чье тело так содрогается от нестерпимых болей?

— У меня есть пара вызовов, — ответила сестра Кеттл и бросила взгляд на лежавшую в конце долины усадьбу, — но сейчас мне предстоит провести ночь в большом особняке и постараться облегчить мучения старому хозяину.

— Ах да, — мягко и понимающе произнес мистер Финн. — Святые угодники! Могу я осведомиться, как сэр Гарольд?..

— Ему семьдесят пять лет, — лаконично ответила сестра Кеттл, — и он очень устал. Но с сердечниками бывает всякое, так что, может, все и обойдется.

— В самом деле?

— Ну конечно! Днем с ним находится сиделка, но на ночное дежурство никого найти не удалось, так что приходится выручать. Надо же кому-то помочь доктору Марку!

— А доктор Марк Лакландер сам пользует своего деда?

— Да. Он созывал консилиум, но больше для собственного успокоения. Однако я сплетничаю, и мне ужасно стыдно!

— На меня вы можете положиться, я умею хранить тайны, — заверил ее мистер Финн.

— Да я и сама такая. Однако мне пора продолжить путь, а то я совсем заболталась.

Одной ногой сестра Кеттл крутанула педаль в обратную сторону, а вторую осторожно подтащила к велосипеду. Мистер Финн забрал насытившегося котенка от матери и, прижав к плохо выбритой щеке, спросил:

— Сэр Гарольд в сознании?

— Он то в забытьи, то приходит в себя. Но все равно немного не в себе. Господи, опять я сплетничаю! — поморщившись, заметила сестра Кеттл, но тут же встрепенулась: — Кстати, я видела, как полковник отправился на вечернюю рыбалку.

Лицо мистера Финна мгновенно преобразилось. Оно налилось кровью, глаза сверкнули, а зубы оскалились.

— Да будь он трижды проклят! Где он сейчас?

— Чуть пониже моста.

— Пусть только попробует забросить перед мостом, и я тут же сдам его властям! А на что он ловит? Поймал что-нибудь?

— С высоты холма мне было не видно, — ответила сестра Кеттл, уже жалея, что завела этот разговор.

Мистер Финн отпустил котенка.

— Мне крайне неприятно говорить столь ужасные вещи о ближнем, но у меня есть все основания подозревать полковника Картаретта в недостойном поведении.

Теперь покраснела сестра Кеттл.

— Не понимаю, о чем это вы, — сказала она.

— Ловить на хлеб, на червя, на что угодно! — воскликнул мистер Финн, разводя руками. — Не гнушаться ничем, даже ловлей руками!

— Уверена, что вы ошибаетесь.

— Не в моих привычках, мисс Кеттл, ошибаться, когда речь идет о необузданной страсти потерявших голову людей. Достаточно бросить взгляд на окружение полковника! Один капитан Сайс чего стоит!

— Боже милостивый, а бедный капитан-то чем провинился?

— Этот субъект, — побледнев, заявил мистер Финн и показал одной рукой на кошку с котятами, а другой — на долину, — этот флотский купидон, не знающий меры ни в пьянстве, ни в безудержной страсти к стрельбе из лука, лишил жизни мать Томазины Твитчетт!

— Не сомневаюсь, что это вышло случайно.

— Откуда такая уверенность?

Мистер Финн перегнулся через калитку и ухватился за руль велосипеда сестры Кеттл. Кисточка шапочки упала на лицо, и он досадливо смахнул ее в сторону. Голос приобрел интонации, с которыми обычно рассказывают любимые истории.

— Дождавшись вечерней прохлады, мадам Томс — ибо так ее звали — решила совершить променад по лугу внизу долины. Поскольку ей вскоре предстояло разрешиться от бремени, она представляла собой мишень внушительных размеров. А теперь вообразите себе Сайса на лужайке, оборудованной им в стрельбище, причем, вне всякого сомнения, уже разгоряченного вином и почитающего себя суперменом. В его руках — смертоносный лук с силой натяжения в шестьдесят фунтов, а в сердце бурлит жажда крови. Он пускает стрелу в воздух, — мистер Финн подошел к кульминации, — и если вы считаете, что он не знал, где она упадет, то я ни за что с вами не соглашусь. Я ничуть не сомневаюсь, что его мишенью была моя любимая кошечка. Томазина, кисуля, я рассказываю о твоей матушке.

Кошка, а вслед за ней и сестра Кеттл посмотрели на мистера Финна и моргнули.

«Надо признать, — подумала медсестра, — что у него и впрямь не все дома». Однако она обладала добрым сердцем, и оно невольно наполнилось чувством жалости. Ведь он живет один, а компанию ему составляют только кошки, так что удивляться тут нечему.

Она одарила его лучезарной профессиональной улыбкой и произнесла одну из своих привычных при прощании фраз:

— Что ж, мне пора. Ведите себя благоразумно, а если не получится, то хотя бы не забывайте об осмотрительности.

— Еще бы! — отозвался мистер Данберри-Финн, который никак не мог успокоиться. — Уж мне ли этого не знать! Всего вам доброго, сестра Кеттл.

2

В отличие от вдового мистера Финна капитан Сайс был холостяком. Он жил по соседству в унаследованном от дяди небольшом особняке, который для него одного все равно был слишком велик. По хозяйству ему помогали отставной морской старшина с супругой. Большая часть усадьбы была неухожена и поросла сорняками, и только огород содержался в порядке слугами, а за лугом, превращенным в стрельбище, капитан следил лично. Этот луг простирался до реки и, судя по всему, был единственным, что представляло для капитана ценность. На одном его краю стояла мишень, закрепленная на опоре, а на другом летними вечерами даже из Нанспардона можно было наблюдать капитана Сайса в классической позе лучника, спускающего тетиву мощного лука. Он слыл метким стрелком, и было замечено, что какой бы неуверенной ни была его походка до стрельбища, стоило ему занять позу лучника, расправить плечи и натянуть тетиву, как фигура превращалась в застывшую скалу. Он вел одинокую и бесцельную жизнь и наверняка бы вызывал у окружающих сочувствие, если бы только позволил им проявить его. Однако любые попытки сблизиться он немедленно пресекал и тут же удалялся. Хотя капитана Сайса никогда не видели в баре «Мальчишки и осла», он был одним из его самых уважаемых клиентов. Вот и сейчас сестра Кеттл, с трудом продвигаясь по его заросшему травой участку дороги, встретила посыльного из бара, который увозил на багажнике велосипеда пустой ящик из-под бутылок.

«Вот и „мальчишка“, который, боюсь, помог нанести визит к „ослу“», — подумала сестра Кеттл и мысленно похвалила себя за проявленное остроумие.

У нее и самой была припасена бутылочка для капитана Сайса, правда, с лекарством, приготовленным аптекарем в Чайнинге. Подъехав к дому, она услышала шаги по гравию и увидела капитана, неторопливо направлявшегося с луком в руке и колчаном на поясе к стрельбищу. Нажав на педали, она устремилась за ним.

— Эй! — окликнула она бодрым голосом. — Добрый вечер, капитан!

Вильнув, она остановилась и слезла с велосипеда.

Сайс обернулся и, чуть помедлив, направился к ней.

Оставаясь еще довольно привлекательным и загорелым мужчиной, он, к сожалению, уже переставал следить за собой. Когда он подошел и смущенно поднял на нее взгляд голубых глаз, сестра Кеттл уловила запах виски.

— Виноват, — быстро произнес он. — Добрый вечер. Прошу меня извинить.

— Доктор Марк попросил меня заехать и передать вам лекарство и рецепт. Вот они. Микстура такая же, что и прежде.

Он выхватил бутылочку из ее рук.

— Я вам очень признателен и еще раз прошу извинить за беспокойство. Право слово, это совсем не срочно.

— Уверяю вас, что никакого беспокойства это не доставило, — отозвалась сестра Кеттл, обратив внимание на его дрожавшие руки. — Вижу, вы собрались пострелять.

— О да. Да! — воскликнул он слишком громким голосом. — Спасибо вам, огромное спасибо!

— Я направляюсь в Хаммер-Фарм. Вы позволите пройти через ваш участок, чтобы сократить путь? Тут же есть тропинка, верно?

— Ну конечно! Пожалуйста! Позвольте мне.

Он сунул бутылочку в карман куртки, взял велосипед и пристроил лук на сиденье вдоль рамы.

— Мне так неудобно вас беспокоить, — с улыбкой отозвалась сестра Кеттл. — Давайте я понесу лук.

Капитан Сайс покатил велосипед в сторону дома. Сестра Кеттл, забрав лук, направилась за ним, продолжая разговаривать так, как обычно делала, чтобы успокоить излишне нервных пациентов. Они вышли на луг, откуда открывался на редкость живописный вид на долину и реку. В вечернем свете воды казались оловом, разлитым на бархате утопавших в зелени низин, кусты напоминали пухлые подушечки для булавок, а геральдическая цветовая гамма завершала сходство картины с цветной иллюстрацией старинного рыцарского романа. У Нижнего моста полковник Картаретт крутил спиннинг, а на холме площадки для гольфа Нанспардона старая леди Лакландер с сыном Джорджем совершали послеобеденный променад.

— Какой чудесный вечер! — не удержалась сестра Кеттл от восторженного восклицания. — И как близко все кажется! Скажите, капитан, — продолжила она, увидев, как он вздрогнул от такого обращения, — вы могли бы из своего лука попасть отсюда в леди Лакландер?

Сайс бросил взгляд на грузную фигуру по ту сторону долины, пробурчал что-то насчет лоскутка ткани с двухсот сорока ярдов и, прихрамывая, продолжил путь. Сестра Кеттл, обескураженная такой неучтивостью, решила, что его надо чем-то встряхнуть.

Капитан катил велосипед по неухоженной тропинке, задевая росшие по бокам кусты, и сестра Кеттл с трудом поспевала за ним.

— Мне говорили, — сказала она, — что однажды вы поразили мишень, в которую даже не целились. Вон там, внизу!

Сайс замер как вкопанный, и на шее у него выступила испарина.

«Да он настоящий пьяница! — подумала она. — И как опустился! Как не стыдно! А каким наверняка был видным мужчиной, когда следил за собой!»

— Проклятие! — воскликнул Сайс, ударяя кулаком по сиденью велосипеда. — Вы говорите о чертовой кошке!

— И что?

— Проклятие! Это был несчастный случай! Я говорил об этом старому безумцу! Несчастный случай! Я люблю кошек!

Он повернулся к ней: глаза были влажными, а губы дрожали.

— Я люблю кошек! — упрямо повторил он.

— Мы все совершаем ошибки, — примирительно произнесла сестра Кеттл.

Он протянул руку за луком и показал на маленькую калитку в конце тропинки.

— Вот там вход в Хаммер-Фарм, — сказал он и добавил, испытывая крайнее смущение: — Я прошу вас еще раз меня извинить. Сами видите, какой из меня никудышный компаньон. Спасибо, что завезли микстуру. Огромное спасибо!

Сестра Кеттл отдала ему лук и забрала велосипед.

— Доктор Марк, возможно, и молод, — сказала она простодушно, — но ни в чем не уступает любому врачу, с которым мне доводилось встречаться за тридцать лет медицинской практики. На вашем месте, капитан, я бы ему полностью доверилась и попросила привести себя в порядок. Доброго вам вечера.

Протиснув велосипед в калитку, она оказалась в ухоженной рощице на территории Хаммер-Фарм и направилась по тропинке, которая вилась в густой траве. Уже подходя к дому, она услышала за спиной пение тетивы и глухой стук стрелы, воткнувшейся в мишень.

«Бедняга! — подумала сестра Кеттл о капитане, испытывая жалость, смешанную с раздражением. — Как же вернуть его на путь истинный?» Испытывая чувство неловкости, она покатила велосипед в сторону розария Картареттов, откуда доносилось щелканье садовых ножниц и негромкое женское пение. «Это наверняка миссис Картаретт или ее падчерица. Приятная мелодия».

К пению присоединился мужской голос:

Пусть смерть скорей за мной придет,

Покой мне вечный принесет.

Слова, по мнению сестры Кеттл, были жутковатыми, но сама песня весьма милой. Розарий скрывался за густой живой изгородью, но тропинка, по которой она шла, вела именно туда, и, чтобы добраться до дома, другого пути не было. Резиновые подошвы туфель скрадывали шум шагов по плитке из песчаника, а велосипед беззвучно катился по траве радом. У сестры Кеттл появилось странное ощущение, что она вот-вот вторгнется в нечто очень личное и деликатное. Когда она приблизилась к розарию вплотную, женский голос неожиданно перестал петь и произнес:

— Это моя самая любимая песня.

— Правда, странно, — спросил мужской голос, узнав который сестра Кеттл вздрогнула от неожиданности, — что для комедии написали такие грустные любовные песни? Ты согласна, Роуз? Роуз, милая…

Сестра Кеттл предусмотрительно тренькнула велосипедным звонком и вошла в розарий сквозь проем в живой изгороди. Посмотрев направо, она увидела мисс Роуз Картаретт и доктора Марка Лакландера, глядевших друг на друга с таким обожанием, что все было ясно без слов.

3

Мисс Картаретт срезала розы и складывала их в корзину, которую держал доктор Лакландер. Густо покраснев, он воскликнул:

— Господи Боже! Добрый вечер!

Мисс Картаретт тоже смутилась и покрылась нежным румянцем.

— Здравствуйте, сестра. Добрый вечер!

— Добрый вечер, мисс Роуз, добрый вечер, доктор, — поздоровалась сестра Кеттл. — Надеюсь, вы не против, что я решила срезать дорогу и пройти через усадьбу. — Посмотрев на доктора, она вежливо объяснила свое появление: — Тут у девочки абсцесс…

— Ах да, верно! — кивнул доктор Лакландер. — Я недавно осмотрел ее. Речь о дочке вашего садовника, Роуз.

Они оба заговорили с сестрой Кеттл, которая благожелательно им внимала. По натуре сестра и сама была романтической особой и с удовольствием наблюдала за волнением на лице доктора Лакландера и смущенной робостью — на лице девушки.

— Сестра Кеттл, — торопливо объяснил доктор, настоящий ангел и согласилась подежурить сегодня ночью у постели деда. Даже не знаю, что бы мы без нее делали.

— И по этой самой причине, — подхватила сестра Кеттл, — лучше мне поторопиться, а то, боюсь, могу опоздать на дежурство.

Те улыбнулись и кивнули. Сестра расправила плечи, бросила шутливый взгляд на свой велосипед и продолжила путь через розарий.

«Если они не влюблены, — думала она, — то кого тогда можно назвать влюбленным? Надо же! А я-то и понятия не имела!»

Получив заряд бодрости, как после чашки хорошего крепкого чаю, она направилась к домику садовника сноси последней остановке на пути в Нанспардон.

Проводив взглядом фигуру в форменном платье медсестры до выхода из розария, Роуз Картаретт и Марк Лакландер переглянулись и нервно рассмеялись.

— Сестра Кеттл — потрясающе хорошая женщина, но в данный момент ее присутствие было явно лишним, — заметил Лакландер. — Наверное, мне лучше уйти.

— А разве ты не хочешь дождаться моего папы?

— Хочу, конечно, но время поджимает. Понятно, что я вряд ли чем смогу помочь деду, но меня там ждут.

— Я обязательно все передам папе, как только он вернется. И он сразу отправится к вам.

— Мы были бы очень признательны. Дедушке это крайне важно. — Марк Лакландер посмотрел на Роуз поверх корзины цветов и неуверенно начал: — Роуз, милая…

— Не надо! — остановила она. — Пожалуйста, не надо!

— Нет? Ты против? Но почему?

Та неуверенно взмахнула рукой, хотела что-то сказать, но промолчала.

— Что ж, — не унимался Лакландер, — я хочу, чтобы ты знала о моем намерении просить твоей руки. Я очень тебя люблю и полагал, что мы составим чудесную пару. Неужели я заблуждался?

— Нет, — ответила Роуз.

— И я это знаю! Мы созданы друг для друга! Ради всего святого, скажи, что тебя смущает? Только не говори, что любишь меня как брата — я в это ни за что не поверю!

— Я этого и не говорю.

— Тогда в чем же дело?

— Я не могу обручиться с тобой, не говоря уже о том, чтобы выйти замуж.

— Так я и думал! — воскликнул Лакландер. — И теперь это услышал! Господи Боже, еще эта корзина с цветами! Пожалуйста, давай присядем на эту скамейку и поговорим — я не уйду, пока не выясню, в чем дело.

Она прошла за ним, и они устроились на скамейке, поставив у ног корзину с розами. Он взял ее за руку и снял садовую перчатку.

— Скажи мне честно, — требовательно спросил доктор, — ты меня любишь?

— Не нужно на меня кричать. Да, люблю.

— Роуз, милая, я просто очень боялся услышать «нет»!

— Пожалуйста, выслушай меня, Марк. Я знаю, что ты не согласишься ни с одним моим словом, но я прошу тебя выслушать.

— Хорошо. Я знаю, что ты собираешься сказать, но… пусть будет по-твоему.

— Ты сам видишь, как у нас все устроено. Я имею в виду — дома. Ты наверняка видел, как для папы важно, чтобы я все время была под рукой.

— Ты так забавно выразилась… Будто речь о маленькой девочке, которая постоянно должна находиться в поле зрения. Ладно, твоему папе нравится, чтобы ты была постоянно рядом. Но разве брак этому помеха? После свадьбы мы, наверное, половину времени будем проводить в Нанспардоне.

— Все гораздо сложнее. — Роуз замолчала и, отодвинувшись от доктора, сложила руки на коленях. На ней было длинное домашнее платье, волосы зачесаны назад и собраны в пучок на затылке, но одна непослушная прядь все-таки выбилась и падала на лоб. Девушка почти не пользовалась косметикой, но при ее красоте это было и не нужно. — Все дело в том, что второй папин брак оказался неудачным, — пояснила она. — Если я его сейчас оставлю, то жизнь потеряет для него всякий смысл. Я серьезно.

— Глупости! — неуверенно возразил Марк.

— Он никогда не мог без меня обойтись. Даже когда я была маленькой, он всюду таскал меня за собой вместе с няней и гувернанткой. Во все поездки и даже за границу. И после войны, когда выполнял особые поручения то в Вене, то в Риме, то в Париже. Я даже в школу никогда не ходила, потому что сама мысль, что я где-то в другом месте, была для него невыносимой.

— Но это неправильно! Ведь это так обедняло твою собственную жизнь!

— Нет-нет, как раз наоборот, честно! Моя жизнь была очень интересной! Я видела, слышала и узнала намного больше самых разных чудесных вещей, чем другие девочки.

— И все-таки…

— Нет, это было потрясающе!

— Тебе следовало предоставить больше самостоятельности и возможности принимать решения самой.

— Но дело вовсе не в запретах! Мне позволялось делать почти все, что только заблагорассудится. А когда мне предоставили самостоятельность — посмотри, что из этого вышло. Папу направили с миссией в Сингапур, а я осталась в Гренобле и поступила в университет. Его все никак не отпускали обратно… а потом я узнала, что он там не знал, чем себя занять… и в конце концов встретил Китти.

Лакландер помассировал ухоженной докторской рукой подбородок и, прикрыв рот, хмыкнул.

— Вот тогда, — продолжила Роуз, — и получилось все так нескладно, а сейчас день ото дня становится все хуже и хуже. А если бы я была там, то ничего подобного бы не произошло.

— Почему? Он бы наверняка с ней все равно познакомился. Но даже если и нет, моя обожаемая Роуз не должна считать, что может изменить волю провидения.

— Если бы я была там…

— Послушай, а тебе не приходило в голову, что если ты переедешь в Нанспардон в качестве моей жены, то отношения между твоим отцом и мачехой могут наладиться?

— Нет, Марк, — заверила Роуз, — такого просто не может быть!

— Откуда ты знаешь? Послушай, мы любим друг друга. Я люблю тебя так сильно, что сам не понимаю, как еще жив. Я уверен, что никогда не встречу другой женщины, с которой был бы так счастлив, и, как бы самонадеянно это ни звучало, я верю, что ты чувствуешь то же самое. Я не отступлюсь, Роуз. Ты выйдешь за меня замуж, и если жизнь твоего отца нуждается в переменах к лучшему, мы найдем способ этого добиться. Например, он может расстаться с женой и жить с нами.

— Никогда! Как ты не понимаешь? Он этого просто не вынесет! И постоянно будет чувствовать себя чужим.

— Я поговорю с ним. И скажу, что прошу твоей руки.

— Нет, Марк, милый! Пожалуйста, не надо…

Он сжал ее руки, но тут же вскочил и поднял корзину с цветами.

— Добрый вечер, миссис Картаретт, — произнес он. — Мы тут опустошаем ваш сад, чтобы порадовать бабушку. У вас розы цветут намного раньше наших.

Появившаяся на аллее Китти Картаретт задумчиво их разглядывала.

4

Второй супруге полковника Картаретта совершенно не шло легкомысленное имя Китти. Без косметики кожа на ее лице была такой бледной, будто ее специально обесцветили. У миссис Картаретт была стройная фигура, а умело наложенный макияж делал лицо похожим на холеную и красивую маску. Но главным ее достоинством была аура загадочности и таинственности, превращавшая ее в «роковую женщину», таившую угрозу для всех окружающих. Китти была тщательно одета и в перчатках, что объяснялось, видимо, приходом в сад.

— Очень рада вас видеть, Марк, — сказала она. — Мне показалось, что я слышала ваши голоса. Вы зашли к нам по делам?

— Отчасти, — ответил доктор. — Мне нужно было передать просьбу полковнику Картаретту и осмотреть дочку вашего садовника.

— Очень мило с вашей стороны, — заметила Китти, переводя взгляд на падчерицу. Потом она подошла к корзине и, взяв темную розу, поднесла ее к губам. — Какой сильный аромат! Даже слишком! Мориса сейчас нет дома, но он скоро вернется. Может, лучше пройти к дому?

Она пошла первой, оставляя за собой легкий экзотический аромат, не похожий на розы. При походке она держала спину очень прямо и только слегка покачивала бедрами.

«Очень дорогая игрушка, но не больше, — подумал Марк Лакландер. — Чего ради он женился на ней?»

Под стук каблучков миссис Картаретт по плиткам, выложенным на тропинке, они подошли к плетеным креслам с подушками. На белом металлическом столике стоял поднос с хрустальным графином и бокалами для виски. Опустившись в кресло-качалку, Китти поставила ноги на подставку и грациозно повернулась к Марку:

— Как хорошо, что у нашей Роуз такие подходящие перчатки и можно не обращать внимания на шипы. Ты не переложишь розы для Марка? Думаю, что лучше в коробку.

— Не стоит беспокоиться, — заверил Марк. — Я возьму их так.

— Мы не можем допустить, чтобы врачи царапали свои драгоценные руки, — проворковала миссис Картаретт.

Роуз забрала у него корзину и пошла в дом. Марк проводил ее взглядом и обернулся, услышав обращение к себе.

— Может, выпьем немного? — предложила миссис Картаретт. — Это любимый коньяк Мориса, и он считает, что лучше его не бывает. Налейте мне буквально капельку, а себе не стесняясь. Лично я предпочитаю мятный ликер, но Морис и Роуз полагают это дурным вкусом, так что мне приходится умерять свои плотские наклонности.

Марк налил ей коньяка.

— С вашего разрешения, я воздержусь, — сказал он. — Мой рабочий день еще не закончился.

— В самом деле? И кому же понадобилась ваша помощь, кроме дочки садовника?

— Моему деду, — ответил Марк.

— Какой стыд, что я сама не сообразила! — отреагировала она, ничуть не смутившись. — Как себя чувствует сэр Гарольд?

— Боюсь, что сегодня вечером неважно. К сожалению, мне пора. Я пойду по тропинке к реке и, возможно, встречу полковника.

— Полагаю, что наверняка встретите, — равнодушно согласилась она, — если, конечно, он не пытается выловить эту пресловутую рыбу на участке мистера Финна. Разумеется, он никогда такого себе не позволит, чтобы ни утверждал наш пожилой сосед.

— Тогда я, пожалуй, пойду и надеюсь, что встречу его, — раскланялся Марк.

Китти махнула розой, отпуская его, и протянула на прощание левую руку, что Марк расценил как проявление невоспитанности. Он сухо пожал ее тоже левой рукой.

— Вы не передадите от меня весточку своему отцу? — спросила она. — Я понимаю, как он волнуется из-за здоровья вашего дедушки. Пожалуйста, передайте ему, что я тоже очень переживаю.

Рука в перчатке на мгновение сжала ему руку и тут же была убрана.

— Так не забудьте же! — добавила Китти.

Роуз вернулась с коробкой, в которую упаковала розы.

«Не могу же я просто уйти, так ни до чего и не договорившись», — подумал Марки учтиво предложил:

— Вы не составите мне компанию до речки? Я рассчитываю увидеться с вашим отцом, а вам полезно ходить.

— Я и так постоянно на ногах. К тому же я не одета для прогулки к реке по тропинке.

— Бедняжка Марк, — рассмеялась миссис Картаретт. — Да вот, Роуз, кстати, и твой отец собственной персоной.

Из рощицы, расположенной на полпути к реке, показался полковник Картаретт, пробиравшийся вверх по заросшему травой склону лужайки. За ним семенил его неизменный спутник спаниель Скип. Постепенно вечерний свет окрасил пейзаж в серые тона, а потускневшие трава, деревья, поляны и цветы наряду с темной полоской воды предвещали скорое наступление ночи. На этом фоне фигура полковника Картаретта казалась неким посланцем из далекого прошлого, которому удалось материализоваться в сумеречной долине реки.

Заметив их, полковник приветственно поднял руку, и Марк направился ему навстречу. Роуз, чувствуя повышенный интерес мачехи к происходящему, следила за доктором с растущей тревогой.

Полковник Картаретт являлся уроженцем Суивнингса. Будучи выходцем из сельской местности, он никогда не терял связи с землей, хотя его страстью стало искусство, а успешную карьеру он сделал на дипломатическом поприще за пределами страны. Однако этот довольно необычный набор качеств никак не проявлялся чисто внешне, хотя отчасти и выдавал себя при первых же словах.

— Добрый вечер, Марк! — поздоровался он, едва они оказались в пределах слышимости. — Ты не поверишь, но я едва не вытащил Старушку! Однако, черт возьми, она сорвалась.

— Да вы что! — отозвался Марк с подобающим случаю энтузиазмом.

— Точно! Старушка пряталась в своем обычном убежище под мостом, я даже видел ее…

Продолжая подниматься по лужайке, полковник рассказал классическую историю, как форель схватила наживку и как после титанической борьбы оборвалась леска. Старушка была настоящей знаменитостью Суивнингса — ее размеры и потрясающая хитрость делали ее самой желанной добычей всех местных рыбаков.

— …так она и ушла, — закончил полковник рассказ, широко открывая глаза и выжидающе улыбаясь Марку, рассчитывая на его сочувствие. — Ну и рыбина! Клянусь всеми святыми, если бы мне удалось ее вытащить, старина Финн меня бы точно прикончил.

— Вы так и не помирились, сэр?

— Боюсь, что нет. С ним невозможно разговаривать! Господи Боже! Он обвиняет меня в том, что я ловлю на его участке! Безумие какое-то! Как ваш дед?

— Боюсь, что ему становится только хуже, и мы ничем не можем ему помочь. Поэтому-то я и здесь. — И он передал просьбу своего деда.

— Я отправлюсь немедленно. И приеду на машине. Дай мне пару минут привести себя в порядок. Может, поедем вместе?

Однако Марк вдруг понял, что сейчас не в силах снова встречаться с Роуз, и сказал, что лучше сразу пойдет по тропинке и подготовит деда к приходу полковника.

Он еще задержался и, обернувшись, наблюдал, как Роуз, подобрав длинный подол юбки, побежала навстречу отцу и как тот, положив на землю спиннинг и корзину, стянул с головы шляпу и ждал ее, поблескивая лысиной в сумеречном свете. Она обняла отца за шею и поцеловала, а потом они, взявшись за руки, вместе пошли к дому. Миссис Картаретт качалась в гамаке.

Марк резко повернулся и быстро зашагал к Нижнему мосту.

Форель, сумевшая отвоевать у полковника блесну, мирно плескалась под мостом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Нанспардон

1

Сэр Гарольд Лакландер наблюдал за передвижениями сестры Кеттл по комнате. Марк дал ему какое-то лекарство, и теперь, когда ужасные боли отступили, старик, похоже, даже получал удовольствие от того внимания, которое принято уделять тяжелобольным. По сравнению с дневной сиделкой сестра Кеттл, бесспорно, ему нравилась больше. Как-никак она была уроженкой соседнего Чайнинга, а это грело ему душу не меньше, чем стоявшие на столе цветы из оранжереи Нанспардона.

Сэр Гарольд знал, что умирает. Внук не говорил об этом, но он прочитал диагноз по его лицу и тому, как изменилось поведение жены и сына. Семь лет назад старик пришел в ярость, узнав, что Марк — настоящий Лакландер и единственный внук — решил посвятить себя медицине. Тогда он сделал все, чтобы не допустить этого, но сейчас был искренне рад, что над ним склонялось лицо родного человека, а ощупывавшие его руки доктора принадлежали Лакландеру.

Однако насладиться значительностью, которую приближающаяся смерть невольно придает в глазах других людей, ему не позволяло чувство вины — самой мучительной из всех возможных болей.

— Пришла, — с трудом выговорил сэр Гарольд. Он старался обходиться как можно меньшим количеством слов, будто растягивая остатки отведенных ему в жизни сил.

Сестра Кеттл, расположившись так, чтобы ему было удобно ее видеть, сказала:

— Доктор Марк сообщил, что полковник придет с минуты на минуту. Он ходил на рыбалку.

— Удачно?

— Я не знаю. Он сам расскажет.

— Старушка.

— Само собой, — охотно подтвердила сестра Кеттл. — Она крепкий орешек!

С кровати послышалось подобие хмыканья, за которым последовал тяжелый вздох. Сестра внимательно посмотрела на лицо умирающего, еще больше осунувшееся за последний день.

— Все в порядке? — поинтересовалась она.

Тусклые глаза поймали ее взгляд.

— Бумаги?

— Я нашла их там, где вы сказали, и положила на стол.

— Сюда, — попросил голос с кровати.

— Как скажете. — Она прошла в дальний конец просторной спальни и вернулась с запечатанным и перевязанным тесьмой пакетом, который положила на прикроватную тумбочку.

— Мемуары, — прошептал старик.

— Трудно представить, — заметила сестра Кеттл, — сколько в них вложено труда. Наверное, писать книгу ужасно интересно! А сейчас вам надо немного отдохнуть.

Она наклонилась и, заглянув ему в лицо, встретилась с тревожным взглядом. Сестра ободряюще кивнула, улыбнулась и устроилась неподалеку с иллюстрированной газетой. Какое-то время в спальне царила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и шуршанием перелистываемой страницы.

Открылась дверь, сестра Кеттл поднялась и, убрав руки за спину, встретила Марка Лакландера, за которым следовал полковник Картаретт.

— Все в порядке, сестра? — тихо спросил Марк.

— Более-менее, — так же тихо ответила она. — Беспокоится. Хорошо, что пришел полковник.

— Сначала мне надо его осмотреть.

Он подошел к кровати и взял руку деда, не спускавшего с него тревожного взгляда.

— Вот полковник Картаретт, дедушка. Ты готов с ним поговорить?

— Да. Прямо сейчас.

— Хорошо. — Пока Марк проверял пульс, полковник расправил плечи и подошел ближе.

— Рад вас видеть, Картаретт, — неожиданно звонко произнес сэр Гарольд, чем немало изумил сестру Кеттл. — Спасибо, что пришли.

— Здравствуйте, сэр, — ответил полковник, бывший на двадцать пять лет моложе старого аристократа. — Жаль, что вы болеете. Марк сообщил, что вы хотели меня видеть.

— Да. — Он указал взглядом на тумбочку: — Вот бумаги. Возьмите их. Прямо сейчас.

— Это мемуары, — пояснил Марк.

— Вы хотите, чтобы я их прочитал? — поинтересовался Картаретт, подходя ближе.

— Если вас не затруднит.

В наступившем молчании Марк передал пакет полковнику Картаретту. В глазах сэра Гарольда, наблюдавшего за сценой, промелькнула искра интереса.

— Мне кажется, — произнес Марк, — дедушка надеется, что вы сможете подготовить мемуары к печати.

— Я… ну, конечно! — согласился полковник после секундного замешательства. — Для меня большая честь, что вы доверяете моему суждению.

— Доверяю, — подтвердил старик и добавил: — Причем полностью! И еще одно. Марк, если ты не против…

— Разумеется, дедушка. Сестра, вы не могли бы выйти со мной на минутку?

Сестра Кеттл вышла с Марком из комнаты, и они отошли к широкой лестнице, погруженной в полумрак.

— Похоже, развязка уже близко, — заметил Марк.

— Но как замечательно он держится в присутствии полковника!

— Только за счет напряжения всех сил, — ответил Марк. — Думаю, что он делает последнее усилие, прежде чем уйти из жизни.

— Просто удивительно, как люди держатся за жизнь, а потом вдруг отступают, — согласилась сестра Кеттл.

Внизу открылась дверь, и свет с улицы упал на лестницу. Марк перегнулся через перила и увидел в дверном проеме грузную фигуру бабушки. Она ухватилась за перила и начала тяжело подниматься по ступенькам. В тишине было слышно, как она задыхалась.

— Спешка никому не идет на пользу, — произнес он, обращаясь к старой леди.

Та остановилась и подняла голову.

— Господи! — воскликнула она. — Неужели я слышу доктора?

Уловив иронию в ее голосе, Марк улыбнулся.

Наконец она добралась до площадки наверху. На необъятной груди бархатного вечернего платья со шлейфом красовались небрежно приколотые бриллиантовые украшения, которые вспыхивали и переливались искрами при каждом вдохе и выдохе.

— Добрый вечер, мисс Кеттл, — поздоровалась леди Лакландер, с трудом переводя дыхание. — Спасибо, что пришли помочь моему старику. Как он, Марк? Морис Картаретт пришел? Что это вы здесь топчетесь вдвоем?

— Полковник здесь. Дедушка хотел поговорить с ним наедине, поэтому мы с сестрой и оставили их.

— Ох уж эти проклятые мемуары! — не скрывая досады, воскликнула леди Лакландер. — Тогда, наверное, мне лучше не заходить.

— Вряд ли встреча продлится долго.

На площадке стояло большое кресло времен Якова I, и Марк подвинул его, предлагая бабушке сесть. Та опустилась и, сбросив старые шлепанцы с удивительно маленьких ножек, критически их оглядела.

— Твой отец, — сказала она, обращаясь к Марку, — прилег вздремнуть в гостиной, успев сообщить, что хотел бы поговорить с Морисом. — Она грузно повернулась к сестре Кеттл: — А вы, добрая душа, пока вы не заступили на дежурство, не окажете мне услугу, чтобы поберечь мои распухшие ноги? Вы не спуститесь вниз, чтобы растолкать моего летаргического сынка? Скажите ему, что полковник здесь, и пусть вас покормят. Что скажете?

— Конечно, леди Лакландер, — сказала сестра Кеттл.

«Наверняка хотела меня отослать, но сделала это тактично», — подумала она, спускаясь по лестнице.

— Славная женщина, эта сестра Кеттл, — заметила леди Лакландер. — Понимает, что я хотела ее просто отослать. Марк, что на самом деле так тревожит твоего деда?

— А его что-то тревожит?

— Не увиливай! Он места себе не находит… — Она замолчала, глядя, как судорожно подергиваются ее унизанные перстнями руки. — У него неспокойно на душе, — продолжила она, — и во второй раз за время нашего брака я не могу понять, в чем дело. Это как-то связано с Морисом и мемуарами?

— Судя по всему, похоже, что да. Он хочет, чтобы полковник подготовил их к печати.

— А первый раз, — пробормотала леди Лакландер, — это случилось двадцать лет назад, и тогда я себе места не находила. И теперь, когда настало время нам расстаться… а оно настало, так ведь?

— Да, дорогая, похоже, что так. Он очень устал.

— Я знаю. А про себя я такого сказать не могу. Мне стукнуло семьдесят пять лет, я безобразно располнела, но вкус к жизни не потеряла. И все же есть вещи, — продолжала она изменившимся тоном, — которые нельзя пускать на самотек. Нельзя, к примеру, оставлять без присмотра твоего отца.

— И чем же мой бедный папа заслужил столь пристальное внимание? — вежливо справился Марк.

— Твоему бедному папе исполнилось пятьдесят, он — вдовец и вдобавок Лакландер! Очень опасное сочетание!

— Которое не под силу исправить даже тебе.

— Можно, если… Морис! Что случилось?

Дверь в спальню распахнулась, и в дверях стоял полковник Картаретт с бумагами под мышкой.

— Идите сюда, Марк! Скорее!

Марк бросился в спальню, а за ним устремилась леди Лакландер, вскочившая с кресла с неожиданным проворством. Однако полковник Картаретт преградил ей путь.

— Дорогая, — сказал он, — пожалуйста, подождите.

Из холла внизу донесся настойчивый звон вызова. По лестнице уже торопливо спешили наверх сестра Кеттл и высокий мужчина в вечернем костюме.

Полковник Картаретт молча ждал, когда они поднимутся.

Леди Лакландер уже была у кровати мужа. Марк правой рукой придерживал его за спину, а левой продолжал нажимать на кнопку звонка, лежавшего на кровати. Сэр Гарольд, всхлипывая, хватал воздух открытым ртом, а нога под одеялом судорожно сгибалась и разгибалась. Леди Лакландер склонилась над ним и взяла его за руки.

— Я с тобой, Хэл, я рядом, — повторяла она.

У сестры Кеттл в руках был бокал.

— Это коньяк, — сказала она. — Старое, проверенное средство.

Марк поднес его к открытому рту деда.

— Отпей, — сказал Марк. — Это поможет. Постарайся.

Губы прижались к кромке бокала.

— Немного отпил, — сообщил Марк. — Сейчас я сделаю укол.

Его сменила сестра Кеттл, а Марк, повернувшись, столкнулся с отцом.

— Я могу чем-то помочь? — поинтересовался Джордж Лакландер.

— Нет, просто побудь здесь, папа.

— Джордж тоже пришел, Хэл, — сказала леди Лакландер. — Мы все тут с тобой, дорогой.

Из-за плеча сестры Кеттл показалось перекошенное болью лицо старика, а непослушные губы отрывисто прохрипели: «Вик, Вик, Вик…», будто отсчитывали последние удары угасающего пульса. Все недоуменно переглянулись.

— О чем ты, Гарольд? — спросила леди Лакландер. — Что ты хочешь сказать?

— Может, «Вик» — это имя? — предположила сестра Кеттл.

— У нас нет знакомых по имени Вик, — нетерпеливо возразил Джордж Лакландер. — Бога ради, Марк, сделай хоть что-нибудь!

— Сейчас, — ответил его сын из другого конца комнаты.

— Вик…

— Викарий? — спросила леди Лакландер, сжимая его руку и наклоняясь. — Ты хочешь, чтобы позвали викария?

Он посмотрел ей в глаза, и кончики раскрытых губ тронуло подобие улыбки. Голова немного склонилась в сторону.

Подошел Марк со шприцем в руке и сделал укол. Через мгновение сестра Кеттл отошла, и все поняли, что вот-вот наступит развязка. Леди Лакландер, ее сын и внук обступили кровать. Она снова сжала руку мужа.

— Что ты хочешь сказать, Хэл? Что, любимый? Ты зовешь викария?

Неожиданно он отчетливо произнес шепотом:

— В конце концов, кто знает…

Устремив на жену последний пристальный взгляд, он испустил дух.

2

Ближе к вечеру через три дня после похорон сэр Джордж Лакландер сидел в кабинете родового особняка и разбирал бумаги, которые нашел в ящиках и папках отца. Он был довольно привлекательным мужчиной с породистым лицом и темными от природы волосами, начавшими седеть, что было особенно заметно на висках и пряди надо лбом, но ничуть не портило его, а только добавляло импозантности. Как и полагалось, над волевым ртом нависал в меру крючковатый нос. Короче говоря, он был ожившей иллюстрацией настоящего английского аристократа, какими их рисуют в американских журналах. Достигнув опасного для таких джентльменов возраста, он в свои пятьдесят сохранил удивительную живость.

Сэр Гарольд оставил свои бумаги в идеальном порядке, так что разбирать их не составляло никакого труда. Переворачивая страницы дневников отца, его сын вдруг подумал, что их семья вполне заслуженно получила прозвище Счастливчики Лакландеры. Разве не удачей было то, что сказочно богатый восьмой баронет питал настоящую страсть к драгоценным камням и постоянно скупал их, и теперь они сами по себе уже составляют целое состояние! Разве не удачей был невероятный успех их знаменитого завода скаковых лошадей? Ведь только за прошлый век они не меньше трех раз срывали самый крупный куш на скачках! Справедливости ради, конечно, стоит признать, что ему самому, наверное, повезло меньше других, особенно учитывая, что при родах Марка он потерял жену. Но если честно, то в смутных воспоминаниях, которые у него еще сохранились, она запомнилась как на редкость нудная и неинтересная женщина. Не то что… Но здесь сэр Джордж одернул себя и самодовольно подкрутил ус двумя пальцами. Его смущение усилилось появлением дворецкого, объявившего о приходе полковника Картаретта, желавшего его видеть. В определенном смысле этот визит явился карой за недостойные мысли. Джордж прошел к камину и поджидал полковника возле него.

— Привет, Морис, — поздоровался он, когда тот вошел. — Рад тебя видеть. — Вглядевшись в его лицо, он встревоженно спросил: — Что-то случилось?

— Вообще-то да, — подтвердил полковник. — И немало! Я понимаю, что после трагедии, постигшей вашу семью, сейчас не самое удачное время беспокоить вас, Джордж, но, по правде говоря, я настолько обескуражен, что хотел бы разделить ответственность с тобой!

— Со мной? — изумился сэр Джордж, невольно испытывая облегчение.

Полковник достал из кармана два конверта и положил их на стол. Сэр Джордж увидел, что они надписаны рукой отца.

— Прочитай сначала письмо, — попросил полковник, показывая на конверт поменьше. Джордж удивленно на него посмотрел и, вставив монокль в глаз, вытащил листок и принялся читать. По мере чтения его лицо вытягивалось, и один раз он прервался, чтобы что-то спросить, но, взглянув на взволнованное лицо полковника, передумал.

Наконец, дочитав, он выронил листок, а монокль соскользнул на грудь.

— Я не понял ни единого слова!

— Ты все поймешь, когда ознакомишься с этим, — пояснил полковник и вытащил из второго конверта тонкую стопку листов и положил их перед Джорджем Лакландером. — Прочитать их займет не больше десяти минут. С твоего разрешения я подожду.

— Мой дорогой, что ж это я? Пожалуйста, присядь. Сигару? Что-нибудь выпить?

— Нет, Джордж, спасибо. Я выкурю сигарету. Нет-нет, не беспокойся, у меня свои.

Джордж удивленно на него посмотрел и, водрузив монокль на место, принялся читать. Постепенно выражение его лица начало меняться, и природный румянец сменился мертвенной бледностью. В очертаниях губ уже не было прежней твердости, а в глазах — уверенности. Листок в руках предательски выдавал дрожь пальцев.

Один раз он все-таки не выдержал и воскликнул:

— Но это неправда! Мы же знаем, как все было! Все это знают!

Потерев губы пальцами, он дочитал до конца. Когда последняя страница присоединилась к стопке с остальными, полковник Картаретт аккуратно их собрал и убрал в конверт.

— Мне чертовски жаль, Джордж, — сказал он. — Видит Бог, я не хотел тебя сюда впутывать.

— Но я не понимаю, зачем ты это сделал! Зачем принес сюда? Почему не сжег сразу, как только понял, что здесь?

— Вижу, ты меня не услышал, Джордж, — хмуро заметил Картаретт. — А я ясно выразился. Я долго думал. Твой отец предоставил мне право решить самому, и я принял решение, — он показал на конверт, — предать это гласности. Поступить так — мой долг, Джордж. Других вариантов просто не существует.

— А ты подумал, как это отразится на нас? Подумал? Это… это просто немыслимо! Ты же старый друг семьи, Морис. Мой отец доверился тебе, потому что считал тебя другом. Он… — Джордж замялся, не в силах осознать все последствия, — он же вверил тебе нашу судьбу!

— Такого наследства никто бы, конечно, не пожелал, однако ты слишком все драматизируешь, Джордж. Поверь, я отдаю себе отчет, что для вас это будет тяжелым испытанием, но не сомневаюсь, что в обществе к этому отнесутся гораздо снисходительнее, чем ты себе представляешь.

— И с каких это пор… — вопросил Джордж, вдруг неожиданно проявив ораторский пафос, — с каких это пор Лакландерам предлагают унизиться до того, чтобы рассчитывать на снисхождение других?

В ответ полковник Картаретт только беспомощно махнул рукой.

— Мне очень неприятно, что так получилось, но боюсь, что красивые слова при всей своей патетике никак не меняют сути дела.

— Да пошел ты к черту со своей назидательностью!

— Ну-ну, Джордж, не надо так!

— Чем больше я об этом думаю, тем хуже мне видятся последствия! Послушай, Морис, хотя бы ради соблюдения приличий…

— Приличия и были главным, чем я руководствовался.

— Это убьет мою мать!

— Я знаю, что для нее это будет тяжелым ударом. Я думал об этом.

— А Марк? Это его погубит! А он еще так молод! И только начинает свою карьеру!

— А как насчет другого молодого человека, тоже единственного сына, который только начинал свою карьеру?

— Но он умер! — воскликнул Джордж. — Он не страдает! Ему уже все равно!

— А как же его доброе имя? А каково его отцу?

— Я не могу и не стану состязаться с тобой в полемике. Я человек простой и старомодный. Я считаю, что друзья должны помогать друг другу, а старые семьи — держаться вместе.

— Даже за счет других друзей и старых семей? Перестань, Джордж, — сказал полковник.

Джордж побагровел и произнес изменившимся голосом:

— Верни мне рукопись отца! Отдай мне конверт. Я этого требую!

— Не могу, старина. Господи Боже, неужели ты думаешь, что если бы совесть мне позволила избавиться от рукописи или сжечь ее, то я бы этого не сделал? Уж поверь, мне это нравится ничуть не больше, чем тебе.

Он убрал конверт во внутренний карман пиджака.

— Конечно, ты вправе обсудить это с леди Лакландер и Марком. Твой отец не оставил на этот счет никаких указаний. Кстати, я принес тебе копию письма, если ты решишь обо всем им рассказать. Вот она. — Полковник достал третий конверт и, положив на стол, направился к дверям. — И последнее, Джордж. Поверь, что мне искренне жаль. Будь у меня другой выход, я бы не раздумывая им воспользовался. Что?

Джордж Лакландер издал какой-то нечленораздельный звук и ткнул пальцем в сторону полковника.

— После этого, — сказал он, — само собой разумеется, что ни о каких отношениях между твоей дочерью и моим сыном не может быть и речи.

Полковник молчал так долго, что в наступившей тишине стало слышно тиканье часов на камине.

— Я не знал, — наконец произнес полковник, — что между ними есть какие-то отношения. Думаю, что ты заблуждаешься.

— Уверяю тебя, что нет. Однако обсуждать это излишне. Уверен, что и Марк, и Роуз сами поймут, что это невозможно. Без сомнения, ты с такой же легкостью загубишь ее судьбу, как лишаешь счастья нашу. — Он посмотрел на застывшее лицо полковника и добавил: — Она по уши влюблена в него. Не сомневайся!

— Если тебе сообщил об этом Марк…

— А с чего ты взял, что Марк? Мне… мне… — неожиданно Джордж смешался, а его звучный голос дрогнул.

— Тогда могу я осведомиться, с чего ты это взял? — Глядя на замешательство Джорджа Лакландера, у полковника возникли смутные подозрения о том, кто мог явиться источником информации. — Впрочем, это совершенно не важно. Уверяю тебя, этот источник заблуждается. Больше мне здесь делать нечего. Всего доброго.

С этими словами он вышел.

Джордж, так и не сумевший оправиться от ужасной новости, провожал его взглядом в окно. Им начинала овладевать паника. Подвинув к себе телефонный аппарат, он трясущимися пальцами набрал номер полковника. Трубку сняла женщина.

— Китти! Это вы?

3

Полковник направился домой коротким путем, называемым Речной тропой, которая шла через поместье Нанспардон от дороги и огибала площадку для гольфа. Затем она спускалась к Нижнему мосту, проходила через рощу Картареттов и тянулась дальше через владения капитана Сайса и мистера Финна, снова возвращаясь на дорогу у подножия холма.

Настроение у полковника было хуже некуда. Его тяготила ответственность за свое решение и расстраивала ссора с Джорджем Лакландером — хотя полковник и считал его надутым индюком, но они дружили с детства. Но особенно его удручали новость, что Роуз влюблена в Марка, и все более усиливавшееся подозрение, что Джорджу Лакландеру сообщила об этом не кто иной, как Китти.

Шагая по склону холма, он окинул взглядом небольшую долину, в которой были разбиты сады трех поместий. Завидев мистера Финна, бродившего по своему участку с кошкой на плече, полковник, памятуя о склоке с ним из-за места рыбалки, решил, что тот точно похож на старого злобного колдуна. А бедняга Сайс, как обычно, упражнялся в стрельбе по мишени из лука. А вон, покачивая бедрами и с длинным мундштуком в руке, показалась Китти, вышедшая из дома в обтягивающих брюках из тонкого бархата и яркой оранжевой блузке. Решив, что ее взгляд направлен належавший по другую сторону долины Нанспардон, полковник почувствовал приступ тошноты.

«Как я мог на ней жениться? Как?» — в который раз невольно подумал он.

Роуз, как всегда по вечерам, копалась в саду, обрезая увядшие головки цветов. Полковник вздохнул и перевел взгляд на вершину холма, где в просветах зелени то и дело мелькало форменное платье сестры Кеттл, катившей велосипед. Полковник решил, что для Суивнингса она все равно что последняя цифра периодической дроби.

Он спустился к Нижнему мосту, отделявшему его участок рыбной ловли вниз по течению от участка мистера Данберри-Финна, расположенного выше. Предметом ссоры стали воды под самим мостом. Полковник остановился и, опираясь на каменный парапет моста, стал вглядываться в темное зеленое царство подводного мира. Сначала он смотрел рассеянно, но вскоре напряг зрение. У левого берега реки неподалеку от полуразрушенного эллинга, где был привязан ялик, находилась заводь. В ней среди прочих то и дело мелькала внушительная тень: она могла принадлежать только Старушке! Полковник решил, что рыбалка перед ужином наверняка поможет ему снять напряжение, особенно если форель решит порезвиться на его участке реки. Оторвав взгляд от заводи, он посмотрел на поместье соседа и увидел, как мистер Финн — по-прежнему с кошкой на плече — замер, разглядывая его в полевой бинокль.

— Проклятие! — пробормотал полковник и продолжил путь домой. За мостом он уже был вне поля зрения мистера Финна.

Тропинка пересекала узкий луг и поднималась к холму. Его рощица и перелесок капитана Сайса скрывали от глаз верхние владения трех поместий. Услышав впереди торопливую тяжелую поступь и шумное сопение, неизменно сопровождавшее любое передвижение мистера Финна, полковник сообразил, с кем ему предстоит встреча, и не ошибся. Через мгновение тот появился на тропинке собственной персоной, одетый в поношенную куртку с поясом и твидовую шляпу, утыканную блеснами, а висевшие на ленте очки делали его похожим на ирландца, играющего на волынке. В руках у него были самые разнообразные приспособления для рыбной ловли. Судя по всему, он собирался второпях, а сопровождавшая его миссис Томазина Твитчетт в свойственной кошкам манере недвусмысленно давала понять, что их совместное путешествие являлось простой случайностью, и не более того.

Тропинка была узкой, и кому-то предстояло уступить дорогу. Полковник, сытый по горло скандалами с соседями, отошел в сторону и ждал, пока двигавшийся с каменным лицом мистер Финн не пройдет мимо. Неожиданно кошка резко ускорила шаг и вырвалась вперед.

— Привет, подружка! — сказал полковник и наклонился, щелкнув пальцами.

Кошка смерила его взглядом и неторопливо продолжила путь, подергивая кончиком хвоста.

Полковник выпрямился и оказался лицом к лицу с мистером Финном.

— Добрый вечер, — поздоровался полковник.

— Сэр, — ответствовал мистер Финн и, приложившись пальцем к своей ужасной шляпе, принял важный вид. — Томазина, веди себя прилично!

Кошка же, демонстрируя своенравие, вернулась к полковнику и разлеглась у его ног.

— Славная киска, — заметил полковник и добавил: — Удачной рыбалки! Кстати, Старушка сейчас под мостом с моей стороны.

— В самом деле?

— Вы наверняка имели возможность в этом удостовериться, когда разглядывали меня в бинокль, — опрометчиво не сдержался полковник.

Если мистер Финн и был настроен миролюбиво, то от былого благодушия не осталось и следа, и он воинственно взмахнул садком.

— Насколько мне известно, — язвительно заметил он, — пейзаж как таковой не является предметом частного владения и любоваться им могут все желающие. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но для лицезрения вод убегающих к горизонту потоков реки никакого разрешения не требуется.

— Не требуется, — согласился полковник. — По мне, так вы можете лицезреть хоть меня, хоть реку вплоть до Второго пришествия! Но если бы вы только знали… если бы вы… — он поскреб затылок, что для полковника было проявлением высшей степени душевного волнения, — мой дорогой Финн, если бы вы только знали… Господи, какая разница! Всего наилучшего!

Он обошел мистера Финна и поспешил по тропинке.

«И ради таких, — с неприязнью подумал он, — как этот нелепый шут гороховый я взвалил на себя ношу, из-за которой могу лишиться душевного покоя до конца своих дней».

Он умерил шаг и вошел в свою рощицу. То ли повинуясь материнскому инстинкту, то ли проникшись необъяснимой кошачьей симпатией к полковнику, Томазина Твитчетт направилась за ним, время от времени мяукая и поглядывая, не зазевается ли какая птица. Уже на выходе из рощи он заметил пошатывавшегося капитана Сайса, который с луком в руке и колчаном на поясе что-то искал в высокой траве.

— Привет, полковник, — поздоровался сосед. — Потерял проклятую стрелу. Что за напасть! Промазал по мишени, а теперь не могу найти.

— Промазал, и промазал прилично, верно? — раздраженно отозвался Картаретт, поражаясь столь явному проявлению безрассудства и беспечности — как-никак здесь все-таки ходят люди. Однако он принялся помогать в поисках, как, впрочем, и Томазина Твитчетт, которую явно заинтересовал шорох листвы, которую ворошили люди.

— Все верно, — согласился капитан Сайс, — отвратительный выстрел, но я увидел старика Финна, и он выбил меня из колеи. Ты слышал, какая история вышла у меня с его кошкой? Хуже не придумаешь! Чистая случайность, но этот болван и слышать ничего не хочет! Я извинялся и заверял, что сам переживаю, потому что люблю кошек.

Он сунул руку в опавшие листья, и Томазина Твитчетт моментально среагировала и впилась когтями в запястье.

— Ах ты, маленькая дрянь! — выругался капитан Сайс и, стряхнув кошку, хотел было ей наподдать, но та ловко увернулась и, пресытившись их обществом, отправилась домой к котятам. Полковник извинился и, оставив капитана продолжать поиски, вышел из рощи на лужайку перед своим домом.

Его жена в яркой блузке и огромных серьгах раскачивалась в гамаке, свесив обтянутую черным бархатом ножку. На металлическом столике красовался поднос с напитками.

— Ты задержался, — лениво произнесла она. — Ужин через полчаса. Ходил в Нанспардон?

— Мне надо было повидать Джорджа.

— Зачем?

— По делам, связанным с его отцом.

— Лаконичный ответ.

— Это касается только их семьи, дорогая.

— И как поживает Джордж?

Полковник вспомнил его багровую физиономию и ответил:

— Все еще не может прийти в себя.

— Мы должны пригласить его на ужин. Кстати, он обещал завтра поучить меня играть в гольф и даже одолжить несколько клюшек. Правда, мило с его стороны?

— А когда вы об этом договорились?

— Да только что. Минут двадцать назад, — ответила она, не сводя с него глаз.

— Китти, мне бы этого не хотелось.

— Уж не ревнуешь ли ты меня к нему?

— А есть основания? — спросил полковник после долгой паузы.

— Нет.

— Я все равно не хочу, чтобы вы завтра играли в гольф.

— Но почему?

— Китти, что ты говорила Джорджу о Марке и Роуз?

— Ничего такого, чего ты и сам не видишь. Роуз по уши влюблена в Марка.

— Я тебе не верю.

— Мой дорогой Морис, ты же не думаешь, что девушка всю свою жизнь собирается провести возле своего папочки?

— Конечно, нет!

— Тогда что тебя удивляет?

— Но я… я не знал… Я и сейчас не верю…

— Он появился здесь пять минут назад, сам не свой, и они уединились в гостиной. Можешь пойти и убедиться лично. Если хочешь, можешь не переодеваться к ужину, я пойму.

— Спасибо, дорогая, — убитым голосом произнес Картаретт и направился в дом.

Не будь полковник столь расстроен и подавлен, он наверняка бы дал знать о своем приближении. А так он прошел по мягкому ковру и, открыв дверь, застал дочь в объятиях Марка Лакландера, из которых она если и пыталась освободиться, то не очень решительно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Долина реки Чайн

1

Роуз и Марк отреагировали так, как и подобает застигнутым врасплох влюбленным. Они моментально отстранились друг от друга, причем Роуз сильно побледнела, а Марк покраснел. Ни один из них не проронил ни слова.

— Извини, дорогая. Прошу прощения, — сказал полковник и слегка поклонился в сторону дочери.

Взволнованная Роуз бросилась к отцу и, обняв за шею, воскликнула:

— Папочка, это же должно было когда-нибудь случиться, правда?

— Сэр, я хочу жениться на вашей дочери, — произнес Марк.

— А я этого не хочу, — добавила Роуз, — если ты будешь против. Я так ему и сказала.

Полковник осторожно высвободился из ее объятий и обнял за плечи.

— Откуда ты сюда приехал, Марк? — спросил он.

— Из Чайнинга. Сегодня я дежурил в больнице.

— Понятно. — Полковник посмотрел на влюбленных, понимая, какими беззащитными и ранимыми их делала пылкая страсть. — Присядьте, пожалуйста. Вы оба. Мне надо подумать, как вам сообщить нечто важное. Садитесь.

Не понимая, что происходит, они молча повиновались.

— Когда ты вернешься в Нанспардон, Марк, — начал полковник, — то увидишь, что твой отец очень расстроен. Причина тому — наш недавний с ним разговор. Я вправе пересказать его суть, но мне кажется, будет лучше, если ты все узнаешь от него самого.

— Что узнаю?

— Боюсь, нечто очень неприятное. Твой отец будет категорически против самой мысли о браке с Роуз.

— Этого не может быть! — не поверил Марк.

— Ты скоро в этом убедишься. Я не исключаю, что ты и сам посчитаешь для себя невозможным породниться с семейством Картареттов. — Полковник грустно улыбнулся. — Прости меня, милая Роуз, но это правда.

— Но, папочка, — вмешалась Роуз и спросила с оттенком иронии: — И что же такого ты натворил?

— Боюсь, что хуже не бывает, радость моя, — ответил отец.

— О чем бы ни шла речь, — сказал Марк, вставая, — смею вас заверить, что никакие ссоры не заставят меня изменить свои намерения относительно Роуз.

— Дело вовсе не в ссоре, — мягко ответил полковник.

— Отлично! — Марк повернулся к Роуз: — Не волнуйся, дорогая. Я отправлюсь домой и все улажу.

— Конечно, иди, — согласился полковник, — и во всем разберись.

Он взял доктора под руку и проводил до двери.

— Завтра ты будешь относиться ко мне совсем по-другому, Марк, — сказал он. — Сможешь ли ты поверить, что мой поступок является вынужденным, и поступить по-другому я просто не могу, как бы этого ни хотел?

— «Вынужденным»? — удивленно переспросил Марк. — Да, разумеется… Конечно… — Он сжал челюсти и сдвинул брови, отчего фамильные черты Лакландеров стали особенно заметны. — Послушайте, сэр, если мой отец одобрит помолвку… а иного я и вообразить не могу… что скажете вы сами? И считаю своим долгом вас сразу предупредить, что никакие препоны с обеих сторон меня не остановят!

— В таком случае, — ответил полковник, — твой вопрос не требует никакого ответа. А сейчас я оставлю тебя попрощаться с Роуз, а потом ты пойдешь домой. До свидания, Марк.

Когда полковник ушел, Марк повернулся в Роуз и взял ее за руки.

— Какая-то ерунда! — сказал он. — Ну что такого могут учудить наши отцы, чтобы разлучить нас?

— Не знаю. Я не знаю, в чем дело, но мне ужасно тревожно. Папа так расстроен!

— Ну, пока мы не знаем подробностей, ставить диагноз не имеет смысла. Я отправляюсь домой и перезвоню тебе через пятнадцать минут. Бог сотворил настоящее чудо, одарив меня твоей любовью, Роуз. И ничто, — продолжил Марк с таким пылом, будто до него никто и никогда не говорил этих слов, — слышишь, ничто не может разлучить нас! До встречи, любимая.

Он поцеловал Роуз и удалился.

Оставшись в одиночестве, она задумалась о чувствах, которые они с Марком испытывали друг к другу. Куда делись ее обычные сомнения, вызванные боязнью причинить отцу боль своим замужеством? Осознав, что даже не особенно переживает из-за столь необычного поведения отца, она поняла, насколько сильное чувство ею овладело. Роуз подошла к большой стеклянной двери и посмотрела на поместье Нанспардон, лежавшее на другом краю долины. Переполнявшее ее счастье не оставляло в душе места для переживаний. Она впервые поняла всю силу любви.

Задумавшись, она совершенно потеряла счет времени, и к действительности ее вернул гонг, созывавший на ужин и раздавшийся одновременно со звонком телефона. Она подлетела к нему и взяла трубку.

— Роуз, — сказал Марк, — скажи мне прямо сейчас, что любишь меня. Прямо сейчас.

— Я люблю тебя.

— И дай мне свое самое честное слово, что выйдешь за меня замуж. Обещай мне, а лучше поклянись!

— Клянусь.

— Вот и хорошо. Я вернусь в девять часов.

— Ты узнал, что произошло?

— Да. И вопрос очень щекотливый. Да хранит тебя Господь, любимая. До встречи.

— Увидимся в девять, — подтвердила Роуз и, окрыленная, отправилась на ужин.

2

К восьми часам вечера капитан Сайс начал вновь погружаться в депрессию. Около пяти, когда солнце стояло над нок-реей, он выпил бренди с содовой, что немного подняло настроение. Положительный эффект усилился благодаря трем-четырем новым порциям, и он даже стал представлять себе, как займется каким-нибудь стоящим делом и достигнет в нем невероятных успехов. Однако потом каждый новый глоток спиртного постепенно нагонял на него тоску, и на этом этапе он обычно и брался за лук. Кстати, ту злополучную стрелу, лишившую жизни мать Томазины Твитчетт, он послал через рощицу на луг мистера Данберри-Финна, находясь как раз в таком состоянии, близком к самоубийству.

Сегодня уныние, овладевшее им, было сильнее обычного. Возможно, он почувствовал свое одиночество особенно остро, встретив полковника, к которому испытывал искреннюю симпатию. Вдобавок супружеская пара, ухаживавшая за ним, уехала в отпуск, а сам он не побеспокоился об ужине. Найдя наконец стрелу, капитан невесело захромал обратно на площадку для стрельбы, но стрелять расхотелось. Проклятая нога опять разболелась, но он все равно решил вернуться кружным путем и направился в сторону дороги.

Добравшись до холма, он увидел сестру Кеттл, сидевшую у обочины и хмуро разглядывавшую велосипед, перевернутый колесами вверх.

— Добрый вечер, капитан, — поздоровалась она и сообщила: — У меня прокололось колесо.

— Добрый вечер. В самом деле? Экая неприятность!

— Не хочется катить его три мили до Чайнинга, так что пытаюсь починить на месте. Накачивать шину бесполезно — я пробовала.

Она с сомнением посмотрела на разложенные рядом инструменты. Сайс некоторое время наблюдал, как она пытается сковырнуть покрышку с обода, и наконец не выдержал:

— Господи, да не также! У вас ничего не выйдет!

— Похоже, вы правы.

— В любом случае, чтобы найти прокол, нужно ведро с водой.

Встретив ее беспомощный взгляд, он буркнул:

— Ладно, давайте его сюда!

Он перевернул велосипед и, бурча под нос что-то неразборчивое, покатил по тропинке к своему дому. Сестра Кеттл собрала инструменты и поспешила за ним. На ее лице появилось странное выражение сочувствия и снисходительности одновременно.

Капитан Сайс закатил велосипед в сарай садовника и принялся снимать колесо, даже не пытаясь поддержать разговор. Сестра Кеттл устроилась на скамейке и молча наблюдала за его действиями. Наконец она заговорила:

— Я очень вам признательна. День выдался на редкость хлопотным. В деревне настоящая эпидемия, да и других больных тоже хватает, а теперь еще эта авария! Слушайте, да у вас золотые руки — и так ловко все получается! Сегодня я заезжала в Нанспардон, — продолжала она. — У леди Лакландер разыгралась подагра, и доктор Марк попросил меня делать ей припарки.

Капитан Сайс невразумительно хмыкнул.

— И еще я заметила, что новый баронет уже почувствовал, какая на нем теперь лежит ответственность. Он пришел, когда я собиралась уходить. Цвет лица — просто ужас, а сам такой нервный! — продолжала без умолку трещать сестра Кеттл, болтая короткими ножками и прерываясь лишь на то, чтобы похвалить работу Сайса.

«Жаль, конечно, — думала она, разглядывая капитана. — Руки дрожат, лицо опухло, а все равно — какой славный! Право, жаль!»

Он заклеил прокол и, собрав колесо, поставил его на место. Закончив работу, Сайс начал подниматься и, неожиданно издав крик, схватился за поясницу и опустился на колени.

— Вот те на! — воскликнула сестра Кеттл. — Что? Люмбаго?

Капитан Сайс чертыхнулся и, стиснув зубы, попросил ее уйти.

— Вы уж простите, что так получилось, — извинялся он. — И пожалуйста, не обессудьте. О Господи!

Теперь настала очередь сестры Кеттл продемонстрировать во всем блеске те качества, благодаря которым к ней обращались за помощью гораздо охотнее, чем к другим медсестрам. Она буквально излучала надежность, находчивость и уверенность. Даже не всегда уместные ремарки оказывали благотворное действие. На причитания и мольбы капитана Сайса оставить его одного, перемежавшиеся с яростными проклятиями при новых приступах боли, она не обратила ни малейшего внимания. Она опустилась перед ним на четвереньки и помогла ему подняться. Ему пришлось опереться на ее плечо и, согнувшись в три погибели, дотащиться сначала до скамейки, а потом и до дома, где она уложила его на диван в неуютной холостяцкой гостиной.

— Вот и славно! — сказала она.

Покрывшись испариной и задыхаясь, он молча смотрел на нее.

— И что же с вами теперь делать? Кажется, я видела в прихожей плед. Погодите!

Она вышла и вернулась с пледом. Не переставая разговаривать, она осторожно укрыла его, стараясь не причинить боли, снова вышла и принесла стакан с водой.

— Наверное, удивляетесь, что я хозяйничаю тут как дома. Выпейте-ка лучше пару таблеток аспирина.

Он безропотно подчинился.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — простонал он. — Спасибо за все, а дальше я как-нибудь сам.

Сестра Кеттл бросила на него взгляд и снова вышла.

В ее отсутствие он попытался приподняться, но, скривившись от острой боли, понял, что не в состоянии. Сестра Кеттл отсутствовала очень долго, и он уже начал размышлять, как ему выжить, пока приступ не пройдет, как услышал ее шаги в другом конце дома. Через мгновение она появилась с двумя грелками в руках.

— Сейчас для вас самое главное — это тепло.

— Где вы их взяли?

— Одолжила у Картареттов.

— Боже милостивый!

Она подложила их ему под спину.

— Попозже к вам зайдет доктор Марк, — сообщила она.

— Боже милостивый!

— Он как раз был у Картареттов, и если хотите знать мое мнение, то очень даже скоро мы услышим о предстоящей свадьбе. Во всяком случае, — добавила она, досадливо поморщившись, — я бы в этом ничуть не сомневалась, не будь они чем-то расстроены. — К ужасу капитана, она принялась стаскивать с него обувь.

— Взяли! Дружно! — воскликнула сестра Кеттл, отдавая дань морским традициям, чтобы сделать приятное бывшему моряку. — Аспирин действует?

— Я… думаю, да. Умоляю вас…

— Ваша спальня, должно быть, наверху?

— Умоляю вас…

— Послушаем, что скажет доктор, но я бы на вашем месте временно расположилась в комнате прислуги, чтобы не мучить себя подъемом по лестнице. При условии, конечно, — добавила сестра Кеттл, хохотнув, — что эта комната не занята никакой экономкой.

Она заглянула ему в глаза с такой доброжелательностью и простодушной уверенностью, что он был рад ее помощи и отказаться был не в силах.

— Может, чашку чаю? — предложила она.

— Нет, спасибо.

— Ничего покрепче я вам предлагать не стану, пока доктор не даст на этот счет особых распоряжений.

Он покраснел и, поймав ее взгляд, улыбнулся.

— Так-то лучше, — одобрительно заметила она.

— Мне ужасно стыдно, что я доставляю столько хлопот.

— Я могла бы сказать то же самое о своем велосипеде, верно? А вот и доктор.

Она снова вышла и вернулась с Марком Лакландером.

Марк, выглядевший значительно бледнее пациента, довольно сухо оборвал его возражения:

— Хорошо, если вам не нужна медицинская помощь, считайте, что я зашел просто так.

— Господи Боже, мой дорогой, я совсем не в этом смысле… Я ужасно благодарен, но… у вас и так хватает забот… вы же такой занятой человек… а тут еще я…

— Думаю, что вас все же следует осмотреть, — сказал Марк. — Не беспокойтесь, переворачивать мы вас не будем. Если боль не отпустит, — сказал он после быстрого осмотра, — придется принимать более решительные меры. Сейчас сестра Кеттл уложит вас в кровать…

— Боже милостивый!

— …и придет проведать завтра. Я тоже загляну. Вам понадобятся кое-какие лекарства. Я позвоню в больницу, чтобы их доставили сюда немедленно. Договорились?

— Спасибо, спасибо. Вы и сами, — неожиданно для себя добавил Сайс, — неважно выглядите. Извини, что причинил столько беспокойства.

— Все в порядке. Мы перенесем сюда вашу кровать и поставим ее возле телефона. Если что — сразу звоните. Кстати, миссис Картаретт предложила…

— Нет! — взревел капитан Сайс и побагровел.

— …послать вам еды, — закончил Марк начатую фразу. — Но к завтрашнему дню вы и сами можете быть уже на ногах. А пока, полагаю, вас можно смело оставить на попечение сестры Кеттл. Всего доброго.

Когда он ушел, сестра Кеттл жизнерадостно заявила:

— Раз вы не хотите, чтобы вокруг вас крутились прелестные дамочки, придется потерпеть меня. Сейчас мы вас умоем и подготовим ко сну.

Через полчаса он был уложен в постель с чашкой горячего молока и тарелкой с сандвичами. Убедившись, что до лампы легко дотянуться, сестра Кеттл стала прощаться с присущей ей жизнерадостностью.

— Ну что ж, — сказала она, — как говорится, пора и честь знать. Ведите себя хорошо и будьте паинькой.

— Спасибо, — смущенно пробормотал капитан Сайс, явно испытывая неловкость. — Спасибо, спасибо.

Она была уже в дверях, когда ее остановил голос капитана:

— Я… я полагаю, вы не читали «Кратких жизнеописаний» Джона Обри?295

— Нет, — ответила она. — А это кто?

— Среди прочего он написал «краткое жизнеописание» некоего сэра Джонаса Мура, которое начинается со слов: «Он вылечил себя от ишиаса, обварив ягодицы кипятком». Я искренне рад, что вы не стали прибегать к столь радикальному лечению.

— Замечательно! — Сестра Кеттл буквально расцвела. — Вижу, что вы наконец вылезаете из своей раковины. Счастливо оставаться!

3

Следующие три дня сестра Кеттл постоянно разъезжала по округе, навещая больных, и, будучи от природы женщиной очень наблюдательной, не могла не заметить, что здесь происходило нечто неладное. Где бы она ни оказалась — у леди Лакландер, которой накладывала примочку на распухший палец ноги, в поместье Хаммер-Фарм, где обрабатывала абсцесс у дочки садовника, у капитана Сайса, продолжавшего страдать от непонятно затянувшегося приступа люмбаго, — везде ощущалась какая-то напряженность в поведении не только пациентов, но и молодого доктора Марка. Роуз Картаретт, с которой она столкнулась в саду, поразила ее своей бледностью и нервозностью, полковник выглядел подавленным, а миссис Картаретт, напротив, чрезмерно возбужденной.

— Кеттл, — обратилась к ней в среду леди Лакландер, морщась от обработки больного пальца, — у тебя нет никакого снадобья от угрызений совести?

Сестра Кеттл ничуть не обижалась на такое фамильярное обращение со стороны леди Лакландер. Они были знакомы уже лет двадцать, и в словах старой леди звучала доверительность и даже теплота, которую медсестра так ценила.

— От такого недуга лекарства еще не придумали, — ответила она.

— Жаль. А сколько лет, — продолжала леди Лакландер, — ты пользуешь больных в Суивнингсе?

— Тридцать, если считать пять лет в больнице Чайнинга.

— Двадцать пять лет припарок, примочек, клистиров и прочих прелестей, — задумчиво протянула леди Лакландер. — За это время ты наверняка нас всех хорошо узнала. Ничего так не выдает натуру человека, как болезнь, — заметила она и неожиданно добавила: — И ничего так не скрывает ее, как любовь. Это ужасно больно, — пожаловалась она, показывая на палец.

— Потерпите, дорогая, осталось чуть-чуть, — попросила сестра Кеттл, которой леди Лакландер, в свою очередь, тоже позволяла так к себе обращаться. — А что вы имели в виду, когда сказали, что любовь скрывает натуру человека?

— Когда люди влюблены, — объяснила леди Лакландер, невольно вскрикнув от боли, когда сестра Кеттл накладывала мазь, — они инстинктивно стараются преподнести себя в наилучшем свете. Они выставляют напоказ особо привлекательные черты, совсем как фазан по весне свое роскошное брачное оперение. Они проявляют такие добродетели, как благородство, милосердие и скромность, и рассчитывают, что их оценят по достоинству. Они развивают в себе удивительную способность подавлять недостатки, и делают это не нарочно, а неосознанно. В этом, Кеттл, заключается заложенный природой механизм ухаживания.

— Надо же!

— Только не пытайся сделать вид, что для тебя это новость, потому что ты наверняка это знаешь. Ты отличаешься здравомыслием, которого так недостает многим здешним обитателям. Конечно, ты любишь посплетничать, — добавила леди Лакландер, — но никогда не злословишь, так ведь?

— Разумеется! Как можно!

— Вот именно! А теперь скажи мне честно и без обиняков, что ты о нас думаешь.

— В смысле об аристократах?

— Именно в этом смысле! Ты не находишь, что мы, — продолжала леди Лакландер, смакуя каждый произносимый эпитет, — изнеженны, никчемны, порочны, старомодны и вообще не нужны?

— Нет, не нахожу! — твердо заявила сестра Кеттл.

— А между тем иные из нас именно таковы.

Сестра Кеттл устроилась на корточках поудобнее, не выпуская из рук пятки леди Лакландер.

— Дело не столько в людях, сколько в идее как таковой, — пояснила она.

— А, так ты веришь в сословные различия, совсем как в эпоху Елизаветы Первой. Настоящий Улисс в юбке! Но не забывай, что благородство теперь должно подтверждаться делами.

Сестра Кеттл рассмеялась и призналась, что не понимает, о чем речь. Леди Лакландер пояснила, что если люди позволяют себе перейти определенную границу, то они сами напрашиваются на неприятности.

— Я хочу сказать, — продолжала леди Лакландер, морщась от боли и подбирая слова, — что в определенных областях, которыми мы занимаемся по праву наследования, нам надлежит вести себя подобающе и соответствовать возложенным ожиданиям. Иначе говоря, не важно, как к нам относятся люди, важно другое — они по-прежнему рассчитывают, что в неких обстоятельствах мы поведем себя вполне определенным образом, и никак иначе. Я права, Кеттл?

Сестра Кеттл подтвердила, что, наверное, да.

— А впрочем, мне наплевать, что думают другие, хотя… — Леди Лакландер не договорила и о чем-то глубоко задумалась, пока сестра Кеттл обрабатывала палец и бинтовала ногу. — Короче говоря, — прервав молчание, вдруг с пылом воскликнула старая леди, — мы можем позволить себе практически все, за исключением недостойного поведения! Оно просто недопустимо! Я очень беспокоюсь, Кеттл, — сказала она и в ответ на удивленный взгляд медсестры поинтересовалась: — Скажи-ка, в деревне болтают о моем внуке? О его романе?

— Есть немного, — подтвердила сестра Кеттл. — Но ведь разве это не чудесно? Она очень славная девушка. И к тому же унаследует солидное состояние.

— Хм.

— А в наши дни это немаловажно. Говорят, полковник все завещал дочери.

— Марк, — сказала леди Лакландер, — конечно, ничего не получит, пока сам не унаследует титул баронета. Но меня тревожит совсем другое.

— Что бы вас ни тревожило, леди Лакландер, я бы на вашем месте обязательно посоветовалась с доктором Марком. Он умен и рассудителен не по годам.

— Голубушка, ты и сама заметила, что мой внук сейчас влюблен. Поэтому, проявляя болезненную щепетильность, он, как я уже говорила, вряд ли способен рассуждать и оценивать происходящее здраво. Кроме того, Марк является стороной заинтересованной. Нет, я должна найти выход сама, Кеттл. Ты ведь будешь проезжать мимо Хаммер-Фарм по дороге домой?

Сестра Кеттл подтвердила, что будет.

— Я написала записку полковнику Картаретту. Окажи мне любезность — завези ее.

Сестра Кеттл пообещала и забрала листок со стола.

— Какая жалость, — пробурчала леди Лакландер, когда сестра Кеттл собралась уходить, — что бедняга Джордж уродился таким безмозглым.

4

Она еще больше утвердилась в правоте своего суждения о сыне, увидев его на следующий вечер играющим в гольф с миссис Картаретт. Достигнув опасного для Лакландеров возраста, Джордж совсем потерял голову из-за Китти Картаретт, которая умело его раззадоривала, играя на приятном каждому мужчине чувстве собственной неотразимости. Она не уставала повторять, что он настоящий рыцарь, окрашивая в благородные цвета те порывы, которые обычно расцениваются совсем по-другому. Ничтожные знаки расположения, которыми она позволяла себе его одаривать в микроскопических дозах, не могли не расцениваться им иначе, как поощрение дальнейших ухаживаний. На площадке для гольфа ему дозволялось наблюдать за ней в момент нанесения удара, позволялось высказывать критические замечания и давать рекомендации.

Хотя интерес Джорджа явно выходил за рамки чисто спортивного, миссис Картаретт не подавала виду, что ей об этом известно, и ему разрешалось оценивающе наблюдать со стороны, как она раз за разом грациозно размахивается клюшкой, а потом подходить и вносить исправления.

В сопровождении лакея, который нес ее рисовальные принадлежности и трость-сиденье296, леди Лакландер шествовала в вечерней прохладе в сторону реки, поглядывая на пантомиму, которую ее сын разыгрывал со своей ученицей на стартовой площадке. Она видела, как Джордж, приподнявшись на цыпочки, раскачивался и, склонив голову набок, следил за тем, как миссис Картаретт замахивается и наносит удар. Леди Лакландер с раздражением отметила, что при замахе и ударе у той двигалось все, что только может двигаться у женщины. Омерзение при виде этой парочки вдруг уступило место неожиданной мысли.

«Неужели Джордж решил прибегнуть к тактике обходного маневра, чтобы повлиять на Мориса? — подумала она. — Но нет, у бедняги на это не хватит мозгов».

Фигуры скрылись за холмом, и леди Лакландер продолжила путь, погрузившись в мрачные мысли. Из-за подагры ей пришлось надеть большие охотничьи сапоги покойного мужа, на голове красовался старинный колониальный шлем от солнца, а довершали наряд мешковатая шерстяная юбка и бесформенная блуза. Пальцы рук, как обычно, были унизаны перстнями с бриллиантами.

Добравшись до Нижнего моста, леди Лакландер с лакеем свернули налево и остановились у зарослей бузины, откуда открывался вид на излучину реки. Следуя указаниям хозяйки, лакей поставил этюдник, принес в кувшине воды из реки, разложил складной табурет и положил трость-сиденье рядом. Чтобы охватить взглядом нарисованное в целом, старая леди имела обыкновение отходить назад и, устроившись на трость-сиденье, созерцать свое творение издали.

Лакей ушел. В Нанспардон леди возвращалась самостоятельно, как только рисование ей наскучивало, но всегда успевала переодеться к ужину, начинавшемуся в девять часов. Свои вещи она оставляла на месте, и их потом забирал лакей. Водрузив на нос очки, леди Лакландер устремила на пейзаж испытующий взгляд, похожий на те, которыми сестра Кеттл обычно одаривала капризных пациентов, и погрузилась в работу.

Она приступила к творчеству на лугу левого берега Чайна в половине седьмого.

В семь часов мистер Данберри-Финн собрал рыболовные снасти у подножия холма, где рыбачил, но направился не к мосту, а выше по течению.

В семь часов Марк Лакландер, навестив больного в деревне, шел пешком вдоль холма. Он прихватил саквояж с инструментами, чтобы вскрыть абсцесс у дочки садовника в поместье Картареттов, а также ракетку и спортивную обувь, поскольку намеревался потом поиграть с теннис с Роуз. Он также собирался очень серьезно поговорить с ее отцом.

В семь часов вечера сестра Кеттл, выполнив просьбу леди Лакландер и доставив записку, подкатила на велосипеде к дому капитана Сайса.

В семь часов сэр Джордж Лакландер, воспользовавшись тем, что в тени деревьев их никто не видит, заключил миссис Картаретт в страстные объятия.

Все надежды, переживания и страхи, которые постепенно набирали силу со дня смерти сэра Гарольда Лакландера, достигли наконец своего апогея и слились воедино подобно горным ручьям, чьи причудливые русла рано или поздно приносят воды в единый бурный поток.

Роуз и полковник сидели у него в кабинете и смотрели друг на друга, не скрывая волнения.

— Когда Марк тебе все рассказал? — спросил полковник Картаретт.

— В тот самый вечер… когда ты вошел… и застал нас. Он отправился в Нанспардон, узнал все от отца, а потом вернулся и пересказал мне. Знаешь, — продолжала она, устремив на отца взгляд васильковых глаз из-под черных ресниц, — знаешь, Марку все равно бы не удалось притвориться, что ничего не случилось. Просто удивительно, как мы с ним читаем мысли друг друга.

Полковник подпер рукой подбородок и грустно улыбнулся: он считал подобные мысли одним из вечных заблуждений влюбленных.

— Моя бедная малышка, — прошептал он.

— Папа, ты же понимаешь, ты не можешь не понимать, что в принципе Марк полностью на твоей стороне. Потому что… факты нельзя скрывать и ничего не должно быть тайным. Я имею в виду теоретически.

Улыбка на лице полковника скривилась, но он промолчал.

— И я с этим полностью согласна, абсолютно! Но бывают обстоятельства…

— Ага! — не удержался от возгласа полковник.

— …бывают особые случаи, когда общее правило не работает. Потому что оно приносит несчастье. Марк говорит, что еще одно потрясение после смерти сэра Гарольда его бабушка просто не переживет.

Из окон кабинета полковника открывался вид на рощу, часть луга у подножия холма, которую не закрывали деревья, Нижний мост и небольшой участок на правом берегу реки. Роуз подошла к окну и бросила взгляд вниз.

— Она отправилась рисовать и сейчас сидит где-то там на лугу, а рисует она, только когда сильно нервничает.

— Она прислала мне записку. Просит спуститься и поговорить с ней в восемь часов. Видимо, надеется, что к этому времени закончит рисунок и немного успокоится. Ужасно неудобное время, дорогая, но делать нечего. Я не стану с вами ужинать и попробую порыбачить. Пусть мне что-нибудь оставят перекусить, и извинись за меня перед Китти.

— Хорошо, — с наигранной легкостью пообещала Роуз и, помолчав, добавила: — Правда, остается проблема с папой Марка.

— С Джорджем?

— Да, с ним. Мы все, конечно, знаем, что он звезд с неба не хватает, но он все равно отец Марка и отказывается…

Роуз запнулась, ее губы задрожали, а глаза наполнились слезами. Она бросилась в объятия к отцу и разрыдалась.

— Что толку храбриться? — всхлипывала она. — Я совсем не храбрая! Когда Марк сделал мне предложение, я ему отказала, боясь, что ты расстроишься, но это разбило мне сердце, и потом, когда он снова об этом заговорил, я согласилась. А теперь, когда мы так любим друг друга, Бог посылает нам новое испытание. И мы должны принести их семье такое ужасное несчастье! Марк, конечно, заверяет, что они справятся и что для нас это ничего не изменит, но я же знаю, что это не так! Как же я могу выйти замуж за Марка, если все время буду помнить, как его родные к тебе относятся? К тебе, кого я люблю больше всех на свете, если не считать Марка? А его отец, — снова всхлипнула Роуз, — говорит, что если Марк на мне женится, он никогда его не простит и что между нашими семьями будет вечная вражда, как у Монтекки с Капулетти, и кому нужен такой брак, если он обоим — и мне, и Марку — принесет одни несчастья?

— Моя бедная малышка, — прошептал разволновавшийся и расчувствовавшийся полковник и неловко похлопал ее по спине.

— От этого зависит счастье стольких людей! — Роуз никак не могла успокоиться. — Счастье всех нас!

Отец вытер ей платком глаза и, поцеловав, отстранился. Потом подошел к окну и посмотрел на Нижний мост и выглядывавшие из-за деревьев крыши поместья Нанспардон. На площадке для гольфа никого не было.

— Знаешь, Роуз, — сказал он изменившимся голосом, — ответственность за решение лежит не только на мне. Окончательное решение еще предстоит принять, и я буду руководствоваться тем, что услышу. Не стану тебя обнадеживать, но мне кажется, что выход еще можно найти. У меня еще есть время до встречи с леди Лакландер, и я не стану с этим затягивать. Я отправлюсь прямо сейчас — зачем терять время?

Он подошел к письменному столу, отпер ящик и достал из него конверт.

— А Китти?.. — спросила Роуз.

— Да, — ответил полковник, — она знает.

— Это ты ей сказал, папа?

Полковник ответил уже в дверях. Не оборачиваясь и с нарочитой небрежностью:

— Нет-нет. Она договорилась поиграть с Джорджем в гольф, и тот, думаю, не удержался и все ей рассказал. Самонадеянности ему не занимать!

— Так она сейчас играет в гольф?

— Она? Думаю, что да, — подтвердил полковник. — По-моему, он за ней заходил. Ей полезно бывать на свежем воздухе.

— Наверное, — согласилась Роуз.

Полковник отправился с визитом к мистеру Данберри-Финну. Он прихватил с собой спиннинг, рассчитывая, что после встречи с леди Лакландер вечерняя рыбалка поможет ему успокоиться. С собой он взял верного спаниеля Скипа, приученного хорошо себя вести и не мешать хозяину.

5

Леди Лакландер посмотрела на инкрустированные алмазами часики, которые носила на необъятной груди, и обнаружила, что занималась живописью уже целых полчаса. Однако и сейчас ее старания ничем не могли порадовать.

«Просто удивительно, — подумала она, — как при моем характере и решительности полотна получаются такими убогими. Впрочем, теперь я лучше готова к встрече с Морисом Картареттом, а это многого стоит. Если он не опоздает — а он никогда не опаздывает, — то ждать осталось всего час».

Она немного развернула эскиз и, сделав несколько мазков зеленым, отошла назад, воткнула трость-сиденье в землю и, устроившись на нем, принялась разглядывать плоды своих трудов сквозь лорнет, усыпанный бриллиантами. Под тяжестью ее грузного тела ножка сиденья вдавилась в мягкую почву, и даже ограничительный диск, который не должен был этого допустить, погрузился на несколько дюймов в землю. Когда леди Лакландер вернулась к этюднику, она не стала забирать с собой трость-сиденье, оставшееся стоять на месте, напоминая огромный безобразный гриб. Торчавшую из земли конструкцию было хорошо заметно с окружающих низину холмов, откуда и разглядывал ее дальнозоркий мистер Финн, глядя поверх очков, когда подходил к Нижнему мосту в сопровождении Томазины Твитчетт. Оставаясь на правом берегу, он старался размеренными и точными движениями спиннинга забрасывать блесну как раз в то место, где чаще всего видели Старушку. Леди Лакландер, обладавшая острым слухом, по одному свисту разматывавшейся лески безошибочно определила и личность рыболова, и его действия, хотя и не видела его самого.

В это самое время на верху холма полковник Картаретт, застав в Джейкобс-Коттедж только семь кошек, обошел дом и тут же заметил внизу фигурки леди Лакландер и мистера Финна, будто нарисованные на воображаемой карте сестры Кеттл. Пожилая леди сидела на складном стульчике перед этюдником, а чудаковатый сосед медленными и расчетливыми движениями забрасывал спиннинг у Нижнего моста.

«У меня есть время переговорить с ним до встречи с ней, — подумал полковник, — но если мы разминемся, оставлю конверт здесь».

Он подсунул конверт под входную дверь мистера Финна и с неспокойным сердцем направился по тропинке к реке. Верный спаниель Скип бежал следом.

Сестра Кеттл, выглянувшая в окно гостиной капитана Сайса, увидела, как полковник спускается вниз и вскоре исчезает за рощицей. Она еще раз размяла сильными ладонями поясницу капитана Сайса и заметила:

— Полковник отправился на вечернюю рыбалку. А вы пару дней назад ни за что бы не выдержали такую пытку массажем, верно?

— Верно, — глухо отозвался тот. — Не выдержал бы.

— Понятно. Вот и вся признательность, которой я удостоилась за свои труды!

— Нет-нет, что вы, что вы! — смутившись, забормотал он, поворачивая голову, чтобы посмотреть на нее. — Боже милостивый, как вы можете так говорить!

— Ладно-ладно, не обращайте внимания. Я просто пошутила. Ну вот! На сегодня мы закончили, а скоро вы вообще перестанете нуждаться в моих услугах.

— Конечно, я же не могу злоупотреблять вашей добротой вечно.

Сестра Кеттл начала собираться и, сделав вид, что не слышала последней ремарки капитана, отправилась помыть руки. Вернувшись, она застала капитана сидящим на кровати и одетым в брюки и рубашку. Сверху он накинул домашний халат и шарф.

— Господи Боже! — изумилась сестра Кеттл. — И все без посторонней помощи!

— Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии и перед уходом выпьете со мной.

— На работе?

— А разве вы ее не закончили?

— Что ж, ладно, я выпью с вами, только обещайте, что после моего ухода вы не продолжите праздновать в одиночку.

Капитан Сайс покраснел и пробормотал что-то насчет отсутствия альтернативы.

— Ну-ну, — засомневалась сестра Кеттл. — Займите себя чем-нибудь полезным! Вот уж причина, нечего сказать!

Они выпили, оба чувствуя, как им комфортно в обществе друг друга. Капитан Сайс поднялся и, опираясь на палку, доковылял до шкафа, откуда достал альбом с фотографиями времен своей службы на флоте. Сестра Кеттл обожала фотографии и с неподдельным интересом начала разглядывать бесконечные снимки военных кораблей, портов и сослуживцев. Перевернув очередную страницу, она неожиданно обнаружила маленькую, но мастерски выполненную акварель корвета и иллюстрированное меню с забавными крошечными карикатурами на полях. Она искренне восхитилась ими и, заметив на лице хозяина выражение сомнения и страха, воскликнула:

— Неужели вы это нарисовали сами? Не может быть! Да вы настоящий художник!

Не говоря ни слова, он достал маленькую папку и передал ей. В ней оказались рисунки. Хотя сестра Кеттл ничего не понимала в живописи, но зато отлично знала, что именно ей нравится. А рисунки ей действительно очень понравились. Живые и реалистичные, они вызвали у нее настоящий восторг, о чем она не преминула сообщить капитану. Она уже собиралась закрыть папку, когда ее внимание привлек рисунок, лежавший лицевой стороной вниз. Перевернув его, она увидела женщину, изображенную в шезлонге и с сигаретой в нефритовом мундштуке. На заднем плане цвели яркие бугенвиллеи.

— Господи! — изумилась сестра Кеттл. — Да это же миссис Картаретт!

Если Сайс и сделал движение, чтобы выхватить рисунок, то вовремя сдержался и быстро пояснил:

— Познакомился с ней на вечеринке на Дальнем Востоке, когда был в отпуске на берегу. Уже и забыл об этом.

— Наверное, это было еще до ее замужества? — простодушно поинтересовалась сестра Кеттл. — Закрыв папку, она продолжила: — Знаете, мне кажется, вы могли бы нарисовать иллюстрированную карту Суивнингса.

Она рассказала ему о своей мечте и начала собирать свои вещи. Он тоже поднялся, не сумев сдержать возгласа боли.

— Вижу, что моя работа еще не закончена, — заметила она. — Завтра в это же время вас устроит?

— Ну конечно! — обрадованно подтвердил он. — Спасибо, огромное спасибо! — Он вымученно ей улыбнулся и проводил взглядом до рощи. Время было без четверти девять.

6

Сестра Кеттл оставила велосипед в деревне, где собиралась провести вечер в женском благотворительном обществе, и решила добраться до нее по тропинке, ведущей к реке. Над речной долиной сгущались сумерки, и в наступившей тишине шаги по утрамбованной почве раздавались особенно гулко. Она спускалась с холма, невольно прислушиваясь, и однажды даже остановилась и оглянулась. Сзади послышался характерный звук спущенной тетивы и тут же глухой удар стрелы в мишень. Улыбнувшись, она продолжила путь. Тишину наступавшей ночи нарушали только редкие и привычные звуки сельской жизни да негромкое журчание воды в реке.

Она не стала переходить Нижний мост и направилась по правому берегу мимо зарослей бузины и ивняка. Серповидные ивы, росшие от кромки берега до луга, в сумерках казались призрачными. В воздухе стоял запах листьев и сырой почвы. Как порой бывает с одинокими путниками, сестре Кеттл почудилось, будто за ней наблюдают, но она, будучи здравомыслящей женщиной, выкинула эти мысли из головы.

«Становится прохладно», — подумала она.

Неожиданно из зарослей ивы послышался громкий скорбный вой, нарушивший ночную тишину. Из зарослей прямо перед ней выпорхнул дрозд. Вой на мгновение оборвался и тут же раздался снова. Это выла собака.

Сестра Кеттл пробралась сквозь заросли и вышла на открытое место у самого берега. Там лежало тело полковника Картаретта, которого оплакивал его верный спаниель Скип.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Нижний луг

1

Сестре Кеттл уже приходилось иметь дело со смертью. Она и без горестного воя Скипа сразу поняла, что человек, лежавший ничком на прибрежной траве, мертв. Опустившись рядом на колени, она просунула руку под твидовый пиджак и шелковую сорочку и поняла, что труп уже остывал. Лицо мужчины закрывала твидовая шляпа с заткнутыми за ленту блеснами. Похоже, что ее специально так положили. Она взяла шляпу и застыла на месте. На виске полковника зияла огромная вмятина, похожая на удар молотком по вылепленной из воска голове. Спаниель задрал голову и снова завыл.

— Да замолчи ты! — в сердцах воскликнула сестра Кеттл и, положив шляпу на место, поднялась, нечаянно задев головой ветку. Птицы, устроившиеся было на ночь в ивняке, забеспокоились, и некоторые с криком вспорхнули в воздух. В реке равнодушно журчала и булькала вода, а из нанспардонского леса раздавалось гулкое уханье совы.

«Его убили», — подумала сестра Кеттл.

В ее голове вихрем пронеслись все постулаты полицейского расследования, почерпнутые из столь любимых ею детективов. Она вспомнила, что тело ни в коем случае нельзя трогать. Нужно немедленно сообщить о случившемся в полицию, но послать туда было некого. Еще, кажется, нельзя оставлять тело без присмотра, но чтобы добраться до телефона или известить мистера Олифанта, — сержанта полиции Чайнинга — ей придется на это пойти. Правда, у тела наверняка останется спаниель, который будет сидеть рядом и выть. Хотя становилось темно, а луна еще не взошла, возле тела полковника еще было видно поблескивавшую в траве чешую и лезвие ножа. В шаге ближе к воде лежал спиннинг. Конечно, трогать ничего нельзя. Сестра Кеттл вдруг подумала о капитане Сайсе, которого, как она недавно узнала, звали Джеффри, и от души пожалела, что его не было рядом, чтобы помочь ей. Эта неожиданная мысль ее сильно удивила саму, и в некотором смятении она поспешила переключиться с Джеффри Сайса на Марка Лакландера.

«Нужно связаться с доктором», — решила она.

Сестра Кеттл потрепала Скипа, который жалобно заскулил и поскребся когтями о ее колени.

— Не нужно выть, песик, — сказала она дрогнувшим голосом. — Хороший мальчик! Сиди тихо! — С этим напутствием она взяла сумку и тронулась в путь.

Выбираясь из ивняка, сестра Кеттл впервые задумалась о том, кто же мог лишить полковника Картаретта жизни. Где-то хрустнула ветка.

«А что, если убийца еще где-то рядом?! — вдруг сообразила она. — Господи, спаси и помилуй!» Она ускорила шаг и быстро направилась по тропинке к Нижнему мосту, стараясь не смотреть на густые заросли и темные прогалины по сторонам. В зашторенных окнах всех трех усадеб на подножии холма виднелся свет, но до них, казалось, было очень далеко.

Сестра Кеттл перешла через Нижний мост и стала подниматься по извилистой тропинке, огибавшей площадку для гольфа, пока не добралась до рощи возле поместья Нанспардон. Только сейчас она вспомнила, что у нее в сумке имелся фонарь. Она вытащила его и сообразила, что задыхается. Решив, что она запыхалась от слишком быстрого подъема, сестра Кеттл призвала себя сохранять спокойствие. Речная тропинка шла вдоль рощи и выходила на дорогу, ведущую в поместье, но можно было срезать путь, направившись до усадьбы прямиком через рощу. Так она и сделала и вскоре оказалась перед открытыми воротами, за которыми виднелся внушительный фасад георгианского особняка.

Открывший дверь лакей был ей знаком.

— Это снова я, Уильям, — сказала сестра Кеттл. — Доктор сейчас дома?

— Он вернулся около часа назад, мисс.

— Мне нужно его увидеть. Это срочно.

— Вся семья сейчас в библиотеке, мисс. Я узнаю…

— В этом нет необходимости, — возразила сестра Кеттл. — Впрочем, как угодно. Поступайте, как считаете нужным, но я все равно пойду за вами. Попросите его выйти и поговорить со мной.

Лакей с сомнением взглянул на нее, но, увидев выражение ее лица, смирился. Он пересек большой холл, открыл дверь в библиотеку и, оставив ее открытой, громко объявил:

— Мисс Кеттл к доктору Лакландеру, миледи.

— Ко мне? — удивился Марк. — О Господи! Хорошо, я сейчас выйду.

— Пусть она войдет! — распорядилась леди Лакландер. — Поговори с ней здесь, Марк. Я хочу повидать Кеттл.

Услышав эти слова, сестра Кеттл быстро вошла в библиотеку, не дожидаясь приглашения. Все трое Лакландеров сидели в креслах, но при виде вошедшей женщины Джордж и Марк поднялись. Марк внимательно на нее посмотрел и тут же подошел.

— Кеттл! Что случилось? Да на тебе лица нет! — воскликнула леди Лакландер.

— Добрый вечер, леди Лакландер, — ответила сестра Кеттл. — Добрый вечер, сэр Джордж. — Заложив руки за спину, она подняла глаза на Марка: — Я могу обратиться к вам, сэр? Случилось несчастье!

— Слушаю, сестра. С кем?

— С полковником Картареттом, сэр.

На лицах присутствующих застыло выражение недоумения, будто все они спрятались за масками.

— Какое несчастье? — поинтересовался Марк.

Он встал так, чтобы ее лица не видели ни бабушка, ни отец. Сестра Кеттл губами произнесла: «Убит!»

— Давайте выйдем, — предложил он, взяв ее под локоть.

— Ни в коем случае! — вмешалась леди Лакландер, с трудом поднявшись из кресла и подходя к ним. — Ни в коем случае, Марк. Что случилось с Морисом Картареттом? Не надо от меня ничего скрывать. В этом доме я, пожалуй, лучше других сейчас способна соображать. Так что случилось с Морисом?

Марк, продолжая держать сестру Кеттл под руку, ответил:

— Хорошо, бабушка. Сестра Кеттл расскажет нам, что произошло.

— Тогда приступим к делу. А если все действительно так плохо, как можно решить, глядя на вас, то давайте лучше присядем. Ты хотел что-то сказать, Джордж?

Джордж, издавший до этого какой-то нечленораздельный звук, сейчас отрывисто произнес:

— Да, мама. Разумеется.

Марк подвинул кресло сестре Кеттл, и она с благодарностью в него опустилась, чувствуя, как дрожат колени.

— Итак, выкладывай, Кеттл! — сказала леди Лакландер. — Он ведь мертв, верно?

— Да, леди Лакландер.

— Где он? — поинтересовался сэр Джордж.

Сестра Кеттл рассказала, где нашла тело.

— А когда, — вмешалась леди Лакландер, — ты обнаружила его?

— Я сразу пришла сюда, леди Лакландер.

— Но почему сюда, Кеттл? Почему не в его поместье?

— Я должен сообщить об этом Китти, — сказал сэр Джордж.

— Я должен пойти к Роуз, — одновременно с ним произнес Марк.

— Кеттл, — обратилась к ней леди Лакландер, — ты произнесла слово «несчастье». Что ты имела в виду?

— Его убили, леди Лакландер, — пояснила сестра Кеттл.

После этих слов она вдруг обратила внимание на удивительное внешнее сходство представителей трех поколений Лакландеров. Однако если широко расставленные глаза и крупный рот у леди Лакландер и Марка навевали мысль о благородстве, то у сэра Джорджа они, напротив, свидетельствовали о некоем простодушии. У него отвисла челюсть, и при всей его несомненной импозантности выглядел он сейчас далеко не лучшим образом. Так и не дождавшись никакой реакции со стороны хозяев, сестра Кеттл добавила:

— Поэтому я и решила сообщить сначала вам, сэр.

— Вы хотите сказать, — громко произнес сэр Джордж, — что полковник лежит убитый у меня на лугу?

— Да, сэр Джордж, — подтвердила сестра Кеттл. — Именно это я и хочу сказать.

— Как его убили? — спросил Марк.

— Ударами по голове.

— Ошибки, разумеется, быть не может.

— Не может.

Марк перевел взгляд на отца.

— Нужно позвонить главному констеблю, — сказал он. — Ты не займешься этим, отец? А я отправлюсь туда с сестрой Кеттл. И кто-то должен дождаться полицию дома. А если до главного констебля дозвониться не удастся, то, может, свяжешься с сержантом Олифантом из Чайнинга?

Сэр Джордж пригладил усы.

— Полагаю, что я сам могу решить, чем мне лучше заняться.

— Не дури, Джордж. Мальчик совершенно прав, — вмешалась леди Лакландер.

Джордж побагровел, но послушно направился к телефону.

— А как же нам быть с Роуз и этой… женой полковника? — поинтересовалась старая леди.

— Бабушка… — начал было Марк, но решительный жест пухлой, унизанной бриллиантами руки его остановил.

— Да-да! — сказала леди Лакландер. — Ты, конечно, хотел бы сам сообщить обо всем Роуз, но я уверена, что лучше это сделать мне. Я останусь у них и дождусь, когда ты придешь. Распорядись, чтобы мне подали машину.

Марк позвонил в колокольчик.

— Отправляйся прямо сейчас и прихвати с собой мисс Кеттл, — добавила она. Обычно леди Лакландер соблюдала формальности, только когда говорила о ком-то в третьем лице. При личном общении она их опускала. Так вышло и сейчас. — Кеттл, — продолжила она, обращаясь к медсестре, — мы очень тебе благодарны и не хотели бы навязывать свое мнение. Как ты сама считаешь: тебе лучше поехать со мной или вернуться туда с моим внуком?

— Спасибо, леди Лакландер, я пойду с доктором. Мне кажется, — сдержанно добавила она, — что раз я нашла тело, мне придется давать показания.

Они с Марком уже были в дверях, когда их остановил голос старой леди:

— Не исключено, что если я была последней, с кем он разговаривал, то показания придется давать и мне.

2

В Хаммер-Фарм собралась довольно пестрая компания. Китти Картаретт, Марк Лакландер и сестра Кеттл ждали в гостиной, а леди Лакландер сидела с Роуз в кабинете полковника. Она прибыла в поместье на большом белом автомобиле, когда Марк с сестрой Кеттл ждали приезда полиции, а Джордж пытался дозвониться в полицейский участок Чайнинга. Он вдруг вспомнил, что являлся мировым судьей и, судя по всему, решил пообщаться со своими коллегами по отправлению правосудия.

Таким образом, леди Лакландер самой пришлось сообщить о смерти полковника его жене, которую она нашла в гостиной, одетой в те же обтягивающие черные бархатные брюки и яркую оранжевую блузку. За свою долгую жизнь за рубежом леди Лакландер повидала немало эксцентричных дамских туалетов на дипломатических приемах и была прекрасно осведомлена о хищнических повадках женщин, которых на Дальнем Востоке имела обыкновение называть морскими охотницами. Она уже давно составила мнение о Китти Картаретт, но была готова признать за ней и достоинства, если бы Китти их обнаружила.

— Моя дорогая, боюсь, что принесла вам дурные вести, — сказала она. Видя, как Китти вдруг переменилась в лице от страха, леди Лакландер решила, что та испугалась неприятного разговора о Джордже.

— Вот как? — сказала Китти. — И что же это за «дурные вести»?

— О Морисе, — пояснила леди Лакландер. — Такие, что хуже не бывают, — добавила она и, сделав паузу, все рассказала.

— Умер? — переспросила Китти. — Морис умер? Это невозможно! Как он мог умереть? Он ловил рыбу, а потом, наверное, зашел пропустить стаканчик. — Пальцы с длинными наманикюренными ногтями начали предательски дрожать. — Как он мог умереть? — повторила она.

Леди Лакландер пересказала, что ей было известно, и Китти разрыдалась, сцепив пальцы и свесив голову. Затем она нетвердой походкой направилась к столику с набором для грога и трясущимися руками налила себе выпить. Леди Лакландер невольно обратила внимание, что привычка покачивать бедрами оказалась сильнее перенесенного потрясения.

— Вот это правильно, — заметила леди Лакландер, слушая, как горлышко графина стучит о край бокала.

Китти неуверенно предложила ей тоже выпить, но старая дама вежливо отказалась.

«Что за ужасные манеры! — невольно подумала она. — Неужели Джордж решит на ней жениться? Как тогда мне быть?»

Как раз в эту минуту за стеклянными дверями, выходившими в сад, показались сестра Кеттл и Марк, и леди Лакландер помахала им рукой.

— А вот и мой внук с сестрой Кеттл, — сказала она, обращаясь к Китти. — Вы не против, если они зайдут? Они же не помешают?

— Нет, конечно. Разумеется, пожалуйста, — ответила Китти дрожащим голосом.

— Там остался сержант Олифант, — негромко сообщил Марк. — Они собираются звонить в Скотленд-Ярд. А Роуз?..

— Пока не знает. Она где-то в саду.

Марк направился к Китти и заговорил с ней ровным и рассудительным тоном, чем вызвал одобрительный взгляд своей бабушки. Китти немного успокоилась, и Марку удалось усадить ее в кресло. Сестра Кеттл деловито забрала у нее пустой бокал. Услышав в холле нежный мелодичный голос, напевавший «Пусть смерть скорей за мной придет…», Марк порывисто обернулся.

— Я сама пойду к ней, — сказала старая леди, — и позову тебя, как только она попросит.

С неожиданным для своего возраста и комплекции проворством она устремилась в холл. Песенка о смерти резко оборвалась, и леди Лакландер закрыла за собой дверь.

Китти Картаретт немного пришла в себя, но продолжала время от времени судорожно всхлипывать.

— Извините, — сказала она, переводя взгляд с сестры Кеттл на Марка. — Спасибо. Это такой шок!

— Да, дорогая, конечно, — отозвалась сестра Кеттл.

— Знаете, мне до сих пор в это не верится. Понимаете?

— Да, конечно, — заверил ее Марк.

— Это так странно… Морис! — Она посмотрела на Марка. — А это правда, что его убили?

— Боюсь, что да.

— Я и забыла, — рассеянно пробормотала она, — что вы его осматривали. Ведь вы же доктор! — Ее губы задрожали, и она провела по ним тыльной стороной ладони, размазав по щеке помаду. То, что она даже не подумала об этом, без слов говорило о том, насколько сильным оказалось потрясение. — Нет, этого не может быть! Я не верю! Мы видели, как он рыбачил у реки! — И вдруг она неожиданно спросила: — А где Джордж?

Сестра Кеттл заметила, как Марк застыл на месте.

— Вы о моем отце? — поинтересовался он.

— О да, конечно, как же я могла забыть! — сказала она, снова качая головой. — Он же ваш отец! Господи, как глупо!

— Он сейчас улаживает пару неотложных дел. Дело в том, что полицию надо было известить немедленно.

— Джордж вызывает полицию?

— Он связался с ними. Я думаю, он придет, как только сможет.

— Да, — кивнула Китти. — Я тоже так думаю.

Сестра Кеттл заметила, как Марк поджал губы, и в этот момент появился и сам Джордж, чье присутствие только усилило неловкость.

Сестра Кеттл обладала несомненным талантом вовремя ретироваться в любое подвернувшееся укрытие, что она с блеском продемонстрировала и на этот раз. Она вышла на террасу через стеклянную дверь, закрыла ее за собой и устроилась в плетеном кресле лицом к темной аллее, но так, чтобы ее саму было хорошо видно. Марк с удовольствием последовал бы за ней, однако остался в гостиной. Его отец, смотревшийся очень эффектно, ничуть не смущаясь, направился прямиком к Китти, и та протянула ему левую руку жестом, который показался Марку пошлым. Сэр Джордж, склонившись, поцеловал руку, всем своим видом выражая смирение, почтение, печаль и преданность.

— Моя дорогая Китти, — произнес сэр Джордж проникновенным тоном, — мне ужасно, просто невыразимо жаль. Ну что здесь скажешь? И чем тут можно помочь?

Судя по всему, своими словами и действиями ему в отличие от всех других удалось смягчить горечь понесенной Китти утраты, что не замедлило моментально сказаться на ее поведении. Заглянув ему в глаза, она сказала:

— Я так тронута.

Сэр Джордж присел рядом, взял ее за руку и, заметив присутствие сына, обратился к нему:

— Подожди немного, мне нужно кое-что тебе сказать.

Марк уже собирался выйти на террасу, но тут открылась дверь, и в комнату заглянула леди Лакландер.

— Марк? — позвала она, и он тут же вышел в холл.

— Она в кабинете, — сообщила ему старая леди, и через мгновение Роуз уже горько рыдала в его объятиях.

— Не обращайте на меня внимания, — попросила леди Лакландер. — Мне надо позвонить в Скотленд-Ярд. Твой отец сказал, что полиция к ним уже обратилась, и я попрошу прислать сюда сына Хелены Аллейн.

Марк, как раз целовавший волосы Роуз, отвлекся, чтобы спросить:

— Ты имеешь в виду старшего инспектора Аллейна, бабушка?

— Я понятия не имею, в каком он звании, но двадцать пять лет назад, когда он решил уйти с дипломатической службы в полицию, он был очень славным молодым человеком. Центральная? Это Гермиона, леди Лакландер. Мне нужен Скотленд-Ярд в Лондоне. Звонок очень срочный и касается убийства. Да, убийства. Вы меня очень обяжете, если соедините немедленно. Спасибо. — Она бросила взгляд на Марка. — При данных обстоятельствах я предпочитаю иметь дело с джентльменом.

Марк усадил Роуз на стул и, опустившись рядом на колени, нежно вытирал ей слезы.

— Алло! — после удивительно короткой паузы снова заговорила старая леди. — Скотленд-Ярд? Вас беспокоит Гермиона, леди Лакландер. Я хотела бы поговорить с мистером Родериком Аллейном. Если его нет на месте, то вы наверняка знаете, как с ним связаться. Я понятия не имею, в каком он звании…

Она продолжила разговор холодным, властным и полным достоинства тоном аристократки, привыкшей повелевать.

Марк вытирал Роуз глаза, а его отец, оставшись наедине с Китти в гостиной, взволнованно бормотал:

— Мне искренне жаль, что вам пришлось пережить такое ужасное потрясение, Китти.

Китти устремила на него взгляд, полный печали.

— Наверное, это шок, — равнодушно произнесла она. — Я вовсе не такая бесчувственная, какой меня все считают. — Видя его бурные протесты, она мягко добавила: — О, я отлично знаю, что обо мне начнут говорить. Не вы, конечно, но все остальные. Они скажут, что я притворяюсь и только разыгрываю скорбь. Я здесь чужая, Джордж.

— Не надо так говорить, Китти, послушайте… — В его голосе появились умоляющие нотки. — У меня к вам есть просьба… если вы просто посмотрите… ну… я имею в виду ту вещь… вы понимаете… если ее найдут…

Она безучастно его слушала.

— Я понимаю, как ужасно просить вас об этом сейчас, — не унимался Джордж, — но, Китти, от этого так много зависит! Я знаю, что вы поймете меня правильно!

— Да. Хорошо, — ответила Китти. — Ладно, только дайте мне подумать.

Сестру Кеттл встревожили несколько крупных капель, упавших на террасу.

«Будет гроза, — сказала она себе. — Настоящий летний ливень».

Понимая, что она явно окажется лишней и в гостиной, и в кабинете, сестра Кеттл решила перебраться в холл. Не успела она уйти с террасы, как над долиной разразился ливень.

3

Аллейн и Фокс заработались допоздна, завершая кропотливое дело о растрате. Без двадцати десять они закончили, Аллейн закрыл папку и хлопнул по ней ладонью.

— Ужасный тип, — подытожил он. — Надеюсь, он получит по максимуму. И поделом! Предлагаю что-нибудь выпить, дружище Фокс. Трой и Рикки уехали за границу, и я сейчас временно холостякую, от чего отнюдь не в восторге. Что скажешь?

Фокс почесал подбородок.

— Звучит заманчиво, мистер Аллейн, так что уговаривать меня не придется, — ответил он.

— Отлично! — Аллейн окинул взглядом свой кабинет в Скотленд-Ярде. — Бывают моменты, когда родные стены кажутся совершенно чужими. Жуткое ощущение! Пошли, пока есть такая возможность.

Они уже были в дверях, когда раздался звонок телефона. Фокс беззлобно чертыхнулся и взял трубку.

— Кабинет старшего инспектора, — сказал он. — Да, он здесь. — Продолжая слушать, Фокс вопросительно посмотрел на начальника.

— Скажи им, что я умер, — с досадой посоветовал Аллейн.

Фокс прикрыл трубку ладонью.

— Говорят, что звонит некая леди Лакландер из какого-то Суивнингса.

— Леди Лакландер? Господи Боже! Да это же вдова старого сэра Гарольда Лакландера! — изумился Аллейн. — Что с ней могло случиться?

— Старший инспектор ответит на звонок, — сообщил Фокс дежурному.

Аллейн вернулся за стол и взял трубку. В ней слышался настойчивый голос пожилой дамы:

— …Я понятия не имею, в каком он звании и находится ли сейчас на месте, но настоятельно прошу вас разыскать мистера Родерика Аллейна. С вами говорит Гермиона, леди Лакландер. Это Скотленд-Ярд? Вы меня слышите? Я хочу поговорить с…

Аллейн не без опаски представился.

— Наконец-то! Что же вы сразу не назвались? Это Гермиона Лакландер. Не стану тратить времени, чтобы напоминать, кто я такая. Вы — сын Хелены Аллейн, и мне нужна ваша помощь. Только что убили моего друга, и я узнала, что полиция обратилась в Скотленд-Ярд. Я хочу, чтобы расследованием занялись вы лично. Полагаю, это можно устроить?

Не переставая удивляться, Аллейн ответил:

— Боюсь, что это зависит не от меня, а от заместителя комиссара полиции.

— А он кто?

Аллейн объяснил.

— Соедините меня с ним! — потребовала она.

Зазвонил второй телефон. Фокс взял трубку и через мгновение поднял руку, привлекая внимание шефа.

— Одну минутку, леди Лакландер, — сказал Аллейн, но голос не унимался, и детектив, прижав трубку к груди, раздраженно посмотрел на Фокса: — Что там еще?

— Звонят из управления, сэр. Срочный вызов в Суивнингс. Дело об убийстве.

— Боже милостивый! И поручают нам?

— Нам, — бесстрастно подтвердил Фокс.

— Леди Лакландер? — вернулся к разговору Аллейн. — Похоже, это расследование поручили мне.

— Рада слышать, — заявила та. — И очень прошу во всем хорошенько разобраться. Увидимся! — неожиданно игриво закончила она и повесила трубку.

Тем временем Фокс записывал вводные данные, которые ему диктовали по телефону.

— Я передам мистеру Аллейну, — говорил он. — Да, очень хорошо. Я обязательно передам ему. Спасибо. — Повесив трубку, он повернулся к шефу: — Убит полковник Картаретт. Мы едем в местечко Чайнинг в Барфорд-Шире, где нас ждет местный сержант полиции. Дорога займет два часа. Все готово.

Аллейн уже забрал свою шляпу, пальто и дорожный чемоданчик. Фокс последовал его примеру, и через минуту они уже шли по коридорам, где круглосуточно кипела работа.

Ночь выдалась душной и жаркой. Над Ист-Эндом полыхали зарницы, в воздухе пахло бензином и пылью.

— И почему мы не служим в речной полиции? Вот где работа — сплошные прогулки по воде, — проворчал Аллейн.

У входа их ждала машина с сержантами уголовной полиции Бейли и Томпсоном, чьи вещи уже были погружены. Когда они тронулись, часы на башне парламента пробили десять.

— Это удивительная женщина, Фокс, — сказал Аллейн. — Напористая, грузная и на редкость умная. Моя мать, которая сама не робкого десятка, всегда боялась Гермионы Лакландер.

— В самом деле? Это ее муж умер совсем недавно?

— Он самый. Четверть века назад он был одним из моих начальников на дипломатической службе. Потрясающий, если не сказать великий человек. Но с ней уже тогда нельзя было не считаться. Как она оказалась причастна ко всему этому? И что вообще произошло?

— Некий полковник по имени Морис Картаретт был найден у реки мертвым. Тамошний главный констебль обратился в Скотленд-Ярд за помощью, поскольку у него нет людей — все их силы сейчас брошены на обеспечение визита королевы в Симинстер.

— Кто нашел тело?

— Местная медсестра. Примерно час назад.

— Интересно, — задумчиво протянул Аллейн, — зачем это старой леди вдруг понадобилось разыскивать меня?

— Полагаю, — простодушно заявил Фокс, — что она предпочитает иметь дело с людьми своего круга.

— Думаешь? — рассеянно ответил Аллейн. Их дружба позволяла им говорить друг с другом откровенно и без обиняков. — До войны, — продолжил он рассказ о Лакландерах, — старик был Chargé d’Affaires297 в Зломце. Помнится, там случился инцидент, расследованием которого занималась Специальная служба департамента уголовного розыска. После очень неприятной утечки информации, когда содержание секретной депеши стало известно иностранной разведке, один сотрудник покончил жизнь самоубийством. Говорили, что он был связан с ее агентами. Я тогда работал в Специальной службе и занимался расследованием. Может, вдова хочет оживить кое-какие воспоминания, а может, что-нибудь еще. Не исключаю, что она просто правит этой деревушкой Суивнингс, убитыми полковниками и всеми остальными с таким же мастерством, как некогда управляла светской жизнью мужа. Тебе приходилось бывать в Суивнингсе, Фокс?

— Вроде бы нет, сэр.

— А мне приходилось. Пару лет назад Трой останавливалась там на неделю, чтобы порисовать. Чисто внешне деревушка очень мила, а по сути просто изумительна каким-то своеобразным патриархальным покоем. Но после наступления темноты так и кажется, что вокруг происходят разные чудеса. Это одна из самых древних деревень в Англии, а ее название означает «грезы». В долине случались битвы — не помню, какие именно — еще в доисторические времена. Там было сражение во время восстания Боллингброка и еще одно в эпоху гражданских войн. Так что полковник — не первый солдат, чья кровь пролилась в Суивнингсе.

— Такое их дело, — загадочно подвел черту Фокс.

Они долго ехали молча, лишь изредка обмениваясь обычными для друзей замечаниями.

— Похоже, впереди грозовой фронт, — сообщил Аллейн.

На лобовое стекло упали первые крупные капли, и через мгновение на машину обрушились потоки ливня.

— Как раз кстати для осмотра места преступления, — проворчал Фокс.

— Может, там дождя и нет. Хотя… черт, мы почти приехали. Это Чайнинг. Что означает «зевание», или «зевота».

— «Зевота» и «грезы», — повторил Фокс. — Забавное местечко, нечего сказать! А что это за язык такой, мистер Аллейн?

— Староанглийский времен Чосера, только не считай меня его знатоком. А здешняя округа Вэйл-оф-Траунс в современном звучании вообще означала бы «бурую учебу». Откуда это взялось — одному Богу известно, но что есть то есть. А вон и полицейский участок!

Они вылезли из машины и вдохнули посвежевший воздух. Дождь барабанил по крышам домов и низвергался потоками вниз по стенам. Аллейн прошел в типичное здание полицейского участка графства, где его встретил высокий белобрысый сержант.

— Старший инспектор Аллейн, сэр? Сержант Олифант. Очень рад знакомству, сэр.

— Детектив-инспектор Фокс, — представил Аллейн своего напарника.

После торжественного обмена рукопожатиями сержант Олифант пожаловался на традиционную нехватку людей, которая уже стала притчей во языцех во всех полицейских участках.

— В полиции графства совсем мало сотрудников, и случись нечто подобное, мы не знаем, за что хвататься. Главный констебль меня спросил: «Мы можем обойтись своими силами, Олифант? Если попросить подкрепление из Симистера, может, справимся сами?» И я, мистер Аллейн, был вынужден сказать, что нет.

— Надо же! — не удержался Фокс.

— Вот именно, мистер Фокс, — оживился Олифант. — Если нет людей, то что можно сделать? Я направил своего единственного констебля охранять тело и остался в полном одиночестве. Ну что, мистер Аллейн, может, поедем? Погода, как вы сами видите, подвела.

Аллейн и Фокс поехали в машине сержанта, а Бейли с Томпсоном тронулись следом. По дороге сержант Олифант ввел их в курс дела. Сэр Джордж Лакландер позвонил главному констеблю сэру Джеймсу Панстону, а тот, в свою очередь, связался с Олифантом без четверти девять. После этого Олифант с констеблем отправились на Нижний луг, где и обнаружили тело полковника Картаретта и ждавших там доктора Марка Лакландера и медсестру Кеттл. Они сняли показания с сестры Кеттл и попросили ее далеко не отлучаться. Доктор Лакландер осмотрел тело в присутствии Олифанта, после чего отправился известить о случившемся родственников покойного, прихватив с собой сестру Кеттл. Сержант вернулся в Чайнинг и доложил обо всем главному констеблю, который решил обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. Констебль остался охранять тело погибшего. Еще там остался спаниель полковника Картаретта, поскольку собака так и не дала себя увести.

— А что вы об этом думаете, Олифант? — поинтересовался Аллейн. Услышать подобный вопрос от сотрудника Департамента уголовного розыска Скотленд-Ярда было настоящим бальзамом для любого полицейского графства, и сержант буквально расцвел.

— Я бы не сказал, что у меня сложилось какое-то мнение, сэр. Это было бы преувеличением. Но я позаботился о том, чтобы место преступления никто не потревожил. Тело лежит на гальке излучины реки, которую опоясывают заросли ивняка. Оно лежит на боку, немного скрючившись, будто полковник стоял на коленях, когда его ударили. Лицо закрыто шляпой. Сестра Кеттл ее поднимала, когда нашла тело, и еще ее поднимал доктор Лакландер, когда осматривал рану на левом виске. Огромная и грязная пробоина, — продолжал сержант уже не так официально, — с «рваными краями», как выразился доктор. При виде раны моего констебля вывернуло наизнанку, что понятно, ведь прежде он имел дело только с пьянчугами да дебоширами.

Аллейн и Фокс в нужном месте предусмотрительно хмыкнули, и Олифант продолжил:

— Мы посветили вокруг фонарями, но никакого орудия убийства нам найти не удалось. Я очень старался не затоптать место преступления.

— Превосходно! — одобрил Аллейн.

— Действовал по инструкции, сэр, верно?

— А вы, случайно, не заметили чего-нибудь необычного? — поинтересовался Аллейн. Он задал вопрос скорее из вежливости, чем из любопытства, но реакция сержанта его удивила. Сержант хлопнул по рулю своими веснушчатыми ручищами и громко фыркнул.

— Еще как заметил! — закричал он. — Клянусь Богом, это всем бросилось в глаза! Сразу! Скажите, сэр, вы любите ловить рыбу?

— Ну-у, рыболов я так себе, скорее неважный, чем хороший, но езжу на рыбалку, когда есть возможность. А что?

— Тогда слушайте! — оживился сержант Олифант, и из его речи исчезла всякая официальность. — В нашей реке водится огромная рыбина, такая большая, что вам и не снилась! Хитрая до невозможности и осторожная донельзя! Постоянно прячется и сидит в засаде! А иногда все-таки показывается и всплывает на поверхность. Всего три раза хватала наживку! Один раз у убитого полковника, и случилось это пару недель назад, а кончилось тем, что у того сломался спиннинг, а блесна так и осталась во рту форели — вот какая силища! Один раз у покойного сэра Гарольда Лакландера, который сам потом признался, что промешкал с подсечкой, а последний… — Олифант едва сдерживался от возбуждения, — последний раз ее полковник все-таки вытащил! И лежала она возле его тела! Никак не меньше пяти фунтов! Говорю со знанием дела. Представляете? Если ему и суждено было умереть, то после такого подвига и смерть не страшна. Я, понятное дело, говорю о полковнике, а не форели, или, как мы здесь ее зовем, Старушке, мистер Аллейн.

Они проехали по дороге долину и теперь поднимались по склону холма в сторону деревни. Напротив «Мальчишки и осла» Олифант затормозил. На освещенном крыльце стоял мужчина в макинтоше и твидовой шляпе.

— Главный констебль, сэр, — сообщил Олифант. — Сэр Джеймс Панстон. Он предупредил, что приедет вас встретить.

— Я поговорю с ним, а потом поедем дальше. Подождите минутку.

Аллейн перешел дорогу и представился мужчине. Главный констебль оказался крепким загорелым мужчиной, который в свое время служил старшим комиссаром полиции в Индии.

— Я подумал, что стоит приехать и увидеть все своими глазами, — объяснил сэр Джеймс. — Ужасное несчастье. А Картаретт был очень достойным человеком. Не могу представить, кто мог поднять на него руку, но вы наверняка во всем сумеете разобраться. Я пойду с вами. И погода хуже некуда, верно?

Подъехала лондонская машина и припарковалась за автомобилем Олифанта. Из нее вылезли Бейли, Томпсон и водитель и начали разгружать багаж, привычно не обращая внимания на дождь. Как только они закончили, все направились по едва заметной тропинке вниз по холму. Под ногами хлюпала грязь, а лучи фонарей выхватывали из темноты струи дождя и блестевшие от воды заросли дрока. Дорогу показывал главный констебль.

— Эту тропинку называют Речной, — пояснял он по ходу. — Она проходит через усадьбу Нанспардон и упирается в Нижний мост, который нам надо будет перейти.

Я слышал, что вам звонила старая леди.

— Это правда, — подтвердил Аллейн.

— Вашему начальству повезло, что оно само решило вас сюда направить. Иначе ему бы несдобровать!

— Не понимаю, какое отношение она имеет ко всему этому.

— Формально — никакого. Но с первых дней своего появления в Нанспардоне она сразу решила, что будет управлять Чайнингом и Суивнингсом. И местные жители отнюдь не были против этого. Наверное, сработали какие-то феодальные инстинкты. Кое-где в глуши они еще сохраняются. А Суивнингс — как раз одно из таких глухих мест. И Гермиона, леди Лакландер, устроила здесь все на свой манер. — Сэр Джеймс продолжал рассказывать о местном укладе жизни, пока путники, то и дело скользя на мокрой траве и хлюпая по грязи, с трудом продвигались вперед. Он рассказал о семье Картаретт и их соседях, особенно красочно описав леди Лакландер.

— Вот вам вкратце местные сплетни, — сообщил он. — Здесь все знают всех, и так продолжается уже несколько веков. Никаких нуворишей в Суивнингсе никогда не селилось. Лакландеры, Финны, Сайсы и Картаретты жили в своих поместьях на протяжении многих поколений. Они все довольно дружны между собой, правда, в последние годы между Лакландерами и старым Финном отношения немного испортились. Кстати, раз уж мы об этом заговорили, Морис Картаретт повздорил с Финном, кажется, из-за рыбалки. Правда, старый Октавиус действительно немного не в себе. Без конца со всеми ссорится. А вот Картаретт, напротив, всегда был очень славным и любезным. Чересчур, правда, вежливым и чертовски учтивым, особенно с теми, кто ему не нравился или с кем разошелся во мнениях. Но чтобы искать ссоры — никогда! Кстати, я слышал, — продолжал сплетничать сэр Джеймс, — что между Картареттом и Джорджем Лакландером тоже пробежала черная кошка. Ну да что там! А вот и наш мост.

Они перешли мост под мерный стук капель по воде. Оказавшись на другом берегу, они сразу увязли в грязи и решили держаться тропинки, где почва была потверже. В ботинках Аллейна хлюпала вода, а с полей шляпы стекали струйки.

— Это же надо, какой ливень! — возмущался главный констебль. — Уничтожит все улики!

По лицу Аллейна больно хлестнула мокрая ветка ивы. На холме справа светились окна трех поместий. Однако вскоре процессию обступили деревья, и окна исчезли.

— А оттуда видно место преступления? — поинтересовался Аллейн, показывая на дома.

— Нет, сэр, — ответил сержант Олифант. — Мешают деревья вокруг домов и заросли ивы. Оттуда видно только участок берега за мостом и прямо перед ним.

— Это земли мистера Данберри-Финна, верно? — спросил главный констебль. — Выше моста?

— Мистера Данберри-Финна? — насторожился Аллейн.

— Мистера Октавиуса Данберри-Финна, если именовать полностью. На первой части фамилии он и сам не настаивает. Он — тот самый местный чудак, о котором я уже говорил. Живет в доме наверху. У нас нет деревенского дурачка, но зато есть сварливый старый джентльмен. Так даже шикарнее, — язвительно заметил сэр Джеймс.

— Данберри-Финн, — повторил Аллейн. — А он никак не связан с Лакландерами?

— Разве что местом жительства, — коротко ответил сэр Джеймс. Он углубился в заросли камыша и говорил уже не так уверенно, как раньше.

Где-то совсем рядом послышался жалобный вой собаки, и чей-то низкий голос произнес:

— Ну перестань! Сколько можно!

Впереди мелькнул луч фонаря.

— Пришли! — сообщил сэр Джеймс. — Гриппер, это ты?

— Да, сэр, — ответил низкий голос, и лучи фонарей выхватили из темноты полицейского в плаще с капюшоном.

— Собака все никак не уймется, — заметил сержант.

— Так точно, мистер Олифант. Я ее тут привязал. — Луч фонаря переместился в сторону и осветил Скипа, привязанного носовым платком к ветке ивы.

— Привет, старина, — поздоровался Аллейн.

Все подождали, пока он пройдет через заросли. Констебль придержал мокрую ветку.

— Лучше немного нагнуться, сэр, — посоветовал он.

Наконец Аллейн выбрался из зарослей, и луч его фонаря, скользнув в сторону, сразу уткнулся в блестевший от потоков воды холмик.

— Мы достали брезент и прикрыли его, когда стал собираться дождь, — пояснил сержант.

— Хорошо.

— И постарались накрыть землю вокруг тела. Использовали кирпичи и доски из старого эллинга. Но вода все равно просочилась.

— Ничего, — успокоил Аллейн, — вы все сделали правильно. Думаю, прежде чем мы приступим, нужно все сфотографировать. Идите сюда, Бейли. Постарайтесь выжать максимум. Сначала снимите все как есть, потом тело без брезента, и как можно больше деталей, а то дождь до утра все смоет. Господи, неужели он все-таки заканчивается?

Все прислушались. С мокрых деревьев еще продолжали падать капли, но мерного стука дождя больше не было, а к тому времени как Бейли настроил камеру, выглянула бледная луна.

Закончив съемку общего вида и закрытого тела, Бейли убрал брезент и сфотографировал труп под разными ракурсами: сначала со шляпой, прикрывавшей лицо, потом без нее. Затем он сделал несколько кадров лица крупным планом, и вспышки озарили поднятые брови и поджатые губы полковника Картаретта. Только после всех этих процедур Аллейн осторожно приблизился к телу и, наклонившись, направил луч фонаря на рану.

— Острым предметом? — спросил Фокс.

— Да, — подтвердил Аллейн. — Голова пробита, и рана глубокая. Но что это может быть за острый предмет? Гадать бессмысленно, надо знать точно. — Он посветил вокруг тела, и возле руки полковника у самой кромки воды блеснула длинная полоска. — Так это и есть Старушка?

Главный констебль и сержант Олифант энергично восторженно закивали. Луч фонаря осветил руки трупа, и в одной из них был зажат пучок зеленой травы.

— Трава срезана, — констатировал Аллейн. — Он собирался завернуть в нее рыбу. Вот здесь его нож и корзина.

— Мы тоже так подумали, сэр, — одобрительно произнес сержант.

— Да уж, рыба что надо! — заметил главный констебль, и в его голосе невольно прозвучали нотки зависти.

— А как это место выглядело перед дождем? — поинтересовался Аллейн.

— Ну, сэр, — вызвался ответить сержант, — здесь, как сами видите, местами галька. В ивняке земля была совсем сухая. На берегу мы видели следы, судя по всему, покойного, когда он ловил рыбу, а потом там, где он упал. Больше мы ничего не смогли разглядеть, потому что боялись все затоптать.

— Вы все сделали правильно. До утра дождь не пойдет снова?

Трое местных полицейских вернулись на открытое пространство и посмотрели на небо.

— Думаю, что нет, сэр, — сказал сержант.

— Вроде прояснилось, — подтвердил констебль низким голосом.

— Проясняется, — вторил ему сэр Джеймс Панстон.

— Закройте все снова брезентом, сержант, и выставите до утра охрану. Нам что-нибудь известно про время? Кто-то проходил этой дорогой?

— Сестра Кеттл, сэр, что нашла полковника. Потом с ней сюда пришел молодой доктор Лакландер и осмотрел тело. Он говорит, что возвращался по тропинке в долине и переходил мост в начале вечера. Больше мы ни с кем не разговаривали, сэр.

— А какой глубины здесь река? — поинтересовался Аллейн.

— Около пяти футов, — ответил сержант Олифант.

— В самом деле? Полковник лежит на правом боку лицом к реке буквально в двух футах от кромки воды, ноги вытянуты в сторону моста. Рыба валяется рядом, и тут же трава, которую он срезал, чтобы завернуть ее. А рана нанесена в левый висок. Похоже, он сидел на корточках в двух футах от воды и уже собирался завернуть улов в траву. Если судить по отпечаткам ног, то сидел он в той самой позе, в которой нашли тело. Получается, что имеется всего два варианта развития событий, так ведь, Фокс?

— Либо удар нанес левша, стоявший прямо за спиной, — невозмутимо произнес Фокс, — либо правша, находившийся спереди на расстоянии не меньше трех футов.

— Тогда убийца должен был стоять в двенадцати дюймах от кромки воды, — сделал вывод Аллейн. — Что выглядит не таким уж неправдоподобным, как может показаться. Хорошо, с этим закончили. Что дальше?

Главный констебль, который до этого молча слушал, произнес:

— Полагаю, в Хаммер-Фарм собрались свидетели, которых нужно допросить. Это особняк Картареттов на холме. С вашего позволения, Аллейн, я вас покину. Делать мне там все равно нечего. Если вдруг понадоблюсь, вы всегда можете найти меня в Туретсе, что в пяти милях отсюда. Буду рад оказаться полезным, но вы наверняка не хотите, чтобы вам мешали. Сужу по себе. Кстати, я предупредил в гостинице «Мальчишка и осел», что вам могут понадобиться места, чтобы провести остаток ночи. Ваш номер — первый у лестницы. Если потребуется ранний завтрак, оставьте записку. Спокойной ночи.

И он исчез, прежде чем Аллейн успел поблагодарить его.

Сержант показывал дорогу в Хаммер-Фарм. Аллейну удалось подружиться с собакой, и после пары фальстартов не перестававший поскуливать Скип побежал за ними. Чтобы не сбиться с пути и не заплутать в роще, они освещали себе путь фонарями. Шедший первым Олифант неожиданно громко вскрикнул.

— Что случилось? — вздрогнув, спросил Аллейн.

— Господи Боже! — воскликнул сержант. — Я решил, что на меня кто-то смотрит! Поглядите сами — видите?

Он дрожащей рукой направил луч фонаря на мокрые ветки зарослей. На уровне глаз невысокого человека там блестели два светящихся кружка.

— Вот и черты сюрреализма в деревенской глуши, — пробормотал Аллейн. Он посветил своим фонарем, и они увидели зацепившиеся за сломанную ветку очки. — Столь необычный плод мы с благодарностью заберем с собой, — сказал он и осторожно завернул очки в носовой платок.

Над Нижним лугом теперь светила луна, отчего мост и темная тень, которую он отбрасывал на полуразвалившийся эллинг и ялик, напоминали резьбу по дереву. Высокие камыши смотрелись очень романтично, а тихие воды реки придавали пейзажу необыкновенное очарование.

Полицейские пробирались по тропинке вверх по холму. Скип начал повизгивать и усердно заработал хвостом. Через мгновение причина его возбуждения стала понятна: на тропинке, залитой лунным светом, сидела большая муаровая кошка и умывалась. Томазина Твитчетт — а это была именно она — бросила на собаку недружелюбный взгляд и, растянувшись на спине у ног Аллейна, довольно заурчала. Аллейн любил кошек. Он наклонился и понял, что кошка вовсе не возражает, чтобы ее взяли на руки. Он так и сделал, и кошка, прильнув к его груди, потянулась мордочкой к его носу.

— Ах ты, моя красавица, — сказал Аллейн. — Так ты лакомилась рыбкой!

Это оказалось чрезвычайно важным открытием, хотя тогда Аллейн об этом не подозревал.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Хаммер-Фарм

1

На подступах к особняку Хаммер-Фарм Аллейн увидел, что три усадьбы, располагавшиеся на холме, опоясывали снизу рощицы, которые, как и говорил сержант, закрывали вид на реку за мостом. Речная тропинка, от которой отходили дорожки к домам, спускалась вниз и петляла среди деревьев. Сержант направился по первой дорожке. Томазина Твитчетт спрыгнула с рук Аллейна и, двусмысленно мяукнув, исчезла в темноте.

— Наверняка одна из кошек мистера Финна, — заметил сержант Олифант. — Он помешан на них.

— Правда? — Аллейн понюхал пальцы.

Теперь Хаммер-Фарм было видно полностью: за стеклянными дверями, занавешенными шторами, горел свет.

— Вообще-то здесь уже давно никакая не ферма, — пояснил сержант. — Нынешняя хозяйка тут сильно все переделала.

Скип тявкнул и бросился вперед. Одна из штор отдернулась, и на террасу вышел Марк Лакландер, а за ним Роуз.

— Скип? — позвала Роуз. — Скип?

Он заскулил и бросился к ней. Она опустилась на колени и, заливаясь слезами, взяла его на руки.

— Отпусти его, дорогая, — сказал Марк. — Он мокрый и грязный. Отпусти его.

Аллейн, Фокс и сержант Олифант остановились. Марк и Роуз посмотрели на лужайку и увидели в лунном свете промокших полицейских в надвинутых на глаза шляпах. Какое-то время все молчали, а потом Аллейн, сняв шляпу, пересек лужайку и подошел к Марку и Роуз. Девушка поднялась. Подол ее льняной юбки был перепачкан следами собачьих лап.

— Мисс Картаретт? — осведомился он. — Мы из Департамента уголовного розыска. Моя фамилия Аллейн.

Роуз была не только хорошо воспитана, но и умела держать себя в руках. Она пожала Аллейну руку и представила его Марку. Аллейн подозвал Фокса, а сержант Олифант скромно отошел в сторону и ждал на террасе.

— Прошу вас, входите, — пригласила Роуз, а Марк добавил:

— Здесь находятся моя бабушка, мистер Аллейн, и мой отец, который известил местную полицию.

— Надеюсь, сестра Кеттл тоже здесь?

— И сестра Кеттл.

— Отлично! Пройдемте, мисс Картаретт?

Аллейн и Фокс сняли мокрые плащи и шляпы и оставили их на плетеном кресле.

Роуз провела их через стеклянную дверь в гостиную, где Аллейн застал необычную картину. Грузная фигура леди Лакландер, одетая в черное, едва умещалась в кресле. Аллейн обратил внимание, что на одну из ее удивительно маленьких ножек был надет бархатный башмачок с пряжкой, а на другую — мужской шлепанец для ванной. Китти Картаретт полулежала на софе, покачивая обтянутой в черный бархат ножкой. В руках она держала длинный мундштук с сигаретой и бокал, а возле локтя стояла пепельница, полная окурков. Было видно, что она плакала, но уже успела привести себя в порядок, и хотя руки дрожали, но в целом казалась достаточно спокойной. На ковре между двумя столь разными женщинами возвышалась статная фигура Джорджа Лакландера, который потягивал виски с содовой с выражением чрезвычайной неловкости на лице. В отдалении на небольшом стуле с видом безмятежного спокойствия расположилась сестра Кеттл, возвращенная в гостиную из холла, где раньше пребывала в уединении.

— Здравствуйте, — сказала леди Лакландер, раскрывая лорнет, покоившийся у нее на груди. — Всем добрый вечер. Вы ведь Родерик Аллейн? В последний раз мы с вами встречались, когда вы еще служили по дипломатической линии, а это не вчера было. Сколько уже лет прошло? И как поживает ваша матушка?

— Гораздо больше, чем хочется думать, а у матушки все в порядке, учитывая, конечно, возраст, — ответил Аллейн, пожимая мягкую, как вата, руку.

— О каком это возрасте вы говорите? Она же на пять лет моложе меня! А я ни на что не жалуюсь, кроме ожирения. Китти, это Родерик Аллейн. Миссис Картаретт. Мой сын Джордж.

— Как поживаете? — холодно произнес Джордж.

— А там — мисс Кеттл, медсестра нашего округа. Добрый вечер. — Леди Лакландер перевела взгляд на Фокса.

— Добрый вечер, миледи, — вежливо поздоровался Фокс.

— Инспектор Фокс, — представил его Аллейн.

— И что вы собираетесь со всеми нами делать? Мы в вашем полном распоряжении, — любезно добавила она.

Аллейн подумал, что пора перехватывать инициативу. Он не сомневался, что старая леди что-то задумала.

Он повернулся к Китти Картаретт:

— Я прошу меня извинить за вторжение, тем более что прошло так мало времени с постигшей вас утраты. Боюсь, что расспросы полицейских при данных обстоятельствах — не самое легкое испытание. С вашего позволения, миссис Картаретт, я хотел бы спросить у вас, — он обвел взглядом комнату, — вернее, у всех, сложилось ли у вас об этом деле какое-то мнение?

В комнате воцарилась тишина. Аллейн посмотрел на Китти Картаретт и перевел взгляд на Роуз, стоявшую в углу гостиной с Марком.

— Я просто теряюсь в догадках, — наконец произнесла Китти. — Все это кажется… таким неправдоподобным.

— А что скажете вы, мисс Картаретт?

— Нет, я просто не могу представить, чтобы хоть кто-то, знавший папу, мог желать его смерти.

Джордж Лакландер кашлянул, и Аллейн посмотрел на него.

— Я… э-э… лично я считаю, что это какой-то бродяга. Вторгся в частные владения, или что-то в этом роде. Я хочу сказать, что наверняка не местный. То есть я хочу сказать, что это невообразимо!

— Понятно, — произнес Аллейн. — Тогда следующий вопрос. Находился ли кто-нибудь рядом с полковником в пределах двух часов до… Кажется, вы нашли его без пяти девять, мисс Кеттл?

— А что конкретно вы имеете в виду под словом «рядом»? — поинтересовалась леди Лакландер.

— Скажем, в пределах видимости и слышимости.

— Тогда я была рядом, — заявила леди Лакландер. — Я договорилась увидеться с ним в восемь, но он пришел на двадцать минут раньше. Мы встречались на берегу напротив ивовой рощи, где, насколько я понимаю, и нашли его тело.

Фокс, незаметно примостившийся у пианино, начал делать заметки. Даже сидя к нему спиной, леди Лакландер, казалось, почувствовала движение. Она грузно повернулась в его сторону и молча посмотрела.

— Ну что же, — произнес Аллейн, — это уже что-то. С вашего позволения, мы вернемся к этому чуть позже. Кто-нибудь видел полковника после встречи, которая длилась… Сколько, по-вашему, она продолжалась, леди Лакландер?

— Минут десять. Я помню, что посмотрела на часы после ухода Мориса Картаретта. Он перешел через Нижний мост и исчез в роще. Время было без десяти минут восемь. Я собрала свои вещи, чтобы потом их забрали, а сама отправилась домой. Я писала этюды.

— Значит, без десяти минут восемь? — переспросил Аллейн.

— Я не видела его, — сказала Китти, — но, наверное, проходила рядом, когда возвращалась с площадки для гольфа. Я вернулась домой в пять минут девятого, это точно.

— Площадки для гольфа?

— В Нанспардоне, — пояснил Джордж Лакландер. — Мы с миссис Картаретт играли там вечером в гольф.

— Ну конечно. Площадка находится над рекой и располагается по другую от нас сторону долины?

— Да, но большая ее часть лежит по ту сторону холма.

— Вторая лунка находится на этой стороне, — уточнил Марк.

— Понятно. А вы вернулись домой через Нижний мост, миссис Картаретт?

— Да, по Речной тропинке.

— А оттуда разве не видно ивовой рощи?

Китти сдавила ладонями виски.

— Наверное, видно. Мне кажется, его там не было. Я уверена, что увидела бы его. Правда, я смотрела не в ту сторону, а на верхний склон, нет ли там… — она бросила взгляд на Джорджа, — мистера Финна.

В наступившей тишине Аллейн почувствовал, что охватившее Лакландеров напряжение достигло апогея. Все трое непроизвольно замерли.

— Мистера Данберри-Финна? — переспросил Аллейн. — И вы его заметили?

— Не тогда. Нет. Он, наверное, либо отправился домой, либо скрылся за излучиной.

— Он что — ловил рыбу?

— Да.

— Браконьерствовал! — взорвался Джордж Лакландер. — Как пить дать браконьерствовал!

Марк с бабушкой с трудом сдержались.

— Вот как? — удивился Аллейн. — И почему вы так решили?

— Мы видели его! Нет, мама, я не буду молчать! Мы видели его от второй лунки. Его земли выше нас по течению, а Морису Картаретту принадлежит… извини, Китти… принадлежал участок ниже. И вот — только представьте! — он был на своей земле на правом берегу выше моста, а блесну забрасывал в водах Картаретта!

Леди Лакландер, не выдержав, рассмеялась, а Джордж осуждающе на нее посмотрел.

— Не может быть! Да как он посмел! — возмутился Марк.

— Удивительная низость! — продолжал Джордж. — И сознательная! И забрасывал в тот самый омут, где обитает Старушка. Я видел это своими собственными глазами! Правда, Китти? Такие люди не заслуживают никакого уважения! Абсолютно! — Он настолько разошелся, что Аллейн невольно насторожился, а Джорджу стало неловко.

— И когда он совершил столь бесчестный поступок? — спросил Аллейн.

— Этого я точно сказать не могу.

— А когда вы начали играть?

— В шесть тридцать. Нет, — поспешно исправился Джордж, покраснев, — нет, позже. Около семи.

— Значит, у второй лунки вы оказались не позже семи пятнадцати?

— Думаю, что примерно так.

— А вы что скажете, миссис Картаретт?

— Наверное, так, — подтвердила она.

— А мистер Финн вас видел?

— Нет. Он был слишком увлечен браконьерством, — ответил Джордж.

— А почему ты не остановил его? — спросила леди Лакландер.

— Я собирался, мама, но Китти меня отговорила. И мы в негодовании удалились, — добавил он с праведным гневом.

— Я видела, как вы удалялись, — сказала леди Лакландер, — но с того места, где я была, ты не показался мне особенно негодующим.

Китти открыла рот, но тут же закрыла, а Джордж побагровел еще больше.

— Ну конечно, — вмешался Аллейн, — вы же рисовали, леди Лакландер. А где именно?

— В небольшой прогалине размером с эту комнату на левом берегу ниже моста.

— Возле зарослей ольхи?

— Похоже, вы очень наблюдательны. Именно там. Я видела сына и миссис Картаретт сквозь просветы в листве, — хмуро добавила леди Лакландер.

— Но как мистер Финн ловил в неположенном месте, вы не видели?

— Я — нет, а вот другие могли.

— И кто бы это мог быть?

— Не кто иной, как сам бедняга Морис Картаретт. Он все видел, и они разругались в пух и прах!

Аллейн подумал, что будь Лакландеры из другой породы людей, они бы куда яснее выразили те чувства, которые в этот момент наверняка испытывали. Он успел заметить, что Марк скорее почувствовал облегчение, чем удивился, а его отец, напротив, испытал оба этих чувства. Роуз встревожилась, а Китти безучастно смотрела перед собой. Как ни странно, первой высказалась сестра Кеттл.

— Сколько шума из-за какой-то рыбы! — сказала она.

Аллейн одобрительно взглянул на нее, решив, что поговорит с ней первой, когда будет беседовать со всеми по отдельности.

— А откуда вам известно, что они разругались, леди Лакландер?

— Во-первых, потому что я все слышала, а во-вторых, потому что Морис пришел ко мне сразу после скандала. Вот откуда, мой милый.

— Так что же там все-таки произошло?

— Как я поняла, Морис собирался порыбачить после разговора со мной. Он вышел из своей рощи и увидел Финна, ловившего в его водах. Морис подобрался сзади и застал его в тот самый момент, когда тот вытащил на берег Старушку. Меня они не видели, — продолжала леди Лакландер, — потому что я была в ложбине на другом берегу. Не сомневаюсь, что при мне они бы не позволили себе так выражаться. Мне даже показалось, что дело дошло до драки. Я слышала, как они топтались на мосту. Я уже подумывала подняться и предстать пред их глазами как потревоженное божество солидной комплекции, но Финн заорал, что Морис может забрать себе эту рыбу — уж не стану повторять за ним, какую именно, — а тот в ответ заявил, что живым его с ней не увидят.

В глазах леди Лакландер вдруг промелькнуло выражение неподдельного ужаса, как будто все вокруг в один голос закричали, что именно мертвым его с ней и увидели. Она взмахнула руками и поспешила закончить рассказ:

— Послышался глухой звук, как будто на землю бросили что-то тяжелое и мокрое. Морис сказал, что подаст в суд, на что Финн ответил, что тогда он добьется, чтобы собаку Мориса изолировали, потому что та гоняет его кошек. На этом они разошлись. Морис в бешенстве поднялся на холм и увидел меня. А Окки Финн, насколько я понимаю, вернулся домой.

— А рыба была у полковника в руках?

— Нет. Я же сказала, что он отказался к ней прикасаться и оставил ее на мосту. Я видела ее, когда возвращалась домой. Думаю, что она и сейчас там.

— Сейчас она лежит возле тела полковника Картаретта, — сообщил Аллейн. — И возникает вопрос — кто ее туда положил?

2

Наступила долгая тишина.

— Может, он за ней потом вернулся и все-таки забрал? — неуверенно предположил Марк.

— Нет, — твердо возразила Роуз. Все повернулись к ней. На лице еще виднелись следы слез, а голос дрожал. После появления Аллейна она почти все время молчала, и он даже решил, что она, наверное, слишком потрясена, чтобы их слушать.

— Нет? — мягко переспросил он.

— Он бы ни за что так не поступил, — сказала девушка. — Это совершенно на него не похоже.

— Это правда, — поддержала ее Китти, всхлипывая. — Это на него не похоже.

— Извините меня, — тут же исправился Марк. — Я сказал глупость. Конечно, вы правы. Полковник так бы не поступил.

Роуз бросила на него такой красноречивый взгляд, что Аллейн сразу понял, какие их связывают отношения.

«Они любят друг друга, — подумал он, — и если я хоть что-нибудь понимаю, то его отец неравнодушен к ее мачехе. Очень запутанный клубок».

— А вы долго еще оставались на месте после его ухода? — поинтересовался он у леди Лакландер.

— Нет. Мы поговорили минут десять, а потом Морис вернулся по мосту на другой берег и скрылся в ивовой роще.

— А какой дорогой вы направились домой?

— Через перелесок.

— А вам его было видно в ивняке?

— Конечно. Я остановилась передохнуть, посмотрела вниз по склону и увидела, как он забрасывает удочку.

— Время тогда было около восьми.

— Верно. Около восьми.

— По-моему, вы упомянули, что оставили свои принадлежности для рисования, которые должны были позже забрать.

— Именно так.

— А вы не могли бы сказать, кто именно их забрал?

— Кто-то из слуг. Наверное, Уильям, наш лакей.

— Нет, — вмешался Марк. — Нет, бабушка, это я их забрал.

— Ты? — удивилась та. — А что ты там де… — Она не стала заканчивать фразу.

Марк тут же пояснил, что навещал больного в деревне, а потом зашел в Хаммер-Фарм поиграть в теннис и пробыл там до десяти минут восьмого. Домой он возвращался по Речной тропинке, а у Нижнего моста заметил на пригорке трость-сиденье, складной стул и этюдник, сложенные в кучку. Он принес их в Нанспардон как раз в тот момент, когда лакей собирался за ними отправиться. Аллейн поинтересовался, не видел ли Марк на мосту форели, и тот заверил, что никакой рыбы там не валялось. Его бабушка, не выдержав, всплеснула руками:

— Ты не мог ее не заметить, Марк! Огромная рыбина, которую в сердцах бросил Окки Финн! На самом мосту! Тебе наверняка пришлось через нее перешагивать!

— Ее там не было, — снова повторил Марк. — Извини, бабушка, но когда я проходил по мосту, никакой рыбы там не было.

— Миссис Картаретт, — обратился Аллейн к Китти, — вы проходили по мосту через несколько минут после леди Лакландер, верно?

— Да, — подтвердила Китти. — Мы видели, как она входит в перелесок, когда возвращались со второй лунки.

— А сэр Джордж, в свою очередь, тоже направился домой через перелесок, а вы пошли вниз по склону по Речной тропинке?

— Верно, — безучастно подтвердила она.

— А вы видели эту злополучную рыбину на Нижнем мосту?

— Боюсь, что нет.

— Получается, что от без десяти восемь до десяти минут девятого кто-то забрал рыбу и оставил ее в ивняке. Вы все согласны, что полковник Картаретт не мог передумать и вернуться за рыбой? — спросил Аллейн.

Джордж насупился и заявил, что не может быть ни в чем уверен, а леди Лакландер заверила, что, судя по словам самого полковника, он бы ни за что на свете не притронулся к этой рыбе. Аллейн отметил про себя, что будь полковник настроен так решительно, он не стал бы срезать траву, чтобы унести рыбу домой в корзине, а именно этим он, судя по всему, и занимался в последние минуты жизни.

— Полагаю, ни у кого нет сомнений, что та рыба была той самой знаменитой Старушкой?

— Ни у кого, — подтвердил Марк. — Других таких в Чайне не водится. Это точно.

— А вы, случайно, не бросили взгляд в сторону ивовой рощи, когда шли в перелесок?

— По-моему, нет. Я тащил вещи, оставленные бабушкой и не…

В этот момент Китти пронзительно вскрикнула.

Крик был негромким и оборвался почти сразу. Китти, привстав с софы, прижала ладонь к губам и глядела расширившимися глазами на нечто за спиной Аллейна. Подведенные брови замерли наверху.

Все обернулись посмотреть, что испугало Китти, но увидели только закрытую стеклянную дверь на террасу, в которой отражались озадаченные лица присутствующих.

— Там кто-то есть! — прошептала Китти. — Оттуда кто-то заглянул. Джордж!

— Моя дорогая, вы просто увидели отражение Джорджа, там никого нет, — заверила ее леди Лакландер.

— Нет, есть!

— Наверное, это сержант Олифант, — предположил Аллейн. — Мы оставили его снаружи. Фокс?

Фокс уже направлялся к двери, однако в этот момент за стеклом показался мужчина. Он двигался неуверенно и остановился у порога. Китти негромко охнула. Фокс взялся за ручку двери, но тут на лицо незнакомца упал луч фонаря подоспевшего Олифанта, и все увидели смертельно бледного Октавиуса в неизменной шапочке с кисточкой.

Фокс открыл дверь.

— Прошу прощения за непрошеное вторжение, — произнес мистер Данберри-Финн. — Я ищу рыбу.

3

Мистер Финн производил довольно странное впечатление. Свет в комнате, казалось, слепил его. Он щурился, отчего выглядел несколько надменным, что никак не сочеталось с необычайной бледностью и дрожащими руками. Финн покосился на Фокса, а потом оглядел собравшихся в гостиной.

— Боюсь, что я выбрал неудачный момент для визита, — произнес он. — Я понятия не имел… надеялся увидеть… — его кадык дернулся, — вообще-то мне нужен полковник Картаретт. — Он сжал зубы и растянул губы в подобие улыбки.

Китти издала нечленораздельный звук, а леди Лакландер заговорила первой:

— Мой дорогой Октавиус…

Но договорить ей не дал Аллейн, который вышел вперед и остановился перед мистером Финном.

— Вы сказали, сэр, что ищете рыбу? — спросил он.

— Прошу прощения, я, кажется, не имел чести… — начал он и, вглядевшись в лицо детектива, засомневался: — Или все-таки имел? — спросил он. Потом повернулся к Фоксу, который относился к ныне редкой породе детективов, чей род занятий можно определить с первого взгляда. Фокс был крупным седовласым мужчиной с проницательным взглядом. — А вот вам я точно не имел чести быть представленным, — закончил он с коротким нервным смешком.

— Мы — офицеры полиции, — сообщил Аллейн. — Полковника Картаретта убили, мистер Финн. Полагаю, я не ошибся, и вы — мистер Октавиус Данберри-Финн?

— Какое несчастье! Моя дорогая миссис Картаретт! Моя дорогая Роуз! Я потрясен. У меня нет слов! — воскликнул мистер Финн, округляя от изумления глаза.

— Тебе лучше войти, Окки, — сказала леди Лакландер. — Они хотят поговорить с тобой.

— Со мной?! — удивленно переспросил тот и прошел в гостиную. Фокс закрыл за ним дверь.

— Нам нужно задать вам несколько вопросов, — сказал Аллейн. — Вообще-то, думаю, нам теперь лучше поговорить с каждым отдельно, но сначала я бы попросил мистера Финна рассказать всем о рыбе, которую он разыскивает. — Он поднял руку, призывая всех хранить молчание. — Прошу вас, мистер Финн.

— Я никак не могу опомниться и просто в ужасе от ваших слов…

— Это действительно ужасно, — согласился Аллейн. — Так что насчет рыбы?

— Рыбы? Эта рыба, милостивый государь, является, вернее, была великолепной форелью. Эта рыба — настоящая местная знаменитость. Всем форелям форель! Царица рыбьего царства. И я, да будет вам известно, сумел ее поймать!

— Где? — спросила леди Лакландер.

Мистер Финн поморгал.

— Выше Нижнего моста, сударыня. Выше Нижнего моста!

— Ты старый лгун, Окки, — сказала она.

Тут не выдержал Джордж, сорвавшийся на крик:

— Это грязная ложь, Октавиус! Ты сбраконьерничал! И ловил под мостом! Мы видели тебя от второй лунки!

— Держи себя в руках, Джордж, — ответил мистер Финн, побелев еще больше. — Что за тон?!

Фокс незаметно ретировался в угол и углубился в записи.

— Что ты себе позволяешь? Да еще когда в доме траур! — Мистер Финн отвесил полупоклоны в сторону Кипи и Роуз. — Как не стыдно, Джордж!

— Глянусь Всевышним… — взревел Джордж, но Аллейн не дал ему договорить.

— Так что же случилось с вашим уловом, мистер Финн? — снова спросил он.

Мистер Финн сделал глубокий вдох и, набрав побольше воздуха, сбивчиво заговорил дрожащим голосом:

— Преисполненный торжества, я решил продолжить столь удачную рыбалку выше по течению Чайна. Поэтому я оставил форель на том самом месте, где она проиграла битву, то есть, повторяю, на своем участке реки выше моста. А когда я вернулся — не могу сказать, через сколько времени, потому что не ношу часов, но намного, намного позже, — то сразу направился к тому месту, где оставил свою неподражаемую добычу, и… — он в отчаянии махнул рукой, и все увидели, как сильно она дрожит, — ее там не оказалось! Исчезла! Испарилась! Сгинула!

— Послушай, Окки… — не выдержала уже леди Лакландер, но и ее остановил Аллейн.

— Прошу вас, леди Лакландер, — вмешался он и, поймав ее взгляд, добавил: — Пожалуйста!

Она смирилась, демонстративно сцепив пальцы и подперев ими свои многочисленные подбородки.

— Будь по-вашему, — сказала она. — В конце концов, я сама вас вызвала! Продолжайте!

— И что вы сделали, когда обнаружили пропажу?

Мистер Финн пристально на него посмотрел.

— Сделал? — переспросил он. — А что, по-вашему, я мог сделать? Уже начинало смеркаться. Я поискал вокруг моста, но ничего так и не нашел. Форель исчезла! Тогда я вернулся домой в полном унынии.

— Где и находились, судя по всему, не меньше четырех часов. Сейчас пять минут второго ночи. Зачем же вы явились сюда в такой неурочный час?

Наблюдая за мистером Финном, Аллейн пришел к выводу, что к этому вопросу тот был готов.

— Зачем?! — воскликнул мистер Финн, разводя продолжавшие дрожать руки. — Я скажу вам, милостивый государь, зачем! Доведенный отчаянием почти до самоубийства, я не мог сомкнуть глаз, и ложе со мной разделяли лишь горечь потери такого царственного улова и невыразимое страдание. Я пытался отвлечься чтением, разговорами с другими обитателями своего жилища — я имею в виду кошек, сэр, — слушанием неописуемо нудного шутовства по радио. И увы, все было напрасно: все мои мысли были заняты только Великой рыбой. Примерно три четверти часа назад я попытался найти успокоение в прогулке на свежем воздухе и спустился к Речной тропинке. Выйдя из рощи головореза Сайса, я заметил свет в этих окнах и услышал голоса. Зная, — продолжал он, задыхаясь, — что бедный Картаретт поймет мои чувства как человек, разделяющий те же пристрастия, я… Моя дорогая леди, почему вы смотрите на меня с таким выражением?

— Окки! — заявила леди Лакландер. — Мне все равно, что скажут люди из Скотленд-Ярда, но больше я молчать не стану! Я была совсем рядом, когда вы с Морисом Картареттом ругались на чем свет стоит, и все слышала! Мало того, за несколько минут до этого его жена и Джордж видели, как ты ловил в чужих водах! Я слышала, как ты или Морис швырнул рыбу на землю, а потом вы разошлись, осыпая друг друга проклятиями. А потом Морис явился туда, где я рисовала, и мне пришлось все выслушать от него с самого начала. А теперь, дорогой Аллейн, вы можете сколько угодно на меня злиться, но я была не в силах и дальше выслушивать этот бессмысленный вздор!

Мистер Финн заморгал и растерянно зашевелил губами.

— Помнится, мы с покойной супругой часто шутили, что перечить Лакландерам — себе дороже, — наконец произнес он.

Аллейн и Фокс не сводили с него глаз, а остальные отвернулись.

— Мистер Финн, — не унимался Аллейн, — вы ведь обычно носите очки?

Тот машинально дотронулся до переносицы двумя пальцами, будто поправлял очки, скрыв на мгновение красную полоску на ней и разлившийся по щекам румянец.

— Не все время, а только для чтения, — ответил он.

Неожиданно леди Лакландер ударила ладонями о подлокотники кресла.

— С меня достаточно, — заявила она. — Я уже сказала все, что собиралась. Джордж, будь добр, отвези меня домой.

Она протянула правую руку, но Джордж чуть замешкался, и Аллейн подоспел первым, чтобы помочь ей встать.

— О Господи! — насмешливо произнесла леди Лакландер, с трудом поднимаясь и устремляя пристальный взгляд на мистера Финна. Тот, глядя на нее, пробормотал что-то неразборчивое. Старая леди посмотрела на Аллейна.

— Вы позволите мне отбыть домой? — поинтересовалась она.

Аллейн поднял бровь.

— Мне будет намного спокойнее, если вы окажетесь дома, а не здесь, леди Лакландер.

— Проводите меня до машины. Я сейчас сильно хромаю из-за проклятой подагры. Кеттл, никакого улучшения я не замечаю! Джордж, я жду тебя через пять минут — мне надо кое-что сказать Родерику Аллейну.

Она попрощалась с Роуз и обняла ее. Та, всхлипнув, прижалась к ее груди.

— Бедное дитя, моя маленькая Роуз, обязательно приходи к нам. Пусть Марк даст тебе какое-нибудь снотворное.

Китти тоже поднялась.

— Я так благодарна, что вы пришли, — сказала она и протянула руку. Леди Лакландер протянула свою для поцелуя. После секундного замешательства Китти осторожно приложилась к ней губами.

— Приходи ко мне завтра, Кеттл, — сказала леди Лакландер. — Если, конечно, еще будешь на свободе.

— Пусть только попробуют меня арестовать! — ответила та, впервые заговорив с момента появления мистера Финна.

Леди Лакландер довольно хмыкнула и кивнула Аллейну, демонстративно игнорируя мистера Финна. Детектив поспешил открыть дверь и проследовал за ней через красивый и просторный холл к выходу. У крыльца стоял большой старинный автомобиль.

— Джордж поведет, а я сяду сзади. В непростые времена мне трудно выносить его общество.

Аллейн открыл дверцу и включил в машине свет.

— А теперь скажите мне, — попросила она, устроившись на сиденье, — но не как полицейский престарелой вдове, а как порядочный человек старинной подруге своей матери: что вы думаете о поведении Окки Финна?

— Престарелым вдовам, даже если они подруги моей матери, не к лицу выманивать меня на улицу и задавать неуместные вопросы.

— Значит, вы мне так ничего и не скажете?

— Послушайте, а у мистера Финна не было сына по имени Людовик? Людовик Данберри-Финн?

Даже при тусклом свете он заметил, как ее лицо окаменело, будто под складками жира на нем она сжала челюсти.

— Был, — подтвердила она. — А что?

— При таких редких именах это вряд ли могло оказаться простым совпадением.

— На вашем месте я бы не стала поднимать эту тему. Он служил по дипломатической линии и совершил непростительный проступок, как вам наверняка хорошо известно. Разыгралась настоящая трагедия, и мы стараемся никогда об этом не говорить.

— Правда? А что за человек был полковник Картаретт?

— Настырный идеалист. Упрямый донельзя. Один из тех добропорядочных граждан, которые так высоко задирают планку, что постоянно оказываются не в ладах с собственной совестью.

— Вы имеете в виду что-то конкретное?

— Нет, — твердо ответила леди Лакландер. — Ничего конкретного я не имею в виду.

— А вы не можете сказать, о чем разговаривали с полковником Картареттом?

— Мы говорили, — холодно произнесла леди Лакландер, — о браконьерстве Окки и одном семейном деле, которое не имеет к случившемуся ни малейшего отношения. Спокойной ночи, Родерик. Я могу обращаться к вам по имени?

— Только когда мы наедине.

— Вот нахал! — воскликнула она и шутливо замахнулась на Аллейна. — Возвращайтесь назад запугивать этих недотеп! И велите Джорджу поторопиться.

— А вы не припомните, что именно говорили мистер Финн и полковник Картаретт, когда ссорились?

Она посмотрела на него и, сложив унизанные перстнями руки вместе, ответила:

— Дословно — нет. Они ссорились из-за рыбы. Окки со всеми скандалит.

— А больше они ни о чем не говорили?

— Ни о чем! — твердо заверила леди Лакландер, не спуская с Аллейна пристального взгляда.

Аллейн слегка поклонился.

— Спокойной ночи, — произнес он. — Если вдруг вам удастся припомнить что-то конкретное из сказанного ими, то не сочтите за труд записать.

— Родерик, Окки Финн — не убийца, — произнесла леди Лакландер.

— Вот как? Что ж, это уже кое-что. Спокойной ночи.

Он закрыл дверцу машины, и свет в салоне погас.

4

На пути в дом Аллейн встретил Джорджа Лакландера. Его удивило, насколько неловко тот чувствовал себя в его обществе и явно предпочитал иметь дело только с Фоксом.

— Я… э-э… привет, — сказал Джордж. — Я… можно с вами поговорить? Вы вряд ли помните, но мы встречались тысячу лет назад — ха-ха! — когда вы подавали большие надежды под руководством моего батюшки, верно?

Воспоминания Аллейна двадцатипятилетней давности о Джордже ограничивались колкими замечаниями сэра Гарольда об умственных способностях сына.

«От Джорджа ничего путного ждать не приходится, — как-то разоткровенничался сэр Гарольд. — Пусть себе надувает щеки в Нанспардоне и со временем, возможно, станет мировым судьей. На большее он не способен».

Аллейн подумал, что это пророчество, похоже, сбылось, и ответил на первый вопрос, полностью проигнорировав второй:

— Я вас слушаю.

— Дело в том, — сказал Джордж, — что я хотел бы быть в курсе расследования. К слову сказать, хотя это и не так важно, я являюсь местным мировым судьей. И хотел бы внести свой посильный вклад в поддержание порядка во владениях ее величества. Вы меня понимаете?

— Не совсем. — Аллейн начинал злиться.

— Ну, — продолжил Джордж, смущенно поглядывая на детектива из темноты, — я… мне было интересно… как дальше будет с полковником Картареттом… в смысле с его телом. Я беспокоюсь о Китти. В смысле о них обеих — о ней и о его дочери. Нужно распорядиться о похоронах и всем прочем. Понимаете, о чем я?

— Да, конечно, — кивнул Аллейн. — Тело полковника Картаретта будет находиться под охраной до утра на месте преступления. Затем его отвезут в ближайший морг для осмотра и, не исключено, вскрытия. Мы, безусловно, сразу известим миссис Картаретт, когда можно организовать похороны. Полагаю, что мы управимся за три дня, но заранее трудно быть в чем-то уверенным.

— Разумеется! — воскликнул сэр Джордж. — Понятно, понятно!

— А теперь вопрос по существу, который я задам всем, кто видел полковника на лужайке вчера вечером. Вы сказали, что вместе с миссис Картаретт начали играть в гольф в семь часов?

— Я не обратил внимания на точное время, — поспешно заявил Джордж.

— Возможно, миссис Картаретт припомнит точнее. Вы встретились на площадке?

— Э-э… нет. Нет. Я… я заехал за ней на машине. Когда возвращался из Чайнинга.

— Но отвозить ее обратно на машине не стали?

— Нет. Пешком было быстрее. С того места, где мы были.

— Понятно… Миссис Картаретт утверждает, что вернулась в пять минут девятого. Получается, что вы играли в гольф около часа. А сколько прошли лунок?

— Мы в общем-то и не играли. Миссис Картаретт только учится. Это был ее… хм… первый опыт. Она попросила меня дать ей несколько уроков. Мы прошли только пару лунок. А в основном она училась наносить удары клюшкой, — напыжившись, произнес он.

— Понятно. И вы расстались примерно без десяти восемь. А где именно?

— У начала Речной тропинки, — ответил он и тут же поспешно добавил: — Насколько я помню.

— Значит, вы видели, как леди Лакландер идет вам навстречу? Она тронулась в путь без десяти восемь.

— Я не смотрел вниз. И ее не заметил.

— Тогда вы, наверное, не видели и полковника Картаретта. По словам леди Лакландер, он ловил рыбу возле ивовой рощи, а с Речной тропинки это место хорошо просматривается.

— Я не смотрел вниз. Я… э-э… я проводил взглядом миссис Картаретт до тропинки и пошел через перелесок в Нанспардон. Через несколько минут пришла моя мать. Кстати, надеюсь, мы будем вам полезны. То есть если вам понадобится устроить штаб-квартиру или еще что. Можете на нас полностью рассчитывать.

— Вы чрезвычайно любезны, — поблагодарил Аллейн. — Думаю, что сейчас вы нам больше не потребуетесь. Однако я просил бы вас пока не уезжать из Суивнингса. — Увидев, как у Джорджа от неожиданности отвисла челюсть, Аллейн добавил: — Разумеется, если у вас есть какие-то важные дела, то вы всегда можете сообщить мне об этом, и мы что-нибудь придумаем. Я остановлюсь в «Мальчишке и осле».

— Боже милостивый, мой дорогой Аллейн…

— Я понимаю, какие это создает неудобства, но что поделать, если убийство произошло у вас на Нижнем лугу. Спокойной вам ночи.

Он обошел Джорджа и вернулся в гостиную, где Роуз, Марк и Китти хранили неловкое молчание, мистер Финн нервно грыз ногти, а Фокс увлеченно обсуждал с сестрой Кеттл изучение разговорного французского при помощи граммофонных пластинок.

— У меня не получается продвигаться так быстро, как хотелось бы, — признавался Фокс.

— Во время путешествия на велосипеде по Бретани, я выучила гораздо больше, чем по пластинкам.

— Об этом все говорят, но с нашей работой рассчитывать на это, увы, не приходится.

— Вам обязательно нужно выкроить время на отдых!

— С этим не поспоришь, — вздохнув, согласился Фокс. — Что есть то есть. Но пока у меня не получалось выбраться никуда дальше Бэрчингтона. Извините, мисс Кеттл, пришел мой шеф.

Аллейн выразительно посмотрел на Фокса, и тот моментально поднялся.

— С вашего позволения, — обратился Аллейн к Китти Картаретт, — я хотел бы задать пару вопросов сначала сестре Кеттл. У вас не найдется комнаты, где мы могли бы поговорить? Мне кажется, я проходил мимо кабинета. Может быть, там?

У него сложилось впечатление, что миссис Картаретт не очень-то желала пускать его в кабинет, но, видя, что она замялась, Роуз тут же вмешалась:

— Ну разумеется! Я вас провожу.

Фокс отошел к двери на террасу и подал величественный знак сержанту, который тут же вошел в гостиную.

— Вне всякого сомнения, вы все знакомы с сержантом Олифантом, — сказал Аллейн. — Он будет отвечать за улаживание необходимых формальностей, и я надеюсь, что вы сможете уделить ему несколько минут для беседы. Я был бы признателен, если вы сообщите ему, кто из адвокатов вел дела вашего мужа, название его банка и имена родственников, которых необходимо поставить в известность. Вас, мистер Финн, я попрошу еще раз вкратце изложить свои показания сержанту Олифанту, который их запишет и даст вам подписаться, что там все верно.

Мистер Финн заморгал.

— Я не обязан, и вы не можете меня заставить! — заявил он, вскинув голову.

— Разумеется, нет! Однако боюсь, что нам придется попросить всех свидетелей дать письменные показания, если, конечно, им нечего скрывать. Как только вы это сделаете, то сможете сразу отправляться домой. И я надеюсь, — добавил Аллейн, — что отсутствие очков вас не сильно затруднит. А теперь, мисс Картаретт, вы не проводите нас в кабинет?

Роуз провела Аллейна и Фокса в кабинет, где всего восемь часов назад она рассказывала отцу о своей любви к Марку. Оглядев стол и кресла, будто видела их впервые, Роуз заметила на лице Аллейна сочувствие и обратилась к нему:

— Мистер Аллейн, я так любила папу! И относилась к нему не только как к родителю, но и как к своему ребенку, который без меня шагу ступить не может. Даже не знаю, зачем я это вам говорю!

— Иногда полезно пооткровенничать с незнакомыми людьми. Им легче довериться.

— Верно, — согласилась она, и в ее голосе прозвучало удивление. — Вы правы. Я рада, что поделилась с вами.

Аллейн понял, что после пережитого потрясения девушка находится в шоке. В таком состоянии люди не так следят за своими словами, как обычно, и могут вдруг заговорить на самые неожиданные темы. Так произошло и сейчас.

— Марк сказал, что он ничего не почувствовал, — неожиданно произнесла Роуз. — Я уверена, что он сказал вовсе не для того, чтобы меня успокоить: ведь он врач и понимает в этом. Думаю, что для папы смерть явилась своего рода избавлением. От всего!

— А его что-то тревожило? — мягко спросил Аллейн.

— Да, — подтвердила Роуз, нахмурившись, — тревожило. Но я не могу вам об этом рассказывать. Это — дело семейное и в любом случае никак не связано с трагедией.

— Как знать, — уклончиво заметил Аллейн.

— Я совершенно уверена.

— А когда вы его видели в последний раз?

— Сегодня вечером. В смысле вчера вечером. Он вышел из дома сразу после семи. Думаю, минут в десять восьмого.

— И куда он направился?

Поколебавшись, она ответила:

— По-моему, к мистеру Финну. Он прихватил спиннинг и сказал, что хочет порыбачить по вечерней зорьке. Предупредил, что к ужину не вернется, и просил что-нибудь оставить перекусить.

— А вы знаете, зачем он отправился к мистеру Финну?

Роуз долго молчала, но потом все же ответила:

— По-моему, это как-то связано с одной… публикацией.

— Публикацией?

Она откинула с лица прядь волос и закрыла глаза ладонями.

— Даже не представляю, кто мог на такое решиться! — прошептала она едва слышно.

Аллейн понимал, что она совершенно измучена, но, пересилив себя, решил еще ненадолго задержать девушку.

— А вы не можете мне вкратце рассказать, как складывалась его жизнь в последние двадцать лет?

Роуз присела на подлокотник отцовского кресла и, обняв его за спинку, принялась поглаживать рукой то место, где прежде покоилась голова полковника. Она заговорила ровным и безучастным голосом и казалась совершенно спокойной. Полковник служил военным атташе при разных посольствах, после войны был назначен военным секретарем представительства в Гонконге, а после второго брака вышел в отставку, увлекся историей и хотел написать историю своего полка. Он очень любил читать и особенно ценил драматургов елизаветинской эпохи; это пристрастие в полной мере разделяла и она сама. Помимо чтения, другой его страстью была рыбалка. Покрасневшие от слез глаза Роуз скользнули по стене, на которой были развешаны удочки, спиннинги, наборы наживок и блесен.

— Я всегда сама привязывала блесны. Мы сами их делали, и он пользовался практически только ими. Вот и вчера я прикрепила одну к леске после обеда.

Ее голос дрогнул, и она замолчала, неожиданно широко, как ребенок, зевнув.

В этот момент распахнулась дверь, и в кабинет вошел недовольный Марк.

— Вот вы где! — воскликнул он и, подойдя к девушке, взял ее за руку. — Тебе надо немедленно лечь в постель. Я попросил сестру Кеттл приготовить горячий чай, и она тебя ждет. Я зайду попозже и дам тебе нембутал. Придется съездить за ним в Чайнинг. Надеюсь, больше я вам не нужен? — спросил он у Аллейна.

— Боюсь, что мне придется задержать вас на несколько минут.

— Вот как? — Марк помолчал и добавил: — Конечно! Разумеется! Я сказал глупость.

— Мне не нужно никаких лекарств. Честно, Марк, — заверила Роуз.

— Посмотрим, когда ты ляжешь. А сейчас отправляйся в постель. — Он с вызовом взглянул на Аллейна: — Мисс Картаретт — моя пациентка, и таковы мои врачебные назначения!

— Они очень разумны, — согласился Аллейн. — Спокойной ночи, мисс Картаретт. Мы постараемся беспокоить вас как можно меньше.

— Вы меня вовсе не беспокоите, — вежливо отозвалась Роуз и подала ему руку.

— Мы хотели бы побеседовать с сестрой Кеттл, как только она освободится. А чуть позже с вами, если вы не против.

— К вашим услугам, сэр, — сухо ответил Марк и, взяв Роуз за руку, вывел ее из кабинета.

— Много бы я дал, дружище Фокс, чтобы узнать, что, кроме кровавого убийства, лишает покоя всю эту компанию.

— У меня есть странное предчувствие, — заметил Фокс, — которое я ничем пока не могу подтвердить, что вся эта история как-то связана с форелью.

— И мой внутренний голос подсказывает, что вы правы, — согласился Аллейн.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ивовая роща

1

Сестра Кеттл смиренно сидела на обычном стуле, скрестив ноги в лодыжках и сложив руки. Ее передник под форменным пальто был аккуратно расправлен, а на голове красовалась форменная шапочка. Она только что подробно рассказала Аллейну, как нашла тело полковника Картаретта, и Фокс, который вел записи, смотрел на нее с выражением полного одобрения.

— Вот, пожалуй, и все, — закончила она, — разве что меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают. Теперь точно все.

До сих пор ее показания были настолько четкими и не вызывавшими сомнений, что оба детектива невольно уставились на нее в изумлении.

— Теперь вы можете решить, что я обычная истеричка, потому что хотя мне и показалось, что в зарослях хрустнула ветка и кто-то вспугнул вылетевшую птицу, но я никого не увидела. Никого! И все же я уверена, что за мной наблюдали. Это профессиональное. Так бывает на дежурстве, когда пациент не спит, и ты чувствуешь на себе его взгляд, даже если не смотришь. Можете смеяться сколько хотите.

— А кто смеется? — удивился Аллейн. — Никто смеяться не собирается, верно, Фокс?

— Ни в коем случае! — подтвердил тот. — Мне самому знакомо это чувство по работе ночным патрульным, а потом оказывалось, что из какой-нибудь темной подворотни за тобой действительно наблюдали.

— Надо же! — с признательностью воскликнула сестра Кеттл.

— Полагаю, — сказал Аллейн, — вы здесь всех отлично знаете, сестра Кеттл. Мне всегда казалось, что в сельской местности медицинские сестры выполняют ту же функцию, что офицеры связи в армии.

Сестра Кеттл расцвела.

— Это верно, — согласилась она, — уж кому так не знать людей, как нам! Конечно, мы в основном оказываем помощь простым людям, но при нынешней нехватке персонала приходится немало помогать и представителям знатного сословия. Они оплачивают наши услуги без всяких скидок, а это — большое подспорье для нашей ассоциации, поэтому мы всегда идем им навстречу, если это не в ущерб бедным людям. Взять хотя бы, к примеру, меня и леди Лакландер.

— Верно, ее же мучает подагра! — подтвердил Аллейн и с удивлением заметил на лице своего немолодого напарника неподдельный интерес.

— Нагноение! — с удовольствием уточнила сестра Кеттл.

— Надо же! — произнес Фокс.

— Или, к примеру, — продолжала сестра Кеттл, — я дежурила по ночам при старом сэре Гарольде и была рядом, когда он скончался. В присутствии всех членов семьи. Кстати, и полковник Картаретт тоже там был.

— Полковник Картаретт? — переспросил Аллейн как бы между прочим.

— Он самый! Погодите, что я говорю? Полковника в комнате не было — он был в коридоре с бумагами.

— Бумагами?

— Мемуарами старого джентльмена. Полковник вроде бы должен был заняться публикацией, но точно я не знаю. Сэр Гарольд очень за них переживал. Он никак не желал упокоиться с миром, пока не повидает полковника. А ведь в свое время был очень важной шишкой, и его мемуары наверняка много значат.

— Вне всякого сомнения. Он был выдающимся дипломатом.

— Вот именно! Таких уже мало осталось. Аристократ до мозга костей.

— Да, таких семей теперь днем с огнем не найдешь! Кажется, это за ними закрепилось прозвище Счастливчики?

— Верно. Хотя есть и те, кто считает, что сэр Гарольд уж слишком переборщил.

— Правда? — переспросил Аллейн, моля Бога, чтобы не спугнуть удачу. — Каким же образом?

— Он же ничего не оставил внуку! И все из-за того, что тот предпочел службе медицину. Конечно, в конце концов ему все равно все достанется, а пока приходится довольствоваться тем, что он сам зарабатывает на жизнь, хотя… Что-то я опять рассплетничалась! Так на чем я остановилась? Ах да, на сэре Гарольде и его мемуарах. Едва он передал свою рукопись полковнику, как ему стало хуже, и тот позвал на помощь. Мы все вошли. Я дала сэру Гарольду коньяку, а доктор Марк сделал укол, но через минуту все было кончено. Он только и успел, что несколько раз произнести слово «Вик».

— Вик? — повторил Аллейн и замолчал, надолго погрузившись в какие-то мысли.

Пауза затянулась, и, устав ждать, сестра Кеттл сказала:

— Если я больше не нужна…

Однако Аллейн не дал ей закончить фразу.

— Я хотел у вас узнать, — сказал он, — кто живет в поместье, которое находится по пути отсюда к дому мистера Финна?

Мисс Кеттл широко улыбнулась.

— Там живет капитан Сайс. Еще один мой пациент, — добавила она, неожиданно покраснев. — Беднягу свалил сильный приступ люмбаго.

— Значит, никакого интереса он для нас представлять не может?

— Нет, если вы имеете в виду… Господи Боже! — вдруг воскликнула, сообразив, сестра Кеттл. — Мы тут сидим и приятно болтаем, несмотря на глубокую ночь, а вы все время думаете, как найти убийцу! Ужас какой!

— Пусть вас это не тревожит, — успокоил ее Фокс, и Аллейн с удивлением посмотрел на него.

— Конечно, меня это тревожит! Даже если, допустим, убийцей окажется какой-нибудь бродяга! Они же тоже люди! — с пылом произнесла сестра Кеттл.

— А мистер Финн — тоже ваш пациент? — поинтересовался Аллейн.

— Я бы так не сказала. Несколько лет назад я лечила ему карбункул. Но на вашем месте я бы не стала его подозревать.

— В нашем деле, — возразил Аллейн, — приходится подозревать всех.

— Я искренне надеюсь, что на меня это не распространяется.

Фокс смущенно закашлялся, явно желая успокоить сестру Кеттл.

— Мисс Кеттл, — продолжил Аллейн, — вы ведь хорошо относились к полковнику Картаретту? Судя по тому, как вы о нем отзывались, он вызывал у вас большую симпатию.

— Так и есть! — решительно подтвердила она. — Он был на редкость славным и добрейшей души человеком. Настоящим джентльменом. Заботливым отцом. Никогда не сказал худого слова о других.

— Даже о мистере Финне?

— Послушайте, — горячо начала она, но, спохватившись, продолжила уже спокойнее: — Послушайте, мистер Финн — просто чудак. Глупо скрывать это, раз уж вы видели его сами и услышите, что будут говорить другие. Но чудак он безобидный. А точнее сказать — безвредный. Абсолютно! У него в жизни случилась трагедия, от которой — это мое мнение — он так и не смог оправиться. Она произошла до войны. Его единственный сын покончил жизнь самоубийством. Ужасно!

— А этот сын не служил в министерстве иностранных дел?

— Служил. Беднягу звали Людовиком. Людовиком! Представляете? Хороший и умный мальчик. И случилось это где-то за границей. Говорили, что сердце матери такого не выдержало, хотя оно у бедняжки и так всегда было слабым. Мистер Финн после этого так и не смог оправиться. Понимаете?

— Понимаю. Мне кажется, я слышал об этом, — уклончиво произнес Аллейн и поинтересовался: — А он, часом, не служил под началом сэра Гарольда Лакландера?

— Верно! Старый джентльмен был настоящим аристократом. Сами понимаете, вековые связи знатных родов Суивнингса и все такое. По-моему, он сам просил командировать молодого Финна к нему и очень переживал, что все так вышло. Мне кажется, он чувствовал свою вину.

— Как знать, — задумчиво протянул Аллейн. — Выходит, знатные семейства Суивнингса тяготеют к заграничной службе?

Сестра Кеттл охотно это подтвердила. Кроме молодого Викки Данберри-Финна, за рубежом служил и капитан Сайс, чей корабль базировался в Сингапуре, да и полковник тоже участвовал в различных миссиях на Дальнем Востоке, в том числе и в Сингапуре. Немного подумав, сестра Кеттл добавила, что полковник, кажется, там и женился во второй раз.

— Вот как? — отреагировал Аллейн с нарочитой небрежностью. — И капитан Сайс там был как раз в это время?

Он спросил наугад, но вопрос попал точно в цель. Сестра Кеттл покраснела и торопливо ответила, что, по ее мнению, капитан и вторая жена полковника уже были раньше знакомы. Она добавила, явно превозмогая внутренние сомнения, что видела прелестный портретик миссис Картаретт, нарисованный Сайсом.

— Ее можно сразу узнать. Очень похожа, и нарисована на фоне тропической растительности и всего такого.

— А вы знали первую жену полковника?

— Я бы не сказала, что хорошо. Они были в браке всего полтора года, когда она умерла в родах, будучи наследницей крупного состояния. И теперь оно все отойдет к мисс Роуз. Полковник очень переживал, но к деньгам жены так и не притронулся. Это всем известно, — добавила сестра Кеттл, — так что я не сплетничаю.

Аллейн ловко перевел разговор на Марка Лакландера, и сестра Кеттл рассыпалась в похвалах ему. Фокс, уважительно поглядывая на нее, заметил, что Марка и Роуз, похоже, связывают нежные чувства, и медсестра охотно это подтвердила, не скрывая одобрения. Настоящая любовь, какой ей и подобает быть в Суивнингсе.

— Чужаков вы здесь не очень-то жалуете, верно? — поинтересовался Аллейн.

— Да уж, — хмыкнула сестра Кеттл, — признаюсь, что так. Я как раз недавно говорила одному своему пациенту, что мы похожи на иллюстрированную карту. Я имела в виду, что у нас свой замкнутый мир, если вы понимаете, о чем я… — Сестра Кеттл снова залилась румянцем и поджала губы. — Лично я, — добавила она несколько туманно, — целиком за старые семьи и сохранение традиций.

— А вот мне показалось, — вмешался Фокс, поднимая в удивлении брови, — хотя и допускаю, что могу быть не прав, но мне все же показалось, что нынешняя миссис Картаретт принадлежит к другому обществу. Она гораздо более mondaine298, и заранее прошу извинить за произношение.

Мисс Кеттл пробормотала нечто похожее на «demi-mondaine»299 и поспешно продолжила:

— В наших краях все довольно незатейливо, а она привыкла к развлечениям и совсем другому образу жизни. — Сестра Кеттл поднялась. — Если у вас больше нет вопросов, то я пойду переговорю с доктором. Надо узнать, не надо ли чего мисс Роуз или ее мачехе, пока они не легли.

Мужчины тоже встали.

— Пока это все, но вам нужно будет подписать показания, как было найдено тело, и вас вызовут на предварительное слушание по делу.

— Хорошо.

Аллейн открыл ей дверь, но перед уходом она обернулась и окинула их взглядом.

— Убийцу надо искать не среди местных, — сказала она. — Здесь живут мирные люди. Уж поверьте мне на слово!

2

Аллейн и Фокс, привыкшие понимать друг друга с полуслова, обменялись взглядами.

— Прежде чем поговорить с доктором Лакландером, дружище Фокс, давай подведем итоги, — предложил Аллейн. — О чем это ты задумался?

— О мисс Кеттл, — ответил тот с обычным прямодушием. — На редкость приятная женщина.

— Уж не поразила ли тебя часом стрела Купидона? — осведомился Аллейн.

— Жизнь покажет, мистер Аллейн, верно? — благодушно отозвался тот. — Мне нравятся такие ладные во всех отношениях женщины, — добавил он.

— Постарайся не отвлекаться на фигуру сестры Кеттл, какой бы она ни была, и подумай вот о чем. Полковник Картаретт вышел из дома примерно в семь десять и собирался зайти к Октавиусу Данберри-Финну. Судя по всему, дома он его не застал, поскольку вскоре его видят во время ссоры с Финном на Нижнем мосту. Время — около половины восьмого. Без двадцати восемь они расстаются, и полковник, перейдя через мост, встречается с леди Лакландер, которая пишет этюд в ложбинке на левом берегу Чайна прямо напротив ивовой рощи на другом берегу. Судя по всему, об этой встрече на свежем воздухе они заранее условились. Беседа продолжалась минут десять. Без десяти восемь полковник оставляет леди Лакландер, переходит через мост, поворачивает налево и направляется прямиком в ивовую рощу, потому что леди Лакландер видела его, когда поднималась по холму в Нанспардон. Вскоре после восьми миссис Картаретт прощается с этим дуралеем Джорджем и спускается вниз. Примерно в четверть восьмого они видели, как старый Финн ловил в чужих водах, и, спускаясь по тропинке, она посмотрела, продолжал ли он ловить. Она, должно быть, разминулась с леди Лакландер, которая к тому времени уже успела войти в перелесок, о котором все без конца говорили. Китти…

— Кто? — переспросил Фокс.

— Миссис Картаретт зовут Китти. Она спускалась вниз, как обычно покачивая бедрами и поглядывая вверх по течению Чайна, где мог рыбачить мистер Финн. Она не видела в ивовой роще мужа, но это ни о чем не говорит, пока мы сами не убедимся в этом на месте, тем более что ее мысли, как она говорит, были заняты другим. Она переходит через мост и возвращается домой. На мосту она ничего необычного не заметила. А вот леди Картаретт видела на нем огромную форель, которую, по ее словам, в сердцах бросил мистер Финн во время скандала с полковником за двадцать пять минут до этого. Затем уже Марк Лакландер, игравший до этого в теннис и наверняка не сводивший глаз с прелестной Роуз, покидает этот дом примерно в то время, когда миссис Картаретт возвращается в него, и идет к Нижнему мосту, на котором тоже не видит никакой рыбы. Зато он находит вещи, оставленные его бабушкой на левом берегу Чайна, и, как воспитанный молодой человек, захватывает их с собой, избавляя лакея от лишних трудов. Он идет через перелесок, и, насколько нам известно, долину, на которую начинают опускаться сумерки, никто больше не видел до без четверти девять. Именно в это время сестра Кеттл, лечившая капитана Сайса от люмбаго, спускается на луг, слышит вой собаки и находит тело. Таковы факты, которыми мы располагаем в настоящее время, если, конечно, им верить. И какие выводы мы можем сделать?

Фокс потер подбородок.

— Для такого уединенного места, как долина Чайна, — сказал он, — что-то уж больно интенсивное движение людей.

— Тоже обратил внимание? Вниз по холму, через мост, вверх по холму и наоборот. И никто из них не встретился друг с другом, если не считать убитого и мистера Финна во время ссоры в половине восьмого и беседы полковника со старой леди через десять минут. Во всех остальных случаях всем удавалось благополучно разминуться друг с другом. Я точно не помню географии долины Чайна, но, похоже, из домов по эту сторону видно только верхнее течение реки и маленький участок на правом берегу сразу за Нижним мостом. Как только рассветет, а это, должен заметить, будет уже даже очень скоро, мы должны все обстоятельно проверить на месте. Если нам не удастся найти следов каких-нибудь местных жителей, затаивших злобу, или непонятно откуда взявшегося цветного джентльмена, рыскающего по деревне, то придется иметь дело с довольно ограниченным кругом подозреваемых.

— Вы их имеете в виду? — уточнил Фокс, кивнув в сторону гостиной.

— За исключением медсестры, которая ничего не скрывает, все остальные о чем-то умалчивают. Абсолютно все! Давай поговорим с молодым Лакландером. Будь добр, Фокс, позови его и заодно посмотри, как там продвигаются дела с показаниями мистера Финна. Я не хотел оставлять их всех в одиночестве, поэтому и призвал на помощь сержанта под благовидным предлогом. Нужно будет снять отпечатки пальцев с очков, которые мы подобрали, но у меня нет сомнений, что они принадлежат мистеру Финну. Если он уже изложил то, что собирался нам рассказать, пусть идет домой. И попроси его никуда не уезжать. На всякий случай. Ну, ступай!

Оставшись один, Аллейн внимательно осмотрел кабинет полковника Картаретта и обнаружил в нем несколько расхождений по сравнению с обычным набором предметов, которые можно встретить в подобном помещении. Конечно, здесь имелись традиционные кожаные кресла, стеллаж для трубок и групповая фотография сослуживцев, но вместо картин на охотничьи сюжеты стены украшало с полдюжины китайских гравюр. На книжных полках, закрывавших две стены, конечно, имелась военная литература и биографии полководцев, но основную часть библиотеки составляли потертые тома английских драматургов эпохи Елизаветы I и Якова I. Там имелось и несколько редких изданий по ужению. Внимание Аллейна привлек внушительный том, озаглавленный «Чешуйчатое племя», автором которого значился Морис Картаретт. В книге рассказывалось о повадках и особенностях пресноводной форели. На столе стояли фотографии Роуз и Китти: дочь на снимке стеснительно улыбалась, а миссис Картаретт пыталась позировать и выглядела как-то неестественно.

Взгляд Аллейна скользнул по столу и остановился на ящиках, которые он попробовал выдвинуть. В верхних ящиках лежали письменная бумага, конверты и несколько листков, исписанных четким, ровным почерком, видимо, самого полковника. Средние ящики были заперты, а вот нижний ящик левой тумбочки удалось выдвинуть, правда, он оказался пустым. Аллейн наклонился, чтобы разглядеть получше, но, услышав в коридоре голос Фокса, задвинул ящик обратно и отошел от стола.

В кабинет вошли Марк Лакландер и Фокс.

— Я вас не задержу, — сказал Аллейн. — Вообще-то я пригласил вас только для того, чтобы уточнить одну маленькую деталь и, возможно, кое-что для нас прояснить. Первый вопрос такой: когда в четверть девятого вы шли домой, вы слышали, как на Нижнем лугу воет собака?

— Нет, — ответил Марк. — Уверен, что не слышал.

— А Скип всегда находился рядом с хозяином?

— Только не во время рыбалки, — не раздумывая ответил тот. — Полковник приучил его держаться на почтительном расстоянии.

— И Скипа вы сами не видели?

— Я не видел и не слышал собаки, но зато встретил муаровую кошку. Полагаю, одна из тех, кого содержит Окки Финн, решила перед сном прогуляться.

— А где это было?

— По эту сторону моста. — Марка явно начинали тяготить эти расспросы.

— Хорошо. Значит, поиграв в теннис с мисс Картаретт, вы возвращались домой через Нижний мост по Речной тропинке. И по дороге подобрали вещи, оставленные бабушкой, верно?

— Да.

— А у вас в руках было что-нибудь еще?

— Только принадлежности для тенниса. А что?

— Я просто восстанавливаю картину. Чтобы собрать оставленные вещи, вам пришлось задержаться. Может, вы слышали или видели что-нибудь необычное?

— Ничего. Мне кажется, я вообще не смотрел в сторону реки.

— Понятно. А теперь вы не поделитесь с нами своими соображениями относительно раны на голове полковника?

— Да, конечно, — с готовностью отозвался Марк. — Правда, я осмотрел его довольно поверхностно, так что полностью полагаться на мои наблюдения вряд ли стоит.

— Насколько я понял, — продолжал расспрашивать Аллейн, — вы пришли туда вместе с сестрой Кеттл, которая подняла тревогу, осторожно приподняли с лица покойного шляпу и, убедившись, что полковник мертв, вернули шляпу на место и стали дожидаться полиции. Верно?

— Да. У меня с собой был фонарь, и я осмотрел раны, не трогая тела. Вообще-то у меня была хорошая возможность их разглядеть.

— Вы сказали «раны», — повторил Аллейн, делая упор на последнем слове. — Выходит, что полковнику нанесли не один удар, а несколько?

— Чтобы сказать наверняка, мне нужно еще раз осмотреть тело. Мне показалось, что сначала ему нанесли удар одним предметом, а потом уже пробили череп другим. Правда, удар, нанесенный острым предметом в висок, может вызвать различные внешние повреждения. Гадать не имеет смысла. Ваш судебный врач наверняка во всем разберется и сумеет объяснить некоторые странности, которые бросились мне в глаза.

— Но при осмотре вам сразу показалось, что сначала полковника оглушили и только потом нанесли удар в висок колющим предметом? Верно?

— Да, — не задумываясь подтвердил Марк. — Это так.

— Насколько я запомнил, — продолжил Аллейн, — след от раны был примерно два на три дюйма с неровными краями, будто удар нанесли большим молотком с вогнутой ударной поверхностью, хотя таких и не существует в природе. А посередине раны находилось отверстие, которое могло образоваться от удара острым предметом.

— Верно, — подтвердил Марк. — Вы очень точно описали внешние повреждения. Но повторяю, черепные травмы могут иметь самый причудливый вид.

— Надеюсь, вскрытие внесет окончательную ясность и все объяснит, — сказал Аллейн и, взглянув на умное и благородное лицо Марка, решил рискнуть: — Послушайте, давайте не будем притворяться, будто мистера Данберри-Финна не существует. Они с полковником Картареттом сильно повздорили меньше чем за час до убийства. Что вы об этом думаете? Излишне говорить, что это останется между нами. Что за человек этот мистер Финн? Вы наверняка его хорошо знаете.

Марк сунул руки в карманы и, помрачнев, уставился в пол.

— Я вовсе не так хорошо его знаю, — ответил он. — В смысле я знаю его всю жизнь, но по возрасту он годится мне в отцы и никогда не проявлял ко мне особого интереса ни во время учебы, ни во время практики.

— Полагаю, ваш отец знает его гораздо лучше.

— Как соседа и ровесника — безусловно, но у них мало общего.

— А вы, конечно, знали его сына Людовика?

— Разумеется, — спокойно ответил Марк, — правда, не очень близко. Я учился в Итоне, а он — в Винчестерском колледже. Он готовился к дипломатической карьере, а я оставил Оксфорд ради анатомического театра. Стал, по выражению деда, «деклассированным элементом». — Марк взглянул на Аллейна и добавил с усмешкой: — Как, впрочем, и вы, сэр, по мнению деда. Разве вы не ушли от него к лорду Тренчарду, поменяв дипломатическую службу на полицию?

— Можно выразиться и так, хотя для меня это звучит гораздо более лестно, чем для обоих начальников. А молодой Финн, кстати, работал под началом вашего деда в Зломце, верно?

— Да, — ответил Марк и, чувствуя, что надо что-то добавить, продолжил: — Мой дед был истинным «патриотом Долины», как здесь говорят. Как человек старой закалки, он предпочитал окружать себя уроженцами здешних мест и доверял только им. Когда Викки Финн поступил на дипломатическую службу, дед добился его перевода в Зломце, чтобы устроить там некое подобие Суивнингса. Господи Боже! — воскликнул Марк. — Я вовсе не имел в виду, что…

— Вы, наверное, вспомнили, что молодой Финн пустил там себе пулю в лоб.

— Вы знали об этом?

— Наверное, для вашего деда это было ужасным ударом.

Марк поджал губы и отвернулся.

— Разумеется, — сказал он и, вытащив портсигар, достал сигарету, продолжая стоять спиной к Аллейну. Чиркнула спичка, и Фокс откашлялся.

— Мне кажется, что мемуары сэра Гарольда следует опубликовать, — сказал Аллейн.

— Это мистер Финн вам сказал? — спросил Марк.

— А с чего вдруг мне должен об этом говорить мистер Октавиус Финн? — удивился Аллейн.

После долгого молчания Марк наконец произнес:

— Прошу меня извинить, но я категорически отказываюсь отвечать на дальнейшие вопросы.

— Это — ваше право, однако вряд ли это разумно.

— В конце концов, — заявил Марк, — это мне решать. Вы не станете возражать, если я съезжу за лекарствами?

Аллейн секунду помедлил.

— Конечно, нет! — заверил он. — Всего хорошего, доктор Лакландер.

Марк еще раз извинился и, бросив на детективов встревоженный взгляд, удалился.

— Дружище Фокс, — обратился Аллейн к напарнику, — мы еще успеем поспать пару часов в «Мальчишке и осле», но прежде я хочу, чтобы ты отвлекся от мыслей о местной медсестре и взглянул на нижний левый ящик стола полковника Картаретта.

Фокс удивленно поднял брови, подошел к столу и, надев очки, опустился на колени перед ящиком.

— Замок взломан, — сообщил он. — Причем совсем недавно.

— Совершенно верно. На полу валяются щепки. А в самом ящике лежит отломившийся кончик ножа для разрезания бумаг. Замок взламывали второпях и непрофессионально. Мы опечатаем кабинет и пришлем сюда завтра экспертов сделать снимки и снять отпечатки. Образцы для сравнения сестры Кеттл, мистера Финна и доктора Лакландера будут на подписанных ими показаниях. Нужно срочно забрать бокалы, которыми пользовались Лакландеры и миссис Картаретт, и запереть их здесь. Если понадобятся еще чьи-то отпечатки, мы раздобудем их утром. — Он вытащил из кармана платок и развернул его, вытаскивая дешевые очки. — А перед тем как отправиться спать, мы выясним, не оставил ли своих отпечатков на этих непрезентабельных очках мистер Данберри-Финн. А утром, если ты будешь себя хорошо вести, я расскажу тебе печальную и поучительную историю о молодом Людовике Финне.

3

Китти Картаретт лежала в большой старинной кровати. Выйдя замуж, она сначала пожелала, чтобы ее обили стеганым бархатом персикового цвета, но быстро сообразила, что это расценят как безвкусицу. Желая зарекомендовать себя среди окружения с наилучшей стороны, она отказалась от этой идеи, но туалетный столик, стулья и светильники все-таки выбрала на свой вкус. Теперь она с печалью разглядывала обстановку, и со стороны этот взгляд можно было вполне принять за прощальный. Повернувшись на кровати, Китти увидела свое отражение в длинном зеркале. Из-под шелковой розовой простыни выглядывало опухшее от слез лицо.

— Как же ужасно я выгляжу! — пробормотала она и сообразила, что лежит на месте, где обычно спал ее муж. Она зябко поежилась, но среди соседей вряд ли бы кто расценил это как проявление скорби по любимому мужу. В свое время леди Лакландер даже заметила, что Китти Картаретт относилась к той редкой породе женщин, которым на протяжении всей жизни не доводилось испытывать особой привязанности ни к кому на свете. Даже сейчас леди Лакландер вряд ли бы смогла объяснить, почему Китти плакала. Она бы скорее предположила, что это результат нервного потрясения, а вовсе не ощущение одиночества, которое Китти вдруг почувствовала особенно остро.

В дверь постучались, и Китти вздрогнула от неожиданности. Морис со своей старомодной деликатностью всегда стучался, прежде чем войти.

— Кто там? — спросила она.

Дверь открылась, и вошла Роуз. В муслиновом халате и с заплетенными в косу волосами она походила на школьницу. Глаза у нее тоже покраснели и распухли от слез, но даже это — с досадой отметила Китти — ничуть не портило ее очарования. Китти подумала, что ей следовало уделить Роуз побольше внимания, но потом решила, что у нее сейчас и так хватает забот.

— Китти, надеюсь, ты не против, что я заглянула. Я никак не могла уснуть, вышла в коридор и заметила у тебя под дверью свет. Марк поехал в Чайнинг за снотворным, может, и тебе нужно таблетку?

— Спасибо, но у меня есть все, что нужно. Все разошлись?

— Леди Лакландер и Джордж уехали, Окки Финн, кажется, тоже ушел. Сказать Марку, чтобы заглянул к тебе?

— Зачем?

— Он может помочь чем-нибудь, — ответила Роуз дрожащим голосом. — Мне, во всяком случае, при нем становится легче.

— Еще бы! — сухо заметила Китти, и Роуз слегка покраснела. — Со мной все в порядке, но я признательна за заботу. А что полицейские? Все еще хозяйничают в кабинете как у себя дома?

— Думаю, что они уже ушли. Но они ведут себя на редкость тактично, Китти. Хорошо, что мистер Аллейн — настоящий джентльмен.

— Еще бы! — снова повторила Китти. — Не волнуйся, Роуз, я все понимаю.

Она говорила доброжелательно, но давала понять, что хочет остаться одна. Роуз, поколебавшись, все же сказала:

— Китти, пока я ждала возвращения Марка, я стала думать. О будущем.

— О будущем? — переспросила Китти, не сводя с нее глаз. — Мне казалось, что и настоящего более чем достаточно.

— О настоящем я не могу сейчас думать! — моментально отреагировала Роуз. — Думать о папе слишком больно! Но я вдруг сообразила, как нелегко тебе придется в будущем. Может, ты не в курсе… не знаю, говорил ли тебе папа…

— Ах да, — безучастно произнесла Китти. — Я знаю, он мне говорил. Твой отец был чрезвычайно щепетилен в денежных вопросах. — Она подняла глаза на девушку. — Не волнуйся, Роуз, все в порядке. Я справлюсь. Я и так ни на что не рассчитывала. Таким, как я, рассчитывать ни на что не приходится, — хмуро добавила она.

— Но я хотела тебе сказать, чтобы ты не переживала. Во всяком случае, из-за денег. Сейчас об этом трудно говорить, и нам, наверное, надо привыкнуть к тому, что произошло, но я искренне хочу помочь. — Роуз сначала говорила быстро, но потом начала лепетать и запинаться. Как будто от нервного напряжения она впала в состояние, близкое к опьянению. Природная сдержанность, казалось, ее оставила и уступила место желанию излить свои чувства первому встречному. Сейчас на месте такого человека оказалась мачеха. — Как бы то ни было, — продолжала она, нервно сцепляя пальцы, — я все равно должна тебе сказать. Дело в том, что я не задержусь в нашем доме надолго. Мы с Марком собираемся обручиться.

Китти взглянула на нее и, помедлив, ответила:

— Но это же чудесно! И я искренне желаю тебе счастья. Но эта новость меня вовсе не удивила.

— Конечно, — согласилась Роуз. — Я допускаю, что скрывать свои чувства нам не очень-то удавалось. — Ее голос задрожал, и глаза наполнились слезами. — Папа знал!

— Да, — подтвердила Китти, слега улыбнувшись. — Я сама ему сказала.

— Ты?

Китти, казалось, только сейчас сообразила, что разговаривает с мачехой.

— Не обижайся, — сказала Китти. — Это вышло само собой. Я не могла не заметить.

— Но мы сами ему обо всем рассказали! — пролепетала Роуз.

— И как он отреагировал? Послушай, Роуз, — продолжила Китти устало, но доброжелательно, — к чему ходить вокруг да около? Я знаю про мемуары старого Лакландера.

Роуз недовольно поморщилась:

— Я совсем про это не думала! Это ничего не меняет!

— Не меняет, — согласилась Китти, — особенно теперь. Что там такое?

Роуз подняла голову.

— Мне кажется, я слышу голос Марка, — ответила она и направилась к двери.

— Роуз! — громко окликнула ее Китти, и та остановилась. — Я знаю, что это не мое дело, но сейчас ты совершенно разбита. Как мы все. Не нужно принимать поспешных решений. И «гнать лошадей», как выразился бы твой отец.

Роуз с изумлением на нее посмотрела:

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать. Каких «лошадей»?

Она открыла дверь, и на ее пальцы легла холеная мужская рука.

— Это я! — раздался голос Марка. — Мне можно войти?

Роуз взглянула на Китти, которая, помедлив, ответила:

— Ну конечно! Входите, Марк.

Он действительно был на редкость красивым мужчиной: высоким, смуглым, с волевым ртом и решительным подбородком, что придавало ему властный вид, столь неотразимый для женщин. Марк стоял, держа за руку Роуз и глядя на Китти. Они действительно были великолепной парой.

— Я услышал ваши голоса и решил заглянуть. Я могу чем-то помочь? Я привез кое-какие лекарства для Роуз, чтобы она могла уснуть. Если хотите, я с удовольствием с вами поделюсь.

— Надо проверить, — ответила она. — По-моему, у меня что-то было.

— Давайте, я оставлю пару таблеток на всякий случай? — предложил Марк. Достав пару капсул, он налил в стакан воды и оставил все на тумбочке. — Одной достаточно.

Он стоял между Китти и Роуз, так и оставшейся у двери в конце спальни. Китти подняла на него глаза и громко спросила:

— Вы там оказались первым, так ведь?

Марк предостерегающе поднял руку и повернулся к Роуз.

— Не совсем первым, — тихо ответил он. — Мисс Кеттл…

— Не важно… — раздраженно отозвалась Китти. — Я хочу знать — в конце концов, я же его жена! — что там произошло?

— Роуз, — обратился Марк к девушке, — тебе лучше отправиться в постель.

— Нет, Марк, дорогой, — ответила Роуз, смертельно побледнев. — Я тоже хочу знать. Пожалуйста. Неведение еще хуже!

— Намного хуже, — согласилась Китти. — Причем всегда.

Марк выдержал паузу и быстро произнес:

— Прежде всего, лицо совершенно не пострадало…

Китти скривилась, а Роуз закрыла лицо руками.

— …и я уверен, что он ничего не почувствовал, — продолжил Марк и поднял палец. — Ладно! Его стукнули вот сюда. В висок.

— Стукнули? — переспросила Роуз. — И все?

— Это очень уязвимое место, милая.

— Тогда это, возможно, несчастный случай?

— Ну… боюсь, что нет.

— Но почему, Марк?

— Это не могло быть несчастным случаем.

— Но почему?

— По характеру ран.

— Значит, их было несколько? — спросила она.

Марк быстро подошел к ней и взял ее руки в свои.

— В общем… да.

— Но ты сказал… — начала Роуз.

— Дело в том, что на одном небольшом участке несколько повреждений. И было бы неправильно уверять тебя, что они носят случайный характер, если патологоанатом все равно установит, что это не так.

Китти, на которую перестали обращать внимание, неожиданно произнесла:

— Понятно. Я прошу меня извинить, но больше я сегодня не выдержу. Вы не обидитесь?

Марк тут же подошел к ней и взял за руку пощупать пульс.

— Вам нужно отдохнуть.

— Нет-нет, — сказала она, отдергивая руку. — Я в порядке. Но Роуз лучше срочно лечь, пока она не лишилась чувств от изнеможения.

— Совершенно с вами согласен, — довольно холодно заверил Марк и открыл дверь.

— Да, я ухожу. Китти, надеюсь, тебе удастся уснуть, — сказала Роуз и вышла из комнаты.

Марк проводил ее до двери.

— Милый Марк, спокойной ночи, — сказала она, осторожно освобождая руку.

— Завтра я перевезу тебя к нам в Нанспардон.

— О, не нужно… — ответила она. — Мы не можем так поступить. И зачем?

— Во-первых, я хочу за тобой присмотреть, и, во-вторых, даже учитывая все обстоятельства, я не считаю, что твоя мачеха сможет проявить необходимую заботу и внимание, — ответил Марк, нахмурившись.

— Не волнуйся, — ответила Роуз. — Все это не важно. Я привыкла не обращать на это внимания.

4

Вскоре после рассвета Фокс и Аллейн уже поглощали на завтрак в «Мальчишке и осле» яичницу с ветчиной, и старший инспектор рассказал напарнику историю Людовика Финна. Бейли и Томпсон, которые провели остаток ночи в баре, уже отправились пешком на Нижний луг, прихватив с собой необходимое оборудование. Из Лондона ожидался патологоанатом, командированный министерством внутренних дел.

— Я знаю о молодом Финне, — начал Аллейн, — потому что скандал разразился в 1937 году, когда я работал в Специальной службе уголовного розыска. В то время сэр Гарольд Лакландер был нашим послом в Зломце, а молодой Данберри-Финн — его личным секретарем. Было известно, что правительство Германии ведет неспешные, но очень перспективные переговоры с местными властями относительно железнодорожных концессий. Мы получили информацию, что немцы готовятся подписать это важное, а для нас губительное соглашение в самом недалеком будущем. Лакландеру поручили не допустить этого и уполномочили предложить местному правительству такие выгодные условия, что оно бы наверняка отказалось от сотрудничества с Германией. Немцам стало об этом известно, и они тут же ускорили переговоры и завершили их подписанием договора. Наше правительство захотело выяснить, как такое могло произойти. Лакландер догадался, что произошла утечка информации, и заподозрил в ней молодого Финна, поскольку никто другой к этим сведениям доступа не имел. Тот сразу во всем признался. Судя по всему, он так и не сумел адаптироваться в Зломце и осознать важность своей работы. Печальная и старая как мир история. Он явился туда из альма-матер с еще не обсохшим на губах молоком. Язык у Викки был неплохо подвешен, а думать он еще не научился. Завел себе сомнительных дружков, среди которых, как потом выяснилось, оказался молодой человек, работавший на немцев и умевший убеждать. Говорили, что тот взял молодого Финна в оборот и сумел увлечь его нацистскими идеями. Как водится, наши источники тоже были довольно сомнительными, однако факты говорили сами за себя, и все указывало на то, что молодой Финн оказался предателем. В следующую же ночь после получения сэром Лакландером той секретной телеграммы Финн отправился со своим нацистским другом к цыганам. А расшифровкой послания занимался именно он. И выходило, что он поделился этой новостью со своими дружками. Потом утверждали, что он даже брал взятки. Лакландер устроил ему разнос, после которого тот вышел из кабинета и застрелился. Рассказывали, что молодой Финн буквально боготворил сэра Гарольда и во всем брал с него пример, и мы тогда еще все удивлялись, как же он мог пойти на предательство. Я думаю, что он был блестящим, но неуравновешенным юношей, единственным сыном в семье, и Октавиус, с которым мы вчера познакомились, возлагал большие надежды на то, что он вернет славу их древнему, но сильно поредевшему роду. Если не ошибаюсь, то его мать пережила сына всего на несколько месяцев.

— Печально, — заключил Фокс.

— Очень.

— А вам не показалось, мистер Аллейн, что у этого мистера Финна с головой не все в порядке?

— Не в своем уме?

— Ну-у, я бы сказал, что он какой-то странный и чудаковатый.

— Во всяком случае, вчера ночью его поведение, несомненно, было на редкость странным. Он был очень напуган, Фокс, ты согласен?

— У него была возможность убить, — напомнил Фокс первое правило полицейского расследования.

— Была, — согласился Аллейн. — Кстати, Бейли проверил отпечатки пальцев. Очки точно принадлежат мистеру Данберри-Финну.

— Ну вот! — удовлетворенно воскликнул Фокс.

— Только это ни о чем не говорит. Он мог их потерять раньше. И будет отпираться до последнего.

— Что ж… — скептически протянул Фокс.

— Я согласен. Но у меня есть версия, как и когда они могли там оказаться. И заключается она вот в чем.

Он изложил свои соображения, которые Фокс выслушал, удивленно подняв брови.

— Что до возможности совершить убийство, то она была у жены полковника, всех трех Лакландеров, да и у сестры Кеттл, если уж на то пошло.

Фокс открыл было рот, чтобы возразить, но, заметив предостерегающий взгляд Аллейна, закрыл его.

— Конечно, — признал Аллейн, — мы не можем исключать бродяг или каких-нибудь смуглолицых уроженцев Дальнего Востока. Но есть одно обстоятельство, Фокс, которое мы ни в коем случае не должны упускать из виду. Судя по всему, находясь на смертном одре, сэр Гарольд Лакландер передал полковнику Картаретту свои мемуары. И тот должен был проследить за их изданием.

— Я не очень-то понимаю, какое отношение… — начал Фокс, но Аллейн снова прервал его:

— Это может оказаться совершенно не относящимся к делу. Однако разве не может так получиться, что эти мемуары связывают Лакландеров с одной стороны и мистера Октавиуса Финна с другой, а сами бумаги оказываются в руках полковника Картаретта?

— Другими словами, — как обычно неторопливо подытожил Фокс, — вы допускаете, что в мемуарах может подробно излагаться история предательства молодого Финна. А если его отец об этом узнал, то не захотел ли воспрепятствовать изданию?

— В такой формулировке это звучит, конечно, слишком уж неправдоподобно, правда? Но что мы имеем, если это так? Картаретт спускается вниз по холму без двадцати семь, видит, что Финн ловит в его водах, и закатывает скандал, который слышит леди Лакландер. Они расходятся. Картаретт направляется на встречу с леди Лакландер, беседует с ней десять минут и идет в ивовую рощу ловить рыбу. Старая леди уходит домой, а Финн возвращается и убивает Картаретта, потому что тот хочет опубликовать мемуары, которые бесчестят имя Финнов. Но леди Лакландер ни словом мне об этом не обмолвилась. Она не говорила, что они ссорились из-за мемуаров, хотя я не вижу оснований скрывать это, если так оно и было. Она просто сообщила, что причиной ссоры являлось браконьерство и что Картаретт ей об этом рассказал. Однако она добавила, что встречались они обсудить некое семейное дело, которое не имеет ничего общего с убийством. А может так быть, что этим частным семейным делом оказались мемуары и их публикация? И если так, то почему она отказывается об этом говорить?

— А у нас есть причина подозревать, что здесь замешаны мемуары?

— Нет. И я занимаюсь тем, от чего всегда предостерегаю других, а именно: предаюсь домыслам. Но разве ты не обратил внимания, как не понравилось молодому Лакландеру само упоминание о мемуарах? Он сразу перестал разговаривать. Мемуары постоянно выплывают на поверхность, Фокс. Они связывают Картареттов с Лакландерами и могут запросто связывать мистера Финна и с теми и с другими. Пока именно мемуары являются единственным связующим звеном между всеми этими — в остальном обычными — людьми.

— Я бы не назвал миледи обычной женщиной, — заметил Фокс.

— Для своего круга она вполне типична, уж поверь. Слышишь, подъехала машина? Наверное, это доктор Кэртис. Что ж, пора отправиться на Нижний луг поискать улики и проверить на месте, у кого была возможность совершить убийство.

Но перед уходом он остановился в дверях и, потерев нос, посмотрел на коллегу.

— И не забывай, что перед смертью старого сэра Гарольда, похоже, мучили угрызения совести и умер он со словом «Вик» на устах.

— В самом деле!

— Да. А Марк Лакландер называл молодого Финна Викки! Заставляет задуматься, верно? А теперь в путь!

5

При утреннем свете середины лета лежавшее ничком бездыханное тело полковника Картаретта явно нарушало идиллию мирного берега реки с живописной ивовой рощей. Брезент, закрывавший тело, убрали, и на виске бросалось в глаза клеймо насилия, оставленное преступником. Бейли и Томпсон снова проделали свою ночную работу и сфотографировали тело со всех сторон, правда, по мнению Аллейна, толку от этого было мало. Вода затекла под доски, прижимавшие брезент, пропитала всю одежду полковника и даже собралась в лужицу у него в ладони.

Окончив беглый осмотр, доктор Кэртис поднялся.

— Я здесь закончил, Аллейн, — сообщил он. — Содержимое карманов я передал сержанту Олифанту. Связку ключей, табак, трубку, зажигалку. Банку с наживками. Носовой платок. Бумажник с несколькими банкнотами и фотографией дочери. Вот, собственно, и все. Теперь несколько общих замечаний. Налицо трупное окоченение, но оно уже начинает проходить. Насколько я понял, вы уже выяснили, что последний раз его видели живым без четверти восемь, а в девять уже нашли тело. Вряд ли мне удастся установить более точное время смерти.

— А что скажете про раны?

— Предварительно скажу, что они нанесены двумя орудиями или одним орудием дважды. Есть глубокая проникающая рана, есть круглая вмятина на черепе с проколом посередине. В это место нанесли сильный удар, который проломил череп и вызвал обширное кровоизлияние. Его могли нанести чем-то вроде кувалды или даже плоским камнем овальной формы. После такого удара он наверняка потерял сознание и мог даже умереть. В любом случае помешать нанести второй удар он уже был не в силах.

Аллейн обошел тело и остановился у кромки воды.

— Никаких следов? — спросил он у Бейли.

— Только тех, кто его нашел, — ответил тот. — Они достаточно четкие. Мужчина и женщина. Подошли один за другим, присели на корточки, встали и отошли. Есть и следы самого полковника, мистер Аллейн, вы их сами видели вчера ночью. Тогда они были наполовину заполнены водой, но где он стоял, видно достаточно хорошо.

— Да, — подтвердил Аллейн. — Он присел на корточки здесь, на мягкой земле. Срезал ножом несколько пучков травы, чтобы завернуть форель. Вот нож, вот трава в руках, а вот и рыба. Потрясающий экземпляр! Сержант Олифант рассказывал, что несколько дней назад эта форель попалась самому полковнику, но вытащить ее он не сумел.

Он нагнулся и засунул палец рыбе в рот.

— Так и есть! — сказал он, нащупав что-то. — Давайте-ка посмотрим поближе.

С минуту покопавшись, он наконец сумел извлечь из пасти рыбы сломанную блесну.

— Такую в магазине не купишь! Отличная блесна, сделанная вручную! Красные перышки, золотистая ткань, обмотанная медной проволочкой. По-моему, я видел точно такие в кабинете полковника Картаретта. Роуз делала их для отца своими руками, и эту блесну он и потерял, когда ее зацепила Старушка за день до смерти сэра Лакландера.

Аллейн перевел взгляд на пробитую голову полковника и его лицо, на котором застыло выражение безмятежного безразличия ко всему происходящему, и громко воскликнул:

— Но тогда поймать ее так и не удалось! Зачем же ты кричал в полвосьмого, что скорее умрешь, чем притронешься к ней, а в девять нашли твой труп рядом с этой рыбой?

Он повернулся к реке. Росшие вдоль берега ивы огораживали небольшую глубокую заводь, где воды, медленно кружась, снова вырывались на быстрину.

Аллейн показал на низкий берег бухточки, где виднелся глубокий горизонтальный след.

— Посмотри-ка сюда, Фокс. И туда, чуть повыше. — Он кивнул на ромашки, росшие вдоль берега примерно в ярде от ног полковника. Три стебля были выше других, но цветков на них не было. — Можете забирать тело, — разрешил он, — но постарайтесь не делать лишних шагов. Может, нам придется осмотреть это место еще раз. Кстати, Фокс, ты заметил, что внутри ивняка трава примята и несколько веток сломано? И сестре Кеттл показалось, что за ней наблюдали оттуда. Приступайте, Олифант.

Сержант Олифант и констебль Гриппер принесли носилки и, положив их неподалеку от тела, приподняли его. На землю упал помятый и влажный цветок ромашки.

— Заберем его со всей осторожностью и сохраним, — произнес Аллейн, сопровождая свои слова действиями. — Хорошо бы найти остальные два. Это следы, которые нам оставил убийца.

Олифант и Гриппер уложили тело на носилки и ждали дальнейших указаний.

Второй цветок Аллейн обнаружил на том месте, где лежала голова полковника.

— А третий, — сказал он, — возможно, унесло течением. Там посмотрим.

Теперь внимание детектива переключилось на спиннинг полковника, лежавший на берегу, и он, опустившись на корточки рядом, взял в руки блесну.

— Точно такая же, как и та, что осталась в пасти Старушки, — констатировал он.

Приглядевшись повнимательнее, он понюхал блесну.

— Вчера он вытащил рыбу: на крючке остался кусок мякоти. Тогда куда же она делась? Оказалась слишком маленькой, и полковник ее отпустил? Или нет? Будь проклят этот дождь! — Отцепив блесну, он убрал ее в пакет. Потом понюхал скрюченные пальцы мертвеца. — Он точно снимал рыбу! Нужно внимательно осмотреть его руки, ногти и одежду на предмет каких-то следов. И заберите с собой пучок травы, который был у него в руке. А где остальная трава?

Он повернулся и аккуратно собрал всю срезанную полковником траву. Осмотрев нож полковника, Аллейн выяснил, что, помимо следов травы на лезвии, сохранился запах рыбы. Потом поднял Старушку и внимательно оглядел гальку, на которой форель пролежала всю ночь.

— Следы сохранились, но принадлежат ли они этой самой рыбе? Смотрите, здесь есть острый камушек, за который зацепился лоскут рыбьей кожи. Ну-ка, ну-ка…

Он тщательно осмотрел форель, но так и не сумел найти вырванного куска кожи.

— А вот это уже кое-что значит, — пробормотал он и достал карманную лупу.

Полицейские, покашливая, переминались с ноги на ногу. Фокс наблюдал за шефом с явным одобрением.

— Что ж, — наконец произнес Аллейн, — нам надо заручиться мнением эксперта, чтобы снять все сомнения. Однако я уже сейчас уверен, что полковник сам поймал рыбу, которая лежала на этом самом месте и оставила здесь на камне лоскут кожи, а потом ее поменяли на Старушку. Пойманную рыбу полковник вряд ли выпустил, потому что тогда он снял бы ее с крючка и тут же отправил обратно в реку, а не стал бы класть на гальку. И как рыба могла ободраться о камень? Зачем на ее место положили Старушку? Кто это сделал? И когда?

— Когда — определить нетрудно, — заметил Фокс. — Это случилось до дождя: почва еще была сухой.

— Но это нам ни о чем не говорит, поскольку полковника убили, а его тело нашли тоже до дождя. Однако обрати внимание, дружище Фокс: в момент убийства у полковника в руке был пучок травы. Разве нельзя предположить, что он срезал траву, чтобы завернуть в нее свой собственный улов? Он отказался забрать Старушку и оставил ее валяться на мосту. Все, кто его знал, в один голос утверждают, что полковник никогда не нарушал слова. И что тогда? Может, это убийца забрал его рыбу, поменяв на Старушку?

— Похоже на то, мистер Аллейн.

— Но зачем?

— Черт его знает! — с досадой воскликнул Олифант. Бейли, Томпсон и констебль Гриппер одобрительно закивали, а доктор Кэртис, сидевший на корточках возле носилок, понимающе улыбнулся.

— А где стоял убийца во время нанесения удара? — продолжил рассуждать Аллейн. — Насколько я понимаю, а вы, Кэртис, поправьте меня, если я не прав, полковник Картаретт сидел на корточках лицом к реке и держал в руках срезанную траву. Оставленные подошвами следы и положение тела говорят о том, что после удара он завалился вперед и остался лежать в том положении, в котором и нашла его сестра Кеттл. Получается, что удар нанес либо левша, подкравшийся сзади, либо правша, ударивший спереди с разворота. Как считаешь, Олифант?

— Прошу прощения, сэр, я хотел только обратить внимание, что удар похож на тот, что наносит рабочий в каменоломне, когда хочет отколоть кусок породы на уровне колен.

— Верно! — одобрительно заметил констебль Гриппер. — Или на нижнюю подачу в теннисе.

Аллейн переглянулся с Фоксом.

— Но между кромкой воды и полковником: было достаточно места для нанесения такого удара. Поэтому я и делаю вывод, что нападавший находился в воде в трех футах от берега. Посмотри-ка повыше по течению, дружище Фокс, только обойди нас стороной, чтобы ничего не затоптать, а потом возвращайся.

Фокс присоединился к Аллейну в том месте, где низкий берег бухточки был ближе всего к течению. Оттуда ивовая роща закрывала вид на начало моста, но зато его конец на другом берегу Чайна был хорошо виден, и там примерно в сорока футах от детективов виднелся старый ялик, пришвартованный в заводи.

— Очаровательный пейзаж, верно? — не мог скрыть восхищения Аллейн. — Так и просится на иллюстрацию в викторианский альбом. Интересно, леди Лакландер когда-нибудь рисует с этого места? Ты, случайно, не читал «Обесчещенную Лукрецию», Фокс?

— Вряд ли, если, конечно, речь не о полицейском расследовании преступления, на что указывает название. Может, вы имеете в виду Шекспира?

— Именно его. Там говорится о причудливости речных течений. Вообще-то в поэме описывается Эйвон у Клоптонского моста, но на его месте вполне мог фигурировать Чайн.

Под аркой моста так бурлит теченье,

За ним угнаться неспособен глаз.

В водоворотах ярое стремленье

Его обратно увлечет подчас.300

Посмотри-ка на эту ветку, которую относит к нам. Она попала как раз в такой поток и, вместо того чтобы плыть дальше по течению, оказалась в бухте. Вот она! Кружится и двигается обратно к мосту. Тут налицо сильный встречный поток. Вот что я попрошу тебя сделать: опустись-ка на колени и наклони свою грешную голову, будто разглядываешь воображаемую рыбу. Представь, что ты рыболов. Не поднимай голову и не шевелись, пока я тебе не скажу.

«Интересно, зачем все это нужно?», — подумал Фокс, но послушно опустился на колени и, опираясь на выставленные вперед руки, устремил взгляд вниз.

Аллейн обошел место преступления стороной и скрылся в ивовой роще.

— Что это он делает? — поинтересовался Кэртис, не обращаясь ни к кому конкретно, и отпустил пошловатую шутку насчет позы детектива Фокса.

Сержант Олифант и констебль Гриппер смущенно переглянулись, а Бейли с Томпсоном ухмыльнулись. Они слышали, как Аллейн быстро прошел по Нижнему мосту. Однако видеть его мог бы только Фокс, если бы послушно не смотрел вниз, как и просил шеф. Остальные ждали, когда Аллейн появится на другом берегу.

Совершенно неожиданно для доктора Кэртиса, Бейли, Томпсона, Олифанта и Гриппера в бухте показался ялик, в котором стоял старший инспектор с увядшим цветком ромашки в руках.

Встречным течением ялик медленно несло с противоположного берега прямо в маленькую бухточку с ивовой рощей. Тихо скользя по воде, суденышко ткнулось носом в то самое место на берегу, где Аллейн раньше заметил горизонтальный след. Заскрежетав днищем о гальку, ялик замер на месте.

— Полагаю, ты это слышал? — спросил Аллейн. Фокс поднял голову.

— Да, но до этого я не видел и не слышал ничего.

— Картаретт, должно быть, тоже, — предположил Аллейн. — Что, полагаю, объясняет и наличие ромашек. Дружище Фокс, как считаешь, мы теперь знаем, чьих рук это дело?

— По тому, как вы спрашиваете, мистер Аллейн, — ответил Фокс, — вы считаете, что знаем.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Уоттс-Хилл

1

— Вот, чем нам следует руководствоваться, — произнес Аллейн, по-прежнему стоя в лодке. — Первое: я нашел ромашку на носу ялика. То есть она была рядом с двумя другими, но только дальше от места удара. Второе: эта старая посудина имеет швартов в несколько десятков футов длиной. Его конец прочно закреплен на берегу, и я думаю, что это сделано для удобства леди Лакландер. Судя по пятнам акварели и пустому тюбику из-под краски, она изредка пишет свои этюды и в лодке тоже. Представляю, как она, подобно какой-нибудь внушительной древней богине, сидит на носу ялика и подтаскивает его к месту швартовки. Кстати, в ялике оказались еще большая желтая заколка и несколько окурков сигарет, некоторые — со следами губной помады. Судя по всему, они там уже давно, но это совсем другая история.

— Сэра Джорджа и его подружки? — предположил Фокс.

— Не будем углубляться в любовную тематику и лучше вернемся к нашим баранам. Третье: никто из обитателей поместий на холме не смог бы увидеть движение ялика. Из их домов видны только этот участок моста и ивовая роща. Можете забрать его, Гриппер.

Доктор Кэртис накрыл тело полковника Картаретта брезентом, и констебль Гриппер вместе с водителем машины Скотленд-Ярда отнесли его к фургону, присланному из больницы Суивнингса. Им пришлось пройти вдоль того самого участка реки, где при жизни полковник имел обыкновение рыбачить.

— Он был славным джентльменом, — сказал сержант Олифант. — Надеюсь, нам удастся поймать убийцу, сэр.

— Можете не сомневаться, — заверил Фокс, взглянув на шефа.

— Мне представляется, — продолжил Аллейн, — что убийца находился на другом берегу и увидел Картаретта, склонившегося над рыбой. Убийца знал про ялик, пробрался к нему, оттолкнулся от берега и позволил течению, которое мне нравится считать шекспировским, отнести ялик в эту заводь и прибить к берегу, где остался след. Полагаю, что убийца был достаточно хорошо знаком с полковником, поскольку тот, услышав звук причалившей лодки, не стал вставать с корточек. Как вы сами можете убедиться, ялик прибивает к берегу довольно основательно, и если я отойду к корме, то окажусь как раз напротив того места, где находился полковник, если удар ему нанесли оттуда.

— Если, — с сомнением повторил Фокс.

— Согласен насчет «если» и с удовольствием выслушаю вашу версию, — с готовностью откликнулся Аллейн.

— Виноват, сэр, — смутился Фокс. — Своей версии у меня нет. Пока.

— На первый взгляд кое-что может показаться непонятным, а именно три стебля ромашки без самих цветков. Конечно, цветки мог срезать некий предмет, которым нанесли удар с размаху, и тогда один цветок упал бы на полковника, другой — на берег, а третий — в лодку. Но этот удар никак не мог достать полковника.

Олифант покосился на багор, лежавший в ялике.

— Нет, Олифант, — возразил Аллейн, перехватив его взгляд. — Попробуйте-ка, стоя в ялике, размахнуться этой штукой и одним ударом снести головки ромашек и попасть концом точно в висок. Вы же не считаете нашего убийцу… чемпионом по метанию бревен Горских игр в Шотландии?

— Так вы склонны думать, — поинтересовался Фокс, — что цветки были срезаны вторым ударом или вообще раньше этих событий? Или как?

— Прошу прощения, — не выдержал Олифант, — а вы уверены, что цветки как-то связаны с убийством?

— Полагаю, что да, — ответил Аллейн, поворачиваясь к сержанту. — Все три цветка достаточно свежие, чтобы указывать на это. Один был на теле полковника, а другой — в лодке.

— Прошу прощения, сэр, — не унимался сержант, явно осмелевший после ответа детектива, — а лодка точно связана с убийством?

— Пока мы не нашли подозреваемого, который является левшой, нам придется в качестве рабочей версии остановиться на ялике. Посмотрите: лодка стоит здесь, а тело лежало там. Между местом, где срезали траву, и рыбой насыпана галька. С лодки запросто можно наступить на гальку, и вы сразу окажетесь в непосредственной близости от полковника. Причем никаких следов практически не оставите. А вот со стороны ивовой рощи почва мягкая и рыхлая. На ней хорошо видны следы и самого полковника, и сестры Кеттл, и доктора Лакландера. Но никаких следов четвертого человека. Значит, мы вполне можем допустить, что убийца оглушил полковника, а потом шагнул с ялика на гальку, чтобы добить его или, возможно, просто удостовериться, что тот мертв. Но как увязать в одну версию пропавшую форель, ялик и ромашки?

Аллейн перевел взгляд с Олифанта на Фокса. Сержант насупился, пытаясь скрыть замешательство, а детектив, напротив, казалось, уловил ход мыслей начальника.

Аллейн изложил свою версию убийства, которая объясняла и наличие ялика, и что случилось с рыбой, и откуда взялись ромашки.

— Я отлично понимаю, — сказал он, — что все это основано на сплошных допущениях. Предложите другую версию, которая объяснила бы имеющиеся у нас факты, и я первым приму ее с величайшим удовольствием.

— Странно, как все получается, — с сомнением произнес Фокс. — Что же до ялика…

— Кстати, о ялике! В лодке есть несколько пучков травы, и они пахнут рыбой.

— Вот как? — оживился Фокс и продолжил: — Получается следующая картина. Преступник приплывает на ялике и наносит жертве удар по голове. Сомневаясь, что ему удалось сразу убить полковника, он вылезает из ялика на гальку и добивает его другим орудием. Потом по причинам, которые, мистер Аллейн, звучат вполне разумно, хотя и ничем не подтверждены, он меняет пойманную полковником рыбу на Старушку. Для этого ему приходится вернуться обратно в ялик и забрать ее. По ходу этих перемещений он случайно срывает головки ромашек. Где он взял эти орудия и как поступил с пойманной полковником рыбой, остается пока тайной. Я правильно все изложил, мистер Аллейн?

— Правильно, и я уверен в своей правоте. А теперь слушайте мой приказ, Олифант: надо немедленно организовать поиски пропавшей рыбы. — Он посмотрел на Фокса. — Встретимся на том берегу. Мне надо кое-что тебе показать.

Он взялся за швартов и стал его выбирать, помогая течению отнести ялик к месту стоянки на другом берегу. Когда там появился Фокс, вынужденный сделать круг, чтобы обойти место преступления стороной, Аллейн сокрушенно покачал головой.

— Олифант со своим подчиненным топтались здесь, как стадо носорогов, пока искали доски. Жаль, конечно. Но тем не менее взгляни-ка сам, Фокс!

Он провел его в глубокую ложбину, где дождю не удалось уничтожить характерные следы, оставленные складным стулом и этюдником леди Лакландер. Аллейн показал на них и добавил:

— Но самый интересный экспонат находится выше на склоне холма. Пойдем покажу.

Фокс проследовал за ним по слегка примятой траве, и, добравшись до места, они с минуту молча разглядывали едва заметное углубление в земле. В нем еще стояла вода, а трава вокруг была смята.

— Если посмотреть внимательно, — сказал Аллейн, — видно, что вокруг отверстия имеется круглая вмятина с зубцами.

— Да, — подтвердил Фокс после долгой паузы. — Бог мой, да она точно такая же, как и на виске убитого!

— Это след второго орудия! — заявил Аллейн. — И этим орудием было сиденье в виде трости, дружище Фокс.

2

— Чудесный дом! — одобрительно заметил Аллейн, когда они вышли из перелеска и перед ними открылся вид на особняк Нанспардон. — Ты не находишь, Фокс?

— Очень красивый, — согласился тот. — Георгианский, верно?

— Верно. Построен на месте бывшего женского монастыря, отсюда и название. Пожалован Лакландерам, как водится, Генрихом Восьмым. А теперь, Бога ради, постарайся не шуметь. Интересно, где леди Лакландер завтракает: у себя в спальне или внизу? Внизу, — тут же ответил он сам на свой вопрос, увидев, как та выходит из дома в окружении своры собак.

— Она в мужских сапогах! — изумился Фокс.

— Наверное, из-за подагры.

— Господи Боже! Да у нее в руках трость-сиденье! — воскликнул Фокс.

— Верно. Но не обязательно то же самое, хотя кто знает… — пробормотал Аллейн и, сняв шляпу, помахал ей, чтобы привлечь к себе внимание.

— Она идет к нам. Нет, не идет.

— Проклятие! Она собирается сесть!

Сначала леди Лакландер действительно направилась в их сторону, но потом передумала. Помахав в ответ Аллейну рукой в перчатке для садовых работ, она раскрыла трость-сиденье и грузно опустилась на него.

— С ее-то весом, — сердито заметил Аллейн, — она вгонит его в землю целиком! Пошли!

Дождавшись, когда они подойдут поближе, леди Лакландер крикнула: «Доброе утро!» — и молча наблюдала за их приближением. Аллейн с досадой подумал, что она нарочно хочет поставить их в неловкое положение. Однако он выдержал ее взгляд и ответил приветливой улыбкой.

— Вам так и не удалось прилечь? — осведомилась она, когда они подошли. — Я это не к тому, что вы плохо выглядите. Как раз наоборот!

— Нам очень неудобно беспокоить вас в столь ранний час, но мы столкнулись с проблемой.

— Вас что-то беспокоит?

— И притом очень сильно. Вас не затруднит, — Аллейн пустил в ход все свое обаяние, которое его жена находила слишком уж незатейливым, — вас не затруднит оказать нам одну услугу?

— Интересно, что за услуга от меня понадобилась? — Заплывшие жиром глазки старой леди сверлили его взглядом.

Аллейн прибег к заранее заготовленной лжи.

— У нас появились основания подозревать, — сказал он, — что убийца Картаретта мог поджидать свою жертву, прячась неподалеку.

— Вот как?

— Да.

— Но я никого не видела!

— Я же сказал, что он прятался! Определить точное место его укрытия, к сожалению, пока не представляется возможным, поскольку мы еще многого не знаем. Мы полагаем, что оттуда должно было быть видно часть моста и ивовую рощу. И судя по всему, ту ложбину, где вы рисовали.

— Значит, вы ее нашли?

— Это не составило труда, поверьте. У вас был этюдник и складной стул.

— Который под тяжестью моего тела не мог не оставить следов, — заметила она, раскачиваясь, к ужасу Аллейна, на своем сиденье.

— Дело в том, что прятавшийся человек мог дожидаться вашего ухода и только потом покинуть свое убежище. Вы все время оставались в ложбине?

— Нет. Я несколько раз отходила назад, чтобы взглянуть на эскиз издали. Правда, толку от этого было мало.

— А откуда именно вы разглядывали свой эскиз?

— С пригорка между ложбиной и мостом. Наверное, вы не так уж внимательно все осмотрели, иначе бы точно не задавали этот вопрос.

— Правда? И почему? — осведомился Аллейн, мысленно постучав по дереву, чтобы услышать ответ, на который он рассчитывал.

— А потому, мой милый Родерик, что я использовала вот это сиденье в виде трости и вогнала его в землю так глубоко, что не стала вытаскивать и садилась на него несколько раз.

— И вы оставили его на месте, когда отправились домой?

— Разумеется! Чтобы слуге было легче найти мои вещи, которые я сложила рядом.

— Леди Лакландер, мне очень нужно точно восстановить, как все было там, когда вы ушли. Я могу позаимствовать у вас трость-сиденье и этюдник примерно на час? Обещаю, что будем обращаться с ними очень бережно.

— Не знаю, зачем вам все это, но вы все равно вряд ли сочтете нужным меня просветить. Так что делайте что хотите.

Она тяжело поднялась. Ограничительный диск внизу опорного стержня, не говоря уже об острие, так глубоко вошел в землю, что трость-сиденье осталось прочно стоять.

Аллейну очень хотелось вытащить его с максимальными предосторожностями, может, даже выкопать с дерном, чтобы потом, когда земля высохнет, она отвалилась сама. Но его мечте не суждено было сбыться: леди Лакландер повернулась и, резким движением выдернув сиденье из земли, протянула Аллейну.

— Держите, — сказала она равнодушно. — А принадлежности для рисования находятся в доме. Заберете их сами?

Аллейн ее поблагодарил и, взяв трость-сиденье за середину, последовал вместе с Фоксом за старой леди. В холле они увидели Джорджа. Утром он держался совсем иначе и теперь говорил с той приглушенной торжественностью, с какой люди его типа ведут себя при больном или в церкви. Еще раз напомнив, что он является мировым судьей, Джордж вел себя подчеркнуто сдержанно.

— Джордж, — обратилась к нему мать с насмешливой улыбкой, — меня вряд ли отпустят под залог, но я не сомневаюсь, что навещать меня в тюрьме тебе позволят.

— Что ты говоришь, мама!

— Родерику понадобились мои принадлежности для рисования под явно надуманным предлогом. Однако никаких прав он мне пока не зачитывал.

— Что ты говоришь, мама! — снова повторил Джордж, неловко улыбнувшись.

— Пойдемте, Родерик, — позвала леди Лакландер и привела его через холл в кладовую, где хранились зонтики, теннисные ракетки, клюшки для гольфа и бесчисленные пары самой разнообразной обуви: галош, ботинок и туфель. — Я держу их здесь, чтобы они всегда были под рукой. Лучше всего мне удаются цветы, чем, пожалуй, и исчерпываются мои таланты в акварели. Не сомневаюсь, что ваша жена наверняка бы с этим согласилась.

— Она вовсе не заносчивая особа, — мягко возразил Аллейн.

— Зато художник замечательный! Вот они! Забирайте!

Он поднял холщовый заплечный мешок, к которому был привязан этюдник и зонтик для рисования.

— А вы пользовались зонтиком? — спросил Аллейн.

— Уильям, наш лакей, раскрыл его, но он был не нужен, поскольку солнца в долине не было. Я оставила его, но сложила, когда пошла домой.

— Надо проверить, было ли его видно в ложбине.

— Родерик, а что за раны были на теле полковника? — неожиданно спросила леди Лакландер.

— Разве ваш внук вам не сказал?

— Если бы сказал, я бы не спрашивала.

— Черепные.

— Можете не спешить вернуть вещи обратно. Я сегодня не в настроении рисовать.

— Я вам очень признателен, что вы позволили их взять.

— Кеттл мне все расскажет подробно!

— Не сомневаюсь, — охотно согласился Аллейн. — И намного лучше меня!

— А почему вы решили поменять дипломатическую службу на такое малопривлекательное занятие?

— Это было давно, — ответил Аллейн, — но, помнится, мне нравилось иметь дело с фактами.

— Только нельзя их путать с истиной.

— Я по-прежнему считаю, что в основе истины лежат факты. Не буду вас больше задерживать. Еще раз огромное спасибо за помощь и понимание. — Аллейн поднялся и посторонился, пропуская даму вперед.

По дороге в перелесок детективы ощущали на себе взгляд тучной старой леди, неподвижно стоявшей на ступенях особняка. Аллейн нес трость-сиденье, продолжая держать его за середину, а Фокс тащил принадлежности для рисования.

— Готов держать пари, — заметил Аллейн, — что со спины мы смотримся так же нелепо, как снежки в аду.

Скрывшись за деревьями, они тут же осмотрели добытые трофеи.

Аллейн положил трость-сиденье на землю и опустился рядом на корточки.

— Ограничительный диск навинчивается на опорный стержень, оставляя заостренный выступ длиной в два дюйма. Все заляпано мягкой землей, комочки которой остались под диском. Но сам диск точно не отвинчивали по меньшей мере месяц. Это хорошо! Если это и было орудием, то его могли вымыть в реке, высушить и потом снова воткнуть в землю, но диск не отвинчивали. Так что под ним могли сохраниться следы крови. Нужно срочно передать Кэртису на анализ. А теперь взглянем на рисовальные принадлежности.

— Хотя нас они в общем-то и не интересуют.

— Как знать. Этюдник складной, с заостренными ножками, а зонт — составной и тоже с заостренным опорным стрежнем. Остриев набирается целый набор, но трость-сиденье подходит на роль орудия убийства больше всего. Теперь посмотрим, что тут у нас внутри. — Аллейн расстегнул ремни этюдника и заглянул внутрь. — Большая коробка с красками. Несколько листов акварельной бумаги. Набор кистей. Карандаши. Ластик. Баночка для воды. Губка. Тряпка. Тряпка, — тихо повторил он и наклонился понюхать. Затем он развернул тряпку: та была вся заляпана мазками акварельной краски, а посередине расплылось больше бурое пятно с разводами, как будто в нее что-то заворачивали.

Аллейн перевел взгляд на своего коллегу.

— Понюхай, Фокс, — предложил он.

Детектив опустился на корточки рядом и, втянув воздух носом, констатировал:

— Рыба!

3

По дороге назад они прошли через площадку для гольфа и остановились у второй лунки, чтобы взглянуть на долину со стороны Нанспардона. Оттуда были видны дальний конец моста и верховья Чайна. Как и на противоположном склоне, ивовую рощу, нижнее течение реки и мост со стороны Нанспардона закрывали деревья, но сквозь их крону виднелась часть ложбины, где леди Лакландер работала над рисунком.

— Посмотри, — показал Аллейн. — Отсюда миссис Картаретт и не хватающий с неба звезд Джордж Лакландер заметили, как мистер Финн ловит в чужих водах, а леди Лакландер их видела внизу из ложбины. — Он повернулся и посмотрел на заросли деревьев, росших неподалеку. — Держу пари, что все эти уроки гольфа — только повод уединиться, чтобы никто не мешал им пофлиртовать от души.

— Вы так считаете, мистер Аллейн?

— Во всяком случае, очень на то похоже. А вон и Олифант на мосту, — произнес Аллейн и помахал рукой. — Попросим его Доставить все это хозяйство Кэртису, который сейчас наверняка в Чайнинге. Около одиннадцати он начнет вскрытие. Доктор Лакландер договорился с местной больницей, что он может воспользоваться их моргом. Я хочу, чтобы Кэртис как можно скорее провел экспертизу тряпки и трости-сиденья и представил отчет.

— Вы думаете, молодой доктор приедет на вскрытие?

— Полагаю, да. А сейчас нам не помешает нанести визит вежливости капитану Сайсу.

— Это про его люмбаго говорила сестра Кеттл? И живет он в среднем поместье? Сомневаюсь, чтобы он что-нибудь видел.

— Зависит от того, где стоит его кровать.

— Приступ люмбаго — ужасная штука. Никому не пожелаю, — заметил Фокс.

Они передали сержанту Олифанту вещи леди Лакландер с пояснительной запиской доктору Кэртису и велели полицейскому прочесать долину и постараться найти пропавшую форель или хотя бы то, что от нее осталось. После чего направились в поместье Аплендс, где жил капитан Сайс.

Миновав владения Хаммер-Фарм, они оказались в части рощи, принадлежавшей капитану Сайсу. На одном из деревьев висела небольшая табличка с предупреждением, выведенным аккуратными буквами: «Осторожно! Ведется стрельба из лука!»

— Ничего себе! А мы не захватили свои робингудовские костюмы!

— Это вполне может быть предупреждением сестре Кеттл, — заметил Аллейн.

— Не понял, сэр?

— Не строить глазки капитану, когда она лечит его люмбаго.

— Сомневаюсь! — натянуто отреагировал Фокс.

Выйдя из рощи и добравшись до сада, разбитого возле дома, детективы услышали характерный звук поющей тетивы и глухой удар.

— Что за черт! — воскликнул Фокс. — Похоже на звук выпущенной стрелы.

— Что вполне естественно, поскольку это была именно она, — ответил Аллейн, показывая на дерево неподалеку от них. В самом центре сердца, аккуратно вырезанного в коре и выкрашенного в красный цвет, еще подрагивала вонзившаяся в него стрела с красивым алым оперением. — Нельзя сказать, чтобы нас не предупредили.

— Что за беспечность! — возмутился Фокс.

Аллейн вытащил стрелу и внимательно осмотрел ее.

— Может убить, если попадет в нужное место. Надеюсь, ты обратил внимание на сердце. Похоже, от люмбаго капитан Сайс исцелился, но теперь его терзает любовная лихорадка. Пошли!

Они вышли из рощи и в ярдах пятидесяти увидели самого капитана Сайса с луком в руке и колчаном на бедре. Тот был явно растерян.

— Послушайте! — закричал он. — Я, конечно, прошу прощения и все такое, но откуда мне было знать, что вы там ходите! И к тому же я специально повесил табличку!

— Да-да, — успокоил его Аллейн. — Никаких претензий!

Детективы направились вверх по склону, и чем ближе они подходили, тем сильнее капитан Сайс нервничал. В отличие от леди Лакландер он смотрел куда угодно, но только не на них. Когда Аллейн представил себя и Фокса, капитан шарахнулся от них как от прокаженных.

— Мы — офицеры полиции, — объяснил Аллейн.

— Боже милостивый!

— Полагаю, вы уже слышали о ночной трагедии?

— Какой трагедии?

— С полковником Картареттом.

— Картареттом?

— Его убили.

— Господи Боже!

— Мы опрашиваем соседей, на случай…

— Во сколько?

— Мы считаем, что около девяти часов.

— А откуда известно, что это — убийство?

— По характеру ран, нанесенных в висок. Причем очень жестоких.

— А кто нашел тело?

— Медсестра. Сестра Кеттл.

— А почему же она не зашла ко мне?! — воскликнул Сайс и покраснел.

— А должна была?

— Нет.

— Тогда почему…

— Послушайте, пройдемте в дом, что мы здесь стоим как неприкаянные! — перебил Аллейна капитан Сайс.

Детективы прошли в холостяцкую гостиную и обратили внимание, что его временная постель была аккуратно заправлена, а на столе разложены принадлежности для рисования и акварельные краски. На чертежной доске красовался большой лист бумаги с наброском иллюстрированной карты. Аллейн узнал Суивнингс, и кое-где уже были прорисованы крошечные фигурки людей.

— Хорошо получается, — похвалил Аллейн, разглядывая рисунок.

Капитан Сайс буркнул что-то невразумительное и, подойдя к доске, загородил свою работу и пробормотал что-то насчет подарка.

— Он ей наверняка придется по душе, — вежливо заметил Аллейн, чем вогнал Сайса в краску и расстроил Фокса.

Аллейн пояснил капитану Сайсу, что они опрашивают всех соседей Картаретта.

— Мы хотим составить общую картину. Когда начинаешь расследовать подобное преступление…

— Так вы не поймали убийцу?

— Пока нет. Но мы рассчитываем, что, опросив всех соседей, которые оказались в этот момент поблизости…

— Меня поблизости точно не было.

— Тогда откуда вы можете знать, где нашли тело? — поинтересовался Аллейн слегка изменившимся тоном.

— А что тут знать?! Вы сказали, что тело нашли в девять часов. Мисс… э-э… словом, та леди, которая, по вашим словам, обнаружила тело, ушла отсюда без пяти девять и направилась в долину. Если она нашла его в девять, то, значит, он был в низине, верно? Я видел, как она направилась вниз по тропинке.

— А откуда вы за ней наблюдали?

— Отсюда. Из окна. Она мне сама сказала, что пойдет через долину.

— Значит, вы уже были на ногах? А не прикованы к постели приступом?

Капитан Сайс явно смутился.

— Хоть и с трудом, но мне удалось подняться, — пояснил он.

— А этим утром уже почувствовали себя совершенно здоровым?

— Люмбаго может скрутить в любой момент и так же неожиданно отпустить.

— Надо же! Просто удивительно! — заметил Аллейн и протянул капитану стрелу, которую по-прежнему держал в руках. — А вы часто стреляете в сторону рощи? — поинтересовался он.

Капитан Сайс пробормотал, что делает это для разнообразия: постоянно стрелять по одной и той же мишени приедается.

— Мне всегда хотелось пострелять из лука, — дружелюбно солгал Аллейн. — Это один из самых благородных видов спорта. Скажите, а по силе натяжения у вас что за лук?

— Шестьдесят фунтов.

— Правда? И на какое расстояние можно выпустить из него стрелу?

— Двести сорок ярдов.

— И можно выбить максимум двенадцать очков?

— Верно, — подтвердил Сайс, бросив на Аллейна уважительный взгляд.

— Впечатляет! Однако не хочу вас больше задерживать пустой болтовней. Скажите, вы действительно знали полковника Картаретта уже много-много лет?

— Не так чтобы мы особенно тесно общались, но были соседями. Очень порядочный человек.

— Не сомневаюсь! Скажите, вы, кажется, с ним встречались, когда служили на Дальнем Востоке? А где — в Гонконге? — спросил Аллейн, пытаясь разговорить собеседника.

— В Сингапуре.

— Да, верно. Я почему спрашиваю: судя по нанесенным ранам и полному отсутствию мотива, может, это как-то связано с его службой на Востоке?

— Понятия не имею.

— А вы не можете ничего припомнить о его жизни на Востоке? Мы были бы признательны за любую информацию, которая сдвинет расследование с мертвой точки. Когда вы его там видели?

— Последний раз, думаю, четыре года назад. Я тогда еще служил. Мой корабль стоял в Сингапуре, и полковник заглянул ко мне, когда мы пришвартовались. А через полгода меня списали на берег.

— А вы с ними там часто встречались?

— С ними?

— С четой Картареттов.

Капитан Сайс пристально посмотрел на Аллейна и ответил:

— Тогда он еще не был женат.

— Значит, вы познакомились с его второй женой только здесь?

Капитан Сайс сунул руки в карманы и подошел к окну.

— Я познакомился с ней раньше, — нехотя ответил он. — Еще там.

— До их свадьбы?

— Да.

— А случайно, не вы их познакомили? — небрежно поинтересовался Аллейн и заметил, как капитан напрягся и побагровел.

— Я действительно представил их друг другу, — громко ответил Сайс, продолжая смотреть в окно.

— Занятно, когда удается устроить судьбы знакомых, — заметил Аллейн. — По крайней мере для таких неисправимых энтузиастов этого дела, как я.

— Господи Боже, да ничего подобного! — возмутился капитан. — У меня и в мыслях не было! Да вы что!

Он говорил с такой горячностью, будто его переполняли изумление, стыд и возмущение. Аллейн удивился, почему капитан не дал ему заслуженной отповеди, и пришел к выводу, что тот просто растерялся. Он постарался выведать что-нибудь еще о пребывании Картареттов в Сингапуре, но у него ничего не вышло. Заметив, как у Сайса дрожат руки, на лице, покрытом пятнами, выступила испарина, а взгляд голубых глаз стал тоскливым, он понял, что Сайс любит прикладываться к бутылке.

— Меня бесполезно о чем-то расспрашивать! — неожиданно заявил Сайс. — Мне никто ничего не рассказывает. Я никуда не хожу. И никому до меня нет дела!

— Мы просто собираем всю возможную информацию, и я надеялся, что вы нам поможете. Вчера мисс Кеттл рассказывала нам, насколько близко здешние семьи связаны друг с другом. Как будто живут не в наши дни, а в средние века. Даже сэр Гарольд Лакландер взял молодого Финна себе в секретари. Что вы сказали?

— Ничего. Жаль беднягу. Не важно!

— И Картаретт пришел вас навестить, когда вы прибыли в Сингапур. И вы познакомили его с мисс… Я, к сожалению, не знаю девичьей фамилии миссис Картаретт.

Капитан Сайс буркнул что-то неразборчивое.

— Может, вы мне его подскажете? — извиняющимся тоном попросил Аллейн. — Нам это надо для отчета. А ее беспокоить не хочется.

Он безмятежно посмотрел на Сайса, который с затравленным видом с трудом проглотил слюну и хрипло ответил:

— Де Вер.

Наступила неловкое молчание, и после долгой паузы Фокс закашлялся, а Аллейн произнес:

— Все понятно.

4

Покинув дом Сайса, детективы направились через рощу к жилищу Данберри-Финна.

— Кто бы мог подумать, мистер Аллейн, — спросил Фокс, — что вдова полковника голубых кровей?

— Никто, дружище Фокс. Потому что это не так.

— Но де Вер?

— И что с того?

— А может, — предположил Фокс, решив щегольнуть словом из французского языка, освоить который было его заветной мечтой, — может, она… э-э… declassee?301

— Как раз наоборот! Ее социальный статус постоянно повышается.

— Верно! Сейчас в ее сети попал баронет. Он явно неровно к ней дышит, что бросается в глаза. Как думаете, это может оказаться достаточно сильным мотивом для совершения преступления кем-то из них?

— Полагаю, в его жизни сейчас наступил сезон той неразумной восторженности и увлеченности, который неизбежно переживают все мужчины его типа в этом возрасте. Однако мне трудно представить, чтобы он мог вызвать в женщине столь необузданную страсть, что она не остановится перед убийством. Впрочем, как знать! Жизнь в Суивнингсе ей наверняка кажется слишком уж унылой и тоскливой. А какое впечатление на тебя произвел Сайс в целом, Фокс?

— Ну, я так и не понял, какие чувства он испытывает по отношению к жене полковника. Они же старые знакомые, верно? По словам мисс Кеттл, он нарисовал портрет миссис Картаретт еще до того, как та вышла замуж. И он точно не в восторге от этого брака! Вспомните, как он разозлился, когда об этом зашла речь. Я думаю, что между ними кое-что было в зарослях магнолии, где Восток встречается с Западом.

— Нельзя быть таким циником, Фокс, — рассеянно произнес Аллейн, — но выяснить нам не помешает.

— Crime passionnel?302

— Трудно сказать. Мы свяжемся со Скотленд-Ярдом и попросим проверить Сайса. Они узнают, когда он был в Сингапуре, и соберут конфиденциальные сведения.

— А что, если, — продолжил рассуждать Фокс, — Сайс был в нее влюблен? Что, если они обручились и он познакомил ее с полковником? А затем он отправился в плавание, а после отставки вернулся домой и узнал, что Китти де Вер стала миссис Картаретт? Тогда он ищет утешения в бутылке, и у него появляется idée fixe.303

— У тебя самого она появится, если ты не перестанешь так буйно фантазировать. А что скажешь о его люмбаго? На мой взгляд, капитан неровно дышит к сестре Кеттл.

Фокс растерялся.

— Еще не хватало, — пробормотал он.

— А вот и роща мистера Финна и, если не ошибаюсь, наша ночная знакомая.

Действительно, миссис Томазина Твитчетт вышла совершить моцион. Увидев детективов, она махнула хвостом, зажмурилась и села.

— Доброе утро, моя дорогая, — поздоровался Аллейн.

Он опустился на корточки и протянул руку. Миссис Твитчетт не тронулась с места, но громко заурчала.

— Знаешь, — продолжил Аллейн строгим голосом, — если бы ты умела не только мяукать и мурлыкать, я бы попросил тебя все нам рассказать. Ты была вчера вечером на Нижнем лугу и наверняка все видела и слышала.

Миссис Твитчетт прикрыла глаза, понюхала протянутый указательный палец Аллейна и принялась его облизывать.

— Она приняла вас за котенка, — язвительно заметил Фокс.

Аллейн, в свою очередь, тоже понюхал свой палец и наклонился к кошке почти вплотную. Она приветствовала его, ткнувшись носом ему в лицо.

— Надо же! — не удержался Фокс.

— Она больше не пахнет рыбой. Пахнет молоком и вареной крольчатиной. Ты помнишь, где мы ее вчера встретили?

— На склоне, по которому поднимались, верно?

— Да. Надо обязательно еще раз осмотреть местность повнимательнее. Пошли!

Они прошли через рощу и оказались на лужайке перед Джейкобс-Коттедж.

— Если это «коттедж», — заметил Фокс, — то Букингемский дворец — просто дом с верандой.

— Полагаю, что здесь не обошлось без ложной скромности. Но фасад очень красивый. Наверное, этот особняк возвели в свое время для вдовы владельца Нанспардона, когда умер хозяин. Тебе не кажется странным, что два одиноких мужчины живут бок о бок в домах, которые слишком для них просторны?

— Интересно, как ладят между собой мистер Финн и капитан?

— Готов держать пари, что не ладят. Смотри, вот и хозяин!

— Боже мой! — воскликнул Фокс. — Целый зверинец!

Мистер Финн вышел из дома в окружении стаи кошек и трех упитанных котят миссис Твитчетт.

— Больше ничего нет! — урезонивал он их писклявым голосом. — Все съели! Ступайте ловить мышей, пушистые бездельницы!

Он поставил на землю пустую миску и, выронив что-то из нагрудного кармана, торопливо засунул обратно. Часть кошек изобразили испуг и отскочили в сторону, а остальные просто наблюдали за происходящим. Котята, завидев мать, припустились к ней, задрав хвосты и мурлыча. Заметив Аллейна и Фокса, мистер Финн несколько раз хлопнул в ладоши, как механическая игрушка, у которой кончался завод.

Кисточка шапочки свисала ему на нос, но внезапно разлившаяся по лицу бледность полностью нивелировала комический эффект. Из нагрудного кармана выглядывал торопливо засунутый туда предмет. Он тронулся навстречу полицейским, и вся кошачья свита, за исключением семейства Твитчеттов, потянулась за ним.

— Доброе утро, — поздоровался он и дрожащей рукой откинул кисточку в сторону и, вытянув из нагрудного кармана кончик несвежего платка, прикрыл им торчавший из него предмет. — Чем я обязан чести удостоиться внимания нашей доблестной полиции? Из лесной чащи появляются сыщики! — Он всплеснул руками. — Словно фавны, преследующие ускользающих от них нимф! Да еще с оружием в руках, — добавил он, бросив косой взгляд на стрелу капитана Сайса, которую Аллейн по рассеянности прихватил с собой.

— Доброе утро, мистер Финн, — поздоровался Аллейн. — Я решил проведать вашу очаровательную кошку, с которой познакомился вчера.

— Чудесная, правда? — Мистер Финн облизнул губы. — И на редкость заботливая мать!

Аллейн опустился на корточки возле миссис Твитчетт, которая мягко оттолкнула лапой слишком уж назойливого котенка.

— Для кормящей матери у нее просто потрясающая шерсть! — сказал он, гладя ее. — Вы держите ее на какой-то особой диете?

Мистер Финн, как истый кошатник, с удовольствием поделился секретами правильного питания, которые для обычных людей показались бы просто блажью:

— Ее сбалансированная диета подобрана с учетом ее собственных пристрастий. Рыбка по понедельникам и пятницам, мяско по вторникам, печеночка по средам, крольчатинка по четвергам и воскресеньям. К тому же, — добавил он с жестокой улыбкой, — мы не ленимся разнообразить меню мышками и птичками, которых ловим своими острыми коготками.

— Значит, рыба два раза в неделю, — задумчиво повторил Аллейн.

Фокс, чувствуя, что тоже должен что-то сказать, произнес:

— Надо же!

— Она, подобно истой католичке, с нетерпением ждет завтрашнего дня, — продолжил мистер Финн, — хотя по религиозному мировоззрению она, безусловно, исповедует верования Древнего Египта.

— А вы, наверное, балуете ее рыбкой из Чайна?

— Если мне удается что-нибудь поймать, то я, конечно, с ней делюсь.

— А ты, моя прелесть, случайно, не лакомилась вчера свежей рыбкой? — обратился Аллейн к кошке, что со стороны выглядело довольно нелепо. Миссис Твитчетт презрительно отвернулась к котятам.

— Нет! — ответил за нее мистер Финн.

— Значит, вчера, кроме знаменитой Старушки, больше ничего поймать не удалось?

— Нет!

— Мы можем где-нибудь побеседовать?

Мистер Финн молча провел детективов в дом через боковую дверь и по коридору — в просторную библиотеку.

Аллейн, привыкший бывать в чужих домах, незаметно огляделся. Кабинет полковника был уютным, ухоженным, и в убранстве чувствовалась женская рука. Гостиная капитана Сайса отличалась чистотой и порядком, но была явно холостяцкой. В библиотеке мистера Финна царили грязь и запустение, а впечатление беспорядка усиливалось причудливым сочетанием викторианской помпезности, георгианского изящества и эдвардианской эклектики. Некогда изысканные подушки заляпаны пятнами и потускнели. Развешанные на стенах многочисленные картины некогда модных художников покрыты слоем пыли. Среди них бросался в глаза портрет хрупкой женщины с неожиданно волевым подбородком, который казался смутно знакомым. Бесконечные ряды дорогих изданий о кошках разбавляли романы эпохи короля Эдуарда VII, на иллюстрациях в которых женщины в легких пальто и вуалях презрительно поглядывали на атлетически сложенных мужчин, одетых в просторные куртки с нагрудными карманами. Вместе с тем в библиотеке имелись пара превосходных кресел и чудесный, хоть и грязный ковер. Среди канувших в небытие романов попадались и действительно хорошие книги. На одном из стеллажей Аллейн неожиданно обнаружил книгу, которая указывала на связь Октавиуса Финна с покойным полковником: среди изданий по рыбной ловле там стояло «Чешуйчатое племя» Мориса Картаретта. Но больше всего Аллейна заинтересовал беспорядок, устроенный возле очаровательной конторки, украшенной резьбой. Ящички были наполовину выдвинуты, а один даже валялся на полу. Крышка конторки завалена всякой мелочевкой, явно извлеченной из ящиков, и даже на полу разбросаны какие-то вещи. Казалось, что здесь орудовал грабитель, которого неожиданно спугнули.

— Чем могу служить? — осведомился мистер Финн. — Может, желаете что-нибудь выпить? Стаканчик хереса? Могу предложить «Тио Пепе», который не нуждается в рекомендациях.

— Благодарю вас, но сейчас еще утро, и к тому же, боюсь, мы здесь по долгу службы.

— Вот как? Мне бы очень хотелось вам помочь! Я провел ужасно беспокойную ночь, вернее, то, что от нее осталось. Все время думал и размышлял. Убийца в наших краях! Сама мысль об этом представляется каким-то черным юмором, а ведь надо же — случилось! В Суивнингсе живут очень достойные люди. Здесь настолько мирно, что, кажется, даже воды Чайна никогда не покрываются зыбью!

Он вздрогнул и скривился, будто от внезапного приступа зубной боли.

— Правда? — недоверчиво переспросил Аллейн. — А как же битва за Старушку?

Мистер Финн был готов к этому вопросу и взмахнул дрожавшей рукой.

— Nil nisi304 и все такое, — воскликнул он, стараясь не выдавать волнения, — но рыбак из полковника был никудышный. Во всем остальном — самый достойный пример для подражания, но, как спиннингист, должен признаться, он допускал невероятные промахи! Просто поразительно, как в таком благородном виде спорта могут совершаться столь прискорбные нарушения!

— Например, — предположил Аллейн, — забрасывать блесну под мост, где уже чужие владения?

— Я готов отстаивать свою правоту перед Всевышним, и на мою защиту встанет нетленный дух самого великого Уолтона!305 Я поступил так, как был вправе!

— А вы с полковником говорили о чем-нибудь, кроме… этого инцидента?

Мистер Финн смерил его сердитым взглядом и открыл было рот, чтобы ответить, но, видимо, подумав о леди Лакландер, снова закрыл. Аллейн с досадой вспомнил о существовании закона о внесудебных показаниях. Леди Лакландер сообщила ему, что полковник и мистер Финн обсуждали и другую тему, но отказалась уточнить какую. Если мистера Финна будут судить по обвинению в убийстве Мориса Картаретта или хотя бы заслушают в качестве свидетеля, то использование Аллейном первой части показаний леди Лакландер и сокрытие второй будут расценены судом как нарушение закона. Он решил рискнуть.

— Нам известно, — сказал он, — что вы обсуждали еще один вопрос.

Наступила долгая тишина.

— Итак, мистер Финн?

— Я жду!

— Чего вы ждете?

— Когда вы зачитаете мне мои права, — ответил тот.

— Полицейский обязан зачитать права, только если совершает арест.

— А разве у вас нет такого намерения?

— Пока нет.

— Вы, конечно, располагаете сведениями, полученными от леди Гаргантюа, Тучной хозяйки поместья, с большой буквы и во всех отношениях Великой владелицы Нанспардона, — заявил мистер Финн и неожиданно покраснел. Его взгляд остановился на каком-то предмете за спиной Аллейна. — И определенное представление о ее величии можно составить даже по полноте. А она посвятила вас в суть нашей дальнейшей беседы с полковником?

— Нет.

— Тогда и от меня вы ничего не узнаете, — заявил мистер Финн. — По крайней мере сейчас. Если только меня не вынудят.

Его взгляд был по-прежнему прикован к чему-то за спиной Аллейна.

— Что ж, будь по-вашему, — сказал детектив и отвернулся.

Он находился спиной к письменному столу, заваленному бумагами и всякой всячиной. Сверху там стояли две фотографии в потускневших серебряных рамках. На одной была та же женщина, что и на портрете, а на другой — очень похожий на нее молодой человек. Внизу изящным почерком было подписано: «Людовик».

Мистер Финн смотрел на эту фотографию.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Джейкобс-Коттедж

1

Аллейн скрепя сердце решил использовать представившуюся ему возможность. Он служил в полиции больше двадцати лет, и эти годы невольно сказались на его манере держаться, которую теперь можно было принять за черствость и бездушие. Однако, подобно кубику льда, меняющему форму под действием тепла, но сохраняющему внутреннюю структуру, сама личность Аллейна не претерпела никаких изменений. Когда в интересах следствия ему приходилось совершать нечто противоречившее его внутренним устремлениям, он заставлял себя поступать так, как было нужно для дела. Чувство долга и самодисциплина были для него превыше всего.

— Это ваш сын, сэр? — осведомился он, показывая на фотографию.

— Мой сын Людовик, — подтвердил Финн изменившимся голосом.

— Я не был с ним знаком лично, но в 1937 году работал в Специальной службе уголовного розыска. И конечно, слышал о трагедии.

— Он был хорошим мальчиком, — сказал мистер Финн. — Боюсь, что я, наверное, слишком баловал его.

— Об этом трудно судить.

— Да, трудно.

— Я не прошу у вас прощения, что заговорил о нем. При расследовании убийства запретных тем не существует. Нам стало известно, что сэр Гарольд Лакландер скончался с именем Вика на устах и переживал по поводу мемуаров, поручив полковнику Картаретту решить вопрос с их изданием. Мы знаем, что ваш сын работал секретарем сэра Гарольда в тот ключевой период, когда тот возглавлял посольство в Зломце. И если сэр Гарольд собирался изложить в мемуарах правдивую картину всего, чему ему довелось быть свидетелем, он не смог бы обойти трагедию, случившуюся с вашим сыном.

— Можете не продолжать, — остановил его мистер Финн, махнув рукой. — Я отлично понял, к чему вы клоните. — Он взглянул на Фокса, державшего в руке блокнот: — Вы можете делать свои заметки открыто, инспектор. Мистер Аллейн, вы хотите знать, не поссорился ли я с полковником Картареттом из-за того, что тот хотел опубликовать мемуары Лакландера и предать гласности позор моего сына? Уверяю вас, что это совершенно не соответствует действительности!

— Мне хотелось бы знать, касалась ли этой проблемы ваша беседа, которую случайно подслушала леди Лакландер, но отказывается сообщить нам детали.

Мистер Финн вдруг хлопнул в ладоши маленькими пухлыми ручками.

— Если леди Лакландер не считает нужным посвятить вас в это, то пока я тоже промолчу.

— Еще мне хотелось бы знать, — не унимался Аллейн, — не ошибаемся ли мы относительно вероятных мотивов, которыми руководствуется леди Лакландер и вы сами.

— Мистер Аллейн, — произнес мистер Финн неожиданно благодушно, — вы и так уже находитесь в очень непростой ситуации. Если вы попытаетесь очистить луковицу этики от кожуры мотивов, то на глаза могут навернуться слезы. А они совсем не к лицу старшему инспектору, уж поверьте!

Уголки его губ дрогнули в улыбке. Аллейн решил бы, что мистер Финн полностью овладел собой и совершенно успокоился, если бы не предательский тик правого глаза и нервное поглаживание рук.

— Не могли бы вы показать нам снасти, которыми вчера ловили на Чайне? — попросил Аллейн.

— Отчего же? — ответил мистер Финн и добавил, повысив голос: — Но я хочу знать, являюсь ли подозреваемым в этом убийстве! Это так?

— Послушайте, — ответил Аллейн, — вы должны отлично понимать, что не можете рассчитывать на ответ, если сами не желаете отвечать на вопросы. Так как насчет рыболовных снастей?

— Они не здесь, — ответил мистер Финн, пристально посмотрев на сыщика. — Я сейчас принесу.

— Фокс вам поможет.

Мистер Финн не скрывал, что это предложение его вовсе не обрадовало, но предпочел не спорить. Когда они с Фоксом вышли, Аллейн подошел к стеллажу с книгами и достал «Чешуйчатое племя» Мориса Картаретта. На титульном листе имелась дарственная надпись «Январь 1930. Викки в день восемнадцатилетия с пожеланиями удачной рыбалки» и подпись автора. Аллейн подумал, что отношения полковника с молодым Финном были намного лучше, чем с его отцом.

Он полистал книгу. Она была издана в 1929 году и представляла собой сборник живо написанных очерков о повадках и особенностях пресноводных рыб. В книге удачно сочетались бытовавшие среди рыбаков поверья и фантазии с научными фактами и данными естествознания. Оценив изящество иллюстраций на полях, Аллейн снова посмотрел на титульную страницу и выяснил, что они выполнены Джеффри Сайсом. Еще один пример удивительных связей между обитателями Суивнингса. Могли ли полковник и капитан, служившие в столь разных местах, писать друг другу двадцать шесть лет назад и обмениваться мнениями о «чешуйчатом племени» и оформлении книги? Его взгляд упал на заголовок «Каждая на свой лад» и два изображения, похожих на увеличенные отпечатки разных пальцев, которые можно встретить во всех учебниках по криминалистике. Подписи гласили: «Увеличенные фотографии чешуи форели. Рис. 1. Возраст — 6 лет, вес — 2,5 фунта. Река Чайн. 4 года медленного роста, 2 года бурного роста. Рис. 2. Возраст — 4 года, вес — 1 фунт. Река Чайн. Отличается от рис. 1 годовыми кольцами и следами нереста». Заинтересовавшись, Аллейн прочитал пояснение. Полковник писал: «Возможно, не все знают, что чешуя разных форелей никогда не бывает одинаковой, подобно тому, как у разных людей не бывает одинаковых отпечатков пальцев. Забавно, что в подводном мире форель-преступницу можно было бы опознать по такой неопровержимой улике, как оставленная ею чешуйка».

На полях капитан Сайс нарисовал забавную картинку: плотва с трубкой в зубах и в шляпе Шерлока Холмса с козырьками спереди и сзади разглядывает сквозь увеличительное стекло чешую на свирепого вида форели.

Аллейн еще раз перечитал страницу, а потом посмотрел на портрет самого полковника на фронтисписе. В его лице угадывались черты дипломата и воина, но было в них и что-то от обычного сельского жителя.

«Похоже, славный был человек. Наверное, его бы немало позабавило, узнай он, что сумел снабдить меня бесценной информацией», — подумал Аллейн.

Он поставил книгу на место и переключил внимание на стол, заваленный брошюрами, буклетами, вскрытыми и нераспечатанными конвертами, газетами и журналами. Оглядев то, что лежало сверху, он принялся осторожно перебирать бумаги и вскоре натолкнулся на большой конверт, на котором красивым и ровным почерком полковника было выведено: «Октавиусу Финну, эсквайру».

Аллейн заглянул в конверт, где лежало около тридцати машинописных страниц, помеченных цифрой «7», но тут на лестнице послышался голос Фокса. Он быстро положил конверт на место и отошел к портрету на стене.

В дверях показались мистер Финн и Фокс, которые принесли снасти.

— Я любовался этим чудесным портретом, — сказал Фокс.

— Это моя жена.

— Мне показалось, или все-таки есть некоторое сходство с доктором Марком Лакландером?

— Они были в дальнем родстве, — коротко ответил мистер Финн. — Вот то, что вы просили.

Он, несомненно, относился к тем рыболовам, которые не могут устоять перед соблазнами иллюстрированных каталогов и всяких хитрых приспособлений. Корзина для рыбы, багор, сеть, набор блесен и отличный спиннинг — все снаряжение было наивысшего качества и наверняка стоило целое состояние. В холщовой сумке, снабженной многочисленными кармашками и прорезями, хранились бесконечные рыболовные принадлежности, и, извлекая их, Аллейн имел возможность убедиться, что все они содержались в чистоте и идеальном порядке.

— А на какую блесну попалась Старушка? — поинтересовался он. — Наверняка это была настоящая битва титанов!

— Я расскажу вам, если вы обещаете не затрагивать тему моста! — тут же оживился мистер Финн.

— Так и быть, обещаю, — согласился Аллейн с улыбкой. — Рассказывайте!

И мистер Финн приступил к делу. Казалось, что одного упоминания о совершенном им подвиге было достаточно, чтобы он начисто позабыл обо всех переживаниях. Страх и отцовское горе, которые он мог испытывать, вспышки ярости, овладевавшие им, — все отошло на задний план, стоило заговорить о его истинной страсти — рыбалке. Он вывел полицейских наружу, продемонстрировал, как забрасывал блесну, потом снова завел в дом и показал в лицах, как боролся со Старушкой. Как она сопротивлялась и какую невероятную проявила силу. Как он ловко вывел ее на свой законный участок, и она почти сорвалась, и как, несмотря на все ее коварные уловки, ему удалось ее перехитрить. Завершила представление красочная пантомима о последовавшей капитуляции Старушки, как ее удалось выбросить на берег и нанести coup de grace306 специальной дубинкой, налитой свинцом.

Аллейн взял дубинку в руки и оценивающе прикинул вес.

— А как называется эта штука? — поинтересовался он.

— «Пастор», — ответил мистер Финн. — Она называется «пастор», а почему — я и сам не знаю.

— Наверное, потому, что провожает в последний путь, — предположил Аллейн и положил дубинку рядом со стрелой капитана Сайса.

Мистер Финн проводил ее взглядом, но промолчал.

— Нужно вернуть стрелу капитану Сайсу, — небрежно заметил Аллейн. — Я нашел ее воткнутой в дерево.

Он явно задел мистера Финна за живое. Побагровев, тот начал поносить капитана Сайса и его увлечение стрельбой из лука. Он с нескрываемой злостью припомнил смерть матери Томазины Твитчетт, погибшей от руки капитана Сайса. По словам мистера Финна, Сайс был настоящим чудовищем, который в пьяном угаре садистски утолил свою жажду крови и нарочно расправился с вдовствующей Твитчетт. Ссылки на несчастный случай просто нелепы, ибо Сайс одержим убийством. Он напивается до потери сознания и начинает осыпать стрелами всю округу! Только вчера ночью, продолжал распалившийся мистер Финн, когда он возвращался после небольшого, как он выразился, mésentente307 с полковником Картареттом, он слышал, как на лугу пела тетива, и в дерево вонзилась стрела в опасной близости от него! И случилось это в четверть девятого. Его часы как раз пробили четверть часа.

— Мне кажется, вы ошибаетесь, — мягко возразил Аллейн. — По словам сестры Кеттл, в тот вечер капитан Сайс был прикован к постели приступом люмбаго.

— Полная чушь! — возмутился мистер Финн. — Либо она его сообщница или любовница, либо, — добавил он, слегка сбавив тон, — была им одурачена. Клянусь, он был на ногах, да еще как! Клянусь! Я еще перепугался, как бы моя Томазина, которая сопровождала меня на реку, не разделила горькой участи своей матери. Она не стала возвращаться со мной, а решила подышать вечерним воздухом. Кстати, причина моего столь драматического появления глубокой ночью в Хаммер-Фарм была надежда отыскать свою загулявшую кошечку. А трагическая новость, которой вы меня огорошили, совершенно выбила меня из колеи! — завершил мистер Финн свою пылкую тираду, явно не рассчитывая, что ему поверят.

— Понятно, — невозмутимо произнес Аллейн. — Какое удивительное нагромождение совпадений! Вы не возражаете, если мы ненадолго заберем ваши снасти? Нам нужно кое-что проверить.

Мистер Финн опешил.

— Как это — заберете?! — наконец вымолвил он. — Мои снасти? Похоже, отказаться я не могу!

— Мы вернем их сразу, как только сможем, — заверил его Аллейн.

Фокс упаковал все снасти и водрузил их на плечо.

— Боюсь, — извиняющимся тоном произнес Аллейн, — что мне придется попросить вас также передать нам одежду и обувь, в которой вы вчера ходили на рыбалку.

— Обувь? Одежду? — изумился мистер Финн. — С какой стати? Мне это совершенно не нравится!

— Возможно, вас несколько успокоит, если я скажу, что мы обратимся с такой же деликатной просьбой еще к четырем особам.

Мистер Финн немного приободрился.

— Ищете следы крови? — осведомился он.

— Не только, — невозмутимо ответил Аллейн. — То да се, много чего… Так мы можем их забрать?

— Будто у меня есть выбор, — пробурчал мистер Финн, — и я могу отказаться. Как бы то ни было, весь мой гардероб в вашем полном распоряжении. С точки зрения полиции он чист, если можно так выразиться, как свежевыпавший снег.

Увидев принесенные вещи, Аллейн подумал, что с точки зрения полиции они, возможно, действительно были «чистыми», однако в общепринятом смысле назвать эту на редкость грязную и пропахшую рыбой одежду чистой было никак нельзя. Он с удовлетворением отметил, что на правом колене старомодных бриджей имелось липкое пятно. Ботинки измазаны грязью, а носки — в дырах. Их хозяин с вызовом водрузил на принесенные вещи ветхую твидовую шляпу с заткнутыми за ленту блеснами.

— Делайте с этим что хотите, — величественно произнес он, — только прошу вас проследить, чтобы все было возвращено в том же состоянии.

Аллейн торжественно обещал вернуть все в целости и сохранности, а Фокс написал расписку в получении столь непривлекательной кучи старья.

— Мы не станем вас больше задерживать, — сказал Аллейн, — если, конечно, вы сами не пожелаете рассказать нам правду о своих ночных приключениях.

Мистер Финн уставился на него, отрыв рот, и сам стал похож на вытащенную из воды рыбу.

— Вы же до сих пор этого не сделали, — продолжил Аллейн. — Дело в том, что вашу историю насчет освещенных окон и желания поделиться с полковником новостью о своем улове полностью опровергла леди Лакландер. А последняя версия насчет поисков своей кошки тоже не выдерживает никакой критики. Кормящие котят кошки — а вы сами рассказывали, какая она заботливая мать, — никогда не покинет их больше чем на шесть часов. Более того, мы сами встретили миссис Твитчетт, когда она возвращалась домой, примерно в половине первого. Но даже если предположить, что вы говорите правду, то почему не сказали об этом сразу? — Аллейн сделал паузу. — Как видите, у вас нет ответов на эти вопросы.

— Я больше не стану ничего говорить и буду хранить молчание.

— Хотите, я сам расскажу, что произошло ночью? Мне кажется, что вчера у двери на террасу Хаммер-Фарм вы сказали нечто похожее на правду. Я думаю, что ночью, а может, и вечером вы отправились на поиски своей чудесной добычи. Наверное, пожалели, что швырнули ее на мост во время ссоры с полковником Картареттом. Вы знали, что он к ней не притронется, ведь он сам так сказал и ушел, оставив ее на мосту. Думаю, что вы вернулись на реку, чтобы забрать форель, но на мосту ее не оказалось! Так ведь?

Лицо мистера Финна пошло красными пятнами. Он опустил голову и взглянул на Аллейна исподлобья, но промолчал.

— Если я прав, — продолжил Аллейн, — а ваше молчание позволяет надеяться, что так оно и есть, то возникает вопрос: что же вы предприняли дальше? Может, решили отправиться в Хаммер-Фарм и обвинить полковника в краже вашей рыбы? Вряд ли. Тогда вы вели бы себя иначе. Еще не зная о смерти полковника, вы бы так не дрожали и не бледнели. И не стали бы выдумывать на ходу столь неправдоподобную историю о желании поделиться с полковником радостью такой невероятной удачи. Ее тут же опровергла леди Лакландер, рассказав о ссоре с полковником из-за этой рыбы, не говоря уж о том, что вы давно уже не ладите и не ходите в гости друг к другу.

Мистер Финн отвернулся, и Аллейн, обойдя его, снова оказался перед ним.

— Так что же может объяснить ваше поведение вчера ночью? Сказать вам, что я думаю? Я считаю, что, появившись в Хаммер-Фарм в пять минут второго, вы уже знали, что полковник Картаретт был убит.

Мистер Финн продолжал хранить молчание.

— И если это правда — а вы опять этого не отрицаете, — то выходит, что вы намеренно пытались ввести нас в заблуждение. Вы дали понять, что побывали на Нижнем лугу непосредственно перед приходом в дом полковника. Но ваша одежда была абсолютно сухой. Значит, вы вернулись на мост еще вечером до дождя и уже тогда выяснили, что рыбы там не оказалось. Зная, что полковник ловит в своих водах неподалеку, разве вы бы не отправились на его поиски? И если действительно отправились, то это было как раз в то время, когда вас никто не видел. Леди Лакландер, миссис Картаретт и доктор Лакландер уже отправились по домам. Миссис Картаретт оказалась в Хаммер-Фарм примерно в пять минут девятого, а доктор Лакландер пошел домой в четверть девятого. Никто из них форели на мосту не видел. Моя рабочая гипотеза состоит в следующем. Вы вернулись в долину после четверти девятого и, судя по всему, до без четверти девять, когда там оказалась сестра Кеттл. И там, мистер Финн, вы нашли тело полковника Картаретта, а рядом лежала злополучная форель. И разве не вы находились в ивняке, когда там была сестра Кеттл?

— А разве она сказала… — начал мистер Финн, но осекся и замолчал.

— Нет, — заверил его Аллейн, — ничего такого она не говорила. Это я считаю, что в ивняке прятались вы и, дождавшись, когда она уйдет, тоже потихоньку ретировались. Но это еще не все. Я также считаю, что когда вы рванулись прятаться в заросли, то задели головой ветку, и за нее зацепились очки для чтения. Может, в панике или из страха, что вас увидят, вы не стали их искать. А может, вы сообразили, что потеряли их, только когда оказались дома. Вот почему, едва кончился дождь, вы снова отправились туда, чтобы найти и забрать очки, если они вдруг окажутся на месте преступления. А потом увидели свет в окнах поместья полковника и не решились идти дальше. Вы пробрались к дому полковника, чтобы узнать, стало ли уже известно о его смерти, но вас заметил сержант Олифант и ослепил лучом фонаря прямо в глаза.

Аллейн повернулся к окну и посмотрел на рощу мистера Финна, верховья Чайна и проглядывавший сквозь деревья мост.

— Примерно так я представляю ваш маршрут передвижений по округе вчера вечером и ночью. — Аллейн вытащил из кармана очки и помахал ими перед мистером Финном. — Боюсь, что пока я не могу их вам вернуть. А вот здесь, наверное, — он показал длинным пальцем на нагрудный карман мистера Финна, — увеличительное стекло, которое вы, судя по беспорядку, долго искали?

Мистер Финн молчал.

— Что ж, — сказал Аллейн, — я рассказал вам о своих выводах, основанных на вашем поведении и паре известных фактов. Если они соответствуют действительности, то, поверьте, лучше в этом признаться.

— А если я предпочту хранить молчание? — спросил мистер Финн изменившимся голосом.

— Вы, конечно, имеете на это право, но и мы оставляем за собой возможность интерпретировать это по-своему.

— Так, значит, вы не собираетесь зачитывать мне пресловутые права?

— Нет.

— Полагаю, меня вряд ли можно назвать смелым человеком, — сказал мистер Финн, — но смею вас заверить, что к этому преступлению я не причастен.

— Тогда, — предложил Аллейн, стараясь придать голосу искреннее участие, — ваша невиновность должна одержать верх над робостью. Вам нечего бояться.

Аллейну показалось, что мистера Финна раздирают мучительные сомнения. Как будто внутри его нарастало колоссальное напряжение, которое вот-вот должно было разразиться взрывом.

И действительно тот вдруг заговорил быстро и сбивчиво, то и дело срываясь на фальцет:

— Вы очень умный человек. Вы исходите из личности, которую примеряете к фактам, и наоборот. Признаюсь, все так и было. Вы правы! Я повздорил с Картареттом. И швырнул благородный трофей на мост. Я вернулся домой, но не стал входить внутрь, а в отчаянии бродил по саду. Я пожалел, что бросил рыбу, и вернулся. Но на мосту ее не оказалось! Я отправился разыскивать своего недруга, и, услышав вой собаки, этой ужасной псины, я… я увидел его! — Мистер Финн зажмурился. — Ужасное зрелище! Хотя лицо прикрывала шляпа, но все было ясно с первого взгляда. А собака даже ни разу на меня не посмотрела! И только выла и выла! А потом я услышал ее. В смысле мисс Кеттл. Ее шаги по тропинке вдоль ивняка. Я рванулся в кусты и, согнувшись, замер там, дожидаясь, пока она не уйдет. А затем побежал домой. И уже там, как вы и предполагали, я обнаружил пропажу очков, которые часто ношу на шляпе. Я испугался. Вот и все.

— Теперь действительно все, — согласился Аллейн. — Вы не против дать письменные показания об этом?

— Опять показания! Сколько можно! Ну, да делать нечего!

— Отлично. Мы оставим вас, чтобы вы все написали, и можете воспользоваться очками. Начните с поимки Старушки, ладно?

Мистер Финн кивнул.

— Вы по-прежнему отказываетесь сообщить нам, о чем беседовали с полковником Картареттом?

Мистер Финн снова кивнул. Он стоял спиной к окнам, а Аллейн — лицом к ним. Из рощи показался сержант Олифант и, подойдя к дому, остановился. Аллейн подошел к окну, и сержант, увидев его, поднял вверх большой палец и удалился.

Фокс забрал тюк с одеждой.

— Мы зайдем попозже и заберем ваши показания. А может, вы сами занесете их в полицейский участок вечером?

— Ладно, — согласился мистер Финн и с трудом сглотнул. — Только как же я расстанусь со своей чудесной форелью?

— Вы уже так поступали. Так что ничего страшного!

— Я ни в чем не виноват!

— И отлично! Не будем вас больше задерживать. И до встречи в Чайнинге, скажем, в пять часов.

Они вышли через боковую дверь в сад и направились в рощу. Дорожка петляла между деревьями и заканчивалась ступеньками, спускавшимися на Речную тропинку. Здесь их поджидал Олифант, а на ступеньке рядом стоял полицейский саквояж Аллейна, доверенный сержанту. Заслышав их голоса, он обернулся, и они увидели в его руках кусок газеты, на которой лежали обглоданные остатки форели.

— Я нашел ее, — доложил сержант.

2

— Она была неподалеку от моста по эту сторону реки, — пояснил он, будто говорил о человеке. — Лежала в высокой траве, как будто ее туда притащили волоком. Судя по следам зубов, здесь точно потрудилась кошка, сэр.

— Как мы и предполагали, — согласился Аллейн. — Работа миссис Томазины Твитчетт.

— Неплохой экземпляр, думаю, фунта два, но до Старушки ей далеко!

Аллейн разложил на ступеньках газету с обглоданной рыбой и с интересом принялся разглядывать. Миссис Твитчетт, если это действительно была она, славно потрудилась над форелью, пойманной полковником, если та действительно была поймана им. Вся мякоть объедена, а часть мелких костей изжевана. Голова оторвана, а хвост держался непонятно на чем. Однако на ребрах кое-где еще темнели кусочки плоти и кожи, покрывавшие бока и брюхо рыбы. Аллейна заинтересовал маленький и неприятного вида лоскут кожи, который он аккуратно расправил с помощью двух миниатюрных пинцетов и показал на нечто похожее на часть неровного рубца шириной с четверть дюйма и с изогнутыми краями.

— Клянусь всеми святыми! — торжествующе воскликнул Аллейн. — Молитвы скромного полицейского были услышаны! Посмотри, Фокс, разве не это мы рассчитывали найти? И посмотри еще сюда!

Он осторожно перевернул рыбу и нашел на другом боку еще один лоскут кожи с треугольной вмятиной.

— Не могу не проверить! — пробормотал Аллейн.

Под зачарованным взглядом Олифанта он открыл саквояж и вынул из него плоское эмалированное блюдо и маленькую стеклянную баночку с завинчивающейся крышкой. Расправив пинцетом лоскут кожи на блюде, он достал из баночки кусочек рыбьей кожи, найденный на камне под Старушкой, и с величайшей осторожностью стал их совмещать, будто они были фрагментами складной мозаичной картинки. Края совпали идеально.

— Так вот почему, — воскликнул Аллейн, — миссис! Твитчетт пахла рыбой, а не печенкой! О рок! О Немезида, богиня возмездия! О Боги! Это перст судьбы! — Перехватив непонимающий взгляд Олифанта, он обратился к нему: — Вы отлично потрудились, сержант! И так быстро нашли! А теперь слушайте, что надо сделать.

Он подробно проинструктировал Олифанта, завершив свои указания пересказом отрывка из книги полковника Картаретта.

— Мы обратимся за помощью к какому-нибудь гуру рыбной ловли и проверим. Но если полковник был прав, а он, похоже, был человеком в высшей степени компетентным и основательным, то у наших двух форелей не может быть одинаковой чешуи. А к обеим рыбам прикасался только убийца! Мы тщательно осмотрим всю одежду и будем надеяться, что наши усилия принесут плоды.

Сержант Олифант откашлялся и, нагнувшись, достал что-то из зарослей шиповника с видом скромного победителя.

— Тут вот какое дело, сэр, — сказал он. — Я нашел это в кустарнике у подножия холма.

Он выпрямился, держа в руках стрелу.

— Похоже, на ней есть следы крови.

— Вот как? — удивился Аллейн и взял ее. — Отлично, Олифант. Вы просто молодец! Как много мы уже знаем! И если, — добавил он, желая вознаградить за усердие взволнованного Олифанта, — если все сойдется, на что я очень рассчитываю, то мы получим ответы на очень многие вопросы, верно, Фокс?

— Не сомневаюсь, мистер Аллейн, — охотно откликнулся Фокс.

— Так что отправляйтесь, Олифант, — продолжил Аллейн, — и отвезите мистера Фокса в участок, откуда он позвонит в Скотленд-Ярд и Музей естественной истории. А найденный вами клад доставьте доктору Кэртису. Я надеюсь получить остальные вещи для экспертизы еще до вечера. Пошли, ребята, Дело сдвинулось с мертвой точки!

Аллейн вернулся с полицейскими в долину, проводил Олифанта и Фокса, нагруженных снастями и другими уликами, в Чайнинг, а сам отправился вверх по холму в Нанспардон.

К своему удивлению, он застал там большую компанию. Укрывшись от полуденного солнца, на террасе собрались трое Лакландеров, Китти Картаретт и Роуз. Время было половина первого, и стоявшие на столике напитки и бокалы несколько оживляли довольно унылое зрелище, которое представляли собой собравшиеся. Леди Лакландер, казалось, укрылась за своим внушительным фасадом и сохраняла на лице непроницаемое выражение. Поза Джорджа напоминала заварочный чайник: одну руку он сунул в карман пиджака, а второй упирался в спинку кресла; одна нога в отутюженных брюках выпрямлена, а вторая — согнута. Марк заботливо склонился над заплаканной и бледной Роуз, которая не только никак не могла оправиться от горя, но и сильно из-за чего-то нервничала. Китти в костюме из тонкой шерсти, туфлях на высоком каблуке и перчатках с вышивкой разговаривала с Джорджем. Она выглядела измученной и растерянной, будто трагическая смерть мужа застала ее врасплох и совершенно выбила из колеи. Своим присутствием Китти вносила явный диссонанс в типичную сценку помещичьего быта, для полноты картины в которой не хватало только ожидавших егерей с борзыми на поводках. Она говорила не в меру громким и пронзительным голосом, и Аллейн услышал ее последние слова:

— Совершенно верно. «Брайерли и Бентвуд».

Заметив детектива, Китти сделала резкое движение, и все повернулись в его сторону.

В известном смысле Аллейна даже начало забавлять, что его приближение уже не в первый раз замечают издали. Он ничуть не сомневался, что будь это в воле Джорджа Лакландера, тот бы властным жестом подал команду всем разойтись и удалился бы сам в достойное его статусу укрытие и позволил бы лакею проводить детектива к себе только после надлежащей паузы.

А сейчас каждый из собравшихся на террасе, за исключением леди Лакландер, сделал невольное движение, но тут же взял себя в руки. Китти приподнялась с кресла, будто хотела скрыться, но, с отчаянием взглянув на Джорджа, снова села.

«Да у них тут военный совет!» — догадался Аллейн.

После секундного колебания Марк, будто приняв какое-то решение, решительно вздернул голову и громко объявил:

— А вот и мистер Аллейн!

Он направился навстречу детективу, и Аллейн, заметив, как встревожилась Роуз, уже не испытывал того удовольствия от лицезрения сценки из помещичьей жизни, как всего мгновение назад.

— Доброе утро, — поздоровался Аллейн. — Мне искренне жаль, что я снова вынужден появиться так рано и нарушить ваш покой. Но я постараюсь вас не задерживать.

— Все в порядке, — вежливо отозвался Марк. — С кем бы вы хотели поговорить?

— Собственно говоря, со всеми. Мне очень повезло застать вас всех вместе.

Они с Марком подошли к террасе.

— Что, Рори, — обратилась к детективу леди Лакландер, как только тот приблизился, — вы никак не хотите оставить нас в покое? И что вам понадобилось на этот раз? Может, то, в чем мы ходим?

— Боюсь, что вы недалеки от истины, — подтвердил Аллейн. — В определенном смысле.

— В каком таком смысле?

— Мне нужна одежда, в которой вы все были вчера вечером.

— Правильно ли я помню из тех немногих детективов, что мне удалось прочитать, что это входит в стандартный набор следственных действий?

— В некотором роде, — холодно подтвердил Аллейн. — Да. Это обычная практика.

— И кто сказал, — заметила Китти измученным голосом, не обращаясь ни к кому конкретно, — что доля полицейского незавидна?

Наступило неловкое молчание. Впечатление было такое, что собравшиеся хоть и оценили шутку Кипи, но не одобрили самого тона, в котором она прозвучала, что смутило даже Джорджа. Он неловко улыбнулся, леди Лакландер подняла брови, а Марк хмуро опустил взгляд.

— Вы имеете в виду одежду, — спросила леди Лакландер, — которая была на нас, когда убили Мориса Картаретта?

— Совершенно верно.

— Что ж, мою можете забрать. Что на мне вчера было, Джордж?

— Право, мама, боюсь, что я не…

— Я тоже. Марк?

Марк улыбнулся ей.

— Кажется, зеленая накидка, колониальный шлем от солнца и пара дедушкиных сапог.

— Точно! Зеленая накидка! Скажите служанке, Родерик. И она вам все принесет.

— Благодарю вас. — Аллейн посмотрел на Джорджа: — А ваша одежда и обувь?

— Ботинки на шипах, носки и бриджи, — громко ответил тот. — Совсем не современно, ха-ха!

— А мне кажется, — устало заметила Китти, — что они смотрятся очень недурно! Не на всех, конечно!

Джордж машинально подкрутил ус, но на Китти смотреть не стал, явно почувствовав неловкость.

— А на мне была клетчатая блузка и кардиган с джемпером. Чисто деревенский стиль, — добавила она, явно пытаясь пошутить, — поскольку мы играли в гольф. — В ее голосе зазвучали слезы.

— А обувь? — поинтересовался Аллейн.

Китти вытянула ноги, и Аллейн обратил внимание, что они были очень красивы: маленькие и в туфельках из крокодиловой кожи на очень высоком каблуке.

— Не совсем деревенские, — со слабой улыбкой пояснила Китти, — но ничего лучшего не нашлось.

Джордж растерянно переводил взгляд с туфель на мать и на видневшуюся вдали рощу.

— Если вы не возражаете, я заберу на время вашу одежду, перчатки и чулки. Мы заедем за ними в Хаммер-Фарм, когда отправимся в Чайнинг.

Китти согласилась. Она посмотрела на Аллейна с тем выражением, которое появляется во взгляде даже смертельно усталой женщины, вдруг обнаружившей флакон настоящего «Диора» на дешевой распродаже.

— Я сейчас же вернусь домой, чтобы все приготовить.

— Особой спешки нет.

— На мне был белый теннисный костюм, — сказал Марк. — Но домой я возвращался в ботинках, а туфли нес с собой.

— И ракетку?

— Тоже.

— А после Нижнего моста вы еще захватили принадлежности для рисования леди Лакландер и ее трость-сиденье?

— Верно.

— Кстати, — спросил Аллейн, — а вы отправились играть в теннис сразу из Нанспардона?

— Сначала я зашел проведать пациентку в деревне.

— И еще к дочурке садовника, верно? — сказала Китти. — Они мне говорили, что вы вскрыли ей абсцесс.

— Да, у бедняжки был нарыв, — охотно подтвердил Марк.

— Так, значит, у вас еще был с собой врачебный саквояж? — уточнил Аллейн.

— Он небольшой.

— Но все равно не такой уж и легкий.

— Пожалуй.

— А леди Лакландер все оставила аккуратно сложенным, верно?

— Ну-у… — протянул Марк, с улыбкой глядя на бабушку. — Более-менее.

— Глупости! — вмешалась леди Лакландер. — Никакого «более-менее». Я женщина аккуратная и всегда за собой убираю.

Марк открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал.

— А как насчет тряпки для вытирания кистей? — осведомился Аллейн, и Марк с тревогой на него посмотрел.

— Когда я собиралась, то тряпку сразу не заметила, — величественно призналась леди Лакландер. — Но я аккуратно сложила ее и сунула под лямку рюкзака. Марк, я не понимаю, с какой стати ты на меня так смотришь! — гневно воскликнула она.

— Дело в том, что когда я пришел, тряпка не только не была свернута и убрана, но висела на кустах шиповника. Я забрал ее и положил в рюкзак.

Все перевели взгляд на Аллейна, будто ожидая от него объяснений. Однако он промолчал, и после долгой паузы тишину нарушила леди Лакландер:

— В конце концов, это все не важно! Сходи в дом и попроси собрать вещи. Фишер знает, в чем я была.

— И мои тоже, ладно? — добавил Джордж, и Аллейн подумал, что в Англии осталось не так много семей, где еще отдавали подобные распоряжения.

Леди Лакландер повернулась к Роуз:

— А как насчет тебя, милая?

Но Роуз смотрела на нее невидящими глазами, на которые снова навернулись слезы. Она промокнула их кончиком платка, сердясь на себя.

— Роуз? — тихо окликнула ее леди Лакландер.

Все еще хмурясь, Роуз повернулась к ней и ответила:

— Извините.

— Они хотят знать, во что ты была одета, моя дорогая.

— Наверное, в теннисный костюм? — предположил Аллейн.

— Ах да. Конечно! В теннисный костюм, — подтвердила Роуз.

— Сегодня же забирают вещи в чистку! — вспомнила Китти. — По-моему, я видела твой теннисный костюм в ящике для грязного белья. Или я ошибаюсь?

— Я?.. Да, извините. Верно, я положила его туда.

— Может, сходим и заберем его? — предложил Марк.

Роуз заколебалась. Он посмотрел на нее и, помолчав, предупредил, что сейчас вернется, и отправился в дом.

Девушка отвернулась и отошла в сторону.

— Роуз приходится сейчас особенно трудно! — с неожиданным состраданием заметила Китти, но тут же к ней снова вернулась привычная манерность, и она отпила из бокала, изящно отогнув пальчик. — Надеюсь, моя юбка не вселит в вас ужас, мистер Аллейн, — громко добавила она. — Едва ли прикасаться к ней будет приятно.

— Вот как? И почему же? — осведомился тот.

— Она насквозь пропахла рыбой.

3

Аллейн взглянул на невозмутимое личико Китти, надеясь, что на его собственном лице тоже ничего не отразилось. Потом, разыграв удивление, перевел взгляд на остальных. На лице леди Лакландер можно было прочитать не больше, чем на статуе Будды, зато Джордж явно разволновался. Роуз по-прежнему смотрела в сторону.

— Так вы тоже увлекаетесь рыбалкой, миссис Картаретт? — спросил детектив.

— Боже упаси! — с чувством возразила та. — Нет, я пыталась отнять рыбу у кошки вчера вечером.

Все в изумлении уставились на нее.

— Моя дорогая Китти, — сказала леди Лакландер, — надеюсь, вы отдаете себе отчет в своих словах.

— А что в этом такого? — вдруг возмутилась Китти, не в силах сдержаться. — Что такого? Это правда! К чему вы, собственно, клоните? — добавила она нервно. — Что такого, если моя юбка пахнет рыбой? Что они хотят этим сказать? — потребовала она ответа у Аллейна.

— Моя дорогая… — начала леди Лакландер, но Аллейн не дал ей договорить:

— Прошу прощения, леди Лакландер, но миссис Картаретт абсолютно права. Говорить правду никогда никому не вредило.

Леди Лакландер закрыла рот.

— А где вы встретили кошку с рыбой, миссис Картаретт?

— По эту сторону моста, — с вызовом ответила та.

— В самом деле? — оживился Аллейн.

— Форель выглядела просто отлично, и я решила, что кошка наверняка ее стащила. Наверное, она — в смысле кошка — одна из тех, кто живет у Окки Финна. Я попыталась ее забрать, но та никак не отдавала. А когда мне все-таки удалось ее отнять, то оказалось, что другой бок уже обкусан. Поэтому я и бросила рыбу ей обратно, — с недовольным видом объяснила Китти.

— А вы заметили на форели какую-нибудь отметину или рубец? — спросил Аллейн.

— Да нет. Она была наполовину обглодана.

— Да, но с той стороны, где была целой?

— По-моему, нет. Послушайте, о какой отметине вы говорите? — встревожилась Китти.

— Не важно. Пустяки.

— Форель была отличной. Я сначала подумала, что ее поймал Морис, но потом решила, что, наверное, ее вытащил сам Окки Финн и отдал кошке. Он на них так помешан, что ничего для них не жалеет, верно, Джордж?

— Еще бы! — механически подтвердил Джордж, по-прежнему не глядя на Китти.

— Вполне возможно, — согласился Аллейн, как будто потеряв к этому вопросу всякий интерес.

Из дома вернулся Марк.

— Одежда будет упакована и положена в вашу машину, которая, кстати, уже приехала, — сказал он, обращаясь к Аллейну. — Я позвонил в Хаммер-Фарм и предупредил, чтобы вещи пока не отдавали в чистку.

— Большое спасибо, — поблагодарил Аллейн и повернулся к леди Лакландер: — Я искренне рассчитываю на ваше понимание, что в подобных делах мы стараемся получить самую полную картину событий, происходивших накануне трагедии. За несколько дней, недель или даже месяцев. Обычно девяносто девять процентов этой информации оказывается совершенно ненужной, и тогда все считают, что полиция проявила чрезмерное любопытство и даже непростительную бесцеремонность. Однако иногда самая, казалось бы, незначительная и не имеющая отношения к делу деталь может помочь размотать весь клубок и привести к раскрытию преступления.

Леди Лакландер смотрела на него, как рептилия. Сходство усиливалось редким морганием белесых век, опускавшихся на глаза, как ставни. Моргнув дважды подобным образом, она спросила Аллейна:

— Что вы хотите этим сказать, мой дорогой Родерик? Надеюсь, вы не станете прибегать к разным ухищрениям и прямо спросите, что вас интересует.

— Конечно. Я хотел бы знать, не мемуары ли сэра Гарольда Лакландера были предметом ваших обсуждений, когда я пришел?

По наступившей тишине он понял, что попал в точку. Еще его поразило, как одинаково выглядят люди, которых вдруг неожиданно испугали: их всех охватывает своего рода столбняк.

Леди Лакландер пришла в себя первой.

— Вы не ошиблись, — сказала она. — У вас изумительно острый слух.

— Я услышал имена своих собственных издателей, — объяснил Аллейн. — Фирма «Брайерли и Бентвуд» весьма достойная и респектабельная. Вот я и подумал, что изданием занимаются именно они.

— Я рада, что вы так высоко о них отзываетесь, — сухо ответила она. — И разделяю ваше мнение об их репутации.

— А полковнику Картаретту было поручено подготовить рукопись к изданию, верно?

И снова наступила тишина, которую одновременно нарушили Марк и Роуз:

— Да.

— Полагаю, — заметил Аллейн как бы невзначай, — для полковника это было большой честью.

Джордж выдавил из себя сдавленным голосом что-то насчет «ответственности» и неожиданно предложил Аллейну выпить.

— Мой дорогой Джордж, — нетерпеливо вмешалась его мать, — Родерик сейчас при исполнении обязанностей, так что пить не станет! Не глупи!

Джордж побагровел от возмущения и посмотрел на Китти, явно рассчитывая найти в ней поддержку.

— Как бы то ни было, Рори, — продолжила леди Лакландер, меняя тон на грубовато-дружелюбный, — почему бы вам не присесть? Зачем маячить, когда есть стул?

— Благодарю вас, — сказал Аллейн, усаживаясь. — Я вовсе не собираюсь «маячить» больше, чем вынужден, но я не могу быть самой любезностью, когда вы все, едва завидев меня, с удивительным единодушием замыкаетесь в себе и уходите в глухую оборону.

— Глупости! — заявила она, но ее лицо потемнело, и на мгновение они с сыном стали очень похожи. Аллейн заметил полный муки взгляд, который устремила на него Роуз. Марк взял ее за руку.

— Что ж, если все это глупости, — подхватил Аллейн, — то забудем об этом и займемся деталями, которые вы наверняка посчитаете не относящимися к делу. Например, автобиографией. Я рад, что в данный момент здесь нет мистера Финна, потому что хочу вас спросить, описывает ли сэр Гарольд в своих мемуарах несчастье, произошедшее с молодым Финном. Вряд ли он мог оставить этот эпизод без внимания, вы не находите?

Все растерянно на него смотрели.

— Или все-таки он обошел этот вопрос молчанием? — добавил он.

— Я не читала мемуаров мужа, — ответила леди Лакландер. — Полагаю, что их не читал никто, кроме Мориса.

— Вы имеете в виду, что не читали их целиком или что вообще не читали и не слышали ни единого слова из них?

— Мы обсуждали какие-то моменты. Иногда я помогала мужу освежить память.

— А вы обсуждали с ним дело молодого Людовика Финна?

— Никогда! — твердо и громко заявила она, и Джордж поперхнулся.

Аллейн повернулся к Китти и Роуз.

— Возможно, — обратился он к ним, — полковник говорил вам что-нибудь о мемуарах?

— Мне — нет! — ответила Китти и добавила: — Считал себя выше этого!

Остальные неловко переглянулись.

— Мне самому очень неприятны все эти расспросы, но, с вашего позволения, я хотел бы знать, говорил ли кому-нибудь из вас сэр Гарольд Лакландер или полковник Картаретт хоть что-то о деле Людовика Финна в связи с мемуарами.

— Да что, черт возьми, происходит? — не выдержал Джордж, приводя в смятение остальных. — Будь я проклят, если понимаю, какое отношение мемуары отца могут иметь к убийству Мориса Картаретта! Извини, Китти. Прошу прощения, Роуз. Но это так!

— После самоубийства молодого Людовика Данберри-Финна прошло восемнадцать лет, в том числе и военные годы. Многие люди уже забыли об этой истории. Но для тех, кто помнит… для его отца… мысль о том, что эта история снова всплывет, должна быть невыносимой. — Аллейн подался вперед, и, будто повинуясь его приказу или гипнотическому внушению, остальные невольно повторили его движение. Джордж Лакландер раскраснелся, а остальные побледнели, но на лицах всех без исключения было написано крайнее изумление. Однако Аллейну показалось, что Китти с Джорджем и, возможно, леди Лакландер испытали и некоторое облегчение. Он поднял руку. — Если, конечно, в этих мемуарах не содержится нечто, что может обелить имя молодого Финна.

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Да как вы смеете… — начал Джордж, бывший самым слабым звеном этой группы, но тут же осекся.

Как нередко бывает с влюбленными, Марк и Роуз почти одновременно воскликнули: «Нет!» — но их остановил властный жест леди Лакландер.

— Родерик, — спросила она, — вы разговаривали с Октавиусом Финном?

— Да, — ответил Аллейн, — я пришел к вам прямо от него.

— Подожди, мама! — вмешался Джордж. — Подожди минутку. Октавиус наверняка ничего не сказал! Неужели ты не понимаешь, что поэтому Аллейн и пытается все вытянуть из нас?

На террасе воцарилась мертвая тишина. Леди Лакландер повернулась к сыну и медленно произнесла:

— Как можно быть таким глупцом, Джордж!

Теперь у Аллейна исчезли всякие сомнения относительно правды насчет мистера Финна, полковника Картаретта и мемуаров сэра Лакландера.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Чайнинг и Аплендс

1

Следующим заговорил Марк Лакландер.

— Надеюсь, ты позволишь мне высказаться, бабушка, — сказал он. — И ты, отец, — вежливо добавил он после секундной паузы. — Хотя, должен признаться, особого смысла сейчас уже в этом нет.

— Тогда зачем вообще говорить, мой мальчик?

— Бабушка, это скорее дело принципа. И Роуз со мной согласна. Мы послушались тебя, хотя оба считали, что лучше ничего не скрывать от мистера Аллейна. И жизнь подтвердила, как ты сама видишь, что мы были правы.

— Мое мнение не изменилось, Марк. Не нужно торопить событий!

— О да, — поддержала ее Китти. — Я тоже так считаю. Честно. И я уверена, — добавила она, — что Мори бы нас поддержал.

Ее лицо вдруг исказилось, и она стала нервно искать платок.

Роуз сделала непроизвольное движение, которое было красноречивее слов, а Аллейн, о котором все на мгновение позабыли, подумал, что полковнику вряд ли нравилось, когда его называли «Мори».

— Вот именно! Надо подождать! — заявил Джордж, с вызовом глядя на мать.

— Конечно, подождите, — вмешался Аллейн, поднимаясь. Все невольно шевельнулись. — Полагаю, — сказал он, обращаясь к леди Лакландер, — что, прежде чем что-нибудь предпринять, вы сначала хотите поговорить с мистером Финном. Мне представляется, что он скорее всего и сам это предложит. — Аллейн смотрел ей прямо в глаза. — Я предлагаю вам подумать о том, что поставлено на карту. Когда совершается убийство, выплывают наружу очень многие секреты, которые до того тщательно охранялись. Такова уж особенность расследования подобного рода преступлений. — Видя, что леди Лакландер продолжает хранить молчание, он добавил: — Я рассчитываю, что, придя к какому-то общему решению, вы соблаговолите поставить меня о нем в известность. Сообщение для меня можно оставить в «Мальчишке и осле». А сейчас, с вашего позволения, я займусь тем, что мне поручено.

Он поклонился леди Лакландер и уже хотел выйти, как его остановил Марк:

— Я провожу вас до машины, сэр. Ты со мной, Роуз?

Поколебавшись, Роуз направилась за ним. Как показалось Аллейну, к вящему неудовольствию всех остальных.

Марк и Роуз провели Аллейна вдоль восточного крыла внушительного особняка к открытой площадке, где его ждал Фокс в полицейской машине. Рядом стояли спортивный автомобиль доктора и солидная машина, принадлежавшая, судя по всему, Картареттам. Из дома появился молодой лакей Уильям с чемоданом в руке, передал его Фоксу и вернулся обратно.

— Вот и наше грязное белье, — неловко пошутил Марк и смутился.

— Но у вас еще была теннисная ракетка, а у сэра Джорджа, как я понимаю, сумка для клюшек? Можно, мы их тоже возьмем?

— Да, конечно. Я сейчас принесу, — сказал Марк и, взбежав по лестнице, скрылся в доме.

Аллейн повернулся к Роуз. Она смотрела на дверь, за которой исчез Марк, будто чувствовала себя в опасности, оставшись в одиночестве.

— Мне так страшно, — призналась она. — Не знаю почему, но ужасно страшно.

— А чего вы боитесь? — мягко спросил Аллейн.

— Я сама не знаю. Это трудно объяснить, раньше такого не было. Как будто мой отец был единственным человеком, которого я знала по-настоящему, а теперь, когда его убили, все остальные стали еще более непонятными.

Марк вернулся с теннисной ракеткой и сумкой с клюшками.

— А ракетка не была в чехле?

— Что? Да, была.

— Можно его тоже забрать?

Марк снова ушел в дом и на этот раз задержался.

— Я не помню точно, какой брал чехол, но, кажется, этот.

Аллейн убрал его в машину вместе с остальными вещами.

Марк взял Роуз за руку, и та слегка отстранилась.

— Мистер Аллейн, — обратился к нему Марк, — мы с Роуз попали в чертовски трудное положение. Правда, Роуз? Дело в том, что мы обручены.

— Вот как? — удивился Аллейн.

— Да, и я, понятно, сделаю все от меня зависящее, чтобы Роуз не заставляли нервничать. Она понесла очень тяжелую утрату и…

— Не надо, — сказала Роуз. — Пожалуйста, не надо, Марк.

Марк взглянул на нее и, казалось, потерял ход мысли, но взял себя в руки.

— Дело в том, что в моем отношении к тебе и между нашими семьями не должно быть никаких недомолвок. Мы связаны обязательством ничего не разглашать и не станем этого делать, но нас очень тревожит то, что происходит. Я говорю об Октавиусе Финне. Дело в том, сэр, что мы располагаем самыми достоверными сведениями об отсутствии у Окки Финна каких бы то ни было оснований для совершения этого преступления. Повторяю — каких бы то ни было! А если вы сами уже и так догадались, в чем тут дело, то моей вины в этом нет.

— Вы согласны с этим, мисс Картаретт? — спросил Аллейн.

Заплаканная и измученная Роуз собралась с силами и ответила, тщательно подбирая слова:

— Мистер Аллейн, мой отец был бы в шоке, узнав, что из-за ссоры по поводу форели бедного Окки могут подозревать в убийстве. Они ссорились из-за нее на протяжении многих лет, и это даже превратилось в своего рода невинное развлечение. И если во время той встречи и обсуждалось что-то еще — а вам известно, что обсуждалось! — то Октавиуса это только порадовало. Поверьте мне, прошу вас! Дело в том, что мой отец специально отправился к Октавиусу.

— Вы хотите сказать, что он пошел к нему домой? Вчера после обеда? — оживился Аллейн.

— Да. Мы были вместе, а потом он ушел, сказав, что идет к нему.

— А он говорил зачем? Мне кажется, вы упоминали об издании мемуаров.

— Да. Он… хотел что-то показать Окки.

— А что именно, вы можете сказать?

— Нет, этого я сказать не могу, — с отчаянием ответила Роуз. — Не могу, хотя и знаю, но это не моя тайна. Однако я уверена, что папа отправился к Окки, потому что он взял большой конверт и положил его в карман… — Роуз закрыла глаза рукой. — Но куда он тогда делся?

— А где именно он хранил конверт? В каком ящике стола?

— По-моему, в нижнем левом. Обычно он всегда заперт.

— Понятно. Я благодарю вас. А мистера Финна, конечно, не оказалось дома?

— Нет. Думаю, что, не застав его дома, папа пошел поискать его на реку. Конечно, я не должна говорить вам, что за весть он нес Окки, — голос Роуз задрожал, — но если весть и может быть благой, то вчера вечером был тот самый случай.

Лицо Роуз отличала одухотворенная красота, воспетая итальянскими живописцами раннего Возрождения; столь немодная в наши дни трогательная печаль не могла никого оставить равнодушным.

— Я знаю, — мягко и участливо проговорил Аллейн. — Не волнуйтесь. Обещаю, что мы во всем разберемся.

— Вы очень добры, — с благодарностью пролепетала девушка.

Марк пробормотал что-то неразборчивое.

Аллейн уже был у полицейской машины, когда его остановил голос Роуз:

— Наверняка это какой-то сумасшедший! Никакой нормальный человек так не мог поступить! Просто не мог! Убить человека без всякой причины! — Она с мольбой протянула руку. — Вы тоже так считаете?

— Я считаю, что вы пережили настоящее потрясение! Вам вчера удалось уснуть?

— Совсем ненадолго. Извини, Марк, но я не стала пить таблетку, которую ты оставил. Не могла себя заставить. Чувствовала, что я не должна спать. Как будто где-то в доме меня искал отец.

— Я был бы очень признателен, если бы вы отвезли мисс Картаретт в Хаммер-Фарм и она сама собрала одежду, в которой вчера ходила и которая была на ее мачехе. Всю-всю, включая обувь, чулки и прочее. И пожалуйста, обращайтесь со всеми предметами так, будто они из самого хрупкого фарфора.

— Это так важно? — удивился Марк.

— От этого может зависеть судьба нескольких невинных людей.

— Обещаю, — заверил Марк.

— Отлично! А мы поедем за вами и заберем их.

— Договорились, — отозвался Марк и улыбнулся Роуз. — А когда мы освободимся, я привезу тебя обратно в Нанспардон и заставлю выполнить мое медицинское назначение относительно нембутала. Китти доберется до дома сама. Поехали!

— Думаю, что мне лучше остаться дома, Марк, — слабо запротестовала Роуз.

— Нет, дорогая, совсем не лучше.

— Я не могу оставить Китти в одиночестве.

— Она поймет. В любом случае мы вернемся еще до ее отъезда.

Роуз повернулась к Аллейну, ища в нем поддержки, но решила не спорить. Марк взял ее за локоть и отвел к машине.

Аллейн проводил взглядом удалявшуюся спортивную машину и, покачав головой, устроился на переднем сиденье рядом с Фоксом.

— Езжай за ними, Фокс, но потихоньку. Никакой спешки нет. Мы едем в Хаммер-Фарм.

По дороге он кратко рассказал Фоксу о своем визите в Нанспардон.

— Думаю, теперь мы знаем, — закончил он повествование, — что случилось с мемуарами. Рассмотрим известные нам факты. Утечка информации в Зломце была настолько важным событием, что сэр Гарольд никак не мог обойти ее молчанием в своем достаточно подробном жизнеописании. В то время сэр Гарольд сам сообщил в Специальную службу, что устроил разнос признавшемуся в предательстве молодому Финну, после которого тот покончил с собой. Мы знаем, что Лакландер умер с именем младшего Финна на устах и очень переживал по поводу своих мемуаров. Мы знаем, что решение об окончательной редакции он доверил принять полковнику Картаретту. Мы знаем, что полковник забрал конверт из ящика, который позже был взломан, и отправился к старому Финну с «благой», как выразилась Роуз, вестью. Не застав его дома, он отправился искать его на реку. Потом нам известно, что после ссоры из-за ловли в чужих водах они обсуждали некий вопрос, суть которого леди Лакландер отказалась нам сообщить, хотя и признает, что ей это известно. А теперь, дружище Фокс, скажи-ка, что может так болезненно затрагивать и Лакландеров, и мистера Финна, и Картареттов? Не знаю, как ты, а я вижу только одно объяснение.

Осторожно вырулив на дорожку, ведущую к Хаммер-Фарм, Фокс кивнул.

— При такой постановке вопроса, мистер Аллейн, ответ довольно очевиден. Но является ли он достаточным мотивом для убийства?

— А кто, черт возьми, может определить, какой мотив является достаточным? К тому же мы можем иметь дело с несколькими мотивами. Скорее всего так и есть. Нужно придерживаться старого правила: ubi, quibus auxiliis, quomodo и quando308, милый Фокс. Не будем слишком озадачиваться насчет cur309, и будь я проклят, если quis310 не определится, когда меньше всего на это рассчитываешь.

— Вы постоянно нам об этом напоминаете, сэр.

— Ладно-ладно, значит, я постарел и повторяюсь. А вот и машина страдающего от любви доктора. Мы подождем здесь, пока они разыскивают дамские туалеты. Шерстяная двойка миссис Картаретт наверняка окажется последним писком моды, пахнущим дорогими духами и, возможно, рыбой.

— Наверное, ей здесь одиноко, — заметил Фокс.

— Ты про кого?

— Про миссис Картаретт. Она здесь совсем чужая и вдруг оказалась в местечке, где соседи знают друг друга, можно сказать, со средних веков! Ей наверняка очень одиноко. И как бы она ни пыталась к ним подладиться, они ее просто игнорируют! А своей подчеркнутой вежливостью постоянно указывают на ее место.

— Да, — согласился Аллейн, — с этим не поспоришь. И ты абсолютно точно, хотя и не очень деликатно, обозначил трагедию, с которой так часто сталкиваются люди с лакландерами этого мира: те их просто не замечают. Скажу тебе больше, Фокс. Все они, включая и твою даму сердца, испытают настоящее облегчение и будут только рады, если убийцей полковника окажется его жена.

— Да неужели? — изумился Фокс.

— Все до одного! — подтвердил Аллейн с горячностью, которую проявлял крайне редко. — Без исключения! Для всех она — непрошеная гостья, чужая и посторонняя. А любые попытки, не важно с чьей стороны, поддержать ее только усиливали эту тайную неприязнь окружающих. Можешь мне поверить. А как дела в Чайнинге?

— Я видел доктора Кэртиса. Он уютно устроился в больничном морге и занимается вскрытием. Насчет нанесенных покойному ран ничего нового не выяснилось. Идею с чешуйками он одобрил и сказал, что поищет их на одежде и сравнит под микроскопом. Скотленд-Ярд обещал узнать о завещании покойного сэра Гарольда и навести справки о пребывании капитана Сайса в Сингапуре. Они сказали, что это не займет много времени, если кто-то из его тогдашних сослуживцев — а имена они узнают по справочникам — сейчас трудится на берегу. Если повезет, то они перезвонят уже через пару часов. Я сказал, что нас можно найти в «Мальчишке и осле» или полицейском участке Чайнинга.

— Хорошо, — одобрил Аллейн, но было видно, что его мысли заняты чем-то другим. — Кто это там? А ну-ка пошли!

Не дожидаясь ответа Фокса, он быстро выскочил из машины, но пошел по дорожке не торопясь, делая вид, что набивает трубку. Предметом столь непонятного интереса оказался деревенский почтальон, ехавший на велосипеде навстречу.

Аллейн, продолжавший набивать трубку, подождал, пока почтальон с ним поравняется, и поздоровался:

— Доброе утро.

— Доброе утро, сэр, — ответил почтальон, притормаживая.

— Давайте я захвачу почту, — предложил Аллейн.

Почтальон остановился и, сняв одну ногу с педали, оперся ею о землю.

— Не хотите, чтобы лишний раз их тревожили, сэр? — поинтересовался он с соболезнующими нотками в голосе. — Тут только одно письмо. — Он вытащил продолговатый конверт и передал Аллейну. — Адресовано покойному, — многозначительно пояснил он. — Ужасная трагедия, что и говорить!

— Что верно, то верно, — согласился Аллейн, с волнением забирая знакомый с виду конверт.

— В голове не укладывается, как такое могло случиться в наших краях, — продолжал почтальон. — Я имею в виду убийство полковника, а его все так уважали и никогда слова от него дурного не слышали. Для всех это такой удар! А как жалко жену с дочкой! Бедная мисс Роуз! Ужасно, просто ужасно! — Несмотря на искреннее сочувствие, почтальон все же не мог побороть присущее сельским жителям любопытство и поинтересовался, глядя на Аллейна исподлобья: — А вы, должно быть, родственник, сэр?

— Вы очень отзывчивый человек, — сказал Аллейн, полностью игнорируя вопрос. — Я обязательно передам им ваши соболезнования.

— Буду признателен, — сказал почтальон. — И кто бы это ни сделал, я имею в виду убийцу, его наверняка поймают! Я слышал, что делом занимается Скотленд-Ярд, потому что Берту Олифанту оно точно не по плечу, хотя с наведением порядка в «Мальчишке и осле» после закрытия он вполне справляется. Что ж, мне пора.

Почтальон уехал, а Аллейн вернулся к Фоксу.

— Посмотри-ка на мой трофей! — похвастался он.

Фокс бросил взгляд на конверт и, когда Аллейн показал ему оборот со штампом, прочитал вслух:

— «Отправители: „Брайерли и Бентвуд“, площадь Собора Святого Петра, Лондон». Издатели?

— Да. Мы должны обязательно выяснить, что они пишут. Конверт плохо заклеен, и вскрыть его не составит труда. Тем более что у нас уважительная причина. Но мы поступим иначе. Вон идет мисс Картаретт.

Она вышла вместе с Марком, который нес чемодан, теннисную ракетку и новенькую сумку для гольфа с блестящими клюшками.

— Вот, сэр, — сказал Марк. — Нам пришлось вытащить вещи из кучи, приготовленной для химчистки, но мы все нашли и забрали. Роуз сказала, что вам может понадобиться и ракетка, что, конечно, вряд ли, но мы ее тоже прихватили.

— Спасибо, — поблагодарил Аллейн, и Фокс, забрав у доктора поклажу, загрузил все в полицейскую машину. Аллейн показал Роуз конверт.

— Письмо адресовано вашему отцу. Боюсь, что нам придется попросить у вас его переписку за последнее время и, конечно, то, что приходит сейчас. Мы, безусловно, все вернем, если, конечно, не используем в качестве улик, но обещаем сохранить полную конфиденциальность. Мне жаль, но ничего не поделаешь. Вы, разумеется, можете отказаться предоставить мне это письмо, пока я не получу официального предписания.

Аллейн держал письмо лицевой стороной вверх, и Роуз бросила на него безразличный взгляд.

— Послушай, дорогая, мне кажется, что тебе не стоит… — начал Марк.

— Можете его забрать, — сказала Роуз. — Наверное, это какой-нибудь проспект.

Аллейн поблагодарил ее и проводил взглядом спортивную машину, на которой Марк увез Роуз.

— Обманывать нехорошо, — заметил Фокс.

— Если полковник нас сейчас видит, надеюсь, он меня простит.

Аллейн распечатал письмо и развернул вложенный лист.

«Полковнику Морису С.В. Картаретту

Хаммер-Фарм

Суивнингс

Дорогой сэр!

Покойный сэр Гарольд Лакландер за три недели до своей кончины позвонил мне по телефону, чтобы обсудить некоторые вопросы, связанные с изданием его мемуаров. В связи с главой 7 возникли некоторые трудности, и сэр Гарольд проинформировал меня, что собирается последовать Вашему совету. В случае своей кончины до выхода книги в свет он также пожелал, чтобы редактирование окончательного варианта было осуществлено Вами, если Вы на то согласитесь, и попросил сразу с Вами связаться по этому поводу. Сэр Гарольд подчеркнул, что решение об окончательном варианте текста должно быть принято только Вами, и никем другим.

Поскольку с тех пор мы не общались с сэром Гарольдом Лакландером, я пишу Вам в соответствии с его поручением и прошу сообщить, согласны ли Вы отредактировать мемуары, есть ли у Вас рукопись и к какому решению Вы пришли относительно важного и деликатного вопроса, который излагается в главе 7.

Буду весьма Вам признателен за безотлагательный ответ. Надеюсь, Вы не откажете мне в чести отобедать со мной в следующий раз, когда окажетесь в Лондоне. Если Вы соблаговолите известить меня об этом заранее, я освобожу это время от других встреч.

Мой дорогой сэр,

искренне Ваш

— А теперь попробуйте угадать с двух раз, дружище Фокс, — сказал Аллейн, вкладывая письмо в конверт, — что это за «важный и деликатный вопрос, который излагается в главе 7».

2

Когда Марк подъезжал к воротам Нанспардона, Роуз попросила его остановиться.

— Пока мы не приехали, — сказала она, — я хочу кое-что с тобой обсудить.

— Конечно, — согласился Марк и, свернув на обочину, остановился и выключил двигатель. — И о чем ты хочешь поговорить?

— Марк, он не думает, что это какой-то бродяга.

— Аллейн?

— Да. Он считает, что это… кто-то из нас. Я уверена.

— Что значит «кто-то из нас»?

Роуз неопределенно махнула рукой:

— Кто-то из знакомых. Сосед. Или даже член его собственной семьи.

— С чего ты так решила? Аллейн просто выполняет свою работу и выясняет все обстоятельства.

— Он не думает, что это какой-то бродяга, — повторила она, повышая голос. — Он считает, что это кто-то из нас.

Марк помолчал, размышляя, и потом произнес:

— Предположим, хотя лично я этого не допускаю, но предположим, что на данном этапе у него действительно могли закрасться сомнения. В конце концов…

— Да, — не дала ему договорить Роуз, — основания для этого у него имеются, верно?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Разве ты не видишь, что с нами происходит? Ты просто делаешь вид, что не понимаешь! Нет никаких сомнений, что он узнал о седьмой главе. — Увидев, как краска отхлынула от его лица, Роуз в отчаянии вскричала: — Господи! Что же я делаю с нами обоими?

— Ничего, — успокоил ее Марк. — Давай не будем лукавить. Ты считаешь, что Аллейн подозревает кого-то из нас — меня, отца или, возможно, бабушку? Что кто-то из нас мог убить полковника, потому что тот собирался опубликовать отредактированный вариант мемуаров? Ты это хочешь сказать?

— Да.

— Понятно. Может, ты и права, и у Аллейна имеются подобные подозрения. Но я хочу знать вот что: ты сама, Роуз… неужели ты сама тоже считаешь, что это возможно? Нет, — сказал он, — ничего не говори. Я не стану тебя спрашивать, пока ты не оправишься от шока. Лучше подождем.

— Мы не можем ждать. Я больше так не могу! Я не могу возвращаться в Нанспардон и делать вид, что, кроме нембутала и сна, меня больше ничего не интересует!

— Роуз, посмотри на меня! Нет, прошу тебя, пожалуйста, посмотри!

Марк положил ей ладони на щеки и повернул лицом к себе.

— Боже милостивый! — воскликнул он. — Ты боишься меня!

Она не пыталась освободиться, и он чувствовал, как по пальцам текут слезы.

— Нет! — вскричала она. — Это неправда! Я не могу тебя бояться — я тебя люблю!

— Ты уверена? Ты уверена, что в глубине души не хранишь воспоминание о том, как я ревновал тебя к нему и считал, что он мешает нашему счастью? Что его смерть сделала тебя богатой наследницей? Потому что это действительно так? И что издание мемуаров настроило бы моих родных против этого брака и обесчестило бы мое имя? Ты уверена, что не подозреваешь меня, Роуз?

— Да! Клянусь, что это так!

— А тогда кого? Бабушку? Отца? Дорогая, ты сама видишь, как дико это звучит, если произнести вслух.

— Я понимаю, что это звучит дико. — В голосе Роуз звучало отчаяние. — Как дико и то, что кто-то мог поднять руку на отца, но его же убили! У меня до сих пор это не укладывается в голове! Что вчера вечером кто-то убил моего отца!

Она убрала его руки с лица.

— Ты должен понимать, что должно пройти время, чтобы я смирилась с этой мыслью!

— Но что же мне делать?! — воскликнул Марк.

— Ничего. Ты ничего не можешь поделать, и это ужасно, правда? Ты хочешь меня поддержать и утешить, верно, Марк? И я хочу того же больше всего на свете! Но я не могу! Не могу, потому что убийца пока не найден!

Наступило долгое молчание. Наконец Марк заговорил:

— Я не хотел говорить об этом, Роуз, но боюсь, что теперь придется. В конце концов, мы же не единственные! Если под подозрение попадают моя бабушка, мой отец, я сам и, конечно, Окки Финн, то с таким же успехом нельзя исключать еще одного человека.

— Ты имеешь в виду Китти? — спросила Роуз.

— Да. Наряду с нами.

— Нет! — вскричала Роуз. — Нет! Я не стану слушать!

— Тебе придется меня выслушать. Раз уж мы зашли так далеко. Ты думаешь, мне нравится напоминать себе — или тебе, — что мой отец…

— Нет! Нет, Марк! Пожалуйста! — Роуз снова разразилась слезами.

Иногда по-настоящему близкие люди обладают удивительным свойством не только привлекать друг друга, но и выводить из себя. Причем, как это ни странно, зачастую раздражение могут вызвать именно переживания. Залитое слезами лицо, искренняя скорбь, неподдельное страдание одних вызывают чувство беспомощности у других, и эта неспособность помочь близкому человеку невольно оборачивается глухим раздражением.

Роуз заметила, как у Марка потемнело лицо, и он отстранился.

— Я не могу ничего с собой поделать, Марк, — пролепетала она.

Она выслушала его доводы и чувствовала, с каким трудом он пытается держать себя в руках. Марк несколько раз повторил, что они должны смотреть на вещи объективно.

— Подумай сама! — Он едва сдерживался. — Китти есть, разве не так? А как насчет Джеффри Сайса и сестры Кеттл? Почему ты ограничиваешь круг подозреваемых только Лакландерами?

Роуз отвернулась и, положив руку на опущенное стекло, уткнулась в нее лицом и разрыдалась.

— Будь я проклят! — взорвался Марк и, выскочив из машины, принялся нервно расхаживать взад-вперед, пытаясь успокоиться.

В этот момент на дорожке появилась машина с возвращавшейся домой Китти за рулем. Увидев автомобиль Марка, она притормозила. Роуз, всхлипывая, пыталась взять себя в руки. После секундного размышления Китти вылезла из машины и подошла к Роуз. Марк сунул руки в карманы и отошел в сторону.

— Я не хочу показаться назойливой, — сказала Китти, — но, может, я могу чем-то помочь? Если мне лучше уехать — просто скажи.

Роуз подняла глаза и впервые заметила на лице мачехи признаки страдания, которые Китти с трудом пыталась скрыть. Девушке впервые пришло в голову, что люди могут переживать горе по-разному, и она почувствовала в ней родственную душу.

— Спасибо, что остановилась, — сказала Роуз.

— Все в порядке. Я тут подумала, — продолжила Китти с необычной для себя неуверенностью, — что ты вроде как собиралась переехать. Если надумаешь, просто скажи. Я говорю не о будущем, а про сейчас. Наверное, Марк предложил тебе переехать с Нанспардон. Если хочешь, так и сделай. Со мной все будет в порядке.

До этого Роуз не приходило в голову, что если она переедет в Нанспардон, то Китти станет совсем одиноко. В голове у нее зароился целый ворох мыслей и воспоминаний. Роуз только сейчас вдруг осознала, в каком сложном положении оказалась мачеха, и решила, что должна ее поддержать. Она даже подумала, что флирт Китти с отцом Марка мог быть вызван чувством одиночества, от которого та наверняка страдала. Несмотря на толстый слой косметики, лицо мачехи выглядело осунувшимся, а сама она — потерянной.

«В конце концов, папа любил нас обеих», — подумала Роуз.

— Ну ладно, тогда я поехала, — как-то неловко произнесла Китти.

Роуз вдруг неожиданно захотелось остановить Китти и сказать, что они поедут домой вместе, и она взялась за ручку, чтобы выйти из машины, но тут вмешался Марк. Он вернулся к машине и обратился к Китти:

— Я тоже на этом настаивал. В конце концов, я врач, и таковы мои предписания. Она поживет в Нанспардоне. Я рад, что вы со мной согласны.

Китти одарила его взглядом, каким автоматически награждала всех достойных внимания мужчин.

— Я рада, что о ней позаботятся, — сказала она и вернулась в свою машину.

Роуз проводила ее взглядом, чувствуя угрызения совести и неловкость.

3

По дороге в Чайнинг Аллейн излагал свои соображения относительно седьмой главы мемуаров:

— Следует иметь в виду характер личности полковника, о котором можно судить по отзывам окружающих. За исключением Данберри-Финна, все сходятся на том, что Картаретт был хорошим и совестливым человеком с обостренным чувством чести. Идем дальше! Напомним себе, что перед смертью старый Лакландер был очень обеспокоен чем-то связанным с Картареттом и мемуарами и что он скончался с именем Вика на устах. Идем дальше! Как только заходит речь о мемуарах или молодом Викки Финне, все вокруг начинают сильно нервничать. Дальше! И Финн, и леди Лакландер признают, что после выяснения отношений Октавиус и полковник обсуждали какой-то вопрос. Леди Лакландер открыто заявила, что не станет предавать гласности, что именно обсуждалось, и Финн, узнав об этом, тоже отказался что-то сообщить. Полковник ушел из дома нанести визит Финну, с которым уже давно не ладил. А теперь постараемся связать воедино все эти факты, памятуя об обстоятельствах смерти молодого Финна, косвенном признании Джорджа Лакландера, что мемуары обеляли Людовика, утверждении Роуз, что ее отец отправился с благой вестью, и содержании письма издателя. И что получается?

— В седьмой главе содержалось нечто реабилитировавшее молодого Финна. На полковника возложили миссию принять решение, стоит ли это публиковать. Он сомневался, как лучше поступить, и отправился к Финну, — продолжал излагать свои выводы Фокс, — чтобы узнать его мнение. Мистер Финн в это время рыбачил, и полковник пошел его искать. Потом разразился скандал, и как поступил полковник?

— Полагаю, — ответил Аллейн, — он обозвал его старым и бессовестным браконьером, но сообщил, что пришел совсем по другому поводу. И рассказал о седьмой главе. А поскольку на теле полковника рукописи не оказалось, мы делаем вывод, что он передал ее мистеру Финну. Это подтверждается тем, что на столе мистера Финна я видел конверт со стопкой напечатанных страниц, который был надписан рукой полковника и адресован Октавиусу. И какой же напрашивается вывод, дружище Фокс?

— Относительно седьмой главы?

— Относительно седьмой главы.

— Я предпочитаю услышать ваше мнение, — с улыбкой уклонился тот от ответа.

Аллейн изложил свою версию.

— Что ж, сэр, — отреагировал Фокс, — это очень даже может быть. И для любого из Лакландеров является достаточно веским мотивом, чтобы избавиться от полковника.

— Однако если допустить, что мы правы в своих смелых догадках, Фокс, то леди Лакландер слышала, как полковник передал рукопись седьмой главы мистеру Финну. И тогда, если уж Лакландеры и были готовы пролить чью-то кровь, то логически их жертвой скорее пал бы мистер Финн.

— Леди Лакландер могла не расслышать всего, что говорилось.

— Тогда почему в таком случае она столь уклончиво говорит об этом, и о чем они с полковником беседовали потом?

— Проклятие! — разочарованно воскликнул Фокс. — А может, мемуары, седьмая глава, и виновник кражи секретных документов в Зломце вообще никак не связаны с преступлением!

— Мне представляется, что связаны, но не являются главным.

— Ну, мистер Аллейн, если придерживаться вашей логики, то это — единственное разумное объяснение.

— Вот именно! Скажу тебе больше, Фокс: мотиву зачастую нельзя придавать первостепенное значение. А вот и Чайнинг. Впереди заправка и — внимание, Фокс, постарайся держать себя в руках! — там наша ненаглядная Кеттл заливает бензин в свою свежеокрашенную машину. Не сомневаюсь, что свой автомобиль она называет каким-нибудь ласковым прозвищем. Если вы обещаете вести себя прилично, мы остановимся и тоже заправимся. Доброе утро, сестра Кеттл.

— С добрым утречком, сэр, — отозвалась сестра Кеттл, поворачиваясь к ним сияющим лицом. Она похлопала машину по багажнику, как лошадь по крупу. — У нас небольшой утренний «перекус». Это наша первая встреча за последние две недели. У нее была небольшая операция по подтяжке лица. А как ваши дела?

— Потихоньку, — ответил Аллейн, вылезая из машины. — Хотя инспектор Фокс начинает терять терпение.

Фокс сделал вид, что не слышал.

— У вас чудесный автомобиль, мисс Кеттл, — сказал он.

— Моя Араминта? Она славная девочка, — ответила сестра Кеттл, продолжая сиять. — Я вывезла ее в свет навестить больного с люмбаго.

— Капитана Сайса? — предположил Аллейн.

— Его самого.

— Но он уже полностью выздоровел.

— Как знать, — отозвалась сестра Кеттл немного смущенно. — Еще вчера вечером он ужасно мучился.

— Когда вы ушли от него около восьми вечера, он, насколько я понимаю, был еще прикован к постели?

— Да, и ужасно страдал.

— А вот мистер Финн утверждает, что в четверть девятого капитан Сайс вовсю упражнялся из своего шестидесятифунтового лука.

Сестра Кеттл густо покраснела до самых кончиков волос. Аллейн услышал, как его коллега пытался промямлить что-то в защиту медсестры.

— Вот видите! — воскликнула сестра Кеттл. — С люмбаго всегда так! То оно есть, то его нет! — И для убедительности она щелкнула пальцами.

— А вы уверены, мисс Кеттл, что капитан вас не разыгрывал? Прошу прощения, что приходится сомневаться, — поинтересовался Фокс сдавленным голосом.

— Вполне возможно! — ответила та, наградив его взглядом, который можно было назвать лукавым. — Но вовсе не по тем причинам, которые вам, сыщикам, сразу приходят в голову.

Она с энтузиазмом забралась в машину и нажала на клаксон.

— Гони, Джон, и не жалей лошадей! — весело крикнула она и исчезла, окончательно смутившись.

— Если вы срочно не обзаведетесь каким-нибудь хроническим и плохо поддающимся лечению недугом, дружище Фокс, боюсь, что ваши шансы равны нулю, — заметил Аллейн.

— Замечательная женщина! — вздохнул Фокс и добавил довольно двусмысленно: — Какая жалость!

Заправившись, они приехали в полицейский участок.

Здесь их уже ожидал сержант Олифант с полученными из Скотленд-Ярда депешами.

— Отличная работа, — похвалил Аллейн. — Очень оперативно!

Он прочитал первое сообщение.

— «Информация о чешуе форели проверена в Музее естественной истории, Институте по охране форели в британских водоемах и у доктора С. Соломона — ведущего специалиста по этой тематике. Все подтверждают, что у двух разных форелей одинаковых по рисунку чешуек быть не может. Картаретт является признанным авторитетом в этой области».

— Замечательно! — отреагировал Фокс. — С этим все ясно.

Аллейн взял второй листок с сообщением.

— «Извещение о завещании покойного сэра Гарольда Лакландера», — прочитал он. Пробежав его глазами, он сообщил: — Все предельно просто. За исключением обычных выплат слугам, все переходит к вдове и сыну без права отчуждения.

— Как и говорила мисс Кеттл.

— Совершенно верно. Теперь следующая. «Сведения об отставном капитане Королевского флота Джеффри Сайсе. Сингапур, период с 1 марта 195…года по 9 апреля 195… года. Корабль… находился на стоянке в порту Сингапура.

Нахождение на берегу. Деятельность вне службы. Вначале умеренные привычки и спокойное времяпрепровождение. Наносил обычные визиты, но основное время проводил в одиночестве, занимаясь живописью. Позже сошелся с некоей мисс Китти де Вер, с которой познакомился на платном дансинге. При необходимости можем выслать справку о мисс де Вер. Установлено, что Сайс снимал квартиру для де Вер, которую позже познакомил с полковником Картареттом, и та сочеталась браком с последним. Источники…».

Затем следовали имена офицеров, полученные из Морского справочника, и пояснение, что в настоящий момент корабль находится в порту, что позволило получить информацию под грифом «Срочно и конфиденциально».

Аллейн положил листки на стол Олифанта.

— Бедняга Картаретт! — сказал он изменившимся голосом. — И если угодно, бедняга Сайс!

— Да и Китти достойна не меньшей жалости! — заметил Фокс.

4

Перед возвращением в Суивнингс Аллейн и Фокс навестили доктора Кэртиса в больничном морге Чайнинга. Он размещался в крошечной пристройке к скромной больнице, и в том, что тело навсегда покинувшего этот мир полковника находилось в такой непосредственной близости от продолжавшего жить своей жизнью городка, можно было даже найти некую утешающую символичность. Доктор Кэртис, любивший все делать основательно, проводил вскрытие очень тщательно и еще не закончил его. Однако он уже смог подтвердить, что голова была пробита, судя по всему, вторым ударом, но ни один из них не мог объяснить происхождение многочисленных повреждений вокруг колотой раны. По мнению Кэртиса, они были вызваны каким-то надавливанием. Следы повреждения черепа от удара были налицо. Доктор Кэртис не стал исключать возможность нанесения удара стрелой капитана Сайса или острием зонта леди Лакландер, но склонялся к мнению, что из предъявленных ему возможных орудий убийства трость-сиденье подходило на эту роль больше всего. Поиски следов крови могли дать окончательный ответ на этот вопрос. На тряпке для вытирания кистей, бесспорно, имелись пятна крови, но определить ее принадлежность могли только дальнейшие исследования. Тряпка сильно пахла рыбой. Аллейн передал доктору Кэртису все остальные привезенные «сокровища».

— Как только вы освободитесь, я попрошу вас заняться прежде всего следами рыбы. Найдите мне чешуйки от разных рыб на одной одежде, и все остальное решится само собой.

— Вы, видимо, путаете меня с ударником джаз-банда, — добродушно заметил Кэртис, — который перескакивает с одного барабана на другой. Имейте в виду, что сейчас моей главной задачей является вскрытие, а поисками ваших проклятых чешуек может вполне заняться Вилли Роскилл. — Сэр Уильям Роскилл являлся выдающимся химиком, работавшим на министерство внутренних дел.

— Я немедленно позвоню ему, — загорелся Аллейн.

— Не надо, я уже позвонил, и он выехал. Как только мы что-нибудь найдем, сразу сообщим в участок. А что за гонка, Рори? Вы же всегда осаживали не в меру торопливых коллег и напоминали про festina lente.311 Откуда сейчас такая спешка? Убийство произошло только вчера вечером!

— Это паршивое дело, — ответил Аллейн. — Знаете, я, пожалуй, заберу стрелу со следами крови. В чем бы мне ее унести? Я не хочу, чтобы он…

Окинув взглядом принесенные вещи, детектив выбрал сумку для гольфа Джорджа Лакландера.

— Вот это подойдет, — сказал он и, обмотав наконечник стрелы Сайса тряпкой, сунул ее в сумку. — Паршивое дело, — повторил он и добавил: — Мне от него не по себе.

— И чем оно хуже других?

Но Аллейн не ответил и принялся разглядывать личные вещи подозреваемых, разложенные аккуратными кучками на полке возле секционного стола. Они казались неотъемлемой частью процедуры вскрытия. Первыми лежали две форели: четыре фунта холодного великолепия проигравшей битву Старушки и рядом на тарелке — кости и обглоданные остатки улова полковника. Затем личные вещи выловивших их Картаретта и мистера Финна: одежда, обувь, снасти и шляпа. Новая яркая твидовая юбка и кардиган с джемпером Китти. Брюки гольф, носки и обувь сэра Джорджа. Теннисные костюмы Марка и Роуз. Необъятные одеяния леди Лакландер, ее принадлежности для рисования и пара старинных, но великолепно сшитых ботинок. Аллейн взял один из них.

— Примерно четвертый размер, — сказал он. — Ручная работа лучшего лондонского сапожника тех времен, когда леди Лакландер еще играла в гольф. Здесь вышито ее имя. Их почистили, но подметки еще влажные и… — Он замолчал, внимательно разглядывая каблук.

На нем имелись миниатюрные шипы. Аллейн посмотрел на Фокса, и тот, не говоря ни слова, принес тарелку с остатками выловленной полковником форели. Они положили на нее кусочек кожи с вмятиной, аккуратно его расправили и сравнили.

— След наверняка совпадет, — сообщил Аллейн. — Вы, конечно, проверьте его как следует, но сомнений у меня нет. И это мне совершенно не нравится!

Сделав такой неожиданный вывод, он вышел из морга.

— Да что с ним такое? — поинтересовался доктор Кэртис у Фокса.

— Спросите у него сами, доктор, — ответил тот. — Преступление из разряда тех, к которым он так и не смог привыкнуть.

— Вот как? — удивился доктор, как будто его собственная работа была из разряда приятного времяпрепровождения, и задумчиво пробормотал: — Меня всегда удивляло, зачем он пошел в полицию.

— Я никогда его об этом не спрашивал, — с обычной прямотой отозвался Фокс, — но только очень этому рад. Ладно, не буду вас больше задерживать и оставлю с трупом.

— Увидимся, — рассеянно кивнул доктор Кэртис, и Фокс нагнал своего шефа.

Они вместе вернулись в полицейский участок, где Аллейн дал указания Олифанту.

— Вы остаетесь здесь, сержант. Думаю, что сэр Уильям Роскилл сразу отправится в морг, но если удастся что-нибудь выяснить, то либо он, либо доктор Кэртис позвонят вам сюда. Вот список людей, с которыми я собираюсь встретиться, — у одного из них вы меня найдете. И подготовьте заранее ордер — мы можем произвести арест еще сегодня.

Удивленно цокнув я зыком, сержант Олифант спросил:

— Правда? И кто это, сэр?

Аллейн ткнул пальцем в фамилию, указанную в списке, и сержант замер с каменным выражением лица.

— Я еще не уверен, — сказал Аллейн, — но лучше предупредите судью, что ордер может понадобиться срочно. А сейчас, Олифант, дозвонитесь до издательства «Брайерли и Бентвуд» вот по этому номеру. Попросите мистера Тимоти Бентвуда и сообщите мое имя.

Он подождал, пока сержант Олифант дозвонится, и отметил про себя, что тот действовал спокойно и деловито.

— Если Бентвуд согласится помочь, — сказал Аллейн, — то мы закроем вопрос с седьмой главой.

Фокс поднял толстый и похожий на обрубок палец, и они оба прислушались к тому, что говорил Олифант.

— Вот как? Неужели? Не кладите трубку, сэр, я сейчас узнаю.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Аллейн.

Олифант прикрыл трубку рукой:

— Мистер Бентвуд, сэр, находится сейчас в больнице. Вы будете разговаривать с секретарем?

— Проклятие, разрази его гром! — взорвался Аллейн. — Нет, не буду. Спасибо, Олифант. Пошли, Фокс. Наш номер не прошел. Так что пора действовать. Олифант, если получится, мы перекусим в «Мальчишке и осле», но сначала заедем еще в одно место. — Он ткнул пальцем в список, и сержант уточнил:

— В Аплендс? К капитану Сайсу?

— Да, — подтвердил детектив. — Приготовьте все, и если я подам сигнал, приезжайте с надлежащим эскортом. Будем производить арест. Пошли, Фокс.

По дороге назад Аллейн хранил молчание. При подъезде к Джейкобс-Коттедж они заметили в воротах мистера Финна с котенком на плече.

— Что ж, раз уж мы здесь, то откладывать беседу не имеет смысла. Давайте остановимся.

Фокс затормозил у ворот, и Аллейн вышел из машины и направился к мистеру Финну, который разглядывал его с удивлением.

— Господи Боже, дорогой инспектор, — сказал он, снимая с плеча котенка и лаская его. — Подобно периодической дроби, вы возникаете с завидным постоянством, как цифра после запятой.

— Такая уж у нас работа, — мягко отозвался Аллейн. — Мы появляемся, когда нас не ждут.

Мистер Финн моргнул и хохотнул.

— Следует ли из этого, что я вызываю у вас особый интерес? Или вы разрабатываете новые залежи догадок и домыслов? Например, относительно Нанспардона? Может, вы рисуете в своем воображении, как леди Гаргантюа, Тучная хозяйка поместья, крадется на цыпочках по лугу с ромашками? Или Джордж, преисполненный важности от недавно полученного титула, пробирается в брюках гольф сквозь ивовую рощу? А может, нанесенные раны выдают руку медика? И мы подозреваем юного эскулапа со скальпелем и клизмой? Вы полагаете меня субъектом с сомнительными наклонностями, но разве нет других претендентов на дурную славу? Может, стоит приглядеться к другим? Например, к почтенному и склонному к возлияниям любителю стрельбы из лука? Или красивой и загадочной вдове сомнительного происхождения? Однако прошу меня простить за эту пустую болтовню. Чем могу быть полезен?

Аллейн заглянул в беспокойные глаза на мертвенно-бледном лице:

— Мистер Финн, могу я попросить у вас ваш экземпляр седьмой главы?

Котенок пискнул, открыв рот и показав розовый язычок. Мистер Финн разжал пальцы, поцеловал его и опустил на землю.

— Прости меня, малыш, — сказал он. — Беги к своей мамочке. — Он открыл калитку. — Пойдемте, — пригласил он, и они проследовали за ним через сад, где стояли грубо сколоченные старые скамейки.

— Разумеется, вы можете отказаться, — предупредил Аллейн. — Тогда мне придется прибегнуть к другим методам.

— Если вы считаете, — ответил мистер Финн, облизывая пересохшие губы, — что эта седьмая глава, которую вы видели у меня на столе, но не читали, в какой-то мере уличает меня, то глубоко ошибаетесь. Она скорее является моим алиби, если можно так выразиться.

— Так я и думал, — отозвался Аллейн. — Но все-таки я бы хотел с ней ознакомиться.

Наступила долгая тишина.

— Без согласия леди Лакландер — ни за что! Даже если об этом будут умолять все сыщики мира!

— Что ж, я вас прекрасно понимаю. Но ради поддержания беседы не могли бы вы подтвердить, что в седьмой главе автор исповедуется в совершенной ошибке? Не признает ли, например, сэр Гарольд Лакландер, что сам был виновен в той злополучной утечке информации в Зломце?

— Господи, откуда такая безудержная фантазия? — с трудом выговорил мистер Финн.

— Фантазия тут ни при чем, — добродушно заверил Аллейн. — По-моему, я уже говорил утром, что знаком с тем делом в Зломце. Вы упомянули, что новый вариант седьмой главы является вашим алиби. Если это действительно так, то разве вы не сделаете все возможное, чтобы мемуары были напечатаны, коль скоро они восстанавливают доброе имя вашей семьи?

Мистер Финн промолчал.

— Должен вас предупредить, — продолжил Аллейн, — что я намереваюсь запросить у издателей правленый вариант седьмой главы.

— Они не в курсе…

— Ошибаетесь! Полковник Картаретт этого не знал, но издателей обо всем поставил в известность сам автор.

— В самом деле? — переспросил мистер Финн, дрожа всем телом. — Если они исповедуют профессиональную этику, то наверняка откажутся раскрыть содержание мемуаров.

— Как и вы?

— Как и я. Я не стану разглашать никакой информации по этому вопросу, какое бы давление вы на меня ни оказывали, мистер Аллейн.

Мистер Финн отвернулся, но в это время послышался скрип калитки, и Аллейн тихо произнес:

— Рад вас снова приветствовать, леди Лакландер.

Мистер Финн обернулся, издав невразумительный возглас.

Она стояла, щурясь на солнце и явно нервничая.

— Родерик, я пришла, чтобы сделать признание.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Возвращение в Суивнингс

1

Леди Лакландер медленно приблизилась.

— Если эта штуковина выдержит мой вес, я лучше присяду, Октавиус, — сказала она.

Детективы посторонились, а мистер Финн забормотал:

— Нет-нет-нет! Больше ни слова! Я запрещаю!

Леди Лакландер грузно опустилась на старенькую скамейку.

— Бога ради! — умоляюще взывал к ней мистер Финн. — Пожалуйста, ничего не говорите!

— Глупости, Окки, — ответила она, слегка задыхаясь. — Помолчи сам, глупенький. — Она внимательно на него посмотрела и неожиданно рассмеялась. — Боже милостивый, да ты, никак, считаешь, что это сделала я?

— Нет-нет-нет! Как вы могли подумать!

Она с трудом повернулась и обратилась к Аллейну:

— Вообще-то я пришла, Родерик, от имени мужа. И признание, которое я собираюсь сделать, это — его признание.

— Наконец-то! — воскликнул Аллейн. — Седьмая глава.

— Она самая. Я понятия не имею, что вам удалось выяснить самому или о чем вам уже рассказали.

— От меня он не узнал ничего! — вскричал мистер Финн. — Ничего!

— Хм! Ты проявил редкостное великодушие, Октавиус.

Мистер Финн начал было возражать, но, всплеснув руками, промолчал.

— Но рассказать могли и другие, — продолжила она, пристально глядя на Аллейна.

Тот промолчал, подумав: «Джордж рассказал Китти о седьмой главе, и леди Лакландер об этом узнала. Она думает, что мне все рассказала Китти».

— Вы можете решить, — снова заговорила леди Лакландер, — что я это делаю просто из необходимости.

Аллейн поклонился.

— Но это не так. Для начала, мы как семья находимся в долгу перед тобой, Октавиус.

— Перестаньте! — снова закричал мистер Финн. — Прежде чем вы скажете еще хоть слово…

— Мистер Финн, — вмешался Аллейн и в одном предложении нарушил сразу три правила поведения полицейских: — Если вы не прекратите разговоры, я заставлю вас это сделать! Помолчите, мистер Финн!

— Да, Окки, — поддержала детектива леди Лакландер, — я совершенно с этим согласна! Или помолчи, или просто уйди. — Она подняла пухленький пальчик и держала его на весу, будто одного из котят мистера Финна. — Будь добр, поверь, что я все тщательно взвесила, и теперь просто помолчи.

Пока мистер Финн колебался, глядя на Аллейна и потирая губы, леди Лакландер решительно взмахнула рукой и произнесла:

— Родерик, мой муж был предателем.

2

Со стороны они представляли собой довольно пеструю картину. Устроившись на неудобных скамейках, Фокс делал записи, стараясь не привлекать к себе внимания, мистер Финн сидел, обхватив голову руками, а леди Лакландер говорила не останавливаясь. Время от времени появлялись кошки и, демонстрируя полное безразличие к людским проблемам, грациозно удалялись.

— Об этом и написано в седьмой главе. — Выдержав короткую паузу, леди Лакландер продолжила: — Мне трудно об этом говорить и не хочется выглядеть глупо. Вы позволите, я соберусь с мыслями?

— Разумеется, — кивнул Аллейн.

Леди Лакландер устремила невидящий взгляд перед собой и наконец сложила пухленькие ручки на коленях, и ее губы перестали дрожать.

— Теперь все в порядке, — сказала она твердым голосом, — и я могу продолжать. Во время тех событий в Зломце мой муж вел тайные переговоры с прусскими фашистами. С высшим руководством из ближайшего окружения Гитлера. Судя по всему, они считали его своим козырным тузом: британский дипломат с громким именем и незапятнанной репутацией на родине, — она поперхнулась, но тут же продолжила, — чей авторитет никогда не подвергался сомнению. Он был предательски увлечен нацистскими идеями и верил в них. — Аллейн видел, как ее глаза наполнились слезами. — В службе контрразведки об этом даже не подозревали, Родерик, верно?

— Да.

— А утром мне показалось, что вы знали.

— Эта мысль мне просто пришла в голову. Не более того.

— Значит, она ничего не сказала.

— Она?

— Жена Мориса. Китти.

— Нет.

— От подобных людей никогда не знаешь, чего ожидать.

— Как, впрочем, и от других, — заметил Аллейн.

Она густо и некрасиво покраснела.

— Я не могу понять одного, — неожиданно вмешался мистер Финн. — Почему? Почему Лакландер так поступил?

— Теория превосходства высшей расы? — предположил Аллейн. — Аристократический англо-германский альянс как единственная альтернатива войне и коммунизму и надежда на выживание своего класса? В те времена этой идеей увлекались многие. И я не сомневаюсь, что ему посулили немало благ.

— Вы его не щадите, — тихо промолвила леди Лакландер.

— А должен? Полагаю, что в седьмой главе он тоже себя не щадит.

— Он горько раскаивался и не находил себе покоя.

— Да, — кивнул мистер Финн. — Не сомневаюсь.

— Да, Окки, ты даже представить себе не можешь! — воскликнула она. — И больше всего за ту беду, которую накликал на твоего мальчика.

— «Беду»? — переспросил Аллейн, не давая мистеру Финну ответить. — Извините, мистер Финн. Мы должны выслушать все до конца.

— Зачем ты пытаешься остановить меня, Окки? Ты же все читал! И разве тебе не хочется кричать об этом на всех перекрестках?

— Сэр Гарольд реабилитирует Людовика Финна? — поинтересовался Аллейн.

— Полностью! Разве что корит за небрежность.

— Понятно.

Леди Лакландер закрыла лицо руками. Это было настолько необычно для ее манеры держаться, что шокировало не меньше истерики.

— Мне кажется, я понимаю. Тогда в Зломце сэр Гарольд, делая вид, что следует инструкциям британского правительства в отношении железнодорожных концессий, на самом деле собирался позволить немцам добиться своего? — Убедившись, что его догадка верна, Аллейн продолжил: — И в самый ответственный момент переговоров, когда сэр Гарольд больше всего на свете хотел остаться вне подозрений, его личный секретарь отправляется на вечеринку и выдает немецкому агенту содержание секретной депеши, которую расшифровывал по поручению сэра Гарольда. Правительство уведомляет сэра Гарольда об утечке информации, и тот вынужден разыграть в посольстве сцену дикого скандала. Ему ничего не остается, как устроить разнос молодому Финну, обвинить его во всех тяжких, запугать такими чудовищными разоблачениями и бесчестьем, что юноша выходит и пускает себе пулю в лоб. Так все было?

Аллейн пристально посмотрел на собеседников.

— Да, — подтвердила леди Лакландер. Она заговорила громче, будто повторяла вслух ненавистный урок. — Муж пишет, что довел Викки Финна до самоубийства и практически убил его собственными руками. Так ему велели поступить его нацистские хозяева. Только тогда он начал сознавать, как далеко зашел и до какого падения его могут довести немецкие сообщники. Я видела, как сильно он тогда переживал и мучился, но считала, что причиной был шок, вызванный смертью и — как я тогда думала — предательством Викки. Но предателями оказались мы, Окки, а твой Викки был всего лишь наивным мальчиком, проявившим трагическую беспечность. — Она посмотрела на мистера Финна и нахмурилась. — Вчера после ссоры с тобой Морис пришел ко мне и сказал, что оставил новый вариант рукописи седьмой главы у тебя дома. Почему ты промолчал об этом, Окки? Почему пытался остановить меня? Неужели…

— Нет, — тихо произнес мистер Финн, — отнюдь не в силу неких высоких соображений, уверяю вас. Я поступил так из уважения к последней воле моего мальчика. Перед смертью Викки написал нам с женой. Он умолял поверить, что был невиновен. И заклинал ни при каких обстоятельствах не делать ничего, что могло бы бросить тень на сэра Гарольда. Может, вы этого и не знали, дорогая леди Лакландер, но мой глупенький мальчик боготворил вашего мужа. Мы с женой решили выполнить его волю.

Мистер Финн поднялся. Он как-то сразу постарел и сник.

— Мне не нужны угрызения совести и раскаяние Лакландеров. Я не хочу, чтобы смерть моего сына и дальше омрачала их жизнь. Мне кажется, я потерял веру в человеческое искупление. А теперь, с вашего позволения, я хотел бы удалиться. А что касается седьмой главы, то я ее сжег за полчаса до вашего прихода, господин старший инспектор.

Он приподнял свою нелепую шапочку и, поклонившись леди Лакландер, ушел в дом в сопровождении кошек.

Леди Лакландер поднялась и направилась к воротам, но по дороге остановилась, будто что-то вспомнив, и, обернувшись, сообщила Аллейну:

— Я возвращаюсь в Нанспардон.

Затем она продолжила путь и отбыла в своем солидном старинном автомобиле.

— Некрасивая история. Наверное, юноша догадался, в чем дело, когда сэр Гарольд устраивал ему разнос. Ужасно неприятно.

— Да уж!

— А ведь мистер Финн был прав, когда сказал, что седьмая глава снимает с него подозрение в убийстве полковника Картаретта.

— Отнюдь, — возразил Аллейн.

— Нет?

— Скажем, не совсем. Полковник оставил рукопись с главой в Джейкобс-Коттедж. Финн, по его же собственным словам, не стал возвращаться домой после ссоры с полковником. Он направился в ивовую рощу и потерял там очки. А седьмую главу прочитал только сегодня утром. Думаю, с помощью увеличительного стекла.

3

— Наверняка это была копия, — сказал Фокс, когда они выехали на дорожку, ведущую к дому капитана Сайса. — Полковник ни за что бы не стал передавать оригинал.

— Верно. Думаю, что оригинал был заперт в нижнем левом ящике его письменного стола.

— Понятно! — удовлетворенно кивнул Фокс. — Такое может быть!

— Но тогда оригинал выкрал кто-то из его домочадцев или Лакландеров или другое заинтересованное лицо, и его, возможно, постигла та же участь, что и копию. С другой стороны, ящик мог оказаться пустым, а оригинал хранится в банковской ячейке полковника. Но все это не так важно, Фокс. Судя по всему, сэр Гарольд известил издателя о содержании альтернативной редакции седьмой главы. И мы всегда можем с ним связаться и выяснить. Не думаю, что нам придется использовать текст в качестве улики. Надеюсь, что так.

— А чем, по-вашему, вызвано столь неожиданное решение титулованной вдовы все рассказать?

— Я уже и так изложил много версий, — раздраженно ответил Аллейн. — Теперь твоя очередь, Фокс.

— Понятно, что она очень умна, — сказал тот. — Наверное, сообразила, что мы все равно докопаемся до истины.

— Тут далеко все не так просто, — туманно заметил Аллейн. — А сейчас нам предстоит довольно неприятная беседа, так что приготовься ко всему, Фокс! Ба-а! Ты только посмотри, кто здесь!

На пороге показалась сестра Кеттл, которую сопровождал капитан Сайс с салфеткой в руке. Они направились к машине, и капитан обратил ее внимание на приближавшийся полицейский автомобиль. Прихрамывая, он проводил сестру Кеттл и, открыв дверцу, подождал, пока она сядет, испытывая явное волнение. Сестра Кеттл завела двигатель, не глядя на него.

— Она предупредила, что симуляция с люмбаго раскрыта, — разозлился Аллейн.

— И наверняка сделала это из лучших побуждений, — сухо поддержал его Фокс.

— Вне всякого сомнения.

Когда их машины поравнялись, Аллейн приподнял шляпу, приветствуя сестру Кеттл, но та только прибавила газу и умчалась, как испуганная антилопа, покраснев до корней волос.

Сайс терпеливо дожидался, пока они подъедут.

Фокс остановился, и детективы вылезли из машины. Аллейн перекинул через плечо сумку для гольфа и обратился к капитану Сайсу:

— Мы можем поговорить где-нибудь в доме?

Не говоря ни слова, Сайс провел их в гостиную, где на маленьком столике возле стакана с виски стояла тарелка с недоеденным скромным завтраком.

Импровизированная постель по-прежнему находилась тут же. На кровати был аккуратно сложен домашний халат.

— Присядете? — предложил Сайс, но сам остался стоять. Аллейн и Фокс тоже садиться не стали. — Что на этот раз? — поинтересовался Сайс.

— Я пришел задать вам несколько вопросов, которые могут показаться непозволительными. Они касаются вашего последнего пребывания в Сингапуре. Того самого, о котором мы говорили утром. Помните, вы говорили, что сами познакомили миссис Картаретт с ее будущим мужем?

Сайс не ответил и, сунув руки в карманы, посмотрел в окно.

— Боюсь, что вынужден поинтересоваться, не состояли ли вы в то время в близких отношениях с мисс де Вер, как ее тогда звали?

— Это неслыханно!

— Согласен, но и убийство тоже не шутки!

— К чему, черт возьми, вы клоните?

— Ах! — воскликнул Аллейн, махнув рукой, что позволял себе чрезвычайно редко. — Какие глупости! Вы отлично понимаете, к чему я клоню. Зачем нам разыгрывать представление, будто пара неловких дуэлянтов? Я располагаю информацией из самых достоверных источников, что в Сингапуре вы жили с миссис Картаретт. Вы сами познакомили ее с полковником. Вернувшись сюда, вы узнаете, что они поженились, и, как вчера сами признались, это никак не входило в ваши планы. Ладно! Картаретта вчера убили на Нижнем лугу, и его череп пробит предметом, который вполне мог быть стрелой. Вы сказали, что вас скрутил приступ люмбаго, но сами стреляли из шестидесятифунтового лука, хотя должны были быть прикованы к постели. А теперь, если желаете, можете послать за адвокатом и не говорить ни слова, пока он не приедет, но только не делайте вид, будто не понимаете, к чему я клоню.

— Господи Боже! — воскликнул Сайс с той же интонацией, с какой говорил о кошках, и добавил: — Мне нравился Картаретт!

— Он мог вам нравиться, а его жену вы любили?

— «Любил», — повторил Сайс, густо покраснев. — Что за слово!

— Хорошо, давайте зайдем с другой стороны. Она вас любила?

— Послушайте, вы что, считаете, что она меня подбила… или что я ее подбил или что-то в этом роде? Тоже мне — нашли Томпсон и Байуотерса!312 — не на шутку разозлился капитан Сайс.

— Интересно, а почему вы вдруг о них вспомнили? Потому что он тоже был моряком, а она, бедняжка, — неверной женой?

— Еще пара таких замечаний, и я точно пошлю за адвокатом!

— С вами трудно! — констатировал Аллейн, сохраняя спокойствие. — А вы можете дать нам одежду, в которой были вчера вечером?

— Зачем она вам?

— Ну, хотя бы для того, чтобы посмотреть, нет ли на ней крови Картаретта.

— Что за чушь!

— Так можете?

— Она, черт побери, и сейчас на мне!

— А вы не могли бы переодеться?

Капитан Сайс устремил взгляд своих голубых, с красными прожилками, глаз куда-то за горизонт и ответил:

— Как скажете.

— Благодарю вас. Вижу, что на время приступа люмбаго вы превратили гостиную в спальню. Так, может, вы переоденетесь в халат и шлепанцы?

Сайс так и сделал. От него попахивало виски, руки немного дрожали, но переоделся он с ловкостью бывалого моряка. Собрав снятые вещи в кучу, он перетянул их веревкой, завязал узел и передал Фоксу, который написал расписку.

Сайс резким движением затянул пояс на халате.

— Люмбаго больше не беспокоит? — участливо поинтересовался Аллейн.

Сайс не ответил.

— Почему бы вам все не рассказать? — предложил Аллейн. — Вы же сами отлично понимаете, что я все равно докопаюсь. Какого черта вы разыграли вчера приступ люмбаго? Из-за дамы?

Было бы неверно сказать, что при этом вопросе капитан Сайс покраснел, поскольку за время беседы его лицо и так приобрело бурый цвет, но сейчас оно потемнело еще больше.

— Так в чем была причина? — не унимался Аллейн. Фокс водрузил тюк с одеждой на стол.

— Я знаю, каково это, — бессвязно начал Сайс, показав рукой на Хаммер-Фарм. — Одна как перст в целом мире. Бедная Китти! Наверное, ей хотелось на кого-то опереться. Что вполне естественно. Вы видели эту пьесу? Ее поставили год или два назад. Я не любитель мелодрам, но там уж больно все правдиво. А в конце героиня выбрасывается из окна и сводит счеты с жизнью. Жаль ее!

— Вы имеете в виду «Вторую миссис Тенкерей»?313

— Ее самую. И лучше бы к ней относились по-другому, а то кончится тем же самым. Одиночество. Оно мне знакомо!

Его взгляд остановился на буфете в углу.

— И как тут быть? — Он посмотрел на столик с бокалом. — Предлагать выпить вам все равно бесполезно, — пробормотал он.

— Что верно, то верно!

— Что ж, — произнес он и, пробурчав что-то похожее на «Будем!» — опрокинул содержимое бокала в рот. — Вообще-то я собираюсь завязать с выпивкой, — пояснил он.

— «Это вполне безобидное и ручное создание, если правильно с ним обращаться», — процитировал Аллейн.

— И нет ничего предосудительного в том, чтобы дать ему волю, — неожиданно подхватил Сайс, — но только чем это чревато? Превращением в «мерзкого подонка и отъявленного лжеца».

— Справедливо. Но только мы обсуждаем не Яго и спиртное, а вас и люмбаго. Зачем…

— Ладно. Повторять нет нужды. Я просто думаю, как лучше ответить.

Он подошел к буфету в углу и вернулся с початой бутылкой виски.

— Мне нужно подумать. Вопрос чертовски щекотливый, — пояснил он, наливая себе солидную порцию.

— В таком случае, может, лучше обойтись без горячительного?

— Считаете?

— Это она так считает, — ответил Аллейн, демонстрируя свое непревзойденное умение огорошить собеседника.

— Вы о ком? — вскричал капитан Сайс в ужасе и сделал большой глоток.

— О мисс Кеттл.

— И что она?

— Она бы не одобрила, сэр.

— Она знает, что надо сделать, чтобы меня остановить, — пробормотал он. — А может, и нет. Но я ей не скажу, — добавил Сайс неожиданно низким голосом. — Я ей ни за что не скажу. Ни за что на свете!

— Боюсь, что вы действительно переборщили.

— Больше не стану начинать так рано. Впредь буду дожидаться, пока солнце не окажется над нок-реей. Я уже дал обещание.

— Мисс Кеттл?

— Кому же еще? — важно произнес Сайс. — А что?

— Отличная идея! — одобрил Аллейн и добавил как бы невзначай: — Так это, случайно, не из-за мисс Кеттл вы разыграли вчера вечером приступ люмбаго?

— А из-за кого же еще? — отреагировал Сайс, как будто у него заклинило передачу. — А что?

— А она знает?

Фокс пробурчал что-то нечленораздельное, а Сайс ответил:

— Мы слегка повздорили.

— Из-за люмбаго? — предположил Аллейн.

— Да нет же! Из-за этого. — Он показал на бокал. — Вот я и дал обещание. Начиная с завтрашнего дня. Нок-рея.

Аллейн в мгновение ока выхватил из сумки стрелу и сунул ее под нос Сайсу:

— А что скажете об этом?

— Стрела моя. Вы сами ее забрали.

— Нет. Это другая стрела. Ее нашли на Нижнем лугу у подножия холма. Если приглядитесь, то сами увидите разницу.

Аллейн сорвал лоскут с наконечника.

— Смотрите!

Сайс изумленно уставился на стрелу.

— Это кровь! — констатировал он.

— Похоже на то. А чья это кровь? Чья?

Сайс машинально провел рукой по редеющим волосам и ответил:

— Кошки.

4

По его словам, этой стрелой он нечаянно лишил жизни мать Томазины Твитчетт пару-тройку недель назад. Он сам обнаружил ее тело и, расстроившись, зашвырнул стрелу в ближайшие кусты. А потом отнес убитую кошку мистеру Финну, который отказался принять извинения, и они «повздорили», как он снова выразился.

Аллейн поинтересовался, не считал ли капитан опасным выпускать стрелы наугад в соседские угодья. Ответ был путаным и сбивчивым. Аллейн скорее догадался, чем понял из бессвязных объяснений Сайса, что между точностью стрельбы капитана и невоздержанностью в спиртном имелась прямая зависимость. После этого капитан замкнулся, и выжать из него что-нибудь еще не представлялось возможным.

— Судя по всему, — заметил Аллейн, когда они отъехали от дома Сайса, — напившись, капитан начинает воображать себя купидоном и мечет стрелы направо и налево, совершенно не задумываясь о том, кого они могут поразить. Опасная штука, но соседи, думаю, уже свыклись с этим и научились проявлять осторожность.

— Боюсь, — мрачно заметил Фокс, — мисс Кеттл питает напрасные иллюзии насчет своей способности изменить капитана к лучшему.

— Мой дорогой Фокс, вы даже не представляете, на какое самопожертвование способна женщина.

— С другой стороны, — уныло продолжил Фокс, — в определенном смысле такова ее профессия. И от этого никуда не деться.

— А вот мне кажется, что она скорее из тех, кому просто необходимо кого-то постоянно опекать.

— Похоже на то. А вот я, если не считать редких приступов раздражительности, в полном порядке и в опеке не нуждаюсь. И каковы наши действия дальше, мистер Аллейн? — поинтересовался Фокс, закрывая столь щекотливую для него тему.

— Мы ничего не можем толком предпринять, пока не получим известий от Кэртиса. Но с Джорджем Лакландером все равно поговорить стоит, чтобы закрыть тему Людовика Финна. Сейчас половина второго. Думаю, что мы можем пообедать. Посмотрим, чем нас могут угостить в «Мальчишке и осле».

Они жевали холодное мясо, картофель и свеклу с той деловитой сосредоточенностью, которая отличает людей, чья трапеза зависит не от времени, а от представившейся возможности. Они еще ели, когда позвонил доктор Кэртис и доложил предварительные результаты. Теперь он не сомневался, что полковника ударили в висок, когда тот сидел на корточках над своим уловом. Последующие раны были нанесены острым предметом, когда полковник лежал на боку без сознания или уже мертвый. Второй удар практически уничтожил следы первого. Кэртис затруднялся точно определить, чем полковника ударили сначала, но потом его точно стукнули в висок трость-сиденьем. Сэр Уильям Роскилл обнаружил следы крови под опорным диском. Сейчас он определял группу крови.

— Понятно, — сказал Аллейн. — А тростью-сиденьем воспользовались…

— Да, мой дорогой, по прямому назначению.

— Как и следовало ожидать, верно? Специально разложили и сели. Какое зверство!

— Да уж! — бесстрастно согласился доктор Кэртис.

— Просто чудовищно! А чешуйками Вилли занимается?

— Дайте ему время, но он уже начал. Пока доложить нечего.

— Мы отправляемся в Нанспардон. Позвоните, если что удастся найти. Или вы, или Вилли.

— Хорошо.

Закончив разговор, Аллейн увидел, что его дожидается сержант Бейли, причем, судя по холодно-отвлеченному выражению лица, тот имел сообщить нечто важное. Он вернулся после тщательного осмотра кабинета полковника Картаретта. На нижнем левом ящике письменного стола имелись четкие отпечатки пальцев сэра Джорджа Лакландера.

— Я сравнил их с теми, что были на бокале, из которого он пил грог, — сообщил Бейли, глядя себе под ноги. — Ящик протерли, но на нижней поверхности остался четкий след. Видимо, по невнимательности. Это точно его пальчики.

— Отличная работа! — похвалил Аллейн.

На лице Фокса застыло то непроницаемое выражение, которое он всегда напускал на себя, когда расследование близилось к завершению. Он внимательно выслушивал свидетелей, подозреваемых, коллег или своего шефа, а потом его взор застывал на каком-нибудь отвлеченном предмете вдали. Эффект от подобного поведения был таким же, как и неожиданный переход с одной темы на другую при беседе. Создавалось впечатление, что Фокс погружался в некие приятные раздумья. Однако для коллег это был верный признак того, что Фокс что-то замыслил.

— Оторви свой взор от вечности, дружище Фокс, и вернись к нашим бренным делам, — произнес Аллейн. — Мы едем в Нанспардон.

Их отвез туда водитель Скотленд-Ярда, который освободился от поисков на Нижнем лугу.

Пока они ехали вдоль длинного забора, огораживавшего владения поместья, Фокс принялся размышлять вслух:

— Как думаете, они предадут это гласности? Им придется, так ведь? И что тогда?

— Да ничего! Им потрясающе везет! Только за последние два поколения они несколько раз выходили победителями международных лотерей. Я еще был на дипломатической службе, когда Джордж Лакландер сорвал главный куш на калькуттском тотализаторе. Кроме того, скаковые лошади из их конюшен постоянно выигрывают на скачках, а их коллекция драгоценностей одна из лучших в Англии. Так что если вдруг что-то пойдет не так, они всегда могут вытащить счастливый билет. Лакландеры — одна из немногих оставшихся в стране знатных семей, чье состояние покоится на чистом везении.

— В самом деле? — В голосе Фокса звучало сомнение. — А мисс Кеттл утверждает, что они чуть не тысячу лет были в почете в графстве и за все время ни единого скандала! Но допускаю, что она может быть пристрастной.

— Еще бы! Тысяча лет это уж слишком даже для якобы безупречных Лакландеров, — сухо заметил Аллейн.

— Мисс Кеттл утверждает, что ни в их прошлом, ни настоящем не было даже намека на нечто недостойное.

— А когда же ты успел столь обстоятельно побеседовать с сестрой Кеттл?

— Вчера вечером, мистер Аллейн. Когда вы были в кабинете, мисс Кеттл рассказывала, что полковник был настоящим джентльменом старой школы и все такое. И еще она упомянула, что они с пожилой леди как раз обсуждали этот вопрос после обеда. — Фокс замолчал и, почесав подбородок, задумался.

— Какой вопрос?

— Ну, о предначертании аристократии и тому подобном. Вчера это показалось не важным, потому что тогда никакой связи с Лакландерами еще установлено не было.

— И что дальше?

— Мисс Кеттл упомянула мимоходом, что ее светлость говорила, что… как бы получше выразиться… что noblesse oblige314, и явно была чем-то расстроена.

— И чем именно?

— Об этом она не говорила.

— И ты думаешь, что она переживала из-за неизбежного скандала, который разрушит безупречную репутацию Лакландеров после опубликования седьмой главы?

— Думаю, что да, — ответил Фокс.

— Похоже на то, — согласился Аллейн, когда они свернули к Нанспардону.

— Потрясающая дама!

— Ты говоришь о ее характере, позиции в обществе или «тучности», выражаясь языком мистера Финна?

— Фунтов двести сорок, — задумчиво произнес Фокс. — Держу пари, что сынок располнеет в ее возрасте не меньше. Видно, что он к этому предрасположен.

— И к тому же на редкость неприятен в общении!

— А вот миссис Картаретт вряд ли так считает.

— Мой дорогой, как ты наверняка заметил и сам, он единственный, не считая супруга, мужчина в округе, который не просто ее замечал, но и всячески это демонстрировал.

— Значит, вы не думаете, что она в него влюблена?

— Кто знает? Я бы сказал, что свои плюсы у него точно есть.

— Что ж, — заметил Фокс и задумчиво посмотрел вдаль. Понять, думает ли он о нежных чувствах, о характере Джорджа Лакландера или о сомнительной благодарности Китти Картаретт, было невозможно. — Как знать, — вздохнул он, — может, он как раз прикидывает, когда прилично сделать ей предложение.

— Сомневаюсь и надеюсь, она на это не особенно и рассчитывает.

— Так вы уже все для себя решили, — помолчав, произнес Фокс.

— В общем, да. Я вижу только одно объяснение случившегося, в которое укладываются все факты, но, пока мы не получим подтверждения экспертов из Чайнинга, у нас нет улик. Вот мы и приехали.

Миновав последний поворот, они подъехали к теперь уже хорошо знакомому фасаду особняка Нанспардон.

Их встретил дворецкий, который своим поведением недвусмысленно продемонстрировал, что принимает Аллейна за друга семьи, а Фокса не замечает вовсе. Он сообщил, что сэр Джордж еще не закончил трапезы и если Аллейн соблаговолит последовать за ним, он известит сэра Джорджа о визите. Аллейн в сопровождении невозмутимого Фокса прошел за ним в кабинет, где им еще не приходилось бывать. Аллейн с любопытством осмотрелся: здесь сохранились следы прежнего владельца, и внимание детектива привлек дружеский шарж на его бывшего шефа, сделанный четверть века назад, когда старший инспектор еще подавал большие надежды на дипломатической службе. Рисунок напомнил ему сэра Гарольда Лакландера таким, каким тот остался у него в памяти с его профессиональным обаянием, аристократизмом, острым умом и болезненным неприятием любой критики. На письменном столе стояла большая фотография Джорджа, на которой те же родовые черты были странным образом искажены не то глупостью, не то безразличием. Глупостью? А был ли Джордж на самом деле так глуп? Как всегда, ответ зависел от того, что понимать под этим словом.

Размышления Аллейна были прерваны появлением самого Джорджа, судя по всему, плотно отобедавшего и недовольного нежданным вторжением. Держался он очень агрессивно.

— Должен сказать, Аллейн, что человек имеет право на то, чтобы его оставили в покое, по крайней мере в обеденные часы.

— Прошу прощения, — извинился Аллейн, — но я полагал, что вы уже закончили. Или вы курите между сменами блюд?

Лакландер со злостью швырнул сигарету в камин.

— Я не был голоден! — заявил он.

— Тогда я рад, что не испортил вам обеда.

— К чему вы клоните, Аллейн? Мне очень не нравится ваш тон! Что вам нужно?

— Мне нужна правда. Мне нужна правда о том, чем вы занимались вчера вечером. Правда о том, что вы делали в Хаммер-Фарм. Правда о содержании седьмой главы мемуаров вашего отца, хотя, полагаю, она мне уже известна. Убит человек. Я — полицейский, и мне нужны факты!

— Все, что вы сказали, не имеет никакого отношения к смерти Картаретта, — заявил Лакландер и провел языком по губам.

— Ваш отказ от объяснений меня в этом не убеждает.

— А кто сказал, что отказываюсь?

— Отлично! — со вздохом произнес Аллейн. — Перейду сразу к делу. Вечером вы взломали ящик письменного стола полковника Картаретта, чтобы найти экземпляр седьмой главы?

— Да как вы смеете оскорблять меня?!

— Вы отрицаете, что взломали ящик?

Лакландер судорожно вздохнул и беспомощно развел руками. После чего с вызовом ответил:

— Естественно, я не занимаюсь ничем подобным. Но в данном случае я выполнил просьбу членов семьи. Ключи не нашли, а нужно было много сделать — обзвонить родственников, оповестить знакомых и все такое. Вдова даже не знала, как зовут его адвокатов! И мы думали, что записная книжка находится в ящике.

— В запертом ящике? Записная книжка?

— Да.

— Она там оказалась?

Он смутился и ответил:

— Нет.

— И вы этим занимались до нашего приезда?

— Да.

— По просьбе миссис Картаретт?

— Да.

— А мисс Картаретт? Она принимала участие в поисках?

— Нет.

— А в ящике было что-нибудь?

— Нет! — с вызовом ответил Джордж. — Там ничего не было!

Он стушевался и как-то обмяк.

— А я утверждаю, что вы взломали ящик не по просьбе миссис Картаретт. Более того, вы сами на этом настояли, поскольку во что бы то ни стало пытались разыскать измененный вариант седьмой главы. И я утверждаю, что вы использовали сложившиеся с миссис Картаретт отношения, чтобы принудить ее к этому.

— Нет! И вы, черт возьми, не имеете права…

— Полагаю, что вам отлично известно, что ваш отец написал в измененном варианте седьмой главы, которая, по сути, является признанием. Там он, во-первых, берет на себя ответственность за доведение молодого Людовика Финна до самоубийства и, во-вторых, признается в предательском сговоре с немецким правительством против своего собственного. В случае публикации эта глава покрыла бы имя вашего отца бесчестьем, и чтобы этого не допустить, вы были готовы на самые крайние меры, на которые, собственно, и пошли. Вы невероятно тщеславны и крайне болезненно и даже фанатично оберегаете все, что связано с честью семьи. И что вы на это скажете?

У Джорджа задрожали руки. Он посмотрел на них и сунул в карманы, будто исправляя невольный промах в этикете. И вдруг разразился резким, скрипучим смехом, переходившим в какие-то клокочущие звуки при вдохах.

— Что за чушь! — прохрипел он, для убедительности складываясь пополам, будто никак не мог остановиться от приступов душившего его смеха. — Нет, правда, это уже слишком!

— А что вас так рассмешило? — с невозмутимым видом поинтересовался Аллейн.

Джордж покачал головой и вытер глаза.

— Извините, — задыхаясь, произнес он. — Понимаю, что веду себя странно, но никак не могу сдержаться. — Аллейн заметил, как сквозь полуприкрытые веки Джордж бросил на него настороженный взгляд. — Вы же не думаете, что я?.. — Не закончив вопроса, он махнул покрытой веснушками рукой.

— Что вы убили полковника Картаретта? Вы это хотели спросить?

— Что за мысль! То есть как я мог это сделать? Когда? И чем?

Аллейн смотрел на спектакль, разыгранный Джорджем, с чувством брезгливости.

— Я понимаю, что смеяться некрасиво, — не унимался тот, — но представить такое! Как? Когда? Чем?

И в голове Аллейна невольно пронеслись латинские выражения: «Quomodo? Quando? Quibus auxiliis?»

— Его убили, — ответил он, — двумя ударами, которые нанесли вчера примерно в пять минут девятого вечера. Убийца стоял в старом ялике. Что же касается «каким образом», то…

Он заставил себя взглянуть на Джорджа Лакландера, на лице которого по-прежнему застыла маска притворного веселья.

— …череп пробили трость-сиденьем вашей матушки, а сначала оглушили, — он заметил, как Джордж непроизвольно сжимает и разжимает свои веснушчатые пальцы, — клюшкой для гольфа.

В это время раздался телефонный звонок — это доктор Кэртис разыскивал Аллейна.

Он взял трубку, когда дверь в кабинет открылась, и в дверях показались леди Лакландер и Марк. Они подошли к Джорджу, и все трое молча ждали, когда детектив освободится.

— Нас не подслушают? — спросил Кэртис.

— Нет, все в порядке, — беззаботно ответил Аллейн. — Боюсь только, что не смогу вам помочь, но вы можете потихоньку продолжать начатое.

— Вы, насколько я понимаю, сейчас у Лакландеров? — тихо поинтересовался Кэртис.

— Так и есть.

— Хорошо. Я звоню насчет чешуек. Ни на предметах, ни на одежде обнаружить чешуйки разных рыб не удалось.

— Нет?

— Нет. Только на тряпке. Той, что вытирают кисти.

— Оба типа?

— Да. И еще на сиденье в ялике.

— Вот как?

— Да. Мне продолжать?

— Обязательно!

Кэртис вернулся к работе, а Аллейн и Лакландеры смотрели друг на друга.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Между Хаммер-Фарм и Нанспардоном

1

Закончив свои дела в Суивнингсе, сестра Кеттл решила сначала заехать в Хаммер-Фарм к дочке садовника, у которой был абсцесс, а уже потом вернуться в Чайнинг. Сестре Кеттл не хотелось тревожить хозяев, которых постигло такое несчастье, и она решила, что незаметно пройдет боковой дорожкой прямо к дому садовника. К тому же она рассчитывала, что удастся немного посплетничать с женой садовника и выяснить не только подробности похорон, но и чем занималась полиция, как переносили горе вдова и дочь и как местные жители относились к скорому браку между мисс Роуз и доктором Марком. Ей также хотелось узнать, ходили ли какие-нибудь разговоры о миссис Картаретт и сэре Джордже Лакландере, правда, из уважения к Лакландерам она сразу дала себе обещание немедленно пресечь любые сплетни на этот счет, если только их услышит.

Последняя встреча с капитаном Сайсом ее расстроила. Застав его в таком неприглядном виде средь бела дня, она испытала горькое и неожиданное разочарование. Наверное, именно этим объяснялась та непростительная резкость, с которой она позволила себе с ним разговаривать, однако, поразмышляв, она пришла к выводу, что причиной было ее искреннее беспокойство. Потому что она действительно очень за него переживала. Конечно, она отлично понимала, что капитан только притворился больным и сымитировал приступ люмбаго, а на самом деле ему просто хотелось, чтобы она к нему заезжала. Однако — чего греха таить! — этот обман ей не только не был неприятен, но, напротив, от него на душе становилось тепло. Однако у старшего инспектора Аллейна отношение к обману было совершенно другим, и это ее даже пугало. Что ж, подумала она, поворачивая к Хаммер-Фарм, в ее возрасте не пристало волноваться из-за таких пустяков. С присущим ей пиететом в отношении знати она отнесла Красавчика Аллейна, как его именовали в вечерних газетах, к тем «достойным» людям, к которым причисляла Лакландеров в отличие от таких, как она сама, Фокс, или Олифант, или даже Китти Картаретт. При мысли о ней сестра Кеттл, поджав пухлые губы, вспомнила, как неловко капитан Сайс пытался утаить довольно-таки экзотическую акварель с Китти Картаретт. Несмотря на все попытки сестры Кеттл выбросить это воспоминание из головы, оно возвращалось к ней с постоянством, достойным лучшего применения.

Она вылезла из машины и, прихватив сумку, стала обходить особняк, направляясь к домику садовника. Она глядела прямо перед собой и вздрогнула, когда неожиданно ее окликнули по имени.

— Эй, привет! Сестра Кеттл!

На террасе сидела Китти Картаретт, а перед ней стоял столик с накрытым чаем.

— Не желаете присоединиться? — позвала она.

Сестре Кеттл ужасно хотелось выпить чашечку, а главное, поквитаться с Китти Картаретт. Она приняла приглашение и подсела к столику.

— Наливайте сами и угощайтесь, — предложила Китти.

У нее был измученный вид, скрыть который не помогал даже толстый слой косметики. Сестра Кеттл коротко поинтересовалась, удалось ли Китти поспать.

— О да! — подтвердила та. — Наглоталась снотворного, но после него всегда не по себе, верно?

— Еще бы! С ним надо обращаться крайне осторожно, дорогая.

— Чего уж теперь! — раздраженно воскликнула Китти и прикурила новую сигарету от старой. Ее пальцы дрожали. Она обожглась и невольно чертыхнулась.

— Постарайтесь успокоиться! — В сестре Кеттл взял верх профессиональный долг. — Не нужно нервничать! — Решив, что Китти надо помочь выговориться, она поинтересовалась: — А как прошел ваш день?

— Как прошел? Даже не знаю, что и ответить. Утром пришлось зайти к Лакландерам. Видно, за свои грехи.

Этот ответ глубоко задел сестру Кеттл по двум причинам. Во-первых, Китти всегда отзывалась о них будто о простых лавочниках, а во-вторых, она давала понять, что те были занудами.

— В Нанспардон? — Сестра Кеттл попыталась исправить положение. — Какой чудесный старинный дом! Настоящий музей! — воскликнула она и отпила из чашки.

— Дом действительно неплох, — нехотя согласилась Китти.

Неприкрытое неуважение к Лакландерам разозлило сестру Кеттл не на шутку. Она пожалела, что согласилась выпить чаю с Китти, и, положив на тарелку взятый сандвич с огурцом, поставила свою чашку на блюдце.

— Может, вам больше нравится усадьба капитана Сайса?

Китти взглянула на нее и после долгой паузы равнодушно переспросила:

— Сайса? Что вы хотите этим сказать?

— Я подумала, что компания капитана вам больше по вкусу, чем общество Лакландеров.

— Джеффа Сайса? — рассмеялась Китти. — Этого старого выпивохи? Побойтесь Бога!

Сестра Кеттл залилась краской.

— Если капитан и не такой, как был раньше, то еще вопрос, чья в этом вина.

— Полагаю, что его, чья же еще? — все так же равнодушно отозвалась Китти.

— А вот мой опыт подсказывает — cherchez la femme, — осторожно заметила сестра Кеттл.

— Что?

— Если приличный мужчина начинает пить в одиночку, то обычно это происходит от того, что его бросила женщина.

Китти посмотрела на гостью с проснувшимся интересом и задумалась.

— Уж не хотите ли вы сказать, что этой женщиной была я?

— Я ничего не хочу сказать. Но вы, кажется, познакомились с ним еще на Востоке? — поинтересовалась сестра Кеттл с таким видом, будто просто поддерживала светскую беседу.

— Верно, — с оттенком презрения отозвалась Китти. — Мы действительно были знакомы. А это он вам сказал? Скажите — что он вам рассказывал? — Неожиданно в ее голосе послышались нотки тревоги.

— Ничего такого, чего следует стыдиться. Капитан — настоящий джентльмен!

— Как можно быть такой наивной?! — воскликнула Китти.

— О чем вы?

— Уж мне ли не знать этих джентльменов! Я их повидала на своем веку! И вот что я вам скажу — чем выше их положение в обществе, тем меньше в них порядочности, — с чувством заявила Китти. — Посмотрите хотя бы на Джорджа Лакландера.

— Скажите, он вас любил? — не выдержала сестра Кеттл.

— Кто? Лакландер?

— Нет! — с трудом сглотнув слюну, поправила сестра Кеттл, стараясь сохранять достоинство. — Я говорила о капитане.

— Вы рассуждаете как ребенок! Какая любовь?

— И все же?

— Послушайте, вы же ничего не знаете! И ничего не понимаете! Абсолютно ничего!

— Как это — ничего? Если вы считаете, что медицинское образование…

— Верно, с этой точки зрения вы правы. Но с моей точки зрения, уж поверьте, в этом вопросе вы совсем не разбираетесь.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — растерялась сестра Кеттл.

— Еще бы!

— Капитан… — начала сестра Кеттл и замолчала, а Китти изумленно на нее посмотрела.

— Неужели? — ахнула Китти. — Только не говорите мне, что вы и Джефф Сайс… Это же надо!

Слова, фразы и даже пространные речи вдруг хлынули из уст сестры Кеттл как из рога изобилия. Ее задели в самых лучших чувствах, и ответная реакция оказалась весьма бурной. Она даже сама не понимала, что именно говорит. Каждое слово произносилось в защиту чего-то, что не поддавалось осознанию даже ею самой. Вполне возможно, что сестра Кеттл, уязвленная в своем чувстве к капитану Сайсу — что в более спокойной обстановке она бы сама расценила как «неподобающее» поведение, — почувствовала в презрении Китти угрозу своей незыблемой вере в непогрешимость высшего сословия. Сестра Кеттл ощутила в самом существовании Китти — этой накрашенной и многоопытной выскочки — болезненное посягательство на ту сословную иерархию, которая представлялась ей верхом совершенства.

— …поэтому вы не имеете никакого права вести себя подобным образом! — донеслись до сестры Кеттл ее собственные слова. — Мне совершенно не важно, что между вами было! И мне все равно, как он относился к вам в Сингапуре или где там еще! Это — его дело! Меня это не касается!

Китти выслушала эту тираду совершенно спокойно и с выражением скуки на лице. Казалось, она даже не слушает ее и просто ждет, когда сестра Кеттл наконец выговорится. Когда та, задыхаясь, замолчала, Китти повернулась к ней и рассеянно на нее посмотрела.

— Я не понимаю, чего вы так разволновались, — сказала она. — Он что — собирается на вас жениться?

Сестра Кеттл чувствовала себя ужасно.

— Мне жаль, что я столько наговорила всякого, — пробормотала она. — Я лучше пойду.

— Наверное, ему понравится, что за ним будут ухаживать. И нечего так смущаться! Подумаешь, даже если мы и были с ним дружны в Сингапуре, что с того? Не теряйтесь! Породнитесь с аристократом и, надеюсь, не разочаруетесь.

— Не говорите о них так! — вскричала сестра Кеттл. — Вы же ничего о них не знаете! Ничего! А они — настоящая соль земли!

— Правда? — Китти отодвинула поднос с чашками в сторону, будто тот мешал ей добраться до сестры Кеттл. — Послушайте! — продолжала она, вцепившись в столик и подавшись вперед. — Я пригласила вас выпить со мной чаю, потому что мне нужно было с кем-то поговорить, и я считала, что в вас есть что-то человеческое. Я не думала, что найду в вас такую ярую защитницу этих ископаемых! Господи Боже! Меня от вас тошнит! Что у них есть такого, кроме денег и спеси, чего нет у вас?

— Много чего! — решительно заявила сестра Кеттл.

— Черта с два! Нет, послушайте! Да, я жила в Сингапуре с вашим обожателем! Он оказался ужасным занудой, но у меня в то время были свои проблемы, так что это устраивало нас обоих. Ладно! А потом он познакомил меня с Морисом и поступил так, как они все поступают. «Смотри, какой отличный парень!» — и уплыл на большом корабле. А когда вернулся и узнал, что теперь я стала миссис Картаретт и живу по соседству, то впал в транс. Конечно, ему было совершенно на меня наплевать, но мог он хотя бы чуть-чуть поддержать меня по старой дружбе и помочь ужиться с этими пережитками прошлого? Так нет! Он сторонится меня как зачумленной и начинает пить. Правда, он и раньше этого не чурался.

Сестра Кеттл встала, чтобы уйти, но Китти остановила ее повелительным жестом.

— Останьтесь и дослушайте! И вот я здесь, замужем — даже не знаю, как лучше выразиться, — за приличным, как принято говорить, человеком. Слишком для меня «приличным». У нас бы никогда ничего не вышло в Сингапуре, если бы он так не тосковал по Роуз и не чувствовал себя одиноким. Он себе места не находил без нее. Но с женщинами он был сущим ребенком и вел себя как обожающая мать, а не опытный мужчина. Даже смешно! Он не был моим долгожданным принцем, но делать было нечего, и к тому же у людей его круга был передо мной должок.

— О Господи, как же так можно! — горестно воскликнула сестра Кеттл.

— И что же из этого вышло? Мы поженились, приехали сюда, и он начал писать какую-то ужасную книгу и ни на секунду не расставался с Роуз. И еще эти визиты местного бомонда. О да, к нам приходили, но при этом все говорили между собой на одном языке, а со мной — на другом. Старый Окки Финн — безумный и вечно грязный. Толстуха из Нанспардона, которая, едва увидев меня, тут же стала такой подчеркнуто вежливой, что зубы ныли. Роуз, которая так старалась быть любезной, что удивительно, как не заболела. Священник с женой и полдюжины женщин с лицами, похожими, как ослиные задницы, и одетые в какие-то шерстяные мешки и бесформенные шляпы. Господи, да что в них есть? Веселиться не умеют, шутить не умеют, ничего не делают и выглядят как обломки «Вечерней звезды»315 после крушения. Да это не жизнь, а смерть заживо! Вытирали об меня ноги и еще считают себя благодетелями!

— Вы не понимаете, — начала сестра Кеттл, но договаривать не стала.

Китти сжала пальцы левой руки в кулачок и стала яростно втирать его в ладонь правой. Этот чисто мужской жест никак не вязался с ее наманикюренными ногтями.

— Перестаньте! — воскликнула сестра Кеттл. — Прекратите немедленно!

— Ни один из них — слышите, ни один! — не обращался со мной по-человечески!

— А как же тогда сэр Джордж?! — не выдержала сестра Кеттл, позабыв от возмущения о всяком такте.

— Джордж! Джорджу было нужно то же, что и всем остальным, а чуть запахло жареным — он сразу пошел на попятную! Джордж! Этот какой-то там по счету баронет — самый обычный трус! Он, видите ли, обязан считаться с общественным мнением! — передразнила его Китти. — Он сам так и сказал! Если бы вы знали о Джордже то, что известно мне… — Ее лицо вдруг исказилось, а взгляд стал пустым. — Все пошло не так. Я просто невезучая.

В голове сестры Кеттл все смешалось, и мысли путались, как заросли водорослей на дне океана. Она сама не понимала, что происходит. Казалось, что ужасные откровения сдерживает только тоненькая пленка, обволакивавшая ее сознание. Она хотела уйти от Китти Картаретт, чтобы та не разрушила до конца ее невинные идеалы, но, оказавшись в плену приличий, не находила повода удалиться. Китти продолжала свою обличительную речь, но сестра Кеттл больше ее не слушала и уловила только заключительную фразу.

— Они сами виноваты! Думайте что хотите, но во всем, что случилось, виноваты только они сами!

— Нет-нет! — воскликнула сестра Кеттл, взмахнув своими короткими ручками. — Как можно говорить такое! Вы меня пугаете! О чем вы?

2

— Что вы хотите этим сказать? — требовательно произнес Джордж Лакландер, когда Аллейн повесил трубку. — С кем вы разговаривали? И что имели в виду, когда сказали мне, — он обернулся и посмотрел на мать и сына, — про «орудие»?

— Джордж, я не знаю, о чем вы разговаривали с мистером Аллейном, — вмешалась леди Лакландер, — но уверена, что тебе лучше помолчать.

— Я посылаю за адвокатом!

Она оперлась на край стола и с трудом опустилась в кресло. Складки жира у нее под подбородком слегка задрожали.

— Итак, Рори, что все это значит? И что вы хотите сказать?

Чуть поколебавшись, Аллейн ответил:

— Я хочу сказать, что сейчас мне нужно поговорить с вашим сыном наедине.

— Нет!

— Может, так действительно будет лучше, бабушка? — растерянно обратился к ней Марк.

— Нет! — Наставив толстый палец на Аллейна, леди Лакландер требовательно спросила:

— Что вы уже сказали и собирались сказать Джорджу?

— Я сказал ему, что полковника Картаретта оглушили ударом клюшки для гольфа. А теперь еще сообщу вам всем, раз вы не намерены уходить, что смертельный удар был нанесен тростью-сиденьем, которое принадлежит вам, леди Лакландер. О вашу тряпку для вытирания кистей убийца вытер с рук чешуйки обеих форелей. Первый удар был нанесен из ялика. Преступник, чтобы его не было видно со стороны холма, сел в ялик и, перебирая веревку, как наверняка вы сами не раз делали, когда рисовали с воды, оказался на быстрине. Течением его вынесло в маленькую заводь и прибило к берегу, где находится ивовая роща. Убийца стоял в ялике и сбивал клюшкой для гольфа головки ромашек, росших вдоль берега. Убийца был так хорошо знаком полковнику, что тот не обратил на него внимания, может, сказал что-нибудь о своем улове и продолжил срезать траву для пойманной форели. Наверное, последним, что он увидел в жизни, было движение клюшки, которой его ударили в висок. Мы считаем, что убийца специально вернулся с тростью-сиденьем и, приставив острие опорного стержня к виску полковника, опустился на сиденье точно так же, как и вы, леди, сегодня утром на лужайке перед домом. Что вы сказали? Ничего? Чудовищная картина, верно? Мы считаем, что, поднимаясь и вытаскивая опорный стержень, убийца в буквальном смысле оступился. Споткнулся. Чтобы вытащить из виска трость, надо приложить немалое усилие. Преступник сделал шаг назад и наступил каблуком на пойманную форель. Рыба наверняка бы соскользнула, но зацепилась за острый камень, и каблук только придавил ее. Кусочек кожи оторвался, а на рыбе отпечатался след каблука. Ботинка для гольфа с шипами.

— Это все сплошные домыслы! — изменившимся голосом произнес сэр Лакландер.

— Нет, уверяю вас, что это никакие не домыслы, — возразил Аллейн и перевел взгляд на леди Лакландер: — Мне продолжать?

Леди Лакландер, неловко трогая броши, укравшие, как обычно, ее необъятную грудь, ответила:

— Да. Продолжайте.

Марк, не сводивший с отца глаз, пока Аллейн говорил, поддержал бабушку:

— Конечно, продолжайте. Как же иначе?

— Хорошо! Теперь убийца видит улику, по которой его можно опознать. На коже рыбы ясно отпечатался след каблука с шипами. Выбросить рыбу в реку или заросли ивы и скрыться — проблемы не решит. У полковника руки пахнут рыбой, а вокруг лежит срезанная трава. Убийца понимает, что кто-то мог видеть, как полковник вытаскивал форель. Конечно, все это не важно, если убийцу никто не станет подозревать. Но в насильственных преступлениях виновный часто паникует и излишне перестраховывается, что и приводит к его поимке. Думаю, что пока убийца стоял, лихорадочно соображая, как быть, он вдруг вспомнил о Старушке, которую видел на Нижнем мосту. А разве полковник постоянно и шумно не ссорился с Данберри-Финном — и в тот самый день тоже! — по поводу этой чудо-рыбы? Почему бы не заменить улов полковника плодом браконьерства мистера Финна, причем отвлекающим маневром будет служить не что-нибудь, а огромная и чудесная рыбина? Разве это не привлечет внимание к известному недругу, оставив врага тайного в тени? Тут снова пригодился ялик. Форель полковника была благополучно заменена Старушкой, и судьба в лице Томазины Твитчетт пришла убийце на помощь.

— Бога ради! — закричал Джордж Лакландер. — Перестаньте пороть… — Он едва не закончил предложение, но, сдержавшись, пробормотал что-то невнятное.

— О ком вы говорите, Рори? — спросила леди Лакландер. — Что это за особа?

— Это кошка мистера Финна. Помните, миссис Картаретт говорила нам, что встретила кошку с недоеденной рыбой? Мы нашли ее остатки. У нее вырван треугольный кусок кожи, который точно совпадает с лоскутом, найденным на месте преступления. Мало того, по вмешательству провидения или Немезиды, но кошка не стала доедать рыбу, и там сохранился четкий след от каблука с шипами и рубец от острия трости.

— Но может ли это… — начал Марк. — Я имею в виду, когда вы говорите о соответствии…

— Смею вас заверить, — ответил Аллейн, — что наши выводы основаны на научных данных, не подлежащих сомнению. Сейчас я просто излагаю события в той последовательности, в которой они происходили. Форель полковника была дарована кошке. Тряпкой для кистей леди Лакландер убийца вытер руки и острие опорного стержня. Если помните, доктор Лакландер, ваша бабушка сказала, что аккуратно собрала все вещи, а вы, напротив, заявили, что тряпка висела на кустах шиповника.

— Другими словами, — невозмутимо осведомился Марк, — вы считаете, что убийство произошло от без десяти восемь, когда бабушка отправилась домой, до четверти девятого, когда домой пошел я. — Подумав, он добавил: — Думаю, что это возможно. Убийца мог меня услышать или увидеть, швырнуть в панике тряпку в кусты и, спрятавшись, дождаться, пока я соберу вещи и уйду.

— Ужасное предположение! Даже подумать страшно! — воскликнула леди Лакландер, помолчав.

— Осмелюсь напомнить, что и само преступление чудовищно, — сухо заметил Аллейн.

— Вы говорили о научных доказательствах, — напомнил Марк.

Аллейн рассказал об индивидуальных особенностях чешуи каждой рыбы.

— Все это есть в книге полковника Картаретта, — добавил он, взглянув на Джорджа. — Вы, наверное, запамятовали.

— Вообще-то я… хм… не помню, чтобы читал эту книжицу Мориса.

— Мне она показалась не только занимательной, но и познавательной, — сказал Аллейн. — В отношении чешуек полковник был абсолютно прав. Он писал, что по чешуйкам форели знающий человек может прочитать всю ее жизнь. Чешуйки двух форелей будут одинаковыми, только если те проживут совершенно одинаковую жизнь. По счастью, наши образцы чешуек были непохожими. Первый относился к группе А, то есть чешуе девяти- или десятилетней рыбы, которая прожила всю жизнь в одном месте. Другая же относится к группе В, которая медленно росла на протяжении четырех лет, а потом сменила среду обитания, возможно, стала выходить в море, потом резко подросла и, судя по всему, появилась в Чайне совсем недавно. Вы понимаете, конечно, что это означает?

— Будь я проклят, если понимаю, — признался Джордж.

— Ну как же? Нам известно со слов свидетелей или их самих, что к рыбе прикасались мистер Финн, миссис Картаретт и сам полковник. Мистер Финн поймал Старушку, миссис Картаретт рассказывала, что пыталась отнять форель у Томазины Твитчетт. Полковник выловил свою форель и не прикасался к Старушке. Поскольку на тряпке для кистей обнаружены чешуйки обеих рыб, мы считаем, что убийца держал их в руках. Наличие микроскопических следов крови на острие опорного стержня говорит о том, что сначала его воткнули в землю, а потом вытерли тряпкой. Получается, что если на одежде любого из вас будут обнаружены чешуйки обеих рыб, то он и будет являться убийцей полковника. Так мы считали.

— Вы сказали «считали»? — моментально отреагировал Марк, и Фокс, разглядывавший шутливую викторианскую гравюру с охотничьей сценкой, перевел взгляд на шефа.

— Да, — подтвердил Аллейн. — Я только что разговаривал по телефону с одним из наших сотрудников, который занимается вскрытием. Это он предоставил экспертные заключения относительно чешуек. И он сообщил, что ни на одном образце одежды, которая была ему предоставлена для осмотра, чешуек разных рыб не обнаружено.

Лицо Джорджа Лакландера приобрело обычный багровый оттенок.

— Я же говорил с самого начала, что это дело рук какого-то бродяги! — заявил он. — Тогда какого черта вы… — он замялся, подыскивая приличное слово, — заставили нас все это выслушивать? — Увидев, что Аллейн поднял руку, он снова вскипел: — Ну? Что еще опять? Какого черта? Прошу прощения, мама.

— Не глупи, Джордж, — машинально произнесла леди Лакландер.

— Я скажу вам, что именно обнаружил патологоанатом. Он нашел чешуйки там, где мы и рассчитывали их найти: на руках и манжетах полковника, на куртке и бриджах мистера Финна и — как нас и предупреждала миссис Картаретт — на ее юбке. В первом случае это чешуйки группы В, а в двух других — группы А. Вы хотели что-то сказать? — спросил он у Марка, который сделал движение, но остановился.

— Ничего, — ответил тот. — Я… нет, продолжайте.

— Я почти закончил. Я уже говорил, что первый удар был нанесен клюшкой для гольфа. Скажу вам сразу, что никаких следов крови на клюшках не обнаружено. С другой стороны, они были тщательно вымыты.

— Естественно! — подтвердил Джордж. — Этим занимается мой слуга.

— А вот с обувью дела обстоят несколько иначе, — продолжил Аллейн. — Она тоже тщательно вымыта и вычищена, но в отношении ботинок для гольфа есть одна особенность. Эксперт не сомневается, что рубец на форели полковника оставлен шипом на каблуке правой туфли.

— Это грязная ложь! — взревел Джордж. — Кого вы обвиняете? Что это за ботинок?

— Он ручной работы, четвертого размера. Сшит, думаю, лет десять назад. Одним старым искусником из Бэрлингтонского пассажа, который брал безумные деньги за свою работу. Это ваши ботинки, леди Лакландер.

Ее лицо было слишком полным, чтобы выражать какие-то чувства, но она сильно побледнела. Устремив на Аллейна долгий задумчивый взгляд, она произнесла, не двигаясь:

— Джордж, пора рассказать правду.

— Я надеялся, что вы придете к такому выводу, — сказал Аллейн.

3

— О чем вы? — снова повторила сестра Кеттл и, видя выражение лица Китти, закричала: — Не надо! Молчите!

Но Китти это не остановило.

— В их мире каждый сам за себя. Впрочем, как и везде. Если Джордж Лакландер считает, что я позволю относиться к себе как к бессловесной обезьянке, то он сильно заблуждается. Тоже мне — фамильная честь! Как бы не так! Знаете, что он попросил меня сделать? Взломать ящик письменного стола мужа, потому что Мори собирался опубликовать кое-что о старом Лакландере и Джордж хотел это забрать. А когда там ничего не оказалось, он просит меня пойти и узнать, не было ли рукописи на теле! Нет! А когда я отказалась, знаете, что он сказал?

— Не знаю! И знать не хочу!

— А я все-таки скажу! Послушайте и судите сами! И это после всех ухаживаний! Учил меня движениям… — Она поперхнулась и, с недоумением взглянув на сестру Кеттл, добавила: — В гольфе! И что в результате? Сегодня утром, провожая меня до машины, он вдруг заявляет, что нам не следует больше встречаться! — И Китти разразилась потоком таких эпитетов в его адрес, которые сестра Кеттл всегда считала нецензурными. — Вот вам и Джордж Лакландер!

— Вы дурная женщина! — заявила сестра Кеттл. — И я не позволю о нем так говорить! Сэр Джордж, может, и наглупил от страсти, но мы все не без греха, а он вдовец, и я всегда говорила, что в жизни каждого мужчины наступает некий сложный период, но это так, к слову. Я хочу сказать, что он проявил слабость, а вы этим воспользовались! — Сестре Кеттл удалось наконец оседлать любимого конька. — Вы заманили в свои сети полковника, но этого вам показалось мало и решили еще расставить силки на бедного сэра Джорджа. Вы не думаете о тех, кому разбиваете сердца, и какое несчастье приносите другим! Я знаю вашу породу! Отлично знаю! От таких, как вы, все беды! И я не удивлюсь, если узнаю, что это вы виновны в трагедии. Не удивлюсь ни капельки!

— Что, черт возьми, вы хотите этим сказать? — прошептала Китти. Она откинулась на спинку кресла и, не сводя глаз с сестры Кеттл, продолжила: — Носитесь тут со своим сэром Джорджем! А знаете, что я о нем думаю? Я думаю, что это он убил вашего бедного полковника, мисс Кеттл.

Сестра Кеттл вскочила как ужаленная, опрокидывая на столик тяжелый стул из кованого железа. Чашки жалобно звякнули, а молочник не удержался и упал на колени Китти Картаретт.

— Да как вы смеете! — закричала сестра Кеттл. — Как вам не стыдно!

Услышав в своем голосе истерические нотки, она вдруг вспомнила, что обещала себе никогда не повышать голоса. И хотя ей было легче перекричать паровоз, чем успокоиться, она все же сумела взять себя в руки и заговорила ровным голосом. Слова вдруг сделались самыми простыми, и Китти выслушивала, нервно косясь в сторону.

— Я бы посоветовала вам выбирать выражения. Подобные заявления чреваты большими проблемами. Убил полковника! — Сестра Кеттл натянуто засмеялась, но голос предательски дрогнул. — Да как у вас язык повернулся! Это было бы просто смешно, не будь так ужасно! И чем, позвольте вас спросить? И как?

Китти тоже поднялась, и молоко с испорченной юбки закапало на пол. Она была вне себя от ярости.

— Как? — заикаясь повторила она. — Я скажу вам как и скажу чем. Клюшкой для гольфа и тростью своей матери! Вот чем! Будто это был мяч для гольфа. Лысый и блестящий. Легко попасть. Или яйцо. Легко…

Китти вдруг шумно втянула воздух. Ее взгляд остекленел, но направлен был не на сестру Кеттл, а куда-то ей за спину. Лицо исказила гримаса ужаса, а глаза были прикованы к дорожке в саду.

Сестра Кеттл обернулась.

Солнце клонилось к закату, и мужчины, показавшиеся из рощи, отбрасывали длинные тени, почти доходившие до дома. Китти и Аллейн встретились взглядом, и детектив вышел вперед. В правой руке он держал пару старомодных маленьких башмачков с шипами на каблуках.

— Миссис Картаретт, — произнес Аллейн, — я прошу вас ответить, не одалживал ли вам сэр Джордж Лакландер эту пару обуви своей матери для игры в гольф? Прежде чем вы ответите, я должен предупредить вас…

Сестра Кеттл не слышала, как он зачитывал права. Она смотрела на лицо Китти и видела на нем все признаки вины. Однако за мгновение до этого ее возмущение куда-то улетучилось и уступило место профессиональной и, увы, совершенно напрасной жалости.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Эпилог

1

— Джордж, — обратилась к сыну леди Лакландер, — нам необходимо расставить все точки над i. И не нужно ничего скрывать от Марка или, — она показала пухлой ручкой на одиноко устроившуюся в дальнем углу фигуру, — Октавиуса. Все равно рано или поздно все выйдет наружу. Так что лучше сначала внести ясность между собой. Хватит всяких недомолвок и умолчаний.

Джордж поднял глаза и пробормотал:

— Хорошо, мама.

— Я видела, конечно, — продолжила она, — что ты приударил за этой несчастной. Я опасалась, что у тебя достанет глупости рассказать ей о мемуарах отца и этой злосчастной седьмой главе. А теперь я должна знать, могла ли твоя интрижка подтолкнуть ее к совершению этого преступления?

— Боже милостивый! — воскликнул Джордж. — Я не знаю!

— Она надеялась выйти за тебя замуж, Джордж? Ты говорил ей что-нибудь типа: «Если бы ты только была свободна»?

— Да, — признался Джордж. — Говорил. — Он жалобно посмотрел на мать и добавил: — Но она же не была! Так что это было не важно.

Леди Лакландер, по обыкновению, хмыкнула, но не так выразительно, как обычно.

— А мемуары? Что ты ей о них говорил?

— Я только сказал насчет седьмой главы. Попросил, чтобы она нас поддержала, если Морис решит с ней посоветоваться. А когда из этого ничего не вышло, я сказал… что если он опубликует, то отношения между нашими семьями испортятся, и тогда… ну… в общем, мы не сможем…

— Все понятно. Продолжай.

— Она знала, что он забрал с собой копию седьмой главы, когда уходил. Сама сказала мне об этом. Потом, уже сегодня утром. Сказала, что не могла спросить у полиции, но точно знала, что он ее забирал.

Леди Лакландер пошевелилась, а мистер Финн кашлянул.

— Что, Окки? — спросила она.

Мистер Финн, которого пригласили по телефону, держался необычно смирно.

— Моя дорогая леди, я могу только повторить свои слова. Если бы вы доверились мне, как, кстати, поступил Картаретт, то ни у вас, ни у других членов вашей семьи не было бы никаких оснований для беспокойства по поводу седьмой главы.

— Ты повел себя очень благородно, Окки.

— Нет-нет, — возразил он, — при чем здесь это?

— Не спорь! И заставил нас стыдиться! Продолжай, Джордж.

— Я не знаю, что еще сказать. Разве что…

— Ответь мне честно, Джордж. Ты ее подозревал?

Джордж прикрыл глаза рукой и ответил:

— Не знаю, мама. Не сразу. И не вчера. Только сегодня утром. Знаешь, она пришла сама. Марк позвонил Роуз. Я спустился вниз и увидел ее в коридоре. Мне это показалось странным. Как будто она что-то делала тайком.

— Судя по объяснению Рори, она прятала в кладовке мои ботинки, которые ты ей дал без моего разрешения, — хмуро пояснила леди Лакландер.

— Я абсолютно ничего не понимаю, — неожиданно вмешался мистер Финн.

— Конечно, не понимаешь, Окки. — Леди Лакландер рассказала ему о ботинках для гольфа. — Она, конечно, понимала, что должна от них избавиться. Я надеваю их, когда хожу рисовать, и у меня не болит палец, а моя бестолковая горничная упаковала их вместе с другими вещами. Продолжай, Джордж.

— Когда Аллейн ушел, а ты вернулась в дом, я разговаривал с ней. Она была какой-то другой. — Джорджу было явно не по себе. — Какой-то ожесточенной. И почти открыто намекала… Даже не знаю, как лучше выразиться.

— Постарайся говорить понятно. Намекала, что вскоре ждет от тебя предложения руки и сердца?

— Ну… ну…

— А потом?

— Видимо, я растерялся. Не помню, что именно ответил. А затем она — и это было ужасно! — начала намекать, даже не совсем намекать…

— Оставим «намекать» для ясности, — помогла ему леди Лакландер.

— …что если полицейские найдут седьмую главу, то решат, что я… что мы… что…

— Мы понимаем, Джордж. Что у нас есть мотив для убийства.

— Это было ужасно! Я сказал, что нам, наверное, лучше перестать встречаться. Я вдруг как-то понял, что не смогу. Вот и все, мама. Уверяю тебя, Октавиус.

— Да-да, — согласно кивнули те. — Все понятно, Джордж.

— А когда я это сказал, она вдруг… — Джордж неожиданно вскинул голову, — стала похожа на змею!

— А ты, мой бедный мальчик, — добавила мать, — на пресловутого кролика.

— Боюсь, что не только внешне, но и поведением тоже, — с неожиданной самоиронией отреагировал тот.

— Конечно, ты повел себя скверно, — констатировала мать. — У тебя в голове все смешалось, и все ценности перепутались. Как и у бедного Мориса, только тот зашел еще дальше. Ты позволил этой безнравственной потаскушке вообразить, что, будь она вдовой, ты на ней женишься. С тобой ей было бы даже хуже, чем с бедным Морисом, но — надеюсь, Окки не осудит меня за эти слова — твой титул, состояние и Нанспардон были бы неплохой компенсацией. Хотя, с другой стороны, может, ты ей даже нравился, Джордж. Ты не лишен определенных достоинств, которые женщины находят привлекательными.

Леди Лакландер долго разглядывала своего раздираемого мучениями сына и продолжила:

— Все сводится к одной простой вещи, о которой я на днях говорила Кеттл: мы не можем позволить себе недостойное поведение, Джордж. Мы должны всегда соответствовать той высокой планке, которую для себя установили, и не можем поступаться принципами. Будем надеяться, что Марк и Роуз оправдают наши лучшие надежды. — Она повернулась к мистеру Финну: — Если что хорошего и вышло из всей этой жуткой истории, Окки, так это следующее. Ты перешел Чайн впервые за не знаю сколько лет и нанес визит в Нанспардон. Видит Бог, у нас нет права ни на что рассчитывать, и мы ничем не можем возместить причиненное горе. И даже не будем пытаться. И решить, как быть дальше, можешь только ты, и никто другой!

Она протянула ему руку, и мистер Финн, чуть помедлив, подошел пожать ее.

2

— Понимаете, Олифант, — сказал Аллейн с присущей ему скромностью, — с самого начала расследования отправной точкой было то, что вы все рассказывали о полковнике. Все отмечали его чрезвычайную щепетильность. «Чересчур вежливый и чертовски учтивый, особенно с теми, кто ему не нравился или с кем разошелся во мнениях», как его охарактеризовал главный констебль. Поскольку у него возник конфликт с Лакландерами, невозможно представить, чтобы он остался сидеть на корточках и продолжал заниматься рыбой, если бы на ялике появился Джордж или его мать. Или тот же Финн, с которым он только что разругался. Потом, как вы с Гриппером справедливо подметили, первый удар был похож на тот, что наносит рабочий в каменоломне, когда хочет отколоть кусок породы на уровне колен, или на нижнюю подачу в теннисе. Было очевидно, что убийца знал особенности встречного течения реки и что приближения ялика не будет видно из-за ивовой рощи. Напомню, что мы нашли в лодке желтую заколку миссис Картаретт и окурки сигарет, в том числе и со следами губной помады.

— Наверное, остались после увеселительной прогулки, — предположил сержант Олифант.

— Думаю, да. Когда меня несло течением в заводь, я увидел головки сбитых ромашек и представил, как в ялике кто-то лениво помахивал клюшкой. Причем человек этот был так хорошо знаком полковнику, что, бросив на него взгляд или обменявшись парой слов, он продолжил резать траву для рыбы. Не исключаю, что по просьбе Джорджа Лакландера она попросила мужа не давать хода новому варианту седьмой главы, а тот отказался. Может, в угаре страсти Джордж сказал, что женился бы на ней, будь она свободна. Наверное, на нее вдруг нахлынула волна горького разочарования и раздражения, ее захлестнули эмоции, и вспышка ярости затмила разум и дала выход столь чудовищной жестокости. Перед ней оказалась лысая голова, похожая на огромный мяч для гольфа, бить по которому клюшкой так любовно учил ослепленный страстью Лакландер. Она лениво сбивает ромашки и вдруг, размахнувшись, наносит мужу удар в висок, и вот он уже лежит, распластавшись, с вмятиной на черепе. И она превращается в убийцу, который пытается не поддаться панике и хочет скрыть улики. Отпечаток клюшки для гольфа на виске был полностью стерт чудовищным трюком с тростью-сиденьем, которое она заметила у подножия холма. При этом она нечаянно наступает на форель полковника и оставляет на ней след от каблука. Схватив рыбу, она начинает думать, куда бы ее зашвырнуть, но тут замечает кошку мистера Финна. Можно представить, с каким нетерпением она ждала, польстится ли та на форель, и какое испытала облегчение, убедившись, что кошка ее не подвела. Вне всякого сомнения, она слышала обрывки ссоры мужа с мистером Финном, во всяком случае, их громкую ругань. И понимает, что Старушка может направить следствие по ложному пути. Она приносит рыбу и кладет ее возле тела, но нечаянно задевает ею о подол юбки. Потом возвращает трость-сиденье на место, видит аккуратно сложенную тряпку для кистей леди Лакландер и вытирает ею свои перепачканные рыбой руки. Уже собираясь воткнуть трость-сиденье обратно в землю, она с ужасом замечает на острие стержня следы крови и лихорадочно вытирает их той же тряпкой, которая и без того заляпана пятнами краски. Она бы наверняка сложила тряпку и убрала на место, но тут слышит или даже видит приближающегося доктора Лакландера. Поэтому она бросает тряпку и прячется. А когда выходит из укрытия, выясняется, что он забрал с собой все рисовальные принадлежности.

Аллейн помолчал и задумчиво потер переносицу.

— Интересно, — сказал он, — приходило ли ей в голову, что под подозрением может оказаться леди Лакландер. Хотел бы я знать, когда она вспомнила, что была в ее обуви?

Он перевел взгляд с Фокса на Олифанта, а затем на ловившего каждое слово Гриппера.

— Вернувшись домой, она сразу приняла душ и переоделась, а твидовую юбку приготовила для химчистки. Тщательно вымыв подошвы, она вычистила ботинки для гольфа. Наверняка каблук волновал ее больше всего. Думаю, она подозревала, что Джордж дал ей ботинки матери без спроса. Сегодня утром мы убедились, что у нее нет своей подходящей для гольфа обуви, а размер ноги у нее намного меньше, чем у падчерицы. Она приехала утром в Нанспардон, никого не предупредив, сама вошла в дом и положила ботинки в кладовку. Наверное, горничная леди Лакландер решила, что хозяйка надевала именно их и поэтому положила их с остальными вещами, хотя на самом деле та из-за подагры была в сапогах покойного сэра Гарольда.

— А когда вы попросили всех предоставить одежду, миссис Картаретт вдруг вспомнила, что ее юбка пропахла рыбой, — сказал Фокс.

— Да. Она положила ее в ящик с другими вещами, приготовленными для химчистки. А потом, сообразив, что юбка все равно окажется у нас в руках, она вспомнила, что дотрагивалась до нее Старушкой. С невероятной дерзостью и изворотливостью она открыто признается, что юбка пахнет рыбой, и бесстыдно сваливает все на Томазину Твитчетт, что отчасти недалеко от истины. Она солгала лишь в одном: по ее словам, она пыталась отнять рыбу у кошки, а на самом деле сама ее ей скормила. Прочитай она книгу убитого мужа, то знала бы, что кошка никогда не откажется от рыбы, так что вся эта история дурно пахла. И чешуйки оказались от другой рыбы!

— Ужасно, что такое случилось у нас, — неожиданно произнес Олифант. — И что теперь все выплывает наружу. И в каком положении оказался сэр Джордж?

— В самом что ни на есть идиотском! — с неожиданным пылом воскликнул Аллейн. — И по заслугам! Он поступил недостойно, на что его мать наверняка указала ему без обиняков. Мало того, он очень сильно осложнил жизнь своему сыну — кстати сказать, славному парню! — и Роуз Картаретт, которая оказалась на редкость чудесной девушкой. Я бы сказал, что сэр Джордж Лакландер проявил непозволительное малодушие и слабость. По силе характера его даже сравнивать нельзя с Китти Картаретт, урожденной де Вер, которая опаснее африканской гадюки, помоги ей Господи.

— А что, сэр, может, ее… — начал Олифант, но, перехватив взгляд начальника, осекся.

— Дело будет строиться на экспертизе совершенно нового типа. Если ее адвокат окажется толковым и удачливым, ее оправдают. Если нет — посадят пожизненно. — Аллейн перевел взгляд на Фокса: — Ну что, поехали?

Поблагодарив Олифанта и Гриппера за помощь, он вышел к машине.

— Шеф чем-то расстроен, мистер Фокс? — спросил Олифант.

— Не обращайте внимания, — ответил тот. — Он терпеть не может дел, где виновной в убийстве оказывается женщина. Это подрывает его веру в первопричину.

— В «первопричину»? — недоумевающе переспросил Олифант.

— Общество. Цивилизацию. И вообще! — пояснил Фокс. — Ладно, нехорошо заставлять начальника ждать. Счастливо оставаться!

3

— Милая, милая Роуз, — сказал Марк. — Я знаю, впереди нас ожидают нелегкие времена. Но вместе, любовь моя, мы все преодолеем, я хочу постоянно быть рядом и заботиться о тебе, а когда все закончится, никто не помешает нам любить друг друга еще сильнее. Правда? Ты согласна?

— Да, — ответила Роуз и прильнула к нему. — Так и будет!

— И все будет просто чудесно! Я обещаю! Вот увидишь!

— Пока мы вместе, нам ничего не страшно.

— Верно, — согласился Марк. — Самое главное, это быть вместе.

Странные штуки иногда проделывает с нами память. В голове Марка вдруг возникло лицо полковника с той грустной улыбкой, которая была на его лице в момент расставания при их последней встрече.

Молодые люди вместе уехали в Нанспардон.

4

Сестра Кеттл добралась на первой передаче до вершины холма и там остановилась. Повинуясь внезапному порыву или, возможно, желая убедиться, что все именно так, как ей представляется, она вылезла из автомобиля и бросила взгляд належавшую внизу деревню. Долина медленно погружалась в сумерки. Из высоких зеленых деревьев выглядывали крыши домов, а из труб кое-где вился дымок, рисуя на небе причудливые перья. Удивительно мирный пейзаж напомнил о старой мечте.

— Ну чем не картинка! — вздохнула она, с грустью подумав об иллюстрированной карте. Она вернулась к тихонько урчавшей машине и уже собиралась сесть в нее, как кто-то ее окликнул сдавленным голосом. Сестра Кеттл обернулась и увидела капитана Сайса, который, прихрамывая, спешил в ее сторону. Чем ближе он подходил, тем сильнее оба краснели. Растерявшись, она залезла в машину и выключила двигатель, а потом снова завела его.

— Соберись, Кеттл! — приказала она себе и, выглянув в окно, крикнула неестественно бодрым голосом: — Добрый вечер!

Капитан Сайс подошел к машине и остановился возле открытого окна со стороны водителя. Даже испытывая нешуточное смятение, сестра Кеттл не могла не заметить, что от него больше не попахивает спиртным.

Он неловко засмеялся, но, сообразив, что делает что-то не то, попытался исправиться:

— Послушайте! Господи Боже! Я только что узнал! Представляю, как вам пришлось перенервничать! С вами все в порядке? Не слишком расстроены? Подумать только!

Сестра Кеттл почувствовала огромное облегчение. Она боялась, что капитан Сайс отреагирует на арест Китти Картаретт совсем иначе.

— А как вы сами? — откликнулась она. — Наверное, для вас это настоящий шок?

Он только неопределенно махнул рукой, в которой держал что-то белое.

— Со мной все в порядке. Более-менее, — добавил он, нервно ослабляя воротник. — Если вы уделите мне минутку…

Теперь она разглядела, что в руках у него был рулон бумаги, который он неловко протянул ей.

— Это так, ерунда. Только ничего не говорите!

Она развернула и, вглядевшись в изображение в сгущавшихся сумерках, не смогла сдержать восторга.

— Боже мой! Какая прелесть! Какая прелесть! Моя иллюстрированная карта! Посмотрите! Вот леди Лакландер рисует на Нижнем лугу! И доктор, над головой которого пролетает аист, — ах, вы, проказник! А это я — только меня вы сильно приукрасили!

Она чуть высунулась из машины, чтобы не заслонять картину от сумеречного света, и капитан Сайс, издав какой-то невнятный звук, замер не шевелясь. Сестра Кеттл любовно разглядывала фигурки на рисунке: хозяин гостиницы, священник, другие представители деревенского бомонда. Возле Хаммер-Фарм был нарисован домик садовника с его дочкой, а в саду над цветами грациозно склонилась Роуз. Даже при этом свете было видно, что возле дома в одном месте краска наложена гуще.

«Как будто он что-то стер и потом закрасил», — вздрогнув, догадалась сестра Кеттл.

Похожее пятно имелось и на участке возле ивовой рощи, где любил рыбачить полковник.

— Я начал рисунок, — пояснил он, — уже давно. После вашего первого визита.

Она подняла глаза, и в воздухе повисла неловкая пауза.

— Дайте мне шесть месяцев, — произнес капитан Сайс, — чтобы не было сомнений. Я изменюсь. Согласны?

Сестра Кеттл не могла не согласиться.

Найо Марш

«Снести ему голову»

Глава I

Зимнее солнцестояние

1

В этой части Англии зимнее солнцестояние обычно сопровождалось состязанием между снегопадом и морозом, в котором оба побеждали поочередно. Покрытые инеем деревья вздрагивали под порывами северного ветра. Как правило, к четырем часам дня в Южном Мардиане все уже сидели по домам и грелись у огня.

Именно в это время у подножия крутого холма при въезде в деревню показался небольшой, похожий на жука автомобильчик; то прижимаясь к обочине, то вдруг чуть не вставая на дыбы, взбирался он по заледеневшей дороге. За рулем сидела женщина; выбившиеся из-под шарфа на голове седые пряди явно мешали ей смотреть на дорогу, и тем сильнее она вглядывалась в расчерченный на ветровом стекле полукруг. Ее руки в шерстяных варежках так вцепились в руль, что казалось, она не крутит его, а лишь с трудом удерживает, опасаясь, как бы он не начал крутиться сам по себе. Поверх домотканого пальто дама была укутана многочисленными, непомерной длины шарфами, чем напоминала чудовищной величины кокон. В то время как ноги ее яростно топтали педали сцепления и тормоза, она нашептывала себе под нос ободряющие слова, а временами пыталась безмятежно улыбаться.

С божьей помощью машина все же доехала до Южного Мардиана и рывком остановилась у высоченных кованых ворот. Запором им служила грубая бечевка, многократно продетая прямо сквозь узор изящной решетки. Сквозь вензеля и завитушки женщине удалось разглядеть примерно в миле на холме остов норманнского замка, торжественно пронзающий серое зимнее небо; из-за его развалин выглядывал чудовищный викторианский особняк.

Путешественница сверилась с картой. Сомнений быть не могло — перед ней был замок Мардиан. Потребовалось некоторое время, чтобы распутать затвердевшую на морозе веревку. А затем — определенные усилия, чтобы сдвинуть с места подпиравший ворота сугроб и открыть створки для проезда машины. Справившись с непростой задачей, она завела автомобиль внутрь, а затем снова вышла из машины — запереть за собой ворота.

— А к Роштеству утарил вдруг мороз! — процитировала она с легким тевтонским акцентом — в минуты особого волнения с ней это случалось. — Однако не видно никаких следов, — продолжала она говорить сама с собой, — какого-нибудь зайца или совы, благодарение богу… — С некоторых пор в кругу ее друзей выражение «благодарение богу» сделалось чем-то вроде соленого словца.

Неожиданно из-за придорожных кустов послышался пронзительный гогот, и оттуда с важным видом вывалилась стая гусей, которые, сердито крича, двинулись прямо на гостью. Та поспешила влезть обратно в машину, захлопнула дверь прямо перед их хищно раскрытыми клювами и надавила на газ. Проезжая по пустырю, она заметила краем глаза двух быков, которые с мрачным и подозрительным видом следили за машиной. Лицо женщины побледнело, но оставалось спокойным — она даже принялась напевать себе под нос песенку «Веселая карусель» из своего нового альбома «Потешки».

Когда путешественница подъехала поближе к строениям, то увидела, что для стен особняка явно использовали камень с развалин замка. «Это уже что-то», — подумала она. Преодолев последний ледяной склон, она миновала полуразрушенную норманнскую арку и очутилась во дворе. Только тогда бедолага смогла перевести дыхание.

Двор представлял собой полукруг, образованный крепостной стеной и новым домом. Тут и там громоздились кучи булыжника и буйно кустилась засохшая сорная трава. А в самой середине, на двух низких каменных колоннах, покоилась припорошенная снегом прямоугольная плита.

— Эврика! — воскликнула гостья.

На радостях она даже выпростала из-под толщи шарфов красный шелковый амулет и стала перебирать его, видимо таким образом надеясь приманить удачу. Затем поднялась по ступенькам крыльца и стала перед парадной дверью.

Дверь эта, как с удовлетворением заметила дама, явно перекочевала сюда с руин старого замка. Вместо звонка на стене имелся колокольчик — такой увесистый, что казалось, он не может быть настоящим и служит лишь деталью железного барельефа, изображающего двух эльфов. Однако стоило до него дотронуться, как раздался звон, способный разбудить и мертвеца. Агрессивные гуси, все это время преследовавшие странную посетительницу и наконец нагнавшие ее, еще больше воодушевились и, издав воинственный клич, бросились в атаку.

Встав спиной к двери, женщина попробовала усмирить их властным взглядом. Но не тут-то было — гуси продолжали оглушительно гоготать, а самые отважные пытались — правда, безрезультатно — взобраться по ступенькам. За шумом перепуганная дама не услышала, как позади нее скрипнула дверь.

— Вот несчастье-то какое! — раздался голос у нее за спиной. — Скорее проходите — я закрою дверь. А ну кыш, проклятые!

Вслед за этим гостью быстренько втащили в дом. Спасительницей ее оказалась рыжая худощавая особа, которая теперь смотрела на нее удивленными влажными глазами.

— Вы… — начала она. — Наверное, вы… Ну да, конечно, такая погода…

— Леди Алиса Мардиан?

— А… это моя двоюродная бабушка. Ей уже девяносто четыре, и мне кажется…

Жестом, полным достоинства, гостья распахнула пальто, а затем достала из внутреннего кармана небольшую карточку.

— Я понимаю, все это неожиданно, — затараторила она. — Наверное, следовало прежде написать вам… Но если честно, мне так не терпелось, меня так мучило любопытство — даже не любопытство, а какой-то прямо охотничий азарт, — что я не могла удержаться и приехала. Просто не в силах была такое откладывать ни на день и даже ни на час! — Она замялась. Подбородок ее подрагивал. — Вы взгляните, — сказала она.

Рыжеволосая особа послушно взяла у нее карточку.

— Миссис Анна Бюнц, — прочитала она, — Общество друзей британского фольклора, гильдия древних обычаев «Конек», Варвикшир, Бэппл-на-Баккоме, ферма Мориско. Боже мой! — охнула рыжая и, помолчав, добавила: — Как бы там ни было, заходите.

Она провела визитерку через холл, где оказалось не намного теплее, чем на улице, в почти такую же холодную гостиную.

Здесь было на что посмотреть. На стенах красовались огромные — от потолка до пола — средневековые портреты, беспорядочно расставленные столы и столики были погребены под горами старых фотографий и не менее древних безделушек, выглядывали одна у другой из-за плеча многочисленные статуи. В величественном камине стыдливо вился язычок пламени.

— Да вы садитесь, — неуверенно сказала рыжеволосая женщина, — миссис… э-э… Булке.

— Благодарю, но моя фамилия — Бюнц. Бюнц — через «ю»… Бю-юнц… — протянула гостья, старательно вытягивая губы трубочкой, как учитель фонетики. — Впрочем, если «ю» для вас слишком трудно, сгодится Бамс или Бумс. Главное, не надо ничего съедобного — никаких там «бу-лок-с»! — Она искренне рассмеялась собственной шутке, словно разговаривала со старой знакомой. — Как вы понимаете, это немецкая фамилия, — продолжала посетительница, хотя объяснений никто не требовал. — Я переехала сюда вместе с моим дражайшим — теперь уже покойным — супругом еще до войны. За это время, смею надеяться, мы уже основательно пропитались соками старой Англии. Однако, — голос миссис Бюнц дрогнул, как будто она собиралась сообщить какую-то пикантную новость, — однако вернемся к нашим баранам. Миссис… э-э…

— Мисс Мардиан, — пробормотала обладательница медной копны волос, краснея как рак.

— О, как это звучит!

— Если вы не против…

— Ну конечно, мисс Мардиан. Не забавы же ради я преодолела триста миль. Так вот, я приехала сюда специально, чтобы встретиться с вашей двоюродной бабушкой.

— Боже мой! Но она сейчас отдыхает. Боюсь, что…

— Вам, разумеется, знакома фамилия Реккейдж?

— Ну да, был такой лорд Реккейдж — кажется, он немного тронулся умом.

— Наверное, это был какой-нибудь другой Реккейдж…

— Этот, уже умер. Он жил в Варвикшире, неподалеку от Бэппла.

— Гм… Значит, тот самый. Только вот что касается его психического здоровья, боюсь, что вас неправильно информировали. На самом деле он был величайшим благодетелем, Это он основал гильдию древних обычаев.

— Вот-вот. И завещал все свои деньги какому-то дурацкому обществу.

— Оно называется «Конек». Сдается мне, мисс Мардиан, что наши вкусы здорово расходятся. Тем не менее, — миссис Бюнц гордо вынула из складок свой тевтонский подбородок, — я не собираюсь отступать. Слишком многое поставлено на карту. Слишком многое.

— Боюсь, — рассеянно заметила мисс Мардиан, — что не смогу даже предложить вам чаю. Взорвался паровой котел.

— Ничего страшного. Лучше скажите мне, мисс Мардиан, чем интересуется леди Алиса? Разумеется, я понимаю, в таком преклонном возрасте…

— Тетушка Акки? О, она обожает посещать распродажи. Почти вся мебель, которую вы видите в доме, куплена ею на аукционах. В свое время огромное количество семейных реликвий Мардианов погибло при пожаре. И вот теперь из руин старого замка она построила этот дом и обставляет его вещами, купленными на распродажах. Она просто обожает это занятие.

— О! Значит, у нее настоящий нюх на антиквариат, Mein Gott!316 — взволнованно воскликнула миссис Бюнц, дав волю тевтонскому акценту.

— Тсс! — прошипела вдруг мисс Мардиан, предостерегающе подняв палец. — Тетя Акки идет…

Она робко встала. Миссис Бюнц издала нетерпеливый вздох, затем степенно расправила пальто и тоже поднялась с места.

Дверь гостиной открылась, и на пороге показалась леди Алиса Мардиан.

Пожалуй, самый простой способ описать госпожу Алису это сказать, что она похожа на жену ветхозаветного Ноя — ту самую, из ковчега.

— Что тут за шум? — недовольно проворчала она, приближаясь к ним нетвердой старческой походкой. — О! Не знала, Дульси, что у тебя есть подруги.

— А у меня их и нет, — неопределенно взмахнула рукой мисс Мардиан. — Познакомьтесь, тетя, — это миссис… миссис…

— Бюнц, — гостья поклонилась. — Миссис Анна Бюнц. Леди Алиса, просто не могу вам описать, как меня переполняют чувства…

— Что вы сказали? А-а-а, здрассьте, здрассь-те… — проскрипела леди Алиса. Ее плохо пригнанная вставная челюсть клацала в конце каждого слова, и по той же причине шипящие и свистящие звуки получались у нее особенно выразительно. — Незнакомых не принимаю, — добавила она. — Слишком стара. Дульси вам, наверное, уже сказала.

— Кажется, это что-то насчет лорда Реккейджа, тетя.

— Бог мой! Луни Реккейдж! Как же, помню… Охотился-охотился со своим «Куорном»317 и доохотился до того, что спятил на старости лет. Вы с ним чем-то похожи, Дульси. Вам так не кажется? — обратилась она к миссис Бюнц, впервые удостоив ее взглядом.

Миссис Бюнц поспешно разразилась речью:

— Перед тем как он умер, — скороговоркой начала она, — я имею в виду лорда Реккейджа — он, как вице-президент Общества друзей британского фольклора, поручил мне изучить кое-какие бумаги.

— Ты позвонила насчет котлов, Дульси?

— Линия отключена, тетя Акки.

— А-а, как это я опять забыла…

— Но позвольте, — вскричала миссис Бюнц, — позвольте мне сообщить вам одну новость. Доставьте мне такое удовольствие.

— Вы ведь не пешком сюда пришли?

— Да, у меня небольшой автомобиль.

— Авто? О, это очень современно. Послушайте, если вас не затруднит, передайте Андерсену из Рощи, что у нас взорвался котел. Премного обяжете. Моя племянница вас проводит. Попросите заранее извинить меня.

С этими словами старуха повернулась и поковыляла к выходу.

— Нет, нет, не уходите! Умоляю вас! — воскликнула миссис Бюнц, заламывая руки. — Леди Алиса! Подождите! Я добиралась сюда два дня. Послушайте меня одну минуту… Только одну минуту… Хотите, на колени встану…

— Сколько ни просите, — буркнула леди Алиса, — все понапрасну. Все равно у меня нечего подать. Идем, Дульси.

— О нет, только не это! Я ни о чем вас не прошу. Только разве что умоляю уделить минуточку внимания. Хочу сказать вам пару слов… — От волнения акцент гостьи усилился.

— Дульси, я ухожу.

— Да-да, тетушка Акки.

— Меня привели к вам…

— Что за бесцеремонные люди…

— Неужели вам это ничего не говорит — зимнее солнцестояние? Или — Мардианский моррис,318 — или — танец Пятерых Сыновей? Или… — Она запнулась, заметив, как переменились вдруг их лица.

Верхняя челюсть госпожи Алисы громко ударилась о нижнюю, и в воцарившейся после этого тишине со двора послышался очередной взрыв недовольства гусиной стаи. Затем раздался мужской голос, и громко хлопнула дверь.

— Уж не знаю, — процедила сквозь зубы леди Алиса, — кто вы такая и откуда. Но вы очень обяжете, если немедленно уберетесь прочь. — Она повернулась к своей внучатой племяннице. — А тебе, — сказала она, — язык бы надо отрезать. Пусти. Я на тебя сердита.

С этими словами старуха быстро проковыляла в холл.

— Добрый вечер, тетя Акки. Добрый вечер, Дульси, — проговорил голос. — А я-то думаю…

— И на тебя я сердита тоже. Ухож-жу к себе наверх. Видеть никого не ж-желаю. И попрош-шу меня не беспокоить. И еш-ше: потрудитесь выпроводить эту женщ-щину.

— Хорошо, тетя Акки.

— И смотри веди себя хорош-шо, Ральф.

— Да, тетя Акки.

— И еш-ше: подай мне в комнату виски с содовой, Дульси.

— Хорошо, тетя Акки.

— Ч-чертовы зубы!

Миссис Бюнц услышала звук удаляющихся шагов. Оставшись одна в этой ужасной комнате, она с отчаянием и досадой махнула рукой. И тут в дверях появился атлетически сложенный молодой человек.

— Простите, — поклонился он. — Добрый вечер. Боюсь, дела идут неважно… Сдается мне, тетушка Акки сегодня не в духе.

— Увы!

— Меня зовут Ральф Стейне. Я ее племянник. Тетушка немного капризна. Впрочем, думаю, для ее девяноста четырех лет это простительно.

— Увы и увы!

— Я приношу извинения. Можно ли чем-нибудь вам помочь? — осведомился молодой человек. — Правда, должен вам признаться, я и сам сейчас на мели, если не сказать больше.

— Так вы ее племянник?

— Правнучатый. Я сын местного пастора. Дульси — моя тетя.

— Бедный юноша, — посочувствовала миссис Бюнц, впрочем, довольно рассеянно: мысли ее витали где-то далеко: — А ведь вы и в самом деле можете мне помочь, — сказала она. — Да-да, можете. Слушайте же. Постараюсь быть краткой. Я прибыла сюда из местечка Бэппл-на-Баккоме — это в Варвикшире. Возможно, виной тому погода, но поездка заняла у меня два дня. Не подумайте, что я вам жалуюсь. Впрочем, я отвлеклась. Так вот, мистер Стейне, я изучаю народные танцы — как английские, так и европейские. Мои краткие монографии о хороводах вокруг майского дерева и символическом Чайнике отмечены наградами. Я не только изучаю танцы, но умею также их представлять. До сих пор такие могу коленца выкидывать, благодарение богу!

— Как-как вы сказали?

— Я сказала — благодарение богу. Это одно из экспрессивных выражений шестнадцатого века. Мы в нашем тесном кружке решили воскресить его. Так — забавы ради… — пояснила миссис Бюнц.

— Боюсь, что я…

— Не беспокойтесь: все это говорилось лишь для того, чтобы убедить вас, что ваша покорная слуга имеет право выступить своего рода экспертом. Дело в том, что мой статус, мистер Стейне, достаточно высок, чтобы покойный лорд Реккейдж…

— Вы имеете в виду Луни Реккейджа?

— …решился оставить на мое попечение три сундука ценных — я бы сказала ценнейших — фамильных бумаг. Именно один из этих документов — я наткнулась на него позавчера — и привел меня к замку Мардиан. Я привезла его с собой. Можете посмотреть.

Ральф Стейне заметно смутился.

— Да-да… гм… послушайте, миссис…

— Бюнц.

— Да-да, миссис Бюнц. Мне страшно жаль, но если вы решили пойти по такому пути, как я вас понял, то — опять же, мне несказанно жаль — у вас ничего не выйдет.

Неожиданно миссис Бюнц величественным жестом указала на окно.

— Скажите мне, юноша, — сказала она. — Скажите, вон там во дворе — как раз где сейчас гуляют гуси — прямоугольная, присыпанная снежком, насколько я понимаю — это надгробная плита Мардианов?

— Совершенно верно, — подтвердил Ральф. — Это она.

— Так вот, документ, о котором я упоминала, связан как раз с этой плитой. И еще с танцем Пятерых Сыновей.

— В самом деле?

— Там говорится о том, мистер Стейне, что еще неизвестно ни одному специалисту и исследователю, ни одному исполнителю народных танцев — да вообще никому — о том, что так называемый Мардианский моррис — один из редчайших по красоте английских ритуальных танцевальных обрядов — в течение многих лет исполнялся на надгробной плите Мардианов во время зимнего солнцестояния. Так было еще пятнадцать лет назад.

— Надо же, — поднял брови Ральф.

— Но это еще не все, — свистящим шепотом продолжила миссис Бюнц, приблизив к нему лицо. — Мне кажется, нет никаких причин, чтобы он не дожил до нынешнего года, нынешнего солнцестояния, мистер Стейне, — того, что случится на этой неделе. А теперь ответьте мне — так это или нет?

— Сказать по-честному, было бы лучше, если бы вы забыли обо всем этом.

— Но вы ведь не отрицаете?

Он поколебался немного, а потом начал говорить, тщательно взвешивая каждое слово.

— Допустим, — сказал он. — Разумеется, я не стану отрицать, что раз в году в Мардиане исполняется короткий, простенький и совершенно, на мой взгляд, не представляющий интереса танцевальный обряд. Это так. Мы стараемся поддерживать этот обычай.

— Как говорится — святое дело.

— Ну да. Но при этом — поймите меня правильно — мы стараемся оградить его от посторонних глаз и ушей. Можете себе представить, что тут начнется, если вся эта братия «деятелей» от искусства, — при этих словах Ральф залился краской, — опять же, я не хочу никого обидеть — узнает об этом и хлынет в Мардиан? Мало того что сюда соберутся все ваши соратники. Они же нагонят еще и какие-нибудь экскурсионные автобусы. С них станется… Вся наша семья страшно переживает по этому поводу — и сам старик Лицедей.

Миссис Бюнц прижала к губам затянутые в перчатки руки.

— Я правильно поняла? Вы сказали — старик Лицедей?

— Лицедей? А, простите. Это что-то вроде прозвища. На самом деле его зовут Вильям Андерсен. Местный кузнец. Удивительный старик. — При этих словах Ральф почему-то снова покраснел. — Вот уже много веков они живут в Кузнецовой Роще — я имею в виду Андерсенов, — уточнил он. — Наверное, столько же, сколько наша семья в Мардиане, если уж на то пошло. Сам он готов лопнуть от гордости по этому поводу.

— Старик Лицедей? Старик Лицедей… — пробормотала миссис Бюнц. — Так он, значит, кузнец? И возможно, что кто-то из его предков сделал того самого Конька?

Ральф замялся.

— Ну… — протянул он и замолк.

— Ага! Так, значит, Конек существует!

— Послушайте, миссис Буме, я… Вы на самом деле окажете мне огромную услугу, если не станете никому об этом рассказывать и… и тем более писать. И ради всего святого не приводите сюда людей! Не скрою, что я не в чести ни у моей тетушки, ни у старика Вильяма и на самом деле… ой! Кажется, идет тетя Дульси. Послушайте, могу я попросить вас…

— Не утруждайте себя. Я весьма осторожна и благоразумна, — заявила миссис Бюнц, глядя на него с хитрым прищуром. — Лучше скажите мне — наверняка где-нибудь поблизости есть гостиница? Заметьте, я говорю «гостиница», а не «клоповник» и не «ночлежка». — Миссис Бюнц натянула свое домотканое пальто. — Поверьте, я вовсе не из тех, кого вы назвали «деятелями» от искусства.

— В миле отсюда есть гостиница. По дороге на Йоуфорд. Называется «Лесной смотритель».

— Ага! Значит, «Лесной смотритель». Отлично.

— Но вы же не собираетесь останавливаться там? — невольно вырвалось у Ральфа.

— Однако согласитесь: не могу же я прямо сейчас отправиться в Бэппл-на-Баккоме? Это в трехстах милях отсюда. Я должна по крайней мере поесть и передохнуть.

Запинаясь, Ральф пробормотал:

— Наверное, я бе… беру на себя большую смелость, но… не могли бы вы быть так любезны и… и… если вы правда туда собираетесь… передать от меня письмо для одного из постояльцев? Я… меня… машина сломалась… вот, хожу пешком.

— Давайте сюда.

— Вы ужасно добры!

— Могу и подвезти вас.

— Громадное спасибо, но лучше просто передайте письмо. У меня оно с собой. Я как раз собирался отправить его по почте. — Все еще красный как рак, он достал из нагрудного кармана конверт и протянул даме, которая спрятала его у себя с самым деловым видом.

— А за это, — безапелляционно произнесла немка, — вы скажете мне еще одну вещь. Какова ваша роль в танце Пятерых Сыновей? Ведь вы тоже участник. Меня не проведешь.

— Я изображаю там Бетти, — тихо проговорил он.

— Ага-а! Символ плодородия, или, выражаясь языком современным… — Она похлопала по карману, куда положила письмо. — Пиковый интерес? А?

Ральф едва не умер от смущения.

— Тетя Дульси идет, — сказал он еле слышно. — Если вы не против, то лучше всего было бы, если бы вы…

— Если бы я быстренько смылась. Все понятно. Что ж, спасибо вам, мистер Стейне. До свидания.

Ральф проводил ее до двери, отогнал гусей, посоветовал не обращать внимания на быков, так как один из них вообще мирный, а другой тоже буянит лишь изредка, и долго следил взглядом за машиной, вздымавшей за собой целые тучи снега. По возвращении в дом он столкнулся с мисс Мардиан.

— Поднимись наверх, — недовольно проворчала она. — Чем ты тут занимался все это время? Тетушка уже из себя вышла.

2

Миссис Бюнц удалось миновать ворота без дальнейших претензий со стороны домашнего скота, и она благополучно въехала в деревню. Впрочем, деревня — это громко сказано. Все поселение состояло из двух рядов жалких домишек, маленькой лавки, церквушки неопределенной архитектуры и викторианского пастората — не иначе, родного дома Ральфа Стейне. Даже в нарядном зимнем уборе деревушку трудно было назвать живописной. «Пожалуй, чтобы привлечь сюда „братию“, о которой говорил Ральф, пришлось бы основательно попотеть», — не без удовольствия подумала миссис Бюнц, пуристка по убеждению.

На выезде из деревни она наткнулась на дорожный столб, обозначавший границу Восточного Мардиана и указывающий дорогу на Йоуфорд.

А где же кузница? Вот ведь незадача! Жажда исследования так и мучила путешественницу — обрывки сведений, которые удалось выудить из Ральфа, только раззадорили ее любопытство. Она сделала остановку и огляделась вокруг. Никаких признаков кузницы. Надо вспомнить — может, кузница попадалась ей по дороге сюда? Она искала ее с такой страстью и пылом, как будто была не ученым, а беглой невестой, у которой там назначена встреча с любимым. Но кузница, как назло, никак не находилась… Кругом был только сумрак да снежная пустыня. Какая-то рощица, указатель, холмы и поля… Что ж, придется ехать в гостиницу. Дама уже совсем было собралась уезжать, как вдруг заметила между деревьями тоненькую струйку дыма и сразу же вслед за этим — коренастого мужчину с собакой, который выходил из лесных зарослей.

Она выпрямилась и громко крикнула, выпуская изо рта доброе облако пара:

— Здравствуйте! Будьте так любезны, подскажите мне, где тут у вас Мощи?

Мужчина удивленно уставился на нее, а затем переспросил:

— Чего-о?

Собака села на землю и заскулила.

Миссис Бюнц вдруг поняла, как она устала. «На редкость бестолковый день! — подумала она. — Теперь еще не хватало повздорить с этим аборигеном». Она повторила вопрос:

— Где, — сказала она, стараясь отчетливо произносить каждое слово, — на-хо-дят-ся Мо-щи?

— Чьи такие мощи?

— Кузнецовы…

— Так вы про мистера Вильяма Андерсена спрашиваете? Так он, слава ж тебе господи, еще жив. Какие такие мощи? Это папаша мой.

Несмотря на усталость, фольклористка все же отметила про себя, какой замечательный у него местный диалект. Стараясь говорить громче, она сказала:

— Вы меня неправильно поняли. Я только хотела узнать, где кузница. То есть Кузнецовы… Кузнецова…

— А-а, Роща? Это ж аккурат моего папаши кузница.

— Вот-вот! Так где она?

— Вообще-то папаша с женщинами не очень…

— Это вон там — где дым?

— Ага.

— Спасибо.

Дама тронулась с места, и ей показалось, что кузнецов отпрыск продолжает бормотать что-то насчет того, что его папаша с женщинами не очень…

«Это смотря с какими женщинами», — подумала про себя миссис Бюнц.

Дорога обогнула рощицу, и там, в другом ее конце, дама обнаружила пейзаж, словно сошедший со старинной гравюры под названием «Деревенская кузница в сумерках». Вовсю работали кузнечные мехи. Огонь из горна отбрасывал на стены зловещие красные отблески. Неподалеку, в тени, ждала лошадь. За горном, в затемненном углу, стоял склоненный человек с фонарем — видимо, кузнец — и делал свою таинственную и возвышенную работу.

При виде этой картины гармоничного единения Кузнеца с Природой миссис Бюнц захотелось петь и рыдать от счастья. Вот то, ради чего она живет и трудится. Вот она — настоящая первозданная жизнь. Да, миссис Бюнц беззаветно и преданно любила английский фольклор…

Однако оказалось, что кузнец — вовсе не тот человек, на которого она сперва подумала. Старик появился некоторое время спустя вместе со своим помощником. В щипцах он сжимал раскаленный докрасна полумесяц подковы, который затем положил на наковальню. Взлетел тяжелый молот, посыпались искры и зазвенел вечный колокол, соединяющий огонь и металл…

Миссис Бюнц заметила, что помощник кузнеца отличается таким же полнокровием, что и парень, которого она встретила у дороги, а кроме того, похож на него лицом — по всей видимости, это был его брат. Однако при всем этом сам кузнец — прародитель этих здоровяков — на вид оказался сухим и тщедушным старцем. Это открытие почему-то тронуло женщину до глубины души. Охваченная теплым чувством, она вышла из машины и направилась к кузнице. Тот, кого она поначалу приняла за кузнеца, раздувал пламя. Заметив ее, человек поспешно накрыл какой-то громоздкий предмет большим куском мешковины.

Помощник кузнеца увидел ее, но ничего не сказал. Сам же кузнец, вероятно, не обратил на незваную гостью никакого внимания. Его узловатые, словно ветки старого дерева, руки продолжали выверенными движениями расправляться с подковой. Пот ручьями стекал по его лицу, седые волосы облепили лоб белым венцом. После шести ударов помощник принял у отца молот и взялся за дело сам. Благородство и красота его движений поразили миссис Бюнц в самое сердце.

Она подождала. Между тем подкову приложили к копыту, и кузнец склонился над ней в самой что ни на есть классической кузнецовской позе. Мужчина в углу за горном стоял неподвижно.

— Батя, вас ждут, — сказал помощник.

Кузнец бросил на нее взгляд и покачал головой.

— Слушаю, мэм? — спросил за него сын.

— Я прибыла к вам с поручением, — бодро сообщила миссис Бюнц. — От госпожи Алисы Мардиан. У них в замке взорвался паровой котел.

Все молчали. Наконец сын вымолвил:

— Благодарю вас, мэм.

Он подошел к ней, но с таким решительным видом, будто собирался немедленно выдворить ее из кузницы. Человек словно пытался загородить своим телом что-то, чего она не должна была видеть.

Фольклористка попыталась ослепить его обворожительной улыбкой.

— Можно мне зайти? — спросила она. — У вас такая прелестная кузница.

— Просто скопище старого хлама. Ничего интересного.

— А вот и не скажите! — живо воскликнула она. — Старый хлам — это как раз то, что меня интересует. Более того, это моя профессия. Все вы, — она обвела рукой присутствующих, включая старого кузнеца и безмолвную фигуру в углу, — будете очень удивлены, если узнаете, сколько я всего знаю о шмидтах… э-э… о кузнецах.

— Угу, мэм…

— Вот, например, — продолжала миссис Бюнц еще более игривым тоном, — я могла бы вам все рассказать об этих пружинах, что развешаны тут по стенам. И разумеется, о подкове, что висит над дверью. Даже в том, что вы подписываетесь Андерс-ен, а не Андерс-он, я могу усмотреть особые причины. Таких загадок вокруг не счесть, скажу я вам, и я, поверьте, умею их разгадывать. Вон там, например… — она встала на цыпочки и стала шаловливо заглядывать то за одно плечо молодого кузнеца, то за другое, — там столько интересных вещей…

— Да ничего там нет такого.

Это сказал старый кузнец. Неизвестно, откуда в его тщедушном теле обнаружился низкий рокочущий голос. Сын повернулся к отцу, и в этот момент миссис Бюнц с заливистым смехом проскользнула мимо него в кузницу.

— Ага! — воскликнула она радостно. — А это, похоже, сам мистер Андерсен-старший! С вашего позволения, сам старик Лицедей! Теперь уж я точно знаю, что вы лукавили. Не следует так скромничать — у вас действительно великолепная… э-э… кузница. И лошадь такая краса! Наверное, охотничья?

— Не подходите. Может так лягнуть, что дух вон. А ну, не балуй! — прикрикнул он на кобылу, когда она дернула ногой, которую он держал, как ребенка, на коленях. — Отойдите лучше. Вона как она расходилась. И вообще, не женское это дело. Шли бы лучше…

— А я так много слышала, — вкрадчиво сказала миссис Бюнц, — об удивительном гостеприимстве, которым славится эта часть Англии. So!319 Увы! Похоже, меня обманули. Я проделала больше двухсот миль, чтобы…

— Давай-ка раздувай, Крис. Да слышь ты, раздувай! Чего уши развесил? Раздувай, сынок.

Мужчина, что стоял в углу, подошел к мехам. Ярко вспыхнувший огонь осветил кузницу. Сверкнула по стенам металлическая утварь, детали конской упряжи и множество медалей, полученных, видимо, на праздничных бегах. Отступая, мужчина случайно задел мешковину, которой до этого накрыл какой-то предмет, и она упала. Миссис Бюнц воскликнула что-то на своем немецком. Одновременно с ней кузнец крепко выругался. В отблесках пламени их взорам открылось странное железное существо — получудовище-полуптица, — которое улыбалось сардонической и почти что живой улыбкой. Раскрашено существо было настолько ярко, что казалось, оно светится само по себе.

Миссис Бюнц издала восторженный вопль.

— Конек! — вскричала она, хлопая в ладоши как сумасшедшая. — Тот самый Конек! Я его нашла! Счастье-то какое! Gott sie danke!320

Второй помощник снова накрыл диковину тряпкой. Все трое имели довольно мрачный вид.

— Да уж, нечего сказать, обращеньице, — пробормотала миссис Бюнц и, выдавив из себя жалкий смешок, направилась к машине.

Глава 2

Камилла

1

В своем номере на втором этаже гостиницы «Лесной смотритель» Камилла Кэмпион приготовилась к голосовым упражнениям — приняла удобную позу, слегка втянула диафрагму и уперлась пальцами в ребра. Затем она сделала глубокий вдох и выразительным голосом произнесла:

— Моррис для девятерых — шашки в круг… — Она повторила это несколько раз, стараясь копировать учителя ораторского искусства, которым искренне восхищалась. — Держите дыхание, детка, главное — держите дыхание.

Взглянув на себя в зеркало старинного туалетного столика, девушка вдруг расхохоталась. До того напыщенный у нее был вид, кроме того, зеркало безбожно искажало ее отражение, и вообще… Она просто была счастлива и готова любить весь мир! Хорошо, когда тебе восемнадцать, ты — студентка Театрального института в Западном Лондоне и действительно влюблена — пусть не во весь мир, а только в одного человека. И так здорово, что она приехала сюда, в Мардиан, и сама остановилась в гостинице, словно бывалая путешественница. «Наконец-то я свободна как птичка», — подумала Камилла и еще несколько раз повторила фразу про Танец Девятерых, только с разными интонациями. Сначала так: «Моррис для девятерых — шашки в круг…» А затем по-другому, с некоторым оттенком удивления: «Моррис для девятерых — шашки в круг?» После этого она снова разразилась смехом и решила прервать занятия, чтобы побаловать себя сигареткой. Между делом она извлекла из недр своей сумки помятое письмо. В который раз она его перечитывала?

Дорогая племянница!

Папа просил передать что получил твое письмо и насколько он понял тебя ждут в Мардиане. Остановиться можешь в гостинице «Лесной смотритель». Кто старое помянет тому глаз вон, я так щитаю и все мы будем рады тебя видеть. Он по-прежнему ужасно переживает по поводу того что твоя мать вышла за К. К. поэтому лучше не напоминай ему об этом хотя по большому щету ее Создателю и нам тварям земным все равно — говорить о ее смерти вслух или нет.

Камилла вздохнула, убрала письмо и посмотрела в окно на дорогу, что вела в Кузнецову Рощу.

— Ну вот, не напрасно я приехала, — сказала она.

Несмотря на холод, окно в ее комнате было распахнуто. Внизу она заметила человека, который шел через дорогу к гостинице, освещая путь фонарем. За ним бежала собака. Он поднял голову на голос, и в свете фонаря девушка узнала его лицо.

— Здравствуйте, дядя Эрнест! — крикнула Камилла. — Это же вы, дядя Эрнест, не так ли? Вы знаете, кто я? Вам сказали, что я приеду?

— А?

— Я — Камилла. Приехала сюда на неделю.

— Дочка Бесси — Камилла?

— Точно. Так вы меня помните?

Он вглядывался в ее лицо и, кажется, постепенно узнавал.

— Надо бы рассказать, что ты приехала. А Лицедей-то знает, ждет тебя?

— Знает. Я приехала всего час назад. Завтра сама с ним повидаюсь.

— Вообще-то он с женщинами не очень…

— Ну, на меня это не распространяется. Все-таки я ему внучка! И потом, он сам попросил меня приехать.

— Не может того быть!

— Ну да — попросил… Почти что сам. Ладно, я, пожалуй, пойду. Увидимся позже.

Снова пошел снег. Закрывая окно, она заметила маленький, похожий на жука автомобиль, который, пронизывая фарами снежную пелену, въехал во двор.

Из машины неуклюже вылезла упитанная дама в сиреневом домотканом пальто. Голова ее была повязана шерстяным шарфом, а руки спрятаны в пестрые варежки.

— Боже, какая колоритная фигура! — задохнулась от восторга Камилла и скорее побежала вниз.

Закрытый бар был предназначен только для постояльцев гостиницы и располагался в самой старой части здания. По соседству имелась пивная — туда мог зайти любой. Оба заведения находились по разные стороны от общей стойки, и их посетители могли видеть друг друга. Проникнуть из одного в другое можно было, лишь пройдя через откидную дверцу стойки.

Внутреннее убранство бара отличалось скромностью и аскетизмом: никаких медных кастрюль напоказ, никаких декоративных сотейников с подогревом или эстампов, изображающих сцены из охотничьей жизни. Исключением служила лишь картина на стене, заботливо спрятанная в темном углу за дверью, — точнее, не картина, а блеклая черно-белая фотография. На ней была запечатлена группа торжественного вида мужчин, усы которых топорщились наподобие тюленьих. Лица их были черными, как у мавров, а в поднятых руках они держали короткие мечи, которые, скрещиваясь, образовывали причудливую решетку. В эту решетку человек, одетый в шутовской наряд, зачем-то просунул голову. На заднем плане были видны еще три фигуры — железный Конек, мужчина в пышной нижней юбке и еще кто-то со скрипкой.

Прислуживала в баре дочь владельца гостиницы Трикси Плоуман — румяная и полногрудая красотка с горделивой осанкой. Когда Камилла вошла, в баре никого не было, но, заглянув через стойку в пивную, она увидела там своего дядю, Эрнеста Андерсена. Он тоже заметил девушку, усмехнулся и стал переминаться с ноги на ногу.

Камилла перегнулась через стойку и крикнула:

— Может, вы зайдете сюда, дядя Эрни?

В ответ он пробормотал что-то насчет того, что ему неплохо и в пивной. Из-под стола раздался вой его собаки.

— Ну надо же! — воскликнула Трикси. — Столько лет не видел свою племянницу — и так относиться!

— Да ладно, — не стала обижаться Камилла. — Хуже было бы, если б он вообще забыл, что у него есть племянница.

Тогда — пусть не во всеуслышание — Эрни заметил, что слишком уж она стала заумная, мол, им всем не чета.

— Да нет же! — обиженно вскричала Камилла. — Ничего подобного! Господи!

— Да ладно тебе, — сказала Трикси, всем своим видом показывая, что не стоит обижаться на дураков. Эрни улыбнулся и при этом как-то странно повел бровями. — Хотя, чего уж греха таить, — призналась Трикси, — мы и впрямь давненько тебя не видели. — После чего добавила со всей деревенской прямотой: — Аж с тех пор, как твою бедную мамочку привезли сюда на вечный покой.

— Пять лет прошло, — кивнула Камилла.

— Точно.

— Эх! — громко встрял в разговор Эрни. — Ничего бы не сказал, если б сидела она дома, не высовывалась… Вышла бы за кого-нибудь из своих… Так нет же, наша Бесси была для этого слишком важная персона… А в итоге-то что — кончила свою жизнь как последняя тварь.

— Ну, это еще как посмотреть, — фыркнула Трикси. — Я лично так не считаю. Ох, до чего ж от псины твоей воняет! — добавила она.

— Плевать, — мрачно отозвался он.

— Почему это как тварь? — возмутилась Камилла. — Они с отцом жили счастливо, он очень ее любил. До сих пор не может поверить, что она умерла. — Камилла подняла глаза на Трикси. — Они правда любили друг друга. И поженились по любви.

— Конечно, так все и было, ей необыкновенно повезло, — мягко сказала Трикси и, выразительно посмотрев на Эрни, поставила прямо перед его носом полпинты пива.

— А потом убил ее — да? — пробурчал Эрни, глядя куда-то вниз, словно обращался к своим ботинкам. — Вместе со своими вонючими деньгами и своей, видите ли, любовью — в могилку ее, да? Каково?

— Нет. Нет, нет! Как вы можете!

— Ну-ну, не бери в голову. — Трикси кивком указала Камилле на дальний столик закрытого бара. — Странный он. Не стоит из-за него расстраиваться.

— Мне написали, что дедушка велит мне приехать. Что все будут со мной дружелюбны…

— Конечно, так и будет. Это только Эрни такой. Что тебе принести, подружка?

— Сидр, если можно. И себе тоже возьми, Трикси.

На лестнице послышались какой-то шум и возня, и вслед за этим в бар вошла миссис Бюнц. Сняв пальто и размотав один из своих шарфов, женщина осталась в платье из котсуолдской шерсти и деревянных бусах.

— Добрый вечер, — поздоровалась она приветливо. — И какой вечер! Опять метет!

— Добрый вечер, мэм, — приветствовала гостью Трикси, а Камилла, разумеется, тут же узнала в миссис Бюнц необыкновенную «колоритную фигуру», которую увидела из окна, и радостно отозвалась:

— Главное, чтобы с головой не замело!

Миссис Бюнц подплыла к стойке бара, и Трикси поинтересовалась:

— Будете что-нибудь?

— Благодарю, — кивнула миссис Бюнц. — Пожалуй, мне бы не помешало пропустить кружечку. Если не ошибаюсь, я приехала в медовый край?

Трикси переглянулась с Камиллой и обнажила зубы в самой что ни на есть приветливой улыбке:

— Но мы не наливаем меду в баре, мэм. Хотя в окрестностях и впрямь есть любители меда.

Посетительница небрежным жестом облокотилась на стойку.

— Старик Лицедей, например… — проворковала она.

Тевтонка уже привыкла, что после ее высказываний люди открывают рот и не знают, что сказать. Переводя взгляд с одного удивленного лица на другое, она лучезарно улыбалась, и при этом щеки ее становились похожи на розовые новогодние шары. Вообще она сильно напоминала иллюстрацию к сказке братьев Гримм.

— Вы хотите сказать — мистер Вильям Андерсен? — подняла брови Трикси.

Миссис Бюнц озорно кивнула. Камилла начала что-то говорить, но осеклась. По соседству в пивной раздалось громкое покашливание Эрни.

— Может, желаете что-то другое, мэм? — спросила Трикси.

— Разумеется, желаю. Дайте мне зидру, — решительно постановила немка, желая вписаться в местный колорит.

Камилла не сдержалась и прыснула от смеха. Чтобы хоть как-то сгладить свое неприличное поведение, она поспешно сказала:

— Вильям Андерсен — это мой дедушка. Вы его знаете?

Миссис Бюнц уже устала постоянно улыбаться, но тем не менее не прекращала этого занятия и только с горечью думала про себя, что никогда, никогда ей не постичь всех тайн английских сословий!

— Да, — радостно кивнула она, — я уже имела удовольствие познакомиться с ним. Сегодня. По дороге сюда. Этот старик воистину прекрасен, — убежденно добавила фольклористка.

— Прекрасен?

— Да!.. Душой, — уточнила она, неопределенно покрутив в воздухе руками. — А какая живость, я бы сказала — стремительность!

— Да-да… — с сомнением в голосе протянула Камилла. — Да, конечно.

Миссис Бюнц отхлебнула свой сидр, после чего извлекла из сумки какой-то конверт и положила на стойку.

— Меня попросили это передать, — сказала она, — одному из постояльцев гостиницы. Может, вы сможете мне помочь?

Трикси взглянула на письмо.

— Это тебе, подружка, — окликнула она Камиллу.

Камилла взяла конверт. При этом ее щеки зарделись как маков цвет, а сама она с удивлением взглянула на миссис Бюнц.

— Спасибо, — пискнула она. — Только я совсем… то есть я хотела сказать… разве вы…

— Это чистой воды случайность, — беззаботно прощебетала миссис Бюнц. — Просто я была рада помочь — вот и все.

Камилла пробормотала в ответ что-то очень вежливое и, извинившись, устроилась в укромном уголке у камина, чтобы прочитать письмо.

Дорогая и очаровательная Камилла, — говорилось в письме. — Не сердись на меня за то, что я приехал на этой неделе домой. Ты говорила, чтобы я не ездил следом за тобой, но, поверь, я не мог поступить иначе — ведь близится Мардианский моррис и Рождество. В гостиницу к тебе я не поеду, не буду даже звонить. Но, пожалуйста, в воскресенье приходи в церковь. Ты будешь стоять и петь, и у тебя изо рта будут вылетать облачка пара. А я устроюсь где-нибудь неподалеку и тоже стану пыхтеть как паровоз. Так мы сможем хоть что-нибудь делать вместе. И ты обязательно почувствуешь, как сильно я тебя люблю.

Прочитав письмо не меньше шести раз подряд, Камилла положила его в карман брюк. Она бы с удовольствием засунула его под свой толстый свитер, но побоялась, что оно может выскользнуть.

Глаза ее так и горели. Она уговаривала себя, что на самом деле ей следует быть печальной — разве не она решила, что с Ральфом все кончено? Однако письмо странным образом излечивало ее от тоски, и сердце чуть не выпрыгивало из груди от радости.

Миссис Бюнц тоже пристроилась со своим сидром у камина, но чуть поодаль. Ее задумчивый, как показалось Камилле, взгляд был устремлен в огонь. Тут дверь пивной открылась, и помещение разом заполнили мужские голоса — неторопливые и глуховатые, какие услышишь только в деревне. Трикси поспешила к стойке, чтобы обслужить посетителей, на помощь к ней вышел сам Том Плоуман — хозяин гостиницы. «Надо же, — думала Камилла, — я уже забыла эти голоса. А может, никогда и не помнила. Откуда я только родом?» Она услышала возглас Трикси:

— И она тоже — да вон она…

Наступила тишина, было слышно только покашливание. Камилла почувствовала, что миссис Бюнц следит за ней взглядом. Поднявшись, девушка направилась к стойке. Заглянув через пухлое плечо Трикси за прилавок, она увидела в пивной своих пятерых дядей — Дэна, Энди, Нэта, Криса и Эрни — и еще дедушку Вильяма. Было очень странно смотреть на них со стороны, как будто они какие-то рыбы в аквариуме, и, чтобы разрушить это впечатление, она громко крикнула:

— Здравствуйте! Дедушка, здравствуйте!

В улыбке своего дяди Дэна она невольно узнала черты матери. Проступали они и в лицах близнецов Энди и Нэта, в том, как они подносили к носу костяшки пальцев, словно наслаждались их запахом. В шапке темно-рыжих волос Криса тоже угадывалась мать Камиллы. Даже этот странный дядя Эрни напоминал ее манерой взглядывать из-под сдвинутых бровей. Очевидно, сходство передалось всем им от бабушки, которую сама Камилла никогда не видела. Старик Вильям был совсем другой. На фоне своих сыновей он казался чуть ли не карликом и выглядел не слишком привлекательным, а кроме того, излишне напористым. На его лице словно застыла маска упрямого недовольства.

Лицедей отделился от толпы своих могучих отпрысков и сквозь полки, заставленные бутылками, попытался разглядеть внучку.

— Что — приехала? — сверкнул он на нее глазами.

— Конечно. Можно мне пройти туда, Трикси?

Трикси подняла откидную дверцу и пропустила Камиллу в пивную. Дяди ее слегка расступились. Камилла подала деду руку.

— Спасибо за весточку, — сказала она. — Все собиралась приехать, только не знала, захотите ли вы меня видеть.

— А мы думали, ты слишком важная особа, чтобы знаться с материной родней.

Камилла старалась говорить как можно тише, чтобы сидящая у камина миссис Бюнц не могла ее расслышать.

И все равно ее речь звучала так, словно она упражнялась в дикции — девушка ничего не могла с этим поделать.

— Но я в такой же степени Андерсен, как и Кэмпион, дедушка. Вся «важность» как раз исходит с вашей стороны, а вовсе не от меня и не от моего отца. Мы-то всегда хотели дружить с вами…

— Ну что тут скажешь — яблочко от яблони… Такая же настырная и заумная, как мать, — прищурился старик. — Это я тебе говорю.

— Я ведь очень сильно на нее похожа, правда? И папа говорит, что с каждым годом все больше. — Она повернулась к своим многочисленным дядям и продолжила тщательно подготовленную речь, которая, на ее взгляд, звучала чудовищно. — Мы встречались с вами только один раз — верно? На похоронах мамы. Я даже не успела толком всех вас запомнить… — Бедняжка сделала паузу в надежде, что ее выручат. Но младшие Андерсены только переминались с ноги на ногу и шумно прокашливались. Тогда она набрала побольше воздуха и продолжила: — Может, я попробую угадать? («Вот здесь слишком сильная модуляция голоса», — подумала она.) Вы — старший — дядя Дэн, не так ли? Вы вдовец, и у вас есть сын. Затем идут близнецы Энди и Нэт — вы оба женаты, но про ваши семьи я ничего не знаю. Затем шла моя мама. А потом вы, дядя Крис, — вас она больше всех любила. Не знаю, правда, женаты вы или нет. — Рыжий Крис бросил быстрый взгляд на Трикси, и лицо его вспыхнуло ярче волос на голове, после чего он отрицательно покачал головой. — А с дядей Эрни мы уже виделись, — закончила Камилла совсем уже упавшим голосом.

Больше сказать было, собственно, и нечего. Однако те, кажется, вовсе не собирались спасать положение и молча стояли перед ней, пряча под незамысловатой одеждой и обувью свои здоровые натруженные тела, — а ведь они сами создали это положение, по крайней мере дед.

— А мы и не думали, что ты так складно перескажешь наши имена, — пророкотал Дэн и снова ей улыбнулся.

— А! — Камилла поспешно схватилась за полученную возможность. — Так это очень просто. Мама давно научила меня, как легче их запомнить. Ведь они соответствуют буквам одного слова.321 Она сказала, что дедушка, вернее всего, назвал вас так в честь среды Скрещенных Мечей и танца Пятерых Сыновей. Это так, дедушка?

Сидящая у камина в баре миссис Бюнц взволнованно замерла, не донеся до рта сидр.

Глаза старика Вильяма свирепо сверкнули.

— Девицам то не положено знать, — припечатал он. — Это мужские дела.

— Понимаю. Мама говорила. Но ведь посмотреть-то можно? А в эту среду на двадцать второе правда ведь будут Скрещенные Мечи?

— Да уж не без этого.

— Я там буду Разгонщиком толпы, — громко сообщил Эрни. — Все слышали?

— Чего шумишь зазря? А то мы не знаем, кто будет Разгонщиком, — цыкнул на него отец. — Все прямо дрожат от страха.

— А летчик-командир будет Щелкуном, — сказал Эрни, не желая оставлять начатую тему. — летчик-командир — Коньком, значит. Это мой командир, я у него служил — Саймон Бегг. Мы, правда, зовем его Сим-Дик… Так вот, он будет Коньком…

— Будет… Будет… — хором соглашались братья.

Тут собака Эрни вылезла из-за двери и, призывно глядя на хозяина, заскулила.

— Сколько же можно терпеть здесь эту вонючую тварь! — поморщилась Трикси.

— Да больная она, — покачал головой Том Плоуман. — Прости, Эрн, но твоя собака и впрямь больна.

— Ладно, — махнул рукой Энди. — Отправь собаку домой, Эрн.

Вмешался отец и приказал собаке убираться вон, добавив, что иначе он вышибет из нее дух. Сыновья — разумеется, за исключением Эрни — шумно поддержали его. Что же касается самого Эрни, то при этих словах лицо его исказилось и, подхватив на руки собаку, он устремился к выходу. В дверях, однако, остановился и обвел всех уничтожающим взглядом:

— Пусть только кто-нибудь попробует тронуть мою собаку — он может считать себя трупом.

В зале повисла тишина. Эрни хлопнул дверью и вместе с собакой скрылся в темноте.

Братья нерешительно топтались на месте и смущенно прокашливались. Наконец старик сказал:

— Ну что тут скажешь — паршивый сосунок. Ума-то еще не нажил, а туда же…

Трикси поспешила заверить, что на самом деле она без ума от животных, но всему же есть предел.

Вскоре Эрни вернулся — уже один — и, глянув из-под насупленных бровей на отца, принялся ныть как ребенок:

— Нельзя уже не иметь себе ничего для забавы… Это не делай, то нельзя… Собаку не держи… Роль Шута вы тоже мне не даете. Уж у меня бы точно получилось — из меня бы такой Шут гороховый вышел… — Он ткнул рукой в сторону отца. — Это все ты… Вот доктор — ученый, он правильно все сказал про тебя, что ты в этом не разбираешься. Почему ты не послушаешь его и не дашь мне сыграть? Ну почему-у…

Нытье на старика ничуть не подействовало, он только еще больше разозлился:

— Будь доволен и тем, что тебе позволят разгонять толпу. И вообще попридержи язык и не суйся не в свое дело. Да, пока не забыл… — Он повернулся к Трикси. — К нам тут в Кузнецову Рощу заходила одна иноземка. Все крутила своим носом, старая квашня. Не знаешь ли, что за птица?

Камилла дернула его за рукав и молча указала в сторону бара, где, скрытая от всех, у камина сидела миссис Бюнц. Трикси растерянно открыла рот. Четверо старших братьев принялись отчаянно прочищать глотки.

— Так она здесь? — вскричал старик Вильям. — Сидит выжидает?

— Она на несколько дней, — прошептала Трикси.

— Говори потише, Лицедей, — предупредил ее отец.

— Как хочу, так и говорю! Не нужны нам тут всякие швабры…

— Ну не надо, папа, не надо… — загалдели сыновья.

Но Лицедея было уже не остановить — так он распалился. Взглянув сквозь стеллажи с бутылками на миссис Бюнц, Камилла увидела, что та тихонько, на цыпочках семенит к выходу. При этом вид у нее был такой, будто к ней все сказанное совершенно не относится.

— Дедушка! — возмущенно воскликнула Камилла. — Она же слышала вас! Ну как вы могли! Вы же оскорбили ее чувства — а ведь она не англичанка…

— Помолчи.

— С какой это стати я должна молчать?

К всеобщему удивлению, при этих словах Эрни разразился визгливым смехом.

— Ну чисто мать! Она, заноза! — выкрикнул он, ткнув Камиллу пальцем в ребра. — Нет, вы только послушайте!

Старик Вильям гневно сверкнул глазами на внучку.

— У-ух, дурная кровь! — мрачно прогудел он.

Однако Камилла ничуть не смутилась.

— Ну хватит! — дерзко продолжала она. — Вы сами не умеете себя вести — прямо как переигравший резонер или злодей! Не обижайтесь, дедушка, но это просто залепуха!

— Что это еще за странные словечки?

— Если хотите знать — театральный жаргон.

— Ах театральный! — прогремел он. — Может, ты еще скажешь мне, что ты позоришь наш род, занимаясь этой ерундой?! Это же чертова лавочка — весь ваш театр!

— При всем моем уважении, дедушка, вы несете полную чушь.

— И это моя внучка! — вскричал он так, словно выступал на сцене. — Какая-то актрисулька! О боже! Хотя чего ж было еще ждать, когда ее выносила в чреве сама блудница в пурпуре!

Нэт и Энди, как и полагается близнецам, хором воскликнули:

— О господи!

Хозяин гостиницы не выдержал:

— Эй вы, потише, честной народ!

— Не понимаю, что вы хотели этим сказать, — с жаром возразила Камилла. — Если вы имеете в виду вероисповедание моего отца, так вам прекрасно известно, что я его не разделяю. Они с мамой решили все еще до того, как я родилась. Не я должна была быть католичкой, а мой брат, если бы он успел родиться. Я той же веры, что и вы все…

— А чем это лучше? — продолжал неистовствовать Вильям. — Небось наплевала на истинную веру, а сама хороводишься с проклятыми католиками!

Он подошел к ней вплотную. Лицо старика было перекошено от злости.

— У-у-у! — Не зная, что еще сказать, он просто вытянул вперед губы и заревел ей в лицо.

На это, к своему собственному удивлению, Камилла выпалила:

— Да нет же, честно! Господи, дедушка, вы прямо как ребенок! — и… поцеловала его.

— Ну и ну! Браво! — воскликнула Трикси, хлопая в ладоши.

Том Плоуман прислушался:

— Никак еще кто идет…

Входная дверь распахнулась, и на пороге появился высокий мужчина в драповом пальто.

— Добрый вечер, мистер Бегг, — приветливо кивнула Трикси.

— Ну-с, как поживает наш Триксик? — поинтересовался летчик-командир Саймон Бегг.

2

Впоследствии, когда Камилла узнала его поближе, она поняла, что в этой первой фразе — весь Саймон Бегг. Благодаря своеобразному свойству памяти он знал наизусть имена всех официанток и барменов и всегда был не прочь этим козырнуть. Будучи человеком весьма крепкого сложения, он к тому же имел недурную наружность. Все было при нем: большие синие глаза, густые волосы, пшеничные усы. Носил он галстук военного образца и грубый, защитного цвета шарф. Во время войны — как после стало известно мисс Кэмпион — он летал на бомбардировщике и даже был награжден.

Старшие Андерсены, которые еще не пришли в себя после поцелуя Камиллы, нестройно поздоровались с Беггом, один только Эрни просиял и крепко пихнул его в знак приветствия. В ответ Бегг не менее основательно хлопнул его по плечу.

— Как сам? — спросил он. — Небось зубришь своего Разгонщика?

«Да-а… — подумала Камилла. — Что-то он не фонтан, этот летчик-командир…» Бросив на нее взгляд, который она назвала про себя «опытным», он заказал выпивку.

— По какому случаю гуляем? — спросил он.

— Да вот, праздник, — отозвалась Трикси. — К Лицедею внучка приехала — пять лет не была.

— Да ну! — воскликнул он. — Лицедей! Не жмись — познакомь.

Поломавшись для порядку, Вильям согласился. Было очевидно, что Бегг уже успел узнать о приезде Камиллы, а удивление просто разыграл. Беседа, которую он завел с девушкой, призвана была подчеркнуть, что он и Камилла, без сомнения, принадлежат к одному кругу. К примеру, слышала ли мисс Кэмпион про одно замечательное местечко под названием Хипс, что находится неподалеку от Пастушьего рынка? Такое, скажу вам, крутое местечко… Камилла, которой, несмотря на все свои ухищрения, он казался чуть ли не стариком, с досадой подумала, что он еще к тому же и сентиментален. Разговор у них явно не клеился, и Камилла решила, что ей пора уходить: в конце концов, пивная не такое уж подходящее для нее место. Однако не успела она сделать и шага, как полку в пивной снова прибыло: на этот раз появился симпатичный пожилой джентльмен в старомодном коверкотовом пальто. Вид у него был важный и знающий.

По залу разом прокатилось:

— Вечер добрый, доктор…

Вновь прибывший тут же подошел к Камилле:

— Боже ж ты мой, кого я вижу! Сразу узнал, сразу узнал… Меня зовут Генри Оттерли, детка. Я еще вашу маму помогал на свет производить. Когда видел ее последний раз, она была вылитая вы — какая вы сейчас. Рад, очень рад встретиться.

Они пожали друг другу руки. Камилла вспомнила, как пять лет назад ее мать сказала после очередного посещения врача — какого-то видного специалиста:

— Все равно ему никогда не переплюнуть доктора Оттерли из Мардиана…

Когда она умерла, и они с отцом привезли ее в Мардиан хоронить, доктор Оттерли был с ними очень любезен…

От этих воспоминаний на ее лице появилась благодарная улыбка, и доктор чуть сильнее и дольше сжал ее руку.

— Счастливчик же ты, Лицедей, — сказал доктор Оттерли. — Вон внучка на праздники приехала. С внучкой небось и зима летом покажется. Эх, ко мне бы сейчас кто приехал… Вы останетесь на Рождество, мисс Камилла?

— На зимнее солнцестояние точно останусь, — сказала она. — Хочу посмотреть Скрещенные Мечи.

— А! Так вы все знаете!

— Мама мне рассказывала.

— Поди ж ты! Не думал, что в наше время люди находят время для ритуальных танцев. Сейчас же все такие тонкие, уж такие утонченные… Розы-мимозы… Па-де-де… Или нет?

— Конечно нет! Было бы несправедливо так говорить, — возразила Камилла. — А у меня вообще случай особый — я же учусь в театральном институте.

— Неужели? — Доктор Оттерли бросил взгляд в сторону Андерсенов, но те были увлечены беседой с Саймоном Беггом. — И что же говорит на это Лицедей? — подмигнул он Камилле.

— Рвет и мечет.

— Хм! Как же вы поступите? Пойдете ему наперекор?

— Если честно, я и не думала, что еще остались люди, которые так относятся к театру. Он набросился на меня как леопард, — пожаловалась девушка. — Просто ужастики!

— Как вы сказали — ужастики? — переспросил доктор Оттерли. — Интересное выражение! Это у вас что, теперь такой жаргон? А вы-то что ему ответили?

— Конечно я могла бы невзначай заметить ему, — хмыкнула Камилла, — что сам-то он играет главную роль в каком-то языческом ритуале — по всей видимости, напичканном всякими неприличностями… Но не стала.

— И правильно сделали, — сухо сказал доктор Оттерли. — На вашем месте я бы тоже не стал. На самом деле он и впрямь поступает глупо — хотя бы потому, что в его возрасте это просто вредно, и я ему об этом уже говорил. Мало ему того, что работает на износ… Посадит себе мотор. А ему хоть кол на голове теши. Ну да бог с ним, расскажите мне лучше о ваших планах. Какие бы роли вам хотелось сыграть? А?

— Ну конечно Шекспира. Это верх мечтаний.

— Интересно, интересно. Надеюсь, не саму грозную леди Макбет. А вот, скажем, Виола бы подошла — или Корделия?

— Корделия? — с сомнением отозвалась Камилла, которой и в голову не приходило думать о Корделии.

Некоторое время доктор Оттерли смотрел на нее, явно любуясь, а затем придвинулся с заговорщицким видом.

— Хотите, я вам что-то скажу? По крайней мере, меня это крайне забавляет. Мне кажется, я сделал замечательное открытие — воистину замечательное! Ни за что не догадаетесь о ком… О короле Лире. А, каково! — с безумным весельем Белого Рыцаря воскликнул старик. — Что вы на это скажете?

— Открытие?

— Да-да — о короле Лире. И сделал его я, должен вам заметить, когда играл все эти долгие годы — без малого тридцать лет — на скрипке для сопровождения танца Пятерых Сыновей.

— Серьезно?

— Серьезнее некуда. Хотите знать, что это за открытие?

— Конечно хочу.

— Так вот, вкратце история такова: наш танец Пятерых Сыновей это не что иное, как одна из вариаций на старую тему — тему братства. Король Лесов, Лесной смотритель, Шут, Старик-отец, гонимый собственным младшим сыном… Та же самая тема — разумеется, более красиво и глубоко — выведена в «Короле Лире». Вы хорошо знаете пьесу? — строго спросил доктор.

— Думаю, достаточно хорошо.

— Прекрасно. Воскресите ее в памяти после просмотра танца Пятерых Сыновей, и если я окажусь прав, то вам придется с уважением отнестись к участию вашего деда в этом действе. Ведь тогда выходит, что среда Скрещенных Мечей — это обряд, представляющий оригинальную версию «Короля Лира». Так-то, детка.

Доктор Оттерли улыбнулся, похлопал Камиллу по руке, а затем повернулся к присутствующим:

— Если вы хотите попробовать свои силы, то надо делать это сейчас. Лично у меня в распоряжении есть только полчаса. Мэри Йеовилль рожает.

— А где мистер Ральф? — спросил Дэн.

— Он позвонил и сказал, что запоздает. Ничего страшного. Бетти может заменить кто угодно. Моя скрипка в машине.

— Ну что ж, пойдемте, парни, — рокотнул старик Вильям. — Пора на конюшню. — Он повернулся и уже было подхватил связку мешков, как вдруг вспомнил о внучке. — Если сильно не загордишься, — сверкнул он на нее глазами, — приходи завтра в Кузнецову Рощу, потолкуем.

— С удовольствием. Спасибо, дедушка. Удачной вам репетиции.

— А это еще что за заморское словцо? Надо будет выучить…

— Ничего интересного. А можно мне посмотреть?

— А вот это нельзя. Говорю тебе — мужские это дела, нечего там женщинам делать.

— Ужасно, — ухмыльнулся Бегг, — не правда ли, мисс Кэмпион? Думаю, ради такого случая надо бы сделать исключение… А?

— Нет! Не надо! — не согласилась Камилла. — Я пошутила. Все хорошо, дедушка. Простите. Не хотела вам мешать.

— И не вздумай знаться с этой старой квашней!

— Конечно, конечно, обещаю. Доброй всем ночи.

— Доброй ночи… Корделия, — поклонился доктор Оттерли.

Когда дверь за ними закрылась, Камилла пожелала Плоуманам доброй ночи и поднялась к себе в комнату. Том Плоуман вышел вслед за ней и отправился на кухню.

Трикси, оставшись одна, решила прибраться в гостиной бара. Под столом она обнаружила пустой конверт, который Камилла, в спешке распечатывая письмо, уронила на пол.

Поднимая, она невольно прочитала надпись. Какое-то время девушка молча смотрела на него. При этом она высунула кончик языка, как будто про себя подумала: «Ну и дела…» Хихикнув, Трикси скомкала конверт и бросила его в огонь. Услышав, как в пивной хлопнула входная дверь, она вернулась за стойку и увидела Ральфа Стейне, который смотрел на нее с самым несчастным видом.

— Трикси…

— Если я верно поняла, — перебила его девушка, — ты опять порядком втрескался.

— Послушай, Трикси…

— Лучше уходи, — сказала она.

— Ну ладно. Извини.

Он повернулся к выходу, но был остановлен ее насмешливым голосом:

— Что ж, если у вас все получится, она хоть выйдет за порядочного…

3

В заброшенной конюшне за гостиницей скрипка доктора Оттерли выводила старую как мир английскую мелодию. На первый взгляд простая и незатейливая, она так завораживала чередой повторов и бодрым ритмом, что, слушая ее, невольно хотелось пуститься в пляс.

Сейчас под нее танцевали пятеро. И не просто прыгали как кому вздумается, а вели определенную игру. Для одного танца они прицепили к мускулистым ногам колокольчики и сопровождали музыку звоном, стараясь, чтобы их шаги и прыжки попадали в такт. Для другого они взяли в руки мечи и встали с ними в кольцо, чтобы, как подобает сыновьям кузнеца, соединиться между собой сталью. Затем братья подставляли друг другу мечи и перескакивали через них. При этом они так старательно топали, что с пола поднимались клубы пыли. Лица их выражали сосредоточенное внимание: Дэн, Энди, Нэт, Крис и Эрни.

Вокруг них двигался в танце сам Лицедей, Вильям Андерсен. На голове вместо шапки у него была кроличья шкурка — целиком, с мордочкой и ушами. В руке он держал традиционный шутовской жезл. В его танце не было живости, как в пляске сыновей, но чувствовалась какая-то самоотрешенность. Кроме того, танцуя, он делал какие-то странные, не похожие на театральные жесты — значение их было понятно лишь ему самому. Временами он начинал ругаться на молодых Андерсенов, а иногда даже останавливал ради этого музыку.

Независимо от Лицедея вокруг танцующих братьев топтался железный Конек Щелкун, внутри которого сидел летчик-командир Бегг. Щелкуна сделали в Кузнецовой Роще, но сколько именно столетий назад, никто не знал. Его железная голова, больше похожая на птичью, была раскрашена наподобие маски злого колдуна. Тело выглядело как большой барабан, поставленный боком и накрытый сверху холстиной. Сзади торчал редкий хвост из настоящего конского волоса. Щелкун зловеще щелкал железными челюстями и исполнял свой собственный замысловатый танец.

Вошел Ральф Стейне и принялся отряхивать шляпу и пальто от снега. Постояв немного, он направился в угол конюшни и вскоре показался одетый в длинную пышную юбку, похожую на невероятно широкий кринолин.

В этом полумужском-полуженском обличье он тоже присоединился к танцующим и, придав лицу самое грозное выражение, начал скакать и расхаживать вокруг пятерых братьев, которые скрестили свои мечи так, что один зацепился за другой, и образовали нечто вроде решетки — считалось, что это зеркало. Дэн и Энди стали махать руками, зазывая туда Лицедея. Тот подошел, постоял, посмотрел, а затем поднял его и «разбил» о землю. Последовал новый круг танца, и Сыновья опять сделали из мечей решетку. С помощью жалких и неуклюжих жестов Лицедей показал, что он взывает к милосердию своих Сыновей. Потом сделал вид, что пишет завещание, и стал обращаться поочередно к каждому Сыну, обещая им то и другое. Они вроде бы успокоились. Танец начался в третий раз, и в третий раз появилась злосчастная решетка. Теперь лицо старика Вильяма изображало полную безысходность. Он подставил голову под их мечи. Мечи звякнули и расцепились, и на пол полетела шапка из шкурки кролика. За нею последовал и старик.

Доктор Оттерли опустил скрипку.

— Простите, — сказал он, — но мне надо идти. Да и с тебя уже на сегодня хватит, Лицедей. Будь моя воля, я бы вообще запретил тебе играть. Да ты посмотри на себя, старый дурень, — ты же дышишь все равно как раздуваешь мехи. Совершенно незачем так себя мучить. У тебя же почти нетанцевальная роль. Слушай меня: я сейчас ухожу, а ты смотри больше не танцуй. Сядь вон и играй для других, если хочешь. Вот тебе скрипка. И никаких плясок. Понял? Доброй ночи, парни.

Он втиснулся в пальто и вышел. Было слышно, как отъехал его автомобиль.

Эрни пробовал свои силы в разгоне толпы. Делая огромные прыжки, он от души размахивал мечом, сокрушая невидимых противников, и при этом гудел и жужжал, как мальчишка, который решил поиграть в летчика. Конек тоже не стоял на месте, однако танец его выглядел теперь несколько странно. В конце концов оказалось, что Саймон Бегг просто застрял в своем обмундировании и не может выбраться.

— Уф-ф… Слава богу! Чтоб я еще раз влез в эти чертовы доспехи… — проворчал он. — На плечи давит, а уж вонь стоит такая — прямо спасу нет!

С Бетти то же самое, — подтвердил Ральф. — Похоже, они знатно потели — наши пращуры. Ничего не попишешь: как говорится, toujours l'art.322

— Может, простирнем их, а, Лицедей? — спросил Бегг.

— Конька стирать нельзя, — отрезал Лицедей, — а вот что нужно тебе будет сделать, так это начистить железо и кожу, да еще не забыть разогреть кадку со смолой и окунуть туда подол. Уж будь уверен — смола тебе все начисто отобьет.

— Это уж точно, — позавидовал Ральф. — Повезло тебе, Бегг. Мне вот улыбнулось меньше — не могу же я превратить свою Бетти в Смолли или Гудронни…

— Как же это я забыл про горячую смолу… — хлопнул себя по лбу Бегг. — До того странный обычай! Представляешь, каково — отлавливать самых хорошеньких девушек, а потом обмазывать их горячей смолой, а? Пожалуй, в таком виде эти Смолли далеко не убегут…

— Говорят, Пэдстоу, когда был Коньком, — вспомнил Крис, — прямо валил их на землю и обливал, ровно свечки…

— Будем мы еще смотреть на всяких там дикарей и язычников, — вмешался в разговор старик. — Не для нас такие дела, вот что я скажу. Смотри у меня, Симми-Дик, и не помышляй.

— Неподражаемо, — развел руками Ральф, — а что все это такое, если не обычай язычников?

— И никаких не язычников. Обычай хороший и достойный, если хорошо и достойно его исполнять, а мы так и будем.

— А вообще-то, — хмыкнул Саймон Бегг, — я бы не отказался взять с собой под этот вонючий навес какую-нибудь красотку — вроде той модницы, с которой меня сегодня познакомили…

Эрни громко заржал и тут же получил от отца подзатыльник.

— Цыть! Девица твоя племянница, а ты каков? Тебе наоборот заступаться за нее должно.

— Вот-вот, — проворчал Ральф.

Бегг с любопытством взглянул на него.

— Простите, дядя, — извинился он. — Не хотел обидеть. Так просто, подумалось. Что ж, готов сменить тему: когда, например, вы надумаете отдать нам кузницу?

— Никогда. Кажется, уже не раз вам говорено. Ни за что.

— До чего же упрям, собака! — буркнул Бегг, как бы ни к кому не обращаясь.

Дэн, Крис и близнецы исподлобья взглянули на отца.

— Мы-то сами с нашим удовольствием, — сказал Дэн, — ты знаешь, Симми-Дик, но отец и слушать не хочет.

— Послушай, отец, — проникновенно начал Крис, — ведь она все равно останется в семье. Просто мы знаем, что скоро здесь проложат шоссе. Это же золотое дно — автосервис на перекрестке. Компания останется нашей. Я знаю, как обделать все бумаги. И кузница тоже у нас будет. Поначалу Симми-Дик станет вести свои автомобильные дела сам — на своей стороне. Эрни поможет ему. Это же верное дело, слышишь? — Он повернулся к Ральфу. — Ну правда же? Правда?

Прежде чем Ральф успел ответить, Эрни отвлекся от своих упражнений и выпалил:

— Я разрешаю тебе, командир! Давай!

Лицедей уже открыл рот, чтобы обрушить на младшенького поток брани, как вступился Дэн:

— Слушайте, мы, кажется, пришли сюда, чтобы готовиться? Хватит уже — пора начинать. Еще раз последнюю сцену. Зачинай, отец!

Братья вышли на середину. Лицедей, сердито бормоча себе под нос, взял скрипку и заиграл вступление.

Вскоре все увлеклись и разговор был забыт. Старательно топая ногами, танцоры опять вздымали к потолку клубы пыли.

А за окошком, замотанная в шарфы и занесенная снегом, сидела миссис Бюнц и, с упоением вслушиваясь в музыку, записывала последовательность движений.

Глава 3

Приготовления

1

Состязание между морозом и снегом всю следующую неделю продолжалось. Обе части Мардиана упоминались в прессе как островки самой холодной погоды в Англии.

Сидя наверху в своей комнате, леди Алиса раздраженно давала приказания жалким остаткам прислуги замка Мардиан: кухарке, горничной, уборщице и старому мужлану-садовнику, у которого имелся сын. За исключением этого юнца, все в доме были весьма преклонного возраста. Пора было начинать приготовления к ночи двадцать второго декабря. Для этого следовало: сварить из сидра пунш, испечь особые праздничные пироги, разгрести снег во дворе, поставить столбы, на которых будут укреплены факелы, а кроме того, сложить большой костер. С самым внимательным видом выслушав свою госпожу, слуги принялись делать все по-своему, словно и не слышали наставлений хозяйки.

Мисс Мардиан только вздыхала — кажется, она считала всю эту суету лишь скучной и нудной обязанностью и тем не менее, как и все в поместье, терпеливо мирилась с ней. В конце концов, с этим обычаем — танцем Пятерых Сыновей, или, как его еще называли, средой Скрещенных Мечей — было ненамного больше возни, чем с праздником Урожая.

Миссис Бюнц и Камилла Кэмпион все еще жили в гостинице «Лесной смотритель». Иногда Камилла дружелюбно беседовала с немкой в гостиной, да и Трикси была с гостьей вполне любезна. Хозяин гостиницы — по всему, человек покладистый — был рад уже тому, что она у него остановилась, и не требовал больших денег.

Обнаружилось, что автомобиль миссис Бюнц неисправен, а тянуть его на буксире к автостоянке Саймона Бегга, что располагалась в миле от Восточного Мардиана, в Йоуфорде, невозможно из-за непроходимых дорог. По слухам, дела у Саймона шли не слишком хорошо, и в последнее время он вынашивал планы перенести свою станцию в Кузнецову Рощу. Лицедей, однако, даже слышать об этом не хотел.

В конюшне каждый вечер продолжались репетиции. В гостиничных номерах было отлично слышно, как там топают ногами, звенят колокольчиками и зудят на скрипке. Любопытство заставило миссис Бюнц пускаться на хитрости. Сначала она рассеянно бродила по гостиной, потягивала у камина сидр, делала пометки в своем увесистом дневнике. При этом топот ног и пиликанье скрипки так соблазняли ее, что у бедняги чуть не кружилась голова. Так она выдерживала минут десять, после чего начинала демонстративно зевать, извинялась и, изображая, что падает от усталости, поднималась к себе в комнату. Лестницу на задней стене дома она обнаружила уже давно и спустя несколько минут, никем не замеченная, благополучно спускалась по ней на задний двор.

В одном из отсеков конюшни владелец гостиницы держал склад. К нему вела выложенная кирпичом дорожка — в зимнее время замерзшая и ужасно скользкая.

Смотровое окошко, которое нашла для себя миссис Бюнц, было наполовину скрыто нависающей соломенной крышей. Ей удалось немного очистить стекло от пыли. И там, дрожа от волнения и холода, она простаивала целые вечера, делая закоченевшими пальцами пометки в своем дневнике.

К сожалению, удовольствие, которое исследовательница при этом получала, было неполным. Во-первых, от ее дыхания стекло то и дело запотевало, а во-вторых, через него было видно только помещение склада да еще проем двери, соединяющей его с конюшней. Именно через этот проем ей приходилось смотреть на танцующих, что было чертовски неудобно. Танцоры то появлялись в нем, то исчезали, а то кто-нибудь из сопровождавших танец — Лицедей, доктор Оттерли или Конек — вставал в дверях и загораживал собой остальных. Прямо хоть ложись и умирай от досады!

Постепенно ей удалось установить, что это не один танец, а несколько. Сначала исполнялся традиционный моррис, для которого они прикрепляли к ногам колокольчики, а уж затем следовал танец с мечами, местами переходящий в мимический спектакль. Один момент этого спектакля ей было всегда отлично видно: когда Лицедей в роли Шута — или Старика — засовывал голову в решетку скрещенных мечей. В этот момент все — Пятеро Сыновей, Бетти и Конек — собирались вокруг него тесным кружком, и он что-то им говорил. Похоже, это был какой-то отрывок из старинного присловья, чудом сохранившийся и пронесенный сквозь века. Миссис Бюнц видела, как шевелятся его губы — каждый раз он произносил одну и ту же фразу. Казалось, она все бы отдала, лишь бы услышать, что он говорит.

Она отлично изучила пьесу. После шутливого отрубания Лицедею головы участники вновь принимались танцевать, и на этот раз солировали Бетти и Конек. Иногда Конек так расходился, что заскакивал в помещение склада, и его железные, похожие на клюв, челюсти клацали чуть ли не перед самым носом миссис Бюнц. Иногда то же самое проделывал Бетти, вздымая своими юбками тучи пыли. Но всегда после этого опять вступали Сыновья, и в определенный момент вставал и «воскресал» Лицедей. На этом, по всей видимости, действие спектакля заканчивалось.

После репетиции мужчины обычно возвращались в гостиницу. Как-то раз миссис Бюнц решила отказаться от своего подглядывания, а наоборот, как бы случайно «засидеться» в баре. Она надеялась, что возбужденные спектаклем актеры начнут живо его обсуждать. Но уловка не удалась. Сначала они и в самом деле громко и не таясь разговаривали, но из их нестройного хора ей удалось разобрать лишь отдельные слова — вот тут-то фольклористка поняла, что такое настоящий диалект. А затем танцоры и вовсе примолкли — видимо, Трикси сделала им знак, что она здесь. После чего девушка, как всегда, с самым приветливым видом подошла к ней и спросила, не хочет ли мадам чего-нибудь еще, но взгляд у нее при этом был такой, что миссис Бюнц невольно почувствовала острое желание подняться к себе наверх.

Но вот в один прекрасный день, как показалось ей самой, она поймала за хвост удачу.

В тот вечер примерно в полшестого миссис Бюнц спустилась в бар, чтобы посидеть у камина и закончить небольшую статейку для американского издательства — под названием «Гермафродитизм в европейском фольклоре», — и обнаружила там Саймона Бегга, который задумчиво склонился над записной книжкой и вечерней газетой, раскрытой на результатах бегов.

Незадачливая путешественница уже пыталась вести с ним переговоры насчет починки ее автомобиля. Разумеется, в душе она рассчитывала на большее, а именно вытянуть из него информацию о персонаже, который он изображал. Приветствуя его, она не удержалась от чисто тевтонского радушия.

— So!323 — радостно воскликнула немка. — Что-то вы сегодня рано, командир.

Он изобразил нечто вроде поклона, поерзал и покосился на Трикси. Миссис Бюнц заказала сидр.

— На улице все метет и метет… — мило, по-домашнему сказала она.

— Да уж, — согласился механик, после чего решительно заговорил о деле: — Что-то мы никак не возьмемся за вашу машину, миссис… э-э… Бюнц. Но пока мы ее не перегоним…

— Да это, собственно, не к спеху. Все равно не рискну ехать обратно, пока не установится погода. Знаете ли, моя «букашка» не любит снега.

— Вообще-то, если честно, вам не помешало бы заиметь побольше кубов…

— Простите?

Бегг повторил на более понятном языке. Оказывается, он просто предлагал ей поменять автомобиль на более мощный. У него как раз есть такой — он собирался продать его одной бабуле, которая едва умеет крутить руль.

Миссис Бюнц вполне могла позволить себе приобрести новую машину. Но самое важное для нее сейчас было соотнести эту покупку с возможностью расширить свои познания в области ритуальных танцев. Разумеется, она не стала разочаровывать Бегга, который весьма оживился, как только разговор зашел о купле-продаже.

— В самом деле, — мечтательно протянула миссис Бюнц, — если бы у меня была машина с более мощным мотором, я бы чувствовала себя гораздо увереннее. Наверное, я бы смогла спокойно и без напряжения преодолеть скользкий подъем на подъездах к замку Мардиан…

— Ну уж это с полпинка, — уверил ее Саймон Бегг.

— Простите?

— Да, говорю, об этом даже смешно упоминать. Разве ж это подъем?

— Я хотела сказать, в среду вечером подъехать к замку Мардиан. Если, конечно, будет открыт доступ для зрителей.

— Да хоть вся деревня может приходить. — Бегг несколько смутился. — Дом открыт для всех.

— К несчастью, к моему огромному разочарованию, я не поладила с Лицедеем. И, увы, с госпожой Алисой тоже…

— Ну и не переживайте, — пробормотал он и поспешно добавил: — Ничего там такого не будет — сплошное баловство.

— Баловство? Пусть баловство. Но кроме того, — с жаром продолжала миссис Бюнц, — кроме того, это бесценная жемчужина фольклора, редкий, чудом доживший до наших дней обряд… Я еще никогда не встречала, чтобы в танце участвовало пять мечей вместо обычных шести. Это же уникальный случай!

— Скажите пожалуйста! — вежливо отозвался Саймон. — Так что, миссис Бюнц, как насчет автомобиля?

Каждый из них гнул свою линию. При этом немка делала невероятные усилия, чтобы разобрать жаргон механика.

— Прежде мне бы хотелось, — с живым интересом сказала она, — чтобы вы описали мне это авто.

— Завтра я пригоню его сюда и вы все посмотрите сами.

Они обменялись многозначительными взглядами.

— А скажите мне, — решилась наконец миссис Бюнц, — вы, как я полагаю, в этом танце исполняете роль Конька?

— Угадали. Вот это партия, скажу я вам… Работка не из легких…

— Вы, наверное, изучали фольклор?

— Я? Да господь с вами.

— И вы играете?! — выразительно изумилась она.

— Только в этом танце. Лицедей и леди Алиса ведь не отстанут. Да и обидно, если все это у них заглохнет.

— Еще как обидно! Это была бы просто трагедия, скажу я вам! Грех! Я ведь, мистер Бегг, большой знаток и почитатель этого дела. Мне бы столько хотелось у вас спросить… — При этих словах голос миссис Бюнц, несмотря на все ее потуги казаться спокойной, дрогнул от волнения. В глазах ее появился почти безумный блеск, она наклонилась к собеседнику и, стараясь говорить как можно более небрежно, прощебетала: — Скажите мне, вот в момент жертвоприношения, когда Шут умоляет Сыновей пожалеть его… Произносятся какие-то слова, не так ли?

— Ого! — Саймон бросил на нее пристальный взгляд. — А вы и впрямь большой знаток этого дела.

Миссис Бюнц принялась, захлебываясь, объяснять, что все европейские мимические обряды имеют общие корни и что в этом месте танца было бы естественно услышать короткую речь.

— Вообще-то у нас не принято болтать лишнее, — пробормотал он. — И потом, там такая дребедень — ничего стоящего. Детский лепет. Очень вам это нужно?

— Уверяю вас, вы можете не сомневаться в моей осторожности. Так есть там слова или нет?

— Да Лицедей гонит какую-то лажу, а остальные — молчком…

Бедная женщина, в голове которой не прекращалась отчаянная борьба с обрушившимся на нее потоком жаргонных словечек, в мольбе протянула к Беггу свои пухлые ручки.

— Милый, любезный мой продавец машин, — пропела она, не преминув напомнить ему о своих покупательных возможностях, — не будете ли вы столь благородны и щедры, чтобы сообщить мне, что именно он «гонит»?

— Честное слово, миссис Бюнц, я не знаю, — сказал он с искренним сожалением. — Честное слово! Он всегда говорит одно и то же. Бормочет что-то, бормочет — ничего не понять. Думаю, и его парни навряд ли знают. Может, что иностранное или в этом роде.

Лицо миссис Бюнц вполне могло бы сейчас украсить обложку журнала под названием «Крушение надежд».

— Если это иностранный язык, я бы могла перевести… Я владею шестью европейскими языками. Gott in Himmel,324 мистер Бегг, ну что же это может быть?!

Внимание собеседника вдруг привлекло лежавшее перед ним на столе расписание заездов на предстоящих бегах. Лицо его загорелось, и он ткнул в газету пальцем.

— Взгляните! — воскликнул он. — Вот так номер! Нет, вы только посмотрите!

— Не вижу без очков…

— В четверг в час тридцать состоится забег, — вслух зачитал Бегг, — «Тевтонский Танцор на Субсидии Большой Тевтоподмены!» Ну дают!

— Не понимаю…

— Ну, лошадь, — объяснил Саймон, — беговая лошадь. Просто такое совпадение. Или, может, знак?

— Знак? — переспросила она, уловив знакомое слово.

— Да, и кажется, для меня совсем неплохой. Ведь вы из тевтонцев, миссис Бюнц?

— Да, — терпеливо кивнула она. — Тевтонка.

— А мы с вами как раз говорили о танцорах, так? И еще я предложил вам поменять ваш автомобиль на другой. А если вы согласитесь, то я буду в некотором роде субсидирован — ведь так? Это же колоссально!

Миссис Бюнц порылась в карманах и извлекла очки.

— Ага, я поняла. Вы собираетесь поставить на эту лошадь?

— В точку попали!

— «Тевтонский Танцор на Субсидии Большой Тевтоподмены!» — медленно прочитала она, круглое лицо ее вытянулось. — Вы правы, мистер Бегг, все это более чем странно. Очень возможно, что ваше предположение не лишено смысла, и это действительно какой-то знак.

2

Посетив церковь в последнее воскресенье перед средой Скрещенных Мечей, Камилла отправилась к деду в Кузнецову Рощу. Пробираясь по сугробам, она сначала подбадривала себя песней, пока не охрипла, а потом весело насвистывала — до тех пор, пока от мороза у нее не потрескались губы. Всю неделю, не пропустив ни одного дня, она усердно трудилась над ролью, которую ей предстояло сыграть в показательном спектакле в конце следующего семестра. В церкви, как и рассчитывала, девушка встретила Ральфа. Они улыбнулись друг другу, и после этого органист — он же деревенский почтальон — показался Камилле потомком Орфея и Святой Цецилии: до того чистые, прямо-таки небесные звуки он ухитрялся извлекать из своих дудок. Ральф сдержал обещание и не подходил к ней слишком близко, но из церкви она уходила в спешке, так как боялась, что если он успеет выйти до нее, то обязательно дождется и перехватит. Этого никак нельзя было допустить — ведь она еще так и не разобралась в своих намерениях.

Выглянуло солнце. По пути ей попались пара снегирей, стайка воробьев и сорока. Где-то в глубине леса раздался выстрел. Над рощей мисс Кэмпион заметила струйку дыма, по которой можно было отыскать кузницу даже по воскресеньям.

Дед и двое неженатых дядей, наверное, как раз вернулись из йоуфордской церкви.

В одном месте от основной дороги отделялась узкая тропинка, по которой можно было срезать путь через лес. Камилла решила ею воспользоваться, но не успела пройти и нескольких шагов, как услышала где-то совсем рядом глухие рыдания. И тем было ужаснее их слышать, что плакал не ребенок, а взрослый человек, мужчина.

Он даже не пытался сдерживаться — стоны и всхлипывания так и вырывались из его горла. Камилла почти сразу догадалась, кто это был, и, поколебавшись немного, пошла на звук. Обогнув небольшой ельник, она увидела своего дядю — Эрнеста Андерсена. Он плакал над трупом дворняги.

Собака лежала перед ним, накрытая холстиной, и только с одной стороны торчал ее облезлый безжизненный хвост.

Эрни сидел на корточках, и его большие руки безвольно свисали между колен. По грязному лицу были размазаны слезы. Заметив Камиллу, он, как ребенок, завыл еще громче.

— Боже мой, Эрни! — воскликнула Камилла. — Что с твоей бедной псиной!

Он бросился что-то сбивчиво ей рассказывать, но говорил на таком невообразимом диалекте, что разобрать было почти невозможно — приходилось только догадываться, о чем идет речь. Он злился на своего отца. Кажется, всю неделю отец только, и знал, что твердил ему о его собаке — мол, она больная и ее нужно пристрелить. Эрни даже слушать его не хотел и целыми днями болтался по морозу вместе с несчастной животиной, чтобы не оставлять ее одну. Но сегодня утром собака каким-то образом ускользнула от него и побежала к кузнице. Там-то ее нашел Лицедей и тут же пристрелил. Эрни услышал выстрел. Камилла живо представила, как он бросился на звук, с диким воем продираясь через кусты. Навстречу ему вышел отец с ружьем и велел снести тушку в лес и схоронить. После этих слов рассказ Эрни стал совсем бессвязным. Камилла могла лишь догадываться о том, что произошло потом. Очевидно, Крис встал на сторону отца, сказав, что собака действительно была совсем уже плоха, и на самом деле Лицедей только избавил ее от лишних мучений. Эрни, вне себя от горя и злости, унес тело своей любимицы в лес.

— Вот ей-богу, — теперь уже более связно говорил Эрни, вытирая рукавами лицо. — ей-богу, я поквитаюсь с ним за это. Злыдень он, убивец, гад ползучий, а не человек вовсе. Так и давит меня, ровно муху, на каждом шагу — убивец проклятый. Грешен, да еще и гордится этим. Будет ему кара, доктор не зря говорит…

— Господи, да что ты такое несешь? — вскричала Камилла.

— Из меня и Лицедей лучше, чем из него. Уж куда лучше. Ноги у меня резвее, да и вывожу покрасивше него. А доктор говорит, он все равно не жилец. Сам себя изведет — помоги ему господи.

— Эрни! Успокойся! Ты сам не знаешь, что говоришь. Ну зачем тебе эта роль? Шута ведь должен играть старик. А ты — Сын.

Эрни вытянул руку. Покрасневшими от мороза пальцами он осторожно приподнял собачий хвост.

— А если я хочу, — он прищурился на Камиллу, — если я хочу умереть, а потом опять воскреснуть?

«Ну это уже просто лажа!» — подумала Камилла, а вслух сказала:

— Это же просто спектакль. Старинный танцевальный обряд. Вроде того как мы украшаем дом омеловыми ветками или едим сливовый пудинг… Ничего другого, Эрни. Взаправду ведь никто не умирает.

Эрни сдернул с трупа собаки мешок. Камилла с визгом отшатнулась и бросилась прочь.

— А это, по-твоему, что? — выкрикнул Эрни. — Или она тоже — не взаправду?

— Похорони ее! — сорвалась на визг Камилла. — Похорони скорей и постарайся забыть. Какой ужас!

Девушка почувствовала, что больше не может здесь оставаться.

— Прости, Эрни. Я ничем не могу тебе помочь. — Она повернулась и пошла по тропинке к кузнице, с огромным трудом сдерживаясь, чтобы не припуститься бегом. Ее подташнивало.

Тропинка шла через поляну, где Камиллу поджидал какой-то человек. «Романтический образ», — невольно подумала девушка — такой он был бледный и решительный.

— Ральф! — ее глаза засветились упреком. — Ну как ты мог! Ты же обещал мне… А ну-ка уходи.

— Не уйду. Не могу я больше, Камилла. Я видел, как ты свернула в рошу, и специально прошел по другой дороге, чтобы тебя встретить. Извини, Камилла… Я просто не смог удержаться, а потом подумал, что это вообще какая-то дурь. Более того, мне нужно кое-что тебе сказать… — Лицо его переменилось. — Эй! Милая моя, что с тобой? Вроде я не похож на разбойника. Почему у тебя такой испуганный вид?

У Камиллы вырвался нервный смешок.

— Наверное, это скучно слушать, но только что в лесу я видела такую мерзость, что меня чуть не стошнило.

Ральф взял ее руки в свои, и девушка с облегчением положила голову к нему на грудь.

— И что же ты такое видела, моя бедная малышка?

— Там был Эрни с мертвой собакой, и он говорил о смерти…

Она подняла на него беспомощный взгляд и заплакала. Ральф невольно вскрикнул и еще крепче прижал ее к себе.

Из кузницы вышел человек в черном костюме и тут же застыл на месте с удивленным и недовольным видом. Это был Лицедей.

3

За день до среды Скрещенных Мечей леди наказала своему престарелому садовнику взять косу и срезать на месте представления торчащий из снега сухостой — там были целые заросли чертополоха и шиповника. Садовник — мужественного вида шотландец, обладавший поистине железной волей и весьма угрюмым нравом, — ответил ей, что от немилосердного обращения коса затупилась.

— Миледи, — именно так он к ней всегда обращался, — ничего, я чай, не получится. Стану я, что ли, руки марать да свой живот класть за эту вашу затею?

— Но ты же можешь наточить косу.

— И как вы только можете такое говорить… Я — да наточить?

— Тогда отнеси ее Вильяму Андерсену.

— За что мне еще такое наказание? Видал я этих безбожных тварей — язычники проклятые, скачут ровно обезьяны…

— Если ты это про среду Скрещенных Мечей, Макглашан, то хватит уже, наслушалась. Немедленно отнеси косу в кузницу. И если сам Вильям занят, то пусть хоть кто-нибудь из его сыновей этим займется.

— Чтоб им — мою косу? Да ни в жизнь. Только самому кузнецу. Они же только все спортят. Эх! Все они там во грехе погрязли — вместе со стариком…

— А что, у вас на Севере не было танцев с мечами?

— Что я, грешник, что ли, — смотреть на бесовские пляски? Не видал я.

— Ладно. Макглашан, отнеси косу и иди убирать двор.

Кончилось тем, что косу понесла Дульси. Вернувшись из кузницы, она сообщила, что Лицедея уже день как нет дома. Косу она оставила Эрни, строго предупредив его, что точить ее должен только отец.

— Вы только подумайте, тетя Акки, за двадцать лет это в первый раз, чтобы перед самой средой Скрещенных Мечей Вильям уехал в Биддлфаст. Попросил Дэна подвезти его на автобусную станцию. В деревне все только и говорят об этом. Решили, что он поехал к Стейне насчет завещания. Может быть, Ральф что-то знает.

— Счастливчик — у него еще есть что завещать. Вот мне, как ты знаешь, Дульси, и оставить-то нечего…

— Знаю, тетушка Акки. А поговаривают, что Вильям-то и вправду богат. Только он такой скупец, что все прячет. Подумать только!

— Не ожидала от тебя такого, Дульси, — чтобы слушать всякие сплетни…

— И еще, тетя Акки: эта немка так и живет в гостинице. Все вынюхивает у каждого встречного про Пятерых Сыновей.

— Она и сюда небось заявится, чтобы посмотреть. А потом еще учредит какую-нибудь дурацкую гильдию… Бывают ведь такие бабы — к пятидесяти годам уже выживают из ума. Корчит из себя идиотку.

— И Лицедей так думает — мне Крис сказал.

— Старик, как всегда, прав. Вильям Андерсен — парень не промах.

— А можно ее как-нибудь выпроводить, если она придет?

На это леди Алиса лишь злобно щелкнула вставными челюстями.

— А эта юная особа тоже все еще там? — спросила она.

— Вы про внучку Вильяма Андерсена?

— Черт возьми, а про кого же еще?

— Ну да, она там. Все говорят, она такая хорошенькая… и вся такая… в общем…

— Так прямо и скажи — девица больше похожа на леди, чем на простолюдинку.

— Говорят, даже не просто похожа, тетя Акки.

— А ты, дура, так и поверила?

— Говорят, она на самом деле леди.

— Фу ты ну ты, какие мы нежные и утонченные. Что, девица больше похожа на Кэмпионов, чем на Андерсенов?

— Да нет, она вылитая мать, но Нед Кэмпион воспитал ее как леди. Престижная школа и все такое… Говорят, она с отличием училась в Париже.

— О, лягушатники, те научат… Как она сошлась с нашими кузнецами?

— Вроде бы она их не чурается. Говорят, старый Вильям, хоть и делает суровый вид, а сам без ума от внучки. И ее из кузницы калачом не выманишь. Наверное, происхождение дает себя знать…

— Боже, какая же ты снобка, Дульси. Это же только делает ей честь. Единственное, чего бы мне не хотелось, это чтобы в этом был замешан Ральф.

— А почему вы думаете, что…

Леди Алиса смерила племянницу презрительным взглядом.

— Это Сэм мне сказал — его отец.

— Священник?

— Да, он священник, Дульси. Но кроме того, он еще и твой зять. Или ты уже совсем потеряла память? Так вот, Ральфа видели с этой девицей в Сандауне. Все прыгал вокруг нее. Мне это совсем не нравится.

— А вы говорили с Ральфом, тетя Акки?

— Да уж говорила. И об этом и кое о чем еще, — удовлетворенно хмыкнула леди Алиса, — о чем, как он думал, я не знаю. Ведь он у нас Мардиан, господин Ральф, если его мать действительно вышла замуж за пастора. Развратник!

Взгляд Дульси сделался масляным.

— Боже правый! — воскликнула она. — Так Ральф — развратник?

— Гм, иди-ка ты лучше садись за свои кружева, — проскрипела леди Алиса и презрительно добавила: — Старая дева…

Дульси, впрочем, ничуть на нее не обиделась. Вместо этого она бросила взгляд на часы — одни из многих, что украшали стены тетиной комнаты.

— Вот уже завтра среда Скрещенных Мечей… — мечтательно сказала она. — Пройдет каких-то двадцать четыре часа — и Пять Сыновей будут исполнять свой танец… Подумать только!

4

Закончилась последняя репетиция, и танцоры переглянулись, удовлетворенно отдуваясь. Доктор Оттерли сел на перевернутый ящик, отложил скрипку и принялся набивать свою трубку.

— Неплохо, — прогудел старик Вильям. — Хотя могло бы быть и лучше. — Он повернулся к младшему сыну. — Вот, к примеру, Эрни, — ткнул он пальцем. — Ты у нас, конечно, Разгонщик, но кто тебе сказал, что ты тут главнее всех? Мог бы и поскромнее. Махаешь руками, ровно граблями… Носишься как угорелый. А ну, покажи свой меч.

— И не подумаю, — фальцетом крикнул Эрни. — Это мой меч.

— Никак ты опять его наточил? Ну-ка дай сюда. Наточил?

— На то ж он и меч?

Братья принялись всячески увещевать младшего. Мол, что это за безобразие, мол, дело Разгонщика толпы — расчищать место для танцев, а не лезть в каждую дырку… А Ральф и доктор Оттерли плеснули масла в огонь, заявив, что в других графствах Разгонщику вообще не полагается меч и вместо этого он орудует метлой. Что уж тут говорить про Эрни, который мало того что машет напропалую своим мечом, так ко всему прочему наточил его как бритву. Это же просто опасно для окружающих!

Разгорелся шумный спор. Миссис Бюнц в своем укромном местечке за окном вся сжалась, словно зверь перед прыжком. Наверняка они спорят о ритуале очищения! А ей, как назло, почти ничего не слышно. Господи, до чего же ей сейчас хотелось войти, обнаружить себя, присоединиться к их спору!

Эрни лишь угрюмо молчал и поглядывал из-под бровей на отца. Временами он бросал преданные взгляды на Саймона Бегга, который, казалось, совершенно не интересовался происходящим. В конце концов Эрни пришлось подчиниться и отдать меч, и опять последовали новые взрывы негодования. Миссис Бюнц из своего убежища увидела, что на конце стального лезвия имеется отверстие, в которое продета и завязана узлом красная лента.

— А что, как кто-то из нас невзначай размахнется да схватится по ошибке за лезвие? — кипятился старший Андерсен. — Так ведь и пальцев лишиться недолго. Скажи, доктор?

— Да не кто-то это будет, а я! — пробасил Крис. — Я же иду рядом с Эрни. Стало быть, мне быть без пальцев…

— Не говоря уж обо мне, — добавил отец.

— Погоди-ка, погоди, — прервал их доктор Оттерли. — Дай мне взглянуть поближе. — Осмотрев меч, он задумчиво поглядел на его владельца. — И зачем ты так сильно его наточил?

Эрни ничего не ответил, а только протянул руку, чтобы взять меч обратно. Поколебавшись, доктор Оттерли отдал клинок. Эрни поспешно схватил оружие, спрятал его за спину и отступил, бросая на отца огненные взгляды. При этом он ворчал и матерился себе под нос.

— А ну-ка ты, чурбан неотесанный, — процедил сквозь зубы старик Вильям, — быстро отдай мне игрушку. Я жду. Сперва мы затупим ее, а уж потом будешь с ней цацкаться. Понял?

— Не отдам.

— А вот и отдашь!

— Отвяжись.

— Ну уймись же, Эрни. Отдай ему меч — что тебе, трудно?

— Сперва скажи ему, чтоб отстал.

— Хорош, хорош, будет вам! — зашумели братья.

— Лучше оставь его сейчас, Лицедей, — посоветовал доктор Оттерли.

— Еще не хватало — оставь! Кто здесь главный? И не собираюсь я его оставлять — ишь чего удумал, паршивец!

Он двинулся на непокорного сына. Миссис Бюнц затаила дыхание, пытаясь понять, относится ли эта сцена к языческому фольклору или нет. Сейчас ей было видно только Лицедея и его младшего сына — остальные Андерсены ушли из «кадра». На заднем плане, с трудом различимые, мелькали лица доктора Оттерли, Ральфа и Саймона Бегга. Она услышала, как Саймон крикнул:

— Не дурите!

Ральф попытался удержать Лицедея. Но было поздно. Резким движением тот метнулся к сыну. На несколько секунд дверной проем загородила мощная фигура Дэна Андерсена. Потом была какая-то неразбериха — мелькали только руки, головы. Затем она услышала чей-то визгливый голос. Как потом оказалось, он принадлежал Эрни Андерсену:

— Что, руки теперь в крови? Руки в крови, да? Только не говори, что это из-за меня! Убивец — он завсегда в крови. Не спрячешь свои руки — по локоть они в крови у тебя!

После этого в дверном проеме показался сам старик Андерсен.

Голова его свесилась на грудь, плечи тяжело вздымались — казалось, он едва дышал. Правую руку он держал перед собой. На ней темнела глубокая рана, из которой струилась кровь. Миссис Бюнц видела, как она капает на пол.

Проворнее обычного она покинула свой пост и вернулась в гостиницу.

5

В ту ночь Камилла плохо спала. В обрывках снов ей являлись дохлые собаки, которые зловеще вставали между ней и Ральфом или устраивали дикие пляски с колокольчиками на тощих ногах. Еще она видела Пятерых Сыновей, сошедших с фотографии, той, что висела за дверью в баре, и таинственно улыбавшуюся миссис Бюнц. А потом к ней подошел гермафродит, накрыл ее своей широченной юбкой и куда-то потащил. На передний план грозно выступил Щелкун — железный Конек. Вытянув свою птичью голову, он клацнул железными зубами прямо возле носа Камиллы. В конце концов он так приблизился к ней, что ее сон не выдержал и лопнул. Когда она проснулась, сердце ее колотилось, как молот по наковальне.

На часах мардианской церкви пробило полночь. По занавеске пробежало круглое пятнышко света — видимо, кто-то шел по двору с фонариком. Послышался скрип снега под ногами и еще шорох, как будто по снегу что-то волокли. Камилла, которая теперь уже совсем проснулась, изо всех сил напрягла слух. Ну и времечко же они выбрали! Опять скрип, хлюпанье носом, шорох по снегу — и снова фонарик обшарил занавеску. Тут уж, несмотря на холод, она вскочила с кровати и, подбежав к окну, отдернула занавеску.

Из горла у нее вырвался хриплый вскрик, как бывает у людей во сне. Впрочем, то, что она увидела, было и в самом деле похоже на сон, причем тот самый, от которого она минуту назад проснулась: под окном, освещенный фонарем, стоял Щелкун — железный Конек…

Глава 4

Скрещенные мечи

1

С самого утра в среду Скрещенных Мечей с неба безудержно валил снег. К полудню, однако, снегопад прекратился и даже выглянуло бледное зимнее солнце.

Очень странная история вышла с косой. Никто толком и не понял, что произошло. Садовник Макглашан послал своего сына в кузницу, чтобы тот забрал косу. Вернувшись, парень передал от Эрни Андерсена, что Лицедей работу еще не выполнил, но с косой будет все в порядке, кроме того, они с братьями сами расчистят площадку для танца. Садовник же, несмотря на то что до того всячески отказывался от противной его душе работы, теперь вдруг разобиделся и удалился в свой старенький вонючий домишко на краю деревни, где, по своей привычке, надулся на весь мир.

Утром Нэт с Крисом прибыли в замок Мардиан, расчистить снег. Макглашан из вредности запер в сарае садовый инвентарь, но с разрешения госпожи Алисы, которая лично спустилась во двор, чтобы проследить за работой, замок был быстро взломан и все необходимое извлечено. Вскоре в своем полуразвалившемся грузовике прибыл Саймон Бегг, который привез остальных братьев, а кроме того, кучу хвороста для костра. Костер сложили с внешней стороны зубчатой стены так, чтобы его было немного видно через полуразрушенную арку. Кроме того, огонь должен был освещать селянам дорогу обратно.

Факелы, изготовленные в кузнице по старинному рецепту из дегтя, камеди и бечевок, установили по кругу вокруг площадки, где должен был исполняться танец. После этого Андерсенов и Саймона Бегга пригласили пройти в комнату для прислуги, где леди Алиса, разумеется не без помощи Дульси и старух служанок, угостила их знаменитым праздничным пуншем.

К сожалению, не нашлось ни одной достаточно утонченной души, которая бы смогла понять и оценить попытки Саймона Бегга отмежеваться от братьев Андерсенов и прослыть перед хозяевами светским человеком. Все потуги оказались тщетны. Леди Алиса, которая сама была чистейших кровей дворянкой, не привыкла задумываться о классовой принадлежности окружающих ее людей — сословия для нее были определены и незыблемы, как континенты и расы. В ее сознании они существовали как некая данность. Следовательно, делать вид, что ты принадлежишь к одному сословию, тогда как на самом деле относишься к другому, не имело никакого смысла — это было равносильно тому, если бы китаец стал прикидываться каким-нибудь зулусом. При всем своем замечательном уме леди Алиса была совершенно бесчувственна и не способна думать об отвлеченных материях. Впрочем, ей стукнуло уже девяносто четыре, и она вообще старалась поменьше думать. Единственное, что она твердо знала и помнила, — это что дед, а затем отец Саймона Бегга последние пятьдесят лет снабжали ее бакалейными товарами. О Саймоне она слышала только, что он пошел служить в армию, откуда возвратился, чтобы служить в отцовском магазине. Неудивительно, что она разговаривала с ним в покровительственном тоне, не замечая, как больно это его ранит. Знаком внимания с ее стороны стал лишь упрек в его адрес за то, что он назвал ее «госпожой Алисой» вместо «мадам».

С Дульси, которая знала, что он держит автостоянку и доблестно отслужил в воздушных силах, он заговорил на совершенно непонятном ей языке. В ответ она рассеянно заметила, что, насколько ей известно, Саймон предпочел бензин бакалейным товарам… О, наверное, это было нелегко — выиграть британскую войну… Она хотела сказать что-то еще, но ее смутил Эрни, который стоял рядом с летчиком и хихикал над каждым его словом.

Саймон многозначительно улыбнулся Дульси и дернул Эрни за рукав.

— Что-то мы слегка переутомились, мисс Мардиан, — сказал он, покосившись на Эрни, — уж так выложились, пока готовились вчера к представлению…

Эрни снова засмеялся, а Дульси сказала:

— Неужели?

Похоже, она не поняла, на кого намекал Саймон, говоря «мы».

Бегг слегка наклонился и заговорил тише:

— Бедняга наш Эрни! А ведь раньше он был моим денщиком — да-да, мисс Мардиан. Правда, старина Капрал? Слушай, пойди-ка подсоби этим красоткам, Эрни. — Он указал на служанок.

Эрни, гордый оттого, что его любимый герой обратил на него внимание, с отмашкой отдал честь и удалился.

— Честное слово, я тронут, — пытался убедить ее Саймон. — Он ходит за мной прямо как собака — одному богу известно почему. Конечно, все, что в моих силах, я для него делаю…

Дульси еще более рассеянно пробормотала:

— Неужели? — и поспешно отошла.

Дэн подозвал братьев, поблагодарил госпожу Алису, и они собрались идти.

— Эй, — крикнула старуха, — подождите-ка. Если я правильно поняла, вы собираетесь скосить эти джунгли?

— Так точно, мэм, собираемся, — подтвердил Дэн. — Эрни как раз хотел прийти сюда после обеда с вашей косой.

— То-то же. Как там отец?

— Не так чтобы очень, мэм. Но думает, что к вечеру поправится.

— А если он не сможет — как тогда?

— Я могу за Шута, — с ходу выпалил Эрни. — Сыграю еще лучше, чем он. У меня точно получится. Я знаете, как хочу…

Братья, по своей привычке, принялись урезонивать его. В конце концов им удалось вытеснить младшенького из комнаты во двор. Саймон весьма картинно раскланялся с госпожой Алисой и горячо ее поблагодарил. Однако его ждало очередное разочарование.

— Не стоит благодарности, Бегг, — буркнула дама. — Надеюсь, торговля идет хорошо? Передавайте привет вашему отцу.

Собрав все свое самообладание, механик бросил тактичный взгляд на Дульси, и та вмешалась в разговор:

— Старший мистер Бегг умер, тетя Акки. Магазином занимается кто-то другой.

Леди Алиса только и вымолвила:

— Да? Как же это я запамятовала… — после чего коротко кивнула Саймону и заковыляла прочь.

Их с Дульси ждал ленч. В окно они видели, как окруженный сердито гогочущими гусями грузовик Саймона отъезжает со двора.

Снег наконец был расчищен. Посередине, в ожидании танца Пятерых Сыновей, возвышался Мардианский дольмен.325 Заросли шиповника и чертополоха так и не скосили. Эрни не выполнил обещание и не явился к трем часам с косой. Уже начинало смеркаться. В полпятого Дульси, разгоряченная последними приготовлениями, выглянула в окно и воскликнула:

— Тетя Акки! Тетя Акки! Они что-то забыли там, на камне!

Но леди Алиса как раз задремала и только пробормотала в ответ нечто невразумительное.

Тогда Дульси, поразмыслив, накинула старое пальто и выбежала во двор. В небольшой нише памятника, которая в бытность служила, по-видимому, местом для жертвоприношений, она обнаружила обезглавленного гуся.

2

К восьми часам во дворе особняка собралась почти вся деревня. Обычно леди Алиса приглашала на среду Скрещенных Мечей своих соседей из близлежащих графств, но в этом году из-за снежных заносов на дорогах они предпочли остаться дома. Они даже не могли позвонить ей по телефону и извиниться — линия была неисправна. Между собой они согласились, что, конечно же, леди Алиса «все поймет». Старуха не только поняла — она была даже этому рада.

Без всякого преувеличения к вечеру во дворе собралась вся деревня — не меньше полусотни человек. По сложившейся традиции доктор Оттерли, так же как и Ральф со своим отцом, обедали в замке. Почтенный преподобный отец Самюэль Стейне приходился госпоже Алисе неродным внучатым племянником. Двадцать восемь лет назад он имел смелость влюбиться в старшую сестру Дульси Мардиан, поселился в замке и в конце концов женился на ней. Это был очень деликатный и немногословный человек, который ни на букву не отступал от проповедей — леди Алиса глубоко презирала его за то, что он не ездил на охоту.

После обеда, в котором скудная закуска компенсировалась отменными винами, Ральф извинился и вышел. Ему надо было подготовиться к выступлению. Остальные расселись в гостиной, пили кофе и потягивали ароматный бренди. Без четверти девять явилась престарелая горничная и сообщила, что танцоры почти готовы.

— Думаю, мы прекрасно все увидим через окно, — сказал доктор Оттерли хозяйке дома. — Сегодня чертовски холодно. А отсюда и так все видно. Позвольте?

Он отодвинул портьеру.

Это было равносильно тому, если бы они сидели в театре, и он открыл занавес перед какой-нибудь блестящей пьесой. Восемь факелов и костер ярко полыхали в темноте, отбрасывая на снег золотистые отблески. Слева и справа стояли зрители, и от их фигур по зубчатым стенам плясали тени. Посреди двора возвышался Мардианский дольмен, который так искрился инеем, будто его покрасили какой-то волшебной краской.

— Этот юнец, — проклацала челюстью леди Алиса, — так и не скосил чертополох.

— И я догадываюсь почему, — покивал доктор Оттерли. — Взгляните — как вам? По-моему, прекрасный вид из окна. Может, лучше остаться в доме?

— Спасибо. Я уж как-нибудь выйду.

— Но это неразумно.

— Ваше дело — на скрипке играть.

— Слушаюсь. Ох уж мне эта молодежь — до чего ж вы все упрямцы!

Старуха хихикнула. Дульси укутывалась поверх пальто в бесчисленные шали.

— Старик Вильям все еще плох, — продолжал доктор Оттерли. — Я уверен, что с его сердцем ему никак нельзя выходить на улицу, а уж тем более исполнять Шута. Я даже стал нарочно отказываться играть — все ради этого старого пня. Я-то думал, это его остановит, но он, кажется, готов отплясывать даже со скрипкой в руках. Пожалуй, я все-таки сыграю сам. Вот, возьмите программки. Мне они, видит бог, не нужны.

Вошла горничная с подносом, на котором лежало свернутое письмо.

— Это для доктора Оттерли, мадам, — поклонилась она.

— Черт возьми, кого еще там угораздило заболеть? — проворчал доктор и развернул листок.

Это оказался один из старых счетов, которые Лицедей обычно присылал своим клиентам. Крупными неровными буквами на нем было выведено:

Не смагу придется дать Эрни. В. А.

— Ну вот! — воскликнул доктор Оттерли. — Вот он и сдох.

— Лицедей! — вскричал преподобный отец.

— Да-с, Лицедей. Надо срочно что-то предпринять. Простите, леди Алиса. Сейчас мы все уладим. Не волнуйтесь. Чудесный был обед. До свидания.

— О боже! — воздел глаза преподобный отец. — Что же они будут делать?

— Сын Энди Андерсена заменит одного из Сыновей, — сказала Дульси. — Так у них, кажется, было предусмотрено.

— А этот идиот Эрни, — проскрежетала леди Алиса, — похоже, действительно будет за Шута. Тоска!

— Ах, бедный Эрни! Какое горе для них всех! — прощебетал преподобный отец.

— Я тебе говорила, Сэм, — он убил одного из гусей?

— Я не знал, что это сделал он, тетя Акки.

— А кто же еще? У кого бы другого хватило на это ума? Ладно, потом с ними разберусь. Надо идти, — постановила старая дама. — Одевай меня.

Дульси принялась напяливать на старуху столь же древнее пальто и укутывать ее шерстяными шарфами и шалями. Затем она натянула ей на ноги отороченные мехом ботинки, на руки — рукавицы, а на голову — старенькую шерстяную шапку с помпоном. После этого Дульси и преподобный отец закончили одеваться сами, и троица вывалилась на крыльцо.

На крыльце рядком стояли стулья, и против каждого из них горела растопленная жаровня. Когда зрители расселись, горничная укрыла им ноги пледами, а сама удалилась в дом, чтобы посмотреть представление из окна. Умный человек не станет лишний раз торчать на морозе.

От их дыхания кверху поднимались ровные столбики пара. Толпа деревенских была едва различима за морозной дымкой. Ветер доносил дым от большого костра, и его приятный запах смешивался с горячим духом разогретой смолы.

Мардианский дольмен темнел на фоне белого снега. Окруженная факелами, сцена для танца выглядела как настоящие театральные подмостки.

Леди Алиса, с трудом приподняв закутанную руку, выкрикнула:

— Всем добрый вечер!

В ответ по двору покатилось нестройное:

— Добрый вечер… Добрый вечер, мэм…

Артисты должны были появиться из арки, что находилась как раз за Мардианской плитой. Уже сейчас можно было разглядеть там их беспокойно движущиеся тени.

Троица просмотрела свои программки. Там было напечатано:

ЗИМНЕЕ СОЛНЦЕСТОЯНИЕ

Мардианский моррис Пятерых Сыновей

Исполнители:

ШУТ Вильям Андерсен

БЕТТИ Ральф Стейне

ЩЕЛКУН Саймон Бегг

СЫНОВЬЯ Даниэль, Эндрю, Натаниэль, Кристофер и Эрнест Андерсены, последний — РАЗГОНЩИК ТОЛПЫ.

Мардианский моррис, или, точнее, моррис Скрещенных Мечей, ежегодно проходит в первую среду после зимнего солнцестояния. Этот древний языческий обычай дошел до наших дней и объединяет в себе черты многих обрядовых танцев и мимических пьес.

Порядок действия:

1. Общий выход Пятерых Сыновей

2. Моррис

3. Выход Бетти и Щелкуна

4. Импровизация Щелкуна

5. Выход Шута

6. Первый танец с мечами

а) разбитое зеркало

б) оглашение завещания

в) смерть

7. Импровизация Бетти

8. Соло — Д. Андерсен

9. Второй танец с мечами

10. Воскрешение Шута

Дульси отложила программку и огляделась.

— Ну, кажется, все сегодня здесь, — сказала она. — Смотрите, тетя Акки, — вон там Трикси из «Лесного смотрителя» с отцом, а с ними внучка старика Вильяма.

— Камилла? — спросил преподобный отец. — Чудесная девушка. Нам она очень нравится.

— Особенно хороши брюки, — проворчала леди Алиса.

— Но это, вероятно, лыжные брюки, тетя Акки. Для такого мороза вполне подходяще.

— А эта женщина там? Немка?

— Миссис Бюнц? — вежливо осведомился преподобный отец. — Я лично ее не вижу. Но вообще-то… Она так рвалась сюда, что я думаю!..

— Если бы я могла ее не пустить, Сэм, я бы сделала это не задумываясь. Это не женщина, а настоящая чума!

— Уж это точно…

— Кто это там едет? — перебила пастора Дульси.

Они услышали, как на гору с натужным ревом въезжает машина и при этом еще истошно гудит. Судя по звуку, она остановилась за воротами двора.

— Интересно! — сказала немного погодя Дульси. — Приехали, а заходить не хотят. Подумать только!

Ее размышления были прерваны неожиданным ропотом в толпе зрителей. И вот под гулкие аплодисменты из арки появился доктор Оттерли со скрипкой в руке.

Неожиданно из-за стены послышались возбужденные мужские голоса. Доктор остановился как вкопанный, а затем вернулся обратно в арку.

— Поспешил, что ли? — раздался чей-то голос.

По толпе прокатился смешок, в то время как за стеной продолжали разоряться — теперь уже кричал один. Часы над старой конюшней мелодично пробили девять. Доктор Оттерли вышел снова и на этот раз, предварительно царапнув смычком по струнам, заиграл.

Музыка, сопровождающая танец Пятерых Сыновей, веками передавалась из поколения в поколение, и каждый новый скрипач прибавлял к ней какой-нибудь свой ход или мелодический рисунок, однако основной мотив сохранялся. До сих пор никому не удавалось записать его и включить в какой-либо сборник, как, впрочем, и сам танец. Деревенским это бы и в голову не пришло, а сами танцоры на протяжении всей истории хранили тайну. Это была очень красивая музыка и весьма подходящая к действию. После нескольких вступительных аккордов появился Разгонщик толпы.

Он был наряжен мавром, а в руках держал меч. Поверх белых брюк танцор надел нечто вроде шотландской юбки. На ногах у него позванивали колокольчики, а на голове красовалась шапка — такая же черная, как и лицо. Разгонщик принялся прыгать, вышагивать, крутиться и все время «разгонял толпу» — махал в воздухе мечом — так, что стоял свист. Впрочем, махал он не просто так: под его ловкими ударами то в одну, то в другую сторону падали сухие кусты шиповника и чертополоха. Прыгая по кругу, он звенел колокольчиками и сверкал своим острым мечом. Это был настоящий слуга чистоты, предтеча…

— Так вот почему Эрни не скосил чертополох, — проворчала леди Алиса.

— Господи, — заныла Дульси, — что же там у них такое? Ну же… — Она изо всех сил вглядывалась в лицо «мавра». — И все-таки это не Эрни. Он же должен быть Шутом. Кто же это, Сэм? Тот парнишка?

— В таком обличье и не узнаешь. — пожал плечами преподобный отец. — Но судя по его прыти, это Эрни.

— А вот и остальные Сыновья.

Вышли еще четверо танцоров, одетых точно так же, как Разгонщик толпы. Положив свои мечи у ног доктора Оттерли, они начали отплясывать Мардианский моррис — в морозном воздухе поднялся топот и звон. Они танцевали без задора, но со странной сосредоточенностью, которая придавала танцу особую неповторимость.

Когда они закончили, зрители разразились гулкими аплодисментами. Затем все пятеро сняли колокольчики. Разгонщик толпы продел сквозь дырку на кончике своего меча алую ленту. Братья тоже взяли свои мечи, уже украшенные такими же лентами, и подняли их вверх.

Так они замерли — похожие на скульптурную группу в стиле рококо. Скрипач сменил мотив. Теперь из арки появился Конек Щелкун и Бетти. Они двигались рядом. Бетти являл собой традиционную для английских моррисов мужеженщину — такую же чернолицую, как и остальные. Верхняя часть у него была мужская, а нижняя — совершенно женская. Его огромная, похожая на шатер юбка начиналась от самых подмышек и подметала подолом землю. Голову его украшала шляпа — нечто среднее между цилиндром и дамским током. На правой руке — мужская перчатка, а на левой — женская, и то же самое с обувью.

— Надо же, — покачал головой преподобный отец. — И как это Ральфу удалось сотворить с собой такое!

— А вот и Щелкун…

— Можешь не сообщать нам, кто это, Дульси, — раздраженно сказала леди Алиса. — Мы и без тебя видим.

— Я всегда его так любила… — безмятежно сказала Дульси.

Железная голова, больше напоминающая птичью, нежели лошадиную, громко клацала челюстями. Свисающая с туловища холстина оставляла на земле следы растопленной смолы. Похожий на крысиный, хвост задорно торчал.

Щелкун бросился на зрителей. Девушки притворно завизжали и ухватились друг за друга. Некоторые парни крепко держали своих невест и специально подставляли их Коньку, чтобы тот вымазал их смолой. Другие девушки сами делали вид, что зазевались, и позволяли себя намазать. После этого они шумно возмущались и недоумевали. Таким образом молодежь разыгрывала старинную пантомиму «ухаживание».

— Нет, вы только посмотрите, тетя Акки! Он погнался за этой Кэмпион, и она по-настоящему от него убегает! — воскликнула Дульси.

Камилла и вправду без всякого кокетства убегала от Щелкуна. Клацанье отвратительного клюва за спиной и запах горячей смолы подгоняли ее. Кажется, вчерашний сон повторился наяву. Она металась то в одну сторону, то в другую, и везде толпа смыкалась перед ней и вставала стеной. Конек подпрыгнул, и под холстиной она увидела ноги в брюках и черные от смолы руки. Ей совершенно не хотелось пачкать свою одежду. Поэтому она снова сорвалась и побежала, а Щелкун припустил следом. Вокруг еще сильнее зашумели.

Камилла искала пути к отступлению. Но рядом были только перекошенные от смеха лица, в которых плясали отблески факелов.

— Нет! — кричала Камилла. — Нет!

Чудовище нагоняло ее. Из последних сил девушка пробежала через двор и угодила прямо в объятия Ральфа Стейне, одетого в свой невообразимый наряд.

— Все хорошо, малышка, — сказал Ральф. — Я с тобой.

Задыхаясь и чуть не плача, Камилла прижалась к его груди.

— Так-с, понятно, — протянула Дульси, наблюдая эту сцену.

— Не знаю, что уж тебе понятно, — мне лично ничего! — отрезала ее тетка. — А тебе, Сэм?

— Вроде бы тоже ничего… — замялся преподобный отец.

— А вот и Шут, — ничуть не смутившись, объявила Дульси.

3

Шут появился из темноты и, слегка подпрыгивая на ходу, двинулся вокруг двора. Завидев его, Щелкун прекратил свои «ухаживания» и скрылся в одной из арок. Только тогда Бетти решился отпустить Камиллу.

— Тетя Акки! Вы только посмотрите! Эта немка…

— Помолчи же, Дульси. Дай мне посмотреть выход Шута.

Шут, он же Отец, теперь, пританцовывая, передвигался по двору. На нем были перехваченные снизу широкие панталоны и свободная рубашка. На голову он надел особую шапку, сделанную из шкурки кролика в виде головы с торчащими ушами. Кроме того, лицо его закрывала грубо раскрашенная, ветхая от старости маска, которая мешком надевалась на голову и завязывалась под подбородком. Дырки для глаз были трагически обведены зеленым. В руках он держал шутовской жезл.

Скрипка молчала. Шут совершал свой обход в полной тишине. Кружась то в одну, то в другую сторону, он наконец дошел до надгробия и три раза ударил по камню своим жезлом. Как показалось Камилле, все его движения были совершенно непродуманны и бесчувственны. И все же в них была своя прелесть. Как только Шут закончил свой обход, на середину двора вышли Пять Сыновей. Со стороны центрального входа появился и Щелкун. Шут стоял возле надгробия и ждал.

И вот, снова попробовав звучание своей скрипки доктор Оттерли грянул мелодию второго танца — Танца с мечами.

Это было великолепное зрелище: искристый снег в сиянии факелов и на его фоне люди с черными лицами и руками, бьющие ногами в землю, словно в огромный барабан. Вот они встали в стальное кольцо, взявшись за красные ленточки на мечах друг друга. Вот они сцепили мечи в решетку и подняли их так, чтобы старик мог посмотреться в них, как в зеркало. Щелкун подошел поближе. Затем Шут своим невыразительным жестом разбил «зеркало».

— У Эрни совсем неплохо получается, — заметил преподобный отец.

Круг танца повторился дважды. Сначала Шут писал завещание и зачитывал его Сыновьям. Потом, в следующем кругу, на первый план вышли Щелкун и Бетти, ставшие по обе стороны от Шута. Сам он теперь был скрыт за Мардианской плитой. Сыновья, напротив, стояли перед ней. Затем Шут перегнулся через плиту и засунул голову в узел скрещенных мечей. Сзади к нему подошел Конек и неподвижно застыл, в мигающем свете похожий на зловещего языческого идола. Музыка оборвалась. Зрители тоже примолкли. Было слышно, как за стеной потрескивает костер.

И вот Сыновья со скрежетом разомкнули мечи. На камень полетела фальшивая кроличья «голова». Какая-то девица в толпе вскрикнула. Шут сполз по плите вниз и скрылся за ней.

— И в самом деле, — поежилась Дульси. — Прямо мурашки по спине, правда же, тетя Акки?

После этой сцены следовал небольшой антракт. Бетти взял нечто вроде ковша и с ним стал обходить толпу, предлагая кидать в него монеты.

— На что пойдут деньги? — поинтересовалась леди Алиса.

— В этом году на ремонт колокольни, — ответил преподобный отец так буднично, как будто это было естественно для Церкви — поощрять подобные языческие пережитки.

Ральф, воодушевленный неожиданным столкновением с Камиллой, закончил сбор и принялся веселить публику. Одного он хватал за подбородок, другого пытался вытащить танцевать, третьего грозился поймать своим пышным кринолином. Он был прирожденным комиком — все прямо покатывались от хохота, глядя на его выходки. Затем, демонстративно приложив палец к губам, он подкрался к Разгонщику и неожиданно выхватил у него из рук меч. Конек, который стоял за дольменом, пронзительно завизжал и побежал прочь. Разгонщик тем временем погнался за Бетти. В свете факелов они носились среди развалин, тут и там мелькали их нелепые наряды. Ральф изображал женский визг, хитрил, делал ложные выпады и наконец спрятался за контрфорсом у центрального выхода. Разгонщик не заметил его и пробежал мимо в темноту.

Тут вперед вышел один из Сыновей и принялся танцевать сольный танец. Движения его были точны и красивы.

— А это, похоже, Дэн, — определила Дульси Мардиан.

— Прекрасный танцор, — отметил преподобный отец.

Неожиданно за зубчатой стеной с треском полыхнул костер — к небу взметнулись яркие языки пламени.

— Наверное, бросили в огонь скипидару, — проклацала леди Алиса. — Или еще чего.

— Озоруют, — отозвался пастор.

Ральф, который вышел через центральный вход, теперь появился из арки, что возле дома, — вероятно, он пробежал за стеной. Почти тотчас же Разгонщик толпы, который теперь снова держал свой меч, вернулся через центральный вход и присоединился к братьям. Сольные выступления на этом закончились, и Сыновья принялись танцевать последний танец. Щелкун и Бетти кружились на заднем плане, то приближаясь к дольмену, то удаляясь от него.

— Вот здесь, — объявила Дульси, — Шут должен подниматься из мертвых. Не так ли, Сэм?

— Гм… да. Так. Очень странно, — спокойно произнес преподобный отец.

— Что-то мне не по себе.

— Да-а… — протянул он.

Пятеро Сыновей, напоследок громко топнув об землю, закончили танец. Стоя спиной к зрителям, они указывали мечами на надгробие Мардианов. Зрители взорвались аплодисментами.

— А теперь он поднимется из-за плиты, да, тетя Акки?

Однако из-за надгробной плиты никто не поднимался.

Наступила тягостная тишина. Некоторое время танцоры еще стояли с поднятыми мечами, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, но затем растерянно опустили оружие. Скрипка, всхлипнув, замолкла.

— Тетя Акки! Тетя Акки! Там что-то случилось.

— Ради бога, Дульси, закрой рот.

— Но тетушка Акки!

— Тише, Сэм.

Один из Сыновей — тот, что исполнял сольный танец, — отделился от остальных. Подойдя к Мардианскому дольмену, он обогнул его и встал позади. Некоторое время он молча смотрел себе под ноги. Затем рывком вскинул голову. Братья бросились к нему. Их черные лица блестели при свете факелов. Заглянув за памятник, они помолчали, а затем устремили взоры на доктора Оттерли.

Во дворе повисла такая тишина, что каждый шаг доктора был отчетливо слышен.

Сыновья расступились перед ним. Подойдя, он присел и на некоторое время скрылся за камнем. Наконец прозвучал его голос — бесплотный, как эхо:

— Расходитесь по домам! Все до одного. По домам!

Пятеро Сыновей растерянно мялись на снегу. Развеселая парочка — Конек и Бетти — стояла не шелохнувшись.

Выйдя из-за плиты, доктор Оттерли двинулся к дому. Леди Алиса молча восседала на своем троне. Если бы не бледное лицо и дрожащие руки, можно было бы подумать, что актер решил выйти на поклон к королевской ложе. Уже поднявшись на крыльцо, он громко объявил:

— Всем немедленно разойтись. Произошел несчастный случай.

Толпа заволновалась.

— А что случилось? — встрепенулась старуха. — Что еще за несчастный случай? Где Лицедей?

— Мисс Мардиан, не могли бы вы увести вашу тетю в дом? Я скоро подойду, как только смогу.

— Попробую, если она пойдет, — проблеяла та.

— Пожалуйста, леди Алиса.

— Я хочу знать, что случилось.

— Вы непременно узнаете.

— Кто там?

— Лицедей. Вильям Андерсен.

— Но он ведь не танцевал… — с глупым упрямством возразила Дульси. — Он же болен.

— Он что — мертв?

— Да.

— Подождите-ка.

Леди Алиса вытянула вперед руку, и Дульси тут же помогла ей подняться. Старая дама обратилась к гостям.

— Извините, — сказала она, — за то, что мы вынуждены просить вас уйти. Но, как вы сами видите, что-то случилось. Будем признательны, если вы немедленно разойдетесь. Быстро и без шума. Благодарю. Тебя, Сэм, это тоже касается.

Она повернулась и, ни слова больше не говоря, скрылась за дверью, а за ней и Дульси.

— Какой тяжелый удар! — покачал головой пастор. — Каково теперь его сыновьям. Наверное, надо подойти к ним, поддержать. Ах, бедняга — вероятно, сердце не выдержало.

— Вы так думаете? — просипел доктор Оттерли.

Пастор поднял на него глаза.

— Знаете, у вас ужасно больной вид… — сказал он и вдруг спохватился: — А-а… что вы, собственно, хотите сказать? Ради всего святого, Оттерли, что случилось?

Доктор открыл рот, но так и не смог ничего из себя выдавить.

Так они и стояли, растерянно глядя друг на друга. Зрители потихоньку расходились, а Сыновья не двигались с места. Все как будто чего-то ждали.

И дождались.

На Мардианский дольмен вспрыгнул Разгонщик толпы. В отблесках огня он был похож на призрак. Широко открыв рот, он заголосил:

— Камень взял его кровь! Камень взял голову! Подняли меч — и голова с плеч! Камень взял его кровь!

Он неистово размахивал мечом, а потом сделал выпад вперед, указывая на кого-то из зрителей, и прокричал:

— Вот она! Держите ее! Она знает. Это все она наделала. Сюда ее!

Оставшаяся толпа расступилась и открыла ко всеобщему обозрению одинокую фигуру, укутанную в бесчисленное множество доморощенных нарядов.

Это была миссис Бюнц.

Глава 5

Последствия

I

— Вам не кажется, господа, — вопросил старший инспектор Аллейн, — что наши улики тают прямо на глазах? Посмотрите-ка, что делается.

Он протер запотевшее окно вагона. Сержанты Бэйли и Томпсон, которые уже достали из багажной сетки нехитрую поклажу и надели шляпы, теперь вернулись на свои места и рассеянно выглянули в окно, как люди, для которых все пейзажи одинаковы. Мистер Фокс приподнял брови и тоже бросил взгляд на капель за окном.

— Тает, как свадебный торт, — поддакнул он. — Не знаю, правда, тают они или нет.

— Воображение заманивает вас в аналогические ловушки, Фокс. Хотя какая-то аналогия и вправду есть. Когда приступаешь к работе — я имею в виду нашу работу, — все выглядит очень красиво, но весьма туманно. Очертания, так сказать, расплываются. Вроде вон того замка вдалеке. А если еще и под слоем снега….

Мистер Фокс вежливо сдержал зевок.

— Значит, будем ждать оттепели.

— Думаю, Братец Лис, мы сами ее устроим. А вот и наша станция.

Они высадились на платформу, вдоль которой громоздились кучи мокрого серого снега. Поезд приостановили здесь специально для следователя из Ярда, и состав сразу же тронулся. Когда за поворотом скрылся последний вагон, повисла тишина, нарушаемая лишь тихими звуками капели.

Навстречу им шел мужчина в подпоясанном ремнем макинтоше, фетровой шляпе и резиновых сапогах.

— Наверное, это старший, — предположил Фокс.

— Доброе утро, господа, — поздоровался незнакомец, здоровяк с трагическим и одновременно смешным лицом, которое, как он ни пытался надеть на него маску суровости, оставалось лишь торжественно глупым. Обладатель мелодичного имени — Эо Кэри — голос имел поистине громовой.

После церемонных рукопожатий с вновь прибывшими Кэри спустился с платформы. Внизу ждал автомобиль с цепями на колесах.

— Никак не обойтись без них на въезде в Мардиан, — пояснил Кэри, когда они погрузились в салон. — Кругом все тает, понимаете, а там такой подъем…

— Должно быть, вам крупно подфартило с этим дельцем, — посочувствовал Фокс.

— И не говорите — это просто какой-то кошмар. Ужас! Нет, это для птиц вашего полета, джентльмены. Нам такое не по зубам. Пожалуй, в наших краях это самое громкое преступление с тех пор, как сожгли Бетси Андерсен, посчитав ее ведьмой…

— Что вы говорите! — изумился Аллейн.

— Не пугайтесь — это было триста лет назад. Хотя и сейчас ясно, что бедняжка этого не заслужила.

— Вы сказали — Андерсен?

— Да, сударь. Эти Андерсены уже давненько там обосновались — в Кузнецовой Роще.

— Насколько я понял, — хладнокровно заметил Фокс, — старик, которому отрубили голову, был тоже из Андерсенов.

— Ваша правда. Его звали Вильям Андерсен.

— Надеюсь, — сказал Аллейн, — в ближайшее время мы сможем выслушать всю историю от начала до конца, Кэри. Куда мы направляемся?

— К Восточному Мардиану, сударь. Главный констебль подумал, что вы захотите расположиться как можно ближе к месту преступления. Для вас заказаны номера в «Лесном смотрителе» — две комнаты на четверых. Дело в том, что там уже живет пара постояльцев. И поскольку они могут оказаться свидетелями, мы решили, что не надо торопиться их выселять.

— Разумно. А где находится ваш участок?

— В Йоуфорде. Пара миль отсюда. Это наш главный прислал за вами машину — велел, как говорится, кланяться. Лично я располагаю только мотоциклом. Он еще просил передать, что хотел приехать сам, но вот загрипповал. Но мы тоже рады вам помочь. Чем только сможем.

— Вижу, у вас все тут схвачено, — с уважительным одобрением заметил Аллейн и указал на очертания дома вдалеке, который они заметили еще в поезде. — Что это там?

— Замок Мардиан, мистер Аллейн. Место преступления.

— Какие-то руины…

— Местами — да. Жилой дом отсюда не видно — он за стеной. Если хотите, сударь, я начну излагать свой рапорт прямо сейчас — или сначала устроимся в гостинице? В принципе, это займет не больше пяти минут. К тому же тогда я смогу воспользоваться своими заметками.

Аллейн согласился, что так оно будет лучше — цепи на колесах жутко гремели, да и шоферу не следовало мешать. Проехав еще немного по тряской дороге, они свернули и сразу же увидели низенькую и неказистую деревеньку — это был Южный Мардиан. При ближайшем рассмотрении оказалось, что, не считая церкви и пастората, в ней всего одно каменное здание — небольшой магазин. «У Беггов есть все» — гласила хвастливая надпись над входом; впрочем, голубые буквы уже выцвели на солнце. Наконец грохочущий автомобиль въехал в ворота замка Мардиан. Там их встретил полицейский на мотоцикле.

— Охраняем, — пояснил он, — от всяких там туристов. — Он обвел рукой пустынный пейзаж.

Когда они проезжали мимо небольшой рощицы на окраине деревни, Кэри сказал:

— Вот этот лесок и участок земли за ним и есть Кузнецова Роща, где жил покойный. Кстати, его собственность.

— Понятно.

— Но мы сейчас свернем направо, чтобы попасть в деревушку Восточный Мардиан. Там ваша гостиница.

Гостиница оказалась не такой уж плохой — во всяком случае, вывеска с нарисованной зеленой листвой пришлась Аллейну по вкусу.

— Наверное, дом старый, — сказал он. — Хотя отделан вполне подходяще.

— Да уж. Некая леди приложила к этому руку — из постояльцев. Она и сейчас живет там — миссис Бюнц.

— А-а, миссис Булке — очевидно, жена булочника? — предположил Аллейн.

— Нет, сударь. Она иностранка. Вам следует присмотреться к ней повнимательней.

— Скажите пожалуйста! — покачал головой старший инспектор.

Аллейн и Фокс в сопровождении громогласного полицейского зашли в гостиницу, а Бэйли и Томпсона оставили разбираться с багажом. В качестве рабочего кабинета Кэри приготовил для них небольшую комнатку за баром.

— Раньше здесь жила хозяйка, — пояснил он, — но сейчас комната не используется.

— Вы уверены?

— Да, миссис уже пять лет как умерла.

— Что ж, годится.

В баре суетилась Трикси. Она развела в камине жаркий огонь и теперь расставляла на столе еду: яичницу с беконом, бутерброды с сыром и банку маринованного лука.

— До обеда еще часа полтора, — сказала она, — да вы небось устали с дороги, шутка ли — ехать всю ночь. Покушаете?

Они заказали три пинты, которые с приходом Бэйли и Томпсона разрослись до пяти. Затем немного перекусили и, наконец, устроились, чтобы послушать рапорт Кэри.

Краткость его была достойна восхищения.

Как выяснилось, Кэри лично присутствовал на танце Пятерых Сыновей. Он пришел в замок пешком из Йоуфорда — скорее по привычке, чем от большого желания, а еще более вероятно, как рассудил Аллейн, ради редкой возможности отведать праздничного пунша госпожи Алисы.

Разумеется, до него уже дошли слухи, что старик Андерсен нездоров, поэтому он думал, что роль Шута достанется Эрни. Когда же он услышал заявление доктора Оттерли, то решил, что Лицедей все-таки исполнял Шута и после сцены «обезглавливания» — ее мистер Кэри описал со всеми подробностями — у него не выдержало сердце.

Однако когда Разгонщик толпы (теперь уже всем было ясно, что это Эрни) произнес свою жуткую речь с Мардианского дольмена, полицейский поспешил подойти к доктору Оттерли и пастору. В то время братья уже стащили Эрни с постамента. Внезапно с ним случился припадок, а когда доктору Оттерли удалось снять приступ, Эрни отказался с кем-либо объясняться.

Переговорив с доктором, Кэри приказал всем оставшимся покинуть место происшествия, а сам зашел за плиту и посмотрел, что там было.

Здесь Кэри сделал паузу и с видимым усилием взял себя в руки. Лишь покончив со своей пинтой, он смог продолжить рапорт.

— Я видел многое, — объявил он. — Все-таки пять лет службы — это вам не фунт изюму. Я и подумать не мог, что меня можно чем-то потрясти. Но то, что я увидел, — истинный бог — пробрало меня аж до самых печенок. Может, еще потому, что он был ряженый… Рубаха у него клоунская задралась на самую голову, то есть нет… В общем, на голове у него была такая маска — вроде мешка, — и она так и осталась. Смотрю, знаете ли, прямо кукла какая-то с оторванной головой. Тело — такое скрюченное — лежит в одной стороне, а голова с этой ужасной маской — в другой. И маска так зловеще, знаете, улыбается — прямо ужас! В конце концов пастор ее снял — маску, я имею в виду, — говорит, неприлично это. А под ней, значит, лицо — Лицедей. Тогда преподобный собрал все части вместе и прочитал молитву. Что, простите, сэр?

— Ничего, ничего. Продолжайте.

— А потом Эрни Андерсен опять стал говорить про эту леди — немку, мол, это все она. Я тогда вышел из-за камня, смотрю — и правда, стоит там эта немка. Вроде бы ничего не понимает, спрашивает у меня, что случилось. «Что там такое? Что произошло? Он что — болен?» — говорит. Я что хочу сказать, сэр, этот парень — Эрни Андерсен — у него, как бы сказать, некоторые неприятности с головой. Я бы сказал — немного тронутый он, что ли. Не совсем дурак, но и нормальным не назовешь. С вывертами он. Так вот, вид у него был какой-то странный — вроде испуганный, а с другой стороны — будто вполне доволен собой. И почему он стал вдруг на эту немку наговаривать, будто это она, — не понимаю… Как бы могла пожилая женщина — она уж, как пить дать, шестой десяток разменяла, — как бы она могла выйти из толпы, одним ударом отрубить человеку голову, а потом незаметно для других вернуться обратно? На всякий случай я допросил ее. Она так разволновалась…

— Немудрено.

— Разумеется, говорила, что ничего об этом не знает. Вроде того, что она запоздала на представление. Купила у Симми-Дика в Йоуфорде новый автомобиль и сначала все никак не могла его завести. Наверное, мотор замерз. А из гостиницы все вышли заранее — Трикси и мальчишка-половой отправились помогать прислуге госпожи Мардиан. Ну, потом миссис Бюнц все же завела машину и только заехала за угол, как увидела старика Лицедея.

— Старика Лицедея?

— Так звали у нас в округе Вильяма Андерсена. Значит, он стоял посреди дороги, грозил кому-то кулаком и грязно ругался. Миссис Бюнц остановилась и предложила его подвезти. Он согласился, но неохотно, потому что он эту миссис Бюнц терпеть не мог — это уж все знали.

— Почему?

— Да она все выспрашивала у него про среду Скрещенных Мечей. А старик этого пуще огня боялся — чтобы про их обычай прознали.

— Пуританин, что ли, был?

— Можно сказать, так. По дороге в замок молчал как рыба, а когда подъехали, сразу выскочил из машины и побежал к танцорам — они как раз собирались начинать. А она, говорит, сразу прошла во двор и встала среди зрителей. Так, похоже, оно и было. Я ведь сам видел ее там во время представления!

— А вы спросили ее, почему, по ее мнению, Эрни Андерсен сказал, что это сделала она?

— Ну да. Она говорит, что не иначе он тронулся умом от горя — так и все другие подумали.

— А почему Лицедей так поздно вышел к замку?

— Как так — почему? Он же был нездоров. Сердце у него ни к черту, весь день в постели провалялся. Если хотите знать, доктор Оттерли — он у них на скрипке играл, — так тот вообще запрещал старику танцевать. А парни — это я их зову парнями, а вообще-то Даниэлю уже под шестьдесят, — так вот, парни говорят, что отец весь день не вставал и велел его не беспокоить. Уговорились, что Эрни подъедет на их фургоне и заберет отца, чтобы на спектакле тот не был уставшим.

— Опять этот Эрни, — проворчал Аллейн.

— Что поделать, сэр. И вот, Эрни вернулся без него, а вместо этого привез записку, которую нашел в дверях — Лицедей всегда оставлял им записки. Ну и там говорилось, что, мол, сыграть не смогу, пусть справляется Эрни. Записку отправили доктору Оттерли — он как раз обедал у госпожи Алисы Мардиан.

— Записка у вас?

— К счастью, доктор положил ее в карман — теперь она у меня.

— Прекрасно.

Кэри достал пожелтевший от старости бланк с нацарапанной карандашом строчкой:

Не смагу придется дать Эрни. В. А.

— Почерк его, — сказал он. — Это точно.

— А возможно предположить, что он почувствовал себя лучше и все-таки решил играть и поэтому подъехал по пути с этой леди?

— Сыновья так и думают. Да он им сам сказал, когда приехал.

— Неужели!

— Вообще-то рассуждать было особенно некогда. Ведь Эрни уже нарядился в Шута, и ему пришлось срочно переодеваться для роли Разгонщика толпы, а сын Даниэля, который занял его место, попросту оказался в дураках. Ему оставалось только присоединиться к зрителям. Кстати, он все подтверждает. Мол, все так и было, когда неожиданно приехал старик.

— То есть совершенно точно, что во время представления Шута исполнял старик?

— А как же иначе, мистер Аллейн? Разумеется. Они же все там были — Пятеро Сыновей, Скрипач, Бетти, Конек и Шут. Сыновья были как сыновья. Я велел им при мне вытереть лица. Бетти исполнял внучатый племянник госпожи Алисы — молодой мистер Стейне. Он работает в Биддлфасте адвокатом, а сейчас живет у своего отца — местного пастора. Конек, или, как они его называют Щелкун — это Симми-Дик Бегг — у него еще автостоянка в Йоуфорде. Эти все тоже при мне сняли все свои причиндалы. Значит, Шута мог играть только Лицедей, причем все время. Больше некому. Восемь человек готовы поклясться, что видели, как он одевался в костюм и выходил вместе со всеми.

— И оставался все время на виду, до тех пор пока…

Мистер Кэри основательно приложился к пивной кружке, после чего поставил ее, вытер рот и хлопнул по столу.

— Вот именно! — громыхнул он. — До тех пор, пока во время своего танца, или — как ее там — пьесы, они не обнаружили, что отрубили старику голову. Брр! — Мистер Кэри поежился. — До сих пор перед глазами стоит. Эта глупая рожа — маска — торчит из скрещенных мечей, а потом — дзынь! — и мечи в стороны. Падает кроличья голова, а потом и сам Лицедей — за камень. Это же уму непостижимо! На виду больше чем полусотни зрителей…

— Вы хотите сказать… Да нет… — пробормотал Аллейн, — такого не может быть.

— Я как раз собирался спросить вас, — вмешался Фокс. — Ведь вы не хотите сказать, что они могли отрубить ему голову в тот момент, когда…

— Как бы они смогли! — взорвался Кэри, как будто именно Фокс и Аллейн настаивали на такой возможности. — Ну подумайте сами, мистер Фокс. Это же просто смешно. Конечно же не могли. Вопрос в другом: когда они это сделали? Если это вообще они.

— А вы думали на Андерсенов-младших? — спросил Аллейн.

— Да нет, вряд ли это они. Скорее нет. Доктор говорит — да это и любому ясно, кто хоть что-нибудь смыслит, — что удар был один, оружие тоже одно и делал все один человек.

— А какие были мечи? Я, конечно, осмотрю их, но все-таки?

— Прямые. Около двух футов длиной. С деревянными ручками, а на концах клинков — дырки, и в них продеты красные тесемки…

— Острые?

— Тупые — все, кроме одного.

— Чьего же? — поинтересовался Фокс.

— Могу поклясться, что это был меч Эрни, — заявил Аллейн.

— И вы, черт побери, правы, сударь. Именно Эрни — его меч был острее бритвы, даже несмотря на то, что он скосил им столько чертополоха.

— Значит, неминуемо встает вопрос: а не скосил ли также и голову своего отца?

— И мы отвечаем: нет, черт его возьми! Не мог! А почему? А потому что после того, как старик свалился за камень, Эрни вместе с Бетти затеял веселую игру — роль Бетти, как я уже говорил, исполнял мистер Ральф Стейне. Сначала он собирал пожертвования, а потом выхватил у Эрни меч и стал убегать от него. Так они и носились по двору — то выбегали через одну арку наружу, то опять через другую вбегали. И все это время у Эрни не было меча, только потом мистер Ральф вернул его. А после этого выступал Дэн Андерсен. Он у них всегда танцует. И это точно был он — других таких кривых ног во всей деревне не сыщешь. А потом Сыновья все вместе танцевали еще один танец, и вслед за этим старик должен был подниматься из-за камня, но не поднялся.

— А что все это время делал Конек?

— Скакал по двору и приставал к девушкам. То выбегал со двора, то вбегал обратно.

— А это ходячее недоразумение? — допытывался Фокс. — Ни рыба ни мясо, гибрид в юбке? Сынок пастора… Он же завладел острым мечом?

— Да, мистер Фокс. Да еще носился с ним сюда — только что на голове не ходил.

— А подходил близко к камню? — спросил Аллейн.

— Гм… Да, подходил. Когда Эрни за ним гонялся. Точно, подходил. Но только это не он — быть того не может, чтоб он… — взволнованно помотал головой Кэри и добавил: — Каким-то образом он передал меч обратно Эрни, потому что потом тот уже был опять с мечом. Кстати, на мече никаких следов, кроме пятен от сухостоя, который Эрни косил. Это говорит о том, что лезвие не вытирали!

— Очень тонко подмечено, — согласился старший инспектор.

Мистер Кэри заметно просиял.

— А мистер Ральф — то есть Бетти — стоял совсем близко, когда старик падал, и говорит, тот просто сполз вниз. Там на земле небольшая впадина — вы увидите, — и она всегда в тени. Они прыгали там вдвоем — Симми-Дик и Ральф — во время последнего танца, и оба говорят, что видели, как он там лежал. Симми-Дик, конечно, не мог четко видеть, потому что сидел в своем лошадином панцире. Говорит, видел, как белела его одежда. Мистер Ральф тоже вроде видел, но, говорит, не обратил внимания.

— На что — на голову?

— Не, ее-то им было не видно. Во всяком случае, они не задумывались над этим, пока не выяснилось, что старик никак не может воскреснуть. А потом Дэн пошел туда и подозвал остальных братьев. Вы будете смеяться, но знаете, что он говорит? Будто сначала он подумал, что все это какая-то шутка — кто-то подбросил туда куклу и оторвал ей голову. Как бы не так! — Глаза Кэри сверкнули небесной голубизной. — Все оказалось гораздо хуже…

В комнате повисло молчание. Было слышно, как в камине потрескивает огонь, где-то в другом конце зала включили, а затем выключили радиоприемник.

— Что ж, — сказал наконец Аллейн. — Вот такая, значит, история. Должен заметить, Кэри, изложено очень добросовестно. А теперь пойдемте осмотрим место.

2

Лучше уж мороз, чем такая сырая промозглая мерзость, которую лишь по недоразумению можно назвать оттепелью, подумал Аллейн.

Сугробы во дворе замка Мардиан на глазах превращались в грязные ручьи, Мардианский дольмен напоминал теперь поставленные друг на друга куски неочищенного сахара. В зубцах каменных стен завывал северный ветер, а среди выгоревших факелов в макинтоше с поднятым воротником стоял продрогший насквозь полицейский. Кэри представил его:

— Сержант Обби.

Окинув взглядом полукружье крепостной стены, Аллейн вгляделся в фасад викторианского особняка и обнаружил, что за ними наблюдают. В окне первого этажа старший инспектор заметил старомодную чопорную особу весьма преклонных лет. Из-за ее плеча выглядывала другая — несколько помоложе и с рыжеватыми волосами.

— Кто это? — спросил он.

— Госпожа, — сказал Кэри. — И мисс Мардиан.

— Полагаю, придется их побеспокоить.

— Похоже, она сегодня не в духе, — пробурчал Кэри.

— Ничего страшного.

— А мисс Мардиан… как бы это сказать… ну не совсем хорошо соображает, что ли.

— Вроде Эрни?

— Да нет, сударь. Не совсем. Скорее всего, — осторожно заметил он, — это результат кровосмешений, которые долгое время были приняты в роду Мардианов. А вот о госпоже этого не скажешь, хотя ей уже девяносто четыре. Тот еще подарок!

— И все-таки я попытаюсь — может, пронесет? Идемте.

И он прошел мимо самого окна, в нескольких дюймах от ядовитого взгляда старухи. Когда он поднимался на крыльцо, Дульси выглянула в приоткрытую дверь.

— Мисс Мардиан? — поклонился Аллейн. — Могу ли я поговорить с госпожой Алисой Мардиан?

— Боже мой! — запричитала Дульси. — Уж я не знаю, можно ли. Что-то я смотрю на вас и никак не пойму, кто вы такой. В последние дни здесь появлялось столько народу, что всех не упомнишь. В какой-нибудь другой день тетя Акки с радостью бы приняла вас — она обожает гостей. Но сегодня… Она так расстроена, что сказала, не будет говорить ни с кем, кроме полицейских.

— Я как раз полицейский.

— В самом деле? Ну надо же, — всплеснула руками мисс Мардиан. — А вы случайно не из тех, кто интересуется Мардианским моррисом и всем таким прочим?

— Случайно нет. Вот моя карточка.

— Боже! Хорошо, я сейчас позову тетю Акки.

Поскольку она забыла прикрыть за собой дверь, Аллейн невольно подслушал их разговор.

— Там человек, который говорит, что он полицейский. Вот его карточка, тетя Акки. С виду такой нормальный.

— Нормальный! Что это за выражение? Сколько раз я тебе говорила…

— Простите, тетя Акки.

— Вечно ты как скажешь… Пусть войдет.

Когда Аллейн зашел, леди Алиса пристально изучала его карточку.

— Утро доброе, — проскрежетала она. — Садитесь.

Аллейн сел.

— Хорошенькие дела, — продолжала старуха. — Каково, а?

— Ужасно.

— Так кто вы, позвольте узнать? Сыщик?

Он бы нисколько не удивился, если бы она предположила, что он один из парней с Боу-стрит.326

— Да, — сказал он, — сыщик — переодетый полицейский из Скотленд-Ярда.

— Старший инспектор? — прищурившись, прочла она на карточке.

— Именно.

— Ха! Надеюсь, вы не собираетесь тянуть кота за хвост? Хоп — и птичка в клетке!

— Будем надеяться.

— Что вас привело ко мне?

— Во-первых, я хочу извиниться за нашу назойливость, во-вторых, высказать надежду, что вы отнесетесь к нам терпимо, и в-третьих, задать вам ровно шесть вопросов.

Она смерила его тяжелым взглядом поверх очков.

— Ну что ж, выкладывайте, — буркнула она наконец.

— В тот вечер во время представления вы сидели на крыльце?

— Разумеется.

— Конкретно на какой ступеньке?

— На самой верхней. А что?

— Значит, на верхней. Следовательно, вам все было прекрасно видно. Как вы думаете, леди Алиса, мог ли Вильям Андерсен, после того как его понарошку «убили», уйти со двора незамеченным?

— Нет.

— Даже под прикрытием последнего танца Сыновей?

— Все равно нет.

— Даже проползти не мог?

— Даже проползти.

— А когда он лежал там, не мог кто-нибудь ударить его так, чтобы вы ничего не заметили?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— А могли, например, принести его тело и подложить туда, не привлекая вашего внимания?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверена.

Он посмотрел на Дульси, которая бесцельно мялась у двери.

— Вы сидели вместе с леди Алисой, мисс Мардиан. Вы с ней согласны?

— Ну, да… — несколько неуверенно протянула Дульси, а затем неожиданно бодро добавила: — Да, да, разумеется.

— Кто-нибудь еще был с вами?

— Сэм, — поспешно сказала Дульси.

— Как всегда, ты очень доходчиво объяснила, Дульси! — вмешалась леди Алиса. — Она имеет в виду пастора, Сэма Стейне — моего внучатого племянника. Ух, тряпка, а не мужик…

— Хорошо. Премного вам благодарен. Постараемся поменьше вас беспокоить. Вы были очень любезны.

Аллейн встал и отвесил легкий поклон. Старая дама протянула руку.

— Надеюсь, вы найдете его. — Она сжала его ладонь.

Дульси, немало удивленная, пошла провожать гостя до двери.

В холле он заметил три стула, которые выглядели не так, как остальные: к ним булавками были прикреплены коврики. Аллейн спросил у Дульси, не на этих ли стульях сидели во время представления, и, узнав, что на этих, попросил разрешения вынести один из них на крыльцо.

Он установил стул на верхней ступеньке, уселся на него и стал оглядывать двор. Старший инспектор не сомневался, что леди Алиса наблюдает за ним из окна гостиной.

Итак, ему было видно верхнюю часть дольмена и небольшой кусок земли между подпирающими плиту широкими столбами. На горизонтальной плите он заметил перевернутый ящик, еще три лежали за ней. Расстояние от дольмена до находящейся позади него арки в крепостной стене — той самой, что служила для входа и выхода артистов, — составляло около двадцати пяти футов. Две другие арки соединяли стену с домом. Каждая из них располагалась примерно в двадцати футах от дольмена.

В воздухе еще чувствовался едкий привкус дыма, и через центральную арку Аллейн разглядел остатки большого костра — мокрые от дождя, но еще не остывшие.

Фокс, который вместе с Кэри, Томпсоном и Бэйли осматривал дольмен, обернулся и посмотрел на своего шёфа.

— Кто раньше приходит, — важно заметил он, — тот и занимает места в партере…

Аллейн усмехнулся и отнес стул обратно в холл. На глаза ему попался намокший и смятый листок бумаги. Аллейн подобрал его — это оказалась программка. С интересом изучив, он сунул ее карман, после чего спустился во двор.

— А что, Кэри, ночью шел дождь?

— Лил как из ведра. И начался, как назло, почти сразу. Я прикрыл плиту и место вокруг ящиками — а что еще я мог сделать?

— Хотя в любом случае вряд ли там остались следы — вы говорите, эти ваши плясуны топтались по всему двору, как стадо слонов? Надежды мало, но стоит взглянуть. Попробуем, Обби?

Сержант убрал с дольмена перевернутый ящик, и Аллейн принялся изучать шероховатую поверхность.

— Видны следы, где стоял Эрни, — отметил он. — Резиновые подошвы. Вероятно, были покрыты инеем. Эге! А это что, Кэри? — Длинным пальцем он указал на темное пятнышко. — Видите? Что это, Кэри?

Прежде чем Кэри успел ответить, они услышали громкий стук по стеклу. Повернувшись, они увидели, что Дульси, видимо по требованию тети, открывает окно. Затем леди Алиса, не вставая со своего кресла, громко объявила:

— Если хотите знать, что это — то это кровь! — Она снова откинулась на спинку.

— Откуда вы знаете? — крикнул Аллейн. Он уже давно решил для себя, что госпоже Алисе следует отвечать в ее же манере. — Чья это кровь?

— Гусиная. Одного из моих гусей. Вчера ему отрубили голову и бросили на плите.

— О господи!

— Господи не господи, а я догадываюсь, кто это сделал.

— Эрни? — сорвалось с языка у Аллейна.

— Откуда вы знаете?

— Догадался. А где тушка этого гуся, леди Алиса?

— На кухне, в супе.

— Черт возьми!

— А что?

— Ничего страшного.

— Дульси, закрой окно.

Прежде чем Дульси справилась с этим, они услышали, как леди Алиса велела племяннице:

— Пригласи этого парня отобедать с нами. Кажется, у него есть голова на плечах.

— Какой успех, сэр! — заметил Фокс.

— Тысяча чертей! — поддакнул Кэри.

— Вы что, знали про этого несчастного гуся?

— Впервые слышу. Наверное, это один из тех, что пасутся вон там на горе.

— Рядом с быками? — угрюмо спросил Фокс.

— Вот-вот. Да разве ж это гуси, мистер Фокс? — пожаловался сержант. — Это же львы какие-то, а не гуси… Змеюки подлые, а не гуси… Все утро от них отбивался — хотел даже придушить одного.

— Интересно, — задумался Аллейн, — действительно ли гуся обезглавил Эрни? Вот что, Томпсон, сделайте снимок всего дольмена целиком, а затем фрагмент верхней плиты.

Сержант Томпсон достал фотоаппарат, а старший инспектор обошел дольмен и встал позади.

— А что это за черные пятна кругом? — спросил он. — Смола?

— Так точно, сударь, — отозвался Обби. — Это от накидки Конька.

Кэри пояснил, в чем дело.

— Бог ты мой! — проворчал Аллейн и стал осматривать площадку за дольменом.

Здесь землю прикрывали ящики побольше. Аллейн с Фоксом осторожно подняли их, и взгляду открылась неглубокая впадина с остатками гравия, которым раньше, видимо, был посыпан весь двор. Края ее были пологими, а длина составляла шесть футов. В дальнем от дольмена конце они увидели темное липкое пятно диаметром примерно в четыре дюйма. Еще одно пятно, побольше, темнело в футе от первого, чуть ближе к дольмену.

— Вы прекрасно знали, Кэри, — тихо сказал Аллейн — так, чтобы не слышал сержант, — что его нельзя трогать ни в коем случае.

Кэри покраснел как рак.

— Да, я знал, как и все мы, что тело сдвигать нельзя. Но они сами его сдвинули — мы с ребятами и глазом моргнуть не успели. Пришел пастор и говорит — это неприлично, это неприлично… И сам, своими руками — еще мистер Ральф ему помогал — снял маску и все аккуратно сложил. А мы с Обби в это время усмиряли толпу.

— Так вы там тоже были, сержант?

— Ну-у… да, сэр. Все время.

— Вот, и когда мы увидели — как бы это сказать? — нанесенный ущерб, да к тому же еще начался дождь, мы перенесли останки в фургон. Симми-Дик и молодой мистер помогли нам. А потом мы отвезли все в кузницу. Сейчас останки в сарае, пристроенном к дому, сэр, заперты и опечатаны. У сарая дежурит констебль и…

— Хорошо, хорошо, — остановил его Аллейн. — Я все понял. А теперь скажите, Кэри, вы действительно своими глазами видели, как лежали останки до того, как пастор сложил их вместе?

— Конечно видел — до сих пор все перед глазами стоит.

— Прекрасно. И как же?

Кэри почесал в затылке и, прищурившись, оглядел дно впадины.

— Мне так думается, — сказал он, — ровно в тех местах, где отпечатки. Там пятно крови от головы, а тут — от туловища.

Фокс склонился над пятнами с линейкой.

— Между ними двадцать три дюйма.

— Как лежало тело? — спросил Аллейн и добавил: — Только точно!

— Он вроде как скрючился, сударь. На левом боку. Калачиком. Колени — к подбородку.

— А голова?

— Брр! — поморщился Кэри. — Голова была наоборот…

— Вы хотите сказать — к туловищу была повернута не шея, а темя?

— Вот-вот, сэр. И на ней завязан этот дурацкий мешок с маской…

— Я вот подумал, — робко встрял сержант Обби. — А может статься, они стронули его сами, ну, после?

— Во время танца?

— Ну да, сударь. Может ведь такое статься.

— А что, во время последнего танца, уже после сцены отрубания головы, Сыновья заходили за плиту?

Последовало молчание. Старший офицер и сержант тупо смотрели друг на друга.

— Да вроде как нет — правда же, сержант? — развел руками Кэри.

— Я тоже такого не припомню.

— А остальные двое — так называемая Бетти и Конек?

— Эти везде лазили, — громовым басом отвечал Кэри.

— Так… Если они заходили сюда, — пробубнил себе под нос Аллейн, — то обязательно бы его заметили… Какого цвета была одежда старика?

— Ну, такая… светлая. Да они и не отказываются, мистер Аллейн. Говорят — видели.

— Угу… — подтвердил Фокс.

— Ну ладно, Томпсон, заканчивайте с этим. Накройте все как было. Когда он закончит, возьмем пробы пятен, Фокс. А пока посмотрим, что там за стеной.

Кэри провел его под арку.

— Здесь они дожидались начала представления, — пояснил он.

Место было довольно открытое — что-то вроде поля, плавно переходящего в склон холма, на гребне которого виднелась всклокоченная рощица. Внизу снег уже почти растаял, а ближе к вершине лежал плотными сугробами. Сразу за аркой чернели следы от костра, причем от кострища тянулась выгоревшая полоска длиной около пятнадцати футов.

— А это что? — Аллейн указал тростью на сильно опаленный бочонок, которым заканчивалась полоска. — Похоже на кадку со смолой…

— Так и есть, сэр. Это для Конька.

— И она попала в огонь.

— Может статься, ее перевернули мистер Ральф с Эрни, когда резвились. Они как раз тут пробегали. Помню еще, пламя так ярко вспыхнуло и затрещало…

— А может, ее бросили туда специально, для развлечения?

— Или чтобы погреться? Поддержать костер? Может, просто шалил кто…

— Эрни, например, — ровным голосом сказал Аллейн, и Кэри согласно закивал. — А это? — продолжал старший инспектор. — Посмотрите, Кэри.

Неподалеку от костра, в чудом уцелевшем кустарнике они увидели почерневшую от огня деревянную рукоятку, а затем такое же черное стальное лезвие.

— Это коса, — сказал Аллейн.

3

— Вот это и есть Кузнецова Роща, — объявил Кэри. — Кузница стоит здесь уже почти четыреста лет и на людской памяти всегда принадлежала Андерсенам.

— Не очень прибыльное дело в наши-то дни, — заметил Фокс.

— Это точно. Хотя старик не брезговал и сапожным делом — обслуживал весь Мардиан и окрестности в придачу. У Криса еще и диплом механика — возился понемногу с автомобилями. Крупная нефтяная компания предлагала им свое содействие, если они согласятся оборудовать здесь станцию обслуживания машин. Симми-Дик все рвался ее возглавить. Парни были вроде бы не против, но Лицедей не соглашался ни за какие деньги. Здесь ведь собираются прокладывать шоссе.

— Они все здесь работают? — спросил Аллейн. — Очевидно, нет?

— Нет, конечно же. Дэн, старший, и близнецы — Энди и Нэт — занимаются своим делом. У них фермы. В кузнице помогают только Крис и Эрни. А вот и машина доктора Оттерли. Я попросил его приехать сюда и парням сказал, чтобы были на месте. А мистер Ральф и Симми-Дик в два будут ждать в гостинице. Если вы не против.

Аллейн был не против. Доктор Оттерли уже поджидал их возле гостиницы. Свою твидовую шляпу он надвинул почти до самого носа, а руки спрятал глубоко в карманы пальто. Не дожидаясь, пока его представят, он сам подошел к окошку полицейской машины.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Рад, что вы благополучно добрались. Доброе утро, Кэри. Думаю, вы тоже рады.

— Чертовски приятно познакомиться, — отозвался Аллейн. — Не часто случается, что офицеры полиции и медики выступают почти что главными свидетелями в таком преступлении.

— Вот это вы хорошо подметили — «почти что» главными, — сказал доктор Оттерли и добавил: — Полагаю, вы хотите взглянуть на тело.

— Если можно.

— Мне пойти с вами?

— Думаю, да. А вы как считаете, Кэри?

Они зашли в кузницу. Света там не было, огонь, как видно, сегодня тоже не разжигали, воняло железом и конским потом. Кэри вывел их через заднюю дверь во двор. Их глазам предстал покосившийся домишко и пристроенный к нему сарай с навесом.

— Он жил в этой лачуге? — спросил Аллейн.

— Нет, только Крис и Эрн. Сам он спал в каморке при кузнице. Они только обедали тут вместе.

— Братья сейчас дома, — объявил доктор Оттерли. — Ждут вас.

— Прекрасно, — отозвался Аллейн. — Долго мы себя ждать не заставим. Что ж, открывайте сарай, Кэри.

С видимым удовольствием полицейский взломал печать, которую сам же поставил на двойные двери сарая, и раздвинул их настолько, чтобы можно было пройти внутрь.

В темноте, среди всякого хлама, было расчищено немного места и сооружен импровизированный настил из ящиков и старой двери, покрытый сверху холстиной.

Лицедей лежал под белой простыней. Когда доктор Оттерли откинул ее, все невольно отпрянули — настолько нелепо среди всех этих привычных атрибутов смерти смотрелся грязный клоунский наряд. Белый воротник с оборками был помят и испачкан кровью — кто-то поднял его повыше, видимо, чтобы скрыть шею. На лбу, на носу, на скулах и подбородке чернели пятна.

— Это от жженой пробки, — пояснил доктор Оттерли. — Маска была испачкана изнутри — Эрни надевал ее прямо на черный грим, когда думал, что будет играть Шута.

Лицо покойника казалось совершенно непричастным ко всем этим безобразиям. Глаза были закрыты, рот широко открыт. Старческие, все рубцах и морщинах, руки плотно сцеплены на груди. На одежде тут и там темнели пятна крови, а на стене, прямо над ним, на деревянных крючках были развешаны костюмы остальных артистов. Щелкун, раскрытая пасть которого словно передразнивала гримасу покойника. Огромный кринолин Бетти. Рубахи и связки колокольчиков Пятерых Сыновей. Над кринолином за тесемки была прицеплена печальная маска Лицедея. Аллейн заметил кровавые пятна не только в том месте, где она завязывалась на шее, но и в области темени. По его мнению, это было примечательно. Рядом на большом гвозде висела шапка, сделанная из кроличьей шкурки.

Кэри, который предпочел остаться у двери, пояснил:

— Все их костюмы мы тоже решили запереть здесь, сэр. А мечи вон в том мешке, на лавке.

— Прекрасно, — кивнул Аллейн, — Можно приступать, Фокс.

Фокс, стараясь не делать своими огромными лапищами слишком резких движений, осторожно стянул воротник с шеи мертвеца.

— Одним ударом, — послышался голос доктора Оттерли.

— Причем справа налево по диагонали, вам так не кажется? — добавил Аллейн.

— Пожалуй… — удивленно протянул доктор Оттерли. — Похоже, вы, парни, свое дело знаете.

— Должен вам сказать, что такое везение случается не часто. По всему, удар пришелся между воротником и затянутыми тесемками маски. А как вам кажется — он стоял в это время или лежал?

— Спросите об этом министра внутренних дел — может, он знает. Но если бедняга стоял, то, по-моему, ударил его человек немногим выше его ростом.

— Допустим. Был ли такой среди исполнителей?

— Нет. Все они под шесть футов.

— Угу… Что ж, давайте посмотрим на этот секач, Братец Лис.

Фокс подошел к лавке.

— Секач завернут отдельно, — заметил Кэри. — Эрни все никак не хотел с ним расставаться.

Фокс поднял меч Эрни за красную тесемку, продетую сквозь кончик.

— Видны следы от стеблей, — сказал он. — А острый, как скальпель!

— Пусть Бэйли возьмет с него пробы, хотя лично я не верю, что из этого выйдет что-нибудь путное. А вы как думаете, доктор Оттерли? Мог ли он быть орудием убийства?

— Прежде я должен получше изучить рану. Это может зависеть от… Хотя нет. Пока ничего сказать нельзя.

Аллейн повернулся и еще раз осмотрел развешанную на стене одежду.

— Все закапано смолой. Юбки Бетти, штаны Сыновей, а также, я полагаю, чулочки и туфельки всех деревенских красоток — не говоря уже о пальтишках.

— Таков культ, — пожал плечами доктор.

— Обряд изобилия и плодородия?

— Именно.

— Смотри папашу Фрейзера327 и прочих, — пробормотал Аллейн, после чего повернулся к кроличьей шкурке. — Кролик забит и освежеван совсем недавно. Зачем-то оставлена голова. Да еще с тесемками. Для чего это?

— Он надевал ее на голову.

— Фи, как неаппетитно. Зачем?

— Чтобы усилить впечатление от обезглавливания. Когда он засовывал голову между мечами, то незаметно отвязывал тесемки, и в решающий момент кроличья голова отделялась от его тела. По-моему, в Греносайдском танце с мечами делают точно так же. Выглядит устрашающе.

— Не сомневаюсь. Только боюсь, что на фоне дальнейших событий этот трюк несколько теряется, — сухо сказал Аллейн.

— Разумеется! — поспешил согласиться доктор Оттерли. — Никто и не спорит. Просто дикость какая-то…

Аллейн смерил его взглядом и обратился к доспехам Конька.

— Увесистый наряд, ничего не скажешь. И как он только ходил в нем?

— Голова лошади закреплена на палке. А его собственная голова находилась как бы в шее Конька, под холстиной. Кстати, все это было изготовлено в этой кузнице.

— В позапрошлом веке?

— Или еще раньше. Видите — голова переходит в цилиндрический каркас, обтянутый холстиной, а в нем есть специальное окошко. Кроме того, челюсть у нее подвижная. При свете факелов это смотрится просто великолепно…

— Охотно вам верю, — рассеянно заметил Аллейн. Закончив осматривать доспехи Щелкуна, он перешел к кринолину Бетти. — Как он только передвигался в нем? Настоящая гора тряпья.

— Юбки тоже закреплены на каркасе — в виде корзины из ивовых прутьев. Раньше с этой Бетти такое устраивали! Тот, кто исполнял роль, ловил какого-нибудь мальца и загонял к себе под кринолин, а потом прыгал вместе с ним. А иной раз хватал какую-нибудь девицу. То-то было смеху!

— Грубые деревенские забавы, — вздохнул Аллейн.

— Здесь тоже брызги смолы. Но немного.

— Думаю, Ральф старался держаться подальше от Щелкуна.

— А Лицедей? — Аллейн снова подошел к настилу и снял простыню полностью. — Так. Небольшое пятнышко спереди на рубахе и… — Он запнулся. — Почему-то у него все руки в смоле. Он что — держал кадку?

— Возможно, до этого. Хотя нет. Он же пришел позже. Это важная деталь?

— Может быть, — задумчиво произнес Аллейн. — Очень может быть. А может, и нет. Кстати, вы заметили на правой руке свежий порез?

— Я видел, как он его заполучил. — Доктор Оттерли бросил взгляд на секач, который Фокс все еще держал за ленту, и быстро отвернулся.

— С помощью этой штуки, не так ли? — догадался Аллейн.

— Именно.

— Ну и как это произошло?

— Да ничего особенного. Просто он ругался, что его так сильно наточили. И… э-э… в общем, он пытался отнять меч у…

— Можете не говорить, я знаю у кого, — сказал Аллейн. — У Эрни.

4

В баре для постояльцев было пусто и темно, ставни закрыты. Камилла прошла к камину и села у огня. С прошлого вечера она все никак не могла согреться. У нее словно отняли ее собственное тепло.

Когда вместе с хозяином гостиницы и Трикси девушка вернулась из замка Мардиан, те обнаружили, что ее бьет сильный озноб. Трикси напоила ее обжигающим пуншем и велела еще выпить две таблетки аспирина, после чего уложила в постель с грелками.

Однако стоило Камилле задремать, как во сне ей снова явился Щелкун. На этот раз он был барабаном из оркестра. Вместо палочек по нему лупили мечами, извлекая при этом звуки скрипки. Потом он гнался за ней, и она все никак не могла от него убежать. Железные челюсти ужасающе щелкали прямо у нее за спиной, в шею било его горячее дыхание. Она старалась изо всех сил, но ноги ее были словно ватные. Потом перед ней появился Ральф и обнял ее со словами: «Все хорошо… Я тебя спасу…» Она было обрадовалась, но тут поняла, что Ральф не дает ей повернуть голову. «Только не надо смотреть на Эрни, — замогильным голосом проговорил он. — Это не слишком приятное зрелище…» Но тут Эрни вскочил на дольмен и изо всех сил закричал: «Камень взял его кровь!» После этого разом зазвонили все колокольчики из танца, сливаясь в звонок будильника, и Камилла проснулась.

Проснувшись, она вспомнила, как Ральф на самом деле подошел к ним с Трикси и велел девушкам немедленно садиться в машину. Это было уже после того, как с Эрни случился обморок, а леди Алиса обратилась к зрителям с речью. Хозяин гостиницы Плоуман подошел к самому дольмену, но доктор Оттерли и офицер полиции Кэри приказали ему ехать домой. По дороге в гостиницу он рассказал девушкам, что видел там. Он был страшно взволнован и гордился тем, что ему удалось заглянуть за плиту. Ночью Камилле приснилось также, что он заставил ее сделать то же самое.

Теперь она сидела у камина и пыталась привести в порядок мысли. Это ее дед погиб вчера — погиб страшно и нелепо, — и это с ее дядей случился вчера припадок. Да и она сама, можно сказать, замешана во всем этом. У нее было такое чувство, что ее привезли на необитаемый остров и бросили там одну. Впервые после случившегося к глазам ее подступили слезы.

Тут дверь распахнулась, и Камилла невольно прикрыла рот рукой.

— Ральф! — вскрикнула она.

Стремительно подойдя к ней, он пододвинул стул, сел напротив и взял ее руки в свои.

— Ты ведь сейчас нуждаешься во мне, Камилла, — сказал он. — Правда же?

Глава 6

Кузнецова Роща

1

У Ральфа были большие ладони — как морские раковины. Когда он накрыл ими руки Камиллы, те забились в них, словно птички в клетках.

Камилла взглянула на его худое лицо, черные глаза, черные волосы и слегка оттопыренные уши, которые, конечно, тут же покраснели. «До чего же я все-таки люблю его», — подумала девушка, а вслух произнесла:

— О, привет. А мне показалось, что мы уговорились больше не встречаться. Это было в то воскресенье.

— Что было, то было, — отпарировал он.

— Ты же обещал своему отцу.

— Я сказал ему, что я человек свободный. К тому же обстоятельства требуют…

— Ральф, — упрекнула Камилла молодого человека, — не очень-то красиво использовать убийство для своей выгоды.

— Как ты можешь такое говорить!

— Ну ладно тебе. Я же не говорю, что не рада тебя видеть. И вообще…

— Послушай, — перебил он, — я хочу кое-что у тебя спросить. Это очень важно. Скажи мне, Камилла, две вещи. Первое. Скажи, ты ужасно расстроилась из-за вчерашней ночи? Конечно, я понимаю… Но ведь не настолько же ты расстроилась, чтобы больше и слушать ни о чем не хотела? В общем… Боже, Камилла, я прямо не знаю, как сказать… Мне так хочется поцеловать тебя… Дело в том, что… я тебя ужасно люблю…

— Да? Но… не надо сейчас об этом. А насчет твоего вопроса… если честно, я даже не знаю, как мне воспринимать смерть дедушки. Это же глубоко личное… Десять дней назад я еще толком его не знала. Но со дня своего приезда мы так много встречались и общались, что даже — ты не поверишь — сумели друг с другом поладить.

— Да, конечно… — слегка дрогнувшим голосом отозвался Ральф. — Тебе это удалось… — добавил он с таким видом, будто сожалел об этом.

Камилла сосредоточенно нахмурилась и, сама того не замечая, переплела свои пальцы с пальцами Ральфа.

— Конечно, — сказала она, — я понимаю. Для тебя он просто неотесанный деревенщина. Местный лицедей. Забавный старикан. Что еще про него сказать? Что он не в ладах с водой и мылом… Одна моя половина примерно так к нему и относится — та, которая Кэмпион. Прямо скажем, не фонтан старичок. Но другая половина узнает в нем свою мать.

— Ну конечно, — вздохнул он. — Я понимаю.

— Понимаешь? Да разве ты сможешь это понять, милый мой Ральф! Ты же целиком из одного мира: наполовину Мардиан, наполовину Стейне. А я помесь.

— Да ты настоящая снобка — только наоборот, — попытался пошутить он, но девушка не обратила на его слова никакого внимания.

— Но вот что до душевных переживаний, подлинной скорби, — продолжала она, — так этого нет. Вернее, есть, но не совсем то. Понимаешь, я не чувствую, что моя душа сопереживает. Как будто я до конца не верю во все, что произошло. Слишком уж похоже на кошмарный сон. Какой-нибудь там Вебстер328 или Марло,329 только еще ужаснее. Прямо подумать страшно.

— Так ты знаешь, что случилось?.. То есть ты все знаешь?

Она кивнула в сторону хозяина гостиницы.

— Он сам видел. Он нам и рассказал — мне и Трикси. — Камилла почувствовала, как напряглись его руки — будто он хотел убрать их, но по том передумал. — Все-все рассказал! Это просто чудовищно… Омерзительно, гадко… И весь этот его наряд… Как это все ужасно…

— Разве он мог знать заранее…

— Откуда ты знаешь — может, и мог.

— Доктор говорит, что нет.

— Какая ужасная смерть! И ведь это — страшно сказать — преступление.

— Да, — сказал Ральф, — а что же еще.

Камилла с тревогой заглянула ему в глаза.

— Сыновья! — воскликнула она. — Нет, они не могли. Ни один из них. Ведь правда же, не могли? — Ральф ничего не ответил, и она со слезами продолжала: — Я знаю, знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что это Эрни, да? Ты сразу вспомнил, что я рассказывала тебе тогда — про его собаку? И что ты мне говорил про его меч. Вспомнил, скажи, вспомнил?

— Ну вспомнил, ну и что… — признал Ральф. — Успокойся, Камилла, дорогая. Подожди. Ну, допустим даже, он это сделал. Конечно это ужасно, но для Эрни это означает только несколько лет в психиатрической лечебнице для уголовников. Жизнь там, разумеется, не сахар, но ведь могло бы быть и хуже. Не обижайся, дорогая, только совершенно очевидно, что у него, скажем так, не все дома.

— Боюсь, что это и в самом деле так, — согласилась Камилла, разом побледнев. — Но сотворить такое!

— Послушай, — сказал молодой человек, — можно, я задам тебе второй вопрос? Пожалуйста, ответь мне…

— Я уже догадываюсь…

— Ну хорошо. Только подожди. Вот я тебе сказал, что люблю тебя. Ты сказала, что не уверена в своих чувствах, хочешь побыть одна и все обдумать. Ладно. Я отнесся к твоему решению уважительно и честно не встречался с тобой — если не считать воскресенья, — ну, ты помнишь.

— Да, конечно, мы же договорились, не так ли?

— Но ты же вроде бы еще тогда все поняла. Эх, я-то думал, что все складывается по-моему… А ты опять за свое. Какая-то допотопная чушь! Видите ли, из-за того что ты — как ты выражаешься — помесь, мы не можем пожениться. А может быть, ты за этим сюда и приехала — чтобы повидаться с материной родней и окончательно утвердиться в своей дурацкой идее?

— Ну да, — кивнула Камилла. — Так оно и есть.

— Черт возьми, да любишь ты меня или нет?!

— Да! Люблю! — нисколько не задумываясь ответила Камилла. — Так что лучше помолчи.

— Нет, я умру! Камилла, да ты просто… гений! Боже, как я счастлив, что ты меня любишь! Нет, я сойду с ума! Я этого не вынесу… — Ральф даже слегка побледнел от переполнившего его восторга.

— Однако вернемся к нашему разговору, — охладила его девушка. — Что скажет твоя прабабка? Что станет думать твой отец? Посмотри мне в глаза, Ральф, и скажи — не кажется ли тебе, что они будут против?

— Если я посмотрю тебе в глаза, Камилла, мне придется тебя поцеловать.

— Э-э, нетушки! Погоди… Вот представь, что все так и случилось. Что напишут тогда в газетах? Об этом ты подумал? Ну скажи, какая я, к черту, невеста для молодого, подающего надежды адвоката? Вообрази, какие будут заголовки: «История повторяется!», «Ее мать сбежала из кузницы и вышла за баронета!», «Внучка убитого кузнеца выходит за сынка пастора!», «К чему ведет участие в обряде плодородия»… Или еще, к примеру: «Племянница…» Но… но что ты делаешь?

Ральф встал и с решительным видом принялся застегивать свой макинтош.

— Собираюсь пойти и отправить телеграмму тетушке «Таймс»: «Объявлена помолвка…»

— Нет уж, ты этого не сделаешь! — Они обменялись пылающими взглядами. — Господи! — воскликнула Камилла и принялась колотить его кулаками в грудь. — Ну что же ты у меня такой… Что мне только с тобой делать! И почему, почему я такая счастливая?.. — Она замотала головой и бросилась ему в объятия.

В этот момент в зал вошел Аллейн и, увидев их, поспешно извинился и вышел.

Однако ни Ральф, ни Камилла не заметили его появления, равно как и ухода.

2

Оставив рутинные обязанности на Бэйли и Томпсона, Аллейн и Фокс в сопровождении Кэри и доктора Оттерли отправились в дом, чтобы поговорить с сыновьями Лицедея.

Все пятеро сгрудились в небольшой темной комнате, служившей им одновременно гостиной и кухней. Интерьер ее составляли железная кухонная плита да обеденный стол, покрытый плюшевой скатертью. Вокруг этого стола и сидели сыновья Андерсена — Даниэль, Эндрю, Натаниэль, Кристофер и Эрнест.

Доктор Оттерли постучался и вошел, за ним последовали остальные. Дэн встал в знак приветствия, другие лишь слегка приподнялись и скрипнули стульями. Кэри представил их.

Аллейн был поражен, насколько все Андерсены похожи между собой. Даже близнецы ненамного больше походили друг на друга, чем на остальных братьев. Все были здоровые, кровь с молоком, светловолосые и голубоглазые. Под нехитрой деревенской одеждой угадывались мощные мускулы. Сейчас у Дэна глаза были красными от слез, а руки слегка дрожали. На лице Энди словно застыло выражение удивления. Нэт схватился за голову, Крис казался сердитым. Что касается Эрни, то он держался несколько в стороне от братьев. На губах его играла глуповатая улыбка, лицо временами принимало странное выражение — как будто он имел перед всеми какие-то скрытые преимущества.

Аллейну и Фоксу предложили стулья за столом. Кэри и доктор Оттерли устроились на обтянутом холстиной диванчике у стены, несколько в стороне от остального общества.

— Простите, что я вынужден побеспокоить вас, когда у вас и без того немало дел, — начал Аллейн. — но, полагаю, в ваших же интересах, чтобы обстоятельства гибели вашего отца прояснились как можно скорее.

Братья негромко прокашлялись, и старший, Дэн, согласно покивал головой:

— И не говорите, сударь. Мы бы очень хотели, чтобы все раскрылось. Мы тут с братьями уже все головы сломали, думая, как же такое могло случиться…

— Нет, как ты ни крути, — подхватил Энди, — прямо колдовство какое-то получается.

В комнате стоял застарелый запах табака. Аллейн выложил на стол свой кисет и сигареты.

— По этому поводу надо закурить, — сказал он. — Угощайтесь.

Поломавшись для порядку, они согласились. Все принялись набивать трубки, и только Эрни предпочел свернуть папиросу. Он так усердно трудился над ней, что гримасы на его лице сменяли одна другую. Пока все занимались своими трубками, Аллейн приступил к делу.

— Прежде чем мы сможем предложить вам какую-то помощь, — предупредил он. — мы должны до последней детали выяснить, что же произошло вчера. Инспектор Кэри уже беседовал с вами и блестяще изложил мне суть дела. Мне хотелось бы остановиться лишь на некоторых моментах, которые вы уже обсуждали с мистером Кэри, и попытаться узнать о них поподробнее. Итак, вернемся к вчерашнему вечеру. Примерно за полчаса до начала танца Пятерых Сыновей. Идет? — Они лишь осторожно подняли глаза от раскуриваемых трубок. — Насколько я представляю, тогда было что-то около половины девятого. Исполнители уже собрались в замке Мардиан, за исключением двоих — мистера Вильяма Андерсена и его младшего сына Эрнеста Андерсена. Так?

Ответом ему было молчание. Затем Дэн, который, похоже, был самый словоохотливый из братьев, подтвердил:

— Ну, так.

— Итак, мистер Вильям Андерсен — позвольте мне для ясности называть его так, как все тут, я наслышан, привыкли его называть — Лицедей? Лицедей — это ведь означает актер?

— Я полагаю, — отозвался с дивана доктор Оттерли, — дословно это означает, что он делает себе лицо — или прячет свое лицо под маской…

— Ах да! Конечно же! Итак, Лицедей в полдевятого был еще здесь, в кузнице. И мистер Эрнест тоже находился здесь или должен был вскоре появиться, так как предполагалось, что именно он подвезет отца к замку. Если я говорю что-то не так, поправьте меня. — Снова тишина. — Прекрасно. Лицедей отдыхал в комнате, куда можно попасть непосредственно из кузницы. Когда он зашел туда, как вам кажется?

— На это вам я могу ответить, — вызвался доктор Оттерли. — Днем я заходил проведать, как он там, и он чувствовал себя неважно. Я сказал ему, что если он хочет вообще куда-либо идти сегодня, то должен весь день лежать. И обещал, что зайду попозже и еще раз взгляну на него. Но, к сожалению, меня срочно вызвали к больному и я задержался. Кроме того, я был приглашен на обед в замок, и было неприлично опаздывать. Я поговорил с братьями Андерсен, и мы решили, что я осмотрю старика, когда он приедет…

— Хорошо, — перебил его Аллейн. — Благодарю вас. Допустим, все это так. Значит, он провел в своей комнате весь день. Кто-нибудь из вас заходил и видел его там?

— Что до нас, так мы не видели! — пробурчал Крис. — Он не переваривал, чтоб к нему заходили, если он там. Вечно гонял нас оттуда.

— Значит, вы направились в замок, даже не взглянув на него?

— Почему же, — возразил Дэн. — Я постучал к нему и сказал: «Мы уходим, до скорого», и папа крикнул мне через дверь: «К половине пришлите Эрни. Я буду у себя». Ну вот мы и поехали, а Эрни в половину, как он и хотел, за ним вернулся.

— Хорошо. — Аллейн повернулся к Эрни, который откинулся на стуле и, заложив руки за голову, попыхивал папиросой. Его нарочито безмятежный вид способен был лишь вызвать подозрения. — А теперь, может быть, вы расскажете, что произошло, когда вы вернулись за отцом?

— Э-э-э… — проблеял Эрни, не поднимая глаз. — Да не буду я ничего рассказывать. Не было ничего.

— Но-но-но… Давай не балуй… — забубнили братья.

— Он был все еще в своей комнате?

— Да небось был, — загоготал Эрни.

— Ты говорил с ним?

— Я? Не-а.

— А что ты делал?

— Эрни увидел записку… — пояснил Нэт.

— Погодите. — Аллейн сделал предупреждающий жест. — Думаю, он сам нам скажет. Так что ты делал, Эрни? Что там произошло? Вот ты пришел в кузницу — и что дальше?

— Так он не отзывался! — вскричал Эрни, все также не поднимая глаз и не меняя позы. — Не отзывался и не выходил. Старый хорек!

— А ну отвечай, что тебя спрашивают, ты, болван! — сорвался Крис. — Хватит нести всякую чушь! — Братья наперебой принялись уверять Аллейна, что Эрни совсем не то хотел сказать.

Аллейн снова поднял руку, призывая к молчанию.

— Скажи мне, Эрни, что там произошло? Ты пришел в кузницу — и что ты увидел?

— А? — Он повернул голову и бросил на Аллейна быстрый взгляд. — Так Нэт же вам говорит — увидел записку на двери.

Аллейн достал из кармана пальто пожелтевший бланк, на котором была нацарапана записка — Бэйли зажал ее между двух стекол.

— Будь добр, взгляни — это она?

Эрни взял ее в руки и тут же громогласно расхохотался. Фокс поспешно забрал листок.

— Что ты сделал потом?

— Я? То, что там прописано. Ведь «Эрн» — это я? Его вещи для танца висели прямо там: маска, рубаха, кроличья шапка. Ну я и нацепил их быстренько.

— А ты уже был одет для Разгоншика?

— Ну и что? Я одел все прямо сверху. Тихо-тихо… А то вдруг бы он услышал и передумал. И пулей — на улицу. Влез в фургон — и по газам. Ж-ж-ж! Вжж-жи-и! — Эрни совершенно по-детски изобразил, как он едет. — Я ведь все верно сделал? Я же теперь был Шут. И скорее поехал показывать танец. Вж-ж-ж! Вж-ж-ж!..

Дэн зарылся лицом в ладони.

— Стыд-то какой! — выдохнул он.

Аллейн расспросил Андерсенов, что было, когда приехал Эрни. Братья сказали, что прочитали записку и отправили ее доктору Оттерли. Ее отнес младший сын Дэна, Билл, которого потом нарядили как дублера. Доктор Оттерли вышел во двор. Парню дали последние указания. Когда пробило девять, доктор пошел со своей скрипкой на сцену. Но именно в эту минуту все они услышали, как, натужно пыхтя, подъезжает автомобиль миссис Бюнц. Пока они ждали, когда грянет музыкальное вступление, машина добралась до стены, и на заднем сиденье они увидели размахивающего руками Лицедея. Заслышав у себя за спиной звуки ссоры, доктор Оттерли решил не начинать, а пошел посмотреть, что случилось.

Оказалось, что после обеда старик крепко заснул и, проспав до вечера, проснулся бодрый и здоровый как бык.

Первое, что он услышал, это рев мотора — сыночек уехал без него. Вне себя от гнева, он вынужден был, скрепя сердце, согласиться, чтобы его главный недруг, миссис Бюнц, подвезла его к замку.

— Когда он подошел, его прямо трясло, — свидетельствовал доктор Оттерли. — Он даже говорить не мог. Схватил Эрни и начал стаскивать с него костюм Шута.

— Ну а ты что? — обратился Аллейн к Эрни. — Тебя это обрадовало?

Эрни, к явному замешательству остальных, так и вспыхнул от неприятных воспоминаний. Насколько понял Аллейн, он тогда попытался спорить с отцом, но братья быстро его укротили.

— Эрни стал отказываться играть Разгонщика, — сказал Дэн, и все его горячо поддержали. — Эрни объявил, что или он будет танцевать за Шута или не будет танцевать вообще. В конце концов Саймону Беггу удалось убедить его.

— Я согласился только из-за летчика-командира — на всех остальных мне плевать. Он попросил меня — и я согласился. Вышел и стал сам «разгонять».

С этого места Аллейн больше не прерывал их своими замечаниями. Ни один из Сыновей, как выяснилось, во время представления не заходил за дольмен — туда, где лежал отец. Все пятеро были убеждены, что Лицедей никаким образом не мог ни уйти со двора, ни вернуться туда — живой или мертвый. Также все пребывали в твердом убеждении, что страшное убийство не могло произойти за время с момента разыгранного падения до того, как было обнаружено обезглавленное тело. Не могло, громко твердили они и при этом помогали себе кулаками, стуча ими по столу. Нет, нет и нет — этого не могло быть!

— Предлагаю исходить из того, — с трудом перекричал их мистер Фокс, — что никто из нас не верит в сказки. — Он обвел присутствующих теплым взглядом.

— А если даже верит, то сейчас это не актуально, — добавил старший инспектор.

— А вот папа… — вскричал Эрни.

— Что — папа? — Аллейн старался сохранять спокойствие.

— Он верил в сказки.

Фокс тяжело вздохнул и сделал запись в своих заметках.

— Может быть, — продолжал Аллейн, — он верил и в жертвоприношения? — Пять лицедейских сыновей заерзали на своих стульях и ничего не ответили. — Такое случалось в старину. Может, я ошибаюсь, но раньше, давно, не полагалось ли приносить к этим плитам какую-нибудь жертву — ну там птицу или что-нибудь еще? Разумеется, в определенное время года?

После весьма продолжительного молчания доктор Оттерли нерешительно проговорил:

— Да, наверняка такое было.

— Сдается мне, что весь этот моррис — как танец с мечами, так и мимическая пьеска, простите, если попутал термины, — не что иное, как тот самый сохранившийся с древности обряд.

— Конечно, конечно! — с воодушевлением подхватил доктор Оттерли, как человек, наконец-то оседлавший любимого конька. — Именно — бесценный обряд!

— Вы так думаете? То есть ритуальная смерть Шута — это древний обряд принесения жертвы с последующим обещанным воскрешением?

— Именно так.

— И когда-то кровь жертвы действительно проливалась? Могло такое быть?

Ответа на вопрос не последовало.

— Кто, например, забил гуся леди Алисы и положил тушку на дольмен? — Аллейн вгляделся сквозь густой дым в их покрасневшие лица. — Эрни, это твоя работа?

Губы Эрни медленно расплелись в придурковатой ухмылке — сейчас он мог бы исполнять роль Шута без всякой маски.

— Ну я же Разгонщик. Вжик — и нету вашего гуся! — объявил он.

3

Больше Эрни не стал распространяться по этому вопросу, да и на все последующие давал такие нелепые ответы, что Аллейн был вынужден прислушаться к его братьям, которые, напротив, охотно пускались в объяснения.

По их словам, все вчерашнее утро они были заняты подготовкой факелов и костра. И несносные гуси госпожи Алисы то и дело путались у них под ногами. Один гусак особенно допекал их — постоянно лез под ноги, шипел и гоготал. Почему-то он более всех приставал к Эрни, несмотря на предупреждающие тычки и взмахи мечом. После обеда Эрни снова отправился в замок — уже один, — чтобы расчистить двор от сухостоя и кустов. Вооружен он был косой садовника, которую сам же предварительно наточил. Тут-то гусак и предпринял последнюю, самую ожесточенную атаку. В результате доведенный до бешенства Эрни замахнулся на него косой. Когда вечером братья прибыли на место, то увидели на дольмене тушку гуся и получили нагоняй от мисс Мардиан. В конце концов им удалось выудить из Эрни правду. Благодушие, с которым он слушал теперь рассказ о своих похождениях, могло бы вывести из себя кого угодно.

— Ты подтверждаешь, что все так и было? — строго взглянул на него Аллейн.

Эрни сцепил руки на затылке и принялся раскачиваться из стороны в сторону и хихикать.

— Так, так, — пропел он. — Здорово я их разогнал.

— А почему ты оставил дохлую птицу лежать на дольмене?

Эрни принял самодовольный вид:

— А вам, чужакам, этого все равно не понять. Оставил — и оставил. Значит, так надо.

— Чтобы камень взял его кровь?

Он опустил голову и исподлобья покосился на старшего инспектора.

— А если и так. Только все равно ее не хватило.

— Он что — хотел еще? — спросил Аллейн.

— Да, хотел. И получил.

Эрни расцепил руки и положил перед собой на стол. Пальцы его так сильно вцепились в край, что стол начал трястись.

— Это он все виноват, — невнятно пробормотал младший Андерсен, — и никто больше. Кровь всегда требует крови. Я ведь говорил ему. Вы же не знаете, что он натворил в воскресенье? Собаку мою убил — убил, когда я не видел. Вот оно ему и аукнулось в среду. Убивец он был — за то и заплатил жизнью своей.

Крис протянул руку через стол и накрыл ладонь брата.

— Замолчи, — мягко посоветовал он.

Вмешался Дэн:

— Так ты его не заткнешь. Лучше подумай о себе, Эрни. Ты ведь не слишком блещешь умом, парень — весь как на ладони. Но тут уж не твоя вина — такой уродился. Так не позорь же семью, ей-богу, помолчи, не показывай свою дурь…

Братья одобрительно загалдели.

Аллейн прислушался, пытаясь выудить что-нибудь ценное в этом гаме, но Андерсены лишь с возрастающим воодушевлением повторяли одно и то же.

Неожиданно Эрни ткнул пальцем в Кристофера.

— Ты же сам не можешь говорить, Крис! — проорал он. — Ну-ка расскажи, что случилось вчера, а? Что ты сам обещал с ним сделать, если он перейдет тебе… ну же, говори… Что?

Тут уж поднялся совсем невообразимый шум. Крис и трое остальных братьев принялись хором орать и стучать кулаками по столу.

Аллейн встал. Этого неожиданного движения было достаточно, чтобы воцарилась тишина.

— Простите, господа, — сказал он, — но в таком духе мы с вами продолжать не можем. Неровен час, вы весь свой стол разнесете. Давайте так: за этим ли столом или где еще — только по одному. И еще. Тело вашего отца заберут в ближайший морг — патологоанатом из министерства внутренних дел произведет вскрытие. Как только тело можно будет предать земле, мы вам сообщим. Разумеется, по делу будет возбуждено следствие, которому вас попросят содействовать. Если вы решитесь на это, то вас официально вызовут повесткой — по одному или всех вместе. — Он сделал паузу и обвел взглядом всех по очереди. — Я, со своей стороны, обещаю применить самые передовые методы расследования. Но прежде я хочу предупредить всех вас, что тайный сговор — то есть когда кто-то действует сообща с целью запутать следствие и скрыть улики — считается очень серьезным преступлением. Возможно, я ошибаюсь, но мне показалось, что вы задумали нечто подобное. Советую вам немедленно отказаться от этой идеи. Прямо сейчас. Пока еще не поздно.

Он подождал немного, но они молчали.

— Ну хорошо, — вздохнул Аллейн. — Давайте закончим то, что начали. — Он повернулся к Эрни. — Итак, вчера ночью, после того как было обнаружено тело вашего отца, ты, как мне сказали, забрался на тот самый камень, на который до этого бросил дохлого гусака. Стоя там, ты, как, опять же, мне сказали, разыскал в толпе эту даму — немку — и указал на нее мечом, а при этом кричал. «Спросите у нее. Это ее рук дело». Что — было такое?

Губы Эрни тронула ухмылка, но он ничего не ответил.

— Так было или нет? — продолжал настаивать Аллейн.

— С Эрни тогда случился, припадок, — вступился за брата Энди. — А после припадков он ни черта не помнит.

— Пусть он сам ответит. Говорил ты такое, Эрни, или нет?

— Может, говорил. А может, и не говорил. Если они говорят — наверное, значит, говорил.

— Так ты думаешь, что немка убила вашего отца?

— Да не она это, черт ее возьми! — вспылил Крис. — Как бы она смогла?!

— Я спросил Эрни, действительно ли он думает на нее.

— Да не-е… — протянул Эрни и опять захихикал.

— Что ж, очень хорошо, — нахмурился Аллейн и решил как следует их огорошить. — А теперь в присутствии всех сыновей убитого отца, всех твоих братьев, я обращаюсь к тебе, Эрнест Андерсен, — это ты отрубил отцу голову?

Эрни посмотрел на Аллейна, сморгнул и открыл рот. Но что он собирался сказать — или прохохотать, — они так и не узнали. Дверной проем загородила чья-то тень.

— На твоем месте я бы поменьше болтал, Капрал…

Это был голос Саймона Бегга.

4

Он тут же вышел на свет. Глаза его блестели — он был явно доволен произведенным эффектом.

— Простите, если помешал, — ухмыльнулся Саймон. — Заехал вот по пути в гостиницу — там меня собрались допытывать фараоны. А вы, похоже, и есть фараоны. Да?

— Боюсь, что так, — сказал Аллейн. — А вы, как я понимаю, Саймон Бегг?

— Это мой летчик-командир, — тут же встрял Эрни. — Мы служили с ним в одном экипаже.

— Так-так, мой мальчик. — Саймон обошел вокруг стола и положил Эрни руку на плечо. — Что-то ты, я погляжу, много болтаешь, — добродушно заметил он. — Лучше задрай свой люк, Капрал, — глядишь, меньше будет хлопот. — Он слегка взъерошил Эрни волосы и с сияющей улыбкой повернулся к Аллейну. — Капрал у нас совсем как большой ребенок — с крышей у него некоторые неприятности… Кстати, чем могу быть полезен?

— Думаю, вам лучше отправиться прямо сейчас в гостиницу, — предложил Аллейн. — Когда мы прибудем туда, то с удовольствием побеседуем с вами, как и уговаривались. Или, может, вас подвезти?

— Спасибо, доскриплю как-нибудь сам.

— Тогда, думаю, мы нагоним вас в пути.

Бегг, насвистывая, направился к выходу.

— Не ждите меня, — махнул он рукой. — Я сам прибуду.

— Нет уж, — сухо проговорил Аллейн, — не стоит. Вы, если вам угодно, поедете прямо в гостиницу.

— Это приказ или угроза, мистер… не знаю как вас по званию?

— Угрожать нам запрещено. А какое у меня звание — вас не касается. Отправляйтесь.

Саймон вскинул брови и хохотнув: «Ну и дела!» — вышел. Было слышно, как он завел мотор. Аллейн бегло окинул взглядом сидящих за столом Андерсенов.

— Вот что, мужики, — сурово отчеканил он, — советую вам, пока не поздно, пересмотреть свою позицию. Похоже, вы все как следует между собой обсудили. А теперь потрудитесь еще и обдумать хорошенько. И если у кого-то возникнут какие-нибудь соображения по нашему делу, всегда буду рад их выслушать. — Старший инспектор направился к выходу, а следом за ним — Фокс и Кэри. — Кстати, мы также выясним все вопросы относительно завещания вашего отца, если таковое имеется.

Дэн с самым растерянным и жалким видом почесал в затылке и уставился на Аллейна. У Энди вырвалось:

— Уж как мы любили старика. Были ведь не разлей вода — куда отец, туда и сыновья…

— Дружная семейка?

— Была, — уточнил Нэт.

— Почему — была? — возразил Крис. — И сейчас есть.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Аллейн.

— Что касается завещания, — с величайшим простодушием продолжал Дэн, — то уж чего мы не знаем, того не знаем. Оставил ли он завещание или не оставил — бог его знает…

— А вы еще нигде не искали? — спросил Кэри.

Энди повернулся к нему.

— О чем вы говорите! Отец ведь умер не своей смертью, мистер Кэри. Теперь он лежит в сарае, но не так, как желал бы лежать старик — спокойно и по-людски. Лежит, ровно жертва какая, и чуть не в голос вопиет… вопиет о… — Он оглянулся на остальных братьев, замялся и в конце концов совсем умолк.

— О справедливости? — продолжил Аллейн. — Вы это хотели сказать?

— Теперь он выше нашей земной справедливости, — заметил Нэт. — Он теперь один на один с Создателем — наверное, ему хорошо там.

— А я вот слышал, — многозначительно произнес Кэри, — что во вторник он ездил в Биддлфаст и встречался там с адвокатом Стейне.

— Да, он туда ездил, только мы никто не знаем зачем, — отозвался Крис.

— Ну ладно, — подытожил Аллейн. — Нам пора. Прошу меня извинить, но мне придется оставить здесь кого-нибудь из наших людей. Кто бы это ни был, он постарается не слишком вас беспокоить. К сожалению, мы вынуждены ворошить ваше прошлое. Я прекрасно понимаю, — продолжал он, обращаясь непосредственно к Энди, — как вы переживаете смерть отца. Представляю, какой это для вас удар. Но тем не менее в интересах следствия все-таки поищите там, где считаете нужным: может, он оставил какие-нибудь бумаги, письменные указания… Могу прислать вам эксперта или просто оставлю здесь полицейского, на случай если вы что-то обнаружите. Нам это ничего не стоит.

Они выслушали все без видимого интереса.

— Наверняка найдутся какие-нибудь деньжата, — предположил Дэн. — Наш старик любил припрятывать всякую мелочь. Мы еще называли его «старой вороной»… — Он порывисто вздохнул.

— Жаль, что все так случилось, — посочувствовал Аллейн.

Дэн сидел ближе всех к нему. «Да он и сам уже не молод», — подумал Аллейн про Дэна и слегка тронул его за плечо.

— Простите нас, — повторил он и посмотрел на Фокса и Кэри. — Ну что, трогаемся?

— Я вам еще понадоблюсь? — спросил доктор Оттерли.

— Буквально на пару слов.

Они прошли в кузницу. Аллейн остановился и огляделся вокруг.

— Надо же, какое чудное местечко для обыска! Можно сказать, пыль веков. А вот на этой двери, Фокс, по словам Эрни, была приколота записка. А за ней та самая каморка.

Он спустился по небольшому коридорчику, по краям которого стояли две лавки, заваленные какой-то рухлядью, и открыл дверь. За ней оказалась крохотная комнатенка с кое-как прибранной кроватью — по всему, ей недавно пользовались. Вся комната была завалена ящиками, стопками старых газет и прочим хламом. Небольшой стол, видимо, служил рабочим — на нем громоздились учетные книги, папки и стопки старых бланков, на которых значилось: «В. Андерсен, кузнец. Кузнецова Роща, Южный Мардиан». Рядом на стопке промокательной бумаги лежал простой карандаш.

— Твердый грифель, — заметил Аллейн, обращаясь к стоявшему в дверях Фоксу. — Записка тоже написана твердым. Так, теперь посмотрим, не здесь ли лежала бумага. — Он поднес стопу промокашек к свету и достал из кармана линзу. — Угу, — промычал он. — Так и есть. Следы слабые, но кое-как различить можно. Это как раз наша записка, любезные мои. Пожалуй, Бэйли и Томпсону прибавится работы. Эге!

Он поднял с пола листок бумаги. На нем химическим карандашом было выведено:

Среда. Уильяму Андерсену. Будь добр, срочно наточи мою косу и, чтобы не утруждаться, передай назад с посыльным. Премного благодарен и обязан — Дж. Н. Макглашан.

P. S. Только сделай работу сам!

— Кэри! — окликнул полицейского Аллейн, и тот тут же выглянул из-за спины Фокса. — Кто такой Макглашан? Вот, взгляните на это. Здесь про ту самую косу?

— Другой быть не может, — согласился Кэри. — А Макглашан — это у них садовник.

— Написано вчера. А кто был посыльным?

— Его сын — больше некому.

— А ведь они сказали, что косу затачивал Эрни? И сам вечером отнес ее в замок? И обезглавил ею гуся?

— Точно так, сударь. Их слова.

— Значит, его сын — если он был посыльным — пришел обратно ни с чем?

— Должно быть, так.

— А потом эта злосчастная коса попадает в костер… Интересно… — Аллейн потер нос, — Чертовски интересно…

— Вы так думаете? — бесстрастно отозвался Фокс.

— Да, любезный приятель, именно так. Бегите обратно в сарай и скажите Бэйли и Томпсону, чтобы как только освободятся, шли сюда! — Фокс неторопливо вышел, и Аллейн закрыл за ним дверь. — Эту комнату надо тоже опечатать, Кэри И непременно выясните насчет истории с косой. Узнайте, кто послал парня. И еще, Кэри. Хочу оставить вас тут за старшего. Вы не против?

Старший инспектор, несколько обескураженный таким обращением, сказал, что он не против.

— Ну хорошо. Пойдемте.

Он вышел наружу, где их ждал в машине доктор Оттерли.

Кэри прошелся туда-сюда, после чего спросил:

— А что, мне опечатать помещение прямо сейчас, сэр? Или когда?

— Пусть ребята закончат со снимками в сарае, Фокс оставит им распоряжения. Постарайтесь не относиться предвзято к Андерсену-младшему. Кстати, сколько лет Дэну? Вы сказали, вроде бы шестьдесят?

— Что-то около того.

— А Эрни?

— Он у них последыш, поэтому, наверное, и уродился такой несмышленый.

— Кстати, он совсем неплохо соображает, — отметил Аллейн. — По-своему, конечно. Думаю, его ум зависит от того, откуда дует ветер. От северо-западного он тупеет, а вчера, насколько я знаю, ветер был южный.

— Ночью ветер сменился… — Кэри озадаченно посмотрел на Аллейна. — Послушайте, сэр, — прошептал он. — Очень уж хочу спросить вас. Вы, как я понял, думаете, что Эрни на нашей стороне?

— Этого я вам, дражайший, сказать не могу, потому как не знаю. Мне только показалось, что братья не дают ему говорить. И этот Бегг, кстати, тоже. Так бы и оторвал ему башку, честное слово. Чтобы больно много не ухмылялся. Ах, простите! Вырвалось. Но думаю, мне все же удастся вытянуть из Эрни ответ.

— Могло статься, — предположил Кэри, — погорячился со стариком и как-нибудь неосторожно махнул своим мечом. Или просто упражнялся в разгоне толпы и не заметил за плитой отца… Вот ведь черт знает что такое!

— Да уж, — мрачно пробурчал Аллейн, — получается, что единственный раз, когда Эрни мог протанцевать за плиту, был тогда, когда Стейне-младший уже стащил у него меч. А кроме того, вспомните, в каком виде вы обнаружили этот меч, Кэри. Разве у кого-нибудь было бы время очистить его от крови и потом еще покрыть темными следами от кустов? Куда делась кровь, дорогой мой? Кстати, о крови — кажется, нас ждет доктор. Оставляю вам Бэйли и Томпсона, пока вы не найдете им замену — Обби или того констебля, что мы видели у ворот замка. Если надо, могу прислать кого-нибудь еще в подмогу. Машину тоже оставлю вам — нас подвезет доктор Оттерли. Договорились?

— Договорились, сэр. Потом мне приехать?

— Да-да. А вот и Братец Лис. Пойдемте, старина. Оттерли, вы нас подбросите?

Кэри вернулся в кузницу, а Аллейн с Фоксом влезли в машину доктора.

— Послушайте, старший инспектор, — замялся доктор. — Прежде чем мы тронемся, я хочу вас кое о чем спросить.

— Могу поклясться, я догадываюсь, что вас интересует. Вы хотите знать, включены ли вы в список подозреваемых, не так ли?

— Именно так, — сдержанно сказал Оттерли. — Думаю, любой бы на моем месте хотел это знать, а?

— Разумеется. Что ж, если вы сможете объяснить мне, каким образом возможно играть без перерыва на скрипке на глазах у старшего офицера полиции, констебля, родовой английской дворянки, пастора и еще пятидесяти свиетелей и при этом умудриться снести старику голову, то я готов внести вас в список претендентов.

— Благодарю вас, — облегченно вздохнул доктор Оттерли.

— А с другой стороны, вы были непосредственным очевидцем происшедшего. Вам было хорошо видно всех танцоров?

— Глаз с них не спускал. Хорошему скрипачу так положено.

— Великолепно. Подождите, не заводите мотор. Скажите мне еще вот что. Можете вы поклясться, что роль Шута исполнял именно Лицедей?

Доктор Оттерли поднял на него недоумевающий взгляд.

— Бог ты мой, конечно он — а кто же еще? Я-то думал, вы знаете. Я уже вышел, чтобы играть зачин, как вдруг услышал какой-то галдеж. Ну, тогда я вернулся и увидел, как старый Андерсен срывает с Эрни свой костюм. Я осмотрел его — не то чтобы произвел медицинский осмотр, он не дал мне — и сказал ему, что если он будет играть сам, то в любой момент может свалиться. Но Лицедей, как надел костюм, сразу успокоился — нацепил маску и велел мне выходить. Эрни пошел следом за мной и принялся разгонять толпу. Другие — я видел — ждали своего выхода. Старик появился последним, как и положено, но я его видел — он стоял за воротами и смотрел на других. Это был точно Вильям — он снял на время маску и надел только перед самым выходом.

— То есть никто не мог незаметно его заменить?

— Совершенно исключено! — поспешил заверить доктор.

— И за все время представления — когда Лицедея не было на сцене — он ни разу не мог поменяться с кем-нибудь одеждой?

— Боже праведный! Конечно не мог!

— Хорошо. Значит, сначала он танцевал, а потом лежал за плитой. А вы только играли и наблюдали, играли и наблюдали. Стейне и Эрни затеяли потасовку, потом Ральф вырвал у Эрни меч. Бегг то есть Конек — в это время удалился. На протяжении всего действа эти трое по очереди ныряли в дальнюю арку. Известно ли вам, когда в точности и на сколько каждый из них исчезал из поля зрения?

— Вот этого сказать не могу. И сомневаюсь, что они вам скажут. Бегг выскакивал со двора после своего первого выхода, когда он приставал к девушкам — вы, наверное, знаете. У него такие тяжеленные доспехи, что в любой перерыв он норовит сдвинуть их с плеч и чуть-чуть отдохнуть. Он пробыл там весь первый танец с мечами, а потом вышел перед тем, как они стали скрещивать мечи. А следующий перерыв был у него после так называемой «смерти». А Ральф Стейне крутился тут и там. То выходил, то входил. И Эрни точно так же.

— Хорошо. И в какой-то момент Стейне вернул Эрни меч. Затем Дэн танцевал один. Потом Сыновья танцевали вместе — и наступила развязка. Верно?

— До сих пор было верно, — кивнул Оттерли.

— А потом глядишь — и стало неверно… — неожиданно бросил Фокс.

— А можете ли вы поклясться, — продолжал Аллейн, — что Эрни или Ральф ни разу не забегали за плиту и не успели бы сделать тот роковой взмах мечом?

— Да я вам точно говорю — ни один из этих двоих. Ни один.

— Правда? А почему?

— Потому что, дражайший, — как я уже говорил вам — я не спускал с них глаз. Я знал, что старик лежит там. И думал, что это могло быть опасно.

— А есть ли еще какая-нибудь причина такой категоричности?

— Есть, и, по-моему, она очевидна.

— Да, — кивнул Аллейн, — понимаю, о чем вы. Если бы кто-нибудь убил Вильяма Андерсена таким образом, то неминуемо перепачкался бы в крови?

— Именно так.

— И все же, доктор, можно найти объяснение и такому несоответствию.

— Да. — Доктор Оттерли повернулся на своем сиденье и уставился на собеседника. — Вы правы, я тоже думал об этом. Тем не менее готов поклясться, что никто из них не делал этого.

— Как бы там ни было, то, что вы говорите, в общем, очень похоже на правду.

— Поэтому нам ничего не остается, — заметил Фокс, — как только поверить в сказки…

Глава 7

«Лесной смотритель»

1

По дороге Аллейн спросил доктора Оттерли, не мог бы он определить Лицедея в какой-нибудь подходящий морг.

— Куртис из министерства внутренних дел подготовит заключение о смерти, — сказал Аллейн, — но сейчас он за двести с лишним миль отсюда и, по последним данным, расследует какое-то запутанное дело. Словом, я не знаю, когда и каким образом он сюда доберется.

— В Биддлфасте есть все, что нужно. Это в двадцати милях отсюда. В Йоуфорде имеется небольшая больничка, мы можем отправить его туда хоть сейчас — ну, разумеется, не сию минуту.

— Так займитесь этим, прошу вас. Дела наши пока идут неважно. Можем ли мы нанять катафалк или машину скорой помощи?

— Скорее последнее. Я займусь этим.

— И вот еще о чем я вас попрошу, — добавил Аллейн, — с вашего разрешения. Сейчас я собираюсь побеседовать с Саймоном Беггом, затем со Стейне-младшим, этой леди из Германии и внучкой Лицедея, которая, насколько я знаю, тоже остановилась в этой гостинице. Вы не могли бы поприсутствовать при этих беседах? Возможно, вы заметите в их ответах какое-нибудь несоответствие. Так как, доктор, вы согласны?

Доктор Оттерли посмотрел на капель за окошком и принялся что-то насвистывать.

— Даже и не знаю, — сказал он наконец.

— Не знаете? А скажите, если это преднамеренное убийство, вы бы хотели, чтобы убийцу арестовали?

— Ну разумеется. — Он достал курительные принадлежности и приоткрыл дверцу, чтобы выбить трубку о крыло машины. Когда он выпрямился, лицо его было красным. — Скажу вам больше — я резко не одобряю все эти «правила Макнотена»,330 а посему не собираюсь добровольно применять их к человеку, умственные способности которого находятся под вопросом.

— То есть вы считаете, что Эрни Андерсен — это как раз такой случай.

— Да, считаю. У него эпилепсия. Petit mal.331 Приступы случаются редко, но вчера как раз был один из них. После того как он увидел, что случилось с отцом. Не подумайте, что я уклоняюсь от ответа, но с мыслью о том, что Эрни может быть повешен за убийство своего отца, я и пальцем не пошевелю для его ареста.

— И что же вы предлагаете?

— Думаю подбить пару друзей-медиков, чтобы они состряпали парню свидетельство, и тогда смогу его вызволить.

Аллейн искоса взглянул на собеседника:

— А почему бы вам, медикам, не объединиться и не выступить единым фронтом против этих самых «правил Макнотена»? А? Впрочем, мы отвлеклись от темы. Возможно, если я скажу вам, что, собственно, больше всего меня интересует, вы сами захотите остаться и поприсутствовать. Предупреждаю, может так статься, что я ищу то, чего и вовсе нет. Моя теория — какое бы красивое название вы ни пытались ей дать — зиждется на слабых и незначительных уликах, которые вернее даже назвать догадками. А чего стоят догадки, вы сами знаете. Итак…

Доктор Оттерли набил трубку, зажег ее и, откинувшись, принялся слушать. Когда Аллейн закончил, он задумчиво пожевал губами:

— Любопытно, черт возьми, любопытно… — после чего добавил: — Ну ладно, хорошо. Посижу.

— Прекрасно. Ну что — приступим?

В половине третьего они были в гостинице. Саймон и Ральф сели перекусить в баре. Миссис Бюнц и Камилла расположились за столиком неподалеку от камина. Перед ними тоже стояла еда, на которую Камилла, похоже, не могла смотреть спокойно. Аллейн и Фокс зашли в отведенную им комнату и обнаружили, что на столе их дожидается буженина с овощами. Доктор Оттерли сделав пару звонков насчет машины скорой помощи и уговорив напарника заменить его на вечернем приеме, присоединился к полицейским.

За обедом Аллейн попросил доктора поделиться своими познаниями об истории танца Пятерых Сыновей:

— Боюсь, что у меня, как, вероятно, и у большинства людей, которые ничего не смыслят в фольклоре, этот танец ассоциируется с краснощекими, немилосердно зашнурованными дамочками и бородатыми мужичками, наряженными, как выпускники Итона в актовый день. Но это с позиции обывателя.

— Вот именно, — согласно кивнул доктор Оттерли. — Не стоит путать спортивный интерес с зовом предков. Если вам действительно захочется узнать об этом побольше, поговорите с немкой. Впрочем, даже если вы не зададите ей вопросов, она все равно вам расскажет.

— И все же не могли бы вы кратенько, в нескольких словах поведать мне об этом танце — конкретно об одном?

— Разумеется. С удовольствием оседлаю своего конька. Слышите? Нечто очень знакомое, не так ли? А сколько других выражений уходят корнями в фольклор! Оседлать своего конька! Ломать шапку! Шут его знает! Выкидывать коленца! Мартовский кот! Название этой гостиницы — «Лесной смотритель» — тоже примечательно. Это персонаж вроде Шута, или Робин Гуда, или Джека-лесовика.

— Вообще что-то мне напоминает вся эта история, рассказанная в танце… Может быть, «Короля священной рощи» Фрейзера?

— Ну конечно. И еще пьесу Дионисия о титанах, умертвивших старика отца.

— То есть богатство и плодородие по схеме: обряд—жертва—смерть—воскрешение…

— Что-то вроде этого. Древнейшее проявление жажды жизни и веры в искупление через жертву и воскрешение. Только здесь такая мешанина из символов, что и сюрреалисту в страшном сне не приснится.

— Майские деревья, детки из зернышек…

— Вот-вот. И в фольклоре все это постоянно видоизменяется, преобразуется. Происходят перекрестные ссылки, образы перекрывают друг друга, персонажи меняются ролями… Поэтому в разных частях Англии до нас дошли совершенно разные обрывки древних традиционных форм. Здесь это скрещенные мечи, там — кроличья шапка, еще где-то — вымазанные сажей лица. В Абботс-Бромли это рога, в Кенте — конек, а в Йоркшире — вообще баран. Но всегда и везде, какие бы ни были средства, главная идея остается неизменной: смерть и воскрешение Шута, который также может называться Отцом, Прародителем, Целителем, Козлом отпущения или… Королем.

— Случайно не Лиром?

— Друг мой! — Доктор Оттерли схватил Аллейна за руку. — Как вы догадались? Нет, друг мой, вы просто меня поражаете! Впрочем, не буду вас утомлять. Если хотите, потом мы вернемся к этому разговору, уже более обстоятельно. Ведь сейчас, как я понимаю, у нас просто нет на это времени. Нам следует подробнее остановиться на танце Пятерых Сыновей.

— Вы нисколько меня не утомляете. Но насчет последнего вы правы, — улыбнулся Аллейн. — Итак, получается, что этот ритуальный танец необычайно богат по сравнению с другими, не так ли? Ведь в нем представлено наибольшее число сохранившихся элементов?

— Вот именно, друг мой! Самый богатейший из тех, что бытуют в Англии. И к счастью для нас, он стоит несколько в стороне от остальных. Я имею в виду, что и сам ритуальный танец, и пьеса (в том виде, в каком она до нас дошла) восходят к временам датского завоевания, хотя датчане были за тридевять земель отсюда.

— Фамилия Андерсен родом из тех же краев, не так ли?

— Ага! Снова вы догадались! Мне кажется, это датская семья, которая по каким-то причинам переехала в эти места и привезла с собой ритуал Зимнего солнцестояния. Думаю, от кузнецов как раз можно ожидать чего-то подобного.

— И первоначально, вероятно, жертва была настоящая.

— Какая-то была, это несомненно.

— Человеческая?

— Возможно, — ответил доктор Оттерли.

— А этот узел, решетка из мечей — не должно ли их быть шесть вместо пяти?

— Да нет, кажется, так везде. Это символ единения Пятерых Сыновей.

— Каким образом они скрещивают их?

— Во время танца. У них есть два способа. Либо это крест с наложенной на него буквой А, либо монограмма из X и Н.

— И меч Эрни был при этом острым как бритва?

— Да, хотя это запрещено.

— А может быть, — предположил Аллейн, — он думал, что старик воскреснет и оживет?

Доктор Оттерли опустил нож и вилку.

— После всего этого? — Он издал нервный смешок. — Впрочем, я бы не удивился.

— А как они относились к этому танцу? Все они? Зачем они продолжали исполнять его из года в год?

Доктор Оттерли задумался.

— Скажите хотя бы, — вмешался Фокс, — почему это делали вы?

— Я? Боюсь, что для меня это просто одно из чудачеств. У меня свои представления… А вообще, я люблю играть на скрипке. Мой отец, дед и прадед тоже были врачами в Йоуфорде и тоже играли на скрипке, сопровождая Мардианские моррисы. Предки мои были йоменами,332 затем арендовали под поля землю. В семье всегда имелся хоть один скрипач. На самом деле не такой уж я и чудак. Лицедей в этом смысле был более «сдвинутый», чем я. И этому есть разумное объяснение. Он просто унаследовал эту страсть. Она у него в крови, как страсть к охоте в крови у госпожи Алисы Мардиан и страсть к врачеванию у меня.

— А как вы считаете, кто-нибудь из остальных Андерсенов придавал значение ритуальной стороне всего этого? Могли они, например, верить, что от этих танцев получается какая-нибудь реальная польза?

— Ага! — поднял брови Оттерли. — То есть вы спрашиваете у меня, насколько они суеверны! — Он взялся своими холеными пальчиками за краешек тарелки и осторожно отодвинул ее. — А разве каждый из нас, — спросил он, — в глубине души не суеверен?

— Боюсь, что вы правы, — согласился Аллейн. — Хотя часто мы не хотим признавать своего суеверия. Лелеем, холим его, а не признаем — совсем как шекспировские папаши своих пасынков.

— Вот-вот. Это мне знакомо — у меня тоже есть, так сказать, свой маленький Эдмунд333 Конечно, как ученый я презираю всякие предрассудки, но как деревенский житель не могу не признать их частью своей жизни. Наверное, особенно странно это звучит из уст врача.

— Могли бы вы сказать, что это у вас за «Эдмунд»?

— Если вам угодно. Например, я убежден, что видеть чью-то кровь — это всегда к несчастью. Сразу должен оговориться, что это не касается непосредственно моей профессии, я говорю сейчас о случайностях. Скажем, кто-то порезал в моем присутствии палец или у меня самого носом пошла кровь. Сколько я с собой ни борюсь, все равно на ум приходит: ну вот, жди беды. Наверняка это как-то связано с детскими впечатлениями. Разумеется, я не даю воли подобным мыслям. Стараюсь в это не верить. Но тем не менее это всегда повторяется… — Он осекся. — Как странно…

— Вы вспомнили, что на последней репетиции Лицедей порезал руку о меч Эрни?

— Да.

— Кажется, на этот раз предчувствия вас не обманули, — заметил Аллейн. — Ну а как обстоит с суеверием у Андерсенов? Когда дело касается танца Пятерых Сыновей?

— Вы знаете, ничего определенного. Разве что какое-то смутное чувство, что, если они не будут танцевать, может случиться несчастье. Особенно это ощущалось у Лицедея — в танце он словно обретал спокойствие и умиротворенность.

— А Эрни?

Доктор сделал недовольную мину.

— Ну что можно ожидать от чокнутого? — коротко заметил он.

— Например, обезглавленного гуся на дольмене, так?

— Если вы об этом, то я убежден, — сказал Оттерли, — что он убил этого гуся случайно, а уже потом придумал положить его на камень.

— Как он все твердил — камень взял кровь?

— Если вам угодно. Леди Алиса была вне себя от гнева. Обычно она добра к Эрни, но на этот раз…

— Вероятно, этот гусь, — вкрадчиво предположил Фокс, — несет золотые яйца?

— Кажется, вы сегодня не с той ноги встали, — спокойным тоном заметил Аллейн, а затем, помолчав, добавил: — Да-а, история неприятная, нечего сказать. И все-таки давайте продолжим.

— Вы не против, — вежливо осведомился доктор, — если я задам вам один вопрос? Можно ли считать вас типичными офицерами отдела уголовного розыска?

— Меня — да, — отвечал Аллейн. — А вот Фокса — не знаю…

Фокс собрал со стола тарелки, аккуратно сложил их на поднос и вынес его. Из коридора послышался его голос: «Благодарю вас, мисс, все было очень вкусно».

— А скажите, доктор, — обратился к нему Аллейн, — правда ли, что внучке Лицедея на вид лет восемнадцать, у нее коротко стриженные рыжеватые волосы и длинные пальцы? И одета она в черные лыжные брюки и красный свитер?

— Насчет пальцев я вам, пожалуй, не поручусь, а вот все остальное описано верно. Прелестное дитя, скажу я вам. Собирается стать актрисой.

— А Стейне-младший ростом где-то футов в шесть — темноволосый, долговязый… Одет в новенький твидовый пиджак с искрой и коричневые вельветовые брюки?

— Все верно. У него еще шрам на щеке.

— Лица я не видел, — чуть заметно улыбнулся Аллейн. — Ни его, ни ее.

— Как это? — не понял доктор Оттерли. — Не видели?

— А как ее зовут?

— Камилла Кэмпион.

— Что ж, очень мило, — рассеянно пробормотал Аллейн. — Чудесное имя…

— Вы так думаете?

— Ее мать была дочерью Лицедея, ведь так?

— Так.

— Я припоминаю одного типа, — протянул Аллейн. — Его звали Камилло Кэмпион — видный итальянский примитивист. Баронет. Сэр Камилло.

— Это ее отец. Двадцать лет назад он проезжал здесь на машине, и она сломалась, не выдержав крутого подъема на подъездах к замку леди Алисы. Он тогда заехал в Кузнецову Рощу, увидел там Бесс Андерсен — она была настоящей красоткой, — втюрился в нее по уши и сразу же женился.

— Вот это скорость! — прокомментировал Фокс, появляясь из коридора.

— Ей пришлось бежать с ним. Лицедей и слышать о нем не хотел. Это был такой рьяный сноб и протестант… А Кэмпионы еще, ко всему прочему, оказались католиками.

— Знакомая история — кажется, я что-то об этом слышал, — припомнил Аллейн. — Он остановился тогда в замке Мардиан?

— Да. Леди Алиса рвала и метала — она-то рассчитывала выдать за художника Дульси. Кажется, у них даже была неофициальная помолвка. Она так и не простила его, а Лицедей не простил Бесс. Пять лет назад она умерла. Кэмпион и Камилла привезли ее сюда, чтобы похоронить в родной земле. Лицедей и словом с ними не перемолвился. Братья, я полагаю, тоже не решились. Камилле тогда было тринадцать, и, поскольку она была вылитая мать в этом возрасте, старику было как нож в сердце видеть ее.

— Так он не обращал на нее внимания?

— Именно что не обращал. Потом пять лет мы ее не видели, и вот в один прекрасный день она снова заявилась сюда — решила подружиться с материной родней. И знаете, ей вполне удалось завоевать его симпатию. Милое, милое дитя, скажу я вам.

— Пригласите ее, — попросил Аллейн.

2

Когда Камилла и миссис Бюнц закончили свой ленч, к которому девушка почти не притронулась — как, впрочем, и немка, несмотря на свой обычно волчий аппетит, — они уселись перед камином и напряженно молчали. Камилла остро ощущала присутствие Саймона Бегга и Ральфа Стейне, которые завтракали за стойкой в общем баре. Камилла весьма неохотно рассталась с Ральфом, когда в бар пришла миссис Бюнц. И теперь румянец на ее щеках вряд ли объяснялся новым приступом переживаний по поводу ужасной смерти дедушки. Разумеется, время от времени Камилла мысленно упрекала себя в бессердечии, но очередная волна воспоминаний о поцелуях Ральфа смывала все ее угрызения без следа.

В самом разгаре размышлений она вдруг заметила, что миссис Бюнц сегодня какая-то притихшая — ей даже показалось, что дама странным образом уменьшилась в размерах. Кроме того, Камилла была вынуждена заметить, что на миссис Бюнц напала страшная простуда, которая выражалась в неприятных для слуха катаральных хрипах. Помимо этих шумов, миссис Бюнц то и дело издавала тяжкие вздохи и ежилась, как будто под одеждой у нее ползали муравьи.

В бар, обойдя стойку, вошла Трикси. Появилась она не просто так, а принесла сообщение от Аллейна о том, что миссис Бюнц и мисс Кэмпион весьма обяжут полицию, если не станут ничем занимать свое послеобеденное время.

— Он так и сказал, — уточнила Трикси. — Очень порядочный господин для полицейского — голос такой бархатный, красивый…

Это, впрочем, мало кого обнадежило. Неожиданно миссис Бюнц выпалила:

— Не очень-то приятно узнавать о предстоящей встрече с полицией. Не люблю я этих полицейских. Мы с дражайшим супругом выступали против нацистов. Да, лучше уж с ними не сталкиваться…

Камилла, преданно заглядывая миссис Бюнц в глаза, постаралась успокоить женщину:

— Не волнуйтесь так, миссис Бюнц. Они приехали, чтобы позаботиться о нас. Ведь полиция для этого и существует. Не беспокойтесь…

— А! — нервно отмахнулась миссис Бюнц. — Вы просто ребенок. Ни о ком эта ваша полиция не заботится. Только и знает, что арестовывать людей. У них ни к кому нет сочувствия. Да что там говорить! — Она вновь махнула рукой и снова огласила бар кашлем.

На этой печальной ноте разговор прервался, потому что в бар вошел инспектор Фокс и объявил, что если мисс Кэмпион уже закончила свой ленч, то старший инспектор будет рад встретиться с ней.

Камилла сказала себе, что волноваться нелепо и глупо, но сердце ее невольно застучало сильнее, а в горле пересохло. Она последовала за огромной спиной мистера Фокса по коридору. «С какой стати, — думала она, — с какой стати я должна волноваться? Это же смешно».

Фокс открыл дверь, за которой оказалась небольшая комната, и доброжелательно пророкотал:

— Мисс Кэмпион, мистер Аллейн. — Затем он лучезарно улыбнулся девушке и отошел в сторонку.

Камилла испытала огромное облегчение, увидев своего друга — доктора Оттерли. За ним, у дальнего конца стола, сидел высокий темноволосый мужчина, который вежливо поднялся ей на встречу.

— О! — сказал доктор Оттерли. — А вот и Камилла.

Аллейн вышел из-за стола, и через секунду Камилла уже протягивала ему руку, как будто они были где-нибудь на вечеринке.

— Надеюсь, — вежливо проговорил он, — вы не против того, чтобы уделить нам несколько минут.

— Да нет, — пробормотала Камилла, — вроде бы не против.

— Не волнуйтесь, — сказал инспектор, придвигая стул. — Хуже чем было, уже не будет, а доктор Оттерли проследит за тем, чтобы вы вели честную игру. Таков уж порядок.

Камилла села. Как и подобает студентке театрального института, она сделала это изящно и совершенно не глядя на стул. «Надо представить, что предстоит поупражняться в передаче настроения или в сценическом движении, — подумала она, — тогда сразу смогу взять себя в руки».

— Мы пытаемся восстановить ход событий перед началом танца Пятерых Сыновей и во время него, — приступил к разговору Аллейн. — Вы, насколько я понимаю, находились там все время? Прошу вас проявить немного терпения и рассказать нам все, что вы видели — со своей точки зрения.

— Да, конечно. Я постараюсь. Не уверена, что у меня получится…

— Так давайте посмотрим, — подбодрил ее Аллейн. — Попытка не пытка.

Ее рассказ до мельчайших подробностей соответствовал тому, что он уже знал. Камилла обнаружила, что говорить ей совсем не трудно, и очень быстро пришла к выводу — рассудив с чисто профессиональным беспристрастием, — что Аллейн — это просто «высший класс».

Когда мисс Кэмпион дошла до того места, где Саймон Бегг в костюме Конька Щелкуна исполняет свою импровизацию, она вдруг запнулась и покраснела.

— Так, хорошо, — попытался помочь Аллейн. — А потом вышел смоловик со своей кадкой — это уже после общего выхода, не так ли? И что же Щелкун делал со смолой?

— Честно говоря, все это было похоже на откровенную лажу, — ввернула девушка модное словечко. — Этакие псевдонародные штучки… — Она еще сильнее покраснела. — Признаться, я ожидала большего. Я думала, будет интересно, только кому такое понравится — он ведь начал гоняться за мной как бешеный. Сама не знаю, почему я так разволновалась…

— Я видел эту лошадку. Думаю, при ее виде — да еще в надлежащем освещении — любой бы разволновался.

— Ну вот и я тоже. Кроме того, мне совсем не улыбалось, чтобы мои лучшие лыжные брюки были испорчены. И я побежала. А оно бросилось за мной. Мне было некуда деться — люди не давали мне проходу. Я была просто загнана в угол наедине с этим страшилищем. Попона у него задралась — а там ноги в светлых брюках.

— В светлых брюках? — заинтересовался Аллейн.

— Да. Такие полинявшие, в рубчик. Он в них и ходит. Глупо, конечно, было так пугаться. Я же прямо визжала. Опозорилась перед всеми этими деревенскими придурками… — Она осеклась. — То есть я не это хотела сказать. Я ведь сама наполовину деревенская — наверное, потому и визжала как резаная.

— А что было потом?

— Ну, потом, — Камилла с трудом сдержала смех, — потом я помчалась к Бетти, и ужас закончился, потому что Бетти — это был Ральф Стейне, а он ничего и никого не боится.

— Прекрасно. — Аллейн тепло улыбнулся девушке. — Значит, он все и уладил, не так ли?

— Я им… э-э… воспользовалась. Он ведь очень мужественный — правда, вид у него был тот еще. Но зато я отлично спряталась в его пышной юбке, а Щелкун тут же отстал и убежал.

— Куда?

— Ну, начал прыгать, кривляться и упрыгал в арку — все ужасно смеялись. Кажется, Бегг основательно вжился в роль, — добавила она с видом ученой совы.

Аллейн продолжил расспросы и не услышал ничего нового против того, что рассказывал ему доктор. Было странно и трогательно наблюдать, как улетучилась вся природная веселость Камиллы, когда они дошли до самого решающего места. Аллейну казалось, что такой молодой организм должен выставлять защиту от перегрузок. «Наверняка она переживает все поверхностно», — думал он. Но когда они затронули момент, где старик не поднялся из-за камня, а пятеро его сыновей застыли от ужаса, девушка побледнела и зажала руки между коленями.

— Я правда представления не имела, что случилось. Все было так странно. Все будто почувствовали — вроде как что-то не то, но что именно… Такое и предположить было трудно. Даже когда дядя Дэн подошел туда и позвал остальных и они посмотрели, я подумала — глупо, наверное, — но я подумала, что он просто куда-нибудь ушел.

— А! — воскликнул Аллейн. — Так значит, он мог уйти во время танца и его бы никто не заметил?

Доктор Оттерли шумно вздохнул.

— Ну… нет, — сказала Камилла. — Нет, я точно знаю, не мог. Да это было бы просто невозможно. Я стояла у самого края сцены, и мне было отлично видно весь задник. Как с НП у второго выхода — если вы знаете, что это такое.

Аллейн уверил ее, что знает.

— Значит, вы действительно видели пространство за камнем?

— Вроде как, — сказала Камилла и спохватилась: — Черт! Пора прекращать говорить это дурацкое «вроде как». Ральф сказал, я то и дело так говорю. Да, я видела то, что за камнем.

— Вы видели, как он там лежал?

Она нахмурилась и замолчала.

— Видела, как он скрючился в конце танца. Некоторое время посидел, а потом упал на землю. Когда он упал, он вроде как… то есть я хочу сказать, мне было плохо видно. Но, похоже на то, как если бы он хотел спрятаться. Он был в каком-то углублении. Значит, я бы заметила, если бы он попытался встать.

— Или если, предположим, кто-то захотел бы применить к нему насилие?

— Ну естественно! — сказала она с таким видом, будто речь шла о несусветной глупости. — Конечно.

— А что произошло непосредственно после того, как Вильям Андерсен скрылся из виду? В конце танца?

— Они продолжили действие. Сыновья расцепили мечи. Щелкун стоял за камнем наподобие идола. Ральф стоял с левой стороны. Затем Сыновья разошлись. Двое встали с одной стороны, ближе ко мне, а еще двое — с другой. Пятый, Разгонщик толпы — я потом узнала, что его играл Эрни, — был сам по себе. Ральф начал обходить зрителей с ковшом для пожертвований, потом он вырвал у Эрни меч и у них началась потасовка. Ральф — просто прирожденный комик. Успех у него был бешеный. Помнится, Щелкун все это время стоял за дольменом — вероятно, он сможет рассказать вам что-нибудь… что-нибудь важное…

— Допустим. А что он там делал?

— Ничего. Просто стоял. В любом случае, — скороговоркой проговорила Камилла, — он вряд ли смог бы сделать что-нибудь существенное в этой упряжи, не так ли? Ничего такого, чтобы…

— Конечно, — подтвердил Аллейн. — Конечно не смог бы. Но что же он все-таки делал?

— Ну, вроде как подыгрывал Ральфу и Эрни. Визжал по-лошадиному, потом ушел через заднюю арку.

— Да? А дальше?

— Дальше Ральф сделал вид, что прячется. Присел за кучей булыжников — меч Эрни все еще был у него. А Эрни ушел со двора — пошел его искать.

— Вы уверены, что все происходило именно в таком порядке?

— Думаю, да. Если смотреть на это как на театральную постановку, — многозначительно проговорила Камилла, — разве можно что-то забыть?

— Нет, — со всей серьезностью подтвердил Аллейн. — Ну как же можно! А что было потом?

— Затем дядя Дэн танцевал один, и как раз в этот момент, как мне показалось, полыхнул костер. — Она переглянулась с доктором Оттерли. — А вы не заметили?

— Почему? Заметил. Я как раз играл мелодию для Дэна, она называется «Причуда лорда Мардиана».

— Да-да. И Ральф вышел из своего укрытия и тоже прошел через заднюю арку. Там он, вероятно, вернул Эрни меч и дошел позади стены до входа с НП. Назовем его просто НП.

— Очень хорошо.

— И, как мне кажется, в то же самое время Эрни и Щелкун зашли через центральный задний вход.

— И у Эрни был его меч?

— Да, был. Я, помню, еще подумала: «Значит, Ральф вернул ему меч». И потом я больше у Ральфа его не видела.

Камилла имела привычку смотреть людям прямо в глаза. Взглянув на Аллейна, она слегка нахмурила брови. И вдруг с ее лицом произошла мгновенная перемена. Нет, выражение его не изменилось, просто оно в одну секунду побелело как мел.

— Меч… — пролепетала она, — меч…

— И что?

— Да нет, не может этого быть… не может…

— Но об оружии ничего толком не известно, — заверил ее Аллейн. — Пока мы только зондируем почву.

— Все равно — не может такого быть. Нет, нет. Никто не проходил там с мечом. Никто, клянусь вам.

— В самом деле? Что ж, это очень полезная для нас информация.

Доктор Оттерли поддержал девушку:

— Я тоже присоединяюсь к клятве, инспектор.

Камилла бросила на него порывистый, полный благодарности взгляд, и Аллейн подумал: «Может бьггь, ее и научили в ее театральном институте выражать любую эмоцию в любое время, но заставлять собственную кровь приливать и отливать от лица — на это шести уроков не хватит. Бедняжка испугалась, а теперь испытывает облегчение. Значит, она порядком влюблена в этого молодого Стейне».

Он предложил Камилле сигарету и встал у нее за спиной, чтобы поднести спичку.

— Доктор Оттерли, — попросил он, — не будете ли вы так чертовски любезны, чтобы позвонить в Йоуфорд относительно приготовлений? Я только что вспомнил об этом — дурень этакий. Фокс разъяснит вам подробности. Простите, что так вас нагружаю.

Он заговорщицки подмигнул доктору Оттерли, который только и успел, что открыть рот и снова его закрыть.

— Ай-ай-ай! — спохватился Фокс. — Как же это я вам не напомнил! — Он поцокал языком. — Надо скорее заняться этим, доктор, другого времени не будет.

— Когда закончите с этим, возвращайтесь, — велел Аллейн.

Оттерли смерил старшего инспектора пристальным взглядом, натянуто улыбнулся девушке и послушно вышел вслед за Фоксом.

Аллейн уселся напротив Камиллы и тоже закурил.

— Вообще-то на службе курить не положено, — доверительно сообщил он, — но ведь свидетелей-то нет. Вы же не станете писать жалобу в Скотленд-Ярд, не правда ли?

— Не стану, — улыбнулась Камилла и добавила: — Вы специально их отослали?

— Как вы догадались? — восхитился Аллейн.

— Просто все это смахивает на хорошую, добротную лажу.

— Боже, какой позор! Придется срочно исправляться. Я отослал их, потому что хотел задать вам вопрос личного характера, а без свидетелей это можно сделать в менее официальной обстановке. Я собирался спросить вас, намерены ли вы обручиться.

Камилла поперхнулась сигаретным дымом.

— Прошу вас, — увещевал Аллейн, — ответьте мне, как хорошая послушная девочка.

— Но я не знаю. Честно, не знаю…

— Никак не можете решить?

— Вообще-то я не вижу никакой причины, — Камилла наконец взяла себя в руки, — чтобы отвечать вам на подобные вопросы.

— Но ведь нет и причины, чтобы на них не отвечать.

— А зачем вам это?

— Просто легче беседовать с людьми, — объяснил Аллейн, — когда знаешь, что их в данный момент заботит. А предстоящая помолвка, как я смею предположить, заботит вас сейчас больше всего.

— Ну хорошо, — решилась Камилла, — я вам отвечу. Я еще не помолвлена, но Ральф этого хочет.

— А вы? Вы ведь его любите, не так ли?

— Не все так просто, как вам представляется.

— Неужели?

— Видите ли, моя мать — урожденная Андерсен. Она была одновременно Дэном, Энди, Крисом и Нэтом в женском обличье, мыслила и разговаривала, как они. Она была их сестрой. Я любила маму. — В голосе девушки промелькнула подлинная боль. — Всем сердцем любила. И отец тоже ее любил. Мы были бы счастливейшей из семей — да мы и были, если брать наши взаимоотношения. Но моя мать не была счастлива до конца. Всю жизнь она тосковала по Южному Мардиану и так и не нашла общего языка с папиным окружением. Вот, говорят, что подобные различия сейчас уже не играют роли — ничего подобного. Еще как играют.

— И в этом все дело?

— В этом.

— Может быть, здесь кроется что-то еще?

— Послушайте, — вскипела Камилла, — извините за нескромный вопрос, но как вам удалось продвинуться по службе — вы брали наглостью или выезжали на личном обаянии?

— Расскажите мне о ваших затруднениях, и тогда я поведаю вам историю своего успеха. Отвечайте — тут замешана ваша гордость?

— Ну, допустим. Да. И еще факты из прошлого, которые теперь, после убийства, радостно пережевывают и перевирают газетчики. Я уже не знаю, — она чуть не плакала, — не знаю, как мне заставить себя не думать о Ральфе — я все время только и делаю, что думаю о нем, после того, что случилось…

— Но почему бы вам о нем не подумать?

— Я же сказала вам — Ральф, по сути, является хозяином Южного Мардиана. Его мать принадлежала к Мардианам. Его тетку обидел мой отец — тем, что сбежал с моей мамой. Мои родственники в Мардиане — братья Андерсены. Так что если Ральф женится на мне, это будет такое… Да как ни крути, получится невесть что. Он же наследник леди Алисы — после тети. Может, это и не имеет большого значения — он ведь адвокат и сможет сам делать неплохие деньги, — но все равно ничего хорошего, если она пошлет его куда подальше.

— Интересно, интересно. Раз уж мы заговорили о завещаниях — вы не знаете, дедушка оставил вам что-нибудь?

Камилла задохнулась.

— О боже! — прошептала она. — Надеюсь, что нет. Ну хоть бы нет…

Аллейн подождал.

— Он говорил об этом, — призналась Камилла, — когда я его видела последний раз. Четыре дня назад. Мы еще с ним повздорили.

— Если не хотите, можете не рассказывать.

— Я сказала, что не возьму ни пенни из его денег, даже если он вздумает мне что-нибудь оставить. Сказала, что лучше отдам эти деньги в Актерский благотворительный фонд. Это его взбесило.

— Он говорил, что собирается вам что-нибудь оставить?

— Да. Все какими-то недомолвками. Я сразу даже и не поняла. Отвратительное ощущение. Как будто я приехала сюда, чтобы… — она с досадой хмыкнула, — чтобы втереться к нему в доверие. Ужасно!

— Позавчера, — Аллейн посмотрел ей в глаза, — он ездил в Биддлфаст встречаться со своими адвокатами.

— С адвокатами? Боже, какой ужас! Но, может быть, он говорил с ними о чем-нибудь еще…

— Адвокаты эти — господа Стейне и Стейне.

— Контора Ральфа… — пробормотала Камилла. — Надо же. Ральф мне ничего об этом не говорил.

— Очень может быть, — пояснил Аллейн, — что это тайна.

— Что вы хотите этим сказать?

— Профессиональная тайна.

— А-а, понятно.

— Мистер Ральф Стейне — и ваш адвокат тоже, мисс Кэмпион?

— Боже упаси, — повела бровью Камилла. — У меня вообще нет адвоката.

Тут дверь открылась и в комнату, как смерч, влетел темноволосый юноша.

Ворвавшись, он величественно произнес:

— Считаю необходимым и обязательным для себя присутствовать при любых беседах мисс Кэмпион с полицией.

— Да? — мягко переспросил Аллейн. — А на каком, собственно, основании?

— Я ее адвокат.

— Господи, я сейчас умру! — Камилла прыснула от смеха.

— Насколько я догадался, — невозмутимо произнес Аллейн, — вы — мистер Ральф Стейне.

3

Пять Андерсенов, столпившись в холодной кузнице, пристально изучали сержанта Обби. Наконец Крис, самый воинственный из братьев, слегка подтянул штаны и подошел к сержанту. Они вполне стоили друг друга, как по весу, так и по росту.

— Эй, послушай, — начал Крис, — Боб Обби. Нам тут надо поговорить. С глазу на глаз.

Не переводя взгляда, направленного куда-то вверх, Обби едва заметно покачал головой. Крис покраснел от злости, и тут вмешался Дэн:

— В этом же нет ничего плохого, Боб: обычное дело, если учесть, что произошло.

— Ты же нас знаешь, — упорствовал вежливый Энди. — Ласковые, как голубки, если с нами хорошо обращаться. Совершенно безобидные ребята.

— Главное — нам дорожку не переходить, — добавил Нэт. — Такие уж мы. Ну давай же, Боб, Давай.

Сержант Обби поджал губы и снова покачал годовой.

Тут уж Крис взорвался:

— Если ты так боишься, что мы нарушим ваши вонючие законы, можешь присматривать за нами в окно.

— Главное, чтобы не слышно было, — сказал Нэт. — Ну выйди — всего на десять минут. Ну давай!

Выдержав паузу, сержант с каменным лицом произнес:

— Нельзя, братки, нельзя.

Эрни издал бессмысленный смешок.

— Слушай, ты, козел! — заорал Крис. — Ты что, нарываешься, да? Нарываешься?

— Не мне это решать, — спокойно отозвался полицейский. — Сам я, может, думаю про вас, что вы невинные младенцы. Но у меня приказ смотреть за вами — виноваты вы или нет.

— Но нам надобно поговорить наедине! — вскричал Крис. — Понимаешь — наедине!

Сержант достал свою записную книжку.

— О «надобно» здесь ничего не написано, — сказал он. — Нету такого закона.

— Значит, мы должны поговорить, — настаивал Энди.

— И я это слышу от тебя, Эндрю! — возмутился Обби.

Он открыл свою книжку и пососал кончик карандаша.

— А это еще зачем? — спросил Крис.

Обби смерил его суровым взглядом и что-то записал в своей книжке.

— Выходи! — прогремел Крис.

— Такого рода высказывания не принесут невиновной стороне ничего хорошего, — назидательно произнес Обби. — Я уже не говорю о виновной.

— Что ты, черт возьми, хочешь этим сказать?

— Это ты у себя спроси.

— Может, ты ведешь к тому, что кто-то из нас виновная сторона? Ну-ка отвечай.

— Любой выпад в мой адрес будет расценен как нарушение порядка, — предупредил сержант.

— Но почему ты выбрал именно меня для своих записей? Что я такого сделал?

— Ответ на это знаешь только ты и еще Создатель.

— Да еще я, — неожиданно выпалил Эрни. — Я тоже знаю.

Обби нарочито притих. Андерсены тоже навострили уши. После длительного молчания Обби не выдержал:

— Ну и что же ты знаешь, Эрнест?

— Утю-тю-тю-тю! Сейчас скажу!

— Скажешь ты, как бы не так, — пробубнил Крис. — А ну закрой свой поганый рот — и думать об этом забудь!

— Не стоит, Кристофер, — вмешался сержант. — Если Эрни хочет что-то сообщить, он имеет на это полное право. Говори, Эрнест. Что ты собирался сказать? Нет, я не заставляю тебя говорить, просто я обязан следить, чтобы все было по правилам. Ну, что у тебя там, Эрнест?

Эрни втянул голову в плечи, затравленно посмотрел на братьев и вдруг закатился своим идиотским смехом. Прикрыв глаза и задыхаясь, он начал давиться словами:

— Что — уже забыли, да? В воскресенье-то… Крис с Лицедеем… И еще кое-кто… гы-гы-гы… каково, а?.. Каково, а?.. — Он перегнулся пополам от дикого хохота. — Как теперь насчет Трикси? — Он взвизгнул, после чего издал пронзительный свист. — Что — попался, Крис! — На лице его была написана неописуемая радость.

Кристофер мрачно проговорил:

— Ты что, хочешь, чтобы я спустил с тебя шкуру?

— Когда на свадебке погуляем, а? — не унимался Эрни, прячась за спину Энди. — Теперь ведь тебе все нипочем?

— Ах ты!.. — Крис рванулся в сторону Эрни, но Энди уперся ему в грудь кулаками.

— Полегче, Крис, полегче, — попросил он брата.

— А ты, Эрни, — вмешался Дэн, — лучше подумай над тем, что сказал Крис и закрой свой рот. — Он повернулся к сержанту. — Ты же знаешь, какой он у нас. Туп как головешка. И ни к чему было его раззадоривать. Это, я бы даже сказал, не по-соседски…

Обби закончил писать в своей книжке и убрал ее. Затем он обвел всех Андерсенов по очереди суровым взглядом и обратился ко всей компании.

— Соседство, — сказал он, — в нашем деле не указ. Нравится мне это или не нравится, но таков порядок. Дело вовсе не в том, что я вредничаю и пользуюсь тем, что могу вам что-то запретить. Если бы я мог, я бы с радостью уступил вам. А этого, братки, я никак не могу — такие уж правила. — Он замолчал и застегнул пуговицу на том кармане, где лежала записная книжка. — Ваш отец был замечательный человек. Всегда пускал меня на ночлег. Если уж на то пошло, он был лучше любого из вас. И как ни противно мне все это говорить, но та мразь, что сотворила с ним такое, должна получить свое сполна. Кем бы она ни была. Я повторяю: кем бы она ни была, — отчеканил он и вскинул глаза сначала на Эрни, потом на Криса.

— Ну хорошо же, — прошипел Дэн. — Хорошо. Можешь заказывать себе памятник.

— За кого ты, черт возьми, нас принимаешь? — вспылил Нэт. — Неужели не ясно, что мы первые бы скрутили башку этому ублюдку?

— Раз ты спросил, я тебе отвечу: не ясно, — спокойно сказал сержант Обби. — Во всяком случае, не про всех из вас.

4

— Напрасно вы надеетесь меня смутить, — сердито сказал Ральф. — Возможно, тебе понадобится адвокат, Камилла, и в этом случае ты, естественно, обратишься ко мне. Моя фирма обслуживает вашу семью уже… гм… много лет.

— А-а, так это вы! — радостно воскликнул Аллейн. — Вероятно, это вы обслуживали семью мисс Кэмпион в лице ее деда позавчера?

— А вот это, — с важным видом заметил Ральф, — здесь совершенно ни при чем.

— Послушай, милый, — вмешалась мисс Кэмпион. — Я рассказала старшему инспектору, что дедушка говорил мне, будто собирается оставить мне какие-то деньги, а я сказала ему, что не возьму их ни под каким предлогом.

Ральф посмотрел на нее в некотором замешательстве. Аллейн подумал, что любовь Ральфа к Камилле настолько сильна, что зовет его на подвиги. «Рыцарство так и прет из него, — заметил про себя он. — А кроме того, парень чем-то очень обеспокоен». Аллейн сказал, что пока не будет настаивать, но если в дальнейшем это понадобится следствию, то Ральфу придется рассказать о визите Лицедея.

На это адвокат ответил, что, кроме причин профессионального характера, его ничто не удерживает и он не видит ничего дурного в том, чтобы пролить свет на этот вопрос. Итак, Лицедей пришел к Ральфу лично и сказал, что хочет составить завещание. Вел он себя, как показалось Ральфу, несколько странно — все что-то крутил вокруг да около, толком не мог ничего объяснить.

— У меня было такое ощущение, — сказал Ральф, обращаясь к Камилле, — что он хочет как-то загладить свою вину — хотя впрямую он этого не говорил, — вину за скверное отношение к твоей матери. Совершенно ясно, что ты сумела покорить его сердце, и смею заметить, — голос Ральфа преданно зазвенел, — что меня это нисколько не удивляет…

— Спасибо, Ральф, — отозвалась Камилла.

— А еще он сказал, — продолжал Ральф уже в более сдержанном тоне, поскольку теперь обращался к Аллейну. — что уверен, будто мисс Кэмпион начнет отказываться от наследства. И принялся выяснять, нельзя ли что-нибудь придумать, чтобы у нее не было возможности отказаться и она была бы обязана его принять. Разумеется, я сказал ему, что это невозможно. — При этих словах Ральф посмотрел на Камиллу и, кажется, тут же напрочь забыл про Аллейна. — Я сказал — я ведь сразу догадался, что ты хотела бы, чтобы я так сказал, — так вот, я предложил ему подумать пару деньков, ведь его сыновья имеют больше прав на наследство и ты не захочешь их ущемлять…

— Господи, какой же ты молодец, что так ему сказал!

— Правда? Я ужасно рад это слышать.

Они посмотрели друг на друга и обменялись едва заметными улыбками.

— Позвольте мне слегка прервать ваш милый междусобойчик… — вмешался Аллейн.

Оба чуть не подпрыгнули.

— Да-да, — поспешно сказал Ральф. — Значит, он велел мне, так или иначе, составить завещание с такими пунктами, а он просмотрит его и примет решение. Он попросил меня включить туда условие, что Кузнецова Роща навсегда останется кузницей и не будет переделана в автостоянку, чего так желают его сыновья — не без подначивания с стороны Саймона Бегга. И еще попросил составить бумагу для мисс Кэмпион, которую он подпишет…

— Милый, я уже сказала мистеру Аллейну, что мы любим друг друга, но не помолвлены, потому что у меня есть сомнения…

— Подожди, Камилла, дорогая! Значит, составить бумагу, которую она должна обязательно принять, ради спокойствия его души и в знак памяти миссис Элизабет Кэмпион.

— Это моя мама, — пояснила Камилла.

— А потом он решил, что надо оставить кузницу сыновьям, а все остальное — Камилле.

— А много ли там всего остального? — спросил Аллейн, припомнив, что говорил Дэн Андерсен.

Примечательно, что Камилла ответила ему почти теми же словами, что и ее дядя:

— Все Андерсены любят припрятывать вещички. А дедушку они вообще прозвали «старой вороной».

— Вы действительно составили завещание так, как он просил? — спросил Аллейн Ральфа.

— Нет. Это было два дня назад. И меня все это обеспокоило.

— Милый мой Ральф, но почему ты ничего не сказал мне?

— Дорогая, во-первых, ты отказывалась со мной встречаться, а во-вторых, это было бы в высшей степени непрофессионально.

— Хорошенькое дело, — дернула плечиком Камилла.

— Но вы ведь уже знали, что ваш дед намеревается так поступить?

— Я же говорила вам — мы с ним даже повздорили.

— И вы не знали, что он ездил во вторник в Биддлфаст?

— Нет, — помотала головой она. — Я не заходила во вторник в кузницу. Я правда ничего не знала.

— Ну хорошо. — Аллейн поднялся. — А теперь мне бы хотелось остаться на пару слов с ваши молодым человеком наедине — если он не против. Я бы не просил вас уйти, если бы вы могли на полчасика отойти достаточно далеко, чтобы не слышать нашего разговора. — Он подошел к двери и открыл ее. — Если вы, паче чаяния, встретите инспектора Фокса или доктора Оттерли, — попросил он, — то будьте добры, передайте им, что они могут вернуться.

Камилла встала и грациозно проследовала к выходу.

— Собираетесь выведать, что больше всего заботит Ральфа? — Она выразительно взмахнул ресницами.

— О, кажется, вас посетило вдохновение! Скорее бегите и репетируйте какую-нибудь сцену пробуждения любви… Или вы не проходили это в вашем театральном институте?

— Откуда вам известно, что я посещаю театральный институт?

— Сам не знаю… Может, вы просто похожи на звезду сцены…

— Потрясающее наблюдение! — фыркнула девушка.

Аллейн бросил взгляд на Камиллу. Ну что можно о ней сказать? Она любима, любит сама, полна жизни, категорична, как и все в молодости, чрезвычайно чувствительна и вместе с тем полна легкомыслия…

— Будем считать, что с вами мы закончили, — подытожил он. Казалось, Камилла столкнулась с чем-то, что было выше ее понимания. Во всякое случае, вид у нее был озадаченный. — И занимайтесь лучше тем, что заботит лично вас, — посоветовал Аллейн, после чего ласково выпроводил ее из комнаты.

В конце коридора Камилла увидела Фокса и доктора Оттерли. Они почтительно расступились, а девушка любезно им сообщила:

— Вам просили передать, что вас ждут…

И пошла дальше. Доктор Оттерли поймал ее за руку и остановил.

— Ну как, все в порядке, Корделия? — спросил он. Она ответила ему сияющей улыбкой.

— Насколько это возможно.

— Безошибочным признаком приближения старости, — заявил доктор Аллейну, едва появившись в дверях, — является неспособность понимать выносливость молодых. Выносливость в хорошем смысле этого слова, — добавил он, перехватив взгляд Ральфа.

— Но Камилла, — зарделся Ральф, — просто на удивление чувствительная натура…

— Кто же в этом сомневается, дружище? Камилла — во всех отношениях очаровательная девушка. Я сейчас говорю о чисто физиологических вещах. И ее безусловно очаровательный организм реагирует на шок так, как это свойственно молодым. Вот моя потертая машина — та совсем по-другому. Вот и все, уверяю вас.

Ральф подумал про себя: какие же скучные бывают старики, когда начинают рассуждать о молодости!

— Я еще нужен вам, сэр? — спросил он Аллейна.

— Будьте добры, расскажите мне вкратце о танце Пятерых Сыновей. Фокс запишет за вами, а доктор Оттерли скажет потом, совпадает ли ваш рассказ с его собственными впечатлениями.

— Понятно. — Ральф сверкнул глазами на доктора.

Аллейн провел его сквозь знакомую анфиладу вопросов, и ответы ничем не отличались от ответов других свидетелей. Ральф мог лишь немного углубить и развить их. Когда Лицедей исчез за камнем после имитации обезглавливания, Ральф находился неподалеку. Он видел, как старик согнулся, сел на корточки, а затем осторожно вытянулся на земле.

— Все было нормально, — рассказывал Ральф. — Он меня тоже видел и даже помахал мне рукой, а я ему в ответ. А потом я пошел собирать пожертвования. Наверное, он так и собирался лежать в этой ямке, потому что там его никому не видно.

— Находился ли кто-нибудь еще так же близко к нему, как и вы?

— Да, Щелкун — то есть Бегг… Его место было напротив меня, перед тем как они расцепили мечи. И после этого он некоторое время стоял за дольменом, а потом… — Ральф запнулся.

— Что потом?

— Кажется… нет… да нет, ничего такого.

— Можно мне вмешаться? — отозвался доктор Оттерли со стороны камина. — Мне кажется, я понял, о чем подумал Ральф. Когда мы репетировали, Щелкун и Бетти — то есть Ральф — стояли каждый со своей стороны дольмена, а затем Ральф брал свой ковш, а Щелкун должен был скакать и снова приставать к девушкам. А он этого не делал. Не так ли, Ральф?

— Кажется, да… — встревожился молодой человек. — Не знаю уж, что вы подумали, но первое, что мне пришло в голову, — это что он просто не смог бы в своих доспехах ничего сделать — ничего такого. Ведь правда, доктор Оттерли?

— Правда. Он свои руки-то толком не видел. Они ведь под холстиной туловища. Я же сам смотрел на него — он стоял не шелохнувшись.

— Когда же он сдвинулся с места?

— Когда Ральф вырвал у Эрни меч. Бегг тогда заржал, как кобыла, и ускакал через заднюю арку.

— Он так и должен был сделать?

— Вообще, он мог делать все что угодно, — пожал плечами Ральф, — ведь в этой части спектакля предусмотрена импровизация… Бегг, возможно, решил, что мы с Эрни уже достаточно почудили, и поэтому смылся. Эти доспехи жутко неудобные и тяжелые. Еще хуже, чем мои.

— Вы ведь сами потом вышли через заднюю арку, не так ли?

— Точно, — с готовностью согласился Ральф. — Эрни погнался за мной, и я туда спрятался. На глазах у всех зрителей. А он бросился за мной — в задний выход, но не нашел меня. Тогда я вышел сам, решив, что Эрни — это Эрни, и шутка зашла уже слишком далеко. Пошел его искать.

— И что же вы обнаружили там, за стеной?

— То, что вы подумали. Там сидел Щелкун — прямо на земле, как курица на яйцах. И Эрни там был — злющий как черт. Я отдал ему меч, и он сказал… — Ральф почесал голову.

— Что он сказал?

— Кажется, что уже слишком поздно и теперь меч ни к чему… У него был такой кровожадный вид. Я подумал, что, наверное, напрасно дразнил его, но ведь зрителям так понравилось…

— А Бегг что-нибудь говорил?

— Да. Не вылезая из своей «шкуры». Сказал, что Эрни совсем съехал и лучше сейчас к нему не лезть. Я и сам это видел, поэтому пошел вдоль стены и зашел через арку, что возле дома. Дэн уже заканчивал свой танец. Потом начался последний танец. На сцену вышел Эрни с мечом, а за ним Щелкун.

— Куда они вышли?

— Думаю, они появились где-то сзади. Позади танцоров.

— А вы — вы сами? Вы проходили мимо дольмена, когда возвращались?

Ральф снова бросил взгляд на доктора Оттерли — вид у него был нерешительный.

— Точно сказать не могу, — промямлил он. — Не помню…

— А вы помните, доктор Оттерли?

— Полагаю, — тихо сказал Оттерли, — что Ральф во время танца обошел сцену по кругу. Думаю, он не мог не пройти близко от камня.

— И сзади него тоже?

— И сзади.

— Теперь вспомнил, — сказал Ральф. — Какой же я дурак! Ну да, конечно я обходил по кругу.

— Вы видели лежащего там Лицедея?

Ральф зажег сигарету и посмотрел на ее кончик.

— Не помню, — сказал он.

— Жаль.

— Дело в том, что я в тот момент думал совсем о другом.

— Правда?

— Правда. Я заметил Камиллу, — просто объяснил Ральф.

— Где она была?

— Сбоку. С левой стороны, если стоять лицом к сцене. Она еще называет это место НП.

— Это была она?

— Ну да…

— А это было не раньше? Не до того, как она убегала от Щелкуна?

— Нет. — Лицо Ральфа медленно, но верно приобретало пунцовый оттенок. — По крайней мере, мне так не кажется.

— Да ведь не было ее там, — сказал доктор Оттерли в некотором удивлении. — Она подошла к компании из гостиницы. Я еще подумал, как они хороши, эти две красотки, в свете факелов.

— Две?

— Ну, Камилла и Трикси с отцом.

— Так была она там или нет? — спросил Аллейн у Ральфа.

— Я… э-э… я… д-да. Мне кажется, что была.

— Мистер Стейне, — предупредил Аллейн, — возможно, мой следующий вопрос покажется вам дерзким и неуместным, в этом случае вы можете на него не отвечать. Мисс Кэмпион открыто призналась в дружбе с вами. Она сказала, что вы любите друг друга, но, несмотря на это, она считает вашу помолвку невозможной. По ее словам, все дело в замужестве ее матери и ее происхождении…

— Но это же полная чушь! — горячо возразил Ральф. — Господи, в каком веке, она думает, мы живем? Кого, скажите, может сегодня волновать, что ее мать была дочерью кузнеца?

— Ее саму, например.

— Первый раз в жизни сталкиваюсь с таким необузданным снобизмом.

— Ну хорошо. Допустим, все это так. Вот вы только что сказали, что мисс Кэмпион не хотела вас видеть. Означает ли это, что вы действительно не встречались и не разговаривали со времени вашего пребывания в Южном Мардиане?

— Простите, я не понимаю, о чем вы…

— Разумеется, не понимаете. Так слушайте же. Неподалеку отсюда лежит старик с отрубленной головой, найденный возле жертвенного камня. Теперь вернемся немного назад. Восемь мужчин, включая этого старика, танцуют древнюю пьесу-танец. Восемь? — вдруг повторил он и ожесточенно потер нос. — Почему-то мне так и хочется сказать — девять… Ну ладно. На первый взгляд, старик ни разу не покидает арену — или танцевальную площадку, или сцену, как вы ее там называете… На первый взгляд никто не может совершить над ним насилие. Он танцует у всех на глазах. Затем в пантомиме ему в шутку отрубают голову — здесь, вероятно, все должны смеяться. Но на самом деле ему ничего не отрубают. Вы ведь махали друг другу уже после так называемой шутки — значит, мы точно это знаем. Он прячется в углублении. А через десять минут, когда по сценарию он должен воскреснуть, обнаруживается, что его в самом деле обезглавили. Это то, что рассказывают все. А теперь, как умный здравомыслящий человек, к тому же адвокат, скажите — разве это не естественно, что в такой ситуации мы хотим знать все до мельчайших подробностей про этих восьмерых и про всех, кто с ними хоть как-то связан?

— Вы хотите сказать, то есть вы предполагаете… Надеетесь, что-нибудь да всплывет?

— Вот именно. Вы же понимаете — если что-то есть, оно обязательно, неминуемо всплывет.

— О господи! — простонал Ральф. — Как же я утомился! Ну, что вы там спрашивали? Разговаривал ли я с Камиллой с тех пор, как мы оба приехали в Южный Мардиан? Ну хорошо, разговаривал. В воскресенье, после церкви. Она просила меня, чтобы я не делал этого, но я не смог, потому что видеть ее в церкви было выше моих сил.

— Причина была только эта?

— Она была очень расстроена. Наткнулась в роще на Эрни с его мертвой собакой.

— Боже праведный! — вырвалось у Аллейна. — Прямо Баскервиль-холл какой-то, а не Южный Мардиан…

Ральф усмехнулся:

— Да уж, Шерлок Холмс был бы здесь как нельзя кстати… Это Лицедей застрелил собаку, потому что, как он говорил, она была больна — и, бог свидетель, это сущая правда. Но Эрни прямо озверел, и это очень напугало Камиллу.

— Где вы ее встретили?

— Возле кузницы. Она выходила из рощи.

— Лицедей вам по дороге не попадался?

После довольно долгого молчания Ральф сказал:

— Попадался.

— Как вы думаете, он догадался о ваших намерениях по отношению к его внучке?

— Думаю, да.

— И какова же была его реакция?

— Был недоволен, — нехотя проговорил Ральф.

— Он придерживался таких же взглядов, как и она?

— Примерно.

— Вы говорили об этом?

— Сначала он прогнал Камиллу.

— Можете вы передать мне дословно, что было сказано?

— Нет. Это не имеет никакого отношения к его смерти. Это была беседа личного характера.

Фокс задумчиво уставился на кончик своего карандаша, доктор Оттерли деликатно прокашлялся.

— А скажите мне, — неожиданно начал Аллейн, — этот костюм, что вы надевали, когда играли Бетти, — это что, какой-то кринолин времен каменного века, да?

Ральф ничего не ответил.

— Может, я это сам придумал или кто-то говорил мне, но мне кажется, что его иногда использовали как прикрытие? Накрывали им какую-нибудь девицу, чтобы незаметно ее утащить? А может быть, отсюда и пошло выражение «девушка-невидимка»? — весело предположил он. — Или просто — «человек-невидимка»?

Ральф затараторил:

— Наверняка раньше случалось что-нибудь подобное, но вообще-то мне непонятно, как им удавалось кого-либо утащить. Ведь руки находятся поверх юбки.

— А мне показалось, я заметил по бокам прорези.

— Ах да… Но если тот, кого тащат, сопротивляется…

— А если предположить, — сказал Аллейн, — что жертва не сопротивлялась?

Дверь открылась, и вошла Трикси с двумя огромными ведрами, полными угля.

— Вы уж извиняйте, сударь, — мелодично зазвенел ее голос. — А ну как помираете тут от холода. Этого чертова мальчишку никогда не дождешься, когда он нужен.

Ральф сделал движение к ней, чтобы помочь, но потом передумал и с солидным видом выпрямился.

Аллейн шагнул к девушке.

— Это слишком тяжело для вас. Давайте помогу.

— Да ничего, сударь, не беспокойтесь.

Она была проворнее его. Одно ведро она поставила на коврик, а затем точным и быстрым движением отсыпала из другого в камин добрую половину. Рыжие волосы Трикси были собраны сзади в пучок. Аллейну она напомнила пейзанку с картины Брейгеля. С легкостью выпрямившись, девушка повернулась к ним. Ее простое грубоватое лицо, казалось, хранило свои секреты и было по-своему, привлекательно.

Взглянув на Ральфа, она расплылась в улыбке.

— Что-то вы неважно сегодня выглядите, мистер Ральф… — сказала она. — Понимаю — вчерашний кошмар всех нас выбил из колеи…

— Я в порядке, — пробурчал Ральф.

— Что-нибудь еще нужно, сударь? — сладким голоском осведомилась Трикси у Аллейна.

— Пока ничего, спасибо. Попозже днем, когда вы будете не слишком заняты, я задам вам пару вопросов.

— А и задавайте, — сказала она, — ежели надо, отвечу. — Она во весь рот улыбнулась Ральфу Стейне. — Правда же, мистер Ральф? — пропела она и вышла, размахивая пустым ведром.

— О господи! — вырвалось у Ральфа, и, прежде чем кто-либо успел что-то сказать, он стремительно вышел и захлопнул за собой дверь.

— Догнать? — Фокс привстал с места.

— Пусть идет.

Они услышали, как хлопнула входная дверь.

— Вот это да! — негромко воскликнул доктор Оттерли. — Такое мне, если честно, и в голову не приходило!

— Думаю, что Камилле тоже, — сказал Аллейн.

Глава 8

Вопрос истины

1

Когда пришло время закрываться на перерыв, Трикси опустила и заперла ставни. В бар для гостей зашел Саймон Бегг. На стене у выхода висел телефон, а Бегг как раз собирался позвонить своему букмекеру. Очень уж ему хотелось узнать результаты забега в Сандауне. Тевтонский Танцор был явным аутсайдером. Саймон поставил на него гораздо больше, чем мог себе позволить в случае проигрыша, и уже сейчас начинал подумывать, что если так случится, то виновата во всем будет миссис Бюнц. Впрочем, так считать было бы и глупо, и некрасиво.

Уж кого-кого, а ее — миссис Бюнц — он сейчас меньше всего хотел бы видеть, и по многим причинам. Но, как бывает по закону подлости, первой, кого он встретил в баре, была пожилая немка. Похожая на какую-то встревоженную нахохлившуюся птицу, она сидела перед камином и то и дело шмыгала носом. В руках она держала свои неизменные потрепанные заметки.

Но как бы там ни было, она купила у Саймона машину, а возможно даже, вдохновила его на блестящую победу в скачках. В какой-то степени они стали деловыми партнерами. Поэтому он попытался изобразить обычную веселость:

— Привет от старых штиблет! Как поживает наша миссис Бу-бу?

— Плохо. Схватила жуткую простуду. Кроме того, вчера вечером я пережила страшный чок! Ужасный, поистине ужасный чок!

— И не говорите, — поддакнул он и уткнулся в «Новости спорта».

Неожиданно они заговорили оба разом:

— Кстати… — начали они и тут же удивленно и смущенно замолчали.

— Дамы вперед, — осклабился Бегг.

— Благодарю. Я как раз собиралась сказать, что это наша с вами небольшая сделка должна остаться… ох! Ну как бы это сказать! Должна остаться…

— Между нами? — помог он ей.

— Вот-вот-вот… Это как раз то самое выражение, которое я не могла вспомнить.

— Что ж, я лично — за, миссис Бу-бу. Я как раз сам собирался вам это предложить. Меня это вполне устраивает.

— Вы не представляете, какое для меня облегчение. Спасибо вам, летчик-командир. Но в то же время я надеюсь… вы не подумайте… это… э-э-э… было бы так неожиданно… если…

— А? — Он поднял глаза от газеты и уставился на нее. — Что вы говорите? Да нет, нет, миссис Бюнц, что вы! Не беспокойтесь. Это исключено. Просто смешно слушать…

— Ну мне-то, положим, совсем даже не смешно, хотя я и рада, что вы так это воспринимаете, — сухо сказала миссис Бюнц. — Вы нашли в вашей газете что-то интересное?

— Я жду. Тевтонского Танцора. Помните? Забег в час тридцать.

Миссис Бюнц передернула плечами.

— Да ладно вам! — сказал он. — Я, собственно, скромненько так поставил. Особо не зарывался… И все-таки — редкое совпадение! Это что-то… Мимо таких не проходят! — Он предостерегающе поднял палец. В коридоре затрезвонил телефон. — Это мне, — встрепенулся Бегг. — Ну вот. Скрестите пальцы, миссис Бу-бу.

И выскочил из комнаты. Оставшись одна, миссис Бюнц с трудом втянула через рот воздух, трубно высморкалась и пощелкала языком. «Боже ж мой…» — вздохнула она и покачала головой.

По коридору прямо мимо Саймона, который неистово орал в трубку: «Девушка, ради всего святого, не разъединяйте!» — прошел Фокс и заглянул в гостиную бара.

— Миссис Буме? — спросил он.

Миссис Бюнц, несмотря на то что не слишком хорошо его разглядела, все же нашла в себе силы поправить его:

— Ю… ю… ю… — простуженным голосом прохрипела она. — Слышите — Бю-ю-юнц.

— Скажите пожалуйста, как интересно. — Фокс лучезарно ей улыбнулся. — Похоже, в нашем языке точно такого звука и нет… — Он развел руками. — А может, это такой же звук, как во французском? — Он уже вытянул губы, чтобы привести пример, но она его перебила:

— Совсем даже не такой! Просто — Бю-ю-юнц!

— Бю-ю-юнц! — повторил Фокс, старательно выпятив губы.

— Все равно у вас акцент…

— Знаю, — печально согласился тот. — Однако я забыл, зачем пришел. Старший инспектор Аллейн передает вам свое восхищение и интересуется, не будете ли вы любезны уделить ему несколько минут.

— А! Как же это я забыла! Вы ведь из полиции.

— Но по моим манерам этого не скажешь, верно?

(Аллейн сказал: «Если она беженка-антифашистка, то наверняка считает нас тупыми безжалостными машинами. Надо ее немного расшевелить».)

Миссис Бюнц собрала все свое мужество и последовала за Фоксом. В коридоре она услышала, как Саймон Бегг говорит в телефон: «Послушай, старик, все, что я хочу узнать, это цифры на час тридцать. Слушай, старина…»

Фокс распахнул перед ней дверь небольшой комнаты и представил ее сидящим.

— Миссис Бюнц, — произнес он почти без акцента.

Как только она появилась на пороге, Аллейн сразу отметил, что она похожа скорее не на пожилую немку, а на определенный, ярко выраженный типаж, для которого национальность вовсе не имеет значения. Такие женщины обычно сидят на лекциях в первом ряду и всегда задают вопросы. Они также любят музыку не для всех, протискиваются поближе к экскурсоводу, держат шикарные магазины кустарных изделий и читают Рабиндраната Тагора. Они умеют прясть, организовывают различные кружки, проводят беседы, крутят гончарный круг и имеют собственные экслибрисы. Часто среди них встречаются вегетарианки, но без особых причуд. Эта к тому же еще эксперт.

Она медленно вошла в комнату и сразу остановила свой взгляд на Аллейне. «Похоже, она боится меня», — подумал он.

— Это мистер Аллейн, миссис Бюнц, — представил старшего инспектора доктор Оттерли.

Аллейн поздоровался с ней за руку. Ее коротенькая, похожая на обрубок ручка подрагивала, ладонь была влажной. Даме предложили стул, и она осторожно присела. Фокс устроился у нее за спиной и достал из кармана записную книжку.

— Миссис Бюнц, — приступил Аллейн, — через пару минут я собираюсь отдаться на вашу милость.

Она прищурилась на него.

— So?334

— Вы ведь большой специалист по фольклору, а нам как раз очень нужен такой специалист.

— Ну, у меня есть кое-что за плечами…

— Доктор Оттерли говорил мне, — сказал Аллейн к вяшему удивлению самого доктора, — что, возможно, в этом вопросе вы лучший специалист во всей Англии.

— So…335 — сказала она, поистине угрожающе склонив свой мощный торс в сторону доктора Оттерли.

— Но прежде чем мы об этом поговорим, я все же задам вам несколько формальных вопросов, вы не против? Постараемся по возможности быстро с ними разделаться. Я слышал, вам довелось подвозить мистера Вильяма Андерсена?

Опять они прощупывают старые, уже найденные раньше следы, с досадой думал он: эту сцену на дороге уже описывали другие…

— Я с такой радостью согласилась подвезти его, — взволнованно начала немка. — Для меня это было просто удовольствие — подвозить его. Пару раз я пыталась завести с ним беседу, но он был ошен золь и не располошен расковаривать.

— А он вообще что-нибудь говорил, вы не помните?

— Если мне не изменяет память, он заговаривал дважды. Первый раз он жестом показал мне, чтобы я притормозила, а потом спросил на своем великолепном, богатейшем диалекте: «Подхватить не можно?» И еще во время поездки он заметил мимоходом, что когда разыщет Эрни Андерсена, то непременно спустит с него шкуру. Вот и все, что он сказал.

— А когда вы приехали?

— Он сразу вылез и убежал.

— А вы, — спросил Аллейн, — вы что стали делать?

Этот неожиданный вопрос, казалось, застал миссис Бюнц врасплох — она почему-то вся втянулась в свою одежду, как черепаха в панцирь.

— Ну, когда вы приехали туда, — допытывался Аллейн, — что вы стали делать?

Миссис Бюнц простуженно прохрипела:

— Встала среди зрителей, разумеется.

— Где вы стояли?

Она еще сильнее втянула голову в плечи.

— В арке.

— Той, что ближе к дому, через которую входили?

— Да.

— А вам было видно оттуда танец?

Миссис Бюнц облизала губы и кивнула.

— Вероятно, это было захватывающее зрелище. Или вы предполагали, что можете там увидеть?

— Я?! Да нет! Нет, клянусь вам! — почти что крикнула она.

— Я имею в виду сам танец, — уточнил Аллейн.

— Сам та-анец, — просипела миссис Бюнц, — просто уникален.

— В нем не было ничего неожиданного для вас?

— Конечно же нет! — Она задохнулась, словно от ужаса.

«Пожалуй, — подумал Аллейн, — что-то уж слишком гладко все получается с этой миссис Бюнц. Что ни выстрел — то в яблочко».

Она пустилась в пространные объяснения. Мол, все фольклорные танцы и пьесы имеют общие корни. И в каждом есть свои определенные элементы. В танце же Пятерых Сыновей не только объединены положенные жанру элементы, но присутствуют и свои особенные черты…

— Шего там только нет. Но все это… — Тут она оглушительно чихнула.

— А они, по-вашему, хорошо его исполнили?

Миссис Бюнц отвечала, что у них все получилось просто бесподобно. Редчайшее по чистоте исполнение во всей Англии. Похоже, что она уже оправилась от волнения и теперь углубилась в дебри всяких там галер, расщепленных прыжков и двойных приплясов. Она помнила не только каждое движение Пятерых Сыновей и Шута, но заметила также, где в это время находились Бетти и Конек. Она помнила маршрут, по которому эта парочка скакала вокруг двора, помнила, когда Бетти махал своим кринолином над головами зрителей, а Конек неподвижно стоял у дольмена. Словом, она помнила все.

— Просто удивительно, — сказал Аллейн, — как это вам удалось все запомнить. Вы же видели это только один раз. Невероятно. Как вам это удалось?

— Я… э-э… у меня есть ошень хорошая память. — Миссис Бюнц издала нервный смешок. — А на такие вещи у меня память вообще феноменальная… — Ее голос дрогнул. Видно было, что фольклористка испытывает огромную неловкость.

Аллейн поинтересовался, не делала ли она заметок, и та поспешно ответила, что не делала, и, кажется, тут же обеспокоилась, не противоречит ли сама себе.

Ее описание танца в точности соответствовало всем предыдущим версиям, за исключением нескольких деталей. Она будто бы плохо помнила первый выход Лицедея, когда он, как рассказывали другие, стучал по Мардианскому дольмену своей шутовской палкой. Однако после этой сцены она воспроизводила все безупречно вплоть до момента, когда Ральф украл у Эрни меч. В этом месте память тоже загадочным образом подвела ее. Она помнила лишь, что Конек куда-то выходил, но начисто забыла, как Эрни гнался за Ральфом, и едва вспомнила, как Ральф забавлял толпу, играя с его мечом. Кроме того, эта ее странная фрагментарная неосведомленность явно смущала ее саму. Она начинала метаться и уводить разговор в сторону.

— Сольный танец был просто потрясающий…

— Подождите, подождите, — остановил рассказчицу Аллейн.

Она судорожно сглотнула.

— Послушайте-ка, миссис Бюнц. Мне ничего не остается, как предположить, что с конца первого танца — того, где понарошку убивают Шута, — до начала сольного танца вы не следили за действием. Это так?

— Просто мне было это не очень интересно…

— А откуда вы узнали, что это не интересно, если и не удосужились посмотреть? Так смотрели вы или нет, миссис Бюнц?

От страха она даже разинула рот — Аллейн подумал, что эта пожилая напуганная до ужаса женщина, вероятно, мысленно представляет сейчас полицейских монстров из своего прошлого. Он почувствовал угрызения совести.

Похоже, доктор Оттерли испытывал то же самое.

— Не волнуйтесь так, миссис Бюнц, — постарался он успокоить немку. — Вы же знаете, что бояться нечего. Они лишь пытаются выяснить, что было на самом деле. Соберитесь.

Он положил ей на плечо свою большую руку. Женщина испустила пронзительный визг и дернулась от него.

— Ого-го! — добродушно воскликнул доктор. — Что это с вами? Нервишки? Фиброз?

— Э-э-э… да. Да! Погода холодная.

— Морозит плечи?

— Ja.336 И это тоже.

— Миссис Бюнц, — вмешался Аллейн, — позвольте, я напомню вам кое-что — думаю, вы это знаете не хуже меня. Так вот, в Англии полицейский Устав составлен так, чтобы надежно защищать человека от нападок или давления со стороны офицеров следственного отдела. Невиновным людям бояться абсолютно нечего. Абсолютно. Вы понимаете?

Она начала что-то говорить, но очень неразборчиво, так как опустила голову, а кроме того, едва ворочала языком.

— …потому что я немка. Вас нисколько не волнует, что я была антифашисткой, что меня натурализовали. Если я немка, значит, я способна на все! В Англии все так относятся к немцам…

Все трое принялись шумно ей возражать. Однако она слушала их с таким видом, будто все это ей нисколько не интересно.

— Они думают, что я способна на все, — повторяла она. — Буквально на все.

— Вы говорите так из-за того, что Эрни Андерсен выкрикивал вчера обвинения в ваш адрес?

Миссис Бюнц закрыла своими узловатыми ручками лицо и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

— Вы помните, что он кричал? — спросил Аллейн.

Доктор Оттерли собрался было возразить, но, перехватив взгляд Аллейна, промолчал. Аллейн продолжал:

— Итак, он указал на вас мечом — верно? И сказал: «Спросите у нее. Она знает. Это все она сделала». Что-то в этом роде, не правда ли? — Он подождал, но она продолжала раскачиваться, не отнимая рук от лица. — Как вы думаете, почему он так сказал, миссис Бюнц?

То, что она едва слышно промычала в ответ, явилось для всех полной неожиданностью:

— Потому что я женщина.

2

Сколько ни пытался, Аллейн так и не смог добиться от миссис Бюнц сколько-нибудь вразумительного объяснения. Он спросил, не связано ли это с тем, что женщин не допускают к ритуальным танцам, но она принялась с такой горячностью отрицать это, что стало ясно: он опять попал в точку. Захлебываясь словами, немка, к вящему смущению Фокса, начала говорить о сексуальном элементе в ритуальных танцах.

— Мужеженщина! — выкрикнула миссис Бюнц. — Это старинный символ плодородия. И Конек тоже — вне всякого сомнения. А как Бетти его залюбит, а Коник его…

Тут она поняла, что ее объяснение никуда не годится, и немного смешалась. Доктор Оттерли, который был весьма наслышан о ее посещении Кузнецовой Рощи, напомнил даме, что она очень рассердила Лицедея тем, что зашла к нему в кузницу. Он спросил ее, не кажется ли ей, что Эрни, говоря так, мог иметь в виду, что она принесла в их дом несчастье?

Миссис Бюнц ухватилась за это предположение с поистине безумной радостью.

— Да! Да! — вскричала она. Мол, Эрни именно это и имел в виду!

Но Аллейн нисколько не разделял ее ликования — более того, он счел его притворным. Женщина бросила на него быстрый взгляд. Старший инспектора осознал, что любая снисходительность или знак внимания с его стороны будут расценены ею как слабость. У нее было свое представление об офицерах следственного отдела.

Внезапно она повела плечами, стараясь, чтобы движение было не заметно под толстым слоем шерстяной одежды. Рука ее воровато потянулась, чтобы дотронуться до плеч, но поспешно вернулась на место.

От Аллейна не укрылось это быстрое движение.

— У вас что — побаливают плечи? Может, доктор Оттерли вас осмотрит? Я уверен, он согласится.

Доктор с готовностью заскрипел своей сумкой, но миссис Бюнц повела себя так, будто его предложение было равносильно предупреждению судьи. Молча, как немая, она затрясла головой, лицо ее посерело, и казалось, еще немного — и она грохнется в обморок.

— Я не задержу вас надолго, — сказал Аллейн. — Еще один-два вопроса, не больше. Первый такой: когда во время представления к вам близко подходил Конек?

Тут она поднялась на ноги — медленно и тяжело, как старый и изможденный тяжелыми боязнями человек. Фокс посмотрел поверх очков на дверь. Аллейн и доктор Оттерли встали и, не сговариваясь, подошли к миссис Бюнц. Аллейн подумал, что неплохо было бы все же исхитриться и задать ей вопрос, от которого у нее не начнется горячка или припадок, — так, для разнообразия.

— Вы как-нибудь общались с Коньком? — продолжал настаивать он.

— Кажется, да. Один раз. Когда он гонялся за девушками. — Глаза ее слезились, но неизвестно — то ли от простуды, то ли от расстройства. — Он и меня коснулся, — промямлила она. — Кажется.

— Значит, на вашей одежде должна была остаться смола?

— Кажется, немного осталось — на пальто.

— Интересно, они хоть как-нибудь репетировали — Бетти и Конек?

Доктор Оттерли открыл рот, но снова закрыл его.

— Я об этом ничего не знаю. — Миссис Бюнц совсем упала духом.

— Вы не знаете, где они репетировали?

— Нишего не знать. Совсем нишего.

Фокс, который не спускал глаз с доктора Оттерли, внезапно зашелся в громком кашле, и Аллейн поспешно продолжил:

— И еще один вопрос, миссис Бюнц. Я попрошу вас ответить на него со всей искренностью. Поверьте, если вы не виновны в этом преступлении, вы только облегчите себе положение, отвечая нам открыто и без боязни. Уж поверьте мне.

— Но я ни в чем, ни в чем не виновата!

— Прекрасно. Так вот мой вопрос: не случилось ли так, что когда закончился первый моррис, вы по какой-то причине покинули двор и вернулись только к началу сольного танца? Такого не было?

— Нет, — громко сказала миссис Бюнц.

— В самом деле?

— Нет.

Аллейн помолчал, а потом продолжал:

— Ну хорошо. Тогда все. Возможно, позже вас попросят подписать протокол. И боюсь, вам придется задержаться в Восточном Мардиане до окончания следствия. — Он подошел к двери и распахнул ее. — Благодарю вас.

Дойдя до двери, она остановилась и оглянулась на него. Кажется, она уже взяла себя в руки, и поэтому на сей раз речь ее звучала более сдержанно.

— Думаю, это его придурковатый сынок, — сказала она. — Он же эпилептик. На таких ритуальные танцы действуют очень сильно. Они словно возвращаются к своим древним корням. Страшно возбуждаются. Он ведь уже один раз поранил отцу мечом руку…

— А откуда вы знаете, что он поранил ему руку? — спросил Аллейн.

— Слышала… — Лицо миссис Бюнц опять покрылось мертвенной бледностью. Ни слова больше не говоря и ни на кого не глядя, она вышла и направилась по коридору.

— Не давайте ей поговорить с летчиком, — сказал Аллейн Фоксу. — Бегите сейчас же, Фокс, и скажите ему, что, поскольку мы пока еще немного заняты, он может отправляться к себе на стоянку, а мы заглянем к нему позже. Думаю, что такой вариант ему понравится даже больше.

Фокс вышел, и Аллейн с усмешкой посмотрел на доктора Оттерли.

— Ну, доктор, теперь можете наконец выговориться, — разрешил он. — А то, глядишь, произойдет самопроизвольное возгорание.

— Если уже не произошло… Что же это с ней такое, а? Ведь врет просто напропалую! Я еще такого вранья в жизни не слышал! Господи! Она, видите ли, не знает, где мы репетировали! Да нас небось было слышно по всей гостинице.

— А где вы репетировали?

— В старой конюшне на задворках.

— Да, действительно странно… — пробормотал Аллейн. — Но мне кажется, теперь мы знаем, почему она выходила во время представления.

— А вы уверены, что она выходила?

— Разумеется, друг мой, да. Она же фанатичка. Настоящая фольклорная ищейка. Она запомнила первую и последнюю часть вашей программы до поистине мельчайших подробностей. И разумеется, если бы она присутствовала там во время комических трюков, она бы смотрела на них во все глаза. Разумеется, комическими я называю их условно. Чтобы она — да не воспользовалась возможностью наблюдать настоящий обряд плодородия? Ни за что не поверю. Она не помнит, потому что не видела, а не видела, потому что ее просто там не было. Готов съесть свои ботинки, все было именно так, и я даже знаю почему.

Вернулся Фокс и, протирая платком свои очки, сказал:

— А знаете, что мне кажется, сэр? Мне кажется, миссис Бюнц ушла со двора сразу после первого танца, потом отсутствовала все время, пока собирали пожертвования, пока длилась заваруха между мистером Стейне и Эрни, а вернулась только перед выходом Дэна Андерсена. Таково ваше рассуждение?

— Не совсем, Братец Лис. Насколько мне подсказывает мое заблудшее в дебрях воображение, она покинула двор еще до начала первого танца.

— Да ну? — протянул Фокс. — Но ведь первый танец она пересказала без запинки?

— Точно! — Доктор Оттерли поднял указательный палец.

— Я и не спорю, — сказал Аллейн. — Я тоже это помню. Дайте мне объяснить.

И он пустился в объяснения, от которых у них брови поползли чуть не до самой макушки.

— Допустим, — говорили они хором, — такое возможно.

А потом:

— Такое могло быть, но как вы докажете?

И еще:

— Пусть все это так, но как это может помочь нам?

А потом еще:

— Как вы все это выясните?

— Это нам очень даже поможет, — воскликнул Аллейн, — и очень быстро выяснится, достаточно только подсмотреть за миссис Бюнц в ее неприкрытой наготе. Впрочем, думаю, особого удовольствия это никому не доставит, поэтому предлагаю отправиться на стоянку к нашему летчику и послушать теперь его сказки. Кстати, Фокс, что он все это время делал?

— Обсуждал по телефону лошадей, — доложил Фокс. — Какой-то у него там Тевтонский Танцор в забеге в Сандауне. Надо же, — добавил Фокс, — Тевтонский Танцор! А мне ведь и в голову не пришло. Забавно!

— На редкость забавно. Теперь, Фокс, посмотрите, вернулись ли Бэйли и Томпсон, и узнайте, что там у них. Наверняка проголодались, черти. Надеюсь, что Трикси их покормит. А потом мы поедем на стоянку Бегга.

Пока Фокс отсутствовал, Аллейн попросил доктора Оттерли немного рассказать ему про Саймона Бегга.

— Он из местных, — пояснил доктор. — Сын бывшего владельца деревенского магазина. Вывеска с фамилией до сих пор висит. Участник войны, доблестно воевал в воздушных силах. Пилот-бомбардировщик. Однажды в Германии его самолет сбили, но он, раненный в руку, сумел уничтожить целую ораву фрицев, а сам вместе с двумя членами экипажа вернулся через территорию Испании. После этого ему дали крест «За летные боевые заслуги». Он отличался лихим характером, поэтому на службе чувствовал себя как рыба в воде.

— А после войны?

— После войны? Ну, тоже всякое такое… Ничего веселого. Жалко мне его. Вот когда он был в форме да с орденами — вот тогда он был человек. Да у этих ребят у всех все наперекосяк. Высоко летали, много хлебнули, геройской славы отведали… А потом что — демобилизовали его, и он вернулся. А вы ведь знаете, какие тут в графстве люди — поговорят и забудут. Стали возмущаться, какой у него безобразный армейский жаргон, посмеиваться, что, мол, без формы и смотреть-то не на что. Конечно, иногда ему отказывает чувство меры и слушать его порой невмоготу, и одежду он носит ужасную — все это верно. Но тем не менее…

— Понятно, — наклонил голову Аллейн.

— Очень было жаль его. Так, жил себе — ни рыба ни мясо, серединка на половинку. Вот я и позвал его поучаствовать в представлении на среду Скрещенных Мечей. Прежний наш Конек погиб во время налетов. Он был тоже из Беггов, только йоуфордский — родственник Саймона. Так уж повелось, что Бегги играют в танце Коньков.

— Значит, наш Бегг раньше уже участвовал в танце? Сколько раз?

— Девять, что ли. В общем, с конца войны.

— И чем он все это время занимался?

— Последние девять лет он вел весьма беспорядочную жизнь. Вечно менял работу. Думаю, порядком проматывал в карты. Шатался по пивнушкам. Потом, три года назад, когда умер его отец, купил себе автостоянку в Йоуфорде. Думаю, дела у него идут не слишком хорошо. Говорят, он основательно сел на мель. Одна из крупных компаний предлагала братьям свою поддержку в случае, если они уговорят Лицедея позволить им открыть в Кузнецовой Роще заправочную станцию. Это очень бойкое место, перекресток, а вскоре там будет еще проложено шоссе. Братьям эта идея была очень даже по душе, а Саймона они собирались взять к себе. Но Лицедей и слышать об этом не хотел.

— Теперь у них все может получиться, — задумался Аллейн. — И Саймон снимется со своей мели…

— Вряд ли он стал бы убивать Вильяма Андерсена, — холодно заметил доктор Оттерли, — из-за призрачной надежды, что Андерсены займутся бензоколонкой. Даже если отбросить тот факт, что Бегг находился там-то или там-то, Лицедей все равно ни разу не покидал сцену, а кроме того, я не верю, что возможно отрубить кому-то голову будучи связанным по рукам и ногам таким костюмом. И вообще, я люблю Бегга, какой бы он ни был, я все равно люблю его…

— Хорошо. Я все понял. Да я ничего такого не говорил.

— Хочется надеяться, — в голосе доктора послышались раздражительные нотки, — что вы не собираетесь сыграть со мной обычный трюк полицейских ищеек: мол, у нас есть факты, уважаемый господин такой-то…

— Ну что вы.

— Значит, у вас имеется какая-то своя собственная теория, не так ли?

— Мне очень стыдно, но имеется.

— Стыдно?!

— Необычайно, Оттерли…

— Черт знает что! — в сердцах воскликнул доктор.

— Поедемте с нами на автостоянку Бегга. Продолжайте слушать. Если уловите какие-нибудь расхождения или несоответствия, не произносите ни слова, пока я вам не подмигну. Хорошо? А теперь идемте.

3

Несмотря на оттепель, после обеда резко похолодало. Йоуфордская дорога утопала в мешанине из грязи и размякшего серого снега. Проехав по ней около мили, они заметили у обочины убогого вида лачугу, рядом с которой стоял автомобиль Бегга. Все это, видимо, и называлось автостоянкой Симми-Дика. Аллейн подъехал к ближайшей бензоколонке и посигналил.

На звук вышел Саймон, на ходу застегивая белый рабочий комбинезон, являвшийся, по-видимому, печальным свидетелем первых радужных дней этого предприятия. Увидев Аллейна, Бегг не слишком весело улыбнулся и вскинул брови.

— Привет, — сказал Аллейн. — Четыре.

— Четыре? А я думал, вы мне пятиведерную вкатите… — Саймон обошел цистерну с бензином.

Начало было неожиданным, но сыграло в пользу Аллейна. Он вылез из машины и подошел к механику.

— А собственно, за что вам пятиведерную?

— За то, что утром был с вами груб.

— Ну если так — тогда все правильно.

— Просто Эрни иногда ведет себя как выродок. — Саймон засунул кончик шланга в цистерну. — Так вам четыре?

— Четыре. Но у меня к вам и чисто профессиональный интерес.

— Да уж не дураки — поняли, — проворчал Бегг.

Аллейн подождал, пока наберется бензин, и расплатился. Саймон набрал сдачу, подбросил монеты в воздух, а затем ловко поймал их.

— Может, зайдем внутрь? — предложил он. — Холодина жуткая…

Он открыл дверь в уютную прокуренную комнату, служившую ему конторой. Вслед за Алленом в нее бочком протиснулись Фокс и доктор Оттерли.

— Ну что, доктор? — веселился летчик. — Изображаем Ватсона?

— Мне это тоже пришло в голову, — согласился врач.

Саймон издал смешок.

— Ну-с, — бодро начал Аллейн, — какие новости со скачек?

— Все путем, — сказал Саймон.

— Как там Тевтонский Танцор, не подкачал?

Саймон вскинул глаза на Фокса.

— Разведка не дремлет? — восхитился он.

— Вы правы, мистер Бегг. Я слышал, как выговорили по телефону.

— Понятненько. — Он достал сигарету, нахмурившись, прикурил, после чего с ухмылкой оглядел присутствующих. — Что ж, такое трудно держать при себе, — признался он. — Просто сумасшедшее везение! Шансы были один к двадцати семи. Всех обошел!

— Надеюсь, вы хорошо на него поставили.

— Стремновато, конечно, было, — сказал Саймон, и уголки его губ снова дрогнули. — Лотерея, мать ее! Но разве ж можно было устоять? А как идут делишки у нашего эскулапа? — спросил он, вспомнив о присутствии Оттерли.

— Спасибо, отлично. А как делишки у нашего владельца автостоянки? — в свою очередь поинтересовался доктор.

— Все путем.

Поскольку разговор на эту тему явно не клеился, Аллейн предложил Саймону изложить свою версию танца Пятерых Сыновей.

Начал он весьма по-деловому — Аллейн подумал, что многочисленные рапорта, которые ему, видимо, приходилось отдавать на войне, не прошли для него даром. Итак, заминка перед началом представления, приезд Лицедея, который всем им «как следует задал перцу». Потом быстрое переодевание и выход. Саймон описал даже, как он по ходу действия приставал к девушкам.

— Смех, да и только! Некоторые сами лезли вперед — я видел через дырочку в «шее». Все эти ихние девчачьи глупости… Хихоньки да хахоньки… Вообще-то считается, что это на счастье.

— И мисс Кэмпион тоже так реагировала?

— Прекрасная Камилла? Эх, если бы… Я занялся ею очень серьезно, но потерпел фиаско. Приземлилась в объятия другого… — Он вздохнул. — Счастливчик этот Ральф Стейне. — Он снова с ухмылкой всех оглядел. — Это что-то! — сказал он и развел руками. Похоже, он применял эту фразу практически к любой ситуации.

Аллейн спросил, что он делал после этой сцены, до того как начался первый моррис. Бегг сказал, что дошел до задней арки и вышел глотнуть немного воздуху.

— А во время морриса?

— Ну, что-то там чудил на свой лад, — не помню точно.

— Вместе с Бетти?

— Наверное. Я вроде как по-настоящему не участвовал в этой сцене.

— Но вы ведь наружу не выходили?

— Да нет, крутился где-то рядом. Я ведь изображал там животное, а кто его знает, что животине полагается делать? Вот я и скакал везде как придется.

— Вы не подходили близко к танцорам?

— Да нет…

— А к дольмену?

— Нет! — отрезал он.

— Значит, вы не можете сказать мне, к примеру, что делал Лицедей, когда соскользнул под камень?

— Думаю, как и положено, спрятался за камнем и сидел там, как мышь в норе.

— А вы-то где были в это время?

— Точно не помню.

— Случайно не где-нибудь поблизости от дольмена?

— Исключено. И рядом не стоял.

— Понятно. — Аллейн старался не смотреть на доктора Оттерли. — А потом? После этого? Что вы делали?

— Побыл немного за стеной, а затем зашел через задний вход.

— А что происходило на арене?

— Бетти давал представление, а потом танцевал Дэн.

— Какое Бетти давал представление?

— Ну, вроде экспромта. А вообще, в старые времена, как я слышал, «оно» выбегало в толпу и залавливало кого-нибудь к себе под юбку. А то вдруг начинало визжать и вопить, и бедняга вылетал у нее из-под кринолина. Можете себе представить? Здорово они веселились, ничего не скажешь.

— А мистер Стейне не устраивал ничего подобного?

— Кто — Ральф? Разве только шутил да грозился. Он все-таки джентльмен — если вы понимаете, о чем я говорю.

— Но что именно он делал? — не отставал от него Аллейн.

— Если честно, не помню. Я ведь почти не смотрел. Просто слинял покурить — через заднюю арку.

— А когда снова стали смотреть?

— После танца Дэна. Когда начался последний общий танец. Я к нему и вернулся.

— А потом?

С этого места рассказ Саймона не имел расхождений с другими. Аллейн выслушал его, не перебивая, и, когда он закончил, в комнате повисла тишина — такая долгая, что все уже начали ерзать на своих местах. Наконец Саймон поднялся.

— Ну ладно, — сказал он. — Если это все…

— Боюсь, что еще не все.

— Фу ты, черт!

— Давайте вернемся, — предложил Аллейн, — к тому месту вашего рассказа, где вы говорили о ваших передвижениях во время и непосредственно после первого танца — того самого, который исполнялся два раза и заканчивался шутливым отрубанием головы. Почему вы решили, что ваш рассказ коренным образом отличается от тех, что мы уже слышали?

Саймон взглянул на доктора Оттерли, на лице его появилось выражение ослиного упрямства.

— А чем ваши догадки хуже моих? — сказал он.

— Догадки здесь никого не интересуют. Нам нужно знать точно. Например, вы сказали, что скакали вокруг, не приближаясь ни к танцорам, ни к дольмену? Вот доктор Оттерли, да и другие, кого мы опрашивали, говорят, что вы подходили к самому дольмену — это было в момент кульминации действия — и стояли там неподвижно как статуя.

— Неужели? — удивился он. — Я, например, не помню толком, что я делал. Неужели вы думаете, что все остальные так уж хорошо все помнят… Вполне возможно, что вам просто навешали лапши.

— Если вы клоните к тому, что я ввожу здесь всех в заблуждение, — сказал доктор Оттерли, — то этот номер у вас не пройдет. Я абсолютно уверен, что вы стояли за дольменом — достаточно близко к нему, чтобы заметить там лежащего Лицедея. Простите, инспектор, что я встрял в разговор.

— Ничего страшного. Видите, Бегг, — и они все так говорят. Показания сходятся.

— Дело дрянь, — сокрушенно покачал головой Саймон.

— Если вы действительно стояли за дольменом, когда Лицедей там прятался, вы должны было видеть, что там с ним происходило.

— Да не видел я. И не помню, чтобы я там стоял. Вряд ли я был где-то поблизости…

— А вы могли бы поклясться в этом — при всех?

— Конечно!

— И в том, что не помните, как веселили народ Бетти и Эрнест Андерсен?

— Они что — сцепились из-за секача? Значит, я слинял до того, как они начали.

— А вот и нет! Простите, сэр, — снова вмещался доктор Оттерли.

— Нам известно, что Щелкун не только смотрел на них, но и издал что-то вроде ржания, перед тем как удалился через заднюю арку. Было такое?

— Может, и было. А может, и не было. Хрен его знает. Что, я должен все помнить?

— Вы же помните все остальное, что было до этого, и помните отлично. А потом у вас вдруг случился приступ слабоумия — так, что ли? И как раз в самый ответственный момент. А между тем все видели, как вы стояли за дольменом.

— Ну, значит, стоял, — очень спокойно сказал Саймон и вытянул губы, словно собрался свистеть. — Если как следует порыться в памяти…

— Считаю своим долгом сказать вам, что, на мой взгляд, как раз в это время — с конца вашей импровизации и до того, как вы вернулись (кстати, примерно в этот период к вам вернулась и память), — произошло убийство Вильяма Андерсена.

— Но вы же не хотите сказать, что это я его разделал, — сквозь зубы процедил Саймон. — Бедолага…

— А вы на кого-то думаете?

— Нет.

— Что же вы уперлись как баран — нет, не знаю… — с досадой бросил Аллейн. — Упрямство вас не красит. Если, конечно, это действительно упрямство.

— Но хоть на этом-то все, учитель?

— Нет, не все. Насколько хорошо вы знакомы с миссис Бюнц?

— До того как она приехала сюда, знаком с ней не был.

— Вы ведь продали ей машину, не так ли?

— Точно.

— Были у вас еще какие-нибудь отношения?

— Какого черта, что вы имеете в виду? — тихо спросил Саймон.

— Был ли у вас с ней договор насчет Тевтонского Танцора?

Саймон передернул плечами — это движение напомнило Аллейну поеживание миссис Бюнц.

— А-а… — протянул он. — Вы об этом. — Он, казалось, испытал облегчение и снова приободрился. — Можно сказать, старушка накликала мне удачу. Нет, вы где-нибудь видели такое? Тевтонский Танцор на Субсидии от Большой Тевтоподмены? Это же просто кусок прикола!

— Как вы сказали — на субсидии?

— Ну да. Вот ведь придумали!

— А это не навело вас больше ни на какие мысли?

— Что?

— Субсидия, Тевтоподмена?

— Не понимаю, — спокойно сказал Саймон, — к чему вы клоните.

— Пойдем дальше. Во что вы вчера были одеты?

— Во что одет? Да в какое-то старье. К концу представления я сам был похож на кадку из-под смолы.

— Но во что именно?

— Толстый летный свитер и пару старых бежевых штанов.

— Прекрасно, — сказал Аллейн. — Можно мне их у вас позаимствовать?

— Послушайте, старина, зачем они вам?

— А как вы думаете? Взглянуть, нет ли на них следов — крови.

— Премного вам благодарен! — Саймон разом побледнел.

— Но мы собираемся проделать это со всеми.

— Вроде того что вместе не так страшно? — Он поколебался и снова посмотрел на доктора Оттерли. — Что ж, — вздохнул он, — не мое это дело — спорить со спецами. И все-таки…

— Ну-ну, продолжайте… — поторопил Аллейн, — что «все-таки»?

— Просто я кое-что знаю. Если уж кто-нибудь замазал свое тряпье, то пятнышком он вряд ли отделался.

— Так. А откуда вы знаете?

— Сам видел. Когда был в Германии.

— А если поподробнее?

— Да ничего интересного. Нас подрубили, но я как раз успел дернуть кольцо, и…

— Их самолет взорвался, но они спрыгнули с парашютом, — невозмутимо перевел доктор Оттерли.

— Точняк, — поддакнул Саймон.

— Вы были на волосок от гибели? — осторожно вставил Аллейн.

— И не говорите… — Саймон сдвинул брови к переносице. Голос его оставался спокойным, но глаза явно затуманились воспоминанием. — Я и приземлиться не успел, как увидел этих фрицев. Они сразу же меня засекли. Трое их было. Двое скипнули, а третий — старый пердун, коса еще у него была в руках — прямиком ко мне, а я еще не выпутался из всей этой мотни. Представляете — поворачиваюсь — он. И слинять-то некуда. Короче, пришла бы мне хана, если бы не подоспел мой приятель. Он его перышком — чик! — Саймон выразительно провел себе рукой по шее. — Секир башка. Вот. А вы говорите, откуда я знаю… Скажи, док? Кровь — ведь она ж фонтаном хлещет.

— Да, — согласился доктор. — Вероятно, так.

— Ну вот. Теперь вроде все на своих местах. — Саймон повернулся к Аллейну. — Или не все?

— Да, действительно, все на своих местах, — подтвердил тот, — но если как следует приглядеться… А теперь прошу быть повнимательнее. Я еще с вами не закончил. Скажите мне вот что. Насколько я уловил, вы находились у заднего выхода или уже за стеной, и там же появился Эрни Андерсен?

— За стеной — если точно.

— И что же там произошло?

— Я же вам говорил. После морриса должен был идти Ральф. Ну, я вышел покурить, пока он там игрался. Выкурил папироску, размял ноги. Слышу, Ральф тоже вроде бежит и народ вслед смеется. А потом Капрал — это я так Эрни называю, он у меня в войну денщиком был — вдруг выбежал, злой, весь трясется — такое с ним бывает. Не знаю уж, какая муха его укусила. А тут как раз Ральф подоспел и вернул ему секач. Ральф начал вроде как извиняться, но я ему сказал, что лучше не стоит. Он и отстал.

— А потом?

— Ну а потом мне уже было пора возвращаться. Я вернулся. И Эрни тоже.

— А кто же бросил в костер смолу?

— Никто не бросал. Это я случайно задел бочонок своим задним мостом. Чертовы доспехи! Торчат во все стороны — не повернуться. Зато костерчик хоть хорошо разгорелся! — добавил он, смягчаясь.

— Значит, вы пошли обратно на арену. Вместе с Эрни?

— Точняк.

— А куда именно вы пошли?

— Ну, куда Эрни, я не знаю. А я лично — прямо на сцену. — Он прикрыл глаза, словно пытаясь мысленно вернуться во вчерашний день. — Ребята начали последний танец. Кажется, в этот раз я действительно подошел близко к дольмену, потому что помню, что камень мне мешался перед глазами. Ну а потом я прошел вправо и занял свое место.

— А вы видели за дольменом Лицедея?

— Вроде как видел. Много там увидишь через эту дурацкую дыру. Туловище со всех сторон выступает — на три фута вокруг земли не видать.

— Понятно. А как вы думаете, могли вы толкнуть кого-нибудь и не заметить?

Саймон, хлопая глазами, уставился на Аллейна. Вид у него был такой, будто его сейчас стошнит.

— Интересная мысль, скажу я вам, — протянул он.

— Припоминаете что-нибудь подобное?

Некоторое время он, нахмурившись, изучал свои руки.

— Господи, да откуда ж мне знать… Не знаю я… Да не помню я такого…

— А почему вы не дали Эрни Андерсену ответить на вопрос, когда я спросил у него, не он ли?

— Да потому, — не задумываясь ответил Саймон, — что я слишком хорошо знаю Эрни. У парня точно чердак дырявый. Со странностями он у нас. Раньше я присматривал за ним. У него же случаются припадки. Я это знал. Вот и сделал его вроде как денщиком, чтобы он при мне был. — Саймон теперь бормотал себе под нос. — Знаете, как Эрни относился к своей вонючей собаке? Вот и я к нему что-то типа того. Уж я-то его знаю, сукина сына. А вчерашнее и вовсе его добило. Ведь у него вчера был припадок, скажи, док? Поэтому он мог вам ляпнуть все что угодно — что он это убил, и что не он. Вообще он как-то странно боится крови, и потом, у него всякие завороты насчет этого дурацкого танца, камня и прочей ерунды. С него станется прийти и признаться в преступлении, которого он вовсе не совершал.

— А вам не кажется, что это его рук дело? — спросил Аллейн.

— Нет, не кажется. Да и как бы он смог? Был единственный раз, когда он мог рыпнуться, но как раз тогда Ральф стырил у него секач. Да нет, конечно это не он.

— Ну хорошо. Идите и как следует подумайте над тем, что говорили. Позже я попрошу вас подписать протокол — вас вызовут повесткой. Если же вы захотите прямо сейчас внести какие-нибудь поправки в ваши показания, то мы с удовольствием вас выслушаем.

— Не захочу.

— Может быть, как-нибудь восстановятся пробелы в памяти…

— Черт возьми! — раздраженно выкрикнул Саймон и снова плюхнулся на стул.

— Не советую вам шутить с фактами, — заметил Аллейн.

— Да как вы… — Похоже, у Саймона внутри все кипело. — Вы же просто шьете ему дело. А он здесь совершенно ни при чем — он самый безобидный у них в семье.

— В самом деле? А кто же самый буйный?

— Да они все безобидные, — Саймон ухмыльнулся, — что твои барашки.

На этом он повернулся и вышел. Когда они сели в машину, доктора Оттерли словно прорвало.

— Да что, в самом деле, себе позволяет этот молодой выскочка! Уж такого набрехал — дальше некуда. Нет, инспектор, мне это не нравится. Решительно не нравится.

— Правда? — рассеянно спросил Аллейн.

— А вам что же — нравится?

— Ну… — хмыкнул Аллейн. — Ну, допустим, к чему клонит этот автомобильных дел мастер, видно за версту. Не так ли, Братец Лис?

— Пожалуй, — весело согласился Фокс.

Доктор Оттерли недоуменно перевел взгляд с одного на другого:

— Может, объясните мне, в чем дело?

— Конечно, разумеется. Эге, кто это еще там?

На дороге, прижавшись к обочине, чтобы пропустить машину, стояли мужчина и женщина, у женщины на голове был платок, а у мужчины — шерстяная шапка. В обоих чувствовалось какое-то напряжение. Когда автомобиль поравнялся с ними, женщина подняла взгляд. Это была Трикси Плоуман.

— Да, Крис даром времени не терял, — пробормотал доктор Оттерли.

— Они помолвлены?

— Он ухаживал, — коротко пояснил доктор Оттерли. — Как мне казалось, они и не надеялись на большее.

— Из-за Лицедея?

— Я этого не говорил.

— Но вы сказали, что Крис даром времени не терял. Что, Лицедей был против?

— Да вроде того. В деревне болтали.

— Пожалуй, за такую вот «болтовню» я бы дал больше, чем за продолжение откровений Саймона.

Доктор Оттерли поерзал на сиденье.

— Да я ничего особо про это не знаю, — выдавил он. — Надо подумать.

Они вернулись в свою душную и темноватую комнату. Аллейн молчал, задумчиво постукивая карандашом по столу, а Фокс был поглощен своими записями. Доктор Оттерли, казалось, никак не мог решить — говорить ему или нет. Наконец Аллейн встал и подошел к окну.

— На улице холодает, — сказал он. — Думаю, ночью ударит мороз.

Фокс посмотрел поверх очков на доктора Оттерли, закончил со своими заметками и встал рядом с Аллейном у окна.

— Какая-то женщина, — сказал он, — на дороге. Где-то я ее видел. И с ней собаки.

— Это мисс Дульси Мардиан.

— Забавные они все-таки люди!

— То есть?

— Выходят на прогулки с собаками…

— Направляется в гостиницу.

— Да это просто какая-то ересь! — взорвался вдруг доктор Оттерли. — Что он там нес насчет того, где он был во время тройного танца?! Он не стоял за дольменом — ну конечно! Уж поверьте мне — он стоял там, а потом еще заверещал, как жеребец, когда увидел, что Ральф вырывает у Эрни меч. Ничего не понимаю! Ничего! Зачем он врет?

— Не думаю, что Саймон врет, — сказал Аллейн.

— Что?..

— Он говорит, что во время первого танца — из трех — он не подходил к дольмену. И я ему верю.

— Да чтоб мне сдохнуть, мистер Аллейн, клянусь…

— И точно так же я верю, что он не видел, как Ральф Стейне забрал у Эрни меч.

— Но послушайте же…

Аллейн повернулся к доктору Оттерли.

— Да он не мог видеть. Он в это время был далеко от места событий. И вообще — в этот вечер у него было свидание с подружкой.

— Свидание? С какой еще подружкой?

Вошла Трикси.

— Мисс Дульси Мардиан, — объявила она. — К старшему инспектору Аллейну, если вам угодно.

Глава 9

Вопрос воображения

I

Аллейн решил, что назвать Дульси Мардиан безмозглой особой было бы слишком круто. Хотя на губах ее постоянно блуждала странная улыбка, а речь отличалась непоследовательностью. Похоже, она принадлежала к тому типу людей, которые улавливают лишь половину того, что им говорят. Впрочем, он не был уверен, что странность некоторых ее высказываний объяснялась только этим.

Она ждала его в тесном гостиничном холле. На ней была шляпа, немилосердно надвинутая на глаза, непромокаемый плащ — из тех, что носят водители такси, — и стоптанные на пятках ботинки для верховой езды. В руках мисс Мардиан держала трость. Ее собаки — бультерьер и спаниель — так переплелись вокруг нее своими поводками, что она напоминала упакованную посылку.

— Здравствуйте, — сказала она. — Заходить я не буду. Тетя Акки просила передать вам, что ждет вас вечером к обеду. В четверть девятого или в половине. Об одежде можете не беспокоиться. А, чуть не забыла. Передает извинения за то, что так поздно уведомила вас. Надеюсь, вы придете — она ужасно злится, если не приходят, когда она зовет. До свидания.

Она собралась быстренько улизнуть, но не тут-то было — собаки не дали ей сделать и шагу. Это дало возможность Аллейну продолжить разговор.

— Большое спасибо, — поклонился он и, подумав, добавил: — Боюсь только, мне не во что будет переодеться.

— Я скажу ей. А ну, собачки…

— Помочь?

— Спасибо, я сама. Надо дать им шлепка.

Она шлепнула бультерьера, который не очень злобно, но все же лязгнул на нее зубами.

— Мне кажется, — вдруг выдала Дульси, — вы захотели стать полицейским еще в детстве.

— Да нет.

— Не правда ли, ужасно — я о старом Вильяме? Тетя Акки прямо рвет и мечет. Она и без того была в дурном настроении из-за Ральфа, а теперь еще такой ужас…

По коридору прошла Трикси и завернула в обший зал.

— Я сразу вспомнила… — сказала Дульси, но не удосужилась объяснить, что она вспомнила и в связи с чем. Здесь было слишком много народу, чтобы вести какие-то разговоры по делу, если таковые намечались. И Аллейн предложил ей зайти на несколько минут в их импровизированную контору, но рыжая дама, кажется, восприняла это предложение как нечто непристойное.

— Нет, спасибо, — не раздумывая отказалась она, безуспешно пытаясь вырваться из собачьих пут. — Боюсь, это невозможно.

Аллейн не отступал:

— Мне бы хотелось обсудить с вами некоторые подробности дела. Можно, я приду к обеду немного пораньше? Или если леди Алиса рано ложится, я могу…

— Я ложусь в то же время, когда и тетя. Думаю, мы закончим рано, — поджала она губы. — Тетя Акки не сомневается, что вы нас поймете.

— Ну конечно. Но если бы я мог немного поговорить с вами наедине…

Он замолк, увидев, как она заволновалась.

Похоже, плен, который устроили ей бультерьер со спаниелем, возбудил в ее мозгу страшные картины потерянной девственности. Но несмотря на охвативший ее ужас, бедняга приняла самый что ни на есть храбрый вид. Кажется, это даже доставляло ей некоторое удовольствие.

— Вам нечего делать, — в очередной раз удивила она старшего инспектора. — в Южном Мардиане и соседских угодьях, если вы не умеете позаботиться о себе. Ну боже мой!

Бультерьер завел со спаниелем драку. Дульси принялась лупить собак по очереди и вынуждена была принять помощь, предложенную Аллейном, — в одиночку ей было уже не выбраться.

— Руки прочь! — грубо выкрикнула она, как только почувствовала, что может справиться со своими питомцами сама. — И ведите себя прилично, — успела она дать совет, прежде чем собаки рывком утащили ее за дверь.

Аллейн задумчиво почесал нос.

Затем он вернулся к остальным и поинтересовался у доктора Оттерли, что он думает о невменяемости мисс Мардиан.

— Дульси? — хмыкнул доктор Оттерли. — Ну…

— Между нами…

— Скажем, таковой не установлено. Но она странная особа, бесспорно, и на то есть причины. Во-первых, длительное узкородственное размножение. А во-вторых, двадцать лет назад во время охоты она получила сильное сотрясение. Удар в голову. С тех пор не ездит верхом.

— А по ее разговору можно подумать, что она выезжает чуть не каждый день на охоту.

— Да? Ну вот, я же говорю — странная особа. А она случайно не вела себя так, будто вы пристаете к ней со всякими непристойными предложениями?

— Да-да.

— С ней такое бывает. Типичный случай комплекса старой девы. Леди Алиса считает, что ее всплески и спады эмоций в точности соответствуют фазам луны. Я бы объяснил клинику этого явления по-своему — если вам это интересно… А сейчас, если вы не против, Аллейн, я пойду — страшно опаздываю.

— Разумеется.

— Не стану требовать от вас объяснений по поводу вашего странного заявления. Угу?

— Неужели? Вы очень великодушны.

— Идите к черту! — пожелал доктор Оттерли. Впрочем, вполне беззлобно.

— Бэйли и Томпсон оборудовали в конюшне нечто вроде рабочего кабинета и вплотную занялись пятнами, — доложил Фокс. — Кэри встретился с сыном садовника. Это он вчера принес Лицедею записку от самого садовника насчет косы. Мальчишка подтверждает, что Лицедея не видел. Эрни забрал у него записку, отнес в комнату к отцу, вернулся и сказал, что Лицедей, если сможет, все сделает.

— Я так и думал.

— Кэри поговорил также с парнем, который должен был танцевать за Эрни, — это сын Дэна. Он говорит, что дедушка прибыл на место в последний момент. Эрни был уже одет в костюм Шута, а сам он — в костюм Эрни. Лицедей особо не распространялся — схватил Эрни и принялся срывать с него одежду. Никто не пытался ничего объяснять. Просто переоделись и начали представление.

— Ясно. Что ж, Брате Лис, думаю, нам надо слегка передохнуть, а потом приниматься за это дитя природы…

— Это которое? Трикси?

— Как выразился бы мистер Бегг — аппетитная малышка. Прямо-таки развеселая пейзанка с карнавала в Милквуде. Где тут боковая дверь?

Они нашли ее и вышли на задний двор.

— А вот и конюшня. — Аллейн окинул взглядом строение. — Здесь они репетировали. Заглянем?

Они прошли по выложенной кирпичом дорожке и оказались у небольшого окошка с задней стороны конюшни. Изнутри оно было завешено дождевиком.

— Плащ Бэйли, — определил Аллейн. — Стараются ребята.

Он постоял, набивая трубку и задумчиво поглядывая на окошко.

— Кто-то прочистил на стекле дырочку, чтобы смотреть, — заметил Аллейн..

Он присел на корточки, в то время как Фокс пытался изобразить на лице снисходительность. Между кирпичной дорожкой и стеной конюшни осталась полоска нерастаявшего снега.

— Взгляните. — Аллейн указывал на что-то пальцем.

Миссис Бюнц носила поверх ботинок резиновые боты с каблуками. Она топталась в них здесь каждый вечер, а сейчас, когда подморозило, следы хорошо схватились и были отчетливо видны. Носами они смотрели к стене и находились прямо перед самым окном.

— Размер шестой. Это не Камилла Кэмпион, и у Трикси тоже нога поменьше. Сдается мне, что это наша тевтонская фольклористка подглядывала тут за репетициями… Смотрите-ка, а вот вам и подарочек — можно сказать, руководство к действию.

Под окошком рос развесистый куст чертополоха. На одной из его веток болтался обрывок серо-голубой шерстяной материи.

— Домотканая, — хмыкнул Аллейн, — смею вас уверить.

— Вот нюх! — восхитился Фокс.

— Если вы об этой даме, — откликнулся Аллейн, — то вы как нельзя более правы, Братец Лис. Нюх у нее как у ищейки. Эти фанатики все такие. Идемте.

Они обошли конюшню и оказались у входа, внутри было одновременно и холодно и душно. Пахло пыльными мешками, паутиной, остался и запах вспотевших тел танцоров. Кругом валялись раздавленные окурки от сигарет. Пыль, которую актеры вздымали во время танцев, осела везде, где только можно. В дальнем конце виднелись закрытые двустворчатые двери, и за ними слышались голоса Бэйли и Томпсона.

— Не будем их беспокоить, — решил Аллейн. — Но если бы эти двери были открыты — как, видимо, обычно и бывает, — то через окошко открывался бы прекрасный вид на танцующих.

— Правда, слегка усеченный вид, не так ли?

— Думаю, фигуры то и дело мелькали и исчезали — у картины были как бы обрезаны края. Да-а, дружище Фокс, — протянул Аллейн. — Пожалуй, «хоп — и птичка в клетке», как выразились дамы из замка Мардиан, у нас не получится. Слишком уж много здесь подводных камней.

— Какие, например?

— Ну, во-первых, деловые наклонности братьев Андерсен. Во-вторых, надо выведать насчет грешков господина Ральфа. В-третьих, сами понимаете, эта Бюнц. И всякие приключения Эрни перед началом представления. А любовные порывы Криса… Все это — а возможно, это еще не все — рано или поздно сыграет свою роль. Все — или ничего.

— Ничего?

— Думаю, здесь важно найти нужную ниточку и за нее потянуть.

Бэйли, видимо услышав их голоса, приоткрыл створку двери и просунул голову.

— Нигде никаких пятен, сэр, — сообщил он. — Только следы крови на сапогах и рукавах костюмов Андерсенов. Мечи все чистые. Но они ведь трогали тело. Коса слишком сильно обгорела, чтобы что-либо понять, а костюм лошади весь вымазан в смоле. — Обычно у Бэйли был довольно угрюмый вид, но такого рода рапорта он отдавал с неизменной ухмылкой. Украшала она его лицо и сейчас. — У мистера Бегга тоже забрать одежду? — спросил он.

— Я говорил ему, что мы собираемся это сделать. Можете взять машину на час.

Бэйли продолжил доклад:

— Заглядывал сержант из местных. Обби. Такой — еле тепленький. Говорит, когда вы утром ушли от Андерсенов, поднялась шумиха. Похоже, Эрни что-то знает про Криса Андерсена. Мол, все повторял: «А как же Крис, Лицедей и еще кое-кто?» Обби все записал и оставил записи. Кажется, ничего интересного.

— Дайте посмотреть, — заинтересовался Аллейн и, взяв у Бэйли записную книжку, внимательно прочитал заметки.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте в том же духе. Рад, что вы не нашли для себя ничего неожиданного и вполне довольны собой.

Бэйли посмотрел на него с сомнением и убрал голову.

— А теперь я намереваюсь встретиться с Трикси, — объявил Аллейн.

— Если будет очень страшно, — посоветовав Фокс, — кричите.

— Благодарю вас, Фокс. Так и сделаю.

2

Трикси была за шторкой, отделяющей пивную от гостиной. Там, за стеллажами с бутылками, она устроила себе уютный уголок с двумя стульями и электрическим камином. В это укрытие она и пригласила Аллейна и, классическим жестом смахнув с одного из стульев воображаемые пылинки, сама уселась на другой — так близко, что они чуть не касались друг друга коленями. После чего приготовилась внимательно слушать.

— Трикси, — начал Аллейн, — я хочу задать тебе пару вопросов личного характера — ты, наверное, подумаешь: вот какой прыткий! Но уверяю тебя: если твои ответы нам не пригодятся, я сразу же забуду о них. Если же они нам как-то помогут, то мы, со своей стороны, постараемся сохранить все в тайне. Хорошо?

— Ну да… — с готовностью отозвалась девушка.

— Прекрасно. Прежде чем мы перейдем к этим вопросам, я хочу, чтобы ты рассказала мне, что ты видела вчера вечером во дворе замка.

Ее описание танца тоже соответствовало версии доктора Оттерли, за исключением тех моментов, когда у нее, скорее всего, просто переключалось внимание. В частности, это произошло вскоре после выхода Лицедея. Она следила за «ухаживаниями» Щелкуна и тоже оказалась забрызганной смолой.

— Это приносит счастье, — широко улыбнулась Трикси. У нее были удивительно крепкие на вид, белые зубы, а кожа словно светилась изнутри теплым светом.

Она в подробностях помнила, как Щелкун гонялся за Камиллой, и как Камилла бросилась в объятия Бетти. Но в тот момент, когда появился Лицедей, Трикси, кажется, опять отвлеклась. На этот раз она заметила миссис Бюнц.

— Ты стояла достаточно близко к ней? — спросил Аллейн.

— Ну, в общем да. Только она все рвалась глянуть поближе, запачкалась в смоле… Но все-таки пролезла.

— Правда?

— Но когда вышел Лицедей, я видела, как она продирается обратно, а когда я опять посмотрела — ее уже не было.

— Нигде?

— Да похоже, нигде.

Зная, как миссис Бюнц жаждала посмотреть танец, Трикси была немало удивлена и поэтому внимательно оглядела толпу, ища немку глазами. Но ее не было видно. После этого Трикси сама увлеклась представлением и забыла про миссис Бюнц. Позже, когда Дэн уже принялся за свой сольный танец, она снова огляделась вокруг и вдруг — о чудо! — заметила миссис Бюнц. Та стояла в арке и смотрела на сцену. Речь Трикси была взволнованной. Начиная с этого места ее откровения полностью соответствовали рассказу доктора Оттерли.

— Что ж, это нам поможет, — кивнул Аллейн. — Спасибо, Трикси. А теперь, боюсь, нам придется перейти на личности. Сегодня днем, когда ты зашла к нам в комнату и там был мистер Ральф Стейне, по твоему виду и его поведению я понял, что у вас с ним что-то было — некое взаимопонимание. Это так?

Улыбка Трикси превратилась в откровенную ухмылку. На щеке у нее появилась ямочка, глаза заблестели.

— Он же из порядочных — мистер Ральф, — сказала она.

— Много ли времени он проводит здесь, в отцовском доме?

— Ну, на неделе он у себя в конторе в Биддлфасте, а по выходным — домой. — Трикси хихикнула. — У нас здесь кругом такая скучища. А возле пастората вообще тишина, ровно в могиле. Горячему молодцу и пойти-то некуда…

— У него хорошие отношения с отцом?

— Ну, такие. Как я думаю, пастор и знать не знает, чем занимается сынок, какие у него там затеи…

— Очень вероятно…

Трикси разгладила передник и, поймав свое отражение в зеркале, поправила волосы. Все это она проделала без всякого кокетства и вместе с тем, как подумал Аллейн, с полным сознанием своей всепобеждающей женственности.

— Ну и?.. — поторопил он.

— Мы просто забавлялись. Вреда ж никакого не вышло… Не должно было… Он такой вежливый, добрый…

— А что же вышло?

Она снова захихикала.

— Да ничего не вышло. Это уж точно. Только вот Эрни нас видел. Прошлой весной, в Кузнецовой Роще. — Она снова взглянула в зеркало, но на этот раз задумчиво, словно пыталась разглядеть там не себя — такую, как сейчас, — а себя в тот вечер, о котором говорила. — Не было ничего уж такого, чтобы так гоношиться, но он же у нас с придурью, этот Эрни.

— И что же он сделал?

Оказывается, довольно долго он не делал ничего. Тогда, весной, он просто поглазел на них и убежал. Они слышали, как он несся по тропинке через рощу. Трикси, вероятно, обладала особым даром делать вид, что ничего не произошло, но на этот раз ее пренебрежение к столь грубому нарушению идиллии выглядело как поругание их теплых отношений. После появления Эрни Ральф был как на иголках. Они почти сразу расстались и с тех пор уже не встречались для подобных совместных развлечений. Ральф не приезжал в Южный Мардиан несколько выходных подряд. А летом он надолго уехал отдыхать за границу. На все вопросы Аллейна Трикси отвечала быстро и с готовностью.

— Но в конце концов Эрни как-то проявил себя с дурной стороны?

— То-то и дело. Это уж когда приехала Камилла.

— И с чего это вдруг?

— Думаю, он прослышал, откуда ветер дует. Не так уж он и глуп, чтобы ничего не замечать. Ни для кого не секрет, что Ральф втюрился в нее.

— Их что — видели вместе?

— Да нет.

— Значит…

— Он ухаживает за ней в Лондоне. Прислуга в замке слышала, как ихняя бабуля устроила ему из-за нее разнос, а Ральф сказал, что, если Камилла будет согласна, он все равно женится на ней, невзирая ни на что.

— А при чем тут Эрни? — терпеливо спросил Аллейн.

Как выяснилось, Эрни часто общался с прислугой замка. Обычно он приходил туда по воскресеньям, подолгу слушал их разговоры и иногда вставлял словечко сам. Поэтому он уж отлично знал об отношении госпожи Алисы к роману ее племянника с Камиллой. Вот тут-то он и внес свою лепту, рассказав о том, что видел весной в роще. Старые сплетницы даром времени не теряли… Тут перед Аллейном раскрылась цепочка передачи деревенских слухов и сплетен во всей своей красе.

— Тебя-то сильно донимала вся эта болтовня?

— Господь с вами, — улыбнулась она. — Что они понимают в жизни, эти старые девы!

— А кто-нибудь еще знал об этом?

Она подняла на него удивленный взгляд.

— Конечно знали. Как не знать?

— А Лицедей тоже знал?

— А то не знал… И так ко всему относился — прямо ровно дитя малое. Он же у нас был такой весь божий одуванчик, правильный донельзя…

— А кто ему сказал?

— Как кто? — хмыкнула Трикси. — Конечно Эрни. Он все рассказал, папаша разволновался и побежал ябедничать госпоже Алисе, а потом еще пригрозил Ральфу, что все расскажет пастору. Тогда Ральф примчался ко мне и говорит — что, мол, мне делать. А ему говорю — не обращай внимания. Поговорят-поговорят и забудут. И вообще, собака лает — ветер носит. Больше всего, — добавила Трикси. — Ральф боялся, что прознает Камилла.

— А она еще не знает?

— Вроде бы нет. Но думаю, если даже и узнает, ничего меж ними от этого не изменится. Она достаточно благоразумная девица — несмотря на высокое воспитание. Вообще, она хорошая, держит верность — настоящая леди. Но и гордость своя имеется — все ж таки мать ее из простых. Я ведь с ней говорила, с глазу на глаз. Когда девушка так влюбляется, что теряет голову, ей всегда хочется с кем-нибудь поговорить.

— Значит, тебе кажется, что она не знает про вас с Ральфом?

— Да нет. Думаю, нет. Хотя теперь Ральф, может статься, скажет ей сам. Но уж если он решится раскрыть ей карты, тогда я не знаю, что будет. Я лично наказала ему — лучше вовсе не говори. Правда, Камилла утверждает, что близки они с ним не были. Вот только в минувшее воскресенье он увидел ее в церкви, и его так сильно забрало, что он бежал за ней следом аж до самой Кузнецовой Рощи и там ее поцеловал. Но потом из кузницы вышел Лицедей и засек их. Камилла говорит, он приказал ей уходить, а Ральф сказал, что ей и вправду лучше оставить их. Ну, она и ушла — оставила их вдвоем. Думаю, Лицедей устроил Ральфу порядочный разнос, но Камилла не знает, что там меж ними было.

— Понятно. Как ты думаешь, не мог ли Лицедей угрожать Ральфу, что расскажет про вас Камилле?

Трикси сказала, что, скорее всего, так и было. Более того, выяснилось, что в понедельник Лицедей сам лично пришел в «Лесной смотритель» и стал донимать Трикси разговорами о том, что теперь-де Ральф должен жениться на ней и спасти ее честь. Трикси весьма самоуверенно заявила старику, что такие крайности совершенно ни к чему. Тогда Лицедей разразился гневной тирадой насчет того, что он не потерпит, чтобы его внучка брала себе мужа «выше по положению», и опять взялся честить ее мать. Ничего, кроме беды, говорит, из этого не выйдет. А потом добавил без всякой связи, что Ральф, по-любому, обязан жениться на Трикси.

— И что ты на это ответила? — спросил ее Аллейн.

— Сказала, что у меня свои понятия.

Дальше он спросил ее, чем закончился их разговор с Лицедеем, и заключил, что какое-то понимание все же было достигнуто. Во всяком случае, до среды Скрещенных Мечей предполагалось сохранять вооруженный нейтралитет. Никто не смог бы исполнить роль Бетти лучше Ральфа, и это перевешивало для Лицедея все остальное. Ближе к концу их разговора он почти успокоился. Трикси заметила, что ему в голову пришла какая-то счастливая мысль.

— Ты узнала, что это была за мысль?

— Ну, узнала. Его же так и распирало от собственной хитрости.

— Да?

— Он сказал, что напишет новое завещание и оставит Камилле деньги. Сказал, что заставит Ральфа составлять его, и тогда он образумится.

— Но почему?

— Потому что он заставит написать его, что она получит эти деньги только в том случае, если не выйдет за Ральфа, — объявила Трикси.

Последовала долгая пауза.

— Трикси, — сказал наконец Аллейн. — не могла бы ты ответить мне честно — ты когда-нибудь любила Ральфа Стейне?

Некоторое время она пристально смотрела на него, а потом встряхнула головой. Мускулы на ее шее напряглись и набухли, затем она разразилась смехом.

— Я?! Ну, он, конечно, миленький — ничего не скажешь, только он не в моем вкусе, да и я не в его. Я же говорю — мы просто развлекались, как птички божии. Все без обид.

Она решила, что разговор окончен, встала и обеими руками оправила платье.

— А сейчас у тебя есть мужчина? — спросил Аллейн.

— Ну да, и очень даже приличный.

— Могу я узнать, кто это?

— И зачем это вам — не понимаю, — протянула она. — Ну, Крис Андерсен. Вы же видели нас давеча на дороге.

— А что об этом думал Лицедей?

Впервые за все время разговора Трикси смутилась. Сначала нежный, как яблоневый цвет, румянец залил ее щеки. Затем, как показалось Аллейну, кровь полностью отхлынула от ее лица.

— Ты сказала, — продолжал он, — что Лицедей считал, что на тебе должен жениться Стейне. А он знал про Криса?

Она помялась, а потом ответила:

— Да уж наверное.

— И был против?

— Ну уж точно не в восторге, — вздохнула девушка.

— Был у них разговор с Крисом?

Она прикрыла рот рукой и больше ничего не сказала.

Аллейн серьезно посмотрел на нее:

— Вижу, ты умеешь держать язык за зубами, и надеюсь, ты так и поступишь. И вот еще о чем я хочу тебя попросить…

Трикси внимательно выслушала просьбу.

— Думаю, можно попробовать… Я попробую.

Он поблагодарил ее и открыл перед ней дверь.

«Замечательная женщина», — подумал старший инспектор.

3

Напившись ароматного крепкого чаю, Фокс сидел на своей кровати, курил трубку и наблюдал, как его начальник собирается на званый обед.

— Вода слишком горячая, — отметил Аллейн. — Надо будет сказать Лесному смотрителю или тому, кто у них тут этим занимается.

— Так что же, извините за нескромный вопрос, приключилось с Трикси?

Аллейн рассказал.

— Ну надо же! — покачал головой Фокс. — Значит, старик попросил парня состряпать завещание, чтобы тот своей же рукой разорвал их отношения! Вот так номер!

— Боюсь, что Лицедей был не только гнусным старикашкой-тираном, но к тому же и гнусным старикашкой-снобом.

— А молодой адвокат, — продолжал Фокс, прослеживая собственную мысль. — хотя и распространялся про это завещание, главного-то и не упомянул. Не так ли?

— Так.

— Ага!.. — покивал головой Фокс. — Гм… Ну а как вам эта Трикси, сэр?

— Ну, что касается секса, Братец Лис, то Трикси, как говорится, не обременена моралью.

— Подумать только!

— Этакая сильная, мощная и добродушная девица со своими понятиями — не думаю, чтобы она совершила в своей жизни что-нибудь дурное. Напротив, ее даже можно назвать благородной.

— Я так и думал.

— Причем благородной во всех смыслах этого слова.

— Все совпадает, — продолжал Фокс. — А сегодня утром Эрни проболтался, что Крис разговаривал со стариком. Не насчет ли нашей Трикси?

— Я бы не удивился.

— Ага! Может, нам быстренько разведать это, пока вы не уехали в замок, сэр?

— Тогда нам придется поторопиться. По-вашему, Фокс, чтобы распутать это дело, главное — не верить в сказки, так я понимаю? Это, признаться, крайне трудно. Посудите сами. Лицедей точно был живой, до того как спрятался за дольменом, и даже будучи уже там, махал рукой Ральфу Стейне — если он действительно махал. А через какие-то восемь минут его находят там безголовым. Все, кого ни спросишь, клянутся и божатся, что он не сходил со своего места, и готовы целовать Библию, утверждая, что никто на него не нападал. Вспомните, даже совершенно незаинтересованные лица — Кэри и сержант — и те говорят то же самое. Значит, мы должны найти объяснение, которое бы не опровергало их показаний. Мне лично приходит в голову только одно…

— Расскажите же.

— Что касается пятен крови, к примеру, то все дело за этим проклятым Куртисом — скорей бы он приезжал и все подтвердил. Даже если бы у всех пятерых братьев, Бегга, Оттерли и Стейне вся одежда была в крови, для нас это малоинтересно — ведь этот старый осел Кэри позволил им чуть ли не целоваться с трупом. А между тем Бэйли говорит, что обнаружил на их тряпках только единичные смазанные пятна — на рукавах и штанинах… И еще эта история про кровавые игры с кинжалом на германской территории. Думаю, Бегг прав — нападающий в этом случае получает порцию крови не хуже, чем третий убийца в «Макбете».

— Да, но этому мы, кажется, уже нашли объяснение, — заметил Фокс. — Не так ли?

— Так. Хотя оно ни на йоту не приблизило нас к ордеру на арест.

— А мотивы?

— К черту мотивы, как выражаются американцы. К черту! Мотивов здесь не оберешься. Куда ни плюнь — везде мотив. Без них нам, конечно, не обойтись, но шубы из них, как говорится, не сошьешь. Так-то вот, Братец Лис. Нам нужен шанс. Шанс!

Он втиснулся в пиджак, а затем принялся терзать свою голову расческой.

— Позвольте мне заметить, сэр, что у вас прекрасный костюм, — вдруг сменил тему Фокс. — Кто бы мог подумать, что вы провели в нем целую ночь в вагоне поезда!

— Думаю, для госпожи Мардиан скорее подошел бы какой-нибудь фрак времен королевы Виктории и красный носовой платок. Так какие у вас планы, Братец Лис? Хватит ли у вас сил на то, чтобы пойти в кузницу и посмотреть, не выкопали ли ребятки сокровища Лицедея? Кстати, кто сегодня дежурит?

— Новый констебль из Биддлфаста, которого Кэри встретил сегодня днем с автобуса. В девять приезжает машина скорой помощи из Йоуфорда, чтобы забрать останки. Надо пойти в кузницу и за всем проследить.

— Ну, ладно. Поеду оттуда.

Они спустились вниз и услышали, как Трикси говорит кому-то, что телефон сломан.

— Этого еще не хватало, — проворчал Аллейн.

Они подошли к автомобилю — на его крыше уже лежал свежий слой снега.

— Послушайте-ка! — Аллейн поднял взгляд на освещенное и наполовину приоткрытое окно во втором этаже.

Снежная пелена придавала ему вид театральной декорации. Из глубины комнаты слышался девичий голос. Медленно и четко произнося каждый звук, он декламировал: «Моррис для девятерых — шашки в круг…»

— Камилла, — улыбнулся Аллейн.

— Что она говорит! — несколько испуганно воскликнул Фокс.

Аллейн поднял палец. Голос снова продекламировал: «Моррис для девятерых — шашки в круг…»

— Это цитата. «Моррис с девятью шашками» — помните такую игру? Вот почему мне все время казалось, что танцоров должно быть девять, а не восемь. Или…

Голос продолжил с новой интонацией: «Моррис для девятерых — шашки в круг!»

— Как старается… — покачал головой Аллейн.

— Первый раз мне показалось, она сказала «в кровь», — вытаращив глаза, прошипел Фокс.

— Просто у нас уже мысли работают в одном направлении. — Старший инспектор весело крикнул, подняв голову к окну: — Вы еще скажите: «Смертные прихода морозов ждут…» — и Камилла высунула голову в окно.

— Куда это вы направляетесь? — поинтересовалась она. — Если не секрет?

— Секрет. Спокойной ночи, Титания. Или правильнее сказать — Джульетта?

— Доктор Оттерли считает, что самое подходящее — Корделия.

— Видимо, он к ней неровно дышит. Ну что ж, не смею вас больше отрывать от столь возвышенных занятий — возвращайтесь в ваш сказочный мир… — помахал рукой Аллейн.

Девушка хихикнула и ушла в глубь комнаты. Медленно и осторожно они подъехали к перекрестку. Аллейн посмотрел на инспектора:

— Надо бы выпытать у Эрни, что же он хотел сказать своим выступлением с верхушки дольмена. И еще когда упоминал о разговоре Криса с отцом. Как говорится, куй железо, пока горячо…

— Взгляните. Что это там у них?

— Ого-го! Похоже, работа кипит — только дым идет.

Кузница весьма оживляла своим видом общий заснеженный пейзаж. Там вовсю пылал огонь в печи, а кроме того, всюду сновали какие-то мелкие огоньки. Картина была многообещающей, как рождественская открытка с секретом.

Когда Аллейн с Фоксом подъехали поближе, рядом с домом обнаружился автомобиль Бегга. Кажется, у пятерых братьев Андерсенов хлопот было под завязку — во всяком случае, задействованы были все имеющиеся в доме свечи, керосиновые лампы, факелы и электрические фонари. На середину кузницы они вытащили козлы, и на них, как в лучшие дни церковных пожертвований, было разложено множество небольших кучек денег — медных, серебряных, бумажных. Когда вошли Аллейн с Фоксом, братья как раз сгрудились вокруг всего этого великолепия и указывали своими фонарями на золотую кучку, лежащую несколько особняком.

— Соверены, — повторял Дэн. — Одиннадцать золотых соверенов! Вот они! Прямо не верится!

— Золото! — выкрикнул Эрни. — Ведь это золото?

— Наверняка еще дедушкино, — почтительно сказал Энди.

— Он был такой бережливый да прижимистый, отец весь в него — яблочко от яблони. Это все говорили.

Последовали дружные почтительные возгласы и причитания над горсткой сверкающих монет. Стоявший неподалеку высокий констебль подошел поближе к столу, а откуда-то из-за неосвещенной наковальни вышел Бегг — на губах его играла смущенная улыбка человека, ставшего свидетелем чужой удачи.

Заслышав шаги Аллейна и Фокса, все тут же настороженно обернулись и подняли головы.

— Взгляните, сударь, — предложил Дэн. — Вот что мы нашли — кто б мог подумать. Это сбережения моего отца, деда и, похоже, даже прадеда. Здесь кроны с портретом короля, и соверены, и банкноты — да все такие потрепанные и старые, что и не понять, какого они достоинства. Прямо как гром среди ясного неба, ей-богу…

— Не удивлюсь, — заметил Аллейн, — если тут наберется чертова уйма денег. Где вы все это нашли?

— А где ни попадя. В железных сундуках под его кроватью. В ржавых консервных банках и дырявых горшках на самых верхних полках. Может, вам оно и смешно, но все это валяется там уже незнамо сколько лет. И это, как я понимаю, еще не все. Где-нибудь еще припрятана чертова прорва.

— Прямо непостижимо! — сказал Энди.

— Повезло же нам… — неуверенно сказал Нэт.

— А завещание вы нашли? — спросил Аллейн.

— Нашли, — разом ответили они. Братья были так похожи лицом и манерами, что Аллейну снова показалось, что перед ним настоящий хор.

— Разрешите взглянуть.

Дэн с готовностью достал завещание. Он нашли его в запертом железном сундуке под кроватью — оно было составлено двадцать лет назад.

Энди, который чем дальше, тем больше утверждался в их глазах как наименее суровый и наиболее сентиментальный из Андерсенов, охотно пояснил:

— Второе апреля тысяча девятьсот тридцать шестого года. В этот день наша Бесс сбежала, чтобы выйти замуж. Он тогда страшно бушевал. Всю ночь глаз не сомкнул. Все ходил, ходил из угла в угол…

— Он еще огонь тогда развел, — вспомнил Дэн. — Сжег все ее платья и вообще все, что после нее осталось.

— Ох-ох-ох!.. — Эрни оглушительно загоготал и бухнулся на колени.

— Кажется, — сказал Крис, — в ту ночь он его и написал. На следующий день, когда пришли два мужика, которым надо было что-то залудить, он попросил их зайти в свою каморку. Потом они вышли оттуда и все пересмеивались между собой — мол, вряд ли такое наследство сделает из кого-нибудь миллионера. Их подписи стоят как фамилии свидетелей.

— Выходит, они крепко ошибались, — дружелюбно сказал Дэн. — Пусть не миллионы, но совсем даже неплохо, а?

Андерсены снова загалдели, а констебль из Биддлфаста закашлялся.

— Надо же, как все повернулось… — изумился Саймон.

Аллейн прочитал завещание. Документ был краткий, по нему все владения Лицедея отходили его сыновьям в равных долях «при условии, что они ничего не отдадут моей дочери Элизабет или ее ребенку, который может появиться в результате ее поступка». Подпись — В. Андерсен.

— Грустно все это! — Энди тяжело вздохнул.

Нэт взволнованно обратился к Аллейну:

— Но что же нам теперь делать, сударь? Сгодится ли такая бумажка? Можно нам с ней к коронеру? Законная она или как?

Аллейна так и подмывало ответить ему: «А чего? Может, коронеру на что и сгодится!» — такие эти Андерсены были в доску деревенские, красномордые, так в упор на него выставились, как будто перед ними стоял сам Господь Бог.

Он сдержался.

— Поговорите об этом с вашим адвокатом. Если ваш отец не составил другого завещания, то с этим, я думаю, будет все в порядке.

— И тогда у нас как раз хватит, чтобы переделать эту старую лавчонку в автосервис — правда же, мужики? — возбудился Эрни.

Дэн с серьезным видом сказал:

— Сейчас не тот случай, чтобы об этом говорить, Эрни. Вот придет время, тогда и потолкуем.

А Крис сказал:

— Почему же сейчас не потолковать? Каждый небось про себя только и думает. А уж с такой кучей деньжищ…

Энди сказал:

— А я бы не стал толковать об этом — ему бы такое не понравилось. — Он повернулся к Аллейну. — Насколько я понимаю, сударь, нам надо все у вас спрашивать. Скажите, как быть-то нам теперь?

— Пусть все остается как есть, до тех пор пока не выяснится вопрос с завещанием. Но вообще-то я в этих вещах не разбираюсь, к тому же мне уже пора ехать. Вот, пожалуйста, мистер Фокс здесь остается — до приезда «скорой». Единственное, что могу вам посоветовать, это когда вы закончите ваши… ваши сногсшибательные поиски, внимательным образом пересчитайте все деньги и заприте куда-нибудь на замок. Как говорится, денежки счет любят. До свидания.

Они хором забубнили слова благодарности.

Аллейн взглянул на Фокса и вышел. Саймон бросил братьям через плечо:

— Не делайте ничего такого, что бы поостереглись делать при мне — слышали? Чао-какао! — И он последовал за Аллейном к машине. Фокс присоединился к ним.

— Прямо детский сад какой-то, ей-богу, а? — осклабился Саймон.

Аллейн уклонился от ответа.

— По крайней мере, Эрни, — не унимался Бегг. — Он же прямо как большой ребенок.

Он открыл перед Аллейном дверцу машины и придержал ее. Некоторое время он стоял так, разглядывая свои ботинки и ковыряя носком снег — в этот момент он сам напоминал мальчишку.

— Все вы копаете под старину Капрала, — проворчал он.

— Нам нужны от него только факты. Как и от любого другого свидетеля.

— Но он же не любой другой. Он может вам такого наговорить. Наплетет своим языком…

«Сейчас начнет повторяться», — подумал Аллейн.

— Прямо как большой ребенок, — не преминул подтвердить эту мысль Саймон.

— Не волнуйтесь, — заверил летчика Аллейн. — Мы будем смотреть в оба.

Саймон с усмешкой покосился на старшего инспектора.

— А все-таки им повезло. — Он выразительно пошуршал в воздухе пальцами.

— Да уж, — согласился Аллейн. — Не зря Лицедей так прижимался. Ладно, мне пора.

Из-за холода мотор никак не желал заводиться. В освещенном пролете двери кузницы показался Эрни. Затем, сделав пару шагов по направлению к машине, он остановился. Что-то в его поведении заставило Аллейна насторожиться.

— Хай, Капрал! — весело окликнул его Саймон — что-что, а уж здороваться он любил.

Аллейн решил воспользоваться представившейся возможностью.

— Послушайте, — тихо сказал он Саймону, — я хочу кое-что у Эрни спросить. Разумеется, я мог бы сделать это один, но мне кажется, если выбудете стоять рядом, он даст более вразумительный ответ. Ну так как?

— По рукам…

— Эрни, — позвал Аллейн, — можно тебя на секунду?

Эрни сделал шаг вперед.

— Если вы пытаетесь его подловить… — начал Саймон.

— А вы полагаете, тут есть что ловить?

— Да нет, зачем…

— Эрни, — повторил Аллейн, — поди сюда на минутку.

Не спуская глаз с Саймона, Эрни все так же медленно подошел к ним.

— Скажи мне, — попросил его Аллейн, — почему ты говорил, что это немка убила твоего отца?

В пролете двери появился Крис Андерсен. Эрни и Саймон стояли к нему спиной.

— Такого я не говорил, — пробубнил Эрни. — Я сказал — это она все наделала.

— Ах ты господи! — вырвалось у Саймона. — Давай дальше; Не тяни. Ведь знает же, как пить дать. Давай.

Но Эрни, похоже, думал о своем.

— Женщины! — презрительно буркнул он. — От них все и беды — не зря ж Лицедей говорил. Возьмите хоть нашего Криса.

Фигура, застывшая на фоне зловещего света из-за двери кузницы, повернула голову, потопталась на месте и снова замерла.

— А что с ним такое? — еле слышно спросил Аллейн и сделал предупреждающий знак Саймону.

Эрни принял высокомерно-независимый вид.

— Спорим, вы не расскажете мне про них ничего новенького… — И без всякого перехода неприлично захихикал.

Неожиданно в разговор встрял Фокс:

— Правда? Ну надо же!

Эрни перевел на него взгляд.

— Во-во. Про него и Трикси.

— И про Лицедея? — почти прошептал Аллейн.

Эрни с присвистом кивнул.

Крис отделился от двери и двинулся к ним — ни Саймон, ни Эрни его не видели. Аллейн принялся топать ногами по снегу, будто хотел согреть ноги, чтобы не дать им услышать шаги Криса.

Саймон обратился к Аллейну.

— Клянусь богом, — сказал он. — Я не представляю, о чем он. Клянусь богом!

— Ну хорошо, — откликнулся Аллейн. — Тогда спросите у него. Только тихо.

— О чем это ты, Капрал? — послушно начал Саймон. — Лицедей-то здесь каким боком оказался? Ну-ка, давай, разведка, выкладывай.

Эрни, который Саймона слушался как никого другого, незамедлительно ответил:

— Прошу прощения, сударь. Я это про то, что я там видел… и потом сказал Лицедею, ну, вы знаете — про Трикси. С мистером Ральфом.

— Тьфу ты! — Саймон повернулся к Аллейну. — Похоже, для вас здесь ничего интересного.

Крис приближался сзади к брату.

— Что, из-за этого был сыр-бор? — спросил Аллейн у Эрни. — В воскресенье?

Эрни снова присвистнул, на этот раз пронзительно.

Пальцы Криса сомкнулись на запястье брата. Затем он рывком повернул его к себе.

— Что я тебе говорил? — Он смазал младшего по физиономии.

Эрни издал удивленный звук, похожий одновременно на смех и на плач.

Саймон, разом посуровевший, крепко встал между ними.

— Так уж было необходимо? — спросил он Криса.

— Не твое дело, — огрызнулся Крис, повернулся и зашагал обратно к кузнице. Фокс, переглянувшись с Аллейном, последовал за ним.

— Вот ведь, ей-богу, — пробормотал Бегг и обнял Эрни за плечи. — Забудь про это, Капрал, — сказал он. — Помнишь, как я тебя учил: молчи — за умного сойдешь. Слишком много болтаешь, Капрал. Так-то. — Он взглянул на Аллейна. — Давайте перерывчик, а? — взмолился он. — Можно?

Но тут Эрни принялся громко причитать.

— Женщины! — кричал он. — Все они, они! Как старик говорил-то? Все, все они на одну мерку. Смотрите, что чужеземка-то наделала? Что наделала, а?

— Хорошо, хорошо… — согласно кивал Аллейн. — Так что же она наделала?

— Тише, тише ты, Капрал. Что я тебе только что говорил? — заволновался Саймон и повернулся к Аллейну. — Сжальтесь вы над ним, — попросил он. Он двинулся к Эрни и внезапно остановился. Взгляд его был устремлен на что-то за капотом автомобиля Аллейна.

Едва различимые на заснеженной дороге, слабо освещенные фонарем, который кто-то нес в руке, к кузнице шли три человека. Когда они вошли в ореол света, падавшего из-за двери кузницы, стало ясно, кто они.

Доктор Оттерли, миссис Бюнц и Ральф Стейне.

4

В морозном воздухе голос миссис Бюнц, прерываемый кашлем, казался одиноким и жалким, как стенания калеки.

— Что он там обо мне говорит? Он все врет. Не верьте тому, что он говорит! Это все потому, что я немка. Они объединились против меня. Они все еще считают меня врагом…

— Продолжай, Эрни, — сказал Аллейн.

— Не надо! — крикнул Ральф Стейне, после чего со странным выражением дерзости и робости одновременно добавил: — Она права. Это нечестно.

Его поддержал доктор:

— Действительно, Аллейн, мне кажется…

— Благодарю, благодарю вас, господа, — пробубнила миссис Бюнц и вышла вперед.

— Ну, ты — не подходи! — Эрни попятился. — Нечего тебе тут шляться и подглядывать за нами… — Он поднял руку, как будто на самом деле пытался закрыться от женщины, и начал неистово плеваться.

— Ну вот, пожалуйста! — сердито пробурчал Бегг, обращаясь к Аллейну. — Завертелась карусель…

— Ничего, ничего…

Через плечо Саймона Аллейн посмотрел на кузницу. Оттуда как раз выходил Фокс — и как нельзя более кстати. За ним в пляшущих отблесках света толпились остальные Андерсены. Двое из них держали в руках фонари, лучи которых случайно или намеренно были устремлены в лицо миссис Бюнц.

На нее и впрямь стоило посмотреть. Тревога на лице фольклористки в мгновение ока сменилась знакомым фанатизмом. Губы ее зашевелились. Она снова несколько раз кашлянула, а затем прошептала:

— Wunderbar!337 — Она сделала несколько робких шагов по направлению к Эрни, который тут же спрятался за спинами братьев. На лице ее отразилась светлая печаль и, сцепив руки, она добавила: — Невероятно! И это есть ошень, ошень примечательно и важно. Я поняла — он думает, что у меня дурной глаз! Да-да!

Ни слова не говоря, пять братьев повернулись и пошли в кузницу.

— Вы что, все сговорились, — Аллейн повысил голос, чего обычно никогда не делал, — вредить правосудию? Что вы все тут делаете?

Выяснилось, что все они идут из гостиницы. Миссис Бюнц собралась отправить телеграмму и еще прикупить в деревне эвкалиптовой настойки — ей сказали, что лавка сейчас открыта. Ральф шел домой. А доктор Оттерли проколол шину и искал кого-нибудь из Андерсенов, чтобы ему сменили колесо.

— Насколько я понял, мы должны вместе с вами обедать в замке, — объявил он. — Вообще-то два званых обеда подряд обеспечивают желудку пожилого человека весьма кислое настроение — как в буквальном, как и в фигуральном смысле… М-да… Если я немедленно не тронусь в путь, то рискую сильно опоздать.

— Я вас подвезу.

— Хотите, сменю вам колесо, док? — предложил Саймон.

— Не ожидал застать тебя здесь. Что ж, буду рад, Бегг, если ты сменишь. Может, тогда и починишь заодно? Завезу тебе машину на обратном пути — возьмешь колесо у себя в гараже.

— Будет сделано, сударь, — пообещал Саймон. — Это нам раз плюнуть… — Он удалился, самодовольно насвистывая.

— Ну ладно, — послышался голос Ральфа Стейне откуда-то из-за машины Аллейна. — Пожалуй, мне тоже пора. Доброго вам вечера. — Они ясно различили, как у него под ногами заскрипел снег.

— И мне, — подхватила миссис Бюнц.

— Миссис Бюнц, — окликнул немку Аллейн. — Вы действительно думаете, что одно только больное воображение побудило Эрни сказать про вас то, что он сказал?

— Ну конечно! Это же один из старейших в Европе предрассудков. Вы знаете, существует одно выражение — это очень интересно, поверьте, инспектор… — захлебываясь, начала она.

— Идите и отправляйте вашу телеграмму, — строгим голосом прервал ее Аллейн. — Вы глупо себя ведете, миссис Бюнц. Никто здесь — я имею в виду полицейских — не собирается запугивать вас, применять к вам какие-либо карательные меры или же «промывать» вам мозги — вы ведь этого боитесь? Так вот, идите спокойно и покупайте ваш эвкалипт — может, его запах немного освежит вам голову. Guten abend,338 миссис Бюнц.

Он повернулся и энергично зашагал к Фоксу.

— Счастливо оставаться, Братец Лис, — сказал он. — Глаз с Эрни не спускайте. Если понадобится, придется его запереть. Ну и вечерок! Ладно, пока. Все понятно?

— Понятно, сэр.

— Черт возьми, как бы не опоздать! Где же Оттерли? Ага, вы уже здесь. Идемте.

Он спустился по тропинке и нырнул в автомобиль. Доктор Оттерли едва поспевал за старшим инспектором.

Фокс проследил, как они, вздымая за собой снег, укатили в сторону замка Мардиан.

Глава 10

Слова для танцора

1

Престарелая горничная водрузила на стол изысканное серебряное блюдо, полное сморщенных лежалых яблок. Леди Алиса, Дульси, Аллейн и доктор Оттерли отодвинули от себя подставки и чашки для ополаскивания рук. К яблокам никто не притронулся.

От жиденького супа, от гуся — несомненно, того самого, что пал жертвой дурного настроения Эрни, от королевского пудинга и от великолепного красного вина остались теперь одни воспоминания. Горничная вернулась еще раз, поставила перед леди Алисой графин и снова удалилась.

— Все так же, как и вчера, — проклацала вставными челюстями леди Алиса. Вынув пробку, она подала графин доктору Оттерли.

— Не могу поверить в такое счастье, — отозвался он, разлил вино и блаженно откинулся на спинку стула. — Это большая честь для нас, Аллейн, уж поверьте. Редкое вино!

Некоторое время они обсуждали достоинства портвейна. Леди Алиса, которая, судя по всему, неплохо разбиралась в марках вин, предпочитала выражаться в грубоватой манере, вероятно подражая своим предкам, слывшим настоящими мужчинами. Аллейн со знанием дела поддержал беседу об урожаях винограда, крепости и букете. Постепенно под действием портвейна сгладились неприятные воспоминания о недоваренной брюссельской капусте.

Дульси, одетая в коричневое бархатное платье с кружевным воротничком, снова обрела свой обычный немного рассеянный вид, хотя изредка бросала на Аллейна строгие взгляды, призванные, видимо, означать: вот у вас в кармане фига, а у меня — две. Мол, если понадобится, я уж за себя постою.

В гостиной Аллейн уже давно заметил выцветший номер газеты со списками представителей различных фамилий. Очевидно, леди Алиса и Дульси предварительно изучили ее на предмет наличия в ней его родственников. Однако поддерживать эту тему Аллейну было совсем не интересно; кроме того, это не давало ему никакой возможности перевести разговор в нужное русло. Но потом, когда портвейн пустили по второму кругу и он сменился отвратительным кофе, когда прабабушка Аллейна по материнской линии нашла наконец свое место и порядковый номер в шкале ценностей, леди Алиса подождала, пока выйдет горничная, и сразила его внезапным вопросом:

— Ну что — сцапали его?

— Нет еще, — честно признался Аллейн.

— А хоть знаете — кто?

— Есть догадки.

— И кто же?

— Это секрет.

— Почему?

— Возможно, мы ошибаемся — в таком случае как мы будем выглядеть?

— Могу сказать вам, на кого бы я поставила.

— На кого? — в свою очередь поинтересовался Аллейн.

— Эрнест Андерсен. Это он снес голову гусаку, которого вы только что ели, а значит, можно заключить — проделал то же самое и со своим отцом. Переволновался. Все-таки среда Скрещенных Мечей — тоже повлияло. А вчера была полная луна, Оттерли?

— Я думаю… да, пожалуй, да. Хотя ведь никто ее не видел.

— Поди ж ты — никто не видел! Все равно. Они всегда становятся буйные в полную-то луну. Вот Дульси, например, — правда, Дульси?

«Ну и злобная же у нее тетка!» — подумал Аллейн.

— Простите, тетя Акки. Я не слышала.

— Поди ж ты — она не слышала! Говорю — ты всегда у нас беспокойная, когда полнолуние.

— Полнолуние? По-моему, это удивительно красиво… — Дульси склонила огненную голову набок.

— А как, вы полагаете, — поспешно перебил ее Аллейн, — Эрни это осуществил, леди Алиса?

— А вот это предстоит выяснить вам.

— И то верно.

— Передайте сюда портвейн. Угощайтесь.

Аллейн налил.

— Вы слышали, какую уйму денег обнаружили в Кузнецовой Роще? — спросил он.

Известие их заинтересовало. Леди Алиса сказала, что Андерсены копили эти деньги все время, пока жили в Кузнецовой Роще — что-то около четырех веков или больше, — и теперь пришла очередь Дэна беречь их.

— А я про это почти ничего не слышал. — Доктор Оттерли украдкой посматривал на свой портвейн. — Ребята много раз обсуждали вместе с Саймоном Беггом проект переделки кузницы в автостоянку и заправочную станцию. В расчете на то, когда здесь проведут новую дорогу.

Как и ожидалось, это сообщение вызвало у хозяйки дома целую бурю гнева. Аллейн прослушал длинную обличительную речь, во время произнесения которой челюсть леди Алисы громко щелкала, видимо разделяя возмущение своей хозяйки. Речь была направлена против новых дорог, бензоколонок и в целом против скверного отношения к ремеслу.

— Вильям, — сказала она (у нее получалось «Бильям»), — никогда бы такого не потерпел. Никогда! Он рассказывал мне, что замышляют его сынки. А кто же этот негодник, что их на это подбил?

— Это Бегг-младший, тетя Акки.

— Бегг? Бегг?! Что ему там надо? Он же лавочник.

— Да нет, тетя Акки, он же в войну бросил свой магазин и пошел в ВВС, а теперь у него автосервис. Он же был здесь вчера.

— Могла бы не напоминать мне об этом, Дульси. Я и без тебя знаю, что он был вчера здесь. И если бы ты раньше сказала мне, каков он субчик, то он бы у меня получил — уж он бы получил…

— Когда вы в последний раз встречались с Вильямом Андерсеном, леди Алиса?

— Что вы сказали? Когда? На прошлой неделе. Посылала за ним. Все-таки он был парень не промах — Бильям Андерсен…

— А можно узнать, для чего вы за ним посылали?

— Да можно — отчего нет. Сказала ему, чтоб запретил своей внучке строить главки моему племяннику.

— Боже мой! — воскликнула Дульси. — А она что — строила? И Ральф был не против? Значит, вот что вы имели в виду, тетя Акки, когда говорили, что Ральф — развратник…

— Да нет.

— Если вы не против, я вклинюсь в ваш разговор, — вежливо перебил доктор Оттерли. — Ни за что не поверю, чтобы милая мисс Камилла строила кому-либо глазки. Это очаровательное дитя, и у нее прекрасные манеры.

— Бильям был такого же мнения, как я. Что хорошего получилось, когда его дочь сбежала с этим Кэмпионом? Нет, такие браки никуда не годятся — уж он-то это знал.

— С мужчинами, — сказала Дульси, — осторожность никогда не помешает, ведь правда, тетя Акки?

— Господи, Дульси, какая же ты тупица… — проскрежетала леди Алиса и грозно продолжила: — Чем лезть в чужие дела, может, сперва позаботишься о самой себе?

— Угу, тетя Акки…

— Ч-черт знает что такое!

Снова появилась горничная — на этот раз она принесла сигареты и, на удивление гостям, огромную коробку сигар!

— Еще у Тима Комбардейла брала, — похвасталась леди Алиса. — Даем вам десять минут. Можете перейти с ними в гостиную. Пошли, Дульси.

Она протянула ей руку. Дульси замешкалась.

— Позвольте мне, — галантно предложил Аллейн.

— Благодарю. Годы уж не те — отпрыгала свое, бабка. Ну все, главное — подняться.

Аллейн распахнул перед старой дамой дверь. Леди Алиса торопливо проковыляла к ней и посмотрела на него снизу вверх.

— Странно все-таки устроен мир, — сказала она. — Не так ли?

— Чертовски странно.

— Не засиживайтесь слишком долго за вашим вином. Я хочу показать вам одну вещь — через полчаса поднимусь. Не задерживайте его, Оттерли.

— Да я и не собирался, — заверил старуху доктор Оттерли. Когда дверь закрылась, он положил руку себе на диафрагму и простонал: — О-о-о! Клянусь богом, этот гусак был настоящий атлет. Но зато какие вина…

— Превосходно… — рассеянно согласился Аллейн.

Затем он прослушал лекцию доктора о семействе Мардиан и его лучших временах.

— Эти Мардианы, как на подбор, все были здоровые, что твои быки, и такие же твердолобые, — сказал он. — И крайне, крайне высокомерны! — Он поднял палец. — Вот этим все сказано.

Аллейн подумал, что лоб самого доктора Оттерли вряд ли настолько же тверд.

— Ну что, присоединимся к дамам? — предложил врач.

Леди Алиса расположилась в таком глубоком кресле, что от нее было скрыто все, кроме того, что происходило непосредственно перед ее глазами. По ее распоряжению Аллейн установил это чудовищное произведение эпохи королей Эдуардов в стратегическую позицию. Дульси положила старухе на колени небольшой газетный сверток. Аллейн с бьющимся сердцем разглядел, что оберточной бумагой служит номер «Таймса» за 1871 год.

— Пора уже поменять обертку, — сказала леди Алиса и дернула завязки на бечевке.

— Ей-богу, — сказал доктор Оттерли, махнув сигарой, — вы удостоились большой чести, инспектор. Ей-богу!

— Поди ж ты, большой чести… — сказала леди Алиса. — Держите. Пододвинь-ка стол, Дульси, а не то она распадется по кускам.

Доктор Оттерли придвинул стол, и Аллейн разложил на нем небольшую книгу, которую старуха сунула ему в руки. На самом деле это оказалась не книга, а что-то вроде общей тетради — изрядно потрепанной и старой. Кожаный переплет уже давно треснул. Открыв ее, Аллейн обнаружил, что это дневник-календарь некоего Амброуза Хилари Мардиана «из Мардиана окр. Йоуфорда», написанный в 1798 году.

— Мой прапрадедушка, — пояснила леди Алиса. — Я была урожденная Мардиан и замуж вышла тоже за Мардиана. Не молодого. Листайте до среды — что перед самым Рождеством.

Аллейн перевернул несколько страниц.

— А вот и оно, — нашел он.

Эта запись, так же как и все остальные, была сделана каллиграфическим почерком. Чернила сильно выцвели и стали бледно-коричневого цвета.

— «Среда Скрещенных Мечей, — прочел он, — 1798 год. Заметки на моррис для Пятерых Сыновей».

Затем, бросив быстрый взгляд на праправнучку автора дневника, Аллейн принялся читать дальше:

Сегодня вечером случилось посмотреть Мардианский мимический танец с мечами (я бы назвал его именно так, а не мориск339 и не моррис). Хотелось бы записать эту церемонию на бумаге в том виде, как мне приходилось видеть ее еще в детстве, так как после смерти Йео Андерсена из Кузнецовой Рощи я понял, что сопровождающие ее вирши уже подверглись усечению — по незнанию ли или забывчивости исполнителей морриса (или мориска). Ежели и дальше так будет, то может статься, что они и вовсе пропадут. Было бы премного жаль, ибо церемония сама по себе любопытная и в некоторой степени уникальная. В ней соединяются, по сути, различные мимические пьесы такого толка, где есть отец, который избегает смерти от рук своих сыновей сначала путем разбивания зеркала (скрещенных мечей), затем путем обнародования своего завещания, а после этого его как бы в шутку обезглавливают. Отсюда вышел и сам танец с мечами, состоящий из трех частей, а вот сцена с кроличьей шапкой — это уже другой источник. Не стану слишком углубляться и лишь скажу, что собираюсь записать то, что обычно произносил Йео Андерсен и все его предшественники, изображавшие Шута. Вне всякого сомнения, слова эти претерпели изменения со временем, но я даю их в таком виде, в каком мне представил их Йео. Слова эти обычно не произносились вслух, а лишь проговаривались вполголоса. Не стану спорить, красоты и смысла в них немного, но тем, кто всерьез интересуется стариной и деревенским бытом, они могут очень пригодиться.

Итак, в конце первой части танца с мечами, где Шут как бы разбивает зеркало, он говорит:

В первый раз зеркало я разобью,

Зеркало купит свободу мою.

В конце второй части он как бы показывает им свое завещание и продолжает:

Второй раз открою вам тайну свою

— Отдаст завещанье свободу мою.

В конце третьей части он кладет голову в переплет мечей и говорит:

И вот уж ножи над моей головой

— Видно, лежать мне в землице сырой.

И потом:

А как меня Бетти залюбит,

А как меня Коник покроет,

Вы мне голову — ножом,

А я встану — молодцом!

На этом записи о среде Скрещенных Мечей заканчивались.

— Необычайно интересно, — заметил Аллейн. — Спасибо. — Он закрыл тетрадь и повернулся к доктору Оттерли. — Лицедей произносил что-нибудь подобное?

— Думаю, что да, только он все как-то скрывал. Бормотал в этих местах что-то непонятное и никому не говорил что. Сыновья были достаточно близко от него, чтобы услышать, но они тоже почему-то не любили об этом говорить. Прямо смешно, если разобраться, — скороговоркой пробормотал доктор Оттерли. — И все-таки любопытно.

— А он когда-нибудь видел этот календарь, леди Алиса?

— Я ему показывала. Однажды, когда он приходил к нам чинить котел. Он хитро так посмотрел и говорит, что, мол, все это знает.

— Как вы думаете, эти присказки — особенно последние четыре строки — известны в других местах, где исполняются такие танцы?

— Разумеется, нет, — возразил доктор Оттерли громче, чем ему бы хотелось. — Они не упоминаются ни в текстах у Ревесби, ни в каких-либо других английских мимических обрядах. Это чисто местное. Взять хотя бы это слово — «залюбит». В наших краях мне еще приходилось его слышать — когда я был мальчишкой, — но сомневаюсь, что оно встречается где-нибудь еще. Во всяком случае, не в таком контексте.

Аллейн положил руку на обложку и повернулся к хозяйке дома.

— Вы очень умно поступили, показав мне эту тетрадь, — торжественно проговорил он. — Могу вас поздравить. — Он встал и устремил на старую даму серьезный взгляд. Леди Алиса повернула к нему свое лицо жены Ноя и мигнула, как ящерица.

— Собираетесь идти, да?

— Вам, наверное, уже пора спать?

— Вот это скорее всего, — согласился доктор Оттерли, стряхивая пепел с сигары.

— Тетя Акки, уже больше десяти.

— Чепуха! Давайте-ка выпьем бренди. Где у нас поднос для вина? Позвоните в колокольчик, Оттерли.

Престарелая горничная появилась сразу по звонку, как в сказке, и уже с подносом, на котором стояли стаканы для бренди и бутылка такого же сказочного коньяка.

— По мне так лучше вот так, — проскрипела леди Алиса, — чем со всякими там кофе. Папа всегда говорил: «Когда обед не греет уж живот, а сон еще нейдет — послать за бренди надо». По-моему, совсем неплохой совет…

Когда они уехали из замка Мардиан, было уже одиннадцать.

Фокс, который сидел у камина и запивал пивом свои заметки, посмотрел на вошедшего начальника поверх очков. В глазах Аллейна светился необычный огонек.

— Признаться, я ожидал вас чуть раньше, сударь, — сказал Фокс. — Не хотите ли пропустить пинту?

— Только если вы согласны нести меня потом до кровати на себе. Мы тут славно покутили с госпожой в замке. Ей, если я не ошибаюсь, уже девяносто четыре, но вино хлещет — дай бог каждому.

— Скажите пожалуйста! — Фокс поцокал языком. — Присядьте, сэр.

— Да я-то еще ладно. Вот интересно, как там доктор Оттерли… Когда мы прощались, он пронзительным фальцетом выводил арию из «Фауста».

— А что было на обед? Я имею в виду — из еды.

— Несчастная жертва Эрни и недоваренная брюссельская капуста. Впрочем, вина подавали божественные. В роли бога — папа госпожи Алисы. Но, как говорится, piece de resistance340 всего вечера, Братец Лис, настоящим чудом, переданным мне из рук в руки самой госпожой Алисой, явилось — как вы думаете что?

— Даже предположить не могу, сударь, — невозмутимо улыбался Фокс.

— Маленькая такая деталька — недостающее звено в цепи. Этакий крохотный золотой ключик к дверце — а за дверцей… Да полноте, не обижайтесь, Братец Лис, но не могу же я не обращать внимания на жирные улики, которые прямо-таки суют мне под нос. Вы слышали погоду на завтра?

Вот теперь Фокс действительно встревожился. Прочистив горло, он сообщил, что погоду обещали теплую и ясную.

— Прекрасно! — Аллейн хлопнул его по спине. — Просто отлично! Значит, нас ждет развлечение.

— О господи, — встревожился Фокс, — какое еще развлечение?

— С участием мечей и скрипок, Братец Лис. Тру-ля-ля, тру-ля-ля — знаете? Картинки старой доброй Англии — с колокольчиками. Моррис для девяти шашек, всякая там пыль… Подчеркиваю — для девяти.

— И что?..

— Будем восстанавливать весь танец, мой друг, и я скажу вам зачем. Слушайте.

2

В пятницу, через два дня после среды Скрещенных Мечей, скудное зимнее солнце робко выглянуло из-за горизонта над Южным и Восточным Мардианом. Однако лучи его распространились повсеместно. Они играли на чашках с кофе в доме преподобного отца мистера Самюэля Стейне, на рядах бутылок в баре гостиницы «Лесной смотритель», на наковальне в Кузнецовой Роще…

У себя дома в Йоуфорде доктор Оттерли с одобрением смотрел в окно, любуясь ясной погодой.

Там же, в Йоуфорде, щурился на солнышке Саймон Бегг, который занимался починкой колеса докторского автомобиля. Саймон думал об открывавшихся перед ним блестящих возможностях, связанных с Кузнецовой Рощей, и в то же время чувствовал себя неловко оттого, что в такие дни может испытывать радость. Тем не менее за работой он что-то весело насвистывал.

Трикси у себя за стойкой тихонько напевала, мальчик-половой тоже свистел.

Камилла, стоя у окна, расчесывала волосы и при этом повторяла речевое упражнение: «Полли с Билли, Молли с Вилли все тарелки перебили…» Она думала о своей безумной любви и, так же как Саймон, чувствовала неловкость оттого, что способна в такие дни радоваться жизни.

Леди Алиса очнулась от дремоты и на мгновение ощутила собственную старость и дряхлость. Но тут она увидела малиновку за окном, услышала громкую перебранку гусей, шаги Дульси в столовой — и приступ хандры сразу прошел. Но кажется, истинная причина такого облегчения была другой. Леди Алиса вспомнила вчерашний званый обед. Ее гость, кажется, остался доволен. Вот уже тридцать лет, как у нее не было такого внимательного слушателя. Хороший он парень — тут уж ничего не скажешь. Под словом «хороший» госпожа Алиса подразумевала «решительный». А что он там говорил под конец? Что собирается сегодня днем устроить повторный Мардианский моррис. Леди Алиса не переживала смерть Лицедея так остро, как более молодые свидетели несчастья. Она не испытывала ужаса от мысли, что во дворе ее собственного дома человеку отрубили голову. Она была уже не способна на такие переживания, как ужас. Единственное, что она чувствовала сейчас, это необычайную приязнь, и связывала это со вчерашним посетителем. Давно уже она не знала подобной радости…

«Пора завтракать», — подумала она и дернула шнур.

Дульси услышала из столовой, что в комнате для прислуги надрывается колокольчик. Она встала и собрала на серебряный поднос все необходимое: овсяную кашу, рисовый салат, мармелад, кофе. Вошла старая горничная и понесла поднос госпоже Алисе.

Дульси осталась наедине со своими мыслями, и главной среди них была надежда, что полиция не поймает убийцу слишком быстро. Она смахнула крошки со стола. Ведь тогда старший инспектор, перед которым она вчера предстала светской дамой, уедет по другому делу…

Ральф Стейне взглянул через стол на своего отца, который, как он заметил, не притронулся к завтраку.

— Какой-то у тебя несчастный вид, па, — обеспокоился он. — Что-нибудь случилось?

Отец поднял на него взгляд — лицо у него было бледное и озабоченное.

— Нет, дружочек мой, — покачал он головой, — ничего не случилось. Вернее, случилось, только не со мной — я все думаю про тот злосчастный вечер…

— А-а, про тот… — протянул Ральф. — Да-да, конечно. Я-то думал, что… — сбивчиво продолжил он, пытаясь перехватить взгляд отца, — что с тобой и правда что-то случилось. Да, я понимаю — все это ужасно, бедный старик Лицедей… Бедняга. Ужасно, ужасно…

— Прямо из головы не идет. Извини, старина, но я просто в толк не возьму, как тебе удается… гм… сохранять такой бодрый вид.

— Мне? Знаешь ли, возможно, это покажется тебе слишком жестоким, но понимаешь, па, если в жизни часто сталкиваться с чем-нибудь ужасным, то уже смотришь на все по-другому. А я сталкивался. На поле боя. Готов поклясться чем угодно, мне было страшно жаль старика, но переживать по поводу того, какой у него был ужасный вид, мне — вот ей-богу — даже в голову не приходило.

— Пожалуй. Да, пожалуй.

— Если бы люди не были толстокожими, — продолжал Ральф, — они бы просто сошли с ума. Возьми, к примеру, войну. Симми-Дик подтвердит. И Эрни с Крисом. А ведь это их отец. Да тебе любой это скажет, кто вернулся с войны.

— Может быть, может быть.

Ральф встал. Расправив плечи, он в упор посмотрел на отца:

— Вот кто действительно испытал настоящий шок — так это Камилла.

— Понимаю. Бедное дитя. Может, мне стоит поговорить с ней, Ральф?

— Пожалуй, — сказал Ральф. — Хорошо бы было. Вот пойду прямо сейчас и скажу ей. Она будет очень рада.

Отец сразу разволновался и сказал:

— Милый друг, ты случайно не…

— Да, папа, — перебил его Ральф. — Боюсь, что да. Я сделал Камилле предложение.

Отец встал и подошел к окну. За окном, весь белый от снега, стоял сад.

— Лучше бы ты этого не делал, — со вздохом сказал он. — Дульси вчера что-то насчет этого намекала. Мне кажется, что я… гм… как церковнослужитель, не подвержен какому-либо снобизму. Я все понимаю. Камилла — прекрасная девушка, и, не будь других обстоятельств, я был бы просто счастлив видеть вас вместе… — Он взъерошил свои жиденькие волосы и печально продолжал: — А больше всех по этому поводу переживает леди Алиса.

— Боюсь, что госпоже Алисе придется с этим смириться, — сказал Ральф, и в его голосе послышались звенящие нотки. — Очевидно, она прослышала, что мы встречались с Камиллой в Лондоне. Она уже пыталась читать мне нотации. Но скажи мне, па, по-честному — при чем тут, собственно, тетя Акки? Разумеется, она у нас замечательная. Я восхищаюсь ей. Но нельзя же воспринимать ее как оживший родовой тотем. Хотя вид у нее для этого вполне подходящий.

— Дело не только в ней, — с еще более несчастным видом проговорил отец. — Понимаешь, Ральф, ведь есть кое-кто… Ты уж меня прости, сын, но позволь тебя спросить… Разве у тебя нет… — Мистер Стейне запнулся и беспомощно посмотрел на сына. — Ну, ты понимаешь… — запинался он. — Ходят слухи. Я не хотел слушать, но все равно…

Ральф догадался, к чему он клонит:

— Ты про Трикси Плоуман, да?

— Да.

— А от кого ты слышал? Пожалуйста, скажи.

— Старик Вильям говорил.

У Ральфа перехватило дыхание.

— Этого я и боялся, — вздохнул он.

— Он был по-настоящему взволнован. Говорил, что его долг — рассказать все мне. Ты же знаешь, каких он серьезных взглядов. Вероятно, Эрни видел вас вместе с Трикси Плоуман. Старик Вильям был еще сильнее обеспокоен тем, что в прошлое воскресенье.

— Нет, это невозможно! — возмущенно воскликнул Ральф. — Кажется, мне просто на роду написано «проклятие Андерсенов» — как выражались в пьесах эпохи Реставрации. Нет, па, даже бесполезно тебе объяснять… Ты только расстроишься. Я же знаю, что ты воспримешь эту историю с Трикси, не иначе как… ну, как…

— Как грех? Но это так и есть.

— Но это же было просто мимолетное увлечение — со всеми такое бывает. И у самой Трикси было то же самое. Все произошло так естественно… Она просто уступила.

— Надеюсь, ты не ждешь, что я разделю эти взгляды.

— Нет, — подтвердил Ральф. — Это выглядело бы нелепо…

— Не важно, как бы это выглядело. Важно, как ты поступил. Важен живой человек, девушка — Трикси.

— Да с ней все в порядке. Правда. Она собирается обручиться с Крисом Андерсеном.

Пастор на мгновение зажмурился.

— Эх, Ральф! — вздохнул он, а затем добавил: — Вильям Андерсен запретил ему. Он говорил с Крисом в воскресенье.

— Да, но теперь-то в любом случае они смогут это сделать, — возразил Ральф и тут же устыдился своих слов. — Прости, па. Я не хотел, я не думал, что все так… Ну послушай, теперь все уже давно прошло. Я ведь тогда еще не был знаком с Камиллой. Я правда ужасно жалел об этом — потом, когда уже полюбил Камиллу. Разве это не зачитывается?

Пастор печально взмахнул рукой.

— Я говорю с чужим, — сказал он. — Я тебя теряю, Ральф. И это ужасно.

В глубине комнат раздался звонок.

— Телефон починили, — грустно сказал пастор.

— Я послушаю.

Ральф вышел и через некоторое время вернулся, весьма озадаченный.

— Звонил Аллейн, — сказал он. — Он из Скотленд-Ярда. После обеда они будут ждать нас в замке.

— В замке?

— Мы будем исполнять танец Пятерых Сыновей. Специально для них. И тебя тоже просили прийти.

— Меня? Но зачем?

— Потому что ты свидетель.

— О господи!

— Наверное, они всех созовут — вплоть до миссис Бюнц.

Ральф подошел к окну и встал рядом с отцом. Вдалеке, возле Восточного Мардиана, виднелся дымок — там была гостиница.

Подкрепившись с утра чайком, Трикси проверила, хорошо ли разгорелся в камине огонь.

Перед этим она отнесла в комнату миссис Бюнц завтрак.

Поведение ее при этом было несколько странным. Остановившись перед дверью миссис Бюнц с бидоном горячей воды, она стала напряженно вслушиваться в то, что происходит в комнате. Девушка нисколько не выглядела робкой или смущенной, напротив, выражение ее лица было полно мрачной сосредоточенности. По другую сторону двери миссис Бюнц звякала ножом об тарелку и чашкой о блюдце. Затем последовала серия звуков, означавших, что она поставила поднос на пол рядом с кроватью. Затем послышался скрип матраса, тяжелый глухой стук и звуки шагов босыми ногами. Трикси затаила дыхание и еще сильнее прислушалась, а затем без всякого стука распахнула дверь и вошла.

— Вы уж меня извиняйте, мэм, — пропела Трикси. — Извиняйте, ежели что не так. — Она прошла к умывальнику, поставила бидон с водой и, прошествовав мимо миссис Бюнц, вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. После этого она сразу побежала в заднюю комнату, где Аллейн, Фокс, Томпсон и Бэйли уже закончили завтракать и теперь обсуждали распорядок на день.

— Извиняйте, сударь, — степенно сказала Трикси.

— Ничего, Трикси, заходи. Какие-нибудь новости для нас?

— Ну, есть. — Она не спеша скрестила на груди свои полные руки. — Вот такие широченные, — сказала она. — А уж яркие — прямо всех цветов радуги, а поверху еще вот такущий слой пудры…

— Умница. Спасибо тебе огромное.

— Значит, нашего полку прибыло, мисс Плоуман, — сказал Фокс, лучезарно ей улыбаясь.

Трикси слегка улыбнулась в ответ, убрала со стола посуду, спросила, не нужна ли она больше, и вышла из комнаты.

— Жаль, — сказал Томпсон, обращаясь к Бэйли, — жаль, что так мало времени.

Бэйли, который был человеком семейным, лишь кисло улыбнулся.

— Ну что, кажется, мы всех охватили, Фокс? — спросил Аллейн.

— Да, сэр. Все соберутся в четыре часа во дворе замка. Погоду обещали хорошую, телефон починили, а еще звонил доктор Куртис и сказал, что надеется вечером до нас добраться.

— Прекрасно. Прежде чем мы пойдем дальше, думаю, нам лучше вкратце набросать стратегический план. Это займет у нас некоторое время, но мне бы все-таки хотелось подытожить достигнутое.

— Было бы приятно обнаружить при этом что-нибудь новенькое, инспектор, — проворчал Томпсон. — До сих пор еще не звучало ничего обнадеживающего.

— Что ж, посмотрим, удастся ли нам удивить вас. Начнем.

Аллейн выложил на стол подшитое дело, отошел к камину и принялся набивать трубку. Фокс протер очки. Бэйли и Томпсон придвинули поближе стулья и достали свои записные книжки. По их действиям легко было определить, что они работают вместе уже много лет и понимают друг друга с полуслова.

— А знаете, — сказал Аллейн, — если бы это случилось, к примеру, триста лет назад, расследование не отняло бы много времени. По крайней мере, деревенские сочли бы это дело элементарным.

— И почему же? — безмятежно спросил Фокс. — Как бы они его объяснили?

— Волшебством.

— Тьфу ты! — отреагировал Бэйли.

— А вы не обращали внимания на то, как само дело перекликается с сюжетом представления? Судите сами. Старик отец. Пятеро сыновей. Деньги. Завещание. Обезглавливание. Единственное несоответствие — это то, что старик не встал из мертвых.

— Значит, как вы полагаете, сударь, — сказал Томпсон, — в стародавние времена могли бы признать и сверхъестественную причину смерти?

— Именно так. Посвященные решили бы, что Богу потребовалась жертва, или что не удалась какая-то уловка, или что после гуся, которого убил Эрни, камень затребовал еще крови. Или что Лицедей нарушил обряд и был наказан за святотатство. Кстати, здесь тоже все совпадает.

— В самом деле? — спросил Бэйли и сам же себе и ответил: — А вообще-то, да. Все так и есть.

— То есть вы полагаете, что кто-то из парней не в меру суеверен? Звучит не слишком правдоподобно, но все же — кто?

— Эрни? — устало предположил Фокс.

— Но он же слабоумный, мистер Фокс!

— И все же не настолько слабоумный, — твердо возразил Аллейн, — чтобы не суметь задурить голову своему папаше, четырем братьям, Саймону Беггу, доктору Оттерли и Ральфу Стейне. И преспокойненько выйти сухим из воды.

— Эге-ге! — тихонько присвистнул Бэйли, повернувшись к Томпсону. — Вот что значит академическая хватка.

Фокс, который слышал это высказывание, смерил Бэйли суровым, но не лишенным одобрения взглядом. Тот понял это и решился задать еще вопрос:

— Вы собираетесь преподнести нам ваш очередной маленький сюрприз, сэр?

Аллейн снисходительно улыбнулся:

— Вы удивительно понятливы, мой друг. Можете считать его маленьким. Дайте-ка мне этот обрывок бумаги, который Лицедей якобы повесил на двери, чтобы сообщить, что не сможет выступать.

Бэйли достал записку, заключенную между двух стекол. Теперь на ней ясно виднелись отпечатки пальцев, которые ему удалось восстановить.

— Вот отпечатки старика, — сказал он, — и Эрни. Я снял их вчера, когда вы ушли. Никто не был против, хотя я не думаю, что Крису Андерсену это понравилось. Пожалуй, он будет посуровее остальных братьев. Вот большие пальцы Эрни — левый и правый, по обе стороны дырки от гвоздя. Вот отметины всей остальной братии — хватали все кому не лень.

— Да уж, — посетовал Аллейн. — А вы помните, где Эрни, как он говорил, ее нашел?

— Она была прибита к двери. Вот дырочка от гвоздя.

— А где же тогда отпечатки Лицедея? Предположим, он нацепил ее уже на имеющийся гвоздь — судя по всему, это было так. Тогда рядом с дыркой от гвоздя вы бы обнаружили отпечатки двух больших пальцев, не так ли? Вы их и обнаружили. Но чьи?

— Вот черт! Эрни, — сказал Бэйли.

— Вот именно — Эрни. Значит, Эрни повесил записку. Но Эрни говорит, что он нашел ее там, когда приехал за Лицедеем. Зачем это ему понадобилось?

— Чтобы разыграть, что старик нездоров? — сказал Фокс.

— Наверное.

Фокс приподнял брови и в очередной раз зачитал записку Лицедея:

Не смагу придется дать Эрни. В. А.

— Почерк принадлежит старику, не правда ли, сэр? — сказал Томпсон. — Это установлено?

— Почерк-то его, но, как мне кажется, предназначалась записка вовсе не для танцоров и на двери поначалу не висела. Попросту — она не имеет никакого отношения к участию или неучастию Эрни или Лицедея в представлении.

Наступила тишина.

— Что касаемо меня, — веско проговорил Фокс, — то я целиком принимаю вашу версию, сэр. — Он поднял руку. — Послушайте, — вдохновился он. — Подождите! Я скажу… Я уже на полпути…

— Ну-ну, вперед, мой друг.

— Во вторник днем приходил сын садовника с запиской для Лицедея, чтобы он — обязательно сам — наточил косу и прислал ее. Лицедей тогда ездил в Биддлфаст. Записку принял Эрни. На следующее утро — так ведь? — парнишка пришел за косой. Коса была еще не готова, и Эрни сказал ему, что ее принесут позже. Каково?

— Вы на верном пути.

— Так-так. Значит, Эрни заточил косу и в среду действительно отнес ее в замок. Получается, что Эрни не передавал сыну садовника записку от Лицедея. Но это вовсе не значит, что он таковой не писал. А что же это значит?

— Вы чертовски близки к цели.

— А это означает, что Эрни захватил записку Лицедея, где речь шла о косе, и сначала сам повесил ее на гвоздь, потом сам же снял — когда его послали за отцом, — но в каморку не заходил. А пока старик дремал после обеда, сынок облачился в его костюм, примчался в замок и сунул всем под нос эту записку. Вот так!

— Ну, Братец Лис, вы прямо грудью прорвали финишную ленту!

3

— Не сказать чтобы это открытие позволило нам вырваться далеко вперед, — с сомнением в голосе произнес Аллейн. — Пара лишних шагов к цели — не более того.

— И все-таки, в чем-то оно нам помогло? — поделился своим размышлением вслух Фокс.

— Теперь мы знаем, что было у Эрни на уме перед представлением. Он сам рассказал нам, как радостно он побежал к фургону, одетый в костюм Лицедея. Сбылась его давняя мечта! Он будет исполнять главную роль! Нервы его были предельно возбуждены. Ведь на самом деле Эрни — никакой не деревенский дурачок. Он просто эпилептик — со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Вроде навязчивых состояний?

— Вот именно. Приезжает он в замок и отдает братьям записку. Дублер одевается в костюм Эрни, записку относят доктору Оттерли. Пока для Эрни все складывается как нельзя лучше. Он прямо из кожи вон готов вылезти, чтобы станцевать все как следует. Не исключено, что в этот момент он вспомнил о жертве, съеденной нами вчера за обедом, и решил, что это Мардианский камень в благодарность принес ему удачу. Или что-нибудь в этом роде… — Аллейн замолчал, потом заговорил совсем другим тоном: — Как говорят, кровь всегда требует другой крови. Могу поспорить, что Эрни — ярый приверженец этой грязной теории.

— Пытаетесь притянуть его за уши, мистер Аллейн?

— Да его и притягивать не надо, Братец Лис. Он же готовенький, этот Эрни. Взгляните на него. Вот он стоит, в костюме Шута, все готово. Пылают факелы. Играет скрипка. Прямо тебе Королевский шекспировский театр на Эйвоне. Или театр пантомимы в Паддлтоне. Еще секунда — поползет занавес и появятся актеры в котурнах… Но что это? Актеры — то бишь Андерсены — не слушают музыки и чем-то сильно взволнованы. Надо же, и это в самый ответственный момент, когда зрители уже истомились от нетерпения… Кто же им помешал?

— Лицедей.

— Ага, Лицедей. Ни дать ни взять — бог отмщения. Миссис Бюнц его подвезла. И старичок, по словам его же сыновей, прямо рвал и метал. Вылез из авто — даже спасительницу не поблагодарил — и принялся за дело. Слов даром не говорил. Даже если он и упоминал об этих проделках с запиской, то для нас это уже не важно. Итак, он в буквальном смысле слова набросился на Эрни, сорвал с него одежду, заставил поменяться костюмом с дублером и быстро вытащил всех на сцену. Допустим. И что же при этом чувствовал Эрни? Тот самый Эрни, чью любимую собаку старик порешил, тот самый Эрни, который хитростью добился главной роли в этом доисторическом балагане и потом так бесславно ее потерял? Что мог он чувствовать?

— Думаю, у него руки чесались, — сказал Томпсон.

— И мне так кажется.

— Да уж, — сказали Фокс, Бэйли и Томпсон в один голос. — Ну. Допустим. И что?

— Начинается представление, Эрни размахивает мечом, который сам перед этим наточил до остроты бритвы. Этим мечом он поранил старику руку во время последней репетиции, и это, кстати, была для него самая первая кровь. Теперь он вымещает злобу на чертополохе. Как истинный Разгонщик, он расчищает площадку от чертополоха хорошо наточенным мечом. Надо же — прямо речевое упражнение для Камиллы Кэмпион: «Раз-гонш-щик расчищ-щал площ-щадку от ч-чертопо-лоха хорош-шо наточ-ченным меч-чом…» При этом он прыгает, кривляется и всячески изображает из себя дикаря. А действие танца еще больше распаляет и воодушевляет его — особенно сцена, когда Шуту отрубают голову. Не забывайте, что все это время он так и пышет злобой на Шута. Что же с ним происходит дальше? А ровным счетом ничего такого, что могло бы хоть как-то успокоить его или поднять ему настроение. Напротив, в самый кульминационный момент, когда Эрни увлечен действием и держит свой меч за красную тесемку, сзади к нему подкрадывается Ральф Стейне и вырывает у него из рук меч. Это вызывает у Эрни бурю негодования, и он бросается за обидчиком в погоню. Стейне прячется таким образом, что зрители его видят, а Эрни не замечает и пробегает мимо него в арку, думая, что тот покинул двор. От гнева его уже просто трясет. Саймон Бегг говорит, что он был почти невменяем. Стейне, решив, что уже достаточно пошутил, тоже выбегает через арку и возвращает Эрни меч. То есть если рассмотреть поведение Эрни под таким ракурсом, то получится картина непрерывно возрастающего гнева, не так ли? Сначала собака, потом пораненная рука, потом гусь, крушение надежд, нападки Лицедея, украденный меч. По нарастающей.

— И что же в завершение? — задумчиво проговорил Фокс.

— А в завершение он сделал из пьесы реальность. Точнее, из ее кульминации.

— Ого-го! — воскликнул Бэйли.

— То есть отрубил голову своему отцу.

— Эрни?

— Эрни.

— Господи Иисусе, так, значит, это все-таки Эрни?

— Нет.

— Но послушайте, мистер Аллейн…

— Нет, это не он, потому что когда он отрубил старику голову, тот был уже мертв.

4

Фокс по своей привычке удовлетворенно взглянул на подчиненных. Он словно хотел обратить их внимание на непревзойденное мастерство старшего инспектора.

— Слишком мало крови, — пояснил он. — На их одежде.

— А если это было сделано с какого-то расстояния? — предположил Бэйли.

— Маловероятно.

— А еще какие причины, сэр? Кроме того, что никто не был забрызган кровью? — спросил Томпсон.

— Если бы это случилось в том месте, где его нашли, то на земле было бы гораздо больше крови.

Бэйли вдруг воскликнул:

— Ага!

Фокс посмотрел на него исподлобья.

— Что такое, Бэйли? — удивился Аллейн.

— Послушайте, сэр, вы хотите сказать, что убийства не было вообще? Что старик умер сам от сердечного приступа или от чего-нибудь еще, а Эрни только собирался его убить? Уже после? Или что?

— Это первое, что приходит в голову. И эта версия с успехом может служить прикрытием для истинного положения вещей.

— Думаете все-таки, его убили?

— Да.

— Прошу прощения, — вежливо вмешался Томпсон, — но можете ли вы сказать, каким образом?

— У меня есть одна идея, но это пока только догадка. Вскрытие должно подтвердить.

— То есть его убили, он успел застыть, и только после этого ему отрубили голову, — сказал Бэйли и добавил совсем для него не характерное: — Подумать только…

— Вряд ли он пал от меча Разгоншика, — вздохнул Томпсон. — Здесь кроется что-то другое.

— Меч Разгонщика здесь ни при чем, — подтвердил Аллейн. — Это была коса.

— О боже! И он был уже мертв?

— Мертв.

— Боже…

Глава 11

Вопрос темперамента

1

Камилла сидела у окна. Во двор гостиницы зашел Ральф и, задрав голову, встал под ее окном. Руки он держал в карманах, хотя на улице вовсю светило солнце. Кажется, Камилла читала.

Ральф слепил снежок и запустил им в окно. На стекле получилась разлапистая белая клякса. Взглянув вниз, девушка распахнула окно.

— Ромео, мой Ромео, — произнесла она. — Ну как ты мог, Ромео?..

— Не помню, что там полагается отвечать… — отозвался Ральф. — Лучше спускайся ко мне, Камилла. Нам надо поговорить.

— Хорошо. Подожди меня.

Он принялся терпеливо ждать. Из боковой двери гостиницы вышли Бэйли и Томпсон, поздоровались с ним и по кирпичной дорожке удалились в сторону конюшни. Затем выглянула Трикси и стала вытряхивать тряпку. Заметив Ральфа, она улыбнулась, и на щеках ее появились ямочки. В ответ он церемонно приложил руку к козырьку. Она кивнула.

— Подрулите-ка сюда, мистер Ральф, — велела она.

Он нехотя прошел через двор.

— Да будет вам дуться, — сказала Трикси. — Ну что вы так смотрите — не бойтесь, авось не укушу. И вообще, не берите вы в голову. Ничего я ей не сказала и говорить не собираюсь. Только мой вам совет, мистер Ральф: скажите девчонке сами, и тогда промеж вами не будет секретов.

— Ей же всего восемнадцать, — пробормотал Ральф.

— Но это же не значит, что она совсем дура. А стараниями Эрни и его папаши в деревне теперь про нас каждая собака знает. Меня вон даже сышик допрашивал, а что я ему скажу — нет?

— О господи, Трикси!

— Лучше уж узнать правду от меня, чем потом выслушивать от других всякие небылицы. И Камилле лучше узнать все прямиком от вас. Она уже идет.

Трикси напоследок погромче встряхнула своей тряпкой и вернулась в дом. Ральф слышал, как она поздоровалась с Камиллой, которая тут же вышла на свет — свежая, румяная и в красной шапке.

Аллейн появился следом и увидел, как парочка удаляется вниз по дороге. Он как раз собрался сходить за машиной. «Похоже, парень решил покаяться в своих прошлых грехах», — подумал Аллейн.

— Камилла, — начал между тем Ральф, — мне нужно кое-что тебе сказать. Я еще раньше собирался, но потом… Ну, в общем… я струсил. Не знаю, как ты к этому отнесешься… в общем, я… я…

— Надеюсь, ты не собираешься сказать, что все это была ошибка и ты больше меня не любишь?

— Конечно нет, Камилла. Как тебе только такое пришло в голову! Наоборот: с каждой минутой я люблю тебя все больше и больше! Я просто обожаю тебя!

— Счастлива это слышать, милый. Ну-ну, продолжай.

— Боюсь, я тебя немного расстрою.

— Вряд ли тебе удастся меня расстроить — если ты, конечно, не содержишь тайной жены! — выпалила вдруг Камилла.

— Разумеется, нет. Как ты могла такое подумать!

— И разумеется, если — прости, что напоминаю тебе об этом, — если это не ты убил моего деда.

— Камилла!!!

— Ну ладно, знаю, что не убивал.

— Но ты же не даешь мне…

— Ральф, дорогой, ты же видишь — я сдалась и больше не требую, чтобы мы с тобой не встречались. Я готова с тобой согласиться — это действительно было чересчур…

— И слава богу. Но, милая…

— И все-таки, Ральф, дорогой Ральф, ты должен понять, что, хотя я засыпаю с мыслями о тебе и по утрам таю от счастья тоже из-за тебя, я должна себя приструнить. Люди могут говорить все что угодно, — продолжала она, подкрепляя свою речь взмахами руки в вязаной варежке, — что классовое различие — это vieux jeu,341 но ведь они-то не были в Южном Мардиане. Поэтому вот какое у меня предложение…

— Любимая, это я должен делать тебе предложение. И я его делаю. Ты согласна выйти за меня замуж?

— Да, разумеется, спасибо. При условии безоговорочного согласия со стороны твоего отца и твоей прабабушки. И конечно же, моего отца, который, как мне кажется, предпочел бы, чтобы ты учился в Королевском колледже, хотя сама я там не учусь. Во всем остальном его восторги на твой счет обеспечены: больше всего он боится, что я увлекусь каким-нибудь студентом театрального института, — пояснила Камилла, повернувшись к нему с выражением умиления от своей собственной взбалмошности. Она пребывала в той стадии влюбленности, когда женщина так остро ощущает себя любимой, что ей хочется все время разыгрывать роль и срывать невидимые аплодисменты перед аудиторией, состоящей всего из одного — но зато какого благодарного! — зрителя.

— Обожаю тебя, — повторил Ральф, на этот раз уже скороговоркой. — Но послушай, милая, любимая моя, я ведь хотел кое-что тебе сказать.

— Ну да, конечно. Начал, так говори. Может быть, ты хочешь сказать, — осмелилась предположить Камилла, — что у тебя до меня была какая-то интрижка?

— Ну, в общем… в каком-то смысле, да… только…

Камилла тут же перебила его с видом ученой совы:

— И что же в этом удивительного? В конце концов, тебе уже тридцать, а мне всего восемнадцать. Даже в моем кругу многие увлекаются интрижками, хотя лично со мной не случалось ничего подобного. Разумеется, я понимаю — у мужчин все это по-другому…

— Камилла, послушай меня.

Камилла взглянула на него, и желание выступать перед ним пропало у нее само собой.

— Извини, — сказала она. — Говори дальше.

Он продолжил. Они шли по йоуфордской дороге, и с каждым его новым словом сверкающее зимнее утро теряло для Камиллы свою прелесть. Когда он закончил, она поняла, что ей нечего сказать ему в ответ.

— Видишь, — выдавил наконец Ральф, — для тебя это совсем другое дело.

— Да нет, что ты, — вежливо отозвалась Камилла. — То есть я хочу сказать… Ну что здесь такого? Конечно, немного странно и непривычно — наверное, потому что это кто-то, кого знаешь…

— Прости меня, — повторил Ральф.

— Но ведь мы с Трикси вроде как подружки… Просто невероятно. И как она могла? Бедняжка…

— Да нет же. Она не бедняжка. Я не пытаюсь искать себе оправдания, но у этих деревенских совсем другие нравы. Они совершенно по-другому смотрят на эти вещи.

— Кто это — они? И по сравнению с кем — другие?

— Ну как — по сравнению с нами, — бросил Ральф и тут же осознал свою ошибку. — Все это так сложно для понимания… — со вздохом пробормотал он.

— Да уж как-нибудь постараюсь понять… Все-таки я только наполовину из «этих».

— Камилла, любимая…

— Похоже, у тебя прямо пристрастие к «этим», а? Сначала Трикси. Потом я.

— Ты причинила мне боль, — сказал Ральф, выдержав паузу.

— Извини, я не хотела быть такой жестокой!

— У нас и не было ничего серьезного, просто… просто все случилось как-то само собой. Трикси сама уступила. Но для нас обоих это ничего не значило.

Они все шли и шли, рассеянно оглядывая придорожные деревья, усыпанные сверкающими бусинками капели.

— Надо же, — фыркнула Камилла, — как ловко ты перебросил меня в лагерь к «этим»… к Трикси… чтобы уж до кучи.

— Господи… Опять ты разжигаешь классовую вражду?

— Но ты сам начал. Разве не ты сказал, что у «этих» свои представления?

Он беспомощно развел руками.

— И что — теперь все знают?

— Боюсь, что да. Сплетни… Ты же знаешь, какие эти… — Он осекся.

— Эти деревенские?

Ральф крепко выругался. Камилла разрыдалась.

— Ну прости… прости меня… — исступленно повторял он. — Ради бога прости…

— Ну ладно, — всхлипывая, сказала Камилла. — Это совсем уже никуда не годится… наверное… наверное, я вела себя глупо.

— Должна же ты это пережить? — в отчаянии воскликнул он.

— Постараюсь.

— Смотри старайся как следует. — Ральф принялся платком вытирать ее щеки.

— Это все потому, что я росла одним ребенком в семье. Мой папа ужасно старомоден.

— Он что — такой же извращенный сноб, как ты?

— Конечно нет.

— Ага, вон едет наш герой Симми-Дик. Дорогая, если можешь, перестань плакать.

— Я сделаю вид, что это от ветра, — сказала она и взяла у него носовой платок.

Саймон ехал на какой-то невообразимой спортивной машине красного цвета. Заметив их, он резко затормозил.

— Привет от старых штиблет! — крикнул он. — Вот они, оба тут как тут! И как мы поживаем?

Он уставился на них взглядом этакого тертого калача, в доску своего парня, но при этом в нем было столько унизительной фамильярности, что Камилла невольно покраснела.

— А я и не знал, что вы были знакомы раньше, — продолжал Саймон. — Полагаю, не стоит предлагать вас подвезти. Хотя если вы немного потеснитесь…

— Да нет, спасибо, у нас тут что-то вроде прогулки под луной… — пояснил Ральф.

— Понимаю. Понимаю, — сказал Саймон, интимно улыбаясь. — Ну что, как настроение на сегодняшний показ в замке? Вы же идете?

— Насколько я представляю, это нужно для восстановления событий?

— То есть от нас потребуют делать то же самое, что мы делали в настоящую среду Скрещенных Мечей?

— Ну, наверное — как же иначе?

— И зрителей тоже позовут?

— Думаю, да. Некоторых.

— Прямо все-все в точности? — Саймон выразительно посмотрел на Камиллу и ухмыльнулся: — И даже импровизации?

Камилла сделала вид, что не поняла его.

— Пожалуй, на этот раз я надену тапочки для бега, — сказал он.

— Не думаю, что нам придется там развлекаться, — сухо заметил Ральф, и Саймон радостно с ним согласился.

— Конечно, чертовски жаль беднягу Лицедея. Вот только не понимаю, зачем им все это нужно? Как вы думаете?

Ральф холодно ответил, что, как он полагает, они надеются выяснить таким образом правду. Саймон с неуга сающим воодушевлением смотрел на Камиллу. «Еще немного, — подумала она, — и он начнет накручивать на палец свои гадкие усы».

— А-а, все это их фараоновские штучки! — подытожил Саймон. — Можно подумать, кто-то станет для них что-то делать, даже если и делал. Просто кое-кто хочет выслужиться перед своими — вот и устраивает показуху… Черт бы их всех побрал!

— Нам пора идти, Камилла, если мы хотим успеть к ленчу.

— Да-да, — отозвалась девушка. — Пойдем.

Саймон преисполнился почтением:

— О, простите… Я все время забываю о ваших отношениях. Трудно обо всем помнить, правда? Правда, Мила? Тьфу ты, еще раз простите…

Камилла, которую до этого никто не называл Милой, обескураженно уставилась на Саймона. У него было румяное лицо, нагловатые синие глаза и пышные усы. На губах играла ироническая улыбка.

— Господи, какой же я болван! — посетовал Саймон. — Это что-то…

Камилла, к ее собственному удивлению, обнаружила, что совсем на него не сердится.

— Ничего страшного, — сказала она. — Не берите в голову.

— Правда? Вы настоящий друг. Ну ладно, пока, детки-конфетки. — Саймон завел мотор. Помахав рукой, лихач в мгновение ока скрылся из виду.

— Да-а… — Ральф задумчиво глядел ему вслед. — Абсолютный и законченный подонок.

— Наверное. Но мне он показался милым, — сказала Камилла.

2

Все пятеро братьев Андерсенов собрались в кузнице. Четверо из них сидели на перевернутых ящиках и табуретках. На специально освобожденной лавке у дальней стены стоял кованый железный сундук. Дэн повернул ключ в замке и открыл его. Сержант Обби, который снова нес здесь вахту, слегка задремал в углу. Несмотря на ревностное отношение к работе, в такое позднее время он привык спать.

— Прямо чудеса какие-то, — проговорил Дэн. — Я про сокровища Лицедея. Столько лет! — Он посмотрел на Криса. — И ты ничего не знал?

— Ну, не то чтобы совсем ничего, — протянул Крис. — Конечно знал, что он что-то прячет. И так же делал дед и прадед…

— И я знал, — встрял Эрни. — Старик ведь тот еще был скупердяй. Хоть бы что мне дал, а то — ни на приемник, ни на телевизор… Я-то знал, где он их прячет, да как подберешься, если он ходил вокруг них, ровно цепной пес. Старый злыдень. Убивец проклятый…

Энди приложил палец к губам и вздохнул.

— Не надо так говорить, — сказал он приглушенно и бросил взгляд на сержанта Обби. — Тебе уже было сказано.

Дэн строгим голосом поддержал его:

— Не смей так больше говорить, Эрн. Думаешь, легко ему было с тобой, дурачком?

— Про нас я уже молчу, — добавил Нэт. — Тяжкая это, оказывается, ноша.

— Вбей ты раз и навсегда в свою тупую башку, — опять завелся Крис, — что ты слишком глуп, чтобы соваться в серьезные мужские дела. Мы уж сами как-нибудь справимся, слышишь? Не болтай и делай только то, что тебе говорят…

— Вж-жих! — крикнул Эрни. — Учитесь, шпана! Хрясть! — Он со свистом рубанул воздух перед собой.

— Господи, ну что нам с ним делать? — покачал головой Энди, обращаясь к остальным. — Вы только послушайте!

Эрни смерил потрясенных братьев взглядом, полным самодовольства.

— Да чего вы дергаетесь, мужики? — бодро произнес он. — Я вовсе не такой дурачок, каким вы меня все считаете — да-да. И прекрасно умею держать язык за зубами. Вот они у меня где, эти проклятые ищейки, во! Они у меня еще узнают!

— А Ну замолчи, — прошипел Крис.

— И не подумаю.

— А если не замолчишь, будешь иметь дело со мной, — повысил голос Крис.

Он решительно поднялся и подошел к младшему брату. Крис был самым рослым и сильным из братьев. Своими могучими плечами он закрыл Эрни свет, а кроме того, выставил перед самым его носом огромный, крепко сжатый кулак.

— Ты ведь меня знаешь, Эрн, — внушительно сказал он. — Ты уже получил от меня взбучку вчера вечером. И отлично знаешь, что если я что-то обещаю, то слово свое держу. Похоже, тебе вчера не хватило? Так вот, если ты еще раз заговоришь — сам знаешь о чем — или еще что-нибудь такое сморозишь, будешь иметь дело со мной. Понял? Понял? — с нажимом повторил он.

Не переставая глупо улыбаться, Эрни вытер губы и кивнул.

— Будешь танцевать за Разгонщика толпы, делать все, что делал раньше, и держать свой поганый рот на замке. Идет?

Эрни кивнул и отступил.

— Это для твоей же пользы, — попытался объяснить сердобольный Энди. — Мы же знаем, как будет для тебя лучше.

Эрни показал пальцем на Криса и снова отступил назад.

— Скажите ему, чтоб отстал от меня, — проныл он. — Уж я его знаю… Эй, уберите его от меня…

Крис досадливо махнул рукой и, отвернувшись, принялся перебирать инструменты на наковальне.

— И не тяни ко мне свои ручонки! — громко выкрикнул Эрни.

Сержант Обби сонно всхрапнул и проснулся.

— Хватит строить из себя слабоумного, Эрн! А ну подойди сюда! — не выдержал Нэт. — Строит из себя дурака!

— А теперь послушай, Эрни, — опять вступил Дэн. — Нас с ребятами не интересует ничего, кроме того, что должно было быть. А в среду ты делал только то, что от тебя требовалось: разгонял толпу, танцевал, дурачился с Ральфом, потом ждал своей очереди и танцевал опять. Это ты и делал. А больше — ничего. Запомни — ничего. И не представляй все так, будто ты делал что-то еще. Этого не было.

— Вот-вот, — загудели братья. — Он правильно говорит…

Они были так похожи между собой, что в самом деле напоминали какой-нибудь деревенский хор. Даже чувства они выражали одинаково, лишь добавляя в них каждый свое: Дэн — мудрую терпимость, Энди — доброту и мягкость, Нэт — отчаяние, а Крис — гнев. Эрни тоже был с ними одного поля ягода, несмотря на все свои выкрутасы.

И когда Дэн заговорил снова, он словно подчеркнул это сходство.

— Мы, Андерсены, — сказал он, — всегда вместе. Так оно было и так оно будет. И пока мы вместе, все у нас, как говорится, путем. А вот если один из нас станет отщепенцем и будет воротить все по-своему, как ему заблагорассудится, не посоветовавшись с братьями, тогда уж точно — жди беды. Помните это.

Энди и Нэт пробубнили что-то в знак горячего одобрения.

— Ну ладно! — стушевался Эрни. — Ладно. Считайте, что я нем как рыба.

— Вот так-то оно будет лучше, — сказал Дэн. — А то и до беды недалеко. Помните это, братки. И всегда держитесь вместе…

Внезапно откуда-то раздался металлический звон. Сержант Обби вскочил на ноги. Это оказался Крис, который под действием внезапного порыва хватил молотом по наковальне.

Вроде бы даже сама кузница высказалась в поддержку Дэна Андерсена.

3

Миссис Бюнц что-то долго записывала в своей тетрадке. Она делала свои записи на немецком, и это ее немного успокаивало — все-таки приятно видеть родные слова и сочетания. У нее было какое-то врожденное почтение к порядку и даже некоторый страх. Она отложила ручку, захлопнула тетрадь и принялась думать о полицейских: не о каком-то конкретном человеке, а о неком собирательном образе полицейского, каким она его себе представляла. Она вспомнила все, что им с мужем пришлось пережить перед войной и что предшествовало их переезду в Англию. Вспомнила трудности, постигшие их в первые дни войны. Роль полиции во всем этом была более чем нелицеприятной.

Нет, миссис Бюнц в высшей степени не доверяла полицейским.

Она вдруг подумала о неожиданном вторжении в ее комнату Трикси сегодня утром — как раз в тот момент, когда ей этого меньше всего хотелось. А может, Трикси — тоже агент полиции? Это было бы ужасно.

Она спустилась вниз и съела скудный, по ее представлениям, завтрак. Попыталась читать, но никак не могла сосредоточиться. В конце концов она спустилась во двор, подошла к своей новой машине, купленной у Саймона Бегга, и, поколебавшись, завела мотор. Потом, видимо, раздумала куда-либо ехать и вместо этого пошла пешком к Кузнецовой Роще. Однако братья Андерсены встретили ее недобро и на ее нарочито радостное приветствие что-то хмуро пробубнили, при этом не пуская ее внутрь. Тогда она отправилась в деревенскую лавку и купила там две блеклые открытки — владелец магазина, как ей показалось, тоже посмотрел на нее косо.

После миссис Бюнц пошла в церковь, но, как человек сугубо рациональный, вовсе не затем, чтобы найти там душевное утешение. Церковь была очень старая, однако, по мнению фольклористки, совершенно не представляла исторического интереса. А барельеф герба Мардианов послужил лишь неприятным напоминанием о госпоже Алисе.

На выходе она столкнулась с преподобным отцом Сэмом Стейне — на этот раз он был, как и положено, в рясе. Священник тепло с ней поздоровался. Ободренная таким обращением, миссис Бюнц взяла себя в руки и принялась расспрашивать его обо всяких древностях, связанных с Южным Мардианом. Тон ее был более чем покровительственным, словно она заранее признавала за собой интеллектуальное первенство.

— Вот, решила посмотреть вашу церквушку, — объявила она.

— Очень рад, заходите.

— Хотя, конешно, для меня это не представлять такой интерес, как Кузнецова Роща.

— Это верно — у нас тут и не пахнет никакими археологическими находками.

— Вероятно, вы не интересуетесь и местными ритуальными обрядами, — с некоторым пренебрежением сказала она, понимающе кивая головой.

— Отчего же, интересуюсь, — мягко возразил Сэм Стейне. — Для священника это особенно любопытно — в этих танцах столько непосредственности…

— Но они ведь языческие.

— Разумеется, — сказал он и как будто огорчился. — Как мне представляется, — продолжал он, тщательно подбирая слова, — танец Сыновей — это как бы детский взгляд на горькую правду жизни. Как вы знаете, церковь уже много лет поддерживает и приветствует этот обряд.

— Гм! Еще бы! Такие сборы…

— Однако так было не всегда, миссис Бюнц. Сегодня церковь более лояльна к таким вещам. Извините, но мне пора на службу.

— Вы собираетесь служить?

— Нет, — покачал головой священник. — Я пришел помолиться.

Немка прищурилась.

— Ах вот оно что! А скажите, мистер Стейне, вы в вашей церкви случайно не молитесь за мертвых? Д-ет у б-ас такой тд-адиции? — простуженно закончила она.

— Есть, — сказал Сэм. — Для этого-то я сюда и пришел — прочитать пару молитв за упокой души старого Вильяма. — Он бросил на нее кроткий взгляд и почему-то добавил: — И еще за одну душу — даже более несчастную…

Миссис Бюнц снова сморкнулась и посмотрела на пастора поверх носового платка:

— Что вы имеете в виду?

— Убийцу, разумеется, — сказал он.

Ответ настолько поразил миссис Бюнц, что она даже забыла отнять от лица платок. Несколько раз она судорожно кивнула и промямлила что-то вроде:

— Ну да, конечно…

Пожелав пастору удачного дня, она отправилась обратно в гостиницу.

Во дворе женщина сразу же наткнулась на Саймона Бегга. Аллейн и Фокс наблюдали их встречу из-за занавески. Похоже, миссис Бюнц хотела поделиться с Саймоном каким-то дурным предчувствием. Голубые глаза его возбужденно блестели, движения были торопливыми. Он проворно вылез из машины и поспешил навстречу миссис Бюнц. Встав перед ней, руки в карманы, он молча, склонив голову набок, выслушал, как немка что-то сбивчиво ему сообщила. При этом она воровато оглядывалась на гостиницу, как будто опасалась, что кто-нибудь ее увидит. Затем она продолжила говорить, нервно встряхивая головой. Саймон ответил ей примерно в той же манере, однако вслед за этим смягчился и ободряюще похлопал ее по плечу. Даже через окно им было слышно, как она вскрикнула от боли. Саймон принялся истово извиняться. Он даже взял миссис Бюнц под локоток — есть такие мужчины, которых хлебом не корми, а дай только взять женщину под локоток — и настойчиво отвел ее в сторонку, ближе к машине, которую она у него купила. Под рев включенного мотора они продолжили свою беседу.

Фокс с подозрением покосился на Аллейна.

— И в этом, вы считаете, все дело?

— Вы не поверите, Братец Лис, но это так. Эта парочка придумала ход конем — причем в прямом смысле этого слова. Помните — «Коня! Полцарства за коня!»

— Шекспир? — тут же отозвался Фокс.

— А почему бы и нет? Дело это, как вы понимаете, с изрядным елизаветинским душком. Я не имею в виду непосредственно «Гамлета» или «Короля Лира». И даже не «Моррис для девяти шашек». Хотя аналогии бесспорны. Но существуют более ранние пьесы о насилии, в которых люди убивают друг друга просто так, по причине плохого настроения, а потом утешаются заявлениями вроде: «Милорд, покинем эти грустные места»… Вам бы вот хотелось покинуть эти грустные места, Братец Лис?

— Пожалуй, — сказал Фокс. — Всегда приятно, когда дело раскрыто. Убийство не составляет исключения.

— Вы стали законченным циником, дружище. И убийственным снобом.

Фокс сдавленно хохотнул.

Миссис Бюнц уже направлялась к гостинице. Полицейские отошли в глубь комнаты и оттуда наблюдали за ней. Саймон тоже хмуро смотрел ей вслед и при этом выглядел крайне взволнованным и растерянным. Затем он почесал в затылке и слегка пожал плечами, словно сдавался перед неразрешимой проблемой. Аллейн живо представил, как он произносит вслух: «Это что-то…»

Миссис Бюнц, словно чувствуя, что за ней наблюдают, взглянула на окна. Ее увядшее лицо пошло пятнами, губы были решительно сжаты.

— Странный характер, ничего не скажешь, — проворчал Аллейн. — Истинная тевтонка. В ее возрасте, да с ее происхождением… Ею движет страх и одновременно любопытство. А какая сила, какая выносливость!

— Выносливость? — повторил Фокс, как бы взвешивая в уме эту мысль.

— Да-да. Очень выносливая дамочка эта миссис Бюнц. Судя по тому, что ей пришлось «вынести» в эту среду…

— И то верно.

— Да уж, — повторил Аллейн, обращаясь скорее к самому себе, чем к Фоксу, — весьма выносливая…

4

Солнце по-прежнему светило над Южным Мардианом и окрестностями. Погода была не по-зимнему теплой. Тут и там на дороге темнели прогалины, и машина доктора Куртиса то и дело буксовала. Тем не менее он мчался быстро, как мог, и к полудню уже позвонил Аллейну и сообщил, что в три готов с ними встретиться. Аллейн велел ему ехать в Йоуфорд, где в больничном морге дожидался его приезда труп Лицедея.

В половине второго прибыла полицейская машина с подкреплением из пяти человек.

Аллейн устроил в задней комнате что-то вроде собрания и вкратце рассказал подчиненным о предстоящем спектакле. Приехал из Кузнецовой Рощи Кэри и был тоже осведомлен о положении дел в соответствии со своим рангом и значимостью для местных граждан.

— Не знаю, дойдет ли дело до ареста, — сказал Аллейн. — Это уж как повезет. Я чувствовал бы гораздо большую уверенность, если бы имел на руках результаты вскрытия, но все же решил не дожидаться их. Успех или неуспех предстоящего представления целиком зависят от качества показаний свидетелей, поскольку вся идея зиждется только на них. Есть некоторый риск провала — в таком случае мы будем глупо выглядеть в конце этого мероприятия. Однако мне кажется, что надо все-таки попытать счастья. Вот и мистер Фокс меня поддерживает. Итак, вот что там будет происходить.

Он рассказал им свой план действий, иллюстрируя его с помощью грубой схемы замка Мардиан, которую набросал до этого.

Предполагалось, что леди Алиса, Дульси Мардиан и пастор будут сидеть на тех же местах, что и в среду, то есть на ступеньках. Остальную часть аудитории составят Трикси с отцом, Камилла, Кэри, сержант Обби и миссис Бюнц. События прошедшей среды должны быть восстановлены в том порядке, в котором они происходили. При этих словах старший офицер Кэри озабоченно нахмурился. Заметив это, Аллейн спросил, не хочет ли он что-то добавить.

— В общем… Да! — сказал Кэри. — Я вот каким вопросом задался, мистер Аллейн. Если все, как вы говорите, будут исполнять положенные им роли, то кто же будет… м-м-м… кто же будет…

— Играть главную роль?

— Вот именно. Настоящий исполнитель, — резонно заметил Кэри, — уж никак не сможет…

— Я как раз хотел с вами посоветоваться. Какого возраста этот парень — сын Энди — тот, что был у них на подмену?

— Билл? Лет тринадцать-четырнадцать ему. Он у Эндрю младший.

— Сообразительный мальчишка?

— Знамо дело, смышленый.

— Он примерно такого роста, как дед?

— Ну, вроде того.

— А можно бы его сюда позвать?

— Ну да. Ферма Эндрю Андерсена от Йоуфорда — рукой подать..

— А сам Энди еще в Кузнецовой Роще?

— Обедать к себе пошел. Утром они все собирались в кузнице на семейный совет, — доложил Кэри. — Мой сержант был там на дежурстве. Обби. Не сказать чтобы он сильно перетруждал себя — все самое важное попросту проспал. — При этих словах полицейские из Скотленд-Ярда хмуро потупились. — Конечно кое-что он все же сообщил. Например, что братья обнаружили очень большие деньги и положили их под замок, а кроме того, что все они беспокоятся, как бы Эрни чего не сболтнул да не выкинул. Особенно Крис. У парня горячая голова и, похоже, крепкий кулак — вот он и верховодит там у них…

— Понятно, — сухо сказал Аллейн.

— Ну что — послать мне за Биллом, сэр? Прямо сейчас?

— А может быть, лучше вы сами, Кэри? Был бы крайне признателен. Только так, чтобы никто ничего не заметил. У вас это получится, вы их знаете лучше.

Кэри, польщенный, отправился выполнять задание.

Вскоре они услышали рев мотоцикла, удалявшегося по йоуфордской дороге.

— Надо же! — возмущался Фокс. — Если он уж так не доверяет своим людям, заступил бы на ночной пост сам!

— Не думаю, чтобы результаты этой замены разительно отличались, — сказал Аллейн.

— Дело в принципе.

— Ну, если в принципе… Итак, относительно представления — кто где будет стоять. Мистер Фокс у той самой арки сзади, откуда выходят исполнители. Бэйли и Томпсон займут свои посты у двух противоположных арок, связывающих новое здание со старой крепостной стеной. Через одну из них Ральф Стейне возвращался на сцену. Так… Костер горел снаружи — справа от центральной арки. Туда я бы хотел поставить троих. Оставшиеся двое пусть встанут среди зрителей — на случай того, если наши предположения воплотятся в жизнь. Кэри тоже будет там вместе со своим сонным сержантом. Ну если уж он заснет на таком представлении, то придется признать, что у бедняги сонная болезнь.

— А можно поинтересоваться, где вас самого-то искать? — осторожно спросил Фокс.

— Ну-у, — неопределенно ответил Аллейн, — и там и сям. В общем, буду рыскать по всему двору, как лев в поисках добычи. Ну а начну, как вы понимаете, Братец Лис, с королевской ложи. Попробую затеряться среди знати.

— На ступеньках вместе с госпожой Алисой.

— Вот-вот. А теперь еще пару слов. — Аллейн по очереди оглядел Фокса, Бэйли, Томпсона и пятерых новичков. — Я бы хотел, чтобы каждый из вас вел наблюдение за одним конкретным человеком и делал это очень внимательно. К примеру, вы, Фокс, можете взять Эрни Андерсена. Бэйли возьмет Саймона Бегга в роли Конька Щелкуна. Томпсон — Ральфа в роли Бетти. Остальные пусть распределят между собой четырех братьев и мальчика в роли Шута. Кажется, всем досталось?

Один из новичков, сержант Ярдли, сказал:

— Я… э-э… простите…

— Слушаю вас, Ярдли.

— Что-то я сбился со счета, сударь. Нас всего девять человек, включая вас, а в танце, или представлении — как его там называть, — насколько я понял, участвуют только восемь.

— Правильно, восемь, — согласился Аллейн. — Однако мы осмеливаемся предположить, что их было девять.

— Простите, сударь. Разумеется.

— И я, — мягко сказал Аллейн, — как раз рассчитываю понаблюдать за девятым.

5

Билл Андерсен-младший вполне бы мог позировать для какой-нибудь сельской пасторальной картинки. Копна соломенных волос, румяные, как яблоки, щеки и синие васильковые глаза — все было при нем. Улыбался он так широко, что обнажались все до одного крепкие белые зубы.

Кэри доставил его на заднем сиденье мотоцикла и подвел к Аллейну с таким видом, будто хотел показать ему местную достопримечательность.

— Билл-младший, — представил Кэри мальчика. — Я объяснил ему, зачем он вам нужен, и предупредил, чтобы не болтал лишнего, а выполнял все как положено. Сказал, что справится. Ну! — добавил он, по-деловому пихнув парня вбок. — Давай, что ли, сам скажи. Справишься или как?

— Ага, — подтвердил Билл-младший и, взглянув на Аллейна сквозь густые ресницы, ухмыльнулся. — Даже очень.

— Прекрасно. А теперь послушай меня, Билл. Мы хотим попросить тебя всего лишь о маленьком одолжении. Работа пустяковая. Но зато очень ответственная и важная. Мы могли бы и сами справиться, но, как ты видишь, мы все слишком высоки для этой роли. А у тебя рост как раз подходящий. Вопрос в другом: знаешь ли ты роль?

— Да я всех этих «Пятерых Сыновей» как свои пять пальцев знаю!

— Неужели? И роль Шута тоже? Ту, что исполнял дедушка?

— Да уж не без этого.

— Ты же видел его в среду, не так ли?

— Ну видел.

— Все точно помнишь, что он делал?

— Ну да…

— Почему ты так уверен?

Билл почесал в затылке.

— А я смотрел за ним. Ну, в общем, перед началом дедуля сильно сердился. И они все говорили…

— А что там случилось?

Билл охотно поведал о приезде Лицедея и скандале с переодеванием:

— Мне пришлось снимать дяди Эрнину одежку, а ему — дедулину. Быстро-пребыстро.

— А что при этом говорили?

— Дядя Эрни говорил, что этот танец дедулю убьет. И дядя Крис тоже. Дядя Крис говорил, что он сам себя угробит, если будет два часа подряд таскать на себе эти тряпки. Говорил — ты, старый убл… ой!., в общем, что он помрет на месте. Вот я и смотрел за дедулей, чтобы в случае чего не пропустить. — Билл провел кончиком языка по губам. — Чудно все вышло, — сказал он. — Как говорили — так и случилось. До того чудно — аж не верится…

Аллейн еще раз поинтересовался:

— Надеюсь, ты не против выполнить нашу просьбу, Билл?

Мальчик поднял на него взгляд.

— Не, не против, — немного удивленно протянул он. — А что?

— И все это останется строго между нами? Никому ни слова, повышенная секретность?

— Д-да, — закивал мальчик. — Оно конечно. — Вышесказанное явно впечатлило его.

— Тебя что-то беспокоит? — спросил Аллейн.

— А мне придется одевать его… его грязную одежду?

— Нет, — помедлил Аллейн.

— И маску тоже не надо?

— Нет.

— А как же я тогда…

— Ничего страшного. Достаточно надеть на тебя какую-нибудь светлую рубаху, светлые штаны и на голову что-то похожее на ту маску.

Билл-младший удовлетворенно кивнул. Странная своей невинностью жестокость светилась при этом в его глазах — впрочем, для его возраста и пола это было не слишком странно.

— Ну, это можно, — согласился он. — Одену на себя пижаму, а маска у меня есть. Настоящая, шутовская — во! — Он скроил соответствующую гримасу, после чего произнес фразу, сразу напомнившую его дядю Эрни. — Из меня такой шут гороховый получится…

— Прекрасно. А теперь, Билл-младший, как следует навостри уши и послушай, что я тебе скажу. Мы тебя попросим кое о чем еще. Это будет позаковыристей и, пожалуй, пострашней. Как ты?

— А можно мне узнать вперед, что это такое?

— Идет, — просиял Аллейн. — Соберись и слушай.

И он объяснил Биллу, что от него потребуется.

По ходу рассказа синие глаза паренька все более округлялись. Аллейн ожидал, что после объяснения начнутся какие-нибудь вопросы или отговорки, но таковых не последовало. Видимо, родственные чувства, сострадание и деловые проявления существовали в нем независимо друг от друга. Вместо отговорок на лице его появилась проказливая ухмылка, и он принялся радостно потирать руки.

Похоже, старший офицер Кэри оказался прав — мальчишка был не на шутку смышленый.

Глава 12

И снова мечи…

1

Уже начинало темнеть, когда во дворе замка Мардиан люди снова собрались, чтобы посмотреть моррис Скрещенных Мечей.

Доктор Оттерли явился заранее и зашел засвидетельствовать свое почтение госпоже Алисе и узнать, как она себя чувствует после вчерашней попойки. Пастор и Аллейн были уже там, а Фокс с помощниками заняли свои места во дворе.

В четыре часа прибыли в своем фургоне Андерсены под предводительством все того же сержанта Обби и выгрузили из машины факелы и кадку со смолой.

Приехал на мотоцикле старший офицер полиции Кэри.

Саймон привез на своем старом грузовичке дрова для костра.

Ральф Стейне с отцом пришли по дороге пешком и подверглись нападению гусиной стаи, которая в последнее время совсем распоясалась.

Прибыли на машине Трикси с отцом и Камилла — все трое бледные и сосредоточенные.

Миссис Бюнц на сей раз ехала к замку в одиночестве, но на полпути была остановлена констеблем, который попросил ее выйти из машины и дальше проследовать пешком. Она беспрекословно подчинилась.

Из окна гостиной Аллейн видел, как она устало втащилась в арку. За его спиной шумно дышала в своем кресле леди Алиса. Следом за ней стояли пастор и Дульси. Все наблюдали за тем, что происходит во дворе.

Приготовления были уже почти завершены. Под неусыпным наблюдением инспектора Фокса и его соратников Андерсены установили восемь факелов: четыре с одной стороны дольмена и еще четыре — с другой.

— Прямо совсем как в среду Скрещенных Мечей, — высказалась Дульси. — Правда же, тетя Акки? Подумать только!

Леди Алиса пренебрежительно хмыкнула.

— Только на этот раз никто не отрубал голову гусаку. Ведь в тот раз обезглавили гуся, правда, тетя Акки?

— К несчастью, — злобно проворчала в ответ тетка и пристально посмотрела на Дульси, которая тут же глупо захихикала. — Этот болван Эрни тоже здесь будет? — спросила леди Алиса.

— О да, — вздохнул пастор. — Вон он.

Эрни, который до этого стоял несколько в стороне от остальных братьев, причем с довольно кислой миной, теперь подошел к ним. Обращаясь то к одному, то к другому, он принялся что-то им говорить, активно при этом жестикулируя. Фокс передвинулся поближе к честной компании. Тогда Эрни стал показывать на братьев пальцем и что-то кричать Фоксу.

— Понятно, — процедил Аллейн. — Скорее всего, он донимает их уже с утра. Хочет играть Шута.

— Чокнутый! — сказала леди Алиса. — Я же вам говорила! Нет, попомните мои слова — это все добром не кончится…

Вне всякого сомнения, братья не собирались уступать Эрни и относились к его выпадам так же философски, как к снегопаду или дождю. В арке появился Саймон с головой Щелкуна в руках и тут же подошел к артистам. Эрни сразу вытянулся. Саймон дружески похлопал его по плечу, а Эрни по традиции размашисто отдал честь.

— Вот вам и весь фокус, — объявил Аллейн.

Кажется, Эрни получил указание зажигать факелы. Совершенно успокоенный, он увлеченно занялся этим делом, и вскоре уже вокруг дольмена задрожали в морозном воздухе оранжевые огни. На лица зрителей лег красный отсвет.

— Эффект прямо поразительный… — медленно проговорил пастор. — Напоминает декорации для какой-нибудь варварской пьесы — что-нибудь вроде «Короля Лира»…

— Оттерли одобрил бы такой выбор, — хмыкнул Аллейн, и в этот момент откуда-то из глубины комнаты появился сам доктор. Пастор повернулся к нему, но на сей раз доктор не выказал большого воодушевления по поводу своей выпестованной теории.

— Пожалуй, я лучше выйду, — сказал он. — Можно, сэр?

— Думаю, да. Я лично возвращаюсь. — Аллейн повернулся к Дульси, на лице которой тут же по явилось выражение наигранного ужаса.

— Позвольте узнать, — поинтересовался он, — нет ли у вас какой-нибудь чистой тряпки? Достаточно большой, чтобы сделать пару прокладок величиной, скажем, с мою ладонь? И еще нужны чистые бинты — если у вас есть…

— Тряпки? — Дульси метнула на него быстрый взгляд. — Тряпки… Подумать только! Прокладки! Бинты! — Глаза ее прямо-таки искрились весельем. — Интересно, интересно…

— Да есть у нас все, — сказала леди Алиса. — Хватит строить из себя дурочку, Дульси. Принеси.

— С пребольшим удовольствием, тетя Акки, — поспешила заверить она, после чего выскочила из комнаты и на удивление быстро вернулась с куском старой простыни и двумя нераспечатанными бинтами.

Аллейн поблагодарил ее и засунул все это в карман пиджака.

— Не думаю, что стоит затягивать с началом, — объявил он. — Когда вы будете готовы, леди Алиса…

— Я уже готова. Пожалуйста, помогите мне подняться. Дульси!

Аллейн решил, что церемония подъема госпожи Алисы может занять слишком много времени, поэтому предпочел извиниться и пойти вперед.

Доктор Оттерли присоединился к группе артистов и вместе со всеми удалился за кулисы — то есть за крепостную стену. Аллейн встал на крыльце и принялся оглядывать сцену.

Небо расчистилось, нельзя сказать, чтобы было уже совсем темно. По-зимнему ярко светили звезды. Погода стояла морозная.

Небольшая группка зрителей сиротливо сбилась с одной стороны сцены, и, если бы не свет факелов, сумерки бы с легкостью ее поглотили. Кажется, Андерсены уже нацепили на ноги свои колокольчики. Время от времени из-за стены слышался их мелодичный перезвон.

Люди Аллейна заняли предписанные им позиции, и Фокс подошел к начальнику, чтобы сообщить ему о готовности.

— У нас все в порядке, сэр, дело за вами.

— Понял. Ну что, какая муха на этот раз укусила нашего Эрни?

— Все та же. Хочет играть Шута.

— Я так и думал.

Кэри вышел из-за дольмена.

— Думаю, все будет нормально, — смущенно пробормотал он. — Ну, вы понимаете. В смысле безопасности.

— Безопасности? — переспросил Фокс и склонил голову набок, как будто Кэри высказал какую-то неожиданную и оригинальную мысль.

— Оно, конечно, не совсем безопасно, мистер Фокс, — промямлил Кэри. — Опасность — она всегда есть, а если еще учесть, что Эрни парень с чудинкой, да к тому же заводной — ходит, вон, грозится заточить свой меч… Мы, конечно, того не допустим, только вот… А никак припадок у него опять начнется?

— Глаз с него не спускайте, Кэри, — распорядился Фокс.

— И со всей компании, — уточнил Аллейн.

— Ох, — поежился Кэри, — что-то я волнуюсь…

— Не стоит, — покачал головой Аллейн. — Вы совершенно справедливо считаете, что дело наше несколько рискованное. Но ведь нам прислали в поддержку пять хороших полицейских. А уж с вами во главе, — хитро завернул Аллейн, — риска практически не остается.

— Что вы, что вы, что вы, — скороговоркой выпалил Кэри, — я вовсе не говорил о риске. Я совсем не это имел в виду…

— Давайте оглядимся как следует напоследок? — предложил Аллейн.

Он подошел к дольмену, заглянул за него, а затем прошел в заднюю арку.

Там, тесно сбившись в кучку, похожие на бродячих певцов, стояли братья Андерсены. Когда они переминались с ноги на ногу, ритуальные колокольчики слегка позвякивали. Почему-то Аллейн сразу вспомнил о лошадях, которые точно так же позвякивают упряжью в стойлах. За братьями, ближе к сложенному, но еще не зажженному костру стояли доктор Оттерли и Ральф в своем кринолине. В холщовом барабане Конька сидел Саймон и для тренировки двигал оскаленной лошадиной головой. Неподалеку, как и было запланировано, паслись три полицейских офицера. У стены напротив костра стояла прислоненная коса с полуобгоревшим черенком и кадка со смолой. В морозном воздухе остро пахло битумом.

— Сейчас мы зажжем костер, и после этого я попрошу всех зайти во двор, где и объясню, зачем мы здесь собрались.

Один из полицейских Скотленд-Ярда зажег клочок бумаги и бросил его в костер. Сухие сучья с треском занялись, распространяя повсюду приятный запах дыма.

Вслед за Аллейном артисты проследовали в арку, а затем мимо дольмена и факелов, через сцену — к крыльцу.

Леди Алиса восседала на самой верхушке в окружении Дульси и пастора. Завернутая в бесчисленные пальто и увенчанная шапкой с большим помпоном, она напоминала какое-то древнее изваяние.

Аллейн встал ступенькой ниже, так чтобы не загораживать этой троице сцену. Перед ним, еще ниже, расположились братья Андерсены, Ральф, Саймон и доктор Оттерли. Справа от Аллейна жалась горстка зрителей.

— Вы не могли бы подойти поближе? — крикнул он. — То, что я собираюсь сказать, касается всех.

Они вышли из тени — при этом каждый старался держаться поодиночке, словно не хотел, чтобы его смешивали с другими. Трикси, ее отец, Камилла, миссис Бюнц… К Камилле тут же подскочил Ральф и встал рядом. Его конусообразная юбка напоминала колпачок, которым тушат свечи, а сама Камилла в красном пальто — тоненький язычок пламени.

Фокс, Кэри и их подчиненные остались на своих местах.

— Берусь предположить, — начал Аллейн, — что многие из вас недоумевают — зачем это полиции понадобилось устраивать этот спектакль? Не думаю, что кто-то будет в восторге от этой затеи, поэтому заранее приношу свои извинения за беспокойство.

Он помолчал. Лица людей перед ним тонули в облачках пара от их собственного дыхания. Никто не шевелился и не произносил ни слова.

— Дело в том, — продолжал Аллейн, — что мы столкнулись с необычным случаем и весьма необычными обстоятельствами. Пострадавший все время находился на виду у зрителей и, даже лежа за этим камнем, успел попасться на глаза некоторым свидетелям. Мистер Кэри опросил всех — мужчин, женщин, детей, которые находились в тот вечер среди зрителей. И все сходятся во мнении, что Лицедей не покидал сцены и не вылезал из своего укрытия и что никто не мог бы применить к нему насилие, пока он лежал за камнем. И тем не менее уже несколькими минутами позже он был обнаружен там с отрубленной головой. — Аллейн снова помолчал. — Должен сказать, что многочисленные утомительные опросы свидетелей только усугубляют это противоречие. Именно поэтому мы решили проиграть все по второму разу и посмотреть, что же все-таки случилось.

Доктор Оттерли взглянул на Аллейна, как будто хотел его перебить, но потом, очевидно, передумал и промолчал.

— Кто-то из вас, — продолжал Аллейн, — по той или иной причине не захочет повторять какие-то неприятные для него сцены. Что ж, я не имею права принуждать вас следовать фактам безупречно. Главное, не пытайтесь смячить их в свою пользу, — неожиданно для себя самого сказал он, — даже если вам кажется, что они могут каким-то образом навлечь на вас подозрение. Мы обращаемся с этой просьбой ко всем вам в надежде получить так необходимое для нас наглядное свидетельство. Вы должны сейчас показать нам правду. Придерживаясь правды — только правды и ничего, кроме правды, — каждый из вас укрепит свою невиновность в наших глазах. По крайней мере, мы будем точно знать, кто этого не совершал. Но не советую вам шутить с фактами. Поверьте, не стоит. Если вы невиновны, вам нечего бояться. Более того, — он приподнял бровь, — хочу напомнить вам, что ваши поступки могут подтвердить или опровергнуть другие свидетели.

Он помолчал. Эрни разразился своим бессмысленным смехом, а его братья стали переминаться с ноги на ногу и при этом бренчать колокольчиками.

— На этом предисловие позвольте закончить, — сказал Аллейн, — и перейти ко второму вопросу. Если в процессе представления кто-либо из вас заметит какое-то несоответствие, пусть даже незначительное, он должен немедленно об этом сказать. Сразу же. Разумеется, будет шумно, поэтому придется просто подать какой-нибудь знак. Например, поднять руку. Или если вы играете на скрипке, — он посмотрел в сторону доктора Оттерли, — то прекратить игру и поднять вверх смычок. Ну а если вы Конек, — старший инспектор бросил взгляд на Саймона, — то за неимением рук можете просто громко заржать. Получится у вас?

— Запросто, — откликнулся Саймон Бегг. — Уря-я-я!

По рядам исполнителей и зрителей прошел возмущенный ропот.

— То же самое, — продолжал Аллейн, — касается любого из зрителей, который заметит что-нибудь непонятное, — выяснять все следует прямо на месте. Хотите — начинайте петь песню, хотите — просто помашите рукой, чтобы обратить на себя наше внимание.

— Дульси…

— Что, тетя Акки?

— Принеси гонг.

— Гонг, тетя Акки?

— Ну да, тот, что я купила на распродаже. И еще возьми в комнате для ружей охотничий рожок.

— С удовольствием, тетя Акки.

Дульси поднялась и зашла в дом.

— Вы можете ударять в гонг, — сказала леди Алиса Аллейну, — если захотите остановить их. А я возьму охотничий рожок.

Аллейн поблагодарил, но отказался:

— Огромное вам спасибо, но на этот случай у меня имеется свисток.

— Тогда Сэм будет бить в гонг, если что-нибудь заметит.

Пастор деликатно прокашлялся и выразил надежду, что навряд ли ему это понадобится.

Чтобы предотвратить превращение всего мероприятия в фарс, Аллейн снова обратился к артистам.

— Если вы услышите мой свисток, — повторил он, — то, что бы вы ни делали, вы должны тут же остановиться. Итак, всем все понятно? Вопросы есть?

— А коли не станем совсем? — выкрикнул Крис Андерсен.

— Вы хотите сказать — не станете вообще танцевать?

— Ну да. Как тогда?

— Что ж, не станете так не станете…

— Эй! — зычно крикнула леди Алиса, вглядываясь в группу артистов. — Кто это там? Кто это там рассуждает — станет он или не станет, а?

Братья замялись и зазвенели колокольчиками.

— А ну-ка, — скомандовала она, — Даниэль! Отвечай — кто это у вас там такой умный?

Дэн, казалось, готов был провалиться сквозь землю. А Эрни снова закатился смехом и стал тыкать пальцем в Криса.

— Это он! — давясь от хохота, сообщил он. — Наш старый добрый Крис!

Крис со звяканьем вышел вперед. Огромный и мрачный, он встал у подножия крыльца и исподлобья уставился на госпожу Алису.

— Ну, я, — сказал он. — Вы уж извиняйте, мэм, но это наше дело, будем мы исполнять или нет. Вы вспомните, кого убили. Он же наш отец — не чей-нибудь…

— Жаль только, что вам не передались его мозги! — отпарировала она. — А ты, Крис Андерсен, просто тупой безрассудный осел — и всегда таким был. Остепенись ты наконец — хватит уж тебе пороть всякую чушь.

— Да где же тут степенность-то ваша? — взорвался Крис. — Как же мы будем все тут показывать, если у нас нет Шута? Чушь как раз и получится…

— Посмотришь на вас — так можно подумать, вам приятно, что убийца вашего отца преспокойно разгуливает на свободе.

Крис тут же понурил голову и обратился к Аллейну:

— А будет нам что, коли не станем?

— Ваш отказ будет запротоколирован, — сказал Аллейн. — Угроз мы не применяем.

— Прямо телячьи нежности, — недовольно проклацала леди Алиса.

Крис так и стоял с опущенной головой. Энди и Нэт украдкой поглядывали на Дэна. Эрни стал со звоном трясти ногами и поправлять свои колокольчики.

— Что ж, — сказал наконец Дэн, — как я погляжу, деваться нам некуда, братки. Будем танцевать.

— Вот и прекрасно, — сказал Аллейн. — Очень разумно. Начнем с того места, когда Лицедей приезжает на машине с миссис Бюнц. Я попрошу миссис Бюнц пройти к машине, подъехать и припарковаться там же, где она парковалась в тот раз. На выходе вас встретит констебль, миссис Бюнц, и проводит к машине. Артисты пока подождут у костра. А доктор Оттерли пусть выйдет на сцену и начнет играть. Договорились, мадам?

Миссис Бюнц в это время занималась прочисткой носа. Кивнув, она послушно направилась к выходу. Через некоторое время она исчезла в арке.

Дэн сделал знак своим братьям. Позвякивая колокольчиками, они пошли через двор к центральной арке. За ними последовали Ральф и Саймон. Зрители заняли положенные им места, после чего доктор Оттерли вышел на сцену и пристроил под подбородком скрипку.

Вдруг парадная дверь распахнулась и из дома, покачиваясь, вышла Дульси с охотничьим рожком и увесистым гонгом. На ступеньках она споткнулась, и рожок с пронзительным звоном ударился о гонг, так что по всему двору прокатилось эхо.

Это словно явилось сигналом к началу действия, и где-то вдалеке миссис Бюнц завела мотор своей машины, а доктор Оттерли ударил смычком по струнам.

«Что ж, — подумал Аллейн. — Как бы там ни было — с богом».

2

Автомобиль миссис Бюнц с шумом затормозил у стены. Доктор Оттерли опустил смычок.

— Как раз в тот момент я отправился посмотреть, что случилось.

— Хорошо. Так и сделайте.

Он пошел к выходу, и в полупустом дворе его фигурка выглядела одинокой и жалкой.

Появилась в сопровождении констебля миссис Бюнц и встала в боковой арке. Она была бледной как полотно и вся дрожала.

— Мы слышали, как там чертыхался Лицедей, — уведомила Аллейна леди Алиса.

На этот раз никто не чертыхался. В противоположном конце двора, за стеной, стояли у костра артисты и хмуро переглядывались. К ним уже подошел доктор Оттерли. Неподалеку с видом беззаботных курортников прогуливались полицейские. Инспектор Фокс, при очках, с невозмутимым видом рассматривал всех артистов по очереди. В руках он держал массивную записную книжку.

— Вот как раз сейчас приехал Лицедей и обнаружил тебя, — он ткнул пальцем в Эрни, — в своем костюме, и Билла — в твоем. Начал срывать с тебя свою одежду, — он снова ткнул пальцем в Эрни, — и сам в нее одеваться. А ты поменялся одеждой с Биллом. По крайней мере, так у меня записано. А что он при этом говорил?

Саймон, доктор Оттерли и Ральф Стейне заговорили все разом. Фокс указал карандашом на доктора Оттерли.

— Так-так, доктор? Продолжайте.

— Когда я вышел со двора, — рассказывал доктор Оттерли, — он рычал как разъяренный тигр, но понять, что он там рычит, было совершенно невозможно. Схватил Эрни за грудки и принялся в буквальном смысле сдирать с него одежду.

Эрни истово божился:

— Вот-вот, истинный крест, так оно и было! Он все нарочно это делал, старый хорек…

— И все-таки он дал какие-нибудь объяснения? — продолжал настаивать Фокс. — Я имею в виду по поводу той записки, где он просит Эрни его выручить? — Ответа не последовало. — А скажите, никому из вас не пришло в голову, что Лицедей написал эту записку не по поводу роли, а по поводу починки косы? Он же не писал: «Пусть Эрни играет за меня Шута»?

Встретив изумленные взгляды своих братьев, Эрни хлопнул себя по колену и крикнул:

— Ну что — съели? Здорово я вас обдурил, а? Каково, а? Не такой уж я дурачок, за какого вы меня держите!

Нэт проникновенно сказал:

— Ах ты ж грязный подонок… Дубина ты неотесанная…

Эрни прямо зашелся своим визгливым смехом. Фокс примиряюще поднял руку.

— Ну хватит, — сказал он и кивнул одному из своих подчиненных. Тот тут же принес связанные в пучок мечи и раздал их танцорам.

Эрни немедленно пустил свой меч в ход: принялся размахивать им и косить уцелевший после среды сухостой.

— А где мой меч? — недовольно спросил он. — Это не мой. Мой был острый.

— Сойдет и такой, — проворчал Фокс. — Теперь по местам. Если можно, в том же порядке, как было раньше.

Доктор Оттерли кивнул и вышел через арку на сцену.

— Теперь, — полюбопытствовала Дульси, — они уже по-настоящему начинают, тетя Акки?

Раздались скрипучие звуки настройки, после чего заиграла знакомая бодрая музыка. Из арки появился Эрни — на этот раз лицо его было не черным, а, наоборот, бледным. Он был в своей обычной черной шапке и перчатках. Поначалу движения его не отличались такой быстротой и точностью, как в настоящую среду Скрещенных Мечей, но постепенно под действием музыки он разошелся и стал двигаться живее. Прыгая и кружась, он принялся взмахивать вокруг себя мечом.

— Насколько я понимаю, это и называется разгоном, — пробормотал Аллейн. — Что-то вроде обряда очищения, не так ли, пастор?

— Пожалуй. Да.

Закончив свое выступление, Эрни встал в сторонке. Теперь была очередь его братьев, которые выбежали на сцену, звеня колокольчиками. Эрни присоединился к ним, и они вместе исполнили Мардианский моррис, сложив до поры мечи возле ног доктора Оттерли. После этого они сняли с ног колокольчики и взяли в руки мечи. Эрни продел в кончик своего меча красную ленточку. Переглянувшись, все посмотрели на Аллейна.

Теперь следовал выход мужеженщины и Конька. Ральф Стейне снова появился во всей своей красе: в кринолине, мужском пиджаке и сдвинутой на лоб двуединой шляпе. Вид у него был более чем мрачный.

Железная голова Щелкуна зловеще лязгала челюстями, раскачиваясь на длинной шее. Похожее на барабан туловище подпрыгивало в такт музыке и подметало подолом землю. Полысевший от времени хвостик смешно трепыхался.

В целом парочка выглядела весьма эффектно.

Дульси, точно так же как и в среду, не преминула сообщить:

— А вот и Щелкун… — на что ее тетка ответила уничтожающим взглядом, как будто обе они стремилась к полной достоверности фактов.

Щелкун остановился прямо посередине, мордой к крыльцу. Вслед за этим раздался бодрый голос, который, казалось, исходил ниоткуда:

— А позвольте узнать, вам все показывать, как было — все забавы да игрища?

Шея Щелкуна немного приподнялась, и в отверстии показалось лицо Саймона.

— Все, — кивнул Аллейн.

— Тогда ништяк. — Шея снова захлопнулась. — Девицы, ау-у, я иду! — завыл голос из утробы.

Щелкун принялся совершать хищные выпады и прыжки в разные стороны и наконец выбрал объект для охоты. Камилла теснее прижалась к Трикси и вопросительно посмотрела сначала на Ральфа, а потом на Аллейна. Ральф помахал ей — мол, все в порядке, я здесь.

Челюсти Щелкуна снова устрашающе лязгнули. Он продолжал свои неистовые набеги на воображаемую толпу. Доктор Оттерли, не прекращая играть, подошел поближе к Камилле и ободряюще кивнул ей. Неожиданно Щелкун сделал резкий выпад в сторону Камиллы. Она бросилась от него, как заяц, и побежала по двору прямо в объятия Ральфа. Щелкун скрылся в задней арке.

— Прямо точно так же, как тогда! — радостно воскликнула Дульси. — Верно, тетя Акки? Верно, Сэм?

Пастор печально кивнул, а леди Алиса сказала:

— Ради всего святого, замолчи, Дульси.

— Хорошо, простите, тетя Акки, но… ой! — вырвалось у Дульси.

Это Аллейн свистнул в свисток.

Доктор Оттерли перестал играть. Андерсены повернулись к Аллейну.

— Одну минуточку, — сказал Аллейн.

После этого он спустился пониже и встал так, чтобы видеть всех, кто находился в этот момент во дворе.

— Теперь давайте сверимся, — сказал он, — Миссис Бюнц, вы согласны с тем, что все так именно и происходило?

Бэйли осветил лицо миссис Бюнц факелом. Рот ее был открыт. Губы беззвучно шевелились.

— Боюсь, что так я вас не услышу, — сказал Аллейн. — Если не трудно, подойдите немного поближе.

Она сделала пару неуверенных шагов в его направлении.

— Ну вот, теперь говорите, — разрешил он.

— Ja. Так и было.

— А что было дальше?

Тевтонка облизала губы.

— Дальше был выход Шута, — просипела она.

— И как же это выглядело?

Она сделала странный и какой-то на редкость невыразительный жест.

— Ну, он вот так… ходил по кругу, — гнусавила она. — Ходил и ходил…

— А что еще он делал?

— Тетя Акки…

— Стоп! — рявкнул Аллейн так грозно, что Дульси подпрыгнула. — Я хочу, чтобы миссис Бюнц показала нам, что именно он делал.

Миссис Бюнц была, как всегда, изрядно укутана в домотканые наряды. Когда она двигалась, шарфы развевались следом, словно от сильного ветра.

В полной тишине она какой-то жалкой трусцой двинулась по кругу, затем сделала несколько нелепых прыжков и остановилась напротив крыльца.

Леди Алиса вперила в нее свой немигающий змеиный взгляд, а Дульси от удивления открыла рот. Пастор уставился на свои ботинки.

— Вот и все, — сказала миссис Бюнц.

— Наверное, вы что-то упустили, — сказал Аллейн.

— Де б-огу же я по-бд-ить все, — придушенно сказала миссис Бюнц.

— И я вам скажу почему, — заявил Аллейн. — Потому что вы никогда не видели всего, что он делал. Даже когда подсматривали через окошко конюшни.

Она поднесла руку в варежке ко рту и слегка пошатнулась.

— Ах ты ж черт возьми! — громко воскликнул Том Плоуман, но Трикси закрыла ему рот рукой.

Миссис Бюнц смущенно забормотала что-то об интересах науки и прочая, прочая…

— Итак, вы не видели, что делал Лицедей в среду вечером. Так как в тот вечер вы ушли со двора в тот самый момент, на котором мы остановились. Не так ли, миссис Бюнц.

Она медленно и упрямо покачала головой, как будто не желала признавать случившегося.

— Вы хотите сказать, что я ошибаюсь?

Она приложила, руки к вискам и энергично закивала.

— Но вы же знаете, тетя Акки, что она уходила!

— Помолчи же ты, Дульси, помолчи, — сказала ей тетка.

— Нет уж, — возразил Аллейн. — На сей раз молчать не надо. Я хочу послушать, что скажет мисс Мардиан.

— Делайте что хотите. Только она же сама не знает, что плетет.

— Я?! — вскричала Дульси. — Это я не знаю?! Знаю! Я же говорила вам, тетя Акки, тогда еще говорила: посмотрите, тетя Акки, эта немка уходит. И Сэму я говорила. Ведь правда, Сэм?

Пастор с обескураженным и немного виноватым видом ответил:

— Наверное… Наверное, говорила.

— И что же сделала миссис Бюнц, пастор?

— Она… я, правда, не очень хорошо помню… но, по-моему, она вышла.

— Ну что, миссис Бюнц?

Теперь у миссис Бюнц был вид женщины, которой дали время, чтобы собраться с мыслями.

— У меня… э-э… случилось кое-что непредвиденное, — сказала она, подбирая слова. — Из соображе-д-ий такта я де буду вдава-дз-а в дальнейшие под-г-обности.

— Брешет, — припечатала леди Алиса.

— И когда же вы вернулись? — продолжал допытываться Аллейн.

Она скороговоркой пробормотала:

— Во время первой части танца с мечами.

— А почему вы умалчивали обо всем этом, когда я говорил с вами вчера?

На это она не нашлась что ответить.

Аллейн махнул рукой Фоксу, который стоял в дальней арке, тот повернулся к Щелкуну и что-то ему сказал. Затем они вместе подошли к крыльцу.

— Мистер Бегг, — окликнул Аллейн, — будьте так любезны, снимите ваше снаряжение.

— Что-что? Во, ништяк, — послышался голос Саймона.

Шея Конька втянулась вместе с головой в туловище. Вслед за этим последовали странные и даже немного жутковатые манипуляции, затем вся конструкция накренилась и, наконец, из-под нее вылез Саймон.

— Вот и прекрасно. Смею предположить, что так оно, собственно, все и было. Вы поджидали ее у центрального выхода и там же сняли с себя доспехи. — Саймон слушал его с выражением смирения на лице. — А вы, — Аллейн обратился к миссис Бюнц, — вышли со двора через боковую арку и прошли вдоль стены к задней, где и встретились с мистером Беггом.

Миссис Бюнц вскинула свои пухлые ручки, словно хотела защититься. Саймон грубо сказал:

— Не надо так волноваться, миссис Бу-бу, — и положил руки ей на плечи.

— Не прикасайтесь ко мне! — завопила она.

— Что, плечики зудят, да? — сказал Аллейн. — Оно и понятно — доспехи-то у Щелкуна не из легких…

После этого миссис Бюнц уж точно было нечего сказать.

3

Происшедшее имело живой отклик как среди представителей «крыльца», так и среди Андерсенов.

Эрни завопил:

— Ну, что я говорил вам, мужики? Я же говорил, это все она? Вот что бывает, когда бабы лезут не в свои дела. Баба с возу — кобыле легче, — вдруг добавил он. — Курица не птица, а баба не человек — так, что ли, приговаривал этот старый хорек?

— Ну-ка, живо заткнись, Капрал. Задрай люк, слышишь? — устало сказал Саймон.

— Есть, командир! — выкрикнул Эрни и отдал честь.

Аллейн предупреждающе поднял руку:

— А теперь успокойтесь и послушайте меня. Как я себе представляю, вы, Бегг, получили от миссис Бюнц определенную сумму в обмен на то, что разрешите ей постоять в костюме Щелкуна во время тройного танца. Сразу после своего экспромта вы вышли за забор, встретились с ней у костра, надели на нее доспехи и отправили на арену. Скорее всего, все деньги, которые вы от нее получили, а возможно, и еще больше, вы поставили на Тевтонского Танцора — того, что на Субсидии от Большой Тевтоподмены. Ее Величество Удача никогда не славилась справедливостью, поэтому вы совершенно незаслуженно сорвали куш.

Саймон ухмыльнулся и виновато посмотрел на окружающих. Взгляд его словно говорил: «Я же не хотел…»

— Откуда это вы все так хорошо знаете? — спросил он у Аллейна.

— Да уж знаю. А вы вот знаете, что произносил Лицедей во время танца?

— Нет, — замотал головой Саймон, — не знаю. Что-то там бормотал себе под нос. Кстати, миссис Бюнц меня спрашивала, и я сказал ей, что ничего не знаю.

Аллейн повернулся к остальным.

— Кто-нибудь из вас говорил миссис Бюнц, что именно произносил Лицедей?

— Вот еще! — фыркнул Крис.

— Прекрасно. В беседе со мной миссис Бюнц выдала фразу из слов Лицедея. Я уверен, что ее она услышала как раз в тот самый вечер и была очень счастлива. Ведь вам для этого понадобилось подкупать мистера Бегга и надевать его костюм, не так ли, миссис Бюнц? Вы охотились за очередным фольклорным перлом? Именно поэтому вы не гарцевали вокруг арены, как вам полагалось, а стояли в том месте, откуда вам лучше всего было слышно, что бормочет Лицедей.

Аллейн помедлил, а затем процитировал:

— «Бетти меня залюбит». А как там дальше, помните?

— Ничего я не буду говорить.

— Тогда, боюсь, мне придется попросить вас выйти на сцену. — Он порылся в карманах и выудил оттуда бинты и тряпки. — Подложите под плечи. Но сначала доктор Оттерли наложит бинты.

— Что я должна буду делать?

— Только то, что вы делали в среду.

Крис заорал:

— Не надо нам ее! Женщин нам еще не хватало! Гоните ее!

— Вот-вот, сказал Дэн. — Если уж раз такое случилось, то хватит нам и того. Зачем же теперь нарочно заставлять ее?

— Не потерпим такого, братки! — Энди утратил свою обычную скромность. — Это же совсем другое дело. Мы ничего такого и не думали. — Он вдруг вскинул взгляд на Эрни. — Кроме некоторых. А что, Эрни, ты знал, что эта женщина здесь? Знал, да?

— Советую задраить люк, Капрал, — предупреждающе сказал Саймон.

— Слушаюсь, сэр!

Тут Крис вдруг набросился на Саймона с руганью:

— Слушай, ты, оставь-ка Эрни в покое, Симми-Дик. Отвали от него, понял? Кто ты такой, чтобы перед всеми здесь распинаться, предатель чертов, бабу в танец Сыновей затащил…

— Вот-вот, — подхватил Нэт. — Предатель, и больше никто. Эрни его еще покрывает…

— Эй вы, козлы, а кренделей свежих вам не навешать? — прошипел Саймон. — Что это вы все окрысились ни с того ни с сего? А? Пидеры вонючие!

Дэн, по праву старшинства, прикрикнул на него:

— Но-но-но! Попридержи язык.

Все невольно посмотрели на госпожу Алису.

Стоявший впереди от нее Аллейн спиной почувствовал, как старуха вскипает, словно паровой котел. Наконец раздалось угрожающее шипение, которое, видимо, означало, что она вот-вот спустит пары. Андерсены выжидающе замерли.

Она набросилась на них со страстью, соединявшей в себе одновременно высокомерие и материнскую чуткость, которые она, вероятно, позаимствовала у своих пращуров — сильных и властных помещиков-аристократов. Это была настоящая англичанка: будучи старой каргой и ведьмой, она умудрялась поддерживать к себе уважение. Андерсены слушали ее без раболепия, но так, как слушают человека, к словам которого не прислушаться нельзя. Собственно, основной мыслью ее тирады было то, что если они откажутся танцевать, то и она, и полиция, и все остальные решат, что они объединились, чтобы убрать своего отца. Закончила она настоятельным советом не испытывать больше ее терпение. После этого лишь один Крис продолжал упорствовать, но братья, посовещавшись, приструнили его.

Фокс, который все это время что-то озабоченно строчил в своем блокноте, удовлетворенно взглянул на своего начальника.

Аллейн повернулся к миссис Бюнц.

— Итак, мадам, вы готовы? — Он осмотрел результаты стараний доктора Оттерли, который умело управился с бинтами и прокладками — теперь плечи миссис Бюнц украшали пухлые белые эполеты. — Ну вот, по всему, вы вполне готовы, чтобы помочь нам.

— Я этого не говорила.

Неожиданно Эрни пронзительно заверещал:

— Не на-адо! Не надо нам ее! Беда будет! Беда!

— Ну хватит, — строго прикрикнул Аллейн, и Эрни замолчал. — Ну так что, миссис Бюнц?

Она повернулась к Саймону. При этом лицо ее побледнело как саван, а на губах появилась гадливая улыбка.

— Летчик-командир Бегг, вы замешаны в этой истории не меньше меня. Так мне повторять?

Саймон мягко обхватил ее за талию.

— А почему бы и нет, миссис Бу-бу? — сказал он. — Будьте послушной девочкой и делайте, что вам велят фараоны. Бегом.

Он дал ей легкого шлепка.

— Ну хорошо. — Она издала короткий жалкий смешок. — Действительно, почему бы и д-ет?

После этого она вышла через боковую арку, а Саймон — через центральную. Доктор Оттерли снова заиграл на скрипке.

Это была как раз та самая мелодия, которая возвещала о выходе Шута. И когда доктор Оттерли отыграл вступление, все присутствующие — и артисты, и зрители — невольно посмотрели на заднюю арку, из которой в тот злополучный вечер появилась тщедушная фигурка в белом. Черный арочный проем загадочно зиял в темноте. Вместе с дымом костра из-за крепостной стены поднимались в небо искры, похожие на оранжевых светлячков. Ожидание так и висело в воздухе.

— Только вот сегодня Шута не будет, — сказала со вздохом Дульси, — ведь правда же, тетя Акки?

Леди Алиса открыла было рот, чтобы произнести свою обычную отповедь, но так и застыла. Пастор вскрикнул и приподнялся на стуле. Тонкий пронзительный звук, похожий одновременно на смех и на плач, пронесся по двору. Автором его, по всей видимости, являлся Эрни, а соавтором — Трикси.

На глазах у всех из клубов дыма вынырнула белая фигура и шаг за шагом стала приближаться к дому. Вот она миновала арку, вот она уже на сцене… Смеющаяся шутовская маска, худенькие плечи, жезл в руках…

Доктор Оттерли извлек из своей скрипки какой-то удивленный хрип, после чего заиграл мотив под названием «Причуда лорда Мардиана». Билл-младший принялся, подражая Лицедею, трусить по двору. Впечатление было такое, что кто-то по второму разу завел механическую куклу.

Аллейн подошел к Фоксу, стоявшему у центральной арки, и оттуда посмотрел на Андерсенов. Четверо старших братьев подбадривали друг друга. Но вид у них у всех был злой и подавленный. А Эрни так просто трясло: «явление Шута народу» не вызывало в нем никаких чувств, кроме ярости. Наконец миссис Бюнц обошла вокруг стены и встретилась у костра с Саймоном. Тот принялся с глуповатым видом объяснять:

— Мы с ней заранее уговорились. Назначили здесь встречу. У нас была уйма времени.

— Так какого черта вы не рассказали про ваши дурацкие похождения сразу? — спросил Аллейн.

Саймон замямлил:

— Вы можете мне не верить, но я не хотел связываться с этими козлами. Кому охота получать в глаз? Я же знал, как они отнесутся, если узнают. Конечно, это все детский лепет — я понимаю. Что я там знал — вы ведь все равно можете подумать всякое…

— Например?

— Еще спрашиваете… Когда речь идет об убийстве…

— Значит, не зря я тогда обозвал вас бараном, — сказал Аллейн.

— Ну ладно вам… Я бы не стал с этим связываться, да очень уж хотелось в легкую срубить деньжат… — Голос его звучал все более нахально. — Кстати, а вот вы почему не сказали нам, что нарядили дублера? Хороши же у вас шуточки, правда, миссис Бу-бу? Ну ладно, пора приступать — а то девушка у нас крупная, второпях ненароком и прижать можно…

Миссис Бюнц, воля которой, кажется, была окончательно сломлена, покорно опустилась на землю. Он поднял цилиндрическое туловище Конька и аккуратно накрыл им миссис Бюнц.

— Руки продеть в ремни, — скомандовал он.

Через некоторое время в глубине шейной трубы показалась ее голова в шапке. Тогда он взял железную голову на палке и осторожно ввел ее в отверстие шеи.

— Палка идет… — пропел Саймон, и миссис Бюнц приняла ее.

— Теперь надо закрепить ее в специальном отверстии. Так…

После этих манипуляций голова Конька торчала на палке, как какой-то чудовищный цветок. Саймон расправил холщовую шейную трубу и прикрепил ее к голове Конька. Теперь миссис Бюнц могла общаться с внешним миром только через маленькое окошко, проделанное в холсте.

— Руки остаются свободными, чтобы можно было управлять хвостом. — Он усмехнулся. — А также чтобы не растеряться, если удастся поймать какую-нибудь чувиху. Мне вот, черт возьми, не повезло… Может, вам повезет больше. Эге, доктор уже заиграл мотивчик для первого танца. Ну, давайте, шуруйте, миссис Бу-бу. Все будет хоккей. Мы же не верим в привидения — дураков нет.

И миссис Бюнц, удрученная схожестью происходящего с давешним кошмаром, отправилась исполнять Мардианский танец с мечами.

Саймон сплюнул в костер и потянулся за головешкой, чтобы прикурить сигарету.

— Бедная старушка Бу-бу, — бросил он взгляд на удалявшуюся миссис Бюнц. — Это что-то…

4

И снова Камилла убегала от Конька, бросалась в объятия Ральфа и находила в них спасение.

Она еще не пришла в себя после неожиданного явления Шута и теперь, стоя рядом с Ральфом, разглядывала его, пытаясь хоть как-то успокоиться. Его странный бисексуальный наряд при ближайшем рассмотрении показался ей отвратительным. Да уж, Трикси рассказала ей, как в старые времена эти Бетти развлекались с помощью своей юбки! Ловили деревенских девушек, прятали их под юбку и, держа руками через прорези в подоле, попросту крали их. Она попыталась представить себе Ральфа в этой роли, а в роли жертвы — себя, но все равно получалась какая-то грязная история. Может быть, дело в том, что обо всем этом она услышала от Трикси?

Глядя на Ральфа, она, как свойственно влюбленным, находила в нем только те черты, которые ей хотелось увидеть. Решительная линия губ, сведенные к переносице брови…

«На самом деле он страшно чувствительный, — подумала Камилла. — И кажется, происходящее ему так же неприятно, как и мне. А еще он наверняка недоволен, что я так перепугалась, когда появился этот некто в костюме Лицедея, и еще, наверное, злится, что Бегг опять гонялся за мной». Последняя мысль особенно развеселила ее.

Они смотрели, как Билл-младший представляет выход Шута. У него неплохо получалось, и он отлично помнил, как это делал его дед, потому что повторил все до мельчайших деталей и даже не забыл три раза постучать жезлом по дольмену.

— Вот чего не знала миссис Бюнц! — прошептал Ральф.

— А кто это? — спросила Камилла. — Он-то как раз знает все. Ужас!

— Это наверняка чертенок Билл, — шепотом сказал Ральф. — Больше некому. Вот поймаю его…

Камилла встревоженно взглянула на него:

— Милый, но ты же не думаешь, что…

Он повернулся к ней и пристально посмотрел, прежде чем дать ответ.

— Не знаю что и думать, — сказал он наконец. — Но что я точно могу сказать, это что Лицедею бы, мягко говоря, не понравилось, если бы он вдруг заметил, что под шкурой Конька прячется миссис Бюнц.

— Но ничего же не случилось, — настаивала Камилла. — Я сама там стояла и видела, что ничего такого не произошло.

— Да, знаю, — ответил он.

— Тогда… тогда как же? Его украли? Или что?

Ральф покачал головой.

Доктор Оттерли заиграл вступительную плясовую. Пятеро Сыновей, которые уже сняли свои колокольчики, взяли в руки мечи и встали наизготовку. И тут в центральную арку медленно вполз Конек.

— Вот и она, — сказала Камилла. — Ни за что бы не догадалась…

В арке появились Фокс и Аллейн. За их спинами маячил в красном свете костра Саймон.

Сыновья начали исполнять первую часть тройного танца.

Делали они это неохотно и без всякого подъема. Аллейн счел это знаком протеста против лже-Шута. Эрни прямо-таки не сводил взгляда с печальной маски. Глаза его как-то странно блестели, а на лице выступил пот. Он двигался вместе с братьями, но вид у него был такой, будто он не понимает, что происходит. Отец, видно, хорошо натренировал их, потому что стоило им услышать музыку, как они начинали двигаться в такт, словно заводные игрушки.

Вот они образовали стальное кольцо, взяв мечи друг друга за красные ленточки. Затем они переплели мечи в решетку, или в узел, и Дэн поставил получившуюся конструкцию вертикально. В свете факелов мечи так и сверкали. Билл-младший подошел и посмотрелся в решетку, словно это было настоящее зеркало.

Неожиданно откуда-то со стороны крыльца донесся шум. Оказалось, что его производила леди Алиса, которая вовсю трубила в свой охотничий рог.

Доктор Оттерли опустил смычок. Танцоры, Бетти и Конек застыли на месте.

— Что, леди Алиса? — спросил Аллейн.

— Конек стоит недостаточно близко, — сказала она. — Ничего похожего. Он же все время так и подбирался поближе к Вильяму. Вам так не кажется, пастор?

— Пожалуй. Да-да.

— А что скажут остальные? — спросил Аллейн.

Доктор Оттерли подтвердил, что, насколько он помнит, Конек стоял гораздо ближе к Лицедею, чем требовалось. С ним согласился и Ральф.

— Ведь так? — переспросил он у братьев Андерсенов.

— Так, мистер Ральф, — сказал Дэн. — Я вроде как заметил краешком глаза, что он там, когда танцевал. А вот потом уже, после «шапки», ничего не помню, что было…

А Крис сердито добавил:

— Надо же — проползла, как змея, и никто ничего не заметил… Зачем ей только это надо?

— Наверное, чтобы послушать, что произносит Лицедей, когда понарошку смотрится в зеркало, — высказал предположение Аллейн. — Так ведь, миссис Бюнц? — крикнул он, обращаясь к Коньку, внутри которого она сидела. — Вы подходили так близко, чтобы услышать, что он говорит?

Из утробы Конька раздался какой-то невразумительный звук. Железная голова изобразила что-то вроде кивка.

— «В первый раз зеркало я разобью, — процитировал Аллейн. — Зеркало купит свободу мою»… Так он говорил?

Голова Конька снова затряслась.

— Ну так встаньте поближе, миссис Бюнц. Встаньте так же близко, как стояли в среду.

Конек подошел поближе.

— Продолжаем, — сказал Аллейн. — Продолжай, Шут.

Билл-младший обеими руками взял «узел» из мечей за рукоятки и с силой бросил его о землю. Доктор Оттерли снова грянул плясовую, братья подобрали свое оружие и принялись за вторую часть танца, которая почти полностью повторяла первую.

Кажется, теперь они уже сами вошли во вкус. Даже Эрни сосредоточился на танце, хотя изредка все еще бросал на Шута уничтожающие взгляды.

Конек все это время стоял поблизости.

Он все время переминался и покачивался, как будто с трудом держался на ногах. Один раз, когда его «голова» сдвинулась, Аллейн заметил в окошке на шее два блестящих глаза.

И снова братья замкнули мечи в решетку, и Дэн поднял ее. Теперь Билл-младший разыграл пантомиму: вот он пишет завещание, а вот протягивает его своим Сыновьям.

Аллейн снова процитировал:

— «Второй раз открою вам тайну свою — Отдаст завещанье свободу мою».

Бетти подошла ближе. Теперь они с Коньком стояли по обе стороны от дольмена.

Сыновья разомкнули «узел» и приступили к третьей части.

Теперь всем — «крыльцу», зрителям, полицейским и Камилле, которая уже чувствовала подступающую дурноту, — казалось, что ритм танца учащается, как биение сердца перед решающим ударом.

В третий и последний раз переплелись мечи, и Дэн поднял их вверх. Шут, как ему и положено, прятался за дольменом, а мужеженщина и Конек, словно заколдованные, неподвижно стояли по сторонам камня. Дэн опустил раму из мечей примерно до уровня головы Шута. Все Сыновья взяли свои мечи за рукоятки. Музыка смолкла.

«Смотреть невозможно на этот ужас, — подумала Камилла. — Но ведь все было не так. Они опять ошиблись».

Одновременно с этим раздался удар гонга, затрубил рожок госпожи Алисы и пронзительно заверещал свисток Аллейна. Ральф Стейне, Том Плоуман и Трикси подняли вверх руки, а доктор Оттерли — смычок.

И снова виновником был Конек. Все сошлись во мнении, что он должен стоять ближе к Шуту, который уже потянулся через дольмен к скрещенным мечам.

Конек нехотя повиновался.

— А теперь, — сказал Аллейн, — следует последний стих: «И вот уж ножи над моей головой — Видно, лежать мне в землице сырой», — пожалуйста, Шут.

Билл-младший перегнулся через дольмен и просунул голову в кроличьей шапке сквозь решетку мечей. Улыбающаяся маска казалась сейчас зловещей.

А как меня Бетти залюбит,

А как меня Коник покроет,

Вы мне голову — ножом,

А я встану — молодцом!

Мечи сверкнули и лязгнули. На дольмен покатилась кроличья шапка. Шут соскользнул вниз и остался лежать за камнем.

— Продолжаем, — сказал Аллейн, который стоял возле Конька. Почти возле их ног лежал Шут. Аллейн показал на Ральфа Стейне. — Ваша очередь, — сказал он. — Давайте.

Ральф сказал извиняющимся тоном:

— Но я не могу без аудитории.

— Почему же?

— Тогда это все было экспромтом. Все зависело от зрителей…

— Ничего страшного. У вас ведь есть мистер Плоуман, Трикси, а также представители полиции. Остальных вообразите.

— Вот ведь… — пробормотал себе под нос Ральф.

— Хватит, давайте продолжать, — раздраженно сказала леди Алиса. — Ну что там с ним?

Ральф достал из складок своей обширной юбки специальный ковш, который висел у него на поясе, и без всякого энтузиазма сделал с ним круг по двору, изображая, что собирает пожертвования.

— Все, — сказал он и остановился.

Леди Алиса задудела в свой рог, Дульси ударила в гонг, а Крис Андерсен крикнул:

— И никакое и не все!

— То есть я хотел сказать, с этим — все, — объяснил Ральф Аллейну.

— А что было дальше? Продолжайте.

Ральф скрепя сердце приступил к шуткам и ухаживаниям. Задрав кринолин, он начал приставать к расставленным тут и там полицейским. Прабабка крикнула ему:

— Юбкой, юбкой давай!

Ральф предпринял атаку на одного высоченного полицейского офицера и попытался — правда, без всякого результата — накинуть ему на голову свой подол.

— Тьфу ты! — презрительно фыркнула его прабабка. — Маленького кого-нибудь давай! Вон — девицу.

Она показывала на Трикси. Та незамедлительно наградила Ральфа самой обворожительной улыбкой.

— Ну что ж вы, давайте, мистер Ральф, — милостиво разрешила она. — Я вроде как не против.

Камилла отвернулась и повела плечом. Андерсены дружно заиграли желваками. Аллейн сказал:

— Ну хорошо, значит, номер с юбкой проходит только с худенькими и маленькими. Представим, что Шут ненадолго воскрес. Ждем Шута.

Билл-младший поднялся и вышел из-за камня. Ральф подбежал к нему и набросил ему на голову юбку. Кринолин сразу вздыбился и пошел буфами. «Да-а, — подумал Аллейн, — можно себе представить, что творилось на этих праздниках в старые добрые языческие времена…»

— Ну теперь-то все? — почти что сурово поинтересовался Ральф.

— Да, — сказал Аллейн. — Думаю, да.

Билл-младший вылез из-под кринолина и занял свое место под дольменом.

— Продолжаем, — сказал Аллейн. — Следующий.

Ральф сцепил зубы и приготовился дразнить Эрни. Эрни тоже заметно напрягся и выказывал признаки недовольства. Наконец он сказал, осклабившись и спрятав за спину меч:

— А может, в другой раз, начальник?

Заявление было встречено взрывом негодования. Впрочем, это нисколько не помогло, так же как и уговоры братьев, терпеливая настойчивость Аллейна и ненавязчивая рассудительность доктора Оттерли. Остался последний шанс — Аллейн пригласил из-за стены Саймона Бегга.

— Может быть, вам удастся заставить его встать лицом к братьям и взять за веревочку свой меч? — сказал он.

— Ну, для вас-то — все что угодно, а вообще-то… — он повернулся к Эрни, — некоторые, кажется, чересчур много на себя берут. И явно нарываются…

— Так попробуете?

— По рукам. Может, еще чего надо — он сделает. Эй! Капрал!

Он грубо схватил Эрни за руку и что-то заворковал ему в ухо. Сначала Эрни слушал его спокойно, но когда речь зашла о главном, сразу рассвирепел.

— Да хрена вам я испугался! — выкрикнул он. Затем он вырвал у Саймона руку и повернулся к Ральфу. — Только подойди…

— Извините, — шепотом сказал Саймон. — Разрешите идти?

— Разумеется, — кивнул Аллейн. — Можете возвращаться.

Саймон отправился обратно за стену.

Аллейн сказал несколько слов Ральфу, и тот без особого воодушевления кивнул. После этого Аллейн подошел к Эрни.

— Это тот самый меч, о котором было столько звона? С ним ты выступал в среду?

— Нет, не с ним! — огрызнулся Эрни. — Да вы поглядите — с ним же только детишкам играться. Мой-то был острый как бритва…

— Да-а, представляю, как ты выглядел, когда Бетти его у тебя отнял.

— Ничего подобного!

— И как только ему удалось? Ведь если меч был такой острый, то он должен был порезаться.

— А вот это уже не ваше дело… — Он прибавил несколько непечатных слов.

— Ладно, пошли. Тебе было сказано отдать ему меч — вот и будь послушным мальчиком.

На это Эрни ответил новой нецензурной тирадой.

Аллейн засмеялся.

— Ну ладно, ладно. Он что, шлепнул тебя по руке и ты выпустил меч?

— Да он бы хрен его получил, — брызгая слюной, прокричал Эрни, — если бы я его вовремя заметил. Подкрался сзади, пока я не видел, гад. Что — скажешь, не так было? — Он с обиженным видом оглянулся на Ральфа. — Да если бы я… Да ты бы ни за что…

— Ха! — перебил его Аллейн. — Интересно, как же ты его держал? Как барышня зонтик, что ли?

Эрни сверкнул на него взглядом. Над двором повисла тяжелая тишина. Было слышно, как за стеной весело потрескивает костер. Эрни резким движением перевернул свой меч и взял его за красную ленточку, продетую сквозь кончик.

— Пошел! — крикнул Аллейн, и Ральф сделал выпад.

Раздался душераздирающий крик Щелкуна. Вернее сказать — визг миссис Бюнц, перемежающийся невнятной немецкой речью. Конек с удивительным проворством развернулся и во весь опор «поскакал» по направлению к задней арке. В тот же самый момент Ральф, одной рукой вцепившись в украденный меч, а другой придерживая кринолин, припустил по двору от разъяренного Эрни.

Однако Аллейн не стал досматривать представление. Он бросился вслед за Коньком. У костра он нагнал его, и глазам его предстала странная картина: круглое туловище Конька подпрыгивало и дергалось из стороны в сторону, холщовый подол подметал землю, а точнее, слякоть под ногами, а голова на длинной шее беспорядочно крутилась. Кроме Аллейна, за этой сценой наблюдали четверо полицейских во главе с Фоксом. Наконец чудовищный птеродактиль сделал последний решающий толчок и повалился набок. Тотчас же из его недр выпросталась дико взъерошенная миссис Бюнц и попала прямо в цепкие объятия Фокса.

Следом за ней из руин выбрался и незадачливый юный артист. Маска его перекосилась, пижама была в клочья изодрана, руки поцарапаны, а брюки вываляны в грязи. Оказавшись на свободе, он тут же сорвал с себя маску.

— Прекрасная работа, Билл-младший, — сказал Аллейн. — Вот так, любезные мои, Лицедею удалось улизнуть со сцены.

5

Миссис Бюнц и Саймон не успели прокомментировать заявление Аллейна. Миссис Бюнц рыдала на плече у инспектора Фокса, Саймон растерянно скреб в затылке и исподтишка поглядывал на Билла-младшего.

И вдруг Билл сначала потряс головой, словно хотел освежить ее, а потом воинственно наклонил ее, бросился на Саймона и стал барабанить ему в грудь кулаками.

Саймон завопил:

— Эй-эй! Какого черта! — и схватил мальчика за запястья.

И в этот момент в арке появился Эрни.

— Где он? — прорычал он. — Где этот чертов ублюдок?

Тут он увидел Саймона, который крепко держал за обе руки Шута. Все трое так и застыли.

Затем Эрни неправдоподобно широко открыл рот и заголосил:

— Пу-усть теперь узна-ает! Да-ай я его прикончу!

Саймон тут же разжал руки — казалось, он спешил освободиться сам, а не отпустить своего пленника.

Мальчик в костюме Шута упал на землю и остался лежать маской вверх.

Эрни нетвердой походкой подошел к нему. Аллейн вместе с тремя парнями из Скотленд-Ярда двинулись за ним.

— Оставь его мне, — сказал Эрни.

— А ну ты, козел, — сказал Саймон. — Живо задрай люк, слышишь? Мудила! Эй, Капрал! — Его голос вдруг изменился. — Ты меня слышишь, Капрал?

Эрни посмотрел на свои руки.

— Я потерял свой секач. Где эта штука?

Он повернулся к стене и увидел прислоненную к ней обгоревшую косу.

— А! — воскликнул он. — Вон она. — Он схватил ее и широко замахнулся. Аллейн и один из констеблей перехватили его руку.

— Пустите! — начал вырываться он. — У меня приказ! Пустите!

Миссис Бюнц вскрикнула от ужаса.

— Какой приказ?

— Приказ моего летчика-командира. Разве не надо выполнять его снова, сударь? Ну, то, что вы говорили? Надо или нет?

Непомерно огромные на фоне костра фигуры полицейских обступили Саймона и замкнули его в кольцо.

Аллейн заглянул ему в лицо.

— Саймон Ричард Бегг, — сказал он. — Я намерен сделать вам заявление, но прежде я хотел бы предупредить вас…

Саймон с быстротой молнии вскинул руку. Аллейн перехватил удар, нацеленный в шею.

— Нет уж, на этот раз не выйдет, — сказал он.

Не напрасно он поставил сюда пятерых. Иначе взять Саймона было бы нелегко. Он отлично владел рукопашным боем, а кроме того, был прирожденным убийцей.

Глава 13

Мечи — в ножны

1

— Он прирожденный убийца, — сказал Аллейн, — Насколько мне известно, с тех пор как он вернулся с войны, такое с ним случилось впервые. Но это лишь потому, что до случая с Лицедеем никто не переходил ему дорожку и никто так не злил его, чтобы пробудить в нем спящие кровожадные инстинкты.

— Нет, вы только подумайте! — сказала Дульси, внося в комнату кипящую воду для грога. — Он же был героем войны. Все знают про то, как он прыгал с парашютом и голыми руками убивал полчища немцев. А потом перешел границу и получил награду.

— Да уж, — сказал Аллейн, — практика у него была отменная, ничего не скажешь. Он нам рассказывал. Этот раз, надеюсь, был последний.

— Вы хотите сказать, — вмешалась госпожа Алиса, протягивая Аллейну бутылку рома и штопор, — что он убил Вильяма просто в приступе гнева?

— Там было все вместе: злоба, несбывшиеся надежды, нежелание упускать подвернувшуюся возможность…

— Откупорьте эту бутылку и, если можно, расскажите нам все самого с начала.

— Тетя Акки, может, вам лучше пойти отдохнуть…

— Нет уж.

Аллейн вынул пробку. Госпожа Алиса вылила ром в кастрюлю, туда же добавила кипящую воду и начала тереть мускатный орех.

— Порежьте лимон, — деловито сказала она Фоксу.

— Несбывшиеся надежды — это в смысле Кузнецовой Рощи и автосервиса? — спросил доктор Оттерли.

— Именно.

— Не перебивайте, Оттерли.

— Смею предположить, — сказал Аллейн, — что он частенько подумывал об этом на досуге: а почему бы не замочить старикашку — авось и дело с мертвой точки сдвинется… Сыновья все — за, а ему ведь так нужны деньги.

— Но он же не планировал этого заранее? — вклинился доктор Оттерли и добавил: — Извините, госпожа Алиса.

— Нет, конечно. Он планировал только «тевтоподмену», то есть подмену Щелкуна с помощью миссис Бюнц. За это она заплатила ему тридцать фунтов, а кроме того, купила у него автомобиль. Он стащил доспехи Конька и подложил ей их на заднее сиденье. Ночью, когда в гостинице все уснули, она прокралась к своей машине, достала их и померила, чтобы узнать, сможет ли она выдержать их вес. Они продумали все очень тщательно. А произошло вот что. Закончив свое «ухаживание», он ушел со двора, встретил у костра миссис Бюнц и надел на нее доспехи Щелкуна. Она должна была принять участие в тройном танце, а затем вернуться обратно, чтобы Саймон успел переодеться для заключительного выхода. Однако наша красотка Бюнц, помешанная на бесценных перлах фольклора, подошла к дольмену слишком близко. Она-то думала, что находится в безопасности. Ведь вымазанный в смоле подол Конька полностью скрывал ее от посторонних глаз. Или почти полностью.

— Нет, полностью, — сказала госпожа Алиса. — Никаких «почти». Я лично не видела ее ног.

— Это так. Но вы бы увидели их, если бы лежали в небольшом углублении в нескольких дюймах от Конька. А именно так лежал Лицедей…

— Кто-нибудь, будьте добры, поставьте на огонь чайник. Продолжайте, продолжайте.

— Лежа в своем тепленьком местечке, Лицедей, конечно, сразу узнал ее. Он видел ее согнувшуюся под тяжелым каркасом фигуру, ее резиновые калоши и домотканые юбки. И тогда он просто протянул руку и схватил ее. Она, конечно, что есть сил завизжала, а все подумали, что это Бегг изображает ржание коня. Лицедей был коротышкой, но обладал большой физической силой. Он просто заломил ей за спину руки и грубо выволок ее со двора.

— Это случилось как раз когда Ральф выхватил у Эрни меч? — осторожно спросил доктор Оттерли.

— Вот именно. Как только они оказались за стеной, Лицедей вытащил ее из доспехов Щелкуна. Он весь так и кипел от ярости. И как раз в этот момент он наткнулся на Бегга, который преспокойно ожидал миссис Бюнц. Он налетел на него, как разъяренный зверь. Все произошло в какие-то считанные секунды. Миссис Бюнц видела, как Бегг ударил его в шею. Это известный прием рукопашного боя, смертельный прием. Она также видела, как из арки выскочил Эрни — без меча и тоже вне себя от гнева. После этого она убежала. А что случилось потом, Эрни нам с вами уже продемонстрировал вчера вечером. Он увидел, что его царь и бог уложил Лицедея. В этот момент у него уже начался эпилептический припадок, который пока выражался в приступе болезненной ярости. А между тем главным предметом этой ярости был не кто иной, как его отец. Ведь это он убил его любимого пса, это он не давал воплотить в жизнь мечты его самого большого друга и, наконец, это он в последний момент отнял у него любимую роль. А тут еще, как на грех, и меч украли… Но поблизости оказалась коса. Он сам ее наточил, сам принес сюда и поэтому схватил, как только увидел.

Вчера вечером он говорил, что у него приказ, и, я думаю, так оно и было. Бегг быстро придумал выход. Он сказал ему что-то вроде этого: «Он пытался меня убить. Ну-ка, разберись с ним, Капрал!» И Эрни, в мозгу которого перемешались все мысли и совпадения, связанные с этим обрядом, сделал тоже самое, что за день до этого сделал с гусаком.

— Батюшки святы! Тетя Акки, вы только подумайте! И это Эрни!

— До чего же гадко… — сказал мистер Фокс, который держал над огнем в камине кастрюлю с пуншем.

— А через несколько минут там появился Ральф Стейне с секачом Эрни. Он увидел Эрни и Щелкуна, который, по его выражению, «сидел, как курица на яйцах». Единственным местом, где можно было спрятать тело Лицедея, было туловище Конька.

Бегг сообщил Ральфу, что Эрни не в себе и что лучше его не трогать. Стейне вернул ему меч и пошел вкруговую к боковой арке.

Бегг понимал, что если тело найдут на том же месте, то Ральф обязательно вспомнит, что он видел, как там сидел Щелкун. И он нашел единственный выход. Эрни он отправил на сцену. Косу бросил в костер, а кроме того, специально перевернул кадку со смолой, чтобы выжечь следы крови. Затем он снова облачился в доспехи Конька и отправился на арену. Тело Лицедея он взял с собой, а голову нес в маске, как в мешке, держа за тесемки.

В это время был в самом разгаре последний танец, и пятеро Сыновей находились между зрителями и дольменом. А это значит, Щелкун был скрыт от их глаз фигурами танцоров и дольменом. Много времени ему не понадобилось — он просто бросил тело в углубление за камнем. Этим и объясняется разрозненное положение тела и головы, когда их обнаружили. А Бегг чересчур поспешно отреагрировал, когда я предположил, что он мог задеть Лицедея полой своего туловища.

— О господи, тетя Акки!

— Он ведь был очень осторожен, когда переносил тело, чтобы не запачкать кровью одежду. И когда я сказал ему, что мы собираемся брать одежду на экспертизу, он совершил свою главную ошибку. Его погубило тщеславие. Он поведал нам историю своих подвигов в Германии, точнее, одного из них, когда немец был убит точно таким же способом, как Лицедей, и убийца по уши перепачкался в крови. Разумеется, мы знали это и без него, но своим рассказом он выдал, что раньше у него уже был подобный случай — убитый тоже был стариком, и там тоже фигурировала коса. — Аллейн взглянул на госпожу Алису. — Это не слишком для вас? — спросил он.

— Отвратительно, — сказала Дульси, — И все-таки, — поспешно добавила она, — мне очень хочется узнать…

— Не надо так нервничать, Дульси. Оно и понятно, что тебе хочется узнать. Мне тоже хочется. Продолжайте, — сказала госпожа Алиса.

— Да, собственно, больше нечего рассказывать. У Бегга не было времени на раздумье, однако он надеялся, что во всей этой заварухе с мечами люди подумают, что убийство произошло, когда Лицедей лежал за дольменом. В таком случае он и доктор Оттерли будут единственными, кто окажется вне подозрений. Этот человек начисто лишен человеческих переживаний. Думаю, его мало заботило, кого могут обвинить, хотя он понимал, что больше всего будут грешить на Эрни с его заточенным мечом, да еще на Ральфа Стейне, который на время им завладел.

— Но почему же он заступался за Эрни? — спросил доктор Оттерли. — Все время…

Фокс тяжело вздохнул. Госпожа Алиса жестом указала на большую чашу для пунша, которая уже почернела в камине. Перелив туда из кастрюли душистый напиток, она поставила его перед собой.

— Больше всего на свете, — сказал Аллейн, — Бегг боялся, что мы обнаружим косу и что Эрни проболтается. Как только мы догадаемся, что убийство произошло не возле дольмена, а где-то еще, весь его импровизированный план полетит к чертям. Тогда мы сможем узнать, что его тоже не было во дворе. Конечно, он мог бы сказать, что это Эрни убил Лицедея, а он, будучи в доспехах Конька, не мог остановить его. Но было не ясно, как поведет себя в такой ситуации Эрни — Эрни, который уверен, что спас своего царя и бога от неминуемой гибели, а заодно убрал с пути неугодного им с Беггом отца. Более того, еще была миссис Бюнц, которая видела, как он ударил Лицедея, хотя и не знала, что удар был смертельный. Миссис Бюнц он обезвредил тем, что заявил, будто мы подозреваем ее, а кроме того, все настроены против нее, потому что она немка. Теперь, когда он арестован, она дала полные показания и согласилась выступать свидетелем на суде.

— Где-где выступать? — переспросила госпожа Алиса, помешивая пунш.

— В суде. Дело наше, — Аллейн с удовольствием потянул носом, — пропитано ароматом древности и поэтому особенно туманно и зыбко. У нас есть только один неоспоримый факт, подтвержденный медицинской экспертизой — это что Лицедей умер еще до Эрни. Кроме того, есть еще одно свидетельство — следы настоящего убийства.

— Гортань, — сказа а доктор Оттерли.

— Именно.

— Сколько же ему дадут? — спросил доктор Оттерли.

— Адвокат может свести все к самозащите. Лицедей подошел к нему с угрозой, и у него инстинктивно сработал прием самозащиты.

— А может, так оно и было?

— Лицедей, — Аллейн покачал головой, — был старым и тщедушным. Хотя вполне возможно, что сказались и тренировки, и буйный темперамент. А кроме того, денежные затруднения, радужные перспективы в случае открытия бензоколонки… И вот он, Лицедей, стоит перед ним — все беды из-за него… Да еще и шипит на него… И вот уже рука летит вверх. Это получилось непроизвольно, но, как мне кажется, он намеренно шел на убийство.

— А не удастся ему избежать наказания? — спросил доктор Оттерли.

— Вот вы ведь ей-богу — откуда же мне знать! — несколько раздраженно сказал Аллейн и добавил: — Извините, госпожа Алиса.

— Выпейте пунша, — сказала госпожа Алиса и ее водянистые глазки потеплели, — Странный вы, все-таки, — сказала она. — Иной раз можно подумать на вас, что вы совсем слабак…

2

Ральф повел Камиллу знакомиться со своей прабабкой.

— Все равно рано или поздно нам это предстоит, — уговаривал он дорогой Камиллу. — И ей не отвертеться.

— Не сказала бы, что я горю желанием.

— Любимая, но она будет в восторге от тебя. Как только увидит и как только ты откроешь рот.

— Да уж будет тебе, Ральф!

Ральф улыбнулся счастливой улыбкой и развязал бечевку, скрепляющую железные ворота замка.

— О господи, гуси! — вскрикнула Камилла.

— Я тебя защищу. Меня-то они знают.

— А вон еще два быка на горизонте. И надо сказать, не очень-то на горизонте…

— Да они милашки, уж поверь мне на слово. Пошли.

— Пошли, пошли… войной на Кэмпионов, — вздохнула Камилла. — Если не на Андерсенов.

— Скорее, на Андерсенов, — сказал Ральф и вытянул вперед руку.

Камилла вошла в ворота.

Гуси угрожающе задвигали шеями. Ральф замахнулся на них своей тростью, и они с шипеньем отступили.

— Будет лучше, дорогая, если ты поторопишься — а я пока их по… — Он снова взмахнул тростью. — Попридержу…

Камилла со всех ног побежала вверх по дороге. Ральф стойко держал оборону. Быки, как всегда, наблюдали за происходящим с нескрываемым интересом.

Взявшись за руки и тяжело дыша, Камилла с Ральфом ворвались в арку и опрометью бросились через двор. Достигнув крыльца, они буквально взлетели по ступенькам. Ральф громко позвонил в колокольчик. Резкий звук напугал гусей и заставил их с сердитым шипеньем и гоготом ретироваться.

— Ну вот и все, — сказал Ральф и обнял Камиллу.

Стоя на крыльце спиной к дверям, они оглядели пустынный двор. Снег уже стаял. Стены были серые и влажные, на земле тоже господствовала сырость. А посередине двора возвышался дольмен — черный камень, подпертый двумя другими! Он словно чего-то ждал.

— Моррис для девятерых — шашки в круг… — прошептала Камилла.

— А их и было девять, — сказал Ральф, — включая миссис Бюнц.

— Да-а, — протянула Камилла, — наверное, это был последний Мардианский моррис…

— Ты так думаешь?

— А что! Ведь ни ты, Ральф, ни сыновья, ни доктор Оттерли не захотят заниматься этим снова… Никогда! Слышишь — никогда! Или я не права? Скажи — разве не права?

Но от необходимости отвечать на этот вопрос Ральфа спасла Дульси, которая отворила за их спинами тяжелую дверь.

— Здравствуйте, — сказала она, обращаясь к Камилле. — Пожалуйста, входите. Тетя Акки будет несказанно рада. После всех этих треволнений она ужасно скучает.

Ральф ласково подтолкнул Камиллу, и она вошла в холл. Дульси закрыла дверь.

— Тетя Акки вообще страшно любит, когда что-нибудь случается. Теперь она ждет не дождется следующего морриса Скрещенных Мечей…

Библиографическая справка

Роман — очередной пример британской традиции деревенских детективов, но в то время как Агата Кристи и Дороти Л. Сэйерс практически исключительно описывали общество деревенской аристократии, в 40-е и 50-е годы модной становится противоположная тенденция, и действие переносится в «низы». В «Снести ему голову» аристократия является всего лишь фоном, оттеняющим основное действие, и в этом отношении роман ближе по духу к книгам популярного в то время автора Э.К.Р. Лорак. К середине 50-х подобный антураж был хорошо знаком читателю — «Голова» мотивами и типажами перекликается со многими романами других детективных авторов.

Запоминается роман благодаря использованию темы морриса — традиционного британского танца, которая придает этой книге глубину и символичность. И хотя неискушенного читателя автор не слишком «перекармливает» фольклористикой, адресуя любопытствующих к книгам Джорджа Фрэзера, знатоки с удовольствием обсуждали аллегорические, символические и даже андрогинные элементы романа.

В основе «Снеси ему голову» — чистейшей воды представление, и удивительно, что Найо Марш не переделала его в пьесу, как она это сделала с четырьмя другими своими романами. Цитат и аллюзий на знаменитые пьесы и знаменитых драматургов у писательницы всегда было с избытком; здесь же в дополнение к этому, читатель может найти прекрасную, почти театральную сцену с входами и выходами (возможно, специально когда-то заготовленную для свершения ритуала) и местом для зрителей. Кроме того, один из персонажей — начинающая актриса, которая помимо всего прочего признает за Аллейном недюжинный актерский талант. (Кстати, в этом романе Аллейн удостаивается больше похвал, нежели обычно). Актерская же ревность также призвана играть значительную роль в сюжете.

От предыдущего романа «Голова» наследует ритуальную манеру убийства, последующему передает не совсем нормального персонажа… Люди с искаженным восприятием реальности часто использовались в детективах того времени, и в творчестве Найо Марш в частности, но обычно они играли всего лишь отвлекающую роль. В 50-х годах мисс Марш начинает основательней разрабатывать возможности этой темы, отходя от «культового безумия», которое периодически появлялось в ее книгах 30-х и 40-х годов.

При определенной предсказуемости и угадываемости детективная канва романа прекрасно выписана, а изложение Аллейном действительных событий выглядит очень убедительно. При этом преступление оказывается непреднамеренным — явление для детективного жанра нечастое и, как правило, более трудное для эффектной реализации. Правда, при этом Ал-лейну приходится давать много раздражающих объяснений «за кадром», но это компенсируется интригующими фрагментами разговоров, истинный смысл которых бывает понятен только при повторном прочтении. Интересна и оригинальна попытка создать «невозможное» преступление, совершенное на глазах у зрителей. В детективном отношении «Снести ему голову» — несколько недооцененный роман, который главным образом отмечается в критике благодаря привлечению фольклорного элемента.

Концовки романов Найо Марш обычно невыразительны, но в этой книге конечная фраза неожиданна и оставляет очень сильное и позитивное впечатление.

Вышел в Англии в 1956 году.

Роман отредактирован И. Борисовым специально для настоящего издания и публикуется впервые.

Найо Марш

«Пение под покровом ночи»

Глава 1

Пролог с трупом

Над заливом и над всеми доками клубился густой туман. Фонари плавали в ореоле собственного света точно маленькие луны. Мелкие постройки сохранили лишь бутафорские очертания. Вдоль причала компании «Кейп Лайн» высились зловещие призраки прикованных якорными цепями кораблей: «Мыс Сан Винсент», Глазго; «Мыс Горн», Лондон; «Мыс Феревелл», Глазго. Башни кранов, грузивших эти корабли, терялись в тумане. Своими плавными, неторопливыми движениями они чем-то напоминали священнослужителей.

Дальше все тонуло во мраке. Бригада грузчиков с «Мыса Феревелл» то и дело растворялась в тумане. Голоса звучали приглушенно, точно в вате, а кашель соседа-невидимки пугал больше, чем скрежет лебедки.

Констебль Мэйр, чье дежурство заканчивалось в полночь, то погружался в туман, то снова выплывал из него, входя в призрачный свет фонарей. Он вдыхал студеный воздух, пропитанный слабым запахом мокрой древесины, слышал удары ночного прилива о гранит причала. Его взору открывалось безбрежное пространство, сплошь заставленное торговыми судами, над которыми вздымались леса кранов. «Корабли, — мечтательно думал он, — те же населенные миры. Сейчас, привязанные к тумбам, они спокойно покачиваются на волнах прилива, но скоро поплывут по океанам земного шара, затерянные в их безбрежном просторе, как планеты во Вселенной». Ему бы тоже хотелось попутешествовать… Он старался утешить себя мыслями о счастливой семейной жизни, о продвижении по службе, а когда спускался под горку, дабы обследовать свои нижележащие владения, подумал о медали и славе, которая в один прекрасный момент может свалиться на него, как снег на голову. В проходе, ведущем к «Мысу Феревелл», Мэйр замедлил шаги: здесь было оживленно, ибо к судну то и дело подъезжали машины.

Его внимание привлек новый спортивный автомобиль с рыжеволосой красоткой за рулем и тремя пассажирами, в одном из которых он не без интереса узнал звезду телеэкрана первой величины — Обина Дейла. Ясно, что и его спутники принадлежали к этому загадочному миру сверкающих огней, вездесущих камер, миру людей, избалованных вниманием поклонников и поклонниц — достаточно было услышать эти их «дорогуша» и «дорогушенька», с которыми они обращались друг к другу, когда шли по проходу к судну.

Офицер полиции Мэйр добросовестно направился дальше. Его поглотил мрак, но ненадолго. Достигнув крайней границы своего участка, Мэйр пошел вдоль нее. Ко входу в порт подъехал автобус, и он видел, как из него выходят пассажиры. Опустив головы, они потащились с чемоданами в руках по направлению к «Мысу Феревелл»: два священника, муж и жена, пышногрудая леди с приятельницей, благодушный с виду джентльмен, красивая молодая леди с несчастным лицом и молодой джентльмен, который шел за ней по пятам и, казалось, все порывался спросить разрешения помочь ей донести чемодан. Наконец они вошли в туман, превратились в призраков и исчезли в проходе.

Прошло еще два с половиной часа, в течение которых офицер полиции Мэйр добросовестно нес службу. Он присматривался к случайным пьянчужкам, не обходил вниманием стоянки автомашин, приглядывался к покачивающимся на якорях посудинам, обследовал пивнушки, ловя каждый подозрительный звук. В половине двенадцатого Мэйр обогнул причал и вошел в зону, оккупированную мелкими судами сомнительной репутации, безмолвными, полутемными, окутанными невесть откуда подкравшимся туманом.

«Как тут тихо», — подумал он.

По странному совпадению, которое он после обыгрывал на все лады, раздался резкий душераздирающий крик.

«Чудеса, — подумал полицейский. — Неужели чайка? Я-то думал, они ложатся спать вместе с добропорядочными христианами».

Крик повторился. На сей раз он был еще короче — как будто его кто-то прервал, сняв с пластинки звукосниматель. Мэйр не мог сказать точно, откуда этот крик, однако у него создалось впечатление, что он донесся со стороны причала компании «Кейп».

Мэйр, который теперь находился на самом дальнем от причала конце своего участка, поспешил на крик. Из тумана постепенно материализовались привычные звуки с «Мыса Феревелл» — он все еще не завершил погрузку.

Дойдя до прохода, полицейский обратил внимание на одинокое такси, вокруг которого успел сгуститься туман. За рулем неподвижно сидел водитель. Мэйру даже показалось, что он заснул. Однако он повернул голову на шаги и тупо уставился на полицейского.

— Добрый вечер, приятель, — сказал Мэйр. — В такую ночку легко заблудиться.

— Вот именно, — хрипло отозвался водитель и неожиданно высунулся из окна: — Эй, послушай, ты никого не встретил?

— А кто тебе нужен?

— Да девица. С корзиной цветов.

— Нет, не встретил. Что, пассажирка?

— Ну да! Попросила обождать минутку и выпорхнула. Ничего себе минутка — битых полчаса прошло.

— А куда она пошла? На судно? — Мэйр кивнул головой в сторону «Мыса Феревелл».

— Ну да. Она из цветочного магазина. Потащила букеты какой-нибудь шлюхе, которая скорей всего швырнет их рыбам на обед. Ничего себе, уже половина двенадцатого. Вот это цветочки!

— Может, она никак не отыщет получателя? — Офицер полиции Мэйр в силу привычки пользовался терминологией своего ведомства.

— Или это паршивое судно, а то и этот проклятый океан! Может, она вообще уже утонула! — Водитель был очень зол.

— Ну, это ты загнул.

— Кто мне теперь заплатит? Двенадцать шиллингов шесть пенсов. Слушай, боб, подкрути счетчик и подкинь клиента, а?

— Обожди еще чуток. Она скоро вернется. А ты знаешь, что на этой посудине — Обин Дейл?

— Это тот тип с телевидения, который рекламирует купальники от Джолиона и ведет шоу «Несите ваши беды»?

— Он самый. Наверное, она узнала его и теперь прилипла, как липучка. Они все помешаны на Обине Дейле.

— Вот идиотки, — пробормотал водитель.

— Пошли ей на судно записку.

— Да ну ее.

— Идем. Я тебя провожу. Мне все равно в ту сторону.

Водитель буркнул что-то невнятное, однако вылез из машины и пошел за полицейским по проходу. Это был длинный и очень темный проход, дальний конец которого выходил на освещенную пристань. Скоро они очутились возле судна. Сквозь туман проглядывала надпись на корме: «МЫС ФЕРЕВЕЛЛ» ГЛАЗГО. Кормовой и средний люки уже были задраены и на борт только что получена последняя партия груза. Вверху, у входа на освещенный трап, облокотившись о перила, стоял матрос. Мэйр окликнул его:

— Эй, браток, к вам не проходила молодая дама с цветами?

— Это когда, часа два тому назад?

— Нет, примерно с полчаса.

— Не было такой в мое дежурство. Я тут с восьми склянок торчу.

— Иди ты! — воскликнул водитель. — Как это так — не было?

— Да не было, говорю тебе. Я с места не схожу. После восьми склянок на посудину ни одного цветочка не пронесли.

— Спасибо тебе, — сказал Мэйр. — Похоже, она встретила его на причале и вручила цветы.

— Но я же сказал, что с тех пор, как я заступил на вахту, не пронесли ни одного цветочка. С восьми склянок.

— Ладно, слышали. Склянки! — сердито буркнул водитель.

— А ваши пассажиры все на местах? — поинтересовался Мэйр.

— Последний поднялся на борт пять минут назад. Все здесь и все на своих местах, включая мистера Обина Дейла. Сроду бы не узнали его, с обкромсанной бородкой. Ну и переменился, черт возьми. Нет, все-таки с бородкой ему лучше было.

— А поблизости никто не слонялся? Может, кому-то не хватило места?

— Фью-ю! Что стряслось, а?

— Да ничего вроде. Ничего особенного.

— Все вроде бы спокойно, — сказал матрос. — Туман, он все глушит. Кто-то тут мычал себе под нос. Каким-то странным голосом. Вроде как женским, а там кто его знает. Мелодия какая-то незнакомая.

Мэйр на минутку задумался.

— Ладно, приятель. Спасибо тебе. Мы пошли.

Уже отойдя на приличное расстояние от судна и откашлявшись от въевшегося в горло тумана, полицейский спросил:

— А что эта была за девица, папаша? Какая из себя?

Водитель набросал путанный и весьма пристрастный портрет своей пассажирки, из которого полицейский всего лишь и понял, что это была смазливая девица со светлыми волосами, уложенными в замысловатую прическу. Еще водитель вспомнил, что на ней были туфли на шпильках — выйдя из машины, девушка попала в щель между двумя досками и нагнулась, чтобы вытащить каблук.

Мэйр слушал его внимательно.

— Так-так, папаша. Займусь ее поисками. Сиди в своей машине и жди меня. Жди, понял?

Этот приказ вызвал новый поток красноречия со стороны водителя, однако в голосе Мэйра послышались повелительные нотки. Водитель поплелся к машине. Полицейский проводил его взглядом и пошел в сторону работающей лебедки. Грузчики уставились на него с нездоровым любопытством, питаемым некоторыми кругами общества к полиции. Он спросил у них, не видели ли они девушку и в точности повторил описание водителя. Никто из них эту девушку не видел. Мэйр направился было дальше, но тут его окликнул один из парней:

— В чем дело, полисмен?

— Ничего особенного, — ответил Мэйр.

— Офицер, а когда вы его схватите этого цветочного убийцу? — спросил чей-то насмешливый голос.

— Надеюсь, что скоро, приятель, — добродушно ответил полицейский и направился своей дорогой. Одинокий человек на своем посту.

Теперь он самым серьезным образом занялся поисками девушки из цветочного магазина. На причале было множество темных закоулков. Мэйр шел медленно, шаря лучом своего фонаря под платформами, за ящиками, в простенках между складами и кучами груза и даже вдоль темной кромки воды, обнаруживая отвратительные, но никак не относящиеся к его поискам сцены.

На борту «Мыса Феревелл» стало тише. Мэйр слышал, как задраивали носовой люк, потом увидел Синий Питер,342 безжизненно повисший в тумане. Сошедшая на берег бригада грузчиков скрылась в одном из проходов. Их голоса растворились в тишине.

Мэйр вернулся к тому самому проходу, возле которого ожидало такси. Теперь он шел по нему черепашьим шагом, высвечивая фонарем каждый закоулок. Он знал, что задние стенки складов, которые в темноте кажутся одной сплошной стеной, на самом деле отделены друг от друга узкими проходами. Слева ответвлялась темная мрачная аллея.

Часы показывали двенадцать без одной минуты. Перед тем, как отдать концы, «Мыс Феревелл» издал хриплый, похожий на отрыжку Гаргантюа, звук. У Мэйра екнуло под ложечкой.

Вдруг откуда-то выскочила крыса и пробежала ему по ногам. Он выругался, споткнулся, потеряв на мгновение равновесие. Луч фонаря заметался по аллее, выхватив из мрака туфлю на высокой шпильке, мигнул, обрел равновесие, пополз вверх по ноге, высветив дырку на чулке и красную царапину. Он полз все дальше и дальше, пока, наконец, не замер на кучке искусственного жемчуга и живых цветов на груди у мертвой девушки.

Глава 2

Посадка

1

В семь часов того же вечера с Юстонского вокзала отходил омнибус в Ройял-Альберт-Докс.

В нем сидело десять человек, семь из которых были пассажирами «Мыса Феревелл», отплывающего в полночь в Южную Африку. Что касается остальных, то двое из них были провожающими, а молодой человек, уткнувшийся носом во внушительных размеров книгу, — судовой врач.

Как и все на свете путешественники, пассажиры омнибуса украдкой приглядывались друг к другу. Те, кого провожали друзья, полушепотом обсуждали с ними тех, кого никто не провожал.

— Бог ты мой! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик. — На самом-то деле — ни души!

Ее приятельница едва заметно кивнула в сторону доктора и подняла брови.

— Недурен, а? Обратила внимание?

Миссис Диллинтон-Блик повела плечами, на которые был наброшен палантин из чернобурой лисы и как бы невзначай окинула взглядом доктора.

— Нет, не обратила. Говоришь, недурен? Но остальные! Боже мой! В лучшем случае серятина.

— Но там ведь будут офицеры, — напомнила ее приятельница.

— Боже мой!

Они переглянулись и мило расхохотались. До сидевших впереди мистера и миссис Кадди долетели раскаты этого смеха. Их обдало волной дорогих запахов, исходящих от миссис Диллинтон-Блик. Слегка повернув головы, они могли видеть ее отражение в окне, похожее на фотомонтаж: зубы, перо в шляпе, серьги, орхидеи на внушительных размеров бюсте — все это на фоне уличных фонарей и темных фасадов зданий.

Миссис Кадди, пожилая дама в пальто темно-синего цвета, буквально застыла на своем месте, на физиономии ее супруга расплылась скабрезная улыбка. Они тоже переглянулись и теперь думали о тех забавных наблюдениях, которыми поделятся друг с другом, как только очутятся в своей каюте.

Впереди супругов Кадди сидела мисс Эббот, аккуратная, подтянутая, строгая. Будучи опытной путешественницей, она знала, что первое впечатление о попутчиках, как правило, бывает обманчивым. Ей понравился грудной смех миссис Диллинтон-Блик и не понравился акцент супругов Кадди. Однако в данный момент ее больше всего на свете занимали мысли о собственном комфорте. Мисс Эббот не любила, чтобы ее беспокоили, поэтому выбрала место в середине — никто не ходит мимо, к тому же, когда открывают дверь, сквозняк сюда не достает. Она перебирала в уме содержимое своих двух тщательно уложенных чемоданов. Обычно мисс Эббот путешествовала налегке — ненавидела, как она выражалась, «суетню» из-за громоздкого багажа. В ее чемоданах было лишь сугубо необходимое, за одним маленьким исключением. Мисс Эббот думала сейчас об этом исключении: о фотокарточке в кожаном чемодане. К величайшему негодованию, у нее вдруг зачесались глаза. «Выкину ее за борт, — решила она. — Поделом ей. Поделом».

Сидящий впереди мужчина развернул газету, сквозь свои непролившиеся слезы мисс Эббот прочитала заголовок на всю полосу: «УБИЙЦА, СОПРОВОЖДАЮЩИЙ СВОИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ЦВЕТАМИ. ПОКА НИКТО НЕ АРЕСТОВАН». Мисс Эббот была дальнозоркой, поэтому, слегка подавшись вперед, смогла прочитать абзац под заголовком:

Личность убийцы, который поет, совершив свое преступление, а также оставляет на теле жертвы цветы, пока не установлена. Расследование, в результате которого было опрошено большое количество людей, ничего не дало. Слева вы видите новый снимок пикантной Берил Коэн — ее нашли задушенной 15 января, справа — портрет Маргарет Слеттерс, второй жертвы убийцы, который, судя по всему, мог бы дать сто очков вперед самому Джеку Потрошителю. Старший инспектор полиции Аллейн (в центре) отказывается делать какие бы то ни было заявления, но говорит, что полиция будет приветствовать сведения, касающиеся последних часов жизни Берли Коэн (см. 6-ю стр., 2-ю колонку).

Мисс Эббот рассчитывала, что владелец газеты откроет шестую страницу, но он этого не сделал. Она жадно всматривалась в увеличенный фотоснимок мертвой Берил Коэн и с некоторой иронией рассматривала снимок в центре. Оттуда на нее мрачно взирал старший инспектор полиции Аллейн, безжалостно изуродованный газетными ретушерами.

Владелец газеты стал проявлять признаки явного беспокойства. Он ни с того ни с сего резко повернул назад голову, что вынудило мисс Эббот поспешно откинуться на спинку своего сиденья и уставиться рассеянным взором в сетку для вещей над головой, где она тотчас же увидела его чемодан с биркой «Ф. Мэрримен, пассажир, судно „Мыс Феревелл“». У нее возникло неприятное подозрение, будто мистеру Мэрримену известно о том, что она читала из-за его плеча. И она, надо сказать, не ошиблась.

Мистеру Мэрримену сравнялось пятьдесят. Это был весьма образованный старый холостяк, преподававший английский язык в одной из самых что ни на есть обычных школ для мальчиков. Его внешний вид, разумеется в высшей степени обманчивый, соответствовал общепринятому представлению о школьном учителе, а его привычка смотреть на собеседника поверх очков и то и дело ерошить волосы лишь дополняла этот уж слишком знакомый всем портрет. Поверхностному наблюдателю мистер Мэрримен мог показаться истинным святошей. Те, кому довелось соприкоснуться с ним тесней, знали, что это сущий дьявол.

Он обожал читать о всяческих преступлениях, вымышленных и реальных, поэтому его внимание привлекла заметка в «Ивнинг геральд» о так называемом цветочном убийце. Мистер Мэрримен презирал газетных писак и имел самое что ни на есть туманное представление о методах полицейского расследования, но сама история его просто пленила. Он прочитал ее внимательно и неторопливо, морщась от стилистических ошибок и возмущаясь взглядами мисс Эббот, нарушавшей дозволенную границу. «Отвратительная уродина! — мысленно обращался к ней мистер Мэрримен. — Чтоб тебя черти слопали! Какого дьявола ты не купишь себе газету?!»

Он раскрыл страницу шесть, положил газету таким образом, чтобы мисс Эббот не могла в нее заглянуть, пробежал глазами вторую колонку, сложил газету, поднялся со своего места и, поклонившись, протянул газету мисс Эббот.

— Мадам, осмелюсь предположить, что вы, как, впрочем, и я, предпочитаете, чтобы облюбованное вами литературное произведение находилось в вашей безраздельной собственности.

Лицо мисс Эббот стало цвета перезревшей сливы. Сдавленным, полным пренебрежения голосом она сказала:

— Благодарю вас, но вечерние газеты меня не интересуют.

— Быть может, вы этот выпуск уже видели?

— Нет, не видела и, что существенно, не имею ни малейшего желания видеть, — громко заявила мисс Эббот. — Благодарю вас.

— Семена раздора! Семена раздора! — с улыбкой пробормотал отец Чарльз Джордан. Он и его собрат-священник сидели как раз напротив, и эта сценка никак не могла ускользнуть от их внимания.

— Надеюсь, вы встретите хотя бы приблизительно родственную вам душу, — сказал собрат-священник.

— В былые времена мне всегда в этом смысле везло.

— Да, вы бывалый путешественник, — с тоскливой завистью вздохнул собрат-священник.

— Простите за нескромный вопрос, отец, но у меня создалось впечатление, будто вы мне слегка завидуете, а?

— Нет-нет, ни в коей степени, истинно говорю вам. Я бы ни за что не справился с этой миссией в Дурбане. Отец игумен, как всегда, сделал единственно правильный выбор. Надеюсь, вы едете туда по велению души?

— Разумеется, — немного подумав, ответил отец Джордан.

— Община в Африке — это так интересно…

Они пустились обсуждать дела англо-католической церкви.

На прислушивавшуюся к их разговору миссис Кадди пахнуло католицизмом.

Последняя пассажирка судна не обращала ни малейшего внимания на своих попутчиков. Она сидела на переднем сиденье, глубоко засунув руки в карманы своего верблюжьего пальто. На ней была черная шапочка из меха зуава и черный шарф. Она была такой хорошенькой, что даже слезы не могли смыть с ее лица прелесть. Правда, в данный момент она уже не плакала — уткнулась подбородком в шарф и сердито смотрела водителю в спину. Ее звали Джемайма Кармайкл. Ей было двадцать три года и она только что потерпела неудачу в любви.

Автобус поднялся на Лудгейт-Хилл. Доктор Тимоти Мейкпис оторвался от книги и подался вперед, чтобы бросить прощальный взгляд на собор Святого Павла, сказочно прекрасный на фоне ночного неба. При этом доктор испытал чувство, которое совершенно справедливо назвал бы раздражением нервных узлов и которое на непрофессиональном языке называется очень просто: сердце екнуло. Наверное, подумал он, виной всему то, что он надолго покидает Лондон. Доктор пришел к этому выводу уже тогда, когда понял, что смотрит не на громаду собора, а в глаза девушки на переднем сиденье — она тоже повернулась к окну, вероятно, с тем же намерением в последний раз взглянуть на собор.

— Вам не довелось читать эту восхитительную вещь «Мяч и стрела»? — спрашивал отец Джордан коллегу.

Джемайма осторожно отвела глаза и снова уставилась в точку перед собой. Доктор Мейкпис с некоторым чувством неловкости уткнулся в свою книгу. Он был слегка удивлен.

2

Приблизительно в то время, когда автобус проезжал мимо собора Святого Павла, от изящной квартиры на Мэйфер отъехал модный спортивный автомобиль. В нем были Обин Дейл, его возлюбленная — владелица этого автомобиля, — которая сидела в норковой шубе за рулем, на заднем сиденье полулежали в обнимку их приятель и приятельница. Компания только что встала из-за стола, вкусив дорогой прощальный обед, и теперь держала путь в доки. «Этикет требует, чтобы в твоей каюте вино лилось рекой; — сказала возлюбленная мистера Дейла. — Пьяная, я буду не так безутешна».

— Любимая моя! — Обин Дейл нежно ее обнял. — Обещаю тебе, ты напьешься до невменяемости. Там уже все готово.

Она отблагодарила его поцелуем и свернула на набережную, чуть было не врезавшись в такси, водитель которого от души ее выругал. Тем временем его будущий пассажир, некий мистер Дональд Макангус, озабоченно выглядывал из окна своей квартиры. Он тоже отплывал на «Мысе Феревелл».

Приблизительно через два с половиной часа от цветочного магазина «Зеленый овал», что на Найтсбридж, отъедет другое такси и тоже направится в Ист-Энд. В нем будет светловолосая девушка с завернутой в целлофан и украшенной огромным желтым бантом корзиной цветов для миссис Диллинтон-Блик. Такси возьмет курс на Ройял-Альберт-Докс.

3

Едва очутившись на борту «Мыса Феревелл», миссис Диллинтон-Блик начала автоматически применять то, что ее друзья называли «ее техникой». Первым делом она сосредоточила внимание на стюарде. На борту «Феревелла» было всего девять пассажиров, к которым был приставлен стюард — бледный, очень полный юноша со светлыми, похоже завитыми волосами, водянистыми глазами и родинкой в уголке рта, изъяснявшийся на сочном кокни343 и вовсю фамильярничавший с пассажирами. Миссис Диллинтон-Блик играючи завязала с ним дружеские отношения. Она спросила, как его зовут (его звали Деннис) и выяснила, что он обслуживает еще и бар. Она дала ему три фунта, намекнув, что это всего лишь начало, и тут же выяснила, что ему двадцать пять лет, что он играет на губной гармошке и что ему очень не понравились миссис и мистер Кадди. Стюард был не прочь посидеть и поболтать о том о сем, однако миссис Диллинтон-Блик постаралась самым деликатным образом избавиться от него.

— Ты просто прелесть! — воскликнула ее приятельница.

— Дорогая, когда мы войдем в тропики, он положит мою косметику в холодильник, — сказала миссис Диллинтон-Блик.

Ее каюта была полна цветов. Деннис вернулся с вазами для них и высказал предположение, что орхидеи тоже не мешало бы поставить в холодильник. Дамы переглянулись. Миссис Диллинтон-Блик принялась отвязывать от букетов записки и читать их вслух, то и дело вскрикивая от восхищения. Мрачная каюта с ее более чем скромной мебелью, казалось, была вся полна ею — ее запахами, мехами, цветами и ею самой.

— Стюард! — раздался раздраженный голос из каюты по соседству.

Деннис изобразил на физиономии недоумение и вышел.

— Уверяю тебя, он — твой раб, — сказала миссис Диллинтон-Блик ее приятельница.

— Люблю путешествовать с комфортом, — пояснила та.

Денниса позвал мистер Мэрримен. Что касается того, с кем из пассажиров можно ладить, а кто будет придираться к тебе на каждом шагу — тут стюарда провести нелегко. Однако в мистере Мэрримене Деннис ошибся. Очки, взъерошенные волосы и внешность херувима — все это дало ему основание сделать вывод, что перед ним рассеянный, благодушный и довольно робкий господин. Он был горько разочарован, когда мистер Мэрримен начал проявлять явные признаки своего ужасного характера. Все ему было не так. Он заказывал каюту, выходящую на левый борт, его же поместили в выходящую на правый. Он был недоволен тем, как уложили его багаж, и требовал, чтобы постель постелили так, как это делают на суше, а не так, словно это не постель, а отклеившаяся афиша.

Деннис покорно выслушал его жалобы, не поднимая от пола глаз.

— Это недоразумение, — сказал он, когда мистер Мэрримен закончил свою обвинительную речь. — Сейчас мы все уладим, — и немного погодя добавил: — Сэр, — однако не таким тоном, как требовал мистер Мэрримен в своих начальных классах.

— Вы немедленно выполните все мои указания, — заявил мистер Мэрримен. — Я хочу прогуляться. Надеюсь, к моему возвращению все будет в полном порядке. — У Денниса отвисла челюсть. — Это все.

Он демонстративно запер чемоданчик на туалетном столике и вышел из каюты.

— Как с дурачком разговаривает, — обиженно пробормотал Деннис. — Указания. Старое чучело.

Собрат отца Джордана помог разложить ему скромные пожитки. Когда с этим было покончено, оба священника в нерешительности посмотрели друг на друга и им сделалось неловко, как всем людям перед расставанием.

— Ну что ж, — одновременно сказали они, а отец Джордан добавил: — Как любезно с вашей стороны, что вы пришли меня проводить. Был рад провести время в вашем обществе.

— Серьезно? — Его коллега оживился. — Что касается меня, тут и так все ясно. — Он спрятал руки под сутаной у себя на груди и робко смотрел на отца Джордана. — Автобус отходит в одиннадцать. Вам, полагаю, надо устраиваться.

— Может, хотите что-нибудь сказать мне на прощание? — с улыбкой спросил отец Джордан.

— Ничего особенно важного. Я только… только сейчас осознал, что значит для меня иметь перед глазами ваш пример.

— Друг мой!

— Нет-нет, это не пустые слова. Вы, отец, изумляете меня своей необыкновенной самоуглубленностью. А знаете ли вы, что вся братия испытывает перед вами благоговейный трепет? Все мы, пожалуй, отдаем себе отчет в том, что знаем о вас куда меньше, чем вы о каждом из нас. Отец Бернард как-то сказал, что хоть мы и не давали обета молчания, вы придерживаетесь вашего собственного обета священного молчания.

— Не могу сказать, чтобы я был восхищен сим афоризмом отца Бернарда.

— Да? Но ведь он ни в коем случае не хотел вас обидеть. Что касается меня, то я слишком много говорю. Нужно себя ограничить. Прощайте, отец. Да благословит вас Господь.

— И вас, дорогой друг. Я провожу вас до автобуса.

— Что вы, не надо.

— Нет-нет, идемте.

Они отыскали дорогу на нижнюю палубу. Отец Джордан сказал что-то матросу у трапа, и оба священника сошли на берег. Матрос видел, как они шли вдоль причала к проходу, в дальнем конце которого стоял автобус. Черные сутаны и шляпы придавали их фигурам фантастический вид. Вокруг них клубился туман. Отец Джордан через полчаса вернулся на судно. Было четверть двенадцатого.

Каюта мисс Эббот была как раз напротив каюты миссис Диллинтон-Блик. Деннис помог ей донести чемоданы.

Она аккуратно распаковала их и торжественно разложила по полочкам свои скромные пожитки, словно они предназначались для какой-то церемонии. На дне одного из чемоданов лежала стопка написанных от руки партитур, в карманчике — фотография. С нее смотрела женщина возраста мисс Эббот, некрасивая, с мрачным и недовольным выражением лица. Мисс Эббот взглянула на фотографию и, поборов в себе глубокое отчаяние и горькую обиду, села на койку, зажав между коленями свои большие руки. Неслышно текло время. Судно слегка покачивалось на волнах. До мисс Эббот донесся звучный смех миссис Диллинтон-Блик, и ей стало немного легче. Она слышала голоса только что взошедших на борт судна пассажиров, шаги у себя над головой, шум на палубе. Из дальней каюты долетали звуки веселой пирушки и гулкий мужской голос, показавшийся ей знакомым. Скоро мисс Эббот поняла, откуда ей известен этот голос. Дверь ее каюты была закрыта неплотно, поэтому, когда в коридор вышла подруга миссис Диллинтон-Блик, мисс Эббот слышала весь их разговор дословно. Миссис Диллинтон-Блик стояла на пороге своей каюты и, заливаясь смехом, говорила: «Ну так иди, что же ты!». Ее подруга, скрипя половицами, скрылась в проходе. Она вернулась в сильном возбуждении. «Дорогая, это на самом деле он! — воскликнула она. — Он ее сбрил. Мне сказал стюард. Это мистер Обин Дейл. Господи, ну и повезло же тебе!»

Раздался очередной взрыв смеха, в промежутках которого миссис Диллинтон-Блик сказала что-то вроде того, что ей просто невтерпеж облачиться в свой купальник от Джодиона. Их дальнейших восклицаний мисс Эббот не слышала — они прикрыли дверь каюты.

«Ну и дуры», — думала она, не испытывая ни малейшего интереса к героям телеэкрана. Она принялась размышлять над тем, швырнуть ли ей за борт фотографию, когда судно выйдет в открытое море, или же порвать ее прямо сейчас и выбросить клочки в мусорную корзину? Или в воду? О, как же она тогда станет одинока! Мисс Эббот забарабанила пальцами с толстыми суставами по костлявым коленям, представив холодную, кишащую мусором с судов воду в гавани.

— О господи, как же я несчастна! — вырвалось у нее.

В дверь постучал Деннис.

— Телеграмма, мисс Эббот, — пропел он.

— Телеграмма? Мне?

Деннис приоткрыл дверь и вошел в каюту.

Мисс Эббот взяла у него телеграмму и трясущимися пальцами ее распечатала. Листок дрожал у нее в руках.

Дорогая Эби я так несчастна напиши мне пожалуйста или если еще не поздно позвони Ф.

Деннис все еще стоял на пороге.

— Я могу послать ответ? — прерывающимся от волнения голосом спросила мисс Эббот.

— Э-э-э-э, да-да. Я хочу сказать…

— Или позвонить? Можно позвонить?

— На борту есть телефон, но когда я проходил мимо, там была такая очередь…

— Сколько осталось до отплытия?

— Час, почти целый час, но телефон отключат заранее.

— Это очень важно. Очень, очень срочно, — твердила, как безумная, мисс Эббот.

— Угу-у.

— Постойте. Кажется, я видела телефонную будку на пристани. Возле остановки автобуса.

— Правильно, — кивнул Деннис. — Интересно, как это вы ее заметили?

— Ведь еще есть время сойти на берег, правда?

— Много времени, мисс Эббот. Целая куча.

— Я так и сделаю.

— В столовой кофе и сандвичи.

— Не хочу. Бегу.

— На улице холодно. Бр-рр, настоящая стужа. Вы бы надели пальто, мисс Эббот.

— Обязательно надену. Спасибо.

Она сняла с вешалки пальто, схватила сумку и выскочила из каюты.

— Вперед, потом вниз по трапу и направо! — крикнул ей вдогонку Деннис, а себе под нос добавил — Не заблудись в тумане.

Мисс Эббот была настолько взволнована, что Деннису даже стало интересно. Он вышел на палубу и увидел, что она бежит по причалу навстречу туману. «Бегает как мужчина, — подумал он. — Ну и чудачка».

Мистер и миссис Кадди уютно сидели на своих койках и смотрели друг на друга теми полушутливыми взглядами, которые приберегали для общений наедине. Через отверстие в потолке в каюту проникал горячий воздух, иллюминаторы были плотно закрыты, багаж разложен по полочкам, и супруги Кадди уже чувствовали себя как дома.

— Ну, значит, все в полном порядочке, — сказала миссис Кадди.

— Ты довольна, дорогая?

— Кажется, да. Тут вроде бы чисто.

— У нас свой туалет и душ, — заметил ее супруг, кивая головой в сторону узкой двери.

— Не только у нас. Я бы не стала пользоваться одним душем с кем-то посторонним.

— Что ты скажешь насчет этих господ? Забавная компания.

— Два католических священника.

— Один. Второй его провожает. Почему ты думаешь, что католические?

— Они похожи на католиков. Разве нет?

Мистер Кадди улыбнулся. У него была странная ехидная улыбочка, слишком уж самодовольная и несколько скабрезная.

— Они такие смешные, — изрек он.

— Похоже, мы попали в высшее общество, — съехидничала миссис Кадди. — Ты видел эти меха?

— А духи? Ну и запах.

— Кажется, мне придется за тобой следить.

— А ты слышала, о чем они говорили?

— Кое-что. Она-то говорит как настоящая леди, да только не то, о чем говорят настоящие леди.

— Ты так думаешь?

— Она охотится за мужчинами.

Улыбка мистера Кадди стала совсем непристойной.

— А ты обратила внимание на цветы? — спросил он у супруги. — Орхидеи. Тридцать шиллингов за штуку.

— Рассказывай сказки!

— Да точно тебе говорю. Замечательные цветы. — В голосе мистера Кадди чувствовались какие-то странные нотки.

— А ты видел, что случилось с той другой дамой, которая читала через плечо у того пожилого типа в автобусе?

— Старые мощи. Тьфу!

— Он читал про эти убийства. Ну, про того, который разбрасывает цветы на груди у своих жертв и поет.

— До или после?

— После. Ужас один, — со смаком сказала миссис Кадди.

Мистер Кадди хмыкнул.

— Когда я вспоминаю про это, у меня мурашки по спине бегают, — размышляла вслух его жена. — Интересно, кто толкает его на такое?

— Женщины.

— Правильно. Давай, сваливай все на женщин. Все вы, мужчины, одинаковые.

— Тогда не спрашивай у меня. А что еще было в той газете?

— Мне плохо было видно. Про убийцу на первой странице. Разумеется, его еще не поймали.

— Жаль, что у нас нет этой газеты. И как это я забыл ее купить?

— Она небось есть в салоне.

— Да ну, вряд ли.

— Этот старый тип оставил ее в автобусе.

— Да что ты говоришь? Жить не могу без вечерних газет. Может, сходить за ней? Автобус отходит в одиннадцать, так что я еще успею.

— Только не задерживайся. Если ты опоздаешь на пароход…

— Дорогая, мы отплываем в полночь, а сейчас всего десять минут одиннадцатого. Вернусь через несколько минут. Думаешь, я позволю тебе остаться наедине с этими соблазнительными моряками?

— Не болтай глупостей!

— Ну, одна нога здесь, другая — там. Я так люблю вечерние газеты!

— Пускай это глупо, но я всегда нервничаю, когда ты уходишь в свою ложу или куда-то еще.

— Глупышка. Я бы взял тебя с собой, но зачем? Знаешь, внизу есть кофе.

— Скорее всего, какой-нибудь суррогат.

— Все равно попробуем, когда вернусь. Ну, будь умницей.

Мистер Кадди надвинул на нос фетровую шляпу, надел плащ и подпоясался поясом, став чрезвычайно похожим на частного сыщика с киноэкрана, и в таком виде сошел на берег.

Миссис Кадди затихла на своей койке, полная тревоги.

Возлюбленная мистера Обина Дейла выглянула через иллюминатор и сказала, едва ворочая языком:

— Дорогуша, там такой жуткий туманище. Очевидно, нам пора сматываться.

— За руль сядешь ты, дорогушенька?

— Ну да.

— Дорогуша будет умницей?

— Мое сокровище, когда я выпью, мне сам черт не страшен. И вообще, под градусом я жуть какая смелая.

— Ты моя дорогуша.

— Чтоб доказать тебе, что у меня все в порядке с мозгами, предлагаю смотаться, пока окончательно не затуманило. О, я, кажется, разрыдаюсь. Где моя сумочка?

Она открыла сумку. Ей в лицо выскочила игрушечная змея, тайком подложенная ее возлюбленным, любителем всевозможных проказ.

Хоть эта тривиальная шутка никого особенно не развеселила, все-таки она слегка смягчила горечь расставания. Наконец пришла пора прощаться.

— Только потому, что мы прикончили последнюю бутылку, — сказал их ближайший приятель. — Прошу прощения, старина, я совсем готов.

— Поехали же, — сказала их ближайшая приятельница. — Все было потрясающе. Милый Оби, нам пора.

Обин Дейл заявил, что проводит их до машины.

Они сошли всей компанией на берег, громко болтая своими поставленными голосами, и окунулись в туман, который, казалось, еще больше сгустился.

Часы показывали пятнадцать минут двенадцатого. Автобус уже ушел, такси ожидало свою пассажирку. Их машина стояла чуть поодаль, у причала. Они поболтали немного возле машины. Приятели уверяли Обина Дейла, что путешествие пойдет ему на пользу, что он замечательно смотрится без своей знаменитой бородки, что он переутомился и что без него программа станет ужасно скучной. Наконец они отъехали, махая ему из окон руками и имитируя сиреной «гип-гип-ура».

Обин Дейл помахал им в ответ, засунул руки в карманы своего верблюжьего пальто и побрел назад. Легкий сырой ветер теребил ему волосы, за ним плыли клочья тумана. Он подумал, что причал прямо-таки просится на телеэкран: на некоторых судах трубы освещены до самого низа, и эффект, создаваемый их расплывчатыми в тумане огнями, просто потрясающий, фонари же похожи на планеты, висящие в космическом мраке, а воздух наполнен таинственными звуками и запахами. Он представил себя на фоне этого пейзажа, будто он ведет отсюда передачу, и даже стал подбирать соответствующие фразы о погоде. Да, он бы очень эффектно смотрелся в рамке этого прохода. Его рука машинально потянулась к голому подбородку и он вздрогнул. Нет, нужно взять себя в руки. Ведь он предпринял это путешествие с единственной целью — отвлечься от работы, вообще не думать о ней. И ни о чем таком, что бы его волновало, даже о своей возлюбленной, хотя она и очаровательная крошка. Надо было подарить ей что-нибудь перед отъездом. Но что? Цветы? Нет-нет, только не цветы. С ними связаны такие неприятные ассоциации. Дейла бросало то в жар, то в холод. Он стиснул кулаки и вошел в проход.

Двумя минутами позже к докам подъехало такси, в котором прибыл девятый, последний пассажир «Мыса Феревелл». Им был мистер Дональд Макангус, старый холостяк, дрожащий от одной мысли о предстоящем морском путешествии. Туман над причалом становился все гуще и гуще. Да и в Сити он был ужасно густой; такси не раз останавливалось, дважды не туда сворачивало, а когда мистер Макангус уже физически начал страдать от беспокойства, водитель объявил, что приехали. Указав на какие-то неясные очертания крыш и стен, на расплывчатые огни впереди, он сказал, что там стоит судно мистера Макангуса. Пусть он ориентируется на эти огни и тогда попадет на судно. Последовали осложнения, связанные с чаевыми. Сначала мистер Макангус недодал, потом в спешке передал. Водитель встал в позу оскорбленного. Он вручил владельцу его фибровый чемодан, засунул под мышку картонный ящик и сверток в оберточной бумаге, и нагруженный до зубов мистер Макангус неуклюже засеменил к пристани, где его в мгновение ока поглотил туман. Такси вернулось в Вест-Энд.

Было полдвенадцатого. Такси ожидало свою пассажирку, а офицер полиции Мэйр собрался вступить в разговор с его водителем. На «Мысе Феревелл» был задраен последний люк, грузчики и провожающие покинули судно, капитан Бэннерман, его полновластный хозяин в открытом море, ожидал лоцмана.

Без одной минуты двенадцать взвыла сирена.

Теперь полицейский Мэйр был в телефонной будке. Он разговаривал с Бюро уголовных расследований.

— И еще, сэр, деталь, помимо цветов. В ее правой руке зажат клочок бумаги. Это обрывок посадочного талона, которые выдаются пассажирам. С «Мыса Феревелл».

Слушая то, что ему говорят, Мэйр повернул голову и глянул поверх крыш на призрак красной с белой полосой трубы, медленно растворяющейся в тумане.

— Боюсь, сэр, я не смогу подняться на борт. Судно уже отчалило.

Глава 3

Отплытие

1

На протяжении всей ночи сирена «Мыса Феревелл» выла каждые две минуты. Те пассажиры, кому все-таки удалось заснуть, даже сквозь сон слышали ее вой. Те, кто не спал, по-разному реагировали на эти сигналы. Обин Дейл, например, старался сосчитать секунды между завываниями, иной раз успевая досчитать до ста тридцати, а то, умышленно затягивая счет, добирался лишь до ста пятнадцати. Потом он попытался сосчитать свой пульс, но его это возбудило. Пошаливало сердце. Он начал думать о том, о чем ему ни в коем случае нельзя было думать: в основном, о своем позорном провале на летней ярмарке в Мелтон-Медбери, который побудил его предпринять это путешествие, чтобы, как сказали невропатологи, развеяться. Он уже выпил порошок снотворного. Через два часа — еще один. Это подействовало.

Мистеру Кадди тоже было не по себе. Он нашел в автобусе номер «Ивнинг геральд», оставленный там мистером Мэррименом. Газета была растрепана, но это не помешало ему, уютно устроившись в постели, изучить ее от корки до корки, в особенности смакуя каждое слово сообщения о цветочном убийце. Кое-какие места он зачитывал вслух миссис Кадди, но вскорости ее энергичный храп возвестил о том, что его усилия напрасны. Он бросил газету на пол и стал прислушиваться к завываниям сирены. Его мучил вопрос: а что, если остальные пассажиры будут держать себя высокомерно с ним и миссис Кадди? Потом он думал об орхидеях на груди у миссис Диллинтон-Блик и их великолепной якорной стоянке, постепенно забываясь тяжелым прерывистым сном.

В отличие от мистера Кадди, мистер Мэрримен спал крепко. Не исключено, что во сне его преследовал стюард или же та назойливая старая дева, но это было, можно сказать, за гранью сознания. Судя по всему он, как и большинство раздражительных натур, находил в здоровом и крепком сне утешение от всех невзгод.

Окончив молитвы, отец Джордан уже в постели осенил себя благочестивым крестом и тоже забылся сном праведника, который не нарушался до самого утра.

Мистеру Дональду Макангусу потребовалось время, чтобы отойти от волнений, связанных со страхом опоздать. Однако он отведал и кофе, и сандвичей и теперь с робким любопытством разглядывал попутчиков. Его любопытство было не злорадным, а скорей назойливым, что характерно для уроженцев Южной Шотландии. Подобно тому как неразборчивый филателист собирает для своей коллекции все без исключения марки, так и мистер Макангус собирал все без исключения сведения об окружающих его людях — только для пополнения своей коллекции. Очутившись за одним столиком с супругами Кадди — за пассажирами еще не закрепили их постоянные места, — он выяснил, что они живут в Дульвиче и что у мистера Кадди свое дело. Какое — выяснить не довелось. В свою очередь он рассказал им о своих неприятностях с таксистом. Расстроенный явным безразличием со стороны миссис Кадди, запутался в местоимениях, смолк и, так и не дождавшись никакого сочувствия, отправился к себе в каюту, где облачился в ярко-малиновую пижаму и уютно устроился на койке. Его беспорядочные мысли незаметно перешли в сон, спокойствие которого не нарушали даже тревожные завывания сирены.

Мисс Эббот вышла из телефонной будки на причале, ничего не замечая перед собой. От нее исходило какое-то сияние, что не ускользнуло от взгляда матроса у трапа. Она тотчас же легла в постель, но когда судно отчаливало, еще лежала без сна. Мимо иллюминатора проплывали неясные огни, не спеша стучал пульс машинного отделения. Около часу ночи мисс Эббот забылась сном.

Джемайма Кармайкл почти не обращала внимания на попутчиков. Она делала невероятные усилия, чтобы не расплакаться, без устали мысленно повторяя, что в ее положении слезы вовсе не оправданны. Сотни помолвок расстраиваются накануне свадьбы, и люди оказываются куда в более плачевном положении, чем она, у которой есть возможность бросить все к чертовой матери и умотать в Южную Африку.

Зачем только она смотрела на собор Святого Павла? Его ни с чем не сравнимая красота обычно будила в ее сердце что-то тревожное, непонятное. Девушка сидела, погрузившись в свои думы, а молодой человек напротив смотрел на нее так, будто сострадает всем ее бедам. Под конец путешествия Джемайме стало и вовсе невмоготу, зато, когда они шли по проходу к судну, ей чуть-чуть полегчало. Чувствовалось нечто символичное в том, что в ночь ее бегства из Лондона город погрузился в такой густой туман. Она видела перед собой патентованные кожаные туфельки миссис Диллинтон-Блик, весело цокающие высокими каблучками, слышала обрывки разговора супругов Кадди, у себя за спиной чувствовала присутствие того самого молодого человека, который всю дорогу на нее смотрел. Когда они очутились под фонарем, он сказал:

— Разрешите, я помогу донести вам чемодан. — Что и сделал прежде, чем она успела что-либо возразить. — Мои пожитки уже на борту. Когда у меня пустые руки, я кажусь себе каким-то незначительным. Думаю, вам тоже не по душе ощущение собственной незначительности, а?

— Вероятно, — кивнула Джемайма, застигнутая врасплох этим вопросом. — Правда, в данный момент мне как-то безразлично.

— Очевидно, вы любите разнообразить свои ощущения.

— Я бы не сказала.

— А может быть, все дело в том, что женщины по своей природе очень уклончивы. Конечно, вы можете подумать, что во мне говорит мужское тщеславие. И вы, пожалуй, будете правы. Кстати, среди пассажиров — Обин Дейл. Вам об этом известно?

— Да что вы говорите? — Голос Джемаймы звучал довольно равнодушно. — Я-то думала, ему скорей по душе роскошный океанский лайнер и избранное общество поклонниц.

— Мне кажется, это лечение отдыхом. Так сказать, желание начисто забыть о существовании телекамеры. Однако держу пари на все что угодно, что не пройдет нескольких дней, как он по ней затоскует. А я врач, и это мое первое путешествие. Меня зовут Тимоти Мейкпис. А вы либо мисс Кэтрин Эббот, либо мисс Джемайма Кармайкл. Надеюсь, последняя.

— Вы бы оказались в весьма неловком положении, окажись это не так.

— Ну, я поставил на карту все. К тому же я обладаю даром предчувствия. Это ваше первое настоящее путешествие?

— Да.

— Но вы, похоже, не слишком взволнованы по этому поводу. Вон там, впереди, наш корабль. Какая у вас каюта? Это не праздное любопытство — хочу донести ваш чемодан до места.

— Четвертая. Большое спасибо.

— Не стоит.

Доктор Мейкпис вошел в каюту, поставил чемодан и, застенчиво поклонившись, вышел.

«Почему-то мне кажется, что этот человек очень искренен», — без особого интереса подумала Джемайма и тотчас о нем забыла.

Ее снова обступили невзгоды, к которым прибавилось острое ощущение одиночества. Она сама упросила родителей и друзей не провожать ее, теперь же у нее было такое чувство, словно она рассталась с ними сто лет назад.

Каюта была безликой. Сюда доносились голоса, над головой гулко гремели шаги по верхней палубе. И пахло здесь как-то особенно — кораблем. Интересно, выдержит ли она целых пять недель в обществе дамы на высоких каблуках, пожилой пары, говорящей с провинциальным акцентом и несимпатичной старой девы? Джемайма принялась распаковывать багаж. В каюту заглянул Деннис, который произвел на нее отталкивающее впечатление. Ей на глаза попался пакет из роскошного магазина, в котором оказалось изумительное платье и записка от матери. Джемайма присела на койку и расплакалась как ребенок.

Потом, лежа в постели, она прислушивалась к звукам на судне и в порту. Постепенно каюта обживалась ее мыслями, где-то в глубине души под спудом всех недавних невзгод затеплился слабый огонек надежды. Наконец она так крепко заснула, что не слышала, как отчаливало судно, только сквозь сон ощущала, и то почти подсознательно, тревожные вопли его сирены.

К половине первого все пассажиры были в постели, даже миссис Диллинтон-Блик, предварительно обработавшая новейшими достижениями косметической промышленности лицо и шею.

«Мыс Феревелл» медленно выходил из устья Темзы, увозя на своем борту убийцу.

Капитан Джаспер Бэннерман стоял рядом с лоцманом на мостике. Им предстояло держать вахту до самого утра. И хотя теперь в помощь даны радары и локаторы, всматриваясь в непроглядный мрак тумана, оба думали о том же самом, о чем и их далекие предки. То и дело выпи сирены, выплывали из мрака знакомые названия: «Доггер», «Темница», «Гебриды», «Пустыня Гудвин», «Скала Флоу», «Портлендский билль».

— Туманище-то какой, — изрек лоцман. — Проклятая работенка.

2

В два тридцать на капитанский мостик поднялся офицер связи и протянул капитану две радиограммы.

— Решил вручить их собственноручно, — сказал он. — Зашифрованы и очень срочные.

— Ладно, обождите, — буркнул капитан Бэннерман и направился в каюту, где достал код и прочитал оба послания. Потом крикнул: — Спаркс!

Офицер связи вошел с фуражкой под мышкой в капитанскую каюту и прикрыл за собой дверь.

— Черт побери, дело приняло паршивый оборот, — процедил сквозь зубы капитан. Он подошел к иллюминатору, выходящему на правый борт, и перечитал обе радиограммы. Первая была от главного управляющего делами компании «Кейп Лайн»:

Очень секретно наилучшие пожелания управляющего тчк уверен проявите должную любезность по отношению старшему инспектору полиции Аллейну который присоединится вам Портсмуте на катере лоцмана тчк будет ехать качестве пассажира тчк пусть займет лоцманскую рубку тчк пожалуйста, держите меня лично курсе дел тчк компания рассчитывает на ваше благоразумие и здравый смысл тчк Камерон тчк послание закончено

Капитан Бэннерман издал неопределенный, но явно выражающий неудовольствие звук и перечитал второе послание.

Срочно и конфиденциально тчк старший инспектор Аллейн поднимется на борт Портсмуте лоцманского катера тчк объяснит суть дела сам тчк департамент действует согласия вашей компании тчк с Мейджорбэнкс помощник комиссара Бюро уголовных расследований Новый Скотленд-Ярд послание окончено

— Сейчас дам ответ, — буркнул капитан Бэннерман, глядя на своего офицера. — Один на обе. «Инструкции получены и приняты к сведению Бэннерман». Пожалуйста, Спаркс, держите все в секрете.

— Слушаюсь, сэр.

— В строжайшем.

— Понял, сэр.

— Вот и хорошо.

— Благодарю вас, сэр.

Связист ушел. Капитан Бэннерман, справившись наконец с раздражением, поднялся на мостик.

Такого тумана моряки давно не помнили, поэтому остаток ночи внимание капитана было целиком сосредоточено на том, как бы благополучно провести через него судно. Тем не менее он ухитрялся размышлять о пассажирах, которых ему удалось разглядеть со своего мостика. Миссис Диллинтон-Блик произвела на капитана очень даже положительное впечатление, впрочем, все без исключения мужчины признавали ее внешние достоинства. Потрясающая женщина. Он обратил внимание и на Джемайму Кармайкл, которую окрестил «прелестной молодой девушкой» и которая, когда судно войдет в тропики, наверняка вызовет брожение в среде его офицеров. Его мысли то и дело возвращались к полученным радиограммам. Черт побери, с какой целью в последний момент на борт придется брать этого самого детектива из Ярда? Безбилетники? Беглый преступник? В чем-то подозревают кого-то из команды? Или же у сыщика неотложное дело в Лас-Пальмасе? Но если так, мог бы двинуть туда самолетом. Столько неудобств с его размещением — ведь в лоцманской рубке он будет всем мозолить глаза. В четыре утра, когда небо чуть-чуть засерело, у капитана Бэннермана возникло предчувствие, что плавание будет несчастливым.

3

Утром над Английским Каналом все еще клубился туман. На подступах к Портсмуту «Феревелл» вступил в какую-то особенно густую полосу. Все пятеро пассажиров-мужчин, уткнувшись носами в воротники, околачивались на палубе. Обин Дейл вскоре удалился в свои покои, состоявшие из спальни и небольшой гостиной — их на судне называли «апартаментами». Он пригласил миссис Диллинтон-Блик и Тима Мейкписа зайти к нему и промочить перед ленчем горло. Выход миссис Диллинтон-Блик состоялся в одиннадцать, в половине двенадцатого она, образно выражаясь, не ударив палец о палец, получила это приглашение. Доктор Мейкпис надеялся, что среди присутствующих будет и Джемайма Кармайкл, но девушка провела все утро на шлюпочной палубе, потом читала, укрывшись от любопытных взоров в надежном, хоть и открытом всем ветрам маленьком убежище в кормовой части судна.

Мистер Макангус несколько раз прошелся взад-вперед по палубе и ретировался в салон, где, окинув рассеянным взглядом книжные полки, уселся в уголок и задремал. Кроме него в салоне была миссис Кадди. Она тоже дремала, ибо, не поверив прогнозу, выпила порошок от морской болезни. Мисс Эббот вышагивала по узкой нижней палубе, выбрав для своей прогулки именно эту часть судна, обычно редко посещаемую пассажирами. В плане, который дали всем, она значилась как палуба для прогулок.

Джемайма первая заметила просвет в погоде — робкий луч солнца упал на страницу ее книги. Она подняла глаза и увидела, что завеса тумана поредела. В ту же самую минуту «Феревелл» загудел, возвещая полдень. Девушка подошла к левому борту и увидела совсем близко от себя лоцманский катер. Он приблизился вплотную к борту судна, с которого была спущена веревочная лестница. На катере стоял высокий мужчина и, задрав голову, смотрел на «Феревелл». Джемайма относилась весьма критически к мужской одежде, однако, окинув рассеянным взглядом незнакомца, одобрила его вкус. Матрос бросил линь и поднял на борт два чемодана. Лоцман сошел на катер, а высокий незнакомец проворно вскарабкался по веревочной лестнице на «Феревелл», где был встречен вахтенным, проводившим его на капитанский мостик.

Он прошел мимо мистера Мэрримена и мистера Кадди. Те на мгновение оторвались от своих детективных романов и почувствовали, что где-то уже видели этого человека, но тут же об этом забыли. Они были правы: вчера вечером его до неузнаваемости искаженное фото напечатали в «Ивнинг геральд». Незнакомца звали Родерик Аллейн.

4

Капитан Бэннерман засунул руки в карманы кителя и уставился на вновь прибывшего пассажира. Аллейн не понравился капитану с первого взгляда, ибо не соответствовал его представлению о сером детективе, к тому же и говорил с чертовски шикарным акцентом, вовсе не подходящим для полицейского, хотя бы и старшего инспектора. Сам Бэннерман с трудом скрывал свой провинциальный выговор.

— Ну, значит, вы тот самый старший инспектор полиции Аллейн. Если я все правильно понял, вы должны объяснить мне, в чем дело. Хорошо, если бы вы с этого начали.

— Очевидно, сэр, вы проклинаете меня с того момента, как получили радиограммы, — сказал Аллейн.

— Ну, не то чтобы проклинаю…

— Прекрасно понимаю, что причиняю вам огромные неудобства, но единственное объяснение всему этому звучит примерно так: дело не терпит ни малейшего отлагательства.

— Ээ-этоо-о… — капитан Бэннерман нарочито растягивал гласные.

— Это убийство. Точнее, несколько убийств.

— Несколько убийств? Позвольте, уж не о том ли субъекте идет речь, который поет и оставляет после себя цветы?

— О нем самом.

— Но, черт побери, какое он имеет отношение к моему судну?

— Есть все основания предполагать, что он на борту вашего судна.

— Нелепица.

— Вы правы. Это на самом деле похоже на нелепицу.

Капитан Бэннерман вынул руки из карманов, подошел к иллюминатору и выглянул наружу. Туман рассеялся, и теперь «Феревелл» шел полным ходом вперед.

— Ну и дела! — воскликнул он каким-то изменившимся голосом. — Вот какую нынче тебе дают команду. Убийцы!

— Ради бога не думайте, будто это кто-то из команды.

— Со стюардами я уже был в трех плаваньях.

— И не из стюардов. Разве что вашим матросам и стюардам дают посадочные талоны.

— Уж не хотите ли вы мне сказать, что у меня на борту убийца-пассажир?

— Это больше похоже на истину.

— Минутку. Давайте присядем и выпьем. Я бы сходу усек, будь это один из них.

Аллейн сел, но выпить отказался. Капитану было явно не по себе, и Аллейну пришлось сказать:

— Но это вовсе не значит, что я собираюсь арестовать вас.

— Ну, вам бы вряд ли это удалось. Пока мы в открытом море. Вряд ли.

— К счастью, в данный момент эта проблема перед нами не стоит. Итак, позвольте вас ознакомить вкратце с этим делом, вернее, с его частью, непосредственно связанной с моим пребыванием на вашем судне.

— Именно этого я от вас и жду.

Капитан Бэннерман сел, сложил на коленях руки и уставился на Аллейна.

— Полагаю, в какой-то мере вы с этим делом уже знакомы, — начал тот, в упор глядя на капитана. — О нем много писали в газетах. За минувшие тридцать дней вплоть до одиннадцати часов прошлого вечера было зарегистрировано два убийства. Они, как мы склонны думать, совершены одним и тем же человеком и могут оказаться началом целой серии запрограммированных убийств. В обоих случаях жертвами убийцы были женщины. В обоих случаях они были задушены и у них на груди разбросали цветы. Однако я ни в коем случае не стану перегружать вас подробностями. За несколько минут до отплытия вашего судна была обнаружена третья жертва. Ее нашли в темном закутке аллеи, которая ответвляется от главного прохода, соединяющего автостоянку с причалом, где вы стояли на якоре. Ею оказалась девушка из цветочного магазина — она несла корзину цветов для одной вашей пассажирки, миссис Диллинтон-Блик. Ее ожерелье из искусственного жемчуга было разорвано, на груди, как обычно, разбросаны цветы.

— А пение было?

— Что? Ах да, эта самая деталь, со всех сторон обыгрываемая прессой. Его слышали в ночь первого убийства, пятнадцатого числа прошлого месяца. Тогда, как вы помните, жертвой оказалась Берил Коэн, владелица небольшой лавочки на Ворвик-роуд, прирабатывающая проституцией. Ее обнаружили в собственной спальне в переулке за Паддингтон-роуд. Жилец с верхнего этажа показал, что слышал, как где-то около десяти от нее выходил посетитель. По словам свидетеля, он пел.

— Какая мерзость, — не выдержал капитан Бэннерман. — И что же он пел?

— Арию Маргариты с жемчугом из «Фауста» Гуно. Голос — альт.

— У меня баритональный бас, — как бы невзначай ввернул капитан. — Могу петь в ораториях.

— Вторая жертва была всеми уважаемая старая дева по имени Маргарет Слеттерс, — продолжал Аллейн. — Ее нашли задушенной в ночь на двадцать пятое января в Фулхэме. Ночной сторож, дежуривший возле склада поблизости от того места, показал, что слышал, как в предполагаемое время ее смерти кто-то пел высоким голосом «Жимолость и пчела».

Аллейн замолк. Капитан Бэннерман сверлил его недобрым взглядом.

— Как выяснилось, матрос, стоявший прошлой ночью на вахте у вашего трапа, тоже слышал пение в тумане. Он сказал, что голос был какой-то странный. Разумеется, петь мог подвыпивший матрос или кто-то еще. Мелодия оказалась ему незнакомой.

— Постойте. Вот вы говорите про прошлый вечер, а откуда вы взяли, что ее задушил…

— В левой руке девушки был зажат обрывок посадочного талона, которым снабжает пассажиров ваша компания. Насколько мне известно, к талону обычно прикалывают билет, и офицер, в чью обязанность входит проверять билеты, оставляет посадочные талоны у пассажиров. Эти талоны в общем не нужны, но большинство пассажиров считает их проездными документами и сохраняет. Увы, на том обрывке была лишь часть слова «Феревелл» и дата.

— А фамилия?

— Ее не было.

— Вот видите. Я же сказал, что это нелепица. — Капитан Бэннерман облегченно вздохнул.

— Но это дает основание сделать вывод, что жертва, боровшаяся перед смертью с убийцей, оторвала клочок талона, который был у него в руке. Другая часть либо осталась у него, либо ее унесло ветром.

— Но ведь могло случиться, что убитая схватила эту бумажку, когда ее несло ветром по причалу.

— Могло.

— Что я считаю вероятней всего. Ну а вторая половина?

— Когда я выезжал утром в Портсмут, вторая половина талона еще не была найдена.

— Вот видите!

— Но если у ваших пассажиров сохранились посадочные талоны…

— Почему они должны у них сохраниться?

— Если не возражаете, обсудим этот вопрос чуть позже. Итак, группа из Ярда прибыла на место происшествия и произвела свои обычные расследования. Мы связались с представителями вашей компании, которые больше всего на свете опасались, чтобы ваше судно не задержали…

— Никогда бы такого не допустил! — вырвалось у капитана.

— Однако мое начальство пришло к выводу, что у нас нет достаточных оснований для того, чтобы задерживать отплытие и производить на судне обыск.

— Этого еще не хватало!

— Следовательно, было решено, что я поплыву с вами, по мере возможности сохраняя все в тайне.

— Ну а если вы не получите моего согласия? Что тогда?

— Думаю, вы не станете чинить нам препятствия. Но давайте предположим обратное: вы против каких бы то ни было расследований, я вам подчиняюсь — чего, разумеется, никогда не будет. Так вот, еще до того, как мы ступим на сушу, на борту будет труп.

Капитан Бэннерман уперся ладонями в колени и подался вперед, вплотную приблизив к Аллейну свое лицо цвета старого кирпича. У него были голубые и очень проницательные глаза — именно такие, какими сухопутные люди не без основания наделяют в своем воображении моряков.

— Вы хотите сказать, что этот парень еще не утихомирился и что он не вытерпит до конца плавания? — Капитан был явно раздражен.

— До сих пор он действовал с интервалами в десять дней, так что он вполне может возобновить свою деятельность где-то между Лас-Пальмасом и Кейптауном.

— Не верю. Не верю, что он на моем судне. Кстати, какой он из себя?

— То же самое я мог бы спросить и у вас.

— Я тут ни при чем.

— Это я к примеру. Закурить можно?

— Пожалуйста.

Капитан полез в карман за портсигаром.

— Свою трубку, если не возражаете. — Аллейн достал трубку и стал набивать ее табаком. — Такие случаи, с нашей точки зрения, самые каверзные. Благодаря кое-каким выработанным навыкам мы можем изловить шулера, афериста, вора или обычного убийцу. Те, как правило, ведут себя соответствующим образом и держатся своих. Что касается человека, который никогда в своей жизни не имел дела с полицией и который, возможно, лишь на склоне лет начал столь необычным способом сводить счеты с женщинами… — Аллейн развел руками. — Тут бы очень помог психиатр. Да ведь он ни за что к нему не обратится. Он единственный в своем роде образец. Только чего? Результата дурных семейных отношений или жертва деспотичной мамаши? А может, когда-то он получил удар футбольным мячом по голове? Или же над ним измывался школьный учитель? А что, если всему виной наследственная болезнь? По этому поводу можно лишь гадать, бесспорным же является то, что он существует. В повседневной жизни это может оказаться обычный, незаметный человечек, проживший в полном согласии с законом, ну, скажем, пятьдесят лет, шесть месяцев и один день. На второй день он попирает закон и становится убийцей. Наверное, и раньше в его поведении были какие-то аномалии, которые ему до сих пор хоть и с трудом удавалось скрывать. Но вот они вырвались из-под его контроля и сделали его своим рабом. Они вынуждают его совершать преступления. Он весь в их власти и не способен от нее освободиться. Таким образом, он превращается в убийцу.

— Вот тут я с вами целиком и полностью согласен, — оживился капитан Бэннерман. — Считай, в любом из нас вдруг может проснуться такое, чего сроду не ждешь. Тут вы правы. Но только не на моем судне.

Мужчины молча уставились друг на друга. У Аллейна шевельнулось недоброе предчувствие. Уж кто-кто, а он знал, к чему может привести упрямство.

Между тем «Мыс Феревелл» шел полным вперед, держа курс в дальние страны. Спокойное, залитое солнцем море с удовольствием приняло судно в свои объятия. Кильватер уверенно разрезал волны, машины работали ритмично. Англия осталась позади. Впереди был Лас-Пальмас.

5

— Итак, что вам от меня нужно? — вопрошал капитан Бэннерман. — То есть, как я должен себя вести?

— Сначала я скажу вам, как вы не должны себя вести: вы не должны говорить им, кто я и чем занимаюсь.

— Вот как?

— Понимаю, что должность ответственного за прием и выдачу грузов в наши дни несколько устарела, поэтому мне она вряд ли подойдет. Может, представите меня как прораба компании, который держит путь в ее дурбанский филиал?

— Нет, для вас это слишком мелко.

— Хотите сказать, не тот возраст?

— Дело не в возрасте. И не во внешности. Кстати, она обманчива.

— Я что-то не совсем…

— И на больного вы не похожи. Тут с нами в позапрошлое плавание пошел троюродный брат нашего управляющего. Его лечили от белой горячки, а после прописали плавание. Нет, вы на него не похожи. Если уж на то пошло, вы и на сыщика не похожи, — обиженно добавил капитан Бэннерман.

— Боюсь, это не моя вина.

— Вы и смолоду были сыщиком?

— Нет.

— Давайте вот как сделаем. Вы — кузен нашего председателя и едете через Дурбан в Канберру с какой-то там дипломатической миссией или чем-то в этом роде. По крайней мере, этому все поверят.

— Вы думаете?

— Уверен.

— Что ж. Отлично. А кто ваш председатель?

— Сэр Грэм Хармонд.

— Такой маленький толстый заика с поросячьими глазками?

— Да, если вас интересуют такие подробности. — Капитан Бэннерман сверлил Аллейна недобрым взглядом.

— Я с ним знаком. Подойдет.

— Очень рад.

— Свою настоящую фамилию я, пожалуй, сохраню в тайне. Обо мне писали в газетах. Как насчет С. Дж. Родерика?

— Что еще за Родерик?

— Это имя мне дали при крещении, но в прессе оно не упоминалось. Когда приходится жить под чужим именем, скорей реагируешь на то, к какому так или иначе привык. — Он на минуту задумался. — Нет, уж лучше подстрахуемся и назовем меня Бродериком.

— Это ваше фото было во вчерашней «Геральд»?

— Неужели? Черт бы их побрал!

— Минутку.

Капитан направился в свою каюту и вернулся оттуда с тем самым номером газеты, который так заинтриговал мистера Кадди. Он развернул ее на странице, где был помещен снимок пикантной Берил Коэн и старшего инспектора Р. Аллейна (в центре).

— Он похож на меня? — поинтересовался Аллейн.

— Ни капельки.

— Слава богу.

— Такое впечатление, что здесь ваш рот чем-то набит.

— Так оно и было.

— Понимаю, — мрачно буркнул капитан.

— Что ж, рискнем.

— Думаю, вы предпочитаете уединение.

— Напротив. Я намерен как можно больше общаться с пассажирами.

— Почему?

— У вас хорошая память на даты? — неожиданно спросил у капитана Аллейн.

— На даты?

— Могли бы вы представить свое твердое алиби ну, скажем, на пятнадцатое число прошлого месяца между десятью и одиннадцатью вечера, а также на двадцать пятое между девятью и полуночью? И еще на прошлую ночь, на последние полчаса перед вашим отплытием?

Капитан Бэннерман с шумом вдыхал и выдыхал воздух.

— Не на все три даты, — наконец сказал он.

— Ага, вот так-то.

Капитан снял очки и приблизил в Аллейну свое внезапно побагровевшее лицо.

— Разве я похож на этого вашего секс-монстра? — злобно спросил он.

— А я откуда знаю, на кого он похож? В том-то и беда, что я этого не знаю. Я думал, вы уже поняли, как все сложно. — Поскольку капитану Бэннерману было нечего возразить, Аллейн продолжал: — Постараюсь заставить пассажиров представить алиби на все три случая, и только прошу вас, не истолкуйте все превратно, я почти что уверен в том, что большинство из них представит куда более надежные алиби, чем, судя по всему, ваше.

— Постойте! Что касается пятнадцатого, то тут я вне всяких подозрений. Мы стояли в Ливерпуле, у меня на судне были гости, которые ушли в два часа ночи.

— Что ж, если это подтвердится, мы, надеюсь, не предъявим вам обвинение в убийстве.

— Однако вы довольно-таки странно говорите с хозяином судна, — буркнул Бэннерман.

— Вовсе нет. Просто я держу свои карты открытыми. Тем более что вам ни к чему посадочный талон.

— Вот именно.

— Я вам очень сочувствую. Постараюсь причинить как можно меньше хлопот.

— Держу пари на все что хотите, что этого субъекта на моей посудине нет.

— У Ярда тоже нет стопроцентной уверенности в том, что он здесь. Иначе бы мы задержали ваше отплытие и попытались арестовать его в порту.

— Это ужасное недоразумение.

— Не исключаю и такую возможность.

— Что ж, попытаемся не ударить в грязь лицом перед тем же Ярдом. — Капитан нехотя встал. — Разумеется, вам не терпится познакомиться с будущим жилищем. Так вот, на борту судна есть лоцманская рубка. На мостике. Можем вам ее предложить.

— Прекрасно. А если еще со мной будут обходиться как с обыкновенным пассажиром…

— Предупрежу старшего стюарда.

Капитан сел за свой стол, взял клочок бумажки и нацарапал на ней несколько слов, оглашая написанное вслух:

— «Мистер С. Дж. Бродерик, родственник председателя. Едет в Канберру по делам международного торгового содружества». Сойдет?

— Разумеется. Ну и, как вы понимаете, следует все сохранять в строжайшей тайне.

— У меня нет ни малейшего желания делать из себя посмешище в глазах офицерского состава, — сказал капитан.

Влетевший через иллюминатор порыв ветра подхватил записку, которую капитан только что нацарапал. Листок перевернулся в воздухе, и Аллейн увидел, что это был посадочный талон на «Мыс Феревелл».

— Я взял его вчера в конторе, — глядя в упор на Аллейна, объяснил капитан. — Кое-что записал для себя. — Он рассмеялся от неловкости. — К тому же он цел.

— Я это заметил.

Беззаботный удар гонга возвестил о первом ленче на борту «Мыса Феревелл», держащего курс на экватор.

Глава 4

Гиацинты

1

Проводив Аллейна глазами до самого трапа, Джемайма Кармайкл вернулась в свое маленькое убежище на корме и погрузилась в чтение.

Она все утро пребывала в трансе. Ей ничего не хотелось: ни плакать, ни вспоминать о своей несостоявшейся свадьбе и сопутствующих разрыву сценах, ни даже чувствовать себя несчастной. Казалось, сам факт отъезда, это ночное путешествие по устью Темзы и дальше по Каналу превратили все случившееся с ней в прошлое. Она долго бродила по палубе, наслаждаясь привкусом соли на губах, читала, вслушивалась в похожий на разряды эфира гомон чаек, следила за их таинственными маневрами в тумане. Наконец проглянуло солнце, и девушку сморил сон.

Открыв глаза, она увидела, что неподалеку стоит, облокотившись о перила, доктор Тим Мейкпис. Она почему-то заметила, что у него красивая шея. Доктор что-то насвистывал себе под нос. Все еще пребывая в каком-то расслабленном состоянии, Джемайма смотрела куда-то сквозь него. Вдруг он обернулся и с улыбкой спросил:

— Все в порядке? Никаких признаков морской болезни?

— Нет, только жуткая сонливость.

— Говорят, на некоторых море навевает сон. Вы видели, что лоцман уже сошел со сцены, а его место занял красивый таинственный незнакомец?

— Видела. Может, он опоздал на свой корабль?

— Все может быть. Вы будете у Обина Дейла?

— Только не я.

— А я надеялся, что увижу вас там. — Он подошел и заглянул в ее книгу. — Поэзия елизаветинских времен? Итак, вам нравятся антологии. Кто же ваш любимый поэт, кроме, разумеется, Барда?344

— Наверное, Майют Дрейтон, если это его «И покуда нет помощи…»

— Я восхищаюсь мелкими вещами Барда. — Он взял книгу и, открыв ее наугад, стал декламировать: — «О, да, о, да, и если дева, Которую предал коварный Купидон…» Вам нравится? Однако я делаю именно то, что пообещал себе не делать.

— А именно? — без особого интереса спросила Джемайма.

— Не навязываться вам.

— Какое чопорное выражение.

— Тем не менее очень точное.

— Вы разве не идете в эту вашу компанию?

— Да надо бы, — уныло ответил Тимоти. — Признаться, я не сторонник возлияний в середине дня. Плюс к тому же не поклонник Обина Дейла.

— Да что вы говорите?

— Я еще не встречал ни одного его поклонника среди мужчин.

— Вероятно, их всех гложет чувство ревности, — сказала Джемайма, как бы размышляя вслух.

— Возможно, вы правы. Что ж, серьезная причина для неприязни. Ведь тот, кто считает ревность недостойным чувством, глубоко заблуждается. Ревность лишь обостряет восприятие жизни.

— Что вы тогда скажете об Отелло?

— То, что ревность до предела обострила его восприятие жизни. Он видел все через призму своего обостренного восприятия.

— Я с вами не согласна.

— Вы просто не даете себе труда задуматься. Поймите, он видел, как этот утонченный венецианец Кассио чудодействовал над рукой его Дездемоны. Он видел его за этим занятием уже после того, как Кассио запятнал свою репутацию. Любое проявление любезности к его жене со стороны Кассио Отелло воспринимал патологически обостренно.

— Что ж, если вы воспринимаете патологически обостренно любое проявление внимания к Обину Дейлу со стороны его многочисленных поклонниц, мне вас искренне жаль.

— Один ноль в вашу пользу, красавица. — Тим улыбнулся. — Однако что вы скажете насчет этой дейловской программы «Несите ваши беды»? Другими словами, приходите ко мне все, у кого болит живот, я посажу вас перед моей публикой, и вы почувствуете себя счастливыми. Будь я религиозен, я бы назвал это богохульством.

— Я вовсе не в восхищении от его программ.

— Иной раз он довольно-таки ловко делает из себя осла. Помните этот апофеоз его глупости в Молтон-Медбери?

— Не знаю толком, что там произошло.

— Ну как же. Он был явно в подпитии. Вместе с леди Агатой Пэнтинг он вел передачу о цветах. Он сказал, что первую премию на конкурсе получил умбиликус глобулар леди Агаты, что значит круглый пуп леди Агаты, вместо агапантус умбеллатус глобосус, — пояснил Тимоти. — Думаю, на него это очень сильно подействовало. Как бы там ни было, с тех пор он порой начинает безбожно переставлять звуки. Так может продолжаться неделями. На днях прыгая как попрыгунчик вокруг массы гиацинтов, он сказал, что для того, чтобы составить из них букеты, нужно обладать «вонтким ткусом».

— Бедняга. Какой позор.

— И вот он сбрил свою сексуальную бородку времен испанских грандов и, видимо желая развеяться, предпринял морское путешествие. Мне кажется, его здоровье находится в довольно-таки плачевном состоянии.

— И что же с ним?

— Скорей всего, один из видов невроза.

Беспорядочно затрезвонил гонг.

— Господи помилуй! Да ведь это уже к ленчу! — воскликнул Тимоти.

— И что вы скажете в свое оправдание? — поинтересовалась Джемайма.

— Скажу, что меня срочно вызвали к одному из кочегаров. Ну, мне пора. Простите, что заставил вас скучать. Разрешите откланяться, — сказал Тим, имитируя кавалера елизаветинских времен.

К своему удивлению и даже некоторому негодованию, Джемайма почувствовала, что она зверски проголодалась.

2

Компания «Кейп» специализировалась на перевозке грузов, и тот факт, что шесть ее судов были снабжены всеми необходимыми удобствами для перевозки пассажиров — девяти человек каждое — ни в коей мере не влиял на основное занятие компании. Для этого потребовалось лишь незначительное переоборудование помещений, старший стюард, стюард, обслуживающий пассажиров, бар и еще один служащий, которого в самый неожиданный момент можно было застать за чисткой кранов в пассажирских каютах. Размещение пассажиров по каютам, их стол, а также досуг — все это входило в многочисленные обязанности капитана.

В целом капитан Бэннерман предпочитал не брать на борт пассажиров, которых считал потенциальными нарушителями спокойствия. Однако стоило на судне появиться кому-нибудь калибра миссис Диллинтон-Блик, его реакция была такой же, как и реакция девяноста процентов мужчин, которым доводилось с ней встречаться. Он отдал распоряжение, чтобы ее посадили за его столик (к счастью, перед ее фамилией стояло «VIP», что значит «очень важное лицо», поэтому здесь все было в порядке) и до прибытия Аллейна не без наслаждения думал о предстоящем плавании, надеясь, что оно будет изобиловать приятными интерлюдиями. Капитан Бэннерман считал, что для своего возраста вид у него моложавый.

Обина Дейла он тоже пригласил за свой столик — тот был знаменитостью, капитан же чувствовал, что, сделав миссис Диллинтон-Блик сюрприз в лице звезды первой величины, несколько повысит в ее глазах свои акции. Скрепя сердце он решил, что Аллейн будет довольно-таки впечатляющим дополнением к их столику. Размещение остальных пассажиров он поручил старшему стюарду, который посадил супругов Кадди и мистера Дональда Макангуса за столик первого помощника (он его недолюбливал), Джемайму Кармайкл и доктора Мейкписа ко второму помощнику и офицеру связи (к ним он относился доброжелательно), мисс Эббот, отца Джордана и мистера Мэрримена к главному механику, к которому не испытывал никаких чувств.

Таким образом, первый ленч на борту судна был для пассажиров к тому же еще и первой возможностью познакомиться со всем командным составом судна, за исключением тех, кто нес вахту. За длинным столом в углу с глуповатым видом восседало несколько поколений молодых людей. То были механики, электрики и их помощники.

Аллейн прибыл первым из своих товарищей по столику, и капитанский стюард проявил о нем максимум заботы. Супруги Кадди, которые, как правило, ни на шаг не отходили друг от друга, долго и пытливо смотрели в его сторону. Мистер Макангус тоже, правда не столь откровенно. В невозмутимых взглядах миссис Кадди, которые она время от времени бросала в сторону объекта своего интереса, сквозило острейшее любопытство. Ее маневры напоминали сигналы, посылаемые с берега маяком и хорошо видимые в море именно благодаря их прерывистости.

Мистер Кадди прятал любопытство за рассеянной улыбкой, а мистер Макангус косил глаза в сторону волнующего его объекта, при этом стараясь не поворачивать головы.

Мисс Эббот удостоила Аллейна одним-единственным внимательным взглядом и больше в его сторону не смотрела. Мистер Мэрримен взъерошил волосы, вытаращил на Аллейна глаза и набросился на меню. Отец Джордан одарил его дружелюбным взглядом и с улыбкой повернулся к своим сотрапезникам.

В эту минуту на сцене появилась миссис Диллинтон-Блик, вся исходящая косметикой и пышущая женственностью. За ней шли капитан, Обин Дейл и Тимоти Мейкпис.

Капитан представил Аллейна в качестве «мистера Бродерика, который присоединился к нам только сегодня».

Мужчины обменялись соответствующими для данного случая любезностями. Миссис Диллинтон-Блик, казалось, и так уже распустившая все свои лепестки, позволила распустить их еще несколько. «Постойте же, — говорила она всем своим видом. — Вы еще не знаете, на что я способна. О, вы придете от меня в восторг».

Она сосредоточила внимание на Аллейне. Ее глаза сияли, губы блестели, маленькие ладошки, завершавшие по-рубенсовски пышные руки, весело порхали.

— А ведь я вас выследила! — воскликнула она. — Это был такой ужас — вы карабкались на борт. По той страшной лестнице! Скажите, это на самом деле страшно или же я себе просто нафантазировала?

— На самом деле страшно, — кивнул Аллейн. — Ничего вы не нафантазировали. Я буквально трясся от страха.

Миссис Диллинтон-Блик разразилась каскадом смеха:

— Значит, все так, как я думала. И у вас хватило смелости? Если бы передо мной стоял выбор: идти на дно или же карабкаться по этой ужасной лестнице, я бы предпочла броситься в пасть акуле. И не смотрите на меня с таким превосходством, — изрекла она, обращаясь к капитану.

Такой он ее себе и представлял: очаровательная женщина, позволяющая в разговоре невинного рода шалости. И хоть на сердце у капитана скребли кошки, он тем не менее приосанился.

— Мы заставим вас карабкаться по лестнице как заправского матроса, — поддразнил ее капитан. — Когда вы пожелаете сойти на сушу в Лас-Пальмасе.

Обин Дейл улыбнулся Аллейну, а тот ему подмигнул. Да, конечно же, миссис Диллинтон-Блик ждал грандиозный успех. Трое мужчин, один из которых знаменитость, а два других весьма и весьма интересны — все трое одаривают ее своим вниманием. Они хотят сказать, что в Лас-Пальмасе ее, правда, заставят?.. Ну да, так она им и поверила!

Перед глазами Аллейна промелькнул целый ряд образов эпохи рококо.

— Не волнуйтесь, — сказал он, улыбаясь миссис Диллинтон-Блик. — Помнится, мне кто-то говорил, что, если море неспокойно, вниз спускают сетку. Такую, какой пользуются работающие на трапециях циркачи, если у них пошаливают нервишки.

— И вы туда же.

— Однако, уверяю вас, таков обычай. Не правда ли, сэр? — обратился Аллейн к капитану.

— Истинная правда.

— Нет, это неправда! Мистер Дейл, они меня обижают.

— Не волнуйтесь, я с вами, — сказал Дейл.

Этой фразой он обычно подбадривал у камеры робких. С миссис Диллинтон-Блик Дейл разговаривал так, будто они давнишние друзья, правда, с той особой почтительностью, которая отличала все его программы и вызывала у Аллейна, как и у восьмидесяти процентов телезрителей мужского пола, непреодолимое желание дать ему коленкой под зад. За капитанским столиком то и дело звучал смех. Миссис Кадди так часто и так подолгу смотрела в ту сторону, что один раз даже пронесла мимо рта вилку.

У остальных пассажиров возникло ощущение, будто они не принимают участия в чем-то очень важном. Две женщины кипели негодованием на миссис Диллинтон-Блик: мисс Эббот из-за того, что та морочила голову трем мужчинам одновременно, а миссис Кадди за то, что трое мужчин потеряли из-за нее голову. К тому же в улыбке мистера Кадди появилось нечто странное. Джемайма Кармайкл удивилась, как это миссис Диллинтон-Блик может быть столь легкомысленной, но тут же обозвала себя притворщицей. Новый пассажир, призналась она самой себе, принадлежит к разряду мужчин, способных любую девушку заставить городить чепуху. Она почувствовала, что на нее смотрит доктор Мейкпис, и, к своему величайшему негодованию, покраснела. Остальное время ленча она посвятила вежливой беседе со вторым помощником, который оказался очень застенчивым уэльсцем, и с офицером связи — тот всех без исключения дичился, что, как утверждают, свойственно почти всем людям этой профессии.

После ленча Аллейн направился в свое жилище. Один из иллюминаторов, а также дверь лоцманской рубки выходили на мостик. Отсюда Аллейну был виден нос судна, как стрела нацеленный в пространство, и покрытая серповидными волнами поверхность моря под этой стрелой. При иных обстоятельствах он мог бы получить от путешествия огромное наслаждение. Аллейн распаковал чемоданы, подмигнул фотокарточке жены и спустился вниз, где ознакомился с расположением пассажирских кают. Они были на одном уровне с салоном и располагались по обе стороны коридора, соединяющего правый борт с левым. Сейчас все двери, за исключением одной, в крайнюю с левого борта каюту, были закрыты. Эта крайняя каюта напоминала цветочный магазин. Среди моря цветов стоял Деннис, сосал палец и был явно занят решением каких-то проблем. Аллейн понимал, что Деннис, которого он видит впервые, в дальнейшем очень может ему пригодиться. Он задержался у этой двери.

— Добрый день. Лоцманскую рубку обслуживаете вы?

Разумеется, Деннис уже знал об Аллейне. Он поспешил к двери, приветливо улыбнулся и сказал:

— Вообще-то нет, но буду иметь удовольствие обслуживать вас, мистер Бродерик.

Аллейн дал ему пять фунтов.

— Что вы, сэр, не стоит, — сказал Деннис и положил ассигнацию в карман. Затем сказал, указывая на цветы: — Все никак не могу решить, сэр. Миссис Диллинтон-Блик просила расставить цветы в столовой и в салоне, а я не знаю, какие куда поставить. Такое богатство коричневых тонов. Что вы скажете по поводу салона, сэр? Там грязно-розовая обивка.

Аллейн так долго стоял в нерешительности, что Деннис даже хихикнул.

— Вот эти, — наконец указал своим длинным пальцем Аллейн. — Я бы на вашем месте поставил вот эти.

Он повернулся и направился по проходу в салон.

3

Салон совмещал в себе функции бара, курительной комнаты и зала для игры в карты. Здесь же подавали кофе. Пассажиры под действием каких-то удивительных пружин человеческих симпатий и антипатий уже разбились на группки. Мистер Макангус, очутившись во время ленча за одним столиком с супругами Кадди, теперь снова присоединился к ним, но, казалось, чувствовал себя не очень ловко в их обществе. Возможно, потому, что миссис Кадди не спускала глаз с его волос, которые, как обратил внимание Аллейн, были необычного орехово-коричневого цвета и ниспадали чуть ли не до самых плеч единой, неделимой массой. Мистер Макангус достал пачку травяных сигарет и закурил, объяснив при этом, что страдает астмой. Он поведал, что совсем недавно оправился после операции; мистер Кадди отблагодарил его за откровенность тем, что дал детальный отчет о дуоденальной язве, которую у себя подозревал.

Отец Джордан и мистер Мэрримен обнаружили, что оба очень любят читать детективные романы, и теперь улыбались друг другу из-за чашек с кофе; Аллейн подумал о том, что из всех пассажиров у отца Джордана наиболее впечатляющая внешность. Он гадал, что заставило этого человека надеть сутану англиканского священника. У него было очень умное и живое лицо, пытливый взгляд, крупно очерченный рот, чувственность которого подчеркивала необычайная бледность, присущая людям духовного сана, короткие мускулистые руки, густые и блестящие каштановые волосы. Он был куда подвижней своего товарища по столику, чье капризно-детское лицо могло быть всего лишь маской, за которой прятался обычный школьный тиран. Обычный ли? Был ли мистер Мэрримен, размышлял Аллейн, тем уж слишком знакомым всем педантом, который, пытаясь хоть как-то компенсировать скуку привычной школьной рутины, делается эксцентричным? Аллейн упрекнул себя за потворство не относящимся к делу размышлениям и занялся изучением остальных.

Доктор Мейкпис стоял подле Джемаймы Кармайкл с глуповатым видом молодого англичанина, лишь вступающего в пору расцвета. Аллейну бросилась в глаза решительная линия его подбородка, взглянув на его руки, он был поражен длиной пальцев молодого человека.

Мисс Эббот одиноко сидела на угловом диване. Она читала аккуратно обернутую книгу, которую держала в своих мускулистых ручищах. Ее лицо, подумал Аллейн, было бы даже красиво, не напоминай оно застывшую маску. И еще это выражение… жестокости, что ли, в уголках ее рта.

Что касается Обина Дейла, то тот восседал на высоком табурете возле небольшой стойки бара рядом с миссис Диллинтон-Блик. Последняя, увидев Аллейна, весело ему кивнула. Она явно пеклась о создании своего кружка. Когда Аллейн подошел к ним, Обин Дейл положил большую выхоленную руку на маленькую ручку миссис Диллинтон-Блик и разразился слишком уж заразительным смехом.

— Что за очаровательная вы женщина! — воскликнул он по-ребячьи озорно и обратился к Аллейну: — Ну, скажите, разве она не очаровательна?

Аллейн с удовольствием это подтвердил и предложил им выпить.

— Вы предвосхищаете мои слова, старина! — воскликнул Дейл.

— Мне не надо, — запротестовала миссис Диллинтон-Блик. — Я на инквизиторской диете. — Она опустила глаза вниз на свои пышные формы, а потом подняла их на Аллейна. — Господи, неужели вы не видите, что мне никак нельзя.

— И все-таки вы выпьете, — сказал Аллейн, кивая на бокал, наполненный вездесущим Деннисом.

Миссис Диллинтон-Блик, бросив многозначительный взгляд в сторону Дейла, сказала, что, если она прибавит еще хотя бы одну унцию в весе, ей ни за что не влезть в купальник от Джолиона, после чего оба пустились в разговоры о знаменитых дейловских передачах по коммерческому телевидению. Оказалось, когда Дейл был в Америке и вел там устроенную в его честь получасовую передачу, его приветствовала целая толпа прелестных манекенщиц в купальниках от Джолиона. Его руки красноречиво описали их формы. Он наклонился к миссис Диллинтон-Блик и зашептал ей что-то на ухо. Аллейн обратил внимание на небольшие припухлости у него под глазами и отвисшую складку кожи под выступающей вперед нижней челюстью, которая была незаметна под бородой. «Неужели в честь человека с такой наружностью гремят тысячекратные „ура“?» — терялся Аллейн.

— А вы не забыли про цветы? — спросила миссис Диллинтон-Блик Денниса.

— Как только у меня выдастся свободная минутка, я побегу за ними. — Он заговорщицки улыбнулся Аллейну. — Я их уже отобрал.

Так как разговор Обина Дейла и миссис Диллинтон-Блик принимал все более конфиденциальный характер, Аллейн почувствовал себя свободным. В дальнем углу салона мистер Мэрримен что-то возбужденно доказывал отцу Джордану, который уже начинал проявлять явные признаки беспокойства. Он поймал взгляд Аллейна и вежливо ему кивнул. Миновав супругов Кадди, мистера Макангуса и мисс Эббот, Аллейн направился было в дальний конец салона, где приметил небольшой диван, но отец Джордан нарушил его планы.

— Идите к нам, — пригласил он Аллейна. — Эти кресла куда удобнее, к тому же мы будем рады с вами познакомиться.

— С огромным удовольствием.

Знакомство состоялось. Мистер Мэрримен пристально посмотрел поверх своих очков на Аллейна и сказал:

— Здравствуйте, сэр. — И, помолчав, добавил: — Насколько я понял, вы бежали из нестерпимой ситуации.

— Я? Что-то я не совсем понимаю…

— Вид этого хлыща, распустившего вон там, у стойки, свои сомнительного характера перья, необычайно противен мне и, вне всякого сомнения, непереносим для вас, — сказал он не таким уж и тихим шепотом.

— О, позвольте, позвольте, — запротестовал отец Джордан.

— Ну, вы это слишком, — сказал Аллейн.

— Надеюсь, вам известно, кто он таков?

— Да, да, мы знаем, — заверил его отец Джордан. — Тише, прошу вас.

— А вам не приходилось видеть его еженедельные выставки непристойностей по телевидению? — не унимался мистер Мэрримен.

— Я не из ревностных зрителей.

— Ага! Это только говорит о том, что у вас хороший вкус. Поскольку мне не хватало учебных часов, моим ужасным уделом было каждый божий вечер во вторник сидеть среди юношей средней прослойки и низкого интеллекта и «созерцать» (мерзкое слово!) фиглярства этого типа. Позвольте, сэр, ознакомить вас с тем, что он там вытворяет. В одной своей программе он рекламирует женские купальные костюмы, а в другой подстрекает публику нести ему беды. И, представьте себе, идиотки идут! Представляете? Вот перед вами эта простофиля. Она не в фокусе, поэтому она останется вам неизвестной. Обратившись лицом к несчастной и к вам в одно и то же время, залитый светом, на вершине своего еретического (я умышленно использую это прилагательное, ибо перед нами духовное лицо), я повторяю, еретического превосходства, стоит эта личность, которую вы имеете счастье лицезреть сейчас, только добавьте еще косматую растительность, которая якобы придавала его физиономии какую-то там индивидуальность.

Аллейн смотрел на мистера Мэрримена и думал о том, как много потерял сей господин от того, что по его наружности нельзя сказать, что злоба кипит у него внутри. Ведь своей внешностью он напоминает всего лишь капризного ребенка.

— А теперь, представьте себе, начинается этот ужасный процесс обсуждения, — сердитым шепотом продолжал мистер Мэрримен. — Подопытный кролик сообщает этому субъекту и тысячам телезрителей одновременно интимные подробности из ее (это, повторяю, как правило, бывает женщина) личной жизни. Он предлагает свое разрешение проблем, его благодарят, ему аплодируют. Он прихорашивается и приступает к новой жертве. Ну, и что вы думаете обо всем этом? — вопрошал мистер Мэрримен.

— Тут просто нет слов, — сказал Аллейн.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — взмолился отец Джордан и изобразил комически отчаянную гримасу. — Мистер Мэрримен, вы, помнится, говорили, что убийца, страдающий шизофренией…

— Безусловно, вы слышали о том, как он опозорился во время одной из своих последних передач, — бесцеремонно прервал священника мистер Мэрримен. — «Умбиликус Глобулар леди Агаты», — торжественно процитировал он и разразился неприятным смехом.

— Послушайте, я в отпуске, поэтому мне, честное слово, не хотелось бы взывать к своему авторитету священника. — Прежде чем мистер Мэрримен успел что-нибудь вставить, отец Джордан сказал, слегка повысив голос — Вернемся, как, кажется, говорил какой-то толстячок из сказки, к нашему предпоследнему разговору. Меня весьма заинтересовало то, что вы мне рассказали о преступниках-одиночках. Какую книгу вы мне посоветовали прочитать? Если не ошибаюсь, вы сказали, что ее автор — американский психиатр, не так ли?

— Не помню, — закапризничал мистер Мэрримен.

— Случайно не «Выставка насилия» Фридерика Уэртама? — подсказал Аллейн.

— О, так вы тоже знаток этого дела. — Отец Джордан с явным облегчением повернулся к Аллейну. — И, надо сказать, знаток образованный.

— Нет, я всего-навсего любитель. Кстати, почему всех так интересует насилие? — Он взглянул на отца Джордана. — Что вы думаете по этому поводу, сэр?

Отец Джордан пребывал в нерешительности, его опередил мистер Мэрримен.

— Убежден, что перед людьми стоит выбор: либо читать об убийствах, либо совершать их самим, — сказал он.

— Спасительная раковина?

— Мимикрия. Так называемое антисоциальное побуждение находит себе прибежище в социально допустимом русле. Мы совершаем наши преступления, находясь от них на безопасном расстоянии. Все мы в душе дикари. — Мистер Мэрримен беззаботно сложил на животе руки. Казалось, к нему снова вернулось хорошее настроение.

— Вы согласны с этим? — спросил Аллейн у отца Джордана.

— Мне кажется, мистер Мэрримен имеет в виду так называемый первородный грех. Если это так, я с ним полностью согласен.

Внезапно над маленьким обществом нависло молчание, и реплика Аллейна была похожа на брошенный в лужу камень.

— Возьмем в качестве примера хотя бы этого душегуба, что ли, который, как пишут в газетах, сопровождает убийство розами. Как вы думаете, что за всем этим кроется?

Молчание продолжалось секунд пять.

— Не розами — гиацинтами, — поправила Аллейна мисс Эббот. — Цветами, которые имеют несколько разновидностей. — Она подняла голову от книги и устремила взгляд на миссис Диллинтон-Блик. — Тепличными цветами. Ведь дело было зимой. Правда, в первый раз, по-моему, это были подснежники.

— А во второй — гиацинты, — подхватил мистер Мэрримен.

Обин Дейл кашлянул.

— Ну, теперь я вспомнил! — воскликнул Аллейн. — Конечно же, это были гиацинты.

— Ужасно, ужасно, — со смаком твердила миссис Кадди.

— Кошмарно просто, — кивал головой ее супруг. — Подумать только — гиацинты!

— Бедняжки! — вырвалось у мистера Макангуса.

— По-моему, я что-то слышал об этих цветах по телевизору, — сказал мистер Мэрримен с наигранной наивностью собирающегося напроказничать ребенка. — Что-то очень забавное. Вы помните, что это было такое?

Все старались упорно не смотреть в сторону Обина Дейла, даже отец Джордан не нашелся что сказать.

В эту самую секунду в салон ввалился Деннис с огромной корзиной цветов, которую он взгромоздил на столик в центре.

— Гиацинты! — вырвалось у миссис Кадди. — Ну и совпадение!

4

Цветы — это один из тех даров природы, который либо доставляет нам удовольствие, либо вызывает аллергию. Гиацинты покачивались над своим мшистым ложем и слегка подрагивали, источая неуместную в данной ситуации нежность и хрупкость и наполняя комнату ароматом, вызывающим в памяти роскошные магазины, рестораны, образы красивых женщин.

Деннис отошел на шаг полюбоваться цветами.

— Спасибо, Деннис, — сказала миссис Диллинтон-Блик.

— Не стоит, мадам. Ах, ну разве они не великолепны?

Он зашел за стойку бара. Пассажиры не спускали глаз с цветов, которые постепенно наполнили все помещение сладковатым благоуханием.

— У меня в каюте не хватает места для цветов, — поспешила объяснить миссис Диллинтон-Блик. — Вот я и решила, что мы будем любоваться ими все вместе.

— Какой очаровательный жест, — сказал Аллейн. Мужчины поддержали его глухим бормотанием.

— Они восхитительны! — воскликнула Джемайма. — Огромное вам спасибо.

— У вас очаровательные манеры, бабуся, — едва слышно пробормотал Тим Мейкпис.

— Надеюсь, их аромат никому не покажется чересчур сильным, — сказала миссис Диллинтон-Блик. — Что касается меня, то я просто в нем купаюсь. — Она повернула голову к Обину Дейлу.

— Само собой разумеется. Ведь вы — экзотическая женщина, — промурлыкал он.

Мистер Мэрримен хмыкнул.

— Боюсь, мы испортим вам удовольствие, — громко сказала миссис Кадди. — Мистер Кадди не может находиться в комнате, где стоят цветы с тяжелым запахом. У него на них аллергия.

— Какая жалость! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик. — Тогда пускай их унесут. — Она беспомощно замахала руками.

— Это вовсе ни к чему, — возразила миссис Кадди. — Мы никому не станем мешать. Мы еще раньше решили прогуляться по палубе. Ведь правда, дорогой?

— Так вы, мистер Кадди, страдаете сенной лихорадкой? — спросил Аллейн.

— Это не то чтобы сенная лихорадка, — ответила за мужа миссис Кадди. — Правда, дорогой? Просто у него начинается недомогание.

— Иной раз это доставляет некоторые неудобства.

— В особенности, должно быть, на свадьбах и на похоронах.

— Знаете, в нашу серебряную свадьбу один из джентльменов из ложи мистера Кадди преподнес нам огромный букет самых разных тепличных цветов. Мой муж, разумеется, был вынужден сказать, что очень польщен, но ему все время было не по себе. Когда все разошлись, он сказал: «Прости, мамочка, но либо я, либо этот букет». Мы живем напротив больницы, поэтому он взял и отнес их туда, а после ему пришлось погулять, чтобы проветрить голову. Правда, дорогой?

— Ваша серебряная свадьба, говорите? — Аллейн улыбнулся миссис Кадди. — Не хотите ли вы сказать нам, что живете вместе двадцать пять лет?

— Двадцать пять лет и одиннадцать дней. Правда, дорогой?

— Правда, дорогая.

— Глядите, он меняется в лице! — победоносно воскликнула миссис Кадди, указывая пальцем на мужа. — Пошли, дорогой. Ножками, ножками.

Казалось, мистер Кадди не в состоянии оторвать взгляд от миссис Диллинтон-Блик.

— Я не нахожу запах слишком тяжелым, — возразил он жене. — Он меня не раздражает.

— Ты всегда так говоришь, — спокойно, но с угрозой в голосе сказала миссис Кадди. — Ну-ка, дружок, пойдем подышим свежим воздухом.

Она взяла мужа за руку и потащила к стеклянным дверям. В душное помещение ворвался холодный соленый воздух, шум моря и стук машин. Супруги Кадди вышли. Закрывая за собой дверь, мистер Кадди буквально влип в стекло, не в силах уйти. Жена его с трудом оттащила. Когда они шли по палубе, ветер шевелил их седые волосы.

— Они замерзнут! — воскликнула Джемайма. — Ведь они без пальто.

— Господи, все из-за меня, — сетовала миссис Диллинтон-Блик. Мужчины бормотали ей в ответ какие-то утешения.

Мистер Макангус выглянул в коридор.

— Все в порядке, — доложил он. — Кажется, они пошли к себе в каюту. — Он робко понюхал цветы, улыбнулся своей извиняющейся улыбкой, неуклюже подался в сторону миссис Диллинтон-Блик, потом снова назад. — Думаю, вы всем нам доставили огромное удовольствие, — наконец нашелся он и направился на палубу, на ходу надевая шляпу.

— Бедняга красит волосы, — как ни в чем не бывало отметил мистер Мэрримен.

— Перестаньте же! — воскликнул отец Джордан и посмотрел в сторону Аллейна. — Что за странное наблюдение.

— Вы настоящий проказник. — Миссис Диллинтон-Блик шутливо погрозила мистеру Мэрримену пальчиком. — Ведь правда, он проказник? — обратилась она к Обину Дейлу.

— Честно говоря, я считаю, что если он и красит волосы, то это его личное дело. — Обин Дейл обворожительно улыбнулся мистеру Мэрримену. — Верно?

— Полностью с вами согласен, — ответил тот, гримасничая как обезьяна. — Приношу свои извинения. Я вообще питаю отвращение к публичному обсуждению личных слабостей.

Дейл побелел как мел, но промолчал.

— Давайте лучше поговорим о цветах, — с сияющей улыбкой предложил мистер Мэрримен и обвел взглядом всех присутствующих.

Миссис Диллинтон-Блик тотчас уцепилась за эту тему. Неожиданно ее поддержала мисс Эббот. Обе оказались опытными садовницами. Дейл слушал их с застывшей улыбкой. Аллейн видел, что он заказал себе вторую порцию бренди.

— Наверное, у каждого из нас есть свой любимый цветок, — как бы невзначай заметил Аллейн.

— Еще бы! — весело воскликнула миссис Диллинтон-Блик и села так, чтобы ей был виден Аллейн. — Я, к примеру, больше всего люблю магнолии.

— А вы? — спросил Тим Джемайму.

— К сожалению, всего лишь розы.

— Лилии, — улыбнулся отец Джордан. — Что тоже весьма тривиально.

— На пасху? — отрывисто спросила мисс Эббот.

— Вы угадали.

— А как насчет вас? — спросил Аллейн у Тима.

— Хмель, — весело ответил тот.

Аллейн усмехнулся:

— Это все связано с нашими ассоциациями. Я, например, больше всего люблю сирень, что уносит меня в детство. Но если бы вас тошнило от пива, или моя няня, которую я не выносил, прикалывала бы к своей нанковой груди веточку сирени, или для отца Джордана лилии ассоциировались бы со смертью, каждый из нас ненавидел бы один вид и запах всех этих благородных цветов.

Мистер Мэрримен сочувственно посмотрел на Аллейна.

— Не совсем удачное толкование весьма примитивной теории, но, как мне кажется, возразить нечего.

Аллейн отвесил ему поклон:

— А вы, сэр, имеете какие-либо пристрастия?

— Нет-нет. И вообще должен вам признаться, эта тема меня не трогает.

— Я считаю, это просто божественная тема! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик. — Обожаю узнавать о людях и их пристрастиях. — Она повернулась к Обину Дейлу, на губах которого тотчас же заиграла его обычная улыбочка. — Скажите мне, какие цветы вы любите, и я вам скажу, каких вы любите женщин. Только честно. Итак, ваш любимый цветок? Что, мне самой угадать?

— Агапантас? — громко спросил мистер Мэрримен.

Дейл со стуком поставил свой бокал на стойку и выскочил вон.

— Послушайте, мистер Мэрримен! — Отец Джордан даже вскочил от негодования.

Мистер Мэрримен широко раскрыл глаза и изобразил полную невинность.

— В чем дело? — спросил он.

— Вы отлично понимаете, в чем дело. Вы очень язвительный человек, и хоть это не мое дело, считаю своим долгом сказать вам об этом.

Казалось, это публичное обвинение не только не смутило мистера Мэрримена, а, напротив, лишь доставило ему огромное удовольствие. Он хлопнул в ладоши, уронил руки на колени и засмеялся злым смехом гнома.

— Если вы последуете моему совету, то сию минуту попросите у мистера Дейла прошения, — сказал отец Джордан.

Мистер Мэрримен встал, поклонился и напыщенно произнес:

— Разрешите откланяться, ибо я должен сейчас же погрузиться в свой послеобеденный сон.

Он направился к двери, задержавшись на полпути рассмотреть жемчужное ожерелье на шее у миссис Диллинтон-Блик.

— Ради бога, скажите мне, что все это значит? — спросила она, когда мистер Мэрримен вышел. — Что произошло? Что с Обином Дейлом? Почему агапантас?

— Разве вы не знаете о круглом пупе леди Агаты и тонком вкусе? — поинтересовался Тим Мейкпис и рассказал о несчастьях Обина Дейла.

— Как ужасно! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик, смеясь до слез. — Как трагически ужасно! Какой же мистер Мэрримен проказник!

— Он ведет себя очень недостойно, — заметила Джемайма. — Вы видели, как болезненно прореагировал на его замечание Обин Дейл? И что это вселилось в нашего мистера Добрячка?

— Школьные учителя на склоне лет часто становятся раздражительными, — заметила мисс Эббот, не отрывая глаз от своей книги. — Это вполне закономерно. — Она так долго не вступала в разговор, что о ней уже забыли. — Верно, святой отец? — обратилась она к священнику.

— Вы, вероятно, правы. Но это его ни в коей степени не оправдывает.

— Наверное, будет лучше, если я выброшу свои прекрасные гиацинты за борт, — захныкала миссис Диллинтон-Блик. — Как вы думаете, а? — обратилась она к отцу Джордану. — Ведь они подействовали не только на бедного мистера Дейла.

— У мистера Кадди от одного их вида закружилась голова, — сказала Джемайма.

— У мистера Кадди в самом деле закружилась голова, но только, мне кажется, не от гиацинтов, — заметила мисс Эббот и в упор посмотрела на миссис Диллинтон-Блик.

— О господи! — воскликнула та и расхохоталась.

— Ладно, пойду посмотрю, что творится на палубе, — сказал отец Джордан с видом человека, не желающего видеть у себя под носом слона.

Миссис Диллинтон-Блик стояла между ним и стеклянными дверями на палубу. Она улыбалась ему своей лучезарной улыбкой. На какое-то мгновение отец Джордан застыл на месте — Аллейн видел его лишь со спины. Миссис Диллинтон-Блик сделала шаг в сторону, и священник вышел.

— Дорогая, я раскусила этого человека! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик, обращаясь к Джемайме. — Он в прошлом повеса.

Со стороны коридора в салон вошел мистер Макангус в шляпе. Он застенчиво улыбался собравшимся.

— Ну как, все на своих местах? — сказал он, повинуясь необходимости хоть что-то сказать.

— Как птички в своих гнездышках, — отозвался Аллейн.

— Ну разве не радостно сознавать, что день ото дня становится все теплее и теплее? — заметил мистер Макангус, ободренный этим ласковым ответом.

— Очень радостно.

Мистер Макангус делал замысловатые па перед корзиной с гиацинтами.

— Какие опьяняющие, — сказал он. — Это мои любимые цветы.

— Да что вы говорите? — воскликнула миссис Диллинтон-Блик. — Тогда, прошу вас, возьмите их себе. Деннис отнесет их в вашу каюту. Мистер Макангус, будет просто прелестно, если вы их возьмете.

Он смотрел на нее в восхищенном недоумении.

— Я? Но почему? Простите, это слишком любезно с вашей стороны. Я не могу поверить, что вы это всерьез.

— Но ведь я говорю абсолютно серьезно. Пожалуйста, возьмите их.

— Я… я просто не нахожу слов благодарности, — мямлил мистер Макангус. — Я… о да, я так польщен. — Он хихикнул и дернул головой. — А вы знаете, мне впервые в жизни дарит цветы дама, причем по собственному желанию. К тому же мои любимые. Спасибо. Огромное вам спасибо.

Аллейн почувствовал, что миссис Диллинтон-Блик тронули его слова. Она искренне улыбнулась ему, а Джемайма весело рассмеялась.

— Я сам их донесу, — заявил мистер Макангус. — Я поставлю их на свой столик, и они будут отражаться в зеркале.

— Счастливчик! — сказал Аллейн.

— Да-да, вы правы. Так мне на самом деле можно их взять?

Миссис Диллинтон-Блик ободряюще кивнула. Мистер Макангус приблизился к столу и схватил своими красными ручищами корзинку с цветами. Аллейн отметил, что он очень тощ и гораздо старше, чем это можно сказать по его странным, орехового цвета волосам.

— Позвольте вам помочь, — вызвался Аллейн.

— Нет-нет, я ведь очень сильный. Жилистый.

Он поднял корзинку и, шатаясь от тяжести, направился на полусогнутых ногах к двери. Дойдя до нее, обернулся: чучело в упавшей на самый нос фетровой шляпе, отделенный от всего мира колышащимся морем гиацинтов.

— Я тоже придумаю вам подарок, — пообещал он миссис Диллинтон-Блик. — После Лac-Пальмаса. Ведь я должен вас отдарить.

Он нетвердой походкой вышел вон.

— Я бы посоветовала ему красить волосы анилиновой краской, — сказала миссис Диллинтон-Блик. — Он такой душка.

— Однако давайте подождем, чем он вас отдарит, — раздался откуда-то из-за обложки книги отнюдь не музыкальный голос мисс Эббот. — После Лас-Пальмаса.

Глава 5

До Лас-Пальмаса

1

Аллейн сидел в лоцманской рубке, задумчиво уставившись на папку с этим новым делом. Капитан Бэннерман расхаживал по мостику, через равные промежутки времени проходя мимо иллюминатора Аллейна. Предсказания мистера Макангуса сбывались — с каждым днем становилось все теплей и теплей. Через двое суток «Мысу Феревелл» предстояла встреча с Лас-Пальмасом. Судно слегка покачивало, пассажиров мучила зевота, некоторые буквально валились с ног от сонливости, что, вероятно, спасало их от морской болезни.

15 января, Хоплейн, Паддингтон, — читал Аллейн. — Берил Коэн. Еврейка. Торговала мелочами в собственной лавке, подрабатывала на панели. Яркая, красивая. Около 26-ти. Рост 5 футов 6 дюймов. Полная. Рыжие (крашеные) волосы. Черная юбка, красная шерстяная кофта, искусственные бусы (зеленое стекло). Обнаружена 16 января в 10 часов утра соседом. Установлено, что смерть наступила между 10 и 11 вечера предыдущего дня. Найдена на полу лицом вверх. Ожерелье разорвано. На лице и груди цветы (подснежники). Причина смерти: удушена с помощью рук, но, судя по всему, сперва в ход было пущено ожерелье. Сосед утверждает, что слышал, как около 10.45 вечера от нее выходил посетитель. Пение. «Ария Маргариты с жемчугом» из «Фауста» Гуно. Пел высокий мужской голос.

Далее следовало детальное описание комнаты пострадавшей, которое Аллейн опустил.

25 января. Переулок от Ледисмит-Крещент, Фулхэм. Маргарет Слеттерс. Стокхаус-стрит, 36а, Фулхэм, Лондон. Цветочница. Порядочного поведения. Спокойная. 37 лет. 5 футов, 8 дюймов. Худощавая. Некрасивая. Темно-каштановые волосы. Нездоровый цвет лица. Коричневое платье, искусственный жемчуг, вставные зубы. Коричневый берет, перчатки и туфли. Возвращалась домой из церкви Святого Барнабаса. Обнаружена в 11.55 вечера Стэнли Уолкером, шофером. Установлено, что смерть наступила между 9 и 12 вечера. Найдена у порога пустого гаража. Лицом вверх. Удушена с помощью рук. На лице и груди цветы (гиацинты).

В последний раз живой ее видели без цветов. Альфред Бейтс, ночной сторож склада по соседству, говорит, что слышал, как примерно в 11.45 высокий мужской голос пел «Жимолость и пчела».

Аллейн вздохнул и поднял голову. Мимо иллюминатора подпрыгивающей походкой прошел капитан Бэннерман. Судно подбрасывало вверх-вниз. Горизонт кривился, поднимался, снова падал.

1 февраля. Проход между складами. Причал компании «Кейп» № 2, Ройял-Альберт-Доке. Корэли Краус. Стип-лейн, 16, Хэмпстед. Продавщица в «Зеленом овале». Найтсбридж, 18. Натурализованная австрийка. Подвижная. Хорошего поведения. 5 футов, 4 и 3/4 дюйма. Светлые волосы. Бледное лицо. Черное платье, перчатки и туфли. Без головного убора. Искусственные украшения из розовых камней (серьги, браслет, ожерелье, брошь). Несла корзину гиацинтов миссис Диллинтон-Блик, пассажирке «Мыса Феревелл». Обнаружена в 11.48 вечера офицером полиции Мартином Мэйром. Тело теплое. Установлено, что смерть наступила между 11.45 и 11.48 вечера. Найдена лицом вверх. Порван чулок. Ожерелье разорвано. Мочки ушей тоже. Удушена с помощью рук. В правой руке обрывок посадочного талона с «Мыса Феревелл». На лице и груди цветы (гиацинты). Матрос (вахтенный у трапа «Мыса Феревелл») слышал пение. Высокий мужской голос. По показаниям вышеназванного матроса, все пассажиры (мужчины), за исключением мистера Макангуса, который прибыл на судно последним, сходили на берег.

Аллейн тряхнул головой, придвинул наполовину исписанный лист и, задумавшись на минуту, принялся дописывать письмо жене.

…Итак, вместо того чтобы пережевывать эти отвратительные, приводящие в ярость скудные сведения, предлагаю их тебе, моя дорогая, вместе с описанием дальнейших событий, которые, как говорит любящий выражаться цветисто Фокс, будут обрастать наподобие снежного кома. Вот они, перед тобой. Ты впервые в жизни будешь иметь удовольствие (да поможет тебе сам Бог) идти прямо по горячим следам. В первую очередь, мне кажется, следует установить: что общего у этих трех несчастных женщин? Ответ напрашивается сам собой: абсолютно ничего, если не принимать во внимание тот факт, что все трое, впрочем как и девяносто процентов женщин, носили искусственные украшения. Что же касается их физических особенностей, национальности или же норм поведения, трудно найти трех других более ярко выраженных антиподов. Однако все три погибли при одних и тех же обстоятельствах: всех трех нашли с разорванными ожерельями и этой ужасной данью из цветов на груди. Постой-ка, я, кажется, обнаружил еще одно сходство, которое не сразу бросается в глаза. Интересно, а ты его заметила?..

Что касается обрывка посадочного талона, зажатого в правой руке мисс Краус, то это единственное обстоятельство, оправдывающее мое приятное морское путешествие. Если же бумажка летела по причалу, а девушка всего-навсего схватила ее в предсмертной агонии, то вот тебе еще один пример того, когда государственные деньги швыряют на ветер. По моей просьбе капитан заставил стюарда (чудаковатый малый по имени Деннис) собрать посадочные талоны, будто бы это входит в обычную процедуру. Вот тебе результат:

Миссис Диллинтон-Блик — талон потеряла.

Мистер и миссис Кадди — один талон на двоих. Вписано две фамилии, но не исключено, что он мог подставить «мистер», когда обнаружили пропажу своего. Места для этого достаточно. Проверить можно будет лишь в конторе.

Мистер Мэрримен — утверждает, что талон был у него в кармане пальто и обвиняет стюарда в том, что тот его вытащил (!)

Отец Джордан — выкинул талон за борт.

Мистер Макангус — не может найти талона, но утверждает, что не мог его потерять. Напрасные поиски.

Доктор Мейкпис — талона не получал.

Обин Дейл — считает, что талон взяла его возлюбленная. Зачем — не знает.

Мисс Эббот — выкинула свой талон в мусорную корзину (не найден).

Мисс Кармайкл — талон у нее.

Итак, как видишь, особых сдвигов нет. Разорванного посадочного талона не обнаружено.

Я уже рассказывал тебе о переполохе, который сопутствовал появлению в салоне гиацинтов миссис Диллинтон-Блик. Поразительная реакция со стороны Дейла и Кадди. Жаль, что отреагировали сразу двое. Причуду Дейла можно объяснить его недавним провалом на телевидении. Обрати внимание на дату серебряной свадьбы супругов Кадди. На верном ли я пути? Между прочим, дорогая Трой, я тебя люблю…

Как ты знаешь, в открытом море отношения между людьми развиваются стремительно. Пассажиры довольно-таки быстро сходятся между собой и частенько между ними завязываются интимные отношения. Как правило, люди теряют привычное чувство ответственности и, подобно их судну, как бы подвешены между двумя мирами, в силу чего легко поддаются увлечениям. Мистер Кадди, например, поддался чарам миссис Диллинтон-Блик, то же самое случилось и с мистером Макангусом, только с той разницей, что чувства последнего выражаются довольно-таки странно. Капитан принадлежит к хорошо известной категории «морской волк среднего возраста». Между прочим, у него высокое кровяное давление. Скорей всего, запьет, когда войдем в тропики. Влюбчив. (Помнишь свою возрастную теорию, касающуюся мужчин?) Тоже подвержен влиянию чар миссис Диллинтон-Блик. Мейкпис увлечен Джемаймой Кармайкл, впрочем, как и весь младший командный состав судна. Она чудесный ребенок. Держится независимо. Д.-Б. весьма лакомый кусочек, что прекрасно сознает. Миссис Кадди — сложное переплетение всевозможных низменных чувств. Мисс Эббот уж слишком непохожа на женщину, которая могла бы стать жертвой даже самого что ни на есть отъявленного секс-монстра. Но, по-моему, не стоит судить поверхностно. Ты знаешь, она бреется.

Далее идут мужчины. Я уже много порассказал тебе о нашем мистере Мэрримене, и ты представляешь, что это за фрукт. Как педагог, он уже вышел в отставку, однако свою педагогическую оригинальность сохранил и она проскальзывает во всем, начиная от «нет» на все случаи жизни и кончая аксиомами собственного изготовления, которые отнюдь не всегда применимы к данной ситуации. Он презирает полицейских, постоянно прячется за свою резкость и, держу пари, до конца путешествия еще учинит настоящий скандал.

Обин Дейл. Что касается его образования, тут все покрыто мраком. Ясно, что не принадлежит к высшим кругам общества. Ведет себя так же, как и перед камерой, и подчас кажется, будто у него два измерения. Строит из себя свойского парня, пьет раза в три больше, чем ему нужно. Что ж, может, он и в самом деле свойский парень. Питает пристрастие к детским проказам и совсем недавно приобрел себе в лице мистера Мэрримена врага на всю жизнь, заставив стюарда подать ему за завтраком яичницу из пластика.

Джордан. Представитель британской католической церкви. В обычном путешествии мог бы составить мне приятную компанию. Из всех мужчин на судне кажется мне наиболее интересным, но всегда ловлю себя на мысли: каково тому же регулировщику Фейту, когда дорогу переходит интеллигентный служитель церкви? Могу поклясться, что и в этом священнике есть что-то от неосторожного пешехода.

Кадди. Методистская школа. Торговец мануфактурой. Не слишком приятен. Любопытен до неприличия. Тщеславен. Весьма злобен. Мог бы заинтересовать психиатра.

Мэйкпис. Фелстед, Нью-Колледж, далее больница Святого Томаса. Он и есть психиатр. Принадлежит к ортодоксальной группе Британской медицинской ассоциации. Тоже из средней прослойки общества. Хочет специализироваться на судебной психиатрии. Производит впечатление умного малого.

Макангус. Шотландская высшая школа. Филателист. Добродушный евнух (конечно не в прямом смысле этого слова). Слишком уж покладист. Но, разумеется, никто не знает, что кроется за его покладистостью. Тоже очень тщеславен. Способен волноваться по пустякам. Как ты уже поняла, красит волосы.

Итак, любимая, теперь ты в курсе дела. В вечер накануне Лас-Пальмаса я, с молчаливого согласия капитана, который потворствует мне лишь потому, что втайне надеется на мое полное фиаско, устраиваю небольшую вечеринку. Ты только что прочитала характеристики всех моих гостей. Моя затея с вечеринкой всего лишь эксперимент, который может обернуться скучнейшей неудачей, но, черт возьми, что еще мне остается делать? Мне были даны указания не прибегать к крайним мерам, не называть своего настоящего имени и не вести расследования в обычном смысле этого слова, а двигаться осторожно, на ощупь, стараясь исподволь выяснить, есть ли среди пассажиров такие, у кого нет алиби для одного из трех роковых чисел. Еще мне приказано предотвратить очередное убийство, не вызывая вражды со стороны Хозяина, который от одного предположения о том, что этот наш субчик находится на его судне, багровеет от недоверия и злобы. Пожалуй что миссис Д.-Б. и мисс Кармайкл наиболее подходящие кандидатки в его жертвы, а там — кто его знает. Быть может, и в миссис Кадди есть изюминка, которую мне не удалось разглядеть. Что же касается мисс Эббот, то тут я, кажется, не ошибусь, если скажу, что ее шансы стать жертвой равны нулю. Однако может случиться так, что когда мы войдем в зону тропиков, у меня тоже появятся шансы стать жертвой (разумеется, не в прямом смысле, так что успокойся), — представь меня, нарушающего покой милой парочки, расположившейся в уединенном уголке на шлюпочной палубе. И все равно женщин придется оберегать. В Лас-Пальмасе меня должны ожидать новые сведения из штаба о результатах расследования, произведенного Фоксом в родных краях. Будем надеяться, что они прольют хоть капельку света. В настоящее же время все пребывает в полнейшем мраке и…

В дверь постучали. В каюту вошел бледный юнга с радиограммой, помощник радиста.

— Шифрованная, мистер Бродерик.

Когда юноша ушел, Аллейн расшифровал послание, прочитал его и, немного поразмышляв, снова принялся за письмо.

Не торопись со своими подозрениями. Получен сигнал от Фокса. Оказывается, некая молодая особа по имени Бижу Броун из магазина скобяных товаров после тридцатидневных мучительных раздумий пришла в Ярд и сообщила, что 5 января неподалеку от Стрэд-он-де-Грин ее чуть было не задушили. Сначала преступник предложил ей букетик рождественских роз и сказал, что у нее на шее паук. Он попытался затянуть на ней нитку с бисером, но та оборвалась, так как была хлопчатобумажной. Дальнейшему помешал прохожий. Преступник скрылся. Ночь была очень темной, и девушка только и сумела сообщить Фоксу, что преступник тоже темный, говорит очень вежливо, носит перчатки и длинную черную бороду.

2

Вопрос о вечеринке Аллейн прежде всего утряс с капитаном Бэннерманом.

— Пусть у вас такое не принято, однако есть надежда, что это сможет нам помочь выяснить кое-что о наших пассажирах.

— Позвольте спросить, каким образом?

— Минутку. Сейчас вам все станет ясно. И, если не возражаете, сэр, мне необходимо ваше сотрудничество.

— Мое? Так-так. И что же вы намерены делать?

— Сейчас объясню.

Капитан Бэннерман слушал Аллейна с унылым и бесстрастным видом. Когда тот закончил, капитан хлопнул ладонями по коленям.

— Безумная идея, — сказал он. — Но если это поможет вам убедиться, что вы ищете не там, где нужно, игра стоит свеч. Одним словом, я согласен.

Заручившись поддержкой столь авторитетного на судне лица, как капитан, Аллейн изложил свои намерения относительно вечеринки старшему стюарду, который выразил недоумение. Обычно, объяснил он, на судне устраиваются традиционные вечеринки с коктейлями, к которым он, Деннис, с удовольствием изобретает всякие лакомства и заводит музыку.

Однако благодаря престижу Аллейна (его все считали весьма важной персоной), а также благодаря его родственным связям с управляющим, препятствия были устранены. Деннис ходил красный от возбуждения, стюарды были очень любезны, а шеф-повар, португалец по национальности, чей умирающий интерес к своему искусству вдруг ожил благодаря впрыскиванию эликсира из огромных чаевых, был полон энтузиазма.

Итак, столы сдвинули вместе, искусно накрыли, тщательно отобрали вина, и вот в назначенный час все девять пассажиров судна, капитан, первый помощник, главный механик, Аллейн и Тим Мейкпис, для начала подкрепив свои силы напитками в салоне, собрались в столовой на поздний обед.

Аллейн сидел на одном конце стола с миссис Кадди по правую руку и мисс Эббот по левую. Капитан восседал на противоположном, между миссис Диллинтон-Блик и Джемаймой, — обстоятельство, сломившее последние остатки его сопротивления столь необычному отходу от заведенного порядка и в то же самое время вооружавшее его против роли, которую ему предстояло сыграть.

Аллейн оказался радушным хозяином. Его профессиональное умение заставить людей разговориться, подкрепленное личным обаянием, которое его жена называла не иначе, как «неприличным», — все это создавало праздничную атмосферу. Ему очень помогала миссис Диллинтон-Блик, неподдельный энтузиазм которой плюс изогнутая линия шеи уже каждое в отдельности стимулировали веселье. Она была так ослепительна, что каждое ее слово сияло, как бриллиант. Сидящий поблизости от нее отец Джордан тоже был на высоте. Обин Дейл, величественный в своем вельветовом смокинге, буквально источал очаровательные манеры и потчевал соседей рассказами о тех беззлобных шутках, которые он успешно сыграл над «ребятами» — так он называл своих коллег-знаменитостей в таинственном телемире. Миссис Диллинтон-Блик встречала каждый его рассказ взрывами смеха.

В петлице у мистера Макангуса красовался гиацинт. Тим Мейкпис от души наслаждался обществом Джемаймы, она же, казалось, сама удивлялась своей оживленности. Мистер Мэрримен тоже расцвел или, по крайней мере, пустил ростки под воздействием безупречно подобранных вин и очень вкусной пищи. Мисс Эббот расслабилась и что-то весело доказывала своим лающим голосом сидевшему напротив мистеру Кадди. Оба офицера быстро освободились от бесполезного груза старательно выработанных приличных манер.

Супруги Кадди оказались большими хитрюгами. Миссис Кадди сидела с видом человека «себе на уме», улыбка мистера Кадди давала все основания предположить, что ему довелось узнать что-то не совсем пристойное. Время от времени они обменивались взглядами.

Однако едва на смену «Монтраше» подали «Пьера Джуэ» в великолепной бутылке, супруги Кадди сбросили свои маски заговорщиков. Миссис Кадди, которая до последней минуты все уверяла Аллейна, что никогда не берет в рот спиртного, кроме капельки портвейна по большим праздникам, была вынуждена сдаться и изменить своему аскетизму, что она сделала весьма непринужденно. Мистер Кадди потихоньку потягивал из бокала и время от времени задавал ехидные вопросы насчет вин, без конца скучно повторяя, что они ему не по карману, что он человек простой и не приучен к шикарной еде. Аллейн никак не мог заставить себя проникнуться симпатией к мистеру Кадди.

Тем не менее благодаря этому господину представилась возможность сделать переход к той теме, которую Аллейн собирался использовать в своих целях. Цветов на столе не было, вместо них стояли вазы с фруктами и лампы под абажурами. Аллейн заметил вскользь, что цветы не поставили из уважения к повышенной чувствительности мистера Кадди к их аромату. Отсюда был всего один шаг к теме цветочного убийцы.

— Должно быть, цветы оказывают на него влияние противоположное тому, какое они оказывают на вас, мистер Кадди, — сделал этот шаг Аллейн. — Патологическое притяжение. Что вы думаете по этому поводу, Мейкпис?

— Возможно, вы правы, — с готовностью поддержал его Тим. — С точки зрения клинической психиатрии здесь возможна подсознательная ассоциация… — Он был молод и выпил изрядное количество хорошего вина для того, чтобы получить наслаждение от езды на своем любимом коньке, но, как оказалось, достаточно скромен для того, чтобы прервать себя после двух-трех фраз: — Но об этом, к сожалению, еще так мало известно, поэтому я могу сболтнуть чепуху.

Однако он свое дело сделал, и теперь разговор сконцентрировался вокруг цветочного убийцы. Были пущены в ход всевозможные теории. Приводились в пример знаменитые процессы. Аргументов было предостаточно. Казалось, собравшихся больше всего на свете волнует загадочная смерть Берил Коэн и Маргарет Слеттерс. Даже мистер Мэрримен и тот воодушевился и начал с того, что разнес в пух и прах полицию, которая, как он выразился, своими расследованиями только все напутала. Он уже собрался было развить и углубить эту тему, когда вдруг капитан, не глядя в сторону миссис Диллинтон-Блик, вытащил откуда-то из-под стола правую руку, поднял бокал с шампанским и предложил тост за здоровье мистера Бродерика. «Речь, речь!» — вдруг ни с того, ни с сего завизжала миссис Кадди, ее поддержали капитан, Обин Дейл, офицеры и собственный супруг. «Во что бы то ни стало речь», — пробормотал отец Джордан. Мистер Мэрримен смотрел на Аллейна взглядом Мефистофеля. Все остальные в знак поддержки застучали по столу ладонями.

Аллейн встал. Возможно, причиной внезапно наступившего молчания был его громадный рост и то, что его лицо, освещенное снизу, напоминало лицо актера елизаветинских времен, подсвеченное огнями рампы. Стюарды отошли в тень. В наступившей тишине отчетливо был слышен пульс машинного отделения. Откуда-то издалека доносилось позвякивание посуды.

— Это так любезно с вашей стороны, — начал Аллейн. — Но я не мастер говорить речи, да и дураком надо быть, чтобы решиться на такое в столь избранной компании: церковь! телевидение! просвещение! Нет-нет, я всего лишь поблагодарю вас за, осмелюсь сказать, чудесный вечер и сяду.

Он собрался было это сделать, как вдруг ко всеобщему удивлению и, судя по выражению его лица, к его собственному, мистер Кадди заревел голосом быка, которому наступил на ухо медведь:

— За-аа…

Звуки, которые он издавал, были настолько лишены даже отдаленного сходства с какой-нибудь мелодией, что в первую минуту никто не мог понять, что с ним случилось. И только когда он добрался до «за веселого хорошего парня», его намерения стали ясны, и миссис Кадди, капитан и офицеры сделали попытку его поддержать. Затем к их хору присоединился отец Джордан, но даже его приятный тенор не мог противостоять монотонному реву мистера Кадди. Дань уважения обернулась конфузом и над обществом нависла мертвая тишина.

Ее поспешил нарушить Аллейн.

— Большое вам спасибо, — сказал он и встретился с взглядом мистера Мэрримена. — Вы только что сказали, что полиция запутала своими расследованиями. Что именно запутала?

— Да все, мой дорогой сэр. Все. Что они сделали? Разумеется, пустили в ход те же самые приемы, которыми пользуются во всех случаях, подходя к этому делу с обычной меркой. Все кончилось тем, что они зашли в тупик. Я еще раньше подозревал, что все эти их методы, без устали превозносимые нашей самодовольной публикой, на самом деле неуклюжи, негибки, лишены даже намека на воображение. Убийца не удостоился оставить на месте преступления закладные билеты, водительские права или свою визитную карточку. Вот они и остались с носом.

— Лично я даже не представляю себе, с чего тут можно начать, — заметил Аллейн.

— Вот именно! — воскликнул мистер Мэрримен, даже привстав от удовольствия. — Ясно, что теперь они обследуют каждый дюйм земли вокруг, в надежде наткнуться на то, что они, насколько я понимаю, называют профессиональной пылью, ибо пребывают в глупой уверенности, что нужный им человек точильщик, каменщик либо мельник. Не обнаружив ничего подобного, начнут приставать к тем невиновным, которых видели поблизости. А пройдет еще несколько недель, и начнут требовать у них алиби. Алиби! — повторил мистер Мэрримен и воздел руки к небу.

— А что бы делали вы на месте полиции? — вдруг спросила миссис Диллинтон-Блик с искреннейшим интересом.

После небольшой паузы мистер Мэрримен высокомерно заявил, что, поскольку он не детектив, этот вопрос не представляет для него ровным счетом никакого интереса.

— А что плохого в алиби? — возразил капитан. — Если у парня есть алиби, он, выходит, вне подозрения, так ведь? Вот и вся штука.

— Алиби — это то же самое, что и статистика, — напыщенно начал мистер Мэрримен. — При глубоком анализе ни то, ни другое ничего не дает.

— О, позвольте, позвольте, — запротестовал отец Джордан. — Если я, к примеру, веду службу перед всей моей общиной в Кенсингтоне, а тем временем в Бермондзи совершается преступление, я просто физически не в состоянии оказаться к нему причастным.

На физиономии мистера Мэрримена проступило явное раздражение. Аллейн поспешил ему на выручку.

— Уверен, что большинство людей даже не помнят в точности, что делали в такой-то вечер и в такое-то время. Я, например, не помню.

— А что, если мы прямо сейчас, ну, просто в продолжение нашего спора, представим наши алиби для одного из этих преступлений, — начал капитан Бэннерман, слишком уж явно избегая смотреть в сторону Аллейна. — Черт побери, я удивлюсь, если нам это удастся.

— Но ведь можно попробовать, — сказал отец Джордан, все это время не спускавший глаз с Аллейна.

— Можно, — подхватил тот. — Можно даже заключить пари. Что вы на это скажете, мистер Мэрримен?

— Обычно я не играю, но коль вам так хочется остаться с носом, рискну небольшой суммой.

— Неужели? И каковы же ваши условия, сэр?

Мистер Мэрримен задумался.

— Ну, ну, живей, — поторапливал его капитан.

— Прекрасно. Ставлю пять шиллингов, что большинство из присутствующих здесь не смогут представить убедительное алиби на любое из нужных чисел.

— Принимаю ваши условия! — воскликнул Обин Дейл.

Аллейн, капитан Бэннерман и Тим Мейкпис тоже заявили, что принимают условия мистера Мэрримена.

— Что касается того, можно ли считать алиби убедительным, предлагаю тем, кто в нашем споре не участвует, поставить этот вопрос на голосование. Идет? — спросил капитан у мистера Мэрримена.

Тот в знак согласия наклонил голову. Аллейн поинтересовался, какое они возьмут число, и слово взял капитан.

— Пусть это будет первое цветочное убийство, — провозгласил он.

Тут заговорили все разом, на фоне общего гула выделялся самодовольный голос мистера Кадди, который никак не мог понять, что за трудности могут возникнуть при выполнении столь простого задания. Между ним и мистером Мэррименом завязался спор, который еще больше разгорелся за кофе и ликером в салоне. Умело раздуваемый Аллейном, этот спор скоро охватил всю компанию. Почувствовав, что урожай созрел и нужно торопиться собирать плоды, пока кто-нибудь, прежде всего капитан или Обин Дейл, не набрались через меру, он спросил, воспользовавшись минутным затишьем:

— Ну, и как насчет нашего пари? Дейл принял вызов мистера Мэрримена. Нам всем нужно представить наше алиби на тот день, когда случилось первое цветочное убийство. Я вот даже не припомню, когда это было. Может, кто-нибудь помнит? Вы, мистер Макангус?

Мистер Макангус тотчас же оттолкнулся от зыбкой почвы своих ассоциаций. По его словам, он был уверен, что прочитал об убийстве в то самое время, когда впервые дал о себе знать его аппендикс, который впоследствии прорвало. Он уверен, что это было в пятницу 16 января. И все же… все же он может ошибиться. Он перешел на шепот, стал что-то считать на пальцах, безнадежно запутавшись в массе вводных слов и междометий.

— Вы знаете, по-моему, это случилось вечером пятнадцатого, — сказал отец Джордан.

— И только пять дней спустя, — послышалось довольное бормотание мистера Макангуса, — меня доставили в больницу Святого Бартоломью, где я несколько дней провалялся между жизнью и смертью.

— Коэн! — воскликнул Обин Дейл. — Ну конечно! Бедняжку звали Берил Коэн.

— Хоп-лейн, Паддингтон, — с усмешкой добавил Тим Мейкпис. — Между десятью и одиннадцатью.

Капитан Бэннерман бросил на Аллейна слишком уж заговорщицкий взгляд.

— Ну, так просим вас. Первое слово — дамам.

Миссис Диллинтон-Блик и Джемайма в один голос заявили, что они даже не надеются вспомнить, чем занимались в какой-то там вечер. Миссис Кадди смущенно и как-то загадочно сказала, что она предпочитает поддержать своего супруга и даже отказалась сделать попытку что-либо вспомнить.

— Вот видите! — торжествовал мистер Мэрримен. — Сразу три неудачи. Ну, а что скажет церковь? — обратился он к отцу Джордану.

Отец Джордан спокойно пояснил, что в ту ночь находился по соседству с местом преступления. Он проводил беседу в клубе для мальчиков в Паддингтоне.

— Потом один мой знакомый отвез меня назад, в общину. Помнится, я впоследствии сам думал о том, что оттуда до Хоп-лейн рукой подать.

— Подумать только! — воскликнула миссис Кадди с ужасным акцентом. — Подумать только, Фред!

— Что, как мне кажется, лишь подтверждает мое алиби, не так ли? — обратился отец Джордан к Аллейну.

— Думаю, что да.

Мистер Мэрримен, чья точка зрения на алиби, казалось, покоилась не на логичности рассуждений, а на придирчивости, возразил, что нужны доказательства, иначе результат будет неубедительным.

— О, свое алиби я смогу очень легко подтвердить, — спокойно ответил отец Джордан. — И убедительно.

— Лучше, чем я свое, — заметил Аллейн. — Мне кажется, в тот вечер я сидел дома, но провалиться мне на месте, если я сумею это доказать.

Капитан Бэннерман заявил во всеуслышание, что в тот вечер был вместе с судном в Ливерпуле, что он может без труда доказать.

— А теперь послушаем остальных, — сказал он, как бы по рассеянности схватив за локоток миссис Диллинтон-Блик. — Интересно, есть среди нас убийцы? — Капитан безудержно расхохотался собственной шутке и уставился на Аллейна, которого и без того мучили мрачные предчувствия. — Как насчет вас, мистер Кадди? Надеюсь, вы в состоянии отчитаться за свои поступки?

Интерес пассажиров поднялся до нужного уровня. «Если только капитан умерит свой тон, — думал Аллейн, — все будет так, как было задумано». К счастью, в эту самую минуту миссис Диллинтон-Блик сказала что-то такое, что немедленно отвлекло внимание капитана. Он погрузился в беседу со своей соседкой, а все остальные обратили взоры на мистера Кадди.

Похоже, тот рдел от удовольствия оказаться центром внимания, однако в то же самое время его не покидало подозрение, что его попутчики могут втайне над ним смеяться. Пятнадцатое января, сказал он, заглядывая в свою записную книжку и бессмысленно скалясь по сторонам, был вторник, а по вторникам проводятся заседания его ложи. Он дал адрес (Тутин), и когда мистер Мэрримен спросил у него, присутствовал ли он на том самом заседании, притворился обиженным и замолчал.

— За двадцать лет мистер Кадди не пропустил ни одного заседания, — вступилась за него супруга. — За это они сделали его старшим бизоном и наградили великолепной грамотой.

Джемайма и Тим Мейкпис переглянулись и поспешили отвести глаза.

Мистер Мэрримен, слушавший рассказ мистера Кадди с явным нетерпением, стал задавать ему вопросы относительно того, когда тот ушел из ложи, но мистер Кадди принял надменный вид и сказал, что ему нездоровится (судя по мертвенно-бледному цвету его лица, это соответствовало действительности). Сопровождаемый миссис Кадди, он удалился в дальний угол салона. Его отступление мистер Мэрримен воспринял как личную победу. Он распрямил плечи и надулся, как индюк.

— Это обсуждение не лишено интереса, — сказал он, обводя присутствующих взглядом. — Итак, до сей поры нам представили два убедительно звучащих алиби со ссылкой на доказательства. — Он отвесил шутливый поклон в сторону капитана и отца Джордана. — Остальные же, в том числе и дамы, потерпели неудачу.

— Да, но позвольте, дальнейшие справки… — начал было Тим.

— Вот именно! — воскликнул мистер Мэрримен. — Продолжим же. Мисс Эббот?

— А что вы скажете о себе? — вдруг подал голос из своего укромного уголка мистер Кадди.

— Да-да-да, — немедленно поддержала его супруга и разразилась целым каскадом раблезианского смеха. — Хо-хо-хо, — изрыгала она, не двигая ни единым мускулом лица. — Что вы скажете о себе, мистер Мэрибенд?

— Успокойся, Этель, — бормотал мистер Кадди.

— Господи помилуй! Да она же набралась, — тихонько сказал Тим на ухо Джемайме.

— Она осушала за обедом бокал за бокалом. Наверное, в первый раз за всю жизнь.

— Да она и впрямь набралась. Вот юмор-то!

— Хо-хо-хо, — не унималась миссис Кадди. — Где был этот Мэррибенд, когда погасили свет?

— Эт!

— Правильно! — поддержал ее Обин Дейл. — Ну-ка, мистер Мэрримен, давайте сюда ваше алиби.

— С превеликим удовольствием, — сказал тот. — У меня нет никакого алиби, поэтому я присоединяюсь к большинству. — Он говорил так, будто диктовал школьникам диктант. — В тот самый вечер я смотрел кинофильм в одном пригородном кинотеатре в «Кози», пишется через «к» — отвратительный вульгаризм! — на Боунти-стрит, Челси. По странному совпадению, этот фильм назывался «Масон». Но я абсолютно не в состоянии доказать, что был там.

— Весьма подозрительно. Все это, сэр, скажу я вам, весьма подозрительно, — заметил Тим.

Мистер Мэрримен удовлетворенно рассмеялся.

— Вспомнил! — вдруг завопил мистер Макангус. — Вторник! Телевизор! Нет-нет, постойте… Какое, вы говорите, это было число?

Аллейн назвал число, он замолчал и насупился как ребенок.

— А что нам скажет мисс Эббот? — спросил капитан. — Может, мисс Эббот представит нам свое алиби? Ну-ка, мисс Эббот, прошу вас. Пятнадцатое января.

Мисс Эббот в задумчивости уставилась в одну точку впереди себя. Воцарилось молчание.

— Я была дома, — наконец выдавила она и дала свой адрес. В ее манерах чувствовалась напряженность.

«Вот тебе на, — подумал Аллейн. — Сейчас кто-нибудь возьмет и переменит тему».

— Этого недостаточно, — игриво заметил Обин Дейл. — Доказательства, мисс Эббот, доказательства!

— Может, вам кто-нибудь звонил или вас кто-то навещал? — поспешила на помощь Джемайма.

— Моя подруга, с которой я живу в одной квартире. Она пришла без двадцати пяти одиннадцать.

— И как вам это удалось вспомнить? — удивилась миссис Диллинтон-Блик, всем своим видом давая понять, что в этом вопросе она обворожительно беспомощна.

— А до этого? — приставал мистер Мэрримен.

На скулах мисс Эббот проступили едва заметные красные пятна.

— Я смотрела телевизор, — сказала она.

— Ради удовольствия? — удивился мистер Мэрримен.

Ко всеобщему удивлению мисс Эббот вздрогнула.

— Это помогало… — она облизнула губы. — Это как-то помогало убить время.

Тим Мейкпис, отец Джордан и Джемайма Кармайкл, чувствуя неловкость мисс Эббот, старались отвлечь от нее внимание мистера Мэрримена. Однако тот определенно принадлежал к разряду людей, которые ни за что не откажутся от начатого разговора, покуда их сторона не восторжествует.

— Убить время! — воскликнул он, возводя глаза к потолку. — Был ли когда-нибудь оглашен столь обличающий приговор этому отвратительному, выхолощенному, взвинчивающему нервы зрелищу! Что же это была за программа?

— Ай-яй, я знаю. Увы, я знаю, — замахал руками Дейл. — От девяти до девяти тридцати каждый вторник. Да, да, я знаю. — Он подался вперед в сторону мистера Мэрримена. — Моя программа, помните? Та самая, которую вы так не любите. «Несите ваши беды». Та самая программа, которая, по-моему, вызывает несколько иную реакцию со стороны моей многотысячной аудитории. Разумеется, она отнюдь не идеальна, но, как бы там ни было, людям она по душе.

— Вот именно! Вот именно! — раздался из дальнего угла голос миссис Кадди. Язык ее не слушался, и она топнула ногой, чтобы донести свою мысль до общества.

— «Несите ваши беды». Ну конечно же! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик.

— Мадам, будьте любезны и опишите нам в точности, что это были за «беды», которые переживали эти… м-мм… я просто не в состоянии подобрать правильный термин, характеризующий всех этих женщин. — Мистер Мэрримен не сводил своего строгого взгляда с мисс Эббот. — Разумеется, поклонники этой программы просветят меня на сей счет.

— Объекты, — предложил отец Джордан.

— Жертвы, — сказал Тим.

— Гости, — торжественно изрек Обин Дейл. — Я привык считать их своими гостями.

— Как здорово, как здорово, что вы их так называете, — завопила миссис Кадди.

— Успокойся, Эт.

— Я больше ничего не помню относительно программы, — сказала мисс Эббот и стиснула свои огромные ручищи. — Ничего!

Она поднялась было со своего места, но тут же в изнеможении плюхнулась назад.

— Мистер Мэрримен, довольно вам терзать мисс Эббот, — вступилась Джемайма. — По крайней мере, у вас, как я вижу, есть алиби, — сказала она Дейлу.

— Разумеется, есть! — воскликнул он, допил свое двойное бренди и тоже продел руку под локоток миссис Диллинтон-Блик. — О, между мной и Берил Коэн — все коммерческое телевидение. Что бы там ни говорил мистер Мэрримен, но двадцать миллионов зрителей ошибиться не могут.

— Но ведь программа кончается в половине десятого, — заметил Аллейн. — А что вы делали в течение следующего получаса?

— Снимал свои доспехи, любезный, потом отправился с братвой в веселый маленький кабачок.

Все уже было согласились, что алиби мистера Дейла доказано, как вдруг раздался робкий голосочек мистера Макангуса:

— Знаете… я, конечно, могу ошибиться, но мне почему-то кажется… мне кто-то когда-то говорил, будто эту самую передачу записывают в другое время… я хочу сказать… э-э-э… если речь шла именно об этой передаче…

— Вы что-то сказали? — Мистер Мэрримен разговаривал с ним таким тоном, словно перед ним был поднявший руку ученик. — Ну-ка, объяснитесь толково. Снимают? Записывают?

— Да. Но я, разумеется, мог и…

Мистер Мэрримен уже налетел на Обина Дейла:

— Что вы на это скажете, сэр? Эта передача в самом деле была записана на пленку?

Дейл ждал, когда взоры обратятся на него, как бы приглашая всех разделить с ним наслаждение, которое доставлял ему мистер Мэрримен. Он развел руками, растянул улыбку до самых ушей и легонько постучал пальцем по макушке мистера Макангуса.

— Умный мальчик. А я-то думал, мне все сошло с рук. Я просто не мог не разыграть вас, мистер Мэрримен. Надеюсь, вы меня простите, а?

Мистер Мэрримен даже не удостоил Обина Дейла ответом. Он лишь не мигая, глядел на него. Джемайма тихонько сказала Тиму, что он наверняка едва удерживается от того, чтобы не сказать Дейлу: «Зайдите после занятий ко мне в кабинет».

— Тогда, выходит, это не прямой эфир? — поинтересовался Аллейн.

— На сей раз нет. Хотя обычно эти передачи бывают живыми. В тот день я отбывал в Штаты и мы сняли ее на пленку.

— Вы на самом деле в тот день отбыли в Соединенные Штаты? — домогался мистер Мэрримен.

— Нет, на самом деле не отбыл. Произошла какая-то путаница с делами, поэтому я вылетел туда тремя днями позже. Из-за этой проклятой путаницы я вернулся в Англию лишь за день до отплытия.

— А как насчет вашего алиби? — наступал мистер Мэрримен.

На какое-то мгновение им стало неловко, словно всех осенило своей зловещей тенью подозрение. Они не знали, куда девать глаза. И тут совсем неожиданно на сцене появился мистер Макангус.

— Вспомнил все до мельчайших подробностей, — торжественно оповестил он присутствующих. — Это был вечер накануне первого симптома моей беды. Я смотрел телевизор!

— Программа? — тут же прицепился к нему мистер Мэрримен.

Мистер Макангус робко улыбнулся Обину Дейлу.

— О, я один из ваших рьяных поклонников, мистер Дейл, — сказал он.

Выяснилось, он на самом деле смотрел «Несите ваши беды». Когда его спросили, помнит ли он что-либо из увиденного в тот вечер, он без промедления ответил:

— Очень даже хорошо помню. Помнится, там была дама, которая все спрашивала, стоит ли ей выходить замуж.

Аллейн заметил, как мисс Эббот закрыла глаза, точно почувствовала внезапный приступ головокружения.

— Такие бывают чуть ли не в каждой передаче, — простонал Обин Дейл и изобразил на своей физиономии комическое отчаяние.

— Но этот случай был на самом деле очень сложным, потому что бедняжка была уверена, что, выйдя замуж, сделает очень одинокой свою лучшую подругу, тем более что ее лучшая подруга еще не знает о ее намерении, а узнав, очень расстроится. Наконец-то я вспомнил! — воскликнул мистер Макангус. — Еще бы установить точно, в какой это было вечер: двадцать пятого или… ой, нет, я хочу сказать пятнадцатого…

— Не могу сказать точно, когда это было, но я ее, бедняжку, помню. Судя по всему, я ей помог. Будем надеяться, что это так и случилось.

— Может, теперь, когда вы это рассказали, мисс Эббот вспомнит? — предположил капитан Бэннерман. — Тогда и ваше алиби получит подтверждение.

— Ну, мисс Эббот, вспомните же, — ныл мистер Макангус.

Все взоры устремились на мисс Эббот, но в ту же секунду всем, кроме самого мистера Макангуса, стало ясно, что она чем-то расстроена. У нее дрожали губы, и она прикрыла их рукой, будто силясь что-то вспомнить, но, увы, это была всего лишь жалкая пародия на глубокомыслие. Наконец она затрясла головой и ее глаза наполнились слезами.

— Не вспомните? — мистер Макангус рассеянно и часто моргал. — Ну, мисс Эббот, постарайтесь же. Это была темноволосая, довольно-таки полная леди. У меня, по крайней мере, создалось такое впечатление. Ведь нам не показывают их лица, даже их затылки и те не в фокусе. Правда, мистер Дейл? Она все твердила — я думаю, они как-то и их голоса изменяют, — что ее подруга будет ужасно расстроена, потому что у той кроме нее почти никого нет. А вы, мистер Дейл, были просто великолепны. Так тактичны. Если вы видели эту передачу, уверен, вы все вспомните. Мистер Дейл дал той леди много полезных и практичных советов. Не припомню точно, что это были за советы…

Мисс Эббот вдруг резко повернулась в его сторону и изо всей мочи закричала:

— Замолчите! Ради бога замолчите! Полезные советы! Да разве какие бы то ни было советы могут сгодиться в нашей адской жизни? — Она обвела всех взглядом, полным глубокого отчаяния. — Для многих из нас нет никакого выхода. Нет! Мы — рабы собственных душ. Ни выхода, ни утешения.

— Чепуха! — едко заметил мистер Мэрримен. — Всегда можно найти и выход, и утешение. Все зависит от того, есть ли у вас мужество и решимость.

Мисс Эббот хрипло всхлипнула:

— Прошу прощения, мне нездоровится. Я выпила слишком много шампанского. — Она отвернулась.

— Боюсь, мистер Макангус, вы нас не совсем убедили, — поспешил сменить тему отец Джордан.

— Итак, последнее алиби тоже летит за борт, — сказал капитан. — Выиграл мистер Мэрримен.

Он торжественно вручил ему пять шиллингов. То же самое сделали Аллейн, Тим Мейкпис и Обин Дейл.

Все заговорили разом и все, исключая супругов Кадди, избегали смотреть в сторону мисс Эббот. Джемайма подошла к ней и закрыла собой от остальных. К ней присоединилась миссис Диллинтон-Блик, вокруг которой тотчас же собралось небольшое общество. Таким образом между мисс Эббот и остальным миром образовался барьер, за которым она трубила в свой носовой платок.

Наконец, взяв себя в руки, она встала, поблагодарила Аллейна за вечер и покинула салон.

Тут из своего убежища выползли супруги Кадди, сгорая от нетерпения посплетничать о мисс Эббот, на что они сперва лишь намекали, а после заговорили в открытую. Их никто не поддержал. Мистер Макангус был в явном недоумении, Тим разговорился с Джемаймой, а капитан Бэннерман и Обин Дейл развлекали миссис Диллинтон-Блик. Мистер Мэрримен взглянул поверх своих очков на супругов Кадди, взъерошил волосы, сказал какую-то колкость на классической латыни и вышел вон.

Аллейн невольно почувствовал симпатию ко всем этим людям, среди которых он искал убийцу. Он уважал их за то, что они отказались сплетничать с супругами Кадди о несчастье, постигшем мисс Эббот, и вообще вели себя очень сострадательно, когда с той случилась истерика. Он видел, как Джемайма и миссис Диллинтон-Блик, посовещавшись о чем-то, выскользнули из комнаты, и он знал, что они пошли выяснить, не нуждается ли мисс Эббот в их помощи. Аллейн был очень тронут.

К нему подошел отец Джордан.

— Если не возражаете, давайте пройдем вон туда, — сказал он и увлек Аллейна в дальний конец салона.

— Все обернулось так неудачно, — заметил он.

— Мне очень жаль, что так получилось.

— Но кто бы мог подумать? Она так несчастна. Просто излучает несчастье.

— Виной всему эта проклятая дейловская программа духовного стриптиза, — сказал Аллейн. — Мне кажется, в ней было что-то такое, что на нее подействовало.

— Несомненно. — Отец Джордан улыбнулся. — Вы замечательно выразились: духовный стриптиз. Возможно, вы решите, что во мне говорит священник, но я глубоко убежден в том, что исповедовать должны исключительно профессионалы.

— Дейл, полагаю, таковым себя и считает.

— То, что он делает, вульгарно, опасно и прямо-таки отвратительно. — Отец Джордан говорил без злобы, но очень убежденно. — Правда, сам он, Судя по всему, неплохой парень.

— Но вы ведь еще что-то хотели мне сказать, не так ли? — спросил Аллейн у священника.

— Да, но не знаю, стоит ли. Вы ведь, вполне возможно, засмеете меня, если я вам скажу, что благодаря моей профессии, хотя, быть может, это не дано мне от природы, я очень чувствителен к… духовной атмосфере. Одним словом, когда я чувствую какой-то непорядок, что называется, чувствую душой, я, как правило, оказываюсь прав.

— Вы чувствуете его сейчас?

— И очень сильно. Мне кажется, в воздухе витает предчувствие беды. Но я не могу понять, от кого оно исходит.

— Может, от мисс Эббот?

— Не знаю, право, не знаю…

— И все равно это снова не то, что вы хотели мне сказать.

— Вы сами очень восприимчивы. — Отец Джордан в упор посмотрел на Аллейна. — Вы не задержитесь на минутку после того, как все разойдутся?

— Разумеется, задержусь.

— Вы ведь Родерик Аллейн, не правда ли? — одними губами сказал отец Джордан.

3

В опустевшем салоне пахло окурками и недопитым вином. Аллейн распахнул дверь на палубу. По небу неслись звезды, прямо перед ними раскачивалась мачта, по бокам глухо шумело и шипело ночное море.

— Простите, что заставил вас ждать, — сказал отец Джордан, подходя к Аллейну откуда-то сзади.

Аллейн закрыл дверь, и они сели.

— Позвольте сразу же заверить вас в том, что я уважаю вашу… э-э-э… анонимность. Нет, кажется, не то слово. Лучше инкогнито, правда?

— Меня не слишком волнует выбор слов, — сухо заметил Аллейн.

— Не беспокойтесь по поводу того, что я вас узнал. Это всего лишь страннейшее из совпадений. Можно сказать, что этому способствовала ваша жена.

— Моя жена?

— Я с ней не знаком, но восхищаюсь ее картинами. Недавно я был на ее выставке, и там меня буквально поразил один маленький портрет. Он был выставлен без подписи, однако мой собрат-священник, капеллан церкви Уинтон Сан Джайлс, который знаком с вами обоими, сказал мне, что это портрет ее мужа и что он и есть тот самый прославленный инспектор Аллейн. У меня очень хорошая память на лица, а сходство просто потрясающее. Я был уверен, что не ошибся.

— Трой будет очень польщена, — усмехнулся Аллейн.

— К тому же это пари с мистером Мэррименом… Скажите, оно ведь было подстроено специально, не так ли?

— Я, кажется, свалял дурака.

— Нет-нет, не вы. Вы были безупречны. Это капитан.

— Его так называемая непосредственность, похоже, была несколько неуклюжа.

— Вот именно. Аллейн, с какой целью вы подняли тему этого цветочного убийцы?

— Шутки ради. С какой же еще?

— Итак, вы не хотите сказать мне правду.

— У меня, по крайней мере, есть ваше алиби на пятнадцатое января.

— Но вы мне все равно не доверяете.

— Не в том дело. Ведь я, как вы сами сказали, полицейский.

— Я умоляю вас мне поверить. Вы об этом не пожалеете. Тем более что мое алиби очень легко проверить. В другой раз, когда то бедное дитя шло в церковь… когда же это было? Ага, двадцать пятого. Двадцать пятого я был на конференции в Париже. Вы можете немедленно получить сему подтверждение. Не сомневаюсь, что вы поддерживаете связь с вашими коллегами.

— Да, это несложно сделать.

— Тогда сделайте, умоляю вас. Если вы здесь в связи с этими безумными убийствами, о чем я отчасти догадываюсь, вам потребуется помощь.

— Помощь требуется всегда.

— Этих женщин нельзя оставлять одних. — Отец Джордан встал и выглянул через стеклянные двери на палубу. — Взгляните.

По палубе прогуливалась миссис Диллинтон-Блик. Проходя мимо освещенных люков машинного отделения, она остановилась. Ее серьги и ожерелье поблескивали в полумраке, повязанный вокруг головы темно-красный шарф слегка колыхался на ветру. Вдруг откуда-то из темноты появился мужчина и направился прямо к ней. Он взял ее за руку и оба растворились во мраке. Это был Обин Дейл.

— Вот видите, — сказал отец Джордан. — Если я не ошибаюсь, как раз этого мы и не должны допускать.

— Сегодня седьмое февраля. Преступления совершаются с интервалом в десять дней.

— Но ведь их было всего два.

— Была попытка совершить преступление пятого января. Об этом не сообщалось в газетах.

— Да что вы говорите! Пятое, пятнадцатое и двадцать пятое. Но в таком случае выходит, что десять дней уже прошло. Если вы на истинном пути, хотя вполне может оказаться, что этот интервал лишь обычное совпадение, опасность велика.

— Наоборот. Если в этой теории декад что-то есть, миссис Диллинтон-Блик в настоящий момент вне опасности.

— Однако ж… — Отец Джордан испытующе посмотрел на Аллейна. — Уж не хотите ли вы сказать, что было совершено еще одно преступление из той же серии? После того, как мы отплыли? Но почему тогда…

— Примерно за полчаса до вашего отплытия и примерно в двухстах ярдах от судна. Поздно вечером четвертого. Убийца был поразительно точен.

— Господи помилуй! — вырвалось у отца Джордана.

— В настоящее время никто из пассажиров, за исключением одного, ничего не знает об этом убийстве. И не узнает до тех пор, пока кто-нибудь из родственников либо знакомых не удосужится послать в Лас-Пальмас телеграмму.

— Четырнадцатое, — бормотал отец Джордан. — Так вы полагаете, что до четырнадцатого нам ничто не угрожает?

— Надеюсь. Давайте пройдемся перед сном? — Аллейн распахнул двери. Отец Джордан встал.

— Конечно, вы вполне можете принять меня за человека, сующего нос не в свои дела, — начал священник. — Но это не совсем так. Дело в том, что я чувствую дьявола на нюх и считаю своим долгом по мере возможности предотвратить грехопадение. Я, если так можно выразиться, духовный полицейский. Возможно, с вашей точки зрения, я несу чепуху…

— Я привык уважать чужие точки зрения, — сказал Аллейн. Какое-то время мужчины молча смотрели друг на друга. — К тому же, сэр, я склонен вам доверять.

— Это, по крайней мере, шаг вперед. Оставим все так, покуда вы не проверите мое алиби?

— Если вас это устраивает.

— Иного выбора у меня нет, — задумчиво сказал священник. — К тому же сейчас этот самый интервал. Вы сказали до четырнадцатого февраля?

— Если только моя теория верна.

— Думаю, нам бы очень пригодился психиатр.

— Доктор Мейкпис, например. Я намерен с ним проконсультироваться.

— Но… ведь у него нет алиби. Он сам это сказал.

— Говорят, виновный никогда не скажет вам, что у него нет алиби. У виновного оно всегда есть. Какое угодно. Выйдем?

Они вышли на палубу. Дул легкий бриз, но было совсем не холодно. Корабль уверенно разрезал надвое густой мрак ночи. Он жил своей жизнью, пульс которой не смолкал ни на минуту. Хотя скорей это была не жизнь, а состояние величественного покоя. Когда они шли вдоль правого борта нижней палубы, прозвучало восемь склянок, четыре по две.

— Полночь, — сказал Аллейн.

Мимо неслышной поступью прошли матросы. В дальнем конце палубы появились миссис Диллинтон-Блик и Обин Дейл, державшие путь в свои каюты. Они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

— Сегодня днем мы прибываем в Лас-Пальмас, — сказал отец Джордан, взглянув на свои часы.

Глава 6

Сломанная кукла

1

Лас-Пальмас знаменит своими куклами, которые не только говорят, но даже ходят. Они смотрят на вас почти из каждой витрины, восседают целыми рядами на базарах возле пристани. Куклу можно приобрести за любую цену, в зависимости от ее размера и одеяния. На иных платья цинично облегают фигуру, другие наряжены в широкие замысловатые одежды. У одних едва прикрытые шляпками лысые черепа, у других высокие испанские парики из живых волос и мантильи из настоящих кружев. Самые дорогие украшены ожерельями, браслетами и даже кольцами, а под их обшитыми тесьмой разноцветными платьями вздымается целое море нижних юбок. Одни могут быть размером с большого младенца, другие — с изящную женскую ладошку.

Две вещи характерны для всех без исключения кукол: стоит вам взять ее за руку, и она начнет дергать ногами, словно идет, а при ходьбе будет вертеть головой и вскрикивать «ма-ма». Все куклы кричат абсолютно одинаковыми голосами, очень напоминающими крик младенца. Почти каждый, кому доведется побывать в Лас-Пальмасе, увидев куклу, непременно подумает о какой-нибудь маленькой девочке, а то и о взрослой женщине, решив совершенно справедливо, что кукла доставит ей удовольствие.

Компания предоставила в распоряжение капитана открытую машину, в которую он пригласил миссис Диллинтон-Блик, разряженную как турецкая дива. Они колесили по Лас-Пальмасу, останавливаясь возле магазинов, между владельцами которых и водителем существовало взаимопонимание, основанное на взаимной выгоде. Миссис Диллинтон-Блик купила усеянную металлическими украшениями черную кружевную мантилью, гребень, чтоб ее поддерживать, всевозможные португальские украшения и веер. Капитан Бэннерман купил ей целую груду искусственных магнолий (живые им не попались). Он ужасно гордился своей пассажиркой, ибо все без исключения жители Лас-Пальмаса ею открыто восхищались. Они подъехали к магазину, в витрине которого красовалось роскошное испанское платье до пола из черного кружева, подол которого был подвернут, выставляя напоказ ярко-красную пену нижних юбок. Водитель несколько раз по очереди перецеловал все свои пальцы и как бы невзначай заметил, что если миссис Диллинтон-Блик его наденет, она станет похожа на королеву небес. Миссис Диллинтон-Блик, склонив набок голову, рассматривала платье.

— Вы знаете, сделав скидку на то, что всем людям латинской расы свойственны некоторые преувеличения, я тем не менее склонна ему поверить, — сказала она.

Тут к ним присоединились Тим Мейкпис и Джемайма, случайно проходившие мимо.

— Примерьте его! — воскликнула Джемайма. — Ну хотя бы для смеха примерьте.

— Вы полагаете? Тогда пошли со мной. Вы будете моей Трезвой головкой.

Капитан сказал, что заедет в контору агентства, где у него кое-какие дела и минут через двадцать вернется сюда. Тим, горевший желанием преподнести Джемайме букет ее любимых роз, тоже сказал, что ненадолго отлучится. Дамы, хихикая, вошли в магазин.

Душный день постепенно сменялся сумерками. Незаметно подкралась ночь, ласково шуршащая пальмовыми листьями. В девять капитан Бэннерман и миссис Диллинтон-Блик условились встретиться с Обином Дейлом в одном из самых фешенебельных ресторанов Лас-Пальмаса.

Миссис Диллинтон-Блик уже побывала на судне, где облачилась в это роскошное испанское платье, которое, разумеется, купила. Джемайма с удовольствием ей помогала.

— Ну, что я вам говорила? — возбужденно восклицала девушка. — Да вам следует восседать в ложе и смотреть пьесу Лопе де Вега, а вокруг вас должны увиваться разряженные в пух и прах кабальеро. Вы бы произвели среди них настоящий фурор.

Миссис Диллинтон-Блик, разумеется, сроду не слыхавшая о Лопе де Вега, тем не менее загадочно улыбнулась, широко раскрыла глаза и раза два повернулась перед зеркалом.

— Неплохо. На самом деле неплохо. — Она приколола к декольте искусственную магнолию и одарила Джемайму великолепной улыбкой женщины, сознающей свой успех.

— И все-таки было бы куда интересней, если бы меня пригласил В. Б., — вздохнула она.

— В. Б.?

— Великолепный Брут, дорогая. Восхитительный Бродерик, если хотите знать. Я бросала уж больно явные намеки, но он никак на них не отреагировал.

— Не расстраивайтесь. Вы будете иметь потрясающий успех. Это я вам обещаю.

Джемайма ушла заняться своим туалетом. Прикалывая к платью одну из алых роз, подаренных Тимом Мейкписом, она вдруг подумала о том, что по крайней мере в течение последних шести часов ни разу не вспомнила о своих бедах. Наверное, потому, что не часто доводится быть приглашенной приятным молодым человеком в ресторан в каком-то сказочном городе.

Все было великолепно: чарующий вечер сном будней морского путешествия, улицы, по которым они ехали, еда, которую им подавали, музыка, под которую они танцевали, цветы, романтическое освещение, экзотически разряженная публика — все это, как сказала Джемайма Тиму, «из нездешнего мира». Они сидели за столиком на краю танцевальной площадки, болтали о том о сем и не переставали восхищаться внезапным открытием, что нравятся друг другу.

В девять тридцать в зал вошла миссис Диллинтон-Блик, сопровождаемая капитаном и Обином Дейлом. Она и в самом деле, произвела сенсацию. К ней обратились все без исключения взоры. Старший официант поклонился ей прямо-таки с религиозной торжественностью. Миссис Диллинтон-Блик купалась в роскоши и восхищении, словно в дорогих духах, и явно переживала свой звездный час.

— Я просто восхищена ею, — призналась Джемайма. — А вы?

— Похоже, мне еще не приходилось встречать столь потрясающий образец женственности, — сказал Тим. — Минимум запретов, максимум удовольствий. Но только при условии, если это в вашем вкусе. Но она не в моем вкусе.

— А мне она нравится — вся полна земных желаний.

— Да ведь она состоит исключительно из них одних. Привет! Смотрите-ка, кто здесь.

В зал вошли Аллейн и отец Джордан. Их провели к столику неподалеку от Тима и Джемаймы.

— Избранные посетители! — весело сказала Джемайма и помахала им рукой.

— У них такой величественный вид, не правда ли? Должен сказать, Бродерик мне нравится. Симпатичный малый, верно?

— Да, мне он тоже нравится. А что вы думаете об отце Джордане?

— Ничего определенного. У него очень интересное лицо, я бы сказал, не типичное для человека духовного сана.

— А разве бывают типичные церковные лица? Или же вы имеете в виду тех забавных кюре из клуба любителей театра?

— Вовсе нет. Вы обратите внимание на очертание его рта, на его глаза. Ведь он дал обет безбрачия. Держу пари, ему нелегко дался этот шаг.

— Допустим, вы очень нуждаетесь в совете и вам нужно выбрать в советчики одного из этих двух людей. Кого бы вы предпочли? — поинтересовалась Джемайма.

— О, разумеется, Бродерика. А вам случайно не нужен совет?

— Нет.

— Если понадобится, буду рад, если вы обратитесь ко мне.

— Спасибо. Запомню.

— Отлично. Давайте потанцуем.

— Очаровательная молодая пара, — заметил отец Джордан, когда молодые люди оказались рядом с их столиком. — Надеюсь, вы были правы. Я имел в виду его алиби.

Оркестр грянул фортиссимо и смолк. Танцплощадка опустела, откуда-то из темноты луч прожектора выхватил пару, танцующую танго, неистовую, бьющуюся в танце, точно две раненые птицы. Танцоры выгибали грудь, важно вышагивали друг перед другом, стучали кастаньетами, гримасничали.

Окончив танец, они направились куда-то за кулисы, преследуемые лучом прожектора.

— Только не это! — вдруг воскликнул отец Джордан.

Это была громадных размеров кукла. Ее несла танцовщица, поэтому стало ясно, что кукла предназначается для продажи. Блистая своей белозубой улыбкой, танцовщица гордо показывала куклу публике, а ее партнер тем временем понуро стоял рядом. «Дамы и господа, — гремел усиленный репродукторами голос, — имею честь представить вам Эсмеральду». Так, очевидно, звали куклу.

— Подумать только! — воскликнул Аллейн. — Она одета в точности как миссис Диллинтон-Блик.

Он не ошибся. Кукла была наряжена в точно такое же, отделанное оборками, кружевное платье и мантилью. Даже бусы, серьги и кружевные перчатки были точно такими же. В руках кукла держала ручку раскрытого веера. Это была кукла-женщина с вызывающе красивым лицом и ослепительно белозубой, как у танцовщицы, улыбкой. Определенно, она стоила безумно дорого. Аллейн не без удовольствия следил, как кукла приближалась к столику, за которым восседали миссис Диллинтон-Блик, капитан и Обин Дейл.

Разумеется, и танцовщики, и официанты заметили сходство. Они улыбались, цокали языками, а кукла все шла, забавно переваливаясь с ноги на ногу, неумолимо приближаясь к столику миссис Диллинтон-Блик.

— Бедный старик Бэннерман, — посочувствовал Аллейн. — Он явно пойдет на дно, если на выручку не подоспеет Дейл.

Однако Обин Дейл развел руками, как обычно делал перед камерой и, изобразив на физиономии открытую улыбку, по всей вероятности, сказал, что вовсе ни к чему обращать на него так много внимания. Багрово-красный капитан уставился в одну точку впереди себя и во что бы то ни стало пытался выглядеть равнодушным.

Миссис Диллинтон-Блик мотала головой, улыбалась лучезарной улыбкой, снова мотала головой. Танцовщица поклонилась и двинулась к соседнему столику. «Мама, — визжала кукла, — мама».

— Леди и джентльмены, — на этот раз громкоговоритель загремел по-английски. — Имеем честь представить вам мисс Эсмеральду, королеву Лас-Пальмаса.

В дальнем конце зала взметнулась салфетка. Танцовщица подхватила куклу на руки и поспешила туда, сопровождаемая кавалером. Снова на них был нацелен прожектор. Все посетители повернули головы в ту сторону. Кое-кто даже повскакивал с мест. Но человека, сидящего за дальним столиком, нельзя было рассмотреть. Немного погодя танцовщица вернулась, неся высоко над головой куклу.

— Она ее не продала, — сказал отец Джордан.

— Напротив, продала, — возразил Аллейн. — Смотрите.

Куклу с триумфом доставили к капитанскому столику и с поклоном вручили миссис Диллинтон-Блик.

— Ну и ну! — воскликнул Тим.

— Вот это триумф! — с восхищением заметила Джемайма.

— И как вы думаете, кто этот бедняга?

— Отсюда не видно. Должно быть, какой-нибудь прекрасный гранд с ослепительной улыбкой и алым шарфом. Какой успех!

Танцовщица указывала пальцем в сторону покупателя. Миссис Диллинтон-Блик заливалась журчащим смехом. Она держала в руках куклу и оглядывалась назад. Луч прожектора метнулся в дальний угол. Там кто-то встал.

— О, вы только взгляните! — воскликнула Джемайма.

— Разрази меня гром! — поклялся Тим.

— Подумать только, да ведь это же мистер Макангус, — удивлялся отец Джордан.

— Это его ответный жест, — догадался Аллейн.

2

«Мыс Феревелл» отплывал из Лас-Пальмаса в два часа ночи, поэтому к половине второго пассажиры должны были быть на борту судна. Аллейн и отец Джордан вернулись в полночь. Аллейн тотчас же направился в свою каюту просмотреть почту. Он получил детальный отчет из Ярда о нападении на мисс Бижу Броун, совершенном пятого января, и письмо от шефа, в котором говорилось, что за время отсутствия Аллейна не случилось ничего такого, что могло бы изменить его планы. Аллейн звонил в Ярд из полицейского управления в Лас-Пальмасе и говорил с инспектором Фоксом относительно своей радиограммы, касающейся алиби пассажиров. По словам Фокса, отец Джордан был чист как стеклышко. В кинотеатре мистера Мэрримена в тот вечер на самом деле демонстрировали «Масона», но только в первой половине сеанса. Имя возлюбленной Обина Дейла Ярдом пока не установлено, но Фокс надеется разузнать его в самом ближайшем будущем и попытаться вывести ее на разговор о вечере пятнадцатого. Остальные факты, приведенные Дейлом, получили подтверждение. Фокс связался с масонской ложей мистера Кадди под предлогом, что полиция занимается расследованием обстоятельств пропажи ценных часов мистера Кадди. Из того, что им нарассказывал Фокс, там решили, что часы у мистера Кадди украли пятнадцатого вечером возле здания ложи. В журнале, в котором отмечается посещаемость, подпись мистера Кадди значилась, однако секретарь вспомнил, что в тот вечер он ушел очень рано, сославшись на нездоровье. Помимо того, что аппендицит мистеру Макангусу удалили через четыре дня после того вечера, о котором шла речь, продолжал Фокс бесстрастным голосом, нет никакой возможности проверить его бессвязные воспоминания. Однако Ярд будет продолжать ковыряться вокруг да около — авось что-нибудь да прояснится. Что касается доктора Мейкписа, в больнице засвидетельствовали, что в тот вечер он дежурил до полуночи.

Пятнадцатого вечером капитан Бэннерман на самом деле стоял в Ливерпуле. Обычная проверка безоговорочно восстановила честь всего командного состава судна. Было установлено, что ни одному матросу посадочных талонов не выдавали.

Второй обрывок посадочного талона все еще не был обнаружен.

Несколько авторитетных психиатров, посовещавшись между собой, пришли к выводу, что, вероятней всего, десятидневный интервал сохранится, поэтому четырнадцатое февраля нужно считать критическим числом. Один из них добавил, что побуждение объекта к убийству под действием какого-нибудь внешнего события может созреть раньше, и это означает, монотонно бубнил инспектор Фокс, что он может наделать беды до четырнадцатого. В том случае, разумеется, если появится лицо, которое затронет его воображение и тем самым его надует.

В конце разговора Фокс спросил насчет погоды. Когда Аллейн сказал, что стоит субтропическая жара, заметил, что некоторым очень даже везет. На это Аллейн парировал, что если Фокс считает везением продолжительное путешествие в обществе убийцы-маньяка, личность которого не установлена и который с каждой минутой созревает для свершения своего гнусного дела, а также по крайней мере двух женщин, вполне подходящих в будущие жертвы, он готов поменяться с ним местами. На этом они и расстались.

Еще Аллейн получил телеграмму от жены.

Жалуюсь на одиночество надо ли что куда послать люблю милый Трой

Он отложил в сторону бумаги и спустился на палубу. Было двадцать минут первого, но никто из пассажиров не спал. В салоне супруги Кадди рассказывали Деннису, с которым были на короткой ноге, о своих приключениях на суше. Мистер Мэрримен, надвинув на самый нос шляпу и сложив на животе руки, возлежал в кресле на палубе. Мистер Макангус и отец Джордан, облокотившись о гакаборт, смотрели вниз на причал. Кормовой люк был открыт и над ним еще сновала лебедка. Стояла душная тропическая ночь.

Аллейн пересек палубу и заглянул внутрь гигантской утробы люка, на дне которой копошились грузчики, освещенные, как актеры на сцене. Скрип лебедки, отдельные голоса и ритмичный пульс машинного отделения — все это было вполне подходящим аккомпанементом для священнодействия лебедки. Он стоял и слушал музыку этих звуков, как вдруг до него донеслась другая, куда более странная в данной ситуации. Неподалеку кто-то пел на латинском языке простой, странный по размеру псалом:

Procul recedant somnia

Et noctium phantasmata

Hostemque nostrum comprime

Ne polluantur corpora.

Аллейн направился на другую сторону кормы. На маленькой веранде сидела мисс Эббот, едва различимая в откуда-то падающем свете и пела. Увидев его, она тотчас замолчала и прикрыла ладонями что-то похожее на рукопись. Возможно, очень длинное письмо.

— Вы так хорошо пели, — сказал Аллейн. — Почему вы замолчали? Это было как-то необычайно… Безмятежно, что ли.

— Безмятежно и благочестиво, — сказала она. — Эта музыка предназначена для отпугивания дьявола.

— Что вы пели?

Мисс Эббот встала и заняла оборонительную позицию. Просто не верилось, что говорит она таким резким, таким немузыкальным голосом.

— Ватиканское церковное песнопение.

— Какой же я дурак, что помешал вам. Это… седьмой век?

— Шестьсот пятьдесят пятый год. Отпечатано с рукописи Либер Градуалис, тысяча восемьсот восемьдесят третий год, — отрывисто пролаяла она и повернулась, чтобы уйти.

— Не уходите. Лучше уйду я.

— Так или иначе мне пора.

Она прошла совсем рядом от Аллейна. Он заметил, что ее зрачки расширены от возбуждения. Она держала путь к освещенному месту, где собрались все пассажиры, села в кресло чуть поодаль и углубилась в чтение своего письма.

Аллейн присоединился ко всем остальным.

— Какой очаровательный жест! — воскликнул он, подойдя к мистеру Макангусу.

— Да, это была такая удача, — хихикнул тот. — Такое удивительное совпадение. И, как вы знаете, сходство прямо-таки абсолютное. Я понял, это именно то, что мне нужно. — Он помолчал, потом задумчиво продолжал: — Меня пригласили за их столик, но я, разумеется, решил, что лучше будет отказаться. Она была так восхищена. Я хочу сказать, куклой. Кукла просто привела ее в восторг.

— Я в этом ничуть не сомневался.

— Да, да, — мистер Макангус постепенно перешел на бормотание. Забыв про Аллейна, он блаженно смотрел в одну точку перед собой.

В двадцать минут второго к причалу подъехало такси. Из него вышли Джемайма Кармайкл и Тим Мейкпис. Они о чем-то оживленно разговаривали, пребывая в полном согласии с окружающим их миром и друг с другом. Когда они поднимались по трапу, Аллейн обратил внимание, что лица обоих сияют от счастья.

— Ну чем Лас-Пальмас не рай? — воскликнула Джемайма, увидев Аллейна. — Мы получили такое удовольствие.

Вслед за такси к пристани подкатила открытая машина, в которой восседали миссис Диллинтон-Блик, капитан Бэннерман и Обин Дейл. Они тоже были очень веселы, но не той беззаботной веселостью, которая светилась в глазах и улыбках Джемаймы и Тима. Миссис Диллинтон-Блик еще не потеряла свой королевский вид, и хотя ее смех нельзя было назвать безудержным, тем не менее в нем было столько многозначительности! Мужчины помогали ей подняться по трапу. Первым шел капитан. Он нес куклу и держал миссис Диллинтон-Блик под локоток. Обин Дейл обнял ее за талию и с торжественным видом подталкивал сзади. Они обменивались шутками и смеялись.

Когда компания поднялась на палубу, капитан ушел на свой мостик, а миссис Диллинтон-Блик собрала вокруг себя общество. Она расточала благодарности мистеру Макангусу, призывая в свидетели его щедрости отца Джордана, и украдкой бросала взгляды на Аллейна. Куклу посадили на всеобщее обозрение, и супруги Кади вышли из своего укрытия полюбоваться ею. Миссис Кадди высказала предположение, что кукол изготовляют по шаблону. Мистер Кадди, не отрывавший взгляда от миссис Диллинтон-Блик, возразил каким-то странным голосом, что некоторые вещи скопировать невозможно. Аллейна заставили пройтись с куклой по палубе. Миссис Диллинтон-Блик шла сзади, подражая ее походке, вертя головой и визжа при каждом шаге «ма-ма».

Мисс Эббот отложила в сторону письмо и жадно смотрела на миссис Диллинтон-Блик.

— Мистер Мэрримен! — кричала миссис Диллинтон-Блик. — Проснитесь! Позвольте мне представить вам моего близнеца донну Эсмеральду.

Мистер Мэрримен приподнял с носа шляпу и с отвращением уставился на куклу, а потом на ее владелицу.

— Сходство настолько потрясающее, что это вызывает у меня не что иное, как глубокое опасение, — изрек он.

— Ма-ма, — визжала миссис Диллинтон-Блик.

На палубе появился Деннис. Растянув рот до самых ушей, он направился в сторону миссис Диллинтон-Блик.

— Вам телеграмма. Она пришла уже после того, как вы сошли на берег. Я вас все время выглядывал. О господи! — воскликнул он, заметив куклу. — Ну просто копия!

Мистер Мэрримен взглянул на Денниса почти с тем же отвращением и снова надвинул на нос шляпу.

Вдруг миссис Диллинтон-Блик пронзительно вскрикнула и замахала в воздухе только что полученной телеграммой.

— Боже мой! Нет, вы просто не поверите! Какой ужас! Боже мой! — вопила она.

— Дорогуша, в чем дело? — спросил Обин Дейл.

— Это от одного моего приятеля. Нет, вы просто не поверите мне! Слушайте же.

«Послал на корабль кучу гиацинтов магазин сообщил молодая женщина которая повезла цветы оказалась последней жертвой цветочного убийцы тчк записку вернула полиция тчк ну и дела тчк желаю счастливого плавания Тони».

3

Пассажиры были столь взволнованы полученными миссис Диллинтон-Блик новостями, что вряд ли заметили, как отчалило судно. «Мыс Феревелл» плавно отвалил от причала и направился навстречу субтропической ночи. Вокруг миссис Диллинтон-Блик сгрудились пассажиры, а мистеру Кадди удалось подойти к ней так близко, что он сумел заглянуть в телеграмму. Мистер Мэрримен тоже присоединился к собравшимся. Он откинул назад голову, надменно взирая из-под полей своей шляпы на миссис Диллинтон-Блик. Даже мисс Эббот подалась вперед в кресле, комкая письмо в безжизненно повисших между коленями ручищах. Капитан Бэннерман спустился с мостика. По мнению Аллейна, вид у него был чересчур осведомленный. Он все старался заглянуть Аллейну в глаза, однако тот, намеренно избегая капитанского взгляда, громко выражал свое удивление и давал комментарии по поводу случившегося. Всех главным образом интересовал вопрос: где и когда была убита девушка. Из всеобщего гвалта то и дело выпадал каркающий голос миссис Кадди: «И снова эти гиацинты! Подумать только! Какое совпадение!»

— Дорогая мадам, сейчас сезон этих цветов, — не выдержал Тим Мейкпис. — Ими забиты все магазины. Так что в этом обстоятельстве нет ничего загадочного.

— Мистер Кадди их всю жизнь не любил. Верно, дорогой?

Мистер Мэрримен в отчаянии воздел руки к небу, повернулся к миссис Кадди спиной и налетел с размаху на мистера Макангуса. Послышались звон разбитых стекол и громкие проклятья мистера Мэрримена. Оба джентльмена теперь напоминали комедиантов, передразнивающих один другого. Оба одновременно наклонились, стукнулись головами, вскрикнули от боли и распрямились. В руках одного были дужки очков и шляпа, в руках другого — шляпа и гиацинт.

— Я очень, очень извиняюсь, — сказал мистер Макангус, держась за голову. — Надеюсь, вам не больно, сэр?

— Больно. Это моя шляпа, сэр, а это — очки. Они разбились.

— Полагаю, у вас есть запасные.

— Наличие запасных нисколько не умаляет ценности тех, которые разбились, как я понимаю, вдребезги.

Мистер Мэрримен отшвырнул гиацинт мистера Макангуса и вернулся в свое кресло.

Остальные все еще толпились вокруг миссис Диллинтон-Блик. Они стояли, так тесно сбившись в кучу, что их дыхание, пропитанное винными парами, смешивалось с тяжелым запахом духов миссис Диллинтон-Блик. Аллейн вдруг подумал, что, если один из них на самом деле тот цветочный убийца, о котором они теперь с таким жаром говорят, во всей этой сцене есть налет классичности, какая-то ужасная неестественность.

Вскоре от сборища отделились Джемайма и Тим, за ними отец Джордан. Он отошел в сторонку и облокотился о перила. Миссис Кадди во всеуслышание объявила, что идет спать, и взяла мистера Кадди под руку. Она сказала, что все случившееся ее очень расстроило. Муж с огромной неохотой последовал за ней. Когда миссис Диллинтон-Блик и Обин Дейл удалились на покой, общество распалось окончательно.

К Аллейну подошел капитан Бэннерман.

— Ну как, это немного нарушило ваши планы? — поинтересовался он и громко икнул. — Простите, это все та мерзость, которую мы ели и пили за обедом.

— Восемь из них толком не знают, где это случилось и когда. Зато девятый знает все. Поэтому сие не столь уж и важно.

— Напротив, очень даже важно, когда видишь, что все это, — капитан сделал широкий жест рукой, — чистой воды хреновина. — Вы только взгляните на них! Нет, ну вы взгляните. На то, как они держатся, и вообще…

— А как он должен держаться, сэр? Расхаживать по палубе в черном сомбреро и издавать дикие крики? Но, возможно, вы и правы. Кстати, отец Джордан и Мейкпис, похоже, вне подозрений. И, что думаю, вам небезынтересно узнать, вы тоже, сэр. Ярд занимался проверкой алиби.

— Так-так. — Капитан был мрачен. — Значит, остается Кадди, Мэрримен, Дейл, — он считал по пальцам. — И этот потешный старый осел, как там его фамилия?

— Макангус.

— Да-да. Ну, поживем — увидим. Иду спать. Я слегка пьян. А она восхитительная женщина. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сэр.

Капитан направился было к себе в каюту, но потом дал задний ход.

— Есть весточка от компании, — сказал он. — Там не желают огласки. Мне кажется, они правы. Они рассчитывают на меня. Они не хотят, чтобы пассажиров беспокоили по пустякам. И я тоже этого не хочу. Ясно?

— Сделаю все возможное.

— В море хозяин я.

— Сэр!

— Вот и отлично.

Капитан сделал неопределенный жест рукой и стал осторожно карабкаться по трапу на свой мостик.

Аллейн направился на корму, где все в той же позе со сложенными на груди руками стоял, облокотившись о гакаборт, отец Джордан.

— Мне кажется, в данный момент вы играете роль Горацио, — заметил Аллейн.

— Я? Горацио?

— Наблюдаете и делаете свои выводы.

— Ну, я всегда этим занимаюсь. Сегодня я не спускал глаз с мужчин.

— Я тоже. Что скажете?

— Ничего нового. Совсем ничего. Если не считать надвинутой на лоб шляпы мистера Мэрримена и его вспышки гнева.

— Или явного возбуждения Кадди.

— Или этого пританцовывания мистера Макангуса. Вы знаете, у меня как-то не укладывается в голове, что это может быть один из них. И в то же время…

— Вы все еще чувствуете дьявола?

— Я начинаю спрашивать себя: уж не померещился ли он мне?

— Да, и на то есть свои основания, — кивнул Аллейн. — Я тоже то и дело задаюсь вопросом: может, мы сочинили себе все это из-за обрывка бумажки, зажатого в руке несчастной девушки? С другой стороны, вы, безусловно, знаете, что всем пассажирам были выданы посадочные талоны. Предположим, один из них, ну, скажем, ваш, вылетел в иллюминатор и попал ей в руку… Нет, это невозможно — когда судно стоит на якоре, все иллюминаторы, по правилам, должны быть закрыты. Может, пройдемся?

Они направились к левому борту. Достигнув маленькой веранды, расположенной за машинным отделением, они остановились, и Аллейн прикурил трубку. Ночь все еще дышала удушливым теплом, но теперь судно вошло в полосу сильного бриза и его слегка покачивало. В вантах завывал ветер.

— Кто-то поет, — сказал Аллейн.

— Мне кажется, это ветер запутался в вантах. Ведь это называется вантами, да?

— Нет, вы послушайте. Теперь отчетливо слышно.

— Вы правы: кто-то на самом деле поет.

Голос был высокий, довольно приятный. Казалось, поют где-то неподалеку от пассажирских кают.

— «Сломанная кукла», — сказал Аллейн.

— Что за странный старомодный выбор.

— «Вы почувствуете себя виноватым, что забросили сломанную куклу».

Противная слащавая мелодия замерла в тишине.

— Замолчали.

— Да. Так, выходит, нам стоит предупредить женщин еще до этого рокового дня, верно? — спросил отец Джордан, когда они возобновили свою прогулку.

— Судовладельцы категорически против. Капитан тоже. Мое начальство наказало мне по мере возможности уважать их желания. Они считают, что женщин следует предупредить, не выдавая истинных причин. Для женщин так куда лучше. Кстати, Мейкпис, похоже, тоже в порядке. Думаю, он с удовольствием будет охранять мисс Кармайкл.

Как и капитан, отец Джордан сказал:

— Значит, остается Дейл, Мэрримен, Кадди и Макангус. — Но в отличие от капитана добавил: — Что ж, вполне возможно. — Он положил ладонь на рукав Аллейну. — Вы наверняка скажете, что я ужасно непоследователен, но знаете, что мне вдруг пришло в голову?.. — Он замолчал и крепко сжал пальцами рукав своего собеседника.

— Я вас слушаю.

— Видите ли, я священник англо-католической церкви. Я слушаю исповеди людей. Это смиренный и в то же время удивительнейший из всех наших долгов. Никогда не перестаешь удивляться той неожиданности, с какой проявляет себя грех.

— Вероятно, то же самое могу сказать я, исходя из моего опыта.

Они молча обогнули кормовой люк и снова очутились с левого борта. В салоне уже погасили свет, по палубе протянулись длинные черные тени.

— Страшно такое говорить, но иной раз я вдруг ловлю себя на том, что мне хочется, чтобы этот убийца был на нашем судне. Ведь это лучше, чем мрак неведения. — Отец Джордан свернул вбок, намереваясь присесть на крышку люка. Комингсы отбрасывали на палубу черные тени. Он угодил в одну из них, как в канаву.

— Ма-ма!

Голос раздался прямо из-под его ног. Отец Джордан приглушенно вскрикнул и чуть было не упал.

— Господи боже мой! Что же я наделал!

— Судя по звуку, вы наступили на Эсмеральду.

Аллейн нагнулся. Его руки наткнулись на кружева, на жесткое неживое тело.

— Не шевелитесь.

Он всегда носил в кармане фонарик толщиной с карандаш. Сейчас его луч метнулся наподобие миниатюрной копии фонаря офицера полиции Мэйра.

— Я ее сломал? — в беспокойстве вопрошал отец Джордан.

— Она без вас сломана. Взгляните.

То, что кукла была сломана, не вызывало никакого сомнения. Ее голова была с силой скручена набок, и теперь Эсмеральда ухмылялась откуда-то из-за левого плеча. Черная кружевная мантилья была туго обмотана вокруг шеи, на жесткой груди разбросаны стеклянные бусинки-изумруды и среди них один-единственный мятый гиацинт.

— Ваше желание исполнено, — сказал Аллейн. — Он здесь.

4

Капитан Бэннерман провел ладонью по волосам и встал из-за столика в своей гостиной.

— Сейчас полтретьего. От той хреновины, которую я пил за обедом, мне как-то не по себе. Глоток спиртного крайне необходим, что, джентльмены, советую сделать и вам. — Он поставил на столик бутылку виски и четыре стакана, стараясь не прикасаться к большому предмету, который лежал тут же под газетой. — Чистое? Вода? Содовая?

Аллейн и отец Джордан попросили с содовой, Тим Мейкпис — с водой. Капитан пил чистое.

— Никак не свыкнусь с этой мыслью, — сказал Тим. — Согласитесь, ведь в это просто невозможно поверить.

— А я и не верю, — изрек капитан. — Кукла — это просто шутка. Чертовски скверная, злобная шутка. Но шутка, черт побери. Был бы очень польщен, если бы знал, что у меня на борту этот Джек Потрошитель.

— Нет-нет, увы, я, кажется, не могу с вами согласиться, — бормотал отец Джордан. — А что скажете вы, Аллейн?

— Думаю, идея насчет шутки не лишена основания. Тем более что здесь налицо подобие жертвы, разговоры об убийствах и сходные обстоятельства.

— Вот именно! — победоносно воскликнул капитан. — И если хотите знать, далеко за шутником идти не надо. Дейл обожает проказничать. Он сам это не отрицает. Держу пари на все что угодно…

— Постойте! — воскликнул отец Джордан. — Я с вами не согласен. Дейл не способен на столь отвратительную шутку.

— Вы правы, — сказал Аллейн. — На мой взгляд, это вовсе не шутка.

— Думаю, вы все заметили, что у мистера Макангуса был в петлице гиацинт, — задумчиво сказал Тим.

Отец Джордан и капитан вскрикнули от изумления.

— Но он обронил его, когда они стукнулись головами с мистером Мэррименом, — напомнил Аллейн. — Мистер Мэрримен, как вы помните, поднял его и швырнул на палубу.

— Ага, вот видите! Снова все при своих картах, — злорадствовал капитан.

— А где она оставила куклу? — спросил Тим.

— На крышке люка. Она положила ее туда, когда брала у Денниса телеграмму и, судя по всему, забыла взять с собой в каюту. Кукла сидела над тем самым местом, где мы ее нашли, то есть в трех футах от того места, куда мистер Мэрримен швырнул гиацинт. Как видите, все атрибуты оказались не просто в наличии, а еще и под рукой. — Аллейн повернулся к Тиму. — Вы с мисс Кармайкл ушли первыми. По всей вероятности, вы направились к правому борту, верно? Не скажете, куда именно?

— Э-э-э… нет. Мы были… Где же мы были? Да, чуть дальше от входа в коридор с пассажирскими каютами. Там есть скамейка.

— И вы еще сидели там после того, как общество на палубе уже разошлось?

— Разумеется.

— А вы не видели случайно, как пассажиры входили в коридор или, что куда важнее, выходили из него в ближние к вам двери?

— Нет.

— От джентльменов вашего склада вообще не много проку на свидетельском месте. Но уж когда вы влюбитесь, то свидетеля вовсе нет, — добродушно заметил Аллейн.

— Позвольте, позвольте…

— Да что уж там. Я сам смогу описать все, как было: мистер Мэрримен, чья каюта первая слева по коридору, если идти со стороны левого борта и иллюминаторы которой выходят на корму и на правый борт, вошел в коридор через те двери, что поблизости от вашей скамейки. За ним последовал мистер Макангус, чья каюта напротив. Остальные, по-видимому, вошли в коридор через двери напротив. Все, за исключением миссис Диллинтон-Блик и Обина Дейла, которые вошли в этот коридор через стеклянные двери салона. Капитан Бэннерман после короткой беседы со мной поднялся на свой мостик. Отец Джордан и я направились в кормовую часть судна, где расположена эта веранда и откуда ничего не видно. Судя по всему, именно в этот самый момент кто-то вернулся сюда и казнил Эсмеральду.

— И как вам удается все помнить? — удивился капитан.

— Я тоже несу свою вахту. — Аллейн повернулся к отцу Джордану. — Все было кончено до того, как мы подошли туда с правого борта.

— Вы так думаете?

— А вы разве не помните? Мы с вами слышали, как кто-то пел «Сломанную куклу».

— Как все мерзко.

Отец Джордан закрыл лицо ладонями.

— Еще и раньше было замечено, что он поет, сделав дело.

— Мы с Джемаймой тоже слышали пение, — сказал Тим. — Совсем поблизости от нас, только с другого борта. Мы решили, что это поет матрос, хотя это скорей было похоже на пение мальчика из церковного хора.

— Перестаньте! — воскликнул отец Джордан. — Нет-нет, не обращайте на меня внимания.

— А вы не могли бы заняться этими вашими отпечатками пальцев? — Капитан Бэннерман тыкал своим коротким пальцем в накрытую газетой куклу. — Как это у вас называется?

— Попытаюсь сделать дактилоскопию, но почти уверен, что это безрезультатно — убийца, скорей всего, работает в перчатках. — Аллейн осторожно поднял газету, под которой лежала пугающе большая Эсмеральда и ухмылялась. — Если и были отпечатки, они уничтожены: видите эту обмотанную вокруг шеи мантилью? Убийца орудовал правой рукой, но это не продвигает нас ни на дюйм вперед — среди пассажиров нет ни одного левши. — Аллейн размотал мантилью, обнажив часть розовой глиняной шеи. — Сначала убийца пустил в ход ожерелье, но ему никогда не везло с бусами — нитка тут же рвется. На краске видны царапины. — Он снова прикрыл куклу газетой. — Это скорей по вашей части, — кивнул он Тиму Мейкпису.

— Чертовски интересный случай, не подстегивай нас время. Классический образец. В наличии повторяемость, фактор времени… Но кукла, кажется, вне графика, да?

— Абсолютно вне, — кивнул Аллейн. — На шесть дней раньше срока. Не думаете ли вы, что это делает несостоятельной временную теорию?

— Думаю, что нет. Однако не стану утверждать. Мне кажется, кукла, будучи неодушевленным предметом, идет сверх программы.

— Jeu d'esprit?345

— Да. К программе кукла никакого отношения не имеет. Так думаю я. О, если б только можно было заставить его заговорить.

— Можно попытаться заставить заговорить их всех. — Капитан был настроен саркастически. — Попытка не пытка.

— Весь вопрос в том, как это осуществить, — размышлял Аллейн. — По-моему, в нашем распоряжении три способа: а) объяснить всем на судне, как обстоят дела, и провести обычное расследование, но, боюсь, это нас нисколько не продвинет. Разумеется, я мог бы спросить у них алиби на два других числа, но наш приятель, вне всякого сомнения, свое представит, а ты поди его проверь, не сходя с места. Кстати, мне стало известно, что у Кадди нет алиби и на день второго убийства. Оставив в больнице свой свадебный букет, он пошел прогуляться.

— Ну и дела! — вырвалось у Тима.

— К тому же это расследование приведет к тому, что наш дружок любой ценой постарается смотаться на сушу еще до конца плаванья и продолжит свою деятельность в другом полушарии, б) Мы можем тайно оповестить женщин, но я уже сейчас могу сказать вам, что это будет за тайна после того, как мы поставим в известность миссис Кадди, в) Мы можем доверить наш секрет кое-кому из старших офицеров судна, тем самым образуя нечто вроде ассоциации бдительности и, не прибегая к крайним мерам, попытаемся добыть еще кое-какие сведения путем наблюдений и тайных расследований.

— Что является единственной тактикой, которую я склонен санкционировать. Это мой окончательный ответ, — заявил капитан Бэннерман.

— Значит, в данный момент это единственное, что мы можем предпринять, — задумчиво сказал Аллейн.

5

Сон никак не шел к нему. Сквозь ритмичное постукивание машинного отделения ему чудился тонкий голосок, оплакивающий сломанную куклу. Закрыв глаза, он видел красную от выпитого виски и упрямства физиономию капитана Бэннермана и ухмыляющуюся откуда-то из-за левого плеча Эсмеральду. Он старался припомнить упражнения для наведения порядка в мыслях, а вместо этого на ум пришел псалом мисс Эббот. Допустим, мистер Мэрримен заставил его, Аллейна, перевести этот псалом на английский:

«Нет, нет, нет! — орал мистер Мэрримен, склоняясь над ним и вручая ему посадочный талон. — Вы полностью исказили смысл стиха. Передайте мое почтение капитану и попросите его поставить на шестерку».

Мистер Мэрримен широко разевал рот, превращался в мистера Кадди и прыгал за борт. Аллейн карабкался по веревочной лестнице с миссис Диллинтон-Блик на спине, падал, снова карабкался, снова падал. Пока не забылся тяжелым сном.

Глава 7

После Лас-Пальмаса

1

В одиннадцать все собрались в салоне за кофе. В то утро это событие ознаменовалось выходом миссис Диллинтон-Блик и Обина Дейла, которых за завтраком не было. Дул раскаленный ветер, и кофе подали ледяным.

Аллейн воспользовался подходящим моментом и представил миссис Диллинтон-Блик «останки» Эсмеральды. Она уже посылала Денниса за куклой и, разумеется, раскапризничалась, когда тот вернулся с пустыми руками. Аллейн сказал ей, что они с отцом Джорданом нашли Эсмеральду поздно вечером на палубе. Он кивнул в сторону свертка, который положил на край стола.

Он сделал это после того, как в салоне собрались все мужчины и мисс Эббот. Миссис Кадди, миссис Диллинтон-Блик и Джемайма обычно позволяли себе маленькую вольность заставлять себя ждать. Мисс Эббот придерживалась общего порядка, и ни у кого из мужчин не хватило бы смелости усомниться в правильности избранной ею линии поведения.

Когда Обин Дейл, мистер Макангус, мистер Кадди и мистер Мэрримен подошли к столу, Аллейн с молчаливого согласия отца Джордана и Тима Мейкписа развернул Эсмеральду.

— Вот она. Боюсь только, что зрелище довольно печальное.

Аллейн быстро сдернул газету. Миссис Диллинтон-Блик вскрикнула.

Эсмеральда лежала на спине. Ее голова была свернута набок, а на груди разбросаны бусинки и среди них один-единственный гиацинт.

Воцарилась мертвая тишина, которую нарушило громкое проклятие мистера Мэрримена.

— Ой! — воскликнула мисс Эббот. Ее чашка опрокинулась, и кофе вылилось прямо на руки мистера Мэрримена. — Должно быть, вы подтолкнули мою руку, мистер Мэрримен, — сказала мисс Эббот.

— Дорогая мадам, ничего подобного я не сделал. — Мистер Мэрримен брезгливо отряхивал руки. Капли ледяного кофе летели во все стороны. Одна из них попала на нос мистеру Кадди, который, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания. Он впился глазами в Эсмеральду, на его физиономии расплылась отвратительная ухмылочка. Большие пальцы его рук описывали медленные круги.

— Зачем вы это сделали! — раздался возмущенный голос Обина Дейла. — Как отвратительно!

Быстрым движением руки он сбросил с груди куклы гиацинт. Бусинки со стуком раскатились в разные стороны. Дейл поставил на место голову с белозубой улыбкой.

— Вот она и снова такая, какой была, правда? — тихонько бормотал мистер Макангус. — Наверное, ее можно будет починить.

— Не понимаю, зачем вы это сделали? — напустился на Аллейна Обин Дейл.

— Что именно?

— Положили ее так, как… как…

— Как одну из этих бедных девушек, — с готовностью пришла ему на помощь миссис Кадди. — Цветы, бусы… Это нас очень расстроило.

— Кукла точно в таком виде, в каком мы с отцом Джорданом ее нашли. Гиацинт тоже был. Очень жаль, если я кого-то из вас расстроил.

К столу приблизилась миссис Диллинтон-Блик. Аллейн отметил, что впервые видит эту женщину без ее привычной интригующей улыбки.

— Она такой была? Но почему? Что с ней случилось?

— Не волнуйся, Руби, дорогая, — успокаивал ее Дейл, — должно быть, на нее кто-то наступил, разорвал бусы и… сломал ей шею.

— На нее наступил я, — сказал отец Джордан. — Мне очень жаль, миссис Диллинтон-Блик, что так получилось, но она лежала на палубе в кромешной тьме.

— Вот видишь! — воскликнул Обин Дейл и встретился взглядами с Аллейном, который почувствовал, что Дейл снова вживается в образ свойского парня. — Виноват, старина. Я случайно потерял самообладание. Разумеется, вы нашли куклу уже такой. Надеюсь, вы не обиделись?

— Нет, ни в коем случае, — вежливо ответил Аллейн.

— Так-то оно так, да все-таки забавно выходит с этими цветами, — философствовала миссис Кадди. — Правда, дорогой?

— Правда, дорогая.

— Гиацинт на груди и это… Какое забавное совпадение.

— Ты права, дорогая. — Мистер Кадди ухмыльнулся. — Весьма забавное.

Мистер Мэрримен, который все это время с раздражением вытирал руки носовым платком, вдруг воскликнул с мукой в голосе:

— А я-то, идиот, решил, что, предприняв сие путешествие, хотя бы на небольшой срок сумею скрыться от вопиюще безжалостных козней мальчишек. «Забавное». Не снизойдете ли вы, любезный мистер Кадди, до того, чтобы объяснить нам, что вы понимаете под этим вашим «забавное»? Что такого уж забавного усмотрели вы в проделке какого-то фигляра, развлекающего себя видом увядшего гиацинта на груди этой сломанной марионетки? Что касается меня, — он чеканил каждое слово, — то я нахожу ваши ассоциации непристойными. И тот неизбежно напрашивающийся вывод, что и на меня падает тень подозрения за содеянное, еще больше усиливает мое негодование. «Забавное», — завершил свою обвинительную речь мистер Мэрримен и воздел руки к потолку.

Супруги Кадди сверлили его негодующими взглядами.

— Ну разумеется. Я было совсем забыл, — как ни в чем не бывало сказал мистер Макангус. — Ведь это же мой гиацинт. Вы еще подняли его, помните? После нашего небольшого столкновения. А потом бросили на пол.

— Я его не «поднял».

— Случайно, разумеется, случайно. — Мистер Макангус наклонился над куклой. Его красные узловатые пальцы колдовали над ее шеей. — Я уверен, что ее можно починить.

— Вы знаете… Надеюсь, вы извините меня, мистер Макангус, но… — смущенно начала миссис Диллинтон-Блик, — знаете… мне кажется, я уже не смогу относиться к Эсмеральде так, как раньше. Мне, мне… не очень хочется, чтобы ее починили. Если только, разумеется, не для меня. Может, мы с вами вспомним о какой-нибудь малышке. Если у вас есть маленькая племянница…

— Я вас отлично понимаю, — с любезной готовностью, столь не вяжущейся с выражением его физиономии, сказал мистер Макангус. Его руки все так же сжимали шею куклы. Тут он наконец осознал, что делает и отошел в сторонку. — Я вас отлично понимаю, — добавил он и достал свою травяную сигарету.

— И все равно это очень забавно, — сказала миссис Кадди, напоминающая своей безжалостностью хор в античных пьесах. Мистер Мэрримен издал какой-то сдавленный звук, но она неумолимо продолжала: — То, что мы все время говорим об этих убийствах. А потом миссис Блик еще получает телеграмму от своего приятеля о девушке, которую убили и которая несла цветы. И что все время эти гиацинты. Как будто нарочно. — Она, не мигая, уставилась на миссис Диллинтон-Блик. — Небось вам теперь не по себе, миссис Блик. Ведь это все равно как если б вы здесь лежали.

— Умоляю вас! — всплеснула своими ручищами мисс Эббот. — Что за необходимость все это слушать! Да уберите же ее отсюда — кто-нибудь!

— С удовольствием, — сказал Аллейн и прикрыл куклу газетой. — Сейчас я ее заберу.

Он взял ее и понес в свою каюту.

2

Как всегда, я очень по тебе скучаю, — писал он жене. — Скучаю…

Он поднял глаза от листа бумаги с начатым письмом и обвел невидящим взглядом каюту. Он думал о той давно известной ему особенности собственной памяти, привыкшей хранить в себе мельчайшие подробности и черточки лиц, подводить его в тот самый момент, когда хотелось вызвать из ее глубины образ Трой. А на фотографии Трой выходила неудачно, ибо фотография давала лишь отдаленное представление о знакомых чертах, не более того. Это была схема ее лица. Он написал об этом в письме, тщательно выводя каждое слово, касающееся непосредственно Трой, потом принялся подробно описывать все, происшедшее с того момента, как он опустил в Лас-Пальмасе свое последнее письмо.

Ты, вне сомнения, понимаешь, в чем заключается вся трудность. Я нахожусь за тысячи миль оттуда, где хотя бы можно было думать об аресте. Все, что я смогу сделать, — это свести к нулю степень вероятности совершения очередного убийства. Согласна?

Между тем мы составили план действий, который отражает полное разногласие наших взглядов на суть дела. Капитаном в нашу тайну были посвящены первый и второй помощники, а также главный механик судна. Все трое считают наше предположение сумасбродным и, как и капитан, убеждены в том, что нашего парня на судне нет. Однако генеральный план был ими одобрен, и в настоящее время они все с удовольствием следят за дамами, которых, кстати, предупредили, что на судне есть воришки и порекомендовали денно и нощно держать на запоре двери кают. В то же время им дали понять, что Деннис, этот чудаковатый толстяк-стюард, о котором я тебе уже писал, вне подозрения.

Для нас, полицейских, дела такого рода почти во всех отношениях трудней всего. Тут в силу вступают совершенно иные законы, нежели те, какими мы привыкли руководствоваться в обычной практике. На каждом шагу удивляешься, что может крыться за неприметной наружностью, в той либо иной степени обычным поведением. И что же мы имеем на сегодняшний день? А вот что: союз психиатра, священника и полицейского, этих персонажей пьесы Пиранделло. Отец Джордан и Мейкпис сию секунду должны быть у меня, следовательно, уверяю тебя, у меня вот-вот будут две взаимоисключающие и тем не менее вполне профессиональные точки зрения. Что касается меня…

В дверь постучали.

«Вот и они, — быстро дописал Аллейн. — Au revoir, любимая», и сказал:

— Войдите.

На отце Джордане был тонкий светлый костюм, белая рубашка и черный галстук. Его наружность и вообще весь облик настолько изменились, что Аллейну показалось, будто в каюту вошел незнакомец.

— Я полагаю, вовсе не обязательно носить в тропиках этот тесный стоячий воротничок, — пояснил отец Джордан свое превращение. — Буду облачаться в него к обеду, разумеется, и по воскресеньям придется потеть в сутане. Один вид ваших легких тропических одеяний был для меня просто непереносим. Этот костюм я приобрел в Лас-Пальмасе, и будь обстановка несколько иной, я бы испытал огромное наслаждение, облачась в него.

Мужчины сели и выжидающе взглянули на Аллейна, который подумал о том, что как бы искренне ни сожалели они о присутствии на борту судна убийцы-маньяка, нельзя сказать, что их роли им не по душе. Ведь оба пытливы, энергичны, к тому же у каждого есть к делу сугубо профессиональный интерес.

— Итак, каково ваше мнение относительно вылазки под названием «Эсмеральда»? — спросил Аллейн.

И священник, и врач согласились, что не произошло ничего противоречащего временной теории Аллейна. Что касается реакции на происшедшее с куклой, то она оказалась весьма интересной.

— Беда в том, что когда ищешь в поведении что-то особенное, оно чудится тебе на каждом шагу, — заметил отец Джордан. — Должен сказать, меня в равной степени смутила вспышка Дейла, злорадство супругов Кадди, нестерпимый педантизм Мэрримена и манипуляции над куклой Макангуса. Разумеется, это не имеет ни малейшего отношения к нашему делу, но даже бедная мисс Эббот, как мне показалось, вела себя нелепо. Видите, я следил даже за теми, за кем не нужно следить.

— Почему вы назвали ее «бедная мисс Эббот»? — поинтересовался Аллейн.

— Мой дорогой друг! Полагаю, пояснения в данном случае излишни. Проблема несчастной старой девы в моей практике никогда не сходит с повестки дня.

Тим издал какой-то неопределенный звук.

— Да, видно невооруженным глазом, что она несчастна. — Аллейн не без интереса взглянул на Тима. — Что означает этот ваш столь глубокомысленный звук?

— Думаю, в данный момент мисс Эббот для нас никакого интереса не представляет, однако я хотел сказать, что тоже сходу узнаю этот тип, хотя, вполне возможно, мой способ ставить диагнозы в случаях подобного рода придется не по вкусу отцу Джордану.

— Вы так считаете? И тем не менее мне было бы любопытно о нем узнать, — сказал священник.

— Не стану утомлять вас подробностями, тем более что мы не имеем никакого права руководствоваться поверхностными впечатлениями, — сказал Тим. — Замечу только, что по первому впечатлению она — яркий пример женщины, лишенной свойственной ее полу привлекательности, в силу чего ей не удалось найти способ самовыражения, который бы мог ее удовлетворить.

— По вашему мнению, то же самое можно сказать и об этом убийце-маньяке, не так ли? — поинтересовался у Мейкписа Аллейн.

— Безусловно. Как правило, в подобных случаях корни следует искать в какой-нибудь детской трагедии. Возможно, над ребенком господствовал какой-то ужас или он испытал крушение надежд, жесточайшую ревность. Все это является причиной большинства психических отклонений. Я, как специалист в области психоанализа, не упустил бы возможности выяснить, в силу каких причин столь болезненно реагирует на гиацинты мистер Кадди. Думаю, ответ следует искать в инциденте, который он сам, возможно, помнит лишь подсознательно и который, как может показаться на первый взгляд, не имел ни малейшего отношения к гиацинтам. Что касается Обина Дейла, то в данном случае меня, прежде всего, интересует причина его особенного пристрастия ко всякого рода проказам. А окажись моим пациентом мистер Мэрримен, я бы постарался установить истоки его хронической раздражительности.

— Возможно, всему виной нарушение пищеварения — он постоянно пьет содовые таблетки, — заметил Аллейн.

— Люди, страдающие плохим пищеварением, отнюдь не всегда бывают женоненавистниками. Мне кажется, этот его недуг связан с каким-то давним психическим расстройством.

— Няня отобрала его любимую игрушку и отдала ее папочке?

— Вполне вероятно, что вы сейчас ближе к истине, чем думаете.

— А чем вы объясните причуды Дейла и Макангуса?

— О, я бы ничуть не удивился, узнай в один прекрасный момент, что в целом Дейл не очень удовлетворен своими успехами на телеэкране. Он эксгибиционист и должен непременно считать себя преуспевающим. Вот почему два провала так больно ранили его самолюбие и даже привели к «нервному расстройству».

— А я и не подозревал, что у него нервное расстройство, — сказал отец Джордан.

— Мне это известно с его собственных слов. Мы, психоаналитики, этим термином не пользуемся. Что касается мистера Макангуса, то тут перед нами прелюбопытнейший случай. Его застенчивость, рассеянность и сбивчивость — все это очень характерные признаки.

— Чего? — поинтересовался Аллейн.

— Слишком распространенного типа. Полное подавление всех желаний. Вечно мучим всякими тревогами и опасениями. И, разумеется, пребывает в абсолютном неведении относительно истинных причин своих несчастий. То, что он подарил миссис Диллинтон-Блик эту проклятую куклу, вполне вписывается в модель его поведения. Он холост.

— О господи! — вырвалось у отца Джордана. — Не обращайте на меня внимания. Продолжайте, прошу вас.

— Итак, точка зрения психоаналитиков на преступления подобного рода следующая: толчком для их развития служит то либо иное глубокое эмоциональное расстройство, о котором преступник не подозревает, а его побуждение совершить убийство не поддается его контролю. Верно? — подвел итог Аллейн.

— Абсолютно верно.

— В таком случае он может чувствовать отвращение к тому, что делает, отчаянно бороться со своим непреодолимым желанием совершить преступление и испытывать ужас оттого, что не в состоянии это желание побороть, не так ли?

— Вполне вероятно.

— Да, да, безусловно! — воскликнул отец Джордан.

— Выходит, вы согласны с Мейкписом?

Отец Джордан провел холеной белой рукой по своим пышным темным волосам.

— Я убежден, что Мейкпис очень точно и с большим знанием дела описал нам побочные явления и их результаты, — сказал он.

— Побочные явления! — воскликнул Тим.

— Да. Подавленный страх, крушение надежд, еще что-то. — Отец Джордан улыбнулся. — Боюсь только, что я не слишком силен в терминологии. Однако уверен, что тут вы правы. Вы анализируете все это с научной точки зрения. Что касается меня, то все эти ранние трагедии и их последствия я бы расценил как modus operandi346 гораздо более грозной силы.

— Что-то я вас не совсем понимаю, — признался Тим. — Более грозной силы?

— Да. Дьявола.

— Чего-чего?

— Убежден, его бедной душой владеет дьявол.

К удивлению Аллейна, Тим вдруг густо покраснел, будто отец Джордан каким-то ужасным образом нарушил приличия.

— Вижу, что смутил вас, — сказал священник.

Тим пробормотал что-то насчет того, что у каждого есть право иметь собственную точку зрения.

— Я, кажется, тоже не совсем вас понял, — вмешался в разговор Аллейн. — То, что вы сказали, мы должны воспринимать буквально?

— Абсолютно буквально. Это именно тот случай, когда душой бедняги владеет дьявол. В моей практике я часто сталкиваюсь с подобным явлением, поэтому вряд ли могу ошибиться.

Воцарилось долгое молчание. Аллейн думал о том, что еще много людей на свете, причем далеко не глупых, верят в существование дьявола. Более того — находят в этой вере утешение.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы смогли этого дьявола изгнать, — нарушил молчание Аллейн.

— Тут имеются некоторые трудности, — самым серьезным образом ответил отец Джордан. — Однако я не перестаю молиться за беднягу.

Тим зашаркал подошвами, закурил, испытывая необходимость переменить тему разговора.

— А каково мнение полиции на преступления подобного характера? — спросил он у Аллейна. — Ведь вы в этом деле далеко не новичок.

— Вот тут вы ошибаетесь, — возразил тот. — Долг полиции состоит прежде всего в том, чтобы защитить общество от преступника, откуда и вытекает необходимость ареста. Преступники вышеназванного рода — это кара, ниспосланная нам неизвестно кем. У них нет того, что мы называем профессиональными навыками. Единственное, что роднит их между собой, это то, что все они совершают преступления ради самого преступления. В повседневной жизни эти люди могут быть кем угодно, ибо опознавательных знаков у них не существует. Как правило, нам в конце концов удается задержать такого субъекта, но, увы, не всегда. Одно тут ясно: они все стремятся уйти от обыденности жизни. Если вам неизвестно, в чем заключается обыденность, от которой стремится уйти человек, за которым вы охотитесь, или если он не отшельник, как Джек Потрошитель, ваши шансы на успех значительно снижаются. — Аллейн помолчал и добавил изменившимся голосом: — Однако что касается причины, в силу которой он стал тем, кем он стал, — здесь мы абсолютно беспомощны. И будь она нам известна, наша работа показалась бы нам сущим адом.

— Оказывается, вы сострадательный человек, — отметил отец Джордан.

— Это к делу не относится, — сказал Аллейн и слегка смутился. — Полицейский, осматривающий тела задушенных девушек, умерших в страшных муках, не предрасположен чувствовать сострадание к их убийце. Не поможет и мысль о том, что он, очевидно, совершил преступление на том самом пределе, когда его разум был в агонии. Не все же в подобном состоянии совершают преступления, не так ли?

— А вам не приходила в голову мысль, что, пока его одержимость не достигла своего предела, ему еще можно чем-то помочь? — спросил Тим.

— Приходила. Но тут уже ваше поле деятельности.

Тим встал.

— Сейчас три. Я условился о партии в гольф. Какова наша тактика? Максимум бдительности?

— Да.

Отец Джордан тоже встал.

— Пойду решать кроссворд с мисс Эббот. У нее новый «Пингвин».

— Я предпочитаю «Таймс», — сказал Аллейн.

— У наших дам намечается тенденция скрываться от полуденного зноя в своих каютах, — заметил отец Джордан.

— Если предположить, что Кадди — тот самый субъект, как вы полагаете, мог бы он задушить миссис Кадди? — серьезно спросил Тим.

— Я бы на его месте непременно это сделал, — усмехнулся Аллейн. — Вы свободны.

Днем на палубе было не так уж и много тени, и пассажиры, дабы закрепить за собой затененные уголки, пускались на всевозможные хитрости. Дело доходило даже до взаимных претензий. Мистер Мэрримен оставлял свою надувную подушку и панаму на одном из кресел в самом удобном месте. Супруги Кадди тоже постарались туда втиснуться, и когда поблизости никого не было, переложили его вещи, на другое кресло. Мистер Макангус клал свой плед на один из деревянных топчанов, но поскольку охотников на это место не оказалось, его действия не вызывали никакой враждебности. Обин Дейл и миссис Диллинтон-Блик пользовались собственными удобными шезлонгами с пенопластиковыми сиденьями, которые установили на маленькой веранде, заняв ее всю. На их места, хотя они и пустовали до самого полудня, никто не покушался.

Пока Тим, Джемайма и два младших офицера играли на палубе в гольф, мисс Эббот и пятеро мужчин собрались в тени между входом в салон и средним люком. Мистер Кадди сопел, прикрывшись «Ридес дайджест», мистер Макангус клевал носом, мистер Мэрримен и Аллейн читали, отец Джордан и мисс Эббот пыхтели над кроссвордом. Отрывочные фразы и мимолетные наблюдения напоминали своей непоследовательностью стихотворения-диалоги Верлена.

На мостике совершал свой дневной моцион капитан Бэннерман, скрашивая монотонность знойного полудня частыми взглядами в сторону Джемаймы, которая очаровательно смотрелась в джинсах и алой кофточке. Как и предсказывал капитан, девушка пользовалась огромным успехом у младших офицеров. «И у моего судового врача тоже», — подумал он. Вероятно, почувствовав на себе его взгляд, Джемайма подняла голову и весело помахала капитану рукой. Помимо своей привлекательности, думал морской волк, девушка очень мила и… Тут он, видимо, почувствовал, что его мысли потекли не в то русло, и решил переключиться на миссис Диллинтон-Блик, что ему без труда удалось.

Размахнувшись, Джемайма с силой ударила по диску, посланному ей противником, потеряла подачу, воскликнула: «Проклятье!» — и рассмеялась. Младшие офицеры, делавшие все от них зависящее, чтобы позволить девушке выиграть, быстро и ловко довершили партию и с неохотой вернулись к своим обязанностям.

— Давай сделаем перерыв, — предложила Джемайма Тиму и посмотрела в сторону маленького общества в тени. Мистер Мэрримен, оторвавшись от своей книги, что-то втолковывал Аллейну, помахивая у него под носом пальцем.

— Снова в своем репертуаре, — заметил Тим. — Бедный Аллейн!

— Что ты сказал?

— Я сказал «Бедный Бродерик», — поправился Тим, смущенный своей столь непростительной промашкой.

— Разве его зовут Аллейн? Однако ты очень быстро переходишь на короткую ногу. Весьма общительный молодой человек.

— Я называю его так только за глаза. Он мне нравится.

— Мне тоже. Даже очень. Он, по крайней мере, невиновен. Это я точно знаю.

Тим буквально прирос к месту.

— Что ты сказала? — спросил он и облизнул губы. — Не виновен?

— Ты здоров, Тим?

— Абсолютно.

— У тебя какой-то странный вид.

— Это от жары. Пойдем-ка вон туда.

Он схватил девушку за руку и потащил на веранду, подтолкнул ее в сторону роскошной подставки для ног у шезлонга миссис Диллинтон-Блик, а сам пристроился на краешке подножки Обина Дейла.

— Не виновен в чем?

Джемайма в удивлении на него уставилась.

— Хотя, вероятно, ты отнесешься к этому совсем иначе.

— К чему «этому»?

— К этому случаю с куклой миссис Д.-Б. Это было так омерзительно. Не знаю, что думают по этому поводу другие, я же считаю, что это было сделано с умыслом. Если бы на куклу просто-напросто наступили, с ней бы никогда не случилось такого. К тому же этот цветок у нее на груди… Нет, во всем этом есть что-то гадкое.

Тим нагнулся и долго завязывал свои шнурки. Когда он наконец выпрямился, Джемайма спросила:

— Что с тобой? Ты все время меняешься в цвете. Как хамелеон.

— И какого же цвета я теперь?

— Огненно-красного.

— Это оттого, что я наклонился. Насчет куклы я с тобой согласен: это была пресквернейшая шутка. Наверняка, это проделка какого-нибудь пьяного матроса.

— В тот вечер поблизости не было ни одного пьяного матроса. Знаешь, кого я подозреваю?

— Кого?

— Мистера Кадди.

— Не может быть, Джем. Почему?

— Когда мистер Бродерик раскрыл куклу, он все время ухмылялся.

— У него хроническая ухмылка. Она никогда не покидает его лица.

— Все равно, мне кажется, он Г. С.

— Кто-кто?

— Грязный старикашка. Знаешь, меня бы стошнило остаться с ним с глазу на глаз на шлюпочной палубе после наступления темноты.

— Бери везде меня. Я, как ты могла убедиться, вполне благонадежен.

Джемайма рассеянно улыбнулась. Казалось, она хотела сказать что-то еще, но не решалась.

— В чем дело, Джем?

— Ничего особенного. Понимаешь… Одним словом, мне кажется, все это началось с той самой минуты, когда Деннис принес в салон гиацинты миссис Д.-Б., на следующий день после нашего отплытия. С тех пор эти ужасные разговоры об убийствах просто преследуют нас. Эти выяснения алиби накануне Лас-Пальмаса, истерика с мисс Эббот… А потом этот ужас с девушкой, которая везла цветы миссис Д-Б. Теперь еще кукла. Ты можешь подумать, что я рехнулась, но… А что, если на нашем судне этот цветочный убийца?

Тим хотел было успокоить девушку и уже протянул к ней руку, как вдруг на палубу упала мужская тень.

— Дорогое дитя! — воскликнул Обин Дейл. — Что за патологически ужасное предположение!

3

Тим и Джемайма подскочили со своих мест.

— Боюсь, мы злоупотребили вашими шезлонгами, — машинально сказал Тим.

— Дорогой старина! Пожалуйста, сидите на них сколько душе угодно. И когда угодно. Я уверен, что и мадам будет этим очень польщена. — В руках у Дейла была целая охапка подушечек и ковриков, которые он принялся раскладывать в шезлонгах. — Мадам обожает роскошь. — Он взбил подушки и ловко бросил их в шезлонг. — Вот и готово! — Выпрямился, вытащил из кармана трубку и со свирепым видом зажал ее между зубами, а сам ухитрился склониться над Джемаймой с покровительственным видом. — Что касается вас, юная леди, боюсь, вы дали волю своему необычайно живому воображению, — сказал Обин Дейл, насмешливо качая головой.

Он вел себя точно так же, как перед камерой, и Тим почувствовал непреодолимое желание засвистеть мелодию «Несите ваши беды». Тем не менее он поспешил сказать:

— Эти рассуждения не так уж необоснованны, как может показаться на первый взгляд. Мы с Джемаймой спорили по поводу алиби, что неминуемо повлекло за собой предположение об этом цветочном специалисте.

— Понимаю, — промычал Дейл, не спуская с Джемаймы глаз. — Похоже, мы снова взялись за старое. К тому же эта тема не из приятных, верно?

— Вы абсолютно правы, — холодно заметила Джемайма.

— Милая девочка! — воскликнул Дейл и похлопал ее по плечу.

Тим пробормотал, что пора идти пить чай, и потащил Джемайму на правый борт, где дал выход накипевшему в нем гневу:

— Господи, какой же отвратительный тип! Чего стоит эта его игра в свойского парня! Эта отталкивающая приторность! Эта дутая доброжелательность! — Он склонился над девушкой, повернув голову набок: — Милая девочка, — елейным голоском сказал он и похлопал ее по плечу. Получилось очень похоже.

Джемайма оценила его актерские способности и даже развеселилась.

— Разумеется, я вовсе не думаю, что мы путешествуем в обществе убийцы. Это я так… А теперь, пойдем побеседуем с мистером Всезнайкой.

Мистер Мэрримен бушевал. Он только что обнаружил книгу «Поэзия елизаветинских времен», которую Джемайма оставила на своем кресле, и теперь читал целую лекцию на тему поэзии елизаветинских времен. Разумеется, ее автор — большой авторитет, но мистер Мэрримен ни в коем случае с ним не согласен. В дискуссию оказались втянутыми Аллейн, отец Джордан и мисс Эббот, в то время как мистер Макангус и мистер Кадди оставались в сторонке и наблюдали за происходящим, первый с восхищением, второй со своим обычным видом невежественного превосходства.

Джемайма и Тим присели на палубу, и мистер Мэрримен взглянул на них так, словно они опоздали на занятия, правда по уважительной причине.

— Я самым искренним образом не могу понять, как вы можете ставить «Герцогиню Амальфи» выше «Гамлета» и «Макбета», — говорил отец Джордан.

— Или почему у Шекспира вы особенно выделяете «Отелло»? — пролаяла мисс Эббот.

Мистер Мэрримен полез в карман за таблетками, при этом желчно заметив, что говорить о критериях вкуса бесполезно, ведь у большинства отсутствуют даже его элементарные зачатки. За сим он преподнес своей беспокойной аудитории сравнительную характеристику «Гамлета» и «Макбета». «Гамлет», сказал он, противоречивый, неубедительный и чрезвычайно многословный перепев немецкой мелодрамы. Не удивительно, что сам Гамлет все никак не мог принять решения — его создатель отличался куда более нерешительным характером. Что касается «Макбета», то это попросту бестолковый просчет. Отбросим в сторону язык — и что останется? Скучное, невежественное описание жизненной катастрофы. После чего мистер Мэрримен швырнул в рот содовую таблетку.

— Я совсем ничего не знаю о Шекспире… — начал было мистер Кадди, но его слабый голосок вряд ли мог соперничать с громоподобным гласом мистера Мэрримена.

— Хорошо, что вы в этом признаетесь, — гремел он. — Позвольте мне дать вам совет не ломать мозги над «Макбетом».

— И все равно шекспировского языка не зачеркнуть, — возразил Аллейн.

— Что-то я не помню, чтобы высказывал предположение, будто этот тип не владел словарем, — парировал мистер Мэрримен. Он принялся восхвалять классическое построение «Отелло», атмосферу неизбежности, которой проникнута «Герцогиня Амальфи» Уэбстера.347 В самом конце своей лекции заявил, что уважения заслуживает финальная сцена из «Лира».

Вдруг в разговор с неожиданным жаром ввязался мистер Макангус.

— Что касается меня, то, мне кажется, «Отелло» почти испорчен этим эпизодом в самом конце, когда Дездемона оживает, разговаривает, а потом, как вы знаете, умирает. Женщина, которую задушили насмерть, разговаривать не сможет. Это нелепица.

— А что на этот счет думает медицина? — спросил Аллейн у Тима.

— Патологическое правдоподобие в данном случае неуместно, — вмешался мистер Мэрримен. — Здесь необходима условность. С художественной точки зрения крайне необходимо, чтобы Дездемона после того, как ее задушили, кое-что сказала. Вот она и заговорила.

— Все равно, давайте послушаем мнение знатока, — сказал Аллейн и обратил взгляд на Тима.

— Я бы не сказал, что это абсолютно исключено. Разумеется, физическое состояние Дездемоны не может быть досконально передано актрисой — в первую очередь возмутились бы мы, зрители. Скорей всего, все дело в том, что Отелло задушил ее не сразу, и на какое-то мгновение она могла прийти в себя и заговорить.

— Но позвольте, доктор, — раздался робкий голосок мистера Макангуса. — Я ведь сказал «в том случае, если задушили насмерть». Насмерть, понимаете?

— А разве где-то в тексте говорится, что Дездемона задохнулась сразу? — вмешалась в разговор мисс Эббот.

— «В тексте»! В каком таком тексте, позвольте у вас спросить? В котором? — Мистер Мэрримен набросился на всех сразу издателей Шекспира. За сим последовало чрезвычайно догматичное заявление по поводу сценической интерпретации Шекспира. Единственной приемлемой интерпретацией его пьес, по мнению мистера Мэрримена, было сценическое решение самих елизаветинцев. Пустая сцена. Актеры — мальчики. Оказывается, мистер Мэрримен сам ставил в своей школе пьесы в таком решении. Далее он угостил собравшихся лекцией о сценической дикции, костюмах, гриме. Взгляд мистера Макангуса потускнел. Отец Джордан слушал со смиренным видом. Мисс Эббот проявляла явные признаки нетерпения. Джемайма смотрела в пол, Тим смотрел на Джемайму. Аллейн тоже скучал, однако ему удалось сохранить видимость уважительного внимания.

Он не упускал из поля зрения мистера Кадди, который сидел с видом человека, отказавшегося от принадлежавшей ему по праву добыче. В ходе дискуссии стало ясно, что у мистера Кадди имеются на этот счет свои соображения.

— Право же, очень забавно, что разговоры так и вертятся вокруг задушенных дам, — начал он своим антимузыкальным голосом. — Миссис Кадди уже указывала на этот факт. Она считает это обычным совпадением.

Мистер Мэрримен открыл было рот, но тут зазвучал взволнованный голос Джемаймы:

— Как все отвратительно! Как я все ненавижу!

Тим сжал руки девушки в своих.

— Прошу прошения, но для меня не имеет ни малейшего значения, как умирала Дездемона. «Отелло» не история болезни, — уже спокойней сказала Джемайма. — «Отелло» — трагедия простоты и… величия человеческого сердца, разбитого ничтожным приспособленцем. Так, по крайней мере, считаю я. Надеюсь, каждый может высказать свое мнение, верно?

— Ну конечно же. А главное то, что вы абсолютно правы, — искренне сказал Аллейн.

— Я вовсе никого не хотел расстроить… — Мистер Кадди все улыбался и улыбался.

— Неправда, хотели, — огрызнулась мисс Эббот. — Сами знаете, что хотели.

— Время идти пить чай, — сказал отец Джордан и встал. — И давайте внемлем совету самой юной и самой мудрой среди нас, — священник улыбнулся Джемайме, — и покончим с этой не слишком приятной для слуха темой.

Все, за исключением мистера Кадди, пробормотали что-то в знак согласия и отправились пить чай.

Весьма любопытно то, что, как бы они ни старались избегать темы убийства, она все равно непременно всплывает наружу, — писал вечером Аллейн своей Трой. — Не берусь ничего утверждать, однако вполне может оказаться, что присутствие на борту этого специалиста влияет на общий климат. Причем исподволь. Сегодня вечером, например, когда все женщины отправились спать, что, к моему величайшему облегчению, случилось рано, мужчины вновь столкнулись лбами. Кадди, Джордан и Мэрримен — страстные любители детективных романов и прочих произведений на эту тему, объединенных общим заглавием «Классические преступления». В небольшой судовой библиотеке случайно оказалось несколько книг из этой серии. Среди них весьма надуманное произведение о Ярде и о каком-то расследовании под названием «То, что он любит», — название, как ты поняла, позаимствовано из «Баллады Редингской тюрьмы».348 Не глядя могу сказать, о чем оно.

Итак, сегодня вечером благодаря присутствию мистера Мэрримена, склока завязалась автоматически. Он самый задиристый, скандальный и высокомерный тип, с каким мне когда-либо доводилось близко столкнуться. Оказалось, что Кадди откопал «То, что он любит» и теперь тихонько посапывал от удовольствия над книжкой в уголке салона. Мэрримен увидел у него эту книгу и тотчас же заявил, что он сам ее уже начал. Кадди ему возразил, что взял книгу с полки и что оттуда книги разрешено брать всем. Оба не уступали. Наконец Макангус сказал, что у него имеется «Судебное разбирательство по делу Нила Крыма» и окончательно умиротворил мистера Мэрримена тем, что предложил ему эту книгу. Оказывается, Мэрримен принадлежит к числу фанатиков, верящих в существование этой якобы неоконченной исповеди Крыма. Итак, мир был в некотором смысле восстановлен, хотя опять-таки мы имели честь оказаться втянутыми в бесконечную дискуссию об этих, как их называет Кадди, «сексуальных ужасах». Дейл так и сыпал всевозможными там и сям заимствованными теориями, Макангус ему вторил, смакуя каждое слово, Мейкпис высказал свою точку зрения психоаналитика, а отец Джордан — служителя церкви. Я, разумеется, всей душой за подобные дискуссии, ибо они дают беспрецедентную возможность послушать человека, которого ты рано или поздно собираешься арестовать, высказывающегося по поводу преступлений, за которые впоследствии его привлекут к ответственности.

Реакции следующие:

Мистер Макангус бесконечно издает какие-то односложные звуки, уверяет, что эта тема слишком ужасна для того, чтобы на ней подолгу задерживаться, однако до самого конца дискуссии ни за что не покинет салон. Он искажает факты, упорно путает имена и даты. Порой даже начинаешь думать, уж не умышленно ли он это делает. Мэрримен, как правило, загоняет его в угол.

Кадди весь в этом. Он смакует детали и то и дело вспоминает Джека Потрошителя, подробно описывая ужасы, сопровождавшие сей страшный ритуал. Готов порассуждать на тему, что они все значат.

Мэрримен, как обычно, дидактичен, повелителен, сыплет аргументами. Мозги у него куда лучше, чем у всех остальных. Он прекрасно осведомлен об этих событиях, никогда не путает факты и не упускает случая облить грязью полицию. По его мнению, они никогда не схватят этого преступника, что наполняет его неописуемым восторгом.

Дейл, подобно мистеру Макангусу, все время подчеркивает свое отвращение к этой теме, однако испытывает интерес к «психологии убийцы-садиста», как он выражается. Его высказывания напоминают мне статейки в одном не слишком мной уважаемом издании. Разумеется, при этом он ни на минуту не забывает, что он — свойский парень с телевидения. «Бедняжки! — то и дело восклицает он. — Бедные, бедные малышки! Ужасно! Ужасно!»

Когда он в хорошем настроении, энергии у него хоть отбавляй, хотя она и направляется не в то русло. Недавно он зашил рукава пижамы мистера Мэрримена и, соорудив из огромных пеньюаров миссис Диллинтон-Блик чучело женщины, положил его в постель мистера Макангуса, тем самым, повысив свои шансы стать жертвой предстоящего убийства. Мистер Мэрримен немедленно отправился с доносом к капитану, а мистер Макангус вел себя как пример из учебника Фрейда.

Итак, перед тобой четверо наших «приятелей».

Спокойной ночи, любимая. Скоро получишь следующую часть этого занимательнейшего из романов.

Аллейн отложил письмо в сторону, что-то долго чертил на клочке бумаги. Потом решил перед сном прогуляться.

На нижней палубе было безлюдно. Он обошел вокруг нее шесть раз и, перекинувшись несколькими ничего не значащими фразами с офицером связи, восседавшим в своей рубке подобно облаку на вершине скалы, решил непременно заглянуть туда днем. Проходя мимо каюты отца Джордана, он услышал, как повернулась ручка, а затем приоткрылась дверь. До него донесся голос отца Джордана:

— Разумеется, вы можете приходить ко мне в любое время. Вы ведь знаете, что священники для того и существуют.

Послышался резкий голос. Аллейн не расслышал сказанного.

— Полагаю, вам следует выкинуть это из головы и сосредоточиться на своем долге, — снова раздался голос отца Джордана. — Несите свою епитимью, приходите завтра на службу, а также обратите особое внимание на то, что я вам сказал. А теперь идите и не забудьте помолиться на сон грядущий. Да благословит вас Господь, дитя мое.

Аллейн отступил в тень, и мисс Эббот его не видела.

Глава 8

Воскресенье, десятое

1

В воскресенье в семь утра отец Джордан с разрешения капитана отслужил в салоне святое причастие. Из пассажиров на службе присутствовали мисс Эббот, Джемайма, мистер Макангус и, что весьма странно, мистер Мэрримен. Третий помощник, офицер связи, два младших офицера и Деннис представляли команду судна. Аллейн стоял в сторонке, слушал и не в первый раз чувствовал сожаление по поводу того, что ему все это чуждо.

Служба окончилась, и группка пассажиров высыпала на палубу, где вскоре к ним присоединился отец Джордан. По случаю такого дня, он, как и обещал, облачится в свою «приличную» сутану, которая ему очень шла. Легкий бриз шевелил его мягкие волосы. Мисс Эббот, по обыкновению стоявшая в сторонке, не спускала со священника глаз. Как заметил Аллейн, в них было уважение. Даже мистер Мэрримен притих, и только у мистера Макангуса, который только что вместе с мисс Эббот со знанием дела исполнил весь англо-католический обряд, был возбужденный и даже слегка легкомысленный вид. Он сделал несколько комплиментов Джемайме по поводу ее внешности и теперь, склонив набок голову, пританцовывал вокруг девушки. Его неестественно коричневые волосы отросли и уже закрывали шею, нелепыми космами нависая надо лбом и ушами. Правда, мистер Макангус почти никогда не снимал свою фетровую шляпу, поэтому данная неряшливость не слишком бросалась в глаза.

Выслушав вполне невинные комплименты мистера Мэрримена, Джемайма весело улыбнулась и обратилась к Аллейну:

— Не ожидала увидеть вас на палубе в столь ранний час.

— А почему бы и нет?

— Вы так поздно легли вчера. Все вышагивали по палубе, погрузившись в свои мысли.

— Что было, то было — не отрицаю. Ну, а вы? Вы-то почему не спали?

Джемайма вспыхнула.

— Я сидела вон на той веранде. Мне… нам не хотелось вас окликать — у вас был такой серьезный и сосредоточенный вид. Мы с Тимом спорили о литературе елизаветинских времен.

— Однако вы спорили не слишком жарко, — заметил Аллейн.

— Да-да. Но наши отношения с Тимом… понимаете, это вовсе не обычный флирт. По крайней мере, для меня.

— Не флирт? — Аллейн улыбнулся девушке.

— И не… Господи, я совсем запуталась! — воскликнула Джемайма и покраснела.

— Может, облегчите душу?

Джемайма взяла его под руку.

— Я уже достиг того возраста, когда очаровательные молодые девушки первыми берут меня под руку, — размышлял вслух Аллейн.

Они шли по палубе.

— Сколько дней мы находимся в море? — вдруг спросила Джемайма.

— Шесть.

— Вот! Всего шесть дней! Это просто неслыханно! Как можно за шесть дней разобраться в своих чувствах? Нет, это невозможно.

— Но ведь я сумел разобраться в своих. Даже за более короткий срок, — осторожно заметил Аллейн. — С первого взгляда.

— Да? И вы сразу прикипели к ней душой?

— Сразу. Ей же для этого понадобилось чуть больше времени.

— И вы…

— Мы очень счастливая супружеская пара, благодарю вас.

— Как чудесно. — Джемайма вздохнула.

— Но я вовсе не собираюсь толкать вас на опрометчивые поступки.

— Мне нет нужды об этом говорить. Я уже однажды сваляла дурочку. День нашего отплытия должен был стать днем моего бракосочетания. Он бросил меня тремя днями раньше. Я спаслась бегством, оставив моих несчастных родителей расхлебывать всю кашу, — высоким прерывающимся голосом рассказывала Джемайма. — Говорят, в тропиках люди становятся очень откровенными. Но, думаю, тут есть и ваша доля вины. Совсем недавно я сказала Тиму, что, попади я в беду, я бы пришла поплакаться на вашем плече. Он со мной согласился. Представьте себе, я так и делаю.

— Значит, вы в беде?

— Наверное, нет. Хотя мне нужно смотреть в оба. То же самое я сказала Тиму. Хотя вы убеждаете меня в обратном, я все равно не могу поверить, что за шесть дней можно все друг о друге понять.

— В открытом море за шесть дней можно больше узнать друг о друге, чем за шесть недель на суше, — сказал Аллейн.

— Пожалуй, вы правы. — Девушка задумалась. — Вообще, в открытом море с человеком происходят странные вещи. В голову такое лезет… Как-то мне даже показалось, что у нас на судне этот самый цветочный убийца.

В числе прочих навыков, приобретенных Аллейном на посту полицейского детектива, не последнее место занимало умение сохранить спокойное выражение лица при получении любой, даже самой неожиданной информации. Теперь это умение сослужило ему хорошую службу.

— Интересно, а что дало вам основание вообразить такое? — ничуть не изменившимся голосом спросил он девушку.

Джемайма привела те же самые доводы, которые вчера приводила Тиму.

— Разумеется, он реагировал на это так же, как и вы. У. М. П. тоже.

— Кто это — У. М. П.?

— Мы так прозвали Дейла. Ужасно Милый Парень. Только, боюсь, не в буквальном смысле.

— Но зачем вы рассказали о ваших страхах ему?

— Он меня подслушал. Мы с Тимом сидели на веранде, а он подкрался с ковриками и подушками и вмешался в наш разговор.

— Теперь, когда вы вытащили ваши страхи на божий свет, они, должно быть, померкли, а?

Джемайма подфутболила какой-то небольшой предмет и загнала его в шпигат.

— Не совсем. Хотя нет, на самом деле померкли, но вчера ночью, уже после того, как я легла спать, кое-что случилось. Ничего такого особенного, но мои подозрения ожили снова. Моя каюта слева, если идти по коридору со стороны салона. Иллюминатор прямо над постелью. Вам, наверное, знаком тот блаженный миг, когда сам не сознаешь, спишь или не спишь, а словно куда-то плывешь. Вот и я куда-то плыла, плыла… Вдруг встрепенулась и уставилась в иллюминатор. Все снаружи было залито лунным светом. На меня смотрела луна, потом замигали звезды, потом я снова увидела луну. Изумительно! Я закрыла от восторга глаза, а когда их открыла, на меня кто-то смотрел из иллюминатора.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— О да. Там кто-то был. Этот кто-то заслонял собой луну и звезды. Он буквально просунул в иллюминатор голову.

— И кто это был?

— Не имею ни малейшего представления. На нем была шляпа, но я видела лишь контуры. К тому же это продолжалось всего какую-то долю секунды. Я его окликнула, не очень приветливо, разумеется, и он тотчас же словно канул вниз. Небось присел, а после смылся. Снова в иллюминаторе появилась луна, а я дрожала от страха и думала: «А вдруг это цветочный убийца? Вдруг он на самом деле на борту нашего судна и когда все расходятся спать, бродит по палубам?»

— Вы рассказали об этом происшествии Мейкпису?

— Я его еще сегодня не видела. Он в церковь не ходит.

— Может, это был Обин Дейл с его вечными проказами?

— Признаться, это мне не приходило в голову. Вы думаете, он способен на свои шалости даже ночью?

— Не удивился бы, кончись все игрушечной змеей у вас на подушке. Вы запираете дверь на ночь? А днем?

— Запираю. Нас предупредили, что на судне есть воришки. Может, это был какой-то жалкий воришка? Черт, а я так перепугалась. Небось рассчитывал выудить что-нибудь через иллюминатор.

— Это случается на судах.

Послышался удар гонга, сзывающего пассажиров к завтраку.

— Исходя из того, что вы мне сейчас рассказали, я бы на вашем месте задергивал на ночь иллюминатор шторой, — немного помолчав, сказал Аллейн. — А так как среди команды есть не слишком приятные личности, не советовал бы бродить одной по палубе с наступлением темноты. Вполне может подойти к вам и привязаться.

— Но ведь так можно умереть от скуки. Кстати, посоветуйте это миссис Д.-Б. Она большая любительница лунных прогулок или скорей танцев при луне. — Джемайма загадочно улыбнулась. — Мне кажется, она просто великолепна. В таком возрасте и такой безудержный темперамент.

Аллейн подумал одновременно о двух вещах: долго ли еще миссис Диллинтон-Блик сумеет наслаждаться тем, чем одарила ее природа и что еще преподнесет ему Джемайма.

— Она танцует при луне? С кем же?

— Одна.

— То есть порхает по палубе как фея? С ее-то весом?

— По той, что под нами. Ближе к носу. Сама видела. По-моему вес ей нисколько не мешает.

— Ничего не понимаю.

— В таком случае вам придется выслушать рассказ еще об одном ночном приключении. Это случилось в позапрошлую ночь. Жара стояла неимоверная. Мы с Тимом засиделись далеко за полночь. Нет, мы вовсе не амурничали — мы с ним спорили. Когда я вернулась в свою каюту, там было ужасно душно, и я поняла, что мне не уснуть. Я вышла в коридор и подошла к иллюминаторам, которые выходят на нижнюю палубу. Мне захотелось пролезть через один из них и вскарабкаться на нос. Пока я смотрела и размышляла, прогонят меня с носа или нет, прямо подо мной открылась дверь и на палубу, устланную черными тенями, упал квадрат света.

Светящееся от возбуждения лицо Джемаймы словно накрыло облачко.

— Сперва ничего видно не было — только тень на фоне освещенного квадрата, — продолжала свой рассказ девушка. — А потом мне показалось, что ожила кукла Эсмеральда. Мантилья, веер, широкая кружевная юбка… Снова я вспомнила про этого цветочного убийцу и…

— Ну, а дальше что было? — не терпелось узнать Аллейну.

— Дверь закрыли, и квадрат света исчез. Но я-то теперь знала, кто там. Она стояла на палубе спиной ко мне одна-одинешенька. И вот тут-то все началось. К тому времени уже поднялась луна, перевалила за борт и осветила палубу. Механизмы под чехлами отбрасывали чернильно-черные тени, между ними по палубе скользили лунные блики. Зрелище было восхитительное. Она играла своим веером, делала пируэты и приседания, прошлась плавным шагом назад, как это делают танцовщицы с кастаньетами. Ее лицо было закрыто мантильей. Вообще все показалось мне очень странным.

— Чрезвычайно странно. А вы уверены, что это была миссис Д.-Б.?

— Ну а кто еще? Согласитесь, во всем этом даже есть что-то трогательное. Танец продолжался всего несколько секунд, потом она убежала. Открылась дверь, ее тень метнулась в потоке света. До меня донеслись мужские голоса, смех, и все стихло. Я была просто поражена.

— Я сам сражен наповал. Хотя мне приходилось слышать о слонах, танцующих в уединенных уголках джунглей.

— Да она легка, как перышко. — Джемайма даже обиделась за миссис Диллинтон-Блик. — Полные всегда легко двигаются и танцуют, как феи. Но вы ей скажите, чтобы она больше этого не делала. Только, прошу вас, не говорите, что я видела ее лунное представление. Я даже считаю себя в некотором роде нарушителем ее одиночества.

— Ни за что не скажу. Вы тоже не гуляйте в одиночестве. Передайте мой наказ Мейкпису. Уверен, он меня полностью поддержит.

— Ну, это вне всякого сомнения.

Джемайма улыбнулась, и в уголках ее рта появились две маленькие ямочки.

К ним приближался отец Джордан в окружении своей паствы. «Завтрак!» — оповестил мистер Макангус, и Джемайма ответила: «Идем!» Она направилась в их сторону, обернулась, на ходу подморгнула Аллейну и крикнула:

— Вы просто прелесть. Спасибо вам… Аллейн!

И скрылась за дверью прежде, чем он успел ей что-либо ответить.

2

За завтраком Тим то и дело старался поймать взгляд Аллейна, однако в глазах его старшего друга был укор. Он подождал Аллейна в коридоре и, когда тот вышел, с наигранной веселостью обратился к нему:

— Я отыскал те книги, о которых вам говорил. Зайдете ко мне или я сам их вам занесу?

— Занесите, — попросил Аллейн и поднялся к себе.

Через пять минут раздался стук в дверь. Вошел Тим, нагруженный всяческой талмудистикой.

— У меня есть для вас кое-что, — сказал он Аллейну.

— Джемайма догадывается, что на судне этот цветочный убийца, о чем известно и Обину Дейлу.

— Откуда вы это знаете?

— От самой Джемаймы. И я, право же, удивлен, почему не от вас.

— До обеда у меня не оказалось удобного момента с вами поговорить, потом вы засели с Д.-Б. и Дейлом в салоне, ну а потом я…

— Потом вы обсуждали на веранде литературу елизаветинских времен, да?

— Совершенно верно.

— Понятно. А с чего это вдруг вы проинформировали мисс Кармайкл относительно моей настоящей фамилии?

— Черт возьми, все обстоит не настолько серьезно, как вы думаете. Дело в том, что… Выходит, она и об этом вам сказала?

— Она выкрикнула мою фамилию в присутствии всех пассажиров, когда мы шли завтракать.

— Она думает, что это вас зовут Аллейном.

— Но почему?

Тим рассказал ему, в чем дело.

— Мне самому стыдно. Как-то вырвалось само собой. Настоящий кретинизм.

— Да-а. Разумеется, всему виной этот маскарад. Сегодня чужие имена, завтра — фальшивые усы и бороды. Но ничего не поделаешь.

— Ей и в голову не приходит, кто вы на самом деле.

— Что ж, будем надеяться. Кстати, она собирается рассказать вам об одном событии, имевшем место минувшей ночью. Думаю, вы тоже сочтете его серьезным.

— Что стряслось?

— Да так, один любопытный субъект… Впрочем, она вам сама все расскажет. Еще она расскажет вам о том, как миссис Диллинтон-Блик порхает среди лебедок в лунном свете.

— Миссис Диллинтон-Блик?!

— Думаю побеседовать на этот счет с капитаном. Там будет и отец Джордан. Вам бы тоже следовало зайти.

— Зайду. Прошу извинить меня за мою оплошность, Аллейн.

— Бродерик.

— Простите.

— Она милый ребенок. Разумеется, это не мое дело, но, надеюсь, у вас серьезные намерения. Тем более что она уже пережила крушение надежд.

— Похоже, вам она доверяет еще больше, чем мне.

— У каждого возраста есть свои преимущества.

— С моей стороны все вполне серьезно.

— Ладно. Не спускайте с нее глаз.

К ним подошел отец Джордан, и все трое направились к капитану Бэннерману.

Разговор был не из приятных. Один из служащих компании «Кейп Лайн» еще в Лондоне предупредил Аллейна насчет упрямства Бэннермана. «Тупоголовый старый хрен, — выразился он. — Стоит хотя бы раз погладить его против шерстки, и он без конца будет вставлять вам палки в колеса. Здорово закладывает за воротник, в подпитии и вовсе не сдвинешь с места. Поддакивайте ему, тогда все будет в порядке».

Аллейн считал, что до сих пор ему удавалось следовать этому совету, однако же, рассказав о лунном представлении, подсмотренном Джемаймой в пятницу ночью, почувствовал, что, как говорится, наступил капитану на больную мозоль. Когда Аллейн предложил принять кое-какие меры для того, чтобы подобное не повторилось, он натолкнулся на категорический отказ. Что касается лица в иллюминаторе Джемаймы, то капитан пообещал дать соответствующие указания вахтенному офицеру, чтобы подобное не повторилось. Однако при этом добавил, что не видит здесь ничего из ряда вон выходящего, ибо в тропиках люди начинают вести себя весьма странно. (Сие Аллейн слышал тысячу раз.)

Что касается эпизода с танцами миссис Диллинтон-Блик, то капитан заявил, что он палец о палец не ударит. Ибо ни в коем случае не считает это нарушением правил, а следовательно, не собирается принимать каких бы то ни было мер. О чем, кстати, вынужден просить и Аллейна. Это, добавил он, его последнее слово.

Капитан стоял, засунув руки глубоко в карманы и уставившись через иллюминатор в бесконечность. Даже затылок говорил о его тупом упрямстве.

— Этого типа на моем судне нет, — громко чеканил капитан, не поворачивая головы. — Я уверен в этом так же, как и в том, что вижу перед собой вас. Я служу в компании «Кейп» вот уже двадцать лет и с первого взгляда распознаю того, кто может натворить беды в открытом море. Однажды ко мне на судно нанялся кочегаром убийца. Так я только увидел его и сразу понял: тут что-то не так. Чутье еще никогда меня не подводило. Этих я тоже рассматривал. Ни один из них ни капельки не похож на убийцу. — Капитан медленно повернулся на каблуках и наклонился к Аллейну. Его красное, как у вареного рака, лицо выражало самодовольство. — Вы идете по ложному следу, — изрек он, обдав Аллейна перегаром и вдруг выхватив из кармана волосатый кулак, грохнул им по столу. — Такое не может случиться на моем судне!

— Позвольте мне тоже кое-что вам сказать, — начал Аллейн. — Я бы ни в коем случае не осмелился вас беспокоить, не считай это дело неотложным. Того, за кем мы охотимся, может и впрямь не оказаться на вашем судне. Но допустим, сэр, что он, несмотря на вашу интуицию, все-таки здесь. — Аллейн указал пальцем на настольный календарь капитана. — Воскресенье, десятое февраля. Если он здесь, то до его ожидаемого пробуждения осталось четыре дня. Так не лучше ли нам принять все необходимые меры для того, чтобы не позволить ему сделать его страшное дело? — Аллейн взглянул на упрямца и добавил с мольбой в голосе: — Не лучше ли подуть на холодное, чем обжечься горячим?

— Ага, я и сам люблю эту пословицу, но в данном случае она не к месту. Тем более что ваши предложения идут вразрез с моими принципами. А раз так, я их не принимаю. Ясно?

— Разрешите мне сказать всего одно слово, — начал было отец Джордан.

— Не утруждайте себя. Я остаюсь при своем.

— Отлично, сэр. Будем уповать на то, что вы окажетесь правы. Разумеется, мы уважаем ваши пожелания, — сказал Аллейн.

— Я не позволю, чтобы эту даму беспокоили или… критиковали.

— Я отнюдь не собирался…

— Это равносильно критике, — пробормотал капитан. — Веселье еще никому не причиняло вреда.

По мнению Аллейна, эти комментарии были прямо-таки шедевром из области демагогии. Он не нашелся что возразить.

— Благодарю вас, сэр.

Они втроем направились к двери.

— Постойте! — окликнул их капитан. — Давайте выпьем.

— Мне сейчас что-то не хочется, — покачал головой Аллейн. — Большое вам спасибо.

— Почему?

— Как правило, я воздерживаюсь от употребления спиртного до тех пор, пока солнце не поднимется до уровня нок-реи, если я правильно выражаюсь.

— Вы и тогда не очень им себя балуете.

— Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей.

— А, умоешься — и все как рукой сняло. Разумеется, вы, как и я, подчиняетесь приказам, хотя очень часто это всего лишь напрасная трата казенных денег.

— Это общие места.

— Ну а вы, джентльмены? — обратился капитан к врачу и священнику. — Как насчет того, чтобы выпить?

Оба отказались.

— Надеюсь, вы на меня не в обиде?

Его заверили, что никакой обиды нет.

Аудиенция была окончена. Капитан, повернувшись к ним своей квадратной спиной, зашагал вразвалку к угловому шкафчику, в котором держал спиртное.

3

Остаток воскресенья прошел более или менее спокойно. Этот день был жарче всех предыдущих, и пассажиров разморило. Облаченные во все белое, миссис Диллинтон-Блик и Обин Дейл возлегали на своих шезлонгах на веранде и вяло улыбались всем, проходившим мимо. Время от времени их руки соприкасались, и тогда слышался бархатистый смех миссис Диллинтон-Блик.

Тим и Джемайма почти весь день провели под навесом возле бассейна в кормовой части нижней палубы. Супруги Кадди, занявшие удобную наблюдательную позицию в тени веранды, не спускали с них глаз. В конце дня мистер Кадди тоже решил принять освежающую ванну и облачился в потрепанные плавки кирпичного цвета. Он разыгрался в воде как дельфин, что вынудило Джемайму вылезти из бассейна, а Тима привело в состояние крайнего раздражения.

Мистер Мэрримен сидел на своем обычном месте, целиком отдавшись «Нилу Криму». А когда ужасы, описываемые в этой книге, были исчерпаны, погрузился в «то, что он любит», смакуя страшные несчастья, обрушившиеся на героинь романа. Время от времени он весьма неодобрительно отзывался о стиле произведения и о методах полицейского расследования, описанных в нем. А так как Аллейн сидел к нему ближе всех, он оказался мишенью всех высказываний мистера Мэрримена. Разумеется, разговор вновь зашел о цветочном убийце. Аллейну выпала честь узнать о себе, что он «медлительный невежда, облаченный недолговечной властью».

— Этот самый Аллейн, чьи фотографии дают во всех вечерних газетах, как мне кажется, личность весьма неинтеллигентная. — Мистер Мэрримен свирепо сопел.

— Вы так думаете?

— О, уверяю вас. Неинтеллигентнейшая, — с чувством сказал мистер Мэрримен. — Думаю, если доведется его увидеть какому-то неопознанному преступнику, тот несказанно утешится. Что, уверяю вас, сделал бы на его месте и я.

— Выходит, вы верите в то, что «люди читать по лицам мысли» все-таки умеют?

Мистер Мэрримен одарил Аллейна, можно сказать, одобрительным взглядом.

— Источники, контекст, — потребовал он.

— «Макбет», первый акт, четвертое явление. Дункан о Кавдоре.

— Очень хорошо. Я чувствую, вы хорошо знакомы с этой второсортной мелодрамой. Да, я убежден, что на лице есть отпечатки, могущие послужить отправной точкой для сведущего наблюдателя. Я, например, из целого стада олухов выберу смышленого ребенка. Но, поверьте мне, такая возможность предоставляется мне не столь уж и часто.

Аллейн спросил, применима ли эта теория для всех случаев жизни и верит ли мистер Мэрримен в то, что существует так называемый криминальный тип лица.

— Я, кажется, где-то читал, что полиция это отрицает, — как бы вскользь заметил Аллейн.

— Это единственный случай, когда полиция близка к истине, — не без ехидства заметил мистер Мэрримен. — Если вы спросите у меня, существуют ли лица, носящие на себе отпечатки жестокости или низкого умственного развития, я отвечу вам утвердительно. Но тип человека, о котором тут говорится, — он поднял книгу, — нельзя разгадать по его наружности. То, что этим человеком владеет какой-то свой, особый, дьявол, на его лице не написано.

— Именно этим выражением и в том же контексте пользуется отец Джордан, — заметил Аллейн. — Он полагает, что такой человек находится во власти дьявола.

— Неужели? Ну да, разумеется, таков взгляд церкви на эти вещи. И он что, представляет себе этого дьявола в виде животного с раздвоенными копытами и шпагой?

— Чего не знаю, того не знаю.

— Я верю в то, что в каждом из нас сидит свой дьявол, — сказала бесшумно подошедшая сзади мисс Эббот. — Твердо верю.

Она стояла спиной к заходящему солнцу. Ее лицо было темным и каким-то жалким. Аллейн хотел было предложить ей свое место, но она остановила его резким движением руки и взгромоздилась на крышку люка. Она сидела прямо, как струна, неуклюже свесив свои большие ноги в теннисных тапочках.

— А как еще можно объяснить жестокость? Бог дозволяет дьяволу испытывать нас, преследуя какие-то свои, непонятные нам цели.

— Да ведь мы очутились прямо-таки в самой цитадели ортодоксальности! — как-то уж слишком для него добродушно воскликнул мистер Мэрримен.

— Если не ошибаюсь, вы тоже верующий. Вы слушали мессу. Почему же тогда вы высмеиваете идею о дьяволе? — вопрошала мисс Эббот.

Мистер Мэрримен внимательно изучал ее через свои очки.

— Моя дорогая мисс Эббот, — после долгого молчания сказал он, — если вы сумеете убедить меня в том, что он существует, уверяю вас, я не стану высмеивать его дьявольское величество.

— Я в этом не сильна. Поговорите с отцом Джорданом. Он полон мудрости и знаний и вы с ним будете на равных. Очевидно, вы сочтете неуместным с моей стороны совать нос не в свое дело и приставать со своей верой как с ножом к горлу, но когда… когда я слышу, как смеются над дьяволом, я начинаю чувствовать его в себе. Кто-кто, а я его знаю. — Мисс Эббот неуклюже провела рукой по лицу. — Прошу прощения. Я думаю, что эта жара делает меня столь развязной.

На палубе появился Обин Дейл — эдакая эффектная фигура в белых блестящих шортах, малиновом свитере и экзотических сандалиях, которые он явно приобрел в Лас-Пальмасе. Наряд довершали солнечные очки невероятных размеров.

— Хочу окунуться, — объявил он, эффектно взлохматив волосы. — Перед обедом полезно, а водичка просто прелесть. Мадам, однако, не изъявила подобного желания. Может, мне кто-нибудь составит компанию?

Мистер Мэрримен молча уставился на Дейла, Аллейн сказал, что подумает над его предложением. Мисс Эббот слезла с крышки люка и удалилась. Дейл поглядел ей вслед и покачал головой.

— Бедное создание! У меня за нее душа изнылась. Для некоторых женщин жизнь — сущий ад, верно?

Мистер Мэрримен нарочито уткнулся носом в книгу, Аллейн уклончиво хмыкнул.

— В процессе моей несколько фантастической деятельности мне довелось столкнуться с сотнями таких вот бедняжек, — продолжал Дейл. — Я называю их одиноким легионом. Не вслух, разумеется.

— Понятно что не вслух, — буркнул Аллейн.

— Вы только задумайтесь над тем, что им, вот таким, остается? Религия? Исследование Центральной Африки? Что еще? Ей-богу не знаю, — философствовал Дейл. — Одним словом, что-то вроде этого. — Он вытащил из кармана трубку, покачал головой. — Ну ладно, я пошел, — сказал он и удалился вразвалочку, насвистывая мелодию модной песенки.

Мистер Мэрримен изрек нечто явно непечатное, Аллейн отправился на поиски миссис Диллинтон-Блик.

Она возлегала в своем шезлонге на веранде и обмахивалась роскошным веером — целая гора пышных форм, однако очень даже привлекательная. Она настойчиво пригласила Аллейна присесть рядом. Все ее движения говорили о том, что она буквально разомлела от зноя, хотя Аллейну бросилось в глаза, что ее белое платье, из-за декольте которого пикантно высовывается кружевной платочек, не измято, а голова в изумительном порядке.

— Вы похожи на свежий огурчик, — сказал Аллейн и присел на подножку дейловского шезлонга. — Какое на вас очаровательное платье!

— Нравится? — Она лукаво посмотрела на Аллейна.

— Все ваши платья изумительны. Вы одеваетесь с редким вкусом.

— Как мило, что вы обратили внимание! Спасибо за комплимент.

— Вы даже не представляете, какой он огромный. — Аллейн наклонился в ее сторону. — Я так критически отношусь к женской одежде.

— Ну да! Что же вам, позвольте спросить, особенно нравится в моей манере одеваться?

— Мне нравятся ваши платья тем, что они очень выгодно подчеркивают все прелести их владелицы, — сказал Аллейн, подумав про себя, что все это относится к Трой.

— Ах, какое наблюдение! Отныне я буду одеваться исключительно для вас. Вот так-то! — пообещала миссис Диллинтон-Блик.

— Да что вы говорите? Тогда я подумаю, в чем бы мне особенно хотелось вас увидеть. Сегодня вечером, например. А что, если я попрошу вас надеть то восхитительное испанское платье, которое вы купили в Лас-Пальмасе?

Воцарилось молчание, во время которого миссис Диллинтон-Блик украдкой поглядывала на Аллейна.

— Вам не кажется, что это чересчур? Ведь сегодня воскресенье.

— Ах да, совсем забыл. Тогда завтра, ладно?

— Понимаете, я как-то к этому платью охладела. Может, вы назовете меня дурочкой, но весь тот ужас с очаровательной куклой мистера Макангуса восстановил меня против этого платья. Согласитесь, все было более чем странно.

— Какая жалость! — Аллейн прикинулся огорченным. — Мы так много потеряли!

— Знаю, и все равно ничего не могу с собой поделать. Как только представлю себе Эсмеральду, похожую на тех бедняжек, и мне хочется швырнуть это чудесное платье за борт.

— Не вздумайте этого сделать!

— Нет-нет, не бойтесь! — Миссис Диллинтон-Блик хихикнула.

— Или кому-нибудь отдать его.

— Джемайма в нем утонет, а мисс Эббот и миссис Кадди при всем желании невозможно представить в роли испанок. Верно?

Мимо них прошел Обин Дейл, державший путь в бассейн. В своих шикарных плавках он смахивал на парня с рекламы роскошных лайнеров.

— Эй вы, парочка бездельников! — добродушно окликнул он их и проворно спустился на нижнюю палубу.

— Пойду переоденусь, — сказала миссис Диллинтон-Блик.

— Разумеется, не в это испанское платье?

— К сожалению, нет, хоть мне и очень жаль вас разочаровывать.

Она протянула Аллейну свои маленькие холеные ручки, предлагая ему помочь ей подняться с шезлонга. Что он и сделал.

— Как жаль, что мы больше никогда не увидим вас в нем, — вздохнул он.

— О, подождите горевать. — Она снова хихикнула. — Я могу передумать и снова в него влюбиться.

— И танцевать в нем при лунном свете?

Она на секунду призадумалась, потом одарила его восхитительнейшей улыбкой.

— Об этом знает только всевышний, верно?

Аллейн видел, как она проплыла по палубе и вошла в салон.

Думаю, ты согласишься с тем, — писал Аллейн вечером Трой, — что это обещание меня ни в коей мере не успокоило.

4

Двигаясь в южном направлении вдоль западного побережья африканского материка, «Мыс Феревелл» вошел в густое марево, и терпение пассажиров, не привыкших к такой погоде, оказалось на исходе. С материка дул слабый ветерок, несущий в себе едва уловимые запахи суши. Тонкая серая пелена, словно вся сотканная из мельчайших частичек пыли, затмила солнце, но не умерила его пыл. От жгучего прикосновения могущественного светила кожа мистера Мэрримена пылала так, будто у него сильный жар, однако он отказывался принять какие-либо меры. Среди команды вспыхнула дизентерия, которая не пощадила и мистера Кадди. Он то и дело консультировался с Тимом по этому поводу и с омерзительной откровенностью описывал свои страдания всем, кто имел желание его выслушать.

Обин Дейл несколько увеличил дозы своих возлияний, что отразилось на его поведении. То же самое, не без сожаления отметил Аллейн, можно было сказать и о капитане Бэннермане, который не только запил горькую, но еще и стал упрямей осла. Он наотмашь отвергал любую попытку Аллейна обсудить ситуацию и твердил со злобным упрямством, что на борту его судна нет и не может быть никакого убийцы-фанатика. Капитан сделался угрюмым, необщительным и до крайности упрямым.

Напротив, мистер Макангус стал ужасно болтлив. «Он страдает словесной дизентерией», — поставил диагноз Тим.

— Что касается мистера Макангуса, мне кажется, у него эндемическое состояние, — заметил как-то Аллейн. — Не надо все сваливать на тропики.

— Однако они его явно обострили, — устало заметил отец Джордан. — Вам известно о том, что вчера вечером у него была стычка с мистером Мэррименом?

— Из-за чего?

— Из-за этих отвратительных сигарет. Мэрримен говорит, что его тошнит от их запаха.

— Он отчасти прав, — сказал Тим. — Черт его знает, из какой мерзости их изготовляют.

— Они воняют гнилым навозом.

— Ладно, господа, вернемся к нашему делу, — подал голос Аллейн. — К нашему весьма неприятному делу.

После неудачной беседы с капитаном они втроем выработали план действий. С наступлением сумерек каждый брал под наблюдение одну из дам. Тим категорично заявил, что избирает своим объектом Джемайму. Отец Джордан попросил Аллейна взять на себя заботы о миссис Диллинтон-Блик.

— Я ее побаиваюсь, — признался он. — Мне кажется, она считает меня волком в сутане священника. Если я начну преследовать ее в темноте, она лишь окончательно в этом убедится.

— К тому же она имеет на вас виды, — заметил Тим и подморгнул Аллейну. — Вот будет здорово, если вы уведете ее из-под самого носа этого телепринца.

— В таком случае вам придется взять на себя двоих, — сказал Аллейн отцу Джордану. — Миссис Кадди, которая ни на секунду не отходит от мужа и…

— …бедную Кэтрин Эббот, которой, как вы прекрасно понимаете, особая опасность не угрожает.

— Как по-вашему, что с ней происходит?

— Мне кажется, несчастья мисс Эббот не имеют ни малейшего отношения к нашему делу, — с отсутствующим видом сказал отец Джордан.

— Я обычно задумываюсь над тем, почему люди ведут себя так, а не иначе. Когда мы занялись выяснением алиби, ее отчаяние, имеющее прямую связь с дейловской программой, показалось мне весьма и весьма многозначительным.

— Мне кажется, тут какая-то неразбериха. Я даже другой раз спрашиваю себя: а не была ли в тот вечер мисс Эббот жертвой Дейла?

— Нет, она была зрителем.

Отец Джордан испытующе посмотрел на Аллейна и отошел к иллюминатору.

— Как вы помните, жертвой была женщина, которая сказала Дейлу, что ей не хочется объявлять о своей помолвке, ибо это известие очень расстроит ее лучшую подругу.

— Так вы хотите сказать, что мисс Эббот и есть эта лучшая подруга? — спросил Тим.

— По крайней мере, это полней объясняет ее странную реакцию на ту передачу.

Воцарилось молчание.

— А чем она занимается? — поинтересовался Тим. — Она где-нибудь служит?

— Мисс Эббот служит в музыкальном издательстве, — пояснил отец Джордан. — Она большой знаток ранней церковной музыки, главным образом грегорианских песнопений.

— Надеюсь, она с ее голосом не поет, — вырвалось у Тима.

— Напротив, поет. И очень приятным голосом, — сказал Аллейн. — Я слышал, как она пела в ночь нашего отплытия из Лас-Пальмаса.

— У нее самый что ни на есть необычный голос, — пояснил отец Джордан. — Будь она мужчиной, я бы назвал ее голос высоким тенором. Три недели назад она представляла свое издательство на конференции в Париже. Я тоже там был и мне довелось познакомиться с мисс Эббот. Коллеги относятся к ней с большим уважением.

— Однако мисс Эббот в настоящий момент нас не интересует, — решительным тоном сказал Аллейн. — Солнце садится, а значит пора на вахту.

В соответствии с разработанным планом вечер одиннадцатого и двенадцатого Аллейн всецело посвятил миссис Диллинтон-Блик. Его поведение явно огорчило Обина Дейла, доставило огромное удовольствие Тиму, вызвало удивление со стороны Джемаймы и жадное любопытство со стороны миссис Кадди. Сама же миссис Диллинтон-Блик была на вершине блаженства.

Моя дорогая! Ты только послушай — я похитила Великолепного Брута! Вот радость-то! Ничего, так сказать, реального, и все же… Ах, такое явное внимание с его стороны. Когда над тобой так романтично светит тропическая луна, все может кончиться весьма и весьма благоприятно. В настоящее время, как только я удаляюсь после обеда на мою маленькую веранду, он тут как тут у моих ног. И это, клянусь тебе, все, и ничего, ничего более. Обин Дейл зеленеет и зеленеет, но это, как ты знаешь, доставляет мне только удовольствие, Видишь, я совсем и безнадежно лишена сострадания. Но мне все равно так хорошо…

Тринадцатого вечером, когда пассажиры собрались в салоне за кофе, Обин Дейл неожиданно объявил, что решил устроить в своих покоях вечеринку. Там стояла радиола, поэтому он пообещал прокрутить на ней кое-какие из собственных дисков.

— Приглашаются все, — сказал он и сделал широкий жест зажатым в руке стаканом с бренди. — Никаких отговорок не принимаю.

Отказаться и в самом деле было невозможно, хотя у мистера Мэрримена, да и у Тима был такой вид, будто им очень хочется это сделать.

«Покои» Дейла оказались великолепны. Все стены были увешаны фотографиями дейловской «крошки» с ее подписями и других телезвезд. Тут же висела фотография самого Дейла, изогнувшегося в подобострастном поклоне перед самой большой звездой. Дейл показал свои сувениры; среди них сигареты с монограммой — подарок турецкого хана, который, как пояснил хозяин, изобразив на своей физиономии уныние, является одним из самых пылких его поклонников. И тут же рекой полились всевозможные вина и даже более крепкие напитки. Мистеру Макангусу достался бокал с подвохом, из которого все содержимое вылилось ему прямо на подбородок, что он воспринял вполне безропотно, хотя и не был в восторге, в отличие от капитана, миссис Диллинтон-Блик и супругов Кадди. Обин Дейл извинился с видом напроказившего мальчишки и тут же великолепно сымитировал кое-кого из своих знаменитых друзей. Потом они прослушали четыре пластинки, после чего почти всех гостей сморила тропическая дремота. Первой откланялась мисс Эббот, за ней последовали остальные, кроме миссис Диллинтон-Блик и капитана. У Джемаймы от духоты разболелась голова, и она с радостью ухватилась за возможность выйти на свежий воздух. Они с Тимом присели под иллюминатором мистера Макангуса, выходящим на правый борт. Над ними тускло светила маленькая лампочка.

— Пять минут, и я отправлюсь спать, — сказала девушка. — Моя голова гудит, как орган.

— У тебя есть аспирин?

— Я, кажется, его куда-то засунула.

— Я сейчас тебе принесу что-нибудь. Только ты никуда не уходи, ладно?

Кресло девушки было освещено светом, падающим из иллюминатора мистера Макангуса и тусклой лампочкой над ее головой. Мистер Макангус стелил постель и пронзительным фальцетом мурлыкал себе под нос какую-то мелодию.

— Ладно. Мне что-то на самом деле не хочется карабкаться по снастям или расхаживать по канату. Нельзя ли выключить этот свет над головой? Он бьет прямо в глаза.

— Выключатель внизу на другом конце. Выключу, когда буду идти назад. Я быстро, Джем.

Когда Тим ушел, Джемайма откинулась на спинку и закрыла глаза. Она слышала стук машин, шум моря и пронзительное пение мистера Макангуса, которое очень скоро прекратилось. Джемайма почувствовала сквозь сомкнутые веки, что света убавилось. «Он погасил светильник, а теперь укладывает свою робкую плоть на девственное ложе», — подумала девушка. Она открыла глаза. Лампочка над головой все еще горела.

В следующий момент погасла и она.

«Тим идет назад. Как он быстро», — пронеслось у нее в мозгу.

Теперь ее окружала почти непроглядная темень. Дул легкий ветерок. Она не слышала шагов, но явно почувствовала, что сзади кто-то подошел.

— Тим, это ты?

Ей на плечи легли руки.

— Ты меня испугал.

Руки двигались к горлу. Она почувствовала, как они дернули за нитку с жемчугом. Бусы рассыпались. Она схватила эти руки. Они были ей незнакомы.

— Пустите! Пустите!! Тим!!!

Послышался топот бегущих шагов. Джемайма вскочила с кресла и стремглав бросилась в туннель крытой палубы, где попала в чьи-то объятия.

— Успокойтесь, все в порядке, — говорил ей Аллейн. — Это я.

5

Через несколько секунд вернулся Тим Мейкпис.

Джемайма все еще дрожала в объятьях Аллейна, бормотала что-то невнятное, прижимаясь к нему как маленькая девочка.

— Какого черта… — начал было Тим, но Аллейн не дал ему договорить.

— Лампочку погасили вы?

— Нет. Джем, милая…

— Вам кто-нибудь попался на пути?

— Нет. Джем!..

— Хорошо! Уведите ее. Она расскажет вам все, когда придет в себя. — Он осторожно разжал руки. — Вам больше ничего не угрожает. Вот ваш доктор.

Девушка очутилась в объятиях Тима, а Аллейн побежал по направлению к корме. Он шарил глазами вдоль ведущих вверх и вниз трапов, заглядывал за комингсы люков, искал за грудами сложенных кресел и в прочих укромных уголках, хотя и знал, что опоздал. Палуба была погружена в таинственный мрак. Аллейн стучал во все каюты, оправдываясь тем, что якобы потерял свою записную книжку, паспорт и рекомендательные письма. Один Дейл был одет и даже не собирался спать. Остальные уже были в пижамах и разговаривали с Аллейном с той либо иной степенью раздражительности. Он коротко проинформировал о случившемся отца Джордана. Решили снова пойти втроем к капитану.

Потом Аллейн вернулся к креслу, на котором сидела Джемайма. На сиденье и на палубе валялись жемчужины.

Он собрал их все до единой. Он уже решил, что больше не найдет ничего, как вдруг, ощупывая мятую и вылинявшую спинку кресла, кое-что обнаружил. Это был крошечный обрывок цветочного лепестка, который сохранял слабый аромат гиацинтов.

Глава 9

Четверг, четырнадцатое

1

— Теперь вы поверили в то, что этот убийца на вашем судне? — спрашивал Аллейн у капитана Бэннермана. — Поверили наконец?

Капитан был неприступен, как скала. Этот уже немолодой человек когда-то давно сформировал собственную точку зрения на все случаи жизни. И не в его характере было менять ее даже под напором обстоятельств.

— Будь я трижды проклят, если поверю в это! — отрезал капитан Бэннерман. Он допил виски, с грохотом поставил стакан на стол, перевел взгляд с Аллейна на отца Джордана и вытер губы тыльной стороной ладони. — Вам в голову засела вся эта чертовщина, отчего из каждого пустяка вы раздуваете черт знает что. Ну что, что произошло? А вот что: маленькая мисс Джемайма сидит одна-одинешенька в кресле на палубе. Сзади подходит какой-то парень и кладет ей на плечи руки. Ну и что? Черт побери, да я бы сам… — Он оборвал себя на полуслове. — Вы сами только что сказали, что она вдолбила себе в голову мысли об этих убийствах. И я ее в этом не виню — вы только и делаете, что о них говорите. Ну, разумеется, она черт знает что напридумывала, когда этот тип решил за ней поухаживать. А вы пытаетесь убедить меня в том, что маленькую мисс Джемайму хотели убить. Нет уж, кто-то должен сохранять здравый смысл и, черт возьми, таким человеком буду я, капитан этого судна.

— Но ведь этих случайностей целая цепь, — заметил отец Джордан. — Во-первых, посадочный талон в руке девушки, убитой на причале, потом этот случай с куклой, пение, лицо в иллюминаторе мисс Кармайкл. А теперь еще это происшествие. Неужели вы думаете, что кто-то из нас мог бы сыграть с ней такую страшную шутку?

— А кто из нас мог бы ее убить?

— Сэр, если даже вы не видите в только что случившемся ничего зловещего, все равно предосторожности оказались бы нелишни, — сказал Тим.

— Но ведь вы, черт побери, только и делаете, что принимаете эти ваши меры предосторожности! Разве я сам не помогаю в этом вам? — разглагольствовал капитан. — Ведь это я заставил их болтать об алиби, и все только потому, что об этом просили меня вы. — Он ткнул своим коротким толстым пальцем в сторону Аллейна. — Ведь это я выяснил по вашей просьбе, что вся эта шайка в ночь перед отплытием из Лондона сходила на берег. Команда решила, что у меня не все дома. Я оповестил их всех о том, что среди команды якобы есть ненадежные люди, что заведомое вранье, и приказал дамам запирать двери кают. Так что же, черт побери, могу я еще сделать?!

— Вы можете запретить кое-кому бродить ночами по палубе в испанском наряде, — спокойно сказал Аллейн.

— Я уже сказал, что не стану вмешиваться в личные дела моих пассажиров.

— Тогда позвольте мне сделать одну вещь.

— Не позволю.

— Позвольте мне раскрыть свои карты. Разумеется, я никого не стану арестовывать, но, учитывая угрозу, которая нависла над пассажирами нашего судна, я бы хотел занять оборонительную позицию.

— Нет.

— А вы знаете, что, как считают эксперты, завтра вечером преступник вполне может возобновить свою деятельность?

— Его на моем судне нет.

— И что мисс Кармайкл непременно расскажет о своих страхах дамам, — добавил отец Джордан.

— Не расскажет, — сказал Тим.

— Почему?

— Она понимает, что может начаться паника, — пояснил Аллейн. — Она храбрая девушка.

— А вы отдаете себе отчет в том, что мисс Кармайкл получила шок, и он может иметь самые серьезные последствия. — Тим был буквально взбешен. — Все может обернуться…

— Доктор Мейкпис, вам не мешало бы помнить о том, что вы являетесь членом моего экипажа.

— Да, сэр.

— Вы что, не можете приказать ей оставаться в постели завтра и послезавтра? — вдруг заорал капитан. — Говорите, она получила шок? Превосходно. Таким образом, мисс Джемайма сходит со сцены, верно? Где она сейчас?

— Я дал ей нембутал. Она спит в своей каюте. Дверь заперта, а ключ у меня.

— Ну и держите его у себя в кармане. А она пусть сидит безвылазно в своей каюте. Стюард будет носить ей туда провизию. Если, конечно, вы не считаете этим вашим секс-монстром его. — Капитан зашелся ехидным смехом.

— Считаю, но не в том смысле, в каком думаете вы, — заметил Аллейн.

— Ну ладно, хватит! — рявкнул капитан.

— Где миссис Диллинтон-Блик? — поинтересовался отец Джордан.

— У себя в постели, — тотчас ответил капитан. — Мы вместе ушли от Дейла. Я ее проводил до самой двери каюты.

— Она запирает дверь? — спросил Аллейн.

— Запирает, — угрюмо буркнул капитан и вздохнул.

— Уже очень поздно, — сказал отец Джордан и встал. — Спокойной ночи, капитан Бэннерман.

Выйдя от капитана, они провели втроем короткое совещание относительно того, как им поступить.

— Может, стоит, сославшись на происшествие с Джемаймой, предупредить женщин, чтобы они не гуляли ночью по палубе без провожатых? — предложил отец Джордан.

— Но ведь может случиться, что одной из них в провожатые достанется именно он, — возразил Аллейн.

— Да, вы правы. Но как же нам быть?

— Думаю, было бы неплохо предложить партию в бридж или канасту, — сказал Аллейн. — Если не ошибаюсь, миссис Диллинтон-Блик играет и в то, и в другое. Пускай миссис Кадди и мисс Эббот составят ей компанию. Мейкпис будет следить за мисс Кармайкл.

— А что будете делать вы? — поинтересовался Тим.

— Наблюдать. Смотреть по сторонам. Принюхиваться. Ну а сейчас спать. Спокойной ночи.

Вернувшись в каюту, Аллейн облачился в широкие спортивные брюки, темную рубашку, туфли на веревочной подошве и начал свой обход. Салон, потом по палубе мимо веранды, где стояли два пустых шезлонга, вокруг кормового люка, в коридор, куда выходили двери пассажирских кают, и дальше на крытые палубы.

Иллюминаторы всех кают были открыты. Аллейн останавливался возле каждого из них. Первым от кормы по правому борту был иллюминатор каюты мистера Мэрримена. Приглядевшись, он заметил в глубине каюты синий огонек. Это был маленький ночник над кроватью. В его тусклом свете Аллейн разглядел на белом фоне подушки взъерошенную голову мистера Мэрримена. Дальше шла дверь в коридор, перпендикулярный этому, а за ним иллюминатор мистера Макангуса. Как выяснилось, шотландец тихонько подсвистывал во сне. Из соседней с ним каюты слышался несинхронный храп супругов Кадди.

Аллейн свернул влево и направился вдоль кают, выходящих на нос. В каюте мисс Эббот было темно и тихо, у отца Джордана еще горел свет, а так как иллюминатор был открыт, Аллейн решил переброситься со священником несколькими словами.

Отец Джордан стоял на коленях перед распятьем, и Аллейн решил его не тревожить. Он направился в сторону «покоев» Дейла. В гостиной горел свет. На какую-то долю секунды приподнялась колеблемая ветром занавеска, и Аллейн увидел, что Дейл сидит на койке в роскошной пижаме и со стаканом в руке. Он неслышно прошел мимо зашторенного иллюминатора Джемаймы и иллюминатора миссис Диллинтон-Блик, в чьей каюте еще тоже горел свет. Оттуда доносилось ритмичное похлопывание и слабый аромат косметики. «Работает над своей шеей», — подумал Аллейн и пошел дальше.

Он прошел мимо темного салона, сделал полукруг по палубе и вновь очутился у дверей каюты мистера Мэрримена.

И снова он проделал тот же путь, на сей раз держа курс в сторону железной лестницы на носу, по которой спустился вниз. Там он постоял в тени, отбрасываемой центральной башней судна. Налево была дверь, из нее в пятницу ночью вышла фигура в испанском платье. Дверь вела в узкий проход возле жилища старшего стюарда, над которым возвышалась центральная башня. Аллейн знал, что стоит ему выйти из тени, и второй помощник, несущий вахту на капитанском мостике, тотчас его заметит.

На полубаке ударили две склянки. Аллейн видел, как ударявший в склянки матрос спустился вниз и направился в его сторону.

— Добрый вечер, — приветствовал его Аллейн.

— Добрый вечер, сэр, — удивленно ответил матрос.

— Хочу подняться на нос. Может, там удастся глотнуть свежего воздуха.

— Правильно, сэр. Там, наверху, чуток свежей.

Матрос растворился во мраке. Аллейн взобрался на бак и подошел к борту. Его со всех сторон обступала кромешная тьма ночи. Внизу слабо фосфоресцировало разрезанное на две части море. «Нет большего на свете одиночества, чем одиночество корабля в открытом море», — подумал Аллейн.

Он повернулся к борту спиной и осмотрелся по сторонам. Расхаживающий по капитанскому мостику второй помощник помахал Аллейну рукой. Тот ответил ему едва заметным взмахом.

Когда Аллейн спускался по лестнице на нижнюю палубу, внизу открылась дверь в матросский кубрик, и из него кто-то вышел. Это был босой человек в пижамных брюках. Почувствовав на себе чей-то взгляд, он остановился.

Это был Деннис.

— Вы поздно ложитесь спать, стюард, — заметил Аллейн.

— О, это вы, мистер Бродерик. Вы меня так напугали. Да, поздно. Я играл с ребятами в покер. Как странно, сэр, что вы бродите здесь в такой поздний час.

— Никак не мог заснуть. Наверное, из-за жары.

— Да, жара просто нестерпимая. — Деннис хихикнул и отошел в сторонку.

— А в ваших краях тоже жарко? — поинтересовался Аллейн. — Вы где обитаете?

— Вон в той дыре, сэр. Внизу. Там как в преисподней.

— Да нет, в каютах, пожалуй, еще жарче.

Деннис хмыкнул.

— В тропиках нужно уметь одеваться. Особенно ночью.

Деннис снова хихикнул.

— Ладно, пойду-ка я спать, — немного помолчав, сказал Аллейн. — Спокойной ночи.

— Скорее доброго утра, сэр, — развязно ответил стюард.

Аллейн поднялся на мостик и посмотрел оттуда вниз.

Деннис все еще стоял на том же самом месте. Потом медленно направился на полубак.

Когда Аллейн укладывался спать, уже светало. Он спал до тех пор, пока мертвенно бледный, покрытый испариной Деннис молча не поставил перед ним утренний чай.

2

День был жарким из жарких. Для Аллейна он начался закодированной телеграммой от инспектора Фокса, все потевшего над проверкой алиби. Кроме подтверждений приключений мистера Макангуса с его аппендиксом и отъезда Обина Дейла в Америку, ничего нового обнаружено не было. Ярд, намекал Фокс, ожидает от него инструкций, это означает, с раздражением думал Аллейн, что, произведи он арест до Кейптауна, из Ярда кто-нибудь прилетит на судно с парой наручников и прочим необходимым.

Все пассажиры собрались на нижней палубе. Бледная как мел Джемайма наотрез отказалась лежать в постели и почти весь день провела в бассейне, где от нее ни на минуту не отходил Тим. Время от времени к ним присоединялся кто-нибудь еще. Только мисс Эббот, мистер Макангус и миссис Кадди воздерживались от купания. Они сидели возле бассейна и глазели по сторонам.

В полдень появилась миссис Диллинтон-Блик. Ее выход можно было сравнить разве что с появлением звезды на небосклоне. Она была облачена в купальный халат, который сопровождающий ее Обин Дейл назвал «затейливой безделушкой». Халат переливался оборками, а из-под него виднелся могучий торс миссис Диллинтон-Блик, втиснутый в знаменитый купальник от Джолиона, купальники которого, если верить рекламе, предназначались исключительно для царственных женщин. Наряд довершали плетеные сандалеты на высоченных каблуках, поэтому, спускаясь по трапу, она была вынуждена опираться на руку Обина Дейла, тащившего ее полотенце и зонтик. В это время в бассейне плескались только Тим, Джемайма и мистер Кадди, остальные сбились в кучу под тентом, и миссис Диллинтон-Блик не могла пожаловаться на отсутствие зрителей. Она все смеялась и восклицала: «Смотрите на меня! Господи, да смотрите же на меня!»

— Ты только взгляни на нее! — обратил Тим внимание Джемаймы. — Вот она стоит на своем пьедестале, точно статуя времен барокко, и ждет того момента, когда с нее снимут покрывало.

Эту церемонию выполнил Дейл. Аллейн стоял возле ступенек в воде и наблюдал реакцию публики. Когда с плеч миссис Диллинтон-Блик спал купальный халат, ее попутчиками овладело состояние, близкое к трансу. Резвившийся в воде мистер Кадди вдруг вцепился руками в канат и стал отвратительно ухмыляться. Мистер Мэрримен, облаченный в старомодный халат и такие же старомодные плавки, не мигая уставился на миссис Диллинтон-Блик сквозь свои очки. Мистер Макангус, до последней минуты мирно дремавший в кресле, раскрыл одновременно глаза и рот и сделался багровым. Капитан Бэннерман застыл на своем мостике.

Миссис Кадди не сводила изумленных глаз со своего по уши влюбленного супруга.

Мисс Эббот на мгновение оторвалась от сочинения письма, сощурила глаза и снова углубилась в свое занятие.

Отец Джордан, не поднимавший глаз от книги, сделал едва заметное движение правой рукой. «Словно у него появилось желание перекреститься», — подумал Аллейн.

Сгустившееся молчание нарушила Джемайма.

— Не бойтесь! Водичка божественная! — воскликнула она.

Миссис Диллинтон-Блик надела купальную шапочку, сняла сандалеты, осторожно взобралась по лесенке на краешек бассейна, изо всех сил стараясь не смотреть в сторону мистера Кадди, и протянула обе руки Аллейну.

— Спустите меня, — она одарила его обаятельнейшей улыбкой и тут же, потеряв равновесие, глыбой шлепнулась в до краев наполненный бассейн. Во все стороны полетели брызги. Аллейн, мистер Кадди, Джемайма и Тим закачались на волнах как обломки кораблекрушения. Обин Дейл промок до нитки. Миссис Диллинтон-Блик тут же всплыла на поверхность, испуганно хватая ртом воздух.

— Руби! Что ты наделала! — воскликнул Обин Дейл, вытирая лоб.

Впервые за все время плавания мистер Мэрримен разразился раскатами безудержного смеха.

Далее все развивалось в трагикомическом ключе. Миссис Диллинтон-Блик плыла в угол бассейна, цепляясь руками за борт, мистер Кадди робко плыл возле нее. Внезапно он схватил ее и потащил под воду. Произошла небольшая подводная схватка, после чего миссис Диллинтон-Блик всплыла на поверхность. Ее лицо было в потеках черной краски, из носа лилась вода, шапочка сбилась на затылок. Аллейн помог ей подняться по ступенькам. Ожидавший на краю бассейна Дейл помог ей спуститься на палубу.

— Этот ужасный мужчина! — задыхаясь, твердила миссис Диллинтон-Блик. — Ужасный, ужасный мужчина!

К ней на помощь поспешил мистер Макангус, а из-за края бассейна ее пожирал взглядом мистер Кадди.

— Вы настоящий невежда, сэр! — завизжал голосом недорезанного поросенка мистер Макангус и потряс кулаком перед мокрой физиономией мистера Кадди.

— Ну, Кадди, у вас странное представление о шутках, — с едва сдерживаемой яростью изрек Дейл.

Мистер Кадди щурился и не спускал с миссис Диллинтон-Блик похотливого взгляда.

— Дорогой, ты забываешься! — окликнула супруга миссис Кадди. Она была явно встревожена.

— Вы обезьяна, сэр, — добавил мистер Макангус и одновременно с Дейлом обнял миссис Диллинтон-Блик за талию.

— Я сам о ней позабочусь, — холодно заметил Дейл.

— Позвольте мне вам помочь, — не сдавался мистер Макангус. — Давайте присядем вот здесь.

— Оставьте ее в покое. Руби, милая…

— Закройтесь. Оба.

Миссис Диллинтон-Блик подхватила свой халат и быстро удалилась.

Мистер Мэрримен все еще смеялся, остальные джентльмены разошлись кто куда, мистер Кадди спокойно плавал в бассейне.

Это было единственное происшествие, всколыхнувшее вялое течение длинного дня. После ленча пассажиры разошлись по своим каютам, и Аллейн позволил себе часика два вздремнуть. Он, как и рассчитывал, проснулся к четырем и спустился к чаю. Никто из пассажиров от изнеможения не мог пошевелить языком. Дейл, мистер Макангус и мистер Кадди словно бы договорились замять происшедшее днем. Купание мистера Мэрримена закончилось для него новым солнечным ожогом. У него был вконец больной и озабоченный вид. Казалось, он не в состоянии даже спорить. Неожиданно к нему подошла Джемайма и кротко опустилась на колени перед его креслом.

— Умоляю вас, позвольте Тиму себя осмотреть, — сказала она. — Или хотя бы примите таблетку аспирина. Я вам сейчас принесу, ладно?

Девушка положила ладонь на его руку, но он поспешно ее отдернул.

— Думаю, у меня какое-то легкое инфекционное заболевание, — объяснил он свое столь резкое движение. — Однако спасибо вам, дорогая.

— У вас жуткий жар.

Джемайма ушла и вскоре вернулась с аспирином и стаканом воды. Мистер Мэрримен согласился принять три Таблетки и заявил, что хочет прилечь. Он встал, и все заметили, что его буквально шатает из стороны в сторону.

— Надеюсь, это не заразно, — сказал мистер Кадди.

— Если у него заразная болезнь, он не имеет права выходить на люди, — тут же завелась миссис Кадди. — Как ты себя чувствуешь, дорогой?

— Нормально, дорогая, — отозвался ее супруг. — Мое легкое недомогание благополучно завершилось, — добавил он, обведя взглядом всех присутствующих. — Теперь я беззаботен, как канарейка. Мне так нравится жара. И вообще, мне кажется, тропики действуют на человека возбуждающим образом.

Это высказывание было встречено благоговейной тишиной.

— Вы все видели? — нарушил ее мистер Макангус и демонстративно повернулся к мистеру Кадди спиной. — Сегодня вечером нам покажут кино. Только что на шлюпочной палубе повесили афишу.

Его объявление было встречено без особого энтузиазма.

— Это расстроит нам канасту, — пробормотал отец Джордан на ухо Аллейну.

— Как здорово! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик. — А на чем же мы будем сидеть?

— Наверное, в своих креслах на крышке люка, — пропел мистер Макангус и сделал шаг в ее сторону. — Великолепная идея! А вам следует лечь в шезлонг. Вы будете похожи на Клеопатру в своей барке, окруженную рабами, главным образом языческого происхождения.

— Ах, господи! — Она всплеснула руками.

— Что за фильм? — поинтересовался Дейл.

— «Отелло». В главной роли — великий американский актер.

— Мистер Мэрримен будет доволен, — заметила Джемайма. — Ведь это его любимая пьеса. Если, конечно, ему понравится игра актеров.

— Я не думаю, что ему можно выходить на люди, — тотчас же возразила миссис Кадди. — Он должен считаться с остальными.

— Кино будет на открытом воздухе, — возразила мисс Эббот. — А вам вовсе не обязательно садиться рядом с мистером Мэррименом.

— Как чудесно! — воскликнула Джемайма. — Орсон Уэллес в роли Отелло!

— Лучше бы нам показали хороший мюзикл, — ворчала миссис Кадди. — Верно, дорогой?

Мистер Кадди ей ничего не ответил. Он не сводил глаз с миссис Диллинтон-Блик.

3

Кинематографическая версия «Отелло» завершала свою торжественную поступь, сопровождаемая негромкими проклятиями мистера Мэрримена в адрес Орсона Уэллеса.349

В первом ряду прерывисто дышал капитан Бэннерман, у миссис Диллинтон-Блик дрожал подбородок, а Дейл то и дело восклицал: «О нет!» Аллейн был буквально потрясен картиной, но мог уделять экрану лишь сотую долю внимания.

Остальные пассажиры разместились сзади капитанского кружка. Офицеры сидели в сторонке. Деннис и стюарды стояли сзади.

Море было необычайно спокойным, звезды сияли особенно выразительно. Экран струился во мраке, жил собственной жизнью, такой не похожей на окружающий мир.

Задую свет. Сперва свечу задую.

Потом ее. Когда я погашу

Светильник и об этом пожалею,

— Не горе — можно вновь его зажечь.

Джемайма затаила дыхание. Тим нашел в темноте ее руку и сжал в своей. Ими теперь владела одна мысль — как чудесно вслушиваться вдвоем в эту музыку стиха.

На свете не найдется Прометея,

Чтоб вновь тебя зажечь, как ты была.

— Прометея, — с чувством повторил отец Джордан.

В финале экран был не таким темным, как того требовало действие пьесы. Всю его поверхность заняло огромное страдальческое лицо.

Дай эту ночь прожить!

Отсрочь на сутки!

…Только полчаса!

Нет. Поздно. Решено.

Еще минуту!

Дай помолиться!

Поздно чересчур.350

Белое покрывало, подобно савану, окутало лицо Дездемоны.

И вдруг экран погас. В самый трагический момент Отелло и Дездемона куда-то исчезли, а публика погрузилась в кромешную тьму. Снова послышался стук судовых машин, потом механик возвестил о том, что произошло замыкание. Вспыхнули огоньки спичек. Вокруг проектора столпились мужчины. Аллейн достал из кармана фонарик, поднялся со своего места в самом конце ряда и стал медленно пробираться вдоль крышки люка. Все пассажиры были на своих местах, кое-кто из стюардов, Деннис в том числе, уже ушли.

— «Задую свет. Сперва свечу задую», — продекламировал кто-то из младших офицеров.

Раздался приглушенный взрыв смеха. Откуда-то из середины третьего ряда доносился голос миссис Кадди:

— Он ее задушит, правда, дорогой? — спрашивала она у супруга. — Опять все то же самое. Нам, видно, никогда от этого не избавиться.

— Ради бога замолчите! — не выдержала мисс Эббот.

Аллейн дошел до края люка и остановился. Его глаза привыкли к темноте, и он уже различал очертания спинок кресел. Он видел прямо перед собой склоненные друг к другу головы Тима и Джемаймы, видел чью-то темную фигуру, вставшую со своего места в середине ряда. Приглядевшись, он понял, что это мистер Мэрримен.

— Больше нет моих сил, — сказал мистер Мэрримен.

— Вам плохо? — спросила у него Джемайма.

— Меня тошнит, но не по той причине, по какой думаете вы. Я больше не в силах переваривать все это. Ради бога, простите меня.

Он бочком прошел мимо отца Джордана и наткнулся на Аллейна.

— Уходите? — спросил его тот.

— Сыт по горло.

Он присел на краешек люка, демонстративно повернувшись спиной к темному экрану. Его дыхание было затрудненным. От ладони, которая в темноте случайно коснулась руки Аллейна, пыхнуло жаром.

— Мне кажется, вы снова заболели, — заметил Аллейн. — Почему вы не идете спать?

— В мои планы не входит отдаваться во власть болезни, — тут же возразил мистер Мэрримен. — Я не собираюсь предаваться подобно одному нашему знакомому шотландцу ипохондрии. Я сопротивляюсь изо всех сил. К тому же мрак Стикса351 вездесущ.

Наконец замыкание ликвидировали, фильм благополучно достиг конца. Невидимый хор излил свою вселенскую скорбь, на чем все и закончилось. Зажгли свет, пассажиры направились в салон ужинать. Один мистер Мэрримен остался на палубе. Наотрез отказавшись от ужина, он уселся в кресло возле распахнутых дверей салона.

Эта трапеза четко врезалась в память Аллейну, да и всем остальным тоже. Миссис Диллинтон-Блик была, как всегда, великолепна. Одетая в черные, но не испанские, кружева и благоухающая ароматами дорогих духов, которые стали, что называется, ее музыкальной темой, она восседала во главе своей компании. Теперь она, разумеется, обсуждала фильм. О, он ее так расстроил! Какой ужасный, какой зловещий мужчина! Хотя все равно во всем этом что-то есть. И как только эта бедная женщина могла выйти за него замуж?

— На мой взгляд, это просто мерзко! — изрекла миссис Кадди. — Ведь он был чернокожий. Она сама заслужила.

Миссис Диллинтон-Блик заливалась смехом. Аллейн заметил, что они с Обином Дейлом все время стараются поймать взгляд друг друга, а поймав, поспешно отводят глаза. Мистер Кадди и мистер Макангус не отрываясь смотрели на миссис Диллинтон-Блик. Капитан каждую минуту наклонял в ее сторону голову. Даже мисс Эббот взирала на нее с тихим благоговением. Только Джемайма и Тим, всецело поглощенные друг другом, не обращали на миссис Диллинтон-Блик никакого внимания.

Наконец она зевнула, что тоже вышло у нее очаровательно, и сказала:

— Иду спатьки.

— Может, прогуляемся по палубе? — предложил капитан.

— Что-то мне не хочется.

— Может, выкурим на веранде по сигарете? — во всеуслышанье спросил Обин Дейл.

— Что ж, можно.

Она засмеялась и пошла к дверям. Мистер Мэрримен вскочил со своего кресла. Она пожелала ему спокойной ночи, потом обернулась и одарила восхитительной улыбкой мистера Макангуса.

— Спокойной ночи, — сказала она ему и вышла на пустынную палубу.

Отец Джордан многозначительно взглянул на Аллейна.

— Все в порядке, — пробормотал тот. — Оставайтесь здесь.

Тим тоже посмотрел на Аллейна и едва заметно кивнул. Мистер Макангус разговаривал о чем-то с капитаном, который проявлял признаки явного беспокойства. Джемайма беседовала с мистером Мэррименом. Аллейн видел, как он приподнялся в кресле, чтобы поклониться ей и тут же рухнул назад. Обин Дейл потихоньку потягивал из стакана бренди. Миссис Кадди, не выпускавшая руку мужа из своей, потащила его к двери.

— Спокойной всем ночи, — сказал Аллейн и вышел в коридор вслед за супругами Кадди. Он свернул влево и очутился на палубе с левого борта. Он видел, как миссис Диллинтон-Блик нырнула за угол веранды со стороны машинного отделения, и направился в ту сторону. Она вышла из своего укрытия, и в нерешительности потоптавшись на месте, с улыбкой направилась в его сторону.

— Всего один глоточек свежего воздуха, и я пошла спать, — сказала миссис Диллинтон-Блик, продевая руку под локоть Аллейна и опираясь на него всем весом. — Прошу вас, помогите мне одолеть эту ужасную лестницу — мне нужно на нижнюю палубу.

Аллейн обернулся взглянуть, что происходит в салоне. Там еще было полно народу. Освещенное окно салона напоминало цветной слайд.

— Почему именно на нижнюю палубу?

— Просто прихоть. — Она хихикнула. — Вы знаете, я сама не всегда могу себя понять. — Она потянула Аллейна к трапу, повернулась лицом в его сторону и протянула руки. — Я пойду первая, а вы будете меня держать.

Ему пришлось подчиниться. Как только их ноги коснулись прогулочной палубы, миссис Диллинтон-Блик снова взяла его под руку.

— Давайте посмотрим, нет ли сегодня этих призрачных огоньков, — сказала она и, не отпуская его руки, перегнулась через борт.

— А вы очень опасная женщина. Вы это знаете?

— Вы на самом деле так считаете?

— Да. Вы для меня слишком шикарны. Я — скучный малый.

— Я бы не сказала.

— Спасибо. Я непременно расскажу об этом моей жене. Она будет польщена.

— Она у вас красивая?

Он вдруг отчетливо увидел перед собой лицо Трой, почувствовал запах ее коротких, непокорных волос.

— Боюсь, мне придется вас покинуть. У меня сегодня еще много дел.

— Дел? Бога ради скажите, что это за дела?

— Отчеты, деловые письма, еще отчеты.

— Так я вам и поверила. Ведь мы в открытом море.

— Но я вам не лгу.

— Глядите! Вон они, эти призрачные огоньки!

— Я бы не советовал вам оставаться здесь одной. Давайте я провожу вас до каюты. — Он накрыл своей ладонью ее маленькие ручки. — Пошли же.

Она взглянула на него снизу вверх. Ее губы сами собой раскрылись.

— Что ж, пошли! — неожиданно уступила она.

Аллейн довел ее до самых дверей ее каюты.

— Вы очень милы, — пролепетала она.

— Заприте свою дверь, ладно?

— Господи! Опять!

Миссис Диллинтон-Блик вошла в каюту, и через секунду щелкнул замок.

Аллейн быстро вернулся в салон. Там сидели отец Джордан, Тим и капитан Бэннерман. Мисс Эббот вошла в салон одновременно с Аллейном, только через другие двери. Тим знаками дал ему понять, что все в порядке.

— Кажется, сегодня все рано улеглись, — заметил отец Джордан.

— Не все, — возразил капитан Бэннерман и свирепо уставился на мисс Эббот.

Она опустила глаза и застыла как вкопанная, очевидно, отдавая себе отчет в том, что она очень некстати.

— Спокойной ночи, — выдавила она и вышла.

Отец Джордан встал и направился за ней.

— Между прочим, я нашел это слово для кроссворда, — слышал Аллейн его голос. — Это «всесожжение».

— Прекрасно! — воскликнула мисс Эббот. — Это окажет нам огромную помощь.

— Надеюсь. Спокойной ночи.

Возвратившись в салон, отец Джордан многозначительно кивнул Аллейну.

— А где остальные?

— Все женщины в своих каютах, — сказал Тим. — Надеюсь, миссис Диллинтон-Блик тоже, а?

— А Дейл?

— Тот ушел следом за Кадди, — сказал Тим.

— Мне кажется, кто-то из них выходил потом на палубу, — сказал отец Джордан.

— Откуда вы это взяли?

— Я слышал, как кто-то пел. — Внезапно он побелел как мел. — Господи, но ведь в этом же нет ничего особенного, правда? Нельзя же впадать в панику каждый раз, когда кто-то…

— Можно!

— Но ведь все женщины в каютах. В чем же дело?

— А в том, что у мистера Аллейна в одном месте шило, — злобно сказал капитан Бэннерман. — В том все и дело.

— О чем вы говорили с мистером Макангусом? — спросил Аллейн у капитана.

— Он считает, будто кто-то ему портит гиацинты, — сказал тот, сердито буравя глазами Аллейна.

— То есть?

— Общипывает их.

— Проклятие! — воскликнул Аллейн и встал.

Но тут раздался топот ног по палубе. В квадрат света, падающего из дверного проема, влетел мокрый полуголый Кадди. Увидев Аллейна, он застыл как вкопанный. На его физиономии играла все та же отвратительная ухмылочка. С волос в открытый рот сбегала вода.

— Что случилось? — потребовал Аллейн.

Кадди сделал замысловатый жест рукой, покачнулся и как клещами вцепился Аллейну в плечо.

— Миссис Диллинтон-Блик…

Он дернул головой и разразился истеричным смехом.

— Черт побери, в чем дело? — рявкнул капитан. Кадди все хохотал.

— Капитан Бэннерман, прошу вас, пошли со мной. И вы, доктор Мейкпис, тоже, — велел Аллейн. Он разжал руки Кадди, оттолкнул его и быстро зашагал в сторону кормы. Тим Мейкпис и капитан едва за ним поспевали.

Истерический смех мистера Кадди перешел в пронзительный визг.

— Доктор Мейкпис! Подите сюда! — призывал отец Джордан.

Глухой стук. И все смолкло.

— Он упал в обморок, — сказал капитан. — Ему нужна помощь.

— Ничего ему не нужно, — возразил Аллейн.

…Складки испанского платья черными волнами сбегали по обе стороны шезлонга. Сидящая в нем дама удобно откинулась на спинку и свесила вниз руки. Ее голова скатилась на левое плечо. Из-под туго замотанной вокруг глаз мантильи высовывался лишь кончик носа. На обнаженной глубоким вырезом груди покоились искусственные бусинки разорванного ожерелья, за корсаж был воткнут белый гиацинт.

— Слишком поздно, — сказал Аллейн, не поворачивая головы. — Однако посмотрите, нельзя ли что-нибудь сделать.

Тим склонился над телом.

— Но, позвольте, это же не… не… — лепетал он.

— Знаю. Но сейчас нас интересует одно: есть ли шансы на спасение.

— Никаких.

— В таком случае мы поступим следующим образом…

4

Свет от зажженной Аллейном лампочки на потолке тускло освещал палубу возле шезлонга. Она вся была в мокрых следах чьих-то босых ног. Аллейн заметил, что кое-где поверх них пришлись отпечатки его собственных подошв, подошв Тима и еще чьи-то следы. Этими следами он и заинтересовался.

— Сандалии. Девятого размера.

Обутый в эти сандалии человек подошел к шезлонгу, постоял над ним какое-то время, повернулся и пошел вдоль правого борта.

— Он бежал вдоль палубы, потом выскочил на свет, остановился, повернулся, постоял возле крышки люка и воспользовался коридором в центре, чтобы перейти на левый борт, — говорил Аллейн, следуя вдоль дорожки, оставленной влажными подошвами сандалий. — Ну, относительно того, кто это такой, у меня даже нет сомнений. — Он посветил фонариком за высоким ящиком возле выходящей на правый борт переборки веранды. — Пепел от сигареты и окурок.

Аллейн поднял его. Это был кончик турецкой сигареты с монограммой.

— Все можно истолковать весьма банально, не так ли? — пробормотал он, показывая окурок Тиму.

Аллейн вернулся к веранде и начал оттуда свой путь по следу мокрых босых ног. След вел от бассейна к трапу на левый борт. На пятой ступеньке сверху было большое мокрое пятно.

Аллейн вернулся на веранду, где все стоял, вытянувшись точно по стойке смирно, капитан Бэннерман.

— В создавшейся обстановке я больше не могу позволить себе ждать, — сказал он капитану. — Сейчас я сделаю несколько снимков, после чего нам придется опечатать веранду. Надеюсь, сэр, вы дадите соответствующие указания.

Капитан Бэннерман не сводил с Аллейна угрюмого взгляда.

— Такие вещи нельзя предотвратить, — наконец выдавил он. — Ибо они не вяжутся со здравым смыслом.

— Напротив. Именно это нам подсказывал здравый смысл.

Глава 10

После случившегося

1

Двери салона были плотно закрыты, иллюминаторы задернуты шторами. Повинуясь привычке, пассажиры заняли обычные места, и в этой внешней обыденности было что-то зловещее. Не было только мистера Мэрримена и, разумеется, миссис Диллинтон-Блик.

Мужчин будил Аллейн. Мистер Мэрримен спал сном праведника. Его лицо покрывал свежий румянец, губы раскрылись, взъерошенные волосы стояли хохолком на макушке. Аллейн решил пока его не тревожить. Тихонько прикрыв за собой дверь, он постучал в каюту напротив. Облаченный в ярко-малиновую пижаму мистер Макангус священнодействовал с помощью маленькой щеточки над своими волосами, которые распадались посередине на две части и свисали мелкими завитками над его ушами. Он поспешно захлопнул крышку какого-то ящичка на туалетном столике и повернулся к нему спиной. Обин Дейл стоял в своей гостиной, привалившись к неплотно закрытой двери. Он был полностью одет и держал в руке стакан с бренди. Аллейн понял, что Дейл пьян, что называется, в дым.

— Что вы делали наверху? — спросил он у Дейла.

— Я? Может, составите мне компанию, приятель? Не хотите? Где это наверху?

Он допил содержимое своего стакана и плеснул в него из бутылки.

— Куда вы отправились, выйдя из салона?

— Черт побери, а вам какое дело? — Шатаясь, он вплотную приблизился к Аллейну. — Черт побери, что вы такое из себя корчите? — изрек он, едва ворочая языком.

— Пошли со мной и все узнаете.

Привычным движением Аллейн взял Дейла за руку и повел за собой в салон.

Тим Мейкпис привел Джемайму и миссис Кадди. Мистер Кадди уже пришел в себя после обморока. Ему принесли пижаму и халат, поэтому у него был довольно нелепый вид.

Капитан Бэннерман казался подавленным и явно присмирел.

— На моем судне случилось такое, что мне не могло присниться даже в страшном сне. Мы должны сделать все необходимое, чтобы с этим раз и навсегда покончить. Этот джентльмен, — капитан кивнул в сторону Аллейна, — расскажет вам все в подробностях. Он из Скотленд-Ярда и его фамилия Аллейн, а не Бродерик. Он действует с моего полного одобрения.

Речь капитана была встречена гробовым молчанием. У собравшихся был встревоженный и в то же время заинтригованный вид. Капитан кивнул Аллейну, а сам сел и сложил на животе руки.

— Спасибо, сэр. — Аллейн едва сдерживал переполнявшую его злобу на капитана Бэннермана. — В настоящий момент я не стану вдаваться в подробности и пояснять то, что вам только что сообщили. Прошу вас верить мне на слово. Я инспектор полиции. На судне совершено убийство, ответственность за которое, по моему твердому убеждению, ложится на одного из пассажиров.

На физиономии мистера Кадди лепилась его обычная улыбочка, столь неуместная в данной ситуации. Аллейн видел, как беззвучно шевельнулись его губы.

У остальных пассажиров, за исключением миссис Кадди, был испуганный вид. Последняя же дернула головой и злорадно спросила:

— Миссис Блик, да? Пускай мое замечание неуместно, но я должна сказать, что с ее поведением…

— Молчите! — вдруг не выдержал отец Джордан. — Прошу вас, миссис Кадди, молчите!

— Ну знаете! — Она раскрыла от изумления рот. — Это ведь миссис Блик, да, Фред? — обратилась она к своему супругу.

— Да, дорогая.

— Жертва была обнаружена мистером Кадди несколько минут тому назад, — продолжал Аллейн. — Я должен выслушать показания всех вас. Сожалею, что пришлось побеспокоить не только одних мужчин, однако надеюсь, женщины очень скоро будут свободны. Думаю, для женщин, которые, безусловно, вне всяких подозрений, лучше будет выслушать о результатах кое-каких предварительных расследований, чем оставаться в полном неведении. — Он остановил взгляд на сидевшей подле Тима Джемайме. — Может, мисс Кармайкл вспомнит, когда она пошла в свою каюту?

— Разумеется. Сразу после того, как ушли вы. И сразу легла в постель.

— Я проводил ее до самой двери и слышал, как она щелкнула замком, — сказал Тим. — Когда я зашел, чтобы привести ее сюда, дверь все еще была заперта.

— Может, вы слышали что-то, показавшееся вам подозрительным? — допытывался Аллейн.

— Я слышала голоса здесь. Слышала, как кто-то засмеялся, а потом стал кричать. Еще кто-то громко говорил. Больше я ничего не слышала.

— Вы можете вернуться в вашу каюту. Вы свободны.

Джемайма взглянула на Тима.

— Наверное, я лучше останусь.

— Как хотите. Мисс Эббот, я помню, что вы ушли в свою каюту через салон. Где вы были до этого?

— Прошлась по палубе, потом постояла, облокотившись о перила. Кажется, с правого борта. Потом на минутку зашла сюда.

— Вы никого не встретили по дороге?

— Никого.

— Может, заметили что-нибудь необычное?

— Кажется, нет. Хотя…

— Я вас слушаю.

— Когда я проходила мимо веранды, мне показалось, будто там пахнет табачным дымом. От турецких сигарет. Но там как будто бы никого не было.

— Спасибо. Отец Джордан проводил вас до самых дверей вашей каюты, верно?

— Да. Мне кажется, он даже подождал, пока я запру дверь.

— Совершенно верно, — кивнул отец Джордан.

— Я тоже хочу здесь остаться.

— А вы уверены, что вам это необходимо? — спросил отец Джордан. — Надеюсь, вы понимаете, что во всем этом мало приятного. Аллейн, я не могу отделаться от мысли, что дамам…

— Дамам куда хуже изнемогать от зноя и терзаться всяческими подозрениями в своих каютах, — возразила мисс Эббот.

— Пусть будет так, — сказал Аллейн. — Теперь ваша очередь, миссис Кадди. Иллюминаторы вашей каюты выходят на нос с правого борта. Рядом с вашей расположена каюта мистера Макангуса. Вы вошли в каюту вместе с мужем, не так ли?

Миссис Кадди, которая в отличие от своего супруга никогда не улыбалась, уставилась на Аллейна немигающим взглядом.

— Не думаю, что это слишком важно, — процедила она. — Но коль уж об этом зашла речь, да, я вошла в каюту вместе с мистером Кадди. Верно, дорогой?

— Верно, дорогая.

— И сразу легли спать?

— Я — да, — обиженно сказала она.

— Однако, судя по всему, ваш супруг не последовал вашему примеру?

— Он решил освежиться, — помолчав, напряженно ответила миссис Кадди.

— Верно, я решил освежиться. Потому что изнемогал от духоты.

— Я ведь говорила тебе, по ночам это вредно, — сказала миссис Кадди, глядя куда-то мимо мужа. — Видишь, что с тобой случилось? Обморок. Не удивлюсь, если узнаю, что ты простудил что-нибудь внутри, и тогда к той твоей болезни еще прибавится…

— Значит, вы разделись и надели плавки, да?

— Я далеко не всегда хожу во всех доспехах, — возразил мистер Кадди. Его жена хихикнула, и оба самодовольно уставились на Аллейна.

— Каким путем вы шли в бассейн?

— Спустился вниз здесь, потом шел по нижней палубе.

— С правого борта?

— Откуда мне знать, как это называется? — высокомерно ответил мистер Кадди. — Я шел с той же самой стороны, где наша каюта.

— Вы видели мисс Эббот?

— Нет, не видел. — Мистер Кадди скорчил такую гримасу, будто он сомневался в достоверности рассказа мисс Эббот.

Мисс Эббот подняла руку.

— Я вас слушаю, мисс Эббот.

— Прошу меня извинить, но я вспомнила, что видела, как кто-то плещется в бассейне. Это было, когда я огибала палубу в кормовой части. Я не разглядела, кто это был.

— Спасибо. Мистер Кадди, вы направились прямо в бассейн?

— Хм, я ведь специально за тем и вышел.

— Значит, вы только окунулись и сразу вылезли.

Наступило долгое молчание.

— Да, освежился и назад, — наконец проблеял мистер Кадди.

— Теперь расскажите нам, пожалуйста, что произошло потом.

Мистер Кадди нервно облизнул губы.

— Я хотел бы знать, что все это значит. У меня был обморок. И вообще я не хочу впутываться в разные неприятности.

— Мистер Кадди, оказывается, весьма чувствительная особа.

— Здесь наговорили столько неприятного. Я знаю, что такое полиция. Я не собираюсь швырять слова на ветер. Вы ведь все притворялись, что он кузен председателя компании.

— Выходит, это вы совершили преступление?

— Эк куда хватил!

— Если вы к нему не причастны, почему бы вам не рассказать по порядку все, как было?

— Мне нечего скрывать.

— Отлично. — Аллейн старался не потерять терпение. — Почему же тогда вы ведете себя так, будто хотите от нас что-то скрыть? Ведь именно вы обнаружили тело и с грехом пополам сообщили об этой находке нам. Но мне нужны подробности. Надеюсь, вы будете вести себя благоразумно.

— Не строй из себя дурака, парень! — вдруг рявкнул капитан Бэннерман. — Возьми себя в руки и выкладывай все как было.

— Я нездоров. У меня был обморок.

— Дорогой мой Кадди, мы все понимаем, что вы пережили, — вмешался отец Джордан. — Давайте поскорей разделаемся со всем этим, ибо эта наша прямая обязанность.

— Ладно, дорогой, расскажи им все, чтобы они от тебя отвязались. Ну их, — сказала миссис Кадди и таинственно подмигнула супругу.

— Значит, вы вылезли из бассейна и пошли назад. Судя по всему, назад вы шли не нижней палубой, а по одному из трапов поднялись на верхнюю. По какому именно?

— Слева.

— С левого борта, — раздраженно поправил его капитан.

— Таким образом, вы очутились в нескольких футах от веранды. А теперь, мистер Кадди, соберитесь с мыслями и расскажите обо всем, что за сим последовало.

Но мистер Кадди упорно уклонялся от ответа, ссылаясь на обморок, В своей практике Аллейну нередко приходилось сталкиваться со случаями упорного нежелания давать полиции показания, однако он был уверен, что в данном случае виной было не упрямство, а что-то еще. Похоже, мистеру Кадди нужно было что-то скрыть. В первую очередь от своей супруги.

— Итак, вы на лестнице. Вы взбираетесь по ней наверх и ваша голова наконец возвышается над уровнем верхней палубы. Направо от вас, совсем рядом, веранда. Вам видно, что на ней делается?

Мистер Кадди покачал головой.

— Совсем ничего не видно?

Он снова покачал головой.

— Значит, там темно? Хорошо. Вы стоите несколько минут. Долго стоите, ибо на ступеньках осталось большое мокрое пятно. Оно еще не высохло, когда я туда прибыл. Быть может, вы даже сидели на ступеньке. Тогда ваша голова оказалась ниже уровня верхней палубы, верно?

На физиономии мистера Кадди появилось странное и вместе с тем непристойное выражение.

— Надеюсь, вы скажете мне, так ли было на самом деле. Думаю, у вас нет причин молчать.

— Ну говори же, Фред, — понукала супруга миссис Кадди. — А то они еще подумают про тебя что-нибудь нехорошее.

— Вы правы, — кивнул ей Аллейн, и она одарила его ненавидящим взглядом.

— Что ж, скажу. Да, я сел. Ну и что из этого?

— А почему вы сели? Вы что-то увидели? Или, быть может, услышали?

— Скорее услышал, — сказал он, и его губы снова скривила усмешка.

— Голоса?

— Вроде этого.

— Черт побери, что вы подразумеваете под этим вашим «вроде этого»?! — взревел капитан Бэннерман. — Вы слышали какой-то разговор?

— Это нельзя назвать разговором.

— Тогда что это такое? Пение? — не унимался капитан.

— Пели уже после.

Воцарилась гробовая тишина.

— Вы слышали один голос или два? — спросил Аллейн.

— Похоже, один. Мне показалось… — Он бросил взгляд в сторону миссис Кадди. — Мне показалось, что это был ее голос. Ну… миссис Блик. — Он стиснул руки. — Тогда мне показалось, что там… что там смеялись.

— Отвратительно, как отвратительно, — процедила миссис Кадди.

— Успокойся, Этель.

Отец Джордан испустил вопль отчаяния. «Начинается самое худшее», — мелькнуло в голове у Джемаймы, и она поймала себя на том, что не может смотреть в сторону супругов Кадди. Мисс Эббот, напротив, буравила их своим пристальным взглядом.

— Нужно ли все это? Нужно ли все это? — бормотал притаившийся в своем уголке мистер Макангус.

— Я с вами полностью согласен, — заявил Обин Дейл, едва ворочая языком. — В самом деле, нужно ли все это?

— Нужно. И прошу вас не перебивать, — сказал Аллейн и снова обратился к мистеру Кадди: — Значит, вы сели на ступеньку и стали слушать. И как долго вы там сидели?

— Не знаю. Пока я не услышал… это.

— Пение?

Он кивнул.

— Оно как-то медленно замирало вдалеке. И я понял, что он ушел.

— Может, у вас есть подозрения относительно того, кто это был?

До этой минуты в салоне было довольно-таки тихо, но тут тишина стала гнетущей.

— Есть.

— Я вас слушаю.

— Есть, потому что я узнал, что он пел.

— Что же он пел?

Кадди повернул голову и в упор уставился на Дейла. Все остальные как автоматы повторили его движение. Дейл медленно встал.

— Я не мог ошибиться. Это старая, любимая всеми мелодия. Это «Несите ваши беды», — Мистер Кадди улыбался Дейлу своей обычной улыбкой, в которой не было и тени веселья. — Ведь это лейтмотив вашей передачи. Верно, мистер Дейл?

2

Дейл не проронил ни звука. Он молча уставился на Кадди, будто перед ним было какое-то незнакомое ему чудовище. Потом медленно перевел взгляд на Аллейна и облизнул губы.

— Вы не должны этому верить, — выдавил он, с трудом приклеивая слово к слову. — Он это все придумал. Я прошел прямо к себе в каюту… и больше никуда не выходил. — Он провел по лицу ладонью. — Кажется, я не сумею это доказать. Но я… я ничего не помню. Но все равно так оно и было. И это, наверное, можно будет доказать. Потому что это правда.

— Отложим это на потом, — сказал Аллейн. — Мистер Кадди еще не закончил свои показания. Мистер Кадди, я бы хотел узнать, что вы сделали дальше. Только, прошу вас, без увиливаний в сторону.

Кадди покосился на жену, потом перевел взгляд на Аллейна.

— Мне нечего скрывать. Я поднялся на палубу и подумал… Я хотел сказать, что там было тихо. Очень тихо. Эт, только не воображай себе, будто я… В общем, я решил взглянуть, все ли там в порядке. Я туда вошел, а… а она не шевелилась. Я протянул к ней руку. Она не шевелилась. Я дотронулся до ее руки. Она была в перчатках. Я коснулся ее руки, а она как неживая соскользнула с ее колен и упала вниз. Я решил, что у нее обморок. Я… я подошел и… коснулся в темноте ее лица. И… и тогда я понял… Эт, это было ужасно!

— Успокойся, Фред.

— Я не помнил, что делаю. Я выскочил и, кажется, свернул за угол. Я был сам не свой. Потом я понял, что стою тут, и упал в обморок. Потом пришел в себя. Вот и все. Больше я ничего не сделал, клянусь вам. Бог мне судья, Эт. Я больше ничего не сделал.

— Итак, мы слышали рассказ человека, обнаружившего труп, — задумчиво сказал Аллейн. — В настоящее время мы не в состоянии его проверить и поэтому примем за рабочую гипотезу. А теперь попрошу отчитаться мистера Макангуса.

Тот сидел, скрестив на груди руки и зажав между коленями полы своего тяжелого неуютного халата. Казалось, им владеет одно желание: спрятаться в норку.

— Мистер Макангус, когда вы покинули салон? — потребовал Аллейн.

— Не помню.

— Когда я уходил, вы еще были здесь. Значит, вы ушли после миссис Диллинтон-Блик. Кто из вас ушел первым: вы или мистер Кадди?

— Я слишком расстроен, чтобы вспомнить все в точности, — сказал мистер Макангус, странно гримасничая. — Боюсь, что я могу запутать и вас, и себя. Свершилась страшная трагедия, я ни о чем другом думать не в состоянии.

— Может, я смогу вам слегка помочь? — предложил Аллейн. — Давайте вернемся к жалобам, которые вы изливали капитану Бэннерману перед тем, как идти спать. Кажется, вы жаловались ему на то, что кто-то таскает у вас гиацинты, которые подарила вам миссис Диллинтон-Блик.

— О да. Две штуки утащили. Второй исчез сегодня утром. Я был очень огорчен. Теперь, разумеется, еще больше.

— Если не ошибаюсь, эти гиацинты растут в корзине, которая стоит прямо под вашим иллюминатором?

— Я поставил их туда, чтобы им хватало свежего воздуха.

— Вы кого-нибудь подозреваете?

Мистер Макангус обиженно отвесил нижнюю губу.

— Я не расположен выносить необоснованные обвинения, но, признаться, мне приходила в голову мысль о стюарде. Он вечно ими восхищается. Разумеется, он мог случайно обломить один из них. Но, понимаете, он это отрицает. Да, отрицает.

— Какого цвета был исчезнувший гиацинт?

— Белого. Такой великолепный литой колос. Кажется, этот сорт называется «Королева Виргиния».

Аллейн вынул руку из кармана и вытянул ее перед собой ладонью вверх. На ладони лежал носовой платок, в который был завернут какой-то предмет неправильной формы. Он положил платок на стол и развернул. Это был белый, чуть-чуть привядший гиацинт.

Мистер Макангус сдавленно вскрикнул. Джемайма почувствовала, как Тим крепко стиснул ее руку. Перед глазами девушки пронеслись воспоминания о сломанной кукле, газетные строчки и корзина с гиацинтами, которую Деннис внес в салон в первое утро их плавания. Она услышала голос мисс Эббот: «Прошу вас, миссис Кадди, помолчите». И назойливые восклицания миссис Кадди: «Гиацинты! Фред, ты только подумай!»

— Ваш? — спрашивал Аллейн.

Мистер Макангус медленно приблизился к столу.

— Только прошу вас, не дотрагивайтесь до него.

— Похоже, что мой.

— Где вы его нашли? — хрипло спросила миссис Кадди.

— Только не волнуйся, Эт, — просил ее супруг.

— Боже мой, неужели вы нашли его на трупе? Боже мой, Фред, так ведь это сделал цветочный душегуб! Он на нашем пароходе, Фред! И никуда от него теперь не деться!

Мисс Эббот воздела ручищи к небу.

— Нас просили вести себя спокойно, — громко сказала она. — Ради бога, попридержите свой язык!

— Успокойтесь, дитя мое, — пробормотал отец Джордан.

— Успокоиться? Разве это возможно?

— Вам всем скоро станет ясно, что преступление было совершено так называемым цветочным убийцей, — сказал Аллейн. — Но в данный момент речь не о том. Итак, мистер Макангус, вы ушли отсюда сразу вслед за мистером Кадди. Вы направились прямо к себе в каюту?

После множества всяческих вводных слов и отступлений из мистера Макангуса удалось наконец вытянуть, что он вышел на палубу через двойные двери салона, прошел на левый борт, воспользовавшись коридором с пассажирскими каютами, несколько минут бездумно смотрел в небеса, потом свернул в средний коридор и таким путем добрался до своего жилища.

— Мои мысли были заняты фильмом, — сказал он. — Он меня очень тронул. Разумеется, не совсем то, чего я ждал, но все равно очень волнительный фильм.

Поскольку после его ухода из салона его больше никто не видел, его показания принимались за рабочую гипотезу.

Теперь Аллейн сосредоточил свое внимание на Обине Дейле.

Телепринц развалился в кресле. Сейчас это была карикатура на ту импозантную фигуру, какую все привыкли видеть. Белый смокинг был расстегнут, галстук перекручен набок, шнурки туфель на веревочной подошве свисали до самого пола. Бледное, как мел, лицо венчала копна взлохмаченных волос. Глаза сошлись на переносице.

— Мистер Дейл, вы в состоянии отчитаться за свои поступки?

Дейл закинул ногу за ногу и с невероятным усилием соединил кончики пальцев обеих рук. Это была пародия на его обычную позу перед телекамерой.

— Капитан Бэннерман, вы, надеюсь, знаете, что я большой приятель главного управляющего вашей компании, — заплетающимся языком сказал он. — Я доложу ему в подробностях о том, как обращались со мной на этом судне. Думаю, он будет недоволен.

— Боюсь, вы взяли не тот тон, мистер Дейл, — сказал капитан.

Дейл поднял вверх руки. У него полностью была нарушена координация движений.

— Что ж, пеняйте на себя!

Аллейн подошел к его креслу.

— Вы пьяны. Я бы советовал вам больше не пить. Мне нужно задать вам один вопрос, который может иметь самое прямое отношение к обвинению в убийстве. Поверьте, это не угроза, а всего лишь констатация факта. Поэтому в ваших интересах взять себя в руки, если вы, разумеется, на это способны, и отвечать на мои вопросы. Ну, справитесь со своей задачей?

— Я знаю, что пьян. Это несправедливо. Док, ведь я на самом деле пьян?

— Не могли бы вы что-нибудь сделать? — спросил Аллейн у Тима.

— Разумеется, — ответил тот. — Это очень быстро подействует.

— Нет-нет, я не позволю. — Дейл спрятал лицо в ладонях, потом резко тряхнул головой. — Я сейчас буду о'кей, — пробормотал он. — Итак, продолжайте. Я способен вас выслушать.

— Замечательно. Покинув сегодня вечером салон, вы вышли на палубу, держа путь на веранду. Там вы стояли возле того шезлонга, в котором был обнаружен труп. Что вы там делали?

Лицо Дейла обмякло, словно его ударили по щекам.

— Докажите, что это было именно так.

— Вы отрицаете, что были там?

— Я отказываюсь вам отвечать.

Аллейн посмотрел на Тима. Тот встал и направился к дверям.

— Если вы способны хотя бы чуть-чуть шевелить мозгами, вы отдадите себе отчет в том, куда вас заведет та поза, которую вы приняли. Даю вам на размышление минуту.

— Я вам сказал, что не буду отвечать.

Дейл шарил глазами по лицам собравшихся в салоне пассажиров: супруги Кадди, Джемайма, мисс Эббот, отец Джордан, мистер Макангус. Ни в чьих глазах не было сочувствия.

— Еще скажете, будто я причастен к этому. — Он нервно хихикнул.

— Я всего лишь сказал, что у меня имеется неоспоримое доказательство того, что вы стояли возле трупа. К тому же, полагаю, в ваших собственных интересах сознаться мне, почему вы сразу не сообщили о трупе?

— А если я стану все отрицать?

— Это не в ваших интересах. — Аллейн указал пальцем на веревочные сандалии Дейла — Они еще сырые.

Дейл проворно засунул ноги под кресло. Словно ему кто-то подпалил подошвы.

— Я вас слушаю, мистер Дейл.

— Я… я не знал, что все настолько… серьезно. Я не знал, что он… я хочу сказать она… мертва.

— Неужели? И вы ни словом с ней не обмолвились? Постояли возле нее и убежали?

Дейл молчал.

— Если я не ошибаюсь, вы попали на веранду со стороны правого борта, то есть со стороны, противоположной той, с которой подошел мистер Кадди. Еще я склонен думать, что вы прятались за ящиком возле веранды.

Дейл вел себя как плохой актер. Он скрестил запястья ладонями наружу и заслонил ими лицо, словно пытаясь отгородиться от всего происходящего.

— Нет! — воскликнул он. — Вы ничего не понимаете! Вы меня попросту запугиваете!

Вошел Тим Мейкпис и, остановившись на пороге, бросил взгляд на Аллейна.

Аллейн кивнул. Тим повернулся и тоже кивнул кому-то.

Ворвался знакомый запах, заполнив собой все пространство. Послышался стук каблучков. В салон вошла миссис Диллинтон-Блик, облаченная в роскошный пеньюар.

Миссис Кадди издала такой звук, будто ее душат. Ее супруг и мистер Макангус повскакивали со своих мест, один с таким видом, будто увидел привидение, другой, казалось, вот-вот снова упадет в обморок. Но всех опередила Джемайма. Она вскрикнула от изумления, облегчения и благодарности, подбежала к миссис Диллинтон-Блик, взяла ее руки в свои и поцеловала их. Девушка не то смеялась, не то плакала.

— Так это не вы! — лепетала она. — Вы живы-здоровы. Я так рада! Я ужасно рада!

Миссис Диллинтон-Блик смотрела на нее как на помешанную.

— Вы даже не знаете, что случилось? Ведь случилось ужасное, да, да, ужасное и…

Тим обнял ее сзади.

— Прошу тебя, Джем, успокойся. Пойдем сядем.

Он увел девушку.

Миссис Диллинтон-Блик в недоумении уставилась на Обина Дейла.

— В чем дело? Они все узнали, да?

Дейл шатаясь подошел к ней, схватил ее за плечи и встряхнул.

— Руби, молчи! — с угрозой в голосе приказал он. — Ничего им не говори. Ничего. Разве тебе не страшно?

— Да вы что, спятили? — недоумевала миссис Диллинтон-Блик. — Уйди! — она оттолкнула Дейла, пытавшегося зажать ей рот. — Что случилось? Они все узнали? А где Деннис? — в тревоге спросила она.

— Денниса убили, — сказал Аллейн.

3

Сообщение о смерти Денниса больше всего подействовало на мистера Кадди: он перестал улыбаться, открыл рот, его руки задрожали. Точно завороженный, смотрел он на миссис Диллинтон-Блик. Миссис Кадди накрыла его руку своей и громко сказала: «Это был розыгрыш, Фред». Мистер Макангус твердил как заведенный: «Слава богу! Слава богу! Зачем же нас тогда водили за нос?» Обин Дейл плюхнулся в кресло и закрыл ладонями лицо.

Аллейн заметил, как миссис Диллинтон-Блик испуганно взглянула на Дейла и тут же отвела глаза. Потом обратила умоляющий взор на капитана. Тот поспешил к ней и похлопал ее по плечу.

— Не волнуйтесь. — Он неприязненно посмотрел на Аллейна. — Вам нужно было все объяснить по порядку, а не обрушивать, как снег на голову. Успокойтесь. У вас нет причин нервничать.

— Вы заставляете меня переживать. — Миссис Диллинтон-Блик надула губки и протянула Аллейну обе руки. — Ведь это все выдумки, да? Зачем вы так? Вы на меня сердиты? Зачем вы позвали меня сюда?

— Присядьте, и я вам все объясню.

— Он переодетый сыщик, миссис Блик, — злорадно пояснила миссис Кадди. — Шпионил за всеми нами, морочил нам голову, подвергал наши жизни опасности, а теперь по пароходу разгуливает убийца. Он же говорит, что это кто-то из нас и…

— Миссис Кадди, я попрошу вас немного помолчать, — сказал Аллейн.

— Успокойся, Эт, — автоматически сказал мистер Кадди.

— Да. Попрошу всех вас помолчать и внимательно меня выслушать. Положение, как вы поняли, критическое. Стюард Деннис погиб при тех самых обстоятельствах, которые мы с вами так часто обсуждали. На нем было испанское платье, которое миссис Диллинтон-Блик купила себе в Лас-Пальмасе. Следовательно, напрашивается вывод, что его убили, приняв за нее. Он лежал в шезлонге на темной веранде. Верхняя часть его лица была прикрыта мантильей. А поскольку там было темно, родинка в уголке его рта не была заметна. В присутствии всех мужчин миссис Диллинтон-Блик объявила, что идет на веранду. Она и отправилась туда. Я встретил ее возле веранды, мы спустились с ней вдвоем на нижнюю палубу, и я проводил ее до двери каюты. Она была в черном кружевном платье, слегка похожем на это испанское. Потом я вернулся в салон. Буквально следом за мной туда ворвался мистер Кадди и объявил, что обнаружил ее мертвой. Я уверен, его сбило с толку платье. Доктор Мейкпис осмотрел тело и сделал вывод, что смерть наступила буквально несколькими минутами раньше. По причинам, которые я открою вам чуть позже, нам стало ясно, что не может быть и речи о том, что стюарда убил кто-то из экипажа судна. Это убийство четвертое по счету из серии убийств, о которых мы так часто говорили. На мой взгляд, ответственность за все эти убийства несет один из пассажиров судна. В данный момент вам придется довольствоваться этим сообщением.

— А где мистер Мэрримен? — вдруг спросил Обин Дейл.

— Да, где он? — с удовольствием подхватила миссис Кадди.

— Выходит, нас это касается, а его нет? — возмущался мистер Кадди. — Этого мистера Всезнайку Мэрримена, выходит, нельзя беспокоить, да?

— Лично я бы никогда ему не поверила, — сказала миссис Кадди. — Я всегда говорила, здесь что-то не так. Правда, дорогой?

— Мистер Мэрримен спит в своей каюте, — пояснил Аллейн. — Он неважно себя чувствует, и я решил не тревожить его до тех пор, пока он нам не понадобится. Я о нем не забыл.

— Но в кино он был, — не унималась миссис Кадди. — Мне кажется, все это очень даже забавно. Действительно, очень забавно.

— Надеюсь, вам всем понятно, что теперь мне придется выяснить, почему стюард оказался там и почему на нем был столь странный наряд, — продолжал Аллейн. — В этом поможете нам вы, миссис Диллинтон-Блик.

— Руби! — прошептал Дейл, но она даже не посмотрела в его сторону.

— Это была обыкновенная шутка. Мы сделали это смеха ради. Откуда нам было знать…

— Вы? Вы хотите сказать, вы с мистером Дейлом?

— И с Деннисом. Это нехорошо, Обин. Я теперь знаю, что это нехорошо.

— Вы дали Деннису платье?

— Да.

— После Лас-Пальмаса?

— Да. Он был ужасно рад. Он сказал, оно ему безумно нравится. Вы ведь знаете, это был странный малый. А я, как вам и сказала, после истории с куклой к этому платью охладела. Поэтому и отдала его Деннису. Он сказал, что наденет его смеха ради на какой-то там вечеринке в честь дня рождения одного из стюардов.

— В пятницу вечером?

— Да. Он хотел, чтобы я все сохранила в тайне. Поэтому, когда вы спросили меня насчет этого платья, я вам ничего не сказала. Но решила, что вы догадались. Разве нет?

— В данный момент это не имеет никакого значения, — сказал Аллейн.

Капитан издал какой-то утробный звук, потом заорал во всю мощь своей луженой глотки:

— Нет имеет! Справедливость всегда остается справедливостью. Я сам еще ничего толком не пойму, но я не из тех людей, которые привыкли увиливать от ответственности. Старший инспектор, — он кивнул в сторону Аллейна, — пришел ко мне и сказал, что пассажиры видели, как кто-то, наряженный в это проклятое платье, валял дурака на носовой палубе. Он сказал мне, что он сам ничего не видел, но, судя по описаниям, это была миссис Диллинтон-Блик. «А почему бы и нет?» — подумал я. Платье — ее, почему она не может его надеть? Он просил меня произвести расследование и позаботиться, чтоб подобное не повторилось. Я не понимал, почему я должен вмешиваться в такие дела, и ему не разрешил вмешаться. Я был не прав. Я никогда не думал, что могу взять на борт убийцу. И в этом я тоже оказался не прав. Повторяю: я был не прав.

— Очень благородное заявление, — сказал Аллейн, думая о том, что в настоящий момент самое лучшее — продолжить расследование. — Я не видел сам эту фигуру в испанском платье. Мне сказали, что это была миссис Диллинтон-Блик, и у меня не было никаких причин в этом усомниться. Правда, у меня возникло ощущение, что такое поведение не характерно для миссис Диллинтон-Блик.

— Это моя вина, — сказала Джемайма и опустила глаза.

— Деннис рассказывал мне, что он всю жизнь мечтал стать танцовщиком, — заговорила миссис Диллинтон-Блик. Она смотрела только на Аллейна. — Когда вы спросили у меня, не надену ли я это платье, чтобы танцевать в нем при луне, я смекнула, что вы видели Денниса и приняли его за меня. Но я вам ничего не сказала. Я притворилась, будто это на самом деле была я, потому что… — Ее лицо сморщилось, и она расплакалась. — Потому что мы собирались всех вас разыграть.

— Ага, вот, выходит, в чем дело. А теперь я расскажу вам, как я все это себе представляю. Вы, мистер Дейл, большой любитель всевозможных проказ. Вы решили, что было бы забавно нарядить стюарда в платье миссис Диллинтон-Блик и посадить его после ужина на веранду. Вы условились, что миссис Диллинтон-Блик заявит во всеуслышанье, будто идет на веранду. Верно?

Обин Дейл, можно сказать, окончательно протрезвел. В его манерах снова появилась традиционная любезность. Теперь он взял на себя роль хорошего доброго малого, чрезвычайно огорченного всем случившимся и во всем обвиняющего одного себя.

— Никогда не прощу себе этого. Это будет преследовать меня всю жизнь. Но откуда я мог знать? Откуда? Вся ответственность лежит на нас, то есть я хочу сказать, на мне. — Он бросил на миссис Диллинтон-Блик слегка укоризненный взгляд. — Я думал, это будет так забавно. Мы решили, что этот несчастный чертенок пойдет на веранду, а если туда кто-нибудь зайдет, — Дейл посмотрел на мистера Кадди, а потом на мистера Макангуса, — он должен будет с ним пококетничать. Когда подумаешь, чем все кончилось, на душе становится так скверно, так…

Он замолчал и замахал руками.

— Банально, пошло, отвратительно, — нарушила наложенный ею же обет молчания мисс Эббот.

— Я сам на себя злюсь, мисс Эббот.

— Вы можете злиться сколько вашей душе угодно, но факт остается фактом. Заговор со стюардом! Сделать из порока этого несчастного человека, из его ужасной трагедии такой отвратительный фарс! Из его беды!

— Дитя мое, прошу вас, помолчите! — сказал отец Джордан.

— Подшутить над этим человеком! — Мисс Эббот тыкала пальцем в сторону мистера Кадди. — Воспользоваться его немощью. А другой…

— Нет, нет, пожалуйста не надо! — воскликнул мистер Макангус. — Это не важно. Прошу вас.

Мисс Эббот посмотрела на него, можно сказать, сострадательно и переключила свое внимание на миссис Диллинтон-Блик:

— А вы, вы, обладая красотой и очарованием, о которых мечтают тысячи несчастных женщин, вы смогли до такого унизиться! Дать ему ваше чудесное платье! Позволить касаться его кружев! О чем вы только думали? — Она стиснула ручищи в кулаки. — Ведь красота священна. Слышите — священна! Вы совершили святотатство.

— Кэтрин, вы должны отсюда уйти. Я настаиваю на этом как ваш духовный отец. Вы причиняете себе непоправимый вред. Идемте, я вас провожу.

Она как бы через силу встала.

— Можно? — спросил отец Джордан у Аллейна.

— Разумеется.

— Пошли.

Мисс Эббот безропотно повиновалась.

4

— Эта женщина меня ужасно расстроила. — Миссис Диллинтон-Блик сердито всхлипывала. — Мне стало не по себе. О, я чувствую себя просто ужасно!

— Руби, дорогуша моя!

— Нет, Обин, не прикасайся ко мне. Нам не нужно было это затевать. Зачем, зачем ты это придумал? Все так отвратительно.

Капитан Бэннерман расправил плечи и направился в ее сторону.

— Нет! Прошу вас! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик.

Мистер Макангус теперь представлял из себя один мучительный комок сострадания.

— Вы не должны об этом думать, — лепетал он. — Вы не должны упрекать себя. Ведь вы богиня. Вы не должны…

Миссис Кадди презрительно фыркнула.

— Все эта проклятая жара, — простонала миссис Диллинтон-Блик. — Нет никаких сил думать. Я… мне как-то нехорошо.

Аллейн распахнул стеклянные двери и поставил к ним спиной кресло мистера Мэрримена. Тим с Джемаймой помогли миссис Диллинтон-Блик до него дойти. Когда она опустилась в кресло, из салона ее видно не было.

— Посидите, пожалуйста, здесь, — попросил ее Аллейн. — Когда вам станет лучше, мы продолжим нашу беседу. Доктор Мейкпис за вами понаблюдает.

Он что-то тихо сказал Тиму, и оба мужчины вернулись в салон.

— Нам придется поторопиться. Женщины мне больше не нужны, поэтому вы, миссис Кадди, можете, если хотите, идти в свою каюту.

— Благодарю вас, но я предпочитаю остаться с мистером Кадди.

— Послушай, Эт, ты бы лучше шла. — Мистер Кади нервно облизнул губы. — Это не для дам.

— Мне не хочется сидеть там одной.

— Тебе там будет хорошо, дорогая.

— Ну а ты, дорогой?

— А мне будет хорошо здесь, — сказал он, глядя куда-то мимо жены.

В глазах миссис Кадди заблестели слезы. Это производило очень странное впечатление.

— Фред, зачем ты это сделал? — вырвалось у нее.

Глава 11

Арест

1

— Что он сделал, миссис Кадди? — нарушил вакуум тишины голос Аллейна.

— Эт, бога ради, думай, что говоришь… Иначе они решат, будто я… Эт, прошу тебя, будь осторожной.

Миссис Кадди в упор смотрела на супруга, и, хотя она полностью игнорировала его последнее высказывание, Аллейну показалось, что в данный момент для нее существует он один. Мистер Кадди представлял собой жалкое зрелище.

— Ты ведь знаешь, как я к этому отношусь, и все равно продолжаешь вести себя подобным образом. Ты делаешь из себя посмешище. Ее я осуждаю больше, чем тебя. Запомни это, Фред. Она безнравственная женщина. Она над тобой смеется. И я не боюсь, — миссис Кадди повысила голос и повернулась лицом к спинке кресла, в котором сидела миссис Диллинтон-Блик, — я не боюсь, что она меня услышит. То, что случилось, случилось по ее вине. А ты пошел за ней подсматривать и впутался в эту историю с трупом. Думаю, это послужит тебе уроком. — Ее рот скривился, из глаз брызнули слезы. — Фред, зачем ты это сделал?

— Мне очень жаль, дорогая. Я сделал это лишь ради смеха.

— Ради смеха! — У нее сорвался голос. Она подошла к супругу и потрясла у него под носом кулаком. — Старый идиот! — И она выскочила в коридор.

Мистер Кадди хотел было последовать за ней, но Аллейн преградил ему дорогу.

— Надеюсь, вы не станете притворяться, что вам неясен смысл слов миссис Кадди. Не бойтесь, я вас не съем.

— Мне кажется, вам придется кое-что доказать. — Капитан Бэннерман кашлянул, бросил взгляд на спинку кресла, в котором сидела миссис Диллинтон-Блик и на Джемайму, примостившуюся возле нее на крышке люка. — Я считаю, это только для мужчин. Ради бога, давайте пощадим уши женщин.

Он встал и с силой захлопнул двери в салон.

— Отлично, — сказал Аллейн и кивнул Тиму. — Сейчас самое время.

Капитан придвинул стулья к большому столу. Аллейн занял место на одном его конце, капитан сел напротив. К ним подсели Обин Дейл и мистер Макангус. После некоторого колебания их примеру последовал и доктор Мейкпис. Мистер Кадди стоял в сторонке и наматывал вокруг пальцев пояс халата. Отец Джордан, вернувшись, тоже занял место у стола. Мистер Макангус прикурил дрожащими пальцами свою сигарету.

— Так-то оно лучше. Прошу вас, мистер Аллейн. — Капитан кивнул головой в его сторону.

— Постойте, давайте сначала выпьем, — сказал Обин Дейл, уже давно бросавший вожделенные взгляды в сторону бара. — Можно, я позвоню стюарду?

— Какому стюарду? — спросил капитан.

— Господи, я совсем забыл.

— Мы выпьем, только чуть позже, — заверил его капитан. — Мистер Кадди, вам тоже не мешало бы сесть.

— Не командуйте, капитан. Слушайте, а почему вы не пошлете за этим Мэррименом?

Мистер Кадди отодвинул от стола стул и уселся чуть поодаль от остальных. Его взгляд беспокойно бегал по сторонам.

— Это все больше и больше начинает походить на заседание правления, — заметил Обин Дейл. — Только я не пойму, почему мистеру Мэрримену разрешено не присутствовать на нем. Если только, разумеется… — все тотчас навострили уши. — Если только…

— Будь это обычное расследование, я бы разговаривал с каждым из вас в отдельности, в то время как за другими велось бы наблюдение, — пояснил Аллейн. — Здесь же это исключено. Я беру показания в присутствии остальных. Покончив с этим, мы пошлем за мистером Мэррименом.

— Почему, черт возьми, он должен быть в привилегированном положении? — возмущался Дейл. — Вдруг это он сделал?

— Мистер Мэрримен сидел в том самом кресле, в котором теперь сидит миссис Диллинтон-Блик. Он сидел так, когда вы все разошлись. Ему была видна вся палуба, каждый ее уголок. И оба подступа к веранде. Поэтому он у нас главный свидетель. Как вы все знаете, нрава он не кроткого. Будь он сейчас здесь, он бы никому из нас не позволил раскрыть рта. Поэтому я предпочитаю дать каждому из вас возможность отчитаться за свои поступки. Потом мы позовем его.

— Все это так, но вдруг это сделал он? — вопрошал мистер Кадди. — Вдруг он и есть тот самый цветочный убийца? Что тогда?

— В таком случае, не ведая о том, что вы рассказывали, он может дать показания, которые кто-нибудь из вас сумеет опровергнуть.

— Итак, по-вашему, получается: с одной стороны все мы, с другой стороны один он?

— Я не понимаю, зачем вам всем так необходимо его присутствие? — Мистер Макангус беспокойно ерзал на стуле. — Я, к примеру, в его обществе чувствую себя настоящим глупцом, и вообще мне как-то не по себе.

— Так давайте же поскорей со всем этим покончим! — воскликнул Дейл.

— Вы правы. — Аллейн стоял, положив руки на спинку стула. — Именно к этому и идет дело.

Все разом замолчали и устремили на Аллейна тревожные взгляды.

— Трое из вас уже отчитались передо мной в том, что делали в тот критический отрезок времени, то есть в течение восьми минут начиная с того времени, как миссис Диллинтон-Блик покинула салон, и кончая моментом, когда сюда ввалился мистер Кадди с сообщением о трупе. Мне кажется, стюард Деннис был задушен именно в этот отрезок времени. Вероятно, это случилось потому, что кто-то принял его за миссис Диллинтон-Блик. Но все ваши показания отнюдь не подтверждают одно другое. Перед нами картина ночных маневров по палубе трех индивидуумов, пребывающих в полном неведении относительно действий друг друга. Что касается меня, то я ушел отсюда первым. Я столкнулся с миссис Диллинтон-Блик возле веранды, куда она шла, простите меня за грубое выражение, но у меня нет времени подбирать вежливое, чтобы служить приманкой. Она убедилась в том, что Деннис там, и собралась было спрятаться, но тут неожиданно появляюсь я. Для того чтобы от меня избавиться, она просит меня помочь ей спуститься на нижнюю палубу по трапу с левого борта. Что я и делаю, провожаю ее до каюты и возвращаюсь сюда. Тем временем мистер Кадди переодевается, спускается вниз и идет к бассейну, заходя к нему со стороны правого борта. Мисс Эббот, которая ушла из салона после него, обходит вокруг всю палубу и стоит несколько минут возле правого борта. Она припоминает, что видела, как кто-то плескался в бассейне.

Мистер Макангус утверждает, что он вышел из салона через двойные двери, постоял какое-то время у входа в коридор с каютами с левого борта, потом отправился к себе и лег спать. Как выясняется, его никто не видел.

Очевидно, теперь мистер Дейл согласится с тем, что его первоначальные показания, в которых он утверждал, что пошел прямо к себе в каюту, ложные. Он вышел на палубу и спрятался за ящик возле веранды с правого борта, предвкушая нелепую сцену, которую должен был спровоцировать этот маскарад. После он зашел на веранду, обнаружил бездыханное тело и возвратился к себе в каюту, где накачался до того самого состояния, от которого только что отошел.

— Мне возмутителен ваш тон и…

— Боюсь, вам придется с ним смириться. Мне нужно знать, что вы слышали из своего убежища и что сделали и увидели, когда зашли на веранду. Будете говорить или нет?

— Капитан Бэннерман, я попрошу вас…

— Я тут ни при чем. Вы, мистер Дейл, заврались со всех сторон. Вас выручит лишь чистосердечная правда.

— Хорошо! — Дейл хлопнул ладонью по столу. — Настраивайте свои телевизоры. Ко мне, веселая компания, да вознаградится ваше драгоценное внимание! Вы травите, вы запугиваете человека, вы запутываете его до такой степени, что он сам не отдает себе отчета в том, что говорит. Я, как и вы, хочу, чтобы этот кровожадный убийца был схвачен. Знай я что-то такое, что могло бы прояснить ситуацию, я бы ни в коем случае не стал молчать. Что ж, я все скажу. Да, я спрятался за ящиками. Я слышал, как мимо проходила мисс Эббот — шлеп, шлеп, шлеп. Она ходит как мужчина. Я ее не видел, но догадался, что это она — она мурлыкала какую-то церковную мелодию, которую напевала когда-то раньше. Потом стало тихо. Немного погодя появился еще кто-то. Подошел к веранде. На цыпочках и крадущимися шагами. Я слышал, как он туда вошел, потом кто-то, Деннис наверное, потому что это был тоненький голосок, вскрикнул. Потом… — Дейл вытер рот ладонью. — Потом послышались другие звуки. Заскрипел шезлонг. Кто-то снова вскрикнул. Тут же все стихло. И снова скрип и возня. И опять все стихло. И снова эти осторожные шаги. Торопливые, но еще не бегом. Кто-то запел, как сказал Кадди, «Несите ваши беды». Высоким голосом. Фальцетом. Он пропел всего одну фразу. Потом все смолкло.

— Верно спел?

— Да, абсолютно. — Дейл истерично расхохотался.

— Благодарю вас. Продолжайте. Что вы предприняли?

— Я собрался было туда войти, но тут услышал чей-то голос. — Он повернулся на стуле и кивнул головой на мистера Кадди. — Ваш. Это был ваш голос. Я в этом уверен. Вы спросили: «Вы одна?» — Он в точности скопировал этот игривый вопрос. — Я слышал, как вы туда вошли. Вы шлепали по палубе босыми ногами. Потом… потом вы вдруг издали такой звук, будто вас тошнит. Выскочили оттуда и побежали бегом.

— Я уже рассказывал им. Я уже все рассказывал. Я ничего от них не скрыл, — блеял мистер Кадди.

— Ладно, помолчите, — прервал его Аллейн. — Ну, а после, мистер Дейл?

— Я какое-то время посидел в засаде. Потом решил пойти на веранду и узнать, что там случилось. Мне почему-то казалось, что там что-то не так. Теперь-то я знаю почему — там стояла такая… мертвая тишина.

— И что же?

— Я туда вошел. Что-то спросил, не помню что, но мне никто не ответил. Я… я достал зажигалку и… О боже, боже мой!

— Продолжайте.

— Сначала я почти ничего не разглядел. Мне казалось странным, что он молчит. Тогда я поднес зажигалку ближе и все понял. Ужасное зрелище. Как та сломанная кукла… И цветы… Палуба вокруг была мокрой и скользкой. Я думал: это сделал я, это моя вина. Ведь я все это придумал, и она теперь наверняка скажет, что это моих рук дело. Пусть лучше, решил я, его обнаружит кто-нибудь другой. Одним словом, что-то в этом духе. В тот вечер я выпил лишнего, вот и поддался панике. Я выскочил оттуда и бросился бегом. Я слышал голос Кадди, видел его самого в этой двери. Тогда я спрятался за люк и все услышал. Потом раздались ваши шаги. Я понял, что вы направились туда. Я подумал: «Уже поздно рассказывать об этом. Еще на меня подумают». Я пошел на нос.

— Отец Джордан, мне кажется, вы стояли в это время в дверях салона и старались привести в чувство мистера Кадди. Вы видели мистера Дейла?

— Нет. Но ведь я наклонился над мистером Кадди. Очевидно, я оказался к люку спиной.

— Да-да, вы были ко мне спиной. Я вас видел. Больше я ничего не помню. Хотя…

— Я вас слушаю.

Дейл смотрел на свои судорожно стиснутые руки, лежавшие на столе. Вдруг он резко поднял голову и уставился на сидевшего напротив мистера Макангуса.

— Продолжайте же, — теребил его Аллейн.

— Это произошло тогда, когда я уже очутился с левого борта. Мне необходимо было глотнуть чего-нибудь и побыть одному. Я остановился возле дверей в пассажирский коридор и огляделся по сторонам. Руби, то есть миссис Диллинтон-Блик, была в своей каюте. Я слышал, как она массирует лицо. Я раздумывал, сказать ей или нет о случившемся, как вдруг… почувствовал этот запах.

— Какой запах?

— Вот этот. — Дейл ткнул пальцем в сторону мистера Макангуса. — Запах этой мерзости, которую он курит. Совсем рядом от себя.

— Я ведь уже говорил вам, что прежде чем отправиться спать, немного постоял на палубе, — оправдывался мистер Макангус. — Я ведь уже говорил вам.

— Говорили. Но вы не сказали, где вы стояли. Я вас не видел, но знал, что вы где-то рядом. Я даже чувствовал дымок от сигареты.

— Я вас слушаю, мистер Макангус, — обратился к нему Аллейн.

— Я… я не помню точно, где стоял. Почему это я должен помнить? — Он загасил окурок в пепельнице. От него поднялась спираль зловонного дыма.

— Но ведь вся палуба открыта, к тому же она была освещена светом, падающим из ее иллюминаторов. Почему же я не мог его видеть?

— Дверь из коридора открывается наружу, почти целиком заслоняя собой иллюминатор каюты миссис Диллинтон-Блик. Вы стояли за дверью, мистер Макангус? — спросил Аллейн.

— Так, значит, вы прятались за дверью? — оживился мистер Кадди.

Вытянутая физиономия мистера Макангуса, обрамленная крашеными волосами, превратилась в застывшую маску.

— Нет, нет, это не так, — мямлил он.

— Вы в этом уверены?

— Это все не так.

— Мистер Дейл, как вы думаете, он мог там стоять?

— Да. Понимаете, я решил, что он в коридоре, и стал ждать, когда же он выйдет. Но в коридоре никого не оказалось. Тогда я направился в свою каюту, хлебнул шотландского виски, что, признаться, пошло мне на пользу. Потом еще хлебнул. Но все равно я был сам не свой. Нервишки вовсю расшалились. Ведь мне предписали лечение отдыхом. — У Дейла дрожал голос. — Снова все полетело к черту.

— Мистер Макангус, вы слышали, как мистер Кадди рассказывал здесь о своем открытии? У него была истерика и поэтому он говорил очень громко.

— Кое-что слышал, но мне это показалось бессмыслицей.

— Бессмыслицей?

— Я ведь знал, где она.

— Миссис Диллинтон-Блик?

— Я не стану отвечать на ваш вопрос, сэр.

— Вы сами сказали нам, что вышли из салона через стеклянные двери, прошли по центральному коридору на левый борт и постояли там несколько минут. Вы все еще настаиваете на этих показаниях?

Мистер Макангус вцепился в край стола. Он так плотно сжал губы, что из уголков его рта сочилась слюна. И как зачарованный смотрел на Аллейна.

— Очень хорошо, в таком случае я…

— Нет! Нет! Нет! — вдруг завопил мистер Макангус. — Я отказываюсь! То, что я сделал, я сделал по принуждению. Я не могу об этом говорить! Не могу!

— В таком случае мы зашли в тупик. Доктор Мейкпис, будьте добры, попросите мистера Мэрримена присоединиться к нам.

2

По коридору гремели шаги мистера Мэрримена. Его зычный голос был полон столь знакомого всем негодования.

— Вы должны были немедленно проинформировать меня о случившемся, — говорил мистер Мэрримен. — Я требую объяснений. Кто, вы сказали, этот человек?

Тим что-то ему ответил.

— В самом деле? В самом деле?

Несомненно, сейчас мистером Мэррименом владело то приятное возбуждение, которое охватывает каждого, кто узнает об убийстве, и одновременно о том, что его в нем не подозревают.

— Это та самая возможность, о которой я так давно мечтал, — продолжал голос по мере того, как его обладатель приближался к дверям в салон. — Проконсультируйся со мной с самого начала, и этот типичный, слишком хорошо знакомый нам образец глупости со стороны официальных кругов мог бы… нет, был бы предупрежден. Но, разумеется, на это нечего рассчитывать. Я думаю, что полиция…

Дверь открылась, в нее вошел Тим и, многозначительно взглянув на Аллейна, отошел в сторонку.

Выход мистера Мэрримена был отмечен некоторой торжественностью. Наполеон в халате и с торчащим на голове хохолком воинственно глядел на собравшихся в салоне.

— Входите, мистер Мэрримен. — Капитан Бэннерман даже привстал со своего места. — Надеюсь, вам уже лучше и вы сможете к нам присоединиться. Берите стул. — Он кивнул в сторону единственного стула возле стола, обращенного к стеклянным дверям. Мистер Мэрримен поблагодарил его кивком головы, но даже не сдвинулся с места.

— Должен сказать, мне нужно вам кое-кого представить. — Капитан сделал жест рукой в сторону Аллейна. — Этот джентльмен, который председательствует на нашем собрании, старший инспектор полиции Аллин.

— Его фамилия Аллейн. Аллейн, может, Аллэйн, но никак не Аллин, — тотчас придрался мистер Мэрримен. — Разумеется, не приходится надеяться на то, что вы когда-нибудь слышали об основателе Дульвичского колледжа, непревзойденном в свое время актере Эдварде Аллейне. Еще, по-моему, но это уже будет весьма приблизительно, его фамилию можно произнести Аллайн. Добрый вечер, сэр. — Мистер Мэрримен закончил свой монолог сердитым кивком в сторону Аллейна.

— Вам слово, мистер Аллан, — буркнул капитан.

— Да нет же! — так и взвился мистер Мэрримен.

— Это не так уж и важно, — поспешил вмешаться Аллейн. — Прошу вас, мистер Мэрримен, присядьте.

— Что ж, сяду, — сказал тот и плюхнулся на стул.

— Надеюсь, доктор Мейкпис уже ввел вас в курс дела.

— Мне было сообщено в самой что ни на есть убогой манере, что совершено преступление. Полагаю, сейчас меня ознакомят с пространными, не подкрепленными никакими фактами результатами расследования.

— Боюсь, что вы правы, — улыбнулся Аллейн.

— Тогда будьте добры и просветите меня относительно природы преступления и обстоятельств, при которых оно было совершено и раскрыто, если только, — мистер Мэрримен откинул голову на спинку стула и уставился на Аллейна из-под стекол своих очков, — если только вы не подозреваете в совершении этого преступления меня, что было бы еще одним доказательством вашей слоновьей тонкости. Может, вы и в самом деле подозреваете меня?

— Да. Не больше и не меньше, чем всех остальных. А почему бы и нет?

— Честное слово, меня это нисколько не удивляет. Позвольте тогда спросить у вас, что же такого я сделал? И с кем? И где? Прошу вас, уж просветите.

— Сейчас я буду задавать вопросы, а вы будете на них отвечать. Только прошу вас, мистер Мэрримен, не создавайте дополнительных хлопот. — Мистер Мэрримен раскрыл было рот, намереваясь что-то изречь, но Аллейн его перебил: — Нет, я больше не потерплю ваших вспышек Делом занялась полиция. Что бы вы ни думали о процедуре расследования, у вас нет иного выбора, как смириться с ней. И мы покончим со всем этим гораздо скорее, если вам удастся вести себя благопристойным образом. Итак, мистер Мэрримен, возьмите себя в руки.

На лице мистера Мэрримена появилось какое-то странное выражение — не то изумления, не то возмущения. Сложив руки на груди, он уставился в потолок.

— Очень хорошо. Итак, вперед, на штурм глубин. Дерзайте, дорогой мой, дерзайте.

Аллейн не заставил себя долго упрашивать. Ни словом не упомянув о природе преступления, а также о том, где оно было совершено, что буквально взбесило мистера Мэрримена, он попросил его подробно рассказать обо всем, что видел мистер Мэрримен со своего наблюдательного пункта у дверей салона.

— Позвольте поинтересоваться у вас, почему вами взят столь нестерпимый тон? — вопрошал мистер Мэрримен, не сводя глаз с потолка. — Почему вы предпочли утаить от меня суть вашей проблемы? Я что, возбуждаю в вас чувство профессиональной ревности?

— Пускай будет так, — великодушно согласился Аллейн.

— Ага! Вы боитесь, что если я…

— Что если вы узнаете о том, что случилось, вы попытаетесь сорвать представление, что вовсе не в моих интересах. Итак, мистер Мэрримен, что видели вы со своего кресла на палубе?

На лице мистера Мэрримена расплылась самодовольная ухмылочка.

— Что я видел? — вслух размышлял он, закрыв глаза. Его слушатели были похожи на взявшихся за руки людей, через которых пропустили заряд тока. Аллейн видел, как Обин Дейл провел по губам языком, как нервно зевнул Кадди, как мистер Макангус спрятал ладони под мышками. Глаза капитана Бэннермана остекленели. Отец Джордан наклонил голову, точно он находится на исповеди. И только Тим Мейкпис смотрел на Аллейна, а не на мистера Мэрримена.

— Что я видел? Да ничего я не видел. Абсолютно ничего.

— Ничего?

— Благодаря одной весьма уважительной причине Я крепко спал.

Он разразился трескучим торжествующим смехом. Аллейн кивнул Тиму, и тот снова вышел.

— Главный свидетель! — мистер Макангус хохотал как одержимый. Он обхватил руками туловище и раскачивался из стороны в сторону. — Тот, кто должен был произнести решающее слово! Крепко спал! Ну и фарс!

— Вам-то что! Ведь вас он бы все равно не увидел, — сказал Обин Дейл. — Вам самому придется отчитываться за свое поведение.

— Именно! Вот именно! — ликовал Кадди.

— Мистер Мэрримен, а когда вы проснулись и направились в свою каюту? — поинтересовался Аллейн.

— Не имею ни малейшего представления.

— Каким путем вы туда пошли?

— Прямо. Через дверь по правый борт.

— Кто был в то время в салоне?

. — Я туда не заглядывал.

— Вам по пути кто-нибудь встретился?

— Нет.

— Разрешите мне напомнить вам, в каком положении вы сидели на палубе.

Аллейн подошел к двойным дверям и отдернул шторы.

На палубе было темно. В стеклянных дверях, как в зеркале, отражался весь салон и его обитатели. Из темноты на них глядели зыбкие призраки с запавшими глазами.

И вдруг откуда-то из неведомых глубин всплыл еще один. Он приближался к дверям, приобретая все более реальные очертания. Это была миссис Диллинтон-Блик. Она прижала ладони к стеклу и заглянула внутрь.

Мистер Мэрримен закричал как попавший в капкан хорек.

Он с грохотом опрокинул стул. Прежде чем его успели схватить, он сделал полукруг возле стола и устремился к двери.

— Нет! Нет! Уходи! Молчи! Если ты заговоришь, я снова это сделаю! Я убью тебя, если ты заговоришь!

Аллейн крепко схватил его. Всем было ясно, что пальцы мистера Мэрримена, царапающие стекло двери, жаждали вцепиться в горло миссис Диллинтон-Блик.

Глава 12

Кейптаун

1

«Мыс Феревелл» вошел в бухту на рассвете и в ожидании прибытия из Кейптауна лоцманского катера и полицейской моторки лег в дрейф. Подобно всем судам, заходящим в крупный порт, «Мыс Феревелл» занялся своим туалетом, дабы не опозориться на людях. Наконец все было готово. С подъемных стрел сняли чехлы, на всех палубах царил организованный беспорядок, всегда готовые постоять за честь своего судна матросы заняли положенные места.

Аллейн устремил взор поверх безмятежной глади вод, туда, где высились неясные очертания суши, и подумал о том, что, вероятно, путешествие, подобное этому, он совершил в первый и в последний раз в своей жизни. По приглашению капитана Бэннермана Он поднялся на мостик, откуда был виден весь корабль. На шлюпочной палубе уже собрались все восемь из девяти пассажиров. Их шезлонги уже убрали, поэтому им некуда было себя приткнуть. Все они были одеты по-сухопутному — «Мыс Феревелл» собирался простоять в порту двое суток.

Наконец на гладкой поверхности бухты появились две черные точки.

Капитан Бэннерман дал Аллейну свой бинокль.

— Если не возражаете, я попрошу всех пассажиров собраться в салоне, — сказал Аллейн.

— Ожидаете каких-то осложнений?

— Нет.

— Уж не думаете ли вы, что он может устроить скандал?

— Он мечтает, чтобы его поскорей отсюда забрали.

— Кровавое чудовище. — Капитан несколько раз прошелся взад-вперед по своему мостику и, наконец, приблизился к Аллейну. — Я должен вам кое-что сказать, ибо я в ответе за смерть этого мальчика. Увы. Мне следовало разрешить вам действовать так, как вы считали нужным.

— Никто не застрахован от ошибок.

— Да, но вы-то оказались правы. — Капитан долго смотрел на приближающиеся точки. — Виски на всех действует по-разному: одних оно делает любезными, других, напротив, мрачными. Меня же — упрямым. Как бы нам лучше справиться с предстоящими, гм, сложностями?

— Можно покончить с этим до появления лоцмана. В Кейптаун прилетели мои коллеги из Ярда, которые прибудут на судно вместе со здешней полицией. Я передаю им все полномочия.

— Я пошлю им сигнал.

— Спасибо, сэр.

Аллейн спустился на палубу.

У дверей маленького госпиталя стоял матрос. Увидев Аллейна, он кивнул и повернул в замке ключ.

Мистер Мэрримен сидел на койке поверх жесткого матраса и свернутых одеял. Это был уже совсем не тот человек, к которому они привыкли за время плавания. Его позвоночник прогнулся дугой, голова тряслась, а сам он будто весь обмяк. Только руки, которые он теперь зажал между коленями, крепкие мускулистые руки, сохранили былую выразительность. Когда Аллейн вошел, мистер Мэрримен молча взглянул на него поверх очков.

— На горизонте появился полицейский катер. Я пришел сообщить вам, что собрал ваши чемоданы и отправлю их вместе с вами. Сам я пока останусь на судне, но, вероятно, еще увижу вас сегодня попозже. В Кейптауне у вас будет возможность проконсультироваться с местным адвокатом или же, если захотите, послать телеграмму в Лондон вашему солиситору. Вас отправят в Англию с первой же оказией. Быть может, даже по воздуху. Если вы передумали и желаете дать показания…

Аллейн замолк, так как губы мистера Мэрримена пришли в движение.

— Не имею привычки менять свои решения, — услышал Аллейн. — Я устал повторять. Нет.

— Очень хорошо. — Аллейн собрался было уйти.

— У меня есть ряд наблюдений. Но никаких свидетелей. И чтобы без всяких предрассудков.

— Должен предупредить вас, что отсутствие свидетелей вовсе не означает, что все, сказанное вами, не будет занесено в протокол. Надеюсь, вы это понимаете.

Мистер Мэрримен тупо уставился на Аллейна. Аллейн достал блокнот.

— Эсмеральда, Руби, Берил, Корэли, Маргарет.

Мистер Мэрримен произнес это с энергичностью, которую невозможно было заподозрить в нем еще минуту назад.

Он твердил эти имена, когда за ним пришел инспектор Фокс в сопровождении кейптаунских блюстителей порядка.

2

Аллейн провожал взглядом полицейский катер, только что отчаливший от судна. Вскоре фигурки людей на его борту растаяли в мареве, а сам катер превратился в маленькую, быстро удаляющуюся точку. Подошел катер лоцмана. Аллейн резко повернулся и в последний раз открыл знакомые двери пассажирского салона.

— Минут через десять наши с вами пути разойдутся навсегда, — сказал он собравшимся там людям, которые в сухопутных одеяниях показались ему незнакомыми. — К сожалению, мне придется попросить вас зайти в ближайший полицейский участок для дачи показаний. Потом вас, разумеется, вызовут в качестве свидетелей в суд. Если это случится до вашего возвращения на родину, вам предоставят транспорт. Увы, таков порядок. А сейчас я бы хотел вам кое-что объяснить и в некотором роде перед вами извиниться.

— Думаю, извиняться нужно нам, — сказала Джемайма.

— Я с тобой полностью согласен, — поддержал ее Тим.

— А я в этом вовсе не уверена, — возразила миссис Кадди. — С нами обращались весьма забавно.

— Когда я поднялся на борт этого судна в Портсмуте, улики, в силу которых мне было приказано совершить это путешествие, были до смехотворного ничтожны: обрывок посадочного талона с «Мыса Феревелл», зажатый в руке девушки на причале в день вашего отплытия, — продолжал Аллейн. — Мое начальство приказало мне не открывать своей фамилии, вести расследование тайно, не предпринимать ничего такого, что бы шло вразрез с приказом капитана и всеми силами стараться предотвратить грядущую катастрофу. Это последнее мне не удалось осуществить. Призадумайтесь, и вам станет ясен ход моих рассуждений: коль цветочный убийца и впрямь на борту судна, вполне резонно установить, у кого из вас есть алиби хотя бы для одной из дат убийства. Если вы помните, мне удалось с помощью капитана Бэннермана спровоцировать разговор насчет алиби на пятнадцатое января.

— О боже! — вырвалось у мисс Эббот. — А я-то, я-то… Нет, нет, прошу прошения, продолжайте.

— Результаты я сообщил в Лондон. Мои коллеги сумели подтвердить алиби доктора Мейкписа и отца Джордана. Алиби мистера Кадди и мистера Макангуса подтверждены не были, однако в ходе дальнейшего разговора выяснилось, что девятнадцатого января мистеру Макангусу удаляли гнойный аппендицит, что доказывало его непричастность к убийству Маргарет Слеттерс, совершенному двадцать пятого января. Что тоже в дальнейшем было подтверждено. Выяснилось, что мистер Кадди, если, конечно, он не притворялся, не в состоянии воспроизвести правильно мелодию, мы же знали, что убийца обладает способностью правильно петь.

— Мистер Кадди никогда не претендовал называться певцом, — заметила миссис Кадди, не выпускавшая руку супруга из своей. — Верно, дорогой?

— Верно, дорогая.

— У мистера Дейла не было алиби на пятнадцатое января, — продолжал Аллейн, — однако выяснилось, что двадцать пятого он был в Нью-Йорке, что тоже снимало с него подозрения.

— Тогда какого черта вы не сказали мне, в чем дело? — возмутился Дейл.

— У меня сложилось впечатление, что на вас нельзя положиться. Вы выпиваете, плюс к тому же страдаете нервным расстройством.

— Ну, знаете!

— Никто из нас не предполагал, что ответственность за эти преступления может пасть на женщину, однако… — Аллейн улыбнулся мисс Эббот, — однако по крайней мере у одной из них было алиби. Я имею в виду мисс Эббот. Двадцать пятого января она была в Париже на той же самой конференции, на которой присутствовал отец Джордан, и таким образом он был оправдан во второй раз. Итак, помимо доктора Мейкписа, я мог посвятить в свою тайну еще и его. Должен сказать, оба сделали все от них зависящее, за что я благодарю их от души.

Послышался рев сирены. Мимо иллюминатора проплыла труба парохода, за ней — целая флотилия судов.

Аллейн подошел к стеклянным дверям и выглянул наружу.

— Причаливаем. Похоже, мне больше нечего вам сказать. Возможно, на берегу вам удастся… Одним словом, я надеюсь, вы хотя бы чуть-чуть развеетесь.

Когда салон опустел, к Аллейну подошли отец Джордан и Тим.

— Вы мне позволите к нему пойти? — спросил священник.

— Да. Надеюсь, он встретит вас благосклонно.

— Это ровным счетом ничего не значит. Я, так или иначе, должен к нему пойти, — сказал отец Джордан. — Он слушал мою мессу в состоянии смертного греха. Он должен в нем раскаяться.

— А мое присутствие ему не потребуется? — спросил Тим.

— Потребуется. Он сам мне об этом говорил. Тем более что защита захочет узнать мнение психиатра. Сейчас я ознакомлю вас с тем, что он мне рассказал, а потом попрошу вас его навестить. Если вы заставите его говорить, это может здорово облегчить его участь.

— Вы так не похожи на полицейского, — усмехнулся Тим.

3

Итак, священник и психиатр делают все, что в их возможностях, — писал Аллейн Трой. — Мейкпис уверяет, что для выяснения полной картины ему потребуются недели. Он воодушевлен готовностью Мэрримена описать один случай из его детства, который, вне всякого сомнения, может послужить разгадкой его навязчивой идеи и который является своего рода ярким образчиком эдипова комплекса и его проклятого механизма действия. Ты, очевидно, помнишь, что все эти ужасные преступления роднила между собой одна деталь, а именно: имена женщин. Они все символизировали собой драгоценные камни. Маргарет — это, конечно, жемчуг. Помнишь «Арию и сцену Маргариты с жемчугом» из «Фауста» Гуно? Куклу звали Эсмеральдой, то есть эмеральд, изумруд. Что касается Джемаймы Кармайкл, то все дело в том, что ее молодой человек называл ее Джем,352 что тоже могло для нее плохо кончиться. Плюс ко всему прочему она косила жемчужное ожерелье — ведь именно ожерелья всегда находили разорванными. А тут еще постоянное присутствие цветов. Вот рассказ мистера Мэрримена: Когда ему было семь лет от роду, у его матери, глупой тетки, которую он всей душой обожал, был день рождения. Дело было ранней весной. Мальчик истратил содержимое своей копилки, чтобы купить ей букетик гиацинтов. Только он преподнес ей цветы, как отец принес свой подарок — ожерелье. Он застегнул его на шее у матери с видом собственника, о чем Мэрримен говорит с такой ненавистью. Подняв руки, чтобы обнять мужа, мать уронила гиацинты, а в следующую минуту, увлеченная поцелуем, наступила на букет. Мейкпис считает пример классическим: драгоценности, цветы, шея, любовные ласки, ярость. Мальчик обезумел от гнева, налетел на нее как демон и разорвал ожерелье. Отец оттащил его и задал ему трепки. За сим последовала целая полоса так называемых «обморочных припадков», которые повторялись с регулярностью десяти дней. Мейкпис подозревает petit mal.353 На этом рассказ мистера Мэрримена кончается.

Похоже, потрясение, связанное с арестом, вытолкнуло пробку из сосуда вечного молчания. Словно бы заговорив, он никак не может остановиться и вынужден бесконечно с необычайной увлеченностью перемалывать все подробности. Но всякий раз он останавливается на одном и том же месте и ни дюйма вперед. Мейкпис полагает, что ошибка с Деннисом потрясла все его существо.

Не вызывает сомнения тот факт, что он долгие годы молча и исступленно боролся со своей навязчивой идеей. На какое-то время ему, судя по всему, удавалось одерживать над ней победу благодаря тому, что он изолировал себя от окружающего мира в стенах мужской школы. В тот период он мог в порядке компенсации совершать какие-нибудь незначительные преступления. Или же, допустим, покупал ожерелья и цветы и втайне совершал над ними свой ужасный обряд. Его болезнь приняла злокачественную форму, когда он достиг климактического периода и ушел в отставку. Быть может, это путешествие он предпринял в попытке отвлечься от своей навязчивой идеи, что, вероятно, ему бы удалось осуществить, не попадись на причале эта девушка с цветами, да еще с теми самыми, с которых все началось. К тому же девушку звали Корэли, что значит коралл. В остальных случаях, он, судя по всему, достигнув пика заболевания, надевал фальшивую бороду и, купив заранее цветы, выходил на свою страшную охоту. Он выбирал подходящую женщину, вступал с ней в разговор с тем, чтобы узнать ее имя и еще кое-какие подробности. Не могу тебе сказать точно — какие. Думаю, он отказался от многих по той простой причине, что они не отвечали его требованиям.

Да, этому человеку может позавидовать любой самый опытный убийца. Сомневаюсь, сказал ли он за все время нашего плавания хоть одно-единственное слово, которое могло бы заронить крупицу подозрения. Он готов был с превеликой охотой обсуждать не только собственные преступления, но и преступления вообще. Мейкпис утверждает, что мистер Мэрримен — шизофреник. Что касается меня, то я так и не смог уяснить для себя, что под этим подразумевается. Будем надеяться, что процесс внесет некоторую ясность.

Разумеется, я с самого начала подозревал в нем того, за кем охочусь. Если алиби остальных пассажиров рано или поздно подтверждались, его не подтвердилось ни в одном случае. Были и другие детали. Его литературный вкус к примеру. Он отдавал предпочтение пьесам елизаветинских времен, где речь шла об убийствах женщин. Лучшими на его взгляд были «Герцогиня Амальфи» и «Отелло», ибо их героини были задушены. Он отвергал теорию, касающуюся того, что секс-монстры имеют отталкивающий вид. В кармане своего жилета он носил обрывки бумажек и таблетки содаминта. Он пролил на себя кофе, когда я раскрыл куклу, и обвинил во всем мисс Эббот. Он учился в хоровой школе, поэтому хорошо пел. Он изучал тонкости гримерского ремесла — вот откуда борода и все остальное. Кстати, бороду он потом вышвырнул за борт.

Но одно дело подозревать, другое — доказать. Когда я увидел его, спящего таким безмятежным сном, точно он искупил какой-то смертный грех, я понял, что уличить его можно одним-единственным способом. Разумеется, он продумал в деталях, как будет вести себя после того, как обнаружат труп. Поэтому мне нужно было заставить его испытать потрясение, способное выбить его из колеи. Мы обсудили этот вопрос с Мейкписом. Успех был потрясающим.

То, что миссис Диллинтон-Блик есть в некотором роде femme fatale,354 еще больше все запутало, ибо она охотилась решительно за всеми мужчинами, попавшими в поле ее зрения, тем самым возбудив в Кадди и Макангусе головокружительнейший приступ старческих безумств. Дейл, конечно же, ограничился легкой интрижкой. Держу пари, что как только кончится ее хандра, связанная с чувством некоторой вины, она впишет это происшествие в список своих побед.

Авиапочта уходит в полдень, а с нею уйдет и мое пространное послание к тебе. Я остаюсь на судне до его отплытия из порта. Домой вернусь вместе с коллегами. Я тебя очень…

Он быстро дописал письмо и вышел на мостик.

«Мыс Феревелл» стоял под разгрузкой. В полночь он снимется с якоря и возьмет курс на Дурбан, облегчив свое чрево от бульдозера, четырех автомашин, трех тонн неотбеленного ситца и убийцы.

Аллейн мысленно попрощался с судном.

Библиографическая справка

Вышедший спустя два года после «Снести ему голову» (в 50-х годах темп работы мисс Марш заметно снизился), «Пение под покровом ночи» заметно отличается не только от прочих произведений того периода, но и от большинства других приключений старшего инспектора Аллейна.

Критики всегда отмечали, что практически все книги Найо Марш строятся по единому принципу: вводная часть, знакомящая читателя с персонажами и занимающая несколько глав, и собственно расследование. При этом обе части отличаются одна от другой по стилю и даже по увлекательности повествования (вводная часть намного интереснее расследования, прекрасно и ярко представляет действующих лиц и содержит много комических элементов).

В «Пении под покровом ночи» первая часть намного больше второй, и, соответственно, роман содержит намного больше увлекательного повествования в стиле «романа нравов» и значительно меньше официального расследования. Аллейн оказывается в роли простого пассажира, путешествующего инкогнито; он не может вести следствие «в открытую» и лишен непосредственной помощи своих коллег. Соответственно повествование больше напоминает обычную историю, а не детективное ретроградное восстановление прошедших событий.

Для воплощения своего замысла мисс Марш пришлось серьезно изменить последовательность убийств… Вывести несколько убийств за границы романа, а также поместить одно убийство в самом начале, а следующее ближе к концу. При этом возникает ощущение искусственности, подстроенности сюжета под замысел. Детективная линия при этом значительно страдает.

Разгадка тайны во многом зависит от рутинной полицейской работы по установлению алиби. Хотя Аллейн утверждает, что он установил убийцу путем размышлений, у него все же возникают проблемы с доказательствами, и здесь автору как никогда приходится активно помогать своему герою.

Трюк, к которому прибегает Аллейн для разоблачения убийцы, оказывается возможным благодаря тому, что последний убивает не того человека. Этот ход практически целиком взят из «Снести ему голову», и «подбит» под нужную ситуацию. К сожалению, при этом он также теряет в убедительности, и развязка дела оказывается более игровой, нежели интеллектуальной. Привычная демонстрация сыщиком своих умозаключений значительно сокращена и заменена психологическим объяснением мотива преступлений.

Психологический портрет преступника, нюансы его поведения относятся к несомненным удачам романа. Кроме того, мисс Марш попыталась компенсировать недостаток улик рядом мелких, но эффектных деталей (театрального свойства в том числе), незаметно указывающих на настоящего преступника. Все это делает «Пение под покровом ночи» книгой, которую интересно перечитывать.

Позднее автор переработал романа в пьесу под названием «Убийство отплывает в полночь».

Вышел в Англии в 1958 году.

Роман отредактирован И. Борисовым специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Астапенков

Найо Марш

«Смерть в день рождения»

Глава 1

Пардонез-плейс, 9.00

1

Ее смерть с новой силой разожгла в людях любовь к ней, искорки которой она когда-то заронила в их сердца. Она даже и не представляла, что ее так любят. Она и вообразить себе не могла, что шесть юношей станут добиваться чести отдать ей последний долг: с величайшей осторожностью и благоговением понесут они ее на своих сильных плечах.

И все эти ничтожества будут там: и Старая Нинн, ее нянька, как всегда плачущая, с каменным лицом. И Флоренс, ее костюмерша, с букетом примул — ведь из всех цветов именно эти ей больше всего нравилось видеть на своем туалетном столе. И швейцар Джордж из театра «Единорог», совершенно трезвый и рассказывающий всем желающим его послушать, мол, чего уж там говорить, это и впрямь была великая актриса. И Рози Кавендиш, обливающаяся слезами, и Морис, оцепеневший как в карауле, с решительной складкой у рта. И толпы, толпы людей, которых она сама едва ли помнила, но которых когда-то покорила своим обаянием.

И, разумеется, все эти титулованные за театральные заслуги Дамы и Кавалеры, и Правление театра, и сам Тимон Гантри, знаменитый режиссер, столько раз приглашавший ее в свои постановки. И Берти Сарасен, делавший для нее костюмы в те времена, когда она была никому еще не известной актрисой на эпизодических ролях, и достигший своего нынешнего величия в лучах ее возрастающей славы. Но не из-за этой славы пришли они сказать свое последнее прости. Они пришли просто потому, что любили ее.

А Ричард? Да, и Ричард будет там, бледный и замкнувшийся в себе. И, запоздало вспомнила она, и, конечно, Чарльз. Тут мисс Беллами со сладостными слезами на глазах, захлебнувшись в фантазиях, очнулась. Картина собственных похорон неизменно трогала ее, поэтому она частенько доставляла себе удовольствие представлять их. Огорчал только непреложный факт — сама она не сможет насладиться этой величественной церемонией. Это казалось предательством, и тут была заложена явная несправедливость.

Ну а может, она все-таки увидит? Может, она будет незримо парить над людьми и, с присущим только ей даром, управлять приемом гостей? Может?.. Почувствовав некоторое беспокойство, она напомнила себе о своем великолепном здоровье и решила думать о чем-нибудь другом.

А подумать надо было о многом. Например, о новой пьесе. Ее роль была очень выигрышной, уж в этом она знает толк. Длинный монолог, как не падать духом и встречать будущее с презрительной улыбкой. Правда, у Ричарда в пьесе не совсем так. Иногда ей хотелось, чтобы он все же писал не слишком мудрено. Может, улучить момент и подсказать ему, что несколько безыскусных фраз могут произвести куда большее впечатление, чем туманные сухие пассажи, которые так чертовски трудно запоминать? Когда все сказано и сыграно, требуется нечто такое — неприличное словечко фигли-мигли всплыло и тут же было упрятано поглубже, — требуется что-то просто человеческое, именно здесь ее особый дар может проявиться во всем блеске. Может, сегодня утром воспользоваться случаем и поговорить с Ричардом? Он, конечно, придет поздравить ее с днем рождения. Ее день рождения! Здесь надо быть осторожнее и не думать о некоторых вещах. Никак нельзя думать о цифрах, которые так легко складываются и в сумме дают возраст. Потребовалась чуть ли не йоговская тренировка, чтобы удалось забыть о нем. О ее возрасте знали немногие. А из тех, с кем приходилось считаться, только двое: Флоренс, которая совсем не отличалась болтливостью, и Старая Нинн, у который, надо признаться, после стаканчика-другого портвейна язык за зубами не держался. Господи, сделай так, чтобы сегодня вечером она вела себя прилично!

В конце концов, важно лишь, как человек себя чувствует и как он выглядит. Приподняв с подушек голову, она повернулась и увидела свое отражение в высоком зеркале-трюмо, стоящем у противоположной стены. Недурно, подумала она, совсем недурно, даже с утра, без всякой косметики. Она прикоснулась к лицу, потрогала кожу у висков и под подбородком. Делать пластическую операцию или не делать? Рози Кавендиш целиком и полностью за и уверяет, что теперь, после операции лицо не выглядит неестественно натянутым. Ну а что будет со знаменитой треугольной улыбкой? Подтянув кожу к вискам, мисс Беллами улыбнулась. Улыбка оставалась прежней.

Она позвонила. Мысль о том, что все домочадцы ждут этого сигнала, согревала. Флоренс, кухарка, Грейсфилд, горничные, уборщица — все собрались на кухне в ожидании Великого Дня. Старая Нинн, которая каждый год доставляла себе маленькое удовольствие погостить здесь, наверное, сидит в постели со своей обычной газетой или готовит к вручению шерстяную ночную кофту, которую она связала и которую в знак благодарности придется надеть и всем показать. И, конечно, Чарльз. Мисс Беллами позабавило, что в мыслях она все время забывает о муже, а ведь она ужасно любит его. Пришлось, срочно исправляя это, подумать о нем. Чарльз, конечно, ждет, когда Грейсфилд сообщит ему, что жена проснулась и звонила. Он тут же явится, розовощекий, прилизанный, в темно-фиолетовом халате, который все же не может скрыть полной фигуры.

Она услышала слабое позвякивание и приглушенный шум. Открылась дверь, и с подносом в руках вошла Флоренс.

— Доброе-предоброе утро, дорогая, — сказала она. — Какие ощущения, когда опять восемнадцать лет?

— Вот дуреха, — улыбнулась ей мисс Беллами. — Но ощущения, скажу тебе, чудесные.

Флоренс устроила поудобнее у нее за спиной подушки и поставила поднос ей на колени. Потом раздвинула занавески, разожгла огонь. Это была маленькая бледная женщина, с крашеными волосами и язвительным выражением лица. Уже двадцать пять лет она была костюмершей мисс Беллами, а лет пятнадцать тому назад стала и ее личной горничной.

— Трижды гип-гип-ура, — заметила она. — Утро превосходное.

Мисс Беллами оглядела поднос. В корзинке для почты было множество телеграмм, на тарелке лежали орхидеи, а рядом — перевязанный розовой ленточкой пакет из серебристой бумаги.

— А это что? — спросила она, как обычно спрашивала каждый день рождения вот уже пятнадцать лет, и взяла пакет.

— Цветы от полковника. Думаю, что сам он с подарком явится, как всегда, позднее.

— Я не о цветах, — мисс Беллами принялась разворачивать бумагу. — Ой, Флори, дорогая моя!

— Приходится с утра пораньше, а то ведь и не заметите, — ворчливо пробормотала Флоренс.

Это была тончайшая, с изысканной вышивкой сорочка.

— Иди сейчас же сюда, — шутливо приказала мисс Беллами.

Флоренс склонилась над кроватью и позволила себя поцеловать. Ее лицо залилось краской. Мгновение она смотрела на хозяйку с каким-то болезненным обожанием, а потом отвернулась, скрывая непрошеные слезы.

— Нет, это божественно! — продолжала восхищаться сорочкой мисс Беллами. — Прелесть! Чудный подарок! — Как бы замирая от восторга, она медленно качала головой из стороны в сторону. — Мне просто не терпится ее надеть, — заявила она. И действительно, сорочка ей нравилась.

— Там почта, — буркнула Флоренс. — Целая кипа.

— Правда?

— В коридоре на тележке. Принести?

— После ванны, душечка, ладно?

Флоренс открыла ящики и дверцы шкафов, вытаскивая то, что хозяйка намеревалась сегодня надеть. Мисс Беллами, сидевшая на строжайшей диете, пила чай с поджаренным кусочком хлеба и читала телеграммы, сопровождая каждую довольным восклицанием.

— Милый Берти! Какую трогательную неразбериху он прислал. Смотри, Флори, телеграмма от Бэнтингов из Нью-Йорка. Как любезно с их стороны!

— Мне говорили, что их постановка прогорела, — заметила Флоренс. — И неудивительно. И неприлично, и скучно. Уж надо что-нибудь одно.

— Ну что ты в этом понимаешь, — рассеянно ответила мисс Беллами. Она в недоумении смотрела на следующую телеграмму. — Чепуха какая-то! Нет, это просто чепуха! Флори, дорогая, послушай, пожалуйста.

Хорошо поставленным голосом она громко и с выражением прочитала:

— «Она родилась из лона утренней росы, а была зачата радостной весной». Гадость какая!

— Да нет, довольно трогательно. А вот кто такой Октавиус Браун?

— Понятия не имею, радость моя. — Флоренс накинула на мисс Беллами неглиже, сделанное по эскизу Берти Сарасена, и ушла готовить ванну. Мисс Беллами уселась за туалетный столик и занялась косметикой.

В дверь, ведущую из спальни мужа, постучали. Вошел Чарльз Темплетон. Это был крупный блондин лет шестидесяти, с большим животом. Он был одет в темно-вишневый халат. На шее на шнурке болтались очки. Волосы, тонкие и редкие, как у младенца, были тщательно причесаны. Чисто выбритое лицо покрыто нездоровым румянцем, который обычно свидетельствует о сердечной болезни. Поцеловав жене руку и лоб, он положил перед ней маленький пакетик.

— С днем рождения, Мэри, дорогая, — проговорил он.

Двадцать лет назад, выходя за него замуж, она утверждала, что у него обворожительный голос. Даже если голос и остался таким, она этого больше не замечала или, вернее, не находила нужным вслушиваться в то, что он говорил.

Но сейчас его надо было окружить праздничным оживлением, тем более что его подарок — браслет с бриллиантами и изумрудами — привел ее в восторг: это была действительно великолепная вещь, даже для Чарльза. У нее мелькнула мысль, что ведь и он, так же как Флоренс и Нинн, знает, сколько ей лет. Интересно, может, они хотят подчеркнуть именно эту дату? Есть ведь такие цифры, которые своим внешним видом, грузной округлой формой просто кричат о своей перезрелости. Вот пять, например. Она велела себе больше не думать об этом и показала мужу телеграмму:

— Интересно, что ты скажешь об этом? — Пройдя в ванную, она оставила дверь открытой. Из ванной вышла Флоренс и начала приводить в порядок постель с видом человека, который с собой шутить не позволит.

— Доброе утро, Флоренс, — поздоровался Чарльз Темплетон. Надев очки, он с телеграммой в руках отошел к расположенному в нише окну.

— Доброе утро, сэр, — сдержанно ответила Флоренс. Только наедине со своей хозяйкой она позволяла себе характерную для костюмерш фамильярность.

— Ты видел когда-нибудь нечто подобное? — крикнула из ванной мисс Беллами.

— Восхитительно, — ответил он. — И как мило со стороны Октавиуса.

— Ты что, знаешь, кто это?

— Октавиус Браун? Конечно, знаю. Чудак из соседнего книжного магазина «Пегас». Учился в Оксфорде в том же колледже, что и я, но раньше. Замечательный человек.

— Черт меня побери, — воскликнула, плескаясь в ванной, мисс Беллами. — Ты имеешь в виду эту мрачную лавчонку с толстым котом на подоконнике?

— Да, именно. Он специализируется на литературе эпохи Возрождения.

— И поэтому говорит о лоне и зачатии? Что имел в виду этот бедный мистер Браун?

— Это цитата, — очки Чарльза опять повисли на шнурке. — Из Спенсера. На прошлой неделе я купил у него удивительного Спенсера. Без сомнения, он думал, что ты его прочитала.

— Ну, тогда я притворюсь, что это так. Я загляну к нему и поблагодарю. Милый мистер Браун!

— Они друзья Ричарда.

В голосе мисс Беллами послышались резкие нотки:

— Кто? Почему они?

— Октавиус Браун и его племянница. Симпатичная девушка. — Чарльз взглянул на Флоренс и, поколебавшись, добавил: — Ее зовут Анелида Ли.

Флоренс кашлянула.

— Ты шутишь? — со смешком отозвался голос из ванной, — Ане-ли-да. Похоже на какой-то крем для лица.

— Это из Чосера.

— Тогда кота, надо полагать, зовут сэр Топас?

— Нет, он из другой эпохи. Его зовут Ходж.

— Никогда не слышала, чтобы Ричард говорил о ней.

— Она, между прочим, актриса.

— Господи!

— В новой театральной студии «Бонавентур», что на Вол-тон-стрит.

— Чарльз, бедняга, можешь больше ничего не говорить. Я уже все представила.

Чарльз замолчал, а голос из ванной нетерпеливо спросил:

— Ты еще здесь?

— Да, дорогая.

— Откуда ты знаешь, что Ричард у них бывает?

— Я иногда встречаю его там, — ответил Чарльз и небрежно добавил, — я ведь тоже близок с ними, Мэри.

Ответа не последовало, а потом оживленный голос крикнул:

— Флори! Принеси сама знаешь что!

Флоренс взяла свой подарок и скрылась в ванной. Чарльз Темплетон смотрел в окно на маленькую площадь, залитую апрельским солнцем. На углу Пардонез-плейс сидела в окружении тюльпанов цветочница. Тюльпаны были повсюду. Его жена превратила оконную нишу в комнатный садик, тоже наполненный многочисленными тюльпанами и ранними, покрытыми бутонами азалиями, которые принесли сюда из оранжереи. Рассеянно оглядывая цветы, он вдруг заметил среди горшков аэрозольный баллон с надписью пестицид и грозным предупреждением о смертоносном содержимом. Чарльз, надев очки, прочитал о мерах предосторожности, а затем обратился к вернувшейся Флоренс:

— Мне кажется, что эту штуку надо держать где-нибудь подальше, а не здесь.

— И я ей твержу об этом.

— Здесь написано, что им нельзя пользоваться в закрытых помещениях. Она опрыскивает здесь этим?

— Я уже устала предупреждать ее.

— Мне это действительно не нравится. А нельзя ли сделать так, чтобы баллон затерялся.

— Тогда мне такой тарарам устроят, — проворчала Флоренс.

— И все-таки, я думаю, вам следует это сделать.

Флоренс обиженно взглянула на него и что-то пробормотала.

— Что вы сказали? — спросил Чарльз.

— Я сказала, что это не так легко. Она ведь сама знает. Читать-то умеет. А я сколько раз говорила, — она сверкнула на него глазами. — И вообще, я получаю приказания от нее. Всегда так было и так будет.

Он помолчал немного, а потом сказал:

— Совершенно верно, но все же… — Услышав голос жены, он вздохнул, поставил баллон на место и, повернувшись, оглядел такую знакомую комнату.

Появилась мисс Беллами в сорочке, подаренной Флоренс. Войдя, она остановилась в выжидательной позе в освещенном солнцем квадрате, не подозревая, какую дурную услугу оказывает ей яркий свет.

— Взгляни-ка на мой потрясающий наряд! — воскликнула она. — Подарок Флоренс. Новый туалет для новорожденной.

Она блестяще играла комически-пикантную сценку в духе французских фарсов, не замечая, что на сей раз роль не вполне удалась.

Голос, который она когда-то называла обворожительным, ответил:

— Великолепно. Очень мило со стороны Флоренс.

Предосторожности ради он переждал еще немного, а затем сказал:

— Ну что ж, дорогая, оставляю тебя священнодействовать наедине.

И направился вниз к ожидающему его одинокому завтраку.

2

Никаких оснований для приподнятого расположения духа у Ричарда Дейкерса не было, зато было множество причин для обратного. Тем не менее пока он ехал на автобусе, а затем шел пешком к Пардонез-плейс, он почувствовал тот особый импульс, который способен дать только Лондон, и его настроение резко подскочило вверх. На переднем сиденье наверху двухэтажного автобуса он ощущал себя фигурой на носу корабля, рассекающего потоки Кингз-роуд. Он одновременно властно возвышался над своим кораблем и был его частью. Перед магазинами Челси было множество тюльпанов, а сойдя с автобуса на углу Пардонез-плейс, он увидел свою знакомую цветочницу, тоже окруженную ведрами с еще не раскрывшимися цветами.

— Доброе утречко, дорогуша, — заговорила цветочница. — Денек-то какой чудесный!

— Просто божественный, — согласился Ричард. — И шляпка, как нимб над вами, миссис Тинкер.

— Потому как соломенная. Всегда надеваю соломенную во вторую субботу апреля.

— Великолепная Афродита, пребывающая в раковине, не сказала бы лучше. Я возьму две дюжины желтых.

Она завернула тюльпаны в зеленую бумагу:

— С вас десять шиллингов.

— Просто разорение, — пошутил Ричард, протягивая ей одиннадцать шиллингов. — Обираете до нитки! Да уж пропадай все. Правда, миссис Тинкер?

— Вот уж верно, дорогуша, не все ли равно. Леди, возьмите тюльпанчиков! Чудесные тюльпаны!

С цветами в руках и с папкой под мышкой Ричард вышел на площадь Пардонез-плейс, повернул направо и подошел к двери «Пегаса», дома георгианского типа с полукруглым фасадом, в котором Октавиус устроил книжный магазин. Жалюзи уже были подняты, парусиновый навес опущен, на витрине лежало первое издание ранних итальянских комедий, а в глубине висела большая кукла-марионетка, изображающая негра, наряженного в полосатое шелковое одеяние. Дальше за стеклом в глубине лавки Ричард различил очертания трех великолепных полированных старинных кресел, очаровательный стол и бесконечные ряды книжных полок. Среди сокровищ дяди бродила Анелида Ли, а за ней по пятам следовал Ходж, их кот. По утрам, когда в студии не было репетиций, она помогала дяде. Анелида надеялась, что выучится на актрису. Ричард, хорошо разбиравшийся в театральных делах, был уверен, что она уже стала ею.

Он открыл дверь и вошел.

Анелида занималась уборкой, поэтому на ней был черный халат — одежда, которая редко бывает кому-то к лицу, а на голове повязана белая косынка. Глядя на нее, Ричард подумал, что встречается иногда редкий тип красоты, которую чем меньше украшают, тем больше она от этого выигрывает. Анелида относилась именно к этому типу.

— Привет, — заговорил он. — А я принес немного тюльпанов. Доброе утро, Ходж. — Кот едва удостоил его взглядом и, задрав хвост, удалился.

— Как мило! Но сегодня не мой день рождения.

— Не важно. Просто сегодня прекрасное утро, а миссис Тинкер надела свою соломенную шляпку.

— Вы мне доставили огромное удовольствие. Подождите минуту, я пойду принесу для них вазу. У нас где-то был зеленый кувшин.

Анелида ушла в заднюю комнату. На лестнице послышалось знакомое постукивание. Опираясь на черную палку, спускался ее дядя Октавиус — высокий человек лет шестидесяти с лишним, с копной седых волос и проказливым лицом. У него была манера смотреть на собеседника уголками глаз, как бы приглашая его убедиться, какой он озорной мальчишка. Был он довольно обидчив, широко эрудирован и худ до прозрачности.

— Доброе утро, дорогой Дейкерс, — поздоровался он с Ричардом и, увидя тюльпаны, дотронулся до одного из них бледным пальцем. — Жаль, что искусство не может создать столь изысканной простоты. А природе больше нечего к этому добавить. Как чудесно, что их красота не усложняется запахом. А мы, кстати, отыскали кое-что для вас. Очень милая вещица и, я надеюсь, как раз подойдет, хотя и дороговата. Скажите, как вам это понравится?

Он раскрыл сверток, лежащий у него на столе, и отступил в сторону, давая Ричарду возможность получше рассмотреть картину.

— Видите, здесь изображена травести — мадам Вестри в роли мальчика, — он взглянул на Ричарда уголками глаз. — Заманчивые на ней штанишки, как думаете? Полагаете, это понравится мисс Беллами?

— По-моему, не может не понравиться.

— О-очень редкая штука. Хотя рама современная. Обойдется в двадцать гиней.

— Она моя, — ответил Ричард. — Вернее, Мэри.

— Решаетесь? Тогда извините меня на минутку. Я попрошу Нелл покрасивее ее упаковать. Где-то у нас была старинная золоти стая бумага. Нелл, дорогая! Пожалуйста!

Стук палки замер в глубине дома, и вскоре появилась Анелида, неся зеленый кувшин и изящно завернутую картину. Ричард похлопал по своей папке:

— Догадываетесь, что здесь?

— Неужели… неужели пьеса? Не может быть! «Бережливость в раю»?

— Только что от машинистки, — он смотрел, как ее тонкие пальцы перебирают тюльпаны. — Анелида, я собираюсь показать ее Мэри.

— Лучшего дня и не выбрать, — горячо начала она, но видя, что Ричард не отвечает, спросила. — В чем дело?

— В ней нет для нее роли, — признался он.

Помолчав немного, она спросила:

— Да, роли нет, но разве это важно?

— Это может стать важным. Конечно, если речь пойдет о постановке. А кстати, Тимми Гантри посмотрел ее и одобрительно хмыкнул. Ну а от Мэри не знаешь что ожидать.

— Но почему? Я не понимаю…

— Это довольно трудно объяснить, — пробормотал он.

— Вы только что написали для нее новую пьесу, и она от нее в восторге, не так ли? Эта же — совсем другая.

— И лучше, правда? Вы ведь читали ее.

— Несомненно, лучше. Они совершенно разные. Любой это заметит.

— Да, Тимоти Гантри она понравилась.

— Ну вот, видите. Пьеса не похожа на прежние. Неужели мисс Беллами не поймет этого?

— Анелида, дорогая, согласитесь, вы совсем еще не знаете театра. Не знаете, как это бывает с актерами.

— Да, может, и не знаю. Но зато я знаю, какие вы с ней друзья и как она вас чудно понимает. Вы сами рассказывали.

— Это правда, — произнес Ричард и замолчал. — Кажется, — заговорил он наконец, — я не рассказывал вам подробно, что они с Чарльзом для меня сделали?

— Нет, — подтвердила она. — Не говорили. Но…

— Мои родители, родом из Австралии, были друзьями Мэри. Они погибли в автомобильной катастрофе, когда мне не было еще и двух лет. Они тогда гостили у Мэри. Денег после них почти не осталось. Она взяла меня на воспитание. Я жил у ее старой няньки, знаменитой Нинн. Потом, когда она вышла замуж за Чарльза, они окончательно взяли меня к себе. Я ей обязан всем. Мне всегда приятно было думать, что пьесами я могу отблагодарить ее за то, что она для меня сделала. И вот теперь я приду и…

Анелида поставила в вазу последний цветок и посмотрела ему прямо в лицо.

— Уверена, что все будет хорошо, — мягко скачала она. — Конечно, что со стороны легко это говорить, но вы так много о ней рассказывали, что мне кажется, я с ней знакома.

— А мне очень хотелось бы, чтобы вы действительно с ней познакомились. Собственно, здесь мы подошли к причине моего торжественного визита. Разрешите зайти за вами часов в шесть и сопроводить вас к ней? В половине седьмого начнется что-то вроде приема, который, надеюсь, вас позабавит. Но мне хочется представить вас заранее. Вы согласны, Анелида?

Она довольно долго ничего не отвечала:

— Боюсь, что я не смогу. Мне… у меня встреча.

— Не верю. Почему вы не хотите пойти?

— Но я не могу. Это ее день рождения. Это праздник ее и ее друзей. Вы не можете в такой день притаскивать к ней незнакомую женщину. Тем более незнакомую актрису.

— Напротив, могу.

— Это неприлично.

— Что за странное слово вы выкопали! И скажите на милость, почему вы считаете неприличным, если я хочу, чтобы двое самых дорогих для меня людей познакомились?

— Я не знала… — начала Анелида.

— Знали, конечно, знали, — сердито буркнул он. — Должны были знать.

— Но мы едва знакомы.

— Ну, если вы так думаете, тогда приношу свои извинения.

— Я только хотела сказать… просто ведь мы так недавно…

— Не виляйте!

— Но послушайте…

— Простите. Видимо, я ошибался.

Пока они смотрели друг на друга в ужасе от того, что каким-то образом умудрились поссориться, вошел, постукивая палкой, Октавиус.

— Кстати, — весело провозгласил он, — сегодня утром я поддался романтическому порыву, Дейкерс, и отправил вашей покровительнице поздравительную телеграмму. Без сомнения, она будет одной из тысяч. Там была строка из Спенсера. Надеюсь, что она ее заметит.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр, — громко сказал Ричард. — Она будет в восторге. Ей очень нравится, когда люди проявляют к ней дружеские чувства. Большое спасибо за картину.

И забыв заплатить за нее, он в самом несчастном расположении духа вышел из лавки.

3

Мисс Беллами жила в соседнем с «Пегасом» доме. Но Ричард был слишком взбудоражен, чтобы сразу идти туда. Он обошел вокруг Пардонез-плейс, стараясь разобраться в своих мыслях. Испытывал он ужасно неприятное, но, к счастью, редкое ощущение, когда человек, как бы раздваиваясь, начинает смотреть на самого себя и на свою жизнь со стороны глазами незнакомца. В такие минуты все его прошлое проходит перед ним, и процесс этот напоминает те псевдонаучные фильмы, в которых развитие растения, протекающее на деле в течение семи недель, при помощи всяческих уловок происходит на глазах у зрителя за семь минут. И вы видите, как росток изгибается, увеличивается, удлиняется под действием какой-то неодолимой силы, пока, наконец, не вырывается, как ему и предназначено, на свет божий.

В случае с Ричардом такой неодолимой силой оказалась Мэри Беллами, а результатом ее двадцатисемилетнего воздействия были две идущие с успехом в театрах Вест-Энда комедии, третья готовилась к постановке и вот эта, последняя (его рука сжала папку), серьезная пьеса. Хотя, может, дело не только в Мэри. Серьезная пьеса — его собственное детище.

Почти обойдя маленькую площадь кругом, он повернул назад, потому что не хотел проходить перед окнами книжной лавки. С чего это он вдруг надулся и обиделся, когда Анелида отказалась идти знакомиться с Мэри? И почему она отказалась? Любая другая девушка на месте Анелиды, подумал он смущенно, ухватилась бы за такое приглашение: прием по случаю дня рождения знаменитой Мэри Беллами! Приглашения удостоились лишь немногие из самых сливок театрального мира Лондона. И дирекция, и режиссура. Любая другая девушка — тут он недовольно оборвал свои мысли, понимая, что если довести их до логического конца, итог будет совсем не в его пользу. Тогда придется ответить на вопрос, что за человек этот Ричард Дейкерс. И реальность раздвоится, поставив его лицом к лицу с незнакомцем. А ему это ощущение знакомо и, надо сказать, удовольствия доставляет мало. Отбросив переживания, он, внезапно решившись, быстро подошел к дому и позвонил. Чарльз Темплетон завтракал у себя в кабинете на первом этаже. Дверь была открыта, и Ричард увидел Чарльза, читающего «Тайме». Тот уютно устроился в своем мирке, заключавшем шесть тщательно отобранных старинных китайских статуэток, три любимые картины, несколько великолепных кресел и изящный письменный стол. Во всех предметах, которыми окружил себя Чарльз, чувствовался его изысканный вкус и обширные познания. Он мог годами ждать момента, чтобы приобрести какое-нибудь редкое сокровище. Ричард вошел в комнату:

— Доброе утро, Чарльз.

— Привет, старина! Пришел с поздравлениями?

— Я первый?

— Первый во плоти. Были лишь обычные многочисленные послания и подношения. Мэри будет очень рада тебя видеть.

— Пойду наверх, — ответил Ричард, почему-то мешкая. Чарльз опустил газету. Как часто Ричард видел этот жест, видел, как Чарльз, сняв очки, смотрел на него с туманной улыбкой. Недавний приступ самопокаяния (был ли он откровенным?) побудил Ричарда задаться вопросом, а что он, собственно, знает о Чарльзе. Он привык к этой ровной приветливости, непринужденности манер. А каким бывает Чарльз с другими? Ведь у него репутация жесткого дельца, сколотившего большое состояние. А Чарльз в роли любовника пять, двадцать лет назад? Невозможно себе представить, думал Ричард, рассеянно глядя на пустую нишу в стене.

— Слушай, — произнес он, — а где твоя музыкантша династии Тан?

— Нету, — ответил Чарльз.

— Нету? Где? Разбилась?

— Отбился кусочек от лютни. Думаю, что Грейсфилд виноват. Я отдал ее Морису Уорэндеру.

— Но что страшного, если даже откололся кусочек? Ведь такие фигурки в идеальном состоянии найти невозможно. Это же была твоя гордость.

— Уже нет, — ответил Чарльз. — Ты знаешь мою привередливость: я ценю только совершенные вещи.

— Ну это ты просто так говоришь, — горячо возразил Ричард. — Держу пари, ты отдал ее, потому что Морису давно хотелось ею завладеть. Ты слишком великодушен.

— Чепуха, — сказал Чарльз, бросив взгляд на газету.

Ричард поколебался, а потом неожиданно для самого себя спросил:

— Чарльз, я когда-нибудь благодарил тебя? Тебя и Мэри?

— За что, дорогой мой?

— За все, — и тут же прибегнул к спасительной иронии. — Ну, знаешь, кроме всего прочего и за то, что пригрели сироту.

— Я искренне надеюсь, что ты не в честь дня рождения преисполнился благими намерениями искупить грехи.

— Нет, просто так пришло в голову.

Чарльз помолчал немного, а потом сказал:

— Ты доставлял нам массу удовольствия, и нам с тобой было очень интересно, — потом, как бы составив в уме следующее предложение, добавил: — Мы с Мэри смотрели на тебя как на свое достижение. А теперь ступай и произноси свои чувствительные речи ей.

— Да, — согласился Ричард. — Лучше уж я пойду. Увидимся позже.

Чарльз вернулся к своей газете, а Ричард медленно направился наверх, сознавая, что первый раз в жизни ему не хочется встречаться с мисс Беллами.

Она была у себя в комнате, нарядная и окруженная подарками. И Ричард, поздравляя и обнимая ее, а потом, слегка отодвинувшись, держа ее за руки и говоря комплименты, почувствовал, что его прежнее настроение изменилось.

— Дорогой мой, дорогой мой, — радостно восклицала она, — просто восхитительно, что ты пришел! Я так надеялась! Так надеялась!

Было бы странным, подумал он, не совершить этот освященный временем ритуал. Ричард поцеловал ее еще раз и вручил подарок.

День только начинался, и источник ее энтузиазма не успел истощиться. Она обрушила на Ричарда потоки похвал, утопила во множестве восклицаний восторга и благодарности. Где, спрашивала она, где только он смог раздобыть такую удивительную вещицу.

Ричард надеялся услышать именно этот вопрос, но все-таки ощутил смутную тревогу.

— Я раздобыл ее в «Пегасе», — ответил он. — Вернее, Октавиус Браун раздобыл ее для меня. Он утверждает, что это раритет.

С лица мисс Беллами не сходила треугольная улыбка. Она смотрела на него сияющими глазами, держа его руки в своих.

— А, вот оно что! — весело воскликнула она. — Тот старикан из магазина! Поверишь ли, дорогой, он прислал мне телеграмму о моем зачатии. Очень мило, но пожалуй, будет трудновато ответить благодарностью.

— Он настоящий буквоед, — сказал Ричард и, увидя ее ироническую гримасу, добавил: — Он когда-то преподавал в Оксфорде, но не нашел общего языка с тогдашними сердитыми молодыми людьми и решил открыть свой книжный магазин.

Поставив картину на туалетный столик, она посмотрела на нее прищуренными глазами:

— Я слышала, у него, кажется, есть дочь или что-то в этом роде?

— Племянница, — ответил Ричард, с ужасом почувствовав, как у него пересыхает во рту.

— Заглянуть к нему, чтобы поблагодарить, или не надо? — спросила она. — Ведь неизвестно, что это за люди.

Ричард поцеловал ей руку.

— Октавиус совсем не из тех, дорогая. Загляни к нему. Он будет в восторге. И Мэри…

— Что, мое сокровище?

— Я подумал, что было бы очень мило с твоей стороны пригласить их к себе. Конечно, если они тебе понравятся.

Усевшись за туалетный столик, она внимательно разглядывала в зеркале свое лицо.

— Не могу решить, — наконец проговорила она, — нравятся мне эти новые тени для глаз или нет. — Взяв тяжелый из венецианского стекла пульверизатор, она щедро побрызгала себя духами. — Надеюсь, кто-нибудь мне подарит сногсшибательные духи. Мои почти кончились. — Она поставила флакон. — Пригласить к себе? Когда? Не сегодня же, разумеется.

— Ты полагаешь, не сегодня?

Она широко открыла глаза:

— Но, дорогой мой, они будут стесняться.

— Хорошо, — пробормотал он, — делай, как считаешь лучше.

Ничего не говоря, мисс Беллами повернулась к зеркалу. Ричард достал из папки рукопись.

— Я принес тебе кое-что почитать, — сказал он. — Это сюрприз, Мэри. Вот, — он положил на туалетный стол рукопись.

Она посмотрела на титульный лист: «Бережливость в раю», пьеса Ричарда Дейкерса.

— Дикки, Дикки, дорогой! Что это?

— Я специально оставил ее для сегодняшнего дня, — сказал Ричард и сразу понял, что совершил ошибку. Мисс Беллами наградила его тем особенным сияющим взглядом, который обычно означал высшую степень растроганности.

— О Дикки, — прошептала она. — Для меня! Мой дорогой!

Его охватила паника.

— Но когда? — продолжала мисс Беллами, в смущении покачивая головой. — Когда же ты успел? У тебя столько другой работы! Я просто не понимаю. Я ошеломлена, Дикки!

— Я уже давно начал над ней работать. Это… это совершенно другая пьеса. Не комедия. Тебе она, может, не понравится.

— Может, наконец, это та Великая Вещь? — прошептала она. — Мы всегда знали, что ты ее когда-нибудь напишешь. И совершенно самостоятельно, Дикки? Даже не советуясь со своей бедной, глупенькой, старенькой, любящей Мэри?

Она говорила как раз то, что он меньше всего хотел бы от нее услышать. Это было ужасно.

— Я не знаю, — сказал он, — может, это все отвратительно. Я в том состоянии, когда уже не понимаешь ничего. Во всяком случае, давай не будем обременять ею сегодняшний Великий День.

— Ничто другое не сделало бы меня и вполовину счастливее, — она поглаживала рукопись обеими такими выразительными, но не слишком юными руками. — Я запрусь на час перед ленчем и просто проглочу ее.

— Мэри, — в отчаянии начал Ричард, — но не надо ожидать многого. Эта пьеса тебе не подойдет.

— Не хочу слышать о ней ничего плохого. Ты ведь написал ее для меня, дорогой.

Безнадежно пытался он убедить ее, что это-то как раз в его намерения и не входило. Мисс Беллами весело оборвала его:

— Прекрасно! Посмотрим. Я ее не выпрашиваю. О чем мы говорили? А, об этих чудаках из книжной лавки. Я загляну туда сегодня утром и посмотрю, как они мне понравятся, ладно?

Он не успел ответить, потому что в коридоре за дверью послышалось пение. Один голос был старческий, неуверенный, а второй — мелодичный альт:

С днем рождения, с днем рождения!

С днем рождения, Мэри, дорогая,

С днем рождения тебя!

Дверь открылась, и вошли полковник Уорэндер и мистер Берти Сарасен.

4

Шестидесятилетний холостяк полковник Уорэндер был двоюродным братом Чарльза Темплетона. Между братьями было некоторое сходство, хотя полковник казался красивее и худощавее. Он был бодр и здоров, прекрасно одевался и носил усы, за которыми так тщательно ухаживал, что, казалось, они приглажены на лице утюгом. У него была военная выправка и приятные манеры.

Мистер Берти Сарасен одевался тоже безупречно, но значительно смелее. Рукава его пиджака были уже и позволяли видеть широкую полоску розоватых манжет. Он был белокож, с волнистыми волосами, голубыми глазами и удивительно маленькими руками. Он производил впечатление веселого и беззаботного человека и тоже был холостяком.

Вместе они представляли забавное зрелище: добродушно-смущенный Уорэндер и Сарасен, с наслаждением исполняющий роль примы-балерины. С подарком в протянутых руках он сделал на направо, потом налево и, наконец, положил его к ногам мисс Беллами.

— Господи, ну и дурацкий у меня, верно, был вид! — воскликнул он. — Быстренько, дорогая, посмотри дары, а то погубишь шутку.

Послышался поток приветствий и начался осмотр подарков: чудесные французские перчатки от только что вернувшегося из-за границы полковника, и от Берти — миниатюрная скульптурка из бальзового дерева и кусочков хлопка, изображающая пять купальщиц и фотографа.

— Лучшего подарка ты не получишь, это точно, — заявил он. — А сейчас я доставлю, себе удовольствие посмеяться над всеми другими дарами. — Он принялся порхать от подарка к подарку, отпуская о каждом насмешливое замечание.

Уорэндер, человек малоразговорчивый и, по общему мнению, беззаветно обожавший мисс Беллами уже много лет, обратился к Ричарду, который относился к нему с симпатией.

— Репетиции начались? — спросил он. — Мэри говорила, что она в восторге от своей новой роли.

— Нет еще. Неразбериха, как и раньше, — ответил Ричард.

Уорэндер бросил на него быстрый взгляд:

— Рановато еще почивать на лаврах, так? — неожиданно заметил он. — Оставь это старичью, а? — У него была привычка как бы переспрашивать в конце фразы.

— Я здесь между делом решил искусить судьбу и испытать себя в серьезных вещах.

— Правда? Молодец! Я всегда считал, что рисковать стоит.

— Как приятно слышать такие слова, — воскликнул Ричард.

Уорэндер взглянул на кончики своих ботинок.

— Не годится только, — сказал он, — поддаваться на уговоры. Впрочем, я ничего в этом не смыслю.

«Именно то, что я и хотел услышать», — подумал с благодарностью Ричард, но не успел произнести это вслух, потому что вошла Старая Нинн.

Настоящее имя Старой Нинн было мисс Этель Пламтри, однако всеобщее к ней уважение позволило ей удостоиться титула миссис. Она была старой нянькой Мэри Беллами, а когда Ричард был усыновлен Мэри и Чарльзом, стала и его нянькой. Каждый год, с тех пор как она удалилась на отдых, Нинн на две недели прибывала погостить у своей прежней подопечной. Это была маленькая краснолицая и просто фантастически упрямая старушонка. Считалось, что ей восемьдесят один год. Такие няньки обычно воспринимаются больше как типичные театральные персонажи, чем полноправные живые люди. Поэтому Старая Нинн была действующим лицом множества комических историй, которые рассказывала мисс Беллами. Ричард часто гадал, соответствует ли живая нянька созданной о ней легенде. В старости у нее появилась склонность к портвейну, и под его парами она скандалила со слугами и вела постоянную подпольную войну с Флоренс, с которой, несмотря на это, пребывала в теснейшей дружбе. Их объединяла, говаривала мисс Беллами, преданность к ней самой.

В накинутой на плечи светло-вишневой шали и цветастом платье (она обожала яркие расцветки), опустив уголки рта, Старая Нинн медленно пересекла комнату и положила на туалетный стол завернутый в папиросную бумагу пакет.

— С днем рождения, мэм, — поздравила она. Для столь тщедушного существа у нее был пугающе низкий голос.

В комнате сразу началась суета. Берти Сарасен, называя ее няней Пламтри, попробовал завязать с ней шутливую беседу. Не удостоив его вниманием, Нинн обращалась только к Ричарду.

— Что-то в последнее время ты редко к нам заглядываешь, — упрекнула она и наградила его мрачным взглядом, что свидетельствовало о ее нежных чувствах.

— Я был очень занят, Нинн.

— Говорят, все сочиняешь свои пьесы?

— Да.

— У тебя и ребенком были всякие фантазии. По всему видно, так и не перерос это.

Мисс Беллами тем временем развернула пакет и вытащила оттуда вязаную ночную кофту строгого фасона. Старая Нинн оборвала ее шумное выражение признательности.

— В четыре нитки, — сказала она. — Когда стареешь, нужно тепло одеваться, и чем раньше вы это поймете, тем лучше вы себя будете чувствовать. Доброе утро, сэр, — добавила Нинн, встретившись взглядом с Уорэндером. — Надеюсь, вы поддержите меня в этом. Ну что ж, не буду вам мешать.

Нисколько не теряя самообладания, она медленно вышла из комнаты, оставив позади себя полное молчание.

— Невероятная особа, — слегка повизгивая, засмеялся Берти. — Мэри, дорогая, я просто сгораю от желания все разукрасить. Когда же мы наконец засучим рукава и примемся за разработку наших планов и прожектов?

— Если ты готов, дорогой, то немедленно. Дикки, сокровище мое, может, вы с Морисом займетесь чем-нибудь без нас? Мы позовем, если понадобится ваша помощь. Пошли, Берти.

Она взяла Берти под руку.

— О, благоухание, — воскликнул он, с упоением втягивая носом воздух, — как у всех, право слово, всех жен и наложниц царя Соломона. Да еще весной. En avant!355

Оба направились вниз. Уорэндер и Ричард остались вдвоем в комнате Мэри, где ее незримое присутствие ощущалось так же сильно, как и аромат ее духов.

Уже давным-давно было заведено, что в день рождения мисс Беллами они с Берти украшали к вечернему приему дом. На первом этаже налево находилась гостиная. Это была продолговатая большая комната, обставленная в георгианском стиле, одна дверь из которой выходила в холл, а другая, раздвижная, в столовую. В столовой тоже были две двери, одна в холл, а другая в оранжерею — гордость мисс Беллами. За оранжереей был устроен небольшой английский сад. Когда все двери открывали, создавалась удивительная перспектива. Берти, сам работавший над интерьером этих комнат, использовал для их украшения все богатство французской парчи. Проемы над дверями и панели стен он расписал расплывчатыми пышными розами и раздобыл где-то действительно уникальные светильники. В этом году он намеревался украсить комнаты букетами и гирляндами из белых и желтых цветов. Одолжив у дворецкого Грейсфилда фартук, он решительно и с большим искусством принялся за дело. Мисс Беллами повязала себе модный, весь в оборках передничек, надела специальные перчатки и беззаботно расхаживала по своей оранжерее, обрывая увядшие цветы и переставляя по-другому горшки с растениями. Она обожала возиться в саду. Занимаясь каждый своим делом, они с Берти громко переговаривались, обмениваясь профессиональными новостями, то и дело переходя на малопонятный непосвященному театральный жаргон. Это также являлось частью ритуала и доставляло обоим огромное удовольствие. Тем временем из-под искусных пальцев Берти выходили букеты и золотисто-белые гирлянды цветов для стола. Это была именно та атмосфера, в которой мисс Беллами чувствовала себя как нельзя лучше.

Проработав минут тридцать, Берти удалился в кладовую за очередной порцией цветов, а Грейсфилд объявил о приходе мисс Кэйт Кавендиш, известной среди друзей под именем Рози.

Рози была моложе своей знаменитой приятельницы и не так известна. Она всегда играла вторые роли во многих, имеющих огромный успех, постановках мисс Беллами, а их дружеские отношения (нельзя сказать, чтобы к удовольствию Рози) скорее напоминали профессиональные. У нее было забавное лицо, одевалась она с изысканной простотой, была искренна и прямодушна. Словом, обаятельная женщина.

— Я так взволнована, — начала она, — и немного навеселе. Сейчас все расскажу, но сначала сорок тысяч поздравлений и пожеланий всего наилучшего, а главное — никогда не потолстеть. Вот мой подарок.

Это был флакон духов «Великолепие» известной фирмы.

— Можно сказать, контрабанда из Парижа, — трещала Рози. — Здесь еще не появлялись. Говорят, капнешь чуть-чуть за ушами, а эффект такой, что спутники сойдут с орбит.

Мисс Беллами непременно захотела открыть духи. Дотронувшись пробкой до запястья и понюхав, она произнесла торжественно:

— Рози, это невыразимо! Я могу просто зарыдать. Честное слово!

— Недурны, да?

— Флори выльет их в мой пульверизатор. Немедленно. Пока за них не ухватился Берти. Ведь ты знаешь его.

— А что, Берти здесь? — быстро спросила Рози.

— Он в кладовой с цветами.

— Ой!

— А что? Вы поссорились?

— Напротив, — ответила Рози. — Только мне велели держать язык за зубами, и в этом замешан Берти. Но боюсь, я действительно под мухой.

— Ты? Я думала, ты никогда капли в рот не берешь по утрам.

— Правильно. Но сегодня, Мэри, особый случай. Я угостилась в Правлении. Всего две маленькие рюмочки, но на пустой желудок.

— В Правлении? — резко переспросила мисс Беллами.

— Я тебя огорошила? Да?

— Берти был там?

Расхохотавшись, Рози сказала:

— Я просто лопну, если не расскажу кому-нибудь. Так что лучше я тебе все выложу. Берти придется это проглотить. Господь с ним. Почему это я не могу сказать вслух, как я благодарна?

Мгновение мисс Беллами пристально смотрела на приятельницу, а потом спросила:

— Благодарна?

— Ладно, я понимаю, что говорю совершенно бессвязно. Так вот. Дорогая, я буду играть заглавную роль в новой пьесе Бонго Дилона. В «Единороге». Премьера в сентябре. Обещай никому не говорить, но это чистейшая правда. Уже есть договоренность и осталось подписать контракт. Мэри, это моя первая главная роль. Господи, как я счастлива!

Ненавистный, но слишком знакомый толчок в груди предупредил Мэри, что новость ее огорчила. В то же время она понимала, что так или иначе должна продемонстрировать свое одобрение, выразить ответные теплые чувства, должна затоптать в себе это нечто ужасное, грозное, гадкое, это тошнотворное ощущение, которое вызвало в ней сообщение Рози.

— Душечка, — пропела она. — Как чудесно!

Не очень-то этого достаточно, подумалось ей, для выражения восторженных поздравлений старинной подруги, но Рози так взволнована, что и не заметит. Мисс Кавендиш продолжала разливаться соловьем о достоинствах контракта, о грандиозности роли, о том, что в Правлении (это мое Правление, испытывая отвратительное чувство, подумала мисс Беллами) были с ней так любезны, и о предчувствии, что наконец-то она получила ту Роль. Все это дало время мисс Беллами прийти в себя, к ней вернулась способность вставлять уместные реплики. Когда Рози прервалась, чтобы перевести дыхание, мисс Беллами уже могла вполне искренне сказать:

— Рози, это твоя Золотая Возможность!

— Знаю. Я это сама чувствую, — серьезно сказала Рози и добавила. — Господи! Пожалуйста, не оставь меня! Господи, пусть будет успех!

— Дорогая моя, конечно будет, — проговорила Мэри и ни за какие блага в мире не удержалась бы, чтобы не добавить: — Хотя, конечно, пьесы я не читала.

— Самый настоящий Бонго. Эксцентричная комедия. Знаешь? И не стоило бы так говорить, но это просто моя роль. Бонго сказал, что, когда писал, имел в виду именно меня.

Мисс Беллами рассмеялась:

— Дорогая моя, мы с тобой хорошо знаем нашего Бонго, правда? Он тысячу раз утверждал, что писал пьесу только для меня, а если взглянуть на них…

С проницательностью, которая порою так выводила Мэри из себя, Рози сказала:

— Мэри, ну порадуйся же за меня!

— Но, душечка, я, естественно, рада. Похоже, что тебе удивительно повезло, и я искренне надеюсь, что все будет хорошо.

— Конечно, я понимаю, что мне придется отказаться от роли в той новой пьесе, которую Ричард написал для тебя. Но, сказать по правде, там мне особо и нечего было играть. К тому же еще твердо ничего не решено, так что я никого не подведу, правда?

Мисс Беллами не удержалась:

— Дорогая, — сердечно улыбнулась она, — не будем ломать голову из-за пустяков: исполнитель на эту роль найдется в два счета.

— Правильно, — воскликнула счастливая Рози, и мисс Беллами почувствовала, как в ней тихо набирает силу один из ее редких приступов ярости.

— Но мы говорили о Берти, дорогая. Что он сделал?

— Ага! — в высшей степени возбуждения проговорила Рози и помахала пальцем.

Но тут вошел дворецкий Грейсфилд с подносом напитков. Мисс Беллами овладела собой:

— Ну, давай, — сказала она, — я тоже нарушу свое правило. Мы просто обязаны выпить за это, милая.

— Нет, нет и нет.

— Да, да и да. Одну крохотную за Рози.

Повернувшись к Рози спиной и загородив поднос, она плеснула в один стакан почти неразбавленный джин, а в другой — тоник с каплей джина. Первый стакан она дала Рози.

— За твое чудесное будущее, милая, — сказала она. — До дна!

— О боже! Мне не стоит.

— Ничего.

Они выпили.

— Ну и что Берти? — спросила снова мисс Беллами. — Говори же. Ты ведь знаешь, я буду молчать как могила.

Румянец, за который много лет назад Рози получила свое прозвище, выступил на ее щеках.

— Это действительно секрет, — сказала она. — Страшная тайна. Но я уверена, что он не будет против, если я доверюсь тебе. Понимаешь, в этой роли надо быть разодетой в пух и прах. Придется пять раз менять костюмы, и один должен быть роскошнее другого. Ни я, ни моя портниха с этим не справимся. Ну вот, а Берти ведь связан с Правлением. Он услышал об этом и, знаешь, дорогая, он предложил, сам предложил сделать для меня эскизы костюмов. И фасон, и материал, и пошив — все будет от Сарасена. И все совершенно бесплатно. Представляешь?

Волны ярости накатывали одна за другой на мисс Беллами и сотрясали ее, как электрические разряды. Едва у нее мелькнула мысль, что сейчас она закатит истерику и что для нее это очень плохо, как она тут же взорвалась.

Взрыв вызвал сам Берти, вприпрыжку влетевший в комнату и увитый гирляндой тубероз. Увидев Рози, он остановился как вкопанный, перевел взгляд с нее на мисс Беллами и побледнел.

— Берти, — сказала Рози, — я проговорилась.

— Что ты наделала! — произнес он. — Как ты могла!

Рози разрыдалась.

— Я сама не знаю, — заикаясь, пробормотала она. — Я не хотела, Берти, дорогой. Прости меня. Это потому, что я выпила.

— Променяла меня на бутылку, — вполголоса сказал Берти.

Мисс Беллами выпрямилась во весь рост, что было одним из ее наиболее внушительных театральных приемов, подошла к Берти и, приблизив к нему вплотную лицо, тихо проговорила:

— Ты гадина, Берти. Вероломный, двуличный, подлый гаденыш.

Схватив и разорвав гирлянду, она швырнула ее ему в лицо.

Глава 2

Приготовления к приёму

1

Подобные приступы ярости случались с Мэри Беллами не часто, но их необузданность вселяла в окружающих ужас. Это были не те традиционные для театрального мира истерики, которые, казалось, доставляли удовольствие и зрителям и исполнителю. Напротив, она страдала от них, как от сильнейшей мигрени, а после чувствовала себя совершенно истерзанной и обессиленной. Они начинались внезапно, продолжались долго, а последствия их были непредсказуемы.

Берти и Рози, не раз испытавшие это, обменялись отчаянными взглядами. Хотя мисс Беллами не повышала голоса, в доме все замерло, и сами они перешли на шепот. Оба в порыве беспомощного единодушия одновременно воскликнули:

— Мэри! Послушай! Не надо!

Они при этом понимали, что лучше бы им помолчать. Их слабая попытка успокоить Мэри была последней искрой, приведшей к взрыву. С притворным спокойствием, которое было куда страшнее самой безудержной истерики, она принялась за них, поначалу сосредоточившись на Берти.

— Хотела бы я знать, — начала она, — что ты чувствуешь? Интересно, ты получаешь удовольствие от собственной хитрости? Полагаю, Берти, что получаешь. Полагаю, что просто от гордости лопаешься, как ловко тебе удается наживаться за счет великодушия других. Например, за счет моего великодушия.

— Мэри, дорогая! Не надо, пожалуйста!

— Давай-ка, — ее уже трясло, — взглянем на эту историю спокойно и беспристрастно, ладно? Боюсь, удовольствия это нам не доставит, но придется потерпеть.

Вошел Грейсфилд и, посмотрев на хозяйку, тут же вышел. В этой семье он работал уже довольно давно.

— Я никогда не напоминаю людям, чем они мне обязаны, — заявила Мэри. — Никогда. Но…

Она принялась вспоминать, чем обязан ей Берти, кем он был, когда она его раскопала. К его огромному облегчению она умолчала, сколько лет назад это случилось. Она говорила о том, что дала ему возможность добиться первого успеха, о том, что с тех пор ему не пришлось вспоминать о прошлом, о том, что между ними было соглашение — джентльменское, добавила она с горечью, — что он никогда не будет делать костюмы ни для какой другой ведущей актрисы в их театре, не обсудив все с ней. Берти открыл было рот, но был вынужден тут же закрыть его. Он ведь, говорила мисс Беллами, взлетел на теперешнюю высоту лишь благодаря ее покровительству. А она, несмотря на то что ее назойливо осаждают столько знаменитых модельеров, всегда оставалась верной ему. И вот теперь…

Сделав рукой жест, достойный великой Сары Сиддонс в трагедии Шекспира, Мэри начала вышагивать по комнате. Рози и Берти поспешно отошли, освобождая ей место. Бросив мгновенный взор на приятельницу, она принялась за Рози. Начала она издалека:

— Полагаю, — произнесла мисс Беллами, все еще обращаясь к Берти, — что никто не сможет упрекнуть меня в недостатке великодушия. Мне кажется, что всем известно, какой я хороший друг. Верный и справедливый, — добавила она, очевидно смутно припоминая Марка Антония. — Раз за разом неустанно просила я Правление давать роли актрисам, которые просто неспособны были стать моими достойными партнершами.

— Послушай… — по-дружески начала Рози.

— Вновь и вновь просила. Только на днях Тимми сказал: «Дорогая, ты приносишь себя в жертву на алтарь привязанностей!» Он без устали повторяет, что ни для кого другого в мире он не согласился бы на такое распределение ролей. Только для меня…

— Каких ролей? — спросила Рози.

Но мисс Беллами продолжала, обращаясь исключительно к Берти:

— Тимоти сказал, что только ради меня он берет в свои спектакли актеров, чье место в любительских постановках среди прочих бездарей.

— Тимми, — неосторожно проговорила Рози, — будет ставить мою пьесу. Только от него и от автора зависело, получу я роль или нет. Они заявили в Правлении, что играть должна именно я.

— Я знаю, что это совершеннейшая правда, — добавил Берти.

— Сговорились! — закричала мисс Беллами так громко и неожиданно, что оба буквально подпрыгнули. Она была сокрушена ужасной картиной, в которой Берти, Рози и Тимми тайно договариваются с Правлением не посвящать ее в свои планы и замыслы. С неистовостью дельфийского оракула она прорицала картину предательства. Угрюмо освобождающийся от остатков гирлянды Берти всем видом выражал желание ринуться в бой. Он только ждал удобного случая, чтобы вмешаться.

— Хотя и говорят, что я вероломный, двуличный и подлый гаденыш, но Бог свидетель — это не так. Я позволю себе заверить тебя, дорогая Мэри, что ты терзаешься совершенно напрасно. Я делаю костюмы для Рози из дружбы, мое имя не появится в афишах и должен сказать, что я думал…

Договорить ему не дали.

— Отвратительно не то, что вы сделали, а то, как вы это сделали, — заявила мисс Беллами. — Если бы вы сначала пришли ко мне и сказали… — Тут последовало изложение того, что они должны были сказать и какой великодушный ответ получили бы, если бы поступили именно так. Минуту казалось, что ссора превращается в бесцельную и скучную перебранку. Возможно, так и случилось бы, если бы Рози внезапно не заявила:

— Вот что, Мэри, послушай! Давно пора взглянуть правде в глаза. Ты прекрасно знаешь, что за все, что ты для нас сделала, мы оба отплатили тебе с лихвой. Я благодарна тебе за то, что ты добилась разрешения Правления и меня допустили к последнему туру конкурса. Но ведь это было и в твоих интересах, чтобы меня приняли в театр. Я очень выгодно оттеняю тебя. Я знаю все твои приемы, знаю, как подавать тебе реплику, а когда ты забываешь, а в последнее время с тобой это часто случается, я заполняю паузы так, как никто другой делать не станет. Ведь благодаря тебе я достигла таких вершин искусства уходить в тень, играть вторую скрипку и предоставлять тебе все лавры. В этом тебе чертовски трудно будет найти мне замену.

— Боже мой! Боже мой! Слышать такое!

— А Берти…

— Не стоит, Рози, — быстро сказал Берти.

— Стоит. Ты и вправду помогала ему начать, но чего только он для тебя не делал! И украшения, и костюмы! Да если бы не его ухищрения, с тем, что у тебя пониже спины, и на сцену нельзя было бы показаться.

Берти истерически рассмеялся, но тут же в ужасе замолк.

— А правда в том, Мэри, — продолжала Рози, — что ты хочешь всеми командовать и использовать в собственных целях, но в то же время тебе надо, чтобы все ходили за тобой по пятам и неустанно восхваляли: какая ты благородная, великодушная и восхитительная. Ты просто людоедка, Мэри, и давно пора, чтобы у кого-нибудь хватило смелости тебе это сказать.

В ответ на эту беспримерную речь в комнате воцарилось мертвое молчание. Мисс Беллами подошла к двери и обернулась. С этим движением они были тоже хорошо знакомы.

— После всего этого, — медленно заговорила она, придавая своему голосу выразительную монотонную измученность, — как мне ни больно, остается только одно. И я сделаю это. Завтра я поеду в Правление. Завтра.

Мисс Беллами открыла дверь. Прежде чем она вышла и захлопнула ее за собой, Берти и Рози увидели в холле стоящих в нерешительности Чарльза, Уорэндера и Ричарда.

После ее ухода в комнате стало необыкновенно тихо.

— Берти, — сказала наконец Рози, — если я тебе очень повредила, умоляю, прости меня. Я была пьяна. Никогда себе этого не прощу. Никогда, никогда.

— Ничего, дорогая.

— Ты так добр, Берти. А думаешь, она… думаешь, она может…

— Она постарается, дорогая. Она постарается.

— Чтобы дать ей это сражение, мне потребовалось собрать все свои силы. Честно, Берти, она меня напугала. Как будто она хотела убить.

— Ужасно, правда?

Рози рассеянно смотрела на флакон духов, которые так удачно назвали «Великолепие». Луч солнца упал на него, и он засветился изнутри золотистым светом.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

Берти подобрал с ковра и сжал в руке горсть тубероз.

— Продолжу заниматься этими проклятыми цветами, дорогая, — ответил он. — Этими проклятыми цветами.

2

Удалившись со сцены и как ураган промчавшись мимо Ричарда, Уорэндера и собственного супруга, мисс Беллами направилась наверх. В спальне она столкнулась с Флоренс.

— Что у вас произошло? — поинтересовалась та.

— Заткнись! — закричала мисс Беллами и хлопнула дверью.

— Что бы ни случилось, вам это на пользу не пошло. Ну-ну, душа моя, в чем дело?

— Дело в низком предательстве. Отстань! Я не собираюсь тебе ничего рассказывать! Господи! Какие же у меня друзья! О господи!

Мисс Беллами в гневе шагала по комнате, круша попадающиеся на пути предметы. Наконец она бросилась на кровать и принялась колотить по ней руками.

Флоренс заметила:

— Вы ведь знаете, чем это кончится — прием, гости и прочее.

Мисс Беллами разразилась слезами:

— У меня нет ни единого друга, — рыдала она. — Ни одного друга на свете. Только Дикки.

Губы Флоренс укоризненно скривились:

— Только он, — прошептала она тихо.

Мисс Беллами обливалась потоками слез. Флоренс вошла в ванную и вернулась оттуда с флаконом нюхательной соли.

— Вот, — сказала она. — Попробуйте и успокойтесь, дорогая.

— Не хочу я это дерьмо. Дай мне мою таблетку.

— Не сейчас.

— Сейчас же!

— Вы так же, как и я, прекрасно знаете, что доктор велел принимать только на ночь.

— Плевала я на то, что он велел. Дай сейчас. — Она повернула голову и посмотрела на Флоренс: — Ты слышишь, что я сказала?

— Таблетки кончились. Я как раз собиралась послать за ними.

Сквозь зубы мисс Беллами проговорила:

— Все. Хватит. Ты думаешь, что можешь здесь всем распоряжаться? Считаешь себя незаменимой? Очень ошибаешься! Нет ничего проще, чем заменить тебя. Чем скорее ты это поймешь, тем будет для тебя лучше. А теперь убирайся!

— Вы шутите! Это несерьезно!

— Убирайся!

Несколько секунд Флоренс стояла неподвижно, а потом вышла из комнаты. Мисс Беллами осталась одна.

Без зрителей она быстро пришла в себя. Вскоре, подойдя к туалетному столику, привела в порядок лицо и, с силой нажимая на пульверизатор, три раза обрызгала себя духами. На четвертом нажатии духи кончились. Флакон был пуст. Раздраженно фыркнув, она посмотрела на себя в зеркало и первый раз после начала истерики принялась сосредоточенно размышлять.

В половине первого мисс Беллами вышла из дома, чтобы зайти к Октавиусу и Анелиде Ли.

Она решила это сделать по разным причинам. Во-первых, ее ярость, которая, следуя классическому принципу, с каждым приступом становилась все слабее и слабее, заронила в ней беспокойство. Она просто не могла сидеть дома. Во-вторых, ей ужасно хотелось показать себе самой, насколько несправедливы были упреки Рози и Берти, а легче всего это было проделать, проявив великодушную любезность по отношению к Ричарду. В-третьих, она просто сгорала от любопытства, так ей хотелось посмотреть на Анелиду Ли.

Направляясь к выходу, она заглянула в гостиную. Берти, очевидно кончив с цветами, ушел. Рози оставила записку, в которой высказала сожаление, что доставила столько огорчений. Было видно, что она решила не сдаваться. Окончательно мисс Беллами разрядилась, набросившись на Ричарда, Уорэндера и Чарльза, после чего удалилась, так и не поинтересовавшись их реакцией. В смятении те скрылись в кабинете Чарльза, откуда послышались звуки приглушенного, то и дело прерывающегося разговора. Великолепно одетая, в перчатках, она вышла из дома и, картинно замерев на мгновение на ярко освещенном солнцем пороге, направилась к «Пегасу».

Октавиуса в магазине не было. Анелида только что закончила уборку. Ее руки были испачканы, на лице — грязное пятно. Когда Ричард, обидевшись, ушел, она немного поплакала, а привести себя в порядок времени не было. Так что выглядела она не лучшим образом.

Мисс Беллами почувствовала невыразимое облегчение. Она повела себя с Анелидой чрезвычайно мило, рассказала, что много слышала об их магазине от мужа и Ричарда Дейкерса, от этих чудаков, этих книжных червей, которым так удобно иметь их лавку под боком. Она знает о желании Анелиды попасть на сцену. Та подтвердила, что работает в театре «Бонавентур». Мисс Беллами великодушно заявила, что в отличие от многих своих друзей, считает, что такие маленькие театральные студии приносят много пользы хотя бы тем, что ставят пьесы, которые в других театрах никогда бы не увидели свет рампы… Анелида держалась скромно, у нее были хорошие манеры, и она, предположила мисс Беллами, была ошеломлена оказанной ей честью. Такое объяснение свидетельствовало о возникшем расположении мисс Беллами.

«Весьма уравновешенная особа», — подумала она с облегчением, становясь все приветливее: уравновешенность никогда не казалась ей привлекательным качеством.

Вернулся с покупками Октавиус и имел полный успех. Мисс Беллами должна была признать, что Анелида представила его очень мило. А он, сняв со своей взъерошенной головы шляпу, улыбнулся так широко, что лицо его вдруг напомнило комедийную маску.

— Как я счастлив! — воскликнул он, с изысканной четкостью выговаривая слова. — Что говорить, когда сама Богиня Весны явилась к нам в дом?

Мисс Беллами поняла общий смысл фразы, и ее настроение улучшилось. Она тепло поблагодарила его за телеграмму, и он немедленно преисполнился чувством удовлетворения самим собой.

— Ваш супруг и ваш подопечный, — сказал Октавиус, — говорили нам о грядущем событии и, знаете, я подумал, что хлопанье в ладоши — это ничтожно малая плата за то удовольствие, которое вы нам всегда доставляли, — он взглянул на нее уголками глаз. — Это был порыв старомодного чудака, — добавил он, слегка поклонившись. А Анелида подумала, что уж лучше бы он этого не делал.

— Это так мило с вашей стороны, — мисс Беллами никак не могла успокоиться. — Вы и представить себе не можете, какое доставили мне удовольствие! Да, я еще не поблагодарила вас за ту божественную картину, которую вы разыскали для меня по просьбе Дикки и… — она начала импровизировать под влиянием момента, — за чудесное издание… — тут к собственной досаде она забыла и автора, которого купил Чарльз, и цитату из телеграммы. Она несколько раз взмахнула рукой, выражая неописуемый восторг, и вспомнив, к счастью, фамилию, воскликнула: — Издание Спенсера.

— Вы любите Спенсера? Я рад это слышать.

— Ужасно люблю. А теперь, — продолжала она с очаровательно застенчивым видом, — я хочу вас кое о чем попросить. Не сочтите только это неуместным, но я пришла пригласить вас. Я знаю, вы близкие друзья моего подопечного — Дикки. Я тоже, как и вы, человек импульсивный и мне хочется, чтобы вы оба пришли сегодня вечером на мой скромный прием. Только коктейли и несколько занятных друзей в половине седьмого. Пожалуйста, не отказывайте мне в мой день рождения, приходите! Скажите да.

Октавиус порозовел от удовольствия и не слышал, как подошедшая к нему поближе племянница поспешно сказала:

— Дядя, думаю, что не надо…

— Никогда в жизни, — проговорил Октавиус, — не был я на приеме в театральном мире. Я просто не знаю, что это такое. Это чрезвычайно любезно с вашей стороны пригласить нас. Конечно, моя племянница вхожа в театральные сферы, но не на таком высоком уровне. Правильно я говорю, Нелл, милая?

— Это ужасно любезно, — начала Анелида, но мисс Беллами уже было не остановить. Она порывисто схватила Октавиуса за руку и обратила к нему сияющее лицо.

— Вы придете? Как это великодушно с вашей стороны. Я так боялась, что вы сочтете меня назойливой. Или что будете заняты! И вот теперь все в порядке! Как это чудесно!

— Мы совершенно свободны, — сказал Октавиус. — Анелида не бывает занята в театре по понедельникам. Она даже предлагала мне помочь составить новый каталог. А я в восторге от приглашения.

— Чудесно, — весело повторила мисс Беллами. — А теперь я должна бежать. Au revoir.356 До вечера!

И она буквально вылетела из магазина, переполненная ощущением, что сделала нечто действительно восхитительное.

«Я держалась с ними по-настоящему сердечно, — думала она. — Поистине, это величайшая любезность с моей стороны. Дикки будет растроган. А стоит ему увидеть такую неинтересную и молчаливую девицу в привычной для него обстановке, как чувства его к ней моментально улетучатся, даже если они у него и были».

Эта провидческая картина совершенно успокоила Мэри, и остатки ее гнева растворились в свете любвеобильного великодушия. Вернувшись домой, она встретила в холле Ричарда.

— Дорогой мой! — воскликнула мисс Беллами. — Все устроилось! Я виделась с твоими приятелями и пригласила их. Этот старозаветный чудак — просто прелесть, да? Восхитительный! И девочка очень миленькая. Ты доволен?

— А что? — спросил удивленный Ричард, — они… Анелида сказала, что они придут?

— Мой дорогой, неужели ты думаешь, что статисточка из «Бонавентура» откажется от приглашения на прием по случаю моего дня рождения?

— Она не статистка, — возразил Ричард. — Они сейчас ставят «Пигмалиона», и она играет Элизу.

— Бедняжка!

Он хотел что-то сказать, но промолчал.

— Есть, — продолжала мисс Беллами, — в этих студиях нечто бесконечно жалкое. Джинсы, бороды и, без сомнения, буфеты.

Ричард ничего не ответил, и она продолжала добродушно:

— Ну что ж, надо сделать так, чтобы они не очень стеснялись, правда? Я попрошу Мориса и Чарльза быть с ними полюбезнее. А теперь, радость моя, я отправлюсь на свидание с Великой Пьесой.

— Знаешь, я хотел там кое-что исправить, — поспешно сказал Ричард. — Не могли бы мы…

— Золото мое, ты такая прелесть, когда вот так паникуешь. Я ее прочитаю и оставлю у тебя в кабинете. С богом!

— Мэри!.. Спасибо, Мэри.

Наградив его мимолетным поцелуем, она почти взбежала наверх читать пьесу и позвонить Рози и Берти. Она им скажет только, что не хочет, чтобы малейшее облачко раздора омрачало ее день рождения и напомнит, что ждет их в шесть тридцать. Она покажет им, какой великодушной она может быть.

— В конце концов, — размышляла мисс Беллами, — они и без того будут волноваться, потому что стоит мне только заявить в Правлении…

В свою комнату она вошла вполне успокоившись.

К несчастью, ни Рози, ни Берти дома не оказалось, и она поручила им все передать. Был час дня. До ленча оставалось полчаса, и можно было отдохнуть и просмотреть пьесу Ричарда.

— Устроимся-ка поудобнее, — сказала она себе, располагаясь в шезлонге в нише окна. Заметив, что на азалиях вновь завелись вредители, про себя отметила, что их нужно будет опрыскать, и лениво обратилась к пьесе. «Бережливость в раю». Очень неудачное название. А может, это цитата? Диалоги совсем не похожи на Дикки. Казалось бы, они состоят из вполне понятных фраз, а все вместе напоминает заумные шуточки театра абсурда. В стихах это написано или нет? Она прочитала описание главной героини: «На сцене появляется Мими. Ей можно дать и девятнадцать и двадцать девять лет. Ее отличает не броская, а потаенная красота. Она обольстительна без внешнего блеска. Невинна и опасна».

«Гм», — подумала тут мисс Беллами и продолжала читать: «От суфлерской будки выходит Ходж. Взглянув на Мими, присвистывает от восхищения. Напоминая повадками кота, всем видом показывает свои чувства».

Так почему эта строчка вызвала вдруг какие-то дурные опасения? Она полистала страницы. Роль была очень большая: «Мими: Неужто все во мне переменилось, иль просто мне не дано понять своих желаний?»

— Черт побери! — подумала мисс Беллами.

Но прочитав одну-две строки вслух, она решила, что в них что-то есть. Проглядывая пьесу дальше, она чувствовала себя все более польщенной. Ведь Дикки пытался написать для нее такую чудесную роль. Совсем другую. Конечно, это все придется переделать, но во всяком случае, уже дорого намерение доставить ей удовольствие.

Руки с пьесой склонились на грудь. После припадков ярости Мэри всегда ощущала усталость. Но перед тем как заснуть окончательно, она вдруг опять почувствовала непонятный внутренний толчок, потрясший все тело. В это время она подумала о Рози. Было, ли это ощущение вызвано приступом ненависти или каким-то недомоганием? Но какова бы ни была причина, мисс Беллами заснула наконец тяжелым сном.

В комнату вошла Флоренс. В руках у нее был флакон духов «Великолепие». На цыпочках она прошла по комнате и поставила духи на туалетный стол, потом постояла немного, глядя на мисс Беллами. За шезлонгом располагались ряды горшков с тюльпанами и азалиями, а среди них — аэрозольный баллончик с ядом. Флоренс нагнулась над хозяйкой, чтобы взять его и спрятать. Она сделала это очень осторожно, но мисс Беллами в этот момент зашевелилась. Флоренс выпрямилась и на цыпочках вышла из комнаты.

На площадке стояла Старая Нинн. Скрестив на груди руки, она вопросительно посмотрела на Флоренс.

— Спит, — ответила та, кивнув головой. — Баю-баюшки.

— Всегда так после этих тарарамов, — заметила Старая Нинн и добавила без всякого выражения: — Погубит она мальчика.

— Она себя погубит, — ответила Флоренс, — если не будет осторожнее.

3

Когда мисс Беллами ушла, Анелида в отчаянии повернулась к дяде. Уставившись на себя в висевшее над письменным столом старинное зеркало, Октавиус мурлыкал модную в шекспировские времена песенку.

— Пленительна! — возгласил он. — Обворожительна! Честное слово, уже лет двадцать, как ни одна хорошенькая женщина не обращала на меня внимания. Просто голова кружится. И все так непринужденно, так трогательно, непосредственно! Любовь моя, мы познакомимся с такими людьми!

— Дядечка, — безнадежным голосом произнесла Анелида, — ты и представить себе не можешь, мой дорогой бедняжка, какую неразбериху ты устроил.

— Неразбериху? — он грустно посмотрел на нее, и Анелиде сделалось неловко. — Что ты хочешь сказать? Очаровательная женщина самым любезным образом пригласила меня, и я принял приглашение. В чем тут, скажи на милость, неразбериха?

Племянница ничего не ответила, и он продолжал:

— Разумеется, здесь есть над чем поразмыслить. Например, я понятия не имею, что теперь принято надевать на коктейли. В мое время я бы надел…

— Дело не в костюме.

— Нет? В таком случае, ты мне подскажешь.

— Я уже сказала Ричарду, что не могу пойти на прием.

— Чепуха, дорогая. Конечно же, мы пойдем, — заявил Октавиус. — Что ты такое придумала?

— Дядюшка, это так трудно объяснить. Это потому, что… ну, отчасти потому, что я тоже актриса, но в самом низу театральной лестницы. Как бы это сказать? Я прах под ее колесницей. Я буду себя чувствовать капралом за офицерским столом мисс Беллами.

— Вот это, — возразил, краснея от досады, Октавиус, — совершенно неверная аналогия, извини, что я тебе это говорю, Нелл. И еще, моя дорогая, когда цитируешь, лучше выбирать что-то из более достойных источников. В мои университетские годы индийская любовная лирика была так популярна — просто бедствие во всех гостиных.

— Извини.

— Было бы чрезвычайно невежливо отказаться от столь любезного приглашения, — сказал Октавиус, который все больше и больше начинал походить на избалованного и обманутого в ожиданиях ребенка. — Я хочу принять его. Что с тобой, Анелида?

— Дело в том, — в отчаянии призналась Анелида, — что я не со всем понимаю, какие у меня отношения с Ричардом Дейкерсом.

Октавиус пристально посмотрел на нее и вдруг прозрел.

— Я понимаю, он за тобой ухаживает. Странно, как это мне раньше не приходило в голову. Ты имеешь что-нибудь против?

К собственному смущению, Анелида почувствовала, что сейчас расплачется.

— Нет! — воскликнула она. — Нет! Ничего… правда, я… я хочу сказать… я еще не знаю.

Она беспомощно посмотрела на Октавиуса, понимая, что он вот-вот готов рассердиться, а это случалось с ним не часто. Мисс Беллами, перед которой он самодовольно распушил перья, польстила его тщеславию. А Анелида, которая его очень любила, могла пошатнуть его уверенность в себе.

— Ничего, — сказала она. — Не обращай внимания. Прости, дорогой, если я тебя рассердила из-за этого замечательного приема.

— Да, рассердила, — раздраженно ответил Октавиус. — Я хочу пойти.

— Ты пойдешь. Я повяжу тебе галстук, и ты будешь выглядеть замечательно.

— Дорогая, — проговорил Октавиус, — это тебе надо выглядеть замечательно. Мне доставит огромное удовольствие сопровождать тебя. Я горжусь этим.

— Силы небесные, — промолвила Анелида, порывисто обнимая его. Крайне озадаченный Октавиус нежно похлопал ее по спине.

Дверь магазина отворилась.

— Ну вот, — проговорил он, глядя поверх головы племянницы, — и Дейкерс пришел.

Вошедший с яркого солнечного света в темноту магазина Дейкерс не мог понять, почему это Анелида так странно обхватила голову Октавиуса. Он подождал, пока она обернется.

— Извини меня, Нелл. Но надо когда-нибудь заняться и работой, — сказал Октавиус, затем кивнул Ричарду и хромая ушел в комнату в глубине дома.

Ричард старался не смотреть на Анелиду.

— Прежде всего, — начал он, — я пришел извиниться.

— Не надо. Мне кажется, это я вела себя отвратительно.

— И сказать, как я рад. Мэри сообщила, что вы дали согласие прийти на прием.

— Было ужасно любезно с ее стороны заглянуть сюда. Дядя в восхищении.

— Мы очень вежливо друг с другом разговариваем, не так ли?

— Это лучше, чем ссориться.

— Можно мне зайти за вами?

— Не надо. Правда. У вас наверняка столько дел с приемом. А дядя будет очень горд сопровождать меня. Он сам так заявил.

— У него есть для этого все основания, — Ричард взглянул Анелиде в лицо. — Вы плакали, — сказал он, — и все лицо у вас грязное. Как у маленькой девочки. Вот пятно.

— Ладно, ладно. Я сейчас вытру.

— Давайте я.

— Не надо.

— Сколько вам лет, Анелида?

— Девятнадцать. А что?

— А мне двадцать восемь.

— Вы преуспели для своего возраста, — вежливо отозвалась Анелида. — Уже знаменитый драматург.

— Просто пишу пьесы.

— Думаю, после того как вы написали эту новую вещь, вы можете считать себя драматургом.

— О боже! Вы еще и насмехаетесь! — задумчиво произнес Ричард. Помолчав минутку, он добавил. — Мэри читает ее. Сейчас.

— Она была довольна, что вы принесли ей пьесу?

— Совсем по другой причине. Она решила, что я написал эту вещь для нее.

— Но… как она могла так подумать? Ну ничего, она прочитает и все поймет.

— Я уже говорил, вы плохо пока знаете театральную среду.

К своему удивлению, Анелида вдруг произнесла:

— Но зато я знаю, что я актриса.

— Да, — согласился Ричард. — Конечно. И хорошая актриса.

— Вы не видели, как я играю.

— Ну, это вы так думаете.

— Ричард!

— Уже одно хорошо, что вы от удивления назвали меня по имени…

— Но когда вы меня видели?

— Я просто ненароком проговорился. У меня есть хорошо разработанный план. Узнаете.

— А когда?

— На приеме. А сейчас я ухожу. Au revoir, дорогая Анелида.

Когда он ушел, Анелида долго сидела неподвижно. Она чувствовала себя сбитой с толку, неуверенной и пронзительно счастливой.

Ричард же, напротив, вернулся домой, полный решимости. Он сразу направился в кабинет Чарльза Темплетона. Чарльз и Морис торжественно восседали там за графином шерри. Выглядели оба довольно смущенными.

— Мы только что говорили о тебе, — признался Чарльз. — Что тебе налить? Что ты обычно пьешь в такое время дня? Пиво?

— Пожалуй. Я налью сам. Может, мне испариться, чтобы не мешать вам беседовать обо мне?

— Нет, нет.

— Да мы, вроде, уже и кончили, — добавил Уорэндер. — Так ведь, Чарльз?

— Как будто так.

Ричард налил себе пива.

— Собственно говоря, — сказал он, — я пришел сюда с целью навязать вам ту же самую тему.

Уорэндер пробормотал, что ему пора.

— Идите, Морис, если у вас действительно дела, — ответил Ричард. — Но то, что я собираюсь сказать, связано некоторым образом с нашим утренним разговором.

Усевшись, он долго смотрел на кружку с пивом.

— Трудно начать, — произнес он.

Все молча ждали. Уорэндер — с видом слегка глуповатым, Чарльз — как всегда, вежливо-внимательным.

— Вопрос заключается в том, как понимать соблюдение и нарушение верности, — проговорил наконец Ричард. — Да, частично в этом. — И он попытался изложить свои мысли как можно объективнее, но понимал, что путается, и уже пожалел, что поддался порыву.

Чарльз все время поворачивал покрытую старческими пятнышками руку, рассматривая ее. Уорэндер потягивал шерри и иногда украдкой бросал взгляды на Ричарда.

— А не лучше ли перейти к сути? — нетерпеливо сказал Чарльз.

— Если бы я мог! — воскликнул Ричард. — Я понимаю, что совсем запутался.

— Может, мне удастся выразить то, что ты пытаешься нам сказать? Ты считаешь, что можешь писать не только такие пьесы, которые подходят Мэри. Более того, ты уже написал одну. Ты думаешь, что это лучшее из всего тобою написанного, но ты боишься, что Мэри не придется по душе мысль, что очередная пьеса будет не для нее. Ты показал ей пьесу, и сейчас она ее читает. Ты боишься, что она сочтет само собой разумеющимся, что именно она должна исполнять заглавную роль. Правильно?

— Да, правильно.

— Но, — неожиданно вмешался Уорэндер, — ей ведь пьеса не понравится, так?

— Не думаю, чтобы понравилась.

— Ну вот, твои затруднения и разрешатся, — проговорил Чарльз. — Если ей не понравится, ты сможешь предложить пьесу кому-нибудь еще.

— Все не так просто, — ответил Ричард. И посмотрев на двух мужчин, каждый из которых годился ему по возрасту в отцы, и у каждого из которых был тридцатилетний опыт общения с Мэри Беллами, увидел, что его хорошо понимают. — Сегодня утром уже была одна ссора, — сказал он. — Просто настоящий скандал.

Уорэндер быстро взглянул на Чарльза.

— Не знаю, может, я ошибаюсь, — заметил он, — но, по-моему, в последнее время ссоры участились?

Чарльз и Ричард промолчали. Тогда Уорэндер добавил:

— Каждый должен жить собственной жизнью. Это мое мнение. Самое паршивое, если человек связывает себя ложно понятым чувством преданности. Видал такое. Был у меня один парень в полку. Грустная штука.

— Со всеми нами может случиться подобное, — заметил Чарльз.

Воцарилось молчание.

— Но… но я ведь всем ей обязан, — горячо возразил Ричард. — Первые, отвратительно слабые до безнадежности вещи я начал писать еще в школе. Потом была та, что имела успех. Ведь это Мэри заставила Правление поставить ее. Мы вместе обсуждали пьесу. Обговаривали каждую строчку. А вот теперь… я не хочу этого, не хочу. Почему?

— И не надо, — ответил Чарльз. Ричард посмотрел на него удивленно, но тот быстро продолжал: — Ты пишешь пьесы. Это твоя профессия. Ты специалист. Ты сам должен все решать.

— Да, но Мэри…

— У Мэри есть акции той компании, которой я управляю! Но я не спрашиваю ее совета, как мне развивать дело, и я не ограничиваю свои деловые интересы только этой компанией.

— Но это совершенно разные вещи.

— Разве? — спокойно возразил Чарльз. — Я думаю, что одно и то же. Сентиментальность в таких делах может сыграть роковую роль. Мэри не понимает, что ты стал другим. А непонимание всегда влечет за собой подозрительность.

— Мэри почти целиком и полностью действует под влиянием чувств.

— Думаешь, она изменилась? Прости, Чарльз, если вмешиваюсь не в свое дело, — сказал Уорэндер.

— Она изменилась, — ответил муж Мэри Беллами. — Люди меняются.

— Вы видели, что вышло с Рози и Берти? — заговорил Ричард. — А со мной будет еще хуже. Что плохого сделали те двое? Все дело в том, что они ей ничего не сказали. А не сказали, потому что понимали, как она это воспримет. Ну… и вы видели, как она восприняла.

— Я думаю, — туманно начал Уорэндер, — когда женщина стареет… — но, пробасив что-то невразумительное, не докончил.

— Чарльз, — проговорил Ричард, — скажи, может быть, я чудовищно ошибаюсь, но не думаешь ли ты, что в последнее время в ее поведении есть что-то… что-то…

— Ненормальное? — закончил Чарльз.

— Но ведь это так на нее не похоже — быть мстительной. Правда? — обратился он к обоим. — Господи, скажите, ведь правда?

К его удивлению, они не ответили сразу. Наконец Чарльз с болью в голосе сказал:

— Мне тоже приходила в голову эта мысль. Я… я спрашивал об этом Фрэнка Харкнесса. Вот уже много лет он наш врач, как вы знаете. Он думает, что в последнее время Мэри стала немного нервной. Как я понимаю, это часто случается с женщинами в ее… э-э-э, в ее возрасте. Он считает, что напряженная обстановка в театре усилила это. Мне кажется, он все понимает. И хочу вам сказать, — подавленно добавил Чарльз, — что меня уже давно беспокоят эти… м-м-м… безобразные сцены.

— Мстительная, — пробормотал Уорэндер, но по его виду тут же стало заметно, что он пожалел об этом.

— Но она же добрая! — воскликнул Ричард. — Я всегда думал, что из всех женщин у нее самые добрые глаза.

Уорэндер, который еще утром проявил склонность высказывать совершенно не типичные для себя мысли, вдруг заметил:

— О глазах и губах говорят так, будто они и в самом деле связаны с тем, что их обладатели думают или как они себя ведут. А в сущности это только части тела, так? Как и пупки, и колени, и ногти на ногах. Приспособления.

Чарльз в изумлении посмотрел на него.

— Мой дорогой Морис, ты просто пугаешь меня. Ты что же, не веришь, что у наших старых друзей могут быть благородный рот, искренний взгляд или открытый лоб. Интересно, а может, ты прав?

— Прав или нет, — возразил Ричард, — но мои проблемы это не решает.

Чарльз поставил стакан с шерри и надел очки.

— На твоем месте, Дикки, — сказал он, — я бы продолжал начатое.

— Вот, слушай! — провозгласил полковник.

— Спасибо за поддержку, Морис. Да, я бы продолжал начатое. Предложи свою пьесу туда, где, полагаешь, ее лучше поставят. Если Мэри и огорчится, то ненадолго, ты сам знаешь. Тебе нужно сохранить чувство перспективы, мой дорогой мальчик.

Полковник Уорэндер слушал его с приоткрытым ртом и отсутствующим взглядом. Когда Чарльз кончил, Уорэндер взглянув на часы, поднялся и сказал, что до ленча ему нужно позвонить.

— Я позвоню из гостиной, если можно, — взглянув на Ричарда, он добавил: — Не сдавай позиции. Лучшая политика, — и вышел из комнаты.

— Я всегда гадал, умен или нет Морис? — проговорил Ричард.

— Было бы большущей ошибкой недооценивать его, — ответил Чарльз.

4

В своих домах и квартирах в радиусе примерно десяти километров от Пардонез-плейс, гости, приглашенные на день рождения Мэри Беллами, готовились к приему. У Тимона (Тимми) Гантри, известного режиссера, приготовления к такого рода празднествам занимали обычно не много времени. Необычайно высокий Тимми, склонившись к треснутому зеркалу в своей ванной, причесывал волосы, которые стриг так коротко, что процедура причесывания казалась излишней. Он переоделся в костюм, который у него назывался «приличным синим костюмом» и, идя на уступку мисс Беллами, надел вместо темно-фиолетового пуловера жилет. Выглядел он как полицейский в отставке, который так и не растратил свой пыл.

Напевая мелодию из «Риголетто», которого недавно ставил, он думал, как ненавидит приемы.

— Белла мия, как там чертовски скучно, — пел он на мотив «Сердце красавицы». И это правда, размышлял он. Мэри становится все надоедливее. Может, придется поссориться с ней еще до премьеры ее нового спектакля. Она физически уже не отвечает тем требованиям, которые он предъявляет к ней как постановщик. Он любил, чтобы его актеры двигались быстро, по сложной схеме, напоминающей построение фуги. А у Мэри дыхание уже не то, что раньше. И темперамент не тот, подумал он. Скорее всего, это будет его последняя постановка с ней.

— Она уже не в моем, не в моем вкусе, — пропел он. Это натолкнуло его на мысль о ее влиянии на некоторых людей, особенно на Ричарда Дейкерса.

— Она дьяволица, — распевал он, — она лю-ю-доедка. Она пожирает юношей живьем. Злобная Мэ-э-ри.

Он был в восторге от того, что Ричард, кажется, хочет сбросить с себя путы и пытается писать серьезные драматические произведения. Он читал Гантри «Бережливость в раю» еще в рукописном варианте. Гантри составлял мнение о любой пьесе сразу и об этой он тоже уже составил.

— Если ты будешь продолжать писать ту слякотную жижу, которую пишешь для Мэри, в то время как в твоей башке имеются такие вещи, тебя надо будет просто утопить в твоей же мути, — заявил он Ричарду. — Некоторые куски этой пьесы отвратительны и заслуживают только мусорной корзины. Другие надо будет переписать. Сделай так, и я ее поставлю.

Ричард это сделал.

Гантри пихнул в карман подарок для мисс Беллами — украшение из поддельных камней, которое он купил у уличного торговца за пять шиллингов. Стоимость его подарков была всегда в обратно пропорциональной зависимости от финансового положения получателя, а мисс Беллами была богата.

Широко шагая по направлению к Найтсбридж, он со все возрастающим энтузиазмом думал о «Бережливости в раю» и о том, как бы он ее поставил, если бы удалось убедить Правление взять ее.

— Актеры будут прыгать, как молодые бараны, — пообещал он самому себе.

У Гайд-парка он опять начал напевать. На углу Уилтон-плейс рядом с ним остановился автомобиль с водителем в форме. Из окна машины выглянуло само Правление в лице мистера Монтегю Маршанта, изысканно одетого, с гарденией в петлице. Это был блондин с прилизанными волосами, гладким бледным лицом, настороженными глазами.

— Тимми, — крикнул мистер Маршант. — Только посмотри на себя! Такой целеустремленный! Ты не идешь, ты просто пожираешь расстояние. Ради бога, полезай ко мне и давай поддержим друг друга, приближаясь к святыне.

— Я хотел повидаться с тобой, — ответил Гантри. Согнувшись вдвое и став похожим на верблюда, он влез в машину. У него была привычка переходить сразу к тому, что его в данный момент занимало. Казалось, он выдвигал свои идеи с той же безжалостной стремительностью, которой отличались и его театральные постановки. Но это впечатление было обманчивым, потому что у Гантри порыв был всегда подчинен замыслу.

Он решительно втянул в себя воздух и сказал:

— Слушай, у меня есть предложение.

Всю дорогу от Слоан-стрит до Кингз-роуд он толковал Маршанту о пьесе Ричарда. Когда они подъезжали к Пардонез-плейс, он все еще весьма красноречиво говорил о ней. Маршант слушал с тем сосредоточенным, хотя и настороженным вниманием, которое Правление проявляло только к немногим избранным.

— Вы это примете, — заявил Гантри, когда автомобиль повернул на Пардонез-плейс, — не ради меня или Дикки. Вы примете, потому что это будет нечто и для Правления. Попомните мои слова. О, вот несчастье, я просто не выношу эти приемы!

— Только запомни, Тимми, — произнес Маршант, когда они входили в дом, — я не связываю себя никакими обязательствами.

— Естественно, дорогой мой. Совершенно естественно. Однако вы свяжете себя ими. Это я обещаю. Свяжете.

— Мэри, дорогая! — воскликнули они оба, ныряя в гущу собравшихся.

Рози и Берти решили приехать вместе. Об этом они договорились после ленча, долго и мрачно размышляя, последовать ли велению гордости или принять во внимание профессиональную целесообразность.

— Пойми, душа моя, — говорил Берти, — если мы там не появимся, она опять расхулиганится и прямиком отправится в Правление. А ты знаешь, как Монти суматошится по поводу личных отношений. Если в театре все благополучно, ему обеспечен успех. Никто, ну просто никто не может себе позволить сказать другому резкое слово. Он ненавидит раздоры.

Рози, переживающая последствия своей утренней несдержанности, мрачно согласилась.

— Господь свидетель, — сказала она, — в моем теперешнем положении я не могу давать повод думать, что у меня тяжелый характер. Ведь мой контракт еще не подписан, Берти.

— Ясно как день. Нашим девизом должно стать «Великодушие».

— Провалиться мне на этом месте, если я стану перед ней пресмыкаться.

— Нам и не надо этого делать, дорогая. Пожатие руки и долгий-долгий взгляд прямо в глаза — этого вполне достаточно.

— Мне отвратительно так поступать.

— Не важно. Будь выше этого. Бери пример с меня. У меня в этом большой опыт. Соберись с силами и помни, что ты — актриса, — он хихикнул, — и будет даже забавно, если посмотреть на все со стороны.

— Что мне надеть?

— Черное. И никаких украшений. Она ведь вся будет ими увешана.

— Ненавижу ссориться, Берти. Что у нас за гадкая профессия. Особенно вот в этом.

— Это джунгли, дорогая. Приходится принимать все это — джунгли.

— А ты, — с завистью проговорила Рози, — кажется, не очень беспокоишься.

— Бедняжка моя. Мало ты меня знаешь. Я просто дрожу.

— Правда? Она действительно может нам навредить?

— Может ли удав съесть кролика?

Рози сочла за лучшее не продолжать темы. Они расстались, чтобы разъехаться по домам и приготовиться к приему.

Анелида и Октавиус тоже готовились. Октавиус, облаченный в черный пиджак и полосатые брюки, а также прочие дополнения, которые он счел уместными для своего наряда, отнял у своей племянницы массу времени. Она только успела принять ванну и хотела начать одеваться, когда в четвертый раз он постучал в дверь и предстал перед ней с видом озабоченным и необычайно опрятным.

— Волосы, — заявил он. — Мне нечем было их пригладить и я воспользовался оливковым маслом. Я не благоухаю, как салат?

Успокоив дядю, Анелида еще раз почистила его пиджак и попросила подождать ее в магазине. У Октавиуса были старомодные представления о пунктуальности и он начал тревожиться:

— Уже без двадцати пяти семь. Нас приглашали в шесть тридцать, Нелл.

— Это означает, что самое раннее в семь, дорогой. Поглядывай незаметно из окна и увидишь, когда начнут съезжаться гости. И пожалуйста, дядечка, ведь мы все равно не можем идти, если я буду в халате, правда?

— Да, да, конечно нет. Вместо шести тридцати в семь или без пятнадцати? Ага, понимаю. В таком случае…

И он отправился вниз.

«Хорошо, что у меня есть некоторый опыт быстрых переодеваний», — подумала Анелида.

Приведя в порядок лицо и причесавшись, она надела белое платье, единственную расточительную покупку, которую она себе позволила в этом году, большую белую шляпу с черной бархатной тульей и новые перчатки. Она посмотрела в зеркало, стараясь оценить себя беспристрастно, как в театре.

«И чувство как перед премьерой, — подумала она. — Интересно, Ричарду нравится белый цвет?» Приободренная мыслью, что платье ей идет и шляпка к лицу, Анелида по старой привычке принялась мечтать: вот они с Октавиусом прибывают на прием. Внезапно все замолкают. Олицетворяющий Правление Монти Маршант поворачивается к великому режиссеру Тимону Гантри: «Кто это?» И Тимон Гантри, внезапно втянув в себя воздух, привычка, которую все актеры, видели они это или нет, любят копировать, ответит: «Не знаю. Но, черт возьми, я это выясню». В сопровождении мисс Беллами они с Октавиусом идут по комнате, и ряды гостей расступаются. Слышатся приглушенные восклицания — они в центре всеобщего внимания. Все глаза обращены на Анелиду Ли. И замерший от восхищения Ричард…

На этом Анелида внезапно прервалась, смутившись, посмеялась над собой и совсем разнервничалась. Подойдя к окну, она взглянула вниз на Пардонез-плейс. К дому мисс Беллами уже стягивались машины. Подъехал огромный черный автомобиль со щегольски одетым шофером. Вышли двое мужчин. У Анелиды екнуло сердце. Один, с гарденией, был Монти Маршант, а другой, невероятно высокий, небрежно одетый — да, ошибиться было невозможно, — другой был величайший из всех режиссеров — Тимон Гантри.

— Ух ты, — сказала Анелида. — Только, Золушка, без глупостей.

Она досчитала до шестидесяти и отправилась вниз. Октавиус сидел у стола и читал. Ходж расположился у него на коленях. Оба выглядели на редкость самодовольными.

— Ты успокоился? — спросила Анелида.

— Что? Успокоился? А, да, — ответил Октавиус. — Все прекрасно. Спасибо, я читал.

— Ты что-нибудь замышляешь, дядечка?

— Замышляю? Я? Что ты хочешь сказать?

— Ты выглядишь так, будто что-то натворил.

— Правда? Интересно, почему? Ну, пошли.

Он согнал кота. И так как Ходж линял, Анелиде пришлось еще раз сходить за щеткой.

— Не променяла бы тебя даже на великого персидского шаха, — заявила она. — Ну что ж, дорогой, пойдем.

5

Отдохнув после ленча, мисс Беллами начала приготовления к приему, которые заняли часа полтора. Первые стадии проходили в обстановке совершенной секретности, и только Флоренс была допущена на правах камеристки.

Мисс Беллами улеглась на кровать, в то время как хранящая молчание с плотно сжатыми губами Флоренс зашторила окна и принесла из ванной разнообразные флаконы и флакончики. Стерев с лица хозяйки грим, она положила ей на глаза компрессы и начала слой за слоем накладывать маску из зеленоватого вязкого вещества. Мисс Беллами попыталась завязать разговор, но безуспешно. Наконец она нетерпеливо спросила:

— Что с тобой случилось? Загордилась?

Флоренс молчала.

— Бога ради, — воскликнула мисс Беллами. — Ты дуешься из-за того, что было утром?

Флоренс нашлепнула зеленоватую маску на верхнюю губу мисс Беллами.

— Жжется, — с трудом проговорила та. — Плохо перемешала.

Флоренс закончила накладывать маску. Еле шевеля губами, мисс Беллами попыталась произнести:

— Прекрасно, можешь убираться к черту и злиться там.

Но вовремя вспомнив, что с маской на лице говорить нельзя, промолчала и лежала, кипя от негодования. Она слышала, как Флоренс вышла из комнаты. Десять минут спустя она вернулась, постояла, глядя на зеленое незрячее лицо, и принялась снимать маску.

Туалет продолжался в полном молчании. Как всегда, следовало пройти многочисленные и нелегкие стадии. Лицо было изучено так внимательно, будто это был срез препарата под микроскопом, а каждой прядке волос определено свое место в прическе. И лишь когда стало очевидным, что достигнуто полное совершенство, двери комнаты мисс Беллами отворились для придворных.

В прежние годы ее посещали Рози и Берти: первая в роли наперсницы, второй — чтобы дать совет относительно завершающих штрихов туалета. Сегодня они не явились, и мисс Беллами совершенно уж непоследовательно почувствовала себя возмущенной. Хотя прежний гнев поутих, его привкус все же чувствовался в глубине души, и она понимала, что достаточно ничтожной причины, чтобы он вновь поднялся.

Прибывший первым Чарльз застал ее совершенно готовой к приему. На ней было платье из алого шифона, замысловатые складки которого скрывали талию и бедра. К вырезу глубокого декольте были прикреплены орхидеи и бриллианты. Бриллианты были повсюду в виде брошек, серег, сталактитами спускающихся с мочек ушей. Бриллианты охватывали шею и блестели на запястьях. Поистине, она была великолепна.

— Ну? — спросила она и посмотрела на мужа.

— Дорогая моя, — мягко произнес Чарльз, — я потрясен.

Что-то в его голосе вызвало ее раздражение.

— Тебе не нравится? — спросила мисс Беллами. — Почему?

— Ну что ты! Превосходно! Ослепительно!

Флоренс, открыв новый флакон духов, переливала их в пульверизатор из венецианского стекла. Комната наполнилась таким резким и сильным запахом, что он показался почти видимым. Чарльз слегка поморщился.

— Ты считаешь, что я слишком нарядна, Чарльз? — спросила мисс Беллами.

— Я полностью доверяю твоему вкусу, — ответил он. — Ты выглядишь великолепно.

— А почему тогда ты гримасничаешь?

— Из-за этих Духов. Мне кажется, что запах слишком сильный. Он какой-то…

— Какой же?

— Думаю, слово «непристойный» больше всего сюда подходит.

— Между тем это самые изысканные и дорогие духи сезона.

— От этих духов можно, поистине, задохнуться.

— Мне очень жаль, — произнесла она резким голосом, — что ты считаешь мой вкус дурным.

— Мэри, дорогая моя…

Флоренс закрутила пробку пульверизатора и поставила его вместе с пустым на три четверти флаконом на туалетный столик, а сама удалилась в ванную.

Чарльз Темплетон, взяв руки жены в свои, поцеловал их.

— А вот это, — заметил он, — твои обычные духи.

— Остатки.

— Я куплю тебе еще.

Она попыталась отнять у него руки, но он задержал их.

— Исполни одну мою просьбу, — проговорил он, — ладно? Я ведь никогда ни о чем тебя не прошу.

— Чарльз, дорогой, — нетерпеливо воскликнула она, — ну что?

— Не брызгайся этой гадостью. Мэри, это вульгарно. Комната уже провоняла ею.

Она с гневом посмотрела на него. Кожа у него была в пятнах, на носу проступили красные жилки, а глаза были водянистые.

— Не смеши меня, — ответила она и вырвала руки.

В дверь постучали, и вошел Уорэндер. Увидев мисс Беллами, он несколько раз повторил:

— Вот это да!

Его изумление было настолько явным, что дурное расположение мисс Беллами перешло в своего рода раздражительное удовлетворение. Теперь она обращалась исключительно к полковнику, подчеркнуто не замечая мужа.

— Ты самый расчудесный и изумительный душка, — проворковала мисс Беллами, поцеловав полковника в ухо. Тот, покраснев, произнес:

— Черт возьми!

Чарльз отошел к окну. Баллон с ядохимикатом все еще стоял там. В это время в комнату вернулась Флоренс. Чарльз показал на баллон. Флоренс в ответ закатила глаза.

— Мэри, — обратился мистер Темплетон к жене, — когда ты пользуешься этим составом для своих цветов, ты открываешь окна, да?

— Бога ради! — воскликнула она. — У тебя что, пунктик насчет аэрозолей? Чарльз, бедняжка, может тебе лучше показаться психиатру?

— Это очень опасно. Я даже купил брошюру по всем этим штукам. То, что там сказано, чертовски меня встревожило. Я и Морису ее показывал. Дорогая, прочитай сама, если не веришь мне. Спроси Мориса. Как ты думаешь, Морис, нельзя ведь шутить с этими вещами, правда?

Уорэндер взял баллон и долго смотрел на этикетку, на которой был нарисован красный череп с перекрещенными костями и написано грозное предупреждение.

— Нельзя продавать такие вещи. Я так считаю.

— Совершенно верно. Мэри, пусть Флоренс его выбросит.

— Поставь на место, — закричала она. — Господи, Чарльз, знал бы ты, как можешь надоесть. Когда этого хочешь!

Внезапно она схватила пульверизатор и сунула его в руки Уорэндеру.

— Стой здесь, дорогой, — сказала она. — Подальше, чтобы на платье не было подтеков и пятен. Чтобы только восхитительный туман. А вот теперь прыскай! Сильнее!

Уорэндер сделал, как было приказано. Мисс Беллами стояла в благоухающем облаке, откинув назад голову и протянув руки.

— Еще, Морис, — просила она, в экстазе закрывая глаза. — Еще!

Очень тихо Чарльз произнес:

— Господи!

Уорэндер посмотрел на него, пунцово покраснел, поставил склянку и вышел из комнаты.

Мэри и Чарльз смотрели друг на друга в молчании. В комнате стоял удушающий запах «Великолепия».

Глава 3

Чествование

1

Мистер и миссис Темплетон ожидали гостей у дверей гостиной. Входя в дом, приглашенные сталкивались сначала со сворой фоторепортеров. В глубине холла, у подножия лестницы, загромождая весь первый пролет, расположились со своей аппаратурой киношники. Почувствовав на себе блики вспышек, одни прибывшие старательно улыбались, другие, напротив, становились серьезными. Горничная провожала пришедших по холлу к порогу гостиной, где они попадали в заботливые руки стоящего там Грейсфилда, который, докладывая, направлял их прямо к хозяевам дома.

Гостей было немного, всего человек пятьдесят. Но приемы мисс Беллами отличались тем, что здесь собиралась элита театрального мира. Казалось, что каждый из гостей мастерски играет свой собственный приезд на коктейль Представление сопровождалось музыкой, которую исполняло превосходное инструментальное трио в нише огромной гостиной.

Несмотря на то что в обыденной жизни все они виделись очень часто, здесь гости при встрече друг с другом были склонны выражать не просто изумление, а какой-то небывалый восторг. Поздравляя мисс Беллами с днем рождения, каждый с восхищением говорил, как чудесно она выглядит. Одни, не отпуская ее рук, отступали на шаг, чтобы удобнее было ею любоваться, другие всем видом изображали смущение, третьи — своеобразное приятельское почтение. Потом они обменивались рукопожатием с Чарльзом, стараясь быть с ним особенно любезными и подчеркивая тем самым, что он не принадлежит к их миру.

Когда прибыли Рози и Берти, мисс Беллами приветствовала их с изумительным великодушием:

— Я так рада, — обратилась она к ним, — что вы решили прийти.

Поцелуй, сопровождавший это приветствие, был окрашен снисходительностью, которая у мисс Беллами именовалась милосердием. В то же время этот поцелуй каким-то непостижимым образом содержал в себе и угрозу. По ритуалу, они должны были принять его как святое причастие, что им, хоть и с неохотою, но все же пришлось сделать. Затем они, как по конвейеру, перешли поприветствовать Чарльза, который поздоровался с ними с заметной сердечностью.

Далее Рози и Берти направились в глубь огромной гостиной, а за ними проследовали две титулованные за театральные заслуги Дамы и Кавалер, три высокопоставленных, хотя и нетитулованных гостя, еще один Кавалер со своей супругой Леди, Монтегю Маршант и Тимон Гантри. В гостиной заботы о гостях были поручены Ричарду, который, играя отведенную ему роль неофициального сына хозяев дома, должен был не допускать большого скопления людей в середине комнаты и направлять всех в столовую и оранжерею. Ему приходилось также помогать нанятому на вечер бармену и горничной разносить напитки, пока не освободятся Грейсфилд и вторая горничная.

В глубине души Ричард чувствовал сильнейшее беспокойство. Днем, во время ленча, он не был на Пардонез-плейс. Вернувшись перед самым приемом, он не имел возможности до прихода первых гостей поговорить с Мэри. Но он понимал, что дела обстоят скверно. Об этом свидетельствовали совершенно безошибочные признаки, из которых легкое подергивание сложенных в треугольную улыбку губ Мэри было самым угрожающим.

«Был еще один скандал», — подумал Ричард и решил, что вид Чарльза, чьи руки слегка дрожали, а лицо было покрыто неровными пятнами, подтверждает это.

В ожидании Анелиды Ричард все время поглядывал на дверь. Сзади подошел Тимон Гантри.

— Я говорил с Монти, — сообщил он. — У тебя есть для него копия пьесы?

— Тимми, как любезно с твоей стороны! Да, конечно.

— Здесь?

— Да. У Мэри. Она обещала оставить ее в моей старой комнате.

— Мэри! С какой стати?

— Я всегда показываю ей свои вещи.

Гантри посмотрел на него и, коротко втянув в себя воздух, сказал:

— Вижу, что нужно говорить начистоту. Мэри считает, что в этой пьесе есть роль для нее?

— Я… Это не входило в мои намерения, — ответил Ричард.

— Дикки, пойми раз и навсегда. Я не намерен ставить эту пьесу с Мэри в главной роли. Я не намерен советовать Правлению финансировать постановку с Мэри в главной роли. Пьеса неизбежно и с треском провалится с Мэри в главной роли. Это ясно?

— Безусловно, — ответил Ричард.

— Более того, чтобы быть до конца честным и иметь право называться твоим другом, должен сказать, что тебе давным-давно пора освободиться и перестать быть эдаким бычком на веревочке. Спасибо, я предпочитаю виски с содовой.

В смятении Ричард отправился за виски. Возвращаясь обратно, он понял, что навязчивое жужжание разговора внезапно прекратилось, как это иногда случается во время подобных приемов. Гантри, возвышавшийся над всеми гостями в комнате, смотрел куда-то поверх голов в сторону двери. Некоторые из присутствующих тоже повернулись ко входу. Посмотрев в просвет между затылками и плечами, Ричард увидел, что появились Анелида и Октавиус.

Только много позже Ричард понял, что его первой реакцией было простое чувство благодарности к Анелиде за то, что она была так красива. Он услышал, как Тимон Гантри произнес:

— Монти, посмотри.

Подошедший Монтегю Маршант ответил:

— Я смотрю. Во все глаза.

И действительно, все трое так пристально смотрели на Анелиду, что ни один не заметил, как с лица Мэри Беллами улыбка сначала исчезла, а затем появилась снова, как бы насильно приклеенная.

Анелида, пожимая руку хозяйке дома, ожидала, возможно, хотя бы тени непомерной сердечности, которой та одарила ее утром. Но услышала лишь «Как мило, что вы пришли» и удостоилась знаменитой треугольной улыбки. Вместе со следующим за ней Октавиусом она подошла к Чарльзу, а потом столкнулась лицом к лицу с Ричардом, поспешившим к двери, чтобы встретить ее.

— Ну? — спросил Тимон Гантри.

— Ну? — повторил Маршант. — Кто это?

— Это актриса.

— Хорошая?

— На это я отвечу попозже.

— Ты что-нибудь замышляешь?

— Да.

— Скажи же, ради бога, что?

— Терпение, терпение.

— Знаешь, Тимми, я иногда удивляюсь, почему это мы тебя еще держим.

— Нечему удивляться. Держите вы меня, старина, потому что я повышаю престиж Правления.

— Ну, это ты так думаешь.

— Но ведь правда?

— Не собираюсь своим признанием доставлять тебе низменное удовольствие.

— Во всяком случае, сделай мне одолжение, останься на месте.

Маршант не сводил глаз с Анелиды, а Гантри двинулся навстречу группе из трех человек, которые медленно проходили через толпу гостей.

Встретив Анелиду и взяв ее под руку, Ричард, к своему удивлению, обнаружил, что просто не способен вымолвить ни одной из тех фраз, которые с такой легкостью говорил последние десять лет на приемах хорошеньким женщинам. Ведь это было так привычно — нежно поцеловать в щеку, сказать, как она превосходно выглядит, поддерживая под локоть, обойти с ней комнату. А если к тому же это была дама, за которой он ухаживал, то постараться провести в ее обществе большую часть времени, а после приема, возможно, где-нибудь вместе пообедать. Как события могли развиваться дальше, зависело от целого ряда обстоятельств, ни одно из которых не было уместно в случае с Анелидой. Неожиданно Ричард почувствовал, что те девять лет, на которые он старше ее, больше походят на девятнадцать.

Октавиус встретил своего знакомого. Это был врач мисс Беллами, доктор Харкнесс, который не только был в Оксфорде в одно время с Октавиусом, но даже и в одном университетском колледже. Их можно было спокойно оставить вдвоем предаваться счастливым воспоминаниям, а Анелиде принести мартини и познакомить ее с Рози и Берти, которые старались держаться на приеме вместе.

— Поздравляю вас, — быстро проговорил Берти. — Поклянитесь мне всем святым и дайте слово чести никогда не носить ничего, кроме белого, и всегда-всегда с этой чудесной шляпкой. Всегда!

— Не обижайтесь на Берти, — добродушно заметила Рози. — Это самый сногсшибательный комплимент, который можно от него услышать.

— Я это запомню, — ответила Анелида. Ей бросилось в глаза, что эти двое вели себя как-то странно. Они все время поглядывали через ее плечо, будто что-то у нее за спиной притягивало их внимание. Делали они это так часто, что она тоже невольно оглянулась. Оказалось, что их взгляды были направлены на Мэри Беллами, которая уже прошла вглубь комнаты и теперь стояла недалеко от них, окруженная шумной толпой друзей. К своему смущению Анелида обнаружила, что пристальный и холодный взгляд Мисс Беллами устремлен прямо на нее. Анелида была уверена, что взгляд этот не был случайным или непреднамеренным. Мисс Беллами наблюдала за ней, и это стесняло Анелиду. Она отвернулась, но тут же встретилась с другой парой глаз — Тимона Гантри. А рядом еще одни глаза — Монтегю Маршанта, оценивающие и внимательные. Чувство было такое, будто шиворот-навыворот реализовались ее сегодняшние смешные фантазии.

«Поистине, все глаза обращены на меня, — подумала Анелида, — только ощущения не те, что я ожидала».

Рядом с ней стоял Ричард. Он не смотрел на нее, его рука лишь слегка касалась ее руки, но к ее огромному удовольствию он был здесь. Рози и Берти болтали с необычайным энтузиазмом, окружая Анелиду дружеским вниманием, но внося тем не менее какую-то нервную напряженность.

Вскоре Ричард сказал:

— А вот еще один человек хочет с вами познакомиться, Анелида.

Она взглянула и увидела кирпично-красное лицо, похожее на лицо гвардейца, и пару голубых удивленных глаз.

— Полковник Уорэндер, — произнес Ричард.

Уорэндер, как всегда, отрывисто вступил в разговор:

— Все так громко говорят на этих сборищах, не так ли? До крика еще не дошло, но будет. Вы играете на сцене, не так ли?

— Совершенно верно.

— Очень хорошо. Что вы думаете о пьесах Дикки?

— Анелиде было непривычно слышать, что Ричарда называют Дикки, странно, что ей задают такие вопросы, ждут от нее ответа.

— Ну что сказать… они пользуются, безусловно, грандиозным успехом, — проговорила она.

— О, успех! — согласился он. — Да, успех огромный. И знаете, мне они нравятся. Я — его типичный зритель. Люблю веселое, забавное с хорошей ролью для Мэри. Не понимаю интеллектуальную драму. Но вопрос в том, получает ли он удовлетворение от них? Что вы думаете? Не тратит ли он себя впустую? Как?

В глубине души Анелида была страшно смущена и обеспокоена. Или этот пожилой военный очень близко знает Ричарда, или все друзья Ричарда, едва познакомившись, бросаются, для пользы людей совершенно незнакомых, разбирать по косточкам внутренний мир друг друга? И знает ли этот Уорэндер о «Бережливости в раю»?

У нее опять возникло чувство, что за ней пристально наблюдают.

— Надеюсь, — ответила она, — что очень скоро он преподнесет нам серьезную пьесу. А до тех пор пока он этого не сделает, не думаю, чтобы он чувствовал удовлетворение от работы.

— Ага! — воскликнул Уорэндер так, будто она сказала что-то очень весомое. — Вот именно! Очень хорошо! Поддерживайте его в этом. Ладно?

— Я?! — поспешно воскликнула Анелида. Она собралась уже было возразить, что не может себе позволить поддерживать Ричарда в чем бы то ни было, но почему-то подумала, что полковник сочтет ее отказ за жеманство. И она спросила: — А разве его нужно поддерживать?

— О господи! Конечно! — ответил Уорэндер. — И в этом отношении, и в другом. Да вы сами должны знать.

Анелида оглянулась вокруг. Она выпила только половину своего мартини и никак не могла, решила она, быть в состоянии опьянения. Нельзя этого было сказать и о полковнике Уорэндере. Не были навеселе ни мисс Беллами, ни Чарльз Темплетон, или Кэйт Кавендиш, или мистер Берти Сарасен. И уж никак нельзя этого было заметить по мистеру Тимону Гантри, которому ее неожиданно представил Ричард.

— Тимми, — сказал он, — это Анелида Ли.

Для Анелиды все это походило на встречу с легендой.

— Добрый вечер, — произнес голос, которому так часто подражали. — О чем нам с вами поговорить? А, знаю. Скажите мне поточнее, почему в своем финальном монологе вы делаете этакий жест рукой, словно что-то бросаете через плечо? И скажите, это ваше собственное изобретение или фантазия режиссера?

— А это что, неправильно? — спросила Анелида, но потом вдруг опешила, запоздало осознав, что произошло. У нее пересохло в горле, широко раскрылись глаза. Прижав обтянутые перчатками пальцы к полураскрытым губам, она воскликнула: — Не может быть, чтобы вы меня видели!

— Видел. Вместе с Диком Дейкерсом.

— О господи, — прошептала Анелида, используя совершенно несвойственный для себя оборот.

— Осторожнее! Вы расплескаете свой бокал. Может, нам куда-нибудь удалиться от этой базарной сутолоки? Кажется, сейчас никого нет в оранжерее.

Анелида, чтобы поскорее освободиться от бокала, в смятении проглотила залпом его содержимое.

— Пошли, — сказал Гантри.

Поддерживая Анелиду под локоть, он повел ее в оранжерею. Ричард пропал как по мановению руки; Октавиус тоже исчез.

— Добрый вечер, Банни, Поль, дорогой, добрый вечер. Здравствуй, Тонни, — раскланивался со всеми Гантри. Театральные знаменитости отвечали на его приветствия и оставались где-то позади. И вот они в оранжерее, и теперь до конца жизни запах фрезий будет напоминать Анелиде об этом дне.

— Ну что ж, — произнес Гантри и чуть рожал, а потом отпустил локоть Анелиды.

— Ричард ничего не говорил мне. И никто не сказал, что в были в зрительном зале.

— Никто не знал, дорогая. Мы вошли во время первого акта, а ушли перед окончанием. Я решил, что так будет лучше.

Она смутно припомнила, что в рассказываемых о нем легендах говорилось и об этой его особенности.

— А что вы забеспокоились? — спросил Гантри. — Вам стыдно за то, как вы играете?

— Нет, — честно ответила Анелида и поспешно добавила: — Я знаю, что местами это было скверно.

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать.

— Что вы еще играли?

— Только небольшие роли в «Бонавентуре».

— Не кончали драматическую академию? — спросил он, со злостью выплевывая согласные звуки этих слов. — Не агонизировали в верноподданнических кружках? Не перевоплощались в образ? Не ложились спать со Станиславским и не вставали с Системой?

Анелида, к которой пришло второе дыхание, улыбнулась его словам.

— Я восхищаюсь Станиславским, — сказала она. — Очень.

— Ну и прекрасно, прекрасно. А теперь слушайте меня. Я буду говорить о вашей игре.

Он говорил довольно долго и касался мельчайших подробностей, высмеивал, поучал, не оставляя камня на камне, и был бесконечно прав. Сначала она слушала его жадно и молча, но вскоре решилась попросить кое-что объяснить. Он объяснил и, видимо, остался ею доволен.

— Вот, — сказал он, — что было неверно в вашей игре. Можете сделать вывод, что, если бы я не считал вас актрисой, я не стал бы вам обо всем этом говорить. Ваши ошибки — дело техники. Вы их исправите. Теперь у меня есть к вам предложение. Только предложение. Никаких обещаний. Это относительно пьесы, которая, может, никогда и не будет поставлена. Уверен, что вы ее уже читали. Будьте добры, прочитайте ее еще раз, а для этого приходите в следующий четверг к десяти часам в «Единорог». Эй, Монти!

Анелида уже начала свыкаться с тем фантастическим окружением, в котором она очутилась. Оно стало обладать даже какой-то долей реальности. И когда перед ней появилось само Правление во плоти Монтегю Маршанта, этот предел мечтаний, к которому стремится всякая начинающая актриса, Анелида смогла отвечать вполне осмысленно. Как бледен был мистер Маршант, как вылощен, как самоуверен! Он говорил о весне, о цветах в оранжерее и как-то незаметно перешел к театру. Как он понимает, она актриса?

— Она играет Элизу Дулитл, — заметил Гантри.

— Да, да, конечно. Неплохие отзывы, — пробормотал Маршант, прилежно ей улыбаясь. Анелида подумала, что он вряд ли мог где-нибудь видеть эти отзывы.

— Я здесь нагнал страху по поводу ее игры, — продолжал Гантри.

— Что за скверный тип! — небрежно заметил Маршант. — Не правда ли?

— Предлагаю тебе посмотреть этот спектакль.

— А теперь, мисс Ли, видите, он начинает терроризировать и меня.

— Не надо ему это позволять, — ответила Анелида.

— Ничего. Я привык к его выкрутасам. Вам нравится роль Элизы?

— Очень. По-моему, мне просто повезло, что удалось ее сыграть.

— Сколько времени еще будет идти спектакль?

— До воскресенья. Мы меняем репертуар каждые три недели.

— Понятно. Как обычно в студиях.

— Совершенно верно.

— Не вижу никаких оснований, — вступил в разговор Гантри, — почему мы должны кружить вокруг да около. Я тебе рассказывал о роли в новой пьесе Дикки. Она мне ее прочитает. Ты тем временем, дорогой Монти, проглядишь пьесу, а потом отправишься посмотреть спектакль в «Бонавентуре», — неожиданно он бросил свой знаменитый косящий завораживающий взгляд. — Никаких обещаний не было дано, ничего плохого не случилось. Просто нужно проявить немного сердечной заботливости, потому что, ты знаешь, зря я не попрошу. Ну, Монти, скажи, что ты это сделаешь.

— Кажется, — проговорил Маршант, — меня загнали в угол.

По его тону трудно было понять, так ли уж ему это не по душе.

— Это совершенно непомерная просьба, — проговорила Анелида. — Пожалуйста, не позволяйте загонять себя в угол.

— Если я решу, что это потеря времени, я скажу вам об этом со всей откровенностью.

— Да, конечно.

— А, Дикки! — воскликнул Маршант. — Могу я осведомиться, ты что, тоже участвуешь в этом заговоре?

Ричард опять был здесь, рядом с ней.

— Заговоре? — переспросил он. — Да я в нем по уши. А что?

— Все, что касается плаща и шпаги, — это моих рук дело, — заметил Гантри. — Дикки здесь просто марионетка.

— По-моему, как и все остальные, — сказал Маршант. — Мне нужно выпить. Полагаю, и вам тоже.

Ричард всем налил.

— Анелида, — обратился он к девушке, — что такое они здесь состряпали?

В третий раз за вечер Анелида, все еще не веря, выслушала, что ее ожидает.

— Ричард, — сказал Гантри, — я здесь распорядился по-своему. Эта малышка сходу прочитает мне роль твоей девицы из «Бережливости». А Монти пойдет взглянуть на ее Элизу. Я его уверяю, что ему понравится. И очень плохо, если ты думаешь, что она с этим не справится. — Он посмотрел на Анелиду, и на лице его заиграла подкупающая улыбка. Щелкнув большим и указательным пальцем по полям ее шляпы, он сказал: — Очень милая шляпка.

Ричард больно сжал Анелиде руку.

— Тимми! — воскликнул он. — Ты просто молодец, Тимми!

— Во всяком случае, — беспристрастно отметил Маршант, — автор, кажется, доволен.

— Тогда, — предложил Гантри, — давайте выпьем за неизвестное. За ваши блестящие глаза, мисс Возможность!

— Я тоже могу добавить не менее изящно, — сказал Маршант. — За твой заговор, Тимми. В лице Анелиды Ли.

Они поднимали бокалы в честь Анелиды, когда сзади раздался голос:

— Я не потерплю заговоров в своем собственном доме, Монти, и боюсь, я не в восторге от того, что сейчас услышала. Может, вы посвятите, меня в свои замыслы?

Это была мисс Беллами.

2

Мисс Беллами появилась в оранжерее не одна. В качестве свиты ее сопровождал полковник Уорэндер. За ними следовали Чарльз Темплетон, Рози Кавендиш и Берти Сарасен. Трое последних задержались, чтобы наполнить у Грейсфилда бокалы, а затем также прошли из столовой в оранжерею, оставив дверь открытой. Грейсфилд, обнося гостей напитками, собирался последовать за ними. В гостиной и столовой шум голосов уже достиг высшей точки, но весь этот гул перекрыл один пронзительный, резкий от волнения голос Мэри Беллами. Все могли видеть, как она стояла в оранжерее, слегка наклонившись вперед и обращаясь к Анелиде:

— Нет, нет и нет, дорогая моя. Так дело не пойдет!

Неожиданная тишина, похожая на ту, что наступает в театре, когда в зале гасят свет, нарушалась невнятным говором в дальней комнате и неуместной, но неслышной раньше игрой музыкантов. Все головы повернулись к оранжерее. К двери подошел Уорэндер. Входящий Грейсфилд оказался отодвинутым в сторону, и полковник очутился лицом к лицу с Октавиусом. В это время из оранжереи послышался голос Гантри:

— Мэри! Так нельзя!

— Мне кажется, — проговорил Октавиус, — если позволите, мне лучше пройти к племяннице.

— Пока не надо, — остановил его Уорэндер. — Извините, пожалуйста.

Он закрыл за собой дверь, и голоса в оранжерее не стали слышны. Какое-то время сцена за стеклянной стеной походила на кадр из немого фильма. Губы Мэри Беллами беззвучно шевелились. Ричард стоял напротив нее и что-то говорил. Говорили Чарльз и Гантри. Потом Чарльз, Ричард, Гантри и Уорэндер как-то одновременно двинулись и, повернувшись спинами к публике, закрыли от всех мисс Беллами и Анелиду.

— А, вот ты где, Окки! — раздался веселый и не совсем трезвый голос. — Я хотел спросить тебя, старина. Ты помнишь…

Это подошел старый знакомый Октавиуса доктор Харкнесс, сильно навеселе. Он как бы подал сигнал, по которому все гости вновь начали довольно громко разговаривать. От группы за стеклянной дверью отделился Чарльз, вышел из оранжереи, поспешно закрыв за собой дверь, подошел к Октавиусу и дотронулся до его руки.

— Все в порядке, Браун, уверяю вас, — сказал он. — Ничего особенного. Дикки о ней позаботится. Поверьте мне, все в порядке.

Затем он повернулся к Грейсфилду:

— Велите им вносить, — приказал он. — Немедленно.

Дворецкий отвесил церемонный поклон и удалился.

— Все же я предпочел бы быть рядом с Анелидой, — произнес Октавиус.

Чарльз посмотрел на него.

— Как бы вам понравилось, — проговорил он, — если бы вдруг обнаружили, что большую часть жизни вы прожили среди чужих для вас людей?

— Мой дорогой Темплетон, — щурясь, ответил Октавиус, — я, право, не знаю. Но вы извините меня, если я скажу, что вот сейчас я, кажется, именно в таком положении. И все же я думаю, мне надо пойти к племяннице.

— Вот она идет.

Дверь опять отворилась, и вышли Анелида и Ричард. Оба были очень бледны. Опять послышался один единственный голос — голос мисс Беллами:

— Неужели вы предполагаете, что меня обманет…

И опять полковник Уорэндер прикрыл дверь.

— Нелл, дорогая, — начал Октавиус, — я обещал тебе напомнить, что нам надо пораньше уйти. Ты готова?

— Вполне, — ответила Анелида и, повернувшись к Чарльзу, протянула ему руку: — Очень жаль, но нам пора, — сказала она. — Мы сами выскользнем, не провожайте нас.

— Я провожу, — мрачно заявил Ричард.

— Вы никак не можете остаться? — спросил Чарльз.

— Боюсь, мы должны идти, — проговорил Октавиус.

— Да, мы уже слишком задержались, — подтвердила Анелида. Голос у нее к ее собственному удивлению был твердым. — До свидания, — повернулась она к Ричарду. — Не провожайте нас.

— Я иду с вами.

Октавиус положил ей на плечо руку и направился к двери. В это время послышались звуки гонга. Шум голосов опять замолк. Музыканты встали и начали играть непременную и глупейшую песенку:

— С днем рождения, С днем рождения…

Толпа из дальней комнаты незаметно переместилась в столовую и полностью закупорила выход.

— Сюда. Скорее, — позвал Ричард и повел их к выходу в холл.

Но они не успели выскользнуть, так как дверь открылась и появилась процессия: горничные, Грейсфилд с большими бутылями шампанского, Флоренс, повариха в белом колпаке, несущая огромный, щедро украшенный именинный торт, и Старая Нинн. Все они подошли к стоящему в центре комнаты столу и заняли полагающееся им по сценарию церемонии место. Торт был водружен на стол. Доктор Харкнесс, а за ним и все присутствующие начали аплодировать.

— Идемте, — сказал Ричард.

Наконец они вышли из комнаты в холл. Только здесь Анелида заметила, как бьется у нее сердце. Удары отдавались в горле и ушах, во рту пересохло, она вся дрожала.

Озадаченный и встревоженный Октавиус коснулся ее руки.

— Нелли, любовь моя, — проговорил он, — пошли?

— Да, — ответила Анелида и повернулась к Ричарду. — Не ходите дальше. До свидания.

— Я провожу вас. Я должен это сделать.

— Пожалуйста, не надо.

Он взял ее за руку:

— Я не хочу оскорблять вас извинениями, Анелида, но умоляю быть великодушной и разрешить мне поговорить с вами.

— Не сейчас. Пожалуйста, Ричард, не сейчас.

— Сейчас. Вам холодно? Вы дрожите, Анелида! — он заглянул ей в лицо и помрачнел. — Никогда больше она не будет так с вами разговаривать. Никогда!

Она отступила от него. Открылась дверь, и вышли Рози и Берти. Взволнованно бросившись к Анелиде и взяв ее за руку, Рози бессвязно стала восклицать:

— Дорогая! Не обращайте внимания! Это пустяки! Боже, что за сцена! — она в смятении направилась к лестнице, увидела, что путь ей преграждают киношники, и пошла обратно в гостиную. Операторы потащили через холл свое снаряжение.

— Это уж слишком, — проговорил Берти. — Слишком! — и он исчез в направлении мужского туалета.

Вышел Тимон Гантри.

— Дикки, — сказал он, — испарись. Я хочу поговорить с девочкой. От тебя никакой пользы, пока ты в таком состоянии. Брысь! Послушайте меня, — обратился он к Анелиде, взяв ее за плечо. — Будьте выше этого. Все это никоим образом не должно на вас повлиять. Ступайте сейчас домой и успокойтесь. От того, как вы это все перенесете, зависит мое мнение о вас. А в четверг я вас жду. Понятно? — как бы ободряя, он слегка встряхнул ее и отошел.

Появился Уорэндер и закрыл за собой дверь. Он страдальчески взглянул на Анелиду и отрывисто произнес:

— Все, что в моих силах… поверьте, ужасно огорчен, так?

— Очень любезно с вашей стороны, — Проговорил Октавиус, — но не думаю, однако…

Вдруг раздался громкий голос Ричарда:

— Я никогда не прошу ей этого. Никогда!

«Если я сейчас не уйду, — подумала Анелида, — я не выдержу».

— Не принимайте близко к сердцу, — произнесла она вслух. — Пойдем, дядя.

Повернувшись, она вышла из дома на знакомую площадь. Октавиус последовал за ней.

— Ричард, — сказал Уорэндер, — я должен с тобой поговорить, мой мальчик. Пойдем сюда.

— Нет, — ответил Ричард и тоже вышел из дома.

Постояв, глядя ему вслед, Гантри заметил:

— Теперь я ясно вижу, что больше не в силах терпеть Мэри Беллами.

Из столовой раздался взрыв аплодисментов. Мисс Беллами собиралась разрезать свой именинный торт.

3

Мисс Беллами была добросовестной, способной и опытной актрисой. Успех ее выступлений был результатом не только значительного таланта, но и тяжелого труда. И если говорить о принципах, которыми она руководствовалась, то основной можно было бы выразить избитой фразой «Представление продолжается». Для мисс Беллами несомненным было одно: в каком бы настроении она ни находилась и какие бы отношения у нее ни складывались за кулисами, это никоим образом не должно было отразить на спектакле.

Таким спектаклем было и ее пятидесятилетие. Мисс Беллами осталась верной себе.

Как только в столовой, за стеклянной дверью оранжереи появилась процессия с тортом, она повернулась к участникам сражения и произнесла короткий, чисто профессиональный приказ: «Очистить сцену!»

Все поспешно повиновались. Рози, Берти, Уорэндер и Гантри удалились. Чарльз вышел из оранжереи еще раньше. Остался лишь Маршант, как и было предусмотрено сценарием. Он должен был сопровождать мисс Беллами и произнести поздравительную речь. Они стояли в оранжерее и наблюдали за происходящим в столовой. Вот Грейсфилд начал открывать шампанское. Среди гостей послышался смех и началась осторожная толкотня. Все разбирали наполненные бокалы. Наконец Грейсфилд и горничные заняли вновь свои места. Все смотрели на дверь оранжереи.

— Ну что ж, — проговорил Маршант. — На время, душа моя, придется свой норов попридержать.

Открывая дверь, он вкрадчиво добавил:

— Ну-ка, яви им свою стервозность, дорогая.

— Черта с два, — ответила мисс Беллами, метнув на него злобный взгляд. Она отступила назад, сложила губы в треугольную улыбку и сыграла свое появление перед публикой. Зрители тут же зааплодировали.

Маршант, сочтя, что улыбок уже достаточно, поправил бабочку и поднял руку, прося тишины.

— Дорогая Мэри, — начал он громким голосом, — и все присутствующие! Минуту внимания, пожалуйста.

Блеснула вспышка фоторепортера. Речь Маршанта был; краткой, изящной и галантной, и ее достоинства были оценены гостями. Особенно им польстила мысль, что лишь актеры способны понять своих собратьев по ремеслу, людей столь древней и столь удивительной профессии, кого в старину, шутливо напомнил он, звали бродягами и скитальцами, кто всегда отличался сердечностью, подвижничеством и преданностью. Кратко, но трогательно было сказано о счастливом содружестве Мэри с тем, что он предпочел бы называть не официальным именем «Маршант и K°», а ласковым словом «Правление». Завершая речь, он предложил всем поднять бокалы и выпить за Мэри.

Во время этой речи мисс Беллами вела себя безупречно. Она стояла совсем неподвижно, и даже самый недоброжелательный зритель подумал бы, что она совершенно забыла, что находится в центре внимания. На самом же деле она успевала следить за всеми и заметила, что во время речи в комнате не было Ричарда, Рози, Берти, Уорэндера и Гантри, не говоря уже об Анелиде и Октавиусе. Она отметила, что Чарльз, опоздавший с выходом в своей второстепенной роли принца-консорта, был бледен и встревожен. Это вызвало в ней чувство раздражения. Она увидела, что у стоявшей поблизости в передних рядах гостей Старой Нинн лицо покраснело, что являлось бесспорным признаком неумеренных возлияний. Наверняка пила портвейн и с Флоренс, и с Грейсфилдом, и сама по себе. Отвратительная старуха! Как возмутительно, что Ричард, Рози, Берти, Морис и Тимми не явились, чтобы послушать речь! Невыносимо в собственный день рождения подвергаться оскорблению за оскорблением и обману за обманом. И наконец, боже мой, дошло до того, что все они ее предали из-за этой тощей девчонки из книжной лавки! Теперь пора взглянуть на Монти глазами, затуманенными слезами благодарности. Все пьют за ее здоровье.

Ее ответная речь, как всегда, была очень короткой. Слушатели должны были уловить в ней причудливую элегантность и осознать, что мысли слишком серьезны, чтобы облекать их в слова. В конце она специально обратила внимание собравшихся на богато украшенный торт и сказала, что ее повариха по случаю торжества просто превзошла самое себя, если только такое возможно.

Все опять зааплодировали. В это время в дальнюю дверь вошли Гантри, Рози, Берти и Уорэндер. Мисс Беллами собралась уже произнести заключительные слова своей речи, когда ее перебила Старая Нинн.

— Что это за торт без свечей? — во всеуслышание заявила она.

Несколько гостей нервно и снисходительно засмеялись. Слуги всем видом продемонстрировали возмущение.

— Нужно пятьдесят свечей! — все так же громко продолжала Старая Нинн. — Вот тогда торт выглядел бы чудесно! — от удовольствия она неприятно захихикала.

Реакция мисс Беллами на реплику Нинн была единственно возможной. Она схватила ритуальный нож и вонзила его в самую середину торта. В этом действии было что-то от катарсиса. Публика зааплодировала. Опять блеснула вспышка фоторепортера.

Церемония продолжалась, как ей и положено. Торт был разрезан. Каждый из присутствующих оделен куском. Бокалы еще раз наполнены. Снова послышалась громкая речь. Теперь оставалась процедура вскрытия пакетов с подарками, которые уже были разложены на столе в гостиной. Процедура была последней в сценарии, и когда она закончится, завершится и вечер и гости уйдут. Но церемония будет долгой и потребует все ее силы. А между тем Старая Нинн с покрасневшим лицом, нетвердо держащаяся на ногах, была уже готова продолжить свою чудовищную акцию и вступить в разговор со всеми желающими ее послушать.

Мисс Беллами приняла мгновенное решение. Подойдя к старухе, она обняла ее за плечи и, весело смеясь, направилась с ней к двери, ведущей в холл. Демонстративно не замечая стоящих у нее на пути Уорэндера, Рози, Берти и Тимона Гантри, она крикнула Монти Маршанту, что пойдет попудрить носик. На пороге она столкнулась с Чарльзом и вынуждена была на секунду задержаться.

— Ты вела себя ужасно, — сказал он ей вполголоса.

Она взглянула на него с презрением:

— Ты мне мешаешь. Я хочу выйти.

— Я не могу тебе позволить вести себя таким образом.

— Убирайся! — прошипела она и попыталась пройти. В душной комнате запах духов окутал его, как туман.

— По крайней мере, не душись больше этой гадостью, — громко произнес он. — Послушай меня, Мэри. Не делай хотя бы этого!

— По-моему, ты сошел с ума.

Они молча смотрели друг на друга. Потом он отошел в сторону, и она вышла, таща за собой Старую Нинн. В холле она ей сказала:

— Ступай к себе, Нинн, и ложись. Ты слышишь меня?

Старуха взглянула ей прямо в лицо, опустила уголки рта и, крепко держась за перила, с трудом побрела наверх.

Ни мисс Беллами, ни Чарльз не заметили, что в двух шагах от них, жадно прислушиваясь, стояла Флоренс, проскользнувшая затем в глубину холла.

Входная дверь открылась, и вошел Ричард. Увидев мисс Беллами, он резко остановился.

— Где ты был? — спросила она.

— Я пытался, правда, не очень успешно, извиниться перед своими друзьями.

— Они, как видно, убрались?

— А ты полагала, что они останутся?

— Думаю, они на все способны.

Он посмотрел на нее с каким-то удивлением, но ничего не сказал.

— Мне надо поговорить с тобой, — процедила мисс Беллами сквозь зубы.

— Неужели? Интересно, что ты собираешься мне сказать?

— Немедленно.

— Чем скорее, тем лучше. А разве тебе не надо, — он махнул головой в сторону двери, за которой был слышен шум голосов, — быть там?

— Немедленно!

— Хорошо.

— Не здесь.

— Где хочешь, Мэри.

— У меня в комнате.

Она направлялась к лестнице, когда из столовой, весь сияя улыбками, появился фоторепортер:

— Мисс Беллами, можно только один снимок? Возле двери? С мистером Дейкерсом? Чудесно получится. Вы не против?

Несколько мгновений она колебалась. Ричард что-то тихо пробормотал.

— Там слишком много народу. Мы посвятим вам целую страницу, — добавил репортер и назвал свою газету.

— Да, разумеется, — ответила мисс Беллами.

Ричард смотрел, как она поправила прическу и подкрасила губы. Хотя он и привык к ее профессиональной технике, он был изумлен. Убрав пудреницу, она сияя повернулась к репортеру.

— Где? — спросила она.

— Я думаю, у входа. Встречаете мистера Дейкерса.

Мисс Беллами прошла через холл к входной двери.

Фотограф суетился вокруг нее.

— Не крупным планом, — проговорила она и приняла позу.

— Мистер Дейкерс, пожалуйста, — попросил фотограф.

— Может быть, лучше без меня? — пробормотал Ричард.

— Не обращайте на него внимания, — с какой-то свирепой веселостью приказала мисс Беллами. — Дикки, иди сюда.

— Сейчас на подходе новая пьеса, правда? Может, сделаем так, будто мистер Дейкерс показывает вам ее? Я здесь захватил кое-что на всякий случай.

Он вытащил переплетенную в бумажную обложку рукопись, раскрыл ее и протянул мисс Беллами.

— Как будто вы натолкнулись на одну из тех реплик, которые неизбежно вызывают в зале смех, и показываете ему, — сказал фотограф. — Правильно, мистер Дейкерс?

Испытывая отвращение к этой комедии, Ричард проговорил:

— Я страшно нефотогеничен. Лучше без меня.

— Нет, — заявила мисс Беллами.

Ричард покачал головой.

— Вы себя недооцениваете, — трещал фотограф. — Чуть в сторону. Великолепно.

Она показала пальцем что-то в раскрытой рукописи.

— А теперь — веселая широкая улыбка, — продолжал фотограф. Сверкнула вспышка. — Чудесно. Спасибо, — и он удалился.

— А сейчас, — сквозь зубы процедила мисс Беллами, — я буду говорить с тобой.

Ричард направился за ней наверх. На площадке они прошли мимо Старой Нинн, наблюдавшей, как они скрылись в комнате мисс Беллами. Глядя на закрытую дверь спальни, старуха продолжала стоять и ждать.

К ней подошла Флоренс, поднявшаяся наверх по внутренней лестнице. Они, сдержанно жестикулируя, обменялись короткими сказанными шепотом фразами.

— Все в порядке, миссис Пламтри?

— А почему нет? — строго спросила Нинн.

— У вас лицо покраснело, — сухо заметила Флоренс.

— В комнатах отвратительная жара.

— Сама наверху?

— У себя.

— Опять ссора? — спросила, прислушиваясь, Флоренс.

Нинн ничего не ответила.

— Это все он, да? Мистер Ричард! Что ему надо? — продолжала Флоренс.

— Не смей говорить о нем ничего дурного, Флой. Прошу запомнить это.

— Скажите пожалуйста! — язвительно заметила Флоренс. — Он такой же, как и все остальные.

— Он лучше многих.

В спальне слышался голос мисс Беллами. Временами он становился громким, иногда замирал. Голоса Ричарда в промежутках почти не было слышно. Затем оба голоса, настойчивые и протестующие, вдруг достигли высшей точки и внезапно оборвались. Последовало длительное молчание, во время которого женщины, замерев, уставились друг на друга. Потом раздался короткий и непонятный звук.

— Что это? — прошептала Флоренс.

— Она что, смеялась?

Все прекратилось. Нинн промолчала.

— Ну что ж, — произнесла Флоренс и отпрянула в сторону, видя, что открывается дверь.

С побелевшими губами вышел Ричард. Он прошел мимо, не замечая их. Остановился на лестнице, прижал к глазам ладони, со стоном перевел дыхание. Он постоял немного, напоминая заблудившегося человека, стиснутой рукой стукнул дважды по колонке лестницы и быстро начал спускаться вниз.

— Что я говорила вам, — произнесла Флоренс. Она на цыпочках подошла к приоткрытой двери. — Ссора.

— Не его в том вина.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда же, — ответила Нинн, — откуда я знаю, что нечего лезть не в свои дела.

В комнате что-то разбилось. Они растерянно стояли и прислушивались.

4

Сначала никто не обратил внимания, что мисс Беллами нет среди гостей. Прием вновь вошел в свое русло, а после шампанского оживление усилилось. Гости разошлись по двум комнатам и оранжерее, голоса звучали все громче. Все уже забыли о церемонии открывания подарков. Никто не заметил также, что нет и Ричарда.

Гантри пробрался к Чарльзу, который находился в гостиной, и наклонился к нему, чтобы было слышно, что он говорит.

— Дикки ушел, — сказал он.

— Куда?

— Думаю, чтобы успокоить девушку и ее дядю.

Чарльз посмотрел на него с выражением, близким к отчаянию.

— Ничего нельзя исправить, — проговорил он. — Ничего. Это было просто непристойно.

— Где она?

— Не знаю, разве не в соседней комнате?

— Не знаю, — ответил Гантри.

— Я не дождусь, когда это сборище закончится.

— Она должна еще показать подарки. Никто не уйдет, пока она этого не сделает.

Подошла Рози.

— Где Мэри? — спросила она.

— Мы не знаем, — ответил Чарльз. — Ей уже нужно демонстрировать подарки.

— Она свою реплику не пропустит. Можете на нее положиться. Но вам не кажется, что уже пора бы начинать?

— Пойду поищу ее, — сказал Чарльз. — Будьте добры, Гантри, соберите их всех, если сможете.

К ним подошел жизнерадостный и беззаботный Берти Сарасен.

— Что происходит? — спросил он.

— Мы ждем Мэри.

— Она отправилась наверх подремонтироваться наспех, — объявил Берти и хихикнул. — Смотрите, я и не знал, что я поэт, — добавил он.

— Вы видели ее? — спросил Гантри.

— Я слышал, как она говорила это Монти. Мне, бедняжке, она не молвила ни словечка.

К ним пробрался Монти Маршант.

— Монти, голубчик! — закричал Берти. — Твоя речь просто ужас до чего была правильной. Будь здоров! Ну и пьян же я.

Маршант заметил:

— Мэри пошла попудрить нос. Чарльз, может начать их сгонять сюда?

— Думаю, да.

Гантри взгромоздился на стул и крикнул своим режиссерским голосом:

— Внимание! Все исполнители!

За этим знакомым приказом последовало послушное молчание.

— Пожалуйста, все к столу и освободите проход. Последнее действие, леди и джентльмены, последнее действие!

Все сразу повиновались. Стол с грудой свертков был уже выдвинут на середину Грейсфилдом и горничными. Гости расположились по обе стороны, как хор в оперном театре, оставляя свободным проход к главной двери.

— Я только посмотрю, — сказал Чарльз и вышел в холл.

Подойдя к лестнице, он крикнул:

— Эй, Флоренс, скажите мисс Беллами, что мы готовы, хорошо?

Вернувшись обратно, он пояснил:

— Флоренс ее позовет.

Наступило долгое томительное ожидание. Было слышно, как Гантри с привычным свистом перевел дыхание.

— Придется мне идти за ней, — произнес Чарльз и направился к двери.

Но прежде чем он успел выйти, наверху хлопнула дверь и на лестнице раздались быстрые шаги. Послышалось облегченное бормотание и снисходительные смешки.

— Первый раз в жизни Мэри опаздывает к выходу, — проговорил кто-то. На пороге остановилась и застыла чья-то фигура. Но это была не мисс Беллами, а Флоренс.

— Флоренс, а где мисс Мэри? — спросил Чарльз.

Запыхавшаяся Флоренс хватала ртом воздух:

— Не придет.

— О господи! — воскликнул Чарльз. — Только не сейчас!

Как бы для того чтобы сделать сцену еще более театральной, Флоренс пронзительно выкрикнула:

— Врача! Ради всего святого, врача! Быстрее! Здесь есть врач?

Глава 4

Катастрофа

1

Неоспоримая разница между высокой трагедией и мелодрамой заключается в том, что последняя намного естественнее. В минуты душевного волнения даже людям театра, привыкшим быть живее самой жизни, свойственно выражать чувства не неожиданными и яркими фразами, а избитыми штампами.

После появления на сцене Флоренс многие из публики воскликнули: «Господи, что случилось?» Берти Сарасен пронзительно закричал: «Что с Мэри?», а какой-то властный, типично британский голос, владелец которого так и остался неизвестным, произнес: «Спокойствие. Не паникуйте», будто Флоренс звала не врача, а пожарного.

Единственным человеком, не обратившим ни на что внимания, был доктор Харкнесс, который рассказывал Монти Маршанту какую-то бесконечную пьяную историю и чей голос так и продолжал гудеть в дальнем углу столовой самым неподобающим образом. Флоренс протянула Чарльзу Темплетону дрожащую руку:

— Ради всего святого, сэр, — с трудом проговорила она. — Ради всего святого, скорее!

— …А этот парень и говорит другому… — повествовал доктор Харкнесс.

— Бога ради, — проговорил Чарльз, — что случилось? Неужели?..

— Беда, сэр. Идите скорее.

Оттолкнув Флоренс, Чарльз выбежал из комнаты и бросился вверх по лестнице.

— Доктора! — повторяла Флоренс. — Господи, где доктор?

Маршанту наконец удалось привлечь внимание Харкнесса.

— Вам надо идти, — сказал он. — Наверх, к Мэри.

— Что? Маленькая неприятность? — отсутствующе спросил доктор Харкнесс.

— Что-то стряслось с Мэри.

— Соберитесь, — добавил Тимон Гантри, — Харкнесс. Вас ждет больной.

Хотя забытая улыбка еще блуждала по лицу Харкнесса, но в нем мелькнула тень осознания происходящего.

— Больной? Где? Это Чарльз?

— Нет, Мэри. Она наверху.

— Господи помилуй! — произнес доктор Харкнесс. — Хорошо! Сейчас иду.

Он поднялся, слегка покачиваясь, но не тронулся с места.

— Плохо? — спросил Уорэндер Флоренс.

Та, прижав к губам руку, закивала, как китайский болванчик. Уорэндер набрал из ведерка для бутылок горсть льда и неожиданно засунул его за шиворот Харкнессу.

— Придите в себя, — сказал он.

Доктор Харкнесс, громко выругавшись, протестующе повернулся к полковнику, но потерял равновесие и тяжело растянулся на полу. Флоренс завизжала.

— Все в порядке, — проговорил, не поднимаясь, доктор. — Просто споткнулся. Чепуха какая-то!

Уорэндер и Гантри поставили его на ноги.

— Да, все в порядке, — сердито повторил он. — Дайте мне, пожалуйста, воды.

Гантри нацедил немного из ведерка со льдом. Доктор Харкнесс шумно проглотил воду и передернулся:

— Ну и гадость! — произнес он. — Где больная?

С площадки лестницы слышался неузнаваемый, голос Чарльза:

— Харкнесс! Харкнесс!

— Идет! — крикнул в ответ Уорэндер и вывел тяжело дышавшего доктора из комнаты. Ломая руки и безумно озираясь на стоявших в полном молчании гостей, Флоренс последовала за ними.

— Может, еще потребуется лед, — проговорил Гантри и, взяв ведерко, направился вверх по лестнице.

Собравшиеся остались стоять в неизвестности.

В комнате Мэри Беллами были открыты все окна. Вечерний ветерок шевелил занавески и колыхал ряды тюльпанов. Доктор Харкнесс стоял на коленях перед морем пены из красного шифона, откуда, как жерди, торчали две ноги в туфлях на высоких каблуках и две обнаженные руки, стиснутые пальцы которых сверкали от бриллиантов. Бриллианты усеивали неподвижную грудь и блестели в прядях растрепанных волос. Одна оборка красного шифона прикрывала лицо, и это было к лучшему.

Доктор Харкнесс снял пиджак. Его мокрая от растаявшего льда рубашка прилипла к спине. Он прижал ухо к скоплению бриллиантов на красном шифоне. Потом выпрямился, приподняв закрывающую лицо оборку, пристально всмотрелся, снова закрыл лицо и встал на ноги.

— Боюсь, ничем нельзя помочь, — произнес он.

— Но надо же что-то делать. Неужели вы не понимаете? Надо! Попытайтесь. Что-нибудь. Бога ради, попытайтесь! — умолял Чарльз.

Своей четкой походкой, по-военному расправив плечи, к Харкнессу подошел Уорэндер и минуту смотрел на лежащее перед ним тело.

— Скверно, — проговорил он. — Придется это выдержать, так?

Чарльз сел на кровать и потер веснушчатой рукой подбородок.

— Я просто не в силах поверить, что такое могло случиться, — заговорил он. — Это у меня перед глазами! Это случилось! А я не могу поверить.

Флоренс громко разрыдалась. Доктор Харкнесс повернулся к ней:

— Вы Флоренс, да? Так будьте умницей, возьмите себя в руки! Вы застали ее в таком состоянии?

Флоренс кивнула и, рыдая, добавила что-то неразборчивое.

— А она была… — Харкнесс взглянул на Чарльза. — В сознании?

— Не узнала меня. Не говорила, — ответила Флоренс и опять разрыдалась.

— Окна были раскрыты?

Флоренс покачала головой.

— Вы раскрыли их?

Она опять качнула головой:

— Я не сообразила. Я была так напугана… Я не подумала…

— Я открыл окна, — сказал Чарльз.

— Перво-наперво, что надо было сделать, — пробормотал Уорэндер.

Гантри, который, с тех пор как вошел, неподвижно стоял у двери, присоединился к остальным.

— Но в чем дело? — спросил он. — Что же случилось?

— Совершенно ясно, — нетвердо ответил Уорэндер. — Она пользовалась здесь этой проклятой штукой. Я же только сегодня утром говорил, что это опасно.

— Какой штукой?

Уорэндер наклонился. Аэрозольный баллон с пестицидом лежал на полу рядом с судорожно стиснутой правой рукой. Из него вытекала струйкой темная жидкость, оставляя на ковре пятна.

— Этот, — ответил Уорэндер.

— Лучше не трогайте его, — резко сказал доктор Харкнесс.

— А что?

— Лучше оставить его там, где он лежит, — доктор взглянул на Гантри. — Это какой-то из этих проклятых инсектицидов. Для растений. Вся жестянка с надписями о мерах предосторожности.

— Я говорил ей, — повторил Уорэндер. — Посмотрите сюда.

— Я же сказал, не трогайте его.

Уорэндер выпрямился. Кровь прилила к его лицу.

— Простите, — произнес он, а потом добавил. — А почему нельзя?

— Уж слишком вы решительно действуете руками. Я весь до черта промок и замерз.

— Вы были пьяны. А это лучший способ. Из опыта знаю.

Оба обиженно смотрели друг на друга. Потом доктор Харкнесс взглянул на Чарльза, который, согнувшись вдвое, сидел на кровати и держался за грудь. Подойдя к нему, доктор спросил:

— Вам плохо?

Тимон Гантри положил руку на плечо Чарльза:

— Давайте я отведу вас к вам в комнату, старина. Это рядом, да?

— Да, — ответил доктор Харкнесс. — Но не сейчас. Подождите минуту. Сначала другое, — он повернулся к Флоренс. — Вы знаете, где мистер Темплетон держит свои таблетки? Принесите их, пожалуйста. И захватите аспирин. Побыстрее только.

Флоренс отправилась в гардеробную. Доктор присел на кровати рядом с Чарльзом и взял его запястье.

— Спокойнее! — произнес он и, посмотрев на Гантри, попросил немного бренди.

— Я знаю, где взять, — сказал Уорэндер и вышел.

— А как быть с толпой внизу? — спросил Гантри.

— Подождут, — ответил доктор, все еще держа запястье Чарльза. Потом он отпустил его руку, положил ее на колено и прикрыл сверху своей. — Через минуту мы уведем вас отсюда. Предоставьте все заботы другим. Скверная штука.

— Я не могу… — начал Чарльз, дыша прерывисто и со всхлипами. — Я не могу…

— Не старайтесь сейчас разобраться. Пока не надо. А вот и Флоренс. Хорошо. Теперь одну таблетку.

Он дал Чарльзу лекарство. Возвратился Уорэндер с бренди.

— Это поможет, — сказал Харкнесс.

Все в молчании ждали.

— Мне лучше, — наконец проговорил Чарльз.

— Прекрасно. Теперь мы вас с двух сторон поддержим. Спокойнее. Только ложитесь, Чарльз, ладно?

Чарльз кивнул. Потом, заметив, что к нему подходит Уорэндер, произнес очень твердо «нет» и повернулся к Гантри.

— Мне лучше, — повторил он, и Гантри, бережно поддерживая его, увел в другую комнату.

Уорэндер несколько секунд стоял в нерешительности, а затем, вздернув подбородок, отправился за ними.

— Дайте ему грелку, — сказал Харкнесс Флоренс.

Когда она ушла, он проглотил три таблетки аспирина, взял трубку стоящего у кровати телефона и набрал номер.

— Говорит доктор Фрэнк Харкнесс. Я звоню из дома мистера Чарльза Темплетона. Пардонез-плейс, два. Несчастный случай со смертельным исходом. Какой-то инсектицид. Миссис Темплетон. Да. Прием — человек пятьдесят. Хорошо. Я жду.

Когда он вешал трубку, вошел Гантри. Взглянув на Харкнесса, он внезапно остановился и спросил:

— Что еще?

— Я позвонил в полицию.

— Полицию?

— В подобных случаях необходимо сообщить в полицию.

— Можно подумать…

— Можно подумать что угодно, — проворчал доктор Харкнесс, отворачивая на кровати край изящного покрывала и одеяла. — Я не хочу звать слуг, а эта женщина уже на грани истерики. Пожалуй, простыня подойдет.

Вытащив простыню, он скомкал ее и протянул Гантри:

— Прикройте-ка ее, старина, ладно?

У Гантри вокруг рта пошли белые пятна.

— Не нравится мне это дело, — сказал он. — Я столько раз ставил такие сцены в спектаклях, но никогда не встречал в жизни. — Потом добавил с неожиданным ожесточением: — Накрывайте ее сами.

— Ладно, ладно, — вздохнул Харкнесс. Пройдя по комнате, он принялся накрывать тело. Ветерок, дувший в распахнутые окна, шевелил простыню и казалось, что материя поднимается от движения того, что под нею скрыто.

— Окна можно уже и затворить, — проговорил доктор. — Приведите в порядок хотя бы кровать, — попросил он Гантри.

Тот, как мог, сделал это.

— Так, хорошо, — произнес Харкнесс, надевая пиджак. — Эта дверь запирается? Да. Пошли.

Когда они выходили, Гантри сказал:

— Уорэндер не понадобился. Чарльз, кажется, не желал его присутствия, поэтому солдафон удалился со сцены с застывшей спиной и каменным выражением лица. Не знаю, куда он ушел, но в своем роде это замечательный тип. Страшная посредственность, но тип удивительный. Хотя, надо сказать, он расстроился.

— Ничего. Пойдет ему на пользу. Если я не схвачу воспаление легких, то это будет отнюдь не его заслуга. Ох, голова моя! — доктор Харкнесс на секунду закрыл глаза.

— Вы были пьяны.

— Не настолько.

На площадке стояла Старая Нинн. Редкие красные пятна резко выделялись на побледневшем лице. Она направилась к доктору Харкнессу.

— Что она с собой сделала? — спросила Нинн.

К доктору Харкнессу снова вернулась его профессиональная манера разговаривать.

— Надо сохранять спокойствие и благоразумие, няня, — склонившись к ней, произнес он и кратко рассказал, что произошло.

Старуха, не отрывая от него глаз, выслушала, а потом спросила:

— А где мистер Темплетон?

Доктор Харкнесс показал на спальню Чарльза.

— Кто с ним?

— Флоренс понесла ему грелку.

— Эта! — Нинн заковыляла к двери и, уверенно распахнув ее, вошла в комнату.

— Удивительный характер, — пробормотал Гантри.

— Просто замечательный.

Они направились к лестнице. В это время из темноты в глубине коридора показалась чья-то фигура, но они не обратили на это внимания. В коридоре была Флоренс.

— А теперь, — проговорил доктор Харкнесс, спускаясь, — полагаю, надо выйти к толпе.

— Избавиться от них? — спросил Гантри.

— Еще нет. Они должны подождать. Приказ полиции.

— Но…

— Так положено, формальности.

— Во всяком случае, нужно дать пинка репортерам, — предложил Гантри.

— Вот досадно. Я совершенно забыл о них.

— Предоставьте это дело мне.

Представители прессы собрались в холле. Когда Харкнесс и Гантри спустились, сверкнула вспышка, и какой-то молодой человек, видимо только что прибывший, бодро начал:

— Мистер Тимон Гантри? Не могли бы вы…

Глядя на него с высоты своего огромного роста, Гантри заявил:

— Я скажу только одно. И это будет единственное, что вы от меня услышите. Мисс Мэри Беллами внезапно сделалось плохо и несколько минут тому назад она скончалась.

— Доктор э-э-э? Не могли бы вы?..

— Причина в настоящий момент неизвестна. Она потеряла сознание и так и не пришла в себя.

— А мистер Темплетон?..

— Нет, — вместе ответили Гантри и Харкнесс, потом Гантри добавил: — Это все, джентльмены. До свидания.

Из глубины холла показался Грейсфилд и, открыв входную дверь, произнес:

— Спасибо, джентльмены. Будьте любезны удалиться.

Репортеры медлили. На площади показалась машина. Она остановилась возле дома. Из нее вышел высокий плотный человек в котелке и опрятном пальто и вошел в дом.

— Инспектор Фокс, — представился он.

2

Говорили, что приезд мистера Фокса в любое место, где случались неприятности, можно было сравнить с действием огромного и почти бесшумного пылесоса.

Наведение порядка началось сразу: джентльмены из прессы были аккуратно выдворены на площадь, откуда долгое время они упорно не уходили. Гости — а некоторые из них уже готовились удрать — оказались тщательно размещенными в гостиной. Слуги тихо ожидали в холле. Мистер Фокс и доктор Харкнесс отправились наверх. У входных дверей в холле появился и встал на страже констебль.

— Я запер дверь, — сообщил доктор Харкнесс и, с видом школьника, рассчитывающего заслужить одобрение, протянул ключ.

— Очень похвально, доктор, — успокаивающе произнес Фокс.

— Все осталось на своих местах. Можете судить сами.

— Совершенно верно. Очень печальный случай.

Фокс положил свой котелок на кровать и, встав на колени, отвернул простыню.

— Какие сильные духи, — сказал он. Вытащив очки, он водрузил их на нос и принялся разглядывать обезображенное лицо.

— Вы сами видите, — проговорил доктор Харкнесс. — На ней везде следы этого вещества.

— Совершенно верно, — повторил Фокс. — Очень обильные.

Не дотрагиваясь, он внимательно осмотрел баллончик с пестицидом. Потом поднялся и прошелся по комнате. Для человека средних лет у него были очень блестящие глаза.

— Если это удобно, сэр, — сказал он, — я бы хотел поговорить с мистером Темплетоном.

— Он страшно потрясен. У него плохое сердце. Я заставил его лечь.

— Может, вам лучше его предупредить, доктор? Будьте так добры, скажите ему, что я не задержу его надолго. Ему не надо беспокоиться: я приду к нему в комнату. Кстати, где она?

— Соседняя дверь.

— Чудесно. И очень удобно. Я дам вам минутку, чтобы предупредить, а потом войду. Спасибо, доктор.

Доктор Харкнесс настороженно взглянул на инспектора. Тот спрятал в футляр очки, а затем повернулся и выглянул из окна.

— Красивая площадь, — заметил Фокс.

Доктор Харкнесс вышел. Фокс осторожно запер дверь и подошел к телефону. Набрав номер, он назвал добавочный.

— Мистер Аллейн? — спросил он. — Говорит Фокс. Относительно этого случая на Пардонез-плейс. Есть тут одна-две детали…

3

Кончив разговаривать с инспектором Фоксом, старший инспектор полиции Аллейн покорно принялся действовать. Он позвонил жене и привычно сообщил, что не приедет к обеду; вызвал сержантов сыскной полиции Бэйли и Томпсона с их снаряжением, связался с полицейским хирургом, забрал свой чемоданчик с принадлежностями для криминального расследования и, насвистывая, направился к машине.

— Одна театральная дива, — объявил он своим подчиненным, — так вошла в образ то ли бытового, то ли садового паразита, что от всей души обработала себя ядом. Вот в этом и была ее ошибка! Мисс Мэри Беллами. Комическая актриса пикантно-шаловливого плана и отнюдь не начинающая. В общем, по авторитетному мнению мистера Фокса, кто-то ее прикончил.

К тому времени, когда они приехали на Пардонез-плейс, процесс наведения порядка, начатый мистером Фоксом, значительно продвинулся. Инспектору предоставили списки с именами и адресами гостей. Изучив их, он вежливо отпустил тех, кто не покидал, по его выражению, места расположения приглашенных, и вежливо задержал тех, кто выходил, цитируя мистера Фокса, до момента несчастного случая. Ими оказались Тимон Гантри, Рози Кавендиш и Берти Сарасен, которые и были помешены в будуар мисс Беллами на первом этаже. Услышав, что полковник Уорэндер — родственник, мистер Фокс предложил ему присоединиться к Чарльзу Темплетону.,который спустился в свой кабинет. Хотя и без всякого желания, Уорэндер подчинился властям. Доктор Харкнесс, попросив принести себе чего-нибудь тонизирующего, угрюмо расположился в кресле в оранжерее. Флоренс, которую уже допросили, и Старая Нинн, с которой наскоро побеседовали, удалились в свою гостиную на верхнем этаже. Грейсфилд, горничные и нанятые слуги заканчивали уборку.

Под простыней на полу запертой спальни лежало начинающее застывать тело мисс Беллами…

Когда Аллейн подходил к входной двери, среди фоторепортеров началось оживление. Один из них крикнул:

— Нам не подфартит, шеф?

— Все в свое время, — ответил он.

— Вам многое уже известно, мистер Аллейн?

— До черта, — ответил Аллейн и позвонил.

Ему открыл Фокс.

— Извините, что пришлось побеспокоить, сэр.

— Ничего не поделаешь. Что здесь произошло?

Фокс описал ему все в нескольких коротких фразах.

— Хорошо, — проговорил Аллейн. — Пойдем взглянем?

Они вошли в комнату мисс Беллами. Аллейн опустился на колени возле тела.

— Она что, купалась в духах? — удивился он.

— Очень сильный запах, правда?

— Отвратительный. Вся комната просто провоняла. Так, — добавил он, отгибая простыню.

— Не очень приятное зрелище, — заметил Фокс.

— Не очень, — Аллейн помолчал немного, затем продолжил. — Я видел ее неделю назад. Было последнее представление пьесы Ричарда Дейкерса, той, что так долго не сходила со сцены. Это не бог весть какая комедия, но ей удалось наполнить ее только ей свойственным задором. И вот теперь — такой конец, — он нагнулся поближе. — Не могло случиться так, что брызги отнесло ветром ей в лицо? Впрочем, вам ведь сообщили, что окна были закрыты?

— Да, так.

— И на лице, и на груди очень много пятен.

— Верно. А могло быть так? — предположил Фокс. — Она нажала головку, баллон не сработал и она повернула его к себе?

— И он сработал? Думаю, не исключено. Но она бы сразу перестала нажимать, а вы посмотрите на нее. Вот мелкие брызги, как будто она держала баллон на расстоянии вытянутой руки и не очень сильно нажимала. А поверх — большие пятна и целые потоки этого вещества, как если бы она поднесла баллон прямо к лицу и поливала как одержимая.

— Иногда и такое делают.

— Делают. Но в качестве исходной теории мне это не нравится. Никто не прикасался к баллону? После того, как это случилось?

— Говорят, что нет, — ответил Фокс.

— Бэйли, конечно, придется поработать с ним на предмет отпечатков. Черт бы побрал эти духи. Из-за них никаких других запахов не разобрать.

Аллейн согнулся и приблизил лицо к баллону с ядом.

— Знаю я этот состав, — сказал он. — Страшно концентрированный. По-моему, его нельзя пускать в свободную продажу, даже со всеми предосторожностями на этикетке. Он сделан на основе, кажется, гексаэтилтетрафосфата.

— Скажите пожалуйста, — пробормотал Фокс.

— Чрезвычайно стойкий яд. Действует при соприкосновении.

Опустив простыню, Аллейн поднялся и осмотрел ряды горшков с растениями в нише окна.

— Вот для чего был припасен пестицид. На них вредители: трипс и красный паучок, — он задумчиво смотрел на Фокса. — Что же она делала, дружище Фокс? Поднялась сюда в разгар приема в собственном доме, наряженная в свое лучшее красное газовое платье и обвешанная бриллиантами, и начала опрыскивать азалии?

— Вот и я думаю, что странно, — сказал Фокс.

— Очень сомнительно.

Аллейн подошел к туалетному столу. Средний ящик был выдвинут. Среди плотных рядов баночек и коробочек стояла раскрытая пудреница. На столе лежал кусок ваты, испачканный пудрой, а рядом — тюбик губной помады с неплотно завинченной крышкой. Возле них валялся уже увядший букетик пармских фиалок.

— Она подмазывала лицо, — показал на все это Аллейн. — Вы говорите, у нее имелась личная горничная? Та, которая ее обнаружила?

— Флоренс.

— Хорошо. Так вот. Флоренс наверняка убрала бы все это, если бы хозяйка подкрашивалась раньше. И сделала бы что-нибудь с этими фиалками. Они-то тут при чем? Итак, эта бедняга приходит сюда, поправляет свой макияж и, судя по запаху, обильно обрызгивает себя духами, — он понюхал пульверизатор. — Эти самые. Заполнен на четверть и воняет жутко. А вот и бутылка, откуда их наливали. Пустая. «Великолепие». Дорогая фирма. Им бы больше подошло название «Отвращение». Как женщины могут пользоваться такой мерзостью? Это выше моего понимания.

— Я тоже не могу себе представить, — согласился мистер Фокс. — Это загадка.

Аллейн посмотрел на него:

— Если принять первое приходящее в голову объяснение, то она полила свои азалии гексаэтилтетрафосфатом, а потом, направив аэрозоль себе в лицо, прикончила и себя. Вы верите этому?

— Так, как вы это представили, — нет.

— И я нет. Бэйли и Томпсон внизу, а доктор Кертис скоро подъедет. Приведите их сюда. Пусть здесь все обработают. Скажите Томпсону, чтобы сделал детальные снимки тела. А Бэйли надо снять отпечатки и обследовать баллон, туалетный стол и все, на чем могут быть следы, скрытые или какие другие. Мы ведь не знаем, что ищем.

Он заглянул в открытую дверь ванной.

— Даже здесь воняет этими духами. А что это на полу? Разбитая картина, — он взглянул на нее поближе. — Чудесная вещь. Полагаю, мадам Вестрис. На краю раковины — свежий скол. Кто-то наступал на осколки на полу. Может, она эту прелестную картину уронила? Но почему в ванной? Мыла стекло? Или что? Не будем это трогать, — отворив дверцу шкафчика, он пробормотал. — Таблетки. От бессонницы. Одну перед сном, запивай водой! Мази! Лосьоны! А вот какая-то дрянь, похожая на зеленую глину. Для маски: «Нанести лопаточкой и держать десять минут. Во время процедуры не двигать губами и мускулами лица». А вот и лопаточка со свежими отпечатками. Без сомнения, отпечатки Флоренс. В корзине с грязным бельем полотенце с зеленоватыми пятнами. Перед приемом она прошла полную обработку. Возле раковины флакон с нюхательными солями. Наверное, она пользовалась ими раньше, днем. Почему? А флакон тоже очень дорогой, весь в узорах. Ладно, Фокс, удалимся. Я хочу встретиться с ее мужем.

— Он все еще в кабинете с полковником Уорэндером, своим родственником. После происшествия у мистера Темплетона был сердечный приступ. Доктор говорил, что они у него часто бывают. Полковник Уорэндер и мистер Гантри отвели его в его комнату, потом полковник вышел и спустился вниз. Когда я сюда прибыл, мистер Темплетон все еще лежал. Я предложил полковнику свести его вниз, в кабинет. Им эти передвижения совсем не были по вкусу, но я хотел освободиться от них. Очень затрудняет работу, когда рядом с трупом кто-нибудь находится.

Аллейн прошел в комнату Чарльза, оставив дверь открытой.

— Ну, совсем другая обстановка, — услышал Фокс. — Сугубо мужская. Очень просто. Очень красиво. А кто давал ему грелку?

— Флоренс. Доктор велел старой няньке явиться позднее, чтобы ухаживать за ним. Все говорят, что эта старая командирша не отказывается от рюмочки портвейна.

— Это дом чертовски богатого мужчины, — заметил Аллейн. — И полагаю, не менее богатой женщины.

— Он, кажется, большой человек в Сити, да?

— Да. Чарльз Гейвен Темплетон. Два года назад он удачно провернул дело с компанией «Истланд транспорт». Среди конкурентов у него репутация безжалостного дельца.

Слуги вроде бы его любят. Повариха говорила, что все его желания должны исполняться неукоснительно. Одна оплошность — и выгонит. Но его любят. Очень тяжело переживает происшедшее. Выглядит скверно, но с ним легко разговаривать. С полковником куда сложнее.

— Никто из них не показался вам похожим на отравителей женщин?

— Нисколько, — заверил его Фокс.

— Говорят, это сразу не различишь.

— Это правда. Так говорят.

Они вышли. Фокс запер дверь.

— Хотя к чему это? — вздохнул он. — На этаже все ключи взаимозаменяемы. Как обычно. Впрочем, — добавил он, просияв, — позволю себе вытащить и все остальные.

— Ох, уволят вас когда-нибудь. Ну пошли.

Они начали спускаться вниз.

— Оставшиеся гости, — говорил Фокс, — во второй комнате справа. Это те, которые были с покойной до времени ее ухода из оранжереи. И только эти люди покидали место расположения всех приглашенных перед началом речей. А кстати, сэр, до того момента, когда начались речи, здесь находился фотограф, а кинооператоры со своими камерами заняли весь первый пролет. Кроме того, рядом с внутренней лестницей было устроено что-то вроде бара. Я говорил с барменом. Он утверждает, что пока он там был, никто, кроме няни и Флоренс, наверх не поднимался. Это гостиная покойной или, как они ее называют, — будуар. Кабинет — первый направо.

— Где лекарь?

— В теплице. Мучается с похмелья. Поднять его?

— Пожалуйста.

Они расстались. Аллейн, постучав в дверь будуара, вошел. Рози сидела в кресле с журналом в руках, Тимон Гантри только что кончил разговаривать по телефону, а Берти, недовольный и раскрасневшийся, читал какую-то пьесу. Увидев Аллейна, оба мужчины поднялись, а Рози, смутившись, отложила журналы. Представившись, Аллейн сказал:

— Я зашел только извиниться за то, что вынужден просить вас ждать.

— Это чертовски неудобно, — проговорил Гантри. — Приходится отдавать распоряжения по телефону.

— Надеюсь, у вас сегодня нет спектакля?

— Нет. Но я репетирую новую пьесу. Премьера через три недели. Тут уж надо приспосабливаться.

— Да, действительно надо, — согласился Аллейн и вышел.

— Какой шикарный мужчина, — равнодушно заметил Берти и вернулся к своей пьесе.

В кабинете, где находились Уорэндер и Чарльз, царило молчание. Аллейн подумал, что оно не походило на молчание родственников, которых соединило общее горе. Напротив, казалось, что было молчание враждебно настроенных друг к другу людей. Аллейн мог бы поклясться, что его приход вызвал скорее чувство облегчения, чем раздражения. Он отметил, что кабинет, как и спальня Чарльза, был обставлен взыскательным и требующим во всем совершенства человеком с чувством меры, вкусом и большими деньгами. Казалось, обстановка лучшим образом соответствовала сдержанности двоюродных братьев. Аллейн подумал, что, возможно, они просидели здесь все время, не сказав друг другу ни слова. На изящном столике, который разделял их, стоял нетронутый графин и два чистых бокала.

Чарльз сделал движение, чтобы подняться. Но Аллейн удержал его:

— Пожалуйста, сидите.

Чарльз тяжело опустился в кресло. Уорэндер встал. Глаза у него покраснели, лицо было покрыто пятнами.

— Паршивое дело, сэр, — сказал он. — Так?

— Да, очень, — согласился Аллейн, посмотрев на Чарльза, и обратился к нему: — Простите, сэр, но мы пока не можем избавить вас от всех этих формальностей.

— Садитесь, пожалуйста, — с видимым усилием проговорил Чарльз. — Вы — Аллейн? Я, разумеется, знаю вас по имени.

Уорэндер подвинул стул.

— Что-нибудь выпьете? — спросил Чарльз.

— Большое спасибо, нет. Я постараюсь вас долго не мучить. Но есть вопросы, которые необходимо обсудить. Будет дознание и, увы, вскрытие. Кроме того, мы обязаны проверить все, насколько это возможно. Цепь событий, предшествующих несчастному случаю. Я понимаю, что это причиняет вам боль и приношу извинения.

Рука Чарльза поднялась, а потом бессильно упала.

— Мне лучше испариться? — предложил Уорэндер.

— Нет, — ответил Аллейн. — Я хотел бы, чтобы вы остались.

Пристально глядя на Аллейна, Уорэндер постучал себя в грудь против сердца и едва заметно показал головой в сторону Чарльза. Аллейн кивнул.

— Если не возражаете, — обратился он к Чарльзу, — я попрошу полковника Уорэндера рассказать, что предшествовало тому моменту, когда ваша жена покинула гостей и прошла к себе наверх. Если, сэр, вы захотите поправить его, добавить что-то от себя или задать вопрос, вы, конечно, сможете это сделать.

— Хорошо. Хотя, видит бог, теперь ничего уже нельзя изменить.

Уорэндер выпрямился, тронул свои гвардейские усы и начал старательно и подробно описывать события. Он сказал, что был рядом с Мэри Беллами с того момента, как она, кончив встречать гостей, отошла от двери и, останавливаясь поговорить то с одним, то с другим (полковник назвал несколько имен), направилась к оранжерее. В конце концов она присоединилась к небольшой группе, расположившейся в оранжерее.

Аллейн делал записи. В этом месте полковник, глядя прямо перед собой, замолчал. Чарльз сидел, не шевелясь.

— И что? — спросил Аллейн.

— Она была там, пока не принесли именинный торт, — ответил Уорэндер.

— Находившиеся в оранжерее гости никуда не выходили?

— Я выходил, — вмешался Чарльз. — Я вышел… поговорить с двумя гостями… они должны были рано уйти.

— Да? А вы обратно вернулись?

— Я велел Грейсфилду, нашему дворецкому, принести торт, — устало ответил Чарльз. — Я оставался в комнатах, пока его не принесли.

— Так. А потом? — спросил Аллейн.

— Потом внесли торт, — продолжал рассказ Уорэндер. — Они с Маршантом вышли. Маршант — это продюсер Мэри: «Маршант и K°». Он произнес поздравительную речь.

— А остальные тоже вышли из оранжереи?

— Да.

— Вместе с мисс Беллами?

— Нет, — сказал Уорэндер.

— После нее?

— Нет. До нее. Некоторые. Хотя, кажется, все, кроме Маршанта.

— А вы, сэр? Что вы делали?

— Я вышел раньше.

— Вы остались в комнатах?

— Нет, я вышел в холл на минуту, — сказал полковник и замолчал.

Аллейн ждал.

— Попрощаться, — добавил Уорэндер. — С двумя гостями, которые уходили.

— Ах да. Кто они?

— Некто по имени Браун и его племянница.

— А попрощавшись, вернулись?

— Да.

— В оранжерею?

— Нет. В столовую. В это время произносили речи.

— Когда вы вошли, речь только началась?

— Кончилась. Мэри отвечала, — уточнил Уорэндер, глядя по-прежнему прямо перед собой.

— В самом деле? В таком случае, вы оставались в холле довольно долго?

— Дольше, — ответил он, — чем намеревался. Не думал, что церемония уже началась.

— А вы не помните, кто еще там был? Кто ушел из оранжереи раньше мисс Беллами?

— Мисс Кавендиш и Сарасен. И Тимон Гантри, режиссер. Ваш помощник уже обо всем расспрашивал и попросил их остаться.

— Если не возражаете, я бы хотел уяснить все это для себя. Кто-нибудь еще? Например, те двое гостей, которые ушли раньше? Они тоже были в оранжерее?

— Да.

— И ушли?..

— Первыми, — очень громко произнес Уорэндер.

— Итак, вы застали их в холле. Что они там делали, сэр?

— Разговаривали. Прощались. Не знаю точно.

— А вы не помните, с кем они разговаривали?

— Ума не приложу, — начал Чарльз, — почему почти незнакомые люди, которые к тому же ушли до того, как все случилось, интересуют вас.

— Не знаю, может, — быстро ответил Аллейн, — это звучит неубедительно, но мне кажется, что эти двое и послужили причиной, которая определила поведение других.

Он обратил внимание, что его замечание почему-то встревожило Уорэндера. Во всяком случае, тот глянул на Аллейна так, будто инспектор произнес что-то оскорбительное, но при этом попал в точку.

— Видите ли, — продолжал Аллейн, — для того чтобы констатировать несчастный случай, надо провести расследование по всей форме, выяснить передвижения всех, кто окружал мисс Беллами вплоть до момента трагедии.

— А-а-а, — бесстрастно протянул Уорэндер.

— Но Мэри… но моя жена была там. Все еще там! Сияющая! Там, ее все видели… не могу себе представить… — Чарльз откинулся на спинку кресла. — Не важно, — пробормотал он, — продолжайте.

Уорэндер проговорил:

— Браун и его племянница, думаю, говорили с Сарасеном и мисс Кавендиш. Когда я вошел в холл… Они говорили… Прощались с Гантри.

— Понятно. И больше никого не было в холле при этом прощании?

Наступило долгое молчание. Вид у Уорэндера был такой, будто кто-то изо всех сил ударил его сзади по голове. Широко раскрыв глаза, он повернулся к Чарльзу, который наклонился вперед, вцепившись в ручки кресла.

— Господи! — проговорил Уорэндер. — Где он? Что с ним? Где Ричард?

4

За долгое время работы Аллейн научился отличать в поведении людей реакции непроизвольные от наигранных. Может быть, в этом отношении ему было легче, чем многим его коллегам, потому что он от природы был наделен инстинктом, которому всячески старался не доверять. И все-таки инстинкт почти никогда его не обманывал. Сейчас Аллейн подумал, что Чарльз Темплетон был совершенно явно удивлен собственной забывчивостью. А вот определить, что было основой поведения полковника Уорэндера, было значительно сложнее. Аллейн уже заметил, что Уорэндер обладал той труднопреодолимой сдержанностью, которая позволяла ему не скрывать ничего, кроме самого существенного.

Но сейчас именно Уорэндер объяснил свою неожиданную реакцию:

— Простите, — сказал он. — Только что вспомнил. Удивительно, как мы забыли. Мы говорим о Ричарде Дейкерсе.

— Драматурге?

— Именно. Он — возможно, вы об этом не знаете, — он был… — Уорэндер промычал что-то неразборчивое и уставился на носки своих ботинок. — Он… подопечный моего кузена… четы Темплетонов.

Первый раз как Аллейн вошел в комнату, Чарльз Темплетон бросил быстрый взгляд на Уорэндера.

— Он знает о катастрофе? — спросил Аллейн.

— Нет, — ответил Уорэндер. — Не знает. Будет удар.

Аллейн начал расспрашивать о Ричарде Дейкерсе и понял, что его собеседники не хотят о нем говорить. Когда они видели его последний раз? Чарльз вспомнил, что в оранжерее. Уорэндер под нажимом признал, что Ричард был в холле, когда уходили Браун и его племянница. Странно, подумал Аллейн, приближалась кульминация приема, а не менее пяти гостей, причем наиболее близкие друзья мисс Беллами, покинули ее, чтобы попрощаться с людьми, которых ее муж назвал полузнакомыми. Аллейн осторожно высказал недоумение.

Уорэндер посмотрел на Чарльза, а потом сказал:

— Дело в том, что они — друзья Ричарда Дейкерса. Так сказать, его гости. Естественно, что он захотел их проводить.

— А проводив, он вернулся, чтобы послушать речи и присутствовать на церемонии разрезания торта?

— Я… э-э-э. Не совсем, — пробормотал Уорэндер.

— Нет?

— Нет. Не хочу разбалтывать чужие тайны, но там, видимо, роман. Он… э-э-э… он вышел… они живут в соседнем доме.

— Неужели, — воскликнул Аллейн, — это Октавиус Браун из «Пегаса»?

— Собственно говоря, да, — удивленно подтвердил Уорэндер.

— И мистер Дейкерс ушел с ними?

— За ними.

— Вы полагаете, он намеревался их догнать?

— Да, — без всякого выражения подтвердил Уорэндер.

— А может, он до сих пор с ними?

Уорэндер промолчал.

— И из-за них он пропустил главное событие вечера?

Уорэндер разразился потоком непонятных обрывочных фраз.

— Если он еще там, — обратился к Аллейну Чарльз, — ему следует сообщить.

— Я пойду, — проговорил Уорэндер и двинулся к двери.

— Подождите, пожалуйста, минутку, — попросил Аллейн.

— Почему?

— Давайте сначала узнаем, там ли он. Зачем зря ходить? Можно я отсюда позвоню?

Прежде чем они смогли ответить, он подошел к телефону и стал искать в книге номер.

— Я прекрасно знаю Октавиуса, — учтиво продолжал Аллейн. — Славный человек, правда?

Уорэндер возмущенно посмотрел на него:

— Если мальчик там, я бы хотел сообщить ему обо всем сам.

— Разумеется, — охотно согласился Аллейн. — Ага, вот номер.

Он набрал номер, и они услышали в трубке голос.

— Алло, — проговорил Аллейн. — Мистер Ричард Дейкерс случайно не у вас?

— Нет, — ответил голос. — К сожалению, он уже ушел.

— Правда? А давно?

Что-то неразборчиво ответили.

— Понятно. Большое спасибо. Извините за беспокойство.

Аллейн повесил трубку.

— Он был там очень недолго, — объяснил он. — И ушел оттуда еще до того, как произошло несчастье. Они решили, что он направился прямо сюда.

Глядя на Уорэндера и Темплетона, он подумал, что они оба старательно избегают смотреть друг на друга и на него самого. И тогда он небрежно заметил:

— А вам не кажется это странным. Естественно было бы ожидать, что он обязательно захочет присутствовать во время поздравительных речей?

Очевидно, каждый из братьев ждал, что ответит другой.

Наконец Уорэндер отрывисто заметил:

— Повздорил с девушкой?

— Думаете, что так?

— Я думаю, — сердито заявил Уорэндер, — что какая бы ни была причина, она не имеет ничего общего с этим… с трагедией. Господи! С какой стати!

— Уверяю, — проговорил Аллейн, — я ни в коем случае не побеспокоил бы вас без необходимости.

— Это как посмотреть.

— Да, как посмотреть, и, возможно, я ошибаюсь.

Аллейн видел, что Уорэндера вот-вот прорвет и что сдерживает его лишь присутствие Чарльза Темплетона.

— Может, лучше удостовериться, — предложил Аллейн, — что мистер Дейкерс действительно не возвращался. Ведь гостей было много. Разве он не мог вернуться незаметно, а потом уйти по какой-то совершенно понятной причине. Слуги могли заметить. Не могли бы мы…

Уорэндер ухватился за это предложение.

— Конечно. Пойдемте, — сказал он и, поколебавшись, повернулся к Чарльзу. — Ты не против?

С какой-то особой горячностью Чарльз ответил:

— Делай что хочешь. Если он вернулся, я не хочу его видеть… Я… — он приложил к глазам дрожащую руку. — Простите, — обратился он к Аллейну. — Для меня это слишком.

— Мы вас оставим, — ответил Аллейн. — Не хотите, чтобы пришел доктор Харкнесс?

— Нет, нет, нет. Оставьте меня одного. И все.

— Конечно.

Они вышли. В холле никого не было, кроме констебля, который безучастно стоял в углу.

— Извините меня, — проговорил Аллейн и направился к констеблю.

— Кто-нибудь приходил? — вполголоса спросил он.

— Нет, сэр.

— Впускайте всех, кроме репортеров. Но обратно никого не выпускайте. Спрашивайте имена и говорите, что произошло что-то вроде несчастного случая и производится обычная проверка.

— Хорошо, сэр.

Аллейн вернулся к Уорэндеру.

— Никто не приходил, — сказал он. — Где мы можем поговорить?

Уорэндер посмотрел на него:

— Не здесь, — пробормотал он и повел Аллейна в пустую гостиную, где уже был наведен порядок, но стоял аромат, как в цветочном магазине, от гирлянд Берти Сарасена и слабый запах табака и спиртного. Двери в столовую и дальше в оранжерею были открыты. В оранжерее под наблюдением инспектора Фокса в шезлонге крепко спал доктор Харкнесс. Увидев их, Фокс вышел и закрыл за собой стеклянную дверь.

— Он отключился, но поднять можно, — сказал он. — Я решил оставить его в покое, пока не понадобится.

Уорэндер повернулся к Аллейну.

— Послушайте, — спросил он. — В чем дело? Вы что, стараетесь доказать, что во всем этом какой-то, — он поколебался, — подвох?

— Мы не можем относиться к несчастным случаям, как к чему-то обычному.

— Почему? Все ясно как день.

— Наша работа в том и состоит, — терпеливо объяснил Аллейн, — чтобы собрать всю ценную информацию и представить коронеру. В настоящее время мы не делаем никаких заключений. Не волнуйтесь, сэр, — продолжал он, видя, что лицо полковника сохраняет упрямое выражение, — я уверен, что вы, как человек военный, поймете нас. Это обычная процедура. Ну а кроме того, если быть до конца откровенным, слишком много самоубийств, а также убийств выглядят как несчастный случай.

— Оба ваши предположения возмутительны.

— Будем надеяться, что скоро мы это докажем.

— Но ради всего святого, неужели вас что-то заставляет предположить, что… — он замолчал и махнул рукой.

— Предположить что?

— Что это может быть одно из двух? Самоубийство или… убийство?

— О да, — ответил Аллейн. — Конечно.

— Что?! Где доказательства?

— Боюсь, что я не вправе раскрывать подробности.

— Какого черта не вправе?

— Господи, спаси и помилуй! — воскликнул Аллейн. — Подумайте же! Предположим, совершено убийство — насколько я понимаю, вы тоже могли это сделать. Уж не ждете же вы, что мы преподнесем вам такой подарок и расскажем, как идет расследование? Ведь из всего этого впоследствии на вас могут завести уголовное дело.

— По-моему, вы сошли с ума, — серьезно заявил полковник Уорэндер.

— Сошел или еще нет, но работу свою я продолжать должен. Инспектор Фокс и я хотели поговорить с теми несчастными, которых мы там собрали. Хотите вернуться к мистеру Темплетону?

— Ни в коем случае! — горячо воскликнул полковник и ужасно сконфузился.

— А почему же нет? — сдержанно спросил Аллейн. — Вы поссорились?

— Нет!

— Ну что ж, боюсь, вам придется или вернуться к нему, или оставаться со мной.

— Я… Вот черт, я лучше буду с вами.

— Хорошо. Тогда пошли.

Казалось, что Берти, Рози и Тимон Гантри так и не сдвинулись с места с тех пор, как Аллейн заглядывал к ним. Берти, похожий на разнаряженного ребенка, спал в кресле. Рози плакала. А Гантри теперь читал книгу, взятую у Берти. Он отложил ее и поднялся.

— Прошу прощения за беспокойство, — произнес Гантри, — но позволю себе поинтересоваться, какого дьявола нас поместили сюда и держат так томительно долго.

Тон, которым была произнесена эта тирада, был известен в театре под названием «устрашающий». Гантри стоял перед Аллейном. Оба были почти одного роста.

Берти открыл глаза.

— Кажется, эта комната, — слабо пожаловался он, — наполнена одними разгневанными великанами.

— Вы были здесь помещены, — отвечал Аллейн с некоторой долей суровости, — потому что умер человек. Умер, к вашему сведению, при необъяснимых обстоятельствах. Я не знаю, сколько вам тут придется быть. Если вы голодны, мы распорядимся, чтобы вам сюда прислали поесть. Если здесь душно, можете выйти погулять в сад. Если хотите поболтать, можете воспользоваться телефоном, туалет — в глубине холла, последняя дверь направо.

Наступило оценивающее молчание.

— И самое ужасное в том, Тимми, ангел мой, — проговорил Берти, — что ты не можешь сказать ему по своей милой привычке, что состав исполнителей подобран неправильно и что все свободны, но если он когда-нибудь понадобится в будущем, ты дашь ему знать.

Рози не отрываясь смотрела на Аллейна.

— Вот уж не думала, — пробормотала она, — что увижу такое.

Не рождался на свет еще диктатор, чье поражение не принесло хотя бы каплю удовольствия даже самым преданным его приверженцам. В реакции Берти и Рози как раз и чувствовалось сдержанное ликование. Но тут Гантри взглянул на них так, как обычно смотрел на проштрафившихся актеров, и их лица сразу же сделались равнодушными. Втянув по обыкновению в себя воздух, он произнес:

— Что ж, пусть так. Приходится повиноваться. Конечно, хотелось бы услышать обо всем этом чуть подробнее, но, видимо, разъяснения не входят в программу тех таинств, к которым привыкли в Скотленд-Ярде.

— Преступление, — сказал стоящий в дверях Уорэндер. — Вот что это значит. Они подозревают преступление.

— Господи! — воскликнули разом Рози и Берти. Оба смертельно побледнели и принялись что-то наперебой говорить.

Фокс вытащил из кармана записную книжку.

Аллейн поднял руку, и все замолчали.

— Ничего подобного это не значит, — сердито проговорил он. — Положение точно такое, как я попытался вам обрисовать. В этом деле есть несоответствия, которые пока нельзя объяснить. Это может оказаться несчастным случаем, убийством или самоубийством. Пока я знаю не лучше вашего. А теперь, если не возражаете, попытаемся выяснить несколько, возможно совсем несущественных, деталей.

К своему удивлению, он встретил неожиданную поддержку.

— Это все волнения и напряжение. Не обращайте внимания. Какие детали? — спросил Тимон Гантри.

Аллейн терпеливо начал объяснять:

— Прежде всего поймите, что я не предполагаю и не подразумеваю ни у кого из вас преступных намерений. Я хотел выяснить передвижения всех лиц, которые общались с мисс Беллами последние десять-пятнадцать минут ее жизни. Уверен, что вы все до тошноты наслышаны о полицейских формальностях. Как раз с такими формальностями вам и пришлось сегодня столкнуться. Я установил, что все вы были с мисс Беллами в оранжерее. Я знаю, что каждый из вас до кульминационного момента вечера выходил в холл, как сказал мне полковник Уорэндер, попрощаться с двумя малознакомыми вам людьми, которые, по причине, мне до сих пор не известной, уходили с приема до начала поздравлений. Среди этих людей был мистер Ричард Дейкерс, воспитанник мисс Беллами. Мистер Дейкерс вышел из дома следом за этими двумя гостями. Причина его ухода могла быть сугубо личной и для меня совершенно не интересной. Но на этот счет я должен рассеять всяческие сомнения. А теперь ответьте, пожалуйста, знает ли кто-нибудь, почему ушли эти двое гостей и почему ушел мистер Дейкерс?

— Разумеется, — быстро сказал Гантри. — Ему нравится Анелида Ли. Без сомнения, он хотел побыть подольше в ее обществе.

— Вы так думаете? Хорошо! — сказал Аллейн и быстро добавил. — Сойдемся пока на этом. Будем считать, что нет ничего необычного в том, что Октавиус Браун и его племянница сбегают с приема. И нет ничего естественнее, когда воспитанник мисс Беллами поворачивается к ней спиной и следует за ними? Ну что? Так будем считать?

— Боже мой, боже мой, боже мой, — дрожащим голосом произнес Берти. — Как вы все это представляете!

— Я слышала, как дядя напоминал племяннице, что им надо пораньше уйти, — проговорила Рози.

— И он сказал почему?

— Нет.

— Кто-нибудь из вас встречался с ними раньше?

Молчание.

— Никто? Почему же вы решили, что нужно выйти за ними в холл и попрощаться?

Рози и Берти украдкой взглянули друг на друга, а Уорэндер прочистил горло. Гантри, казалось, решился.

— Обычно я за стенами театра не обсуждаю такие вещи, — сказал он, — но в данных обстоятельствах считаю, что лучше вам все рассказать. Я решил попробовать мисс Ли на заглавную роль в… — он поколебался, — в новой пьесе.

— В самом деле? Ей удивительно повезло, — заметил Аллейн. — А что это за пьеса?

— Ух ты! — непроизвольно выдохнул Берти.

— Называется «Бережливость в раю».

— А чья?

— Какое это имеет значение? — отрывисто произнес Уорэндер.

— Я не знаю, — пробормотал Аллейн. — Может, и никакого. Давайте выясним.

В разговор смело вступила Рози:

— Не думаю, чтобы это имело значение. Мы все об этом слышали.

— Правда? — спросил Аллейн. — А где же? На приеме?

Рози покраснела.

— Да. Там об этом вскользь упоминалось.

— Упоминалось. Только упоминалось, — поспешно добавил Берти.

— И вы так и не узнали имени автора, да?

— Это новая пьеса Дикки Дейкерса, так, Тимми? — ответила Рози.

— Да, дорогая, — согласился Гантри, с трудом удерживаясь, как показалось Аллейну, чтобы не закатить глаза. — В холле я как раз сказал мисс Ли, что хочу прослушать ее в этой роли.

— Хорошо. А не объясняет ли это, — спросил Аллейн, — почему Дейкерс так хотел поговорить с мисс Ли?

Все лихорадочно согласились.

— Странно, — продолжал Аллейн, — почему же это объяснение не пришло никому из вас в голову?

Берти мелодично рассмеялся:

— Какие мы глупые! Подумайте только!

— А может, и вы все помчались в холл, чтобы поздравить мисс Ли?

— Именно! — обрадовался Берти, широко тараща глаза. — Именно поэтому! К тому же, — добавил он, — мне нужно было в туалет. Я забыл совсем. Вот, в действительности, почему я вышел в холл. Все остальное — просто совпадение.

— Хорошо, — заметил Аллейн. — Раз уж вы с таким трудом вспоминаете причины, по которым оказались в холле, полагаю, я и сам их для вас состряпаю.

Рози Кавендиш протестующе подняла руки.

— Да? — спросил Аллейн. — Что вы хотите сказать?

— Ничего. В самом деле. Просто вы заставляете людей чувствовать себя непорядочными.

— Разве? Сожалею об этом.

— Послушайте, — продолжала она. — Мы все потрясены и в ужасе от того, что произошло с Мэри. Она была нашим другом, близким другом. Не надо, Тимми, дай мне договорить. С ней было очень трудно, у нее был скверный характер, она была придирчива. Случалось, она говорила и делала вещи, которые теперь мы бы хотели забыть. Но важно помнить, что так или иначе, все мы ее любили. Ее невозможно было не любить. Впрочем, может это только я так думаю.

— Вы стараетесь дать мне понять, что защищаете ее память? — мягко спросил Аллейн.

— Можете считать, что так, — ответила Рози.

— Чепуха, дорогая, — нетерпеливо перебил ее Гантри. — В этом не было никакой необходимости.

Аллейн решил копнуть глубже.

— После того как вы попрощались и двое гостей ушли, что вы все делали? Вы, мисс Кавендиш?

— Господи! Что же я делала? А, знаю. Я хотела подняться наверх, но лестница была заставлена кинокамерами, поэтому я вернулась к гостям.

— А вы, мистер Сарасен?

— Пошел в уборную. На первом этаже. Последняя, как вы правильно заметили, дверь направо. Выпорхнул оттуда свеженький как огурчик и отправился слушать речи.

— Мистер Гантри?

— Я вернулся в гостиную, прослушал речи, а потом помогал Темплетону расчищать место для… — он поколебался немного, — для заключительного акта демонстрации подарков.

— Полковник Уорэндер?

Уорэндер уставился в точку на стене за спиной Аллейна.

— Вернулся, — сказал он.

— Куда?

— К гостям.

— А-а-а… — начал Берти.

— Пожалуйста, мистер Сарасен.

— Нет-нет, ничего, — поспешно проговорил Берти. — Не обращайте внимания.

Аллейн оглядел всех собравшихся.

— Скажите, — обратился он к ним, — ведь до сего времени Ричард Дейкерс писал пьесы исключительно для мисс Беллами, так? Легкие комедии? «Бережливость в раю» — пьеса того же жанра? Думается, что нет.

По их напряженному молчанию он понял, что попал в точку. Достаточно было взглянуть на лицо Рози, чтобы убедиться, что он прав.

Полковник Уорэндер с опозданием попытался объяснить:

— С какой стати ему всю жизнь делать одно и то же?

— Конечно, — согласился Гантри.

— А мисс Беллами разделяла эти взгляды?

— Я все же не понимаю… — начал Уорэндер, но Берти Сарасен гневно перебил его:

— И я никак не могу понять, просто в толк не возьму, почему мы должны выкручиваться, суетиться и что-то придумывать. Честное слово! Это, конечно, очень благородно говорить только хорошее о бедной Мэри, говорить, как мы безумно друг друга любили и скрывать проблемы Дикки, но рано или поздно Аллейн все выяснит. Мы же будем выглядеть весьма странно, а это мне не по душе. Извини меня, Тимми, но я сейчас выдам секрет, выпущу из мешка всех котов и во всеуслышание заявлю, что черта с два Мэри разделяла эти взгляды. Она жуткий скандал устроила в оранжерее и оскорбила девочку. Дикки ушел оттуда просто в ярости. И почему нельзя этого сказать? Даже, предположим, кто-то сделал нечто ужасное с Мэри, это же был не Дикки, потому что он бросился вон из дома, когда живая и здоровая Мэри еще продолжала свой тарарам, а потом разрезала торт. Теперь вот еще что. Я не понимаю, почему полковник Уорэндер хитрит и тянет резину, но заявляю, он не сразу вернулся к гостям. Он выходил. Через парадную дверь. Я видел его на обратном пути из туалета. Вот и все!

Берти поднялся и встал, с вызовом глядя на всех.

— Ну что ж, — произнес Гантри, махнув рукой.

— Я на стороне Берти, — заявила Рози.

Но побагровевший полковник угрожающе двинулся к Берти.

— Не трогайте меня, — сердито закричал тот.

— Гаденыш, — прошипел Уорэндер, хватая его за руку.

Берти вдруг хихикнул.

— И она меня так обозвала, — сообщил он.

— Прекратите нагло ухмыляться! — продолжал сквозь зубы полковник. — И попридержите свой проклятый язык, сэр, или, черт возьми, я устрою так, что вы замолчите.

Он схватил Берти левой рукой и отвел правую в сторону. Аллейн уже двинулся к ним, когда за дверью раздался голос:

— Может, кто-нибудь окажет мне такую любезность и сообщит, что происходит в этом доме?

Уорэндер опустил руку и Берти выскользнул, Гантри коротко выругался, а Рози подавила готовый вырваться крик. Аллейн обернулся. На пороге стоял бледный и растерянный молодой человек.

— Слава богу! — воскликнул Берти. — Дикки!

Глава 5

О мёртвых ничего…

1

Возбуждение Ричарда сразу бросалось в глаза. Бледное искаженное лицо, дрожащие руки. После возгласа Берти все одновременно замолчали. Ричард стоял на пороге, устремив странный пристальный взгляд на полковника Уорэндера. Уорэндер тоже смотрел на него с выражением такого изумленного внимания, на который только было способно его малоподвижное лицо солдафона.

— Я хочу поговорить с тобой, старина, — сказал Уорэндер. — Может, мы…

— Нет! — поспешно проговорил Ричард, а потом добавил: — Простите. Я ничего не понимаю. Что делает в холле этот полицейский? Что случилось? Где все? Где Мэри?

— Одну минуту, — сказал Аллейн, подходя к нему. — Вы — мистер Ричард Дейкерс, да? Я из Скотленд-Ярда, моя фамилия Аллейн. Сейчас я занимаюсь тут полицейским расследованием. Давайте пройдем куда-нибудь, где я смогу вам все объяснить.

— Я скажу ему сам, — вмешался Уорэндер.

— Думаю, что не стоит, — ответил Аллейн, открывая дверь. — Пойдемте, — повторил он и посмотрел на остальных. — Будьте любезны, оставайтесь здесь.

Ричард прижал ладони к вискам.

— Да. Хорошо. Но почему?.. — по привычке он повернулся к Тимону Гантри и спросил: — Тимми, что это?

— Надо подчиниться властям, Дикки. Иди с ним, — ответ Гантри.

Ричард в изумлении взглянул на него и вышел из комнаты. За ним последовали Аллейн и Фокс.

— Может, сюда? — предложил Аллейн и первым прошел в пустую гостиную.

Здесь очень коротко и сдержанно он рассказал Ричарду о случившемся. Тот слушал в смятении, не перебивая. Только раз или два он провел рукой по лицу, как бы стирая налипшую паутину. Когда Аллейн кончил, Ричард, запинаясь, спросил:

— Мэри? С Мэри случилось такое? Разве этому можно поверить?

— Конечно, очень трудно.

— Но как? Как это произошло? Из аэрозольного баллона?

— Похоже, что так.

— Но она постоянно им пользовалась. Уже давно. Почему это вдруг случилось сейчас? — Он вел себя так, как часто ведут себя люди, переживающие глубокое потрясение. Они хватаются за первую попавшуюся деталь и в отчаянии стараются в ней разобраться. — Почему же сейчас? — повторил он, вряд ли ожидая ответа.

— Именно это мы и должны выяснить.

— Да, конечно, — проговорил Ричард, обращаясь скорее к себе, чем к Аллейну, — конечно это опасно. Мы же всегда ей об этом твердили, — он беспокойно покачал головой. — Но я не понимаю… после всех речей она пошла к себе в комнату и…

— Пошла в комнату? А откуда вы знаете?

— Ну, потому что, — начал Ричард и, хотя это казалось невероятным, побледнел еще сильнее. Он в отчаянии смотрел на Аллейна и был, видимо, на грани срыва. Потом он проговорил: — А как же иначе? Вы ведь сказали, что ее нашли там.

— Да. Ее нашли именно там.

— Но почему? Почему вдруг ей потребовалось в такой момент опрыскивать цветы? Это какое-то безумие.

— Согласен. Очень странно.

Ричард сжал руки.

— Простите, — сказал он. — Я не владею собой. Простите.

Наблюдая за ним, Аллейн понял, что Ричард находится в том нервозном состоянии, в котором люди легко поддаются давлению. А малый приятный, подумал он. Очень выразительное лицо. Смутно напоминает чье-то куда менее выразительное. Но чье?

— Вы, — обратился он к Ричарду, — совершенно верно указали на два обстоятельства этой трагедии, которые трудно объяснить. Именно поэтому, как и в силу обычных полицейских формальностей, я должен тщательно все проверить.

— Да? — машинально спросил Ричард, но потом, казалось, взял себя в руки. — Да, да. Хорошо. Что проверить?

— Мне сказали, что вы ушли до начала поздравительных речей. Это так?

В отличие от остальных, Ричард внешне не проявлял ни возмущения, ни подозрительности.

— Я? — сказал он. — А, да, кажется, что так. Думаю, они еще не начались. Тогда только что внесли торт.

— А почему вы ушли, мистер Дейкерс?

— Я хотел поговорить с Анелидой, — ответил он, а потом добавил. — Извините. Вы ведь не знаете, кто это. Анелида Ли. Она живет в соседнем доме и… — он запнулся.

— Мне известно, что мисс Ли вместе с дядей ушли рано. Но у вас, видимо, было к ней важное дело, если и вы ушли в такой момент?

— Да. Важное. Для меня. Это сугубо личное, — сказал Ричард и повторил еще раз. — Сугубо личное дело.

— Вы долго беседовали?

— Совсем не беседовали.

— Нет?

— Она… она не могла, — и явно преуменьшая, пояснил: — Она не совсем хорошо себя чувствовала.

— Вы видели ее дядюшку?

— Да.

— Вы хотели поговорить с ней относительно ее роли в вашей пьесе «Бережливость в раю», да?

Ричард пристально посмотрел на него и, казалось, в первый раз в нем шевельнулась тревога.

— Кто сказал вам об этом?

— Тимон Гантри.

— Он?! — воскликнул Ричард, а потом безразлично, будто было мелочью, по сравнению с тем страшным потрясением, добавил. — Как странно! — Но во взгляде его, обращенном на Аллейна, теперь появилась настороженность. — Да, частично связано с этим, — пробормотал он.

Аллейн решил спросить напрямик:

— Мисс Беллами были не по вкусу эти планы относительно новой пьесы?

Руки Ричарда непроизвольно дернулись, но он сразу же сдержал себя.

— Я уже сказал вам, что это сугубо личное дело, — ответил он дрожащим голосом. — Сугубо личное.

— Боюсь, что во время полицейского дознания места для личных дел не останется.

К его изумлению, Ричард закричал:

— Вы что думаете, что она покончила собой?! Этого не может быть! Я в это не поверю! Никогда!

— А у нее для этого разве были причины?

— Нет! Господи, конечно, нет!

Аллейн немного помолчал, испытывая, как всегда в подобных ситуациях, отвращение к своей работе.

— А что же вы делали, если мисс Ли не могла вас принять? — спросил он.

Засунув руки в карманы, Ричард отвернулся.

— Гулял, — ответил он.

— Послушайте, — сказал Аллейн, — вам не кажется, что это весьма странная история. У вашей опекунши, а ведь мисс Беллами, я полагаю, была вашей опекуншей, настает кульминационный момент юбилея. А вы безразлично покидаете ее и идете сначала вслед за мисс Ли, а потом разгуливаете по Челси. Вы утверждаете, что гуляли все это время?

Не поворачиваясь, Ричард кивнул. Аллейн обошел его и заглянул прямо в лицо.

— Мистер Дейкерс, — сказал он, — это правда? Сейчас без пяти девять. Вы даете честное слово, что с тех пор, как вы ушли из дома, вы вернулись сюда только один раз минут десять назад?

Ричард, взволнованный до крайности, молчал так долго, что для Аллейна вся сцена начала терять реальность.

— Вы мне ответите? — спросил он наконец.

— Я… я… не думаю… вообще-то да… сразу после… после того, как она… — вдруг на лице Ричарда появилось выражение глубочайшего удивления, и, потеряв сознание, он рухнул к ногам Аллейна.

2

— Он сейчас придет в себя, — сказал доктор Харкнесс, кончив считать Ричарду пульс. Потом, морщась, выпрямился. — Вы говорите, что он бродил долго, а до этого выпил на пустой желудок два или три коктейля. Прибавьте еще потрясение. Вот с ним и приключилось такое. Через полчаса он будет себя чувствовать не хуже меня, то есть средне муторно. Ага, вот он и очнулся.

Ричард открыл глаза. Увидев доктора Харкнесса, он нахмурился.

— О господи! — проговорил он. — Извините меня. Кажется, я потерял сознание.

— Теперь все в порядке, — успокоил его доктор. — Где нюхательные соли, Грейсфилд?

Грейсфилд принес поднос с флаконом. Вдохнув несколько раз, Ричард опять бессильно опустил голову на подушку дивана, куда его положили.

— Я с кем-то разговаривал, — произнес он. — Это человек… О господи! Конечно же! Господи!

— Не беспокойтесь, — сказал Аллейн. — Все в порядке. Мы оставим вас немного отдохнуть.

Аллейн заметил, что глаза Ричарда расширились.

— Да, — громко ответил он. — Мне хотелось бы побыть одному.

— Что случилось?

Это был Уорэндер. Закрыв за собой дверь, он поспешно подошел к дивану.

— Черт побери. Что вы с ним сделали? Дикки, старина…

— Нет! — произнес Ричард точно таким тоном, как и раньше.

Уорэндер стоял у дивана. Минуту они смотрели друг на друга.

Потом Ричард сказал:

— Я забыл опустить письмо, которое вы мне дали. Извините.

Аллейн и Фокс двинулись было к дивану, но Уорэндер опередил их и, загораживая от них Ричарда, нагнулся к нему.

— Если вы не возражаете, — попросил Ричард, — я хотел бы побыть один. Я чувствую себя нормально.

— Боюсь, — заметил Аллейн, — что мне придется напомнить, полковник, о своих распоряжениях. Я просил вас оставаться вместе со всеми. Будьте любезны, вернитесь туда.

Две или три секунды Уорэндер стоял как каменный, а потом, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Фокс, повинуясь взгляду Аллейна, последовал за ним.

— Мы вас покинем, — сказал Аллейн. — Не вставайте.

— Да, не надо, — согласился Харкнесс. — Я велю принести чашку чаю. А где ваша старая няня? Она может пригодиться. Поищите ее, Грейсфилд.

— Хорошо, сэр, — ответил Грейсфилд и удалился.

Аллейн, хладнокровно прихватив с собой папку Ричарда, вышел за ним в холл.

— Грейсфилд, — позвал он.

Дворецкий остановился.

— У меня к вам буквально два слова. Полагаю, вся эта история внесла беспорядок в ваш домашний уклад. Боюсь, помочь я здесь не в силах. Но чтобы вам как-то облегчить работу, я хотел сообщить, что вас ожидает.

— Да, сэр, — бесстрастно произнес Грейсфилд.

— Скоро придет машина с санитарами. Было бы лучше, если б их никто не видел. Я не хочу беспокоить мистера Темплетона без крайней необходимости, но мне нужно допрашивать людей и хорошо бы для этого выделить какую-нибудь комнату. Это возможно?

— На втором этаже есть бывший кабинет мистера Ричарда. Он не занят.

— Прекрасно. Где это?

— По коридору третья дверь направо.

— Хорошо, — Аллейн взглянул на бледное невозмутимое лицо. — К вашему сведению, — сказал он, — мы здесь для того, чтобы разобраться во всем этом деле. Чем больше мы выясним, тем меньшую огласку получит оно на дознании. Вам понятно?

— Вполне, сэр, — ответил Грейсфилд с некоторым облегчением.

— Прекрасно. Сожалею, что доставляю вам столько хлопот.

Рука дворецкого описала классический округлый жест признательности. В нем теперь чувствовалось чуть больше живости.

— Спасибо, Грейсфилд.

— Большое спасибо, сэр. Я сначала сообщу миссис Пламтри, а потом проверю, все ли в порядке в предназначенной вам комнате.

Нагнув голову, он начал подниматься по лестнице. Аллейн пальцем поманил стоящего у входных дверей полицейского. Тот подошел.

— Расскажите, как обстояли дела с мистером Дейкерсом, — приказал он. — Только как можно быстрее и подробнее.

— Он явился минуты через три после того, как вы дали мне указания. Как и было велено, я спросил его имя и дал понять, что произошел несчастный случай. Он решил, что это автомобильная авария. Был очень взволнован и расстроен. Потом поднялся наверх и был там минут восемь-десять. Вы с мистером Фоксом разговаривали в это время с господами в маленькой комнате, сэр. Когда же он спустился вниз, у него в руках была папка. Он направился прямо к двери. Я сказал ему, что не могу его выпустить из дома. Он и так был очень расстроен, сэр, а тут расстроился еще больше. Он сказал: «Господи! В чем дело?» и пошел в ту комнату, где вы были.

— Хорошо. Спасибо. Продолжайте выполнять указания.

— Да, сэр.

— И, Филпот…

— Да, сэр?

— Мы послали еще за одним полицейским. Пока же я не хочу, чтобы народ разгуливал по дому. Соберите их всех в столовой, включая полковника Уорэндера и мистера Темплетона, если он себя прилично чувствует. Мистер Дейкерс может оставаться там, где он сейчас. Пусть новый полицейский встанет у дверей, а вы будете дежурить в столовой. Конечно, придется выпускать их в туалет, но других хождений не допускать. Если полковник Уорэндер захочет пройти в туалет, вы должны сопровождать его.

— Да, сэр.

— Попросите мистера Фокса подняться ко мне наверх.

Констебль ушел.

Звук тяжелых шагов возвестил о приближении Старой Нинн. Она с трудом спускалась по лестнице. Сойдя с последней ступеньки, она увидела Аллейна, но лишь окинула его взглядом и продолжала путь. Лицо ее было красным, а уголки рта опущены вниз. Было поразительно, как от такой крошечной старушонки мог исходить столь сильный винный дух.

— Миссис Пламтри? — спросил Аллейн.

— Да, — ответила Старая Нинн и, остановившись, посмотрела ему прямо в лицо. Выражение ее глаз было неожиданно трагическим.

— Вы идете ухаживать за мистером Ричардом, да?

— Что он натворил? — спросила она таким тоном, словно Ричард неосторожно играл и разбил себе коленку.

— Он упал в обморок. Доктор думает, что это от переживаний.

— Он всегда принимал все близко к сердцу, — заметила Старая Нинн.

— Вы его воспитывали?

— С трех месяцев, — она пристально смотрела на Аллейна. — Он был хорошим ребенком, — сказала она так, будто Аллейн ругал Ричарда, — а когда вырос, стал хорошим человеком. В нем никогда не было ничего дурного.

— Сирота? — решился спросить Аллейн.

— Отец и мать погибли в автомобильной катастрофе.

— Очень печально.

— Человек не сожалеет о тех, кого никогда не знал.

— И, конечно, мисс Беллами — миссис Темплетон — взяла его на воспитание.

— Она, — проговорила Старая Нинн, — была совсем иным ребенком. Простите, я пойду посмотрю, что с ним.

Но ушла она не сразу. Постояв, она громко произнесла:

— Что бы ни произошло, его это не опозорит, — и тяжело и целеустремленно зашагала к своему подопечному.

Аллейн постоял немного, раздумывая над ее словами. В них, как ему показалось, была наводящая на размышления фраза. Из гостиной вышел бледный доктор Харкнесс.

— С ним все в порядке, — сообщил он. — Хотел бы я то же самое сказать и о себе. Все-таки самая невыносимая вещь в мире — это похмелье после чрезмерного возлияния. Кстати, можно мне выйти к машине и взять саквояж? Она стоит здесь поблизости, напротив дома. Вы знаете, Чарльз Темплетон — мой пациент, и я хотел бы его посмотреть. На всякий случай. Он ведь пережил тяжелый удар.

— Да, разумеется, — ответил Аллейн и сделал знак констеблю у двери. — Но сначала я хотел бы вас спросить: а миссис Темплетон тоже лечилась у вас?

— Да, — подтвердил Харкнесс с настороженным видом.

— Предположим, это самоубийство. Как вы думаете, она была на это способна?

— Нет, никогда.

— Она была подвержена депрессиям? Какие-нибудь признаки болезненных наклонностей? Ничего подобного?

Харкнесс внимательно разглядывал свои руки.

— Я не назвал бы ее уравновешенной, — осторожно начал он. — Случались нервные срывы. Вы знаете, как это бывает у людей с артистическим темпераментом.

— Только это? — продолжал настаивать Аллейн.

— Ну… я не люблю обсуждать своих больных и, разумеется, никогда этого не делаю, но…

— Я думаю, что в данном случае обстоятельства служат вам оправданием.

— Я тоже так полагаю. Собственно говоря, я был несколько обеспокоен. Она устраивала истерики все чаше, и сами припадки становились все более неистовыми. Форменная истерия. Конечно, частично это возрастное, но наиболее опасный период она уже прошла. Было несколько тревожащих симптомов. За ней надо было наблюдать. Но никаких суицидальных намерений. Скорее, наоборот. Более того, ни за что на свете она не стала бы себя обезображивать! Ни за что на свете.

— Да, — согласился Аллейн. — В этом-то все и дело. Увидимся позже.

— Не сомневаюсь, — уныло ответил Харкнесс.

Аллейн отправился наверх. Комната мисс Беллами приняла уже привычный вид, который приобретает любое помещение, где сыскная полиция ведет расследование: нечто среднее между наскоро организованной лабораторией и студией фотографа, центром которой неизменно является накрытое простыней тело.

Доктор Кертис, полицейский хирург, только что окончил осмотр покойной. Сержант Бэйли сидел на корточках в ванной и, разложив орудия своего труда, занимался отпечатками на разбитой картине. Сержант Томпсон, насвистывая сквозь зубы, приоткрыл изуродованное лицо мисс Беллами и наводил на резкость фотоаппарат. Сверкнула вспышка. Фокс, сидя за туалетным столом, заканчивал записи.

— Ну что, доктор Кертис? — спросил Аллейн.

— Знаете, — проговорил Кертис, — особых трудностей здесь нет. Я не думаю, Аллейн, чтобы присяжные вынесли решение о несчастном случае. Конечно, если только коронер согласится с версией, что она так проверяла аэрозольный баллон: направила на собственную физиономию и стала нажимать, как ненормальная. Все лицо покрыто этой дрянью. И в носу, и во рту, и по всей груди, и платью.

— Самоубийство?

— Не думаю. Для этого должно быть необычайно твердое решение. А есть ли для него мотивы?

— Пока нет, если не считать подозрительных истерик, которые она закатывала. Но я еще об этом почти ничего не знаю. Я тоже не думаю, что это самоубийство. Значит, остается убийство. Послушайте, Кертис, предположим, я схвачу этот баллончик, направлю на вас и начну нажимать. Что вы сделаете?

— Постараюсь увернуться.

— А если я буду вас преследовать?

— Или брошусь под ноги, чтобы свалить, или постараюсь выбить баллон из рук, или буду удирать, вопя во всю мочь, что убивают.

— Совершенно верно. А у женщины мгновенная реакция — поднять руки и закрыть лицо.

— Да, безусловно, именно так.

— Согласен, — заметил Фокс, отрываясь от своих записей.

— А она почему-то этого не сделала. На руках почти ничего нет. И посмотрите, — продолжал Аллейн, — какие на ней следы. Некоторые совсем мелкие, будто обрызгивали с расстояния. Другие, напротив, настолько большие, что от них идут подтеки. Как вы это объясните?

— Не знаю, — ответил Кертис.

— Сколько времени понадобилось бы, чтобы ее убить?

— Это зависит от состава. Этот — высококонцентрированный. Гексаэтилтетрафосфат, в формулу входит смертельный яд тетраэтилпирофосфат. Разбавлен каким-то растворителем, чтобы сделать его менее вязким. Насадка для разбрызгивания очень крупна и предназначена для использования на открытом воздухе. По-моему, такие штуки не должны свободно продаваться. Если яд попал ей в рот, а совершенно очевидно, что так оно и было, то это дело нескольких минут. В некоторых отчетах о случаях отравлений говорится о рвоте и конвульсиях. В других — жертва теряет сознание и умирает через несколько секунд.

— Эта женщина — Флоренс — нашла ее, — сказал Фокс, — на полу в состоянии, которое она охарактеризовала как припадок.

— Мы сейчас побеседуем с Флоренс, — заметил Аллейн.

— А когда пришли доктор Харкнесс и мистер Темплетон, она была уже мертва, — закончил Фокс.

— А где этот Харкнесс? — спросил доктор Кертис. — Он ведет себя просто наплевательски. Ему надо было сразу же показаться.

— Он страдал от похмелья среди экзотических растений в оранжерее, — пояснил Аллейн. — Мне пришлось растолкать его, чтобы осмотрел мистера Ричарда Дейкерса, который пребывал в сильнейшем волнении еще до того, как узнал, по какому поводу надо волноваться. Когда я с ним разговаривал, он упал в обморок.

— Ну и публика! — с отвращением произнес доктор Кертис.

— Кертис, если вы здесь закончили, я думаю, что сможете найти своего коллегу внизу в сравнительно рабочем состоянии.

— Это в его интересах. У меня уже все готово. Я сделаю вскрытие сегодня же.

— Хорошо. Фокс, надо поспешить. Нам предоставили кабинет. Третья дверь направо.

Перед дверью с видом крайнего возмущения стоял Грейсфилд.

— Приношу свои извинения, сэр, — сказал он, — но в коридоре кто-то вытащил все ключи. Если вам надо было запереть…

— Тц-тц-тц, — почмокал Фокс и полез в карман. — Совсем забыл. Попробуйте этот.

Грейсфилд с ледяным видом взял ключ. Он провел Аллейна в небольшой, мило обставленный кабинет, предоставив Фоксу заботиться о себе самому, что тот совершенно спокойно и сделал.

— Еще что-нибудь от меня требуется, сэр? — спросил Грейсфилд Аллейна.

— Ничего. Это то, что нужно.

— Спасибо, сэр.

— Возьмите, — вмешался Фокс, — остальные ключи. Они открывают все двери, вот почему я позволил себе их вытащить.

Не говоря ни слова, Грейсфилд взял ключи и удалился.

— Все-таки с женской прислугой у меня лучше выходит, — заметил Фокс.

— Несомненно, дружище Фокс, они попадаются на удочку вашего бурного темперамента.

— Это ведь один из способов, мистер Аллейн, — чопорно заметил Фокс.

— А другим — я убрал отсюда эту ледяную глыбу. Ну, не важно. Через минуту вы получите возможность отыграться с Флоренс. Оглядите-ка комнату. Это был кабинет мистера Дейкерса. Полагаю, что теперь он живет отдельно на холостяцкую ногу, но вырастила его чета Темплетонов. Вот мирок, отражающий заботы его мальчишеских и юношеских лет, начала зрелости. Традиционные групповые школьные фотографии на одной стене. Обратите внимание на ранний интерес к театру. На трех остальных стенах — жизнь после школы. Драматическое общество Оксфордского университета, фотографии с автографами мелких светил сменяются фотографиями с автографами крупных. За набросками неизвестных театральных художников следуют добротные эскизы знаменитостей и, наконец, — работы Сарасена. Последняя — для спектакля, который был поставлен три года назад и сошел со сцены лишь на прошлой неделе. Программа спектакля помечена «По королевскому указу». Значит, на представлении присутствовали члены королевской семьи. Несколько фотографий мисс Мэри Беллами. Надписи просто переполнены изъявлениями любви. Маленькая фотография мистера Чарльза Темплетона. На столе календарь, который подтверждает мою версию: он переехал отсюда год назад. Книги весьма разнообразны: от Э. Несбита до Самюэля Беккета. «Кто есть кто в театральном мире» и — взгляните-ка на это!

Он снял с полки книгу и показал ее Фоксу.

— Справочник ядов. Практическое руководство. На книге наклейка «Из книг Ч. Г. Темплетона». Давайте посмотрим, что сие практическое руководство говорит о пестицидах. Вот. Яды растительного происхождения. Табак. Алкалоид… — несколько секунд он читал про себя. — Довольно скудные сведения. Только один случай из жизни. Джентльмен глотнул из бутылки никотина и, глубоко вздохнув, через тридцать секунд мирно скончался. Предупреждения: осторожно использовать в сельском хозяйстве. А вот и новенькие смеси. Здесь есть и наша «тетра». Исключительно ядовит. Обращаться с величайшей осторожностью. Ну, так, — он поставил книгу на место.

— Судя по экслибрису, это книга мужа, — заметил Фокс.

— Да, мужа. Взята когда-то воспитанником и доступна для всех и каждого. Ладно, дружище Фокс, осмотр комнаты мы почти закончили. Настоящая иллюстрированная история развития вкусов Ричарда Дейкерса и его карьеры. А это что такое? Посмотрите, Фокс.

Склонившись над письменным столом, он рассматривал промокательную бумагу на пресс-папье.

— Пользовались недавно, — проговорил он. — Зеленые чернила. В чернильнице на столе чернила высохли, да к тому же — синие.

Над камином висело небольшое зеркало. Поднеся к нему пресс-папье, они вдвоем с Фоксом принялись изучать отражение.

Я е ся чт ка чт ет см л пр тв ся б дт о не яви ь для м я удар и что п а я не м гу разо ся в сво ч в ах. Но я ув н, что ам л чш не вст а я. Я не м г выр ть я яс е, но по рай м е, с ве ше о ве о зн ю, что ик а не м гу пр т ь сег шн ю вы д у по отн ию Ан д. Надо был с самог ачала рас аза ь мне о всем. Р.

Аллейн переписал обрывки слов на листок бумаги, осторожно вытащил из пресс-папье тот кусок промокашки, на котором отпечаталось письмо, и поставил пресс-папье на место.

— Этим серьезно займутся эксперты, но я тоже ради спортивного интереса попытаюсь разобраться. Как думаете, дружище, стоит?

— На вашем месте я бы попробовал, мистер Аллейн.

— Пожалуйста, пойдите поищите Флоренс, а я пока тут займусь этим посланием.

Фокс вышел. Аллейн положил копию на стол и стал в нее всматриваться.

По правилам метод расшифровки и восстановления текстов, отпечатанных на промокательной бумаге, состоит в том, что измеряют ширину букв и промежутки между ними, рассчитывают количество недостающих знаков и путем подбора получают первоначальный текст. Но бывают люди с особым даром, интуиция которых позволяет им быстро прочесть текст, невзирая на пропуски, и предвосхитить таким образом результаты научного исследования. Когда Аллейн чувствовал себя в форме, он мог похвастаться такими способностями и сейчас собирался применить их на деле. Не позволяя себе задуматься, он быстро вписал в текст буквы и критически оценил результат. Затем открыл папку Ричарда Дейкерса, нашел там копию рукописи «Бережливость в раю». Быстро пролистав страницы, он наткнулся на пометки в тексте, сделанные зелеными чернилами и тем же почерком.

— Мисс Флоренс Джонсон, — объявил Фокс, открыв дверь, и встал в стороне с видом большой охотничьей собаки, честно принесшей хозяину добычу. Вошла Флоренс. В ее облике что-то напоминало встревоженную курицу.

Аллейн увидел маленькую расплывшуюся женщину с бледным заплаканным лицом и волосами, выкрашенными так безжалостно, что они скорее стали походить на парик цвета воронова крыла! Ее внешность была типичной для простолюдинок Ист-Энда, и от нее просто разило кулисами.

— Расскажите старшему инспектору, — попросил Фокс, — все, что говорили мне. Не волнуйтесь.

— Проходите, садитесь, — заговорил Аллейн. — И успокойтесь. Мы вас не задержим долго.

По Флоренс было заметно, что она бы предпочла стоять, но, согласившись на компромисс, присела на кончик стула, который подвинул ей Фокс.

— Для вас это большое горе, — произнес Аллейн.

— Да, — туповато ответила Флоренс.

— И я уверен, вы хотите, чтобы все выяснилось, как можно скорее и без всякого шума.

— Все и так ясно. Разве нет? Она умерла. Что может быть яснее.

— Что умерла, это, безусловно, ясно. Но видите ли, наша работа в том и состоит, чтобы выяснить, почему она умерла.

— Даже если вы и не видели, как это случилось, все равно это ясно как день. Если, конечно, читать умеете.

— Вы имеете в виду баллончик с ядом?

— Ну не духи же, — развязно заметила Флоренс. — Их ведь наливают во флаконы, — она посмотрела на Аллейна и ее настроение, казалось, изменилось, губы задрожали и ей пришлось их плотно сжать. — Не очень-то все это было приятно, — сказала она. — Видеть то, что мне довелось. Найти ее в таком виде. Можно было бы меня оставить в покое.

— Если будете умницей, то скоро мы так и поступим. Вы давно у нее работаете?

— Чуть не тридцать лет.

— Значит, вы хорошо ладили?

Флоренс не отвечала. Аллейн молча ждал. Наконец она сказала:

— Я знала ее характер.

— Вы ее любили?

— Хорошая она была. Пусть другие думают что хотят, а уж я знала ее. Насквозь. Она ни с кем так не говорила, как со мной. Хорошая она была.

Аллейн подумал, что отчасти это выражение чувств объясняется традиционной данью памяти умерших, и сказал:

— Флоренс, я буду с вами совершенно откровенным. Предположим, что это не несчастный случай. Хотели бы вы узнать правду?

— Нечего намекать, что она специально это сделала. Никогда бы она на это не пошла! Это не для нее. Никогда!

— А я говорю не о самоубийстве.

Несколько мгновений Флоренс смотрела на Аллейна. Губы ее, небрежно, но ярко накрашенные, сузились в тонкую красную ниточку.

— Думаете, убийство? — решительно проговорила она. — Это меняет дело.

— Тогда вы захотели бы узнать правду, да? — проговорил он.

— Да, — ответила она, быстро облизнув кончиком языка губы.

— И мы хотим. Инспектор Фокс уже задавал вам этот вопрос, но я хочу спросить еще раз. Я хочу, чтобы вы рассказали как можно подробнее обо всем, что помните с того момента, как мисс Беллами оделась к приему, до того, когда вы вошли сюда и нашли ее — ну, так, как вы ее нашли. Давайте начнем с приготовлений к приему, ладно?

Разговаривать с Флоренс было трудно. Видимо, из-за того, что ее переполняло то ли возмущение, то ли обида, каждое ее слово приходилось буквально вытягивать. Она вспомнила, что после ленча мисс Беллами отдыхала. Флоренс вошла к ней в половине пятого. Тогда ей показалось, что все как обычно.

— А утром ее ничто не огорчало?

— Нет, — пробормотала Флоренс и, помолчав, добавила: — Ничего существенного.

— Я спрашиваю только потому, — пояснил Аллейн, — что в ванной стоял флакон с нюхательными солями. Вы ей давали его сегодня?

— Утром.

— А что случилось утром? Потеряла сознание?

— Перенервничала.

— По какому поводу?

— Не могу сказать, — и ее рот захлопнулся, как мышеловка.

— Хорошо, — терпеливо продолжал Аллейн. — Давайте поговорим о приготовлениях к приему. Вы ей делали маску?

— Верно, — она уставилась на него.

— А что она вам говорила, Флоренс?

— Ничего. С этой дрянью на лице нельзя говорить. Невозможно.

— А потом?

— Она накрасилась и оделась. Пришли два джентльмена, и я ушла.

— Наверное, мистер Темплетон. А еще кто?

— Полковник.

— Кто-нибудь из них приносил пармские фиалки?

Она непонимающе смотрела на него:

— Фьялки? Какие? Нет. Она терпеть не могла фьялки.

— На столе лежит букетик.

— Я и не заметила, — сказала Флоренс. — Не знаю я ничего об этих фьялках. Не было их, когда я уходила.

— Ну, и когда вы снова увидели ее?

— На приеме.

— Теперь расскажите об этом.

Несколько секунд Аллейну казалось, что она не проронит ни слова. Никогда еще ему не приходилось видеть столь невыразительного лица. Но она все же начала говорить, будто ее включили. Рассказала, что не все время находилась с хозяйкой, а в начале приема сидела с миссис Пламтри наверху в своей маленькой гостиной. Услышав удар гонга, они спустились, чтобы участвовать в процессии. Когда торжественные речи подошли к концу, Старая Нинн вдруг ляпнула про свечи. Беспристрастно пересказав всю сцену, Флоренс от себя добавила только, что Старая Нинн и в самом деле очень стара и иногда забывается.

— Ведь надо же, сказать такое про пятьдесят свечей, — мрачно заметила она. Это был единственный комментарий, который она себе позволила.

После выходки Нинн, Флоренс, как понял из ее рассказа Аллейн, сообразила, что хозяйка вне себя и может ее позвать в любую минуту. Поэтому она вышла в холл. Мимоходом она слышала, как мисс Беллами разговаривала с мистером Темплетоном и как он просил ее не пользоваться духами. До сих пор в повествовании Флоренс эмоций было не больше, чем при чтении списка продуктов от бакалейщика, но тут Аллейну показалось, что она начала хитрить. Посмотрев искоса на старшего инспектора, она смешалась и замолчала.

— Так, пока все совершенно ясно, — проговорил Аллейн. — А дальше мисс Беллами и няня — миссис Пламтри — вместе поднялись наверх?

— Нет, — Флоренс тупо смотрела на Аллейна.

— Нет? А что же случилось?

Оказалось, что Нинн отправилась наверх одна.

— А почему? Что задержало мисс Беллами?

— На нее налетел фотограф.

— Он делал снимки?

— Да. У входной двери.

— Он фотографировал ее одну?

— Этот пришел. Парень хотел вместе с ним.

— Кто же пришел?

Она сжала лежащие на коленях руки. Подождав немного, Аллейн спросил:

— Вы не хотите отвечать на этот вопрос?

— Что я хочу, — взорвалась Флоренс, — так это знать: убийство это или нет? Если убийство, кем бы убийца ни был, я хочу за нее отомстить. Кем бы ни был! Я ей всегда твердила, что в людях легко ошибиться. Может статься, что доверять нельзя как раз тем, кто кажется самым родным и близким. Вот что я ей говорила всегда.

Интересно, насколько Флоренс по натуре мстительна, думал Аллейн. И какие именно отношения были у нее с хозяйкой? Она смотрела на него настороженно, но с какой-то заносчивостью.

— Что я хочу знать, — повторила она, — убийство это или нет?

— Уверен, что это может быть и убийством.

— Вам лучше знать: вы на это дело поставлены, — пробормотала Флоренс. — Говорят, сыщики всегда все знают.

Откуда, из какой жизни она появилась тридцать лет назад в костюмерной мисс Беллами? В ее манере стали проявляться и настороженность, и подозрительность; в голосе, до того бесцветном и вежливом, послышались интонации лондонских низов.

С дальним прицелом Аллейн решил направить разговор в другое русло:

— Полагаю, вы хорошо знаете мистера Ричарда Дейкерса?

— А как иначе? А?

— Да, действительно. Мне кажется, он жил здесь скорее как сын, а не как воспитанник.

Флоренс уставилась на него. Теперь ее глаза сильно смахивали на пуговицы от ботинок и были столь же выразительны.

— Разыгрывал тут, — проговорила она. — Раз никого другого не было… А этот уж и вообразил, что в своем праве.

— Ну, — небрежно заметил Аллейн, — мне кажется, он отплатил ей благодарностью, написав две пользующиеся успехом пьесы. Разве не так?

— Пьесы! Без нее этих пьес и не было бы! Пусть-ка там главную роль сыграет другая актриса! Представляю! Посмотрим, что получится. Без нее он ничего бы не смог написать. Это она оживила его мертвячину, — раздраженно выпалила Флоренс.

— Как я понял, мистер Дейкерс ушел из дома до начала речей? — спросил Аллейн.

— Да. Вот ведь манеры.

— Но он вернулся, да?

— Он сейчас здесь, — быстро проговорила она. — Вы же его видели.

Грейсфилд, очевидно, не молчал.

— Я имею в виду не сейчас, а между первым уходом до начала речей и теперешним приходом, полчаса назад. Разве в промежутке он не приходил?

— Приходил, — тихо ответила она.

— После речей?

— Да.

— Ну, вернемся к тому моменту, когда миссис Пламтри поднялась наверх, а мисс Беллами осталась в холле. Вы вышли посмотреть, не нуждается ли она в ваших услугах, — Аллейн помолчал немного, а потом рискнул: — Он вошел через парадную дверь? В это время, да?

Сперва казалось, она ответит нет, затем, поборов какие-то сомнения, она кивнула.

— Он разговаривал с мисс Беллами?

В ответ она опять кивнула.

— Вы знаете о чем?

— Я не расслышала, я была в другом конце холла.

— Что было потом?

— Их сфотографировали и они пошли наверх.

— А вы?

— Тоже поднялась наверх по задней лестнице.

— Куда?

— Дошла до площадки. Перед спальней.

— Вы вошли к ней?

— На площадке стояла миссис Пламтри, — резко сказала она. — А они разговаривали в комнате. Он и леди. Я не стала мешать.

— Вы слышали, о чем они говорили?

— А почему это мы должны были слышать? Если хотите знать, я в чужие дела нос совать не приучена. Ничего мы не слышали. Она только засмеялась — один раз.

— А потом?

— Он вышел и стал спускаться.

— А вы вошли к мисс Беллами?

— Нет, — громко сказала Флоренс.

— Почему?

— Я не думала, что нужна ей.

— У вас с мисс Беллами была ссора? — небрежно спросил Аллейн.

— К чему это вы клоните? — побледнев, спросила она. — Я уже вам сказала. Я ее понимала. Лучше, чем другие.

— Так что между вами не было никаких неприятностей?

— Нет, — крикнула Флоренс.

Аллейн решил пока оставить этот разговор.

— А что же вы все-таки делали? Вы и миссис Пламтри?

— Стояли на месте. Пока…

— Да?

— Пока кое-что не услышали.

— Что же это было?

— У нее в комнате. Не знаю что. Будто что-то разбилось.

— А как вы думаете, что это было?

— Откуда мне знать. Я собиралась войти посмотреть, что это, но услышала, что мистер Темплетон зовет меня из холла. Я спустилась до середины лестницы, — тон Флоренс стал из напряженного прежним, повествовательным. — Он крикнул, что все ждут леди. Тогда я пошла за ней. И… — у нее первый раз задрожал голос. — Я вошла.

— Так, — произнес Аллейн. — Прежде чем мы продолжим, Флоренс, скажите мне вот что. Мистер Ричард выглядел встревоженным?

— Да, — ответила она почти с вызовом.

— И тогда, когда он вернулся?

Она утвердительно кивнула.

— Понимаю. И когда он вышел из ее комнаты?

Теперь в голосе Флоренс безошибочно угадывалось лишь одно: переполнявшее ее чувство ненависти.

— Он? Да он выглядел отвратительно, — выпалила она. — Как смерть.

3

Этот взрыв эмоций подействовал на нее, словно кровопускание. Флоренс вновь вернулась к своей прежней замкнутой скрытно-доброжелательной манере. Ничего большего добиться от нее о поведении Ричарда Дейкерса Аллейн не смог. Когда он осторожно намекнул, что от Старой Нинн ждет большей общительности, Флоренс заметила лишь одно:

— Эта! Вы не дождетесь, чтобы она разговорилась. Уж во всяком случае, не о нем. — И от дальнейших комментариев отказалась.

Аллейн умел распознавать моменты, когда излишняя настойчивость способна все испортить, поэтому тут же перевел разговор. Он расспросил Флоренс, как она вошла в спальню и обнаружила хозяйку. Здесь у горничной открылся своеобразный вкус к картинам насилия и способность передать их грандиозность и внушительность.

Когда, она вошла в комнату Мэри Беллами, повествовала Флоренс, та стояла на коленях с вытаращенными глазами, схватившись руками за горло. Хозяйка попыталась что-то сказать, но изо рта вырвался лишь ужасный, как при рвоте, звук. Флоренс хотела ее поднять, спросить, что случилось, но Мэри Беллами, катаясь по полу, была глуха к этим благородным порывам, как мечущееся в агонии животное. Флоренс только показалось, что она расслышала слово «доктор». Не помня себя, она выскочила из комнаты и бросилась вниз по лестнице. «Странно». Это слово Флоренс повторила несколько раз. Это относилось к тому, как она себя чувствовала. «Странно». Странно было то, что в такую страшную минуту она была обеспокоена, что мисс Беллами не появится на приеме. Странно, что в таких трагических обстоятельствах ей в голову пришла избитая театральная фраза, которую она и сказала: «Есть в этом доме доктор?» А ведь она и так знала, что есть, потому что доктор Харкнесс был среди гостей. Упомянув о докторе Харкнессе, она вспылила:

— Этот доктор! Вот уж не думаю, чтобы он вообще мог кому-нибудь помочь. Ничего не соображал от выпивки. Не понимал, где он и кому он нужен, пока полковник не запихнул ему за шиворот горсть льда. Даже после этого он не пришел в себя и его волокли по лестнице. Откуда нам знать, может, ее можно было спасти. Откуда нам знать! А когда он наконец туда явился, все было кончено. И скажу я вам, это будет на его совести до конца жизни. Точно. Тоже мне, доктор Харкнесс!

Аллейн попросил ее описать, в каком состоянии была комната, когда она вошла туда в первый раз. Но она не помнила ничего, кроме хозяйки. Когда он попытался настаивать, описала, видимо, то, что ей запомнилось позже.

— Мы почти закончили, но у меня еще один вопрос, который я хотел бы вам задать, — сказал Аллейн. — Вы знаете кого-нибудь, кто желал бы ее смерти?

Насторожившись, Флоренс подумала, а потом сказала:

— Много таких, которые ей завидовали. А некоторые даже предали. Те, которые считались друзьями.

— Тоже из театрального мира? — рискнул Аллейн.

— Вот мисс Кэйт Кавендиш, которая, если бы не заботы леди, выступала бы в балаганах где-нибудь в Брайтоне, да и то только после окончания сезона! А мистер Альберт Смит, простите, ошиблась. Надо говорить Сарасен. Если бы не она, так бы и торчать ему за прилавком магазина в Манчестере. Посмотрите, что она для них сделала, и как они ей отплатили! Вот только сегодня утром!

— А что случилось утром?

— Хамство и предательство, вот что случилось.

— Ну, это не совсем полный ответ на мой вопрос.

Она встала.

— Это все, что я могу вам сказать. Вы, конечно, лучше меня знаете свое дело. Но если это убийство, то его мог совершить только один человек, зачем же терять время?

— Только один? — спросил Аллейн. — Вы так думаете? В первый раз в ее глазах промелькнул испуг, но ответ был совершенно неожиданный:

— Я не хочу, чтобы то, что я вам сказала, стало известно другим, — она взглянула на мирно делавшего записи Фокса. — Не очень-то мне хочется, чтобы ссылались на меня, особенно при некоторых людях. Есть такие, которым о-о-очень не понравится, если они узнают, что я сказала.

— Старая Нинн? — предположил Аллейн. — Во-первых.

— А вы догадливый, — задорно сказала Флоренс. — Пусть так. Во-первых, она. У нее свои привязанности, у меня — свои. Только мои, — ее голос стал несчастным, — мои теперь там, откуда не возвращаются. В этом вся разница. — Ее лицо, исказилось от ненависти, и она с бешенством закричала: — Никогда я ей не прощу! Никогда! Я с ней расквитаюсь, чего бы мне это ни стоило! Увидите! Я расквитаюсь с Кларой Пламтри!

— А что же она сделала?

Аллейну показалось, что Флоренс сейчас упрется и ничего не скажет, но неожиданно ее прорвало. Это случилось после трагедии, говорила она. Чарльза Темплетона отвели в его комнату, а Нинн появилась на площадке, когда Флоренс несла ему грелку. Сама она была так взволнована, что не могла подробно рассказать Нинн, что произошло. Она отдала мистеру Темплетону грелку и ушла. Он был страшно расстроен и хотел остаться один. Вернувшись на площадку, она увидела, что доктор Харкнесс и Тимон Гантри вышли из спальни и теперь разговаривают с мисс Пламтри. Потом старуха направилась в комнату Чарльза. Сама же Флоренс была охвачена одним желанием:

— Я хотела позаботиться о ней. Я хотела позаботиться о своей леди. Я знала, что ей было нужно, я знала, что надо для нее сделать. Как смели они ее бросить! Как она выглядела! Я не хотела, чтобы они смотрели на нее в таком виде. Я знала ее лучше, чем другие. Ей хотелось бы, чтобы ее старая Флой позаботилась о ней.

У нее вырвалось рыдание, но она упорно продолжала рассказывать. Подойдя к двери спальни, она обнаружила, что та закрыта. Это вызвало в ней, подумал Аллейн, приступ ярости. Она вышагивала по коридору в мучительной безысходности, когда вспомнила, что можно проникнуть в спальню через комнату Чарльза. Не желая беспокоить его, она осторожно открыла дверь и очутилась лицом к лицу с миссис Пламтри.

Это, наверное, была, подумал Аллейн, необычайная сцена: две ругающиеся шепотом женщины. Флоренс требовала, чтобы ее пропустили в спальню. Миссис Пламтри отказывалась. Тогда Флоренс пришлось сказать ей, что она собирается сделать.

— Я ей все объяснила! Сказала, что только я могу убрать и положить мою бедняжку, только я могу сделать ее похожей на себя. А она, видите ли, мне говорит, что нельзя! Видите ли, доктор не велел до нее дотрагиваться! Скажите пожалуйста, доктор не велел. Я бы оттолкнула ее и прошла, я уже схватила ее, но было поздно. — Она повернулась к Фоксу. — Вот он приехал. Поднимался по лестнице. Она и говорит: «Полиция. Хочешь попасть за решетку?» Я оставила ее и ушла к себе.

— Боюсь, что она была права, Флоренс.

— Ах так! Боитесь? Это только показывает, как много вы знаете! Видите ли, я не должна была до нее дотрагиваться! Я! Я! Которая ее любила. Ладно! А что тогда Клара Пламтри делала в ее спальне? А, скажите!

— Что! — воскликнул Фокс. — Миссис Пламтри? В спальне?

— А откуда вы знаете, что она была в спальне? — спросил Аллейн.

— Откуда?! Да потому что я слышала, как в ванной текла вода. Это она была там и делала то, что по праву полагалось мне. Наложила свои лапы на мою бедняжку.

— Но почему вы так думаете? Почему?

Она прижала руку к дрожащим губам:

— Почему, почему! Скажу вам почему. Да потому что от нее разило этими духами. Пахло так сильно, скажу вам, что просто выворачивало наизнанку. Так что, если хотите упечь кого-нибудь за решетку, можете начинать с Клары Пламтри.

Рот ее искривился, неожиданно она разрыдалась и выбежала из комнаты. Фокс закрыл за ней дверь, снял очки и заметил:

— Вот мегера!

— Да, — согласился Аллейн. — Преданная, коварная, ревнивая, упрямая и глупая мегера. И никогда не знаешь, как такие поведут себя в решительный момент. Никогда. Но думается мне, в этой компании есть еще кое-кто ей под пару. Так что повозиться нам придется.

Как бы в подтверждение этих слов раздался громкий стук, дверь распахнулась, и на пороге предстала Старая Нинн, за ней возвышался сержант Филпот с лицом лишь чуть менее красным, чем лицо старухи.

— Только дотроньтесь до меня, молодой человек, — выговаривала Старая Нинн, — и я всем расскажу о вашем поведении.

— Поверьте, сэр, я очень сожалею, — начал извиняться Филпот. — Эта дама настаивает на встрече с вами, а так как я не мог приставить к ней полицейского, то и не был в состоянии ее удержать.

— Ничего, Филпот, — успокоил его Аллейн. — Входите, Нинн, входите.

Она вошла. Фокс покорно закрыл за ней дверь, подвинул стул, но она не села. Подойдя к Аллейну и сложив на груди руки, она смотрела на него. Чтобы увидеть лицо полицейского, ей пришлось запрокинуть голову, и в нос Аллейну ударил такой сильный поток винных испарений, как будто перед ним находился крошечный вулкан, готовый к извержению, внутри которого вместо лавы клокотал портвейн. У Нинн был глухой замогильный голос и весьма свирепый вид.

— Думаю, — начала она, — когда я встречаю настоящего джентльмена, то сразу способна это понять. Надеюсь, вы меня не разочаруете. Можете мне ничего не отвечать. Предпочитаю составить собственное мнение.

Аллейн ничего не ответил.

— Эта Флой, — продолжала Старая Нинн, — была здесь. Она из дурной семьи, если вообще у нее была семья. Что заложишь в ребенка, то и получишь, когда он вырастет. Не верьте ни слову из того, что она вам наговорила. Что она рассказала о мальчике?

— О мистере Дейкерсе?

— Конечно. Вам он может показаться взрослым, но я-то знаю его, и для меня он — мальчик. Только двадцать восемь лет и, осмелюсь сказать, уже — знаменитость. Но зла в нем никогда не было и нет. Чувствительный и мечтательный — это да. Непрактичный — понятно. Но чтобы порочный — вздор! Вот так. И что же эта Флой наболтала?

— Ничего страшного, Нинн.

— Говорила, что он неблагодарный? Или что плохо воспитан?

— Ну…

— Ничего этого в нем нет. А что еще?

Аллейн молчал. Старая Нинн протянула маленькую с крючковатыми пальцами ручонку и положила на руку Аллейна.

— Скажите мне, что еще? — попросила она, заглядывая ему в глаза. — Я должна знать. Скажите!

— Это вы мне скажите, — проговорил Аллейн, накрыв руку старухи своей. — Скажите, что произошло между мистером Ричардом и миссис Темплетон? Лучше, чтобы я знал. Что произошло?

Она пристально смотрела на него. Губы ее беззвучно двигались.

— Вы ведь видели, — продолжал Аллейн, — как он вышел из ее спальни. Что случилось? Флоренс сказала…

— Она вам это сказала? Она вам это сказала?

— Видите ли, я бы все равно узнал. Расскажите нам, если можете.

Она безутешно покачала головой. В глазах стояли слезы, а язык начал заплетаться. Аллейн решил, что, прежде чем явиться к нему, она подкрепилась еще одним стаканчиком портвейна, и вот теперь он начал действовать в полную силу.

— Не моту сказать, — неразборчиво бормотала она. — Не знаю. Обычный скандал. Тираном была с пеленок. Мальчик совсем другой, хороший и спокойный, — помолчав немного, она скороговоркой добавила. — Не в нее пошел. Больше похож на отца.

Фокс поднял голову от своих записей. Аллейн сидел, не шевелясь. Старая Нинн, слегка покачнувшись, уселась на стул.

— Мистера Темплетона? — спросил Аллейн.

Она кивнула несколько раз с закрытыми глазами.

— Можно и так сказать, — послышалось невнятное бормотание, — можно… да… можно.

Голос ее замер и она задремала.

Фокс открыл было рот, но Аллейн сделал ему знак и, не сказав ни слова, он снова его закрыл. Последовало долгое молчание. Наконец Старая Нинн всхрапнула, почмокала губами и открыла глаза.

— А мистер Ричард знает, кто его родители? — спросил Аллейн.

— А почему же нет, — она пристально посмотрела на него. — Оба они погибли в автомобильной катастрофе и не верьте, если кто-нибудь будет болтать другое. По фамилии Дейкерс.

Заметив Фокса с записной книжкой, она повторила специально для него «Дейкерс», а потом еще раз произнесла фамилию по буквам.

— Большое спасибо, — поблагодарил ее Фокс.

— Как вам показалось, мистер Ричард был очень расстроен, когда вышел из ее комнаты? — спросил Аллейн.

— Уж что-что, а расстроить она всегда умела. А он принимает все близко к сердцу.

— А что он сделал потом?

— Пошел вниз по лестнице. На меня и не посмотрел. Думаю, вообще не заметил.

— Флоренс говорит, что он был бледный как смерть.

Нинн поднялась на ноги и вцепилась обеими руками в рукав Аллейна:

— Что она хочет сказать? На что намекает? Почему она не рассказала, что слышала я? После того, как она спустилась вниз? Я ведь ей говорила. Почему она этого вам не сказала?

— А что вы слышали?

— Она-то знает! Я ей говорила. В то время я не придала этому значения, а теперь она не захочет подтвердить мои слова. Хочет всю вину свалить на мальчика. Она скверная девчонка и всегда была такой.

— Ну а что же вы слышали?

— Я слышала, как леди пользовалась этой штукой. В которой яд. Слышала пшиканье. Слышала! Она сама себя отравила. Почему она так сделала, нам никогда не узнать, но она сама взяла грех на душу. Она убила себя.

4

Опять наступила длинная пауза. Становилось все заметнее, что Нинн с трудом сохраняет равновесие. Фокс взял ее под руку.

— Осторожнее, — ласково произнес он.

— Нечего со мной так разговаривать, — осадила его Нинн и снова уселась на стул.

— Флоренс, — начал Аллейн, — утверждает, что мисс Беллами не могла сделать подобную вещь.

Упоминание о Флоренс мгновенно вернуло ее к жизни.

— Флоренс говорит это, Флоренс говорит то, — рявкнула она. — А ваша Флоренс случайно не рассказала, что сегодня утром разругалась со своей леди до того, что ей отказали от места?

— Нет, — пробормотал Аллейн. — Этого она нам не говорила.

— А-а-а! Вот видите!

— Что вы делали после того, как мистер Ричард спустился вниз? После того, как ушла Флоренс, а вы услышали шипение аэрозольного баллона?

Глаза у нее закрылись, и Аллейну пришлось повторить свой вопрос дважды.

— Я удалилась, — с достоинством ответила старуха, — в свою комнату.

— А когда вы услышали о несчастье?

— Началась беготня. Флой на площадке, с грелкой, в истерике. Я от нее не добилась никакого толка. Потом вышел доктор и все мне сказал.

— А что вы делали дальше?

Он мог бы поклясться, что заметил, как она напряглась, стараясь прийти в себя, и что вопрос этот ее встревожил.

— Не помню, — проговорила она, а потом добавила. — Ушла к себе в комнату.

Открыв глаза, она настороженно наблюдала за ним.

— Вы уверены, Нинн? А может, вы пошли в комнату мистера Темплетона взглянуть, как он себя чувствует?

— Я забыла. Может, и так. Да, думаю, так. Все и не вспомнишь, — сердито добавила она.

— Ну и как он себя чувствовал?

— А как, вы думаете, можно себя в таком случае чувствовать? — огрызнулась она. — Очень подавлен. Не говорил. Расстроен. Естественно. С его болезнью это все могло плохо кончиться. Он мог умереть от потрясения.

— Сколько времени вы находились в его комнате?

— Не помню. Пока не приехала полиция и не стала здесь всеми командовать.

— Вы входили в спальню? — спросил Аллейн.

Последовало долгое молчание.

— Нет, — ответила она наконец.

— Вы уверены? Вы не проходили туда через ванную, чтобы прибраться?

— Нет.

— Не дотрагивались до тела?

— Я не входила в спальню.

— И вы не впускали туда Флоренс?

— Что она вам наговорила?

— Что она хотела войти и что вы, совершенно правильно, сказали, что доктор запретил это делать.

— У нее была истерика. Она глупа, а кое в чем — очень дурной человек.

— А мистер Темплетон входил в спальню?

— У него была необходимость, — с достоинством проговорила она, — пройти через спальню, чтобы воспользоваться туалетом! Надеюсь, это не было запрещено?

— Разумеется, нет.

— Очень хорошо, — она икнула и встала. Потом громко заявила: — Я иду спать.

Больше от старухи ничего нельзя было добиться, и они решили отпустить ее. Фокс хотел поддержать Нинн, но решительно отклонив помощь, она быстро направилась к двери. Фокс распахнул дверь. В коридоре, страшно сконфуженный, стоял Ричард Дейкерс.

5

Очевидно, он был застигнут в тот момент, когда отходил от двери. Теперь он остановился как вкопанный и стоял со смущенной улыбкой. Когда Старая Нинн увидела Ричарда, казалось, она собрала силы и подошла к нему.

— Нинн, — проговорил, он с вымученной беспечностью, глядя поверх ее головы на Аллейна, — что это ты задумала?

— Позаботься-ка лучше о себе, — ответила она, глядя ему в лицо. — А то они тебя живо обведут вокруг пальца.

— Может, тебе лечь? А то ты не в себе.

— Совершенно верно, — проговорила она надменно. — Я и собираюсь это сделать.

Нетвердой походкой Нинн направилась к задней лестнице.

— Что вы делаете здесь, мистер Дейкерс? — спросил Аллейн.

— Я хотел пройти в свою комнату.

— Сожалею, что заняли ее. Но если вам что-нибудь нужно…

— Господи! — воскликнул Ричард. — Кончатся когда-нибудь эти оскорбления? Нет? Ничего не нужно! Я просто хотел побыть один в своей комнате и немного подумать.

— Вы были один в гостиной, — сердито заметил Фокс. — Почему вы там не могли думать? И как вам удалось пройти мимо полицейского, сэр?

— Он был у входной двери, старался вырваться из лап репортеров. А я проскользнул наверх по задней лестнице.

— Ладно. Но теперь вам лучше проскользнуть вниз, — заметил Аллейн, — и вернуться туда, откуда вы пришли. Если вам там надоело, можете присоединиться к компании в соседней комнате. Конечно, только если вы не желаете остаться здесь с нами и рассказать, зачем вы на самом деле сюда явились.

Ричард хотел было что-то сказать, но промолчал и, круто повернувшись, направился вниз. За ним последовал Фокс, который вскоре вернулся с важным видом.

— Дал нахлобучку этому парню в холле, — сообщил он. — Совсем в наши дни разучились вести наблюдение. Мистер Дейкерс в гостиной. Как вы думаете, почему он сюда пробрался?

— Думаю, — ответил Аллейн, — что он вспомнил о промокашке.

— А, вот оно что. Может быть. Миссис Пламтри кое-что нам дала, правда?

— Да, кое-что. Но пока это ничего не доказывает. Ни черта.

— То, что Флой отказали от места, любопытно. Если это только правда.

— В конце концов, может, у них это время от времени случалось. Кто разберется в их отношениях. А что вы скажете о звуках спальне, которые они обе слышали?

— Будем считать, — сказал Фокс, — что сначала было то, что Флой назвала грохот, а потом пшиканье миссис Пламтри?

— Думаю, что так. Да, пожалуй.

— И после грохота Флой удалилась?

— В то время как Нинн осталась, чтобы услышать пшиканье. Так.

— Можно предположить, — продолжал Фокс, — что как только мистер Дейкерс ушел, леди с грохотом свалилась на пушистый ковер.

— А потом всю себя опрыскала пестицидом.

— Точно так, мистер Аллейн.

— Предпочитаю менее драматическое объяснение происшедшего.

— В любом случае, дела мистера Дейкерса складываются не самым приятным образом, — заметил Фокс, и так как Аллейн не отвечал, продолжил: — Как вы думаете, то, что у миссис Пламтри вырвалось о родителях Дейкерса, правда?

— Кажется, что сама она в это верит.

— Незаконнорожденный, — размышлял Фокс, — а потом родители поженились?

— Я тоже так думаю. Подождите-ка, — он взял с полки том «Кто есть кто в театральном мире». — Вот оно. Беллами. Огромная статья. Даты рождения нет. Кертис сказал — пятьдесят. Вышла замуж в тысяча девятьсот тридцать втором году. Чарльз Гейвен Темплетон. Так, а где наш драматург? Немного написано. Дейкерс Ричард. Родился в тысяча девятьсот тридцать первом году. Окончил Вестминстерскую школу, а потом Тринити-колледж в Оксфорде. Названия трех пьес. Конец. Все может быть, дружищи Фокс. Думаю, если понадобится, мы это копнем.

Фокс немного помолчал.

— Вот еще что, — сказал он наконец, — миссис Пламтри оставалась одна в коридоре, когда Флоренс спускалась вниз.

— Да, похоже, что так.

— И она утверждает, что слышала, как покойная пользовалась баллоном с ядом. А что, если сама миссис Пламтри им орудовала? Направив в покойную?

— Прекрасно. Предположим, так оно и было. А зачем?

— Да потому, что покойная дурно обращалась со своим подопечным, или сыном, или кем он ей там приходится. Вошла, опрыскала ее и вышла, прежде чем вернулась Флоренс.

— А вам самому нравится эта версия?

— Не шибко. А что скажете на то, будто миссис Пламтри входила в спальню и что-то там делала с телом?

— Она ничего не делала. Тело лежало так, как Харкнесс и Гантри оставили его, если только Харкнесс не был слишком пьян, чтобы ничего не заметить.

— А может, что-то незначительное?

— Господи, а зачем?

— Черт его знает, — сказал Фокс. — А от миссис Пламтри пахло духами?

— Я мог унюхать только старый добрый портвейн, которым миссис Пламтри благоухала.

— Может, он-то и заглушил духи? — произнес Фокс. — А как на счет того грохота после ухода мистера Дейкерса?

— А, это. Просто леди зашвырнула мадам Вестрис в ванную.

— Почему?

— Может, профессиональная ревность, а может, потому что это был его подарок, и на мадам Вестрис она выместила свои чувства к нему.

— Все одни предположения. Ничего определенного, — с омерзением проворчал Фокс. — Хорошо. Какие наши следующие действия?

— Надо искать мотивы. Во-первых, надо узнать, что же вызвало тот взрыв мистера Берти Сарасена. И самый простой путь — поговорить с Анелидой Ли.

— А, да. Вы ведь знакомы с молодой леди, мистер Аллейн.

— Я встречал ее в магазине дяди. Очень милая девушка. Октавиуса я знаю хорошо. Вот что я вам скажу, дружище Фокс, поболтайтесь-ка по дому, поговорите с дворецким. Поговорите с горничными. Подбирайте любую информацию. Выясните, что происходило днем и в какой последовательности. Неистовая Флой намекнула на некую потасовку мадам с Сарасеном и мисс Кавендиш. Выжмите-ка отсюда все что можно. И позаботьтесь, чтобы слуги накормили наших несчастных узников. Эй, а это что?

Он вышел из комнаты и прошел по коридору. Дверь в спальню мисс Беллами была открыта. Доктор Кертис и доктор Харкнесс стояли в стороне, наблюдая за действиями двух одетых в белые халаты людей. Те уже положили тело мисс Беллами на носилки и аккуратно закрыли традиционной простыней. Филпот, стоя на середине лестницы, скомандовал: «О'кей, ребята», и привычная процессия тронулась по коридору, на лестничную площадку и осторожно — вниз. Так мисс Беллами в последний раз спускалась в своем доме. Внезапно Аллейн услышал приглушенные звуки. Повернувшись, он увидел, что в темноте узкого пролета лестницы, ведущей на третий этаж, стояла рыдая Флоренс.

На улицу инспектор вышел вслед за носилками, посмотрел, как отъезжает санитарный фургон, перекинулся несколькими словами с коллегами и отправился в соседний дом с визитом к Октавиусу Брауну.

После закрытия магазин Октавиуса обычно превращался в гостиную. В комнате опускали занавески, на письменном столе зажигали лампу, и отблески камина играли на рядах книжных полок. Все выглядело уютно. В своем роде уютно выглядел и Октавиус, сидевший в глубоком красном сафьяновом кресле с книгой в руке и котом на коленях.

Он снял свой лучший костюм и по привычке переоделся в старые серые брюки и потрепанный, но такой удобный вельветовый пиджак. Почти целый час после ухода Ричарда, с которым Анелида отказалась говорить, Октавиус чувствовав себя совершенно несчастным. Потом племянница спустилась вниз. Хотя Анелида была и бледна, но держалась вполне непринужденно и, извинившись, сказала, как сожалеет, что доставила столько огорчений. Потом она поцеловала его в макушку, приготовила на ужин омлет и уселась на свое обычное по понедельникам место по другую сторону камина перед огромной папкой, в которой содержался их каталог. Один раз Октавиус, сидевший как на иголках и сгоравший от желания взглянуть на нее, поднял глаза, и в ответ она состроила ему рожу, а он — ей, что в такие вечера было их обычной забавой.

Октавиус успокоился, но не вполне. Он обожал Анелиду, но по характеру был из тех людей, в которых страдания близких вызывают лишь раздражение, смешанное с сочувствием. Он хотел, чтобы Анелида всегда была веселой, послушной и красивой. Когда же Октавиус подозревал, что она чем-то расстроена, то и сам огорчался и не знал, что делать. Но непонятное чувство беспомощности быстро утомляло его и сменялось недовольством.

На звонок Аллейна дверь открыла Анелида. Он сразу заметил, что глаза у нее подкрашены так, чтобы не было видно, что она плакала.

Со многими из своих покупателей Октавиус дружил, и они частенько навешали его после закрытия магазина. Поэтому и Анелида, и Октавиус, пришедший от посетителя в восторг, решили, что это и есть как раз такой дружеский визит. Проклиная про себя свою работу, Аллейн уселся между ними.

— Вы оба выглядите так несокрушимо уютно и так по-диккенсовски, что я чувствую себя как нечто совершенно чужеродное, вторгнувшееся к вам.

— Мой дорогой Аллейн, надеюсь, что ваши ассоциации не связаны с той диккенсовской неописуемой маленькой Нелл и ее выжившим из ума дедушкой. Нет, я уверен, что нет. Вы ведь подумали о «Холодном доме», о той сцене, где ваш коллега-сыщик так же приходит к семейному очагу своего друга. Правда, насколько помню, тогда его визит кончился арестом. Надеюсь, вы свои наручники оставили в Скотленд-Ярде.

— Собственно говоря, Октавиус, — признался Аллейн, — я ведь пришел сюда по делу, хотя обещаю, что вас двоих в тюрьму тащить не собираюсь.

— Правда? Как интересно! Что-нибудь связанное с книгами? Какой-нибудь злодей со склонностью к коллекционным раритетам?

— Боюсь, что нет, — ответил Аллейн. — Все гораздо серьезнее, Октавиус, и косвенно связано с вами. Я знаю, что вы были сегодня на приеме по случаю дня рождения мисс Беллами, да?

И Анелида, и Октавиус непроизвольно всплеснули руками.

— Да, — ответил Октавиус. — Очень недолго. Были.

— Когда вы пришли?

— В семь. Нас приглашали, — начал объяснять Октавиус, — в половине седьмого, но Анелида сообщила мне, что теперь принято опаздывать.

— Мы ждали, — заметила Анелида, — пока не соберется побольше гостей.

— Значит, вы следили за теми, кто приехал раньше.

— Немного. Я изредка посматривала.

— Вы случайно не видели, кто явился с букетом пармских фиалок?

Октавиус вдруг дернул ногой.

— Черт тебя подери, Ходж, — воскликнул он и добавил мягче: — Он царапнул меня. Бессовестное животное, иди отсюда.

Он спихнул кота, и тот возмущенно спрыгнул на пол.

— Я знаю, что вы рано ушли, — продолжал Аллейн. — И уверен, что знаю почему.

— Мистер Аллейн, — спросила Анелида, — что случилось? Почему вы так говорите?

— Это серьезное дело, — ответил Аллейн.

— А Ричард… — начала она и замолчала. — Что вы хотите нам сказать?

— С Ричардом все в порядке. У него сейчас шок, но он здоров.

— Мой дорогой Аллейн…

— Подожди, дядя, давай лучше послушаем.

Осторожно и просто он поведал им, что случилось, ни слова не говоря о том, что подозревает полиция.

— Странно, — закончил он свой рассказ, — как вы не заметили всего этого переполоха на площади.

— Занавески у нас опущены, — объяснил Октавиус, — а выглядывать на улицу не было повода — правда, Нелл?

— На Ричарда это подействует ужасно, — сказала Анелида. — Когда он приходил сюда, я не захотела его видеть. Он мне этого никогда не простит, да и я себе не прощу.

— Моя дорогая девочка, у тебя были все основания так поступить. Она была очаровательным созданием, но, очевидно, не всегда могла вести себя достойным образом, — заявил Октавиус и добавил: — Я считаю, что неумеренно восхваляя мертвых, мы оказываем им плохую услугу. В пословице «О мертвых ничего, кроме хорошего» оставим только первую часть, а вторую будем употреблять тогда, когда это соответствует истине.

— Я не о ней думаю, — воскликнула Анелида. — Я думаю о Ричарде.

— В самом деле, моя милая? — смущенно спросил он.

— Простите, мистер Аллейн, мою несдержанность, — сказала Анелида. — Отнесите ее на счет знаменитых актерских истерик.

— Я отнесу это на счет естественной реакции после потрясения, — ответил Аллейн, — и, поверьте, я достаточно навидался театральных фокусов, чтобы понять, что вы ведете себя наиболее уравновешенным образом. Вы ведь в таких делах — новичок.

— Вы правы, — согласилась Анелида, бросив на Аллейна благодарный взгляд.

Теперь можно было рассказать им и о подозрениях полиции. Подтолкнул к этому сам Октавиус, который вдруг спросил:

— Дружище, а почему всем этим занимаетесь вы? Разве полиция расследует несчастные случаи?

— В этом-то все и дело, — ответил Аллейн. — Расследует, когда нет уверенности, что же это такое.

Он объяснил, почему в этом нет уверенности. А когда заявил, что хочет выяснить все подробности случившегося в оранжерее, Анелида так побледнела, что он уже подумал: предстоит еще один обморок. Но, взяв себя в руки, она рассказала ему все, что произошло.

Тимон Гантри, Монтегю и Ричард говорили о том, чтобы попробовать ее на главную роль в «Бережливости в раю». Они не заметили, как вошла мисс Беллами, которая услышала вполне достаточно, чтобы понять, что затевается.

— Она страшно рассердилась, — монотонно продолжала Анелида. — Решила, что это заговор и обвинила меня в… — голос изменил ей, но через мгновение она продолжала: — Она сказала, что я пытаюсь окрутить Ричарда только для того, чтобы пробиться в театре. Я не помню всего, что она говорила. Все пытались остановить ее, но это, кажется, распаляло ее еще больше. Потом пришли мистер Темплетон, Кэйт Кавендиш и Берти Сарасен. И она набросилась на них. Что-то там насчет нового спектакля. Их она тоже обвинила в заговоре. А по другую сторону стеклянной двери стоял дядя. И знаете, у меня было такое чувство, как бывает в кошмарах, когда видишь кого-то, к кому хочешь попасть, но не можешь этого сделать. Потом мистер Темплетон вышел и заговорил с ним. Ну а потом и я вышла. Дядя держался прекрасно. И мы ушли домой.

— Неприятное испытание, — заметил Аллейн. — Для вас обоих.

— Ужасное, — согласился Октавиус. — И все же очень странно. Понимаете, она при встрече была такой обаятельной. Просто теряешься, — и он взъерошил себе волосы.

— Бедный дядя! — проговорила Анелида.

— А полковник Уорэндер был в оранжерее?

— Это двоюродный брат Темплетона? Они похожи, — проговорил Октавиус. — Да, был. Он выходил потом в холл и пытался говорить какие-то любезности, бедняга.

— И другие тоже, — вставила Анелида. — Но, боюсь, я не смогла им ответить как должно. Я… мы просто ушли.

— А Ричард Дейкерс вышел за вами?

— Да, — ответила она. — Вышел. Но я поднялась к себе в комнату и не захотела его видеть. И это ужасно.

— А что он делал? — спросил Аллейн Октавиуса.

— Что делал? Дейкерс? Он был в страшном смятении. Мне его просто было жалко. И, знаете, был очень сердит. Он в сердцах наговорил массу всяких неприятных вещей, я уверен, что это было сгоряча.

— Что же он говорил?

— Ну, — объяснил Октавиус, — насколько я понял, он говорил, что миссис Темплетон погубила его жизнь. Все очень странно и не продуманно. Мне было неприятно это слышать.

— А он сказал, что намерен делать, когда уйдет отсюда?

— Да. Он сказал, что собирается вернуться сюда вместе с ней. Хотя как бы он это сделал в разгар приема, я не совсем понимаю. Я проводил его до двери, стараясь успокоить, и видел, как он вошел в дом.

— Это было последний раз, когда вы его видели?

— Собственно говоря, да. В это время зазвонил телефон. Если помните, он у нас в задних комнатах. Я пошел туда, а когда вернулся, подумал, что он тоже решил возвратиться. Может, мне так показалось, потому что он не выходил у меня из головы.

Анелида тихонько ойкнула, но дядя продолжал:

— Смешная ошибка. Здесь было темно — очень темно, — и я видел лишь силуэт стоящего у окна. Я спросил: «Мой дорогой, что еще случилось?» или что-то в этом роде, и он, разумеется, повернулся. Я увидел, что это был полковник Уорэндер.

— А он-то зачем приходил? — с отчаянием в голосе спросила Анелида.

— Ну, дорогая, думаю от имени своего двоюродного брата принести еще раз извинения и попытаться объясниться. Но мне показалось, что чем меньше мы будем вдаваться в обсуждение этого дела, тем лучше. В конце концов, Уорэндера мы совершенно не знаем, да и к нему это не имеет никакого отношения. Надеюсь, однако, что я был предельно вежлив, хотя и постарался отделаться от него как можно скорее.

— Разумно, — согласился Аллейн и добавил: — Отвлечемся на секунду от нашей проблемы. Вы ведь специалист по викторианской живописи, правда? Вы ею занимаетесь? Я помню…

— Как странно! — воскликнул Октавиус. — Мой дорогой друг, только сегодня утром я продал молодому Дейкерсу викторианскую картину для подарка его покровительнице.

— Мадам Вестрис?

— Вы видели ее? Чудесная вещица, правда?

— Да, — ответил Аллейн. — Чудесная.

Аллейн все время чувствовал, что Анелида внимательно наблюдает за ним. И теперь она задала вопрос, который он ждал:

— Мистер Аллейн, вы ведь уверены, что это был не несчастный случай.

— Мы пока сами не знаем. У нас нет доказательств.

— А что вы думаете в глубине души? Мне важно знать. Не бойтесь, я не наделаю глупостей и не буду вам мешать. Вы считаете, что это убийство?

— Боюсь, что так, Анелида, — ответил Аллейн.

— Вы Ричарду об этом говорили?

— Не так определенно.

— Но он догадывается?

— Я не знаю, что он думает, — осторожно ответил Аллейн. — Мы его сейчас не трогаем.

— Почему?

— Для него это был страшный удар. Он терял сознание.

Она твердо посмотрела на него, а затем быстро вскочила на ноги.

— Дядя, — обратилась она к Октавиусу, — не дожидайся меня, ложись спать и не беспокойся.

— Девочка, моя дорогая, — залепетал тот в смятении, — что ты хочешь сказать? Куда ты?

— К Ричарду, — ответила она. — Куда же еще? Конечно к Ричарду.

Глава 6

По следу

1

Анелида подошла к дому два по Пардонез-плейс и позвонила. Дверь немедленно открыл полицейский.

— Я — мисс Ли, — обратилась к нему Анелида. — Я только что беседовала со старшим инспектором Аллейном. Он знает, что я пошла сюда. Сам он скоро вернется. Я хочу поговорить с мистером Ричардом Дейкерсом.

— Понимаю, утес. Подождите минуту. Я должен выяснить, можно ли это, — ответил полицейский. — Может, вы присядете?

— Нет, спасибо. Я хотела бы видеть его немедленно.

— Я должен убедиться… — сурово начал полицейский, но тут появился сам Аллейн. — Сэр?

— Все в порядке. Мистер Дейкерс еще в гостиной? Хорошо, — Аллейн посмотрел на Анелиду. — Идемте.

Гордо подняв голову, она последовала за ним. Анелида была сейчас в таком состоянии, которое никогда раньше не испытывала: все ее мысли, желания и поступки — все сразу стало направлено к одной единственной цели. Она сознавала, что где-то в глубине ее души жил страх, но знала также, что сейчас надо было гнать от себя это чувство. Анелида с Аллейном прошли через холл.

— Сюда, — пригласил он ее, открывая дверь гостиной.

Сразу за дверью была установлена высокая кожаная ширма. Анелида обошла ее и увидела стоящего у окна Ричарда. Сделав два-три шага, она остановилась. В эти несколько секунд она ясно поняла, как нравится ей его лицо, какую огромную нежность и даже восторженность испытывает она, глядя на него. Сейчас она его окликнет и скажет, что пришла, чтобы быть ему поддержкой во всем.

— Ричард, — позвала она.

Он обернулся. Она заметила, как побледнело его лицо. Не как обычно — на щеках, а у висков и вокруг рта.

— Анелида?

— Я пришла. Я хочу извиниться за свое поведение. Видите, я здесь.

Он медленно подошел к ней и нерешительно взял за руки.

— Я не могу поверить своему счастью, — произнес он. — Я думал, что потерял вас безвозвратно. И, Бог свидетель, причина для этого достаточная.

— Уверяю вас, напротив.

— Что вы говорите! — он сильнее сжал ее руки. — Какие слова! Вы знаете, что произошло? С Мэри?

— Да, Ричард. Я вам так сочувствую. Господи, что за бездарная фраза!

— Я не могу допустить, чтобы вы здесь оставались. Это место не для вас. Это не дом, а кошмар.

— А вы хотите, чтобы я осталась? Я могу вам помочь?

— Я люблю вас, — сказал он, поднося ее руки к своему лицу. — Нет! Нельзя сейчас об этом. Не время.

— Вы хорошо себя чувствуете? Вы можете сейчас со мной серьезно поговорить?

— Все в порядке. Идите сюда.

Они уселись рядом на диване. Ричард все еще не отпускал ее рук.

— Он говорил мне, что вы упали в обморок, — сказала Анелида.

— Аллейн? Он и вас беспокоил?

— Совсем нет. Я пришла сюда, потому что выслушала его рассказ. И потому что… Ричард, после того, как я не захотела с вами говорить, вы вернулись сюда?

— Да, — ответил он. — Вернулся.

— Вы виделись с ней?

Он посмотрел на их сплетенные руки.

— Да.

— Где?

— В ее комнате. Всего несколько минут. Я… ушел оттуда.

— Кто-нибудь еще был там?

— Боже упаси, конечно, нет! — воскликнул он.

— А потом? Что потом?

— Я ушел. Я бродил Бог знает как долго. А когда вернулся, все уже произошло.

Они помолчали. Наконец Ричард совершенно спокойно произнес:

— Я знаю, что вы мне хотите сказать. Они думают, что Мэри убили и гадают, уж не я ли преступник. Верно?

Анелида наклонилась вперед, поцеловала его.

— Верно, — подтвердила она. — Во всяком случае, мне так кажется. Но мы во всем разберемся и все мгновенно поставим на свои места. Но пока, думаю, дела обстоят именно так.

— Все кажется настолько фантастичным, — проговорил он, — что даже не пугает. Не бойся, сердце мое, иди домой, а я здесь постараюсь что-нибудь сделать.

— Я пойду, когда все утрясется. Но не раньше.

— Как я тебя люблю. Но как бы я хотел не взваливать на тебя столь тяжелую ношу.

— Может, они не разрешат мне здесь долго находиться. Надо точно вспомнить, что произошло. Где ты был? Кто мог тебя видеть? И, Ричард, расскажи им, что она делала, когда ты уходил из комнаты.

Выпустив ее руки, он отвернулся и закрыл ладонями глаза.

— Она смеялась, — произнес он.

— Смеялась? Они захотят знать почему. О чем вы говорили? Что ее так насмешило?

— Никогда! — горячо ответил он. — Никогда!

— Но… они спросят тебя.

— Могут спрашивать сколько им угодно. Никогда!

— Но ты должен! — с отчаянием в голосе воскликнула Анелида. — Подумай! Сколько об этом написано… Невинные люди скрывают что-нибудь от полиции, все запутывается, и они оказываются под подозрением. Ричард, подумай, так или иначе они узнают об этом. И что она наговорила, и как ты страшно разозлился, и как заявил, что никогда ей не простишь. Ведь все в холле слышали тебя. Полковник Уорэндер…

— Он! — горько произнес Ричард. — Он ничего не скажет. Не посмеет!

— Что ты имеешь в виду?

— Не важно.

— Господи! Ты пугаешь меня! — воскликнула Анелида. — Что получится, когда они начнут тебя спрашивать? Что они подумают, если ты не захочешь им отвечать?

— Пусть думают что хотят, — он вскочил и принялся ходить по комнате. — Случилось слишком многое. Я еще ничего не обдумал. Ты не знаешь всего. И я не имею права взваливать это на тебя.

— Не говори так, пожалуйста, — в отчаянии попросила Анелида. — Я тебя люблю и хочу разделить с тобой все.

— Ты так молода.

— Но думать я уже умею не хуже других.

— Я скажу тебе скоро… когда смогу.

— Если это снимет с тебя подозрения, они не будут дальше копаться. Им нужно одно: снять с тебя подозрения. Ты должен рассказать обо всем, что произошло. Обо всем.

— Не могу.

— Боже мой, но почему же?

— Ты не веришь мне, да?

Анелида подошла к нему:

— Ты же знаешь, что верю.

— Да, — ответил он. — Я вижу.

Они стояли, глядя друг на друга. Вдруг Ричард порывисто обнял Анелиду. На пороге створчатых дверей, ведущих в столовую, появился Грейсфилд.

— Ужин подан, сэр, — возвестил он.

Выбравшись из своего удобного убежища за ширмой, Аллейн бесшумно закрыл за собой дверь в холл и направился в кабинет.

2

— Я разговаривал с фоторепортером и слугами, — сообщил мистер Фокс.

— А я, — с кислой миной сказал Аллейн, — подслушивал парочку влюбленных. Как же низко можно пасть? Следующий шаг — это уже Полоний за ковром в спальне.

— Осмелюсь заметить, что все это для их же пользы, — утешил его Фокс.

— В том то и дело, Фокс, наш драматург, черт бы его побрал, скрывает что-то от нас. Да и от своей девушки, между прочим, тоже. Но будь я проклят, если у меня возникнет желание хоть в чем-то подозревать его.

— Я бы сказал, очень приятный молодой человек, — заявил Фокс.

— Но какого дьявола он не говорит, что произошло между ним и Мэри Беллами, когда он вернулся сюда в первый раз? Девушке поведал только, что разговор их кончился тем, что она засмеялась. А ведь у нас есть показания этих двух крайне предвзятых свидетельниц. Обе согласны, что вид у него был тогда отвратительный. Ладно. Допустим, он уходит. Но как объяснить этот грохот, о котором говорила Флоренс? Потом Флоренс спускается до половины лестницы, а Нинн в то же время слышит, как кто-то пользуется аэрозолем. Темплетон подходит к подножию лестницы и просит Флоренс позвать хозяйку. Флоренс поднимается в комнату и находит леди в агонии. Дейкерс приходит через два часа после ее смерти, проходит к себе в комнату, пишет письмо и пытается уйти. Все. На этом наша информация кончается. Какой следующий шаг? Предъявить ему письмо?

— То, что вы восстановили?

— Полагаю, я могу заполучить и оригинал, — сказал Аллейн.

Фокс взглянул на него с безмятежным одобрением, но ничего не спросил.

— А что вы выудили из фоторепортера? И какого репортера? — спросил Аллейн.

— Он болтался здесь по улице и заявил, что хочет мне что-то сообщить. Я подумал, что это хитрая уловка, чтобы пробраться в дом, но решил, что стоит все же попробовать. Он снимал покойную с мистером Дейкерсом на заднем плане без двадцати пяти восемь по часам в холле. Видел, как они вместе отправились наверх. Это дает нам приблизительное время наступления смерти, если окажется важным.

— Минут десять спустя. А что вы выжали из слуг?

— Немного. Похоже, что покойницу здесь никто не любил, кроме Флоренс, которая, по выражению поварихи, была ей предана душой и телом. Грейсфилд поначалу со мной не хотел откровенничать, но вы ему так понравились, сэр, что мне ничего не оставалось, как сыграть на этом, и надо сказать, с неплохим результатом.

— И что же вы, черт возьми, ему наговорили?

— Ну, мистер Аллейн, вы ведь знаете, что за снобы эти слуги в фешенебельных домах. А ваше происхождение…

Аллейн больше не спрашивал.

— Сегодня утром у мадам была потасовка, — продолжал Фокс. — С мисс Кавендиш и мистером Сарасеном. Грейсфилд случайно слышал. — И он передал довольно точный и подробный рассказ дворецкого.

— Как говорит Анелида, эта ссора возобновлялась в оранжерее, — пробормотал Аллейн. — А что эти двое делали здесь утром?

— Мистер Сарасен пришел, чтобы украсить все цветами, о чем Грейсфилд отзывается весьма саркастически. А мисс Кавендиш принесла покойнице флакон духов.

— Что? — воскликнул Аллейн. — Неужели эту дрянь, что на ее туалетном столике? Неужели «Великолепие». Только сегодня утром?

— Совершенно верно.

Аллейн хлопнул по письменному столу Ричарда и встал.

— Господи, ну и осел же я! — воскликнул он, а потом резко спросил. — Кто их открывал?

— Мисс Беллами сама. В столовой.

— А она тогда ими пользовалась?

— Грейсфилд говорит, что чуть-чуть мазнула. Он в это время выглядывал в сервировочное окошко.

— А что было с духами потом?

— Ими занималась Флоренс, — сказал Фокс. — Боюсь, мистер Аллейн, я с вами тут не соглашусь.

— Мой дорогой старина, подумайте. Подумайте о флаконе.

— Очень большой, — рассудительно произнес Фокс.

— Совершенно верно. Очень большой. Ну и?..

— Да-да-а-а, — медленно проговорил Фокс, а потом добавил: — Ну, я буду просто поражен.

— У вас для этого есть основания. Если так, то все это проклятое дело предстает в совершенно ином свете.

— Принести духи?

— Да. И вот что: найдите Флоренс, где бы она ни была. Расспросите ее об этом, Фокс. Как всегда, тактично. Узнайте, когда духи были перелиты в пульверизатор и когда ими пользовались. Понаблюдайте за реакцией, ладно? И выясните, есть ли в рассказах Пламтри правда: о родителях Ричарда Дейкерса и об увольнении Флоренс.

Фокс взглянул на часы.

— Уже десять часов, — сказал он. — Она могла и лечь.

— Ну что ж, это вам доставит дополнительное удовольствие. Оставьте мне свои записи. И скорее, скорее.

Пока Фокс выполнял поручение, Аллейн, исходя из полученной информации, составил схему местопребывания Чарльза Темплетона, четверых гостей, слуг и Ричарда Дейкерса вплоть до времени своего приезда. Проведенная Фоксом кропотливая черновая работа давала, как всегда, исчерпывающую информацию, и схема получилась достаточно сложной. Подняв бровь, Аллейн критически изучал результат. Сколько из них сказали всю правду? Который из них сказал, главным образом, ложь? Напротив одного имени он поставил вопрос и, когда вернулся помощник, все еще покачивал головой, глядя на бумагу.

— Бэйли с ними закончил, — сообщил Фокс и поставил на стол пульверизатор, пустой флакон из-под «Великолепия» и аэрозольный баллон.

— Что с отпечатками?

— Очень много. Всевозможные, но ничего неожиданного. Флоренс сказала, что днем и она, и мистер Темплетон, и полковник Уорэндер дотрагивались до этих предметов. А покойница просила полковника опрыскать ее из пульверизатора перед самым приемом. Наполняла его Флоренс.

— А сколько еще оставалось во флаконе?

— Она считает, что четверть. Все-таки она была в постели, — добавил он меланхолически.

— Все сходится, — пробормотал Аллейн. — Флакон не переворачивали и не разливали?

— Нет. Следов не видно.

Аллейн постучал по баллону карандашом:

— Около половины. Кто-нибудь знает, когда им начали пользоваться?

— Флоренс полагает, неделю назад. Мистер Темплетон был очень недоволен этим и даже просил Флоренс выбросить его.

— Почему она этого не сделала?

— Говорит, не было возможности. Она страшно всполошилась и спросила, не обвиняю ли я ее в убийстве.

— Ей сегодня утром отказали от места?

— Когда я ее об этом спросил, она подскочила как ужаленная. Говорит, что миссис Пламтри имеет на нее зуб и выболтала то, что ей доверили по секрету.

— О силы небесные, — схватился за голову Аллейн.

— С дамами среднего возраста такое случается, — заметил Фокс. — Флоренс утверждает, что, когда мисс Беллами бывала не в настроении, она делала вид, что хотела ее прогнать, но на самом деле все это так ничем и не кончалось. Говорит, что рассказала это миссис Пламтри как шутку. Я намекнул ей на родителей мистера Дейкерса, но она не клюнула. Напротив, тут же обвинила меня в грязных подозрениях и снова взялась за миссис Пламтри. И все же, — строго добавил Фокс, — я думаю, в этом что-то есть. Есть что-то в ее манере. Она уж очень ревновала хозяйку к кому-то из близких. А это может быть мистер Темплетон, мистер Дейкерс, миссис Пламтри или полковник.

— Милая старушка Флоренс, — с рассеянным видом пробормотал Аллейн.

— Вы знаете, сэр, — внушительно продолжал Фокс, — я все время думаю о последовательности событий. Возьмем вторую половину дня. Скажем, после того, как полковник опрыскал ее духами. А что же случилось потом? Полковник говорит, что спустился вниз, затем в присутствии слуг опрокинул на ходу стаканчик с миссис Темплетон, в то время как сам Темплетон и Дейкерс были в кабинете. Все это происходило еще до приезда первых гостей. Выглядит правдоподобно, но стопроцентной уверенности нет. А Флоренс и миссис Пламтри в это время поднялись к себе на третий этаж, — продолжал Фокс, — Любая из них могла спуститься в комнату миссис Темплетон и проделать этот фокус. Разве не так?

— Обе утверждают, что сидели в своей комнате, пока не настало время идти на прием. Обе на ножах. Что вы думаете, если бы одна из них выходила из комнаты, другая хранила бы это в тайне?

— Да, это, конечно, верно. А может, забыли?

— Дружище Фокс, это не пройдет.

— Такая же ситуация и с мистером Темплетоном, и мистером Дейкерсом. Каждый из них, независимо от другого, показал, что они находились в кабинете вместе. Не знаю, что вы думаете по этому поводу, мистер Аллейн, но я склонен верить их словам.

— Я тоже. Полностью.

— Если мы это принимаем, то остается предположить, что все было проделано уже после того, как начали съезжаться гости. Дальше. До начала скандала в оранжерее все три джентльмена были в комнатах для приема. Полковник сопровождал мисс Беллами. Мистер Темплетон тоже был рядом с ней и принимал гостей, а мистер Дейкерс поджидал молодую леди.

— И более того, около лестницы вертелся фоторепортер, а кинооператор расположился на ступеньках. К тому же, у задней лестницы был устроен дополнительный бар, где постоянно находился слуга. Он видел, что наверх проходили только Флоренс и Нинн. Ну и какие же возможности у нашего подозреваемого?

— Значит, — начал Фокс, — или одна из этих женщин все проделала…

— Но когда? Вы хотите сказать, до того, как они встретились на площадке перед спальней и подслушали знаменитую сцену?

— Полагаю, что так. Да. Пока фотограф делал снимки.

— Да?

— Если не они, то кто-то еще мог подняться наверх раньше.

— Но опять возникает вопрос: когда? Это могло произойти после того, как убрали киноаппаратуру, и до того, как миссис Темплетон вышла в холл, где ее фотографировали с Дейкерсом. До того, как она поднялась с ним к себе.

— Тогда нам остается только время, когда внесли именинный торт и произносили речи. Думаю, что именно тогда кто-нибудь и мог проскользнуть наверх.

— Когда все внимание было обращено на говоривших и лестница была свободна? Пожалуй. Я тоже так думаю. Но послушайте, Фокс. Этому субъекту вряд ли удалось бы все обстряпать в спальне за один раз. Я склоняюсь к мысли, что он посетил спальню еще раз по крайней мере, а скорее всего два раза. Один раз до, а второй раз уже после смерти. Замести следы. Если я не ошибаюсь, там было что заметать.

— Господи! — воскликнул Фокс с невольной горячностью. — Куда вы клоните, мистер Аллейн? И без того здесь все зубы обломаешь, а вы еще усложняете. Что у вас за мысль?

— Если моя мысль чего-нибудь стоит, то все станет намного проще. Намного.

Аллейн поднялся.

— Знаете, дружище Фокс, — начал он. — Я вижу только одно объяснение, которое на самом деле подходит. Смотрите, что нам навязывают. Самоубийство? Покинуть гостей, уйти к себе в спальню и опрыскать себя ядом до смерти? Никто не верит в эту версию. Я тоже. Несчастный случай? Мы уже говорили: тут не вяжется вот что — во-первых, неуместность ее садоводческих порывов во время приема, а во-вторых, характер пятен. Убийство? Хорошо. Но какие присяжные поверят, как их ни убеждай, что жертва спокойно стояла в то время, как ей обрабатывали лицо — сначала издалека, а потом и вблизи. А защита просто посмеется над нами. Но если, как надеюсь, я иду по верному следу, то моя версия, подтверждая убийство, все расставляет по своим местам. Слушайте: я вам сейчас изложу, а вы посмотрите, где в моих построениях слабые места.

Фокс бесстрастно выслушал сжатое перечисление доказательств, задумчиво переводя взгляд с аэрозольного баллона на флакон и пульверизатор.

— Да, — произнес он, когда Аллейн кончил. — Да. Концы с концами сходятся, мистер Аллейн. В самый раз. Единственный малюсенький недостаток, что у нас практически нет вещественных Доказательств.

— У нас есть пока это, — ответил Аллейн, показывая на расставленные на столе предметы. — Но если мы в ближайшие полчаса не найдем ничего другого, нам придется туго.

— Мотив?

— Мотив неизвестен. Может, вдруг выплывет. Будем надеяться на случай, Фокс. На случай, старина.

— Что предпримем далее?

— Я предпочел бы тактику шока. Как я понимаю, их всех загнали в столовую?

— Всех, кроме мистера Темплетона. Он все еще в кабинете. Когда я заглядывал, они ужинали. Он распорядился. Холодная куропатка, — с легкой мечтательностью добавил Фокс. — Скажу вам, довольно напрасные хлопоты, ни у кого там, кажется, нет большого аппетита.

— Посмотрим, — безжалостно проговорил Аллейн, — не появится ли у них аппетит при виде этого.

И он показал на расставленные перед ним три вещественных доказательства.

3

Рози Кавендиш, оттолкнув от себя тарелку, решительно обратилась к своим сотрапезникам.

— У меня, — заявила она, — ощущение полной нереальности происходящего. И чувство это — не из приятных, — она осмотрела по очереди сидящих за столом. — Почему мы не скажем, что у нас у всех на уме? У каждого душа уходит в пятки, но все делают вид, что ничего не замечают. А я так не могу. Больше ни минуты не выдержу. Я — женщина болтливая и хочу разговаривать.

— Рози, — проговорил Тимон Гантри, — дорогая, ты вечно сбиваешься с ритма.

— А я думаю, что Рози права, — грустно возразил ему Берти Сарасен. — Я хочу сказать, что все мы просто ошеломлены, а что касается меня, то я и напуган. Но какой прок от того, что мы ведем себя так, будто сидим в склепе? Разве это поможет? А кроме того, это так изнурительно. Дикки, дорогой мой, пойми меня правильно. В душе мы чувствуем все, что положено. Но про свою я добавлю, что она действительно у меня в пятках.

Ричард, шептавшийся с Анелидой, взглянул на него:

— Конечно, почему бы и не завести разговор, — сказал он, — если вы можете придумать что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающее нормальную беседу.

Уорэндер бросил на него быстрый взгляд.

— Конечно, — согласился он. — Полностью поддерживаю.

Ричард даже не посмотрел в его сторону.

— И ненормальный разговор будет лучше, чем это удушающее молчание, — заметила Рози.

— Тогда давайте взглянем правде в лицо, — с облегчением начал говорить Берти. — Нас всех загнали сюда в… — он замялся, — в эту общую камеру не просто из-за капризов полиции. Так?

— Так, Берти, — подтвердила Рози. — Так.

— Под бдительное наблюдение, — добавил Берти. — Сержант Филпот, вы не против того, что я говорю?

Филпот отозвался со своего поста в дальнем конце комнаты:

— Совсем не против, сэр, — и украдкой начал нащупывать свою записную книжку.

— Спасибо, — сердечно поблагодарил его Берти.

Вошли Грейсфилд и горничная. Пока они убирали со стола, царило мертвое молчание. После их ухода Берти начал снова:

— Господи! — воскликнул он. — Неужели не ясно, что все мы, за исключением Анелиды, находимся под подозрением в том, что ни один из нас не хочет назвать своим именем?

— Я это понимаю, — заявила Рози. — И если не скажу об этом, то взорвусь точно гейзер.

— Нет, милая, не взорвешься, — решительно вмешался Гантри. Он сидел рядом с Рози и смотрел на нее, склонив набок голову. — Ты будешь паинькой и не начнешь говорить глупости, которые могут завести далеко. Сейчас не время для этого.

— Тимми, дорогой, я очень сожалею, но вынуждена тебя ослушаться, — с отважным видом запротестовала Рози. — В театре я никогда бы не позволила себе этого, но за его стенами, да еще под угрозой обвинения в убийстве — да! Вот я и произнесла это! — воскликнула она. — Убийство! Вам не стало от этого легче?

Берти Сарасен сразу же ее поддержал:

— Молодец, дорогая. Намного легче.

Анелида заметила, как Тимон Гантри и полковник Уорэндер одновременно посмотрели на Филпота, а потом обменялись взглядами с видом людей, привыкших к власти, но очутившихся в ситуации, которую не в силах контролировать.

— Хорошо, — продолжала Рози. — Полиция считает, что Мэри убили. Возможно, они думают, что это сделал один из нас. Как ни чудовищно, но похоже, что это и есть их версия. Вопрос в том, согласен ли с ней кто-нибудь из вас?

— Я не согласен, — решительно ответил Берти. Взглянув на сервировочное окно, он понизил голос и смущенно добавил: — В конце концов, мы здесь не одни.

— Если ты имеешь в виду слуг… — сердито начал Ричард.

— Никого конкретно я не имею в виду, — поспешно начал оправдываться Берти.

— То это совершенно невероятно.

— А для меня здесь все совершенно невероятно, — сказала Рози. — Я не могу, не хочу и никогда не поверю, что это может быть кто-то из присутствующих в доме.

— Абсолютно нелепое предположение, — громко произнес Уорэндер. — Аллейн слишком дает себе волю. — Он посмотрел на Ричарда и, слегка поколебавшись, спросил с видимым усилием: — Ты согласен?

Не поворачивая головы, Ричард ответил:

— Полагаю, он знает, что делает.

Опять наступило молчание, прерванное Тимоном Гантри:

— Я думаю, что это ужасно тяжело для Чарльза Темплетона.

Анелида увидела, как на лицах у всех появилось виноватое выражение, будто им стало стыдно, что они совсем забыли о Чарльзе. Послышались смущенные и сочувствующие возгласы.

— Мне не нравится, — неожиданно сказала Рози, — что нам практически ничего не известно. Что случилось? Почему все держат в тайне? Почему они полагают, что это не несчастный случай? Мы знаем только, что бедняжка Мэри скончалась от большой дозы пестицида. Это ужасно, трагично, и все мы невыразимо потрясены, но если нас держат здесь под подозрением, — в раздражении она стукнула кулачком по столу, — мы хотя бы имеем право знать почему!

Ее монолог отнюдь не был спокойным, а последнюю фразу она почти выкрикнула. Видимо, поэтому никто и не слышал, как отворилась дверь, и на пороге появился Аллейн.

— Имеете полное право, — произнес он, проходя в столовую, — и прошу извинить меня, что это объяснение так долго откладывалось.

Мужчины привстали, но Аллейн сделал им знак рукой и все снова сели на свои места. Несмотря на волнение, Анелида отметила, как быстро и без всяких, казалось, усилий этот человек овладел аудиторией. Даже славившийся этим качеством Гантри безропотно подчинился вместе со всеми. А внимательное молчание, воцарившееся в комнате, ничем не отличалось от того, которое Гантри требовал на репетициях. Не нашелся что сказать и полковник Уорэндер, чьи нахмуренные брови и гневно сжатые кулаки не предвещали окружающим ничего хорошего.

— Я думаю, — начал Аллейн, — что мы устроим совещание за круглым столом.

Он уселся в свободное кресло во главе стола и, улыбнувшись Рози Кавендиш, заметил:

— Все-таки, поистине, место красит человека. Нужно еще пять стульев, Филпот.

Пока Филпот расставлял стулья, никто не проронил ни слова.

Из холла появился Фокс, ведя за собой Флоренс и Старую Нинн. Нинн была наряжена в красный фланелевый халат. Туалет Флоренс тоже явно отличался определенной небрежностью, и, чтобы скрыть его недостающие детали, она накинула на себя большую шерстяную шаль. На голове ее были бигуди.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил их Аллейн. — Прошу прощения, что опять вас побеспокоил, но, надеюсь, на сей раз ненадолго.

Флоренс и Нинн, обе недовольные, не обращая друг на друга никакого внимания, неохотно уселись в разных концах стола, оставив между собой и соседями пустые стулья.

— А где Харкнесс, Фокс?

— Думаю, сэр, опять в оранжерее. Мы решили, что нет смысла его поднимать.

— Боюсь, что придется.

Раздвинув закрывающие стеклянную дверь занавеси, Фокс скрылся в оранжерее.

Вскоре оттуда донеслось хрипящее отвратительное мычание и протестующие возгласы. Наконец, Фокс вывел опухшего от сна и донельзя взъерошенного доктора Харкнесса.

— Что за пытка! — хрипло проговорил тот. — Жуткие ощущения!

— Будьте так любезны, — попросил его Аллейн, — взглянуть, в состоянии ли мистер Темплетон присоединиться к нам. Если у вас на этот счет возникнут какие-либо сомнения, мы не станем его беспокоить. Он в кабинете.

— Хорошо, — ответил доктор Харкнесс, пытаясь обеими руками пригладить волосы. — Никогда, никогда, никогда не вздумайте смешивать четыре порции виски с тремя бокалами шампанского. Не делайте этого! — добавил он с такой горячностью, будто кто-то намеревался это тут же проделать, и вышел из комнаты.

— Подождем мистера Темплетона, — спокойно заметил Аллейн и углубился в лежащие перед ним бумаги.

Уорэндер прочистил горло:

— Смотреть тошно на этого костоправа, — сказал он.

— Бедненький, — вздохнул Берти. — И все же я бы поменялся с ним местами. Хоть он и в жалком состоянии, но даже ему я завидую.

— Отвратительно! — произнес Уорэндер. — Он ведь при исполнении своих обязанностей.

— Вы на самом деле такой? — вдруг спросил Гантри, прямо-таки с обожанием глядя на Уорэндера.

— Простите, сэр, не понял.

Сцепив руки, Гантри восторженно объяснил:

— Ведь на такое никогда не осмелишься! Никогда! И так уже говорят, что постановки смахивают на карикатуру. А ведь вы живое свидетельство того, насколько они заблуждаются, полковник! Да вы своей персоной можете опровергнуть все это.

— Черт меня побери, если я понимаю, о чем вы рассуждаете, Гантри. Но если вы хотите оскорбить…

— «Нет оскорблений, — неожиданно процитировал Аллейн, не отрываясь от своих записей, — нет оскорблений в этом мире, клянусь вам честью, господа, их нет».

Все уставились на него. Сброшенный с любимого конька Гантри оглядел сидящих за столом, как бы призывая их обратить внимание на выходку Аллейна. Берти, наклонившись к нему, прошептал, указывая глазами на инспектора:

— Какое великолепие!

— Что?! — воскликнула Рози. — Что ты сказал?

— Я сказал, какое великолепие, — повторил Берти. — А что? О господи! Прости.

Уорэндер что-то пробурчал.

— Я говорил о мистере Аллейне, дорогая, — объяснил Берти. — Я сказал, что он великолепен.

— А, это! Извини, — отозвалась Рози.

— Ошибка, — обращаясь к своим бумагам, произнес Аллейн. — Но вскоре мы ее исправим. Пусть она нас не сбивает со следа.

Страшно смущенная Рози хотела что-то сказать, но тут в комнате появился Чарльз Темплетон. Его сопровождал доктор Харкнесс. Чарльз был бледен, весь как-то съежился и походкой напоминал очень старого человека. Но держался он по-прежнему сдержанно и спокойно и, войдя в комнату, всем улыбнулся.

Поднявшись, Аллейн подошел к нему.

— Все в порядке, — сказал доктор. — Он в силах присутствовать. Правда, Чарльз?

— Да, в силах, — повторил Чарльз. — Мне много лучше.

— Садитесь в то кресло. Там удобнее, — предложил Аллейн. — Мы, видите, без разрешения заняли ваш обеденный стол.

— Конечно. Надеюсь, вам дали все, что требовалось. Я сяду здесь.

Он уселся на ближайшем стуле. Ричард встал и, обняв Чарльза за плечи, склонился к нему. Чарльз, повернув голову, посмотрел на Ричарда. На миг Аллейну показалось, что он уловил меж ними сходство.

— Ты все это выдержишь? — спросил Ричард.

— Да-да, безусловно.

Ричард вернулся на место. Доктор Харкнесс и Фокс заняли два оставшихся стула. Накрыв руками лежащие перед ним бумаги, Аллейн сказал:

— Ну что ж, — и в который раз пожалел, что так и не собрался придумать подходящей фразы, чтобы открывать в подобных случаях обращения к публике.

«Как мы похожи на какой-нибудь комитет во время заседания, а наш председатель подозревает, что один из нас — убийца», — подумала Анелида. Сидящий очень прямо на стуле Ричард не поднимал глаз. Когда Анелида слегка повернулась, он сжал ее руку, но тут же отпустил.

Аллейн между тем продолжал:

— Я хочу подчеркнуть, что пока мы не получим заключение патологоанатома, у нас не может быть полной уверенности. Но тем временем, я думаю, мы могли бы составить полный перечень событий. Есть еще много моментов, которые я хотел бы выяснить. И вот именно поэтому я держал вас здесь так долго. Фокс, пожалуйста.

Фокс принес с собой небольшой чемоданчик. Теперь он извлек из него и поставил на стол пустой флакон из-под духов.

— «Великолепие», — сказал Аллейн и обратился к Рози: — Ваш подарок ко дню рождения мисс Беллами, не так ли? Из-за него вы только что неправильно поняли мистера Сарасена.

— Что вы сделали с духами? — сердито спросила Рози, а потом добавила: — Извините. Это, конечно, не имеет никакого значения. Просто… просто сегодня утром он был полный.

— Когда вы подарили его мисс Беллами? В этой комнате?

— Да.

Аллейн повернулся к Флоренс:

— Вы не могли бы нам в этом помочь?

— Я вылила отсюда в пульверизатор, — нахохлившись, сказала Флоренс.

— Но не все же, Флори, — заметила Рози.

— А в пульверизаторе были духи? — спросил Аллейн.

— На донышке. Но она не возражала, когда я смешивала духи.

— А сколько оставалось еще во флаконе?

— Он уже спрашивал меня об этом, — Флоренс мотнула головой в сторону Фокса.

— А теперь я спрашиваю.

— Вот столько приблизительно, — она показала пальцами около дюйма.

— То есть около четверти. А пульверизатор был полон?

Она кивнула. Фокс с ловкостью фокусника достал и поставил на стол рядом с флаконом пульверизатор.

— А сейчас в пульверизаторе вот сколько, — показал Аллейн. — Так что у нас куда-то исчезло три четверти духов из этого большого флакона.

— Я совершенно не понимаю, — начал Уорэндер, — куда вы клоните?

— Может, вы нам поможете, сэр. Насколько я понимаю, днем вы пользовались этим пульверизатором.

— Не себя же душил, черт возьми, — ответил Уорэндер и смущенно глянул на Чарльза Темплетона.

Гантри восхищенно хрюкнул.

— Мисс Беллами? — предположил Аллейн.

— Разумеется.

— А вы случайно не заметили, сколько тогда в нем было духов?

— Приблизительно три четверти. Так? — обратился Уорэндер к Чарльзу за подтверждением.

— Я не обратил внимания, — ответил тот, прикрывая рукой глаза.

— А вы не расскажете мне, сэр, почему вы это делали?

— Конечно. А почему бы и нет? — ответил Уорэндер и, всем видом демонстрируя смущение, добавил: — Она меня попросила. Так ведь, Чарльз?

Тот кивнул. Аллейн продолжал настаивать и вскоре добился сбивчивого описания эпизода в комнате. Флоренс неохотно, а Чарльз мрачно подтвердили, что именно так все и было.

— Вы много израсходовали духов? — спросил Аллейн.

— Порядочно. Она так просила, — недовольно повторил Уорэндер.

Чарльз пожал плечами, а Аллейн сказал:

— Но духи очень сильные, правда? Даже пустая бутылка, когда вынимаешь пробку, наполняет ароматом всю комнату.

— Не надо! — воскликнул Чарльз. Но Аллейн уже раскрыл флакон и в комнате распространился резкий, почти осязаемый, сладковатый запах.

— Удивительно, — заметил Гантри. — Она душилась ими всего один вечер и вот, пожалуйста, сколько ассоциаций.

— Замолчите, сэр! — закричал Уорэндер. — Господи, каким же надо быть невежей! Неужели вы не видите… — и он показал глазами на Чарльза.

Аллейн закрыл флакон.

— Как вы думаете, — спросил он Уорэндера, — после того, как вы подушили мисс Беллами, оставшееся во флаконе вошло бы в пульверизатор?

— Не думаю.

— Нет, — сказала Флоренс.

— Да если даже его опять наполняли, все равно он сейчас пуст на три четверти. Это значит, что так или иначе три четверти содержимого флакона куда-то исчезло.

— Но это невозможно, — резко сказала Рози. — Если только духи не разлили.

— Нет, — повторила Флоренс, и Аллейн повернулся к ней.

— И пульверизатор, и флакон стояли на туалетном столе, когда вы обнаружили мисс Беллами?

— Как будто так. Я ведь не задерживалась там, чтобы прибираться на столе, — язвительно ответила Флоренс.

— А баллон с пестицидом был на полу?

Фокс водрузил на стол рядом с другими предметами и жестянку, на которую посмотрели с ужасом.

— Так как? — повторил свой вопрос Аллейн.

— Да, — ответили Уорэндер, Харкнесс и Гантри одновременно, а Чарльз вдруг стукнул по столу:

— Да, да, да, — проговорил он со злостью. — Боже мой, неужели все это необходимо?

— Я очень сожалею, сэр, но боюсь, что да.

— Слушайте, — спросил Гантри, — вы предполагаете, что… какого черта вы предполагаете?

— Я ничего не предполагаю, — ответил Аллейн. — Я просто пытаюсь выяснить довольно странные обстоятельства. Может, кто-нибудь найдет этому объяснение?

— Она сама… Мэри… что-то с ним сделала. Может, случайно перевернула.

— Что перевернула? — вежливо поинтересовался Аллейн. — Флакон или пульверизатор?

— Не знаю я, — раздраженно ответил Гантри. — Откуда я могу знать? Полагаю, что пульверизатор. А потом опять его наполнила.

— Нигде нет следов разлитых духов, как и говорила нам Флоренс.

— А, знаю, — начал Берти Сарасен. — Вы думаете, что духи могли использовать для…

— Для чего, мистер Сарасен?

— Да нет, не знаю я, — поспешно стал отговариваться Берти. — Я думал… нет, я запутался. Не знаю.

— Кажется, я знаю, — произнесла, бледнея, Рози.

— Пожалуйста, — предложил Аллейн.

— Нет, не буду. Не могу. Мне это еще не совсем ясно. — Рози посмотрела Аллейну прямо в глаза. — Мистер Аллейн, — сказала она, — если вы будете выспрашивать и настаивать, вы докопаетесь до очень неприятных историй о ссорах… ссорах и скандалах. И в театре, и за его пределами. В основном, в театре. Как и многие талантливые актрисы, Мэри могла закатить истерику. Вот и сегодня, — продолжала Рози, стараясь перебороть почти осязаемый ужас, который охватил ее слушателей, — она закатила такую истерику.

— Рози! — Гантри предостерегающе возвысил голос.

— Тимми, а в чем дело? Я полагаю, что мистер Аллейн уже знает об этом, — устало сказала она.

— Справедливые слова, — воскликнул Аллейн. — Спасибо вам за них. Да, нам известно, правда, без подробностей, что бывали скандалы. Мы до этого, как вы выразились, докопались. Мы, например, знаем, что здесь, в этой комнате происходило выяснение отношений на почве профессиональных разногласий. Только сегодня утром. Мы знаем, что в ходе обсуждения других разногласий на приеме опять возникла и утренняя проблема. Знаем, что в этом деле замешаны и вы, мистер Сарасен. Но когда я это говорю, я уверен, что у вас достаточно здравого смысла, чтобы понять, что я имею в виду только это и ничего больше. Фокс и я говорим лишь о фактах. Мы будем признательны, если вы поможете нам разобраться во всей этой куче фактов, которую нам удалось набрать.

— Все это, — заявил Гантри, — очень красиво звучит. Рози, мы на вражеской территории и можем попасть впросак. Берегись, моя девочка.

— Не верю я тебе, — отмахнулась от него Рози, все еще глядя на Аллейна. — Что вас интересует?

— Прежде всего, из-за чего произошла утренняя ссора?

— Ты не возражаешь, Берти? — спросила она.

— Господи, — ответил Сарасен, — по-моему, нет.

— Дурак ты, Берти, — сердито сказал Тимон Гантри. — В таких случаях надо вести себя осторожнее. Никогда не знаешь, куда тебя вынесет.

— Но, видишь ли, Тимми, дорогой, я и так никогда этого не знаю, — грустно усмехнувшись, ответил Берти.

Гантри повернулся к Рози:

— Будь добра, не забудь, что это касается не только тебя.

— Не забуду, Тимми, обещаю тебе, — она посмотрела на Аллейна и сказала: — Сегодня утром был скандал из-за того, что я сообщила Мэри, что собираюсь играть главную роль в новой пьесе. Она решила, что я предаю ее. Позже, во время приема, когда мы все были там, — Рози показала рукой на оранжерею, — Мэри опять вернулась к утренней теме.

— Она все еще сердилась?

Рози с несчастным видом посмотрела на Чарльза:

— Да, объяснения шли довольно бурно. Но с Мэри подобные перебранки всегда так проходили.

— К вам это тоже относилось, мистер Сарасен?

— И еще как! — ответил Берти и тут же объяснил почему.

— А вы, мистер Гантри?

— Хорошо. Я вам отвечу. Да, относилось. Так как я должен был ставить эту комедию.

— Но тебе, Тимми, досталось два раза, — уточнил с явным облегчением Берти. — И по второму поводу — тоже. Из-за новой пьесы Дикки и Анелиды, которую хотели попробовать на главную роль. Вот здесь она разозлилась, как никогда. Просто была в ярости.

— Мистер Аллейн знает об этом, — объяснила Анелида, и все тревожно посмотрели на нее.

— Не обращайте на это внимания, дорогая, — тоном, не допускающим возражения, произнес Гантри. — Вас это не должно касаться. Не позволяйте себя втягивать.

— Но все-таки она уже втянута, — сказал Ричард, взглянув на Анелиду. — Вместе со мной и, надеюсь, навсегда.

— Правда? — самым сердечным тоном воскликнула, сияя, Рози. — Как чудесно! Берти! Тимми! Вы подумайте, как чудесно! Дикки, дорогой! Анелида!

Все трое начали наперебой что-то радостно кричать. Анелида понимала, что такое дружеское участие не может не тронуть, но все же ее до глубины души поразила исключительная быстрота, с которой ее новые знакомые перешли на поздравительный тон. В глазах Аллейна промелькнуло что-то, но — что? Удивление? Покорность? И она была весьма озадачена, когда он ей еле заметно подмигнул.

— Как бы ни приятно нам было расслабиться от такого известия, я вынужден вернуть вас к теме нашего разговора, — сказал он. — Как началась ссора в оранжерее?

Во взглядах Рози и Берти мелькнули и удивление, и упрек. Ричард быстро ответил:

— Мэри вошла в оранжерею, когда мы обсуждали актерский состав для моей новой пьесы «Бережливость в раю». Я должен был бы сказать ей обо всем заранее, предупредить ее. Я этого не сделал, и ей показалось, что я был с ней неискренним.

— Прошу прощения, но я вынужден спросить, что именно она сказала?

Аллейн сразу понял, что Рози, Сарасен и Гантри не станут отвечать на этот вопрос.

— Думаю, что ни один из нас не помнит подробностей, — довольно небрежно бросил Гантри. — Когда Мэри закатывала истерики, она сгоряча могла наговорить бог знает что, но все мы знали, что это лишь так, слова.

— Может, к примеру, она чем-то угрожала?

Гантри поднялся.

— В последний раз я вас всех предупреждаю, — заявил он, — что если вы позволите втянуть себя в обсуждение вещей, не имеющих никакого отношения к данному делу, и будете допускать необдуманные высказывания, вы себе заработаете бог знает какие неприятности. В последний раз я предлагаю вам подумать о своих профессиональных обязательствах и о своей театральной карьере. Ради всех святых, попридержите языки, иначе потом пожалеете.

Испуганно взглянув на Рози, Берти сказал:

— Ты знаешь, он прав. А может, нет?

— Боюсь, что прав, — горестно согласилась она. — Есть какой-то предел, наверное. И все же…

— Если ты когда-нибудь доверяла моим указаниям, постарайся поступить так и в этот раз, — попросил ее Гантри.

— Хорошо, — ответила Рози и взглянула на Аллейна. — Извините.

— В таком случае я должен спросить полковника Уорэндера и мистера Темплетона. Мисс Беллами произносила какие-либо угрозы?

— По-моему, Чарльз, когда задают такие вопросы, должен присутствовать адвокат. Никогда не знаешь, какой оборот примет дело. А пока подождем и посмотрим, ладно?

— Хорошо, — согласился Чарльз. — Хорошо.

— А вы, мистер Дейкерс? — спросил Аллейн.

— Я связан общим решением, — ответил Ричард, а Анелида, бросив на него встревоженный взгляд, с неохотой добавила:

— А я связана твоим.

— В таком случае, — заявил Аллейн, — мне остается только одно. Придется вызвать последнего свидетеля.

— Кого это? — рявкнул Уорэндер.

— Фокс, узнайте, пожалуйста, сможет ли он приехать. Мистер Монтегю Маршант, — ответил Аллейн.

4

Рози и Берти даже не пытались скрыть испуга. Было ясно, что больше всего на свете они хотели бы улучить момент и посовещаться. Гантри, сложив на груди руки, откинулся на спинку стула и смотрел в потолок. Казалось, что он собирался выступить с протестом на заседании актерской гильдии. Уорэндер принял вид старейшего члена клуба на заседании клубного комитета. Чарльз, тяжело вздохнув, закрыл лицо руками.

Фокс вышел в холл. Когда он открывал дверь, высокие напольные часы у лестницы пробили одиннадцать раз. Собравшиеся за столом невольно вскрикнули. Некоторые в отчаянии посмотрели на часы.

— Тем временем, — проговорил Аллейн, — попытаемся разобраться в положении мистера Ричарда Дейкерса.

Сердце Анелиды сильно забилось:

«Я очутилась в чудовищном положении, — подумала она. — Я полностью доверилась человеку, которого почти не знаю. Это ведь уже подвижничество, а готова ли я к нему?» Повернувшись, Анелида посмотрела на Ричарда и ясно поняла, что никуда ей не деться, что, хочет она того или нет, преданность ее этому человеку будет жить в ней всегда. «Похоже, — думала с удивлением Анелида, — такой и бывает любовь».

Наблюдая, как присутствующие реагируют на его слова, Аллейн заметил, что сложенные на коленях руки Старой Нинн судорожно задвигались. Видел, как во взгляде Флоренс мелькнуло нечто похожее на торжество. Видел, как побледнело неподвижное лицо Уорэндера.

Аллейн еще раз перечислил действия Ричарда вплоть до его возвращения в дом.

— Вы видите, — сказал он, — у нас здесь остались белые пятна. Мы не знаем, что произошло между мистером Дейкерсом и мисс Беллами в ее спальне. Но мы знаем, что бы там ни случилось, мистера Дейкерса это расстроило. Мы знаем, что он бродил по Челси. Мы знаем, что он вернулся. Мы не знаем зачем.

— Я хотел, — сказал Ричард, — забрать копию пьесы.

— Хорошо. А почему вы раньше об этом не сказали?

— Я совершенно забыл, — удивленно ответил он.

— Вы помните, что делали еще?

— Я поднялся за ней в свой прежний кабинет.

— А что еще вы делали там?

Ответа не последовало.

— Вы написали письмо, да? — спросил Аллейн.

Ричард в ужасе посмотрел на него.

— А… откуда… почему вам?.. — он в отчаянии махнул рукой и замолчал.

— Кому это письмо?

— Это частное. Я не хочу отвечать на этот вопрос.

— Где оно сейчас? У вас не было возможности его отправить?

— Я… у меня его нет.

— Что вы с ним сделали?

— У меня его нет, — возвысил голос Ричард. — Надеюсь, оно уничтожено. Оно никак не связано со всем этим. Я же вам уже сказал, что письмо частное.

— Если это так, я вам обещаю, что оно таким и останется. Скажите мне конфиденциально, о чем оно?

Ричард посмотрел на него, поколебался, а потом ответил:

— Простите, но я не могу.

Аллейн вытащил из кармана сложенный листок бумаги.

— Прочитайте, пожалуйста. Может, это вам многое прояснит.

— Я могу… ладно, — Ричард взял бумагу, встал из-за стола и подошел к настенному светильнику. Развернул листок и пробежал текст глазами. Потом, сжав письмо в кулаке, быстро приблизился к Уорэндеру и бросил ему в лицо: — Вам обязательно было это делать? Боже мой! Что вы за человек! — И он вернулся на свое место рядом с Анелидой.

Уорэндер смертельно побледнел и, нервно сжимая руки, произнес изменившимся голосом:

— Я не понимаю. Я ничего не делал. Что ты хочешь сказать? — Дрожащей рукой он полез во внутренний карман пиджака: — Нет! Это не… Не может быть.

— Полковник Уорэндер не показывал мне письма, — обратился Аллейн к Ричарду. — Я узнал его содержание совершенно иным способом. Оригинал же, я полагаю, до сих пор у него в кармане.

Уорэндер и Ричард смотрели друг на друга.

— Тогда, черт побери, каким образом… — начал Уорэндер и замолчал.

— Очевидно, — заметил Аллейн, — эта запись довольно близка к оригиналу. Я не собираюсь делать ее сейчас достоянием гласности. Я только хочу заметить, что, когда вы, мистер Дейкерс, вернулись сюда во второй раз, вы написали это письмо, а потом, когда лежали на диване в гостиной, вы передали его полковнику Уорэндеру, специально сказав, чтобы я слышал, что забыли о его просьбе отправить его по почте. Вы согласны?

— Да.

— Я полагаю, что письмо как-то связано с тем, что произошло между вами и миссис Темплетон в ее комнате, когда вы были там наедине, то есть за несколько минут до ее смерти. И вы хотели, чтобы полковник Уорэндер его прочитал. Я все еще готов выслушать конфиденциально все, что вы захотите мне рассказать.

Наступившее молчание показалось Анелиде бесконечным.

— Хорошо, — произнес Аллейн. — Оставим это на время.

Никто из присутствующих не смотрел на Ричарда. Анелида вдруг с ужасом вспомнила, как однажды Аллейн говорил ее дяде: «В случае тяжких преступлений, караемых смертной казнью, можно сразу догадаться, какое решение вынесут присяжные: если они признали подсудимого виновным, то, возвращаясь с совещания, они никогда на него не глядят».

С чувством, что совершает нечто важное, Анелида повернулась к Ричарду, посмотрела ему прямо в лицо и нашла в себе силы улыбнуться.

— Все будет хорошо, — ласково ответил он.

— Подумайте только, хорошо! — желчно передразнила Флоренс. — Что-то не вижу я здесь ничего хорошего и удивляюсь, как вы можете так говорить.

В ответ на ее слова разгневанная Нинн обрушила шквал огня:

— Ты скверная девчонка, Флой, — заявила она, навалившись на стол и вся дрожа. — В тебе нет ничего, кроме злости и ревности. И всегда так было.

— Благодарю вас, миссис Пламтри, — парировала Флоренс, визгливо рассмеявшись. — Всем известно, кто у вас в любимчиках, миссис Пламтри, особенно после стакана портвейна. Вы и перед убийством не остановитесь, чтобы только защитить кое-кого.

— Нинн, — вмешался Ричард, прежде чем та успела что-нибудь сказать, — ради всего святого, дорогая, умолкни.

Старуха протянула маленькие узловатые ручки к Чарльзу Темплетону:

— Защитите его, сэр. Защитите его!

— Не надо так волноваться, Нинн. В этом нет никакой нужды, — мягко ответил Чарльз.

— В этом и не должно быть нужды, — закричала Нинн. — И она знает это так же хорошо, как и я, — старуха повернулась к Аллейну. — Я вам говорила. Ведь говорила же я вам! После того как мистер Ричард вышел из комнаты, я слышала ее. И эта ехидна знает об этом не хуже меня, — искривленным старческим пальцем она показала на баллон. — Я слышала, как она пользовалась этой штукой, хотя и все ее предостерегали.

— Откуда вы знаете, Нинн, что это был аэрозольный баллон?

— А что еще могло быть?

— Это мог быть пульверизатор с духами, — ответил Аллейн.

— Если бы! Но даже если бы это был он, то какая разница.

— Боюсь, что разница была, — сказал Аллейн. — Если в пульверизаторе был яд.

Глава 7

Второй выход мистера Маршанта

1

Теперь пульверизатор, флакон и аэрозольный баллон оказались в центре всеобщего внимания. Три предмета на столе вдруг стали главными героями драмы. Но для того чтобы они попали на сцену, понадобились усилия многих безвестных статистов, от которых сидящий здесь бесстрастный зритель и ждал ответа. В комнате царило мертвое молчание.

Первым заговорил Тимон Гантри.

— А у вас есть факты, — спросил он, — подтверждающие это страшное предположение?

— Есть, — ответил Аллейн, — но пока я не намерен говорить о них подробно. Вы можете считать это Reductio ad absurdum.357 Все другие варианты просто не подходят.

— Будем надеяться, — добавил он, — что химический анализ содержимого пульверизатора подтвердит мою версию. Предположение исходит из того, что у миссис Темплетон после скандала не было никаких оснований заниматься опрыскиванием цветов или самой себя инсектицидом. Тогда, скорее всего, можно предположить, что она взяла пульверизатор и пользовалась именно им.

— Но не в лицо же, — неожиданно вмешался Берти. — Никогда бы она не стала направлять его прямо в лицо. И уж не после того, как наложила грим. Ведь не стала бы, Рози, правда?

Но Рози ничего ему не ответила. Она смотрела на Аллейна.

— Все равно, — сердито повторил Берти, — не стала бы.

— А вот и нет, мистер Сарасен, — резко возразила Флоренс. — Она так и делала. Всегда. Издалека, чтобы до нее доходили только мельчайшие брызги. Она так делала. И полковник, и мистер Темплетон могут засвидетельствовать это. Вот только сегодня, перед приемом.

— Ваши слова подтверждают мои предположения, — сказал Аллейн, — но доказать мы по-прежнему ничего не можем. Давайте оставим это на время. Я веду расследование весьма необычным способом и не вижу причин скрывать от вас, почему я действую именно так. Я ясно вижу, что вы тщательно оберегаете от меня многие факты, которые могли бы сыграть в нашем деле решающую роль. Но я все же надеюсь, что вы поймете бесполезность подобной тактики, — и не дожидаясь, пока они придут в себя от изумления, Аллейн продолжал: — Возможно, я заблуждаюсь, но мне кажется, что каждый из вас, за единственным исключением, совершает ошибку, что-то утаивая. Я сказал «совершает ошибку», потому что ни на минуту не верю в тайный сговор в этом деле. Я считаю, что один из вас в состоянии сильного душевного надлома поступил таким исключительным и необычным образом. Мой долг выяснить, кто этот человек. Так что продолжим, — и он посмотрел на Чарльза. — В бывшем кабинете мистера Дейкерса лежит руководство по ядам. Полагаю, что книга принадлежит вам, сэр?

Чарльз поднял руку, но, увидев, что она дрожит, опустил опять.

— Да, — сказал он, — я купил ее неделю назад. Я хотел прочитать о пестицидах.

— О господи! — воскликнул Берти и уставился на него.

Все в изумлении замолчали.

— Вас заинтересовал именно этот пестицид? — спросил Аллейн, показывая на аэрозольный баллон.

— Да. Там приводится формула. Я хотел взглянуть, что это такое.

— Ради бога, Чарльз! — воскликнул Уорэндер. — Какого дьявола ты не выражаешься яснее?

Чарльз ничего не ответил, и Уорэндер обратился к Аллейну:

— Он волновался из-за этой чертовой дряни, — объяснил он, показывая рукой на баллон. — Говорил Мэри. Давал книгу…

— Да? — произнес Аллейн, потому что тот вдруг замолчал. — Кому он ее показывал?

— Мне, черт побери, мне. Мы оба пытались уговорить Мэри не пользоваться этим ядом. И он давал ее прочитать мне.

— И вы читали?

— Конечно! Полно всяких научных выкрутасов, но совершенно ясно, насколько опасна эта штука.

— А что вы сделали с книгой?

— Сделал? Не знаю. А, да, вспомнил. Дал ее Флоренс и попросил отнести Мэри, чтобы она прочитала. Так, Флоренс?

— Не помню я этого, сэр, — ответила Флоренс, — не помню. Может быть.

— Попытайтесь вспомнить, пожалуйста, — попросил Аллейн. — Вы действительно показывали книгу миссис Темплетон?

— Только не я. Уж за это она меня бы не поблагодарила, — Флоренс повернулась и посмотрела на Старую Нинн. — Вот сейчас вспомнила. Я показывала ее миссис Пламтри. Отдала ей.

— Что вы сделали с книгой, Нинн?

— Куда-то положила, — посмотрела на него старуха. — Мерзкая книга.

— Куда положили?

— Не помню.

— В кабинет наверху?

— Может. Не помню.

— Так, хватит о книге, — сказал вдруг Аллейн и повернулся Уорэндеру. — Вы только что сказали нам, сэр, что перед приемом щедро опрыскали миссис Темплетон из пульверизатора. Ничего плохого не случилось. А что вы делали потом?

— Что делал? Ничего. Ушел.

— Оставили мистера и миссис Темплетон одних?

— Да. Хотя, наверное, там была и Флоренс.

— Нет. Не было меня там. Прошу извинить, сэр, — снова вмешалась Флоренс, — но я ушла вслед за вами, поскольку в моих услугах больше не нуждались.

— Вы согласны? — спросил Аллейн Чарльза Темплетона.

Тот провел рукой по глазам.

— Кто? Я? Да. Кажется.

— Расскажите, что случилось потом, когда вы остались вдвоем.

— Мы немного поговорили.

— О чем?

— Я просил ее не пользоваться этими духами. Боюсь, что погорячился, — он посмотрел на Рози. — Извини, Рози, я не… мне просто они не понравились. Наверное, мои вкусы безнадежно устарели.

— Ничего, Чарльз. Господи, — добавила она вполголоса. — Хоть бы мне их никогда в жизни больше не нюхать.

— Миссис Темплетон согласилась с вами?

— Нет, — ответил он сразу. — Не согласилась. Она считала, что я не прав.

— Говорили вы еще о чем-нибудь?

— Насколько я могу припомнить, ни о чем существенном.

— И это все?

— Да.

— Может, ваш разговор касался полковника Уорэндера и мистера Дейкерса?

— Черт побери! — заорал Уорэндер. — Он уже вам сказал, что больше не говорил ни о чем!

— Нет, наш разговор их не касался, — ответил Чарльз.

— Куда вы направились после окончания разговора?

— Я спустился к себе в кабинет. Немного позже пришел Ричард и стал звонить. Мы оставались там до приезда первых гостей.

— А вы, полковник Уорэндер? Где были вы в это время? Что вы делали после того, как вышли из спальни?

— А-а-а… я был в гостиной. Она… э-э-э, Мэри пришла туда. Ей хотелось иначе расставить столы. Грейсфилд и другие ребята это быстро проделали. А мы с ней немного выпили.

— Как она себя вела?

— Была довольно взвинчена. Раздражена.

— Почему?

— День выдался утомительный.

— А что было особенно утомительным?

Полковник взглянул на Ричарда.

— Да как будто бы ничего особенного, — ответил он.

Вернулся Фокс.

— Мистер Маршант будет здесь через четверть часа, сэр, — сообщил он.

На лицах Рози, Берти и Тимона Гантри мелькнула тень страха.

— Хорошо, — Аллейн поднялся из-за стола и подошел к смятому листку бумаги, который все еще лежал там, куда забросил его Ричард.

— Вынужден попросить полковника Уорэндера и мистера Дейкерса уделить мне несколько минут наедине. Мы можем расположиться в кабинете.

Оба резко поднялись и деревянной походкой последовали за Аллейном. Пропустив их в кабинет, Аллейн повернулся к вышедшему из дверей столовой Фоксу:

— Лучше, если этим я займусь один, Фокс. Отошлите, пожалуйста, пузырьки на срочную экспертизу. Скажите им, что мы ищем следы пестицида в пульверизаторе. Именно следы. Большего им не найти, я думаю. Скажите, что нам это нужно как можно скорее. Потом возвращайтесь в столовую. До встречи!

В кабинете Чарльза Темплетона, таком сейчас неуместно приветливом и уютном, Аллейна ожидали, все еще не глядя друг на друга, Уорэндер и Дейкерс.

— Я пригласил вас сюда без свидетелей, — сказал Аллейн, — чтобы подтвердить или опровергнуть тот вывод, который я сделал из истории с письмом. Если я ошибаюсь, разрешаю вам поколотить меня поодиночке или вместе, дать пощечину или что там еще принято в обществе в подобных случаях? Хотя сам я и не советую вам этим заниматься.

Те ошарашено посмотрели на него. Аллейн расправил смятый лист бумаги.

— Ну что ж, — сказал он, — пошли дальше. Судя по вашей реакции, я правильно угадал содержание письма. Основываясь на этом, хочу представить вам свою версию.

Разгладив смятый листок, он продолжал:

— Кстати, письмо восстановлено по отпечаткам на пресс-папье. Оригинал был написан, полагаю, для миссис Темплетон, когда вы, — он посмотрел на Ричарда, — вернулись сюда во второй раз. Сейчас я прочитаю свою запись вслух, а вы, надеюсь, поправите меня там, где я ошибусь.

— Нет необходимости, — сказал Уорэндер.

— Возможно. Значит, вы предпочитаете показать мне оригинал?

С робостью, которая так не шла ему, полковник обратился к Ричарду:

— Я сделаю, как ты скажешь.

— Хорошо. Пожалуйста. Показывай, — ответил тот.

Вытащив из внутреннего кармана пиджака конверт и положив его на стол, Уорэндер подошел к камину. Отвернувшись, он остался стоять там.

Аллейн взял конверт. На нем зелеными чернилами было написано одно слово «Мэри». Положив рядом письмо и свой текст, он начал читать.

В комнате стояла гнетущая тишина. Было слышно лишь, как в камине, потрескивая, догорали поленья и по площади проезжали редкие машины. В холле пробили часы.

Я вернулся, — читал Аллейн, — чтобы сказать, что нет смысла притворяться, будто это не явилось для меня ударом, и что пока я не могу разобраться в своих чувствах. Но я уверен, что нам лучше не встречаться. Я не могу выразиться яснее, но, по крайней мере, совершенно твердо знаю, что никогда не смогу простить сегодняшнюю выходку по отношению к Анелиде. Нужно было с самого начала рассказать мне обо всем. Р.

— Таким образом, мой текст полностью совпадает с этим, — произнес Аллейн, складывая листки. — Почерк мистера Дейкерса.

Ни Уорэндер, ни Ричард не шелохнулись.

— Я полагаю, — продолжал Аллейн, — когда вы вернулись сюда последний раз, вы написали это письмо и собирались подсунуть его ей под дверь. Подойдя к комнате, вы услышали голоса, потому что там работали мои люди. Тогда вы спустились вниз, где вас и задержал констебль. Вы вошли в комнату, где я допрашивал остальных. Письмо было у вас во внутреннем кармане. Вы хотели от него избавиться. В то же время вы хотели, чтобы полковник Уорэндер знал о его содержании. Поэтому, когда вы лежали на диване в гостиной, вы передали конверт полковнику. Так?

Ричард кивнул и отвернулся.

— Сегодня вечером, — продолжал Аллейн, — после ухода мистера Дейкерса из книжного магазина «Пегас», вы, полковник, нанесли визит Октавиусу Брауну. Было уже темно, вы стояли на фоне окна, и вошедший Октавиус принял вас за мистера Дейкерса, решив, что тот опять вернулся. Он не мог сообразить, почему вдруг обознался, но я полагаю, что могу это объяснить. У вас одинаковая форма головы, почти идентичная линия лба, носа и подбородка. Поэтому в сумерках в профиль вы поразительно похожи. Хотя лицо полковника Уорэндера много шире, а подбородок тяжелее. В этом отношении мистер Дейкерс, полагаю, похож на мать.

2

— Что ж, — произнес Аллейн после затянувшегося молчания, — хорошо уже то, что меня, кажется, не собираются бить.

— Мне нечего сказать, — произнес Уорэндер. — Обстоятельства сложились таким образом, что у меня не было возможности поговорить с… — он поднял голову, — со своим сыном.

— Я не имею ни малейшего желания обсуждать это, — отозвался Ричард. — Мне надо было рассказать все с самого начала.

— А между тем, — проговорил Аллейн, — вы сами узнали все только сегодня вечером. Когда вы вернулись из «Пегаса» и прошли со своей матерью наверх. Там она все вам и открыла.

— Но почему? — закричал Уорэндер. — Почему? Почему?

— Она очень разозлилась на меня, — пояснил Ричард, взглянув на Аллейна. — Вы уже слышали и, наверное, догадываетесь, что она решила, будто я плету против нее заговор.

— Ну и?..

— Это все. Вот так все и случилось.

Аллейн ждал.

— Хорошо, — воскликнул Ричард, обхватив руками голову. — Хорошо! Я расскажу вам. Кажется, я вынужден это сделать. Она обвинила меня в неблагодарности и предательстве. Я ответил, что больше ничем ей не обязан. Что я уже отблагодарил ее за все. Я бы этого никогда не сказал, но она оскорбила Анелиду. Тогда она подошла ко мне вплотную и… это было ужасно, я видел, как у нее нервно дергалась щека. Она все время повторяла, что я ей обязан всем, всем и что, действуя за ее спиной, я оскорбил ее. Тогда я заявил, что она не имеет права командовать мной ни в моих привязанностях, ни в моей работе. Она закричала, что имеет полное право… и тогда же все и сказала. Это вышло в пылу ссоры, мы оба были вне себя. Закончив говорить, она расхохоталась, как будто завершила главный монолог в своем спектакле. Если бы она этого не сделала, я, возможно, почувствовал бы сострадание, или угрызения совести, или что-нибудь в этом роде. Но тогда я ощущал себя обманутым, больным и опустошенным. Пока я бродил, все время пытался осознать, чувствую ли я себя так, как должен чувствовать человек, вновь обретший свою мать. Но испытывал лишь легкое отвращение, — Ричард отошел, а потом снова повернулся к Аллейну. — Но я не убивал свою… — он глубоко вздохнул, — новоявленную мать. Все-таки не до такой степени я ублюдок.

— Дикки! Ради всего святого! — воскликнул Уорэндер.

— Просто из интереса, скажите, — проговорил Ричард, — существовали люди по фамилии Дейкерс или нет? Молодая пара, погибшая при автокатастрофе? Австралийцы? Так мне всегда говорили.

— Это… это семейное имя. Девичья фамилия моей матери.

— Понятно, — сказал Ричард. — Мне просто было любопытно: очевидно, вам не пришло в голову на ней жениться, — вдруг он замолчал, а потом с ужасом воскликнул: — Извини, извини, Морис. Прости меня! Я не соображаю, что говорю.

— Ну что ты, мой дорогой. Конечно, я хотел на ней жениться. Но это она не соглашалась. Она только начинала свою карьеру, и что мог предложить ей я? Маленькое жалованье и подневольную военную жизнь? Естественно, она не собиралась все бросать и следовать за полковым барабаном.

— А Чарльз?

— У него было другое положение. Совершенно другое.

— Он был богат? У него были возможности создать ей тот образ жизни, о котором она мечтала?

— Ну, не надо говорить так, — пробормотал Уорэндер.

— Бедный Чарльз! А он знал?

— Нет, — ответил Уорэндер, мучительно краснея. — К тому времени между нами все было давно кончено.

— А он верил в сказку о Дейкерсах?

— Я думаю, — помолчав, проговорил Уорэндер, — он верил всему, что говорила Мэри.

— Бедный Чарльз! — повторил Ричард, а потом повернулся к Аллейну.

— Ведь вы ему не скажете? Хотя бы не теперь! Это убьет его. В этом нет нужды?

— Я пока таковой не вижу.

— А ты? — он повернулся к Уорэндеру.

— Ради бога, Дикки!

— Да, конечно, уж ты-то говорить не будешь.

Наступило долгое молчание.

— Я вспомнил, — сказал наконец Ричард, — как однажды она мне говорила, что это ты их познакомил. Какие двойственные роли обоим пришлось играть. Как в комедии эпохи Реставрации.358

Очевидно, оба они забыли об Аллейне. И первый раз посмотрели друг другу прямо в глаза.

— Смешно, — сказал Ричард, — я часто гадал, не был ли Чарльз моим отцом. Думал, может, тут какая-то добрачная связь. Мне казалось, что я видел в нас сходство. Безусловно, семейное. Вы ведь с Чарльзом довольно похожи, правда? Должен признаться, я никогда не верил в эту историю с Дейкерсами. Но почему же мне никогда и в голову не приходило, что она моя мать? Как замечательно ей удалось отстраниться от всего этого.

— Я не знаю, что тебе ответить, — воскликнул Уорэндер. — Мне нечего сказать.

— Ничего.

— Это не должно повлиять на твою жизнь. На твою работу. Или на женитьбу.

— Не знаю даже, как ко всему этому отнесется Анелида. Если только, — он повернулся к Аллейну, как бы внезапно вспомнив о его присутствии. — Если только мистер Аллейн не арестует меня по обвинению в убийстве матери, и тогда все проблемы прекрасно разрешатся сами собой.

— Я бы на это не очень рассчитывал, — ответил Аллейн. — А вдруг вы сможете оправдаться. Сможете?

— Откуда, черт побери, мне знать? Что я должен был совершить?

— Важнее то, что вы не совершили. Где вы обедали днем? Здесь?

— Нет, в ресторане. У меня была деловая встреча.

— А потом?

— Я вернулся к себе и немного поработал. Приходила машинистка.

— Когда закончили?

— Около шести. Я ждал междугороднего звонка из Эдинбурга. И все время поглядывал на часы, потому что уже опаздывал. Мне нужно было прийти сюда к шести и заняться напитками. Тогда я перенес разговор на этот номер. Поэтому я и опоздал. Мэри была уже внизу. Разговор дали без пятнадцати семь, вскоре после моего приезда.

— Откуда вы разговаривали?

— Отсюда, из кабинета. Чарльз тоже был здесь. Он скверно выглядел, и я беспокоился из-за этого. Но он не был расположен к беседе со мной. Линия с Эдинбургом все время прерывалась, и я вынужден был ждать, потому что разговор был важным. Мэри была очень недовольна. Я кончил, когда уже стали приезжать первые гости.

— А что вы делали потом?

— Отправился с Чарльзом в гостиную и делал, что мне было положено.

— Вы не приносили ей пармские фиалки?

— Я? Нет! Она их терпеть не могла.

— А вы видели фиалки в ее комнате?

— Я туда не поднимался. Я уже говорил вам, что был здесь, в кабинете.

— Когда вы были в ее комнате в последний раз?

— Сегодня утром.

— Вы не заходили туда между утренним визитом и этим последним, после вашего возвращения из «Пегаса», когда произошла та бурная сцена?

— Я же говорил вал. Как бы я смог? Я… — немного успокоившись, он продолжал: — Я был все время с Анелидой, пока она не ушла, а потом тотчас пошел за ней.

— Хорошо, — подумав, проговорил Аллейн. — Если все это подтвердится, а никаких препятствий к этому я не вижу, то вы окажетесь вне подозрений.

Уорэндер, быстро обернувшись, что-то воскликнул, но Ричард спросил ровным голосом:

— Я не понимаю.

— Если наша версия правильна, то на самом деле преступление было подготовлено между шестью часами, когда полковник опрыскал миссис Темплетон из пульверизатора, и тем временем, когда она поднялась с вами к себе в спальню, то есть, по свидетельству фоторепортера, без двадцати пяти восемь. Комнату она уже больше не покидала и умерла через несколько минут после вашего ухода.

Ричард, который, казалось, не обратил внимания на первую половину фразы, при последних словах вздрогнул и посмотрел на отца, все еще стоявшего к ним спиной.

— Полковник Уорэндер. — спросил Аллейн, — почему вы заходили в «Пегас»?

— Какое это имеет значение? Хотел выяснить отношения. С девушкой.

— Но вы ее не видели?

— Нет.

— Морис, — резко произнес Ричард. Полковник посмотрел на него. — Я буду пока тебя называть по-прежнему, — продолжал Ричард. — Я знаю, что так не принято, но я не могу иначе. Нужно ко всему привыкнуть. Может быть, это затруднит привыкание для нас обоих, но здесь не знаешь, как себя вести. Надеюсь, что со временем все обойдется. Только дай мне это время.

— Я подожду, — глухо ответил полковник.

Казалось, он хотел дотронуться до сына рукой, но, взглянув на Аллейна, замер.

— Мне следует заняться работой, — сказал Аллейн. — Если вы понадобитесь, я позову.

И он вышел, оставив их в полной растерянности вдвоем. В холле его встретил Фокс.

— Забавная у меня там компания, — сказал Аллейн. — Парень встречается с отцом. Оба мучительно смущаются. Все же французы в таких ситуациях ведут себя куда непринужденнее. А как дела на вашем конце стола?

— Я вышел сообщить вам, сэр, что мистеру Темплетону опять стало плохо. Доктор считает, что его больше нельзя беспокоить. Его положили в гостиной. Но как только будет можно, он хочет уложить его в кровать. Решили устроить его в кабинете, чтобы не поднимать вверх по лестнице. Я думаю поручить это Флоренс и няньке, а доктор им поможет, когда потребуется.

— Хорошо. Да, компания премиленькая. Давайте-ка подумаем, куда бы нам спровадить нашего запутавшегося драматурга и его казенного образца папашу. Уж не в будуар ли покойной матушки? Впрочем, если хотят, пусть присоединяются к горе-убийцам в столовой. Никакой информации. Никто ничего мне не говорит. Что еще?

— О пармских фиалках никто не знает. Утверждают, что никто бы их туда не смог принести — для этого у них просто не было времени.

— Пропади оно все пропадом! Какой дьявол положил цветы на ее туалетный стол? Наемный бармен в пылу неразделенной страсти? И какого черта мы должны ломать себе голову над вялым пучком?

Подобно Шахерезаде, Фокс благоразумно хранил молчание.

— Прошу прошения, сэр, но я слышал, вы говорили о фиалках? — из глубины холла появился заметно осунувшийся Грейсфилд.

— Вы правильно слышали, — дружелюбно подтвердил Аллейн.

— Если это вам поможет, сэр, то скажу, что букетик пармских фиалок принесли перед самым приемом. Я открывал джентльмену и он их вручил мадам на площадке второго этажа.

— Вы, надеюсь, спросили его имя, Грейсфилд?

— Разумеется, сэр. Это был пожилой джентльмен из книжного магазина. Его зовут Октавиус Браун.

3

— Вот те на! Чего это ради Октавиус принялся разгуливать тут с фиалками, да еще в такое время? — воскликнул Аллейн, когда Грейсфилд вышел. — Это надо скорее выяснить, а Маршант прибудет с минуты на минуту. Пошли.

Они задержались на ступеньках парадного входа. За занавесками «Пегаса» еще был виден свет.

— Минут пять, Фокс, держите оборону здесь. Пусть Темплетона пока устраивают в кабинете. Но если приедет Маршант, задержите его до моего возвращения. Не давайте ему соединиться с этой толпой экстравертов в столовой. Поберегите его. Веселенькая история!

Он позвонил. Октавиус открыл дверь.

— Это опять вы, — удивился он. — Так поздно! Я думал, что это Анелида.

— Это не Анелида, и приношу извинения за поздний визит. Но впустить вам меня придется.

— Разумеется, — Октавиус позволил ему пройти. — В чем на этот раз дело?

— С какой стати, — спросил Аллейн, как только закрыл за собой дверь, — вы принесли миссис Темплетон фиалки?

— Мимо окон проходил продавец с тележкой, — ответил тот, краснея. — Их привезли с Нормандских островов.

— Меня никоим образом не интересует, откуда их привезли, мне важно, куда они направились. Когда проезжал этот торговец?

Смущенный и задетый Октавиус поспешно рассказал, как Анелида отправила его вниз, чтобы самой приготовиться к приему. Он нервничал, потому что их приглашали к половине седьмого, было уже без двадцати пяти семь. Он не мог поверить уверениям Анелиды, что теперь приличия требуют опаздывать в гости. Увидев тележку с пармскими фиалками, он вспомнил, что в дни его юности считалось пристойным дарить их актрисам. Он тут же вышел и купил букет. Но позже постеснялся, как догадался Аллейн, вручать их при Анелиде. Дверь дома мисс Беллами была открыта, в холле виднелся дворецкий. Октавиус поднялся по ступенькам.

«В конце концов, — подумал он, — если она захочет прикрепить цветы к платью, ей удобнее сделать это заранее».

Он уже отдавал цветы Грейсфилду, когда на втором этаже послышался какой-то шум, а через секунду мисс Беллами на кого-то громко закричала:

— Это говорит лишь о том, как можно заблуждаться. Убирайся куда угодно, дружочек, и чем скорее, тем лучше!

Сначала Октавиус страшно разволновался, подумав, что эти слова предназначены ему, но в тот же момент она появилась на лестнице и, остановившись, в изумлении посмотрела на него.

— Небесное видение, — живописал Октавиус, — с румянцем цвета розы, вернее даже герани, но должен признаться, разгневанная была, как фурия.

Это впечатление, однако, тотчас же рассеялось. Мгновение мисс Беллами, казалось, колебалась. Грейсфилд пробормотал какие-то объяснения. И вдруг она превратилась в саму грациозность.

— Она, — тут он снова покраснел, — пригласила меня наверх. Я поднялся и вручил ей свое приношение. И тогда она, собственно говоря, пригласила меня к себе в комнату. Такая милая вольность во французском духе. Я был очень тронут. Положив фиалки на туалетный стол, она объяснила, что выставила только что занудливое старье. Это ее слова. Я понял, что она имела в виду кого-нибудь из старых слуг. Что вы сказали?

— Ничего. Продолжайте. Все это безумно интересно.

— Правда? Хорошо. Потом внизу раздались голоса — дверь в коридор оставалась, разумеется, открытой. Она попросила меня подождать минутку и ушла.

— И что же дальше? — напомнил Аллейн после паузы.

— Я подождал. Никто не возвращался. Я вспомнил о Нелли, которая уже могла быть готова. Как бы то ни было, — продолжал Октавиус, искоса поглядывая на Аллейна, — но я чувствовал, что Нелли не очень понравится моя импульсивная выходка, и я постарался вернуться домой, пока она не заметила моего отсутствия. Когда я спустился вниз, то увидел, что она разговаривает с полковником Уорэндером в гостиной. На меня они внимания не обратили. Наверное, попросту не заметили. Уорэндер, мне показалось, был чем-то огорчен. Ничего не оставалось, как отправиться домой. Что я и сделал. Любопытное и интригующее приключение.

— Спасибо, Октавиус, — поблагодарил Аллейн, задумчиво глядя на собеседника. — Большое спасибо. А теперь мне пора. Спокойной ночи.

Выходя, он услышал, как Октавиус капризно проворчал, что теперь наконец он может и лечь спать.

К дому мисс Беллами подъехал огромный автомобиль, и из него выбрался мистер Монтегю Маршант. Его светлые волосы были ухожены, лицо благопристойно бледно, а пальто безупречно.

— Подождите, — приказал он шоферу.

Аллейн представился. В ответ он услышал тщательно отмеренную формулу сочувствия.

— Ужасная история.

— Очень скверная. Войдемте.

Фокс был в холле.

— Только непонятно, зачем понадобился я, — произнес Маршант. — Естественно, мы — Правление, с которым она сотрудничала, — готовы оказать любое содействие, но в то же время… — он помахал безукоризненно изысканными перчатками.

— Все очень просто, — ответил Аллейн. — Нужно решить один-два чисто профессиональных вопроса. И похоже, что только вы можете в этом помочь.

— Можно было бы…

— Конечно, было бы можно, — прервал его Аллейн. — Но дело не терпит отлагательств. Мисс Беллами была убита.

Маршант неуверенно дотронулся рукой до затылка.

— Не верю, — сказал он.

— Можете поверить, потому что это правда. Хотите снять пальто? Нет? Тогда, может, мы войдем?

— Все перебрались в гостиную, сэр, там удобнее, — сообщил Фокс. — Доктор с мистером Темплетоном. Придет попозже.

— Где Флоренс?

— Она помогала миссис Пламтри устроить постель, а теперь обе в будуаре на случай, если понадобится их помощь.

— Хорошо. Сюда, пожалуйста, мистер Маршант. Я только взгляну на больного и присоединюсь к вам.

Аллейн, постучав, вошел в кабинет. Лежащий в постели Чарльз выглядел утомленным и встревоженным. Поодаль, на стуле сидел доктор Харкнесс, наблюдая за пациентом. Увидев Аллейна, доктор предупредил:

— Больше никаких огорчений.

— Я знаю, — ответил Аллейн и подошел к кровати. — Я заглянул спросить, как вы себя чувствуете.

— Мне очень жаль, что так вышло, — прошептал Чарльз. — Все в порядке. Я мог бы продолжить.

— В этом нет никакой необходимости. Мы вполне обойдемся.

— Вот видите, Чарльз, — заметил Харкнесс. — Перестаньте волноваться.

— Но я хочу знать, Харкнесс! Как я могу не волноваться? Господи, что вы такое говорите! Я хочу знать, что они думают. Я имею на это право. Аллейн, ради бога, скажите мне. Вы ведь не подозреваете никого из близких? Все что угодно, только не это. Ведь это не… мальчик?

— Дело складывается так, что против него нет улик.

— Ох, — вздохнул Чарльз и закрыл глаза. — Слава богу! — Потом он опять беспокойно зашевелился, дыхание стало прерывистым. — Все из-за этих намеков, неопределенности… — начал он возбужденно. — Почему мне нельзя все сказать? Может, меня подозреваете? Да? Тогда, ради Христа, скажите и покончим с этим.

Харкнесс склонился над кроватью.

— Так не пойдет, — обратился он к Аллейну. — Уходите.

— Да, конечно, — Аллейн пошел к двери. Он слышал, как Чарльз бормотал, задыхаясь, «Но я хочу с ним поговорить!» и как Харкнесс пытался его успокоить.

Когда Маршант вошел в гостиную, Тимон Гантри, полковник Уорэндер, Рози Кавендиш и Берти Сарасен мрачно сидели в креслах у только что вновь разожженного камина. Ричард и Анелида устроились в стороне от остальных, а Филпот скромно расположился в глубине комнаты. Увидя Маршанта, Рози и Берти импульсивно рванулись ему навстречу, а Ричард встал. Маршант с ритуальной торжественностью поцеловал Рози, сжал локоть Берти, кивнул Гантри и, протянув вялую руку, двинулся к Ричарду.

— Мой дорогой мальчик! Что тут можно сказать? Дикки, дорогой мой!

Ричард, не проявляя ответного энтузиазма, просто позволил долго пожимать себе руку. К пожатию Маршант решил добавить еще мужественное похлопывание по плечу, а потом, уже короче, поприветствовал Анелиду и полковника Уорэндера. С видом человека, в чьем авторитете никто бы не усомнился, он произнес несколько приличествующих фраз. Все меланхолически внимали и, казалось, вздохнули с облегчением, когда пришел Аллейн.

— Прежде всего, мистер Маршант, — начал Аллейн, — я хотел бы пояснить, что вопросы, которые я буду вам задавать, имеют единственной целью снять подозрения с людей невиновных и помочь разобраться в деле, которое, вне всяких сомнений, является убийством. Мэри Беллами была преднамеренно убита лицом, которое, я уверен, находится в этом доме. Вы должны понять, что мы не можем допустить, чтобы соображения личного порядка или умалчивание по причинам сугубо профессиональным, препятствовали нашему расследованию. Любая попытка скрыть какую-либо информацию может кончиться весьма печально. С другой стороны, сведения, которые не имеют к делу никакого отношения, как это может оказаться и в вашем случае, фигурировать в дознании не будут. Это ясно?

— Я считаю, Монти, — заметил Гантри, — нам надо посоветоваться с адвокатом.

Маршант задумчиво на него взглянул.

— Это ваше право, — сказал Аллейн. — Вы также вправе отказаться отвечать на любой вопрос или даже на все вопросы до приезда вашего адвоката. Но послушайте сначала вопросы, а потом уж решайте.

Маршант внимательно разглядывал свои руки. Потом он взглянул на Аллейна:

— Какие у вас вопросы?

Присутствующие тревожно зашевелились.

— Первый. Какое именно положение занимала миссис Темплетон, вернее тут уместнее сказать мисс Беллами, в акционерном обществе «Маршант и K°»?

Маршант высоко поднял брови.

— Ведущая и знаменитая актриса, играющая исключительно в постановках, финансируемых нашим Правлением.

— Были у нее какие-либо деловые связи с Правлением?

— Конечно, — сразу ответил он. — Она обладала контрольным пакетом акций.

— Монти! — воскликнул Берти.

— Дорогой мой, это ничего не стоит выяснить по списку наших акционеров.

— Давно она занимает такое положение?

— С тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. До этого владельцем акций был ее муж. Но в тот год он все перевел на ее имя.

— Я не знал, что его финансовые интересы распространялись и на театр.

— Я полагаю, что в нашей области это было его единственное капиталовложение. После войны мы оказались в затруднительном положении. Нам грозило банкротство, как, впрочем, и многим подобным обществам. Можно сказать, что он спас нас.

— Был ли его шаг продиктован тем, что его жена была с вами связана?

— Она лишь обратила на нас его внимание. Но в целом, должен сказать, он верил в то, что мы способны возродиться и расшириться. В этом отношении он оказался абсолютно прав.

— Почему он перевел свою долю на имя жены, вы знаете?

— Не знаю, но могу предположить. Его здоровье внушало опасения. Он… был преданным мужем. Возможно, он также думал о налоге на наследство.

— Понимаю.

— Здесь так жарко, — заметил Маршант, расстегивая пальто.

Фокс помог ему раздеться. Маршант уселся, элегантно положив ногу на ногу.

Открылась дверь, и вошел доктор Харкнесс. Кивнув Аллейну, он сказал:

— Ему лучше, но на сегодня достаточно.

— Кто с ним?

— Старая нянька. Они его устроили в кабинете. Имейте в виду, больше никаких визитов.

— Хорошо.

Доктор Харкнесс тяжело уселся на диван, а Аллейн опять повернулся к Маршанту:

— Обладая, как вы сказали, контрольным пакетом акций, она имела возможность при случае расквитаться с любым из тех, кого Правление нанимало для работы в театре?

Маршант опустил глаза.

— Боюсь, я не совсем вас понял, — сказал он.

— Никто не отрицает, что она была женщиной с тяжелым характером. Например, только сегодня, как мне рассказывали, она позволила себе весьма грубую выходку. В оранжерее.

Напряжение его слушателей достигло такой степени, что, казалось, воздух звенит, как туго натянутая тетива лука. Все молчали…

— Когда ей казалось, что к тому был повод, — сдержанно продолжал Маршант, — она могла устроить скандал.

— И сегодня она сочла, что у нее был такой повод?

— Совершенно верно.

— Предположим, что в качестве аргумента в ссоре она настаивала бы на разрыве чьих-либо давнишних связей с Правлением. Как бы вы в таком случае поступили?

— Боюсь, я опять вас не понял.

— Хорошо. Скажу напрямик. Если бы она потребовала, чтобы вы не возобновляли контракта с мистером Гантри, или мистером Сарасеном, или мисс Кавендиш, вам пришлось бы подчиниться ее требованиям?

— Я постарался бы ее уговорить и подождал бы, пока она остынет.

— А в случае, если бы она продолжала настаивать? — Аллейн помедлил, а потом рискнул: — Сегодня как раз она и поставила такой ультиматум.

— Вот! — вдруг закричал, подскочив, Берти. — Я вам говорил! Кто-то проболтался, а мы теперь будем расплачиваться. Я же предупреждал, что надо было с самого начала рассказать все самим. Надо было оставаться искренними и все рассказать. Теперь видите, что я был прав?

— Ради бога! Попридержи язык, Берти, — вмешался Гантри.

— А что толку от того, что мы будем держать язык за зубами? — продолжал Сарасен, показывая на Уорэндера. — Среди нас посторонний, который все и выложил. Держу пари, Тимми. На что хочешь.

— Что за галиматья, — воскликнул Уорэндер. — Не понимаю, о чем вы говорите, Сарасен?

— Не понимает! Это ведь вы все рассказали этому инспектору, или начальнику, или великой шишке, кто он там есть! Все ему рассказали.

— Совсем наоборот, — заметил Гантри. — Это ты ему сам все рассказал. Дурак ты, Берти.

— Но почему, ради бога, не можем мы признаться в том, что не умеем увиливать и выкручиваться, — воскликнула Рози, чей гнев уже дошел до высшей точки. — Я признаюсь! Признаюсь открыто и без какого-либо ущерба для всех вас, если вы этого так боитесь. Послушайте, мистер Аллейн, что произошло со мной в оранжерее. Мэри обвинила меня в заговоре против нее. И заявила Монти, что Правление должно выбирать: или она, или я. Только так. И уверяю вас, если бы до этого дошло, то вне всяких сомнений, осталась бы она. Ты сам знаешь, Монти, что Мэри была звездой. Ее имя и в билетной кассе, и в Правлении значило куда больше, чем мое. И если бы она захотела, она вполне могла расправиться со мной. Но даже из-за этого я бы не смогла ее убить, как не смогу заменить ее в глазах той публики, которая ходила только на нее. Ну а если актриса признается в таких вещах, то поверьте, мистер Аллейн, она и во всем остальном говорит начистоту.

— Если вы и на сцене так же искренни, мисс Кавендиш, — сказал Аллейн, — вам нечего бояться расправы. Кто-нибудь хочет добавить? — обратился он к потрясенным слушателям.

— Только одно, — проговорил после паузы Ричард. — Я хочу подтвердить все, что сказала Рози и добавить, что тоже зависел от Мэри. Пожалуй, даже больше, чем Рози.

— Дикки, дорогой, — ласково проговорила Рози. — Подумай, как будет теперь. Ты можешь предложить любую комедию на свободный рынок; и все дирекции театров передерутся из-за нее, как голодные волки.

— Без Мэри? — спросил Маршант, ни к кому в особенности не обращаясь.

— Это правда, — проговорил Ричард, — я ведь писал специально для Мэри.

— Ну, не всегда, — заметил Гантри. — И совершенно нет причин, чтобы не начать писать для кого-нибудь другого. — Он повернулся к Анелиде и обезоруживающе улыбнулся.

— А действительно, почему бы и нет! — воскликнула Рози, похлопав девушку по руке.

— Это уже совсем другая история, — сказал Ричард, обнимая Анелиду. — Правда, дорогая?

Анелиду охватило чувство невольной благодарности к этим людям, и она подумала: «Все-таки мы одной крови, и я хотела бы быть рядом с ними всю жизнь».

— Все же факт остается фактом, — обратился к Аллейну Гантри, — что и Берти, и Рози, и Ричард со смертью Мэри могут очень многое потерять. Не забывайте об этом!

— Силы небесные! — воскликнул Берти. — Какие мы вдруг все стали великодушные и благородные! Все друг друга обожают! Один за всех и все за одного! Так, кажется, говорят?

— В этом случае, — заметил Аллейн, — вполне могли бы сказать именно так. — Он повернулся к Маршанту и спросил: — Вы подтверждаете, что мисс Беллами выдвинула ультиматум каждому из присутствовавших в оранжерее, за исключением мужа, вас и полковника Уорэндера?

— Могу ли я это подтвердить? — небрежно переспросил Маршант. — Пожалуй, да. Могу.

— И если бы пришлось действительно выбирать между ней и остальными, вы могли бы сделать этот выбор?

— Более или менее, — пробормотал он, изучая ногти.

Во весь свой громадный рост поднялся Гантри и склонился над сидящим Маршантом.

— Будет весьма мило с твоей стороны, — произнес он угрожающе, — если ты, Монти, признаешь, что мне, по крайней мере, безработица не грозила бы. Это я выбираю себе Правление, а не они меня.

— Никто и не ставит под сомнение твой престиж, Тимми. И уж, конечно, не я.

— Надеюсь, и мой тоже? — шутливо спросил Берти. — Какие только предложения я не отвергал ради нашего Правления! Впрочем, вот что я хочу сказать. Признайся, Монти, мой дорогой, если бы Мэри заставила тебя разорвать контракт с Дикки, Тимми, Рози и мной, вы бы сами себе вырыли яму.

— Я не тот человек, которого можно заставить, — ответил Маршант. — Я так легко не сдаюсь.

— Не тот, — согласился Берти. — Это мы знаем.

Последовало глубокое молчание, а потом Берти скованно добавил:

— Буду очень обязан, если вы в простом, ничего не значащем замечании не будете выискивать всякие ужасы.

— Заодно и во всех остальных ваших замечаниях, — заметил Уорэндер.

— Что за язвительный полковник у нас тут сидит! — отпарировал Берти.

Маршант открыл портсигар.

— Кажется, — проронил он, — я вынужден обратить ваше внимание, что в отличие от вас всех я не знаю обстоятельств дела. После смерти Мэри я покинул дом по просьбе, — он взял сигарету и поискал глазами Фокса, — да, по просьбе этого джентльмена, который сообщил мне лишь, что произошел несчастный случай со смертельным исходом. Все время, пока Мэри отсутствовала, и до момента, когда появилась Флоренс, я был на глазах у гостей и тех из вас, кто не выходил из гостиной. Полагаю, что на главную роль в этом деле я не подхожу, — он закурил. — Или я ошибаюсь? — спросил он Аллейна.

— Дело оборачивается таким образом, Монти, — вмешался Гантри, — что ты полностью заблуждаешься. Оказывается, все было подстроено еще до прихода Мэри к себе.

Маршант помолчал немного, а затем сказал:

— Ты меня удивил.

— Подумайте только! — воскликнул Берти и раздраженно добавил: — Я бы очень хотел, о, как бы я хотел, чтобы ты, дражайший Монти, перестал корчить из себя человека невозмутимого и приятного во всех отношениях, и понял бы наконец суть происходящего. Что ты, как и все мы, тоже подозреваешься в убийстве.

— Что вы на это скажете, мистер Маршант? — спросил Аллейн.

Лицо Маршанта покрылось красными пятнами.

— Скажу, — ответил он, — что все потрясены трагедией и это вполне понятно, а вследствие этого пугают друг друга всякими несуразностями. Кроме того, я, пожалуй, соглашусь с Тимоном Гантри. Я предпочитаю сначала посоветоваться со своим адвокатом и больше не принимать участия в вашей дискуссии.

— Да, конечно, — ответил Аллейн. — Позвоните ему. Телефон там, в углу.

Маршант откинулся на спинку стула.

— Боюсь, что это невозможно, — ответил он. — Я не могу звонить ему поздно ночью.

— В таком случае оставьте мне свой адрес, пожалуйста, и я вас не буду задерживать.

— Мой адрес в телефонной книге, и, уверяю вас, вы меня нисколько не задерживаете ни сейчас, да и в будущем вам вряд ли удастся это сделать, — он полуприкрыл глаза. — Я возмущен тоном этого допроса, но предпочитаю понаблюдать и дождаться, как выражаются у вас в полиции, результатов расследования. Я уйду тогда, когда захочу.

— Как вы смеете разговаривать в таком тоне с полицией, — голос полковника Уорэндера прогремел как на параде.

— Как? — пробормотал Маршант. — Поверьте мне, дорогой полковник, я, черт возьми, смею разговаривать с кем мне угодно, когда мне угодно и в таком тоне, в котором угодно мне!

В мертвой тишине, которой было встречено заявление Маршанта, послышался отдаленный шум. Где-то хлопнула дверь, кто-то бежал по холлу.

— Господи! Что еще? — воскликнул Берти Сарасен.

Все, за исключением Маршанта и доктора Харкнесса, вскочили на ноги. С самым нелепым видом, с головой в бигудях, в комнату ворвалась Флоренс. Широко открывая рот, она стояла на пороге, словно пародируя свое прежнее появление, когда принесла роковую весть о мисс Беллами.

Подойдя к ней, Аллейн взял ее за руку.

— Что случилось? — спросил он. — Говорите же!

И Флоренс, которая в моменты потрясений, казалось, была способна на одну-единственную фразу, пролепетала:

— Доктора! Быстрее! Ради бога! Есть в доме доктор?

Глава 8

Круг замкнулся

1

Чарльз Темплетон лежал ничком на импровизированной постели, устроенной ему в кабинете. Он упал головой в противоположную от подушки сторону дивана, одна рука касалась пола, другая была вытянута вперед. Видневшаяся из-под тонких бесцветных волос шея стала пурпурно-красной. Пижамная куртка задралась, открывая спину, белую, дряблую, старческую. Когда Аллейн, подняв, усадил Чарльза, голова его свесилась набок, рот и глаза открылись, а в горле что-то заклокотало. Доктор Харкнесс склонился над ним и, оттянув на руке кожу, пытался сделать укол. Фокс стоял поодаль, а Флоренс, прижав к лицу стиснутые руки, застыла на пороге. Но, казалось, этих четырех зрителей Чарльз не видел. Взгляд его, полный ужаса, был прикован к пятому: маленькой фигурке, вжавшейся в стену в дальнем затемненном углу комнаты.

С огромным трудом он прошептал лишь одно слово: «Нет!» Доктор Харкнесс вытащил иглу.

— Что такое? — спросил Аллейн Чарльза. — Что вы хотите сказать?

Глаза умирающего не мигая смотрели все туда же, но через секунду взгляд расплылся, померк и остекленел. Челюсть отвисла, и все тело, дернувшись, обмякло.

Доктор Харкнесс наклонился к Чарльзу, а потом, выпрямившись, сказал:

— Скончался.

Опустив тело, Аллейн накрыл его простыней.

— Десять минут тому назад он чувствовал себя вполне сносно, — резко произнес доктор Харкнесс сильно изменившимся голосом. — Почти успокоился. Здесь что-то произошло, и я хочу знать, что именно, — и, повернувшись к Флоренс, спросил: — Ну?

Горничная с видом полувоинственным, полунапуганным, не спуская глаз с Аллейна, вошла в комнату.

— Да, — сказал Аллейн в ответ на ее вопросительный взгляд. — Мы хотим услышать от вас, что же случилось. Ведь это вы подняли тревогу.

— Я это тоже хотела бы знать, — с вызовом ответила она. — Я поступила правильно, разве не так? Я позвала доктора. Вот!

— Вы еще раз поступите правильно, если соизволите рассказать нам, что здесь было до того, как вы его позвали.

Флоренс метнула взгляд на маленькую неподвижную фигурку у стены и облизнула губы.

— Ну, не молчите, — проговорил Фокс. — Мы ждем.

Флоренс продолжала стоять не шевелясь — трагикомическая фигура, увенчанная металлическими бигудями. Наконец она начала говорить…

После распоряжения доктора Харкнесса она и — Флоренс опять скосила глаза на Старую Нинн, — она и миссис Пламтри приготовили в кабинете постель. Доктор Харкнесс помог мистеру Темплетону раздеться, уложил его, и все трое подождали, пока тот не успокоится. Доктор Харкнесс ушел, распорядившись, чтобы в случае необходимости его позвали. Флоренс отправилась в буфетную наполнить вторую грелку горячей водой. Там она задержалась, потому что пришлось подождать, пока вскипит чайник. Выйдя в холл, она услышала, что в кабинете кто-то громко разговаривает. Перед дверью она помедлила.

Аллейн живо представил себе эту картину, как с грелкой под мышкой она жадно прислушивается к разговору.

Она слышала, что говорит миссис Пламтри, но не могла разобрать слова. Потом до нее донесся крик мистера Темплетона: «Нет!» Прокричал он это три раза, точно так, как перед смертью, но намного громче, будто, показалось Флоренс, был чем-то напуган. Затем раздался грохот и стало слышно, как миссис Пламтри прокричала: «Я положу этому конец!», затем опять громкий крик мистера Темплетона. И тогда Флоренс влетела в комнату.

— Так, — произнес Аллейн. — И что же вы обнаружили?

Сцена была явно мелодраматическая. Миссис Пламтри с поднятой в руке кочергой и лежащий поперек дивана мистер Темплетон.

— Заметив меня, — продолжала свой рассказ горничная, — она отшвырнула кочергу к камину. И тут мистер Темплетон, превозмогая удушье, прохрипел: «Останови ее, Флори». Сразу же ему стало хуже. Когда я увидела это, я только сказала ей: «Не смейте к нему приближаться!» и побежала за доктором. И Бог свидетель, — заключила Флоренс, — она — причина его смерти. Это она толкнула его, такого слабого и больного. А что бы она еще натворила, если бы не пришла я? А не будь здесь вас, джентльмены, что бы она сейчас со мной сделала?

Задохнувшись от волнения, Флоренс остановилась. Все молчали.

— Ну что? — спросила она. — Вы мне не верите? Тогда спросите ее! Ну! Спросите!

— Все в свою очередь, — успокоил ее Аллейн. — Теперь помолчите и стойте на месте. — Повернувшись к неподвижной фигурке в тени, он позвал: — Идите сюда! Вы же знаете, что придется отвечать. Идите сюда!

Она подошла поближе. В свете лампы было заметно, что, кроме красных пятен на носу и скулах, ее лицо было ужасно бледным. Казалось, чисто машинально она пробормотала:

— Ты злобная девчонка, Флой.

— Это не имеет никакого значения, — перебил ее Аллейн. — Вы собираетесь рассказать мне, что здесь произошло?

Плотно сжав губы, она испуганно смотрела ему прямо в лицо.

— Послушайте, Нинн, — начал громко доктор Харкнесс, но Аллейн предостерегающе поднял палец, и тот замолчал.

— Флоренс сказала правду? — спросил Аллейн. — Я имею в виду факты. То, что она видела и слышала, когда вернулась?

Старуха еле заметно кивнула головой.

— У вас в руках была кочерга. Вы выронили ее, когда вошла Флоренс. Мистер Темплетон сказал «Останови ее, Флори». Это правда?

— Да.

— А до того, как она вошла в комнату, вы действительно громко крикнули мистеру Темплетону: «Я положу этому конец!» Вы это говорили?

— Да.

— Чему вы собирались положить конец?

Молчание.

— Было ли это связано с тем, что мистер Темплетон собирался сделать?

Она кивнула.

Аллейн посмотрел на Фокса.

— Уведите, пожалуйста, Флоренс в холл. А вы, доктор Харкнесс, тоже не смогли бы выйти?

— Я не уйду, — заявила Флоренс. — Вы меня не можете заставить!

— Еще как можем, — спокойно заверил ее Аллейн, — но лучше вам это не проверять. В холл, моя милая!

Фокс подошел к ней.

— Не трогайте меня! — испугалась Флоренс.

— Ну, ну, — успокаивающе проговорил Фокс и открыл дверь. Секунду казалось, что она намеревается сопротивляться, но потом, гордо вскинув голову, вышла. Фокс последовал за ней.

— Здесь надо бы кое-что сделать. Я имею в виду… — доктор Харкнесс показал на прикрытое простыней тело.

— Я знаю. Думаю, что это ненадолго. Пожалуйста, Харкнесс, подождите меня в холле.

Дверь закрылась.

Несколько секунд Аллейн и несчастная ощетинившаяся старушка смотрели друг на друга. Инспектор начал первым:

— Вы прекрасно понимаете, что все равно все выплывет наружу. Вы хотели его спасти?

Руки ее судорожно сжались, и она с ужасом посмотрела на кровать.

— Нет, нет, — сказал Аллейн. — Не этого. Я не о нем говорю. Он вам был безразличен. Вы хотели защитить мальчика, правда? Все, что вы сделали, вы сделали для Ричарда Дейкерса.

Она вдруг безутешно разрыдалась, и с этого мгновения до самого конца расследования с Нинн у него не было никаких трудностей.

2

Когда старая няня закончила, Аллейн отослал ее наверх.

— Ну что ж, — сказал он Фоксу, — теперь сцена заключительная, которая удовольствия отнюдь не доставит. Конечно, все это следовало бы предотвратить, но, черт побери, если я знаю, как бы нам удалось это сделать. Нельзя же арестовывать, основываясь на имеющихся у нас в руках уликах. А если лаборатория не найдет следы пестицида, моя версия так и останется не подтвержденной.

— Они уже скоро должны закончить анализ.

— Позвоните-ка и узнайте, как обстоят дела.

Фокс начал набирать номер. В дверь постучали, вошел Филпот и уставился на лежащее на диване тело.

— Да, — сказал Аллейн. — Умер. Мистер Темплетон.

— Насильственная смерть, сэр?

— Нет. Физического насилия не было. Сердце. Что вы хотели сказать, Филпот?

— Да я насчет этих, в гостиной, сэр. Они очень беспокоятся. Особенно мистер Дейкерс и полковник. Спрашивают, что случилось с… — он посмотрел в сторону дивана, — с ним, сэр.

— Попросите, пожалуйста, мистера Дейкерса и полковника Уорэндера пройти в маленькую гостиную рядом. И вот что, Филпот. Пригласите еще мисс Ли. А остальным скажите, что ждать им осталось недолго.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Филпот и удалился.

Фокс все еще говорил по телефону: «Да. Да. Я скажу ему. Он будет вам очень благодарен. Спасибо».

— Они только что собирались звонить, — сказал Фокс, вешая трубку. — В пульверизаторе обнаружены вполне поддающиеся распознанию следы.

— В самом деле? Тогда все подтверждается.

— Итак, мистер Аллейн, вы оказались правы.

— Но что-то удовлетворения от этого я испытываю мало, — поморщился Аллейн.

Подойдя к кровати, он откинул простыню. Незрячие глаза Чарльза были устремлены куда-то вдаль. Гримаса страха, уже ушедшего, все еще искажала лицо. Аллейн постоял, а потом промолвил:

— Как все нескладно вышло! — и закрыл покойному глаза.

— Его слишком многое мучило, — как всегда, приземлено отметил Фокс.

— Да, слишком многое, бедняга.

— Так часто бывает. Эта дама, наверное, доставляла ему немало волнений. Будет вскрытие, мистер Аллейн?

— Да, конечно. Ладно, пойду к тем двоим в соседней комнате.

Он закрыл простыней лицо покойного и вышел.

Доктор Харкнесс и Флоренс были в холле под наблюдением полицейского.

— Думаю, вам, Харкнесс, лучше пройти со мной, — сказал Аллейн, — а вы, пожалуйста, побудьте еще немного здесь.

Вместе с доктором они вошли в будуар.

Созданная в этой комнате Берти Сарасеном бьющая в глаза роскошь представляла странный контраст с изысканной строгостью кабинета. «Дорогая, будуар просто до неприличия похож на тебя», — заявил когда-то Берти мисс Беллами. И так оно и было.

Ричард, Анелида и Уорэндер неприкаянно топтались в глубине комнаты под огромным, выполненным пастелью портретом веселой жизнерадостной Мэри. С фотографии двадцатилетней давности на маленьком столике спокойно смотрел Чарльз. Во всем этом Аллейну теперь почудилась какая-то жутковатая ирония.

— В чем дело? Что случилось? Чарльз… — сразу спросил Ричард.

— Да, — ответил Аллейн. — Печальные новости. Несколько минут назад.

— Но… Что вы хотите сказать? Он не?..

— Очень сожалею, но это так.

— Анелида! Слышишь, что он говорит? Чарльз умер.

— Почему так? — горячо воскликнула она. — Почему все это на тебя? Почему?

К Ричарду подошел Харкнесс.

— Это ужасно, старина, — проговорил он. — Я пытался ему помочь, но все было напрасно. Знаете, в течение последних пяти лет это могло случиться каждую минуту.

Ричард непонимающе посмотрел на него.

— Господи! — воскликнул он. — Что вы такое говорите?

— Спокойнее, мой мальчик. Подумай об этом. В любую минуту.

— Я не верю вам. Всему виной то, что здесь происходит. Это из-за того, что Мэри… — Ричард повернулся к Аллейну. — Вы не имели права подвергать его такому испытанию. Это его убило. Вы не имели права. Если бы не вы, ничего бы не случилось.

— Может быть, это так, — сочувственно произнес Аллейн. — Он страшно переживал. Но, возможно, для него это даже и к лучшему.

— Как вы смеете так говорить! — воскликнул Ричард, но тут же спросил: — Что вы имеете в виду?

— А вам не кажется, что он дошел до предела? Он потерял то, что больше всего ценил в жизни.

— Я… я хочу взглянуть на него.

Аллейн вспомнил лицо Чарльза.

— Обязательно, но немного позже.

— Да, попозже, — быстро согласился Харкнесс.

— А пока, — Аллейн повернулся к Анелиде, — я советую вам пойти в его старую комнату и чего-нибудь выпить. Хорошо?

— Да, — ответила Анелида. — Правильно. Пойдем, — и она взяла Ричарда за руку.

— Что бы я делал без тебя, Анелида, — сказал Ричард, глядя на нее.

— Пойдем, — повторила она, и оба вышли.

Аллейн кивнул Харкнессу, чтобы тот следовал за ними.

Маленькие вычурные каминные часы разразились неистовым каскадом серебряных колокольчиков и пробили полночь. В комнату вошел инспектор Фокс и прикрыл за собой дверь.

Аллейн взглянул на Мориса Уорэндера.

— А теперь, — заявил он, — пора кончать увиливать от прямых ответов. Я должен знать правду.

— Не понимаю, о чем вы, — ответил Уорэндер, но голос его прозвучал неуверенно.

— Удивительно! Я заметил, что эту фразу говорят почему-то именно тогда, когда точно знают, что имеется в виду. Однако я могу и пояснить. Несколько минут назад, сразу после смерти Чарльза Темплетона, я разговаривал с няней, миссис Пламтри. Я объяснил ей, что догадываюсь, как все происходило: оставшись наедине с хозяином, она пригрозила ему. Я был уверен, что она поступила так, потому что знала: Темплетон скрывает некие факты, которые сняли бы с вашего сына подозрения в убийстве. Я считаю, что от волнения у него начался сердечный приступ, от которого он и умер. Я объяснил няне, что ваш сын вне опасности, после чего она призналась, что все так и было. Теперь я заявляю вам, что ваш сын вне опасности. Если вы скрываете какую-либо информацию из страха отяготить существующие против него улики, вы заблуждаетесь.

Уорэндер хотел что-то сказать, но резко отвернулся и не произнес ни слова.

— Вы уже раз отказались рассказать мне, чем угрожала миссис Темплетон в оранжерее, но я узнал об этом, хотя, признаюсь, и не без труда. Когда я спросил вас, не ссорились ли вы с Чарльзом Темплетоном, вы это отрицали. Хотя я уверен, что вы все-таки с ним поссорились, и это случилось, когда вы находились вдвоем в кабинете перед моим первым приходом туда. Во время нашего разговора вы даже не смотрели друг на друга. Его явно тяготило ваше присутствие, а вы, в свою очередь, не хотели с ним оставаться. Я должен спросить вас еще раз. Вы ссорились?

— Если это можно назвать ссорой, — пробормотал Уорэндер.

— Это касалось Ричарда Дейкерса? — спросил Аллейн, но, не дождавшись ответа, добавил: — Думаю, что да. Хотя, разумеется, это лишь догадки, и вы можете их опровергнуть, если хотите.

Уорэндер распрямил плечи.

— К чему все это? — спросил он. — Вы хотите меня арестовать?

— Вы, конечно, знаете обычное предупреждение полиции. Но послушайте, сэр. Ведь у вас была ссора с Чарльзом Темплетоном, и я уверен, из-за Ричарда Дейкерса. Вы сказали Темплетону, что отец — вы?

— Не говорил, — быстро ответил он.

— Значит, он знал об этом?

— Нет… С самого начала мы решили, что ему лучше ничего не знать. Никто не должен был знать.

— Вы не ответили на мой вопрос. Тогда я спрошу по-другому. Стало ли Темплетону сегодня впервые известно, что Дейкерс — ваш сын? Верно?

— Почему вы так думаете?

— У вас всегда были дружеские отношения. Но сегодня, когда можно было бы ожидать, что общее горе вас сблизит еще больше, Темплетон выказывает явное нежелание видеть и вас и Дейкерса.

— Верно, — ответил Уорэндер, внезапно поворачиваясь.

— И все же вы этого ему не говорили, — Аллейн подошел к полковнику и заглянул ему в лицо. — Это она ему все рассказала. Не посоветовавшись с вами. Не думая, как это отразится на вас или на мальчике. Просто потому, что ее обуяла одна из ее вспышек злобы, которые становились все более и более неуправляемыми. Она заставила вас в присутствии мужа опрыскать ее этими невыносимыми духами. Полагаю, с единственной целью — разозлить его.

— Потом вы ушли, оставив их вдвоем. И тут она нарушила тридцатилетнее молчание и все ему выложила.

— Вы этого не знаете наверняка.

— Выйдя через несколько минут из комнаты, она уже на площадке продолжала кричать: «Это говорит лишь о том, как можно заблуждаться. Убирайся куда угодно, дружочек, и чем скорее, тем лучше». Флоренс ушла раньше. Вас там тоже не было. Значит, разговаривала она с мужем. Она сказала вам об этом?

— Мне? Какого черта?..

— Она сообщила вам, что рассказала обо всем Темплетону?

Отвернувшись к камину, Уорэндер закрыл лицо руками.

— Да, — запинаясь, пробормотал он. — Да! Какое это теперь имеет значение. Да, говорила.

— Во время приема?

В ответ он что-то утверждающе промычал.

— До или после скандала в оранжерее?

— После, — рук от лица он так и не отнял, и его голос прозвучат неузнаваемо. — Я пытался остановить ее, когда она набросилась на девочку.

— И это вызвало ее злость к вам? Понимаю.

— Я пошел было за девочкой и ее дядей. Но она, задержав меня, прошептала: «Чарльз знает о Дикки». Если бы видели, какое у нее при этом было лицо! Ужасно! Я не мог смотреть. Просто вышел оттуда, — подняв голову, он взглянул на Аллейна. — Это невозможно описать.

— И вы больше всего боялись, что она теперь все расскажет мальчику?

Он ничего не ответил.

— И она это сделала. Ее просто обуял демон, и она совсем разошлась. Позвала его к себе в комнату и все выложила. Должен сказать, это были ее последние слова.

— Как вы можете… — начал Уорэндер. — Вы говорите такие вещи… — он был не в состоянии продолжать. Его покрасневшие глаза наполнились слезами, а лицо посерело. Он казался совсем старым. — Не понимаю, что со мной, — пробормотал он.

Но Аллейн понимал.

— Конечно, дело дрянь, — проговорил он, — если обнаруживаешь, что зря заботился о ком-то всю жизнь. Ведь если близкая женщина начинает превращаться в настоящее чудовище, наверное, любой мужчина предпочтет, чтобы она умерла.

— Почему вы мне это говорите? Почему?

— А вы с этим не согласны?

Жест, которым Уорэндер привычно поправил галстук, выглядел сейчас нелепо, потому что рука его дрожала.

— Понимаю, — произнес он. — Полагаю, вы сразу все поняли.

— Боюсь, что не сразу.

Уорэндер взглянул на лучащийся радостью портрет мисс Беллами.

— Ничего больше не осталось, — проговорил он. — Ничего. Как вы хотите, чтобы я поступил?

— Я должен поговорить с Дейкерсом, а потом со всеми остальными. Думаю, вам придется присоединиться к ним.

— Хорошо, — ответил Уорэндер.

— Хотите выпить?

— Да, если можно.

Аллейн посмотрел на Фокса. Тот вышел и вернулся со стаканом и графином. Инспектор вспомнил, что видел их на столике, который разделял двоюродных братьев во время его первой встречи с ними.

— Виски, — сказал Фокс. — Если угодно. Налить вам, сэр?

Одним глотком Уорэндер выпил неразбавленное виски.

— Очень вам обязан, — сказал он, выпрямляясь. На лице промелькнула тень улыбки. — Еще стаканчик — и я буду готов ко всему. Так?

— Я пойду сначала поговорю с Дейкерсом, — сказал Аллейн.

— Вы хотите… все рассказать ему?

— Я думаю, так будет лучше.

— Да. Понимаю. Да.

Аллейн вышел.

— Он сделает это очень аккуратно, сэр, — успокаивающе произнес Фокс. — Можете в этом быть уверены.

— Аккуратно! — пробормотал Уорэндер со звуком, похожим на смешок. — Аккуратно!

3

Знакомые Мэри Беллами собрались в ее гостиной последний раз. Через несколько дней этот дом будет продан под конторы какой-то новой телевизионной компании. В холле, бог весть почему, для украшения установят паланкин. Полностью сохраненный интерьер Берти Сарасена послужит фоном к горячим спорам о новых трюках, а кабинет Чарльза Темплетона превратится в комнату отдыха для незанятых актеров. Но пока здесь все по-прежнему. Выдохнувшись от волнений, гнева и сострадания, гости равнодушно обменивались отрывочными замечаниями, беспрестанно курили и время от времени машинально подливали себе из принесенных Грейсфилдом бутылок. Филпот оставался на страже в углу комнаты.

О смерти Чарльза Темплетона они узнали от доктора Харкнесса. Не позаботившись о подготовке, тот просто сразил их новостью, и теперь все пребывали в состоянии крайнего изумления. Когда вернулись Анелида и смертельно бледный Ричард, всем пришлось сделать усилие, прежде чем они вообще могли что-либо сказать. В конце были произнесены приличествующие фразы, но Анелиде сразу стало ясно, что запас сострадания у всех исчерпан. И хотя сочувствие было искренним, каждому пришлось прибегнуть к актерской технике, чтобы выразить его. Наконец Рози Кавендиш догадалась прекратить эти вымученные усилия и просто поцеловала Ричарда, ласково добавив:

— Ничего не получается, дорогой. Нам нечего сказать. И мы не знаем, что делать. Надеемся от всего сердца, что Анелида сможет тебя утешить. Все!

— Рози, — дрожащим голосом проговорил Ричард, — ты бесконечно мила. Боюсь, я не могу… не могу… Извините. Просто я уже ничего не воспринимаю.

— Естественно, — сказал Маршант. — Мы понимаем. Самым правильным было бы оставить тебя одного, но, к сожалению, этот тип из Скотленд-Ярда вряд ли нам позволит так поступить.

— Но он просил передать, что теперь уже ждать осталось недолго, — нервно заметил Берти.

— Ты думаешь, — спросила Рози, — это значит, что он собирается кого-то арестовать?

— Откуда мне знать? Ты сама-то знаешь? — напряженным голосом, глотая слова, проговорил Берти. — Держу пари, каждому из нас безумно хочется знать, что думают о нем или о ней другие. Мне, признаюсь, хочется. Я все время спрашиваю себя: неужели кто-то из них подозревает, что вместо того, чтобы пройти в уборную, я пробрался наверх и все там подстроил? Полагаю, что нет никакого смысла просить вас честно ответить на этот вопрос.

— Я не думаю так о тебе, — сразу ответила Рози. — Даю тебе слово, дорогой.

— Рози! И я о тебе не думаю. Ни на секунду в тебе не сомневался. Так же, как в Ричарде и Анелиде. А ты?

— Ни на миг, — твердо ответила она. — Даже в голову не приходило.

— Хорошо, — продолжал подбодренный Рози Берти. — Тогда могу я знать, кто-нибудь из вас подозревает, что это сделал я?

Ему никто не ответил.

— Позвольте выразить за это благодарность, — сказал Берти. — Спасибо. Дальше. Сказать, что думаю я? Знаете, кто из вас, по-моему, мог бы в исключительных обстоятельствах внезапно совершить какие-либо насильственные действия?

— Полагаю, ты намекаешь на меня, — заметил Гантри. — Я человек горячий.

— Да, Тимми, дорогой, ты! Но ты мог бы только в слепой ярости, в бешенстве, одним ударом. А то, что произошло здесь, кажется, совсем тебе не подходит. Это проделал не человек, а расчетливая глыба льда. Разве не так?

Наступило неловкое молчание, во время которого никто не решался смотреть на других.

— Боюсь, Берти, что все это — бессмысленные разглагольствования, — проговорил Маршант. — Будь добр, налей мне.

— С удовольствием, — ответил Берти.

Гантри посмотрел на Ричарда и спросил:

— Совершенно ясно, что нет никакой связи между смертью Чарльза и тем… что случилось с Мэри. Конечно, если не считать, что потеря жены ускорила все.

Никто не произнес ни слова, и он почти сердито добавил:

— А что — есть? Харкнесс, вы ведь там были?

— Откуда мне знать, что думает Аллейн, — быстро ответил доктор.

— А где этот надутый старый индюк, этот полковник? Куда это он вдруг пропал? — спросил Гантри. — Впрочем, Дикки, извини, он ведь твой друг, да?

— Он… да, — ответил Ричард, помолчав. — Думаю, он с Аллейном.

— Надеюсь, — холодно заметил Маршант, — не под арестом?

— Полагаю, нет, — ответил Ричард. Повернувшись к Маршанту спиной, он сел на диван рядом с Анелидой.

— О господи! — вздохнул Берти. — Какой мучительный длинный-длинный день. И как мне, непонятно от чего, страшно. Ну, ничего. Надо держаться.

Послышался звук открывающейся двери. Все посмотрели на кожаную ширму. Из-за нее вышла Флоренс.

— Подождите немного, мисс, — произнес полицейский и удалился.

— Входите, Флой, садитесь, — пригласил ее Ричард.

Смерив его холодным взглядом, она прошла в дальний угол комнаты и села на самый неудобный стул. Рози, казалось, хотела сказать ей что-то приветливое, но не нашлась, и в комнате снова воцарилось тяжелое молчание.

Опять за ширмой открылась дверь и раздались чьи-то, теперь уже более тяжелые шаги. Приподнявшийся в кресле Берти разочарованно простонал и откинулся назад, когда увидел, как появился чрезвычайно прямо держащийся и ни на кого не глядящий полковник Уорэндер.

— А мы только что говорили о вас, — раздраженно объявил Берти.

— Иди сюда, садись с нами, — сказал Ричард, приподнявшись придвигая к дивану кресло.

— Спасибо, старина, — усаживаясь, смущенно ответил Уорэндер.

Анелида нагнулась к нему и, слегка поколебавшись, положила ему руку на колено.

— Я собираюсь, — тихо сказала она, — заставить Ричарда на мне жениться. Вы меня в этом поддержите и дадите нам свое благословение?

Сведя брови, он пристально посмотрел на нее, потом попробовал что-то сказать, до боли сжал ей руку и воскликнул:

— Вот неуклюжий болван! Вам очень больно? Э-э-э, будьте счастливы.

— О'кей, — ответила Анелида и посмотрела на Ричарда. — Теперь, дорогой, ты не отвертишься.

В холле послышались мужские голоса. Рози испуганно пробормотала: «О господи!», Гантри. «Ради бога!», Маршант залпом выпил содержимое стакана, а Филпот вскочил на ноги. Поколебавшись какое-то мгновение, его примеру последовала и Флоренс.

На этот раз из-за ширмы показался Аллейн. Он прошел в то единственное место комнаты — к камину — откуда мог видеть всех собравшихся разом. Тут же он стал походить на центральную фигуру плохо скомпонованной жанровой картины.

— Прошу извинить меня, — начал он, — за то, что я вас так долго здесь продержал. Это было неизбежно, но теперь расследование подошло к концу. Вплоть до недавнего времени вы все казались мне очень важными персонами. С точки зрения полицейского, конечно. С вашей помощью мы хотели собрать воедино разрозненные части и попытаться сложить из них точную картину. Теперь картина преступления ясна, и наше столь нелегкое сотрудничество подходит к концу. Завтра будет дознание, на которое многим из вас придется явиться. Коронер с коллегией присяжных выслушают и ваши свидетельства, и мои, и можно только гадать, какое они вынесут решение. Но я считаю, что вы слишком глубоко втянуты в это дело, и не хочу сейчас ограничиваться уклончивыми фразами. Тем более что кто-то начал подозревать невинных. По-моему, перед нами как раз тот случай, когда правда, правда любой ценой, в конечном счете приносит меньше вреда, чем смутные мучительные догадки. Вы должны знать, должны знать, даже если вы не сможете с этим согласиться, — его взгляд скользнул по Ричарду, — что это было преднамеренное убийство.

Он подождал.

— Я не могу с этим согласиться, — не очень убежденно произнес Гантри.

— Вы согласитесь, если узнаете, что эксперты Министерства внутренних дел нашли в пульверизаторе следы пестицида.

— А-а, — только и произнес Гантри, будто Аллейн сообщил ему что-то совершенно несущественное. — Понимаю. Тогда другое дело.

— Результаты анализа имеют для дела решающее значение, потому что устраняют все, не имеющее к нему отношения: профессиональные ссоры, угрозы, которые вы так скрывали, недоговоренности и полуправду. Все ваши пререкания и вражду. Все это отошло в сторону благодаря экспертизе.

Маршант, сидевший до сих пор опустив голову на сжатые руки, посмотрел на Аллейна:

— Вы не совсем ясно говорите, — заметил он.

— Надеюсь, что сейчас все станет яснее. Найденное экспертами свидетельство подтверждает ряд бесспорных фактов. Вот они. Когда полковник Уорэндер обрызгивал миссис Темплетон духами, содержимое пульверизатора было совершенно безвредно. До того как миссис Темплетон поднялась с мистером Дейкерсом к себе в комнату, в пульверизатор была влита смертельная доза пестицида. После того, как она была убита, пульверизатор был вымыт и из флакона в него налили оставшиеся духи. Я думаю, что в доме наберется два, а возможно, и три человека, которые могли бы все это проделать. Все они знакомы с расположением комнат и их появление в той или иной комнате при обычных обстоятельствах не могло вызвать подозрений.

Вдруг в глубине гостиной резко прозвучал чей-то голос:

— А где она? Почему ее не привели сюда, чтобы все это выслушать? — А потом сказавший с удовлетворением: — Ее уже увезли? Да?

На середину комнаты вышла Флоренс.

— Что вы имеете в виду, Флой? Тише! Вы не понимаете, что вы говорите! — воскликнул Ричард.

— Где Клара Пламтри?

— Если потребуется, — ответил Аллейн, — она придет. А вам, знаете ли, лучше успокоиться.

Какое-то мгновение казалось, что Флой сейчас набросится на него. Но потом, видимо передумав, она осталась стоять как вкопанная, не сводя с Аллейна глаз.

— Есть, однако, — продолжал Аллейн, — третье обстоятельство. Вы все помните, что после речей вы ждали миссис Темплетон для церемонии вскрытия подарков. Мистер Дейкерс вышел из ее комнаты и прошел мимо Флоренс и миссис Пламтри. Затем Флоренс оказалась на площадке, а миссис Пламтри направилась к себе комнату. Мистер Темплетон появился в холле и, увидев Флоренс, крикнул ей, чтобы та позвала мисс Беллами. Затем он опять возвратился к гостям. Через несколько минут Флоренс вбежала сюда и после множества бессвязных восклицаний сообщила, что хозяйка умирает. Мистер Темплетон бросился наверх. Через некоторое время туда последовал доктор Харкнесс с полковником Уорэндером и Флоренс, а вслед за ними и мистер Гантри. Они застали миссис Темплетон мертвой. Она лежала на полу в своей спальне. У правой руки валялась перевернутая жестянка с пестицидом. Пульверизатор стоял на столе. Об этом все говорили. Но сейчас я хочу еще раз получить подтверждение.

— Конечно. Так все и было, — сказал доктор Харкнесс.

— Вы сможете в этом поклясться?

— Конечно, — доктор посмотрел на Гантри и Уорэндера. — А вы?

Оба без энтузиазма подтвердили, что смогут.

— А вы, Флоренс? — спросил Аллейн.

— Я же уже говорила, что не заметила. Я была слишком взволнована.

— Но вы этого и не отрицаете?

— Нет, — нехотя подтвердила она.

— Очень хорошо. Теперь я думаю, все вы видите, что дело держится на этом факте. Баллон с пестицидом на полу, а пульверизатор и пустой флакон на столе.

— Ужасно, — проговорила вдруг Рози. — Я понимаю, что здесь все должно быть ясно даже ребенку, но я просто не могу себя заставить думать.

— Ты не можешь? — мрачно заметил Гантри. — А вот я могу.

— Я не был участником предыдущих обсуждений, — произнес Маршант, не обращаясь ни к кому конкретно. — Прошу меня простить за то, что наиболее любопытные моменты ускользнули от моего внимания.

— Я могу вас ввести в курс дела, — сказал Аллейн, — Яд был в пульверизаторе. Никто, полагаю, не считает, что она сама его туда налила, а потом обрызгалась пестицидом? Звук действующего распылителя слышали за минуту до смерти. Слышала Нинн — миссис Пламтри.

— Это она так говорит, — вставила Флоренс.

Аллейн, не обращая внимания, продолжал:

— Миссис Темплетон была в комнате одна. Обрызгавшись из пульверизатора смертельной жидкостью, она не могла бы поставить его на туалетный стол, а баллон положить рядом с собой.

— А я что вам говорила? — вмешалась Флоренс. — Клара Пламтри! После того, как я ушла. Говорит, будто слышала, как пользовались баллоном, а сама вошла и все сделала. Что я вам говорила!

— По вашему собственному свидетельству, а также по свидетельству мистера Темплетона вы стояли на площадке, когда он позвал вас. Вы почти сразу направились в спальню. Неужели вы думаете, что за эти несколько секунд миссис Пламтри, которая передвигается очень медленно, могла влететь в комнату, переставить пульверизатор и баллон, выбежать обратно и скрыться?

— Она могла спрятаться в соседней спальне. Как и было потом, когда она меня не впустила.

— Боюсь, что и это не подходит. Вышесказанное приводит меня к четвертому обстоятельству. Не вдаваясь в патологические подробности, скажу только, что есть неоспоримые свидетельства того, что брызгали два раза, сначала на расстоянии вытянутой руки и с обычной силой, а потом, поднеся распылитель очень близко и очень сильно нажимая. Убийца, увидев, что мисс Беллами еще жива, решил скорее покончить с этим. У миссис Пламтри, безусловно, не было для этого возможности. Есть только один человек, который мог все это сделать, как, впрочем, и те три другие действия. Только один.

— Флоренс? — воскликнул Гантри.

— Нет. Не Флоренс. Чарльз Темплетон.

4

Гостиная казалась теперь странно безлюдной. Рози Кавендиш, Монтегю Маршант, доктор Харкнесс, Берти Сарасен и Тимон Гантри разъехались по домам. Тело Чарльза Темплетона увезли. Старая Нинн улеглась в постель. Флоренс удалилась, чтобы успокоить, насколько возможно, свое возмущение и лелеять горе. Мистер Фокс был занят формальностями. В гостиной остались лишь Аллейн. Ричард, Анелида и Уорэндер.

— С той минуты, когда вы мне обо всем рассказали, — говорил Ричард, — я все время стараюсь понять почему. Почему он, так долго мирясь со многим, вдруг сделал такую чудовищную вещь? Это… это… Я всегда считал, что он был… — Ричард обхватил руками голову. — Морис! Ты ведь знал его. Лучше, чем мы.

— Что сказать? Он был человеком, который признавал только совершенство, — грустно пробормотал Уорэндер, не поднимая глаз.

— Ну что ты… Ладно. Хорошо. Согласен, он был таким.

— Не мог перенести ничего, что не отвечало его представлениям о совершенном. Помнишь китайские статуэтки. Девушка с флейтой и девушка с лютней. Чудесные вещицы. Ценил их больше всего, что было в доме. Но когда горничная или кто там отбили у одной кусочек лютни, она ему стала не нужна. Он сразу же отдал ее мне, — сказал Уорэндер.

— Это многое объясняет, да? — подхватил Аллейн.

— Но одно дело так чувствовать, а другое… Нет! — воскликнул Ричард. — Это кошмар! Я не могу свести все только к этому. Нельзя так упрощать! Чудовищно!

— Такое случается, — безжизненным голосом заметил Уорэндер.

— Мистер Аллейн, — попросила Анелида, — скажите нам, а что вы думаете? Может, вы найдете объяснение, лежащее в основе всех этих поступков? Это тебе поможет, Ричард?

— Возможно, дорогая. Если только этому вообще можно помочь.

— Ну что ж, я попробую. Объяснение прежде всего в ней самой. Ее припадки ярости, которые становились все чаще и неистовей. Уже можно было предположить серьезное психическое заболевание. Вы ведь все с этим согласны? Полковник Уорэндер?

— Думаю, что так. Да.

— А какой она была тридцать лет назад, когда они поженились?

Уорэндер посмотрел на Ричарда.

— Обворожительная. Своенравная. Веселая. Очаровательная, — он махнул рукой. — А, что теперь! Все уже. Не важно.

— Другая? Не такая, как в последнее время? — настаивал Аллейн.

— Господи! Конечно, нет!

— Видите, лютня музыкантши разбилась. В совершенстве обнаружились изъяны.

— Да, продолжайте.

— Давайте вспомним вчерашний день. Поправьте, если я заблуждаюсь, но вот как я себе это все представляю. Кстати, мои умозаключения основываются на сведениях, которые мы с Фоксом получили от вас или от слуг, осведомленных, как это и полагается, гораздо лучше, чем вы думаете. Все неприятности начались с утра, не так ли? Именно утром она первый раз узнала, что ее… — он на секунду заколебался.

— Все в порядке, — сказал Ричард. — Анелида знает. Все. Она говорит, ей все равно.

— А с какой стати должно быть иначе? — спросила всех Анелида. — Мы же живем не во времена короля Лира. Во всяком случае, мистер Аллейн хочет сказать о «Бережливости в раю» и обо мне. Как твоей маме не понравилось, что ты встречаешься со мной, а еще больше то, что я смогу сыграть эту роль.

— Которая, как она полагала, была написана для нее. Именно так, — сказал Аллейн. — Болезненно обостренные подозрения, что все против нее что-то замышляют, что она — жертва заговора. Это началось еще утром, когда она узнала, что мисс Кавендиш будет играть главную роль в другой комедии и что Гантри и Сарасен тоже участвовали в этой интриге. Она была стареющей актрисой, ревнивой и с манией собственницы.

— Не всегда же, — возразил Ричард. — Совсем не всегда.

— С годами стала больше, — пробормотал Уорэндер.

— Совершенно верно. Может, именно поэтому ее муж, человек, признающий только совершенство, переключил свои основные заботы с нее на молодого человека, который, как он думал, был его сыном и в которого его жена вцепилась мертвой хваткой.

— Но неужели он так думал? — воскликнул Ричард. — Морис, неужели?

— Она… не мешала ему так думать.

— Понимаю. А в те времена, как ты сказал, он верил всему, что она ему говорила. Теперь я понимаю, — обратился Ричард к Аллейну, — почему вы согласились ничего не сообщать ему обо мне. Он и так уже все знал.

— Да, знал, — сказал Аллейн и добавил: — После скандала в оранжерее она шепнула полковнику, что просветила мужа на этот счет.

— И что Чарльз? — спросил Ричард Уорэндера. — Он что-нибудь говорил тебе потом? Говорил?

— Да, когда нас поместили вдвоем в кабинете. Он еле выносил мое присутствие. Так получилось. Он… — Уорэндер, казалось, пытался найти нужные слова. — Я никогда не видел человека в такой ярости, — сказал он наконец. — Его просто распирало от гнева.

— О господи! — произнес Ричард.

— Вернемся к событиям дня. Перед приемом была ссора по поводу духов, — продолжил Аллейн. — Он попросил жену не пользоваться ими. Но она в присутствии мужа заставила вас, полковник, обрызгать ее. Вы ведь почувствовали тогда, что вот-вот разразится скандал?

— Мне не следовало этого делать. Но она всегда могла заставить меня плясать под свою дудку, — ответил Уорэндер. — Я это знал.

— Не думай об этом, — сказал Ричард и обратился к Аллейну. — Именно тогда она ему обо всем и рассказала?

— Я думаю, что это как раз был кульминационный момент всей сцены. Когда он выходил из комнаты, она кричала ему вслед: «Это говорит лишь о том, как можно заблуждаться. Убирайся куда угодно, дружочек, и чем скорее, тем лучше». Тот, кто слышал эти слова, подумал, что она выгоняет из дома кого-то из слуг. Но она выгоняла мужа.

— А через полчаса, — сказал Ричард Анелиде, — ему пришлось стоять рядом с ней, пожимая руки ее друзьям. Когда я звонил по телефону, я заметил, что он скверно выглядит. Я говорил тебе. Но он со мной не разговаривал.

— Потом, — Анелида посмотрела на Аллейна, — был скандал в оранжерее.

— Совершенно верно. И видите ли, он прекрасно знал, что в ее власти было выполнить все угрозы, которые она там выкрикивала. Еще не оправившись от потрясения, он вынужден был вынести эту сцену, выслушать все, что она наговорила.

— Ричард, — проговорила Анелида, — ты понимаешь, что произошло? Он ее любил и видел, во что она превращается. Он готов был сделать все что угодно, только бы остановить это!

— Я понимаю, дорогая, но принять никак не могу. Невозможно.

— Проще говоря, — пояснил Аллейн, — его сокровище, то, чем он дорожил и гордился всю жизнь, оказалось не только с ужасающими пороками, а попросту было одержимо дьяволом. Вдобавок от нее разило жуткими духами, которыми он просил не пользоваться. Нетрудно представить, как в его сознании в тот миг их ненавистный запах слился с ужасом от происшедших в жене перемен.

— Вы полагаете, что он сделал все именно тогда? — спросил Уорэндер.

— Да. Тогда. Должно быть, тогда. Во время всей этой возни и суматохи перед поздравительными речами. Он поднялся наверх, вылил из пульверизатора часть духов, заполнил его пестицидом. Он вернулся, когда речи уже начались. Выходя из гостиной, она столкнулась с ним. Флоренс слышала, как он попросил ее не душиться.

Уорэндер удивленно воскликнул:

— Господи, вы хотите сказать, что это была своего рода ставка в игре? Если бы она сделала, как он просил… Знаете, как в русской рулетке. Самоубийца заряжает барабан одной пулей.

— Именно так. Только на этот раз на кон была поставлена чужая жизнь, — Аллейн оглядел собравшихся. — Вам может показаться странным, что я останавливаюсь на таких мучительных подробностях. Но повторяю, я считаю намного лучше знать правду, чем постоянно терзаться сомнениями.

— Конечно, — быстро ответила Анелида. — Ричард, дорогой, ты согласен?

— Да, — ответил тот. — Пожалуй.

— Тогда продолжаю. Почти сразу после просьбы Чарльза не душиться пришли и вы. Фотограф сделал снимки, и вы вместе с мисс Беллами поднялись наверх. Вы принялись упрекать ее за то, как она вела себя с Анелидой, да?

— Вернее было бы сказать — это она на меня напала. Но, впрочем, мы оба разозлились.

— Разговор закончился тем, что она швырнула вам в лицо правду о вашем рождении.

— Да.

— Когда вы ушли, она забросила в ванну ваш подарок, где он и разбился. Вместо того чтобы немедленно спуститься к гостям, она автоматически принялась за привычную процедуру. Попудрилась, подкрасила губы. А потом… потом все и случилось. Она опрыскалась духами, держа пульверизатор в вытянутой руке. Окна были закрыты. Действие оказалось быстрым, но не таким, какое ожидал муж.

— Что вы имеете в виду? — спросил Уорэндер.

— Вы ведь читали справочник по ядам, который он купил. Вспомните, там приводится пример мгновенной и безболезненной смерти. Но такое случается не всегда.

— А он рассчитывал, что все кончится сразу?

— Наверное. Но ей стало плохо. Пришла Флоренс и нашла ее в таком состоянии. Вы запомнили, что сказал Чарльз Темплетон, когда Флоренс подняла тревогу?

Уорэндер секунду подумал.

— Да. Помню. Он сказал: «Господи, неужели сейчас!» Я думал, что он подразумевает очередной скандал.

— В то время как он имел в виду: «Неужели так скоро?» Он бросился наверх. Чтобы привести Харкнесса в чувство, потребовалось некоторое время. Так?

— Совсем был пьяный. Никуда не годился. Я сунул ему лед за шиворот.

— Когда вы все прибежали в спальню, баллон был на полу, а пульверизатор на столе. И она была мертва. А муж, конечно, застал ее в таком состоянии, в каком оставила ее Флоренс. Можно только гадать, смогла ли она хоть что-нибудь произнести. Что его в тот миг обуяло — паника, ужас, стремление покончить со всем любой ценой — мы не знаем. Но он покончил с этим как можно быстрее и единственным доступным ему средством.

Наступило долгое молчание.

— Может быть, — наконец заговорила Анелида, — если бы на этот раз ничего не случилось, он бы потом передумал и не стал бы так поступать.

— Да. Вполне возможно. Но раз уж это произошло, ему надо было защищать себя. Тут пришлось импровизировать. И, наверное, для него это было кошмаром. У него начался сердечный приступ и его уложили в соседней комнате. Как только он остался один, он прошел в спальню жены, вылил содержимое пульверизатора в туалет, вымыл его как можно лучше и налил оставшиеся духи из флакона.

— Но откуда вы знаете? — протестующе воскликнул Ричард.

— Когда он вернулся к себе, в комнате была Старая Нинн. Она решила, что он ходил в ванную комнату по естественным надобностям. Но потом, когда я выдвинул версию с пульверизатором, она все вспомнила и заподозрила правду, тем более что от него пахло духами. Пахло так сильно, что когда Флоренс стояла на пороге, требуя, чтобы Нинн ее впустила, она решила, что Нинн уже побывала в спальне, стараясь сделать то, что Флоренс считала своей привилегией — привести в порядок тело.

— Моя бедная Старая Нинн! — пробормотал Ричард.

— Как вы знаете, она была не совсем в порядке. Вспомните ее многочисленные возлияния. Флоренс, которая в своем горе и злости была готова обвинить кого угодно, сделала несколько весьма рискованных замечаний на ваш счет, мистер Дейкерс.

— Флоренс всегда хранила верность только одному человеку, — заметил Ричард.

— Точно так же, как и Нинн, которая страшно испугалась. После того как Темплетона уложили в кабинете, она пришла к нему и заявила, что если вдруг на вас падет какое-нибудь подозрение, она все расскажет. Он был очень болен, но сделал попытку наброситься на нее. Ей пришлось защищаться. Он упал и умер.

— Невозможно поверить, что люди, которых ты любишь, способны на такие поступки. Чтобы Чарльз умер вот так!

— А может, это к лучшему? — спросил Аллейн. — Конечно к лучшему. Вы понимаете, что мы бы продолжили следствие и в конце концов довели бы его до суда. А так есть шанс, что коронер и присяжные решат, что это был несчастный случай. В заключении будет дополнительно отмечено, как опасно пользоваться в помещении пестицидами. И все.

— Так лучше, — сказала Анелида. — Можно считать, что он сам себе воздал за содеянное.

Повернувшись к Ричарду, она почувствовала, как ее охватывает чувство большой нежности и сознание своей силы.

— Мы все превозможем, — сказала она. — Правда?

— Я в это верю, дорогая, — ответил Ричард. — Мы просто обязаны.

— Вы пережили страшный удар, — проговорил Аллейн, — и какое-то время вам трудно будет оправиться. То, что случилось, забыть невозможно. Но со временем боль утихнет.

Но он увидел, что обнявший Анелиду Ричард его уже не слушает.

— Вы все преодолеете, — повторил Аллейн в пустоту. Потом, подойдя к Анелиде, он взял ее за руку и сказал: — Это правда. Верьте мне. С ним все будет в порядке. По-моему, ему не в чем себя винить. А обычно считается, что это — большое утешение. Спокойной ночи.

* * *

Похороны мисс Беллами были именно такими, какими она их и представляла. Все Кавалеры и Дамы, разумеется, были там. И Правление, и Тимон Гантри, который был режиссером стольких ее постановок. И Берти Сарасен, который создавал для нее костюмы еще в те времена, когда она была никому не известной актрисой на эпизодических ролях. И обливающаяся слезами Рози Кавендиш. И Морис, оцепеневший как в карауле, с решительной складкой у рта.

И все эти ничтожества тоже были там: ее Старая Нинн с непроницаемым лицом и Флоренс с букетом примул. И множество людей, которых она сама едва ли помнила, но которых когда-то покорила своим обаянием. И пришли они все сюда совсем не из-за ее славы, сказал в прощальном слове знаменитый священник. Они пришли сказать ей свое последнее прости потому, что любили ее.

И Ричард Дейкерс был там, очень бледный, замкнутый, в сопровождении тоненькой девушки с умным лицом.

Все были там.

Кроме, разумеется, мужа. Удивительно, как мало о нем вспоминали. Репортерша какой-то газеты, как ни старалась, так и не смогла припомнить его имя.

Похороны Чарльза Темплетона состоялись отдельно. На них присутствовали только самые близкие люди. Наверное, такова была бы и воля покойного.

Библиографическая справка

Этот роман нередко называют лучшей книгой Найо Марш позднего периода. Это далеко не единодушное мнение критиков, но как бы то ни было, это одна из самых заметных ее книг, часто упоминаемых в критических статьях и заметках о ее творчестве.

Первым выигрышным элементом является ее оригинальное название — «False Scent». Беря в руки книгу, англоязычный читатель предполагал, что это выражение используется в переносном, чисто детективном смысле — «Ложный след». По мере прочтения книги становилось ясно, что слово «scent» следовало воспринимать буквально, как «духи», и в конце концов становилось ясно, какую роль играют духи в преступлении. Такую игру слов мисс Марш использовала не раз (еще один подобный пример — роман «Grave Mistake»).

«Смерть в день рождения» — один из выдающихся «театральных» романов мисс Марш, и не только потому, что многие персонажи из театрального мира. Подача сюжета вполне сценична (роман был впоследствии переделан в пьесу). В рецензиях снова появились упоминания пьесы Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора» и большого лондонского успеха мисс Марш, причем наиболее серьезные из них отмечали и заимствования, и находки автора при изображении взаимосвязи поведения персонажей и скрываемых ими обстоятельств. Роли, маски, ритуалистика, появление и уход действующих лиц, театральный лексикон — все это тщательно продумано и превосходно подано.

Местами даже возникает ощущение, что персонажи понимают, что являются актерами в пьесе, и отпускают комментарии по поводу того, как они выглядят из зрительного зала, или спрашивают друг у друга, нормально ли была сыграна сцена. (Яркий пример тому — разговор Тимона Гантри с Уорэндером, в котором он комментирует его сходство с полковником.) Тем не менее, незаинтересованному читателю эти околотеатральные тонкости отнюдь не мешают наслаждаться сюжетом.

Комический (а местами и иронический) стиль изложения прекрасно выявляет трагикомическую основу творчества мисс Марш в целом. Специалисты указывали на элементы оперы-буфф и даже на преемственность по отношению к чрезвычайно популярным в Великобритании комическим опереттам Гилберта и Салливена.

Комедия здесь особенно тесно переплетена с трагедией. Трагедия Мэри Беллами типично пиранделловская: ее маска не смогла скрыть той лжи, на которой она построила свою жизнь, и которая последовательно обнажается перед читателями (у Пиранделло маски скрывают позор или стыд). Ее убийство попросту ставит точку в ее профессиональной состоятельности, одно из прочтений романа сводится к тому, что первый человек, отметивший первые признаки заката великой актрисы, убивает ее из соображений верности идеалу.

«Смерть в день рождения» — необычно сложная и многослойная книга, сочетающая крепкую детективную линию и увлекательный антураж, И поэтому до сих пор сохраняет статус одного из самых запомнившихся и обсуждаемых детективов 50-х годов.

Вышел в Англии в 1960 году.

Роман отредактирован И. Борисовым специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Астапенков

Найо Марш

Рука в перчатке

Действующие лица:

Альфред Белт — слуга мистера Пириода

Миссис Митчел — кухарка мистера Пириода

Мистер Персиваль Пайк Пириод

Николя Мэйтленд-Майн

Дезире, леди Бантлинг, — в замужестве миссис Бимбо Доддс, бывшая миссис Гарольд Картелл. Урожденная Дезире Ормсбери

Эндрю Бантлинг — ее сын от первого брака

Бимбо Доддс — ее третий и последний муж

Мистер Гарольд Картелл — ее второй муж

Констанс Картелл — его сестра

Труди — ее горничная

Мэри Ралстон (Моппет) — приемная племянница Констанс Картелл

Леонард Лейсс

Джордж Коппер — владелец гаража

Миссис Николс — жена приходского священника в Рибблторпе

Суперинтендант Уильямс — полиция Литтл-Кодлинга

Сержант Райкс — полиция Литтл-Кодлинга

Мастер прокладки дренажных труб

Суперинтендант Родерик Аллейн — Скотленд-Ярд

Инспектор Фокс — Скотленд-Ярд

Детектив-сержант Томпсон — Скотленд-Ярд

Детектив-сержант Бейли — Скотленд-Ярд

Сэр Джеймс Кертис — патологоанатом

Доктор Электон — врач

Мистер Пайк Пириод

I

Альфред Белт ждал, пока закипит вода, и рассеянно разглядывал висевший на кухне календарь. «Гараж Литтл-Кодлинга к вашим услугам. Обслуживаем с улыбкой! Джо Коппер». За заголовком следовало красочное фото — котенок в ботинке, а ниже располагались числа марта. Альфред аккуратно оторвал календарный лист и открыл новый, со смеющейся девочкой среди цветущих яблонь.

Он нагрел серебряную ложку с оттиснутой на ручке рыбой — гербом мистера Пайка Пириода, — развернул «Дейли пресс» и положил газету на поднос для завтрака. Засвистел электрический чайник, и тостер выплюнул горячий хлеб. Альфред заварил чай, положил ложку на серебряную подставку, переместил яйца и бекон со сковороды на блюдо, гравированное такой же рыбой, и понес все это наверх.

Он постучал в дверь и вошел в спальню. Мистер Пайк Пириод, седоволосый холостяк цветущего вида, слегка шевельнулся в своей кровати, всхрапнул, открыл большие карие глаза, прошамкал что-то беззубым ртом и смущенно покраснел.

— Доброе утро, сэр! — Поставив поднос, Альфред отвернулся, чтобы мистер Пириод мог без помех вставить свои зубы. Открыл шторы. Раннее утро за окном было свежим и зеленым. На фоне дальних холмов тонко вырисовывались чинные купы деревьев, на которых уже появились первые бутоны. В доме мисс Картелл, расположенном на другой стороне лужайки, из каминных труб курился легкий дымок, а в верхнем окне маячила ее австрийская горничная, вытряхивавшая половую тряпку. Чуть подальше на зеленом лужке мирно паслась кобыла мисс Картелл.

— Доброе утро, Альфред, — произнес мистер Пириод, на этот раз вполне отчетливо.

Слуга откинул штору с бокового окна, открыв небольшой, обнесенный стеной садик с домиком садовника и тропинкой, убегавшей через ворота на лужайку. За воротами тянулась канава, обрамленная земляным валом, и с мостиком из досок. Рядом копошились трое рабочих.

— Эти люди все еще на лужайке, сэр. — Альфред вернулся к кровати. Он положил на поднос очки мистера Пириода и налил в чашку чай.

— Да, они мне порядком надоели. Впрочем, не важно. О Боже! — вдруг воскликнул мистер Пириод, развернув газету и просматривая раздел некрологов.

Альфред терпеливо ждал.

— Почил лорд Ормсбери, — пояснил мистер Пириод.

— Почил, сэр?

— Умер. Видимо, вчера. Автомобильная авария. Какой ужас! Здесь сказано, ему было пятьдесят два. Кто бы мог подумать. «После него осталась сестра…» — прочитал он и издал горлом какой-то недовольный звук.

— Полагаю, имеется в виду Дезире, леди Бантлинг, сэр, — осмелился спросить Альфред, — из Бэйнсхолма?

— Именно так, Альфред. Именно так. Они не нашли ничего лучшего, как назвать ее вдовой. Она этого не выносит. И никогда не выносила. К тому же это неверно. В «Пресс» могли бы знать такие вещи.

Он продолжал читать. Выражение его лица, всегда немного инфантильного, было заинтересованным и увлеченным.

Внизу из сада послышался заливистый лай.

— Боже милосердный! — пробормотал мистер Пириод и закрыл глаза.

— Я о ней позабочусь, сэр.

— Ни за что на свете я бы не… Не важно.

— Будут еще какие-то распоряжения, сэр?

— Что? Нет. Нет, спасибо. Вы помните, что к обеду будет мисс Картелл? И мисс Мэйтленд-Майн?

— Разумеется, сэр. Поезд прибывает в десять двадцать. Вам что-нибудь понадобится в библиотеке, сэр?

— Как будто нет. Она привезет с собой пишущую машинку. — Мистер Пириод посмотрел поверх газеты, словно раздумывая над своим решением. — Ее дед был генералом Мэйтленд-Майном. Моим старым другом.

— Неужели, сэр?

— О да. Да. И еще ее отец. Он погиб при Дюнкерке. Ужасная потеря.

В коридоре послышались приглушенные шаги. Потом кто-то забарабанил пальцами по двери и произнес высоким мужским голосом:

— Ванная свободна. Если угодно.

Шаги затихли.

Мистер Пириод вновь издал недовольный звук.

— Просто не могу поверить, — пробормотал он. — Видимо, все эти недели придется принимать ванну по вечерам? — Пириод посмотрел на Альфреда и вздохнул: — Ну ладно. Спасибо.

— Спасибо вам, сэр, — кивнул Альфред и вышел из комнаты.

Проходя по лестничной площадке, он услышал, как мистер Картелл напевает в своей комнате. Альфред мысленно произнес: «Ничего из этого не выйдет и выйти не могло» — и спустился в кухню. Там он обнаружил кухарку, миссис Митчел, дородную и довольно импульсивную женщину. Они обменялись замечаниями о погоде и о том, что весна, похоже, все-таки вступила в свои права.

— Наверху все в порядке? — поинтересовалась миссис Митчел.

— Как всегда, миссис Эм.

Снаружи донесся хриплый лай, закончившийся громким воем.

— Ох, эта собака! — пробормотала миссис Митчел.

Альфред подошел к задней двери и толкнул створку. В открывшийся проем сломя голову влетел огромный боксер-полукровка.

— Вот сучка! — сдержанно, но с чувством произнес Альфред.

— Прочь! Убирайся с моей кухни! Фу! — замахала руками миссис Митчел.

— Пикси, ко мне!

Самка боксера присела и завиляла хвостом, умильно глядя на Альфреда.

— Пикси, наверх! Беги к хозяину.

Слуга схватил собаку за ошейник и потащил в коридор. Сверху раздался громкий свист. Псина радостно залаяла и рванула на лестницу, срываясь со ступеней лапами. Альфред проводил ее мрачным взглядом и вернулся на кухню.

— Это уж чересчур, — заметил он. — Мы так не договаривались. Никогда!

— Я бы совсем не возражала против симпатичного котенка.

— Вот именно. А эта собака тут все перевернет вверх дном!

— Просто кошмар. Ваш завтрак готов, мистер Белт. Свежее яйцо.

— Прекрасно!

Он сел за стол, на редкость аккуратный и внушительный мужчина, — так по крайней мере подумалось миссис Митчел. Она наблюдала за тем, как он взял яйцо и ударил ложечкой по скорлупе. Пустая оболочка треснула и развалилась на куски. Миссис Митчел закрылась передником и дрожащим голосом произнесла:

— С первым апреля, мистер Белт!

В ответ наступило глубокое молчание, и кухарка даже испугалась: не рассердился ли он? Но когда она выглянула из-за передника, Альфред просто шутливо помахивал ей чайной ложкой.

— Вы у меня дождетесь. Вы точно дождетесь, милочка. Погодите.

— Не думала, что вы клюнете на такой старый фокус!

— А ведь я и календарь сегодня отрывал.

— Ничего страшного. Там есть и настоящие. Под платком.

— Под салфеткой, — поправил ее Альфред. Он работал У мистера Пириода уже десять лет. — Наверно, вы не знаете, миссис Митчел, — заметил он, очищая скорлупу с яйца, — что апрельский День дурака восходит еще к временам древнего язычества.

— Надо же! Я просто диву даюсь, как это вы с вашими способностями не устроились куда-нибудь еще.

— Вам кажется, я недостаточно амбициозен? — Ложка Альфреда замерла на полпути ко рту. — Истина в том, что мне нравится служить. В благоприятных условиях это как раз то, что мне нужно. А здесь условия весьма благоприятны… по крайней мере были.

В глубине дома зазвонил телефон.

— Я отвечу, — поспешно сказала миссис Митчел. — Продолжайте кушать.

Кухарка вышла из кухни. Альфред взял второе яйцо и «Дейли мейл» и управлялся с ними до тех пор, пока она не вернулась.

— Это была мисс Картелл, — сообщила кухарка.

— Вот как?

— Спрашивала брата. «О, — говорит, — миссис Митчел! Вы, — говорит, — как раз тот человек, с которым я хотела побеседовать!» Ну, вы знаете ее манеру. Нахальная, но очень милая.

Альфред слегка кивнул.

— «Скажите, — говорит, — пока я еще ничего не обсудила с братом, но скажите, — говорит, — абсолютно откровенно, так сказать, между мной, вами и кладовкой: как по-вашему, выдержит ли ваша кухня, если на ленч придет еще два человека?» Представляете?

— Кого она имела в виду?

— Мисс Моппет и ее друга. Разумеется, мужского пола. Представляете? Уж если мы говорим о кухне, то вы сами знаете, мистер Белт, сколько народу можно накормить хорошим карри.

— Что вы ей ответили?

— Я говорю: «Конечно, мисс!» Вот так, прямиком! «Не волнуйтесь, — говорю, — моя кухня готова к любой атаке». И соединила ее с братом.

— Мистеру Пириоду это не понравится.

— Еще бы! Он просто не выносит молодую леди, даром что у нее есть титул, и я его за это не виню. Уверена, мистер Картелл думает то же самое. А что вы хотите? У нее нет никаких связей. Старая дева нашла ее неизвестно где и воспитала так, чтобы она могла сойти за его племянницу, хотя, заметьте, сам мистер Картелл ее так никогда не называет. Она просто дрянная девчонка, и, попомните мои слова, мисс Картелл рано или поздно тоже это поймет.

Альфред отложил в сторону газету и продолжал завтракать.

— У нас есть договоренность, — произнес он, обращаясь скорее к самому себе, — и нам ее придется выполнять. Отдельные комнаты с общей ванной, общая еда и право каждой стороны приглашать своих гостей. — Альфред допил чай. — Но ничего из этого не выйдет и выйти не могло. Мы слишком долго жили сами по себе, чтобы теперь с кем-то объединяться. Вся эта суета… Вообразите, какой веселый нас ждет денек. Надо писать соболезнующее письмо — чтобы вы знали, миссис Эм, речь идет о брате леди Бантлинг, с которым она в последние лет десять не перекинулась и парой слов. Кроме того, приедет молодая леди, чтобы помочь с книгой, а тут еще этот обед. Печально.

Кухарка подошла к двери и прислушалась.

— Это мистер Картелл, — прошептала она, кивнув на коридор. — Он спускается.

— Завтрак ждет его в гостиной, — нахмурив брови, сказал Альфред.

По двери простучала легкая барабанная дробь. Потом появилось лицо мистера Картелла, длинное, худое, слегка встревоженное и с натянутой улыбкой. Под ногами у него юлила Пикси. Альфред и миссис Митчел встали.

— Э… а… доброе утро, миссис Митчел. Доброе утро, Альфред. Я зашел сказать, что мне сейчас звонила моя сестра и просила узнать, сможем ли мы принять еще двух гостей. Надеюсь, вас это не очень затруднит, миссис Митчел? Учитывая, что мы сообщили в последнюю минуту?

— Ничего страшного. Мы отлично справимся, сэр.

— Правда? Превосходно. Э… мистеру Пириоду я скажу сам.

Голова мистера Картелла исчезла, дверь закрылась, и в коридоре послышался его неуверенный свист.

Альфред в третий раз повторил фразу, которая вертелась у него в голове с самого утра:

— Ничего не выйдет и выйти не могло.

II

«— Саун-Ли! — провозгласил гулкий голос из репродуктора. — Саун-Ли! Первые четыре вагона в прибывшем поезде проследуют в Римбл, Борнли-Грин и Литтл-Кодлинг. Остальные вагоны отправятся в Фортемпстед и Рибблторп. Пожалуйста, убедитесь, что вы находитесь в нужной части поезда. Первые четыре вагона…»

Николя Мэйтленд-Майн довольно раздраженно выслушала это сообщение.

— Но я понятия не имею, в какой части поезда нахожусь! — обратилась она к своим попутчикам. — Какой это вагон?

— Пятый, — ответил сидевший в углу мужчина. — Следующая остановка Фортемпстед.

— Вот черт! — весело ругнулась Николя и бросилась доставать с полки пишущую машинку и пальто.

Кто-то открыл ей дверь. Она выскочила на платформу, пробежала несколько шагов и забралась в соседний вагон, пока громкоговоритель уныло объявлял: «Пассажиров, следующих в Римбл, Борнли-Грин и Литтл-Кодлинг, просят занять свои места».

Первое купе оказалось занято, второе тоже. Она прошла по коридору, заглянула в третье и тяжело вздохнула.

Высокий молодой мужчина, стоявший дальше по коридору, подсказал:

— В конце вагона полно свободных мест.

— Но я еду вторым классом.

— И все-таки на вашем месте я бы рискнул. Если появится кондуктор, вы всегда можете доплатить, но на этих станциях он никогда не появляется. Не сомневайтесь.

— Ну ладно, я так и сделаю. Спасибо.

Молодой человек открыл купе первого класса. Она вошла внутрь — здесь никого не было. На диванчике лежали зонтик, котелок и «Таймс», принадлежавшие, судя по всему, ее новому знакомому. Она устроилась напротив. Закрыв дверь, мужчина остался в коридоре и закурил, повернувшись к ней спиной.

Пару минут Николя смотрела в окно. Потом вспомнила про незаконченный кроссворд и достала из кармана пальто свой экземпляр «Таймс».

Восемь по горизонтали. «Транспортное средство, на котором можно свалиться с неба (6 букв)».

Когда поезд с ревом пронесся под уклон и начал замедлять ход перед Кэбстоком, ее вдруг осенило.

— О Господи! Конечно, «фаэтон», какая же я дура!

Она подняла голову и увидела молодого человека, который сидел напротив и смотрел на нее с улыбкой.

— Я тоже на этом застрял, — заметил он.

— А сколько слов вы угадали?

— Все, кроме пяти. Увы.

— И я столько же, — призналась Николя.

— Может быть, это те же самые слова? Давайте посмотрим.

Он взял свою газету, и девушка мельком заметила что-то красное под ногтем его указательного пальца.

Они принялись вместе разгадывать кроссворд. Удивительно, сколько людей завязывают знакомство таким способом. Когда в газету вписали последнее слово, Римбл и Борнли-Грин остались позади.

— Прекрасно, — улыбнулся молодой человек, складывая газету, — мы с вами примерно в одном классе.

— В кроссворде — может быть, но уж точно не в поезде. Господи, где мы едем?

— Подъезжаем к Кодлингу. Мне здесь сходить, какая досада.

— И мне тоже! — воскликнула Николя, вскакивая с места.

— Вы серьезно? Вот здорово! — рассмеялся молодой человек. — Я проведу вас через турникет. Пойдемте. Вы наденете пальто? Дайте мне эту штуку; это что, пишущая машинка? Простите мой дурацкий котелок, вечером меня пригласили на коктейль. Где же мой зонтик? Все, выходим.

Они оказались единственными пассажирами, сошедшими в Литтл-Кодлинге. Светило солнце, аромат цветов и деревенской зелени смешивался с вокзальным запахом извести и штукатурки. Николя почти не удивилась, когда ее попутчик показал на выходе билет второго класса.

— Все развлекаетесь, мистер Бантлинг, — пробормотал стоявший у турникета служащий.

Николя махнула ему своим билетиком, и они вышли на дорогу. Воздух был чист и свеж, в живой изгороди щебетали птицы. Чуть дальше стоял обшарпанный автомобиль с маячившим рядом невозмутимым водителем.

— Так-так, — произнес молодой человек. — Вот и «катафалк». Видимо, за вами.

— Вы думаете? А почему «катафалк»?

— Ну, за мной бы машину не прислали. Доброе утро, мистер Коппер.

— Доброе утро, сэр. А вы, я полагаю, мисс Мэйтленд-Майн? — Водитель коснулся козырька фуражки.

Николя ответила, что да, это она, и шофер открыл дверцу.

— Позвольте и вас подвезти, сэр. Мистер Картелл просил о вас позаботиться.

— Как! — воскликнул молодой человек, уставившись на Николя. — Значит, вы тоже направляетесь в логово Старого холостяка?

— Я приехала к мистеру Пайку Пириоду. Или тут какая-то ошибка?

— Никакой ошибки. Садитесь.

— Хорошо, если так, — ответила Николя, и они влезли в салон. Мотор взревел, машина с грохотом потащилась по шоссе. — Почему все же «катафалк»? — снова спросила Николя.

— Скоро увидите. Я собираюсь навестить своего отчима, Мистера Гарольда Картелла. Он живет в одном доме с мистером Пайком Пириодом.

— А я буду машинисткой у мистера Пайка Пириода.

— Вы просто луч света в этом темном царстве. Крепче держитесь за поручни! — крикнул молодой человек, изображая трамвайного кондуктора.

Автомобиль резко свернул с дороги, проскочил прямо под капотом огромного грузовика с подъемным краном и штабелями труб и тут же заглох. Водитель грузовика пронзительно загудел.

Его пассажир высунул голову из кабины.

— Тебе что, жить надоело, Джек?!

Мистер Коппер никак не отреагировал на его слова и снова завел мотор. Николя увидела, что они свернули с главной улицы поселка и двинулись в сторону пустыря.

— Ну как, душа в пятках? Теперь понятно, почему «катафалк»? — Молодой человек наклонился ближе к ней: — Здесь есть еще одно прекрасное такси, но Пайк Пириод предпочитает мистера Коппера, потому что бедняга на грани разорения. — Он повысил голос: — Очень ловкий маневр, мистер Коппер!

— Они думают, что могут делать здесь все, что хотят, — пробурчал водитель. — Вырыли канаву прямо перед домом мистера Пириода, а спрашивается: зачем? Неизвестно.

Он свернул налево, проехал по короткой подъездной аллее и остановился перед небольшим домом в григорианском стиле.

— Приехали, — сообщил молодой человек.

Выйдя из салона, он достал пишущую машинку Николя, взял свой зонтик и пошарил в кармане. Несмотря на мощное телосложение и огромный рост, двигался он быстро и легко.

— Никакой платы, мистер Бантлинг, — остановил его шофер. — Мистер Пириод распорядился.

— О, вот как… Ну, возьмите хоть на чай.

— Большое спасибо, но не нужно. Вы в порядке, мисс Мэйтленд-Майн?

— В полном, — ответила Николя и выбралась наружу.

Автомобиль дернулся, загрохотал и с ревом пополз дальше. Взглянув направо, она увидела над изгородью кран и крышу грузовика. Оттуда доносились мужские голоса.

Парадная дверь открылась, и на пороге появился невысокий смуглый мужчина в шерстяном пальто.

— Доброе утро, Альфред, — поздоровался ее спутник. — Как видите, я привез вам мисс Мэйтленд-Майн.

— Джентльмены уже ждут вас, сэр.

Из двери, захлебываясь лаем, выскочила Пикси.

— Тихо! — строго приказал Альфред.

Собака заскулила, припала к земле и вдруг подлетела к Николя. Встав на задние лапы, она завертела хвостом и заскребла когтями по ее коленям.

— Эй! — возмущенно крикнул мистер Бантлинг. — Убери-ка лапы!

Он оттащил ворчавшую Пикси в сторону.

— Прошу прощения, мисс, — сдержанно произнес Альфред. — Уверен, она просто играла. Прошу вас, входите, мисс.

Николя оказалась в маленьком, но очень элегантном холле. Он выглядел как рекламная картинка в глянцевом журнале с надписью: «Оригинальный интерьер в григорианском стиле». Бездна стиля, но ни капли оригинальности.

Альфред открыл дверь в библиотеку:

— Сюда, пожалуйста. Мистер Пириод будет с минуты на минуту.

Николя вошла в комнату. Ее спутник последовал за ней и водрузил пишущую машинку на стол.

— Никак не могу понять, для какой работы вас пригласил Пи Пи? Не помню, чтобы он когда-нибудь писал соболезнующие письма на машинке.

— Вы о чем?

— После узнаете. Теперь мне придется вас покинуть, чтобы исполнить свой злосчастный долг. Можете пожелать мне удачи.

Что-то в его тоне привлекло ее внимание. Николя подняла голову: мистер Бантлинг смотрел на нее, с сомнением поджав губы.

— Нет смысла заранее готовить себя ко всяким неприятностям, верно? — пробормотал он. — Настраивать себя на нужный лад.

— Ну почему же! Как раз наоборот, — с пафосом заявила Николя. — Правильный настрой — это ключ к успеху.

— По-моему, весьма сомнительный девиз.

— А по-моему, абсолютно правильный.

— Хотел бы я вам верить. Жаль, что мы не сможем увидеться за карри. Я обедаю с мамой, она живет у моря со своим третьим мужем.

— Откуда вы знаете, что будет карри?

— Оно всегда в меню.

— Отлично. Желаю вам удачи.

— Большое спасибо. — Он улыбнулся. — Приятной работы!

— А вам — приятной охоты! Если вы охотитесь.

Мистер Бантлинг прижал палец к носу, посмотрел на нее с таинственным видом и ушел.

Николя открыла печатную машинку, достала пачку бумаги и оглядела библиотеку.

Та выглядела точно так же, как холл, — много вкуса и ни малейшей индивидуальности. Окна выходили на аллею перед домом и розовый сад.

Над камином висела какая-то мрачная акварель. Рядом на стене красовались литографии на спортивные темы, большая картина с бородатым гвардейцем, размахивавшим мечом на фоне грозового неба, и выцветшее фото, где угрюмая компания членов королевской семьи устраивала за городом пикник. Самый темный угол украшало вставленное в рамку генеалогическое древо со множеством веток и гербов, ощетинившихся шпагами и копьями. На книжных полках громоздились подписные издания и толстые романы, в том числе экземпляр «Хэндли Кросс». Отдельной кучкой стояли избранные вещи: Дебретт, Берк, каталог «Келлис» и «Кто есть кто». Письменный стол был плотно заставлен фотографиями в серебряных рамках. Каждый снимок красноречиво говорил о консерватизме фотоателье и о вышколенной чопорности тех, кто позировал фотографу.

В боковом окне Николя увидела розовый садик мистера Пириода, живую изгородь и железные ворота, выходившие на лужайку. За воротами тянулась канава с перекинутыми через нее досками, дальше высился земляной вал и уже знакомый ей грузовик, откуда рабочие с помощью крана выгружали дренажные трубы.

Вдалеке слышались мужские голоса. Николя предположила, что разговор ведут ее дорожный попутчик (как там зовут этого парня?) и его отчим.

Она увлеченно размышляла о своем новом знакомом, когда дверь отворилась и вошел мистер Пайк Пириод.

III

Это был высокий пожилой мужчина, сутуловатый, с серебристой шевелюрой, большими карими глазами и маленьким ртом. Превосходный костюм из слегка поношенного, но добротного твида придавал ему по-домашнему уютный и ухоженный вид.

Мистер Пириод приблизился к Николя, высоко подняв руку с изящно изогнутой кистью: манера бывшего работника министерства иностранных дел или на худой конец Британского содружества.

— Очень любезно с вашей стороны. Ваш приезд для меня — настоящая удача.

Они обменялись рукопожатиями.

— Я самый любопытный старикан на свете, — продолжал мистер Пириод, — и мне смертельно хочется узнать: вы ведь дочь Бэзила, не так ли?

Николя удивленно ответила, что так.

— Бэзила Мэйтленд-Майна? — деликатно уточнил мистер Пириод.

— Да, хотя приставка «Мэйтленд» меня не так уж вдохновляет.

— Ну это вы зря. Уважаемый старинный род. Такие вещи очень важны.

— Можно язык сломать.

— Не важно! Значит, вы дочурка старины Бэзила? Признаюсь, меня это очень радует, потому что ваш дед был одним из моих лучших друзей. Немного старше меня, правда, но он относился к тем солдатам старой школы, которые никогда не давали вам почувствовать разницу в возрасте.

Николя, помнившая своего деда как вздорного старого эгоиста, пробормотала что-то неопределенное. Мистер Пириод посмотрел на нее, склонив голову набок.

— А теперь, — сообщил он весело, — я должен вам кое в чем признаться. Не хотите присесть? Когда я обратился к знакомым и друзьям с просьбой порыться в своих записных книжках и порекомендовать мне человека, который умеет хорошо печатать на машинке, они назвали мне несколько имен, и я сразу выбрал именно вас. Угадайте почему?

У Николя были на этот счет свои подозрения, и ей стало не по себе. Но что-то в мистере Пириоде — может быть, его простодушие — вызывало в ней невольную симпатию. Николя знала, как следует отвечать на такой вопрос, поэтому добросовестно улыбнулась и покачала головой.

Мистер Пириод бодро уселся на ручку кресла и объяснил:

— Потому что почувствовал: мы с вами — как бы это поточнее выразить — сойдемся во взглядах. Будем говорить на одном языке. — Он помолчал и с улыбкой добавил: — Ну а про меня вы и так все знаете. Я просто ходячий анахронизм. Ледниковый Пириод, так сказать.

Николя рассмеялась, но невольно подумала, что наверняка он часто повторяет эту остроту.

Мистер Пириод присоединился к ее смеху.

— В общем, — заключил он, — скажу вам как сноб снобу: я безумно рад, что вы — это вы. Хотя такие вещи не следует говорить в наш демократичный век. — Он заговорщицки прикусил нижнюю губу и поднял плечи, образовав почти правильную дугу. — Однако не стоит забывать традиции, — наставительно добавил мистер Пайк Пириод.

— В агентстве мне толком не объяснили, в чем будет заключаться моя работа.

— Ну да, да! Потому, что они и сами не знают. Я кое-что задумал.

Что именно он задумал, выяснилось далеко не сразу: мистер Пириод еще долго ходил вокруг да около. Наконец он признался, что пишет книгу по просьбе директора одного книжного издательства.

— Как здорово, — сказала Николя, — когда книгу просит написать человек, который сам же ее издаст.

Мистер Пириод рассмеялся:

— Дитя мое, уверяю вас, сам бы я до этого никогда не додумался. Честно говоря, сначала я решил, что он меня разыгрывает. Оказалось — нет. В конце концов я позволил себя уговорить — и вот вы здесь.

— Это ваши мемуары?

— Нет. Хотя я вполне мог бы… но нет. Вы ни за что не догадаетесь!

Николя и не пыталась: она молча ждала продолжения.

— Как бы вам получше объяснить? Только не смейтесь! Видите ли, в такое необычное время, как наше, многие люди часто оказываются там, где совсем не ожидали: люди очень умные и вполне успешные, с этим никто не спорит, но, как говаривали в старину, не совсем комильфо… И вот они попадают в хорошее общество и чувствуют себя, мягко говоря, не в своей тарелке.

Наконец все стало ясно: мистеру Пириоду поручили написать книгу по этикету. Николя решила, что издатель выбрал на редкость удачную кандидатуру. За всю жизнь она прочитала только одно пособие по этикету, викторианскую книжку, которую ее брат как-то откопал на чердаке и над которой они потом долго потешались. «Для дамы оглядываться через плечо или тем более заглядывать за спину, — цитировал брат, — есть признак дурного воспитания, особенно если она находится за границей».

«Не следует пренебрегать галантностью и учтивостью в семейном кругу, — парировала Николя. — Брат всегда должен вставать, когда сестра входит в комнату, и открывать ей Дверь, если она выражает намерение выйти».

«В свою очередь, — подхватывал брат, — сестра обязана показать, что заметила этот знак внимания: например, легкой улыбкой или негромким «спасибо»».

Мистер Пириод словно прочитал ее мысли.

— Разумеется, все знают, что об этом думали в Викторианскую эпоху — чудесное, кстати, было время. Среди наших современников тоже попадались понимающие люди: взять хотя бы бедняжку Фелисите Санкье-Бонд, которая погибла в автокатастрофе, помните? И конечно, не стоит забывать про нашу дорогую Нэнси. В общем, задача не из легких. Итак…

Однако, продолжал он, Николя будет печатать черновики его заметок и распределять их по соответствующим рубрикам. Например: «Бальные танцы», «Полезные мелочи», «Обед в узком кругу», «Игра вчетвером», «Приглашения и поздравления», «Неловкие ситуации», «Первые шаги дебютанта: обеды и победы», «Секреты чаевых».

И конечно, отдельной главой: «Полное руководство по правилам переписки».

Очень скоро ей предстояло убедиться, что мистер Пириод весьма искушен в сочинении писем.

Особенно хорошо ему удавались соболезнования.

IV

Они принялись за дело. Николя устроилась за столиком возле балкона, а мистер Пириод — за письменным столом перед окном.

Работа оказалась трудной. Мистер Пириод то и дело перескакивал с одной темы на другую и хватался за новые мысли, как только они приходили ему в голову. Часто трудно было понять, куда вставлять тот или иной пассаж. «Никогда не складывайте свою салфетку (само собой, слово «платок» тут абсолютно не годится), просто положите ее рядом на столе». Николя поместила этот фрагмент в раздел «Застольный этикет», но засомневалась, сочтет ли мистер Пириод подобный заголовок достаточно «рафинированным» — словечко, которое он часто употреблял.

Подняв голову, она обнаружила, что ее работодатель сидит за столом в каком-то подобии транса: с отрешенным видом и карандашом, застывшим над листом бумаги.

Мистер Пириод заметил ее взгляд и пробормотал:

— Вот, хочу написать несколько строчек моей дорогой Дезире Бантлинг. То есть так называемой Дезире Бантлинг. Вдове, как именуют ее в «Пресс». Вы ведь видели сообщение об Ормсбери?

Николя понятия не имела, какое горе постигло вдову леди Бантлинг — смерть мужа или развод, — и покачала головой:

— Не видела.

— Ох, эти письма с соболезнованиями! — вздохнул мистер Пириод с легкой ноткой самодовольства. — Трудная задача!

Наверху раздался знакомый голос: «…могу сказать только одно: я дьявольски жалею, что вообще обратился к вам с этой просьбой, черт бы вас побрал!»

Кто-то быстро спустился с лестницы и прошел по коридору. Хлопнула входная дверь. Николя увидела через балкон своего дорожного попутчика, который с багровым лицом шагал по дорожке, сердито размахивая котелком.

«Он забыл свой зонтик», — подумала она.

— О Господи, — пробормотал мистер Пириод. — Вот вам и неловкая ситуация, будь она неладна. Эндрю и его вспышки гнева. Вы, конечно, с ним знакомы.

— Только с сегодняшнего утра.

— С Эндрю Бантлингом? Дорогуша, он сын той самой леди Бантлинг, о которой мы говорили. То есть Дезире, сестры Ормсбери. Бобо Бантлинг — отец Эндрю — был первым из трех ее мужей. Старшая ветвь рода, седьмой барон. Унаследовал титула пэра… — Здесь последовал один из классических экскурсов мистера Пириода в генеалогию. — Моя дорогая Николя, — продолжал он, — надеюсь, вы позволите мне воспользоваться правом старого друга вашей семьи?

— Конечно.

— Спасибо. Так вот, Николя, вы должны знать, что в этом доме я живу не один. Нет! Мы делим его пополам. Я и мой давний друг по имени Гарольд Картелл. Мы заключили договор и надеемся, что он устроит нас обоих. Гарольд — отчим и опекун Эндрю. Он бывший адвокат. Думаю, нет смысла говорить о мамаше Эндрю, — добавил мистер Пириод, неожиданно употребив простонародное словцо. — Бедняжка и так слишком известна.

— И она действительно леди Бантлинг?

— Нет, Дезире незаконно носит титул, ведь она вступила во второй, совершенно нелепый брак.

— То есть на самом деле она миссис Гарольд Картелл?

— Уже нет. Все кончилось довольно быстро. Увы. Теперь она миссис Бимбо Доддс. Бантлинг. Картелл. Доддс. В таком порядке.

— Ах да! — Николя наконец вспомнила скандальную вдову.

— Вот именно. Как говорится, добавить нечего. — Мистер Пириод скорбно согнул плечи. — А Хэл Картелл был поверенным и душеприказчиком лорда Бантлинга и теперь стал распорядителем наследства Эндрю. Кстати, я сам являюсь вторым распорядителем и очень надеюсь, что это не доставит мне лишних хлопот. Ну вот, а потом, — бодро продолжил он, — то есть после смерти Бантлинга, Хэл Картелл стал официальным опекуном Эндрю. В то время Дезире находилась в весьма плачевном состоянии, и у Эндрю были все шансы остаться сиротой. Но тут на глаза вдове попался Хэл Картелл. Она, как говорится, проглотила его с потрохами — понимаете, о чем я? Тем более что ей всегда шел черный цвет. Но они совсем не подходили друг другу. Так или иначе, Гарольд остался опекуном и распорядителем имущества Эндрю, который вступит во владение наследством только в двадцать пять лет, то есть через полгода. Сейчас он служит в британской гвардии, но собирается уйти в отставку и заняться живописью, что звучит довольно неожиданно. Может быть, из-за этого они сегодня и поссорились. Очень жаль. Бантлинга всегда служили в гвардии. Если уж бедняге так захотелось рисовать, почему бы не сделать это своим хобби? Что бы сказал его отец! — Мистер Пириод махнул рукой.

— А почему Эндрю не стал лордом Бантлингом?

— Когда его отец женился на Дезире, он был вдовцом с ребенком. Титул, разумеется, унаследовал старший сын.

— Разумеется, — вежливо поддакнула Николя.

— Вы, наверно, удивляетесь, зачем я вдаюсь во все эти тонкости? Во-первых, потому, что они меня забавляют, а во-вторых, вам так или иначе придется участвовать в жизни этого дома, и поскольку я делю его с Хэлом Картеллом, мы будем… так сказать, пересекаться. На самом деле, — добавил он, нахмурившись, — мы пересечемся уже за обедом. К нам присоединится наша соседка Конни Картелл, сестра Гарольда. Со своей… э… протеже, так называемой племянницей, которую она, не знаю где, откопала. Зовут эту девушку Мэри Ралстон, но у нее есть странное прозвище — Моппет. Кажется, она приведет с собой друга. Не важно! Вернемся к Дезире. Она и ее Бимбо часто живут во вдовьем гнездышке в Бэйнсхолме, всего в паре миль от нас. Кажется, Эндрю там сегодня ужинает. Мать собиралась заехать за ним сюда, и я надеюсь, что теперь он не удерет обратно в Лондон: это было бы слишком неудобно и утомительно для него.

— Значит, миссис Доддс… я хотела сказать, леди Бантлинг, и мистер Картелл все еще…

— Ну да, конечно! Они по-прежнему друзья. Дезире никогда не помнит зла. Она вообще необыкновенный человек. Я ее искренне люблю, но у нее на все свои правила. Например, никто не знает, как она отреагирует на смерть Ормсбери — собственного брата. Думаю, когда Дезире приедет, лучше вообще не упоминать его имя. Проще ей написать… Но вам, наверно, уже надоели все эти скучные сплетни. К делу, дитя мое! К делу!

Они снова взялись за работу. Николя кое-как продвигалась с распечаткой и сортировкой записей, пока не наткнулась на обрывочный текст, напоминавший черновик письма. «Моя дорогая, — начиналось послание, — что я могу сказать? Только то, что Вы потеряли любящего брата, — дальше шел пробел, — а я старого и преданного друга». Письмо продолжалось дальше в том же духе, с большим количеством помарок и пустых мест. Можно ли поместить его в «Полное руководство по правилам переписки»? И действительно ли оно задумано как образец?

Она положила листок перед мистером Пириодом:

— Не пойму, куда это вставить.

Тот посмотрел на бумагу и густо покраснел:

— Нет-нет. Это не нужно. Спасибо. — Он сунул листок под свой блокнот и, тихо насвистывая, сложил написанное им письмо. — Ну вот, — произнес мистер Пириод с наигранной небрежностью, — можно его отправить.

Николя сделала себе пометку и вернулась к работе. Она почувствовала, что мистер Пириод нервничает. Последовала довольно нелепая пантомима, во время которой они три или четыре раза украдкой обменивались взглядами, притворяясь, что ничего не происходит.

Наконец Николя не выдержала:

— Простите. У меня есть дурацкая привычка таращиться на людей, когда я пытаюсь сконцентрироваться.

— Ах, дитя мое, ничего подобного! Это я веду себя непростительно. Дело в том, — он робко улыбнулся, — что у меня есть одна личная проблема, которой я хотел бы с вами поделиться.

Николя промолчала, не зная, что ответить.

Мистер Пириод, собравшись с духом, продолжил, махнув рукой:

— Это пустяк, конечно. Ерунда. Просто мой издатель решил украсить книгу иллюстрациями и в том числе — только не смейтесь — поместить на фронтиспис мою ужасную физиономию. Мне сказали, что желательно не фото, а портрет. Не знаю почему, но они решили, что у меня должен быть портрет. А его как раз нет.

— Как жаль, — сочувственно отозвалась Николя. — Значит, придется сделать фотографию.

— Ну да. Я сначала так и подумал. Но потом… они так настаивали… и я решил, что… в общем, друзья уговаривают меня сделать эту глупость. Просто рисунок. Даже не знаю, на что решиться. — Было ясно, что мистер Пириод умирает от желания получить свой потрет и готов выложить за него кругленькую сумму. Он назвал имена нескольких известных художников и вдруг заявил: — Жаль, что Агата Трой так разборчива в своих моделях. Она как-то отказалась рисовать, да, отказалась наотрез… — Тут мистер Пириод назвал одно очень громкое имя и уставился на Николя с мрачным торжеством. — А уж такого бедолагу, как я, ей и в голову не придет писать! — воскликнул он. — Никогда!

— Ну почему. Она часто… — начала Николя и прикусила язык. Чуть не сморозила глупость.

К счастью, мистера Пириода отвлекло возвращение Эндрю Бантлинга. Тот появился в конце аллеи, все так же сердито шагая по дорожке и размахивая котелком, с сосредоточенной решимостью на худощавом привлекательном лице.

— Он вернулся, — сказала Николя.

— Эндрю? Очень хорошо. Интересно зачем.

Скоро они это узнали. Дверь открылась, и на пороге появился Эндрю.

— Простите, что помешал, — произнес он громко, — но, если вы не возражаете, я хотел бы с вами побеседовать, Пи Пи.

— О, мой мальчик! Разумеется.

— Мне нечего скрывать от Николя, совсем напротив. Но я ни в коей мере не хочу ей досаждать.

Мистер Пириод игриво возразил:

— Кто ей досаждает, так это я. Может быть, переместимся в гостиную и оставим бедную девушку в покое?

— О, прекрасно. Спасибо. Простите. — Эндрю бросил на Николя невидящий взгляд и открыл дверь.

Мистер Пириод отвесил ей легкий поклон:

— Прошу нас извинить, дорогуша.

Когда они удалились, Николя продолжала трудиться, пока ее не прервали. В дверь заглянул невысокий худой мужчина, раздраженно бросил:

— Прошу прощения. Вот черт! — и исчез. Очевидно, это был мистер Картелл.

В одиннадцать появился Альфред — с бокалом хереса, бисквитами и извинениями от мистера Пириода. Если у нее возникнут какие-то трудности, она может позвонить, и Альфред немедленно все ему передаст. Трудностей у Николя не было, однако, с удовольствием выпив вино, она обнаружила, что рассеянно чертит на бумаге какие-то каракули.

«Господи, помилуй! Что это я делаю? Еще немного такой работы, и я сама превращусь в мистера Пириода».

Прошло еще два часа. В доме было очень тихо. Изредка до нее долетали какие-то звуки: голоса, шаги, шум машины на лужайке. Иногда она размышляла о своем работодателе. К какой категории снобов относился мистер Пириод (старый, но неизменно увлекательный вопрос)? Был ли он снобом старой школы, искренним приверженцем традиций, обожавшим аристократов и вельмож? Или потомком древнего рода, одного из некогда славных, но забытых семейств, которые тешат свое самолюбие тем, что наотрез отказываются от титула? Вряд ли. На мистера Пириода это было не похоже. Сомнительно, что он стал бы отказываться от титула, хотя…

Ее внимание привлекла аллея. К дому под оглушительный лай Пикси двигались три человека. Впереди шла крупная краснолицая женщина средних лет в твидовом костюме, помятой шляпе и с прогулочной тростью, за ней бледная девушка с модной прической и молодой человек, показавшийся Николя на редкость безобразным. Последние двое плелись за своей старшей спутницей, которая что-то кричала и размахивала тростью, указывая на перекопанную землю. До Николя доносились ее высокомерный голос и взрывы громкого хохота. Когда она на секунду устремила взгляд в сторону, девушка быстро и страстно поцеловала своего спутника в губы.

Смелый маневр, подумала Николя.

Пикси кинулась на молодого человека, и тот пнул ее ногой по ребрам. Собака взвизгнула и отскочила. Женщина резко обернулась, но молодой человек невинно улыбнулся. Они обогнули угол дома. Сквозь боковое окно Николя увидела, как они разглядывали канаву. Потом все трое вернулись на аллею.

В коридоре послышались шаги. Одна за другой открылось несколько дверей. Из дома выскочил мистер Картелл и поздоровался с немолодой женщиной, которая, как заметила Николя, чем-то его напоминала, только в более крупном варианте. «Это его сестра, — догадалась она. — Конни. И Моппет, ее приемная племянница, со своим кошмарным Дружком. Неудивительно, что мистер Пириод не в восторге».

Они скрылись из виду. В коридоре послышались обрывки разговора (среди других отчетливо выделялся голос мистера Пириода), который быстро затих где-то в глубине дома.

Вдруг в библиотеку вошел Эндрю Бантлинг:

— Мне поручили пригласить вас на коктейль. Правда, Должен предупредить, что компания будет не из лучших.

Мой брюзгливый отчим, с которым я стараюсь не общаться, его нахальная сестрица и ее полудохлая приемная не-знаю-кто со своим ужасным другом. Пойдемте.

— Может, мне удастся увильнуть и скромно пообедать в одиночестве?

— Даже не надейтесь. Пи Пи разорвет вас в клочья. Он уже прожужжал им все уши про вас и про то, как ему с вами повезло.

— Я не хочу коктейль. С меня хватило хереса.

— Для вас найдется томатный сок. Идите. Для вашего же блага.

— Ну, если так… — протянула Николя и накрыла крышкой пишущую машинку.

— Вот и прекрасно. — Эндрю взял ее за руку. — У меня было скверное утро, вы даже не представляете насколько. А как ваши дела?

— Надеюсь, что хорошо.

— Он пишет книгу?

— Это конфиденциальная информация.

— Я бы покраснел, но дальше уже некуда. — Эндрю потащил ее в коридор. — Вас интересует живопись?

— Да. А вы пишите картины?

— Как вы догадались?

— По краске у вас под ногтем. А еще мне сказал мистер Пириод.

— Ох уж этот болтун! — воскликнул Эндрю, но не удержался от улыбки. — А вы, я вижу, смышленая девица. О Боже, смотрите, кто здесь!

Альфред открыл входную дверь и впустил в дом экстравагантного вида женщину с мандариновой шевелюрой, огромными глазами, бледно-оранжевым ртом и добродушно-вульгарной улыбкой. Вслед за ней появился тихий, ничем не примечательный мужчина намного моложе ее.

— Привет, мам! — поздоровался Эндрю. — Привет, Бимбо.

— О, дорогой мой! — воскликнула Дезире Доддс, она же леди Бантлинг.

— Привет! — отозвался Бимбо, ее муж.

Николя представили гостям, и они вместе направились в гостиную.

Там Николя встретила множество людей, с которыми очень скоро — иногда неохотно, а иногда с огромным удовольствием — ей предстояло познакомиться поближе.

Обед

I

Мистер Пайк Пириод сразу вцепился в Николя. Он провел ее по комнате, познакомив сначала с мистером Картеллом, «леди Бантлинг» и мистером Доддсом, затем с мисс Конни Картелл и, наконец, без особого энтузиазма, с приемной племянницей Мэри, или Моппет, и ее другом мистером Леонардом Лейссом.

Мисс Картелл воскликнула:

— О, я о вас наслышана, ха-ха-ха!

Мистер Картелл буркнул:

— Кажется, я вас побеспокоил. Искал Пи Пи. Простите.

Моппет затараторила:

— Привет! Вы занимаетесь стенографией? Я как-то пыталась, но вместо слов получились одни каракули. Пришлось бросить.

Мистер Лейсс вяло улыбнулся Николя и вяло пожал ей руку. У него было землисто-бледное лицо с круглыми глазами, большим ртом и узким подбородком. Из рукавов его ярко-клетчатого пиджака чуть ли не на полметра торчали манжеты рубашки. От него резко несло лаком для волос. Во всем остальном в нем не было ничего отталкивающего.

Мистер Картелл, судя по всему, являлся человеком сухим и педантичным. Но сейчас он выглядел взвинченным и раздраженным. Неудивительно, решила Николя, если учесть состав его гостей: молодой пасынок (с которым он, очевидно, только что поссорился), бывшая жена, ее муж, бесцеремонная сестрица, ее мнимая племянница, которую мистер Картелл явно недолюбливал, да еще мистер Лейсс. Мистер Картелл нервно ходил по комнате и часто прикладывался к бокалам со спиртным.

— Пусть Леонард сделает мне выпивку, ладно, дядя Хэл? — попросила Моппет. — Он знает, что меня вставляет.

Мистер Пириод закатил глаза, и мистер Картелл это заметил.

Мисс Картелл поспешно отреагировала:

— Нет, вы только послушайте, как выражается эта молодежь! С ума сойти! — и разразилась лошадиным хохотом.

Похоже, она обожает эту Моппет, подумала Николя. Леонард ловко смешал два тройных мартини.

Эндрю принес Николя томатный сок и остался рядом с ней. Они почти не разговаривали, но ей нравилось его соседство.

Тем временем леди Бантлинг вручила мистеру Пириоду подарок, очевидно, по случаю недавнего дня рождения: тяжелое медное пресс-папье в форме выгнувшейся рыбы. Николя удивилась, что подарок привел его в такой восторг, но скоро поняла почему.

— О, дорогая Дезире! — воскликнул он. — Это же мой герб! Какая красота, какой вкус! Конни! Взгляни на это! Хэл, посмотри!

Пресс-папье стали передавать из рук в руки, пока Эндрю не отнес его на стол мистера Пириода.

Когда он вернулся, к нему подскочила Моппет.

— Эндрю, — прощебетала она, — ты должен обязательно поговорить с Леонардом. Он знает массу владельцев галерей. Ты даже не представляешь, как он тебе может пригодиться. Пойдем, ты с ним побеседуешь.

— Честно говоря, я не знаю, что мне говорить, Моппет.

— Я тебе подскажу. Эй, Леонард! Мы хотим с тобой кое о чем поболтать.

— Да, конечно. А в чем дело? — Леонард направился к ним с напитками.

Эндрю сразу же повернулся к Николя:

— На каком поезде вы вернетесь?

— Не знаю.

— А когда закончите работу?

— Думаю, часа в четыре.

— Есть хороший поезд в двадцать минут пятого. Я за вами зайду. Вы не против?

К ним подошла его мать.

— К сожалению, нам пора, — сообщила она, дружелюбно улыбнувшись Николя. — Ленч сегодня будет рано, Эндрю, потому что вечером нас ждет большая вечеринка. Кстати, ты на нее останешься?

— Боюсь, что не смогу.

— Конечно, сможешь, если захочешь. Ты нам очень нужен. Я говорила тебе о наших планах, но мы все решили только вчера вечером. Это будет вечеринка в честь Дня дурака — по-моему, хороший повод. Бимбо все утро висел на телефоне.

— Нам пора, дорогая, — напомнил за ее плечом Бимбо.

— Знаю. Ну ладно. До свидания. — Она протянула руку Николя. — Вы часто будете приезжать к Пи Пи?

— Наверно, часто.

— Тогда уговорите его свозить вас в Бэйнсхолм. Мы уходим, Гарольд. Спасибо за отличные коктейли. До свидания, Пи Пи. Не забудьте про обед, ладно?

— Ни в коем случае!

— Приходите обязательно.

— Я тут подумал… может быть, дражайшая Дезире, лучше вы?.. То есть… я полагал…

— Милый мой, о чем вы говорите. — Леди Бантлинг поцеловала его в щеку. Она мельком взглянула на Моппет и Леонарда. — До свидания. Пойдемте, мальчики.

Эндрю прошептал Николя:

— Я позвоню насчет поезда.

Он тоже попрощался: тепло и сердечно с мистером Пириодом и очень холодно — со своим отчимом.

Моппет недовольно надула губы:

— А я хотела обсудить с вами одну очень важную вещь, мой храбрый гвардеец.

— Теперь я никогда не узнаю, что это было. Какой ужас, — на ходу бросил Эндрю и вышел из комнаты вместе с Бимбо и своей матерью.

Глядя вслед Дезире, Николя подумала: «Наверняка Моппет хотелось бы иметь такие же манеры, но увы: не получается».

Мистер Пириод возбужденно вскинул руки.

— Дезире не знает! И Бимбо, и Эндрю тоже! Это поразительно!

— Не знают о чем? — спросила мисс Картелл.

— Об Ормсбери. Ее брате. Это было в газетах.

— Раз уж Дезире устраивает вечеринку, — сухо заметил мистер Картелл, — она не станет отменять ее из-за смерти брата. Понятно, почему она ничего о нем не слышала: ведь он отправился к антиподам, где, по моим сведениям, лет двадцать пил не просыхая.

— Господи, Хэл! — воскликнул мистер Пириод.

Моппет и Леонард хихикнули, отошли с напитками в угол, но вскоре вернулись.

Мисс Картелл в это время увлеченно рассказывала какую-то веселую историю из местной жизни:

— …И тогда я сказала пастору: «Мы все чертовски хорошо знаем, что это значит». А он не моргнув глазом ответил: «Конечно, знаем, но никому не скажем». У него прекрасное чувство юмора!

— Тут положено смеяться, — с насмешкой вставила Моппет.

Мисс Картелл действительно уже закинула голову, чтобы расхохотаться, но при этих словах осеклась и густо покраснела. Она бросила на свою протеже такой растерянный и беззащитный взгляд, что Николя, минуту назад считавшая ее неприятной и заносчивой особой, сразу испытала к ней горячее сочувствие, а к Моппет — возмущение и гнев.

Мистер Пириод, очевидно, разделял ее чувства.

— Дорогая Мэри, — заметил он с укором, — это было не слишком вежливо.

— Верно. Именно так, — подтвердил мистер Картелл. — Конни, тебе надо вести себя с ней построже.

Леонард добавил:

— Для Моппет годится только одно средство — хорошая плетка.

— Хочешь попробовать? — спросила Моппет.

Альфред объявил, что обед подан.

Это было самое неуютное застолье в жизни Николя. Казалось, каждый из собеседников думал о своем, и все гости были настроены друг против друга.

Мисс Картелл стала рассказывать о том, как купила новую машину. Леонард вяло отзывался на ее восторженные возгласы. Моппет кстати вспомнила, что видела в гараже Джорджа Коппера «форд-скорпио». Леонард начал мямлить что-то невнятное о его достоинствах.

— На самом деле, — добавил он, — я бы и сам не прочь его купить. Разумеется, если Джордж возьмет мою тачку в счет оплаты.

Леонард откинулся на спинку стула и принялся тихо насвистывать.

— Может, сходим и посмотрим, как она там? — сочувственно предложила Моппет.

— Почему бы и нет.

«Они заранее разыграли этот диалог», — вдруг догадалась Николя.

Альфред принес конверт и положил его перед мистером Пириодом.

— Что это такое? — недовольно спросил хозяин дома, уставившись на слугу поверх очков.

— От приходского священника, сэр. Сказали, срочно.

— Терпеть не могу, когда меня отвлекают за обедом. Надеюсь, вы меня простите? — обратился мистер Пириод к гостям игривым тоном.

Те выказали свое молчаливое одобрение. Он прочел короткую записку и изменился в лице.

— Ответа не будет, — пробормотал он Альфреду. — Или нет: передайте, что я лично свяжусь с настоятелем. — Альфред ушел. Мистер Пириод пару минут беспокойно ерзал на месте и поглядывал на мистера Картелла. Наконец он не выдержал: — Я очень сожалею, Хэл, но, боюсь, твоя Пикси натворила бед у нашего священника.

Мистер Картелл поднял голову:

— Боже мой! Что случилось?

— В эту минуту она и еще с полдюжины ее… э-э… товарок носятся по грядкам в саду викария. Там как раз проходит заседание Союза матерей, но никому из них не удалось ее поймать. Согласись, ситуация крайне неловкая.

Николя представила жуткую картину: толпа матерей как угорелая мечется по цветочным клумбам. Мисс Картелл разразилась залпом гомерического смеха.

— Тебе всегда не везло с собаками, Бойзи! — воскликнула она. — Зачем ты взял эту безмозглую псину?

— У нее прекрасная родословная, Конни. Мне даже посоветовали сводить ее на нашу собачью выставку.

— Господи, кто посоветовал? Приходской священник? — с утробным смешком поинтересовалась мисс Картелл.

— Просто посоветовали, — упрямо ответил ее брат.

— Разве что на шоу уродцев.

— Может, лучше притащишь на выставку своего пекинеса?

— Меня так настойчиво уговаривали, что, наверно, придется. Хотя это будет нечестно по отношению к остальным: он наверняка победит.

— Разве что в соревнованиях комнатных собачек.

— Боюсь, тебе надо что-то с этим сделать, Хэл, — заметил мистер Пириод. — Никто не сможет с ней справиться.

— Альфред сможет.

— Но Альфред занят.

— У нее наверняка течка, — заявила мисс Картелл.

— Господи, Конни!

Мистер Картелл с красным лицом раздраженно встал с места, но в этот момент в саду появился настоятель, тащивший за ошейник взъерошенную Пикси. За ним насмешливо наблюдали стоявшие у канавы рабочие.

Мистер Картелл поспешно вышел из столовой и скоро появился внизу вместе с Альфредом.

— Нет, это уж чересчур, — пробормотал мистер Пириод. — Прошу прощения!

Он тоже покинул комнату и присоединился к компании в саду.

Леонард и Моппет с довольными смешками устремились к окну и прильнули друг к другу, наслаждаясь зрелищем.

Мистер Картелл и мистер Пириод подошли к священнику. Настоятель с видом человека, чье христианское терпение находится на пределе, принял извинения обоих джентльменов, похлопал по плечу мистера Пириода (но не мистера Картелла) и удалился. Альфред потащил упиравшуюся Пикси с глаз долой, а два джентльмена, оба явно не в духе, возвратились в дом. Леонард и Моппет даже не пытались скрыть, как их все это веселит.

— Итак, — вздохнул мистер Пириод, стараясь делать вид, что ничего не произошло, — о чем мы говорили?

Моппет громко фыркнула.

Конни Картелл пробормотала:

— Тебе надо избавиться от этой дворняги, Хэл.

Мистер Картелл злобно на нее уставился.

— Сам знаешь, — добавила Конни, — из грязи конфетку не сделаешь.

— Тут я вполне согласен, — ядовито возразил ее брат. — Я и сам не раз тебе это говорил.

Наступило мертвое молчание, которое нарушил мистер Пириод:

— Просто удивительно, какую важную роль играет порода, даже в животном царстве.

И он с энтузиазмом уселся на любимого конька. Недостаточная породистость Пикси стала отправной точкой, за которой последовала длиннейшая речь в пользу родовитости. Разумеется, ему известно, повторял он раз за разом, что в последние двадцать лет социальные перегородки стали менее заметны, однако… К столу подали карри, потом яблочный пирог, а он все еще разглагольствовал на эту тему, не замечая — как с грустью признала Николя, — что выглядит все более нелепым и смешным.

Мистер Картелл, очевидно, думал то же самое. Он сидел как на иголках. Николя чувствовала, что его раздражают и мистер Пириод, и сестры и, кроме того, бесит Леонард Лейсс, который, покончив с обедом, откинулся на стуле и что-то насвистывал себе под нос.

Моппет иронически осведомилась: как он относится к хоровому пению?

Лейсс поднял брови:

— О, прошу прощения. Просто в голове вертится эта мелодия, — и с улыбкой оглядел стол.

— Да уж видно, — пробурчал мистер Картелл.

Мистер Пириод извинился, что чересчур увлекся тонкостями светской жизни, и вспомнил, как однажды отец выгнал его из-за стола за то, что он неправильно пользовался ножом для рыбы.

Мистер Картелл слушал его с нараставшим раздражением. Наконец он вытер губы, откинулся на спинку стула и буркнул:

— Мой дорогой Пи Пи, все это, конечно, прекрасно, но во всем нужно знать меру.

— Мне такие вещи кажутся очень важными, — возразил мистер Пириод с осуждающей улыбкой и взглянул на Николя.

Мисс Картелл, до сих пор с тревожным обожанием смотревшая на свою племянницу, вдруг воскликнула:

— Я всегда говорила, что больше всех о родовитости пекутся те, у кого у самих рыльце в пушку, ха-ха!

Похоже, она совершенно не думала о том, как эти слова могут подействовать на мистера Пириода.

— Однако, Конни! — возмутился тот. — Я бы попросил!

— А что такого я сказала?

Мистер Картелл издал сухой смешок.

— В конце концов, — напомнил он, — «Когда Адам копал» и так далее359.

— Не копал, а пахал, — нравоучительно поправил его мистер Пириод. — Если не ошибаюсь, это сказал тот самый мистер Болл, которого потом повесили за его труды? «Кто был тогда дворянином?» Ответ: никто. Нужно не одно столетие, чтобы вывести хорошую породу, разве нет?

— А я знаю немало случаев, когда это происходило куда быстрее, — сухо возразил мистер Картелл. — Просто удивительно, как быстро некоторые люди обзаводятся титулами. Мне говорили об одном человеке с безупречной репутацией, который подделал приходские книги, чтобы стать представителем древнего рода.

Мисс Картелл громко рассмеялась.

Мистер Пириод уронил вилку в пудинг.

Лейсс с любопытством спросил:

— И во что ему это обошлось?

Моппет добавила:

— А как его разоблачили? Расскажите подробней.

— Его никто не разоблачил, — покачал головой мистер Картелл. — И покончим с этим.

Дальше беседа стала отрывочной. Леонард что-то прошептал на ухо Моппет, и она спросила:

— Никто не против, если мы удалимся? У Леонарда сломалась машина, и он оставил ее в гараже, где работает какой-то полоумный. Надо посмотреть, что там и как.

— Если вы о Коппере, — вмешался мистер Пириод, — то, по-моему, это очень надежный человек.

— Наверно, потомок какого-нибудь разорившегося рода? — невинно спросил Леонард.

— Джордж Коппер — отличный парень, — отрезал мистер Картелл.

— Верно, верно, — вяло подтвердил мистер Пириод. Он был очень бледен.

— Что ж, — отозвался Леонард, небрежно потянувшись, — я не сомневаюсь, что полажу с мистером Коппером. — Он оглядел стол: — Курить можно?

Мисс Картелл поперхнулась сыром, а ее брат гневно сдвинул брови.

Мистер Пириод пробормотал:

— Раз вы нас покидаете, почему бы нет?

Леонард пошарил в карманах.

— Я забыл свои в машине, — обратился он к Моппет. — Одолжишь сигарету, Секси?

— Прошу вас, — мистер Пириод протянул Леонарду золотой портсигар. — Это турецкие. Может быть, они вам не понравятся. Слишком старомодны, но я другие не курю.

— О, спасибо, — вежливо поблагодарил Леонард. Он достал сигарету и осмотрел портсигар. — Очень мило.

Удивительно, но в его устах даже одобрительный отзыв резал слух.

— Дай-ка посмотреть, — попросила Моппет и взяла портсигар.

— Это подарок, — пояснил мистер Пириод, — незабвенной леди Барсингтон. Вещица восемнадцатого века. Застежка с драгоценными камнями, уникальная работа. На крышке есть надпись, но ее почти не видно. Если поднести к свету…

Моппет подошла к окну, Леонард последовал за ней. Он начал напевать песенку, которую насвистывал за столом:

— «Если скажешь то, что слышать я хочу, — я не прочь. Твое имя до полуночи шепчу. Я не прочь».

Моппет весело подхватила мотив.

Альфред доложил, что мистера Пириода зовут к телефону, и тот быстро вышел, подчеркнуто вежливо извинившись перед гостями.

Леонард вернулся к столу. Видимо, он решил отдать дань светским условностям.

— Жаль, что приходится покидать столь приятное общество, — бодро произнес он. — Однако если вы не против, мы все же удалимся.

— Конечно. Как вам угодно, — ответил мистер Картелл.

— Боже, что Пи Пи и дядя Хэл подумают о ваших манерах! — воскликнула мисс Картелл и неловко рассмеялась.

Моппет очень любезно попрощалась с мистером Картеллом и рассыпалась в благодарностях. Леонард сделал то же самое с видом человека, который вынужден подчиниться необходимости.

— До встречи, душка, — бросила Моппет мисс Картелл, и они ушли.

В комнате наступило глубокое молчание.

Потом мистер Картелл обратился к сестре:

— Дорогая Конни, должен тебе заметить, что, по моему мнению, этот молодой человек — редкий прохвост.

В дверях появился мистер Пириод.

— Может быть, попьем кофе в гостиной? — предложил он, не переступив порога.

Николя хотела извиниться и вернуться в библиотеку, но мистер Пириод мягко взял ее под локоть и повел в гостиную. Все последовали за ними. Николя заметила, что у мистера Пириода дрожат руки.

— Я хочу вам показать одно сокровище, — объявил он, — которое приобрел совсем недавно.

Мистер Пириод отвел ее в дальний угол гостиной и развернул пакет в оберточной бумаге. Это оказался пейзаж акварелью: вид на старый особняк.

— Очаровательно, — сказала Николя.

— Говорят, что это неподписанный Котмэн, но для меня ценность картины в другом: на ней изображен дом моего деда в Рибблторпе. К сожалению, он сгорел. Я наткнулся на нее в лавке старьевщика. Забавно, правда?

Альфред принес кофе. Как только он вышел, мисс Картелл накинулась на брата:

— В жизни не слышала ничего более нелепого, Бойзи! Сейчас вся молодежь такая. Моппет говорит, что он очень умен. Занимается чем-то в Сити.

— Да, умен, и даже чересчур. А чем он занимается в Сити?

— Откуда мне знать! Моппет говорит, что у него трагическое прошлое. Отца убили в Бангкоке, а мать актриса.

— Ты дуреха, Конни. На твоем месте я бы сразу прервал эту связь. Впрочем, это не мое дело, — с иронией добавил мистер Картелл. — Я ведь не ее дядюшка, хотя она любезно величает меня этим титулом.

— Просто ты ее не понимаешь.

— Даже и не пытаюсь, — едко ответил мистер Картелл.

Николя пробормотала:

— Пожалуй, мне пора вернуться к работе.

Она попрощалась с мисс Картелл.

— Значит, вы печатаете? — спросила та. — Пи Пи сказал, что вы дочка Бэзила Мэйтленд-Майна. Я знала вашего отца. Мы вместе охотились.

— Все знали Бэзила, — миролюбиво заметил мистер Пириод.

— Я не знал, — резко возразил мистер Картелл. Они уставились друг на друга.

— Удивительно, Пи Пи, как вы вдруг чертовски поумнели, — заявила мисс Картелл. — Личный секретарь! В следующий раз вы скажете, что пишете книгу.

И она расхохоталась.

II

Николя отличалась почти безграничной способностью к сочувствию. Она сочувствовала мистеру Пириоду, потому что тот был расстроен и выставил себя на посмешище. Она сочувствовала мисс Картелл, потому что та была такой горластой и такой уязвимой и на удивление нежно относилась к этой Моппет, которая обращалась с ней как с грязью. Она сочувствовала мистеру Картеллу, потому что у него были натянуты нервы и он бесился из-за своих гостей, доставлявших ему одни неприятности, и в то же время злился на мистера Пириода, поскольку хорошо относился к Констанс.

Единственные, кому не могла сочувствовать даже Николя, были Леонард и Моппет.

Наконец она заставила себя взяться за работу и скоро с головой ушла в тонкости светского этикета. Иногда она вспоминала Эндрю Бантлинга и думала о том, почему он поссорился со своим отчимом. Ей хотелось встретиться с Эндрю в поезде, но она боялась, что леди Бантлинг заставит его остаться на званый вечер.

Николя усердно трудилась еще полчаса, пока не пришел мистер Пириод. Он по-прежнему был бледен, но улыбнулся ей и с шутливой деликатностью на цыпочках подошел к своему столу.

— Не обращайте на меня внимания, — прошептал он. — Я хочу написать еще одно письмецо.

Мистер Пириод сел за стол и приступил к работе. Через какое-то время Николя услышала, как он мычит про себя ту же песенку, которую насвистывал Леонард Лейсс: «Если скажешь то, что слышать я хочу, — я не прочь». Вдруг песня оборвалась, и мистер Пириод издал некий раздраженный звук.

— Нет, скажите на милость, с какой стати эта чушь втемяшилась мне в голову?! — воскликнул он. — Николя, дорогая моя, до чего неприятный юноша! А вам пришлось все это терпеть! Какое безобразие!

Николя заверила его, что все в порядке. Но мистер Пириод то и дело продолжал вздыхать, и так тяжко, что она невольно поднимала на него глаза. Наконец он сложил письмо, убрал его в конверт и сел, подперев голову рукой.

— Наверно, лучше просто подождать, — пробормотал он. — Немного остыть.

Николя перестала печатать и посмотрела в окно. По аллее ехал велосипедист в форме полицейского.

Он остановился, прислонив велосипед к дереву, снял зажимы с брюк и направился к дому.

— Приехал полицейский.

— Кто? О! Неужели? Наверно, это Райкс. Старина Райкс — отличный парень. Интересно, что ему нужно. Должно быть, опять билеты на концерт.

В комнату вошел Альфред:

— Вас хочет видеть сержант Райкс, сэр.

— А в чем дело, Альфред?

— Не знаю, сэр. Говорит, что это важно.

— Хорошо. Впусти его.

— Слушаю, сэр.

В сержанте Райксе равно поражали как его внушительные габариты, так и удивительная мягкость в обращении. Он был очень велик, даже для полицейского, и невероятно кроток. Когда мистер Пириод представил его Николя, Райкс произнес приятным глуховатым голосом: «Добрый день, мисс» — и выразил надежду, что не помешает ей своим вторжением.

Николя восприняла это как предложение удалиться и встала из-за стола, но мистер Пириод замахал на нее руками. Ни в коем случае! Пусть продолжает печатать и не отвлекается на всякую ерунду. Он настаивает.

Несчастной Николя, прекрасно видевшей, что сержант Райкс ждал совсем другого, пришлось снова сесть и забарабанить по клавишам машинки. Несмотря на это, она отлично слышала, как мистер Пириод разливается соловьем, уверяя, что ему нечего скрывать от своей работницы.

— Хорошо, сэр, — кивнул сержант. — В таком случае…

— Присаживайтесь, Райкс.

— Спасибо, сэр. Я заглянул только на минутку. У нас возникла одна маленькая проблема, и я надеюсь, что вы сможете нам помочь.

— Вот как? Снова хотите немного поразвлечься, Райкс?

— Не совсем так, сэр. Это связано со службой. Не могли бы вы сказать, знакомо ли вам имя… — И он понизил голос.

— Лейсс! — громко выпалил мистер Пириод. — Вы сказали: Леонард Лейсс?

— Да, сэр. Так его зовут.

— Сегодня утром я увидел его в первый раз в жизни.

— О, — сдержанно произнес сержант, — это упрощает дело. Спасибо. Замечательно. Значит, нельзя сказать, что вы с ним близко знакомы?

— Близко знаком?!

— Понятно, сэр. А мистер Картелл?

— И мистер Картелл тоже. До сегодняшнего дня мистер Лейсс был нам совершенно неизвестен. Он и сам может сказать вам то же самое.

— Могу ли я увидеть мистера Картелла?

— Послушайте, Райкс, к чему весь этот разговор? Николя, дорогуша, перестаньте пока печатать, хорошо? Но не уходите.

Николя остановилась.

— Дело в том, сэр, что полчаса назад я говорил с Джорджем Коппером, и он сказал, что продал спортивную модель «форд-скорпио» молодому джентльмену по имени Леонард Лейсс. По его словам, покупатель сослался на вас и мистера Картелла как на людей, которые могут послужить его поручителями.

— Господи Иисусе!

— В нашей практике, сэр, существует правило, согласно которому все полицейские участки получают сведения о людях, так или иначе нарушивших закон или по тем или иным причинам вызывающих подозрения и имеющих сомнительную репутацию. Мы их называем, — добавил сержант, довольно неожиданно блеснув метафорой, — спелыми плодами. Теми, кто может совершить преступление.

— Райкс, ради Бога, зачем… ладно, продолжайте.

— Недавно в нашем списке появилось имя Леонарда Лейсса. У него есть две судимости. Он обвинялся в мошенничестве. Словесный портрет полностью совпадает. Говоря между нами, мистер Пириод, узнав, что этот молодой человек так уверенно назвал ваше имя, а также учитывая тот факт, что ему оказывает покровительство молодая леди, ставшая приемной племянницей мисс Констанс Картелл, я решил наведаться к вам и сообщить обо всем частным порядком. Кроме того, есть еще одна трудность.

Мистер Пириод нахмурил брови:

— Трудность?

— Да, сэр. Видите ли, некоторое время Леонард Лейсс работал вместе с молодой женщиной, описание которой — простите, что я это говорю, сэр, — очень напоминает внешность вышеупомянутой племянницы мисс Картелл.

Наступила долгая пауза. Наконец мистер Пириод пробормотал:

— Какой ужас!

— Если я правильно понял, сэр, вы не давали этому молодому человеку права использовать ваше имя?

— Господи! Конечно, нет.

— В таком случае, может быть, мы побеседуем с мистером Картеллом?

Мистер Пириод позвонил.

Реакция мистера Картелл а оказалась не совсем такой, как у мистера Пириода. Он просто замкнулся в свою «адвокатскую броню», как мысленно определила Николя. Лицо его стало хмурым, жестким и сухим. На щеках проступили два ярких пятна. Было ясно, что он здорово рассержен.

— Я весьма признателен, сержант, — произнес наконец мистер Картелл, — что вы решили довести это дело до моего сведения. Абсолютно правильный поступок.

— Спасибо, сэр.

— Абсолютно правильный. С вашего позволения, наши дальнейшие действия представляются мне так. Я сообщу своей сестре о крайней нежелательности какого-либо дальнейшего общения с этой персоной: она позаботится о том, чтобы мисс Мэри Ралстон больше никогда с ним не виделась. Само собой, Коппера надо немедленно предупредить и посоветовать ему разорвать любые соглашения о продаже автомобиля. — Сержант Райкс открыл было рот, но мистер Картелл поднял палец, и тот остановился. — Думаю, излишне объяснять, — резким тоном добавил мистер Картелл, — что ни я, ни мистер Пириод не давали вышеупомянутой особе никаких полномочий. Никто не просил нас о разрешении использовать наши имена, а если бы попросил, то получил бы решительный отказ. Так или иначе, я намерен лично позвонить Копперу и предложить ему как можно скорее избавиться от Лейсса и от его автомобиля, который он, насколько мне известно, оставил для ремонта в гараже. Я также буду настаивать на том, чтобы мисс Ралстон, которая, судя по всему, находится сейчас вместе с ним, немедленно вернулась домой. Что-то не так, Райкс?

— Да, сэр, — мягко ответил сержант. — Дело в том, что Джордж Коппер не может разорвать сделку, а мисс Ралстон не может быть возвращена домой.

— Почему это?

— Потому что Джордж Коппер свалял дурака и позволил молодому Лейссу уехать на машине. И тот уехал. На спортивном автомобиле «форд-скорпио», в котором сидела молодая леди. А куда они уехали, сэр, это, как говорится, покрыто мраком неизвестности.

III

Может ли человек объективно оценивать события, если он участвует в них сам? Во всяком случае, у Николя это было не так. Позже, когда все закончилось и она попыталась упорядочить свои впечатления, оказалось, что каждая деталь окрашена в тона ее личных предпочтений и симпатий.

На взгляд Николя, в тот момент мистер Пириод всерьез страдал от раны, нанесенной его убежденному снобизму, а вот поведение мистера Картелла казалось не слишком искренним. Мистер Пириод был, похоже, растерян и убит, мистер Картелл выглядел крайне разгневанным.

Он с шумом прочистил горло и твердо произнес:

— Что ж, в любом случае их разыщут. Коппер оформил положенные бумаги? Передачу прав на собственность и тому подобное?

— Он принял в счет оплаты старый автомобиль мистера Лейсса, настоящую развалюху, по его собственным словам. А потом дал мистеру Лейссу поездить на «скорпионе», чтобы тот мог оценить машину и принять решение о покупке.

— Значит, они вернутся в гараж?

— Должны вернуться, — поправился сержант Райкс. — Вопрос в том, захотят ли они это сделать, сэр. Вполне возможно, что мистер Лейсс направился прямиком в Лондон. Там он сможет продать еще не купленную машину, а если возникнут какие-то проблемы, воспользуется своими связями и выйдет сухим из воды. Он уже проделывал такие вещи раньше.

— Можно, Пи Пи? — спросил мистер Картелл и потянулся к телефону.

— Если вы не против, джентльмены, я позвоню сам, — неожиданно вмешался сержант Райкс.

Мистер Картелл пробурчал:

— Как хотите, — и отошел от стола.

Мистер Пириод принялся нервно шарить в карманах. Он с досадой пробормотал:

— Куда я дел сигареты?

— Наверно, портсигар остался в столовой, — предположила Николя. — Я принесу.

Они выскочила из комнаты как раз в тот момент, когда в ней зазвонил телефон.

В столовой стоял пустой стол, окно было открыто. Сигарет она не обнаружила. Она хотела поискать Альфреда, но тот сам вошел в комнату. Нет, портсигара он не видел, заверил слуга. Николя отлично помнила, что, когда она стояла возле двери, провожая мисс Картелл, портсигар лежал на подоконнике. Она сказала об этом Альфреду.

Тот нахмурился.

— Когда я убирался здесь, его не было, мисс.

— Ну да! Наверно, мистер Пириод… — И тут она вспомнила, что мистер Пириод выходил говорить по телефону, а потом, лишь на минутку заглянув в столовую, даже не переступил ее порог.

— Когда я убирался, окно было открыто, как сейчас, мисс, — припомнил Альфред. — Обычно я запираю его на щеколду.

Николя подошла к окну поближе. Створчатая рама была приоткрыта дюймов на восемь. Внизу находились розовый сад, боковые ворота и разрытая земля. Вдруг из канавы, словно в насмешку, вылетела полная лопата глины, брошенная невидимым рабочим.

— Не важно, — сказала Николя. — Мы его найдем. Не волнуйтесь.

— Надеюсь, мисс. Вещица очень ценная.

— Я знаю.

В комнате повисла неловкая пауза, но тут в столовую взбежал взбудораженный мистер Пириод.

— Николя, дорогуша, вам звонит Эндрю Бантлинг! Вы не могли бы поговорить с ним в коридоре? Простите, ради Бога, но в кабинете мы un peu occup360.

— Боже мой, конечно! Это вы простите, что я вас беспокою… Мистер Пириод, вашего портсигара здесь нет.

— Но я прекрасно помню… Ладно, не важно. Вас ждут у телефона, дитя мое.

Николя вышла в коридор.

В трубке раздался голос Эндрю Бантлинга:

— А, вот и вы наконец. Как дела в Логове? У Пи Пи был странный голос.

— Он очень занят.

— Я знаю, вы умеете хранить тайны. Ничего, я все выведаю в поезде. Вы успеете на три тридцать?

— Боюсь, что нет.

— Тогда мне придется затаиться где-нибудь в придорожной канаве, как бродяге. Бэйнсхолм стал невыносим из-за…

Он понизил голос и, очевидно, поднес телефон близко к губам. Николя услышала только шипение и свист.

— Что вы сказали?

— Я сказал: Моппет и ее Леонард примчались сюда на шикарном «скорпионе» якобы для того, чтобы посмотреть семейные портреты.

— Мне надо идти. Простите. До свидания, — быстро прервала разговор Николя и кинулась в библиотеку.

Когда она вошла, мистер Картелл и мистер Пириод о чем-то беседовали, но сразу умолкли. Сержант Райкс набирал на телефоне какой-то номер.

Она выпалила:

— Думаю, вы должны это знать! Они в Бэйнсхолме. Приехали туда на «скорпионе».

Мистер Картелл среагировал немедленно:

— Райкс, передайте Копперу, чтобы срочно подогнал машину.

— Какую машину? — Сержант замер с трубкой возле уха.

— «Катафалк», — нетерпеливо пояснил мистер Пириод. — Какую же еще? Соображайте, Райкс!

— Он должен как можно скорей отвезти меня в Бэйнсхолм, — заявил мистер Картелл. — Сию секунду.

Сержант Райкс заговорил по телефону.

— Быстрее, — поторопил его мистер Картелл. — И вам тоже лучше поехать со мной.

— Да, Джордж, сейчас, — сказал сержант в трубку. — Все верно. Немедленно.

— Идемте, Райкс. — Мистер Картелл вышел в коридор. — Альфред! Мою шляпу и пальто.

— Когда будете с ними говорить, — крикнул вдогонку мистер Пириод, — спросите, что они сделали с моим портсигаром!

— Что? — донесся голос из коридора.

— Я про футляр для сигарет. От леди Барсингтон. Наступило глубокое молчание. Мистер Картелл заглянул в комнату с продетой в рукав пальто рукой и в твидовой шляпе набекрень.

— Что это значит, Пи Пи? Надеюсь, вы не хотите сказать…

— Откуда мне знать! Просто спросите их. Спросите!

IV

Дезире, леди Бантлинг (бывшая Картелл, ныне Доддс), с легкой улыбкой сидела в своей гостиной.

Она без конца курила и слушала Моппет Ралстон и Леонарда Лейсса, но по ее виду было невозможно догадаться, что она думает о своих гостях. Возможно, все это Дезире просто забавляло. Ее изможденное лицо с густой косметикой и копна оранжевых волос составляли вызывающий контраст с зеленой обивкой кресла.

Моппет тем временем объясняла, что Леонард прекрасно разбирается в искусстве и знает уйму всяких вещей о великих портретистах.

— Надеюсь, — заключила она, — вы не сочтете нас наглецами и занудами, если мы попросим разрешения взглянуть на вашу коллекцию? Леонард уверял меня, что вы рассердитесь, но я сказала: почему бы не рискнуть, ведь не будет ничего страшного, если мы только глянем одним глазком и тут же уберемся?

— Ну конечно, — кивнула Дезире. — Это предки Бантлинга. Джентльмены в обтягивающих бриджах и дамы с высокими лбами и пышной грудью. Эндрю мог бы вам все о них рассказать, но он куда-то исчез. Что касается меня, мне надо помочь бедняге Бимбо сочинить стишок для званого вечера, да и вообще, я ничего в этом не смыслю. На мой взгляд, картины должны быть современными, пестрыми и по возможности грубыми.

— О, вы абсолютно правы, леди Бантлинг, — бодро произнес Лейсс и разразился речью на тему живописи.

Он говорил, слегка подавшись вперед и источая резкий запах напомаженных волос.

Дезире молча на него смотрела и слушала, никак не комментируя его слова. Когда он закончил, она вскользь заметила, что в общем-то живопись ей безразлична.

— Эндрю как-то сделал мой портрет, когда я была в экстравагантном костюме, — добавила Дезире. — Больше всего я смахивала на третью ведьму из «Макбета» до того, как она взялась за ум. Привет, милый, как там твоя муза?

В комнату вошел Бимбо, бросив ледяной взгляд на Леонарда:

— Моя муза сидит у меня в печенках. Дезире, ты должна мне помочь. Надо использовать не меньше семи подсказок, а с рифмой они звучат гораздо лучше.

— Может быть, мы поможем? — спросила Моппет. — Леонард неплохо сочиняет стихи, правда, совершенно непристойные. А зачем вам нужно?

— Для «поисков сокровищ», — ответил Бимбо, не глядя на нее.

— «Поиски сокровищ» — это мое детство, — заметила Дезире. — Я решила их возродить. Мы организуем «поиски сокровищ» сегодня вечером.

Моппет и Леонард восторженно заахали.

— Я от этой игры без ума, — заявила Моппет. — Это лучший способ устраивать вечеринки. Как вы их проводите? — обратилась она к Бимбо.

Тот коротко ответил, что самым обычным образом.

Дезире встала:

— Бимбо спрячет бутылку шампанского, а потом мы везде разложим подсказки. Так что, если вы не против самостоятельной экскурсии по галерее, мы с Бимбо займемся рифмами. Осматривайте что хотите. — Она протянула руку Моппет. — Простите, что нарушаю правила гостеприимства, но, как видите, у нас важные дела.

— Вот черт! — вдруг воскликнул Бимбо. — Еда от Магнумса! Ее доставят на станцию.

Моппет и Леонард застыли с заинтересованным видом.

— Разве ты не сможешь ее забрать, когда разберешься с подсказками? — спросила Дезире.

— Да, но вопрос — когда я их напишу?

— Действительно, а продукты нужны прямо сейчас. Скверно. Придется вызвать «катафалк».

— Постойте! — хором воскликнули Моппет и Леонард и рассмеялись, переглянувшись. — Пожалуйста, позвольте нам забрать продукты! — попросила Моппет. — Мы будем ужасно рады!

Дезире покачала головой:

— Очень мило с вашей стороны, но «катафалк» справится.

Бимбо решительно добавил:

— Большое спасибо, но мы не хотим вас беспокоить.

— Ну почему! — запротестовала Моппет. — Леонард с удовольствием съездит на станцию, правда, милый?

— Конечно. К тому же, насколько я знаю, «катафалк» — если вы говорите о драндулете Джона Коппера — находится сейчас в ремонте. А мы быстро слетаем туда и обратно.

— О, прошу вас, разрешите нам, — произнесла Моппет с очаровательной улыбкой. — Иначе мы подумаем, что вы на нас за что-то сердитесь. Пожалуйста.

— Право, — пробормотала Дезире, не глядя на мужа, — нам совсем не хочется вас беспокоить, но если вы действительно не против, думаю, это будет очень кстати.

— Эндрю! — выпалил Бимбо. — Он съездит. Где он?

— Уехал. Дорогой мой, боюсь, у нас нет другого выхода, как принять их любезное предложение.

— Конечно! — воскликнула Моппет. — Едем, Мордашка! Может быть, заодно еще что-то прихватить?

Дезире с чуть заметной иронией заметила:

— Похоже, вы все предусмотрели. Ладно, я спрошу на кухне.

Когда она ушла, Бимбо спросил:

— Это «скорпион» из гаража Коппера?

— Он самый, — подтвердил Леонард небрежным тоном. — Неплохая тачка, габариты что надо, да и цена в порядке. Не хотите на нее взглянуть, мистер Доддс? Мне не терпится услышать ваше мнение.

Бимбо с хмурым видом, выражавшим одновременно отвращение и любопытство, промычал что-то в знак согласия, и они вышли из комнаты. Моппет, оставшись стоять у французского окна, увидела, как они остановились у машины: Леонард что-то непрерывно говорил, а Бимбо молчал, держа руки в карманах. «Делает вид, что его это не интересует, — подумала Моппет, — а на самом деле очень даже интересует. Он без ума от машин. Он и женился на Дезире только из-за «бентли», хорошей выпивки и всякой роскоши и удовольствий. Она уже стара. Вряд ли от нее есть какой-то толк в постели. Хотя, может, и есть?»

Моппет охватило чувство презрения — к Дезире, к Бимбо, ко всем, кто был не похож на нее и Леонарда. «Жить, постоянно рискуя, — вот что главное». Она задумалась: не пора ли отучить его от выражений вроде «что надо» или «в порядке»? Лично ее язык Леонарда вполне устраивал; ей даже нравилось, когда во время ссор он выходил из себя и начинал поливать ее грязью, не стесняясь в выражениях. Но если они хотят прибрать к рукам это местечко… «Теперь Дезире просто обязана нас пригласить. После всех наших любезностей… Мы были такими паиньками».

Она продолжала смотреть в окно, прячась за занавеской.

Когда Дезире вернулась, Моппет уже с почтительным видом разглядывала картину над камином.

Леди Бантлинг сообщила, что нужно еще забрать пакет в бакалейной лавке в Литтл-Кодлинге.

— За воротами сразу поверните направо, — объяснила она, — там самая короткая дорога. Мы будем вам крайне признательны. — Дезире проводила Моппет до машины, и когда автомобиль исчез в конце аллеи, взяла мужа за руку. — Сногсшибательная парочка, правда?

— Не понимаю, о чем ты, дорогая, — буркнул он.

Дезире взглянула на него с усмешкой:

— А тебе они понравились?

— Понравились?!

— Меня эта пара очень позабавила. По крайней мере они знают, чего хотят.

— Совершенно ясно, что они с первой же минуты напрашивались к нам на приглашение.

— Я знаю.

— Будешь и дальше делать вид, что не замечаешь их намеков?

— О нет, — ответила она с тихим смешком. — Вряд ли. Я собираюсь их пригласить.

Бимбо покачал головой:

— Ты знаешь, я никогда не вмешиваюсь.

— Очень мудро с твоей стороны.

Он молча отодвинулся от нее.

— Только раньше это не вызывало у тебя такой кислой мины.

— Просто ты позволяешь людям тебя использовать.

— Да, — ответила она мягко, — если сама этого хочу.

— Этот молодой человек — настоящий монстр. Ты заметила, как от него пахнет?

— На самом деле в нем есть что-то сексуальное.

— Ты шутишь!

— Нет. Я никогда не шучу в таких вещах. Мне кажется, он жулик, как ты думаешь?

— Еще бы! Продувная бестия.

— Возможно, он гангстер, а она — его маруха.

— Очень может быть, — сердито произнес Бимбо.

— Мне не терпится увидеть, как Леонард станет душой нашего вечера.

— Учти, если ты их пригласишь, то потом об этом пожалеешь.

— По-твоему, нам стоит нанять детектива, чтобы присматривал за ложками?

— Лучше помоги мне сочинить эти чертовы стишки.

— Наверно, я их все-таки приглашу, — протянула Дезире своим хрипловатым голосом. — Тебе не кажется, что это будет забавно? Неужели ты сам этого не хочешь?

— Ты прекрасно знаешь, чего я хочу, — пробурчал он, глядя на нее исподлобья.

Дезире подняла брови.

— Я забыла тебе сказать: умер Ормсбери.

— Твой брат?

— Ну да. Из Австралии.

— Разве ты не должна…

— Мы не виделись с ним тридцать лет, и я всегда его не выносила. Мрачный и скучный тип.

Бимбо вдруг воскликнул:

— Боже мой, а это еще кто!

— «Катафалк», — хладнокровно заметила Дезире. — Значит, он не в ремонте. Тем хуже для Леонарда.

Автомобиль, рыча и пыхтя, медленно прополз по длинной аллее. За рулем сидел Джордж Коппер, рядом — сержант Райкс.

— Ты видишь, кто на заднем сиденье? — спросила Дезире у мужа. — Это Гарольд.

— Не может быть!

— Тем не менее. Это его первый визит с тех пор, как мы поссорились и он отряс прах моего дома со своих ног. Может быть, Гарольд все-таки решил меня вернуть — спустя столько лет?

— Нет, серьезно: какого черта ему здесь нужно?

— Если честно, я на него зла. Он скверно обошелся с Эндрю из-за тех денег. Ему придется за это ответить.

— Зачем он притащил Райкса? Теперь я никогда не напишу стихи, — жалобно произнес Бимбо.

— Иди в дом. Я сама с ними разберусь.

Бимбо бросил:

— Отлично! — и ушел.

Машина дернулась и застыла у крыльца. Райкс вышел, чтобы открыть заднюю дверцу для мистера Картелла. Тот был в явном замешательстве.

— Гарольд! — просияла улыбкой Дезире. — Как поживаешь? Я узнала твою шляпу. Добрый день, мистер Коппер. Добрый день, мистер Райкс.

— Я тут подумал, — пробормотал мистер Картелл, снимая шляпу, — может, ты уделишь мне пару минут.

— Почему бы и нет? Входи.

Бывший адвокат неуверенно последовал за ней, опустив плешивую голову.

— Ну а нам что делать? — спросил мистер Коппер у Райкса.

— Ждать. Что же еще? Как видите, «скорпиона» здесь нет, Джордж.

— Да уж вижу, — с горечью отозвался мистер Коппер, безнадежно оглядывая горизонт.

Райкс подошел к «катафалку» и внимательно осмотрел землю. Потом решительным жестом ухватился за капот и громко выругался.

— Она кипит, — объяснил мистер Коппер.

— Спасибо, что сказали.

— Вы сами говорили, что надо торопиться. А ей это не под силу.

— Ладно-ладно. Я говорил, что лучше поехать на велосипеде. Стойте на месте, Джордж.

Владелец гаража с неприязнью посмотрел на Райкса. Тот наклонился ближе к дороге.

— У «скорпиона» подтекает смазка, верно? — спросил сержант.

— Верно.

— На трех колесах у него шины «Гриприч», а на одном из задних — «Стартрид». Так?

— Да.

— Значит, машина здесь была, — заключил Райкс, — и снова уехала. Смотрите сами.

— И что теперь? Помчимся за ней под рев сирены? Если у нас есть сирена.

— Мы найдем машину по своим каналам. Не беспокойтесь.

— А как я объясню это владельцу? Вот что я хочу знать. Черт возьми, мне ее дали на комиссию! Я за нее отвечаю!

— Не паникуйте. Может, они еще вернутся.

— Наверно, они уже сменили номера и прямой дорогой мчатся в Лондон. И кто тут паникует? Вы сами первые подняли всю эту шумиху. Вернутся они, как же.

Дверь дома открылась, и на пороге появился бледный мистер Картелл.

— Райкс, я еще немного побуду в доме, но скоро к вам присоединюсь. Вы можете подождать здесь и разобраться со всей этой ситуацией вокруг машины, когда они вернутся?

— Сэр?

— Ну да, — кивнул мистер Картелл, — беспокоиться пока не о чем. Эти двое скоро приедут.

Он бросил на них хмурый взгляд и вернулся в дом.

— Видите, — улыбнулся Райкс, — что я вам говорил? Доверьтесь мне.

V

— Честно говоря, я не понимаю, — Дезире посмотрела на бывшего мужа огромными дымчатыми глазами, — для чего ты вообще заварил эту кашу. Бедному мистеру Копперу сказали, что ты, Пи Пи и Конни не гарантируете сделку. Теперь ему ничего не остается, как забрать у них машину.

— Если они вернутся, — заметил мистер Картелл.

— Гарольд, дорогой мой, надеюсь, ты не думаешь, что они собираются сбежать в Эппингский лес и жить там на природе, питаясь семгой от Магнумса? Это было бы слишком скучно. Я уверена, что ничего подобного не случится. Они до смерти хотят попасть на мою вечеринку.

— Конечно, — поспешил вставить мистер Картелл, — ты не должна этого допустить.

— Мне все так говорят.

— Дезире, дорогая…

— Гарольд, я хочу поговорить с тобой об Эндрю.

Мистер Картелл бросил на нее жесткий взгляд:

— Вот как.

— Эндрю говорит, что ты не хочешь отдать ему его деньги.

— Он вступит во владение наследством в должное время, а именно — шестого ноября этого года.

— Разве он тебе не объяснил, почему деньги нужны ему сейчас? Он хочет купить картинную галерею Грэнтема.

— Объяснил. Кроме того, он сказал, что хочет уйти из гвардии и заняться галереей.

— И писать свои картины.

— Вот именно. Я не могу согласиться, чтобы он потратил наследство на такие вещи.

— Эндрю не ребенок и не дурак, он знает, что делает. Ему уже двадцать четыре, и он хорошо соображает.

— Здесь я с тобой не согласен.

— Бимбо тоже собирается принять участие в этом деле. Он уже собрал кое-какую сумму и хочет стать партнером Эндрю.

— Даже так? Но где он взял эти деньги?

Дезире изменилась в лице. После короткого молчания она сказала:

— Гарольд, я настойчиво прошу отдать Эндрю его наследство.

— Мне очень жаль.

— Думаю, ты помнишь, что на войне я не стесняюсь в средствах.

— Не только на войне, но и…

— Только не говори: «но и в постели», Гарольд.

— Не хочу разрушать твои иллюзии, — усмехнулся мистер Картелл.

— Ладно, — весело сказала Дезире и встала. — Очевидно, дальнейший разговор не имеет смысла. Тебе нравится в доме у Пи Пи?

Мистер Картелл тоже встал.

— Меня это вполне устраивает, — ответил он сухо. — Надеюсь, и Пи Пи тоже.

— Боюсь, его расстроит история с Моппет и Леонардом. Бедный Пи Пи, он такой душка, но жуткий сноб. Ему уже сказали?

— Что? — спросил мистер Картелл.

— Про твою племянницу и ее друга-уголовника?

Мистер Картелл побагровел и закрыл глаза.

— Она мне не племянница, — произнес он с глубоким отвращением.

— Откуда ты знаешь? Я всегда думала, что Конни могла ее бросить, а потом, так сказать, «удочерить» обратно.

— Это оскорбительные и ни на чем не основанные домыслы, Дезире. Мэри Ралстон росла в очень уважаемом приюте.

— Может быть, Конни сама ее туда и устроила.

— Извини, но мне пора поговорить с Райксом. Очень сожалею, если доставил тебе неприятности.

— Пи Пи ужинает у нас. До «поисков сокровищ» у нас будет много времени, чтобы мило посплетничать о том о сем.

Мистер Картелл покачал головой:

— Шантаж на меня не действует, Дезире. Я не изменю своего решения по наследству.

— Послушай, — вздохнула она, — думаю, ты отлично знаешь, что я не сентиментальная женщина.

— С этим трудно спорить. Женщина, которая устраивает званый ужин сразу после известия о смерти брата…

— Хэл, дорогой мой, ты всегда считал Ормсбери невыносимым, и я разделяла это мнение. Другие люди тоже не вызывают во мне особого восторга, врать не стану. Но Эндрю я люблю. Он — мой сын, и я его обожаю. Так что береги себя, Гарольд. Я вышла на тропу войны.

Вдалеке загудел автомобильный рожок. Они оба повернулись к окну.

— А вот и твои друзья, — сказала Дезире. — Полагаю, тебе не терпится их встретить. Всего доброго.

Когда мистер Картелл ушел, она подошла к французскому окну и встала в его проеме.

«Скорпион» на полном ходу влетел на аллею и резко сбросил скорость. Потом автомобиль неторопливо подкатил к дому. Леонард и Моппет одновременно выскочили из машины. Они направились к сержанту Райксу, оба сияющие и веселые, но с чуть заметной скованностью в жестах. «Наше тело, — подумала Дезире, — вот, что нас выдает».

Они подошли к группе из трех мужчин. Моппет с детской игривостью взяла под локоть мистера Картелла, и тот буквально оцепенел от отвращения. «Первая кровь», — с Удовольствием подумала Дезире.

Леонард слушал сержанта Райкса с доброжелательным видом, который постепенно сменялся глубоким удивлением. Наконец он иронически поклонился и махнул рукой на «скорпион». Заметив в окне Дезире, Леонард медленно покачал головой, словно приглашая разделить с ним его недоумение. Потом полез в салон и вытащил два больших свертка.

Дезире через французское окно спустилась вниз по ступенькам.

Мистер Картелл в ярости отцепился от Моппет.

— Полагаю, нам пора возвращаться, Райкс, — сказал он. — Если Коппер поведет вторую машину, думаю, вы сможете…

Сержант взглянул на Моппет и что-то пробормотал.

— Не стоит из-за нас задерживаться, — произнес Леонард любезным тоном. — Прошу вас.

Трое мужчин попрощались с леди Бантлинг, сели по своим машинам и уехали с натянутыми лицами.

— Ну что, — бодро спросила Дезире, — удалось раздобыть еду?

Моппет и Леонард весело улыбнулись.

— Дорогая леди Бантлинг, да! — ответила девушка. — Мы все забрали, но, как видите, у нас возникла одна проблема. Не знаю почему, но мистеру Копперу что-то втемяшилось в голову, и он оставил нас без машины.

— Все понятно, — вмешался Леонард. — Просто кто-то предложил ему лучшую цену.

— Какая досада, — покачала головой Дезире.

— Не говорите! Мы жутко разочарованы. — Моппет вдруг вскрикнула и зажала рот ладонью. — Леонард! — воскликнула она. — Какие же мы дураки!

— В чем дело, милая?

— Надо было уехать вместе с ними. Господи, что мы за идиоты! Что нам теперь делать?

Леонард серьезно задумался и потер рукой лоб.

— Боюсь, мистеру Джорджу Копперу придется вернуться на нашей машине. Скверно!

— Господи, что вы теперь о нас подумаете? — повернулась Моппет к Дезире.

— О, — обронила та небрежно, — только самое худшее.

Оба ответили дружным смехом, разве что чуть-чуть фальшивым.

— По крайней мере мы можем занести продукты в дом, — предложила Моппет, — а потом позвоним и вызовем какой-нибудь транспорт.

Бимбо вышел из дома, сплюнул на землю и увидел всех троих. Дезире ему улыбнулась.

— Почему бы вам не остаться? — громко обратилась она к Моппет. — Раз уж вы привезли нам еду, самое меньшее, что мы можем вам предложить, — это ее съесть. Оставайтесь.

Последствия вечеринки

I

Эндрю положил на сиденье пальто Николя и сел напротив.

— Самое лучшее в этом поезде — то, что он почти всегда пустой. Значит, завтра вы вернетесь в Логово?

Николя ответила, что ее попросил об этом мистер Пириод. Она оставила у него свою печатную машинку.

— Вы вернетесь в Литтл-Кодлинг, но не завтра, — решительно заявил Эндрю. — Вы приедете сегодня вечером. По крайней мере я надеюсь… Нет-нет, ничего не говорите. Вас уже пригласили.

Он достал из кармана приглашение и протянул ей с неуверенной улыбкой.

В записке, написанной его матерью, говорилось: «Жду Вас на своей безумной вечеринке. Эндрю Вас привезет, а мы встретим. Он Вам все объяснит, главное — приезжайте».

Николя удивленно подняла глаза на Эндрю.

— Вы понравились маме, — объяснил он. — И мне тоже, хотя это и так очевидно. Только не надо разражаться гомерическим смехом и отвечать отказом. Просто скажите: «Спасибо, Эндрю. Это очень мило с вашей стороны, буду рада».

— Но как я могу?

— Что значит «как»? — пожал плечами Эндрю. — Как-нибудь. Почему бы нет?

— А, все понятно. Это вы на нее надавили, чтобы она меня пригласила.

— Клянусь, что нет! Наоборот, это она на меня надавила, а я ответил, что приду, только если вы придете.

— Ну вот видите!

— Что «видите»? Хватит придираться, просто соглашайтесь. Уверяю, это не будет одной из скандальных вечеринок моей мамочки. На такую я бы вас и сам не пригласил.

Николя кое-что слышала о приемах леди Бантлинг и мысленно вздохнула с облегчением.

— Вот что я придумал, — продолжал Эндрю. — Я провожу вас домой, где вы займетесь своими важными делами, а сам переоденусь во что-нибудь более приличное. Потом я возьму машину, мы вместе поужинаем и отправимся в Бэйнсхолм.

— А как же вечер с коктейлем, на который вы собирались?

— Забудьте о нем. Прошу вас, соглашайтесь, Николя. Вы приедете?

— Спасибо, Эндрю. Это очень мило с вашей стороны. Буду рада.

— Спасибо, Николя. — Всю оставшуюся часть пути Эндрю говорил о себе. Он рассказал, что всю свою жизнь хотел заниматься живописью и брал уроки в художественной школе, где ему сказали, что его работы «совсем недурны». Но дурны они или хороши, он все равно не может заниматься ничем другим. — В галерее Грэнтема есть небольшая студия, — продолжал Эндрю, — где можно рисовать картины и в то же время присматривать за галереей. — Потом он описал утреннюю встречу со своим отчимом и опекуном, мистером Картеллом, и их нервный и бесполезный разговор. — Это было совсем невесело, — меланхолично рассказывал Эндрю. — Он говорил так, словно мы обсуждали какие-то детские фантазии. Черт бы его побрал! Я показывал ему цифры и расчеты, а он даже бровью не повел. Я называл надежных и уважаемых экспертов, которые рекомендовали мне эту сделку, но он меня не слушал. Твердил только, что мой отец не хотел, чтобы я уволился с военной службы. Какого дьявола! — вскинулся Бантлинг, но тут же себя одернул. — Знаете, меня бесит даже не практическая сторона дела: в конце концов, я могу занять денег, заложить свое имущество или что там делают в подобных случаях. Мне отвратительно его самодовольное филистерство. А ужасней всего то, как он отзывался о моей живописи. Я говорил ему о личных вещах, очень важных для меня, а он выставил меня дураком и пустозвоном. Вы можете это понять?

— Боюсь, что могу. К концу разговора вы уже сами начали сомневаться в своем таланте, верно?

— А, значит, вы действительно меня понимаете! Наверно, вам каждый встречный признается в своих проблемах или… Нет-нет, — перебил себя Эндрю, — лучше я не буду об этом говорить. По крайней мере пока. Но спасибо, что выслушали.

— Вам нравятся работы Агаты Трой?

Он удивленно воззрился на нее:

— Конечно, а что?

— Я с ней знакома. Она вышла замуж за Родерика Аллейна из Скотленд-Ярда. Я часто у них бываю. Буквально вчера ходила в гости.

— Да? И какая она? Я однажды ее видел. Худощавая, приятная. Довольно светская. Наверно, острая на язык?

— Вовсе нет. Наоборот, очень скромная. И кстати, всегда интересуется работами молодых художников. — Помявшись, Николя добавила: — Не знаю, как вы к этому отнесетесь, но, если хотите, я могу показать ей ваши картины.

Эндрю густо покраснел, и Николя испугалась, что он обиделся.

После долгой паузы Эндрю пробормотал:

— Честно говоря, я просто не решаюсь.

— Значит, мистер Картелл все-таки добился своего.

— Ничего подобного, хитрюга!

— Если вы откажетесь, я не обижусь. Но я бы предпочла Услышать: «Спасибо, Николя. Это очень мило с вашей стороны, буду рад».

Эндрю усмехнулся и на какое-то время замолчал.

— Ладно, вы победили, — произнес он наконец. — Считайте, что я это сказал.

Остаток пути пролетел незаметно, а в Лондоне они в точности последовали плану Эндрю.

В восемь вечера автомобиль уже вез их обратно в Кент. Несмотря на начало апреля, воздух был теплым. Вдоль дороги мелькали огоньки, в небе стояла молодая луна, и Николя чувствовала, что готова влюбиться по уши.

II

— Вот что я вам скажу, миссис Эм, — заметил Альфред, накрывая обеденный стол. — Погода в этом доме окончательно испортилась, и, по моим прогнозам, скоро нас ждет сильная гроза.

— Продолжайте! — живо подхватила миссис Митчел. — Когда?

— Не знаю. Но если вы спросите меня «почему», я могу дать определенный ответ. Десять лет, миссис Эм, долгих десять лет мы вели тихую и мирную жизнь, которая нас вполне устраивала. Никаких неожиданностей. Покой. Уют. Никто нас не трогал, не раздражал. Это устраивало нас, то есть, смею думать, вас и меня. И что теперь? Что мы имеем? Взять хоть сегодняшнее утро! За один день, миссис Эм, за один только день мы пережили больше волнений, чем за все предыдущие годы моей службы!

Миссис Митчел тряхнула головой и выразительно закатила глаза.

— Из-за него? — уточнила она.

— Вот именно, из-за него. Из-за мистера Гарольда Картелла.

— Боже мой, мистер Белт! — воскликнула кухарка. — Что случилось?

— Вы о чем, миссис Эм?

— Как вы сейчас посмотрели! Мамочки мои. Только на секунду, но что за взгляд! Я бы сказала — укоризненный.

— Станешь тут «укоризненным», миссис Эм, если вам говорят такие вещи, какие были сказаны мне.

— Кем? Им? — вытаращила глаза кухарка.

— Именно. Из-за этой истории с портсигаром. Я уже рассказывал: те двое оставили его на подоконнике, и он исчез. Так вот. Помните, после обеда мистер Картелл уехал в «катафалке» вместе с Джорджем Коппером и Бертом Райксом?

— Да. Удивительное дело.

— Не спорю. Теперь я выяснил, куда они отправились — в Бэйнсхолм.

— В Большой дом?

— Ну да.

— Ого! Навестить ее милость?

— Нет, навестить их. Ту парочку. Потому что они уехали туда. Кстати, без всякого приглашения.

— Очень мило!

— Что за этим стоит, я пока не знаю, но скоро выясню у Джорджа Коппера. Суть дела в том, что я только сейчас относил напитки в библиотеку и они там жутко ссорились.

— Два наших джентльмена?

— А кто же еще? Ссорились так, что не остановились, даже когда я вошел в комнату. Во всяком случае, он — мистер Картелл, тот сказал, что, когда они были в Бэйнсхолме, он в горячке дела забыл спросить у Лейсса и Моппет, где они оставили портсигар, а мистер Пириод заметил, что молодая леди, мисс Мэйтленд-Майн, видела его на подоконнике. Тогда меня спросили, видел ли я портсигар, когда Убирал комнату, и я ответил «нет». После чего добавил, что кто-то открыл окно.

— Кто?

— Хороший вопрос! Тут мистер Картелл нахмурился и сказал, что его могли взять рабочие, копавшие яму на лужайке, но мой хозяин возразил, что они приличные люди и он в это не верит. «Что ж, — произнес мистер Картелл и посмотрел на меня холодно, как прокурор, — тогда, может быть, Альфред пересмотрит свое заявление». Вы бы слышали, как это было сказано! После такого, миссис Эм, одно из двух: или он, или я. В этом доме нет места для обоих.

— И что ответил наш джентльмен?

— А вы как думаете? Спокойно и твердо встал на мою сторону. «Я полагаю, — сказал он, — что Альфред абсолютно ясно обрисовал нам всю картину и нет смысла спрашивать его еще раз. Спасибо, Альфред. Простите, что вас побеспокоили». Само собой, я ответил: «Спасибо, сэр» — совершенно недвусмысленным тоном — и ушел. Но можете поверить мне на слово: теперь у нас серьезные проблемы и море недовольства, причем по разным поводам. За обедом произошло нечто такое, что сильно рассердило нашего джентльмена. Что-то со стороны мистера Картелла. Впрочем, — добавил Альфред, немного успокоившись и вернувшись к своей обычной манере вести беседу, — строить догадки не имеет смысла. Время покажет.

— А при чем тут Райкс?

— О! Я поспрашивал рабочих на лужайке, и они рассказали, что Райкс привез мистера Картелла на «катафалке» Джорджа Коппера, а сам Коппер вернулся на «скорпионе» из собственного гаража. Интересно, что те двое приехали назад на почтовом фургончике. Их пригласили на званый вечер в Большом доме. Вечером они там поужинают и останутся вместе с мисс Картелл. Водитель фургона сказал, что их просто распирало от самодовольства, хотя они скрытничали, как всегда.

Дверь в кухню была приоткрыта, и из коридора ясно донесся голос мистера Картелла:

— Отлично! Если дело обстоит именно так, я знаю, что мне делать, и поверьте, Пи Пи, я буду действовать очень энергично. Вы останетесь довольны.

Входная дверь хлопнула.

— Господи, помилуй! — воскликнула миссис Митчел.

И что теперь? — Она быстро добавила: — Окно в моей спальне!

Кухарка пулей вылетела из кухни, и Альфред услышал, как она застучала башмаками по задней лестнице.

Минуту спустя она вернулась с румянцем на щеках и свежей информацией.

— Он пошел через лужайку, — доложила кухарка. — К мисс Картелл.

— Можете не сомневаться, миссис Эм, — заверил Альфред, — что он направился к мисс Моппет.

III

Вернувшись к мисс Картелл, Моппет переоделась в вечернее платье. Оно было очень открытое, кроваво-красного цвета и изумительно ей шло. Откинувшись в кресле, девушка любовалась своими руками и искоса посматривала на мистера Картелла.

— Тетя Конни уехала в Охотничий клуб, — сообщила она. — Скоро вернется. Леонард отправился за смокингом.

— Очень хорошо. — Мистер Картелл бросил на нее короткий взгляд, он опустил голову и полностью сосредоточился на собственных руках. — Я рад, что у меня есть возможность поговорить с вами наедине. Буду признателен, если наш разговор останется между нами, по крайней мере в том, что касается моей сестры. Мне бы не хотелось ее беспокоить: во всяком случае, пока.

— О Боже, вы меня пугаете, дядя Хэл.

— Буду также весьма признателен, если вы не станете упоминать о родственных связях, которых в действительности не существует.

— Как хотите, — согласилась она после паузы, — мистер Картелл.

— Я хотел бы обсудить с вами два момента. Первое. Леонард Лейсс, молодой человек, с которым вы, судя по всему, находитесь в близкой дружбе, известен полиции. Если его поведение осталось прежним, рано или поздно у него возникнут серьезные проблемы, которые в случае продолжения ваших отношений, несомненно, коснутся и вас. Вплоть до уголовного преследования. Разумеется, я предпочел бы думать, что вы ничего не знали о его наклонностях, но, боюсь, мне трудно в это поверить.

— Конечно, я не слышала ни о чем подобном и уверена, что это полная ерунда.

— Не говорите чепухи!

— Простите, но это вы говорите чепуху. Весь сыр-бор начался из-за того, что бедный Леонард хотел купить машину, и я просто сказала Джорджу Копперу, что тетя Конни — надеюсь, вы не против, если я буду называть ее тетей? — его знает и что вы и Пи Пи тоже с ним знакомы. Это была чистая формальность. Понятное дело, мы не стали бы так поступать, если бы думали, что вы будете против. Мне очень жаль, что все так получилось, и Леонарду тоже.

Мистер Картелл поднял голову и посмотрел ей в глаза. На какое-то мгновение Моппет дрогнула, но только на мгновение.

— И вообще, — продолжала она с вызовом, — нам очень не понравилось, как вы явились в Бэйнсхолм и устроили там сцену. Слава Богу, это не подействовало на леди Бантлинг. Не знаю, что вы там ей наплели, но она все равно пригласила нас на вечеринку, — с торжеством закончила Моппет и рассмеялась.

Помолчав немного, он сказал:

— Думаю, продолжать эту тему бесполезно. Поэтому я сразу перейду ко второму пункту и спрошу вас прямо: что вы сделали с портсигаром мистера Пириода?

Моппет скрестила ноги и выдержала длинную паузу; пожалуй, даже слишком длинную.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Только то, что я сказал. Вы и Леонард весь вечер вертели его в руках. Что вы с ним сделали?

— Да как вы смеете, — начала Моппет. — Как вы…

В комнату вошел Леонард.

Увидев мистера Картелла, он застыл на месте.

— Прощу прощения, — произнес он любезным тоном. — Я не помешал?

Моппет протянула к нему руки:

— Милый, я совершенно сбита с толку. Ты можешь мне помочь?

Лейсс взял ее за руку и сел на подлокотник.

— А в чем дело?

Его и без того бледное лицо казалось совсем белым.

— Честно говоря, не возьму в толк, — пожала плечами Моппет. — Кажется, речь идет о том, что бедняга Пи Пи куда-то задевал свой музейный экспонат.

— Пропал портсигар мистера Пириода. — Мистер Картелл обратился напрямую к Леонарду. — Вы и мисс Рал стон были последними, кто держал его в руках. Может быть, объясните, что вы с ним сделали?

— Пропал! Вот черт, скверная история, правда? — Бледные пальцы Леонарда легли на руку Моппет. — Конечно, мы постараемся помочь. Вы сказали… Ах да, я вспомнил. Я положил его на подоконник, когда мы были в столовой. Ты ведь помнишь, дорогая?

— Еще бы.

— Окно было открыто или закрыто? — осведомился мистер Картелл.

— О, — беспечно ответил Леонард, — окно было открыто. Да, открыто.

— Это вы его открыли, мистер Лейсс?

— Я? С какой стати? Оно уже было открыто.

— Во время обеда оно было закрыто.

— Ну, значит, его открыл дворецкий; не помню, как его там?

— Нет.

— Это он так говорит? — улыбнулся Леонард.

— Это я так говорю.

— Хм. Боюсь, мне не очень нравится, как вы это говорите. — Леонард вынул из кармана серебряный портсигар, предложил его Моппет, достал себе сигарету и спокойно закурил. Хлопнув крышкой, он улыбнулся мистеру Картеллу и убрал портсигар обратно в карман. Потом, глубоко затянувшись, выдохнул дым и помахал в воздухе рукой. На его мизинце блеснуло кольцо с изумрудом. — Как насчет землекопов? Вы их спрашивали?

— Они не могли открыть окно снаружи.

— Может, кто-то открыл его для них.

Мистер Картелл встал:

— Мистер Лейсс, я отвечаю перед мистером Пириодом за всех, кого приглашаю в его дом, как бы я сам к ним ни относился. Если портсигар не будет возвращен в течение двенадцати часов, я обращусь в полицию.

— Вы в таких делах специалист, не так ли? — невозмутимо заметил Леонард. Он взглянул на кончик своей сигареты. — Вот что я вам скажу. Мне не нравится, как вы ведете это дело, мистер Картелл, и я сумею ответить должным образом.

Мистер Картелл бросил на него взгляд, в котором удивление боролось с отвращением, и повернулся к Моппет.

— Я не вижу смысла продолжать этот разговор, — отчеканил он.

Тут в доме хлопнула входная дверь, и из прихожей донеслись гулкие шаги вперемежку с собачьим визгом и оглушительным лаем. Шум перекрыл громкий женский голос: «Назад! Назад, я сказала!» Одна из собак жалобно заскулила, вторая залаяла с удвоенной яростью. «Тише, Ли, тише. Успокойся, милый. Кто впустил сюда эту чертову дворнягу? Труди!»

— Я передумал, — пробормотал мистер Картелл. — Мне надо поговорить с сестрой.

Он вышел из комнаты и увидел в коридоре мисс Картелл: она стояла с пекинесом на руках, отпихивая ногой Пикси и отчитывая свою горничную.

— Господи, Бойзи! — воскликнула она, увидев брата. — Ты что, совсем спятил, притащив сюда эту дуру? Убери ее отсюда. Скорее!

Пекинес вывернулся у нее в руках и укусил за палец.

Мистер Картелл буркнул:

— Пойдем, старушка, тебе тут не рады.

Он вывел Пикси в сад, привязал к столбу и вернулся назад к сестре, которая все еще стояла в коридоре и пыталась остановить кровь из пальца. Пекинес куда-то исчез.

— Мне очень жаль, Констанс. Прошу прощения. Я и думать не мог…

— Ох, ладно тебе, — перебила мисс Картелл. — Ты ничего не смыслишь в собаках, и давай на этом успокоимся. Если хочешь поговорить, подожди, пока я обработаю свой палец.

Они вместе прошли в ее гостиную: маленькую комнатку с огромным количеством фотографий, большую часть которых она уже давно не замечала, не считая тех, где была запечатлена Моппет.

Покопавшись в ящике, мисс Картелл достала комок ваты и налепила ее на рану вместе с какой-то черной, отвратительно пахнущей мазью.

— Боже мой, что это за гадость? — Мистер Картелл поднес к носу платок.

— Я лечу этим мозоли у своей кобылы.

— Черт возьми, Конни!

— А что такого? Короче, Бойзи, выкладывай, зачем пришел. Вижу, ты не в духе. В чем дело? Давай выпьем и поговорим.

— Я не хочу пить, Конни.

— Почему? А я хочу! — Мисс Картелл, разразившись оглушительным смехом, открыла кухонный шкафчик. — Я уже пропустила рюмочку в клубе, — добавила она, усевшись на край стола.

Мистер Картелл нехотя взял бокал с виски, глядя на сестру с чувством, похожим на отчаяние.

В конце концов ему удалось завладеть ее вниманием. На лице Констанс сразу появилось знакомое мистеру Картеллу выражение упрямства.

— Послушай, Конни, дело зашло слишком далеко. Моппет связалась с плохим парнем, и, если ты не проявишь твердость, у нее могут быть серьезные неприятности.

Но все было бесполезно. Конни пообещала приструнить Моппет, но немедленно бросилась ее защищать, и скоро их разговор превратился в обычную раздраженную перепалку.

— Твоя проблема, Бойзи, в том, что ты всегда был чудовищно эгоистичен. Не удивляюсь, что Дезире тебя бросила. Все, что тебя интересует, — собственный комфорт. Ты и эту историю затеял только потому, что до смерти боишься, как бы Пи Пи не вышвырнул тебя из дома.

— Как ты можешь такое говорить? Естественно, мне совсем не улыбается мысль…

— Вот-вот, и я об этом.

— Господи, что за чепуха, Констанс! Неужели ты не понимаешь, что принимаешь у себя человека с криминальным прошлым?

— Моппет мне о нем все рассказала. Она взялась за его воспитание, и теперь он полностью исправился.

— Ты берешь на себя ответственность за судьбу Мэри, ты от нее без ума и в то же время позволяешь ей общаться с каким-то уголовником…

— Все совсем не так. Она его жалеет.

— Скоро ей придется жалеть саму себя.

— Почему?

— Этот портсигар…

— Пи Пи наверняка его найдет. Ты не имеешь права…

— Я имею полное право! — заорал мистер Картелл, побагровев от гнева. — Послушай меня, Конни! Эта девица отбилась от рук. Если у тебя есть на нее хоть какое-то влияние, немедленно прими меры. Хотя я считаю, что самое лучшее — передать ее в руки правосудия. Она уже привлекалась к суду, Конни. Тебе надо от нее избавиться. Что касается меня, то я обещаю, что, если этот чертов портсигар не будет возвращен до завтрашнего дня, я обращусь в полицию.

— Ты этого не сделаешь!

— Сделаю. И кончится все тем, что их обоих посадят за решетку.

— Ты просто жалкий сукин сын, Бойзи!

— Вот и отлично. — Мистер Картелл встал. — Это мое последнее слово, Конни. Желаю приятного вечера.

Он почти бегом выскочил из дома в сад и в спешке наткнулся на свою собаку. После короткой возни оба кое-как выбрались наружу и двинулись через лужайку, направляясь, очевидно, к дому мистера Пириода.

IV

На День дурака Дезире оделась в черное. Возможно, для другой женщины ее лет это могло стать настоящей катастрофой, но присущее ей врожденное нахальство помогло превратить поражение в триумф. Конечно, шея, грудь и те маленькие островки тела, которые не слишком благозвучно называют подмышками, бесстыдно выдавали ее возраст, но она просто пренебрегла подобными пустяками и, вместо того чтобы самой переживать по данному поводу, предоставила делать это другим. Очаровательно дерзкая и вульгарная, в золоченом пенсне, с небрежным макияжем и невероятно яркой шевелюрой, похожей на большой костер, леди Бантлинг больше напоминала полотно Тулуз-Лотрека, чем современную женщину. Так по крайней мере считал мистер Пириод.

После закуски вся компания с шумом высыпала на улицу и разбрелась по парам на поиски «ключей». Бимбо патрулировал территорию и приглядывал за гостями, приходя на выручку заблудившимся парочкам и призывая к порядку дезертиров. Все должны были вернуться в дом не позже полуночи. В бальном зале уже накрывали праздничный ужин, а мистер Пириод и Дезире тем временем сидели у камелька в ее будуаре и наслаждались горячим кофе и бренди. Мистер Пириод заметил, что хотя у Дезире это уже третья порция спиртного, она держалась с великолепной самоуверенностью. Сам он только изредка прикладывался к своему бокалу и вполголоса жаловался на судьбу.

— Дезире, дорогая, не знаю, в чем тут дело, но у вас удивительный талант развязывать людям язык. Я уже чувствую, что окончательно размяк и готов спустить всех собак на беднягу Хэла.

— Почему бы и нет? — Она пожала плечами и вытянула к огню ноги в туфлях на огромных каблуках. Мистер Пириод деликатно отвел взгляд, и ее это сильно позабавило. — Почему бы и нет? Жизнь с Гарольдом была сущим адом, и я не вижу, почему вы должны стать исключением.

Разве что у вас более мягкий характер и неисчерпаемый запас терпения.

— Все дело в мелочах. Каждое утро — каждое Божье утро! — он стучит мне в дверь и говорит: «Ванная свободна. Если угодно». Каждый день прочищает горло перед тем, как открыть газету, и бормочет, что не ждет от нее ничего хорошего. А его собака, Дезире! А шум! А запах!

— Одна из тех дворняг, которые липнут к вам как банный лист.

Мистер Пириод недовольно прокашлялся и пробормотал:

— Вот-вот. Больше того, каждую ночь, ровно в час, Хэл вытаскивает ее на улицу, и она оглашает округу жутким лаем, пока он не заставляет ее заткнуться. На нее уже многие жаловались. И наконец, — мистер Пириод воздел руки к небу, — то, что произошло сегодня! Это уж ни в какие ворота!

— Но объясните мне ради Бога, Пи Пи, что такое стряслось? С Моппет, ее сомнительным дружком и автомобилем? Гарольд рассказал мне свою версию, но я была на него слишком зла и почти не слушала, что он говорит.

Ее собеседник подробно изложил, как было дело.

— И прошу вас, дорогая Дезире, будьте осторожнее. По-моему, этот Лейсс — довольно скверный тип. Между нами говоря…

Мистер Пириод огляделся по сторонам, словно опасаясь, что весь будуар был напичкан подслушивающими устройствами, и зашептал ей на ухо.

— О нет! — с наслаждением протянула Дезире. — Значит, он все-таки вор! А Моппет — его маруха, как по-вашему?

— Боюсь, что так, хотя я ничего не знаю. Но как это похоже на вас, с вашим добрым сердцем: пригласить их на званый вечер!

— Дело совсем не в доброте. Я хотела уколоть Гарольда. Он не отдает Эндрю деньги. Вы не представляете, как меня это бесит! — Она пристально взглянула на своего гостя: — Скажите честно, Пи Пи, вы обсуждали это с Хэлом или с Эндрю?

Мистер Пириод смущенно ответил:

— Ну, не то чтобы обсуждали…

— Только не говорите, что вы тоже не одобряете Эндрю!

— Нет-нет! — торопливо заверил мистер Пириод. — Не одобряю — не то слово. Просто увольнение из гвардии и все такое… Другой круг общения. Искусство, галерея в Челси… Я не говорю, что Эндрю… но все-таки. Не важно!

— Надеюсь, мы не будем из-за этого ссориться?

— Ссориться? О Господи! Конечно, нет.

— Вот и хорошо. — Она неожиданно чмокнула мистера Пириода в щеку. — Давайте поговорим о чем-нибудь более веселом.

Они погрузились в светские сплетни, и мистер Пириод быстро оттаял. Разговор доставлял ему большое удовольствие, но он не хотел оставаться до прихода «охотников за сокровищами». Посмотрев на часы и увидев, что уже одиннадцать, мистер Пириод спросил, нельзя ли вызвать по телефону «катафалк».

— В этом нет необходимости. Возле дома стоит моя машина, я с удовольствием вас подвезу. Не спорьте, Пи Пи, мне и правда будет приятно. Заодно проедусь по поселку и проверю, как идет охота. Кстати, одна из подсказок Бимбо ведет к вашей канаве. Там написано: «Путь страданий и забот вас только в яму приведет». Бедняжка, из него неважный поэт, но, по-моему, это его лучшая работа. Пойдемте, дорогой. Я вижу, что вам не терпится удрать отсюда раньше, чем пронырливый Лео и его подружка принесут домой главный приз.

Они вышли из дома и направились к машине Дезире. Мистер Пириод был немного обеспокоен количеством выпитого ею бренди, но леди Бантлинг вела машину безупречно, и всю дорогу они говорили о мистере Картелле. В Литтл-Кодлинге Дезире свернула на Грин-лейн. Разрытая канава была обозначена красным фонарем. На противоположной стороне посреди травы стоял спортивный автомобиль.

— Насчет Энди, — сказала Дезире, дав пронзительный гудок. — Кажется, он собирается влюбиться в вашу секретаршу.

— Как? Так скоро!

— Только собирается. Но зато по уши. Кстати, мне она тоже нравится.

— Замечательно! Она прекрасная девушка. Я очень ею доволен.

— Скажите, Пи Пи, — спросила Дезире, когда они уже были возле дома, — Гарольд еще вас чем-то расстроил, не так ли?

Наступило молчание.

— Можете не говорить, если не хотите.

— Для меня это болезненная тема, — натужно произнес мистер Пириод. — Он мне кое-что сказал. Разумеется, человек не должен позволять себе расстраиваться из-за таких вещей, но… Нет, дорогая Дезире, я не стану вам этим докучать. Все в порядке. Забудем об этом.

— Хорошо. — Она нажала на тормоз.

Мистер Пириод не сразу вышел из машины. Он произнес еще одну небольшую речь, поблагодарив за гостеприимство, и после многочисленных обиняков и смущенных вздохов робко намекнул на траур.

— Я ничего не говорил, потому что чувствовал, что вы этого не хотите. Но я боюсь, что вы могли подумать… то есть я хочу, чтобы вы знали… — Мистер Пириод махнул рукой и замолчал.

— Вы имеете в виду Ормсбери? — спросила она напрямик.

Мистер Пириод пробурчал что-то утвердительное.

— Вы ничего об этом не сказали, — добавил он. — И естественно…

— Иногда горе слишком велико, — произнесла Дезире ничего не выражавшим голосом, — чтобы его можно было передать словами.

Мистер Пириод промычал нечто сочувственное, поцеловал ей руку и удалился.

Он прошел через боковые воротца сада. В свете включенных фар она видела, как ее спутник неуклюже перебирался по перекинутым через канаву мосткам. Наконец он благополучно добрался до дома, и Дезире уже хотела отъехать, как вдруг заметила в верхнем окне чей-то силуэт. Она заглушила мотор и вышла из машины.

V

Победители вернулись около полуночи и продемонстрировали свой приз — огромную бутыль шампанского. Это и правда оказались Моппет и Леонард: оба все время улыбались, но почему-то избегали при этом смотреть друг на друга. Яркий наряд Леонарда бил в глаза массивными запонками, широкими лацканами и гигантским галстуком цвета спелой сливы.

Посмотрев на него с отвращением, Бимбо угостил их выпивкой и поставил пластинку с джазом.

Леонард с умопомрачительным изяществом предложил руку Дезире. Он прекрасно танцевал. «Даже чересчур, — вспоминала она потом. — Ни дать ни взять роскошный жиголо. И разило от него примерно так же: меня чуть с ног не сшибло. Я была в восторге».

Бимбо волей-неволей пришлось составить пару для Моппет, которая подошла к нему с деловым видом. Их развлечения прервало появление остальных «охотников», в том числе Николя и Эндрю, которые вернулись последними и, кажется, остались очень довольны прогулкой.

У Дезире был талант к устройству вечеринок. Иногда они начинались вполне прилично, а кончались эпатажно; порой сохраняли приличие от начала до конца, а очень часто вообще не вписывались ни в какие рамки. Именно последние доставили ей скандальную славу. Но на этот раз все проходило весело и благопристойно: возможно, благодаря Эндрю, который заявил, что хотел бы видеть вечер именно таким.

Все гости увлеченно танцевали, и на часах было четверть второго, когда веселье внезапно прервалось. Бимбо стал менять пластинки, поэтому все хорошо услышали, как где-то в подъездной аллее дралась целая стая собак. Остервенелый лай и злобное рычание, прерываемые душераздирающим визгом, заглушали все остальные звуки.

Дезире равнодушно заметила:

— Собачья свадьба. — И вдруг спохватилась: — Бимбо! Наши псы! Они вырвались!

Бимбо выругался, отдернул шторы и выскочил через балконную дверь на террасу. За ним последовали Эндрю, Дезире и большая часть мужчин.

Николя вышла из комнаты вместе с женщинами и Леонардом.

Драка происходила в самом начале аллеи между припаркованными машинами, и арену битвы озарял свет, падавший из окон. Там царил хаос. Шесть или семь собак грызли друг друга посреди площадки, еще несколько, сцепившись в клубок, катались под машинами. Один здоровенный пес сидел в отдалении и бесстрастно выл, задрав морду к небу, другой носился взад и вперед по аллее, оглашая окрестности истеричным лаем.

Бимбо, Эндрю и кто-то из сторожей поспешили вниз. Трое мужчин кричали, ругались, пинали и расталкивали собак, но толку от этого было немного. Дезире неожиданно бросилась в общую кучу, на секунду исчезла в свалке, но тут же появилась снова, ухватив за шиворот взбесившегося пуделя. Из дома высыпала прислуга, размахивая охотничьими хлыстами и зонтиками, крики людей смешались с собачьим лаем. Вскоре Эндрю отделился от толпы, волоча за ошейники двух разбушевавшихся скотч-терьеров. Это были собаки из Бэйнсхолма; их затолкали вместе с пуделем в чулан, где они продолжали недовольно тявкать и скулить.

Бимбо вынес из дома духовое ружье. Он знаком попросил всех отойти в сторону и прицелился в самый центр площадки. Раздался выстрел, потом жалобный визг, и вся аллея мигом опустела. Вдалеке послышался скорбный вой бросившихся наутек собак.

Только одна осталась на поле битвы. Это была Пикси — запыхавшаяся, довольная, помятая и ошалевшая, с поводком на порванном ошейнике и вывалившимся набок языком. Когда к ней подошел Бимбо, она собрала остаток сил и вцепилась ему в ногу.

VI

На следующее утро Конни с трудом очнулась от тяжелого сна. Еще не придя в себя окончательно, она испытала знакомое ощущение, когда предчувствие чего-то неприятного наваливается раньше, чем успеваешь понять, в чем дело. Секунды две она лежала, жмурясь и зевая. Потом услышала, как ее австрийская горничная прошла по коридору и постучала в дверь.

«Вот черт! — подумала Конни. — Я забыла ей сказать, чтобы она никого не будила».

И тут на нее обрушился весь кошмар минувшего вечера.

Конни не отличалась богатым воображением, но после визита своего брата она легко могла представить, что произойдет с Моппет, если портсигар мистера Пириода не будет найден. Она попыталась урезонить племянницу, но дело, как всегда, кончилось ничем. Моппет беспечно ответила, что Пи Пи и мистер Картелл просто слишком подозрительны. Когда Конни заговорила о дурной репутации Леонарда Лейсса, девушка заявила, что у него было трудное прошлое и она потратила немало сил, чтобы вернуть его на путь истины. Моппет даже пустила слезу и от всей души заверила Конни: теперь все будет хорошо и она полностью ручается за то, что Леонард окончательно исправился.

Если бы Конни лучше разбиралась в людях вроде Лейсса и могла как-то влиять на их поведение, возможно, ей удалось бы изменить ситуацию к лучшему. Не исключено, она Даже смогла бы привить Моппет иные склонности и вкусы. Но увы, у Конни не было для этого ни способностей, ни опыта. Все, что она умела, — это обожать Моппет до безумия и изливать на нее свою бесполезную любовь. С этой девушкой Констанс чувствовала себя так, словно попала в чужую страну, где, как все иностранки, на каждом шагу делала ошибки.

Приняв ванну и одевшись, Конни как в тумане спустилась к завтраку и стала машинально поедать яйца с беконом и почками, которые равнодушно поставила перед ней горничная. Еще не закончив завтракать, она увидела Альфреда, шагавшего по лужайке в шерстяной куртке и матерчатой кепке, с конвертом в руке.

Через минуту он уже стоял перед ней. — Простите, что побеспокоил, мисс, — Альфред положил конверт на стол, — но мистер Пириод попросил передать вам это. Насколько я понял, ответа не требуется.

Конни поблагодарила и, когда он ушел, распечатала конверт.

Прошло несколько минут, а она все еще читала и перечитывала письмо. Недоумение сменилось замешательством, потом тревогой. Наконец, ее охватило жуткое чувство нереальности, и Конни прочитала текст еще раз.

Дорогая моя, что я могу сказать? Только то, что Вы потеряли любящего брата, а я — преданного друга. Поверьте мне, я глубоко чувствую и понимаю, в какое горе поверг Вас этот удар и с каким мужеством Вы его приняли. Если Вы не сочтете это дерзостью со стороны старого чудака, я процитирую две простые строчки, написанные нашей дражайшей герцогиней Рэмптон, истинной викторианкой. Думаю, тот факт, что они остались не опубликованы, не делает их хуже.

О, не ропщи, измученное сердце, о том, что суждено.

Пока живу, живешь и ты, ведь мы с тобой — одно.

Смею надеяться, мы знаем друг друга достаточно давно, чтобы Вы поверили в мою искренность и не стали отвечать на эту слабую попытку выразить то горячее сочувствие, которое я к Вам испытываю.

Искренне Ваш

Персиваль Пайк Пириод.

Когда австрийская горничная вошла в столовую, Конни все еще смотрела на письмо.

— Труди, — произнесла она через силу, — я в шоке.

— Битте?

— Не важно. Я отлучусь из дома. Ненадолго.

Она вышла на улицу, пересекла лужайку и постучала в дверь мистера Пириода.

На Грин-лейн уже собралась кучка рабочих.

Дверь открыл Альфред.

— Альфред, — спросила она, — что случилось?

— Случилось, мисс?

— Мой брат. Он…

— Мистер Картелл еще не встал, мисс.

Конни посмотрела на него так, словно он говорил на неизвестном языке.

— Обычно мистер Картелл встает раньше, мисс, — добавил Альфред. — Вы хотите с ним поговорить?

— В чем… а, Конни! Доброе утро.

Это был мистер Пириод, свежий и пышущий здоровьем, хотя и не столь румяный, как обычно. В его тоне звучала подчеркнутая бодрость.

— Пи Пи, ради Бога, что это значит? — вскричала Конни. — Что вы такое написали?!

Мистер Пириод взглянул на Альфреда, и тот исчез. Потом, помявшись, он взял Конни за руку.

— Ну, все, все, не надо так волноваться, дорогуша.

— Вы с ума сошли?!

— Конни! — пролепетал он еле слышно. — О чем вы говорите? Вы… вы знаете?

— Я должна сесть. Мне нехорошо.

Она села. Мистер Пириод смотрел на нее в замешательстве, прижав пальцы к губам. Он собирался что-то сказать, когда со стороны комнат для прислуги раздался пронзительный женский крик. Затем загалдели мужские голоса. На пороге появился бледный Альфред.

— Боже милостивый! — воскликнул мистер Пириод. — Что там еще?

Альфред остановился за спиной Конни Картелл и спросил, многозначительно глядя на хозяина:

— Могу я с вами поговорить, сэр? — Он сделал предупредительный жест и указал на дверь в библиотеку.

— Прошу меня извинить, Конни. Я сейчас.

Мистер Пириод прошел вслед за Альфредом в библиотеку, и тот закрыл дверь.

— Альфред, да что с вами такое, черт возьми?! Почему вы на меня так смотрите?

— Мистер Картелл, сэр. — Альфред облизнул пересохшие губы. — Даже не знаю, как сказать, сэр. Он… он…

— О чем вы говорите? Что произошло?

— Несчастный случай, сэр. Его обнаружили рабочие. Он… — Альфред повернулся к окну. В открытых воротах за живой изгородью виднелась кучка землекопов, которые стояли, нагнувшись и глядя куда-то под ноги. — Если говорить без обиняков, сэр, — продолжил слуга, — они нашли его… на дне канавы. Мне очень жаль, сэр, но, боюсь, он мертв.

Аллейн

I

— В общем, вот так, — сказал суперинтендант Уильямс. — Здесь вся история и те, кто в ней замешан. Или не замешан, пока не ясно. Я подумал: все равно придется вызывать вас, так зачем нам самим лезть в дерьмо и путаться под ногами? Не то чтобы мы не могли справиться сами, но у нас дел по горло, а людей кот наплакал. Вот я и позвонил в Ярд.

— Очень мило, — сухо отозвался Аллейн, — и довольно необычно. Мы вам очень обязаны, верно, Фокс?

— Да, спасибо за сотрудничество, — от души поблагодарил инспектор Фокс.

Они ехали из полицейского участка Литтл-Кодлинга к Грин-лейн. Было около десяти утра. Поселок в лучах весеннего солнца выглядел красочным и живописным. Австрийская горничная мисс Картелл мирно вытряхивала в саду ковры. Почтальон со своей сумкой, как обычно, объезжал участки. В доме мистера Пириода, насколько его можно было разглядеть со стороны, также не наблюдалось никакого беспокойства. Немного странной казалась только группа из трех рабочих, которые, опустив головы, стояли рядом с автокраном и беседовали с водителем. В их поведении чувствовалась какая-то скованность или тревога. У одного был весьма раздраженный вид.

Более острый взгляд, впрочем, мог заметить, что почти во всех домах, скопившихся вокруг лужайки, за окнами стояли люди и внимательно следили за приближавшейся машиной. Даже почтальон остановил велосипед и стал смотреть на нее, опершись ногой о землю. Джордж Коппер беспокойно маячил на дорожке у своего гаража, рядом с ним пристроились две женщины, подросток и трое мальчишек. Женщины что-то шептали, прикрыв ладонями рот.

— Весь поселок стоит на ушах, — заметил суперинтендант Уильямс. — Приехали, Аллейн.

Они свернули в переулок. Он был перегорожен тросом, протянутым между уличным столбом и дорожным знаком с надписью «В объезд». Недалеко от поворота начинался глубокий ров, обрамленный с одной стороны аккуратным бортиком из выброшенной наверх земли, а с другой — цепочкой тяжелых труб. Как раз напротив ворот мистера Пириода между ними зиял большой просвет, а в дальнем конце канавы одна труба торчала дальше остальных.

Один из рабочих отошел в сторону от подъезжавшей машины, и она затормозила позади грузовика.

Ярдах в двухстах от этого места, у боковых ворот в сад мистера Пириода, стоял сержант Райкс. Он переминался с ноги на ногу рядом с кучей досок, горой инструментов, железной стремянкой и человеческим телом, завернутым в непромокаемый брезент. Неподалеку, на другой стороне лужайки, остановился еще один автомобиль. Из него вышел немолодой, хорошо одетый мужчина с холеными руками и направился к приехавшим полицейским.

— Доктор Электон, наш окружной хирург, — представил его суперинтендант Уильямс.

— Неприятное дельце, — заметил доктор Электон. — Весьма неприятное. Даже не представляю, что вы об этом скажете.

— Мы можем взглянуть на тело? — спросил Аллейн.

— Да, конечно.

— Сержант, помогите с трупом, — распорядился Уильямс. — Лучше загородить его со стороны домов.

— А я пока объеду лужайку, — сказал доктор Электон и быстро совершил этот маневр.

Райкс и Уильямс подняли с мертвеца брезент и отодвинули в сторону. Аллейн и Фокс, всегда деликатные в таких делах, сняли шляпы; доктор Электон с удивлением посмотрел на них, но сделал то же самое.

Тело мистера Картелла лежало на спине. Вид у него был очень неприглядный — мокрый от грязи и воды, с окровавленным черепом. Неузнаваемое лицо превратилось в блестящую глиняную маску, а волосы слиплись колтуном. Одежда, скомканная и измятая, в мутных пятнах и потеках, состояла только из брюк, рубашки и домашнего халата. На ногах были черные носки и красные кожаные шлепанцы. Одна рука судорожно вцепилась в землю. Между скрюченных пальцев еще сочились струйки вязкой жижи.

Аллейн присел на корточки, не притрагиваясь к телу. Вид трупа ничего ему не сказал. Ни руки, ни голова, ни одежда не давали ни малейшего намека на то, чем занимался этот человек. Будь у него хоть одна деталь, связывавшая жертву с прошлым, суперинтендант извлек бы больше пользы из своего осмотра.

После короткой паузы Аллейн вернул на место брезент, поставил ногу на земляной бордюр и заглянул в канаву.

— Так-так. Значит, тело нашли внизу? — прорезал тишину его мощный и глубокий голос.

— Прямо там, где вы стоите. Лицом вниз. А сверху лежала труба, — пояснил суперинтендант Уильямс.

— Понятно.

— Рабочие подумали, что, может, он еще жив. И стали вытаскивать наверх. Та еще работенка, — вздохнул Уильямс. — Пришлось использовать кран.

— Когда вы его увидели, он выглядел так же, доктор Электон?

— Да. Множественные травмы черепа. Но я сделал только поверхностный осмотр. Могут быть другие повреждения.

— Можно мне поговорить с рабочими?

Райкс кивком пригласил их подойти, и они неохотно приблизились. Один, самый высокий, все время вытирал руки о грязную тряпицу.

— Доброе утро, — поздоровался Аллейн. — Ну что, нелегко вам пришлось сегодня?

Высокий мужчина кивнул. Один из его товарищей добавил:

— Просто жуть.

— Расскажите, пожалуйста, что произошло. Когда вы его нашли?

Инспектор Фокс незаметно достал блокнот.

— Когда пришли на работу. Часов в восемь или около того, — ответил верзила. Судя во всему, он был у рабочих за старшего.

— Вы его сразу заметили?

— Не то чтобы сразу, сэр. Постояли, перекинулись парой слов. Обмозговали, что будем делать. Сняли куртки. Но стояли мы не здесь, а подальше. Видите, где грузовик? Вон там.

— Понятно. И потом?

— Потом пошли сюда. Смотрю: а мостика из досок нет. И одной трубы тоже. Я говорю: «Какого черта? Кому понадобились доски и труба?» Так ведь было дело, верно? — обратился старший к остальным.

— Верно, верно, — ответил хор голосов.

— Я уже рассказывал это мистеру Райксу. Мы все ему рассказали.

— Все в порядке, Билл, — успокоил его Уильямс. — Просто суперинтендант хочет услышать это лично.

— Да, если вы не против, — кивнул Аллейн. — Хочу прояснить, так сказать, общую картину. Всегда лучше получать информацию из первых рук.

Старшина покачал головой.

— Глупая вышла история. Как ни крути, а мы отвечаем за свою работу. Оставили полный порядок: настил из досок, лампы. Как говорится, все в целости и сохранности. А теперь что?

— Лампы? Я видел одну, в конце канавы. Здесь стояла другая?

— А как же? Чтобы мостик было видно. Мы это сразу заметили. Лампа исчезла. Она валялась в канаве.

— Понятно. Кстати, я вижу, вы тут вырыли приличную траншею. Это магистральный выводной коллектор?

Рабочие кивнули. Старшина подтвердил, что так оно и есть.

— Вот, посмотрите, канава очень глубокая, — показал он рукой. — Глубже не придумаешь. Четырнадцать и три до дна, а почва что твое болото, тяжелая и мокрая. Железо вязнет. Ну ладно. Когда работаешь на открытом грунте, нужна техника безопасности. Лампы. Настилы. Удобные подходы. Мы так и сделали, все как положено. И вот что мы нашли! Ну ладно. Короче, сразу было ясно: тут что-то не так. Вот я и говорю: «Где эта чертова лампа?» Подошел к краю и посмотрел вниз. И увидел.

— Что именно?

Старшина вытер руки о тряпку.

— Сперва я увидел трубу, всю в грязи, а рядом — электрический фонарик.

— Он принадлежал покойному, — вставил Уильямс. — Слуга его узнал, и я решил оставить все на месте.

— Хорошо. А потом? — обратился Аллейн к старшине.

— Короче, я все это увидел и — сейчас как вспомнишь, даже как-то чудно становится — хотел уже поднять шум из-за трубы, но вдруг смотрю, там еще что-то лежит. Торчат наружу, а сами наполовину в жиже. Я про его ноги. И все как будто не по-настоящему. Я и говорю парням: «Эй, а это что такое?» Смешно! Я ведь сразу понял, что это.

— Понимаю.

— Потом мы взяли грузовик и достали из траншеи трубу и доски. Вытянули краном. Доски там и лежат, где мы их бросили. Трубу мы тоже с него сняли и оттащили в другой конец. Тогда все лучше стало видно. Парень завяз. Утонул в грязи под собственным весом. Я-то сразу понял, что он покойник. Уже по затылку было ясно. Но… — Старшина недовольно покосился на Райкса. — В общем, мне плевать, кто что говорит, но нельзя было так все оставлять. Что-то надо было делать.

Райкс скептически хмыкнул и посмотрел на Аллейна.

— Думаю, он прав, сержант, — заметил Аллейн, и старшина с благодарностью кивнул.

— Короче, мы его вытащили, сэр. Работенка оказалась скверная, если учесть глубину, и воду, и то, в каком он был виде. Достали и видим — труп! Кранты. По-любому. Тогда мы всех разбудили в доме, и они сразу забегали и вызвали доктора.

— Ясно. Ясней не бывает. Теперь вот что. Вы достаточно хорошо разглядели, как он лежал, хотя впечатление, конечно, уже немного смазалось. Это естественно. Насколько я понял, голова была там, значит, он оказался не прямо под тем местом, где находились доски, а под углом к нему. Ноги ниже, голова левее. Теперь левая рука. Она была вытянута вверх? Вот так? И согнута в локте? А правая отброшена в сторону — вот так?

Старшина и его товарищи энергично закивали. Один из рабочих пробасил:

— В самую точку, да?

Второй поддакнул:

— Похоже на то.

А старшина даже присвистнул в знак одобрения.

— Хорошо, — продолжал Аллейн, — он вцепился в комок грязи, и вы видели, где его пальцы вошли в стенку траншеи, так? Отлично. Как лежали доски: наполовину под ним, наполовину сверху?

— Именно так, сэр.

— Тут ясно видно, где были доски перед тем, как рухнул Мост, — вмешался Уильямс. — Как говорится, где тонко, там и рвется. Ближе к воротам доски просто упирались в край траншеи. Видите, остались борозды в том месте, где они сползли по склону? Стоило ему поставить на них ногу, как все свалилось вниз.

Рабочие возмущенно загудели. Ничего подобного, доски стояли крепко. Они все проверили: мост перекрывал землю на добрых шесть футов с каждой стороны канавы, он мог выдержать любого человека.

— Верно, — согласился Аллейн. — Взгляните сами, Уильямс. Это старые борозды. Доски углубились в почву, но стояли намертво.

— Вот именно, сэр, — обиженно подтвердил старшина.

— Прекрасно, а теперь посмотрим на упавший фонарь, — предложил Аллейн.

Рабочие взяли стремянку и извлекли лампу со дна траншеи, примерно в двух футах от того места, где лежало тело. Она испачкалась в грязи, но не разбилась. Рабочие показали железную стойку, на которой держалась лампа. Стойка была вытянута из земли и валялась на краю канавы.

— Когда вы уходили вчера с работы, лампа горела?

— Так же как и все остальные. А когда мы пришли утром, все горели, кроме этой.

— Взгляните, Фокс. — Аллейн показал лампу инспектору, и тот внимательно ее рассмотрел.

— В ней увернули пламя, — сказал он тихо. — И довольно сильно.

— Разберитесь с этим, ладно? — Аллейн повернулся к рабочим: — И еще одно. Что было с трубой, когда вы уходили вечером? Она лежала на этом месте, вплотную к другим трубам?

— Да, сэр. — Старшина переглянулся с товарищами и раздраженно добавил: — А если кто думает, что ее могли убрать случайно, пусть прочистит себе мозги. Это трубы магистрального коллектора. Поднять их можно только краном, а чтобы сдвинуть с места, понадобится рычаг. Да что там! Попробуйте убрать одну из них, если не верите. Просто попробуйте. И все станет ясно.

— Я вам и так верю, — кивнул Аллейн. — Пока это все, что мы хотели от вас узнать. Мы составим письменный отчет по вашим показаниям, а потом вам придется заглянуть в участок и посмотреть, все ли там правильно. Если да, надо будет его подписать. Если нет, вы поможете нам его исправить. До сих пор вы действовали абсолютно верно, и я полагаю, что мистер Уильямс и сержант Райкс охотно с этим согласятся.

— Все правильно, — подтвердил Уильямс. — Никаких претензий.

Рабочие с облегчением удалились.

— Первое, что я хотел бы узнать, Боб, — сказал Аллейн, — какого черта творилось на этой лужайке? Вы только взгляните. Можно подумать, что тут толпился весь поселок. Вечерние туфли, женские боты, мужские ботинки, мокасины… А сверху все истоптано резиновыми сапогами. Большая часть следов оставлена еще до момента смерти — кроме, наверное, сапог, — но что, черт возьми, тут произошло?

— Тут была веселая пирушка, — ответил Уильямс. — Гости носились по всем улицам. К нам поступали жалобы. Вечеринку устроила хозяйка Большого дома — поместья Бэйнсхолм.

— Еще одна причуда леди Бантлинг, — сухо добавил доктор Электон. — Дело кончилось собачьей дракой. Меня вызвали в полтретьего ночи, и я наложил повязку ее мужу. Псов к этому времени уже растащили. Насколько я понял, гвоздем программы была «охота за сокровищами».

— Вот черт! — в сердцах произнес Аллейн. — Значит, разбираться со следами теперь бесполезно: это все равно что искать отпечатки ног в виноградной давильне. Долго продолжалась вечеринка?

— Когда я ложился, они еще шумели, — ответил доктор Электон. — Где-то около двенадцати. Потом меня снова разбудили, но я уже об этом говорил.

— Ладно, по крайней мере мы сможем выяснить, были ли в это время целы доски и фонарь. А пока давайте осмотрим местность и добавим в эту кашу свои отпечатки. Погодите, а это что такое?

Он остановился перед одной из труб. Снизу имелось небольшое углубление, словно в этом месте из-под нее выскребли землю. Аллейн нагнулся и достал из ямки листок почтовой бумаги.

Уильямс заглянул через его плечо.

— Стихи, — произнес он брезгливо.

На бумажке были написаны две строчки.

Аллейн прочитал их вслух:

— «Потерял ориентир?

Загляни скорей в сортир».

— Изысканно, ничего не скажешь, — усмехнулся доктор Электон.

— Судя по всему, это подсказка, — заметил Фокс, и Аллейн передал ему листок.

— Если бы все остальное было так же просто, — пробормотал суперинтендант.

— Что вы об этом думаете, Аллейн? — спросил Уильямс. — Произошел несчастный случай?

— А как по-вашему?

— Вряд ли.

— И я того же мнения. Взгляните сюда. Доски передвинули вперед, чтобы они держались на самом краешке траншеи. Покойный оставил на земле только один след — там, где раньше лежали доски и почва была довольно мягкой. Отсюда следует, что он шел со стороны ворот, по твердой дорожке, где не осталось отпечатков ног. Очевидно, в левой руке он держал фонарь. Упав, он резко подался вперед и выронил фонарик, и одна из досок подскочила в воздух и ударила его по лицу. Это только мои догадки, но я думаю, что после осмотра доктор Электон обнаружит, что у жертвы сломан нос. И поскольку он упал лицом в грязь, перелом мог быть вызван именно доской. Дальше. Лампу своротили с железной стойки. Стойку воткнули в землю под углом, так что она свисала над траншеей между двумя трубами — сдвинутой и той, что рядом. Кстати, втыкали ее дважды: рядом есть второе отверстие. Значит, лампа была далеко, и он не мог за нее ухватиться. Собака большая?

— Что? — удивленно спросил Уильямс.

— Ее следы остались после сапог рабочих. Очевидно, собака была крупной.

— Пикси, — обронил долго молчавший Райкс.

— Ну да, — скривился Уильямс. — Это она.

— Полоумная дворняга, мистер Аллейн, — пояснил сержант Райкс. — Покойный джентльмен называл ее боксером. Он обычно выгуливал Пикси перед сном, всегда в одно и то же время — ровно в час ночи. Шум был ужасный. Соседи часто жаловались, — добавил Райкс с интонацией человека, который хорошо знает, о чем говорит.

— Пикси в отличной форме, — заметил Аллейн, — она перемахнула через ров. На другой стороне должны быть следы. Взгляните на правую руку Картелла, Электон.

Доктор так и сделал.

— Вижу следы травмы, — сообщил он. — Вспухшие рубцы, вокруг ладони заметная вмятина.

— Как насчет кожаного поводка, который резко сдернули с руки?

— Вполне может быть.

— Теперь стойка, Фокс.

Инспектор наклонился к земле, не сходя с твердой дорожки на лужайке. Он бережно поднял железную опору и протянул Аллейну с таким видом, словно это было какое-то хрупкое и ценное изделие.

— Тут есть следы, мистер Аллейн, — сказал инспектор. — Края потерты. Как будто что-то обвилось вокруг стойки, а потом резко сорвалось.

— Наверно, после того как Картелл упал, Пикси перепрыгнула через канаву, выдернув из его руки поводок. Собака сначала запуталась вокруг стойки, потом вырвала ее из земли и удрала. Лампа упала в ров. Примерно так. Кстати, кто-нибудь знает, где Пикси?

— Может быть, спросить в доме? — предложил Райкс.

— Не к спеху. Пока это только пустые догадки.

— А по-моему, звучит вполне правдоподобно, — возразил Уильямс.

— Сойдет за рабочую версию. Но одно осталось непонятным, — продолжал Аллейн, — почему фитиль в лампе был увернут почти до нуля?

— В самом деле! — воскликнул сержант Райкс.

— Очень странно, — пробормотал Уильямс, рассматривая стойку. — Видите нижнюю часть опоры? Казалось бы, ее должны были вытащить из почвы чистой или одинаково грязной со всех сторон. Но она испачкана только с одного бока, а с другого ее как будто вытерли.

— Я вижу, вы не зря едите свой хлеб, — заметил Аллейн.

— Да ладно вам! — отмахнулся Уильямс. В прошлом он стажировался вместе с Аллейном.

— Взгляните на то место, которое раньше находилось под трубой. Оно не так сильно затоптано, как остальные. Видите на земле отметины? Косые углубления в сторону ямы?

— И что?

— Фокс, попробуйте.

Инспектор, все еще державший стойку за верхушку, осторожно приложил ее к одной из вмятин.

— Подходит, — сказал он. — Отличный рычаг.

— Если так, понятно, почему одна сторона осталась чистой. Заверните ее и отложите в сторону. Скоро приедут криминалисты, и мы сделаем слепок.

— А что не так с этой стойкой? — спросил доктор Электон.

— Мы думаем, что ее могли использовать как рычаг, чтобы поднять трубу. На самой трубе теперь вряд ли что-нибудь осталось, но посмотреть стоит. — Аллейн прошел до конца траншеи и присел рядом с лежавшей в стороне трубой. — Следы наверняка есть, — пробормотал он себе под нос. — Только чуть подальше. Мы найдем их, когда ее поднимут.

Вернувшись к остальным, Аллейн немного постоял, разглядывая место преступления. Налетевший ветер приподнял край брезента, и тот слегка задрожал, словно лежавший под ним мистер Картелл начал шевелиться. Фокс подошел и заботливо подоткнул выбившийся конец.

— Если верно, что к любому делу надо относиться непредвзято, — задумчиво произнес Аллейн, — то это верно и в данном случае. Не знаю, стоят ли чего мои догадки, но все-таки я вам их изложу. Судя по тому, что я увидел, преступление было тщательно продумано. Незадолго до появления Картелла кто-то сдвинул доски так, что они едва держались на конце канавы. Потом он убавил огонь в лампе и спрятался: скорее всего лег за ближайшей трубой. Картелл подошел, ведя на поводке собаку. Как только он ступил на мост, тот провалился. Доска ударила его в лицо и оглушила. Натянувшийся поводок впился в его правую руку и сорвался. Собака перепрыгнула через траншею, запуталась вокруг железной стойки, опрокинула лампу, и та упала в ров. Преступник вылез из укрытия, использовал стойку как рычаг и свалил трубу в канаву. Она рухнула с высоты четырнадцати футов, убив жертву. Потом… постойте! А это что такое? — Аллейн наклонился над канавой и вгляделся в грязь. — Боюсь, придется лезть, — вздохнул он. — На самое дно.

— Давайте я, сэр, — предложил Фокс.

— Ни в коем случае, вы испортите свои прекрасные ботинки, — весело возразил Аллейн.

Он приладил лестницу к стенке канавы недалеко от того места, где нашли тело, и стал спускаться вниз. Из траншеи пахло сырой глиной и застоявшейся водой. На нижней ступеньке Аллейн остановился и посветил вокруг фонариком.

Стоявшие наверху увидели, как он наклонился и потянулся рукой к лежавшей у стены доске.

Через минуту суперинтендант вылез обратно, держа в руке что-то завернутое в носовой платок. Осторожно присев, он положил импровизированный сверток на землю.

— Вот, смотрите, — сказал Аллейн, когда все сгрудились вокруг него.

Он развернул платок.

На земле лежал золотой портсигар тонкой работы. Сквозь мокрую грязь блестели грани драгоценных камней.

— Это его? — вопросительно произнес Уильямс.

— Или не его? Вот что интересно.

Минуту они молча смотрели на портсигар. Аллейн уже собирался снова завернуть его в платок, когда все вздрогнули, услышав надрывный вой.

В полусотне ярдов от них на лужайке сидела большая взлохмаченная псина с болтавшимся на ошейнике поводком и, закинув голову, заливалась жутким, выворачивавшим душу воем.

— А вот и Пикси, — сказал Райкс.

II

Поймать ее оказалось нелегко. На все призывы Пикси только угодливо ерзала на месте, била по земле хвостом и жалобно скулила. Но когда к ней подходили, она вскакивала, пугливо отбегала в сторону, потом снова садилась и принималась лаять или выть.

Пятеро мужчин свистели, подзывали, подкрадывались, ругались и сбивались с ног, но все было напрасно.

— Сейчас тут весь поселок соберется, — мрачно пробормотал суперинтендант Уильямс.

И действительно, у машин за дорожным барьером уже стали появляться люди.

Аллейн и доктор Электон попытались взять ее в «клещи», а Райкс и Уильямс прибегли к отвлекающим маневрам. Запыхавшийся Фокс вошел в раж и бросился на поводок, сделав комический прыжок, но это ни к чему не привело. И только потом все заметили невысокого бледного мужчину в непромокаемой куртке, который неподвижно стоял за воротами мистера Пириода. Это был Альфред Белт.

Сколько времени он там стоял, сказать никто не мог. Альфред держался незаметно, положив на ворота хорошо ухоженные руки, и вежливо и терпеливо смотрел на Аллейна.

— Если вы не против, сэр, я попробую справиться с собакой, — предложил он.

— Ради Бога!

Альфред свистнул. Пикси встрепенулась, игриво склонив голову набок.

— Сюда, сюда, малышка. — В голосе Альфреда звучала брезгливость. — Мясо.

Собака мигом обогнула конец траншеи и помчалась к нему вдоль ограды.

— Вот сучка, — пробормотал он, когда Пикси с разбегу налетела на его ноги.

Суперинтендант Уильямс, все еще красный после недавней гонки, представил Альфреда Белта через канаву.

— Мистер Пириод просил меня передать вам наилучшие пожелания, — обратился Альфред к Аллейну, — и заверить, что, если вам понадобится какая-то помощь, вы можете смело обращаться к нему.

— Большое спасибо. Я так и сделаю. Буквально через несколько минут. Передайте ему, хорошо?

— Непременно, сэр, — кивнул Альфред и ушел.

Аллейн повернулся к Уильямсу:

— Когда приедут криминалисты, попросите их обработать весь участок. Договорились, Боб? Пусть сделают все, что нужно. Если от меня что-то понадобится, я буду в доме. Вы в курсе дела и справитесь с этим лучше меня. Буду очень признателен, если вы нам поможете.

Как раз благодаря таким маневрам Аллейну удавалось поддерживать хорошие отношения с местной полицией. Уильям пробурчал:

— С удовольствием, — и засучил рукава.

Доктор Электон спросил Аллейна:

— А что делать с телом?

— Сможете перевезти его в ближайший морг? Сэр Джеймс Кертис произведет вскрытие и поговорит с вами. Он приедет в середине дня.

— Я могу вызвать «скорую». Морг находится в Римбле.

— Отлично. В полдень Фокс или я ждем вас в участке. И еще одно. Что вы скажете об этом? — Аллейн отошел на несколько шагов и показал на большое влажное пятно, Растекшееся посреди лужайки. — Дождя ночью не было, и землю тут явно не копали. Больше похоже на то, что здесь стояла машина с прохудившимся радиатором. Или просто пролили горючее. На этой чертовой глине ничего не видно. А, вот, смотрите. Осталось немного бензина, наверно, он капал из сливного шланга. Хотя, может быть, все это не важно. Готовы, Фокс? Давайте пройдем через боковые ворота.

Они обогнули траншею и вошли в сад мистера Пириода с бокового входа. Недалеко от дома Аллейн заметил водоразборную колонку с брошенным рядом резиновым шлангом и садовой лейкой без крышки.

— Вы это видите, Братец Лис? — Он кивнул на множество мелких вмятин размером с шестипенсовик, тянувшихся к колонке и обратно.

— Да. Лейку, кстати, использовали по назначению.

— Верно. Любопытно, кто в этом мужском царстве мог садовничать на шпильках? Ладно, идемте.

Они обошли дом и увидели Альфреда, который с чопорным видом ждал их на крыльце.

— Мистер Пириод в библиотеке, сэр, — доложил он. — Разрешите взять ваше пальто?

Фокс, который втайне страдал зачатками снобизма и всегда одобрял почтительное отношение к своему начальнику, разделся сам.

— Что вы сделали с собакой? — спросил Аллейн у Альфреда.

— Запер в дровяном сарае. Ее нельзя выпускать без поводка.

— Согласен. Можно взять ее поводок?

— Сэр?

— Поводок. Инспектор Фокс его заберет. Возьмете, Фокс? Я буду ждать вас в библиотеке.

Альфред торжественно склонил голову, вытянул руки, широко развел ладонями створки двери и первым вошел в библиотеку.

— Мистер Родерик Аллейн, сэр, — объявил он.

Альфред решил опустить должность Аллейна. «Дело в том, миссис Эм, — объяснил он чуть позже кухарке, — что кем бы человек ни был в органах правопорядка, за их пределами это не имеет значения».

У миссис Митчел тоже нашлось что сказать по данному поводу. «Брат-то у него баронет. И между прочим, бездетный. Я читала об этом в «Новостях мира». Статья называлась «Очаровательный сыщик». Забавно, правда?»

Суперинтендант тем временем беседовал с мистером Пириодом.

— Ах, Аллейн, дорогой мой, вы не представляете, как я рад вас видеть! Единственное, что может ободрить меня среди обрушившихся на нас несчастий, — это мысль, что теперь все в ваших руках. — Дальше последовало известие, что мистер Пириод знаком с братом Аллейна и является горячим поклонником творчества жены суперинтенданта. — Разумеется, она вряд ли помнит такого старого хрыча, как я, — добавил он, грустно ссутулив плечи, — но мне наша встреча доставила большое удовольствие.

Все это говорилось торопливо и лихорадочным тоном.

Интересно, подумал Аллейн, всегда ли у мистера Пириода так дрожат руки, а речь звучит нервно и невнятно? При первой же возможности он перевел разговор в деловое русло.

Детектив спросил, как долго мистер Картелл делил дом с мистером Пириодом, и узнал, что это продолжалось уже семь недель. Раньше мистер Картелл жил в Лондоне и являлся старшим партнером в одной крупной и уважаемой юридической конторе, однако оставил этот пост, чтобы поселиться за городом. Его семья, добавил мистер Пириод, происходила из Глостершира, точнее, из Бладстоун-Парва, что в Котсволдсе. Тут он запнулся и смущенно замолчал.

Аллейн спросил, когда он в последний раз видел мистера Картелла.

— Э… вчера вечером. Мы вместе ужинали. Это было в Бэйнсхолме, незадолго до вечеринки.

— Перед «охотой за сокровищами»?

— Да. Вы о ней слышали? Я видел, как все началось, а потом отравился домой. Мистер Картелл был у себя в комнате, он собирался на прогулку с этой своей… собаченцией. Силы небесные! — вдруг воскликнул мистер Пириод.

— В чем дело?

— Дезире, его вторая… в общем, леди Бантлинг! И Эндрю! Им надо сообщить. Правда, Конни уже могла… да нет, вряд ли она… Мистер Аллейн, простите ради Бога, но это только сейчас пришло мне в голову. — Он в легком замешательстве объяснил связь между Бэйнсхолмом и мистером Картеллом и машинально взглянул на часы. — Они могут приехать в любой момент. Я имею в виду — моя секретарша, очень милая девушка, и Эндрю, который подвезет ее на машине. Думаю, часов в одиннадцать: вечеринка закончилась очень поздно.

Продолжая терпеливые вопросы, Аллейн выяснил все, что хотел. Он заметил, что мистер Пириод хлопает себя по карманам. Потом, словно опомнившись, тот оглядел комнату и открыл коробку с сигаретами. Обнаружив ее пустой, он издал жалобный звук.

— Вы не против, если я угощу вас сигаретой и сам закурю? — спросил Аллейн. — Конечно, для полицейского при исполнении долга это не совсем правильно, но… — Он протянул хозяину дома свой портсигар.

— Аллейн, дорогой мой! Спасибо. Да-да, курите. И я тоже. Надо было давно вам предложить, но из-за этой суматохи Альфред забыл наполнить мою коробку, а я — ужасно глупо — не могу найти свой портсигар.

— В самом деле? Надеюсь, вы его не потеряли?

— Надеюсь, нет, — быстро ответил мистер Пириод. — Боже мой, как все это некстати.

И он снова смущенно замолчал.

— Ненавижу терять портсигары, — заметил Аллейн. — Вот недавно один посеял. Старая вещица, ценная, я очень о ней жалел.

— Я тоже, — мрачно отозвался мистер Пириод. — Очень дорогой футляр.

На секунду он замялся, словно не зная, продолжать ли дальше, но все-таки решил промолчать.

— Когда в тот вечер вы видели мистера Картелла, он выглядел как обычно? Может, был чем-то расстроен?

Этот вопрос снова поверг хозяина дома в замешательство.

— Расстроен? Как вам сказать… все зависит от того, что понимать под этим словом. Пожалуй, он был немного не в себе, но это не имеет никакого отношения к тому… — Мистер Пириод замолчал, словно призывая на помощь все свои силы. Когда он снова заговорил, его голос звучал более твердо и решительно: — Наверно, вы бы не стали задавать такой вопрос, если бы не считали, что этот ужасный случай не имеет… простого объяснения.

— Зачем же заходить так далеко? — небрежно ответил Аллейн. — Просто я подумал, что если он был слишком взволнован или рассеян, то мог вести себя недостаточно осторожно, когда переходил через мост. Собака…

— Ага! — воскликнул мистер Пириод. — Собака! Как же я до сих пор не подумал про собаку! Аллейн, уверяю вас, это самая вредная и бестолковая тварь на свете. В последнее время она словно взбесилась. Она вполне могла куда-нибудь сигануть, скажем, через канаву, и утащить его за собой. Вы так не думаете?

— Действительно, она здорово сиганула через канаву.

— Вот видите!

— Правда, потом ей пришлось бы сдвинуть трубу магистрального коллектора и сбросить ее в ров.

Мистер Пириод закрыл лицо руками.

— Это ужасно, — пробормотал он слабым голосом. — Просто чудовищно. — Потом убрал руки и добавил: — Но может быть, так все и было?

— К сожалению, это очень маловероятно.

Мистер Пириод впился в него взглядом:

— Значит, вы не считаете, что это несчастный случай? Нет, ничего не говорите. Я и так все вижу.

— Я был бы рад думать по-другому.

— Но почему? Почему вы уверены, что это не несчастный случай? Собака — она ведь опасна. Я ему сто раз об этом говорил.

— Надо прояснить кое-какие детали, только тогда мы сможем говорить о чем-то более или менее уверенно. Само собой, будет проведено расследование. Вот почему, — весело добавил Аллейн, — мне придется задавать вам множество вопросов, которые будут выглядеть очень глупыми и по большей части такими и окажутся.

В этот момент появился Фокс: его благостный вид красноречиво свидетельствовал о том (по крайней мере для Аллейна), что он раздобыл желаемое и забрал поводок Пикси.

Суперинтендант продолжил разговор с мистером Пириодом. Фокс, как обычно, устроился позади свидетеля и открыто, но совершенно незаметно записывал каждое слово. У него был талант к таким вещам.

Мистер Пириод по-прежнему говорил прерывисто и несвязно, но ситуация постепенно стала проясняться. Аллейн узнал о сестре Картелла, переживавшей, как было само собой понятно, глубокий шок.

— Она одна из тех шатенок, которым всегда как будто жарко, — неожиданно охарактеризовал ее мистер Пириод. — Подобные женщины не носят перчатки, и вообще вид у них такой, словно они в жизни не сидели ни на чем, кроме собственных шляп или раскладных тросточек. Но я могу вас заверить, что она сильно страдает, бедняжка Конни.

Аллейн догадался, что мистер Пириод уже давно составил это оригинальное мнение о мисс Картелл и настолько привык им щеголять, что оно вылетало из него практически непроизвольно.

— Я не хочу сказать о ней ничего дурного, — добавил хозяин дома с кислым видом. — Бедняжка Конни!

И он как-то съежился в кресле.

— Если не считать мисс Картелл и леди Бантлинг, с кем еще покойного связывали близкие отношения?

— Близкие — ни с кем. Это очень старый род, — вздохнул мистер Пириод, не удержавшись от экскурса в генеалогию, — но, увы, почти вымерший. Кажется, он и Конни — последние представители. Печально.

— Боюсь, мне придется подробней расспросить вас о вчерашнем вечере. Простите, что докучаю вам в такой неподходящий момент, но, к сожалению, это необходимо. «Коль долг всегда на первом месте»361.

Эта цитата немного взбодрила мистера Пириода, и он даже начал напевать знакомую мелодию, но так же быстро сник. Потом он принялся излагать события вчерашнего дня, начиная с того момента, когда леди Бантлинг подбросила его до дома на машине, то есть примерно с двадцати минут двенадцатого. Дощатый мост был еще на месте, а возле канавы горела лампа. Подходя к дому, он увидел в окне спальни — оно оказалось настежь открыто — мистера Картелла. Тот никогда не ложился раньше часа ночи, объяснил мистер Пириод, потому что в это время выгуливал свою собаку, но до прогулки мог целыми часами расхаживать по комнате.

Аллейну показалось, что в голосе его собеседника послышались раздраженные нотки и он о чем-то старательно умалчивал.

— Я думаю, — продолжал мистер Пириод, ерзая на месте, — Хэл слышал, как я подходил к дому. Он стоял у окна. И выглядел… э… вполне нормально.

— Вы с ним говорили?

— Я… о… я… хм… я просто сказал что-то, когда проходил мимо. Он ответил, не помню что. Не важно!

Сам мистер Пириод, по его словам, отправился спать, но не мог заснуть из-за шума, который подняла прибывшая компания «охотников». К счастью, к полуночи последняя пара удалилась, и он уснул.

— А потом вы проснулись?

— Да, и самым скверным образом. В час ночи, когда мистер Картелл вывел Пикси. Она, как обычно, подняла лай и визг. Я все слышал и даже, кажется, ругался. Потом все стихло.

— И вы опять заснули?

— Да. Да, я заснул. Да.

— И больше вас не беспокоили?

Мистер Пириод открыл рот, посидел так некоторое время и опять закрыл.

— Нет, — наконец ответил он.

— Уверены?

— Никто меня не беспокоил, — буркнул хозяин дома, и вид у него стал совсем несчастным.

Аллейн продолжал расспросы про вчерашний день. Мистер Пириод нехотя признал, что мистер Картелл пригласил на обед свою сестру и двух знакомых. Помолчав, он добавил, что на коктейлях присутствовали леди Бантлинг и ее сын Эндрю.

— А что за «знакомые»? — поинтересовался Аллейн и получил сухую справку о Мэри Ралстон, воспитаннице мисс Картелл, и ее друге Леонарде Лейссе.

В Скотленд-Ярде Аллейн часто жаловался на плохую память: причуда, которую терпеливо выносили его коллеги. На самом деле память у него была ничуть не хуже, чем у любого другого детектива, и он сразу вспомнил абзац из «Полицейской газеты», где пару месяцев назад упоминалось имя Леонарда Лейсса и приводился его словесный портрет вместе с внушительным списком правонарушений. Лейсс, родившийся в Бермондси, считался в школе хорошим учеником и по ее окончании попал под покровительство одной сердобольной вдовы, которую потом обокрал и скрылся. Далее он связался с шайкой грабителей, какое-то время вел роскошную жизнь с еще одной дамой, достаток которой намного превосходил ее здравомыслие, и работал наемным шофером по поддельным документам. У него было две судимости. «Чаще всего, — заключала «Полицейская газета», — он выдает себя за человека с высоким социальным статусом».

— Мистеру Лейссу лет двадцать семь? — спросил Аллейн. — Невысокий, хрупкого телосложения, одевается немного вычурно, носит на указательном пальце кольцо с изумрудом?

— О Боже, — уныло пробормотал мистер Пириод. — Райкс вам все рассказал. Да. Увы, это он!

После этого было нетрудно вытянуть из него все, что он думал о Леонарде. В действительности сержант Райкс еще не успел доложить Аллейну об истории со «скорпионом», но мистер Пириод подумал, что она суперинтенданту уже известна, а может быть, просто пришел к выводу, что рано или поздно правда выплывет наружу и скрывать ее бесполезно. Он рассказал обо всем достаточно подробно, чтобы Аллейн смог составить полную картину. Леонард, подытожил мистер Пириод, крайне неприятная персона, и потакать ему было бы большой ошибкой.

— Вообразите, друг мой, за обедом он откинулся на стуле и принялся насвистывать! Даже петь! А девушка ему подпевала! Ужасный человек! Бедной Конни надо было сразу дать ему от ворот поворот.

— Мистер Картелл разделял ваше мнение?

— Ну разумеется! Само собой. Как же иначе?

— Как по-вашему, у мистера Картелла были враги? Понимаю, это звучит слишком мелодраматично, но все-таки? Другими словами, знаете ли вы людей, которым он мог бы повредить, если бы остался жив?

Наступила долгая пауза. С лужайки донесся шум мотора. В окно Аллейн увидел, как над землей заколыхалось зеленое полотнище. Значит, прибыла команда криминалистов.

— Я пытаюсь все обдумать, — пробормотал мистер Пириод. Он сильно побледнел. — Если говорить в таком смысле — нет. Не думаю. Хотя… впрочем, нет.

— Хотя?..

— Поймите, Аллейн, после таких событий все начинает выглядеть в другом свете.

— Разумеется, я это прекрасно понимаю. Но если вчера для мистера Картелла была устроена ловушка, я хотел бы знать, кто и почему мог быть в этом заинтересован.

— А если это была ложная ловушка? — Он посмотрел на Аллейна, прикусив нижнюю губу. — Конечно, я не знаю, что вы там нашли. Я… мне пришлось туда пойти, чтобы его опознать, но… если честно, я был так подавлен, что почти ничего не видел… Например, эти доски через ров, их… их как-то передвинули?

— Да.

— О Господи! Понимаю. Но вы не думаете, что над ним хотели просто подшутить? Пусть глупо, опасно, но все же подшутить, а? Скажем, кто-нибудь из молодежи, занимавшейся «охотой»? Да! Разве это не выглядит правдоподобно? Кто-то сдвинул доски, бедный Хэл упал, сильно ударился, а потом, пока он был без сознания, одна из парочек — они разбились на пары, — проходя мимо, случайно уронила трубу в канаву?

— Попробуйте сдвинуть одну из этих труб. Сомневаюсь, что ее можно уронить «случайно».

— Тогда… тогда кто-то сделал это просто из озорства, не зная, что он там. Так сказать, от избытка сил. Нелепая выходка. Гости были навеселе.

— Вы можете назвать имена гостей?

Мистер Пириод назвал: почти все приглашенные жили в одном округе. Он перечислил двадцать четыре человека, пробормотал, что это вроде бы все, и в замешательстве умолк.

— Был кто-то еще?

— В общем, да. Они сами напросились, думаю, из чистого бесстыдства: этот ужасный Лейсс и его назойливая подруга, Мэри Ралстон. Дезире всегда отличалась безграничным добродушием. Как раз он, — быстро добавил мистер Пириод, — по-моему, мог бы зайти настолько далеко: capable de tout362. Но я не хочу ничего утверждать. Нет. Как ни крути, Аллейн, а несчастный случай, связанный с нелепой шалостью, гораздо лучше, чем… чем…

— Убийство?

Мистер Пириод воздел руки к небу.

— Увы! Я не знаю ваши методы, но вы, конечно, осмотрели место. Плюс ваша знаменитая дедукция и все такое. Впрочем, я не должен спрашивать.

— Почему бы и нет? — дружелюбно возразил Аллейн. — Хотя ответ удручающе прост. Пока только факты, никакой дедукции. Что касается фактов, то у нас нет никаких причин отвергать вашу версию насчет двойного хулиганства. Допустим, кого-то осенила блестящая идея передвинуть доски. А у другого возникла не менее остроумная мысль сбросить в ров трубу коллектора. По чисто случайному совпадению жертва первой шутки оказалась жертвой и второй.

— Ну, если вы так на это смотрите…

— Совпадения — невероятно частая штука. Иногда мне кажется, что это что-то вроде профессионального риска в работе полицейских. И на данный момент у нас нет оснований думать, что мистер Картелл не стал жертвой подобного совпадения. Не считая разве что этого.

Аллейн сделал быстрое движение рукой, и на столе мистера Пириода словно сам собой появился развернутый носовой платок, на котором лежал золотой портсигар с драгоценной застежкой.

Хозяин дома издал сдавленный звук и вскочил на ноги.

В тот же момент в дверь постучали, и в комнату вошли девушка и высокий молодой человек.

— Простите, — с порога сказала Николя, — входная дверь была открыта, и мы подумали, что… ради Бога, извините. — Она замерла, увидев на столе портсигар. — О! — воскликнула Николя. — Я ужасно рада! Ваш чудесный портсигар! Вы его нашли!

— А… да. — Мистер Пириод судорожно глотнул воздух. — Да. Похоже на то… — Он взял себя в руки. — Николя, дорогая, позвольте вам представить…

— Но мы знакомы! — перебила девушка. — И очень хорошо. Правда? Я буквально вчера о вас говорила. Ну надо же! — добавила она весело. — Кто бы мог подумать, что я встречу вас здесь!

— Уж точно не я, — спокойно отреагировал Аллейн. — Удивительное совпадение, правда? Здравствуйте, Николя.

III

— Я не утверждаю, что это потребуется, — сказал Аллейн, — но предположим, что вас попросят под клятвой подтвердить, что во время обеда и сцены с Пикси окно было закрыто. Вы сможете это сделать?

— Боюсь, придется, — ответила Николя. — Потому что так оно и было.

— И никаких сомнений?

— Ни малейших. Альфред скажет вам то же самое.

— Пожалуй.

— Не понимаю, к чему вы клоните, — пробормотала Николя, глядя в сад.

— Я? Ни к чему. Просто делаю свою работу.

— Да, но вы явно намекаете на воровство или — думаю, шутки тут неуместны — даже на убийство. По-вашему, смерть мистера Картелла и пропажа портсигара — они как-то связаны? Или нет?

— Не знаю. Мне известно не больше, чем вам.

— Мне кажется, — с сомнением заметила Николя, — что вы не очень-то рады увидеть меня здесь.

— Скажем так: не настолько рад, как был бы в другом месте.

— Забавно. Дело в том, что по дороге сюда я вспоминала Трой. Завтра мы должны увидеться, и я подумала, можно ли мне пригласить с собой одного молодого человека.

— Дорогая моя, она будет очень рада. Могу ли я угадать…

— Нет, — быстро перебила Николя. — Не надо ничего угадывать. Он художник.

— А-а. Мистер Эндрю Бантлинг?

— Вы, наверно, заметили краску под его ногтями?

— Заметил. И сразу вспомнил о своей жене.

— Очень мило с вашей стороны.

Аллейн вздохнул.

— Послушайте, Николя, в этом деле не должно быть ничего личного. Возможно, мне придется расследовать серьезное преступление, а вам — стать важным свидетелем. Мне жаль, что так получилось, но тут уже ничего не поделаешь. Вы согласны?

— Я должна называть вас суперинтендантом?

— Да не надо меня никак называть. Давайте просто продолжим. Я приглашу мистера Фокса, чтобы он вел протокол.

— О Господи! — Николя с минуту смотрела на Аллейна, потом кивнула: — Хорошо, как скажете. Я не буду вам помехой. Все понятно.

— Вот и замечательно.

Фокс появился в комнате.

Аллейн стал во всех подробностях расспрашивать девушку о событиях последних двадцати четырех часов, и Николя все больше чувствовала, как ее сковывает холод. Раньше ее отношения с Аллейнами казались ей чем-то само собой разумеющимся. Как это часто бывает в юности, она, сама того не сознавая, искала в дружбе с ними поддержку и опору. Оба супруга были достаточно взрослыми, чтобы внушать ей чувство уверенности, и достаточно молодыми, чтобы понимать ее проблемы. Она свободно заглядывала в их лондонский дом, когда у нее возникало такое желание, и входила в число немногих лиц, которых жена Аллейна терпела в своей студии во время работы. Что до самого Аллейна, то школьная влюбленность, от которой она довольно быстро избавилась, постепенно переросла в глубокую привязанность. Николя называла его не иначе как Le Cid363, или просто Сид, со временем почти забыв о том, откуда появилось это прозвище.

Но сейчас перед ней сидел настоящий СИД — Супер Интендант-Детектив, — исполнявший свой служебный долг, и, глядя на его лицо, внимательное и дружелюбное, но пугающе бесстрастное, Николя испытывала что-то похожее на панику. Мысленно она уже видела статью в газете: «Суперинтендант Аллейн допрашивает секретаршу».

— Не надо строить никаких предположений, — услышала она голос Аллейна, — просто старайтесь объективно излагать факты, и все будет в порядке. На чем мы остановились? Ах да. Вы приехали. Начали работать. Отправились на коктейль перед обедом. Там присутствовали: мистер Картелл; его сестра, мисс Констанс Картелл; его бывшая жена, так называемая леди Бантлинг; ее нынешний муж, мистер Бимбо Доддс; ее сын от первого брака, мистер Эндрю Бантлинг; приемная племянница мисс Картелл или что-то вроде этого — мисс Мэри Моппет, или как ее там?

— Рал стон, кажется.

— Ну да. А также приятель Моппет, мистер Леонард Лейсс. И конечно, мистер Пириод. Компания довольно пикантная: дама с двумя мужьями, молодой человек с двумя отчимами и брат и сестра с сомнительной племянницей. Как прошел обед?

— Не очень.

— Из-за путаницы в личных отношениях?

— Нет. Похоже, как раз на это им наплевать.

— Тогда почему?

— В основном из-за Моппет и Леонарда. Леонард — просто чудовище.

— Чудовище какого рода? Битник? Ботаник? Хам? Пройдоха? Просто неприятный тип?

— Все, кроме битника. Наоборот, разодет в пух и прах и благоухает парфюмом.

— Странный гость для мистера Пириода. Да и для мистера Картелла, наверно, тоже?

— Конечно. Леонард и Моппет сами напросились. Или, может быть, Моппет надавила на бедную мисс Картелл и та упросила Дезире их пригласить.

— Почему «бедную»?

— Разве я сказала «бедную»? — удивилась Николя. — Наверно, потому, что иногда она кажется мне такой уязвимой…

— Продолжайте.

— Ну, в общем… по-моему, это одна из тех неловких женщин, которые выглядят высокомерными и часто ведут себя шумно и бесцеремонно только для того, чтобы скрыть свою застенчивость. Думаю, она пыталась избавиться от одиночества, излив всю свою любовь на Моппет. И вот что за это получила, бедняжка!

— «Почет тебе, о мудрый судия»364, — пробормотал Аллейн, и Николя подумала, что он над ней потешается.

— А вы не помните, о чем говорилось за столом?

— За обедом речь шла о Пикси: мисс Картелл назвала ее дворнягой, и мистера Картелла это рассердило. Потом о какой-то машине, которую Леонард видел в местном гараже… точно не помню…

— Про машину мы знаем. Что дальше?

— Еще говорили на любимую тему мистера Пириода: родовитость, голубая кровь, «положение обязывает» и все такое. Я уверена, он не пытался уколоть Леонарда и Моппет, но выглядело это именно так. Потом мистер Картелл рассказал о каком-то человеке, который подделал записи о крещении в приходской церкви, чтобы выдать себя за аристократа, каковым на самом деле не являлся. Это тоже не привело никого в восторг, хотя Леонард проявил интерес. Дальше была сцена с Пикси и история с портсигаром.

Она подробно рассказала о том, что случилось.

— Сколько событий за один день. А что происходило до обеда? Например, с молодым Бантлингом? Как он себя вел? Они ладили с его старшим отчимом?

Николя вдруг заметила стоявшую в доме тишину. В гостиной мистера Пириода, которую на время предоставили в распоряжение Аллейна, не было слышно ни звука. У стены стояла завернутая в бумагу акварель, написанная Котмэном. Безупречные кресла и шторы торжественно покоились на своих местах. В окне виднелась аллея, по которой накануне рассерженно шагал Эндрю, размахивая шляпой. А где-то там наверху, в той комнате, где вчера утром раздавался возмущенный голос Эндрю, лежал мертвый мистер Картелл.

— В чем дело? — поторопил ее Аллейн.

— Ни в чем. Эндрю не остался на обед. Уехал в Бэйнсхолм.

— Но вы приехали сюда вместе с ним со станции?

— Да.

— И он оставался в доме до тех пор, пока его не забрали мать и второй отчим?

— Да. Хотя…

— Что?

— Эндрю ненадолго выходил. Я видела, как он шел по аллее.

— Чем он занимался, пока был здесь?

— Кажется, беседовал с мистером Картелл ом. Мистер Картелл — его опекун и распорядитель наследства. Вместе с мистером Пириодом.

— Думаете, это был деловой визит?

— Что-то вроде того. Эндрю говорил с обоими.

— Вы знаете, о чем шла речь?

Николя показалось, что она слышит стук собственного сердца.

— Знаете? — повторил Аллейн.

— Только в общих чертах. Он вам сам расскажет.

— Выдумаете?

— Почему бы нет?

— А вам он об этом говорил?

— Немного. Но… это личная информация. В каком-то смысле.

— Чего вы боитесь, Николя? — мягко спросил Аллейн.

— Я не боюсь. Просто… все произошло так неожиданно. Наверно, я еще не оправилась от шока.

— Ну да, конечно. Это бывает. — Он встал из-за стола и взглянул на нее с высоты своего роста. — Как говорила моя тетя своему коту: «Я могу понять мотивы и могу принять последствия; единственное, чего я не выношу, — это бессмысленные прелюдии!» Жаль, что она не работала в уголовном розыске.

— Что это значит?

— То, что не надо бежать впереди телеги. И уж тем более — хитрить и кого-то выгораживать. От этого никому не будет пользы. Меньше всего — вашему молодому человеку.

— Он не мой молодой человек. Мы только вчера познакомились.

— Чума распространяется очень быстро. Вы оставались здесь на ночь?

— Нет. Я была на вечеринке в Бэйнсхолме.

— О Боже! У леди Бантлинг?

— Да, но это не то, что вы подумали, — покраснела Николя. — Вечер прошел очень мило. — Она подробно описала весь праздник.

— Значит, обошлось без происшествий?

— Да, если не считать Моппет и Леонарда, которые снова напросились в гости. Ну и Пикси.

— А что было с Пикси?

Николя рассказала.

— Пикси, — заключила она, — укусила Бимбо. Ему пришлось наложить повязку.

— А вы не помните, в котором часу Пикси устроила свое представление?

— Помню, — быстро ответила Николя, опять густо залившись краской. — Около часа ночи.

— Почему вы так уверены?

— Мы вернулись с «охоты за сокровищами» в половине первого. После этого прошло не больше получаса.

— «Мы»?

— Я и Эндрю. Все гости ходили парами.

— Кажется, вы говорили, что участники игры должны были вернуться к полуночи?

— Да, но Эндрю сказал, что это скучная затея, и вместо «охоты» мы просто разговаривали. Он рассказал мне про свои занятия живописью, и мы не заметили, как опоздали. — Она посмотрела Аллейну в глаза. — Конечно, это не имеет значения, но я хочу сказать, что у меня нет романа с Эндрю. Мы просто говорили и…

Ее голос оборвался. Мысленно она была уже на лужайке мистера Пириода и сидела в холодной машине Эндрю, завернувшись в его старое пальто, пропахшее масляной краской. Кончики их сигарет вспыхивали и гасли в темноте. Время от времени мимо с ревом и гудками пролетали автомобили других «охотников», потом машины останавливались, их пассажиры выходили наружу и топтались на земле, перебрасываясь возгласами и смешками и шаря лучами фонариков по трубам и кучам глины. А Эндрю все говорил, почти не шевелясь и не делая никаких попыток сократить Дистанцию, но с каждой минутой становясь все роднее и ближе. Скоро зашла луна, на небе заблистали звезды, и весь мир вокруг казался сияющим и новым. Она вкратце описала этот эпизод Аллейну.

— Вы не помните, сколько машин останавливалось у траншеи и кто в них сидел?

— Не очень. Я почти никого не знала: для меня все эти Найджелы, Майклы, Сары, Дэвиды и Джиллы были на одно лицо.

— Вы хорошо их видели?

— Вполне. Над мостиком из досок горела яркая лампа, и у всех были электрические фонарики.

— Кто-то из них переходил по мосту?

— По-моему, почти все. Но подсказка лежала по эту сторону канавы, прямо под трубой. Потом «охотники» ее нашли, прочитали, посмеялись и быстренько уехали.

— Кто-нибудь трогал доски? Может быть, заглядывал под них в поисках подсказки?

— Кажется, нет. — Поколебавшись, Николя добавила: — Я запомнила Леонарда и Моппет. Они приехали последними, и у них не было фонариков. Леонард перешел через мост и наклонился так, словно разглядывал канаву. Мне показалось, что они на нас смотрели. И еще: у него был какой-то странный вид, не знаю… вороватый, что ли. Я его вижу как сейчас, — продолжала девушка, сама удивляясь четкости своих воспоминаний. — Он держал руки в карманах. Фонарь светил прямо на него. Потом он повернулся к нам спиной. Наклонился, снова выпрямился. Прошел обратно по мосту и нашел подсказку. Они прочитали ее при свете лампы, потом он положил ее обратно, и эта пара уехала.

— Леонард был в перчатках?

— Да. В тонких, из светлой замши. Слишком ярких и нарядных, как и все на нем.

— Что еще?

— Ничего. Только… они не смеялись и не переговаривались, как другие. Хотя это вряд ли имеет значение.

— Вот как? А что было потом, премудрое дитя?

— Эндрю сказал: «Удивительно, до чего жутко они выглядят, даже издали!» А я ответила: «Как…» Нет, это не важно.

— Как кто?

— «Как убийцы в оперном спектакле» — так я сказала. Глупо, конечно. На самом деле больше всего они смахивали на двух пронырливых воришек, хотя я не знаю почему. Не важно.

— А потом?

— Они были последними. Эндрю считал пары — он решил, что мы будем говорить до тех пор, пока не кончится охота. Но как раз перед ними мимо проехали леди Бантлинг и мистер Пириод: она везла его домой. Леди Бантлинг остановила машину у моста и, кажется, что-то крикнула удалявшейся паре. Мистер Пириод вышел из машины, снял шляпу и пожелал ей спокойной ночи — в этот момент он выглядел очень трогательно, честное слово, — потом перебрался по мостику на другую сторону и вошел в боковые ворота. А леди Бантлинг развернула машину.

Николя остановилась.

— В чем дело?

— Понимаете, я… мне бы очень не хотелось…

— Понятно. Можете не говорить. Боитесь, что ваши показания бросят тень на невиновного, так? Николя, милочка моя, как мне вас убедить, что я могу раскрыть это дело только методом исключения? То, что вы считаете ужасно компрометирующим, на самом деле может спасти репутацию того самого человека, которого вы так хотите выгородить.

— Каким образом?

— Посудите сами. Убит немолодой мужчина, человек, по-видимому, вполне положительный, и убит хладнокровно и жестоко. Вы не хотите давать показаний, которые могут привести к аресту и другим неприятным последствиям. Я вас понимаю и вполне сочувствую. Но, милая моя девочка, подумайте хотя бы на минуту о том, куда нас заведет сокрытие фактов. Последствия могут быть катастрофическими. Вы подтолкнете правосудие к чудовищным ошибкам. Суровая правда заключается в том, что каждый, кто так или иначе оказался замешан в серьезном преступлении, даже чисто случайно, должен понести за это наказание.

— Простите. Наверно, вы правы. Просто в данном случае — я имею в виду леди Бантлинг — все это действительно не так уж важно. Я не хотела придавать большого значения мелочам.

— В этом деле будет много мелочей. Продолжайте. Что случилось? Что она сделала?

Выяснилось, что Николя имела настоящий дар к подробным репортажам. Она детально и красочно рассказала обо всем, что произошло. Аллейн почти воочию увидел, как машина развернулась и остановилась на лужайке. После паузы из нее вышла женщина и осторожно зашагала по доскам на высоких каблуках; на мгновение ее волосы полыхнули в ярком свете фонаря. Она вошла в сад мистера Пириода и исчезла. В верхнем окне горел свет. Эндрю Бантлинг пробормотал: «Так-так, что это задумала моя непредсказуемая мамочка?» Потом они отчетливо услышали, как о стекло звякнуло несколько камешков. В окне появилась фигура в темном халате. «Силы небесные! — воскликнул Эндрю. — Это Гарольд! Сцена под балконом, только наоборот! Видно, она здорово напилась». Леди Бантлинг действительно процитировала «Ромео и Джульетту». «Но что за свет мелькает в том окне?» — продекламировала она, и мистер Картелл раздраженно отозвался: «Господи, Дезире, что ты там делаешь?» Она ответила что-то тоном ниже, и Николя расслышала только одну фразу: «На тропе войны», — на что последовал ответ: «Что за чушь!»

— А потом, — продолжала девушка, — в другом окне тоже зажегся свет, оно открылось, и оттуда высунулся мистер Пириод. Это было похоже на шоу с Панчем и Джуди365. Он произнес что-то жалобное вроде: «Что тут происходит?» — и леди Бантлинг ответила: «Ничего-ничего, идите спать, дорогой мой». А он пробормотал: «Хм, надо же. Как странно!» — и закрыл окно. А потом мистер Картелл произнес что-то едва слышно, и она буквально завопила: «Ха-ха! Теперь ходи и оглядывайся!» Тут он тоже закрыл окно, и мы увидели, как леди Бантлинг вышла из сада, пересекла канаву и села в машину. Проезжая мимо нас, она бросила: «Полное ничтожество. Не опаздывайте, милашки!» — и уехала. Эндрю сказал: «Хотел бы я знать, что у нее на уме». И после этого мы вернулись на вечеринку. Леонард и Моппет оказались уже там.

— Леди Бантлинг действительно была пьяна?

— Трудно сказать. Позже она вела себя вполне нормально, а в эпизоде с Пикси действовала быстро и решительно. Вообще она никогда никого не слушает, кроме себя, — заключила Николя.

— Пожалуй. Вы попали в довольно экзотическую и сомнительную компанию, не так ли?

— Ну почему, все было очень хорошо, — быстро возразила Николя. — И Эндрю совсем не экзотический и не сомнительный. Он спокойный и правдивый. Честное слово. Вы сами увидите.

— Конечно, увижу. Спасибо, Николя.

В этот момент дверь гостиной распахнулась, и в комнату влетел взбешенный Эндрю.

— Какого черта?! — воскликнул он. — Что здесь происходит? Хватит мучить мою девушку!

IV

Аллейн покосился на Николя и что-то сухо возразил. Не зная, смеяться ей или возмущаться, она попросила Эндрю не сходить с ума. В конце концов тот успокоился и принес извинения.

— У меня очень вспыльчивый характер, — заявил он тоном человека, сделавшего важное открытие, и с тревогой посмотрел на Николя.

Она только закатила глаза и оставила Эндрю с Аллейном, а сама отправилась в рабочий кабинет. Там Николя нашла вконец расстроенного мистера Пириода, который сидел за столом и писал письмо.

— Это о бедняге Хэле, — объяснил он хмуро. — Его партнеру. Даже не знаю, что ему сказать.

Мистер Пириод попросил Николя остаться: она села на свое место и занялась еще не разобранными записями, охваченная смесью самых разнородных чувств.

…С Эндрю Бантлингом у Аллейна не возникло никаких трудностей. Молодой человек с готовностью рассказал о своих проблемах, включая планы по покупке галереи Грэнтема и тот факт, что мистер Картелл отказался выдать ему нужную сумму денег из наследства. Он также подтвердил рассказ Николя о ночном бдении в машине.

— Не обращайте внимания на мою маму. Думаю, она просто напилась. Ей нравилось изводить Гарольда. Она часто это проделывала.

— Но он ее рассердил, не так ли?

— Конечно, рассердил. Еще как. И меня тоже.

— Мистер Бантлинг, — напомнил Аллейн, — ваш отчим был убит.

— Да-да, верно. Ужасно, правда? Я никак не могу к этому привыкнуть.

— Ему устроили западню, и когда он в нее попал — или скорее упал, — убийца сбросил сверху восьмисотфунтовую чугунную трубу. Она мгновенно размозжила ему череп и вдавила лицом в грязь.

Эндрю побледнел.

— Понимаю, — пробормотал он. — Можете не продолжать. Это отвратительно. Настолько, что я не могу об этом думать.

— Боюсь, что все-таки придется. На этом пока все. Спасибо.

— Да. Конечно. — Эндрю нервно поправил галстук. — Я понимаю, что могу показаться вам бесчувственным, но проблема в том, что я никак не могу это переварить. Слишком уж все чудовищно и нереально.

— Убийство всегда чудовищно. Но к сожалению, реально.

— Ну да. Как вы думаете, я могу вернуться в Лондон? Завтра у меня дежурство. И еще кое-какие дела.

— Важные?

— Да… для меня. Я хотел попросить об отсрочке продажи галереи. — Он посмотрел на Аллейна. — Хотя теперь все изменилось, — пробормотал Эндрю. — Я об этом не подумал.

— И что вы думаете теперь?

— Даже не знаю, — с запинкой произнес он. — Сейчас как-то неуместно об этом думать. Надо обсудить все с Николя. На самом деле… — Эндрю скосил взгляд на Аллейна, — я собирался вернуться сюда и уехать вместе с ней. После того как позвоню маме. Честное слово, не представляю, как она на все это отреагирует.

— Где у вас будет дежурство?

— В Тауэре, — мрачно ответил Эндрю.

— Хорошо. Мы с вами свяжемся, если вы понадобитесь.

Оставив Эндрю в гостиной, Аллейн спустился в сад, переговорил с Фоксом и Уильямсом и расспросил Альфреда об эпизоде с портсигаром. Потом он отправился через лужайку к дому мисс Картелл.

Конни Картелл приняла его в своем кабинете. Помещение показалось Аллейну довольно угрюмым. Весь интерьер был землистого цвета. На стенах висели снимки охотничьих бивуаков, фото фоксхаундов и других собак. Посреди стола, на котором царил полный кавардак, стояло несколько фотографий в рамках, изображавших какую-то смазливую девчонку; Аллейн догадался, что это Моппет. В комнате пахло псиной, мокрым твидом и сырой печенью: последняя лежала в миске с надписью «Фидо», над которой с шумом трудился пекинес. При появлении Аллейна пес поднял голову, оскалил острые как иглы зубы и издал звук, похожий на шипение игрушечного патефона.

Мисс Картелл сидела, сложив руки на коленях и устремив на Аллейна скорбный взгляд. Видимо, она недавно плакала. На ее большом пальце красовался кусок грязной окровавленной ваты, прилепленный пластырем.

— Какой кошмар! Бедный Бойзи! Все это не укладывается у меня в голове. Порой он вел себя как старая дева, но все-таки брат есть брат. Мы часто расходились во мнениях, но все же…

На секунду Аллейну захотелось увидеть человека, который хотя бы притворился, что ему нравился мистер Картелл.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Не знаю. Нет, знаю. Вчера вечером. Он приходил сюда с этой ужасной сучкой. Мой Ли-Чи совсем расстроился. Они так ранимы, эти пекинесы. Бедняжка все еще нервничает. Кушай, кушай, малыш, — обратилась мисс Картелл к свой собачке. — Моя красотулька! — Она игриво сунула палец в сырую печень. — Ешь скорей, — проворковала мисс Картелл, протянув палец пекинесу.

Аллейн заметил, что ее рука дрожит.

— Это был просто дружеский визит?

Влажные глаза мисс Картелл затуманились еще больше.

— Он выгуливал свою сучку, — ответила она после паузы. — Притащил ее в дом как последний болван. Ли, разумеется, взбеленился и покусал меня, бедняжка. Я обработала рану лошадиной мазью. Пахучая штуковина, но помогает здорово.

— Во время визита мистер Картелл беседовал с кем-нибудь еще?

Выражение ее лица стало уклончивым и в то же время тревожным.

— Откуда мне знать? То есть я хочу сказать: я никого не видела. — У мисс Картелл был вид нашкодившей школьницы. — Когда я пришла, брат уже находился в доме. Понятия не имею, с кем он виделся.

— Мисс Картелл, — настойчиво произнес Аллейн, — мне очень важно знать: были ли у вашего брата враги. Возможно, это прозвучит немного мелодраматично, но именно так обстоят дела. Вы знаете людей, которые по каким-то причинам, даже самым тривиальным, могли его бояться или не любить?

После долгого молчания она протянула:

— Как будто нет. — Потом еще немного помолчала и добавила: — Разумеется, нельзя сказать, что все находились от него в восторге. Я имею в виду: мой брат был не из тех, кто легко сходится с людьми. — Она протянула к пекинесу свою грубую и неухоженную руку и почесала его за ухом. — Короче, он был старым сухарем. Типичный адвокат: я не раз говорила ему, что у него в жилах чернила вместо крови.

Мисс Картелл разразилась громоподобным смехом и высморкалась в мужской платок.

— А как насчет обеда? Вчера у мистера Пайка Пириода был званый обед, не так ли?

Вместо ответа его собеседница вдруг выпалила:

— Да, но я уверена, это был несчастный случай! Судя по тому, что мне сказали, это просто несчастный случай.

— Кто вам сказал?

— Пи Пи. Альфред рассказал ему, а он — мне. Все это выглядит как несчастный случай.

— Боюсь, что нет.

— Почему?

Все в мисс Картелл — голос, жесты, выражение лица — казалось немного заторможенным. Аллейн не был уверен, понимает ли она до конца то, что он ей говорит.

— Версия с несчастным случаем предполагает, что ваш брат стал жертвой двух разных и никак не связанных между собой хулиганских выходок, случившихся в одно и то же время и в одном и том же месте.

— Не понимаю, — покачала головой мисс Картелл.

— Не важно. Просто расскажите мне про обед. Там были вы, ваша приемная племянница, мисс Николя Мэйтленд-Майн и мистер Леонард Лейсс. А также ваш брат и мистер Пириод. Верно?

— Да.

— О чем вы разговаривали?

Совсем недавно Николя дала ему полный отчет обо всем, что происходило за обедом. Мисс Картелл оказалась намного лаконичней. Она описала инцидент с Пикси, сопроводив его угрюмым гоготом, и в общих чертах изложила разговор вокруг взглядов мистера Пириода на благовоспитанность и голубую кровь. По всему чувствовалось, что ей явно не по себе.

— Он просто помешан на таких вещах, — вздохнула она. — Брат начал его подкалывать, а тот сразу на дыбы. Понимаете? Не переносит таких шуток.

— Каких шуток?

— Ну, не знаю. Что-то там насчет записей о крещении. Я не слушала. — Аллейн спросил о портсигаре, и мисс Картелл вновь проявила все симптомы откровенного и неуклюжего вранья. Она изменилась в лице, забегала взглядом по комнате и снова погладила надувшегося пекинеса. — Я вообще ничего не заметила. Портсигар был у него. А куда он его дел, не знаю. Пи Пи любит раздувать из мухи слона. — Ее щеки пошли красными пятнами. — Может, он сам его потерял. Уронил в суматохе.

Аллейн кивнул.

— Простите, что беспокою вас в такой момент, но вы ведь сами заинтересованы в том, чтобы разобраться в этом скверном деле, не так ли?

— Не знаю, не знаю, — покачала головой мисс Картелл. — Только если это не доставит никаких неприятностей. Бедного Бойзи все равно не вернешь, правда?

Аллейн не стал возражать.

— Ваша приемная племянница и ее друг, мистер Леонард Лейсс, тоже были на приеме, верно?

— Да. — Мисс Картелл подняла на него глаза. Казалось, секунду она колебалась, потом твердо заявила: — Только не обращайте внимания, что о них говорит Пи Пи. Он совершенно не понимает молодежь. Думает, что все должны вести себя как в его время: ходить с постным видом и строить из себя ангелочков.

— За обедом говорили о покупке машины мистером Лейссом?

Мисс Картелл наклонилась над собакой.

— Ну все, все. Хватит с тебя. — Потом повернулась к Аллейну: — Сделка расстроилась. Он ее не купил.

В этот момент в комнату вошла австрийская горничная с письмом в руках.

— От мистера Пириода, — сообщила она. — Принес его слуга.

Мисс Картелл посмотрела на нее так, словно не хотела брать письмо. Горничная подошла и положила его на стол.

— Ладно, Труди, — пробормотала мисс Картелл. — Спасибо.

Горничная удалилась.

— Прошу вас, не обращайте на меня внимания, — сказал Аллейн.

— Это не срочно.

— Может, все-таки стоит взглянуть?

Она неловко распечатала письмо, прочитала его и смертельно побледнела.

— Что случилось? В чем дело, мисс Картелл? Листок задрожал у нее в руках.

— Он сошел с ума, — выдавила она из себя. — Он спятил!

— Можно посмотреть?

Мисс Картелл продолжала сидеть молча, словно не слышала его вопроса. Тогда он сам взял письмо, и она безвольно выпустила его из рук. Аллейн прочитал:

Дорогая Конни, что я могу сказать? Только то, что Вы потеряли любящего брата, а я — давнего и преданного друга. Поверьте мне, я глубоко чувствую и понимаю, в какое горе поверг Вас этот удар и с каким мужеством Вы его приняли. Если Вы не сочтете это дерзостью со стороны старого знакомого, я процитирую две простые строчки, написанные нашей дражайшей герцогиней Рэмптон, истинной викторианкой. Думаю, тот факт, что они остались не опубликованы, не делает их хуже.

О, не ропщи, измученное сердце, о том, что суждено.

Пока живу, живешь и ты, ведь мы с тобой — одно.

Смею надеяться, мы знаем друг друга достаточно давно, чтобы Вы поверши в мою искренность и не стали отвечать на эту слабую попытку выразить то горячее сочувствие, которое я к Вам испытываю.

Искренне Ваш,

Персиваль Пайк Пириод.

Аллейн сложил письмо и взглянул на мисс Картелл:

— Не понимаю, почему вы решили, что он сошел с ума?

Она долго молчала, хватая воздух ртом, и суперинтендант решил, что ответа уже не будет. Но тут мисс Картелл ткнула пальцем в письмо.

— Он спятил, — повторила она. — Потому что это уже второе. Он прислал точно такое же. Раньше.

— Вы хотите сказать… Но когда?

— Сегодня утром. — Конни начала рыться в куче вещей на столе. — Перед завтраком. До того, как я узнала. — Она с шумом втянула в себя воздух. — До того, как все узнали. До того, как его нашли!

Мисс Картелл показала Аллейну первое письмо.

— Вот, взгляните сами, — сказала она мрачно. — До того, как его нашли!

Аллейн сверил оба письма. В самом деле, не считая мелких деталей, они были абсолютно идентичны.

Постскриптум к вечеринке

I

Конни разрешила Аллейну забрать оба письма. Спрятав их в карман, он спросил: можно ли увидеть мисс Рал стон и мистера Лейсса? Мисс Картелл ответила, что оба еще спят в своих комнатах наверху, и добавила с довольным видом, что вчера они побывали на празднике, устроенном в Бэйнсхолме.

— Это была одна из эксцентричных вечеринок Дезире Бантлинг. Гости гуляли почти до утра. Моппет оставила записку с просьбой не будить.

— Но сейчас уже час дня, — заметил Аллейн. — Боюсь, мне все-таки придется их потревожить.

Он ждал возражений и протестов, но тут пекинес сорвался с места и бросился к выходу, скребясь в дверь и громко тявкая.

— Ах ты, умничка, — растроганно произнесла мисс Картелл. — Уже иду! — Она торопливо направилась к двери. — Мне надо вывести его в сад, — пояснила Конни на ходу.

— Хорошо, — кивнул Аллейн.

Он последовал за ними в коридор и проводил хозяйку с собакой на улицу. Едва оказавшись в саду, пекинес со всех ног кинулся к цветочной клумбе.

— О нет! — воскликнула Конни. — Зайдите ко мне после ленча! — крикнула она уже на бегу и сломя голову бросилась за своим питомцем. — Попозже!

Пекинес обогнул клумбу, и они оба исчезли из виду.

Аллейн вернулся в дом и быстро поднялся по лестнице.

В коридоре он встретил горничную Труди, которая показала ему комнаты для гостей. Они находились друг против друга.

— Мистер Лейсс встал? — спросил Аллейн.

Равнодушное лицо Труди вдруг просияло.

— Он спит. Я сейчас смотрела. Спит как бог.

— Посмотрим, как он будет выглядеть, когда проснется. — Аллейн подтолкнул ее к лестнице. — Спасибо, Труди.

Потом он деликатно постучал в дверь и вошел.

Спальня была перегорожена старомодной ширмой. Из-за нее послышался вялый голос с акцентом кокни:

— Войдите.

Мистер Лейсс уже не спал, но Аллейн без труда догадался, что имела в виду Труди.

Он лежал на кровати в шелковой фиолетовой пижаме, небрежно распахнутой и обнажавшей крепкий загорелый торс с густыми волосами. На его груди блестела платиновая цепочка. Пышные волосы были слегка всклокочены, а темные глаза широко открыты.

Увидев Аллейна, Леонард слегка прищурился. Его тело нервно дернулось под одеялом. В комнате сильно пахло какой-то парфюмерией.

— Мистер Лейсс, простите, что беспокою. Я офицер полиции.

На миг лицо Леонарда приобрело хорошо знакомое Аллейну выражение: смесь вызова, скрытности, наглости и страха. Оно как будто выскочило у него изнутри и тут же исчезло.

— Не совсем понимаю, чем обязан, — начал он, но поперхнулся, и ему пришлось прочистить горло. — Что-то случилось? — Приподнявшись на локте, Леонард взбил подушки и снова на них лег. Потом лениво протянул руку к портсигару и зажигалке. В пепельнице было уже полно окурков. — Я могу вам чем-то помочь? — Леонард глубоко затянулся сигаретой и выдохнул тонкую струйку дыма.

— Можете, если ответите на несколько вопросов о том, чем вы занимались со вчерашнего утра, когда приехали в Литтл-Кодлинг.

Леонард поднял брови и выпустил дым к потолку.

— А собственно, почему я должен оказывать вам эту маленькую услугу? — поинтересовался он небрежно.

— По причинам, которые станут понятны в процессе разговора. Начнем с покупки машины. Вы назвали мистера Пайка Пириода, мистера Картелла и мисс Картелл своими поручителями. Они считают, что не давали вам такого права. Нет-нет, — перебил его Аллейн, когда Леонард попытался что-то ответить, — можете не спешить со своими сомнительными объяснениями. В этом нет необходимости. К счастью для тех, кто оказался замешан в данном деле, сделка сорвалась. Если этот инцидент и представляет для нас какой-то интерес (само собой, его занесут в ваше досье), то только потому, что он очень рассердил мистера Картелла. — Аллейн остановился и посмотрел на Леонарда. — Не так ли?

— Вот оно что, — протянул Лейсс, — сделайте мне одолжение и убирайтесь отсюда ко всем чертям.

— Кроме того, — невозмутимо продолжал Аллейн, — есть еще история с портсигаром мистера Пириода.

К этой теме Леонард явно подготовился. Он изобразил небольшую пантомиму, закатив глаза, покачав головой и помахав рукой в воздухе.

— Ради Бога! — воскликнул он. — Это уж слишком! Опять!

— Опять? — спокойно переспросил Аллейн. — Значит, вас уже донимали расспросами о портсигаре мистера Пириода? Кто? Мистер Картелл?

Но Леонард не стал отвечать.

— Мне не нравится ваш тон, — недовольно заявил он. — Я считаю его возмутительным. — Леонард немного помолчал, разглядывая Аллейна сквозь полуприкрытые веки, и, очевидно, пришел к какому-то решению. — Впрочем, прошу меня простить, если вел себя слишком резко. Честно говоря, мы здорово припозднились после вчерашней вечеринки в Бэйнсхолме. О, это было отличное шоу! Ее светлость умеет устраивать такие вещи.

Аллейн задумался: есть ли у Леонарда хоть одна положительная черта характера? Но то был слишком непрофессиональный подход, и он отбросил эту мысль.

— Мистер Картелл разговаривал с вами о портсигаре, когда приходил сюда вчера вечером, — произнес Аллейн утвердительно.

— А кто… — начал было Леонард, но остановился и после паузы спросил: — Вы еще с кем-то говорили?

— Да, говорил кое с кем.

— С ним? — настаивал Лейсс. — С Картеллом?

Наступила долгая пауза.

— Нет, — ответил Аллейн. — Не с ним.

— Тогда кто… Постойте! Здесь что-то не так. Что случилось?

— Я вам отвечу, как только вы расскажете, что сделали с портсигаром мистера Пириода. Только не говорите, что понятия не имеете, о чем идет речь. — Аллейн предупредительно поднял палец. — Я видел окно в столовой. Его нельзя открыть снаружи. Во время обеда оно было закрыто. Вы и мисс Ралстон разглядывали портсигар у окна и оставили его на подоконнике. Больше к окну никто не подходил. Когда слуга пришел убирать комнату, окно было открыто, а портсигар исчез.

— Это слуга так говорит.

— Да, он так говорит, и я ему верю.

— Простите, что я учу вас вашей работе, но если бы я хотел стянуть эту дрянную безделушку, зачем мне открывать окно? Почему бы просто не сунуть ее в карман и не уйти?

— Потому что тогда было бы совершенно очевидно, что ее украли вы, мистер Лейсс. Но если вы или мисс Ралстон оставили его на подоконнике, а потом вернулись со стороны сада…

— Какого черта! — возмутился Леонард, но заставил себя сдержаться. — Я не намерен терпеть эти оскорбления.

— Вы курили сигареты мистера Пириода?

— Да, мне хватило одной. Турецкая дрянь.

— А мисс Ралстон?

— То же самое. Послушайте. — Леонард внезапно заговорил доверительным тоном. — Существует такая вещь, как сговор, верно? Мы оставили эту штуковину на подоконнике. Отлично. Этот слуга — Альфред Как-его-там — открыл окно. Потом подал сигнал рабочим на лужайке, и они обделали все в лучшем виде.

— Значит, нам нужно обыскать землекопов?

— Почему бы и нет? Это никому не повредит.

— Может быть, мы даже застанем их врасплох, когда они будут разглядывать портсигар во время перекура?

— Ну да, — хладнокровно подтвердил Леонард. — Вполне возможно. Или они спрятали его где-нибудь поблизости. Вы можете обыскать эту комнату, меня, мою машину или мою девушку. Ради Бога. Честному человеку нечего скрывать, не так ли?

— Как и преступнику, который избавился от улик.

Леонард провел по губам кончиком языка.

— Допустим. И что?

— Мистер Лейсс, портсигар нашли.

Прошла целая секунда, прежде чем Леонард изумленно воскликнул:

— Нашли! Хорошая новость! Нашли! Но тогда зачем вы пришли ко мне? Где?

— Думаю, в том самом месте, где вы его бросили. В траншее.

Дверь в комнату распахнулась. За ширмой раздался женский голос:

— Прости, милый, но тебе надо вставать. — Дверь захлопнулась. — У нас проблемы. — Женщина появилась из-за ширмы. — Старого хрыча Картелла нашли в канаве.

II

Увидев Аллейна, Моппет зажала рот рукой и вытаращила на него глаза.

— Ой, простите! — воскликнула она. — Тетя Кон сказала, что вы ушли. — Моппет выглядела неряшливо — с растрепанными волосами, в помятом несвежем неглиже, — но все это сглаживалось ее юным возрастом. — Какой ужас, правда? Бедный дядя Хэл! Просто не могу поверить.

Одно из двух: либо она была не так встревожена, как Леонард, либо обладала лучшей выдержкой. Что касается Лейсса, он изменился в лице и уронил пепел на грудь.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?!

— А ты не знал?! — воскликнула Моппет и повернулась к Аллейну: — Вы ему не сказали?

— К счастью, вы избавили меня от этой необходимости. Вы — мисс Ралстон, не так ли?

— Да. Простите, если помешала. Я уже ухожу. До встречи, малыш! — Моппет помахала рукой Леонарду.

— Нет, не уходите, — остановил ее Аллейн. — Вы можете пригодиться. Скажите, где вы и мистер Лейсс потеряли портсигар мистера Пириода?

— Она не скажет, — вмешался Леонард, — потому что мы его не теряли. У нас вообще его не было. Нам ничего об этом не известно.

Моппет широко распахнула глаза и приоткрыла рот. В полной растерянности она перевела взгляд с Леонарда на Аллейна.

— Ничего не понимаю, — пробормотала она. — Портсигар Пи Пи? Это та старая вещица, которую он показывал нам за обедом?

— Да, — кивнул Аллейн. — Она самая.

— Ленни, дорогой, что с ней случилось? А, вспомнила! Мы оставили ее на подоконнике, правда? Там, в столовой.

— Ну все, хватит. У меня такое чувство, словно я уже на суде, — буркнул Леонард. На секунду за его скрытым беспокойством и маской светской небрежности мелькнуло упрямое лицо уличного воришки. — Значит, портсигар нашли. Что дальше?

— Его нашли в траншее, — сообщил Аллейн, — рядом с телом мистера Картелла.

Леонард уже пришел в себя. Он внутренне собрался и надел свою «броню».

— Понятия не имею, о чем вы говорите. — Он взглянул на Моппет. — Какие-то странные намеки, а? Я не улавливаю смысла.

— Смысл очень скоро прояснится. Пару минут назад вы сказали, что я могу обыскать вашу комнату. Предложение остается в силе?

Леонард начал рассматривать свои пальцы, но бросил это занятие, заметив, что они дрожат.

— Разумеется, — пробормотал он. — Я же сказал. Мне нечего скрывать.

— Хорошо. Пожалуйста, останьтесь, мисс Ралстон, — попросил Аллейн, увидев, что Моппет сделала шаг к двери. — Это не займет много времени.

Подойдя к гардеробу, он открыл дверцу и почувствовал прикосновение к своей руке. Оглянувшись, Аллейн увидел Моппет: она стояла перед ним, источая запах духов, теплой постели и женской кожи. Ее слегка трясло от холода.

— Я останусь, если вы так хотите. — Моппет еще шире распахнула глаза. — Но вы сами видите: я одета совсем не по погоде. Утро довольно свежее, не правда ли?

— Уверен, мистер Лейсс одолжит вам свой халат.

На кресле у кровати лежал бархатный мужской халат. Моппет накинула его на плечи.

— Дай курнуть, бро, — обратилась она к Леонарду на жаргоне кокни.

— Возьми сама.

Моппет взяла портсигар.

— Это из тех?.. — начала она, но прикусила язык. — Спасибо, бро.

Моппет закурила и устроилась на кровати. По комнате разнесся приятный запах виргинского табака.

В дверь гардероба были вделаны зеркальные полосы. В их отражении Аллейн мельком увидел, как Моппет быстро потянулась к Леонарду. Тот усмехнулся, что-то произнес одними губами и положил ладонь на ее запястье. Сигарета задрожала у нее в руках. Леонард повернул голову, Аллейн открыл дверь, и отражение исчезло.

Суперинтендант проверил карманы клетчатого пиджака, смокинга и пальто из верблюжьей шерсти. Там нашлись три грязноватые расчески, пара кожаных перчаток, членский билет клуба «Ла Асьенда» в Сохо, носовой платок, горсть мелочи, бумажник и, наконец, на самом дне брючного кармана и в пальто — то, что он искал: табачная труха. Аллейн достал несколько крошек и понюхал. Турецкий. Похоже, портсигар мистера Пириода закрывался недостаточно плотно.

Он вышел из-за дверцы гардероба с пальто и смокингом в руках.

Моппет, растянувшись поперек кровати, сострила:

— Смотри, приятель, тебя хотят ограбить.

Аллейн вежливо объяснил:

— Я ненадолго заберу эти вещи. Само собой, под расписку.

— Какого черта! — возмутился Леонард.

— Если вы против, я могу выписать ордер на обыск.

— Милый, не кипятись, — попросила дружка Моппет. — В конце концов, какое это имеет значение?

— Тут вопрос принципа, — процедил Лейсс сквозь зубы. — Вот почему я против. Когда к тебе врываются без спросу, говорят о трупах и… и…

— И о ложном поручительстве. И о попытке мошенничества. И о воровстве, — перечислил за него Аллейн. — Вы сами сказали: тут вопрос принципа. Так я могу взять вещи?

— Ладно-ладно. Черт с вами.

— Спасибо.

Аллейн положил смокинг и пальто на стул и тщательно осмотрел все ящики комода; в одном из них лежал пружинный нож, завернутый в носок. Вытащив его, он обернулся и наткнулся на взгляд Леонарда.

— Это незаконно, — сказал Аллейн. — Где вы его взяли?

— Нашел на улице. Незаконно? Странно.

— Я его заберу.

Леонард что-то прошептал Моппет, и та расхохоталась, насмешливо воскликнув:

— О да!

Аллейн сел за столик в углу комнаты. Он достал из смокинга бумажник Лейсса и проверил его содержимое. Там оказалось пять фунтов стерлингов бумажными купюрами и фотография обнаженной мисс Ралстон. Говорят, полицейских трудно чем-то смутить, но Аллейн почувствовал себя скандализованным.

Он составил список изъятых вещей, написал расписку и протянул ее Леонарду вместе с пустым бумажником.

— Скоро вам все вернут. А пока я хотел бы побеседовать с мисс Ралстон.

— Зачем? — мгновенно отреагировал Леонард и обернулся к Моппет: — Ты не должна с ним говорить.

— Дорогой, что за манеры, — поморщилась она. — И потом я просто умираю от желания пообщаться с… инспектором? Или суперинтендантом? Ну конечно, суперинтендантом. Мне выйти из комнаты?

Она лежала на животе, зарывшись в подушку подбородком: настоящая «заблудшая овечка», подумал Аллейн, как говаривали в Викторианскую эпоху.

Он подошел к окну, и как раз вовремя: внизу, на подъездной дорожке, уже стояла полицейская машина, в которой сидел инспектор Фокс. Тот поднял голову. Аллейн поманил его пальцем. Фокс стал выбираться из автомобиля.

— Мы поговорим в коридоре, — повернулся Аллейн к Моппет. — Если вы не против.

— Сгораю от нетерпения. — Она обогнула ширму и, плотней запахнувшись в халат Лейсса, вышла из помещения.

Аллейн посмотрел на Леонарда:

— Прошу вас пока не покидать этой комнаты.

— Но мне тут неудобно.

— Тем не менее я на этом настаиваю. Какой у вас адрес в Лондоне?

— Дом семьдесят шесть по Каслоро, Юго-Западный район, четырнадцать. А почему…

— Вы можете вернуться туда и сесть под домашний арест. Выбирайте сами.

Он вышел в коридор к Моппет. Та стояла, прислонившись к стене и сунув сигарету в уголок рта. Аллейн услышал, как внизу бубнит бас Фокса.

— Что я могу для вас сделать, суперинтендант? — спросила она с улыбкой киноактрисы, изображающей даму полусвета.

— Перестать валять дурака, — ответил он резко. — Наверно, я даром трачу свое время, но хочу предупредить: если не возьметесь за ум, у вас могут быть серьезные проблемы. Подумайте об этом, пока не поздно, и перестаньте ухмыляться.

— О! — воскликнула Моппет. — Ну и кто теперь ведет себя грубо?

Аллейн услышал глухой голос мисс Картелл, объяснявшей Фоксу путь наверх. Перегнувшись через перила, он увидел ее красное, растерянное и несчастное лицо. Его отвращение к Моппет удвоилось. Мисс Ралстон стояла у стены и смотрела на него с вызовом, самодовольная, нахальная и изворотливая, без намека на сочувствие к «тете» или угрызения совести. А внизу испуганно и робко ждала ее защитница, готовая послушно принять все, что подсунет ей эта беспардонная девица.

— Большое спасибо, мисс Картелл, я сам найду дорогу, — послышался голос Фокса.

— Подкрепление? — усмехнулась Моппет. — Как мило.

— Инспектор Фокс, — представил Аллейн подошедшего к ним коллегу. Он отдал Фоксу пальто и смокинг Леонарда. — Сделайте с ними все, что нужно. Кроме того, я хочу, чтобы вы стали свидетелем нашего разговора с мисс Мэри Ралстон.

— Добрый день, мисс Ралстон, — любезно поздоровался Фокс.

Он повесил одежду Леонарда на перила и достал блокнот. На губах Моппет продолжала играть улыбка, но было похоже, что она просто забыла убрать ее с лица.

— Я хочу, чтобы вы поняли, — обратился Аллейн к Моппет. — Мы расследуем серьезное преступление, и у меня есть доказательства, что вчера вечером вышеупомянутый портсигар находился у вашего сомнительного друга. Его нашли у тела мистера Картелла, а мистер Картелл был убит.

— Убит! — воскликнула она. — Не может быть! — Моппет сильно побледнела. — Я вам не верю, — пробормотала она. — Таких людей не убивают. Зачем?

— Мотивы могут быть самые разные. Например, он знал что-то такое, что представляло опасность для других. Или угрожал кому-то своими действиями. Или возникли финансовые проблемы. Да мало ли что.

— Тетя Кон сказала, что это несчастный случай.

— Наверно, она просто не хотела вас расстраивать.

— Чтоб ее черти взяли! — злобно прошипела Моппет.

— Кажется, вы не относитесь столь же бережно к ее чувствам. Но если у вас есть к ней хоть капля участия, вы должны честно ответить на мой вопрос. А если имеется здравый смысл — сделать то же самое для собственного блага.

— Почему это?

— Чтобы снять с себя подозрения в куда более тяжком преступлении, чем воровство.

Она зябко закуталась в мужской халат.

— Не понимаю, о чем вы говорите. Я ничего не знаю.

«Неужели эта юная парочка обречена идти по накатанной дорожке? — подумал Аллейн. — Неужели их ждет тот же самый, всем давно известный и набивший оскомину конец?»

— Если вы украли портсигар, или его украл мистер Лейсс, или вы совершили кражу вдвоем по сговору и если вчера ночью вы по той или иной причине бросили портсигар в траншею, я настоятельно рекомендую вам немедленно об этом рассказать.

— Почему я должна вам верить? Вы хотите расставить мне ловушку.

Аллейн терпеливо возразил:

— Поверьте, у меня нет желания устраивать ловушки для невинных людей. Да и сама кража меня сейчас интересует очень мало.

— Значит, вы пытаетесь меня подкупить.

Это замечание, довольно умное и в то же время пошлое, почти вывело его из себя.

— Я не могу вас ни подкупить, ни запугать. Я могу вас только предупредить, что и делаю. Вам грозит большая опасность. Вам, лично вам, понимаете? Вы знаете, что бывает с людьми, которые скрывают улики при расследовании убийства? Знаете, что бывает с соучастниками подобных преступлений? Знаете?

Ее лицо вдруг сморщилось, как у маленького ребенка, а огромные глаза, казалось, вот-вот выскользнут из орбит.

— Ну хорошо, — пробормотала она. — Ладно. Я скажу. Хотя это не то, что вы думаете. Это ерунда. Это…

— Что?

— Просто ошибка, — прошептала Моппет.

Дверь в спальню распахнулась, и за спиной девушки вырос Леонард в фиолетовой пижаме.

— Милая, закрой свой маленький хорошенький ротик и помалкивай. — Он подошел сзади и схватил ее за руки.

Аллейн мельком подумал, что Леонард, пожалуй, неплохо смотрелся бы в какой-нибудь мелодраме.

— Мистер Лейсс, вы не могли бы нас оставить?

Но он уже знал, что это бесполезно. Вскрикнув от боли, Моппет оглянулась и быстро прильнула к Леонарду, с необыкновенной легкостью вернувшись к роли обольстительной сообщницы. Ее глаза наполнились слезами, губы жалобно скривились, тело съежилось под пальцами Лейсса, которые грубо впились в плечи девушки. Она просительно улыбнулась.

— Не сердись, дорогой мой, — пролепетала Моппет, прижавшись головой к его груди. — Я не сказала ничего плохого.

— Вот и умница, — кивнул Леонард.

III

— Этот паренек, — заметил Фокс, когда они возвращались обратно, — совсем не похож на местную публику.

— Другой породы? — уточнил Аллейн.

— Абсолютно другой, — хмуро подтвердил инспектор. — Лейсс, он… очень скверный тип. Парень без тормозов. Рано или поздно он загремит по полной, это только вопрос времени. Молодая леди — другое дело. По крайней мере я надеюсь, — после паузы добавил Фокс. — Да, надеюсь, — повторил он со вздохом.

— Молодая леди, — сухо возразил Аллейн, — та еще штучка. Вот что, Фокс! В карманах Лейсса есть табачная труха из сигарет Пириода. Думаю, у Боба Уильямса найдется вакуумный пылесос. Почистите карманы Лейсса и верните ему эти чертовы шмотки. И проверьте его отпечатки пальцев на всем, что найдется в карманах. Не сомневаюсь, что именно эта парочка стянула портсигар. Легко догадаться, что Картелла или Пириода данный факт здорово взбесил. Что тогда?

— Вот-вот, — кивнул Фокс. — Что, если мистер Картелл пригрозил обратиться в полицию и они устроили ему ловушку, а потом случайно уронили портсигар в ров?

— Вполне возможно. Насчет того, как они вели себя на месте преступления, у нас есть показания этой очаровательной особы, Николя Мэйтленд-Майн. Правда, ее поразила любовная лихорадка, и она могла пропустить пару деталей. Я поговорю об этом с ее молодым человеком, хотя, боюсь, он находится в еще более тяжелом состоянии. Ладно. Я подброшу вас до участка, а сам вернусь в эти края и постараюсь деликатно разобраться с мистером Пайком Пириодом. Сейчас у него должен быть обед. Как насчет вашего?

— А с вашим обедом, мистер Аллейн, вопрос решен?

— Увы, мне будет не до этого, Братец Лис. А вы перехватите в пабе пару бутербродов и постарайтесь что-нибудь вытрясти из Альфреда Белта. Он, по-моему, смышленый малый.

— Если честно, мистер Белт и миссис Митчел — я имею в виду кухарку, по-моему, весьма достойную женщину, — пригласили меня перекусить у них сегодня днем. Миссис Митчел даже намекнула, что припасла кое-что в шкафчике по такому случаю.

— Я мог бы догадаться, — хмыкнул Аллейн. — Встретимся в участке после пяти.

…Машина остановилась у ворот мистера Пириода, и Аллейн вышел, попросив водителя заехать за ним через полчаса.

Мистер Пириод принял его в гостиной. Он был все так же взбудоражен и нервно расхаживал по комнате. Аллейн услышал, как в кабинете стучала пишущая машинка Николя.

— Ни на чем не могу сосредоточиться. Даже есть не могу. Все это так тяжело, — пожаловался мистер Пириод.

— К сожалению, я вряд ли смогу вас успокоить, — заметил Аллейн. Он немного подумал и решил действовать напрямик: — Мистер Пириод, объясните мне, пожалуйста, зачем вы написали два практически одинаковых письма с соболезнованиями мисс Картелл и почему первое из них было отправлено раньше, чем вы узнали о смерти ее брата?

По реакции мистера Пириода было трудно что-то понять. Шок, удивление, чувство вины, недоумение, оторопь: отвисшая челюсть и вытаращенные глаза могли означать все это и многое другое. Но он ответил сдержанно и вежливо:

— Прошу прощения? Что вы сказали?

Аллейн повторил вопрос.

Мистер Пириод как будто задумался. После долгой паузы он категорически заявил:

— Я этого не делал.

— Не делали чего?

— Не писал дважды. Это смешно.

Аллейн достал из кармана оба письма и протянул хозяину дома, который вставил в глаз монокль и склонился над бумагой. Когда он выпрямился, его лицо была красным как свекла.

— Какая-то глупая ошибка.

— Потрудитесь объяснить, пожалуйста.

— Мне нечего объяснять.

— Мистер Пириод!

— Нечего! Мой слуга сделал глупость.

— Вы хотите сказать, что он в каком-то припадке ясновидения понял, что брат мисс Картелл умрет, написал за вас письмо и отнес его ей раньше, чем она успела понести потерю?

— Насмешки тут ни к чему, — нахмурился хозяин дома.

— В этом я с вами согласен. Дело крайне серьезное, поверьте.

— Ну хорошо, — сердито проворчал мистер Пириод. — Очень хорошо! Я… э… я отправил Конни Картелл письмо на другую тему. Очень личную и совсем другую. — Вдруг он издал странный смешок, который перепугал его самого, и растерянно уставился на Аллейна. — Я… э… наверно, я… — Мистер Пириод запнулся.

Аллейн, полагавший, что лицо его собеседника уже не может стать красней, увидел, что ошибся.

— Я перепутал письма, — выдохнул его собеседник. — Положил не в тот конверт. Наверно.

— Но это не объясняет… Постойте-ка! Ага, понятно. Кажется, все начинает проясняться. Скажите — я обещаю, что буду нем как рыба, — нет ли у вас знакомых, в семье которых недавно произошло подобное несчастье?

Из глаза мистера Пириода выпал монокль.

— Ну да, — признался он уныло, — так оно и есть.

— Когда это случилось?

— Кажется, вчера… да, я узнал вчера утром.

— И написали письмо?

Мистер Пириод сокрушенно кивнул.

— А эти письма были… — Аллейн старался найти какой-то способ облегчить мучения своего собеседника, но понял, что ничего не выйдет, — эти письма были идентичными? В конце концов, тут нет ничего удивительного. Нельзя же все время придумывать новые соболезнования.

Мистер Пириод кивнул, но промолчал.

Аллейн поспешил добавить:

— Не могли бы вы мне сообщить, разумеется, вполне конфиденциально, имя… — что ни говори, а все это звучало довольно абсурдно, — имя другой скорбящей сестры?

— Прошу прощения. Боюсь, что нет.

Аллейн вспомнил, что у него есть Николя и «Дейли телеграф», и не стал настаивать.

— В таком случае, может быть, вы скажете, что было написано в другом послании? Я имею в виду в письме, адресованном мисс Картелл?

— Нет, — с печальным достоинством ответил мистер Пириод. — Мне очень жаль.

Действительно, по его виду казалось, что он вот-вот расплачется.

— Возможно, оно попало к другой скорбящей сестре? Неправильное письмо в правильном конверте?

Мистер Пириод закрыл глаза, словно сама мысль об этом вызывала у него тошноту.

— Простите, — мягко заметил Аллейн, — но я вынужден задавать такие вопросы. Если все эти детали не имеют отношения к делу, я немедленно о них забуду, обещаю вам.

— Разумеется, не имеют! — с жаром заверил его мистер Пириод. — Прошу вас, поверьте мне: не имеют! Ни малейшего! Дорогой мой Аллейн, я… я вам клянусь. Вот и все! — заключил он с буйным весельем. — И точка! А теперь скажите, дорогой мой друг, вы уже пообедали? Мне следовало вам предложить… но из-за этой ужасной истории все пошло вверх дном. Надеюсь, вас не занесло в наш убогий паб?

Слова лились из него сплошным потоком. Аллейн терпеливо слушал, надеясь узнать что-нибудь полезное, но, убедившись, что рассчитывать не на что, резко его прервал:

— Есть еще один момент. Насколько я понимаю, леди Бантлинг довезла вас до дома прошлой ночью?

Мистер Пириод застыл с раскрытым ртом.

— Ну да, конечно, — ответил он наконец. — Милая Дезире! Всегда такая добрая. Конечно! А что?

— Я также полагаю, что после того как вы ушли, она не сразу вернулась в Бэйнсхолм, а направилась в ваш сад и завязала беседу с мистером Картеллом, который говорил с ней из окна своей спальни. Почему вы мне об этом не рассказали?

— Я… не знаю.

— Но вы должны знать. Потому что вы высунулись из окна и спросили: «Что тут происходит?»

— А ничего и не произошло! — с мрачным торжеством возразил мистер Пириод. — Ничего! Она так и сказала. Она сказала…

— Она сказала: «Ничего, ничего, идите спать, дорогой мой».

— Именно так! Она всегда так заботлива.

— Вы слышали продолжение разговора?

— Нет! Ни слова! Ни полсловечка. Слышал только голоса, больше ничего. Уверен, Дезире продолжала злиться и шпынять беднягу Хэла.

Сдвинуть его с этой точки оказалось невозможно, потому Аллейн попрощался и направился в кабинет к Николя.

Она нашла ему экземпляр вчерашней газеты. Он прочитал раздел некрологов.

— Ваш работодатель, — заметил детектив, — известен своим эпистолярным мастерством. Вы не обратили внимания: отправлял ли он какую-то корреспонденцию вчера вечером?

— Обратила. Два письма.

— По местным адресам?

— Ну да, — пробормотала она, запнувшись.

— Не скажете, кому именно?

— Но… то есть…

— Ладно. Это были письма мисс Картелл и Дезире, леди Бантлинг?

— Если вы и так все знаете, — раздраженно сказала Николя, — то зачем спрашиваете?

— Просто хотел сбить вас с толку, милочка, как и положено опытному сыщику.

— Ха-ха, очень смешно, — прокомментировала она с кислым видом.

— Может, и не очень. — Аллейн прошел в дальний угол комнаты, где висело генеалогическое древо мистера Пириода. — Вижу, его сильно волнует родословная.

Взгляните на это. Скромно висит в темном уголке. Но все-таки висит и вставлено в рамочку. Работа сделана недавно. Бьюсь об заклад — по его заказу.

— Откуда вы знаете?

— Не задавайте слишком много вопросов, а то вам придется отвечать на мои. По бумаге, позолоте и краске.

— Хм, вот как.

— Где находится Рибблторп?

— Думаю, за Бэйнсхолмом.

— Кажется, Пайки оттуда родом.

— Он так и говорил, — вздохнула Николя, — и весьма настойчиво. Вчера за столом он твердил об этом без умолку. Словно с ним кто-то спорил.

— Расскажите подробней про этот разговор. — Она рассказала, и он поблагодарил. — А теперь мне пора.

— Куда вы едете?

— Пойду бродить по свету в поисках новой жертвы. Еще увидимся.

Выходя из дома, Аллейн подумал: смешно, но эта девушка заставляет его чувствовать себя молодым. Садясь в машину, он мысленно добавил: «Впрочем, как и моя жена. Вот что я называю счастливым браком».

— В Бэйнсхолм, — бросил Аллейн водителю.

По дороге, задрав шляпу на затылок, суперинтендант смотрел на весенние поля и думал о том, как теперь, после стольких лет, могла выглядеть Дезире Ормсбери: именно под этим именем он ее знал когда-то. Наверно, сногсшибательно, решил Аллейн, в том или ином смысле; и когда в будуаре она вышла ему навстречу, суперинтендант увидел, что не ошибся.

На Дезире были обтягивающие брюки и итальянская рубашка. Одежда полыхала оранжевым цветом, так же как волосы и губы. Ее макияж был достоин кисти импрессиониста, а открытые руки поражали худобой.

Зато когда она улыбнулась, в ней сразу вспыхнул тот невероятный, убийственно-вульгарный шарм, который он отлично помнил. «Дезире по-прежнему великолепна», — подумал Аллейн.

— Значит, это ты, — хрипло произнесла она. — А я все думала, кто это: ты или твой брат — Джордж, кажется? Он ведь тоже подался в полицейские.

— А я думал: помнишь ли ты кого-нибудь из нас?

— Конечно, помню. Но Джордж теперь остепенился, он баронет. Зато ты все тот же Рори, во всей своей красе.

— Ты меня смущаешь, — улыбнулся Аллейн.

— Правда-правда, ты почти не изменился. Хотела бы я сказать то же самое о себе. Хочешь выпить?

— Нет, спасибо, — ответил Аллейн, немного озадаченный. Он взглянул на часы: было без двадцати три.

— Я только что поела, — объяснила она. — Говорят, бренди помогает пищеварению. А ты где обедал? — Дезире смерила его взглядом. — Подожди тут минутку, ладно? Я ненадолго. Покури пока. — Выходя из комнаты, она бросила через плечо: — Не бойся, это не попытка к бегству.

Аллейн закурил и огляделся. Ничего особенного: обычный будуар в загородном доме с расставленными там и сям вещичками Дезире вроде «стильных» фарфоровых безделушек и причудливой картины, сотканной из лавровых листьев и маленьких флажков.

На стенах висели фотографии Эндрю Бантлинга и еще какого-то смазливого моложавого мужчины, которого он определил как третьего мужа Дезире. Снимок был самый заурядный, но Аллейну почудилось в нем что-то знакомое. Он как будто уже знал эти широко расставленные глаза и безупречную улыбку. Ему даже показалось, он слышит мужской голос, легкий и бесцветный баритон. Похоже, он уже встречался с этим человеком, но не помнил, когда и где.

— Это Бимбо, — сообщила вернувшаяся Дезире. — Мой третий. Мы женаты уже год. — В руках у нее был поднос с едой. — Я подумала, а вдруг ты голоден. — Она поставила поднос на стол. — Чувствуй себя как дома. — Дезире отошла в сторону и закурила. — Съешь это, ради Бога, иначе получится, что я зря старалась. Если я арестована, обещаю, что это останется между нами. Ешь.

— Ну раз так, я поем, и с удовольствием.

Он присел к столу, где разместились заливной цыпленок, салат, хлеб, масло, бутылка пива и еще что-то в большом бокале для коктейлей.

— Сухой мартини, — пояснила Дезире. В руке у нее был огромный бокал с бренди. Она взяла журнал и плюхнулась с ним на диван. — Все в порядке?

По запаху жидкости он определил, что на одну часть вермута приходится восемь частей джина. Незаметным жестом Аллейн опрокинул бокал в цветочную вазу, а себе налил пиво. Заливной цыпленок был превосходен.

— Эндрю сказал, что Хэла убили?

— Да.

— Звучит неправдоподобно. Разве что он кого-то окончательно довел. Когда мы были женаты, мне самой не раз хотелось сделать что-нибудь подобное. Но потом я от него избавилась, и это прошло. Если ты понимаешь, о чем я.

— Вполне.

— Эндрю сказал, что ему устроили ловушку. Это правда?

— Правда.

— Я думала, — добавила Дезире после паузы, — что это ты будешь задавать вопросы.

— Как я могу, если ты заткнула мне рот столь восхитительной едой?

— Тебе нравится? У меня плохая кухня. Могу похвастаться только разнообразием напитков. Значит, Хэла убили? Серьезно?

— Думаю, да.

Наступило долгое молчание; потом она заговорила о людях, которых они когда-то знали, и о разных случаях из прошлого. Это заняло какое-то время. Дезире умела быстро сокращать дистанцию. Незаметно она оказалась совсем рядом. Аллейн почувствовал ее духи, крепкие и незнакомые. Он знал, что Дезире пытается его обезоружить, усадив за этот стол и заставив есть и пить. Еще он понимал (так же ясно, как если бы она ему сказала об этом сама), что Дезире готова и на более смелые шаги. «Интересно, куда делись ее Бимбо и Эндрю Бантлинг?» — подумал Аллейн. Он продолжал невозмутимо есть.

— Мистер Бимбо, — Дезире словно прочитала его мысли, — предается послеобеденному сну. Вчера мы немного припозднились. Была вечерника, очень приличная. Но ты наверняка об этом уже знаешь.

— Я слышал, она имела большой успех, — вежливо отозвался Аллейн. Он отложил нож и вилку и встал. — Превосходный обед! Большое спасибо, как мило, что ты обо мне позаботилась.

— Пустяки, — ответила она небрежно, подойдя к нему с зажигалкой и коробкой сигарет.

— Может, присядем? — Он заметил, что Дезире устроилась напротив яркого света, видимо, полагаясь на свое обаяние. — Я должен задать тебе пару важных вопросов. Вот первый. Ты, случайно, не получала письма от мистера Пайка Пириода? Скажем, сегодня утром?

Она уставилась на него:

— Черт, ну да! Я совсем забыла. У бедняги поехала крыша. А как ты узнал?

— Почему «поехала крыша»?

— Суди сам. — Положив руку на плечо Аллейна, Дезире потянулась через него всем телом и не спеша выдвинула ящик стола. — Вот. — Она бросила на стол письмо. — Читай.

Текст был написан рукой мистера Пириода и на его бумаге.

Моя дорогая,

прошу Вас, не думайте, что я делаю из мухи слона, но у меня осталось неприятное чувство, что Вы могли вывести ложное заключение из тех слов, которые были сказаны сегодня за столом. Разумеется, довольно глупо защищать честь своих предков, но смею заверить, что моя родословная простирается в прошлое достаточно далеко, чтобы это могло удовлетворить кого угодно, включая и меня. Кажется, у бедного Хэла это превратилось в навязчивую идею. Впрочем, не важно! Меня это не беспокоит. Простите, что потревожил, но я уверен, что Вы все поймете.

Ваш П.П.П.

— Ты понимаешь, о чем он пишет? — спросил Аллейн.

— Понятия не имею. Вчера Пи Пи у меня обедал и выглядел вполне нормально.

— Может быть, ты ожидала получить от него какое-то другое письмо?

— Другое? Какое другое? А, вон ты к чему! Бедняга Ормсбери? Он ведь умер, ты об этом слышал?

— Да.

— Зная страсть Пи Пи к соболезнованиям, это было бы вполне естественно. Хочешь сказать, что он перепутал письма? Тогда кому предназначалось это?

— Не против, если я его заберу?

— Пожалуйста.

Аллейн убрал письмо в карман.

— Должен сразу тебя предупредить: скорее всего ты последний человек, который разговаривал с Гарольдом Картеллом. Включая убийцу.

Дезире сунула в рот сигарету и поднесла огонь недрогнувшей рукой.

— Почему ты так уверен? — спросила она небрежно. — А, понятно. Кто-то рассказал тебе про сцену у балкона. Кто? Наверно, Эндрю или его подружка. Или Пи Пи. Тем более что он сам в ней участвовал.

— А ты взяла на себя роль Ромео?

— Почему бы и нет? Они оба плешивые, к тому же, если уж на то пошло, в постели я дам сто очков вперед обоим.

Аллейн вдруг почувствовал, что ему начинает доставлять удовольствие этот разговор. Очевидно, она рассчитывала именно на такую его реакцию.

— Постель имеет свои границы.

— Для меня, — возразила Дезире, отбросив все церемонии, — она стоит целого мира. Тебе ли этого не знать?

Аллейн предпочел замять данную тему и вернулся к своим вопросам:

— Почему, доставив мистера Пириода к воротам его сада, ты вышла из машины, пересекла траншею и устроила серенаду мистеру Картеллу?

— Я увидела его в окне и решила, что это будет весело.

— Что ты ему сказала?

— Что-то вроде: «Но что за свет мелькает в том окне?»366

— А потом?

— Не помню. Начала его дразнить.

— Ты сказала, что вступила на тропу войны?

После секундной паузы она фыркнула:

— Не думала, что у Пи Пи такой отличный слух. В его-то возрасте! Да, сказала. Но это ничего не значит.

— А потом предупредила, чтобы он «ходил и оглядывался»?

— Может, ты сам расскажешь обо всем, что я говорила?

— Ты ругала его за то, как он поступил с твоим сыном?

— Ага, ругала. Это они тебе разболтали? Энди и девчонка? Ты все из них вытянул, хитрец?

— К сожалению, — уклончиво заметил Аллейн, — они сидели слишком далеко и были слишком заняты неким делом, чтобы быть надежными свидетелями.

— Значит, Пи Пи… — И Дезире подалась вперед и тронула его за руку. — Честное слово, я почти не помню, что говорила Хэлу. Перед этим я пропустила пару стаканчиков и была здорово навеселе. — Она снова помолчала, потом заявила с неожиданной прямотой: — Если это была ловушка, я никак не могла ее устроить, верно? На глазах влюбленных голубков.

— Откуда ты знаешь про ловушку?

— Пи Пи сказал Энди, а Энди — мне. Потом я отправилась прямиком в Бэйнсхолм и приехала без двадцати пяти двенадцать. Скоро вернулись первые пары. После этого я все время была на виду. Разве это не железное алиби?

— Буду рад, если оно подтвердится. А как ты узнала, что приехала в одиннадцать тридцать пять?

— По часам в холле. Я следила за временем, потому что у нас была «охота за сокровищами».

— Кто победил?

— Ты еще спрашиваешь? Конечно, Моппет и ее бандит. Думаю, они как-то сжульничали.

— Да? Каким образом?

— Они слышали, как мы днем говорили о подсказках. Последняя вела в уборную под лестницей.

— Здесь, в доме?

— Ну да. Большинство об этом догадались, но слишком поздно.

— Кто-то может это подтвердить?

— Мое алиби?

— Твое алиби, — бесстрастно кивнул Аллейн.

— Не знаю. Кажется, я говорила с Бимбо. Он должен вспомнить.

— Хорошо… Насчет твоей серенады второму мужу: ты упоминала о наследстве сына?

Дезире расхохоталась. У нее был громкий, тяжелый смех: так мог бы смеяться герцог Веллингтон, будь он женщиной.

— Вообще-то да. Что-то такое было. Хотелось его позлить.

— Он приезжал к тебе вчера днем?

— Приезжал, — быстро подтвердила Дезире. — По поводу Ловкача Лена и его машины. Он так переживал, бедняжка.

— А при этой встрече, — не отставал Аллейн, — ты упоминала о наследстве?

— Упоминала ли я? Ну да, упоминала. Я сказала Хэлу, что он ведет себя как последний скряга. Что было истинной правдой.

— Как он на это реагировал?

— Хэл был так взбудоражен, что почти не обратил на мои слова внимания. Его бесила история с машиной… Я вижу, твои шпионы неплохо постарались. Могу я узнать, кто тебе все это рассказал? Постой-ка. Наверно, сержант Райкс. Вот он повеселился.

— Почему Картелл был против идеи с галереей?

— Дорогой мой, да потому что он — это он. Старый мухомор. Повезло же Энди с опекуном.

— Но у него есть и другие доверенные лица?

— Да. Пи Пи.

— А он как к этому относится?

— Боится, что Энди отрастит бороду и пойдет по миру, что ему совсем не нравится. Но с Пи Пи я как-нибудь договорюсь… Бу был бы не против.

— Бу?

— Бобо Бантлинг. Мой первый. Отец Энди. Ты же знал Бобо. Не глупи.

Аллейн действительно вспомнил Бобо — на редкость никчемного лорда, — но предпочел не отвечать.

— Кроме того, — добавила Дезире после паузы, — Бимбо считает эту сделку очень перспективной. У него чутье на такие вещи. Бимбо даже предложил… — Она вдруг замолчала и прислушалась. В коридоре послышались чьи-то шаги. — А, вот как раз и он! — воскликнула Дезире и громко позвала: — Бимбо!

— Да, — откликнулся недовольный голос.

Дверь открылась, и в комнату вошел Бимбо Доддс. Не успел он переступить порог, как Аллейн вспомнил, где они встречались.

IV

Похоже, Бимбо тоже его узнал, хотя и не подал виду. В последний раз они виделись во время скандальной истории в маленьком, но элитарном ночном клубе. За этим последовали неприятные разоблачения, касавшиеся одного высокопоставленного лица, и судебное расследование, которое почти не освещалось в прессе. Аллейн вспомнил, что Бенедикт Артур Доддс находился в числе нескольких светских особ, принимавших тайное участие в финансировании клуба, который вскоре был с позором закрыт, но почти сразу возродился под другим именем. Бимбо также участвовал в процессе и получил суровое внушение от судьи, но удачно избежал огласки. Через какое-то время он объявил себя банкротом. Это было незадолго до его женитьбы на Дезире.

Она их представила. Бимбо, немного помятый после дневного сна, хмуро кивнул и покосился на поднос. Его правая рука была аккуратно перевязана, и он не протянул ее Аллейну.

— Дорогой мой, мы с суперинтендантом старые друзья, — сообщила Дезире. — Он умирал с голоду, и я предложила ему перекусить. Между прочим, он настоящая знаменитость, и с его стороны было очень мило лично устроить мне допрос.

— Вот как? — хмыкнул Бимбо. — Ха-ха. Прекрасно.

— Отнесись к его вопросам серьезно, потому что Хэла, кажется, убили. Представляешь!

Аллейн расценил это как скрытое предупреждение и обратился к Бимбо:

— Не хотите перекинуться со мной парой слов, мистер Доддс? — Он повернулся к Дезире: — Огромное спасибо за столь щедрое угощение.

На ее лице мелькнуло что-то похожее на недовольство, но она невозмутимо ответила:

— Не за что. Я правильно поняла, что ты хочешь пообщаться с моим мужем тет-а-тет?

— Всего на два слова, — успокоил ее Аллейн. — Если ты не против. Может быть, мы перейдем куда-нибудь в другое…

— Нет-нет. Я пойду стричь садовые розы. Правда, роз в саду нет, и вообще сейчас не тот сезон.

— Ты можешь заняться своей вышивкой, — напомнил Аллейн и с удовлетворением заметил, как она поморщилась.

— Вы могли бы поговорить в его студии. Почему бы нет?

— Почему бы нет, — без особого энтузиазма согласился Бимбо.

Проходя мимо Дезире, Аллейн оказался к ней почти вплотную, и она твердо взглянула ему в глаза. Выражение ее лица прочитать было трудно, но Аллейн почувствовал в нем тревогу.

Студия Бимбо оказалась обычным кабинетом с гравюрами спортивной тематики на стенах и томами книжной классики, среди которых затесалось несколько бульварных изданий в мягких обложках.

Бимбо, державшийся высокомерно и обиженно, сухо обронил:

— Чертовски неприятная история.

— Действительно.

— Мы готовы помочь, чем только возможно.

— Большое спасибо. — Аллейн решил перейти прямо к делу: — Есть пара моментов, которые я хотел бы прояснить. Это чисто рутинная процедура, и я надеюсь, что вы поймете меня правильно.

— Разумеется.

— Прекрасно. Тело мистера Картелла нашли в траншее, которую выкопали на Грин-лейн, вдоль лужайки перед садом мистера Пириода. Вы вчера проезжали на машине по Грин-лейн?

— Хм, — пробормотал мистер Доддс, — дайте подумать. Я… Ах да! Проезжал. Когда носился по всему поселку в поисках подсказок.

Аллейн подумал, что сегодня настала его очередь заниматься примерно тем же самым.

— Подсказки для «охоты за сокровищами»? Когда это было?

— Не знаю. Примерно в пол-одиннадцатого. Может, немного позже. Я просто объезжал окрестности и смотрел, что там и как.

— Ясно. На лужайке кто-нибудь был?

— Честно говоря, не помню, — небрежно ответил Бимбо. — Или помню? Нет, никого не было.

— Вы выходили из машины?

— Выходил ли я из машины? Кажется, выходил. Да, выходил. Хотел проверить, на месте ли последняя подсказка.

— «Потерял ориентир — загляни скорей в сортир»?

— Верно. А что, утром она была еще там?

— Когда вы вернулись обратно?

— Сюда? Точно не помню.

— Раньше, чем леди Бантлинг?

— Ну да. Она отвозила домой старину Пириода. Это было позже. Я имею в виду — когда меня не было дома. То есть мы оба отсутствовали, но я вернулся раньше.

— Вы видели, как она вернулась?

— Не могу сказать, что я ее видел. Скорее, слышал. Когда был в танцевальном зале и проверял, все ли в порядке.

— Не обратили внимания, в котором часу?

— Я же не ходил по дому с секундомером. Но раньше двенадцати, потому что все должны были вернуться к полуночи.

— Понятно. После этого вы не покидали дом?

— Нет.

— Кажется, случилась собачья драка.

— Боже, ну конечно! Вы правы. Я вышел вместе со всеми на террасу и спустился вниз. Эта полоумная псина… — Бимбо отпустил пару крепких выражений в адрес Пикси.

— Она вас укусила?

— Еще как. — Доддс показал Аллейну руку.

— Профессиональная повязка.

— Мне пришлось обратиться к доктору.

— После вечеринки?

— Да. Сначала я все сделал сам, но повязка сползла.

— Вы сами перевязали себе руку? — уточнил Аллейн.

Бимбо бросил на него жесткий взгляд:

— Ну да. Пошел в ванную, где была аптечка, и наложил бинт. Временно.

— Как долго вы отсутствовали?

— Не помню. Откуда мне знать?

— Хотя бы примерно?

— Долго. Рана кровоточила, но я ее как-то замотал. Да, довольно долго. Минут двадцать или больше. Потом я еще сходил переодеть брюки, их порвала какая-то дворняга.

— Скверно, — сочувственно кивнул Аллейн. — Скажите, вы являетесь членом клуба «Асиенда»?

Бимбо замер. Помолчав немного, он сказал:

— Не понимаю, какое это имеет отношение к делу.

— Имеет, не сомневайтесь, — весело заверил его Аллейн. — Я просто хотел узнать: не встречались ли вы в «Асиенде» с Леонардом Лейссом? Он тоже там состоит.

— Определенно нет, — ответил Бимбо и отошел в сторону.

«Интересно: лжет ли он?» — подумал Аллейн.

— Я больше не член клуба и, насколько помню, никогда не видел Лейсса, — добавил Бимбо. — Вплоть до вчерашнего дня. Он сам напросился на ужин. Я считаю его сомнительным типом. И довольно опасным.

— Понятно. Что ж, это мы выяснили. Теперь поговорим о вашем пасынке и галерее Грэнтема.

Он сделал паузу, чтобы посмотреть, как Бимбо отреагирует на резкую смену темы. Тот слегка поднял брови и потянулся к портсигару. Аллейн не раз задавался вопросом: насколько проще детективам «раскалывать» курильщиков по сравнению с некурящими?

— А-а, вы об этом! — протянул Бимбо. — Что ж, я думаю, это вполне здравая идея.

— Вы обсуждали данный вопрос с Бантлингом?

— Да, и довольно подробно. Я целиком «за».

— И даже хотите принять в этом участие?

Бимбо беззаботно ответил:

— Да, хочу. Всем, чем смогу.

— Например?

— Наведением справок, изучением рынка и все такое.

— И конечно, деньгами?

— И деньгами.

— А они у вас есть? — спокойно спросил Аллейн.

— Ну знаете ли! — воскликнул Бимбо.

— Когда идет следствие, бестактных вопросов не бывает.

— Тут я с вами не согласен.

— Хотел бы уточнить, если вы не против: вы уже расплатились с долгами после банкротства?

— Я против, но ответ — да. Дело было закрыто год назад.

— Как раз после того, как вы женились, не так ли?

Бимбо побагровел и промолчал.

— Полагаю, — продолжал Аллейн после короткой паузы, — дело с галереей Грэнтема теперь пойдет лучше, верно?

— Не знаю.

— Ведь препятствий больше нет? Если только не будет возражений со стороны второго опекуна, мистера Пириода.

— В любом случае это не важно.

— Выдумаете?

— Я хочу сказать: это не имеет отношения к тому, что произошло.

— Понятно. Что ж, — бодро произнес Аллейн, — на этом, кажется, все. Может быть, вы сами добавите что-нибудь такое, что могло бы нам помочь?

— Это нелегко, если учесть, что я понятия не имею об обстоятельствах дела, — со смешком возразил Бимбо.

— Тело мистера Картелла нашли в траншее, вырытой возле дома мистера Пириода. Он был убит. Это все, что пока известно, — солгал Аллейн.

— Как его убили?

— Видимо, ударом по голове.

— Вот бедняга, — вздохнул Бимбо. Он уставился отсутствующим взглядом на кончик сигареты. — Понимаете, — пробормотал он, — в таких ситуациях всегда боишься сказать лишнее. Слишком уж легко нагромоздить кучу домыслов вокруг самых незначительных деталей.

— Что значительно, а что нет — это решать нам.

— Я знаю. Разумеется. И все же…

— Мистер Доддс, обещаю, что не стану закусив удила бросаться по ложному следу.

Бимбо улыбнулся:

— Хорошо, убедили. В принципе я всегда за то, чтобы сотрудничать с полицией. Мы часто ее ругаем, а сами ждем, что она будет нас защищать. К сожалению, не все придерживаются моей точки зрения.

— Не все.

— Когда либералы и интеллигенты начинают нести всякую чушь про сочувствие к преступникам, кому-то приходится брать на себя ответственность.

Аллейн подавил легкую тошноту, вызванную этой фразой.

— Естественно.

Бимбо повернулся к окну, словно оглядывая простиравшийся за ним ландшафт. Тон его голоса изменился.

— Лично я — сторонник смертной казни.

Аллейн, чьи взгляды отличались от мнения большинства его коллег, обронил:

— В самом деле?

— Впрочем, это не имеет отношения к делу. — Бимбо отвернулся от окна. — Даже не знаю, к чему я об этом сказал.

— Мы можем о ваших словах забыть.

— Пожалуй.

— Так вы хотели сказать…

— Да-да. Насчет этого чертова Лейсса и его тошнотворной подруги. Само собой, они досидели до конца вечеринки. Никогда не видел, чтобы люди так пили и при этом были ни в одном глазу. Все машины уже разъехались, кроме его развалюхи, время шло к двум часам. Я решил, что надо им намекнуть. Взял его дурацкое пальто и отправился их искать. Долго ходил, но в конце концов наткнулся на них в своем кабинете: они устроились там с бутылкой шампанского. Оба сидели на диване спиной к двери и не слышали, как я вошел. Кажется, они обсуждали подробности минувшей вечеринки. Говорил Лейсс. Я услышал конец его фразы. — Бимбо остановился и нахмурился. — Конечно, скорее всего это ничего не значит. — Он взглянул на Аллейна, но тот промолчал. — Короче, было так. Он сказал: «Так мы навсегда избавимся от мистера Гарольда Картелла». А она спросила что-то вроде: «Когда они это обнаружат?» И он ответил: «Наверно, завтра утром. Тебе нечего бояться, ясно? Только, ради Бога, не теряй головы: мы чисты как стеклышко».

Интерлюдия

I

После этого рассказа (который вполне мог оказаться выдумкой) Бимбо не сообщил больше ничего интересного. Бросив взгляд на его стол: там лежало много нераспечатанной корреспонденции, в том числе несколько счетов и письмо из нотариальной конторы, адресованное Бенедикту Артуру Доддсу, — Аллейн взял с Бимбо слово подписать свои показания и собрался уходить.

— Не провожайте меня, — попросил он вежливо. — Я сам найду дорогу.

Бимбо не успел сдвинуться с места, как Аллейн вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Он не удивился, увидев в коридоре Дезире. Она выглядела сейчас более возбужденной, и Аллейн приписал это действию бренди. Но в общем Дезире оставалась самой собой.

— Я тебя ждала. Есть проблема.

— Какого рода?

— На самом деле это не проблема, но я все равно должна тебе сказать. Меня гложет совесть. Я поступила глупо, показав тебе письмо Пи Пи. Оно действительно было адресовано не мне.

— А кому?

— Пи Пи не сказал. Но он только что мне позвонил, страшно расстроенный, и попросил сжечь письмо и забыть об этом. Он говорил без умолку, вспоминал своих славных предков и бог знает что еще.

— Ты не сказала ему, что я видел письмо?

Дезире сдвинула брови.

— Нет, но все равно чувствую себя как горничная, разбившая чашку. Бедный Пи Пи! Что он так всполошился? Ты не представляешь, в какой он панике.

— Не обращай внимания. Думаю, это просто излишняя мнительность.

— Наверно. Но все-таки… — Дезире положила на его руку горячую ладонь. — Рори, если можно, не говори ему, что я дала тебе письмо. Он сочтет меня ябедой.

В эту минуту она ему очень нравилась.

— Не скажу, если не будет крайней необходимости. Но и ты ему ничего не говори, ладно?

— А мне-то зачем? Хотя я не понимаю, почему должна давать такие обещания.

— Это может быть важно.

— Не представляю, каким образом. Письмо у тебя. Ты его хочешь как-то использовать?

— Нет, если оно не связано с убийством.

— Наверно, бесполезно просить тебя вернуть его обратно. Бесполезно?

— А как по-твоему, Дезире? — Аллейн в первый раз назвал ее по имени. — Я верну его не раньше, чем удостоверюсь, что оно не имеет отношения к делу. Извини.

— Что за скучная у тебя работа. Не представляю, как ты ею занимаешься. — И она разразилась своим хрипловатым смехом.

Аллейн молча смотрел на нее несколько секунд.

— Наверно, в твоих словах скрыт какой-то глубокий смысл, — заметил он, — но, боюсь, все это уже не важно. До свидания. Еще раз спасибо за обед. — Садясь в машину, суперинтендант сказал водителю: — В Рибблторп. Это миль пять, не больше. Мне нужна приходская церковь.

Поездка оказалась легкой и приятной. В полях распускалась весенняя зелень, кое-где на лужайках уже цвели подснежники, и все дышало свежестью и деревенской простотой. Последняя фраза Дезире не выходила у него из головы.

Рибблторп оказался маленькой деревушкой. Миновав ряд домов и здание почты, они подъехали к скромной, но симпатичной церкви, за которой виднелся обветшалый дом священника.

Аллейн прошел на кладбище и скоро обнаружил викторианский надгробный камень, под которым покоилась «Фрэнсис Энн Патрисия, дочь Альфреда Молино Пайерса Пириода, эсквайра, и леди Фрэнсис Марии Джулии, его жены. Она не умерла, но спит»367. Он зашагал дальше, размышляя над неясностью этой цитаты, и довольно быстро нашел геральдическую эмблему, очень похожую на те, что висели в кабинете мистера Пириода. Она была выгравирована на могиле лорда Персиваля Фрэнсиса Пайка, который скончался в 1701 году и оставил всевозможные щедрые дары этому приходу. Та же фамилия часто попадалась и на других надгробиях, разбросанных по всему кладбищу начиная с царствования короля Якова. Примерно то же самое он увидел в церкви. Геральдические рыбы, гербы и мемориальные доски удостоверяли знатность и могущество неисчислимых Пайков.

Аллейну повезло. Крестильная книга была не заперта в ризнице, а прикована цепью, к резному столу, стоявшему возле купели. Перед алтарем какая-то женщина в переднике и перчатках натирала медь. На ней была широкая шляпа без полей, для удобства задранная на затылок и придававшая ей немного залихватский вид.

— Простите, — сказал он, подойдя к женщине, — можно мне взглянуть на записи крещений? Я изучаю старые архивы. Буду очень осторожен, обещаю.

— О, разумеется! — живо воскликнула она. — Пожалуйста. Муж сейчас в Рибблторп-Парве на встрече матерей, а то бы он мог многое вам рассказать. Если хотите, я…

— Нет-нет, спасибо, в этом нет необходимости, — поспешно заверил ее Аллейн. — Просто небольшой экскурс в генеалогию.

— Мы здесь совсем недавно, всего три месяца, и плохо знаем старину. — Жена приходского священника — Аллейн решил, что это именно она, — в последний раз прошлась тряпкой по медной дощечке, полюбовалась на свою работу, перешла в алтарь и взялась за ризницу.

— Я — миссис Николс. Мужа назначили сюда вместо отца Форсдайка. Боюсь, его записи покажутся вам сумбурными. — Она оглянулась на Аллейна через плечо. — Отец Форсдайк был человеком святым, но весьма рассеянным. Он умер, когда ему было уже за девяносто, да покоится его душа в мире.

Женщина прошла дальше и исчезла из виду. Чем-то она напомнила Аллейну Конни Картелл.

Книга была обернута в пергамент и имела на обложке королевский герб. Страницы делились на колонки с заголовками: «Когда крещен», «Имя младенца при крещении», «Имена родителей», «Местожительство», «Общественное положение», «Занятие или профессия» и «Кем крещен». Первая запись была сделана в июле 1874 года.

Сколько лет было мистеру Пайку Пириоду? Пятьдесят восемь? Больше шестидесяти? Трудно сказать. Аллейн начал просматривать записи начиная с 1895 года. В это время мистер Форсдайк был уже на службе и, несмотря на относительную молодость, успел далеко зайти в своей рассеянности. Журнал пестрил ошибками и поправками. Самого себя он записывал то как «практикующего священника», то как «младенца» или «крестную мать», а один раз даже как «местожительство». Иногда эти промахи были исправлены им самим, иногда — кем-то другим, а подчас не исправлены вовсе. Воспреемники крещеного попадали у него в «общественное положение» и «занятия или профессия», а то и смешивались с родителями. Но существовал один раздел, в котором не было никаких ошибок: каждый раз, когда речь шла о ком-то из Пайков, в строке «общественное положение» аккуратно проставлялось «джентльмен».

В конце одной из густо исчерканных страниц за 1897 год Аллейн нашел то, что искал. Седьмого мая (исправлено на пятое) в присутствии целой толпы воспреемников и свидетелей была крещена Фрэнсис Энн Патрисия, дочь Альфреда Молино Пайерса Пириода и леди Фрэнсис Марии Джулии Пириод, урожденной Пайк. Под именем Фрэнсис Энн Патрисии другим почерком было вписано: «Персиваль Пайк». Рядом стояли скобки с едва втиснувшимся в них словом «близнецы».

Выходило, что после появления на свет мистер Персиваль Пайк стал жертвой рассеянности приходского священника и на какое-то время исчез за спиной своей сестры-близняшки, которая, как следовало из надгробного камня на кладбище, скончалась во младенчестве.

Аллейн долгое время изучал эту дополнительную запись с помощью мощной лупы. Будь его воля, он бы с удовольствием вырвал страницу и направил ее на экспертизу в лабораторию. Ему удалось разобрать, что запись была сделана с помощью стального пера: как раз такое же ржавело рядом на столе возле старомодной чернильницы. Автор писал очень старательно, печатными буквами, без каких-либо отличительных деталей.

Молясь о том, чтобы миссис Николс подольше задержалась в ризнице, Аллейн выскочил на улицу и нашел в машине маленький пузырек из набора криминалиста. Вернувшись к купели — миссис Николс все еще была в алтаре и распевала какие-то псалмы, — он капнул жидкостью на нужное место страницы. Результат получился не таким убедительным, как ему хотелось, но все говорило за то, что вторую запись сделали намного позже первой. Аллейн захлопнул журнал, надеясь, что пятно на странице сойдет за след слезы, оброненной над бедным дитятей сентиментальным посетителем.

Жена священника вернулась без передника и в аккуратно надетой шляпе.

— Ну что, удачно?

— Думаю, да. Спасибо. Эти старые книги всегда так увлекательны. Некоторые фамилии тянутся через целые столетия, как живое воплощение традиций и истории. Я нашел тут несколько поколений Пайков.

— Да, это было очень старое семейство. Достойнейшие люди.

— Значит, их род пресекся?

— О да. Уже давно. Их имение сгорело, кажется, еще при королеве Виктории, и они куда-то переехали. А потом все умерли. Впрочем, в Литтл-Кодлинге есть мистер Пириод, который вроде бы имеет к ним какое-то отношение, но я слышала, что он последний. Очень грустно.

— Вы правы. — Аллейн еще раз поблагодарил хозяйку и извинился за беспокойство.

— Да какое там беспокойство, — отмахнулась она. — Кстати, вы уже не первый, кто интересуется нашей книгой. Несколько недель назад тут был еще один, кажется, адвокат. Говорил, что это связано с его работой.

— Вот как? Послушайте, а может, это был мой кузен? — на ходу сымпровизировал Аллейн. Он вспомнил мертвое лицо, залепленное грязью. — Такой худой, высокий, с лысиной и большим носом? Уже в возрасте, немного педантичный?

— Кажется, так. Ну да, точь-в-точь как вы описали. Забавно!

— Черт, все-таки он меня обставил, — печально покачал головой Аллейн. — Мы поспорили, кто первым соберет семейный архив.

Он бросил несколько монет в ящик для пожертвований и вышел на улицу.

В этот момент с дороги донесся приглушенный шум приближавшейся машины. Поравнявшись с церковью, грохочущий драндулет притормозил. Сидевший за рулем водитель с интересом посмотрел на Аллейна и полицейскую машину. Потом он поддал газу и исчез за поворотом. Это был «катафалк», в котором ехал Джордж Коппер.

II

— Больше всего, миссис Митчел, — сказал инспектор Фокс, — мне понравилась холодная баранина с картофельным салатом и огуречным соусом. Должен признать, ваш огуречный соус — это нечто особенное. Большое вам спасибо. Восхитительно!

— О, не за что! — замахала руками миссис Митчел. — У меня племянник тоже полицейский. Так вот, он уверяет, что самое скверное — это нерегулярное питание. Даже хуже, чем дежурства, а уж их он навидался, можете мне поверить! Эти ужасные мозоли! Племянник говорит: ноги так и горят.

Альфред прочистил горло.

— Так называемые профессиональные болезни, — сформулировал он. — Нам всем это грозит, миссис Эм.

— Что верно, то верно. Посмотрите на мои варикозные вены. Нет-нет, я не в буквальном смысле, — улыбнулась миссис Митчел, и Фокс рассмеялся.

— Очень жаль, — заметил он чуть погодя, — но я не могу сидеть и сплетничать тут целый день. Суперинтендант намылит мне шею.

— Странное дело, — вздохнула кухарка, — вот сидим мы здесь, все милые и приятные люди, а над нами постоянно висит этот ужас. Просто не верится.

— Еще бы. Наверно, жизнь у вас текла очень тихо, — предположил Фокс, — после того как два джентльмена поселились вместе?

Наступило короткое молчание, нарушенное вскоре миссис Митчел.

— Как вам сказать, — пробормотала она, — в общем и целом да, хотя…

— Есть внешние обстоятельства, — негромко вставил Альфред.

— Именно так, мистер Белт.

— Что за обстоятельства? — поинтересовался инспектор.

— Раз уж вы меня спросили, мистер Фокс, — ответила кухарка, — это собака. И родственные связи.

— Мисс Ралстон, например?

— Вы понимаете меня с полуслова!

— Думаю, — вмешался Альфред, — нам не стоит отзываться о ком-то дурно.

— Конечно, не стоит, но факт есть факт. У этой псины жуткие манеры, а молодая леди действовала всем на нервы. Вы сами об этом говорили, мистер Белт.

— Немного взбалмошна, полагаю, — скромно вставил Фокс.

— Ничего, ничего, скоро все прояснится, — мрачно изрекла миссис Митчел. — Явилась сюда прямо из приюта, а, спрашивается, зачем?

— Мистер Картелл придерживался того же мнения, — вскользь заметил Альфред. — Я слышал, как он говорил об этом вчера вечером. Ничего определенного, но смысл был ясен.

— Вчера вечером? Вот как? Сигарету, миссис Митчел?

— Спасибо, мистер Фокс.

Альфред и миссис Митчел переглянулись. Раздался звонок.

— О, прошу прощения, — извинился Альфред. — Это из кабинета.

Он вышел. Фокс, благожелательно смотревший на миссис Митчел, заметил, что она слегка расслабилась.

— Мистер Белт очень переживает из-за всей этой истории, — сказала кухарка. — Виду он не показывает, но поверьте, это так.

— Вполне естественно. Выходит, мистер Картелл тоже был не в восторге от мисс Ралстон?

— Ничего другого нельзя было ожидать. Эта сомнительная девица называла его дядюшкой и все такое. А уж наш джентльмен… что тут говорить!

— Представляю, — понимающе кивнул Фокс. — Напрашивалась на неприятности. — Он приветливо улыбнулся. — Значит, были ссоры? Неудивительно, учитывая ситуацию. Но вряд ли они заходили очень далеко? Я имею в виду: мистер Картелл был такой приятный и добродушный человек.

— Кто вам это сказал! Ничего подобного, инспектор. Старый холостяк, да еще стряпчий. Я ничего не хочу сказать плохого, но против правды не пойдешь. Взять хоть вчерашний вечер. Сколько суматохи было с этим портсигаром!

Фокс выслушал подробный рассказ о портсигаре мистера Пириода.

— И вот, — продолжала миссис Митчел, — мистер Картелл пошел к ним в дом и устроил (если верить Труди, хотя она иностранка и не всегда выражается понятно) головомойку мисс Моппет, а потом пригрозил ей полицией. Возвращай, мол, портсигар и сдавай своего дружка — или… Труди была у нас сегодня.

Фокс сочувственно поцокал языком. Альфред вернулся за своей кепкой.

— Чертова псина снова сбежала, — сказал он в сердцах. — Перегрызла поводок. А теперь мне надо ее ловить, потому что весь поселок жалуется.

— Что же с ней делать? — вздохнула миссис Митчел.

— Я знаю, что я с ней сделаю, — раздраженно произнес Альфред. — Я ее усыплю. Мистер Фокс, если мы больше не увидимся…

Инспектор заверил, что они еще обязательно увидятся.

Когда Альфред ушел, миссис Митчел заметила:

— Мистер Белт очень переживает. Я, конечно, против того, чтобы убивать собаку. Может быть, моя сестра возьмет ее для своих детишек. Теперь, когда все так сложилось, надо только убрать ее отсюда, и мы заживем как в старые времена. — Она прикрыла ладонью рот. — Боже, что я такое говорю! Поймите меня правильно, мистер Фокс. Мы так хорошо здесь устроились, и нам бы совсем не хотелось что-то менять.

— А вы об этом уже думали? В смысле оставить место?

— Мистер Белт думал. И весьма решительно. Понятное дело, ему совсем этого не хочется, ведь он почти всю жизнь служил у нашего джентльмена. Но он поговорил об этом с мистером Пириодом, и тот обещал подумать. — Миссис Митчел стала подробнее развивать эту тему: — Понимаете, в остальном нас тут все вполне устраивало: люди, круг общения и прочее. Например, сегодня вечером будет приходское собрание. Мы регулярно туда ходим, что бы ни случилось. Но после того, что произошло между мистером Белтом и мистером Картеллом из-за той пропавшей штуковины, все сразу изменилось. Мистер Белт никогда не забывает про такие вещи. Никогда. Во время войны, — добавила она неизвестно к чему, — он был связистом.

Кто-то позвонил в заднюю дверь, и миссис Митчел пошла открывать. До Фокса донесся неразборчивый диалог, в котором преобладал мужской голос. Он подошел поближе к выходу и услышал, как кухарка воскликнула: «Надо же! Интересно, зачем ему это!» — на что невысокий мужчина в мятом костюме ответил: «Я знаю не больше вашего. Ладно, мне пора».

Фокс вернулся на свое место до того, как миссис Митчел вошла в комнату.

— Это мистер Коппер из гаража, — сообщила она. — Спрашивал про приходское собрание. Говорит, что видел, как ваш суперинтендант выходил из церкви в Рибблторпе. Интересно, что он там делал?

Инспектор со своей обычной невозмутимостью ответил, что суперинтендант Аллейн интересуется старой архитектурой, после чего откланялся и отправился в полицейский участок в Литтл-Кодлинге. Там он застал суперинтенданта Уильямса с вакуумным пылесосом жены.

— Конечно, тут у нас не Скотленд-Ярд, — весело заметил Уильямс, — но у этой штуки есть мини-насадка, так что работать можно.

С помощью пылесоса они тщательно вычистили смокинг Леонарда Лейсса, забравшись во все его уголки и впадинки, и набрали достаточное количество табачной крошки, чтобы, как заметил Фокс, ее смог разглядеть даже слепой присяжный при полном солнечном затмении.

Особое внимание они обратили на замшевые перчатки Лейсса, те самые, что, по мнению Николя, сильно отдавали дурновкусицей.

— Испачканы грязью, — определил Уильямс, — но доски он в них не поднимал.

Фокс записал результаты осмотра в блокнот и в задумчивом настроении выпил несколько чашек крепкого чаю с суперинтендантом и сержантом Райксом, которому предстояло вернуть одежду ее владельцу.

Около пяти прибыла машина с Аллейном, и они вместе отправились в морг в Римбле. Здание морга располагалось позади полицейского участка и отделялось бетонной стеной с вьющимися розами. Здесь они нашли полицейского судмедэксперта сэра Джеймса Кертиса, который уже успел вскрыть Гарольда Картелла и подтвердил предварительные выводы Аллейна. Травмы черепа могли быть вызваны ударом тяжелой доски. Остальные повреждения нанесла упавшая труба коллектора, вдавившая тело в грязь. Причиной смерти стало удушение. Доктор Электон уже собирался уходить и молча стоял рядом с патологоанатомом, глядя на то, что осталось от мистера Картелла. Лицо убитого было теперь чистым. На нем застыло высокомерно-удивленное выражение.

Доски, фонарь и железную стойку Уильямс пристроил в соседнем сарайчике. Детективам-сержантам Томпсону и Бейли поручили сфотографировать их во всех ракурсах.

— Я и сам увлекаюсь фотографией, — признался Уильямс, — у меня дома даже есть проявочная комната. Трубу рабочие привезут на своем грузовичке, сержант Райкс за ними присмотрит. Хотя ваши ребята сказали, что все уже сняли на месте.

Аллейн высказал ему свою признательность. Он говорил абсолютно искренне. Уильямс был именно тем полицейским, с которым мечтает иметь дело каждый детектив.

Бейли, человек нелюдимый и упрямый, но мастер своего дела, указал на две скреплявшие мост поперечные доски.

— Волоски, — буркнул он. — Три. Совпадают с волосами погибшего.

— Отлично.

— Еще одно. — Бейли ткнул пальцем в микрофотопленку и распечатку одного из кадров, лежавшую под увеличительным стеклом. — Есть отпечатки. Еще не высохли, но вы можете взглянуть.

Концы досок, уходившие в стенки траншеи, были измазаны грязью, но чуть подальше на микрофотоснимках виднелись расплывчатые следы. Аллейн внимательно разглядывал их несколько секунд.

— Да, — пробормотал он, — следы перчаток. Большие плотные перчатки. — Аллейн взглянул на Бейли. — Снизу доски не отшлифованы. Если мы сможем найти на них хоть пару оставшихся волокон, нас это, может быть, не спасет, но здорово обнадежит. Как преступник нес доски?

— Нижней стороной вверх.

— Отлично. Ну что, попробуем?

— Да, мистер Аллейн.

— Ладно. — Суперинтендант наклонился над перевернутыми досками. — Пинцет.

Бейли протянул ему маленький пинцет и листок бумаги.

— Вот, смотрите. — Аллейн положил на листок две едва заметные частицы некоей материи. — Не знаю, что это такое, но очень похоже на ворс, стершийся со шва перчатки. И перчатки, между прочим, не замшевой. Скорее грубая кожа и… А, вот и она! — Он нашел еще один фрагмент. — Шнуровка. Толстая кожа и шнуровка.

— Кажется, кто-то едет, — заметил детектив-сержант Томпсон, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Повисла короткая пауза, и все услышали шум мотора.

— Похоже на спортивный автомобиль мистера Лейсса, — сказал Фокс.

— Тормозит, — добавил Уильямс.

— Пойдемте, Фокс, — бросил Аллейн.

Они вышли к уличным воротам. Действительно, это была машина Лейсса, но за рулем сидел не он. Автомобиль взвизгнул тормозами и застыл на месте, плеснув водой из радиатора. Из окна высунулась Моппет, одетая в джинсы и кожаное пальто.

Несмотря на яркий макияж, ее лицо выглядело бледным. Она вела себя уже не так самоуверенно, как раньше: казалось, в ней происходит какая-то внутренняя борьба.

— Вот здорово! — воскликнула Моппет. — Мне сказали, что вы должны быть здесь. Простите, что отвлекаю.

— Все в порядке, — кивнул Аллейн.

Пальцы Моппет, в пятнах табака и с острыми кинжалами ногтей, беспокойно бегали по рулю.

— Тут вот какое дело. Местные копы только что привезли одежду Ленни: пальто и смокинг. Проблема в том, что пропали его перчатки.

Аллейн взглянул на Фокса.

— Прошу прощения, мисс Ралстон, — вмешался тот, — но я сам видел, как их положили в пакет. Перчатки мы вернули. Замшевые, кремового цвета, седьмой размер.

— Я не про эти, — покачала головой Моппет. — Я про шоферские. Толстые, со шнуровкой на запястьях. Они у него точно были. Я сама ему их дала.

III

— Может быть, вы выйдете из машины, и мы это обсудим? — предложил Аллейн.

— Мне бы не хотелось туда идти. — Она покосилась в сторону ворот. — Там ведь морг?

— Можно поговорить в участке, — успокоил ее Аллейн, и они вместе отправились в маленький домик из желтого дерева.

Окно в помещении было открыто. В соседнем саду щебетали птицы, оттуда тянуло запахом фиалок и свежевскопанной земли.

Фокс закрыл дверь, выходившую в сад. Моппет села на стул.

— Можно закурить? — спросила она.

Аллейн угостил ее сигаретой. Пока он подносил к ней спичку, Моппет сидела молча, сунув руки в карманы. Потом она начала быстро говорить:

— У меня мало времени. Ленни думает, что я поехала в гараж. В машине течет радиатор, — добавила Моппет, словно извиняясь. — Если Ленни узнает, что я здесь, то придет в бешенство. Он и так уже сходит с ума из-за перчаток. Божится, что они были в кармане его пальто.

— Когда мы забрали пальто, их там не было. А вчера вечером он эти перчатки брал с собой?

— Нет, он надевал другие. Ленни немного сдвинут на своих перчатках. Я всегда ему говорила, что тут попахивает Фрейдом. Но я боюсь, что мне здорово влетит.

— Почему?

— Вчера днем мы были в Бэйнсхолме. Там мы сменили машину, — продолжала Моппет не моргнув глазом. — Я взяла его пальто из той машины, которую он решил не покупать. Он уверяет, что перчатки были в кармане.

— А что вы потом сделали с пальто?

— В том-то и штука, что я не могу вспомнить. Мы вернулись к тете Кон, чтобы пообедать и переодеться к вечеринке. Наши вещи лежали в машине: мое и его пальто. Кажется, я отнесла их в дом, пока он ходил за сигаретами.

— Вы помните, куда положили его пальто?

— Скорее всего просто бросила в кресло. Я всегда так делаю.

— Но утром пальто мистера Лейсса висело в гардеробе.

— Да. Наверно, Труди его туда повесила. Эта девчонка неровно дышит к Ленни. Кстати, может, она и прикарманила его перчатки? Если подумать как следует, это очень похоже на правду.

— А вы сами когда-нибудь надевали эти перчатки?

Моппет ответила после небольшой паузы:

— Забавно, но Ленни говорит, что да. Он уверяет, что я была в них, когда мы вчера утром ехали из Лондона. Не помню. Может, надевала, а может, нет. Даже если надевала, понятия не имею, куда я могла их потом деть.

— Когда вы вернулись в Бэйнсхолм на вечеринку, мистер Лейсс был в пальто?

— Нет-нет, — быстро ответила Моппет. — Погода была теплой. — Девушка встала с места. — Мне пора идти. Не говорите Ленни, что я к вам приходила, ладно? Он всегда нервничает из-за таких вещей.

— Из-за каких вещей?

— Ну, вы сами знаете.

— Боюсь, что не знаю.

Моппет смотрела на него секунды две и вдруг оскалила зубы: точь-в-точь как собака, когда та смеется, прижав уши к голове.

— Вы лжете. Я все знаю. Вы нашли перчатки и теперь вынюхиваете, что к чему. Мне известны ваши методы.

— Ваше заявление звучит абсурдно, и, если вы будете на нем настаивать, оно может поставить вас в очень неловкое положение. Вы сообщили нам о пропаже перчаток, и мы приняли это к сведению. Хотите обсудить что-нибудь еще?

— Боже, конечно, нет! — И она вышла из участка.

Было слышно, как Моппет завела мотор, и машина с ревом умчалась по дороге.

— Ну и что из этого следует? — спросил Фокс.

— То, что нам надо найти эти чертовы перчатки.

— Лейсс наверняка попытается от них избавиться. Или уже это сделал. А может, она действительно их посеяла, и теперь он трясется от страха, что мы найдем улику. Вот и послал сюда девушку.

— Придержите коней, Братец Лис. Вы строите версию на непроверенных фактах.

— Разве?

— Мы опираемся только на ее слова.

— Верно, — нехотя согласился Фокс. — А вы что думаете?

— Они взяли бутыль с шампанским и устроились в кабинете Доддса. К концу вечеринки он их оттуда выгнал. Кстати, Доддс принес Лейссу его пальто, значит, по крайней мере часть истории Моппет — вранье. Полагаю, что за это время они вполне могли потихоньку улизнуть из дома, а потом опять вернуться. Наверно, вам будет интересно узнать, Братец Лис, что когда Бимбо Доддс обнаружил эту парочку, мистер Лейсс как раз говорил своей подруге, что они навсегда избавились от мистера Картелла и волноваться теперь не о чем.

— Силы небесные!

— Это наводит на определенные мысли, верно?

— Когда это было?

— Доддс говорит, что около двух ночи. Кстати, этот самый Доддс был замешан в истории с ночным клубом, более известной как дело «Асиенды», при том что мистер Лейсс — член этого клуба.

— Ого!

— Конечно, он мог все выдумать. Или перепутать.

— Около двух ночи. Хм… Единственное точное указание на время, которое у нас есть, — пробормотал Фокс, — это час ночи. Все свидетели сходятся на том, что в это время покойный выгуливал свою собаку. Мистер Белт и миссис Митчел уверены, что он выходил из дома не раньше, чем в церкви звучал колокол. Последняя машина с «охотниками за сокровищами» уехала в Бэйнсхолм раньше полуночи. И все это, — печально заключил Фокс, — оставляет больше вопросов, чем ответов.

— А Альфред или миссис Митчел? Они что-нибудь слышали?

— Ничего. Оба спали как убитые. Кстати, Альфред собирался искать другую работу, а миссис Митчел подумывала о том, чтобы последовать его примеру.

— Почему?

— Она говорит, что Альфред не мог привыкнуть к новым обстоятельствам. Да еще собака его раздражала. Миссис Митчел уверяет, что она все пачкала в доме. И потом, мистер Картелл высказал предположение, что Альфред как-то связан с пропажей портсигара, что, по словам миссис Митчел, крайне его обидело. Они оба сильно расстроились, потому что долго служили в этом доме и не хотели ничего менять. В конце концов Альфред пошел к мистеру Пириоду и заявил: или я, или мистер Картелл.

— Когда это случилось, Фокс?

— Вчера вечером. Миссис Митчел говорит, что мистер Пириод просто кипел от гнева. Он кричал, что не представляет себе жизнь без нее и Альфреда. И даже заявил, что откажет мистеру Картеллу в аренде дома. Они никогда не видели его в такой ярости. Миссис Митчел говорит, что он рвал и метал.

— Неужели? Между прочим, Фокс, я думаю, что он подделал запись в крестильной книге, а мистер Картелл об этом узнал.

И Аллейн подробно рассказал о своем визите в Рибблторп.

— Что за странные люди! — воскликнул Фокс. — Идти на такие ухищрения, чтобы выглядеть тем, кем ты не являешься. Не могу в это поверить.

— Придется, потому что у меня есть сильное подозрение, что это дело прямо связано с манией мистера Пириода. У него настоящая мания, Братец Лис. Все это время он жил в мире своих фантазий, и вдруг его заставили проснуться.

— Какой ужас!

— Когда вы уйдете на пенсию, — Аллейн с симпатией взглянул на коллегу, — рекомендую вам написать книгу под названием «Снобы, которых я знал». Тема очень плодотворная и еще далеко не исчерпанная. Хотите услышать, как мне видится история мистера Пириода?

— Конечно!

— Представьте себе состоятельного буржуа из среднего класса. С природной тягой к помпезной пышности и почти патологическим пиететом к дворянскому сословию. Уже с молодости он был достаточно богат, чтобы позволить себе кое-какие причуды. По роду своей деятельности Пириод часто сталкивался с людьми, которые казались ему чуть ли не небожителями. И все это, заметьте, Братец Лис, в двадцатые годы, когда социальные перегородки выглядели еще нерушимыми. Именно в этот период — забавная, кстати, у него фамилия — его фантазии начинают обретать четкие формы. Он все ближе сходится с людьми, которые ему так нравятся, чувствует себя одним из них, почти не вспоминает о своем происхождении и начинает думать о себе как об истинном аристократе. Но ему нужно это чем-то подтвердить. И вот кто-то спрашивает его: «А вы, случаем, не родственник тех Пириодов, которые породнились с Пайками из Рибблторпа?» И он скромно молчит, позволяя всем думать, что так оно и есть. Потом он начинает узнавать про рибблторпских Пайков и Пириодов и выясняет, что обе линии пресеклись. Тогда он добавляет себе второе имя «Пайк» и постоянно им пользуется, хоть и не через дефис. Вероятно, он даже оформил на это имя официальные бумаги, что можно проверить. И вот блестящий результат. Он практически полностью убедил себя, что является тем, кем ему хотелось, и спокойно блаженствовал в выдуманном им сказочном мире, пока Картелл не провел маленькое расследование и не сболтнул о нем за столом, поскольку мистер Пириод довел своего арендатора до белого каления. Впрочем, все это, — заключил Аллейн, — только сомнительная конструкция, построенная на подозрениях и догадках, и не более того.

— Как глупо, — пробормотал Фокс. — Если это, конечно, правда. Я ему даже сочувствую.

— А он этого заслуживает?

— В моих глазах — да, — нехотя признался инспектор. — Что теперь, мистер Аллейн?

— Мы должны найти эти проклятые перчатки.

— Откуда начнем?

— Давайте поразмыслим. Моппет сказала, что была в них, когда ехала из Лондона в Литтл-Кодлинг. Перчатки могли оставить у мисс Картелл, у мистера Пириода или в Бэйнсхолме. А может быть, и в бардачке «скорпиона». Кроме того, их могли сжечь и закопать. Нам известно только, что доски над канавой сдвинул человек, на котором, вероятно, были кожаные перчатки со шнуровкой, и что Леонард Лейсс, по словам его подруги, крайне расстроен их исчезновением. В общем, будем работать, Братец Лис, будем работать.

— Так откуда начнем?

— Прежде всего с дома мисс Картелл. Моппет утверждает, что оставила оба пальто там и что перчатки лежали в кармане Лейсса. Но я не хочу, чтобы мисс Картелл решила, будто мы преследуем ее подопечную, а то она, чего доброго, начнет помогать Лейссу, Моппет и бог знает кому еще, лишь бы спасти свое сокровище. С головой у этой женщины не все в порядке, да поможет ей Господь. Вот что, Фокс. Займитесь Труди и обработайте ее, как вы умеете, только очень осторожно. А потом пообщайтесь со слугами мистера Пириода, тем более что там, насколько я понял, у вас все уже на мази.

— Вечером их не будет, они пойдут на приходское собрание. Уверен, там их уже ждут не дождутся.

— Жаль. Ну ладно, пусть идут. Если ничего не выгорит здесь, попытаем счастья в Бэйнсхолме. В чем дело?

Фокс начал громко отдуваться: у него это было верным признаком смущения.

— Я вот тут подумал кое о чем, мистер Аллейн.

— О чем же?

— В этом деле есть еще один момент, который вы, конечно, уже давно учли, потому и говорить о нем не стоит. Но раз уж вы спросили… Я имел в виду другую молодую пару. Мистера Бантлинга и мисс Мэйтленд-Майн.

— Да, знаю. Они миловались на лужайке до тех пор, пока все остальные не вернулись в Бэйнсхолм, и могли провернуть это дело. Да, Братец Лис, могли. Вполне могли.

— Было бы здорово снять с них подозрения.

— Вы говорите «здорово» про самые разные вещи, от смертной казни до холодного барашка с огуречным соусом. Но я согласен — было бы здорово.

— Понятно, что какой-нибудь ушлый адвокат, не найдя ничего получше, может заявить, что у молодого человека был мотив.

— Конечно.

— Впрочем, в том, что касается молодой леди, это звучит довольно смехотворно. Кажется, вы говорили, что они познакомились только вчера утром?

— Говорил. И похоже, влюбились друг в друга с первого взгляда. Но вы абсолютно правы, Фокс. В том, что касается молодой леди, это действительно выглядит смехотворно. А Эндрю Бантлинг одевается вполне консервативно. Трудно представить в его гардеробе пару шоферских перчаток со шнуровкой. Хотя, — Аллейн поднял палец, — почему бы ему не взять перчатки Лейсса? Где? Ну, например, в Бэйнсхолме. Или у мистера Пириода. Ладно, идем дальше. Бантлинг везет свою новую подружку на лужайку, раскрывает ей душу, потом надевает перчатки Лейсса и просит ее немного подождать, пока он передвинет мостик через ров.

— Да-да, и я о том же! — воскликнул Фокс. — Конечно, это очень глупо. — Он удовлетворенно кивнул. — Кстати, где он сейчас? Не то чтобы это было важно, но…

Аллейн посмотрел на часы:

— Думаю, Бантлинг мчится по шоссе в Лондон вместе с мисс Мэйтленд-Майн. О Господи! — вдруг воскликнул он.

— Что такое, мистер Аллейн?

— Сдается мне, они едут в гости к Трой, чтобы та посмотрела картины Бантлинга. Сегодня вечером. Николя спрашивала меня: не буду ли я против? Это было еще до начала следствия. Не сомневаюсь, что она ухватилась за эту мысль.

Тут он был абсолютно прав.

IV

— Конечно, это не «скорпион», — заметил Эндрю, переключая скорость, — но бегает довольно резво, изо всех лошадиных сил. У меня такое чувство, Николя, что мы уже сто раз ездили здесь вместе. Скажите, вас когда-нибудь называли «Ники»?

— Бывало.

— Я не люблю сокращений, но почему бы и нет. Все лучше, чем «Коля», — звучит как-то прозаично.

— Меня никогда не называли Коля.

— Тем более.

Николя посмотрела на него, чувствуя, как ее захлестывает волна необъяснимой радости. Интересно, почему его профиль приводил ее в такой восторг? Может быть, из-за линии подбородка, о которой так любят писать в дамских романах? Или благодаря форме его рта, к которому больше всего, пожалуй, подходил эпитет «благородный»? Она сама не понимала, в чем тут дело.

— Что случилось? — спросил Эндрю.

— Ничего. А что?

— Вы на меня смотрите, — заметил он, не сводя глаз с дороги.

— Простите.

— Не за что, милая Николя.

— Не надо торопиться.

— Я и не тороплюсь. Предел этой машины — пятьдесят миль в час. О, прощу прощения. Я понимаю, о чем вы говорите. Хорошо, не буду. Смею лишь заметить, что мои намерения не сводятся к тому, чтобы очертя голову броситься в любовную авантюру. Отнюдь нет.

— Я знаю.

— Можно спросить: что вы думаете о моей родне? Только без цензуры. Это не праздный вопрос.

— Мне нравится ваша мама.

— Мне тоже, хотя должен заметить, что у нее прескверная репутация, о чем вы, конечно, и так хорошо знаете. Большая часть этих россказней — правда. Она действительно скандальная женщина.

— Но добрая. Я очень ценю доброту.

— Пожалуй. Если только не ввязывается с кем-то в драку. У нее очень щедрое сердце, и с ней можно говорить о чем угодно. Может быть, от иных ее словечек у вас поползут глаза на лоб, но это всегда будет умно и интересно. Я ее обожаю.

— А вы похожи на нее?

— Думаю, да, хотя я не настолько эксцентричен. Мне больше нравится уединение, и почти все свободное время я занимаюсь рисованием, что изолирует меня от общества. Знаю, что по мне этого не скажешь, но я серьезный художник.

— Не сомневаюсь. Вы как, очень современны? Интеллект, брызги красок и острые углы?

— Совсем нет. Сами увидите.

— Кстати, Сид сказал, что Трой будет рада, если мы заглянем в гости. Чтобы показать ваши работы.

— Сид?

— Супер-Интендант-Детектив Аллейн, СИД. Мои детские фантазии.

— Ну, если он не против, то я тоже. Хотя, по правде говоря, я не уверен, что решусь ей что-то показать. А вдруг она найдет мои картины скучными и пресными?

— Тогда она так и скажет.

— Этого я и боюсь. Кажется, у нее есть ученики? Дерзкие новаторы и мастера, у которых гениальность так и капает с бороды?

— Есть. Хотите, чтобы она и вас взяла?

— В ученики? Избави Боже.

— Простите за бестактный вопрос, но, наверно, теперь вы сможете получить галерею Грэнтема?

— Я сам хотел об этом сказать. Да, думаю, что смогу. Вряд ли Пи Пи станет очень уж возражать. Я говорил с ним вчера утром.

Николя вспомнила, как мистер Пириод отозвался о планах Эндрю. Она спросила: действительно ли он так уверен, что все будет в порядке?

— Не то чтобы уверен. Пи Пи много говорил про всякие традиции и тому подобное, но, мне кажется, его можно уговорить. Он не то что Хэл. Тот сразу встал на дыбы, потому что я решил уйти из гвардии, и вообще у него был жуткий характер. Бедняга Хэл… Все равно мне жаль, что мы так скверно расстались. Учитывая, что произошло потом, он был не так уж плох, — задумчиво добавил Эндрю. — Лучше, чем Бимбо, во всяком случае. Кстати, что вы думаете о Бимбо?

— Ну…

— Выкладывайте. Только честно.

— Да что о нем думать. Просто неприятный и скользкий тип.

— Не представляю, как маме могло прийти в голову выйти за него замуж. Хотя нет, представляю. — Пальцы Эндрю крепче сжали рулевое колесо. — Но лучше не будем об этом говорить.

Некоторое время он вел машину молча, предоставив Николя разбираться в своих сумбурных чувствах.

— Эндрю, — пробормотала она наконец, и когда тот ответил: «Да, милая?» — очень мягким и джентльменским тоном, сразу почувствовала себя обезоруженной. — Вот что… Вы когда-нибудь думали… Я знаю, это звучит дико… Но вы…

— Да, конечно, — перебил ее Эндрю. — Я понимаю, о чем вы. Думал ли я, что смерть Хэла для меня выгодна и что ваш Сид наверняка об этом знает? Думал, разумеется. Как ни странно, меня сие мало беспокоит. И вообще, мне не нравится, что я вываливаю все это на вас. Сижу тут, болтаю про свои дела и выгляжу несносным эгоистом. Я, наверно, вам страшно надоел?

— Нет, — честно ответила Николя. — Ничего подобного. Вы говорите о самом себе, и это вполне естественно.

— Бог мой! — простонал Эндрю. — Вы меня заставляете краснеть.

— Вообще-то я стала относиться к вам немного по-другому.

— По-другому? В каком смысле?

— Нет, — покачала головой Николя, — не будем спешить. Мы только вчера познакомились. У нас и так все бурлит и кипит, как в школьном опыте на химии. Лучше оставим этот разговор.

— Как скажете, — ответил он уныло. — Я вообще-то хотел предложить вам вместе пообедать. Или это тоже слишком «бурно»?

— Наверно, да, но я не против. У меня есть причина.

— Какая еще причина?

— Я уже говорила раньше. Вечером я собираюсь в гости к Трой, и мы могли бы пойти вместе и показать ваши работы. Сид сказал, что Трой будет рада.

Эндрю помолчал и вдруг расхохотался.

— Нет, ну надо же! — воскликнул он. — Меня, человека, подозреваемого в убийстве… нет-нет, не спорьте, так оно и есть… меня приглашают в гости к жене главного следователя. Разве это не странно?

— Почему же?

— Но он ведь тоже будет там? Хотя вряд ли. Он проведет весь вечер на Грин-лейн, распластавшись по земле и разглядывая в лупу отпечатки моих ботинок.

— Значит, договорились?

— Договорились.

— Когда мы сможем забрать ваши картины? Я живу недалеко от Аллейнов. Может, перекусим заодно у меня дома?

— Вместе с двумя вашими соседками?

— У меня нет соседок.

— Тогда с удовольствием.

Николя жила в однокомнатной квартире на Бромптон-роуд. Помещение было просторным, светлым и весьма аскетичным. Стены — белые, шторы и стулья — желтые. Возле северного окна стоял письменный стол, на котором красовались желтые тюльпаны. Над камином висела одна-единственная картина.

Эндрю направился прямиком к ней.

— Господи, это же Трой. И это вы!

— Написано в прошлом году, в мой двадцать первый день рождения. Очень мило с ее стороны, правда?

Наступило долго молчание.

— Чудесно, — промолвил Эндрю. — Чудесно.

Николя оставила его разглядывать картину, а сама позвонила Трой и отправилась на кухню.

Они перекусили холодным супом, омлетом, белым вином, сыром и салатом. Обед показался им превосходным. Оба вели себя образцово и сдержанно, несмотря на все токи и флюиды, почти ощутимо потрескивавшие в воздухе. Они только говорили, говорили без конца и были счастливы.

— Боже мой, уже почти девять! — спохватилась Николя. — Мы опоздаем к Трой. Кстати, она сказала, что будет рада вас видеть.

— Неужели?

— Почему вы оставили картины в машине?

— Не знаю. То есть знаю, но это не важно. Может, лучше останемся здесь?

— Идем, — твердо сказала Николя.

Когда они вышли и закрыли дверь, Эндрю взял ее за руки, поблагодарил и быстро поцеловал в щеку.

— Ну, пошли.

Они взяли холсты из машины и отправились пешком к дому Аллейнов, стоявшему в тупиковой улице недалеко от Монпелье-сквер. Для Николя эта вечерняя прогулка была так привычна, что все ее тревоги улетучились, и когда они позвонили в дверь и им открыла сама Трой, она уже не чувствовала ничего, кроме радости.

Трой была в черных брюках и свободной блузе: это значило, что она работает. Ее темные волосы короткими завитками падали на лоб. Эндрю застыл со своими холстами в напряженной позе, словно в руках у него были какие-то постыдные улики, с которыми его застигли на месте преступления.

— Я сейчас рисую в студии, — сообщила Трой. — Может быть, пройдем туда? Там лучше свет.

Эндрю неуверенно кивнул и последовал за ней.

Посреди комнаты на мольберте стоял большой рисунок углем, изображавший женщину с кошкой. На столе, за которым работала Трой, лежало вразброс еще несколько эскизов, ярко освещенных лампой.

— Миссис Аллейн, с вашей стороны было чрезвычайно любезно разрешить мне этот визит, — с трудом проговорил Эндрю.

— Почему же нет? — весело спросила Трой. — Вы ведь хотели показать свои работы?

— О Господи, да, — пробормотал Эндрю. — Николя на этом настояла.

Трой взглянула на него дружелюбно и заговорила о своем рисунке, рассказав о том, как убила уйму времени, меняя прическу у модели и облачая ее в разную одежду; она добавила, что это всего лишь предварительный набросок для большого портрета. Эндрю наконец чуть-чуть расслабился.

— Пожалуй, мы должны кое-что объяснить… — начала Николя.

— Не так много, как вам кажется. Рори час назад звонил из Литтл-Кодлинга.

— Он рассказал вам про отчима Эндрю?

— Да. Думаю, все это показалось вам ужасным, — повернулась она к Эндрю, — и в то же время нереальным, не так ли?

— Примерно так. Правда, мы… я с ним не так уж часто виделся. Я хочу сказать, что…

— Эндрю, — вставила Николя, — уверен, что С ид считает его одним из подозреваемых.

— Не хочу лезть не в своем дело, но мне это кажется маловероятным. Давайте посмотрим, что вы принесли.

Трой сняла с мольберта свой рисунок и поставила его к стене. Картины Эндрю с грохотом посыпались у него из рук.

— Ох, простите, — пробормотал он, покраснев.

— Да ладно, успокойтесь, — подбодрила его Трой. — Я ведь не дантист. Ставьте на мольберт.

Первое полотно оказалось натюрмортом: подоконник, тюльпаны в красной вазе и крыши за окном.

— Так, так, — протянула Трой и села перед мольбертом.

В этот момент Николя пожалела, что недостаточно хорошо разбирается в живописи. Но она видела, что полотно написано свободно и уверенной рукой, с хорошим чувством цвета и стиля. Если бы эта картина попалась ей где-то в другом месте, Николя, наверно, пришла бы от нее в восторг. В ней не было ни капли дилетантства.

— Ну что ж, понятно, — произнесла Трой, и по ее тону было ясно, что она имела в виду: «Понятно, что вы художник и правильно сделали, что сюда пришли».

Она заговорила с Эндрю, расспрашивая о его палитре и условиях, в которых он работал. Потом посмотрела его следующую работу. Это был портрет: пламенеющая шевелюра Дезире и ее безумные глаза на цветочном фоне. Она сидела в ярком свете, и цветовая гамма казалась немного ядовитой.

— Моя мама, — пояснил Эндрю.

— Решили поиграть с цветом, верно? Обратили внимание, как трудно изображать глаза в три четверти? Вот тут получилось не очень хорошо, согласны? А этот розовый мазок слишком выбивается из гаммы. Давайте дальше.

Следующий, и последний, холст изображал мужской торс на фоне белой стены. В каждом штрихе сквозило внимание к анатомическим деталям.

— Боже мой, вы почти сняли с него кожу! — воскликнула Трой. Она несколько минут разглядывала полотно, потом спросила: — И что вы собираетесь делать с этим дальше? Хотите работать у меня раз в неделю?

После этого Эндрю наконец обрел дар речи и выразил такую бурную радость, что Николя, и без того уже почти счастливая, испытала прилив блаженства.

И только гораздо позже, когда Трой принесла пиво и они заговорили о галерее Грэнтема, она вспомнила о мистере Пириоде.

— С вами, наверно, свяжется мой новый босс, — предупредила Николя. — Он пишет книгу об этикете, и издателям нужен его портрет. Сам он немного стесняется к вам обращаться, потому что вы отказали одному из его друзей-аристократов. Вы ведь его знаете — мистера Пайка Пириода?

— Еще бы. Он не пропускает ни одного вернисажа, где собирается светское общество. Будь я проклята, если напишу его портрет.

— Я боялась, что вы так и скажете.

— Знаете, этот человек — просто-напросто мошенник. Как-то он обратился к одному моему ученику с просьбой сделать живописную копию с гравюры, которую где-то раскопал: с гвардейцем короля Георга на фоне грозового неба. Он сказал, что это его предок. Может, так оно и есть, но после всяких околичностей он совершенно ясно дал понять, что хочет выдать эту картину за полотно восемнадцатого века! Мой ученик сидел тогда без гроша и, боюсь, все-таки выполнил его заказ.

— Ну да, — со вздохом подтвердила Николя. — Я видела ее в библиотеке. Наверно, вы правы, хотя мне все равно кажется, что он душка. Вы согласны, Эндрю?

— Возможно. Но по-моему, он старый осел. С другой стороны… не знаю. Вряд ли Пи Пи просто глуп. По-моему, тут есть элемент какого-то пошлого лицемерия.

— Скорее, ребячества, — возразила Николя, но Эндрю взглянул на нее с таким обожанием, что у нее закружилась голова.

— Пусть так, — кивнул он. — Лучше давайте забудем про Пи Пи.

— Не могу. Он весь день был такой несчастный. Пытался писать главу про «светские нюансы», как он их называет, а сам то и дело застывал в унынии. Ему и вправду было плохо. Словно все его угнетало.

— Что, например? — спросила Трой. — Хотите еще пива?

— Нет, спасибо. Не знаю, но он с утра что-то мрачно напевал себе под нос. А потом вдруг становился белым как побелка. Или начинал бормотать: «Нет, нет, я не должен, это невозможно», — и вид у него был совершенно убитый.

— Очень странно, — заметил Эндрю. — А что он пел?

— Не помню… нет, помню! Конечно, помню, потому что то же самое он пел вчера вечером, после обеда: мурлыкал одну песенку, а потом сам на себя злился. Но сегодня все иначе. Он как будто сам не свой.

— Что за песенка?

— Модный мотивчик, который этот кошмарный Леонард насвистывал за столом. И потом еще напевал, когда разглядывал портсигар у окна: «Если хочешь ты того же, что и я, — я не прочь. Люди часто думают не то, что говорят. Я не прочь».

— Явно не репертуар Пи Пи.

— Да, и звучало это очень странно.

— Вы говорили об этом Рори? — спросила Трой.

— Нет. Мы с ним с тех пор не виделись. Да и зачем?

— И то верно.

— Послушайте, — поспешила добавить Николя, — что бы мы ни думали о мистере Пириоде, он абсолютно не способен ни на какой обман… — Она остановилась, почувствовав, как ее снова охватывает паника. — То есть я хочу сказать: на серьезный обман.

— Ни в коем случае, — поддержал ее Эндрю. — Я имел в виду: не способен.

Николя встала:

— Уже четверть двенадцатого. Нам пора, Эндрю. Простите, Трой.

Зазвонил телефон, и Трой взяла трубку. Голос на другом конце линии отчетливо произнес:

«— Привет, дорогая?»

— Привет, — сказала Трой. — Все еще занят?

«— Более чем. Николя у тебя?»

— Да. Она и Эндрю Бантлинг.

«— Можно с ней поговорить?»

— Сейчас.

Она протянула трубку, и Николя взяла ее, чувствуя, как у нее колотится сердце.

— Привет, Сид, — сказала она.

«— Привет, Николя. Тут возникла одна ситуация, в которой, я надеюсь, вы поможете нам разобраться. Вы ни с кем не говорили после того, как мы расстались?»

— Говорила. С Эндрю.

«— А с кем-нибудь еще? Только не делайте поспешных выводов, но… Мистер Пириод, случайно, не спрашивал вас: рассказывали ли вы мне о том, что говорилось за обедом?»

Николя сглотнула слюну.

— Спрашивал. Но он просто переживал, что вы узнаете, как мистер Картелл высмеивал его страсть к генеалогии и прочему. Особенно его волновало: не говорила ли я вам про ту историю с записями в приходской книге?

«— И вы ответили, что говорили?»

— Пришлось, ведь он прямо меня об этом спросил. Я старалась особенно не распространяться.

«— Ясно. А теперь один важный вопрос, Николя. Вы, случайно, не знаете, как мистер Пириод может быть связан с одной популярной песенкой?» — С песенкой? Но… я не… «— Что-то вроде «Я не прочь»».

Пикси

I

В пять минут двенадцатого Аллейна позвали к телефону. Он и Фокс сидели в пабе Кодлинга и ломали голову над пропавшими перчатками, когда к ним подошел владелец заведения, судя по всему, сгоравший от любопытства.

— Вам звонят, сэр, — сообщил он Аллейну. — По местной линии. Я не разобрал фамилию. Если что, в соседнем зале никого нет.

Суперинтендант прошел в соседний зал. Взял трубку:

— Аллейн слушает.

Мистер Пайк Пириод возбужденно заговорил на другом конце провода:

«— Аллейн? Слава Богу! Простите, что беспокою в такой час. Есть одна вещь, которую я должен вам…»

Аллейн услышал тупой удар, потом более мягкий и тяжелый звук и, наконец, молчание. Он подождал секунду. В отдалении что-то слабо щелкнуло, и снова наступила тишина. Аллейн перезвонил, но услышал сигнал «занято».

Он положил трубку, обернулся и увидел Фокса.

— Пойдемте! По дороге расскажу. — Как только они вышли из паба, Аллейн бросился бежать, и Фокс, громко отдуваясь, последовал за ним. — Это был Пириод, — на ходу объяснил Аллейн. — С ним что-то не так. Он оборвал разговор на середине. Я слышал подозрительные звуки.

Переулок с пабом выходил на лужайку, у которой стоял дом мистера Пириода. На улице не было ни души, и их башмаки громко застучали по брусчатке. Где-то на другом конце поля тявкал пекинес Конни Картелл. Довольно далеко, очевидно, из приходской школы, чуть слышно доносилось хоровое пение.

В доме мистера Пириода горело только окно: в библиотеке. Стараясь как можно тише ступать по сухому гравию, они торопливо приблизились к балкону, окруженному с двух сторон кустами лавра. Стеклянная дверь оказалась слегка приоткрыта.

Первое, что увидел Аллейн, был рабочий стол Николя с зачехленной пишущей машинкой и пачками бумаг. Справа от него вдоль бокового окна вытянулся стол мистера Пириода. Стоявшая на нем лампа с абажуром бросала в комнату желтый сноп света, придававший ей сходство с ярко освещенной сценой. По темному столу тянулся витой шнур, на нем в воздухе болталась трубка телефона, а рядом безвольно висела рука мистера Пириода. Он сидел в кресле неподвижно, нагнувшись вперед и зарывшись лицом в бумаги. Его волосы были растрепаны, как у ребенка, а по виску и по щеке к ноздрям бежала тонкая струйка крови.

— Вызовите доктора! — не оборачиваясь, приказал Аллейн. — Как его там… Электона.

Фокс пробурчал:

— Я позвоню с другого телефона.

Он осторожно положил трубку на рычаг и вышел в коридор.

Мистер Пириод был жив. Наклонившись, Аллейн услышал его дыхание: легкий всхрапывающий звук. Пульс почти не прощупывался.

Вернулся Фокс:

— Доктор выехал. Обыскать сад?

— Да. Пириода лучше не трогать. А я посмотрю внутри.

В доме было тихо и безлюдно. Аллейн переходил из зала в зал, открывая и закрывая двери и чувствуя запах давно обжитых помещений. Он напряженно вглядывался и вслушивался, но не замечал ничего особенного. У миссис Митчел крепко пахло горячими бигуди, у Альфреда — сапожной ваксой. Комната мистера Пириода благоухала мастикой и лосьоном для волос, а в спальне мистера Картелла стоял аромат свежих полотенец и мыла. Везде все было в полном порядке.

Аллейн вернулся в библиотеку почти одновременно с Фоксом.

— Ничего, — доложил инспектор. — И никого.

— А вот и оружие, — заметил Аллейн.

Это было бронзовое пресс-папье в форме рыбы, которое Дезире подарила мистеру Пириоду. Оно лежало на ковре рядом с его обвисшей рукой.

— Я вызову наших ребят, — предложил Фокс. — Они в пабе. А вот и доктор.

Электон вошел в комнату с видом человека, терпением которого злоупотребляют.

— Ну, что тут еще стряслось? — спросил он и направился прямо к пациенту.

Аллейн подождал, пока доктор закончит осмотр.

— Короче, так, — сказал Электон. — У него сильное сотрясение мозга. Не думаю, что есть серьезные черепные травмы. Полдюйма вправо или влево, и все могло кончиться иначе. Лучше его куда-нибудь перенести. Где этот малый, как его там… Альфред, кажется?

— На приходском собрании, — ответил Аллейн. — Мы можем принести матрац. Как насчет дивана в гостиной?

— Сойдет. Это лучше, чем тащить его на руках через весь дом.

Аллейн и Фокс перенесли мистера Пириода в гостиную и положили на диван. Доктор Электон придерживал пострадавшего за голову.

— Он сможет говорить? — спросил Аллейн.

— Может быть. А может быть, и нет. Я знаю не больше вашего. Хорошо бы доставить его в больницу. Я могу найти сиделку. Что с ним случилось?

— Кто-то оглоушил его бронзовым пресс-папье. Вам надо на него взглянуть. Только старайтесь ничего не трогать без крайней необходимости. Фокс вам все покажет. Я останусь здесь. Если что-то изменится, я вас позову.

— Попытка убийства? — спросил доктор Электон.

— Похоже на то.

— Так-так, — покачал головой доктор и вместе с Фоксом вышел из комнаты.

Аллейн пододвинул стул и стал смотреть на мистера Пириода.

Глаза у того были чуть приоткрыты, дыхание, по-прежнему хриплое и трудное, стало немного ровнее. Аллейн услышал, как доктор Электон говорит по телефону.

В дверь позвонили. Приехали ребята, подумал суперинтендант. Фокс разберется.

Мистер Пириод открыл глаза и тускло уставился куда-то в пустоту.

— Все хорошо, — наклонившись к нему, сказал Аллейн.

В комнату вернулся доктор Электон:

— Да, это пресс-папье, на нем следы крови. — Он подошел к дивану и взял мистера Пириода за руку. — Не волнуйтесь, с вами все в порядке.

Губы вяло шевельнулись. Послышался какой-то неопределенный звук, потом свистящий шепот:

— Это все песня.

— Песня? Какая песня? — спросил суперинтендант.

— У него сильное сотрясение, Аллейн.

— Какая песня?

— Надо сказать Аллейну. Он свистел. Плохие манеры. За обедом.

— Какая песня?

— Не мог… выбросить из головы, — жалобно прохрипел мистер Пириод. — Так глупо. Я не прочь. Глупость. Я узнал. Сразу. — Шепот угас, и какое-то время губы шевелились беззвучно. Потом обычный голос мистера Пириода, очень четкий и ясный, спокойно произнес: — Могу я поговорить с суперинтендантом Аллейном?

— Да. Аллейн слушает.

— Я должен вам сказать. Этот свист. Я его узнал. Прошлой ночью. На лужайке. Мне не следовало… но чувство долга…

Наступило долгое молчание. Аллейн и доктор Электон обменялись взглядами.

— Я не прочь, — прохрипел голос. — Как вульгарно.

Глаза закрылись.

— На то, чтобы он пришел в себя, может уйти несколько часов, Аллейн.

— Он что-нибудь тогда вспомнит?

— Может быть, все, вплоть до момента удара. Если нет серьезных повреждений мозга. — Доктор Электон склонился над пациентом. — Кровь течет. Надо наложить пару швов. Где мой саквояж? — Доктор вышел.

Фокс разговаривал с коллегами в коридоре.

— Надо опечатать библиотеку, и поставим кордон вокруг дома.

— Как насчет обыска? — спросил кто-то. Аллейн догадался, что это Уильямс.

— Лучше спросить шефа.

Фокс и Уильямс вошли в комнату вместе с доктором Электоном, который принес свой саквояж.

— Подержите ему голову, ладно? — попросил он Аллейна.

Тот взял двумя ладонями голову мистера Пириода и обратился к Фоксу и Уильямсу:

— Похоже, пресс-папье бросил человек, стоявший между столом и балконом, когда Пириод звонил. Я слышал, как телефонная трубка упала на пол, а потом раздался щелчок, будто распахнули балконную дверь. В аллее вы ничего не найдете. Земля сухая, как камень, да и в любом случае через этот балкон ходили все, кому не лень. У нападавшего было достаточно времени, чтобы замести следы и скрыться, но надо все-таки выставить охрану: он мог спрятаться где-нибудь в саду. Райкс и Томпсон с этим справятся. А вы, Фокс, отправляйтесь к мисс Картелл. Кто-то должен остаться здесь на тот случай, если он заговорит. Боб, вы не против?

— Нет, конечно, — ответил суперинтендант Уильямс.

— А я позвоню в Лондон.

— В Лондон? — переспросил Уильямс.

— Может быть, кое-что узнаю. Фокс, встретимся у мисс Картелл. О'кей?

— О'кей, мистер Аллейн.

— А Бейли пусть займется пресс-папье. Думаю, оно лежало на столе возле балкона. Там несколько пачек бумаг, и все, кроме одной, хорошо спрессованы. Кстати, в пепельнице лежат два окурка с губной помадой. Мисс Ралстон и Лейсс курят «Мэйнсейлс», леди Бантлинг — «Кафардс», а мистер Пириод — турецкие. Пусть Бейли проверит. Перчатки! — спохватился Аллейн. — Нам надо найти эти чертовы перчатки. Может, тут они и ни при чем, но все шансы на то, что убийца был в перчатках. Ладно, давайте займемся делом.

В этот момент — было без четверти двенадцать — он позвонил Николя Мэйтленд-Майн.

Потом Аллейн вернулся в гостиную к Электону:

— Он сказал что-нибудь еще?

— Нет.

— Вот что, Электон: вы не могли бы побыть здесь немного вместе с Уильямсом? У нас мало людей, но нам важно каждое слово пострадавшего, а если он заговорит, Уильямсу понадобится свидетель. Кто-нибудь сменит вас, как только появится возможность.

— Ладно.

— Я вам очень признателен. Боб, запишите все, что он скажет.

Аллейн уже хотел уйти, как вдруг с дивана донесся слабый, еле слышный звук. Он продолжался секунды две, потом затих. Неизвестно, где в этот момент пребывала душа мистера Пириода, но он пытался петь.

II

Когда Аллейн выходил из дома, его остановил детектив-сержант Бейли.

— Есть одна мелочь.

— Какая мелочь?

— На гравии под балконом мы ничего не нашли, зато кое-что заметили на ковре.

— Что?

— Сигаретный пепел. Вдавленный в ворс двумя женскими каблуками, между прочим.

— Хорошая работа. Продолжайте.

Аллейн вышел на улицу и двинулся по аллее.

Ночь была темной, пасмурной, довольно душной. Подходя к садовым воротам, Аллейн уловил едва заметное движение в черноте разросшейся у дорожки зелени. Райкс или Томпсон, спрятавшиеся в засаде, или… Он прислушался и снова различил шорох и тяжелое дыхание. В эту минуту по аллее заплясал свет электрического фонарика, и с противоположной стороны появился сержант Райкс: очевидно, он пересек лужайку и пробрался сквозь окружавшие дом кусты. Сержант посветил в лицо Аллейну.

— Ох, простите, сэр. Тут нет ничего интересного, сэр. Только собачьи следы. Двух собак.

Аллейн молча кивнул ему на темные деревья.

— А? — не понял Райкс. — Что там? — Потом громко вскрикнул: — Вот черт!

Играть в прятки уж не имело смысла. Аллейн шепнул:

— Смотри в оба, дурень, — включил свой фонарь и направил на деревья.

— Вперед, живо! — скомандовал он, и Райкс последовал за ним.

Аллейн быстро прошел мимо низких кустиков и посветил в самую глубь чащи. Луч выхватил из темноты миссис Митчел и Альфреда Белта, который крепко сжимал ее в объятиях.

— О, прошу прощения, сэр, — произнес Альфред.

Миссис Митчел вскрикнула:

— Ах, какое совпадение! Боже мой, что о нас могут подумать, — и захихикала.

— Что мы о вас подумаем, — заметил Аллейн, — будет во многом зависеть от того, что вы нам расскажете. Пойдемте.

Альфред посмотрел на свои руки, словно это был какой-то чужой предмет, выпустил миссис Митчел и направился к аллее.

— Полагаю, сэр, — произнес он напряженным голосом, — ситуация и так вполне понятна.

— Мы не стали возвращаться через боковые ворота, — затараторила миссис Митчел, — потому что я боюсь тут ходить после того, что случилось.

— Смею заметить, сэр, вполне понятная реакция для женщины.

— Мы возвращались с приходского собрания, — сообщила миссис Митчел.

— Миссис Митчел наградили почетным подарком за работу в Женском комитете, и, как мне кажется, вполне заслуженно. Я принес ей свои искренние поздравления.

— Отлично, — сказал Аллейн. — Примите и мои.

— Большое спасибо, сэр. Это чайная ложка, — пояснила миссис Митчел и показала свой трофей.

— Именная, — добавил Альфред.

— Замечательно. Вы провели весь вечер вместе?

— Не так чтобы вместе, сэр. По случаю награждения миссис Митчел находилась на трибуне, а я всего лишь составил ей эскорт.

— Все сходится, как фрагменты головоломки, — пробормотал Аллейн себе под нос. — Что вы собираетесь делать дальше?

— Дальше, сэр?

— Дальше.

— Как вам сказать, сэр. Я надеюсь уговорить миссис Митчел пропустить со мной стаканчик перед сном. После чего мы разойдемся по своим комнатам. — Альфред сделал акцент на последних словах.

— Если собака позволит, — неожиданно брякнула миссис Митчел.

— Собака?

— Пикси, сэр. Она все еще на свободе. Могут быть проблемы.

— Скажите, Альфред, когда вы расстались с мистером Пириодом?

— Расстался с ним, сэр?

— Я хочу сказать: сегодня вечером.

— После того, как подал ему кофе, сэр. Примерно в половине девятого.

— Вы не знаете: он ждал от кого-нибудь телефонного звонка?

— Я об этом ничего не слышал. Он мне не говорил. С мистером Пириодом все в порядке, сэр?

— Нет, не все в порядке. Его пытались убить, у него сильное сотрясение мозга.

— О Боже! — вскрикнула миссис Митчел и прижала ко рту ладонь.

— Моего джентльмена? Где он? Постойте! — воскликнул Альфред. — Я должен пойти к нему.

— Разумеется. С ним сейчас доктор Электон и суперинтендант Уильямс. Расскажите им обо всем, хорошо?

— Конечно, сэр.

— И еще одно. Когда вы чистили пепельницы в библиотеке?

— После обеда, сэр. Как всегда.

— Превосходно. Спасибо.

— Спасибо вам, сэр.

Аллейн проводил их взглядом, а сам пересек лужайку и направился к дому мисс Картелл. Какая-то пара, тесно обнявшись, возвращалась домой, скорее всего с приходского собрания. Больше ему никто не встретился.

В гостиной мисс Картелл он нашел Фокса, перед которым собрались все обитатели дома. В таких случаях инспектор всегда напоминал ему надежную овчарку.

Конни накинула бледно-лиловый пеньюар, из-под которого торчали край ночной рубашки и уродливые шлепанцы. Лейсс был в брюках и рубашке, а Моппет — в том же неглиже, которое он видел сегодня утром. На ее лице остались следы макияжа, бледная помада была смазана, волосы растрепаны. Она выглядела мрачной и испуганной. Труди, с папильотками в волосах, но полностью одетая, стояла, окаменев от изумления.

Конни вздохнула:

— Боже мой, это просто ужасно. Как он?

— Пока без сознания.

— Я имела в виду: насколько все плохо?

Аллейн ответил, что не знает.

— Но что, черт возьми, произошло?! — Конни раздраженно покосилась на Фокса. — Вытаскивают людей из постели, задают какие-то вопросы…

— Ох, тетя, бросьте, — угрюмо перебила ее Моппет. — И так все ясно.

— А мне неясно.

— Неужели? — насмешливо вставил Леонард.

Фокс терпеливо доложил:

— Дело идет довольно туго, мистер Аллейн. Я попытался объяснить, что, согласно обычной процедуре, мы должны установить, где сегодня вечером находились все эти достойные люди.

— Безусловно.

— Так вот. Мисс Картелл, судя по всему, весь вечер была дома, не считая того времени, когда она выгуливала свою собаку…

— Вот именно! — немедленно вскипела Конни. — Если бы не эта чертова сучка, а бы уже давно была в кровати. И где мой Ли? Вот что я хочу знать. Он стоит огромных денег, и если с ним что-нибудь случится из-за этой взбесившейся твари, вы мне за него ответите. — Она в ярости скрестила руки на груди.

— Маленькая собачка сбежала из дома, — пояснил суперинтенданту Фокс.

Моппет хрипло засмеялась.

— А как это случилось? — спросил Аллейн.

— Я вам скажу как! — пустилась в объяснения Конни. — Только я собралась ложиться, как Пи попросился выйти. Я его уже выводила, но он настаивал, и мы пошли. Не успели мы выйти в сад, как я увидела эту тварь, и он тоже. Вдруг она куда-то помчалась, а Пи вырвался у меня из рук и бросился за ней. Я не могла его удержать из-за больного пальца. А то никогда бы ему не вырваться, — заключила она с гордостью.

— Когда я приехал, — добавил Фокс, — мисс Картелл была в саду и звала свою собачку.

— Вы должны организовать поиски, — потребовала Конни, — вот что. Организовать поиски. Мне очень жаль Пи Пи, но я не могу ему помочь.

— Когда это случилось?

— Что?

— История с пекинесом.

— Откуда мне знать, черт возьми?! — вспылила Конни. — Мне казалось, я проторчала на улице несколько часов. Носилась по всему поселку. Посмотрите на мои ноги! Хорошо, что меня никто не видел. Да мне плевать. Не представляю, куда он мог деться.

— Когда вы легли спать?

— Я не ложилась спать.

— Хорошо, когда вы были готовы лечь спать?

— Не знаю. Нет, знаю. Часов в девять.

— Рановато.

— Я хотела посмотреть телевизор, устроившись в кровати.

— И посмотрели?

— Начала было, но потом пошла какая-то ерунда про банды подростков, и я заснула. Ли меня разбудил. Он попросился выйти.

— Ну что ж, — вздохнул Аллейн, — прогресс налицо.

— Если вы со мной закончили…

— Я попрошу вас остаться еще на пару минут.

— Вот черт! — простонала Конни, заламывая руки.

Аллейн повернулся к Моппет и Леонарду:

— А вы, я полагаю, не участвовали в поисках?

Лейсс лениво потянулся в кресле:

— Боюсь, что нет. Я ничего не слышал.

— Но я вас звала! — возмутилась Конни.

— Мне очень жаль, — пробормотала Моппет. — Я была в ванной.

— А краску с лица не смыли, — заметил Аллейн.

— Я не смываю краску, когда принимаю ванну.

— Но вы ее принимали?

— Да.

— Когда? Как долго?

— Не помню когда. Я не люблю торопиться.

— Фокс! — позвал Аллейн. — Будьте добры, сходите в ванную.

Инспектор направился к двери.

— Ну хорошо, — раздраженно буркнула Моппет, — я не принимала ванну. Я собиралась, но потом услышала весь этот шум и то, как тетя зовет Ли. Я пошла в комнату Ленни и сказала, что мы должны что-то сделать. Мы говорили об этом, а потом пришел ваш друг мистер Фокс и позвал нас всех сюда.

— А раньше? До того как вы хотели принять ванну?

— Мы просто разговаривали.

— Где?

— В моей комнате.

Конни посмотрела на нее с отчаянием.

— Господи, что ты говоришь, — пробормотала она безнадежным тоном. — Что подумает мистер Аллейн? — Конни с тревогой покосилась на детектива. — Я могу за них поручиться, — заявила она решительно. — Они оба были дома. Весь вечер. Я клянусь.

— Вы спали перед телевизором, мисс Картелл.

— Нет, я только прикорнула на минутку. Я бы знала, если бы кто-то вышел. Я всегда знаю. Они вечно хлопают дверью. И потом я слышала, как они говорят и смеются наверху.

— А вы можете нам чем-то помочь, Труди? — спросил Аллейн.

— Я ничего не знаю. Я была в приходской столовой, там плясали, я тоже. Шуплаттер368.

— Это их заводит, — засмеялся Леонард.

— Я вернулась в половине двенадцатого и сделала свои волосы.

— Вы помогали в поисках?

— Что?

— Вы помогали искать маленькую собаку?

— А! Да. Я слышала, как кричала мисс Картелл: «Сюда, Ли! Сюда!» И я пошла.

— Вот-вот, — с мрачным удовлетворением подтвердила мисс Картелл.

Леонард пробормотал:

— Боюсь, ты зря тратишь время, приятель.

Аллейн повернулся к Конни:

— Сегодня были какие-то телефонные звонки? Не связанные с обычными домашними делами?

Женщина посмотрела на него невидящим взглядом.

— Не знаю. Нет. Не думаю. Вряд ли. Я не звонила.

— Может быть, звонил кто-то другой? Или звонили ему? Мистер Лейсс?

— Да, я звонил в Лондон, — отозвался Леонард. — У меня срочная деловая встреча. Спасибо, что меня задерживаете.

— Звонок оказался чертовски долгим, — буркнула Конни, очевидно, подумав о счетах.

— С кем вы говорили?

— С парнем из моего клуба, — высокомерно ответил Леонард.

— Из «Асиенды»?

Лейсс бросил на суперинтенданта злобный взгляд, откинулся в кресле и уставился на потолок.

— Это был единственный звонок? — продолжал расспросы Аллейн.

— Насколько мне известно, — кивнула Конни.

— Какие-то сообщения?

— Сообщения?

— Да. Записки? Устные послания?

— Нет, насколько я знаю, — устало ответила Конни.

— Послания? — переспросила Труди. — Да? Послания?

— Я спрашиваю, не приносил ли кто-то письма, записки или других сообщений?

— Никто не приносил! — вмешалась Моппет.

— Но да, мисс. Приносил. Вам. Мистер Белт.

— Какого дьявола! — возмутился Леонард. — Не должна же горничная помнить каждую чертову записку. Это не имеет никакого отношения…

— Тихо! — перебил его Аллейн, подняв палец. Леонард замолчал. — Значит, Белт принес вам письмо от мистера Пириода? Когда, мисс Ралстон?

— Не знаю.

— После чая, — вставила Труди.

— Что было в письме?

— Я не обратила на него внимания. Не помню, — покачала головой Моппет.

— Ты не обязана говорить, — напомнил Леонард. — Молчи.

Он начал насвистывать сквозь зубы. Моппет толкнула его локтем, и Лейсс сразу умолк.

— Что это за песня? — спросил Аллейн. — «Я не прочь»?

— Понятия не имею, — ответил Леонард. Моппет побледнела.

— Вы исправили течь в радиаторе?

Моппет издала какой-то неопределенный звук.

— Мисс Ралстон, — продолжал Аллейн, — вы насвистывали вчера вечером у садовых ворот мистера Пириода?

Все в комнате замерли, словно в киноаппарате остановили пленку.

Моппет пробормотала:

— Что за чушь. Вы имели в виду: на лужайке?

— Я уже сказал: ты не обязана ничего говорить. Просто помалкивай, малышка, — бросил ей Леонард.

— Моппет! — крикнула Конни. — Не говори! Ничего не говори, милая.

Моппет прижалась к ней, свернувшись в комок, как испуганный котенок.

— Тетя Кон! — всхлипнула она. — Я не виновата. Пожалуйста! Тетя Кон! Я ничего не сделала. Пусть он отстанет. Тетя Кон!

Конни обняла ее неловким жестом, в котором было что-то бесконечно трогательное. Она подняла голову и с отчаянием посмотрела на Аллейна.

— Моя девочка ничего не скажет, — тихо произнесла мисс Картелл. — Не пугайте ее.

В дверь громко позвонили.

— Открыть? — невозмутимо спросила Труди.

— Да, пожалуйста, — кивнул Аллейн.

Леонард встал и отошел в угол комнаты. Конни своими грубыми руками тихо поглаживала Моппет, словно большую собаку. В коридоре послышались громкие голоса и возгласы Труди.

— Господи! — простонала Конни. — Кто там еще?

— Не пускай их, — захныкала Моппет. — Кто это? Не пускай их.

Конни немного отодвинулась. Моппет бросила на Аллейна злой и испуганный взгляд и, подойдя к Леонарду, громко прочистила свой нос.

В коридоре раздался приглушенный лай, и женский голос произнес: «Заткнись, дуреха!» — потом добавил, обращаясь, очевидно, к Труди: «Мы только на минуточку».

В комнату вошли Дезире Бантлинг и ее муж. Дезире, одетая в ярко-зеленое пальто с норкой, несла на руках взъерошенного пекинеса.

— Привет, Конни! Смотри, что мы нашли.

Мисс Картелл бросилась к собаке и схватила ее с такой же страстью, с какой раньше прикрывала Моппет.

— Привет, Рори, — помахала рукой Дезире. — Ты все еще здесь? Добрый вечер, — кивнула она Фоксу, Моппет и Леонарду.

Бимбо сообщил:

— Мы нашли его, когда он развлекался с той боксершей.

— Она снова укусила беднягу Бимбо, — добавила леди Бантлинг. — И в ту же руку. Похоже, это стало у нее традицией. Милый, покажи им.

Бимбо, державший левую руку в кармане, пробурчал:

— Лучше оставим эту тему, дорогая.

— Он так переживает из-за этой руки, — пожала плечами Дезире. — Не понимаю почему.

— Плохо-ой малыш, — проворковала Конни. Пес радостно лизнул ее лицо.

— Мы подумали, что ты тут вся извелась, вот и притащили его сюда. Боюсь, она его соблазнила, Конни, — заметила леди Бантлинг.

— Это природа, — вставила Труди. Она стояла в дверях.

— Ну да, — усмехнулась Дезире. — Вот что я называю: «изложить дело в двух словах». — Она обвела взглядом комнату. — Мы и не знали, что у вас тут вечеринка. Простите, что потревожили. Пойдем, милый.

— Задержитесь на минутку, — остановил их Аллейн.

Леди Бантлинг оглянулась с беспечным видом.

— Ну, что еще? — бросила она и села на стул.

— Где вы нашли собаку?

Оба супруга ответили, что заметили ее на лужайке, вместе с Пикси. У них ушло много времени, чтобы поймать Ли. Со стороны это, наверное, смотрелось очень глупо, добавила Дезире, если бы нашлось, кому смотреть. Она сунула сигарету в мундштук. Ее красивые перчатки были испачканы грязью.

— Куда вы ехали?

— Возвращались домой после ужина в Борнли-Грин. Скучный генерал и его жена. Вечер не удался.

— Поздновато для ужина.

— Был еще бридж, дорогой мой.

— Понятно. Скажите, — продолжал Аллейн, — вы общались с Пайком Пириодом после того, как я уехал из Бэйнсхолма?

— Нет, — быстро ответил Бимбо. — А что?

Аллейн повернулся к Дезире. Та молча подняла брови.

— А вы? — спросил он.

— Я заглянула к нему по дороге в Борнли-Грин. Хотела кое-что сказать. Бимбо ждал в машине.

— Это касалось того письма, о котором мы говорили перед моим отъездом из Бэйнсхолма?

— Ну да. — Она слегка улыбнулась. — Прости, я передумала. Я ему все сказала.

— Не понимаю, что тут происходит, — пробормотала Конни.

Она с тревогой посмотрела на Моппет, которая уже взяла себя в руки и стояла вместе с Леонардом в углу комнаты, прислушиваясь к разговору.

— Тут вы не одиноки, тетя, — подала реплику девушка.

Бимбо громко произнес:

— Не знаю, как других, а меня все это начинает здорово раздражать. Нам задают деликатные вопросы, абсолютно ничего не объясняя. Если честно, я сыт этим по горло.

— Верно, верно, — поддакнул Леонард; Бимбо покосился на него с глубоким отвращением.

— Боюсь, дорогой, тебе придется с этим примириться, — возразила Дезире. — Думаю, наши чувства сейчас не имеют ни малейшего значения.

— Все равно, я хочу знать. Что это за расспросы про Пи Пи? Почему бы вам не спросить его самого, черт возьми?! Можно подумать, мы живем в полицейском государстве! — выпалил Бимбо, раздраженно глядя на Аллейна.

— Мистер Доддс, все контакты с мистером Пириод ом за последние несколько часов имеют важное значение, поскольку сегодня вечером, около одиннадцати часов, его пытались убить.

Существует не так много способов, которыми люди умеют выражать свои эмоции. Они могут расплакаться или оцепенеть, покраснеть или побледнеть, напустить на себя туманный вид или попросту сесть и разинуть рот. Дезире и Бимбо сделали именно последнее.

Через какое-то время леди Бантлинг воскликнула:

— Не может быть!

Бимбо почти одновременно выдохнул:

— Это невозможно!

— Напротив, — возразил Аллейн, — возможно и, увы, вполне реально.

— Пытались убить, — эхом повторил Бимбо. — Как? Зачем?

— Бронзовым пресс-папье. Вероятно, — Аллейн повернулся к Дезире, — это произошло из-за того, что вы рассказали ему про письмо, которое он по ошибке прислал вам и которое вы отдали мне.

III

Аллейн смотрел на нее, не отрывая взгляда. «Ты и глазом не моргнула, девочка моя, — подумал он. — Даже если я здорово тебя задел, ты никогда не подашь виду».

— Вряд ли, — спокойно возразила леди Бантлинг.

— Постойте! — встрепенулась Конни. — Так ты тоже получила от него странное письмо? Но… что все это значит?

— Больше того, я тебе не верю, — сказала Дезире Аллейну.

— Вы не имеете права бросать такие обвинения! — возмущенно воскликнул Бимбо. — Говорить людям, что они виноваты в каких-то покушениях, и при этом ничего не объяснять… Какие у вас доказательства?

— Поскольку вред уже причинен, — заметил Аллейн, — я могу привести очень много доказательств.

— Весьма любезно с вашей стороны! Но какое отношение Дезире имеет…

Аллейн перебил:

— Прямо или косвенно, вы все в этом замешаны. — Он сделал небольшую паузу. Никто не отреагировал, и детектив продолжал: — Я не особенно рассчитываю на то, что вы честно и откровенно ответите на мои вопросы, но мой долг вам их задать.

— Почему не ответим? — запротестовала Конни. — Не понимаю, с чего вы так решили. Бойзи часто говорил, что в делах об убийстве виновному нечего бояться. Он всегда так говорил. Я хотела сказать: невиновному, — торопливо поправилась она. — Ну, вы поняли, о чем я.

— Он был абсолютно прав. И если уж мы установили эту истину, почему бы нам не пойти дальше? Итак. Вчера за обедом мистер Картелл рассказал историю о человеке, который подделал запись в книге о крещениях, чтобы породниться с неким знатным семейством. Те из вас, кто там присутствовал, обратили внимание, что мистера Пириода сильно расстроила эта история. Вы согласны?

— Мне показалось, что Пи Пи ведет себя чертовски странно, — кивнула Конни. — Вид у него был такой, словно он готов наброситься на Бойзи с ножом.

Моппет, уже совсем успокоившись, добавила:

— По-моему, Пи Пи испугался, как бы дядя Хэл не рассказал все до конца. Он смотрел на него так, словно хотел убить. Не поймите меня неправильно.

— В любом случае, — подытожил Аллейн, — мистера Пириода очень взволновал этот эпизод. Он написал короткое и довольно туманное письмо мисс Картелл, заявив, что его родословная простирается достаточно далеко в прошлое, чтобы это могло удовлетворить кого угодно, и извинился за то, что затрагивает данную тему. В то же время он сочинил письмо с соболезнованиями леди Бантлинг. К сожалению, при отправке он перепутал конверты.

— Как он себя чувствует? — вдруг спросила Дезире. Аллейн объяснил, и она добавила: — Если нужно, мы можем взять его к себе.

Бимбо хотел что-то сказать, но передумал.

— Так вот, эта несчастная история с письмом, — вернулся к своему рассказу Аллейн, — повергла его в настоящую панику. С одной стороны, он выразил соболезнования мисс Картелл еще до того, как она понесла утрату, а с другой — готов был отдать все на свете, чтобы вернуть назад послание, отправленное леди Бантлинг, особенно когда оно попало в мои руки. До тех пор пока это письмо оставалось неизвестным, мистер Пириод избегал давать любые показания, которые могли привести к аресту убийцы мистера Картелла. Он боялся, во-первых, что может навлечь подозрения на невиновного, а во-вторых, что это приведет к разоблачению его собственных поступков, на которые завуалированно намекнул мистер Картелл. Из чего, по всей видимости, следует, что он не убивал мистера Картелла.

— Разумеется, не убивал! — воскликнула Дезире. — Господи, помилуй! Пи Пи!

— Откуда тебе знать, — буркнул Бимбо, бросив на нее угрюмый взгляд. — Когда речь заходит о таких вещах, он готов на что угодно.

— Убить Хэла, чтобы спасти свое лицо! Это уж слишком, милый!

— Ты не знаешь, — упрямо повторил Бимбо. — Он на все способен.

— Предположим, — продолжал Аллейн, — что сам он этого не делал, но у него были улики, которые могли бросить подозрения на кого-то другого. Допустим, это был его старый друг, и он молчал, чтобы не опорочить его имя и заодно не разоблачить самого себя. Но потом он узнал, что я в курсе истории с крещением и что в мои руки попало письмо, которое касалось этой темы. Вполне возможно, до него дошли слухи, что днем я ездил в рибблторпскую церковь. Мистер Пириод понял, что обман раскрыт. Сокрытие улик отягощало его совесть, и он послал своего человека к вам, мисс Ралстон, попросив прийти к нему домой. Поскольку встреча была тайной, он назначил ее на поздний час. Обсудив ситуацию с мистером Лейссом (в чем я не сомневаюсь), вы разработали план. Без четверти одиннадцать вы пересекли лужайку и встретились с мистером Пириодом в его библиотеке.

— Все это только домыслы, — возразила Моппет. — Вы ничего не знаете.

— Вы вошли в библиотеку через балкон. Во время разговора вы курили и придавили пепел каблуком. В пепельнице осталось два окурка сигарет «Мэнсейлс». Мистер Пириод рассказал, что слышал, как поздно ночью кто-то насвистывал на лужайке, и узнал мелодию. Вы и мистер Лейсс хорошо знали план сада. Это подтверждает история с кражей портсигара мистера Пириода…

— Чистая фантастика, — вмешался Леонард. — Вы сами не понимаете, что говорите.

— …который вы, мистер Лейсс, оставили на подоконнике и открыли окно, чтобы забрать его позднее. Потом, видимо, сообразив, что дело слишком рискованно, вы выбросили его в канаву, надеясь внушить всем мысль, что мистер Пириод сам потерял портсигар или его украли рабочие, а затем спрятали в траншее. Возможно, впрочем, что вы случайно обронили его в тот момент, когда передвигали доски мостика, чтобы убить мистера Пириода.

Аллейн выдержал паузу. Ни лице Леонарда появилось знакомое суперинтенданту нахальное и презрительное выражение. Лейсс откинулся на спинку кресла, вытянул ноги и, прищурившись, уставился в противоположную стену. Воротник его рубашки был расстегнут, руки он держал в карманах брюк.

Конни пробормотала:

— Это неправда. Такого не может быть.

Моппет повторила шепотом:

— Это неправда.

— Что до вышеупомянутой ночной беседы, — продолжал Аллейн, — не сомневаюсь, что мистер Пириод, когда ему станет лучше, расскажет о ней во всех подробностях. Скорее всего он прямо изложил мисс Ралстон свои подозрения, попросил разъяснить и пообещал, что будет держать рот на замке ради мисс Картелл. Мисс Ралстон призналась, что это она свистела ночью под окном, и объяснила, что возвращалась домой с вечерники и заглянула в его сад, чтобы взять воды для радиатора в машине мистера Лейсса, где образовалась течь. Судя по всему, так и было на самом деле.

— Именно так! — воскликнула Моппет. — Я взяла воду и потом вернула это чертово ведерко. Оно стояло под краном.

— Когда вы взяли с подоконника портсигар мистера Пириода?

— Фантастика! — повторил Леонард. — Чистая фантастика!

— Что ж, прекрасно, — кивнул Аллейн. — Поговорим о фантастике.

— А можно мне задать один маленький вопрос? — вмешалась Дезире.

— Давайте.

— Я правильно поняла: тот, кто швырнул эту рыбу, устроил и ловушку для Хэла?

— Рыбу? — с невинным видом переспросил Леонард. — Кто тут говорил о рыбе?

Дезире пропустила его слова мимо ушей. Она смотрела только на Аллейна.

— Я хочу знать. Я дала эту вещицу Пи Пи вчера утром. Он помешан на Пайках, а эта вещица была как раз кстати. Потом Пи Пи отнес ее в библиотеку и… Так ты ответишь на мой вопрос?

— Я считаю, что убийца и человек, бросивший пресс-папье, — одно и то же лицо.

— Отлично! — кивнула Дезире. — Значит, мы с Бимбо вне игры.

— Рад это слышать, — со смешком отозвался ее муж. — А почему?

— Потому что у нас нет никаких причин причинять вред Пи Пи.

— Кажется, он отвечает за наследство Эндрю Бантлинга, — заметил Леонард, ни на кого не глядя.

Дезире повернула голову и посмотрела ему в глаза:

— И что?

— Просто размышляю вслух, леди Бантлинг. Вы, случайно, не обсуждали эту тему, когда заезжали к нему вечером?

Бимбо раздраженно буркнул:

— Не понимаю, какое это имеет отношение к вам и как вы вообще могли об этом узнать?

— Да вот узнал, представьте себе. Слышал, как вы болтали об этом на вечеринке со своим пижоном-пасынком.

— Однако! — воскликнул Бимбо и отвел глаза.

Дезире повернулась к Аллейну:

— Я уже все объяснила. Я заехала к Пи Пи сказать, что отдала тебе письмо, которое он мне прислал. Меня мучила совесть, и я решила сбросить с себя этот груз.

— Как он отнесся к предложению о покупке галереи Грэнтема?

— Ворчал, как всегда, — спокойно ответила Дезире.

— Конечно, он не будет против, — заверил Бимбо.

— Минуточку! — вмешался Леонард. Он по-прежнему сидел, откинувшись в кресле и глядя на потолок, но в его голосе появились жесткие нотки. — Если вы говорите о покупке картинной галереи, я абсолютно уверен, что мистер Пириод был решительно против.

Бимбо фыркнул.

— Вы в первый раз встретили мистера Пириода на обеде у него дома. Откуда вам знать, что он думал и о чем?

— Совсем не обязательно знать человека всю жизнь, чтобы быть в курсе кое-каких деталей, — возразил Леонард. — Кстати, то же самое относится и к вам, приятель. Как насчет того дельца с ночным клубом?

— Ах ты, мерзкий заморыш!..

— Все в порядке, милый, — остановила его Дезире. — Остынь. Это не важно.

— Ну да, когда женишься на деньгах, — усмехнулся Леонард.

Бимбо в бешенстве шагнул к нему:

— Клянусь Богом, если с тобой не разберется полиция, я сделаю это сам!

Фокс выступил вперед.

— Сядьте, сэр, — посоветовал он вежливо. — Горячка нам ни к чему.

— Прочь с дороги! — зарычал Бимбо.

Леонард вскочил на ноги. Моппет вцепилась в его локоть. Он грубо ее оттолкнул, быстро отступил назад и сунул руку в карман.

Через мгновение Аллейн оказался сзади и схватил его за руки.

— Вы забыли, что ваш нож у меня.

Леонард прорычал какое-то ругательство, и в следующий момент Фокс, не сделав ни одного лишнего движения, заставил его сесть обратно в кресло.

— Так-то лучше, сэр, — сказал инспектор. — Ни к чему горячиться, правда? Учитывая обстоятельства.

Бимбо выругался.

— Я требую, — заявил он, тыча в Аллейна забинтованной рукой, — объяснений! Вы не имеете права нас здесь держать. Все, что я тут слышу, — это наглая, зловредная и опасная ложь. Если вы кого-то из нас подозреваете, я требую, чтобы вы прямо сказали: кого и почему. Говорите!

— Вполне справедливо, — кивнула Дезире. — Ты выходишь за рамки полномочий, друг мой. К тому же, — добавила она, глядя Аллейну в лицо, — я не думаю, что ты что-то знаешь. Ты просто идешь напролом, надеясь, что кто-то не выдержит и проболтается. Я права, Рори?

Аллейн понимал, к чему она ведет. Дезире хотела внушить ему чувство, что говорит на одном с ним языке, что только они двое во всей этой компании могут без труда понять друг друга.

— Нет. Ничего подобного. Я действительно знаю, кто убил Гарольда Картелла. Лишь один из вас подходит по всем статьям. Все, что мне нужно, — это собрать как можно больше доказательств.

— Я требую… — снова начал Бимбо, но жена его одернула:

— Все в порядке, милый. Ты требуешь объяснений, и я уверена, что ты их получишь. Не кипятись. — Дезире повернулась к Аллейну: — Ты хочешь сказать, что у каждого из нас были веские мотивы избавиться от Хэла? Пожалуй, что так оно и есть.

— На самом деле полицию волнуют не столько мотивы, сколько возможности и факты. Но мотивы действительно были у всех. Например, у вас — такое замечательное чувство, как материнская любовь.

— Вот оно что, — хмыкнула Дезире.

— Ради Бога! — начал было Бимбо, но Аллейн не дал ему договорить:

— А вы хотели вложить деньги в проект, который мистер Картелл никогда бы не одобрил. Что было весьма разумно, если учесть ваш послужной список и пачку неоплаченных счетов на вашем письменном столе.

— Ну что, приятель, — усмехнулся Леонард, подмигнув Бимбо, — это собьет с тебя немного спеси?

— Что касается вас, мистер Лейсс, — повернулся к нему Аллейн, — и вас, мисс Ралстон, то мистер Картелл и, возможно, мистер Пириод прямо угрожали вам уголовным преследованием, которое почти наверняка привело бы вас в тюрьму.

— Нет! — воскликнула Конни.

— Разумеется, ту же угрозу можно считать и вашим мотивом, мисс Картелл. Что касается отсутствующих здесь Альфреда Белта и миссис Митчел, им очень хотелось покончить с арендой дома мистером Картеллом, присутствие которого стало для них невыносимым. А убийства часто совершались и по менее основательным причинам.

Он мысленно поморщился, когда последнее замечание было встречено с плохо скрытым одобрением.

Леонард даже поддакнул:

— Да, верно, верно.

Моппет, нервно облизнув губы, кивнула.

— Но я хочу повторить, — продолжал Аллейн, — что нас больше волнуют возможности и факты. Если говорить о возможности, то так или иначе она была у всех. Мистер Лейсс и мисс Ралстон оказались ночью недалеко от места преступления. Они украли портсигар, который нашли возле тела убитого. Ловушку устроил человек в кожаных перчатках со шнуровкой, а мистер Лейсс потерял именно такие перчатки.

Леонард и Моппет одновременно стали что-то говорить, но Аллейн поднял руку, и они умолкли.

— С другой стороны, если посмотреть на их поступки, они совсем не вяжутся с этой версией. Если бы мистер Лейсс и мисс Ралтон действительно задумали убить мистера Картелла, то вряд ли стали бы афишировать свое присутствие, насвистывая под окном мистера Пириода.

Моппет издала какой-то подавленный всхлип, выражавший, судя во всему, облегчение.

— У леди Бантлинг также была возможность, и она хорошо знала местность. Леди Бантлинг могла сдвинуть доски, но ясно, что она этого не сделала: мистер Бантлинг и мисс Мэйтленд-Майн видели, как она возвращалась по мостику к своей машине. Кроме того, леди Бантлинг тоже обнаружила свое присутствие, устроив в саду серенаду мистеру Картеллу. Ее поступки не похожи на поведение одержимой матери, готовой убить ради своего ребенка.

— Как мило с твоей стороны, — пробормотала Дезире.

— И потом она прекрасно понимала, что ее сын вполне может раздобыть нужную сумму с помощью страховки или под залог грядущего наследства. Это сводит ее мотивы просто к личной неприязни. То же самое можно сказать о мистере Бантлинге.

— И обо мне, — быстро вставил Бимбо.

Аллейн покачал головой:

— В вашем случае есть кое-что другое. Я уже говорил, что мотивы — не самое главное. Но я как раз хотел сказать о вас. Возможностей у вас было предостаточно. Вы уходили в ванную, где, по вашим словам, провели много времени, занимаясь своей рукой. Этого было вполне достаточно, чтобы вернуться к траншее и устроить там ловушку. Нет, не перебивайте. Я знаю, что вас укусили. Это ничего не доказывает. Далее, вы говорили, что отдали мистеру Лейссу его пальто. Перчатки были в кармане?

— Откуда мне знать, черт возьми! Я не роюсь в чужих карманах! — Бимбо смертельно побледнел.

— К сожалению, мы не можем проверить это заявление. В любом случае если вы и леди Бантлинг рассказали правду о том, что делали сегодня вечером, то вы, мистер Доддс, никак не могли швырнуть пресс-папье в голову мистера Пириода. Разве что, — добавил Аллейн холодно, — погоня за собакой привела вас в его сад.

— Такое могло быть, — кивнула Дезире, — но этого не было. Бимбо все время оставался у меня на виду.

— Что ж, если так, нам придется сделать неизбежный вывод.

Суперинтендант замолчал, и в глубокой тишине стали слышны легкие звуки, наполнявшие комнату: шорох карандаша по бумаге и тяжелое дыхание Фокса, скрип ногтей по подлокотникам кресла, где сидела Моппет, и еще какой-то едва заметный механический стук в глубине дома.

Наконец Аллейн продолжил:

— Остается только один человек, у которого были и возможность, и мотив совершить убийство. Этот человек отвечает всем необходимым условиям: он знал распорядок дня мистера Картелла, предвидел, что к часу ночи все гости уедут с места преступления, и мог завладеть перчатками мистера Лейсса. Это что касается возможности. Теперь о поведении. Наши реакции довольно предсказуемы. Всем известно пристрастие мистера Пириода к соболезнующим письмам: это его конек. Представьте, что вы получили от него письмо, составленное в несколько туманных выражениях, но недвусмысленно утешающее вас в потере человека, которого вы накануне вечером видели в добром здравии. Что бы вы подумали? Что он сошел с ума или отправил вам не то письмо. Наверно, в первый момент вы испытали бы шок, но потом смогли бы все обдумать и прийти в себя. Вы не стали бы бросаться в чужой дом, чтобы узнать правду, и затем, встретив растерянного мистера Пириода, смертельно бледнеть и терять сознание. Ну а если бы вы убили человека, о котором сказано в письме, какова бы была ваша реакция? Предположим, что вы проснулись утром, терзаемые совершенным преступлением, и тут вам приносят это письмо. Предположим, что в тот момент, когда вас допрашивает полиция, вам приносят второе письмо, практически аналогичное первому. Разве все это не показалось бы вам каким-то кошмаром? И разве вам не пришло бы в голову, что мистер Пириод знает о том, что вы сделали, и издевается над вами таким способом? Как бы вы тогда поступили?

Конни Картелл вскочила на ноги. Ее обветренная рука в бинтовой повязке широко рассекла воздух.

— Вы не можете это доказать! — воскликнула она. — У вас нет перчаток.

Из глубины сада донесся какой-то невнятный шум. Послышался раздраженный возглас, потом крик боли. Пекинес выскочил из объятий Конни.

О балконную дверь ударилось чье-то тело. Через миг она распахнулась настежь, и в нее влетела взбудораженная Пикси с каким-то темным предметом в зубах. Следом за ней появился Альфред Белт.

Аллейн крикнул:

— Закройте дверь!

Альфред быстро закрыл балкон и остановился перед ним, тяжело дыша.

С ловкостью опытных укротителей Фокс и Аллейн схватили, соответственно, Ли и Пикси. Суперинтендант сунул большие пальцы в уголки ее слюнявого рта. Пикси разжала зубы и выронила на пол свою игрушку.

Альфред, с трудом переводя дух, сообщил:

— В саду, сэр. Рылась в земле. Откопала это.

Моппет вскрикнула:

— Ленни! Ленни! Смотри! Твои перчатки!

Аллейн повернулся к Бимбо:

— Уведите собаку.

— Ни за что на свете.

— Давайте я, — предложила Труди-.

Она потащила Пикси из комнаты.

Аллейн наклонился, поднял перчатки и стал их разворачивать. Кожа на ладонях порвалась, из дырчатых задников торчали нитки. Большой палец на левой перчатке побурел от крови. Он начал выворачивать их наизнанку. И тогда Конни Картелл громко закричала.

Это был жуткий пронзительный крик, больше похожий на вопль животного. На мгновение она застыла с открытым ртом, напоминая живую маску ярости. Потом бросилась вперед, а когда Фокс преградил ей путь, закричала снова.

В большом пальце застрял кусок почерневшей и окровавленной ваты, от которой пахло лошадиной мазью.

Ледниковый Пириод

Мистер Персиваль Пайк Пириод лежал на диване в своей библиотеке и ел заливное из телячьих ножек, поглядывая на Аллейна, Эндрю и Николя. Он только что уговорил доктора Электона позволить ему спуститься вниз. Несмотря на слабость, вид у него был почти довольный.

— Все это так ужасно, — вздохнул он. — Просто немыслимо. Конни! Нет, конечно, я слышал, что на охоте ей нет равных, но в глубине души всегда считал ее одной из тех вздорных женщин, которые постоянно то кричат, то смеются. Да еще и не особо умной.

— Она действительно чудовищно глупа, — согласился Аллейн, — что не мешает ей быть довольно хитрой.

— И все из-за этой скверной девчонки! Боюсь, отчасти я сам ее спровоцировал, устроив встречу с Моппет, — признался мистер Пириод. — Дело в том, мой любезный друг, что, проснувшись той ужасной ночью, я услышал, как кто-то насвистывал снаружи. И еще два голоса: ее и этого ужасного молодого человека. А когда вы рассказали о том, что произошло, я подумал, что они замешаны в случившемся.

— Но решили мне об этом не говорить? — уточнил Аллейн.

Мистер Пириод покраснел.

— Да, по нескольким причинам. Понимаете… если бы все это оказалось только глупой шуткой… то последствия… я имею в виду для Конни… они были бы ужасны. Бедная Конни! И потом я должен признаться…

— Вы боялись гласности?

— Да, — прошептал мистер Пириод. — Боялся. Мне так жаль… Но… есть одна личная проблема… — Он замолчал и махнул рукой.

— Я знаю про историю с приходской книгой, — мягко вставил Аллейн.

Лицо мистера Пириода стало пунцовым, но он ничего не сказал.

Аллейн взглянул на Эндрю и Николя:

— Думаю, мне надо обменяться парой слов…

— Конечно, — ответили они дружно и направились к двери.

— Нет, нет! — крикнул мистер Пириод.

Они обернулись. Его щеки по-прежнему пылали, а лоб наморщился, словно в ожидании удара.

— Нет, — повторил он. — Не уходите. Я сдаюсь. Если уж надо испить чашу позора, я могу сделать это сейчас. Моя няня, — добавил мистер Пириод с горькой иронией, — была шотландкой. Так что останьтесь, прошу вас. Николя, вы были на обеде и слышали весь разговор, не так ли? Про подделанные записи в приходской книге? Вы все поняли, правда?

— Да.

— И точка. Но я подозреваю, что Хэл рассказал об этом Конни, а она — своей девице, и… если бы я… В общем, когда мы встретились, она стала мне угрожать…

— Вот дрянь! — в сердцах бросила Николя.

— Более того! Я уверен, они собирались меня шантажировать. Но потом приехала дорогая Дезире и сообщила, что передала Аллейну то несчастное письмо, и я…

Мистер Пириод запнулся, и суперинтендант продолжил его мысль:

— Вы решили, что вам нечего терять?

— Именно! Именно!

— Значит, вы сказали Моппет, что если она не объяснит своего присутствия на лужайке, вы обратитесь в полицию?

— Да. Я сказал, что это мой долг, поскольку могут пострадать невинные люди. И тогда она стала мне угрожать… что придаст гласности… Не важно! Она вела себя так грубо, что у меня не выдержали нервы. Я сказал, что позвоню немедленно. Я почти крикнул ей это в лицо, и она ушла. Тогда я действительно стал звонить, и… дальше я ничего не помню.

— А дальше произошло вот что, — подхватил Аллейн. — Констанс Картелл, гоняясь за своим пекинесом, забежала в ваш сад. Очевидно, она видела, как ее подопечная выскочила через балкон. И слышала ваши угрозы. А поскольку вы еще раньше перепугали ее насмерть…

— Кто? Мистер Пириод? — перебила Николя. — Но чем?

— Двумя одинаковыми письмами с соболезнованиями, — ответил ей Аллейн и вновь повернулся к мистеру Пириоду. — Мисс Картелл решила, что вы ее подозреваете. Я думаю, она нарочно показала мне второе письмо, надеясь, что это подвергнет сомнению все, что вы можете о ней рассказать, и, наоборот, бросит тень на вас.

— Какое коварство! — пробормотал мистер Пириод.

— Она услышала, как вы пригрозили позвонить в полицию. Подойдя к телефону, вы оказались спиной к балкону. Пресс-папье лежало на столе, прямо под рукой мисс Картелл. Потеряв голову от ярости и страха за себя и за свою питомицу, она швырнула им в вас и убежала. Всеми ее поступками руководила непомерная и безудержная страсть к этой испорченной девчонке. Ее брат угрожал обвинить Мэри в воровстве, поэтому Конни взяла перчатки мистера Лейсса, которые попались ей под руку где-то дома, и устроила мистеру Картеллу ловушку. Потом, поскольку перчатки порвались и испачкались в мази, которой она лечила руку, она закопала их в своем саду, чтобы сжечь на следующий день. Но когда она бросала пресс-папье, перчаток на ней не было. Мы нашли на нем отпечатки ее пальцев.

— Но… — начала было Николя и остановилась. — Ну да, конечно.

— Что «конечно»?

— Просто я вспомнила. Там в любом случае должны быть ее отпечатки, потому что за обедом пресс-папье ходило по рукам.

— Любопытно, учла ли она эту деталь, — задумался Аллейн. Он вновь повернулся к мистеру Пириоду. — Вы пережили трудное время, — сказал он. — Возможно, последствия и дальше будут весьма печальными. Но в том, что касается ваших личных дел, они никогда не станут достоянием публики.

Мистер Пириод попытался что-то произнести, но у него даже ничего не получилось. Наконец он с трудом проговорил:

— Вы очень добры. Слишком добры. Я вам безумно благодарен.

Аллейн пожал ему руку и вышел из комнаты. Николя и Эндрю отправились его провожать.

— Мне давно хотелось увидеть, какой вы в деле, — сказала Николя. — Теперь я знаю. Должна признаться, это впечатляет.

— Я вот тут подумал, — заметил Эндрю, — вы меня подозревали?

— Вас? — Аллейн посмотрел на них и улыбнулся. — Сомневаюсь, что вы согласились бы оставить Николя даже на несколько минут. И будь я проклят, если скажу об этой истории еще хоть слово. Прощайте оба. — Он прошел несколько шагов по дорожке и обернулся. — Кстати, я говорил с Трой. Кажется, она мечтает заполучить вас в ученики. Я редко видел в ней такой энтузиазм. Поздравляю.

Аллейн помахал им рукой и ушел.

Николя посмотрела на Эндрю:

— И я тебя поздравляю.

— Милая… — начал он взволнованно, но девушка сделала шаг назад.

— Нет, нет. Не сейчас. Пока нет. Подождем. Мне надо вернуться к мистеру Пириоду, — произнесла она торопливо.

— Я вас люблю. Что вы на это скажете?

— Это чудесно! — выпалила она и побежала к дому.

Мистер Пириод сидел с задумчивым видом человека, который принял какое-то решение.

— Николя, дорогуша, — произнес он немного неуверенно, — я тут подумал и решил, что все-таки должен рассказать об этом деле… во избежание, так сказать, недоразумений. Прежний настоятель в Рибблторпе был милейший человек, но немного эксцентричный. Между прочим, это он меня крестил. Но представьте, забыл вписать мое имя в приходскую книгу! Я действительно был близнецом. Со временем бедняга совсем выжил из ума, и когда ошибка обнаружилась, мне полезли в голову всякие мысли и я подумал, что должен взять дело в свои руки. Тогда мне казалось: это самый лучший выход. — Мистер Пириод посмотрел ей в глаза. Потом он издал смешок. — Но мы не будем писать об этом в книге.

— Нет?

— Нет, — твердо произнес мистер Пириод. — И точка.

Найо Марш

Источник соблазнов

ЧУДО

1

Мальчик, спотыкаясь, взбирался на гору, ничего не видя перед собой от слез. Упал и долго лежал на солнце, судорожно всхлипывая, потом упрямо полез вверх. Высоко в небе пел жаворонок. С вершины доносилось журчание воды, а внизу, у мола, надрывались детские голоса:

Уолтер, дурень, недотепа,

Свои руки сунь в болото,

Подкормиться дай пиявкам —

Пусть прилипнут к бородавкам!

Родник был почти на самой вершине. Беря начало из небольшой пузырящейся заводи, он крохотным водопадом обрушивался вниз, на гальку и папоротники, а потом, деловито журча, свивался таинственной воронкой и исчезал в недрах земли. Над заводью высился валун, за которым начинались буйные заросли шиповника и папоротника, а дальше только зубчатая кромка горы и солнце.

Мальчик присел на корточки. Ныли ноги, грудь распирали рыдания. Он судорожно сглотнул, положил на землю руки и посмотрел на них. Бородавки облепили пальцы, точно черные наросты ракушек – сваи мола. Из двух сочилась кровь. Детям не разрешали с ним играть.

Он сунул руки под холодную струю водопада. Пальцы свело и закололо иголками. Он зажмурил глаза. Ледяные брызги летели на лицо и плечи.

– Не плачь.

Мальчик открыл глаза. Она возвышалась над валуном, вся в каком-то зеленоватом сиянии, как на экране телевизора, и он не смог разглядеть ее как следует.

– Ты почему плачешь?

Мальчик насупился и глядел на нее исподлобья, как зверек, который соображает, удрать ему или нет. Потом громко всхлипнул.

– В чем дело? Ты ушибся? Скажи мне.

– Да вот руки мои…

– Покажи-ка.

Мальчик замотал головой.

– Покажи мне свои руки.

– Они все в бородавках.

– Вода их очистит.

– Нет, неправда.

– Покажи-ка.

Снизу донесся тоненький голосок:

– Уолтер, дурень, недотепа, свои руки сунь в болото…

Кто-то крикнул: «Ну, побежали!» И затопали детские ноги.

Он протянул ей свои руки, предмет насмешек жестоких сверстников. Ее голос слился с журчанием воды:

– Подставь их снова под струю. Если ты поверишь, бородавки сойдут.

– Что?

– Да, они сойдут. Повторяй за мной: «Прошу тебя, забери мои бородавки». Закрой глаза и делай то, что я тебе сказала. Повтори эти слова, перед тем как лечь спать. Не забудь.

Мальчик сделал так, как она сказала. В ушах звенело от шума воды. Перед глазами плыли светлые пятна. Собственный голос казался таким далеким, а потом и вовсе стал не слышен. В лицо ударила струя ледяной воды. И он упал на мокрую гальку.

Когда очнулся вокруг не было ни души. Он долго лежал, ни о чем не думая, а когда солнце скрылось и с моря потянуло прохладой, спустился к заливу, где был его дом.

2

Прошли почти целые сутки, прежде чем на острове узнали про исчезновение бородавок Уолли Триэрна. Его родители вставали поздно – отец якобы потому, что выходил на ночной промысел, а мать… Впрочем, за нее красноречиво говорили пустые бутылки из-под джина. В поселке Триэрнов не уважали. В то утро Уолли, который всегда спал не раздеваясь, встал и, как обычно, направился к насосу умыться. Он делал это потому, что новой учительнице каким-то непостижимым образом удалось зафиксировать в его мозгу это действие и отныне оно стало чем-то вроде условного рефлекса. Спросонья мальчик не сразу увидел, что произошло с его руками.

Никому не ведомо, какие мыслительные процессы происходят в голове у ребенка, тем более такого, как Уолли Триэрн. По-видимому, его распирало от гордости, когда он на виду у своих сверстников неуклюже приблизился к учительнице и протянул ей руки.

– Господи… Уолли! – воскликнула она. Взяла его руки в свои, посмотрела на них внимательно, пощупала. – Просто невероятно!

– Ну, уж и прямо, – обиделся он. – Все сошли. – И расхохотался.

Школа находилась на материке, и новость эта достигла острова, вернее, вернулась на него лишь после занятий. Вообще-то это был не остров, а всего лишь скалистый пятачок суши на конце короткой и невысокой насыпи, которая во время приливов и штормов скрывалась под водой. Но хотя остров был ничем иным, как продолжением небольшой рыбацкой деревушки Порткарроу, та горстка людей, что жила на нем, держалась особняком, как будто эти приливы и отливы ставили их в особое положение.

Себя они именовали «островитянами», а всех остальных «крестьянами», пусть между ними и не было никакого различия.

Уроки в школе вела молодая новозеландка мисс Дженни Уильямс, которая после окончания колледжа проходила в Англии практику и работала здесь временно. На острове она снимала комнату в небольшой гостинице «Мальчик и омар» и в письмах домой постоянно жаловалась на всевозможные неудобства. Красивая девушка с каштановыми волосами, она в этот день, шагая по насыпи в сторону острова, казалась особенно хорошенькой. Ветер развевал ее волосы и чуть не до пояса вздувал легкое платье. Сзади, спотыкаясь и неуклюже переваливаясь, семенил бедняга Уолли, время от времени издавая пронзительные вопли.

Триэрны жили в одном из самых захудалых домов. На Дженни наводило уныние и царящее здесь запустение, и сам вид миссис Триэрн – теперь она сидела на ступеньках и вместо приветствия буркнула что-то нечленораздельное.

– Опять на бровях, – безошибочно определил Уолли.

– Будь добр, Уолли, найди мне раковину. Розовую, – попросила Дженни. Ей пришлось повторить свою просьбу, а миссис Триэрн рявкнула, что спустит с сына шкуру, если он не послушается учительницу.

Понуро опустив голову, Уолли поплелся в сторону моря и вскоре скрылся за лодками.

– Миссис Триэрн, вы ведь не рассердитесь, что я к вам пришла, – начала Дженни. – Я так рада, что у вашего сына сошли бородавки. Прямо-таки не терпится узнать, как это случилось. Это… это просто невероятно. Ведь только вчера…

– Какие бородавки? – встрепенулась миссис Триэрн, тряся головой, словно терьер, в ухо которому попала вода.

Дженни смутилась и замолкла. Миссис Триэрн ухмыльнулась во весь рот и предложила Дженни выпить.

– Нет-нет, благодарю вас… Миссис Триэрн, а вы разве ничего не заметили?

– Он у нас припадочный, – сказала миссис Триэрн. – Наш Уолли. Он и не такое отколет. – Она попыталась встать, но ей это не сразу удалось. – Проходите, – покровительственным тоном пригласила она, направляясь в дом.

На горизонте появился мистер Триэрн. Он ковылял со стороны моря. За ним на приличном расстоянии тащился Уолли.

В облике Джеймса Триэрна, черноволосого грузного мужчины с бесцветными глазками и безвольным подбородком, было что-то настораживающее, но в то же время и располагающее. Триэрн перевозил в своей лодке через пролив людей, рыбачил, по мелочам подрабатывал на острове и в деревне.

Покосившись на Дженни, он заметил, что денек нынче выдался прекрасный, и она сразу же поняла, что и Триэрну ничего не известно об исчезновении бородавок у сына.

– Вы не смогли бы припомнить, когда это случилось? – допытывалась Дженни. – Может, вчера после школы? И как? Я спрашивала у него, но он все твердит, что это… из-за какой-то дамы. Будто бы он помыл руки в роднике на горе…

Определенно мистер Триэрн считал всю эту историю совершенно бессмысленной. Он разглядывал девушку с такой пристальной откровенностью, что ей стало не по себе. Порыв ветра взметнул подол ее платья, и она постаралась зажать его между коленями. Триэрн ухмыльнулся. Из дома, пошатываясь, выплыла его жена.

– Ну, да господь с ними. Замечательно, что их больше нет, не правда ли? – поспешила сказать Дженни. – Не буду вас задерживать. Всего наилучшего.

Она увидела Уолли, который брел от моря. Он дал ей большую обросшую раковину, треснувшую, но все же розовую.

– Спасибо, – поблагодарила Дженни. – Как раз то, что я хотела.

Ей показалось невыносимым уйти и оставить мальчика здесь.

Когда она обернулась, он помахал ей рукой.

3

В тот вечер в небольшом баре для избранных гостиницы «Мальчик и омар» только и разговоров было, что о бородавках Уолли Триэрна. Вечер выдался чудесный, к тому же к восьми обнажилась насыпь. Кроме завсегдатаев-островитян в баре сидели и постоянные клиенты из деревни: доктор Мэйн – директор местной лечебницы, преподобный Эйдриен Кастерс, приходской священник, любивший при каждом удобном случае продемонстрировать, что ничто человеческое ему не чуждо, а также никому не знакомый высокий вертлявый юноша с настороженным выражением лица. Он чокался с Пэтриком Феррером, пасынком хозяина, который приехал из Оксфорда на каникулы. Пэтрик же не сводил глаз с Дженни Уильямс. Рядом с Дженни сидела мисс Элспет Кост, женщина с волосами неопределенного цвета и фальшивой улыбкой. Как и Дженни, она жила в гостинице. Ходили слухи, будто у нее где-то есть собственный магазин. Мисс Кост увлекалась кустарными ремеслами и драматическим искусством.

Хозяин гостиницы, дородный и цветущий майор Бэрримор, сновал между стойками двух баров, обслуживая и обыкновенных посетителей, и своих почетных гостей. Он говорил громко, угощал с наигранным радушием. Широкие плечи майора обтягивал клетчатый пиджак, а на одном из пухлых пальцев красовался перстень с печаткой.

– Да туг загадка на загадке! – воскликнула мисс Кост. – Бедный ребенок! Нет, вы только подумайте!

– Трогательная история, – вставил Пэтрик Феррер, улыбаясь Дженни.

– Знаем мы эти байки про всяких цыганок и колдовство, – прогнусавил вертлявый юноша. – Досужие бредни.

– Да, но то байки, а тут все на наших глазах, – возразила Дженни. – Господи, но кто же все-таки эта Зеленая Дама?

Ей никто не ответил.

– Сплошные тайны, – фыркнула мисс Кост. – Зеленая Дама! Ха! – Она склонила голову на плечо и посмотрела на священника. – Ну а что думаете по этому поводу вы?

– Бедняга Уолли! – Преподобный воздел руки к небу. – По-моему, все это его выдумки. Несчастный мальчик!

– Однако бородавки у него сошли, и это вовсе не выдумки, – возразила Дженни.

– Нет, нет, конечно же, нет, – поспешил согласиться Кастерс.

– Гм, выдумки. Похоже, в ваших краях все еще не перевелись эльфы и привидения. А, святой отец? – Мисс Кост грубо выговаривала «р», звук выходил у нее раскатистый, резкий.

Всем стало не по себе.

– Я полагаю, мальчишка сам все и сочинил, – изрек майор Бэрримор и налил себе двойную порцию виски. – Но все равно здорово…

– А что скажет наука? – поинтересовался Пэтрик.

– Здесь я пас! – отозвался доктор Мэйн и поглядел на свои холеные руки. – Насколько я понимаю, медициной в данном случае и не пахнет. – Видя, что от него ждут чего-то еще, он раздраженно добавил: – Разумеется, всем нам доводилось слышать о подобных случаях. В них нет ничего сверхъестественного. Я знал одного дерматолога, который лечил своих пациентов молитвами и заклинаниями, причем с успехом.

– Вот видите! – Мисс Кост хлопнула в ладоши. – Ну, погодите. Погодите! – с таинственным видом погрозила она.

Доктор Мэйн неприязненно покосился в ее сторону.

– Происхождение бородавок пока не установлено, – сказал он. – Возможно, их возбудителем является вирус. К тому же ребенок страдает эпилепсией.

– Может, как раз это и сделало его восприимчивым к такому лечению? – предположил Пэтрик.

– Возможно, – кивнул Мэйн. – Не исключено, что мальчик в силу этого предрасположен к всякого рода внушениям. Обратите внимание на одну характерную деталь, которая присутствует во всех описаниях известных случаев исцеления при помощи так называемых сверхъестественных сил. А именно: все эти болезни имеют эмоциональную или нервную подоплеку.

– Ну, положим, не все, – возразил священник.

Доктор Мэйн окинул его настороженным взглядом:

– Должен признаться, мне ровным счетом ничего не известно о заболеваниях подобного рода, – и крикнул в пространство зала: – Пожалуйста, если можно, еще полпорции.

«Священник сознает, что ему необходимо высказаться в защиту чудес, но молчит, не зная, куда подует ветер, – подумала Дженни. – А доктор Мэйн тоже хорош… Типично английская сдержанность?»

– А теперь угощаю я, – к удивлению всех, заявил вертлявый юноша.

– Прекрасное предложение! – подхватил майор. – Спасибо, сэр.

– Скажите, а где находится этот ваш родник или пруд? – как бы между прочим спросил вертлявый.

– На горе, напротив мола, – пояснил Пэтрик.

– И мальчонка говорит, будто какая-то дама в зеленом велела ему омыть руки в этой воде? А ночью отпали его бородавки? Так?

– Насколько мне известно, да, – кивнула Джейн. – Из Уолли лишнее слово клещами не вытянешь.

– Вы сказали, мальчика зовут Уолтер Триэрн. Он местный?

– Да.

– И что, страшные они были… эти бородавки?

– Просто омерзительные.

– Может, им попросту подошло время отвалиться.

– Ну, уж не думаю…

– Понятно, – кивнул молодой человек, что-то прикидывая в уме. – Так что будем пить? То же самое?

Все согласились, и майор наполнил стаканы.

– Могу показать вам одну фотографию, – предложила Дженни. – Там все видно…

– Неужели? Очень интересно, – заинтересовался вертлявый.

Дженни поднялась к себе и взяла цветной снимок младшего класса. Уолтер сидел впереди, кисти его рук свободно свисали.

Молодой человек внимательно посмотрел на карточку и присвистнул.

– Ну и ну. Четкий снимок.

Пока фотографию передавали из рук в руки, открылась внутренняя дверь и в бар вошла миссис Бэрримор.

Это была очаровательная женщина с прекрасной фигурой и тонкими чертами лица. Ее глаза излучали спокойствие. И совсем чужим на этом лице казался чувственный рот.

Неестественно улыбаясь, она замялась на пороге. Доктор Мэйн бросил взгляд в ее сторону и встал. Священник громко поздоровался, вертлявый юноша предложил ей выпить. Майор Бэрримор, не спросив, налил ей стакан светлого пива.

– Привет, мамуля. Мы здесь обсуждаем бородавки Уолли, – пояснил Пэтрик.

Миссис Бэрримор присела рядом с мисс Кост.

– Загадочная история, – заметила она. – До меня все никак не дойдет… – Она слегка заикалась и все время сцепляла и расцепляла пальцы. Пэтрик поставил перед ней стакан с пивом. Дженни, которой очень нравилась мать Пэтрика, подумала: «Она явно тяготится своим положением хозяйки гостиницы. Почему бы это?»

С появлением миссис Бэрримор все примолкли. Доктор Мэйн вертел в руках стакан с виски, пристально разглядывая содержимое. И тут мисс Кост разразилась неудержимым потоком красноречия:

– Можете насмехаться надо мной сколько влезет, мне от этого ни жарко ни холодно. Здесь все понятно, если, конечно, не объяснять это обычным совпадением. Но мне плевать! Все равно я скажу, что думаю. – Она рывком подняла свой стакан с портвейном. – У меня астма. С тех пор как я сюда приехала, каждый вечер ровно в половине девятого у меня случались приступы. Наверняка кто-нибудь из вас слышал, как я по вечерам хриплю и задыхаюсь в своей каморке. Ладно… Сегодня, услышав о том, что случилось с Уолли, я пошла к роднику, присела возле воды, и вдруг меня как будто осенило. Я подставила руки под струю, – она закрыла глаза и подняла к потолку лицо. Портвейн выплеснулся ей на руку – и произнесла в уме свое скромное желание. А теперь взгляните на них! – Она указала театральным жестом на стенные часы. – Пять минут одиннадцатого! – Она ударила себя в грудь. – А мой голос чист и звонок, как колокольчик… И я знаю, о, я знаю, что это случилось. Со мной!

– Мисс Кост, я очень рад за вас! – нарушил воцарившуюся тишину Пэтрик Феррер.

Со всех сторон посыпались бессвязные поздравления. Майор Бэрримор, который, казалось, так и искал, кому бы подмигнуть, воскликнул:

– И пусть так останется во веки вечные!

– Аминь! – подхватила мисс Кост.

Священник ерзал на стуле, точно сел на муравейник. Доктор Мэйн поинтересовался у мисс Кост, не видела ли она каких-нибудь зеленых дам.

– Нет! – отрубила та и метнула в него недобрый взгляд.

– Похоже, мисс Кост, вы в этом не совсем уверены.

– Я сидела с закрытыми глазами, – быстро пояснила она.

– Понятно.

Вертлявый юноша, как и святой отец, ерзавший на своем стуле, вдруг замер и воскликнул:

– Лучше я сразу признаюсь вам, что у меня к этому… мм… профессиональный интерес. Хоть я теперь и на отдыхе, но все равно газетчик остается газетчиком. Мне кажется, материальчик получится хоть куда. Наша газета наверняка захочет рассказать об этом чуде своим читателям. Кеннет Джойс из «Лондон сан». Колонка К.Дж. Помните, да?

– О, только не это! – неожиданно вырвалось у миссис Бэрримор. – Прошу прощения, – тут же спохватилась она. – Просто мне все это как-то не по душе.

– Совершенно с вами согласен, – поддержал ее доктор Мэйн.

Они обменялись торопливыми взглядами.

– Боюсь, я тоже против вашей затеи, мистер Джойс, – подал голос священник.

– И я, – сказала Дженни.

– Господи, какая категоричность. – Мистер Джойс обвел взглядом собравшихся. – Но я не понимаю – почему?

– И я не понимаю, – подхватил майор. – Не вижу в этой затее ничего плохого. Ведь все это чистая правда, не так ли? К тому же чертовски занимательно. Зачем же скрывать правду от остальных?

– Согласен с вами целиком и полностью! – с пылом воскликнула мисс Кост. – У нас в газетах пишут одну ерунду, так почему бы им не поместить заметку о таком замечательном, да, замечательном и истинном происшествии, как исцеление Уолли?!

– Ну что же, по крайней мере вы раскрыли свои карты, – сказал Пэтрик газетчику и криво усмехнулся.

– Он просил у Дженни фотографию, хотя она у него уже есть, – спокойно заметила миссис Бэрримор.

Все в удивлении уставились на нее.

– Ну, мать, ты даешь! – воскликнул Пэтрик. – Крутое заявление…

– И надо сказать, убедительное, – ввернул доктор Мэйн.

– Я бы не сказал, – громко возразил майор Бэрримор, и Дженни уловила в его тоне давнюю неприязнь.

– Ваша матушка права, – с напускной искренностью признался мистер Джойс. – Да, я хотел получить этот снимок. Тут дело, понимаете ли, в профессиональном этикете. Моя газета перепечатывает только оригиналы.

Он взял свой стакан и подсел к мисс Кост. Миссис Бэрримор встала и, пожелав всем спокойной ночи, удалилась.

Пэтрик подошел к Дженни.

– Если будет хорошая погода, я собираюсь утром порыбачить, – сообщил он. – А так как завтра суббота, тебе, вероятно, захочется составить мне компанию.

– Когда ты выходишь?

– На рассвете. Скажем, в половине пятого.

– Боже мой! Ну хорошо… Если я только проснусь…

– Я поскребусь в твою дверь. Не дай бог перепутать с норой этой исцеленной астматички мисс Кост.

– Взгляни-ка, – сказала Дженни. – Она просто упивается обществом мистера Джойса.

– Он вытягивает из нее факты.

– Не может быть!

– Может. А завтра с утра накинется на Уолли и его выпивох родителей. Да еще фотоаппарат приволочет.

– Мне кажется, желтая пресса в вашей стране, разгулялась до предела.

– Это уж точно. Но скажи ради бога, что уж такого омерзительного в замысле К.Дж.? Ни секса, ни наркотиков, ни преступлений.

– Все дело в том… Понимаешь, Уолли такой уязвимый ребенок. Его затравили насмешками. Он был так одинок, теперь же стал сравнительно счастлив. Он просто герой дня. Знаешь, в нем нет никаких привлекательных черт, но я питаю к нему симпатию. И то, что случилось с ним, разглашению не подлежит.

– Но откуда тебе известно, что ему не придется по душе эта шумиха?

– Я не хочу, чтобы она поднялась. Ладно, я, наверное; слишком старомодная. Хватит об этом. К тому же это всего лишь мои домыслы, насчет шумихи.

– Вовсе нет, поверь мне, – возразил Пэтрик.

И он оказался прав.

4

А ВЫ КАК ДУМАЕТЕ?

Вы верите в фей?

А вот Уолли Триэрн в них верит. У этого маленького мальчика с острова Порткарроу все руки были усыпаны бородавками, и он от них ужасно страдал.

Из-за этих мерзких бородавок с ним не хотели водиться другие ребятишки. Однажды Уолли помыл руки в водопаде Феи и… Об остальном вы догадались сами.

Вот какими были его руки до этого…

…А вот какими они стали теперь.

Уолли, которого вы видите вместе с родителями на верхнем снимке на фоне водопада Феи, говорит, что таинственная Зеленая Дама «велела мне смыть их».

Родители утверждают, что никакого другого лечения не проводилось.

Мисс Элспет Кост (на вкладке) исцелилась от хронической астмы(?).

Местный врач эти события прокомментировать отказался.

Доктор Мэйн прочитал это на девятой странице, буркнул что-то себе под нос и начал утренний обход.

Больница была крохотная: всего шесть отдельных палат для пациентов да квартирки, где жили две санитарки и сам доктор Мэйн. Веранда с задней стороны дома выходила в большой сад, за ним открывался вид на поля, море, остров.

В настоящее время в больнице лежали четыре человека, все выздоравливающие. Одна из пациенток, дама преклонного возраста, дышала свежим воздухом на веранде. В руках она держала «Лондон сан».

– Ну что, миссис Торп, дело идет на поправку? – весело спросил Мэйн. – Думаю, в ближайшее время мы разрешим вам небольшую прогулку.

Миссис Торп тщеславно улыбнулась и кивнула.

– Здесь девственные места. Таких теперь мало, – изрекла она, указывая вдаль. – Нет этих ужасных туристов. – Она замялась. – Доктор Мэйн… вы не читали «Лондон сан»?

– Читал. И очень внимательно. Сегодня обещают хороший денек.

Она легонько поддела его локтем.

– Да не притворяйтесь! Вы ведь прекрасно меня поняли. Там написано про наш остров.

– А, вы вот о чем. Да, читал.

– И что вы думаете по этому поводу? Только честно.

Он ответил ей то же самое,что и Пэтрику Ферреру. Дескать,о подобных случаях ходит много разговоров, но медициной здесь и не пахнет.

– Но ведь вы не станете отрицать такую возможность?

Нет, он вовсе ее не отрицает, а теперь ему пора…

– Мой маленький племянник так страдает от бородавок, – задумчиво произнесла миссис Торп. – К тому же их считают заразными. Интересно, а что, если…

И остальные пациенты тоже говорили только об этом. У одной дамы была двоюродная сестра, которая страдала хронической астмой.

* * *

Мисс Кост читала и перечитывала заметку, особенно ту ее часть, где говорилось, какой она была раньше мученицей и как непоколебимо уверовала в целебные свойства воды. Ей казалось, что название «водопад Феи» принадлежит не ей, но все равно это звучало красиво… Жаль, у нее не оказалось времени сделать прическу, перед тем как ее сфотографировал друг мистера Джойса, да и рот бы следовало закрыть поплотней. И все равно это было великолепно. Когда спала вода, она направилась в газетный киоск. К сожалению, все экземпляры «Лондон сан» уже распродали. Их буквально расхватали. Мисс Кост разглядывала прилавок с профессиональным пренебрежением. Можно сказать, никаких сувениров. Только жалкий набор открыток. Она купила три штуки с изображением острова и исписала их своим красивым почерком. Это сообщение должно заинтересовать ее подруг, которые страдают от артрита и геморроя.

* * *

Майор Бэрримор дрожащей рукой поставил на блюдечко пустую кофейную чашку. Его гладко выбритые щеки отливали багрянцем, во взгляде угадывалась подавленность.

– Быстро они скумекали, – указал он на номер «Лондон сан». – Эти газетчики времени даром не теряют. А ведь все случилось только позавчера. – Он посмотрел на жену. – Читала?

– Просмотрела.

– Не понимаю, что с тобой случилось. И что это ты вдруг так окрысилась на этого репортера? По сравнению с другими его даже можно назвать приличным.

– Наверное, так оно и есть.

– Теперь все этим делом загорятся. У «Сан» огромный тираж. Не удивлюсь, если сюда хлынут толпы. От этого наша гостиница только выиграет. – Жена молчала, и он внезапно потерял самообладание. – Черт побери, Маргарет, ты сегодня похожа на дохлую рыбу. Будто на острове кто-то помер, а не вылечился.

– Извини меня, Кейт.

Майор открыл раздел скачек.

– А где Пэтрик?

– Они с Дженни Уильямс поплыли на лодке в Южный залив.

– Они очень сдружились за последнее время, а?

– В этом нет ничего плохого. Она хорошая девушка.

– Если только не обращать внимания на этот ее акцент.

– Он не такой уж и противный.

– Может, ты и права. Что ж, красивая, здоровущая девица. И ножки что надо. Они не мешают его зубрежке?

– Он и так много занимается.

– Только не рассказывай сказок. – Майор прикурил и зашуршал газетой. Зазвонил телефон.

Миссис Бэрримор сняла трубку.

– «Мальчик и омар». Да, да. – В трубке громко щелкнуло. – Это Лондон, – сказала она мужу.

– Если это миссис Уинтерботтом, меня нет дома, – предупредил майор, имея в виду владелицу острова.

– Да, – говорила в трубку миссис Бэрримор. – Разумеется, возможно. Комнату на одного? Я запишу вашу фамилию.

В тот день им еще дважды звонили. К концу недели в гостинице были заняты все пять пустовавших комнат.

В «Лондон сан» посыпались письма. В пятницу откликнулось телевидение.

Начались школьные каникулы, а с ними кончилась работа Дженни Уильямс в Порткарроу.

* * *

– Нет, ты только взгляни! – воскликнул мистер Кастерс, хлопнув ладонью по газете, которая лежала рядом с его тарелкой. – Ты только взгляни! Негодник! Он все-таки написал!

– Да, я видела, – лениво кивнула миссис Кастерс. – Посмотрим, что тут нам насчитал мясник? – И занялась изучением счетов за месяц.

– Но, Далси, это ведь слишком. Я в ярости, – не совсем уверенно сказал священник. – Я очень зол.

– Да? Но почему? Тебе это кажется вульгарным, да? Интересно, что мистер Нэнкивелл подразумевает под 2 ф. первос. выр., если мы никогда не брали у него вырезку, тем более первосортную? Может, те два тощих кусочка с костями и жилами, что я брала на суп? Он, видно, спятил…

– Дело не только в вульгарности, Далси. Это отразится на нашей деревне.

– Каким образом? А это что такое? Какие-то три пенса и полпенни…

– Конечно же, я рад за мальчика. Радуюсь и поминаю его в своих молитвах.

– Ну, ясное дело, – отозвалась жена.

– Мы должны благодарить всевышнего, но с выводами не спешить.

– Придется мне поговорить с Нэнкивеллом. С какими выводами?

– Какой-то идиот вбил Триэрнам в голову, что это… о боже мой, что это было…

– Чудо, что ли?

– Не надо! Не говори вслух! Это слово должно произноситься в редчайших случаях, а эти двое его затаскивают, словно какую-то тряпку.

– Ладно, Нэнкивелла с меня хватит, – сказала миссис Кастерс, просматривая следующий счет. – Нет, дорогой, я уверена, что здесь нет никакого чуда. Но все равно это удивительно.

– Как и все исцеления. Они свидетельствуют о милосердии господнем, моя милая.

– Триэрны тогда напились?

– Как сапожники. Ума не приложу, что делать.

– Не волнуйся по пустякам. Мне кажется, скоро все уляжется.

– У меня есть кое-какие опасения, – мрачно возразил святой отец. – Да, Далси, у меня есть свои опасения.

* * *

– А остров большой? – спрашивала Дженни, подставляя солнцу спину.

– Крошечный. Думаю, всей суши акров четырнадцать.

– И кому он принадлежит?

– Одной престарелой даме по имени Фанни Уинтерботтом, вдове короля шпилек. В нужный момент ее покойный супруг сумел переключиться на заколки, благодаря чему стал миллионером. Весь остров, так сказать, его дорогостоящий каприз.

– Ей принадлежит и гостиница, и все остальное?

– Да. Моя мать купила акции. Когда демобилизовали отчима.

– Здесь божественно. И красота не патока, как в Италии. Этот залив чем-то напоминает наш. Жаль отсюда уезжать.

– Ты скучаешь по дому, Дженни?

– Иногда. Немного. Скучаю по настоящим горам и нашему образу мыслей. И все равно интересно окунуться в новую среду. Поначалу я все воспринимала в штыки, меня тошнило от одного вида лачуги Триэрнов, бесила здешняя ограниченность. Теперь же… Все это очень странно, но я куда больше тебя возмущена по поводу той заметки в газете. И не только из-за Уолли. Мне кажется, это оскорбление всему острову.

– Я тоже страшно разозлился.

– Как подумаю о том, что этому скоту удалось выманить у Триэрнов фотографию класса, а меня нагло обвести вокруг пальца…

– «Рыжеволосая Дженнифер Уильямс говорит, что бородавки были просто омерзительные», – процитировал по памяти Пэтрик.

– Да как он смел!

– И вовсе ты не рыжая. На солнце твои волосы отливают медью. Нет, скорее золотом.

– Не кажется ли тебе, что это может повлечь за собой массовое вторжение на остров? Усыпанные бородавками, задыхающиеся от астматического удушья люди повалят сюда со всех уголков земного шара…

– Родник загородят колючей проволокой…

– И пройти к нему можно будет лишь за деньги.

– Весь остров увешают фонарями и неоновой рекламой…

– А мисс Кост откроет «Лавку чудес».

– Мрачная картина. – Пэтрик поднял камешек и швырнул его в море. – Однако это принесет выгоду.

– Конечно. – Дженни повернулась в его сторону и села. – Но что из того? Какой от всего этого прок?

– Моя дорогая добродетельная Дженни, не знаю, сталкивалась ли ты в своем идиллическом полушарии с проблемой материальных трудностей? Если нет, то могу тебя заверить, что это не слишком приятно.

– Представь себе, сталкивалась. Ну прости меня, Пэтрик. Я ведь ничего не знала.

– Прощаю. Больше того, скажу тебе, что, если дела в гостинице не поправятся или же мой отчим не согласится прекратить денежные отношения с букмекерами и не перестанет сосать виски, ты проживешь на острове дольше нас.

– Пэтрик!

– Боюсь, так и будет. Ну а джентельмены из «судебных иннов»369 в Лондоне будут потчевать своими обедами другого, более достойного кандидата. Мне больше не придется есть эти обеды. Я уеду из Оксфорда, буду ходить по квартирам и продавать пластмассовые расчески. «Купите расческу для ваших чудесных золотисто-каштановых волос». Но это все пустяки. А вот мама… Ей и без того несладко живется, но здесь она хотя бы… – Он встал. – Ну что ж, Дженни, перед тобой как раз тот самый случай английской сдержанности, над которой ты подтруниваешь. – Он пошел к лодке и вернулся с корзинкой. – Мне очень жаль, что пришлось говорить обо всем этом. Давай искупаемся до отлива, а потом закусим?

Наплававшись до изнеможения, они вышли на берег и набросились на еду. Пэтрик был очень внимателен и предупредителен, задал Дженни массу вопросов о Новой Зеландии и о ее планах получить работу преподавательницы английского языка в Париже. И только когда они уже собрались домой и он начал вставлять в уключины весла, снова всплыла эта тема, которая беспрестанно мучила обоих.

– Видишь тот выступ напротив нашего пляжа? – спросил Пэтрик. – За ним родник. Ты обратила внимание, что мисс Кост в своем интервью назвала его водопадом Фей?

– Да, отвратительно…

Они огибали мыс, за которым начинался Рыбачий залив.

– Сантименты и выгода приятели неуживчивые, – изрек Пэтрик. – Конечно, красиво встать в театральную позу и заявить, что лучше торговать пластмассовыми расческами, чем видеть, как туристы вытаптывают твой любимый уголок. Наш остров останется таким, каким мы его любим, Дженни. Только мы сами этого уже не увидим. Через два года все начисто забудут о случае с бородавками Уолли Триэрна.

Пэтрик ошибся. Не прошло и двух лет, как каждому грамотному человеку стали известны подробности этого события. Остров преобразился.

МИСС ЭМИЛИ

1

– Вся беда моих родственников в том, что они слишком далеко пошли, – говорила мисс Эмили на безукоризненном французском, переводя взгляд с Аллейна на какой-то отдаленный предмет.

Ее голос звучал на высокой нравоучительной ноте, которой она отдавала предпочтение, пускаясь в пространные рассказы. Он напомнил Аллейну о былом, и сердце сжалось от тоски. Вот так же когда-то сидел он в этой самой комнате – она с тех пор почти не изменилась, чего нельзя сказать ни о нем, ни о мисс Эмили. Здесь он, будущий дипломат, бился над неправильными французскими глаголами и слушал увлекательнейшие рассказы о скандальных происшествиях тех дней, когда отец мисс Эмили был священником при британском посольстве в Париже. Интересно, сколько ей теперь лет? Восемьдесят? Он заставил себя встряхнуться.

– …Моя сестра, Фанни Уинтерботтом, тоже не избежала этой ошибки. Она вышла замуж за некоего Джорджа Уинтерботтома, процветающего торгаша. Он умер, оставив ее бездетной вдовой с более чем приличным состоянием. В него входит и этот так называемый остров, о котором я вам писала в письме.

– Порткарроу.

– Именно. Разумеется, вы наслышаны о событиях на этом доселе ничем не примечательном клочке суши.

– Само собой.

– Поэтому не стану вдаваться в подробности. Достаточно напомнить вам, что в течение двух последних лет там возник, оформился и теперь процветает культ, который я резко осуждаю и который является причиной моих великих переживаний. Насчет этого я и хотела с вами посоветоваться.

– Весь к вашим услугам.

– Благодарю. Ваш акцент усилился. Но продолжу. Фанни со свойственным ей пылом поддерживала местных жителей в их заблуждениях. Она побывала на острове, расспросила того ребенка и даже опустила в родник свой большой палец, который у нее в то время нарывал. И нарыв, вероятно под действием холодной воды, лопнул. Разумеется, он просто созрел к тому времени, но Фанни поспешила заявить, что свершилось очередное чудо. Начался ажиотаж, и в карман к моей сестре рекой потекли деньги. Расширилась гостиница, родник обнесли оградой, в газетах запестрели объявления. Одним словом, местные жители, как я подозреваю, гребут деньги лопатой.

– Это наверняка.

– Итак, моя сестра Фанни умирает в возрасте восьмидесяти семи лет, и ее состояние переходит ко мне. Вы, наверное, уже догадались, что я отказалась участвовать в этом дешевом балагане, а тем более наживаться на нем.

– Вы решили продать остров?

– Вовсе нет. Соберитесь с мыслями, Родерик. У вас ведь когда-то была светлая голова.

– Прошу прощения, мисс Эмили, но она и сейчас в добром здравии.

Старая леди махнула рукой.

– Продать остров – значит нажиться на его дурной славе и открыть этому сумасбродству зеленую улицу. Я же намереваюсь вернуть остров к его прежнему состоянию. Я уже дала указания моим поверенным…

– Понимаю. – Аллейн встал и сверху вниз взглянул на свою бывшую наставницу. «Какое поразительное самообладание», – подумал он.

– Вы хотите сказать, что в мои восемьдесят три года я не должна пускаться во всякие авантюры. Верно, Родерик?

– Я слишком вас боюсь, мисс Эмили, чтобы сказать подобное.

– Пустяки! – воскликнула она по-английски. – Уж это вы зря.

Он поцеловал ее маленькую сухонькую ручку, как она его когда-то учила.

– Рассказывайте мне все без утайки. Итак, что вы собрались предпринять?

Мисс Эмили снова перешла на французский.

– Все дело сводится к тому, что я хочу восстановить на острове status quo. В конечном итоге сниму ограждение, закрою магазин и выступлю с заявлением, разоблачающим и развенчивающим всю эту затею.

– Меня поражает, мисс Эмили, почему вы, собственно говоря, так лютуете? Разумеется, вас отталкивает неизбежная вульгарность, присущая…

– И это тоже. Но еще больше – эксплуатация родника в целях наживы. А в основном все дело в том, что мне самой довелось соприкоснуться с этим обманом в лице моей любимой подруги, у которой обнаружили злокачественную опухоль и которую совершенно, да, да, совершенно убедили в том, что она излечится на острове. А дальше было жестокое разочарование, горькая досада и смерть – все это повлияло на меня самым страшным образом. Я скорее сама умру, чем получу малейшую выгоду от еще одной подобной трагедии.

– Теперь я вас понял, – кивнул Аллейн после недолгого молчания.

– Но не поняли, почему я обратилась за помощью именно квам. Так вот, я написала письмо майору Бэрримору, управляющему гостиницей, в котором сообщила ему о своем решении. А также поставила в известность о намерении посетить остров и посмотреть, каким образом это претворяется в жизнь. К тому же я известила владелицу магазина, некую мисс Элспет Кост, о том, что ей необходимо поразмыслить о своей будущности. Я сообщила ей, что если она не хочет превратить свой магазин в обычное заведение подобного рода, если не перестанет наживаться на роднике и не откажется от этой нелепой затеи с фестивалем, который широко рекламируется в печати, то я даю ей три месяца сроку на свертывание дела.

– Майора Бэрримора и мисс Кост, должно быть, всполошили ваши письма.

– Судя по всему, до такой степени, что они лишились возможности на них ответить. Письма я отправила неделю назад. И никакого официального уведомления о получении до сих пор не имею.

– А неофициальное?

– Судите сами.

Она вручила ему несколько листков.

Их было пять. Взглянув на них, Аллейн подумал: «Не так уж все и просто». Это были разлинованные листки из ученической тетради, на которые наклеили вырезанные из газет буквы. На первом целая вырезка из газеты, с перечислением случаев исцеления родниковой водой. Он узнал по шрифту «Лондон сан». Под вырезкой – предложение из «отдельных слов, тоже позаимствованных из газет.

«Угроза закрыть чревата последствиями вас предупредили». На другом коротко: «Осторожно, опасность», на третьем: «Осквернение предотвратим любыми способами», на четвертом: «Жители подготовились вмешательство окажется роковым», и на последнем целая строчка из газеты: «СМЕРТЬ СТАРОЙ ДАМЫ» и дальше из отдельных букв: «Ею можете оказаться ВЫ».

– Что ж, занятная коллекция, – отметил Аллейн. – Когда вы их получили?

– Они приходили одно за другим в течение последних пяти дней. Первое, вероятно, отправили сразу же по получении моего письма.

– Вы сохранили конверты?

– Да. На них стоит штемпель Порткарроу.

– Можно взглянуть?

Она показала ему пять дешевых конвертов. Адрес на них был тоже составлен из газетного шрифта.

– Я могу их взять? Вместе с письмами?

– Ради бога.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Нет, мне некого подозревать.

– Кому известен ваш лондонский адрес?

– Майору Бэрримору.

– Минуточку… «Форекаст-стрит, 37». Все это целиком вырезано из газеты. Шрифт мне незнаком.

– Вероятно, это взято из местной газеты. Из того номера, в котором сообщалось о получении мной наследства.

– Да. Скорее всего, так оно и есть.

Аллейн попросил у мисс Эмили большой конверт и положил в него все письма.

– Когда вы туда едете?

– В понедельник, – как ни в чем не бывало сказала мисс Эмили. – Это решено.

Аллейн сел рядом и взял ее руки в свои.

– Моя дорогая мисс Эмили, – начал он. – Пожалуйста, прислушайтесь к тому, что я вам скажу, и, если не возражаете, по-английски.

– Разумеется, я вас внимательно выслушаю, раз уж я прибегла к вашему профессиональному мнению. Что касается английского, пусть будет так, коль вы предпочитаете на английском. Enfin, ence moment, on ne donne pas une lecon de francais.370

– Вы правы, у нас скорее урок благоразумного поведения. Мисс Эмили, я ни на секунду не могу представить себе, чтобы эти угрозы кто-нибудь попытался осуществить на деле. Скорее всего, они рассчитаны на то, чтобы вас запугать. Если же не удастся, то, вероятно, на этом все и закончится. Тем не менее эти бумажки свидетельствуют о том, что у вас на острове есть враг. Если вы туда поедете, то спровоцируете нежелательную реакцию.

– Я полностью отдаю себе в этом отчет. И если этот человек надеется на то, что меня можно запугать…

– Постойте минутку. Вам вовсе не обязательно туда ехать. Все может быть сделано, причем умело, вашими поверенными. Это вполне достойный и благоразумный путь.

– Я не смогу сформулировать точных наставлений, пока собственными глазами не увижу, что там происходит.

– Вам могут представить полный отчет.

– Это меня не устраивает, – решительно возразила мисс Эмили.

– Вы не показывали эти письма вашим поверенным?

– Нет.

– Уверен, они посоветуют вам то же самое.

– В таком случае я с ними не соглашусь.

– А вдруг этот человек все-таки исполнит свою угрозу? Ведь это не исключено.

– Потому я и обратилась к вам за советом. Мне кажется, я должна предпринять какие-то шаги, чтобы оградить себя от подобного. Но какие именно? С оружием я обращаться не умею, да и на него требуется разрешение. Разумеется, вы со своими связями могли бы добиться разрешения и любезно научить меня пользоваться оружием.

– Разрешения я для вас добывать не стану и учить вас быстрой реакции тоже. Это просто смехотворно.

– Вероятно, можно будет предпринять какие-то другие меры предосторожности. Например: ходить только посередине тротуара, не доказываться на улице с наступлением темноты, не назначать встреч в малолюдных местах.

Аллейн внимательно смотрел на свою престарелую наставницу. Не притаилась ли смешинка в уголках ее плотно сжатого рта?

– По-моему, вы меня просто дурачите, – сказал он, вставая. – Так вот, заявляю как офицер полиции: вашу затею ехать в Порткарроу я считаю неумной. Как ваш бывший ученик, уже не молодой и благодарный вам за все, заявляю, что очень рассержусь на вас, если вы проявите упрямство и настоите на своем. Дорогая мисс Эмили, ради любви к прошлому сбавьте обороты и не трогайтесь из дому, – совсем другим тоном закончил он.

– Головокружительная карьера вам обеспечена, останься вы в дипломатическом корпусе, – саркастически заметила мисс Эмили. – Я так и не пойму, почему вы решили сменить профессию.

– В данном случае моя миссия безуспешна? – осведомился Аллейн.

– Да. Я все равно поеду. Но я чрезвычайно благодарна вам, Родерик. – Она встала и перешла на французский, показывая тем самым, что аудиенция окончена. – Передайте, пожалуйста, мои самые нежные приветы вашей жене и сыну. Кстати, когда у вас вакации? Отпуск, я имею в виду?

– Надеюсь, в самое ближайшее время. – Аллейн вдруг уловил искорку лукавства во взгляде мисс Эмили. – Прошу вас, не ездите туда, – повторил он.

Она подала ему руку для поцелуя.

– До свидания. И тысяча благодарностей.

– Мое почтение, мадам, – сердито буркнул в ответ Аллейн. Он уходил от мисс Эмили с неспокойной душой.

2

В девять часов лондонский поезд прибыл на станцию Данлоумен, откуда в Порткарроу ходил автобус. Выйдя на перрон, Дженни сразу же увидела афиши, изображающие таинственную Зеленую Даму, на фоне которой было написано: «Фестиваль родника». Она еще не вполне оправилась от потрясения, как ее ждало новое, в лице Пэтрика Феррера.

– Дженни! – крикнул он, пробираясь сквозь густую толпу. – Привет. Я приехал встретить тебя. – Он подхватил ее чемоданы, – Как здорово, что ты приехала. Я так рад.

У вывески «Автобус на Порткарроу» собралась толпа. Ожидая, пока Пэтрик подгонит машину, Дженни разглядывала людей. Это было весьма пестрое сборище, но всех роднило одно – нездешние. Подошел автобус, и люди стали садиться: девочка с загипсованной ногой, мужчина с изможденным лицом и выпученными глазами, некрасивый, похожий на бегемота юноша с перевязанной щекой и женщина, которая все время смеялась, судя по всему без всякой причины. Ее спутница, скособоченная пожилая дама, державшая ее под руку, не отрываясь хмуро смотрела прямо перед собой.

Пэтрик засунул чемоданы Дженни в багажник своего маленького автомобильчика, который, наверное, можно было унести в руках, и они покатили по шоссе.

– Как чудно, что ты приехал, Пэтрик, – сказала Дженни. – Классная у тебя машина!

– Хороша тачка?

– По-моему, совсем новая.

– Да. Ради такого случая. К тому же я продолжаю обедать в лондонских иннах, помнишь?

– Конечно же. Поздравляю.

– Ты, наверное, изменишь свой тон, когда поймешь, каким путем это все достигнуто. Твои самые дикие предположения покажутся детскими мечтами по сравнению с тем, что теперь творится на острове.

– В Париж доходят английские газеты, – чуть обиделась Дженни, – да и твои письма были достаточно подробны.

– И все-таки тебя ждет потрясение.

– Надеюсь пережить и его…

– Знаешь, я очень колебался, стоит ли тебя к нам приглашать…

– Это было так любезно со стороны твоей мамы. Я рада, что приехала.

– Ты приехала как раз перед кризисом, который надвигается в лице старой-старой рассерженной дамы по имени мисс Эмили Прайд. Она унаследовала этот остров от своей сестры, покойной Уинтерботтом. Старуха полностью разделяет твои взгляды на эксплуатацию родника. Так что вы прекрасно поладите.

– И что она намерена предпринять?.

– Закрыть «Лавку чудес» мисс Кост, если только ее не остановят объединенные усилия заинтересованных сторон. Все сидят и трясутся. Она приезжает в понедельник. Конечно, вся эта затея изначально сумасбродна. А всему виной тот случай с Уолли. Сезон был мертвый, и газеты с радостью ухватились за сообщение.

Бородавки Уолли стали сенсацией. Хлынул первый поток гостей. Доверенные лица миссис Уинтерботгом с готовностью уцепились за эту идею, и началась золотая лихорадка. Вернее, водяная.

– Тебе приходилось видеть мисс Эмили Прайд?

– Примерно год назад она была здесь вместе с сестрой и уезжала злая как фурия.

– Так, значит, и впрямь надвигаются серьезные перемены? – помолчав, спросила Дженни.

– Да, черт побери, – с неожиданной резкостью ответил Пэтрик.

Дженни спросила об Уолли Триэрне и узнала, что в его поведении произошли угрожающие сдвиги.

– Мальчишка уразумел одно: он гвоздь программы, – сказал Пэтрик. – Люди совершают паломничества к его лачуге, которую бог знает во что превратили. Почти у самой двери натыкали водорослей, развесили по забору сети. Миссис Триэрн совсем не изменилась – все так же лакает джин, а вот ее муж стал совсем другим человеком. Он разыгрывает из себя святошу и за деньги показывает паломникам Уолли.

– Ты меня пугаешь.

– Я просто сразу рассказываю тебе самое худшее… Более того, в следующую субботу состоятся юбилейные торжества, которые организовала мисс Кост. Процессия с хором к роднику, а Уолли, одетый рыбаком, будет читать какие-то вирши, если, конечно, этот тупица их запомнит.

– Не может быть! – воскликнула Дженни.

– Боюсь, что очень даже может.

– Ну, а… что случается с теми, кто сюда приезжает?

Пэтрик ответил не сразу.

– Обычное явление. Провал за провалом, пока человек не уразумеет, что все это ужасное мошенничество… Тут его и охватывает стыд. Оттого, что он на это клюнул. Потом вдруг кто-то, делавший все то же самое, ни с того ни с сего излечивается от бородавок, мигрени, астмы, косоглазия или хронического поноса. Он, конечно, рассказывает об этом каждому встречному. И начинается новая волна самообмана. Или назовем его самовнушением. И снова шумиха, растут мои доходы. Вот, даже шикарную машину приобрел. – Пэтрик смущенно оглядел салон и продолжил: – Процветает «Лавка чудес» мисс Кост. Она ведь продала свой старый магазин и открыла па острове новый. Торгует пластмассовыми фигурками Зеленой Дамы и стихами, которые сочиняет сама, а еще жилетами ручной вязки и прочими новинками – мне их даже стыдно перечислять. Теперь, наверное, жалеешь, что приехала?

– И не думаю. А твоя мама? Как она к этому относится?

– Ее трудно понять. У моей мамы божий дар скрывать свои чувства.

– А доктор Мэйн?

– А тебе-то что до него? – неожиданно резко спросил Пэтрик, но тут же поправился: – Прости, Дженни. Ему что? Больница разрослась и всегда переполнена.

Дженни поняла, что совершила промашку.

– Ну а священник? – поспешила она перевести разговор. – Как на все это реагирует он?

– Deger de main.371 С одной стороны, никакого официального признания. С другой стороны, полное подтверждение своей лояльности в определенных кругах. По-моему, очень мудро с его стороны.

Они поднялись на возвышенность, окаймлявшую береговую линию, свернули на крутую дорогу и вдруг очутились среди скал, под которыми распластался Порткарроу.

Первое, что бросилось в глаза Дженни, это неоновая вывеска «Мальчик и омар», сиявшая в сумерках. Прилив почти достиг своего апогея, и цветные буквы, отражаясь, преломлялись в темной воде. Потом она заметила, что остров с деревней соединила целая аллея разноцветных огней, а сама деревня разрослась, приблизившись к морю. Фонари и светящиеся окна домов казались ожерельем, небрежно брошенным на темно-синий бархат. Это было даже красиво. Вдоль скал стояли машины, в которых люди занимались любовью или просто глазели на море. Чуть в стороне от дороги вырос огромный складной навес для автомобилей. Тут же было и кафе.

– Ну, теперь видишь? – спросил Пэтрик – А сейчас мы нырнем вниз.

По узкой обрывистой дороге они «нырнули» в деревню, которая на первый взгляд не изменилась. Все та же почта, за ней герб Порткарроу, правда, выкрашенный заново.

– Теперь это называется старым городом, – пояснил Пэтрик. – Здесь кругом сплошные ночлежки и лавки. Кстати, Триэрн так и остался паромщиком. Я тебя высажу на молу с чемоданами, вытяну его из кабака и поставлю машину. Идет?

На молу не было ни души. Волны мерно ударялись о сваи и с шипением выкатывались на песчаный берег. Запах воды казался приятным и знакомым.

Скоро вернулся Пэтрик в сопровождении Триэрна. Тот был сама любезность. На его кепке красовалась надпись «Мальчик и омар».

– Здесь есть моторный катер, но мы пойдем на веслах. Не возражаешь? – спросил Пэтрик. И повел Дженни на самый конец мола, где была привязана маленькая шлюпка с неизбежной надписью «Фея» на блестящем борту.

– В автобус набилось столько народу, – вспомнила Дженни.

– Еще бы, – кивнул Пэтрик, подсаживая ее в лодку. – Ведь предстоят празднества.

– О, бедные души! – воскликнул Триэрн. – Помогите им, силы небесные, избавиться от недугов!

– Уймись, – попросил Пэтрик.

Журчание воды и мерное поскрипывание весел в уключинах напомнили Дженни о тех днях, когда они с Пэтриком плавали в их маленький залив. Она почувствовала уместным спросить у Триэрна насчет Уолли.

– Он в полном порядке, мисс, спасибо вам. Увидите, мальчонка здорово переменился, ставши непорочным носителем благодати господней, посылаемой уверовавшим.

Дженни оставалось только кивнуть.

– Но не скажу, чтобы он возгордился своим особенным положением, – продолжал Триэрн. – Тише мышонка, а сам изнутри так и светится, наш Уолли.

Пэтрик ущипнул Дженни, чтобы не рассмеяться.

Они причалили к молу и вышли на берег. Триэрн умолял Дженни навестить бывшего ученика и приторным голосом пожелал молодым людям спокойной ночи.

Дженни огляделась по сторонам. В свете фонаря увидела витрину магазина, переполненную какими-то предметами.

– Вот-вот, – усмехнулся Пэтрик. – Это и есть «Лавка чудес» мисс Кост. Пошли.

Только когда они поднялись по отремонтированной и расширенной лестнице и взору девушки представилась гостиница, она поняла, сколь разительные перемены произошли на острове. Старое помещение оставили без изменений – лишь отремонтировали. Зато к нему с обеих сторон пристроили большие двухэтажные крылья, отчего старый дом стал казаться совсем крохотным. Появились внушительный вход и гостиная, раздвинутые портьеры позволяли видеть, что здесь многолюдно. Гости читали, играли в карты, писали письма. В дальнем конце стоял стол для пинг-понга. За ним высилась стойка бара.

– Ну, вот мы и дома, – сказал Пэтрик.

Они уже свернули в коридор, когда в вестибюль вошел какой-то мальчик и нерешительно направился в их сторону. Поверх длинных брюк на нем болталась хламида зеленого цвета, на макушке криво сидела какая-то странная шапочка. Дженни узнала его, лишь когда он вошел в полосу света.

– Костюм из дома моделей Кост, – объяснил Пэтрик.

– Уолли! – воскликнула Дженни. – Так это же Уолли!

Мальчик хитро посмотрел на нее и постучал костяшками пальцев себе по лбу.

– Приветствую, приветствую. – Голос у него все еще оставался писклявый. Мальчишка протянул руки. – Я Уолли. Глядите: все сошли.

– Уолли, ты помнишь меня? Мисс Уильямс? Свою учительницу?

Он ухмыльнулся.

– Одна дама дала мне пять шиллингов, – похвалился он. – Да. Одна дама.

– Эй, попрошайка, – одернул его Пэтрик.

Уолли захихикал.

– Я вовсе не попрошайничаю. – Он посмотрел на Дженни. – Приходите ко мне. В «Хижину Уолли».

– Ты еще ходишь в школу?

– В школу… Я играю в фестияле. – Он снова показал ей руки, вскрикнул совсем как раньше и убежал.

– Не обращай внимания, – посоветовал Пэтрик. – Пошли, Дженни.

Они открыли старую дверь с табличкой «служебное». За ней все было таким знакомым.

– Дженни! – радостно воскликнула появившаяся неизвестно откуда миссис Бэрримор. – Как чудесно! – Она была одета гораздо лучше прежнего и показалась Дженни ослепительно красивой. Женщины расцеловались. – Я так рада. Я так рада, – твердила миссис Бэрримор.

Ее руки, обнимавшие Дженни, дрожали, в глазах стояли слезы. Девушка была потрясена.

– Пэтрик покажет тебе твою комнату. Ужин в прежней столовой. А я… я тороплюсь. Там у нас что-то вроде собрания. Пэтрик тебе все расскажет. Надеюсь, это ненадолго. Ты даже не представляешь, как мы тебе рады.

– Она понятия не имеет, – подхватил Пэтрик. – Да, я совсем забыл об этом чрезвычайном совете, Дженни. На нем обсуждается наша стратегия и мисс Прайд. Как там дела, мама?

– Не знаю… Не блестяще… Я не знаю…

Она мешкала, как и прежде сцепляя и расцепляя пальцы. Пэтрик поцеловал ее.

– Не волнуйся из-за этого, – сказал он. – Как говорят в полушарии Дженни? Все будет пучком, да? Все будет пучком, мать! Не бойся.

Но когда миссис Бэрримор ушла, Дженни поняла, что, несмотря на шуточки, Пэтрик волнуется.

3

Майор Бэрримор стоял на коврике возле камина с письмом в руке и обозревал присутствующих. В старой гостиной собрались священник, доктор Мэйн, мисс Кост и Айз Нэнкивелл, новоиспеченный мэр Порткарроу, а также его главный поставщик мяса. На физиономии этого коротышки застыло выражение вечного изумления.

– Кроме вас, я никому об этом не рассказывал, – говорил майор. – Чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше. Думаю, в данном случае вы со мной согласитесь.

– Судя по тону ее письма, через неделю об этом будет знать вся деревня, – предположил доктор Мэйн.

– Гадина! – срывающимся голосом воскликнула мисс Кост. – Вот кто она. Гадина или психопатка. А может, и то и другое.

Мужчины в смущении потупили взгляды.

– Разрешите прежде поинтересоваться, майор, что вы ей ответили? – спросил мэр.

– Я раздумывал над ответом несколько дней, потом послал следующую телеграмму: «Номер забронирован. Будем рады обсудить проблемы, затронутые в вашем письме».

– Очень правильно, – одобрил мэр.

– Как я уже говорил вам, наша задача состоит в том, чтобы прийти между собой к общему соглашению. В письме она выразила желание встретиться со всеми нами. Итак, у нас была целая неделя на размышления. Какую мы изберем стратегию? Так или иначе, мы должны действовать согласованно, верно?

– А разве между нами может существовать согласие? – подал голос священник. – Мне кажется, вам всем известны мои взгляды. Я не пытался их скрывать ни у алтаря, ни в миру.

– Но ведь вы не отрицаете, что были случаи исцеления, или, быть может, отрицаете? – поинтересовалась мисс Кост. Она единственная из всех присутствующих слышала проповеди священника.

– Нет, – поспешил заверить он. – Я благодарю за них господа, но осуждаю… излишнюю шумиху вокруг этого.

– Ну, ну, ну! Мы должны придерживаться более широких взглядов, – с воодушевлением начал мэр. – По-моему, замечательные свойства нашего родника принесли Порткарроу только пользу и ничего кроме пользы. И общественность в массе своей должна понимать, что ей от этого одна выгода. Я говорю – должна, что она и делает и будет делать впредь.

– Превосходно, достопочтеннейший мэр! – воскликнул Бэрримор. – Браво, браво!

– Браво! – поддержала мисс Кост.

– Итак, господа, – продолжал мэр, – я сейчас говорю не как официальное лицо. Так сказать, как частное… На тот случай, если она соберется продавать… Одним словом, это может заинтересовать наших жителей, ибо их это коснется с материальной сто… – Он оборвал себя на полуслове и покосился на священника. – Да, они увидят в этом свой гражданский долг.

– Мне думается, они столкнутся с жесточайшей конкуренцией, – заметил доктор Мэйн. – Если, конечно, торги будут проводиться свободно.

– Чему никогда не бывать, – заявил майор. – Если я что-то смыслю в этих делах, она, судя по всему, задалась целью вообще прикрыть всю лавочку.

Мистер Нэнкивелл загадочно улыбнулся.

– Вероятно, она не догадывается об истинной цене, – предположил он.

В гостиную вернулась миссис Бэрримор.

– Продолжайте, – кивнула она, присев на стул возле двери. – Может, я здесь уже не…

– Послушай, Маргарет, тебе это тоже полезно! – Майор, окинул жену беспокойным взглядом. – Не исключено, что она и с тобой затеет разговор.

– Конечно же! – воскликнул мэр. – Дамам куда легче общаться между собой. Не так ли, мисс Кост?

– Чего не знаю, того не знаю, – фыркнула та и пристально посмотрела на миссис Бэрримор.

– Однако мы уходим в сторону от нашей темы, – напомнил доктор Мэйн.

Мэр откашлялся и по привычке поискал колокольчик.

– Наше собрание нельзя считать официальным, но будь оно официальным, а я председательствующим, я бы не допустил, чтобы мы отвлекались на посторонние темы.

– Превосходно сказано, – подхватил Бэрримор. – Рекомендую их милость на пост председателя. Кто за?

Раздались нестройные возгласы, выражающие согласие, и мэр приступил к исполнению новой должности. Он предложил каждому по очереди высказать свое мнение по поводу того, как отразить атаку мисс Прайд. Первым выступил священник, который повторил, что им всем известны его взгляды и он не намерен их менять.

– Не означает ли это, что в случае, если она решится публично опровергнуть утверждение относительно целебных свойств нашего родника, захочет снять ограждение и запретить наш фестиваль, вы будете на ее стороне? – поинтересовался мэр.

– Я не стану предпринимать никаких попыток разубедить ее в этом.

Майор издал негодующий возглас.

– Простите меня за откровенность, мистер Кастерс, однако я буду вам весьма признателен, если вы сообщите собравшимся, что, по вашему мнению, стало бы с реставрационным фондом храма, не получай Порткарроу доходов от родника? Откуда бы вы взяли деньги на ремонт колокольни? Да вам бы никто и пенни не дал!

Обычно бледное лицо священника покрылось лихорадочным румянцем.

– Разумеется, у нас бы не оказалось этих денег, – согласился он.

– Вот видите! – воскликнула мисс Кост.

– Поставим вопрос иначе. Собираетесь ли вы, святой отец, поддерживать эту женщину в ее глупых намерениях?

– Нет. Это дело ее совести.

Мэр, Бэрримор и мисс Кост в один голос выразили свое возмущение.

– Мне кажется, развивать эту тему дальше бессмысленно, – с едва скрываемым раздражением заметил доктор Мэйн.

– Абсолютно с вами согласна, – неожиданно подала голос миссис Бэрримор.

Мисс Кост, ехидно улыбаясь, перевела взгляд с нее на доктора Мэйна, потом уставилась на майора.

– Согласен с вами, доктор, – сказал мистер Нэнкивелл. – А каковы будут ваши предложения?

– Как ни парадоксально, но мои взгляды кое в чем совпадают со взглядами мистера Кастерса, – заявил доктор. – Я тоже никогда их не скрывал. У меня нет своего мнения относительно целебных свойств родника. И своим пациентам я не даю рекомендаций прибегнуть к его помощи, однако и не отговариваю их. Я остаюсь нейтральным.

– И, занимая эту неуязвимую позицию, пристроили к вашей чертовой богадельне еще дюжину палат! – взорвался майор Бэрримор. – Прошу меня извинить, святой отец.

– Кейт!

Майор повернулся к жене.

– Чем ты недовольна, Маргарет?

Мисс Кост хрипло расхохоталась. Доктор Мэйн, не дав миссис Бэрримор ответить, продолжал:

– Я, как и все мы, нажился на этом. Однако, что касается моей практики, мне кажется, деятельность мисс Прайд в целом на ней не отразится. Как и на популярности родника. Больные, уверовавшие в его целебную силу, никого не станут слушать…

– Все это прекрасно, но для общества в своей массе вовсе небезразлично, – сердито возразил Бэрримор. – Для тех, кто живет на острове. Ну, как начнут разбегаться туристы, а газеты подымут нас на смех? – Он залпом опустошил свой стакан с двойной порцией виски, который стоял на каминной полке, и довольно хмыкнул.

– А фестиваль! – взвыла мисс Кост. – А наши старания! Разочарование! Унижение! – Она всплеснула руками. – А Уолли! Ведь он уже, можно сказать, все выучил. После стольких недель кропотливого труда он наконец-то заучил первый стишок. И хор уже совсем спелся!

– Да состоятся они, ваши торжества! – с пылом заверил ее мистер Нэнкивелл. – Как символ доверия к тем, кто их готовил, и как источник наслаждения для жителей, если взглянуть на это с правильной точки зрения. Однако мы все ждем, что нам скажет доктор. Итак, мистер Мэйн, что вы ответите этой даме?

– То же самое, что сказал две минуты тому назад. Если она не возражает, я выражу свое мнение. Я могу сказать ей, что все это будет продолжаться до поры до времени.

– Это уже ясней, – мрачно заметил мэр. – Хотя и не слишком ясно, если учесть тот факт, что одна старая перечница спит и видит нашу погибель.

– Я своих выражений смягчать не буду, – с жаром заявила мисс Кост. – Я ей в глаза… Нет, – вдруг осеклась она. – Я стану ее умолять. Я буду взывать к ее благородству. Надо надеяться, что оно у нее есть.

– Поддерживаю как председатель, – отозвался мэр, – правда, с оговорками, наносящими ущерб оптимистической точке зрения. Майор?

– Я попытаюсь ее вразумить. Расскажу ей обо всех случаях исцеления. И если наш ученый муж, – майор метнул свирепый взгляд в сторону доктора Мэйна, – наконец спустится с облаков науки и поддержит меня, я заставлю ее ко мне прислушаться. – Он провел ладонью по своим гладко зачесанным волосам. – Не вылить ли мне еще? Кто-нибудь присоединится?

В дверь заглянул Пэтрик.

– Прошу прощения, – сказал он, обращаясь к матери. – Пришел автобус с новой партией.

Миссис Бэрримор поспешно встала.

– Извините, я должна идти.

– Черт бы их побрал! – воскликнул майор. – Я сейчас, – бросил он собравшимся. – Пэт, пожалуйста, угощай гостей.

Вскоре из коридора донесся его зычный голос:

– Добрый вечер! Добрый вечер! Сюда, пожалуйста. Вы, должно быть, устали. Очень рад вас видеть…

– Кстати, мы так и не выяснили, что думает по этому поводу дама, – вспомнил мэр. – Миссис Бэрримор.

Почему-то все потупились.

А мисс Кост хрипло расхохоталась.

4

– …я расценю как одолжение, – диктовал Аллейн, – если вы смогли бы выделить человека для наблюдения за островом, когда туда прибудет мисс Прайд. Весьма вероятно, что эти угрозы так и останутся на бумаге, однако, как все мы знаем, они могут привести к беде. Должен предупредить вас, что мисс Прайд, хоть ей уже и 83 года, все еще полна энергии и находится вполном здравии, поэтому, если она догадается, что за ней следят, может разразиться скандал. Разумеется, вам, как и всем нам, и без того нехватает людей, следовательно, вы не поблагодарите меня за новые хлопоты. Как только ваш человек что-нибудь заметит, прошу поставить в известность меня. Если позволит служба, хватаю завтра же свой давно просроченный недельный отпуск и отбываю по адресу, сообщенному выше.

Еще раз прошу простить за беспокойство.

Искренне Ваш…

– Все. Суперинтенданту А.Ф.Кумбу, полицейский участок в Порткарроу. Пожалуйста, отправьте прямо сейчас.

Аллейн взглянул на часы. Уже перевалило за полночь. Он перевернул листок календаря и подумал: «Я должен был написать туда раньше. Письмо придет в один день с мисс Эмили».

Уже спускаясь в своей машине по набережной, Аллейн думал: «Будь я проклят, если не позвоню ему утром».

УГРОЗЫ

1

Мисс Эмили приехала в понедельник днем. Она провела ночь в Дорсете и теперь была свежа как огурчик. У мола ее уже поджидало несколько зевак. От них отделился красивый молодой человек и направился ей навстречу.

– Мисс Прайд? Я Пэтрик Феррер. Надеюсь, вы доехали благополучно.

Мисс Эмили благоволила к молодежи и имела все основания считать себя большим другом и знатоком молодых людей. Она окинула Пэтрика оцениващим взглядом и осталась довольна.

Пэтрик представил гостье высокую яркую девушку, которая, слегка смущаясь, подошла и пожала ей руку. Мисс Эмили в девушках разбиралась меньше, но Дженни ей тоже понравилась.

Пэтрик с шофером подхватили мисс Прайд под руки и помогли спуститься по лестнице. Триэрн погрузил ее багаж на катер и несколько раз приложил к козырьку руку. Катер отчалил от мола, провожаемый любопытными взглядами зевак, среди которых заметно выделялась внушительная фигура сержанта полиции.

Путешествие было до смешного коротким. Мисс Эмили, гордо восседавшая на корме, придавала ему оттенок торжественной церемонии. Она, как выразился Пэтрик, напоминала богиню из бирманской мифологии. «Нам следовало перенести ее на остров на своих плечах», – шутил он.

У мола их ожидал майор Бэрримор в сопровождении лакея. Дженни он напомнил иллюстрацию из спортивного журнала эпохи Эдуардов. Ему предстояло соблюсти все приличия, предшествующие встрече, и выбрать подходящий момент для улыбки, в чем ему мисс Эмили вовсе не пыталась помочь.

Дженни и Пэтрик с опаской следили за ним.

– Доброе утро! – воскликнул майор и, когда катер причалил, поклонился. Мисс Эмили в ответ лишь слегка приподняла и опустила свой зонт.

– Осторожно, Триэрн. Полегче, – командовал майор. – Давай мне этот канат. Превосходно! – Он накинул петлю на тумбу и заботливо обмотал вокруг. – Добро пожаловать! Добро пожаловать! – оглашал он криками всю округу.

– Доброе утро, майор Бэрримор, – сухо поздоровалась мисс Эмили. – Благодарю вас. Я сама. – Она задержала взгляд на физиономии Триэрна, игнорируя его протянутую руку. – Так это вы – отец?

Триэрн снял кепку и растянул губы до самых ушей.

– Это я, мэм. Если вы подразумеваете нашего Уолли, так это я, и до смерти горжусь, что он мой сын.

– Я бы хотела повидаться с вами. Попозже.

Они обменялись с майором рукопожатиями.

– Мы рады вам, – сказал он. – Ну и денек у нас сегодня выдался! Боюсь, эти ступеньки для вас высоковаты. Разрешите?

– Нет, благодарю вас.

Мисс Эмили бодро взошла по ступенькам.

– Господи, да я вам и в подметки не гожусь, мисс Прайд! – воскликнул майор. – Превосходно! Превосходно!

В вестибюле их поджидала Маргарет Бэрримор. Она приветствовала мисс Эмили с присущей ей сдержанностью.

– Надеюсь, вы добрались хорошо. Ланч подать наверх? Мы оставили для вас комнату. А столовая вот здесь.

Мисс Эмили сказала, что спустится в столовую, и, сопровождаемая миссис Бэрримор, пошла осматривать свои апартаменты. Майор, Пэтрик и Дженни остались внизу. Майор машинально продолжал кланяться. Увидев, что на него смотрят, он выругался и направился к стойке.

После ланча мисс Эмили по обыкновению прилегла отдохнуть. Она сняла платье и туфли, расшнуровала корсет и облачилась в серый ситцевый пеньюар. Ей попались на глаза несколько иллюстрированных брошюр, и она взяла одну наугад. Книжонка содержала подробное описание первого случая исцеления, причудливые изображения Зеленой Дамы, фотографии родника, Уолли Триэрна и еще каких-то людей, проходящих через турникет. В следующей книжке перечислялись все остальные случаи исцеления, указывались фамилии и даже цитировались высказывания исцелившихся. Мисс Эмили подсчитала. Если верить брошюре, то за два года девять человек избавились от бородавок, пять от астмы (включая мисс Кост), три от артрита, двое от мигрени и четверо от хронического поноса, запора или геморроя (фамилии последних тактично не указывались). «А также многие и многие другие, которые почувствовали облегчение и улучшение», – говорилось в брошюре. Складной буклет рекламировал предстоящий фестиваль и сувенирную лавку мисс Кост. Здесь же была затейливая карта острова с изображениями лодок, рыбацких сетей, фей и, конечно же, Зеленой Дамы.

Мисс Эмили изучила карту и определила, что от гостиницы к роднику проложен специальный маршрут.

Ее внимание привлекла книжонка более делового содержания.

ПРИЛИВЫ И ОТЛИВЫ В ПОРТКАРРОУ

Уровень воды, отделяющей остров от деревни, меняется в зависимости от времени суток. Примерно дважды за сутки он достигает наивысшей точки и два раза спадает до минимума, приблизительно в середине между наивысшими точками прилива. Возможны отклонения на 1 час – 1 час 45 мин.

Ходить по насыпи можно за два часа до наступления низшего уровня отлива и еще два часа после него. Всегда в вашем распоряжении катер отеля и шлюпки.

Ожидаемое время приливов и отливов ежедневно вывешивается у столика портье в главном вестибюле.

Мисс Эмили внимательно вчитывалась в это сообщение. В пять она попросила, чтобы ей принесли чай. А через полчаса, одетая и с зонтиком в руке, спустилась в вестибюль.

Портье, увидев ее, нажал на своем столе кнопку и встал, услужливо улыбаясь.

– Могу вам чем-то помочь, мадам?

– Думаю, что да, – ответила мисс Эмили. – Я намереваюсь побывать за ограждением. Но туда, насколько мне известно, можно пройти только с помощью какого-то жетона.

Портье достал из ящика металлический диск.

– Мне нужно семь штук, – сказала мисс Эмили и положила на стол две монеты по полкроны и флорин.

– Нет! Нет! – раздался голос майора, появившегося из внутреннего коридора. – Мы этого не допустим. Какая чушь! Прикажите, чтобы мисс Прайд отнесли наверх дюжину этих жетонов, – отдал он распоряжение портье и галантно поклонился гостье. – Мне так неловко! Какая глупость!

– Очень любезно с вашей стороны, но я предпочитаю расплатиться. – Она открыла свой ридикюль, положила туда жетоны и, громко щелкнув замком, направилась к выходу.

– Я этого не одобряю! – не унимался майор. – Я… это озорство с вашей стороны. Позвольте мне… раз вы здесь впервые, позвольте мне показать вам самый удобный…

– Кажется, он мне известен благодаря соответствующей литературе, поэтому нет нужды злоупотреблять вашим временем, майор Бэрримор. Я очень вам признательна. Что касается моего письма, – продолжала мисс Эмили, глядя в упор на майора, – то я предпочитаю отложить дебаты до тех пор, пока полностью не ознакомлюсь с положением дел в моих владениях. Полагаю, это вас устроит?

– Ради бога! – воскликнул он. – Все что угодно. Но я надеюсь…

– Благодарю вас, – сказала мисс Эмили и вышла.

Тропинка, соединявшая отель с родником, шла по склону холма. Она была широкая и ровная, и, как прочитала в брошюре мисс Эмили, на ней могли разъехаться два кресла-каталки. В воздухе пахло морем и папоротниками. Высоков небе заливался жаворонок. В такой же день два года назад к роднику, спотыкаясь, прибрел Уолли. Он топал тогда, не разбирая дороги, теперь его маршрут был отмечен стрелками и засфальтирован.

Сам родник вместе с небольшой заводью, крохотным водопадом и верхним склоном, усыпанным галькой, был теперь обнесен высокой проволочной сеткой. Снаружи стояли грубо сколоченные скамейки. Когда в автомат опускали жетон, высокие решетчатые крылья шлагбаума распахивались, образуя проход.

Мисс Эмили огляделась. У родника она увидела мужчину с изможденным лицом, который еще на автобусной остановке привлек внимание Дженни, и молодую женщину с ребенком.

Мужчина, склонив голову на грудь, опустился на колени перед водопадом. Казалось, ему стоит огромных усилий держать под струей свои костлявые руки. Наконец он встал и, ни на кого не глядя, прошел к выходу. Встретившись взглядом с мисс Эмили, мужчина робко улыбнулся. Она наклонила голову в знак приветствия.

– Я питаю огромные надежды, – совсем тихо сказал он, приподнял шляпу и пошел прочь.

Теперь перед водопадом опустилась на колени женщина. Она обнажила голову ребенка и, сложив ладони лодочкой, подставила их под струю. Мисс Эмили села на скамейку и закрыла глаза.

Когда она подняла веки, женщина с ребенком стояла возле нее.

– Прошло? – спросила женщина. – Может, вам помочь? Хотите туда войти?

– Я здорова, – сказала мисс Эмили. – Спасибо вам, дорогая.

– Прошу прощения. Значит, все в порядке.

– Ваш ребенок… он…

– Да. У него какая-то недостаточность. Он почти не растет. А тут такие обнадеживающие отзывы. Как было удержаться? Я возлагаю огромные надежды.

Она еще минуту помедлила, потом с улыбкой кивнула и ушла.

– Огромные надежды! – пробормотала мисс Эмили. – О боже мой, огромные надежды!

Она взяла себя в руки и достала из сумки жетон. При входе висело объявление, доводящее до сведения посетителей, что для пропуска носилок нужно предварительно договориться с администрацией гостиницы. Мисс Эмили вошла за ограждение и огляделась. Родничок с бульканьем вливался в заводь и вытекал из нее с другой стороны. Журчал водопад. Она посмотрела ввысь. Ее ослепило солнце. Зайдя за выступ, возвышающийся над родником, мисс Эмили обнаружила плоский камень и села на него. Сзади начиналась насыпь, залежи гальки и заросли папоротников, откуда, как полагали, вышла к Уолли Зеленая Дама. Мисс Эмили раскрыла над головой зонт и собралась с мыслями.

Она являла собой странное зрелище – фигура в черном, неподвижно застывшая под куполом зонта. Как справедливо отметил Пэтрик, она и впрямь напоминала созерцающее мирскую суету заморское божество. За время дежурства мисс Эмили родник посетило семь человек. Всех их присутствие старой леди привело в замешательство.

Она просидела на своем насесте до заката, потом спустилась к заливу, а оттуда прошла к магазинчику мисс Кост. По дороге она обогнала сержанта местного отделения полиции, который, как ей показалось, изнывал от безделья. Мисс Эмили поздоровалась с ним из вежливости.

2

Без четверти семь мисс Эмили вошла в магазин. Пользуясь случаем, что здесь нет ни души, она стала разглядывать товар: пластмассовые изображения родника, водопада, «Хижины Уолли», буклеты, календари и почтовые открытки все на ту же тему. Среди всего этого хлама главное место принадлежало Зеленой Даме – она была воплощена и в красках, и в пластмассе, и в форме силуэта, и в облике куколки. Все то же одеяние ядовито-зеленого цвета, длинные золотистые волосы, воздетые к небу руки и звезда во лбу. Одним словом, чья-то бредовая идея, упорно повторяемая во всех видах. В углу были развешаны образчики рукоделия мисс Кост: шарфы, жилетки, накидки, в основном блекло-синего или розовато-лилового цветов. Мисс Эмили передернуло.

Открылась внутренняя дверь, и мисс Кост, одетая в жилетку собственного изготовления, вошла в магазин, наполнив его запахом картофельной запеканки.

– Мне показалось… – начала было она и осеклась, увидев мисс Эмили. – Ого! Добрый вечер!

– Вы мисс Кост, насколько я понимаю. Мне, пожалуйста, дюжину марок по три пенса.

Засунув марки в ридикюль, мисс Эмили сказала:

– Вероятно, мне нет нужды представляться. Моя фамилия Прайд. Я ваша хозяйка.

– Я так и поняла, – ответила мисс Кост.

– Вам, несомненно, известна цель моего визита на остров, однако, как мне кажется, я все-таки должна разъяснить вам свою позицию.

Если мисс Кост, сказала старая леди, желает в трехмесячный срок возобновить лицензию на магазин, она обязана выполнить условие, согласно которому с прилавков должны исчезнуть все предметы, прямо или косвенно рекламирующие родник.

Мисс Кост, уставившись в одну точку, судорожно улыбнулась.

Она, возразила хозяйка магазина, все-таки питает надежду, что мисс Прайд не сочтет неуместным ее упоминание о том, что скромный набор сувениров, предлагаемых ею, получил высокую оценку среди знатоков и многим доставил удовольствие. Особенно, добавила она, ребятишкам.

Мисс Эмили ответила, что охотно верит, но разговор в данном случае не об этом.

Мисс Кост заверила, что каждый сувенир должен выражать собой восхищение целебными свойствами воды.

С этим мисс Эмили не спорила. Однако торговля, заметила она, является предприятием коммерческим, не так ли?

В лавку вошла женщина и попросила пластмассовую фигурку Зеленой Дамы.

Когда дверь за покупательницей закрылась, мисс Кост выразила надежду, что мисс Прайд не берет под сомнение целебные свойства родника.

– Если и беру, то сейчас это к делу не относится, – сказала мисс Эмили. – Нас беспокоит эксплуатация родника в коммерческих целях. Этого я не потерплю. – Она секунду или две молча смотрела на мисс Кост, потом слегка смягчила тон.

– Я не спрашиваю, верите ли вы в целительную силу воды. Мне и в голову не приходило, что вы бы могли сознательно и цинично наживаться на доверии людей.

– Да как же это возможно! – воскликнула мисс Кост. – Ведь я… моя астма… Да ведь я сама живое подтверждение…

– Я так и предполагала. Более того, когда остров будет возвращен в свое прежнее состояние, я не стану препятствовать доступу к роднику. Напротив, он станет свободным.

– И его затопчут! Ведь люди – вандалы! Даже сейчас, несмотря на все меры предосторожности… осквернение! Поругание!

– Это можно будет предотвратить.

– Волшебная земля – это священная земля, – провозгласила мисс Кост.

– Никак не могу понять, какой веры вы придерживаетесь – языческой или же христианской. – Мисс Эмили указала на стишок, листок с которым был приколот к веревке над прилавком:

Во время оно нашу Землю населяли феи

(Вода, железо, камень и земля),

Колдуньи, нимфы, эльфы, чародеи.

Их волшебство не ведало предела, –

Знакомы были им все тайные затеи.

О, погрузи свои персты в сверкающие воды

(Вода, железо, камень и земля)

И сбрось с себя все хвори и невзгоды.

Пусть телеса твои нальются новой силой

И мудростию вечныя времен.

– Кто автор этих чудных строк? – усмехнулась мисс Эмили, в упор глядя на мисс Кост.

– Он неизвестен, – громко ответила та. – Эти старые строки…

– Эти вирши – фальшивка. Мисс Кост, это стихотворение выражает ваши собственные взгляды?

– Да, – ответила мисс Кост и закрыла глаза. – Выражает. Тысячу раз да.

– Так я и думала. Ну что ж, свои взгляды я тоже выразила. У вас есть время для размышлений. Последний вопрос. – Пальцем, обтянутым черной перчаткой, мисс Эмили ткнула в афишу, рекламирующую фестиваль. – Насчет этого.

И тут мисс Кост прорвало.

– Вам не удастся нам помешать! – взвизгнула она, уставившись в одну точку на уровне левого плеча мисс Прайд. – Не удастся! Вы не запретите людям подниматься на гору! Не заткнете им рты! Я спрашивала у осведомленных людей. Мы беспорядков не создаем, и у нас есть разрешение мэра. Спросите у него самого! Спросите! К нам стекутся сотни людей, и вы их не остановите…

Она задохнулась и схватилась руками за грудь.

В наступившей тишине раздался едва слышный мерный писк, тихий и жуткий, исходящий из груди мисс Кост.

Мисс Эмили все стало ясно.

– Мне очень жаль, – участливо сказала она. – Я не стану мешать вашему празднику. Пусть только он будет последним.

Она направилась к двери. Мисс Кост, задыхаясь, крикнула ей вслед:

– Мерзавка! Это все ты виновата! – Она ударила себя в грудь. – Ты за это ответишь! Отольются тебе мои слезы! Попомни мои слова! Ты ответишь!

Мисс Эмили обернулась. Она видела, как мисс Кост опустилась на стул за прилавком, судорожно глотая ртом воздух. Ее грудь бурно вздымалась.

– Могу я вам чем-либо помочь? – спросила мисс Эмили. – У вас приступ…

– Нет! НЕТ! Убирайся! Мерзавка! Убирайся!

Мисс Эмили вышла из магазина в сильном волнении. Когда она поднималась вверх от мола, откуда-то выскочил мальчишка, пристально посмотрел на нее и, издав пронзительный вопль, взбежал по ступенькам вверх. Это был Уолтер Триэрн.

Стычка с мисс Кост утомила старую леди. Она расстроилась. День был таким длинным, а еще предстояло одолеть эти ступеньки. Где-то на полпути была скамейка, и она решила передохнуть. Какое счастье посидеть просто так, ни о чем не думая, и посмотреть, что делается на берегу, в деревне, на молу.

На дальнем конце мола сбились в кучку несколько рыбаков. К ним приблизился полицейский. Мисс Эмили казалось, что они все смотрят на нее. «Наверное, теперь уже все знают, кто я такая и зачем пожаловала», – подумала она…

Вечер постепенно переходил в ночь. Здесь, под прикрытием горы, были тепло и тихо, с моря уже потягивало прохладой. Мисс Эмили засобиралась.

Вдруг ее что-то больно стукнуло между лопаток, по шее и по руке. К ногам с шумом посыпались камни. Сверху донесся смех и удаляющийся топот.

Она встала точно во сне и увидела, как к ней огромными шагами бежит полицейский.

– Держитесь, мэм! – крикнул он. – Вы ранены?

– Нет. Это камни. Сверху. Взгляните вон там.

Сержант стал карабкаться вверх по крутой тропинке, начинавшейся за скамейкой. Мисс Эмили откинулась на спинку. Она сняла перчатку и дрожащей рукой коснулась шеи. Кровь…

Сверху доносились грузные шаги сержанта. Неожиданно у скамейки появились два рыбака и высокая загорелая девушка. «Как же ее зовут?» – пыталась припомнить мисс Эмили.

– Мисс Прайд, вы ранены, – вскрикнула девушка и, встав на колени, схватила старушку за руку.

Мужчины о чем-то возбужденно переговаривались. Появился сержант. Он тяжело дышал и чертыхался.

– Слишком поздно. – Он отер пот со лба. – Уже успел смыться.

Сознание мисс Эмили постепенно прояснилось.

– Я чувствую себя прекрасно, – сказала она скорее для себя, нежели для окружающих. – Все в полном порядке.

– Вас ранили! Ваша шея в крови! – воскликнула Дженни тоже по-французски. – Позвольте мне взглянуть.

– Вы так добры, – пробормотала мисс Эмили. – Ваш акцент вполне терпим, хотя и не совсем соответствует d'une femme du monde.372 Где вы изучали французский?

– В Париже, – отозвалась Дженни. – У вас царапина на шее, мисс Прайд. Она не слишком глубокая, но я все-таки ее перевяжу. Платок чистый…

Послышался скрип ботинок. По лестнице спустился Триэрн. И замер как вкопанный.

– Боже, что тут стряслось? – изумился он.

– Старушку ранили. Бедняжка, – посочувствовал один из рыбаков.

– Ранили?! Как? Так это же мисс Прайд! Как ее ранили?

– Ты откуда, Джим? – поинтересовался сержант у Триэрна.

– Из таверны, как обычно, Джордж. Откуда же еще? – Из его кармана торчал красноречивый сверток. – Что, она упала? Для дряхлых дамочек эти ступеньки ужас какие опасные.

– Ты только сейчас вышел оттуда?

– Да. А что?

– Ты никого не заметил наверху? Никто не пробегал?

– Что, Джордж Пендер, снова за парочками приударил?

– Нет. На черта они мне сдались?

– Я не падала, – громко заявила мисс Эмили. Она встала и вплотную приблизилась к Триэрну. – На меня напали.

– Господи помилуй, мэм! Да кому взбредет в голову такая дурь?!

– По-моему, мисс Прайд следует увести домой, – сказала Дженни сержанту Пендеру.

– Вы правы. Послушайте, мэм, мы не позволим вам подниматься по лестнице пешком, так что, если вы не возражаете, ребята вас донесут.

– Поверьте мне, офицер…

– У вас храброе сердце, мэм, мы все это видим, но так будет разумнее. Ну-ка, братва! Взяли!

Мисс Эмили и глазом не успела моргнуть, как очутилась на сиденье, сплетенном из рук. Ее собственные руки обхватывали слегка пахнущие рыбой плечи.

– Ну и картинка, – заметил Пендер. – Потащили, ребята. А тебя, Джим, я попрошу остаться.

Наверху мисс Эмили сказала:

– Я вам очень признательна. Если позволите, офицер, я бы предпочла войти в отель на собственных ногах. Я в состоянии это сделать, к тому же так оно меньше бросается в глаза.

– Хорошо, мэм, – согласился Пендер. – Опустить, ребята, – скомандовал он.

Рыбаки стояли вокруг мисс Эмили и застенчиво ей улыбались.

– Большое вам спасибо, – поблагодарила она. – Приглашаю всех вас быть моими гостями, хоть мне сейчас и придется отказать себе в удовольствии посидеть в вашей компании. Я отдам соответствующие распоряжения. – Она забрала у Дженни зонтик и ридикюль, поклонилась своим носильщикам и довольно бодрым шагом направилась к дверям гостиницы. За ней следовала Дженни. По дороге они встретили Уолли Триэрна.

Пэтрик был в вестибюле. Мисс Эмили кивнула ему и направилась к лестнице. Ее ридикюль был выпачкан в крови. Это не осталось незамеченным. Дженни пошла за ключом.

– Что стряслось? – спросил у нее Пэтрик.

– Позови доктора Мэйна, ладно? В ее комнату. Да, Пэтрик, там снаружи два рыбака и мистер Пендер. Мисс Прайд хочет, чтобы их угостили за ее счет. Сможешь это организовать?

– Господи. Ну конечно же.

Дженни нагнала мисс Эмили возле самой лестницы. Та вся тряслась и покорно оперлась на руку девушки. Войдя в свою комнату, старая леди села на кровать и торжественно заявила:

– Я ничуть не удивлена. Этого, моя дорогая, следовало ожидать.

И лишилась чувств.

3

– Ну что ж, рана не слишком глубока, – улыбнулся доктор Мэйн. – Мне кажется, все обойдется.

– Уже и так все в порядке, – отозвалась мисс Эмили.

– Осмелюсь предположить, что да, тем не менее рекомендую вам денька два поберечься. У вас был небольшой шок. Сколько вам лет?

– Восемьдесят три и четыре месяца.

– Не может быть!

– У нас в роду, доктор Мэйн, все отличаются завидным здоровьем. Моя сестра, Фанни Уинтерботтом, с которой вам, осмелюсь предположить, довелось встречаться, была бы и по сей день жива, не взбреди ей в голову прокатиться верхом.

– Лошадь сбросила ее? – испуганно спросила Дженни.

– Вовсе нет. Просто слишком велико было возбуждение, которое повлекло за собой депрессию, а последняя предрасположила ее к заболеванию азиатским гриппом. От него она и умерла. Смерть ее была чистой случайностью. Она-то и послужила косвенной причиной моих сегодняшних злоключений.

– Вот как? – удивился доктор Мэйн. – Что ж, полагаю, на сегодня достаточно разговоров. Стакан горячего молока с виски или бренди, если пожелаете, и пару таблеток аспирина. Я зайду завтра.

– Вы, как я вижу, не собираетесь порекомендовать мне промыть раны родниковой водой.

– Нет, – ответил доктор, и они обменялись улыбками.

– Я намеревалась зайти к вам завтра, чтобы поделиться своими предположениями. Вам они известны?

– Да. Но я не собираюсь обсуждать их с вами сегодня.

– У вас есть возражения?

– Нет. Спокойной ночи, мисс Прайд. Прошу вас не вставать с постели до моего прихода.

– Однако мне кажется, для вас они не очень-то выгодны.

Раздался стук в дверь, и появилась миссис Бэрримор.

– Примите мои соболезнования, мисс Прайд, – сказала она. – Я только сейчас об этом узнала. Пришла спросить, не нужно ли… – Она взглянула на доктора Мэйна.

– С мисс Прайд все в порядке. С ней останется Дженни. По-моему, мы должны поручить ей присмотреть за больной, не так ли?

– В чем дело, Боб? – спросила миссис Бэрримор доктора Мэйна, когда они шли по коридору. – На нее напали?

– Очевидно, кто-то из деревенских кретинов.

– А может быть…

– Нет. – Он пристально посмотрел на нее. – Спокойней, Маргарет.

– Ничего не могу с собой поделать. А где Кейт?

– Он сегодня малость перебрал. Завалился в старом баре. Я оттащу его в постель.

– Но ведь всего час назад он был трезв как стеклышко. Ужас, правда, что вытворял. Он… он говорил… такие вещи. Что он с ней сделал? С мисс Прайд?

– Моя дорогая, он к тому времени уже набрался. Выкиньте из головы дурные мысли. Ну? Обещаете?

– Хорошо. Обещаю.

– Спокойной ночи, – поклонился доктор Мэйн, оставляя ее в полном замешательстве.

4

Весь следующий день, то есть вторник, мисс Эмили не выходила из своей комнаты, где ее по очереди навестили мистер Нэнкивелл, доктор Мэйн и преподобный Кастерс. В среду она посетила коттедж Уолли. В четверг снова побывала возле родника. Закрывшись зонтом, она долго просидела на своем наблюдательном пункте, находясь все это время под неусыпным оком сержанта Пендера, который пришелся ей по душе. Скорбную фигуру у воды заметили многочисленные посетители и кое-кто из местных.

В пятницу мисс Эмили направилась по тому же маршруту, лишь чудом не угодив в проволочную ловушку, которую Пендер успел снять буквально за две минуты до ее появления.

Об этом было немедленно доложено суперинтенданту Альфреду Кумбу. Через час тот уже разговаривал с Родериком Аллейном.

5

Аллейн косил теннисный корт своего гостеприимного хозяина, когда с террасы ему помахала жена. Он выключил косилку.

– Тебя к телефону. Междугородная.

– Проклятие! – воскликнул он, направляясь к дому.

Выслушав сбивчивый рассказ Кумба о нападении на мисс Эмили, Аллейн спросил:

– Вы разговаривали с самой мисс Прайд?

– Да, и просил ее информировать меня о том, что она собирается предпринять в течение дня. Но она оказалась весьма несговорчивой дамой. Весь вторник по настоянию доктора она провела в постели, потом, к несчастью, встала, и тут снова началось. Повадилась сидеть над родником на выступе скалы и разглядывать тех, кто туда ходит. Кое-кому это не по душе.

– Охотно верю. И больше вы мне ничего не скажете?

– Затем и звоню. Мой парень, Пендер, обнаружил ловушку, приспособленную в том самом месте, откуда она залезает на свой насест над родником. Мастерская работа. Пара железных кольев и кусок бельевой проволоки. Могло кончиться плохо. Лететь бы ей вниз целых пять футов. На острые камни.

– Вы сказали ей об этом?

– Да. Она уверяет, что у них в роду наследственное острое зрение и она сама бы заметила проволоку.

– Когда обнаружили ловушку?

– Сегодня утром. С час тому назад.

– Она кого-нибудь подозревает?

– Да. Думает, это дело рук одной дамы… Доброе утро, господин мэр. Я сейчас освобожусь.

– Что, пришел ваш мэр?

– Да.

– Вы, случайно, не мисс Кост имели в виду?

– Именно.

– Я позвоню мисс Прайд. Какой номер в гостинице?

– Порткарроу, 12-12.

– Спасибо. Пожалуйста, держите меня в известности. Всего доброго.

– О, Рори! – воскликнула Трой, когда он положил трубку. – Только не это. Наш отпуск так чудесно начался.

– Я сам поговорю с ней. – Аллейн обнял жену. Его соединили с комнатой мисс Эмили, и Трой отчетливо слышала каждое ее слово, хотя и не все понимала, поскольку мисс Эмили говорила по-французски.

– Как дела, мисс Эмили?

– Прекрасно, Родерик, благодарю вас.

– Были какие-нибудь неприятности?

– Ничего особенного. Только не расстраивайте из-за меня ваших планов.

– На вас напали?

– Пустяки.

– И могут еще напасть.

– Думаю, что нет.

– Мисс Эмили, прошу вас, уезжайте с острова.

– Итак, вам наябедничал дорогой суперинтендант Кумб. Очень любезно с его стороны, но столь же бесполезно. Я никуда не уеду.

– Боюсь, вы поступаете опрометчиво и не совсем умно.

– Да что вы говорите!

– Вы причиняете массу волнений и хлопот другим людям. Не валяйте дурака, мисс Эмили.

– А вот это уже неверное наблюдение.

– К несчастью, верное. Если вы будете упорствовать, в это дело придется вмешаться мне.

– Вы хотите сказать, мой друг, что вам придется посадить меня под арест?

– Это было бы здорово. Хорошо бы приставить к вам охрану.

– У меня и так уже есть охрана в лице офицера местной полиции, кстати, человека весьма расторопного. Его фамилия Пендер.

– Мисс Эмили, если вы будете упираться, мне придется уехать от жены.

– Чепуха.

– Дайте мне честное слово, что не будете выходить из отеля без провожатых. Иначе мне придется тащиться на ваш проклятый остров.

– Прошу вас не делать подобных глупостей. Могу вас заверить… – Она вдруг замолкла. Как будто их внезапно разъединили, хотя он слышал, как она судорожно сглотнула. Что-то упало.

– Мисс Эмили! Алло! Алло! Мисс Эмили!

– Все в порядке, – услышал он ее голос. – Я вас превосходно слышу.

– Что случилось?

– Меня отвлекли.

– У вас что-то стряслось? Что?

– Нет, нет, ничего. Я уронила книгу. Родерик, прошу вас, не прерывайте своего отпуска. Это меня огорчит. Уверяю вас, я буду вести себя разумно. До свидания, мой дорогой мальчик.

Она положила трубку. Аллейн так и остался сидеть в кресле, обнимая за плечи Трой.

– Там что-то стряслось, – сказал он. – У нее был испуганный голос. Могу поклясться, ее напугали. Черт бы побрал это проклятое старческое упрямство! Тебе бы пришло в голову в сто лет соваться во все дырки?

– Как знать, дорогой, поживем – увидим. А она все-таки пообещала быть благоразумной.

– Она испугалась. И ничего не сказала…

Тем временем мисс Эмили, приложив руки к груди, смотрела на предмет, который очутился перед ней, когда она нечаянно уронила телефонный справочник.

Это была грубая пластмассовая фигурка Зеленой Дамы. К ее голове была прикреплена полоса разлинованной бумаги, на которой стояло единственное слово, вырезанное из газеты:

СМЕРТЬ.

6

Мисс Эмили обвела взглядом собравшихся. На всех стульев не хватило. Маргарет Бэрримор, священник и мэр сидели, Дженни и Пэтрик примостились на ручках кресла миссис Бэрримор. Майор, суперинтендант Кумб и доктор Мэйн стояли.

– Итак, ситуация такова, – говорила мисс Эмили. – Я сообщила вам о своих намерениях. Мне угрожали. Дважды были совершены покушения на мою жизнь. Наконец, вот это. – Она достала из ридикюля фигурку Зеленой Дамы. – Вот это уродство было подкинуто ко мне в комнату кем-то, сумевшим достать ключ.

– Моя дорогая мисс Прайд, – сказал майор Бэрримор, – уверяю вас, я проведу самое доскональное расследование. Кто бы ни совершил этот возмутительнейший…

Мисс Эмили подняла руку. Майор вытаращился на нее, пригладил усы и замолк.

– Я попросила вас собраться здесь прежде всего для того, чтобы сказать, что меня никакие угрозы не отпугнут. Я сделаю то, о чем уже говорила. Вас, уважаемый мэр, вас, святой отец, и вас, доктор Мэйн, я пригласила по той причине, что вы в Порткарроу пользуетесь влиянием, а еще потому, что мое решение в той или иной степени отразится на вас. Но, вероятно, более всего на майоре Бэрриморе и его семействе. Очень сожалею, что мисс Кост не посчитала нужным прийти.

Мистер Нэнкивелл мрачно усмехнулся.

– Вторая причина, по которой я злоупотребляю вашим временем, состоит в следующем: при содействии старшего инспектора Кумба я бы хотела обнаружить лицо, поставившее на мой стол эту безобразную фигурку с угрожающим ярлыком. Скорее всего, это то же самое лицо, которое уже дважды покушалось на мою жизнь. Фигурка была, мне кажется, – самое подходящее для этого слово – подброшена, когда я отлучалась позавтракать. Мой номер был заперт. Ключ висел на доске у портье. Его нельзя взять оттуда незаметно. Однако это сделали, причем человек, которому известен номер моей комнаты. И этот человек имеет или может достать такой же ключ или же взять его у хозяев гостиницы. – Она с самодовольным видом повернулась к суперинтенданту. – Я свое заявление сделала. Дальнейшее расследование целиком в вашей компетенции, мистер Кумб.

– Итак, мисс Прайд, достопочтимый мэр, дамы и господа, – начал Кумб. – Вы все согласитесь с тем, что такое положение вещей нас не устраивает. С какого бока ни взгляни, чести это не делает ни деревне, ни острову.

– Гм, гм, – подал голос мэр, который был явно раздражен столь незначительной ролью, отведенной ему на сегодняшнем собрании. – Что вы думаете на этот счет, Альфред? Валяйте!

– Итак. Что касается инцидента с камнями и проволочной ловушкой, то расследование по этому делу ведется. Пока, судя по полученным мной сведениям, нового нет ничего. Что касается последующего случая, то об этом было заявлено в полицию, которая проведет обычное дознание.

– Вот я и пригласила вас на это дознание, – вмешалась мисс Эмили.

– Прошу прощения, мисс Прайд, но этот метод я никак не могу посчитать приемлемым. В таких случаях собраний не собирают.

– Определенно меня здесь не совсем поняли. Я пригласила всех с тем, чтобы лица, на чьей совести лежит вторжение ко мне в комнату, имели возможность чистосердечно во всем признаться.

Это заявление произвело впечатление на всех. Хотя и разное. Пэтрик в изумлении поднял брови и посмотрел на Дженни, у которой был встревоженный вид. Мисс Бэрримор подалась вперед в кресле и с явным испугом смотрела на мужа. Его физиономия налилась кровью. Мэр, казалось, был ошеломлен сверх меры. Доктор Мэйн рассматривал мисс Эмили так, будто она была подопытным кроликом. Священник с возгласом «Ну и ну» провел рукой по волосам. Кумб достал блокнот.

– Прошу внимания, – сказал он.

– Должна сразу же добавить, что с Дженни Уильямс снимаются все подозрения, – заявила мисс Эмили. – Она любезно зашла за мной, помогла спуститься и во время обеда не выходила из столовой, а потом подошла к моему столику, чтобы помочь мне подняться к себе. Вероятно, я должна добавить, что майор Бэрримор в столовой не появлялся, миссис Бэрримор ушла оттуда за пять минут до меня, а мистер Пэтрик Феррер пришел позже меня. Разумеется, они все расскажут сами.

– Черт знает что! – взорвался майор. – Будь я проклят, если скажу хоть слово! Черт побери!

– Не надо, Кейт! Прошу тебя.

– Молчи, Маргарет.

– Прошу вашего внимания! – Кумб постучал по краю стола. – Если бы это зависело от меня, то я бы поставил дело иначе. Однако мисс Прайд решила провести дознание по-своему, и мне ничего не остается делать, как помочь ей в этом. Итак, чем скорее мы выслушаем каждого из вас, тем лучше и для вас, и для меня.

– Разумеется, – откликнулся Пэтрик и встал. – Я опоздал к ланчу из-за того, что мы засиделись в баре с Джоном Пендером. Из бара я пошел прямо в столовую. Я и близко не подходил к конторке портье. А ты, мама?

Миссис Бэрримор сцепила пальцы, повернулась к сыну и заговорила, обращаясь к нему одному:

– Ты спрашиваешь, что я делала после того, как ушла из столовой? Я… я пошла в вестибюль. Там толпился народ с автобуса. Кто-то спросил насчет… В общем, все как обычно. Одной даме стало нехорошо, и я усадила ее в кресло. Потом пошла в старый корпус и…

– Я видел, как миссис Бэрримор входила в старое помещение, – подхватил доктор Мэйн. – Я как раз был там. Хотел поговорить с ней о мисс Прайд. Соблюдает ли та мои предписания. Потом пошел в старый бар. Там сидел майор Бэрримор. Мы немного поболтали, и я отправился в новый бар. Перекусить. После этого зашел к пациентке, проживающей в отеле, и в два тридцать навестил мисс Прайд. Она как раз обзванивала всех нас, сзывая на это совещание. По ее просьбе я тоже пришел.

Кончив строчить в блокноте, Кумб поднял голову и сказал:

– Осталось еще послушать их светлость и…

– Должен признаться и признаюсь вам, что, когда мне позвонили в столь напряженное и неудобное для меня время, я не ожидал, что мне придется убеждать своих сограждан в том, что я не причастен к какой-то там глупой детской выходке, – не дал договорить Кумбу Нэнкивелл. – Далее, прошу разрешения записать в протоколе, что я расцениваю требование, предъявленное мне, как бросающее тень на учреждение, которое я имею честь возглавлять. И буду признателен, если вы, мистер Кумб, возьмете все это на заметку. В связи с чем заявляю, что первую половину интересующего нас времени я находился в мэрии, выполняя свои прямые обязанности, откуда потом и направился в свой кабинет. В задней части мясной лавки.

Мистер Кумб сделал краткую запись: «в мясной лавке» и обратился к священнику.

– Постараюсь припомнить, – пообещал тот. – Боюсь, память у меня не слишком хорошая, к тому же день выдался тяжелый. Так вот… Ага, значит, утром я побывал в поселке. Главной целью моих посещений была несчастная миссис Триэрн. Печальный случай. Еще я побывал у одного иди двух прихожан. Не помню, когда я вернулся домой, но, мне кажется, к обеду я опоздал. По-моему, жена сумеет вам это подтвердить.

– Вы заходили в гостиницу, святой отец?

– Заходил ли я в гостиницу? Да. В сущности, мисс Прайд, я хотел зайти к вам и спросить, как ваше самочувствие, но в вестибюле было столько народу, да и обед, как я понял, уже начался, так что… Одним словом, я до вас не дошел.

– И вы направились домой?

– Да.

Мистер Кумб захлопнул блокнот.

– Ну, ладно, пока достаточно. Итак, по установленному порядку все эти заявления должны быть проверены. А на это нужно время. Если кто-нибудь желает что-то добавить… Да, мисс Прайд.

– Я просто добавлю, суперинтендант, что с радостью буду содействовать вашим расследованиям. А в заключение скажу: мне кажется, за все эти выходки ответственность несет одно и то же лицо, и это, как я убеждена…

Зазвонил телефон.

Аппарат стоял возле мисс Эмили.

– Тсс, – сказала она и сняла трубку. – Да? Я вас слушаю.

В трубке раздался писклявый голос с сильным акцентом. Этот писк был слышен всем присутствующим:

– Вы будете мисс Прайд?

– Я у телефона.

– Вы нас не троньте, мисс Эмили Прайд. Не то Дама вами займется. И вы угодите прямиком в могилу, мисс Эмили Прайд.

– Кто это?

В трубке щелкнуло, потом раздались короткие гудки.

– Голос был детский, – сказал Пэтрик. – Наверное, это…

– Нет, – решительно отвергла мисс Эмили. – Не думаю. Я очень чувствительна к произношению. Акцент ненатуральный. Да и голос отнюдь не детский. Я узнала мисс Элспет Кост.

ФИАСКО

1

В субботу в четыре часа дня участники праздничной церемонии собрались у подножия горы со стороны Рыбачьего залива. Это были девчушки в зеленых марлевых платьицах со звездами в волосах, несколько взрослых девушек в одинаковых нарядах бирюзового цвета и маленькие мальчики в каких-то зеленых хламидах. Среди них переминался с ноги на ногу и Уолли Триэрн, тоже зеленый, причесанный и смущенный. Ждали мэра, советников и других сановников.

Мисс Кост в который раз выстраивала свой отряд. На ней был домашний чепец, вязаная накидка ядовито-бирюзового цвета и пышное длинное платье с вельветовым корсажем цвета изумрудной зелени. День выдался знойный, и на носу мисс Кост выступили капли. Она держала фотоаппарат и пачку бумаг, прикрепленных к дощечке. Лицо дамочки покраснело и надулось.

На северо-западе теснились грозовые тучи, и все собравшиеся то и дело с опаской поглядывали в ту сторону. Зловещая знойная тишина не нарушалась ни малейшим дуновением ветра.

За ограждение набилась целая толпа. Те, кто не поместился, устроились выше, на склоне, лениво развалясь на траве. Внутри ограждения отвели место для больных, официальных лиц и прочих солидных людей. К ним относились Бэрриморы, Дженни, доктор Мэйн и чета Кастерсов. Священник, оберегая свой нейтралитет, отказался принять участие в официальной части церемонии. «Хотя должен сказать, судя по тому, что мне довелось слышать, все это довольно безобидно», – шепнул он на ухо жене.

– Ты видела перед уходом мисс Эмили? – спросил Пэтрик у Дженни.

– Да, и она пообещала мне, что не будет сидеть на своем насесте.

– Как это тебе, моя умница, удалось ее уломать?

– Я сказала, что, на мой взгляд, это неприлично. Ее засмеют дети, а мужчинам будут видны ее ноги.

– Как ты думаешь, она не затеет скандал?

– Не имею понятия. Слышишь? Кажется, гром.

– Ничего удивительного. Гляди, а вот и Кумб. А кто этот долговязый с ним?

– Мужик хоть куда, – оценила Дженни.

– И костюмчик на нем что надо.

– Наверное, кто-то из приятелей мисс Прайд. Она мне говорила, что у нее полно знакомых среди дипломатов.

Из деревни вышли музыканты и направились в сторону насыпи. Оркестр был небольшой, и его почти полностью заглушал барабан. Сзади шагал мистер Нэнкивелл при полных регалиях, опираясь на руку советника.

Оба сановника взошли на большой катер, у руля которого восседал Триэрн, наряженный на манер Харона. Музыканты расселись по маленьким шлюпкам и во время короткого плавания с ожесточением наяривали на своих инструментах.

На берегу оркестр слился с отрядом мисс Кост. Началось восхождение. Дети запели.

На тропинке, ведущей от гостиницы, появилась мисс Эмили. Она опустила жетон, вошла за ограждение и прошла на оставленное для нее место рядом с миссис Бэрримор. Майор Бэрримор с перекосившимся от злобы лицом встал поприветствовать ее.

Двустворчатые ворота, предназначенные для вноса лежачих больных, теперь были распахнуты настежь. Процессия длинным червяком потянулась через них.

Едва ли кто-то из официально приглашенных гостей слышал торжественное обращение мэра – все взоры были обращены в сторону мисс Эмили. Старая леди сидела прямо, стиснув ладонями ручку сложенного зонта, и не спускала глаз с мистера Нэнкивелла.

– …Итак, дамы и господа, я очень счастлив провозгласить первый… первый фестиваль родника острова Порткарроу открытым!

Он сел под звуки аплодисментов, а мисс Кост тем временем стала в заученную позу у водопада. Из-за ее спины был виден Уолли. Перед ней стоял микрофон, однако она им постоянно пренебрегала. Когда она говорила в микрофон, громкоговорители яростно наполняли трубным звуком ее голоса сгустившийся перед грозой воздух. Когда отворачивалась – превращалась в безголосую марионетку. Мэр то и дело с улыбкой кивал ей на микрофон, но она не смотрела в его сторону.

– …Как-то погожим днем… маленький мальчик… Мудрость древних… Бурлящие воды… – Она определенно достигла кульминационного момента, но зрители этого не услышали, и лишь ее последние слова были подхвачены громкоговорителями: «Не стало».

Эхо одиноко раскатилось по склону. «Не стало… Не стало». Мисс Кост поклонилась, вымученно улыбаясь. Она сказала что-то еще мимо микрофона и, лукаво поглядывая на публику, обернулась назад, но Уолли уже и след простыл. Его обнаружили в последних рядах хора сидящим на мокрой земле.

Мисс Кост вытащила его за руку. Зад Уолли был весь заляпан грязью. К несчастью, она не подвела его к микрофону, зато теперь сама говорила прямо в него.

– Ну, ну, Уолли, – разносили громкоговорители. – Однажды жарким летним днем… Начинай, дорогой.

Сперва Уолли растерялся, и ему пришлось все время подсказывать, что и делала мисс Кост, причем прямо в микрофон. Ко второму куплету не выдержал мэр, и его голос тоже был подхвачен громкоговорителями.

– Подойди сюда, – гремело в воздухе. – Сюда, глупый ослище. – Мэр быстро понял свою ошибку и поспешно ретировался.

– О господи! – воскликнула мисс Кост и отшатнулась от микрофона.

– Наконец-то до нее дошло, – громко прокомментировал майор и захрюкал, давясь смехом. Мисс Кост метнула в него взбешенный взгляд.

– Ты не бойся, молвит Дама, – продолжал тем временем Уолли.

– Я… больше… не могу, – судорожно прошептала Дженни.

– Ради бога, молчи, – умолял ее Пэтрик. – Что он сказал?

Миссис Кастерс обернулась и покачала головой. Молодые люди едва сдержались, чтобы не расхохотаться.

Неожиданно Уолли замолчал и отошел в сторону. Обрадованные слушатели разразились длительными овациями. Мисс Эмили даже не шелохнулась.

Хор, поддерживаемый ревом и грохотом оркестра, замычал песню. Пойманный Уолли присел на корточки у водопада и сунул руки под струю.

Из-за валуна над родником появилась дородная девица, завернутая в зеленую марлю. Ее голову, обрамленную зелеными кудряшками, венчала звезда из фольги. С левой руки свисала длинная нить блестящих бус, символизирующих Воду. Она воздела к небу правую руку. Как назло, в это самое времягрянул раскат грома. Солнце закрыли тучи, и вокруг потемнело.

Уолли посмотрел на появившуюся «фею», пронзительно вскрикнул, указывая на нее пальцем, и безудержно расхохотался.

– Так свершилось заклинанье.

Так ребенок исцелился, – нудил хор.

Зеленая девица сгибала и разгибала руку. Грянул гром, и она от испуга уронила бусы, которые зацепились за выступ скалы и повисли над родником. «Фея» беспомощно посмотрела по сторонам и продолжала свою пантомиму. Участники хора, не переставая петь, окружили кольцом родник и, опустившись на колени, простерли руки к зеленой девице. Мисс Кост потащила Уолли наверх. Представление закончилось.

Еще не умолкли аплодисменты, как к микрофону подошла мисс Эмили.

– Достопочтимый мэр, – начала она, – дамы и господа. Я хочу выразить протест…

Майор Бэрримор, чертыхаясь, вскочил с места. Но в этот самый момент блеснула ослепительная молния, сопровождаемая оглушительным раскатом грома, потоками внезапного ливня и безудержным хохотом доктора Мэйна.

2

Началась паника. Люди толпами устремились вниз. Катер был переполнен, шлюпок не хватало. Те, что помоложе, пошли вброд. Мисс Кост, окруженная промокшими и перепуганными участниками представления, визжала: «Правосудие свершилось!» Скоро она осталась одна. Изумрудно-зеленый вельветовый корсаж полинял. С рукавов ее блузки сбегали бурые потоки. Волосы прилипли к лицу, точно водоросли. Она была похожа на потасканную старую русалку.

Мисс Эмили, раскрыв над головой зонт, в упор смотрела из-под него на спутника мистера Кумба. Миссис Бэрримор, сказав ей что-то, с легкостью газели бросилась бежать по дорожке к гостинице и скоро скрылась из виду. Майор Бэрримор и доктор Мэйн, который все никак не мог унять свой смех, устремились за ней. У выхода их поджидала мисс Кост.

Она вплотную приблизила к мужчинам свое мокрое лицо, ее нижняя челюсть дрожала, точно в лихорадке. Мисс Кост переводила взгляд с одного на другого. – Вы, вы оба… животные! – с трудом переводя дух, произнесла она. – Ну, погодите! Вам это дорого обойдется!

– Дорогая мисс Кост… – примирительным тоном начал доктор.

– Ради бога!.. – взмолился Бэрримор.

Старая русалка прошипела какую-то угрозу, и майор, побагровев, отошел.

– Мисс Кост, – увещевал доктор Мэйн, – вам следует идти домой. Вы возбуждены, и я боюсь, что…

– Вам надо бояться! Всем вам! Попомните, мои слова!

Мисс Эмили застыла под своим зонтом, точно статуя. Мисс Кост, скользя по грязи, направилась прямо к ней.

– Мерзавка, мерзавка, – бормотала она. – Ты понесешь кару, старая калоша…

– Бедняжка, вы… – начала было мисс Эмили, но русалка, встряхнув бурыми водорослями, кинулась бежать прочь.

К мисс Эмили подошел спутник Кумба.

– Добрый вечер, – вежливо произнес он. – Ну что, пошли?

По дороге они обменялись всего несколькими фразами. Дождь яростно барабанил по куполу зонта мисс Эмили, рев моря сливался с шумом сбегающих со склона потоков. Пахло свежей землей и травами. Аллейн, попеременно обуреваемый то яростью, то состраданием, держал мисс Эмили за сухонький локоток.

Портье с любопытством посмотрел на вошедшую пару. Мисс Эмили достала из ридикюля ключ.

– Предпочитаю носить его с собой, – громко заявила она. И обратилась к Аллейну: – Поднимемся ко мне?

Старушка усадила его в гостиной, велела включить отопление и обогреться, а сама пошла в спальню сменить мокрую одежду.

Аллейн огляделся по сторонам. Пластмассовая фигурка Зеленой Дамы с ярлыком на голове стояла на виду в застекленном шкафу.

– Коньяк и содовая в маленьком шкафчике, – крикнула из спальни мисс Эмили. – Налейте себе, прошу вас. И мне тоже. Чистого. – Голос у нее был веселый.

Аллейн разлил бренди в стаканы.

Появилась мисс Эмили, бодрая и довольная собой. Она села в кресло и как ни в чем не бывало отхлебнула из стакана.

– Прежде всего вы должны понять, что я на вас чрезвычайно сердита, – сказала она не без кокетства. – Ай-яй-яй! – Старая учительница погрозила ему пальцем. – Я надеюсь, что вы хотя бы смущены. Вид у вас…

– Возможно, вид у меня на самом деле дурацкий, но я тем не менее дьявольски зол на вас, мисс Эмили. Вы ведете себя возмутительно.

– Когда вы выехали и как ваша дорогая Трой?

– В семь утра, а моя дорогая Трой рвет и мечет от ярости.

– Не может быть. – Мисс Эмили наклонилась и похлопала его по руке. – Вы зря приехали, мой друг. Я еще могу за себя постоять.

– Что вы собирались сказать этому сборищу, перед тем как разразился ливень? А в общем, можете не говорить. Я и так знаю. По-моему вы, мисс Эмили, не в своем уме.

– Напротив, смею вас уверить. Зачем вы приехали, Родерик? Как видите, со мной все в порядке.

– Прежде всего я бы хотел, чтобы вы подробно рассказали историю этой отвратительной куклы с ярлыком.

Мисс Эмили описала все обстоятельным образом.

– Поначалу, если честно, я малость струхнула, – призналась она, – но потом просто расхохоталась. Уж слишком детская проделка.

– Можно мне взять эту штуковину? – спросил Аллейн.

– Ради бога.

– Вы не знаете, кто-нибудь, кроме вас, до нее дотрагивался?

– Полагаю, что никто. Разумеется, за исключением преступника.

Он осторожно завернул фигурку и положил себе в карман.

– А теперь послушайте меня. – Аллейн встал и подошел к ней. – Тут не до шуток. Вас могли серьезно ранить. Да и проволочная ловушка наверняка бы обернулась бедой. Итак, угрозы, которые вы получили в Лондоне, постепенно осуществляются. Здесь вы получили еще два предупреждения – фигурку и телефонный звонок. За ними тоже последуют действия. Кумб сказал, что вы подозреваете мисс Кост. На каком основании?

– Я узнала ее по голосу. Вы ведь знаете, какой у меня слух.

– Да.

– Потом этот разговор в ее магазине – вам доложил о нем мистер Кумб.

– Значит, вы думаете, мисс Кост, несмотря на начавшийся у нее приступ астмы, кралась за вами по лестнице, а потом влезла на гору и швыряла в вас камнями?

– Нет, – невозмутимо ответила мисс Эмили. – Я думаю, камни кидал этот несчастный подросток. Я встретилась с ним у магазина, а потом уже возле гостиницы. Не сомневаюсь в том, что это сделал он, возможно по наущению отца, которого в свою очередь настропалила против меня эта дура Кост. Она полная идиотка и фанатичка. Вы видели, как она вела себя после представления?

– Видел. А теперь я хочу, чтобы вы торжественно поклялись мне, что ни при каких условиях из своего номера сегодня не выйдете. Обед и завтрак вам подадут сюда. В десять утра я зайду и отвезу вас в Лондон, или, если хотите, посажу на поезд. Это единственно разумное решение, мисс Эмили. И вы ему последуете.

– Но меня не запугать этими угрозами.

– В противном случае я буду вынужден посадить вас под стражу, и уж тогда, обещаю вам, ваш пыл охладится.

– Меня, вашу старую учительницу? – Глаза мисс Эмили наполнились слезами обиды.

– Да, вас. – Он наклонился и впервые в жизни осмелился ее поцеловать. – Мою старую учительницу. Я приставлю к вам здоровенную тетку в полицейской форме, а если и это не поможет, закрою вас, мисс Эмили, на замок.

– Ну, что ж, сдаюсь. Разумеется, я вам не верю, но все-таки вы меня уговорили. Вы где остановились?

– Меня приютил Кумб. Все гостиницы переполнены. Ну, мне пора. Уже семь.

– Может, пообедаете со мной?

– С удовольствием. Большое спасибо.

3

Аллейн ушел от мисс Эмили в девять. Они условились, что Аллейн закажет ей по телефону билет и отвезет на станцию к одиннадцатичасовому поезду. Он проследил, чтобы мисс Эмили заперла за ним дверь. Пожелал ей спокойной ночи и сбежал вниз по ступенькам, теперь уже дивясь себе, что мог поднять панику из-за какой-то ерунды.

Майор Бэрримор, от которого за версту разило виски, сидел за конторкой с сигарой в зубах и бегло просматривал свежий номер спортивного журнала. Аллейн подошел к нему.

– Майор Бэрримор? Мисс Прайд велела передать вам, что уезжает в десять утра. Она просила, чтобы к восьми ей в номер подали кофе и тосты.

– Наконец-то, черт побери! – хрипло воскликнул майор, но тут же постарался взять себя в руки. – Виноват. Я вас понял. Передам…

– Спасибо.

– Боюсь, даме у нас не слишком понравилось, – заплетающимся языком прокомментировал майор.

– Вы думаете?

– Д-да. Но если с ней и обошлись… – Его покачивало, и он уперся грудью о стол. – Надеюсь, у нее не создалось о нас дурного впечатления. Я, правда, не знаю, с кем имею честь говорить. Вы, значит, в более выгодном положении.

– Суперинтендант Аллейн, отдел уголовного розыска.

– Батюшки! Так она обратилась в Ярд!

– Нет. Я давнишний друг мисс Прайд. И приехал сюда не по долгу службы.

– Ну и дела! – Майор Бэрримор изо всех сил пытался сфокусировать взгляд на Аллейне. – Вы, старина, не простой полицейский. Дудки. Так и поверил. У меня глаз наметанный, уж будь спокоен.

Из старого корпуса в холл вошли Пэтрик и Дженни.

– Сперва я, наверное, поднимусь и взгляну, что делает мисс Прайд, – предупредила Дженни своего спутника.

– С ней все хорошо, – громко заявил майор. – Она теперь под крылышком у полиции. Спросите у этого типа. Па-азвольте представить вам мисс Дженни Уильямс и моего пасынка. Суперинтендант… Виноват, забыл вашу фамилию, сэр.

– Аллейн.

Молодые люди переглянулись.

– Могу подежурить, если вы хотите на боковую, – предложил Пэтрик отчиму.

– Через десять минут заявится клерк. Что ты хочешь этим сказать?.. Я, будь спокоен…

– Ну конечно.

– Когда я уходил от мисс Прайд, она собиралась принять ванну и лечь спать, – сказал Аллейн Дженни.

– Она уматывает. Утром, – пояснил майор и расхохотался.

– Уезжает! – в один голос воскликнули Пэтрик и Дженни. – Мисс Прайд!

– Да, – подтвердил Аллейн. – И по-моему, это благоразумный поступок. – Он повернулся к майору Бэрримору. – Спокойной ночи, сэр.

– И вам того же, – буркнул тот и добавил: – Если это вы ее уговорили, то, черт побери, вы нам здорово услужили… Может, спрыснем это дело?

– Большое спасибо, но мне пора. Спокойной ночи.

Они втроем вышли на улицу. Небо прояснилось, появились звезды.

– Боюсь, мой отчим сегодня не в лучшей форме, – отрывисто заметил Пэтрик, когда они спускались по ступенькам.

– Он чем-то сильно удручен.

– Да.

– Вы были на фестивале, не правда ли? С мистером Кумбом, – заметила Дженни.

– Совершенно верно.

– Что скрывать, всех нас теперь мучает один и тот же вопрос: смеяться или плакать над тем, что мы видели? Я сам для себя еще окончательно не решил, – задумчиво произнес Пэтрик.

– Думаю, это зависит от того, на чьей стороне ваши симпатии, – отозвался Аллейн.

Они дошли до скамейки, разделяющей лестницу на два пролета. Аллейн замедлил шаг и скользнул взглядом по окутанному мраком склону горы.

– Да, – кивнула Дженни. – Она сидела вот здесь.

– Вы прибыли прямо на место происшествия, так ведь? Мисс Эмили говорит, что вы оказали ей неоценимую помощь. Опишите мне в точности, что произошло?

Дженни рассказала все по порядку. Как она услышала крик мисс Эмили и этот пронзительный смех. И что мисс Эмили очень испугалась, но тем не менее…

– Пронзительный смех?

– Ну, даже скорей не смех, а будто вскрикнула чайка. Какой-то странный звук.

– Похожий на крик Уолли Триэрна, что ли?

– А вы откуда знаете?

– Сегодня днем, когда появилась эта пошлая зеленая девица, он издал какой-то странный крик. Он, кажется, учился у вас?

– Вы так хорошо осведомлены, мистер Аллейн, – как бы между прочим заметил Пэтрик.

– Это заслуга Кумба.

– Но вы ведь здесь не по долгу службы, не так ли? – поинтересовалась Дженни.

– Признаться, я и сам ни черта не пойму. Поехали?

Уже в шлюпке Дженни высказала предположение, что Аллейн, должно быть, очень волнуется за мисс Прайд.

– Еще бы. Мало приятного, когда твою любимую старую учительницу превращают в мишень.

– Но ведь она сама превратила себя, как вы выразились, в мишень, – невольно вырвалось у Пэтрика. – Сидела под зонтиком на своем троне и предостерегала паломников. Им всем это действовало на нервы.

– Что, она их и вправду предупреждала?

– Как я понял, этим она хотела сказать им: «Вы, конечно, хотите выздороветь, но не обманывайте себя несбыточными надеждами».

Шлюпка скользнула в черную тень и мягко ударилась о сваи мола.

– Очень признателен вам обоим, – поблагодарил Аллейн.

– Не знаю почему, но мисс Эмили и для меня стала вроде любимой старой учительницей, – задумчиво сказала Дженни.

– В этом нет ничего странного. К ней не подходят привычные мерки. Она не молодится, но и не выглядит увядшей, к тому же от нее не пахнет лавандой. И потом: она не распространяет вокруг себя этот едкий здравый смысл. Конечно же, она упрямая и высокомерная старуха. – Аллейн встал, ухватившись за сваю. – Кстати, как вы относитесь к теории «Уолли, подстрекаемый мисс Кост»?

– Не хуже, чем ко всем остальным, – ответил Пэтрик.

– Но в ней есть одно очень уязвимое место, – возразила Дженни. – Я не верю в то, чтоб Уолли мог умышленно сделать кому-то больно. К тому же у него плохая координация движений.

Аллейн вышел на берег.

– Думаю, вы почувствуете облегчение, отправив ее отсюда, – сказал из шлюпки Пэтрик.

– Да, вы правы. Спокойной ночи.

Идя по молу, он слышал плеск весел и приглушенные голоса Пэтрика и Дженни.

4

Аллейн проснулся в семь. За окном лило как из ведра. Он принял ванну и пошел на кухню, откуда доносился восхитительный аромат жареного бекона.

К концу завтрака дождь перестал. Аллейн позвонил Трой и предупредил, что приедет к обеду. Засунул в машину свой чемодан и, поскольку ехать за мисс Эмили было еще рано, решил воспользоваться отливом и пройти на остров. Ему хотелось еще раз побывать возле родника. Кумб собирался покидать спиннинг с мола. Аллейн подвез его и оставил машину. С мисс Эмили им придется плыть по воде.

Уже на острове он услышал колокольный звон, сзывающий к девятичасовой службе.

Окрестности родника были все замусорены обертками от мороженого, сигаретными пачками, пустыми бутылками. «Интересно, кто это будет убирать?» – подумал Аллейн.

Склон оказался крутым, но Аллейн шел быстро. Когда он поднялся на вершину, колокола все еще звонили.

У родника валялся раскрытый черный зонт.

Аллейн ощутил толчок одновременно в сердце и в голову. Тут же в заводи парусило и колебалось что-то черное, подхваченное потоком воды.

Колокольный звон прекратился, высоко в поднебесье завел свою громкую песню жаворонок.

Автомат был накрыт проволочной сеткой, висячий замок уже кто-то открыл до него. У Аллейна не оказалось ни единого жетона.

Первой его мыслью было обрушиться с булыжником на автомат или же всем телом навалиться на решетчатые крылья шлагбаума, потом он медленными негнущимися пальцами обшарил карманы. Флорин. Заталкивая его в щель автомата, обратил внимание на листок, прикрепленный к сетке. «Уведомление», – был написано сверху. А внизу стояла подпись: «Эмили Прайд». Автомат щелкнул, и он бросился к роднику.

Она лежала в заводи лицом вниз, почти под самым водопадом. Ее волосы шевелились в струях бегущей воды. Глубокая рана на затылке уже перестала кровоточить.

Еще непереворачивая тело на спину, Аллейн уже знал, чье лицо он увидит.

Лицо Элспет Кост.

ТРУДЫ ОТПУСКНИКА

1

Убедившись в том, что помочь ей уже невозможно, Аллейн выбежал на открытое место. Кумб в одной рубашке и с трубкой в зубах кидал спиннинг. Жужжала катушка. Заметив Аллейна, он помахал ему рукой и встал. Аллейн, энергично жестикулируя, пояснил, что ждет его возле отеля. Увидев, как Аллейн припустил по дорожке, Кумб одним махом одолел насыпь и, тяжело дыша, взбежал по ступенькам.

Аллейн рассказал ему, в чем дело, и Кумб чертыхнулся.

– Возьму в отеле эти проклятые жетоны, – сказал Аллейн. – И заодно предупрежу мисс Прайд. Здесь, кажется, был врач?

– Мэйн?

– Вот-вот…

Возле конторки никого не оказалось. Аллейн пошарил в ящиках и набрал с полдюжины жетонов, потом, изучив распределительный щит, соединился с комнатой мисс Эмили.

– Мисс Эмили? Это Родерик. Мне ужасно жаль, но случилось происшествие, и я буду нужен здесь… Да, серьезное. Вас не слишком затруднит, если мы отложим ваш отъезд? Поднимусь к вам позже и все объясню.

– Ради бога, – прозвучал в трубке бодрый голос мисс Эмили. – Не волнуйтесь из-за меня.

– Вы замечательная женщина, – воскликнул Аллейн и повесил трубку.

Не успел он выйти из-за стола, как, на ходу вытирая рот, появился портье.

– Не могли бы вы срочно соединить меня с доктором Мэйном? – спросил Аллейн. – Случилось несчастье.

Портье, справившись в списке, стал набирать номер.

Ожидая, пока снимут трубку, Аллейн увидел на стеллаже для писем точно такой же листок, какой был прикреплен к проволочной сетке. «Уведомление» и подпись: «Эмили Прайд». Он начал читать, но в это время ответили на другом конце провода.

– Доктор Мэйн? Это из полиции. По поручению суперинтенданта Кумба суперинтендант Аллейн. У родника случилось серьезное происшествие. Не смогли бы вы срочно подъехать туда?

– У родника?

– Да. Нужна санитарная машина.

– Да что там такое?

– Удушье, последовавшее за ранением черепа.

– Исход, как водится, летальный?

– Да.

– Сейчас буду.

Аллейн повесил трубку. Портье сгорал от любопытства. Аллейн положил на стол десятишиллинговую банкноту.

– Вы можете хранить тайну? – спросил он. – Я не хочу, чтобы собралась толпа. Еще, будьте любезны, свяжитесь с сержантом Пендером и попросите его прийти к роднику. Сошлитесь на Кумба. И больше ни слова.

Он пододвинул банкноту портье и покинул отель.

Кумб стоял у турникета и заглядывал за решетку. Они вошли.

Аллейн вытащил тело из воды и постарался замаскировать верхнюю часть раскрытым зонтом.

– Черт побери, когда я увидел этот зонтик, я решил, что мог ослышаться и это другая старушка – мисс Прайд, – сказал Кумб.

– Знаю.

– Давно, как вы думаете?

– Очевидно, около часа тому назад. Посмотрим, что скажет доктор. Он уже в дороге. Взгляните сюда, Кумб.

Шея не гнулась, и, для того чтобы увидеть затылок, пришлось поднять труп за плечи.

– Вы только подумайте. Ее ударили по голове, она упала в заводь и захлебнулась. Так было дело?

– Похоже, что да, – кивнул Аллейн. – Обратите внимание вот на это.

Аллейн отвернул складку мокрой юбки, обнажая правую руку мисс Кост, побелевшую и морщинистую. В ней была крепко зажата нитка блестящих бус.

– Все вокруг истоптано, но, мне кажется, ее следы можно обнаружить – они ведут к выступу. Я помню, вчерашняя девица уронила сверху бусы. Они повисли вот на этом выступе, касаясь воды. В суматохе про них никто не вспомнил.

– И она пришла специально за ними?

– Не исключено. Ее сумочка лежит на выступе…

Кумб открыл сумку.

– Молитвенник и кошелек.

– В котором часу начинается первая служба?

– Должно быть, в семь.

– Еще есть и девять. Она либо собиралась в церковь, либо шла оттуда. Если она спешила к первой, это случилось еще до семи. А может быть, и после восьми, если она уже побывала на службе или же торопилась на девятичасовую. Дождь закончился примерно в восемь тридцать. Давайте обследуем зонт.

На мокрой поверхности зонта зияла рваная дыра. Ручка была мокрая.

– В заводи я обнаружил булыжник, – сказал Аллейн. – Вот он, на выступе. Похоже, камень пролежал в воде недолго. Думаю, это и есть орудие преступления. – Аллейн принес камень и положил рядом с телом. – Остальные видимые глазом следы смыты дождем.

Послышались шаги и звяканье металла. Они обернулись и увидели проходящего через турникет доктора Мэйна. Кумб пошел ему навстречу.

– Мне не пригрезился телефонный звонок? Что тут случилось? – спросил Мэйн.

– Сами увидите, доктор. Кстати, обнаружил тело мистер Аллейн. Вы с ним знакомы?

– Да, да, – с озабоченным видом кивнул доктор.

– Я здесь просто в гостях, – пояснил Аллейн. – Дело ведет суперинтендант Кумб.

– Ну конечно, вы просто бедный путешественник, собираете здесь гербарий, – сострил Мэйн и посмотрел в сторону родника. – Боже мой! Все-таки это случилось!

Кумб с Аллейном молча переглянулись. Кумб быстро наклонился и убрал зонт. Доктор Мэйн застыл, точно громом пораженный.

– Кост! Старушка Кост! Не может быть!

– Может, доктор.

Доктор Мэйн осмотрел труп. Глаза и рот мисс Кост были приоткрыты. В уголках рта скопилась пена, язык зажат между зубами. Аллейн поморщился. За годы службы он так и не смог привыкнуть к зловещему облику смерти.

Доктор Мэйн перевернул негнущееся тело на спину и посмотрел на Аллейна.

– Где она лежала?

– Лицом вниз, в воде. Я вытащил ее. Надеялся, что еще есть шанс.

– Обратите внимание на затылок, доктор, – заметил Кумб.

Доктор Мэйн перевернул труп.

– Орудие нашли?

– Мне кажется, да, – ответил Аллейн и подал камень. Это был острый обломок скалы неправильной формы величиной с небольшой ананас.

– Подходит, – согласился доктор.

– И каково ваше заключение? – поинтересовался Кумб.

– Разумеется, будет вскрытие. Пока я могу сказать только, что она захлебнулась в бессознательном состоянии. – Он перевернул взгляд на Аллейна. – Или как вы сказали: удушье, последовавшее за повреждением черепа.

– Я пытался перехитрить портье.

– Понимаю. Неплохо придумано.

– И когда, по вашему, это произошло? – допытывался Кумб.

– Опять-таки с окончательным ответом вам придется подождать. По-моему, не меньше часа тому назад. А может, и гораздо раньше.

Он встал и вытер руки носовым платком.

– А вы знаете, ведь я ее видел. Я видел ее около семи. Возле церкви с миссис Кастерс. Она пришла к ранней службе. Я всю ночь был на родах… на острове и как раз возвращался домой. Господи, да ведь я же ее видел!

– Это нам поможет, доктор, – сказал Кумб. – Мы как раз гадаем по поводу церкви. Значит, сюда она могла попасть самое раннее в восемь, не так ли?

– Скорее всего да. Если не позже.

– А мистер Аллейн обнаружил труп в девять. Доктор, вы никого не заметили? Возле домов или на берегу?

– Ни души. Дождь лил как из ведра. Постойте-ка. – Он повернулся к Аллейну. – У меня есть катер и свой причал. Как раз напротив него – другой причал, тот, что возле домов. Я к нему и подрулил. А приняв роды, вернулся тем же путем. Так вот. Так вот, когда я заводил мотор, я заметил этого чудо-мальчугана, Уолли Триэрна. Он бежал какими-то странными кругами по дороге в сторону родника.

– Вы проследили за ним? – спросил Кумб.

– Конечно же, нет. Я развернул катер и оказался к острову спиной.

– В котором часу это было, доктор?

– Ребенок родился в семь тридцать. Это было буквально спустя несколько минут.

– Понятно. Благодарю вас. У вас есть какие-нибудь соображения относительно того, как произошло убийство?

– Поскольку орудием явился этот обломок скалы, мне кажется, его бросили сверху, – предположил Мэйн. – Минуточку.

Он полез вверх по склону. Кумб последовал за ним.

Аллейн с трудом сдерживался. Дело вел Кумб, уговаривал он себя, он же оказался здесь лишь волей случая. Он молча глядел на двоих мужчин, которые сквозь заросли папоротника пробирались к вершине.

– Здесь полно камней, – заметил доктор Мэйн. – И… но это уже по вашей части, Кумб.

Кумб подошел к нему.

– Вот откуда этот обломок, – сказал Мэйн. – Его откололи от валуна.

– Нам лучше уйти отсюда, доктор, – наконец спохватился Кумб и посмотрел вниз на Аллейна. – Все достаточно ясно.

– Есть какие-нибудь следы?

– Да тут так намесили… Жаль.

– Да, жаль, – согласился Аллейн. Мужчины спустились вниз.

– Итак, санитарная машина прибудет с минуты на минуту, – сказал Мэйн. – Труп придется перенести на руках. Как уровень воды? – Он вышел за ограждение и посмотрел в сторону моря.

– Полагаю, вам потребуются мои показания, не так ли? – сказал Аллейн Кумбу.

Кумб почесал подбородок.

– Какая глупость, а? Да, вероятно, потребуются. – Он отвел глаза в сторону. – Послушайте, во всем этом деле пока ясно лишь одно: на месте преступления первым оказался человек с блестящей репутацией из Ярда и, можно сказать, уже начал расследование. С какого боку тут ни верти, я был бы последним идиотом, если бы просто поблагодарил вас и прибрал все к своим рукам. Я и сейчас чувствовал себя идиотом, когда вы отошли в сторону и предоставили вести дело мне.

– Вздор. И не думайте об этом. Дорогой мой, я ведь нахожусь, смешно сказать, в отпуске. Запишите мои показания и отпустите меня с богом. Я перевезу мисс Прайд и освобожу для вас поле деятельности. Вы прекрасно со всем справитесь.

– Вы хотите увезти мисс Прайд? А если она, скажем, и есть центральная фигура? Уж кто-кто, а вы это понимаете. Представьте себе, я прячусь за этим валуном и вижу, что внизу кто-то есть. Мне виден лишь краешек раскрытого зонта да пара дамских ботинок, одним словом, то, что я ожидал увидеть. И кто, думаю я, под этим зонтом? Только не мисс Элспет Кост. Только не она! – воскликнул Кумб с выражением мрачного торжества. – Ага, вот тебя-то я как раз и жду! Так получай же! Но только попал я не в ту птичку… Я попал…

– Понял, понял, – перебил его Аллейн, утомленный длинным рассказом. – И вы говорите: досадная ошибка. Какой же я дурак. А я думал, что вы – мисс Эмили Прайд.

2

С санитарами приехал Пендер, и мисс Кост во второй раз в течение суток приняла участие в процессии, державшей путь по маршруту Уолли.

Аллейн с Кумбом остались, чтобы еще раз обследовать местность. У Кумба нашлась рулетка, и они, произведя приблизительные измерения, решили в случае дождя накрыть весь участок брезентом.

Оставаться здесь больше не было смысла. Сумочку, бусы и зонтик Пендер должен был завезти на участок и вернуться сюда с подкреплением, если, конечно, его удастся раздобыть. Осколок скалы будет отправлен вместе с телом в ближайший морг, в Данлоумен.

Когда они вышли из ворот, Аллейн обратил внимание Кумба на объявление, надежно прикрепленное к проволочной сетке.

– Видели?

Оно было отпечатано на бланке лондонской фирмы.

УВЕДОМЛЕНИЕ

Доводим до вашего сведения, что владелица этих мест не имеет никакого отношения ко всяческим заявлениям, касающимся целебных свойств родника. Далее она уведомляет, что ограждение будет снято, а также прекращено рекламирование вышеназванных свойств. Владениям, по возможности, будет возвращен их прежний вид, а также будут приняты меры для поддержания дальнейшего порядка.

ЭМИЛИ ПРАЙД

– Черт возьми, когда же это успели повесить? – воскликнул Кумб. – Вчера его еще не было. Сплошные сюрпризы.

– Может, сегодня утром? Бумажка насквозь промокла и даже в грязи. Будто ее валяли в луже. Взгляните. Следы перчаток. И ни одного отпечатка пальцев.

– Может, она ее уронила?

– Может быть, – согласился Аллейн. – Другую такую же я видел в отеле на стеллаже для писем. Она тоже появилась там сегодня утром.

– Значит, она сама их… Мисс Прайд?

– Боюсь, что да.

– Так вот, значит, где собака зарыта! – воскликнул Кумб. – Мисс Прайд шла по дорожке. Кто-то заметил ее, забрался наверх и притаился за валуном. Она повесила свое уведомление и вернулась в отель. Мисс Кост приходит туда другой дорогой, проходит через турникет, берет свои бусы и отправляется на тот свет вместо вашей старушки.

– Вы думаете? – пробормотал Аллейн. – Она обещала мне никуда не выходить из гостиницы. Мне придется побеседовать с мисс Эмили. – Он посмотрел на Кумба. – Уж слишком все получается мудрено. Если ваша гипотеза верна, а на первый взгляд она выглядит вполне солидной, то тогда придется признать, что швырял камни, ставил ловушки, писал письмо, угрожал по телефону и подсунул Зеленую Даму в номер мисс Эмили один и тот же человек. Он же и есть убийца мисс Кост.

– Похоже, что так. Я понимаю, гипотеза – вещь ненадежная. Но если мы не найдем никаких опровержений…

– А они у вас будут, – не дал досказать ему Аллейн. – Как вы помните, мисс Прайд убеждена, что по телефону ей угрожала мисс Кост…

Подумав, Кумб ответил, что мисс Прайд могла и обознаться.

– Она в этом деле дока, – возразил Аллейн. – Потребуйся мне эксперт по фонетике, и я бы не задумываясь пригласил ее.

– Согласен, раз вы так говорите. Итак, мисс Прайд считает, будто все угрозы исходили от мисс Кост?

– Полагаю, что да.

– И куда нас это ведет?

– Лично меня это ведет прямехонько к Уолли Триэрну и его папаше.

– Что ж, это не лишено смысла. Если Уолли науськивали на мисс Прайд, то как раз он скорее всего мог перепутать и бросить камень в раскрытый зонт мисс Кост.

– А Уолли мог смастерить ловушку? Ведь вы сказали, что она сделана искусно.

– Это мог изготовить его папаша…

– Резонно. А кто придумал проволочную клеть с висячим замком?

– Это все мисс Кост. Воевала с влюбленными парочками. Осыпала нас жалобами и требовала, чтобы мы приняли меры. Все твердила: осквернение, надругательство и тому подобное. Ну, а я-то что мог поделать? Приказать Пендеру притаигься за скалами и охранять родник? Вот мы и повесили замок, чтобы хоть немного ее успокоить.

– И его вот никогда не запирали?

– Предполагалось, что кто-нибудь из гостиницы будет запирать его в восемь вечера и отпирать в восемь утра. Однако летними вечерами здесь любят прогуливаться приезжие. Так что замок почти никогда не запирали.

– А теперь мы его запрем, – сказал Аллейн, взяв в руки замок. Он висел на короткой цепи. Просунуть руку в щель и опустить жетон было невозможно.

На обратном пути они составили план действий. Было решено, что Кумб позвонит из участка в Ярд, а Аллейн тем временем начнет расследование в гостинице.

Они обогнули первый отрог и поравнялись со скалой, нависавшей над тропинкой, когда Аллейн вдруг остановился, подошел к краю тропинки и что-то поднял с земли.

– Подойдите-ка сюда, – подозвал он Кумба. – Здесь что-то вроде навеса. Земля совсем сухая. Взгляните. Следы подошв прекрасно отпечатались на рыхлой почве.

– Отличные ботинки, – отметил Аллейн. – Мне кажется, их владелец был здесь не так уж и давно. Стоял и ждал. А вот, Кумб, и подарочек для прилежного сыщика – пепел и еще кое-что. – Он разжал кулак. На ладони лежало ярко-красное бумажное колечко от сигары. – Такие курит майор. И вероятно, торгует ими.

Переступив порог гостиницы, Аллейн моментально понял, что о происшествии уже известно всем. В вестибюле, тревожно озираясь по сторонам, толпились взволнованные люди. Портье, увидев Аллейна, поспешил ему навстречу.

– Мне очень жаль, сэр, но я тут ни при чем. Я держал рот на замке. Но кто-то видел санитарную машину и как выносили носилки. Я сказал, что это, скорее всего, заболел кто-то из местных, но при носилках был сержант Пендер, сэр, и все мы… Я хочу сказать, все они голову ломают, при чем здесь полиция.

Аллейн кивнул.

– Было бы хорошо, если вы предупредите ваших жильцов, что родник сегодня будет закрыт.

– Майор станет возражать, сэр.

– Ясно. А где он?

– Где-то в старом крыле, сэр. Здесь еще не показывался.

Аллейн постучал в дверь бывшего бара-гостиной.

– А, это вы, сэр. Доброе утро, – приветствовал его с порога Пэтрик. – Случилось что-то неприятное?

– Очень неприятное. Могу я взглянуть на вашего отчима?

– Ммм… Разумеется. Проходите, пожалуйста.

Все были в сборе: миссис Бэрримор, Дженни Уильямс и майор, который выглядел хуже некуда, но старался напустить на себя бравый вид.

В нескольких словах Аллейн рассказал о случившемся. Маргарет Бэрримор стала белей простыни. Дженни и Пэтрик в один голос воскликнули: «Мисс Кост! Не может быть!»

Майор недоверчиво переспросил:

– Говорите, ранена в затылок и в результате этого захлебнулась? А чем ранена?

– Мы полагаем, обломком скалы, свалившимся сверху.

– Вы хотите сказать, что произошел несчастный случай? Что обломок смыло потоком дождя?

– Не похоже.

– Мистер Аллейн считает, что ее убили, Кейт, – растолковала жена майору.

– Черт знает что! Убили! Старуху Кост! Чего ради?

– Вы сказали, сэр, она шла под зонтом? – переспросил Пэтрик.

Аллейн кивнул, а сам подумал: «Почему-то все цепляются за этот зонт».

Он выслушал версию Пэтрика, совпадающую с предположением Кумба.

– Я обязан спросить вас относительно того, где вы были между половиной седьмого и девятью утра. – Аллейн оглядел присутствующих. – Вы, конечно, понимаете, что это…

– Что это всего-навсего обычная рутина, – подхватил Пэтрик. – Конечно же, мы понимаем.

Как выяснилось, миссис Бэрримор, Дженни и Пэтрик, встав около восьми, по очереди приняли ванну. Миссис Бэрримор завтракала одна в старой кухне. Дженни завтракала в общей столовой примерно в девять утра. Пэтрик несколькими минутами позже. После завтрака молодые люди занялись разгадыванием кроссворда. Майор Бэрримор, по его словам, спал до половины девятого. Потом выпил две чашки кофе и пока еще не завтракал.

Конечно, все это требовало проверки, но в настоящий момент были дела поважней. Аллейн попросил хозяина гостиницы вывесить объявление, что родник временно закрыт.

Майор заартачился. Неужели Аллейн не понимает, бушевал он, что сюда съехались люди со всей страны, даже из-за границы, причем ради целебной воды? И невозможно взять и ни с того ни с сего отправить их восвояси – некоторые просто в ужасном состоянии.

Аллейн сказал, что, по всей вероятности, через два дня родник уже будет открыт.

– Два дня, мой дорогой, два! Да вы просто не представляете себе что это значит! Сегодня вечером у меня отъезжает одна партия, а завтра утром прибывает новая. Как вы думаете, черт возьми, куда я дену такую прорву народа?! Кстати, у меня нет доказательств, что вы наделены соответствующими полномочиями, а без этого я отказываюсь подчиняться. Категорически.

– Меня уполномочил Скотленд-ярд, поэтому вам, к сожалению, придется подчиниться. Одно из двух: либо это объявление пишете вы, либо здесь будет висеть извещение от имени полиции. Так или иначе родник будет закрыт.

– Кейт, прошу тебя, – подала голос миссис Бэрримор.

– Когда мне потребуются твои советы, Маргарет, я сам об этом попрошу.

Пэтрик с отвращением посмотрел на отчима.

– Я прошу, чтобы мама и Дженни покинули эту комнату, – обратился он к Аллейну.

Миссис Бэрримор немедленно встала.

– Да, конечно же, – согласился Аллейн. – Пусть дамы сделают одолжение и покинут зал суда, мистер Феррер.

Пэтрик зарделся. Тем не менее Аллейн видел, что он чувствует в себе уверенность. Адвокатский парик уже начал пускать ростки на голове юноши, и, вполне возможно, он придется ему впору.

– Минутку, постойте, – возразил майор. – Ну, ладно, ладно. Пусть будет по-вашему. – Он повернулся к жене. – У тебя, Маргарет, вроде бы мозги в таких делах хорошо варят. Повесь объявление, только вежливое. Скажи, что ввиду несчастного случая в наших местах… Нет, черт побери, это слишком страшно. Ввиду непредвиденных обстоятельств… В общем, не знаю. Пиши что хочешь. Поговори с ними. Слышишь?

Миссис Бэрримор и Дженни вышли. Пэтрик был белее стены.

– Мне кажется, мы должны оказать мистеру Аллейну посильную помощь. Ведь рано или поздно все так или иначе всплывет наружу. И всякие отсрочки принесут нам только вред.

– Превосходно! – с ехидной усмешкой воскликнул майор Бэрримор. – Выходит, мне дают урок хорошего тона? – Он вдруг спрятал лицо в ладонях. – Виноват. Сейчас, сейчас.

Пэтрик повернулся к нему спиной и подошел к окну. Майор отнял ладони. Его глаза налились кровью, выражение лица было угрюмым.

– Извините за балаган. Дело в том, что я вчера здорово набрался. – Он встал и долго сморкался в платок. – Итак, слушаю вашу команду, – браво заявил он. – Какие будут указания?

– Пока никаких. Был бы очень признателен, если бы вы смогли убедить ваших гостей не собираться возле ограждения и не ходить по дорожке. Мы постараемся в самом ближайшем времени выставить на подступах патрули, и тогда эта проблема решится сама собой. А теперь прошу меня извинить… – Аллейн встал.

– Все понял. Потолкуем с массами. И чем скорее, тем лучше. – Майор положил руку Аллейну на плечо. – Извините меня, старина. Надеюсь, вы все поняли.

Он бросил косой взгляд в сторону Пэтрика и вышел.

– Плохая игра, – сказал Пэтрик, не отрываясь от окна. – Плохая игра.

– Не обращайте внимания, – посоветовал ему Аллейн и тоже вышел.

Майор Бэрримор стоял в вестибюле нового здания, окруженный группой людей, на лицах которых было написано явное недовольство, сдерживаемое лишь острым любопытством. Майор держался потрясающе.

– Надеюсь, что вы воспримете мое заявление с полным пониманием, – разглагольствовал он. – Безусловно, для всех нас это страшный удар, и здесь нам должна прийти на помощь добрая старая британская терпимость, заложенная в нас с детства. И можете мне поверить…

Аллейн взбежал по ступенькам на второй этаж.

Мисс Эмили была одета по-дорожному. Через открытую дверь Аллейн увидел ее багаж.

Он вкратце сообщил ей о случившемся. Обычно смуглые щеки мисс Эмили побелели. Во время рассказа она не мигая смотрела на Аллейна и ни разу не перебила.

– Родерик, это все из-за меня, – сокрушенно признала старая дама, как только он умолк. – Я во всем виновата.

– Дорогая мисс Эмили… Будем смотреть правде в глаза.

– Нет, прошу вас, не надо. Эту глупую женщину приняли за меня. Если бы я последовала вашим советам, этого бы не произошло.

– Вы ходили утром к роднику и вывесили уведомление?

– Да. Как вы помните, вчера я пообещала вам не выходить из своего номера весь вечер, а также и завтракать здесь. Вот я вас и перехитрила.

Несмотря на раскаяние, овладевшее мисс Эмили, Аллейн уловил лукавство в ее искоса брошенном взгляде.

– Я пошла вывесить свой манифест, потом вернулась, и мне подали в номер petit dejeuner.373

– В котором часу вы отправились к источнику?

– В половине восьмого.

– Дождь шел?

– Просто потоп.

– Вы кого-нибудь встретили по дороге? Или, может, видели поблизости?

– Никого. Только этого несчастного ребенка, Уолли Триэрна. Он бежал к роднику.

– Он вас видел?

– Видел. Крикнул какую-то тарабарщину, потом издал вопль и замахал руками.

– Он видел, как вы уходили?

– Думаю, что нет. Прикрепив свой манифест, я огляделась по сторонам, но его уже нигде не было видно. Возможно, он нарочно спрятался.

– Мисс Кост вы, конечно, не видели.

– Нет!

– А ее зонт не валялся на вашем выступе над заводью?

– Нет. Там никого и ничего не было.

– Возле родника вы были примерно в семь сорок, не так ли?

– Да. Потому что без пяти восемь я уже входила в гостиницу.

– А вы не роняли свою бумажку в грязь?

– Конечно, нет. С чего бы вдруг?

– Мисс Эмили, прошу вас, попытайтесь вспомнить, не видели ли вы кого-нибудь по ту сторону насыпи или где-нибудь еще? Скажем, на молу или возле домов?

– Никого.

– А когда возвращались?

– Дождь хлестал мне прямо в лицо. Пришлось низко наклонить зонт.

– Ясно.

Оба разом замолчали. Аллейн подошел к окну, выходящему в небольшой сад. Из старого крыла вышла миссис Бэрримор. На плече у нее была корзина, в руках секатор. Она склонилась над клумбой астр и стала срезать цветы. Но ее движения были такими резкими и неловкими, что срезанные астры падали на землю. Она попыталась собрать их, но тут же уронила корзину и секатор. Закрыв лицо ладонями, миссис Бэрримор присела на корточки и замерла в таком положении. Потом резко встала и заметалась по саду, точно это был тюремный двор.

– Несчастное существо, – услышал Аллейн голос бесшумно подошедшей сзади мисс Эмили.

– Почему вы так решили?

– Я убеждена, что над ней измывается это животное, ее муж.

– Она очень красива, – сказал Аллейн. – Что это она там делает? Зачем-то трет руки…

– Это у нее такая привычка.

– Боже мой! – спохватился Аллейн. – О чем мы говорим!

Маргарет Бэрримор подняла голову, и они инстинктивно отпрянули от окна.

– Сейчас успокоится, – отметила мисс Эмили. – Глядите, собирает цветы. У этой женщины завидная сила воли.

Миссис Бэрримор быстро нарезала целую корзину цветов и ушла в дом.

– Они дружили с мисс Кост? – спросил Аллейн.

– Напротив, по-моему, они друг друга ненавидели. Я хочу сказать, Кост. Думаю, к миссис Бэрримор это не относится. Кост была злобной женщиной. – Мисс Эмили пристально посмотрела на Аллейна. – И что вы прикажете мне делать, Родерик? Я должна остаться здесь?

– Мне трудно принять какое-нибудь решение, – признался Аллейн. – Если вы уедете в Лондон, боюсь, мне придется держать с вами связь и приставать с расспросами или даже вызвать вас сюда. Ведь предстоит дознание, на котором может потребоваться ваше присутствие.

– От кого это зависит?

– Прежде всего от полиции.

– Значит, и от вас тоже?

– Да. На дознание, скорее всего, вызовут того, кто обнаружил тело, то есть меня, того, кто ведет расследование, патологоанатома, всех, кто видел мисс Кост или говорил с ней незадолго до ее гибели. – Аллейн помолчал. – Мисс Эмили, а что, если Уолли Триэрн, разминувшись с вами всего на несколько секунд, вошел за ограждение, спрятался за валуном и, увидев мисс Кост, которая была под зонтом, швырнул в нее обломком скалы, приняв ее за вас?

– Но как он мог пройти через турникет?

– Ну, у него могли быть жетоны…

– И что с ним сделают?

– Ничего страшного. Направят в исправительную колонию.

Она ходила из угла в угол.

– Но мне больше ничего не известно.

– Думаю, вам придется принять участие в дознании. Мы пойдем на компромисс. Мне сказали, что где-то в окрестностях Данлоумена есть в горах вполне приличный отель. Если мне удастся заказать там комнату, вы согласны туда переехать?

– Вы мне не советуете здесь оставаться?

– Очень не советую.

– Будь по-вашему.

Аллейн не помнил, чтобы его учительница когда-нибудь была такой сговорчивой.

– Я позвоню в этот отель и, если удастся, Трой.

– Послушайся я вашего совета и останься в Лондоне, этого бы не случилось.

– А вот это уже никому не нужная софистика, – пробурчал Аллейн, роясь в телефонном справочнике. – Я удивляюсь вам, мисс Эмили. – Он связался с отелем «Мэйнор-парк». На следующий день в пять вечера там освобождался приличный номер, который он и попросил оставить.

– А сегодня, пожалуйста, никуда не выходите.

– Но я уже сдала свою комнату.

– Надеюсь, с этим затруднений не будет.

Он видел, что мисс Эмили едва сдерживает слезы. Раздался стук в дверь, и на пороге появилась Дженни.

– Извините, – сказала она, увидев Аллейна. – Я зайду позже.

– Входите, – пригласил суперинтендант.

– Входите, Дженнифер, – подтвердила приглашение мисс Эмили.

Дженни покосилась на Аллейна.

– Мы обсуждали, как лучше поступить мисс Эмили, – пояснил он и рассказал девушке, о чем они договорились.

– А сегодня в том отеле ее не могут поселить? – спросила Дженни, но тут же поспешила исправить свою ошибку. – Ведь вам, мисс Прайд, небось хочется как можно скорее сбежать отсюда. Ужасное происшествие, правда ведь?

– Боюсь, до завтра у них ничего не будет, – покачал головой Аллейн.

– Тогда, может, лучше уехать в Лондон? По себе знаю – хуже нет чем собирать чемоданы, а потом их распаковывать. Мисс Прайд, если вы не против, я бы хотела сопровождать вас в поездке.

– Вы очень добры, милочка. Прошу прощения. Мне кажется, я забыла в спальне свой платок.

Дженни, вскочившая было, чтобы принести ей платок, перехватила взгляд Аллейна и снова села. Аллейн плотно прикрыл дверь за мисс Эмили.

– Что случилось? Живо выкладывайте, – потребовал он.

– Ей нельзя выходить из комнаты. Поползли сплетни. Мерзкие, возмутительные сплетни. Она не должна об этом знать. О господи, как я презираю этих людишек!

– Она весь день будет сидеть в номере.

– А об этих разговорах не догадывается?

– Не знаю. Она сама не своя. Пошла в спальню высморкаться и немного прийти в себя. А вы не смогли бы поехать с ней в Данлоумен? Хоть на несколько дней? Скажем, в командировку.

– Смогла бы. Только не в командировку, а поразвлечься!

– Ну, ладно. Тогда как ее гостья. Иначе мисс Эмили не согласится.

– Уговорили. А она захочет?

– Выйдите, будто я вас за чем-то послал, и возвращайтесь через пять минут. Я все устрою.

– О'кей.

– Вы замечательная девушка, мисс Уильямс.

Дженни скорчила гримасу и вышла. Через несколько секунд все было устроено.

– Если она согласится, это… это будет очень удобно,. – сказала мисс Эмили и, помолчав, решительно добавила: – Я чувствую себя слишком старой.

Ничего подобного Аллейн от мисс Эмили еще не слышал.

ЗЕЛЕНАЯ ДАМА

1

Сбегая по ступенькам, Аллейн видел, как майор Бэрримор и портье пытаются успокоить рассерженных гостей, сдающих свои комнаты. Майору, по-видимому, стоило огромных усилий сохранять спокойный вид. Ожидая, пока он освободится, Аллейн прочитал вывешенное на видном месте объявление, оповещающее о временном прекращении допуска к роднику ввиду непредвиденных обстоятельств.

– Бледная немочь! – воскликнул майор, проводив недобрым взглядом последнего из отъезжающих гостей. – Господи, как же я ненавижу этих привередливых дохлых мерзавцев!

– Не сомневаюсь в этом.

– Они все разъедутся! Все! Потребуют назад деньги, посудачат между собой и смоются. А потом и следующая партия – тю-тю. Ну и… – Он крепко выругался. – Чем могу служить?

– Я осмелюсь попросить у вас комнату.

– Хоть всю гостиницу занимайте. Селите весь Скотленд-ярд. – Он осклабился. – Вас я не виню. Вы лишь выполняете свой долг. Всегда уважал полицейских. Сам хотел податься к вам после службы. А вместо этого… Убираю дерьмо за всякими придурками.

– Не могли бы вы продать мне хороших сигар? – как бы между прочим спросил Аллейн. – Я оставил свои дома, а трубка, как вы понимаете, не то.

– Конечно, могу. Какие вы курите?

– Лас Казас, если у вас найдется.

– Нету. Хотя… Я сам их курю, старина, и мой запас на исходе. Могу вам дать штучки три… Но только остальным ни гу-гу.

– Очень любезно с вашей стороны, но я не хотел бы вас разорять. Дайте мне одну Лас Казас и коробочку вот этих…

Майор встал и вышел из-за стола. Аллейн уронил на пол монету и нагнулся за ней. Похоже, это были те самые ботинки. К тому же заляпаны свежей грязью.

Выйдя на улицу, он сравнил бумажное колечко от только что купленной сигары с тем, которое обнаружил возле укрытия. Полная идентичность.

Его уже поджидал Кумб.

– Надо как можно скорее выставить на тропинке патрули, – посоветовал Аллейн.

– Зачем?

– Помните тот навес? – И Аллейн рассказал коллеге о только что сделанном открытии. – Конечно, точно такие сигары может курить и кто-нибудь из приезжих. И этот человек тоже мог укрыться от дождя под скалой, но, по-моему, это маловероятно. Надо бы рискнуть и выкрасть его ботинки.

– Майор! Понятно…

– Может быть, к нашему делу это вовсе и не относится. Правда, меня настораживает то, что майор уверяет, будто встал поздно.

– А вот и подкрепление! – воскликнул Кумб, указывая в сторону насыпи, по которой шагали двое полицейских.

– Теперь, мне кажется, нам следует заняться мальчишкой. Его видели и доктор Мэйн, и мисс Прайд. Не могли бы вы дать задание своим ребятам, а потом подойти к «хижине Уолли»? Я вас буду там ждать.

– Небось там теперь полно народу.

– Черт побери!

На пороге старого здания гостиницы показалась Дженни. На ней был купальный костюм оранжевого цвета и короткая белая кофточка. Казалось, от девушки исходит солнечное сияние.

Аллейн подошел к ней.

– С мисс Эмили все утряслось, – сообщила она. – С завтрашнего дня я ее лучшая подруга. А пока мы с Пэтриком собираемся искупаться.

– Прямо не знаю, что бы мы без вас делали. Мне совсем не хочется воздвигать преграды между вами и морем, но все-таки я вынужден просить вас еще об одном одолжении…

– Да?

– Я слышал, вам удается ладить с младшим Триэрном, верно?

– Поначалу он меня не признавал. Они на славу постарались его изуродовать, но я… я все равно его жалею.

– Я вас понимаю.

Аллейн признался девушке, что хочет побеседовать с Уолли, и попросил ему в этом помочь.

– Только в том случае, если вы не станете вынуждать мальчика давать показания, которые могли бы ему повредить, – заявила Дженни.

– Признаться, я и сам не знаю, что он нам скажет. Пока трудно сказать, замешан он в убийстве мисс Кост или нет. А что, если он убил ее, приняв за мисс Эмили? Неужели вы хотите, чтобы его оставили на свободе и он мог спокойно напасть на кого-то еще, кто ему не понравится? Но ведь может оказаться, что Уолли здесь ни при чем. А я так или иначе должен найти убийцу. Ведь убийство не может оставаться безнаказанным.

– Вы какой-то необычный полицейский, – сделала вывод Дженни, глядя в пространство перед собой. – О'кей. Я только надену юбку и предупрежу Пэтрика.

Она вернулась через несколько минут.

– Пэтрик слегка не в духе, – сообщила она. – Я попросила, чтобы он зашел за мной.

– Это я во всем виноват. Мне очень жаль.

– Ничего, пройдет.

У витрины магазина мисс Кост толпился народ. Дверь была распахнута настежь, и внутри шла оживленная торговля.

– За прилавком ее помощница, – пояснил Кумб.

– Кто такая?

– Сисси Поллок. Та, что изображала Зеленую Даму. Довольно-таки бестолковая девица. Заодно и связью у нас заведует. Здесь подстанция.

– Дружила с мисс Кост?

– Самая ее закадычная подружка. Обе прямо чокнулись на этом фестивале.

– А вы не могли бы, когда разойдутся покупатели, тихонько прикрыть магазин? Можно посадить на коммутатор кого-нибудь из наших людей или же сообщить абонентам, что на острове вышла из строя линия.

– Майор взбеленится. А может, лучше прикроем магазин, а Сисси оставим на коммутаторе?

– Рискованно. Возможно, все это и окажется напрасной предосторожностью, однако на данном этапе… Кстати, вот-вот на этой тропинке появится Пендер. А что, если мы прикомандируем его к магазину? Пусть приглядывает за Сисси, а? Сможет понаблюдать за обстановкой, что называется, изнутри. Итак, жду вас в притоне Уолли.

– Хорошо. Сделаю как вы считаете нужным. До встречи.

Они расстались у дверей магазина.

Дженни шла кромкой воды. Хлипкие лодки на берегу, ветхий мол и сами развалюхи, лепившиеся по склону горы, – все это гармонировало между собой лучше некуда.

– Сейчас перед вами предстанет «Хижина Уолли», – предупредила Дженни, – но не такой, какой я ее знала. Два года назад это было убогое и грязное жилище, от которого вонь шла на милю. Миссис Триэрн с головой погрузилась в джин, а сам хозяин, как вы знаете, просто никакому описанию не поддается. Но вдруг случилось превращение, в основном благодаря усилиям мисс Кост, при содействии… ну…

– Кого? Майора Бэрримора?

– Не только… Мэра Нэнкивелла, его советников и всех остальных жителей Порткарроу, которые, так сказать, обладают развитым чувством долга. А в основном, как мне кажется, в этом виновата миссис Фанни Уинтерботом и ее советники по финансовым вопросам. Так считает Пэтрик. И разумеется, ваша мисс Эмили. Вот мы и пришли. Это и есть «Хижина Уолли».

Она была и в самом деле здорово разукрашена. По обе стороны мощеной дорожки вздымались заросли роз, ромашек, наперстянки, вокруг двери по стене вилась жимолость. На заборе висели рыбацкие сети удивительной чистоты. У калитки табличка с готическим шрифтом: «Хижина Уолли. Вход I шиллинг. Чай с деревенскими сливками, мороженое».

– Сзади есть пристройка. – Дженни поймала удивленный взгляд Аллейна. – Чай подает соседка – миссис Триэрн себя не утруждает. Золотой Список выставлен в гостиной среди прочих экспонатов.

– Золотой Список?

– Исцелившихся, – кратко пояснила девушка.

– А Уолли мы застанем?

– Думаю, да. И его папашу тоже. А посетителей здесь не так уж и много. Неужели… Неужели из-за происшествия?

– Зайдемте. – Аллейн достал из кармана несколько монет.

Посетителей встречал сам Триэрн. Он заискивающе улыбнулся Дженни. Аллейна же окинул взглядом, полным ненависти и страха. Уолли выглядывал из-за отцовской спины. Когда Аллейн посмотрел на него, он ухмыльнулся и протянул свои руки.

– Доброе утро, мистер Триэрн, – поздоровалась Дженни. – Вот мистер Аллейн хочет взглянуть на ваш дом. Привет, Уолли.

Мальчик приблизился к Дженни.

– Вы приходите ко мне. Зайдите в школу. Как-нибудь на днях. – Он взял ее за руку и закивал.

– Ну надо же! – воскликнул Триэрн. – Вы и раньше ходили у него в любимицах. Так ведь, Уол?

В гостиной народу было немного. Посетители переходили от экспоната к экспонату, прислушивались к разговорам и искоса поглядывали на Дженни.

Аллейн спросил Уолли, ловит ли он когда-нибудь рыбу. Мальчик презрительно покачал головой и заученным жестом протянул ему руку. «Дрессированный зверек», – с отвращением подумал Аллейн. Они открыли Золотой Список – нечто вроде книги для посетителей в ресторанах, куда довольного клиента просят записать отзыв. Аллейн запомнил даты так называемых исцелений и стал осматривать остальные достопримечательности.

Туристы вышли с видом обманутых в своих надеждах увидеть чудо.

– Мистер Триэрн, я офицер полиции, и меня попросили заняться расследованием по делу о насильственной смерти мисс Элспет Кост, – начал Аллейн. – Если не возражаете, я бы хотел задать несколько вопросов Уолли. Ничего такого, что могло бы его расстроить. Просто он может оказаться нам полезен.

– Прямо не знаю, что вам ответить. Ведь мой парнишка здорово отличается от других детей, мистер, – промямлил Триэрн. – Его так легко вывести из себя. Живет в собственном тесном мирке и на то, что происходит вокруг него, ноль внимания. Правда, Уол? Честно говоря, я и сам не знаю, дошло ли до него то, что случилось с мисс Кост.

– Она мертвая! – вдруг заорал Уолли. – Мертвая, как камень. – И взвизгнул по-птичьи.

У Триэрна отвисла челюсть.

– Бедная мисс Кост, – тихо сказала Дженни.

– Бедная мисс Кост, – гнусаво запел Уолли и по какой-то странной ассоциации вдруг начал декламировать: – Ты не бойся, молвит Дама, все страданья позади.

– Ага, это те самые стихи, которые ты читал вчера, да? – Аллейн похлопал Уолли по плечу. – Эге, да ты, молодой человек, гулял под дождичком. Промок, как курица. Так недолго и ревматизм заработать.

Триэрн выразительно глянул на сына.

– Ты где шлялся?

– Нигде.

– По лодкам небось лазил. Так его туда и тянет, – заискивающе пояснил Триэрн. – Настоящий сын рыбака наш Уол. Да, сынок?

– Не знаю, – раздраженно буркнул Уолли.

– Пошли, покажешь мне все, – предложил Аллейн, и Уолли с готовностью повел его по залу. Трудно было сказать, насколько мальчишка отстал в развитии. Он рассказывал о каждом экспонате хоть и не гладко, но вполне вразумительно. Даже если он и заучил все это как попугай, думал Аллейн, все равно это доказывает, что Уолли способен связать то или иное пояснение с соответствующим предметом.

– Как насчет чая с булочкой? – спросила через несколько минут Дженни. – Уолли, хочешь мороженого?

Мальчишка тотчас же схватил Дженни за руку и потащил к двери, на которой было написано «Чайная».

Кроме них, посетителей не было. Заказ приняла старуха, к которой Дженни обратилась по имени.

Аллейн молча разглядывал Уолли. Тот уже успел по уши измазаться мороженым.

– Утром дождик шел, да, Уолли?

Мальчик едва заметно кивнул.

– Ты гулял под дождиком?

Уолли фыркнул, и во все стороны полетели липкие брызги.

– Уолли, дружище, ешь аккуратнее, – сказала Дженни. – Ты бегал под дождиком? У тебя ботинки в грязи.

– Ну и что? Что я, дождя испугался, что ли?

– Ну конечно, нет. Ты ведь уже большой мальчуган, – с грустью отметила Дженни.

– Думаю, кроме тебя, больше никто не отважился разгуливать под дождем, – проговорил Аллейн. – Держу пари, на улице больше никого не было.

– Был там кто-нибудь, а, Уолли?

– Был! Был! – закричал он и хлопнул ладонью по столу.

– Тише, тише. Кто же?

– Вернее, была, – заявил Уолли. – Я ее видел, эту старую су… Да!

– Кого-кого? – переспросила Дженни. – Кого ты видел?

Он неуклюже выбросил вперед правую руку, как марионетка, которую дергают за ниточку. Будто хотел чем-то швырнуть в Дженни.

Она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

– Кого ты видел? Это была… – Дженни поглядела на Аллейна, и тот кивнул. – Это была мисс Прайд?

– Пройдоха Прайди приперлась к нам, дадим ей под зад и отправим к чертям.

– Уолли, кто тебя научил таким гадостям?

– Ребята, – не задумываясь, ответил он и снова запел:

– Пройдоха Прайди…

– Перестань. Нельзя так говорить, Уолли. Успокойся. Он не врет, – Дженни повернулась к Аллейну. – Я сама слышала вчера, как они это распевали.

Уолли запихнул в рот остатки мороженого.

– Еще хочу, – потребовал он с набитым ртом.

В дверях появился Кумб. Аллейн предостерегающе поднял руку, и тот застыл на месте. Из-за его спины выглядывал глупо ухмыляющийся Триэрн. Кумб обернулся и жестом велел ему удалиться. Триэрн замешкался на пороге, и Кумб захлопнул дверь прямо перед его носом.

– Еще хочу, – ныл Уолли.

– Сейчас получишь. Но сперва скажи, что именно ты видел, когда бегал сегодня утром под дождем, – настаивал Аллейн.

Мальчик опустил голову и покраснел.

– Еще хочу.

– Где была мисс Прайд?

– Там.

– У входа?

– У входа, – повторил он как эхо.

– Ты видел, как она уходила?

– Она вернулась.

Дженни в ужасе прикрыла ладонью рот.

– Мисс Прайд вернулась? – переспросил Аллейн.

Мальчик кивнул.

– По дорожке пришла? Когда?

– Она вернулась! – с раздражением твердил Уолли. – Вернулась!

– Скоро после того, как ушла?

– Нескоро.

– И пошла к роднику? Вошла в ворота и пошла к роднику? Да?

– Это мой родник. Ее нельзя пускать к моему роднику. – Он снова выбросил вперед руку, как бы бросая камни. – Убирайся!

– Ты что, швырял в мисс Прайд камни?

– Вы не узнаете, чего я делал. Ни за что не скажу.

– Скажи мисс Уильямс.

– Нет, не скажу.

– Ты кидался камнями, Уолли? – спросила Дженни. – Вечером? Кидался?

Он с опаской покосился на нее.

– А где мой папа?

– Он там, Уолли. Ну! Скажи мне!

Мальчик приблизил к Дженни свое измазанное лицо, и она наклонилась к нему. Аллейн услышал, как Уолли прошептал:

– Это секрет.

– Что – секрет?

– Камни. Так мне папа сказал.

– А тот большой камень – тоже секрет?

Он быстро отпрянул от Дженни.

– Ничего не знаю. Еще хочу.

– А мисс Кост была возле родника? – спросил Аллейн.

– На фестияле.

– Да, на фестивале. А сегодня утром она приходила к роднику? Когда шел дождик?

– Утром нет. На фестияле была. Еще хочу.

– Погоди, – вмешался Аллейн. – Сейчас получишь. А ты не видел сегодня утром мужчину на катере? Когда дождик шел?

– У моего папы самый большой катер.

– Не на папином катере. Другой человек на другом катере. Доктор Мэйн. Ты доктора Мэйна знаешь?

– Доктор, – без всякого выражения повторил Уолли.

– Да. Ты видел его?

– Не знаю…

– Уолли, а где ты был, когда видел у родника эту женщину.

Указательным пальцем Уолли чертил на пластиковой поверхности стола липкие круги. Он делал это с преувеличенным отвращением и явно без всякого интереса.

– А сам ты войти не мог. Правда ведь?

Левой рукой Уолли достал из-за пазухи несколько входных жетонов и выложил их на стол.

– Ты был сегодня утром возле родника?

Уолли пронзительно вскрикнул.

– Ничего не выйдет, – предупредила Дженни. – Теперь от него больше ничего не добиться. Он звереет. Может случиться приступ. Не надо. Прошу вас.

– Хорошо, – уступил Аллейн. – Пусть ест свое мороженое.

– Успокойся, Уолли. Все в порядке. – Дженни погладила его по руке. – Видишь, все в порядке.

Он недоверчиво покосился на нее и тут же давно знакомым жестом протянул свои руки.

– Только не это! – прошептала Дженни. – Уолли, не показывай мне свои руки.

2

Уолли прикончил очередную порцию, и они вышли из чайной во внутренний двор. Аллейн внимательно приглядывался к застиранному белью, вывешенному на проволоке. По двору расхаживала растрепанная женщина. Она окинула вошедших затуманенным взором.

– Служебное, – с трудом выговорила она. – Вы не имеете права сюда входить.

– Извините, миссис Триэрн, – сказала Дженни. – Мы заблудились.

Из-за их спин появился Триэрн.

– Молчи, женщина, – велел он жене, взял ее руку и подтолкнул в сторону дома.

– Вот калитка, – буркнул он Аллейну. – Сюда.

Аллейн подошел к проволоке, на которой сушилось белье. С колышка свисал свободный конец со свежим срезом.

– Не могли бы вы одолжить мне с ярд вот такой проволоки? – спросил он Триэрна. – У меня бампер на машине отлетает.

– Нету лишней. Самому нужно. Все равно она старая и вам не сгодится. Вот калитка.

Они вышли.

– Вы думаете, это та самая проволока, из которой сделали ловушку? – поинтересовался Кумб.

– Безусловно. Но я подозреваю, что здесь такой пользуются все. Она старая, но откусили от нее недавно. Ловушка сохранилась?

– Да.

– На чем она крепилась?

– На железных кольях. Такие используют здесь для просушки сетей.

Пэтрик с безразличным видом сидел в ялике.

– Это было так любезно с вашей стороны, – сказал Аллейн Дженни на прощание. – Я вам больше чем обязан.

– Я чувствовала себя ужасно. Мистер Аллейн, он не способен отвечать за свои поступки. Вы видели, что он из себя представляет.

– Вы думаете, это он в тот вечер швырял камнями в мисс Эмили?

– Да, – со страданьем в голосе ответила девушка.

– Я тоже так думаю.

– Но больше он ничего не делал. Я в этом убеждена.

– Возможно, вы правы. Кстати, буду благодарен, если все это останется между нами. Идет?

– Да, – не сразу ответила она. – Конечно, если вы просите.

– Да, вот еще что: у вас нет никаких предположений насчет того, кто была эта Зеленая Дама?

У Дженни был растерянный вид.

– Нет. Никаких. Я как-то даже об этом забыла. Может, ее и вовсе не существовало?

– А что об по этому поводу говорит юный Триэрн?

Дженни поморщилась:

– Только то, что она была очень красива и ее волосы блестели под солнцем. И будто она сказала, что все его бородавки исчезнут.

– А сам он мог такое сочинить?

– Не думаю. Но главное в том, что этот мальчик необычайно правдив. Он никогда не лжет. Никогда.

– Это очень ценное качество и редкое. А теперь идите и успокойте вашего воздыхателя.

– Ни за что на свете. Сам успокоится, – весело сказала Дженни, и Аллейн понял по ее тону, что она вовсе не сердится на Пэтрика. Он смотрел, как девушка садилась в ялик, и тот отчалил от берега и поплыл в открытое море. Дженни помахала Аллейну рукой. Ее каштановые волосы блестели на солнце.

– Славная девчонка, – отметил Кумб. – Добились чего от парнишки?

– Он, можно сказать, признался нам, что в тот вечер швырялся камнями в мисс Прайд и что его папаша велел ему держать язык за зубами. Говорит только, будто видел, как мисс Прайд ушла, а через некоторое время вернулась. Но, судя по всему, это уже была не она, а мисс Кост.

– Вот видите! – удовлетворенно воскликнул Кумб.

– Как вы помните, доктор Мэйн видел Уолли бегущим по дороге в сторону родника. Было примерно без двадцати пяти восемь. Мисс Прайд видела его тоже приблизительно в это же время. В гостиницу мисс Прайд возвратилась без пяти восемь. С мисс Кост она по дороге не встретилась. Семичасовая служба окончилась, скажем, без десяти восемь – это мы точно выясним у священника, – выходит, около восьми часов мисс Кост была только у насыпи…

– А мисс Прайд к тому времени уже была в гостинице, – добавил Кумб.

– Примерно в четверть девятого мисс Кост дошла до родника, а я обнаружил ее тело в десять минут десятого.

– Между половиной восьмого и четвертью девятого у парнишки было более чем достаточно времени, чтобы войти за ограждение и спрятаться за валуном.

– А зачем? Он ведь видел, как мисс Прайд уходила. С чего бы он стал ждать, когда она вернется?

– Ну, просто оттого, что он туп как ложка.

– Значит, по глупости? Но пригласи мы его в свидетели, и мы будем выглядеть не умнее. Если даже парень и замешан в чем-то, доказать это мы сможем только лишь при помощи фактов. К примеру, таких, как четкие отпечатки его подошв за валуном.

– Вы ведь видели землю. Настоящее месиво. Как будто… Теперь, когда я вспоминаю, мне кажется, будто там специально постарались.

– Вы правы. За валуном и там, откуда отломили камень. Вы заметили, что с краю лежит плоский голыш с грязным ребром? Им и могли уничтожить следы.

Аллейн взглянул на часы. Было двенадцать. Он предложил Кумбу вернуться в деревню и навестить священника. Начался прилив, и им пришлось воспользоваться шлюпкой. У мола стояла машина Аллейна. В багажнике лежал его чемодан. Если бы не это убийство, он бы уже был на полпути к Трой.

Дом священника находился между небольшой церквушкой в норманнском стиле и лечебницей доктора Мэйна – опрятный домик в позднегеоргианском стиле.

– Когда-то здесь был бедный приход, – пояснил Кумб, – но при том обороте, какой приняли события за последние два года, дела подокрепли. Прежде всего, священнику повысили жалование. Большинство понимает, что своим нынешним благосостоянием они обязаны святой родниковой водичке, и поэтому на пожертвование не скупятся. Вы бы удивились, узнав, какие суммы отваливают в реставрационный фонд церкви.

Миссис Кастерс пропалывала грядки перед домом. На ней было зеленое льняное платье, светло-пепельные волосы густым ореолом окружали ее голову. Она энергично пожала Аллейну руку, сказав при этом, что догадывается о цели визита и что ее муж пребывает в страшном смятении.

– Он у себя в кабинете, – указала она на одно из окон второго этажа.

– Мне бы хотелось, если можно, побеседовать и с вами, – проговорил Аллейн. – Мы пытаемся установить, где побывала утром мисс Кост.

– О господи! Да, да, понимаю.

Она подтвердила рассказ доктора Мэйна. Мисс Кост присутствовала на семичасовой службе, и они с ней встретились у ворот.

– Бедняжка была очень расстроена из-за моего ожерелья, – пояснила миссис Кастерс.

– Вашего ожерелья?

– Да. Хотя оно на самом деле старое и камни не драгоценные. Я не хотела его давать, но она так просила, потому что ожерелье сверкает на солнце. И вот, ее распрекрасная Сисси ухитрилась уронить его при первом же раскате грома. Я сказала, что ожерелье можно поискать потом или же послать за ним ту же Сисси. Но нет, бедняга хотела найти его сама. Она была такая, как говорится, суетливая. Вечно куда-то спешила… Мне хотелось зайти в церковь и помолиться. К тому же на улице лило как из ведра. А мисс Кост увидела доктора Мэйна и загорелась любопытством, неужто миссис Трэтевей и на этот раз разрешилась близнецами. После службы я видела, как она первая ринулась под дождь. Ужас, а? Эйдриен! Можно тебя на минутку?

– Иду.

Священник, облаченный в сутану, появился на крыльце. Он радушно поздоровался с Аллейном, сказал, что жители Порткарроу счастливы, что он очутился здесь в такую минуту, потом замкнулся и посерьезнел.

– Мне трудно поверить, что в наших краях могло случиться такое, – сказал он. – Я в полном смятении.

Как установил Аллейн, первая служба закончилась примерно без четверти восемь.

– Я думал, будет много прихожан – ведь на острове столько гостей. Но, очевидно, помешал ливень, и поэтому пришло всего шесть человек. Вот на девятичасовой службе людей было много.

– А вы хорошо знали мисс Кост?

– Да. – Священник слегка смутился. – Она была моей прихожанкой. Нашу дружбу с мисс Кост, как мне кажется, несколько сковывало расхождение во взглядах на родник. – Он обменялся взглядом с женой. – Я не мог разделять, а следовательно, и поддерживать ее, как мне кажется, довольно-таки смелые заявления. На мой взгляд, это вульгарно. – И священник обстоятельно изложил все, что он думает о местных чудесах и роднике.

– Вы видели ее после службы? – спросил Аллейн, когда словесный поток иссяк.

Супруги одновременно сказали «да».

– Я принадлежу к числу тех слуг господних, которые считают своим долгом проводить прихожан, – пояснил священник. – Но когда я вышел на крыльцо, мисс Кост там уже не было. Она шла по тропинке в сторону родника. У нее было какое-то дело, касающееся ожерелья моей жены. Верно, Далси?

– Да, дорогой. Я уже говорила мистеру Аллейну.

– Ожерелье у нас, миссис Кастерс, и мы его скоро вам вернем.

– О господи! Да я… я…

Аллейн поинтересовался, присутствовал ли на первой службе кто-нибудь из островитян. Оказалось – никого. Несколько человек пришли на девятичасовую.

– И Бэрримор в том числе?

Бэрриморов, как выяснилось, не было.

Наступившее молчание красноречиво свидетельствовало о том, что отсутствие на службе Бэрримора – вполне обычное явление.

– Но ведь одно время, Эйдриен, Маргарет ходила в церковь довольно регулярно, – сказала миссис Кастерс, как бы оправдывая ее. – До случая с бородавками Уолли. Помнишь?

– Это к делу не относится, Далси.

– Конечно же нет, дорогой. А Пэтрик и прекрасная Дженни, как ты помнишь, присутствовали на вечерней службе.

– Помню, помню, – кивнул ее муж.

– Бедняжка. Они, наверное, ужасно расстроены. Такой удар для всех…

– А для Бэрримора к тому же еще и крупные финансовые неприятности, – заметил Аллейн. – Такое происшествие непременно скажется на его делах.

Священник и его жена в смущении переглянулись.

– Ну… – одновременно начали оба и замолчали.

– Я, по крайней мере, считал, что «Мальчик и омар» принадлежит ему, разве нет? – Аллейн обвел всех вопросительным взглядом.

– Земля принадлежит мисс Прайд, – пояснил Кумб. – Но я слышал, будто они вложили в гостиницу буквально все.

– Она вложила, – решительно возразила миссис Кастерс. – Это были деньги Маргарет. Правда ведь, Эйдриен?

– Дорогая, я не знаю. Как бы там ни было…

– Разумеется, дорогой. – Миссис Кастерс покраснела. – О господи! – воскликнула она, опустив глаза. – Я ведь вся в грязи. Пойду переоденусь. Ну и вид у меня! Да еще в воскресное утро.

– Ты, дорогая, сливаешься с зеленью, точно лесная нимфа.

– Эйдриен, ты просто невыносим!

– Итак, между первой и второй службами получается перерыв примерно в час с четвертью, – прикинул Аллейн.

– Сегодня утром – да, – кивнул священник. – Из-за дождя, как вы понимаете…

– А как вам удается успеть приготовить завтрак? – спросил Аллейн у миссис Кастерс.

– Ну, обычно у меня всегда хватает времени на то, чтобы сварить яйцо. А сегодня утром у нас было больше часа. То есть у меня. Эйдриен должен был навестить бедного мистера Томаса. Боюсь, он долго не протянет, – добавила миссис Кастерс, обращаясь к Кумбу.

– Значит, утром вы остались одна. Когда вы узнали о трагедии?

– Перед заутреней. В половине одиннадцатого. Люди видели «скорую помощь» и носилки. А Эйдриен встретил сержанта Пендера и… и все от него узнал.

– Так, значит, это правда? – неожиданно спросил священник. – Правда, что это… злодеяние? Мне Пендер сказал…

– Боюсь, что да.

– Какой ужас. Просто уму непостижимо.

– Да, – кивнул Аллейн. – Женщина, у которой, судя по всему, не было врагов. Невероятно.

Кумб прокашлялся. Кастерсы быстро обменялись взглядами.

– Хотя, конечно, вы можете считать ее врагом мисс Прайд.

– Боюсь, в этом виновата сама мисс Кост, – заметил священник и добавил: – Бедняга.

– Ты хочешь сказать, что мисс Прайд оказалась всего-навсего рукой, держащей кнут?

– Далси! Это к делу не относится.

В доме зазвонил телефон. Священник извинился и ушел.

– Мне кажется, в ее повседневной жизни не было ничего такого, за что люди могли бы ее ненавидеть, – продолжал свою мысль Аллейн. – По-моему, она была всего лишь безобидной фанатичкой.

– Она не всегда была такой уж и добренькой, – возразила миссис Кастерс.

– А кто из нас всегда добренький?

– Вы правы. Конечно же…

– Она кому-нибудь причиняла неприятности?

– Пыталась. Мой муж… Разумеется, мы не обращали внимания… Ну, одним словом, это ерунда.

– Миссис Кастерс, еще один вопрос, и мы уходим. Как вы думаете, кто занимался запугиванием мисс Прайд?

Она облегченно вздохнула и не колеблясь ответила:

– Я всегда считала, что за всем этим стоит она. Мисс Кост.

– За этим? Вы полагаете, она действовала чьими-то руками?

– Да.

– Чьими же? Уолли Триэрна?

– Может быть.

– Потому-то вы и сказали, что мисс Кост не всегда была доброй?

– О нет! – пылко воскликнула она, но тут же осеклась. – Прошу вас, мистер Аллейн, не задавайте мне больше вопросов. Я не стану на них отвечать.

* * *

Кумб и Аллейн зашли перекусить в небольшой деревенский ресторанчик, битком набитый туристами. Светило солнце, воздух содрогался от рева транзисторов, землю устилал ковер мусора. Пестро разодетые люди расхаживали по берегу, ели, пили, показывали пальцами на остров. Прилив был в разгаре. Катер и шлюпки метались от берега к берегу, их пассажиры глазели на ограждение. Об убийстве мисс Кост уже знали все.

Слегка перекусив, Кумб с Аллейном зашли к прокурору и взяли у него ордер на обыск «Хижины Уолли». Потом заскочили в участок, и Аллейн отрезал от ловушки кусочек проволоки. Они условились, что Аллейн вернется в гостиницу, а Кумб останется в участке до прибытия подмоги из Ярда.

Аллейн шагнул к двери.

– Гм, постойте минуточку, – услышал он не совсем уверенный оклик Кумба. – Поймите меня правильно, я… я ценю ваше скептическое отношение к скоропалительным теориям. Я сам к ним так же отношусь. Но чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что в нашем деле уже все ясно. Этот придурковатый мальчишка, можно сказать, сам признался в том, что кидал камни. И почти наверняка этому его научил папаша, он же и капкан соорудил. Мальчишка говорит, будто видел, как мисс Прайд вернулась, выходит, я был прав – он принял одну даму за другую. Я полагаю, он вошел за загородку и притаился за валуном. Потом увидел внизу зонтик и пальнул по нему. Все четко, а?

– А как вы думаете, кто подложил в гостиную мисс Прайд эту фигурку, кто слал ей анонимные предостережения, кто ей звонил?

– Ну, она сама считает, что это дело рук мисс Кост.

– Выходит, смерть мисс Кост явилась конечным результатом ее же собственных усилий? Она попала в собственную срочно вырытую яму и зло таким образом наказано?

– Ну да, в некотором роде.

– А вам не кажется удивительным то, что во всей этой истории есть одна деталь, по поводу которой никто не проявляет ни малейшего любопытства?

– Какая же?

Аллейн достал из кармана фигурку, завернутую в бумагу и в носовой платок, развернул ее и, держа двумя пальцами, поставил на стол перед Кумбом.

– Еще ни один человек не задал вопроса, кто она? Настоящая Зеленая Дама?

3

– Такой почтовой бумагой пользуются в отеле, – говорил Аллейн. – Шрифт слова «смерть» не такой, как в вашей местной газете. По-моему, это слово вырезано из лондонского спортивного приложения, которое называется «Скачки». Краска, как видите, отливает синевой, да и отпечатано четче. Разве мисс Кост интересовалась скачками?

– Помилуй бог. Конечно, нет. – Кумб замахал руками.

– Зато ими интересуется майор. И выписывает это приложение.

– Неужели? Бог ты мой!

Аллейн достал и открыл коробку с сигарами.

– С обратной стороны бумажного колечка должны быть четкие отпечатки. Если возникнет необходимость, Бейли обследует все основательно, мы же с вами можем сделать предварительный осмотр.

Кумб достал лупу. Они обнаружили отпечатки на колечке от сигары, а также на прикрепленном к фигурке ярлыке.

Аллейн удовлетворенно хмыкнул.

– Вполне достаточно. Отпечатки большого и указательного пальцев совпадают. Я полагаю, мне придется нанести визит доблестному майору.

Он оставил Кумба наслаждаться только что сделанным открытием, а сам перенес чемодан из машины в катер.

Было два часа пополудни.

Выяснилось, что майор имеет обыкновение отдыхать после ланча.

– Привык в Индии, – пояснила миссис Бэрримор.

Аллейн столкнулся с ней у входа в старое крыло. Она великолепно владела собой и была, как всегда, загадочна и очаровательна. Быть не может, чтобы она не догадывалась о том впечатлении, которое производит на мужчин, думал Аллейн.

– Вы не уделите мне несколько минут? – попросил он.

– Пожалуйста. Если не возражаете, пройдем в гостиную.

Та самая женщина, которая всего несколько часов назад металась по саду, словно потерявший управление корабль, теперь как ни в чем не бывало сидела в кресле, сосредоточив взгляд на своих руках, спокойно лежащих на коленях.

Окольными путями Аллейн попытался найти подтверждение ее алиби на период между посещением мисс Прайд родника и предполагаемым временем убийства мисс Кост. Таких подтверждений не оказалось. Никто не заходил в кухню, когда она пила там кофе с тостами. Прислуга находилась в главном корпусе. Дженни с Пэтриком завтракали в общей столовой. Муж, судя по всему, спал, из чего Аллейн сделал вывод, что супруги занимают отдельные комнаты.

Она не помнит, сколько времени просидела за завтраком. Потом дала распоряжения на кухне и поднялась к себе переодеться. Спустившись, застала молодежь в гостиной. А вскоре туда подошел и Аллейн.

– А потом вы выходили куда-нибудь?

– Только в сад, – сказала она, запнувшись на какую-то долю секунды. – Ненадолго.

– Нарезать цветов? – спросил он, глядя на букет на столике.

Она стремительно вскинула на него глаза и тут же опустила.

– Да, нарезать цветов. Я обычно занимаюсь этим по воскресеньям. – Она замолчала. – Мне помогала Дженни.

– В саду?

Снова стремительный взгляд в его сторону, на этот раз, пожалуй, более пристальный.

– Нет, не в саду. В доме. Расставлять букеты.

– Значит, в саду вы были одна?

Она ответила быстро, по обыкновению слегка запинаясь.

– Да, одна. Почему вас так интересует этот сад? Это было уже после… Потом.

– Я понимаю. Миссис Бэрримор, вас очень расстроило сообщение о гибели мисс Кост?

Ее крупные пухлые губы, так не гармонирующие с тонкими чертами лица, задвигались, беззвучно образуя слова, как в немом фильме.

– Конечно, – наконец услышал он. – Ведь это так ужасно…

– Вам нравилась мисс Кост?

– Не слишком. – Женщина на секунду прикрыла глаза. – У нас с ней не было ничего… – Она вдруг замолчала.

– Ничего общего?

Миссис Бэрримор кивнула. Ее руки вздрогнули.

– У нее были враги?

– Не знаю, – моментально ответила она, словно ждала этого вопроса. – Я вообще знаю о ней очень мало.

Аллейн спросил, поддерживает ли она версию, согласно которой мисс Кост убили, приняв за другую, и миссис Бэрримор сказала, что поддерживает. Причем, как показалось Аллейну, облегченно вздохнула.

– По-моему, это дело рук Уолли, – добавила она.

– Которого она сама же и научила?

– Не исключено. Она была… В общем, теперь это неважно.

– Мстительна?

Миссис Бэрримор промолчала.

– Боюсь, это тот самый случай, когда о покойнике нельзя сказать почти ничего хорошего. По тону миссис Кастерс я уловил…

– Далси Кастерс! Да она никогда и ни о ком не скажет плохо! – внезапно вырвалось у миссис Бэрримор.

– Я в этом не сомневаюсь. Просто… Ну, мне показалось, что она была полна решимости не говорить ничего плохого.

– Милая Далси! – Лицо миссис Бэрримор осветила улыбка.

– И она, и священник в полном смятении.

– Да что вы говорите?

– Ну, во-первых, трагедия с мисс Кост, а потом вся эта возня вокруг родника. Кстати, мне сказали, будто за последние два года в этой семье произошли разительные перемены.

– Да. – Она кивнула. – Именно разительные.

– Они раньше нуждались?

– О да. У нас был жутко бедный приход. Так что жалованье платили минимальное, а никаких сбережений у Кастерсов не было. Все мы так за них переживали! Вы бы видели, в чем они ходили! Далси – особа интересная, но нуждается в соответствующем оформлении, – сказала миссис Бэрримор с невольным высокомерием женщины, которая хороша и в рубище. – Конечно же, мы все им помогали. Мне кажется, в те годы Далси ничего себе не покупала.

– Сегодня она выглядела вполне прилично.

– Да? – Теперь миссис Бэрримор заговорила с ним так, будто они были давнишними друзьями. – А мне казалось, мужчины никогда не обращают внимание на то, во что одеты женщины.

– Хотите, я скажу вам, в чем вы были вчера на празднике?

– В чем?

– В белом льняном платье с квадратным вырезом и кожаным поясом. На ногах коричневые итальянские туфли с большими пряжками. Коричневые же замшевые перчатки. Широкополая соломенная шляпа в полоску с коричневой бархатной лентой. Коричневая кожаная сумочка. И никаких украшений.

– А я считала, вы не из тех мужчин, которые обращают внимание на подобные мелочи. Правда, это необходимо в вашей профессии, и поэтому я не чувствую себя польщенной. Или я ошибаюсь?

– Вы должны чувствовать себя польщенной. Но я собираюсь перечеркнуть произведенный вами фурор сообщением о том, что сегодня утром на миссис Кастерс тоже было льняное платье…

Он описал фасон. Миссис Бэрримор слушала его с серьезным видом.

– Белое?

– Нет. Зеленое.

– А, то самое…

– Оно когда-то принадлежало вам?

– Если то платье, о каком я подумала, то да.

– Когда вы с ним расстались?

– Вот уж не помню.

– Года два назад?

– Право же, не могу сказать.

– Попытайтесь вспомнить.

– Но это невозможно. Я без конца давала ей то одно, то другое платье. Вы заставляете меня чувствовать себя неловко, будто я выставляю напоказ свои добродетели. Женщины часто дарят подругам свои вещи.

– Я бы не стал у вас выпытывать, если бы не думал, что это относится к делу.

– Но каким образом?

– Подумайте сами. Было ли это зеленое платье у вас два года тому назад?

Она резко вскочила на ноги.

– Какая чушь! Вы хотите сказать… Уолли?..

– Да. Его Зеленая Дама.

– Но… большинство считает, что он ее просто выдумал. А даже если и нет – летом многие ходят в зеленом…

– Знаю. Вы дарили это платье просто так, без всякой задней мысли?

Она изучала свои переплетенные пальцы.

– Просто так. Уверяю вас, с тех пор прошло больше года. – Она отвернулась. – Но даже если и не просто так, все равно я вам об этом не скажу. Это… это никак не относится к… происшествию. К тому же вы правильно заметили, что это личное дело Далси Кастерс.

– Может, она вспомнит.

– Я и на секунду не могу предположить, чтобы Далси выкинула такое… Это на нее не похоже. Она просто не могла быть Зеленой Дамой!

– А я этого и не предполагаю. – Аллейн приблизился к миссис Бэрримор. Она подняла голову. Ее щеки покрылись мертвенной бледностью. – Давайте не будем играть в прятки. Ведь Зеленая Дама – это вы, не так ли?

ЯРД

1

«Наверное, она начнет отпираться, – думал Аллейн. – Какие я в таком случае выдвину аргументы? Ведь их совсем немного – мое предположение почти целиком основано на интуиции». Он видел, что миссис Бэрримор потрясена, но эта женщина и в самом деле обладала завидной выдержкой.

– Я вела себя очень глупо, – сказала она. – Можете себя поздравить. Но интересно, какие у вас есть основания для подобных предположений?

– Помните фестиваль? Я случайно подглядел выражение вашего лица в тот момент, когда из-за валуна появилась эта здоровенная бабища. Вы на нее так сердито глянули. К тому же Уолли настаивает, что его Зеленая Дама была высокая и очень красивая. Естественно, услышав такое, я прежде всего подумал о вас…

Наверху хлопнула дверь и послышался чей-то сиплый кашель.

Миссис Бэрримор вздрогнула.

– Мистер Аллейн, бога ради, обещайте мне, что не расскажете об этому мужу. Пользы вам от этого не будет никакой. Клянусь, вы даже не представляете, что случится, если ему об этом сказать… – Она осеклась.

– А он уже об этом знает?

Миссис Бэрримор молчала.

– Так, значит, он об этом знает, – констатировал Аллейн.

– Неважно. Он… он рассвирепеет. Из-за того, что об этом узнали вы.

– А почему, собственно говоря? Ведь в тот момент вы подчинялись порыву. И безусловно, ваши слова свою роль сыграли. Это никакая не мистика, и вы…

– Нет, нет, вы меня не поняли. Дело не в этом. Дело в том… О господи, он идет сюда. Боже мой, как мне вас просить? Что мне делать?

– Постараюсь об этом умолчать. Не бойтесь. Лучше, чтобы он не видел вас в таком состоянии. Эта дверь ведет в кухню? Быстрей сюда.

Она мгновенно скрылась за дверью.

Майор грузно спускался по ступенькам. Зевая, он прошел через холл прямо к старому бару. Аллейн услышал звон стакана. «Доблестный майор имеет привычку опохмеляться, – подумал он. – Интересно, давно ли?» Он взял чемодан, скользнул в холл, хлопнул входной дверью.

– Есть здесь кто-нибудь? – крикнул он. Прошла целая минута, прежде чем распахнулась дверь бара и на пороге появился майор Бэрримор. Дрожащей рукой он прижимал ко рту кипенно-белый носовой платок. На его оплывшей багровой физиономии угрюмо поблескивали щелочки глаз.

– Привет, – буркнул он.

– Вот пришел к вам селиться, – бодрым голосом начал Аллейн. – Можете уделить мне несколько минут? Обычная рутина, но от нее, к сожалению, никуда не денешься.

Бэрримор тупо уставился на Аллейна, потом распахнул дверь в гостиную.

– Давайте сюда. Что скажете на этот раз? Арестовали кого-нибудь?

– Пока нет.

– Тут все болтают о мальчишке. Можно подумать, бедный придурок им всем чем-то насолил.

– А вы не согласны с тем, что они говорят?

– Нет. Начать с того, что он для этого слишком глуп. К тому же безобидный парнишка. Я в полку, бывало…

– У вас есть своя версия? С удовольствием выслушаю ваше мнение.

– Нет, старина. Какое там удовольствие. Вам она придется против шерстки.

«Итак, началось, – подумал Аллейн. – Догадываюсь, куда он клонит».

– Мне? Почему это? – вслух спросил он.

– Вы слышали, о чем болтают в деревне?

– Нет. О чем же?

– Я-то сам, разумеется, не со всем согласен. Понимаете… И все-таки эти две… дамы между собой собачились.

– Кто?

– Мисс П. и мисс К. А ведь она там побывала. Ясно как божий день. На месте преступления. Вывесила свое проклятое уведомление.

– Вам-то откуда об этом известно? – Аллейн сам удивился злости, с которой выпалил эту фразу. – Дорожка перекрыта. К ограждению никого не допускают. Откуда вам известно, что там побывала мисс Прайд? Что она вывесила свое уведомление?

– Ей-богу, сэр…

– А вот откуда – вы сами там побывали.

Физиономия майора покрылась пунцовыми пятнами.

– Вы рехнулись, – глухо процедил он.

– Вы шли по дорожке. Притаились под навесом скалы возле последнего поворота. Когда мисс Прайд ушла, покинули свое укрытие и направились к ограждению.

И снова это были всего лишь предположения, но, увидев растерянность майора, Аллейн понял, что попал в точку.

– Вы прочитали предупреждение, разгневались и швырнули его в грязь.

Бэрримор нахмурил брови и дрожащей рукой расправил усы.

– Не возражаете, если я выпью? – спросил он.

– Лучше не надо, а впрочем, делайте как знаете.

Аллейн слышал шаги майора в холле, бульканье виски в его глотке.

– Вернитесь! – приказал он.

Майор уселся в кресло.

– Так лучше, – сказал он. – Теперь могу вам все объяснить.

– Что ж. Послушаем.

– Я следил за ней.

– За кем? За мисс Прайд?

– Именно. Так вот, слушайте. Я, значит, проснулся. Темень. Встал попить. За окном ливень. А тут вижу – эта старуха шлепает себе как ни в чем не бывало под своим проклятым зонтом. Делает поворот – и на дорожку. Ну, а я что, хуже? Глотнул, значит, парочку аспиринчика, плащ-палатку в зубы и вперед. А все потому, что ей и на фартинг доверять нельзя. Так вот. Смотрю – старуха уже обратно топает. Ладно. Применяю обходный маневр. Прячусь в укрытие. Как вы, старина, и сказали. Прямо в точку угодили. Чтоб, так сказать, подпустить супостата поближе. – Он осклабился.

– Вы что, встретились с ней на дорожке?

– Я? Боже упаси!

– Выходит, вы просидели в своем укрытии, пока она не скрылась из виду?

– А я разве вам этого не говорил?

– Потом, когда она ушла, вы зашагали к ограждению.

– Именно.

– Прочитали уведомление и швырнули его в грязь?

– Именно.

– А потом? Что вы сделали потом?

– Вернулся домой.

– Вы видели Уолли Триэрна?

– Нет.

– А вообще кого-нибудь встретили?

На лбу у майора вздулась жила. Глаза злобно сверкали.

– Ни души! – что есть мочи гаркнул он.

– Вы встретили мисс Кост. Вы не могли ее не встретить. Она появилась у ограждения через несколько минут после ухода мисс Прайд. Вы встретились с ней либо там, либо на дорожке. Так все-таки где же?

– Да я эту дуру и в глаза не видел.

– И вы подпишетесь под этим утверждением?

– Катитесь ко всем чертям!

– Это ваше последнее слово?

– Не совсем. – Он встал и вонзился взглядом в Аллейна. – Если это будет продолжаться, я позвоню в Ярд и скажу вашему командиру, что вы ведете себя предвзято и поэтому вам нет веры. Я добьюсь, чтобы вас отдали под трибунал.

– Не советую, – спокойно сказал Аллейн.

– Не советуете? Я скажу им все, как есть: что вы утаиваете улики, свидетельствующие против одной старой ведьмы, которая приходится вам… гм… закадычной приятельницей. Насчет вашего вкуса я уж помалкиваю.

– Майор Бэрримор, я не могу заставить вас проглотить язык, но если вы его прикусите, вам это пойдет на пользу.

– Хотите запугать? Да старая карга с самого начала точила зубы на бедняжку Кост. Твердила, будто бы та писала ей письма, швырялась камнями, угрожала по телефону, подсовывала в комнату какие-то фигурки.

– Да, в последнем случае мисс Прайд допустила ошибку, не так ли? Зеленую Даму ей в гостиную подкинула не мисс Кост, а вы.

У Бэрримора отвисла челюсть.

– Будете отрицать? Я бы на вашем месте не стал. Там сплошь ваши отпечатки.

– Лжете! Берете на пушку!

– Как вам будет угодно. Между вами существовал заговор, направленный против мисс Прайд, так ведь? В нем участвовали вы, мисс Кост да плюс еще Триэрны как орудие. Вы рассчитывали ее запугать. Мисс Кост начала кампанию с угрожающих писем, составленных из букв и целых фраз, которые вырезала из местной газеты. Вам понравилась эта идея: вы вырезали из вашего спортивного приложения слово «смерть» и прицепили его к голове фигурки. И эту фигурку вы взяли не у мисс Кост – они продаются в вашей гостинице!

– Катитесь к чертям!

Аллейн взял чемодан.

– Пока достаточно. Вам придется повторить свои показания при свидетелях. Советую не злоупотреблять виски и обдумать на свежую голову, какой вред вы себе наносите. Если решите внести поправки в ваши показания, я с готовностью вас выслушаю. И пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы с мисс Прайд в течение этих нескольких часов, которые она, к сожалению, вынуждена провести под вашим кровом, обращались корректно.

Майор окликнул его уже на пороге.

– Минутку. Постойте.

– Я вас слушаю.

– Похоже, меня крепко занесло. Мужчина ведь не должен терять самообладания. Как вы считаете?

– Напротив, спектакль был весьма поучительным, – сказал Аллейн и вышел.

2

«Теперь я красивым жестом откажусь от заказанной комнаты и снова воспользуюсь гостеприимством Кумба, – думал он. – А вообще-то нет. Так было бы слишком просто. Вероятно, Бэрримор на это и рассчитывает».

Аллейн взял у портье ключ и поднялся к себе. Было четверть четвертого. Мисс Эмили еще отдыхала. Через час сорок пять минут приедут инспектор Фокс, сержанты Бейли и Томпсон. Аллейн с таким нетерпением ждал их приезда.

«А что, если мисс Эмили, – размышлял он, – доведенная до белого каления выходками мисс Кост, увидела, как та идет к роднику, спряталась за валуном и, поддавшись внезапному приступу ярости, метнула камень в зонт мисс Кост? Нет, этого быть не могло. Ну а если даже и было? Как мисс Эмили вела себя после? Спокойно наблюдала за тем, как мисс Кост захлебывается в заводи? Как струи воды треплют ее волосы? Потом нашла другой камень, уничтожила им все следы и возвратилась в гостиницу? А где все это время был майор? Ведь он же признался в том, что сорвал уведомление и швырнул его в грязь. Предположим, его арестуют, и тогда защита спокойно может предъявить мисс Эмили контробвинение. Удастся ли доказать ее невиновность? Для этого необходимо, чтобы раскололся майор. А он делает вид, что убежден в ее виновности. К тому же майор хронический алкоголик».

Аллейн заходил из угла в угол. Майор должен был непременно столкнуться с мисс Кост. Он видел, как мисс Эмили прошла к роднику, потом обратно, вышел из своего укрытия и направился к ограждению. Мисс Кост в это самое время должна была подойти к нему, только с другой стороны. Почему вдруг он, завидев ее, стал бы прятаться, да и где? Нет, они никак не могли избежать этой встречи. А если так, то что они сказали друг другу под проливным дождем? А может, он, завидев ее издали, взял и спрятался за валуном?

Но с какой стати? А где все это время был Уолли? И доктор Мэйн, и мисс Эмили видели его чуть позже половины восьмого. Он крикнул что-то мисс Эмили и скрылся из виду. В этом треклятом деле люди все время то прячутся, то выходят из укрытия. А Триэрн? Тоже слонялся где-то поблизости? Доктор Мэйн его не видел, но это еще ни о чем не говорит.

И еще одна головоломка, которая Аллейну совсем не нравилась – миссис Бэрримор, она же Зеленая Дама. Случайно или же не случайно ломает он голову над этой загадкой? И почему она трепещет при мысли о том, что ее мужу могут рассказать об этом маскараде? Ведь Бэрриморы разбогатели именно благодаря истории с Зеленой Дамой. Может, он просто велел ей об этом молчать? Она обмолвилась, что его взбесит именно тот факт, что обо всем этом стало известно Аллейну. И чем объяснить ее смятенное состояние в саду? Тогда еще ни у кого и в мыслях не было отождествлять ее с Зеленой Дамой.

И наконец, была ли мисс Кост убита потому, что она была мисс Кост, или же потому, что ее приняли за мисс Эмили?

Аллейн достал свои записи и еще раз перечитал их. Время, можно сказать, установлено. Орудие. Способ. Положение тела. Место… Место? Он подробно описал его. Между валуном и горой есть небольшая ложбинка, заросшая папоротником и мягкой травой. «Хорошее местечко для парочек, когда нет дождя», – как заметил Кумб. Выступ…

Зазвонил телефон. Аллейна хотел видеть мистер Нэнкивелл, мэр Порткарроу.

– Попросите его подняться ко мне в комнату, – сказал Аллейн и спрятал свои записи в ящик письменного стола.

Мистер Нэнкивелл был в крайней степени возбуждения. За его напыщенностью и подобострастием, с которым он обращался с Аллейном, чувствовалось едва сдерживаемое любопытство. К тому же чем дальше, тем больше Аллейн догадывался, что мэр порывается ему что-то сообщить, однако никак не может отважиться на столь решительный шаг.

– Это ужасное происшествие случилось при очень нежелательном стечении обстоятельств, – разглагольствовал мэр. – Сейчас, сэр, самый пик сезона. Порткарроу в самом центре внимания общественности. Он стал модным курортом. Сюда нахлынут журналисты, и та информация, которую они состряпают, не пойдет на пользу нашему обществу. От этих репортеров, кроме грязной болтовни, не жди ничего, так что надо приготовиться к худшему.

– По каким дням выходит местная газета?

– По вторникам, – с мрачным видом ответил мэр. – Но наши газетчики спелись с лондонскими, одним словом, записались к ним в агенты. Они все туда передадут.

– А у вас, сэр, есть на этот счет какие-нибудь соображения?

– Да, есть. Десятки. И одно другого невероятней. Слухи тут разные ходят. Однако, сэр, вы, я думаю, не станете отрицать, что с мисс Прайд вас связывают личные отношения.

– Да. Она моя старая знакомая. – И прежде чем мистер Нэнкивелл успел что-либо сказать, добавил: – Мне известно, какие сплетни распространяют здесь о мисс Прайд. Могу заверить вас, весь ход событий показывает, что она к этому преступлению никоим образом не причастна.

– Да? Вот как, значит, обстоят дела? Рад это слышать. – Аллейн уловил в его голосе фальшивые нотки. – Еще существует мнение, будто одну даму приняли за другую…

– И вы его разделяете? Не кажется ли вам, что эта версия притянута за уши?

– Черт побери, вероятно, так оно и есть, – сразу же согласился Нэнкивелл и тут же представил собственное алиби: – Вот уж не думал, что мне когда-то придется очутиться в столь унизительном положении. Итак, сегодня, как и в другие воскресные дни, мы с миссис Нэнкивелл встали в девять, а в восемь прислуга приносила нам в спальню чай. Я узнал об этом кошмарном событии в половине одиннадцатого, когда мы с миссис Нэнкивелл пришли в церковь. И то лишь благодаря слухам. А Джордж Пендер эдак важно сказал мне, что ему нечего добавить. Когда мы вышли из церкви, о происшествии уже знала вся деревня. Мне должны были доложить об этом в самом начале, но никто и не подумал это сделать. Весьма прискорбно.

Аллейн постарался его успокоить, сказав, что как раз собрался обратиться к нему за помощью.

– Понимаете, я совсем ничего не знаю о мисс Кост, а без этого просто невозможно вести расследование. Ну, к примеру, что она представляла из себя как человек. Мне известно, что ей было около сорока пяти и что она была не замужем. И это все. Я по опыту знаю, что человек вашего положения прекрасно разбирается в человеческой натуре.

– Да, конечно же, это, так сказать, приобретается с опытом, – мистер Нэнкивелл довольно почесал затылок.

– Вот именно. Опыт приобретается в общении с людьми. Итак, между нами, мальчиками, как бы вы охарактеризовали мисс Кост?

Мэр наморщил лоб и уставился в пространство. Многозначительная ухмылочка на его физиономии разрасталась все шире.

– Обычная старая дева.

– Неужели?

– Конечно, не такая уж и старая. Ведь недаром говорят, что в сорок пять – баба ягодка опять. Вы уж извините. Это, мне кажется, истина общеизвестная.

– Да, трудно предсказать, что они могут выкинуть в эти годы.

– Вот-вот! – с неожиданным пылом подхватил мистер Нэнкивелл. Откинулся в кресле и ухмыльнулся: – Она… она…

– Уверяю вас, если это не пригодится для дела, все так и останется между нами. Надеюсь, мистер Нэнкивелл, будет лучше, если я обсужу эти вопросы с вами, чем с половиной деревни.

– Что верно, то верно. Однако это может привести вас к выводам…

– Обещаю вам не спешить с выводами.

– Ну, хорошо. Так вот, она здорово приударяла за доктором, а он ее держал на расстоянии. И майор после тоже.

– Что? Майор Бэрримор?

Вид у мистера Нэнкивелла был ужасно смущенный.

– Возможно, это всего лишь сплетни… Не будем на них останавливаться. Их распространяет гильдия дам, которую возглавляет миссис Нэнкивелл, и, по ее словам, верить им не стоит.

– Но все-таки, что именно болтают эти дамы из гильдии? Что мисс Кост имела виды на майора Бэрримора, а он отверг ее притязания?

– Не совсем так. Видите ли… – Мэр замялся.

– Неужели у мисс Кост был роман с майором Бэрримором?

– Гм. Как будто. И говорят, довольно бурный…

3

Одолев последнее препятствие, мистер Нэнкивелл понесся галопом. Оказывается, сведения эти исходили от мисс Сисси Поллок, вчерашней Зеленой Дамы, помощницы мисс Кост и ее ближайшей подружки. Судя по всему, мисс Кост изливала ей свою душу. Мисс Поллок в свою очередь под строжайшим секретом рассказала об этом одной своей закадычной приятельнице, чья мать, дружившая с миссис Нэнкивелл, слыла страшной сплетницей. По слухам, роман этот был скоротечным и имел место во время первого приезда мисс Кост на остров.

Когда мистер Нэнкивелл уходил, Аллейн заверил мэра, что его фамилия в деле фигурировать не будет, поскольку показания основаны на так называемых слухах, а значит, их нельзя использовать в качестве улик.

Аллейн достал свои бумаги и дописал довольно длинный абзац. Потом закурил трубку и подошел к окну.

Из окна была видна насыпь, причал, крыша магазина мисс Кост. По спокойной глади залива скользило несколько лодок, среди которых Аллейн узнал ялик Пэтрика и Дженни. Девушка сидела на корме и смотрела куда-то мимо своего спутника, который с ожесточением работал веслами. Даже издали было видно, что он не в духе. Начавшийся отлив медленно относил их в сторону деревни. Аллейн видел, как Дженни качала головой.

«Обычная размолвка влюбленных, – подумал он. – Лодка для этого неудобное место. Но мне кажется, парень избрал неправильную тактику».

* * *

– Ты неправ, Пэтрик, – тем временем говорила Дженни. – Зря ты на меня дуешься.

– Я вовсе не дуюсь на тебя.

– Значит, твое притворство заслуживает наивысшей похвалы. Пэтрик…

– Что?

– Может, ты все-таки скажешь, в чем дело? Так было бы куда лучше, чем терпеть твои косые взгляды.

– А ты-то сама?

– А что я должна, по-твоему, делать? Пасть на колени на дно лодки и просить у тебя прощения неизвестно за что?

– Ты знаешь за что.

– О господи! – Дженни взглянула на Пэтрика, и ее губы задергались от смеха. – Ну не смешно ли, а?

– Ужасно смешно. Прошу прощения за свой клоунский вид.

– Послушай, но из-за чего все это? Из-за того, что мы с мистером Аллейном навестили Уолли и я опоздала к тебе на свидание? Или же из-за того, что завтра я еду с мисс Эмили в Данлоумен? А может, все вместе, а?

– Наслаждайся сколько тебе угодно любым обществом. Не стану совать нос туда, где я не нужен. И свои секреты можешь держать…

– Но ведь он же меня попросил никому об этом не говорить.

– Ага, я так и думал.

– Пэтрик, ты меня извини, но мистера Аллейна я все равно уважаю. Меня поражает в нем… ну, как это сказать… то, что он не принадлежит к реакционерам.

– Конечно же, перед нами образец истинного просветителя.

Дженни наклонилась и положила руку на костлявую коленку Пэтрика.

– Ну все-таки скажи мне, что случилось?

– Господи, неужели ты можешь так легко забыть обо всем этом! О мисс Кост, которая теперь лежит с проломленным черепом. О мисс Кост, которая захлебнулась водой из нашего распрекрасного родника. А этот твой очаровательный сыщик все глубже и глубже вторгается в нашу жизнь. Ты думаешь, меня привлекает перспектива… – Он внезапно осекся. – Я слишком привязан к матери.

– Пэтрик, я все понимаю. Так оно и должно быть, но…

– Черт побери, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

– Но об этом ведь не может быть и речи. Мистеру Аллейну и в голову не придет…

– Ты думаешь? – Он отвел глаза. – Это была отвратительная женщина.

Оба долго молчали. Внезапно Дженни вздрогнула, словно ее схватила чья-то невидимая рука.

– В чем дело? Ты замерзла?

У Пэтрика был несчастный и растерянный вид, и Дженни захлестнула волна сострадания.

– Давай перестанем говорить друг другу гадости. Поехали домой, разберемся в себе. Вот и солнце скрылось.

– Я понимаю, что тебе хочется от этого отмежеваться. В хорошенькую же компанию ты попала! Конечно, тебе лучше уехать в Данлоумен.

– Милый мой, ты сам прекрасно знаешь, как ты несправедлив.

Он взял девушку за руку.

– Виноват. Я очень виноват. Милая Дженни…

* * *

В комнате Аллейна зазвонил телефон.

– Инспектор Фокс прибыл в ваше распоряжение, – услышал Аллейн знакомый безмятежный голос своего коллеги. – Нахожусь в полицейском участке Порткарроу.

– На меня будто повеяло весенним ветром.

– Что вы сказали?

– Не имеет значения. Вы захватили мой портфель, старина?

– Да.

– Тогда я жду вас.

Положив трубку, Фокс сказал Кумбу и своим товарищам из Ярда:

– Нужно немедленно ехать, ребята. Он расстроен.

Фокса сопровождали сержанты Бейли и Томпсон. Кумб показал им дорогу и вернулся в участок.

Они шли гуськом по насыпи. Аллейн увидел их из окна, надел плащ и вышел навстречу.

– Живописное местечко, – комментировал Фокс. – И, судя по всему, пользуется успехом. Итак, мистер Аллейн, мы вас слушаем.

– Расскажу по пути.

Он взял у Фокса свой портфель и предложил пройтись по берегу залива, а потом подняться к роднику. По дороге Аллейн вкратце изложил суть дела.

– Будь здоров наворочено, – выслушав, заметил Фокс. – А какая гипотеза по душе вам, мистер Аллейн? Убита камнем, предназначавшимся для другой, или же камень попал в цель?

– Не хочу давить на вас с самого начала. Кумб придерживается первой версии. Об этом свидетельствуют и показания мальчишки – он видел, как мисс Прайд пришла, потом ушла и снова вернулась. Она его тоже видела. На той дороге, на которую мы сейчас выйдем. И доктор Мэйн видел. Значит, не мисс Прайд вернулась, а мисс Кост шла к роднику. Однако между уходом мисс Прайд и приходом мисс Кост у ограждения побывал майор Бэрримор, который сорвал и бросил в грязь уведомление. Кто повесил его на место? Убийца? Вполне вероятно. А когда Уолли вошел за ограждение? И заходил ли он туда вообще? Одно я знаю точно: Уолли не стал бы вешать назад уведомление – у него бы не хватило на это ума. Да и со временем получается неувязка.

– Как бы ни был глуп мальчишка, вряд ли бы он мог вблизи спутать покойницу с мисс Прайд.

– Совершенно верно, братец Лис. Что касается нашего доблестного майора, то он все время пребывает в состоянии алкогольной эйфории. До беспамятства напивается редко, но и трезвым никогда не бывает. Ходит молва, будто у него была интрижка с мисс Кост примерно в то самое время, когда исчезли бородавки Уолли. Говорят, он проявил непостоянство, чем накликал на свою голову классическую ярость покойной. Вроде бы она имела виды и на доктора, но тот не поддался ее чарам. У Бэрримора красавица жена, и существует мнение, что он держит ее в ежовых рукавицах. Услышав об убийстве, она впала в жуткое отчаяние. Кстати, она и есть Зеленая Дама. Все изложенное зафиксировано на бумаге. Читайте на здоровье.

– Благодарю.

– А это «Хижина Уолли». Вон там, у забора, стоит его мамаша, кстати, тоже алкоголичка. Его папаша работает во время прилива перевозчиком, а остальное время он директор вот этого балагана. Вся эта братия – Бэрриморы, священник, доктор, Триэрны и сама мисс Кост, а также добрая половина местных обитателей – видели и видят в лице мисс Прайд угрозу своему благосостоянию.

– Добрый вечер, миссис Триэрн, – крикнул Аллейн, приподымая шляпу.

Неряшливого вида особа перегнулась через забор.

– Эй ты, упрячь ее в кутузку, эту проклятую бандитку!

– О ком это она? – удивился Фокс.

– О мисс Прайд.

– Черт побери! Этого еще не хватало.

Дама исторгла дикий вопль, похожий на боевой клич ее отпрыска, и заковыляла к дому. Аллейн заглянул через забор. Проволоку для сушки белья уже убрали.

Они поднялись к роднику. На дорожке к гостинице стоял на страже полицейский. Аллейн взглянул на небо. С северо-запада ползли низкие тучи, ветер крепчал. Поверхность моря покрылась рябью.

– Сводку кто-нибудь слышал?

– Да, – отозвался Фокс. – Ночью ожидается шторм с ливнем.

– Проклятье.

Аллейн достал ключи от проволочной клети, которой накрывали автомат.

– Прошу вас, братец Лис, обратите внимание на следующее. Эта клеть была установлена по требованию мисс Кост для того, чтобы с наступлением темноты сюда не забредали влюбленные парочки. Ею пользовались лишь изредка. Мне кажется, ниточка вьется именно отсюда. Ключи имели лишь Кумб и администрация гостиницы. Из ограждения можно выйти только через вон те ворота, которые автоматически защелкиваются изнутри. Можно войти через турникет, а потом при помощи кусочка веревки подтянуть замок, который висит на цепи, и запереться изнутри.

– У вас есть основания считать, что кто-то проделывал этот трюк?

– Только одно: я заметил обрывок веревки, застрявший между звеньями цепи. Будьте добры, Томпсон, сфотографируйте его.

Выступ над родником и прилегающий склон были закрыты брезентом.

– Его расстелили люди Кумба, – пояснил Аллейн. – Они проделали хорошую работу, хоть и наследили своими сапожищами. Итак, Бейли, приступайте к делу. Фокс, вот вам мои записи.

Немногословный Фокс достал футляр с очками и примостился на склоне. Бейли и Томпсон с готовностью приступили к делу. Аллейн вышел за ворота и, прислонившись спиной к ограде в том самом месте, куда мисс Эмили повесила свой манифест, окинул взором окрестности родника. Через несколько минут он окликнул Фокса.

– Что вы видите?

Фокс не спеша перечислил все, что охватывал его взор.

– Благодарю вас, братец Лис. Помните обо всем том, что видели, когда будете переваривать мои записи. А я пройду к этому проклятому укрытию.

– Чем нас порадует погода? – спросил он у стоявшего на посту констебля.

– По всем приметам, сэр, надвигается буря. У нас, если подуло нежданно-негаданно с северо-запада, жди ветра с дождем.

– По крайней мере, хоть туристы не будут здесь околачиваться. Небось они вам здорово досаждают, а?

– Без конца задают дурацкие вопросы, сэр, да и мальчишки шныряют под носом.

– А где ваш напарник? За поворотом?

– Да, сэр. Никто у нас не пройдет, хоть многие и суются. И больные, и здоровые.

– Кто-нибудь из ваших знакомых пытался пройти?

– Сперва две горничные из отеля, сэр. Как дурочки хихикали и визжали. После – майор. Говорит, будто кто-то из гостей уронил за той скалой кольцо и он хочет его поискать. Мы с напарником ничего там не нашли. А самого мистера Бэрримора мы и близко не подпустили, хоть он и ругался как извозчик.

– Правильно сделали. А вы не заметили, майор не оставил следов?

– Оставил, сэр, и, по-моему, они точно такие же, какие там уже были.

– Ваша фамилия?

– Кэрей, сэр.

– Пройдемте со мной.

Возле укрытия напарник Кэрея, констебль Поумрой, зябко ежился на ветру. Аллейну показали свежие следы майора. Он тщательно сравнил их со следами, сохранившимися под скалой.

– Тютелька в тютельку. Вы оба заслуживаете похвалы.

– Спасибо, сэр, – в один голос гаркнули полицейские и переглянулись.

Вернувшись к роднику, Аллейн увидел, что Фокс препирается с Джеймсом Триэрном.

– Я попросил приятеля подменить меня на катере, а сам вот решил подняться к вам и узнать: что, черт побери, здесь творится? Я дорожу своим честным именем, мистер, а теперь вот его подвергают сомнению.

– Пожалуйста, сообщите сперва нам это честное имя и свой адрес, а потом объясните, в чем суть дела, – вежливо попросил Фокс, держа на ладони блокнот.

– В чем дело, мистер Триэрн? – поинтересовался подоспевший Аллейн.

Триэрн покрутил пуговку на своей кепке.

– Не подумайте, сэр, будто я хочу померяться силенками с законом, – загнусавил он, обращаясь к Аллейну. – Мы народ смирный, и к нам с ихней стороны никогда не было никаких претензий. Зачем это вы про меня записываете? – прицепился он к Фоксу.

– А я думал, вы собираетесь обратиться к нам с жалобой. Не так ли, мистер Фокс? – спросил Аллейн.

– Я тоже так подумал, сэр. – Фокс спокойно взирал на Триэрна поверх очков.

– Ну, это не совсем чтобы жалоба… Не приписывайте мне чужих слов, начальник. Зачем это мне нужно?

Внезапно Триэрна прорвало, и он пустился в долгий бессвязный рассказ. Люди, ныл он, болтают всякое. А Уолли, он догадывается, соблазнили мороженым. Ведь кто угодно скажет, что на слова бедного парнишки нельзя полагаться – он же невинный, все равно что нерожденное дитя, и всем любит делать одно только приятное.

– Мистер Триэрн, мы собирались заглянуть к вам вечерком, – сказал Аллейн, – но вы нас опередили. Хотим произвести у вас обыск и имеем на это ордер. Если вас устраивает, мы спустимся вместе с вами в поселок.

Триэрн не на шутку перепугался.

– Это еще зачем? Я не прячу у себя дома ничего такого, что не дозволено.

– Тогда у вас тем более не должно быть никаких возражений.

– Все дело в принципе, ясно?

– Вполне.

Триэрн обернулся и посмотрел в сторону родника, где Бейли и Томпсон уже начали собирать свои вещи.

– Что там делают ваши ребята? Ищут следы?

– Да.

– Они не найдут там следов нашего Уола! Не найдут! Ни за что не найдут, мистер. Уж я-то знаю.

– Он был там вчера.

– На выступе не был. И сверху тоже.

– А почему вы так испугались? Вам что, известно, как была убита мисс Кост?

Триэрн часто заморгал.

– Мистер Триэрн, вы будете говорить или нет?

– Но ведь все говорят, будто в нее кинули камнем…

– Вы имеете в виду тот вечер, когда вы подучили Уолли бросаться камнями в мисс Прайд, не так ли?

Триэрн вобрал голову в плечи, будто его самого собрались огреть булыжником.

– Что вам сказал парнишка? Он ведь придурок. Разве можно ему верить?

– Продолжим этот разговор после, – сказал Аллейн. – А теперь спустимся к вам.

Посетителей в «Хижине Уолли» не было. Ветром с забора посдувало сети, розы гнулись к земле, вывеска дребезжала.

Триэрн остановился в воротах.

– Покажите мне саму бумажку, – потребовал он.

Аллейн предъявил ему ордер. Изучив его со всех сторон и чуть ли не понюхав, Триэрн направился к двери.

– Минутку, – окликнул его Аллейн.

– Ну, что еще?

– Вы сэкономите время и себе, и нам, если покажете то, что нас больше всего интересует. Куда вы спрятали бельевую проволоку?

– Так я вам и сказал. Силой не заставите.

– Дело ваше. – Он повернулся к Фоксу. – Посмотрим в сарайчике? Сюда.

– Вы здесь держите сети? – любезно поинтересовался Фокс. – Если не возражаете, я хотел бы взглянуть.

В сарайчике в беспорядке валялись старые сети, обломки весел, мешки, ящики, всякие инструменты и груды пустых бутылок из-под джина. В дальнем конце двора располагался курятник, а перед ним высилась куча навоза, в которой, похоже, кто-то недавно копался.

– Фокс, подайте мне, пожалуйста, вилы, – попросил Аллейн, направляясь к курятнику. Триэрн бросился было за ним, но в последний момент передумал и застыл как вкопанный посреди двора. В этот миг с неба обрушились водяные потоки.

Проволока была аккуратно смотана и зарыта в куче навоза. Аллейн сразу же наткнулся на нее.

– Вот так, Фокс. Первая ценная находка. – Он протянул ему моток, найденный в навозе, а сам достал из кармана кусочек проволоки, который отрезал от ловушки, и приложил к срезу.

– Все ясно, – кивнул Фокс.

– Будьте любезны, подите сюда, – окликнул Аллейн Триэрна.

Он думал, что Триэрн заартачится, но тот медленно сдвинулся с места – черная статуя, исхлестанная дождем.

– В данный момент я не собираюсь вас арестовывать, – сказал ему Аллейн, – но считаю себя обязанным предупредить, что ваше положение серьезно. Совершенно очевидно, проволочку для капкана, обнаруженного два дня назад в папоротниках над родником, отрезали вот от этого мотка. Доказательством послужат снимки и тщательные измерения среза.

У Триэрна задвигалась нижняя челюсть, будто он жевал резинку, в горле заклокотало. «Как у зашедшейся в приступе лая собаки», – подумал Аллейн.

Наконец Триэрн промямлил:

– Дак это же была обычная детская шутка.

– Вы так думаете?

– Ежели это сделал мой Уолл, я спущу с него шкуру.

– На вашем месте, мистер Триэрн, я бы не стал прибегать к новым актам насилия. Да Уолли и не смог бы этого сделать. Искусная работа, к тому же из той самой проволоки, остаток которой вы пытались спрятать. Желаете возразить? Прошу вас.

– Чего тут возражать? И чтоб про меня снова записали в протокол! Нет уж, дураков нет. Ладно, а с какого боку это можно прицепить к мисс Кост? Она же ноги протянула, а не та старая карга, верно?

Аллейн постарался пропустить эту реплику мимо ушей. В конце концов, он и сам не раз мысленно обзывал мисс Эмили примерно так же.

– Значит, вы не верите, что мисс Кост убили из-за того, что приняли за мисс Прайд?

– Не верю, мистер. Наоборот, я считаю, что одна дамочка укокошила другую.

– А что вы делали сегодня в половине восьмого утра?

– Дрых в своей кровати.

– И когда встали?

– Откуда я знаю? Постойте-ка… Конечно, черт подери! Запамятовал поначалу. Я слышал сквозь сон, как мальчишка шумел и гремел по дому. Он меня и разбудил, а я на него прикрикнул. На часы глянул – пять минут девятого. Растолкал свою старуху, а она у нас соня известная, и велел согреть чайник. Куда там. Она опять словно в яму провалилась. Так что я сам встал и поставил чайник. Потом глянул в окно, а там почти не видать ничего. Льет как из ведра.

– Уол был дома?

– Да. Сидел себе в уголочке, как обычно, и мурлыкал что-то себе под нос.

– Вы никого не видели, когда смотрели в окно?

Триэрн ответил не сразу.

– Я видел доктора в его катере. Он как раз ехал от Бесси Трэтевей, а она произвела на свет еще одного мальца, чтоб жил да мучился.

– Ваши часы идут верно?

– Секунда в секунду. А то как же?

– Можно на них взглянуть?

Он замялся, потом, сопровождаемый Фоксом, нехотя направился к дому и вынес разбитый будильник. Аллейн сверил его со своими часами.

– Отстают на шесть минут.

– А зачем мне часы? Я выхожу в море и знаю время без них, – сердито огрызнулся Триэрн. – Мы, рыбаки, читаем время по небу и отливам. И плевать я хотел, спешат эти дурацкие часы на шесть минут или же отстают. Глянул из окна, вижу – отлив, а я знаю, когда он начинается, и, если эта дамочка преставилась как раз тогда, когда я из окна глядел, значит преставилась она в самый что ни на есть отлив, вот и делу конец.

– Триэрн, как же так получается? Миссис Трэтевей родила ребенка в половине восьмого, а доктор говорит, что уже через десять минут после родов был на своем катере. На целых полчаса не сходится.

Наступило долгое молчание, после которого Триэрн разразился бессвязным потоком проклятий и угроз. Выходит, он врун? Да еще ни одна душа не называла безнаказанно его, Джеймса Триэрна, вруном. И если ему не верят, зачем тогда спрашивать у него? И без того в поселке о нем судачат. Ясное дело – завидуют. Порастратив свой пыл, Триэрн затянул обычное нытье. Потом сказал, что любой человек может оступиться.

Тут на свет божий выползла его супруга, похлопала глазами, стоя в дверях, и удалилась, повинуясь властному оклику повелителя. Из дома доносилось гиканье, бормотание и хохот. Очевидно, Уолли наслаждался телевизионной передачей.

– Эй ты! Уол! – вдруг крикнул Триэрн. – Живо сюда! Сейчас же!

Уолли бочком, словно испуганный краб, выполз на заднее крылечко и, увидев Аллейна, улыбнулся ему.

Отец схватил его за руку. Уолли захныкал.

– Ну-ка выкладывай правду. Ты кидался в нее большими камнями?

– Нет, не кидал я.

– Вот так-то. И никогда не кидай. Скажи громче, чтоб слышали эти начальники. Дай честное слово, что не кидался большими камнями, не то шкуру спущу за вранье.

– Честное слово, не кидался большими камнями, только мелкими камушками, – дрожа, твердил Уолли. – Как ты меня учил.

– Вот так-то! – свирепо рявкнул папаша. – Пошел в дом!

Уолли удалился.

– Вы с мальчиком потише, – предупредил Аллейн. – Бьете его?

– Руки на него сроду не поднял, мистер. Просто такая манера разговаривать. По-другому он не понимает. Бедняга и не подозревает, что такое материнская любовь, так что я за обоих потею.

– Это расскажете представителям благотворительной организации.

– Этим сволочам!..

– Так вот, Триэрн, вы слышали, что сказал мальчик. Большими камнями он не кидался, а только камешками, как вы его научили. Не лучше ли вам воспользоваться случаем и честно признаться в том, что он кидался камнями в мисс Прайд по вашему наущению? Подумайте хорошенько.

Триэрн в сердцах пнул пустую консервную банку. Она со звоном покатилась по двору.

– А если я скажу, что он сделал это во время своего приступа?.. Да ладно уж, пусть так. Но я отрицаю и буду отрицать, что он мог швырнуть булыжником в Элспет Кост. Могу хоть на библии поклясться, да разразит меня гром!

– Почему вы так в этом уверены? Без двадцати восемь мисс Прайд видела мальчика на дорожке. И доктор Мэйн тоже. Вас ведь при этом не было? Или же…

– Не было. Ей-богу не было. Пусть кто-нибудь посмеет сказать, что был. Спрашиваете, почему я так в этом уверен? – Он наклонился к Аллейну почти вплотную. На его небритых щеках поблескивали капельки дождя. – Да потому что мальчишка в жизни своей ни разу не соврал, ясно? Он слишком глуп, чтоб врать. Кого хошь спроси. Его учительницу. Преподобного. Он правдивый парнишка, наш бедняга Уол, и ты его хоть убей, а кроме правды ничегошеньки не скажет.

Аллейн вспомнил фразу Дженни: «Это удивительно правдивый мальчик. Никогда не обманывает. Никогда».

– Ладно. Пока ограничимся этим. Всего хорошего.

Когда они уже были в воротах, Триэрн крикнул:

– А что будет с этой рухлядью? С Прайд? Ее нужно в кутузку посадить.

Миссис Триэрн визгливо расхохоталась. Потом с шумом хлопнула дверь.

МАГАЗИН

1

Чета Трэтевеев жила через дорогу от Триэрнов. Аллейн постучал с черного хода, и дверь ему открыл сияющий отец, здоровенный приветливый парень. Из спальни доносился крик новорожденного.

Они беседовали на кухне, стоя возле окна, из которого открывался вид на родник. Аллейн спросил Трэтевея, не заметил ли он случайно, примерно в то время, когда родился ребенок, на дорожке Уолли. И получил вполне резонный ответ, что ему было не до того. Ребенок на самом деле родился в половине восьмого, и Мэйн отбыл буквально через пять минут после родов.

Аллейн пожал руку Трэтевею и, выйдя на улицу, пересказал коллегам то, что узнал.

– Почему же тогда Триэрн твердит, будто видел, как доктор отчаливал в своем катере пять минут девятого? – недоумевал Фокс. – В таких случаях, как правило, врут с единственной целью – подтасовать время. Обычный трюк.

– Да, вы правы, – кивнул Аллейн. – Бейли, – обратился он к сержанту, – удалось ли вам обнаружить поверх этого месива следы мужских или детских ботинок?

– Ни тех, ни других, мистер Аллейн. Но, как вы и сказали, какие-то следы стерли плоским камнем. Зато отчетливо видны следы, оставленные после утреннего дождя парой форменных ботинок и модных штиблет на вулканизированной подошве – размер девять с половиной. Изрядно стоптаны.

– Знаю. Это наследили инспектор с доктором. А возле укрытия и за ним?

– Как вы и предполагали, мистер Аллейн. Армейские, ручной работы. Десять с половиной. Стоптанные, но еще в приличном состоянии.

– То же самое относится в известной степени и к их владельцу.

Теперь все море было в белых барашках. Горизонт заволокли тучи. Через насыпь перекатывались огромные волны. О мол гулко бился бортом гостиничный катер. Какой-то мужчина в клеенчатом плаще крепил добавочные швартовы.

Из витрин магазина мисс Кост просвечивал слабый свет. Здесь стоял спертый запах картона, шерсти, жевательной резинки. Мисс Сисей Поллок восседала у коммутатора, выпятив грудь так, что казалось, будто у нее три головы. Увидев гостей, она заулыбалась, привычно строя глазки.

– Мистер Аллейн, вам звонил из Данлоумена сэр Джеймс Кертис, – с почтением в голосе доложил Пендер. Кертис был патологоанатомом в министерстве внутренних дел. – Хотел с вами переговорить. Я сообщил в участок и в отель, сэр.

– Откуда он звонил?

– Из морга, сэр. Там труп и доктор Мэйн…

Сторож в морге сказал, что сэр Джеймс только что ушел, но он попытается его догнать. Его каблуки звонко зацокали по бетонному полу. Через две минуты трубку взял сам великий человек.

– Привет, Рори. Где это тебя носит? Я сделал то, о чем ты просил. Представить отчет?

– Желательно.

Он оказался достаточно прост. Мисс Кост захлебнулась в бесчувственном состоянии, причиной которого явился удар по голове. Тем самым камнем, который прислали с телом.

– Содержимое желудка, – отрывисто продолжал сэр Джеймс, – говорит о том, что примерно за час и три четверти до смерти она выпила чашку кофе с бисквитом. Я согласен с предположением доктора Мэйна, что смерть наступила примерно за час до того, как ты, Рори, обнаружил тело. Поставь меня в известность относительно результатов дознания. А Мэйн ответит на все интересующие тебя вопросы – он, наверное, уже в Порткарроу.

– Очень хорошо, – обрадовался Аллейн.

– Если верить сводке, ты зависнешь на острове надолго, – сказал на прощание сэр Джеймс. – Если бы тебе разрешили взять с собой всего одну книгу, что бы ты выбрал?

– «Руководство по приобретению врагов», – нашелся Аллейн и тотчас повесил трубку.

В гостиницу они вернулись без пяти восемь. Аллейн спросил у портье, не найдутся ли комнаты для трех его коллег, и тот ответил, что почти все номера теперь пустуют. Ввиду того, что надвигается буря, да и родник временно закрыт, большинство из прибывших в Данлоумен, по словам портье, решили сюда пока не приезжать.

– Ведь если разыграется шторм, – добавил он, – мы будем отрезаны от всего мира.

Аллейн поднялся к себе, быстро переоделся и зашел к мисс Эмили.

Старая леди только что отобедала. Она сидела за столом прямая, как палка, и чистила грейпфрут. Перед ней стояла бутылка с красным вином, у локтя лежала раскрытая книга. Вид у мисс Эмили был безмятежный.

– Я всего на минутку, – сказал Аллейн. – Как у вас дела? Небось помираете с тоски?

– Добрый вечер, Родерик. Пока еще держусь, хотя и очень скучаю по свежему воздуху.

– Погода теперь не для прогулок. Как здесь к вам относятся?

– Утром горничная вела себя вызывающе, а официант, который принес еду, просто надерзил. К вечеру, однако, отношение заметно переменилось. Как будто меня подозревают или подозревали по крайней мере в убийстве.

– Почему вы так решили?

– Днем, перед тем как прилечь отдохнуть, я вышла на балкон. На лестнице собралось несколько местных ребятишек. Завидев меня, они запели хором. Не стану пересказывать вам слова. Но мне определенно хотели нахамить.

– Милые здесь, однако, деточки…

Раздался стук в дверь, и на пороге появился официант.

– Благодарю вас, – сказала ему мисс Эмили. – Можете убрать посуду.

– Если не возражаете, я бы хотел с вами поговорить, – обратился Аллейн к официанту.

– Со мной, сэр?

– Да. – Он окинул его пристальным взглядом. – Я суперинтендант из Скотленд-ярда. Мне поручено расследовать дело об убийстве мисс Элспет Кост. Я бы хотел довести до сведения служащих вашего отеля, что эта дама действует со мной заодно и является нашим экспертом. Ясно?

– Да, сэр. Вполне. Надеюсь, у мадам нет на нас никаких жалоб, сэр.

– Я тоже надеюсь. Она и не жалуется. Но если и впредь будут распространяться всякие гнусные сплетни, пожалуюсь я. Можете довести это да сведения всех остальных.

– Спасибо, сэр, – проблеял официант и удалился.

– Chose remarquable!374 – воскликнула мисс Эмили. – Итак, я попала в сыщицы!

– Через пять минут об этом будет знать вся гостиница, а к утру и весь Порткарроу. Что касается вашего отъезда в Данлоумен…

– Не создавайте себе лишних хлопот, Родерик. Этот молодой человек… Пэтрик, вызвался нас довезти.

– Ясно. Если погода не изменится, переправиться по насыпи будет нелегко.

– Ничего.

– Не возражаете, если мы с вами обсудим одну деталь? Как я понял, было приблизительно без двадцати восемь, когда вы вешали ваш… манифест. Так вот, кого и что вы видели вокруг?

Мисс Эмили в точности повторила свой рассказ. Она видела внизу, на дороге, Уолли. Он подпрыгивал, пел, размахивал руками, потом скрылся из виду. Больше она не видела ни души, а возвращаясь в гостиницу, держала впереди себя раскрытый зонт.

– Я все это знаю. Просто еще раз хотел услышать от вас все подробности. Спасибо, мисс Эмили. Вы даже не спросите у меня, как продвигается расследование?

– Не сомневаюсь, что вы бы мне сами рассказали, если бы хотели.

– Я, правда, суеверен и не люблю говорить о деле, пока в нем еще не все ясно. Но так или иначе оно продвигается.

– Очень рада. Идите пообедайте. Если вы не слишком утомлены, буду рада провести вечер в вашем обществе.

– В котором часу вы ложитесь спать?

– Довольно поздно. Я ведь неугомонная.

Они замолкли. Ураган свирепо обрушился на гостиничное здание, дико завывал в каминной трубе.

– Буря разбушевалась, – заметила мисс Эмили.

– Я проверю, горит ли лампочка над вашей дверью. Au revoir, мисс Эмили.

– Au revoir, мой дорогой Родерик.

Старая дама махнула рукой, и Аллейн вышел.

Фокс, Бейли и Томпсон уже ждали его в столовой. Здесь не было больше никого, кроме Дженни и Пэтрика. Они сидели за семейным столом, держа в руках пузатые рюмки. Похоже, отмечали какое-то событие. Их взгляды то и дело встречались, и тогда они улыбались друг другу. Завидев Аллейна, Дженни помахала ему рукой.

– Боюсь, друзья, дело не терпит отлагательства, – сказал коллегам Аллейн. – Встречаемся в вестибюле и идем в магазин. Выпивку заказывали?

– Еще нет, мистер Аллейн.

– Тогда я вас угощаю. На чем остановимся? Официант!

Они выбрали пиво. Официант подобострастно засуетился вокруг их столика.

– Я слышал, вы вызвались отвезти дам в Данлоумен. – Аллейн повернулся к Пэтрику, когда молодые люди проходили мимо их столика. – Очень любезно с вашей стороны.

– Если шторм не уляжется, перебраться на ту сторону будет нелегко, – заметил Пэтрик.

– Надо думать.

– А мисс Эмили не боится?

– Уж кому-кому, а ей чувство страха неведомо. В шестьдесят лет она руководила подпольной организацией Сопротивления, не зная ни сна ни отдыха. Ее жизнь – это целый роман!

Подошел официант и сообщил, что Аллейна разыскивает доктор Мэйн.

– Он в вестибюле, сэр. В том углу, где конторка для корреспонденции.

Это было небольшое, теперь безлюдное помещение в конце вестибюля. Когда вошел Аллейн, доктор Мэйн стряхивал с полей шляпы воду.

– Ну и ночка! – воскликнул он. – Уже не думал, что сумею добраться.

– На чем вы переправились через залив?

– На своем катере. По насыпи ехать невозможно. Сэр Джеймс сказал, что вы, по всей вероятности, захотите поговорить со мной. К тому же я должен заглянуть к одному пациенту…

– Очень рад вам. Однако же вскрытие не много дало. Кертис так и сказал. Я бы хотел выяснить у вас кое-какие подробности. Что-нибудь выпьете?

Доктор Мэйн заказал виски с содовой.

– Пока я здесь, мне надо бы навестить мисс Прайд. Разумеется, она уже здорова, но у нее на шее осталась нехорошая царапина. Я знаю, вообще-то не полагается задавать вопросы полиции, но все-таки, что вы думаете по поводу покушения на мисс Прайд? Или этот вопрос пока не вставал перед вами?

– Вставал, но лишь как побочный. А вы сами что думаете на этот счет?

– Боюсь, к этому причастен Уолли Триэрн. А за его спиной стоит папаша. Так утверждает сама мисс Прайд, и я полагаю, не без оснований.

– Я придерживаюсь той же точки зрения. Как вы считаете, это не противоречит основной модели поведения этого ребенка?

– Нет. Как раз весьма характерно для него. В возбужденном состоянии он способен на дикие выходки. Иногда за этим следует эпилептический припадок. Не всегда, конечно, но довольно часто.

– Ему можно как-нибудь помочь?

– Боюсь, здесь мы бессильны. Если приступы начинаются в младенческом возрасте, перспективы на излечение весьма неблагоприятны. Мальчик должен вести спокойный и размеренный образ жизни. Мне кажется, домашнее окружение и эта роль шута, которую его заставляют играть, действует на него самым неблагоприятным образом. Гм… А если… Нет, просто не знаю, что и сделать.

– Вы о чем?

– Я подумал, а что, если нам в любом случае определить Уолтера в соответствующее лечебное заведение? И потом, несет ли он ответственность за то, что ударил мисс Кост камнем по голове?

– Если он и сделал это, то никак не раньше чем через полчаса после того, как вы его видели.

– Понятно. – Доктор Мэйн призадумался. – Сэр Джеймс считает, что смерть наступила около восьми плюс-минус двадцать минут. Жаль, я не пригляделся к мальчугану повнимательней. Но тогда на это и не было оснований. Я как раз разворачивал катер.

– Это происходило примерно в семь сорок, не так ли?

– Да, приблизительно…

– А вы случайно не заметили мисс Прайд? Её тоже было видно с моря. Она, кстати, видела Уолли.

– Да не может быть! Нет, не заметил. Наверное, рубка ее от меня загородила.

– А как вел себя Уолли? Прошу прощения за свою дотошность, но мисс Прайд могла кое-что упустить.

– Ничего, ничего. Он прыгал спиной ко мне, размахивал руками, будто что-то бросая. Теперь, когда вы мне сказали, что мисс Прайд была возле ограждения, я понял, что его кривлянья предназначались для нее. Кажется, когда я посмотрел в его сторону в последний раз, он намеревался подняться в гору. Но все это я видел, как вы понимаете, краем глаза.

– Его отец утверждает, что мальчик пять минут девятого был дома.

– Не исключено, – не сразу сказал доктор Мэйн. – Он вполне мог обернуться.

– Еще Триэрн говорит, будто бы видел, как вы отчаливали на катере. По его словам, это было пять минут девятого.

– Врет как сивый мерин! – Доктор Мэйн внимательно посмотрел на Аллейна. – Интересно, зачем ему это нужно?

– Мне тоже интересно, уверяю вас. А как вы думаете, кто эта Зеленая Дама?

Бледные щеки доктора вспыхнули лихорадочным румянцем.

– Я никогда над этим не задумывался. Даже не представляю себе. Мы считали, что мальчик ее выдумал.

– Это миссис Бэрримор.

– У вас нет никаких оснований для такого утверждения, – запальчиво возразил доктор.

– Самые надежные основания. Поверьте мне.

– Вы хотите сказать, что миссис Бэрримор сама вам в этом призналась?

– Фактически да. Я высказал ей свое предположение, и она ответила, что я могу себя поздравить.

Доктор Мэйн поставил свой стакан и стал ходить из угла в угол. Наконец он сказал:

– Клянусь чем угодно, но я никак не могу взять себе в голову, зачем вы этим занимаетесь? К вашему делу это ни в коей мере не относится.

– Все дело в том, что мне здесь не все ясно. Если окажется, что это и вправду к делу не относится, мы сразу же поставим точку. Мне не ясно следующее: почему миссис Бэрримор так страшится разоблачения?

– Черт побери, а как ей его не страшиться? Представим себе, абстрактно разумеется, что она встречает возле родника этого несчастного, затравленного ребенка, выплакавшего все глаза из-за своих бородавок. Она видит, как он пытается смыть их в воде, и вот, повинуясь мгновению, заставляет его поверить в то, что бородавки и впрямь исчезнут, если он этого сильно захочет. Мальчик возвращается домой, и бородавки на самом деле исчезают. В мгновение ока досужие умы превращают это в чудо. Она никак не может решить, стоит ли ей выводить из заблуждения ребенка и разочаровывать многих людей. И чем дальше, тем больше ее терзают сомнения.

– Мне вполне понятен смысл вашего рассказа.

– Тогда прекрасно! – воскликнул доктор.

– Особенно она боялась, что я расскажу об этом ее мужу.

– Прекрасно ее понимаю. Такому субъекту не станешь изливать душу.

– А вам она рассказывала об этом? Понимаю, это бестактно с моей стороны, но ничего не поделаешь…

– Я ее доктор. Она советовалась со мной. И я посоветовал ей молчать.

– Да?

– Нередко вера помогает людям исцелиться. Особенно это относится к тем, чьи заболевания происходят на нервной почве. Вот таким людям разоблачение вполне может нанести вред.

– Это относится и к астматикам?

– Вероятно, да.

– И к мисс Кост тоже?

– Она тоже страдала этим недугом.

– Мисс Кост была вашей пациенткой?

– Да. Ее беспокоили родинки, и я за ними наблюдал. Примерно с год назад я удалил их в моей лечебнице.

– Хотелось бы услышать от вас об этой женщине.

– Послушайте, Аллейн, я не чувствую себя обязанным пренебрегать своей профессиональной этикой только по той причине, что меня вызвали осмотреть труп. Я не говорю о моих пациентах, даже умерших, с непрофессионалами.

– А она не могла знать тайну Зеленой Дамы?

– Не имею представления. Но на мой взгляд, это маловероятно. Только не она! Вы ведь присутствовали вчера на этом дурацком представлении! Зайдите в ее магазин! Сплошные Зеленые Дамы. Если хотите знать мое мнение…

– Я как раз хотел о нем спросить…

– Так вот, я считаю, это дело рук мальчика. Надеюсь, все кончится тем, что его сочтут недееспособным в силу известных причин. Его могут забрать от родителей, которые все равно не справляются со своими обязанностями, и поместят под наблюдение специалистов. Если у меня спросят на дознании, что я думаю на этот счет, я так и отвечу.

– Просто. Ясно. Понятно.

– А вы что, в это не верите?

– Я бы очень хотел в это поверить.

– Интересно было бы выслушать ваши соображения.

– Я, конечно, тоже не делюсь своими соображениями с непрофессионалами, – съязвил Аллейн, – но дело не только в этом. Мне еще предстоит пробивать дорогу своей версии, причем опираясь на такие же четкие доводы, как ваши. А сейчас мне пора. Меня ждут коллеги.

– Вы уходите?

– Да. Рутина, как вы понимаете.

– Вас смоет ливнем.

– Отсюда до магазина недалеко. Кстати, вам известно, что завтра мы собираемся перевозить мисс Прайд? Она переезжает в «Мэйнор-парк-отель» в окрестностях Данлоумена.

– Но зачем? Разве здесь она испытывает какие-то неудобства?

– Я не думаю, чтобы те, кого подозревают в убийстве, испытывали сплошные удобства.

– Но… О боже! Какая гнусность!

– Ее дразнили дети, ей дерзили слуги. Больше не хочу подставлять ее под обстрел здешних шутников.

– Понимаю. А вам не кажется, что все эти страсти подогревала мисс Кост?

– Скорее всего, так оно и было, однако они будут разгораться и без нее. Это уже вошло здесь в привычку.

– Полный идиотизм!

Наступило молчание. Было слышно, как на улице завывает ветер.

– Ну, спокойной ночи, – сказал Аллейн. Доктор Мэйн окликнул его уже возле двери.

– По-моему, вам следует знать еще кое-что относительно мисс Кост…

– Я вас слушаю.

– Она жила в мире фантазии. Опять-таки для женщины ее темперамента, комплекции и возраста не столь уж необычное явление, однако иной раз это принимало крайние формы.

– Спасибо за сведения.

– Они могут и не пригодиться.

– Кто знает. Спокойной ночи, Мэйн.

2

Дверь закрылась, и четверо мужчин очутились во власти беснующейся стихии. Ступив на тротуар, они буквально повисли на перилах и поползли в сторону моря, по-крабьи широко расставляя ноги.

Сквозь пелену дождя маячила освещенная витрина магазина мисс Кост.

– Жуткая ночь, – покачал головой Пендер, запирая за вошедшими дверь.

– Должно быть, вам обоим эти бдения надоели до чертиков, – посочувствовал ему Аллейн.

– Нет, сэр. Пока что нет. Сисси показала мне, как работает коммутатор. Дело это оказалось нехитрым для мужского ума, поэтому я время от времени подменяю ее, чтобы она могла вздремнуть. А потом мы с ней меняемся местами. Простая душа у этой девчонки, сэр. Да вы сами поймете, если случится ее допрашивать. – Он улыбнулся мисс Поллок, и та захихикала в ответ.

Фокс с мрачным видом разглядывал Пендера – ему не терпелось приступить к делу.

Они разделились на группы и разработали план действий. Предстояло самым тщательным образом обследовать все помещение.

– В нашу задачу не входит отыскать что-то необычное, – говорил Аллейн коллегам. – Меня интересует материальное положение покойной, ее корреспонденция. Нам бы очень пригодился ее дневник. Если найдутся старые газеты, их необходимо внимательно просмотреть. Бейли, обратите, пожалуйста, внимание на шкатулку и ручное зеркальце, которыми пользовалась покойная. Кстати, у нее были вставные челюсти. Томпсон, займитесь этими полками, а вы, Фокс, можете взять себе подсобные помещения и спальню. Я начну с гостиной.

Аллейн подошел к Сисси Поллок. Та сняла наушники и кокетливо улыбнулась ему.

– Вы, по всей вероятности, были в хороших отношениях с мисс Кост, – сказал он. – Сколько лет вы проработали у нее в магазине?

Оказалось, чуть больше года. С тех пор как здесь открылось почтовое отделение. Мисс Кост продала свой дом в Данлоумене и оборудовала жилье сзади магазина. Она договорилась с одной оптовой фирмой, чтобы ей поставляли Зеленых Дам, которых она сама раскрашивала, а местная типография печатала для нее листовки со стихами. Сисси рассказывала охотно. По ее словам, мисс Кост была женщиной предприимчивой.

– У нее был нюх, – с восхищением констатировала Сисси.

Аллейн заговорил о вчерашнем празднике, и девушка жеманно рассмеялась, как настоящая примадонна. Выяснилось, что мисс Кост организовала в Порткарроу драматический кружок. Фестиваль был его первым детищем, а Сисси – ведущей исполнительницей.

– А у нее были близкие подруги? – спросил Аллейн.

Снова приступ жеманного смеха, сопровождаемый вращением глаз.

– По-моему, нет. Хотя она писала много рождественских открыток.

– Значит, ее самой близкой подругой были вы?

– Ага, – кивнула Сисси и шаркнула по полу подошвами.

– А с мужчинами она дружила?

Это вызвало новый приступ смеха. Аллейн с трудом вытянул из нее уже известный ему рассказ о разбитых надеждах. Мисс Кост постоянно предостерегала Сисси относительно сильного пола и не раз намекала на то, что мужчины поступали с ней подло. Когда Аллейн издалека завел речь о майоре Бэрриморе, Сисси замялась, и ему едва удалось добиться от нее признания, что мисс Кост майора ненавидела, потому что он обошелся с ней как последний подлец.

Больше она не сказала ни слова по этому поводу.

Потом девушка вспомнила, что мисс Кост лежала в лечебнице из-за своих родинок, а перед этим пыталась прибегнуть к помощи родниковой воды. Но ей это не помогло. Аллейн рискнул спросить, нравился ли мисс Кост доктор Мэйн, на что Сисси с неожиданной откровенностью ответила, что покойница его боготворила.

– Так вот оно что! – воскликнул сержант Пендер, который с живейшим интересом следил за их разговором. – Выходит, она день и ночь не давала бедняге покоя. Так ведь, Сисси?

Сисси захохотала.

– А мисс Кост не дружила с миссис Бэрримор? – продолжал Аллейн.

Девушка насупилась.

– Она ее на дух не переносила. Даже видеть не хотела.

– Да что вы говорите! А как вы думаете – почему?

– Она называла ее… лицемеркой, – сказала Сисси и поджала губы.

– А вы не знаете, мисс Кост не вела дневник?

Сисси озадаченно посмотрела на него.

– Ну, это такая тетрадка, куда записывают, что случилось за день, – пояснил Аллейн.

– По вечерам она что-то писала в толстую тетрадь, – подтвердила Сисси, – и после всегда ее куда-то прятала.

Зажужжал коммутатор. Воспользовавшись паузой, Аллейн увел Пендера в соседнюю комнату и велел проводить мисс Поллок домой.

– Мы уж как-нибудь управимся с коммутатором сами.

Когда Сисси с Пендером ушли, Аллейн вернулся в гостиную и принялся за изучение содержимого письменного стола мисс Кост, который при беглом осмотре показался ему памятником беспорядку. Счета, квитанции, накладные, деловые письма – все это валялось вперемешку по ящикам, а те вдобавок плохо выдвигались. Он рассортировал все бумаги и перевязал их резинками.

– По-моему, она и в самом деле преуспевала, – крикнул он Фоксу, обследовавшему кухню. – Если верить ее идиотскому гроссбуху, крупных долгов у нее не было, зато в банке лежит кругленькая сумма. А что у вас?

– Пока ничего существенного.

Они продолжали работать в полном молчании. Вскоре Бейли доложил, что ему удалось снять множество отпечатков со стакана, стоявшего возле кровати. Фокс надел плащ, взял фонарь и вышел обследовать прилегающие помещения. Он вернулся с сияющей физиономией, держа в руке мокрые обгоревшие обрывки газет.

– По-моему, это уже кое-что, – довольно заявил он, вручая добычу Аллейну.

Это был обрывок страницы из местной газеты, откуда аккуратно вырезали узкую полоску, вслед за которой шли слова «…знаменитой живописной местности», а под ними: «Общество охраны красот природы на собрании, происходившем в среду в Данлоумене, решило отправить протест по поводу…»

– Оно самое! – воскликнул Аллейн. – Тот же шрифт. Помню наизусть. «Угроза – этими же заглавными буквами – чревата последствиями». Достаточно улик, чтобы установить ее причастность. Что-нибудь еще?

– Нет. Это я обнаружил в железной урне. Остальное наверняка провалилось через колосники, когда она жгла бумаги. Оказывается, у нее есть еще и темная комната для проявки пленок. На мой взгляд, вполне профессионально оборудованная.

– Почему бы вам, Томпсон, не проявить здесь то, что вы нащелкали возле родника? – предложил Аллейн. – Хорошо, Фокс, можете заняться спальней. Черт побери, нигде не могу отыскать этот дурацкий дневник.

Гостиная очень напоминала магазин. С полок безглазо ухмылялись целые шеренги еще не раскрашенных Зеленых Дам. Повсюду валялись листки со стихами, выкройки жилеток. Через раскрытую дверь Аллейн видел кухонный стол, на котором стояли кувшин, сахарница и грязная чашка. Мисс Кост непременно вымыла бы ее, если бы сразу после службы вернулась домой, а не побрела под дождем навстречу своей смерти.

Аллейн наткнулся на большой конверт с фотографиями. Компания местных девушек с Сисси на переднем плане, воздевших к небу руки, точно жрицы. Уолли с разинутым ртом. Уолли, протягивающий руки. Сама мисс Кост перед зеркалом с фотоаппаратом. Несколько снимков, сделанных во дворе лечебницы, среди них – недовольное лицо застигнутого врасплох доктора Мэйна. Виды родника и фотография какой-то темнокожей дамы, напряженно глядящей в объектив.

Аллейн слышал, как Фокс, отодвинув какой-то тяжелый предмет, вскрикнул от изумления.

– Нашли что-то? – громко спросил Аллейн.

– Вполне возможно. Тут какой-то шкаф в изголовье кровати. Но он заперт. Интересно, где она держала ключи?

– Только не в сумке.

– Нашел! Они в ящике комода. Целая связка.

Щелкнул замок. Аллейн поспешил в спальню.

Инспектор Фокс стоял на коленях, отклячив зад, и шарил руками в шифоньере. Он осторожно извлек откуда-то из глубин две лакированные шкатулки и поставил их на незастланную постель, на которой валялась скомканная ночная сорочка.

– Вот этот маленький ключик подходит к обеим, – сказал он. – Прошу вас, сэр.

В первой шкатулке хранились пачки банкнот, во второй – какие-то бумаги. Сверху лежала отпечатанная под копирку бумага с целым списком дат и указаниями точного времени:

Родник 15 авг. 8.15 вечера

Родник 21 авг. 8.20

Родник 29 авг. 8.30

Итого двадцать чисел, охватывающих промежуток в целый год. И отдельно две даты, подчеркнутые жирной чертой: 22 июля, 5 вечера и 30 сентября, 8.45.

– Лист вырван из записной книжки, которую я обнаружил в ее столе, – заметил Аллейн. – В гостиной стоит допотопная машинка.

– Мистер Аллейн, вам говорят что-нибудь эти числа?

– Только те, что подчеркнуты. В позапрошлом году 22 июля в 5 часов вечера Уолли Триэрн исцелился от бородавок. Вчера как раз праздновали вторую годовщину этого события.

– Может, здесь зафиксированы все остальные случаи так называемого исцеления?

– Не думаю. Можем сверить по Золотому Списку в Коттедже Уолли. Слишком уж густо идут числа. Итак, три дня в августе прошлого года, один день в сентябре и потом ничего вплоть до 27 апреля нынешнего года. И снова зачастили и прекратились… черт побери, две недели тому назад. Минуточку… – Он задумчиво побрел в магазин. – Пендер, вы не знаете, кто стоит по вечерам за стойкой бара в отеле? – спросил он у только что вошедшего с улицы сержанта.

– Раньше, сэр, как правило, сам майор. Но с тех пор как в этом году пристроили новое здание, там прислуживает девушка из местных, а майор так и остался в старом баре.

– И он торчит там каждый вечер?

– В общем-то да. Если держится на ногах. А уж он, как вы знаете, пить умеет.

Аллейн вернулся в спальню.

– Что ж, пораскинем мозгами. Что там у нас дальше? Экспонат номер два.

Им оказался конверт, в котором лежал проявленный отрезок пленки и его единственный отпечаток, на котором можно было различить заросли папоротника, верхушку большого валуна и расплывчатые очертания ограждения в самом низу.

– Снято сверху, – заключил Аллейн. – И немного сбоку от родника. Взгляните сюда, Фокс.

Фокс нацепил на нос очки.

– Ноги, – сказал он. – Четыре штуки! Влюбленная парочка.

– Кажется, вы угодили в самую точку. Это то самое, что мешало мисс Кост спокойно спать. Боюсь, она начинает открываться нам с очень неприглядной стороны.

– Любительница замочных скважин. Ну что ж, не такое редкое явление среди женщин, – заметил немногословный инспектор Фокс.

Аллейн перевернул карточку. На обратной стороне было написано: «17 июня, 7.30 вечера». И помечено текущим годом.

– Снимок сделан в прошлом месяце, – сказал Аллейн. – Бейли, зайдите на минутку к нам. Взгляните вот на это. Возьмите лупу. Не обнаружили ли вы случайно у родника следов от вот этих ботиночек? Что, нелегкую я вам задал задачу?

Бейли склонился над фотоснимком.

– Можно мне посоветоваться с Томпсоном, сэр? – спросил он через несколько секунд. Вызвали Томпсона. – Как бы это увеличить? – гадал Бейли. – Вот негатив.

– Ужасное качество, – подтвердил Томпсон, – но у нее есть увеличитель.

– И все-таки, Бейли, вам не попадались следы от этих ботинок? – упорно допытывался Аллейн.

– Право, не знаю, сэр. Слепки остались в моем номере.

– А вы, Томпсон? Как у вас обстоят дела?

– Я уже проявляю пленки.

– Хорошо. Давайте их посмотрим. Вы нашли ее фотоаппарат?

– Да. Хорошая штуковина. Даже не ожидал. С прекрасной экспозицией.

– Пендер, вам известно что-нибудь насчет аппарата мисс Кост?

– Да. Ей подарила его одна иностранка, которая якобы вылечила здесь свои страшные прыщи. Она отдыхала в лечебнице доктора Мэйна, а мисс Кост уговорила ее полечиться родниковой водой.

– Ясно. Томпсон, в летнее время можно в семь тридцать вечера получить четкое изображение?

– Безусловно. Куда четче, чем на этом снимке, если браться за дело с понятием.

– Ладно. Подождем, что вы нам скажете.

Аллейн вернулся в спальню.

– Фокс, я не знаю, кому принадлежат мужские ботинки, но женские, черт побери, я узнал.

– Не может быть, мистер Аллейн.

– Да. Превосходные туфли из оленьей кожи с дорогими пряжками. Я видел их на фестивале. Фокс, боюсь это ноги миссис Бэрримор.

– Подумать только! – воскликнул инспектор. – Ну что ж, будем надеяться, что ботинки принадлежат майору, – с присущим ему простодушием добавил он.

3

В шкатулках дневника не оказалось.

– Вы добрались до задней стенки шифоньера? – допытывался Аллейн у Фокса.

– Еще нет. Уж очень он глубокий. В толщину стены, да еще часть заходит за прилавок в магазине. – Дайте-ка я попробую. Аллейн лег животом на пол и запустил в шифоньер свои длинные ручищи. Его пальцы коснулись чего-то твердого. Тетрадь!

– Я полагаю, она доставала ее при помощи зонтика, – проворчал он. – Здесь их две. Нет, даже три. Наконец-то!

Это были настоящие фолианты в кожаных переплетах, связанные вместе резинкой. Аллейн разложил их перед собой на столе и полистал страницы, густо исписанные мелким ажурным почерком покойной. И стал читать наугад:

…красивый уголок, причудливый и девственный. Конечно же, я его полюблю. Здесь чувствуется притяжение и земли, и моря. «Таверна» (!) очень оригинальная, напоминает о временах контрабандистов. Ее хозяин – джентльмен. Майор Б. Захожу вечерами выпить в бар, прислушиваюсь к чудесному рыбачьему говорку. Все оч. дружелюбны. Майор Б. заглядывается на меня. Его жена – особа эксцентричная. Пока еще не до конца ее поняла. Боюсь, она типичная пожирательница мужчин. Он на нее обращает не оч. много внимания.

– Чтобы прочитать все это целиком, нужно посидеть день или два, – буркнул Аллейн. – Эти записи относятся к ее первому посещению острова. Два года тому назад. Кстати, Фокс, где этот листок с датами?

Фокс положил его на стол. Аллейн продолжал листать дневник. Все чаще и чаще на его страницах упоминался майор. Сначала он обозначался буквой Б., потом уже К. Хотя подробности и завуалированы, тем не менее чем дальше, тем больше все прояснялось. Аллейн отыскал запись, появившуюся после исцеления Уолли:

«Я и раньше верила в волшебство, – писала мисс Кост. – В древние чары живой воды и магические заклинания! Зеленая Дама! Ведь недаром какие-то силы привели меня на остров».

Засим следовала целая страница всякой белиберды. Ничего полезного. Уже потом мисс Кост через весь этот лист написала чернилами: «30 сентября, 8.45» и поставила жирный вопросительный знак.

Это была вторая дата из двух, подчеркнутых ею в списке.

Я шокирована, я в ужасе от того, что видела сегодня вечером, – продолжал читать Аллейн. – У меня трясутся руки. Я с трудом заставляю себя писать. Как только я увидела ее, я поняла, что она ему неверна. Такое всегда заметно. Не скажу К, хотя ему это и было бы поделом. Все эти месяцы… а он ни о чем не догадывается. Но я не скажу ему. Пока нет. Если только…

Так вот, я сидела на склоне ниже родника, предавалась счастливым мечтам и радовалась тому, что наконец-то договорилась насчет магазина и заказала своих чудесных Зеленых Дам. Я чувствовала на себе магическую силу воды. И тут я услышала… Услышала за валуном их смех. Я спряталась в папоротниках. Вдруг из-за валуна вышла она в своем зеленом платье и стала над заводью. Она воздела руки к небу. Я слышала мужской смех, но еще не видела его самого. Но я знала, кто это. Какое страшное осквернение! Онаразыгрывала из себя… кривлялась. Потом вернулась к нему. Я ждала. Но вдруг мне стало невмоготу, и я побежала домой.

Аллейн пробежал глазами записи, датированные вынесенными в отдельный список числами, – целых два лета мисс Кост с неизменной одержимостью совершала вечерние облавы в этом притягательном для нее месте и заносила результаты своих бдений в дневник. Поскольку турникет обычно был заперт, она устраивалась на склоне прилегающего холма и оттуда тайно шпионила за своими жертвами. Она ни разу не назвала любовников по именам, но их нельзя было не узнать по ее описаниям.

– Миссис Бэрримор и доктор Мэйн, – сказал Аллейн. – Будь проклято это дело!

– Щекотливая ситуация, – смущенно заключил Фокс.

– Взрывоопасная, мой дорогой Фокс. И все концы сходятся. – Аллейн грустно посмотрел на своего коллегу. – Черт побери, все сходится.

Он перелистал записи, сделанные в последний месяц. Они касались фестиваля и были сплошь пересыпаны злобными выпадами в адрес мисс Эмили и скрытыми намеками на отправленные ей анонимные угрозы. Нечеловеческой злобой дышали строчки, описывающие визит старой леди в магазин мисс Кост. Именно тогда у нее возобновилась астма. «От этой женщины исходит какая-то дьявольская сила».

И далее сноски на полях: «Триэрн согласен. Я знаю, так оно и есть».

– Было бы просто здорово, если бы она настропалила Триэрна против мисс Прайд и сама попала в собственную ловушку, – сказал Фокс, читавший через плечо Аллейна.

– Тогда восторжествует справедливость, – усмехнулся Аллейн, – а в нашей работе такое не случается без нашего участия, к тому же при ближайшем рассмотрении видны белые нитки. Давайте-ка еще раз вспомним все детали.

Через несколько минут Фокс вздохнул.

– Пожалуй, вы правы, – с грустью согласился он. – Честно говоря, я люблю, когда справедливость торжествует сама по себе.

– Вы тайный приверженец классицизма. Но давайте лучше вернемся к этому проклятому дневнику.

Они добрались до записей, сделанных в последнюю неделю. «Даму к НЕЙ в номер подбросил К. Я в этом уверена. И я рада, рада. Она, разумеется, подозревает меня. Я отказалась к ней пойти. Пускай она знает, что мной не покомандуешь. Сидеть в одной комнате с ней и теми двумя, чьи жизни она разбила. Никогда!»

Аллейн перевернул страницу.

– Последняя запись сделана вчера вечером, – отметил он. – После неудавшегося праздника.

Он не удивился, что грозу мисс Кост расценила как возмездие. По ее словам, сама Немезида обрушилась на неверующих. Среди грешников называлось имя мисс Эмили, но, как выяснилось, не она была основным объектом нападок мисс Кост.

Наконец-то, наконец-то после долгой агонии, жестокостей и этого последнего оскорбления я заговорю! – читал Аллейн. – Я их обоих припру к стенке фактами. Скажу ей, что было между нами. Он… Они оба… Они все будут страдать. Я добьюсь, чтобы их фамилии появились в газетах. Сейчас же. Я решилась. Это конец.

– Да, это и был для нее конец. – Фокс задумчиво поглядел вдаль поверх своих очков. – Бедняга. Грустно становится на душе, когда разматываешь вот такие дела. Мистер Аллейн, вам хоть что-нибудь ясно?

– Боюсь, что да, братец Лис. И даже скажу вам почему…

В комнату внезапно влетел обычно медлительный Бейли.

– Вас просят к телефону, сэр. Какая-то мисс Уильямс. Говорит, что очень срочно.

Аллейн со всех ног бросился к аппарату.

– Мистер Аллейн? – Голос у Дженни был очень взволнованный. – Слава богу! Пожалуйста, скорее бегите сюда. Прошу вас. В номер к мисс Эмили. Больше ничего не могу сказать. – Аллейн услышал чье-то приглушенное восклицание, женский вопль. Едва слышный, но вполне различимый звук разбившегося стекла. – Прошу вас, скорее, – повторила в трубку Дженни.

– Иду! Пендер, останетесь на коммутаторе, а вы все скорее за мной, – бросил он коллегам. – Номер 35. Направо от лестницы. Первый этаж.

Он выскочил за дверь и, низко наклонив голову, двинулся навстречу шторму.

ШТОРМ

1

Дождь закончился, но темнота была наполнена таким неумолчным ревом, что, казалось, в ней не осталось места для иных звуков. Волны с грохотом обрушивались на берег и, шипя, ползли к подножью лестницы. Согнувшись в три погибели, Аллейн на ощупь взбирался по ступенькам. Его сердце громко билось, во рту было сухо.

Портье спокойно читал книгу. Он удивленно взглянул на Аллейна, который в спешке забыл надеть плащ.

В коридорах пусто. Где-то во всю мочь надрывается радио. Сделав несколько шагов, Аллейн понял, что рев доносится из комнаты мисс Эмили. Духовой оркестр наяривал «Полковника-ищейку».

Он постучал. Ему не ответили. Тогда он распахнул дверь.

Казалось, здесь специально для него устроили живую картину. Мисс Эмили, очень бледная, но в то же время величественная, высилась на коврике возле камина, опираясь на руку Дженни. Маргарет Бэрримор, зажав ладонями рот, прижалась к стене слева, и Аллейн чуть было не расплющил ее дверью. Мужчины расположились в центре. Майор Бэрримор стоял посередине комнаты, широко расставив ноги, из носа у него текла кровь, прямо в открытый рот. Доктор Мэйн, стоя к нему лицом, хмуро разглядывал царапину на своей холеной руке. Взъерошенный Пэтрик был между ними, точно рефери, секунду назад остановивший бой. Оглушительно орало радио. В камине валялись осколки битого стекла.

Все повернули головы в сторону Аллейна.

– Можно выключить? – спросил он.

За него это сделала Дженни. Наступила оглушающая тишина.

– Я включила радио, чтобы заглушить крики, – пояснила она.

– Мисс Эмили, сядьте, пожалуйста, – сказал Аллейн.

Старая леди повиновалась.

– Хорошо, если бы и все остальные сели.

Доктор Мэйн раздраженно хмыкнул и отошел к окну. Бэрримор облизал усы и, почувствовав вкус крови, полез в карман за платком. Он с трудом держался на ногах. Аллейн подставил ему стул, и майор буквально рухнул на сиденье. Он тупо глядел на Аллейна, распространяя по комнате крепкий запах виски. Миссис Бэрримор рванулась к доктору Мэйну. Дженни присела на ручку кресла мисс Эмили, а Пэтрик пристроился на краешке стола.

– Итак? Что здесь происходит?

Секунду все молчали, наконец Дженни обрела дар речи:

– Лучше я все сама объясню – ведь это я вас позвала.

– Попридержите язык, – невнятно буркнул Бэрримор, не отнимая от губ пропитанного кровью платка.

– Ну, хватит! – угрожающе предостерег его Пэтрик.

– Я вас слушаю, – сказал Аллейн, обращаясь к Дженни.

– Если я смогу… Хорошо, я попробую. Так вот, я зашла пожелать мисс Эмили спокойной ночи, а Пэтрик ждал меня в вестибюле. Мы разговаривали с мисс Эмили, и я уже собралась уходить, когда… когда пришла миссис Бэрримор.

– Дженни… Не надо! Не надо! – раздался громкий шепот Маргарет Бэрримор.

– Не прерывайте ее, – спокойно сказала мисс Эмили. – Он должен знать все.

– Пэтрик? – Дженни умоляюще взглянула на юношу.

Он в нерешительности смотрел на мать.

– Мне кажется, ты должна ему все сказать. Одни факты, Дженни.

– Хорошо. Миссис Бэрримор была расстроена и… как мне кажется, чем-то напугана. Она не сказала, в чем дело. Она спросила, можно ли ей посидеть несколько минут с нами, и мисс Эмили кивнула.

– Мисс Эмили была ко мне так добра, – вдруг вмешалась миссис Бэрримор. – Я чувствовала себя неважно, как и все время в последние дни. У меня закружилась голова, когда я проходила мимо ее двери. Вот я и зашла.

– Как доктор миссис Бэрримор, я настаиваю на том, чтобы ей не задавали никаких вопросов, – решительным тоном заявил Мэйн. – Она на самом деле нездорова. – Он подвинул к ней стул. – Присядьте, Маргарет, – ласково сказал доктор, и она подчинилась.

– Как доктор миссис Бэрримор, – передразнил майор и злобно ухмыльнулся. – Расчудесно! Превосходно замечено!

– Прошу вас, продолжайте.

– О'кей. Ну, мы втроем засиделись. Потом к мисс Прайд заглянул доктор Мэйн. Осмотрел царапину на шее. Миссис Бэрримор и он уже собрались уходить, когда появился майор Бэрримор… – Дженни осеклась. – Вот… вот с этого все и началось, – срывающимся голосом заключила она.

– На самом деле, мой дорогой Родерик, здесь произошла мизерабельная сцена, – сказала мисс Эмили, полностью владея собой. – Майор Бэрримор выдвинул определенного рода обвинения, доктор Мэйн потребовал сатисфакции. Страсти накалились, не обошлось без рукоприкладства. Я тихонько посоветовала Дженни, чтобы она позвала на помощь вас. Скандал продолжался. Даже грохнули стакан об пол. Миссис Бэрримор подняла крик, и сразу прибежал Пэтрик. Ему не удалось разнять дерущихся, и скоро майор Бэрримор очутился на полу. Драка прекратилась, но скандал не утих. Тогда мы с Дженни включили радио. Вот и все.

– Все согласны с этой интерпретацией? – спросил Аллейн.

Ответа не последовало.

– Прошу вас принять к сведению, что все, что здесь произошло, не имеет ни малейшего отношения к вашему делу, – заявил доктор Мэйн. – Это происшествие носит сугубо личный характер и разглашению не подлежит. Думаю, все со мной согласятся.

– Безусловно, – с готовностью подхватил Пэтрик.

Раздался стук в дверь. Подоспели Фокс, Бейли и Томпсон. Аллейн попросил Фокса войти, а Бейли и Томпсона подождать за дверью.

– Инспектор Фокс вместе со мной ведет расследование.

– Добрый вечер, дамы и господа, – поздоровался Фокс.

– Боюсь, мне придется спросить у вас, что конкретно дало толчок к ссоре, – продолжал Аллейн. – Какие обвинения были выдвинуты майором?

Ему никто не ответил.

– Может, вы, мисс Эмили, скажете?

– Прошу меня извинить, но я не могу, – сказала мисс Эмили. – Я… я не в состоянии вдаваться в подробности. – Она грустно посмотрела на Аллейна. – Попросите кого-нибудь другого.

Аллейн оглядел собравшихся.

– Хорошо. Тогда я расскажу вам, чем занимались мы. Мы с коллегами побывали в магазине мисс Кост и обыскали все закоулки. Мне кажется, я обязан довести до вашего сведения, что мы нашли дневник покойной. Это подробный, исчерпывающий документ, проливающий свет на многое в нашем деле. Он может служить вещественным доказательством.

Маргарет Бэрримор приглушенно вскрикнула.

– Последняя запись в этом дневнике сделана вчера вечером. Там говорится, что в ответ на какое-то оскорбление мисс Кост собирается придать огласке одно дело, о котором в этой части дневника не упоминается. Что это за дело, мне кажется, не представляет труда выяснить при внимательном изучении этого документа. Не исключено, что мисс Кост уже успела сочинить письмо в газету. Если так, мы обнаружим его в почтовом ящике.

– Нельзя, чтобы оно ушло! – воскликнул Пэтрик.

– Обычно мы не вмешиваемся в дела почтового ведомства Ее Величества.

– На этот раз, черт побери, могли бы и вмешаться, – буркнул Бэрримор.

– Чепуха! – решительно заявил доктор Мэйн.

– Уж не вам бы, сэр, это говорить, черт бы вас побрал! – окрысился майор и попытался встать на ноги.

– Сидите, – велел ему Аллейн. – Хотите, чтобы вас судили за хулиганство? Возьмите себя в руки.

– Ему лучше вообще лечь, – посоветовал доктор Мэйн.

– Лучше бы ты сам улегся футов на шесть в землю! – буркнул майор.

– Итак, продолжу излагать факты, вытекающие из дневника и наших расследований, – невозмутимо проговорил Аллейн. – Мы уже знаем, кто эта Зеленая Дама. Мисс Кост сделала для себя это открытие 30 сентября прошлого года. Она видела, как та же самая женщина повторила этот спектакль для избранной аудитории из одного зрителя. Мисс Кост догадалась, кто был этот зритель. Майор Бэрримор, пожалуйста, оставайтесь на своем месте. Мисс Кост стала следить за этими двумя людьми. 17 июня нынешнего года ей удалось сделать снимок возле родника…

– Это наконец должно прекратиться, – раздался голос доктора Мэйна.

– Ради бога, прекратите, – простонал Пэтрик.

– Я бы с удовольствием, но ничего не поделаешь. Миссис Бэрримор, может, вы подождете в другой комнате? Я уверен, мисс Уильямс тоже к вам присоединится.

– Нет, нет, только не сейчас.

– Так будет лучше, Маргарет, – вмешался доктор Мэйн.

– Нет.

Наступило тягостное молчание. В окна стучал ветер. Лампочки в люстре мигали, тлели и снова вспыхивали ярким светом.

– Мисс Кост, – продолжал Аллейн, – ни с кем не делилась своей тайной. Она стала для нее своеобразной idee fixe. Из записей в ее дневнике явствует, что эта женщина затаила злобу на майора Бэрримора. Злобу покинутой женщины.

Маргарет Бэрримор впервые за весь вечер посмотрела на мужа. На ее лице застыло глубокое удивление, которое отразилось и на лицах ее сына, и доктора Мэйна.

– Я не сомневаюсь в том, что во время первого визита мисс Кост на остров между ней и майором возникли отношения такого рода, которые, несмотря на их скоротечность, вызвали у покойной в дальнейшем жажду мести.

– Это правда? – допытывался доктор Мэйн у Бэрримора.

Выпуклые и вечно изумленные глаза Бэрримора сощурились. Он молчал.

– Как я уже сказал, мисс Кост ни с кем не делилась своей тайной. Позже она переключила внимание на доктора Мэйна, но безуспешно. Это очень грустная история, и я не стану вдаваться в подробности. Скажу только, что человек, в которого она влюбилась, отверг ее ради женщины, с мужем которой у нее был когда-то непродолжительный роман. К тому же мисс Кост знала, что эта женщина – Зеленая Дама. И вот, с одной стороны, ей хочется открыть тайну Зеленой Дамы, с другой стороны, она понимает, что это открытие чревато последствиями для нее же самой. А тут еще ее предприятию грозит крах из-за того, что…

– Во всем этом есть изрядная доля моей вины, – перебила его мисс Эмили. – Продолжайте.

– Итак, мисс Кост заваливает мисс Прайд угрозами. Теперь я с уверенностью могу сказать, что она была в сговоре с Триэрнами и настраивала против мисс Прайд жителей деревни. Это сделало ее центром внимания. А тут еще этот фестиваль. Но когда мисс Кост писала свои последние строчки, то есть вчера вечером, что-то с ней случилось, что-то такое, что обнажило былую боль и ненависть и заставило написать следующее. – Аллейн достал свою записную книжку: – Он… Они оба… Они все будут страдать. Я сделаю так, что их имена появятся в газетах. Сейчас. Сегодня вечером. Я решилась. Это конец.

На гостиницу обрушился новый шквал урагана. Снова замигали лампочки.

– Мисс Кост не пишет, что послужило толчком для этого. Я же склонен думать, что этим толчком явился провал представления. Тем более что от нее не ускользнула реакция кое-кого из зрителей.

– О господи! – не удержалась Дженни.

– Но все это лишь голые рассуждения, а полицейским рассуждать не положено. Давайте по возможности вернемся к фактам. Вот некоторые из них. Мисс Кост, посетив раннюю службу, направилась к роднику, чтобы отыскать ожерелье. Оно было зажато у нее в руке, когда мы нашли труп. Мы знаем, что утром она успела побеседовать с тремя из своих знакомых: с миссис Кастерс и доктором Мэйном до службы, а с майором Бэрримором – после.

– А если я стану это отрицать? – подал голос майор.

– Вольному воля. Но я бы на вашем месте, взвесив все за и против, признался в том, что видел мисс Кост и даже говорил с ней. Майор Бэрримор, – пояснил Аллейн остальным, – уже сознался, что следил за мисс Прайд, которая утром ходила вывесить у родника свое уведомление. Как только она ушла, он сорвал листок и швырнул в грязь.

Мисс Эмили вскрикнула от удивления.

– Потом кто-то повесил его назад. – Аллейн приблизился к Бэрримору. – Хотите, я опишу, что произошло между вами и мисс Кост? В ответ на ее обвинения вы сказали ей что-то оскорбительное, и она, решив уязвить вас, раскрыла свою тайну. Вы пришли в ярость и, вернувшись домой, накинулись на жену. Мисс Кост даже могла пригрозить вам, что расскажет всей деревне о том, что когда-то было между вами. Хотите что-либо возразить?

– Не советую, – сказал Пэтрик. Он подошел к матери и обнял ее за плечи.

– Я этого не делал, – тупо качал головой Бэрримор. – Я ее не убивал.

– И вы больше ничего нам не скажете?

– Ничего.

– Ладно. Пойдем дальше. Среди бумаг покойной мы обнаружили отпечатанный на машинке список каких-то дат. Причем это был второй экземпляр. Первый куда-то исчез. В последнее время мисс Кост приобрела привычку рассылать анонимные письма. Всем известно, что аппетит приходит во время еды. Вполне вероятно, этот документ взяли для того, чтобы показать человеку, на которого он должен был произвести впечатление. Возможно, к нему приложили еще и снимок. А этот человек дал неверные показания относительно времени…

Раздался стук. Фокс распахнул дверь. Из коридора донесся знакомый голос:

– Не могу сидеть сложа руки и ждать, мистер. Я должен его увидеть.

Это был Триэрн.

Войдя в комнату, он обвел взглядом всех присутствующих и задержал его на Аллейне.

– Должен кое-что сказать вам, мистер. Больше не могу молчать. – Триэрн вытер губы тыльной стороной ладони, и его глаза заслезились на свету. – Я вот все думал… Все думал и думал… Я, мистер, тугодум, но уж коль сдвинусь, так сдвинусь. Хочу, чтоб все слышали, о чем я сейчас скажу.

– Очень хорошо. Мы вас слушаем.

– Только не шпыняйте меня, мистер. Это жуть как важно, и я так сразу, как кобель на сучку, простите за прямоту, не могу.

– Никто вас не торопит, – поморщился Аллейн и посмотрел на женщин.

– Вот и не надо. Так вот, эта ваша дама, – он кивнул в сторону мисс Эмили, – говорит вам, что, дескать, видела моего парнишку на дороге примерно без двадцати восемь. Так я говорю или не так?

– Так.

– Если не так, то пускай меня покарает господь бог. Мой пацан в это время был уже дома. Да. А еще вы сказали, что в то самое время, то есть без двадцати восемь, его якобы видел доктор. Что как раз подтверждает слова этой дамы.

– Да.

– И вы сказали… Вы сказали, что доктор в этот самый час был в своем катере.

Аллейн перевел взгляд на Мэйна.

– Подтверждаете?

– Да. Я видел Уолли с катера.

Триэрн вплотную подошел к доктору Мэйну.

– Это брехня собачья, доктор. Простите за выражение. Я видел своими глазами, как вы, доктор, в пять или десять минут девятого заводили свой проклятый катер, и, клянусь богом, вы неспроста это сбрехали.

– Мы уже обговорили этот вопрос с суперинтендантом Аллейном, – сказал Мэйн, с глубоким отвращением глядя на Триэрна. – Ваши показания ни на чем не основаны.

– Черта лысого! – Триэрн снова повернулся к Аллейну. – Вы отвалили, а я стал думать. И вспомнил, что малыш Уол подошел ко мне, когда я смотрел в окно и сказал так смирненько: «Большущий у доктора катер, правда?» Спросите у него, мистер. Он все вам скажет.

– Еще бы ему не сказать! – воскликнул доктор Мэйн. – Надеюсь, Аллейн, вы будете исходить из моих показаний.

– Если мне не изменяет память, я этого никогда не говорил, Мэйн.

– Черт побери! Аллейн! – раздраженно начал доктор, но тут же совладал с собой. – Этот человек хитер, как и все они. А его мальчишка… Да кто станет придавать значение его показаниям? Ему небось их вколотили ремнем.

– Я никогда и руки на него… – начал было Триэрн, но его перебил Аллейн:

– Я как раз собирался коснуться вопроса времени, когда меня прервали. Есть еще и другие факты, о которых мистер Триэрн даже не подозревает. Но они только подтверждают его рассказ. – Он взглянул на мисс Эмили. – Сейчас я доведу их до вашего сведения, и, надеюсь, они покажутся вам вполне убедительными. Если вы, доктор Мэйн, вспомните какие-нибудь объективные факты, говорящие в защиту вашей версии, просим сообщить их нам. Должен вас предупредить…

– Прекратите!!!

Маргарет Бэрримор, заломив руки, как тогда, в саду, направилась прямо к Аллейну. Только теперь она полностью владела собой.

– Прошу вас, мистер Аллейн, не продолжайте. Я должна вам кое-что сказать.

– Маргарет! – громко крикнул доктор.

– Нет. Даже не пытайтесь мне помешать. Иначе я расскажу обо всем мистеру Аллейну с глазу на глаз. Но я хочу, чтобы об этом знали все… Теперь не стоит скрывать! Нам больше незачем притворяться. Дай мне все сказать.

– Говорите, миссис Бэрримор.

– Это все правда. Его не могли видеть на катере в половине восьмого. Он зашел повидаться со мной. Я сперва сказала, что завтракала одна, но это не так. Со мной был он. Мисс Кост пригрозила ему, что все про нас расскажет. Сказала ему об этом возле церкви, и он пришел просить, чтобы я уехала с ним. Он хотел, чтобы до того, как все выплывет наружу, мы сами открыто порвали с прошлым. Просил, чтобы я ждала его сегодня вечером в деревне. Мы хотели уехать в Лондон, а оттуда за границу. В нашем распоряжении оставалось всего несколько минут. Мы услышали чьи-то шаги… Я попросила его дать мне подумать… немного отдышаться. И он ушел. По всей вероятности, к своему катеру.

Она подошла к Мэйну и положила руку ему на плечо.

– Теперь все это уже неважно, Боб. Мы с тобой будем вместе.

– Маргарет, дорогая моя…

Наступила долгая пауза. Фокс старательно и методично откашливался, стараясь скрыть свою не делающую чести полицейскому сентиментальность.

– Хотите что-нибудь добавить? – обратился Аллейн к Триэрну.

У того отвисла челюсть, и он, точно помешанный, уставился на миссис Бэрримор.

– Мне пора, – наконец вымолвил паромщик. – Мне нужно домой.

Он шагнул к двери, но путь ему преградил овладевший собой Фокс.

Майор Бэрримор вскочил на ноги. Его багровая физиономия превратилась в застывшую маску.

– Так, значит, это правда, – очень тихо сказал он. – Она мне сказала… Стояла и нагло ухмылялась… Обещала выставить меня всеобщим посмешищем. А когда я велел ей убираться к черту, она… Знаете, что она сделала? Она в меня плюнула. И я… я…

Его голос потонул в реве урагана, внезапно обрушившегося с моря. Мимо гостиницы с грохотом прокатился какой-то металлический предмет. Кто-то, скорее всего, Маргарет Бэрримор, громко вскрикнул, и тут же наступила кромешная тьма.

За окнами выло и ревело. Аллейна сильно ударили в плечо, и он, отлетев в сторону, наткнулся на что-то мягкое – Фокс. Он протянул руку и нащупал край двери.

– За мной! – крикнул он Фоксу и, шаря рукой по двери, ринулся во мрак коридора. Ему казалось, он слышит впереди чей-то приглушенный коврами топот. Сзади бежал верный инспектор. По стенам плясало пятно его фонаря.

– Дайте мне! – Аллейн выхватил из темноты лицо Бейли. Потом Томпсона. – Вы двое тоже за мной. Фокс, свяжитесь с Кумбом.

На улице он мгновенно оказался во власти урагана. Снова полил дождь. Аллейн едва добрался до лестницы и уцепился за железные перила. Где-то сзади сквозь пелену дождя маячили пятна фонарей Томпсона и Бейли, внизу, под ним, плясал еще один лучик света. Он старался не упускать его из виду, а вокруг гудело, ревело и грохотало.

Уже внизу Аллейн увидел того, кого преследовал, – неясная фигура темнела на фоне тускло мерцавшей витрины магазина мисс Кост. «Пендер зажег свечку или фонарь», – машинально подумал он.

Луч света упорно продвигался вперед. «Хочет добраться до мола», – догадался Аллейн. На волнах прыгали огни гостиничного катера.

Наконец последняя ступенька. У самых ног бесновались волны. От ветра на глаза наворачивались слезы.

Тот, другой, упорно продвигался вперед, но теперь их разделяло не больше тридцати футов. Огни катера были совсем рядом. Они вздрагивали, когда катер ударялся о сваи мола.

Луч фонаря, неясно маячивший впереди, вдруг стал вспышкой, больно резанувшей по глазам. Полуослепленный, Аллейн ринулся ему навстречу, не сводя глаз с человека, который, выбрав момент, когда катер подбросило на волне, прыгнул в него. Аллейн собрал все силы и тоже сиганул вниз.

Он приземлился на корму, на одну из скамеек, больно ударившись головой о другую, и долго лежал, пытаясь отдышаться. Фонарь погас, и Аллейна обступила кромешная тьма. Должно быть, в тучах образовался прорыв, потому что перед глазами мелькнула россыпь звезд. Катер здорово качнуло. Показались освещенные окна отеля. Они куда-то провалились, потом взлетели вверх. «Электричество дали», – подумал Родерик. Вдруг все померкло.

Когда он открыл глаза, его словно током пронзила мысль: «Я терял сознание». Аллейн услышал стук мотора, ухватился за скамейку и поднялся на колени. В тусклом свете, падающем из рубки, он разглядел у штурвала спину того, кого преследовал. Человек стоял, широко расставив ноги и судорожно вцепившись в рулевое колесо. Катер накрыло волной. Мелькнули освещенные окна прибрежных домов, и снова наступила тьма.

Аллейн начал ползком пробираться по трапу в сторону носа. Нестерпимо болела голова. Катер шел наперерез волнам и был уже на полпути к деревне. «Ему не удастся достичь того берега», – подумал Аллейн и постарался догадаться, где хранятся спасательные жилеты.

Знает ли тот, кто стоит за штурвалом, что он на катере не один? Да и как ему удалось отчалить?

Катер накренился и зачерпнул воды. В ладони впились чугунные ножки скамеек. Аллейн повис на них почти в вертикальном положении. Вода, точно щупальца спрута, обволакивала его тело. Палуба качнулась, задрожала и снова выпрямилась. Первое, что увидел Родерик, была спина рулевого. Что-то больно ударило в грудь. Фонарь.

Совсем рядом мелькнули прибрежные огни. Мотор кашлянул и заглох. Превозмогая боль, Аллейн поднялся на ноги и стал продвигаться к носу. Теперь он был всего в нескольких ярдах от человека за штурвалом. Катер несся в сторону мола, раскачиваясь и подпрыгивая на волнах. Левая рука, в которой был зажат фонарь, стукнулась о спинку сиденья, и вспыхнувший луч света выхватил из темноту фигуру рулевого. Он обернулся.

Какую-то долю секунды Аллейн с Мэйном в упор смотрели друг на друга. Мэйн метнулся к борту. Катер взлетел вверх и, провалившись в бездну, зарылся носом в волны. Аллейна окатил поток соленой воды. Потом блеснули береговые огни и на их фоне вырисовалась гигантская темная фигура, балансирующая на самом краю.

Катер с силой швырнуло о мол. Последнее, что слышал Аллейн, был чей-то пронзительный вопль.

2

Он бесконечно спускался по каким-то ступенькам. Крутые, почти отвесные… Ему непременно нужно было их одолеть. Ступеньки обрывались, и он проваливался в бездну, пронизанную лучами-шпагами. И снова ступеньки, ступеньки…

Когда Аллейн пришел в себя, рядом была Трой. Ее ладонь лежала на его щеке.

– Ты здесь, – с трудом разжав губы, сказал он.

– Привет! – улыбнулась Трой и поцеловала его в лоб. Стена сзади нее была вся в солнечных бликах и казалась ему такой знакомой. Ему захотелось еще сильней ощутить тепло ее ладони, и Аллейн повернул голову. Виски пронзила острая боль.

– Не двигайся, – предупредила Трой. – Тебе здорово досталось.

– Знаю.

– У тебя было сотрясение мозга.

– Когда?

– Примерно тридцать четыре часа назад.

– Это дом Кумба.

– Верно, но тебе нельзя разговаривать.

– Безобразие, – пробормотал он и забылся сном.

Трой тихонько убрала ладонь с его заросшей щетиной щеки и вышла из комнаты. В гостиной сидели Кумб, Кертис и Фокс.

– Он проснулся, – сказала Трой Кертису. – Всего на минуту.

– Что-нибудь сказал?

– Да. Он… – У нее дрогнул голос. – Родерик пошел на поправку?..

– Ну конечно же. Пойду взгляну на него.

…Утро стояло чудесное. Вода в проливе отливала лазурью. Насыпь обнажилась, и по ней брели трое: старуха и юноша с девушкой.

– Все нормально, – сказал сэр Джеймс, наклонившись над Аллейном.

– Где Трой?

– Я здесь, дорогой.

– Как хорошо. Что со мной случилось?

– Тебя смыло за борт. Кумбу и двум его людям удалось вытащить тебя из воды.

– Кумбу?

– Фокс позвонил ему из отеля сразу же, как только ты кинулся в эту дикую погоню. Они были на молу.

– Понятно. Значит, это они вопили.

– Тебе лучше помолчать, Рори. Все в порядке. Впереди у тебя бездна времени…

– Кертис, позови Фокса.

– Хорошо, только всего на одну минуту.

Трой привела Фокса.

– Вы нашли его?

– Да. Вчера вечером. Во время отлива, – ответил Фокс.

– Где?

– Примерно в четырех милях отсюда.

– Он сделал это умышленно, Фокс.

– Я так и понял. Кумб сказал мне.

– Ну, хватит вам, – перебил Кертис.

– Подожди. Фокс, при нем что-нибудь нашли? Нашли, я спрашиваю?

– Ладно уж, скажите ему, – уступил Кертис.

– Да, мистер Аллейн, нашли. Оно, можно сказать, превратилось в какое-то мыло, но понять можно. Первый экземпляр того самого списка и фотография.

– Ага. Значит, она отдала это ему. Я так и думал.

Он вздохнул и закрыл глаза.

– Вот и хорошо, – сказал Кертис. – Поспи еще.

3

– Моя сестра, Фанни Уинтерботтом, – говорила два дня спустя мисс Эмили, – однажды со свойственной ей экстравагантностью заметила, что, где бы я ни появлялась, я везде поднимаю такой же шум, как дебоширящий дервиш. Конечно, ей дороже всего была забавная аллитерация, и она плевать хотела на смысл. Но будь Фанни жива, она бы непременно почувствовала правоту своего замечания. Я такого натворила в Порткарроу…

– Моя дорогая мисс Эмили, не кажется ли вам, что в данном случае вы сами впадаете в присущую миссис Уинтерботтом слабость к преувеличениям. Смерть мисс Кост никак не связана с вашим решением восстановить порядок в этих местах.

– Связана, – настаивала мисс Эмили, хлопая затянутой в перчатку ручонкой по деревянному сиденью стула. – Давайте рассуждать логически. Если бы я не упорствовала в своем, ее нервная система не расшаталась бы до такого состояния и она вела бы себя иначе.

– Откуда вам знать? – удивился Аллейн. – Толчком могло послужить что угодно. При ней была ее тайна. А если имеешь при себе взрывчатое вещество, одно это уже чревато опасностью. Если бы вы, мисс Эмили, не приехали на остров, Бэрримор с Мэйном все равно смеялись бы над ней во время праздника.

– Тогда бы их смех ее не так больно задел. – Мисс Эмили пристально посмотрела на Аллейна. – Я вас утомляю. Мне пора. Меня ждут в машине эти добрые дети. Просто я зашла сказать вам au revoir, мой дорогой Родерик.

– Вы меня вовсе не утомляете, а ваш эскорт подождет. Они наверняка даже очень рады этой задержке. Так не пойдет, мисс Эмили. Ведь я вижу – вас снедает любопытство.

– Не любопытство, а вполне естественное отвращение ко всякого рода неясностям и оксюморонам.

– Понимаю как нельзя лучше, – поспешил признаться Аллейн.

– Когда вы впервые заподозрили доктора Мэйна? – спросила старушка.

– Когда вы сказали мне, что не видели никого, кроме Уолли.

– А я должна была узреть доктора Мэйна?

– Вы бы обязательно узрели, как он уплывал. А тут еще Триэрн заявил, что видел, как примерно в пять минут девятого Мэйн отчаливал на своем катере. Зачем доктор солгал? И что он делал в эти полчаса?

– Вы не поверили рассказу бедной мадам Бэрримор?

– Ни на секунду. Если бы Мэйн был у нее, она сказала бы мне об этом во время нашего первого разговора. Разве вы не заметили, какой у него был изумленный вид, когда она вмешалась? А та не дала ему слова вымолвить. Нет, я ей не поверил, и, думаю, он это понял.

– Поэтому и пытался ретироваться?

– Очевидно, и поэтому тоже. Вероятно, почувствовал, что не может принять от нее этот щедрый подарок. Его, так сказать, осенило прозрение. А вдруг мы ей поверим, и тогда они смогут вместе куда-то уехать. В таком случае Мэйн до конца дней своих будет прикован к этой женщине самым страшным из всех обязательств.

– Да, мне кажется, он был гордый человек. Вы правы. Но продолжайте, бога ради.

– Мэйн говорил с мисс Кост возле церкви. Она сказала миссис Кастерс, что после службы собирается пойти к роднику и взять это ожерелье. Завидев Мэйна, она устремилась к нему, а миссис Кастерс вошла в храм. Мы не знаем, что произошло между ними. Думаю, мисс Кост снова и снова молила его о любви и в который раз получила отставку. У нее в сумке был этот отвратительный снимок и список дат свиданий. Она предъявила ему все это и даже могла сказать, что собирается отправить письмо в газету.

– И она…

– Да. Мы обнаружили его в почтовом ящике. Итак, он знал, что она будет возле родника. Я думаю, моя руки на кухне у Трэтевеев, он выглядывал в окно. Скорей всего, видел Уолли и, быть может, вас. Видел, как Бэрримор сорвал ваше уведомление и ушел. Выйдя от Трэтевеев, он направился к роднику и вошел за ограждение. Разумеется, у него были при себе жетоны. Он спрятался за валуном и стал поджидать мисс Кост. Он знал, что вокруг полно обломков породы – ему прекрасно была знакома эта местность.

– О, да.

– Когда все было кончено, он уничтожил свои следы плоским камнем, а позже, прибыв на место преступления, слазил туда и прошелся поверху, обезвредив таким образом предыдущие следы, если они вдруг остались. В восемь десять Мэйн вернулся домой на своем катере и стал ждать, когда его вызовут обследовать труп.

– Я тоже начинаю чувствовать себя трупом, когда вспоминаю, что он и меня осматривал. Холодный расчетливый человек. А ведь я ему симпатизировала.

– Я тоже, – признался Аллейн. – Естественно, его целью было заставить нас поверить в то, что мисс Кост убили, приняв за другую, но он был слишком умен, чтобы самому навязывать нам эту версию. Он рассчитывал, что во всем обвинят Уолли и, признав недееспособным, поместят в соответствующее заведение, что, как он справедливо заметил, могло бы оказаться для мальчика к лучшему.

– Я позабочусь об этом отроке, – изрекла мисс Эмили. – Ведь существуют специальные школы. – Она с любопытством посмотрела на Аллейна. – А что бы вы делали, если бы не погас свет или если бы вы не смогли его догнать?

– Ну что же, последовала бы обычная процедура. Мы бы попросили его зайти в кабинет к Кумбу и дать показания. Сомневаюсь, смогли бы мы возбудить против него дело. Поскольку версия о виновности Уолли отпадала, думаю, Мэйн не позволил бы, чтобы по обвинению в убийстве арестовали Бэрримора или кого-то еще. Но я рад, что все случилось именно так. Провидение наказало его и без помощи полиции…

4

Пэтрик и Дженни сидели в машине возле самой воды. Багаж мисс Эмили и их чемоданы уже лежали в лодке. Мисс Эмили собиралась пожить несколько дней в отеле «Мэйнор-парк» и пригласила молодых людей погостить. Пэтрик собирался побыть с матерью, но та настояла, чтобы он непременно ехал.

– Я вдруг почувствовал себя таким неполноценным, – признался Пэтрик Дженни. – Словно я предал ее на каком-то этапе. А ведь мне казалось, мы хорошо друг друга понимаем… Я ведь так люблю свою мать!

– И она тебя боготворит, – сказала Дженни. – Просто, я думаю, ей хочется побыть одной, пока… пока не пройдет это страшное потрясение.

– Одной? С этим человеком?

– Но ведь он ведет себя совсем неплохо, Пэтрик. Как ты считаешь?

– Да. Странно, но он просто превратился в овечку. – Пэтрик вдруг задумчиво посмотрел на Дженни. – Я ведь знал насчет Боба Мэйна. Но мне была так противна вся эта история. Почему бы это?

– Мне кажется, тут все дело в том, что мы не в состоянии осознать, что наши родители тоже имеют право на любовь. И в этом наша ошибка. Я бы даже сказала – нетерпимость молодости.

– Ты прямо философ, – засмеялся Пэтрик, – но, может, ты и права… Но у нас есть такое право. Я, например, тебя очень люблю. Как ты думаешь, мы могли бы пожениться?

– Такой исход наиболее вероятен…

После долгого молчания Дженни сказала:

– А мисс Эмили не спешит. Может, зайдем в дом и попрощаемся с Аллейном?

– Ну, если ты хочешь… – ревниво пробурчал будущий адвокат.

Они шли вдоль самой кромки воды, держась за руки. На крылечке одного из домов сидел мальчик и от нечего делать швырял в воду камешки. Это был Уолли.

Завидев их, он обернулся и вытянул руки.

– Смотрите, а бородавок-то нету! – крикнул он.

Нейо Марш

Перчатка для смуглой леди

Глава первая

Мистер Кондукис

1

— «Дельфин?» — переспросил вахтер. — Ах да, «Дельфин». Ключи у нас, как и положено. Надумали взглянуть?

— Да, надумал, с удовольствием бы взглянул, с вашего разрешения, разумеется, — пробормотал Перегрин Джей, удивляясь про себя, почему подобные разговоры всегда ведутся в прошедшем времени. — То есть я хочу его осмотреть, если вы не возражаете.

Вахтер скорчил гримасу, которую с одинаковым успехом можно было принять как за усмешку, так и за нервный тик, нажитый на службе. Он взглянул на Перегрина, и тот сообразил, что с виду явно не тянет на перспективного клиента.

— Он, кажется, продается? — спросил Перегрин.

— Точно, продается, — снисходительно подтвердил вахтер и вновь принялся изучать документ, лежавший перед ним на столе.

— Так я могу взглянуть?

— Прямо сейчас? — Если можно.

— Ну, я, право, не знаю… У нас сейчас ни одного свободного человека, — произнес вахтер и хмуро уставился на окно, по которому грязными струями стекал дождь.

— Послушайте, — сказал Перегрин, — «Дельфин» — старый театр, а я работаю по театральной части. Вот мое удостоверение. Если вам этого мало, позвоните моим агентам или нынешнему менеджеру в «Единорог», и они скажут вам, что я честный, трезвый и работящий человек, довольно сносный режиссер и драматург, обладаю еще массой положительных качеств и мне вполне можно доверить ключи от «Дельфина» на один час. Я бы очень хотел его осмотреть.

Лицо вахтера приняло непроницаемое выражение.

— Да, конечно, — проворчал он и отодвинул в сторону удостоверение, продолжая искоса поглядывать на него, словно опасаясь, что документ может внезапно растаять в воздухе. Вахтер насупился, глубоко задумался и наконец принял взвешенное решение. — Уж так и быть, мистер… э-э-э… Конечно, это против правил, но мы рады быть полезными.

Он повернулся к грязно-белой доске. Ключи, висевшие на ней, напоминали горностаевые хвостики на замызганном лоскуте от мантии.

— Так, «Дельфин», — протянул вахтер. — Ага, вот они.

Он снял с гвоздя связку ключей и бросил ее Перегрину через стол.

— Возможно, открыть будет нелегко, мы не смазываем замки регулярно. Нас не часто беспокоят с осмотром… Порою кажется, что бомбардировки только вчера прекратились, — сделал он попытку пошутить.

— А тем временем четверть века прошло, — отозвался Перегрин, забирая ключи.

— Вот именно. Какое зрелище было! Я тогда под стол пешком ходил… Вы знаете дорогу туда, мистер… э-э… Джей?

— Под стол? — пошутил Перегрин.

Вахтер скорчил гримасу.

— В «Дельфин», — буркнул он.

— Да, спасибо.

— Вам спасибо, сэр. — Вахтер вдруг впал в чрезвычайную вежливость, в которой, однако, явственно сквозило абсолютное неверие в возможности Перегрина как покупателя. — Ужасная погода. Так вы не забудете вернуть ключи?

— Не сомневайтесь, — пропищал вдруг Перегрин заячьим голосом, сам не зная почему.

— Погодите, мистер Джей, — встрепенулся вахтер, когда Перегрин был уже в дверях. — Вы там повнимательнее. Смотрите под ноги. Особенно на сцене, она сильно разрушена.

— Спасибо, я буду осторожен.

— Там такая дыра, вроде колодца, — продолжал вахтер, воздевая указательный палец. — Ее вообще-то заделывали, но давно это было. Будьте осмотрительны.

— Хорошо.

— И еще… Я не в ответе за то, что вы там увидите. Знаете ли, бродяги туда забираются. Им ведь не запретишь. Один помер там с год назад.

— Даже так?

— Ну да второй раз такого не случится.

— Будем надеяться.

— Мы не можем им помешать, — сердито сказал вахтер. — Уж не знаю, как они туда проникают. Через разбитое окно, наверное, или что-то в этом роде. Трудно везде поспеть.

— Да, конечно, — согласился Перегрин и вышел из конторы.

Дождь на улице Речников падал сплошной косой стеной. Капли разбивались о тротуар, лупили по окнам и дверям и с такой силой стучали по зонту, что, казалось, ткань не выдержит и лопнет. Перегрин слегка наклонил зонт, заслоняя лицо от холодных струй. Из-под зубчатого намокшего края, словно на не полностью открытом киноэкране, он видел рябую от дождя Темзу, беспорядочными волнами набегавшую на гранит набережной.

Прохожих было мало. Мимо проезжали фургоны, замедляя скорость на подъеме. По обеим сторонам улицы торчали непонятного предназначения здания — пакгаузы? судовладельческие конторы? Ниже по реке маячил синий фонарь речной полиции. Перегрин миновал дверь с аккуратной вывеской: «Порт города Лондона», рядом висела другая, выполненная старомодной вязью: «Речная компания. Оплата постоя. Представительства судовладельцев. Справочное бюро».

Улица резко повернула влево и шла теперь параллельно реке. Перегрин поднял зонт — и словно взметнулся вверх занавес, а за ним возник «Дельфин». В этот момент дождь внезапно прекратился.

И даже выглянуло солнце. Тусклые лучи скользнули по зданию «Дельфина», высветив его на радость жадно всматривавшемуся Перегрину. Вон там он стоит, большой, внушительный и жалкий, предмет зависти и тайной страсти молодого человека, посвятившего себя театру. Соседние дома заслоняли большую часть театра, видна была лишь кованая узорная решетка на верхушке башни. Перегрин ускорил шаг, пока наконец не добрался до развороченной бомбами площадки. Слева находилась пивная под названием «Друг речника», а напротив — величественный искалеченный «Дельфин».

Перегрин представил себе, как в один прекрасный день сотню лет тому назад лодочники и матросы, торговцы судами, клерки, моряки дальнего плавания, возвратившиеся из чужих земель, и прочие прибрежные обитатели взглянули вверх и увидели «Дельфина». Они увидели его флаг, развевающийся на ветру, и залюбовались кариатидами с деликатно позолоченными локонами и сосками. Мистер Адольфус Руби собственной персоной («наш замечательный мистер Руби») стоял на улице Речников, заложив большие пальцы под мышки, с сигарой в уголке рта, шляпой, лихо заломленной набекрень, и не сводил больших, выпученных, как у паука, глаз со своего любимейшего детища — дворца утонченных и оригинальных развлечений. «О-хо-хо! — подумал Перегрин. — А теперь здесь стою я, но, увы, на мне нет лакированных штиблет мистера Руби, и кариатиды таращатся на меня пустым взглядом».

Правда, хорошо, что они вообще уцелели, по две с каждой стороны портика. Фигуры кариатид заканчивались на талии, нижняя часть тела была стыдливо прикрыта гипсовыми завитками, напоминавшими украшения на тортах. Закопченные головы и руки поддерживали изящный балкон из кованого железа, и, хотя в лепнине кое-где зияли прорехи, кариатиды и сейчас выглядели вполне достойно. Пристрастное воображение Перегрина очистило их от сажи, а затем восстановило элегантную вывеску: двух приплясывающих китообразных чудищ и надпись посередине, выполненную позолоченными буквами: «Театр «Дельфин»».

Несколько минут Перегрин разглядывал театр с противоположной стороны улицы. Солнце уже ярко сияло, отражаясь на водной глади, металле судов и мокрых крышах; над булыжниками перед театром начали подниматься легкие струйки пара. Загалдели чайки, где-то прогудела баржа.

Перегрин пересек узкую влажную улочку и вошел под портик.

Портик пестрел старыми объявлениями, включая уведомление о продаже. Оно успело сильно выцвести и обтрепаться по краям — видимо, висело здесь давно. «Ценная недвижимость» — гласило уведомление.

«Почему же в таком случае театр до сих пор не продан? — удивился Перегрин. — Почему ни один предприимчивый делец не ухватился за ценную недвижимость и не превратил «Дельфин» в груду развалин?»

Были и другие древние объявления. «Сенсация!» — возвещало одно из них, но продолжение отсутствовало, и теперь оставалось лишь гадать, о каком необычайном событии шла речь. — «Пошел…» — было выведено мелом на одной из дверей, но кто-то стер окончание надписи и взамен начертал более расхожий в народе вариант. Все это выглядело довольно удручающе.

Но когда Перегрин подошел к дверям, он обнаружил высоко на фронтоне, вне досягаемости досужих рук, обрывок афиши, из тех, что любовно коллекционируют театралы, а владельцы художественных салонов превращают в абажуры.

СВАДЬБА НИЩЕНКИ

По многочисленным просьбам уважаемых зрителей!!!

Мистер Адольфус Руби

представляет

Возобновленный спекта…

На этом афиша обрывалась.

Когда, размышлял Перегрин, откликнулся мистер Руби на эти многочисленные просьбы? В восьмидесятых годах прошлого столетия? Перегрин знал, что мистер Руби дожил до десятых годов нового века, а в пору расцвета своей деятельности купил, переделал и украсил «Дельфин», добавив лепных гирлянд и рога изобилия, утопающих в завитушках кариатид, морских зверюшек и прочей позолоты и мишуры к прежней более скромной элегантности узорчатых решеток и гладких поверхностей. Когда же он переделал театр? Продал ли он, разорившись, «Дельфин», а если продал, то кому? Известно, что накануне второй мировой войны здание служило складом торговцу ветошью.

И кому теперь принадлежит земля, на которой стоит «Дельфин»?

Перегрин без труда подобрал ключ к большому врезному замку главного входа. Ключ был так велик, что мог бы висеть на связке какого-нибудь тюремщика в спектаклях мистера Руби. Дальше начались трудности: ключ никак не хотел поворачиваться в замке. Надо было одолжить у вахтера масленку! Перегрин продолжал возиться с замком, когда за его спиной раздался голос:

— Что, приятель, медвежатником заделался?

Перегрин обернулся и увидел человека в фуражке как у лодочника и лоснящемся синем костюме. Мужчина был уже не молод, краснолиц, голубоглаз и держался с добродушной бесцеремонностью.

— Тебе нужна отмычка-люкс, — со свистящей хрипотцой в голосе посоветовал он.

Перегрин недоуменно уставился на незнакомца.

— Масло, корешок. Смазать надо, — пояснил тот.

— Ах да, конечно, я тоже так думаю.

— А что за дела вообще-то? Решил поживиться тамошним добром?

— Я хочу осмотреть помещение, — пробормотал Перегрин. — А. черт, попробую лучше со служебного входа.

— Дай-ка пособлю распотрошить лавку.

Перегрин отступил назад, и мужчина склонился над замком. Он пошевелил ключом, сначала осторожно, потом поднажал.

— Безнадега, — просипел он. — Ща.

Незнакомец пошел прочь, пересек улицу и сгинул между двумя низкими домами в узком проходе, ведущем к реке.

«Провались все пропадом! — подумал Перегрин. — Он забрал ключ!»

Два огромных грузовика, крытые брезентом, с ревом проползли по улице Речников мимо театра. Высокие двери задрожали, и кусок штукатурки упал на руку Перегрина. «Дельфин» медленно умирает, — с ужасом подумал он. — Слишком много выпало на его долю потрясений».

Когда проехал последний грузовик, Перегрин вновь увидел незнакомца с банкой и птичьим пером в одной руке и ключом в другой. Мужчина пересек улицу и вошел под портик.

— Я вам очень признателен, — сказал Перегрин.

— Пустяки, ваше королевское высочество, — отозвался незнакомец. Он смазал замок и после непродолжительных манипуляций повернул ключ. — Прошу любить и жаловать.

Затем он отодвинул задвижку, язычок внутри замка громко щелкнул. Незнакомец толкнул дверь, и та слегка подалась.

— Идет как по маслу, — сказал мужчина. — Ну, мне пора, труба зовет.

— Погодите, — остановил его Перегрин. — Вот, выпейте за мое здоровье. — И он впихнул три полукроны в руку незнакомца.

— Никогда не откажусь, мистер. Спасибочки. Вот повезло так повезло.

Перегрин жаждал поскорее открыть дверь, но опасался, что незнакомец, малый явно любопытный, может увязаться за ним. Перегрин хотел осматривать «Дельфин» в одиночестве.

— Вы работаете где-то неподалеку? — спросил он.

— В проезде Карбой. У братьев Фипс. Лекарства и прочая дребедень. Я там сторожем. Прежде на лихтере служил, да дыхалка подвела. Ну, прощайте, сэр. Счастливо повеселиться с тамошними призраками. Желаю здравствовать.

— До свидания и спасибо.

Дверь с жутким скрипом отворилась, и Перегрин вошел в здание.

2

Ставней на окнах не было, и, несмотря на изрядный слой грязи, они пропускали достаточно света, чтобы можно было хорошенько разглядеть фойе. Оно оказалось на удивление просторным. Две лестницы с очаровательными коваными перилами поднимались полукругом и заканчивались круглой лестничной площадкой. Высоко над ней терялся в полумраке купол театра. Перегрин задрал голову, и ему показалось, что он различает в темноте люстру.

В глубине, по обеим сторонам фойе, едва различимые в потемках, угадывались два коридора, которые, по всей видимости, вели в ложи и оркестровую яму. Вход в партер, очевидно, находился где-то снаружи. Справа высилась весьма затейливая касса, несомненно, плод фантазии мистера Руби. Парочка непременных купидончиков с беззаботными улыбками на пухлых личиках повисли над решеткой кассы; подразумевалось, будто они подсчитывают дневную выручку. В темном углу виднелся бюст Шекспира из папье-маше на покосившемся пьедестале. Грязные, обшитые панелями стены, вероятно, когда-то были выкрашены в розовый цвет и позолочены.

Вонь стояла ужасная: крысы, гниль, грязь и, как предположил Перегрин, неистребимый запах бездомных, о которых говорил вахтер. Но как же восхитительно должен был выглядеть театр во времена королевы Виктории, даже невзирая на сомнительного вкуса декор мистера Руби! И как он удивительно хорошо сохранился!

Перегрин повернул к правой лестнице и увидел две надписи: «Бельэтаж» и «Парижский бар». Художник подрисовал снизу две указующие руки с кружевными манжетами на запястьях. Куда сначала — наверх или в оркестр? Наверх, решил Перегрин.

Он прошел мимо почерневших, осыпавшихся панелей, отметив про себя воздушную легкость лепнины, разделявшую их. Поднимаясь по лестнице, провел пальцем по железным перилам, но быстро отдернул руку, испачкавшись в невидимой пыли, и оказался в фойе бельэтажа. Обнаружилось, что обе лестницы вели с противоположных сторон на балкон, служивший продолжением основной лестничной площадки, которая нависла над нижним фойе, словно крыша портика. Три невысокие ступеньки вели с балкона на лестничную площадку. Вся конструкция держалась на весьма изящных железных колоннах.

В бельэтаже было значительно темнее, и Перегрин мог различить лишь парижский бар. Полки были на месте, но стойка исчезла. Видимо, весьма приличный кусок красного дерева либо украли, либо продали. Под ногами лежал изъеденный молью ковер, с окон свисали превратившиеся в лохмотья занавеси. Стекла, видимо, уцелели, поскольку уличный шум едва доносился сюда. Возможно, окна были забиты досками. Вокруг царили необычайная тишина, духота, затхлость, небытие.

«Даже мышь не прошмыгнет», — подумал Перегрин, и в это мгновение услышал дробное шуршание лапок. Что-то скользнуло по его ноге. Молодого человека резко передернуло, он сам удивился такой реакции. Он затопал ногами и едва не задохнулся в поднявшемся облаке пыли.

Перегрин направился к бару. Из темноты навстречу ему вышел подозрительный тип.

— Эй! — сдавленным голосом произнес Перегрин. Он остановился, незнакомец — тоже. Перегрин не смог бы сказать, сколько секунд он простоял, пытаясь унять сильно бьющееся сердце, пока не сообразил, что видит свое отражение.

В заднюю стенку бара было вставлено зеркало.

— Тьфу! — сплюнул Перегрин, готовый лягнуть себя за промашку.

Перегрин недавно бросил курить. Если бы у него сейчас были при себе сигареты, он непременно бы жадно затянулся. Вместо затяжки он засвистел, но звук в этом захламленном помещении звучал так глухо и уныло, что Перегрин умолк и направился через фойе к ближайшей двери, ведущей в зрительный зал.

Первое впечатление было ужасным. Он напрочь забыл о попадании бомбы, и поток солнечного света, лившийся сквозь проем в крыше театра, явился для него полной неожиданностью. Все выглядело как на рисунке углем, изображающем артобстрел: луч прожектора засек цель, находившуюся на пустой сцене. Там, в круге неяркого света, стоял сломанный стул, словно все еще дожидаясь одного из «замечательных актеров» мистера Руби. Позади стула чернело пятно с неровными краями. Казалось, там пролили ведро с краской. Перегрин не сразу догадался, что это, должно быть, та самая дыра, о которой говорил вахтер. Из-за потока света ее трудно было хорошенько разглядеть.

За исключением сверкающего пятна на сцене зрительный зал выглядел мрачно. Он имел классическую форму подковы и вмещал, по оценке Перегрина, около пяти сотен зрителей. Перегрин заметил, что плюшевые спинки кресел были отделаны металлом и что в зале четыре ложи. Над просцениумом свисала рваная бахрома — все, что осталось от занавеса.

Перегрин обошел бельэтаж и толкнул дверь директорской ложи. В нос ударила жуткая вонь. Перегрин попятился назад, открыл другую дверь в стене бельэтажа и обнаружил за ней железную лестницу, ведущую на сцену.

Перегрин неуклюже спустился по лестнице. Железные ступеньки, хоть и покрытые толстым слоем пыли, глухо позванивали под ногами.

Теперь он был на сцене, там, где и должен быть человек театра, и сразу почувствовал себя свободнее. Он даже развеселился, представив себя, хотя бы отчасти, хозяином театра. Перегрин вгляделся в поток солнечного света, в котором плясали, плавали, трепетали потревоженные его присутствием пылинки. Он встал на освещенное место рядом со сломанным стулом и посмотрел на зрительный зал. Контрасты света и тени производили странный завораживающий эффект, зал казался призрачным, и Перегрин смог легко вообразить его заполненным зрителями мистера Руби. Касторовые шляпы, капоры, шали, пелерины. Шелест программок. Ряды бледных кругов вместо лиц. «Потрясающе!» — подумал Перегрин и, для того чтобы охватить взглядом весь зал, сделал шаг назад.

3

Падать неожиданно даже с невысокой ступеньки всегда неприятно. Но упасть так, как рухнул Перегрин, — в глубокую яму, наполненную холодной смердящей водой, — чудовищно, кошмарно, все равно что провалиться в небытие. Несколько секунд Перегрин осознавал только то, что ему было нанесено оскорбление действием. Он тупо смотрел на безумный вихрь пылинок в луче света. Ощутив скользкое дерево под пальцами, затянутыми в перчатку, ухватился покрепче. Вокруг была ледяная зловонная вода, он погрузился в нее по горло и висел на руках.

«О господи! — подумал Перегрин. — И почему я не какой-нибудь Джеймс Бонд? Почему я не могу с помощью одних рук выбраться на поверхность? Господи, не дай мне утонуть в этой навозной жиже. Господи, не дай мне пасть духом».

Впрочем, все не так плохо, решил Перегрин, вес его тела — одиннадцать стоунов375 — не приходился целиком на руки. Его поддерживало на поверхности то, во что он провалился. Но что это было? И где он находился? В театральной уборной, превращенной подземными водами в колодец? Лучше не рассуждать. Лучше действовать. Он пошевелил ногами, и жуткие, отвратительные волны всколыхнулись до подбородка. Нащупать твердой опоры под ногами ему не удалось. «Как долго я смогу так висеть?» — подумал он. Хрестоматийная строчка всплыла в памяти: «Много ли пролежит человек в земле, пока не сгниет?»376

Что ему следует предпринять? Может быть, уподобиться лягушке, выпрыгивающей из воды? Стоит попробовать. По крайней мере, он сможет получше ухватиться за край. И он попробовал: оттолкнулся от воды, подпрыгнул и уперся ладонями в край сцены. На секунду ему показалось, что он вот-вот выберется, но ладони в насквозь промокших перчатках соскользнули назад по обветшалому краю. Он вновь пребывал в подвешенном состоянии. Вахтер? Если Перегрин долго не появится в конторе, пошлет ли вахтер кого-нибудь выяснить, почему он не вернул ключи? Но когда? Когда? И зачем он только отослал того малого с масленкой, что служит у братьев Фипс? Джоббинса. Может, стоит крикнуть? Существует ли на самом деле разбитое окно, через которое пробираются внутрь бродяги? Перегрин сделал глубокий вдох, и, раздувшись таким образом, слегка приподнялся над водой.

— Эй! Сюда! Джоббинс! — закричал он изо всех сил.

Крик прозвучал нелепо и поразительно глухо. Выдохнув, Перегрин вновь погрузился на прежний уровень.

Когда попытался прыгнуть, он возмутил не только воду. Неразличимый во тьме мягкий предмет плескался возле самого его подбородка. Вонь стояла омерзительная. Я не могу, подумал он, я не выдержу здесь. Пальцы его уже замерзли, руки одеревенели. Скоро, очень скоро, он перестанет ощущать руками край, останется только боль, и пальцы разожмутся. И что тогда? Плавать на спине в этой тошнотворной жиже и медленно замерзать? Задрав голову, Перегрин посмотрел на свои вытянутые руки. Ситуация предстала в совершенной очевидности: мышцы предплечья и кистей были страшно напряжены, пальцы ныли, а вокруг разливалась гниющая вода. Перегрин висел, потеряв счет времени, и вдруг понял, что наступает ужасный момент, когда тело перестанет его слушаться. Необходимо было что-то сделать. Немедленно. Еще одна попытка? Если бы было от чего оттолкнуться! А что, если до дна всего несколько дюймов? Но что представляло собой дно? Пол гримерной? Проход под сценой? Люк со сплошными стенками? Перегрин вытянул ноги и ничего не нащупал. Вода подступила ко рту. Он согнул ноги, оттолкнулся, подтянулся на руках и вынырнул из воды. Показался зрительный зал. Если бы он смог опереться локтями на край… Не вышло.

Но в тот момент, когда перед глазами смутно мелькнули бельэтаж и партер, он услышал звук, протяжный скрип, а еще через долю секунды увидел… что? Полоску света? И вновь услышал — кто-то кашлянул.

— Эй! — закричал Перегрин. — Сюда! Скорее! На помощь!

Он погрузился в воду и снова висел на пальцах. Но кто-то явно ходил по зданию. Шаги, приглушаемые ошметками ковра.

— Сюда! Ко мне, пожалуйста! На сцену.

Шаги замерли.

— Эй, вы слышите меня?! Ради бога, подойдите. Я провалился под сцену. Я тону. Почему вы не отвечаете? Кто вы?

Вновь зашлепали шаги. Где-то рядом хлопнула дверь. Та самая, через которую прошел он сам, сообразил Перегрин. Человек поднимался по лестнице. Вот он идет по сцене. Наконец-то.

— Кто вы? — спросил Перегрин. — Осторожнее, здесь дыра. И мои руки. Они в перчатках. Не наступите на мои руки. Помогите мне выбраться отсюда. Но будьте осторожнее. И скажите хоть что-нибудь.

Он запрокинул голову, вглядываясь в поток света. Чьи-то руки накрыли его пальцы, а затем обхватили запястья. В пятне света возник черный силуэт широкоплечего мужчины в шляпе. Перегрин вперился взглядом в лицо человека, но никак не мог его разглядеть.

— Это не трудно, — скороговоркой продолжал он. — Если вы сумеете хоть чуть-чуть подтянуть меня вверх, я выберусь.

Голова исчезла. Руки ухватились несколько иначе, и человек наконец заговорил:

— Отлично. Давайте.

Перегрин еще раз совершил прыжок, который сделал бы честь даже самой резвой лягушке, его подхватили под мышки, помогли вылезти на край сцены, и он распластался у ног своего спасителя. Он увидел дорогие ботинки, идеальные стрелки на брюках и полы пальто из тонкой шерсти. Перегрина била дрожь.

— Спасибо, — проблеял он. — Вы не представляете себе, как я вам благодарен. Господи, как же от меня несет.

Он встал на ноги.

Спасшему его безукоризненно одетому незнакомцу было на вид около шестидесяти. Перегрин наконец увидел лицо своего спасителя и подивился его необычайной бледности.

— Вы, видимо, мистер Перегрин Джей, — произнес тот. Голос звучал монотонно, бесстрастно и безапелляционно.

— Да, я… А откуда?..

— Мне сказали в агентстве недвижимости. Вам надо принять ванну и переодеться. Моя машина ждет на улице.

— Я не могу сесть в чью-либо Машину в таком виде. Извините, сэр, — отказался Перегрин. Его зубы отбивали чечетку. — Вы необыкновенно добры, но…

— Подождите секунду. Или нет. Идемте к выходу.

Перегрин, повинуясь жесту незнакомца, направился к двери, за которой была лестница, мужчина последовал за ним. Протухшая вода стекала с Перегрина, капала с кончиков перчаток, хлюпала и выплескивалась из ботинок. Они спустились и, пройдя через ложу и коридор, выбрались в фойе.

— Побудьте пока здесь. Я вернусь через минуту. — Незнакомец вышел под портик, оставив дверь открытой.

У входа Перегрин увидел «даймлер» с шофером за рулем. Перегрин стал подпрыгивать и размахивать руками, разбрызгивая вокруг воду, и тучи пыли осели на его промокшей одежде. Его спаситель вскоре вернулся вместе с шофером, который нес меховой коврик и теплое пальто.

— Полагаю, вам лучше раздеться, надеть вот это и закутаться в ковер. — Незнакомец протянул вперед руки, как будто собирался помочь Перегрину. Казалось, в нем борются искушение и отвращение. К своему изумлению, Перегрин заметил в его глазах нечто похожее на мольбу.

— Позвольте мне…

— Но, сэр, это невозможно. До меня противно дотрагиваться.

— Будьте так любезны…

— Нет, нет, это уж слишком.

Незнакомец повернулся и отошел. Руки он держал за спиной. Перегрин с некоторым удивлением отметил, что они дрожали. «О Боже! — подумал Перегрин. — Ну и денек сегодня. Надо что-то придумать и отделаться от него, но что?..»

— Позвольте вам помочь, — обратился шофер к Перегрину. — Вы, похоже, совсем окоченели?

— Я справлюсь. Мне бы только помыться.

— Не беспокойтесь, сэр. Все будет как надо. Оставьте одежду здесь, сэр. Я присмотрю за ней. А ботинки, наверное, лучше не снимать. Пальто вас маленько согреет, и ковер теплый. Готовы, сэр?

— Я не хочу быть вам обузой. Если бы я мог взять такси…

Незнакомец обернулся и посмотрел не в лицо Перегрину, но на его плечо.

— Я умоляю вас принять мое приглашение.

Весьма обеспокоенный экстравагантностью фразы, Перегрин не нашелся, что ответить.

Шофер быстро пошел вперед и открыл дверцы машины. Перегрин увидел газеты, разложенные на полу и заднем сиденье салона.

— Пожалуйста, проходите, — сказал его спаситель. — Я последую за вами.

Перегрин, шаркая ногами, прошел через портик и упал на сиденье. Подкладка пальто прилипла к телу. Перегрин получше закутался в ковер и попытался унять стучавшие зубы.

Какой-то мальчишка закричал: «Эй, глядите! Посмотрите на этого парня!» На улице появился сторож братьев Фипс и уставился на машину. Несколько человек остановились и показывали друг другу пальцем на Перегрина.

Когда его хозяин вышел из-под портика, шофер запер двери театра. Держа смердящую одежду Перегрина на вытянутой руке, он положил ее в багажник и сел за руль. В следующий момент они уже ехали по улице Речников.

Спаситель Перегрина сидел молча, глядя прямо перед собой. Перегрин выждал несколько секунд, а затем, пытаясь, и не без успеха, совладать со своим голосом, сказал:

— Я причиняю вам столько хлопот.

— Нет.

— Если бы… если бы вы были столь любезны отвезти меня в театр «Единорог», там я бы смог…

По-прежнему не поворачивая головы, мужчина произнес с чрезвычайной вежливостью:

— Я и впрямь буду вам весьма признателен, если вы позволите мне… — Он умолк, пауза длилась неоправданно долго. Затем он громко и отчетливо закончил: — …спасти вас. То есть я желал бы предоставить вам свой кров и услуги, чтобы вы привели себя в порядок. Я буду очень расстроен, если вы откажетесь. Страшно расстроен.

С этими словами он обернулся. Перегрин никогда не видел более неподходящего случаю выражения лица. Казалось, человек готов заплакать.

— Я несу ответственность, — продолжал странный незнакомец. — Если вы не дадите мне возможности исправить ошибку, я буду испытывать… чувство вины.

— Ответственность? Но…

— Нам недолго ехать. Друри-плейс377.

«О черт! — подумал Перегрин. — Ну и вляпался же я». Впрочем, вполне вероятно, что наиболее очевидное объяснение поведения незнакомца окажется ложным, спаситель Перегрина, возможно, всего-навсего душевнобольной человек, а шофер за ним присматривает.

— Я все-таки не понимаю, сэр… — начал Перегрин и осекся: на переднем сиденье о чем-то беззвучно беседовали.

— Слушаюсь, сэр, — сказал шофер, подъехал к агентству недвижимости и вышел из машины. В окне над крашеным подоконником возникло испуганное лицо сурового стража. Лицо исчезло, и мгновение спустя вахтер выскочил из конторы и, обогнув машину, подбежал к хозяину «даймлера».

— Сэр, мне очень, очень жаль, что так случилось, — подобострастно затараторил он. — Весьма прискорбно, уверяю вас. Но, как я уже сказал вашему шоферу, я предупреждал посетителя. — До сих пор он не смотрел на Перегрина, но теперь глянул на него с упреком. — Я предупреждал вас.

— Да-да, — подтвердил Перегрин. — Так оно и было.

— Вот, видите. Спасибо. Но уверяю вас…

— Хватит. Была проявлена вопиющая халатность. До свидания. — Голос незнакомца резко переменился, теперь он говорил так холодно и жестко, что Перегрин невольно вытаращил глаза. Вахтер же отпрянул, словно его пырнули ножом. Машина тронулась с места.

Заработала отопительная система. К тому времени, когда они пересекли реку, Перегрин уже немного согрелся и его начало клонить в сон. Незнакомец больше не проронил ни слова. Когда взгляд Перегрина случайно упал на зеркало заднего вида, расположенное на стороне пассажира, он обнаружил, что за ним наблюдают с явным отвращением. Или нет. Почти со страхом. Перегрин быстро отвернулся, но краем глаза заметил, как рука в перчатке изменила угол поворота зеркала.

«Ну ладно, — подумал озадаченный Перегрин, — я моложе и сильнее него. Думаю, я смогу за себя постоять, но ситуация, конечно, идиотская. Стоит раздеть человека, и он превращается в посмешище. Хорошо же я буду выглядеть, если брошусь бежать по Парк-лейн в добротном макинтоше и меховом коврике… К тому же и то и другое является собственностью моего преследователя!»

Они уже ехали по Парк-лейн, затем свернули в боковую улочку, а оттуда в тупик под названием Друри-плейс. Машина остановилась. Шофер вышел и позвонил у двери дома № 7. Когда он вернулся к машине, дверь отворилась и на пороге показался слуга.

Спаситель Перегрина произнес сравнительно бодрым тоном:

— Идти недалеко. По ступенькам и — прямо в дом.

— Прошу вас, сэр, — сказал шофер, открывая дверь. — Чуть-чуть осталось.

Деваться было некуда. Из прохожих на улице оказалось лишь трое элегантных мужчин, мальчик-посыльный и дама в чрезвычайно облегающем наряде и с маленькой собачонкой на руках.

Перегрин вылез из машины и, вместо того чтобы опрометью ринуться в дом, повел себя как высокий гость. Он нарочито медленно поднимался по ступенькам, оставляя за собой вонючие следы, а меховой коврик волочился за ним наподобие шлейфа. Слуга посторонился, давая ему пройти.

— Спасибо, — с достоинством проговорил Перегрин. — Как видите, я упал в грязную воду.

— Вижу, сэр.

— Провалился по горло.

— Как неприятно, сэр.

— Думаю, не мне одному, — заметил Перегрин.

Появился хозяин.

— Прежде всего вам надо принять ванну, — сказал он, — и что-нибудь горячительное, чтобы унять дрожь. Позаботьтесь, Мосон.

— Конечно, сэр.

— А потом зайдите ко мне.

— Слушаюсь, сэр.

Слуга отправился наверх. Спаситель Перегрина вел себя сейчас как совершенно нормальный человек, и Перегрин подумал, уж не примерещилось ли ему всякое в результате пережитого ужаса. Хозяин говорил что-то об эффективности горькой соли, добавленной в ванну, о кофе с ромом. Перегрин слушал в оцепенении.

— Мне и вправду очень жаль, что я доставил вам столько хлопот. Вам, должно быть, противно иметь со мной дело, а ведь во всем виноват я сам.

— Но почему?!.. Да, Мосон?

— Не поднимется ли наш гость наверх, сэр?

— Конечно, конечно. Отлично.

Перегрина проводили наверх, в жаркую, приятно пахнущую ванную.

— Я подумал, что вы, сэр, не будете возражать против запаха сосны, — сказал Мосон. — Надеюсь, температура воды юс устраивает? Могу я пожелать вам легкого пара, сэр?

— Можете, — растроганно отозвался Перегрин.

— Видимо, я могу уже забрать коврик и пальто. И ботинки, — добавил Мосон. невольно изменив интонацию. — Банное полотенце на вешалке, горячий ром с лимоном рядом с ванной. Будьте так любезны, сэр, позвоните, когда будете готовы.

— Готов к чему?

— Одеться, сэр.

Похоже, выяснять, во что одеться, стало бы пустой тратой времени, посему Перегрин сказал лишь «спасибо». Мосон тоже сказал «спасибо» и вышел.

Ванна оказалась несравненным блаженством. Аромат сосны. Удобная щетка на длинной ручке. Мыло с сосновым запахом. И горячий ром с лимоном. Перегрин перестал дрожать, намылился с ног до головы, растер себя щеткой так, что кожа покраснела, окунулся в воду, вынырнул, выпил и попытался трезво оценить ситуацию. Это ему не удалось. Слишком много всего случилось. Через некоторое время он сообразил, что у него начинает кружиться голова. Нехотя, с отвращением, Перегрин встал под холодный душ, который привел его в норму. Растеревшись полотенцем и облачившись в махровый халат, он позвонил. Чувствовал он себя великолепно.

Вошел Мосон, и Перегрин сказал ему, что хотел бы позвонить, чтобы ему привезли одежду, не признаваясь, что на самом деле он толком не знал, куда звонить. Джереми Джонса, с кем он вместе снимал квартиру, наверняка нет дома, а домработница сегодня выходная. В театр «Единорог»? Кто-нибудь там должен быть, но кто?

Мосон проводил его в спальню, где был телефон. Кроме того, на кровати была разложена одежда.

— Думаю, размер вам подойдет, сэр, — сказал Мосон. — Мой хозяин надеется, что вы не откажетесь временно воспользоваться этой одеждой.

— Да, но послушайте…

— Мой хозяин будет очень признателен, если вы не станете возражать. Что-нибудь еще, сэр?

— Честное слово, я…

— Мистер Кондукис рад приветствовать вас в своем доме, сэр, и надеется, что вы спуститесь к нему в библиотеку.

Кондукис? Кондукис! С тем же успехом Мосон мог бы сказать «Онассис». Неужели это действительно был мистер Василий Кондукис? Чем больше Перегрин размышлял над этим вопросом, тем больше склонялся к положительному ответу. Но что, скажите на милость, понадобилось мистеру Василию Кондукису в разрушенном театре на южном берегу Темзы в пол-одиннадцатого утра, когда по всем правилам он должен был предаваться порочной праздности, плавая на собственной яхте где-нибудь в Эгейском море? И что ему, Перегрину, понадобилось в доме мистера Василия Кондукиса, сверкавшем (как вдруг осенило молодого человека) той изысканной и неподдельной роскошью, с которой Перегрин никогда не рассчитывал где-либо столкнуться, разве что на страницах определенного сорта романов. Впрочем, подобную литературу он все равно не читал.

Он оглядел комнату и почувствовал, что ему следовало бы скорчить презрительную мину. Мол, знаем мы, откуда взялось все это богатство. Затем он взглянул на одежду, лежавшую на кровати, и у него возникло впечатление, что ему предложили сыграть роль в костюмном спектакле. Он рассеянно взял в руки пестрый галстук, положенный рядом с рубашкой из плотного шелка, и прочел на этикетке: «Шарве». Где он читал про Шарве?

«Не хочу это надевать», — подумал Перегрин, сел на кровать и набрал подряд несколько номеров. Безуспешно. В театре не отвечали. Тогда он оделся. Хотя костюм был сшит в несколько консервативном стиле, Перегрин, к собственному изумлению, выглядел в нем весьма прилично. Даже ботинки пришлись впору.

Заготовив короткую речь, Перегрин спустился вниз, где его поджидал предупредительный Мосон.

— Вы сказали «мистер Кондукис»? — спросил Перегрин.

— Да, сэр, мистер Василий Кондукис. Будьте любезны, следуйте за мной, сэр.

Мистер Кондукис стоял перед камином в комнате, называемой библиотекой. Перегрин недоумевал, как он умудрился не узнать человека, чьи фотографии так часто появлялись в газетах, чему, по слухам, сам объект пристального общественного внимания решительно противился. У мистера Кондукиса был оливковый, почти смуглый, цвет лица и неожиданно светлые глаза. Ничего особенного Перегрин в них не усмотрел, такие глаза и кожа могли быть у кого угодно. Однако линия рта привлекала внимание, она свидетельствовала одновременно о жестокости и ранимости. Тяжелый подбородок, черные курчавые волосы, седеющие на висках, и общее впечатление огромного богатства.

— Входите, — пригласил мистер Кондукис. — Да, входите.

Говорил он мягким тенорком. Был ли заметен иностранный акцент? Пожалуй, только легкая шепелявость.

Перегрин подошел к камину. Взгляд мистера Кондукиса был упорно направлен на руки гостя.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он. — Пришли в себя?

— Да, спасибо. Не знаю, как вас благодарить, сэр. А что касается одежды, которую вы мне одолжили, то мне все-таки кажется…

— Она подошла?

— Да, спасибо.

— Это самое главное.

— Если не считать того, что она принадлежит вам, — сказал Перегрин, сопровождая высказывание легким смешком, дабы оно не прозвучало чересчур напыщенно.

— Я же говорил вам, я несу ответственность. Вы могли… — Тут голос изменил мистеру Кондукису, и он закончил фразу, беззвучно шевеля губами: — … утонуть.

— Поговорим начистоту, сэр! — приступил Перегрин к произнесению заготовленной речи. — Вы спасли мне жизнь. Сколько бы я мог провисеть на руках, пока бы они мне не отказали? А затем… затем и в самом деле утонул бы в этой отвратительной жиже.

— И виноват был бы я, — чуть слышно произнес мистер Кондукис.

— Но почему?! Какое вы имеете отношение к дыре на сцене «Дельфина»?!

— Это моя собственность.

— О, да это же замечательно! — воскликнул Перегрин, прежде чем успел подумать, как будут восприняты его слова.

— Почему вы так считаете?

— Я хотел сказать, как замечательно владеть таким очаровательным маленьким театром.

— В самом деле? — Мистер Кондукис смотрел на Перегрина с полнейшей невозмутимостью. — Замечательно? Очаровательный? Вы, должно быть, занимаетесь историей театра?

— Не совсем. То есть я не специалист по истории театра. Да, в общем, вовсе к ней отношения не имею. Но я работаю в театре, и меня страшно привлекают старые здания.

— Понимаю. Выпьете со мной? — предложил мистер Кондукис, не оставляя деревянной манеры держаться. — Уверен, вы не откажетесь. — И он направился к столику с подносом.

— Ваш слуга уже снабдил меня очень крепким и удивительно бодрящим горячим ромом с лимоном.

— Уверен, вам не повредит еще один коктейль. Здесь для него есть все необходимые ингредиенты.

— Совсем чуть-чуть, — попросил Перегрин. Он ощущал некую расслабленность, в голове слегка шумело, но он по-прежнему чувствовал себя великолепно.

Мистер Кондукис занялся выпивкой. Он приготовил для Перегрина дымящийся ароматный коктейль, а себе налил из кувшина. «Ячменного отвара?» — подумал Перегрин.

— Присядем. — Он бросил на Перегрина быстрый, ничего не выражающий взгляд и произнес: — Вы, наверное, недоумеваете, почему я оказался в театре? Речь идет о сломе и новом строительстве. Я сейчас прокручиваю в голове этот вопрос и хотел вновь осмотреть место. В агентстве недвижимости мне сказали, что вы направились туда.

Он сунул два пальца в карман жилета и вытащил визитную карточку Перегрина. В руках мистера Кондукиса она выглядела чудовищно неопрятно.

— Вы хотите снести «Дельфин»? — спросил Перегрин и ужаснулся нарочитой развязности, прозвучавшей в его голосе. Он глотнул рома. Напиток оказался необычайно крепким.

— Вам не нравится эта затея, — заметил мистер Кондукис скорее утвердительным, чем вопросительным тоном. — Есть ли у вас на то причина, кроме любительского интереса к подобным зданиям?

Будь Перегрин абсолютно трезв и облачен в свою собственную одежду, возможно, он пробормотал бы какую-нибудь ничего не значащую фразу и постарался побыстрее убраться из дома мистера Кондукиса, чтобы более никогда не встречаться с его хозяином. Однако несколько чуждые ему обстановка и одеяние сделали свое дело.

Перегрин взволнованно заговорил. Он говорил о «Дельфине» и о том, как, должно быть, выглядел театр во времена Адольфуса Руби, столь пышно украсившего его. Описал, каким, прежде чем провалиться в яму, представил себе зрительный зал — чистым, сверкающим в огнях люстр, уютным, заполненным публикой, переговаривающейся в ожидании спектакля. Он сказал, что таких театров, как «Дельфин», больше не осталось и что у него отличная планировка и на удивление большая сцена, на которой можно ставить любые пьесы.

Перегрин увлекся и позабыл о мистере Кондукисе, а также о том, что ром больше пить не следовало. Он говорил без умолку и уже ни к кому конкретно не обращаясь.

— Вы только подумайте, — восклицал Перегрин, — там можно было бы устроить сезон комедий Шекспира! Представьте себе «Двенадцатую ночь» в «Дельфине»! А если бы еще у нас была баржа… — мы бы назвали ее «Серый дельфин», — то публика могла бы прибывать в театр по воде. Перед представлением мы поднимали бы флаг с ужасно симпатичным дельфинчиком. И мы играли бы эти комедии легко, живо, изящно и с тем упоением, с которым никогда, никогда не играются пьесы другого автора!

Теперь он расхаживал по библиотеке Мистера Кондукиса, рассеянно взирая на тисненые переплеты собраний сочинений и на картину, которую позже припомнит с изумлением. Он размахивал руками. Он кричал.

— Никогда прежде в Лондоне не было такого, никогда с тех пор, как Бербедж378 переехал с театром из Шордича в Саутуорк. — Оказавшись рядом со своим стаканом, Перегрин одним махом опрокинул в себя его содержимое. — И заметьте себе, никакой особой элегантности. Никакого шика, боже сохрани! И никаких стилизаций тоже, просто хороший театр, где хорошо делают свое дело, и все. А кроме того, — не унимался Перегрин, — театр, где ставят пьесы, которые не принадлежат ни к какому методу или движению, направлению, периоду или любой другой напасти. Вот что важно.

— Вы опять имеете в виду Шекспира? — послышался голос мистера Кондукиса. — Если я правильно вас понял.

— Конечно, его! — Перегрин вдруг вспомнил о присутствии мистера Кондукиса. — О черт!

— Что-нибудь не так?

— Боюсь, я немного пьян, сэр. Ну не то чтобы пьян, но несколько потерял контроль. Я очень извиняюсь. Думаю, мне пора домой. Вещи, которые вы мне столь любезно одолжили, я, разумеется, верну. При первой же возможности. Так что, если вы меня простили…

— Кем вы работаете в театре?

— Я ставлю пьесы и сам написал две.

— Я ничего не знаю о театре, — веско произнес мистер Кондукис. — Вы пользуетесь каким-либо успехом?

— В общем да, сэр. Я так думаю. Конечно, пробиться нелегко, я не богач, но дела идут неплохо. Последние три месяца у меня работы хоть отбавляй, думаю, я сейчас на подъеме. По крайней мере, надеюсь, что так оно и есть. До свидания, сэр.

Перегрин протянул руку. Мистер Кондукис отшатнулся от нее с выражением едва ли не ужаса на лице.

— Прежде чем вы уйдете, — сказал он, — я хотел бы показать вам одну вещь, которая вас наверняка заинтересует. Можете уделить мне еще немного времени?

— Разумеется.

— Эта вещь находится здесь, — пробормотал мистер Кондукис и подошел к бюро, являвшего собой, по мнению Перегрина, баснословную редкость. Он последовал за хозяином и увидел, как тот открывает ящичек, выстланный тонким шелком.

— Какая красивая вещь, — сказал Перегрин.

— Красивая? — переспросил мистер Кондукис с тем же недоумением, с каким он и раньше переспрашивал своего гостя. — Вы говорите о бюро? Его отыскали по моему заказу. Сам я ничего не смыслю в подобных делах. Но не бюро я вам хотел показать. Взгляните-ка вот на это. Давайте придвинем стол.

Он вынул из ящичка маленький деревянный письменный прибор викторианской эпохи, сильно подержанный, заляпанный пятнами и не представлявший, на взгляд Перегрина, никакой ценности. Видимо, им когда-то пользовался ребенок. Мистер Кондукис положил прибор на стол, стоявший у окна, и придвинул к нему стул. У Перегрина возникло такое чувство, словно все, что он видит, происходит во сне, но сон этот снится не ему, а кому-то другому. «Да нет, со мной все в порядке, — подумал он, — я не слишком пьян. Я в том завидном, хоть и смешном, состоянии, когда кажется, что все к лучшему в этом лучшем из миров».

Он сел за стол, а мистер Кондукис, стоя поодаль на приличном расстоянии, открыл маленький прибор, нажал ухоженным большим пальцем на деревянную пластину, и снизу выскочило второе дно. Хорошо знакомое и немудреное устройство, недоумевал Перегрин, неужто этим его хотели удивить? В тайнике лежал сверток размером не более половинки селедки и приблизительно такой же формы. Выцветший темно-желтый шелк был перевязан обрывком потрепанной ленточки. Мистер Кондукис взял в руку нож для разрезания бумаги. «Всему, чем он владеет, — подумал Перегрин, — нашлось бы место в музее. Это напрягает». Хозяин дома воспользовался ножом как раздаточной вилкой, приподняв на лезвии шелковый сверток и подавая его, словно официант в ресторане, Перегрину.

Сверток соскользнул с ножа, упал несколько в стороне от того места, где прежде лежал, и под ним обнаружился выцветший лист бумаги. Перегрин, которому уже трудновато было удерживать зрение в фокусе, увидел, что на листке было написано меню и стояла дата шестилетней давности. Перед глазами расплылся заголовок: «Паровая яхта «Каллиопа». Отплытие из Вильфранша. Праздничный ужин» — и чья-то эффектная и неразборчивая подпись, сделанная наискось поверх дюжины других автографов. Большая белая рука быстро накрыла листок, а затем убрала его.

— Это ерунда, — быстро проговорил мистер Кондукис, — к делу совершенно не относится.

Он подошел к камину, голубоватое пламя взметнулось и стало красным. Мистер Кондукис вернулся к столу.

— Интерес представляет сверток. Откройте его, пожалуйста.

Перегрин с готовностью дернул за кончики ленты, и шелковый сверток раскрылся. В нем лежала перчатка.

Детская перчатка. Заляпанная пятнами, по всей видимости оставленными водой, она была цвета старого пергамента и покрыта мелкими морщинками, словно лицо древнего старца. Перчатку украшала изящная вышивка из миниатюрных роз, золотых и алых. К конической краге была приделана золотая кисточка, почерневшая от времени и растрепавшаяся. Перегрин в жизни не видел вещи, которая бы так тронула его сердце.

Под перчаткой лежали два сложенных листка бумаги, сильно выцветших.

— Прочтите их, пожалуйста, — попросил мистер Кондукис. Он вновь отошел к камину.

Перегрин коснулся перчатки и ощутил необычайную тонкость кожи. «Козленок, — подумал он. — Перчатка сделана из кожи козленка. Разве она не высыхает с годами?» Но нет, на ощупь кожа была мягкой, податливой, словно козленка только что закололи. Перегрин осторожно вытащил листки из-под перчатки. Бумага порвалась на сгибах и была покрыта бурыми пятнами. Он развернул больший листок, и тот распался на две половинки. Перегрин сосредоточился, и ему удалось разобрать слова:

«Эта перчаточка и записка при ней была подарена моей прапрабабушке ее лучшей подругой, мисс или миссис Дж. Харт. Моя дорогая бабушка не раз говаривала, что перчатка принадлежала Шекспиру. Взгляните особо на метку изнутри краги.

М. И.

23 апреля 1830 г.»

Записка представляла собой маленький обрывок бумаги. Сильно поблекшая надпись была сделана столь угловатым и неразборчивым почерком, что Перегрин сначала принял буквы за иероглифы и подумал, что ему их ни за что не прочесть. Но затем ему показалось, что он начинает различать буквы, которые постепенно сложились в слова. В библиотеке царила тишина. Слышно было, как потрескивает огонь. В комнате наверху раздались и смолкли шаги. Перегрин слышал, как бьется его сердце.

Он читал:

«Сработана моим отцом для моего сына к его XI годовщине и с той поры не надевана».

Перегрин сидел в некотором оцепенении и смотрел на перчатку и документы. Мистер Кондукис оставил нож для разрезания бумаги на столе. Перегрин просунул кончик из слоновой кости в крагу, осторожно приподнял и вывернул ее. Внутри была метка, сделанная тем же неразборчивым почерком — Г. Ш.

— Но как… — отрешенно произнес Перегрин, — как она к вам попала? Кому она принадлежит?

— Мне, — словно издалека послышался голос мистера Кондукиса, — естественно.

— Но… где вы ее нашли?

Последовало долгое молчание.

— В море.

— В море?

— Во время путешествия шесть лет назад. Я купил ее.

Перегрин взглянул на хозяина дома. Как побледнел мистер Кондукис и как странно держится!

— Ящичек, то есть этот дорожный письменный прибор, — сказал он, — был семейной реликвией. Прежний владелец обнаружил второе дно лишь незадолго до…

Мистер Кондукис умолк.

— Незадолго до чего? — подхватил Перегрин.

— Незадолго до своей смерти.

— Вы показывали перчатку специалистам? спросил Перегрин.

— Нет. Несомненно, стоит обратиться в какой-нибудь музей или, например, к Сотби.

Он говорил так бесстрастно, так монотонно, что Перегрин вдруг усомнился, осознает ли мистер Кондукис, чем владеет. Перегрин стал подыскивать соответствующие выражения, чтобы выяснить это обстоятельство, не обидев гостеприимного хозяина, но тот продолжил:

— Я не слишком вдавался в подробности, но, как я понимаю, возраст мальчика в год его смерти и возраст, указанный в записке, совпадают, а дедушка действительно был перчаточником.

— Да.

— Инициалы же на краге действительно соответствуют инициалам ребенка.

— Да. Гамнет Шекспир.

— Именно, — подытожил мистер Кондукис.

Глава вторая

Мистер Гринслейд

1

— Я все знаю, Джер, — сказал Перегрин, — можешь не повторять как попугай. Я знаю, что жульничества вокруг Шекспира всегда хватало, а после четырехсотлетнего юбилея, похоже, стало еще больше. Я знаю, как малевали якобы старинные портреты с особым упором на большие залысины, как подделывались подписи, как выплывали на свет божий «украденные и неизвестные ранее копии», как вдруг обнаруживались документы, оказывавшиеся подделкой, и много чего другого. Можно привести кучу доводов против того, что перчатка подлинная. Но ты пойми, когда передо мной выложили все эти вещи, у меня голова пошла кругом.

— И не только от них, я думаю. Ты чуть не утонул, почти напился, разоделся в шмотки миллионера и, кроме того, все время был на стреме, опасаясь приставаний со стороны хозяина дома.

— Нет, он не из таких, я почти уверен.

— Но ты же сам говорил, что вел он себя по меньшей мере странно.

— Ужасно странно, но он не голубой.

— Что ж, тебе виднее, — сказал Джереми Джонс, склонился над рабочим столом и сделал аккуратную прорезь в куске картона. Он работал над макетом для клубной постановки исторической пьесы. Секунду спустя он отложил в сторону бритву и взглянул на Перегрина.

— Ты смог бы ее нарисовать? — спросил он.

— Можно попытаться.

И Перегрин попытался. На самом деле он очень отчетливо помнил перчатку и сделал довольно приличный рисунок.

— На вид все в порядке, — сказал Джереми. — Конец шестнадцатого века. Выделана как надо. Кисточка, вышивка, расширение у запястья. А какая кожа?

— О, тончайшая. Желтая, мягкая, сморщенная и старая-престарая.

— Перчатка, возможно, действительно принадлежит елизаветинской эпохе, но письмо — наверняка подделка.

— Но почему ты так уверен? Никто ведь не пытался нажиться на этих вещах.

— А вот об этом ты ничего не знаешь. У кого твой приятель Кондукис купил их?

— Он не сказал.

— И кто такая М. И., — чья дорогая бабушка говаривала, что перчатка принадлежала Шекспиру?

— Откуда мне знать! Но вспомни, прапрабабушка получила все это добро от некоей миссис Дж. Харт. А Джоан Харт…

— Урожденная Шекспир, которой брат по завещанию отписал носильные вещи. Такие «убедительные» детали — не проблема для ловкого мошенника. Но конечно, специалистам перчатку и записку показать следовало бы.

— Я же тебе говорил, я предлагал ему. «Почему бы не отнести реликвии в музей Виктории и Альберта», — сказал я. А он глянул на меня так, как он умеет, исподтишка, пугливо, пустыми глазами… я даже не могу толком описать этот взгляд… и замкнулся, словно устрица.

— Уже само по себе подозрительно, — усмехнулся Джереми и продолжил: — «Жаль, не видал я!»

— Что ж, тогда я тебе отвечу: «Вас бы дрожь взяла».

— «Все может быть»379. Что мы знаем о Кондукисе?

— Точно не припомню, — сказал Перегрин. — Он вроде бы из тех жутких магнатов. Что-то я читал о нем в воскресном приложении к «Санди»380. О том, как он ненавидит быть на виду и шарахается от всех, как Грета Гарбо. И как он не участвует ни в каких светских развлечениях, но считается весьма щедрым филантропом, хотя не афиширует свою благотворительность. Кажется, мать у него русская, отец англо-румынского происхождения.

— На чем он разбогател?

— Не помню. Разве не на нефти, как обычно? «Таинственный Мидас» — таков был заголовок статьи, и его фотография рядом, на которой он выглядел ужасно мрачно, а также байка о том, как он пытался увильнуть от фотокамеры, но фотограф все-таки щелкнул его на крыльце банка. Я прочел обо всем этом в очереди у дантиста.

— Не женат?

— Кажется, нет.

— Как ты с ним расстался?

— Он просто вышел из комнаты, а потом пришел его слуга и сказал, что машина ждет меня, чтобы отвезти домой. Он отдал мне мою кошмарно вонючую записную книжку и сказал, что одежду отослали в чистку, но предполагается, что она испорчена безнадежно. Я пробормотал что-то о мистере Кондукисе, но слуга сказал, что мистер Кондукис беседует с Нью-Йорком и «поймет», если я уйду не попрощавшись. После чего я убрался. Мне, наверное, следует отправить ему открыточку с благодарностями.

— Наверное. Значит, он владеет «Дельфином» и собирается снести его, чтобы построить на его месте еще один железобетонный улей?

— Сейчас он «прокручивает в голове этот вопрос».

— Чтоб у него мозги заклинило, — высказал пожелание Джереми Джонс.

— Джер, ты должен пойти и посмотреть на него, — сказал Перегрин. — Ты обалдеешь. Кованые железные перила, купидоны, кариатиды. Этакая чудная смесь из модных штучек начала и середины викторианской эпохи, архитектура же просто божественная. О господи, как подумаю, что можно было бы из него сделать…

— А этот отвратительный дряхлый Крез…

— Лучше не говори.

И два молодых человека, единодушные в своем возмущении и отчаянии и полные неистраченного энтузиазма, обменялись понимающими взглядами.

Они вместе учились в театральной школе, и оба решили, что по своим склонностям и возможностям более годятся для постановочной работы, нежели для актерской. Джереми стал художником-декоратором, а Перегрин — режиссером. Они работали вместе и порознь над спектаклями-однодневками, затем их стали приглашать более престижные театры в провинции и, наконец, их заметили и в Лондоне. Оба были более или менее известны в театральном мире, и оба время от времени переживали тоскливые нервозные простои. В настоящий момент Перегрин довел до благополучного завершения постановку в театре «Единорог» и подвергся мучительному испытанию дебютом в качестве автора пьесы, прошедшей за пределами Лондона. Джереми был занят обдумыванием декорации для театра масок, которую он собирался представить на международный конкурс театральных художников.

Он недавно стал совладельцем маленького магазинчика на Уолтон-стрит, где продавали, по его собственному выражению, «классное барахло: кошельки времен короля Якова, корсажи и чудные гульфики». Джереми был фанатиком подлинности вещей и в последнее время начал приобретать репутацию эксперта.

Большая часть заработка Джереми и Перегрина шла на плату за квартиру и ее обстановку. Дружба их крепла день ото дня, чего никак нельзя было сказать об их финансовом положении. Что касается женщин, то оба друга переживали сейчас период разочарований. Джереми недавно расстался со взбалмошной блондинкой. Перегрин, который был вынужден терпеть неожиданные визиты капризной дамы, воспринял их разрыв с облегчением.

Сам Перегрин мирно, без скандалов порвал с одной актрисой, которая, к счастью, обнаружила, что ей не менее скучно с Перегрином, чем ему с ней. Они расстались почти без обид друг на друга, и сейчас сердце Перегрина было свободно, чему он был несказанно рад.

Перегрин был высок, темноволос, в его внешности и манерах проскальзывало что-то мальчишеское. Невысокий рыжеволосый Джереми держался грубовато, пряча под нарочитой суровостью влюбчивость и душевную ранимость. Они были ровесниками, обоим исполнилось двадцать семь. Квартира, которую они снимали, находилась на последнем этаже бывшего склада на восточном берегу Темзы. Именно из окна квартиры примерно неделю назад Перегрин, на досуге разглядывая в бинокль окрестности, заметил здание «Дельфина», догадался о его предназначении и вычислил местонахождение старого театра.

— Мне и сейчас нравится на него смотреть, — сказал он, подходя к окну. — Вон он. Я провел там самые жуткие полчаса в моей жизни, меня должно воротить от него, как черта от ладана, но я же люблю его еще больше, чем прежде. Знаешь, если Кондукис снесет «Дельфин», честное слово, я не смогу здесь оставаться, не выдержу такого зрелища.

— Может, устроить засаду и броситься ему в ноги с воплями: «О, сэр, будьте так добры, пощадите «Дельфин», умоляем вас!»

— Я могу тебе точно сказать, какова будет реакция. Он отвернется от нас, как от смердящих попрошаек, и скажет своим загробным голосом, что ничего не смыслит в таких делах.

— Интересно, сколько это может стоить?

— Реставрация? Наверняка сотни тысяч, — мрачно ответил Перегрин. — Интересно, думали ли об этом в Управлении государственными театрами. И вообще, кому-нибудь приходила в голову такая идея? Существует ли какое-нибудь общество по охране древних памятников?

— Существует. Но «я ничего не смыслю в таких делах», — насмешливо напомнил Джереми и занялся макетом.

С некоторой долей сожаления, в котором он бы и под пыткой не признался, Перегрин начал укладывать вещи мистера Кондукиса. Костюм из черного как уголь твида, был сшит потрясающим портным. Перегрин выстирал и выгладил носки, белье, рубашку, которые он носил в течение сорока минут, и взял у Джереми коробку, предназначавшуюся для упаковки макета.

— Я найму посыльного, — сказал он.

— Это еще зачем?

— Не знаю. Мне неудобно тащиться самому.

— Все, что от тебя требуется, — отдать коробку расфуфыренному лакею.

— Я буду чувствовать себя идиотом.

— Сдурел, — отозвался немногословный Джереми.

— Я не хочу туда возвращаться. Все было так странно. Необыкновенно, конечно, но в то же время как-то страшновато. Этакая сказка на современный лад.

— Ошалевший молодой драматург и добросердечный отшельник.

— Не знаю, добросердечен ли мистер Кондукис, но должен признать, что действительно ошалел, увидев перчатку. Знаешь что?

— Что?

— В связи с перчаткой у меня возникла идея.

— Надо же. И что за идея?

— Пьесы. Я не хочу ее сейчас обсуждать.

— И не надо раньше времени болтать, — согласился Джереми. — Разговорами можно все загубить.

— Золотые слова.

Оба замолчали. Снизу послышалось металлическое позвякивание почтового ящика.

— Почту принесли, — заметил Джереми.

— Вряд ли что-нибудь есть для нас.

— Счета.

— Глядеть на них не хочу. Мне страшно, — вздохнул Перегрин.

— А может, там письмо от мистера Кондукиса с предложением усыновить тебя.

— Ха-ха-ха.

— Пойди и посмотри, — сказал Джереми. — Ты действуешь на нервы своим нытьем. Пробежка вниз по лестнице и обратно пойдет тебе на пользу.

Перегрин дважды прошелся по комнате и рассеянно вышел за дверь. Он медленно спустился по скрипучей лестнице и сунул руку в почтовый ящик. Там лежали три счета (два из них предназначались лично ему) и письмо. На конверте было отпечатано: «Перегрину Джею, эсквайру. Послано с нарочным».

Сам не зная почему, Перегрин не вскрыл конверт сразу. Он вышел на улицу и побрел по почти пустынному тротуару, пока не дошел до проема между домами, откуда был виден Саутуорк. Впоследствии он говорил, что в тот момент его муза-потаскушка, как он любил ее называть, ерошила длинными ногтями его волосы. Перегрин стоял, тупо уставясь на склад, за которым маячил «Дельфин». Возможно, там же располагалась контора братьев Фипс, где работал давешний малый с масленкой, Джоббинс. Ветер с реки дул Перегрину прямо в лицо. Ниже по течению раздались гудки. И почему, вдруг заинтересовался Перегрин, все речники начинают гудеть одновременно? Правую руку он держал в кармане пиджака, перебирая пальцами письмо.

Со странным предчувствием удивительных перемен он резким движением вытащил письмо из кармана и вскрыл конверт.

Пятью минутами позже Джереми услышал грохот входной двери и топот по лестнице. Перегрин появился бледный как смерть и явно лишившийся дара речи.

— Господи, ну теперь-то что стряслось? — изумился Джереми. — Кондукис попытался тебя похитить?

Перегрин сунул ему в руку письмо.

— Вот, — сказал он. — Прочти, черт возьми.

«Уважаемый мистер Джей, — прочел Джереми. — Мистер В. М. Дж. Кондукис поручил мне уведомить вас о том, что он заинтересовался вопросом о театре «Дельфин», предмете вашей с ним сегодняшней беседы. Мистер Кондукис хотел бы обсудить вопрос в деталях. С этой целью он предлагает вам явиться в контору фирмы «Консолитейтид Ойлс» для переговоров с мистером С. Гринслейдом, которому поручено заниматься этим вопросом. Адрес фирмы и сопроводительная записка прилагаются.

Я взял на себя смелость назначить вашу встречу с мистером Гринслейдом на завтра (в среду) в 11.30. Если это время вас не устраивает, будьте добры позвонить секретарю мистера Гринслейда сегодня до 5.30 вечера.

Мистер Кондукис просил меня убедить вас не беспокоиться о предметах гардероба, которые он был рад предложить вам после крайне неприятного инцидента, ответственность за который, по искреннему убеждению мистера Кондукиса, лежит исключительно на нем. Он понимает, что ваши вещи безнадежно испорчены, и надеется, что вы позволите ему компенсировать ваши потери таким образом, хотя полностью осознает небезупречность подобного жеста. Одежда, между прочим, совершенно новая. Однако, если у вас возникнут иные соображения, мистер Кондукис готов возместить вам убытки более общепринятым способом.

Мистер Кондукис не будет вступать с вами в прямые контакты по поводу проблем, которые могут возникнуть в связи с театром «Дельфин», и не желает, чтобы его беспокоили по этому делу. Мистер Гринслейд наделен всеми полномочиями для ведения переговоров на всех уровнях.

С уважением, искренне ваш

М. Смайтимен

(личный секретарь мистера Кондукиса)»

— Быть такого не может, — произнес Джереми, гладя из-под очков.

— Может. Ты ведь сам видишь.

Джереми перечел письмо.

— Ладно, — сказал он, — по крайней мере, он не желает тебя видеть. Мы возвели на него напраслину.

— Слава богу, мне не придется встречаться с ним.

— Ты, видно, был потрясающе красноречив, мой бедный Перегрин.

— Не помню, но похоже на то. К тому же я был под мухой.

— Сдается мне, — вдруг ни с того ни с сего брякнул Джереми, — он однажды пережил кораблекрушение.

— Кто?

— Кондукис, балда. Кто же еще? На своей яхте.

— Его яхта называлась «Каллиопой»?

— Именно. Она затонула, я точно знаю.

— Возможно, неприятность со мной напомнила ему о пережитом.

— Послушай, — сказал Джереми, — с чего это мы так разволновались? Что, собственно, происходит? Ты осматривал разрушенный театр, упал в гнилую жижу, из которой тебя извлек владелец здания, оказавшийся мультимиллионером. Ты в своей незамысловатой манере произнес речь о необычайных достоинствах «Дельфина», а богач задумался, не выгоднее ли использовать здание, чем просто его снести, и направил тебя к одному из своих клевретов. Из-за чего дергаться-то?

— Любопытно, понравился бы мне М. Смайтимен, если бы я с ним познакомился, и не ополчусь ли я на С. Гринслейда с первой же секунды. Или он на меня.

— Да какая разница, черт побери? Ты придаешь слишком большое значение личным отношениям. С женщинами ведешь себя по-дурацки. Теперь вот заподозрил бедного мистера Кондукиса в неблаговидных намерениях, а он даже видеть тебя больше не желает!

— Как ты думаешь, оставить этот шикарный наряд? — спросил Перегрин с ноткой счастливого изумления в голосе.

— Конечно. С твоей стороны было бы грубостью, мелочностью и даже вульгарностью вернуть сей дар в придачу с чванливой запиской. Старина Кондукис хочет подарить тебе новехонькие тряпки, потому что свои ты загубил в выгребной яме. Ты должен принять подарок, а не швырять ему в лицо, словно он хотел дать тебе на чай.

— Если бы ты его увидел, то не стал бы называть его стариной. Более неуютного человека я не встречал.

— Пусть так, но к мистеру Гринслейду в роковой час 11.30 тебе следует явиться при полном параде.

— Я так и сделаю, разумеется, — сказал Перегрин, помолчав. — Ты заметил, он ни словом не упоминает о перчатке и записке?

— Заметил.

— Я попытаюсь уговорить С. Гринслейда отдать их на экспертизу в музей Виктории и Альберта.

— И правильно сделаешь.

— Да, так я и поступлю. Ладно, Джер, ты прав — ни к чему из мухи делать слона. Если по какой-то дикой, потрясающей, невероятной случайности мне удастся что-нибудь предпринять, чтобы спасти «Дельфин», то мне больше ничего и не надо. Однако все это будет лишь Маленькой удивительной интерлюдией, а жизнь течет своим чередом. Вот пачка счетов.

— По крайней мере, — подытожил Джереми, — новый счет от твоего портного придет не скоро.

2

Мистер Гринслейд был лыс, бледен, одет со вкусом и блистал отсутствием особых примет. Его кабинет отличался некрикливой роскошью; впрочем, вся контора производила то же впечатление достатка и основательности. Под рукой мистера Гринслейда лежала папка с бумагами, за его спиной висела картина известного художника, а перед ним на стуле сидел Перегрин, пытавшийся применить разом все актерские приемы по достижению состояния раскованности.

— Мистер Джей, — начал Гринслейд, — вы, конечно, полностью осознаете тот факт, что не будь вашей вчерашней беседы с мистером Кондукисом, эта встреча не состоялась бы.

— Думаю, да.

— Отлично. Я располагаю кратким изложением вашего… э-э… назовем это предложением, которое вы сделали мистеру Кондукису. Вот как интерпретировал вас мой патрон.

Мистер Гринслейд надел очки и принялся читать.

— «Мистер Джей предложил реставрировать театр «Дельфин» и основать в нем труппу для постановки произведений Шекспира и других пьес, имеющих высокое культурное значение. Мистер Джей полагает, что здание «Дельфина» принадлежит к культурному наследию и представляет значительную ценность с исторической точки зрения».

Гринслейд взглянул на Перегрина.

— Таково было ваше предложение?

— Да, все правильно, если не считать того, что я ненавижу слово «культура».

— Мистер Джей, мне неизвестно, насколько вы информированы о том, чем занимается мистер Кондукис.

— Я… я только знаю, что он… он…

— Очень богат и живет отшельником? — подсказал мистер Гринслейд с легкой заученной улыбкой.

— Да.

— Да. — Гринслейд снял очки и положил их точно в центре бювара. Перегрин подумал, что услышит сейчас нечто глубоко личное о мистере Кондукисе. Но Гринслейд произнес лишь: «Хорошо» — и, помолчав немного с важной миной, вежливо попросил Перегрина рассказать о себе. Где он учился, например, где работал в последнее время. Просьба была высказана исключительно ровным тоном.

Перегрин рассказал, что родился и окончил школу в Новой Зеландии. Получив стипендию для обучения театральному искусству, приехал в Англию и здесь остался.

— Я, разумеется, в курсе ваших успехов на театральном поприще, — заметил мистер Гринслейд, и Перегрин предположил, что он провел нечто вроде конфиденциального расследования.

— Мистер Джей, — продолжал Гринслейд, — мне поручено сделать вам предложение. Возможно, вам покажется, что мы чересчур забегаем вперед, но мистер Кондукис скор на принятие решений. Дело вот в чем. Мистер Кондукис готов рассмотреть вопрос о воссоздании театра, разумеется, если будет получен благоприятный отзыв архитектора, специалистов по строительству и необходимые разрешения. Он профинансирует предприятие. Но при одном условии.

Мистер Гринслейд приумолк.

— При одном условии? — повторил Перегрин ломким, как у подростка, голосом.

— Именно. Условие таково. Вы лично возьмете на себя управление «Дельфином». Мистер Кондукис предлагает вам на условиях, которые нам еще предстоит обговорить, заняться организацией театра, его художественной политикой, набором труппы и постановкой спектаклей. Вам предоставят свободу действий в пределах определенной суммы, которую обозначат в контракте. Я буду рад услышать, что вы думаете об этом — на данный момент пробном, по понятным причинам — предложении.

Перегрин, подавив дикое желание разразиться безумным смехом, посмотрел прямо в глаза непроницаемому и мудрому мистеру Гринслейду и произнес:

— Притворяться было бы глупо. Признаюсь, я страшно изумлен и обрадован.

— Правда? — подхватил Гринслейд. — Прекрасно. В таком случае, продолжим предварительное обсуждение вопроса. Между прочим, я представляю интересы мистера Кондукиса в некоторых делах. Если дело дойдет до подписания контракта, полагаю, мне придется обратиться к вашим агентам?

— Да, их имена…

— Спасибо, — перебил Гринслейд. — Господа Слейд и Оппингер, если не ошибаюсь?

— Все правильно, — подтвердил Перегрин, стараясь припомнить, не упомянул ли он в пьяном экстазе в доме Кондукиса имена своих агентов, но решил, что речь, скорее всего, о них не заходила.

— И еще одна проблема. — Гринслейд открыл ящик стола и, невольно повторяя движения своего патрона предыдущим утром, извлек маленький викторианский письменный прибор. — Как я понял, вы уже знаете, что здесь хранится, и даже высказали некоторую озабоченность подлинностью содержимого прибора.

— Я сказал, что вещи следовало бы показать специалистам.

— Именно. Мистер Кондукис согласен с вами и желает знать, не соблаговолите ли вы заняться этим вопросом.

— Перчатка и документы застрахованы? — спросил несколько ошарашенный Перегрин.

— Они внесены в общий полис, но целевая страховка не проводилась, поскольку неизвестна их цена.

— Я думаю, такая большая ответственность…

— Мне понятны ваши колебания. Я и сам высказывал подобные опасения мистеру Кондукису. Однако он не изменил своего решения просить вас взяться за это дело.

Наступило продолжительное молчание.

— Сэр, — Перегрин посмотрел собеседнику прямо в глаза, — зачем мистер Кондукис затеял все это? Почему он дает мне если не возможность, то по крайней мере шанс заняться столь безумно ответственной работой? Какие мотивы им движут? Я не такой идиот, — продолжал он с прямотой, которая так шла ему, — чтобы предположить, будто я произвел на него впечатление сколь-либо соизмеримое с предложениями, которые вы мне только что сделали, и я… я… — он почувствовал, что краснеет, и смущенно умолк.

Мистер Гринслейд наблюдал за ним с повышенным интересом, манипулируя в то же время своими очками. Он повертел их в руках, затем водрузил не без изящества на подставку для карандашей и произнес, видимо обращаясь к очкам:

— Разумный вопрос.

— Надеюсь.

— Но именно на него я ответить не в состоянии.

— Вот как?

— Я буду с вами откровенен, мистер Джей, — бесстрастным тоном продолжал Гринслейд. — Я пребываю в полном недоумении по поводу шагов, предпринятых мистером Кондукисом. Однако если я правильно понял ваши опасения, то могу уверить вас, что они беспочвенны. — Внезапно, словно по мановению волшебной палочки, Гринслейд превратился в добродушного грубоватого малого. — Он не по этой части, — сказал он и взял очки с подставки.

— Я очень рад слышать это.

— Так вы займетесь реликвиями?

— Да.

— Великолепно.

3

Эксперт, сложив руки на груди, откинулся на спинку стула.

— Значит, так, — начал он. — Думаю, мы можем с определенностью сказать, что перчатка сделана в конце шестнадцатого или в начале семнадцатого века. В свое время она подверглась воздействию соленой воды, но не слишком сильно. Можно предположить, что она была каким-то образом защищена. Письменный прибор сильно загрязнен. Что касается букв «Г. Ш.» с внутренней стороны краги, то я не в состоянии дать авторитетного заключения, но, разумеется, могу обратиться к кому следует. А что касается этих двух действительно необычайных документов, их надо исследовать и подвергнуть серии тестов — инфракрасному облучению, спектографии и тому подобное, — что не входит в мою компетенцию, как вы знаете. Если они подделаны, это несомненно обнаружится.

— Не подскажете ли, куда мне обратиться, чтобы провести всестороннее исследование документов?

— О, думаю, тесты могут быть проведены здесь, у нас. Но мы хотели бы получить письменное разрешение владельца, страховку и тому подобное. Вы пока ничего не рассказали об истории находки.

— Расскажу обязательно, — заверил Перегрин, — но с одной оговоркой. Владелец, или, точнее, его поверенный, дал мне разрешение раскрыть имя заказчика только при условии, что вы будете держать эту информацию при себе вплоть до окончательного завершения исследований. Владелец… Постороннее любопытство вызывает у него почти маниакальный ужас. Думаю, вам станет все ясно, когда я назову его имя.

Эксперт очень пристально взглянул на Перегрина.

— Хорошо, — сказал он после продолжительной паузы. — Я готов соблюсти конфиденциальность в том, что касается имени вашего патрона.

— Его зовут мистер Василий Кондукис.

— Боже правый!

— Именно, — сказал Перегрин, подражая манере Гринслейда. — А теперь я расскажу вам все, что знаю об истории находки.

И Перегрин пустился в подробные объяснения.

Эксперт слушал в полном изумлении.

— Действительно, очень странно, — заметил он, когда Перегрин закончил.

— Уверяю вас, я ничего не выдумал.

— Конечно, конечно, я уверен. Разумеется, я слышал о Кондукисе. А кто не слышал? Вы представляете себе, какой шум поднимется, если вещи окажутся подлинными?

— Только об этом и думаю. Я хочу сказать, вот они лежат перед нами — детская перчатка и записка, предлагающая поверить в то, что однажды летним утром 1596 года страдфордский ремесленник изготовил пару перчаток и подарил их своему внуку, проносившему их всего один день, а затем…

— Скорбью наполнился дом по умершему младенцу?

— Да. Прошло много времени, двадцать лет, и отец мальчика написал завещание, отписав носильные вещи своей сестре, Джоан Харт, и составив для ее сведения вот эту записку. Я хочу сказать, его рука оставила след на этом обрывке бумаги, если, конечно, перед нами не подделка.

А затем, два века спустя, некто с инициалами И. М. кладет перчатку и записку в викторианский письменный прибор с уведомлением о том, что прапрабабушка получила эти вещи от Дж. Харт, а бабушка говаривала, что они принадлежат Шекспиру. Вполне вероятно, что речь идет о Джоан Харт. Она умерла в 1664 году.

— Я бы не стал полагаться на такие свидетельства, — сухо заметил эксперт.

— Конечно, вы правы.

— Говорил ли что-нибудь мистер Кондукис об их стоимости? Даже если существует хотя бы малейший шанс, что они чего-то стоят, то… Я не стану утверждать, что могу определить их цену в деньгах, но мы здесь не можем не думать об этом.

Несколько секунд Перегрин и эксперт молча поедали друг друга глазами.

— Полагаю, у него есть соображения на этот счет, — сказал Перегрин, — но должен заметить, что в данном случае он проявляет некоторое легкомыслие по отношению к своей собственности.

— Мы легкомыслия не допустим, — заверил его эксперт. — Я выдам вам квитанцию и попрошу задержаться, пока вещи не будут надежно упрятаны.

Он склонился на секунду над маленькой сморщенной перчаткой.

— Неужто она подлинная! — пробормотал он.

— Я понимаю вас, — взволнованно подхватил Перегрин. — Страшно подумать, что тогда обрушится на нас: оголтелое любопытство, алчность, зависть.

— И не за такое убивали, — небрежно заметил эксперт.

4

Месяц спустя Перегрин, измученный, с коричневатыми кругами под глазами, поставил точку в своей новой пьесе и приписал внизу: «Занавес». Вечером он прочел пьесу Джереми, который одобрил ее.

От мистера Гринслейда не было ни слуху ни духу. Здание «Дельфина» по-прежнему стояло на своем месте. Джереми спрашивал в агентстве недвижимости разрешения осмотреть его, но ему сказали, что они более не распоряжаются театром и, по всей видимости, он снят с продажи. Разговаривали с Джереми довольно сухо.

Молодые люди иногда в разговоре вспоминали о «Дельфине», но удивительная интерлюдия Перегрина теперь представлялась странно нереальной, и порою Перегрину казалось, что он все выдумал.

В предварительном заключении о перчатке и документах эксперты музея написали, что в ходе проведения тестов не выявлено никаких следов подделки чернил или бумаги и к настоящему моменту не имеется никаких доводов против аутентичности исследуемых вещей. Специалист по старинным документам и почерку находится сейчас в Америке, и по возвращении с ним проконсультируются. Если его заключение будет положительным, соберется совет экспертов.

— Ну что ж, — сказал Джереми, — по крайней мере, они не выставили вас немедленно вон с вашим барахлишком.

— По крайней мере.

— Ты пошлешь заключение Гринслейду?

— Разумеется.

Джереми накрыл веснушчатой рукой рукопись Перегрина.

— А что ты скажешь об открытии «Дельфина» в это же время ровно через год премьерой «Перчатки», новой пьесы Перегрина Джея?

— Иди ты!

— А почему бы и нет? В конце концов, что нам мешает, черт побери, наметить актеров? Давай-ка подумаем.

— Я уже подумал.

— Дай взглянуть.

Перегрин вытащил помятый листок бумаги, покрытый его неразборчивым почерком.

— Послушай, — сказал он, — я знаю, что скажут. Что все это уже было и не раз. Более того, пьеса станет любимой мишенью для изощренных насмешек шекспироведов и прочих любителей. Один состав действующих лиц чего стоит: Анна Хатэвей381 и вся остальная команда. Знаешь, мою пьесу выставят на посмешище. Она провалится еще до премьеры.

— Лично я не вижу никакой лубочной белиберды в диалогах.

— Да, но представлять на сцене самого Шекспира… Какая наглость!

— Он позволял себе подобные вещи. Разве нельзя сказать: «Ну и ну! Вывести на сцену Генриха VIII! Ладно, давай ближе к делу, кого ты наметил на роль Шекспира?

— По-моему, и так ясно.

— Каким он был? Рассерженным молодым человеком елизаветинской эпохи? Одиноким. Удачливым. Рисковым. Блистательным, как дневное светило. Пегас в стойле Хатэвей. Жутко сексуальным и выглядел точно так, как на портрете Графтона, которому я безоговорочно верю.

— Я тоже. Ну так что же, кто похож на него лицом, и темпераментом?

— О боже! — произнес Джереми, заглянув в список актеров.

— Именно, — подхватил Перегрин. — Я же говорил, что и так ясно.

— Маркус Найт, черт возьми.

— Разумеется! Он вылитый Шекспир на портрете Графтона, а что до темперамента! Вспомни его Готспера382, и Генриха V383, и Меркуцио384. А Гамлет? Я уж не говорю о его Пер Гюнте.

— Сколько ему лет?

— Сколько бы ни было, по нему не определишь. Он может выглядеть и стариком, и юношей.

— Найт — дорогая штучка.

— Ну да ведь это все не всерьез.

— Разве не с его подачи при каждой постановке возникают крупные грязные склоки?

— С его.

— И разве не он каждый раз подрывает сплоченность труппы?

— Подрывает.

— А помнишь тот случай, когда он прервал спектакль и велел опоздавшим после антракта сидеть спокойно или убираться к чертовой матери?

— Отлично помню.

— И как остальные актеры в едином порыве покинули сцену?

— Фиаско случилось при мне, я делал ту постановку.

— А теперь, говорят, когда его обошли с рыцарским званием в последнем заходе, он стал совсем невыносим.

— Да, я знаю, он совершенно помешался на рыцарстве.

— Что ж, — сказал Джереми, — тебе решать. Я смотрю, ты объединил пылкого юношу, возлюбленного друга и «мистера В. Х.»385 в одном лице?

— Все так.

— Как ты посмел! — проворчал Джереми.

— И большим безумствам свидетели мы были.

— Верно. В результате получилась весьма любопытная роль. Каким ты его видишь?

— Очень светловолосым. Очень мужественным. И очень дерзким.

— В. Хартли Гроув?

— Возможно. По типу подходит.

— Разве он не отъявленный проходимец?

— Бывает, досаждает.

— А как насчет смуглой леди386? Так называемой Розалин? Здесь написано Дестини Мед.

— Да, я бы предпочел Дестини. У нее в голове кирпич вместо мозгов, но она умеет создать впечатление потаенной страстности и прямо-таки неукротимой женственности. Она может сыграть что угодно, если ей объяснить на самом простом английском и очень-очень медленно. Кроме того, она живет с Марко.

— Это может оказаться и плюсом, и минусом. Следующая — Анна Хатэвей.

— О, любая нормальная актриса с заурядной внешностью и хорошим напором, — сказал Перегрин.

— Вроде Герти Брейси?

— Да.

— Джоан Харт — лакомый кусочек. Я знаю, кто должен ее сыграть. Эмили Данн. Ты знаком с ней? Она помогает в нашем магазине. Ты видел ее в каком-то телевизионном шоу, и она тебе понравилась. В Стратфорде она неплохо справлялась с нериссами, гермиями и селиями387. Впиши ее в список.

— Ладно. Вот, жирной точкой я подписал ей приговор.

— С остальными, похоже, трудностей не будет, но сердце кровью обливается, как подумаешь о ребенке.

— Он умирает еще в первом акте.

— Лучше бы он вовсе не появлялся. Мне страшно представить себе этакого чахлого недоросля, выпендривающегося на сцене.

— И конечно, имя у него будет Гэри.

— Или Тревор.

— Ну да черт с ним.

— А кому ты поручишь художественное оформление?

— Не будь идиотом — конечно, тебе.

— Это было бы интересно, — сказал Джереми, усмехаясь. — Заметь, было бы.

— Не волнуйся, инстинкт подсказывает мне, что ничего не получится ни с перчаткой, ни с театром, ни с пьесой. Это вроде наваждения, к реальности отношения не имеет.

Внизу брякнули крышкой почтового ящика.

— Вот оно. Судьба стучится в твою дверь, — сказал Джереми.

— Мне уже все равно, — отозвался Перегрин. — Однако из чистого благородства я спущусь за письмами.

Он сошел вниз, взял почту, в которой для себя ничего не обнаружил. Наверх он поднимался медленно. Открывая дверь, с деланным равнодушием произнес:

— Как я и предсказывал, никаких неожиданностей. Все, окончен бал, погасли свечи. На почту смотреть противно, такая скука!.. Ох, извини!

Джереми разговаривал по телефону.

— Вот, уже пришел, — сказал он. — Секундочку.

Зажав трубку рукой, Джереми прошептал:

— Мистер Гринслейд желает побеседовать с тобой. Он просто душка сегодня.

Глава третья

Вечеринка

1

«Год назад, — размышлял Перегрин, — февральским утром я стоял вот здесь, на улице Речников. Солнце вышло из-за туч и позолотило башенку покалеченного «Дельфина». Мое сердце пело, когда я любовался им! Я вспоминал о мистере Руби и желал оказаться на его месте. И вот, Бог тому свидетель, я снова стою здесь, словно Золушка, осчастливленная доброй феей, только подарены мне не хрустальные туфельки, а лакированные штиблеты мистера Руби».

Он смотрел на отреставрированных кариатид, на пляшущих морских чудищ и позолоченную надпись, на ослепительно чистый фронтон, изящные кованые решетки, и все ему здесь нравилось.

«Что бы ни случилось, — подумал он, — сегодня самый счастливый день в моей жизни. Что бы ни случилось, я буду вспоминать этот день и говорить: «В то утро я познал блаженство».

Пока он так стоял, на улице появился служащий братьев Фипс.

— Привет, начальник, — обратился он к Перегрину.

— Доброе утро, Джоббинс.

— Выглядит как конфетка, а?

— Просто великолепно.

— Да уж, совсем другое дело. Не то что годик назад, когда вы там искупались.

— Верно.

— Кхе-кхе… Вам, случайно, не нужен сторож? Работы вот-вот закончатся. Дневной или ночной. В любое время.

— Думаю, понадобится. А почему вы спрашиваете? Есть на примете порядочный человек?

— Себя хвалить вроде бы негоже.

— То есть вы сами хотите занять это место?

— Не буду ходить вокруг да около, начальник, именно этого я и хочу. Там, в моей нынешней конторе, чересчур сыро для моей дыхалки. У меня хорошие рекомендации, начальник. Многие могли бы замолвить за меня словечко. Так как вы на это смотрите? С положительной стороны или с отрицательной?

— Думаю, с положительной, — улыбнулся Перегрин.

— Так вы не забудете про меня?

— Не забуду, — пообещал Перегрин.

— Желаю здравствовать, начальник, — просиял Джоббинс и удалился в переулок, где находился склад братьев Фипс.

Перегрин пересек тротуар и вошел под портик театра. На стене висело объявление в рамке:

ТЕАТР «ДЕЛЬФИН»

ПОВТОРНОЕ ОТКРЫТИЕ

В НОВОМ СОСТАВЕ

А прямо над объявлением трепетал обрывок викторианской афиши, которую Перегрин обнаружил в свой первый незабываемый визит.

СВАДЬБА НИЩЕНКИ

По многочисленным просьбам уважаемых зрителей!!!

Мистер Адольфус Руби…

Когда маляры чистили и красили фасад, Перегрин велел им оставить случайно сохранившийся обрывок в неприкосновенности. «Он исчезнет отсюда вместе со мной», — сказал он Джереми.

Перегрин открыл двери парадного входа. На них красовались новые замки, а самим дверям, отмытым и отскобленным, был возвращен первоначальный достойный вид.

В фойе кипела жизнь. Здесь красили, наносили позолоту, полировали, расставляли мебель. Повсюду стояли стремянки, лестницы, висели люльки. Огромная люстра сверкающей грудой лежала на полу. Два толстеньких купидончика, умытые и приукрашенные, сияли улыбками над обновленной кассой.

Перегрин поздоровался с рабочими и поднялся по изгибающейся лестнице.

Зеркало в фигурной раме осталось на прежнем месте, в задней стенке бара, но теперь собственное отражение надвигалось на Перегрина через отполированную до блеска стойку из красного дерева, с медными уголками. Бар сиял разноцветьем напитков. «Просто, удобно и никакой дешевки», — подумал Перегрин.

Работы наверху были закончены, оставалось лишь расстелить ковер. Джереми и его помощник, молодой декоратор, с согласия Перегрина выбрали для помещения классические цвета — малиновый, золотистый и белый, а на обоях буйно цвели неистребимые дамасские розочки. Перегрин пересек фойе и вошел в дверь с табличкой «Администрация».

«Дельфин» принадлежал фирме «Театр Дельфин инкорпорейтед», дочернему предприятию «Консолитейтид Ойлс». Фирму, вообще говоря, основал мистер Гринслейд, дабы всячески способствовать претворению в жизнь проекта «Дельфин». В кабинете администрации за новеньким столом сидел Уинтер Морис, весьма деловитый театральный администратор. На работу его рекомендовал Перегрин, и Гринслейд соблаговолил взять Мориса, подвергнув его не одному утомительному собеседованию и наведя о нем справки, где только было возможно. Во время ремонта и реставрации мистер Кондукис оставался невидимым и неслышимым, однако он не ставил палки в колеса, наоборот, благодаря его могуществу работа шла без сучка без задоринки и все проблемы решались с удивительной легкостью. Морис занимался театральным хозяйством и полным обеспечением постановок, заключал контракты с актерами, художниками, костюмерами, руководил служащими и рабочими сцены, общался с прессой и, кроме того, умело и деликатно использовал каждую мелочь, которая могла бы пойти на пользу театру.

Невысокий подвижный человек, с бледным лицом и густой курчавой шевелюрой, он в редкие часы досуга увлекался коллекционированием антиквариата.

— Доброе утро, Уинти.

— А, это ты, Перри. — Приветствие Мориса прозвучало скорее как констатация факта.

— Можешь меня чем-нибудь порадовать?

Морис покачал головой.

— Пока не забыл. Нам нужен сторож, дневной или ночной, дворник, вахтер или что-нибудь в этом роде?

— Будет нужен через несколько дней.

Перегрин рассказал ему о Джоббинсе.

— Хорошо, — сказал Морис. — Если у него с рекомендациями все в порядке. Теперь моя очередь. Ты утвердил состав труппы?

— Нет еще. Я пока в сомнениях.

— Что ты думаешь о Гарри Гроуве?

— Как об актере?

— Да.

— Как актера я его ценю.

— Тем лучше. Он принят в труппу.

— Уинти, что все это значит?

— Директива, мой дорогой, или что-то вроде этого. Из главной конторы.

— В отношении В. Хартли Гроува?

— Просмотри-ка свою почту, думаю, там будет что-нибудь на сей счет.

Перегрин подошел к своему столу. Он давно научился отличать корреспонденцию мистера Гринслейда и теперь торопливо выбрал из пачки нужное письмо.

«Дорогой Перегрин Джей!

Работы под вашим руководством продвигаются весьма удовлетворительно и согласно плану. Мы очень довольны общей идеей и воплощением первоначального проекта и одобряем решение об открытии театра премьерой вашей новой пьесы, особенно если учесть ваш нынешний успех в театре «Единорог». Мы хотели бы в сугубо неофициальном порядке попросить вас обратить внимание на В. Хартли Гроува, актера, как вы должно быть, знаете, достаточно известного и опытного. Мистер Кондукис лично будет весьма рад, если вы не забудете о Гроуве при формировании труппы.

С наилучшими пожеланиями

искренне ваш,

Стэнли Гринслейд»

Когда Перегрин дочитал записку, его вдруг охватила глубокая тревога. Острота чувства была совершенно непропорциональна причине, вызвавшей его. Нигде так часто не используют личные связи и не проталкивают своих людей, как в театре. Найти способ быть представленным режиссеру или администратору, дабы заполучить роль в постановке, — обычное дело для актера. Несколько секунд Перегрин с ужасом раздумывал, уж не движет ли им ревность, а может быть, власть, столь непостижимым и странным образом оказавшаяся в его руках, уже успела развратить его. Но нет, решил он по зрелом размышлении, у него были более веские основания, чтобы отрицательно отнестись к просьбе Гринслейда. Перегрин обернулся к Морису. Тот наблюдал за ним с легкой улыбкой на губах.

— Мне это не нравится, — сказал Перегрин.

— Вижу, мой мальчик. Можно ли узнать почему?

— Можно. Мне не нравится репутация В. Хартли Гроува. Я стараюсь не обращать внимания на сплетни в театре и не скажу, что верю всему, что говорят о Гарри Гроуве.

— А что о нем говорят?

— Неизвестно, чего от него ждать. Он как-то играл в моей постановке, да и прежде я с ним встречался. Он преподавал постановку голоса в нашей театральной школе и исчез, проработав лишь неделю. Как к этому относиться? Думаю, большинство женщин находят его привлекательным. Я не могу сказать, — продолжал Перегрин, ероша волосы, — что в те дни, когда мы работали вместе, он делал что-то предосудительное, и должен признаться, что лично я нахожу его забавным. Но кроме двух женщин в труппе, его никто не любил. Те двое тоже говорили, что терпеть его не могут, но надо было видеть, как они исподтишка переглядывались.

— Это, — сказал Морис, взяв письмо со своего стола, — практически приказ. Полагаю, что ты получил такой же.

— Да, черт побери.

— До сих пор тебе предоставлялась полнейшая свобода, Перри. Конечно, это не мое дело, но, честно говоря, мой мальчик, я в жизни не видал ничего подобного. Ты и главный управляющий театром, и режиссер, и автор. Да когда такое бывало!

— Не знаю, бывало такое или нет, — сказал Перегрин, глядя в упор на администратора, — но я надеюсь, что получил все это благодаря моей репутации как режиссера и драматурга. Я верю, что так оно и есть. Другого мало-мальски разумного объяснения я не нахожу, Уинти.

— Конечно, конечно, старина, тут и говорить не о чем, — поспешил согласиться Уинтер Морис.

— Что касается В. Хартли Гроува, то боюсь, мне не отвертеться. Собственно говоря, он будет очень неплох как мистер В. Х. Это его роль. Но мне это не нравится. Господи, — воскликнул Перегрин, — мало я взвалил на себя, взяв Маркуса Найта, равного по склочности трем примадоннам, на главную роль? Чем я провинился, что мне в придачу подсовывают еще и Гарри Гроува?

— Наш Великий Актер уже затевает интригу. Звонит мне два раза на дню и оспаривает каждый пункт контракта.

— И кто побеждает?

— Я, — сказал Уинтер Морис. — Пока.

— Молодец.

— Меня уже с души воротит, — признался Морис. — Собственно, контракт у меня здесь, могу показать. — Он порылся в кипе документов, лежавших на столе. — Он его все-таки подписал, но никак не может этого пережить. А подпись у него! Нам пришлось чуть ли не целую страницу для нее выделить. Взгляни-ка.

Размашистая и совершенно неразборчивая подпись и впрямь занимала на удивление много места. Перегрин мельком взглянул на нее и вдруг заинтересовался.

— Где-то я ее уже видел, — сказал он. — Очертаниями напоминает смерч.

— Такое раз увидишь, никогда не забудешь.

— Я видел ее совсем недавно, — продолжал Перегрин, — но где, не могу вспомнить.

На лице Уинтера Мориса появилось скучающее выражение.

— Он подписал тебе программку? — ехидно спросил он.

— Нет, с театром это не связано… Ну ладно, бог с ней. Карусель закрутится с первой же репетиции. Он, конечно, захочет, чтобы я переписал его роль, сделал бы ее более выразительной, колоритной, сочной. Я и так в дурацком положении. Строго говоря, драматург не должен ставить собственные опусы. Он слишком нежно к ним относится. Но такое и раньше случалось, и я готов повторить подвиг предшественников. С Марко или без него. Он очень похож на графтоновский портрет Шекспира. У него божественный голос и колоссальные заслуги. Он великолепный актер, и роль исключительно ему подходит. Если мы с ним сцепимся, то в выигрыше не окажется никто, но, черт возьми, я готов к бою.

— Правильно мыслишь, — сказал Морис. — Не сдавайся, мой мальчик, не сдавайся.

Перегрин уселся за свой стол. Вскоре зазвонил зуммер, и секретарша, молодая женщина, присланная Гринслейдом и располагавшаяся в отдельном закутке, сказала: «Мистер Джей, вас спрашивают из музея Виктории и Альберта»388.

Перегрин воздержался от дежурной шутки: «Всегда к услугам Ее величества и принца-консорта». Слишком много он ждал от этого звонка.

— О да, спасибо, — сказал он, и его соединили с экспертом.

— Мистер Джей, — начал эксперт, — у вас есть время выслушать меня?

— Конечно.

— Я подумал, что лучше сначала переговорить с вами. Разумеется, мы пришлем вам официальный отчет для передачи вашему патрону, но я просто… — продолжал эксперт, и его голос, как заметил с нарастающим волнением Перегрин, дрогнул, — … случилось нечто невероятное. Впрочем, я буду краток. Записка была всесторонне исследована. Три специалиста сравнивали ее с известными документами и нашли достаточно совпадений, чтобы с полной ответственностью настаивать на идентичности автора. Кожа, бумага и чернила также не вызывают сомнений в подлинности; за исключением пятен от соленой воды, иных чужеродных наслоений на них не обнаружено. Невероятно, но факт, мой дорогой мистер Джей, перчатка и записка, кажется, действительно являются тем, за что их выдавали.

— Я чувствовал, что так оно и есть, а теперь не могу поверить в это, — сказал Перегрин.

— Вопрос в том, что с ними делать?

— Вы можете оставить их пока у себя?

— Мы готовы сделать это. Мы даже согласились бы, — в голосе эксперта послышалось подобие смешка, — оставить их у нас навсегда. Однако думаю, мое начальство после соответствующих консультаций сделает предложение мистеру… э-э… владельцу. Через вас, разумеется, и — я полагаю, это будет правильно — мистера Гринслейда.

— Хорошо. И никакой информации в прессе.

— Боже сохрани! — пронзительно возопил эксперт. — И речи быть не может. Представить страшно! — Он помолчал. — Вы, случайно, не в курсе, он подумывает о продаже?

— На сей счет мне известно столько же, сколько и вам.

— Понятно. Ну что ж, заключение и все сопроводительные документы вы получите в течение следующей недели. Должен признаться, я позвонил вам просто потому, что… короче говоря… я тоже, как и вы, видимо, страстный обожатель.

— Я написал пьесу о перчатке, — сказал Перегрин, поддаваясь порыву. — Мы открываем ею театр.

— Правда? Пьеса? — голос эксперта поскучнел.

— Это не какая-нибудь новомодная белиберда! — закричал Перегрин в трубку. — Это своего рода знак преклонения. «Пьеса?» Да, пьеса!

— О, извините! Конечно, конечно.

— Ладно, спасибо, что позвонили.

— Не за что.

— До свидания.

— Что? Ах да, конечно, до свидания.

Перегрин положил трубку и обнаружил, что Уинтер Морис не сводит с него глаз.

— Тебе надо знать об этом, Уинти, — сказал Перегрин. — Но, как ты слышал, никакой информации для прессы. Это касается нашего могущественного патрона, так что смотри, никому ни звука.

— Хорошо, буду нем как рыба.

— Не выдашь тайну?

— Ни за что, клянусь честью.

И Перегрин начал рассказывать. Когда он закончил, Морис вцепился руками в свои черные кудри и застонал.

— Но послушай, послушай! Какой материал! Какой повод для разговоров о нас! Пьеса называется «Перчатка», а настоящая перчатка у нас. Величайшая шекспировская реликвия всех времен. Перчатка в «Дельфине»! Предложения из Америки. Письма в газеты: «Шекспировская реликвия должна остаться в Англии». «Цена на перчатку «Дельфина» растет!» Сбор средств. Да мало ли что еще. Ах, Перри, родной мой, милый, милый Перри, какие возможности открываются, а мы должны хранить тайну!

— Уймись, Уинти, все бесполезно.

— Бесполезно? Да пользы хоть отбавляй! К нашему великому человеку нужно найти подход. Он должен понять. Его надо заставить действовать. Ты знаком с ним. Что может заставить его действовать? Послушай, он финансовый гений, он не может не понимать своей выгоды. Подумай, если с умом подойти к этому делу, выбрать правильный момент и обнародовать эту историю, какой будет шум, какая реклама!.. Перри…

— Ну хватит, — твердо сказал Перегрин.

— Ох-ох-ох!

— Я скажу тебе, Уинти, что будет. Он заберет ее обратно, прижмет к своей бесчувственной груди и запрет в бюро времен Людовика …надцатого, и нам больше никогда не увидеть перчатки юного Гамнета Шекспира.

Однако вскоре выяснилось, что Перегрин заблуждался.

2

«Лишь одна осталась, — звучным голосом читал Маркус Найт. — Спрячь ее куда-нибудь. Я не в силах глядеть на нее. Спрячь».

Он положил копию пьесы Перегрина на стол, и шестеро других членов труппы последовали его примеру. Послышался шелест отпечатанных на машинке листков.

— Спасибо, — сказал Перегрин. — Вы мне очень помогли. Прочитали прекрасно.

Он обвел взглядом присутствующих. Огромные черные глаза Дестини Мед были с трепетным обожанием устремлены на Перегрина. Сейчас она походила на полупомешанную и чувственную средневековую святую. Перегрин отлично понимал, что это ничего не значит. Поймав его взгляд, Дестини поднесла пальцы к губам, а затем медленно протянула вперед руку.

— Милый Перри, — негромко прозвучал ее прославленный, с легкой хрипотцой голос, — что мы можем сказать? Нет слов. Нет слов.

Сделав очаровательно-беспомощный жест, она посмотрела на других актеров, и те откликнулись восклицаниями и междометиями, смысл которых было трудно разобрать.

— Мой дорогой Перегрин, — начал Маркус Найт (и Перегрин подумал: «Ни у кого нет такого голоса»). — Мне нравится пьеса. Я вижу в ней большие возможности. Я увидел их сразу, после первого чтения, поэтому я и согласился играть в твоем спектакле. И мое мнение, клянусь, не изменилось. Я с большим волнением и интересом жду, когда мы приступим к работе.

Сам король не мог бы высказаться более величественно и великодушно.

— Я очень рад, Марко, — отозвался Перегрин.

Тревор Вир, профессионал одиннадцати лет, скорчил ехидную гримасу и подмигнул Эмили Данн, но та не обратила на него никакого внимания. Она не пыталась встретиться глазами с Перегрином и, похоже, была и вправду взволнована.

В. Хартли Гроув не без изящества откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по копии пьесы. Перегрин рассеянно отметил про себя, что костяшки пальцев у него как у кулачного бойца. Гроув сидел, приподняв брови, и легкая улыбка блуждала на его губах. Он был очень недурен собой, блондин с широко расставленными светло-голубыми глазами и неуловимо-нахальным выражением лица.

— Изумительно, — сказал он. — И мне очень нравится мой мистер В. Х.

Герти Брейси, поправляя волосы и выпрямляясь, спросила:

— Я права, Перри? Анну Хатэвей нельзя играть как отрицательный персонаж? Я хочу сказать, она ведь не стерва?

«С ней у меня будут проблемы, печенкой чую», — подумал Перегрин.

— Конечно, ей несладко пришлось, — осторожно ответил он.

— Интересно, что Джоан Харт сделала с перчатками? — задумчиво произнес Чарльз Рэндом, и Перегрин замер.

— Но, дорогой мой, никаких перчаток на самом деле не было, не так ли? — вмешалась Дестини Мед. — Или были? Это историческая пьеса?

— Нет, кисонька, не было, — поспешил успокоить ее Чарльз Рэндом. — Я просто вошел в роль, фантазирую. Извини.

Маркус Найт метнул на него испепеляющий взгляд, всем своим видом показывая, что актерам, исполняющим второстепенные роли, не следует отвлекаться на посторонние темы во время обсуждения пьесы. Рэндом, белесый молодой человек, покраснел. Он должен был играть доктора Холла в первом акте.

— Понятно, — сказала Дестини. — Значит, перчаток на самом деле не было? Ни в Стратфорде, ни где-либо еще?

Перегрин смотрел на нее и дивился. Она была необыкновенно красива, но глупа, как овца. Черты ее прекрасного лица были словно выточены ангелом. Глаза — бездонные колодцы, рот, когда он складывался в улыбку, заставлял трепетать сердца мужчин, и хотя у нее нельзя было отнять изрядной доли здравого смысла, профессиональной ловкости и инстинктивной актерской техники, но ее мозги могли воспринять лишь одну мысль единовременно, и то если эту мысль ей разжевали, как жвачку. На сцене, где бы она ни находилась, пусть даже на самом невыигрышном и плохо освещенном месте, и что бы ни делала, хотя бы просто молчала, все глаза все равно устремлялись на нее. Размышляя таким образом о непроходимой глупости Дестини Мед, Перегрин вдруг заметил, что Маркус Найт, В. Хартли Гроув и, что самое ужасное, Джереми Джонс завороженно внимают привыкшей к поклонению красавице, в то время как Гертруда Брейси не сводит с нее взгляда, исполненного ничем иным, как бессильной злобой.

Настал момент начать один из тех предпостановочных, призванных внушать оптимизм разговоров, к которым актеры, как правило, относятся очень серьезно. Однако Перегрин чувствовал, что на сей раз от него ждут большего, нежели обычного приглашения к работе: «Ну, ребята, все вы талантливы, давайте вникать в текст» — и прочих ритуальных фраз. Обхватив руками листки с пьесой, Перегрин заговорил, и никогда прежде его слова не звучали столь искренне и весомо:

— Сегодня я испытываю особую радость. — Он помолчал и, позабыв о заранее подготовленной речи, продолжил: — Особую радость, потому что сегодня мы присутствуем при возрождении чудесного театра, театра, о котором я долго и страстно мечтал и не надеялся, что мои мечты когда-либо сбудутся. И что же, я получил работу в этом театре, мне доверили репертуарную политику и постановку пьес и — что уж совсем невероятно — предложили открыть сезон премьерой моей новой пьесы… Надеюсь, вы поверите мне, когда я скажу, что все это заставляет меня испытывать не только огромную гордость, но и беспредельное удивление, а также — хотя подобное чувство обычно не свойственно режиссерам и даже вредит их профессии — глубокое смирение.

Возможно, было бы более дальновидно с моей стороны вести себя как ни в чем не бывало и делать вид, что иного я и не ожидал, но я все-таки хочу сказать вам — наверное, в первый и последний раз, — что до сих пор не могу поверить своему счастью. Я не первый драматург, которому не дает покоя человек из Стратфорда, и, уверен, не последний. В пьесе я попытался… впрочем, вы, надеюсь, поняли, что я попытался сделать, — показать борение страстей в душе этой уникальной личности. Безудержная чувственность сочеталась в нем с абсолютным отсутствием сентиментальности: пестрые маргаритки и синие фиалки растут на навозе. Его единственным отдохновением, единственной отдушиной была любовь к сыну Гамнету. Смерть мальчика привела к страшному взрыву, и, когда Розалин (я всегда думал, что «смуглую леди» звали Розалин) натягивает перчатку Гамнета, наступает кризис. Это телесное вторжение, совершенное с его согласия, приводит его в состояние, сходное с тем, которое вывернуло наизнанку Тимона афинского389, заставив его испытать ненависть к себе, в пламени которой сгорели все прежние страсти. Я высказал предположение, что для такого человека единственным спасением является его работа. Он хотел бы стать Антонием для своей Клеопатры-Розалин390, но отдаться безоговорочно чувственности мешает его гений и, кроме того, расчетливость буржуа, которым он никогда не переставал быть.

Перегрин умолк. Сказал ли он что-нибудь существенное? И стоит ли продолжать? Вряд ли.

— Я не стану дольше умствовать, — сказал он. — Я лишь хочу надеяться, что мы вместе с вами в процессе работы выясним, о чем эта пьеса.

Он вдруг почувствовал прилив огромной нежности к присутствующим, что нередко случается в театре.

— Я надеюсь также, — продолжал он, — что мы станем трудиться в полном согласии. Не часто выпадает в жизни стоять у истоков нового театра. Говорят, дельфины — умные и покладистые создания. Давайте будем хорошими дельфинами и станем работать слаженно. Удачи вам.

Ответом ему были благодарные отклики актеров, в свою очередь пожелавших Перегрину удачи. Все пребывали в приподнятом радостном настроении, даже взаимные трения были на время позабыты.

— А теперь, — предложил Перегрин, — посмотрим на декорации, сделанные Джереми Джонсом, а потом — самое время выпить за успех предприятия. Сегодня у нас особый день.

3

После читки пьесы в фойе бельэтажа состоялась вечеринка, устроенная фирмой-патронессой не без изыска и размаха. Бар работал на всю катушку. Бармен был одет в белоснежную рубашку, яркий, огненного цвета жилет, из кармашка которого высовывались часы на цепочке. Ему помогал юноша с засученными до плеч рукавами, совсем как у трактирного слуги из «Нашего общего друга»391. К вполне современной одежде официантов были добавлены викторианские детали. Стойка из красного дерева была уставлена шампанским в медных ведерках со льдом, фойе украшали исключительно алые розы в листьях папоротника, других цветов не было.

Хозяином вечеринки был мистер Гринслейд. Кроме актеров, Джереми, Уинтера Мориса, рекламных агентов, директора сцены и его помощника, среди присутствующих оказались шесть невероятно важных персон из числа финансовых воротил, поддерживающих театры, направляющих прессу и пребывающих обычно в столь заоблачных сферах, что для простых смертных они остаются невидимыми. Как выразился ошалевший Морис, «Мы бы в жизни с ними не столкнулись, по нашим дорожкам такие не ходят». Из реплики, брошенной вскользь Гринслейдом, Перегрин догадался, что эти люди появились здесь не без ведома мистера Кондукиса, разумеется отсутствовавшего. И действительно, один из высокопоставленных гостей подтвердил в разговоре, что слух о мистере Кондукисе как о добром гении «Дельфина», давно стал всеобщим достоянием.

— Новая фантазия В. М.К. — промолвила важная шишка. — Мы были все потрясены.

«Кто это «мы»?» — подумал Перегрин.

— Впрочем, — продолжала шишка, — каждый развлекается по-своему.

Перегрин подумал, что, пожалуй, никогда прежде его не оскорбляли столь невинным тоном.

— Для нас театр — дело жизни, — сказал он.

Важная шишка глянула на него с шутливым интересом.

— Правда? Ну что ж, я могу понять. Надеюсь, у вас все идет хорошо. Но честно говоря, я изумлен такой прихотью В. М.К. Я и не предполагал, что он способен поддаваться прихотям.

— Я почти не знаю мистера Кондукиса, — сказал Перегрин.

— А кто может сказать, что знает его? — подхватила важная шишка. — Он — живая легенда своего времени, и, что самое удивительное, в этой легенде каждое слово чистая правда.

Весьма довольный своим афоризмом, гость хохотнул и величественно отошел в сторону, оставив после себя аромат сигары, шампанского и самой лучшей мужской косметики.

«Если я когда-нибудь стану столь же сказочно богатым, — задумался Перегрин, — превращусь ли я в такого же индюка? Или это неизбежно?»

Он обнаружил, что стоит рядом с Эмили Данн, той, что помогала в магазине Джереми и которая должна была играть Джоан Харт в «Перчатке». Роль она получила после прослушивания, к тому же Перегрин видел ее прежде в роли Гермии в постановке «Сна в летнюю ночь»392.

У нее были темные глаза и чувственный рот. Перегрин находил ее очень неглупой девушкой, и ему нравился ее глубокий голос.

— Принести вам шампанского? — спросил Перегрин. — И не хотели бы вы чего-нибудь перекусить?

— Да и нет, спасибо, — ответила Эмили. — Ваша пьеса просто замечательная. И роль мне нравится. Поверить не могу своему везению. А еще я не могу поверить, что нахожусь в новом Дельфине».

— Мне показалось, что вы читали с явным удовольствием и с очень верной интонацией. Жаль, что Джоан была сестрой Уильяма, потому что она была единственной женщиной из его окружения, кто мог бы стать ему хорошей женой.

— Да, вы правы, жаль. Вам нравятся такие вечеринки?

— Не особенно, но я каждый раз надеюсь, а вдруг понравится.

— А я даже надеяться перестала… Знаете, я хочу вам кое-что рассказать о «Дельфине». Когда я работала в «Русалке» год назад, я часто смотрела из окна на «Дельфин», расположенный на противоположном берегу реки. И вот однажды я пересекла мост Черных братьев, пришла на улицу Речников и долго стояла и смотрела на него. А потом один очень старый рабочий сцены рассказал мне, что его отец работал на занавесе у Адольфуса Руби. А еще у меня есть книжка. Я купила ее в одной дешевой лавчонке, она называется «Котурны и подмостки». Написана ужасно, но в ней есть очень хорошие фотографии, а «Дельфин» выглядит лучше всех.

— Покажете мне ее.

— Обязательно.

— У меня тоже есть, что рассказать о «Дельфине». Как жаль, что мы не встретились тогда на улице Речников, — сказал Перегрин. — Вам нравятся эскизы Джереми? Пойдемте посмотрим на них.

Эскизы были развешаны по фойе и удачно освещены. Джереми поступил весьма разумно: персонажи были запечатлены в простых позах и выглядели изящно, выразительно и грациозно. Перегрин и Эмили довольно долго разглядывали их, когда Перегрин вдруг сообразил, что ему следовало бы заняться и другими гостями. Эмили, по-видимому, пришла в голову та же мысль.

— Мне кажется, Маркус Найт хочет с вами переговорить, — сказала она. — Похоже, он чем-то недоволен.

— О черт! Определенно недоволен. Извините.

Найт бросал на Перегрина взгляды, исполненные великодушной приязни и в то же время легкого негодования. Он был центром группы, состоявшей из Уинтера Мориса, миссис Гринслейд, хозяйки вечеринки, великолепно одетой и чрезвычайно светской дамы, Дестини Мед и одного из высокопоставленных гостей, взиравшего на Дестини так, словно уже приобрел ее в свою собственность.

— А, Перри, дорогой мой! — Маркус Найт, приветственным жестом поднял бокал. — Прошу простить меня, — весело обратился он к остальной компании. — Если я не сцапаю его прямо сейчас, он улизнет от меня навеки.

К некоторому изумлению миссис Гринслейд, Найт поцеловал ей руку.

— Чудный, чудный вечер, — сказал он и отошел. Перегрин заметил, как миссис Гринслейд, глядя на высокопоставленного гостя, на долю секунды сделала большие глаза.

«Мы забавляем ее», — угрюмо подумал Перегрин.

— Перри, — начал Найт, взяв собеседника под руку, — нам надо обстоятельно, не торопясь поговорить о твоей замечательной пьесе. И я не кривлю душой, пьеса и в самом деле замечательная.

— Спасибо, Марко.

— Не здесь, конечно, — свободной рукой Найт обвел фойе, — и не сейчас. Но очень скоро. А пока я хотел бы высказать одну мысль.

«Так, — пронеслось в голове у Перегрина. — Начинается».

— Мысль вот какая, возможно, над ней стоит задуматься. Тебе не кажется — заметь, я не требую никаких выгод для себя лично, — тебе не кажется, дорогой Перри, что во втором акте ты чересчур долго держишь Шекспира за сценой? Я хочу сказать, создав такое огромное напряжение…

Перегрин слушал знаменитый голос, смотрел на красивое, тонко вылепленное лицо с благородным лбом, наблюдал за движением губ, изумляясь тому, как точно изгиб верхней губы воспроизводил очертания рта Шекспира на гравюре Друшаута и так называемом «графтоновском» портрете. «Я не должен ссориться с ним, — подумал Перегрин. — У него есть известность, внешность и редчайший голос. Господи, дай мне силы».

— Я хорошенько обдумаю твое предложение, — сказал он, понимая, что и Найт отлично сознает, что никаких изменений сделано не будет.

С величественной снисходительностью похлопав Перегрина по плечу, Найт воскликнул:

— Согласие нам необходимо, как птицам в одном маленьком гнездышке.

— Совершено верно, — подтвердил Перегрин.

— И еще одно, дорогой мой, но это уже строго между нами. — Он увлек Перегрина в коридор, ведущий в ложи. — Я с удивлением обнаружил, — сказал он, выразительно понизив голос, — что в нашу труппу вошел В. Хартли Гроув.

— Он прочел свою роль довольно хорошо, ты не находишь?

— По-моему, слушать было невыносимо, — сказал Найт.

— Разве? — холодно отозвался Перегрин.

— Дорогой мой, ты вообще что-нибудь знаешь о Гарри Гроуве?

— Только то, что он вполне приличный актер, — ответил Перегрин. — Марко, не кати бочку на Гроува. К твоему сведению, — я буду страшно признателен, если это останется строго между нами, исключительно между нами, Марко, — не я принял его в труппу. Это было сделано по желанию начальства. Во всем остальном мне не чинили препятствий, и, если бы я даже захотел, я не смог бы противостоять им.

— Так этого типа тебе навязали?

— Можно и так сказать.

— Ты должен был отказаться.

— У меня не было на то ни одной разумной причины. Он вполне подходит для этой роли. Умоляю тебя, Марко, не устраивай скандала с самого начала. Подожди, пока у тебя появится реальный повод.

Несколько секунд Перегрину казалось, что Найт собирается продемонстрировать свой огненный актерский темперамент во всей красе. Но Перегрин был уверен, что Найт мечтает сыграть Шекспира, и, хотя даже в темноватом коридоре был явственно виден сигнал опасности — медленно приливающая краска к скульптурному лику Маркуса, — обычный взрыв не последовал. Вместо этого Найт миролюбиво обратился к Перегрину:

— Послушай, ты думаешь, я капризничаю. Позволь сказать тебе, Перри…

— Я не хочу выслушивать сплетни, Марко.

— Сплетни! Боже мой! Тот, кто обвиняет меня в распускании сплетен, наносит мне невыносимое оскорбление. Сплетни! Я хочу рассказать тебе истинный факт: Гарри Гроув…

В коридоре лежал толстый ковер, и они не услышали приближения шагов. Могло бы случиться непоправимое, если бы Перегрин не заметил тень, скользнувшую по позолоченной панели. Он сжал локоть Найта, и тот умолк.

— Могу я спросить, чем вы тут занимаетесь? — раздался голос Гарри Гроува. — Сплетничаете?

Он говорил легкомысленным насмешливым тоном, держался почти развязно, однако его манеры вовсе не казались оскорбительными.

— Перри, — продолжал Гроув, — это восхитительный театр. Я хочу обойти его и все как следует разглядеть. Почему бы нам не устроить вакхическую процессию и не пройтись по театру и вокруг, разбивая бокалы с шампанским и распевая безумно-непристойный гимн? Разумеется, впереди будет шествовать наш великий, величайший актер. Или нами должна предводительствовать чета Гринсливов?

Нелепая идея прозвучала столь забавно, что пребывавший в нервном напряжении Перегрин невольно рассмеялся.

— Прошу прощения, — с достоинством произнес Найт и удалился.

— «Он оскорбился. И уходит прочь»393. Знаешь, он не любит меня. Сильно не любит.

— Тогда не раздражай его, Гарри.

— Думаешь, лучше не надо? Но он так и напрашивается, разве нет? Впрочем, ты, конечно, прав. Кроме всего прочего, я не могу себе этого позволить. Грингидж может вышвырнуть меня. — И Гарри нахально воззрился на Перегрина.

— Если он не вышвырнет, то это сделаю я. Будь умницей, Гарри. А мне пора вернуться в гущу событий.

— Я оправдаю ваши ожидания, Перри. Я всегда оправдываю чужие ожидания.

В добродушном тоне Гроува Перегрину почудилась угрожающая нотка.

Вернувшись в фойе, Перегрин обнаружил, что веселье достигло апогея. Манеры присутствующих теперь резко отличались от общепринятых. Каждому, кто хотел быть услышанным, приходилось кричать и почти всем хотелось бы присесть. Важные шишки стояли отдельной кучкой, словно сверкающая и недоступная галактика, а остальные возбужденно обсуждали театральные дела, стараясь перекричать друг друга. Перегрин увидел, как миссис Гринслейд что-то сказала мужу, наверняка речь шла о том, что гостям пора бы расходиться. Перегрин решил, что будет лучше, если Дестини Мед и Маркус Найт покажут пример вежливости. Перегрин заметил их стоящими в сторонке и понял, хотя не мог их слышать, что Найт с раздражением объясняет Дестини, почему он настроен против В. Хартли Гроува. Она слушала его со всепоглощающим сочувствием и в то же время то и дело кокетливо скашивала глаза, и всегда в одном и том же направлении. Она явно старалась, чтобы Найт не заметил ее маневра.

Перегрин обернулся, чтобы узнать, кому адресовано ее внимание, и увидел Гарри Гроува, стоявшего у входа в коридор. Широко открыв глаза и весело улыбаясь, он в упор смотрел на Дестини Мед. «Черт побери, — подумал Перегрин. — И что теперь?»

Эмили Данн, Чарльз Рэндом и Герти Брейси беседовали с Джереми Джонсом. Джереми возбуждено жестикулировал, огненная шапка рыжих волос колыхалась во все стороны, бокал, зажатый в руке, описывал беспорядочные круги. Затем Джереми запрокинул голову, и его громкий хохот перекрыл остальной шум. Поскольку его друг всегда много смеялся, когда у него начинался новый роман, Перегрин от всей души понадеялся, что объектом его увлечения не стала Эмили. Однако вряд ли это была Герти. Возможно, Джереми просто надрался.

Но нет. Зеленые выпуклые глаза Джереми смотрели поверх голов его собеседников, и взгляд их несомненно был направлен на Дестини Мед.

«Нет, он не может быть таким идиотом, — с тревогой подумал Перегрин. — Или может?»

Слегка удрученный и смутно предчувствующий предстоящие сложности, Перегрин совсем расстроился, когда в поле его зрения попала Герти Брейси. Теперь ему стало казаться, что он стоит на площадке, по которой вовсю рыщут огни прожекторов. Взгляды актеров, подобно лучам, блуждали по фойе, пересекались, отмечали цель и вновь разбегались в разные стороны. Луч Герти, например, впился в Гарри Гроува и с разъяренным упорством преследовал объект. Перегрин вдруг с ужасом припомнил, что кто-то говорил ему, будто Гарри и Герти были любовниками и сейчас переживают разрыв. Тогда он не придал значения этому слуху. Но что, если так оно и есть? Добавят ли ему проблем отношения этой парочки?

«Или у меня начинается нечто вроде профессионального невроза? — задумался Перегрин. — Не примерещилось ли мне все это: и то, что Джереми пялится на Дестини, и что Дестини и Гарри строят друг другу глазки, и что Герти пожирает Гарри яростным взглядом, а Маркус, наложивший лапу на Дестини, опасается в Гарри соперника? Может, это на меня так подействовало шампанское мистера Кондукиса?»

Он пробрался к Дестини и сказал, что, похоже, все уже устали и только и ждут знака от нее и Маркуса, чтобы разойтись. Обе звезды были очень польщены. Они сосредоточились, словно перед выходом на сцену, и, с ловкостью заправских регбистов воспользовавшись образовавшимся просветом, устремились к миссис Гринслейд.

Перегрин по пути наткнулся на юного Тревора Вира и его мамашу, жуткую даму по имени миссис Блюит. Ее пришлось пригласить, и, благодарение богу, она не слишком напилась. Одета она была в черное атласное платье с изумрудной отделкой, а на ее соломенных волосах красовалась весьма причудливая зеленая шляпка. Тревор в классических традициях театральных вундеркиндов нарядился в костюм, являвшийся современным эквивалентом одеянию юных героев прошлого века, однако налет богемности тоже присутствовал. Волосы Тревор гладко зачесал назад, а вместо галстука повязал шейный платок. Мальчик, попадавший по возрасту под закон о детях-актерах, изо всех сил старался выглядеть старше своих лет. Посему смерть персонажа Вира в первом акте во многих отношениях облегчала Перегрину жизнь.

Миссис Блюит с удручающей настырностью профессиональной мамаши, широко улыбаясь, загородила Перегрину дорогу. Тревор взял мать под руку и тоже улыбался режиссеру. На театральной сцене можно встретить много очень милых детей, воспитанных замечательными родителями. Но все они оказались заняты, и роль Гамнета Шекспира получил Тревор, который, следовало отдать ему должное, обладал незаурядным талантом. Он прославился в киноверсии библейских сказаний, сыграв Самуила в детстве.

— Ах, это вы, миссис Блюит, — пробормотал Перегрин.

— Наконец-то мне представился случай поблагодарить вас за приглашение работать с вами, — заговорщицким тоном начала миссис Блюит. — Конечно, роль небольшая, Тревору и не такое по плечу. Тревор привык к главным ребячьим ролям, мистер Джей. А сколько у нас было предложений…

И далее в том же духе. У Тревора, оказывается, развилась сердечная недостаточность. Конечно, ничего серьезного, поспешила заверить Перегрина миссис Блюит, Тревор никогда не сорвет спектакль по болезни, но их врач, в котором и Тревор, и она сама души не чают, — в голове Перегрина возникли чудовищные ассоциации — отсоветовал пока браться за крупную, требующую большого эмоционального напряжения роль…

— Да ладно тебе, мама, — вмешался Тревор, с противной миной подмигивая Перегрину.

Тот извинился, сказав, что, похоже, все начали расходиться, а ему надо переговорить с мисс Данн до того, как она уйдет.

Насчет Эмили все было чистой правдой. Он хотел пригласить ее к себе и поужинать вместе с ней и Джереми. Но прежде чем он успел добраться до Эмили, его остановила Герти Брейси.

— Ты, случайно, не видел Гарри? — спросила она.

— Я видел его пару минут назад. Возможно, он уже ушел.

— Возможно, ты прав, — сказала она с такой злостью, что Перегрин отпрянул. Он увидел, что губы Герти дрожат и в глазах стоят слезы.

— Поискать его? — предложил Перегрин.

— Ну уж нет, — ответила Герти. — Только не это, спасибо. — Она с усилием попыталась взять себя в руки. — Не обращай внимания, все это ерунда, гроша ломаного не стоит. Чудесный вечер. Жду не дождусь, когда мы начнем работать. Знаешь, я вижу в бедной Анне большие глубины.

Она подошла к балюстраде и осмотрела внимательно нижнее фойе, где толпились перед выходом из театра гости. Перегрин отметил, что она не слишком твердо держалась на ногах. Последняя пара важных шишек спустилась вниз, а из актеров оставались лишь Чарльз Рэндом и Гертруда. Она склонилась над балюстрадой, держась за нее обеими руками. Если она высматривала Гарри Гроува, то ее постигла неудача. Неловким движением она повернулась, махнула Перегрину рукой в длинной черной перчатке и поплелась к выходу. Она наверняка не попрощалась с хозяевами вечера, но, возможно, оно и к лучшему. Перегрин подумал, не поймать ли для нее такси, но услышал, как Чарльз Рэндом сказал: «Эй, Герти, дорогая, подвезти тебя?»

Джереми ждал Перегрина, но Эмили Данн уже ушла. Почти все уже разошлись. У Перегрина вдруг стало тяжело на душе, и накатило какое-то тревожное предчувствие.

Он подошел к миссис Гринслейд и протянул руку.

— Замечательно, — сказал он. — Как нам вас отблагодарить?

Глава четвертая

Репетиции

1

— Кто это там бредет вприпрыжку по аллее?

— Вприпрыжку? Где? А, вижу. Дама в костюме для верховой езды. Она хромает, господин Уильям. Она ранена. Смотрите, она не может опираться на ногу.

— Однако она умеет превратить недостаток в достоинство, господин Холл, изящества у нее не отнять. Лицо у нее испачкано. И грудь. Воронье перо на снежной равнине.

— Земля. Грязь. И на одежде тоже. Она, должно быть, упала.

— Осмелюсь утверждать, ей нередко приходится падать.

— Она входит в калитку.

— Уилл! ГДЕ ты, Уилл!

— Боюсь, нам опять придется прерваться, — замахал руками Перегрин. — Герти! Попроси ее выйти на сцену, Чарльз, пожалуйста.

Чарльз Рэндом открыл дверь, ведущую за кулисы.

— Герти, дорогая!

Появилась Гертруда Брейси, губы ее были крепко сжаты, а в глазах полыхал огонь. Перегрин прошагал по центральному проходу и положил руки на загородку оркестровой ямы.

— Герти, радость моя, — начал он, — опять вернулась прежняя интонация? Сладкая, как мед, милая, доброжелательная, разве она может кого-нибудь хоть капельку задеть? Ты должна раздражать, должна быть грубой. Шекспир не сводит глаз со смуглого создания, которое сейчас войдет вприпрыжку в его жизнь, и страсть мертвой хваткой сожмет его душу. Он трепещет, охваченный предчувствием, все его существо напряжено, и в это напряжение жутким диссонансом врывается голос — голос его жены, сварливый, требовательный, властный и всегда слишком громкий. Так нужно играть, Герти, разве ты не понимаешь? Она должна бесить. Она должна оскорблять.

Он замолчал. Герти не проронила ни слова.

— Иначе это играть нельзя, — подытожил Перегрин.

Снова молчание.

— Ну хорошо, попробуем еще раз. Марко, пожалуйста, со слов «кто это там». Герти, будь добра, вернись за кулисы.

Она удалилась.

Маркус Найт с деланным смирением закатил глаза, воздел руки к небу и бессильно опустил их.

— Хорошо, дорогой Перри, — сказал он, — будем повторять столько раз, сколько потребуешь. Правда, кое-кому уже становится невмоготу, но ты не обращай внимания.

Марко был не единственным, кому становилось невмоготу, Герти была способна довести режиссера-автора до отчаяния. Побывав на гастролях в Америке, она приобщилась там к священному «Методу», что означало непрерывное шушуканье с любым, кто соглашался ее выслушать, и беззастенчивое копание в личных воспоминаниях, дабы прошлый опыт смог подсказать соответствующее состояние для нынешней роли.

— Она словно роется в лавке старьевщика, — говорил Гарри Гроув Перегрину, — и откапывает там дико причудливые вещи. Каждый день мы видим что-нибудь новенькое.

Работа с Герти шла медленно, а незапланированные паузы, которые она то и дело брала, чтобы докопаться до истины, мешали актерам сыграться. «Если она и дальше будет продолжать в таком духе, — подумал Перегрин, — то доведет себя до изнеможения, но публика не оценит се жертвы».

Что до Маркуса Найта, то от него уже исходили опасные сигналы грядущего взрыва. Его смиренность напоминала предгрозовое затишье, но Перегрин счел за благо делать вид, что ничего особенного не происходит.

Впрочем, пока Марко вел себя на удивление мирно, и Перегрин старался не замечать маленькой жилки, бившейся на его шее.

«Кто это там…»

Когда снова дошли до реплики Герти, она прокричала ее из-за кулис без всякого выражения и с явной неохотой.

— Боже праведный на небесах! — взревел вдруг Маркус Найт. — Сил больше нет терпеть! Что, скажите мне ради всех святых мучеников, я должен делать? С кем я живу, с ведьмой или с безмозглой голубицей? Уважаемый автор и режиссер, талант и опыт подсказывают мне, что сейчас наступает важный момент. Мне нужна подпитка, о господи, подпитка, меня нужно подвести к реплике. Я должен показать, каков я есть. Меня нужно задеть за живое. И черт побери, я задет, но чем! — Он шагнул к двери, за которой стояла Герти Брейси, и распахнул ее настежь. Герти выглядела одновременно испуганно и решительно. — Кудахтаньем курицы-наседки! — прорычал Марко ей прямо в лицо. — Что вы за актриса, милочка? И женщина ли вы? Неужели никто не бросал вас, не смеялся над вашими чувствами? Неужели вам неведомо, какая черная злоба терзает душу покинутой женщины?

Где-то в первых рядах зрительного зала раздался смех Гарри Гроува. Его смех нельзя было спутать ни с чьим другим — легкий, веселый, издевательский, очень заразительный, но, конечно, не для того, кто его вызвал. К несчастью, оба, и Найт, и Гертруда Брейси, приняли насмешку на свой счет, хотя и по совершенно противоположным причинам. Найт резко развернулся на каблуках, подошел к краю сцены и прорычат во тьму зала: «Кто смеется? Покажитесь! Я требую!»

Смех стал еще громче и выше по тону, а затем невидимый и явно довольный Гарри Гроув произнес:

— О боже, какое зрелище. Король дельфинов в ярости.

— Гарри, — Перегрин повернулся спиной к сцене, тщетно пытаясь разглядеть обидчика, — ты профессиональный актер, и тебе должно быть отлично известно, что твое поведение непростительно. Я вынужден просить тебя извиниться перед труппой.

— Перри, милый, перед всей труппой или только перед Герти, которая якобы никогда не испытывала терзаний покинутой женщины?

Прежде чем Перегрин успел ответить, на сцену выскочила Гертруда и стала бешеным взглядом рыскать по залу. Когда ей удалось засечь Гроува в задних рядах партера, она вперила в него указательный палец и разразилась тем душераздирающим криком, которого от нее никак не могли добиться на репетиции: «Это преднамеренное оскорбление!» Затем ударилась в слезы.

Далее события приняли оборот, непостижимый для человека, непосвященного в обычаи профессионального театра. Найт и мисс Брейси внезапно стали союзниками. Только что нанесенные друг другу обиды были забыты, словно их и не было. Оба действовали в полном единении: Гертруда посредством жалобных жестов взывала к справедливости, Маркус отвечал ей полным пониманием. Она рыдала. Он целовал ей руку. С проворностью артистов варьете они повернулись к залу и одновременно приставили к глазам руки козырьком, словно исполняли шутливый матросский танец. По центральному проходу веселой походкой шел Гроув.

— Я приношу свои извинения, — сказал он, — Маркусу, Герти и всем. Мне действительно очень жаль, и я готов выразить свои сожаления, приняв любую из известных мне семнадцати скорбных поз. Сейчас я отправлюсь за кулисы, и пусть меня там сожрет червь раскаяния. Можно ли от меня требовать большего? Вы мне все равно не поверите, если я скажу, что не вы рассмешили меня и что такое больше не повторится. Но я готов на все, чтобы заслужить ваше прощение.

— Уймись, — вмешался Перегрин, стараясь говорить с несвойственной ему начальственной строгостью. — Ты и в самом деле отправишься сейчас за кулисы и останешься там до тех пор, пока не понадобишься. В перерыве я поговорю с тобой. А пока не желаю ни видеть, ни слышать тебя до твоего выхода на сцену. Понятно?

— Мне очень жаль, — спокойно ответил Гроув. — Правда. — И он отправился за кулисы через ту самую дверь, которой в свое время воспользовался мистер Кондукис, когда вытаскивал Перегрина из ямы.

— Марко и Герти, — воззвал Перегрин, и оскорбленные актеры хмуро взглянули на него, — надеясь на ваше великодушие, я прошу у вас то, чего не имею права просить. Я надеюсь, вы забудете об этом достойном сожаления инциденте, словно его никогда и не было.

— Или этот человек, или я. Никогда за все мое существование на профессиональной сцене…

Найт продолжал бушевать. Гертруда слушала с мрачным одобрением, поправляя грим. Остальные вели себя тихо, как мышки. В конце концов Перегрину удалось добиться перемирия, и они снова начали с фразы «Кто это там бредет вприпрыжку по аллее?»

Ссора удивительным образом привела к желаемому результату. Гертруда, в душе которой, видимо, произошел процесс эмоционального переключения, выдала свою закулисную реплику со всей злостью законченной стервы.

— Но, дорогой, — взмолилась Дестини Мед несколькими минутами позже, пожирая Перегрина огромными черными глазами. — Вприпрыжку? Я? В первое мое появление на сцене? Неужели это необходимо? Ведь это же выход! И вприпрыжку!

— Дестини, лапочка, ничего не поделаешь, он сам ее так описывал.

— Кто?

— Шекспир, дорогая. Она ходила вперевалку, задыхаясь, лицо ее бледнело, на нем вздувались вены, а глаза едва не вываливались из орбит.

— Как странно.

— Дело в том, что все это ему казалось чрезвычайно сексуально привлекательным.

— Я не понимаю, как я смогу быть сексуальной, если буду скакать на одной ножке, пыхтеть и сопеть, как кит. Нет, правда.

— Дестини, послушай, у него есть строчки о том, как он ее увидел впервые. Она шла по улице, хромая, тяжело дыша, но он в этом несовершенстве увидел победительную силу. Вот поэтому я заставил ее свалиться с лошади и пойти вприпрыжку по аллее.

— Он был немного не в себе?

— Разумеется, нет, — вмешался Маркус.

— Ну, я просто так спросила. Перчатки и все прочее…

— Послушай, дорогая, вот ты входишь, смеющаяся, запыхавшаяся…

— И прыгаю. Нет, честное слово!

— Хорошо, — сказал Маркус. — Мы все понимаем, что ты хочешь сказать, но послушай. Ты выглядишь великолепно. Бледность и румянец поочередно сменяют друг друга, грудь высоко вздымается. У него были совершенно нормальные реакции. Ты ошеломила его, разве ты не понимаешь? Ты ошеломила меня.

— Прыжками?

— Да, — раздраженно ответил Маркус. — Как и всем остальным. Давай, дорогая, не упрямься, твой выход.

— Дестини, милая, — сказал Перегрин, — ты в бархатном платье с глубоким декольте, маленькой шляпке с пером и мягких туфельках, и ты прекрасна, прекрасна. Молодой доктор Холл вышел, чтобы помочь и поддержать тебя. Чарльз, поди возьми ее под руку. Да, вот так. Постарайся не стеснять ее движений. Теперь дверь открывается, и мы видим тебя. Великолепно! Ты стоишь в потоке света. И он видит тебя. Шекспир то есть. И ты говоришь. Ты поняла, Дестини, да? Ты говоришь… Давай, дорогая.

«Я пришла нарушить ваше уединение, господин Шекспир, перескочив через порог, как скворец».

— Хорошо, и ты сразу поняла, что поймала его.

— Поймала?

— Зацепила.

— Я должна это показать?

— Да. Ты довольна. Ты знаешь, что он знаменит, и хочешь похвалиться им перед В. Х. Марко, ты выходишь вперед, тебя вынудили, и предлагаешь помощь. Ты смотришь на нее. А ты, Дестини, идешь к нему, спотыкаешься, едва не падаешь и прижимаешься к нему. Он ужасно, ужасно спокоен. Так, Марко, так. Изумительно. А ты, Дестини, дорогая, просто молодец. Молодец. Это именно то, что нам нужно.

— Могу я присесть или мне до бесконечности сопеть у него на груди?

— Посмотри ему в лицо. Дай ему наглядеться на тебя. Засмейся. Нет, не так, дорогая. Не громко. Гортанным смехом.

— Более сексуально?

— Да, — сказал Перегрин и провел руками по волосам. — Именно, более сексуально.

— А потом я сажусь?

— Да. Он помогает тебе сесть. В центре. Холл придвигает тебе стул. Чарльз!

— А нельзя ли, — перебил Маркус, — поставить стул слева от центра? Понимаешь, Перри, милый, я забочусь о Десси, так ей будет проще, и мизансцена будет лучше выглядеть. Я посажу ее вот так. — Марко необыкновенно изящным жестом придвинул стул, усадил Десси и сам оказался в центре сцены.

— Марко, милый, мне кажется, что первый вариант лучше.

— Перри, давай попробуем иначе. В том, что мы сейчас сделали, мне видится какая-то фальшь.

Некоторое время они препирались из-за коронного места в центре. Перегрин принял окончательное решение в пользу Маркуса. Его вариант был действительно лучшим. Вышла Гертруда, затем Эмили, очень милая в роли Джоан Харт и, наконец, Гарри Гроув. Он вел себя прилично и отыграл роль мистера В. Х. с блеском. Перегрин начал думать, что, в конце концов, он написал уж не такую плохую пьесу и что, если повезет, ему удастся удержать труппу в руках.

Он слышал краем уха, что кто-то вошел в партер. Все актеры были на сцене, и Перегрин предположил, что это Уинтер Морис или Джереми, который часто заглядывал, особенно когда репетировала Дестини.

Они снова прогнали целиком всю сцену, затем вернулись к более ранней сцене между Эмили, Маркусом и невозможным Тревором, в которой мальчик Гамнет получает на свое одиннадцатилетие в подарок от дедушки пару вышитых перчаток из козлиной кожи. Маркусу и Перегрину удалось с помощью строжайшей требовательности сладить с воинственным эксгибиционизмом Тревора, и сцена прошла довольно хорошо. Они сделали перерыв на обед. Перегрин задержал Гарри Гроува и задал ему головомойку, к которой тот отнесся столь добродушно, что Перегрин поневоле быстро смягчился. Отпустив Гарри, он с неудовольствием обнаружил, что того дожидается Дестини. А где же Маркус Найт и почему он не подтверждает свои права собственника на ведущую актрису? Объяснение содержалось в словах Дестини: «Дорогой, король дельфинов отправился на какую-то шикарную встречу в клуб. Куда мы пойдем?»

Новый занавес был полуопущен, свет на сцене погашен, директор сцены ушел, и слышно было, как в отдалении хлопнула дверь служебного входа.

Перегрин двинулся по залу, решив выйти через парадный выход, и столкнулся лицом к лицу с мистером Кондукисом.

2

Перегрину почудилось, будто время повернулось вспять, и снова, как год и три недели тому назад, он стоит в проходе разбомбленного зала и с него стекает грязная вонючая вода. Казалось, что мистер Кондукис одет в тот же безукоризненный костюм и ведет себя с той же необъяснимой странностью. Он даже, как и тогда, невольно сделал шаг назад, словно Перегрин собирался его в чем-то обвинить.

— Я видел, как вы упражнялись, — бесцветным голосом проговорил мистер Кондукис, словно речь шла об обучении игре на фортепьяно. — Не могли бы вы уделить мне несколько минут, я хотел бы кое-что с вами обсудить. Пройдемте в ваш кабинет?

— Конечно, сэр, — сказал Перегрин. — Извините, я не видел, как вы вошли.

Мистер Кондукис не обратил внимания на его слова. Он разглядывал, по-видимому с абсолютным равнодушием, обновленный зал: малиновый занавес, люстры, сверкавший позолотой орнамент, зачехленные и готовые к приему зрителей ряды кресел.

— Вы довольны реставрацией? — спросил он.

— Вполне. Постановка будет готова вовремя, сэр.

— Будьте любезны, идите первым.

Перегрин припомнил, что и в их первую встречу Кондукис всегда пропускал его вперед, определенно не желая, чтобы кто-либо находился у него за спиной. Они поднялись наверх. В кабинете Уинтер Морис диктовал письма. Перегрин бросил на него взгляд, несколько смятенный, но столь выразительный, что Морис поспешно вскочил.

Мистер Кондукис вошел в кабинет, ни на кого и ни на что не глядя.

— Это наш администратор, сэр. Мистер Уинтер Морис, мистер Кондукис.

— Да-да, доброе утро, — сказал Кондукис и отвернулся. Однако в его манере не чувствовалось и намека на намеренную грубость. «Ей-богу, старина, — заметил позже Морис, — зря я почтительно удалился, мог бы остаться и послушать вашу беседу. Он все равно меня в упор не замечал».

Морис и секретарша быстренько собрались и отправились обедать.

— Присаживайтесь, сэр.

— Нет, спасибо, я ненадолго. Речь идет о перчатке и документах. Мне сказали, что их подлинность установлена.

— Да, сэр.

— Ваша пьеса основана на этой находке?

— Да.

— Я обсудил рекламную кампанию с Гринслейдом и двумя знакомыми, имеющими опыт в такого рода предприятиях, — он назвал имена двух столпов театрального бизнеса, — и поразмыслил о ее проведении. Мне пришло в голову, что при правильном подходе к делу перчатка и история се обнаружения могла бы стать главной темой в рекламе пьесы и театра.

— Действительно, могла бы, — с жаром подхватил Перегрин.

— Вы согласны со мной? Я подумал, что стоит рассмотреть вопрос о том, чтобы приурочить публикацию о находке к открытию театра и выставить перчатку и документы, приняв соответствующие меры безопасности, на обозрение публики в фойе.

Перегрин заметил, изо всех сил стараясь казаться беспристрастным в суждениях, что подобная акция в качестве предварительной рекламы вызовет сенсацию. Мистер Кондукис быстро взглянул на него и снова уставился в пространство. Перегрин спросил, уверен ли владелец сокровищ в безопасности затеваемого предприятия. Мистер Кондукис ответил короткой справкой о встроенных сейфах особого типа, производство которых, как удалось уразуметь Перегрину, его собеседник в значительной мере финансировал.

— Вашим представителем по связям с прессой и рекламе является мистер Конвей Бум, — монотонно продолжал мистер Кондукис.

— Да, именно так его зовут, — отозвался Перегрин, которому вдруг на секунду почудилось, что он слышит ироническую нотку.

Однако мистер Кондукис невозмутимо добавил:

— Мне известно, что он сведущ в театральном деле, однако в связи с несколько необычным характером материала, который мы предполагаем использовать, я предложил Гринслейду объединить усилия мистера Бума и рекламной фирмы «Мейтланд», являющейся одним из моих дочерних предприятий. Он согласился.

«Попробовал бы он не согласиться», — подумал Перегрин.

— По поводу безопасности я также собираюсь обратиться к моему знакомому из Скотленд-ярда — суперинтенданту Аллейну.

— Да, конечно.

— Также встает проблема страховки, поскольку коммерческую ценность предметов невозможно определить. Мне сказали, что, как только об их существовании станет известно, предположительная реакция будет беспрецедентной. Особенно со стороны Соединенных Штатов Америки.

— Мистер Кондукис, — сказал Перегрин после долгого молчания, — я не могу удержаться, чтобы не задать вам один вопрос. Я понимаю, что это не мое дело, и все же… Вы хотели бы… для вас имеет какое-либо значение, где будут находиться перчатка и записки — на родине владельца или в другой стране?

— На моей родине? — спросил Кондукис таким тоном, словно сомневался, есть ли у него родина.

— Нет, прошу прощения, я имел в виду первоначального владельца.

Перегрин поколебался немного, но, не совладав с собой, разразился взволнованной речью о необходимости пребывания реликвий в Англии. Он видел, что его слова не производят ни малейшего впечатления, и жалел о своей несдержанности. Ситуация приобретала несколько постыдный оттенок.

Мистер Кондукис, не меняя выражения лица, дождался, пока Перегрин закончит, и произнес:

— Это сентиментальный подход к делу, в то время как речь идет о финансовых интересах. Ни с какой другой точки зрения я вести беседу не могу. История, романтика, национальные сантименты не по моей части. Я ничего не смыслю в таких делах. — И вдруг к несказанному изумлению Перегрина добавил с неуловимой переменой интонации: — Я терпеть не могу светлые перчатки. Ненавижу.

На секунду Перегрину показалось, что он заметил страдание на лице этого странного человека, однако в следующее мгновение решил, что надо быть полным идиотом, чтобы предположить нечто подобное. Мистер Кондукис жестом дал понять, что разговор окончен. Перегрин открыл дверь, но передумал и снова закрыл ее.

— Еще один вопрос, сэр, — сказал он. — Могу я рассказать актерам о документах и перчатке? Перчатки для спектакля будут сделаны нашим художником, Джереми Джонсом, он специалист в своем деле. Если мы выставим оригинал в фойе, он должен будет скопировать его с предельной точностью. Ему надо будет пойти в музей и осмотреть перчатку. И для него это станет таким событием, что я не могу гарантировать его молчания. К тому же, сэр, я уже рассказал ему о перчатке в тот день, когда вы мне ее показали. Насколько я помню, вы не просили меня хранить тайну. О заключении экспертов я не говорил никому, кроме Мориса и Джонса.

— Некоторая утечка информации на данном этапе, видимо, неизбежна и при правильном использовании вряд ли принесет вред, — сказал мистер Кондукис. — Вы можете посвятить труппу во все обстоятельства, однако строго предупредив, что информация на данный момент исключительно конфиденциальна, и особо оговорить условие: я не желаю, чтобы меня хотя бы в малейшей степени беспокоили по этому вопросу. Я понимаю, что вскоре всем станет известно, кто владелец перчатки; собственно, это уже известно определенному кругу людей. Это неизбежно. Однако ни при каких обстоятельствах я не собираюсь давать интервью или делать заявления для прессы. Мои служащие со своей стороны позаботятся об этом. Надеюсь, что и вы будете соблюдать осторожность. Мистера Бума проинструктируют. До свидания. Будьте любезны… — Едва заметным жестом он приказал Перегрину идти вперед. Тот повиновался.

На лестничной площадке они столкнулись нос к носу с Гарри Гроувом.

— Пр-р-ривет, Перри, — сказал Гарри, лучезарно улыбаясь. — Мне нужно срочно позвонить. Мы с Дестини… — Он резко умолк, игриво взглянул через плечо Перегрина на мистера Кондукиса и сказал: — Ах, что я наделал! Я просто гений по попаданию в неловкие ситуации. Мой единственный талант.

— Доброе утро, Гроув, — отозвался мистер Кондукис, глядя прямо перед собой.

— И вам, доброе утро, сказочный волшебник, меценат, луч надежды и все такое прочее, — продолжал Гарри. — Вы пришли, чтобы взглянуть на ваше последнее детище, ваш драгоценнейший «Дельфин»?

— Да, — произнес Кондукис.

— Посмотрите на нашего дорогого Перри! — воскликнул Гарри. — Он онемел от моей непростительной фамильярности. Правда, Перри?

— Не первый раз, — ответил Перегрин и почувствовал, что стал жертвой ситуации, которую должен был предотвратить.

— Ну что ж, — сказал Гарри, переводя взгляд с одного на другого и явно забавляясь, — мне не следует умножать список моих прегрешений, а также заставлять даму ждать. — Он повернулся к мистеру Кондукису и с покаянным видом почтительно произнес: — От всей души надеюсь, что вы будете довольны нами, сэр. Как это, должно быть, чудесно — использовать свою власть для спасения тонущего театра, вместо того чтобы утопить его окончательно. И это тем более удивительно, что у вас нет никаких личных интересов в нашем неприличном ремесле, не так ли?

— Я почти ничего не знаю о театре.

— Разумеется, театр и нефть — две вещи несовместимые, — продолжал Гарри. — Или вы по судостроительной части, сэр? Всегда забываю. Как ваша яхта, она по-прежнему ваша гордость? Но я, похоже, задерживаю вас. До свидания, сэр. Передайте привет миссис К. Г. Пока, Перри.

Он сбежал вниз по лестнице к парадному входу и исчез из вида.

— Я опаздываю, — сказал мистер Кондукис. — Будьте любезны…

Они спустились вниз, пересекли фойе и оказались под портиком. У входа стоял «даймлер» с шофером, знакомцем Перегрина. При виде машины Перегрин испытал странное чувство: на секунду он вдруг утратил ощущение реальности и ему почудилось, что его сейчас снова увезут на Друри-плейс.

— До свидания, — повторил мистер Кондукис.

Он уехал, а Перегрин присоединился к Джереми Джонсу в их излюбленной закусочной на Саррейской набережной.

3

Сразу после перерыва Перегрин рассказал актерам и Джереми Джонсу о перчатке и документах, ответом ему были заинтересованные возгласы. Дестини Мед, узнав, что перчатка «историческая», страшно разволновалась и втемяшила себе в голову, что она будет использована в постановке в качестве реквизита. Маркус Найт был слишком рассержен, чтобы выразить нечто большее, нежели формальный интерес. Пятью минутами ранее он увидел, как Дестини возвращалась с обеда в компании неугомонного В. Хартли Гроува. Гертруда Брейси пребывала в дурном расположении духа по той же причине.

Услышав о перчатке, Гарри Гроув проявил огромное любопытство и объявил в свойственной ему манере высказываться невпопад: «Надо сообщить миссис Констанции Гузман».

— При чем здесь миссис Констанция Гузман? — спросил Перегрин.

— На сей счет лучше обратиться к королю дельфинов, — последовал ответ.

Гроув упорно заменял имя Маркуса Найта прозвищем, что явно выводило последнего из себя. Найт побагровел до корней волос, и Перегрин счел за благо лишить Гарри слова.

Лишь двое членов труппы, Эмили Данн и Чарльз Рэндом, были чистосердечно тронуты сообщением Перегрина, и за их реакцией было любо-дорого наблюдать. Рэндом не уставал повторять: «Не может быть! Ну конечно, теперь понятно, что тебя вдохновило. Но… это невероятно! Неслыханно!» Перегрина радовало его сбивчивое бормотание.

Щеки Эмили порозовели, глаза сияли, что Перегрина порадовало еще больше.

Уинтер Морис, приглашенный на собрание, пребывал в неописуемом возбуждении.

— И что это означает? — сказал он наконец, немного успокоившись. — Это означает, что мы займем все первые полосы, но пресса будет требовать еще и еще.

Юный Тревор Вир не присутствовал, поскольку для него на сегодня репетиции закончились.

Перегрин обещал добиться от музейных работников допуска для Джереми к перчатке в любое время и так часто, как тот захочет. Морис должен был связаться с Гринслейдом и обсудить вопросы безопасности хранения реликвий в театре, актеров же предупредили о необходимости временно хранить тайну, хотя и намекнули о том, что некоторая утечка информации могла бы быть весьма желательной, если только она не приведет к нарушению покоя мистера Кондукиса.

Дневная репетиция прошла гладко, возможно, сказалось впечатление от удивительной шекспировской находки. Перегрин начал выстраивать второй акт и был в восторге от того, как Маркус Найт подходит к своей роли.

Маркус принадлежал к числу тех актеров, в игре которых невозможно понять, в какой момент предварительная подготовка и техника переходят в мерцающий накал страсти, доступный лишь выдающимся лицедеям. На первых репетициях Найт позволял себе необычайные вещи: он кричал, подчеркивал интонацией непонятно по какому принципу выбранные слова, делал странные, почти мистические жесты, смущал коллег закрытыми глазами и молитвенно сложенными у подбородка руками. Но погруженность в себя неизменно сменялась удивительной потрясающей вспышкой. Благодаря таким вспышкам Найт, еще молодой человек, сумел стать выше многих других актеров. Когда заканчивался инкубационный период, Маркус раскрывался в роли полностью и с неизменной яркостью. «А в этой пьесе, — подумал Перегрин, — он просто вызовет фурор».

Во втором акте «смуглая леди» завладевала перчатками умершего мальчика Гамнета — зловещий отзвук романтических сцен в пьесах великого англичанина. Далее бесстыдная дама непрестанно подшучивает над поэтом, пока он наконец не избавляется от наваждения, «расплатившись ценой растраты духа»394. Действие оканчивалось яростным чтением сонета, и Маркус Найт делал это великолепно.

В. Хартли Гроув в роли мистера В. Х. расположился в кресле у окна и, обмениваясь заговорщицкими взглядами с Розалин, тайком пожимал ее руку в перчатке. Занавес опустился под неожиданный взрыв хохота Гроува. Перегрин не мог не задуматься, что, как это нередко случается в театре, ситуация в пьесе словно в кривом зеркале отразила эмоциональные взаимоотношения актеров. Он полагал, вопреки распространенному мнению, что подобное пересечение реальности и фантазии вредит искусству. Непереваренные куски слишком свежего опыта скорее подавляют, нежели раскрепощают актера. Если Маркус Найт будет постоянно испытывать раздражение от неустанных заигрываний Гарри Гроува с Дестини, его нервы могут не выдержать, что пагубно отразится на исполнении им роли Шекспира, которого Розалин обманывает с В. Х.

Однако до сих пор все шло отлично. Актеры показывали великолепную игру, а Дестини, почти не улавливая глубинный смысл сцены, была воплощением победительной чувственности. Такой напор мог бы заставить горюющего отца стащить перчатки с рук мертвого ребенка, не то что просто отдать их несравненной возлюбленной.

«Она действительно роковая женщина, — как-то сказал про нее Джереми Джонс. — Ни дать ни взять. И не имеет значения, гусыня она или гений. В ее привлекательности есть что-то сверхъестественное».

«Хотел бы я, чтобы ты представил, — сказал тогда Перегрин, — как она будет выглядеть лет через двадцать: фарфор во рту, щеки, натянутые на уши, и куриные мозги, усохшие до размера горошины».

«Болтай себе сколько влезет, — отозвался Джереми, — меня не колышет».

«Надеюсь, ты не рассчитываешь на успех?»

«Не рассчитываю, что нет, то нет. Она с таким усердием морочит голову великому актеру и забавляется с резвунчиком Гроувом, что для меня не остается ни времени, ни места».

«О боже, боже», — вздохнул Перегрин, и на том разговор закончился.

Сам Перегрин, несмотря на несколько обескураживающих неудач, не прекращал попыток зазвать Эмили Данн в гости, и она наконец согласилась. Джереми, под чьим руководством создавались декорации в мастерской неподалеку, должен был зайти в «Дельфин», чтобы вместе с ними отправиться домой. Перегрину показалось, что предполагаемое присутствие Джереми повлияло на решение Эмили. Более того, он слышал, как она в разговоре с Чарльзом Рэндомом бросила: «Я собираюсь сегодня к Джереми». Перегрин был страшно раздосадован.

Джереми не подвел, явился в театр за пять минут до окончания репетиции и уселся в первом ряду партера. Когда репетиция подошла к концу, Дестини знаком подозвала Джереми, и тот поднялся на сцену через боковую дверь. Перегрин увидел, как Дестини положила руки на плечи его друга и заговорила, глядя ему прямо в глаза. Джереми покраснел до корней своих рыжих волос и бросил быстрый взгляд на Перегрина. Затем Дестини взяла его под руку и прошлась с ним по сцене, не переставая говорить. Через несколько минут они расстались и Джереми подошел к Перегрину.

— Послушай, друг, — сказал он, стараясь держаться с шутливой развязностью. — Выручай, будь человеком.

— Что случилось?

— Дестини вздумалось устроить вечеринку, и она приглашает меня. Слушай, Перри, ты не возражаешь, если я соглашусь? Еды дома полно. Вы с Эмили прекрасно обойдетесь без меня.

— Она решит, что ты ведешь себя как скотина, — рассердился Перегрин, — и будет права.

— Ничего подобного. Она будет в восторге. Она к тебе идет в гости, а не ко мне.

— Я в этом не уверен.

— На самом деле ты должен быть мне жутко благодарен.

— Эмили подумает, что все специально подстроено.

— Ну и что? Ей будет приятно. Послушай, Перри, я… мне надо торопиться. Мы все едем в машине Дестини, она уже на выходе. Ладно, я переговорю с Эмили.

— Да уж, переговори. Вот только что ты ей скажешь!

— Все будет в лучшем виде. Я обещаю.

— Как же! — Перегрин глянул на порозовевшее от волнения веснушчатое лицо друга; на нем была написана трогательная радость. — Ладно, извинись перед Эмили и вали на свою вечеринку. Я думаю, ты нарываешься на неприятности, но это не мое дело.

— Да хоть на что-нибудь нарваться, — сказал Джереми. — Спасибо, парень. Век не забуду.

— Не за что, — ответил Перегрин.

Пока Джереми разговаривал с Эмили, Перегрин оставался в зале. Эмили стояла спиной к нему, и он не мог увидеть ее реакцию, но Джереми не переставал улыбаться. Перегрин недоумевал, как его друг выйдет из положения, когда ему вдруг пришло в голову, что он ни при каких обстоятельствах не смог бы кривить душой перед Эмили.

Дестини разыгрывала сногсшибательный спектакль перед Маркусом, Гарри Гроувом и присоединившимся к ним Джереми. Маркус держался с видом хозяина, и она вела себя с ним словно покорная наложница. Но Перегрин заметил, что она то и дело поглядывала на Гарри, слегка округляя глаза и напуская на себя неприступный вид, который провоцировал сильнее, чем если бы она бросилась ему на шею и сказала: «Я твоя». Она также одаривала благосклонными улыбками бедного Джереми. Они возбужденно беседовали, строя планы на вечер. Вскоре они покинули театр, выйдя через запасной выход.

Эмили все еще была на сцене.

«Ну вот, — подумал Перегрин, — сейчас начнется».

Он пошел по проходу, направляясь к двери в ложе, через которую можно было подняться на сцену. Каждый раз, выбирая этот путь, он вспоминал об ощущениях, испытанных им во время первого визита в «Дельфин». В звуке собственных шагов по звонкой непокрытой ковром лестнице ему мерещилась поступь невидимого мистера Кондукиса, идущего к нему на помощь.

По этой причине он слегка вздрогнул, когда, закрыв за собою дверь, и вправду услышал шаги наверху узкой и темной винтовой лестницы.

— Эй, — позвал он, — кто там?

Шаги замерли.

— Я поднимаюсь, — предупредил Перегрин, не желая столкновения в темноте.

Дверь, ведущая на сцену, была слегка приоткрыта, пропуская полоску света. Перегрин увидел, что кто-то топчется в нерешительности, спускаться или нет, стоя в темноте перед дверью.

— Я как раз собиралась спуститься, — раздался голос Гертруды Брейси.

Она распахнула дверь и отступила на сцену, чтобы дать Перегрину пройти. Когда он поравнялся с ней, она задержала его, тронув за руку.

— Разве ты не идешь на маленькую дурацкую вечеринку к Дестини? — спросила она.

— Такие развлечения не по мне.

— Не пригласили? Как и меня?

— Точно, — с деланной беззаботностью ответил он, чувствуя себя неловко под взглядом Герти. Она наклонилась к нему.

— Знаешь, что я думаю о мистере В. Хартли Гроуве? — тихо спросила она.

Перегрин покачал головой, и тогда она сказала ему. За годы работы в театре Перегрин успел привыкнуть к ненормативной лексике, но восемь слов, произнесенных Гертрудой Брейси о Гарри Гроуве, заставили его слегка отпрянуть.

— Герти, дорогая!

— О да, «Герти, дорогая». Не беспокойся, дорогая Герти отлично понимает, что она говорит.

Она повернулась к нему спиной и пошла прочь.

4

— Эмили, — сказал Перегрин, когда они поднимались вверх по улице Речников, — надеюсь, ты не возражаешь, что мы остались вдвоем. И надеюсь, не усматриваешь тут никакого подвоха. Вроде того, что я специально избавился от Джереми, чтобы без помех наброситься на тебя. Не то чтобы эта идея претила мне, но, честное слово, у меня не хватило бы духу пуститься на столь банальную хитрость.

— Надеюсь, — с достоинством ответила Эмили.

— И правильно. Наверное, ты заметила, что происходит с Джереми?

— Трудно не заметить.

— Действительно, трудно, — вежливо согласился Перегрин.

И вдруг без всякого на то повода они разразились смехом. Перегрин взял девушку за руку.

— Подумать только! — воскликнул он. — Вот мы идем здесь, в двух шагах отсюда «Лебедь», «Роза» и «Глобус»395. Шекспир, должно быть, тысячи раз проходил этим путем после репетиций в театре. Мы занимаемся тем же, что и он, и как было бы здорово, если бы, как в его времена, не было моста Черных братьев и нам пришлось бы плыть по реке!

— Приятно находиться в компании человека, не слишком зацикленного на великом поэте и отличающего поклонение от идолопоклонства, — сказала Эмили.

— Он был единственным в своем роде, так почему бы не поклоняться ему? Ты заметила, Эмили, что у талантливых людей все всегда получается более или менее ровно, в то время как гений постоянно на грани оглушительного провала?

— В пример можно привести некоторые места из «Цимбелина»396.

— Да, видимо, гений всегда немного не в ладах со вкусом.

— В любом случае, интеллектуальный снобизм ему не присущ.

— О, разумеется.

— Ты доволен тем, как идут репетиции? — В общем, да.

— Наверное, всегда испытываешь немного странное чувство, когда отдаешь собственное творение в плавильную печь или в кузницу, называемую театром. Особенно, если, будучи режиссером, ты сам являешься этой плавильной печью.

— Пожалуй. Видеть, как твое драгоценное создание обрабатывают, пропускают через личности актеров, превращая в нечто совершенно отличное от того, что ты написал. И приходится мириться с этим, потому что чем больше изменений, тем лучше. У меня иногда возникает удивительное ощущение, что режиссер во мне никак не связан с драматургом, и я начинаю сомневаться, знаю ли я, о чем пьеса.

— Могу себе представить.

Они шли, беседуя в полном согласии, двое мыслящих муравьев, движущихся на восток против вечернего потока себе подобных, направляющихся прочь из Сити. Когда они достигли моста Черных братьев, центр почти опустел, и на маленькой улочке, где обитали Перегрин и Джереми, не было ни души. Они поднялись в квартиру, сели у окна, попивая сухое мартини и пытаясь разглядеть «Дельфин» на дальнем берегу реки.

— Ты никому не проговорился о документах и перчатке, — сказала Эмили. — Интересно, как тебе удалось, ведь это такое потрясающее событие. Ты, наверное, едва не взорвался от переполнявших тебя эмоций.

— Ну, я всегда мог поделиться с Джереми. И с экспертом, конечно.

— Как странно, — произнесла Эмили.

Она встала коленями на диван, положила руки на спинку и уперлась в них подбородком. Ее лицо, имевшее форму сердечка, выглядело очень молодо.

Перегрин понимал, что ему необходимо выяснить ее мнения и настроения, что она любит и что не любит, откуда родом и была ли влюблена, а если была, то что она об этом думает.

— Как странно, — повторила Эмили. — Вон там, на Хенли-стрит, жил Джон Шекспир, сделавший перчатки для внука. Он сам их сделал или поручил работнику?

— Сам. В записке сказано: «Сработаны моим отцом».

— А почерк такой же неразборчивый и зигзагообразный, как и его подписи?

— Да, но не совсем такой же. Почерк человека не всегда похож на его подпись. Однако все эксперты сошлись во мнении, обнаружив определенные доказательства сходства.

— Что он сделает с ними, Перри? Продаст за бешеные деньга или он все-таки подумывает оставить их здесь? О, — воскликнула Эмили, — они должны остаться здесь!

— Я пытался поговорить с ним на эту тему, но он был непроницаем, как бетонная стена.

— Джереми будет рвать и метать, если реликвии продадут за границу, — сказала Эмили.

— Джереми?

— Да. У него пунктик на утрате национального достояния. Я ни капельки не удивлюсь, если обнаружится, что портрет Веллингтона Гойи украл Джереми. Просто для того, чтобы сохранить его для Англии.

Эмили снисходительно усмехнулась, и Перегрину почудилась в ее смехе особая собственническая нежность. Он сильно расстроился. Эмили все говорила и говорила о Джереми, о его магазине и хранящихся там сокровищах и о том, как он был обеспокоен идеей рекламной кампании.

— Неужели ты не видишь, — добавила Эмили, — что он способен ворваться в берлогу мистера Кондукиса и потребовать, чтобы тот не выпускал реликвии из рук?

— Надеюсь, ты преувеличиваешь.

— Нисколько. Он фанатик.

— Ты хорошо его знаешь, не правда ли?

— Довольно хорошо. Я помогаю иногда в магазине. Они ведь специалисты по старинным костюмам. Конечно, большая часть работы достается напарнику, потому что Джереми занят в театре, но в промежутках между контрактами он много делает. Я учусь у него всяким премудростям, например, как придать прежний блеск картинам и как обновлять переплеты. У него есть удивительные гравюры и книги.

— Знаю, — коротко ответил Перегрин. — Я бывал там.

Эмили повернула голову и задумчиво посмотрела на него.

— Сейчас он совершенно помешался на перчатках для спектакля. Говорит, что у него есть пара перчаток времен короля Якова, очень маленьких, и он думает, что они подойдут, если убрать бисер и вышить их в точности как вышита перчатка Гамнета.

— Знаю, слыхал.

— Он позволит мне помогать ему.

— Поздравляю.

— Спасибо. Он мне очень нравится, и я от всей души желаю ему удачи с Дестини, если уж он так в нее влюблен, но, боюсь, ничего у него не выйдет.

— Почему?

— Он очень милый, но ему чего-то не хватает. По крайней мере, я так думаю.

— Правда? — почти закричал Перегрин, испытывая огромное облегчение. Он принялся без умолку болтать о перчатке, пьесе и о том, что у них припасено на ужин. Он позволил себе невероятную экстравагантность, накупив, по его мнению, самой вкусной еды: копченого лосося, переложенного икрой, холодную куропатку и продукты для двух салатов. К счастью, их вкусы с Эмили, видимо, совпали. Они запивали лосося ликером «Доктор Бернкаслер», и он им так понравился, что они прикончили всю бутылку, закусывая холодной куропаткой. Поскольку Джереми сбежал, им досталась и его порция, и они выпили и съели все без остатка.

Убрав со стола, они вновь вернулись к дивану у окна и смотрели, как темнеет вода в Темзе и на набережной зажигаются фонари. Перегрину очень хотелось обнять Эмили. Он наблюдал за ней и говорил все меньше и меньше. Наконец, он накрыл ее руку своей. Эмили, выпростав ладонь, ответила дружеским пожатием и сложила руки на груди.

— Мне очень нравится здесь, — сказала она, — но я не хотела бы задерживаться допоздна. До Хэмстеда так долго добираться.

— Но я отвезу тебя. Джереми не взял машину. Она прячется в маленьком дворике за углом.

— Это великолепно. Но все равно мне нельзя засиживаться.

— Как бы я хотел, чтоб ты осталась здесь навеки.

— Звучит словно коронная песенка в шикарном музыкальном шоу.

— Эмили, у тебя кто-нибудь есть?

— Нет.

— А список претендентов имеется?

— Нет, Перегрин.

— А особые предпочтения?

— Тоже нет.

— Неужто ты все еще ведешь себя как школьница?

— Почему бы и нет?

— Что ж, — вздохнул Перегрин, — оригинально, ничего не скажешь.

— Я вовсе не собиралась сводить с ума и возбуждать страсти своей оригинальностью.

— Именно этого я и боялся. Что ж, ладно, сейчас я зажгу свет и покажу тебе фотографии.

— И отлично сделаешь, — сказала Эмили.

Они рассматривали альбомы, говорили о театре, и наконец Эмили встала и твердо заявила, что теперь ей уж точно надо ехать.

Перегрин с несколько рассеянным видом подал ей пальто, а потом долго слонялся по квартире, открывая и закрывая ящики и перебирая одежду в поисках своего макинтоша.

Когда он вернулся в комнату, Эмили стояла, засунув руки в карманы, и смотрела в окно.

— И все-таки это некрасиво с твоей стороны: иметь пушистые волосы, хрипловатый голос, такое лицо, фигуру и голову и даже не задумываться о том, какое впечатление ты производишь на других.

— Я прошу прощения.

— Полагаю, ты откажешь мне в «единственном, но страстном поцелуе?»

— Ладно, — согласилась Эмили. — Но только страсти вложи поменьше.

— Эмили! — пробормотал Перегрин, обнаружив к собственному изумлению, что у него перехватило дыхание.

Когда они подъехали к се дому в Хэмстеде, она опять поблагодарила его за вечер, а Перегрин опять ее поцеловал, но на сей раз в щеку.

— Так мне будет легче заснуть, — сказал он. — Спокойной ночи, милая Эмили.

— Спокойной ночи, Перегрин.

— Знаешь что?

— Что?

— Через две недели у нас премьера.

5

УДИВИТЕЛЬНЫЙ ПОДАРОК ПОКЛОННИКАМ ШЕКСПИРА

ПОТРЯСАЮЩЕЕ ОТКРЫТИЕ

«БЕСЦЕННЫЕ ВЕЩИ», — УТВЕРЖДАЮТ ЭКСПЕРТЫ

ТАИНСТВЕННАЯ ПЕРЧАТКА

КЕМ ОНА НАЙДЕНА?

НЕОБЫКНОВЕННАЯ НАХОДКА В «ДЕЛЬФИНЕ»

ОТКРЫТИЕ ВЕКА

ЭКСПЕРТЫ ЕДИНЫ ВО МНЕНИИ: НИКАКОГО МОШЕННИЧЕСТВА

УМИРАЮЩИЙ СЫН ШЕКСПИРА

ПИСЬМО, НАПИСАННОЕ РУКОЙ ПОЭТА

ПОЧЕРК ШЕКСПИРА,

СОМНЕНИЙ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ

ДРАМАТУРГ ДЖЕЙ ЧЕРПАЕТ ВДОХНОВЕНИЕ В РЕЛИКВИИ

Важное открытие

Всесторонние исследования удовлетворили самых известных ученых и экспертов…

Перчатка, письмо — сенсация

«Это самое счастливое событие в моей жизни», — сказал высокий долговязый молодой человек, драматург Перегрин Джей.

КОМУ ПРИНАДЛЕЖИТ ПЕРЧАТКА ИЗ «ДЕЛЬФИНА»?

ВНИМАТЕЛЬНО, ПОДСКАЗКА

«КОММЕНТАРИЕВ НЕ БУДЕТ», — СКАЗАЛ КОНДУКИС

СКАЗОЧНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ИЗ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ

ТАЙНА ПЕРЧАТКИ «ДЕЛЬФИНА»

«Решения о продаже нет. Возможно, она уйдет в Штаты», — говорит секретарь Кондукиса.

Скоро

Восстановленный театр «Дельфин» на набережной открывается в четверг новой пьесой «Перчатка», написанной и поставленной Перегрином Джеем. Сюжет основан, несомненно, на выдающемся открытии…

Завтрашняя премьера

Театр «Дельфин» под покровительством Ее величества. «Перчатка» Перегрина Джея. Перчатка, принадлежавшая Шекспиру, и документы будут выставлены для обозрения в фойе. Все билеты на следующие четыре недели проданы. Заказы принимаются.

6

— Вы нам так помогли, — сказал Джереми Джонс молодому ассистенту в музее. — Позволили работать с перчаткой, потратили на нас столько времени, вот мисс Данн и решила, что вам, возможно, будет интересно взглянуть на то, что в результате получилось.

— Спасибо. Мне очень любопытно.

— Это всего лишь реквизиты, знаете ли. — Джереми открыл картонную коробку. — Но я приложил больше усилий, чем обычно, потому что в первых рядах партера их будут сравнивать с оригиналом.

— И потому, что тобой двигала любовь, — сказала Эмили. — Ведь это основная причина, Джереми, не так ли?

— Что ж, возможно. Вот они.

Он развернул старинный шелк и показал пару перчаток, лежавших рядом. Ассистент склонился над ними.

— Думаю, передние ряды партера останутся вполне довольны, — сказал он. — Очень хорошие копии. Все повторено в точности и отлично сделано. Где вы брали материалы?

— Из запасов. Кусочек шелка там, крупинку жемчуга здесь. В основном они, конечно, не четырехсотлетней давности. Блестки прошлого века, как видите.

— На расстоянии не отличишь. Надеюсь, вы никогда не поддадитесь искушению заняться антикварными подделками, мистер Джонс, — с шутливой строгостью произнес ассистент. — У вас бы слишком хорошо получилось.

— Я даже шуток на эту тему не выношу.

— Хорошо. Как я понимаю, завтра сюда пришлют машину. Я должен буду отвезти перчатку в театр и проследить, чтобы ее поместили в безопасное место. Не составите ли вы мне компанию? Я не хотел бы оставаться с реликвией наедине. Возможно, это излишняя предосторожность, но вокруг нее столько шума.

— Я с удовольствием приду.

— В театре будет некое лицо, ответственное за правильную установку сейфа и сохранность перчатки. Кто-то из полиции, как я слышал.

— Знаю, — сказал Джереми. — Я рад, что они проявляют осторожность.

7

Волнения перед премьерой вызывали у Перегрина не сердечные припадки, но самую банальную тошноту.

В полседьмого утра в четверг он взглянул на себя в зеркало в ванной и увидел вытянутое пожелтевшее лицо, испещренное преждевременными морщинами, и мешки под глазами странного мышиного цвета. Покрытые щетиной щеки обвисли, губы утратили естественную яркость. На Перегрина смотрел тупой заморенный урод.

Генеральная репетиция закончилась пять часов назад. Через четырнадцать часов поднимется занавес, а еще через двадцать четыре часа Перегрин будет вжимать голову в плечи под перекрестным огнем утренних газет.

«О господи, и зачем я ввязался в это!»

Грядущий день и вечер представлялись нескончаемой мучительной пыткой, занятость не принесет забвения, безделье не развлечет. Перегрин знал, что его ждет сегодня: он будет заказывать цветы, посылать и получать телеграммы, отвечать на телефонные звонки. Он будет бродить в одиночестве по своему любимому театру, не находя себе места, не в силах сосредоточиться на какой-нибудь мысли, а при встрече с кем бы то ни было — с Уинти Морисом, директором сцены или одним из шныряющих вокруг собирателем сплетен — будет отвечать холодно и невпопад. И время от времени прикладываться к бутылке с отвратительным лекарством белого цвета.

Перегрин попытался снова заснуть, но у него ничего не вышло. Он встал, побрился, вновь увидев в зеркале свою жуткую физиономию, принял ванну, оделся, и на него вдруг навалилась страшная усталость и сонливость. Он лег, но в тот же миг ощутил непреодолимое желание пройтись.

Поднявшись, Перегрин приложил ухо к двери Джереми, услышал его храп и потихоньку спустился вниз. Он сдался на милость города.

Его встретила свежесть раннего утра, река, переулки, лестницы и улицы. Ясный солнечный день обещал быть теплым. Он дошел до проема, откуда на другом берегу Темзы открывался вид на Саутуорк: Свежевыкрашенное здание и купол «Дельфина» были сейчас хорошо видны, а позолоченный флагшток сверкал так ярко, словно его подсвечивали.

Перегрин увидел, как вверх по флагштоку пополз рулон ткани, который развернулся в новенький флаг: черный дельфин на золотом фоне. Джоббинс был начеку. Часы на Биг Бене и других башнях Сити пробили восемь. У Перегрина сильнее забилось сердце и застучало в висках. Великий город предстал перед ним во всей красе и славе. Перегрина охватила чистая светлая радость, трепетное предчувствие удачи, в котором он боялся себе признаться.

Он был необыкновенно счастлив. Он любил все человечество и готов был заключить в объятия любого, а особенно Эмили Данн. Перегрин вернулся домой. Бегом взбираясь по ступеням, он напевал арию из «Риголетто».

— Ты выглядишь как пес, стянувший сахарную косточку, — сказал Джереми, — а поешь, как беззаботная пташка. Неужто ты можешь веселиться в такой день?

— Как видишь, могу.

— Да продлится веселие твое вовеки.

— Аминь.

Завтрак Перегрин съесть не смог. Даже кофе вызывал у него отвращение. В девять он отправился в театр. Джереми должен был приехать в театр к десяти, а вместе с ним Эмили и ассистент из музея с перчаткой и документами. Джереми тоже дергался и нервничал перед премьерой.

В «Дельфине» Перегрин застал предпраздничную суету. Уборщицы и цветочницы трудились не покладая рук. Поднимаясь наверх, Перегрин услышал телефонный звонок. Телефон умолк и зазвонил снова. Бар был забит коробками, картонными упаковками, вокруг сновали мужчины без пиджаков. На самой верхней площадке лестницы распаковали два ящика, извлекли из них пару чугунных пьедесталов и водрузили на каждый по бронзовому толстенькому дельфину. Это был подарок от мистера Кондукиса, который, несомненно, поручил Гринслейду обратиться к «самому лучшему умельцу». В результате дельфины абсолютно не сочетались с интерьером театра, однако сами по себе выглядели достаточно прилично, чтобы не казаться смешными и свести на нет старания дизайнеров.

Перегрин предложил поставить их в фойе бельэтажа, по бокам ступенек, ведущих на балкон.

Через фойе Перегрин прошел в свой кабинет. Уинтер Морис сидел за столом. Он был не один. Очень высокий, элегантный и внушительный с виду человек встал навстречу Перегрину.

«О боже, — подумал Перегрин, — еще один шикарный приятель Кондукиса? Или надсмотрщик над нами, как бы мы не оплошали в присутствии небожителей?»

— Привет, Перри, старина, — сказал Морис. — Рад тебя видеть. Мистер Перегрин Джей, суперинтендант Аллейн.

Глава пятая

Кульминация

1

Аллейн не впервые сталкивался с миром театра. Ранее он участвовал в четырех расследованиях, где актеры «играли» главные роли. В результате коллеги стали иронически величать Аллейна экспертом по лицедеям.

Однако вовсе не его репутация стала причиной командировки в «Дельфин». Лет пять назад дом мистера Кондукиса был ограблен. Дело поручили Аллейну, и тот проявил себя блестяще: в течение двадцати четырех часов преступники были пойманы, а награбленное возвращено владельцу. Мистера Кондукиса тогда не было в Лондоне. Вернувшись, он пригласил суперинтенданта к себе, возможно, с намерением познакомиться поближе. Видимо, манеры Аллейна заставили его передумать и ограничиться исключительно кислыми поздравлениями, прозвучавшими так, словно мистер Кондукис с трудом их из себя выдавливал. Аллейн остался далеко не в восторге от такого приема.

Следующая встреча произошла в результате письма, направленного непосредственному начальнику Аллейна и подписанного Кондукисом с просьбой о совете и помощи по обеспечению безопасности шекспировских реликвий.

— Он требует тебя, Рори, — сказал начальник. — Разумеется, на такие мелочи, как твое звание и положение, ему наплевать. Во всех остальных отношениях ты самый подходящий человек для такой работы, если учесть твое театральное прошлое и увлечение Шекспиром. Эти чертовы реликвии — лакомый кусочек, навару с них может быть больше, чем с Большого ограбления поезда. Посоветуй-ка ему обратиться в приличную частную фирму и оставить нас ради всего святого в покое.

— Я бы с удовольствием так и сделал.

— Врешь. Тебе до смерти хочется взглянуть на эти штучки.

— Но мне до смерти не хочется снова встречаться с Кондукисом.

— Почему? Чем он плох, кроме того, что от него за милю несет деньгами?

— Ничем.

— Ладно, выясни-ка лучше, когда реликвии привезут в театр, и проследи, чтобы все было сделано как надо. Ни к чему нам еще один украденный Гойя или что-нибудь похуже.

Так Аллейн появился в «Дельфине» в девять часов утра в день премьеры.

Для перчаток и документов была сделана выемка в стене зала, расположенная довольно высоко над балконом, который в свою очередь находился на три ступеньки ниже фойе бельэтажа. В выемку поместили большой стальной сейф, наружная стенка которого была заменена выпуклым стеклом. Противоположная стенка с дверцей выходила в бельэтаж и была скрыта под панелью. Между окошком и наружной поверхностью стены балкона находились раздвижные стальные дверцы, управляемые электрическим переключателем, расположенным в задней части выемки. Когда дверцы раздвигались, внутри сейфа загоралась замаскированная лампочка. Таким образом, реликвии были хорошо видны с лестницы, с балкона и даже с более дальнего расстояния, из фойе.

Конструкция сейфа была хорошо знакома Аллейну. Цифровой замок с пятизначным кодом. Заказчик сам выбирал код, который основывался на ключевом слове и его цифровой записи. Например, все буквы в алфавите последовательно помечались цифрами от 1 до 0, от А до Й первая десятка, от К до У — вторая и так далее. Получалось, что каждой цифре соответствовало несколько букв. Таким образом, если ключевым словом был «крест», то на замке набиралась комбинация из цифр 17689.

По указанию Джереми стальной сейф был выложен плотным желтым шелком, на дне установили нечто вроде наклонной доски на шарнирах, которую можно было приподнимать и опускать. На ней и расположили перчатку и письма. Джереми сделал красивую надпись, излагавшую историю реликвий, и вставил ее в рамку. Надпись поместили под выемкой. Во время представлений стальные дверцы должны были раздвигаться, дабы публика могла любоваться сокровищами.

Аллейн тщательно осмотрел сейф и место его расположения и обнаружил сверх ожидания, что все было сделано достаточно разумно. На свете существовало не слишком много преступников-виртуозов, способных справиться с цифровым замком такого качества. Тут понадобился бы крупный умелец. При попытке проникнуть в театр включалась сигнализация. Для управления светом внутри сейфа и раздвижными дверцами не требовалось открывать сейф, выключатель находился в стене. Аллейн обратил внимание администрации на то, что, встав на чьи-либо плечи, можно дотянуться до стекла, разбить его и вынуть содержимое сейфа; следовательно, нужна охрана. Ему сказали, что, пока реликвии находятся в театре, на площадке будет постоянно находиться охранник. Аллейну представили Джоббинса, бывшего служащего братьев Фипс, в новой с иголочки униформе. Он должен был стоять на посту с четырех до полуночи, когда его сменит специально обученный охранник. Джоббинс будет ночевать в театре в пустующей театральной гримерной, дабы оказать помощь в случае необходимости. В восемь утра на пост заступает второй охранник и остается в фойе до прихода Джоббинса. В обязанности последнего также входило запирание дверей и подключение сигнализации после окончания спектакля.

К тому времени как Перегрин вошел в кабинет, Аллейн успел выяснить все, что касалось цели его визита. Они пожали друг другу руки, и суперинтендант отметил смертельную бледность молодого человека и круги под глазами. «Бедняга, — подумал он. — Предпремьерная лихорадка».

— Мистер Аллейн ознакомился с предпринятыми нами мерами предосторожности и полагает, что мы отлично справились, — сказал Морис. — Он хочет дождаться, пока сокровища благополучно не поместят в сейф. — Зазвонил телефон. — Извините.

— У вас, наверное, дел по горло, — обратился Аллейн к Перегрину. — Не обращайте на меня внимания. Если можно, я хотел бы осмотреть ваш прелестный театр. Какую огромную работу вы проделали.

Перегрин совсем иначе представлял себе полицейских в штатском. Аллейн был уже у двери, когда Перегрин сказал: «Я провожу вас, сэр».

— Вы чересчур любезны. Я просто хотел побродить по театру. У вас и без меня забот хватает.

— Напротив. Все заботы взял на себя Морис, а моя проблема в том, что мне, в сущности, нечего делать, — возразил Перегрин. — Я с удовольствием проведу вас по «Дельфину».

— Что ж, в таком случае…

Экскурсия получилась весьма увлекательной. Аллейн проявлял искреннее любопытство и столь удивительную осведомленность, что Перегрин прямо-таки наслаждался беседой с ним. Он заговорил о пьесе, о том, как он осуществлял ее постановку и что послужило толчком к ее написанию — перчатка Гамнета Шекспира, впервые увиденная Перегрином в доме мистера Кондукиса.

Аллейн знал об условиях завещания поэта и о том, что Джоан Харт наследовала носильные вещи. Складывалось впечатление, что Аллейн знаком с пьесами Шекспира и обстоятельствами его жизни не хуже самого Перегрина.

Аллейн, в свою очередь, проникся симпатией к нервному, умному и скромному молодому человеку. Он от всей души надеялся, что Перегрин написал и поставил хорошую пьесу. Аллейн задал несколько вопросов, в которых ощущалось понимание сути дела и пристрастность поклонника великого поэта, и уже через десять минут Перегрин беседовал с суперинтендантом полиции с невероятной для столь краткого знакомства легкостью и откровенностью. Перегрин говорил быстро и взволнованно, слова лились сплошным потоком и звучали признанием в любви к «Дельфину».

— Может быть, пройдем за кулисы? — предложил Перегрин. — Или… подождите секунду. Я подниму железный занавес, чтобы вы взглянули на декорации Джереми Джонса для первого акта.

Оставив Аллейна в партере, он прошел через боковую дверь и нажатием кнопки поднял затейливо украшенный противопожарный занавес. Затем он поднялся на сцену и стал лицом к зрительному залу. Он часто пользовался боковой дверью и лестницей за ней, но сейчас у него кровь стучала в висках. Нервное истощение — кажется, так это называется? Даже голова немного кружилась.

Рабочие, убиравшие наверху, открыли окно, и на сцену обрушился, поток солнечного света, в котором плясали сонмы пылинок.

— Что-нибудь не так? — совсем рядом раздался низкий звучный голос. Аллейн стоял у оркестровой ямы, опершись на перегородку.

— Нет… все в порядке, не беспокойтесь. Просто я вдруг вспомнил о своем первом визите в «Дельфин».

То ли потому, что напоминание было слишком неожиданным, то ли потому, что в последние дни Перегрин мало ел и почти не спал, но он внезапно ощутил страшную слабость. Аллейн и не предполагал, что и без того бледный молодой человек может побледнеть еще сильнее, однако именно это и случилось с Перегрином. Он опустился на сундук елизаветинских времен, сделанный Джереми, и провел рукой по губам. Когда он поднял голову, Аллейн стоял уже на сцене. «Точно на том месте, где была дыра», — подумал Перегрин.

— Знаете, — сказал он, — под вашими ногами находится небольшой каменный колодец, в нем есть дверь. Раньше он использовался как люк, из которого появлялся Арлекин или призрак отца Гамлета и прочие невероятные существа по одному и скопом. О боже.

— Посидите отдохните. Вы перенапряглись.

— Вы так думаете? Не знаю. Но вот что я вам скажу: все эти долгие годы после бомбежки колодец постепенно наполнялся грязной и вонючей водой, и однажды утром я чуть не утонул в нем.

Аллейн слушал рассказ Перегрина, а Перегрин слушал себя, и ему казалось, что его голос исходит откуда-то со стороны. Абсолютное спокойствие и отрешенность овладели им, и он ясно осознал, что за прошедшие год и три месяца в тайных глубинах его души сформировался зловещий образ мистера Кондукиса. Он пребывал в потемках подсознания, неузнанный и неназванный, но переутомление и страх, мучившие Перегрина, заставили его выйти на свет. Молодой человек испытывал огромное облегчение, рассказывая этому странному полицейскому о том, что случилось с ним в то утро. Он завершил свой рассказ, не упустив ни одной детали, а потом, чуть помолчав, добавил:

— И все это я должен был держать в секрете. Только Джереми Джонс знал, и вот я нарушил клятву, но мне наплевать. Теперь я чувствую себя лучше.

— Должен заметить, что и цвет лица у вас стал не таким зеленым. Вы, верно, совсем вымотались на этой постановке?

— Ну, так всегда бывает.

— Не надо было мне таскать вас по всем этим лестницам. Где переключатель железного занавеса? Сбоку? Да, вижу. Не двигайтесь, я сам. Конечно, профсоюз может на меня ополчиться, ну да ладно.

Железный занавес медленно опустился. Аллейн посмотрел на часы. Вот-вот должны были приехать из музея.

— Несомненно, ваше знакомство произошло при очень странных обстоятельствах, но если бы не оно, не было бы всего этого: театра, вашей пьесы и сегодняшней премьеры.

— И сегодняшней премьеры. О господи!

— А не пойти ли вам домой и соснуть часок-другой?

— Нет, спасибо. Я в полном порядке. Извините мое странное поведение, — сказал Перегрин, потирая лоб. — Ума не приложу, зачем я надоедал вам своими байками. Надеюсь, вы не выдадите меня мистеру Кондукису?

— Тайна сойдет со мной в могилу, — шутливым тоном пообещал Аллейн.

— Я уж не стану объяснять, какой он странный человек.

— Я встречался с мистером Кондукисом.

— Как вы думаете, он чокнутый? Или негодяй? Или просто могущественный богач?

— Я не смог классифицировать его.

— Когда я спросил его, где он нашел сокровища, он ответил: в море. Так и сказал: в море. Разве не странно?

— Не на яхте ли «Каллиопа» он тогда плыл?

— Яхта «Каллиопа»? Секундочку, что я о ней слышал? — Перегрин задумался. Он чувствовал себя совершенно отрешенным от окружающей обстановки, он расслабился, ему хотелось поболтать, но он не был уверен, что если встанет, то у него не закружится голова. — Яхта «Каллиопа», — повторил он.

— Это его собственная яхта, она потерпела кораблекрушение и разломилась надвое в тумане у мыса св. Винсента.

— Теперь я вспомнил. Неужели?..

На улице, у входа в театр, послышались голоса.

— Думаю, сокровища прибыли, — сказал Аллейн. — Вы останетесь здесь отдохнуть или пойдете со мной их встречать?

— Пойду с вами.

В нижнем фойе они увидели Эмили, Джереми Джонса и ассистента из музея. Ассистент держал в руках металлический ящик. Уинтер Морис прибежал сверху встретить их. Все поднялись в кабинет, ситуация вдруг обрела оттенок официальности и торжественности. Ассистента представили собравшимся. Он поставил металлический ящик на стол Перегрина, открыл замок, откинул крышку и отступил в сторону.

— Думаю, — сказал он, оглядывая присутствующих и останавливая взгляд на Перегрине, — следует осуществить формальную передачу ценностей. Будьте любезны, осмотрите содержимое ящика и удостоверьтесь в том, что вещи не повреждены.

— У нас Джереми специалист по этой части, — сказал Перегрин. — Думаю, он знает каждый стежок, каждое пятнышко на перчатке.

— Вы правы, — с чувством подтвердил ассистент. — Мистер Джонс, тогда, может быть, вы?

— С удовольствием, — отозвался Джереми.

Он вынул из ящика портативный письменный прибор и положил его на стол.

Перегрин поймал взгляд Аллейна.

— Видите пятна? — пробормотал он. — Они от воды. Говорят, от морской.

Джереми открыл тайник, и его тонкие, пожелтевшие от никотина пальцы развернули шелк, в который были упакованы перчатка и два обрывка бумаги.

— Вот они, — сказал он. — Можно их вынуть?

— Пожалуйста.

С огромной осторожностью Джереми извлек из тайника реликвии и выложил их на стол.

— А теперь, — с улыбкой сказал ассистент, — моя миссия может считаться исполненной. Вот официальная расписка, мистер Морис, будьте любезны, распишитесь.

Пока Морис расписывался, Перегрин сказал Аллейну: «Подойдите и посмотрите».

Аллейн подошел к столу, отметив про себя, что Перегрин встал рядом с мисс Эмили Данн, что в пристальном взгляде Джереми Джонса, устремленном на перчатку, мелькнула страсть фанатика, что Уинтер Морис надулся от важности, словно обладал какими-то правами собственности на реликвии, а Эмили Данн явно обрадовалась, увидев рядом Перегрина. Аллейн склонился над записками и перчаткой и пожалел, что он не один в комнате. Он опасался, что от него ждут выражения бурных восторгов и прочих подходящих случаю банальностей. Но чувства, вызываемые подобными реликвиями, слишком трепетны, неопределенны и деликатны, чтобы объявлять о них вслух. Что толку в высказываниях типа: «Рука великого мастера водила по этой бумаге, сохранившей до нашего времени ее тепло» или «Четыреста лет назад пальцы больного мальчика заполнили собой эту перчатку, а два столетия спустя некая дама с инициалами М. И. написала маленький меморандум для потомков». Аллейн от всей души желал, чтобы пьеса Перегрина совершила чудо и развеяла ощущение смерти, исходившее от записки Шекспира и перчатки юного Гамнета. Он взглянул на Перегрина.

— Спасибо, что позволили поглядеть на них поближе.

— Вы должны проследить за их помещением в сейф.

— Я к вашим услугам.

Уинтер Морис пыжился и суетился. Джереми, поколебавшись, положил реликвии на папку для бумаг. Обсудив с музейным работником температурные условия хранения и риск пожара, все торжественной процессией двинулись в бельэтаж, Джереми нес папку с перчаткой и документами.

— Направо, — скомандовал Морис, хотя всем было прекрасно известно, куда идти.

Панель в стене бельэтажа была отодвинута, дверца сейфа открыта. Джереми вытащил из сейфа подставку в виде мольберта, обитую черным бархатом, и в центре ее наклонной поверхности аккуратно расположил перчатку, а по обеим сторонам от нее документы.

— Надеюсь, ворс бархата будет удерживать их, — сказал он. — Я сделал наклонную поверхность, чтобы было лучше видно. Поехали.

Мягким движением он вдвинул подставку в сейф.

— Как управляться с наружными дверцами? — спросил он.

— Там, слева, есть кнопка, — засуетился Морис. — На внутренней поверхности стены. Дай мне.

— Пожалуйста, Уинти.

Морис просунул пальцы между сейфом и стеной. Зажглась невидимая лампочка, и стальные дверцы с легким шипением раздвинулись.

— Отлично! — воскликнул Морис. — Ну разве это не здорово?

— Отсюда нам ничего не видно, Уинти, — сказал Перегрин. — Мы выйдем и посмотрим снаружи.

— Ты прав, — согласился Джереми. — Выйдите все и скажите мне, не нужно ли увеличить наклон. Рассыпьтесь по фойе.

— Главное, чтобы все были при деле, — мягко заметил Аллейн.

Джереми, вздрогнув, оглянулся на него и затем усмехнулся.

— Старший инспектор потешается над нами. Эмили, останься в дверях, дорогая, будешь связной между мной и остальными в фойе.

— Хорошо.

Все разошлись по разным местам. Морис отправился в дальний угол фойе бельэтажа. Перегрин стоял на балконе, а музейный работник спустился ниже по лестнице. Аллейн прохаживался по бельэтажу до двери и обратно. Он отлично понимал, что все эти люди, за исключением музейного работника, заняты весьма необычным для них делом и потому чрезвычайно внутренне напряжены, но суровая самодисциплина заставляет их держать себя в руках. «И такие ситуации для них не редкость, — подумал он. — Своего рода профессиональный риск. Но они закаленные бойцы и всегда готовы вступить в бой».

— Наклон должен быть больше, Джер, — послышался голос Перегрина. — И положи вещи повыше на подставке.

Музейный работник, стоявший на нижней ступени лестницы, произнес нечто невнятное.

— Что он говорит? — спросил Джереми.

— Он говорит, что снизу почти ничего не видно, но, вероятно, с этим ничего не поделаешь, — сказала Эмили.

— Секундочку. — Джереми полез в сейф. — Увеличить наклон… О черт, они упали.

— Помочь тебе? — спросила Эмили.

— Не надо. Скажи им, чтобы оставались на местах.

Аллейн приблизился к сейфу. Джереми Джонс, держа на коленях подставку, деликатными движениями расправлял перчатку и документы на бархатистой поверхности.

— Я надеялся обойтись без этого чертова полиэтилена, но, похоже, не выйдет, — сердито проговорил он.

Джереми накрыл реликвии пленкой и укрепил ее кнопками с бархатными головками. Затем он вернул подставку в сейф, угол наклона был почти прямым. Из фойе послышался одобрительный гул.

— Они говорят, получилось здорово, — передала Эмили.

— Закрыть сейф?

— Да.

— Запереть на замок?

— Уинти говорит «да».

Джереми захлопнул стальную дверцу и повернул замок.

— Теперь давай пойдем и посмотрим. — И они с Эмили направились в фойе.

Аллейн вышел из тени, отодвинул панель в стене и осмотрел сейф. Он был действительно крепко заперт. Аллейн вернул панель на место, повернулся и увидел на расстоянии полутора десятков шагов в проходе, ведущем к ложам, мальчика. Тот стоял, сунув руки в карманы и наблюдая за Аллейном. На вид мальчику было лет двенадцать, и одежда на нем была весьма недешевая.

— Привет, — сказал Аллейн. — Откуда ты взялся?

— Неважно, — ответил мальчик. — А вам что за дело?

Аллейн подошел к нему. Хорошенькое личико, большие глаза и нахальная, довольно злая улыбка.

— Вам что за дело? — повторил мальчишка. — И на что вы уставились? Разумеется, я не хотел быть невежливым.

Дикция у него была отличная.

— На тебя, — ответил Аллейн.

С лестничной площадки раздался голос Перегрина: «Где суперинтендант Аллейн?»

— Здесь! — откликнулся Аллейн и повернулся к выходу.

— О-о-о, прошу прощения, — удивленно протянул Тревор Вир. — Вы, наверное, сыщик из Скотленд-ярда. И как я мог так забыться! Пора уж мне научиться вести себя повежливее!

Аллейн вышел в фойе. К компании присоединились вновь прибывшие Маркус Найт и Дестини Мед.

Над балконом, между двумя лестницами, светился экран, с которого присутствовавшие не сводили жадных глаз. Картинка оставалась неизменной: черно-желтый фон, символизирующий геральдические цвета господина из Стратфорда, а на нем два обрывка бумаги, покрытые поблекшими чернилами, и маленькая детская перчатка.

Джереми притащил из кабинета пояснительную надпись, вставленную в рамку, и укрепил ее под экраном.

— Замечательно, — сказал музейный работник. — Поздравляю вас, мистер Джонс, лучшей экспозиции не придумать.

Он сунул квитанцию в нагрудный карман и попрощался.

— Великолепно, Джер, — сказал Перегрин.

По балкону медленно прошелся Тревор Вир и грациозно облокотился о балюстраду.

— Сдается мне, — произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь, — любой ловкий жулик вскроет этот ящик с закрытыми глазами. Детские игрушки.

— Что ты здесь делаешь, Тревор? — нахмурился Перегрин. — Тебя не вызывали.

— Я только зашел посмотреть, нет ли мне писем, мистер Джей.

— Почему ты не в школе?

— Вчера вечером я себя неважно чувствовал. В школе ко мне относятся с пониманием.

— Тебе здесь не место. Лучше иди домой и отдохни.

— Хорошо, мистер Джей. — Неотразимая улыбка осветила фотогеничное лицо Тревора. — Я хотел пожелать вам, и актерам, и всем самой большой удачи. Мама желает вам того же.

— Спасибо. С пожеланиями можно было и не торопиться. Иди домой.

Тревор, по-прежнему улыбаясь, поплелся вниз.

— Милый маленький кукленок, — ехидно произнес Джереми.

— Уинти, на улице люди с фотоаппаратами, — сказала Эмили.

— Пресса, дорогая, — отозвался Морис. — Надо же сделать снимки. Позировать будут Маркус и Дестини.

— Как же мы будем позировать, когда экран так высоко? — заметил Найт.

— Снова все вынуть?

— Надеюсь, — вдруг сказал Джереми, — кто-нибудь знает, как открыть сейф. Я запер его, как вы помните.

— Не беспокойся, — сказал Морис, по мере приближения торжественной минуты напускавший на себя все больше важности. — Я знаю. Все было продумано в верхах, и Гринслейд, разумеется, ввел меня в курс дела. На самом деле тип кода был предложен самим Великим и Ужасным. Все построено на ключевом слове. Придумываешь слово из пяти букв…

Парадная дверь открылась, и в фойе ввалилось несколько репортеров и два фотографа.

— …каждой букве соответствует цифра. Мистер Кондукис сказал, что наиболее подходящим и символичным словом будет, конечно…

— Мистер Морис.

Уинтер Морис осекся и резко обернулся на голос. К нему медленно направлялся Аллейн.

— Скажите, когда была установлена цифровая комбинация на замке? — спросил он.

— Несколько дней назад. Три или четыре. Почему вы спрашиваете?

— Вы обсуждали механизм замка с вашими коллегами?

— Ну… так, в общих чертах, только в общих чертах.

— Не кажется ли вам, что будет весьма разумно, если об этом слове из пяти букв будете знать только вы?

— Но я… мы все здесь…

— Видите ли, это обычная практика.

— Да, но мы — другое дело. Я хочу сказать, мы все здесь…

— Попробую убедить вас. — Аллейн сделал надпись на обратной стороне конверта. — Такую комбинацию вы придумали?

Морис взглянул на конверт.

— Черт!

— Будь я на вашем месте, я бы придумал другое, менее очевидное слово, переменил шифр и держал бы рот на замке. — Аллейн зачеркнул надпись на конверте и положил его в нагрудный карман. — У вас посетители, — дружелюбным тоном заметил он.

Он подождал, пока сделают снимки, и вовсе не удивился тому, что на площадке вновь появился Тревор Вир. Мальчишка с очаровательной застенчивостью побеседовал с репортером, в котором он инстинктивно определил человека, принимающего решения, и все кончилось тем, что Дестини Мед и Тревор в обнимку с серьезным видом разглядывали перчатку, пока сверкали фотовспышки и щелкали камеры.

Лучший снимок, сделанный в то утро, вышел под заголовком: «Исполнитель детской роли, Тревор Вир с Дестини Мед и перчаткой Шекспира. «Когда я гляжу на нее, мне прямо-таки хочется плакать», — говорит юный Тревор».

2

Перегрин ответил на десяток чрезвычайно умных вопросов и так никогда не смог припомнить, что же он говорил. Поклонившись, он сделал шаг назад и увидел себя в зеркале бара: высокий, долговязый и насмерть перепуганный молодой человек во фраке. Все двери были широко распахнуты, театр наполнялся невнятным приглушенным гулом.

Мистер Кондукис, с орденскими ленточками в петлице, обратился к Перегрину со словами:

— Мне следует пожелать вам успеха.

— Сэр, я вам так благодарен…

— Не за что. Я должен идти.

Для мистера Кондукиса была приготовлена королевская ложа.

Перегрин направился к левой двери бельэтажа.

— Ни пуха вам, ни пера, — произнес низкий голос.

Перегрин поднял голову и увидел импозантного мужчину в смокинге, при ближайшем рассмотрении оказавшегося суперинтендантом Аллейном. Его сопровождала очаровательная дама.

Аллейн со спутницей вошел в зал.

Перегрин слушал национальный гимн через закрытые двери. Он чувствовал себя самым одиноким человеком на свете.

Когда зрители уселись, он проскользнул в бельэтаж, а потом вниз к директорской ложе. Джереми был уже там.

— Начинается, — сказал он.

— Начинается.

3

«Мистер Перегрин Джей успешно балансирует между слащавой стилизацией под старину и вульгарной модернизацией. Диалоги звучат безыскусно и сильно, нередко поражая глубоким психологизмом. Сентиментальности нет и следа. С тех пор как был написан сонет CXXIX, тема мести оскорбленного сластолюбца не раскрывалась столь ярко».

«После дешевых поделок и сомнительных исторических постановок, которые лепят бравые ребята от шоу-бизнеса, я с ужасом думал о грядущей премьере в заново отделанном «Дельфине». Однако спектакль не раздражает. Он приносит удовольствие. Он даже волнует. Кто бы мог подумать…»

«Маркус Найт делает на сцене невозможное. Он создает весьма убедительный образ великого поэта».

«В порядке исключения громкая реклама не обманула и не подсунула нам недоброкачественный продукт. Пьеса может постоять сама за себя».

«Чего? Ни одного матерного слова? И никаких наркотиков? И голубых тоже нет? Ну ладно. Но гляди, приятель, если ты меня надул…»

«Перегрин Джей представил на суд зрителей тонкое, стройное и почти клиническое исследование страсти, потрясающее своей драматической напряженностью. Волнующий и восхитительный спектакль».

«Избегая открытой декларативности, пьеса вносит свой вклад в острую критику нравов британского среднего класса».

«…B фойе ее встретил мистер Василий Кондукис и препроводил в ложу, убранную, ко всеобщему изумлению, белоснежными ландышами, Она была одета в…»

«Успех пьесе обеспечен».

4

Шесть месяцев спустя Перегрин, прочитав за завтраком письмо, полученное с утренней почтой, положил его на стол и взглянул на Джереми.

— Все.

— Что «все»?

— Решение принято. Кондукис продает реликвии. Американскому коллекционеру.

— Бог мой!

— Гринслейд, как обычно, сообщает новости. Переговоры зашли так далеко, что он полагает необходимым уведомить меня о возможном результате.

Краска медленно приливала к лицу Джереми. Он краснел так, как краснеют рыжеволосые веснушчатые люди, становясь розовато-лиловым.

— Вот что я тебе скажу, — произнес он. — Это не должно произойти. Такое нельзя позволить. Этот человек — чудовище.

— Похоже, Британский музей и музей Виктории и Альберта сделали все, что могли. Национальный профсоюз тоже вмешался, но все впустую.

Джереми разразился страстной речью преданного искусству художника, которому противостоит весь остальной мир.

— Но почему! У него денег куры не клюют. У него их столько, что миллионом больше, миллионом меньше, разницы никакой. Зачем ему еще? Слушай, допустим, он не хочет держать у себя записку, написанную рукой Шекспира, и перчатку Гамнета Шекспира. Отлично! Пусть отдаст их в Стратфорд или в музей Виктории и Альберта. Как было бы чудесно. За это его произведут в пэры, и ради бога!

— Пусть он сделает то, пусть сделает это. Он поступит так, как сочтет нужным, совета ни у кого спрашивать не будет.

— Ты должен пойти к нему, Перри. В конце концов, ты и «Дельфин» принесли ему прибыль. Полные сборы в течение полугода, а зрителей не убывает. Маленькая труппа. Огромный успех и все прочее.

— И актеры, готовые перегрызть друг другу глотку.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты отлично знаешь, что я имею в виду. Дестини, вальсируя, меняет партнера, Найта на Гарри Гроува, Гертруда и Марко ведут себя как разъяренные фурии… — Перегрин умолк на секунду. — Ну и всякое другое.

— Среди всякого другого мои напрасные ухаживания за Дестини? Зря ты не сказал об этом вслух. Мне не смутить покой гигантов, уверяю тебя.

— Прости, Джер.

— Ладно, прощаю, но ты отправишься к Кондукису.

— Я не могу.

— Почему, черт возьми?!

— Джер, я говорил тебе, у меня от него мурашки по коже. Я ничем ему не обязан и не хочу стать обязанным. А еще меньше я хотел бы прийти к нему с протянутой рукой.

— Но почему бы не попросить?

— Потому что он может не отказать.

— Ладно, если он не старый педик, а ты уверяешь, что он в этом смысле чист, то какого черта? Ты совершенно согласен со мной в отношении перчатки и документов, по крайней мере, ты так говоришь. Они должны остаться среди соотечественников Шекспира, в его родном городе или столице страны, короче, здесь. Так надо же что-то делать!

— Сколько можно упрашивать его? Я уже пытался, помнишь, когда он приходил в «Дельфин». Уж как я рассыпался, какие доводы приводил, а он смотрел на меня как на пустое место. Больше не хочу.

Джереми вышел из себя.

— Тогда, черт возьми, я пойду к нему! — закричал он.

— Он тебя не примет.

— Я устрою сидячую забастовку на его крыльце.

— И возьмешь в руки знамя?

— Если понадобится, я возьму в руки кувалду.

Поведение Джереми столь удивительно соответствовало полушутливому предсказанию Эмили, что Перегрин решил принять меры и унять друга.

— Ради бога, не кипятись, — твердо произнес он. — Ты говоришь глупости, и тебе это отлично известно.

Они оба вышли из себя и теперь кричали друг на друга. Им пришлось замолчать, когда в комнату вошла новая домработница, весьма чинная дама, приходившая на целый день. Они расхаживали по отремонтированной и заново обставленной квартире, курили трубки и старались не смотреть друг на друга. Перегрин первым почувствовал раскаяние. Он сам был по уши влюблен в Эмили Данн, но до сих пор его поощряли более чем сдержанно, посему он от всей души сочувствовал Джереми, хотя и сокрушался о друге, попавшем в сети Дестини. Оба приятеля, в соответствии с возрастом, не обладали особой ловкостью в сердечных делах и были намного менее опытны, чем можно было судить по их разговорам.

Наконец Джереми остановился и произнес:

— Эй!

— Эй.

— Я, кажется, перегнул палку.

— Все нормально, Джер.

— Про сидячую забастовку я говорил не всерьез.

— Неужели?

Джереми пристально смотрел на друга.

— В общем, я думаю, — со странной интонацией произнес он, — что забастовка была бы излишней.

— Ты так думаешь? Но… тогда я не понимаю тебя.

— Ладно, забудь.

— Хорошо, — сказал ошарашенный Перегрин. — В таком случае довожу до твоего сведения, что перчатку и документы заберут из сейфа на этой неделе и заменят увеличенной фотографией. Гринслейд пришлет двух своих людей за ними.

— Куда их денут?

— Он говорит, что сначала их поместят в сейф в его конторе. Они, вероятно, будут проданы по личной договоренности, но если и появятся на Сотби, то результат окажется тем же самым. Покупатель хочет заполучить их во что бы то ни стало.

Джереми расхохотался.

— Похоже, ты рехнулся, — сказал Перегрин.

5

Вечер накануне того дня, когда шекспировские реликвии должны были покинуть театр «Дельфин», выдался теплым и очень тихим. В воздухе чувствовалось приближение грозы, и к ночи она разразилась. Во время третьего акта в удивительном соответствии происходящему на сцене прямо над крышей театра раздались гулкие раскаты грома.

— Перестарались они там, наверху, со звуковыми эффектами, — сказал Морис Перегрину. Они выпивали, сидя в кабинете.

Последовала серия великолепных ударов, а затем послышался шум ливня. Перегрин вышел в фойе бельэтажа. Джоббинс стоял на посту на площадке под застекленной стенкой сейфа.

Перегрин приложил ухо к двойным дверям бельэтажа. До него донеслись странные безликие голоса, произносившие диалог, написанный им самим. Он посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Пора.

— Спокойной ночи, Джоббинс, — сказал Перегрин и направился вниз.

Машины, ожидавшие у подъезда, блестели под дождем. Он слышал звук, с которым вода падала в воду, в иссиня-черный поток реки. Билетер из партера приготовился открыть двери. Перегрин проскользнул в задние ряды зрительного зала. На сцене у окна с эркером сидел человек из Стратфорда, склонившись над столом. Он писал сонет, и скрип пера по пергаменту был отчетливо слышен, когда опускался занавес.

Актеров вызывали семь раз, выходить на поклоны они могли бы до бесконечности. Несколько женщин в заднем ряду плакали. Высморкавшись и спрятав носовые платки, они принялись громко аплодировать.

Перегрин поспешно вышел из зала. Дождь перестал, когда он бежал по переулку к служебному входу. Незначительная реплика была пропущена, и он хотел переговорить с помощником режиссера.

После разговора с помощником Перегрин остался за кулисами, рассеянно прислушиваясь к привычным звукам, доносившимся из гримерных и фойе. Из-за реликвий каждый вечер по окончании спектакля театр тщательно обыскивался, и Перегрин лично следил за тем, чтобы обыск проводился добросовестно. Он слышал, как переговаривались служители, идя вдоль рядов в зале и накрывая кресла чехлами. За кулисами процедурой руководил помощник директора сцены. Покончив с осмотром, рабочие сцены ушли. Небольшая вереница закулисных посетителей пробиралась по коридору, отыскивая выход. Как нелепо они всегда выглядели среди декораций и реквизитов.

В гримерной Дестини собралась веселая компания. Перегрин слышал легкий язвительный смех Гарри Гроува и восклицания гостей. Появилась Гертруда Брейси и, немного позже, Маркус Найт, оба выглядели свирепо. Перегрин посоветовал им идти через главный вход. В переулке, куда выходила служебная дверь, стояли лужи и текли ручьи.

Они прошли через боковую дверь на сцене и спустились в партер. Между ними, похоже, сложился некий странный союз, когда стороны не слишком доверяют друг другу. Перегрин подозревал, что время от времени они позволяют себе с возмущением обсуждать поведение Дестини и Гарри Гроува.

Чарльз Рэндом, как обычно сдержанный и невозмутимый, воспользовался служебным выходом, а затем появилась Эмили.

— Привет, — сказала она. — Ты заблудился в потемках?

— Я жду тебя. Хочу пригласить на ужин в новое бистро в самом конце улицы Речников. У него милое название «Братишка дельфина». Они получили разрешение работать до двенадцати, и сегодня у них маленький праздник в честь открытия. Они меня пригласили. Соглашайся, Эмили.

— Спасибо, я польщена и тронута.

— Замечательно! — воскликнул Перегрин. — И дождь, кажется, прекратился. Погоди минутку, я посмотрю.

Он побежал к служебному входу. Вода все еще струилась по тротуару, но на небе ярко светили звезды. Появилась Дестини в сопровождении своих шикарных приятелей, и сразу поднялась ужасная суматоха. Заметив Перегрина, она остановилась и представила его всей компании. Перегрин услышал «Абсолютно потрясающе» и «Мне так понравилось», «Божественно». Они удалились, напоминая друг другу о лужах. Гарри Гроув произнес: «Тогда я съезжу за ней, если ты, конечно, настаиваешь. До скорого, прелесть моя». — «Не задерживайся», — крикнула ему вслед Дестини. Перегрин услышал, как тронулась с места спортивная машина Гарри.

Сказав вахтеру на служебном входе, что он может закрывать лавочку и уходить, Перегрин вернулся к Эмили. Подходя к погруженным в темноту декорациям, он уловил легкий шум — кажется, хлопнула дверь сбоку от сцены. Словно кто-то прошел через нее и тихонько прикрыл. Наверняка сквозняк.

Эмили стояла на сцене среди декораций. Противопожарный занавес был опущен, в глубине сцены светилась лишь одна тусклая лампочка, кругом было темно и тихо.

— Я всегда подозревала, что декорации выглядят совсем иначе, когда мы уходим и предоставляем их самим себе, — сказала Эмили. — Словно они живут своей жизнью и ждут нас.

— Другая реальность?

— Да, и более впечатляющая реальность. Кажется, что они дышат.

Легкое движение воздуха у самого верха решетки подтвердило фантастическое предположение Эмили.

— Пойдем, — сказал Перегрин. — На дворе прекрасная звездная ночь, и до бистро два шага.

Он взял ее за руку и повел к боковой двери на сцене, и вдруг оба услышали хлопок.

Они замерли, спрашивая друг друга: «Что это?»

— Где-то в зале? — предположила Эмили.

— Да. Наверное, там Уинти или кто-нибудь еще.

— Разве они все не ушли?

— Значит, не ушли.

— А что это был за звук?

— Похоже, сиденьем хлопнули, — сказал Перегрин.

— Да, мне тоже так показалось.

— Подожди минутку.

— Ты куда? — с тревогой спросила Эмили.

— Недалеко. Хочу взглянуть.

— Ладно.

Перегрин открыл боковую дверь при сцене. Мерцающий свет от маленькой лампочки в глубине сцены почти не доходил сюда, но у Перегрина был с собой фонарик. По ступенькам можно было спуститься в партер или подняться к ложам бельэтажа. Перегрин двинулся вниз, в партер. Ряды кресел стояли в полной темноте. Он опустил сиденье, а потом отдернул руку, и сиденье с хлопком вернулось в первоначальное положение. Именно такой звук они слышали.

— Эй, кто здесь? — позвал Перегрин, но его слова потонули в вязкой тишине.

Он включил фонарик и повел лучом по стенам и зачехленным креслам. Пройдя по центральному проходу, он вышел в фойе. Там было пусто, горело всего несколько ламп, парадные двери были заперты.

— Джоббинс! — позвал Перегрин.

— А? — раздался голос Джоббинса с лестничной площадки. — Это вы, начальник? Что-нибудь не так?

— Я слышал, как сиденье хлопнуло. В зале.

— Неужто, начальник?

На лестнице появился Джоббинс. На нем было нестерпимо яркое в коричневую, черную и белую клетку пальто, вязаная шапочка и войлочные шлепанцы.

— Боже! — вырвалось у Перегрина. — Куда это вы собрались, на прогулку или поразвлечься? Тогда где же ваш котелок и бабочка?

— Да ладно вам, начальник, — просипел Джоббинс. — Знал бы, что вы здесь, быстренько переоделся бы. Уж простите мой прикид. Подарочек от кореша и очень кстати. Холодновато становится, — продолжал он, спускаясь. — К полуночи, когда мой сменщик приходит, совсем замерзаю. Так что вы там говорили насчет сиденья?

Перегрин объяснил. К его изумлению, Джоббинс толкнул дверь зала, вошел и громко прохрипел: «Эй, там, выходи! Давай. Ты меня слышал!»

Ответом ему была тишина. Затем раздался встревоженный и растерянный голос Эмили: «Что происходит?» Она на ощупь пробиралась по проходу.

— Все в порядке, — крикнул Перегрин. — Сейчас разберемся. — И, повернувшись к Джоббинсу, спросил: — А что, собственно, происходит? Похоже, вы знаете.

— Еще б не знать, — хмуро отозвался Джоббинс. — Это помирающий вундеркинд чудит, вот что. Он и раньше так делал, никакого сладу с ним нет.

— Что делал?

— Болтался здесь. Его мамаша бренчит на электрогитаре в забегаловке на том берегу, заканчивает в одиннадцать, и ненаглядный сыночек отправляется ее встречать. А пока ему делать нечего, он тут ползает по театру, изображая из себя то грабителя, то призрака. Он отлично знает, что я не могу покинуть пост, вот и прячется в разных темных местах. Руки вверх, вопит, не двигаться. И воет, и ползает под сиденьями, и притворяется, будто его душат. Попадись он мне, я его точно придушу, этого паршивца.

Где-то в глубине сцены раздался жалобный вой, затем взрыв сатанинского хохота и мяуканье, а потом они услышали, как громко хлопнула дверь.

— Смылся. — Джоббинс разразился жуткими ругательствами.

— Я поймаю этого маленького мерзавца, — разозлился Перегрин и, не подумав, кинулся к парадной двери, запертой на три замка.

— Вам за ним не угнаться, начальник, — сказал Джоббинс. Голос у него почти сел от крика. — Он уж полквартала пробежал, несется на всех парах. Мамочка ждет его в конце улицы, когда трезвая.

— Завтра я ему задам, — сказал Перегрин. — Ладно, Джоббинс. Я позабочусь о том, чтоб вам больше не докучали. Впрочем, это ваш последний вечер на посту.

— Верно, сэр. Последний выход в эпохальной роли.

— Еще раз до свидания.

— До свидания. Будьте здоровы.

Перегрин вошел в партер.

— Эмили! — позвал он. — Где ты, моя девочка?

— Здесь, — сказала Эмили, идя по проходу.

— Ты видела этого стервеца?

— Нет. Я была внизу, а он спустился из бельэтажа. Я слышала его шаги.

Перегрин взглянул на часы. Пять минут двенадцатого. Он взял девушку за руку.

— Черт с ним, — сказал он, — нам надо бежать. Мы потеряли уйму времени. Они закрывают в полночь. Пойдем.

Они захлопнули за собой дверь служебного входа. Ночь была по-прежнему прекрасной и довольно теплой. Поднявшись по улице Речников, они зашли в бистро с новенькой освещенной вывеской «Братишка дельфина».

В бистро было людно, шумно и очень темно. Два официанта, одетые как рыбаки, в узкие джинсы, полосатые тельняшки и колпаки, сновали между столиками. Барельеф дельфина в университетской шапочке подсвечивался снизу.

Когда глаза привыкли к темноте, молодые люди увидели Дестини и троих поклонников ее таланта. Они расположились за столиком под изображением дельфина, и вид у них был такой, словно своим присутствием они осчастливили заведение. Дестини помахала коллегам рукой, гримаса на ее лице должна была означать, что она сама не понимает, как сюда попала.

Перегрин и Эмили ели запеченного палтуса, пили светлое пиво, танцевали на пятачке и от души веселились. Вскоре Дестини и ее друзья ушли. Проходя мимо молодой пары, Дестини сказала: «Милые мои! Мы так надеялись, что… но молчу, молчу». Они удалились, громко рассуждая о том, что будут есть, когда доберутся до дома Дестини в Челси. Без десяти двенадцать Перегрин обратился к Эмили:

— Послушай, почему ты такая суровая при старшем дельфине и такая игривая при младшем?

— Частично из-за твоего положения, да и здесь я себе не слишком много позволяю.

— Позволяешь. По крайней мере, когда мы танцевали. Не в первый же танец, правда, но десять минут назад позволила.

— Я развлекаюсь и очень благодарна тебе за это.

— Я тебе хоть чуть-чуть нравлюсь?

— Очень нравишься.

— Только не надо говорить таким тоном, словно ты хочешь, чтобы я поскорее от тебя отвязался.

— Извини.

— А при чем тут мое положение? Ты что, боишься, что такие люди, как Герти, например, станут обвинять тебя в использовании режиссера в корыстных целях?

— Да, боюсь.

— Какая глупость. «Говорят? Что говорят? Пусть говорят».

— Неудачный пример. Такие реплики обычно произносят хамы и убийцы.

— Ну и что? Послушай, Эмили, я думаю, что ты самая привлекательная девушка на свете. Не надо краснеть и хмуриться. Я знаю, что не имею на тебя никаких прав. Эмили, — Перегрин повысил голос, стараясь перекричать крещендо саксофониста, — послушай, я люблю тебя.

Маленький оркестр лихо отыграл последние такты и умолк. Признание Перегрина прозвучало сольным выступлением.

— Полагаю, что теперь нам лучше попросить счет, — сказала Эмили.

Перегрин был так смущен, что не стал возражать. Они покинули «Братишку дельфина», заверив обеспокоенного владельца, что обязательно заглянут еще раз.

Они намеревались пройтись до моста Черных братьев, взять машину Перегрина и Джереми и поехать в Хэмстед.

Однако, выйдя из бистро, угодили в потоп. Ни плаща, ни зонта у них при себе не было. Молодые люди жались к стене и рассуждали о том, можно ли сейчас найти такси. Перегрин вернулся в бистро и попытался вызвать такси по телефону, но ему сказали, что в ближайшие двадцать минут машины не будет. Когда он вернулся к Эмили, дождь немного стих.

— Знаешь что, — предложил Перегрин, — у меня в кабинете есть зонт и дождевая накидка. Давай пробежимся до театра, разбудим Джоббинса и заберем их. Смотри, дождь почти перестал.

— Тогда вперед.

— Осторожней, не поскользнись.

Взявшись за руки, они бросились бежать, громко шлепая каблуками по воде, вниз по улице Речников. Добежав до поворота, они завернули за угол и остановились у «Дельфина». Они смеялись, приключение развеселило их.

— Послушай! — воскликнула Эмили. — Перегрин, прислушайся. Кто-то еще бежит под дождем.

— По переулку, что ведет от служебного входа.

— Верно.

Шаги бегущего по мокрой мостовой становились все громче и громче. Из переулка на дорогу выскочил человек, рот его был широко открыт в беззвучном крике.

Увидев молодых людей, он бросился к Перегрину и схватил его за лацканы пальто, тяжело дыша ему прямо в лицо. Это был ночной сторож, сменявший Джоббинса.

— О господи! — забормотал он. — Да что же это, мистер Джей, боже правый!

— Что с вами, черт возьми? В чем дело? Что случилось?

— Убийство, — произнес сторож, и его губы задрожали. — Вот что случилось, мистер Джей. Убийство.

Глава шестая

Катастрофа

1

Пропуская их через служебный ход, сторож — его звали Хокинс — все время повторял, визгливо подвывая, что на работу он опоздал не по своей вине. И вообще, он ни в чем не виноват. Всем известно, что он не переносит вида крови. Перегрин, пытавшийся выяснить у него имя жертвы, большего добиться не смог. Хокинс был почти невменяем.

Через служебный вход они прошли в темный зал и по проходу в фойе. Им показалось, будто они и не уходили из театра.

— Подожди здесь, — сказал Перегрин Эмили. — У кассы. Дальше не ходи.

— Если хочешь, я пойду с тобой.

— О боже, нет. Ни за что, мисс.

— Оставайся здесь, Эмили. Или подожди в партере. Да, лучше подожди в партере. — Он распахнул двери в зал и пропустил Эмили. — Ну, Хокинс.

— Идите один, мистер Джей. Я не могу. Я не должен. Меня тошнит, мне плохо, честное слово.

Перегрин взбежал по изящно изогнутой лестнице на балкон, туда, где был установлен сейф с реликвиями и куда вели обе лестницы. На площадке было темно, но у Перегрина был фонарик. Луч метнулся по стене и упал на распростертое тело.

Джоббинс в пестром пальто и шлепанцах лежал на полу. Вязаная шапочка удержалась на голове, но в ней зияла дыра, словно кости черепа порвали ее. На раскрошенном, словно ледяная корка, и залитом кровью лице уцелел лишь один глаз, смотревший в никуда.

Рядом валялся бронзовый дельфин, дружелюбно ухмылявшаяся мордочка была испачкана густой отвратительной жижей.

Стены и вещи медленно поплыли перед глазами Перегрина, словно он производил панорамную съемку кинокамерой. Взгляд зафиксировал квадратное пятно света на противоположной стене, отбрасываемое источником, расположенным над балконом. Внизу, под лестницей, он увидел макушку Хокинса. Перегрин подошел к балюстраде и ухватился за нее, с трудом подавив приступ тошноты. Собравшись с силами, он глухо произнес:

— Вы позвонили в полицию?

— Надо позвонить, да? Надо доложить? — лепетал Хокинс, не двигаясь с места.

— Стойте, где стоите, я сам позвоню.

В нижнем фойе, рядом с кассой находился городской телефон. Перегрин сбежал вниз и, стараясь унять дрожь в руке, набрал всем известный номер. Как быстро и деловито ему ответили!

— Никакой надежды на то, что он выживет, сэр?

— Да нет же, о господи. Я ведь сказал вам.

— Пожалуйста, ничего не трогайте. Через несколько минут прибудет помощь. Каким входом можно воспользоваться? Спасибо.

Перегрин повесил трубку.

— Хокинс, — сказал он, — идите к служебному входу и впустите полицию. Давайте.

— Да-да, конечно, мистер Джей, конечно.

— Да идите же, черт бы вас побрал.

Как включить свет в зале? Есть ли выключатель в фойе или надо идти за кулисы? Конечно, должен быть, но Перегрин не мог припомнить, где он расположен. Как глупо! Эмили там одна, в темном партере. Перегрин направился в зал и обнаружил девушку стоявшей в дверях.

— Эмили?

— Я здесь, все в порядке.

Он взял ее руки в свои.

— Плохо дело, — торопливо пробормотал он. — Очень плохо, Эмили.

— Я слышала, что ты говорил по телефону.

— Они вот-вот будут здесь.

— Ясно. Убийство. — Последнее слово Эмили произнесла по складам.

— Нельзя сказать наверняка.

Они разговаривали только для того, чтобы не молчать. У Перегрина звенело голове, и он ощущал пронизывающий холод. Он подумал, что близок к обмороку, и протянул руки к Эмили. Они обняли друг друга.

— Мы должны вести себя так, как положено в таких случаях, — сказал Перегрин. — Спокойно. Собранно. В общем, так, как никто от людей нашей профессии не ожидает.

— Ты прав. Нам надо держаться.

Перегрин склонился к Эмили.

— Хорошо, что ты рядом.

Из зала донесся еле слышный звук: прерывистое дыхание и редкие слабые стоны. Оба прислушались.

С тяжелым предчувствием Перегрин отстранился от девушки.

Он зажег фонарик и пошел по центральному проходу. Над ним нависал балкон бельэтажа. Под кромкой балкона Перегрин остановился. Луч фонарика наткнулся на маленькое тело, оно едва дышало, издавая слабые звуки. Опустившись на колени, Перегрин увидел перед собой мальчика. Ребенок был без сознания.

— Тревор, — произнес Перегрин. — Тревор.

Сзади послышался голос Эмили: «Его убили? Он умирает?»

— Не знаю. Что нам делать? Вызвать «скорую»? Снова позвонить в полицию? Что?

— Не трогай его. Я позвоню в «скорую».

— Хорошо.

— Слышишь? Сирена.

— Это полиция.

— Я все равно позвоню, — сказала Эмили и вышла.

И в тот же момент, ни секундой позже, «Дельфин» наполнился полицейскими в форме, с массивными шеями и плечами и невозмутимыми голосами. Перегрин поздоровался с сержантом.

— Вы за главного? После того как я звонил вам, мы обнаружили кое-что еще. Мальчика. Раненого, но живого. Он вон там.

Сержант взглянул на Тревора.

— Возможно, ранение серьезное. Вы не трогали его, сэр?

— Нет. Эмили… мисс Данн, она пришла сюда со мной… звонит сейчас в «скорую».

— Можно зажечь свет?

Перегрин, вспомнив наконец, где выключатель, зажег люстру в зале. Полицейские продолжали прибывать. Перегрин вернулся к сержанту. Тот приказал одному из подчиненных оставаться рядом с мальчиком и докладывать о любых изменениях в его состоянии.

— Я хотел бы взглянуть на тело, — сказал сержант.

Эмили, стоя в фойе, разговаривала по телефону: «Это срочно. Очень срочно, Пожалуйста».

— Позвольте, мисс. — Сержант взял у нее трубку. — Полиция на проводе, — произнес он внушительным тоном. — Они будут через пять минут, — повернулся он к Эмили.

— Слава богу.

— Пойдемте, мистер Джей. — Он выяснил у Перегрина, как его зовут, сразу же после своего появления в театре.

— Можно мне вернуться к мальчику? — спросила Эмили. — Он может прийти в сознание и испугаться. Я знаю его.

— Отличная мысль, — одобрил сержант, излучая профессиональную сердечность. — Побудьте с мальчиком, мисс…

— Данн.

— Мисс Данн. Вы, наверное, члены труппы?

— Да, — сказал Перегрин. — Мы были в новом ресторанчике на улице Речников и вернулись сюда, чтобы укрыться от дождя.

— Вот как? Понятно. Хорошо, мисс Данн, оставайтесь с мальчиком, а когда приедет «скорая», расскажете им все, что знаете. Идемте, мистер Джей.

Мысль о возвращении на балкон в верхнем фойе показалась Перегрину чудовищной.

— Да, я провожу вас. Если вы не возражаете, я не… — Ему стало стыдно, он вел себя как Хокинс. — Это ужасно… Простите, я замешкался, нам сюда.

— Вверх по лестнице? — вежливо поинтересовался сержант, словно спрашивая, как пройти в туалет. — Не беспокойтесь, мистер Джей, я поднимусь один. Знаете ли, чем меньше следов, тем лучше для нас.

— Да, конечно, я совсем забыл.

— Подождите меня здесь, пожалуйста.

— Да, спасибо.

Сержант недолго пробыл на площадке. Перегрин не мог удержаться, чтобы не наблюдать за ним, и увидел, что полицейский, как и он сам, не стал подниматься в бельэтаж. Вернувшись вниз, сержант прошел к телефону, бросив по дороге Перегрину озабоченным тоном: «Очень неприятная история, сэр, не так ли?»

Перегрин плохо слышал, о чем сержант говорил по телефону, до него долетали лишь отдельные слова: «Сторож, кажется… Джоббинс… и мальчик… похоже на то. Хорошо, сэр. Да. Да. Хорошо…» И дальше, после паузы, полилась скороговорка, в которой очень отчетливо прозвучало слово «кража».

Прежде Перегрин ни за что на свете не поверил бы, что потрясение, каким бы сильным оно ни было, или зрелище, пусть даже самое удручающее, могло бы настолько притупить его восприятие. Там, на стене, противоположной той, где помещались реликвии, сверкал квадрат отраженного света, а над головой, когда он стоял над мертвым Джоббинсом, горела лампа, потому что стальные дверцы сейфа были раздвинуты, в то время как они должны были быть закрыты и…

Перегрин глухо застонал и ринулся вверх по лестнице.

— Минутку, сэр, подождите.

— Перчатка, — сказал Перегрин. — Документы и перчатка. Я должен взглянуть. Мне надо посмотреть.

Сержант подошел к нему. Широкая ладонь мягко, но крепко сомкнулась на предплечье Перегрина.

— Понимаю, сэр, понимаю. Но, видите ли, туда пока нельзя. Подите к своей девушке и несчастному мальчику. А если вы беспокоитесь о содержимом застекленного шкафчика, то сразу могу вам сказать: его открыли с обратной стороны, а вещи, видимо, пропали.

Перегрин издал нечленораздельное восклицание и поплелся в зал известить Эмили.

Следующие полчаса молодые люди пребывали в глубокой растерянности и отчаянии. Им пришлось взять себя в руки и ответить на вопросы сержанта, который аккуратно внес их показания в записную книжку. Перегрин, тупо уставясь на массивный указательный палец сержанта, прижатый к голубому переплету в том месте, где была изображена корона, рассказал о том, кто и когда заступал на пост и кого следует проинформировать о случившемся, а именно: мистера Гринслейда и мистера Кондукиса. О ближайших родственниках Джоббинса Перегрин ничего не знал.

— Он был симпатичным малым, — сказал он, словно подобное признание могло помочь следствию. — Колоритная личность. Очень симпатичный человек.

Полицейских в театре становилось все больше и больше: неторопливые люди в штатском, самым старшим среди них был дивизионный суперинтендант по имени мистер Гибсон. Перегрин и Эмили слышали, как он брал показания у Хокинса. Тот плакал и говорил, что его пытаются взять на пушку.

Приехала «скорая». В присутствии молодых людей Тревора осторожно осмотрели. Мальчик тяжело дышал, из-под прикрытых век с густыми ресницами виднелись белки глаз. Появился доктор. Перегрин слышал, как кто-то сказал, что он главный врач округа. Мистер Гибсон поинтересовался у него, есть ли надежда на то, что мальчик придет в сознание. Врач не дал прямого ответа, сказав, что у Тревора сильное сотрясение мозга.

— У него сломаны ребра и правая нога, — продолжал он, — а на щеке здоровенный синяк. Чудо, что он вообще жив. Что касается внутренних повреждений, они будут выявлены после тщательного обследования. Отвезите его в больницу св. Теренсия. — Он повернулся к Перегрину. — Вы знаете его ближайших родственников?

Перегрин чуть было не брякнул: «Слишком хорошо», но сдержался.

— Да, я знаком с его матерью.

— У вас есть ее адрес? — спросил мистер Гибсон. — И номер телефона?

— Да, в кабинете, наверху. Хотя подождите секундочку, в моей записной книжке есть данные на всех актеров труппы. Вот, пожалуйста, миссис Блюит.

— Наверное, вам стоит позвонить ей, мистер Джей. Ее следует немедленно поставить в известность. В чем дело, мистер Джей?

— Она обычно встречает его. В конце улицы. Я… О боже, бедный Джоббинс говорил мне об этом. Интересно, что она сделала, не увидев сына в условленном месте? По идее, она должна была прийти в театр.

— Мы можем забрать мальчика? — деловито перебил главный врач.

— Конечно, доктор. А вы поезжайте с ними, — обратился Гибсон к констеблю, который все это время находился при Треворе. — Не спускайте с него глаз, прислушивайтесь к каждому вздоху, возможно, он шепнет что-нибудь. Если какая-нибудь накрахмаленная мымра станет гнать вас из палаты, не поддавайтесь. Мы должны узнать, как он получил повреждения. Не оставляйте его ни на секунду.

Куском мела, крошившегося от прикосновения к ковру, мистер Гибсон обвел контуры худенького тела ребенка.

— Теперь все, — сказал комиссар, и мальчика унесли.

Главный врач сказал, что сам обследует Тревора, и вышел вместе с сержантом. Гибсон собрался было последовать за ними, когда Перегрин и Эмили окликнули его.

— Да, мистер Джей? Мисс Данн? Вы хотели мне что-то сказать?

— Мы только хотели спросить, — начала Эмили, — известно ли вам, что мистер Родерик Аллейн… то есть суперинтендант Аллейн… наблюдал за установкой сейфа, в котором лежали вещи. Те, что были украдены.

— Рори Аллейн! — воскликнул комиссар. — Неужели? Но почему именно он?

Перегрин объяснил.

— Я думаю, — сказал он в заключение, — что мистер Василий Кондукис, владелец реликвий…

— Я догадался об этом.

— …попросил мистера Аллейна о личном одолжении, по долгу службы он не был обязан помогать нам. Суперинтендант очень заинтересовался реликвиями.

— Это на него похоже. Что ж, спасибо, — не слишком довольным тоном произнес мистер Гибсон. — А теперь позвоните, пожалуйста, миссис Блюит. Она проживает в моем округе, как я понимаю, недалеко от комиссариата. Если она не найдет машину, чтобы поехать в больницу, скажите, что мы предоставим ей транспорт. Нет, подождите. Пожалуй, я пошлю к ней женщину-полицейского. Лучше смягчить удар.

— А не позвонить ли ей сначала? Просто предупредить, что к ней сейчас придут, — предложила Эмили. — Я могла бы сама к ней пойти.

Мистер Гибсон посмотрел на нее и сказал, что, по его мнению, Перегрину и Эмили лучше пока оставаться в театре, но позвонить они, конечно, могут, после того как он сам переговорит по телефону. Размеренным шагом он направился в фойе. Через несколько минут молодые люди услышали, как открылась парадная дверь и мистер Гибсон приветствовал прибывшее подкрепление.

— Все кажется таким нереальным, — произнесла Эмили.

— Ты устала?

— Нет.

— Я должен позвонить Гринслейду, — вдруг вспомнил Перегрин. — О черт, ему надо сообщить!

— А мистеру Кондукису? В конце концов, его это больше всех касается.

— Им займется Гринслейд. Эмили, ты что-нибудь понимаешь? Я — нет. Не могу поверить в то, что случилось. Джоббинс. Этот жуткий мальчишка. Записка Шекспира и перчатка. Смерть, увечья, кража. Какое же свинство! И на что только способны люди? Что превращает нас в чудовища?

— Откуда нам с тобой знать. Мы можем лишь догадываться.

— Но мы играем это. Это наш исходный материал… Убийство. Насилие. Воровство. Разнузданная чувственность. Мы относимся к таким вещам как к чему-то само собой разумеющемуся. Мы применяем к ним систему Станиславского, ищем мотивы поступков, подбираем соответствующие ассоциации. Мы стараемся проникнуть в характер Макбета или Отелло, охотника за ведьмами или инквизитора, или врача-убийцы из Освенцима и иногда воображаем, что добились успеха. Но стоит столкнуться с этим в реальности, мы теряемся, мы чувствуем себя раздавленными, словно по нам танк проехал. Мы ни на что не способны. За нас действует суперинтендант Гибсон, только ему под силу вернуть реальности смысл.

— От всей души желаю ему удачи, — с отчаянием произнесла Эмили.

— Удачи? Ты желаешь ему удачи? Хорошо, пусть ему повезет.

— Наверное, я уже могу позвонить миссис Блюит.

— Я пойду с тобой.

Фойе было ярко освещено, всюду раздавались голоса, по лестнице, на площадке которой лежал Джоббинс, сновали люди, сверкали фотовспышки. Перегрин с горечью припомнил день открытия театра. Голоса старшего инспектора Гибсона и главного врача округа четко выделялись в общем гуле. Перегрин уловил еще один незнакомый голос, звучавший довольно спокойно. Внизу у парадного входа стоял констебль. Перегрин сказал ему, что мистер Гибсон разрешил им воспользоваться телефоном, и констебль очень любезно ответил, что никаких препятствий тому он не видит.

Перегрин смотрел, как Эмили набирает номер и ждет, прижав трубку к уху. Она была очень бледна, ее волосы после дождя покрылись мелкими тончайшими завитками, уголки рта были опущены, словно у обиженного ребенка. До Перегрина доносились долгие гудки. Эмили, глядя на него, покачала головой, когда на другом конце провода вдруг ответил сердитый голос. После непродолжительного разговора Эмили положила трубку, видимо, так и не добившись миссис Блюит.

— Ответил мужчина, — сказал она. — Похоже, домовладелец. Он был в бешенстве. Сказал, что миссис Блюит пошла в гости после работы и не встретила Тревора. Говорит, она пьяна в стельку и ее пушкой не разбудишь. Он повесил трубку.

— Женщине из полиции придется попотеть. Разбужу-ка я Гринслейда. Он живет в каком-то невероятном районе в окружении биржевых маклеров.

Телефонный аппарат у Гринслейдов, видимо, стоял рядом с кроватью. До Перегрина долетал раздраженный и полусонный голос миссис Гринслейд.

— Заткнись, дорогая, — оборвал ее супруг. — Хорошо, Джей, я сейчас буду. Аллейн в курсе?

— Не думаю. Я сказал полицейским, что Аллейн мог бы быть полезен.

— Ему необходимо сообщить. Выясните, сделано ли это. Я немедленно выезжаю.

— «Выясните», — сердито повторил Перегрин, повесив трубку. — Не могу я же указывать полицейским, кого им вызывать. Как я могу выяснить, извещен ли Аллейн?

— Очень просто, — отозвалась Эмили, и подобие улыбки мелькнуло на ее лице. — Просто посмотри туда.

Констебль, стоявший у главного входа, открыл дверь и впустил старшего инспектора Аллейна, прибывшего в самом отвратительном расположении духа.

2

Аллейн вместе с инспектором Фоксом допоздна проторчали на работе. День выдался неудачным. Приехав домой, он с порога услышал телефон, громко выругался и снял трубку. Одновременно с ним подняла трубку его жена Трой, находившаяся в спальне.

Звонил непосредственный начальник Аллейна. Суперинтендант слушал его с тяжелым чувством: «…ну и поскольку ты знаком с Кондукисом и участвовал в установке сейфа, Фред Гибсон решил нам позвонить. Он не застал тебя на работе, ты только что ушел. Учитывая все обстоятельства, думаю, тебе стоит принять участие в расследовании. Дело нешуточное. Убийство, которое может стать двойным, если мальчик умрет. И кража этих проклятых редкостей».

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Ладно, займусь.

— Ты уже поставил машину в гараж?

— Нет еще. Спасибо за заботу.

Аллейну было не впервой после тяжелого рабочего дня вместо отдыха вновь отправляться на работу. Ему потребовалось пять минут, чтобы переговорить с женой, быстро побриться и снова сесть в машину. Прошло всего полчаса, как он покинул Скотленд-ярд, и вот он снова ехал на службу. Дождь прекратился, пустынные улицы поблескивали мокрым асфальтом.

Аллейн готов бы сам себе двинуть по физиономии. Ну почему, почему он не настоял на своем в отношении сейфа, дурацкого окошка и смехотворного цифрового замка? Почему не вмешался, почему не указал на недостаточность принятых мер? Он припомнил, что сделал немало критических замечаний, но укорял себя за то, что не пошел дальше. Он должен был позвонить Кондукису и посоветовать ему не выставлять на всеобщее обозрение шекспировские реликвии. Он должен был надавить на этого болвана администратора, выдумавшего идиотское ключевое слово, которое любой сообразительный мерзавец разгадает в пять минут, и потребовать замены шифра. Тот факт, что он предостерег Уинтера Мориса, хотя ему не было дано никакого права на подобные действия значения не имел. Он должен был использовать весь свой авторитет.

А теперь бедолага сторож был убит. И возможно, тот противный мальчишка, что нагрубил ему тогда в «Дельфине», тоже. А перчатка Гамнета Шекспира и записка, написанная его отцом, спровоцировав все эти преступления, исчезли. Подъезжая к портику театра «Дельфин», Аллейн подумал, что ему не было так тошно на душе с тех пор, как он сопровождал в Кейптаун убийцу-маньяка.

Он вошел в театр, столкнулся лицом к лицу с Перегрином и Эмили, увидел, как они бледны и расстроены, и уловил в них ту странную заторможенность, которая часто овладевает людьми, внезапно столкнувшимися с преступлением и насилием. Тогда он подавил эмоции и обратился в опытного полицейского, чей профессионализм он однажды насмешливо определил как прогрессирующую способность замечать все меньше и меньше с неуклонно возрастающей точностью.

— Плохи дела, а? — сказал он, обращаясь к молодым людям. — Что вы тут делаете?

— Мы пришли сюда сразу после того, что случилось, — ответил Перегрин.

— Вы неважно выглядите. Лучше подите посидите где-нибудь. Привет, Фред, — поздоровался Аллейн с дивизионным суперинтендантом Гибсоном, стоявшим у подножия лестницы. — С чего начнем?

Взглянув на балкон и не дожидаясь ответа, он стал подниматься по лестнице. Гибсон последовал за ним.

Среди полицейских и фотографов находился пожилой коренастый светловолосый мужчина с посеребренными сединой усами.

— Привет, — бросил ему Аллейн. — И вы здесь.

— Да, мистер Аллейн, — отозвался инспектор Фокс. — Даже опередил вас. Я был еще в Скотленд-ярде, когда туда позвонили, и начальник велел мне присоединиться к вам. Зачем, не знаю. Думаю, мистер Гибсон тоже не знает.

— Чем больше народу, тем веселее, — мрачно сказал Гибсон. — Дельце, похоже, непростым будет.

— Ладно, — сказал Аллейн, — дайте-ка взглянуть.

— Мы накрыли его, — произнес Гибсон, — мебельным чехлом. Выглядит он соответственно. Впрочем, я и хуже видывал.

— Очень неприятный вид, — подтвердил Фокс и кивнул одному из полицейских. — Давай, Бейли.

Сержант Бейли, специалист по отпечаткам пальцев, откинул чехол с тела Джоббинса.

Сторож лежал на спине, кровавое месиво на лице застыло в ужасной маске, единственный неповрежденный глаз был широко раскрыт. Расстегнутое пальто в кричащую клетку было вздернуто вверх и собралось комом на пояснице. Под пальто виднелся грязный белый свитер и довольно щегольский желтый шарф с вышитой буквой «Г». Он был запачкан кровью. Свитер в багровых пятнах также задрался вверх. Рубашка из шотландки, заправленная в брюки, туго перетянутые ремнем и натянувшиеся на лодыжках раскинутых ног, производила по контрасту почти домашнее уютное впечатление.

Аллейн взглянул на тело, выждал немного и спросил:

— Его фотографировали? Отпечатки сняли?

— Все сделано.

— Я бы хотел произвести кое-какие измерения. А потом его можно убрать. Я видел на улице фургон для перевозки трупов. Скажите своим. — Сержант двинулся вниз по лестнице. — Только постарайтесь, чтобы те молодые люди не видели, как его будут выносить.

Он протянул руку, и Фокс подал ему стальную рулетку. Они измерили расстояние от разбитой головы до трех ступенек, ведущих в фойе бельэтажа, и обозначили положение тела. Джоббинса унесли, главный врач тоже уехал. Аллейн взглянул на бронзового дельфина, поблескивавшего на ковре.

— А вот и орудие убийства, — заметил Гибсон, хотя объяснений никому не требовалось.

Постамент, находившийся в левом углу, упал и лежал поперек ступенек. Дельфин валялся ниже на площадке, совсем близко от темного пятна на малиновом ковре, оставленного головой Джоббинса. Двойник дельфина по-прежнему как ни в чем не бывало стоял в забавной позе на собственном постаменте у стены. На лестнице, на четвертой ступеньке сверху, валялась большая кружка, из которой пролилась жидкость, ниже еще одна и небольшой жестяной поднос.

— Его пост, — начал Аллейн, — находился на балконе под…

Он поднял глаза. Зияющая пустота сейфа была все еще ярко освещена.

— Верно, — подтвердил Гибсон. — Он должен был дежурить здесь до прихода в полночь сменщика, некоего Хокинса.

— Где этот Хокинс?

— А-а, — презрительно отозвался Гибсон. — Ревет, как дитя малое. Совсем парень расклеился.

— Похоже, он с самого начала повел себя глупо, — осуждающим тоном вставил Фокс. — Опоздал. Пришел сюда, на балкон, увидел погибшего и с воплем бросился бежать прочь из театра.

— Так оно и было, — подтвердил Гибсон. — И если бы он не столкнулся с мистером Джеем и его подружкой, то, наверное, до сих пор бежал бы как сумасшедший, а мы пребывали бы в полном неведении.

— Значит, в полицию звонил Джей? — спросил Аллейн.

— Да.

— А что у них с сигнализацией?

— Отключена. Кнопка находится на стене за кассой.

— Знаю, мне показывали. Рассказывай дальше, Фред.

— Сюда послали сержанта, ему потребовалась помощь. Я получил распоряжение, приехал, и мы обыскали помещение. Думали, что преступник где-нибудь прячется, но нет. Либо он убрался до прихода Хокинса, либо ускользнул, когда тот бился в истерике. Дверь главного входа была закрыта, но не заперта. Они говорят, что она была заперта; видимо, через нее он и смылся.

— А мальчик?

— Да, теперь о мальчике. По словам мистера Джея, мальчишка — настоящий бесенок. У него была привычка прятаться в зале после спектакля и валять дурака. Джоббинс жаловался, что мальчишка достает его, изображая привидение и все такое прочее. Именно этим парень занимался, когда мистер Джей и мисс Данн собрались идти ужинать. Джей пытался поймать его, но было темно, а после нескольких мяуканий они услышали, как хлопнула дверь служебного входа, и решили, что мальчик ушел. Оказалось, они ошиблись.

— Хорошо. Я хотел бы поговорить с Хокинсом, Фред.

Хокинс сидел в зале. Он обладал простоватой наружностью, а покрасневшие глаза, распухший нос и обвисшие губы делали его внешность еще менее привлекательной, Хокинс скорбно взглянул на Аллейна, заговорил о расшатанных нервах и опять заплакал.

— Снова пришли терзать меня, — хныкал он. — Я пережил такой шок, мне нужен врач, а вместо этого я подвергаюсь ужасному обращению. Я буду жаловаться. Вы должны отпустить меня домой.

— Скоро отпустим, — пообещал Аллейн. — Даже отвезем, после того как вы мне спокойно расскажете о том, что произошло.

— Я уже рассказывал! Сколько можно!

— Погодите, я понимаю, что вы чувствуете себя ужасно, и с нашей стороны неприлично вас задерживать, но, видите ли, мы надеемся на вашу помощь.

— Не надо мне зубы заговаривать. Знаю я полицейских. Сначала они говорят о помощи, а потом — бац! — суют тебе под нос расписку о невыезде.

— Нет, этого не будет. Послушайте… Я сейчас расскажу, как я себе представляю случившееся, а вы исправите меня, если я ошибусь. Хорошо?

— Откуда я знаю, что вы там наговорите!

— Да никто вас ни в чем не подозревает, — вмешался Фокс. — Сколько можно повторять!

— Ничего, ничего, все в порядке, — успокаивающим тоном сказал Аллейн. — Теперь слушайте, Хокинс. Вы пришли в театр. Когда? Без десяти двенадцать?

Хокинс начал громогласно жаловаться на автобусы и грозу, но в конце концов ему пришлось признаться, что, когда проходил по улице Речников, он слышал, как часы пробили двенадцать.

— И вы вошли в театр через служебный вход. Кто вас впустил?

Оказалось, что никто не впускал. У Хокинса был ключ. Захлопнув за собой дверь, он свистнул и крикнул «привет». Довольно громко, как догадался Аллейн, поскольку Джоббинс был на посту на балконе, а Хокинс хотел дать ему знать о своем приходе, подозревая, что Джоббинс сыт по горло его опозданиями. Дверь он запер на замок и задвижку. Хокинс рассказывал неохотно, то и дело горестно жалуясь на судьбу. Постепенно он разгорячился и заявил, что случившееся наверняка самым ужасным образом скажется на всей его дальнейшей жизни. Аллейн слушал с неизменным сочувствием и интересом, подбадривая лестными замечаниями. Хокинс смотрел на суперинтенданта полными слез глазами. Он подошел к самой ужасной части своего повествования. В бутафорской было темно, поэтому он включил фонарик и прошел в зал. Там он сразу заметил тусклый свет в бельэтаже и увидел, к своему большому изумлению, Генри Джоббинса в новом ярком пальто, сидевшего в первом ряду бельэтажа.

— Вы нам об этом ничего не говорили! — воскликнул Гибсон.

— А вы не спрашивали.

Фокс и Гибсон тихо выругались.

— Продолжайте, — попросил Аллейн.

— Я сказал: «Это ты, Ген?» — а он ответил: «А кто же еще?» Тогда я извинился за опоздание и предложил выпить чаю, он согласился. Я пошел в бутафорскую и заварил чай.

— Сколько времени у вас на это ушло?

— Там стоит старый электрический чайник. Он медленно нагревается.

— Хорошо. А затем?

— О боже, боже…

— Я понимаю, но все же продолжайте.

Хокинс сказал, что поставил на поднос две чашки чая и понес их через зал в нижнее фойе, а потом стал подниматься с ними по лестнице.

Тут он опять принялся стонать и плакать, но в конце концов выдавил из себя, что, увидев труп, выронил поднос и кинулся к главному входу, но открыть его не смог. Тогда он бросился в зал, через боковую дверь на сцене добрался до служебного входа и, выбежав на улицу, столкнулся с Перегрином и Эмили. Аллейн записал его адрес и отпустил домой.

— Маленький бедняжка, — бросил Гибсон.

— Говоришь, вы обыскали театр, — сказал Аллейн. — С какой целью, Фред?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, как я понимаю, вы искали убийцу. А как насчет всего остального?

— Остального?..

— Например, перчатки и двух обрывков бумаги.

Последовало короткое молчание.

— У нас было мало времени, — сказал Гибсон. — Разумеется, мы их поищем.

— Вы полагаете, что, если его застали врасплох, он мог их выронить? — спросил Фокс.

— Надежда, конечно, слабая, но чем черт не шутит, — отозвался Аллейн. Он посмотрел на сержанта Бейли и фотографа, сержанта Томпсона, старых сотрудников Скотленд-ярда. — Вы осмотрели дельфина?

— Как раз собирались этим заняться, когда вы пришли, сэр, — ответил Томпсон.

— Сначала сфотографируйте его, не трогая. Вид у него, конечно, убийственный, но, возможно, на нем есть что-нибудь, кроме крови. Постаментом тоже, разумеется, надо заняться. Интересно, сколько эта штуковина весит?

Аллейн поднялся по лестнице, взял второго дельфина и взвесил его в руке.

— Упитанное животное, — сказал он.

— Полагаете, его использовали как дубину? — спросил Фокс.

— Воспользоваться им мог только физически тренированный человек, Братец Лис. — Аллейн поставил дельфина на место. — Симпатяга и вполне пришелся к месту. — Обернувшись к Гибсону, он спросил:

— Какие предприняты меры, Фред?

— Мы разослали запросы по округам, видел ли кто подозрительного человека неподалеку от «Дельфина» или в его окрестностях. Он может быть запачкан кровью или сильно возбужден. Пока никаких известий. Рори, я бы очень хотел уйти. У меня было тяжелое дежурство сегодня. Драка на бутылках и поножовщина в «Коте и вороне» с возможным смертельным исходом, три взлома и предполагаемое отравление мышьяком. Думаю, ты и без меня управишься.

— Ладно, Фред, проваливай. Буду держать тебя в курсе.

— Тогда спокойной ночи и спасибо.

После ухода Гибсона Аллейн сказал:

— Давайте взглянем на место, где лежал мальчик, а потом переговорим с Перегрином Джеем и мисс Данн. Сколько у вас здесь людей? — спросил он сержанта.

— Четверо, сэр. Один в фойе, один у служебного входа, третий с Хокинсом, а четвертый вроде как приглядывает за мистером Джеем и мисс Данн.

— Хорошо. Человек у служебного входа пусть останется на посту, а остальным следует заняться тщательным обыском помещения. Начните с бельэтажа. Где лежал мальчик?

— В партере, сэр. В центральном проходе, прямо под кромкой бельэтажа.

— Скажите, чтобы никто не прикасался к балюстраде. Идемте, Фокс.

Когда Аллейн и Фокс вошли в ярко освещенный зал, первыми им бросились в глаза Перегрин и Эмили, являвшие собой довольно трогательное зрелище. Они сидели в заднем ряду у прохода. Голова Перегрина склонилась на плечо девушки, обнимавшей его за плечи. Перегрин крепко спал. Эмили поймала взгляд Аллейна, тот кивнул. Они с Фоксом прошли дальше по проходу, туда, где мелом был очерчен контур тела Тревора.

— И что сказал доктор? Разбитая голова, сломанные бедро и ребра, кровоподтек на щеке и возможные внутренние повреждения?

— Верно, — подтвердил Фокс.

Аллейн взглянул на спинку кресла, нависавшую над тем местом, где была голова мальчика.

— Взгляните, Фокс.

— Вижу. Пятно все еще мокрое.

— Именно.

Они сделали несколько шагов и, задрав головы, посмотрели на бельэтаж. Трое полицейских, включая сержантов Томпсона и Бейли, проводили тщательный обыск.

— Бейли, — позвал Аллейн, слегка повысив голос.

— Да, сэр?

— Осмотрите участок балюстрады над нами, не повреждена ли обивка.

Наступило долгое молчание, которое нарушил лишь тихий голос Эмили: «Все в порядке. Спи».

Бейли перегнулся через балюстраду.

— Мы кое-что нашли, мистер Аллейн. Две линии следов, частично затертых. Следы идут не прямо, но наискосок, по направлению к внешнему краю, и напоминают отпечатки ногтей, а также имеются пятна, похоже, от обувного крема.

— Отлично. Вы и Томпсон, займитесь следами.

— Ну-ну, значит, он упал? — покачал головой Фокс.

— Похоже на то. Падение с бельэтажа с высоты двадцати футов. Думаю, на ногти мальчика никто не обратил внимания. Кто его нашел?

Фокс движением головы указал на Перегрина и Эмили.

— Их отослали сюда, чтобы они не мешались в фойе, — сказал он.

— Пора с ними побеседовать, Фокс.

Перегрин проснулся. Они сидели с Эмили, взявшись за руки, и походили на бездомных бродяг, особенно Перегрин с выросшей за ночь щетиной и темными кругами под глазами.

— Простите, что вам пришлось так долго ждать, — сказал Аллейн. — Думаю, вы пережили большое потрясение. Сейчас мистер Фокс прочтет ваши показания, которые вы дали мистеру Гибсону и сержанту, а вы скажете, правильно ли они записаны.

Фокс прочел, и молодые люди подтвердили, что все верно.

— Отлично, — продолжал Аллейн. — У меня к вам только один вопрос. Кто-нибудь из вас обратил внимание на ногти Тревора Вира?

Молодые люди с недоумением уставились на старшего инспектора.

— Ногти? — тихо переспросили они.

— Да. Вы нашли его, а вы, мисс Данн, оставались с ним все время, пока его не увезли.

Эмили потерла глаза, словно смахивая слезу.

— Боже, я должна взять себя в руки, — сказала она. — Да, конечно, я оставалась с ним.

— Возможно, вы держали его за руку, как обычно делают у постели больного ребенка?

— Тревора трудно назвать ребенком, — вставил Перегрин. — Он родился взрослым. Извините.

— Но я действительно держала его за руку! — воскликнула Эмили. — Вы правы. Я пощупала пульс, а потом уже не выпускала его руку.

— Вы смотрели на нее?

— Специально не смотрела. Не разглядывала. Хотя…

— Да?

— Помнится, я взглянула на нее. Я погладила его руку и подумала, какая она пухлая, совсем детская, а потом я заметила… — Она задумалась.

— Да?

Мне показалось, что у Тревора под ногтями следы помады или красного грима, но это была грязь. Ворсинки.

— Вот что я вам скажу, мисс, вы заслужили медаль, — серьезно проговорил Аллейн. — Фокс, ступайте в больницу св. Теренсия и велите им во что бы то ни стало вычистить ногти мальчика. Скажите нашему полицейскому, что он сам может этим заняться, и все, что нароет, пусть сложит в конверт в присутствии свидетеля. Пошевеливайтесь. Если старшая медсестра забьется в истерике, приструните ее. Отправляйтесь.

Фокс удалился почти бегом, однако не теряя достоинства.

— Вы тоже можете идти, — сказал Аллейн. — Где вы живете?

В ответ ему назвали Блэкфрайер и Хэмстед.

— Мы можем приютить тебя, Эмили, — сказал Перегрин. — Джереми и я.

— Я хотела бы поехать домой, Перри. Вызови мне такси, пожалуйста.

— Мы развезем вас, — предложил Аллейн. — Мне пока торопиться некуда, а на улице полно наших машин.

— Я должен дождаться Гринслейда, Эмиля, — сказал Перегрин.

— Да, конечно.

— Тогда, мисс Данн, мы подкинем вас в Хэмстед, — решил Аллейн. — Где сержант?

— Взгляните, сэр, — неожиданно раздался голос сержанта, вошедшего в зал из фойе.

— Что случилось? — спросил Аллейн. — Что у вас там?

Огромные ручищи сержанта были сложены ковшиком, словно он нес беспокойное живое существо, готовое в любой момент сбежать.

— Седьмой ряд партера, сэр, в центральном проходе, — доложил сержант. — На полу, примерно в шести футах от того места, где лежал мальчик. Там валялась черная бархатная подставка, смахивающая на мольберт, а рядом кусок полиэтилена.

Он раскрыл ладони, словно книгу, и все увидели маленькую сморщенную перчатку и два обрывка пергамента.

— Это то, что мы искали, сэр?

3

— Я вижу только одно объяснение случившемуся, мой дорогой Аллейн, — сказал мистер Гринслейд, с трудом сдерживаясь. — Мальчик, который был, по словам Джея, неприятным и непослушным ребенком, хлопнул дверью, чтобы все подумали, что он ушел, но на самом деле остался и, каким-то образом узнав комбинацию шифра, ограбил сейф. Джоббинс поймал его с поличным, видимо, он заметил мальчика с балкона. Когда Джоббинс погнался за ним, мальчик, возможно случайно, опрокинул постамент, и статуэтка дельфина обрушилась на сторожа. Перепугавшись, он бросился в бельэтаж, намереваясь оттуда спуститься в зал, но в панике не заметил балюстрады, налетел на нее, оставив след от ногтей, и, перекувырнувшись, свалился в партер. Падая, он выронил подставку с перчаткой и бумагами, и они тоже рухнули в проход.

Мистер Гринслейд, выглядевший по причине небритости непохожим на себя, развел руками и откинулся на спинку кресла Уинтера Мориса. Перегрин сидел за своим столом, Аллейн и Фокс устроились на двух более скромных стульях, предназначенных для посетителей. Было двадцать минут четвертого, в воздухе висел густой запах сигаретного дыма и алкоголя.

— Вы не отвечаете, — заметил Гринслейд. — Вы не согласны со мной?

— Как рабочая версия ваша теория выглядит достаточно привлекательно. Она стройная и четкая. И не предполагает дальнейших усилий. Нам лишь остается ждать, пока мальчик придет в себя и выздоровеет, чтобы отправить его в колонию для несовершеннолетних за убийство.

— Вот чего я не понимаю… — начал Перегрин, но осекся. — Извините.

— Нет-нет, продолжайте, — подбодрил его Аллейн.

— Мне непонятно, почему мальчик, взяв перчатку и документы, вернулся в фойе бельэтажа, где его наверняка должен был увидеть Джоббинс. Почему он не спустился через бельэтаж в зал, а оттуда через боковую дверь к служебному входу?

— Возможно, он хотел похвастаться, или… Вы правы, — сердито заметил Гринслейд. — Ваши возражения не лишены оснований.

— И еще одно, — продолжал Перегрин. — Я должен был раньше об этом сказать. В полночь Джоббинс всегда звонил в полицию и пожарным с ежедневным докладом. Он пользовался телефоном в нижнем фойе.

— Прекрасно, — сказал Гринслейд. — У мальчика была возможность сбежать незамеченным. Ваше мнение, Аллейн?

— Следователю в принципе не рекомендуется высказываться, — небрежным тоном заметил Аллейн. — Но поскольку посетители бистро и несчастный Хокинс исключили Джея из числа подозреваемых, а вы лично находились за тридцать миль отсюда…

— Я бы попросил!

— …то у меня нет причин, чтобы не поделиться с вами некоторыми сомнениями. Каким образом мальчик, сжимая в руках добычу и находясь лицом к балюстраде, умудрился поцарапать ногтями обивку, да так, что царапины идут не поперек, а вдоль балюстрады, немного отклоняясь к внешней стороне? К тому же там есть след от обувного крема — видимо, мальчик задел ногой за обивку. Все эти следы никак не сочетаются с прыжком в зал вниз головой. Зато они отлично сочетаются с такой картиной: мальчика ударили по лицу, он упал на балюстраду, его подняли и столкнули вниз. Возражения мистера Джея также весьма разумны. Сейчас у меня нет на них ответов, надо подумать. Далее, если мальчик — убийца и вор, то кто тогда отодвинул задвижку и поднял решетку на двери главного входа? Кто оставил ключ в замке и захлопнул дверь снаружи?

— Неужто дверь была открыта?

— Полиция нашла ее открытой.

— Я… я не заметил этого, — сказал Перегрин, потирая рукой глаза. — Наверное, я пребывал в шоке.

— Наверное.

— Джоббинс запирал дверь на задвижку и опускал решетку после того, как все уходили, и мне кажется, что он всегда вешал ключ в углу за кассой. Нет, — медленно произнес Перегрин, — мальчик никак не мог открыть дверь. Одно с другим не сходится.

— Вот именно, не сходится, — мягко заметил Аллейн.

— Какие действия вы намерены предпринять? — спросил Гринслейд.

— Те, что обычно предпринимаются в таких случаях. Боюсь, дело выглядит довольно запутанным. Конечно, на постаменте или дельфине могут обнаружиться следы, но я склонен думать, что скорее всего на них ничего нет. Возможно, на сейфе есть опечатки, но пока сержант Бейли ничего не нашел. Вызывает интерес кровоподтек на лице мальчика.

— Если он придет в себя, — сказал Перегрин, — он нам все расскажет.

— Только в том случае, если он сам ни в чем не виноват, — упрямо стоял на своем Гринслейд.

— Сотрясение мозга — вещь непредсказуемая, — отметил Аллейн. — А пока нам придется допросить всех членов труппы, рабочих сцены, служащих и всех прочих.

— Допросить?

— Необходимо выяснить, кто и где был в момент совершения преступления. Вы могли бы мне помочь, — обратился Аллейн к Перегрину. — Если не считать мальчика, вы и мисс Данн последними покинули театр. Конечно, если кто-то не затаился в ожидании вашего ухода, что вполне вероятно. Вы не могли бы вспомнить, когда и через какую дверь уходили другие актеры?

— Думаю, могу, — нахмурился Перегрин.

Эмоциональная усталость обернулась нервным возбуждением, такое же состояние повышенной восприимчивости он частенько испытывал после затянувшихся генеральных репетиций. Он поведал о мерах предосторожности, предпринимаемых после каждого спектакля. Помещение тщательно обыскивается рабочими сцены и служителями. Перегрин был уверен, что никому из зрителей не удалось бы спрятаться в театре.

Он деловито и точно описал, как ушли рабочие и как Гертруда Брейси и Маркус Найт вышли вместе через зал, чтобы избежать луж. Вслед за ними появился Чарльз Рэндом, он был один и воспользовался служебным входом. Потом из гримерной вышла Эмили и осталась с Перегрином за кулисами.

— А потом, — продолжал Перегрин, — появились Дестини Мед и Гарри Гроув с компанией. Они, по всей видимости, собирались устроить вечеринку. Они вышли через служебный вход, и я слышал, как Гарри крикнул, что собирается привезти какую-то вещь, а Дестини просила его не задерживаться. И в тот момент — я как раз выглянул на улицу, чтобы узнать, что там творится, — в тот момент мне показалось… — Он умолк.

— Что вам показалось?

— Я подумал, что боковая дверь на сцене приоткрылась. Хотя мне не очень хорошо было видно. Если так оно и было, то ее наверняка приоткрыл этот несчастный мальчишка.

— Но вы не видели его?

— Нет, только слышал. — И Перегрин рассказал, как он спустился в зал и о чем разговаривал с Джоббинсом. Аллейн попросил его повторить еще раз, желая удостовериться, что все понял правильно.

— Вы бросились ловить мальчика, не так ли? После того, как он мяукнул и хлопнул дверью?

— Да. Но Джоббинс сказал, что за ним не угнаться. Поэтому мы распрощались и…

— Да?

— Так, вспомнил кое-что. Знаете, что мы сказали друг другу на прощание? Я сказал: «Это ваше последнее дежурство», а он ответил: «Точно. Последний выход». Ведь сегодня реликвии должны были забрать и Джоббинсу больше не пришлось бы торчать на балконе.

Гринслейд и Фокс откликнулись негромкими соответствующими фразами. Аллейн помолчал немного и спросил:

— Значит, попрощавшись, вы с мисс Данн ушли. Через служебный вход?

— Да.

— Он был заперт, когда вы уходили?

— Нет. Хотя погодите минутку. Думаю, дверь была на замке, но не на задвижке. Хокинс вошел через нее, у него был ключ. Он хороший работник из уважаемой фирмы, что бы вы о нем ни подумали, глядя на его поведение сегодня. Он зашел и закрыл дверь на задвижку.

— Да, об этом он нам рассказал, — заметил Аллейн. — Вспомнили что-то еще?

— Вроде бы нет, — ответил Перегрин. — Но все равно у меня такое чувство, что я что-то упускаю. Какую-то деталь.

— С чем она связана?

— Не знаю… Наверное, с мальчиком.

— С мальчиком?

— Мне кажется, что в тот момент я как раз думал о постановке «Вишневого сада», но… нет, пожалуй, это не имеет отношения к делу.

— Знаю, что вас это не касается, Аллейн, — вмешался мистер Гринслейд, — но я хотел бы обсудить один вопрос с Джеем. Я хотел бы знать, что будет со спектаклем. Ведь сезон еще не кончился. Я не знаком с театральной практикой.

— В театральной практике, — не без язвительности ответил Перегрин, — не часто сталкиваются с насильственной смертью одного из служащих.

— Я понимаю.

— Но, конечно, — продолжал Перегрин, — определенная точка зрения имеется…

— Именно. Э-э… «представление продолжается», — несколько смущенно процитировал Гринслейд.

— Думаю, оно должно продолжаться. У Тревора есть дублер. Завтра… нет, сегодня воскресенье, и у нас есть время собраться с силами. — Перегрин внезапно умолк и повернулся к Аллейну. — Если, конечно, у полиции нет возражений.

— Сейчас трудно сказать, но думаю, к вечеру понедельника ситуация определится. Наверное, вы хотели бы знать наше решение заранее. Пока могу лишь вам посоветовать готовиться к спектаклю. Если что-нибудь изменится, мы немедленно дадим вам знать.

— Нужно столько успеть до понедельника, — произнес Перегрин с видом человека, внезапно сделавшего неприятное открытие. — Там… там, на площадке бог знает что творится.

— Боюсь, нам придется забрать часть ковра с собой, мои парни займутся этим. Вы сумеете заменить его к завтрашнему вечеру?

— Думаю, да, — ответил Перегрин, потирая лицо руками. — Да, конечно, мы что-нибудь придумаем.

— Мы также забрали бронзового дельфина.

Перегрин велел себе не думать о Джоббинсе. Он должен держаться, иначе его опять затошнит.

— Забрали? — пробормотал он. — Да, понимаю.

— Если на сегодня все… — Гринслейд поднялся. — Надо сообщить мистеру Кондукису, — вздохнул он, и вдруг на его лице появилось выражение ужаса. — Пресса! О боже, пресса!

— Пресса, — подхватил Аллейн, — сидит в засаде перед театром. Мы сделали заявление, в котором говорится, что с ночным сторожем «Дельфина» произошел несчастный случай, но причины случившегося пока неизвестны.

— Так долго не продлится, — проворчал Гринслейд, натягивая пальто. Он оставил Аллейну свой номер телефона, с мрачным видом попросил Перегрина держать его в курсе дела и ушел.

— Не смею вас больше задерживать, — обратился Аллейн к Перегрину, — но я хотел бы сегодня же побеседовать со всеми актерами. Я вижу здесь список адресов и телефонов. Если никто не будет возражать, я предпочел бы не навещать каждого по отдельности, но пригласить всех сюда, в «Дельфин». Так мы сэкономим время.

— Я могу позвонить им.

— Спасибо за помощь, но лучше это сделает официальное лицо.

— Да-да, конечно.

— Можете сообщить им о случившемся и предупредить о том, что они понадобятся, но саму встречу организуем мы. Сегодня утром часов в одиннадцать. Идет?

— Я должен быть с ними, — сказал Перегрин. — Если можно.

— Пожалуйста, — разрешил Аллейн. — Спокойной ночи.

Перегрин рассеянно отметил про себя, что никогда прежде не видел лица, которое бы так меняла обычная улыбка. Воодушевленный этим явлением, он протянул руку.

— Спокойной ночи, — грустно улыбнулся он. — Одно служит утешением во всем этом кошмаре.

— Что же это?

— Вот. — Перегрин с нежностью посмотрел на маленькую перчатку и два обрывка бумаги, лежавшие перед Аллейном на столе Уинтера Мориса. — Знаете, если бы они пропали, то я в самом деле рехнулся бы. Вы… вы позаботитесь о них?

— Непременно, — заверил Аллейн.

После ухода Перегрина Аллейн так долго оставался молчалив и неподвижен, что Фокс решил кашлем напомнить о себе.

Аллейн склонился над реликвиями. Он вынул лупу из кармана и, аккуратно вывернув крагу, исследовал буквы «Г. Ш.», швы на перчатке и орнамент на тыльной стороне.

— Что случилось, мистер Аллейн? — спросил Фокс. — Что-нибудь не так?

— О-хо-хо, дорогой мой Братец Лис, боюсь, вы правы. И боюсь также, Перегрину Джею в утешении отказано.

Глава седьмая

Воскресное утро

1

— Я не стал стучать тебе, когда пришел, — сказал Перегрин. — Решил, что нет смысла. Все равно уже светало. Просто оставил записку, чтобы ты разбудил меня в семь. И, как ни странно, я заснул. И спал очень крепко.

Джереми стоял спиной к Перегрину, глядя в окно спальни.

— Это все? — спросил он.

— То есть?

— Больше ничего не случилось?

— Господи, тебе мало?!

— Не в этом дело, — сказал Джереми, не оборачиваясь. — Я хотел узнать, ты видел перчатку?

— Видел, я же тебе сказал. Сержант принес ее Аллейну вместе с документами, а потом Аллейн положил все на стол Уинти.

— Она не повреждена?

— Кажется, нет. Я ее не разглядывал. Мне бы все равно не позволили. Отпечатки пальцев и все такое. Они прямо-таки помешаны на отпечатках.

— Что они собираются делать с реликвиями?

— Не знаю. Наверное, отправят их в Скотленд-ярд до окончания следствия, а потом вернут Кондукису.

— Да, Кондукису.

— Мне надо вставать, Джер. Я должен созвониться с Уинти, актерами, дублером и узнать о состоянии мальчика. Слушай, ты ведь знаком с человеком, который поставил нам ковры. Позвони ему домой и скажи, что он просто обязан прислать нам рабочих завтра утром или лучше сегодня вечером. Необходимо заменить два или три квадратных ярда ковра на балконе. Мы заплатим им как за сверхурочные или как они захотят.

— На балконе?

— Да, — нервной скороговоркой пояснил Перегрин. — Ковер, что лежал под стеной, где был сейф. Там все в крови и мозгах Джоббинса. Весь ковер.

Лицо Джереми стало серым.

— Извини, конечно, я позвоню. — И он вышел из комнаты.

Приняв ванну и побрившись, Перегрин проглотил с отвращением два сырых яйца, политых ворчестерским соусом, и принялся звонить по телефону; неполадки со звуком на линии отнюдь не облегчали ему задачу. Было двадцать минут восьмого.

На южном берегу Темзы, в Саутуорке, суперинтендант Аллейн, оставив инспектора Фокса договариваться о дневных встречах, отправился в больницу св. Теренсия, где его проводили в палату Тревора Вира. Мальчик лежал за ширмой, тяжело дыша и не подавая иных признаков жизни. Что происходило сейчас в его отключенном сознании? У его кровати сидел констебль в форме, каску он сунул под стул, в руке держал блокнот. Аллейна сопровождали палатная медсестра и врач.

— Как видите, он в тяжелом состоянии, — сказал врач. — Он упал на ноги, и позвоночник вошел в основание черепа. Возможно, он также сильно ударился копчиком. Насколько мы можем судить, значительных внутренних повреждений не наблюдается. Правое бедро и два ребра сломаны. Сильные кровоподтеки. Можно сказать, ему чертовски повезло. Упасть с высоты двадцати футов!

— А что вы скажете насчет синяка на щеке?

— Вот тут возникают затруднения. Вряд ли это след от удара о спинку или ручку кресла. Скорее всего, мальчику со всего размаха двинули по физиономии. Хотя определенно утверждать не могу. Сэр Джеймс смотрел его. — Сэр Джеймс Кертис являлся патологом министерства внутренних дел. — Он полагает, что синяк на щеке — след кулака.

— Ага, значит, таково его мнение. Думаю, бесполезно спрашивать, когда мальчик придет в сознание?

— Абсолютно бесполезно, сказать ничего нельзя.

— А много ли он сможет вспомнить?

— Обычно события, непосредственно предшествовавшие инциденту, напрочь выпадают из памяти.

— Увы.

— Что? Ах да, потеря памяти для вас является крайне огорчительным явлением.

— Весьма. Можно ли измерить рост мальчика и длину рук?

— Его нельзя беспокоить.

— Знаю, но если бы можно было на минутку снять с него покрывало… Это очень важно.

Молодой врач задумался на секунду, затем кивнул сестре, и та откинула одеяло.

— Я вам очень благодарен, — сказал Аллейн три минуты спустя, накрывая мальчика.

— Если я вам больше не нужен…

— Да, большое спасибо, не буду вас задерживать. Спасибо, сестра. Я лишь переговорю с констеблем и уйду.

Во время измерения Тревора констебль стоял за кроватью.

— Вы тот парень, что приехал со «скорой»? — спросил Аллейн.

— Да, сэр.

— Вас надо сменить. Вы слышали об инструкциях мистера Фокса касаемо ногтей мальчика?

— Да, сэр, слышал, но уже после того, как мальчика вымыли.

Аллейн шепотом выругался.

— Но я случайно заметил… — Констебль с невозмутимым выражением лица вынул из кармана кителя сложенный листок бумаги. — Когда мы ехали в «скорой», сэр, мальчика накрыли одеялом, но одна рука свисала, и я заметил, что у него грязь под ногтями, как это часто бывает у мальчиков, однако сами ногти обработаны, Бесцветный лак и все такое. Тогда я пригляделся и увидел, что два ногтя сломаны, а остальные вроде как забиты красными ворсинками. Я вычистил их перочинным ножом. — И констебль скромным жестом подал Аллейну сложенный листок бумаги.

— Как вас зовут? — спросил Аллейн.

— Грантли, сэр.

— Хотите перейти в уголовный розыск?

— Очень хочу.

— Когда будете писать заявление о переводе, обратитесь ко мне за рекомендацией.

— Спасибо, сэр.

Тревор Вир издал продолжительный вздох. Аллейн взглянул на полуприкрытые глаза, длинные ресницы, пухлые губы, столь неприязненно улыбавшиеся в то утро в «Дельфине». Теперь это был просто рот больного ребенка. Аллейн коснулся холодного, покрытого испариной лба мальчика.

— Где его мать? — спросил Аллейн.

— Говорят, едет.

— Я слышал, с ней нелегко. Не оставляйте мальчика, пока вас не сменят. Если он заговорит, записывайте.

— Мне сказали, что он вряд ли скоро заговорит, сэр.

— Знаю, знаю.

Появилась медсестра с подносом, накрытым салфеткой.

— Хорошо, — сказал Аллейн, — я ухожу.

Он отправился в Скотленд-ярд, подкрепившись по дороге кофе и яичницей с беконом. Фокс уже был на работе. Он появился в кабинете Аллейна как всегда спокойный, рассудительный, подтянутый и чрезвычайно опрятный. Фокс кратко изложил последние новости. Близких родственников у Джоббинса, похоже, не было, но хозяйка «Друга речника» слышала, как он упоминал о двоюродном брате, служившем начальником шлюза близ Марлоу. Рабочие сцены и служители были проверены и исключены из списка подозреваемых. По их словам, ежевечерний осмотр театра всегда проводился с особой тщательностью.

Бейли и Томпсон закончили снимать отпечатки в театре, но ничего значительного не обнаружили. Из гримерных также ничего интересного извлечь не удалось, если не считать записки, написанной Гарри Гроувом и адресованной Дестини Мед, которую та беззаботно сунула в коробку с гримом.

— Очень откровенная записка, — с неодобрительной миной заметил Фокс.

— О чем же он откровенничает?

— О сексе.

— Вот как. Для нас это интереса не представляет?

— В отношении расследования, никакого, мистер Аллейн.

— Как насчет комнаты Тревора?

— Он делит ее с Чарльзом Рэндомом. У мальчишки там куча комиксов с ужасами. Некоторые из них, американского производства, вполне попадают под закон об импорте детской литературы. В одном рассказывается о весьма мускулистой особи женского пола по имени Жах, на самом деле она вампир. Дама режет на части олимпийских чемпионов и всюду оставляет свой автограф, написанный кровью, — «Жах». На мальчика, видимо, эта выдумка произвела глубокое впечатление. Он намалевал «Жах» поперек зеркала в гримерной красной помадой, и мы обнаружили то же слово на зеркалах в туалете и на стене одной из лож наверху. Надпись на стене стереть пока не удалось.

— Поросенок несчастный.

— Хозяйка «Друга речника» полагает, что он плохо кончит, и во всем винит его мать. Где-то она права. Мамаша играет на электрогитаре в клубе со стриптизом, любит приложиться к бутылке, сына забирает из театра через раз, и мальчик болтается беспризорным. Так сказала миссис Дженси.

— Миссис?..

— Дженси. Хозяйка пивной. Славная женщина. Блюиты живут неподалеку от нее, где-то за улицей Табард.

— Что еще?

— Пальчики. Ничего сенсационного. Бейли взял несколько очень четких контрольных образцов из гримерных. Верх постамента заляпан отпечатками зрителей, наполовину стертыми уборщицами.

— Для нас ничего нет?

— Похоже, нет. Вполне разумно предположить, — со свойственной ему невозмутимостью и рассудительностью продолжал Фокс, — что, если мальчик хотел отомстить Джоббинсу и толкнул постамент, мы должны были обнаружить на нем два четких отпечатка ладоней. Ничего подобного, однако: сверкающая чистотой поверхность. На ковер, конечно, надежды нет. Наши ребята забрали загрязненную часть. Что-нибудь не так, мистер Аллейн?

— Все в порядке, Братец Лис, кроме слова «загрязненный».

— Я слишком сильно выразился? — удивленно осведомился Фокс.

— Наоборот, чертовски умеренно.

— Что ж, — сказал Фокс, подумав немного, — вы лучше меня разбираетесь в словах, конечно.

— Что отнюдь не дает мне права рассуждать как напыщенный идиот. Вам придется сделать несколько звонков. Кстати, вы завтракали? О, не рассказывайте. Уверен, хозяйка «Друга речника» накормила вас до отвала свежайшими яйцами.

— Миссис Дженси была столь любезна, что предложила мне позавтракать.

— В таком случае вот список актеров и администрации с телефонными номерами. Вы займетесь первой половиной, а я — второй. Попросите их, используя ваш прославленный такт, прийти в театр к одиннадцати часам. Думаю, Перегрин Джей уже их предупредил.

Однако Перегрин не предупредил Джереми, поскольку не предполагал, что Аллейн захочет его видеть. На звонок ответил Джереми. Перегрин заметил, как побелело лицо друга. «Невероятно, — подумал он, — держу пари, у него зрачки сузились». Его охватило неприятное тоскливое предчувствие, в котором он отказывался себе признаться.

— Да, конечно, обязательно, — сказал Джереми и положил трубку. — Они хотят, чтобы я тоже пришел в театр.

— Не понимаю зачем. Ведь тебя не было там вчера вечером.

— Не было. Я сидел дома, работал.

— Может быть, они хотят, чтобы ты проверил, все ли в порядке с перчатками.

Джереми едва заметно вздрогнул, легкое непроизвольное движение. Сжав губы и приподняв белесые брови, он произнес: «Возможно» — и вернулся к рабочему столу в другом конце комнаты.

Перегрин не без труда дозвонился до миссис Блюит; дама обрушилась на него с пространной тирадой, в которой очевидная расчетливость и непомерная алчность были лишь слегка замаскированы горестными волнениями о сыне. Она определенно страдала глубоким похмельем. Договорившись о встрече, Перегрин передал ей мнение врачей и заверил, что для мальчика будет сделано все возможное.

— Они напали на след мерзавца?

— Возможно, это был несчастный случай, миссис Блюит.

— В таком случае администрация несет полную ответственность, имейте в виду.

На том разговор закончился.

Перегрин обернулся к Джереми. Тот склонился над столом, но, по всей видимости, не работал.

— С тобой все в порядке, Джер?

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне показалось, что ты неважно выглядишь.

— На себя посмотри, ты выглядишь не лучше.

— Согласен.

Перегрин помолчал немного и спросил:

— Когда ты поедешь в театр?

— Мне велено явиться к одиннадцати.

— Я отправлюсь пораньше. Аллейн займет наш кабинет, актеры же могут сидеть в фойе бельэтажа или разойтись по гримерным.

— Их, возможно, запрут, — сказал Джереми.

— Кого? Актеров?

— Гримерные, болван.

— Они могут так сделать, хотя и совершенно непонятно зачем. Как они говорят, таков порядок.

Джереми не ответил. Перегрин заметил, как он провел рукой по губам и на секунду закрыл глаза. Затем он вновь склонился над работой. Он обтачивал кусок бальсового дерева бритвой, насаженной на ручку. Рука Джереми дрогнула, лезвие соскочило. Перегрин невольно вскрикнул. Джереми резко развернулся на стуле.

— Сделай мне одолжение, Перри, вали отсюда.

— Ладно. До скорого.

Перегрин, встревоженный и обеспокоенный, вышел на пустынную улицу. По выходным жизнь в их районе замирала. Воскресную тишину настойчиво тревожили лишь звучавшие вразнобой церковные колокола.

До одиннадцати часов делать было нечего. «Не пойти в ли в церковь? — подумал Перегрин, но отсутствие привычки к посещению церквей помешало осуществить эту мысль. — Ума не приложу, что со мной происходит. Я привык принимать решения, находить выход из любой ситуации». Но сейчас решения принимали за него и ситуация вышла из-под контроля Перегрина; не мог же он относиться к суперинтенданту Аллейну как к взбунтовавшемуся актеру.

«Я знаю, что сделаю, — подумал Перегрин. — У меня в запасе два часа, я пойду пешком, как какой-нибудь герой Филдинга или Диккенса. Пойду на север, туда, где Хэмстед и Эмили. Если натру мозоли, сяду в автобус или спущусь в метро, а если время будет поджимать, возьму такси. И мы с Эмили вместе поедем в «Дельфин».

Приняв решение, он воспрял духом. Перейдя мост Черных братьев, он пошел по Блумсберри к Мэрилбоуну и Майдавейл. Его мысли были заняты Эмили, «Дельфином» и Джереми Джонсом.

2

У Гертруды Брейси была особая манера: она бросала острый пронзительный взгляд на собеседника и через секунду отворачивалась, резко дергая головой. В результате ее визави испытывал чувство неловкости, подозревая, что за манерами дамы скрывается не столько суетливость и непоседливость, сколько глубокое недовольство окружающими. Она то и дело улыбалась с вызывающим видом и за словом в карман не лезла. Аллейн, привыкший не доверять первым впечатлениям, предположил, что мисс Брейси из тех, кто любит сводить счеты.

Подтверждение своему мнению он обнаружил в поведении ее коллег. Актеры, собравшиеся воскресным утром в «Дельфине», расположились в кабинете администрации с уверенностью и раскованностью, свойственными людям их профессии, однако в их глазах мелькало беспокойство, а в великолепно поставленных голосах проскальзывали скорбные нотки. Настороженность была особенно заметна в Дестини Мед, поскольку та не брала на себя труд ее скрывать. Закутанная в меха, в перчатках чуть ли не до плеч, она сидела откинувшись в кресле и время от времени посматривала на Гарри Гроува, который, поймав ее взгляд, широко улыбался в ответ. Когда Аллейн принялся допрашивать мисс Брейси, Дестини Мед и Гарри Гроув снова переглянулись: она — со значением приподняв брови, он — явно забавляясь в предвкушении скандала.

Маркус Найт выглядел так, словно ему нанесли непростительное оскорбление, и в то же время он, по-видимому, опасался, что мисс Брейси может зайти слишком далеко в своих высказываниях на щекотливые темы.

Чарльз Рэндом наблюдал за ней с выражением тревоги и неодобрения, а Эмили Данн — с очевидным огорчением. Уинтера Мориса, казалось, раздирали противоречия: в смятение чувств вторгались деловые соображения. Он глянул на мисс Брейси так, словно она помешала ему производить невероятно важные вычисления. Перегрин, сидевший рядом с Эмили, уставился на собственные сцепленные пальцы, время от времени поглядывая на соседку. Он внимательно слушал вопросы Аллейна и ответы Гертруды. Джереми Джонс, устроившийся несколько поодаль остальных, сидел выпрямившись, словно аршин проглотил, и не сводил глаз со старшего инспектора.

Общей чертой у всех этих людей была смертельная бледность, очевидная у мужчин и предполагаемая у женщин.

Аллейн кратко и последовательно изложил события минувшей ночи, уточнил у всех по очереди, когда они покинули театр накануне вечером, и принялся за выяснения их дальнейших передвижений, начав с мисс Брейси. Ее ответы и вызвали те реакции, о которых было сказано выше.

— Мисс Брейси, полагаю, вы и мистер Найт вместе уходили из театра. Верно?

Оба кивнули.

— И вы вышли через зал, не через служебный вход?

— Нам Перри так посоветовал, — сказал Маркус Найт.

— В переулке у служебного входа стояли лужи, — пояснила мисс Брейси.

— И вы вместе вышли через парадную дверь?

— Нет, — хором откликнулись они, и мисс Брейси добавила: — Мистер Найт зашел в кабинет администрации.

Произнося эти слова, она обошлась без фырканья, но ее интонация определенно предполагала, что тут есть над чем посмеяться.

— Я заглянул к администрации по делу, — высокомерно заявил Найт.

— Вы пришли сюда, в этот кабинет, чтобы переговорить с мистером Морисом?

— Да, — сказал Уинтер Морис.

Найт медленно и с достоинством кивнул.

— Значит, поднимаясь наверх, вы прошли мимо Джоббинса?

— Я… ах да. Он стоял на площадке под сейфом с реликвиями.

— Я тоже видела его наверху, — подтвердила мисс Брейси.

— Как он был одет?

— Как обычно, — ответили они в один голос, явно удивившись вопросу. — В форму.

— Мисс Брейси, как вы вышли из театра?

— Через маленькую дверь главного входа. Я открыла ее и захлопнула за собой.

— Вы заперли ее?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да. Собственно говоря, я… я открыла ее еще раз.

— Зачем?

— Я хотела узнать время, — ответила она, определенно испытывая неловкость. — В фойе висят часы.

— Джоббинс закрыл эту дверь на задвижку и опустил решетку, после того как все ушли, — вставил Уинтер Морис.

— Во сколько это было?

— Примерно десятью минутами позже. Мы с Марко… с мистером Найтом выпили по стаканчику и вместе вышли. Джоббинс шел следом за нами, и я слышал, как он гремел решеткой и задвижками… Боже! — вдруг воскликнул Морис.

— Да?

— Сигнализация! Он включал ее, после того как запирал дверь. Почему она не сработала?

— Потому что кто-то ее заранее отключил.

— Господи!

— Давайте вернемся к Джоббинсу. Как он был одет, когда вы уходили?

— Я не видел его, когда мы спускались по лестнице, — ответил Морис тоном человека, чье терпение долго, но тщетно испытывают. — Возможно, он зашел в туалет. Я крикнул ему «до свидания», и он откликнулся сверху. Мы постояли немного под портиком, и тогда я услышал, как он запирает дверь.

— Когда вы, мистер Джей, увидели его примерно десятью минутами позже, на нем были пальто и шлепанцы?

— Да, — сказал Перегрин.

— Спасибо. Как вы добрались до дома, мисс Брейси?

У нее был мини-автомобиль, который она поставила на площадке, очищенной от развалин. Между пивной и театром.

— Были там еще машины, принадлежавшие вашим коллегам?

— Естественно, — сказала Гертруда. — Я же первая уходила.

— Вы узнали их?

— О да, думаю, узнала. Там были и другие, незнакомые мне машины, но… я видела… — она обернулась к Найту и произнесла снисходительно-дружелюбным тоном: — Твою машину, Маркус.

— Какой марки машина мистера Найта?

— Понятия не имею. Какой, Маркус?

— «Ягуар», дорогая.

— А другие машины? — настаивал Аллейн.

— Но я и в самом деле не помню. Кажется, я заметила твою машину, Чарльз, — сказала мисс Брейси, взглянув на Рэндома. — Да, точно, я видела ее, потому что она уж слишком бросается в глаза.

— Какой марки?

— Понятия не имею.

— Старый-престарый скоростной спортивный «моррис», — пояснил Рэндом. — Выкрашенный в ярко-красный цвет.

— А машина мисс Мед была там?

Дестини Мед широко раскрыла глаза, подняла руку в элегантной перчатке, стянутой браслетами, и медленно покачала головой. Жест должен был означать безмерное изумление. Но прежде чем она успела произнести хоть слово, Гертруда Брейси, издав короткий презрительный смешок, сказала:

— Ах, эта, ну конечно, была. Весь из себя шикарный автомобиль, стоявший прямо под портиком, словно его подали для особы королевских кровей.

На Дестини она не смотрела.

— Дестини нанимает машину, не правда ли, радость моя? — вмешался Гарри Гроув. Его легкий развязный тон, свидетельствовавший о близости к примадонне, вызвал немедленную реакцию у Маркуса Найта и Гертруды Брейси: оба свирепо уставились в пространство.

— А другие машины, мисс Брейси? Например, автомобиль мистера Мориса там был?

— Не помню. Я не разглядывала машины специально и вообще не обратила на них внимания.

— Мой автомобиль был там, — сказал Уинтер Морис. — Я оставил его за театром в довольно темном месте.

— Когда вы уходили, мистер Морис, оставались ли перед театром другие машины, кроме вашей и мистера Найта?

— Не знаю. Возможно, были. Ты не помнишь, Марко?

— Нет, — вяло и несколько уклончиво отозвался Найт. — По крайней мере, не помню. Ты ведь сам сказал, было темно.

— Мне показалось, что я видел твой «мини», Герти, — сказал Морис, — но, видимо, мне только показалось. Ты ведь уехала до нас.

Гертруда Брейси метнула на Аллейна сердитый взгляд.

— Я не могу поклясться в точности своих слов, — повысила она голос. — Я не обратила внимания на машины, у меня… — она резко взмахнула руками, — …голова была другим занята.

— Насколько мне известно, — продолжал Аллейн, — автомобилей мисс Данн и мистера Джея не было перед театром?

— Верно, — ответила Эмили. — У меня вообще нет машины.

— А я свою оставил дома, — сказал Перегрин.

— Где она стояла, пока мистер Джонс не взял ее? — словно невзначай спросил Аллейн.

— Я не брал машины, — возразил Джереми. — Я был дома, работал весь вечер.

— Один?

— Абсолютно.

— Что касается машин, то осталось лишь выяснить про автомобиль мистера Гроува. Вы, случайно, не обратили внимания на машину мистера Гроува, мисс Брейси?

— О да! — громко сказала Гертруда, в привычной манере окинув инспектора быстрым неодобрительным взглядом. — Я видела ее.

— Какой она марки?

— «Пантера-55», — не задумываясь ответила Гертруда. — Открытый спортивный автомобиль.

— Вам, похоже, хорошо знакома эта машина, — непринужденным тоном заметил Аллейн.

— Знакома? О да, — с язвительной усмешкой повторила мисс Брейси. — Она мне знакома. Или, точнее, была знакома.

— Вы, кажется, невысокого мнения о «пантере» мистера Гроува?

— Машина тут ни при чем.

— Дорогая, какое богатство оттенков в твоей речи, — сказал Гарри Гроув. — Ты, случайно, не училась в Королевской академии драматического искусства?

Дестини Мед разразилась серебристым смехом, но посреди прославленного стаккато осеклась, проглотив половину. Морис сдержанно фыркнул.

— Вы не находите, что сейчас не время разыгрывать комедию? — нарочито тихо вопросил Маркус Найт.

— Конечно, — подхватил Гроув. — Совершенно с тобой согласен. Но ты скажешь нам, когда пора начинать?

— Если меня будут публично оскорблять… — взяла высокую ноту мисс Брейси.

— Послушайте, — решительно вмешался Перегрин, — не забывайте, пожалуйста, что мы присутствуем при полицейском расследовании по делу, которое может оказаться убийством.

Все посмотрели на него так, словно он сказал чудовищную грубость.

— Мистер Аллейн, — продолжал Перегрин, — решил на первом этапе следствия созвать нас вместе, всех, кто был вчера в театре и ушел незадолго или сразу после случившегося несчастья. Я правильно вас понял? — обратился он к Аллейну.

— Совершенно правильно, — подтвердил Аллейн, испытывая разочарование оттого, что Перегрин, вероятно руководствуясь самыми благими намерениями, подавил в зародыше начинавшуюся свару, которая могла оказаться весьма полезной следствию. Теперь придется искать другие подходы.

— Эта встреча, — продолжал суперинтендант, — при удачном исходе должна избавить вас от дополнительных проверок и перепроверок и сократить время вашего общения с полицией. Альтернативой ей является разговор с каждым по отдельности, пока остальные дожидаются в фойе.

Наступила короткая пауза, нарушенная Уинтером Морисом.

— Вполне разумно, — сказал Морис под одобрительное бормотание труппы. — Сейчас не время демонстрировать темперамент, ребята. Соберитесь.

Аллейн готов был треснуть его по голове.

— Совершенно справедливо, — сказал он. — Продолжим? Думаю, вы все поняли, зачем я расспрашивал о машинах. Очень важно выяснить, когда и в какой очередности вы покинули театр и мог ли кто-нибудь из вас вернуться в интересующее нас время. Да, мисс Мед?

— Я не хотела бы встревать, — сказала Дестини. Прикусив нижнюю губу, она беспомощно взирала на Аллейна. — Но… я не совсем понимаю.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Можно? Видите ли, все говорят, что Тревор, известный своим отвратительным характером, украл реликвии, а потом убил бедного Джоббинса. Я знаю, что этот ужасный мальчишка способен на многое. Конечно, никогда нельзя сказать наверняка, но если дело обстоит таким образом, то какая разница, когда мы уходили и на каких машинах уезжали?

Аллейн ответил, тщательно подбирая слова, что пока выводы делать рано и следует хорошенько во всем разобраться, но он надеется, его поймут правильно и воспользуются возможностью доказать, что их не было в театре между одиннадцатью часами, когда Перегрин и Эмили ушли из театра, и пятью минутами первого, когда Хокинс выскочил на улицу, громко крича об убийстве.

— А пока, — продолжал Аллейн, — мы уяснили лишь тот факт, что, когда мисс Брейси вышла из театра, все остальные были еще там.

— Только не я, — подал голос Джереми. — Я же сказал вам, я был дома.

— Да, вы так сказали, — согласился Аллейн. — Было бы неплохо, если бы кто-нибудь подтвердил ваше заявление. Вам никто не звонил с одиннадцати до двенадцати вечера?

— Если и звонили, то я не помню.

— Понятно, — сказал Аллейн.

Он вновь принялся уточнять очередность, в какой актеры покидали театр, пока не было твердо установлено, что вслед за Гертрудой и Маркусом вышел Чарльз Рэндом и отправился в бар, находившийся неподалеку от дома, где Рэндом снимал квартиру на время работы в «Дельфине». Он, как обычно, поужинал там. За Чарльзом последовала Дестини Мед с друзьями, все они вышли через служебный вход и около часа провели в «Братишке дельфина», откуда поехали домой к Дестини. Там к ним присоединились еще полдюжины гостей, с которыми Дестини была почти незнакома, а также Гарри Гроув, вышедший из театра вместе с ними, но по просьбе Дестини ездивший к себе в Кэнонбери за гитарой. Оказывается, Гарри Гроув был известен как сочинитель песен, в которых он, — Дестини явно цитировала кого-то, — в таких выражениях прославляет всякого рода олимпийцев, что им лучше бы больше не спускаться с Парнаса на землю.

— Какая потеря для ночных клубов, — сказал Маркус Найт, ни к кому конкретно не обращаясь. — И зачем рваться на сцену при таких возможностях заработать.

— Уверяю тебя, дорогой Марко, — подхватил Гроув, — что только цензура стоит между мною и огромным состоянием.

— После окончания спектакля, — продолжал Аллейн, — кто-нибудь из вас видел или говорил с Тревором?

— Я, естественно, — отозвался Чарльз Рэндом. Его порывистость и застенчивость не слишком сочетались с мужественным обликом, но назвать такую манеру женственной было бы преувеличением. — Я делил с ним гримерную. Не хочу показаться последней скотиной, но только падение с высоты двадцати футов может заставить его замолчать.

— Он малевал на зеркале?

— Нет, — удивился Рэндом. — Что малевал? Лозунги?

— Не совсем. Слово «жах». Красной помадой. — Он то и дело вопит: «Жах!» Наберет полную грудь воздуха и орет. Наверное, из комиксов понабрался.

— Он говорил когда-нибудь о реликвиях?

— Говорил, — неохотно отвечал Рэндом. — Он любит болтать языком про то, как любой дурак может проникнуть в сейф и… Ну да это к делу не относится.

— И все-таки расскажите поподробнее.

— Он просто выпендривался, но часто повторял, что любой, у кого есть мозги, может разгадать шифр.

— И делал вид, что он-то уж его разгадал?

— Ну, в общем, да.

— А он, случайно, не выдал вам эту великую тайну?

Рэндом, кровь с молоком, слегка побледнел.

— Нет, — сказал он. — Но если бы даже и выдал, я бы все равно не обратил внимания. Я ни за что не поверю, что Тревор знал шифр.

— Но ты, милый Чарльз, должен был знать, не так ли? — произнесла Дестини с милостивой снисходительностью звезды к исполнителю эпизодических ролей. — Ты постоянно носишься с этими дурацкими головоломками из журналов для умников. Так что шифр как раз по твоей части.

Замечание Дестини вызвало всеобщее замешательство, наступила тишина.

— Помнится, — обратился Аллейн к Уинтеру Морису, — я рекомендовал вам заменить ключевое слово и сделать его менее очевидным. Вы последовали моему совету?

Уинтер Морис поднял брови, покачал головой и взмахнул руками.

— Я все время собирался это сделать. А потом мы узнали, что реликвии скоро увезут… Ну знаете, как это бывает. — Он на секунду закрыл лицо руками. — Как это бывает, — повторил он, и всем стало не по себе.

— В то утро, когда устанавливали сейф, — продолжал Аллейн, — в театре, кроме вас и мальчика, присутствовали все те, кто находится сейчас здесь, за исключением мисс Брейси, мистера Рэндома и мистера Гроува. Так, мисс Брейси?

— О да, — язвительно отозвалась Гертруда. Реакция, на которую старший инспектор и рассчитывал. — Должны были делать снимки. Меня не позвали.

— Дорогая, всего две фотографии, — сказал Морис. — Дестини и Марко с перчаткой. Ты же знаешь!

— Конечно, конечно.

— А мальчишка подвернулся под руку, вот они его и взяли.

— Я вдруг вспомнил, что Тревор наплел газетчикам, — вставил Гарри Гроув. — Мол, когда я гляжу на перчатку, мне прямо-таки хочется заплакать.

— Как же так? — вдруг воззвал к присутствующим Маркус Найт. — Разве мальчик не находится в критическом состоянии и не может в любую минуту умереть? Или я ошибаюсь мистер… э-э… суперинтендант… э-э… Аллейн?

— Его жизнь по-прежнему в опасности, — подтвердил Аллейн.

— Спасибо. У кого-нибудь сохранилось еще желание острить по поводу мальчика? — осведомился Найт. — Или фонтан веселья наконец иссяк?

— Если ты имеешь в виду меня, — подхватил Гроув, нисколько не обидевшись, — то я заткнул свой фонтан. Больше никаких шуток.

Маркус Найт молча сложил руки на груди.

— Мисс Мед, мисс Данн, мистер Найт, мистер Джей и мистер Джонс… и мальчик, конечно, — все присутствовали при обсуждении кода замка, — сказал Аллейн. — Как я понимаю, речь о замке зашла не впервые. Сейф к тому времени уже несколько дней как был установлен, и его надежность наверняка была предметом дискуссий. Вы слыхали от мистера Мориса, что у замка пятизначный код, основанный на ключевом и очень простом слове. Мистер Морис также говорил, пока я не перебил его, что ключевое слово, предложенное мистером Кондукисом, само напрашивается для замка этого сейфа. Кто-нибудь из вас размышлял о том, какое это слово? Или делился своими соображениями?

Наступило продолжительное молчание.

— Естественно, мы обсуждали код, — скорбным тоном произнесла Дестини Мед. — Мужчины вообще разбираются в таких вещах. Буквы и цифры, и цифр меньше, чем букв, и все такое. Но ни у кого из нас и в мыслях не было что-нибудь сделать, я уверена. Правда, все думали…

— О чем все думали… — начал Маркус Найт, но Дестини холодно взглянула на него и сказала:

— Пожалуйста, не перебивай, Марко. У тебя такая ужасная привычка — перебивать. Пожалуйста.

— Боже! — произнес Найт. Он был неподвижен и грозен, как неразорвавшаяся бомба.

— Все думали, — продолжала Дестини, глядя на Аллейна широко раскрытыми глазами, — что этим простым словом должна быть «перчатка»397. Но насколько я знаю, шифра так никто и не вычислил.

Гарри Гроув громко расхохотался.

— Дорогая, ты неподражаема! — Он поднес к губам ее руку в перчатке и поцеловал, затем сдвинул перчатку пониже и поцеловал внутреннюю сторону запястья, а затем заявил присутствующим, что не променяет Дестини на всех клоунов на свете.

Гертруда Брейси, сидевшая нога на ногу, резким движением поменяла ноги местами. Маркус Найт поднялся, повернулся к стене и с пугающим безразличием принялся разглядывать рисунок в рамке, изображавший «Дельфин» во времена Адольфуса Руби. На его шее под побагровевшей щекой учащенно бился пульс.

— Отлично, — сказал Аллейн. — Вы все думали, что «перчатка» подходящее слово. Так оно и было на самом деле. Кто-нибудь разгадал код и вычислил цифровую комбинацию?

— Тише, мыши, кот на крыше! — весело крикнул Гарри Гроув.

— Вы преувеличиваете, — немедленно возразил Аллейн. — Если, конечно, учитывая смехотворность предпринятых мер безопасности, вы не сплотились в банду грабителей. Если кто-нибудь разгадал комбинацию, то этот человек наверняка не удержался бы и поделился открытием с другими. Не так ли, мистер Рэндом?

Чарльз Рэндом сначала откликнулся междометием. Затем он быстро взглянул на Аллейна, помолчал, а потом разразился скороговоркой:

— Честно говоря, я догадался. Меня всегда интересовали всякие коды и шифры, и я слышал, как все кругом болтают о замке сейфа и о том, что ключевым словом должна быть «перчатка». Мне приходилось подолгу ждать выхода на сцену, сидя в гримерной, вот я и развлекался расшифровкой. Я подумал, что шифр может быть одним из тех, когда пишут три ряда цифр от 1 до 0, а под ними буквы в алфавитном порядке, а потом вместо букв в ключевом слове подставляют цифры. Каждой букве соответствуют две или три цифры.

— Все правильно. И что у вас получилось?

— 72525 или, если алфавит был написан в обратном порядке, 49696.

А если алфавит писали под первым рядом цифр в обычном порядке, под вторым — в обратном, а под третьим — опять в обычном?

— Тогда 42596, что кажется более правдоподобным, потому что в этой комбинации нет повторяющихся цифр.

— Как ты все это запомнил! — воскликнула Дестини и обвела взглядом остальных актеров. — Ну разве не удивительно! Я не могу запомнить ни один телефонный номер, даже свой собственный.

Уинтер Морис развел руками и посмотрел на Аллейна.

— Но конечно, — сказал Рэндом, — в таком коде может быть множество комбинаций, и, возможно, мои догадки ошибочны.

— Скажите, вы и мальчик играете в одних и тех же сценах? Помнится, что так оно и есть.

— Да, — хором подтвердили Перегрин и Рэндом, а последний добавил: — Я не оставлял никаких записок в гримерной, Тревору нечего было прочесть. Он пытался выпытать у меня шифр, но я полагал, что ему ни в коем случае не стоит его знать.

— А вы кому-нибудь рассказывали о своих вычислениях?

— Нет, — ответил Рэндом, глядя прямо перед собой. — Я ни с кем не обсуждал код. — Он посмотрел на своих коллег. — Вы все можете подтвердить.

— Ну и дела! — воскликнула Гертруда Брейси и рассмеялась.

— Разумное решение, — пробормотал Аллейн, и Рэндом взглянул на него.

— Мне кажется… — с беспокойством начал он.

— Вы что-то еще хотите мне сказать?

Последовавшую паузу заполнила Дестини.

— Нет, вы должны согласиться, что Чарльз у нас ужасно умный! — произнесла она с видом человека, сделавшего потрясающее открытие.

— Возможно, нет необходимости обращать на это ваше внимание, но если бы я попытался украсть реликвии, то не сказал бы вам то, что сказал, и уж тем более то, что собираюсь сказать, — продолжил Рэндом.

Следующую паузу нарушил инспектор Фокс, который, сидя у дверей, вел себя так тихо, что о его присутствии успели позабыть.

— Разумное замечание.

— Спасибо, — вздрогнув, ответил Рэндом.

— И что же вы собираетесь сказать мне, мистер Рэндом? — спросил Аллейн.

— А то, что какой бы комбинация ни была, Тревор ее не знал. Он вовсе не такой шустрый, как кажется. Он блефовал. Когда он опять завелся про то, какая ерунда этот шифр, я разозлился — мальчик страшно надоедлив — и пообещал, что дам ему фунт, если он скажет мне комбинацию. Ну и все, что он мог ответить, было «ой-ей-ей, меня так просто не проведешь» и так далее. — В подражание Тревору Рэндом слегка приподнял одно плечо и говорил гнусавым голосом. — Он постоянно лез в мои ящик с гримом и доводил меня этим до бешенства. Однажды я здорово рассвирепел и… ну, это к делу не относится… но я начал трясти его, и он выпалил номер — 55531. И тут нас позвали на сцену.

— Когда это было?

— Позавчера. — Рэндом повернулся к мисс Брейси. — Комната Герти рядом с моей. Думаю, она слышала шум.

— Конечно, слышала. Вопли за стенкой не слишком помогают вжиться в роль, по крайней мере мне.

— В ее безумии есть Метод. Или безумие в Методе? — спросил Гарри Гроув.

— Хватит, Гарри.

— Хорошо, Перри, не сердись.

— Вы только что утверждали, мистер Рэндом, — продолжил Аллейн, — что мальчик не знал комбинации.

— Не знал. Он назвал не то число, — торопливо пояснил Рэндом.

— Но почему ты так уверен, что число неправильное? — вмешалась Дестини Мед.

— Это номер телефона «Дельфина», дорогая, — улыбнулся Гроув. — 55531. Вспомнила?

— Разве? Ах да. Ну конечно.

— Он был испуган и выпалил первое, что пришло ему в голову, — проворчал Рэндом.

— Вы действительно напугали его? — спросил Аллейн.

— Да, устроил ему маленький ужастик. Если бы он знал, он сказал бы. — И Рэндом громко добавил: — Тревор не знал комбинации и не мог открыть замок.

— Он все время приставал ко мне, чтобы я дал ему подсказку, — произнес Уинтер Морис. — Стоит ли говорить, что я этого не сделал.

— Вот именно, — подхватил Рэндом.

— Не понимаю, почему ты так уверен, Чарли, — вмешался Перегрин. — Он мог просто дурачить тебя.

— Если бы он знал комбинацию и собирался совершить кражу, — изрек Найт, вновь усаживаясь в кресло, — он наверняка не сказал бы тебе правильное число.

Заявление Найта было встречено одобрительным гулом.

— И вообще, — заметил Гроув, — ты не можешь быть уверен, Чарльз, что ты сам правильно угадал комбинацию и даже тип кода. Или можешь? — усмехнулся Гарри. — А ты не пытался проверить, Чарльз? Может, ты немножко подправил замочек? До того, как в сейф положили реликвии?

Рэндом глянул на Гроува так, словно собирался ударить его. Поджав губы, он помолчал некоторое время, а потом заговорил, обращаясь исключительно к Аллейну.

— Я не верю, что Тревор открыл сейф, и, следовательно, я абсолютно уверен, что он не убивал Джоббинса. — С вызывающим видом он пожал плечами.

— Надеюсь, ты понимаешь, что следует из твоих слов, Чарльз? — спросил Уинтер Морис.

— Понимаю.

— Тогда я должен признать, что у тебя странное представление о лояльности по отношению к твоим коллегам.

— Одно с другим не связано.

— Не связано! — воскликнул Морис и с беспокойством посмотрел на Аллейна.

Суперинтендант никак не отреагировал на реплику администратора. Он молчал, положив руки на стол и сцепив пальцы.

Великолепный голос Маркуса Найта нарушил тишину.

— Может, я очень тупой, — тут все присутствовавшие повернули к нему головы, — но я не понимаю, куда нас может завести признание Чарльза. Если будет доказано, что мальчик не покидал театра и что все двери были заперты, а ключ от служебного входа был только у Хокинса, то откуда, черт побери, мог взяться третий человек?

— Возможно, кто-нибудь из зрителей остался? — осенило Дестини. — Ну знаете, как это бывает? Притаился?

— Билетеры, служители, Джоббинс и бригада рабочих сцены после каждого спектакля проверяют все закоулки в зале и за кулисами, — сказал Перегрин.

— Ну тогда, может, убийца — Хокинс? — продолжала Дестини, словно обсуждая детективный сериал. — Об этом вы не подумали? — обратилась она к Аллейну, который счел за благо не отвечать.

— Ну, я не знаю, — не унималась Дестини. — Кто мог это сделать, если не Тревор? Вот о чем нам надо спросить себя. Я уверена, хотя и не знаю почему, и говорите что хотите, но самое главное — мотив… — Она умолкла и с обворожительной гримасой взглянула на Гарри Гроува. — Только не смейся, это лишь предположение… Мало ли что бывает… Почему бы не предположить, что преступник — мистер Кондукис.

— Моя дорогая девочка…

— Дестини, честное слово!

— Ради бога, радость моя!..

— Я понимаю, это звучит глупо, — сказала Дестини, — но других предположений, кажется, нет, а он был в театре.

3

Тишина, наступившая после высказывания Дестини, была столь глубокой, что Аллейн услышал скрип карандаша по бумаге, которым Фокс делал пометки.

— Вы хотите сказать, мисс Мед, что мистер Кондукис был в зале? — спросил суперинтендант. — Не за кулисами?

— Именно, в зале. В верхней директорской ложе. Я заметила его при первом же выходе на сцену. Чарльз, я ведь шепнула тебе, когда ты поддерживал меня. «Явление Господне, — сказала я, — в директорской ложе».

— Мистер Морис, вы знали, что мистер Кондукис в зале?

— Нет, но директорская ложа всегда в его распоряжении, — сказал Морис. — Он пользуется ей, когда захочет. Присылает друзей и, насколько мне известно, иногда сам приходит, потихоньку проскальзывая в зал. Он не желает, чтобы мы знали о его визитах. Не любит шума.

— Значит, никто не видел, как он пришел и ушел?

— Насколько я знаю, никто.

— Я полагала, что наш таинственный мистер В. Х. пользуется особой благосклонностью патрона, — громко произнесла Гертруда Брейси. — Прямо-таки шекспировский мотив. Возможно, он прольет свет на ситуацию.

— Моя милая Герти, — весело отозвался Гарри Гроув, — все-таки тебе следует удерживать свою буйную фантазию в границах разума. Мисс Брейси, — сказал он, обращаясь к Аллей ну, — видимо, намекает на тот несомненный факт, что мистер Кондукис весьма любезно порекомендовал меня администрации театра. Я оказал ему услугу когда-то, и он был настолько мил, что отблагодарил меня. Герти, дорогая, я понятия не имел о том, что он в зале, пока ты не прошипела эту новость, склонив голову на грудь короля дельфинов в конце первого акта.

— Мистер Найт, — спросил Аллейн, — вы знали, что мистер Кондукис в ложе?

Глядя прямо перед собой и четко выговаривая слова, словно он намеревался оскорбить кого-то, Найт произнес: «Это стало очевидным».

Дестини Мед, также не поворачивая головы ни вправо, ни влево и старательно артикулируя, заметила: «Чем меньше об этом будут говорить, тем лучше».

— Несомненно, — свирепо подтвердил Найт.

Дестини рассмеялась.

— Да, но… — начал Уинтер Морис и осекся. — Впрочем, неважно. Продолжайте.

— В любом случае все это совершенно не имеет значения, — с раздражением произнес Джереми Джонс. Он так долго молчал, что звук его голоса вызвал некоторое замешательство.

Аллейн поднялся во весь свой немалый рост и вышел на середину комнаты.

— Думаю, наша встреча не прошла даром, мы с вами вместе выяснили что могли. Сейчас мистер Фокс прочтет вам свои заметки. Если кто-то захочет внести поправки, не стесняйтесь.

Фокс по-домашнему уютным голосом прочел то, что записал, и не услышал никаких возражений. Когда он закончил, Аллейн обратился к Перегрину:

— Наверное, вы хотели бы сделать объявление для труппы?

— Можно? — поднялся Перегрин. — Спасибо.

Аллейн и Фокс отошли в дальний угол кабинета для короткого совещания. Актеры, не обращая более никакого внимания на полицейских, все как один повернулись к Перегрину, который объяснил им, что роль Тревора передана дублеру и сцены с ним будут репетироваться завтра утром.

— Все, занятые в этих сценах, пожалуйста, завтра к десяти часам, — сказал Перегрин. — И еще одно: пресса. Мы должны быть с ними очень осторожными, не так ли, Уинти?

К Уинтеру Морису немедленно вернулась уверенность профессионала, знающего, как разговаривать с актерами, чтобы их не обидеть. Он спросил их, не хотят же они в самом деле, чтобы в прессе появились порочащие театр статьи. Несомненно, к ним станут приставать с расспросами. Ему самому постоянно звонят. Направляющая линия поведения такова: мы скорбим о потере, но комментариев не будет.

— Вы все ушли, — разъяснял Морис. — Вас здесь не было. Вы, конечно, слышали о случившемся, но никаких предположений высказать не можете. — Тут все посмотрели на Дестини.

Он продолжал в том же духе, пока не стало ясно, что этот умный и в сущности очень добрый человек не сможет, как ни старается, остановиться вовремя и пустится в деловитые рассуждения о том, что катастрофа, при условии разумного поведения труппы и администрации, с точки зрения кассовых сборов может обернуться своей противоположностью. «Но нам это не нужно», — поспешно добавил он, смутился сам и поверг в смущение большинство своих слушателей. Только Гарри Гроув, как всегда, хихикнул.

— Как все, однако, замечательно складывается, — сказал он. — Лучше не придумаешь. Нам не хватало только кровавого убийства, чтобы поднять сборы, а малютка Тревор пусть лежит в больнице, сколько ему влезет. Великолепно.

С этими словами он обнял Дестини Мед за плечи. Примадонна с мягкой укоризной взглянула на него, похлопала по пальцам и освободилась из объятий.

— Дорогой, ты плохо себя ведешь, — сказала она и пошла прочь. Поймав злобный взгляд Герти Брейси, Дестини произнесла с очаровательной любезностью: — Не правда ли, он такой ужасный?

Мисс Брейси не нашлась, что ответить.

— Похоже, я впал в немилость у Его величества, — намеренно громким шепотом сказал Гроув. — Великий король дельфинов вот-вот взорвется.

Найт пересек кабинет и вплотную подошел к Гроуву, который был на три дюйма ниже. Аллейну припомнилась сцена из пьесы Перегрина, в которой великий поэт вот так же стоял вплотную к светскому денди, в то время как «смуглая леди», существо намного более хитроумное, чем актриса, столь красочно воплощавшая ее образ, затаившись, наблюдала за соперниками.

— Вы, — надменно начал Маркус Найт, — самая отвратительная личность — я не могу оказать вам честь и назвать вас актером, — с которой мне когда-либо приходилось вместе выходить на сцену, о чем я глубоко сожалею.

— Что ж, — добродушно заметил Гроув, — почему бы не возглавить список отверженных. Ведь попасть в список приближенных у меня перспектив нет. В отличие от вас, мистер Найт. — Он широко улыбнулся Дестини. — Ну да ничего, вы обязательно станете сэром Найтом еще до того, как окончится столетие.

— Гарри, — сказал Перегрин, — я устал просить тебя об извинениях за крайне непрофессиональное поведение, и мне начинает казаться, что ты, в конце концов, всего лишь любитель. Будь добр, подожди в фойе, пока мистер Аллейн не вызовет тебя. И никаких возражений. Вон.

Гарри посмотрел на Дестини, скорчил горестную гримасу и вышел.

— Мне очень жаль, что вы стали свидетелем этой маленькой ссоры, — пробормотал Перегрин, обращаясь к Аллейну. — Мы закончили. Что теперь?

— Женщины и Рэндом могут идти, остальные мужчины пусть подождут на площадке.

— Я тоже?

— Если вы не против.

— Конечно, нет.

— Вы будете как бы сдерживающим началом.

— Сдерживающим реакции?

— Ну….

— Хорошо, — сказал Перегрин. — С кого начнем?

— Минутку. — Аллейн повернулся к группе актеров. — Будьте любезны пройти в фойе бельэтажа. Мистер Джей объяснит вам, в чем дело.

Перегрин вывел актеров в фойе.

Они стали кучкой у закрытого бара, и каждый старался не смотреть в сторону балкона. С нижней из трех ступенек, ведущих к фойе, и с того места, где лежал Джоббинс, убрали ковер. Полицейские застелили оголенный пол брезентом. Стальные дверцы сейфа, расположенного в стене над площадкой, были закрыты. Площадку от стены отделяли три ступеньки и узкая полоса пола, где соединялись две половины фойе бельэтажа, в каждую из них вела отдельная дверь.

— Я не пойду по этой лестнице, — сказала Дестини Мед.

— Мы можем пройти вдоль стены к другому пролету, — предложила Эмили.

— Мне все равно придется ступить на площадку. Я не могу. Гарри! — Она обернулась, не сомневаясь, как обычно, что нужный ей человек всегда окажется под рукой, и обнаружила, что Гарри Гроув ее не слышит. Сунув руки в карманы, он стоял в раздумьях перед закрытой дверью кабинета.

Вперед выступил разъяренный и раскрасневшийся Маркус Найт.

— Может, ты мне позволишь проводить тебя? — сказал он и зло рассмеялся.

Дестини холодно посмотрела на него.

— Как это мило с твоей стороны. Я и не рассчитывала. — Она отвернулась и оказалась лицом к лицу с Джереми Джонсом.

Веснушчатое лицо Джереми порозовело, просительное выражение застыло на нем.

— Через фойе и боковую дверь в сцене, — робко сказал он. — Можно мне?..

— Джереми, милый. Конечно, конечно. Я знаю, это глупо, но… уж такой я человек. Спасибо, ангел мой. — И Дестини взяла Джереми под руку.

Они вошли в бельэтаж. Слышно было, как они пробирались к лестнице, ведущей к сцене.

— Ну что ж, я пошел, — сказал Чарльз Рэндом и, поколебавшись секунду, сбежал по ступеням, покрытым брезентом, свернул к лестнице и спустился на первый этаж. Гертруда Брейси постояла немного рядом с оставшимся в одиночестве бронзовым дельфином, взглянула на него, а потом на то место, где стоял его двойник. Поджав губы, с высоко поднятой головой, она намеренно медленным, твердым шагом направилась вниз.

Все это не укрылось от внимания Перегрина Джея.

Он остановил Эмили, собравшуюся уходить.

— Ты в порядке, Эмили?

— Да, все нормально. А ты как?

— Когда вижу тебя, мне становится легче. Пообедаем вместе? Но я не знаю, сколько времени пробуду здесь. Ты, наверное, проголодалась?

— Не сказала бы, что умираю от голода.

— Есть все равно надо.

— Ты не можешь сказать, когда освободишься. В бар идти не стоит, в «Братишку дельфина» тоже. Там полно репортеров и любопытных. Лучше я куплю булочек с ветчиной и пойду к пристани, что за проездом Фипсов, — предложила Эмили. — Там есть такая низкая стена, на которой можно посидеть.

— Я присоединюсь к тебе, как только смогу. Не слопай все булочки и не задерживайся здесь. На реке сейчас чудесно.

— Посмотри-ка, — сказала Эмили. — Гарри опять что-то задумал!

Гарри стучал в дверь кабинета администрации. Видимо, в ответ на приглашение, он открыл дверь и вошел.

Эмили вышла из театра через бельэтаж и проход в сцене. Перегрин присоединился к кипевшему от злости Маркусу Найту и озабоченному Уинтеру Морису. Вскоре вернулся Джереми, сиявший от счастья.

В кабинете Гарри Гроув беседовал с Аллейном.

Перед суперинтендантом был теперь совсем другой человек — простой, искренний, откровенный.

— Думаю, я не слишком хорошо зарекомендовал себя в качестве заявителя, но несколько минут назад — после того как меня отсюда с позором выставили — я кое-что вспомнил. Возможно, к делу это не относится, но я все-таки расскажу, а решать будете вы.

— Именно такое отношение к полиции мы и хотим всем вам внушить, — сказал Аллейн.

Гарри улыбнулся.

— В таком случае я начинаю. Я слышал, что когда ночной сторож… забыл, как его зовут…

— Хокинс.

— Когда Хокинс нашел Джоббинса и, вероятно, когда вы увидели его, на нем было демисезонное пальто.

— Да.

— Такое в крупную коричневую и белую клетку с черными вкраплениями?

— Точно.

— Можно сказать, слишком яркое, кричащее?

— Пожалуй, можно так сказать.

— Так вот, это пальто подарил ему я в пятницу вечером.

— Ваша метка все еще стоит на внутренней стороне кармана.

Гарри, открыв рот, уставился на Аллейна.

— А я-то летел к вам на всех парусах, — сказал он. — Но ветер изменил мне. Погребу-ка я прочь, пыхтя на веслах. Извините, мистер Аллейн. Заключительная ремарка: уходит с удрученным видом.

— Нет, не спешите, раз уж пришли. Я хотел бы знать, почему вы решили, что пальто имеет отношение к делу. Садитесь. Доверьтесь нам.

— Вы серьезно? — удивился Гарри. — Спасибо, я с удовольствием.

Он сел и посмотрел Аллейну прямо в лицо.

— Я не всегда веду себя так плохо, как сегодня, — сказал он и торопливо продолжил: — Так вот, про пальто. Я не придал этому факту большого значения, но вы, видимо, им заинтересовались, потому что у всех выспрашивали, во что был одет Джоббинс. Я не совсем понял, к чему вы клоните, однако подумал, что будет лучше, если вы узнаете, что пальто до вечера пятницы принадлежало мне.

— А почему, скажите на милость, вы сразу не сказали, когда все тут сидели?

Гарри густо покраснел. Глотнув воздуха, он быстро и словно нехотя заговорил:

— Все страшно потешались над моим пальто. В такой милой сердечной манере благовоспитанных мальчиков из частных школ. Ужасно симпатичные ребята. Всегда готовы немножко повеселиться. Думаю, излишне говорить, что сам я к питомцам старой доброй частной школы не принадлежу. И если уж совсем начистоту, старой доброй государственной школы тоже не закончил, как великий король дельфинов.

— Найт?

— Точно, но он не любит вспоминать о том, чей он питомец.

— Он вам не нравится?

— Я ему намного больше не нравлюсь, — сказал Гарри, коротко рассмеявшись. — Знаю, я выгляжу не очень приятно. Видите ли, мистер Аллейн, перед вами еще одно дитя трущоб с еловым пеньком вместо головы на плечах. Недостаток воспитания я восполняю шутовством.

— Но, — мягко возразил Аллейн, — разве в актеры идут исключительно выходцы из Итона?

— Конечно, нет, — усмехнулся Гарри. — Но уверяю вас, у людей со связями имеется достаточно более действенных и менее бросающихся в глаза приемов, чтобы вышибить всякую шушеру из финальной сцены битвы за Армагеддон. И меня, как законченного аутсайдера, тошнит от их круговой поруки. Извините. Несомненно, вы сами питомец. Итона, я имею в виду.

— Значит, вы в душе рассерженный молодой человек? Верно?

— Местами. Я получаю компенсацию. Они боятся моего языка, или мне хочется думать, что боятся.

Он помолчал немного и продолжил:

— Но все, что я здесь наговорил, к Перегрину Джею не относится. К нему у меня нет претензий. Он никогда не задевал мое нижне-средне-классовое самолюбие, а я не цеплялся к нему. Джей — одаренный драматург, хороший режиссер и добропорядочный гражданин. С Перри все в порядке.

— Хорошо. Давайте вернемся к остальным. Вы полагали, что они все насмехаются над вашим пальто?

— Они не уставали разыгрывать комедию. Чарльз притворялся, что ослеплен великолепным зрелищем. Гертруда, лапушка, содрогалась, как погремушка. Ну и многое другое. Даже дама моего сердца выразила неудовольствие и умоляла выбросить мой шикарный клетчатый макинтош. Так я и поступил. Генри Джоббинс частенько вздыхал и охал, жалуясь на сквозняки и никудышную дыхалку, вот я и сделал широкий жест, который вполне мог себе позволить. Мол, тебе оно нужнее, чем мне, бери, приятель. Снял и отдал ему, хотите верьте, хотите нет. Никакого благородства с моей стороны не было, — громко добавил Гарри. — Я просто избавился от надоевшей, вульгарной безвкусной вещи, к тому же мой подарок приняли с благодарностью. Он был хорошим малым, старина Генри.

— Кто-нибудь знал об этом неожиданном подарке?

— Нет. Хотя, наверное, его сменщик, Хокинс, знал. Джоббинс говорил мне, что парень чуть с катушек не слетел, когда увидел его в новом пальто в пятницу вечером.

— И больше никто не знал?

— Я просил Джоббинса никому не говорить. Я бы не перенес новый всплеск веселья по поводу подарка. — Гарри искоса посмотрел на Аллейна. — А вы опасный человек, суперинтендант. Не своим делом занимаетесь. Вы бы имели сногсшибательный успех, сидя за решеткой исповедальни.

— Комментариев не будет, — сказал Аллейн, и оба рассмеялись.

— Послушайте, мог ли кто-нибудь искать вас в фойе наверху после спектакля? — спросил Аллейн.

— Вполне, — ответил Гарри. — Сразу после спектакля. Уинтер Морис, например. Я работал в телевизионном шоу, и мне часто звонили. У них всегда в последний момент что-нибудь меняется, поэтому я договорился, чтобы мне звонили в театр, и после спектакля заглядывал к администрации, узнать, не было ли мне звонков.

— Понятно.

— Но прошлым вечером я там не болтался, потому что телевизионная халтура кончилась. И кроме того, я должен был ехать к Десси Мед. Она устраивала вечеринку и велела мне притащить гитару, вот я и помчался за ней в Кэнонбери.

— Вы приехали к Дестини Мед до того, как она вернулась домой с друзьями, или после?

— Мы прибыли почти одновременно. Я как раз ставил машину, когда они появились. Они немного посидели в маленькой забегаловке на улице Речников.

— Кто-нибудь видел или слышал вас в вашей квартире в Кэнонбери?

— Сосед сверху, возможно, слышал меня. Он жалуется, что я бужу его по ночам. В моей берлоге зазвонил телефон, когда я был там. Примерно около одиннадцати. Не туда попали. Думаю, я разбудил его, но точно не знаю. Я недолго пробыл дома, только успел налить себе выпить, умылся, взял гитару и помчался назад.

— Как зовут вашего соседа сверху?

Гарри назвал имя.

— Надеюсь, я все-таки разбудил его, брюзгу старого, — весело сказал он.

— Сейчас выясним. Фокс?

Мистер Фокс набрал номер соседа Гарри, представившись телефонистом, проверяющим неисправную линию. Ему удалось добиться нужной информации: сосед действительно слышал звонок в квартире Гарри в одиннадцать часов, когда он уже погасил свет.

— Что ж, благослови его Господь, — сказал Гарри.

— Вернемся к вашему пальто. Был ли в его кармане шелковый шарф?

— Был. С изящной буквой «Г», вышитой любящей, хотя и несколько хищной и цепкой ручкой. Инициалы у нас, по крайней мере, были одинаковы. Генри Джоббинс сиял как медный таз, бедный дуралей.

— Он вам очень нравился?

— Я уже сказал, он был хорошим малым. Мы с ним нередко выпивали по пинте в баре, и он рассказывал о том, как плавал по реке. Странно, но мне кажется, я ему нравился.

— Что в этом странного?

— О, я здесь жутко непопулярен, — ответил Гарри. — Меня на полном серьезе не любят. Я просто гений по части внушения неприязни. Даже мистер Кондукис, — Гарри широко раскрыл глаза, — хотя и помогает мне из благодарности, на дух меня не переносит, уверяю вас.

— Когда вы его видели в последний раз?

— В пятницу днем, — не задумываясь ответил Гарри.

— Вот как?

— Да. Я бываю у него время от времени. В конце концов, он ведь нашел мне работу. Я говорил вам, что мы с ним дальняя родня? Повторяю: дальняя.

— Нет.

— Правильно, я об этом особенно не распространяюсь. Даже я, — сказал Гарри, — иногда знаю, когда надо промолчать.

Глава восьмая

В воскресенье днем

1

— Что вы думаете о нашем посетителе, Братец Лис?

— Странный малый. С коллегами он вел себя совсем иначе, задиристо, нахально. Какой-нибудь комплекс неполноценности, наверное. Но вы, конечно, заставили его разговориться.

— Думаете, с ним все ясно?

— Вы про пальто? А что тут может быть неясного, и, если я правильно вас понял, мистер Аллейн, мне кажется, ваши подозрения несколько надуманны. С таким же успехом, — разволновался Фокс, — вы можете подозревать кого угодно. Мистера Найта, эту остроносую даму, мисс Брейси, или даже мистера Кондукиса.

— Что ж, Фокс, все они так или иначе входят в поле нашего зрения. В пальто или без пальто.

— Вы правы, — неохотно согласился Фокс. — Входят. — Вздохнув, он важно произнес: — Полагаете, он пытался морочить нам голову?

— Такое на него похоже. Как бы то ни было, у меня есть одно соображение. На балконе довольно темно, даже когда сейф открыт и освещен.

— Как включается внутренний свет? Я не успел взглянуть.

— В углублении в стене бельэтажа есть кнопка. Вор не учел тот факт, что, когда нажимаешь на кнопку, стальные дверки раздвигаются и в сейфе загорается свет.

— Как в холодильнике.

— Да. Вероятно, в субботу вечером здесь произошло следующее. Двери, ведущие из бельэтажа в верхнее фойе, были закрыты, зал погружен в темноту. Вор притаился в бельэтаже. Он услышал, как ушли Джей и мисс Данн, захлопнув за собой служебный вход. Выждав до полуночи, он подкрался к той двери, которая находится ближе к сейфу, и прислушался. Джоббинс как раз звонил пожарным и в полицию с докладом. Вы проверяли, он и вправду звонил. С этим, по крайней мере, полная ясность.

— Джоббинс позвонил сначала в полицию, а потом в пожарную охрану, и пожарнику показалось, что Джоббинс оборвал разговор на полуслове.

— Именно. До сих пор мы основывались на подтвержденных фактах, но дальше — и я, черт побери, отдаю себе в этом отчет — пойдут одни догадки. Наш преступник выбрал момент, чтобы открыть панель в стене — она не запирается — и набрать комбинацию цифр. Он уже отключил сигнализацию внизу. Скорее всего, у него был фонарик, но я готов поспорить, что намеренно или случайно он коснулся кнопки внутреннего света и, сам того не ведая, раздвинул стальные дверки и зажег свет в сейфе. Если он сделал это случайно, то он не понял, что произошло, пока не открыл сейф и не потянулся за черной бархатной подставкой с реликвиями, и тут он вдруг обнаружил, что видит через стекло верхнее фойе и балкой.

— А также квадрат отраженного света на противоположной стене.

— Тусклый, как затертый медяк, однако достаточно яркий, чтобы привлечь внимание Джоббинса.

— А теперь началась игра воображения.

— Знаю, старина, знаю.

— Что происходит? Малый решает, что надо рвать когти. Но зачем он вышел в фойе? — Фокс невозмутимо смотрел на своего шефа. — Вот что непонятно. С его стороны невероятная глупость. Он ведь знает, что Джоббинс где-то неподалеку.

— Объяснение может быть только одно, Фокс. Он взял добычу и собрался закрыть сейф, и заднюю, и передние дверцы. Но сначала надо снять добычу с подставки, и в этот момент его прерывают. Он слышит голос, мяуканье, шорох. Что-нибудь в этом роде. Он оборачивается и видит, что за ним наблюдает юный Тревор Вир. Он думает, что Джоббинс внизу, у телефона. Он бросается к дальней двери, ведущей в фойе, думая спрятаться в каком-нибудь темном углу, прежде чем Джоббинс поднимется наверх. Тогда Джоббинс, обнаружив в бельэтаже юного Тревора, решил бы, что он преступник. Но наш малый опоздал. Джоббинс, увидев, что в сейфе горит свет, опрометью бросился наверх. Он погнался за вором, и тот толкает на него постамент, а бронзовый дельфин накрывает сторожа. В фойе вышел Тревор, он свидетель. Вор бросается на него. Мальчик скрывается в бельэтаже и бежит по центральному проходу. Преступник наступает ему на пятки. Он догоняет мальчика в самом низу ступенек. Происходит борьба, во время которой мальчик хватает подставку. Полиэтилен рвется, и реликвии падают на пол. Вор бьет мальчика по лицу. Тот падает на балюстраду лицом вниз и цепляется за бархатную обивку. Вор хватает мальчика за гитаны, перекидывает через балюстраду и бросает вниз, поэтому ногти мальчика и оставили несколько искривленный след на обивке. И тут со стороны служебного входа появляется Хокинс.

— Ну вы отрываетесь будь здоров, — сказал Фокс, любивший иногда вставить модное жаргонное словечко. — Сколько времени все бы это заняло?

— С того момента, как он набрал шифр, не больше пяти минут. Если не меньше.

— Значит, сейчас, скажем, пять минут первого.

— Скажем, между 12 и 12.10.

— Тэкс, — сказал Фокс, и на его честной физиономии появилось лукавое выражение. — А в 12.05 или 12.10 Хокинс открывает служебный вход, идет в зал и болтает с покойником, который стоит за балюстрадой бельэтажа.

— Вижу, вы сегодня настроены пошутить, — заметил Аллейн. — Так вот что я вам отвечу, мистер Остряк: Хокинс болтал с человеком, одетым в новое пальто Джоббинса. Только пальто Хокинс и мог распознать в едва освещенном бельэтаже. И человек этот не обязательно был Джоббинсом. Так что, как видите, Гарри Гроув не зря нам рассказал про пальто.

— Погодите, не спешите.

— Вы считаете, что я увлекся?

— Именно, мистер Аллейн.

— Конечно, увлекся, все это из области чистой фантазии. Если вы можете придумать что-нибудь получше, я с удовольствием вас выслушаю.

— Если бы только паренек пришел в себя, — проворчал Фокс, — тогда все стало бы на свои места.

— Возможно.

— При чем здесь пальто? Каким боком оно относится к вашей истории? Убийца теряет добычу, сбрасывает вниз мальчика и слышит, как Хокинс открывает служебный вход. Отлично! Он выскакивает в фойе. Тогда почему бы ему не смыться через дверь в главном входе?

— Нет времени. Он знает, что буквально через несколько секунд Хокинс пересечет зал и окажется в фойе. Вспомните, сколько запоров на двери. Врезной замок, ключ от которого висит на крючке за кассой. Две грязные тяжелые задвижки и железная решетка. Ему не успеть.

— Значит, вы в своем воображении нарисовали такую картину: он стаскивает пальто с мертвеца, надевает его, перепачканное кровью и бог знает чем еще…

— Только снаружи. И я предполагаю, он вытаскивает из кармана шарф, чтобы прикрыть им собственную одежду.

— Ага. Значит, он, приодевшись, возвращается в фойе и велит Хокинсу заварить чай.

— Хриплым надсадным голосом, надо полагать.

— И что дальше? Вы меня ужасно развлекли, мистер Аллейн. Продолжайте.

— Хокинс идет в бутафорскую и заваривает чай, на что у него уходит не менее пяти минут. Наш клиент возвращается к мертвецу, снова натягивает на него пальто, а на шею накидывает шарф. Вы заметили, как было надето пальто на Джоббинсе: оно задралось и сбилось в комок на пояснице. При падении такого не могло бы случиться.

— Черт, упустил. А ведь очевидный факт.

— Закончив возиться с пальто, наш клиент идет вниз, берет ключ, отпирает замок, отодвигает задвижки, поднимает решетку, выходит на улицу и захлопывает дверь. Вполне возможно, что Хокинс, занятый приготовлением чая на другом конце здания, вообще не услышал шума, а если и услышал, не обеспокоился. Наш клиент хладнокровный малый, что и говорить, но появление Тревора, а затем Хокинса и, самое главное, осознание того, что он сделал — он не собирался убивать, — выбили его из колеи. И кое-чего он так и не совершил.

— Не подобрал вещички?

— Точно. Они полетели вниз вместе с Тревором.

— Ему крупно не повезло, — сухо заметил мистер Фокс. Несколько секунд он задумчиво смотрел на Аллейна.

— Вот что я вам скажу, и заметьте, я пошел у вас на поводу. Если это был Джоббинс, а не убийца, напяливший пальто Джоббинса, то тогда преступление было совершено после разговора Джоббинса с Хокинсом и до того, как Хокинс вернулся с подносом и обнаружил тело.

— И совершено оно кем-то, кто прятался где-то рядом на бельэтаже, и, подслушав разговор, умудрился набрать комбинацию шифра, открыть сейф, достать добычу, убить Джоббинса, едва не убить Тревора, отпереть все замки на двери и слинять — и все это в течение пяти минут, пока Хокинс кипятил чай.

— Да, — поразмыслив сказал Фокс, — это невозможно. Голову даю на отсечение, невозможно… А что у вас теперь на уме? — спросил он, подозрительно взглянув на шефа.

— Пригласите Джереми Джонса и узнаете, — сказал Аллейн.

2

Выйдя из кабинета администрации, Гарри Гроув расплылся в улыбке.

— Держу пари, вы уже подумали, что я отправился стучать на вас, — весело сказал он. — Ничего подобного, смею вас уверить. Сказал только, что вы меня на дух не переносите, чего, впрочем, они никак не могли не заметить.

— Они не могли заметить то, чего не существует в природе, — сердито сказал Перегрин. — Я вполне переношу твой дух, Гарри. Но думаю, что ты становишься жутким занудой, когда изображаешь из себя трудного ребенка. Твое поведение бывает идиотски дурашливым и порою оскорбительным, но сказать, что я тебя не переношу, я не могу. Ты мне даже нравишься.

— Перри, какое великолепное самообладание! А ты, Джереми?

Джереми, явно не расположенный к беседе, раздраженно воскликнул:

— Господи, да в чем дело! Городите всякую чушь.

— А ты, Уинти? — спросил Гарри.

Морис холодно взглянул на него.

— Мне что, больше делать нечего? Чушь. — Он развел руками. — Я слишком занят, чтобы ненавидеть кого-нибудь.

— Так, в отсутствие Чарли и девочек остается спросить лишь короля дельфинов.

Как только Гарри вышел из кабинета, Маркус Найт переместился на дальний конец фойе бельэтажа. Услышав последние слова Гарри, он повернулся и с достоинством произнес:

— Я решительно отказываюсь принимать участие в подобного рода опросе. — И смазал все впечатление, закричав: — И я не желаю больше терпеть эту глупую, унизительную, нелепую кличку!

— Бум-м! — сказал Гарри. — Мы ударили во все колокола. Какой звук, какая мощь! Жаль, тебя не слышат в Букингемском дворце. Ну да мне пора. Желаю здравствовать… — Процитировав любимое присловье Джоббинса, он резко умолк и явно расстроился. — Я не хотел, вырвалось невзначай.

Стоило Гарри удалиться, как Маркус Найт немедленно перешел в наступление. Перегрин видел, что он дошел до точки, до высшего градуса бешенства. Однако Маркус не кричал и не скандалил, он мягко вразумлял. Он говорил тихим бесцветным голосом, почти не жестикулировал и, хотя под побагровевшей щекой явственно билась жилка, сохранял внешнюю невозмутимость.

— Возможно, сейчас не самый подходящий — на самом деле абсолютно неподходящий — момент для обсуждения дальнейшего участия этого человека в постановке. Как мне было дано понять, интриган был принят в труппу по наущению сверху. Я буду весьма признателен, Уинти, если ты при первой же возможности сообщишь руководству о моем намерении прервать срок действия контракта в самом ближайшем будущем, если Хартли Гроув не будет уволен.

При обычных обстоятельствах Найт бы сейчас величественно удалился, оставив всех стоять с раскрытыми ртами. Он обвел быстрым взглядом двери и лестницу и, в качестве альтернативы, опустился на один из викторианских диванчиков, которые по приказанию Джереми были расставлены по всему фойе. Найт восседал на диване в позе, в высшей степени достойной и. заставлявшей вспомнить о древних греках, однако, глядя на него, казалось, что, если его тронуть, он зашипит.

— Мой милый, милый Перри и мой дорогой Уинтер, — с чувством произнес он. — Пожалуйста, считайте мое решение окончательным. Мне очень, очень, очень жаль, что так случилось. Но ничего не поделаешь.

Перри и Морис незаметно переглянулись. Джереми, выглядевший совершенно подавленным с тех пор, как он, проводив Дестини, вернулся в фойе, глубоко вздохнул.

— Марко, нельзя ли пока отложить обсуждение этого вопроса? — тяжело вздохнул Перегрин. — Я уповаю на твое великодушие. Ужасное преступление, случившееся здесь прошлой ночью, повергло нас в чудовищную растерянность. Я принимаю все твои возражения против Гарри. Он ведет себя возмутительно, и при обычных обстоятельствах ему было бы давным-давно указано на дверь. Если он и дальше будет продолжать в том же духе, я переговорю с Гринслейдом, а если и он не посмеет вмешаться, пойду к самому Кондукису и скажу, что я не в состоянии более выносить его протеже. Но пока, пожалуйста, Марко, прояви терпение.

Найт взмахнул рукой. Великолепный жест можно было понять двояко. Он мог означать как величественный отказ от дальнейшего спора, так и непримиримую ярость. Уставившись в потолок, Найт сложил руки на груди и скрестил ноги.

Уинтер Морис поглядел на Перегрина, закатил глаза и едва заметно покачал головой.

Из кабинета вышел инспектор Фокс и объявил, что суперинтендант Аллейн будет весьма признателен, если мистер Джереми Джонс уделит ему несколько минут.

Перегрин, глядя, как Джереми входит в кабинет, испытал острую безотчетную тревогу.

Аллейн сидел за столом Уинтера Мориса, перед ним лежал раскрытый блокнот, а рядом номер «Таймс». Джереми застыл на пороге. Аллейн пригласил его сесть и предложил сигарету.

— Я перешел на трубку. Впрочем, все равно спасибо.

— Я тоже. Курите, если хотите.

Джереми вытащил трубку и кисет. Его жесты были точны, но немного скованны.

— Я попросил вас зайти, — начал Аллейн, — дабы обсудить с вами одно предположение, которое может оказаться совершенно несостоятельным. Тогда вам придется простить меня. Вы делали декорации для постановки, не так ли?

— Да.

— Должен заметить, что они мне показались удивительно сообразными с пьесой. Мне всегда нравится, когда фон служит лишь отражением характера и атмосферы действия, когда его не выпячивают, не делают вещью в себе.

— Так часто бывает.

— Но не в данном случае. Вы и Джей вместе снимаете квартиру, не так ли? Видимо, вы тесно сотрудничали во время работы над пьесой?

— О да, — сказал Джереми и, словно спохватившись, что его сочтут чересчур неразговорчивым, добавил: — Мы вполне сработались.

— Говорят, вы владеете частью симпатичного магазинчика на Уолтон-стрит и являетесь специалистом по истории костюма.

— Это слишком сильно сказано.

— Как бы то ни было, вы проектировали костюмы и реквизит для спектакля?

— Да.

— Перчатки, например, — сказал Аллейн и убрал газету со стола.

Перчатки, используемые в постановке, лежали рядышком на рабочей папке Уинтера Мориса.

Джереми промолчал.

— Удивительно точные копии. И разумеется, — продолжал Аллейн, — я видел, как вы укладывали настоящую перчатку и документы на бархатную подставку и устанавливали ее в сейфе. Я был здесь в то утро шесть месяцев назад, вы, должно быть, помните.

Джереми приподнялся на стуле и снова сел.

— Помню, — подтвердил он.

Аллейн достал из открытого портфеля сверток из папиросной бумаги, положил его на стол ближе к Джереми и осторожно раскрыл. На бумаге лежала маленькая, сморщенная, заляпанная пятнами, вышитая перчатка с кисточкой.

— Это она? — спросил Аллейн.

— Я… да, — ответил Джереми, побелев как полотно.

— Та перчатка, которую вы положили на бархатную подставку вместе с двумя документами и накрыли куском полиэтилена, закрепив его кнопками с бархатистыми головками?

— Да.

— А затем, отодвинув панель в стене, вы установили подставку внутри сейфа, который сами же заботливо выложили золотистым шелком. Вы нажали на выключатель, посредством которого раздвигаются стальные дверцы на внешней стороне сейфа. Дверцы раскрылись, и внутри, за наклонным передним стеклом, зажегся свет. Затем вы захлопнули сейф и заперли его на замок. И Перегрин Джей, Уинтер Морис, Маркус Найт, Тревор Вир, мисс Дестини Мед и мисс Эмили Данн стояли, по вашей просьбе, в разных точках фойе и балкона и восхищались экспозицией. Все правильно?

— В конце концов, вы же были тогда здесь.

— Именно, был. Я оставался в бельэтаже, как вы помните, и подошел к вам, когда вы заново укладывали реликвии на подставке. — Он чуть помолчал, давая Джереми возможность высказаться, но поскольку тот не отвечал, продолжил: — Прошлой ночью реликвии и бархатная подставка с прозрачным покрытием были найдены в центральном проходе партера, неподалеку от того места, где лежал пострадавший мальчик. Вещи упали с подставки, обитой черным бархатом. Я принес перчатку сюда и тщательно ее осмотрел.

— Знаю, что вы сейчас скажете, — произнес Джереми.

— Не сомневаюсь. Сначала меня встревожил запах. По долгу службы я очень чувствителен к запахам, и мне показалось, что от перчатки исходит не совсем чистый, беспримесный аромат древности. Впечатление портил едва уловимый запашок рыбьего клея и краски, который заставил предположить, что к перчатке прикасаюсь руки мастера, привыкшего, также по долгу службы, возиться с подобными субстанциями.

Джереми сжал пальцы. Его ногти были окрашены почти в такой же цвет, как у Тревора, но только под ними не было ворса бархатной обивки.

— Итак, сегодня утром я достал лупу и хорошенько осмотрел всю перчатку. Я вывернул ее наизнанку. Святотатство, скажете вы. Я пришел к выводу, что это и в самом деле очень старая перчатка, которую в свое время переделывали и заново украшали. А затем на внутренней стороне, там, где вышита буква… Посмотрите, я покажу вам.

Аллейн осторожно вывернул крагу перчатки.

— Видите? Он попал в шов и накрепко застрял в нем, впрочем, он очень тонкий. Маленький волосок, человеческий и — это отчетливо видно — рыжий.

Он положил перчатку на папиросную бумагу.

— Эта перчатка скопирована намного тщательнее, чем те, что используются на сцене, хотя и они очень хороши. Удивительная работа. Выставленная напоказ под стеклом, довольно высоко над головами, она абсолютно неотличима от настоящей. — Аллейн в упор взглянул на Джереми. — Зачем вы это сделали?

3

Джереми сидел, сложив руки замком и глядя в пол. Шапка огненно-рыжих волос резко выделялась на окружающем фоне. Аллейн заметил, что на плечи замшевой куртки Джереми упало несколько медных волосков.

— Клянусь, это не имеет никакого отношения к Джоббинсу и мальчику, — сказал молодой человек.

— Весьма существенный момент, но следовало бы его прояснить поподробнее.

— Можно пригласить сюда Перри?

Аллейн задумался на секунду, потом кивнул Фоксу, и тот вышел.

— Пусть узнает все сейчас, чем потом от кого-нибудь, — сказал Джереми.

Перегрин вошел, посмотрел на Джереми и встал с ним рядом.

— Что случилось? — спросил он.

— Я собираюсь сделать заявление, так, кажется, это называется. Я хочу, чтобы ты его услышал.

— Ради бога, Джер, не будь идиотом. Какое заявление? О чем? Почему?

Перегрин увидел на столе помятую перчатку и две перчатки из реквизита. Они так и лежали, как Аллейн их положил.

— Что все это значит? — возмутился Перегрин. — Кто посмел так обращаться с перчаткой Гамнета?

— Никто, — сказал Джереми. — Это не перчатка Гамнета. Это чертовски хорошая подделка. Я ее сделал, и ты должен об этом знать.

Последовало долгое молчание.

— Ты идиот, Джер, — медленно произнес Перегрин. — Невероятный идиот.

— Вы собирались рассказать нам свою историю, мистер Джонс?

— Да, пожалуй, начну.

— Инспектор Фокс будет делать заметки, которые вам потом предложат подписать. Если по ходу заявления я замечу, что деяния, в которых вы собираетесь признаться, попадают под статью о задержании, я предупрежу вас.

— Да, хорошо. — Джереми взглянул на Перегрина. — Все в порядке, меня не арестуют. И ради бога, перестань на меня пялиться. Поди сядь где-нибудь. И слушай.

Перегрин сел на краешек собственного стола.

— Это началось, когда я ходил в музей Виктории и Альберта делать рисунки перчатки для постановки. Эмили Данн, которая время от времени помогает в магазине, набрала кучу старинного барахлишка, из которого мы и выбирали подходящий материал для копий. Мы нашли подходящую пару, кучу шелка для вышивки, золотую проволоку и немного поддельных драгоценностей, всего этого вполне хватало на копии. Но в процессе поисков материала я наткнулся вот на эту. — Джереми кивком указал на одиночную перчатку, лежавшую на столе. — Она подлинная, если иметь в виду время ее изготовления; возможно, лет на пятьдесят моложе шекспировской. Перчатка для маленькой женской руки. У нее была и крага, и кисточка, только вышивка совсем иная. Я… Наверное, я помешался на настоящей перчатке. Я очень, очень тщательно ее перерисовал. Помнишь, Перри, на рисунке она выглядела как в жизни, ее хотелось потрогать. И все время, пока я работал над реквизитом, шли разговоры о том, что Кондукис продает перчатку частному коллекционеру из США.

Дальше Джереми заговорил быстро и обращаясь исключительно к Аллейну.

— У меня бзик на исторических сокровищах, находящихся вне страны их создания. Будь моя воля, я бы завтра же вернул Афинам весь древнегреческий мрамор. Я начал делать копию, сначала просто ради спортивного интереса. Думал подшутить над Перегрином или отправить ее на экспертизу в музей. Мне повезло, я нашел подходящий шелк, золотую и серебряную проволоку и все прочее. Настоящий старинный материал. Я делал ее почти у тебя под носом, Перри, пару раз ты чуть меня не застукал, но так ни о чем и не догадался. Но тогда у меня не было намерения — ни малейшего — совершить подмену.

— А что вы вообще собирались с ней сделать, кроме того, чтобы использовать для розыгрышей? — спросил Аллейн.

Джереми покраснел до корней своих огненных волос.

— Я думал подарить ее Дестини Мед.

Перегрин издал слабый стон.

— И почему вы передумали?

— Как вы, наверное, догадались, я подменил перчатку в то утро, когда в театр привезли оригинал для устройства экспозиции. Укладывать вещи в сейф поручили мне. Я захватил с собой копию, решил, что наступил подходящий момент для моего маленького шутливого эксперимента. Короче, я воспользовался случаем и применил некоторую ловкость рук. Все получилось ужасно легко, никто, даже вы, ничего не заметили. Я собирался выставить копию на обозрение и, если никто не заметит подделки, вытащить оригинал из кармана, посмеяться над всеми, мол, «а вещичка-то вот она», потом положить настоящую перчатку в сейф, а копию подарить Дести ни. Я думал, что розыгрыш удастся на славу: присутствие суперинтенданта уголовного розыска, эксперта, всеобщие оханья и аханья, щелканье фотоаппаратов, Маркус, принимающий изысканные позы, — и все это ради моей подделки.

— Очень мило и остроумно, — сказал Перегрин. — Тебе бы с Гарри Гроувом в паре выступать.

— Ну а потом начался разговор о том, так уж ли надежен сейф, и вы, мистер Аллейн, сказали Уинти насчет замка и что вы в два счета разгадали комбинацию. Я подумал: да это же кошмар, мы нарываемся на неприятности. Перчатку украдут, как «Герцога» Гойи, но в отличие от «Герцога» она исчезнет навсегда. Я был уверен, что Уинти не соберется поменять шифр. И тогда… на меня вдруг что-то нашло, я действовал по наитию… я никому не сказал о подделке, решил, что оставлю в экспозиции копию, а о сохранности оригинала позабочусь сам. Я как следует упаковал его и положил в банковский сейф. Он в полном порядке, уверяю вас. Я собирался заменить копию оригиналом в тот момент, когда будут вывозить реликвии. Наверняка освобождать сейф поручили бы опять мне, и я смог бы воспользоваться возможностью повторить тот же трюк и совершить обратную замену — копию на оригинал. А потом… потом случилась эта жуткая катастрофа.

— Теперь я понимаю, почему ты себя так странно вел в пятницу, — заметил Перегрин.

— Теперь, конечно, понимаешь. В пятницу, — обратился Джереми к Аллейну, — Перегрин сообщил мне, что Кондукис продал или почти продал перчатку частному коллекционеру из Америки.

Джереми встал и принялся с рассеянным видом прохаживаться по кабинету. Аллейн подпер подбородок рукой, Фокс поглядывал на присутствующих поверх очков, Перегрин ерошил волосы.

— Ты, должно быть, совсем потерял голову, — сказал Перегрин.

— Называй это как хочешь. Я отлично понимаю, что я совершил. Получается, что я как бы украл перчатку.

— Как бы? — повторил Аллейн. — Никаких «как бы» в данном случае быть не может. Вы фактически украли перчатку. Если я правильно вас понял, вы решили держать оригинал у себя, а коллекционер пусть тратит целое состояние на подделку.

Джереми взмахнул руками.

— Я не знаю, я еще ничего не решил.

— Вы не знаете, что вы намеревались сделать с перчаткой Гамнета Шекспира?

— Именно. Если бы не случился этот дикий ужас с Джоббинсом и мальчиком, я стал бы ответственным за передачу реликвий в руки владельца, и я не знаю, что бы я сделал. Наверное, я принес бы перчатку Гамнета с собой. Но заменил бы я ее?.. Думаю, заменил бы… Я просто не знаю.

— Вы всерьез предполагали иную линию поведения? Предположим, вы оставили оригинал у себя, и что тогда? Тряслись бы над ним всю оставшуюся жизнь?

— НЕТ! — закричал Джереми. — Нет! Только не это, такого бы я никогда не сделал. Я бы выждал немного, посмотрел бы, как повернутся события, а потом… потом…

— Вы понимаете, что если бы покупатель получил вашу копию, то какой бы замечательной она ни была, опытный эксперт немедленно обнаружил бы подделку.

— Любопытно, что бы в этом случае стал делать всемогущий Кондукис, — вдруг усмехнулся Джереми. — Вернул деньги или уперся бы: мол, продал оригинал, чему есть многочисленные авторитетные свидетельства.

— Сейчас важнее выяснить, что стали бы делать вы.

— Я сказал: не знаю. Положился бы на авось, действовал бы по обстоятельствам… Л может, инсценировать кражу с целью выкупа? Позвонить Кондукису и сказать, изменив голос, что, если он поклянется оставить перчатку в Англии, ему ее вернут. И тогда пусть Кондукис делает с ней что хочет.

— Он поклянется, заберет перчатку и продаст, — усмехнулся Перегрин. — У тебя точно с головой плохо.

— Где находится ваш банковский сейф? — спросил Аллейн.

Оказалось, неподалеку от их дома.

— Скажите, — продолжал Аллейн, — как я могу проверить, что вы рассказали нам правду? В конце концов, вы пустились в откровения только после того, как я обнаружил подделку. Откуда мне знать, что вы не собирались загнать перчатку какому-нибудь проходимцу на черном рынке? Вы знаете, что такой рынок, где втайне торгуют историческими сокровищами, существует?

— Да, — громко и отчетливо произнес Джереми. — Отлично знаю.

— Ради бога, Джер, заткнись. Заткнись.

— Прочему я должен заткнуться? Не только я слышал о миссис Констанции Гузман, кое-кто из актеров тоже.

— Миссис Констанция Гузман? — переспросил Аллейн.

— Слегка чокнутая миллионерша, которая гоняется за антиквариатом по всему миру.

— Вот как?

— Гарри Гроув много чего о ней знает. А также, — с вызовом добавил Джереми, — Марко и Чарли Рэндом.

— И что же вам о ней известно?

— Если верить Гарри, — начал Джереми возбужденным тоном, в котором проскальзывала недоверчивая ирония, — она с распростертыми объятиями принимала Марко, когда он целый сезон блистал в Нью-Йорке три года назад. Гарри был тому свидетелем. Вроде бы эта миссис Гузман, дама пятидесяти пяти лет, страшная как смертный грех и жутко напористая, влюбилась в Марко до безумия. Буквально до безумия. Она обладательница известной коллекции картин и других предметов искусства. Так вот, она устроила роскошный прием, роскошный даже для нее, и, когда все стали расходиться, задержала Марко. Видимо, желая его завоевать, она потащила Марко к себе в комнату, сказав, что хочет показать ему сокровища, которые никогда никому до сих пор не показывала.

Джереми умолк. Уголок рта Аллейна дернулся, а правая бровь поползла вверх. Фокс откашлялся. Перегрин устало произнес: «Ну конечно».

— Я говорю о настоящих сокровищах, — с достоинством продолжал Джереми, — в буквальном и точном смысле слова. Заперев двери, миссис Гузман показала Маркусу Найту ювелирные изделия, табакерки, редкие книги, изделия Фаберже, и все на сто процентов подлинное. Каждая вещь коллекционная. Она призналась, что все это хозяйство куплено на подпольном интернациональном черном рынке. Многие из вещей были в свое время украдены. Ее агенты шныряют по всей Европе и Дальнему Востоку. Она держит эти вещи только для того, чтобы тайком любоваться ими, а Марко показала их затем, чтобы привязать его к себе. А потом она набросилась на него с совершенно откровенными намерениями. Она перла как танк, ему с трудом удалось улизнуть, по крайней мере, он так говорит, хотя страху натерпелся. Тогда они с Гарри приятельствовали, и однажды за рюмкой он рассказал Гарри об этом приключении.

— А когда и кто рассказал вам?

— Вспомнил! — воскликнул Перегрин. — Это было в тот день, когда я рассказывал актерам о перчатке!

— Точно. Гарри сказал тогда, что миссис Констанции Гузман необходимо сообщить о находке, и метнул взгляд, такой, как бы насмешливый, в сторону Маркуса, и тот побагровел. Вечером Гарри, Чарли Рэндом и я отправились в бар, где Гарри и поведал нам о происшествии с миссис Гузман. Должен сказать, что он страшно забавно передразнивал миссис Гузман: «Но я хотшу придадлежать вам. Я джаджу быть в вашей власти. Ах, деужели вы предадите меня. Ах, какой вы деотразимый мужтшина».

Перегрин раздраженно фыркнул.

— Да, — отозвался Джереми, — зная твое отношение к театральным сплетням, я не стал пересказывать тебе эту историю.

— Кто-нибудь еще в группе слышал ее? — спросил Аллейн.

— О да, уверен, — ответил Джереми.

— Несомненно, Гарри рассказал Дестини, — заметил Перегрин к явному огорчению Джереми. — Да, рассказал, на какой-нибудь вечеринке.

— Вам придется пойти в банк в сопровождении офицеров полиции, взять перчатку и передать ее им. От вас также потребуется подробное письменное заявление. Сейчас я не могу сказать, будет ли вам предъявлено обвинение. На мой взгляд, ваши поступки граничат с безумием. Формально, но вашему собственному признанию, вы совершили кражу.

Джереми, побледнев так, что веснушки на его лице стали похожи на коричневые конфетти, повернулся к Перегрину и пробормотал еле слышно:

— Мне было так плохо. Я хотел отвлечься. Я был жутко несчастен.

Он направился к двери. Фокс, двигавшийся весьма проворно, несмотря на свой рост и габариты, опередил его.

— Минутку, сэр, будьте добры подождать, — мягко произнес он.

— Все в порядке, Фокс, — сказал Аллейн. — Мистер Джонс, я вас прошу отправиться сейчас в банк, там вас встретят двое наших людей, возьмите перчатку и поезжайте с ней и сопровождающими в Скотленд-ярд. На сегодня все. До свидания.

Джереми быстро вышел. Они слышали, как он пересек фойе и сбежал вниз по лестнице.

— Вы не могли бы немного задержаться, Джей? — сказал Аллейн. — Фокс, предупредите коллег, пожалуйста.

Фокс подошел к телефону и забубнил в трубку, переговариваясь со Скотленд-ярдом.

— Этот молодой дуралей — ваш близкий друг? — спросил суперинтендант.

— Да. Мистер Аллейн, я понимаю, что мои слова для вас мало что значат, но я хотел бы сказать вам одну вещь, если можно.

— Конечно, почему бы нет?

— Что ж, спасибо, — немного удивленно поблагодарил Перегрин. — На самом деле две вещи. Во-первых: из того, что Джереми наговорил вам, следует, что у него не было никакого мотива для ограбления сейфа. Верно?

— Если все, что он сказал, правда, то мотива действительно не было. Если же он признал лишь то, что и так вот-вот должно было проясниться, и скрыл все остальное, то мотив легко вообразить. Между прочим, мотивы — вещь в полицейской работе вторичная. Сначала нужно подобрать факты, которые бы не противоречили друг другу. Каково ваше второе соображение?

— Боюсь, оно не слишком убедительно в свете того, что вы только что сказали. Джереми, как вы заметили, мой ближайший друг, и поэтому меня должно считать пристрастным. Но тем не менее я хотел бы довести до вашего сведения, что Джереми один из самых добронравных людей, каких вам приходилось встречать. Он порывист, вспыльчив, как все рыжеволосые. Ранимый. Но он очень благороден и абсолютно не способен совершить то, что было содеяно здесь вчера вечером. Я уверен в Джереми так же, как в себе. Прошу прощения, — не без пафоса продолжал Перегрин, — я понимаю, что подобные рассуждения полицией не учитываются, но, если вы захотите спросить любого, кто знаком с этим чудаком, вы услышите такое же мнение.

— От имени грубого и тупого полицейского, — весело сказал Аллейн, — я выражаю вам огромную благодарность. Отнюдь не всегда самые здравые наблюдения исходят от незаинтересованных свидетелей, и мне было очень приятно узнать, что вы думаете о Джереми Джонсе.

— Извините, — пробормотал Перегрин, с недоумением глядя на Аллейна.

— Не за что извиняться. Однако прежде чем мы продолжим опрашивать ваших коллег, не будете ли вы так добры прокомментировать ситуацию с Найтом, Мед, Брейси и Гроувом? В чем там дело? Брошенная характерная актриса и оскорбленный ведущий актер? Соблазненная ведущая актриса и неотразимый молодой герой? Или я ошибаюсь?

— Не понимаю, зачем спрашивать, когда вы сами обо всем столь быстро догадались, — язвительно заметил Перегрин.

— А блестящий молодой художник страдает без всякой надежды на ответное чувство?

— Да. Вы необыкновенно проницательны.

— Ладно, оставим их пока в покое, — сказал Аллейн. — Известно ли вам имя американского покупателя перчатки?

— Нет. Он хочет остаться инкогнито. По крайней мере, так мне говорил Гринслейд.

— Это, случайно, не миссис Констанция Гузман?

— О боже, я не знаю, — сказал Перегрин. — Понятия не имею. Мистер Кондукис вряд ли знаком с ней. Впрочем, знакомство в таких делах значения не имеет.

— Думаю, что он все-таки с ней знаком. Она была среди гостей на «Каллиопе», когда яхта потерпела крушение.

— Погодите. Я что-то припоминаю. Погодите.

— С удовольствием погожу.

— Я сейчас вспомнил — возможно, это не имеет никакого отношения к делу, — но я вспомнил один инцидент во время репетиции, когда Кондукис пришел в театр, чтобы сообщить мне о своем решении выставить реликвии на обозрение публики. Мы беседовали, и тут появился Гарри. Он, как всегда, снял, как начищенный башмак, и вовсе не стеснялся патрона. Поздоровался с ним, словно с вновь обретенным родственником, спросил, давно ли тот плавал на яхте в последний раз, и сказал что-то вроде «передайте привет миссис К. Г.» Конечно, на свете тысячи миссис К. Г., но когда вы упомянули яхту…

— Интересно. И как Кондукис воспринял его слова?

— Как он все воспринимает, кисло.

— А что вы знаете об услуге, оказанной ему Гроувом?

— Ничего.

— Не шантаж, случайно, как вы думаете?

— О нет! И Кондукис не голубой, если вы на это намекаете. И уж тем более Гарри. И я уверен, Гарри — не шантажист. Он чудной малый и страшно достает всю труппу. Как слепень. Но я не думаю, что он так уж плох. На самом деле, нет.

— Почему?

Перегрин задумался.

— Мне кажется, — произнес он наконец с удивленным видом, — потому что я действительно нахожу его забавным. Когда он начинает валять дурака в театре, я прихожу в ярость и набрасываюсь на него, как ястреб, но он ляпнет что-нибудь немыслимое, и я останавливаюсь на лету, и мне хочется рассмеяться. — Он перевел взгляд с Аллейна на Фокса. — Случалось ли в вашей практике, чтобы клоун вроде Гарри был посажен за убийство?

Аллейн и Фокс, казалось, мысленно перебирают эпизоды из своей профессиональной деятельности.

— Не могу припомнить, — осторожно начал Фокс, — чтобы я находил забавным осужденного убийцу, а вы, мистер Аллейн?

— Я тоже, — согласился Аллейн, — но полагаю, что наличие или отсутствие комического дара вряд ли может служить контрольным испытанием на невиновность.

Перегрин впервые за день улыбнулся.

— Вы знали, что мистер Гроув состоит в отдаленном родстве с мистером Кондукисом? — спросил Аллейн.

— Не знал, — изумился Перегрин. — Кто вам такое сказал?

— Мистер Гроув.

— Вы меня ошарашили. Думаю, Гарри врет. Хотя, конечно, — сказал Перегрин после продолжительной паузы, — этим все и объясняется. Или не все?

— Что именно?

— Нажим руководства, рекомендация-приказ взять его в труппу.

— Да-да. Кстати, что вам известно из его прошлого?

— Он называет себя старым борстальонцем398, но я ему ни на йоту не верю. Гарри у нас немного сноб, только вывернутый наизнанку.

— Похоже на то.

— Думаю, он когда-то служил в авиации, потом играл то здесь, то там без особого успеха, пока наконец не прославился в «Подвальной лестнице». Он говорил мне как-то, что было время, когда он долго не мог найти работу по специальности, настолько долго, что успел побывать водителем грузовика, стюардом и даже официантом в заведении со стриптизом, где на чай ему давали больше, чем он когда-либо зарабатывал произнесением реплик.

— Когда это было?

— Как раз перед тем, как он прославился, примерно шесть лет назад. Он уволился с одной работы и, прежде чем впрячься в другую, прошелся по театральным агентам. Поход завершился главной ролью в «Подвальной лестнице». Такова театральная жизнь.

— Да, конечно.

— Я могу идти? — спросил Перегрин после наступившей паузы.

— Я хочу попросить вас еще об одном одолжении. Я знаю, у вас полно своих забот, изменения в составе, проблемы с труппой, но, если у вас выдастся свободный часок, не могли бы вы сесть и подробно описать ваши встречи с мистером Кондукисом и приключения прошлой ночью. Подробно. Возможно, вы вспомните какие-нибудь детали, на которые раньше, в суматохе и волнении, не обратили внимания.

— Вы и вправду думаете, что Кондукис как-то замешан в событиях прошлой ночи?

— Понятия не имею. Но о нем все время упоминают. Прежде чем сбросить его со счетов, следует убедиться в его непричастности. Вы напишете?

— Должен сказать, что ваша просьба мне отвратительна.

— А труп Джоббинса вам не отвратителен? — спросил Аллейн.

— Как бы ни разворачивались события прошлой ночью, — расстроенно произнес Перегрин, — и кто бы ни перевернул бронзового дельфина, я не верю, что это было преднамеренное хладнокровное убийство. Я думаю, увидев, что Джоббинс погнался за ним, похититель перевернул постамент в отчаянной попытке задержать преследователя. Так я думаю и хочу заявить, что не стану участвовать в его поимке, кто бы он ни был, Тревор или кто другой.

— Отлично. А если это не Тревор, тогда что вы будете думать? Найдется ли место мальчику между вашим отвращением и сочувствием к маленькому человеку? Как могло случиться, что мальчика сбросили с бельэтажа? И поверьте мне, его сбросили. Он чудом остался жив, после того как его кокнули о ряды кресел, как яйцо. Да, — продолжал Аллейн, наблюдая за Перегрином, — сравнение в дурном вкусе. Но убийство — это всегда преступление в дурном вкусе. Вы в этом сами убедились. — Он помолчал немного и добавил: — Я перегнул палку, извините.

— Не нужно быть столь прямолинейным, — сказал Перегрин. — Это тошнотворно.

— Ладно, подите суньте два пальца в рот. А если передумаете, сядьте и напишите все, что вы, черт возьми, можете вспомнить о Кондукисе и обо всем остальном. А теперь можете идти, если вам так хочется. Проваливайте отсюда.

— Напоминаю вам, вы гоните меня из моего собственного кабинета. Почему я должен торчать на лестнице?

Аллейн рассмеялся.

— Вы меня уели, — сказал он. — Впрочем, уверяю вас, лучше торчать на лестнице, чем в приемной Скотленд-ярда. Ну да ладно, у меня к вам еще одно дельце. Что вы можете рассказать, если, конечно, ваш желудок снова не возмутится, о других членах труппы? — Аллейн предостерегающе поднял руку. — Я знаю, они вам не посторонние люди, но я не прошу вас доносить на них. Имейте в виду, Джей, в преступлении подозревается член вашей гильдии, вашей масонской ложи, если можно так выразиться, и вам не избежать толков и слухов. За исключением вас, мисс Данн и мисс Мед, чье алиби представляется вполне удовлетворительным, и, возможно, Гарри Гроува, среди вашей труппы нет ни одного человека, включая Уинтера Мориса и Джереми Джонса, кто совершенно не мог бы убить Джоббинса и напасть на мальчика.

— Не понимаю, почему вы так решили. Их всех, кроме Тревора, видели, когда они уходили. Я видел их. Двери были заперты на задвижки и решетки.

— Служебный вход был заперт, но не на задвижку и решетку. Хокинс открыл его собственным ключом. Маленькая дверь в главном входе была не заперта, когда уходила мисс Брейси, и оставалась таковой, пока не ушли Морис и Найт. Они слышали, как Джоббинс опускал решетку.

— Значит, они тут ни при чем.

— Послушайте, — сказал Аллейн. — Попробуйте представить себе, как все было. Джоббинс еще жив. Кто-то стучит в маленькую дверь главного входа. Джоббинс спускается. Знакомый голос просит открыть — какой-нибудь актер забыл деньги в гримерной или что-нибудь в этом роде. Джоббинс впускает его. Посетитель идет за сцену, говоря, что выйдет через служебный вход. Джоббинс возвращается на пост. В полночь он, как обычно, звонит с докладом, и вот тут-то все и происходит.

— Как вы узнали?

— Господи помилуй, дорогой мой, для знаменитого драматурга у вас странное представление о логике. Я ничего не знаю. Я лишь показал вам, насколько несостоятельны ваши рассуждения о запертых дверях. А возможно, все случилось иначе и намного проще. Пока можно только гадать. Но дело не в этом, я хочу донести до вас одну простую мысль: если вы замкнетесь и не пророните ни слова о членах вашей труппы, вы, наверное, поступите очень порядочно и благородно и, вероятно, спасете от расправы зарвавшегося убийцу, но вы не поможете снять подозрения с остальных шестерых. Семерых, включая Кондукиса.

Перегрин погрузился в раздумья.

— Думаю, в ваших речах много блудливой казуистики, — произнес он наконец. — Но пожалуй, вы меня убедили. Однако предупреждаю, вы наняли не того человека. У меня чудовищно плохая память. С момента катастрофы я мучительно пытаюсь что-то вспомнить, но никак не могу. Думаете, мне удастся извлечь эти воспоминания из глубин памяти? Вряд ли.

— А с чем они связаны?

— С шумом, который производил Тревор, кажется. И с Кондукисом тоже. С тем утром, когда он показал мне перчатку. Правда, тогда я был пьян и мои показания ненадежны. Тем не менее скажите, что вы хотите узнать, а я подумаю, что вам ответить.

— Как мило с вашей стороны, — сухо заметил Аллейн. — Начнем с… да с кого хотите. С Маркуса Найта. Что еще о нем известно, кроме того, что пишут в прессе? О магазинчике канцелярских принадлежностей, который держал его папаша, и о том, как он поднялся к вершинам славы, пожалуйста, не надо. У него и в самом деле неуравновешенный характер?

— Ну если вы только об этом хотите знать! — с облегчением воскликнул Перегрин. — Он — бочка с порохом, и кто от него только не терпел, но он столь великолепный актер, что приходится мириться с его выходками. На самом деле думаю, что он хороший человек и коллекционирует марки, но критику даже в самых ничтожных дозах абсолютно не выносит, следует немедленный взрыв. Неблагоприятный отзыв для него смерть, и он тщеславен, как павлин. Говорят, в глубине души он ангел, правда, до глубин часто бывает трудно добраться.

Аллейн подошел к фотографиям, висевшим на противоположной стене: все члены труппы в костюмах, на каждой фотографии автограф. Маркус Найт был снят так, что снимок удивительно напоминал известный портрет Шекспира. Перегрин присоединился к Аллейну.

— Потрясающе, — сказал Аллейн. — Какое сходство! Вам крупно повезло. — Он повернулся к Перегрину и обнаружил, что тот тоже не сводит глаз с фотографии, однако не сам Найт его заинтересовал, но его автограф.

— Размашисто! — сухо прокомментировал Аллейн.

— Да, но не в этом дело. Что-то меня в нем беспокоит. Черт! Не могу вспомнить.

— Вспомните еще. А пока скажите, Гроув частенько задирает Найта? Я имею в виду болтовню про короля дельфинов и прочую ерунду.

— Довольно часто. Гарри трудно унять.

— Если Найт такой вспыльчивый, то почему, скажите на милость, он не хлопнет дверью? Почему он до сих пор терпит?

— Наверное, — простодушно ответил Перегрин, — ему нравится роль. Почему же еще?

— Мой дорогой Джей, я прошу прощения. Ну конечно, ему нравится роль. Наверняка она станет лучшей в его списке, если не считать шекспировских постановок.

— Вы правда так думаете?

— Разумеется.

Перегрин выглядел растроганным и счастливым.

— Ну вот, — сказал он. — Вы меня окончательно покорили.

— Да какая разница, что я думаю! Вы и сами знаете, насколько хороша ваша пьеса.

— Знаю, но мне нравится, когда мне говорят об этом. Из чего можно сделать вывод, что мы с Марко где-то похожи.

— Дестини Мед была его любовницей?

— О да. Связь была довольно прочной, пока Гарри не бросил бедную Герти и не пустился охмурять Дестини. Мы предполагали, что отношения в труппе сложатся наилучшим образом при наличии двух счастливых парочек, Дестини и Марко с одной стороны, Гарри и Герти — с другой. Не тут-то было. Когда актеры в труппе начинают менять партнеров, жди беды. А если учесть способность Марко воспламеняться от любой ерунды, может случиться все, что угодно. Нам остается только молиться.

— Мисс Мед, она… кажется, не принадлежит к числу интеллектуалов.

— Она очень глупа, — задумчиво произнес Перегрин. — Но настолько глупа, что ее глупость граничит с чудом. Милая Десси. И конечно, — добавил он, — она немножко притворяется. Наверняка немножко притворства в ее поведении есть.

— Как же вам удалось сделать с ней такую сложную роль?

— Особых проблем не было. Вы просто говорите: «Дорогая, ты печальна. Ты страдаешь, твои страдания невыносимы», и ее глаза немедленно наполняются слезами. Или: «Дорогая, ты повела себя очень умно, разве ты не видишь, ты обвела всех вокруг пальца», и она становится хитрой, как мартышка. Или еще проще: «Милая, ты сводишь его с ума», и пусть она стоит как статуя, но от нее исходит неотразимое очарование. Она делает, а публика за нее додумывает.

— Она закатывает скандалы?

— Только ради проформы, когда вообразит, что пора напомнить о себе. Десси вполне благодушна.

— Она отшвырнула Найта сразу или процесс шел постепенно?

— Постепенно. Это было заметно на репетициях. В любовных сценах. Обнимая его, она принималась разглядывать свои ногти или снимать кусочки туши с ресниц. Потом она стала просить пропускать объятия, говоря, что ей надо сосредоточиться на внутреннем подходе к роли. Чушь, конечно, никакого внутреннего подхода у нее никогда не было. Только инстинкт, подкрепленный великолепной техникой и несомненными внешними данными звезды.

— Я слышал, она дважды разведена и живет одна?

— Ну да… официально.

— Что-нибудь еще?

— Она страстный игрок, наша Десси. Играет во все и везде, на бирже, скачках и в казино, разумеется. На самом деле игра и была причиной ее второго развода. Муж не смог вынести бесконечные вечера за рулеткой и покером.

— Она удачливый игрок?

— Боюсь, она и сама не знает, такой туман у нее в голове.

— А мисс Брейси?

— Это совсем другая история. Я ничего не знаю о прошлом Герти, но она и в самом деле являет собой великолепный образчик брошенной женщины. Ее поведение не всегда столь смехотворно, как сегодня, но она никак не может уняться, в ней все бурлит, как в ведьмином котле. Она и Марко демонстрируют две стороны отвергнутой любви. Марко — ходячее воплощение оскорбленного самолюбия и невероятного унижения. Он не может понять, как такое могло случиться. Очень трогательно то обстоятельство, что он до сих пор не обозлился на Десси. Но я сильно опасаюсь, что однажды он взбесится и набросится на Гарри.

— Полезет в драку?

— Да, хук слева, хук справа. В то время как Герти ни словом не выдает своего отношения к счастливой сопернице, но постоянно жалит и кусает неверного любовника.

— Значит, мисс Мед обоими потерпевшими прощена, а Гроув является объектом обоюдной неприязни.

— Вы нарисовали прямо-таки идиллическую картину.

— Найт и мисс Брейси ненавидят Гроува черной ненавистью? Или это слишком сильно сказано?

— Нет, но… — Перегрин вдруг опомнился. — Да зачем вам все это? Как отношение Марко и Герти к Гроуву связано с убийством?

— По-видимому, никак. Остался Рэндом. Будут какие-нибудь комментарии?

— Чарли? С ним никаких проблем. Он, как вы могли заметить, не на все сто процентов мужчина, ну и что? В театре он свои пристрастия не проявляет. Мы могли со спокойной душой позволить ему переодеваться в одной комнате с мальчиком.

— Увлечения?

— Вы уже знаете, заумные кроссворды, шифры и старинные рукописи. Говорят, он сведущ в антиквариате, наш Чарльз. По словам Джереми, он один из тех, кто обладает безошибочным чутьем на раритеты. Все свободное время он проводит в копеечных лавчонках на Чэринг-кросс-роуд. Хороший, дисциплинированный актер. Частная школа и академия драматического искусства.

— Члены труппы знали друг друга до «Дельфина»?

— О да. Кроме Эмили, она начинающая, — с нежностью произнес Перегрин, — и пока мало с кем знакома в театральных кругах.

— Скажите, вы обращали внимание на верхнюю одежду Гарри Гроува?

— На днях я увидел его в такой расписной штуковине, от которой у меня долго потом в глазах рябило, и слышал, как актеры подшучивали над Гарри.

— Что это была за штуковина?

— Я особенно не разглядывал… — Перегрин осекся и с ужасом посмотрел на Аллейна. — О нет! Не может быть. Это невозможно.

— Что именно?

— На… на Генри Джоббинсе?

— Гроув подарил пальто Джоббинсу в пятницу вечером, потому что оно никому не нравилось. Вы не знали об этом?

Перегрин покачал головой.

— Понять не могу, — медленно произнес он, — просто не понимаю, как же я не узнал его на бедном Джоббинсе. Я ведь даже отпустил шутку насчет пальто, а Джоббинс сказал, что это подарок.

— Возможно, с шарфом пальто выглядело несколько иначе?

— Шарф? Разве на Джоббинсе был шарф?

— А разве нет? Ярко-желтый шарф.

— Погодите. Да, конечно, — Перегрин болезненно побледнел. — Я вспомнил. Я видел шарф. Потом.

— А раньше? Когда вы с Джоббинсом говорили?

— Раньше не помню, его не было видно.

— Пожалуйста, не рассказывайте никому про пальто, Джей. Это очень важно. Даже, — дружелюбным тоном добавил Аллейн, — вашей Эмили.

— Хорошо. Могу я узнать, почему это так важно?

Аллейн объяснил ему.

— Понятно. Но что вам это даст?

— Если никто не знает о подарке…

— Ах да. Я совсем отупел.

— Ну вот теперь и впрямь все. Простите, что отнял у вас столько времени.

Перегрин направился было к двери, но передумал и вернулся.

— Я постараюсь удовлетворить самым высоким требованиям в моей Кондукисиаде. Или Кондукисее?

— Или Кондукисизме. Неважно. Я рад, что вы согласились помочь. Спасибо. Надеюсь, я получу ваше творение, как только оно будет готово?

— Разумеется. Где вас можно будет найти?

— Я пробуду здесь еще некоторое время, а потом мои передвижения будут зависеть от обстоятельств. Мы оставим в театре дежурного, узнаете у него, где меня найти. Вы действительно ничего не имеете против моего предложения?

— Нет, если мои воспоминания смогут хоть чем-то помочь.

— Ну наконец-то! — воскликнул Аллейн. — Тогда я надолго не прощаюсь. Будьте добры, выходя, пригласите сюда мистера Найта.

— Обязательно. Сейчас половина первого, — сказал Перегрин. — Он, наверное, уже нервничает.

— Правда? Пусть войдет.

Глава девятая

Воинствующий Маркус

1

Маркус не столько нервничал сам, сколько пытался заставить нервничать других. Он выглядел надменным и грозным, он снисходил к окружающим с небывалой высоты. Когда Аллейн извинился за то, что заставил его так долго ждать, Найт сделал жест рукой, который, видимо, означал: «Забудьте. Однако…»

— В нашем деле никогда не знаешь заранее, сколько продлится та или иная беседа, — заметил Аллейн.

— От моего внимания не ускользнул тот факт, — сказал Найт, — что кое-кто поспешил почтить вас визитом.

— Вы имеете в виду Хартли Гроува? — отозвался Аллейн. — Да, ему пришла в голову одна мысль.

— Ему нередко приходят в голову разные мысли, и большинство из них крайне возмутительны.

— Правда? Эта мысль была вполне безобидной. Я хотел вас спросить, вы обращали внимание на его пальто?

Мистер Найт обращал внимание на пальто мистера Гроува, что и подтвердил кратким и безмерно неприязненным ответом.

— Чему тут удивляться? — сказал он. — Очередное проявление его натуры. Боже, что за одеяние! Какая безвкусица!

Нетрудно было догадаться, что Найт не знает о подарке, сделанном Гроувом сторожу.

Аллейн коротко расспросил Найта о его передвижениях в субботу вечером. Найт на своем «ягуаре» поехал из театра домой, где, как обычно, прислуга, итальянская супружеская пара, подала ему ужин. Он полагает, что прибыл домой в пол-одиннадцатого, и больше никуда не выходил, но у него нет тому бесспорных доказательств.

Совершенная непогрешимая мужская красота не относится к разряду распространенных явлений. Маркус Найт был наделен ею в огромной мере. Его овальное лицо с тонким чертами, изящный нос, слегка раскосые глаза и пышные блестящие волосы могли бы стать предметом мечтаний живописца эпохи Возрождения или, например, неизвестного художника, написавшего портрет неизвестного человека, который позже стали называть графтоновским портретом Шекспира. Идеальное телосложение, угадывавшееся сквозь любую одежду, и грация пантеры дополняли его облик. Сколько ему было лет? За тридцать? Меньше? А может, сорок? Это не имело значения.

Аллейн, высоко оценив удивительное воплощение образа Шекспира, осторожно перевел разговор на работы коллег Найта. Ведущий актер обнаружил абсолютно эгоистическое, однако весьма проницательное понимание пьесы и нескрываемую профессиональную ревность к достижениям других актеров, в особенности Гарри Гроува. По мнению Найта, Гроув неверно понял роль мистера В. Х. Исполнитель работал на дешевый эффект, впадая в вульгарность и даже иногда в непристойность.

Аллейн заговорил о краже перчатки и документов. Найт выразил радость по поводу повторного счастливого обретения реликвий и принялся с крайней озабоченностью расспрашивать Аллейна, точно ли они не повреждены, существует ли абсолютная уверенность на этот счет. Аллейн подтвердил, что с реликвиями все в порядке, и завел речь об их баснословной стоимости. Найт несколько раз серьезно кивал, медленно и с необыкновенно значительным видом, который, по наблюдениям Аллейна, любят на себя напускать люди актерской профессии. Кивки более походили на поклоны.

— Уникальные вещи, — сказал Найт, мелодично растягивая слова. — У-ни-каль-ные!

«Любопытно, — подумал Аллейн, — что бы он сказал, если б знал о подмене, совершенной Джереми».

— Ну что ж, — непринужденным тоном заметил он, — по крайней мере, мистер Кондукис и его загадочная американская покупательница могут спать спокойно.

— Покупательница?

— Я употребил существительное в женском роде? — воскликнул Аллейн. — Странно. Наверное, вспомнил о миссис Констанции Гузман.

В переменах, которые затем произошли во внешности Найта, было что-то захватывающее. Его лицо то наливалось темно-малиновой краской, то смертельно бледнело. Он сдвинул брови, приподнял верхнюю губу. Аллейн мог только пожалеть, что роль Уильяма Шекспира не предполагала возможности продемонстрировать физические признаки ярости.

— Что, — прогремел Найт, вставая, — что этот человек, Гроув, рассказал вам?! Я требую ответа. Что он рассказал?

— О миссис Констанции Гузман? Ничего. Что с вами?

— Вы лжете!

— Вы ошибаетесь, — сдержанно произнес Аллейн. — Гроув не упоминал ее имени. Уверяю вас. Просто она очень известный коллекционер. А в чем, собственно, дело?

Найт молча испепелял его взглядом. Фокс прочистил горло.

— Поклянитесь, — на тихой и низкой ноте начал Найт, постепенно доводя звук до крещендо, — поклянитесь, что имя этой женщины не… э-э… не было… э-э… упомянуто в связи с моим собственным именем. Здесь в этой, комнате, сегодня. Клянетесь?

— Нет, поклясться не могу. На самом деле ее имя было упомянуто.

— Все знают! — взревел Найт. — Вся презренная шайка! Он трепал своим грязным языком повсюду. Не пытайтесь возражать мне. Он предал меня. Я доверился ему, о чем глубоко сожалею. Проявление слабости. С моей стороны. Тогда я не знал, каков он на самом деле: лживый, лживый человек. — Найт направил указательный палец на Аллейна. — Ей… мисс Мед… Дестини он тоже рассказал? Можете не отвечать. Я вижу по вашему лицу. Рассказал.

— Я не беседовал с мисс Мед, — покачал головой Аллейн.

— Они вместе смеялись, — прорычал Найт. — Надо мной!

— Мне понятна ваша реакция, — сказал Аллейн, — но, прошу прощения, насколько мне известно, она не имеет никакого отношения к нашему делу.

— Имеет! — пылко возразил Найт. — Черт возьми, имеет, и я скажу вам почему. Я обязал себя сдерживаться, я не позволял себе говорить об этом человеке. Проявлял щепетильность, не желая, чтобы меня заподозрили в пристрастности. Но теперь, теперь! Я скажу вам, что думаю. Я абсолютно убежден, что если, как вы настаиваете, этот несчастный мальчик не виновен и подвергся нападению человека, убившего Джоббинса, и если он придет в сознание и вспомнит, кто напал на него, то он без всякого сомнения укажет пальцем на В. Хартли Гроува. Попомните мои слова!

Аллейн, пять минут назад догадавшийся, к чему клонит разбушевавшийся Найт, помолчал, сколько требовалось, с потрясенным видом, а затем спросил Маркуса, есть ли у него какие-нибудь причины, кроме тех, торопливо добавил Аллейн, которые он уже высказал, для обвинения Гарри Гроува в убийстве. Оказалось, что особых причин нет. Кроме туманных и невнятных намеков на репутацию и сомнительное прошлое Гроува, Найт не смог предъявить ничего. По мере того как гнев Найта стихал, а стихал он очень медленно, сила аргументов ослабевала. Маркус заговорил о Треворе Вире и сказал, что не может понять, почему Аллейн исключает возможность кражи реликвий Тревором, его последующей стычки с Джоббинсом, опрокидывания постамента на сторожа и бегства через бельэтаж, столь стремительного, что мальчик, наткнувшись с разбега на балюстраду, не удержался и рухнул вниз. Аллейну вновь пришлось доказывать несостоятельность подобных рассуждений.

— А почему никто из зрителей не мог спрятаться где-нибудь во время спектакля?

— Джей утверждает, что такого не могло быть. Театр тщательно обыскали, и служащие по обе стороны занавеса подтверждают его слова.

— По вашему мнению, — сказал Найт, вновь начиная с угрожающим видом кивать головой, — преступление совершено одним из нас?

— Обстоятельства предполагают именно такое решение.

— Я столкнулся с ужасной дилеммой, — сказал Найт и немедленно принял вид человека, столкнувшегося с ужасной дилеммой и измученного сомнениями. — Аллейн, как поступить? С моей стороны тщетно притворяться и скрывать свое отношение к этому человеку. Я знаю, что он недостойный мерзавец. Я знаю…

— Минутку. Вы опять о Гарри Гроуве?

— Да. — Найт несколько раз кивнул — О нем. Я сознаю, что меня могут счесть пристрастным вследствие личных обид, которые он мне нанес.

— Уверяю вас…

— А я уверяю вас, и с полнейшим на то основанием, что в труппе только один человек способен на преступление. — Найт в упор смотрел на Аллейна. — Я изучал физиогномику, — неожиданно заявил он. — Когда я был в Нью-Йорке, — на секунду его лицо приняло свирепое выражение, которое тут же исчезло, — я познакомился с выдающимся ученым, графом фон Шмидтом, и серьезно увлекся его учением. Я учился, наблюдал, сравнивал и приходил к определенным выводам. Их справедливость неоднократно доказана практикой. И я абсолютно убежден — аб-со-лют-но, — что когда вы видите пару необычно круглых глаз, довольно широко расставленных, очень светло-голубых, лишенных глубины, остерегайтесь. Остерегайтесь! — повторил он и с размаху опустился в кресло.

— Чего? — осведомился Аллейн.

— Предательства. Непостоянства. Полной беспринципности. Отсутствия всяких этических норм. Я цитирую фон Шмидта.

— Боже мой.

— А что касается Кондукиса! Но оставим это. Оставим.

— Вы и в мистере Кондукисе обнаружили те же черты?

— Я… я не знаком с мистером Кондукисом.

— Разве вы не встречались?

— Формальная встреча. На открытии театра.

— А прежде?

— Возможно. Много лет назад. Я предпочитаю не вспоминать о том случае. — Найт махнул рукой, словно отгонял муху.

— Могу я спросить, почему? — заинтересовался Аллейн.

После длительной и многозначительной паузы Найт произнес:

— Однажды я был его гостем, если это можно так назвать, и был подвергнут возмутительно пренебрежительному отношению, которое меня не удивило бы, если бы в то время я был знаком со Шмидтом. Я полагаю, сочинения Шмидта должны стать обязательным чтением для служителей закона. Надеюсь, вы не обиделись на мои слова? — с барственной снисходительностью добавил он.

— Нисколько.

— Отлично. Я вам еще нужен, старина? — с неожиданным дружелюбием спросил Найт.

— Думаю, нет. Хотя — поверьте, я бы не стал задавать вопроса, если бы он не имел непосредственного отношения к делу, — не могли бы вы уточнить, действительно ли миссис Констанция Гузман призналась вам в том, что покупает ворованные предметы искусства на международном черном рынке?

Попытка окончилась провалом. Лицо Найта побагровело, в глазах засверкали молнии. И в то же мгновение к нему вернулись робость и беспокойство, которые Найт тщательно старался скрыть.

— Комментариев не будет, — сказал он.

— Даже самого незначительного намека?

— Вы с ума сошли, — величественно произнес он, и на том был отпущен.

2

— Что скажете, старина Фокс, запутанное дельце нам попалось на сей раз?

— Запутанное, — с чувством согласился Фокс. — Как было бы хорошо, — тоскливо добавил он, — если бы все можно было свести к простой краже, попытке поймать вора и нанесению телесных повреждений.

— Это было бы замечательно, да не получится. Никак. И прежде всего потому, что кража исторических ценностей всегда усугубляется тем обстоятельством, что добычу невозможно сбыть по обычным каналам. Ни один нормальный профессиональный скупщик, если, конечно, у него нет особых клиентов, не притронется к записке Шекспира или перчатке его сына.

— Значит, преступление совершил либо маньяк, ворующий, чтобы в одиночестве упиваться сокровищами, либо маньяк типа молодого Джонса, ворующего ради славы Англии, либо высококлассный прожженный профессионал со связями в верхах международного рэкета. А заказ поступил от кого-нибудь вроде миссис Гузман, кому миллионы дают право на любые мании и кому плевать на то, откуда берутся вещички.

— Верно. Или кражу совершил похититель, желающий получить выкуп. А также, возможно, вор-любитель, которому известны наклонности миссис Гузман, и потому он не сомневается, что сможет впарить ей добычу за большие деньги.

— Таких, пожалуй, наберется вагон и маленькая тележка, поскольку Гроув раззвонил о приключении Найта с миссис Гузман всему свету. Вот что я вам скажу, мистер Аллейн, я не сильно удивлюсь, если мистер Найт как следует отделает мистера Гроува. Шуточки мистера Гроува, похоже, доводят его до белого каления. Вам так не кажется?

— Мне кажется, — сказал Аллейн, — нам обоим следует не забывать, что мы имеем дело с актерами.

— А что в них такого особенного?

— Надо всегда помнить, что главное, чему обучают актеров, это выражать эмоции. На сцене или вне ее они привыкли давать волю своим чувствам, то есть изливать их свободно, выплескивать, не стесняясь и с максимальным воздействием на окружающих. В то время как вы, и я, и любой не-актер изо всех сил старается сгладить или окрасить иронией свои эмоциональные проявления, актер, даже когда он не доигрывает, всегда сможет убедить нас, простых смертных, что он дошел до крайности. На самом деле ничего подобного. Он просто пользуется профессиональными навыками, как на сцене перед благодарной публикой, так и в жизни.

— И как же тогда расценивать поведение мистера Найта?

— Когда он багровеет и принимается изрыгать проклятия в адрес Гроува, это означает, что, во-первых, он вспыльчив, патологически тщеславен и охотно демонстрирует свой темперамент, а во-вторых, он хочет, чтобы вы осознали до глубины души, как зол и опасен он может быть. Но это вовсе не значит, что, когда гнев уляжется, мистер Найт непременно станет претворять в жизнь свои угрозы, и это также не означает, что он поверхностный или лицемерный человек. У него такая работа — заставлять публику трепетать, и даже испытывая подлинные страдания, он будет выражать свои эмоции так, словно находится на сцене, поскольку в каждом человеке он видит зрителя.

— Таких людей называют экстравертами?

— Да, старина Фокс, именно таких. Но вот что интересно: когда речь зашла о Кондукисе, Найт стал очень необщителен и уклончив.

— Видимо, полагает, что Кондукис его оскорбил или что-то в этом роде. Вы думаете, Найт всерьез поносил Гроува? Ну, то что он прирожденный убийца, и вся эта болтовня о светлых глазах? Потому что, — значительным тоном продолжал Фокс, — все это чушь собачья, не существует внешних характеристик, по которым можно было бы определить убийцу. Вот вы все время повторяете, что никто не обладает искусством распознавать душу человека по его лицу. Думаю, в отношении убийц это очень верно. Хотя, — добавил он, широко раскрывая глаза, — мне всегда казалось, что у сексуальных маньяков во внешности есть что-то общее. Тут я физиогномику допускаю.

— Ну да бог с ней, с физиогномикой, расследованию она все равно помочь не может. Есть новости из больницы?

— Никаких. Они бы сразу позвонили, если что.

— Знаю. Знаю.

— Что будем делать с Джереми Джонсом?

— О черт, действительно, что? Наверное, изымем перчатку и документы, зададим ему взбучку и на том отпустим. Я поговорю о нем с начальством и, вероятно, должен при первой же возможности поставить в известность Кондукиса. Кто у нас остался? Малыш Морис. Пригласите его в собственный кабинет. Надолго мы его не задержим.

Уинтер Морис пребывал в расстроенных чувствах.

— Черт знает что творится, — устало сказал он. — Чистый балаган. Заметьте, я не жалуюсь и никого не виню, но что, скажите на милость, опять вывело Марко из себя? Извините, вам своих забот хватает.

Аллейн постарался его утешить, усадил за собственный стол, проверил алиби, которое было не хуже и не лучше, чем у других, и заключалось в том, что, приехав из театра домой, Морис застал жену и детей уже крепко спящими. Когда он заводил часы, он заметил, что они показывали без десяти двенадцать. Анекдот о Найте и Гузман он слыхал.

— Ужасно неприятная и грустная история, — сказал Морис. — Бедная женщина. Знаете, у некрасивых и чувственных женщин вечно проблемы. Марко следовало держать язык за зубами и ни за что на свете не рассказывать Гарри. Конечно, Гарри тоже хорош, ему бы только посмеяться, но Марко должен был молчать. Подобные истории мне не кажутся забавными.

— Говорят, что она призналась Найту в том, что оптом скупает ценности из-под музейного прилавка.

— У всех свои слабости, — развел руками Морис. — Она любит красивые вещи и в состоянии заплатить за них. Уж Маркусу Найту грех жаловаться.

— Однако! — воскликнул Аллейн. — Интересная точка зрения на черный рынок! Кстати, вы знакомы с миссис Гузман?

У Мориса были широкие веки. Сейчас они слегка опустились.

— Нет, — ответил он. — Лично не знаком. Ее муж был необыкновенным человеком. Равный Кондукису и даже выше.

— Выбился из низов?

— Будем говорить «взошел». Он достиг невероятного.

Аллейна эта фраза, казалось, позабавила. Заметив это, Морис произнес с легким вздохом: «О да! Эти гиганты! Сплошное великолепие!»

— Давайте говорить начистоту и, разумеется, строго конфиденциально, — сказал Аллейн. — Как по-вашему, сколько человек в театре знали комбинацию замка?

Морис покраснел.

— Да уж, тут мне гордиться нечем, верно? Ну, во-первых, Чарли Рэндом, он сам признался. Он правильно догадался, как вы несомненно поняли. Он говорит, что никому не проболтался, и лично я этому верю. Чарли — малый неразговорчивый, о себе не распространяется и в чужие дела не лезет. Уверен, он абсолютно прав: мальчик не знал комбинации.

— Почему вы так уверены?

— Я же говорил, противный мальчишка все время приставал ко мне по поводу шифра.

— Значит, вы пребывали в полной уверенности, что только вам и мистеру Кондукису известна комбинация замка?

— Не совсем так, — уныло сказал Морис. — Видите ли, в то утро они все поняли, что ключевое слово напрямую связано с постановкой, и… и однажды Десси спросила меня: «Это «перчатка», Уинти? Мы все голову ломаем. Поклянись, что не «перчатка»». Ну вы знаете Десси. Она Великого Магистра масонской ложи расколет. Видимо, я немного растерялся, тогда она засмеялась и поцеловала меня. Знаю, знаю. Я должен был изменить комбинацию. Но… в театре как-то не принято подозревать в каждом бандита с большой дороги.

— Понимаю. Мистер Морис, большое вам спасибо. Думаю, мы можем наконец вернуть кабинет в ваше распоряжение. Вы были очень любезны, предложив нам его.

— Пустяки, говорить не о чем. Пресса — вот наша основная головная боль. Правда, у нас полный аншлаг на ближайшие четыре месяца. Если людям не придет в голову сдавать билеты, мы выкарабкаемся. Хотя никогда нельзя знать заранее, как поведет себя публика.

Они оставили его в состоянии хмурой озабоченности.

Фойе бельэтажа опустело. Аллейн задержался на минуту, обвел взглядом закрытый бар, три низкие ступеньки, ведущие на балкон и к двум лестницам, изящными дугами уходившими вниз, к главному входу, запертый сейф в стене над балконом, осиротевшего бронзового дельфина и две двери бельэтажа. Кругом было тихо, немного душно и прохладно.

Аллейн и Фокс спустились по трем покрытым брезентом ступенькам на балкон. Внезапно до них долетел легкий шорох. Аллейн не стал спускаться, но подошел к краю балкона, положил руки на железные узорчатые перила и заглянул вниз, туда, где был главный вход.

Его взгляд упал на тулью кокетливой черной шляпки, сверху фигура женщины под ней казалась невероятно приземистой.

Несколько мгновений фигура была неподвижна, затем шляпка качнулась назад и появилось лицо, точно белый диск. Лицо было повернуто к Аллейну.

— Вы меня ищете, мисс Брейси?

В знак согласия лицо качнулось сначала назад, потом вперед. Губы шевелились, но слов не было слышно.

Аллейн велел Фоксу оставаться на месте, а сам спустился по правой изогнутой лестнице.

Гертруда Брейси стояла неподвижно, ее сухощавая фигура нелепо контрастировала с пухлыми купидончиками, нависшими над кассой, и стройными кариатидами, покорно взвалившими на себя груз балкона, и тем не менее, подумалось Аллейну, в облике Герти было нечто напоминавшее о прошлом веке: она походила на девушку из викторианской пьесы или романа, попавшую в беду.

— Что с вами? — спросил Аллейн. — Вам нехорошо?

Она и вправду выглядела больной. Уж не показалось ли Аллейну, что она слегка пошатнулась, а потом постаралась взять себя в руки.

— Вам надо сесть, — сказал Аллейн. — Позвольте помочь.

Приблизившись к ней, он учуял запах бренди и заметил затуманенный взгляд. Герти ничего не ответила, но позволила отвести себя к одному из плюшевых диванов, расставленных Джереми вдоль стен. Она села, держась очень прямо. Уголок ее рта немного опустился, словно оттянутый невидимым крючком. Она нащупала свою сумочку, вынула пачку сигарет и взяла одну. Аллейн поднес ей огонь. Ей стоило немалого труда прикурить. Она выпила больше, чем следовало. И где только умудрилась найти выпивку днем в воскресенье, подумал Аллейн. Наверное, подружка Фокса, миссис Дженси, хозяйка «Друга речника», проявила сочувствие.

— У вас неприятности? — спросил Аллейн.

— Неприятности? Какие неприятности? Я не боюсь неприятностей, — покачала головой Герти. — Они мои верные спутники.

— Вы не хотите рассказать, в чем дело?

— Дело не в том, что я вам расскажу. Дело в том, что он рассказал. Вот, что важно.

— Мистер Гроув?

— Мистер В. Хартли Гроув. Знаете что? Он чудовище. Понятно? Не человек, а чудовище. Жестокое. Боже, — сказала она, и уголок рта снова дернулся вниз, — каким жестоким может быть этот человек!

Глядя на нее, Аллейн подумал, что и в ней самой не слишком заметны любовь и доброта.

— Что, — спросила она, с трудом произнося слова, — он говорил обо мне? Что он говорил?

— Мисс Брейси, мы вовсе не говорили о вас.

— О чем же вы говорили? Почему он так долго у вас пробыл? Долго, ведь правда? Почему?

— Он рассказывал о своем пальто.

Она глянула на Аллейна и шумно затянулась сигаретой, словно держала во рту кислородную трубку.

— Он рассказал вам про шарф?

— Желтый шарф с буквой «Г»?

Герти издала звук, походивший на смех.

— С вышитой буквой, — сказала она. — А кто вышивал? Его преданная Гертс. Боже, какой идиот! И он продолжает его носить. Накидывает на шею, как удавку, надеюсь, задохнется когда-нибудь.

Она откинулась назад, положила голову на малиновый плюш и закрыла глаза. Левая рука соскользнула с колен, и сигарета выпала из пальцев. Аллейн поднял ее и бросил в стоявший рядом ящик с песком.

— Спасибо, — сказала Герти, не открывая глаз.

— Почему вы задержались? Что вы хотите мне сказать?

— Задержалась? Когда?

— Сейчас.

— Вы имеете в виду тогда.

Слышно было, как тикают часы над кассой. Вверху, под потолком, раздался хруст, шла усадка здания.

— Вы вернулись в театр?

— Спряталась. В нижней раздевалке.

— Почему вы мне раньше не сказали?

— Потому что это неважно, — очень четко произнесла Гертруда.

— Или потому, что это слишком важно?

— Нет.

— Вы слышали или видели кого-нибудь, когда были в нижнем фойе?

— Нет. Да, слышала. Уинти и Марко в кабинете наверху. Они выходили, и тогда я сбежала. Смылась, прежде чем они меня увидели.

— Еще кого-нибудь видели? Джоббинса?

— Нет, — быстро ответила она.

— Там был еще кто-то, верно?

— Нет. Нет. Нет.

— Отчего же вы так расстроены?

Герти собралась было что-то ответить, но прикрыла рот рукой, встала и слегка покачнулась. Когда Аллейн протянул руку, чтобы поддержать ее, она отшатнулась и бросилась бежать, спотыкаясь, к маленькой двери в главном входе. Дверь была не заперта. Герти распахнула ее и так и оставила. Аллейн стоял на пороге, а Герти пятилась от него к колоннам портика. Когда она поняла, что суперинтендант не собирается за ней гнаться, она с безумным видом вяло взмахнула рукой и побежала к автомобильной стоянке. Аллейн успел увидеть, как она втиснулась в свой мини-автомобиль. Пассажирское место было занято. Человек, сидевший там, посмотрел на Аллейна и отвернулся. Это был Чарльз Рэндом.

— Задержать ее? — спросил неслышно подошедший Фокс.

— Нет. Зачем? Пусть идет.

3

— Думаю, это все, — сказал Перегрин, отложил ручку, размял пальцы и посмотрел на Эмили.

С пристани на проезде Фипсов, откуда их выгнали ветер и сомнительные запахи, молодые люди вернулись в квартиру Перегрина и Джереми. Пока Эмили готовила обед, Перегрин трудился над воспоминаниями о своих встречах с мистером Кондукисом. О Джереми не было ни слуху ни духу.

— Вспомни школу. «Сочинение на тему «Как я провел каникулы». Пишите кратко и по существу».

— А у меня получился какой-то поток воспоминаний, — подхватил Перегрин, — и вовсе не кратко. Взгляни.

— Не сомневаюсь, мистер Аллейн будет доволен. «Тянет на «отлично», но над почерком надо бы поработать». Ты уверен, что не забыл какую-нибудь совершенно пустяковую деталь, которая и окажется ключом к разгадке тайны?

— Тебе бы все шутить. Вовсе не уверен. О том, как я чуть не утонул, я, кажется, все написал, но вот с визитом на Друри-плейс управиться труднее. Я ведь чуть ли не с порога напился. Как странно все было, — сказал Перегрин. — Точно, он вел себя ненормально. Знаешь, Эмили, мне теперь кажется, что он действовал словно не по своей воле. Словно не я, а он пережил шок, а потом, как курица, которой отрубили голову, суетился чисто машинально. Он был подавлен, в то время как я — просто пьян. Или мне теперь так кажется?

— Но в чем выражалось его странное поведение?

— В чем? Ну, например, там было старое меню с яхты «Каллиопа». Оно лежало на столе, он схватил его и бросил в огонь.

— Если ты пережил кораблекрушение, когда судно треснуло у тебя под ногами и пошло ко дну, думаю, не очень-то приятно натыкаться на вещи, которые об этом напоминают.

— Конечно, но у меня сложилось такое впечатление, что не в самом меню было дело, а в том, что на нем… — Перегрин умолк и, широко раскрыв глаза, уставился в пространство. После длительной паузы, он ошарашенно произнес: — Кажется, вспомнил.

— Что?

— То, что было на меню. Автографы. Ну знаешь, гости расписались. И… Эмили, слушай.

Эмили выслушала.

— Не знаю, какое это имеет значение, — сказала она, — но на всякий случай запиши.

Перегрин последовал ее совету.

— И еще одно, — сказал он. — По поводу прошлой ночи. Мне не дает покоя один момент. Я тогда был в зале, а ты выходила из-за кулис. И туг Тревор начал бузить, мяукал, хлопал дверью. Я помню, что я вдруг подумал о «Вишневом саде». Ну не то чтобы всерьез задумался, а так, мысль мелькнула.

— О «Вишневом саде»?

— Да… Черт, как бы я хотел его поставить!.. Так вот, — возбужденно продолжал Перегрин, — а потом в памяти вдруг всплыла цитата, не помню откуда: «Исчез, лишь»… кажется, «аромат и»… что-то еще. И эти смутные, словно сон, воспоминания не отпускали меня, пока мы шли по переулку до улицы Речников. Почему? Что их вызвало?

— Вряд ли они могут быть связаны с Тревором и Джоббинсом.

— Знаю. Но я не могу отделаться от дурацкого ощущения, что какая-то связь существует.

— Не старайся вспомнить, тогда все само собой получится.

— Ладно. Как бы то ни было, сочинение о каникулах закончено. Интересно, Аллейн еще в театре?

— Позвони.

— Хорошо. А что за сверток ты таскаешь с собой целый день?

— Покажу, когда ты позвонишь.

Дежурный полицейский в «Дельфине» ответил, что Аллейн уехал в Скотленд-ярд. Перегрин дозвонился туда с удивительной быстротой.

— Я написал, — сказал он. — Принести вам?

— Буду вам очень признателен. Спасибо, Джей. Вспомнили что-нибудь еще?

— Боюсь, нового не слишком много. — В телефонной трубке затрещало и зазвенело.

— Что? — переспросил Аллейн. — Что там бренчит? Я не расслышал. Ничего нового?

— Есть новое! — вдруг заорал в трубку Перегрин. — Есть. Вы напомнили мне. Я напишу. Есть. Есть. Есть!

— Вы прямо как рок-певец голосите. Я буду здесь приблизительно в течение часа. Спросите на входе, вам объяснят, как пройти. До скорого.

— Ты вспомнил? — воскликнула Эмили. — Что? Расскажи.

И когда Перегрин рассказал, она тоже вспомнила.

Он открыт свой отчет и принялся лихорадочно дописывать. Эмили разворачивала сверток. Когда Перегрин закончил делать добавления и развернулся на стуле, он обнаружил перед собой акварель с изображением шикарного джентльмена. Его волосы были зачесаны вверх и стояли петушиным гребнем. Бакенбарды завивались, словно стальные пружинки, а выпуклые глаза гордо взирали из-под невероятно густых бровей. Одет он был в сюртук на атласной подкладке, нестерпимо яркий жилет, из кармашка которого свисали три цепочки для часов, в галстуке торчала бриллиантовая булавка, а руки были унизаны перстнями. Панталоны на штрипках были заправлены в лакированные штиблеты, а изящно изогнутой рукой в лиловой перчатке джентльмен придерживал цилиндр с загнутыми полями. Одну ногу он поставил прямо, а другую согнул, являя собой прямо-таки потрясающее зрелище.

Джентльмен стоял на фоне здания, обозначенного легкими, тонкими штрихами, в котором Перегрин безошибочно узнал дорогой его сердцу «Дельфин»!

— Эмили! Неужели?.. Да это же…

— Взгляни.

Перегрин подошел поближе. Да, в нижнем углу стояла надпись, сделанная карандашом и выцветшая от времени: «Мистер Адольфус Руби, владелец театра «Дельфин». Серия «Исторические портреты». 23 апреля 1855 г.»

— Это подарок, — сказала Эмили. — Я хотела подарить его тебе на первое полугодие «Дельфина». Жаль, что оно омрачено такими ужасными обстоятельствами. Я собиралась вставить рисунок в рамку, но потом решила не откладывать, надо же было тебя хоть чем-нибудь порадовать.

Перегрин бросился ее целовать.

— Эй! — отстранилась Эмили. — Успокойся.

— Любовь моя, где ты его достала?

— Чарли Рэндом рассказал мне о нем. Он обнаружил рисунок во время своей очередной вылазки в антикварные лавчонки. Какой Чарли странный, правда? Он ему оказался не нужен. Вещи с датировкой позже 1815 года его не интересуют. Вот он и достался мне.

— И ведь это не репродукция, это оригинал. Господи! Мы вставим его в рамку и повесим… — Перегрин на секунду задумался, — …повесим на самом видном месте. Джереми до небес подпрыгнет!

— Где он, кстати?

— У него дела. Думаю, он скоро вернется. Эмили, вряд ли я осмелюсь рассказать кому-нибудь то, что сейчас расскажу тебе, посему считай мое признание выражением особой благосклонности. Знаешь, что натворил Джереми?

И он рассказал Эмили о Джереми и перчатке.

— Он, должно быть, рехнулся, — спокойным тоном заметила Эмили.

— Должно быть. И кто знает, что Аллейн решит с ним сделать. Но кажется, мой рассказ не произвел на тебя потрясающего впечатления?

— Ну… в общем, да. Когда мы занимались реквизитом, Джереми непрерывно говорил о перчатке. Он прямо-таки помешался на вопросе о том, кто владеет ценностями. Бзик какой-то, правда? Гарри как-то сказал, что цена на такого рода вещи вздувается искусственно и в принципе глупо платить за них огромные деньги. Если он хотел задеть Джереми, то более чем преуспел. Джереми взбесился. Я думала, они подерутся. Что с тобой, Перри? Я что-то не то сказала?

— Нет-нет, все в порядке.

— Конечно, сказала, — расстроилась Эмили. — Джереми твой лучший друг, а я говорю о нем как о постороннем чудаке. Извини.

— Не надо извиняться. Я лучше всех его знаю. Но как бы я хотел, чтобы ничего подобного с ним никогда не случилось.

Перегрин подошел к окну и посмотрел туда, где за рекой виднелся «Дельфин». Прошлым вечером, всего шестнадцать часов назад, по погруженному во тьму зданию театра расхаживал человек в нелепом пальто. Всего лишь прошлым вечером… Он взглянул вниз, на улицу. Со стороны моста появилась огненно-медная голова, крепко сидящая на широких плечах и снабженная парой торчащих ушей. Она напоминала древнегреческую амфору.

— Вот он идет, — сказал Перегрин. — Значит, его не задержали.

— Мне пора.

— Нет, не уходи. Я повезу мою писанину в Скотленд-ярд. Поедем со мной, возьмем машину, и я подброшу тебя домой.

— Но разве у тебя не полно дел? Телефонные звонки и прочая беготня. Как Тревор?

— Туда я уже звонил. Никаких изменений. Проблемы с мамашей, требует компенсации. Слава богу, с ней будут разбираться Гринслейд и Уинти. Мы хотим сделать все, как положено, и даже немного больше, но ей подавай все золото мира.

— О боже.

— А вот и Джер.

Вошел Джереми. Выглядел он унылым и довольно несчастным.

— Извини, — сказал он. — Я не знал, что ты уже… О, привет, Эмили.

— Привет, Джер.

— Я ей все рассказал, — предупредил Перегрин.

— Большое спасибо.

— Ну не надо уж так переживать!

— Джереми, я никому не скажу. Правда.

— Да ради бога, — повысил голос Джереми. — Несомненно, вы оба удивлены, увидев меня на свободе. Меня отпустили, задав такую выволочку, после которой и обезьяна бы облысела.

— Мы приятно удивлены и обрадованы, — сказал Перегрин. — Где добыча?

— В полиции.

— Тебе нужна машина, Джер? Мне нужно ехать в Скотленд-ярд, — сказал Перегрин и объяснил причину визига. Джереми заявил, что Перегрин может забирать машину, и добавил, что, очевидно, явился сильно не вовремя, спугнув парочку. Стоя посреди комнаты, он смотрел им вслед.

— Он в ярости, — сказала Эмили, забираясь в машину.

— Уж не знаю, в каком он настроении, но ему крупно повезло, что он сейчас не сидит в камере. Поехали.

4

Прочитав отчет Перегрина, Аллейн с удовлетворением хлопнул по нему рукой.

— Очень интересно, Фокс, — сказал он. — Советую прочесть.

Он бросил отчет на стол коллеге, набил трубку и направился к окну. Как Перегрин Джей часом раньше, он тоже смотрел на Темзу и думал о том, как тесно связано с рекой дело, которое они сейчас расследовали, словно его выбросило приливом на берег, где они его и подобрали. Генри Джоббинс, старый матрос, почти всю жизнь провел на реке. Перегрин Джей и Джереми Джонс жили неподалеку от набережной. Напротив их дома возвышалось здание «Дельфина», и развевающийся флаг театра отлично был виден с реки. За Табард-стрит, в Бороу, окопалась миссис Блюит, в то время как ее ужасный Тревор лежал без сознания в больнице св. Теренсия на южном берегу. И если уж продолжать перечисления до конца, лениво подумал Аллейн, то и Скотленд-ярд, где они с Фоксом служили, стоял у самой реки.

— Но с мистером Кондукисом, — пробормотал он, — мы заберемся далеко на запад, туда, где рекой и не пахнет.

Он взглянул на Фокса. Тот, нацепив очки и высоко приподняв брови, с озабоченным видом, который он всегда принимал при чтении, изучал отчет Перегрина.

Зазвонил телефон, Фокс потянулся к трубке.

— Кабинет суперинтенданта. Что? Сейчас узнаю. — Прикрыв трубку огромной ладонью, Фокс сказал: — Это мисс Дестини Мед. Вас спрашивает.

— Ну и ну! Интересно, чего ей надо. Ладно, я поговорю с ней.

— Послушайте, — возбужденно проговорила Дестини, когда Аллейн взял трубку. — Я знаю, что вы очень, очень добрый человек.

— Разве? Откуда вы узнали?

— Я чую людей шестым чувством. Вы не будете смеяться надо мной? Обещаете?

— Поверьте, у меня и в мыслях не было.

— И вы не откажете мне. Вы придете, и мы с вами мило поболтаем, и вы скажете мне, что все пустяки, что все дело в моем глупом воображении. Приходите в шесть, или раньше, или когда вам будет удобно, но приходите, пожалуйста. Я прошу вас. Прошу.

— Мисс Мед, — сказал Аллейн, — я чрезвычайно тронут вашим приглашением, но я на службе и, боюсь, у меня нет времени.

— На службе! Но вы целый день были на службе. Ваша жизнь хуже актерской. Неужели такое возможно?

— То, о чем вы хотите поговорить, имеет отношение к расследованию?

— Это имеет отношение ко МНЕ! — воскликнула Дестини, и Аллейн представил себе, как округлились ее глаза.

— Может быть, вы скажете мне по телефону, — предложил Аллейн. Он взглянул на Фокса, который, сдвинув очки на нос, с невозмутимым видом уставился на начальника, слушая разговор. Аллейн скосил глаза на телефон и слегка вытянул губы в трубочку.

— Нет, по телефону не могу. Это так сложно. Послушайте, я понимаю, у вас дел по горло, и я бы ни за что, ни за что на свете не попросила бы вас, если бы… — Очаровательный голос неожиданно взметнулся вверх, к менее мелодичному регистру. — Я волнуюсь. Я боюсь. Мне страшно. Мне угрожают. — Аллейн услышал отдаленный удар и мужской голос. Дестини Мед зашептала в трубку: — Пожалуйста, пожалуйста, приходите. — В трубке раздались щелчок и короткие гудки.

— Ох уж мне эти служители Мельпомены! — сказал Аллейн. — Наша милая дама решила, видимо, что ей позволено водить за нос кого угодно. Или она всерьез напугана? Но если это розыгрыш, придется проучить ее так, что она надолго забудет все, чему ее учили в театральной школе. Когда мы должны быть у Кондукиса? В пять? Сейчас полтретьего. Найдите машину, старина Фокс, мы едем в Челси.

Пятнадцать минут спустя они вошли в гостиную мисс Дестини Мед.

Довольно роскошное убранство комнаты несколько раздражало непогрешимостью вкуса: серовато-молочные занавеси, вкрапления розоватого шелка, атлас приглушенных тонов, тарелки севрского фарфора на стенах и невероятное количество орхидей. Посреди гостиной стояла Дестини Мед в узком платье без рукавов и с норковым воротником. Она была явно не рада инспектору Фоксу.

— Как мило, как мило, что вы пришли, — сказала она, протягивая руку Аллейну то ли для поцелуя, то ли для пожатия. — Здравствуйте, — бросила она Фоксу.

— Итак, мисс Мед, — деловито начал Аллейн, — в чем дело? — Он напоминал себе повзрослевшего Гамлета.

— Пожалуйста, садитесь. Пожалуйста. Я так ужасно расстроена, мне просто необходим ваш совет.

Аллейн сел, куда ему было указано, в кресло со стеганой обивкой из розового бархата. Мистер Фокс занял самое простенькое из кресел, а мисс Мед опустилась на диван, подобрала ноги, стройные и ухоженные, облокотилась на валик дивана и воззрилась на Аллейна. Ее волосы, выкрашенные в иссиня-черный цвет для роли «смуглой леди», с правой стороны свисали занавеской, наполовину скрывая щеку. Она подняла руку к щеке, но отдернула, словно боялась обжечься. С левой стороны волосы были зачесаны за ухо, украшенное массивной бриллиантовой серьгой.

— Все так сложно, — произнесла она.

— Может быть, ударим прямой наводкой?

— Ударим? О, я понимаю. Да-да. Я должна перейти к делу, да?

— Если не трудно.

Она по-прежнему не сводила глаз с Аллейна.

— Это касается… — начала она, и в ее голосе прозвучало явное недовольство присутствием Фокса. — Это касается МЕНЯ.

— Вас?

— Да. Боюсь шокировать вас своей откровенностью… О нет, зачем я так сказала? Кто, как не вы, может понять… — она описала рукой круг — …все. Я знаю, вы можете. Я бы не пригласила вас сюда, если бы это было не так. Понимаете, мне больше не к кому обратиться.

— О, неужели?

— Да-да, это правда, — с жаром повторила Дестини. — Совершенно не к кому. Я в полной растерянности. Казалось, все шло по совершенно естественному и неизбежному пути. Потому что — я знаю, вы согласитесь со мной — человек не должен противиться неизбежному. Существует судьба, и когда в нашей жизни произошли перемены, мы оба, он и я, смело пошли им навстречу. Мы были, — неожиданно добавила она, — словно Антоний и Клеопатра. Я забыла нужную строчку. Кажется даже, из постановки ее выкинули, но она точно объясняет суть дела, и я говорила ему об этом. Ах, Клеопатра, — задумчиво произнесла Дестини, и такова была ее красота и профессиональные навыки (впрочем, удачная поза тоже способствовала метаморфозе), что она на долю секунды предстала перед своими гостями коварной царицей Нила. — Но теперь, — недовольным тоном продолжала она, указывая на коробку с сигаретами, до которой не могла дотянуться с дивана, — он стал таким странным и жестоким, я просто не узнаю его. Я в шоке. И, как я вам уже говорила по телефону, мне страшно.

Когда Аллейн наклонился вперед, поднося ей зажигалку, ему почудилось, что мисс Мед смотрит на него настороженно, словно оценивая произведенное ею впечатление, но она моргнула и одарила его взглядом, который можно было отнести к шедеврам драматического искусства.

— Мисс Мед, мы хотели бы услышать более точные объяснения, — сказал Аллейн. — Скажите, почему и кого именно вы боитесь?

— Как же не бояться? Он перешел все мыслимые границы. Явился почти без предупреждения; конечно, у него есть свой ключ, и, как назло, моя прислуга сегодня выходная. А потом, после всего, что между нами произошло…

Она повернула голову и великолепным жестом откинула волосы с правой щеки, предоставив ее Аллейну для обозрения.

— Смотрите, — сказал она.

Сомнений быть не могло, мисс Мед получила довольно сильный удар в челюсть. Она вынула серьгу из правого уха, но от нее на шее осталась царапина, щека начала распухать и покраснела.

— Что вы скажете на это? — спросила она.

— Неужели это сделал Гроув! — воскликнул Аллейн.

Дестини уставилась на него. Что было в ее взгляде: жалость? презрение? или всего лишь изумление? Ее губы дрогнули, и она рассмеялась.

— Милый вы мой, — сказала она. — Гарри? Да он и мухи не обидит. Нет-нет, мой дорогой, это Маркус Найт. Его знак.

Аллейн переваривал информацию, а мисс Мед, явно забавляясь, наблюдала за ним.

— Вы не поведаете нам, — произнес он наконец, — что вызвало ссору? Я хочу сказать, почему именно сегодня? Насколько я знаю, вы с Найтом расстались.

— Я рассталась, — ответила Дестини, — по он, как видите, нет. Это страшно усложняет жизнь. И потом, он все время отказывался отдавать ключ. Сейчас, правда, отдал. Швырнул им в меня. — Она рассеянным взглядом обвела гостиную. — Бросил, не глядя, и, наверное, что-нибудь разбил. Он такой эгоист.

— Так что же, по-вашему, послужило причиной взрыва?

— Ну… — Она отпустила волосы, и те вороновым крылом прикрыли щеку. — Разное. Гарри, конечно, доводил его до бешенства. Со стороны Гарри это было нехорошо, я постоянно твердила ему, чтобы он перестал. А потом эта история с орхидеями вчера вечером. Ужасно неловко получилось.

— С орхидеями? — Аллейн перевел взгляд на великолепный букет в венецианской вазе.

— Да, — подтвердила Дестини. — Васс прислал мне их во время спектакля. Я сунула визитную карточку за декольте, ну знаете, как делали викторианские куртизанки, и в самой длинной любовной сцене Маркус заметил ее и выхватил, я даже не успела глазом моргнуть. Он бы не так разозлился, если бы они не поскандалили на яхте тыщу лет назад. Он прежде не догадывался, что я настолько хорошо знаю Васса. Лично, я имею в виду. Васси не хотел афишировать наше знакомство, и я уважаю его желание. Я понимаю. Мы просто встречаемся иногда без всякой помпы. Он поразительно умный человек.

— Васси? Васс?

— На самом деле, Василий. Я зову его Васс. Мистер Кондукис.

Глава десятая

Понедельник

1

Когда Фокс и Аллейн выходили от мисс Мед, внизу, в подъезде, они столкнулись с невысоким пожилым человеком в старомодном пальто и бесформенной шляпе. В руках у него был большой конверт, он, казалось, сверял по нему адрес.

— Простите, джентльмены, — сказал он, притрагиваясь к полям шляпы, — вы не знаете, случайно, проживает ли здесь некая дама по имени Мед? Номер дома вроде бы правильный, но я не вижу ни таблички с именем, ни какого иного указателя.

Фокс ответил ему, и мужчина поблагодарил.

— Когда они вышли на улицу, Аллейн спросил:

— Вы узнали его?

— Мне кажется, я его где-то встречал, — ответил Фокс. — Кто он? Похож на бродягу.

— Он и есть бродяга. Это мистер Гримбол, который лет двадцать назад весьма преуспевал в подпольном игорном бизнесе.

— Господи помилуй! — отозвался Фокс. — Ну и память у вас!

— Разве Перегрин Джей не говорил, что Мед азартный игрок?

— Черт меня побери! Подумать только! Мало всего, так еще и притоны! Интересно, знает ли мистер Кондукис… — И Фокс разразился возмущенными восклицаниями праведника.

— Мистером Кондукисом мы займемся лишь через полтора часа, — остановил его излияния Аллейн. — Перестаньте кудахтать и садитесь в машину. Доедем до ближайшего телефона и позвоним в управление. Возможно, есть новости.

— О мальчике?

— Да, да. О мальчике. Поехали.

От телефонной будки к машине Фокс возвращался умеренно быстрым шагом.

— Только что позвонили из больницы, — сказал он. — Они полагают, что мальчик приходит в себя.

— Гоните что есть мочи, — бросил Аллейн шоферу, и через пятнадцать минут в сопровождении медсестры и дежурного врача они вошли в палату детской хирургии больницы св. Теренсия, где за ширмами лежал Тревор.

Констебль Грантли вновь заступил на дежурство. Увидев Аллейна, он поспешно освободил стул. Аллейн сел.

— Что-нибудь есть?

Грантли показал ему блокнот.

— «Это красивая перчатка, — прочел Аллейн, — но она не согревает мне руку. Снимите ее».

— Он это сказал?

— Да, сэр. Больше ничего, сэр. Только это.

— Строчка из его роли.

Глаза Тревора были закрыты, он ровно дышал. Сестра убрала ему волосы со лба.

— Он спит, — сказал врач. — Его нельзя будить. Возможно, когда он проснется, с ним будет все в порядке.

— Если не считать провала в памяти?

— Верно.

Десять минут прошли в почти полной тишине.

— Мам, — произнес Тревор. — Эй, мам. — Он открыл глаза и уставился на Аллейна. — В чем дело? — спросил он и увидел форму Грантли. — Легавый. Я ничего такого не сделал.

— Не беспокойся, — сказал врач. — Ты упал и сильно расшибся, и мы за тобой ухаживаем.

— А-а, — выдохнул Тревор и закрыл глаза.

— Черт, опять заснул, — рассеянно прошептал Грантли. — Вот те здрасьте.

— Потише, — шикнул на него Фокс.

— Простите, мистер Фокс.

— Можно с ним поговорить? — осведомился Аллейн.

— Его нельзя тревожить. Если это так важно…

— Важнее быть не может.

— Полицейская ищейка, — произнес Тревор.

Аллейн обернулся и увидел, что мальчик смотрит на него.

— Точно, — сказал он. — Мы с тобой раньше встречались.

— Да. А где?

— В «Дельфине». Наверху, в бельэтаже.

— Да, — слабым голосом отозвался Тревор, стараясь выдерживать «крутую» интонацию. В его глазах мелькнуло сомнение, он нахмурился. — В бельэтаже, — повторил он, запинаясь.

— Чего там только не происходит, в бельэтаже, правда?

Самодовольным тоном, но по-прежнему не слишком уверенно Тревор произнес:

— И не говорите. Повсюду в театре такое происходит.

— «Жах»?

— Да. Жах, — подтвердил он и усмехнулся.

— Здорово ты заморочил Джоббинсу голову.

— А то.

— Что ты делал?

Растянув губы, Тревор издал воющий звук: «У-у-и-и».

— Подражал привидениям, — сказал он. — Понятно?

— А что еще?

Наступила продолжительная пауза. Грантли поднял голову. В глубине палаты, за ширмами, звякнула тележка.

— Дз-и-м-м.

— Это их совсем сразило, — сказал Аллейн.

— И не говорите. Такое началось! Куда там!

— Как ты это делаешь? Просто губами?

Врач сделал шаг к кровати. Сестра, строго поглядывая на Аллейна, кашлянула.

— Вам не нравится? — спросил Тревор. — Моя мама играет на электрогитаре. — И добавил с озадаченным видом: — Эй! И за это меня ударили? Или как?

— Ты упал, но немножко позже. Ты помнишь, куда ты пошел, после того как хлопнул дверью служебного входа?

— Нет, — раздраженно ответил Тревор. Он вздохнул и закрыл глаза. — Сделайте одолжение, отцепитесь от меня, — сказал он и снова уснул.

— Боюсь, на этом все. — Врач был настроен решительно.

— Можно вас на два слова? — обратился к нему Аллейн.

— Да, конечно. Сестра, вы знаете, что делать. С мальчиком все идет нормально.

— Держите ухо востро, Грантли, — бросил Аллейн.

Врач провел его в кабинет, расположенный у входа палату Доктор был молод, и, хотя он ревностно исполнял свои обязанности, ситуация явно интриговала его.

— Послушайте, — начал Аллейн, — я хотел бы услышать ваше беспристрастное профессиональное мнение. Вы полагаете, что мальчик вряд ли помнит то, что непосредственно предшествовало падению. Но сможет ли он вспомнить события последних нескольких минут?

— Может быть. Глубина «провала» непредсказуема.

— Вам не показалось, что еще чуть-чуть, и он бы вспомнил?

— Трудно сказать. У меня сложилось впечатление, что ему не хватает сил напрячься и вспомнить.

— А если столкнуть его лицом к лицу с человеком, напавшим на сторожа, он узнает его и вспомнит то, чему был свидетелем?

— Не знаю. Я не специалист по амнезии или по последствиям мозговой травмы. Спросите кого-нибудь другого. — Врач поколебался и медленно произнес: — Вы хотите знать, окажет ли шок при виде нападавшего стимулирующее воздействие на память мальчика?

— Мне нужно, чтобы он вспомнил, как напали не на него, но на Джоббинса. Возможно, это воспоминание не так уж глубоко запрятано, возможно, оно близко к краю провала.

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— Вы позволите перевести мальчика в отдельную палату, скажем, завтра, и навестить его троим или максимум четверым посетителям? Они зайдут один за другим, каждый не задержится более пяти минут.

— Нет. Мне очень жаль, но пока рано.

— Послушайте, — сказал Аллейн. — Если честно, разве это может повредить?

— Я не имею права отдать такое распоряжение.

— А кто имеет?

Врач выдохнул весьма известное имя.

— Он сейчас в больнице?

Врач посмотрел на часы.

— Только что окончилось совещание глав отделений. Видимо, он у себя.

— Попробую сразиться с ним. Где его кабинет?

— Да, но послушайте…

— Черт побери! — воскликнул Аллейн. — Я умею молоть языком не хуже него. Покажите дорогу, будьте любезны.

2

Десять минут пятого, — сказал Аллейн, сверяясь с Биг Беном. — Неплохо бы подвести кое-какие итоги.

Они снова сидели в машине.

— Вы договорились о представлении в палате мальчика, мистер Аллейн?

— О да. Великий махараджа оказался тишайшим человеком и к тому же давним знакомым. Замечательный пример того, как действуют старые школьные связи, которые так ненавидит Гарри Гроув. Должен заметить, я понимаю Гарри. Мы пошли в палату, он осмотрел Тревора. Тот не спал, просиял, как медный пятак, выпендривался изо всех сил и требовал хороший обед. Эксперт решил вопрос в нашу пользу. Мы можем привести гостей завтра в полдень. Не во время часов посещения. Попросим Перегрина Джея известить актеров и составить расписание. На этой стадии я пока не хочу вмешиваться. Мы прибудем прямо на представление. Джей должен будет сказать им правду: мальчик не помнит, что произошло, но есть надежда, что встреча с остальными членами труппы возбудит цепь ассоциаций, которая приведет к восстановлению памяти.

— Одному из них эта затея не понравится.

— Верно. Но отказаться от визита в больницу нельзя, не вызвав подозрения.

— Нервишки могут подвести, и малый даст деру. Никогда не знаешь, что могут выкинуть люди с таким темпераментом, — сказал Фокс. — Хотя мы постарались себя обезопасить.

— Если кого и подведут нервишки, то только не мисс Дестини Мед. Что вы думаете о сцене в ее гостиной, Фокс?

— Ну, начать с того, что дамочка была очень раздосадована моим присутствием. По моему мнению, мистер Аллейн, она плохо представляла себе, что означает опека полиции, и воображала, что вы просто-напросто явитесь с частным визитом. А уж как она вас завлекала? На сто миль невооруженным глазом было видно.

— Посдержаннее, Фокс.

— Дальше, из ее слов получается, что мы разминулись с мистером Найтом на какие-нибудь несколько секунд. Выходит, он ей позвонил и оскорбил до такой степени, что она решила вызвать вас. Однако он не заставил себя ждать и явился, пока она еще с вами разговаривала.

— И между ними началась дикая ссора, в результате которой Найт украсил щеку мисс Мед синяком. После чего он громко хлопнул дверью, а мы упустили его, опоздав на пару минут.

— Похоже, ей в голову не пришло позвонить мистеру Гроуву и попросить о защите, — заметил Фокс. — Только о вас вспомнила.

— Полагаю, как раз в эту минуту она звонит Гроуву. Надеюсь, он знает, как с ней управляться.

— Есть только один способ управиться с дамами такого типа, — сказал Фокс. — Я не о синяках и фингалах говорю. Гроув наверняка его знает.

— Через полчаса мы будем беседовать с Кондукисом, Фокс, и вряд ли разговор получится легким.

— И я того же мнения, черт возьми, — с чувством согласился Фокс. — А как насчет орхидей и их неафишируемых встреч время от времени? Эй! — воскликнул он. — Знает ли мистер Гроув о мистере Кондукисе и знает ли мистер Кондукис о мистере Гроуве?

— Который, заметьте себе, является дальним родственником мистера Кондукиса. Л кто их разберет, Фокс. Пока ясно лишь одно: Найт знает о том и другом и ведет себя соответственно: рвет страсть в клочья.

— Уму непостижимо, как члены этой шайки уживаются друг с другом… Заявления об увольнении должны бы сыпаться на администрацию, как листья осенью. Но, как они любят повторять, «представление продолжается».

— И очень удачное представление, — заметил Аллейн, — с выигрышными ролями и хорошей прессой. Но я думаю, даже они не стерпят, когда разбой дойдет до предела.

— Зачем мы едем к мистеру Кондукису, задаю я себе вопрос, — рассуждал Фокс. — Под каким соусом мы себя подадим? Разве он имеет отношение к расследованию?

— Поскольку он был в театре и знает комбинацию замка, то имеет.

— Возможно.

— Он мне представляется очень странным персонажем, Фокс. Холоден как рыба, но далеко не столь бесчувствен. Никаких сведений о прошлом, ни о происхождении богатства, ни даже о национальности. Паспорт у него британский. Он унаследовал одно состояние и сделал бог ведает сколько еще, каждое вдвое больше предыдущего. Большую часть времени он проводил за границей, а также на «Каллиопе», пока она не треснула пополам у него под ногами в густом тумане. Это случилось шесть лет назад. Что вы думаете о меню, которое видел у него Джей?

— Удивительное совпадение, если Джей не ошибся. Имена двух человек, связанных с нашим делом.

— Мы можем проверить список пассажиров в архиве. Но на самом деле это не такое уж совпадение. Люди в мире Кондукиса предпочитают держаться тесной богатой компанией. После катастрофы, разумеется, велось расследование, но Кондукис не смог в нем дать показания. Он лечился в санатории на Лазурном берегу, страдая от физического перенапряжения и сильного шока.

— Возможно, — предположил Фокс, — отсюда и пошли его странности.

— Возможно. Он действительно ненормальный, что верно, то верно. Рассказ Джея о его поведении в то утро… Черт меня побери, — вдруг произнес Аллейн, — со всеми потрохами!

— Что опять? — невозмутимо осведомился Фокс.

— Может быть, все это сентиментальная чушь, но тем не менее послушайте.

Фокс выслушал.

— Что ж, — сказал он, — вы все время повторяете, что не надо фантазировать, но ваши выдумки мне всегда кажутся надежнее любых фактов. Хотя эта, последняя, вряд ли приблизит нас к аресту преступника.

— Как знать, Фокс, как знать.

Они поговорили еще минут пять, проглядывая заметки Перегрина, затем Аллейн посмотрел на часы и заявил, что им пора ехать. На полпути к Друри-плейс он спросил:

— Вы проверили весь реквизит в театре? Никаких музыкальных инструментов?

— Ни единого.

— Джей мог бы заставить Уилла распевать свои стихи вместо серенады перед «смуглой леди», аккомпанируя себе на лютне. Но он этого не сделал.

— Возможно, мистер Найт не умеет петь.

— Вот тут вы, наверное, правы.

Они въехали на Парк-лейн и свернули к Друри-плейс.

— Думаю, точкой опоры для нас станут заметки Перегрина Джея. Я собираюсь уцепиться за них, как в свое время цеплялся за спасательный плот мистер Кондукис.

— Я все-таки не совсем понимаю, какой линии мы будем придерживаться, — не унимался Фокс.

— Линию мы позволим ему выбрать самому, — ответил Аллейн. — Для начала. Идемте.

Мосон впустил их в дом, блиставший ненавязчивым великолепием, и бледный молодой человек вышел им навстречу. Аллейн припомнил его по своему первому визиту. Молодой человек был секретарем Кондукиса.

— Мистер Аллейн. И мистер… э?

— Инспектор Фокс.

— Да. Здравствуйте. Мистер Кондукис ждет вас в библиотеке. Он очень расстроен случившимся. Ужасно расстроен, особенно из-за мальчика. Разумеется, мы послали цветы и прочее в таком роде и находимся в постоянном контакте с театром. Несомненно, мистер Кондукис сделает все, что в его силах. Что ж, пройдемте? Возможно, вы найдете его несколько странным сегодня, мистер Аллейн. Он страшно переживает.

По коврам, заглушавшим шага, они прошли к двери библиотеки. Часы мелодично пробили шесть.

— К вам старший офицер полиции Аллейн и инспектор Фокс, сэр.

— Да, спасибо.

Мистер Кондукис стоял в дальнем углу библиотеки. Видимо, в ожидании посетителей он смотрел в окно. В вечернем свете длинная комната напоминала кабинет какого-нибудь академика прошлого столетия. Изысканная мебель принадлежала к разным периодам, но создавала общее впечатление утонченной старины и строгости. Мистер Кондукис вполне вписывался в интерьер. Он мог бы служить живым воплощением могущества и богатства.

Когда, повернувшись, мистер Кондукис двинулся им навстречу, Аллейн подумал, уж не болен ли хозяин дома, или же на его лицо просто падает свет, отраженный от стен цвета зеленых яблок. В петлице его пиджака благоухала гардения, а из нагрудного кармашка высовывался уголок малинового шелкового платка.

— Добрый вечер, — сказал мистер Кондукис. — Спасибо, что нашли время зайти ко мне, рад новой встрече с вами.

Он протянул руку, большую и белую. Однако рукопожатие оказалось мимолетным, мистер Кондукис поспешно отдернул руку.

Вошел Мосон, неся поднос с напитками. Поставив поднос на столик, он задержался на секунду и, поймав взгляд хозяина, удалился.

— Вы выпьете, — утвердительным тоном произнес мистер Кондукис.

— Спасибо, нет, — отказался Аллейн. — К сожалению, мы на службе. Но вы не смотрите на нас, угощайтесь.

— Я категорически не пью, — сказал Кондукис. — Присядем?

Они сели, утонув в малиновых кожаных креслах.

— Вы дали понять, что желаете нас видеть, сэр, — сказал Аллейн, — но в любом случае мы просили бы о встрече. Видимо, лучше всего начать с вопросов, которые могли возникнуть у вас по поводу этого прискорбного дела, а затем, с вашего позволения, мы хотели бы уточнить некоторые моменты, интересующие нас.

Мистер Кондукис поднес ко рту сложенные замком ладони и глянул поверх них на Аллейна. Затем он уставился на свои пальцы. «Наверное, так он выглядит, когда просчитывает в уме свои гигантские сделки», — подумал Аллейн.

— Я очень озабочен случившимся, — сказал мистер Кондукис. — Театр — моя собственность, его деятельность находится под моим контролем. Я профинансировал постановку. Перчатки и документы принадлежат мне. Следовательно, я имею полное право на получение подробных сведений от вашего департамента или в данном случае, поскольку делом занимаетесь вы, от вас.

Говорил он безоговорочно властным и авторитетным тоном. Аллейн вдруг ощутил огромную внутреннюю силу, исходившую от человека, сидящего напротив него.

— Боюсь, я не уполномочен делать подобные заявления по требованию частных лиц, — с необыкновенной дружелюбностью возразил Аллейн, — даже если они являются владельцами предприятия или собственности, особенно в случае смертельного исхода и подозрения на применение насилия, случившихся на территории собственности. Но с другой стороны, я, как уже говорил, буду рад выслушать любые вопросы, которые вы мне пожелаете задать.

И подумал: «Он как ящерица или хамелеон, короче, как животное, которое почти не мигает. Никогда не знаешь, когда последует бросок».

Мистер Кондукис не выразил ни согласия, ни возражения. Судя по его реакции, можно было предположить, что он вообще не слышал Аллейна.

— Вы считаете, — произнес он, — что смертельный исход и травма мальчика вызваны актом насилия?

— Да.

— И совершил его один и тот же человек?

— Да.

— У вас имеется обоснованное мнение, почему он это сделал?

— Мы пришли к некоей рабочей гипотезе.

— В чем она состоит?

— Я могу лишь сказать, что оба нападения явились следствием самозащиты.

— Самозащита человека, застигнутого в момент кражи?

— Видимо, да.

— Вы знаете, кто этот человек?

— Почти уверен, что знаю. Но утверждать наверняка не могу.

— Кто он?

— Об этом в интересах следствия я должен умолчать. Пока.

Мистер Кондукис в упор посмотрел на Аллейна, если взгляд абсолютно ничего не выражающих глаз, направленный на объект, можно назвать «взглядом в упор».

— Вы говорили, что хотели встретиться со мной? Зачем?

— По нескольким причинам. Первая касается вашей собственности — перчатки и документов. Как вам известно, их нашли, но, думаю, вы должны знать, как обстояли дела на самом деле.

И Аллейн поведал мистеру Кондукису историю о Джереми Джонсе и подмене. Он мог бы поклясться, что хозяин дома воспринял его рассказ со сладостным облегчением, словно преступник, услышавший об отсрочке приговора. Толстые белые пальцы разжались. Кондукис издал долгий, едва слышный вздох.

— Вы арестовали его?

— Нет. Разумеется, мы забрали перчатку. Она сейчас в сейфе Скотленд-ярда вместе с документами.

— Удивительно, как вы, суперинтендант уголовного розыска, могли хотя бы наполовину поверить его россказням.

— Тем не менее я склонен верить Джонсу.

— Тогда я склонен думать, что вы либо невероятно глупы, либо беспричинно уклончивы, и в любом случае некомпетентны.

Атака удивила Аллейна. Он не ожидал, что противник с неподвижными, почти немигающими глазами столь скоро перейдет к нападению. Словно почувствовав его реакцию, мистер Кондукис переложил одну ногу на другую и произнес:

— Я слишком сурово выразился, прошу прощения. Позвольте объяснить мою точку зрения. Разве вы не видите, что история, сочиненная Джонсом, — вынужденный экспромт? Он не подменял настоящую перчатку поддельной полгода назад. Он убил Джоббинса, был замечен мальчиком и попытался убить и его. В стычке он потерял копию, но, если бы ему не помешали, несомненно, положил бы ее в сейф, а настоящую перчатку он забрал и отнес в банк.

— Предварительно упаковав с тщательной предосторожностью в четыре слоя обертки и поместив в отдельную коробку, запечатав ее?

— Он мог сделать это ночью, прежде чем Джей вернулся домой.

— Мы можем порасспросить служащих в банке. Джонс говорит, что он клал перчатку на хранение шесть месяцев назад в присутствии свидетеля.

— Свидетель мог не знать, что сверток пуст.

— По более глубокому размышлению, — сказал Аллейн, — уверен, вы придете к выводу, что ваша теория несостоятельна. Она ведь и впрямь несостоятельна.

— Почему?

— Вам пояснить, сэр? Если, как Джонс утверждает, он забрал перчатку шесть месяцев назад и не собирался пока признаваться в обмане, у него не было ни малейшей необходимости в дальнейших действиях. Если мысль о краже пришла ему в голову недавно, он прекрасно мог бы совершить подмену во время извлечения реликвий из театрального сейфа, ответственным за которое наверняка бы назначили его. У него не было никакой нужды прокрадываться глубокой ночью в театр и рисковать быть пойманным. Да и зачем, скажите на милость, полгода назад он связался с крючкотворами из банка? Только для того, чтобы арендовать сейф и положить туда «куклу»?

— Он фанатик. Он прислал мне письмо с пространными рассуждениями о продаже вещей американским заказчикам. Он даже пытался, как мне сказали, добиться встречи со мной. Мой секретарь может показать вам письмо. Оно в высшей степени экстравагантно.

— Мне было бы интересно взглянуть на него.

Последовала короткая пауза. «Он грозный противник, но менее стойкий, чем я ожидал. Он сдает позиции».

— У вас есть еще вопросы? — осведомился Аллейн.

Неизвестно, являлись ли неожиданные паузы одним из стратегических приемов мистера Кондукиса. Как бы то ни было, в ответ на вопрос он погрузился в молчание, которое Аллейн выдержал с невозмутимым спокойствием. Освещение в длинной зеленой комнате изменилось, небо за окнами потемнело. Там, у окна, сидя за антикварным столиком, Перегрин Джей впервые увидел документы и перчатку. А напротив, с левой стороны у стены, под картиной — наверняка кисти Кандинского — стояло бюро времен Людовика …надцатого, из которого мистер Кондукис извлек реликвии. Фокс, сидевший поодаль и, как обычно, совершивший маленькое чудо и став невидимкой, негромко покашлял.

Мистер Кондукис пошевелился.

— Я хотел бы получить информацию о дальнейшем представлении пьесы и ситуации с актерами.

— Как я понимаю, сезон будет продолжаться. Мы ни в коей мере не собираемся препятствовать работе театра.

— Воспрепятствуете, если арестуете члена труппы.

— Его или ее заменит дублер.

— Ее, — произнес мистер Кондукис голосом напрочь лишенным всякой интонации. — О дамах, разумеется, речь идти не может.

Он подождал ответа, но Аллейн решил, что теперь его очередь держать паузу, и промолчал.

— Мисс Дестини Мед звонила мне, — продолжал мистер Кондукис. — Она чрезвычайно расстроена случившимся. Она сказала, что вы навестили ее сегодня днем, в результате чего она сейчас пребывает в совершенном изнеможении. Уверен, нет никакой необходимости доводить ее до такого состояния.

Аллейн на секунду представил себе, какова была бы реакция мистера Кондукиса, если бы он и Фокс разразились в ответ громким смехом.

— Мисс Мед отнеслась к нашему визиту с пониманием и была изумительно откровенна. Мне жаль, что беседа утомила ее.

— Мне больше нечего сказать.

Мистер Кондукис встал. Аллейн тоже.

— Боюсь, у меня есть, — сказал он. — Я на службе, сэр, и это расследование.

— Я ничем не могу помочь расследованию.

— Когда мы убедимся в этом, мы оставим вас в покое. Лучше решить наши проблемы здесь, а не в Скотленд-ярде, не правда ли?

Мистер Кондукис подошел к подносу с напитками и налил себе стакан воды. Затем вынул из кармана жилета миниатюрную золотую коробочку, вытряхнул на ладонь таблетку, проглотил ее и запил водой.

— Извините, — сказал он. — Время приема лекарства.

«Язва?» — подумал Аллейн.

Мистер Кондукис обернулся к нему.

— Разумеется, я всегда готов помочь вам и лишь сожалею, что не в состоянии быть хотя бы в малейшей степени полезным. Восстановлением «Дельфина» и последующей эксплуатацией театра я руководил через доверенных лиц. Если не считать знакомства и единственной непродолжительной беседы с мистером Джеем, я, в сущности, лично не контактировал с членами администрации и труппы.

— За исключением, возможно, мисс Мед.

— Именно так.

— И мистера Гроува.

— Я был знаком с ним прежде. Он должен навестить меня сегодня.

— Кажется, вы состоите с ним в родстве?

— В отдаленном.

— Так он и сказал, — непринужденно продолжал Аллейн. — Кажется, мистер Маркус Найт тоже был вам представлен?

— Почему вы так решили?

— Перегрин Джей узнал его автограф на меню, которое вы уничтожили на глазах мистера Джея.

— Молодой человек был не в себе в то утро.

— Вы хотите сказать, сэр, что он ошибся и Найта не было среди ваших гостей на «Каллиопе»?

После долгой паузы Мистер Кондукис ответил:

— Он был моим гостем. Вел себя неприлично. Вообразил, что им пренебрегают, и устроил скандал. Я предложил ему покинуть яхту в Вильфранше.

— И таким образом он избежал катастрофы.

— Да.

Мистер Кондукис снова сел, на сей раз на стул. Он сидел, выпрямив спину, но, словно сообразив, что его поза производит впечатление напряженности, скрестил ноги и сунул руки в карманы брюк. Аллейн стоял в нескольких шагах от него.

— Я собираюсь задать вопрос, — сказал он, — который может оказаться чрезвычайно неприятен вам. Я хочу услышать о карнавальной ночи на борту «Каллиопы».

Аллейну приходилось видеть людей, сидевших в той особого рода неподвижности, которая напала теперь на мистера Кондукиса. Так сидят в камерах в здании суда, ожидая возвращения присяжных. Во времена, когда применялась смертная казнь, по рассказам тюремных надзирателей, так сидели люди в ожидании отсрочки приговора. Аллейн видел легкие ритмичные движения шелкового малинового платка и слышал дыхание мистера Кондукиса, каким бы бесшумным оно ни было.

— Это случилось шесть лет назад, не так ли? — начал Аллейн. — И в ночь карнавала произошла катастрофа.

В знак согласия мистер Кондукис на секунду прикрыл глаза, но не проронил ни слова.

— Была среди ваших гостей на яхте миссис Констанция Гузман?

— Да, — равнодушным тоном ответил Кондукис.

— Вы сказали мистеру Джею, что купили шекспировские реликвии шесть лет назад.

— Правильно.

— Были ли они с вами на борту яхты?

— Почему вы так решили?

— Потому что Джей нашел под перчаткой обеденное меню с «Каллиопы». Ему показалось, что в заглавии стояло «Вильфранш». То самое меню, которое вы сожгли в камине.

— Меню, видимо, случайно попало в письменный прибор. Оно неприятно напомнило о злосчастном путешествии.

— Значит, письменный прибор и его содержимое были на яхте?

— Да.

— Могу я спросить почему, сэр?

Мистер Кондукис пошевелил губами, затем сжал их и снова пошевелил.

— Я купил их у… — он с резким звуком прочистил горло — …у человека, бывшего на яхте.

— Можно ли узнать, кто этот человек?

— Я забыл.

— Забыли?

— Не помню его имени.

— Это был Найт?

— Нет.

— Существуют морские архивы, мы можем справиться в них. Не молчите, пожалуйста.

— Он был членом команды. Он попросил меня о встрече и показал письменный прибор, который хотел продать. Ему он достался, как я понял, от хозяйки меблированных комнат. Я решил, что содержимое почти наверняка ничего не стоит, но все же дал ему денег, столько, сколько он запросил.

— И сумма составила?..

— Тридцать фунтов.

— Что стало с этим человеком?

— Утонул, — глухим сдавленным голосом ответил мистер Кондукис.

— Каким же образом письменный прибор и его содержимое оказались спасены?

— Ума не приложу, какой фантастический поворот мысли заставил вас вообразить, что все это имеет отношение к расследованию.

— Я надеюсь доказать вам, что имеет. Уверен, что связь существует.

— Письменный прибор был со мной на палубе. Я показывал его содержимое некоторым моим гостям, мне было интересно узнать их мнение.

— Миссис Гузман видела реликвии?

— Возможно.

— Она заинтересовалась?

Выражение, промелькнувшее на лице мистера Кондукиса, Аллейн позже охарактеризовал как «сугубо деловое».

— Она коллекционер.

— Не высказывала ли она желания купить их?

— Высказывала. Но я был не склонен продавать.

Аллейну вдруг пришло в голову любопытное соображение.

— Скажите, — спросил он, — вы и ваша собеседница были в карнавальных костюмах?

Мистер Кондукис глянул на него с презрительным недоумением.

— Миссис Гузман была, кажется, в андалузском наряде. На мне было домино поверх вечернего костюма.

— Вы оба были в перчатках?

— Нет! — громко произнес Кондукис и добавил: — Мы играли в бридж.

— На ком-нибудь из гостей были перчатки?

— Дурацкий вопрос. Возможно, на ком-нибудь были.

— Экипаж тоже был в карнавальных костюмах?

— Разумеется, нет!

— Стюарды?

— Одеты как лакеи в восемнадцатом веке.

— В перчатках?

— Не помню.

— Почему вы так не любите светлые перчатки, мистер Кондукис?

— Понятия не имею, — затаив дыхание произнес тот, — к чему вы клоните.

— Вы сказали Перегрину Джею, что терпеть их не можете.

— Личное предубеждение, я не могу объяснить его.

— Не обеспокоили ли вас в ночь катастрофы чьи-то руки в перчатках? Мистер Кондукис, вам нездоровится?

— Я… Нет, нет, я здоров. Вы настойчиво расспрашиваете об эпизоде, прискорбном для меня, трагическом эпизоде, который я болезненно пережил и который потряс меня до основания.

— Я не стал бы этого делать, если бы мог. Боюсь, я должен продолжать. Будьте добры, расскажите подробнее, что случилось в момент катастрофы с вами и людьми, находившимися рядом или появившимися рядом позднее?

На мгновение Аллейну показалось, что Кондукис откажется отвечать, разразится криком или просто выйдет из комнаты, предоставив их самим себе. Однако он не сделал ничего подобного. Бесцветным монотонным голосом он принялся быстро перечислять известные факты. Он говорил о тумане, о неожиданном появлении танкера перед «Каллиопой», о разрушении яхты. Он говорил о пожаре, о нефтяной пленке на воде и о том, как он вдруг увидел внизу прямо под собой деревянный плот из плавательного бассейна и как палуба пошла вертикально вверх, и он заскользил по ней и очутился на плоту.

— Письменный прибор по-прежнему был при вас?

Аллейн правильно угадал. Кондукис сжимал его под мышкой, по-видимому совершенно бессознательно. Когда он рухнул на плот, прибор оказался под ним, потом у него были синяки. Правой рукой он ухватился за веревочную петлю, находившуюся сбоку. Рядом с плотом возникла миссис Гузман и вцепилась в другую петлю. Аллейн представил себе крупный нос, разинутый рот, мантилью, прилипшую к массивной голове и колыхавшиеся на воде кипу мокрых черных кружев и белое тело.

Рассказ прервался столь же неожиданно, как и начался.

— Все. Нас подобрал танкер.

— Были ли на плоту еще люди?

— По-видимому. Я плохо помню. Я потерял сознание.

— Другие мужчины? Миссис Гузман?

— Видимо. По крайней мере, мне так говорили.

— Должен заметить, вы подвергали себя опасности. Плот не рассчитан на большую нагрузку. Сколько человек он может выдержать?

— Я не знаю, не знаю, не знаю.

— Мистер Кондукис, когда вы увидели руки Перегрина Джея в перчатках, цепляющиеся за край дыры на сцене, и услышали его крик о помощи, его слова о том, что он утонет, если вы его не спасете, не напомнила ли вам эта ситуация…

Мистер Кондукис поднялся и принялся пятиться к бюро, словно человек на кинопленке, прокручиваемой назад. Фокс тоже встал и скользнул ему за спину. Мистер Кондукис вынул из нагрудного кармана шелковый малиновый платок и поднес его ко рту, над верхней губой блестели капельки пота. Лоб также прорезали струйки пота, смуглая кожа на лице натянулась, и отчетливо проступили скулы.

— Замолчите, — сказал он. — Да, замолчите.

Кто-то вошел в дом. В отдалении раздался громкий голос, но слов разобрать было нельзя.

Дверь отворилась, и в библиотеке появился новый посетитель.

— Ты рассказал им! — завопил мистер Кондукис. — Ты предал меня! Клянусь, я жалею, что не убил тебя!

Фокс обхватил его сзади. Кондукис перестал сопротивляться почти сразу.

3

Тревор, по предложению Аллейна, должен был сидеть в постели. Его перевели в отдельную палату, помогли сесть и подоткнули подушками. Через кровать, на уровне живота мальчика, был перекинут столик, чтобы складывать на него подношения визитеров. Состояние Тревора значительно улучшилось, он был склонен покомандовать, правда, пока ему недоставало сил развернуться в полной мере.

Отдельная палата была небольшой, но в углу стояла ширма, за которой находился инспектор Фокс. Он спрятался там прежде, чем привезли мальчика. Его большие ноги в начищенных ботинках прикрывал чемодан Тревора. Аллейн устроился на стуле у кровати.

Заставив Аллейна поклясться в том, что полиция его ни в чем не подозревает, Тревор весьма красноречиво и очень подробно повторил рассказ о своих проделках в опустевшем театре, однако, дойдя до того момента, когда он, находясь в бельэтаже, услышал в отдалении телефонный звонок, не захотел или не смог продолжить повествование.

— Больше я ничего не помню, — с важностью сказал он. — Я потерял сознание. Я получил сотрясение мозга. Доктор говорит, что я был в ужасном состоянии. Послушайте, шеф, а куда я упал? Как все было?

— Ты упал в партер.

— Да ну!

— Правда.

— В партер! С ума сойти! По почему?

— Именно это я и хочу выяснить.

Тревор скосил глаза в сторону.

— Старый Генри Джоббинс меня прищучил? — спросил он.

— Нет.

— Или Чаз Рэндом?

На лице Тревора появилось выражение тайного злорадства, которое, словно отвратительное родимое пятно, портило хорошенькую физиономию мальчика. Тревор хихикнул.

— Чаз от меня на стенку лез. Послушайте, шеф, это Чаз меня уделал, точно вам говорю. Я его достал так, что он света белого не взвидел.

Слушая Тревора, Аллейн машинально отметил про себя, как сквозь тонкий слой дрессировки, полученной в театральной школе, пробивается неистребимая натура уличного мальчишки. Как бы Тревор старательно ни артикулировал гласные, как бы четко ни произносил согласные, Аллейну все равно слышалось «га-а-рю… тэ-ак… шта…». Смысл речей заглушал правильную дикцию.

— Кое-кто из труппы придет навестить тебя, — сказал Аллейн. — Им нельзя надолго задерживаться здесь, но все хотят пожелать тебе скорейшего выздоровления.

— Буду рад, — снисходительно признался Тревор. Он был чрезвычайно доволен собой.

Аллейн еще немного побеседовал с мальчиком, внимательно наблюдая за ним, затем, сознавая, что задуманное мероприятие может окончиться весьма плачевно, сказал:

— Послушай, Тревор, я хочу просить тебя о помощи в очень сложном и важном деле. Если мое предложение тебе не понравится, мы оставим тебя в покое. Но с другой стороны…

Он умолк. Тревор с заносчивым видом посмотрел на него.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — развязно произнес он. — В чем проблема, шеф? Вперед, поехали.

Через десять минут стали появляться посетители, их встречал Перегрин Джей. Накануне Аллейн предупредил его: «Скажите им, что Тревор хотел бы увидеться с каждым на несколько минут, и установите очередность. Соберите их всех в холле в конце коридора».

Посетители принесли подарки.

Первым вошел Уинтер Морис с коробкой глазированных фруктов. Он положил ее на столик и затем встал у изножия кровати. На Морисе был шерстяной костюм в черную и белую клетку и темно-красный галстук. Волосы, аккуратно подстриженные, завивались на лбу и за ушами. Склонив голову набок, он глядел на Тревора.

— Ну-ну, — произнес он. — Наша звезда поправляется. Хорошо быть знаменитым, правда?

Тревор отвечал томно и величественно, но не прошло и пяти минут, как он упомянул о своем агенте, который непременно свяжется с мистером Морисом по поводу компенсации и проследит, чтобы все было в порядке.

— Ну вот, будешь ты еще и об этом беспокоиться, — сказал Морис, уклончиво поглядывая на Тревора. — Мы сделаем все как надо.

— Надеюсь, мистер Морис, — ответил Тревор. Он положил голову на подушку и прикрыл глаза. — Чудно, каким я слабым стал. Ну да это долго не продлится. Мои врачи ходят с такими серьезными физиономиями. Чудаки.

— Ты словно играешь конец первого акта, — сказал Морис. — Но я не должен тебя утомлять.

Он на цыпочках отошел от кровати и, проходя мимо Аллейна, подмигнул — тяжелое белое веко опустилось на глаз.

Джереми Джонс сделал миниатюрные фигурки персонажей пьесы и укрепил их на крошечной сцене.

— Какая красота, — сказал Тревор. — Ох, мистер Джонс, вы не пожалели времени. Положите на столик, пожалуйста.

Джереми поставил игрушку на столик. Тревор смотрел ему в лицо.

— У вас такие ловкие руки, правда, мистер Джонс?

Джереми подозрительно глянул на него, вспыхнул и сказал, обращаясь к Аллейну:

— Я не должен задерживаться.

— Не уходите, — попросил Тревор. — Пока.

Джереми неловко переминался с ноги на ногу, искоса поглядывая на Аллейна и не зная, о чем говорить с больным. Перегрин постучал в дверь, открыл ее, увидев друга, извинился и снова вышел в коридор.

— Я хочу поговорить с мистером Джеем, — заволновался Тревор. — Немедленно! Позовите его обратно.

Джереми вернул Перегрина и, кивнув Аллейну, воспользовался возможностью сбежать. Перегрин был без подарка, поскольку сделал подношение раньше.

— Послушайте, — начал Тревор. — Чего стоит этот малый? Мой дублер. Он играет сегодня вечером?

— Да, с ним все в порядке, — ответил Перегрин. — Роль знает назубок и, похоже, будет выглядеть вполне прилично. Не беспокойся.

Тревор гневно уставился на него.

— А как насчет афиш? Что будет стоять в программках?

— В них будет подписано: «По причине болезни Тревора Вира роль исполняет…» Ну ты знаешь.

— Что пишут в прессе? Мне на дают газет, — ворчливо жаловался Тревор. — И куда только мой агент смотрит? Мама говорит, что мне специально не приносят газеты, не хотят, чтобы я их увидел. Послушайте, мистер Джей…

— Тебе дадут газеты, — вмешался Аллейн.

Перегрин подождал, пока войдет Чарльз Рэндом.

— Если я вам понадоблюсь, — обратился он к Аллейну, — я в коридоре.

Рэндом принес несколько сомнительного вида комиксов.

— Зная твои литературные вкусы, — сказал он Тревору. — Хотя я их не одобряю.

Тревор указал на столик. Когда Рэндом приблизился, мальчик принял лукавый вид.

— Правда, мистер Рэндом, — протянул он, — не стоило так беспокоиться.

Они уставились друг на друга. Рэндом стоял совсем близко от мальчика, он был сдержан, замкнут и насторожен. Тревор взирал на него с несколько нахальным видом.

— У тебя синяк на щеке, — сказал Рэндом.

— Ерунда. Вы бы видели остальное!

— Уймешься хотя бы на некоторое время.

— Точно.

Рэндом медленно повернул голову и взглянул на Аллейна.

— Полиция, я вижу, проявляет большой интерес.

— Обычная процедура, — отозвался Аллейн. — Ничего более.

— В классном исполнении. — Рэндом поспешно отпрянул от Тревора, когда тот захихикал и открыл комикс.

— О, здорово! — воскликнул он. — Это про Жах. 3-з-з-йок! — Он погрузился в чтение.

— Ну что ж, — вздохнул Рэндом, — в таком случае я покидаю вас. Если, конечно, — добавил он, — суперинтендант не захочет арестовать меня.

Тревор, не отрываясь от комикса, произнес:

— С полицией никогда не знаешь, правда? Пока, до скорого.

Рэндом направился к двери.

— Поправляйся поскорее, — пробормотал он.

Тревор поднял глаза и подмигнул.

— Да уж не заставлю себя долго ждать.

Открыв дверь, Рэндом столкнулся на пороге с мисс Брейси. Оба одновременно произнесли: «О, привет», и Рэндом добавил:

— Это все больше становится похоже на французский водевиль. Персонажи заглядывают и выбегают. Потрясающий ритм.

Оба рассмеялись с понимающим видом, и Рэндом вышел.

Герти повела себя так, словно никогда прежде не встречалась с Аллейном. Она сдержанно поздоровалась, явно ожидая, что он оставит ее наедине с Тревором. Аллейн вежливо ответил, предложил стул, стоявший при кровати, призвал Тревора обратить внимание на новую посетительницу и отошел к окну.

— Тебе пришлось повоевать, а, милый? — Мисс Брейси подошла к кровати и положила на столик маленький сверток.

Тревор подставил щеку для поцелуя. Их лица приблизились друг к другу, разъединились, и мисс Брейси опустилась на стул.

— Я не буду долго сидеть, тебя нельзя утомлять, — сказала она. Герти казалась вполне спокойной, и лишь время от времени дергавшийся уголок рта заставил Аллейна предположить, что перед визитом она прибегла к укрепляющему средству. Она вежливо справилась о здоровье Тревора, и тот с энтузиазмом поведал, как он себя чувствует и что принимает. И с важностью отметил, что это самое тяжелое сотрясение мозга, какое когда-либо в этой больнице видели.

— Я вам сейчас такую историю расскажу, закачаетесь, — сказал он. — Я захотел…

Он резко замолчал. На его лице мелькнуло озадаченное выражение.

— Я решил поразвлечься немного, — снова начал он. — Ну вы понимаете, мисс Брейси, просто так, для смеха. Прикалывал старого Джоббинса.

— Да? — отозвалась мисс Брейси. — Ты не должен был так поступать, милый.

— Но, — продолжал Тревор, нахмурясь, — вы же видели, вы ведь там были. Разве нет? — неуверенно добавил он.

Герти старательно избегала взгляда Аллейна.

— Ты все еще не в себе, — сказала она. — Тебе нельзя беспокоиться.

— Но разве вас там не было, мисс Брейси? Внизу? В фойе? Разве нет?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, дорогой.

— Я сам не понимаю. Не совсем уверен. Но вы были там.

— Я пробыла в нижнем фойе в субботу вечером всего несколько минут, — громко сказала она, — как я уже говорила полицейским.

— Да, я знаю, где вы были, — подхватил Тревор. — Но где был я?

— Ты не видел меня. Тебя там не было. Не думай об этом.

— Но я был. Был.

— Я, пожалуй, пойду. — Мисс Брейси поднялась со стула.

— Нет! — почти прокричал Тревор. Он ударил своим маленьким кулаком по столику, и маленькая вселенная Джереми рассыпалась. — Нет! Вы должны остаться, пока я не вспомню.

— Думаю, вам следует остаться, мисс Брейси, — подтвердил Аллейн. — Правда.

Она попятилась от кровати. Тревор слегка вскрикнул.

— Вспомнил! — сказал он. — Вы тогда тоже так делали и смотрели вверх… на него. Смотрели вверх и пятились назад и вроде как хныкали.

— Тревор, замолчи. Замолчи. Ты ошибаешься, ты все забыл.

— Вы всегда так делаете, мисс Брейси. Выслеживаете Гарри. Ведь это же правда, мисс Брейси? Хвостом за ним ходите. Вы вышли из нижнего туалета и посмотрели вверх и увидели его. А потом открылась дверь кабинета и появились мистер Найт и мистер Морис, и вы… вы быстренько смылись, мисс Брейси. И я тоже! Шмыгнул обратно в бельэтаж, никто и не заметил. Вспомнил, — повторил бесконечно довольный собой Тревор, — вспомнил.

— Как ты узнал, что это Гарри? — спросил Аллейн. — Ведь наверху было темно.

— Как я узнал Гарри? По его шикарному пальто. Класс! Такое пальто за милю видно.

— Это неправда, — быстро забормотала Герти. Спотыкающимся шагом она подошла к Аллейн и вцепилась в его пиджак. — Это неправда. Он не понимает, что говорит. Это был не Гарри. Не слушайте его. Клянусь, это был не Гарри.

— Вы совершенно правы, — сказал Аллейн. — Вы думали, что видели Гарри на балконе, но это был Джоббинс. Гроув подарил ему свое пальто.

В течение нескольких секунд она продолжала по инерции цепляться за пиджак, а потом безвольно опустила руки. Она глянула на Аллейна, и ее лицо исказилось гримасой. Она готова была разрыдаться.

— Вам пришлось нелегко, — сказал Аллейн. — Очень нелегко. Но все образуется. И черная полоса проходит.

— Позвольте мне уйти, пожалуйста.

— Да, — разрешил Аллейн, — теперь можете идти.

Когда она вышла, сгорбившись, сморкаясь и, видимо, невольно стараясь произвести максимальное впечатление на зрителей, Аллейн обернулся к Тревору и обнаружил, что тот с безмятежным спокойствием читает комиксы.

— Обязательно надо принять всех? — спросил он. — Мне начинает надоедать эта бодяга.

— Ты устал?

— Нет, но я читаю. — Мальчик скосил глаз на сверток, принесенный мисс Брейси. — Надо бы взглянуть, — сказал он и развязал ленточку. — Где она такое откопала? — удивился Тревор и снова принялся за комиксы.

— А ты изрядный поросенок, — заметил Аллейн. — Сколько же тебе лет?

— Одиннадцать лет и три месяца, — отозвался Тревор, жуя глазированную сливу.

В коридоре послышался легкий шум. Перегрин просунул голову в дверь.

— Марко и Гарри здесь, — сказал он и закатил глаза.

Когда Аллейн подошел к двери, Перегрин прошептал:

— Марко не желает ждать. Он вообще не хотел приходить. А Гарри заявляет, что сейчас его очередь. Он снова играет в свои дурацкие игры, подначивает Найта.

— Велите ему заткнуться и подождать, а то я его арестую.

— Сейчас я бы вам только спасибо сказал.

— Попросите Найта войти.

— Ладно.

— Кондукис не появлялся?

— Нет.

На сей раз Маркус Найт воздержался от демонстрации признаков эмоционального беспокойства: горящих глаз, багровых щек, пульсирующей жилки и звенящего голоса. Напротив, он был бледен и тих, насколько вообще мог быть тих Маркус Найт. Он положил подарок на заполненный до отказа столик — фрукты, свежие и в позолоченной корзинке, небрежно взъерошил кудри Тревора, и тот немедленно принял вид, напоминавший одновременно о юном Гамнете и Поле Домби.

— О, мистер Найт, — сказал он, — честное слово, вы не должны были. Вы так добры. Виноград! Потрясающе!

Последовала довольно высокопарная беседа о здоровье, во время которой Найт по крайней мере половину своего внимания уделял Аллейну. Тревор пожаловался, что соскальзывает вниз, и попросил своего знаменитого гостя помочь ему приподняться. Когда Найт не слишком охотно склонился над ним, Тревор с восторгом посмотрел ему в лицо и обнял за шею.

— Прямо как в конце первого акта, правда, мистер Найт? Только перчатки не хватает.

Найт поспешно высвободился из объятий. Сомнение отразилось на лице Тревора.

— Перчатка, — повторил он. — Что-то случилось с настоящей, да? Но что?

Найт вопросительно взглянул на Аллейна. Тот сказал:

— Тревор не помнит последней части своих приключений в театре в субботу вечером. Кажется, Джей объяснил вам, что мы надеемся, кто-нибудь из вас поможет мальчику восстановить память.

— Я вспоминаю все больше и больше, — важно произнес Тревор. — Я вспомнил, что слышал мистера Найта в кабинете мистера Мориса.

Маркус Найт явственно напрягся.

— Думаю, вы в курсе, Аллейн, что мы с Морисом ушли из театра около одиннадцати.

— Он нам сказал, — подтвердил Аллейн.

— Отлично. — Возвышаясь над Тревором, Найт попытался мягко вразумить его, соответствующая интонация далась ему нелегко. — Если ты, мой мальчик, шпионил за нами, когда мы с мистером Морисом были в кабинете, и слышал наши голоса, то ты, несомненно, видел, как мы ушли.

Тревор кивнул.

— Вот так, — сказал Найт и, обернувшись к Аллейну, развел руками.

— Можно уйти и вернуться, — раздался юношеский дискант. Аллейн глянул на Тревора и увидел совершенный образчик озадаченной невинности — нахмуренные брови, палец, приставленный к губам.

— Что ты, черт побери, хочешь этим сказать! — взвился Найт.

— Это относится к тому, чего я не могу вспомнить. Кто-то вернулся.

— Я не в силах понять, Аллейн… — начал Найт.

— Мне кажется… я не хочу… вспоминать… об этом.

— Ну вот видите. Это возмутительно. Мальчик будет травмирован. Я решительно отказываюсь принимать участие в этом опасном и незаконном эксперименте. Не беспокойся, малыш, с тобой все в порядке. Не старайся вспомнить.

— Почему?

— Потому что я так тебе говорю! — прорычал Найт и направился к двери. Там он задержался. — Я артист, — неожиданно перешел он на приглушенный тон, звучавший намного более грозно, чем пронзительный крик. — Через восемь часов я появлюсь перед публикой в роли, требующей гигантской самоотдачи. Более того, я буду вынужден отыграть тонкую, глубокую, чрезвычайно трогательную сцену с начинающим дерзким мальчишкой, о чьих возможностях и недостатках я пока не имею ни малейшего представления. Мои нервы напряжены до предела. В последние двое суток я прошел через все муки ада. Меня оскорбили. Предали. Надо мной издевались. Мне угрожали. И теперь этот нелепый, бессмысленный и возмутительный вызов ради удовольствия полиции. Хватит, суперинтендант Аллейн, кончено. Я подам официальную жалобу. А пока — прощайте.

Он порывисто распахнул дверь, но не хлопнул ею, а закрыл, не торопясь и позволив присутствующим ощутить всю силу его гнева.

— Как эффектно, — пробормотал Тревор, зевая над комиксом.

В коридоре послышались аплодисменты, ругань и быстро удаляющиеся шаги.

Аллейн открыл дверь и обнаружил Гарри Гроува, негромко хлопающего в ладоши, и Маркуса Найта, шагающего прочь по коридору.

— Ну разве он не великолепен? — сказал Гарри. — Честное слово, вам следует признать свое поражение. — Он вытащил пакет из кармана. — Детская рулетка. Пусть Тревор вычислит способ, как разбогатеть. Это правда, что вы устроили нечто вроде парада с целью опознания?

— Можно и так сказать, — согласился Аллейн.

— Вы полагаете, — продолжал Гарри, меняясь в лице, — что этот несчастный, но надоедливый мальчишка вдруг укажет на одного из нас пальцем и провозгласит звонким голосом: «Я все вспомнил. Он убийца».

— Задумка была примерно такой.

— Тогда я сразу признаюсь, мне страшно.

— Входите и покончим с этим.

— Ладно. Но хочу вас предупредить: пацан вполне способен устроить представление, притвориться, что все вспомнил, и ложно обвинить кого-нибудь. Особенно, — мрачно добавил Гарри, — если речь идет обо мне, потому что он знает, что, пригвоздив меня к позорному столбу, получит громкие похвалы и возгласы одобрения от всей команды и капитана включительно.

— Тем не менее рискнем. Входите.

Аллейн открыл дверь и следом за Гарри вошел в комнату.

Тревор снова соскользнул с подушек, провалившись, словно котенок, во врачующий сон. Гарри резко остановился, глядя на мальчика.

— Он выглядит таким милым и симпатичным, — прошептал Гарри. — Можно подумать, что он и вправду такой. Он действительно спит или притворяется?

— Дремлет. Если вы нагнетесь к нему, он проснется.

— Это преступление — будить больного ребенка.

— И все-таки я вас прошу сделать это. У него синяк на щеке, мы все голову ломаем, где он мог его получить. Может, у вас найдутся какие-либо соображения по этому поводу. Взгляните поближе.

За дверью звякнула тележка и покатилась вниз по коридору. На реке раздался гудок баржи. Часы на Биг Бене пробили один раз, перекрывая многоголосый, несмолкаемый лондонский шум.

Гарри положил пакет на столик.

— Взгляните на синяк на его лице. Его закрывают волосы. Отодвиньте их и посмотрите.

Гарри склонился над мальчиком и протянул руку.

За ширмой, стоявшей в углу комнаты, раздался одинокий протяжный звук: «Дзи-и-м-м…»

Тревор открыл глаза, увидел перед собой Гарри и закричал.

Глава одиннадцатая

Представление продолжается

1

Гарри Гроув не доставил хлопот. Когда Тревор закричал, он отшатнулся, побелев как полотно, но, однако, сумел выдавить улыбку.

— Не сомневаюсь в том, что сейчас последует, — сказал он Аллейну. — Вы предупредите меня о моих правах и предложите пройти в ближайший полицейский участок. Не забудьте уведомить Перегрина. Ему надо будет связаться с моим дублером.

И сообразно с порядком, принятым в таких случаях, его увели.

По предложению Аллейна, актеры собрались не в Скотленд-ярде, а в «Дельфине». Здесь к ним впервые присоединился их работодатель, мистер Кондукис. Они сидели в фойе бельэтажа. Внизу, к главному входу, уже начинала потихоньку стекаться публика.

Перегрин вызвал дублера Гарри Гроува, который вместе с новым мальчиком репетировал сейчас за противопожарным занавесом под руководством помощника режиссера.

— Полагаю, будет справедливо, — начал Аллейн, — если вы услышите подробное объяснение тому, что случилось в субботу вечером, поскольку каждый из вас так или иначе оказался втянут в это дело. Факты, на мой взгляд, таковы. Должен заметить, что Гарри Гроув в основном подтвердил их.

Гроув вышел из театра вместе с мисс Мед и ее друзьями, сказав, что отправится в Кэнонбери за гитарой. На самом деле он заранее принес гитару в театр и спрятал ее в шкафу для щеток в бутафорской комнате, где она и была обнаружена непозволительно любопытным Тревором. Гроув сел в свой открытый спортивный автомобиль, проехал один квартал и оставил машину в проезде Фипсов. Он вернулся в театр через дверь в пивном входе. Мистер Морис и мистер Найт еще не ушли, и дверь была открыта. Возможно, его видел Джоббинс, но не придал его появлению значения, поскольку Гроув часто заглядывал в кабинет администрации, справиться, не звонили ли ему. Мисс Брейси его не видела, она приняла за него Джоббинса, поскольку тот был в пальто Гроува.

Гроув переждал в укрытии неудачную попытку поймать Тревора, а когда все стихло, решил, что в театре никого не осталось, кроме Джоббинса. В одиннадцать часов он набрал свой собственный номер и довольно скоро положил трубку, дабы у его беспокойного соседа создалось впечатление, что на звонок ответили.

Видимо, он испытал шок, когда услышал, как Тревор, продолжая дурачиться, щипнул гитарную струну. Именно этот штрих в ваших воспоминаниях, Джей, навел меня на мысль, что Гроув не поехал за гитарой к себе домой, потому что инструмент уже был в театре. Секунду спустя он услышал, как хлопнула дверь служебного входа, и решил, подобно мистеру Джею, мисс Данн и Джоббинсу, что Тревор ушел. Но Тревор, потихоньку прокравшись назад, тоже прятался в зале, подглядывая и прислушиваясь. Он видел мисс Брейси внизу. Позже, по его словам, он заметил Гроува и начал следить за ним, как герой из его любимых комиксов. Он рассказал, как Гроув прокрался к шкафу со щетками, взял гитару и, промелькнув тенью по боковому проходу, положил инструмент наготове в нижнем фойе. Видимо, по неосторожности он задел струну, и она зазвучала.

Перегрин издал короткий возглас, но, когда Аллейн посмотрел на него, сказал: «Нет, ничего, продолжайте».

Аллейн продолжил:

— Оставив гитару, Гроув вернулся к лестнице, ведущей со сцены в бельэтаж, поднялся по ней и выждал до полуночи, притаившись в верхней ложе. И все это время Тревор следит за ним, выглядывает, вынюхивает.

В полночь Джоббинс покинул пост под реликвиями и пошел вниз звонить в полицию и пожарным. Гроув бросается к панели в стене, открывает ее и, пользуясь фонариком, набирает комбинацию. После того, как сейф был установлен, и до того, как в него положили реликвии, в театре много говорили о его надежности и, разумеется, о коде и ключевом слове. В этот период сейф не охранялся, и думаю, Гроув немало поэкпериментировал после репетиций в поисках нужной комбинации.

Уинтер Морис стукнул кулаком по лбу и застонал. Маркус Найт воскликнул: «О боже!»

Он открыл сейф, вынул подставку с ее содержимым и только тогда сообразил, что нажал на кнопку, с помощью которой раздвигаются стальные дверки и зажигается внутренний свет. В этот момент Тревор, подкравшийся довольно близко (как и ко мне в то утро, когда устанавливали сейф), произнес в своей любимой манере: «3-з-з-йок. Жах».

Гроув, должно быть, пережил кошмарные мгновения. Он обернулся, увидел мальчика, стоявшего в темном бельэтаже, и бросился в фойе, прижимая к груди добычу. Однако там он обнаружил, что Джоббинс бежит вверх по лестнице, намереваясь перехватить его. Он толкнул постамент с дельфином, который упал на Джоббинса. В это время из бельэтажа вышел Тревор и увидел лежащего окровавленного Джоббинса. Тревор до сих пор не слишком в этом уверен, но ему кажется, что он закричал. Гроув погнался за ним, мальчик помнит, как бежал по центральному проходу бельэтажа. Гроув настиг его внизу. Тревор говорит — и, наверное, это правда, — что он выхватил подставку у Гроува и сбросил ее вниз, прежде чем Гроув успел ее отнять. Последнее, что он помнит — лицо Гроува, нависшее над ним. Сегодня утром Тревор опять увидел с близкого расстояния лицо человека, напавшего на него, и это зрелище в сочетании с одиноким звуком гитарной струны, произведенным моим коллегой Фоксом, который скромно прятался за ширмой, восполнили пробел в памяти мальчика.

— И легкий аромат, — громко произнес Перегрин, — и чудный, чудный звук.

— Это цитата из Обри399, не так ли? — спросил Аллейн. — Но разве там не «странный» аромат?

Перегрин взглянул на него.

— Точно, именно «странный». Вы совершенно правы, но почему я напрочь позабыл об этом звуке, понять не могу. Я слышал его, когда Джоббинс гонялся за Тревором.

— И кроме того, на этой протяжной ноте падает занавес в «Вишневом саде», — заметила Эмили.

— Так ты догадалась, Эмили? — спросил Перегрин.

— Догадалась.

— К чему все эти отступления? — уныло осведомился Найт.

— Я продолжу, — сказал Аллейн. — После короткой драки Гроув, совсем отчаявшись, избавляется от Тревора, сбросив его в партер. Он слышит, как Хокинс открывает дверь служебного входа, и опять бросается в фойе. Гроув знает, что Хокинс пройдет прямо к посту и ему не хватит времени, чтобы забрать гитару, взять ключ, отпереть замок, отодвинуть задвижки и поднять решетку на двери в главном входе. На площадке лежит тело, одетое в его собственное диковинное пальто. Он стаскивает пальто с Джоббинса, достает шарф из кармана, чтобы прикрыть им свою одежду, и снова входит в темный бельэтаж, намереваясь прикинуться Джоббинсом. Хокинс, находившийся уже в партере, видит его, обращается к нему как к Джоббинсу, и идет заваривать чай за кулисы. Гроув, воспользовавшись передышкой, вновь напяливает на тело пальто, хватает гитару, отпирает дверь и выходит на улицу. Он едет в Челси, где ему предназначено стать душой компании, собравшейся у мисс Мед.

— И он был душой компании, знаете ли, — прошептала Дестини. — Был.

Она сжала руки, поднесла их к лицу и зарыдала. Найт, издав невнятный возглас, подошел к ней.

— Успокойся, дорогая, — сказал он. — Успокойся. Надо быть выше этого. Надо забыть.

Мистер Кондукис откашлялся. Дестини бросила на него взгляд, невероятно красноречиво свидетельствовавший о высоких чувствах, но к кому обращены были эти чувства, оставалось только гадать. Мистер Кондукис отвернулся.

— Преступление, разумеется, задумывалось как кража, — сказал Аллейн. — Гарри Гроув многое знал о миссис Констанции Гузман. Он знал, что за украденную реликвию она заплатит безумные деньги.

Найт, целовавший руки Дестини, слегка застонал и содрогнулся.

— Но думаю, он знал о ней намного больше, — продолжал Аллейн. — Она была гостем на яхте мистера Кондукиса шесть лет назад, когда «Каллиопа» потерпела крушение у мыса св. Винсента. Тогда же, шесть лет назад, Гроув переживал тяжелое время, ему приходилось браться за любую работу. Он водил грузовик, работал официантом в баре со стриптизом. И стюардом. — Аллейн повернулся к мистеру Кондукису. — Я собирался спросить вас вчера, когда нашу встречу прервал Гроув, был ли он стюардом на «Каллиопе»?

На мистера Кондукиса никто не взглянул.

— Да, — подтвердил он.

— Как это случилось?

— Он нашел способ дать о себе знать. Его отец был моим отдаленным и не слишком желательным родственником. Я полагал, что это вовсе не причина, чтобы брать его на работу, но он доказал, что может быть полезным.

— Он продал вам перчатку и документы?

— Да.

— За тридцать фунтов?

— Я уже говорил.

Маркус Найт, чья манера поведения по отношению к мистеру Кондукису являла собой странную смесь высокомерия и смущения, громко произнес: «Я не верю в это».

— Чему вы не верите, мистер Найт? — спросил Аллейн.

— Что он был на борту… судна.

— Вы чересчур недолго пробыли на яхте, чтобы заметить его присутствие, — холодно процедил мистер Кондукис.

— Я пробыл там достаточно долго, чтобы… — начал Маркус на высокой ноте, но умолк. — Но неважно, неважно.

Аллейн встал. Его примеру последовали все остальные, кроме мистера Кондукиса.

— Не буду вас дольше задерживать, — сказал Аллейн. — Я хочу сказать о том, как мне жаль, что подобное случилось в вашем театре, и выразить надежду, что постановка переживет все бури и напасти. Уверен, что так оно и будет. Я несколько превышу свои полномочия, если скажу, что Гроув согласился не оспаривать обвинение. Он собирается признать, что взял реликвии, перевернул бронзового дельфина и подрался с мальчиком. Защита станет доказывать, что он действовал инстинктивно, в целях самозащиты, без намерения убить. Если придерживаться такой линии, то суд продлится недолго, потребует опроса немногочисленных свидетелей и не привлечет к себе большого внимания.

— Почему он решил держаться такой линии? — спросил Морис. — Почему не хочет добиваться оправдательного приговора?

— Я спрашивал его об этом. Он сказал, что ему все осточертело, и добавил, — произнес Аллейн со странной интонацией, — что так будет лучше для Уильяма Шекспира, мистера Перегрина Джея и «Дельфина».

Глаза всех членов труппы наполнились слезами.

Когда актеры ушли, Аллейн обернулся к мистеру Кондукису.

— Вы говорили, что хотите мне что-то сказать, сэр.

— Я хочу вас кое о чем спросить. Он говорил обо мне?

— Немного. Сказал, что вы больше друг другу ничего не должны.

— Я найму для него адвоката. Скажите ему об этом.

— Хорошо.

— Что-нибудь еще?

— Он сказал, что он — привожу дословно — «больше не снимет перчатки с руки». Он просил передать вам вот это.

Аллейн подал мистеру Кондукису конверт. Тот уже собрался было сунуть конверт в карман, но передумал, вскрыл его и прочитал короткое послание. Затем передал листок Аллейну.

«Похоже, — прочел Аллейн, — мы с вами оба стали жертвами неконтролируемых желаний. Данное обстоятельство привело меня к нелепой мысли, что вы, как говорят, «поймете». Не беспокойтесь, я сыт по горло всем этим и хочу поставить точку».

Внизу кто-то свистнул, пересек фойе и хлопнул дверью. В «Дельфине» все стихло.

— Он уцепился за плот, — сказал мистер Кондукис, — и попытался забраться на него. Он бы перевернул его. Я ударил его по пальцам письменным прибором и решил, что утопил его. Его руки были в перчатках. Они разжались и соскользнули с плота, окрасив воду кровью. Никто не видел. С тех пор он меня шантажировал.

2

— Билеты не сдают, — сказал Уинтер Морис, с удовлетворением хлопнув рукой по отчетам о кассовых сборах. — И шума очень немного. Понять не могу почему.

— Возможно, рука Кондукиса?

— Очень может быть. Власть, — сказал Морис, — портит, говорят. Возможно. Но иногда она бывает очень кстати.

Он побежал наверх, напевая.

— Все-таки, — сказал Перегрин Эмили, — я надеюсь, что дело не в руке Кондукиса. Я надеюсь, что дело в «Дельфине». И в нас. Ты знаешь, я уверен, он задержался, чтобы сделать признание Аллейну.

— В чем?

— Кто знает! Мне кажется, что это связано с яхтой. Он так странно выглядел, когда речь зашла о ней.

— Возможно, — задумчиво произнесла Эмили, — ты напомнил ему о катастрофе. В то утро.

— Я? Каким образом?

— Ну, — неопределенно сказала Эмили, — люди тонут или почти тонут, и хватаются за что-нибудь твердое. Возможно, он был рад, что спас кого-то. Или что-то в этом роде.

— Может быть, — отозвался Перегрин.

Он обнял Эмили, и она прильнула к нему. Они обручились и были счастливы.

Молодые люди посмотрели на пухлых купидончиков, кариатид, портрет Адольфуса Руби, вывешенный на самом видном месте, на изящно изогнутые лестницы. Бронзовых дельфинов убрали, а на месте сейфа висел коллаж, сделанный Джереми Джонсом: графтоновский портрет Шекспира в окружении знаменитых актеров, игравших в пьесах великого барда.

— Если ты принадлежишь театру, — сказал Перегрин, — ты принадлежишь ему целиком.

Они вышли под портик.

Перед театром стоял огромный «даймлер» с шофером за рулем. Шикарный автомобиль словно служил заставкой к действиям пьесы, и Перегрин вдруг подумал, уж не вознамерился ли мистер Кондукис вновь отвезти его на Друри-плейс.

— Это машина Десси? — спросила Эмили.

Однако на заднем сиденье расположилась вовсе не Дестини Мед, но крупная и удивительно некрасивая дама, сверкавшая бриллиантами, в норковом манто и шляпе с перьями.

Она постучала по стеклу и поманила Перегрина пальцем.

Когда Перегрин приблизился к машине, дама опустила стекло и произнесла низким голосом:

— Давердое, вы можете помочь мне. Сегодня утром я приехала из Америки. Я хочу уздать о шекспировских реликвиях. Медя зовут миссис Кодстанция Гузман.

Найо Марш

На каждом шагу констебли

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Список пассажиров теплохода «Зодиак»

Миссис Родерик Аллейн

Мисс Хейзл Рикерби-Каррик

Мистер Кэли Бард

Мистер Стенли Поллок

Доктор Френсис Натуш (врач)

Мистер Эрл Дж. Хьюсон

Мисс Салли-Лу Хьюсон

Преподобный Дж. де Б. Лазенби

Экипаж теплохода «Зодиак»

Джеймс Тритуэй, шкипер

Миссис Тритуэй, кок и буфетчица

Том Тритуэй, юнга

Лица, живущие в Толларке или в его окрестностях

Джо Бэг, агент по продаже подержанных товаров

Миссис Бэг, его мать

Мистер и миссис Джон Смит, стиляги

Полиция

Старший инспектор Элберт Тиллотсон, полиция Толларка

Постовой Кейп, полиция Толларка

Старший инспектор Р. Бонни, полиция Лонгминстера

Констебли из полиции графства

Старший инспектор Аллейн, уголовно-следственный отдел, Лондон

Инспектор Фокс, уголовно-следственный отдел, Лондон

Агент Бэйли, уголовно-следственный отдел, Лондон

Агент Томпсон, уголовно-следственный отдел, Лондон

Глава I.

ЗА СПРАВКАМИ ОБРАЩАТЬСЯ СЮДА

— Артист всегда действовал наверняка, — рассказывал Аллейн. — К делам он готовился тщательно, не надеясь на случай, работал, как говорится, со вкусом и не жаловался на связанные с его профессией неприятности. Принимая то или иное решение, он смело шёл на риск, но думаю, что убивал не ради удовольствия, а по необходимости. Его способности полностью соответствовали избранной им профессии: ловкость рук, поразительная дотошность, недюжинный математически точный ум, богатое воображение и при этом крепкие нервы. И, наконец, главное: он превосходный имитатор. Это талант врождённый, выучиться ему нельзя. С самого детства Артист обладал виртуозным даром подражания. Он не только подражал манере говорить и поведению разных людей, он инстинктивно чувствовал, как они должны вести себя в определённых обстоятельствах. Неудивительно, — сказал Аллейн, — что он гак долго водил нас за нос.

Он обвёл взглядом аудиторию: шесть рядов коротко остриженных голов. Действительно ли туповатые с виду настолько глупы, как это кажется? Действительно ли так уж способен тот, во втором ряду, тот малый, прибывший сюда с отличной аттестацией? Он продолжал:

— Я решил остановиться именно на Артисте, потому что в нем одном сконцентрировались все те черты, которые у других убийц встречаются по отдельности. Его настоящее имя Фолджем. Он родился в Иоганнесбурге, получил хорошее образование и, по слухам, года два изучал медицину, но с детства пошёл, так сказать, по плохой дорожке. Кличку ему дали ещё в Южной Африке его сообщники, и она привилась: под ней он и известен полиции многих стран. Я начну свой рассказ с момента его удивительно остроумного побега из боливийской тюрьмы 7 мая позапрошлого года.

Несколько человек застрочили карандашами в тетрадках. Эту свою лекцию старший инспектор Аллейн читал на курсах повышения квалификации при полицейском колледже.

— Вследствие необычайного стечения обстоятельств, — начал Аллейн свой длинный рассказ, — я оказался лично причастным к этому делу, «Лично», то есть не только по долгу службы, но и как частное лицо. Случилось так, что моя жена…

1

«…и главное: выставка является обзором творческого пути художницы, но отнюдь не его итогом; художница продолжает исследовать, искать, и эти поиски доставляют и ей, и нам, зрителям, безмерную радость».

— Господи боже мой! — пробормотала художница, в чью честь был сложен этот панегирик, и украдкой отложила в сторону утреннюю газету. Она вышла из ресторана гостиницы, расплатилась по счёту, договорилась, что зайдёт за багажом перед отходом лондонского поезда, и отправилась прогуляться.

Гостиница находилась недалеко от реки. Летнее солнце освещало приземистые викторианские торговые постройки, однообразные ряды которых изредка разбивались высокими домами, напоминающими гигантские вертикально поставленные вафельницы. Сквозь утреннюю дымку виднелись готические шпили и неуклюжее здание ратуши. Трои повернулась к ратуше спиной и стала спускаться к реке. Чем ближе она подходила к набережной, тем больше менялся вид улиц: к реке вели узенькие улочки, мощённые булыжником. Трои прошла мимо лавки, пекарни, пахнувшей свежевыпеченным хлебом, ломбарда, магазина подержанных запчастей, и тогда наконец перед ней открылась живописная панорама реки. «Причальный переулок» — так гласила надпись — вёл к берегу, где на причале стояли речные суда. Но, ещё не дойдя до берега, Трои наткнулась на контору Компании увеселительных речных прогулок. К оконному стеклу были приклеены выцветшие объявления, где сообщалось о всевозможных рейсах. Пока она проглядывала их, какой-то человек показался в окне и приклеил к стеклу только что написанное объявление; заметив Трои, он слегка улыбнулся и, пятясь, исчез.

Она прочла объявление.

«На теплоходе „Зодиак“ освободилась одноместная каюта. Отплытие сегодня. За справками обращаться сюда».

В витрине были выставлены фотографии теплохода в пути и на стоянках. Рейс от Норминстера до Лонгминстера и обратно длился пять дней. Ночлег и пансион на теплоходе. Раскрытая брошюрка сообщала, что рейс проходит по местам, связанным с историческими событиями. «Пять дней вне времени», — восклицал автор брошюрки, как видно, любитель цветистых фраз.

У Трои выдалось тяжёлое лето: сперва она готовила персональную выставку, а через несколько недель картины нужно везти в Париж, а затем в Нью-Йорк. Муж был в командировке в Америке, сын учился в Гренобле. Трои представила себе утомительную поездку в железнодорожном вагоне, грустное возвращение, летнюю лондонскую скуку, пустой дом. Неожиданно для себя она открыла дверь, подумав: «На пять дней покину время».

2

«Моё двуличие, — писала мисс Рикерби-Каррик, — беспредельно!»

Она рассеянно взглянула на кончик шариковой ручки и громко откашлялась.

«Взять хотя бы, — писала она, — мою филантропию. Или, скорее, так как я не против словотворчества, мои добродеяния».

— Нет! — вслух воскликнула она. — Это не годится. Добродеяние — отвратительное слово, просто ужасное.

Оглянувшись, она встретилась глазами с худенькой дамой в темно-синем полотняном платье, сидевшей на чемодане, как и она сама.

— Добродеяние, — повторила мисс Рикерби-Каррик. — Как по-вашему, остроумное это слово?

— Это зависит, вероятно, от контекста.

— Вы с таким удивлением глядите на меня.

— Да? — спросила Трои Аллейн, которая и в самом деле с изумлением смотрела на свою собеседницу. — Простите, я задумалась, я сейчас была где-то за тысячу миль отсюда.

— Хорошо бы и мне там же оказаться. Или нет, — поправилась мисс Рикерби-Каррик, — я опять неточно выразилась: хорошо бы мне очутиться где-то за тысячу миль от самой себя. Уверяю вас, — добавила она и снова что-то застрочила в своей тетради.

Трои внимательно оглядела её. Сидящая перед ней фигура была скорее нелепа, чем смешна. Все нескладно. Казалось, кто-то бросил в неё унылый свитер, бордовый костюм, а чуть повыше вязаную жокейскую шапочку, а они так и прилипли. У неё была странная манера выставлять зубы, растягивая рот, отчего казалось, что она то и дело усмехается. Вцепившиеся в ручку пальцы были искривлены артритом.

— Моё имя, — представилась она, — Хейзл Рикерби-Каррик. Приходская старая дева. А вас как зовут?

— Аллейн.

— Миссис?

— Да. — И, минуту помедлив, добавила, поскольку этого, очевидно, от неё ждали:

— Агата.

— Странно, — недовольно сказала мисс Рикерби-Каррик. — А я решила, что вы К. Дж. З. Андропулос, каюта 7.

— Каюта действительно была заказана кем-то по фамилии Андропулос, но в последнюю минуту заказ отменили. Это произошло только сегодня утром. Я тут случайно оказалась… по делу, увидела объявление и почему-то вдруг решила взять билет, — сказала Трои.

— Вот оно что? Занятно. — Они помолчали. — Стало быть, едем вместе? В странствие по реке, — заключила мисс Рикерби-Каррик цитатой из брошюрки.

— Вы едете на «Зодиаке»? Да, мы будем вместе, — сказала Трои, надеясь, что её слова звучат достаточно дружелюбно. Мисс Рикерби-Каррик прищурила глаза, выставила зубы и заметила, что им, наверное, предстоит весьма приятный вояж. Некоторое время она разглядывала Трои, а потом снова начала писать. По булыжной мостовой подъехала блестящая машина и остановилась чуть поодаль. Из машины вышел шофёр в форменной одежде; подойдя к причалу, он надменно осмотрелся, вернулся, что-то сказал в заднее окошко невидимому пассажиру и снова уселся за руль.

«Я прихожу в ужас, — писала в тетради мисс Рикерби-Каррик, — когда задумываюсь о мотивах, побуждающих меня действовать. Вот пример. В моем кругу (конечно, весьма узком) меня считают очень милой и доброй особой, которая всегда готова всем помочь. Мне это очень нравится. Люди приходят ко мне с горем. Бросаются мне на шею и плачут. И я так довольна! Я на редкость хорошо умею быть хорошей. Уверена, что они рассказывают друг другу, какая я хорошая. „Хей Рикерби-Каррик, — говорят они, — такая хорошая“. И я вправду такая. Я делаю все, чтобы поддержать свою репутацию. Я иду на жертвы, самоотверженно веду себя в автобусах, стоймя стою в метро и уступаю место в очередях. Я навещаю престарелых, утешаю обременённых горем, и если им это не нравится, это уж их печаль. Сама поражаюсь, до чего я хорошая. О горе, горе, горе мне».

На раскрытую страницу упали две капли. Мисс Рикерби-Каррик громко шмыгнула носом.

«И вот так целых пять дней? — ужаснулась про себя Трои. — Она, наверное, ненормальная. Господи, да у неё насморк».

— Простите, — сказала мисс Рикерби-Каррик, — у бедя дебольшой дасборк. — Слегка приоткрыв рот, она издала какой-то хлюпающий звук.

Трои попыталась вспомнить, нет ли дневного поезда в Лондон.

— Вас, вероятно, интересует, — сдавленным голосом произнесла мисс Рикерби-Каррик, — почему это я сижу на чемодане и пишу? Дело в том, что в последнее время я начала вести дневник.

— Да что вы? — жалобно сказала Трои. К причалу приближался симпатичный на вид человек в старомодном костюме из твида и матерчатой кепке. На плече у него, кроме рюкзака, висел квадратный ящик на лямке, а в руке он нёс что-то завёрнутое в брезент. Трои решила, что эта штука напоминает изуродованную теннисную ракетку. Увидев женщин, он снял кепку и так и не надел её обратно. Он был рыжеват, конопат, с голубыми глазами — один из них чуть косил, что отнюдь не портило его лица, на котором застыла выжидательная улыбка.

— Доброе утро, — сказал он. — Мы, вероятно, попутчики?

Трои это подтвердила, а мисс Рикерби-Каррик, лицо которой слегка опухло, закивала, улыбнулась и шмыгнула носом. Кивала она энергично.

— "Зодиака", пока не видать, — сказал пришелец. Он мельком взглянул на мисс Рикерби-Каррик, а затем внимательно на Трои. — Меня зовут Кэли Бард.

— Я Трои Аллейн, а это мисс Рикерби-Каррик.

— Но вы же сказали, что вас зовут Агата, — напомнила мисс Рикерби-Каррик, и Трои почувствовала, что краснеет.

— Это действительно так, — пробормотала она. — Трои просто шуточное прозвище, это мой муж придумал… — Она смешалась и тут же почувствовала, что мистер Бард внимательно разглядывает не только её, но и видавший виды этюдник у её ног. Однако он ничего не сказал, только сдержанно обронил: «О, в самом деле?» Когда она смущённо посмотрела на него, он лихо подвигнул ей, чем привёл в полное Замешательство.

Из этого состояния её вывело появление молодой парочки на допотопном мотоцикле. Металлические заклёпки на их кожаных костюмах и высоких сапогах блестели, освещённые полуденным солнцем. Из-под шлемов на плечи космами падали грязные и сальные волосы.

Мотоцикл проскочил мимо стоявшей машины с шофёром и, чихая, остановился. Девица и мотоциклист спустили на землю ноги и принялись жевать резинку. «Ни у кого не бывает таких наглых рож, — подумала Трои, — как у людей, жующих резинку»; у неё зачесались руки от желания несколькими штрихами нарисовать эту парочку.

— Вы не думаете, что и они?… — тихо начала она.

— По-моему, едва ли странствие по водам представляет для них интерес, — ответил мистер Бард.

— Во всяком случае, багажа у них нет.

— Багаж им, может, и не нужен. Они, наверное, могут спать и так.

— Серьёзно? А эти стальные нашлёпки?

— Это, конечно, неудобно, — согласился мистер Бард.

Вновь прибывшие закурили, глубоко затянулись, глядя в пространство, и выпустили дым. Они не обменялись ни единым словом,

Мисс Рикерби-Каррик жадно смотрела на них, затем, нагнувшись, записала в дневнике: «Двое Юных Независимых. С кем их сравнить? С гладиаторами? Интересно, как бы они отнеслись к такому сравнению? Смогла бы я найти с ними общий язык? Понравилась бы я им? Почувствовали бы они ко мне симпатию? Ну вот, я снова за своё. Неисправима!»

Сердито влепив восклицательный знак, она защёлкнула ручку и, повернувшись к Трои, спросила: «Как вы сюда добирались? Я автобусом из Браммерса».

— А я на машине из Лондона, — сказал мистер Бард, — остановился здесь в гостинице. Я ведь ещё вчера вечером приехал.

— И я, — сказала Трои, — но поездом, а не машиной.

— Есть и утренний поезд из Лондона, — заметила мисс Рикерби-Каррик, — он прибывает в 11.45.

— Да, я знаю, но… у меня… было тут ещё одно дело, — пробормотала Трои.

— Это вы про картины? — весело осведомился Бард. — Я ведь не ошибся, верно? — Трои взглянула на него, но он рассеянно смотрел на реку. — Я уже там побывал сегодня утром. Здорово!

— Картины! — удивилась мисс Рикерби-Каррик. — Сегодня утром? Побывали там? В кино?

Но прежде чем мистер Бард рассеял её заблуждение, если он собирался это сделать, по мощёной улочке одно за другим подъехали два такси и высадили пассажиров.

— Ну вот, теперь, наверное, прибыл лондонский, — победно провозгласила мисс Рикерби-Каррик.

Первым вышел из такси малопримечательный мужчина лет сорока. Из-под перетянутого поясом дождевика виднелся костюм в мелкую полоску, розовато-сиреневая рубаха и ярко-розовый галстук.

Волосы на затылке и на висках были коротко подстрижены. Когда он бойко к ним направился, держа в руке фибровый чемоданчик. Трои заметила, что он в ортопедическом ботинке и слегка прихрамывает.

— Общий привет, — сказал он. — Прекрасный денёк, а?

Трои и мистер Бард с ним согласились, а мисс Рикерби-Каррик восторженно повторила: «Прекрасный! Прекрасный!»

— Будем знакомы: Поллок, — сказал вновь прибывший, — Стен Поллок.

Мистер Бард представился и представил дам. Взгляд мисс Рикерби-Каррик перешёл с Поллока на пассажира второго такси, который, стоя к ним спиной, расплачивался с шофёром. Он был очень высокого роста и весьма элегантно одет. Его шляпа, клетчатое пальто и полуботинки были настолько безупречны, что Трои изумилась, увидев на нем чёрные перчатки, как у диккенсовского гробовщика. Его трубный голос оглушительно пророкотал: «Благодарю вас. Всего доброго. До свидания».

Он поднял чемодан и повернулся. Шляпа у него была немного сдвинута на лоб, поля отбрасывали на лицо тень, но тень была незаметна, так как само лицо оказалось темнее тени: приехавший был негром.

Мисс Рикерби-Каррик издала какой-то возглас. Мистер Бард, мельком взглянув на прибывшего, продолжал беседовать с Трои; зато Поллок пристально посмотрел в его сторону, слегка присвистнул и отвернулся с непроницаемым выражением лица, а мотоциклисты вдруг почему-то громко захохотали.

Новый пассажир приподнял шляпу, проходя мимо них, направился к краю причала и стал всматриваться в излучину реки.

Трои быстро сказала:

— Значит, теперь нас пятеро. Недостаёт троих.

— Один из них, без сомнения, приехал в том шикарном автомобиле, — сказал мистер Бард. — Я пытался разглядеть его в окошко, но мне помешала развёрнутая газета.

— Мужчина это или женщина?

— Мужчина, это уж точно. Рука большая, наманикюренная. Шофёр этакий замороженный. Давайте поглядим по списку, кто же это может быть. — Он взглянул на стоявшего у реки, — Как вы думаете, который из них доктор Натуш, а который мистер Дж. де Б. Лазенби?

— Я ручаюсь, что в машине Дж. де Б. Лазенби, — сказала Трои, — это звучит так величественно.

— Да? А по-моему, наоборот: в машине доктор Натуш, специалист по некой экзотической отрасли медицины, берущий астрономические гонорары. А наш приятель у реки — откуда-нибудь с Барбадоса, где у него уйма отелей, и зовут его Джаспер де Брабазон Лазенби. Хотите пари?

— Согласна, — сказала Трои. — Ваши условия?

— Если выиграю я, вы со мной выпьете перед ленчем. Если выиграете вы, я плачу за напитки.

— Ну, знаете ли! — воскликнула Трои. Мистер Бард ухмыльнулся.

— Давайте поглядим, — сказал он. — Попробую-ка я… — он улыбнулся и, не закончив фразы, направился к причалу.

— Вы, очевидно, едете с нами? — донеслось до Трои.

— На «Зодиаке»? — спросил могучий бас. — Да.

— Нам, пожалуй, следовало бы познакомиться? Все внимательно прислушались.

— Натуш.

— Доктор Натуш?

— Совершенно верно.

Бард незаметно поклонился Трои.

— Я Кэли Бард, — сказал он.

— Вот как? Я тоже читал список пассажиров. Доброе утро, сэр.

— Пойдёмте, я познакомлю вас с остальными. Они повернулись. Мистер Бард был высокого роста, но рядом с доктором Натушем не казался очень крупным. Подвижная, пестрящая солнечными бликами поверхность реки странно изменила облик обоих, преувеличивая рост и окружив дрожащим нимбом, искажая каждое движение. Трои, у которой все плыло перед глазами, вдруг подумала: «Ну что я так разнервничалась. Все будет хорошо, разве только мистер Поллок окажется слишком агрессивным или мисс Рикерби-Каррик — чересчур экспансивной». Она взглянула на мостовую. Мотоциклисты стояли так же неподвижно, жевали жвачку и глазели в пространство.

Трои протянула доктору Натушу руку, и тот вежливо поклонился, сняв шляпу. Его густые волосы были коротко острижены, на висках виднелась седина. Он не был абсолютно чёрным: кожа у него была тёмная, тёплого оттенка, с тенями цвета чёрного винограда.

Как и предполагала Трои, мисс Рикерби-Каррик проявила чрезмерный энтузиазм. Она схватила доктора Натуша за руку и долго трясла её и смеялась как безумная: «Ох-хо-хо, как чудесно».

Мистер Поллок засунул руки в карманы и, прихрамывая, отошёл, уклонившись таким образом от знакомства.

Поскольку другой темы не было, Трои спросила Натуша, прибыл ли он лондонским поездом. Он объяснил, что приехал на машине из Ливерпуля, добавил несколько общих слов, улыбнулся ей и, слегка кивнув, отошёл к причалу.

— Вот те на! — ни к кому не обращаясь, сказал мистер Поллок. — Попробуй теперь жаловаться, коли ни о чем таком и разговору не было.

— Не было разговора? — переспросила мисс Рикерби-Каррик. — О чем не было разговора?

— А вот об этом. — Он кивнул в сторону доктора Натуша. — Разве нас предупредили, когда мы билеты брали?

— О, зачем вы так, — прошептала она, — не надо так, честное слово, не надо.

— Ведь эта поездка вроде считается первоклассной, Верно? Так они говорят? Люкс! Роскошные условия! На черта мне такая роскошь. Знал бы я, какая тут подобралась компания, меня бы сюда калачом не заманили, это точно,

— Странно, — небрежно бросил мистер Бард.

— Вам, может, и странно, — сердито сказал мистер Поллок. Он повернулся к Трои, надеясь найти в ней союзницу. — А вот дамы, например, обижены,

— Да будет вам, — сказала Трои как можно добродушней, — Нисколько мы не обижены, верно, мисс Рикерби-Каррик?

— Ох, ну конечно, нет. Конечно, кет.

— Я зря не буду говорить, — не уступал мистер Поллок, — Я сдаю внаём дома и знаю: стоит кому-то из этих поселиться в районе, местность превращается в трущобы. В момент!

— Мистер Поллок, но он ведь доктор, — сказала Трои.

— Шутки шутите? Какой ещё там доктор?

— Доктор медицины, — сказал Бард. — Вы поглядите в списки пассажиров. Там написано,

— Назваться можно как угодно, — мрачно сказал мистер Поллок. — Как угодно, да. Вот я, например, возьму и скажу, что я граф. — Он сердито посмотрел на улыбнувшуюся Трои. Потом и на его лице мелькнула тень улыбки. — Может быть, никто и не поверит, — добавил он, — но сказать-то все можно.

Мотоциклист вдруг резко просигналил «Таа-та-та-та. Та-та». Парень и его спутница смотрели на излучину реки, откуда медленно выплывал белоснежный теплоход. На носу развевался ало-зелёный флаг компании пароходства, а на корме — красный, кормовой. Солнце освещало медную обшивку теплохода, а за окошками салона багровели занавески. Чем ближе судно подходило к берегу, тем ярче выступали золотые буквы на носу: «Зодиак».

Часы на колокольне пробили двенадцать.

— А вот и теплоход, — сказал мистер Бард. — Минута в минуту.

3

«Зодиак» бросил швартовы, и паренёк лет пятнадцати очень ловко их закрепил. Шкипер вышел из рулевой рубки, чтобы проститься с пассажирами, благодарившими его и сетовавшими, что путешествие уже закончилось. Когда пассажиры проходили мимо ожидавших, одна из женщин сказала Трои: «Вы получите огромное удовольствие». Кто-то из пассажиров грустно говорил жене: «Ничего не поделаешь, приходится возвращаться на землю».

Когда все пассажиры прошли, новая группа направилась к «Зодиаку». Их приветствовал шкипер, добродушный, опрятного вида человек в белой рубахе, темно-синих брюках и галстуке. На нем была традиционная форменная фуражка.

— Вы, конечно, хотите подняться на борт. Том! — крикнул он, и паренёк начал перетаскивать багаж на палубу. Шкипер протянул руку, чтобы помочь дамам взобраться.

Мисс Рикерби-Каррик никак не могла решиться на этот подвиг.

— Боже мой! — воскликнула она. — Ох, ох, спасибо. — И совершила поистине чудовищный прыжок.

У неё была привычка ощупывать левой рукой на груди свитер, словно она носила в мешочке на шее все свои капиталы и проверяла, на месте ли они.

Пройдя мимо рубки, пассажиры по крутому трапу спустились в салон. Ещё один трап вёл в коридорчик, где находились каюты. Слева от трапа сквозь люк виднелась кухня, где какая-то блондинка ставила на поднос тарелки с мясными закусками и салатом. На женщине было чёрное ситцевое, платье и накрахмаленный белый передник. Блестящие соломенного цвета волосы были разделены на прямой пробор и стянуты в пучок. Блондинка ослепительно улыбнулась и сказала: «Доброе утро. Ленч будет через полчаса, бар откроется сию минуту». Трои заметила, что бар расположен у самого входа в салон с левой стороны.

С палубы спустился Том с вещами Трои, и она последовала за ним вниз, к своей каюте. Каюта 7 была третьей по правому борту и занимала площадь ровно вдвое больше койки. В ней были шкафчик, умывальник и расположенный под низким потолком иллюминатор. Покрывало и занавески были вишнёвого цвета, а на полочке у койки стояла в вазочке красная герань и несколько веточек папоротника. Мальчик поставил чемодан, затем и этюдник, улыбнулся и исчез. Трои распаковала чемодан, затем сунула его вместе с этюдником под койку, вымыла руки и хотела уже пройти в салон, как вдруг услышала на берегу голоса. Трои выглянула в иллюминатор, для чего ей пришлось, стоя на коленях, примоститься на койку. Иллюминатор был на уровне причала. Прямо перед глазами Трои возникли краги и ботинки франтоватого шофёра, его коричневые бриджи и две руки в перчатках, в каждой из которых он держал по чемодану. Все это исчезло из виду — шофёр, по-видимому, шёл к трапу, — и в поле зрения Трои попали чьи-то полуботинки и серые брюки. Ноги в серых брюках остановились, образуя усечённую треугольную рамку, сквозь которую Трои, как в искусно снятом кадре, увидела вдали мотоциклистов в чёрной коже: они по-прежнему сверкали металлическими нашлёпками, жевали жвачку и глазели в пространство. Ей вдруг пришла в голову нелепая мысль, что они смотрят на неё, но она тут же поняла, что это глупо. К парочке подошёл мальчик с «Зодиака», и в тот же момент всех троих загородило подъехавшее такси. Образующие рамку ноги в серых брюках сдвинулись, дверца такси приоткрылась, но тут вдруг раздался громкий стук в дверь. Трои быстро села на постели и сказала: «Войдите». В каюту заглянула оживлённая физиономия мисс Рикерби-Каррик.

— Послушайте, — сказала сна, — это же блаженство! Душ и два клозета! Чудо! — Трои не успела ответить ей, как мисс Рикерби-Каррик исчезла. На судне послышались голоса только что прибывших пассажиров.

— Очень вам благодарен… м-м… возьмите, — голос пробормотал нечто неразборчивое.

— …Спасибо, сэр, — ответил второй. Дверь захлопнулась, и по трапу, а затем на верхней палубе застучали шаги. «Это шофёр, — догадалась Трои, — и мистер Дж. де Б. Лазенби». Она прислушалась, ожидая, когда же появятся остальные. Снова послышался невнятный шум, стук. Женский голос сказал:

— Верно, стюард, у нас в самом деле много фотооборудования. Пожалуй, каюту 3 займу я, там у нас будет как бы и гостиная, а в номере б разместится мой брат, и все вещи тоже несите туда. Ладно, Эрл? Ты не против?

— Конечно, конечно.

Шестая каюта находилась рядом с каютой Трои. Она слышала, как расставляют вещи, несколько раз пассажиры вежливо предупредили, что вещи хрупкие. Мужской голос несколько раз повторил: «Конечно, конечно. Прекрасно. Отлично».

Трои заглянула в список пассажиров: прибыли мистер Эрл Дж. и мисс Салли-Лу Хьюсон. Трои прибрала свои вещи и поднялась в салон.

Там уже собрались все, кроме троих, приехавших последними. Доктор Натуш, сидя в сторонке, пил пиво и читал газету. Мисс Рикерби-Каррик, беседовавшая с мистером Поллоком, заняла место на круговом диванчике под окнами салона. Мистер Кэли Бард явно дожидался Трои и тут же ей напомнил, что она обещала с ним выпить. «Миссис Тритуэй, — сообщил он, — делает великолепные мартини».

Миссис Тритуэй, уже знакомая нам блондинка, стояла за крошечным баром в классическом обрамлении сверкающих на солнце бутылок и стаканов. Казалось, она и сама излучает сияние. Мистер Поллок все поглядывал в её сторону, чуть улыбаясь, а мисс Рикерби-Каррик глазела на неё с прямо-таки страдальческим изумлением. Мистер Бард выразил своё восхищение в манере, весьма для него характерной, как позже убедилась Трои.

— Бар в Фоли-Бержер может прикрыться, — заявил он, — Побывав здесь, Манэ перестал бы туда заглядывать. Кстати, рядом с вами его ореол, пожалуй, бы слинял. — Он слегка поклонился Трои и многозначительно улыбнулся.

— Перестаньте, — торопливо попросила Трои. — Пожалуйста.

Он рассмеялся и стал расплачиваться. Миссис Тритуэй улыбнулась своей ослепительной улыбкой.

Даже доктор Натуш опустил газету и несколько секунд очень серьёзно рассматривал миссис Тритуэй.

На стенке бара в рамке висели небрежно напечатанные на машинке стишки.

ЗНАКИ ЗОДИАКА

Названья светил бесконечно просты,

Легко их запомнить, ей-ей.

Вот Дева, вот Овен, а там Близнецы,

Стрелец, Скорпион, Водолей,

Вот Рыба и Рак, Козерог и Весы,

Вот Лев и Телец — заучи их скорей.

— Очаровательно, не правда ли? — спросил Кэли Бард, обращаясь к Трои.

— Магия имён собственных, — согласилась она, — Да ещё таких. Конечно, это производит впечатление.

— Мне их подарил один пассажир. Он сказал, что это из какой-то детской книжки, — пояснила миссис Тритуэй.

— Напоминает считалку, — сказала Трои, подумав, что неплохо было бы нарисовать знаки Зодиака и разместить их вокруг стихотворения.

— Ну, мне пора вас кормить, — сказала миссис Тритуэй. Она позвонила в колокольчик. — Ленч сегодня холодный. Угощайтесь, пожалуйста, сами.

Мистер Бард, не спросив Трои, заказал ещё два мартини.

— Благодарю, но мне не надо, — отказалась она.

— Ну что ж, — заметил он. — Отложим до обеда. Пусть нашим девизом будет умеренность.

Трои видела, что мистер Бард решил за ней приударить.

При данных обстоятельствах это её никак не устраивало (независимо от того, был ли ей по сердцу такой поклонник). Мистер Бард, очевидно; понял, кто она, поскольку побывал на её выставке. Наверняка он догадался, что Трои не хочет быть узнанной. Надо полагать, он собирается воспользоваться этим преимуществом, навязав ей себя в качестве союзника. Все это было вовсе ни к чему.

В конце кругового диванчика рядом с доктором Натушем Трои заметила свободное место. Она положила себе салат и холодное мясо и села рядом с доктором. Он привстал и поклонился.

— Надеюсь, вы довольны своей каютой? — спросил он. — Мне все очень понравилось.

Он отложил газету. Взглянув на неё. Трои увидела своё изображение. Фотограф запечатлел её в тот момент, когда она обменивалась рукопожатием с Особой, открывавшей её выставку. Неужели доктор Натуш не узнал её? «А что я так беспокоюсь? — одёрнула она себя. — Ещё будь я кинозвездой, это могло бы вызвать переполох, но кого в наше время интересуют художники? Наверное, все дело в том, что я не умею разговаривать о живописи с людьми, которые ничего в ней не смыслят. Я начинаю мямлить и смущаться и веду себя как идиотка».

Но доктор Натуш не стал говорить с ней о живописи. Он говорил о погоде, о предстоящей поездке, и речь его слегка напоминала брошюрки Компании увеселительных прогулок. «Мы увидим много исторических достопримечательностей», — сообщил он веско.

В салоне появились мистер и мисс Хьюсон, типичные американские туристы, без особых претензий. Оба чистенькие, аккуратные, весьма практичные на вид. Мисс Хьюсон — светловолосая, низенькая, плотная. Мистер Хьюсон, высокий, худощавый мужчина, носил очки и слуховой аппарат.

— Вот и мы, — сказала мисс Хьюсон. — Опять заканителились. Вы уж нас простите.

Миссис Тритуэй представила им собравшихся, и Хьюсоны вежливо повторяли вслед за ней каждую фамилию, а англичане с учтивой улыбкой что-то бормотали в ответ.

— Ещё не все пришли, — сказала мисс Рикерби-Каррик, с оживлением запихивая в рот салат. — Вы не самые последние. — Она указала на лежащий на столе список пассажиров. Трои уже заметила, что фамилия К. Дж. 3. Андропулоса вычеркнута, а её пока что не проставлена. Мистер Бард, украдкой покосившись на неё, протянул руку к списку и исправил эту оплошность.

Мисс Рикерби-Каррик игриво зашептала, указывая на фамилию Дж. де Б. Лазенби: «Давайте угадаем, кто он.».

Приход самого мистера Лазенби избавил их от необходимости гадать и слегка разрядил напряжение: мистер Лазенби оказался священником.

Это было неожиданно: обычно простые священники не разъезжают в дорогих машинах, за рулём которых сидят шофёры в форме. Мистер Лазенби не производил впечатления богатого человека. Высокий, с розовым лицом и чуть редеющими волосами, он носил тёмные очки, строгий серый костюм, голубой пуловер и соответствующий званию высокий воротник.

Миссис Тритуэй представила его, резонно добавив, что он, конечно, сам вскоре разберётся, кто здесь кто.

— О, несомненно, — сказал мистер Лазенби с чуть заметной пасторской интонацией.

— А как же в списке-то! — воскликнула мисс Рикерби-Каррик. — Там не написано «преподоб…», почему, интересно?

— Наверно, потому, — отозвался мистер Лазенби, накладывая салат в тарелку, — что я сделал заказ письменно из Мельбурна. Кажется, я не указал свой сан.

Он с улыбкой кивнул ей, мелко перекрестил свой джемпер и сел рядом с мистером Поллоком.

— Как аппетитно приготовлено, — сказал он.

— Очень вкусно, — деревянным голосом ответил мистер Поллок и взял пикули.

Ленч продолжался под приглушённый шум голосов. Все рассказывали о себе. Хыосоны прибыли из гостиницы Табард в Стратфорде-на-Эйвоне, где они в субботу смотрели «Макбета» и сочли спектакль очень странным. Мистер Лазенби гостил у норминстерского епископа. Мистер Поллок лондонским поездом добрался до Бирмингема, где остановился в гостинице Осборн. Доктор Натуш и мисс Рикерби-Каррик приехали из дому. Мисс Хьюсон высказала предположение, что они с братом не единственные иностранцы на борту. Она обращалась к мистеру Лазенби, но, как показалось Трои, рассчитывала, что на эту реплику как-то откликнется доктор Натуш. Он не откликнулся. Мистер Лазенби стал рассказывать Хьюсонам об Австралии и Британском содружестве наций. Рассказывая, он тоже слегка повернулся к доктору Натушу, но из-за тёмных очков нельзя было разобрать, действительно ли он на него смотрит.

— Я никак не разберусь в этом содружестве, — пожаловалась мисс Хьюсон. — Это ведь Британское содружество, а вы не англичане, у вас правит королева, и в то же время вы не считаете себя монархией. Нам, американцам, наверное, этих тонкостей никогда не уразуметь.

Мисс Рикерби-Каррик разразилась сумбурной речью, где сожалела о рухнувшей империи и восторгалась монархией.

— Я знаю, что так говорить не полагается, — сказала она, заговорщицки поглядывая на Трои, Поллока и Барда, — но иногда невозможно удержаться. То есть я, конечно, всей душой за свободу, гражданские права и интегра… — она внезапно вздрогнула как ужаленная, багрово покраснела и повернулась к доктору Натушу.

— Ради бога, простите, — пролепетала она. — Я хочу сказать, впрочем, я не знаю… То есть вы ведь?…

Доктор Натуш скрестил руки, минуту помолчал и спросил:

— Вас интересует, являюсь ли я подданным Великобритании? Да. Как вы видите сами, я отношусь к одному из национальных меньшинств. Я практикую в Ливерпуле. — Голос его был поразительно спокоен, будто весь этот разговор абсолютно его не задевал.

Наступила пауза, которую прервал шкипер, как краб, спустившийся по трапу.

— Что ж, дамы и господа, надеюсь, вы хорошо устроились. Через несколько минут мы отправимся в путь. Некоторые сведения о путешествии вы получите из брошюрок. У нас на «Зодиаке» нет микрофонов и громкоговорителей, но я всегда готов ответить на любые ваши вопросы. Прогноз погоды хороший, хотя в это время года здесь бывает иногда «ползун» — так у нас называют речной туман. Он обычно подползает ночью и бывает довольно густым. Днём мы пройдём верховьями реки до шлюза Рэмсдайк. Здесь очень много поворотов, и некоторые пассажиры говорят, что никак нельзя понять, куда мы движемся. Возможно, вы уже заметили, что у нашей реки нет названия: для местных жителей она просто «река». Именно в этих краях архиепископ Лэнгтон настиг короля Иоанна Безземельного. А ещё задолго до этого римляне подвели к реке Рэмсдайкский канал. Шлюзование занимает довольно много времени, так что вы сможете совершить прогулки по полям и посмотреть на лощину у Дайка, где во времена Плантагенетов собирались окружные королевские судилища, предвестники наших выездных судов, Найти лощину легче лёгкого. Она находится в пяти минутах ходьбы от берега. Благодарю вас, дамы и господа, — он слегка поклонился и вернулся на верхнюю палубу. Пассажиры разом оживлённо заговорили.

— Недурное начало, — воскликнул мистер Бард. — Несколько любопытных фактов, и наше воображение заработало вовсю. Очень хорошо. Великолепно! Миссис Аллейн, если вы уже позавтракали, давайте поднимемся наверх и поглядим, как мы отчаливаем.

— А может быть, нам всем стоит подняться? — сказала Трои.

— Ещё бы, — оживилась мисс Рикерби-Каррик. — Шагом марш, друзья мои!

Она энергично высморкалась и ринулась вон из салона. Не обратив внимания на табличку с надписью «Осторожно, высокая ступенька», она поспешно шмыгнула в дверь и тут же споткнулась и закричала. Трои услышала, как мистер Хьюсон сказал сестре: «Поразительная особа», на что та ответила: «Прямо чудище из королевской кунсткамеры». Вопреки логике Трои обозлилась и на них, и на мисс Рикерби-Каррик, ухитрявшуюся раздражать буквально всех. Мистер Поллок, правда, ограничился лишь тем, что буркнул: «Во здорово!», а мистер Бард, взглянув на Трои, красноречиво закатил глаза и последовал за остальными на верхнюю палубу. Мистер Лазенби, ещё не окончивший завтрак, помахал вилкой, давая понять, что присоединится к компании позже.

Доктор Натуш подошёл к окну салона и стал смотреть на причал.

«Какой же он высокий, — подумала Трои. Натуш был выше её мужа, совсем не малорослого. — Он ждёт, чтобы мы вышли первыми», — догадалась она и подошла к нему,

— Доктор Натуш, вы уже совершали такие путешествия? — спросила она.

— Нет, никогда. Я еду по реке впервые.

— Я тоже. У меня и в мыслях не было, и вдруг решила взять билет.

— Вот как? Что ж, вполне понятно, что вам захотелось отдохнуть после хлопот.

— Да, — Трои кивнула, почему-то обрадовавшись, что он все же узнал её. Даже не заметив, что на сей раз не испытывает привычного смущения, она сказала:

— Меня они всегда немного угнетают, эти торжественные церемонии.

— Некоторые ваши работы очень хороши; я их видел в Лондоне, и они мне доставили большое удовольствие.

— Правда? Я рада.

— Мы, кажется, уже отчаливаем, если это правильное выражение. Не хотите ли подняться наверх?

Трои поднялась на палубу. Юнга Том отвязал концы и аккуратно сложил их. Шкипер стоял у руля. Машины теплохода заработали, и он двинулся назад, отдаляясь от причала. Мотоциклисты по-прежнему торчали на мостовой. Трои заметила, что Том еле заметно помахал им и они в ответ чуть приподняли руки. Девушка взобралась верхом на сиденье, юноша оттолкнулся, мотор затарахтел, мотоцикл рванулся, взревел и со скоростью ракеты исчез из поля зрения.

На палубу наконец вышел доктор Натуш, а за ним и мистер Лазенби. Все восемь пассажиров стояли у борта, глядя на удалявшийся берег. Шпили, вафельницы, стеклянные коробки, крыши мансард и приземистая ратуша медленно перемещались, то заслоняя, то открывая друг друга, и становились все меньше и меньше. «Зодиак» плыл по фарватеру реки к шлюзу Рзмсдайк.

Глава II.

ЛОЩИНА КОРОЛЕВСКОГО СУДИЛИЩА

— Его деятельность была весьма многообразной, — рассказывал Аллейн. — На ближнем и Среднем Востоке он работал на крупнейших воротил, занимавшихся продажей наркотиков. С одним из них он не поладил, и считают, что тот выставил его из игры. После наркотиков он начал спекулировать поддельными произведениями старых мастеров. Он организовал несколько крупных дел в Париже. Затем перебрался в Нью-Йорк, где пожинал плоды своих трудов, пока им не заинтересовалась международная полиция. Кстати, в то время он все ещё был зарегистрирован в Голубом циркуляре, что значит…

Уже знакомый нам смышлёный слушатель, сидевший во втором ряду, оживился. Казалось, он вот-вот готов вскочить и что-то сказать.

— Я вижу, вам это известно, — сказал Аллейн.

— Да, сэр. В Голубом международном циркуляре зарегистрированы те преступники, личность которых международной полицией не установлена.

— Совершенно верно. Однако полиция уже шла по его следам, и в 1965 году Артист вынужден был перенести свою деятельность в Боливию, где он впервые зашёл слишком далеко и попал в тюрьму. Как я уже говорил, он бежал оттуда в мае позапрошлого года и через некоторое время с отлично сфабрикованным поддельным паспортом прибыл в Англию на испанском грузовом судне. В тот момент у Скотленд-Ярда ещё не было против него конкретных улик, хотя мы часто о нем слышали от наших американских коллег. Я думаю, Артист ещё до прибытия в Англию вступил в контакт со своими будущими сообщниками и один из них забронировал для него каюту на «Зодиаке». Цель этого манёвра станет вам ясной в дальнейшем.

Должен обратить ваше внимание на тот факт, что Артист обладал одним физическим недостатком, однако нам это стало известно значительно позже. В то время, о котором я рассказываю, мы не имели представления о внешности Артиста. На единственной фотографии, переданной нам боливийской полицией, был запечатлён заросший волосами субъект, уши которого были скрыты кудрями, рот — пышными усами, а остальная часть лица — бородой и густыми холёными бакенбардами.

Теперь, мы, конечно, знаем, что у него была особая примета. Нужно ли, — спросил Аллейн, — напоминать вам, в чем она заключалась?

Слушатель из второго ряда показал жестом, в чем заключалась особая примета Артиста. Аллейн кивнул и продолжил свой рассказ,

— Я имею возможность очень детально познакомить вас с этой, казалось бы, невинной речной прогулкой, потому что моя жена довольно подробно мне о ней писала. В своём первом письме она сообщала, что…

1

"Вышло так, — писала Трои, что я решилась на поездку экспромтом, но, кажется, не пожалею. Обычно ты писал мне из кают, купе и номеров гостиниц, а я сидела и ждала, зато теперь мы оба в одинаковых условиях. Меня огорчает только то, что в ближайшие пять дней я не смогу получать твоих писем. Своё письмо я брошу в шлюзе Рэмсдайк, и, если повезёт, ты получишь его в Нью-Йорке в тот день, когда я буду в Лонгминстере, конечном пункте нашего путешествия.

Мы живём в мире воды: водовороты, водоросли и стремнины. Ты сам знаешь, как плохо я ориентируюсь, а то, что происходит вокруг, запутывает меня окончательно. Почти весь день электростанции на берегу передвигаются то влево, то вправо. Мы к ним то приближаемся, то отходим. Да, милый мой, я знаю, что меняется течение реки, а станции стоят на месте. Если не считать этих электростанций, здешний ландшафт на редкость ровный, утрамбованный, как говорит наш капитан, самой историей. Красные и Белые Розы. Кавалеры и круглоголовые. Священники и бароны. Все они мчатся к нам через столетия. А тебе известно, что в этих местах как-то провёл целое лето Констебль и писал здесь картины?

Что касается моих спутников, то я уже пыталась их тебе описать. Случайная компания, не лучше и не хуже, чем любые восемь человек, решивших совершить пятидневное путешествие по реке. Если не считать насквозь простуженной мисс Рикерби-Каррик, которая меня, наверно, доконает (ты ведь знаешь, как я ненавижу вечно гундосящих людей), и чернокожего доктора Натуша, мы ничем особенным не отличаемся.

Бедная мисс Р. — К. раздражает не одну меня. Словно горный обвал, обрушивает она свою сокрушительную тактичность на доктора Натуша и не жалеет усилий, стараясь доказать ему, что она не расистка. Минуты две назад я наблюдала её очередную атаку. Если бы она хоть временами замолкала, но как раз этого-то она не умеет. В Бирмингеме у неё есть лучшая подруга Мэвис, о которой она прожужжала нам все уши. Мы холодеем от страха каждый раз, когда слышим вступительную фразу: «моя лучшая подруга Мэвис». А между тем она (то есть мисс Рикерби-Каррик), по-моему, неглупая женщина. Только немного чокнутая. Она ведёт дневник, вечно таскает его с собой и что-то в нем строчит. Стыдно признаться, но он возбуждает моё любопытство. О чем она пишет?

Мистер Поллок мне не нравится: он очень груб и явно считает нас дураками (нас — это мистера Барда, меня и, конечно, бедняжку мисс Р. — К.), поскольку мы не разделяем его неприязни к цветным. Мне трудно быть вежливой с мистером Поллоком, когда он садится на своего конька.

И не он один испытывает эту неприязнь. Да, «неприязнь», пожалуй, точное слово, но я чуть не написала «страх». Мне кажется, что Поллок, Хьюсоны и даже мистер Лазенби, хотя он, как священник, должен бы проявлять терпимость, поглядывают на доктора Натуша с чувством, определённо напоминающим страх.

Кажется, мы входим в наш второй шлюз — Рэмсдайк. Допишу позднее.

Позднее (примерно минут через 30). В Рэмсдайке произошёл инцидент. Мы все стояли на палубе, когда я заметила на противоположном берегу очень красивую аллею, трактир, несколько раскидистых вязов, речку и пруд. Я даже вскрикнула:

— Ой, взгляните! Здесь всюду Констебли, куда ни посмотри. Ни каждом шагу Констебли.

Все так и замерли, а один просто остолбенел, но кто, не знаю, так как все стояли неподвижно. Потом доктор с лёгким удивлением спросил: «Вы говорите о полицейских, миссис Аллейн? Где они? Я никого не вижу». Тогда я объяснила, что я имела в виду, и он рассмеялся впервые за время поездки. Поллок изумлённо вытаращил на меня глаза, а Кэли Бард сказал, что уж подумал было, не пришло ли ему время расплачиваться за грехи. Мистер Лазенби нашёл это недоразумение весьма забавным, Хьюсоны так и остались в недоумении. Мисс Р. — К., когда поняла, в чем дело, захохотала, как гиена. Я до сих пор не знаю, кто из них (может, это был не один человек, а больше) так испуганно затих, а главное, мне почему-то взбрело в голову, что моё объяснение расстроило кого-то ещё больше, чем мой возглас. К тому же меня преследует ощущение, что вокруг меня развёртывается какой-то спектакль. Это что-то вроде снов, которые иногда снятся актёрам, когда им кажется, будто они на незнакомой сцене, где идёт совершенно неизвестная им пьеса.

Смешно? А может, не смешно? Странно? А может быть, не так уж странно? Позже напишу из Толларка. Выставка прошла прилично. Все картины были удачно размещены и освещены. Местная галерея приобрела одну черно-розовую картину, и ещё семь небольших были проданы в первый же вечер. 31-го буду в Париже, а в ноябре — в Нью-Йорке. Родной мой, если у тебя выберется свободная минутка, мне бы хотелось, чтобы ты все-таки зашёл в музей Гуггенгейма просто взглянуть…"

2

Трои нравилось шлюзование. Рэмсдайкский шлюз был очень красив: небольшой участок, хорошенький домик, буксирная дорожка, мост через реку, а на противоположном берегу «констеблевский» ландшафт. «Зодиак» медленно вошёл в шлюз, но, прежде чем он стал опускаться. Трои соскочила на берег, бросила в ящик письмо и пошла в том направлении, которое указал ей шкипер. «Двадцать минут!» — крикнул он вслед. Она перешла дорожку и начала взбираться на поросший травой пригорок. Она вышла на узкую дорогу — «Дайк Уэй», упоминавшуюся в брошюрке. Трои вспомнила, что дорога начинается в местечке Уэпентейк, которое, судя по карте, находилось в полутора милях от шлюза.

Пахло землёй, травой и лёгким дымком от костра. На душе у Трои было легко и радостно, и она сама не заметила, как, взбираясь вверх по склону, добралась до лощины.

Лощина была круглая, заросшая травой, папоротником и мхом. Именно здесь собирались каждые две недели рыцари двора Плантагенетов, дабы вершить правосудие, как его понимали в те дни и как предписывал закон.

Несколько ниже лощины, неподалёку от шлюза, на склоне пригорка, виднелся сравнительно свежий карьер: должно быть, из него брали гравий, которого здесь было предостаточно, а может, здесь копались археологи-любители. Старая дверь, под которую кто-то кое-как подсунул прогнившие деревянные подпорки, служила крышей и с грехом пополам удерживала нависший над краем карьера пласт земли. «Залатали», — подумала Трои. Она вошла в лощину, села, и ей даже показалось, что она сидит на некоем подобии земляной скамьи, вырытой, наверно, семь веков назад. «Я полнейший профан в истории, — подумала она, — но мне нравится её слушать», — и она стала мысленно заселять лощину как бы вырезанными из дерева головами, мантиями ярких цветов и блестящими доспехами. Трои вдруг подумала, не сделать ли ей такой рисунок — лаконичный, тёмный, сплошь заполненный фигурами людей, вершащих суд. Тёплый ветерок зашевелил траву и её волосы, и в тот же миг на склоне появился доктор Натуш.

Он был без шляпы и сменил на жёлтый свитер свой твидовый пиджак. Увидев Трои, Натуш остановился: высокий рост и тёмный цвет кожи делали его фигуру особенно внушительной на блеклом фоне реки. Трои помахала ему рукой.

— Поднимайтесь! — крикнула она. — Лощина здесь.

— Спасибо.

Он быстро поднялся вверх по склону, вошёл в лощину и огляделся.

— Так, значит, вот где восседали эти старики. В нашей брошюрке очень лихо все это описано.

У Трои мелькнула мысль, что эти словечки звучат неуместно в его устах.

— Садитесь и вы, — предложила Трои. Ей захотелось посмотреть, как будут выглядеть его голоьа и обтянутые жёлтым свитером плечи на фоне мха и папоротника.

Он уселся, положив руки на колени. На представшем перед Трои живом портрете светлыми бликами выделялись зубы и белки глаз.

— Выгляжу очень чужеродным? — спросил он.

— Я бы с удовольствием написала ваш портрет-Вы действительно ощущаете какую-то несовместимость? То есть, я хочу сказать, вам совсем чуждо все это?

— Все это? Чуждо? Вовсе нет.

Они некоторое время сидели молча, но Трои не показалась эта тишина тягостной.

Над набережной виднелась верхняя часть рулевой рубки «Зодиака», который уже начал медленно опускаться. Издали доносился голос и смех мисс Рикерби-Каррик.

Затем они услыхали треск приближающегося мотоцикла. Промчавшись мимо, мотоцикл затих, остановившись в конце дороги.

— Похоже, это снова те двое, — сказала Трои. Доктор Натуш встал:

— Вы не ошиблись, я их вижу. Вон, машут руками.

— Странно, — сказала Трои, — что это они все носятся?

— Может быть, где-то здесь их кемпинг. Ведь мы совсем недалеко уплыли.

— Да, я и забыла: на реке меняются все представлении о расстоянии.

Трои сорвала лист папоротника и начала вертеть его в руках. Доктор Натуш снова сел с ней рядом.

— Мой отец был эфиопом, — сказал он, помолчав — Он приехал в эту страну пятьдесят лет назад и женился на англичанке. Я родился и получил образование в Англии.

— А у себя на родине вы когда-нибудь были?

— Был однажды, но оказался там чужим. Так же как и мой отец, я женился на англичанке. Моя жена умерла два месяца назад.

— О, так вы поэтому отправились путешествовать?

— Мы собирались поехать вдвоём.

— Я понимаю, — сказала Трои.

— Ей бы понравилось. Такое путешествие — одно из тех немногих скромных развлечений, что были нам доступны.

— Скажите, вам очень мешает то, что вы тёмный?

— Да, конечно. Вы молодчина, миссис Аллейн, что сами задали этот вопрос. Я ведь знаю, всем хочется это спросить, но никто не решается.

— Рада, что вы не обиделись.

— Я с вами себя чувствую очень легко, — доктор Натуш сказал это примерно Таким тоном, каким объявил бы пациентке, что та абсолютно здорова. — Очень, очень легко, — после паузы повторил он. — Мне кажется, миссис Аллейн, это ощущение сохранится, что бы вы мне ни сказали.

На склоне появилась мисс Рикерби-Каррик.

— Эй! — крикнула она. — Как вам там, наверху?

— Недурно, — отозвалась Трои.

— Ну что ж, отлично!

Мисс Рикерби-Каррик, пыхтя, стала взбираться вверх, сморкаясь на ходу. Трои вдруг стало ужасно жаль её. Ей подумалось, а есть ли у бедняжки в целом свете близкая душа, кроме этой знаменитой Мэвис, о которой она прожужжала всем уши.

Доктор Натуш вздохнул и встал.

— Я вижу в том конце калитку, — сказал он. — Если хотите, можно пройти к берегу оттуда.

— Вы идите, — негромко сказала Трои. — А я её, пожалуй, подожду.

— Вот как? Хорошо.

Он подождал минуты две, вежливо поклонился мисс Рикерби-Каррик и направился к калитке.

— Не правда ли, он душка? — запыхавшись, произнесла Рикерби-Каррик. — Вам не кажется, что он какой-то необыкновенный?

— Он производит приятное впечатление, — сдержанно сказала Трои.

— Мне кажется, мы все должны особенно стараться поддержать его. Такие люди, как мистер Поллок, приводят меня в бешенство. Я прямо все ему сказала. Я, знаете ли, люблю все высказывать начистоту. Я говорю: «Нечего считать, будто мы с вами чем-то лучше его только потому, что у него другая пигментация». Они совсем такие же, как мы. Ведь вы согласны, что все мы должны особенно стараться.

— Знаете что, мисс Рикерби-Каррик…

— Зовите меня просто Хей.

— Ну что ж… спасибо. Я вам вот что хотела сказать: вряд ли доктору понравится, если мы все будем так уж пыжиться. Весьма сомнительно.

— Вы с ним как-то очень уж легко нашли общий язык, — досадливо сказала мисс Рикерби-Каррик.

— В самом деле? Что ж, я нахожу его интересным собеседником.

— Ага, вот видите! — С не совсем понятным торжеством воскликнула Рикерби-Каррик. Наступила длительная пауза.

Зарокотал мотоцикл, они услыхали, как он промчался через мост и исчез в направлении Норминстера.

На склоне один за другим стали появляться остальные пассажиры. Позади всех, волоча ногу в ортопедическом ботинке, шёл мистер Поллок. Хьюсоны были увешаны фотоаппаратами, у Кэли Барда за плечами висел какой-то ящик, а в руке был сачок для ловли бабочек.

Когда все собрались вместе, Хьюсоны принялись сперва снимать лощину, а затем и всех попутчиков, усевшихся с принуждённым и неловким видом. Трои подумала, что мистер Лазенби, наверное, сравнивает лощину с местом сборищ аборигенов где-то в глуши Австралии. Мистер Поллок полПЬтал брошюру и с негодующим видом воззрился на окружающий его ландшафт.

Кэли Бард подошёл к Трои.

— Так вот вы куда сбежали, — буркнул он вполголоса. — А меня подцепила тем временем эта ошеломляющая дама. Кажется, она начинает движение «давайте будем как можно любезней с Натушем».

— Да, я знаю. Как вы откликнулись на её лозунг?

— Сказал, что я и так до приторности с ним любезен. А теперь просветите меня насчёт королевских судилищ. У меня своего рода аллергия к брошюрам, а то, что рассказывал шкипер, я начисто забыл. Выкладывайте, прошу вас.

— Так вы ловите бабочек? — спросила Трои, оставив без ответа прозвучавшую довольно фамильярно просьбу.

— Совершенно верно. Я любитель. Вы не находите эту страсть зловехцей? У неё дурная репутация. Во-первых, тот ужасный фильм ‹Речь идёт о фильме У. Уаилера «Коллекционер», герой которого, садист и убийца, также увлекается ловлей бабочек.›, а потом ещё в «Собаке Баскервиллей» какой-то злодей носился по болотам с сачком для ловли бабочек и ботанизиркой.

— Ассоциаций предостаточно, но я вообще предпочитаю бабочек и мотыльков живыми. Вы не заметили тех двух мотоциклистов? Они прямо нас преследуют.

— По-моему, это друзья нашего юнги Тома. Они из Толларка, мы там сегодня остановимся. Постойте-ка, нас, кажется, зозут.

На «Зодиаке» прозвучали три коротких гудка. Вся компания заторопилась к теплоходу, уже вышедшему из шлюза. Слева по борту возвышалась плотина. За зеленоватой стеной падающей воды вся поверхность реки была покрыта пеной — пена громоздилась островками, горками, радужная, сверкающая на солнце, она распадалась на клочки и таяла на глазах.

— О! — восторженно вскричала мисс Рикерби-Каррик. — Как красиво! Да посмотрите же, — настойчиво обращалась она то к одному, то к другому. — Кто бы мог подумать, что эта тихая река может вспениться и превратиться в такое чудо. Ведь это дивный сон, не правда ли?

— Мне это больше напоминает день большой стирки, — выглянув из салона, сказала миссис Тритуэй. — Это все порошки. Там, за деревьями, фабрика моющих средств. Чай готов, — добавила она.

— Так прозаично! — огорчилась мисс Рикерби-Каррик. Капелька пены села на кончик её носа, — Вот досада! — сердито сказала она и спустилась в салон, куда последовали и остальные.

— Красиво то, что кажется красивым, — возразил Кэли Бард. — У каждого своё представление о красоте.

Он обращался к Трои, но ответил Натуш, шедший мёдом за ней.

— Наверное, не столько представление, сколько восприятие, — сказал он. — Помню, как-то я гулял в лесу и заметил на полянке поразительно яркую алую точку и тут же решил, что это некая зловещая плесень, отравляющая исподтишка всю нашу землю и воздух. Потом я подошёл поближе и увидел, что это консервная банка с красной этикеткой. Разве из-за моего открытия она стала менее красивой?

Он повернулся к Трои.

— На мой взгляд, нет, — ответила она. — Яркий цветовой контраст всегда красив и производит впечатление.

— Не возвращаемся ли мы к старому флорентийцу с шишковатым носом? — поинтересовался Кэли Бард. — Нам остаётся предположить, что художник приходил в восторг от каждого угря, морщинки и шишки.

— Совершенно правильно, — сказала Трои.

— Значит, если бы сейчас из этой пены выплыло что-нибудь, скажем, мёртвая, рыба или дохлая кошка, и если бы по цвету и форме они гармонировали с остальным, то, значит, это стоило бы рисовать и оно считалось бы красивым?

Трои кивнула.

Тут в разговор ворвалась мисс Рикерби-Каррик.

— Продолжайте, прошу вас, я буквально ловлю каждое слово. Меня ужасно волнует этот вопрос. Ведь красота везде, во всем! — вскрикивала она, размахивая руками перед очками мистера Лазенби. — «Красота — это Истина, Истина — Красота», — процитировала она. — Вот и все, что нужно знать!

— Очень глубокое замечание, мисс Рикерби-Каррик, — вежливо произнёс мистер Хьюсон.

— А я не согласна, — вмешалась его сестра. — Мне за свою жизнь пришлось узнать достаточно истин, в которых отнюдь не было никакой красоты.

Мистер Поллок, до этого долго молчавший, глубоко вздохнул, и остальные пассажиры, будто заразившись его подавленным настроением, примолкли.

Кто-то, возможно, мистер Лазенби, оставил на скамейке утреннюю газету, ту самую, в которой был отчёт о выставке и фотография. Трои взяла её, просмотрела заголовки, но, не найдя ничего интересного, перевернула страницу и…

"ЧЕЛОВЕК НАЙДЕН ЗАДУШЕННЫМ

Вчера в 8 часов в квартире на Кипрус-стрит, в Сохо, найдено тело задушенного мужчины. Полиция, ведущая расследование, полагает, что это торговец картинами К. Дж. 3. Андропулос".

Список пассажиров все ещё лежал на столе. Трои взглянула на имя, которое Кэли Бард вычеркнул, вставив вместо него её собственное, и так резко встала с места, что кое-кто из её попутчиков удивлённо поднял на неё глаза. Как бы невзначай она уронила газету на скамейку и спустилась к себе в каюту. Поразмыслив, она решила, что если никто не прочитал заметки, то ей лучше помалкивать об ужасной новости. Потом она подумала, что будет ещё лучше вовсе избавиться от газеты, прежде чем её фотография попадётся на глаза пассажирам. Она представила себе, как мисс Рикерби-Каррик встретит её возгласом: «Подумать только, о вас обоих написали в газете, и о вас, и о том бедняге, что должен был ехать в вашей каюте», быстро отыскала свой альбом для эскизов и вернулась в салон. Газета исчезла.

3

Минуту или две Трои побыла в салоне, стараясь собраться с мыслями. Её попутчики все ещё пили чай и не казались встревоженными. Она поднялась на палубу. У штурвала стоял шкипер.

— Все в порядке, миссис Аллейн? — спросил он.

— Да, спасибо, все хорошо, — сказала Трои и пододвинула себе стул.

Пена уже почти исчезла из виду. «Зодиак» плыл по чистой воде мимо низких берегов и редких группок деревьев.

Трои начала рисовать знаки Зодиака, располагая их по окружности. Стихотворение миссис Тритуэй можно будет поместить в центре, а позднее она кое-где раскрасит рисунок.

Из салона вдруг донеслись голоса, там громко заговорили. Через некоторое время на её руку упала тень. Это снова были Кэли Бард. Трои не подняла головы. Кэли Бард отошёл и стал к ней спиной, облокотившись о гакаборт.

— Боюсь, — сказал он, — что ваше инкогнито рас-крыто. Мистер Лазенби увидел фотографию в утренней газете. Я бы, конечно, вас не выдал.

— Верю.

— Должен сообщить вам, что Рикерби-Каррик в восторге.

— Вот черт!

— А Хьюсоны приятно удивлены. Они читали о вас в журнале «Лайф», поэтому знают, что вы знаменитость. Их одно только удивляет, как это они вас сразу не узнали.

— Действительно.

— И Поллок, как ни странно, о вас наслышан. А преподобный Лазенби утверждает, что в Австралии вас считают равной Драйсдейлу и Добеллу.

— Очень мило с его стороны.

— Во всем этом для вас есть одно преимущество: теперь вы можете спокойно заниматься своим делом, не опасаясь, что все будут охать и сопеть вам в затылок.

— Я не собираюсь делать ничего особенного, — пробормотала Трои.

— Просто удивительно! — усмехнувшись, сказал Бард.

— Что?

— Что вы так скромничаете, когда говорите о своей работе. Вы!

— Такая уж я есть. Ну ладно, будьте умником, помолчите.

Бард хмыкнул и подтащил стул к тому месту, где сидела Трои. Её обдало запахом табачного дыма от его трубки. «Они явно не заметили сообщения об Андропулосе», — подумала она, а секунду спустя у неё мелькнула другая мысль: «А может, заметили?»

Река стала так петлять, что ландшафт вокруг «Зодиака» закружился, как в диораме. Шпиль церкви в Уэпентейке то приближался, то отступал, надвигаясь на более высокий шпиль церкви Толларка, городка, к которому они подплывали.

Временами Трои отрывалась от работы, чтобы взглянуть на пейзаж, однако на листе все отчётливее вырисовывались знаки Зодиака. Забавы ради она придавала каждому из них черты своих попутчиков. Хьюсов она, конечно, изобразит в образе Близнецов, а мистеру Поллоку, который не ходит, а ковыляет, самой судьбой назначено быть Раком. Мисс Рикерби-Каррик, несомненно, девственница; и ей вполне подойдёт Дева. Неистовому мотоциклисту она пририсовала бычьи рога. Ядовитые замечания Кэли Барда делали его весьма подходящим для роли Скорпиона. В кого же превратить мистера Лазенби? Она вспомнила, что он плохо видит и в тёмных очках может сойти за слепое правосудие. Так пусть держит в руках Весы. Что касается доктора Натуша, мужественного, широкоплечего, то на небесном своде он должен был выглядеть великолепным Стрельцом с натянутым луком. И она начала рисовать Стрельца, похожего на доктора. Для миссис Тритуэй придумать аналогию было труднее. Правда, можно было сказать, что она такая же яркая и сверкающая, как Рыба. Трои посмотрела на стоящего у штурвала шкипера и, заметив, как под его белоснежной рубашкой перекатываются мускулы, решила, что такая бьющая через край сила и мужественность характерны для Овна. Мальчик Том, конечно, будет Водолеем. Больше пассажиров не было, поэтому она приподняла Льву одну бровь, придав ему сходство со своим мужем. «Ну что ж, а на мою долю остаётся Козерог, — подумала Трои. — И может, это не так уж плохо».

Пассажиры один за другим выбрались на палубу, все, кроме доктора Натуша, и каждый в меру сил старался продемонстрировать Трои свою деликатность. Хьюсоны, улыбнувшись друг другу, погрузились в кресла и стали читать брошюры и «Ридерс дайджест». Мистер Лазенби, обратив в сторону Трои свои тёмные очки, кивнул и с королевской важностью прошествовал мимо. Мистер Поллок сделал вид, будто её не замечает, однако, подойдя вплотную, стал внимательно наблюдать сзади, как она рисует.

Мисс Рикерби-Каррик, как всегда, была великолепна. С трудом взобравшись по трапу, она остановилась поболтать со шкипером, но все время стреляла по сторонам глазами, пока не увидела Трои. Тогда, оставив шкипера и с лукавым видом закусив нижнюю губу, она на цыпочках подкралась к Трои, наклонилась к ней и шепнула в самое ухо: «Только меня не рисуйте», после чего игриво поплыла к своему шезлонгу.

Почувствовав, что вокруг неё создаётся какая-то странная обстановка, Трои обернулась и увидела, что у неё за спиной стоит мистер Поллок. Прищурив глаза, он с видом знатока рассматривал рисунок. На секунду их взгляды встретились, затем, подтянув хромую ногу, он повернулся, чтобы уйти. В этот момент Кэли Бард с неожиданной злостью в голосе сказал:

— Вы что, мистер Поллок, получили приглашение на частный вернисаж?

Мистер Поллок промолчал, потом приглушённо произнёс: «Очень хорошо. Прекрасно», — и отошёл на другую сторону палубы.

Трои закрыла свой альбом и, пытаясь замять создавшуюся неловкость, заговорила о пейзаже.

В 6 часов 15 минут «Зодиак» прибыл в шлюз Толларк и пришвартовался на ночь.

Глава III.

ТОЛЛАРК

В это время, — сказал Аллейн, — я был в пути в Чикаго, откуда мне предстояло ехать в Сан-Франциско. В Америке мы разрабатывали совместный план ликвидации международной банды, спекулировавшей подделками произведений искусства. Мы были почти убеждены, хотя точных данных у нас ещё не было, что Артист играет в этом деле не последнюю роль и что та же банда одновременно занимается перевозкой наркотиков. Письма моей жены, отправленные с дороги, меня уже не застали в Нью-Йорке и были переадресованы в Чикаго, а затем в Сан-Франциско.

Прочитав их, я позвонил в Скотленд-Ярд.

1

Понедельник

Толларк

10.15 вечера.

"…Это письмо, вероятно, придёт одновременно с тем, что я отправила сегодня утром в Рэмсдайке. Пишу в каюте, вернувшись из Толларка, где мы провели первую ночь. Попытаюсь пересказать все сегодняшние события так, как это сделал бы ты, — кратко, но подробно. Я почти уверена, что сами по себе они не представляют ничего особенного. Я пишу тебе обо всех этих забавных мелких происшествиях только потому, что, мне кажется, они как-то связаны с делом, которым ты сейчас занят. Я прекрасно понимаю, что, вероятно, это просто чепуха.

Все, собственно, началось вечером в Толларке…"

2

Они причалили у небольшого городка, и после обеда пассажиры отправились его осматривать. Предчувствуя лобовую атаку со стороны мисс Рикерби-Каррик и, возможно, Кэли Барда, Трои, у которой были свои планы, постаралась ускользнуть пораньше. На причале к услугам пассажиров была телефонная будка. Вокруг никого не было видно, и Трои быстро вошла в неё. Через несколько секунд она уже спрашивала:

— Скажите, инспектор Фокс у себя? Можно его? Это говорит миссис Родерик Аллейн, — и, помолчав немного, продолжала:

— Братец Лис ‹Фок — по-английски «лиса».›? Это Трои Аллейн. Послушайте, я насчёт происшествия в Сохо, о котором сообщали утренние газеты. Этот человек заказал билет на…

Она старалась говорить как можно короче и точнее, но все равно не успела ничего толком рассказать — Фокс её прервал.

— Очень любезно с вашей стороны, миссис Аллейн, что вы позвонили, — сказал он с хорошо знакомым ей ирландским акцентом. — Все, что вы рассказываете, очень интересно, я как раз сейчас занимаюсь этим делом. Значит, вы говорите из Толларка? И едете в освободившейся каюте? А звоните вы из автомата? Где он находится?… Понятно… Так.з-Он помолчал. — Да. Вчера нам сообщили из Нью-Йорка, что он отлично себя чувствует.

— Кто? — вскрикнула Трои. — Вы говорите о Рори?

— Совершенно верно. Рад, что вы позвонцли. Если наши планы изменятся, мы, конечно, вас оповестим. Мне думается, будет лучше, если вы там не будете говорить лишнего, — мягко продолжил мистер Фокс. — Возможно, я слишком осторожничаю, да скорее всего именно так, но все же, если бы вам удалось, не привлекая к себе внимания, зайти через полчасика в наш участок в Толларке… Скажем, для того, чтобы узнать, не нашлась ли ваша меховая горжетка, которую вы потеряли на своей выставке. Приятно было с вами побеседовать. Как мой крестник, здоров? Ну, всего хорошего.

Трои повесила трубку и повернулась. Сквозь разбитое стекло она заметила, как кто-то торопливо отскочил, а выйдя, увидела у кабинки мистера Лазенби.

— Вы уже поговорили, миссис Аллейн? — добродушно спросил он. — Вот и отлично, тогда я позвоню в резиденцию епископа Норминстера. Вы с ним не знакомы? Очень гостеприимный старик. Предоставил в моё распоряжение машину, шофёра, все. Собираетесь побродить?

Трои сказала, что да, собирается. Мистер Лазенби посоветовал ей осмотреть местную церковь, которую, по его словам, очень хвалил епископ, и скрылся в будке.

Почему-то обеспокоенная, Трои прошла по узкой мощённой булыжником улочке на рыночную площадь Толларка.

Городок показался ей очаровательным. В нем не было ни капли чванливого самодовольства, столь характерного для тщательно сохраняемых старинных городков, расположенных ближе к Лондону, впрочем, если верить брошюре, Толларк сумели уберечь от неумелых викторианских «реставраторов». Однако никакими стараниями, добавляла брошюра, уже нельзя восстановить того, что было разрушено варварами Кромвеля.

Народу вокруг было мало, и Трои решила, что не стоит спрашивать, как пройти в полицию. Обходя вокруг площади, она время от времени видела своих попутчиков. В тёмном переулке Хьюсрны что-то рассматривали в неосвещённой витрине лавочки. Мистер Поллок как раз заворачивал за угол церкви, с кладбища которой через крытый ход, пятясь, выходила мисс Рикерби-Каррик. Звонили колокола. Трои казалось, что все они словно персонажи комедии дель арте, а площадь — раскрашенный задник. Её не оставляло смутное ощущение, что она невольная участница какого-то маскарада, где каждый пассажир «Зодиака» движется в заранее определённом направлении, и она вместе со всеми, но, куда они все движутся, она, хоть убей, не могла понять.

Она догадывалась, что Кэли Бард был бы не прочь побродить вместе с ней по Толларку, и не удивилась, увидев, как он с убитым видом завернул в местную пивную. Обойдя почти всю площадь, она увидела наконец знакомую синюю лампочку.

Дверь за ней захлопнулась, и она оказалась в другом мире, где пахло линолеумом, дезинфекцией и форменной одеждой. Дежурный сержант, предупреждённый о её приходе, провёл её к старшему полицейскому офицеру, Это был крупный, мускулистый, полнеющей человек с проницательными глазами и чисто профессиональной общительностью.

Он тепло пожал ей руку и представился: «Тиллотсон».

— Рад познакомиться, миссис Аллейн, — добавил он, провожая её в кабинет. — Счастлив встретиться с супругой Родерика Аллейна. Его учебник у нас в полиции называют «Бич Аллейна», можете ему это передать.

Он весело рассмеялся собственной шутке, опёрся ладонями о стол и сказал:

— Что ж, миссис Аллейн, я говорил с мистером Фоксом из следственного отдела, и он решил, что будет неплохо, если мы с вами потолкуем. Так что, если вас не затруднит…

Он очень умело заставил Трои описать все, что произошло за последние восемь часов, и поразил её своим интересом к мельчайшим подробностям. Оче•видно, почувствовав её удивление, он заметил, что её, вероятно, интересует, чем.вызвана такая дотошность, и тут же вкратце это объяснил.

— Этот К. Дж. Э. Андропулос — как вы уже, вероятно, догадались, грек по происхождению — был замешан в разных тёмных делишках. Он, можно сказать, ничем не брезговал: был и поставщиком наркотиков, и продавцом, и даже держал лавку по торговле картинами на Кипрус-стрит в Сохо. Жил он в том же доме на втором этаже. Там и нашли его вчера убитым. Он не был крупной фигурой, но был полезен Скотленд-Ярду, так как стал осведомителем, не поладив с Фол-джемом, известным под кличкой Артист — весьма заметной личностью в международном преступном мире. Вот-им-то мы очень и очень интересуемся.

— Да, я слышал о нем от Рори, — сказала Трои.

— Не сомневаюсь. Видите ли, с нашей точки зрения, это убийство дело рук Артиста, поэтому мы тщательно изучаем все факты, которые хоть как-то связаны с Андропулосом.

— И в том числе каюту № 7 на «Зодиаке»?

— Совершенно верно. Нам хотелось бы выяснить, почему Андропулосу пришла в голову причуда зарезервировать эту каюту и когда он это сделал. Особенно же нас интересует, не связан ли он с кем-нибудь из пассажиров. Между нами, Фокс немного обеспокоен тем, что вы едете на этом теплоходе, — он не знает, что сказал бы по этому поводу ваш муж. Мистер Аллейн сейчас едет на конференцию в Чикаго, и Фокс подумывает, не связаться ли с ним.

— Нет, нет! — воскликнула Трои. — К чему это?

— Откровенно говоря, мне тоже кажется, что ни к чему, но у Фокса на этот счёт своё мнение. Когда вы ему звонили, он прервал разговор, опасаясь, что вас подслушают. Он, как вы знаете, человек осторожный и очень дотошный.

— Что так, то так.

— В связи с делом Андропулоса Фоксу, возможно, придётся съездить во Францию. Так что поддерживать контакт вам пока придётся со мной. Прежде всего хотелось бы взглянуть на список пассажиров. Кроме того, давайте рассмотрим те два инцидента, о которых вы упомянули. Значит, во-первых, у вас создалось впечатление, что кто-то — вы не знаете, кто именно — испугался, когда вы сказали, что тут на каждом шагу Констебли. Во-вторых, вам попалась на глаза заметка об Андропулосе. Прочитав её, вы оставили газету на стуле и ушли в каюту, решив не рассказывать об этом случае, чтобы не расстраивать пассажиров. Вернувшись, вы обнаружили, что газета исчезла. Так? Что ж, в первом случае, пожалуй, естественно, что туристы, находящиеся в тихой, мирной обстановке, забеспокоились при вашем восклицании: «На каждом шагу Констебли» — так вы, кажется, выразились? Вы говорили о художнике, они решили, что о полицейских.

— Да, наверно, так. Они действительно воскликнули:

«Где, почему полиция?» или что-то в этом роде. Только не все. Вскрикнула мисс Рикерби-Каррик, и мисс Хьюсон, по-моему, тоже. И, кажется, ещё мистер Кэли Бард сказал что-то вроде: «Что вы имеете в виду?» Но я почувствовала: кого-то мои слова страшно испугали. Я… впрочем, — нетерпеливо перебила себя Трои, — все это и вправду глупо! Наверное, не стоит обращать на это внимания.

— Тогда давайте остановимся на втором инциденте — на исчезновении газеты. Не кажется ли вам возможным, миссис Аллейн, что кто-то из пассажиров видел, что газета вас чем-то расстроила, и, когда вы вышли, тоже прочёл заметку? Может быть, он поступил так же, как собирались поступить вы: решил убрать газету, чтобы не волновать остальных? Или, может быть, он не заметил, что вы расстроились, и сам решил скрыть от вас, что вы едете в каюте, в которой должен был ехать убитый? Может быть, к этому выводу пришли все пассажиры? Или, что ещё проще, газету убрал кто-то из экипажа.

— Я чувствую себя страшно глупо, — сказала Трои, — Вы абсолютно правы. Лучше бы я молчала и не беспокоила бедного Братца Лиса.

— Нет, нет, — быстро сказал Тиллотсон. — Вы ошибаетесь. Нас очень заинтересовал этот заказ на седьмую каюту. Что побудило Андропулоса предпринять это путешествие? Конечно, рано или поздно мы бы докопались до истины, однако чем раньше, тем лучше. Поэтому мы очень вам признательны за помощь.

— Мистер Тиллотсон, неужели вы думаете, что кто-то из пассажиров «Зодиака» связан с Андропулосом? Почему вы так решили?

Тиллотсон пристально разглядывал стол.

— Нет, — помолчав, проговорил он, — пока у нас нет оснований так думать. — Он поднял глаза. — Значит, сегодня вы в Толларке, завтра в Кроссдайке, а следующий день и ночь проведёте в Лонгминстере, верно? Список пассажиров я у вас взял, и мы передадим его мистеру Фоксу. Со своей стороны, мы тоже наведём кое-какие справки. Вы говорили, что священник гостил у епископа Норминстера? И что он австралиец? Чудесно. А дама с двойной фамилией проживает в Бирмингеме? А мистер Кэли Бард живёт в Лондоне и собирает бабочек? А мистер Поллок тоже живёт в Лондоне, но приехал из Бирмингема, где он останавливался… ах да, в гостинице Осборн. А американцы — в гостинице Табард в Стрэтфорде? Пожалуйста, немного подождите.

Он подошёл к двери и, передав дежурному список фамилий и адресов, попросил их проверить, затем заглянул в справочник, набрал какой-то номер и выяснил, что Лазенби действительно гостил всю прошлую неделю у епископа. Повесив трубку и с улыбкой повернувшись к Трои, он спросил, не знает ли она случайно адреса остальных пассажиров. Ей помнилось, что Хыосоны как-то упоминали штат Канзас и отель «Бальморал» на улице Кромвеля, а Кэли Бард, кажется, говорил, что занимается репетиторством. Мистер Стенли Поллок жил в предместье Лондона, где у него были дома, но где именно, она понятия не имела. Тиллотсон делал какие-то пометки в своём блокноте. Вошёл дежурный и сообщил, что проверил все данные и все совпадает: доктор Натуш уже семь лет практикует в Ливерпуле, миссис Рикерби-Каррик — известная фигура в благотворительной организации. Сведения об остальных пассажирах тоже подтвердились.

— Ну, вот видите, — сказал Тиллотсон, пожимая Трои руку.

На прощание он сказал, что в селении Кроссдайк, в миле от шлюза Кроссдайк, есть полицейский участок и, если до завтрашнего вечера произойдёт что-нибудь из ряда вон выходящее, он был бы благодарен, если бы она зашла туда и позвонила ему. А может быть, он и сам освободится и заедет с ней повидаться.

— Только упаси вас боже начать всех теперь подозревать, — сказал он, помолчав. — Это испортит вам отдых. Мне кажется, вы собирались побродить по Толларку? Боюсь, я отнял у вас слишком много времени. Ну, ничего не поделаешь. Спокойной ночи, миссис Аллейн. Я весьма вам обязан, поверьте.

Трои вышла на улицу. Колокола уже не звонили. Городок затих. Так затих, что она вздрогнула, когда внезапно затрещал надоевший мотор мотоцикла. Он беспрестанно чихал и рычал, пока наконец не умолк в отдалении.

«Впрочем, — подумала Трои, — все эти проклятые мотоциклетки трещат одинаково».

3

В Толларке наступил вечер. На площадь легли тени. Шаги на улицах отдавались громко и гулко, и голоса немногочисленных прохожих нисколько не нарушали, а скорее даже подчёркивали ощущение пустоты.

Трои любила приезжать в незнакомые города вечером. Если бы это зависело только от неё, она в любой город приезжала бы только в сумерки.

Она пересекла площадь, не встретив никого из пассажиров «Зодиака», и вошла в церковь, поразившую её красотой интерьера. Среди небольшой кучки молящихся она заметила затылки мисс Рикерби-Каррик и мистера Лазенби. Послушав немного проповедь, Трои, никем не замеченная, выскользнула из церкви и решила вернуться на теплоход другой дорогой. Она пошла по улице, но вскоре ей показалось, что она слышит эхо собственных шагов. Через минуту или две она остановилась и прислушалась. Звук шагов тоже затих. И все-таки Трои так и не поняла, эхо это или кто-то ещё идёт сзади неё по улице? Она оглянулась, но уже совсем стемнело, и она никого не увидела. Она пошла быстрее. На этот раз эхо, если только это было эхо, за ней уже не последовало. Улица казалась бесконечно длинной, дома стояли очень редко, и Трои, спускаясь к реке, ускорила шаги. Вдали на перекрёстке появился силуэт какого-то дома или сарая.

Сзади опять послышался звук шагов, теперь он стал ближе и не походил на эхо. Трои почувствовала, что у неё так заколотилось сердце, будто она шла не под гору, а взбиралась вверх. Вспомнив напутствие мистера Тиллотсона, она удержалась от желания броситься наутёк и, наконец, дошла до дома в конце улицы. В тот же момент ей навстречу вышли две фигуры. Трои вскрикнула.

— Это вы, миссис Аллейн? — раздался голос мисс Хьюсон — Эрл, это миссис Аллейн.

— Да, да, верно, — откликнулся её брат. — Привет, миссис Аллейн. Жутковато тут, правда? Видно, жители Толларка в своём прогрессе ещё не дошли до электрического освещения. Они ещё доживают эру факелов.

— Господи, — сказала Трои, — ну и напугали вы меня.

Брат и сестра наперебой принялись извиняться: если бы они знали, что это она, они бы её, конечно, окликнули. Мисс Хьюсон сама боится темноты и без брата не рискнула бы ходить по городу. Мистер Хьюсон сообщил, что его сестра обожает разные старинные вещицы, а этот угловой дом показался им похожим на лавчонку, где торгуют всяким старьём. Они даже попытались разглядеть, что там есть, через витрину. Перебив брата, мисс Хьюсон заметила, что им удалось высмотреть несколько прелестных вещичек — такой миленький рабочий ящик на ножках, множество папок с иллюстрациями, а потом их фонарик вдруг взял и погас.

— Особенно, миссис Аллейн, меня соблазняют старые картины! — воскликнула мисс Хьюсон. — А ещё репродукции и иллюстрации изданий викторианской эпохи. Знаете, эти миленькие девчушки с котятами и веночками, военные сценки. Вы представляете, о чем я говорю?

— Сестрёнка разрисовывает ширмочки, — снисходительно пояснил мистер Хьюсон. — Ничего получаются. Дома она, можно сказать, знаменита этими своими ширмочками.

— Это же надо! — воскликнула его сестра. — Нашёл кому рассказывать о моих ширмочках!

Трои, у которой сердце перестало наконец стучать, как перегретый мотор, сказала, что её тоже восхищают викторианские ширмочки, и напомнила Хьюсонам, что они ещё посетят Толларк на обратном пути.

— Ну, сестрёнка побежит к этому старьёвщику ещё до того, как закрепят тросы, — сказал мистер Хьюсон. Девочки, а что это мы стоим? Пора двигаться.

Он едва успел взять их под руки, как снова послышались шаги, на этот раз совсем рядом. Мистер Хьюсон повернулся вместе со своими дамами, и все увидели, что из темноты к ним приближается человек-невидимка — светлый костюм и туфли двигались сами собой, без головы и рук. Мисс Хьюсон взвизгнула, но Трои тотчас окликнула:

— Доктор Натуш!

— Простите, ради бога! — зарокотал его бас. — Я вас напугал. Я бы окликнул вас ещё тогда, но в темноте не был уверен, что это вы, и поэтому подождал, пока вы пройдёте. Только сейчас я услышал ваш голос. Пожалуйста, не сердитесь!

— Конечно, — подхватила Трои. — Кстати, доктор, я оказалась в том же положении, что и вы. Хотела крикнуть, а потом решила, что это может быть какой-то испуганный обыватель.

Доктор Натуш вынул маленький карманный фонарик.

— Луна взошла, — сказал он, — но здесь темно. Кружочек света забегал вокруг, как светлячок, и на минутку вырвал из тьмы небольшую стёршуюся вывеску над дверью лавки: «Джо Бэг. Агент по продаже».

— Что ж, — сказала мисс Хьюсон брату, — пошли? Мистер Хьюсон взял сестру под руку и, обернувшись, выжидательно взглянул на Трои.

— Здесь вчетвером не пройдёшь — вы идите вперёд, — сказала она и вместе с доктором Натушем двинулась следом за Хьюсонами.

Дорога оказалась грязной. Мисс Хьюсон поскользнулась и громко вскрикнула. Когда поскользнулась Трои, доктор Натуш ловко поддержал её за локоть.

— Пожалуй, вам стоит взять меня под руку, — сказал он — Мы неудачно выбрали путь.

Когда дорога стала лучше, Трои показалось невежливым сразу убрать руку. Доктор Натуш спокойно говорил о красоте Толларка. Трои снисходительно подумала, что его речь напоминает рекламные брошюрки. Ей было удивительно спокойно, и она решила, что напрасно так волновалась — все обстоит как нельзя лучше.

Мисс Хьюсон оглянулась на Трои и нерешительно спросила:

— Все в порядке, миссис Аллейн?

— Все хорошо, благодарю вас.

— А вот и «Зодиак», — сказал мистер Хьюсон. — Девочки, мы дома.

На теплоходе гостеприимно светились огни. «Как хорошо!» — сказала Трои. Рука доктора Натуша слегка вздрогнула и под внимательными взглядами Хьюсонов высвободилась из-под руки Трои. Мистер Хьюсон помог дамам взойти по трапу и сошёл с ними в пустой салон. Понизив голос, мисс Хьюсон сказала:

— Надеюсь, дорогая, вы были не очень смущены. Но мы ничем не могли помочь, правда, Эрл? — И, увидев удивлённое выражение на лице Трои, добавила:

— Конечно, мы не знаем, как вы, британцы, к этому относитесь…

— Никак не отношусь, — довольно невпопад ответила Трои. — Не понимаю, о чем вы.

— Не хотите же вы сказать, — спросил мистер Хьюсон, — что в Англии не видят никакой разницы… Я на прошлой неделе сам читал…

— Не сомневаюсь, мистер Хьюсон, что читали. Но уверяю вас, что не все разделяют такие идеи.

— Вот как? — сказал он. — Погодите, миссис Аллейн, пока и у вас не возникнет такая же проблема. Вы пока что ещё ничего не видели. Ровно ничего.

— Оставим это, милый, — вмешалась мисс Хьюсон. — Я мечтаю только об одном — поскорее забраться в постель.

— В таком случае спокойной ночи, миссис Аллейн, — довольно сухо сказал мистер Хьюсон. — Знакомство с вами — большая честь для нас.

Наверное, потому, что ей хотелось сохранить на «Зодиаке» дух дружелюбия, Трои с несвойственной ей горячностью пожелала им спокойной ночи. Хьюсонов, казалось, тронула её сердечность. «Что ж, разные бывают люди», — снисходительно говорили они, спускаясь к себе вниз.

Трои немного подождала, потом поднялась по трапу и выглянула на палубу. Доктор Натуш стоял на носу и, казалось, рассматривал силуэт Толларка на фоне ночного неба. Трои подумала, что у него какой-то дар изолироваться в пространстве.

— Спокойной ночи, доктор Натуш, — тихо сказала она.

— Спокойной ночи. Спокойной ночи, миссис Аллейн, — ответил он настолько тихо, насколько позволял его грохочущий бас, напоминавший приглушённый рокот барабана.

Трои написала письмо мужу, которое собиралась опустить утром перед выходом из шлюза. Была уже полночь, когда она его закончила.

«Какой длинный, длинный день», — подумала она, залезая под одеяло.

4

Через полминуты она провалилась в сон, но её разбудил простуженный голос мисс Рикерби-Каррик.

— Миссис Аллейн, голубушка, — шептала она. — Пожалуйста, простите меня. Но я уже несколько часов никак не могу уснуть. У меня было ужасное потрясение в Толларке. Я не могу вам сказать, в чем дело, может быть, завтра… Но я никак не усну и не могу найти снотворное. У вас случайно нет? Мне так неловко, что я бужу вас, но я просто безумею от бессонницы, и я так напугана, так потрясена!

— Да ничего, пожалуйста, — сказала Трои, — сейчас я вам дам таблетку. Вы не включите свет?

Повернув выключатель, миссис Рикерби-Каррик снова подошла к койке и наклонилась к Трои. На ней был какой-то бесцветный жакет и темно-синяя пижама. С её не слишком стройной шеи что-то свисало. Это «что-то» качнулось и ударило Трои по носу.

— Ох, простите, ради бога, простите.

— Да ничего. Будьте добры, отодвиньтесь, я встану и найду таблетки.

Пока Трои их искала, мисс Рикерби-Каррик без умолку шептала:

— Вам, наверное, интересно, что это за штука? Я вам расскажу. Это очень романтичная история. Я её всегда ношу. Хотите верьте, хотите нет — это фамильная драгоценность. Мой дедушка был хирургом… Царь… Фаберже… Клянусь… — лепетала она.

Трои наконец нашла таблетки.

— Ну, вот они. По-моему, вам не стоит никому рассказывать об этом медальоне.

— Но я ведь только вам!

— Право, не стоит и мне. Почему вы не храните его в сейфе?

— Вы говорите как страховой агент.

— Очень возможно.

— Это мой талисман, — сказала мисс Рикерби-Каррик. — Я без него не могу. Как-то сняла и в тот же день слетела с каменных ступенек. Понимаете?

— Как бы то ни было, я на вашем месте не распространялась бы о нем.

— То же самое сказала мисс Хьюсон:

— Так вы и ей его показывали? Господи! Мисс Рикерби-Каррик игриво закивала головой и прикусила нижнюю губу.

— Вы никогда не догадаетесь, что это — сказала она. — Я имею в виду узор. Вот уж совпадение! — Она пригнулась к Трои и зашептала:

— Знаки Зодиака, выложенные из бриллиантов, изумрудов и рубинов. Ну как?

— Может быть, вам лучше лечь? — усталым голосом спросила Трои.

Мисс Рикерби-Каррик ошеломлённо взглянула на неё и выбежала.

На следующий день после завтрака мисс Рикерби-Каррик, громко шмыгая носом, удалилась с чрезвычайно озабоченным видом в укромный уголок палубы и энергично застрочила в дневнике.

Все утро «Зодиак» двигался очень медленно. После ленча мистер Лазенби произвёл некоторый фурор, выйдя на палубу в плавках. Он накачал надувной матрац и улёгся загорать. Его пример вдохновил Хьюсонов, которые вскоре переоделись в гавайские шорты и цветастые рубашки.

Трои, пристроившись за столом в салоне, закончила свой рисунок в карандаше и раскрасила его цветными мелками. Теперь каждый из знаков приобрёл причудливое сходство с тем лицом, которое она задумала изобразить. Косящие глаза Кэли Барда — Скорпиона. Дева — эфемерный образ мисс Рикерби-Каррик, какой она, возможно, была в отдалённом прошлом. Стилизованные Хьюсоны склоняли головы друг к другу, изображая Близнецов. Обнажённый мистер Лазенби с завязанными глазами, элегантно прикрывшись, держал в руках Весы. Застывший взгляд Рака заставлял вспомнить о немного выпученных глазах мистера Поллока. Классически великолепная миссис Тритуэй несла на украшенном звёздами блюде Рыбу. Овен держался копытами за штурвал, а Том — Водолей нёс воду в корабельном ведёрке. Тёмные короткие кудри Трои рассыпались по лбу Козерога, а маска Льва иронически поглядывала глазами Родерика Аллейна, её мужа. Тщеславный Телец восседал на мотоцикле. В стороне натягивал свой лук темнокожий Стрелец; Рисунок показался Трои забавным, но она вздохнула, вспомнив, что предстоит ещё писать текст.

Проходя через салон, Хьюсоны из соображений такта сперва держались на почтительном расстоянии, но потом, снедаемые любопытством, попросили разрешения взглянуть на рисунок, после чего все пассажиры, кроме доктора Натуша, сгрудились вокруг Трои.

— Посмотрите, что можно сделать детскими мелками и чуточкой туши! — воскликнул Кэли Бард. — Ведь это волшебство! — Он восторженно охнул, засмеялся и, обратившись к остальным попутчикам, добавил:

— Видите? Вы видите, что она сотворила?

Приглядевшись, они поняли наконец, в чем дело, Правда, каждый из них быстрее узнал других, нежели самого себя. Оказалось, что в трех случаях Трои попала в точку. Хьюсоны и в самом деле были близнецами и даже по какому-то счастливому стечению обстоятельств родились под этим знаком, а мисс Рикерби-Каррик, зардевшись, призналась, что родилась под знаком Девы. Она все ещё выглядела напуганной и пристально смотрела на Трои.

— Натуш, — окликнул Кэли Бард, — спуститесь к нам. Вы непременно должны взглянуть на это.

Доктор сразу спустился в салон. Трои подала ему рисунок и во второй раз услышала его смех.

— И прекрасно и забавно, — сказал он, возвращая ей рисунок.

— В центре я хотела поместить стихи, — сказала Трои, — но шрифтовик из меня негодный. Эта работа отнимает у меня уйму времени, а выглядит в конце концов ужасно. Никто из вас не смог бы хорошо написать текст?

— Я смог бы, — сказал мистер Поллок.

Он рассматривал рисунок из-за спины Трои.

— Я… — он запнулся, и Трои снова испытала вчерашнее ощущение надвигающейся беды. — Я с этого начинал, — пояснил Поллок каким-то извиняющимся тоном. — Торговая реклама, знаете ли… Это уж потом я занялся недвижимостью. Если вы покажете мне, что вам нужно… я имею в виду характер шрифта… вы, я думаю, останетесь довольны.

Он рассматривал рисунок с каким-то странным выражением: внимательно, любуясь, и то ли смущённо, то ли даже со страхом.

Трои вежливо сказала:

— Правда, сделаете? Я вам так благодарна. Здесь, наверно, подойдёт корпус, может, даже чуть-чуть стилизованный.

Название на суперобложке книги, которую держал в руках доктор Натуш, было набрано корпусом.

— Что-нибудь в этом духе, — сказала Трои, показав на неё.

Мистер Поллок нехотя повернул голову к доктору, однако обложку книги рассмотрел внимательно, после чего склонился над рисунком.

— Это я сумею, правда, не знаю, как насчёт стилизованности, — сказал он и пробурчал себе под нос что-то вроде: «Скопировать-то я могу все что угодно».

— Вы довольно самоуверенны, мистер Поллок, — громко сказал мистер Лазенби.

А Кэли Бард воскликнул:

— И как у вас, Поллок, хватает нахальства? Наступило короткое молчание.

— Моё дело предложить, — с обидой проговорил Поллок, — я ведь не набиваюсь со своими услугами.

— А я с удовольствием ими воспользуюсь, — сказала Трои. — Вот рисунок, он в вашем распоряжении.

Она отошла от стола. Мистер Поллок немного поколебался, но потом все же сел на освободившееся место.

Трои поднялась на палубу, где вскоре к ней присоединился Кэли Бард.

— Что вы так на него? — сказала она.

— Он меня раздражает. Кроме того, он слишком непочтительно отнёсся к вашей работе.

— Да бросьте вы.

— Нет, в самом деле. Дышит вам прямо в шею. Вам! Да как он смеет?

— Ну хватит.

— А вы заметили, как он хамит Натушу?

— Заметила. Но, знаете, по-моему, уж лучше откровенная враждебность, чем сюсюканье по принципу «давайте будем с ним очень милы».

— Вы имеете в виду Рикерби-Каррик?

— В общем да.

— Знаете, — сказал он, — если бы среди пассажиров нашего славного теплохода «Зодиак» не было вас, я бы, пожалуй, сбежал.

— Ерунда.

— Нет, не ерунда. Куда вы девались вчера вечером?

— Мне надо было позвонить.

— Но не могли же вы звонить весь вечер. Вспомнив наставления Фокса, Трои, не очень умевшая лгать, воспользовалась его выдумкой.

— Мне пришлось обратиться в полицию по поводу горжетки, которую я потеряла на выставке, — сказала она.

— А потом?

— А потом я пошла в церковь.

— Было бы куда лучше, если бы вы пошли со мной в бар, — проворчал он. — Пообедайте со мной завтра вечером в Лонгминстере?

Трои открыла было рот, чтобы ответить, но тут снизу появилась очень испуганная мисс Рикерби-Каррик в ядовито-красном халате и без чулок. Из босоножек, словно корни, выпирали её изуродованные артритом пальцы, на нос она нацепила тёмные очки, на голову — панаму, а в руках несла надувной матрац и дневник. По привычке остановившись у штурвала, она поболтала со шкипером, прошла дальше и, к крайнему смущению Трои, обошла её и Барда, с тяжеловесным так-том, способным прошибить звуковой барьер, наградив их понимающей улыбкой.

— Она невозможна, правда? Какая-то фантастика, — сказала Трои.

— Что она пишет?

— Дневник. Она его называет своей исповедью.

— Вам хотелось бы его почитать?

— Как это ни постыдно, но, честно говоря, взглянула бы одним глазком.

— Так как же насчёт завтрашнего обеда?

— А нельзя ответить немного позже?

— На случай, если подвернётся что-нибудь поинтересней? Ну и хитрюга же вы!

— Нет, я совсем не то имела в виду.

— А что же вы имели в виду?

— Мы же не знаем, что будут делать остальные, — не слишком убедительно возразила Трои. — Послушайте, а почему бы нам не пригласить и доктора Натуша?

— Мы ничего подобного не сделаем, и с вашей стороны просто нетактично предлагать такие вещи. Я вас приглашаю отобедать тет-а-тет, а вы…

— Нет, нет! — воскликнула Трои. — К чему это? Его прервал крик мисс Рикерби-Каррик, такой резкий и пронзительный, что все пассажиры мигом выскочили на палубу. В сбившемся халате, возбуждённо жестикулируя, мисс Рикерби-Каррик склонилась над поручнями и кричала:

— Дневник! Мой дневник! Остановитесь! Умоляю! Каким-то образом она умудрилась уронить за борт дневник. Из её путаных объяснений выходило, что, глядя в воду, она перегнулась через борт, оступилась и выронила дневник. Жалобно причитая простуженным голосом, она показывала назад — туда, где плавал её раскрытый дневник, который уже начал довольно быстро погружаться в воду. Из глаз и из носу у неё текло в три ручья.

Все семейство Тритуэй охотно пришло ей на помощь: шкипер застопорил машину и дал задний ход, Том вытащил длинный багор, а миссис Тритуэй, поднявшись на палубу, пыталась успокоить мисс Рикерби-Каррик. Машина встала, и «Зодиак» по инерции тихо подплыл к дневнику. Том перелез через перила палубы и, придерживаясь за них левой рукой, попытался дотянуться до дневника багром. Но тут мисс Рикерби-Каррик заголосила:

— Нет! Только не этой штукой! Вы же его разорвёте! Пожалуйста, не надо! Ради бога!

— Угомонитесь! — неожиданно проговорил мистер Лазенби. Он нехотя поднялся с матраца, повернувшись ко всем спиной, снял очки и положил на палубу. Затем перелез через перила и нырнул.

Мисс Рикерби-Каррик снова заверещала, остальные пассажиры охнули и, сгрудившись у борта, принялись следить за мистером Лазенби, который вскоре вынырнул. Длинные волосы залепили ему глаза. В руке он держал дневник. Шкипер посоветовал ему выйти на берег и пройти вниз по течению до того места, где глубина позволит «Зодиаку» пришвартоваться. Последовав этому совету, мистер Лазенби выбрался на берег и, присев на корточки, стал осторожно встряхивать дневник, расклеивая и переворачивая страницы. Его волосы смешно упали набок, полностью залепив ему левый глаз.

Мисс Рикерби-Каррик жалобно охала, смущённо хихикала и невнятно объясняла всем, что чернила в её ручке, слава богу, не расплываются в воде. Не дожидаясь возвращения мистера Лазенби, она, рискуя свалиться, перегнулась через борт и взяла у него дневник. Трои заметила, что у неё на шее по-прежнему болтается кожаный мешочек.

— Мой бедный наперсник! — воскликнула старая дева. — Как жаль! Как жаль!

Она экспансивно благодарила мистера Лазенби, заклиная его не простудиться. Он её успокоил, взял у Трои свои очки и, отвернувшись, надел их. Когда он снова повернулся к пассажирам, он был так респектабелен, что, казалось, вместе с очками он водрузил на себя все пасторское облачение полностью. «Пойду, пожалуй, переоденусь: английское солнце не слишком греет», — заявил он и спустился вниз.

— Ну! — сказал Кэли Бард. — Кто скажет после этого, что церковь выродилась?

Все с ним согласились, лишь Трои промолчала. Действительно ли она увидела на секунду в левой руке мистера Лазенби клочок исписанной бумаги? Трои все ещё пыталась это вспомнить, когда мисс Рикерби-Каррик, которая, присев на корточки, причитала над промокшим дневником, вдруг громко вскрикнула.

Все взглянули на неё с привычным, терпеливо жалостливым выражением.

Однако на этот раз на её лице была не тревога, не волнение, а неподдельный ужас. На побледневшей коже явственно проступили веснушки, челюсть отвисла. Не отрываясь, смотрела она на раскрытый дневник. Руки её дрожали. Она захлопнула промокшую тетрадь и крепко вцепилась в неё, чтобы унять дрожь в пальцах.

— Вам нехорошо? — спросила мисс Хьюсон.

Мисс Рикерби-Каррик мотнула головой, неловко поднялась и побрела к каютам.

«Ну а теперь? — подумала Трои. — Неужели я опять выдумываю?»

Она снова почувствовала, что рядом с ней кто-то сжался в страшном напряжении, и снова не могла понять — кто?

«Уж как ему будет угодно, — решила Трои, — но придётся этому инспектору Тиллотсону выслушать всю историю. Посмотрим, что он скажет. А пока…»

Пока она отправилась в каюту и написала мужу ещё одно письмо.

Через полчаса «Зодиак» встал на суточную стоянку в Кроссдайке.

Глава IV.

КРОССДАЙК

Как я уже говорил, — продолжил Аллейн, — я позвонил из Сан-Франциско в Скотленд-Ярд. Инспектор Фокс, занимавшийся делом Андропулоса, был в отъезде, но мне удалось созвониться с инспектором Тиллотсоном из Толларка. Он передал мне разговор с моей женой, причём одно обстоятельство обеспокоило меня значительно больше, чем Тиллотсона.

Человек, сидящий во втором ряду, понял, о чем речь, — Аллейн заметил это по глазам.

— Вот именно, — подтвердил Аллейн. — Поэтому я снова созвонился со Скотленд-Ярдом и выяснил, что Фол-джем и в самом деле уже добрался до Лондона, но затаился, и пока о нем ничего не известно. По сведениям полиции, Андропулос, вероятно, попытался шантажировать Фолджема и неосторожно пригрозил, что выдаст его, если тот не раскошелится. Андропулос даже намекал об этом одному из наших — туманно, как обычно делают уголовники, ещё не решив, выдавать или не выдавать, но достаточно ясно, чтобы можно было догадаться, о ком идёт речь. А вскоре после этого Андропулоса убили. Убийца, стоя сзади, резко и сильно нажал на сонную артерию, а это равносильно подписи Артиста.

За Артистом уже числилось два убийства, но у нас не было прямых улик. Около тела Андропулоса нашли конверт известного транспортного агентства, на котором была от руки проставлена цена билетов и время отправления межконтинентальных поездов, из чего сделали вывод, что он перебрался во Францию. Потом мы поняли, что конверт подбросил сам Артист, ловко направив Фокса по ложному следу. Ход, очень характерный для него. Я уже говорил о его таланте перевоплощения, но, кажется, не упоминал, что, когда он хочет, он умеет быть привлекательным для многих женщин. Он обладает феноменальным умением воспроизводить различные диалекты, причём не только разговаривает, подражая людям разных слоёв общества, но каким-то образом ухитряется и мыслить в соответствующем ключе. Как актёр, он вживается в роль персонажа, которого изображает. Он, между прочим, превосходно изображает круглых дураков. Сцена потеряла в нем великого артиста. Он весьма общителен, что, казалось бы, довольно опасно для него, и обладает целым рядом дарований, весьма неожиданных, но подчас очень полезных.

Теперь вы можете оценить ситуацию — Адропулос убит скорей всего Артистом, а Артист разгуливает на свободе. Дальше: Адропулос неизвестно зачем вдруг решает насладиться мирным плаванием на «Зодиаке», а потом его каюта достаётся моей жене. Нет никаких причин предполагать, что убийца находится среди её попутчиков, и все же… все же… жена рассказывает, что её невинное замечание о Констеблях очень встревожило кого-то и что кто-то из пассажиров спрятал газету, где помещена заметка об убийстве Адропулоса. Она почти убеждена, что австралийский пастор, который постоянно носит тёмные очки, а сняв их, прикрывает левый глаз волосами, вырвал страничку из дневника нелепой старой девы. И она подозревает, что он подслушал её разговор с мистером Фоксом. Кроме того, её преследует ощущение недвигающейся беды. В этой головоломной ситуации есть один штрих, который, как это ни глупо, тревожит меня больше всех остальных, взятых вместе. Может быть, кто-нибудь догадывается, какой…

Но человек во втором ряду уже поднял руку.

— Совершенно верно, — сказал Аллейн, когда этот феномен дал правильный ответ с резким шотландским акцентом. — Именно это. Вспомните, что сам я нахожусь более чем за пять тысяч километров на важном совещании в Сан-Франциско. Что же мне делать?

После минутной паузы рука во втором ряду снова поднялась.

— Ну хорошо, хорошо! — одобрил Аллейн. — Давайте я послушаю вас.

1

Хейзл Рикерби-Каррик сидела у себя в каюте, с трудом перелистывая размокшие страницы своего дневника. Они ещё не превратились в бумажную кашу, а только слиплись, сморщились и постепенно расползались. Часть страниц оторвалась от корешка, и на них затекла красная краска переплёта. Однако записи ещё можно было разобрать.

Она отделила то, что было написано за последние два дня.

«Ну вот, — уныло читала она, — я опять перестаралась. Одно дело — Мэвис и совсем другое — такие, как эта Трои. Если бы я сразу догадалась, кто она. Или заранее узнала, что она займёт соседнюю со мной каюту. Я сходила бы на выставку и могла бы тогда поговорить с ней о живописи. Конечно, я совсем не разбираюсь…» Здесь она не закончила свою мысль. Отделив насквозь промокшую страницу от следующей с помощью пилочки для ногтей, она принялась читать последнюю запись, сделанную перед тем, как дневник упал за борт.

"… я все это запишу. Дневник со мной. Я лежу на надувном матраце на палубе за грудой прикрытых брезентом шезлонгов и загораю. Наверное, очень глупо, что я так смущаюсь. Это в наш-то век! Кто же теперь стесняется? К тому же загорать полезно, а тело прекрасно. Тело прекрасно! Только, увы, не моё. Сейчас я опишу то, что случилось вчера вечером в Толларке. Это было так страшно и так странно, что я не знаю, как мне быть. Я, пожалуй, расскажу об этом Трои. Она не сможет не признать, что это очень необычно.

Я вышла из церкви и возвращалась на «Зодиак»; на мне были лёгкие туфли на резиновой подошве и тёмный вязаный свитер. Думаю, поэтому меня не заметили в темноте. В левую туфлю попал какой-то камешек, и я:

Зашла его вытряхнуть в неосвещённый подъезд магазина. И тут с подъездом поравнялись эти люди. Я хотела их окликнуть, когда они остановились. Но я не сразу узнала их голоса — они говорили очень тихо. Один разговаривал шёпотом, этого я вообще не узнала. Зато другие… С первых же слов я просто онемела, буквально онемела. Меня парализовало от ужаса. Я и сейчас их слышу. Это…"

Она добралась до конца страницы. Следующие страницы, где шло продолжение записи, были вырваны. «Ну и что же, это ничего не значит, — думала она — Может, когда мистер Лазенби нырнул, он их нечаянно выдернул. Ведь дневник был раскрыт. Ну, конечно, именно так все и было, а иначе и быть не могло». Несколько минут она сидела неподвижно. Потом раза два провела пальцами по лбу и по глазам, словно пытаясь избавиться от какого-то наваждения. «Он же священник, — думала она — Священник. Он гостил у епископа. Я просто спрошу его, и все. Или нет, я сперва лучше посоветуюсь с Трои Аллейн. Ей придётся меня выслушать. И это, конечно, её заинтересует. Да! — вдруг вспомнила она. — Ведь её муж знаменитый сыщик. Ну тогда тем более ей нужно все рассказать. Может быть, она тогда захочет, чтобы я называла её не Агата, а Трои. Мы с ней подружимся», — без особой убеждённости подумала бедняжка.

Мысли замучили её, голову сжало, как обручем, в каюте было тесно, душно. «Я не буду тут спать, — вдруг решила она. — Я не усну ни на минуту, а если усну, меня истерзают кошмары». Роясь в поисках таблеток, которые дала ей Трои, она все обдумала: спать она ляжет на палубе. Подождёт, пока все лягут, затем надует свой матрац и заснёт «под бесконечным звёздным небом». И может быть, может быть…

«Такой уж у меня характер — люблю брать быка за рога», — подумала она и, наконец найдя таблетки, приняла две штуки, легла на койку и стала составлять отчаянные по смелости планы.

2

Вечер в Кроссдайке начался для Трои нелепо. Ужин подали рано, чтобы пассажиры успели осмотреть и деревню, и близлежащие руины охотничьего домика, где останавливался король Джон.

Трои, у которой начиналась сильная мигрень, надеялась ускользнуть пораньше и зайти в полицейский участок, прежде чем остальные отправятся на экскурсию. История с пропавшей горжеткой уже была известна всем и в случае надобности могла послужить предлогом. Во время ужина мисс Рикерби-Каррик так упорно таращилась на неё, что Трои чувствовала себя крайне неловко. Чем больше старая дева её раздражала, чем яростнее сопела, чем пристальней смотрела на неё, тем больше Трои её жалела и тем сильнее стремилась избегать её. Что ей нужно? Охотится за знаменитостью или, может быть, вдруг подумала Трои, эта странная особа хочет чем-то с ней поделиться?

Поскольку у мисс Рикерби-Каррик такта было не больше, чем у бульдозера, все в салоне чувствовали, что сейчас что-то произойдёт.

Трои решительно от неё отвернулась и поймала иронический косящий взгляд Кэли Барда. Он подмигнул ей, и она опустила глаза. Мистер Поллок смотрел на мисс Рикерби-Каррик с явным неодобрением, а Хьюсоны, переглянувшись, приняли равнодушный вид. Мистер Лазенби и доктор Натуш разговаривали о местных памятниках старины.

Поужинав, Трои сразу вышла на палубу и уже собиралась сойти на берег, как из салона поднялась мисс Рикерби-Каррик и окликнула её таинственно приглушённым голосом.

— Миссис Аллейн! Послушайте, миссис Аллейн!

Трои остановилась.

— Послушайте, — подходя ближе, шёпотом сказала мисс Рикерби-Каррик. — Вы… в деревню? Можно я пойду с вами? Я хотела бы… — Она оглянулась и осмотрела палубу, хотя знала, что все ещё внизу. — Мне нужно с вами посоветоваться. Это страшно важно, уверяю вас.

— Ну… Если вы в самом деле считаете…

— Умоляю вас. Я только возьму кофточку, это займёт одну секунду. Я лишь дойду с вами до деревни, пока не вышли остальные. Это правда очень важно. Ей-богу. Ну, пожалуйста.

Она так напирала на Трои, что та невольно отступила на шаг.

— Будьте снисходительны! — шептала мисс Рикерби-Каррик. — Ради бога, позвольте мне вам все рассказать.

— Ну, пожалуйста, — сдалась Трои. — Конечно.

— Вы просто душечка, — воскликнула мисс Рикерби-Каррик и бросилась к трапу.

У верхней ступеньки она столкнулась с Поллоком и долго извинялась, прежде чем дала ему пройти наверх.

Он вернул Трои её рисунок. Текст был готов, шрифт выполнен прекрасно, совершенно так, как ей хотелось. Трои сказала это Поллоку, и он, как всегда монотонно, ответил, что писал с удовольствием и незачем его благодарить, он ведь сам предложил. Потом не очень вразумительно добавил, что работал сперва в рекламе, а из рекламы ушёл в полиграфию, но это дело не хлебное.

— А вы сами не занимаетесь живописью? — спросила Трои. — Вы рисуете?

Он торопливо стал разуверять её.

— Я? Какой там из меня художник? Это ж надо такое сказать!

— Я обратила внимание, как вы разглядывали этот рисунок и…

— Попали пальцем в небо, — неожиданно грубо отрезал он.

Трои удивлённо на него посмотрела, и он покраснел.

— Прошу простить мой лексикон, — сказал он. — Я человек грубый. Нет, я не пишу картины. Я только смотреть на них люблю.

— Это я заметила, — миролюбиво сказала Трои. Он смущённо ухмыльнулся и сообщил, что надо бы обдумать, чем заняться в Кроссдайке. Поскольку он собирался идти вниз, Трои попросила его оставить пока рисунок у себя в каюте.

Поллок остановился у трапа, чтобы пропустить вернувшуюся мисс Рикерби-Каррик. Увидев его с рисунком в руке, она взглянула на рисунок как на бомбу и заторопилась к Трои.

— Пойдёмте, — сказала она, — пойдёмте скорее. На берегу она схватила Трои за руку и затараторила:

— Я уж сразу начну, пока меня никто не прервал. Это… это о вчерашнем вечере, и их… Господи… ах… ах…

Но начать ей не пришлось. Мисс Рикерби-Каррик глубоко вздохнула, зажмурилась, собираясь чихнуть, и тут их окликнули.

— Эй! Погодите-ка минутку! Что это вы задумали? Мистер Лазенби ловко спрыгнул с борта и подошёл к ним.

— Чисто дамские экскурсии отменяются, — сказал он плутовато. — Придётся вам пострадать в мужском обществе, пока мы не доберёмся до деревни.

Трои взглянула на него, и он шутливо погрозил ей пальцем. «Он пришёл мне на выручку, — подумала она, и вдруг совершенно непонятно почему ей захотелось выслушать излияние мисс Рикерби-Каррик. — Может быть, она расскажет нам обоим», — подумала Трои. Но старая дева молчала.

Трои снова повторила историю о пропавшей горжетке и сказала, что хочет зайти в местный полицейский участок и справиться, нет ли о ней известий.

— Я думаю, — проговорила мисс Рикерби-Каррик, — они для вас особенно стараются. Я имею в виду, потому что… ваш муж… и вообще.

— Вот именно, вот именно! — весело подхватил мистер Лазенби. — Неизменно под охраной полиции. Захватывающий сюжет! Вы же сами, мисс Рикерби-Каррик, вчера слыхали, как миссис Аллейн говорила, что тут на каждом шагу констебли.

Рука, державшая Трои под руку, задрожала.

— Но она имела в виду художника, — прошептала мисс Рикерби-Каррик.

— Это просто уловка. Миссис Аллейн удивительно коварна, уверяю вас. Она опасная женщина.

Пальцы не правой руке Трои возбуждённо зашевелились. Трои осторожно высвободила руку, и, болтая о том, о сём, они вошли в деревню, где их нагнал Кэли Бард с сеткой для ловли бабочек и ящиком. Трои уже расхотелось выслушивать откровения мисс Рикерби-Каррик, голос которой то приближался, то затихал. Голова болела все сильнее, и она мечтала, чтобы её оставили наконец одну.

Они подошли к полицейскому участку.

— Вас подождать? — спросил Бард.

— Нет, не стоит. Я, может быть, тут задержусь, ведь они, наверное, будут куда-то звонить. К тому же, — добавила Трои, — отсюда я, пожалуй, сразу же вернусь на «Зодиак»: у меня немного разболелась голова.

Это было слишком слабо сказано: голова у неё просто раскалывалась. У Трои бывали такие неожиданные приступы мигрени, и уже сейчас у неё рябило в глазах и стучало в висках.

— Ах вы бедненькая, — посочувствовала мисс Рикерби-Каррик. — Может быть, я подожду вас и провожу на «Зодиак»? Хотите таблетку снотворного? У мисс Хьюсон есть снотворное, она дала мне две штучки. Подождать вас?

— Ну, конечно же, мы все вас подождём, — проворковал мистер Лазенби.

Но Кэли Бард сказал, что Трои, наверное, предпочитает, чтобы её оставили в покое. Он предложил мистеру Лазенби и мисс Рикерби-Каррик пройтись с ним по деревне, после чего он поучит их ловить бабочек. Трои восприняла его вмешательство как истинно джентльменский поступок.

— Не тревожьтесь, — сказал он. — Берегите себя. Надеюсь, эти полицейские разыщут вашу норку.

— Спасибо, — поблагодарила Трои.

Она вошла в участок, и вдруг ей показалось,.что время повернуло вспять, ибо так же, как и вчера, её встретил старший инспектор Тиллотсон, который добродушно объяснил ей, что завернул сюда из Толларка узнать, не случилось ли чего нового. Преодолевая головную боль, Трои рассказала ему о мистере Лазенби, о страничке из дневника и о странном поведении мистера Поллока и мисс Рикерби-Каррик. И как и в прошлый раз, события, о которых она рассказывала ему, тут же начали ей казаться совсем незначительными.

Засунув руки в карманы, Тиллотсон присел на краешек стола. Он сказал, что в самом деле ничего особенного во всем этом не видит, и Трои с ним согласилась. Она мечтала лишь закончить разговор и поскорей добраться до постели.

— Так, так, — сказал Тиллотсон и беспечным тоном добавил:

— Значит, у этого Лазенби левый глаз был прикрыт волосами? Как у хиппи? Странная манера для священника. Впрочем, волосы же были мокрые. Но глаз вы видели?

— Да нет, — сказала Трои. — Когда он надевал очки, он отвернулся.

— Может, у него какой-нибудь физический недостаток? — размышлял мистер Тиллотсон. — Кто знает. Джим Тритуэй славный парень, правда? -И жена у него просто прелесть. Как вы считаете, миссис Аллейн? Очень милая пара.

— Очень, — подтвердила Трои и встала. Они уже простились, как вдруг мистер Тиллотсон, наверное, на всякий случай, предложил ей и в Лонгминстере «заглянуть» в их участок, где её встретит старший инспектор Бонни — «симпатичнейший малый».

— По-моему, мне незачем его беспокоить, — сказала Трои, которой делалось все хуже.

— Ну просто чтобы мы все время были в курсе дела, — сказал Тиллотсон.

Он наскоро начертил план Лонгминстера и отметил крестиком полицейский участок.

— Зайдите сюда, и, может быть, у нас окажутся приятные для вас новости, — игриво добавил он. — В планах вашего мужа произошли кое-какие изменения.

— Рори! — воскликнула Трои! — Он собирается вернуться раньше срока!

— Это пока ещё неясно, миссис Аллейн. Но если вы заглянете к нашим ребятам в Лонгминстер, мы будем вам весьма признательны.

Измученная Трои в этот момент была способна запустить в мистера Тиллотсона чернильницей, но она вежливо простилась с ним и вернулась на теплоход. По дороге её стошнило, и ей стало легче.

Врач, который лечил Трои, предполагал, что все её мигрени вызваны нервным возбуждением, и Трои подумала сейчас, что он, пожалуй, прав.

Ей захотелось взглянуть на причудливые руины, которые все яснее начинали проступать на фоне пышного заката, но после приступа головной боли Трои так устала, что решила лечь пораньше спать.

На «Зодиаке» было пусто. Она приняла душ, надела халатик и, став на колени на койку, начала глядеть через иллюминатор на берег, где вскоре появились возвращающиеся пассажиры.

На краю пригорка показался силуэт Кэли Барда, державшего сетку для бабочек. Лихо ею взмахнув, он совершил какой-то странный «балетный» прыжок. Вслед на Кэли мчалась мисс Рикерби-Каррик. Увидев, как они склонили головы над сеткой, Трои посочувствовала Барду. В этот миг из-за угла появился доктор Натуш. Мисс Рикерби-Каррик явно его заметила и, поспешно простившись с Бардом, с такой быстротой бросилась вслед за доктором с горы, что, казалось, она летит по воздуху. Трои услышала её вопль:

— Доктор! Доктор! Нату-у-у-уш!

Он остановился, повернулся. Мисс Рикерби-Каррик бурей налетела на него. Он слушал её с тем серьёзным, внимательным видом, с которым врачи беседуют обычно с пациентами.

«Неужели она консультируется с ним? — подумала Трои. — А может быть, она решила поделиться с Натушем той самой тайной, которую намеревалась доверить мне?»

Мисс Рикерби-Каррик что-то протягивала доктору на ладони. Трои подумала, не бабочку ли? Натуш нагнулся и слегка кивнул. Они медленно шли к «Зодиаку», и по мере их приближения все слышней становился трубный голос: «…ваш лечащий врач… то, что вам поможет… весьма вероятно…»

Трои поняла, что мисс Рикерби-Каррик и в самом деле консультируется с Натушем.

Затем они оба исчезли из поля зрения и на фоне руин появились остальные пассажиры: Хьюсоны, Лазенби, Поллок. Они помахали Кэли Барду и по одному стали спускаться к реке. На бледнеющем зеленоватом небе их силуэты казались вырезанными из чёрной бумаги фигурками, и внезапно Трои почудилось, что она участвует в каком-то спектакле.

Вечер был тёплый. Трои прилегла, и, хотя в каюте было темно, она не зажигала света, опасаясь, что мисс Рикерби-Каррик нагрянет с расспросами о её самочувствии. Преодолев укоры совести, она даже заперла дверь. После мигрени ей всегда хотелось спать, и вскоре она задремала. Сквозь сон ей слышались какие-то голоса, кто-то царапался в чью-то дверь чуть слышно, как мышь, но упорно. Трои наконец проснулась, заставила себя встать и открыла дверь.

Никого.

В коридоре было совершенно пусто. Уже потом ей вспомнилось, что, когда она открывала дверь, кажется, тихо закрылась чья-то другая.

Она немного постояла, но не услышала ни звука. Тогда, решив, что это царапание у дверей ей просто приснилось, она легла и сразу же уснула снова.

3

Когда она проснулась, было совсем светло и все, как видно, уже встали — слышались приглушённые стуки, голоса, шаги в коридоре и какой-то шум в соседней каюте номер 8. Потом раздался стук в её собственную дверь, и вошла миссис Тритуэй с чаем.

— Что-нибудь случилось? — спросила Трои.

— Да как вам сказать, миссис Аллейн, — ответила та, излучая улыбку. — И да и нет. Дело в том, что мисс Рикерби-Каррик, кажется, нас покинула.

— Покинула? То есть уехала?

— Да.

— Но как же?…

— Очевидно, это произошло очень рано, ещё до того, как мы встали, а Том уже в шесть был на ногах.

— И что же, она даже не оставила записки?

— Да нет, записочку оставила. Нацарапала на клочке газеты: «Меня срочно вызвали. Прошу извинить. Напишу».

— Как странно.

— Муж думает, что за ней кто-то приехал ночью: какие-нибудь знакомые на машине, а может, она вызвала такси из Толларка или Лонгминстера. Кто её знает. А день сегодня чудесный, — заметила она и вышла.

Когда Трои вошла в салон, там уже близилось к концу обсуждение внезапного отъезда мисс Рикерби-Каррик. Приход Трои ненадолго оживил угасший интерес. Её засыпали вопросами: не говорила ли ей что-нибудь «беглянка»? Остальным она не говорила ничего.

— Вернее было бы сказать, не говорила ничего интересного, — ехидно уточнил Кэли Бард.

— Мистер Бард, вы злой. Как вам не жаль бедняжку? — вступилась мисс Хьюсон.

— А почему это она «бедняжка»? — возразил он.

— Вы прекрасно знаете почему, — сказала Трои. — О ней просто нельзя думать иначе, чем о «бедняжке мисс Рикерби-Каррик», и это делает её ещё более жалкой.

— Вы прелесть, — сказал Бард.

Трои ничего не ответила. Доктор Натуш, не принимавший участия в разговоре, взглянул на неё сочувственно — вероятно, у неё был очень растерянный вид.

Мистер Лазенби с похвалой отозвался о душевных свойствах мисс Рикерби-Каррик. Он сказал, что она воплощённая доброта. Мистер Хьюсон сухо заметил, что она «несколько возбудима». Мистер Поллок согласился с этим: «Ни на секунду не умолкнет».

«Они все рады», — подумала Трои.

Она вышла на палубу. Теплоход уже отчаливал, когда смотритель шлюза крикнул, что им только что звонили из таксомоторного парка в Лонгминстере. Мисс — как её там — Каррик просила сообщить, что её вызвали к больной подруге.

— Спасибо. — Шкипер вернулся к рулю. Во время этого разговора доктор Натуш вышел на палубу и спросил:

— Миссис Аллейн, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

— Да, конечно, — сказала Трои. — Разговор будет конфиденциальный?

— Пожалуй. Может быть, пройдём сюда? Они прошли за груду приоткрытых брезентом шезлонгов. Здесь же, на палубе, лежал уже спущенный надувной оранжевый матрац.

Доктор Натуш наклонился, взглянул на него и сказал:

— Мне кажется, мисс Рикерби-Каррик спала здесь ночью.

— В самом деле?

— Во всяком случае, она собиралась это сделать. Трои промолчала.

— Миссис Аллейн, вы, надеюсь, простите мой вопрос, и, если не хотите, не отвечайте. Она разговаривала с вами вчера вечером, вернувшись на борт?

— Нет. Я рано ушла в каюту: у меня был приступ мигрени.

— Да, мне вчера показалось, что вы плохо выглядите.

— Приступ скоро прошёл. Но, возможно, это она царапалась ко мне в дверь. Я очень крепко спала, а когда отворила дверь, в коридоре никого не было.

— Понятно. Она намекала мне, что собирается вам что-то сообщить.

— Да, я знаю. Вы считаете, — спросила Трои, что мне следовало зайти к ней в каюту?

— Нет, нет. Просто мисс Рикерби-Каррик о вас очень высокого мнения, и я думал, может, она собирается… — Он замялся, потом твёрдо закончил:

— Дело в том, что вчера она беседовала со мной о своей бессоннице. Мисс Хьюсон дала ей несколько американских таблеток, и мисс Рикерби-Каррик хотела выяснить, что это за таблетки.

— Мне она тоже их предлагала.

— Да? Я сказал, что не знаю их, и рекомендовал ей обратиться к лечащему врачу. С вами же я вот о чем хотел поговорить. Мне показалось, что мисс Рикерби-Каррик находится в крайне нервозном состоянии. По-моему, она даже собиралась со мной посоветоваться по этому поводу, но вдруг умолкла, пробормотала что-то невнятное и ушла.

— Вам кажется… что у неё какое-то нарушение психики?

— Это определение обтекаемое, но неточное. Мне показалось, что она весьма расстроена. Именно поэтому меня беспокоит её внезапный отъезд среди ночи.

— Но вы слышали, что была телефонограмма?

— Да, заболела подруга.

— Может быть, Мэвис?

Они вопросительно взглянули друг на друга, и на лице Натуша мелькнула тень улыбки.

— Нет, погодите, — продолжила она. — Вчера она шла со мной и мистером Лазенби до деревни. У меня так болела голова, что я не очень-то прислушивалась. Может быть, мистер Лазенби помнит. Конечно, она без конца рассказывала нам о Мэвис. По-моему, она упомянула, что та сейчас на севере Шотландии; неужели мисс Рикерби-Каррик умчалась туда на такси? И неужели никто на «Зодиаке» ничего не слышал, ведь кто-то же, наверное, к ней сюда приходил?

— Но она ведь спала на корме. Это так далеко от кают.

— Да, но откуда те, кто к ней приходил, могли узнать, что она здесь?

Трои нагнулась и подняла с палубы какой-то полинялый красный лоскуток.

— Что это? — спросила она.

Длинные тёмные пальцы повертели лоскуток.

— По-моему, это от обложки её дневника, — сказала Трои.

— Пожалуй, вы правы.

Натуга собрался было выбросить находку за борт, то Трои его остановила:

— Не выбрасывайте.

— Почему?

— Ну хотя бы потому, виновато улыбнулась Трои, — что я жена полицейского.

Он вынул записную книжку и вложил в неё красный лоскут.

— Наверное, мы зря с вами стараемся, — сказал Трои.

У неё вдруг появилось непреодолимое желание рассказать ему о своих дурных предчувствиях и о том, чем они вызваны. Она даже представила себе, как он будет выглядеть, когда она поделится с ним своими опасениями: вежливо склонит голову, а выражение его лица будет как у всякого врача, который успокаивает пациента. Господи, каким облегчением было бы поделиться с ним. Она уже обдумывала первую фразу, когда ей вспомнился ещё один, также очень внимательный, слушатель.

«Кстати, миссис Аллейн, — вкрадчиво, как всегда, посоветовал ей Тиллотсон, — пожалуй, не стоит никому рассказывать об этом дельце, верно? Предосторожность, знаете ли, не помешает». И она придержала язык.

Глава V.

ЛОНГМИНСТЕР

— Он обладал удивительной способностью, — рассказывал Аллейн, — внушать доверие самым различным людям. Говорят, один полицейский из Боливии признался, как, сам не заметив, рассказал Артисту о своей язве двенадцатиперстной кишки. Даже если это выдумка, она прекрасно иллюстрирует привлекательные черты Артиста. Мораль здесь такова: и негодяи не все одинаковы, чего иногда не могут постичь полицейские. Нельзя разложить по полочкам типы преступников.

Известны случаи, когда Артист проявлял благодушие, известны и такие, когда он становился зверем. Он большой ценитель красоты: говорят, его квартира в Париже обставлена с безупречным вкусом. Деньги он любит больше всего на свете, и ему доставляет удовольствие добывать их нечестным путём. Получи он в наследство миллион фунтов, он, вероятно, не бросил бы своих занятий и, как прежде, уничтожал бы тех, кто становится ему поперёк дороги.

Как я уже говорил, письма моей жены были мне пересланы из Нью-Йорка в Сан-Франциско, и к тому времени, как я их получил, ей.оставалось пробыть на «Зодиаке» всего два дня. Как вам известно, из управления мне сообщили, что мистер Фокс во Франции. Предполагалось, что он движется по горячим следам Артиста. Я связался с мистером Тиллотсоном, который знал о поездке Фокса и поэтому не придавал большого значения инцидентам на «Зодиаке». Я же придерживался иного мнения.

Те из вас, кто женат, поймут меня. Нашим жёнам незачем участвовать в нашей работе. И хотя моя жена подшучивала над своими опасениями, её письма меня насторожили, и мне хотелось, чтобы она покинула «Зодиак». Однако я боялся, что если — как это ни маловероятно — кто-то из её попутчиков связан с делом Адропулоса — Артиста, то полицейские телефонограммы, адресованные моей жене и переданные через смотрителей шлюзов, спугнут его. Дело в том, что моя жена знаменитая художница, о которой всему свету известно, что она, бедняжка, замужем за полицейским.

Шотландец во втором ряду фыркнул.

— В конце концов, — продолжил Аллейн, — я известил Тиллотсона, что, вероятно, освобожусь раньше, чем предполагал, и постараюсь выехать как можно скорее.

Хочу напомнить вам, что тогда я ещё понятия не имел об исчезновении мисс Рикерби-Каррик. Знай я это, я принял бы значительно более серьёзные меры. Ну а так…

1

Вне всякого сомнения, путешествовать без мисс Рикерби-Каррик было гораздо приятней.

Они плыли от Кроссдайка к Лонгминстеру, и солнце ярко освещало поля, рощи, села и шлюзы. Виды были на редкость красивы, и все как-то оттаяли, повеселели. Хьюсоны щёлкали фотоаппаратами, мистер Лазенби и мистер Поллок обнаружили объединяющую их любовь к маркам и знакомили друг друга с содержимым потрёпанных конвертов. Кэли Бард рассказывал Трои о бабочках. Даже у доктора Натуша оказалось хобби: он любил чертить карты. Доктор признался Трои и Барду, что пытается вычертить маршрут их путешествия. Он, правда, не ручается за точность, поскольку не располагает необходимыми материалами, но позже, сверившись с картами, кое-что исправит. Трои была уверена, что, показывая им свой рисунок, он вспыхнул от смущения, но заметить это при его цвете кожи было трудно.

Карта была вычерчена твёрдым карандашом в стиле английских картографов XVI века с крошечными рисунками церквей и деревьев и тщательно выписанными названиями.

Трои воскликнула в восторге:

— Подумать только, у нас на борту целых два каллиграфа! Мистер Поллок, подойдите сюда, посмотрите!

Поллок помялся, затем, прихрамывая, подошёл и взглянул на карту, но не на доктора.

— Очень мило, — сказал он и вернулся к Хьюсонам. Трои осмелилась на довольно рискованный шаг. С самого начала поездки мистер Поллок вёл себя с доктором чуть ли не оскорбительно. От прямого оскорбления его удерживала не столько тактика, принятая Трои и Бардом, сколько поведение самого доктора, который умело избегал конфликта. Как-то так получалось, что за столом доктор Натуш всегда сидел как можно дальше от мистера Поллока, а на палубе он устраивался на корме, где раньше лежал матрац мисс Рикерби-Каррик. Единственное, что осталось Поллоку, это перешёптываться с Хьюсонами. «Небось честят напропалую негров», — как-то сказал Бард, и Трои подумала, что так оно и есть.

Приближался Лонгмистер. Трои согласилась пообедать там с Кэли Бардом, общество которого было ей приятно, а ухаживания были чисто платоническими. Она предупредила его, что днём будет занята. Ей непременно нужно было посетить полицейский участок и встретиться со старшим инспектором Бонни. Легенда об утерянной горжетке всем, наверное, набила уже оскомину, но ничего другого Трои придумать пока не могла. Она сказала Барду, что зайдёт в лонгминстерскую полицию, чтобы раз и навсегда выяснить, не нашёлся ли этот треклятый мех, и намекнула, что должна повидаться со смотрителем местной галереи и местным торговцем картинами.

— Ладно, — сказал он. — Поверю вашим отговоркам и буду с нетерпением ждать вечера. В конце концов вы ведь и в самом деле знаменитость, и с этим нужно считаться.

— Это совсем не отговорки! — возмущённо крикнула она. Немного позже она решила для успокоения совести действительно зайти к смотрителю. Тут к ней приблизился доктор Натуш с весьма официальным приглашением.

— У вас, наверное, уже есть планы на сегодня, — сказал он. — Но если нет, я был бы очень рад, если бы вы приняли участие в ленче, на который я пригласил своего бывшего товарища по колледжу и его жену. Это сэр Лесли Фергус, известный биохимик.

Трои обратила внимание, что не в пример Барду, который был весьма настойчив, доктор Натуш тактично предоставлял ей возможность отказаться. Она тут же сказала, что с удовольствием принимает его приглашение.

— Я очень рад, — сказал доктор Натуш, поклонившись, и отошёл.

— Ну и ну! — воскликнул Кэли Бард, без стеснения слушавший их разговор. — Какая же вы лицемерка!

— Это почему?

— Позавтракать со мной вы не хотели.

— Но я согласилась с вами пообедать, — сердито сказала Трои.

— Прошу прощения! — сказал он. — Я веду себя надоедливо. Больше не буду. Спасибо за согласие отобедать со мной, и надеюсь, что ваш ленч будет захватывающе интересен.

Трои начинала беспокоить напористость Кэли Барда.

«В моем возрасте, — подумала она, — легко попасть в смешное положение, если не остеречься».

День, однако, оказался удачным.

Они прибыли в Лонгминстер в половине одиннадцатого. Мистер Лазенби и мистер Поллок намеревались двигаться по маршруту, предложенному брошюркой. Хьюсоны ужасно огорчились, узнав от шкипера, что, когда они на обратном пути прибудут в Толларк, тамошние магазины закроются раньше обычного. Как же так, они ведь хотели порыться в антикварных лавках? Зачем же ехать в город, когда магазины закрыты? Ах, запланировано посетить аббатство? Ну, аббатств они уж столько насмотрелись, что им хватит на всю жизнь. Это продолжалось до тех пор, пока выведенный из себя Кэли Бард не предложил им нанять такси и не съездить в Толларк сегодня же. На том и порешили. По шоссе до Толларка было всего несколько миль.

Кэли Бард объявил, что идёт стричься, а потом заглянет в музей, где, по слухам, есть неплохая коллекция бабочек. Доктор Натуш сказал Трои, что ждёт её к часу дня, и ушёл вместе с Бардом.

Трои переоделась, просмотрела план мистера Тиллотсона и отправилась в участок на встречу со старшим инспектором Бонни.

Позже она сама не могла понять, удивилась ли она, увидев там мистера Тиллотсона. Он объяснил, что оказался здесь по делу, и познакомил её со старшим инспектором Бонни, тоже весьма крупным мужчиной. Оба были очень любезны. На её первый вопрос, не знают ли они, когда может вернуться её муж, они хором ответили, что Аллейн звонил вчера вечером и постарается приехать в начале следующей недели. Он просил передать ей привет и сказать, что, если она все ещё беспокоится, пусть прервёт поездку.

— Может быть, телеграмма от больной приятельницы… — начал мистер Тиллотсон, и Трои чуть не рассмеялась: ей захотелось спросить, не подписать ли эту телеграмму «Мэвис».

Она рассказала им о мисс Рикерби-Каррик.

Они внимательно её выслушали, изредка говоря:

«Так, так», «А это точно?» и «Подумать только».

Бонни заглянул в свой блокнот, куда он что-то записал во время её рассказа.

— Значит, таксомоторный парк в Лонгминстере? Это который же, как ты думаешь, Берт? Сейчас проверим.

Но в обоих лонгминстерских парках ответили одно и то же. Никто не вызывал ночью в Кроссдайк такси, и никто не поручал им позвонить шкиперу «Зодиака».

— Любопытно, — сказал мистер Тиллотсон. — А, Боб? Все улетучившиеся с утра дурные предчувствия охватили Трои с новой силой.

— Значит, тот, кто звонил, солгал служителю шлюза, — сказала она.

Мистер Тиллотсон ответил, что похоже, но сначала надо бы ещё спросить и у служителя. Может быть, ему звонила сама мисс Рикерби-Каррик. Они справятся и на телефонной станции. А кроме того, попробуют выяснить, каким же образом отбыла мисс Рикерби-Каррик, и если возможно, то куда.

По всему было видно, что все эти хлопоты они намерены предпринять только ради её успокоения, а не потому, что этого требует служебный долг.

«Они думают, я чокнутая, и, не будь я женой Рори, они бы так со мной не возились», — подумала она, прощаясь, и решила больше ни о чем не тревожиться.

2

Время до ленча она провела, осматривая галерею и городок, слухи о красоте которого оказались непреувеличенными. Купив по дороге красивую старую раму подходящего размера для нарисованных ею знаков Зодиака, она пришла в указанную Натушем гостиницу за полчаса до назначенного времени, привела себя в порядок и устроилась в уютной гостиной, заваленной журналами. Один её сразу заинтересовал. В нем был напечатан большой отрывок из книги, написанной несколько лет назад белым американцем, который с помощью какого-то небезопасного, но очень действенного средства изменил цвет своей кожи и в течение нескольких месяцев жил в одном из южных штатов, выдавая себя за негра. Автор не объяснял, каким образом ему удалось добиться изменения пигментации кожи, и Трои подумала, что, возможно, об этом что-нибудь знает доктор Натуш. Но удобно ли задать ему такой вопрос? Вспомнив их беседу в лощине, она решила, что удобно.

Она все ещё раздумывала об этом, как вдруг заметила, что доктор стоит сзади и разглядывает ту же страницу.

Трои вздрогнула. Натуш стал извиняться, что напугал её, неслышно подойдя по толстому ковру.

— Вы читали.эту статью, доктор Натуш? — спросила Трои, когда он сел против неё за столик.

Доктор поднял палец, подзывая официанта, который подошёл с каменным выражением лица.

— Не будем дожидаться Фергусов, — сказал Натуш. — Что вы будете пить? Сухое бренди? Два, пожалуйста, и будьте добры, дайте мне карту вин.

Он держал себя с таким достоинством, что каменное выражение на лице официанта сменилось почтительным. Когда тот отошёл, доктор Натуш сказал:

— Я не ответил на ваш вопрос. Да, я читал эту книгу. Это был мужественный поступок.

— Я хотела спросить, не знаете ли вы, как ему удалось изменить цвет кожи? В чем заключался сам процесс?

— Это была временная трансформация, но я не знаю, как она была достигнута. Может быть, сэр Лесли знает, это скорее по его специальности. Спросим его.

— Я подумала…

— Да, да? — спросил он, так как она вдруг осеклась.

— Тогда в лощине вы сказали, что, по вашему мнению, я не могу… не помню точно, как вы выразились… словом, вы не думаете, что я могу сказать вам что-нибудь…

— Что могло бы задеть меня или обидеть? Да? Это и в самом деле так.

— Я хотела вас спросить, разве достаточно всего лишь изменить цвет кожи, если тип лица явно европейский? И вдруг увидела, что ваше лицо вовсе не…

— Негроидного типа?

— Да. Но, может, эфиопы… я так плохо разбираюсь…

— Напомню вам, что я мулат и черты лица я унаследовал от матери.

— Ах да, конечно, — согласилась Трои. Официант принёс бокалы с бренди, меню и карту вш… Тут как раз подошли сэр Лесли и леди Фергус.

Это были очень милые люди, и знакомство оказалось приятным, но как-то так случилось, что ни Трои, ни доктор Натуш не спросили сэра Лесли, известен ли ему научный метод изменения цвета кожи.

3

Вернувшись на «Зодиак», Трои отдохнула, переоделась я в сопровождении Кэли Барда отправилась на обед с шампанским в другую гостиницу.

«Неплохо я провожу здесь время, — подумала она, — интересно, что сказал бы Рори по поводу моих развлечений»

После обеда они с Бардом погуляли по Лонгминстеру и к половине одиннадцатого вернулись к реке.

«Зодиак», стоявший на причале в одной из излучин, выглядел очень романтично. Огни старинного городка и огоньки судов, дрожа, отражались в тёмной воде. Из салона доносились приглушённые голоса, но Трои и Бард все медлили уходить с палубы, а потом вдруг совершенно неожиданно он поцеловал её.

— Вы прелесть, — сказал он.

— Да будет вам. Спокойной ночи и спасибо за приятный вечер.

— Не уходите.

— Мне, пожалуй, пора.

— А что, если мы с вами закрутим романчик?

— Нет, это невозможно, — сказала Трои.

— Я ведь в вас основательно втюрился. Вы только не смейтесь.

— Я не смеюсь, но и не намерена обсуждать этот вопрос, да и вам не советую. Посмотрите-ка, кто приехал, — добавила Трои.

Из такси высаживались Хьюсоны, со всех сторон обвешанные какими-то странными свёртками. Мисс Хьюсон, казалось, изнемогала от возбуждения, брат с покорным видом следовал за ней.

— Ну и дела, — растерянно говорил он. Они были так нагружены, что пришлось помочь им взобраться на борт, а затем проводить в салон, где остальные пассажиры уже собирались расходиться по каютам. Выстроившись цепью, все они передавали друг другу покупки, которые разместились на трех столах. На пол постелили газеты.

— Мы прямо с ума посходили, — задыхаясь, рассказывала мисс Хьюсон, — уже не знаю, что такое в нас вселяется, когда мы начинаем выискивать старьё, да, Эрл?

— А куда вы все это денете? — спросил мистер Поллок.

— Думаю, что это не проблема, — сказала мисс Хьюсон. — Если мы поговорим со шкипером и миссис Тритуэй, они, наверное, нам разрешат воспользоваться каютой мисс Рикерби-Каррик. Вообще-то мы как раз на это рассчитывали.

Мистер Лазенби с нескрываемым любопытством смотрел на их добычу, Трои и Бард тоже. Здесь была инкрустированная шкатулка розового дерева, большой пакет, из которого выглядывала украшенная медью конская сбруя, два фонаря от карет и в картонном ящике из-под пива разобранные викторианские стенные часы.

К столу был прислонён удивительно грязный рулон каких-то репродукций, связанных ветхой бечёвкой. Именно на эту драгоценность с особым восторгом поглядывала мисс Хьюсон. Она объяснила, что нашла рулон во дворе той самой лавки, возле которой они встретились с Трои в Толларке. Что-то побудило её заглянуть во двор, и не напрасно: в одном из ящиков старого выброшенного буфета она обнаружила драгоценный рулон.

— На эти дела у меня нюх как у ищейки, — гордо сказала мисс Хьюсон. — Я открываю все, у чего есть дверцы или крышки. И представляете? Этот тип, владелец свалки, говорит, что и не знал про рулон. Он говорит, его, наверное, оставили прежние хозяева. Он даже и смотреть не стал и отдал нам его за десять шиллингов. Послушайте, миссис Аллейн, — возбуждённо продолжала она, повернувшись к Трои. — Вы же художница. Вы… словом… Я брату сказала сразу: жду не дождусь, пока не покажу все это вам и не узнаю ваше мнение.

Выпаливая эту тираду, мисс Хьюсон нагнулась над рулоном и пыталась разорвать бечёвку. На пол падали комочки засохшей грязи, летела пыль. Когда бечёвку наконец разрезали и рулон стремительно развернулся, подняв облако пыли, на пол вывалились олеографии, цветные приложения к журналу «Пэрлз Эннюал», с полдюжины старинных фотографий, подборка вырезок из журналов мод эпохи короля Эдуарда, детский альбом с рисунками и три прескверные акварели. Восторженно ахая, мисс Хьюсон разложила все это на палубе, но её восторг почти не встретил отклика. Мистер Хьюсон в изнеможении опустился в кресло и закрыл глаза.

— А это что, картина? — спросила Трои, указывая на холст, в который все это было завёрнуто. Он был невероятно грязен. Судя по всему, лежал он лицом вниз. Трои нагнулась и перевернула его. Это была картина, написанная маслом, примерно 18 на 12 дюймов. Трои опустилась на корточки и постучала по полу краешком холста, чтобы стряхнуть пыль, затем расправила его.

— Что-нибудь интересное? — спросил, наклоняясь, Бард.

— Не знаю.

— Принести мокрую тряпку?

— Да, пожалуйста, если Хьюсоны не возражают.

Мисс Хьюсон, восторгавшаяся иллюстрацией, на которой было изображено невинное дитя в гирлянде роз, рассеянно произнесла: «Да, да, пожалуйста». Мистер Хьюсон спал.

Трои потёрла картину тряпкой: появились деревья, мост, клочок золотистого неба.

Постепенно начал появляться весь ландшафт, кое-где испорченный царапинами и грязью, но в приличном состоянии.

На переднем плане — вода и дорожка, исчезающая где-то на среднем плане. Пруд. Девочка с граблями в ярко-красном платье. Дальше — деревья, в листве которых, как в зеркале, отражался свет закатного солнца. На заднем плане — поле на холме, церковный шпиль и сверкающее золотое небо.

— Краски поблекли, — пробормотала Трои. — Надо бы обработать её маслом.

— Как это?

— Постойте. Вытрите насухо.

Она ушла к себе в каюту и вернулась с тряпочкой, пропитанной льняным маслом.

— Это не повредит. Вытерли? Ну что ж, попробуем, — сказала Трои. Через минуту картина была очищена и заиграла всеми красками.

— "Констебли", — сострил Кэли Бард. — Как вы тогда сказали: «Полно Констеблей?», «Кишмя кишат?»

Трои взглянула на него в упор и снова занялась картиной. Вдруг она вскрикнула, и тут же прогремел могучий голос доктора Натуша:

— Да ведь это Рэмсдайк. Вон плотина, дорожка и над холмом церковный шпиль.

Все столпившиеся возле добычи мисс Хьюсон перешли к картине.

— Давайте посмотрим её на свету, — сказала Трои и поднесла картину к лампе. Она осмотрела холст сзади, потом снова перевернула.

— Неплохая вещь, — провозгласил мистер Лазенби. — Несколько старомодная, конечно. Ранняя викторианская эпоха. А написана недурно, правда, миссис Аллейн?

— Да, — сказала Трои. — Весьма недурно. Мисс Хьюсон, я сегодня была в местной галерее: у них там есть одна из. знаменитых работ Констебля. Мне кажется, эту вещицу стоит показать эксперту, во-первых, потому, что, как подметил мистер Лазенби, она и вправду хорошо написана и, может быть, принадлежит кисти того же художника, то есть Констебля, к тому же если вы присмотритесь, то заметите, что и подпись похожа на его.

4

— Только, ради бога, — сказала Трои, — не вздумайте всецело полагаться на моё слово — я же не эксперт. Я не могу, например, определить, к какому периоду относится холст. Знаю лишь, что он не современный. Что до подписи, то именно так Констебль подписывал свои известные картины: Джон Констебль, чл. КАИИ ‹Член Королевской академии изобразительных искусств.›, и дата — 1830 год. Впрочем, возможно, это копия. Я не слыхала, чтобы у него была картина, на которой изображён Рэмсдайкский шлюз, но это вовсе не означает, что, находясь в этих краях, он не писал такой картины.

Мисс Хьюсон, которая, казалось, впервые услыхала фамилию Констебль в Толларке от Трои, пришла в неописуемый восторг. Она восхищалась достоинствами картины, говорила, что прямо-таки чувствует, как она сама идёт по этой дорожке к заходящему солнцу.

Проснувшийся мистер Хьюсон бесстрастно выслушал взволнованные излияния сестры, а затем спросил у Трои, сколько может стоить эта штука, если её и в самом деле написал тот тип.

Трои сказала, что точно не знает, но много — несколько тысяч фунтов: все зависит от спроса на произведения Констебля в настоящее время.

— Только обязательно проверьте все, я вспомнила одну историю насчёт подделки… Хотя нет, — тут же добавила она:

— К нашему случаю это не относится. Кто станет прятать искусно выполненную подделку в старом, никому не нужном буфете?

— А что это за история, о которой вы упомянули? Может, расскажете? — попросил Бард.

— Да ничего особенного, просто муж недавно расследовал дело о молодом человеке, который из озорства подделал перчатку елизаветинской эпохи и сделал это так хорошо, что надул лучших экспертов.

— Как вы сами заметили, миссис Аллейн, — сказал мистер Лазенби, — к данному случаю это не относится. Что касается подделок, я всегда задаюсь вопросом…

И начался спор на тему, из-за которой всегда разгораются страсти. Если подделка так хороша, что её не смогли распознать лучшие эксперты, то чем же она хуже подлинных работ художника, которому её приписывают. Спорщики не скупились на доводы.

Доктор Натуш извинился и ушёл в свою каюту.

А Трои смотрела на картину, и ей снова чудилось, что она участвует в каком-то спектакле, и пьеса — если это пьеса — приближается к кульминации — если в ней есть кульминация, — и напряжение растёт, растёт.

Она взглянула на своих попутчиков и увидела, что тёмные очки мистера Лазенби повёрнуты в её сторону, мистер Поллок, встретившись с ней глазами, сейчас же отвёл взгляд, мисс Хьюсон широко ей улыбается, а рот мистера Хьюсона растянут в ухмылке, будто туда вставили кляп. Трои пожелала всем спокойной ночи и ушла спать.

«Зодиак» пустился в обратный путь прежде, чем встали его пассажиры.

Они плыли все утро, прошли мимо Кроссдайка и в полдень причалили в Толларке.

Вечером Хьюсоны, мистер Поллок и мистер Лазенби играли в карты, доктор Натуш писал письма, а Кэли Бард предложил Трои прогуляться. Она отказалась, сославшись на то, что ей тоже надо писать письма. Он скорчил недовольную гримасу и сел читать.

Трои решила, что ей не стоит заходить к Тиллотсону. Находка Хьюсонов его вряд ли заинтересует. И совсем уж незачем рассказывать ему о своём смутном ощущении, будто она участвует в спектакле.

Чтобы не выглядеть обманщицей в глазах Барда, она написала два небольших письмеца и, примерно в полдесятого сойдя на берег, бросила их в ящик у шлюза.

В это время из домика смотрителя вышел шкипер с женой и сыном. Простившись с хозяевами, они направились к Трои.

— Миссис Аллейн, тут пришла телеграмма от мисс Рикерби-Каррик из 'Карлайля, — сообщил шкипер.

— Ох, да что вы! — воскликнула Трои. — Я так рада. У неё все в порядке?

— Да вроде. Одну минутку.

Зашуршала бумага, и луч фонаря осветил жёлтый телеграфный бланк: «Извините неожиданный отъезд срочнох выехала машиной друзьями тяжело заболевшей подруге Инвернесс очень сожалею прерванной поездке привет всем Хей Рикерби-Каррик».

— Видите, у неё все в порядке, — сказала миссис Тритуэй — Это её подруга заболела. Тот, кто звонил тогда в Кроссдайк, так и сказал.

— А звонили, значит, не из таксомоторного парка, — заметила Трои. — Вероятно, те знакомые, которые её забрали на своей машине.

— Если только они не заехали за ней на такси. Тогда они могли попросить кого-нибудь из парка позвонить нам. Как бы там ни было, — добавила миссис Тритуэй, — все в порядке.

— Очевидно, да, — сказала Трои.

Но, укладываясь спать, она никак не могла избавиться от мысли, что в отъезде мисс Рикерби-Каррик было что-то не так. «Спрошу завтра, что думает по этому поводу доктор», — решила она.

Засыпая, она поймала себя на том, что прислушивается, не тарахтит ли где-то вдали мотоцикл. И хотя все было тихо, ей казалось, что она слышит этот отдалённый звук.

5

«Ну что ж, завтра мы снова вернёмся вовремя», — думала Трои. Обратный путь чем-то напоминал приснившийся вторично сон: шпили, топкие берега, одинокие группки деревьев, домики…

В четыре часа дня «Зодиак» шёл по прямому отрезку реки ниже Рэмсдайкского шлюза. Вновь появились островки пены, клочки которой падали на палубу и таяли.

Трои облокотилась о перила, вспоминая, как они спорили о красоте и реальности с доктором Натушем, Кэли Бардом и мисс Рикерби-Каррик. В памяти всплывали обрывки разговора:

«…не столько представление, сколько восприятие…»

«…консервная банка с красной этикеткой… разве она стала менее красивой…»

«…если бы из пены выплыло что-нибудь…»

«…что-то выплыло…»

«…рыба.» или дохлая кошка…"

«…выплыло что-то мёртвое…»

«…что-то мёртвое…»

Из воды выглянуло странно расплывшееся лицо Хэйзл Рикерби-Каррик. Рот утопленницы, застывший в нелепой улыбке, ухмылялся сквозь пену. Она приподнималась из воды и билась о правый борт.

Перила вместе с деревьями поплыли куда-то, в ушах Трои вдруг грозно заревел и взорвался грохот плотины. И стало тихо. Наступила полная тишина.

Глава VI.

РЭМСДАЙК

— С этого момента, — сказал Аллейн, — все нити начали сматываться в один клубок. Неожиданная находка объединила в целое ряд, казалось бы, не связанных между собой инцидентов.

Мне показалось интересным, а возможно и полезным, пересказать вам это дело в той последовательности, в какой его восприняла моя жена. Сумеете ли вы разобраться в этой мешанине фактов и отделить зёрна от плевел? На что, с вашей точки зрения, следовало обратить внимание нам с Фоксом, когда мы наконец прибыли на место действия?

Аллейну показалось, что, когда человек во втором ряду поднял руку, по аудитории пронёсся шумок недовольства.

1

Откуда-то из пустоты на Трои надвигался усиленный эхом громовой голос. Он приближался и окутывал её, но почему-то не казался страшным.

А потом, словно вынырнув из пугающей, как смерть, бездны, она на мгновение испытала блаженство возврата к жизни и открыла глаза.

Трои увидела склонившееся над ней чёрное лицо и белые зубы. Знакомая рука поддерживала её.

— У вас был обморок. Сейчас все в порядке. Не волнуйтесь.

— У меня не бывает обмороков.

— Да?

Его пальцы привычно нащупали пульс.

— Как же тогда это случилось? — спросил доктор Натуш. — Когда вам станет легче, мы вас устроим поудобнее. Хотите воды? Мисс Хьюсон и миссис Тритуэй вам помогут.

Лица обеих женщин поплыли перед её глазами, потом остановились. Все вдруг остановилось и стало чётким. Вокруг Трои толпились с тревогой смотревшие на неё пассажиры.

— Вам лучше, дорогуша? — спросила мисс Хьюсон. — Не глядите так, голубушка моя. В чем дело? Что случилось?

— Она чего-то испугалась, — сказала миссис Тритуэй.

— О господи! Господи! — сказала Трои, и собственный голос показался ей чужим. — О господи, вспомнила… — Она невольно повернулась к Натушу:

— Пусть остановятся, — запинаясь, проговорила она. — Велите им остановиться. Там Хэйзл Рикерби-Каррик, там… в реке…

Все заговорили разом.

— Шкипер! Вы слышали, что она сказала? — крикнул Кэли Бард.

«Зодиак» остановился.

Кэли Бард заботливо наклонился к ней.

— Все в порядке, дорогая. Мы остановились. Не волнуйтесь и не бойтесь. Мы за всем проследим, — сказал он ей и, повернувшись к доктору, спросил:

— А нельзя ли нам отвести её вниз?

— Думаю, что можно. Миссис Аллейн, если мы вам поможем, вы сумеете спуститься вниз? Вам лучше лечь. Мы пойдём медленно.

— Да со мной все в порядке, — сказала Трои. — Не волнуйтесь. Дело не во Мне. Вы что, не слышали, что я сказала? Там, в реке…

— Да, да. Шкипер принимает меры!

— Принимает меры! — с истерическим смехом повторила она. — Какие уж тут меры? Да не возитесь вы со мной. Все в порядке.

Однако, когда ей помогли встать, она едва держалась на ногах. Доктор Натуш медленно пятился по ступенькам, повернувшись к ней лицом, следом за ней шёл Кэли Бард. Сзади двигались две перепуганные женщины.

В коридоре у Трои подкосились ноги, и доктор Натуш легко поднял её, отнёс в каюту и уложил на койку. Остальные столпились в дверях.

Он накрыл её вишнёвым одеялом и сказал миссис Тритуэй:

— Грелка и чай были бы сейчас весьма кстати. Женщины торопливо вышли, а доктор сказал, чуть наклонившись к ней:

— Вы очень испугались, миссис Аллейн. Надеюсь, вы позволите мне с вами побеседовать?

Трои рассказала им с Бардом о том, что увидела. Она заставила себя говорить спокойно, неторопливо и ясно, как с детьми.

— Вы немедленно должны сообщить в полицию, — сказала она. — Немедленно.

— Да, конечно, — отозвался Бард. — Я уверен, шкипер знает, что нужно сделать.

— Скажите ему. Нельзя упускать время… ни в коем случае… — Она стиснула под одеялом руки. — Старший инспектор Тиллотсон здесь, в Толларке. Скажите шкиперу.

— . Я скажу ему, — пообещал Натуш, а Кэли Бард добавил:

— Ну, ну! Не волнуйтесь! Будьте паинькой и перестаньте, наконец, командовать.

Его шутливый, как обычно, тон немного успокоил Трои, и она слабо улыбнулась Барду, а он ответил такой же улыбкой.

— Ну, я пошёл, — сказал он.

— Я тоже, — сказал Натуш. — Я могу там понадобиться. А вам следует отдохнуть, миссис Аллейн.

Он был уже возле дверей, когда Трои, к собственному удивлению, его окликнула. Когда он обернулся, как всегда спокойно вежливый, она сказала:

— Я… я хотела бы посоветоваться с вами, когда вы освободитесь. Как с врачом.

— Конечно, — сказал он, — А пока за вами поухаживают эти дамы.

Дамы были очень заботливы. Но только когда они обложили её горячими грелками и напоили обжигающим чаем, Трои почувствовала, что дрожит как щенок.

Мисс Хьюсон не смолкала ни на миг.

— Подумать только, какой ужас! А мы себе спокойно спали. Как вы думаете, миссис Тритуэй, как это могло случиться? Она была какая-то… без тормозов. Может, так: её расстроило известие о подруге, она встала, оделась, написала записку, собрала вещи и отправилась — ну, в общем, туда, где она договорилась встретиться с этими знакомыми, и в темноте…

Сама почувствовав, что это явный вздор, мисс Хьюсон замолчала.

— Ну, может, и не так. Даже наверное.

— Что толку гадать? — сказала миссис Тритуэй. — Ясно только одно: «Зодиаку», кроме неприятностей, это ничего не принесёт.

Она взяла у Трои пустую чашку.

— Вам лучше отдохнуть, а мы будем к вам заглядывать и посматривать, как вы тут.

Трои лежала и прислушивалась. Озноб прекратился, её клонило ко сну, и в то же время было стыдно, что в таких обстоятельствах у неё возникает желание спать. Она слышала шаги, приглушённые голоса, потом вой полицейской сирены и чьи-то новые шаги и новые голоса. Она то погружалась в дремоту, то просыпалась.

Она очнулась от шума: что-то ударялось об обшивку «Зодиака», постукивали весла, хлюпала вода.

— Полегче, полегче, — раздался совсем рядом знакомый голос. — Подайте маленько назад. Вот так. Ещё чуток. А теперь держите её. Осторожненько.

За дело взялся Тиллотсон.

Трои с ужасающей точностью представляла себе, что происходит сейчас за стенкой её каюты.

— Стоп. Теперь высвобождай. Помаленьку.

— Не могу.

— Как это ты не можешь?

— Что-то зацепилось.

— А! Ну погоди-ка минутку.

— Здесь. Вот здесь ищите.

— А, ну-ну. Держите крепче, сейчас разберёмся.

— Что там?

— Верёвка. Затянута у неё на талии и к чему-то привязана.

— Может, обрезать?

— Погоди, я попробую вытащить. Держи крепко, тебе сказано. Вот так!

Послышалось тяжёлое дыхание.

— Ну вот, пошёл!

— Чемодан?

— Ага. Ну помоги-ка, он, черт, тяжёлый. Эй, поосторожнее, она и так обезображена. Послышался всплеск, потом стук.

— Ну все, порядок. Теперь отпускай. Вызывай «скорую», сержант.

Прислушиваясь к медленно удалявшемуся ритмичному плеску весел, Трои с ужасом представила себе, как за лодкой волоком тащат мисс Рикерби-Каррик.

«Зодиак» дрогнул, став на якорь.

В дверь заглянула мисс Хьюсон.

— Не спите? Так я и знала. Я принесла вам успокоительные таблетки, дорогуша, их очень рекламируют у нас в Штатах и…

Продолжая что-то лопотать, мисс Хьюсон налила в стакан воды.

— Вы очень добры, мисс Хьюсон, но мне они, право же, не нужны. Я хорошо себя чувствую, уверяю вас, и мне очень неловко, что вы беспокоитесь.

— Но послушайте.

— Нет, нет, я вам очень благодарна, но принимать их я не буду.

— Разрешите? — произнёс доктор Натуш. Мисс Хьюсон резко повернулась к двери и на секунду встретилась взглядом с доктором.

— Я полагаю, мисс Хьюсон, — Трои впервые услыхала, как он обращается к американке, — я полагаю, что миссис Аллейн не нуждается в успокоительных средствах.

— Но… я вовсе не хотела… я просто подумала, если она немного поспит…

— Очень любезно с вашей стороны, но в этом нет необходимости.

— Что ж… я… конечно, я не хотела…

— Уверен в этом. Если вы разрешите, я побеседую со своей пациенткой.

— С вашей пациенткой?! Простите, я не знала. Простите, доктор, — ядовито сказала мисс Хьюсон и хлопнула дверью.

Трои торопливо заговорила:

— Мне надо с вами поговорить о мисс Рикерби-Каррик. Доктор, вы видели?…

— Да. Меня просили произвести осмотр, очень поверхностный, конечно.

— Я тут слышала, как они вытаскивали… Её убили? Он перегнулся над койкой и задёрнул штору, затем пододвинул к койке стульчик, сел и сказал настолько тихо, насколько позволял его могучий голос:

— Я думаю, нам следует быть осторожными.

— Можно запереть дверь, — сказала она.

— Да, действительно. — Он запер дверь и вернулся. — До вскрытия невозможно сказать, утонула она или нет. На первый взгляд, похоже, что так. Можно предположить, и, вероятно, это мнение будет высказано, что она покончила с собой, привязав для тяжести чемодан.

— Но если так, при чем здесь телефонный звонок и телеграмма из Карлайля?

— Да, все это не вяжется с самоубийством.

— Значит, убийство?

— Очевидно, так.

— Я вам кое-что расскажу. Все это очень запутано и туманно, но я попробую вам рассказать. Во-первых, моя каюта прежде была заказана…

— Человеком по фамилии Андропулос? Знаю, я читал о нем в газете, но не стал вам рассказывать, понимая, что вам будет это неприятно.

— А остальные тоже прочли?

— Не знаю.

— Я постараюсь изложить все как можно точней и короче. Это связано с одним делом, которым занимается мой муж. Некий Фолджем…

В дверь громко постучали, и знакомый голос произнёс:

— Миссис Аллейн? Это Тиллотсон. Разрешите? Трои и доктор растерянно переглянулись.

— Его нужно впустить, — прошептала она и, когда доктор Натуш открыл дверь, крикнула:

— Входите, мистер Тиллотсон.

В каюте сразу стало тесно — и Тиллотсон и Натуш были крупными высокими мужчинами. Трои начала знакомить этих мастодонтов и вдруг сообразила, что их уже познакомила Хейзл Рикерби-Каррик. Она не могла не смотреть на большие розовые руки мистера Тиллотсона, слегка сморщенные, как после стирки. Она бала рада, что вопреки обыкновению он в этот раз не поздоровался с ней за руку.

— Доктор Натуш наблюдает за мной после того, как я так оскандалилась.

Мистер Тиллотсон сказал, что это замечательно, а доктор Натуш, посоветовав Трои не волноваться, оставил их наедине.

Трои сдёрнула одеяло, села на койке, спустив ноги, и пригладила свои короткие волосы.

— Ну, мистер Тиллотсон, — спросила она, — что же вы скажете на сей раз?

2

Трои редко встречалась с сослуживцами мужа, если не считать инспектора Фокса, к которому была искренне привязана. Изредка Аллейн приводил кого-нибудь в гости, а два-три раза в год они устраивали вечеринки, и тогда их дом, как только что её каюту, заполняли огромного роста мужчины, которые разговаривали только о делах. Ей казалось, что во время этих встреч она составила себе некоторое представление о сотрудниках уголовно-следственного отдела. Это были люди, работавшие изо дня в день в атмосфере напряжённой враждебности. У них сохранилось мало иллюзий и.выработался стойкий скептицизм. Некоторым из них, пожалуй, не было чуждо чувство сострадания: одни преступления приводили их в ужас, другие возмущали. Они считали себя призванными охранять людей от зла, хотя и не были о них высокого мнения. Многие из них, например Фокс, по натуре были очень доброжелательны. Но, как сказал однажды Аллейн, если охотника начинает одолевать жалость, он перестаёт быть охотником. И вопреки расхожему мнению лишь очень немногим была свойственна жестокость.

Но все попытки Трои классифицировать людей, работающих в уголовно-следственном отделе, разбивались о тот факт, что её собственный муж ни в какую категорию не втискивался.

В данную минуту она пыталась определить, к какой категории отнести старшего инспектора Тиллотсона, но и это ей никак не удавалось. Что в нем главное? Упрямство? Здравомыслие? Косность? Что он думает теперь о рейсе «Зодиака»? Неужели у него хватит нахальства и сейчас делать вид, что ничего особенного не случилось? И, не дав ему вымолвить слова, она сразу спросила:

— Ну, мистер Тиллотсон, что же вы скажете на сей раз?

— Да видите ли, миссис Аллейн… — начал он, но она его перебила:

— Её убили? Или вы не можете сказать ничего определённого до вскрытия?

— Да, пока что ничего нельзя сказать, — осторожно согласился он, — во всяком случае… гм-м… по…

— По внешнему виду тела?

— Вот именно, миссис Аллейн. Совершенно верно.

— Вы слышали, что шкипер вчера получил телеграмму, якобы посланную ею из Карлайля, где сообщалось, что она едет в Шотландию?

— Да, эти сведения мы получили.

— И каков ваш вывод?

— Головоломочка.

— Вот именно, — с чувством сказала Трои. Она показала на стул. — Садитесь, мистер Тиллотсон. Вероятно, я должна дать вам показания?

— Я вижу, вы знаете установленный порядок, миссис Аллейн, — несколько уклончиво ответил он. — Да, если вы не возражаете, я бы маленько вас порасспрашивал, учитывая, что вы, можно сказать…

— Обнаружила тело?

— Вот-вот.

— Я была на палубе в левой части кормы… по-моему, это так называется, — быстро начала она. — Я смотрела на покрытую пеной воду. Мы как раз заворачивали к шлюзу, когда я увидела… увидела её лицо… сквозь пену. Сначала я подумала, что это игра света, потом пена сдвинулась, и я ясно её увидала. Больше я ничего не помню, потому что тут же потеряла сознание. Мистер Тиллотсон, — торопливо добавила она, — вы знаете, что в ту ночь, когда она сошла с «Зодиака» в Кроссдайке, она спала на палубе?

— На палубе? — переспросил он быстро. — Вы уверены?

— А вы разве не знали?

— Пока что у меня не было возможности собрать свидетельские показания.

— Она жаловалась на бессонницу и сказала доктору Натушу, что хочет спать на палубе. Думаю, что так она и сделала, тем более что на следующий день мы с ним нашли лоскуток от обложки её дневника — помните, я вам рассказывала, как он упал за борт? — нашли на её надувном матраце.

— Но ведь этот лоскуток мог отвалиться и не ночью?

— Может быть. Он был какой-то вылинявший. Кажется, доктор Натуш его сохранил.

— Сохранил? Интересно, зачем?

— Я его попросила.

— Вы?

— Мы с доктором немного беспокоились за неё. Да вы знаете, что я о ней тревожилась, я ведь вам говорила.

— Да, вы действительно об этом упоминали.

— Мне бы хотелось, чтобы вы ответили на один вопрос. Вообще-то это не моё дело, но, если вы не возражаете, я все-таки спрошу.

— Ну конечно.

— Дело вот в чем. Если выяснится, что её убили, неужели вы будете приписывать это убийство каким-то грабителям, напавшим на неё на берегу? Ведь это исключается, правда?

— Мы всегда предпочитаем сохранять объективность и учитывать все возможности.

— Но в данном случае эта возможность отпадает, потому что если её убил какой-то неизвестный головорез, то зачем бы ему посылать нам телеграмму из Карлайля?

— Нам, я чувствую, придётся взять вас в штат уголовно-следственного отдела, — смущённо пошутил он.

— Я понимаю, что веду себя назойливо.

— Ну что вы…

— Но меня тревожат, — не удержалась Трои, — все эти мелочи, о которых я вам рассказывала прежде. Теперь они не кажутся такими уж пустяками, правда?

— Правда. Но вы можете быть уверены, миссис Аллейн, что мы проверим всё до мельчайших подробностей.

— Да, я знаю.

— Я хотел бы только сказать вам, миссис Аллейн, что после нашей последней беседы мы навели справки и выяснили, где находились ваши попутчики в конце прошлой недели. Сведения подтвердились: Хьюсоны были в Стрэтфорде, Поллок действительно останавливался в Бирмингеме, доктор Натуш был в Ливерпуле, а…

— Но ведь все это было до поездки?

— Д-да… — сказал он, — но все-таки.

— И ещё одно, мистер Тиллотсон. Не были ли у неё… не висело ли у неё что-то на шее? Ленточка или тесёмочка, к которой было привязано что-то вроде мешочка, если не ошибаюсь, сшитого из замши?

— Нет, — резко ответил он. — Ничего похожего. А она что-то такое носила?

— Да, — сказала Трои. — Это была — я понимаю, что это звучит фантастично, — это была очень дорогая вещь работы Фаберже, изображающая знаки Зодиака, которую преподнёс её деду-хирургу — хотите верьте, хотите нет — русский царь. Мисс Рикерби-Каррик говорила, что никогда её не снимает.

— Она рассказывала о ней кому-нибудь?

— Я знаю, что она говорила мисс Хьюсон.

— Какое легкомыслие!

— Да, конечно.

— Что ж, это интересно, — сказал он. — Даже очень интересно, миссис Аллейн.

— Вы сейчас думаете о мотивах?

— Нам обо всем приходится думать, — он напыщенно вздохнул.

— Вы, вероятно, уже осматривали её чемодан? — спросила Трои и подумала, что, если бы не Рори, Тиллотсон давно поставил бы её на место.

— Ничего похожего на то, о чем вы говорите, там не было, — сказал он, вставая. — Вы, очевидно, понимаете, миссис Аллейн, что нам потребуются письменные показания всех находившихся на борту.

— Конечно.

— Я предложил всем собраться минут через пять в салоне для предварительного опроса. Вам уже лучше?

— Да, спасибо. Я буду там.

Когда он вышел, она стала приводить себя в порядок. Лицо, смотревшее на неё из зеркала, было ещё довольно бледным, да и руки дрожали, но в общем ей полегчало. Поправив одеяло, она повернулась и увидела на полке около умывальника стакан с водой, а рядом две таблетки — настойчивая дама эта мисс Хьюсон.

Никогда в жизни ей не было так одиноко, и никогда она так не мечтала, чтобы как можно скорее вернулся муж.

Теперь у неё уже не было никаких сомнений в том, что случилось с Хейзл Рикерби-Каррик. Она убита, и её убийца находится на борту «Зодиака».

Да, но возможно ли выяснить: кто он? О драгоценности знала миес Хьюсон и, безусловно, рассказала о ней брату, а может быть, и Поллоку, с которым они так сдружились. Собственно говоря, любой из пассажиров мог знать о драгоценном талисмане и попытаться незаметно снять его, когда владелица спала на палубе, а если она вдруг проснулась, убить её. Но что потом? Каким образом тело могло оказаться у Рэмсдайкской плотины, находящейся более чем в семи милях вверх по течению?

Она вспомнила, что мисс Хьюсон давала мисс Рикерби-Каррик какие-то успокоительные таблетки. Доктор сказал, что не знает таких. Ей казалось, что это убийство как-то связано с убийством Андропулоса и действовал в обоих случаях Фолджем — Артист.

А что, если он на борту? Трои, хоть убей, не могла бы сказать, кого она подозревает. В цепкой памяти художницы всплыли фигуры пассажиров: тёмные очки, слуховой аппарат, деформированная нога. Улыбнувшись про себя, она подумала, что если это Кэли, то её целовал убийца трех человек.

В этот момент зазвенел колокольчик, которым миссис Тритуэй обычно сзывала их на обед. Открыв дверь, Трои увидела выходившего из каюты слева Лазенби. Как всегда, за тёмными очками не было видно глаз, и это придавало его лицу зловещее выражение, как у персонажа ранних фильмов Хичкока.

— Надеюсь, вам лучше? — спросил он. — Ужасное потрясение для вас. Впрочем, и для нас всех тоже. Бедняжка! Милое, несчастное создание! Трудно поверить, что её нет.

— Не нахожу, что так уж трудно, — отрезала Трои. Его губы стали тонкими и жёсткими. Тем временем на палубе, где продолжалась какая-то суета, послышался новый голос, при звуке которого у Трои заколотилось сердце.

— Если хотите послушаться совета простого священника, миссис Аллейн, — сказал мистер Лазенби, как бы приглядываясь к ней, — я бы рекомендовал вам покинуть «Зодиак». Вы так… потрясены, так.

Снова звякнул колокольчик, и он резко повернул голову: на какую-то долю секунды Трои увидела за тёмным стеклом очков пустую глазницу. А потом она услышала на трапе очень звучный низкий голос. В мгновение ока она пронеслась мимо мистера Хьюсон вверх по ступенькам и оказалась в объятиях мужа.

3

Посыпались довольно бестолковые вопросы и ответы… А потом, представив мужа тем, кто был в салоне, Трои увела его в каюту. Ей помнилось, что по дороге им встретился мистер Лазенби. Сидя рядом с мужем на койке, она подумала, что теперь ей уже ничего не страшно.

Он её обнял и, сердито ругнувшись, спросил, что это она затеяла и как её угораздило ввязаться в эту чертовню. Потом он крепко поцеловал её и велел, не тратя времени, выкладывать все, что, по её мнению, ему следует знать.

— Я знаю, что твою удивительную старую деву нашли в реке и что ты первая её обнаружила. Тиллотсон полагает, что дело здесь нечисто. Вот все, что мне известно, не считая того, о чем ты мне писала. Трои, родная, до чего же ты бледная.

— Ну ещё бы. Это ведь случилось всего два часа назад. Не сбивай меня. Мне нужно ещё многое рассказать тебе, а после этого мне предстоит ещё явиться на допрос вместе с остальными пассажирами.

— Ну их к черту. Впрочем, нет, надо увидеть Тиллотсона в действии. Кстати, мой приезд ставит его в дурацкое положение. Ну, рассказывай же, что произошло после того, как ты отправила последнее письмо из Толларка?

Трои рассказала об упавшем за борт дневнике, о поведении мистера Лазенби, об исчезновении мисс Рикерби-Каррик и о находке мисс Хьюсон.

— Есть ещё масса мелочей, показавшихся мне странными, но это главное.

— Ладно, всю историю подробно ты мне поведаешь позже. А сейчас послушаем Тиллотсона. Мы договорились, что я буду присутствовать при допросе.

Они поднялись в салон. На полукруглом диванчике сидели встревоженные пассажиры — Хьюсоны, мистер Поллок, мистер Лазенби, Кэли Бард и, как всегда, чуть поодаль, доктор Натуш. Семейство Тритуэй сгрудилось около бара.

Перед пассажирами за обеденным столом восседали старший инспектор Тиллотсон и сержант в полицейской форме.

Трои села рядом с доктором. И доктор и Бард встали при её появлении. «Зодиак» был пришвартован немного ниже Рэмсдайкской плотины, откуда явственно доносился грохот падающей воды. Мимо раскрытых окон пролетали клочки пены.

Было видно, что Тиллотсон очень смущён. Он взглянул на Трои, кашлянул, повернулся и важно кивнул Аллейну. Его шея побагровела, но всем своим видом он старался показать, что чувствует себя весьма свободно.

— Ну что ж, дамы и господа, — сказал он. — Если не возражаете, мы маленько потолкуем. Я повторю вам все, что нам известно об этой несчастной женщине, и буду признателен, если вы меня поправите там, где я что-то спутал.

Сержант пододвинул ему блокнот, и мистер Тиллотсон, надев очки и время от времени заглядывая в заметки, начал свой рассказ. Трои вскоре поняла, что в нем использованы не только записи сержанта, но и те сведения, которые Тиллотсон получил от неё. Чувствовалось, что пассажиры поражены его осведомлённостью. Они явно не понимали, как он успел так много выяснить.

Взглянув на мужа, Трои увидела, что он поднял бровь. Наверное, и мистер Тиллотсон сам понял свою оплошность и скомкал конец рассказа.

— Итак, пока что, дамы и господа, — сказал он, — у нас как будто нет расхождений относительно имеющихся фактов. Поэтому я не стану сейчас беспокоить вас и пожелаю успешно завершить путешествие. Скоро теплоход остановится на ночь, а завтра примерно к 11 утра вернётся в Норминстер. Боюсь, мне придётся просить вас не уезжать до окончания следствия, которое, по-видимому, состоится в Норминстере послезавтра. Если вы не сумеете устроиться, мои сотрудники вам помогут.

Хьюсоны заволновались: оказывается, на следующий вечер у них была запланирована поездка в Перт в Шотландию. Чего доброго, заметил Кэли Бард, они могут там повстречаться с пресловутой Мэвис. Все, кроме Трои и доктора, были шокированы. Мисс Хьюсон сказала, что если это британский юмор, то она его отнюдь не одобряет, а мистер Хьюсон заявил, что и ему такие шуточки не кажутся забавными.

Мистер Лазенби поинтересовался, нельзя ли, чтобы на следствии от имени всех свидетелей выступил кто-то один. При этом он явно не предназначал себя для этой роли. Лично у него, сказал он, назначено несколько встреч в Лондоне с видными деятелями церкви, и ему не хотелось бы их пропустить.

Кэли Бард сказал, что все это, конечно, страшная скучища, но, поскольку все же не ежедневно из реки вылавливают трупы, он готов повиноваться. С каждым его словом окружающие глядели на него все более неодобрительно.

Мистер Поллок никак не мог понять, почему, черт возьми, они не могут подписать совместное заявление, а потом, пусть дамы извинят его за выражение, просто смыться.

Доктор Натуш спросил, нельзя ли его вызвать, когда он понадобится, поскольку он живёт не очень далеко от Норминстера. Он, конечно, понимает, что обязан быть на следствии, ведь это он произвёл осмотр тела.

Мистер Тиллотсон, взглянув на Аллейна, ответил, что можно. Затем он попросил паспорта мистера Лазенби и Хьюсонов и, получив их, обещал возвратить позже. Он уже собрался встать, когда мистер Лазенби вдруг заявил, что его кое-что удивляет. «Начинается», — подумала Трои.

— Мне бы хотелось знать, — сказал он, и Трои показалось, что он смотрит на неё, — откуда у полиции все эти сведения? Когда старший инспектор успел их собрать? Насколько мне известно, с момента вашего появления и до настоящего времени вы находились в лодке на реке. Если не возражаете, мне хотелось бы, чтобы вы объяснились и ввели нас, так сказать, в курс дел.

Все взглянули на Трои.

— Сведения получены от меня, — сказала она. — Как вы все знаете, я заходила в участок в Толларке и в ходе разговора упомянула о неожиданном отъезде мисс Рикерби-Каррик.

— Именно так, — подтвердил мистер Тиллотсон.

— Надеюсь, что это объяснение не вызывает ваших возражений, мистер Лазенби? — воинственно осведомился Кэли Бард.

— Разумеется, нет. Мне просто хотелось все выяснить.

— Выяснили — и заткнитесь.

— Что за тон? — сказал мистер Поллок. — Тут ведь не имелось в виду ничего обидного.

— А что же имелось в виду?

— Господа! — чуть ли не крикнул мистер Тиллотсон, и все утихли. — Ваши показания будут записаны. Я попрошу вас познакомиться с ними и, если там все верно, подписать. Как вам уже известно, к нам неофициально прибыл старший инспектор Аллейн из уголовно-следственного отдела. Должен сказать, мы будем очень рады, если он поможет нам в нашей работе. Благодарю вас.

Он добавил, что в такой душный день всем, наверное, хочется подышать свежим воздухом. Пассажиры, поняв намёк, поднялись наверх. Обменявшись взглядом с мужем, Трои последовала за ними. Доктор Натуш остался внизу.

Трои показалось, что и Хьюсоны, и Лазенби, и Поллок не знают, как себя вести с ней. После неловкой паузы мистер Лазенби решил этот вопрос: он направился к ней с лучезарной улыбкой.

— Рады, миссис Аллейн? Ещё бы, ещё бы, — проблеял он. — Должен признаться, для всех нас пришёлся весьма кстати приезд вашего супруга. Можно даже подумать, — сказал он, поглядывая вокруг, — что он нам послан свыше.

Именно с этой минуты у Трои возникло подозрение, что мистер Лазенби не священник.

«Зодиак» входил в шлюз. Трои вздохнула с облегчением, увидев, что они наконец покидают этот запененный участок реки. Она прошла на корму, где к ней присоединился Кэли Бард.

— Не знаю, заметили ли вы, — сказал он, — как старательно все избегают говорить о самом главном.

— О главном?

— Ну да. Разве все мы не задаём себе один и тот же вопрос: а не была ли наша хлопотунья Хей убита?

— Вы, пожалуй, правы.

— Конечно. Знаете, в каком виде труп вытащили из реки?

— Я многое слышала из каюты.

— А я видел: я был на палубе.

— Какой ужас, — сказала Трои.

Но тут её внимание привлекли появившиеся на обочине шлюза начищенные ботинки большого размера и серые брюки. И те и другие показались ей знакомыми. Трои запрокинула голову и увидела край пиджака, немного выдающийся животик, нижнюю часть довольно массивного подбородка, ноздри и поля шляпы.

По мере того как «Зодиак» поднимался, все эти детали соединялись, образуя единое целое.

«Все ясно, — подумала Трои. — Значит, дело крупное». Когда «Зодиак» поднялся настолько, что ей не надо было задирать голову, она сказала:

— Здравствуйте, братец Лис.

4

— Дело было так, — объяснял Фокс. — Тиллотсон, обнаружив тело, позвонил в наш отдел в Лондоне и попросил помощи. А поскольку ты и так уже занимался Артистом, то, конечно, послали тебя. Меня же подкинули тебе в помощь, сняв с ложного следа, по которому меня водил этот «специалист».

— Интересно, а откуда вообще известно, что тут замешан Артист? — сердито перебил Аллейн.

— Из-за Андропулоса. Лично мне все это кажется весьма неубедительным, но следователь должен быть беспристрастным.

— Полностью с этим согласен, но именно сейчас я совершенно не способен быть беспристрастным. Если эта женщина убита, а скорее всего это так, то мою жену нужно допрашивать. Хорошенькое дело! Я сюда приехал, чтобы избавить её от неприятностей, а мне придётся вызывать её на допросы!

— Да, но, если ты откажешься вести это дело, пришлют кого-нибудь другого, и тогда уже совершенно чужой человек будет допрашивать твою жену.

— Ещё лучше!

— Значит, это тоже не подходит?

— Мне, наверное, вообще нужно уйти на пенсию.

— Да брось ты.

— Ну ладно, ладно. Я сам знаю, что веду себя глупо. Фокс сочувственно взглянул на него.

— Я понимаю, что положение создалось неловкое. Но не так уж все это страшно — нужно только потерпеть до окончания следствия.

— А пока оно не кончилось? По нашему распоряжению все остаются на ночь на этом чёртовом теплоходе, причём можно почти не сомневаться, что один из этих людей — убийца. Не могу же я увезти отсюда свою жену, а других оставить, как ты считаешь?

— Это, может быть, неловко, но возможно, — сказал Фокс.

Разговор прервался. Они сидели, слушая, как заливается жаворонок. Лёгкий ветерок зашелестел в высокой траве, и с нависшего выступа в карьер с шорохом посыпались песок и гравий.

— Опасное это место, — рассеянно сказал Фокс. — Не дай бог, детишки туда проберутся: чуть сдвинутся подпорки, и конец. — Он встал, немного потоптался, чтобы размяться, и глянул на реку, над которой начал сгущаться туман.

— Там, конечно, есть теперь свободная каюта, — заметил Аллейн.

— Да.

— Знаешь что, Фокс, давай поговорим со шкипером и займём её. Если один из нас сможет переночевать в каюте, будет все же спокойнее.

— Лучше ты, — сказал Фокс. — Только, конечно, сперва мы произведём там обыск. Ордером я уже запасся.

— Тиллотсон — молодчина, сразу же запер каюту. Говорит, там одно барахло. Надо будет взять у него ключ. Смотри-ка!

От берега к ним направлялась Трои, и Фокс заторопился в гостиницу, чтобы взять для Аллейна сумку со всем необходимым и прислать ему чего-нибудь перекусить.

— Позвонить в Ярд, чтобы прислали ребят? — спросил он.

— Да, — ответил Аллейн, — пожалуйста, Братец Лис. Под «ребятами» имелись в виду агенты Бэйли и Томпсон, эксперт-криминалист и фотограф, обычно работавшие вместе с Аллейном.

— А пока необходимо, — сказал Аллейн, — тщательно осмотреть оба берега от шлюза Толларк до того места, где нашли тело. Возьми сержанта, Фокс, и займись этим. Особенное внимание обрати на причал в Кроссдайке и район возле Рэмсдайкской плотины.

— Хорошо. Ну я пошёл.

Он стал подниматься на пригорок. Поравнявшись с Трои, он перебросился с ней несколькими словами и двинулся дальше.

Аллейн направился навстречу жене.

— Все ушли на берег, — сказала Трои, — по-моему, хотят посудачить обо мне на свободе. Один доктор остался дочерчивать карту. А вся эта компания почему-то выбрала тот уголок, который в своё время навёл меня на мысль о Констебле. Ты, вероятно, хочешь узнать от меня всякие подробности. Как сказала бы мисс Хьюсон, тебя надо ввести в курс?

— Да, не мешало бы. Для быстроты я буду задавать тебе вопросы, а ты выкладывай все, что, по-твоему, может иметь хоть какое-нибудь отношение к делу. Начнём?

Чем больше он спрашивал Трои, тем отрывистей становились её ответы и тем бледнее делалось лицо. Ответив на его последний вопрос, она сказала: «Ну вот, теперь ты знаешь столько же, сколько и я».

Голос у неё был резкий, напряжённый.

— В чем дело? — спросил Аллейн. — Что тебя тревожит?

— Рори, ведь в тот вечер она стучала ко мне в дверь, а когда я отворила, её уже не было. А ещё раньше она хотела что-то мне рассказать, а я позволила мистеру Лазенби увести её, потому что у меня болела голова и потому что она, бедняга, наводила на меня тоску своими разговорами. Её что-то мучило, и, кто знает, может, все кончилось бы по-другому, если бы я дала ей возможность высказаться? Кто может теперь ответить на этот вопрос?

— Думаю, я могу. Клянусь тебе, я убеждён, что, если бы ваш разговор состоялся, это ничего бы не изменило. Обещаю тебе: если я узнаю, что это не так, то сам тебе скажу.

— Не могу простить себе.

— Можешь. Что же, ты теперь не будешь избегать скучных людей из опасения, что их убьют?

— Рори!

— Ну хорошо, родная. Я все понимаю. Но скажу тебе одно: я убеждён, что твоя мигрень только спасла тебя от нудного разговора. Ну как, полегчало?

— Немного.

— И прекрасно. Ещё один вопрос. Ты не запомнила названия улицы, где была лавка старьёвщика, возле которой ты столкнулась с Хьюсонами?

— По-моему, Паромная.

— А что представляет собой лавка?

— Было очень темно и… впрочем, погоди, там была такая облезлая дощечка… Доктор Натуш посветил фонариком, и я прочла: «Джо Бэг. Агент по продаже».

— Прекрасно. И именно там они обнаружили свой клад?

— Да. Они вчера туда ездили из Лонгминстера.

— Думаешь, это Констебль?

— Понятия не имею. Манера его, и написано великолепно.

— Что же они собираются теперь делать?

— Хотят показать картину эксперту. Если это оригинал, они, по-моему, вернутся в эти края и будут рыскать дальше. Такую же идею, кажется, вынашивает мистер Лазенби.

— Ты говорила, у тебя возникло сомнение, что он священник?

— Да, но сама не знаю почему.

— И левая глазница у него пустая?

— Я видела только мельком, но мне так показалось. Послушай, Рори…

— Да?

— Тот человек, который убил Андропулоса, этот Фолджем, или Артист… ты знаешь, как он выглядит?

— В общем-то нет. У нас есть плохая фотография двухлетней давности, но на ней он весь бородатый и волосатый, как Дед Мороз. На том фото у него два глаза, но ходят слухи, что во время побега он получил какую-то травму и после этого его долго никто не видел. Одни говорят, у него обезображено лицо, другие — что лицо не задето. Был даже слух, что он по своей воле подвергался какой-то операции, чтобы изменить внешность. Мы знаем лишь одно: существует некий физический дефект.

— Рори, ответь мне, пожалуйста: ты считаешь, что он у нас на теплоходе? Почему?

— До моего приезда сюда я так не думал. Но теперь…

— Когда «теперь»? После того как ты увидел?…

— Тело? Да. Вообще-то надо подождать результатов вскрытия. Но думаю, оно покажет, что она не утонула, а была убита, причём точно так же, как Андропулос. И думаю, что убийца Артист.

Глава VII.

ПРОЦЕДУРА СЛЕДСТВИЯ

— Итак, — продолжил Аллейн, — мы приступили к следствию. Хотя у Тиллотсона не хватало людей, он выделил нам в помощь несколько человек и сам вместе с инспектором Бонни из Лонгминстера делал все, чтобы нам помочь. Но поскольку дело вели Мы, основное бремя ложилось на нас. Мы связались с рядом стран и Международной полицией, но они знали ещё меньше нас. Следует отметить, что в отличие от других воротил уголовного мира, которые обычно пользуются услугами наёмных убийц, Артист предпочитал выполнять свою чёрную работу собственноручно.

В первую очередь мне предстояло разобраться в сведениях, полученных от жены, выбрать главное и откинуть лишнее. Попробуйте и вы заняться тем же.

Человек во втором ряду навострил уши.

— На палубе мы не нашли никаких следов, — продолжил Аллейн. — Матрац и одеяла были убраны, палуба чисто вымыта. Зато на берегу мы нашли немало. В районе Кроссдайка, откуда исчезла убитая, группа Фокса обнаружила неподалёку от того места, где стоял на причале «Зодиак», следы вмятин — то ли от женских туфель с квадратными каблуками, то ли от модных ныне мужских сапог. По следам было видно, что их владелец вперёд шёл легко, назад же двигался, таща тяжёлую ношу. Вот увеличенные фотографии следов, снятые агентом Томпсоном. Следы были смазаны: либо кто-то пытался их уничтожить, либо по ним протащили какой-то тяжёлый предмет. Мистер Фокс, известный в Скотленд-Ярде своей дотошностью, тщательно исследовал весь прилегающий участок берега и шоссе. Вот фотографии того, что он обнаружил: следы подошв, лужица масла на обочине недалеко от причала и отпечатки шин, позволяющие предположить, что здесь некоторое время стоял мотоцикл. Идентичные отпечатки были обнаружены на шоссе выше Рэмсдайка. А в Кроссдайке на ветке колючего кустарника, видите, вот на этом снимке, был найден клочок синей материи, по цвету и характеру соответствующий пижаме убитой. Возникает вопрос: когда её везли здесь, была ли она ещё жива или уже убита? Да, Кармайкл?

Человек во втором ряду потёр своей ручищей затылок.

— Сэр, — сказал он. — Судя по следам на берегу и по этому клочку синей материи, я бы сказал, что она, во всяком случае, была без сознания и с теплохода к мотоциклу её перенесли на руках.

— И в основном были бы правы, — сказал Аллейн. — Теперь дальше…

1

Трои и Аллейн вместе возвратились на «Зодиак». Доктор Натуш читал, сидя на палубе, все остальные были ещё на берегу. Трои направилась к доктору, который поднялся ей навстречу.

— Рори, — сказала Трои, — я тебе ещё не говорила, как внимателен был ко мне доктор Натуш: он угостил меня чудесным ленчем в Лонгминстере и очень помог мне сегодня днём, когда я потеряла сознание.

— Нам повезло, что вы оказались на «Зодиаке», — сказал Аллейн.

— Счастлив, что мог оказаться полезным, — ответил доктор с лёгким поклоном.

— Я рассказывала мужу, как вы беспокоились после исчезновения мисс Рикерби-Каррик и как мы с вами об этом беседовали.

— Да, но волновался я тогда не потому, что опасался за её жизнь. Для этого у меня не было никаких оснований. Просто она показалась мне чрезмерно возбуждённой.

— Была ли она возбуждена до такой степени, что могла сама совершить над собой насилие? — спросил Аллейн.

— Едва ли, — сказал Натуш, разглядывая свои руки. — Однако её состояние казалось мне каким-то неустойчивым. А такое иногда бывает и у самоубийц.

— Понятно. Ну-ну!

— Я что-то не так сказал, мистер Аллейн?

— Не то чтобы не так, но я просто представил себе ваше выступление в качестве свидетеля.

— Свидетеля защиты? — спокойно уточнил доктор.

— Да, именно защиты.

— Вероятно, мне придётся рассказать все это при перекрёстном допросе, — сказал доктор. — И раз уж мы заговорили на эту тему, позвольте мне дать вам совет: мне кажется, вашей жене не следует оставаться на «Зодиаке». У неё было тяжёлое потрясение, она подвержена приступам мигреней, и по-моему, перспектива пробыть ещё день на борту её несколько пугает.

— Нет, нет, — сказала Трои. — Теперь это вовсе меня не пугает.

— "Теперь", то есть когда здесь оказался ваш муж. Но он, я полагаю, будет очень занят. Простите мою настойчивость, но почему бы вам не снять номер в гостинице в Рэмсдайке или в Норминстере? Это совсем рядом.

— Я с вами вполне согласен, — сказал Аллейн, — но это было бы сопряжено с известными трудностями. Если отпустить отсюда мою жену…

— То кое-кто из нас и для себя может потребовать того же? И все-таки я предлагаю увезти её немедленно и подтвержу, что настаиваю на этом, как лечащий врач миссис Аллейн.

— Рори… ты считаешь, так будет лучше?

— Да, дорогая, безусловно. Как далеко отсюда до Норминстера? — спросил Аллейн, повернувшись в Натушу.

— Шесть миль и три восьмых.

— Какая точность!

— Доктор Натуш — картограф, — сказала Трои. — Ты непременно должен посмотреть его работу.

— С удовольствием, — вежливо ответил Аллейн. — В какой гостинице ты останавливалась, у Перси?

— Да.

— Я позвоню и, если у них есть свободный номер, закажу такси. Доктора нужно слушаться.

— Да, но…

— Что?

— У меня такое ощущение, будто я спасаюсь бегством, и думаю, что и другие расценят это так же.

— Ну и пусть расценивают.

— Хорошо.

— Тогда спустись в каюту и собери свои вещи.

— Хорошо. — Трои казалось, что, кроме этого «хорошо», они уже ничего не могут сказать друг другу. Она пошла в каюту.

— Вы, надеюсь, не в обиде за моё вмешательство, — сказал доктор. — У вашей супруги большая сила воли, но мне думается, не следует подвергать её излишним нервным потрясениям. Кроме того, боюсь, если она останется на «Зодиаке», некоторые пассажиры будут с ней не слишком вежливы.

— Да?

— Мне кажется, у них не вызвала доверия версия насчёт потерянной горжетки.

— Вполне их понимаю, — сухо сказал Аллейн.

— Мне, пожалуй, следует вам кое-что сказать, — продолжил доктор. — Если вы обнаружите, что мисс Рикерби-Каррик убита — в чем, по-моему, нет сомнений, — я прекрасно понимаю, что попаду в число подозреваемых. Я говорю об этом только для того, чтобы вы не подумали, будто я хочу поставить себя в исключительное положение в качестве врача, пользующего вашу жену.

— Как вы думаете, — осторожно спросил Аллейн, — кто-нибудь из ваших спутников тоже считает, что совершено убийство?

— Они со мной не делятся, но полагаю — да.

— Значит, они понимают, что подвергнутся допросу?

— Не понять это могут только глупцы, а, на мой взгляд, все эти люди далеко не глупы, хотя по меньшей мере трое из них склонны заподозрить в убийстве меня.

— Почему?

— Да просто потому, что я эфиоп, а для них предпочтительно, чтобы виновным оказался темнокожий, а не белый.

Слушая раскаты его могучего голоса и разглядывая его непроницаемое лицо, Аллейн пытался понять, говорит ли сейчас в докторе своеобразный расизм наизнанку или он судит объективно.

— Надеюсь, вы ошибаетесь, — сказал он.

— Я тоже, — ответил Натуш.

— Кстати, Трои говорила мне, что вы нашли на палубе клочок материи?

— Хотите взглянуть? Он со мной. — Доктор вынул записную книжку и извлёк из неё конверт.

— Показать, где я нашёл его? — спросил он.

— Будьте любезны. Они прошли к корме.

— Вот здесь, — сказал Натуш. — Его заметила миссис Аллейн и решила, что нам следует его сохранить.

— Да, она мне говорила. Ну что ж, пора мне снова приниматься за свою не столь уж привлекательную работу. Очень вам обязан за то, что вы были так внимательны к моей жене.

— Ну что вы! Для меня большая честь, что она доверилась мне. Я, пожалуй, пойду пройдусь.

Аллейн, глядя ему вслед, увидел, как легко он спрыгнул на заросший травой берег, и отметил про себя удивительную координацию его движений, необыкновенную мощь и силу.

Он перевёл взгляд на плотину, где Фокс, судя по его довольному виду, что-то нашёл в кустарнике. Сойдя на берег, Аллейн забронировал по телефону номер в гостинице и заказал такси. Через полчаса он усадил жену в машину. Заметив своих попутчиков за столиком у местной пивной, Трои попросила шофёра остановиться и вышла. Хьюсоны, Лазенби и Поллок о чем-то тихо переговаривались. Кэли Бард развалился в кресле и мрачно смотрел в пивную кружку. Когда она подошла, Бард вскочил, остальные нехотя последовали его примеру.

— Меня выставили, — сказала она. — Муж считает, что я буду только помехой. Я бы предпочла остаться, но, надеюсь, вы поймёте, почему я уезжаю.

Все промолчали. Затем Кэли Бард обнял её за плечи и сказал:

— Ну, конечно, все ясно. Не будьте дурочкой. Чем скорее вы уедете в Норминстер, тем лучше. Скатертью дорожка.

— Вот это мило!

— Я ведь сразу же сказал, что вам следует покинуть «Зодиак», — вставил мистер Лазенби.

— Да, вы говорили.

— Для вашей же пользы, вы, конечно, понимаете.

— Каковы бы ни были ваши мотивы, вы оказались правы. Ну что ж, мы встретимся во время следствия, но сейчас мне просто хотелось объяснить вам свой отъезд. До свидания.

Поллок что-то буркнул Хьюсону, тот ухмыльнулся в ответ, а мисс Хьюсон громко рассмеялась. Когда Трои шла к такси, её догнал Кэли Бард.

— Послушайте, не обращайте на них внимания, и пусть это вас не беспокоит.

— Ну конечно, — ответила Трои. — До свидания. Такси взбиралось по пригорку констеблевского ландшафта. Трои оглянулась. Далеко внизу виднелась река и «Зодиак» на причале. Фокс подошёл к Аллейну и Тиллотсону и стал показывать какую-то вещицу, которую держал в руке. Будто почувствовав её взгляд, Аллейн поднял голову, и они махнули рукой друг другу с противоположных планов констеблевского пейзажа.

2

Пока Фокс и Тиллотсон в Кроссдайке рассматривали следы ног на берегу, а агенты Бэйли и Томпсон мчались на север, Аллейн знакомился с каютой мисс Рикерби-Каррик. Каюту, конечно, уже подмели, постель была убрана. Хьюсоны перенесли сюда не только покупки, но и фотооборудование и часть багажа. Три их фотоаппарата были заряжены частично использованной плёнкой. Аппараты были из дорогих, причём один с чрезвычайно сильным объективом, такие применяют геологи при съёмках горных пород.

Толларкские покупки были уложены в стоящий на полу картонный ящик из-под пива. Репродукции и вырезки из газет и журналов были довольно неряшливо скатаны в рулон и завязаны бечёвкой. Холст, изображавший Рэмсдайкскую плотину, был завернут в газету и хранился в пустом чемодане.

Аллейн вынул холст и разложил на койке.

Трои и Кэли Бард довольно тщательно почистили и промаслили картину, но кое-где ещё виднелись следы грязи. Картина была написана яркими красками и, как сказала Трои, написана хорошо. Аллейн не был специалистом по вопросам, связанным с подделками картин, но знал, что это сложный и трудоёмкий процесс, требующий немалых научных знаний. Так, при подделке картин XVII века использовались специально приготовленные краски, фенолформальдегид и естественные масла. На старые холсты воздействовали высокой температурой, затем очищали их от краски. При подделке картин XIX века можно было обойтись без этих сложностей. Аллейн знал, что даже посредственные подделки не раз вводили в заблуждение вдов, близких друзей знаменитых художников и даже специалистов. Ему приходилось слышать рассуждения о «кухне» живописцев и о том, что отнюдь не все оригинальные работы знаменитостей отмечены печатью мастерства.

Из иллюминатора, как бы специально для сравнения, открывался вид на пейзаж, с которого была написана картина: Рэмсдайкская плотина, пруд, извивающаяся тропинка и подёрнутая дымкой даль. Он сравнил картину и ландшафт и сделал неожиданное открытие.

Деревья на картине — это были вязы — размещались на среднем плане точно так же, как и реальные вязы, видневшиеся из иллюминатора каюты. На картине, безусловно, была изображена Рэмсдайкская плотина. Но вязы были немного другие: зеленые пятна листвы, изображённые с удивительной точностью, характерной для кон-стеблевской школы, находились в каком-то ином соотношении друг к другу. Может быть, это объяснялось тем, что, когда писалась картина, деревья были значительно ниже? Но нет, деревья на картине действительно были ниже, а вот ветви отходили от стволов совсем по-иному. Трои, впрочем, говорила, что художник из соображений композиции имеет право подрезать и пересаживать деревья. Может быть, дело только в этом?

И все же…

Голоса и шаги на верхней палубе возвестили о возвращении пассажиров. Аллейн убрал картину в чемодан, а чемодан поставил на прежнее место у стенки. Он открыл дверь, закрыл свою рабочую сумку, вынул карманную лупу, сел на койку и стал ждать.

Ждать ему пришлось недолго. Первым спустился мистер Лазенби. Остановившись у дверей, он заглянул в каюту и проворковал: «Работаем?»

— Обычная процедура, сэр. Формальности.

— Ох уж эти формальности! — игриво воскликнул Лазенби. — Ваш брат всегда на них ссылается. Формальности!

— Иногда мне кажется, что это единственное, чем мы занимаемся.

— Да что вы говорите? Впрочем, не буду надоедать вам вопросами. Бедная женщина! Бедняжка! Она несчастливой была, мистер Аллейн.

— Да?

— Неустойчивая психика. Нам, священникам, нередко приходится встречаться с людьми этого типа. Ей, бедняжке, очень не хватало дружеской поддержки, особенно сейчас, когда на её долю, кажется, выпали какие-то тяжёлые испытания.

— Если я правильно вас понял, мистер Лазенби, вы считаете, что это самоубийство?

— Боюсь, что так.

— А как же эти сообщения, полученные после её смерти?

— Я не смею претендовать на глубокое знание таких вопросов, но, как священнику, мне приходится сталкиваться с подобными явлениями. Эти несчастные порой ведут себя весьма странно: она могла даже заранее сама организовать все эти звонки и телеграммы, чтобы возбудить к себе повышенный интерес.

— Это любопытное предположение, сэр.

— Ваше дело — принять его или нет, — скромно заметил Лазенби. — Мне не следовало бы проявлять любопытство, — добавил он, — но скажите, вы действительно надеетесь, что все эти ваши формальности помогут пролить свет на дело?

— Нам бы хотелось выяснить, возвращалась ли она ночью в каюту, — объяснил Аллейн. — Но, откровенно говоря, выяснить это практически невозможно.

— Ну что ж, добро. Желаю удачи, — сказал мистер Лазенби и удалился.

Почти сразу вслед за ним в каюту вошли Хьюсоны и мистер Поллок.

Первой вошла мисс Хьюсон. Её малоподвижная физиономия выражала гнев, в той степени, в какой была способна выразить. Аллейн встал.

— Простите, но мне казалось, что эта каюта предоставлена в наше пользование, — сказала мисс Хьюсон.

— Вы можете убедиться в том, — ответил Аллейн, — что все на месте.

Мистер Хьюсон буркнул из-за плеча сестры, что не в этом дело, а мистер Поллок пробормотал что-то об ордере на обыск.

Впрочем, все они сразу утихли, когда Аллейн, объясняя им своё вторжение, заметил вскользь, что, как и мистер Лазенби, он придерживается версии о самоубийстве. Аллейн заговорил о находке Хьюсонов и сказал, что, по мнению его жены, это, возможно, работа Констебля. Поступаясь правдой, он заявил, что у него нет опыта расследований в области подделки картин, но, добавил он, холст, кажется, не следует трогать, прежде чем его осмотрят эксперты, и поэтому он боится, не слишком ли поторопились его жена и Бард, протерев поверхность маслом. Ему очень бы хотелось посмотреть картину; будь у него достаточно средств, он стал бы коллекционером.

Как только он затронул вопрос а картине, стало очевидно, что Хьюсоны не хотят, чтобы он её увидел. Заметив это, Аллейн прямо заявил: «Мне бы хотелось взглянуть на вашего Констебля!»

Мисс Хьюсон явно нехотя направилась в каюту, как вдруг её брат неожиданно выпалил: «Подумайте только, какая обида. Это надо же, сестрёнка!»

Мисс Хьюсон посмотрела на него, и по её взгляду Аллейн понял, что она не имеет ни малейшего представления, о чем говорит брат, но пытается ему подыграть.

Мистер Хьюсон с сияющей улыбкой повернулся к Аллейну.

— Это надо же, — повторил он, — такая незадача: мы её отправили посылкой на наш лондонский адрес за полчаса до того, как отплыли из Кроссдайка.

— Да что вы? Это и в самом деле обидно, — сказал Аллейн.

3

— Странно все это, — заметил Тиллотсон.

— Настолько странно, что я запер каюту, оставил ключ у себя и постарался удостовериться, что второго ключа нет. Пусть уж Хьюсоны не сетуют. Кроме того, я решил встретиться с Джо Бэгом, старьёвщиком из Толларка. Пожалуй, вам бы стоило поехать со мной, Берт, — добавил Аллейн, уже выяснивший у Фокса имя Тиллотсона.

— А он-то тут при чем?

— Объясню по дороге. Только предупредите постовых у шлюза: пусть задерживают все, что пассажиры «Зодиака» будут отправлять на почту. И пусть следят во все глаза, чтобы ничего не сбрасывали за борт; в уборную холст не спустишь — слишком велик, а если выбросят в иллюминатор, думаю, картина не затонет. Но все же лучше пусть следят. Мы поедем на вашей машине.

Они покинули окутанный туманом «Зодиак» и помчались по констеблевским местам. На перекрёстке им отдал честь полицейский на мотоцикле.

— Мой парень, — сказал Тиллотсон.

— И все-таки я неспокоен. Вы совершенно уверены, что этот тип не сможет куда-нибудь удрать?

— Трое моих ребят дежурят на перекрёстках, двое — у шлюза. Могу поручиться, что с теплохода сегодня никто не сойдёт.

— Да, пожалуй. Ну что ж, поспешим. Подъехав к Паромной улице, они вышли из машины и направились к лавке Джо Бэга, в точности повторяя маршрут, которым шла в тот вечер Трои.

— Там у них форменная свалка, — рассказывал Тиллотсон, — но для владельца такой лавчонки он вполне порядочный человек. Он приехал сюда с юга и купил это хозяйство, когда умер предыдущий владелец. У полиции к нему претензий нет, но вообще-то он штучка,

Владения Джо Бэга состояли из коттеджа, пристройки с навесом и дворика, частично прикрытого аркой, сложенной из кусков жести и линолеума. Ведущая во двор калитка была на замке. Сквозь щель в заборе можно было разглядеть разбросанные там и сям предметы, перепродажей которых занимался Бэг.

— Он, наверно, спит, — сказал Тиллотсон. — Здесь рано ложатся.

— Так разбудим его, — сказал Аллейн и дёрнул за шнур от звонка. Где-то в доме прозвенел колокольчик, но никто не отозвался. Тиллотсон забарабанил в дверь.

— Ежели вы не хотите попасть в полицию, — гаркнули из дома, — лучше катитесь отсюда. Помяните моё слово, я вам когда-нибудь шею сверну.

— Это я, Джо, — заорал Тиллотсон в замочную скважину, — Тиллотсон. Из полиции! Выйди-ка к нам на минутку.

— Кто, кто?

— Тиллотсон из полиции Толларка.

За грязным окошком вспыхнул свет, послышались шаркающие шаги, потом скрежет ключей и засовов. Дверь со скрипом отворилась, и перед ними предстал маленький неопрятный человечек в пижаме и неописуемом пальто.

— В чем дело? — жалобно сказал он. — Я уже спать ложился. Чего вам надо?

— Мы ненадолго, Джо. Впусти нас минуты на две.

— Ну что ж, идите в лавку, — сказал Бэг и захлопнул за ними дверь.

— Джо, — начал Тиллотсон, — это старший инспектор Аллейн из уголовно-следственного отдела. Он надеется, что ты сумеешь нам помочь.

— Вам помочь! Приходят к человеку в дом и просят, чтобы он помог полиции! — возмутился Бэг. — Любому дураку известно, как это нужно понимать…

— Да нет, послушай, Джо… Но тут вмешался Аллейн:

— Мистер Бэг, я уверяю вас, что к вам у нас нет никаких претензий. Дело в том, что нас интересует картина, которую у вас вчера купили американцы, брат и сестра. У нас есть основания полагать…

— Только не вздумайте пришивать мне скупку краденого. Этот номер не пройдёт!

— Да вовсе нет. Выслушайте же меня. У нас есть основания считать, что картину вам подсунули, и я хотел бы выяснить, возможно ли это?

— Подсунули? Да вы что, шутите?

— Ничуть. Если вы помните, та дама нашла у вас в буфете грязный, перевязанный бечёвкой рулон, в котором был и этот холст, и разные вырезки. Вы сказали, что впервые все это видите, и, не глядя, отдали её находку за десять шиллингов. Так что вас никто ни в чем не собирается подозревать и обвинять.

— Вы хотите сказать, — дрогнувшим голосом спросил Бэг, — что она нашла у нас что-то стоящее?

— Картина может оказаться очень ценной, а может быть, это подделка.

— Ах, черт возьми!

— Меня интересует вот что: вы не вспомните, видели ли вы этот рулон раньше?

— Нет, не видел, точно не видел.

— А вы когда-нибудь открывали этот буфет после того, как его купили?

— Нет, мистер, по честному говорю, не открывал.

— Можно на него взглянуть?

Бэг, ворча, повёл их во дворик, где плесневели худшие образчики его товаров. Буфет был огромный, и Аллейну с трудом удалось открыть невероятно скрипучую дверцу.

— Эта баба всюду совала свой нос, — сообщил Джо Бэг. — Все ей надо было увидеть. Замучилась с этой дверцей, а все же открыла.

— А за дверцей рулон лежит?

— Да, мистер, это точно. Но вот только три дня назад он тут не лежал.

— Что?

— Не стану вас обманывать, сэр. Моя старуха говорит, что в понедельник его там не было. Она сказала мне, когда ушли те янки, что, мол, в понедельник заглядывала в буфет, и не было там ничего.

— Что же ты нам сразу не сказал-то, Джо? — возмутился Тиллотсон.

— А вы меня только спросили, открывал ли я буфет. Я честно ответил, что нет. Что же вам ещё!

— Ну ладно, ладно, Джо. Это все, что мы хотели выяснить.

— Не совсем, — вмешался Аллейн. — Скажите-ка, мистер Бэг, вы не догадываетесь, как этот рулон мог там оказаться? У вас нет ученика? Какого-нибудь мальчика?

— Не говорите мне о мальчиках: они только и делают, что дубасят и звонят к нам в дверь.

— Скажите, а калитка днём не запирается?

— Нет.

— А много ли народу побывало у вас во дворе за последние два дня?

Как выяснилось, народу там побывало немного, поскольку покупатели обычно заходили в лавку, а не во двор. То, что стояло во дворе, не привлекало внимания. Но если бы кто захотел, то он, конечно, мог туда зайти даже без ведома мистера Бэга.

— Скажите, а ваша жена?…

— Жена? Ещё чего! Это моя мамаша! И в тот же миг из домика донёсся скрипучий женский голос. Родительница Джо хотела выяснить, чего это он расшумелся среди ночи.

— Какая ночь? Ещё рано, ма! — крикнул Бэг в окошко. — Здесь мистер Тиллотсон из полиции и его друг. Они приехали спросить про тех янки.

— Как ты говоришь — полиция? А ну иди сюда, что-то ничего не пойму.

— Я пойду, пожалуй, — сказал Бэг и вошёл в домик.

— Бабка у него с характером, — заметил Тиллотсон.

— Да, это видно.

Сын и мамаша что-то обсуждали за окном, но слов нельзя было разобрать. Выйдя обратно, Джо шёпотом сказал:

— Сделайте одолжение, джентльмены, уходите-ка отсюда.

Они вошли в лавку и направились к входной двери.

— Старуха хоть и глухая, — сказал Бэг, — но как-то все узнает. Она в делах не разбирается, но вот что она сказала: если это ценная картина и у нас её выманили обманным путём, её должны вернуть. Я с ней полностью согласен!

— Ну конечно же, — с готовностью согласился Тиллотсон. — Это естественно. Ну а знает она, как эта картина туда попала?

— Понятия не имеет.

— Тогда спокойной ночи, Джо, если только у мистера Аллейна нет к тебе вопросов.

— Пока нет, спасибо, мистер Бэг. Мистер Бэг дёрнул дверь, та открылась со скрипом, и тотчас же из спальни заскрипел голос миссис Бэг.

— Ты спроси у полицейских, — кричала старуха, — почему они никак не соберутся приструнить этих нахалов мотоциклистов?

— Каких нахалов мотоциклистов? — неожиданно завопил Аллейн.

— Сами знаете каких, а не знаете, так должны бы знать. Всю ночь тарахтят на улицах, шляются тут неизвестно зачем. Джо! Выпроваживай их и ложись.

— Да, мама.

— И вот ещё что, — заскрипела невидимая миссис Бэг. — Что они тут вынюхивали, ваши американцы, в прошлом месяце? Вертелись, делали фотографии, а теперь явились с таким видом, словно они сроду тут не бывали.

Аллейн собрался было проорать ещё один вопрос, но передумал.

— О чем это она? — спросил он у Бэга.

— А, не обращайте внимания, — ответил тот. — Но она верно говорит — они тут уже были раньше и фотографировали.

— Когда они были?

— Весной — не то в мае, не то в конце апреля, точно не скажу. Когда я спросил, не бывали ли они уже в наших краях, они ответили, что им тут так понравилось, что захотелось вернуться.

— Вы уверены в этом?

— Не сомневайтесь, уверен. Да идите же вы, ради бога!

Они вышли вместе с Бэгом за дверь.

— А что вы можете сказать насчёт мотоциклистов? — спросил Аллейн.

— Эти-то? Стильная парочка. Они живут в гостинице «Стар». Целыми днями носятся по округе и никому покоя не дают. Во вторник вечером мамаша услыхала шум во дворе, вышла и застукала этого малого. Он ей сказал, что ищет какую-то цепь, но мать ему не больно-то поверила! Цепь! У нас их и в заводе нет.

— Но почему же ты не рассказал нам это сразу? — простонал Тиллотсон.

— А мне и невдомёк: всего ведь не упомнишь.

— Конечно, нет, — тут же вмешался Аллейн. — Но теперь, когда вы уже вспомнили, вы не могли бы сказать, что привлекло в тот вечер внимание миссис Бэг?

— Я же говорю вам: она что-то услышала.

— Что именно?

— Какой-то скрип. Я его тоже слышал.

— Вы сами?!

— Да. Но я был занят в лавке с покупателем, — важно объяснил мистер Бэг.

— Ну а что скрипело, не буфетная ли дверца? Бэг с изумлением взглянул на Аллейна, поражённый его проницательностью.

— В том-то и дело, мистер, что она.

На этом они распростились. Бэг юркнул в дверь и принялся со скрежетом задвигать засовы.

В гостинице «Стар», куда они тотчас же направились, им сообщили, что накануне вечером мотоциклисты расплатились по счёту и отбыли в неизвестном направлении. Зарегистрированы они были как мистер и миссис Джон Смит.

4

Во дворе за пивной на сырой земле отчётливо виднелись следы мотоцикла. Аллейн измерил их, зарисовал и прикрыл до возвращения Бэйли и Томпсона. Он был уверен, что эти следы полностью совпадут с теми, что обнаружены Фоксом неподалёку от Кроссдайка. Кто-то из служащих гостиницы назвал марку мотоцикла «Ракета», но номера никто не мог вспомнить.

Аллейн позвонил Трои в гостиницу и спросил, не запомнила ли она номер.

Сидя на краешке постели с трубкой у уха, Трои попыталась мысленно восстановить в памяти сценку, происходившую накануне отплытия. Мисс Рикерби-Каррик строчила в своём дневнике, сидя на чемоданчике, Бард и Натуш стояли у причала, Поллок недовольно отошёл в сторону, а машина епископа, доставившая Лазенби, стояла на мостовой. Мотоциклисты прислонились к машине, и их жирные волосы и кожаные костюмы блестели на солнце. Ей тогда ещё захотелось нарисовать их. Трои припомнила их обутые в сапоги ноги, наглые позы, жующие челюсти и руки в перчатках. И мотоцикл. Она напрягла память и сказала: «Кажется, ХКЛ-460».

— Ну и жёнушка же у меня! — воскликнул Аллейн. — Спасибо, родная, спокойной ночи.

Он повесил трубку.

— Объявляем розыск. К этому времени они, конечно, уже бог знает куда забрались, но где-то они есть, и наверняка мы их поймаем.

Он, Фокс и Тиллотсон находились в полицейском участке Толларка, и через минуту все отделения получили по телефону указание начать розыск мотоцикла марки «Ракета», ХКЛ-460, чёрного цвета, с одним или двумя седоками в кожаной одежде, в высоких сапогах, темноволосых. Задержать и немедленно сообщить.

— К этому времени, — заметил Фокс, — они уже перекрасили мотоцикл, подстриглись и влезли в спортивные туфли.

— Оптимистичен, как всегда, — рассеянно буркнул Аллейн. Они разложили на письменном столе газеты и с большой осторожностью поставили на него старомодный, насквозь промокший кожаный чемодан с держащейся лишь на одном кольце ручкой. Сквозь кольца была продёрнута связанная крепким узлом верёвка.

— Мы его вскрыли и просмотрели содержимое, — сказал Тиллотсон. — Потом снова закрыли. Тут совершенно ясно, как было дело. Одним концом верёвки обвязали её талию, а другой пропустили сквозь кольца и несколько раз обернули вокруг ручки и чемодана. Когда ручка сорвалась с кольца, верёвка размоталась, и тело всплыло на поверхность, но унести его вниз по течению не могло из-за набитого камнями чемодана.

— Да, — согласился Аллейн, — по краям отчётливо видны следы верёвки.

— Бельевая верёвка, — заметил, рассматривая её, Фокс. — Стащили они её где-нибудь или с собой привезли? Надо выяснить.

— Может быть, и привезли, — сказал Тиллотсон. — А может, они её подобрали во дворе у Джо. А какая вообще-то разница?

— От этого зависит, можно ли считать их действия преднамеренными, — сказал Аллейн. — Впрочем, этим мы займёмся позже, а пока заглянем-ка ещё раз в чемодан.

Он поднял промокшую крышку.

Кипа скомканной одежды. Три пары туфель, красноречиво говорившие об изуродовавших их ногах. Реденькая расчёска и щётка с застрявшими в ней седыми волосами.

— Все засунуто второпях. Конечно, это складывала не она. Отпечатки вряд ли есть, он слишком осторожен для этого, но проверим. Ба, а это что?

Пять разнокалиберных камней, половинка кирпича, несколько пригоршней гравия. Под ними целлофановый мешочек с аспирином, зубная щётка, зубная паста и распавшаяся на куски «исповедь» Хейзл Рикерби-Каррик.

— Дневник, — сказал Аллейн. — Обращаться с осторожностью. Кто знает, он может оказаться нашим путеводителем.

Глава VIII.

СЛЕДСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

— Я сейчас немного забегу вперёд и покажу вам фотографию рубцов, оставшихся на трупе вокруг талии и крест-накрест на спине. Вот фотография таких же рубцов на запястьях. Вскрытие определило, что появились они уже после смерти. Как вы предполагаете, от чего они?

— Верёвка, сэр, — высказал своё мнение Кармайкл из второго ряда. — Верёвка, которой привязали к телу чемодан.

— Не совсем точно. Вот эти узкие и глубокие вмятины есть только на спине. Рядом с ними сфотографирована верёвка. Как видите, здесь все совпадает. Тут вы правы, Кармайкл. Но вот выше, на спине, там, где следы образуют как бы подчёркнутую снизу букву X. Что это? Давайте-ка подумаем.

С задних рядов послышались робкие голоса, предлагавшие другие версии.

— Нет, придётся вам ещё пошевелить мозгами, — сказал Аллейн. — Но вернёмся к мистеру Фоксу: не найдя ничего в Кроссдайке, он начал розыски в районе Рэмсдайкской плотины, где было обнаружено тело. Там есть узкий мост, огороженный с одной стороны перилами. Именно сюда подведён сток, по которому вливаются в реку отходы с фабрики моющих средств. Это узкий, заплесневевший, скользкий от мыльной пены мостик. С дороги к нему ведёт бетонная лесенка и посыпанная шлаком дорожка. На колючих ветках кустарника, окаймляющего дорожку, мистер Фокс обнаружил несколько нитей синей синтетической ткани. Той самой ткани, лоскуток которой был найден в Кроссдайке и, как выяснилось позже, был вырван из пижамы погибшей.

На перильцах моста мистер Фокс обнаружил отпечатки рук в перчатках, а на самом мосту, ближе к берегу, — следы, по мнению Фокса, напоминавшие следы на берегу возле Кроссдайка. Вот фотографии тех и других для сравнения. Какой же из всего этого можно сделать вывод? Да, Кармайкл?

— В качестве рабочей гипотезы, сэр, — мрачно сказал Кармайкл, — можно предположить, что тело убитой было передано с палубы теплохода каким-то лицам, которые, вероятно, его уронили и протащили волоком несколько шагов, частично уничтожив таким образом свои следы на берегу. Дальше можно сделать вывод, что тело отвезли на мотоцикле в Рэмсдайк, где его на руках перенесли на мостик и сбросили в воду. Из всего изложенного вытекает, что чемодан с личными вещами убитой был изъят из её каюты и перевезён вместе с телом к мосту, где его заполнили камнями и привязали к телу верёвкой. Затем то и другое было сброшено в воду.

Он сел, застенчиво улыбнувшись Аллейну.

— Так, так, Кармайкл, все верно. Ну а что вы скажете о следах от верёвки?

— Поскольку я не нахожу другого объяснения, — безмятежно отозвался слушатель, — то я предположил бы, что мёртвое тело привязали к мотоциклисту таким образом, что создалось впечатление едущего сзади второго седока.

— Как ни ужасна нарисованная вами картина, — сказал Аллейн, — боюсь, Кармайкл, вы правы.

1

— Да, жутковатая рисуется картина, — сказал Аллейн, осторожно вынимая дневник и кладя его на сложенное полотенце. — Тело привязано к спине мотоциклиста, и, чтобы скрыть верёвку, на труп набрасывают пижамную куртку. Руки убитой, обхватывающие мотоциклиста сзади, связаны у него на животе. Голова её, наверное, мотается все время, ударяя его по плечу. И если бы какой-нибудь поздний прохожий увидел их, он решил бы, что второй седок то ли очень уж нежно прижимается к первому, то ли пьян в стельку.

— А чемодан? — спросил Тиллотсон.

— Его привязали к мотоциклу, а камни Е него положили позже, у плотины.

Фокс подал Аллейну губку, и тот начал осторожно промокать страницы дневника.

— Самая трудная часть задания для мотоциклиста началась по прибытии в Рэмсдайк, — продолжил Аллейн. — Помощника у него, очевидно, не было, и ему пришлось слезть с мотоцикла и отнести страшную ношу — скорей всего, все так же на спине — к мосту. Там он её отвязывает, возвращается за чемоданом, набивает его камнями, потом привязывает чемодан к телу и сбрасывает в воду.

— Слово «гипотеза» ты отметаешь? — иронически осведомился Фокс.

— Почти. Предложи другую версию, более согласующуюся с фактами, и я умолкну. Дай-ка мне что-нибудь твёрдое, чтобы перевернуть страницы. Ага. Теперь губку. Как бы то ни было, именно в это время исчезли мотоциклист с подружкой. Мы знаем лишь, что они расплатились по счёту в гостинице и испарились в ту же ночь или ранним утром следующего дня. Очень возможно, что они прихватили на память сказочно драгоценный амулет работы Фаберже.

— Да ну! Вы в самом деле так считаете? — воскликнул Тиллотсон.

— Это просто догадка, но я готов поспорить, что на теплоходе драгоценности не окажется.

— Может, её унесло течением, когда тело лежало на дне?

— Мне как-то не верится, что убийца мог оставить её на теле.

— Да, пожалуй.

— Если эта штучка действительно так драгоценна, — сказал Фокс, — то, может быть, она и послужила мотивом преступления.

— Или дополнительной наградой.

— А вы не думаете, что этот мотоциклист… — начал Тиллотсон.

— Можете называть его Смитом, — кисло сказал Фокс, — хотя, конечно, он такой же Смит, как я.

— Ну, Смит. Вы не думаете, что он и есть убийца?

— Нет, — ответил Аллейн. — Не думаю. Я считаю, что убили её на теплоходе, а оттуда передали Смиту тело вместе с чемоданом и, возможно, драгоценность тоже. Ну как? Рискнём открыть дневник?

Аллейн осторожно разделил ножом страницы. Чернила почти не расплылись, и большую часть текста можно было разобрать.

— Нерастворимые чернила, — сказал Аллейн. — Честь и хвала изобретателям шариковой ручки.

Аллейн прочёл последнюю запись, ту, что перечитывала за несколько часов до гибели мисс Рикерби-Каррик:

«Ну вот, я опять перестаралась».

Как и она, перевернув страницу, он не обнаружил продолжения.

2

— Она не пишет, какой дорогой возвращалась на «Зодиак», но коль скоро Трои шла по Паромной улице и они не встретились, то, очевидно, мисс Рикерби-Каррик шла другим путём.

— Она могла пройти по Вейланд-стрит.

— Допустим. Она была в спортивных туфлях на резиновой подошве и где-то по дороге зашла в подъезд какой-то лавочки, чтобы вытряхнуть камешек. Именно здесь она услышала беседу двух, а может быть, и трех людей, которая её смертельно испугала. Один из них говорил шёпотом, и его она не узнала. Что касается других, то, очевидно, они были названы на вырванном листе. Моя жена утверждает, что, когда Лазенби вынул из воды дневник, ей показалось, что он держит в левой руке скомканный листок исписанной бумаги. Позже вечером в Кроссдайке мисс Рикерби-Каррик была очень возбуждена и хотела о чем-то посоветоваться с Трои, но у Трои была мигрень, и она рано легла. Мисс Рикерби-Каррик пошла вместе с остальными смотреть развалины, потом Кэли Бард учил её ловить бабочек. Трои видела это из иллюминатора. А после мисс Рикерби-Каррик, оставив своих спутников, вдруг помчалась к реке и возбуждённо кинулась к проходившему мимо доктору Натушу. Кажется, она показывала ему какую-то вещь, которую держала в руке, но, что это было. Трои не разглядела.

— Любопытно, — заметил Фокс.

— Позже Натуш говорил Трои, что мисс Рикерби-Каррик спрашивала его об успокоительных таблетках, которые ей дала мисс Хьюсон.

— А может, она ему показывала эту самую «фубриже»? — спросил Тиллотсон.

— Фа-бер-же, — поправил Фокс. — Но она же носила её на шее, Берт.

— Как бы то ни было, — продолжил Аллейн, — в ту ночь она исчезла и, я убеждён, тогда же и была убита. На следующий день Натуш поделился с Трои своими опасениями относительно её нервозного состояния и почти намекнул, что опасается, как бы она не покончила с собой. Ну, а дальше идут детали, которые я узнал от жены. Вы, Тиллотсон, их знаете, хоть и не все, но большую часть. Я перескажу их вкратце: Поллок сперва работал художником в рекламном агентстве и лишь потом занялся недвижимостью. Он прекрасно пишет шрифты, если дать ему образец.

Натуш хороший картограф.

Мисс Хьюсон видела драгоценную безделушку Фаберже.

Мисс Хьюсон любит раздавать пилюли.

Хьюсоны почему-то были очень раздражены, узнав, что на обратном пути в Толларке они не смогут попасть в магазины. Они наняли в Лонгминстере такси, чтобы иметь возможность пошвырять по лавкам Толларка. В числе покупок, сделанных ими в тот день у Бэга, была написанная маслом картина, предположительно принадлежащая кисти Констебля. Хьюсон сказал мне, что они отправили её в Лондон, в то время как я видел её в одном из их чемоданов.

Мотоциклисты наблюдали за отплытием «Зодиака» из Норминстера, а вечером появились в Рэмсдайке. Трои не уверена, но ей кажется, что треск их мотоцикла она слышала и ночью в Толларке.

Миссис Бэг жаловалась, что во вторник в их дворе.слонялись мотоциклисты. Её внимание привлёк скрип буфетной дверцы.

И она и её сын утверждают, что за несколько дней до приезда Хьюсонов рулона в буфете не было.

У Лазенби нет глаза, и он тщательно это скрывает. Трои кажется, хотя она и не может обосновать свои подозрения, что он не священник. Её точку зрения явно не разделяет епископ Норминстерский, в доме которого гостил Лазенби и на чьей машине он прибыл на «Зодиак». Лазенби утверждает, что он австралиец. Мы отправили отпечатки его пальцев и словесное описание в австралийскую полицию. Такие же отпечатки и описание Хьюсонов мы отправили в Нью-Йорк.

Фокс сделал пометку в блокноте.

— Хьюсоны, — продолжал Аллейн, — привезли с собой чрезвычайно дорогую фотоаппаратуру.

Поллок раздражает Кэли Барда. Мисс Рикерби-Каррик раздражала всех. Кэли Бард раздражает Хьюсонов, Поллока и, возможно, Лазенби.

Поллок и Хьюсоны проявляют расовую нетерпимость по отношению к Натушу, Бард и Лазенби нет.

Предварительный осмотр тела подтверждает теорию, что убийство мисс Рикерби-Каррик было осуществлено путём сжатия сонной артерии из-за спины. Андропулос плыл бы на «Зодиаке», не убей его Артист таким же способом: неожиданным и сильным сжатием сонной артерии, произведённым сзади.

Аллейн рассеянно взглянул на дневник, помолчал и заключил:

— Некоторые из этих сведений, несомненно, имеют большое значение, другие, может быть, никакого. Но как вы думаете, позволяют ли они все вкупе сделать некий общий вывод?

— Я полагаю, что, безусловно, позволяют, — сказал Фокс.

— Это какой же? — поинтересовался Тиллотсон.

— Тайный сговор.

— Я того же мнения, — сказал Аллейн. — Но сговор между кем?

— То есть кто входит в шайку?

— Вот именно. И прежде всего кто главарь? Не Артист ли?

— Мне думается, здесь видна его рука, — сказал Фокс.

Аллейн снова начал переворачивать ножом страницы.

— Не хватает трех, — сказал он, — логично предположить, что именно на них был записан разговор, услышанный ею в подворотне в Толларке. Их вырвали в спешке, а затем сожгли или выбросили за борт. Вырвали либо нечаянно, либо с целью — и концы в воду.

— А сделал это Лазенби, — добавил Фокс.

— Да, если только Трои не ошиблась. Она не уверена.

— Стало быть, подозреваемых у нас пятеро или даже шестеро, — заговорил давно уже молчавший Тиллотсон. — Шестеро, считая шкипера, но это глупо: я несколько лет знаю его, он порядочный человек. Остаются доктор, Бард, Хьюсоны, преподобный отец и Поллок. И, если вы не ошибаетесь, один из них — крупнейший уголовник мира. Но послушайте, — воскликнул Тиллотсон, которому вдруг пришла в голову новая мысль, — если они все заодно, зачем им эта поездка? Ведь не ради удовольствия?

— Нет, конечно, — сказал Аллейн. — Я считаю, что среди оставшихся на борту, кроме шкипера и его семейства, есть ещё один, только один честный человек. Сейчас объясню, почему я так думаю. Дело в том-Коллеги молча выслушали его доводы. Когда он кончил. Фокс тяжело вздохнул.

— Из всего этого можно сделать только один вывод о личности Артиста, не так ли?

— Да, но при одном непременном условии.

— Готов биться об заклад, что мы не ошибаемся. Что мы предпримем?

— Не станем ждать результатов вскрытия, Братец Лис, а воспользуемся ордером на обыск. Сейчас пять минут десятого. Надо поспешить, пока они не спят.

3

Если события и впрямь оставляют неизгладимый след на окружающей обстановке, то заметить его можно не сразу. Даже обагрённые кровью стены комнаты не вопиют об убийстве. Вымойте стены, и комната снова станет просто комнатой. Может пройти немного времени, прежде чем люди начнут думать, что это несчастливая комната, несчастливое место. Или, скажем, несчастливый теплоход.

В салоне «Зодиака» были задёрнуты вишнёвые шторы, горел свет. Приветливо и уютно поблёскивали в речном тумане огни теплохода, казалось, наглухо отрезанного от всей окрестности.

Шесть оставшихся пассажиров были заняты тем же, чем занимались вечером накануне исчезновения мисс Рикерби-Каррик: Хьюсоны, Лазенби и Поллок играли в карты, Кэрли Бард читал, а доктор Натуш, расположившийся, как всегда, чуть поодаль, заканчивал свою карту. За стойкой бара, углубившись в журнал, сидела миссис Тритуэй, шкипер был на берегу, а Том уже спал.

Над баром в рамке висел рисунок Трои. Нелепые фигурки, изображающие созвездия, танцевали вокруг безупречно выполненных Поллоком строчек.

ЗНАКИ ЗОДИАКА

Названия светил бесконечно просты,

Легко их запомнить, ей-ей.

Вот Дева, вот Овен, а там Близнецы,

Стрелец, Скорпион, Водолей,

Вот Рыба и Рак, Козерог и Весы,

Вот Лев и Телец — заучи их скорей.

Девы больше нет. Козерог, в образе которого Трои изобразила себя, в Норминстере, зато здесь, в салоне, сидели все остальные, и среди них убийца и один-единственный ни в чем не повинный человек.

Когда Аллейн и Фокс появились в салоне, картёжники замерли, как в застывшем кадре, потом все снова ожили, будто и не было никакой заминки.

— Простите за назойливость, но такова наша работа. Нам нужно кое-что выяснить, поэтому я попрошу вас некоторое время не заходить в каюты. Надеюсь, мы вас долго не задержим.

— Не заходить в каюты? — после довольно долгой паузы повторил Хьюсон, явно передразнивая Аллейна и нацелившись на него слуховым аппаратом. — Этим вы вежливо даёте понять, что нам предстоит обыск?

— Рад, что это прозвучало вежливо. Да, вы правильно меня поняли.

— А ордер есть? — спросил Поллок.

— Конечно. Хотите взглянуть?

— Да нет, зачем? — устало сказал Бард. — Не дурите, Поллок.

— Мисс Хьюсон, — сказал Аллейн, — если не возражаете, я начну с вашей каюты. Одновременно мистер Фокс осмотрит вашу, мистер Хьюсон.

— Вторично, — кисло вставил Хьюсон.

— Верно. Считайте это простой формальностью.

— Это уж вы считайте. Я считать так не могу.

— Ох, Эрл, я ведь совсем забыла… Послушайте, мистер-Аллейн, придётся мне признаться вам как на духу насчёт той картины. Тут вышло недоразумение: я считала, что брат отправил её, а он думал, что я.

— Черт те что получилось, — сказал Хьюсон, свирепо взглянув на сестру.

— Ужас. А она лежит себе там, где лежала все это время: в моей каюте на самом дне битком набитого саквояжа.

— Подумать только, — сказал Аллейн. — С удовольствием взгляну ещё разок. В последний раз, когда я её видел, она лежала на дне пустого чемодана в освободившейся каюте, которую я, между прочим, запер.

Довольно длительная пауза была прервана тихим смешком Барда.

— Я не совсем точно выразилась, — растерянно сказала мисс Хьюсон. — Я сто-то нервничаю: я имела в виду, что она лежит в пустой каюте.

Мистер Хьюсон рассердился:

— О чем разговор? Мы и правда не отправили картину. Объяснить вам — почему? Объясню. Эта картина — ценное произведение искусства, что подтвердит ваша супруга. Возможно, это работа Констебля, а если так, то она стоит очень дорого. Мы за неё уплатили наличными, звонкой британской монетой и не намерены её никому отдавать. Никому. Даже полиции. Понятно? Вот мы и решили несколько предвосхитить события и сказали, что она уже отправлена.

— И надо полагать, она бы и была уже отправлена, — добродушно сказал Аллейн, — если бы не констебль, стоящий на посту возле почтового отделения Рэмсдайка.

Мистер Хьюсон слегка покраснел, но глаз не опустил.

— В этой игре мы всегда оказываемся в проигрыше, — заметил, ни к кому не обращаясь, Поллок.

— Если вы хотите лечь пораньше, — сказал Аллейн, — нам, пожалуй, пора приниматься за обыск. Может быть, кто-нибудь из вас хочет взглянуть на ордер?

— Да, я хочу взглянуть, хотя это и глупо, — заявил мистер Хьюсон.

— Почему же? Весьма разумное желание. Вот он, пожалуйста.

Хыосоны и Поллок брезгливо оглядели ордер. Лазенби сказал, что лично у него нет никаких претензий. Бард подмигнул Аллейну, но промолчал, а доктор Натуш молча выложил на стол ключ от своей каюты, что обозлило всех, кроме Барда, спокойно сообщившего, что его каюта не заперта.

— Весьма благодарен, — сказал Аллейн, взяв ключ, — у нас, конечно, есть отмычки, но это ускорит дело.

Оказалось, что заперта также и каюта Поллока. Все остальные были открыты. Поллок нехотя отдал ключ и отвернулся, прищёлкнув языком.

Перед тем как выйти из салона, Аллейн подошёл к угловому столику и взглянул на карту, над которой работал Натуш. Она была такой подробной и мелкой, что, казалось, рассмотреть её можно было только сквозь лупу. Аллейн проследил взглядом за линией реки до Лонгминстера, где очень мелко была нарисована вывеска гостиницы, а рядом с ней тоненькая женская фигурка с короткой стрижкой.

Аллейн взглянул на Натуша, но ничего не сказал.

Начался обыск. Холст оказался на месте, и, прихватив его, Аллейн и Фокс перешли в каюту мисс Хьюсон, где тщательно просмотрели все ящики и чемоданы.

— Как ты думаешь, — спросил Фокс, — почему они так усердно прятали от нас картину? Обычно так ведут себя, когда хотят что-то скрыть. Что же они скрывают? Я считаю, что возможен лишь один ответ. А ты?

— Мне кажется, что здесь какое-то мошенничество. ~ Вот именно. Картина — подделка, и они прекрасно это знают. А отсюда можно предположить, что она не принадлежала Бэгу. Хьюсоны подсунули её в буфет, когда Бэг был чем-то занят.

— Судя по его рассказу, скорей всего её подсунули мотоциклисты — ведь это они околачивались во дворе лавчонки и скрипом дверцы привлекли внимание старой карги.

— Вполне возможно. Но в этом случае они, наверное, подсунули свои подделки не только Бэгу, но и другим.

— Похоже, что так. Взгляни-ка, Фокс. Аллейн вынул из чемодана мисс Хьюсон пакет с цветными фотографиями и диапозитивами и разложил их на крышке чемодана. На трех была изображена Рэмсдайкская плотина. Рядом на полу он положил картину.

— Одно и то же, — сказал Фокс.

— Да. И сфотографировано с того же места. Судя по всему, ещё весной, когда их видела здесь миссис Бэг. Но погляди-ка: деревья на картине мельче и какие-то другие. Это нарочно сделано. Готов поспорить, что эти деревья скопированы с какой-нибудь из подлинных картин Констебля.

— Кто это мог сделать?

Аллейн ответил не сразу. Он положил на место фотографии, потом скатал рулоном холст и завязал его.

— Боюсь, что дурные предчувствия Хьюсонов оправдаются: мы реквизируем картину. Расписку я им напишу. Ну что же, здесь как будто все. Двинемся дальше. Братец Лис, мне очень интересно посетить мистера Поллока в его отсутствие.

4

Прибыли Томпсон и Бэйли, которые обошли каюты, снимая отпечатки пальцев со стаканов, чтобы затем отправиться делать снимки и гипсовые слепки со следов мотоциклетных шин. Тиллотсон, уже вернувшийся в свой полицейский участок, ждал сведений о мотоциклистах и ответов на запросы, посланные в Америку и Австралию. Тем временем соответствующий отдел тщательно проверял данные об усопшей и двух пассажирах — Натуше и Барде. Бард дал свой лондонский адрес, сообщив, что является штатным репетитором, зарегистрированным в довольно известном посредническом бюро.

— Если бы не одна находка, хвастаться было бы нечем, — заметил Аллейн.

В каюте Поллока во внутреннем кармане его ужасающего пиджака они нашли пластмассовый футляр, где лежал отпечатанный снимок Рэмсдайкской плотины и несколько конвертов с эскизами шрифтов к рисунку Трои. Как видно, Поллок долго над этим трудился, иногда для отдыха что-то рисуя на тех же конвертах. Именно эти рисунки привлекли внимание Аллейна.

— Аккуратно, точно, тщательно, — пробормотал он. — Сразу, чувствуется профессионал. Интересно, что бы написали психиатры в статье, озаглавленной «Рисунки на полях и подсознание». Ну-ка взгляни… — Он протянул Фоксу один из конвертов, где в разных вариантах была введена одна из строк стихотворения. И тут же рядом набросок дерева — совершенный двойник того вяза, который был изображён на полотне, купленном мисс Хьюсон.

— Какая неосмотрительность, — сказал Аллейн, пряча конверт в карман.

Когда они вернулись в салон, Хьюсоны, Поллок и Лазенби все ещё играли в карты, Кэли Бард и доктор читали, а миссис Тритуэй ушла спать. Пассажиры молча посмотрели на Бэйли и Томпсона, проходивших через салон со своим оборудованием.

— Мы закончили, так что каюты к вашим услугам, — сказал Аллейн. — Простите, что задержали вас. Вот ключи, — сказал он, кладя их на стол. — А вот это — ваша картина, мисс Хьюсон. С вашего позволения, мы её на некоторое время заберём. Расписку я вам дам, а за её сохранность можете не беспокоиться.

Мисс Хьюсон страшно побледнела, её взгляд растерянно перебегал с одного на другого. Потом она вскочила, закусила губу и не то пискнула, не то всхлипнула; в ту же секунду большая белая рука мистера Хьюсона крепко сжала её плечо. Она вскрикнула, упала в кресло и испуганно посмотрела на брата.

— Спокойнее, сестрёнка. Все в порядке. Спокойнее. Она очень впечатлительна, инспектор, чуть что, и начинает психовать, — объяснил он.

— Надеюсь, у неё нет оснований волноваться, — сказала Аллейн. — Вы, кажется, уже бывали в этих краях, мистер Хьюсон? В прошлый раз вы были здесь весной?

Доктор Натуш опустил книгу и впервые прислушался к разговору.

Кэли Бард удивлённо вскрикнул. Мисс Хьюсон попыталась что-то сказать, но не смогла, а мистер Лазенби спросил светским тоном: «Ах, вот как? Так вы здесь уже вторично?»

— Да, в тот раз мы были тут проездом, но нам так понравилось, что мы решили приехать ещё раз.

— А когда вы зарезервировали билеты на «Зодиак?» — поинтересовался Аллейн.

Наступила длительная пауза, прерванная наконец Хьюсоном.

— Я, пожалуй, неточно выразился. Каюты мы заказали ещё в Штатах; Просто, побывав здесь весной, мы очень обрадовались, что нам предстоит речное путешествие по тем же местам.

— Вы много фотографировали, когда были здесь в прошлый раз?

— Порядочно.

— И в том числе возле Рэмсдайка, где несколько раз сфотографировали тот пейзаж, что изображён на картине?

— Возможно. Сразу не вспомнишь, мы очень много снимаем.

— Ну, а вы, мистер Поллок, видели эту фотографию? Развалившись в кресле и засунув руки в карманы, Поллок нагло взглянул на Аллейна.

— Не припоминаю.

— Неужели забыли? Фотография того же самого ландшафта, который изображён на картине.

— Убейте, не помню.

— Вы хотите сказать, что не видели фотографии?

— Да послушайте! При чем тут эта фотография, я никак не пойму?

Аллейн тут же выложил на стол фотографию Рэмсдайкской плотины и сделанный рукою Поллока набросок вяза.

— Ну и что?

— Рисунок — точная копия дерева на картине.

— Подумать только!

— Когда вы сделали этот набросок?

Поллок впервые замялся.

— После того, как увидел картину. Просто вспомнил и набросал машинально.

— Когда работали над шрифтами?

— Верно. Нет. Позже, — спохватился он.

— А я думаю, мистер Поллок, что правилен ваш первый ответ: дня два назад, когда вы писали шрифты, вы сделали этот набросок. Уж не знаю, машинально ли, но, несомненно, хорошо помня картину. Вы настолько чётко помните её, как будто сами её написали.

Поллок так и застыл. Доктор Натуш встал и, извинившись, ушёл на палубу.

— Какого черта вы меня оскорбляете перед этим черномазым? — возмутился Поллок.

Кэлли Бард подошёл к Поллоку и посмотрел на него как на какую-то мерзкую козявку, попавшую в сетку для бабочек.

— Какая же вы дрянь! — взорвался он. — Заткнитесь, вы, дрянцо! Простите, — сказал он Аллейну, возвращаясь на место.

— …как будто сами её написали, — повторил Аллейн. — Так как же, мистер Поллок, это ваша работа?

— Нет и ещё раз нет.

На все дальнейшие вопросы он просто ничего не ответил.

— Жарко здесь, — заметил мистер Лазенби, отдёргивая занавеску на одном из окон. За ним расстилалась белесая пустота — «ползун» заполнил ночь.

— Душно, — сказал Лазенби, поправляя воротничок. — Мне кажется, мистер Аллейн, что мы имеем право требовать от вас объяснения. В конце концов, мы все перенесли тяжёлое потрясение и с нетерпением ожидаем, чтобы все наконец прояснилось. Но какое отношение может иметь эта картина к смерти бедной мисс Рикерби-Каррик?

— Лично я тоже не вижу ни малейшей связи, — громко заявил Хьюсон.

— Если такая связь существует, — сказал Аллейн, — то, надеюсь, мы выявим её в ходе расследования. А пока я попрошу вас вспомнить вечер понедельника, который вы провели в Толларке.

Все подозрительно взглянули на Аллейна.

— Ну, начнём с меня, я вспомнил, — сказал Бард.

— Прекрасно. Что же вы там делали?

— Поскольку ваша жена отказалась от моего приглашения вместе осматривать местные достопримечательности, я отправился в пивную, где целый вечер до закрытия слушал скучнейшие местные сплетни, после чего вернулся на теплоход.

— Какой дорогой вы возвращались?

— По какой-то крутой, довольно вонючей, мощённой булыжником улочке, называвшейся… постойте-ка, да, Вейланд-стрит.

— Встретили вы кого-нибудь из ваших попутчиков?

— По-моему, нет.

— Вы, мистер Лазенби, ходили к церковной службе. Обратно вы возвращались один?

— Нет, — с готовностью ответил он. — По дороге я столкнулся со Стеном, и мы вернулись вместе, правда, Стен?

Мистер Поллок мрачно кивнул.

— Нам известно, что мистер Хьюсон, а вслед за ними моя жена и доктор Натуш возвращались по Паромной улице, где все они встретились у лавки Бэга. Мы знаем также, что мисс Рикерби-Каррик возвращалась одна и, очевидно, по какой-то другой улице. Поскольку к реке ведёт ещё только Вейланд-стрит, по всей вероятности, по ней она и шла. Кто-нибудь из вас её видел?

— Нет, — тут же ответил Поллок.

— Нет, — подтвердил Лазенби.

— Мистер Лазенби, — неожиданно решился на рискованный ход Аллейн, — а что вы сделали с теми страничками, которые вырвали из дневника мисс Рикерби-Каррик?

Порыв ветра взметнул занавеску, деревья над шлюзом зашелестели и снова затихли.

— Мне не нравится, как вы разговариваете. Свои мысли можно выражать и не в столь оскорбительной форме.

Мисс Хьюсон тихо заплакала.

— Вы хотите сказать, что вы не вырывали эти страницы?

— Я мог случайно что-нибудь вырвать, и это естественно: я ведь спас этот дневник от гибели в пучине вод, — попытался сострить Лазенби.

— Чего, увы, никто не сделал с его владелицей, — заметил Бард.

Все посмотрели на него с испугом.

— Преподобный сразу же пришёл на помощь и достоин всяческих похвал, — напыщенно сказал мистер Хьюсон. — Он вёл себя как настоящий мужчина. Да, сэр.

— Мы все в этом убедились, — сказал Кэли, слегка поклонившись мистеру Лазенби.

— Да ничего особенного я не сделал, — скромно отмахнулся Лазенби. — Не забывайте, я житель Сиднея и к тому же был в плавках.

— Ожидая на берегу, когда к вам подойдёт «Зодиак», — сказал Аллейн, — вы перелистывали дневник и держали в левой руке какие-то листки.

— Догадываетесь, откуда сведения? — прервал своё молчание Поллок. — Чудеса, да и только: сплошная

Семейственность.

— Заткнитесь, — сказал Кэли и повернулся к Аллейну. — Вы правы, мы все это видели, у него действительно был в руке какой-то вырванный листок. Но ведь это просто объясняется — падре так нам и сказал: дневник весь размок и разваливался у него в руках.

— Он не так уж плохо сохранился.

— Допустим. Но когда дневник упал, он раскрылся в воде, и, хватая его, падре вполне мог вырвать какой-нибудь лист или два.

— Но ведь я не предполагал ничего иного, — тихо сказал Аллейн. — Я просто поинтересовался, что мистер Лазенби сделал с ними.

— Мистер Бард прав, я их не вырвал, листки вывалились сами.

— Вы прочли их?

— Мне стыдно за вас!

— Я вот ещё о чем хотел спросить, — сказал Аллейн. — Возвращаясь в прошлый понедельник с мистером Поллоком на теплоход, вы остановились на Вейланд-стрит у тёмного подъезда. О чем вы беседовали?

Вот тут-то они оба наконец забеспокоились.

«Пытаюсь сообразить, беру я их на пушку или нет, — подумал Аллейн. — Они, конечно, понимают, что Трои об этой встрече ничего не знала, значит, я выудил что-то из дневника. Готов побиться об заклад, что Лазенби прочёл недостающие страницы, и Поллоку это известно. Они до смерти боятся, что я что-то узнал, но, увы, ошибаются. Сейчас у них остался только один выход. Дай бог, чтобы они им не воспользовались».

Но они им воспользовались.

— Ни черта я вам не буду больше отвечать, — рявкнул Поллок, — пока не повидаюсь с адвокатом. Советую всем сделать то же.

— Точно. Молодец, — одобрил мистер Лазенби. Потом, наверное, почувствовав, что такой лексикон не совсем ему подходит, добавил:

— С моей точки зрения, мы имеем полное право так поступить — это законно.

— Вот именно — законно. Вы попали в точку, преподобный, — возбуждённо подхватил мистер Хьюсон, — в самую точку.

Мисс Хьюсон, которая до сих пор украдкой утирала глаза платочком, громко всхлипнула.

— Ради бога, прекрати, сестрёнка, — сказал Хьюсон.

— Нет! Нет! — с ужасом закричала она. — Не притрагивайся ко мне. Я ухожу. Я ухожу к себе в каюту. Я лягу спать.

— Конечно же, идите, — вежливо сказал Аллейн. — Почему бы вам не принять какую-нибудь из ваших таблеток?

Она с испугом посмотрела на него, выскочила из салона и сбежала вниз по трапу.

— Ещё-один вопрос, — — сказал Аллейн — Впрочем, учитывая принятое вами решение, вы, может быть, не захотите на него отвечать… — он вопросительно взглянул на Барда.

— Я пока что ещё не намерен ни вызывать своего адвоката, — ответил тот, — ни принимать обет молчания.

— Прекрасно. Вопрос таков: мисс Рикерби-Каррик носила на тесёмочке на шее весьма ценное ювелирное изделие. Она рассказала о нем моей жене и мисс Хьюсон. Драгоценность эта не обнаружена.

— Может быть, смыло течением? — предположил Бард.

— Это вполне вероятно — мы исследуем дно реки. Кэли Бард задумался.

— Вы знаете, она была довольно рассеянная особа. Она, кажется, спала на палубе или пыталась там уснуть — она всем нам жаловалась на бессонницу. А что, если она проснулась ночью и ей вздумалось отправиться гулять по берегу в своей синей пижаме, прелестном халате и с Фаберже на шее? Как это ни смешно, но совершенно в её стиле.

— А откуда вам известно, что эта драгоценность — изделие Фаберже, мистер Бард? — спросил Аллейн.

— Господи, да она сама же мне и сказала, когда мы ловили бабочек в развалинах Кроссдайка. Думаю, она успела всем рассказать.

— Ну и что, по-вашему, было дальше?

— Предположим, она встретила на берегу грабителя, и тот вздумал отнять у неё безделушку, а когда она стала артачиться, придушил её и сбросил в реку.

— Предварительно взяв её чемодан из каюты на «Зодиаке»?

— А, черт! Вот этого я не учёл.

— И все же, — обращаясь ко всем, сказал Аллейн, — мы не можем исключить возможность участия в этом деле посторонних лиц.

— Например? — поинтересовался Хьюсон.

— Например, мотоциклиста с его девицей, которые так упорно следовали за «Зодиаком». Надо полагать, вы знаете, кого я имею в виду?

Гробовая тишина.

— Да не может быть! — воскликнул Бард — Это уж слишком! Конечно, мы знаем, о ком идёт речь. Они появлялись, словно провозвестники несчастья в ранних фильмах Кокто. — Он повернулся к своим попутчикам. — Мы ведь не раз об этом с вами говорили, что же вы молчите, черт возьми.

— Вы правы, мистер Бард, молчать нет оснований. Это парочка современных юнцов, на мой взгляд, совершенно безобидных. Кажется, они приятели юного Тома, — добавил Лазенби.

— Кто-нибудь из вас с ними разговаривал? Молчание.

— Вы бы лучше спросили цветного джентльмена, — сказал Хьюсон, и Аллейну послышалась в его голосе тревожная нотка.

— Вы думаете, доктор Натуш разговаривал с ними?

— Не думаю, а знаю. В день отплытия он подошёл к ним и что-то сказал, а те двое загоготали и укатили на своём драндулете.

Аллейн взглянул на Фокса. Тот, беззвучно шевеля губами, спросил: «Том?», и, когда Аллейн утвердительно кивнул, вышел. Аллейн поднялся на палубу и не сразу различил в тумане доктора Натуша. Тот стоял, облокотившись о перила и склонив голову.

— Доктор Натуш, можно вас на минутку?

— Конечно. Спуститься в салон?

— Да, пожалуйста.

Когда он вошёл туда, немного жмурясь от света, Аллейн, следивший взглядом за Поллоком, Хьюсоном и Лазенби, вспомнил первое письмо Трои, где-она писала, что эти трое пассажиров посматривают на доктора с какой-то опаской.

Аллейн спросил доктора, о чем шёл разговор между ним и мотоциклистами. Тот ответил, что молодой человек поинтересовался; плывёт ли он на «Зодиаке». Ему показалось, спокойно добавил Натуш, что вопрос прозвучал оскорбительно, но он просто ответил, что да, плывёт, и девица расхохоталась.

— Я отошёл, — продолжал он, — а молодой человек заорал мне вслед дурным.голосом. Такие вещи со мной случались не так уж редко.

— Вы хорошо запомнили этих людей? Кажется, они из тех, кого легко запомнить?

— Они были в чёрных кожаных костюмах, мужчина оказался несколько старше, чем можно было предположить издали. У обоих длинные тёмные волосы до плеч. У него широкое лицо, маленькие, глубоко посаженные глазки и слегка выдвинутая челюсть. У девицы болезненный цвет лица и прыщики на подбородке.

— Вот это наблюдательность! — ехидно вставил Поллок.

— Благодарю вас, нам это.очень пригодится, — сказал Аллейн.

Поллок вдруг вскочил и, подбежав к Натушу, остановился около него, засунув руки в карманы и склонив набок голову.

— Эй, вы, доктор! Что вы задумали?

— Простите, не понимаю.

— Ах, не понимаете! Я видел, как вы с ними болтали, и мне вовсе не показалось, что они вас оскорбляли. Такие, как вы, любят изображать из себя невинных жертв. Мне вот, наоборот, показалось, что вы давно знакомы с ними. А?

— Вам показалось неверно.

— Ещё у кого-нибудь создалось такое же впечатление? — спросил Аллейн.

— Пожалуй, да, — сказал Хьюсон.

— А,у вас, мистер Лазенби?

— Боюсь утверждать — ведь мы находились довольно далеко, но-мне показалось, что доктор Натуш встретил знакомых.

— Что вы скажете, мистер Бард? Тихонько ругнувшись, Бард провёл рукой по волосам.

— Мне кажется, на таком расстоянии впечатления немногого стоят. Слов не было слышно. То, что рассказал доктор Натуш, вполне возможный вариант, и почему бы ему не поверить!

— А как это, если он сроду их не видел, он запомнил выдвинутую челюсть и прыщики? — требовал разъяснения Поллок. — Это за полминуты-то? Шалишь!

— Но я полагаю, — сказал Аллейн, — что доктор Натуш, как и все вы, имел возможность рассмотреть их ещё в Норминетере перед посадкой.

— А такая вот теория не приходила вам в голову? — заорал вдруг Поллок. — Что эти трое столковались загодя, мотоциклисты её кокнули, а ваш «доктор» передал им чемодан с теплохода. Как, годится?

Он взглянул на них с победоносным и в то же время перепуганным видом. Лицо Натуша не выразило никаких эмоций.

— Мне казалось, — обратился к Поллоку Бард, — что вы решили помалкивать до встречи со своим адвокатом? Почему бы вам так и не сделать?

— Потише, вы!

В это время вошёл Фокс с заспанным Томом, который выглядел совсем юным и изрядно перепуганным.

— Прости, что разбудили тебя, Том, — сказал Аллейн. — Мистер Фокс, вероятно, объяснил тебе, в чем дело?

Том кивнул.

— Мы только хотели узнать, не можешь ли ты рассказать нам что-нибудь об этих стилягах. Это твои друзья?

Том, глядя куда угодно, только не на Аллейна, сказал:

— Не то чтобы друзья — просто знакомые. На вопросы он отвечал только односложно. Он познакомился с ними в закусочной в Норминстере. Давно? Да не очень. В начале навигации? Да. Как их зовут? Фамилий он не знает, парня звали Плагги, девушку — Гленис. Они живут в этом районе? Вроде нет. Но где они живут, он не знает.

— А тогда, в закусочной, кто из вас первым заговорил? Они с тобой или ты с ними?

— Они. Они расспрашивали меня насчёт магазинов.

— В каком городе?

— Да в разных. Тут, на реке.

— Их интересовали все магазины?

Оказалось, что не все, а только антикварные и лавчонки, где торгуют подержанными вещами. Да, он рассказывал им о лавке Джо Бэга.

С трудом вытягивая из него слова, Аллейн мало-помалу выяснил, как завязалась эта «дружба». Тому парочка казалась романтичной — в них было что-то пиратское. Иметь таких друзей было лестно. Трои обратила внимание, что при отплытии Том украдкой обменивался с ними какими-то сигналами, и Аллейн вдруг спросил, как относятся к этому знакомству родители Тома. Том смешался, покраснел и пробормотал что-то невразумительное. Похоже, что родители явно не одобряли этого знакомства.

— Они расспрашивали тебя о пассажирах? Том молчал.

— Послушай, Том, это очень важно. Ты же знаешь, что произошло и почему мы здесь? — Том кивнул — Ведь ты не хотел бы, чтобы обвинили невиновного? — Том замотал головой. — Они что-нибудь говорили тебе про доктора Натуша? — Том снова кивнул.

— Что они сказали?

— Они… они просили ему кое-что передать…

— Что? Повтори и постарайся как можно точнее припомнить их слова.

Том, чуть не плача, сказал: «Они велели передать ему, чтобы он…»

— Чтобы он что?…

Срывающийся, ломкий голосок подростка произнёс длинную непристойную тираду, как взрыв бомбы прозвучавшую в чинном, уютном салоне.

— Вы же сами велели! — жалобно выкрикнул Том. — Я не виноват. Они так сказали. Им не нравится… им не нравится… — он кивнул головой в сторону доктора Натуша.

— Ну хорошо, оставим это, — сказал Аллейн. Он повернулся к Натушу. — Как я понимаю, вам этого не передавали?

— Нет.

— Только этого ещё не хватало! — взорвался Бард.

— Кем ещё из пассажиров они интересовались? — спросил Аллейн.

Оказалось, что в Норминстере они спрашивали, кто такая Трои и когда она заказала каюту.

— И что же ты ответил?

Том сказал им, что она купила билет утром. Он тогда ещё не знал, кто её муж и что она знаменитая художница.

— А о мисс Рикерби-Каррик они не говорили? Том пробормотал, что они просто назвали её чокнутой старой бабой.

— Когда ты видел их в последний раз? Жалобно перекошенное лицо мальчишки побелело. Губы задёргались. Казалось, Том вот-вот бросится наутёк.

— Ну, Аллейн, вы уж слишком на него насели, — сказал Бард.

Поллок тут же принялся распространяться о полицейских методах.

— Это ещё что! — воскликнул он. — Вы поглядели бы, что делают в тюрьме. Не отвечай ему, парень. Он не имеет права. Не отвечай, а то тебе же хуже будет.

При этих словах Том отвернулся и, обхватив руками голову, отчаянно разревелся. Пассажиры негодующе загудели.

В это время послышался голос вернувшегося шкипера. Он легко сбежал по трапу, следом за ним шёл сержант из Толларка.

— В чем дело? — спросил шкипер, взглянув на сына. Том поднял зарёванное лицо, попытался что-то сказать и выбежал из салона.

— Я сейчас вам все объясню, шкипер, — сказал Аллейн и повернулся к сержанту:

— В чем дело?

— Вам записка от шефа из Толларка, сэр. — Он подал Аллейну записку, которая гласила: «Мотоциклисты задержаны у Понтефракта. Их везут в Толларк. Драгоценность при них».

Глава IX.

«ПОЛЗУН»

— Здесь я хочу остановиться, — сказал Аллейн, — на методе допроса. Вы, конечно, обратили внимание, что вопреки обычаю я опрашивал пассажиров не порознь, а всех сразу. Это было рискованно, но я умышленно пошёл на риск. Зная, что речь идёт о сговоре, мы боялись, как бы сообщники не условились между собой об единой версии, если мы станем допрашивать каждого отдельно. При одновременном же допросе им приходилось импровизировать на ходу, и нам легче было их поймать. Мы с Фоксом были уверены, что главарь шайки — Артист, что он является одним из пассажиров, и уже почти не сомневались, что знаем, кто это.

К этому времени были получены сведения, позволявшие нам сделать только один вывод. Проверив данные о пассажирах, мы выяснили, что все эти люди существуют в действительности и живут по указанным адресам. Напрашивалось заключение: кто-то из подозреваемых действует под чужой фамилией. Так оно и оказалось — Артист присвоил себе имя человека, находившегося в то время за пределами Англии. Это был смелый ход, но Артист не раз участвовал в рискованных авантюрах и выходил сухим из воды. Запомните это.

Мы с вами подходим сейчас к моменту, когда следствие приняло трагический оборот из-за ошибки, допущенной одним из местных полицейских. Полицейские такие же люди, как все, и они не застрахованы от ошибок. Постовой, повинный в данном упущении, человек уже немолодой, но ему недоставало опыта в делах такого рода, и к тому же он не проявил должной бдительности. В результате произошло ещё одно убийство. Это убийство, которое можно было бы предотвратить, до сих пор меня преследует. Всем нам доводится хоть раз столкнуться с подобным случаем. В нашем деле приходится быть толстокожим, но мне хотелось бы сказать вам следующее: если вы полностью потеряете человечность, лучше уходите из полиции.

Впрочем, я уклонился от темы. Вернёмся к рассказу. Мы с Фоксом выехали в Толларк, куда должны были привезти мотоциклистов, но до этого я поговорил со шкипером…

1

— Поймите меня правильно, — объяснял Аллейн. — Я совсем не хочу сказать, что мальчишка в чем-то замешан. Но я думаю, эти люди импонировали ему, что естественно в его возрасте. А теперь он испугался. Он что-то знает, но не решается рассказать. Я больше не намерен его допрашивать — для этого у меня нет ни желания, ни времени. Если вы сумеете у него выяснить, видел ли он эту парочку после того, как встретился с ними в понедельник здесь, у Рэмсдайкской плотины, это может нам помочь. Дело в том, что у мотоциклистов найдена драгоценность, которую носила мисс Рикерби-Каррик. Такова картина, шкипер, и Тома я полностью предоставляю вам.

— Говорил же я ему: держись от них подальше. Если бы я думал, что это поможет, я бы его выпорол.

— Выпороли? Он ведь уже не школьник. А чем он у вас занят из недели в неделю? От Норминстера до Лонгминстера и обратно, и, если повезёт, случается немного постоять у штурвала на ровном участке реки? Что вы делали в его возрасте, шкипер?

— Я? — шкипер взглянул на Аллейна. — Плавал юнгой до Сингапура. Все ясно. Понял. Попробую с ним поговорить.

Аллейн подошёл к перилам: все вокруг было окутано туманом.

— Это и есть «ползун»? — спросил Аллейн.

— Он самый. У нас часто так бывает в это время года. К утру будет ещё хуже.

— Ну, мы отправляемся, шкипер, — сказал Аллейн. — Вы все запомнили? Как только они лягут, вы заведёте теплоход в шлюз и спустите воду. Только дождитесь, пока все они погасят свет. Сейчас без двадцати одиннадцать, так что ждать недолго.

— Вы договорились с управлением? Мне бы не хотелось нарываться на неприятности.

— Да, все в порядке, будьте спокойны.

— При желании оттуда все же можно выбраться.

— Знаю, но в таком тумане это не очень легко. К тому же, когда теплоход будет в шлюзе, за ним удобнее следить. К утру вас сменят. Мы очень благодарны вам за помощь, шкипер. Спокойной ночи.

Аллейн с Фоксом сошли на берег, и шкипер убрал трап.

«Ползун» опускался все ниже, сгущаясь в прибрежных кустах и превращая деревья в призраки. Пахло сыростью. Звуки казались преувеличенно громкими.

— Вот, черт, как не вовремя, — шёпотом сказал Аллейн. — Где же этот?… А, вот вы где.

Из тумана выплыла солидная фигура постового.

— Сэр, — произнесла фигура.

— Задача вам известна? Никто не должен покидать «Зодиак».

— Да, сэр.

— Где стоит ближайший постовой?

— На том берегу, сэр.

— А остальные?

— Один на этой стороне у перекрёстка, другой на той, возле гостиницы.

— Хорошо. Держитесь ближе к теплоходу в этом тумане. Шкипер скоро введёт его в шлюз. Если кто-нибудь попытается удрать, крикните, чтобы вернулся, а не послушается — задержите.

— Да, сэр.

— Ну, следите в оба.

— Да, сэр.

— Туповатый он какой-то, — буркнул Аллейн. Они с Фоксом прошли по мосту. Шум плотины заглушал все остальные звуки. Они с трудом нашли машину, где их уже ждали закончившие свою работу Томпсон и Бэйли. Сев в машину, Аллейн сразу же по радио связался с Тиллотсоном.

— Молчат, — сообщил тот. — Ни словечка не вытянешь.

— Ну мы уже едем.

Через восемь минут они добрались до Толларка. В полицейском участке Тиллотсон что-то записывал, сидя за столом и прижимая к уху телефонную трубку. То ли, чтобы не ошибиться, то ли затем, чтобы поставить в известность Аллейна, он повторял все, что ему говорили.

— Так, так, — говорил он, делая Аллейну знаки. — Повторите, если можно. Словесный портрет соответствует Динки Диксону, осуждённому в Сиднее в 1964 году. Место рождения неизвестно, но утверждают, что родился в Австралии. Полагают, что он… Ага! Теперь ясно. Священник, лишённый духовного сана. С мая 1967 года, когда он подозревался в спекуляции наркотиками, австралийская полиция не имеет сведений о нем. Очень скользкий тип. Ну что ж, похож. А как насчёт американцев? В картотеке Федерального бюро зарегистрировано 207 глухих на левое ухо, но Хьюсона среди них нет. Подходит под описание Глухаря Моргана, крупного спекулянта героином из Чикаго. Занимался подпольной перепродажей картин. Выходец из Англии, но говорит с сильным американским акцентом. Работает с сестрой, некрасивой женщиной средних лет, известной под кличкой Сестрёнка. С 1960 года к суду не привлекался, но есть серьёзное подозрение, что… погодите-ка, это очень важно. Серьёзное подозрение, что является сообщником Артиста. Так! Ну а насчёт Поллока? Ага, погодите маленько, я запишу. Был художником в рекламном агентстве, чем занимается сейчас — неизвестно, владелец недвижимости, при деньгах и живёт на широкую ногу. В картотеке не числится? Ну хорошо. А те двое — Натуш и Бард? Ничего нет. Да мы знаем, что он практикует в Ливерпуле. Что? Посредническое бюро Лоренсон и Басби в Лондоне? Во время каникул охотится за бабочками, член Британского… как, как, какого общества? Его именем названа… Дайте-как по буквам! ЛАПАЗ — БАРДИЯ? А это что? Бабочка? Угу. Да, мистер Аллейн пришёл, я все передам ему, спасибо.

— Не вешайте трубку, — попросил Аллейн. — Говорит Аллейн. Я все слышал, но я бы хотел, чтобы ваши люди проверили — и немедленно — все эти адреса. Да, Ливерпуль тоже. Знаю, и тем не менее. Договорились. И сразу позвоните, ладно? Хорошо.

Он повесил трубку.

— Ну, Берт, кто там у вас, показывайте.

— Сначала взгляните на это.

Тиллотсон отпер стенной сейф и извлёк из него маленький кулёчек, завёрнутый в замшу и затянутый шнурком.

— Я ещё не разворачивал его, — сказал он.

Аллейн осторожно развязал мешочек и воскликнул:

«Вот это да!»

Вряд ли когда-нибудь столь экзотическая вещица лежала на рабочем столе полицейского в небольшом английском городке. Яйцевидной формы безделушка из эмали цвета бирюзы, усыпанная алмазами и опоясанная двенадцатью крошечными фигурками, танцующими на эмалевом небесном своде и украшенными изумрудами, рубинами и жемчугом. Овен, Телец, Близнецы…

— Вся шайка здесь, — сказал Аллейн — Знаешь, что это такое, Фокс? Это пасхальное яйцо работы Фаберже, и притом подарок императора. А теперь — игра судьбы! — мы примемся искать на нем отпечатки пальцев! Для вас работка, — сказал он, повернувшись к Томпсону и Бэйли.

— Неужели она разъезжала всюду с этой штуковиной на шее! — воскликнул Фокс. — Да это ведь целое состояние. А какая красивая. Прелесть!

— Если мы идём по верному следу, Артист придерживался того же мнения. Займитесь-ка делом: отпечатки и снимки.

Его помощники уже собирались выйти, когда зазвонил телефон. Трубку поднял Тиллотсон.

— Лучше доложите мистеру Аллейну. Одну минуту. — Он протянул трубку. — Результаты вскрытия.

— Благодарю, — сказал Аллейн, выслушав сообщение. — Как мы и предполагали, — Он повесил трубку. — Она не утонула, Фокс. Сжатие сонной артерии и блуждающего нерва. Это дело рук Артиста. Ладно, Берт, давайте ваших пленников.

Пленники сидели развалившись в камере предварительного заключения и жевали жвачку. Они были в точности такие, как описывал Натуш. Держались они нагло — презрительная ухмылка, прищуренные глаза, голова втянута в плечи, и только челюсти движутся. Взглянув на руки девицы, Аллейн подумал, что она наверняка испугана. Мужчина держал руки в карманах, а его лицо не выражало ничего, кроме наглости.

— Им предъявлено обвинение в воровстве, — сказал Тиллотеон, — но они не желают давать показаний.

— Я задам вам несколько вопросов, — сказал Аллейн. — Когда вас задержали, у вас обнаружили драгоценность, принадлежавшую женщине, обстоятельства смерти которой мы расследуем. Ваши водительские права?

Молодой человек со скучающим и снисходительным видом поднял брови, сунул руку в карман и бросил на стол права. Приоткрыв рот, он поправил резинку, принял прежнюю позу и более энергично задвигал челюстями.

Права, выданные на имя Элберта Бернарда Смита, проживающего в Сохо, были, казалось, в полном порядке.

— Проверим, — сказал Аллейн. — Позапрошлой ночью вы находились в Кроссдайке на буксирной дорожке рядом со стоянкой теплохода «Зодиак». На вас были эти сапоги.

Свой мотоцикл вы оставилитагева от дороги над шлюзом, возле кустов. Позже, в ту же ночь, вы были в Рэмсдайке, куда прибыли с пассажиркой. Не с этой, — он указал на девушку. — Вы отнесли свою пассажирку — мёртвый груз… — На секунду челюсти остановились, а девушка переменила позу… -… вы отнесли свой мёртвый груз к плотине, — сказал Аллейн. — По дороге её пижама зацепилась за колючие ветки кустов. Вы исполнили то, что вам было приказано, затем подобрали вашу подружку и отправились в Карлайль, куда прибыли вчера и откуда отправили телеграмму шкиперу «Зодиака». Телеграмму вы подписали именем Хей Рикерби-Каррик, что нисколько не похоже на Элберт Бернард Смит. Выполнив задание, вы свернули на юг, но возле Понтефракта вас задержала полиция.

Молодой человек зевнул так, широко, что можно было видеть жвачку. Девица испуганно хихикнула и зажала рот рукой.

— Вы были так заняты, увлечены своей увеселительной поездкой, что не слыхали последних новостей, — сказал Аллейн. — Тело найдено и установлено, что женщина убита. Вам пока предъявляется лишь обвинение в краже.

Сильно побледневший молодой человек выслушал последние слова с натянутой ухмылкой. Девушка исподтишка следила за ним.

— Что вы можете на это сказать?

Молодой человек наконец заговорил, сразу обнаружив свою принадлежность к жителям лондонских предместий.

— Свяжитесь с мистером К. Д. Е. Стразерсом, — сказал он. — Я не буду с вами говорить.

К. Д. Е. Стразерс был весьма пронырливым лондонским адвокатом, чья практика ограничивалась защитой специалистов по части нанесения тяжких телесных повреждений.

— Вот как? А кто будет ему платить?

— Назовите моё имя.

— Рад был бы это сделать, если бы-знал его. Доброй ночи.

Парочка прошествовала мимо них в свои камеры.

— Черта с два они Смиты, — сказал Тиллотсон.

— Будь они даже Монморанси, пусть побеседуют со Стразерсом. А ваш сержант тем временем проверит их права. Берт сообщит описание их внешности, чтобы сверились по нашим картотекам. Ну и отпечатки пальцев.

— Хорошо. Я прикажу.

Но не успел он двинуться с места, как сержант явился сам.

— Вас к телефону, сэр, — обратился он к Аллейну. — Постовой у Рэмсдайкской плотины. Очень срочно.

— В чем дело, черт возьми? — крикнул Аллейн. Но, узнав голос постового, он все понял.

— Я докладываю сразу, сэр, — бормотал постовой, — Я очень виноват, но так уж вышло, недоглядел я, сэр. Из-за тумана, сэр.

— О ком вы говорите?

— Об американке, сэр.

— Чего же вы недоглядели?

— Она сбежала, сэр.

2

Через шесть минут машина, гудя сиреной, привезла их обратно в Рэмсдайк. Тиллотсон без устали честил своего постового, остальные помалкивали, понимая, что утешения сейчас ни к чему. На шоссе ещё почти не видно было тумана, но, когда они начали спускаться к шлюзу, перед ними заклубилась мутная дымка. Такие затянутые туманом долины любят рисовать на своих пейзажах японские художники,

— Подходящая ночка, ничего не скажешь, — то и дело повторял Тиллотсон. Он вёл машину, в которой сидели Аллейн и Фокс, а следом ехала лондонская машина, где находились шофёр, местный полицейский и срочно отозванные Томпсон и Бэйли. Со всех сторон доносились гудки сирен — это расставляли новые посты и приступали к работе поисковые группы из Логминстера, Норминстера и Кроссдайка.

Неожиданно из тумана вырос постовой с фонариком в руке.

— Дальше нельзя ехать, сэр.

— Где Кейп?

— На том берегу.

Все вышли из машины, и постовой проводил их до мостика. Затем они на ощупь стали спускаться к шлюзу.

— И что это ей вздумалось ни с того ни с сего? — недоуменно спросил Фокс.

— От страха, — сказал Аллейн. — Она до смерти испугалась, решила бежать, и это ей удалось, черт возьми! Поосторожней, не свалитесь в шлюз.

Нащупывая ногами ступеньки, они спустились к буксирной дорожке.

— Кейп! — заорал Тиллотсон.

— Здесь, сэр.

Он стоял и ждал, где было ведено: между домиком смотрителя и шлюзом. Вид у него был разнесчастный. Когда Аллейн спросил его, как было дело, он объяснил, что сперва на «Зодиаке» началась какая-то суматоха, но из-за тумана почти ничего не было видно, только слышно, как шкипер спрашивал, что происходит, и женский крик: «Пустите меня! Пустите!» Постовой подошёл ближе, но ничего не увидел. Затем кто-то из пассажиров — кто, он не разглядел — окликнул его очень громким голосом и посоветовал пройти на теплоход и навести порядок. Кейп прыгнул в темноте на палубу, где метались какие-то люди, на которых он то и дело натыкался, пробираясь к тому борту, с которого услышал женский крик. Потом вдруг до него дошло, что женского голоса больше не слышно. Вместе со шкипером они загнали пассажиров в салон, где и обнаружили, что среди них нет мисс Хьюсон. Кейп и шкипер обыскали каюты и весь теплоход. Убедившись, что женщины нет на борту, Кейп соскочил на берег и сообщил о случившемся в Толларк, а его напарник на другом берегу оповестил всех постовых.

Оставив всех у домика смотрителя, Аллейн осторожно прошёл по дорожке, вглядываясь в белесую мглу.

— Эй, на «Зодиаке»! — тихо окликнул он.

— Здесь, — раздался откуда-то снизу приглушённый голос шкипера.

— Включите какой-нибудь свет.

Где-то далеко внизу засветился жёлтый шар.

— Значит, вы с Томом справились вдвоём и завели его в шлюз?

— Нам помог смотритель. Та ещё была работка!

— Все на месте?

— Да. Кроме неё.

— Это точно?

— Вполне.

— Вы, конечно, не представляете себе, куда она могла пойти?

— Понятия не имею.

— Миссис Тритуэй ночует у-смотрителя?

— Да.

— Хорошо. Как у вас тихо. — — Так они же все спят: я подождал, пока все лягут.

— Они знают, что теплоход в шлюзе?

— Утром узнают. С вечера никто не знал.

— Но выпрыгнуть на берег тут все же можно.

— Только не из кают — для этого им нужно выйти на палубу, а мы с Томом глядим в оба.

— Ну прекрасно. Так держать, пока от нас не будет новых распоряжений.

— Только не очень тяните, — попросил шкипер.

— Постараемся. Спокойной ночи.

Аллейн вернулся к домику смотрителя, который пригласил его и остальных в маленькую гостиную.

Пора было приступать к поискам, поскольку, по словам смотрителя, туман все равно не рассеется раньше рассвета. Аллейн велел двум полисменам наблюдать за теплоходом, все остальные отправлялись на поиск.

— "Зодиак" стоит в шлюзе, и вода спущена, так что спрыгнуть с палубы на берег сложновато, но все же возможно. Следите в оба, — сказал он постовым.

— Вот как? В шлюзе? — удивился Тиллотсон.

— Да! — ответил Аллейн и взглянул на ухмыляющегося смотрителя. — Так мы договорились. Нравится это им или нет, но, если караульные не подведут, им придётся просидеть взаперти до тех пор, пока они нам не понадобятся. Идёмте.

3

Всего семь часов назад они с Фоксом поднимались на этот пригорок, а немного позже сюда подошла Трои. И всего четыре дня назад Трои сидела в лощине, где в старину собирались судилища, и беседовала с доктором Натушем.

Аллейн пытался вспомнить рельеф местности. Он шёл наугад, взбираясь на пригорок, и слышал сзади пыхтение своих спутников и приглушённый звук шагов. Тусклые жёлтые лучи фонариков выхватывали из мглы то чей-то рукав, то ногу, то клочок земли. Чем выше они подымались, тем реже станоьился туман, в котором обозначились и вскоре стали яснее вырисовываться знакомые фигуры.

— Проясняется, — тихо сказал Фокс.

Аллейн принюхался.

— Странно! Пахнет пылью.

Он повёл фонариком вправо и вскрикнул.

— А ну-ка посветите все сюда, — распорядился он.

Лучи фонариков, слившись, осветили развороченную землю, гравий и полузасыпанные куски дерева.

— Тот самый карьер! — воскликнул Фокс. — Я же говорил, что здесь опасно. Кровля обрушилась.

— Подходите осторожно, — сказал Аллейн. — В воздухе все ещё стоит пыль. Посветите-ка мне.

Все семеро сгрудились вокруг развалин, освещая фонариками торчавшие из-под земли обломки деревянных подпорок и краешек старой двери, прежде служившей крышей.

— Бэйли, — позвал Аллейн.

Они вдвоём присели на корточки, изучая следы на земле и примятую траву.

— Взгляни-ка, вот хороший отпечаток. Бэйли всмотрелся.

— Да, — сказал он. — Она, наверное, в этих туфлях и была, а вторая пара у неё в каюте.

— Американские, спортивные, на низком каблуке.

— Точно, сэр.

— О, господи! — ужаснулся Тиллотсон. — Спряталась тут… и надо же! Господи боже мой!

— Погодите, Берт, — сказал Фокс.

Аллейн, сбросив пальто, разбирал груду обломков.

— Мы опоздали, — сказал он, — мы опоздали, но давайте побыстрей все это разгребём. Все усердно принялись за дело.

— Поработали на совесть, — хмыкнул Аллейн, — но не очень тщательно. Кто-то прошёлся то ли камнем, то ли деревяшкой, заметая следы, и оставил только отпечатки женских туфель. Они хотели, чтобы мы пришли к тому же выводу, что и вы, Берт.

— Понял? — сказал Тиллотсон провинившемуся постовому. — Ты понял, что ты натворил?!

— Ничего у нас не выйдет, — сказал Аллейн, присев на корточки. — Сходите кто-нибудь к смотрителю и принесите лопаты. Да захватите что-нибудь, чем можно прикрыть следы, — кусок доски или лист железа. Побыстрее: одна нога здесь, другая там. Томпсон, у тебя есть вспышка? Сфотографируй-ка.

Сверкнула вспышка: Томпсон снимал следы и место обвала.

— Послушайте, Берт, а не сходите ли и вы к смотрителю? — попросил Аллейн. — Позвоните своему врачу, скажите, что он опять нам нужен. Пусть подготовит «скорую» и все необходимое — объясните ему, что это, очевидно, ещё одно убийство. А потом отправляйтесь на «Зодиак». Там нужен глаз да глаз: такая шатия подобралась, я уже не говорю о главаре.

— А если все окажутся на месте?

— Отмените поиск и направьте людей в Рэмсдайк.

— Ну что ж, пока, — сказал Тиллотсон.

Аллейн и Фокс ненадолго остались одни.

— Как, ты думаешь, все это случилось? — спросил Фокс.

— Она очень нервничала на последнем допросе. Возможно даже, пригрозила их выдать, и Артист решил её убрать. Но скорей всего она просто сбежала, закатив сперва истерику. Когда эгот болван Кейп прыгнул на палубу, она проскользнула на берег в тумане, а Артист, конечно, следом за ней. До карьера оттуда рукой подать. Вот и все.

— А вдруг её тут нет? — спросил Фокс. — Вдруг она и ещё кто-то побывали здесь днём и она успела отсюда выйти прежде, чем все обвалилось?

— А где ж тогда её следы, ведущие обратно? И зачем этот неизвестный пытался затереть свои следы?

— Логично. Так ты думаешь, пока на «Зодиаке» продолжался этот шум и гам, он успел вернуться и тихо-мирно сидел в салоне, когда Кейп и шкипер пересчитывали их по головам?

— Вот именно.

Некоторое время они работали молча.

— Не знаю почему, — сказал Фокс, — но я не очень уверен, что она тут.

— Не очень, говоришь? — изменившимся голосом произнёс Аллейн.

Фокс охнул и отдёрнул руку. Из-под груды земли торчала нога в спортивной туфле.

Вернулись полицейские с фонарём и лопатами. Томпсон и Бэйли с оборудованием. Мисс Хьюсон откопали быстро. Её цветастое платье задралось до самой шеи. Страшно было смотреть на застывшее тело, одетое в некрасивое, но добротное бельё, и на лицо — глаза и рот залеплены землёй, скулы поцарапаны гравием.

— Судя по лицу, непохоже, что она задохнулась, — сказал Фокс.

— А ты думал, она и впрямь погибла при обвале, Братец Лис? Шансов мало, конечно, но надо попытаться сделать искусственное дыхание. -.

…Один из постовых.снял шлем № приступил к, делу.

— Снова сонная артерия?

— Думаю, да. Посмотрим, что скажет врач.

Оставив Фокса ждать врача, Аллейн вернулся к шлюзу. В салоне горел свет и слышались голоса.

Он спрыгнул на палубу и в последний раз встретился с пассажирами в салоне «Зодиака».

4

Они были полураздеты, что никого из них не украшало, за исключением разве Натуша, чей роскошный халат, шарф и малиновые комнатные туфли свидетельствовали о пристрастии к экзотическим краскам, никак не проявлявшемся в его повседневной одежде. Он и сам был экзотичен, высокий, прямой, сидящий несколько поодаль от остальных. Аллейн подумал, что Трои, вероятно, захотелось бы написать его в таком виде.

Шкипер тоже сидел поодаль, наблюдая. Мистер Тиллотсон занял своё прежнее место за столом, а пассажиры вновь расположились полукругом на диванчике под окнами. Фьюсон громко требовал объяснений. Где его сестра? Да понимает ли Аллейн, чем это пахнет? Они с сестрой американские граждане, и если они обратятся к своему послу в Лондоне…

Аллейн дал ему немного выговориться, затем прервал:

— Некоторое представление о том, чем это пахнет, мистер Хьюсон, мы уже составили. Мы связались с Уголовным розыском Нью-Йорка, и они нам очень помогли.

Хьюсон побледнел, раскрыл рот, намереваясь что-то сказать, но промолчал.

— Так вы действительно не знаете, где ваша сестра? — спросил Аллейн.

— Я знаю, что вы её напугали всей этой кутерьмой…, — Он осёкся и вскочил, поочерёдно глядя то на Тиллотсона, то на Аллейна. — Послушайте, в чем дело? Что с сестрёнкой? — Он включил свой слуховой аппарат и повернулся к Аллейну. — Ну, выкладывайте.

— Боюсь, что дело плохо.

— То есть как это? Вы что, не можете объяснить по-человечески? — Он вдруг растерянно спросил:

— Что значит — плохо? Вы хотите сказать, что она умерла? Да? Вы это хотите сказать?

К нему подошёл Лазенби и обнял его за плечи.

— Держитесь, старина, — проворковал он. — Спокойней, спокойней, мой друг.

— Отцепитесь, чего вяжетесь! — прикрикнул Хьюсон и повернулся к Аллейну — Где она? Что с ней? Да что же наконец случилось?

Аллейн рассказал, как нашли мисс Хьюсон. Брат слушал, склонив голову набок и сморщившись, как будто ему было плохо слышно.

— Задохнулась?

Все молчали.

— Что вы все словно воды в рот набрали, черт бы вас подрал! — вдруг вспыхнул он. — Скажите же хоть слово.

— Что тут скажешь? — пробормотал Кэли Бард.

Хьюсон, не зная, на кого обрушить свою тоску и боль, повернулся к Барду.

— Вы! Сидите себе как ни в чем не бывало! Да что же вы за человек!

— Мне очень жаль, — сказал Кэли.

— Жаль! Вот как! Ему жаль!

— Прекрасно работает наша полиция! — вмешался Поллок. — Запугала несчастную женщину так, что она от страха спряталась в карьер и задохнулась там.

— Мы считаем, что мисс Хьюсон погибла не при обвале, — сказал Аллейн, — она была уже мертва, когда произошёл обвал.

— Вы понимаете, что вы говорите? — ужаснулся Лазенби.

— Мы считаем, что её убили в точности таким же образом, каким во вторник ночью была умерщвлена мисс Рикерби-Каррик, а в прошлую субботу некто Андропулос. И у нас есть основания предполагать, что сделал это один из вас.

— А знаете, — сказал Кэли, — я предчувствовал, что вы это скажете. Но почему? Почему' вы думаете, что кто-то из нас мог… Мы самые заурядные люди, представители среднего класса, из четырех разных стран. Встретились мы здесь впервые. Никто из нас не знал прежде эту злополучную чудачку до тех пор, пока не встретили её на «Зодиаке», где, откровенно говоря, она замучила всех нас своим занудством. Мисс Хьюсон тоже никто никогда не видел, кроме её брата. Сегодня вечером вы намекнули, что у нас тут какой-то сговор, что кто-то с кем-то шептался в переулочке в Толларке, что кто-то украл у мисс Рикерби-Каррик безделушку Фаберже. И при чем тут мистер Поллок и его наброски? Извините меня, — уже другим тоном сказал Кэли, — я не собирался выступать тут с речью, но, когда вы не моргнув глазом заявляете, что один из нас убийца, мне лично делается страшно, и я бы хотел знать, в чем дело.

— Да, конечно, я вас понимаю. При обычных обстоятельствах я ничего бы не сказал вам, но, поскольку дело это совсем необычное, я буду более откровенен, чем мне, вероятно, следует.

— Рад это слышать, — сухо сказал Кэли.

— Итак, начнём. Сговор? Да. Мы считаем, что на «Зодиаке» существует преступный сговор, в котором участвуют все пассажиры, за исключением одного. Убийство? Да. Мы считаем, что один из вас убийца, и надеемся это доказать. Как его фамилия? Фолджем. Кличка — Артист. В настоящее время он носит чужую фамилию. Что он представляет? Он _ преступник международного класса, на счёту которого по меньшей мере пять убийств.

— Да вы свихнулись, что ли? — воскликнул Поллок.

— Теперь насчёт сговора, — продолжал Аллейн — Коротко говоря, он представляется мне так. Вы, мистер Поллок, пишете весьма умелые подделки под Констебля. Ваши юные друзья мотоциклисты незаметно подсовывают их владельцам антикварных лавочек в районе, где некогда писал Констебль. О находке Хьюсонов в магазинчике Бэга вы раззвонили бы по всему-свету. В случае необходимости ваш рассказ подтвердил бы и сам Бэг, и моя жена, и мисс Рикерби-Каррик, и ещё один, не участвующий в сговоре пассажир. Затем вы принялись бы рыскать по окрестностям! Вы, то есть: а) мистер Лазенби, более известный в Австралии как Динки Диксон; б) Хьюсоны, они же Эд и Сэлли-Лу Морган, и, наконец, вы сами, мистер Поллок, не постеснялись бы отыскивать свои же собственные подделки.

— Совсем с ума сошёл, — сказал мистер Поллок.

— И таким образом — сюрприз за сюрпризом — вы собрали бы немалое количество «работ Констебля», а затем разъехались кто куда и вскоре продали все эти находки по самым высоким ценам. Мы полагаем, все это было затеяно сейчас в качестве эксперимента главными заправилами этого бизнеса, чтобы при удаче развернуть его в мировом масштабе.

— Все это ложь. Это неслыханная и злонамеренная ложь, — задыхаясь, произнёс Лазенби.

— Одновременно, — продолжил Аллейн, — вы прощупали бы почву, чтобы найти сбыт для наркотиков, вылавливая потребителей среди тех, кто ринется сюда на поиски картин Констебля.

— Нет, как вам это нравится? Мы что же, так и будем тут сидеть и глотать все эти оскорбления? — воскликнул Хьюсон.

— У нас нет выбора, — сказал Бард. — Продолжайте, — обратился он к Аллейну.

— Но почти с самого начала все пошло вкривь и вкось. Я снова вам напомню о К. Дж. Андрополусе, который должен был ехать в седьмой каюте. Выходец из Греции и владелец антикварной лавчонки в Сохо, он был привлечён для участия в сговоре, а затем рискнул шантажировать Фолджема, за что и был убит, убит таким же способом, как обе женщины. Сам же Фолджем и задушил его за тридцать восемь часов до того, как прибыл на «Зодиак».

Трое мужчин заговорили одновременно, но Аллейн поднял руку.

— В своё время мы обсудим вопрос о ваших алиби: мы их все проверили.

— Все, что я могу сказать, так это «слава богу», да и то, может быть, преждевременно, — сказал Бард. — Теперь насчёт мисс Хьюсон. Почему вы так уверены, что это убийство?

— Мы ждём официального медицинского заключения, — ответил Аллейн. — Но поскольку среди нас есть врач, я попрошу его описать признаки смерти от удушья. Чем отличается труп человека, задохнувшегося под грудой земли и гравия, от задушенного путём резкого сжатия сонной артерии?

— Нет, Аллейн! — вскрикнул Кэли — Это уже слишком! — Он взглянул на обхватившего руками голову Хьюсона — Так все-таки нельзя — существуют же какие-то рамки.

— Мы стараемся, насколько возможно, держаться в их пределах, — ответил Аллейн. — Мистеру Хьюсону придётся опознать труп, так что лучше ему заранее знать, что его ждёт, если он этого ещё не знает. Надо полагать, вас всех интересует, почему мы считаем, что мисс Хьюсон убита? Наша точка зрения основана главным образом на внешнем виде трупа. Итак, доктор Натуш?

— Вы ведь послали за полицейским врачом, так что мне вряд ли уместно высказывать своё мнение, — ответил Натуш. Он явно чувствовал себя неловко под неприязненными взглядами собравшихся.

— Ну а если это в интересах правосудия?

— Не понимаю, чем моё вмешательство может быть полезно правосудию.

— Если вы дадите себе труд подумать, вы поймёте.

— Боюсь, что нет.

— Может быть, вы хотя бы согласитесь сказать нам, есть ли разница во внешнем виде трупа, когда смерть вызвана одной или другой из названных причин?

— Думаю, что да, — сказал Натуш после длительной паузы.

— Когда смерть наступает от сжатия сонной артерии, остаются ли какие-нибудь следы на месте сжатия?.

— Я уже сказал, что предпочёл бы не высказывать своего мнения. Внешние признаки могут быть различными. Мне никогда не приходилось видеть человека, погибшего в результате сжатия сонной артерии, так что моё мнение вам ничего не даст.

— Но зато вы знаете, как это делается, правда? Знаете? — пронзительно закричал Поллок.

Хьюсон опустил руки и посмотрел на доктора.

— Полагаю, любой медик представляет себе, где и как нужно для этого нажать, — сказал Натуш. — Но я категорически отказываюсь обсуждать этот вопрос.

— Не могу одобрить вас, — произнёс Лазенби, поворачивая свои тёмные очки в сторону доктора. — Это нечестно. Вам задали прямой вопрос, доктор, а вы уклоняетесь от него.

— Наоборот.

— Ну ладно, — сказал Аллейн. — Давайте вспомним обстоятельства побега мисс Хьюсон. Постовой слышал, как несколько раз она крикнула: «Пустите! Пустите меня!» Этого никто не опровергает?

— Конечно, нет! Она психанула и хотела убежать, — сказал Хьюсон. — Как же ещё. Её обвиняют, что она мошенница. Вылавливают из реки труп и толкуют об убийстве. Конечно, она испугалась, распсиховалась и кричала на меня, чтобы я оставил её в покое. Ну я и оставил её в салоне, а сам ушёл в каюту.

— Вы последним спустились в каюту?

— Нет, мы ушли вместе с преподобным и со Стеном.

— А доктор Натуш?

— Он был на палубе — ушёл сразу же, когда сестрёнка стала нервничать. Я тогда даже подумал: чего это он вылез в этакий туман? Но вылез, и ладно.

— Я хотел бы ясно себе представить, где кто из вас находился и что случилось после того, как вы оставили её в салоне.

Все заговорили сразу и сразу же замолчали. Аллейн взглянул на Барда.

— Давайте вашу версию.

— Ну что ж, рискну. Я был в своей каюте и уже разделся, но не лёг — я рассматривал бабочек, которых поймал в дороге. Потом я слышал, как эти трое, — он кивнул в сторону Лазенби, Хьюсона и Поллока, — прошли мимо моей каюты, потом в туалет, а затем к себе. Всем им нужно было пройти мимо меня, поскольку моя каюта — первая. Я не прислушивался к их разговору, но узнал голоса.

— Дальше.

— Вдруг раздались какие-то вопли, и я услышал, как мисс Хьюсон кричит: «Пустите!» Она крикнула это два или три раза, а потом в салоне начался какой-то топот, захлопали двери. Хьюсон звал сестру. Лазенби и Поллок что-то орали, и все помчались наверх. Должен признаться, я не сразу присоединился к ним. Откровенно говоря, я уже был сыт по горло разными ужасами, и моей первой мыслью было: «Да когда же этому придёт конец?»

— Что же вы сделали?

— Я постоял, прислушался и, так как шум все разрастался, с большой неохотой полез наверх.

— И что вы там увидели?

— Все бегали, натыкаясь друг на друга в тумане, спрашивали, что случилось и где мисс Хьюсон.

— Скольких человек вы смогли разглядеть?

— Я это представляю себе довольно смутно. Я слышал, как перекликались эти трое, а шкипер всех предостерегал, что в таком тумане можно нечаянно свалиться в воду. Лазенби кричал, что, по его мнению, лучше оставить мисс Хьюсон в покое, а Хьюсон говорил, что не может так бросить её. Поллок метался по палубе и все время спрашивал, о чем же думает полиция. Тогда я позвал полицейского, и тот плюхнулся на палубу, как кит.

Никто из пассажиров не смотрел на неподвижную фигуру за угловым столиком.

— Я правильно вас понял? — спросил Аллейн. — За все время вы ни разу не слышали голоса доктора Натуша? И не слыхали, как он спускался к себе в каюту?

Бард молчал.

— А я слыхал! — сказал Поллок. — Я слышал, как он что-то ей сказал, и она тут же начала кричать: «Пустите!» Он стоял возле неё и что-то говорил ей, готов поклясться.

— Кто-нибудь слышал голос доктора Натуша после того, как умолкла мисс Хьюсон?

Поллок, Хьюсон и Лазенби хором громко ответили:

«Нет».

— А вы, шкипер?

Шкипер положил на колени свои натруженные руки и нахмурился.

— Вроде бы нет. Я был у себя в каюте, когда поднялся шум. Я выбежал: все были уже на палубе, и кто-то звал полицейского. Не она — её уже не было. Наверное, мистер Бард, раз он так говорит. Голоса доктора я не слышал и ни разу не столкнулся с ним на палубе.

— А знаете почему? — завопил Поллок. — Его там не было — он соскочил на берег, догнал беднягу где-то на холме и задушил. Потому что никакой он не доктор, он подлец и убийца. Вот он кто!

Аллейн подошёл к Натушу. Тиллотсон встал и направился к выходу, выглянул и увидел, что наверху стоит постовой. Доктор Натуш поднялся с места.

— Хотите дать показания? — спросил Аллейн, понимая, что все ждут от него этой избитой фразы. Но могучий голос доктора уже гремел:

— Я один, и мне придётся защищаться. Когда эти люди, которые меня обвиняют, разошлись по своим каютам, я действительно стоял на палубе. Туман так сгустился, что я почти ничего не мог разглядеть. Было душно. Я уже собирался уйти к себе, когда на палубу вся в слезах выбежала мисс Хьюсон. Она была в истерике. Налетев с разбегу на меня, она чуть не упала, но я подхватил её за плечи и попытался успокоить. Однако тут она совсем уж вышла из себя и начала кричать: «Пустите меня! Пустите!» И поскольку она меня боялась — своего рода аллергия к людям с тёмным цветом кожи, — я её отпустил, и она тут же скрылась в тумане. Опасаясь, как бы она не упала, я двинулся вслед за нею, но, услышав мои шаги, она опять закричала: «Пустите!» К этому времени подоспели остальные. Меня они не видели. Я ещё немного постоял, пока не услышал голос шкипера, а после этого, так как я уже ничем не мог помочь, сошёл к себе в каюту, где находился до прихода ваших коллег. — Он минуту помолчал. — Вот и все, — добавил он и сел.

Аллейну, как в кошмаре, вдруг показалось, что Ла-зенби, Поллок, и Хьюсон сдвинулись, сливаясь, как кляксы, в одно зловещее и чудовищное пятно. Они действительно встали рядом и насторожённо следили за Натушем.

— Мне очень, очень жаль, — воскликнул Кэли Бард, — но я должен опровергнуть вас! Это не правда. Так не могло быть.

Недруги Натуша сдвинулись ещё плотнее. Поллок обрадованно хмыкнул, Лазенби сказал «ага!», а Хьюсон: «Даже он признал это!», будто Бард его заклятый враг.

Кэли подошёл к Натушу и посмотрел ему в глаза.

— Потому что я все время стоял возле трапа. Я не знал, что делать, и стоял там в нерешительности, пока не появились шкипер и постовой. — Он кивнул на доктора. — Взгляните на него, ведь он же огромный, я не мог бы его не заметить. Но он не проходил мимо меня, не проходил, и все. Его там просто не было.

Натуш бросился к оскорбителю, но Аллейн и Тиллотсон успели перехватить его. В суматохе они ударились о стойку бара, и со стены слетели изображённые Трои знаки Зодиака.

Хьюсон кричал:

— Хватайте его! Держите!

В это время с палубы тоже послышался шум. Когда Аллейн и Тиллотсон скручивали огромные руки Натуша, с трапа скатился вниз какой-то диккенсовский персонаж, маленький, очкастый, лысый, безумно разъярённый, за которым следовали Фокс и двое встревоженных полисменов. Человечек с недовольством взглянул на представшую перед ним странную сцену и возмущённо завопил:

— Я требую наконец, чтобы мне объяснили, что означает весь этот маскарад!

Фокс, увидев, чем занят шеф, пришёл на помощь, но Натуш больше не вырывался и смотрел на одолевших его полицейских так, будто победа осталась за ним.

Аллейн повернулся к человечку.

— Могу ли я узнать ваше имя, сэр? — спросил он.

— Моё имя! — воскликнул тот. — Я его не скрываю, сэр! Моё имя — Кэли Бард.

Глава X.

ДЕЛО ЗАКОНЧЕНО

— На этом, собственно говоря, заканчивается дело Артиста, — сказал Аллейн, кладя на стол папку. — Ныне он вместе со своими дружками отбывает пожизненное заключение, и хорошее поведение вряд ли поможет ему сократить срок. Думаю, его гнетёт, что он лишён теперь возможности охотиться на бабочек в Дартмуре, где, как вы помните, наверно, по «Собаке Баскервиллей», их водится довольно много.

Незадолго до приезда Фолджема в Англию настоящий Кэли Бард, человек довольно известный в узком кругу специалистов, поместил объявление в газете, где сообщал, что отправляется на ловлю бабочек в Южную Америку и ищет напарника. Это объявление тут же взяли на заметку Лазенби и Поллок, которые, осторожно наведя справки, выяснили, что Бард уехал надолго. Таким образом, Фолджем счёл удобным превратиться в Барда, тем более что в школьные годы он увлекался ловлей бабочек и знал достаточно, чтобы выдать себя за любителя. В случае, если бы он наткнулся на кого-нибудь, кто знал настоящего Барда, он воскликнул бы:

«Что вы, что вы! Да я вовсе не тот знаменитый Кэли Бард. Куда мне?» Или что-то в этом роде. Преступники, конечно, не могли предвидеть, что настоящий Бард вернётся на два месяца раньше срока, подхватив какое-то тропическое заболевание.

И вот, когда один из наших ребят зашёл навести справки по указанному адресу, его встретил чрезвычайно раздражительный человечек, коего тут же доставили на вертолёте в Толларк для очной ставки.

К этому времени мы уже, конечно, знали, кто из них Фолджем, поскольку выяснили личности всех остальных. Но к тому же Фолджем допустил одну промашку: упомянул о побрякушке Фаберже, прежде чем он мог бы о ней что-нибудь узнать.

Знакомясь с моей женой, он сразу взял верный тон — иронический и в то же время дружелюбный. Он понимал, что вряд ли она всерьёз поддастся его чарам, однако она находила его общество забавным и приятным. Артист слегка косил — ему повредили глаз во время драки в каком-то притоне, но этот недостаток, говорят, многие женщины даже находили привлекательным. Что касается Лазенби, или, вернее, Диксона, то он потерял глаз во время второй мировой войны, будучи полковым священником в австралийской армии, пока не выяснилось, что он давно уже лишён сана. Ему было совсем нетрудно провести епископа Норминстерского, которого очень рассердила вся эта история. Ну, вот как будто и все. Буду рад отаетить на ваши вопросы.

Кармайкл заскрипел ботинками, но тут Адлейн встретил взгляд тихого и незаметного на вид человека, сидевшего в последнем ряду.

— Что вас интересует?

— Мне хотелось узнать, сэр, были ли найдены недостающие страницы дневника?

— Нет, наши поиски ничего не дали. Лазенби, вероятно, просто спустил их в туалет.

— Он их прочёл тогда, на берегу и поэтому вырвал?

— Совершенно верно. Надеясь сократить себе срок, он признался во время следствия, что мясе Рикерби-Каррик описала там подслушанный ею разговор между… — Ботинки Кармайкла беспокойно заскрипели, — между Фолджемом, Лазенби и Поллоком… Ну хорошо, Кармайкл, говорите.

— Думаю, там ещё было е вашей супруге, сэр, и, может, о картине, которую они подсунули Бэгу. А ещё насчёт мотоциклистов и так далее и тому подобное.

— Возможно. Но если верить Лазенби, то запись в основном касалась убийства Андропулоса. Когда мисс Рикерби-Каррик попыталась рассказать об этом моей жене, ей помешал Лазенби, под видом, будто хочет уберечь Трои от скучней собеседницы. Точно так же и Артист вмешался, когда Поллок проявил чрезмерный интерес с рисункам моей жены и выказал готовность помочь ей. Артист притворился, что он возмущён фамильярностью Поллока. На самом деле им руководили далеко не столь галантные соображения.

Кармайкл сел, вместо него вновь поднялся человек в последнем ряду.

— Мне бы хотелось знать, что же в действительности произошло в ту ночь в Кроссдайке?

— Вскрытие показало, что мисс Рикерби-Каррик приняла довольно большую дозу снотворного, возможно, таблетки мисс Хьюсон. Она спала на палубе на корме за грудой покрытых брезентом шезлонгов. Каюта Артиста находилась у самого трапа, и, когда все затихло, он прокрался через салон на палубу и убил её, поскольку она слишком много знала, а затем снял драгоценность Фаберже, которую вместе с трупом передал мотоциклисту, чья фамилия, как ни странно, действительно Смит. Тот ждал на берегу, как ему приказали накануне. Моя жена вспомнила потом, что ночью слышала треск мотоцикла. Да, я вас слушаю?

Слушатель из третьего ряда поинтересовался, все ли члены шайки знали об убийстве мисс Рикерби-Каррик.

— Если верить Лазенби, заранее они ничего не знали. Когда Лазенби сообщил Фолджему о записи в дневнике, тот сказал, что все уладит сам, и велел ему помалкивать, что тот и сделал. Но, конечно, потом они обо всем догадались. Сам Артист едва ли что-нибудь им рассказал — он не привык делиться даже с ближайшими сообщниками.

— А то, что они все время ссорились и не ладили между собой, — это было для отвода глаз?

— А! — сказал Аллейн — Точно такой же вопрос задала мне жена на следующий день в Норминстере.

— Так это было для отвода глаз? — спросила Трои. — Я имею в виду, как Кэли — про себя я его все ещё так называю — издевался над Поллоком, а тот вместе с Хьюсонами норовил как-то нагрубить ему в отместку. Все эти разыгранные перед нами стычки были просто комедией?

— Да, родная.

— Ну а горе Хьюсона из-за смерти сестры… — она повернулась к Натушу. — Ведь вы говорили, он был очень расстроен.

— Мне так показалось.

— Он, конечно, был расстроен, но к тому же продолжал играть роль. Тебя окружали аферисты высочайшего класса. Натуш, что вы себе не наливаете?

— Благодарю. Вероятно, — сказал Натуш, — я оказался для них удобной находкой — сообща они сумели сделать так, что подозрение упало на меня. Особенно ловко повёл себя Бард. Я должен извиниться перед вами, но, когда он так нагло солгал, что не видел меня — а мы с ним столкнулись на трапе, — во мне и в самом деле пробудился дикарь. — Он повернулся к Трои:

— Я рад, что вас при этом не было.

Аллейн вспомнил в бешенстве взметнувшиеся руки, словно вырезанные из чёрного дерева, вспомнил яростное лицо Натуша и подумал, что и в этот момент Трои увидела бы его как-то по-своему. Будто почувствовав мысли мужа. Трои повернулась к доктору.

— Если вам это неприятно, скажите сразу, но когда-нибудь, когда у вас будет свободное время, вы не согласитесь мне позировать?

— Всмотритесь в меня хорошенько, — сказал он ошеломлённо, — и вы, может быть, заметите, что я краснею.

После обеда они прошли к гаражу, где Натуш оставил свою машину. Следствие было закончено, и он возвращался в Ливерпуль. Не сговариваясь, они больше не затрагивали наболевшую тему.

Ночь была душная, где-то громыхал гром, но туман рассеялся. Они дошли до Причального переулка и посмотрели на реку. «Зодиак» стоял на причале, и за иллюминаторами гостеприимно светились вишнёвые занавески. Справа была контора компании увеселительных речных прогулок. Трои заметила в окне белую карточку и подошла поближе.

— Они забыли снять объявление, — сказала она. Аллейн и Натуш прочли:

«НА ТЕПЛОХОДЕ „ЗОДИАК“ ОСВОБОДИЛАСЬ ОДНОМЕСТНАЯ КАЮТА. ОТПЛЫТИЕ СЕГОДНЯ. ЗА СПРАВКАМИ ОБРАЩАТЬСЯ СЮДА».

Нейо Марш

В мишуре и блестках

Милый рождественский обычай — откусить пирожок с мышьячком и загадать желание.

Глава 1

Холбердс

1

— Когда во времена великой депрессии мой родитель оказался в крайней нужде, — начал Хилари Билл-Тасман, смыкая пальцы домиком, — он принялся торговать мусором. Вам не мешает моя болтовня?

— Нисколько.

— Спасибо. Характеризуя таким образом его деятельность, я вовсе не стремлюсь показаться остроумным. Он начинал как старьевщик в паре с дядюшкой Бертом Смитом, обладателем повозки с лошадью и кое-какого опыта в своей профессии. Между прочим, «дядюшкой» я величаю старину Берта из вежливости.

— Правда?

— Завтра вы познакомитесь с ним. Родитель мой тогда только что овдовел. Начальный капитал, привнесенный им в дело, состоял из нескольких предметов домашнего обихода, которые папаша ухитрился спрятать от ненасытных кредиторов. Среди них была мейссенская миска, вещь недешевая, но в эстетическом отношении, на мой взгляд, скучноватая. Дядюшка Берт, не слишком хорошо разбиравшийся в роскошном хламе, несомненно выбросил бы и миску, и прочие побрякушки из семейного наследия в ближайшую придорожную канаву. Однако отец представил ему столь авторитетное письменное свидетельство, что дядюшка Берт, отбросив колебания, двинул на Бонд-стрит, где за мейссенскую посудину ему предложили такую сумму, что у него глаза на лоб полезли.

— Замечательно. Вы не могли бы не менять положения рук?

— Пожалуйста. Они процветали. Когда мне исполнилось пять лет, у них уже было две повозки, две лошади и кругленький счет в банке. Кстати, примите мои поздравления, вы ни разу не вспомнили о диккенсовских нуворишах. Это оселок, на котором я проверяю моих новых знакомых. У моего отца совершенно неожиданно открылось деловое чутье. Воспользовавшись депрессией, он покупал за гроши, после чего, изрядно побегав, продавал втридорога. Наконец наступил день, когда, облачившись в интересах дела в лучший костюм и галстук и тем самым восстановив свое право на элегантность, отец продал последнюю семейную реликвию за несусветную цену королю Фаруку, своему давнему знакомому по прежним благословенным временам. То была венецианская люстра, невероятно безвкусная.

— Надо же.

— За этой сделкой последовала серия других, столь же выгодных, закончившаяся лишь со смертью Его Величества. К тому времени отец открыл магазин на Саут-Молтон-стрит, предоставив дядюшке Берту командовать армадой запряженных в повозки лошадей. Среди них дядюшка чувствовал себя намного увереннее, хотя его познания в бизнесе значительно расширились.

— А что делали вы?

— Я? До семи лет жил вместе с отцом и приемным дядюшкой в двухкомнатной квартире в Мелочном квартале, на Дешевой улице, в Центрально-восточной части Лондона.

— Вникали в семейный бизнес?

— Можно и так сказать. Но также вникал в достоинства английской литературы, произведений искусства и элементарной арифметики, хотя и по несколько урезанной программе. Моим обучением руководил отец. Каждое утро он давал мне три задания, которые должны быть выполнены к вечеру, когда он и дядюшка Берт возвращались домой после трудов праведных. Отужинав, отец давал мне уроки, пока я не засыпал.

— Бедный мальчик!

— Вы так считаете? Мои дядя и тетя тоже так считали. Родственники отца по материнской линии, полковник и миссис Форестер. С ними вы тоже завтра познакомитесь. Их зовут Родерик и Гертруда Форестер, но в семье их всегда называли дядя Прыг и тетя Трах. Происхождение шутливых прозвищ, разумеется, давно позабыто.

— Они вмешались в процесс вашего обучения?

— Именно. Когда до них дошли слухи об обстоятельствах моего отца, они лично явились в Ист-Энд. Тетя Трах, в то время энергичная молодая женщина, рьяно колотила зонтом по нашей запертой двери, а когда я ее впустил, разразилась весьма эмоциональной речью. Дядя Прыг полностью; хотя и в менее обидных выражениях, ее поддержал. Они ушли в ярости, а вечером вернулись с предложением.

— Взять на себя заботу о вашем образовании?

— И обо мне тоже. Обо всем. Поначалу отец сказал, что прежде увидит их в гробу, но в сущности в глубине души он любил их. Поскольку наш дом подлежал сносу как антисанитарное жилище, а новое место обитания найти было трудно, он в конце концов уступил. Смею предположить, что угроза подать в суд и напустить на него полицейских из отдела опеки над несовершеннолетними также возымела действие. Каковы бы ни были причины, в результате я оказался в доме дяди Прыга и тети Трах.

— Вам нравилось у них?

— Да. С отцом мы не прекратили видеться. Он помирился с Форестерами, и мы обменивались частыми визитами. Когда мне исполнилось тринадцать, он стал вполне обеспеченным человеком и мог оплатить мое обучение в приличной школе с традициями, которую сам заканчивал и куда, по счастью, записал меня при рождении. Это обстоятельство в некоторой степени освободило нас от бремени непомерной признательности Форестерам, но я по сей день испытываю к ним живейшее чувство благодарности.

— Мечтаю с ними познакомиться.

— Они слывут чудаками. Сам я так не думаю, но не мне судить.

— И как же они чудят?

— Ну… в общем, пустяковыми отклонениями от общепринятых норм. К примеру, они никогда не путешествуют без огромных зеленых полотняных зонтов, весьма дряхлых. Просыпаясь по утрам, они раскрывают зонты, поскольку предпочитают яркому свету прохладную тень. Кроме того, Форестеры всегда возят за собой изрядную часть своего состояния. Все драгоценности тети Трах, акции и облигации дяди Прыга, несколько весьма недурственных безделушек, на которые я давно положил глаз. При них также всегда значительная сумма наличными. Все добро помещается в старом солдатском сундучке дяди Прыга. Он сейчас полковник запаса.

— Наверное, они и в самом деле немножко чудаки.

— Вы так думаете? Возможно, вы правы. Но продолжим. Мое образование, вполне формальное, позже по настоянию отца было значительно расширено углубленным изучением наук, имеющих отношение к бизнесу, переходившему ко мне по наследству. Когда отец умер, я уже считался ведущим авторитетом в Европе по китайской керамике всевозможных периодов. Мы с дядей Бертом стали очень богатыми. Как говорится, к чему бы я ни прикасался, все превращалось в золото. Короче, я был из тех, кому деньги плывут в руки, а не утекают сквозь пальцы. В довершение всего — ну просто цирк! — я стал чудовищно везучим игроком и выиграл на футбольном тотализаторе два вполне королевских состояния, не облагавшихся налогом. На игру вдохновил меня дядя Берт.

— Счастливчик.

— Да, и я рад этому. Богатство позволяет мне удовлетворять мои собственные причуды, которые, возможно, покажутся вам не менее эксцентричными, чем выходки дяди Прыга и тети Трах.

— Например?

— Например, этот дом. И слуги. Особенно вас, наверное, удивляют слуги. Со времен Тюдоров до десятых годов девятнадцатого века Холбердс принадлежал моим предкам по отцовской линии, Билл-Тасманам. Они были самой влиятельной семьей в этих местах. Их девиз был прост как правда: «Несравненные». Мои предки следовали ему буквально, отказываясь от пэрства, дабы ни с кем и ни в чем не сравняться, и живя с истинно королевским размахом. Возможно, вы считаете меня заносчивым, — сказал Хилари, — но уверяю вас, по сравнению с моими предшественниками я скромен, как василек в ржаном поле.

— Почему ваша семья выехала из Холбердса?

— Голубушка, да потому что они разорились. Они вложили все в вест-индские компании и после отмены рабства остались без гроша, на мой взгляд вполне заслуженно. Дом был объявлен к продаже, но по причине его местоположения никто на него не польстился, а поскольку охрана исторических памятников тогда пребывала в зачаточном состоянии, здание подверглось ужасам запустения и превратилось в молодые руины.

— Вы выкупили его?

— Два года назад.

— И реставрировали?

— До сих пор реставрирую.

— С огромными затратами?

— Правильно. Но согласитесь, также со вкусом и понятием.

— Соглашусь, — подтвердила Агата Трой. — На сегодня мы закончили.

Хилари встал и обошел мольберт, намереваясь взглянуть на портрет.

— Чрезвычайно интересно. Я рад, что вы все еще до некоторой степени остаетесь верны так называемой фигуративной живописи. Я не хотел бы, чтобы меня превратили в шизоидное нагромождение геометрических узоров, как бы ни радовало такое зрелище глаз ценителя абстракций.

— Не хотели бы?

— Нет. Королевская Антикварная гильдия — в просторечии «Свалка» — несомненно сочла бы этот портрет страшно авангардным. Не выпить ли нам? Уже полпервого.

— Я хотела бы сначала прибрать тут.

— Разумеется. Наверное, вы предпочитаете лично заботиться о ваших инструментах, но имейте в виду, что Мервин, который, как вы, возможно, помните, малевал Вывески, прежде чем попал за решетку, будет наверняка счастлив отмыть ваши кисти.

— Чудесно. В таком случае я лишь приведу себя в порядок.

— Возвращайтесь сюда, когда закончите.

Трой сняла халат и, поднявшись на второй этаж, пошла по коридору к своей восхитительно натопленной комнате. Она отмыла руки в ванной и, стоя у окна, принялась расчесывать короткие волосы.

За развороченными угодьями, над которыми все еще трудились садовники и архитекторы, под тяжелым свинцовым небом вздымалась неровная пустошь. Низины и холмики сливались в затейливом узоре, словно нарисованном кем-то незримым и могучим. Пустошь, поросшая тощим низким кустарником, с холодным достоинством несла свой покров. Трой в надменности здешней природы чудилась враждебность. По пустоши шла извилистая дорога к тюрьме, все было припорошено снегом.

«Только собаки Баскервилей не хватает, — подумала Трой. — Хорошо, что эта идея пока не пришла Хилари в голову, а то бы он непременно ее осуществил».

Прямо под ее окном высились покосившиеся развалины оранжереи, когда-то тянувшейся вдоль восточного крыла здания. Хилари говорил, что их скоро снесут, пока же они торчали бельмом в глазу. Сквозь разбитое стекло прорезались верхушки еловых побегов. Внутри оранжерея утопала в разномастном мусоре, кое-где крыша совсем провалилась. Хилари обещал, что когда Трой в следующий раз приедет в Холбердс, то из ее окна откроется вид на лужайки и кипарисовую аллею, ведущую к фонтану с каменными дельфинами. Любопытно, удастся ли этим культурным нововведениям взять верх над зловещей равниной.

Между будущим садом и пустошью, на вспаханном склоне, повинуясь декабрьскому ветру, кружилось и жестикулировало пугало. Оно походило на персонаж комедии дель арте400, неведомо как забредший в эти холодные и суровые края.

Внизу появился человек, кативший перед собой тачку, наклонив голову навстречу ветру. На нем были зюйдвестка и клеенчатый плащ.

«Это Винсент, — подумала Трой. — Шофер-садовник. Что мне о нем говорили? Мышьяк? Точно. Неужто правда? А может, врут?»

Пугало как сумасшедшее крутилось на палке. Несколько соломинок сорвалось и понеслось по ветру.

2

Трой всего пять дней пробыла в Холбердсе, но уже успела свыкнуться с его несколько сумасбродным великолепием. Она работала над портретом, заказанным ей Хилари. Сразу после прибытия художницы Хилари первым делом упомянул о не совсем привычном составе слуг в доме. Поначалу Трой решила, что он не слишком остроумно ее разыгрывает, но вскоре поняла, что ошиблась.

За обедом им прислуживали Катберт, которого Хилари величал своим мажордомом, и Найджел, ходивший в звании второго слуги.

Катберт, лысоватый мужчина лет шестидесяти, обладал на редкость громким голосом, большими руками и опущенным долу взглядом. Он исполнял свои обязанности со сдержанной деловитостью, так же, как и его помощник, но в их поведении чувствовалась какая-то настороженность и одновременно желание стушеваться. Однако службу они несли исправно, не давая повода для нареканий и не оправдывая дурных предчувствий. И все же Трой постоянно приходилось убеждать себя, что доля притворства в их поведении — всего лишь плод ее воображения. Что более повлияло на ее мнение о слугах — первое непосредственное впечатление или последующие разъяснения хозяина, — Трой не могла определить. Как бы то ни было, полагала она, не так-то легко приноровиться к прислуге, целиком состоящей из убийц. Катберт, бывший когда-то старшим официантом, убил любовника своей жены, молодого красавца коммивояжера. Вследствие смягчающих обстоятельств смертный приговор был заменен пожизненным заключением, которое примерное поведение сократило до восьми лет.

— Он совершенно безвредное существо, — говорил Хилари. — Коммивояжер обозвал его рогоносцем и плюнул в лицо. И надо же так случиться, что в этот момент Катберт разделывал птицу. Он просто резко взмахнул рукой.

Мервин когда-то рисовал вывески. Его обвинили в убийстве грабителя с помощью ловушки.

— Право, — объяснил Хилари, — они переборщили, засадив его в тюрьму. Он ведь не собирался никого истребить, но всего лишь хотел остановить непрошеного гостя, если таковой задумает вломиться к нему. Увы, бедняга недооценил ударной силы старинного железного утюга, подвешенного к дверной притолоке. Естественно, заключение ужасно подействовало на Мервина, он вел себя столь несдержанно, что его перевели в Вейл.

Кроме Катберта и Мервина в штате домашней прислуги было еще двое душегубов: повар Уилфред и второй слуга Найджел. Уилфреду за страсть к кошкам товарищи дали прозвище Котеночек.

— Он и в самом деле повар по профессии, — рассказывал Хилари Трой. — Котеночек не стопроцентный мужчина, за что и был посажен, но, отбывая заключение, напал на охранника, приставшего к нему с домогательствами, когда Уилфред был не в настроении. Более того, этот навязчивый тип слыл ненавистником кошек, поговаривали даже, что он мучил их. Данное обстоятельство удвоило энергию, с которой Котеночек бросился на охранника. К несчастью, жертва ударилась головой о стену камеры и испустила дух. Л бедному Уилфреду добавили срок.

Второй слуга Найджел в прежней жизни мастерил лошадок для каруселей и лепил восковые фигурки, пока не стал религиозным фанатиком и не тронулся умом.

— Он принадлежал к суровой секте, — объяснял Хилари. — Нечто вроде монашеского ордена с некоторыми оригинальными особенностями. По совокупности причин жизнь стала чересчур тяжела для Найджела, разум дал сбой, и он убил даму, которую всегда считал «порочной женщиной». Его отправили в Бродмур, где, поверите ли, он полностью пришел в себя.

— Надеюсь, меня он не считает порочной женщиной?

— Нет, нет, уверяю вас. Вы совсем не тот тип, и к тому же Найджел сейчас абсолютно разумен и спокоен, разве что, когда вспоминает о своем преступлении, изумляет нас надрывными рыданиями. У него определенно талант скульптора. Если на Рождество пойдет снег, я попрошу его сделать для нас снежную бабу.

И наконец, продолжал Хилари, Винсент, садовник. Позднее, когда специалисты по ландшафту закончат свои манипуляции, штат дворовой прислуги будет полностью укомплектован, а пока в угодьях трудились лишь Винсент и временные рабочие.

— Честное слово, — сказал Хилари, — совершенно неприлично называть его убийцей. Несчастный случай с раствором мышьяка для борьбы с грибком, интерпретированный с досадной предвзятостью. Более чем обычно идиотское жюри присяжных пошло на поводу у следствия, однако после длительного и неприятного ожидания апелляция была удовлетворена. С Винсентом, — заключил он, — обошлись крайне несправедливо.

— Каким образом вы их наняли? — спросила Трой.

— А-а! Уместный вопрос. Видите ли, купив Холбердс, я вознамерился восстановить не только его облик, но и дух. Я не желал прозябать здесь с неотесанной деревенщиной в качестве прислуги или с какой-нибудь неаполитанской парой, которая две недели кормила бы меня макаронами, а потом упорхнула не попрощавшись. Однако найти цивилизованных слуг, особенно в здешних местах, задача непростая. Поразмыслив, я решил навестить майора Марчбэнкса, моего будущего соседа и начальника Вейла, и изложить ему суть дела.

Мне всегда было ясно, что из всех преступников с убийцами поладить легче всего. Разумеется, с определенного сорта убийцами, — я не смешиваю их в одну кучу. Головорезы, что палят куда ни попадя и истребляют полицейских, абсолютно не годятся, и на них вряд ли можно положиться. Но одноразовые убийцы, подвигнутые на преступление в принципе несвойственным им эмоциональным взрывом, к тому же при чрезвычайно провокационных обстоятельствах, обычно ведут себя вполне прилично. Марчбэнкс подтвердил мою теорию, и мы договорились, что, как только подходящие люди отбудут срок, меня известят первым. В тюрьме службу у меня сочли чем-то вроде периода реабилитации. К тому же, будучи богатым, я мог предложить прекрасное жалованье.

— И что же, от кандидатов отбоя не было?

— Мне пришлось ждать, чтобы получить то, что требовалось. Некоторое время я жил очень скромно только с Катбертом и Котеночком в четырех комнатах восточного крыла. Но постепенно кандидаты прибывали. Вейл не единственный источник. Скрабс и Бродмур — Найджел пришел оттуда — также очень помогли. Между прочим, — подчеркнул Хилари, — я хотел бы напомнить вам, что в моих действиях нет ничего оригинального. Идея была обозначена еще в викторианские времена и не кем-нибудь, а Чарлзом Диккенсом. Значительно позже ее поддержал, уже в комическом ключе, сэр Артур Уинг Пинеро. Я лишь взял ее на вооружение и довел до логического завершения.

— Конечно, маловероятно, — сказала Трой, — но тем не менее возможно, что мой муж Рори несет ответственность за арест одного или нескольких из ваших людей. Не станут ли они?..

— О, не мучайтесь угрызениями совести! С одной стороны, они не знают о вашем родстве, а с другой, если бы даже знали, им было бы все равно. Насколько я понял, они не держат зла на полицию. Возможно, исключением является только Мервин, бывший вывесочник. Он полагает, что, коль ловушка была предназначена тому слою населения, который полиция должна преследовать, он понес чересчур суровое наказание за ликвидацию одного из представителей этого слоя. Но даже Мервин больше сердится на прокуратуру и дубов присяжных, нежели на полицейских, арестовавших его.

— Очень великодушно с его стороны, — заметила Трой.

Этот разговор происходил на одном из первых сеансов. На пятый день пребывания в доме отношения между Трой и Хилари стали вполне дружескими. Портрет был близок к завершению. Трой работала с необычной быстротой и почти без терзаний и сомнений. Все складывалось замечательно.

— Я так рад, — сказал Хилари, — что вам ничто не мешает остаться здесь на Рождество. Жаль, вашего мужа не будет с нами. Мой способ нанимать прислугу мог бы его заинтересовать.

— Он в Австралии по делу о выдаче преступника.

— Кто-то теряет, кто-то находит, — обронил Хилари. — Что мы будем делать до вечера? Еще один сеанс? Я полностью в вашем распоряжении.

— Отлично. Поработаем часок, пока свет не ушел, а потом я хотела бы заняться своими делами.

Трой взглянула на хозяина Холбердса глазом художника. Исключительно благодарная модель, хотя и тот случай, когда легко соскользнуть в окарикатуривание. Яйцевидная голова, пушок волос, венчиком торчавших надо лбом, широко открытые голубые глаза и вечно приподнятые уголки рта, вовсе не предвещавшие улыбки.

«Но, — подумала Трой, — разве любое изображение не является по определению разновидностью карикатуры?»

Вдруг она обнаружила, что Хилари тоже разглядывает ее, словно она была моделью, а он — художником.

— Послушайте, — резко спросила Трой, — а вы, случаем, не дурачите меня? Насчет слуг и всего прочего?

— Нет.

— Правда?

— Уверяю вас.

— Ладно, — сказала Трой, — пора возвращаться к работе. Минут десять я буду копаться и раздумывать, а потом вы сядете позировать.

— Замечательно, — откликнулся Хилари. — Я необыкновенно хорошо провожу время.

Трой вернулась в библиотеку. Ее кисти, как обычно, были вымыты в скипидаре. Сегодня они были разложены на большой чистой тряпке. Заляпанный краской халат аккуратно свисал со спинки стула. К импровизированному рабочему столу добавилась подставка, покрытая бумагой.

«Опять Мервин позаботился, — догадалась Трой. — Ловец домушников и бывший вывесочник».

В этот момент вошел сам Мервин, настороженный и неулыбчивый.

— Извините, — сказал он и добавил «мадам», словно только что вспомнив о подобающем обращении. — Что-нибудь еще?

— Большое спасибо, — ответила Трой. — Больше ничего не нужно. Все чудесно, — и почувствовала, как неестественно избыточно прозвучала ее благодарность.

— Я подумал, — пробормотал Мервин, уставясь на портрет, — что вам как бы не хватает места для кистей. Мадам.

— О, пожалуй, вы правы. Спасибо.

— Как бы вам приходилось тесниться.

— Но… теперь все в порядке.

Мервин молчал, но не уходил, продолжая смотреть на портрет. Трой, не умевшая рассуждать о незаконченной работе, занялась палитрой, повернувшись спиной к слуге. Когда она обернулась, то слегка опешила, обнаружив его стоящим рядом.

Но Мервин всего лишь намеревался подать ей халат, держа его так, словно то была дорогая шуба, а сам он — профессиональный дворецкий. Трой не почувствовала прикосновения, когда он помог ей облачиться в рабочую спецовку.

— Большое спасибо, — с нажимом повторила Трой, желая отослать Мервина и надеясь, что тот не обидится.

— Спасибо вам, мадам, — отозвался Мервин, а Трой, как обычно при обмене подобными репликами, подавила естественный порыв спросить «За что?»

«За то, что я обращаюсь с ним как с дворецким, когда он всего лишь изобретатель ловушки, загубившей чью-то жизнь?» — подумала Трой.

Мервин удалился, осторожно прикрыв за собой дверь.

Вскоре вошел Хилари, и Трой около часа работала над портретом. Но затем свет стал меркнуть, и, поскольку хозяин дома упомянул о том, что ожидает звонок из Лондона, Трой сказала, что пойдет прогуляться. Она чувствовала, что им пора отдохнуть друг от друга.

3

Бугорчатая тропинка пересекала пустырь, который Хилари собирался превратить в прелестный парк. Трой прошла мимо разрушенной оранжереи к вспаханному полю, видневшемуся из окна ее спальни.

Пугало — набитое соломой тряпье на шаткой палке — причудливо скособочилось под северным ветром. Ямка, куда была воткнута палка, непрестанно расширялась от вращений непоседливого чучела. На пугале болтались останки древнего сюртука и черных брюк. Завершал наряд потертый котелок, натянутый на мешок с соломой. Пугало торчало в классической распятой позе. Две огромные перчатки, привязанные к перекладине, скорбно трепетали на ветру, а с ними и нелепые лохмотья, видимо бывшие когда-то шикарной накидкой. Трой догадывалась, что Хилари лично приложил руку к сотворению чучела.

Он в подробностях рассказал художнице, как далеко зашел в реставрации Холбердса и каких невероятных трат времени и денег ему это стоило. Охота за фамильными портретами и их выкуп, возвращение стенам шелковой обивки, обновление панелей и восстановление замысловатого узора потолочных балок. Возможно, в какой-нибудь коллекции побуревших акварелей Хилари нашел рисунок этого поля на косогоре с жестикулирующим пугалом и не преминул его воссоздать.

Трой обогнула поле и взобралась по крутому склону. Она оказалась на пустоши, частично отвоеванной асфальтированной дорогой. Трой пошла по ней, пока не добралась до развилки.

Теперь она была высоко над Холбердсом и, взглянув на дом сверху, увидела, что здание располагалось буквой «Е» без срединной палочки и являло собой безупречный архитектурный ансамбль. В библиотеке висело изображение усадьбы, датированное восемнадцатым веком. Вспоминая его, Трой сумела мысленно восстановить террасы, тропинки, искусственные холмы и аллеи, когда-то окружавшие дом и созданные, по словам Хилари, Капабилити Брауном. По неопрятным развалинам оранжереи Трой нашла окно своей комнаты на западном фасаде. Из нескольких труб вырывался густой дым, и Трой уловила запах горящего дерева. Перед домом Винсент, казавшийся издалека пигмеем, возился со своей тачкой. В отдалении неповоротливый бульдозер возделывал почву для дальнейших реставраций Хилари. Трой разглядела место, где когда-то над прелестным озерцом стоял холмик с беседкой-«капризом» на вершине, позднее разрушенный бомбой. Над ним как раз и трудился бульдозер, выкапывая новое озерцо и складывая землю в кучу, которой предстояло стать холмиком. И несомненно, со временем его увенчает «Каприз Хилари».

Несомненно также, что все будет очень, очень красиво, однако между «сохранилось с давних времен» и «сделано по образцу» пролегает целая пропасть, и все на свете блошиные рынки, а также дорогие антикварные лавки вкупе с футбольным тотализатором не помогут ее преодолеть.

Трой повернулась и прошла десяток шагов навстречу северному ветру. Пейзаж резко переменился, словно в проекторе щелчком сменили слайд и на экране возникло изображение, не имеющее ни малейшего отношения к предыдущему. Теперь Трой смотрела на долину, приютившую Вейл, здешнюю тюрьму, и ей невольно подумалось о печальном несоответствии ласкового названия, в котором слышалось «приволье», «вейся, ветерок», угрюмой тюрьме, чьи осушенные рвы, заборы, наблюдательные вышки, плацы, бараки и дымоходы лежали сейчас перед ней как на ладони. Трой стало не по себе, она вспомнила, как ее муж однажды назвал Вейл «домом, где разбиваются сердца».

К ветру теперь примешался мокрый снег, и на мрачный пейзаж, напоминавший гравюру на стали, то и дело накатывали косые влажные полосы, тут же сдуваемые ветром.

Перед Трой возник дорожный знак:

Крутой спуск

Опасные повороты

Гололед

Сбавьте скорость

И словно для иллюстрации действенности предупреждения рядом остановился нагруженный фургон, ехавший из Холбердса, послышался скрип рычага переключения скоростей, и фургон стал медленно спускаться к Вейлу. Он исчез за первым же поворотом, а на дороге возник мужчина в теплом плаще и твидовой шляпе, взбиравшийся наверх навстречу Трой. Мужчина поднял голову, и Трой увидела покрасневшее лицо, седые усы и голубые глаза.

Трой уже было решила повернуть назад, но почувствовала, что будет неловко вот так грубо показать спину незнакомцу. Она помедлила. Мужчина поравнялся с ней, приподнял шляпу, бросил вежливое «добрый вечер» и вдруг остановился.

— Тяжеловато взбираться наверх, — произнес он. У него был приятный голос.

— Да, — ответила Трой. — Пожалуй, я уже выдохлась. Я иду из Холбердса.

— Крутой подъем вам пришлось одолеть, но с моей стороны дорога вздымается еще круче. Прошу прощения, но вы, должно быть, знаменитая гостья Хилари Билл-Тасмана, не так ли? Моя фамилия Марчбэнкс.

— Ах да, я слыхала…

— Почти каждый вечер я совершаю прогулку до этого места во благо моих ног и легких. К тому же, знаете ли, выбраться на часок из долины всегда полезно.

— Могу себе представить.

— Да, — сказал майор Марчбэнкс, — довольно мрачное зрелище, не так ли? Но я не должен держать вас на таком жутком ветру. Скоро увидимся, надеюсь. У рождественской елки.

— Буду рада, — откликнулась Трой.

— Наверное, уклад жизни в Холбердсе показался вам странноватым?

— Необычным, так скажем.

— Согласен. О, — добавил майор Марчбэнкс, словно отвечая на непрозвучавший вопрос, — я полностью «за», понимаете ли. Полностью «за».

Он приподнял намокшую шляпу, взмахнул тростью и зашагал прочь. Где-то внизу ударил тюремный колокол.

Трой вернулась в Холбердс.

Вместе с Хилари они выпили чаю, уютно устроившись перед камином с полыхающими сосновыми поленьями. Небольшая комната была когда-то, по словам хозяина, будуаром его пять-раз-прабабушки. Над камином висел портрет прежней владелицы: злокозненного вида старая дама безусловно походила на самого Хилари. Комната была обита бледно-зеленым шелком, на окне висели занавески с вышитыми розочками. Очаровательная ширма, французский письменный стол с украшениями из позолоченной бронзы, изящные стулья и россыпь фарфоровых амурчиков дополняли общую картину.

— Догадываюсь, — сказал Хилари, пережевывая горячую булочку с маслом, — обстановка кажется вам чересчур женственной для холостяка. Она ждет хозяйку.

— Правда?

— Правда. Ее зовут Крессида Тоттенхэм, и она тоже приезжает завтра. Мы собираемся объявить о нашей помолвке.

— Какая она? — без обиняков спросила Трой. Художница уже знала, что Хилари не любит излишних церемоний.

— Гм, дайте подумать. Если попробовать на вкус, то она окажется соленой с легкой примесью лимона.

— На ум сразу приходит копченая камбала.

— Могу лишь сказать: на камбалу она не похожа.

— А на кого она похожа?

— На женщину, которую, надеюсь, вам очень захочется нарисовать.

— Ох, — вздохнула Трой. — Понятно, куда ветер дует.

— Да, и дует он сильно и упорно. Погодите, вот увидите ее и тогда скажете, согласны ли вы написать еще один фамильный портрет Билл-Тасманов, причем гораздо более приятный глазу. Вы заметили пустое место на северной стене столовой?

— Заметила.

— Я его берегу для портрета Крессиды Тоттенхэм работы Агаты Трой.

— Ясно.

— Она и правда очаровательное создание, — вздохнул Хилари, с видимым усилием стараясь быть объективным. — Вот увидите. Между прочим, в театре играет. То есть только начала играть. Училась в какой-то академии, а затем занялась чем-то, что называется органическим экспрессивизмом. Я пытался убедить ее, что термин вычурный и не имеет смысла, но ей, похоже, все равно.

— Что они делают?

— Насколько я понял, раздеваются, что, имея в виду Крессиду, не может не доставить удовольствия, и разрисовывают лица зелеными завитками, что — опять же в отношении моей невесты — является вопиющей порчей природных ресурсов. И вредно для кожи.

— Загадочное явление.

— К несчастью, тетя Трах не совсем одобряет Крессиду, подопечную дяди Прыга. Ее отец служил под началом дяди Прыга и был убит в оккупированной Германии, спасая жизнь дяди, Поэтому дядя Прыг чувствовал себя обязанным и воспитал Крессиду.

— Ясно, — повторила Трой.

— Знаете, — улыбнулся Хилари, — что мне нравится в вас, кроме вашего дара и внешности, так это завидная лаконичность во всех проявлениях. Вы словно выдающееся произведение искусства очень интересного периода. Если бы не Крессида, я бы, наверное, приударил за вами.

— И поставили бы меня в неловкое положение, — с нажимом произнесла Трой.

— Вы предпочитаете не сближаться со своими моделями?

— Именно.

— Мне понятна ваша точка зрения, — покивал Хилари.

— Я рада.

Покончив с булочкой, он окунул салфетку в горячую воду, вытер пальцы и подошел к окну. Занавески с розочками были задернуты; Хилари раздвинул их и стал вглядываться в темноту.

— Снег идет, — промолвил он. — Дяде Прыгу и тете Трах предстоит романтическое путешествие по бескрайней пустоши.

— Разве… Они приезжают сегодня?

— Ах да, забыл вам сказать. Тот звонок из Лондона был от их экономки. Они выехали до рассвета и рассчитывают прибыть к ужину.

— У них переменились планы?

— Нет, просто вдруг решили, что надо ехать. Они начинают готовиться к поездке в гости по крайней мере дня за три до назначенного срока и все равно терпеть не могут предотъездное состояние. Поэтому решили его сократить. Я пойду отдохну. А вы?

— После прогулки меня что-то клонит ко сну. Я тоже отправлюсь к себе.

— Это северный ветер виноват. Он новичков в сон вгоняет. Я велю Найджелу разбудить вас в половине восьмого. Ужин в полдевятого, предупредительный звонок дается за четверть часа. Приятного вам отдыха, — поклонился Хилари, открывая дверь для Трой.

Проходя мимо него, Трой вдруг осознала, какой он высокий, а также ощутила его запах: аромат хорошего твида, смешанный с чем-то более экзотическим.

— Приятного вам отдыха, — повторил Хилари.

Поднимаясь по лестнице, Трой спиной чувствовала пристальный взгляд хозяина дома.

4

В спальне она застала Найджела. Он подготовил к вечеру ее шелковое платье рубинового цвета и все, что к нему полагалось. Трой понадеялась, что ансамбль не навел его на мысль о пороке.

Найджел стоял на коленях перед камином, раздувая огонь, что было совершенно излишне: дрова ярко пылали. Волосы второго слуги были настолько светлыми, что Трой почти боялась увидеть под густыми белесыми ресницами розовые глазки. Найджел встал на ноги и, глядя в пол, глухим бесцветным голосом осведомился, не нуждается ли мадам в чем-нибудь еще. Та ответила, что больше ничего не нужно.

— Ночь выдастся бурной, — заметила Трой, стараясь говорить как можно более естественно и все равно чувствуя, что сбивается на интонации романтических героинь.

— На все воля божья, миссис Аллейн, — сурово произнес Найджел и вышел. Трой засомневалась было в абсолютном выздоровлении слуги, но, вспомнив уверения Хилари, успокоилась.

Она приняла ванну, блаженствуя в ароматных смолистых парах и размышляя о том, как деморализует подобный образ жизни, если к нему привыкнуть. В конце концов Трой пришла к выводу (несомненно, порочному, с точки зрения Найджела), что до сих пор, по крайней мере, роскошь усиливала в ее характере лучшие стороны. Она подремала у камина, прислушиваясь сквозь сон к мягкому шороху падающего снега. В полвосьмого в дверь постучал Найджел и Трой встала, чтобы одеться. В комнате стояло большое подвижное зеркало и Трой не без удовлетворения отметила, что рубиновое платье ей очень к лицу.

Тишину нарушили отдаленные звуки: кто-то приехал. Урчанье мотора. Хлопок двери. После продолжительной паузы голоса в коридоре, а затем в соседней комнате. Брюзгливый женский голос — дама, очевидно, задержалась на пороге комнаты — прокричал:

— Нисколько. Чушь! Кто говорит об усталости? Мы не станем переодеваться. Я говорю — мы не станем переодеваться. — Снова пауза и опять женский голос: — Тебе ведь не нужен Молт, да? Молт! Полковник не нуждается в вашей помощи. Чемоданы распакуете позже. Я сказала, что он может распаковать чемоданы попозже.

«Дядя Прыг глух как пень», — подумала Трой.

— И перестаньте, — донеслось из-за стены, — надоедать мне с бородой!

Дверь закрылась. Кто-то пошел прочь по коридору.

«С бородой? — удивилась Трой. — Я не ослышалась, она говорила про бороду?»

Несколько минут из соседней комнаты ничего не было слышно. Трой заключила, что кто-то из супругов удалился в ванную, находившуюся с другой стороны. Догадка подтвердилась, когда прямо за гардеробом Трой раздался мужской голос: «Тру! Что с моей бородой?» Ответа Трой не разобрала.

Вскоре она услышала, как Форестеры вышли из своих апартаментов.

Трой решила дать им время побыть наедине с Хилари, и, когда в конюшенной башне прозвонил колокол, созывавший к ужину, она все еще задумчиво смотрела на огонь. Колокол, по словам Хилари, был трофеем и находился в доме со времен разграбления монастырей Генрихом VIII. «Не напоминает ли он Найджелу о его монашеской жизни до того, как он немножечко рехнулся?» — подумала Трой.

Она стряхнула с себя мечтательную сонливость и направилась вниз в большой холл, откуда поджидавший здесь Мервин проводил ее в зеленый будуар.

— Мы не используем библиотеку, — со значением произнес он. — Мадам.

— Вы удивительно внимательны, — отозвалась Трой. Мервин открыл дверь будуара, и Трой вошла.

Форестеры вместе с Хилари стояли перед камином, на Хилари был сливового цвета домашний костюм и широкий галстук. Полковник Форестер производил впечатление вечно удивленного старичка с бело-розовым лицом и пушистыми усами. Однако бороды у него не было. Полковник пользовался слуховым аппаратом.

Миссис Форестер выглядела так же, как и говорила, — внушительно: грубоватое лицо, рот, похожий на капкан, глаза навыкате, увеличенные сильными линзами, редкие седые волосы стянуты в пучок на затылке. Длина ее юбки колебалась между миди и макси, волнообразность подолу придавали многочисленные теплые поддевки. До пояса полковница была облачена в несколько вязаных кофт, все тусклого красно-коричневого цвета, но разных оттенков. С шеи свисала двойная нитка бус, в которых Трой заподозрила великолепный натуральный жемчуг. Блеск старинных колец на пальцах был приглушен застрявшим в них мылом. В руках миссис Форестер держала плетеную сумку неопределенного назначения с вязанием и носовым платком.

Хилари представил гостей друг другу. Полковник Форестер просиял и отвесил Трой легкий поклон. Миссис Форестер коротко кивнула.

— Как вы чувствуете себя здесь? — спросила она. — Мерзнете?

— Нисколько, спасибо.

— Я спрашиваю, потому что вы, должно быть, проводите массу времени в чересчур натопленных студиях, рисуя обнаженную натуру. Я говорю — рисуя обнаженную натуру.

Трой догадалась, что привычка громко повторять слова, усвоенная миссис Форестер в общении с мужем, стала автоматической. Полковник добродушным жестом указал на слуховой аппарат, на что его жена не обратила ни малейшего внимания.

— Я не позирую голышом, дорогая тетушка, — заметил Хилари, разливавший напитки.

— Хорошенькое было бы зрелище.

— Полагаю, вы судите о художниках по «Трилби» и «Богеме».

— Я видел Бирбома Три в «Трилби», — припомнил полковник Форестер. — Он умирал, распластавшись навзничь на столе. Ужасно мило.

Раздался стук в дверь, и в комнату с весьма взволнованным видом вошел мужчина. Но не столько волнение бросалось в глаза, сколько следы сильного ожога, самым печальным образом изуродовавшие его лицо. Шрамы спускались от лба до подбородка, отчего рот перекосило на сторону.

— В чем дело, Молт? — недовольным тоном осведомилась миссис Форестер.

— Прошу прощения, сэр, мне очень жаль, — обратился мужчина к Хилари. — Я только хотел успокоить полковника, сэр. С бородой все в порядке, сэр.

— О, хорошо, Молт. Отлично. Отлично, — довольно кивнул полковник Форестер.

— Спасибо, сэр, — сказал мужчина и удалился.

— А что с вашей бородой, дядя Прыг? — спросил Хилари к величайшему облегчению Трой.

— Не с моей бородой, а с той самой бородой, старина. Я боялся, что мы ее забыли, а потом боялся, что она помнется в чемодане.

— Ну так вот, Род, она не помялась. Я же говорила, что ничего с ней не случится.

— Хорошо, теперь я спокоен.

— Вы будете Дедом Морозом, полковник? — осведомилась Трой. Полковник радостно просиял и засмущался.

— Я знал, что вы так подумаете, — ответил он. — Но нет. Я — Друид. Что вы на это скажете?

— Вы… то есть… вы принадлежите?..

— Не к одному ли из этих якобы древних орденов, — вмешался Хилари, — что увлекаются накладными бородами из ваты и каждые две недели по вторникам устраивают потешные пляски вокруг деревьев?

— Ох, ладно тебе, сынок, — проворчал дядя. — Это нечестно.

— Ну что ж, значит, вы не из тех. В Холбердсе, — продолжал Хилари, обращаясь к Трой, — святого Николая, или Санта Клауса, или как вам угодно называть этого тевтонского старичка, заменяет более древняя и более историчная фигура: легендарный предшественник отправителей ритуалов зимнего солнцестояния, передавший, вольно или невольно, изрядную долю своих познаний христианским преемникам. Я говорю о Великом Друиде.

— И викарий не возражает, — с искренней серьезностью вставил полковник. — Уверяю вас, ни капельки не возражает.

— Что неудивительно, — заметила его жена с загадочной усмешкой.

— Он даже приходит на праздник. Так что, как видите, я буду Друидом. Я каждый год его представляю, с тех пор как Хилари здесь поселился. Будет елка, и ветвь для поцелуев, и, конечно, много омелы. Все дети придут: здешние, из Вейла и из соседних поселков. Чудесный праздник, и мне нравится роль Друида. А вы любите наряжаться?

Вопрос прозвучал столь по-детски простодушно, что у Трой, тут же вспомнившей о персонажах «Алисы в стране чудес», не хватило духу охладить энтузиазм полковника, и она, изобразив восторг, ответила утвердительно. Она бы не удивилась, если бы полковник предложил ей таинственным полушепотом как-нибудь вместе нарядиться.

— Дядя Прыг блестящий актер, — похвалил старика Хилари, — а его борода просто шедевр, производство театральных мастеров, она не посрамила бы короля Лира. А какой парик! Ничуть не похож на обычные отвратительные поделки, вот увидите.

— Мы сделали кое-какие изменения, — с жаром подхватил полковник Форестер. — Бороду подправили. Мастер сказал, что она чуть длинновата и я выгляжу в ней немножко хиппарем. Каждая мелочь имеет значение.

Хилари принес выпивку. Над двумя стаканами с кусочками лимона поднимался пар.

— Ваш ромовый пунш, тетя Трах, — объявил Хилари. — Скажите, если сахара мало.

Миссис Форестер обернула свой стакан носовым платком и села.

— Кажется, все в порядке, — потянула носом она. — Ты положил дяде мускатного ореха?

— Нет.

— Правильно.

— Вы, наверное, подумали, что пить ромовый пунш перед обедом несколько странно, — обратился полковник к Трой, — но мы обязательно пьем пунш после путешествия. И всегда перед сном.

— Он восхитительно пахнет.

— Не хотите попробовать? — предложил Хилари. — Вместо «Белой леди».

— Пожалуй, я останусь верна «Белой леди».

— И я тоже. Итак, мои дорогие, — обратился Хилари к гостям, — в этом году мы празднуем в узком кругу. К нам присоединятся только Крессида и дядя Берт. Они прибудут завтра.

— Ты все еще помолвлен с Крессидой? — спросила его тетя.

— Да. Помолвка не расторгнута. Я от всей души надеюсь, тетя Трах, что со второго взгляда вы проникнетесь большей любовью к Крессиде.

— Это будет не второй взгляд. По крайней мере пятнадцатый.

— Но вы понимаете, что я имел в виду: второй взгляд, с тех пор как мы помолвлены.

— А что изменилось? — задала тетя несколько двусмысленный вопрос.

— Послушайте, тетя Трах, я полагал… — Хилари умолк и потер нос. — Все-таки, тетя, учитывая то, что я познакомился с ней в вашем доме…

— Тем более. Я предупреждала твоего дядю. Я сказала, что предупреждала тебя, Род.

— О чем, Тру?

— О твоей девахе, о тоттенхэмовской девахе. Крессиде.

— Она не моя, Тру. Ты так странно порою выражаешься.

— Как бы то ни было, — сказал Хилари, — надеюсь, что вы перемените мнение, тетушка.

— Надежда умирает последней, — отозвалась миссис Форестер и повернулась к Трой. — Вы знакомы с мисс Тоттенхэм?

— Нет.

— Хилари считает, что она украсит этот дом. Мы все еще говорим о Крессиде! — заорала миссис Форестер, обращаясь к мужу.

— Знаю, о чем вы говорите. Слышу.

Супруги принялись за напитки. Миссис Форестер произвела немало шуму, дуя что было мочи на пунш.

— В этом году, — начал Хилари после паузы, — мы внесли кое-какие изменения в церемонию Рождества, надеюсь, к лучшему. Я придумал для вас новый выход, дядя Прыг.

— Правда? Неужели? Неужели правда?!

— Вы зайдете снаружи. Через застекленную дверь, перед которой будет стоять елка.

— Снаружи! — рявкнула миссис Форестер. — Я правильно поняла тебя, Хилари? Ты намерен выгнать своего дядю на террасу зимой, посреди ночи, в снежную бурю? Я говорю — в снежную бурю?

— Только на одну секунду, тетя Трах.

— Полагаю, ты не забыл, что твой дядя страдает грудной жабой?

— Со мной все будет в порядке, Тру.

— Мне это не нравится. Я говорю…

— Но уверяю вас! Да и нижнее белье у него стеганое.

— Фу! Я говорю…

— Но послушайте!

— Не начинай, Тру. У меня меховые сапоги. Рассказывай дальше, сынок. На чем ты остановился?

— Я сделал замечательную магнитофонную запись бубенчиков и фыркающих северных оленей. Прошу выслушать меня не перебивая. Я провел некоторые изыскания и убедился, что друидический и тевтонский ритуалы кое в чем совпадают, — быстро говорил Хилари, — а если это и не так, то должно быть так. Поэтому, дядя Прыг, мы услышим, как вы крикнете северным оленям «тпру!», а потом войдете.

— Сейчас я уже не могу очень громко кричать, сынок, — с беспокойством проговорил полковник. — Боюсь, трубного гласа не получится.

— Я подумал об этом и добавил «тпру!» к бубенчикам и фырканью. Катберт крикнул. У него громовой голос.

— Отлично. Отлично.

— На празднике будет тридцать один ребенок и около дюжины их родителей. Ну и обычный состав фермеров и местной знати. А также наемные помощники и прислуга, разумеется.

— Охранники? — спросила миссис Форестер. — Из Того Места?

— Да. Женатые. Двое с семьями.

— Марчбэнкс?

— Если ему удастся вырваться. У них там свои ритуалы. Капеллан варганит нечто довольно безрадостное. Рождество, — ехидно добавил Хилари, — в обстановке абсолютной секретности. Представляю себе: за сигналами тревоги песен не слышно.

— Полагаю, — его тетка отхлебнула изрядный глоток пунша, — ты знаешь, что делаешь. Я, честно признаюсь, не знаю и чую беду.

— Как бы вы ее не накликали, — обронил Хилари.

Вошел Катберт и пригласил к ужину. У него и в самом деле был очень громкий голос.

Глава 2

Сочельник

1

Прежде чем пойти спать, все послушали прогноз погоды. Обещали, что снегопад не прекратится ни ночью, ни в сочельник, однако на Рождество погода, видимо, переменится: с Атлантики идет фронт теплого воздуха.

— Когда говорят о фронте теплого воздуха, — заметил Хилари, — я почему-то всегда представляю себе бальную залу, положим, эпохи Регентства, среди танцующих выделяется некая пышнотелая дама с сильно декольтированным фронтом, и стоит гостям глянуть на нее, как им сразу становится тепло.

— Не сомневаюсь, — язвительно заметила его тетка, — что Крессида, став хозяйкой дома, будет вызывать у гостей такую же реакцию.

— Знаете, дорогая тетушка, думаю, вы правы, — серьезно сказал Хилари и, поцеловав тетку, пожелал ей спокойной ночи.

Вечером, вешая платье, Трой обнаружила, что у ее платяного шкафа общая задняя стенка с гардеробом Форестеров. Слышно было, как постукивают плечики по перекладине. Должно быть, миссис Форестер освобождалась от одежд. Видимо, стену в этом месте продолбили, а в проем встроили шкафы для двух разных апартаментов.

Трой подпрыгнула от неожиданности, когда вдруг услыхала собственное имя. Казалось, его прокричали ей прямо в ухо.

— Трой! Странное имя для христианки.

Из ответа полковника Форестера, доносившегося словно издалека, можно было разобрать лишь несколько слов: «…нет… понимаешь… знаменитость». По-видимому, он отвечал, натягивая рубашку, и голова еще не дошла до горловины. Снова раздался сердитый голос миссис Форестер.

— Ты знаешь, что я об этом думаю! — крикнула она, гремя плечиками. — Я сказала, ты знаешь…

Трой самым предосудительным образом приклеилась ухом к стенке платяного шкафа.

— …не доверяю, — продолжал громкий голос. — Никогда не доверяла, и тебе это известно. — Пауза и заключительный вопль: —…с тех пор как все было отдано в руки убийцам! Неслыханно! — Снова загремели плечики, и дверь гардероба с треском захлопнулась.

В постель Трой отправилась в некотором недоумении. Что было тому причиной — лукуллов ужин, заданный Хилари и Котеночком, или стечение необычайных обстоятельств, в которых она не по своей воле оказалась, — Трой не могла определить.

Она полагала, что хочет спать, но, очутившись в кровати, не могла сомкнуть глаз. В камине слабо потрескивал огонь, постепенно впадая в тлеющее забытье, за окном легкие Вздохи ветра сменялись время от времени сильными порывами. «Что ни говори, — подумала Трой, — а компания и впрямь подобралась очень странная».

В голову лезли назойливые, но бессвязные мысли, и вдруг ей почудилось, что где-то в темноте раздаются голоса. «Наверное, я все-таки сплю», — решила Трой. В дымоходе зашумел ветер, затем стих, но призрачные голоса, непонятно откуда доносившиеся, остались, словно в телевизоре повернули ручку громкости почти до минимума и полнокровный звук превратился в гнусавую пародию на самого себя.

Трой прислушалась: нет, положительно, под ее окном кто-то стоит. Мужчина… двое мужчин о чем-то негромко переговариваются.

Трой выбралась из кровати, при свете догорающих поленьев подошла к окну и раздвинула занавески.

За окном было не так темно, как она ожидала. Ее взору предстал пейзаж, который наверняка вдохновил бы Джен Эйр взяться за карандаш и бумагу. Облака размело ветром, ярко сиял лунный серп, огромный дом отбрасывал черные тени, геометрическим узором падавшие на мертвенно-бледный снег. Вдали вздымалась холмистая пустошь, прямо под окном торчали разбитые стекла оранжереи. Рядом с развалинами колыхались два фонаря: один из них отбрасывал желтое пятно света на побелевшую землю, второй болтался сбоку от большой деревянной клети, снабженной сделанной по трафарету надписью: «Музыкальный инструмент. Обращаться с крайней осторожностью». Клеть, похоже, водрузили на какую-то повозку, видимо на санки, поскольку скрипа колес не было слышно.

На мужчинах были клеенчатые накидки с капюшонами, поблескивавшие в лунном свете. Стоявший впереди саней взмахнул рукой, указывая направление, затем повернулся и, сгорбившись, двинулся навстречу ветру. Второй уперся руками в рукавицах в задний край клети и с усилием толкнул ее. Голову он склонил набок, и Трой на мгновение увидела его лицо. Это был Найджел.

Хотя прежде Трой всего лишь раз видела Винсента, да и то с вершины холма, она была совершенно уверена, что сани тащил именно он.

— Взяли! — раздался приглушенный крик, и нелепая упряжка двинулась вокруг западного крыла Холбердса по направлению к большому двору. Месяц скрылся за облаками.

Прежде чем вернуться в постель, Трой взглянула на маленькие севрские часы, стоявшие на камине. К ее изумлению, время было еще не позднее, всего десять минут первого.

В конце концов она заснула. Разбудил ее звук раздвигаемых занавесок. В спальню заглянуло бледное утро.

— Доброе утро, Найджел, — сказала Трой.

— Доброе утро, — пробормотал Найджел, — мадам.

Глядя в пол, он поставил на прикроватный столик поднос с чаем.

— Много снега нападало?

— Не так уж чтобы очень, — вздохнул слуга, направляясь к двери.

Трой отважилась на вопрос:

— Нелегко вам пришлось прошлой ночью, а? Вы, наверное, насквозь промерзли, толкая сани?

Найджел замер. Впервые за все время их знакомства он поднял голову и посмотрел на нее. Сквозь густые кукольные ресницы на Трой глядели почти бесцветные глаза.

— Я случайно выглянула, — пояснила Трой, спрашивая себя, почему ей вдруг стало страшно.

Несколько секунд Найджел стоял неподвижно, затем выдавил: «Да?» — и двинулся к двери. И уже на выходе, словно опытный актер, выдерживающий паузу перед заключительной репликой, добавил: «Это сюрприз». С этими словами слуга удалился.

В чем заключался сюрприз, Трой узнала, спустившись к завтраку.

Умеренный снегопад произвел ожидаемую перемену в пейзаже: все вокруг скромно поблескивало под лучами тусклого солнца, пустошь превратилась в бело-голубой переплетающийся узор, деревья с нерассуждающей покорностью встали в строй, надев снежные погоны, а рытвины, проделанные трактором, вдруг резко сгладились, словно на них накинули чехлы.

Комната для завтраков располагалась в западном крыле Холбердса. От нее начинался коридор, далее находилась библиотека — самое большое помещение западного крыла с окнами на три стороны.

Трой захотела взглянуть на свою работу. Она вошла в библиотеку и несколько минут сердито разглядывала портрет, покусывая большой палец. Затем посмотрела в окно, выходившее во двор. Точно посреди двора, уже слегка припорошенный снегом, возвышался огромный прямоугольный предмет. Трой без труда узнала его по трафаретной надписи, которую до сих пор не удосужились уничтожить.

Во дворе увлеченно трудились Винсент и Найджел. Они сгребали снег в тачки, а потом укладывали его на ступенчатую основу, сооруженную из ящиков и досок. Трой немного понаблюдала за ними и отправилась завтракать.

Хилари стоял у окна, лениво жуя овсянку. В комнате он был один.

— Привет, привет! — воскликнул он. — Видали? Кипит работа! Ну разве это не здорово: нам представилась возможность наблюдать беззаветный творческий порыв. Найджела посетило вдохновение. Как я рад, вы представить себе не можете.

— А что они делают?

— Копию надгробия моего многажды прадедушки. Я показал Найджелу фотографию, ну и, разумеется, он видел оригинал на церковном погосте. Они стараются ради меня, и я страшно благодарен. Какой шаг вперед от восковых кукол и карусельных лошадок! Клеть превратится в катафалк, а лежачая фигура будет изображена в натуральную величину. Согласитесь, все-таки это очень мило со стороны Найджела.

— Я видела, как они в полночь волокли клеть по, снегу.

— Похоже, вдохновение накатило на него внезапно и он заразил им Винсента. Крышка клети уже вся покрыта снегом и прекрасно смотрится. Очень хорошо, что Найджел снова начал творить. Порадуйтесь вместе со мной и поешьте риса с рыбой или чего-нибудь еще. Обожаю предвкушать удовольствие, а вы?

В комнату вошли полковник и миссис Форестер. У них был притворно домашний вид, который часто напускают на себя люди, гостящие в загородных домах. Полковник пришел в восторг от затеи Найджела и долго рассыпался в одобрительных восклицаниях, покуда в тарелке стыла овсянка. Жена вернула его к действительности.

— Очевидно, — сказала она, бросив мрачный взгляд на Хилари, — таким образом их удерживают от баловства.

Для Трой осталось загадкой, что же на самом деле миссис Форестер думает об эксперименте Хилари с убийцами.

— Крессида и дядя Берт приезжают поездом в три тридцать в Даунлоу. Я собираюсь их встретить, если, конечно, меня не потребуют в библиотеку.

— Не потребуют. Нам хватит утреннего сеанса.

— Освещение изменилось, да? Из-за снега?

— Наверное, изменилось. Посмотрим.

— Какого сорта портреты вы пишете? — грозно осведомилась миссис Форестер.

— Исключительно хорошего сорта, — несколько язвительно ответил ее племянник. — Вы находитесь в обществе знаменитости, тетя Гертруда.

К радостному изумлению Трой, миссис Форестер скорчила уморительно-тупую рожу и подмигнула.

— Какие мы важные, — пропела она.

— Ничуть, — сердито отозвался Хилари.

— Безнадежно спрашивать меня о том, что я делаю, — усмехнулась Трой, — потому что я совсем не умею говорить о своих работах. Если прижать меня к стенке, то я, конечно, выдавлю что-нибудь, но это будет жуткая белиберда. — И, удивляясь себе, добавила, словно пристыженная школьница: — Каждый рисует как умеет.

— Вы необыкновенно великодушны, — заметил Хилари, помолчав.

— Ничуть, — возразила Трой.

— Ладно! — постановила миссис Форестер. — Поглядим и увидим.

Хилари фыркнул.

— Я рисовал акварели, — вспомнил полковник Форестер, — когда учился в Итоне. Получалось не очень хорошо, но, по крайней мере, я старался.

— В них что-то такое было, — снизошла до похвалы его жена, а Трой неожиданно для себя добавила, что, мол, в жизни не слыхала более точного критического замечания.

Завтракать закончили в относительном молчании и уже собрались встать из-за стола, как в комнату вошел Катберт. Склонившись над Хилари, он живо напомнил присутствовавшим о своем прошлом старшего официанта.

— Да, Катберт, в чем дело? — повернул голову Хилари.

— Омела, сэр. Ее доставят поездом в три тридцать, и человек интересуется, нельзя ли ее забрать со станции.

— Я заберу. Она пойдет на ветку для поцелуев. Пожалуйста, попросите Винсента все подготовить.

— Конечно, сэр.

— Хорошо.

В радостном возбуждении Хилари потер руки и предложил Трой начать сеанс. Приблизительно через час они вышли на искрящийся двор взглянуть, как подвигаются дела у Найджела.

Работа спорилась. Распластанная фигура Билл-Тасмана, умершего в шестнадцатом веке, обретала форму. Руки Найджела, облаченные в митенки, так и мелькали перед глазами. Он бросал на клеть пригоршни снега, а затем снимал лишнее деревянной лопаточкой, позаимствованной, видимо, на кухне. Трудился Найджел с явной одержимостью. На зрителей даже не взглянул. Шлепок, еще шлепок, выемка, бороздка — и так без передышки.

И тут Трой впервые увидела Уилфреда, повара по прозвищу Котеночек.

Он появился в дверях в поварском колпаке, клетчатых брюках и белоснежном фартуке, на плечи не без шика было наброшено пальто. В руках Котеночек держал огромный половник и выглядел словно персонаж из рекламы вкусной и здоровой пищи. И впрямь, его круглое лицо, большие глаза и улыбчивый рот как нельзя более соответствовали жанру и теме.

Увидев Трой и Хилари, Котеночек радостно просиял, коснувшись пухлой рукой накрахмаленного колпака.

— Доброго вам утра, сэр, — сказал он. — Доброго утра, леди.

— Здравствуйте, Уилфред, — отозвался Хилари. — Решили помочь с заморозкой готового продукта?

Немудреная шутка вызвала у Котеночка приступ веселья.

— Вот уж нет, сэр, — возразил он. — Не смею мешать. Я просто подумал, не пригодится ли художнику половник.

В ответ на это предложение, сделанное через посредников, Найджел лишь покачал головой, ни на секунду не прекращая работу.

— Все хорошо в вашей епархии? — спросил Хилари.

— Да, сэр, спасибо. Дела идут отлично. Мальчик из Даунлоу оказался невероятно смышленым.

— О, хорошо, хорошо, — чересчур торопливо, как показалось Трой, произнес Хилари. — А как насчет мясных пирожков?

— После чая будут готовы, сэр, — весело отвечал Котеночек. — Уж будьте любезны, навострите зубы и заготовьте желания.

— Если пирожки будут такими же, как все остальное, чем вы нас потчуете, — вставила Трой, — то мы их смело назовем пирожками века.

Трудно сказать, кто больше обрадовался похвале, — Хилари или его повар.

Из-за угла западного крыла дома возник Винсент с очередной тачкой, наполненной снегом. При ближайшем рассмотрении садовник оказался смуглым худым человеком с угрюмым выражением лица. Он искоса глянул на Трой, вывалил груз и потащился обратно. Котеночек, пояснив, что вышел только на минутку посмотреть на будущую статую, одарил всех широчайшей улыбкой, при этом на его лице образовалось множество ямочек и складочек, и удалился в дом.

2

Крессида Тоттенхэм была светловолоса и необычайно элегантна. Настолько, что красота дамы отступала на второй план и воспринималась как нечто вроде поощрительного приза за элегантность или как последний штрих, придающий законченность картине. На голове Крессиды красовалась соболиная шапка. Соболя обрамляли ее лицо, свисали с рукавов и топорщились на сапогах. Под верхней одеждой оказался наряд чрезвычайной простоты и дороговизны, основную часть которого составляли перчатки.

Крессида слегка кривила рот и скашивала глаза, а голову держала набок. Вела она себя очень сдержанно и красноречием не отличалась. Когда же заговаривала, то через каждое слово вставляла «понимаете». Как модель она Трой абсолютно не привлекала. Ситуация складывалась неловкая: Хилари то и дело взглядывал на Трой, словно спрашивая, что она думает о Крессиде.

Зато мистер Берт Смит — маленький человечек с нахальным выражением лица, умными глазками и склонностью изъясняться на устаревшем лондонском просторечии — понравился Трой с первого взгляда. Одет он был с иголочки в агрессивно деревенском стиле. На вид Трой дала ему лет семьдесят, но годы явно не сказались на его самочувствии, мистер Смит излучал отменное здоровье.

Встреча между вновь прибывшими и Форестерами немало позабавила Трой. Полковник приветствовал мисс Тоттенхэм с застенчивой нежностью, называя ее «Кресси, дорогая». Трой почудилось, что в добродушной манере старого дядюшки проскользнула затаенная тревога.

С мистером Смитом полковник поздоровался с необычайной сердечностью. Он долго тряс его руку, беспрестанно повторяя: «Как поживаете? Как поживаете, старина, дорогой?» — то и дело разражаясь радостным смехом.

— А что же наш полковник? — отвечал мистер Смит. — Выглядите молодцом, уж поверьте. Глаз не оторвать, всякий скажет. А что это я слыхал, будто вы вознамерились нарядиться добрым королем Тингамом? И бороду лопатой нацепить! Бороду! — Мистер Смит обернулся к миссис Форестер и вдруг взревел: — Господи прости, да он потешается над нами! В его-то годы старичье изображать?!

— Глух мой муж, Смит, а не я, — напомнила миссис Форестер. — Вы и прежде частенько путали.

— Голова моя садовая, — веселился мистер Смит, подмигивая Трой и хлопая полковника по спине. — С языка соскочило, как говорил мясник, отправляя полголовы в требуху.

— В дяде Берте погиб выдающийся комедиант, — обратился Хилари к Трой. — Он изъясняется вполне нормально, когда захочет. А сейчас ради дяди Прыга разыгрывает представление под названием «Ну разве я не малый хоть куда, каких поискать». Вам ведь всегда удается его завести, дядя Прыг, правда?

Мисс Тоттенхэм поймала взгляд Трой и тут же опустила веки.

— Правда? — восторженно переспросил полковник. — Правда, удается?

После чего мистер Смит решил, что приветствия чересчур затянулись, и все отправились в столовую пить чай. Трой почувствовала, что уютной непринужденности прежних чаепитий вдвоем с Хилари в зеленом будуаре у камина пришел конец. И правда, все держались скованно, отказ Крессиды исполнять обязанности хозяйки дома лишь усугубил общее смущение.

— Умоляю, дорогой, даже не проси меня возиться с чашками-блюдцами, — капризно изогнула губы Крессида. — От таких приколов меня просто тошнит, понимаешь? Я же тебе говорила, почему я против. Не мое амплуа, понимаешь?

Миссис Форестер пристально посмотрела на Крессиду, а затем предложила:

— Не заняться ли мне чаем, Хилари?

— Тетушка, дорогая, сделайте одолжение. Все будет как в старые добрые времена. Помните, как дядя Берт приходил на Итон-сквер, когда вы наконец перестали ругаться по поводу моего воспитания?

— Вот это по-нашему, — поддержал мистер Смит. — Никаких обид. Живи сам и давай жить другим. Так у нас повелось, сударыня, а?

— По-своему вы неплохой человек, Смит, — снисходительно заметила миссис Форестер, — и, полагаю, мы научились понимать друг друга. Какой чай вы предпочитаете, миссис Аллейн?

«Я нахожусь среди людей, — вдруг пришло в голову Трой, — у которых что на уме, то и на языке. Они как дети, о последствиях своих высказываний не задумываются. Ситуация более чем необычная и может вылиться во что угодно».

Однако мистера Смита Трой исключила из категории «детей». Мистер Смит, похоже, был непростым старичком, и то, что он на самом деле думал о присутствующих, держал при себе, мол, «пусть другие болтают, а мы помалкивать станем».

— Как твои разбойники, Илли? — спросил он, склонив голову набок и с удовольствием откусывая булочку. — Не шалят?

— Ну разумеется, нет, дядя Берт, но, прошу вас, выбирайте выражения. Очень не хотелось бы, чтобы Катберт или Мервин вас услышали. Они могут войти в любую минуту.

— Да ну, — безмятежно проговорил мистер Смит.

— Противно, когда над камином ничего не висит, — протянула Крессида. — Ты нарочно оставил место? Ну ты понимаешь, для моего портрета?

— Да, дорогая, — отозвался Хилари. — По правде говоря, — он с беспокойством взглянул на Трой, — я уже сделал предварительный запрос.

От неприятной необходимости отвечать Трой избавила сама Крессида:

— Я бы предпочла гостиную. Не хочу оказаться в одной компании с супом и твоими офигительными предками. — Она неодобрительно оглядела старинные портреты. — Понимаешь?

Хилари явственно покраснел.

— Мы подумаем, — сказал он.

Вошел Мервин с поздравлениями от повара и приглашением отведать мясных пирожков.

— О чем это он? — заволновалась Крессида. — Разве нам чаю мало? И кроме того, я ненавижу пироги с фаршем.

— Дорогая, понимаю. По правде говоря, я их тоже терпеть не могу. Но, видишь ли, это древний английский обычай. Откусываешь пирожок, — объяснил Хилари, — и загадываешь желание. Церемония по традиции проводится на кухне. Откусить можно чисто символически. А повар будет так счастлив.

— Кошки все еще там, на кухне? — спросила Крессида. — Ты не забыл, я против кошек.

— Мервин попросит Котеночка убрать Прохвоста и Щеголя, — сказал Хилари. — Правда, Мервин? Повар поймет.

— Куда он денется. У меня аллергия, — пояснила Крессида, обратившись к Трой. — От кошек я просто шизею. Ну совершенно. Стоит мне краем глаза увидеть хоть одну, и меня можно отправлять в дурдом. — Она долго распространялась на кошачью тему, неустанно призывая Трой «понять».

— Буду рада, — громко произнесла миссис Форестер, — возобновить знакомство с Прохвостом и Щеголем.

— На здоровье, но только без меня, — ответствовала Крессида, впервые за все время обратившись к миссис Форестер, однако взглядом будущую родственницу так и не удостоила.

— Что касается твоего отношения к прислуге, Хилари, — продолжала миссис Форестер, — кое в чем я не могу с тобой не согласиться. Повар был абсолютно прав, когда напал на человека, мучившего кошек. Абсолютно прав. Я говорю…

— Согласен, тетушка, мы все согласны! Кроме тебя, дорогая, — поспешно заметил Хилари, предотвращая возражения со стороны Крессиды. — Ты в данном случае чудесное исключение. Так что же, идем заглатывать пирожки?

На кухне их поджидал торжествующий Котеночек. Он сиял и улыбался во весь рот, но Трой показалось, что в его взгляде мелькала тень неудовольствия. Тень стала доминировать над светом, когда за дверью, выходящей во двор, раздались разъяренные вопли. «Прохвост и Щеголь», — подумала Трой.

Паренек в красной клетчатой рубашке проскользнул в кухню со двора и быстро захлопнул за собой дверь, но все успели услышать взрыв кошачьего возмущения.

— Нам очень жаль, — сказал Хилари, — что так вышло с кошечками, Уилфред.

— В жизни и не такое случается, не правда ли, сэр? — загадочно произнес Котеночек, искоса поглядывая на мисс Тоттенхэм. Мальчик, облизывая исцарапанную руку, сердито смотрел в окно.

Пирожки были выложены на роскошном блюде, стоявшем посередине кухонного стола. Трой с облегчением увидела, что они очень маленькие. Хилари предложил по очереди откусывать и загадывать желания.

Позже Трой часто вспоминала, как они все послушно столпились вокруг стола, с легким смущением готовясь исполнить традиционный обряд. То были последние мгновения покоя, пережитые ею в Холбердсе.

— Вы первая, тетушка, — предложил Хилари.

— Загадывать вслух? — спросила миссис Форестер. Хилари торопливо заверил, что о желании необязательно объявлять во всеуслышание.

— Как хотите, — пожала плечами его тетка. Она схватила пирожок и откусила почти половину. Жуя, она не сводила глаз с Крессиды Тоттенхэм. Трой вдруг почувствовала тревогу. «Я знаю, что она загадала, — подумала Трой. — Знаю так точно, словно она проорала свое желание мне в лицо. Она хочет, чтобы помолвка была расторгнута».

Затем наступила очередь Крессиды. Изрядно поломавшись, Крессида откусила малюсенький кусочек и проглотила его, словно горькое лекарство.

— Ты загадала? — с беспокойством спросил полковник Форестер.

— Забыла, — ответила Крессида и вдруг пронзительно завизжала. Из очаровательного ротика полетели крошки теста и фарша.

Мистер Смит неприлично выругался, остальные издали удивленные возгласы. Крессида указывала на окно, выходившее во двор. Две кошки, пятнистая и полосатая, сидели на наружном подоконнике. Стекло слегка искажало их морды. Они в упор смотрели на присутствовавших и то открывали, то закрывали рты в слаженном мяуканье.

— Милая моя, — произнес Хилари, даже не пытаясь скрыть раздражения.

— Мои бедные киски, — протяжно подхватил Котеночек, словно альт, вторивший баритону в пьесе на два голоса.

— Я не выношу кошек! — орала Крессида.

— В таком случае, — невозмутимо заметила миссис Форестер, — тебе не возбраняется вынести себя из кухни.

— Нет, нет, — взмолился полковник. — Нет, Тру. Нет! Боже! Послушай!

Кошки принялись скрести подоконник, производя жуткие звуки. Трой, любившая кошек и находившая их забавными, была почти разочарована, когда Прохвост и Щеголь внезапно прекратили свое занятие, повернулись спиной и, задрав хвосты, исчезли из вида. Тем не менее Крессида все еще зажимала уши руками, кричала и топала ногами, словно отбивая чечетку.

— Все, напробовались пирожков, — сухо произнес мистер Смит.

Но полковник нежно увещевал Крессиду, лепеча нечто маловразумительное о собрате-офицере, чье отвращение к представителям кошачьих странным образом довело его до неряшливости в обмундировании и забвения воинского долга. Повествование было сбивчивым и несвязным, однако Крессида, завороженно глядя на полковника, опустилась на стул и умолкла.

— Ничего страшного! — произнес Хилари с тихим отчаянием в голосе. — Так на ком мы остановились? Ваша очередь! — воззвал он к Трой.

Трой взяла пирожок, и вдруг ее посетило столь сильное и неодолимое желание, что она едва не выкрикнула его во весь голос. «Пусть здесь не случится никакой гадости, — испуганно повторяла она про себя. — Ну пожалуйста». А вслух похвалила поварское искусство Котеночка.

Следующим был полковник Форестер.

— Вы бы очень удивились, — сказал он улыбаясь, — если бы узнали о моем желании. Непременно удивились бы. — Он закрыл глаза и с удовольствием принялся за пирожок. — Восхитительно!

— Каким симпатягой вы иногда бываете! — сказал мистер Смит и с аппетитом, смачно чавкая, съел весь пирожок.

Завершил обряд Хилари. Все поблагодарили Котеночка и вышли из кухни. Крессида сердито буркнула, что собирается принять две таблетки аспирина и отдохнуть до ужина.

— И я не желаю, — добавила она, выразительно глядя на жениха, — чтобы меня беспокоили.

— Никто и не думал тебя беспокоить, радость моя, — отозвался Хилари, а его тетка издала звук, который равно можно было принять как за смех, так и за презрительное фырканье.

— Мы с твоим дядей, — сообщила она Хилари, — как обычно, выйдем на воздух, минут на десять.

— Но… тетушка… уже слишком поздно. На улице темно и, наверное, снег идет.

— Прогуляемся по двору. Ветер, кажется, дует с востока.

— Хорошо, — согласился Хилари. — Дядя Берт, не побеседовать ли нам о делах?

— Всегда пожалуйста, — откликнулся мистер Смит.

Трой хотела взглянуть на свою работу и сказала, что отправится в библиотеку. Все разбрелись кто куда.

Проходя по холлу, а потом по коридору, ведущему в библиотеку, Трой вдруг отметила про себя полнейшую тишину и безупречный комфорт, царившие в Холбердсе и стоившие, видимо, немалых затрат и усилий. Полы были покрыты толстыми коврами. Лампы, развешенные по стенам на изрядном расстоянии друг от друга, испускали приглушенный абажурами свет. Центральное отопление, упрятанное в стены так, что и следов его не было видно, согревало более чем эффективно. Трой казалось, что она идет по обогреваемому туннелю.

Дверь в библиотеку была чуть приоткрыта. Трой повернула ручку, толкнула дверь и сделала два шага. Пальцы все еще сжимали ручку, как вдруг на голову художнице что-то шмякнулось, а по библиотеке поплыл запах скипидара.

Удар оказался несильным, Трой не было больно, и она не испугалась, но оторопела от неожиданности и на мгновение утратила способность соображать. Затем припомнила, что за дверью был выключатель, и зажгла свет.

В библиотеке все было как обычно: тепло, тихо, пахло кожей, горящими поленьями и краской. Портрет покоился на мольберте, рядом стоял рабочий стол с художническим снаряжением.

Но на ковре, у самых ног Трой, валялась жестяная банка, которая обычно использовалась для смешивания краски со скипидаром.

А по лицу Трой сбегали вонючие липкие струйки.

С отвращением коснувшись щеки, Трой поспешила отыскать на столе чистую тряпку и вытереться. Хилари на затененном мольберте вперил в нее загадочный взор.

— В хорошенькую компанию вы меня затащили, веселее некуда, — пробормотала Трой.

Она обернулась к двери. К ее удивлению, дверь оказалась закрыта. Мутный масляно-скипидарный ручеек стекал по красной лакированной поверхности. Неужто дверь сама ходит туда-сюда? Словно в ответ на вопрос, раздался легкий щелчок и дверь приоткрылась на несколько дюймов. Трой вспомнила, что дверь библиотеки могла открываться сама по себе, наверное, замок расшатался, но закрываться сама она не умела. Кто же ей помог?!

Трой переждала немного, собираясь с мыслями. Затем решительно подошла к двери, распахнула ее и едва не закричала — прямо перед ней, лицом к лицу, стоял Мервин.

Его внезапное появление потрясло Трой намного больше, чем удар по голове. Она почувствовала, как в горле зарождается тихий безумный всхлип, словно ей снился кошмар.

— Вам что-нибудь нужно, мадам? — спросил Мервин. Он был пепельно-бледен.

— Это вы закрыли дверь? Только что?

— Нет, мадам.

— Войдите, пожалуйста.

Ей показалось, что он собирался уклониться от приглашения, но все-таки вошел, сделал несколько шагов и остановился у жестяной банки, все еще валявшейся на ковре.

— Она опрокинулась, — сказала Трой.

— Позвольте мне, мадам.

Мервин поднял банку и вернул ее на прежнее место, на стол.

— Взгляните на дверь, — сказала Трой.

— Позвольте мне, мадам.

Она сразу поняла, что он уже видел испачканную дверь. И поняла также, что первый раз он вошел в комнату, когда она вытирала лицо, но потихоньку выбрался обратно, закрыв за собой дверь.

— Банка стояла на двери, — сказала Трой, — и свалилась мне на голову. Ловушка.

— Не очень приятно, — прошептал Мервин.

— Да уж. Ловушка.

— Это не я! — вдруг выпалил Мервин. — Господи, это не я. Господи, да я бы никогда в жизни!

— Я и не думала… в самом деле… при чем тут вы?

— Точно, — согласился Мервин с лихорадочной поспешностью. — Точнее не бывает. Боже, и при чем тут я? Я!

Мервин выхватил носовой платок из кармана, упал на колени и принялся яростно тереть пятно на ворсистом ковре.

— Попробуйте чистым скипидаром, — посоветовала Трои.

Он дико глянул на нее. Трой принесла со скамьи бутылку скипидара.

— Угу. — Мервин снова принялся за работу. На склоненной шее выступили капельки пота. Слуга что-то пробормотал себе под нос.

— Что? — переспросила Трой. — Что вы сказам?

— Он увидит. Он все замечает. Они скажут, это я сделал.

— Кто?

— Все. До одного. Они.

— А теперь протрите водой с мылом и накройте рогожками, — посоветовала Трой, думая совсем о другом. Ковер вокруг мольберта был, по ее просьбе, защищен рогожками, взятыми из кухни.

Мервин поднял голову и уставился на художницу. На его лице застыло испуганное и просительное выражение, как у напроказившего ребенка.

— Вы не выдадите меня? — просипел он. — Мадам? Честно? Не станете гнать волну? Это не я, ей-богу. Я бы никогда. Зачем мне? Я еще умом не тронулся. Это не я.

— Хорошо, хорошо! — почти выкрикнула Трой. — Не надо начинать все сначала. Вы уже сказали, что вы этого не делали, и… я вам верю.

— Храни вас Бог, леди.

— И не надо так расстраиваться… Но если не вы, — нахмурилась Трой, — то кто же?

— А! Это другое дело. Да кто ж его знает?

— Вы знаете!

— Есть у меня одна мыслишка. Подставить меня хотят. Всех нас. Придурок этот, уж простите за выражение.

— Не понимаю, о чем вы. Разве не меня…

— Ради бога, леди! Вас приплели для отвода глаз. А подбираются ко мне. Пошевелите мозгами, леди.

Мервин сел на корточки и обескураженно уставился на Трой. Цвет его лица, напоминавший тесто, из которого Котеночек лепил пирожки, стал меняться: Мервин краснел.

— Прошу прощения, мадам, уж не знаю, что вы теперь обо мне подумаете, — сдержанным тоном произнес он. — Я забылся, разобрало меня.

— Все в порядке, — сказала Трой. — Но я бы хотела услышать объяснение…

Мервин поднялся и попятился к двери, теребя в руках тряпку.

— Ох, мадам, мадам, — взмолился он. — Очень прошу вас, пошевелите мозгами.

И с этими словами был таков.

Вернувшись к себе и смывая скипидар и краску с волос, Трой вдруг припомнила, что Мервин отсидел срок за убийство с использованием ловушки.

3

Если Крессида и потеряла немного в глазах суженого из-за происшествия с кошками, то вечером она постаралась сделать все возможное и невозможное, дабы компенсировать потери и даже отвоевать новые позиции. В гостиную, где все собрались в ожидании ужина, она спустилась последней.

На ней был брючный костюм из золотой ткани, столь облегающий, что казалось, будто саму Крессиду позолотили. Она походила на украшавшие камин итальянские статуэтки — девушек, трубящих победу. Когда она двигалась, костюм переливался, словно Крессиду окунули в расплавленное золото. Невеста Хилари смотрелась как очень ценная и, разумеется, восхитительная безделушка. У жениха перехватило дыхание. Даже миссис Форестер отреагировала негромким хрюканьем, а мистер Смит тихонько и удивленно присвистнул.

— Милая, ты меня просто ошеломила, — сказал полковник, и Трой подумала, что под его словами могли бы подписаться все присутствовавшие, независимо от того, какой смысл каждый по отдельности в них вкладывал. Тем не менее у нее по-прежнему не возникало желания писать Крессиду, и Трой испытывала неловкость под вопросительными взглядами Хилари.

Пили шампанское. Прислуживал Мервин под наблюдением Катберта. Трой старательно избегала смотреть на бывшего рисовальщика вывесок. На нее вдруг накатило чувство отчужденности, словно она была не участник, а сторонний и бесстрастный наблюдатель. Прекрасная комната, располагавшая к отдыху, в меру роскошная, облагороженная истинными произведениями искусства, вдруг утратила свою привлекательность и стала… какой? Стерильной?

— Любопытно, — протянул Хилари, оказавшись рядом с ней, — что означает сие выражение лица? Вопрос, между прочим, дерзкий, и вы, разумеется, можете не отвечать. — И прежде чем Трой успела открыть рот, продолжил: — Крессида очаровательна, вы так не думаете?

— Думаю, но не надо просить меня нарисовать ее.

— Я полагал, что мы договорились.

— Ничего хорошего не получится.

— Откуда вы знаете?

— Портрет не доставит ей никакого удовольствия.

— Или, возможно, слишком большое удовольствие, — предположил Хилари. — Опасного свойства.

Трой сочла за благо оставить тему.

— Что ж, — продолжал собеседник, — пусть все будет так, как должно быть. Я уже чувствую дыхание итальянского мазилы у себя за спиной. Еще шампанского? Ну разумеется. Катберт!

Хилари стоял рядом, подчеркнуто невозмутимый, и наблюдал за своей невестой, но Трой чувствовала, что мысленно он продолжает спор с ней.

За ужином Хилари усадил Крессиду на место хозяйки, и Трой подумала, как блистательно выглядит она во главе стола и с каким наслаждением Хилари, женившись, станет демонстрировать ее на иных приемах, более пышных, нежели нынешнее маленькое и довольно странное сборище. Словно оживший предмет из его богатейшей коллекции. От этой мысли Трой стало не по себе.

Видимо подогретая шампанским, Крессида была более красноречива, чем обычно. Они с Хилари затеяли шутливую перепалку двух влюбленных. Крессида начала поддразнивать жениха по поводу сверхвеликолепия Холбердса и, когда он надулся, подыгрывая ей, добавила:

— Не то чтобы мне это не нравилось, наоборот, я балдею от каждой мелочи. Кровь Тоттенхэмов закипает в моих жилах, будто… — Она умолкла и взглянула на миссис Форестер.

Та сидела сложив руки и, словно судья за кафедрой, пристально и сурово разглядывала Крессиду.

— А, ладно, — отмахнулась та. — Я обожаю все это.

Полковник Форестер вдруг провел по лицу старческой, со вздутыми венами, рукой.

— Дорогая! — воскликнул Хилари и поднял тост за Крессиду.

Мистер Берт Смит тоже немного размяк от шампанского. Они заговорили с Хилари о делах, и Трой подумала, что мистер Смит и в самом деле очень умен, а не только кажется таковым. Вовсе не удивительно, что он добился таких высот в бизнесе. И очень вероятно, что в автомобиле «Билл-Тасман и Смит» — так, кажется, называлась их фирма — он выступает в роли двигателя, а Хилари — изящного кузова и отделки.

Полковник Форестер с детским любопытством прислушивался к разговору сильных мира сего. Он сидел рядом с Трой, с самого начала предложив «стать ее кавалером», что Трой нашла очень трогательным.

— Вы понимаете, о чем они говорят? — спросил полковник заговорщицким тоном. Слуховой аппарат был при нем.

— Не очень. В бизнесе я полная идиотка, — пробормотала Трой, чем привела полковника в неописуемый восторг.

— И я тоже! Знаете ли? Я тоже! Но мы должны притворяться, что понимаем, не так ли?

— Я даже не пытаюсь. Отключаюсь сразу.

— Но они такие умные. Какая работа мысли, знаете ли! — прошептал полковник, изумленно поднимая брови. — Потрясающе! У-у! Вы не согласны?

Трой кивнула, и полковник, хитро поглядывая на нее, прикусил губу и пожал плечами.

— Мы не должны показывать, что ничего не смыслим, — сказал он.

«Вот так он, наверное, разговаривал с благовоспитанными барышнями, когда ходил в лейтенантах полсотни лет тому назад, — подумала Трой. — Веселый и разудалый кружился под «Вальс судьбы» и украдкой проскальзывал в оранжерею для трепетных объяснений. Наставницы девиц наверняка считали его достойной партией. А не на полковом ли балу, на балконе, сделал он предложение тете Трах? Но какой, черт побери, была тетя Трах в юные годы? — спросила себя Трой и не смогла ответить. — Неужели вертихвосткой? Или скорее безупречной девицей? А может быть, милой резвушкой?»

— …вот я и сказал ему: «Помилосердствуй, приятель. Что б ты ни болтал, меня на мякине не проведешь! Редкая и достойная коллекция! Как же! Расскажи своему дедушке. Куча сгнившего барахла, вот что такое твоя коллекция!»

— Не сомневаюсь, вы были правы, дядя Берт, — подытожил Хилари, закрывая тему и поворачиваясь к своей тетке. — Что за прелестная бомбочка на вас, дорогая тетушка. Кажется, я ее раньше не видел.

— Серебряная свадьба, — ответила миссис Форестер. — Подарок твоего дяди. Я не часто ее достаю.

Речь шла о крупной бриллиантовой брошке, довольно небрежно приколотой к черному кардигану, надетому поверх коричневого атласного платья. На шее миссис Форестер болталась нитка жемчуга, а на пальцах прибавилось перстней.

Мистер Смит, позабыв на время об управлении финансами, уставился на миссис Форестер.

— Все на себя нацепили? — спросил он. — Красота! А скажите-ка, вы по-прежнему таскаете за собой ваши пожитки? Правду говорят? В консервной банке, да?

— Не при слугах, — ответила по-французски миссис Форестер.

— Думаете, у них ушки на макушке?

— Нет, честное слово, тетя Тру, — вмешался Хилари, бросив встревоженный взгляд на Катберта, стоявшего у буфета спиной к столу.

— Хилари, — позвала Крессида, — я как раз вспомнила.

— О чем, радость моя? — с опаской спросил Хилари.

— Да так, ерунда. Я просто хотела узнать о завтрашнем дне. Праздник. Елка. Соберемся в гостиной, да? Как все будет происходить? Ну ты знаешь, постановка, режиссура и все такое.

Впервые на памяти Трой Крессида по-хозяйски заинтересовалась положением дел в Холбердсе, чем чрезвычайно обрадовала Хилари. Он пустился в длинные объяснения. Бубенчики, магнитофонная запись, появление через стеклянную дверь полковника Форестера в облачении Друида. Ветвь для поцелуев. Елка. Порядок проведения церемонии. Полковник Форестер слушал племянника с живейшим удовольствием.

Обсуждение предстоящего праздника затянулось до конца ужина. Крессида, продолжавшая с немалым апломбом играть роль хозяйки, вывела дам из-за стола, сумев опередить миссис Форестер. Пока та готовилась встать, Крессида склонилась к ней и произнесла с обворожительной улыбкой:

— Не пора ли нам, тетя Тру?

Трой заподозрила, что она впервые столь ласково обратилась к своей будущей родственнице. Миссис Форестер была явно ошарашена.

— Я и сама собиралась, — пробормотала она, торопливо поднялась и двинулась к выходу. Ее муж вскочил из-за стола и распахнул для дам двери.

— Мы не засидимся за портвейном, — сообщил он, переводя взгляд с жены на Трой. — Хилари сказал, что еще многое надо сделать. Елку, ветвь для поцелуев и прочее. Обожаю предпраздничную суету, а вы? — спросил он Трой.

Войдя в гостиную, дамы застали там Винсента, Найджела и румяного как яблочко мальчика с кухни. Они как раз втаскивали через застекленную дверь стройную рождественскую елку, припорошенную снегом. Дерево воткнули в зеленую бочку и водрузили на тележку с колесиками, скользившими по самодельным рельсам-дощечкам. В дальнем углу комнаты великолепный ковер был застелен зеленой парусиной, туда и вкатили елку, поставив строго по центру.

Вместе с елкой в комнату ворвалось дыхание зимы. Крессида громко выразила протест. Слуга закрыли дверь и удалились, оставив рядом с елкой стремянку и большущую коробку с украшениями.

На огромную люстру кто-то — возможно, Найджел — подвесил традиционную ветвь для поцелуев — сооружение в виде колокола из омелы и остролиста, утыканное пунцовыми свечками. К нему также прицепили пунцовые яблоки, болтавшиеся на мишуре. Комната наполнилась густым смолистым ароматом.

Трой обожала рождественские торжества не меньше полковника Форестера. Она подумала, что вечер был бы спасен, если бы они скоротали его за совместными приготовлениями к празднику. Миссис Форестер с благожелательной строгостью оглядела елку и объявила, что с ней все в порядке.

— Тут есть рождественские ясли, — сказала она. — Я позаботилась, чтобы они были. Купила их, когда Хилари был еще нечестивцем семи лет от роду. Он и сейчас нечестивец, но вытаскивает ясли, чтобы сделать мне приятное. Хотя как он умудряется совмещать их с языческой бородой Рода и этим безобразием на люстре, одному ему ведомо. Правда, завтра будет служба. В пол-одиннадцатого в часовне. Он говорил вам?

— Нет, — ответила Трой. — Я даже не знала о существовании часовни.

— Она в западном крыле. Служить будет тюремный пастор. По ортодоксальному англиканскому обряду, как любит Хилари. Вы находите его красивым?

— Нет. Но портретогеничным.

— Ха, — отозвалась миссис Форестер.

Вошел Мервин с кофе и ликерами. Обслуживая Трой, он глянул на нее с такой собачьей преданностью, что художницу покоробило.

Крессида, похоже, оставила замашки хозяйки дома за дверьми столовой. Она стояла у камина, облокотившись стройной рукой о массивную раму и покачивая золотистой туфелькой на ноге. С трудом дождавшись, пока Мервин выйдет, Крессида сказала:

— От этого человека у меня мурашки по коже.

— Неужели, — откликнулась миссис Форестер.

— Он такой склизкий, впрочем, как и все остальные, если уж на то пошло. О да, я знаю о идеях Хилли и могу вас уверить, что такой способ решить проблему со слугами ничем не хуже других. То есть если мы собираемся жить в Холбердсе и все такое, то без каких-то людей нам не обойтись. Лично я предпочла бы греков, понимаете, или кого-нибудь в этом роде.

— Значит, ты не разделяешь взглядов Хилари на одноразовых убийц? — спросила миссис Форестер.

— О, я знаю, он страшно носится со всем этим, — ответила Крессида, поигрывая туфелькой. — Но если уж говорить начистоту, стильная жизнь — вот что по-настоящему заводит Хилари. Меня тоже, понимаете?

Несколько секунд миссис Форестер внимательно смотрела на Крессиду, а затем демонстративно, всем туловищем, повернулась к Трой.

— А как вы устроили свой дом? — спросила она.

— Как могли. Мой муж полицейский, и его распорядок дня может из самой добропорядочной домохозяйки сделать психопатку.

— Полицейский? — воскликнула Крессида и добавила: — Ах да, я забыла. Хилари говорил мне. Но он какой-то безумно высокопоставленный и знаменитый, ведь так?

Поскольку ответить на подобный вопрос, как правило, нечего, Трой и не стала отвечать.

— Не заняться ли нам елкой? — спросила она миссис Форестер.

— Без Хилари нельзя. Он обязательно должен командовать. Вам пора бы уже знать.

— Не слишком шикарный праздник, правда? — наморщила носик Крессида. — Тюремный босс, понимаете ли, тюремный врач, охранники, капеллан. Не говоря уж о тюремных детишках. Ох, я забыла, еще толпа чумных соседей, все такие провинциальные и ни одного моложе семидесяти. Повеселимся на полную катушку. Под звон бубенцов.

— Мне семьдесят, а моему мужу семьдесят три, — заметила миссис Форестер.

— Ну вот, всегда я так, — сокрушенно всплеснула руками Крессида. — Хамлю, понимаете ли. — Она рассмеялась и вдруг опустилась на колени перед миссис Форестер, откинув назад гриву великолепных волос и сложив руки в молитвенном жесте. — Я не настолько безнадежно испорчена, больше прикидываюсь, — призналась она. — Вы оба относились ко мне просто фантастически. Всегда. И я благодарна. Хилари придется драть меня как Сидорову козу. Понимаете? Регулярно. И тогда я буду вести себя выше крыши. Тетя Тру, лапуленька, простите меня.

«Тетя Трах не Медуза Горгона, ей не обратить в камень эту чаровницу», — подумала Трой.

И точно, уголки рта миссис Форестер дрогнули в улыбке.

— Полагаю, ты не хуже, чем другие в твоем поколении, — мягко произнесла она. — Ты умна и откровенна, что есть, то есть.

— Умна как дьявол и откровенно красива, да? Как вы думаете, тетя Тру, я украшу собой дом Хилари?

— О, смотреться ты будешь очень прилично, — сказала миссис Форестер. — Никаких сомнений. Хорошо бы ты и вела себя так же.

— Вести себя прилично… — задумчиво произнесла Крессида и умолкла. В камине потрескивал огонь. Откуда-то сверху потянуло сквозняком, и ветвь для поцелуев немного повернулась вокруг шнура. Из столовой послышался приглушенный толстыми стенами смех Хилари. В голосе и взгляде Крессида вдруг произошла разительная перемена.

— Вы бы назвали меня «порочной женщиной», тетя Гертруда? — спросила она.

— О чем ты говоришь, дитя мое? Что случилось?

— Да вот случилось. Взгляните. — Крессида открыла золотистую сумочку и вынула сложенный листок бумаги. — Я нашла это под моей дверью, когда поднялась, чтобы переодеться. Берегла для Хилари, но вы обе тоже можете посмотреть. Пожалуйста, прошу вас. Откройте и прочитайте. Обе.

Миссис Форестер в упор глянула на Крессиду, нахмурилась и развернула бумажку. Она держала ее на значительном расстоянии от глаз, и Трой могла отлично видеть огромные печатные буквы.

БЕРЕГИСЬ ПОРОЧНАЯ ЖЕНЩИНА

ПОЗОР РАСПУТНИЦЕ

ОН НЕ ПОТЕРПИТ ТЕБЯ В ЭТОМ ДОМЕ

— Что за белиберда? Где ты это взяла?

— Я же сказала, под моей дверью.

Миссис Форестер сделала резкое движение, видимо намереваясь смять бумажку, но Крессида проворно остановила ее.

— Нет, не надо, — сказала она. — Я хочу показать ее Хилари. И я очень надеюсь, что он изменит мнение об этом мерзком Найджеле.

4

Когда хозяину дома показали бумажку, что случилось сразу же, как мужчины вошли в гостиную, он как-то странно затих. Довольно долго Хилари стоял, разглядывая листок бумаги, хмурясь и не говоря ни слова. Мистер Смит подошел к нему, взглянул на записку и тихонько, протяжно свистнул. Полковник Форестер перевел вопросительный взгляд с Хилари на жену, та в ответ покачала головой. Тогда полковник отвернулся и принялся любоваться елкой и ветвью для поцелуев.

— Ну же, мальчик мой, — сказала миссис Форестер. — Что ты об этом думаешь?

— Не знаю, тетя Трах. Но определенно не то, что от меня ожидают.

— Что бы кто ни думал, — вмешалась Крессида, — в любом случае не очень приятно найти у себя в спальне такое.

Хилари разразился примирительной речью. Говорил он мягко, тщательно подбирая слова и обходя острые моменты. Конечно, случилась отвратительная, глупая вещь, но Крессиде вовсе не стоит беспокоиться. Она должна выкинуть эту записку из головы, и все.

— Смотри, — воскликнул Хилари. — Прочь, вылетай в трубу, маленький уродец! — И он бросил бумажку в огонь. Она почернела, нелепая надпись начала бледнеть, на мгновение огромные буквы стали еще четче и даже как будто больше, и тут же бумага обратилась в прах и смешалась с пеплом. — Прочь! Прочь! Прочь! — как дикарь распевал Хилари, размахивая руками.

— Не надо было этого делать, — упрекнула Крессида. — Понимаешь, мы должны были сохранить ее.

— Точно, — подхватил мистер Смит. — Там отпечатки пальцев.

Знакомый термин заставил Трой вздрогнуть. Мистер Смит усмехнулся, глядя на нее.

— Правильно я выразился? — спросил он. — То, что ваш благоверный называет стандартной процедурой. Отпечатки пальцев. Надо было сохранить ее, Илли!

— Надеюсь, дядя Берт, мне будет позволено уладить этот нелепый и незначительный инцидент так, как я считаю нужным.

— Молчу, молчу, молчу.

— Крессида, дорогая, я совершенно уверен, что просто-напросто какой-то идиот решил тебя разыграть. Терпеть не могу розыгрыши! — торопливо продолжал Хилари, стараясь держаться как ни в чем не бывало. Он обернулся к Трой. — А вы?

— Когда они такие несмешные. Если это, конечно, розыгрыш.

— Чему я ни секунды не верю, — встряла Крессида. — Ничего себе шуточки! Да это намеренное оскорбление. Или того хуже. Разве не так? — воззвала она к миссис Форестер.

— У меня нет ни малейшего представления о том, что бы это могло быть. А ты что скажешь, Род? Я говорю…

Она резко умолкла. Ее муж находился в дальнем конце комнаты и в данный момент мерил шагами расстояние от застекленной двери до елки.

— Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… Ровно пятнадцать шагов, — объявил он. — Мне придется сделать пятнадцать шагов. А кто закроет за мной дверь? Тут важна каждая мелочь.

— Честное слово, Хилли, милый, понимаешь, нельзя просто плюнуть и забыть, словно это ерунда какая-то. Ты же сам говорил, что Найджел всегда называл свою жертву «порочной женщиной». Козе понятно, что он заимел на меня зуб, и мне страшно. Понимаешь, страшно.

— Но тебе нечего бояться, — возразил Хилари. — Обещаю тебе, детка, ничего страшного с тобой не случится. Нынешние обстоятельства совершенно иные…

— Надеюсь, учитывая, что та была шлюхой.

— …и конечно, я выясню, кто за этим стоит. Полная нелепица. Я ткну носом…

— Никого и ни во что носом тебе не ткнуть. Ты сжег записку.

— Найджел полностью выздоровел.

— Эй, — вмешался мистер Смит. — А что, если кто-нибудь из них хочет его уесть? Лишить хозяйского доверия? Подставить? По злобе?

— Но они отлично ладят друг с другом.

— Но не с полковничьим парнем. Только не с Молтом. Бьюсь об заклад, там любовью и не пахнет. Видел я, как они смотрят на него. А он на них.

— Чушь, Смит, — постановила миссис Форестер. — Сами не знаете, что говорите. Молт служит у нас уже двадцать лет.

— Ну и что с того?

— О боже! — громко воскликнула Крессида и упала в кресло.

— …и кто будет читать имена по списку? — размышлял полковник. — Я не могу надеть очки. В них я буду выглядеть глупо.

— Род!

— Что, Тру?

— Подойди сюда. Я сказала, подойди сюда.

— Зачем? Я обдумываю детали.

— Ты можешь переволноваться. Подойди сюда. Речь идет о Молте. Я сказала…

— Ты перебила ход моих мыслей, Тру, — почти сердито попенял жене полковник. — Что такое с Молтом?

И словно в пьесе с хорошо просчитанными неожиданностями, за дверью послышался шорох, затем дверь отворилась и в комнату вошел Молт собственной персоной, неся в руках поднос.

— Прошу прощения, сэр, — обратился он к Хилари, — но я подумал, что, может быть, дело срочное, сэр. Касается полковника, сэр.

— О чем вы, Молт? — раздраженным тоном спросил полковник.

Молт с подносом в руках двинулся к своему хозяину. На подносе лежал конверт, на котором печатными буквами было выведено: ПОЛКОВНИКУ ФОРЕСТЕРУ.

— Я нашел его на полу в вашей комнате, сэр. У двери, сэр. Я подумал, может быть, что-то срочное, — повторил Молт.

Глава 3

Счастливого рождества!

1

Полковник Форестер развернул послание — и сцена повторилась: полковник, как и его племянник совсем недавно, замер. Несколько секунд он стоял неподвижно, с ничего не выражающим лицом. Затем заметно порозовел и обратился к Хилари:

— Сынок, можно с тобой поговорить? — У старика слегка дрожали руки.

— Да, конечно… — начал Хилари, но его тетка громко перебила: «Нет!»

— Тру, уж позволь мне…

— Нет. Если и ты стал «объектом», — сказала она, — я хочу знать, в чем дело. Я сказала…

— Я слышал. Нет, Тру. Нет, дорогая. Это неприлично.

— Чушь. Род, я настаиваю… — Она резко замолчала, а потом совершенно иным тоном произнесла: — Сядь, Род. Хилари!

Хилари быстро подошел к дяде. Вдвоем они усадили его в ближайшее кресло. Миссис Форестер сунула руку в карман пиджака полковника и вытащила маленький пузырек.

— Бренди, — приказала она, и Хилари метнулся к подносу, оставленному Мервином на столике.

— Мотор у него, бывает, барахлит, — пояснил мистер Смит для Трой.

Он прошел в дальний конец комнаты и открыл окно. В гостиную ворвалось дыхание зимы, иголки на елке дрогнули, ветвь для поцелуев начала тихонько кружиться.

Полковник Форестер сидел закрыв глаза и часто дышал.

— Я отлично себя чувствую, — прошептал он. — Не надо поднимать шума.

— Никто и не поднимает шума, — сказала его жена. — Можете закрыть окно, Смит, будьте любезны.

Крессида, на которую напал продолжительный и очень явственный приступ дрожи, пробормотала, обращаясь к Трой: «И на том спасибо». Трой ее проигнорировала.

— Уже лучше, — произнес полковник, не открывая глаз. Хилари и миссис Форестер отступили на несколько шагов от кресла.

Мизансцена надолго запечатлелась в памяти Трой — памяти художницы: старик с закрытыми глазами и прерывистым дыханием, элегантный Хилари в сливовом бархатном пиджаке и с встревоженным выражением лица, эффектно раскинувшаяся в золоченом кресле Крессида с недовольной миной, миссис Форестер, наблюдавшая, сложив руки, с расстояния полутора шагов за мужем, и старичок-простачок в изысканной домашней куртке, прогуливающийся вокруг елки.

Пышность обстановки и по старинке сдержанные позы персонажей, никогда не забывающих о приличиях, казалось, сошли с полотна какого-нибудь художника прошлого века, Орчардсона, например, или даже достопочтенного Джона Колье. За названием тоже далеко ходить не надо было. «Письмо». Оно лежало там, где его обронил полковник, на ковре, точно посередине, и составляло центр композиции.

И словно для того, чтобы придать окончательную законченность этому безнадежно устаревшему сюжету, мистер Смит замер на месте, а миссис Форестер, Хилари и Крессида повернули головы и посмотрели туда, куда смотрел он, — на белый конверт на ковре.

И тут живая картина рассыпалась. Полковник открыл глаза. Миссис Форестер сделала несколько шагов и подняла письмо.

— Тетя Трах!.. — протестующе начал Хилари, но взгляд тетки заставил его умолкнуть.

Письмо упало текстом вниз. Миссис Форестер перевернула листок, прочла и — как жалко выглядят старики в таких случаях! — покраснела до корней волос.

— Тетя Трах?..

Рот миссис Форестер захлопнулся, как капкан, и лицо приобрело странное выражение. «Гнев? — подумала Трой. — Да, конечно, гнев, но и что-то еще. Неужто затаенная радость?»

Миссис Форестер, не говоря ни слова, протянула письмо племяннику.

Пока Хилари читал, брови его медленно ползли вверх. Он открыл рот, закрыл, перечел послание и вдруг, к великому изумлению Трой, издал сдавленный звук и прикрыл рот рукой. Вытаращив глаза, он уставился на свою тетку, с явным усилием сохраняя сдержанность.

— Это… — голос его подрагивал, — нет… я хочу сказать… полнейший абсурд. Моя дорогая тетя Трах!

— Не называй меня так! — заорала тетушка.

— Простите, мне очень жаль. Но я всегда вас… Ох, да! Понимаю.

— Род, тебе лучше?

— Со мной все в порядке, спасибо, Тру. Занесло немножко, бывает. Но… это тут ни при чем, уверяю тебя. Хилли совершенно прав, дорогая. Полнейший абсурд. Конечно, я страшно возмущен из-за тебя, но, знаешь, это просто глупо.

— Я не знаю. Возмутительно? Да. Глупо? Нет. Этого человека следует высечь.

— Конечно, ты права. Но я не слишком горазд сечь, Тру, ты знаешь, и в любом случае, неизвестно, кого пороть.

— Надеюсь, скоро выяснится кого.

— Разумеется, но это уже другой разговор. Нам с Хилли нужно обстоятельно побеседовать.

— Все, что тебе нужно, — лечь в постель.

— Что ж… возможно. Завтра я хочу быть в отличной форме. Но… мы ведь собирались наряжать елку, а как же без меня?

— Не валяй дурака, Род. Я вызову Молта. Он и Хилари помогут…

— Не хочу ни Хилари, ни Молта. В них нет нужды. Если желаешь, я задом наперед поднимусь по лестнице. Не начинай, Тру. — Полковник Форестер медленно поднялся и отвесил легкий поклон Трой. — Прошу простить, я вел себя как последний зануда.

— Вы никогда не бываете занудой.

— Какая вы милая. Спокойной ночи. Спокойной ночи, Крессида, дорогая. Спокойной ночи, Берт. Ты готова, Тру?

«Все-таки он в доме хозяин», — подумала Трой, провожая взглядом полковника и его жену, удалявшихся под руку. Хилари последовал за ними.

— Ну прямо как в кино, — заметил мистер Смит.

Крессида вылезла из кресла.

— Все просто двинулись на Форестерах, — пожаловалась она, — и никто не вспоминает, что оскорбили меня. Нам не позволили узнать, в чем дело. Ну понимаете, что было написано в той записке. Вряд ли тетю Тру обозвали «порочной женщиной», такое невозможно. Или возможно?

— Нет, — ответил мистер Смит, — у проекта никаких шансов выжить на рынке.

— Я иду спать. — Крессида лениво поволоклась к двери. — Мне надо переговорить с Хилари. Думаю, встречу его наверху. Спокойной ночи, миссис Аллейн.

— А как же елка? Не станем наряжать?

— Хилари нарядит, когда вернется. В конце концов, сейчас еще не поздно. Спокойной ночи, мистер Смит.

— Бай-бай, красавица, — отозвался старик. — Не о чем беспокоиться. Мало ли чего бывает, нам-то что за дело, правда?

— Мне есть дело, понимаете? — возразила Крессида и вышла.

— Великолепна! — заметил мистер Смит и налил себе выпить. — Могу я предложить вам что-нибудь, миссис А.?

— Не сейчас, спасибо. Вы думаете, что все это не более чем возмутительный розыгрыш?

— А, поговорить неймется. Что я думаю? Не сказать, чтоб это был обычный розыгрыш, но в некотором роде… — Он умолк и в упор уставился на Трой своими проницательными глазками. — А что это вас так разобрало? — Ну, я…

— Ага! Вас тоже почтили вниманием, да?

— Записок я не получала.

— Тогда что же?

— Ничего особенного, — сказала Трой, помня об обещании, данном Мервину, и желая, чтобы мистер Смит был менее проницательным.

— Не хотите болтать? — усмехнулся он. — Дело ваше, конечно, но если б я был на вашем месте, то рассказал бы Хилари. Ну ладно. Я порядком утомился сегодня и не прочь соснуть часок-другой. — Он отхлебнул из бокала. — Отличная штука, но впереди меня ждет кое-что получше.

— Правда?

— Мой коктейль на ночь. Знаете какой? Ячменная вода. Ей-богу. Ячменная вода с лимоном. Всю жизнь принимаю ее на ночь. Пойло как раз по мне и полезно для здоровья. Илли велел этому ходячему привидению смешать коктейль в нужной пропорции.

— Вы имеете в виду Найджела?

— Точно. Бледнолицее чудище.

— Каково ваше мнение о здешнем антураже, мистер Смит?

— Чего-чего?

— Об обстановке здесь, в Холбердсе.

— А, понял. Да как сказать, непривычно. С какой стороны ни посмотри, а все равно чудно. Но ведь Илли тоже в некотором роде чудак. Ему нравится. И заметьте, если бы он запустил в дом банду воров и фальшивомонетчиков, или сутенеров с жуликами, или еще кого того же пошиба, я бы не спустил ему. Но убийцы, если они убили разок, по случаю, — дело другое.

— Мой муж согласен с вами.

— А уж кому знать, как не ему, правда? Хотя Альф Молт не согласится с таким приговором. Отнюдь.

— Думаете, он не доверяет здешней прислуге?

— На дух не выносит, если вы простите мне такой оборот речи. Он из той породы людей, что любит, чтобы все делалось очень, очень правильно и пристойно. Уж так он устроен, наш Альф Молт, денщик, суперсноб. Я-то знаю. По родителю своему сужу. Может, он и не достиг высот Молта, но был слеплен из того же теста. «Отбросы общества», так он их называет. По своей воле он бы и близко к таким не подошел, но полковник для него все равно что Господь Всемогущий. По крайней мере, он разницы не видит.

Мистер Смит поставил пустой бокал, вытер рот рукой и подмигнул.

— Отличная штука, — удовлетворенно крякнул он. — Почему бы вам не навестить меня? Пусть Илли вас привезет. У меня есть парочка работ, которые вас могут заинтересовать. Старыми мастерами мы тоже помаленьку промышляем. Как только увижу что-нибудь, что мне приглянется, тут же покупаю. Что вы думаете о Блейке?

— О котором Блейке?

— О том, что «Тигра» сварганил.

— Великолепен.

— У меня есть его рисунок.

— Неужели?!

— Приезжайте и поохайте.

— С удовольствием, — согласилась Трой. — Спасибо.

Вошел Хилари, рассыпаясь в извинениях.

— Что вы, наверное, подумали обо мне! — воскликнул он. — Одна пакость за другой. Можете себе представить, как я удручен.

— Что еще приключилось? — спросил мистер Смит.

— Больше ничего, честное слово, кроме того, что Крессида страшно расстроена.

— Какая жалость. Но она уже приходит в себя, как я вижу.

— Что вы видите?

— Хорошо хоть в наши времена дамы не требуют скреплять клятву кровью. Но все равно, лучше стереть это алое клеймо.

— Какой вы все-таки жуткий старикан, дядя Берт! — Хилари вовсе не обиделся, но покраснел и вытер щеку Платком.

— Я отправляюсь на мое холостяцкое ложе. Если найду под дверью мерзкое послание, заору диким голосом. Спокойной ночи всем.

Они слышали, как довольный старик, насвистывая, поднялся по ступенькам.

— Неужто и вы тоже покинете меня? — обратился Хилари к Трой. — Пожалуйста, не надо, а то я подумаю, что вы обиделись.

— В таком случае я остаюсь.

— Как вы божественно невозмутимы. Это ужасно успокаивает. Выпьете чего-нибудь? Нет? А я выпью, мне необходимо. — Наливая себе, он спросил: — Вам до смерти хочется знать, что было написано в письме дяде Прыгу?

— Признаюсь, до смерти.

— Ничего особенно страшного.

— Не сомневаюсь, потому что вы едва удержались от смеха.

— А вы наблюдательная. Так вот, в записке коротко сообщалось, что дядя Прыг «раганосец», так и было написано, через два «а». Меня развеселила мысль о том, что тетя Трах, дожив до седых волос, наконец-то оправдала свое прозвище и в этом смысле. И с кем же она изменяет дяде? С Молтом, что ли?

— Неудивительно, что она рассвирепела.

— Голубушка, ничего подобного. В глубине души она была рада-радешенька. Вы не заметили, как резко она оборвала дядю, когда тот назвал записку глупой?

— Я не верю вам. — Трой хихикнула.

— А зря, уж я-то знаю. Конечно, она была бы в восторге, если б дядя Прыг схватился за плеть. Правда, я никогда не понимал, как порка практически осуществляется. Всегда легко сбежать и оставить мстителя размахивать плеткой по воздуху на манер циркового дрессировщика.

— Думаю, надо брать не плетку, а нечто вроде жокейского стека, а закончив, с треском разломать стек и презрительно швырнуть обломки в лицо жертве.

— По опыту судите?

— Я лишь домысливаю.

— Впрочем, мне сейчас не до шуток. Моя обожаемая Крессида огорчена и очень сердита. Видите ли, ей никогда не нравилась прислуга. Она готова была смириться, потому что они неплохо справляются со своими обязанностями. Но, к несчастью, до нее дошел слух о том, что люди недавно умершего греческого миллионера жаждут выехать в Англию, опасаясь «черных полковников». И теперь она убеждена, что записку написал Найджел, и настаивает на замене слуг.

— А вы думаете, что писал не Найджел?

— Нет. Не думаю, что он такой болван.

— Но если… Простите, но вы же сами говорили, что он сидел в сумасшедшем доме, в Бродмуре.

— Он здоров, как мы с вами. Полностью излечился. О, я знаю, записка, найденная Крессидой, написана в его стиле, но, полагаю, нас хотят сбить с толку.

— Вы так думаете?

— Да. Что касается послания дяде Прыгу, то оно состряпано в духе Катберта. Вы помните, Катберт зарезал красавчика коммивояжера, который был чересчур ласков с его женой. Похоже, Катберта сильно задело прозвище «рогоносец». Словечко то и дело всплывало в его показаниях.

— Как он его пишет?

— Понятия не имею.

— Какова же ваша трактовка?

— Крайне сомнительно, что Катберту и Найджелу вдруг независимо друг от друга пришла в голову идея написать подметные письма на одинаковой бумаге (она взята из библиотеки) и одинаковыми печатными буквами. Такое предположение не выдерживает критики.

«Плюс внезапно взбесившийся Мервин, — подумала Трой, — который в то же самое время устанавливает ловушку».

— Также маловероятно, — продолжал Хилари, — что кто-то из слуг написал записки, дабы очернить тех двоих. Они отлично ладят друг с другом. Все.

— Кто же тогда?

— А кто у нас остался? Я их не писал, вы, полагаю, тоже.

— Нет, не писала.

— Нет. Значит, мы зашли в тупик. Прыга, Трах, Крессиду, дядю Берта подозревать абсурдно.

— А Молта?

— Боже, — произнес Хилари. — Любимчик дяди Берта! Я забыл о нем. Итак, у нас есть еще Молт. Молт.

— Мистер Смит, кажется, считает…

— О, я догадываюсь. — Хилари явно испытывал неловкость. Он принялся шагать по комнате, словно раздумывая, что сказать. — Дядя Берт, — произнес он наконец, — курьезная личность. Он далеко не так прост, как кажется. Отнюдь.

— Разве?

— К примеру, он обожает разыгрывать из себя этакого прожженного малого, уроженца Ист-Энда, «человека из народа». Он и вправду вышел из низов, начинал старьевщиком на таратайке. Но теперь лишь играет в простонародность и, когда требуется, преспокойно выходит из роли, совершенно преображаясь. Видели бы вы его за столом переговоров. Он высказывается и ведет себя не менее цивилизованно, чем все остальные, а может быть, даже и более.

— Любопытно.

— Да. К тому же у него очень особенное чувство юмора, у нашего дяди Берта.

— Сильно смахивает на черный юмор.

— Он вполне мог бы быть автором этого жанра. Вместе с тем, — продолжал Хилари, — дядя Берт весьма проницательно судит о людях, и я… я не могу этого отрицать, однако… — Фраза осталась неоконченной. — Наряжу-ка я елку, — решил Хилари. — Успокаивает нервы.

Он открыл коробку, стоявшую рядом с елкой.

Мистер Смит оставил двойные двери гостиной, ведущие в большой холл, слегка приоткрытыми, и теперь из холла раздавался странный шум. Кто-то спотыкаясь бежал вниз по ступенькам, издавая причудливые звуки. Вот неизвестный поскользнулся, выругался, а затем затопал по холлу. Двери распахнулись, и в гостиную ввалился мистер Смит — он являл собой жалкое зрелище.

Одет он был в пижаму и пестрый халат. Одна нога была босая, другая обута в тапок. Редкие волосы растрепались, глаза едва не вылезали из орбит, а изо рта клочьями выступала пена.

Дядя Берт метался и жестикулировал, пытаясь заговорить.

— Отравили! — наконец выдавил он. — Меня отравили.

Переливающийся всеми цветами радуги пузырь оторвался от его губ и полетел к елке. Там он повисел немного, словно украшение, и, наткнувшись на ветку, лопнул.

2

— Мыло, — определил Хилари. — Это мыло, дядя Берт. Успокойтесь, ради бога, и пойдите прополощите рот. Туалетная комната здесь, рядом, прошу вас.

Мистер Смит незамедлительно бросился умываться.

— Не пойти ли вам с ним? — предложила Трой.

— Чем дальше, тем глупее! Какая отвратительная безвкусица! Однако, пожалуй, пойду.

Хилари удалился. Прошло довольно много времени, и Трой наконец услышала, как они пересекли холл и стали подниматься по лестнице. Вскоре Хилари вернулся, выглядел он глубоко обескураженным.

— В ячменной воде, — сказал он. — Сильнейший раствор мыла. Проклятье. Ему было ужасно плохо. Теперь все ясно.

— Ясно?..

— Нас пытаются самым возмутительным образом разыграть. Нет, это уж чересчур! А в кармане пижамной куртки лежала еще одна гнусная записка: «Почем нынче мышьяк?» Он мог умереть со страху.

— Как он все-таки?

— Вял, но приходит в себя и потихоньку начинает свирепеть.

— Его можно понять.

— Кто-то за это ответит, — пригрозил Хилари.

— Надеюсь, не новенький мальчик с кухни?

— Вряд ли, он ничего не знает об их прошлом. Тот, кто это делает, знает и о «порочной женщине» Найджела, и о промашке Винсента с мышьяковым раствором, уничтожающим сорняки, и о том, как Катберт побывал рогоносцем.

— И о ловушке Мервина, — нечаянно вырвалось у Трой.

Хилари уставился на нее.

— Уж не хотите ли вы сказать… И вас тоже?!

— Я обещала никому не рассказывать. Задумалась о том, что происходит, и, наверное, забылась… Ну хорошо, было дело. Но я уверена, что Мервин не имеет к происшедшему никакого отношения. И больше меня ни о чем не спрашивайте.

На некоторое время Хилари застыл в молчании. Затем, встрепенувшись, начал доставать елочные украшения из коробки.

— Я намерен игнорировать всю эту пакость, — сказал он. — Я намерен предаться барственной бездеятельности. Кто-то хочет, чтобы я устроил громкий скандал. Не дождется. Я не собираюсь расстраивать моих слуг и не позволю испортить мне Рождество. Кто бы он ни был, пусть подавится своей изобретательностью. Поверите ли, сейчас только без десяти одиннадцать. Давайте нарядим елку.

И они принялись за работу. Хилари решил выдержать елочный наряд в золотистой гамме. Они повесили золотые шары, на нижние ветви — самые большие, и по мере приближения к вершине шары постепенно уменьшались в размере. Увенчал дерево золотой ангел. С веток свисала золотистая мишура, в глубине поблескивали золотые звезды, свечки тоже были позолоченными. Елка выглядела совершенно сказочно.

— Я и фигурки у рождественских яслей позолотил, — похвастался Хилари. — Надеюсь, тетя Трах не станет возражать. А какое будет зрелище, когда свечи зажгут!

— Как насчет подарков? Полагаю, без них не обойдется?

— Детские подарки в золотых коробочках принесет дядя Прыг, по одному на семью. А наши, соответственно упакованные, положат на столик у стены. Каждый отыщет свой подарок, потому что дядя Прыг не может читать надписи без очков. Он только привезет золотистые сани с коробками.

— С улицы? А если погода будет ужасной?

— В таком случае внесем подарки из холла.

— Но полковник все равно явится с мороза?

— Он будет только счастлив.

Трой засомневалась. Полковник Форестер не выглядел слишком крепким, и прогулка в снежную бурю, хотя и очень короткая, вряд ли пойдет ему на пользу, к тому же одет старик будет лишь в парчовый халат. Хилари сказал, что дядя Прыг может надеть перчатки, и, заметив, что не убедил собеседницу, добавил, что Винсент будет держать над ним зонт: парик и корона из омелы не должны намокнуть, хотя несколько сверкающих снежинок смотрелись бы на них великолепно.

— Но нет, они же растают, — сообразил Хилари, — а это будет катастрофой.

Стоя на стремянке, он посмотрел вниз, сквозь зеленые иголки и золотые шары, на Трой.

— Вы не одобряете меня, — сказал он. — Думаете, что я избалованный и бессердечный и давно утратил всякое представление о духовных ценностях.

Трой несколько смутилась: примерно так она и думала.

— Возможно, вы правы, — продолжал Хилари, не дожидаясь ответа. — Но по крайней мере я не притворяюсь. К примеру, я сноб. Придаю огромное значение древности рода и ни за что не сделал бы предложения моей обожаемой Крессиде, если бы она была сомнительного происхождения. Генеалогические деревья я ценю даже больше, чем рождественские. И мне нравится быть богатым и создавать по-настоящему золотые елки.

— О, — отозвалась Трой, — против золотой елки я ничего не имею, наоборот.

— Я вас отлично понял. Вы должны помолиться за меня завтра в часовне.

— Молиться не по моей части.

— Не надо принимать мои слова слишком всерьез, — сказал Хилари. — Я сохранил часовню в качестве безделушки. Она и на самом деле очаровательна.

— Вы христианин?

— Из контекста этого не следует, — ответил Хилари. — Будьте добры, подайте мне шар.

Работу закончили к полуночи. Отойдя в дальний конец комнаты, к догорающему камину, Трой и Хилари любовались плодами своих усилий.

— Свет выключим, чтобы горели только свечи, — говорил хозяин дома. — Вид будет совершенно волшебный. Елка — мечта. Надеюсь, детишки придут в восторг.

— Еще бы. Пожалуй, я пойду спать.

— Как чудно мы с вами провели время. — Хилари взял Трой под руку и повел к выходу. — Та пакостная чушь совсем вылетела из головы. Спасибо вам большое. Как вам ветвь для поцелуев? Найджел потрудился на славу.

Они оказались как раз под ветвью. Трой подняла голову и получила поцелуй.

— Счастливого Рождества, — сказал Хилари.

Трой поднялась к себе, оставив Хилари в гостиной.

Открыв платяной шкаф, она с удивлением услыхала приглушенный разговор в комнате Форестеров. Говорили тихо и невнятно, но, вешая платье, Трой услышала приближающиеся к ней шаги, и голос полковника совсем рядом очень громко и твердо произнес: «Нет, моя дорогая, решение окончательное. И если ты отказываешься, то это сделаю я».

Хлопнула дверь. Трой вообразила, что миссис Форестер заперлась в ванной, но секунду спустя поняла, что ошиблась: миссис Форестер, видимо, вышла из ванной и коротко ответила мужу, но Трой не расслышала ее слов. Шаги полковника медленно удалялись и наконец стихли. Трой поспешно закрыла гардероб и легла в постель.

3

Рождество просияло бледным зимним солнцем. Вид из окна Трой вполне годился для рождественской открытки, не хватало только обрамления из малиновок, мишуры и остролиста. Снег, словно желая угодить Хилари, превратил унылый пейзаж в сверкающую долину.

Одеваясь, Трой услышала, как кричат Форестеры за стенкой, и заключила, что полковник вполне оправился. Когда она открыла гардероб, ее приветствовал уже ставший привычным перестук плечиков с другой стороны.

— Доброе утро! — крикнула Трой и постучала по перегородке. — Счастливого Рождества!

— Спасибо, мадам, — отвечал мужской голос. — Я передам полковнику и миссис Форестер.

Молт.

Трой слышала, как он удаляется прочь от шкафа. В глубине комнаты раздался приглушенный гомон, затем Молт вернулся и деликатно постучал по тонкой стенке.

— Полковник и миссис Форестер шлют свои поздравления. Они будут счастливы, если вы заглянете к ним.

— Буду через пять минут, — прокричала Трой. — Спасибо.

Явившись с визитом, она застала полковника и миссис Форестер сидящими в постели под сенью зонтов в зеленую полоску. Наверное, под такими зонтами спасались от азиатского зноя викторианские миссионеры и основоположники Британской империи. На покрывало легли лучи зимнего солнца. Каждый из супругов был облачен в алый халат, полы халатов свернулись в складки, образуя нечто вроде огромных чашечек цветов. Полковник и полковница напоминали языческих божков.

Они хором пожелали Трой счастливого Рождества и пригласили присесть.

— Вам как художнице, — заметила миссис Форестер, — не привыкать к неформальным приемам.

Дверь в ванную, находившуюся в дальнем конце комнаты, была открыта, а за ней виднелась, также распахнутая, дверь в гардеробную, где Молт чистил щеткой костюм.

— Мне рассказали о зонтах, — сообщила Трой.

— Мы не любим, когда солнце бьет в глаза, — пояснила миссис Форестер. — Нельзя ли попросить вас закрыть дверь в ванную? Большое спасибо. Молт не лишен предрассудков, и мы не хотели бы давать им пищу. Род, надень аппарат. Я сказала — надень аппарат.

Полковник Форестер, улыбавшийся и непрестанно кивавший головой, — несмотря на то что, по-видимому, не мог разобрать ни слова, нашел слуховой аппарат на тумбочке и приладил к уху.

— Чудесное изобретение, — сказал он. — Однако я немножко беспокоюсь, как буду выглядеть в нем сегодня вечером. Но в конце концов, парик ужасно длинный, замаскирую. Друид со слуховым аппаратом — абсурд, не правда ли?

— Прежде всего, — начала миссис Форестер, — как развивались события после нашего отбытия ко сну?

— Нам страшно любопытно, — вставил полковник.

Трой поведала им о мистере Смите и мыле. Миссис Форестер сердито потерла нос.

— Очень досадно, — сказала она. — Моя теория опровергнута, Род, опровергнута.

— Сочувствую, Тру.

— А впрочем… не уверена. Знаете ли, он мог пойти на хитрость, я говорю…

— Аппарат при мне, Тру.

— Что за теория? — спросила Трой.

— Я была убеждена, что письма написал Смит.

— Но как же…

— Во многих отношениях он неплохой малый, но чувство юмора у него грубоватое, и он недолюбливает Крессиду Тоттенхэм.

— Тру, дорогая, уверен, ты ошибаешься.

— Ты совсем не уверен и опасаешься, что я права. Он считает, что она недостаточно хороша для Хилари. Я тоже так считаю.

— Возможно, но…

— Ты хотел сказать: «Очевидно, но…» Выражайся точнее, Род.

— …но Берт Смит ни в коем случае не стал бы писать мне столь непристойную записку. В отношении тебя.

— Не согласна. Он мог бы счесть такое забавным.

— Но что ж тут забавного? — с несчастным видом возразил полковник.

— Хилари же было смешно, — возмущенно произнесла миссис Форестер и повернулась к Трой. — А вам? Полагаю, Хилари рассказал о содержании записки.

— В общих чертах.

— И что ж? Смешно?

— Рискуя предстать в неблагоприятном свете, тем не менее, боюсь, я должна признаться…

— Прекрасно. Можете не продолжать. — Миссис Форестер взглянула на мужа и вдруг ошарашила: — Да, возмутительно. Разумеется, безосновательно. Абсурдно, но не столь надуманно, как тебе кажется.

Трой могла бы поклясться, что в ее глазах на мгновение вспыхнули искры.

— Не верю, что Берт решился бы довести себя до рвоты, — настаивал полковник.

— С него станется, — мрачно заметила миссис Форестер. — Однако, — продолжала она, взмахнув рукой, — дело не в этом. Мы пригласили вас, миссис Аллейн, чтобы обсудить линию поведения, которой, надеюсь, мы все станем придерживаться в данных обстоятельствах. Род и я решили игнорировать происшествие. Отмахнуться. — Она сделала размашистый жест, едва не заехав полковнику по физиономии. Тот моргнул и отпрянул. — Вести себя так, словно ничего не случилось. Мы не желаем доставить автору оскорблений удовольствие, проявляя хотя бы малейшее внимание к его выходкам. Мы надеемся, вы присоединитесь к нам.

— Ведь так можно все испортить, — добавил полковник, — елку и вообще праздник. После службы будет репетиция. Все должны быть собранными и внимательными.

— Как ваше здоровье, полковник?

— Да-да, прекрасно, спасибо. Сердчишко пошаливает, знаете ли. Клапан прохудился, кажется, так сказали эти мошенники в белых халатах. Сущие пустяки.

— Что ж, — Трой поднялась с кресла, — я согласна: о письмах и о мыле ни гу-гу.

— Отлично, договорились. Не знаю, как твоя девица себя поведет, Род.

— Она не моя, Тру.

— Ты за нее отвечал.

— Уже не отвечаю. — Полковник повернулся к Трой, но на нее не смотрел. Его лицо порозовело. Он заговорил быстро, словно школьник, тараторящий вызубренный урок и мечтающий поскорее отделаться: — Крессида — дочь офицера, служившего в моем полку. Германия, пятидесятый год. Мы были на учениях, и мой джип перевернулся. — Глаза полковника наполнились слезами. — И вы знаете, этот замечательный парень вытащил меня. Меня вдавило лицом в грязь, он вытащил меня, а потом случилось нечто ужасное. Взрыв. Бензин. И я пообещал ему приглядеть за его ребенком.

— К счастью, — хмыкнула миссис Форестер, — в деньгах у нее недостатка не было. Школа в Швейцарии и все прочее. О результате я умолчу.

— Ее бедная мать умерла при родах.

— А сейчас, — миссис Форестер вдруг резким щелчком закрыла зонт, — она подалась в актрисы.

— Она ужасно красивая девочка, правда?

— Очаровательная, с чувством подхватила Трой и отправилась завтракать.

Утром Хилари был занят, и Трой поработала над портретом одна. До службы ей удалось немало успеть.

Выглянув в окно библиотеки на большой двор, художница испытала сильнейшее изумление. Найджел закончил работу. На деревянной клети лежал толстый слой подмерзшего снега, из которого выступали четкие и внушительные формы предка Хилари Билл-Тасмана. Фигура поблескивала на солнце, руки, похожие на две большие камбалы, были сложены на груди.

В пол-одиннадцатого заливисто и несколько лихорадочно зазвонил монастырский колокол, словно звонарь был немного не в себе. Трой спустилась, пересекла холл и, следуя инструкциям, свернула в коридор направо, куда выходили двери библиотеки, комнаты для завтраков, будуара, кабинета Хилари и, как теперь выяснилось, часовни.

Часовня выглядела великолепно. Она была полна сокровищ, но, разумеется, в меру. Дароносица, подсвечники, исповедальня времен раннего Возрождения и прочие атрибуты были подобраны с безупречным вкусом и, несомненно, стоили немалых денег.

Трой вдруг почувствовала непреодолимое желание обмотать одного из благостных гипсовых святых простенькими бумажными гирляндочками.

Катберт, Мервин, Найджел, Винсент, Котеночек и поваренок уже заняли свои места. Рядом кучками сидели незнакомые Трой люди, видимо рабочие, трудившиеся в угодьях Холбердса, с женами и детьми. Хилари и Крессида находились в первом ряду. Вскоре подтянулись остальные обитатели дома, и служба с соблюдением всех правил ортодоксального англиканского обряда началась. Тюремный капеллан прочел короткую, в духе времени, проповедь. Полковник Форестер, к приятному удивлению Трой, сыграл на органе подходящие случаю небольшие мелодичные гимны. Хилари читал Евангелие, а мистер Смит с неожиданной торжественностью и четкостью произношения огласил послания апостолов.

Репетицию праздничной церемонии назначили на три часа дня.

Все было расписано до мелочей. Гостей встретят и проводят в библиотеку, по такому случаю портрет и рабочие принадлежности Трой перенесли в кабинет Хилари. Винсент с зонтом и очаровательными маленькими барочными санками, груженными рождественскими подарками, заступит на пост под окнами гостиной. Ровно в восемь часов магнитофонная запись колокольчиков возвестит о начале церемонии. Дети парами прошествуют из библиотеки через холл в гостиную, где будут гореть только свечки на сверкающей золотой елке. Взрослые последуют за детьми.

Когда передислокация гостей завершится, полковник Форестер в полном снаряжении Друида выйдет из примыкающей к гостиной туалетной комнаты, где Крессида поможет ему одеться. Он проскользнет в дверь на парадное крыльцо, а оттуда в зимний холод большого двора. Там он соединится с Винсентом. Снова включится магнитофон: музыка, бубенчики, фырканье оленей и крики «тпру!» огласят гостиную. Катберт и Мервин широко распахнут застекленную дверь и впустят полковника, волокущего позолоченные санки. Под фанфары («Прозвучат трубы и старинные гобои», — уточнил Хилари) полковник обойдет вокруг елки, а затем, оставив санки, отвесит собравшимся поклон, сделает парочку «магических» жестов и удалится туда, откуда пришел, — в таинственную неизвестность. Оказавшись на улице, полковник, подобрав полы друидского балахона, бегом промчится обратно через холл в туалетную комнату, где Крессида поможет ему отлепить бороду, усы, брови и снять парик, сапоги и халат. После чего он в своем привычном обличье присоединится к гостям.

Репетиция прошла не без помарок, большая часть которых была вызвана крайней нервозностью полковника. Трой наблюдала за ним с нараставшей тревогой. В конце концов вмешалась миссис Форестер, присутствовавшая на репетиции вопреки вялым протестам мужа. Она заявила Хилари, что, если он хочет, чтобы его дядя выступил сегодня вечером, он должен перестать гонять его, как вислоухого зайца. В противном случае она за последствия не отвечает. Затем увела полковника наверх отдыхать, обязав подниматься по лестнице задом наперед, останавливаясь на десять секунд через каждые пять ступенек. Полковник с легкой укоризной во взгляде подчинился.

Крессида, беспокойно слонявшаяся без дела, оказалась рядом с Трой, и они вместе наблюдали затянувшееся отбытие полковника. Тот попросил их не ждать окончания подъема, и по предложению Крессиды молодые леди отправились в будуар.

— Бывают минуты, — сказала Крессида, — когда мне мерещится, что я попала в дурдом. Нет, правда. Все словно сговорились устраивать хеппенинги, ну вы понимаете, такие жутко модные штучки. Органо-экспрессивисты их обожают.

— Что такое органо-экспрессивизм?

— О.-э нельзя объяснить, нельзя просто сказать, что это то-то и то-то. Понимаете, действие в о.-э. для нас значит одно, а для каждого зрителя совсем другое. Все делается в надежде на спонтанное эмоциональное освобождение, — тараторила Крессида. — Зелл… наш режиссер… ну не то чтобы режиссер в обычном смысле… он наш источник… Так вот он придает огромное значение спонтанности.

— Вы оставите театр?

— Да. Ведь мы с Хилари, наверное, в мае поженимся, так что какой смысл, понимаете? К тому же органо-экспрессивисты сейчас в упадке. Бабок нет.

— А что вы делали в спектаклях?

— Сначала я просто бродила по сцене, чтобы стать раскованной, а потом Зелл решил, что я должна изобразить Инь-Янь, так, кажется, это называется, ну понимаете, такое мужское-женское. Я и изобразила. На левую ногу мне надели штанину из сетки, а к левой щеке прицепили зеленые бумажные полоски, похожие на волосы. Ох и гадость же этот гримировальный клей. Понимаете, когда он на коже. Но полоски так напоминали морские водоросли и выглядели так эротично, что, кажется, я успешно донесла идею до зрителя.

— А что еще на вас было надето?

— Больше ничего. Зритель меня принял, понимаете? Ужасно хорошо принял. Поскольку у меня есть опыт с бумажными полосками, я могу помочь дяде Прыгу с бородой. Всего-то делов налепить и пришлепнуть.

— Надеюсь, с ним будет все в порядке.

— Я тоже надеюсь. Сейчас он, конечно, на взводе. Он фантастический, правда? Таких просто не бывает. Я торчу от него и от тетушки Тру, но от него особенно, понимаете? Только боюсь, тетушка Тру на меня не очень западает.

Легкая, изящная, она беспрестанно сновала по изысканной маленькой комнате, чем действовала на Трой раздражающе. Взяв со столика безделушку и повертев в руках, Крессида положила ее обратно, словно праздная покупательница в магазине, которая на самом деле и не собиралась ничего покупать.

— На кухне был скандал, — сообщила Крессида. — Вы знаете? Утром.

— Нет, не знаю.

— Как бы из-за меня. Котеночек прошелся на мой счет из-за этих мерзких кошек, другие стали над ним смеяться… Я точно не знаю, но вроде бы они завелись. Тут Молт вмешался. От Молта их воротит.

— Откуда вам известно о скандале?

— Слышала. Хилли попросил меня взглянуть на присланные цветы, а цветочная комната находится рядом с холлом для прислуги, только теперь мы должны называть его «служебной гостиной». Там стоял дикий шум. Понимаете? Ор. Я собралась было пойти за Хилли, но в коридор вышел Молт. Он кричал на них: «Болваны! Шайка грязных подонков!» — и еще много всякого. А Катберт зарычал как зверь и велел Молту убираться, пока его не прибили. Я рассказала Хилли. Думала, он вам передал, вы ему так нравитесь.

— Не передал.

— Неважно. Честно говоря, я не горю желанием стать хозяйкой дома, где непрерывно дерутся. Это просто дико. И абсолютно не для меня, понимаете? Если б вы слышали! Знаете, что Катберт сказал? «Еще раз пикнешь, я тебя обесточу на хрен».

— Что бы это значило?

— Какая разница, главное, как прозвучало, — сказала Крессида. — Катберт говорил так, словно собирался его убить. Я не выдумываю. Убить.

4

С этой минуты Трой овладело тоскливое беспокойство. Она вдруг почувствовала себя совершенно одинокой среди чужаков в уединенном и претенциозно роскошном доме, где прислуживают убийцы. Собственно говоря, так оно и было на самом деле. И она всем сердцем желала бы вырваться отсюда и провести Рождество в Лондоне в тишине и покое или с кем-нибудь из близких друзей, зазывавших ее в гости.

Портрет был почти закончен. Возможно, совсем закончен. Не достигла ли она уже того рубежа, когда кто-то мудрый должен силком оттащить ее от картины и запретить впредь к ней прикасаться? Обычно роль мудреца успешно исполнял ее муж, но сейчас он был далеко, за двенадцать тысяч миль отсюда, и, если счастливая случайность не сократит его командировку в Австралию, она увидит Аллейна не раньше чем через неделю. Портрет еще не высох, паковать его было нельзя. Но она могла бы договориться с рамочниками, а затем сказать Хилари, что уезжает… Когда? Завтра? Он сочтет ее намерение очень странным, заподозрит крысиное бегство с корабля, решит, что она боится, и будет абсолютно прав. Она боится.

Мистер Смит говорил, что собирается вернуться в Лондон через два дня. Наверное, она могла бы уехать с ним… Трой поняла, что ей следует хорошенько разобраться в своих ощущениях. Положение складывалось неординарное, тот случай, когда Крессида наверняка бы бросила клич «Не дрейфь!».

Прежде всего она должна помнить, что в чужих домах на нее частенько накатывало гнетущее беспокойство и непреодолимое желание сбежать. Причину такого состояния она объяснить не могла, но от того ей было не легче. Каждый нерв, каждая жилка в теле принимались телеграфировать: «Я должна вырваться отсюда». Подобное могло с ней случиться даже в ресторане: если официант медлил со счетом, Трой начинала испытывать жестокие мучения. Не был ли ее нынешний нестерпимый порыв бежать всего лишь очередным приступом застарелой болезни, обостренным тревожными происшествиями и общей эксцентричностью образа жизни в Холбердсе? Возможно, слуги, как уверяет Хилари, и впрямь совершенно безобидны. Крессида же сделала из мухи слона, превратив банальную кухонную склоку в смертельную вражду.

Трой напомнила себе об относительно спокойной реакции на странные происшествия четы Форестеров, а также, до эпизода с мылом, мистера Смита. Решив, что ей надо развеяться, она обмотала голову шарфом, надела пальто и отправилась прогуляться.

День клонился к вечеру. Ветра не было, но холод пронизывал до костей. Под чистым темнеющим небом поблескивал снег. Трой повнимательнее взглянула на катафалк Найджела, ставший на морозе таким же твердым, как его мраморный оригинал на кладбище. Следовало отдать должное скульптору: он весьма умело воспользовался кухонной утварью, добившись четкости линий и законченности форм, далеко превосходивших обычную неуклюжесть и расплывчатость ледяных фигур. «Нужно сфотографировать, — подумала Трой, — пока не потеплело».

Она дошла до пугала. Нелепо раскорячившись, оно согнулось под натиском ветра да так и застыло. На черном котелке восседал печальный дрозд.

К тому времени, когда, дрожа от холода, Трой вернулась в теплый дом, ей удалось кое-как унять желание быстренько убраться восвояси. По крайней мере, принятие окончательного решения было отложено на следующий день. Она даже начала испытывать умеренный интерес к предстоящему торжеству.

И в самом деле, Холбердс дышал предвкушением праздника. Просторный холл с двумя лестничными пролетами украшали гирлянды еловых веток, с галереи и портретных рам свисали традиционные венки из омелы и остролиста, перехваченные алыми лентами. В двух огромных каминах пылали и трещали гигантские бревна. Аромат витал непередаваемый.

Хилари был в холле и с напечатанным сценарием в руке отдавал последние распоряжения слугам. Весело помахав Трой, он пригласил ее остаться и послушать.

— Значит, так! Катберт! Повторим все сначала, — руководил Хилари. — Проследите, чтобы дверь в гостиную была заперта. Иначе дети станут носиться туда-сюда прежде, чем им будет позволено. Когда все соберутся — у вас есть список гостей, — проверьте, готов ли Винсент с санями. Дождитесь половины восьмого, когда пойдет первая запись колокольчиков и полковник Форестер спустится и пройдет в раздевальню, примыкающую к гостиной, где мисс Тоттенхэм нацепит бороду.

— Следи за речью, милый, — заметила Крессида. — Мне только бороды не хватало.

Котеночек хмыкнул.

— Мисс Тоттенхэм, — Хилари повысил голос, — поможет полковнику управиться с бородой. Затем проверьте, на месте ли Найджел, и без пятнадцати восемь постучите в дверь раздевальни, дабы дать знать полковнику Форестеру и мисс Тоттенхэм, что все готово. Поняли?

— Понял, сэр. Хорошо, сэр.

— Затем вы с Найджелом зажжете свечки на елке и ветви для поцелуев. На это потребуется некоторое время. Не забудьте убрать за собой стремянку и погасить все лампы. Очень важный момент. Хорошо, дальше. Закончив со свечами, вы велите Найджелу вернуться в холл к магнитофону. Найджел! Ровно без пяти восемь вы передадите по внутренним микрофонам запись колокольчиков. Помните, звук следует увеличить до предела, мы хотим, чтобы дом звенел. Теперь Мервин! Когда услышите колокольчики, отоприте дверь гостиной и, умоляю, держите ключ всегда при себе.

— Он у меня в кармане, сэр.

— Хорошо. Отлично. Вы, Катберт, войдете в библиотеку и возвестите начало праздника. Громко, Катберт. Вложите всего себя. Сделаете?

— Непременно, сэр.

— Вы и Мервин, распахнув двери гостиной, ступайте прямиком к застекленной двери. Удостоверьтесь, на месте ли полковник. Винсент к тому времени уже будет с ним и махнет фонарем. Ждите у двери. Затем наступает самый ответственный миг, — возбужденно продолжал Хилари. — Когда все войдут и займут свои места — я сам присмотрю за этим, и, надеюсь, миссис Аллейн не откажется помочь, — вы, Катберт, встанете у застекленной двери так, чтобы Винсент мог вас видеть, и подадите сигнал. Винсент, будьте наготове. Вас с санями не должно быть видно до самой последней минуты. Когда колокольчики в доме умолкнут, берите сани и идите во двор, куда уже выйдет полковник. Как только получите сигнал, включится запись, под которую явится Друид. Снаружи тоже установлены микрофоны, — пояснил Хилари, обращаясь к Трой, — для большего правдоподобия. А затем, затем, Катберт! Не перепутайте ничего, вы и Мервин, умоляю вас. Главное, спокойствие. Спокойствие и слаженность действий. Дождитесь, пока ваш собственный голос в записи крикнет «Тпру!», дождитесь финального каскада бубенцов и тогда, и только тогда, распахните застекленную дверь и впустите полковника с санями. Винсент, не спускайте с полковника глаз — не дай бог он переусердствует и явится в гостиную раньше срока. Проследите, чтобы он снял перчатки. Сдерните их с него в последнее мгновение. Ему придется надеть их из-за холода. Проверьте, правильно ли он впрягся в сани. Вдруг ему взбредет в голову завернуться в веревки, как в кокон. Успокойте его.

— Постараюсь, сэр, — сказал Винсент, — но он прямо-таки шалеет, стоит ему взяться за сани.

— Знаю. Полагаюсь на ваш такт, Винсент. Мисс Тоттенхэм проводит его до крыльца, а там вы его перехватите. После чего он весь ваш.

— Спасибо, сэр, — со странной интонацией произнес Винсент.

— Таковы, — Хилари оглядел свое воинство, — мои последние наставления. На этом все. Спасибо. — Он обернулся к Трой. — Пойдемте выпьем чаю. Стол накрыли в будуаре, обслуживать себя придется самим. Словно накануне Пасхи, препояшем наши чресла перед великим испытанием. Надеюсь, настроение у вас предпраздничное?

— Но… конечно, — ответила Трой, с удивлением обнаружив, что так оно и есть. — Жду не дождусь восьми часов.

— Вы не разочаруетесь, обещаю. Кто знает, не станете ли вы потом всю жизнь вспоминать это Рождество как в своем роде единственное и неповторимое.

— Очень может быть, — в тон ему отозвалась Трой.

Глава 4

Елка с друидом

1

И грянул звон. Трели колокольчиков оглушали, дом звенел от их нестройного гомона, словно пожарная каланча. Найджел с похвальным рвением выполнял указание своего хозяина относительно громкости звука.

— Бам-бам-бам-бам! — вопил чересчур возбудившийся маленький мальчик, дико жестикулируя и гримасничая. Девочки, всегда готовые польстить, пронзительным визгом выразили ему свое одобрение. Все дети повскакивали с мест и тут же были взяты в оборот родителями, которым помогали Хилари и Трой. Трое отцов, служившие охранниками в Вейле, с грозным видом принялись расхаживать по комнате, и вскоре, употребив власть, разбушевавшуюся толпу ребятишек удалось превратить в бурлящий ручеек.

— Колокольчики! Колокольчики! — кричали дети, словно юные вундеркинды, до одури начитавшиеся Эдгара Алана По.

Вошел Катберт, на глазок оценил аудиторию, набрал в легкие побольше воздуха и гаркнул:

— Пожалуйте на праздник, господа!

Все тут же стихло. Колокольчики, прозвучав мощным финальным аккордом, умолкли. Все часы в доме и часы на конюшенной башне пробили восемь, а затем, спустя одну-две секунды, послышалась тихая музыка — колокольчики нежно выпевали мелодию «Святого Клемента».

— Начинаем, — распорядился Хилари.

Дети, как это свойственно их возрасту, мгновенно преобразились: глаза восторженно округлились, приоткрытые ротики напоминали розовые бутоны, лица выражали почти ангельскую радость. Даже взбесившийся мальчик перестал вопить.

Хилари вдруг запел. Вибрирующим альтом он выводил мелодию, и все молча слушали.

«Лимоны и ревень», — пропел святой Клемент,

«Ты должен мне фартинг», — пропел святой Мартин.

Взявшись за руки, дети парами вышли из библиотеки в коридор, пересекли большой холл, освещаемый лишь огнем в каминах, и через широко распахнутые двери гостиной прошествовали навстречу волшебству, созданному усилиями гостеприимного хозяина.

Гостиная и впрямь выглядела волшебно, так что дух захватывало. Длинная комната была погружена во тьму, а в дальнем углу сверкала золотая елка: пылали свечки, искрились звезды и сияли ангелы. Елка изливала мерцающий золотистый свет и казалась самой красивой елкой в мире.

«Долг отдашь мне ли?» — спросил старый Бейли.

«Не богат я, слышь», — пропел Шордиш.

Дети уселись на пол перед сверкающей елкой. Взрослые, гости и слуги, отошли в другой конец комнаты и стали неразличимы в темноте.

«Вот и дождался дядя Прыг своего звездного часа, — подумала Трой. — Еще минута, и…»

Хилари встал перед детьми и поднял руки, призывая к тишине. Его призыв был немедленно услышан. Снаружи, в ночи, раздались странные звуки, словно северный ветер дул в невидимые флейты. «Электронная музыка», — догадалась Трой. Эффект оказался даже чересчур сильным: по коже поползли мурашки и стало как-то зябко. Но вот сквозь музыку пробился ритмичный перезвон бубенцов, бубенцы становились все громче и громче, пока наконец не прозвучали прямо под застекленной дверью гостиной. За елкой ничего не было видно, но хитроумному Хилари все-таки удалось создать впечатление приближающейся сказочной упряжки. Послышался стук копыт, фырканье оленей, звучные крики «Тпру!». На мгновение Трой даже забыла, что слышит магнитофонную запись и что на пленке голос Катберта.

Застекленная дверь распахнулась.

Елка затрепетала под холодным ветром, все всколыхнулось и засверкало, заплясали огоньки свечей, тоненько звякнули шары.

Дверь захлопнулась.

И вот из-за елки появился Великий Друид, волоча золотистые санки.

«Пусть Хилари свалил в одну кучу христиан и язычников, пусть нафантазировал бог знает что, — подумала Трой, — но смотрится прекрасно».

Костюм Друида, просторный, с широкими рукавами, был сделан из жесткой золотой парчи. Длинные золотистые волосы обрамляли лицо, а такого же цвета борода веером лежала на груди. Величественная корона из омелы затеняла глаза, в темноте сверкали лишь блестки на веках и вокруг глаз. Друид вовсе не выглядел комично, но немного странно, напоминая одновременно короля Лира и божество из сказок Оле-Лукойе. Под пенье труб и рожков он трижды обошел вокруг елки. Затем отпустил золотистые веревки саней, помахал руками, жестами приглашая к веселью, и закончил глубоким поклоном.

К несчастью, он забыл снять перчатки, толстые вязаные перчатки весьма прозаического вида.

— Род! Перчатки. Я сказала…

Но он уже исчез. Вернулся туда, откуда пришел, — в ночь. Опять в гостиную ворвался зимний ветер, хлопнула застекленная дверь, звон бубенцов постепенно стих.

Друид исчез.

2

В гостиной началось праздничное столпотворение. Хилари и Трой, взяв на себя роль патрульной службы, удерживали веселье детей в разумных границах. Фамилии маленьких гостей золотыми буквами горели на коробках. Дети, разбившись на группки, отыскивали свои подарки, проворно распаковывали и оглашали комнату радостными воплями.

Мервин сторожил елку с огнетушителем наготове и не спускал глаз со свечей. Хилари сделал знак Найджелу, и тот зажег лампы над столиком у стены, где были разложены подарки для взрослых. Трой оказалась рядом с миссис Форестер.

— Он был великолепен, — прокричала Трой. — Правда великолепен.

— Забыл о перчатках. Я так и знала.

— Пустяки. Никто и не заметил.

— Для Рода это не пустяк, — сказала миссис Форестер и добавила через секунду: — Пойду посмотрю, как он. — По крайней мере, так Трой послышалось. Шум стоял невообразимый, даже хорошо поставленный голос миссис Форестер терялся в нем.

Взрослые приглашенные и слуги разглядывали свои подарки. Найджел начал обносить гостей коктейлями с шампанским. Коктейль показался Трой необычно крепким.

Сквозь толпу к ним пробиралась Крессида. По просьбе Хилари девушка облачилась в тот же наряд, что и накануне, — отливавший золотом брючный костюм, так удачно сочетавшийся с общей цветовой гаммой. Крессида подняла руку и помахала поверх голов миссис Форестер. Невеста Хилари выглядела чуть менее апатичной, чем всегда, в Трой шевельнулось любопытство, и она стала наблюдать за будущими родственницами. Крессида наклонила голову, прядь густых светлых волос упала на лицо и скрыла его от Трой, но миссис Форестер было хорошо видно, на нее падал свет от настенной лампы. Трой увидела, как полковница нахмурилась, поджала губы, а затем устремилась к дверям, бесцеремонно прокладывая себе путь в толпе.

Крессида подошла к Трой.

— Ну как он выступил? — спросила она. — Мне было плохо видно сзади.

— Он был великолепен.

— Отлично. Но вы, конечно, вычислили его?

— Что?

— Вычислили его? Я сказала… Ужас! — воскликнула Крессида. — Заговорила совсем как тетя Трах. Вы поняли, да?

— Поняла? Что?

— Что это был он.

— Кто?

— Молт.

— Молт?

— Только не говорите мне, — орала Крессида, — что вы ничего не заметили! Ведь вы такая умная и все такое!

— Да о чем вы?

— Это был не… — Конец фразы потонул во взрыве смеха стоявших рядом гостей, но Крессида приблизила свое очаровательное личико к лицу Трой и прокричала: — Это был Молт! Друидом был Молт!

— Молт!

— С дядей Прыгом случился приступ. Молт сыграл за него.

— Боже правый! С ним все в порядке?

— С кем?

— С дядей… с полковником Форестером?

— Я его не видела. Тетя Тру пошла наверх. По крайней мере, я так думаю. Похоже, он опять перепсиховал.

— О! — крикнула Трой. — Мне очень жаль.

— Конечно! — вопила Крессида. — Но с ним такое часто бывает, понимаете?

Перед ними возник Найджел с коктейлями.

— Допивайте, — сказала Крессида, — и возьмите второй, составьте мне компанию. Мне необходимо выпить. Пожалуйста.

— Ладно. Только, мне кажется, в них многовато бренди.

— Оно и к лучшему.

Сквозь толпу к ним пробрался Хилари, чтобы поблагодарить Трой за подарок — акварель, которую та написала, глядя из окна своей спальни: вспаханное поле и пугало. Видно было, что Хилари страшно доволен, но из благодарностей, обрушившихся на нее, художница не уловила ни слова. Она лишь смотрела, как быстро шевелятся губы Хилари и вздрагивают приподнятые уголки рта («Как у верблюда», — подумала Трой).

— Все прошло удачно, не так ли? Если не считать перчаток дяди Прыга. Как он мог!

Трой и Крессида, стоявшие по разные стороны от хозяина дома, прокричали ему в уши новости о полковнике и Молте. Хилари был совершенно потрясен.

— О нет! — воскликнул он. — Только не это! Молт! — Успокоился он нескоро, а после отметил: — Следует признать, что он справился вполне прилично. Боже, я должен поблагодарить его. Где он?

Перед ними возник взбесившийся мальчик. В руках у него была бумажная пищалка, и он выдул ее прямо в лицо Хилари. Игрушечные трубы, барабаны, свистульки гремели теперь вовсю.

— Идемте, — позвал Хилари.

Взяв Трой и Крессиду под руки, он вывел их в холл и закрыл за собой двери. На длинном столе, поставленном на козлы, был накрыт ужин для детей, стол ломился от всяких вкусностей. Котеночек, поваренок и несколько специально нанятых по случаю праздника женщин были заняты последними приготовлениями.

— Так-то лучше, — сказал Хилари. — Я должен навестить дядю Прыга. Он наверняка места себе не находит. Но прежде, Крессида, дорогая, расскажи, как все произошло?

— Ну, я пошла в раздевальню, как договаривались, чтобы его загримировать. Молт уже был там, полностью одетый для выступления. Вроде бы когда он пришел помочь дяде Прыгу, то увидел, что у того начался приступ. Молт дал ему каких-то таблеток, но козе было понятно, что дядя не сможет сыграть свою роль. Он весь испереживался, понимаешь? Тогда они решили, пусть Молт сыграет. Молт ведь тыщу раз слышал о представлении, видел репетиции и вообще знает, что и как. Ну и когда дядя Прыг успокоился и улегся в постель (он не позволил Молту позвать тетю Тру), Молт надел халат, парик и спустился. Я налепила ему бороденку, напялила корону, и он потащился во двор, чтоб состыковаться с Винсентом… Он нормально справился, да? Я пошла посмотреть на него, но стояла сзади, где было ужасно плохо видно. Но вроде он повел себя как надо. А потом, когда он убрался из гостиной, я вернулась в раздевальню и помогла ему привести себя в нормальный вид. Он страшно торопился обратно к дяде Прыгу, а я сказала, что найду тетю Тру. Что и сделала.

— Дорогая, какая ты замечательная! Все действовали с величайшей расторопностью и находчивостью. А сейчас я полечу к бедняжке Прыгу и утешу его. — Обернувшись к Трой, он воскликнул: — Надо же такому случиться!.. Послушайте, милые мои дамы, умоляю, побудьте еще немного ангелами и сгоните детей сюда на ужин. Пусть Катберт крикнет им. А когда они рассядутся под присмотром этих чудесных женщин, Катберт и прислуга перейдут в столовую и в наше распоряжение. Мажордом ударит в гонг. Если я припоздаю, начинайте без меня. Соберите взрослых в столовой. На местах разложены карточки, но, право, вовсе не обязательно им следовать. И попросите Катберта немедленно разлить шампанское. Пока, пока, пока, — пропел Хилари, взбегая по лестнице и помахивая рукой над головой.

— Вот счастье-то привалило, — проворчала Крессида. — Я устала как собака. Но деваться некуда. Идемте.

Дамы выполнили распоряжения Хилари, и вскоре взрослая половина гостей сидела за столом. Трой оказалась рядом с майором Марчбэнксом, с которым познакомилась на болотах. Майор вежливо заметил, что ему невероятно повезло с соседкой.

— Вчера я постеснялся сказать вам, — продолжал он, — что я ваш большой поклонник. У меня даже есть одна ваша картина, и угадайте, кто мне ее подарил?

— Ума не приложу.

— Правда? Ваш муж.

— Рори?!

— Мы с ним старые друзья. И соратники. Он подарил мне картину по случаю моей свадьбы. Полагаю, это было задолго до того, как вы поженились. Возможно, тогда вы еще и знакомы-то не были.

— Сейчас я пишу по-другому.

— Смею предположить, ваша живопись не утратила прежних достоинств, но приобрела новые?

— Я предпочитаю думать именно так, — ответила Трой, проникаясь симпатией к майору.

Слева от нее сидел мистер Смит. Он слышал о подвиге Молта и был страшно заинтригован. Трой чувствовала, что ему неймется поговорить на эту тему. Несколько раз старик хитро восклицал: «Ой-ой-ой!» — но, занятая беседой с Марчбэнксом, она не обращала внимания на Смита, а когда обернулась, Смит сидел, засунув большие пальцы в проймы жилетки, и, склонив голову набок, разглядывал художницу. Мотнув головой и прищелкнув языком, он повторил: «Ой-ой-ой». Трой уже изрядно выпила шампанского.

— Вот вам и ой-ой-ой, — откликнулась она.

— Ну прямо как в кино. Альф Молт был точно Навуходоносор в банном халате.

Трой уставилась на него.

— Пожалуй, вы правы, — сказала она. — В нем и верно чувствовалась восточная утонченность. Несмотря на банный халат.

— Куда он делся?

— Наверное, пошел наверх, к полковнику.

— Ему было поручено скармливать мясные пирожки маленьким ангелочкам.

— Мало ли что, — загадочно ответила Трой и выпила еще шампанского.

Вошел Хилари и сел через одного человека от майора Марчбэнкса. Вид у него был немного обескураженный.

— Как полковник? — через головы соседей воззвал к нему мистер Смит.

— Спасибо, лучше, — на удивление кратко ответил Хилари.

— Его старушка при нем?

— Да.

Высказав несколько расплывчатых замечаний о разочаровании, постигшем дядю, Хилари подозвал знаком Катберта. Тот склонился над ним с величественным видом мажордома. Трой не заметила ни малейших признаков смущения у слуг, оказавшихся в столь многочисленном обществе служителей пенитенциарной системы Ее Величества. Наоборот, они, казалось, были даже рады случаю покрасоваться перед стражами порядка в роли незаменимых работников.

Хилари что-то негромко сказал Катберту, но Катберт, будучи неспособен говорить тихо, пробасил в ответ: «Его там нет, сэр». А на следующий вопрос отчеканил: «Не могу сказать, сэр. Узнать?»

— Пожалуйста, — попросил Хилари.

Катберт сделал исполненный достоинства знак Мервину, и тот вышел из комнаты.

— Любопытно, — заметил мистер Смит. — И куда это Альф запропастился? Засмущался небось.

— Откуда вы знаете, что они говорили о Молте?

— А разве не о нем?

— Я ничего не слышала.

— Любопытно, — повторил мистер Смит. Он откинулся на спинку стула и уставился своими птичьими глазками на Хилари. Однако в зубах поковырять забыл, что могло означать только одно: мистер Смит на минутку расслабился и вышел из роли, которую сам же себе неизвестно зачем навязал. Трой выпила еще шампанского.

— Скажите мне, мистер Смит, — начала она довольно развязным тоном, — почему вы… или зачем…

Но мистер Смит не обратил на нее внимания. Его взгляд был прикован к вернувшемуся в столовую и разговаривавшему с Катбертом Мервину. Катберт вновь склонился над хозяином.

— Молт, сэр, — прогудел он, — не явился в холл.

— Какого черта! Почему? — сердито и довольно громко воскликнул Хилари.

— Не могу знать, сэр. Он получил указания, сэр. Очень ясные указания.

— Хорошо. Найдите его, Катберт. Он нужен полковнику. Миссис Форестер не оставит полковника одного. Давайте, Катберт. Найдите его. Лично поищите.

Брови Катберта взмыли вверх. Он поклонился, подошел к Мервину, затем поманил пальцем Найджела и вместе с ним вышел из столовой. Мервин остался в одиночестве прислуживать гостям.

Хилари обвел взглядом стол и произнес по-французски что-то о тирании подчиненных. Трой предположила, что из ужинавших лишь единицы смогли оценить глубину его мысли.

Она повернулась к майору Марчбэнксу. Теперь она была почти уверена, что проявит недюжинную силу характера, если станет впредь отказываться от шампанского. Сурово взглянув на свой бокал, Трой обнаружила, что он опять полон. Ей вдруг стало чрезвычайно весело, и она решила не противиться судьбе.

— Кто такой Молт? — спросил майор Марчбэнкс.

Трой оказалась в состоянии дать вполне исчерпывающий ответ, что ее весьма порадовало.

— Вы не находите нынешний праздник очень необычным? — спросила она.

— О, совершенно фантастическим, — откликнулся майор, — если взглянуть со стороны. Я хочу сказать, что всего четыре часа назад я был почетным гостем на рождественском пиру в Вейле, а сейчас сижу за одним столом с тремя моими охранниками, пью шампанское Билл-Тасмана, а прислуживает мне сами знаете кто.

— Один из них — кажется, Катберт — сидел в Вейле, правда?

— О да. Он мой старый знакомец. Я порекомендовал его сюда. С соответствующими предостережениями, разумеется. Уверен, ему даже нравится демонстрировать нам, людям из Вейла, свое искусство официанта. Он занимал высокое положение в своей профессии, этот Катберт.

— Он слишком часто мне подливает, — осторожно заметила Трой.

Майор Марчбэнкс взглянул на нее и рассмеялся.

— Вы хотите сказать, что назюзюкались?

— Ну это было бы чересчур. Надеюсь, я не произвожу такого впечатления. Пока, — с достоинством ответствовала Трой.

— На мой взгляд, с вами все в порядке.

— Отлично.

— Надо же, — обратился Хилари к Трой поверх голов соседей, — какая досада. Я имею в виду Молта. Тетя Трах с места не двинется, пока он ее не сменит.

— Что с ним могло случиться?

— Полагаю, бедолага совершенно одурел от свалившегося на него успеха и празднует в одиночестве. За ваши чудные глаза, — добавил Хилари и поднял бокал.

— Послушайте, — сказала Трой. — Я отхлебну и пойду сменю миссис Форестер. Позвольте мне, пожалуйста.

— Но я не могу…

— Да-да, можете. Я сыта, ужин был чудесным. Пожалуйста, не беспокойтесь, — обратилась Трой ко всем присутствующим, вскочила и вышла из столовой с проворством, чрезвычайно ее порадовавшим. «По крайней мере, — подумала она, — с каблуков я еще не падаю».

В холле покончивших с ужином детей препровождали обратно в гостиную. Там они соберут свои подарки, перейдут в библиотеку, откуда по очереди отправятся домой. Ради удобства детей праздник закончится рано.

У подножия лестницы она столкнулась с Катбертом.

— Вы нашли Молта? — спросила она.

— Нет, мадам, — кисло ответил Катберт. — Ничего не понимаю, мадам. Очень странное поведение.

«А убивать коммивояжера ножом для разделки мяса, — вдруг ни с того ни с сего подумала Трой, — не очень странное поведение?»

— Я иду наверх сменить миссис Форестер.

— Как вы добры, мадам. И как печально, что вам пришлось взвалить на себя чужие обязанности.

— О, пустяки, — небрежно бросила Трой.

— Молт! — произнес Катберт. Он говорил тихо, но с такой явственной злобой, что Трой слегка растерялась.

Поднявшись наверх и обнаружив, что у нее немного шумит в голове, она сначала зашла в свою комнату, приняла две таблетки аспирина, приложила холодную мокрую губку к затылку, открыла окно и, высунув голову наружу, глубоко вздохнула.

Две снежинки упали ей на лицо, словно Снежная королева коснулась пальцами ее щеки. Трой задержалась на минуту, разглядывая помертвевший пейзаж, затем опустила раму, задернула занавески и отправилась к Форестерам.

3

Полковник Форестер был в постели, но не спал. Он сидел откинувшись на подушки и выглядел румяным и чистеньким пациентом из детской палаты. Миссис Форестер сидела у камина, яростно вывязывая петли.

— Подумала, что Молт явился, — сказала она.

Трой объяснила, зачем пришла. Поначалу миссис Форестер вознамерилась отклонить помощь, заявив, что не желает никакого ужина, и тут же без передышки заметила, что ей могли бы прислать поесть и сюда.

— Иди, Тру, пожалуйста, — сказал ее муж. — Я отлично себя чувствую. Ты только нервируешь меня, дорогая. Сидишь тут такая сердитая.

— Я совершенно не верю, что они и в самом деле его искали. Я говорю…

— Вот и хорошо. Поищи сама. Пойди и подними всех на ноги. Держу пари, если ты вмешаешься, его Живо найдут.

Если полковник и хитрил, то хитрость его была не напрасной. Миссис Форестер сгребла вязание, сунула в ярко-красную сумку и встала.

— Очень мило с вашей стороны, — прорычала она, обращаясь к Трой. — Эта желтая кукла Крессида сроду бы не догадалась. Спасибо. Я не задержусь.

Когда грозная супруга скрылась за дверью, полковник закусил нижнюю губу, втянул голову в плечи и вытаращил глаза. Трой ответила похожей гримасой, и полковник хихикнул.

— Терпеть не могу, когда со мной начинают носиться, — сказал он. — А вы?

— Я тоже. Вы правда чувствуете себя лучше?

— Честное слово. И даже обида почти прошла, хотя, согласитесь, было от чего расстроиться.

— Ужасно неприятно.

— Я не сомневался в вашем сочувствии. Но я рад, что Молт справился.

— Когда вы решили выпустить его?

— О… в самый последний миг. Я был в гардеробной, надевал костюм, немножко запутался, знаете, как это бывает: одна рука над головой, рот забит тканью, я запаниковал, и тут случился приступ. Дело приняло плохой оборот, и надо было срочно принимать решение. Тогда я велел ему выступить вместо меня, — рассказывал полковник, словно описывая критический момент в военной кампании, — что он и сделал. Он привел меня сюда, уложил в постель и вернулся в гардеробную надеть костюм. И выступил. Весьма успешно, не так ли?

— Очень успешно. Но не странно ли, что он не вернулся к вам?

— Конечно, странно. Он должен был сразу же доложить. Очень неприятная история… — Полковник уселся повыше в постели и нахмурил брови.

— А не пошел ли он прямо в гардеробную, чтобы переодеться? Ведь туда можно войти из коридора.

— Можно, но он должен был сначала доложить. Непростительная промашка.

— Вы не возражаете, если я загляну в гардеробную? Посмотрю, там ли костюм?

— Да-да, пожалуйста, — разрешил полковник.

Но золотистого одеяния в гардеробной не оказалось. Комната, выдержанная в багровых тонах, блистала чистотой и порядком. Тисненые красные обои на стенах, мебель начала викторианской эпохи, тяжелые красные занавески на медных кольцах. Подобная комната могла бы быть в «Холодном доме» Диккенса, и, несомненно, именно такое впечатление хотел произвести Хилари. Трой заглянула в шкафы, ящики и даже под кровать, где обнаружила изрядно потрепанный жестяной сундучок с надписью, сделанной белой краской: «Полковник Р. Форестер». Припомнив рассказы Хилари о непременных составных частях багажа супружеской пары, Трой предположила, что именно в этом сундучке хранится достояние Форестеров.

Где-то в отдалении хлопнула дверца машины. Трой показалось, что она слышит голоса.

Она раздвинула занавески и услышала, как захлопали другие дверцы и заурчали моторы. Гости разъезжались. Лучи от невидимых фар переплетались на снежной равнине, сигналили машины, перекликались голоса.

Трой с шумом задернула занавеску и вернулась к полковнику.

— Там нет, — объявила она. — Наверное, он оставил костюм в раздевальне. Надо спросить Крессиду, та должна знать. Она снимала с него бороду.

— Я страшно сердит на Молта, — произнес полковник сонным голосом. — Придется его отчитать, ничего не поделаешь.

— Он вам показывался в костюме? Прежде чем спуститься к нам?

— А? Показывался ли? Ну да, но… Видите ли, после приступов я задремываю. Так получается, знаете ли… — Полковник все протяжнее выговаривал слова. — После приступов… сплю.

И он задремал, причмокивая и неслышно надувая щеки, как младенец.

В комнате стало очень тихо. Последняя машина уехала, и Трой представила себе, как обитатели дома собрались в гостиной у камина и обсуждают прошедший вечер. Или, может быть, они затеяли игру в казаки-разбойники и все бросились искать Молта? А возможно, уже и нашли его спящим в каком-нибудь дальнем закутке.

Полковник погрузился в очень крепкий и мирный сон, и Трой решила, что ей больше нет нужды оставаться с ним. Она погасила все лампы, кроме ночника, и направилась вниз.

В холле она застала нечто вроде собрания общественности. Слуги в полном составе, сбившись в тесную кучку, настороженно внимали Хилари. Рядом с племянником с суровым видом председателя собрания восседала миссис Форестер. Мистер Смит, покуривая сигару, стоял поодаль, выступая в роли независимого наблюдателя. Крессида, по всей видимости в полнейшем изнеможении, сидела в кресле портье, безвольно опустив руки и вытянув ноги в золотистых туфельках.

— …вот все, что я хотел вам сказать, — говорил Хилари. — Его нужно найти. Он где-то здесь, и его нужно найти. Знаю, у вас много работы, я очень сожалею, случай и в самом деле нелепый, но придется им заняться. Есть ли у вас какие-либо предположения? Если есть, буду рад их услышать.

Трой, стоя на лестнице, взглянула на аудиторию Хилари: Катберт, Мервин, Найджел, Винсент, Котеночек, поваренок; чуть поодаль стояли помощники, нанятые специально для праздника, мужчины и женщины. Об этих последних можно было только сказать, что они выглядели усталыми и обескураженными.

Но постоянные слуги производили совсем иное впечатление. Трой не сомневалась, что ее живое воображение и знакомство с их биографиями тут ни при чем. Если бы даже она ничего не знала об их прошлом, то все равно почувствовала бы, что слуги сейчас выступают сплоченной командой и подвиг их к единству страх. Если бы они обмазали лица глиной и дали ей застыть, то вряд ли добились бы более бесстрастного выражения. Мысль о глиняных масках не показалась ей чересчур неуместной, поскольку все слуги были чрезвычайно бледны. Они стояли, глядя прямо перед собой, словно взвод на параде.

— Итак, Катберт? — произнес Хилари. — Вы главный среди прислуги. Есть у вас какие-нибудь идеи?

— Боюсь, нет, сэр. Осмелюсь заявить, сэр, мы провели тщательный обыск помещения. Тщательнейший, сэр.

— Кто, — выпалила миссис Форестер, — видел его последним?

— Да. Конечно, вы правы, тетя Трах. Хороший вопрос, — явно смутившись, подхватил Хилари.

После продолжительной паузы раздался голос Крессиды:

— Ну я ведь уже говорила, разве нет? Когда он слинял со сцены, я вернулась, как договаривались, в раздевальню, а он вошел с парадного крыльца, и я сняла с него халат, парик и грим, и он сказал, что пойдет доложить дяде Роду, а я вернулась в гостиную.

— Оставив его там? — хором спросили Хилари и миссис Форестер.

— Боже, сколько можно повторять! Оставив его там.

Трой никто не замечал. Она села на ступеньку и задумалась о том, как бы ее муж отнесся к происходящему.

— Хорошо. Да. Отлично, — говорил бедный Хилари. — Пока все ясно. Ну а потом, дорогая? Ведь ты по дороге в гостиную должна была пересечь холл, не так ли?

— Это же не постановка «Хижины дяди Тома», дорогой, и мне незачем мотаться по снегу.

— Конечно, нет. Ха-ха. И… постой… значит, люди, ответственные за детский ужин, были здесь, да?

— Точно, — ответила Крессида. — Трудились как пчелки. — Она закрыла глаза.

— Полагаю, — продолжал Хилари, — кто-нибудь из вас помнит, как мисс Тоттенхэм шла через холл?

— Видите ли, сэр, — обиженно начал Котеночек, — мы все были очень заняты приготовлением ужина, и стол находился в дальнем конце холла, и лично я ни на что не обращал внимания, кроме моей работы. Однако, сэр, я припоминаю инцидент, о котором идет речь, потому что он сопровождался неким замечанием.

— Да? — Хилари взглянул на Крессиду.

— Я спросила его, — сказала Крессида, не открывая глаз, — запер ли он своих мерзких тварей.

— Да, понимаю.

Миссис Форестер приставила к глазам очки с толстыми линзами и воззрилась на Крессиду.

— Дело вот в чем, — торопливо продолжил Хилари, — заметил ли кто-нибудь, как Молт вышел из раздевальни? После мисс Тоттенхэм. Потому что он должен был выйти и подняться по правой лестнице в комнату полковника, а затем вернуться, чтобы помочь с детским ужином.

При упоминании о лестнице все подняли глаза и увидели Трой.

— Опять?.. — воскликнула миссис Форестер.

— Нет, ни малейшего признака, — поспешила успокоить ее Трой. — С полковником все в порядке, и он спит.

Никто, как выяснилось, не видел Молта, выходившего из раздевальни. Котеночек вновь подчеркнул, что холл большой, и в нем было темно, и все были очень заняты. На вопрос, не удивились ли они тому, что Молт манкирует своими обязанностями, слуги с очевидной неприязнью ответствовали, что ничуть не удивились.

— Почему? — взвилась миссис Форестер.

Котеночек хмыкнул, Катберт промолчал, одна из женщин хихикнула.

Мистер Смит вынул сигару изо рта.

— Он что, был под мухой? — спросил дядя Берт, ни к кому конкретно не обращаясь, и, не дождавшись ответа, добавил: — Я хотел сказать, принял рюмочку, чтобы отпраздновать свой триумф?

— Угадали, — снизошла до ответа Крессида и открыла глаза. — Его трясло перед выступлением. Глупо, честное слово, роль-то всего ничего, и без слов. Обойти вокруг елки, помахать руками — и гуляй. А он все равно дергался. И когда я прилаживала ему бороду, меня прямо-таки обдало волной виски.

— Та-ак, — протянул мистер Смит.

— Тетя Трах… Молт иногда?..

— Случалось, — подтвердила миссис Форестер.

— Думаю, он принял, — заявила Крессида. — Заметьте себе, я только домысливаю, но, наверное, он решил хватануть для храбрости, понимаете?

— Он уже был в костюме, когда пришел гримироваться? — спросил Хилари.

— Точно. Сказал, что надел его наверху, чтобы показаться дяде Роду.

— А полковник его и не увидел, — вставила Трой. — Заснул.

— Молт ничего об этом не сказал. Хотя, заметьте себе, — продолжала Крессида, — я была с ним не больше минуты. Возиться с бородой не надо было, пару капель гримировального клея — и дело в шляпе. Но я заметила, что он на взводе. Трясся как заяц.

— Винсент! — вдруг воскликнул Хилари, и Винсент явственно вздрогнул. — Почему я раньше о вас не подумал! Вы же видели Молта во дворе, когда он вышел из гостиной, не так ли? После представления?

Винсент невнятно подтвердил, что видел Молта.

— Ну и что? Сказал ли он что-нибудь или сделал, и вообще — как он выглядел? Ну говорите же, Винсент!

Но, увы, выяснилось, что Винсент даже не понял, что перед ним Молт, и вообще дал понять, что они были не в таких отношениях, чтобы Молт доверил ему свой секрет. Молт после триумфального выступления вышел на ледяной холод, сгорбился под натиском ветра и бросился бегом к крыльцу. Винсент видел, как он входил в раздевальню.

— Круг замкнулся, — с мрачным удовлетворением произнесла миссис Форестер.

— Не пойму, Илли, чего вы тут голову ломаете, — махнул рукой мистер Смит. — Старина Молт где-нибудь отсыпается.

— Где? — грозно осведомилась миссис Форестер.

— Да где угодно! Тут полно небось укромных закутков, где можно покемарить в свое удовольствие и куда никто не подумал сунуть нос! Как насчет часовни?

— Дорогой дядя Берт… уверяю вас…

— А старые конюшни и эта развалюха позади? Да ладно вам!

— Вы?.. — обратился Хилари к слугам.

— Я заглядывала в часовню, — заявила миссис Форестер.

— Кто-нибудь смотрел… снаружи? В прачечной и так далее?

Оказалось, никто не смотрел. С поручением немедленно отправили Винсента.

— Если он там, — услышала Трой его бормотание, — то давно уж замерз насмерть.

— А верхние этажи? Чердак? — не унимался мистер Смит.

— Его там нет, сэр, мы посмотрели, — доложил Катберт, обращаясь исключительно к Хилари. Трой вдруг пришло в голову, что слуги презирают мистера Смита по той же причине, по которой ненавидят Молта.

Воцарилось молчание. Слуги молчали угрюмо, хозяин и гости озадаченно, и все — устало. Наконец Хилари отпустил слуг. С достоинством владетельного сеньора он поблагодарил пятерых убийц, поздравил их с удачным проведением праздника и выразил надежду на то, что их успешное сотрудничество продолжится и в следующем году. Временным помощникам он разрешил разойтись по домам.

Затем все перешли в будуар, в настоящее время единственную комнату, по словам Хилари, приспособленную для жизни.

Там после довольно продолжительных и невнятных споров и рассуждений все, кроме Трой, которая обнаружила, что даже вид алкоголя ей противен, выпили по коктейлю на сон грядущий. Хилари смешал два ромовых пунша, и миссис Форестер сказала, что отнесет их наверх.

— Если твой дядя не спит, он с удовольствием выпьет. А если спит…

— То вы уговорите оба, тетушка.

— А почему бы и нет? — откликнулась полковница. — Спокойной ночи, миссис Аллейн. Я вам чрезвычайно признательна. Спокойной ночи, Хилари. Спокойной ночи, Смит. — Она пристально посмотрела на Крессиду. — Спокойной ночи.

— Что я опять не так сделала? — воскликнула Крессида, когда миссис Форестер вышла. — Честное слово, дорогой, твои родственнички!..

— Дорогая, ты не хуже меня понимаешь тетю Трах. Нам остается лишь смеяться.

— Хи-хи-хи. Можно подумать, что я связала Молта по рукам и ногам и запихнула в нижний ящик гардероба. — Крессида вдруг резко замолчала и подняла палец. — Кстати, заглядывал ли кто-нибудь в шкафы?

— Право, деточка моя, ну почему он должен быть в шкафу? — сказал Хилари. — Ты говоришь так, будто он уже «тело». — И вдруг смятение промелькнуло на лице Хилари.

— Зря вы меня не слушаете, — заговорил мистер Смит. — Изводите себя и других по пустякам. Не стоит терять покой из-за Альфа Молта. Он умеет позаботиться о себе, и получше многих. А поскольку я всегда делаю то, что говорю, желаю вам спокойной ночи. Отличное представление, Илли, и ничего, что немного чудное. Колокола, друиды, Святое Семейство, ангелы! Какая смесь! Только погремушек с трещотками не хватало. Ну да ладно. Детишкам понравилось, а нам и подавно. Пойду-ка я баиньки. Прощевайте.

Когда он удалился, Хилари обратился к Трой:

— Теперь вам ясно, как обстоят дела с дядей Бертом? Он своего рода пурист.

— Теперь ясно.

— Он фантастический, — подхватила Крессида. — Понимаете? Такой изначальный. Корни, почва. В него веришь. Жене словно про него писал.

— Девочка моя, что за ужасную чушь ты городишь! Много ли ты читала Жене?

— Хилли, ради бога! Без него не было бы о.-э.

— А с ним, боюсь, не будет меня, — с неожиданной резкостью парировал Хилари.

— Конечно, я всегда знала, что ты не рубишь.

«Пожалуй, я здесь лишняя, — подумала Трой. — Они собираются затеять ссору». И она уже собралась уйти, как Крессида вдруг расхохоталась и обвила руками шею Хилари. Он замер. Крессида притянула его голову поближе к себе и что-то прошептала. Оба рассмеялись. Объятие становилось все более откровенным, и Трой решила, что ей и в самом деле пора испариться. Она направилась к выходу.

У двери она обернулась в нерешительности, не зная, следует ли непринужденным тоном пожелать спокойной ночи. Хилари, не отпуская Крессиду, поднял голову, и Трой увидела не столько улыбку, сколько диковатый оскал фавна. Будуар она покинула с чувством, что подсмотрела нечто неприличное.

В холле с уборкой уже покончили, и теперь, судя по раздававшимся из-за стенки голосам, прислуга трудилась в гостиной. «Что ж, — подумала Трой, — Хилари не приходится саночки возить. Он забавляется вовсю, устраивает праздник, а разделываться со скучными последствиями предоставляет нанятым убийцам».

Она вошла в свою хорошо натопленную комнату с разобранной постелью и аккуратно разложенными халатом, пижамой и шлепанцами. Найджел, несмотря на праздничную суету, не забыл о своих обязанностях, что почему-то лишь огорчило Трой.

Вешая платье в шкаф, она уловила приглушенное гудение голосов в комнате Форестеров. Супруги, очевидно, вполне мирно беседовали. Спать Трой не хотелось, наоборот, она была слегка взбудоражена. Слишком много загадочных событий случилось за последние несколько дней, событий, так и не получивших разъяснения. Анонимные послания, о которых Трой, к собственному изумлению, почти забыла. Ловушка. Рассказ Крессиды о ссоре в служебной гостиной. Приступы дяди Прыга. Молт в роли Друида. Исчезновение Молта. Существует ли связь между этими странными происшествиями? Что бы сказал Рори? Он любил цитировать чью-то фразу: «Нужно только найти связь. Только найти связь». Как бы он отнесся к тому, что творится в доме Хилари? И вдруг Трой совершенно отчетливо поняла: ее муж отнесся бы к происходящему весьма серьезно.

Как иногда случается в счастливых браках, Трой и ее муж, пребывая в разлуке, часто начинали испытывать твердую уверенность в том, что очень скоро один даст другому знать о себе. И правда, несколько иррациональное ожидание вознаграждалось письмом, телеграммой или телефонным звонком. Вот и сейчас Трой живо почувствовала, что в самом ближайшем будущем она получит известие от мужа. Возможно, завтра утром. Она повеселела.

Пробило полночь, и минуту спустя мимо двери Трой прошла Крессида, мурлыкая «Колокола святого Клемента» и направляясь, по-видимому, в свою комнату, находившуюся в южном конце коридора.

Трой зевнула. В спальне было чересчур жарко, и в конце концов ее одолела сонливость. Она подошла к окну, скользнула за занавеску и слегка приподняла раму. Северный ветер усиливался, о чем свидетельствовал нараставший гул в ночи. Стаи облаков быстро плыли по небу. Луна стояла высоко, и на снегу четко вырисовывалась черная, как уголь, тень дома. Ночной пейзаж не был безлюден: из-за угла западного крыла появился Винсент с тачкой, в которой лежало недвижное тело рождественской елки, лишенной праздничного наряда. Трой наблюдала за Винсентом, пока, пройдя под окном Форестеров, он не свернул в тень, поглотившую его. Послышался резкий шорох и звон стекла: Винсент вывалил груз на обломки разрушенной оранжереи.

Дрожа и чувствуя невероятную усталость, Трой легла в постель и заснула.

Глава 5

Аллейн

1

Разбудила Трой почти бесшумная возня Найджела у камина. Поднос с чаем уже стоял на прикроватном столике.

Трой не сразу собралась с силами заговорить со слугой, и только когда он раздвинул занавески, впустив в комнату бледный свет снежного утра, она пожелала Найджелу здравствовать.

Найджел помолчал немного, моргая белесыми ресницами, а затем вернул приветствие.

— Снег еще идет? — спросила Трой.

— То пойдет, то перестанет, мадам. Ночью шел дождь, а потом сменился снегом.

— Молт появился?

— Кажется, нет, мадам.

— Очень странно, не правда ли?

— Да, мадам. Что-нибудь еще, мадам?

— Нет, спасибо.

«Но все это жуткое притворство, — подумала Трой. — Он играет роль. Он не так разговаривал, когда делал лошадок и лепил восковые фигурки». Найджел был уже у двери.

— Вы сделали замечательный катафалк, — остановила его Трой.

— А-а. — Найджел замер.

— Не пойму, как вам удалось достичь такого сходства и четкости линий. Снег не самый благодарный материал.

— Он замерз.

— Тем более. Вы когда-нибудь занимались скульптурой? Или резьбой по камню?

— В общем-то я больше работал с литьем. Но вырезать меня всегда тянуло.

— Неудивительно.

— А-а, — снова произнес Найджел и, глянув на Трой в упор, вышел.

Трой выкупалась, оделась и, как обычно, выглянула в окно. Все было покрыто снегом, только рядом с домом расчистили дорожки. Снежный покров выглядел абсолютно девственным, нигде никаких следов. Бульдозеры, защищенные брезентом, и стройплощадка были придавлены толстым слоем снега. Все елки стали по-рождественски нарядными. Кто-то выпрямил пугало, или же при смене ветра оно само разогнулось. По крайней мере, теперь оно выглядело более по-человечески. Пугало облепили птицы, сидевшие тесно прижавшись друг к другу.

Трой спустилась вниз. Хилари и мистер Смит уже завтракали. Хилари с места в карьер завел разговор о Молте.

— Его нет! Шутка непозволительно затянулась, — сказал он. — Даже дядя Берт так считает, правда, дядя Берт?

— Сдаюсь. Чудная история, — согласился мистер Смит. — И более того, учитывая нынешний расклад, нехорошая история.

— Что вы имеете в виду под «нынешним раскладом»?

— А ты подумай.

— Лучше вы мне разъясните.

Вошел Мервин с только что поджаренными тостами.

— Не при слугах, — произнес по-французски мистер Смит, передразнивая миссис Форестер.

Когда Мервин вышел, Хилари сердито спросил:

— Почему не при них?

— Пошевели мозгами, парень.

— Не понимаю, о чем вы, дядя Берт.

— Не понимаешь? А-а, ну-ну.

— Черт бы все побрал! — воскликнул Хилари и обернулся к Трой. — Его и в самом деле нигде нет. Ни в доме, ни в дворовых постройках. Если он разгуливает где-то по полям, то ни по шоссе, ни по тропкам он не проходил, ни малейшего намека на следы не найдено.

— А что, если он забрался на заднее сиденье какой-нибудь машины, заснул, его не заметили и увезли?

— Но в таком случае он бы уже давно проснулся и заявил о себе.

— А что, неплохая мысль, — восхитился мистер Смит. — А ну как он забрался под сиденье фургона, что привез охранников из Вейла, и очухался за решеткой? Вот был бы сюжетец для кино!

— Невероятно смешно, — кисло заметил Хилари. — Хорошо! — продолжал он, поднимая ладони вверх. — Что нам делать дальше? Я не знаю! Прыги потихоньку выходят из себя, можете мне поверить. Я заглянул к ним сегодня, тетя Трах пыталась заменить дяде камердинера, и все у нее из рук валилось. Тетя в ярости, потому что не может спрятать свои украшения.

— Почему?

— Вроде бы она держит их в жестяном ящике вместе с прочими ценностями под кроватью в гардеробной.

— Верно, — вставила Трой. — Я видела ящик.

— Так вот, ключ у Молта.

— Они чокнутые, — убежденно произнес мистер Смит. — Точно чокнутые. Это ж надо такое удумать! Таскать за собой все барахло, и, заметьте, хорошее барахло, а местами даже отличное. Таскать в помятой консервной банке, а ключ доверить парню, который вдруг взял да утек. Нет, если бы я был на твоем месте!..

— Хорошо, дядя Берт, хорошо. Всем известно, что Прыги ведут себя порою вопреки общепринятым нормам, но перевоспитывать их уже поздно. У нас сейчас другая проблема…

Дверь резко распахнулась, и в комнату ворвалась миссис Форестер, являя собой диковинное зрелище. На ней был обычный утренний наряд: твидовая юбка, блузка и три кардигана, верхний — бурого цвета. Ансамбль был вкривь и вкось утыкан невероятным количеством брошек Вокруг шеи болталось изящное старинное ожерелье, бывшее главным украшением ее вчерашнего туалета. На каждом пальце красовалось по кольцу, а то и по два, с запястий свисали браслеты. Кроме того, миссис Форестер приколола на грудь бантик из бриллиантов и изумрудов, к которому крепились часики. Она сверкала и мерцала, как — сравнение напрашивалось неизбежно — рождественская елка.

— Посмотрите на меня, — обратилась она к присутствовавшим с совершенно излишним требованием.

— Тетя Тру, — покладисто отозвался Хилари, — мы и так смотрим. С изумлением.

— Еще бы. В данных обстоятельствах, Хилари, я считаю необходимым держать драгоценности при себе.

— Я бы не стал…

— И не надо, но эти вещи будут поценнее столового серебра, можешь не сомневаться. Хотя разница незначительна.

— Вроде как вчера на вас было поменьше металлолома, миссис Ф., — заметил мистер Смит.

— Правильно. Я достала украшения и выбрала подходящие. Остальные должны были быть убраны на место. Молтом. Он их не убрал, и в данных обстоятельствах я предпочитаю держать их при себе. Однако я не об этом хотела сказать. Хилари!

— Да, тетя Трах?

— Кто-то пытался взломать наш сейф.

— О боже! О чем вы?

— Есть доказательства. Неким инструментом — возможно, кочергой — пытались сбить замок. Попытка не удалась.

— Только этого не хватало, — сказал Хилари и обхватил руками голову.

— Твоего дядю я оставила в неведении, он бы разволновался. Что ты намерен делать?

— Я? А что я могу сделать? Почему, — вдруг взорвался Хилари, — вы держите ценности под кроватью в гардеробной?

— Потому что под нашу кровать сейф не входит, она непозволительно низка.

— Что ж получается? — спросил мистер Смит. — Альф Молт попытался грабануть кассу, да сноровки не хватило, и он с испугу бежал?

— С ключом в кармане? — сердито парировала миссис Форестер. — Вы сегодня явно не в форме, Смит.

— Я пошутил.

— То-то.

Вошел Катберт.

— Сэр, миссис Аллейн просят к телефону.

— Меня? Звонят из Лондона?

— Да, мадам. Мистер Аллейн на проводе, мадам.

— О, как замечательно! — невольно вырвалось у Трой. Извинившись, она бегом бросилась к телефону.

2

— …короче, когда в тени стало сорок градусов, мы закруглились, и вот я дома. С Рождеством тебя, дорогая. Когда мы увидимся?

— Скоро, очень скоро. Портрет готов. По крайней мере, я так думаю. Не уверена.

— Не уверена, остановись. Ты ведь знаешь.

— Наверное, ты прав. Я и сама хочу остановиться. Но есть одно обстоятельство…

— Трой, что-нибудь случилось?

— Вроде того. Нет, не со мной. Здесь.

— Ты начала говорить загадками. А ну-ка давай выкладывай начистоту.

— Пожалуй, не сейчас, потом.

— Понятно. Так когда ты приедешь?

— Я… Рори, не клади трубку, ладно?

— Я и не собирался.

Трой не заметила, как рядом оказался Хилари. Он умоляюще жестикулировал и корчил довольно нелепые рожи.

— Пожалуйста! — произнес он. — Можно мне? Прошу прощения, но можно мне сказать?

— Разумеется.

— Мне вдруг пришло в голову. Наверное, мистеру Аллейну неприятно оставаться одному в пустом доме на Рождество. Поэтому, пожалуйста, предложите ему приехать сюда. Я понимаю, вы бы хотели лететь в Лондон на крыльях, но вы же сами говорили, что потребуется еще один сеанс. А я был бы счастлив познакомиться с вашим супругом. К тому же он мог бы дать нам совет насчет Молта, или это будет не по протоколу? Но все равно… пожалуйста…

— Но может быть…

— Нет, нет, никаких «может быть». Пригласите его. Будьте так добры.

Трой передала мужу приглашение.

— Ты сама хочешь, чтобы я приехал? — спросил он, обхватив микрофон ладонью, с тем чтобы его слышала только Трой. — Или ты предпочла бы вернуться домой? В Холбердсе неприятности, да? Радость моя, прими беззаботный тон и ответь. Ты хочешь, чтобы я приехал? Я могу. Сейчас я свободен.

— Можешь? Правда?

— Значит, приехать?

— Право, не знаю, — сказала Трой и засмеялась, более-менее достоверно изображая веселье. — Пожалуй, да.

— А если я не появлюсь, когда ты сможешь выехать?

— Ну… я точно не знаю, — чуть капризно протянула Трой, надеясь, что «игривый тон» ей вполне удался.

— Да что, черт возьми, у вас происходит? — забеспокоился ее муж. — Ну ладно, хорошо. Видимо, ты не можешь говорить.

Хилари скромно пытался привлечь к себе внимание. Он то тыкал себя в грудь, то показывал на свой рот.

— Можно мне? — попросил он.

— Хилари хочет побеседовать с тобой.

— Давай его. Небось вокруг телефона кругами ходит, — согласился Аллейн. — Или вокруг тебя?

— Рори, — сурово произнесла Трой, — познакомься с Хилари Билл-Тасманом.

Она передала трубку, но осталась у телефона. Хилари повел разговор мастерски: он не был ни чрезмерно настойчив, ни откровенно льстив, но отказать ему было бы крайне затруднительно. «Наверное, — подумала Трой, — с помощью таких штучек он и вершит дела в своем обширном и замысловатом бизнесе». Она представила себе удивленную физиономию мужа.

— Ведь вы сейчас свободны, не правда ли? Так почему бы не заехать? В худшем случае наградой вам будет портрет, он великолепен. Значит, приедете? Вы меня чрезвычайно обрадовали. А теперь о поездах… Самый удобный…

Уладив вопрос с расписанием, Хилари, сияя, передал трубку Трой.

— Поздравьте меня! — воскликнул он и удалился, весело помахивая рукой над головой, — жест, уже неоднократно виденный Трой.

— Это опять я.

— Отлично, — отозвался Аллейн.

— Я встречу тебя на станции.

— Большое спасибо.

— Как я рада, что снова увижу тебя!

— Всегда приятно возобновить знакомство.

— Пока.

— Пока.

Когда Хилари объявил, что Винсент, облачившись в шоферскую униформу, отправится на станцию за Аллейном, Трой вызвалась поехать сама. Ее предложение явно пришлось по вкусу Хилари. Оказалось, что запланированы кое-какие поисковые работы (хотя, заметил Хилари, надежды мало), и присутствие Винсента было бы крайне желательным.

Сразу после обеда Трой поднялась к себе переодеться для путешествия. Она услышала шум под окном и выглянула.

Винсент и еще трое мужчин бродили, спотыкаясь, по развалинам оранжереи по колено в снегу и мусоре, вяло тыча граблями и ковыряя лопатами. «Какая глупость», — подумала Трой.

Хилари ждал ее внизу, чтобы проводить.

— Вы выглядите так, — сказал он, уставясь на нее, — словно получили чудесный подарок, или влюбились, или то и другое разом.

— Я и чувствую себя так же, — ответила Трой.

Хилари долго молчал, пристально разглядывая ее, пока Трой не спросила:

— Еще что-нибудь случилось?

— Нет, — медленно произнес Хилари. — Надеюсь, нет. Я просто задумался. Ну да ладно! Осторожней, на дороге гололед. Заблудиться тут невозможно. Счастливого пути.

Хилари стоял, глядя ей вслед, и только когда Трой завела мотор, резко развернулся на каблуках и быстро вошел в дом.

Гуляя, Трой всегда выбирала тропинки, ведущие к пустоши, в «Страну Большого Пугала», как она в память о детских книжках назвала эту местность. Теперь же она ехала по дороге, соединявшей поместье с шоссе. Бульдозеристы отдыхали на Рождество. Наполовину насыпанный холмик и котлован для озерца, в котором будет отражаться новенькая ротонда, были покрыты снегом. Черные трактора зловеще выглядывали из-под брезентовых чехлов. Чуть поодаль виднелась рощица голых деревьев, оставшаяся, видимо, от прежнего парка, а за ней тянулись по склону поля прочь от пустоши и навстречу более умиротворенному и цивилизованному пейзажу. В конце дороги Трой проехала мостик, перекинутый через быстрый ручей. Его русло, по словам Хилари, со временем удлинят, дабы получить воду для плавучих садов.

Путешествие длиной в двенадцать миль привело Трой к месту назначения. Предзакатное солнце светило вовсю, городок Даунлоу приятно поразил обыденностью и отсутствием претензий. По главной улице Трой доехала до станции, припарковала машину и прошла через здание станции на платформу. Она очутилась в привычной вокзальной обстановке: щиты с расписанием поездов, запах дезинфекции и мастики. Отсюда Холбердс казался несуразным и даже слегка отталкивающим.

До поезда оставалось еще несколько минут, и Трой принялась разгуливать взад-вперед по платформе, чтобы, во-первых, согреться, а во-вторых, скрасить ожидание. Странные мысли приходили ей в голову: будет ли Крессида — положим, лет через десять — после трехнедельной разлуки с Хилари испытывать нечто подобное тому, что сейчас испытывает она сама? И насколько сильно влюблена Крессида в Хилари? Вправду ли она страстно желает стать хозяйкой Холбердса? Судя по неловкости, которую испытывали представители местной знати на празднике, Крессиде вряд ли удастся сплотить их вокруг себя. Возможно, они с Хилари будут проводить большую часть времени в лондонской квартире, несомненно устроенной по высшему разряду. Возьмут ли они с собой убийц или заведут в Лондоне другую прислугу? Трой вдруг обнаружила, что мысли о Крессиде вызывают у нее беспокойство и, как ни странно, жалость.

Крыло семафора с громким скрежетом скакнуло вверх. На платформе стало многолюднее, появился носильщик. Лондонский поезд еще не показался, но истошный гудок, напомнивший о ночных привидениях-плакальщиках, уже возвестил о его прибытии.

3

— Обиделся? Конечно, нет, — сказал Аллейн. — Что бы я сейчас делал в городе? Слонялся бы в тоске, дожидаясь, пока ты приедешь. А вместо этого мы с тобой сидим, нагло развалясь, в чужой машине, катим по полям и лугам — вокруг красота: елочки, снежок! — и нам хорошо. На что же обижаться?

— Убедил, не на что.

— В таком случае расскажи-ка, что стряслось в Холбердсе. Утром ты показалась мне сильно не в себе.

— Да, но… Ну хорошо. Только прижми как следует волосы шляпой и распростись с маловерием и скептицизмом, а то хуже будет.

— Я слыхал об эксперименте Билл-Тасмана, нанявшего лакеями головорезов. Судя по твоему письму, эксперимент протекает успешно.

— Так было раньше. Неделю назад. С тех пор я тебе не писала, потому что времени не было. А теперь слушай.

— О слушай, слушай, слушай!

— Да уж, мне есть о чем порассказать.

— Внимать тебе — мой долг401.

— Рори, прекрати вести себя как детектив!

— Уф! Извини.

— Я начинаю.

Трой не дошла и до половины своего повествования, как Аллейн перебил ее:

— А ты, случаем, не присочиняешь для красного словца?

— Я даже пытаюсь смягчить краски. А что именно тебе трудно переварить?

— Меня смущают не столько сами персонажи, сколько их количество в одном и том же месте и в одно и то же время. Но от тети Трах, признаюсь, дух захватывает. К чему бы это? Слушай, а может, она забавы ради наряжается черт те во что и устраивает представления?

— Такое видение тети Трах больше подошло бы мистеру Смиту.

— О, — подхватил Аллейн, — о мистере Смите я слыхал. Фирма «Билл-Тасман и Смит» — первая в Англии, а возможно, и в Европе по торговле антиквариатом. Что касается Альберта Смита, то, с точки зрения полиции, он чист как младенец. Мы обращались к ним за консультациями в случаях мошенничества, краж коллекций и подделки произведений искусства. Смит начинал старьевщиком, но у него был нюх, и с помощью Билл-Тасмана-старшего он добрался до крутых вершин. Обычная история, дорогая, только в случае мистера Смита она выглядит более впечатляющей, поскольку ему удалось залезть повыше других. Продолжай.

И Трой продолжала накручивать мили и подробности. Они добрались до поворота к Вейлу и начали взбираться в гору. Впереди замаячила пустошь, сверкая заснеженными кочками. Трой различила вдали пологий холм, возвышавшийся над тюрьмой.

Аллейн становился все задумчивее и задумчивее. Время от времени он задавал вопросы, а иногда просил кое-что повторить. Дойдя до анонимных посланий и ловушки, Трой вдруг оборвала повествование.

— Погоди, — сказала она. — Видишь струйки дыма над деревьями? Мы почти приехали. Это Холбердс.

— Тогда нажми на тормоза. Я хочу услышать всю историю до конца, прежде чем мы появимся там.

— Хорошо.

Трой съехала на обочину и остановилась. Небо начало темнеть, из низин поднимался туман, влажной пленкой оседая на ветровом стекле. На придорожном вереске поблескивал иней.

— Ты, наверное, до костей промерз после сиднейской жары.

— Я в трех свитерах и теплом белье. Давай дальше, радость моя.

Десятью минутами позже Трой сказала:

— Все. Когда я уезжала, Винсент и какие-то парни граблями и лопатами ворочали мусор в оранжерее.

— Билл-Тасман сообщил местной полиции?

— Не думаю.

— Должен был, черт побери.

— Полагаю, он тебя дожидается.

— Ну уж конечно!

— Хочет услышать совет, как быть дальше.

— И я посоветую ему позвонить в местную полицию. А что еще можно придумать, скажи на милость? Какой он, этот Билл-Тасман? О потрясающих манерах можешь не упоминать, я догадался о них по телефону.

— Немного похож на симпатичного верблюда. Его очень интересно рисовать.

— Тебе я не могу не верить, дорогая.

— Он умен, склонен оригинальничать и чрезвычайно общителен.

— Понятно. Перейдем к Молту. Ты говоришь, он пьет?

— По словам тети Трах, случается.

— В Вейле служит Джим Марчбэнкс.

— Забыла сказать тебе, мы подружились.

— Уже? Приятный малый, правда?

Они помолчали немного, а потом Аллейн сказал, что нос у его жены холоден, как замороженная вишенка, но вовсе не такой красный. Спустя некоторое время Трой предположила, что им, пожалуй, пора двигаться.

Когда за последним поворотом открылся вид на Холбердс, Аллейн заявил, что теперь ему все ясно как день: Трой угодила на съемки фильма «Замок Отранто» и ее вписали в сценарий, тем самым сделав соучастницей.

Встречать их вышли Катберт и Мервин. Оба показались Трой чрезвычайно угрюмыми, но вели себя безупречно. Мервин, взяв чемодан Аллейна, повел их в гардеробную, примыкавшую к ванной Трой и соединявшуюся с ней.

— Мистер Билл-Тасман в будуаре, мадам, — доложил Мервин, повернувшись спиной к Аллейну. Бросив на Трой довольно странный взгляд, он удалился.

— Этого парня зовут Кокс? — спросил Аллейн.

— Понятия не имею.

— Мервин Кокс. Ловушка. Утюг. Убил Варти Томпсона, домушника. Это он.

— Ты его?..

— Нет. Им занимался Фокс. Я просто вспомнил.

— Уверена, банка с краской не его рук дело.

— Возможно, ты права. Подозреваешь кого-нибудь?

— Нет. Если только…

— Если только что?

— Конечно, за уши притянуто, но у Молта с прислугой отношения и правда отвратительные.

— И Молт устроил ловушку, чтобы все подумали на Мервина. И написал записки, чтоб и других врагов подставить. Зачем? По злобе?

— Он не показался мне таким уж злобным.

— Правда?

— Полковника он просто обожает. Знаешь, такая собачья преданность без сомнений и вопросов.

— Знаю.

— И что скажешь?

— А что я могу сказать? Как он выглядит?

— О, ужасно, бедняга. Все лицо в шрамах. Наверное, от ожогов.

— Подойди ко мне.

— Хилари ждет нас.

— Черт с ним, с Хилари, — сказал Аллейн. — Ну ладно, идем.

Владельца Холбердса они застали в одиночестве в будуаре, и по его виду Трой немедленно поняла, что необъяснимых событий стало по крайней мере на одно больше. Хилари поздоровался с Аллейном, выказав почти лихорадочный восторг. Он принялся неумеренно расхваливать портрет («Мы сию минуту пойдем на него взглянуть») и саму Трой, которая во время монолога хозяина упорно не желала встречаться глазами с мужем. Хилари назвал возвращение Аллейна из Австралии «весьма своевременным и долгожданным» и наконец, безуспешно пытаясь взять небрежный тон, осведомился, рассказала ли Трой Аллейну о «их маленькой тайне». Услышав, что рассказала, воскликнул:

— Нет, но какая досада! Терпеть не могу тайн, а вы? Впрочем, вы, конечно, иначе к ним относитесь, ведь они ваш хлеб.

— Что-нибудь еще произошло? — спросила Трой.

— Да. Правду говоря, да. К этому я и веду. Я… я не стал оповещать всех. Подумал, что будет лучше…

В будуар вошла Крессида. Хилари набросился на невесту с бурными приветствиями, словно они неделю не виделись. Девушка в изумлении уставилась на него. Когда ее представили Аллейну, Крессида, смерив нового знакомого оценивающим взглядом, тут же сделала на него ставку и до конца пребывания в Холбердсе не оставляла Аллейна своим вниманием.

Трой должна была признать, что Крессиде не было свойственно действовать нахрапом. Каждый раз она мудро удерживалась на волосок от лобовой атаки. Ее тактика складывалась из повышенного интереса к тому, что говорил Аллейн, легкой понимающей улыбки и строго дозированных томных взоров. Более откровенных жестов, вроде случайных касаний, она в девяноста процентах случаев избегала, хотя, как заметила Трой, без них тоже не обошлось, когда Аллейн подносил ей зажигалку.

«Любопытно, — подумала Трой, — она всегда выпускает коготки в обществе презентабельного мужчины или же Аллейн — исключение, потрясшее ее до глубины души?» Задело ли Хилари кокетство Крессиды? Вряд ли, Хилари явно одолевали иные заботы. Он совсем разнервничался, когда в комнату вошла миссис Форестер.

Она тоже сделала ставку на Аллейна, но на свой манер, и методы у нее тоже были свои. Тетя Трах просто стояла столбом, в упор уставясь на Аллейна, и ждала, пока ее представят.

— Хорошо, что вы приехали, — проворчала она. — Давно пора было. Теперь мы наконец узнаем, что нам делать.

— Тетя Трах… нельзя…

— Чушь, Хилари. Зачем же тогда ты вытащил его сюда? Конечно, — добавила она, поразмыслив, — с женой тоже увидеться неплохо.

— Я очень рад ее видеть, — заметил Аллейн.

— Да кто бы не обрадовался на вашем месте! — воскликнул Хилари.

«Совсем обалдел», — мелькнуло в голове у Трой.

— Итак? — Миссис Форестер повысила голос.

Но ее перебил Хилари и, демонстрируя твердость, заявил, что лучше будет побеседовать в кабинете. Тетушка рванула было в кабинет, но Хилари властным тоном остановил ее и убедил остаться. Затем взял Аллейна за локоть и с шутками-прибаутками повел гостя из будуара.

— Дорогая! — успела сказать Крессида Трой, прежде чем за мужчинами закрылась дверь. — Какой у вас муж! Вы понимаете? Нет, серьезно, полный отпад.

Кабинет находился в восточном крыле, следующая дверь за будуаром. Хилари странно суетился, включая лампы и предлагая Аллейну на выбор чаю (который они с Трой пропустили) или что-нибудь алкогольное.

— Не люблю это выморочное время дня, — заметил он. — Так вы уверены, что вам ничего не нужно?

Аллейн ответил утвердительно.

— Вы хотели поговорить о деле, не так ли? — продолжал он. — Трой мне все рассказала. Полагаю, вам следует позвонить в местную полицию.

— Она предупреждала, что ничего другого вы не посоветуете. Но я надеялся сначала получить у вас небольшую консультацию.

— С удовольствием, но его нет уже двадцать четыре часа, и, право, больше не стоит ждать. Будет лучше, если вы позвоните вашему местному суперинтенданту. Вы с ним знакомы?

— Знаком. Крайне неподходящий тип. Настроен против моих слуг. Не хотелось бы его видеть здесь.

— Хорошо. А где ближайший полицейский участок? В Даунлоу?

— Да. Вроде бы. Да.

— А в старших там ходит малый по фамилии Рэйберн?

— Я… я намеревался проконсультироваться с Марчбэнксом, из Вейла.

— Уверен, он даст вам такой же совет.

— О! — взорвался Хилари. — Наверняка вы правы, но такой поворот дела меня крайне не устраивает. Не надеюсь, что поймете, но моя прислуга… Им тоже не понравится — очень не понравится, — когда дом заполонят полицейские. Расспросы-допросы. Они невероятно расстроятся.

— Боюсь, им придется смириться.

— О черт! — раздраженно воскликнул Хилари. — Хорошо, простите, мистер Аллейн, я веду себя неприлично.

— Позвоните Рэйберну, и, возможно, все быстро уладится. В конце концов, разве не мог этот Молт по какой-то неизвестной нам причине выйти на шоссе и на попутной машине доехать до ближайшей железнодорожной станции? Вы проверяли, его пальто, шляпа и деньги на месте?

— Да. Ваша жена догадалась проверить. Насколько мы можем судить, ничего не пропало.

— Что ж… звоните.

Хилари пристально посмотрел на своего гостя, глубоко вздохнул, сел за стол и открыл телефонный справочник.

Аллейн подошел к окну. В стекле отражалась обстановка кабинета, но он все-таки сумел различить темнеющие развалины оранжереи, битое стекло, мусор, затоптанные сорняки и молодую ель, росшую совсем близко у стены дома. Несколько ветвей у дерева были сломаны. Трой показывала ему вид из окна своей спальни, и Аллейн сообразил, что ель, должно быть, растет прямо под окном гардеробной полковника Форестера. Где-то неподалеку Винсент бросил рождественскую елку, и там же Винсент с помощниками, вооружившись садовыми граблями и лопатами, рыли землю, когда Трой собиралась в Даунлоу. Аллейн сделал шаг в сторону, придвинул к себе занавеску, дабы избавиться от призрачного отражения кабинета, и стал вглядываться в руины оранжереи. Теперь он различил рождественскую елку, валявшуюся на груде стекла, земли и травы. Кусочек мишуры, зацепившийся за ветки, поблескивал на свету.

Хилари дозвонился до участка. Сидя спиной к Аллейну, он делал заявление суперинтенданту полиции Даунлоу и, учитывая все обстоятельства, изъяснялся достаточно вразумительно. В свое время Аллейн выслушал немало телефонных сообщений от людей, попавших в ситуацию, подобную той, в которой оказался Хилари, и мало кто из них мог объясниться столь же исчерпывающе. Как верно подметила Трой, Хилари был полон сюрпризов.

Теперь он перечислял детали и подробности. Имена. Приметы. Время происшествия. Мистер Рэйберн записывал.

— Весьма вам признателен, — продолжал Хилари. — Кроме того, я хотел бы сообщить вам, суперинтендант, что у меня в гостях…

«Началось, поехали», — подумал Аллейн.

Хилари развернулся на стуле и умоляюще смотрел на Аллейна.

— Да, — говорил он. — Собственно, он сам предложил. Он сейчас со мной. Хотите побеседовать с ним? Разумеется. Он протянул трубку Аллейну.

— Алло, — сказал Аллейн, — мистер Рэйберн?

— Уж не со старшим ли суперинтендантом Аллейном я беседую?

— С ним самым.

— О-хо-хо, — весело продолжал Рэйберн, — давненько мы не виделись. Когда в последний раз? В шестьдесят пятом?

— Точно. Как поживаете, Джек?

— Не жалуюсь. Как я понял, у вас там закавыка вышла?

— Похоже на то.

— А что вы там делаете, шеф?

— Я здесь случайно и в дело не вмешиваюсь.

— Но вы решили, что нам стоит приехать и взглянуть одним глазком?

— Ваше начальство так бы и сформулировало приказ. Думаю, приехать необходимо.

— Жестокий, жестокий мир. Я рассчитывал на тихое мирное Рождество, а что получается? Ограбление церкви, подозрение на отравление мышьяком и три драки со смертельным исходом, а половина моей команда валяется с гриппом. И теперь еще это. А вы хорошо устроились! Пируете, небось, на всю катушку? Во дворцах, среди знати?

— Так вы едете, Джек?

— Еду.

— Отлично. Вот еще что, Джек… Вам следует знать: потребуется организовать поисковую партию.

— Пришла беда — отворяй ворота. Будет сделано.

Аллейн положил трубку. Обернувшись, он увидел, что Хилари пристально разглядывает его поверх сцепленных ладоней.

— Ну вот я и позвонил, — произнес Хилари.

— Иначе нельзя было, вы понимаете.

— Вы… вы ни о чем меня не спрашиваете. Никаких вопросов об этом несчастном человеке. Ничего.

— Не я занимаюсь этим случаем.

— Вы говорите, — резко отозвался Хилари, — как врач.

— Разве?

— Этикет. Протокол.

— У нас не много ритуалов, но мы их блюдем.

— Как было бы хорошо… Я тут подумал… что…

— Послушайте, — перебил собеседника Аллейн. — Если вы располагаете какими-либо сведениями, имеющими хотя бы отдаленное отношение к делу, ради бога, поделитесь ими с Рэйберном. Когда мы были в той комнате, вы говорили, что случилось что-то еще.

— Говорил. Но вошла Крессида.

— Да… Так пусть Рэйберн узнает о происшествии. Если оно не имеет значения, он не станет болтать.

— Погодите, — поднял палец Хилари. — Минутку, минутку.

Он усадил Аллейна на стул и запер дверь. Затем плотно задернул занавески, вернулся к столу и опустился перед ним на колени.

— Красивый стол, — заметил Аллейн. — Хеппелуайт?

— Да. — Хилари выудил из кармана ключ. — Подлинный. Никакой дешевой реставрации.

Он потянулся к нижнему ящику. Аллейн услышал, как повернулся ключ. Казалось, Хилари собирается с духом. Бросив на Аллейна странный, немного смущенный взгляд, он обернул руку носовым платком, порылся в ящике и после непродолжительной паузы предложил:

— Взгляните.

На ковре, у ног Аллейна, лежал помятый газетный сверток.

Аллейн наклонился вперед. Хилари развернул газету. В свертке оказалась короткая стальная кочерга с узорной ручкой.

Несколько секунд Аллейн смотрел на кочергу.

— И что? — осведомился он. — Где вы ее нашли?

— Самое… печальное… — Хилари мотнул головой в сторону окна. — Там, куда вы смотрели… Я заметил, когда говорил по телефону. На елке.

— На рождественской?

— Нет, нет. На той, что растет под окнами. Она лежала в ветвях. Видимо, ручкой зацепилась.

— Когда вы ее нашли?

— Сегодня днем. Я сидел здесь, размышляя, не надо ли в конце концов позвонить Марчбэнксу или в полицию, и не мог справиться с отвращением к этой мысли из-за… вы догадываетесь, из-за слуг. Я подошел к окну и стал смотреть, просто так, не глядя. Ну, вы понимаете. И вдруг я увидел, что на ели что-то блестит. Я сначала не понял, что это такое. Дерево довольно близко от окна, почти касается его. Я открыл окно, посмотрел повнимательнее, встал на выступ и протянул руку. Боюсь, в тот момент я не подумал об отпечатках пальцев.

Аллейн, сидя на краешке стула, все еще смотрел на кочергу.

— Она вам знакома? — спросил он. — Откуда она?

— Конечно, знакома. Она из домашней утвари. Конец восемнадцатого века. Возможно, валлийская. На ней валлийские узоры.

— Откуда она?

— Из гардеробной дяди Прыга.

— Понятно.

— В самом деле понятно? Трой рассказала вам? О жестяном сундучке Прыгов?

— Миссис Форестер говорит, что кто-то пытался сбить замок.

— Правильно! Именно так! Кочергой. Она так и сказала — кочергой. То есть, видимо, кочергой. И сделал это не Молт, потому что, хотите верьте, хотите нет, у него хранится ключ. Так зачем ему кочерга?

— Совершенно верно.

— И… на ней темные пятна. На кончике. Взгляните, пожалуйста. Может быть, следы черного лака? Сундучок японский, из снаряжения дяди Прыга.

— У вас случайно не найдется лупы?

— Разумеется, найдется, — сварливо отвечал Хилари. — В нашем деле без лупы не обойтись. Погодите секунду.

Он вытащил из ящика стола лупу и подал Аллейну.

Стекло не сильно увеличивало, но вполне достаточно, чтобы рассмотреть как следует темное пятно на кончике кочерги, испещренное царапинами: клейкий след, к которому прилипла елочная иголка. Аллейн пригляделся поближе.

— Что-нибудь нашли? — спросил Хилари.

— Вы осматривали Кочергу?

— Нет. Моя тетка должна была зайти. Тетя Трах то и дело заходит, чтобы пришпорить меня, и я не хотел, чтоб она окончательно рассвирепела, увидев вот это. Поэтому я завернул кочергу и запер в стол. Вовремя, как оказалось. Через секунду влетела тетя, шерсть дыбом, фигурально выражаясь, разумеется.

— Но вы заметили пятна?

— Да.

— Это не следы от лака.

— Разве?

— Боюсь, что нет.

— Боитесь? Чего вы боитесь?

— Взгляните сами.

Аллейн подал Хилари лупу. Тот глянул на него, а затем с трофеем в руках опустился на колени рядом с мятой газетой. Аллейн передвинул настольную лампу, чтоб ему было лучше видно. Хилари низко согнулся, словно совершая над кочергой мусульманскую молитву.

— Видите? — сказал Аллейн. — Ваше предположение неверно. Посмотрите внимательнее. Пятно липкое, не так ли? К нему приклеилась иголка. А под ним — думаю, мистер Рэйберн предпочел бы, чтоб вы не трогали пятно руками, — под ним торчит кончик крашеной золотой нити. Видите?

— Я… да. Кажется… вижу.

— Скажите, — спросил Аллейн, — какого цвета парик Друида?

4

— А теперь послушай меня, — сказал Аллейн жене. — По всем признакам дело дрянь, и будь я проклят, если позволю тебе в нем фигурировать. Помнишь, что случилось в тот раз, когда ты влезла в неприятную историю?

— Если ты собираешься запихнуть меня в чемодан и отправить наложенным платежом на постоялый двор в Даунлоу, то у тебя ничего не выйдет.

— Я собираюсь всего лишь как можно быстрее вернуться в Лондон вместе с тобой.

— Прежде чем местные власти прослышали о тебе?

— Именно.

— Похоже, ты немножко опоздал, дорогой. Где сейчас мистер Рэйберн?

— В кабинете, наверное. Я оставил Билл-Тасмана поразмыслить над кочергой, сказав, что будет лучше, если он встретится с детективом с глазу на глаз. Предложение ему не очень понравилось, ну да куда деваться.

— Бедный Хилари!

— Да уж, его башню из слоновой кости немножко трясет, не так ли?

— Он тебе не нравится, Рори?

— Не знаю, — ответил Аллейн. — Я зол на него, потому что он ведет себя по-идиотски, но… Пожалуй, если б мы встретились при нормальных обстоятельствах, то он бы мне понравился. Почему нет?

— Он странный. Когда я его рисовала, мне все время Лезли в голову нелепые сравнения.

— Например?

— Ну… с фавном или с верблюдом…

— И на кого же больше походит его портрет?

— Сначала больше походил на верблюда, а потом фавн взял верх, и не какой-нибудь милый глазастенький олененочек, а вполне законченный сатир вроде Пана.

— Неудивительно. Что ж, если он смахивает на Пана, то его нареченная нимфа как раз то, что ему требуется.

— А она ведь глаз на тебя положила.

— Радость моя, — улыбнулся Аллейн, — если бы я смог уловить в тебе хотя бы призрак сходства — хотя бы самое отдаленное родство — с ревнивой мегерой, то раскукарекался бы, как надутый петух на насесте.

— Хватит препираться, а то Хилари нас заждется. В семь подают аперитивы. Тебе предстоит познакомиться с мистером Смитом и Прыгами.

— Со знакомством можно и повременить.

В дверь постучали.

— Не получится, — скорчила гримасу Трой. — Войдите.

Это был Найджел. Потупив глаза, он передал мистеру Аллейну любезнейшую просьбу мистера Билл-Тасмана спуститься в кабинет.

— Буду через пять минут, — сказал Аллейн и, когда Найджел вышел, спросил: — Это который?

— Тот, что убил порочную женщину. Найджел.

— Я так и думал. Вот и до меня добрались.

И в ту же секунду Аллейн молниеносно преобразился: из благодушного мужа он превратился в сдержанного непроницаемого детектива. Трой уже давно перестала удивляться таким переменам. Чмокнув жену в щеку, Аллейн направился вниз.

Суперинтендант Рэйберн был огненно-рыжим, крупным, как большинство полицейских, но худощавым. На его лице главным образом выделялись брови, густые и лохматые, как у скотч-терьера, и россыпь ярких веснушек, не бледневших даже зимой.

Аллейн застал его и Хилари в кабинете. Газетный сверток с кочергой лежал на столе. Перед Хилари стояла рюмка с шерри, а перед мистером Рэйберном стакан с щедрой порцией виски с содовой, из чего Аллейн заключил, что суперинтендант пока не очень в курсе, какого сорта работа ему предстоит. Рэйберн был явно рад встретиться с Аллейном и пробормотал что-то о счастливой случайности.

Предложение выпить Хилари сопроводил пространным предисловием: мол, все гости собираются в семь в гостиной на аперитив, а поскольку им здесь, в кабинете, придется, видимо, задержаться, то почему бы Аллейну…

— Не откажусь, — согласился Аллейн и добавил небрежным тоном: — Я ведь не на службе. — Веснушки мистера Рэйберна побагровели.

— Да и я тоже, — поспешил оправдаться он. — Надеюсь. По крайней мере, пока.

Хилари пояснил, что суперинтендант Рэйберн только что прибыл, его задержали дела в участке. К тому же поездка оказалась не из приятных, на улице холодно, снова идет снег, а встреча с Аллейном для суперинтенданта, похоже, все равно что праздник. Сам Хилари как раз собирался сделать мистеру Рэйберну заявление — Хилари передернуло — по поводу «прискорбного случая».

— Разумеется, — отозвался Аллейн и более не проронил ни слова.

Мистер Рэйберн извлек блокнот, и Хилари начал. Не слишком уверенно, но достаточно дельно и кратко. Первым делом он рассказал о рождественском представлении и замене, на которую пришлось пойти в самый последний миг. Затем перешел к Винсенту, видевшему, как Молт (которого он принял за полковника) после выступления пробежал через двор к крыльцу и вошел в раздевальню.

— Раздевальня, — пояснил Хилари, — находится справа от входных дверей, в углу между, холлом и гостиной, что очень удобно. Одна дверь из нее ведет в холл, другая — на крыльцо, чтобы, как говорится, не пачкать сапоги о ковры.

— Понятно… — Мистер Рэйберн глянул на свои заметки. — Итак, последнее, что нам известно о нем?..

— То, что, сняв с помощью мисс Тоттенхэм костюм и грим, он, предположительно, вышел из раздевальни и, согласно высказанному им намерению, направился наверх к полковнику Форестеру.

— Он покинул раздевальню через дверь, ведущую в холл, сэр?

— Опять же предположительно. Вряд ли он стал бы выходить на крыльцо и добираться до холла кружным путем, не так ли?

— Значит, вы полагаете, сэр, что у него не было причин кружить? И никто не видел, как он поднимался наверх?

— Никто. Но в этом нет ничего удивительного. Слуги были заняты приготовлением ужина для детей. Холл, по моему настоянию, освещался только свечами, стоявшими на столе. Как вы заметили, на галерею ведут две лестницы. Стол находился рядом с той, что дальше от раздевальни. Прислуга могла и не заметить Молта, а он, возможно, не стал привлекать к себе внимание. Дело в том, что Молту, — Хилари снова слегка передернуло, после чего он торопливо продолжил: — Молту было отдано распоряжение помочь с ужином, однако распоряжение он получил до того, как ему пришлось срочно заменить полковника Форестера.

— Да, сэр, ситуация мне понятна. Имеются ли в раздевальне пальто и другая верхняя одежда, сэр? — осведомился Рэйберн. — Плащи, зонты, резиновые сапоги и прочее?

«Молодец, Джек», — мысленно похвалил коллегу Аллейн.

— Да. Имеются. Вы полагаете, — быстро спросил Хилари, — что он мог?..

— Мы должны рассмотреть все версии, не так ли, мистер Билл-Тасман?

— Конечно, конечно.

— Не известна ли вам, сэр, какая-либо причина, хотя бы самая отдаленная, которая могла бы подвигнуть мистера Молта уйти из дома и — прошу прощения за выражение — дать деру?

— Нет. Нет, не известна. И… — Хилари затравленно взглянул на Аллейна, — это еще не все. Послушайте…

И Хилари выложил историю о японском сундучке и его содержимом. Мистер Рэйберн, как ни пытался, не смог скрыть своего изумления. Кульминацией повествования стала демонстрация кочерги.

Аллейн ждал этой минуты. Он отметил, усмехнувшись про себя, мгновенную и резкую перемену, происшедшую с Рэйберном. Манеры суперинтенданта стали подчеркнуто официальными. Он глянул на Хилари, затем быстро перевел взгляд на предмет, лежавший на столе, и долго не сводил с него глаз. Лупа лежала у него под рукой.

— Вы позволите? — попросил он разрешения и, взяв лупу, принялся тщательно рассматривать кочергу. Затем воззрился на Аллейна. — Полагаю, вы видели?

Аллейн кивнул.

Хилари повторил рассказ о том, как он нашел кочергу, а мистер Рэйберн, выглядывая в окно, задавал вопросы и делал заметки. По ходу процедуры он пытался окольными путями вовлечь в дискуссию Аллейна и был разочарован упорным молчанием старшего коллеги.

Хилари избегал смотреть на предмет разговора. Повернувшись спиной к столу, он нагнулся к камину, намереваясь поворошить угли, но, взявшись за кабинетную кочергу, вдруг с невольной брезгливостью отдернул руку, и кочерга со звоном упала на каминную плиту.

— Да, да, — несколько раз повторил Рэйберн безразличным тоном, а затем добавил, что ситуация, кажется, немного усложнилась и ему нужно подумать, какие меры следует предпринять. Он сказал Хилари, что хотел бы забрать кочергу, и спросил, нет ли у него картонной коробки. Хилари вызвался послать за коробкой кого-нибудь из слуг, но Рэйберн предложил пока не будоражить прислугу. Покопавшись в бюро, Хилари извлек картонный футляр, в котором хранились карты. По извлечении карт Рэйберн затолкал в футляр завернутую в газету виновницу переполоха и заметил, что на данном этапе не стоит предавать находку гласности. Хилари с лихорадочной поспешностью согласился. Затем Рэйберн выразил желание «покалякать» со старшим суперинтендантом о тех самых вновь возникших сложностях, столь существенно изменивших ситуацию. Хилари вздрогнул. Рэйберн попросил Аллейна о любезности показать ему раздевальню. Хилари начал было предлагать свои услуги, но вдруг резко умолк и пожал плечами.

— Понятно, — произнес он. — Очень хорошо.

Аллейн двинулся к двери, за ним Рэйберн с футляром.

— Мистер Рэйберн! — громко окликнул Хилари.

— Сэр?

— Уверен, вы собираетесь беседовать о моих слугах.

— Я всего лишь собирался, — торопливо заверил его Рэйберн, — узнать имена ваших гостей и прислуги. Обычная процедура, сэр. Мы… э-э… мы обязаны расспрашивать о таких вещах.

— Возможно. Отлично, расспрашивайте. Но предупреждаю, что какая бы версия по поводу исчезновения Молта у вас ни зародилась, не может быть и речи, несмотря на любые обстоятельства, ни в коем случае не может быть и речи о том, что мои слуги, хотя бы самым косвенным образом, замешаны в деле. Мое убеждение в их непричастности непоколебимо и таковым пребудет всегда.

— Сильно сказано, — заметил мистер Рэйберн.

— Иначе нельзя, — твердо заявил Хилари.

Глава 6

Погода портится

1

— Очень впечатляющий дом, однако, — заметил суперинтендант Рэйберн.

Он и Аллейн стояли в пустынном холле. Великолепные еловые гирлянды все еще свисали с галереи. В огромных каминах пылал огонь.

— Нет, я серьезно, — продолжал Рэйберн. — Впечатляет. — И добавил через секунду: — Взгляните-ка.

Рядом с дверью висел вставленный в рамку план Холбердса.

— Пригодится, — сказал суперинтендант.

Изучая план, дабы, как выразился Рэйберн, «ориентироваться на местности», они стояли спиной к главному входу. Позади простирался открытый двор, ограниченный с двух сторон крыльями здания. Слева от них располагалось западное крыло; в коридор, начинавшийся из холла, выходили двери библиотеки, комнаты для завтраков, будуара, кабинета и, в самом дальнем углу, часовни. Коридор справа вел в гостиную, столовую, кладовые и заканчивался кухней. Двери под галереей, между двумя пролетами лестниц, — одна из дверей была по традиции обита зеленым сукном — открывались в проход, откуда можно было попасть в различные служебные помещения, включая цветочную комнату.

Аллейн посмотрел вверх, на галерею. Она была слабо освещена, но и в бледно-зеленом сумраке можно было угадать изящнейшие пропорции. «Она создана Для того, чтобы любоваться ею, — подумал Аллейн. — Изумительно».

— Так как, покажете мне раздевальню? — спросил Рэйберн. — Похоже, начинать нужно с нее.

— Почему нет? Идемте.

Раздевальня находилась в углу, между парадным крыльцом и гостиной, и, как и говорил Хилари, в нее вели две двери — из холла и с крыльца.

— На плане видно, — заметил Аллейн, — что на западной стороне есть такая же комната. Дом симметричен.

— Значит, когда он вышел, — размышлял Рэйберн, — он должен был пройти прямо вперед к правой лестнице и подняться на галерею, так?

— А из галереи по западному коридору прошел в гостевое крыло и там растворился в воздухе.

— Бывает… Ладно, давайте посмотрим!

Они вошли в раздевальню, закрыли за собой дверь, но остались стоять у порога.

Аллейн словно перенесся за кулисы. В раздевальне пахло кремом для лица и гримировальным клеем. У стены стоял ничем не покрытый стол, над ним висело зеркало. На столе валялось полотенце, рядом золотым опахалом лежала борода Друида и усы. Парик с высокой короной из омелы напялили вместо болванки на настольную лампу.

Тут же лежали шерстяные вязаные перчатки.

Всевозможные плащи, резиновые сапоги, складные стулья были сдвинуты в сторону, чтобы освободить место для золотистого костюма Друида. Рядом с дверью на крыльцо находилась еще одна дверь в маленькую уборную. В неотапливаемой раздевальне было зябко.

Под гримировальным столиком ровно, в одну линию, стояла пара меховых сапог. Следы от них, шедшие от наружной двери к тому месту, где сапоги сняли, были все еще влажными, так же как и сами сапоги.

— Лучше нам тут не топтаться, — сказал Аллейн.

Не сходя с места, он протянул руку к настольной лампе и, не касаясь парика, повернул его затылочной частью к себе. Парик, как и борода, был присыпан золотой крошкой. Но сзади, на уровне шеи, темнело пятно.

— Вода? — предположил Рэйберн, указывая на пятно. — Может быть, растаявший снег? Он же выходил на улицу. Но все остальное, — суперинтендант потрогал корону из омелы, — только слегка отсырело.

Аллейн ткнул пальцем в картонный футляр, торчавший под мышкой у Рэйберна.

— Вы хорошенько ее разглядели? — спросил он.

— Точно, — догадался суперинтендант. — Вы чертовски правы. Дельце принимает интересный оборот. Похоже, я сюда не зря притащился.

— Думаю, не зря.

— Выходит, — Рэйберн поежился и повел подбородком, — потребуются всякие штучки-дрючки, я хочу сказать, для ведения дела. — Осторожно, словно тот был фарфоровый, он положил футляр на столик. — Исследования, сравнительный анализ. Пожалуй… пожалуй, позвоню-ка я в уголовно-следственный отдел. Но сначала…

Он стрельнул глазом в Аллейна, порылся в карманах и вытащил маленькую стальную линейку. Кончиком линейки Рэйберн поддел волосы и приподнял их.

— Взгляните, — сказал он. — Пятно, конечно, мокрое, но вы полагаете, что это не просто вода?

— Все может быть.

— Черт меня побери… — и, не закончив фразы, Рэйберн отделил линейкой прядь, выхватил указательным и большим пальцами волосок и попытался его отщипнуть. Парик покосился, корона из омелы упала на пол. Рэйберн выругался.

— Крепко сработано, — заметил Аллейн.

Он поправил парик и придержал его рукой. Рэйберн намотал волосок на линейку и резко дернул. Аллейн достал конверт, куда и поместили волосок. Рэйберн спрятал конверт в карман кителя.

— Давайте посмотрим на костюм, — предложил Аллейн. Взявшись за плечики, он перевернул одеяние. По спине снизу вверх шла молния, разделявшая стоячий воротник. Сзади воротник был помят, и на нем тоже виднелось мокрое пятно.

— Приехали, — сказал Рэйберн. — Нам придется запереть комнату.

— Да.

— Послушайте, что же у нас получается? То есть совершенно ясно, что волос попал на кочергу с парика, и не приходится сомневаться, что кочерга испачкана в крови. Но как насчет мокрого пятна на парике? И на воротнике? Ведь это не кровь. Выходит, их помыли? Чем? Водой? Отчистили или постирали. Кто? Где? Когда?

— Не гоните лошадей, Джек.

— Он должен был быть здесь, после того как девушка ушла. Если только… если только не она его пришила и оставила тут коченеть. Но тогда кто вынес тело? Не она. Или… все же она?

— Вы ее видели?

— Нет.

— Единственное тело, которое она способна нести, ее собственное, в чем, правда, ей нет равных, разве что вспомнить Клеопатру, царицу египетскую.

— Правда? — недоверчиво переспросил Рэйберн. — Вы уверены? Хорошо, теперь о парике, бороде и прочем маскараде. Для начала, что произошло там, наверху, в гардеробной? Молт, предположительно, надевает костюм и спускается сюда, где его ждет девушка, чтобы наклеить бороду и нацепить парик. Она идет в гостиную, а он выходит на крыльцо, затем во двор, где встречается с Винсентом, потом в гостиную, где изображает Дедушку Мороза, или как его тут прозывают, и обходит вокруг елки. Потом возвращается тем же путем обратно, и Винсент видит, как он входит в раздевальню, а девушка снимает с него парик и уходит, оставляя его одного. И больше его никто не видел. Так, а что, если кто-нибудь, тот, кто знает, что он сидит в раздевальне, заходит с улицы и отволакивает его… бог знает куда, но… Эй! — воскликнул Рэйберн. — Минуточку! А что у нас там, во дворе? Там же санки! А при них тот самый Винсент. Разве не так?

— Так.

— Ну вот! — обрадовался Рэйберн. — Мы взяли старт. Конечно, до финиша еще далеко. Я читал вашу книгу. Знаю, что вы думаете о быстрых выводах.

— Тем не менее старт вы взяли.

— Тогда двинемся дальше. Этот малый, прежде чем уйти, замечает испачканный парик и смывает пятна под краном в раковине, потом напяливает парик на лампу, а сверху еще дурацкую тиару нахлобучивает. Потом он выходит, забрасывает кочергу на ель, а тело — если, конечно, это мертвое тело — сваливает… неизвестно где. Ну, что скажете? Давайте, докажите, что я свалял дурака. Давайте.

— Мой дорогой коллега, я нахожу ваше предположение достаточно обоснованным.

— Правда?

— Однако есть проблемы.

— Какие?

— Пол, например. Ковер. На нем четкие следы мокрых меховых сапог, и больше ничего. Никакой другой обуви. И ни малейшего намека на то, что тело волокли к двери. Хорошо, допустим, его несли. Но все равно должны быть другие следы, причем в обе стороны: и от двери, и к двери, не так ли?

Рэйберн угрюмо уставился на ворсистый ковер с четкими отпечатками мокрых следов, идущих от двери. Взяв сапог, он приложил его к ближайшему отпечатку.

— Тютелька в тютельку, — сказал он. — И заметьте, сапоги все еще сырые. Здесь им не высохнуть, к тому же со вчерашнего вечера и суток не прошло. Так… что дальше? Что у нас осталось? Вторая версия: он отправился наверх, и там его пристукнули.

— А парик?

— Хорошо, ваша правда. Он отправился наверх в парике. Бог знает почему, но в парике. Он входит в гардеробную, и его ударяют кочергой, и… вот оно! Погодите, погодите! А потом ударивший выбрасывает кочергу в окно, и она застревает в ветвях!

— Возможно.

— Еще как возможно.

— А что с телом? Если Молт, конечно, к тому времени уже был мертв.

— Его тоже выбросили в окно… Постойте, не торопите меня.

— Ни за что на свете. Я лишь хотел уточнить: когда тело совершало последний полет, где был парик? Намертво вцепился в лысину, чтобы не свалиться?

Рэйберн сглотнул.

— Чертов парик, — сказал он. — Забудьте вы о нем на время. Пойдем дальше. Мне сказали, что этой своре дрессированных бандитов было приказано обыскать территорию. Так мне сказали. А что, если кто-то… ну хорошо, предположим, кто-то из их компании… уже убрал тело? Ночью? Как вам такая мысль, годится?

— Сейчас посмотрим. Кто-то убрал тело и, чтобы запутать следствие, вернул злосчастный парик в раздевальню?

— Мне лично эта идея нравится, — произнес Рэйберн с плохо скрываемым самодовольством. — Что ни говори, а все концы сходятся. Вчера вечером шел снег. Обидно, на земле нам ничего не найти.

— Пока не растает.

— В самую точку попали. — Рэйберн откашлялся. — И находка будет не пустячной. — Помолчав, он добавил: — В общем, случай для уголовно-следственного отдела. Мне придется позвонить старшему следователю, но я и так знаю, что он скажет. Он прикажет начать обыск. Послушайте, я прямо сейчас отправлюсь звонить, а вы подождите здесь, ладно?

— Но…

— Я буду вам очень признателен.

— Хорошо.

Рэйберн бросился звонить старшему следователю, а терзаемый дурными предчувствиями Аллейн остался в раздевальне. Вернулся Рэйберн, деловитый и энергичный.

— Ну что я говорил! — воскликнул суперинтендант. — Он свяжется с начальниками лабораторий, а пока я остаюсь здесь за старшего. Значит, так. Я должен организовать поисковую партию и попросить майора Марчбэнкса прислать собак. Вы подождете меня, хорошо?

Аллейн согласился и сдержал слово. Когда Рэйберн вышел, он снова осмотрел парик, выдернул для себя волосок, ощупал все еще сырой костюм и впал в глубокую задумчивость, из которой его вывело возвращение Рэйберна.

— Сплошное невезение, — проворчал Рэйберн. — Кража со взломом и насилием и еще бог знает что на нашем участке. Начальник направит нам столько людей, сколько сможет найти, а майор Марчбэнкс пришлет столько собак, сколькими сможет пожертвовать. Они будут здесь через час, а тем временем… — Он умолк, глянул на Аллейна и бодро продолжил: — Надо взять показания у слуг… и опросить гостей. Всех.

— Эк вам подфартило, есть шанс прославиться.

— Смеетесь? Я здесь, пока не явятся люди из уголовно-следственного отдела. А потом меня выпихнут обратно к моим любимым пьяным дебоширам. Послушайте! — вдруг заволновался Рэйберн. — Не думаю, что в наших силах справиться с этим делом. Одни мы не сможем. Начальник правильно сказал: людей мало, а хлопот по горло. Мы и так из сил выбиваемся. Держу пари, что старший следователь уже звонит выше по начальству.

— Он может попросить помощи в полиции графства.

— Лучше бы он сразу звонил в Скотленд-ярд!

Аллейн не ответил.

— Вы понимаете, к чему я клоню?

— Понимаю, но не разделяю. Ситуация абсолютно идиотская. Моя жена гостит в доме, и я тоже. Поэтому мне никак нельзя ввязываться, о чем я уже сообщил Билл-Тасману. Пусть они звонят в Скотленд-ярд, если пожелают, но меня пусть оставят в покое. Я тут ни при чем. Возьмите показания у моей жены — вам, разумеется, потребуется опросить ее, — а затем, если у вас не возникнет возражений, я с превеликим удовольствием увезу ее отсюда. Больше мне сказать нечего, разбирайтесь сами. А я умываю руки. Вы, наверное, хотите запереть раздевальню? Ключи есть? А, вот они.

— Но…

— Мой дорогой коллега, нет. Больше ни слова, прошу вас.

И Аллейн быстрым шагом вышел в холл.

Там он обнаружил Хилари. Тот стоял ярдах в двух от раздевальни, выражение лица у него было неординарным — почтительность, приправленная дерзостью.

— Не знаю, что вы обо мне подумаете, — начал он. — Подозреваю, очень рассердитесь. Видите ли, я только что побеседовал с местным боссом. Со старшим следователем. А также с вашим непосредственным начальником в Скотленд-ярде.

2

— Дело в том, — услужливо пояснил Хилари, — что мы с вашим начальником немножко знакомы. Когда я только поселился здесь вместе с прислугой, он нанес визит в Вейл, и Марчбэнкс привел его сюда. Он заинтересовался моим экспериментом. Но мы не должны заставлять его ждать, не правда ли?

— Он все еще на проводе?

— Да. Хочет переговорить с вами. Телефон вон там. Я знаю, вы простите меня, — произнес Хилари в спину Аллейну.

«Тогда ты знаешь намного больше, чем следовало бы», — подумал Аллейн. Он помедлил несколько секунд, чтобы унять злость, и взял трубку. Хилари с подчеркнуто деликатным видом удалился. «Не отправился ли он втихую подслушивать разговор с другого аппарата?» — пронеслась мысль у Аллейна.

Помощник комиссара полиции был настроен как поплакаться, так и пошутить.

— Мой дорогой Рори, — начал он, — что за удивительные знакомства у вас. Решили гульнуть на полную катушку?

— Уверяю вас, сэр, я здесь случайно.

— Так и думал. Вас не подслушивают?

— Предположительно нет.

— Отлично. До Билл-Тасмана мне звонил местный старший детектив. Похоже, у меня для вас плохие новости. Они по уши заняты: ограбление крупного универмага с применением насилия и почти бунт, последовавший за какой-то дурацкой сидячей забастовкой. Они пришлют вам несколько парней, но людей катастрофически не хватает. Если я правильно понял, это ваше дельце…

— Оно не мое.

— Минуточку. Это ваше дельце может оказаться весьма занимательным? — Именно такой фразой помощник комиссара обычно намекал на предполагаемое убийство.

— Да, возможно.

— Так. Ваш гостеприимный хозяин хотел бы, чтобы вы занялись расследованием.

— Но им занимается местный старший следователь. А пока его подменяет суперинтендант Рэйберн из Даунлоу.

— Выражал ли старший следователь намерение действовать в одиночку?

— Наверняка он начнет ныть и жаловаться…

— Уже начал. Просит помощи у Скотленд-ярда.

— Но сначала он должен переговорить со своим старшим констеблем.

— Старший констебль на Бермудах.

— Черт побери!

— Линия очень плохая. Что вы сказали?

Аллейн подавил желание ответить: «Вы слышали».

— Я выругался, — сказал он.

— Рори, ругань вам не поможет.

— Послушайте, сэр… Моя жена, Трой, она гостит здесь. И я тоже. Неловко получится.

— Я подумал об этом, Трой лучше будет вернуться в Лондон, согласны? Передайте ей большой привет и скажите, я сожалею, что в праздник напустил на нее полицию.

— Но, сэр, если я задержу других гостей, то я должен буду… Вы понимаете, ситуация просто фарсовая.

— Возьмите у них показания и отпустите, если все будет в порядке. У вас и без них есть кем заняться.

— Не уверен. История странная. Хуже того, несуразная.

— Намекаете на слуг-убийц? Великолепный, если не образцовый пример реабилитации. Но и среди них мог затесаться рецидивист. Рори, — помощник комиссара сменил тон, — мне очень жаль, но мы сейчас чрезвычайно загружены. К расследованию нужно приступить немедленно, и тут требуется человек с вашими особыми талантами.

— Это приказ?

— Да. Боюсь, это приказ.

— Слушаюсь, сэр.

— В утешение мы пришлем вам мистера Фокса. Желаете поговорить с ним?

— Не хочу его беспокоить, — кисло ответил Аллейн. — Но… минуточку.

— Да?

— Полагаю, у Рэйберна есть список здешних слуг. Я хотел бы получить их досье.

— Получите. Я переговорю с начальником архива. Как зовут того малого? Рэйберн? Дайте-ка мне его, пожалуйста.

— Конечно, сэр.

— Спасибо. Извините. Желаю удачи.

Аллейн отправился на поиски жены. В спальне ее не было, но, судя по некоторым приметам, Трой не так давно принимала ванну и переодевалась. Несколько минут Аллейн провел, высунув голову в открытое окно и вглядываясь в развалины оранжереи, затем спустился вниз. В холле он наткнулся на Катберта. Тот с каменным выражением лица нес поднос с напитками.

— Все собрались в библиотеке, сэр, — сказал Катберт. — Мистер Билл-Тасман просил вам сообщить. Сюда, пожалуйста, сэр.

В библиотеке и впрямь были все, включая Трой, которая при виде Аллейна скорчила насмешливо-недовольную гримаску.

Хилари увлеченно разглагольствовал.

— Мои дорогие, — говорил он, — какое облегчение. — Он двинулся навстречу Аллейну, вытянув вперед руки, взял его за предплечья и слегка встряхнул. — Дорогой мой! — захлебывался Хилари. — Я как раз говорил… Не могу передать вам, как мы все рады. Но прошу вас, прошу, прошу. — Одним широким жестом Хилари приглашал выпить, присесть, погреться у камина и познакомиться с полковником и мистером Смитом.

Полковник уже был тут как тут. Он пожал руку Аллейну и заявил, что не нужно церемоний, потому что Трой была «так мила и так добра», и добавил, что «ужасно тревожится» насчет Молта.

— Вы понимаете, каково оно, — вздыхал полковник. — Когда знаешь человека столько лет, что даже говорить не хочется сколько, чувствуешь совершенную растерянность. И он хороший человек. Я… мы… — Он замялся, глянул на жену и выпалил: — Мы к нему очень привязаны. Очень. И уверяю вас, Молт абсолютно безобиден. Абсолютно.

— Мне очень жаль, — сказал Аллейн.

— Ужасно, — продолжал полковник, — как подумаю, что с ним могло что-нибудь случиться. Вдруг он бродит там, один, во тьме, в мороз! Я сказал племяннику, что необходимо позвонить Марчбэнксу и попросить его пустить собак по следу. В его хозяйстве ведь должны быть собаки. Что скажете?

Аллейн совершенно искренне одобрил предложение полковника. Но его уже атаковал мистер Смит.

— Мы знакомы. — Старик пожал Аллейну руку так, что у того хрустнули костяшки пальцев. — А я и не догадывался, что вы — это вы. Смекаете, о чем я? Когда это было? Лет десять назад? Я был в свидетелях по делу о подделке Блейка. Помните?

Аллейн ответил, что отлично помнит мистера Смита.

Крессида, одетая в зеленый бархатный комбинезон с глубочайшим вырезом, в стратегическом месте перехваченным великолепной брошкой, пошевелила изящными пальчиками и пропела: «Эй, привет».

Хилари стал предлагать Аллейну напитки, и, когда тот отказался, изумление хозяина выглядело почти комично.

— Не будете? — расстроился он.

— Я на службе, увы, — ответил Аллейн.

— Но… нет, право! Все же совсем не так. То есть я хочу сказать… Дорогой мой, вы сами понимаете, что я хочу сказать.

— Понимаю, — согласился Аллейн. — Но полагаю, что следует как можно скорее приблизить довольно странную ситуацию, в которой мы все сейчас находимся, к тому, что называется обычным полицейским расследованием.

— Хорошо, хорошо, но… — начал Хилари и осекся. С немой мольбой он уставился на Трой.

— Я был бы рад оказаться в числе ваших гостей, — вежливо заметил Аллейн, — но я оказался в числе полицейских при исполнении служебных обязанностей и должен вести себя соответствующе.

Наступило молчание. Хилари сдавленно хихикнул.

— Весьма разумно, — одобрила миссис Форестер поведение Аллейна и обратилась к племяннику: — Нельзя одновременно рыбку ловить и воду мутить, Хилари, и тебе лучше с этим смириться.

— Ладно, хорошо. — Хилари перевел дыхание. — И какова же процедура? — спросил он Аллейна. — Что от нас потребуется?

— В настоящий момент ничего. Первым делом, разумеется, необходимо организовать розыск пропавшего. Рэйберн уже собирает людей, что сделать не так-то просто. Они прибудут в течение часа. Позже я попрошу каждого из вас самым подробнейшим образом рассказать о событиях, предшествовавших исчезновению. А пока я хотел бы переговорить с Рэйберном и, с вашего позволения, осмотреть спальню Молта и гардеробную полковника Форестера. Затем побеседую со слугами. Не будете ли вы так любезны предупредить их?

— О боже, — произнес Хилари. — Да, конечно. Разумеется. Но пожалуйста, не забывайте, что они находятся в довольно щекотливом положении.

— Точнее не скажешь, — обронил мистер Смит.

— Пока все, — сказал Аллейн. — Прошу меня извинить…

— Но вы по крайней мере пообедаете с нами? — не удержался Хилари. — Обязательно пообедаете!

— Большое спасибо, но, думаю, нам надо поторапливаться.

— Просто фантастика, — подала голос Крессида. — Вы же не можете голодать. Хилли, он не может голодать. — Она воззвала к Трой: — Или может? Понимаете? Голодать?

Но прежде чем Трой успела ответить, заговорил Хилари, почему-то нервно и сбивчиво. Он сказал, что Аллейн непременно присоединится к ним за столом, когда сможет, и что на крайний случай всегда есть закуска и бутерброды. Он позвонил и, когда явился Катберт, сумел взять себя в руки.

Катберт остановился на пороге, вперив взгляд в отдаленную точку поверх голов присутствовавших.

— А, Катберт, — заметил слугу Хилари. — Мистер Аллейн весьма любезно согласился помочь нам. Он принимает на себя полную ответственность, и мы должны всячески ему помогать. Уверен, что вы и остальные будете ему содействовать. Возможно, мистер Аллейн не станет обедать. Пожалуйста, позаботьтесь о холодном ужине, чтобы он мог перекусить, когда освободится. Накройте в столовой.

— Слушаюсь, сэр.

— И еще, Катберт, попозже мистер Аллейн захочет услышать от вас и других слуг то, что вы мне уже рассказали. На тот случай, если я что-нибудь упустил или неправильно понял. Предупредите остальных, будьте добры.

— Конечно, сэр.

— Спасибо.

— Спасибо, сэр.

Когда Катберт вышел, Крессида спросила:

— Хилли, мне только кажется или он и в самом деле не в себе?

— Надеюсь, только кажется, дорогая. Очень надеюсь. Естественно, они немного нервничают, — оправдывал прислугу Хилари. — Но ведь никто не собирается делать поспешных и неверных выводов. Несомненно, с ними все в порядке. Именно поэтому, — продолжал он, тщательно подбирая слова и обращаясь к Аллейну, — мы столь признательны вам за то, что вы соблаговолили взять нас под свое крылышко. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Не знаю, — любезно заметил Аллейн, — верно ли вы определили функции детектива-полицейского, но выразились весьма лестно.

Хилари громко хохотнул, а затем, всем своим видом выражая крайнюю озабоченность и трогательное рвение быть полезным, спросил Аллейна, могут ли они чем-нибудь, хотя бы самой малостью помочь.

— Пока ничем, — ответил Аллейн. — Трой достаточно вразумительно обрисовала ситуацию. Но есть одна закавыка, и поскольку все в сборе…

— Да-да? — с готовностью откликнулся Хилари.

— Получается, что никто не узнал в Друиде Молта. Вы все видели его? На представлении?

Все хором отвечали утвердительно, и из отдельных замечаний Аллейн понял, что гости Хилари «перемешались» с другими приглашенными, взрослыми и детьми, в библиотеке, а потом вместе с ними прошествовали в гостиную. Во время представления они держались рядом, потом разбрелись и снова слились в единую группу, когда, раскрыв свертки, благодарили друг друга и восхищались подарками. Тогда же к ним присоединилась Крессида.

Аллейн спросил, разговаривал ли кто-нибудь, кроме его хозяев, с Молтом в течение вчерашнего дня. Все впали в недоумение и сказали, что, наверное, разговаривали, но точно не помнят. А если и разговаривали, то, скорее всего, ограничились лишь пожеланием счастливого Рождества.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Спасибо. А теперь, с вашего позволения, я отправлюсь к Рэйберну. Кстати, не одолжите ли мне лупу? С ней я буду менее чувствовать себя самозванцем.

— Разумеется, я…

— Не двигайтесь. Я сам возьму, она лежит на столе. И еще… могу я осмотреть ваши апартаменты, полковник?

— Конечно, конечно, — с подозрительной живостью откликнулся тот. — И если потребуется что-то показать, буду рад…

— Нет, Род, — вмешалась его жена. — Выбрось эти глупости из головы, бегать вверх-вниз по лестницам и собирать доказательства. Я сказала — бегать…

— Я слышал, Тру. Ты преувеличиваешь.

— Когда мне понадобится помощь, — сказал Аллейн, — я обращусь к вам. Не откажете?

— Пожалуйста, пожалуйста, — с горячностью отвечал полковник, смело глянув на жену. — Буду счастлив. Всегда.

Аллейн забрал лупу и вместе с Рэйберном поднялся по лестнице, а Трой в странном состоянии полуотрешенности отправилась вслед за всеми в столовую.

3

Спальня Молта находилась на последнем этаже Холбердса. Обстановка и интерьер свидетельствовали о том, что Хилари заботился о слугах, однако патологической чистотой комната сильно напоминала казарму и пахла так же: сапожной ваксой, кожей, окурками, армейским сукном и непреложным отсутствием женщин.

Пальто Молта, выходной костюм, ботинки, шляпа и перчатки — все было аккуратно развешено и разложено. Пустой чемодан покоился на дне гардероба. Белоснежное нижнее белье в безупречном порядке лежало на полке. Даже журналы весьма сомнительного содержания аккуратнейшей стопкой вздымались на прикроватной тумбочке. На туалетном столике Аллейн обнаружил сумку из свиной кожи с инициалами. Открыв, он нашел в ней две старинные щетки с серебряными ручками, расческу и визитную карточку. Карточку Аллейн показал Рэйберну. С одной стороны было написано: «Подполковник Родерик Форестер», а с другой — угловатым почерком: «А. Молту. На двадцать пятую годовщину счастливейшего сотрудничества. Р. Ф.»

В ящике туалетного столика они нашли бумажник Молта, он также был из свиной кожи и с инициалами. Надпись на визитной карточке миссис Родерик Форестер коротко извещала: «Молт. 1946-71. Г. Ф.» Денег в бумажнике не было; кроме визитной карточки хозяйки в нем лежали лишь список телефонов и три фотографии. На первой был запечатлен полковник в форме, верхом на скакуне, и пеший сержант Молт, отдающий честь, — круглолицый мужчина с обезьяньими щеками, густо покрытыми шрамами. На втором снимке полковник и миссис Форестер безутешно пялились вдаль, на вересковую пустошь, а Молт почтительно взирал на них. Третья фотография была самой старой и поблекшей, на ней молодой Молт с одной офицерской нашивкой на рукаве держал за руку разодетую как картинка маленькую девочку, на вид ей было не больше четырех.

— На всех трех снимках сам пропавший, не так ли? — осведомился Рэйберн.

— Да. Вы заметили шрамы на лице?

— Женат? И ребенок есть?

— Необязательно. Возможно, избалованное дитя приятелей.

— Пожалуй.

— Когда сюда явятся мои парни, — сказал Аллейн, — мы снимем отпечатки пальцев. А собакам дадим понюхать его ботинок. Я вам говорил, что полковник тоже предложил использовать собак из Вейла? Эй! Это еще что такое!

В дымоходе раздался жуткий грохот: глухие раскаты с воем прокатились вниз по трубе, а потом обратно, словно по воле некоего исполинского и неумелого трубача.

— Северо-западный, ураганный, поднимается, — объяснил Рэйберн. — Это плохо. Просто отвратительно.

— Почему?

— Он несет дождь. И, как правило, очень сильный.

— И снег?

— Нет, скорее оттепель. Вот оно, начинается.

Окно неистово задребезжало, и тут же по стеклу заплясали крупные капли дождя.

— Чудная погода для охоты, — проворчал Аллейн. — Впрочем… Кто знает, возможно, мы больше найдем, чем потеряем. Комнату запираем и проникаем к Форестерам. Идемте.

Они спустились на следующий этаж и пошли по толстому ковру, покрывавшему коридор, ведущий в гостевые комнаты. В коридоре горели лишь несколько настенных ламп, прикрытых абажурами, и было очень тихо. Сюда не доносились ни шум бури, ни звуки с нижних этажей. Аллейн предположил, что Хилари с гостями все еще в столовой, и почувствовал, что голоден как волк. Он уже собрался поделиться своими ощущениями с Рэйберном, но вместо этого положил руку на плечо суперинтенданта, призывая к тишине, и, дернув подбородком, указал вперед. На ковре у одной из дверей лежала серебристая полоска света.

Аллейн сосчитал двери. Трой рассказала ему, где кто обитает. Они находились сейчас рядом с гардеробной, соединявшейся через ванную со спальней Трой. Далее шли спальня, ванная и гардеробная Форестеров. За ними такое же помещение, занимаемое мистером Смитом, а в просторной угловой комнате западного крыла, с отдельной ванной, располагалась Крессида. Где спал сам Хилари — несомненно, в роскошных апартаментах, подобающих хозяину замка, — Трой понятия не имела.

Свет проникал из-под двери спальни Форестеров.

Аллейн прислушивался секунду, ничего не услышал, но более раздумывать не стал. Жестом приказав Рэйберну не двигаться с места, он рывком открыл дверь и вошел в комнату. Его вторжение сопровождалось громким треском.

Человек, стоявший у окна, обернулся: светловолосый, бледный, в темных брюках и вязаной кофте. Аллейн видел его раньше.

— Снова добрый вечер, — сказал Аллейн. — Я ошибся. Думал, это комната моей жены.

— Следующая дверь, — едва слышно произнес мужчина.

— Какой же я дурак. Вы, должно быть, Найджел.

— Правильно, сэр.

— Я любовался вашим творением во дворе. В самом деле впечатляет.

Губы Найджела зашевелились.

— Большое спасибо, — беззвучно произнес он.

По стеклу потоками стекал дождь. Голова, лицо и свитер Найджела были мокры.

— Досталось вам, — небрежным тоном заметил Аллейн.

— Дождь начался так неожиданно. — Найджел словно оправдывался. — Я… я закрывал окно, сэр. Оно заедает, окно то есть.

— Боюсь, ваша статуя погибнет.

— Значит, в наказание, — вдруг заявил Найджел.

— В наказание? Кому? За что?

— Вокруг много грешат, — громко продолжал Найджел. — По-всякому. Никогда не знаешь, кому и за что.

— Например?

— Языческие ритуалы. Замаскированные под христианские. Всюду видно богохульство. Чуть-чуть, но видно, если правильно посмотреть.

— Вы имеете в виду рождественскую елку?

— Языческие ритуалы вокруг идолов. Камланья. И вот, видите, что случилось с ним?

— Что случилось с ним? — спросил Аллейн, подозревая не без опаски, что вызвал в собеседнике приступ горячечного бреда.

— Он исчез.

— Куда?

— А! Куда! Туда, куда заводит грех. Я-то знаю. Кому знать, как не мне. После того, что я сделал.

Внезапно лицо Найджела резко переменилось. Рот широко раскрылся, ноздри раздулись, белесые ресницы затрепетали, и Найджел, словно в подражание природному явлению, бушевавшему за окном, залился слезами.

— Послушайте… — начал Аллейн, но Найджел с безумным стоном бросился вон из комнаты и, громко топоча, ринулся по коридору.

На пороге появился Рэйберн.

— И как только такого придурка взяли на работу? — осведомился он. — Это который?

— Найджел, второй слуга, тот, что когда-то делал фигурки, потом стал религиозным маньяком и убил порочную женщину. Говорят, его вылечили.

— Вылечили?!

— Правда, мистер Билл-Тасман предупреждал, что когда Найджел вспоминает о своем преступлении, то начинает рыдать. Он как раз о нем вспомнил.

— Я кое-что слышал. Парень невменяемый. Религиозный маньяк.

— Интересно, зачем он высовывался из окна.

— А он высовывался?

— Думаю, да. Вряд ли он всего лишь закрывал окно, тогда бы он так не намок. И на ковре почти нет следов дождя. Не верю, что окно было открыто, он сам его открыл.

— Забавно!

— Пожалуй. Давайте осмотрим помещение.

В спальне они не нашли ничего примечательного, разве что зеленые тропические зонты Форестеров. Найджел расправил постели, вынул ночные рубашки и подбросил дров в камин. Все окна были закрыты.

— Вам не кажется, — заметил Рэйберн, — что здесь следовало бы поставить обогреватели? А то весь ремонт пойдет насмарку. Сколько денег угрохано!

— Билл-Тасман пытается воссоздать прошлое.

— Ну тогда сумасшедшая прислуга ему в самый раз.

Они прошли через ванную, пахнувшую мылом, прорезиненной тканью и лосьоном для волос. Мистер Рэйберн продолжал громко комментировать обстановку в Холбердсе:

— Ванные! Ни дать ни взять, как в десятизвездочном отеле. Глазам своим не веришь. — Он несколько смягчился, обнаружив в гардеробной полковника решетчатый радиатор. Радиатор был включен, видимо, Найджелом. — Гляньте-ка! А как счет за электричество придет! Ему все нипочем!

— А вот и валлийские каминные щипцы, — заметил Аллейн. — Отполированные до блеска и, конечно, ни разу не использованные. Кочерга блистательно отсутствует. Думаю, Джек, следует запомнить взаимное расположение камина, кровати, окна и дверей. Когда выходишь из ванной, окно находится справа, дверь — слева, кровать, стоящая перпендикулярно стене, — напротив, а за ней, у дальней стены, камин. Если бы я сидел за кроватью, а вы бы выходили из ванной, вы бы заметили меня?

— Нет, а что? — с интересом отозвался Рэйберн, ожидая продолжения, но тщетно. Аллейн обогнул кровать, узкое викторианское ложе на высоких ножках и с четырьмя столбами без занавесок. Викторианское же стеганое покрывало свисало до полу и с одной стороны пузырилось. Аллейн откинул покрывало — под кроватью стоял походный сундучок полковника Форестера, японский, крытый черным лаком, с надписью, сделанной белой краской. Вокруг замка явственно виднелись царапины и зазубрины.

— Терпеть не могу, — сказал Аллейн, присаживаясь на корточки, — работать без снаряжения. Чувствуешь себя идиотом любителем. Впрочем, Фокс привезет, а пока в моем распоряжении лупа Билл-Тасмана. Взгляните, Джек. Дилетантская пачкотня! Матерый взломщик такого безобразия после себя не оставит. Рэйберн присел рядом.

— Очень неуклюжая попытка, — согласился он. — Чего он добивался? Глупо.

— Да, — сказал Аллейн, разглядывая царапины в лупу, — с замком немного пошалили. С помощью предмета, закругленного на конце.

— Вроде кочерги?

— Возможно, но пока точно сказать нельзя. Надо завладеть сундуком. Я переговорю с полковником.

— А как насчет содержимого?

— Он достаточно большой, чтобы вместить все сокровища Короны, но, полагаю, львиную долю драгоценностей миссис Форестер нацепила на себя. Трой говорила, что они держат в нем акции и документы. Вы, конечно, слыхали, что ключом распоряжается Молт?

— Просто черт знает что! — с оттенком отчаяния в голосе воскликнул Рэйберн. — Как говорится, прочел бы в книжке, не поверил. Нам придется вскрыть его для них?

— Или для себя. Я спрошу разрешения у полковника, а пока они не должны к нему прикасаться.

Рэйберн указал на поцарапанную поверхность.

— Ей-богу, орудовали кочергой.

— О, где мой Бейли и его порошки, что тайное делают явным!

— Значит, вот что я думаю, — продолжал развивать мысль Рэйберн, — некий неизвестный злоумышленник был застигнут врасплох, когда пытался открыть сундук кочергой.

— И был убит? Той же кочергой? После драки? Не слишком ли много наворочено? И когда вы говорите «какой-то злоумышленник»…

— Я имею в виду Молта…

— …который предпочел ковырять замок кочергой, вместо того чтобы воспользоваться ключом?

— Вы правы, дурацкая версия, забудем о ней. Ну тогда Молт вернулся сюда, отработав у елки, застиг злоумышленника и получил удар по голове.

— А потом?

— Его выбросили в окно. А вслед за ним и кочергу.

— В таком случае, — сказал Аллейн, — тело убрали прежде, чем начались поиски. Давайте взглянем на окно.

Оно было таким же, как все остальные в доме: подъемное окно, верхняя и нижняя рамы крепились друг к другу задвижкой.

— Лучше его не трогать. Что совершенно невыносимо в здешнем образцовом хозяйстве, так это то, что тут ни пылинки не оставляют. Но если глянуть из окна вниз, Джек, то упрешься взглядом в верхушку ели, с которой Билл-Тасман снял кочергу. Его кабинет как раз под нами. А если выглянуть и посмотреть налево, то окажется, что окно находится в юго-восточном углу крыла. Секундочку, ну-ка, ну-ка.

— Что такое?

Аллейн перемещался вдоль окна, наклонив голову и пристально вглядываясь.

— Будьте добры, Джек, выключите свет. Там что-то есть… да, у самой верхушки дерева. Поблескивает на свету. Взгляните.

Рэйберн, приложив ладонь козырьком ко лбу, уставился в ночную тьму.

— Ничего не разберу. Разве что кусочек чего-то блестящего и легкого. Еле видно.

— Но все же видно. Совсем близко к нам. В хвое.

— Может быть, ленточка?

— Или мишура.

— Точно. Развевается на ветру. И что?

— И ничего. Так, вдруг подумалось… У нас с вами еще дел по горло. Необходимо выяснить в деталях и подробностях, кто и что делал вчера вечером и куда ходил.

— Миссис Аллейн наверняка сможет помочь.

— Вам известно, что я думаю по этому поводу? — сурово осведомился Аллейн.

— Но ведь то было до того, как вам поручили дело.

— Именно. А теперь я нахожусь в изумительной ситуации: мне придется допрашивать собственную жену, используя тактику и уловки полицейского следователя.

— Возможно, — неуверенно пробормотал Рэйберн, — ей это покажется забавным.

Аллейн уставился на него.

— А знаете, — произнес он наконец, — в ваших словах что-то есть. Не удивлюсь, если она и впрямь позабавится. — Он помолчал немного. — И будет, как всегда, права, хотя лично я не вижу повода для веселья. Идемте. Нужно побыстрее покончить с осмотром. Я только еще разок взгляну на этот чертов сундук.

Аллейн стоял на коленях над сундуком, Рэйберн заглядывал ему через плечо, когда над ними раздался голос полковника Форестера:

— Значит, вы его нашли. Отлично. Отлично.

Полковник слегка запыхался, но глаза его сияли, чувствовалось, что его прямо-таки распирало от любопытства.

— Я не пошел в гостиную к дамам, — объяснил он. — Решил потихоньку наведаться сюда и узнать, не нужна ли вам помощь. Ведь у вас могут возникнуть вопросы. Поэтому я здесь, и, если я мешаю, отошлите меня обратно. Если бы не тревога за Молта, мне было бы страшно интересно посмотреть, как вы на самом деле работаете. И… кстати, ваша жена сказала, что Джордж Аллейн приходится вам братом. Мы вместе служили; конечно, по званию он был младше меня, лейтенант. Помнится, он был совсем молоденьким. Какое совпадение, не правда ли? Скажите, что он делал, после того как вышел в отставку? Стал проконсулом, если мне память не изменяет?

Аллейн ответил на вопрос настолько кратко, насколько позволила вежливость. Полковник сел на кровать и широко улыбнулся собеседнику, дышал он все еще с трудом, но настроение, по всей видимости, у него было прекрасное. Аллейн представил ему Рэйберна, и старик радостно закивал.

— Но не обращайте на меня внимания, — сказал он. — Вы сейчас сыщики за работой, вооруженные увеличительным стеклом и всем прочим. Скажите, что вы думаете о царапинах на сундуке?

— Я хотел спросить об этом вас, сэр, — ответил Аллейн. — Попытка была неумелой, не так ли?

— Неумелой? Ну разумеется. А какой еще она могла быть, когда орудовали кочергой?

— Вы знаете о кочерге?

— Ну да! Хилари сказал нам.

— Что именно он сказал?

— Что нашел кочергу на дереве за окном. Неподобающее место для такого инструмента, не правда ли?

— Он описал ее?

Несколько секунд полковник внимательно смотрел на Аллейна.

— В общих чертах, — сказал он и, чуть помолчав, добавил: — В любом случае, обнаружив следы на сундуке, мы оба, Тру и я, сразу подумали о кочерге.

— Почему?

— Не знаю. Просто подумали, и все. Кочерга, решили мы, или Тру решила, что в принципе одно и то же.

— Вы заметили, что из гардеробной исчезла кочерга?

— О боже, нет. Даже не подозревал. Ни секунды.

— Полковник Форестер, Трой сказала мне, что вы видели Молта, после того как он надел костюм Друида.

— Верно! — сказал полковник, тараща глаза. — Я видел его.

— Уверены?

— Ну… можно сказать, что видел. Я лежал на кровати в спальне и, знаете ли, немножко дремал, а он появился на пороге ванной. Он хотел показаться мне. На нем был костюм, парик, в руке он держал бороду. По-моему, он сказал, что заглянет ко мне еще разок, прежде чем спуститься вниз. А я напомнил ему про окно, а потом-таки уснул. Он, по-видимому, заглядывал в спальню, но не стал меня будить и ушел. Наверное, миссис Аллейн вам об этом случае рассказывала. Я припоминаю, хотя могу и ошибаться, но мне кажется, я слышал, как он открывал окно.

— Слышали, как он открывал окно?

— Да. Я велел ему выглянуть из окна гардеробной посмотреть, стоит ли на углу Винсент с санями. Потому что с появлением Винсента ему следовало спускаться. Такова была договоренность. И произойти это должно было ровно в полвосьмого, ни секундой раньше, ни секундой позже. Так оно и случилось.

— Что?! — воскликнул Аллейн. — Вы хотите сказать?..

— Я люблю во всяком мероприятии придерживаться четкого расписания, и Хилари, что меня очень радует, тоже. Мы сверили все часы, ручные, настенные и напольные. И я только что вспомнил: я уверен, что слышал, как он открывает окно, и сразу же часы на конюшне пробили половину. Значит, наступил момент, когда Винсент должен был подать знак, а Молт — спуститься вниз наклеивать бороду. Иначе говоря, первый этап операции завершился.

— Понятно. И — простите за навязчивость, но это очень важно, — по возвращении он не зашел к вам?

— Нет. Не зашел. Точно, — произнес полковник очень неуверенным тоном.

— Может быть… вы все еще спали?

— Да! — завопил полковник, словно на него снизошло откровение. — Наверное! Несомненно, я спал! Конечно!

Аллейн услышал, как мистер Рэйберн подавил глубокий вздох.

— Видите ли, — продолжал полковник, — я и правда отключаюсь после приступов. Наверное, что-то такое подмешано в пойло, которое мне выписывает лекарь.

— Да, я понимаю. Скажите… меховые сапоги, он должен был надеть их здесь или в раздевальне?

— В раздевальне. Он сам отнес их туда по моей просьбе. Я хотел нарядиться здесь, потому что тут есть большое зеркало, но сапога не имели значения, и в них неудобно топать по лестницам.

— Ясно.

— Полагаете, вы найдете его? — спросил полковник.

— Думаю, найдем. Надеюсь.

— Вот что я скажу вам, Аллейн, — лицо полковника стало печальным, как у белого клоуна, — боюсь, бедный малый мертв.

— Почему, сэр?

— Конечно, пока рано говорить. Но… не знаю… я очень боюсь, что бедный старый Молт мертв. Во многих отношениях он был ужасным болваном, но мы подходили друг другу, он и я. А вы что думаете?

— Есть другое объяснение, — осторожно заметил Аллейн.

— Знаю, о чем вы. Амнезия, да?

— Во всяком случае, нечто, что заставило его выйти из раздевальни на улицу и отправиться бродить в ночи. Мисс Тоттенхэм сказала, что от него сильно разило алкоголем.

— Она так сказала? Да? Ну, переволновавшись, он мог наделать глупостей. По правде говоря… боюсь, он их наделал.

— Прочему вы так думаете?

— Потому что, когда я запутался в халате и у меня начался приступ, он помог мне выпутаться и уложил в постель, и, должен признаться, от него просто ужасно пахло виски. Разило прямо-таки. Но если причина в алкоголе, то где он сейчас? — спросил полковник. — Неужто блуждает по пустоши, словно какой-нибудь король Лир? В такую погоду, бедняга… Но если он там, — очень энергично произнес полковник, — его нужно найти. Это самое главное. Его нужно найти.

Аллейн объяснил, что поисковая партия уже на пути в Холбердс. Когда он сказал, что майор Марчбэнкс пришлет полицейских собак с проводниками, полковник коротко кивнул, словно услышал об исполнении собственного приказа. Аллейн все более и более укреплялся во мнении, что имеет дело вовсе не с дурачком. Сколь эксцентричен бы ни был полковник в домашней обстановке, как странно бы ни выражался, но до сих пор он не сказал ни одной явной глупости. И когда Аллейн завел разговор о сундуке и гардеробной, полковник оборвал его на полуслове.

— Знаю, вы хотите запереть комнату, — сказал он. — Ваши ребята всегда запирают помещения. Я скажу Молту… — Он осекся и взволнованно махнул рукой. — Сила привычки. Глупо. Я снесу наши вещи в спальню.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Мы сами все сделаем. Но у меня есть еще один вопрос: вы не могли бы сказать, что лежит в сундуке?

— В сундуке? Так, дайте вспомнить. Бумаги, во-первых. Мой послужной список. Дневники. Мое завещание… Одно из них, — поправился полковник. — Акции, облигации, или как их там называют. — Полковник снова на минутку задумался. — Деловые бумаги, так скажем. Деньги Тру, самая малость. Она любит всегда иметь под рукой наличные. Говорят, все женщины любят. И драгоценности. Вот, пожалуй, и все. Да.

Аллейн сказал, что с сундука потребуется снять отпечатки пальцев, и полковник немедленно попросил о разрешении присутствовать при процедуре.

— Мне ужасно интересно… — старик словно извинялся, — посмотреть, как проступают невидимые следы, когда их посыпают порошком, и все такое прочее. Я прочел множество детективов, ужасная чушь, но в них немало полезных сведений. Тру читает с конца, но я не позволяю ей рассказывать, кто убил.

Аллейну удалось свернуть полковника с темы, и в конце концов они порешили, что в ожидании прибытия людей из Лондона сундук поставят в шкаф в гардеробной, перенесут пожитки полковника в спальню, а затем запрут и шкаф, и гардеробную. Ключи останутся у Аллейна.

Прежде чем переезд был закончен, в комнату с громким топотом ворвалась миссис Форестер.

— Так я и знала! — Она сурово глянула на мужа.

— Со мной все в порядке, Тру. Дело принимает серьезный оборот, но со мной все в порядке. Правда.

— Что вы делаете с сундуком? Добрый вечер, — добавила миссис Форестер, кивнув Рэйберну.

Аллейн начал объяснять. Полковница сверлила его грозным взглядом, но выслушала не перебивая.

— Ясно, — припечатала она. — Получается, что Молт, у которого ключ лежал в кармане, открывал сундук кочергой, но ему помешали, так?

— Конечно, нет, Тру. Мы все согласны, что такого быть не могло.

— Тогда вы решили, что его убили, а тело заперли в сундуке?

— Право, дорогая!

— Одна мысль не глупее другой.

— Но мы их не рассматриваем. Правда, мистер Аллейн?

— Миссис Форестер, — перешел в наступление Аллейн, — а каково ваше мнение о случившемся? У вас есть версия?

— Нет, — отрезала старая дама. — Не мое дело сочинять версии. И не твое тоже, Род, — вскользь бросила она мужу. — Но я хотела бы сделать замечание и надеюсь, вы его примете к сведению: Молт и здешние убийцы были друг с другом на ножах.

— Почему?

— Почему! Да потому что Молт терпеть не мог такого сорта людей. Он старый солдат, денщик. Служил на Востоке. Много чего повидал в жизни и любит, чтобы все делалось в соответствии с уставом Ее Величества. Полковой снобизм. Им пропитана вся армия сверху донизу. Он считает слуг Хилари бандой подонков и не скрывает этого.

— Я пытался, — вставил полковник, — внушить ему более просвещенный взгляд на вещи. Но он не хотел понимать, бедняга, не хотел.

— Он был женат?

— Нет, — разом ответили супруги, и миссис Форестер добавила: — Почему вы спрашиваете?

— В его бумажнике есть фотография…

— Так вы нашли его! — столь порывисто воскликнула миссис Форестер, что не только ее собеседники, но и сама она смутилась.

Аллейн объяснил, где обнаружили бумажник.

— Наверное, чья-нибудь дочка, — предположил полковник. — Одного из его приятелей по службе. Он любит детей.

— Ложись в постель, Род.

— Еще не время, Тру.

— Время. Для тебя.

Рэйберн, который с момента появления Гертруды Форестер потихоньку перетаскивал пожитки полковника в спальню, вернулся и выразил надежду, что супруги найдут все вещи в порядке. Миссис Форестер, на лице которой явственно читалось «а куда мы денемся?», увела мужа, оставив обе двери ванной открытыми, очевидно, с тем, чтобы присматривать за полицейскими.

Аллейн и Рэйберн подняли сундук за боковые ручки, поставили в шкаф и заперли там. Аллейн подошел к окну, встал на викторианскую скамеечку для ног и принялся разглядывать в лупу соединение двух рам.

— По крайней мере, здесь пыль не вытирали, — пробормотал он. — Но много ли нам это даст, сказать не берусь. — Он беспокойно прошелся по комнате.

В дверях ванной возник полковник Форестер в пижаме и халате. Он скорчил извиняющуюся гримасу, мотнул головой туда, где находилась его жена, и закусил нижнюю губу, после чего закрыл дверь, и они услышали, как он чистит зубы.

— Ну просто душка, а? — пробормотал мистер Рэйберн.

Аллейн подошел к своему коллеге и указал на окно. Дождь все еще бешено стучал по наружному подоконнику, растекаясь потоками воды по стеклам. Рама непрерывно дребезжала. Аллейн выключил свет, и пейзаж за окном приобрел расплывчатые очертания. Верхушка ели судорожно моталась из стороны в сторону под непрекращающимися ударами серебристых струй, жестких, как розги. Вдали появились размытые огни, они то исчезали, то вновь выныривали из низин.

— Ребята из Вейла. Или моя команда.

— Взгляните на ель.

— Раскачивается как безумная, правда? Такой уж он, ураган. Ветки сломаны, и снег весь сдуло. Да уж, с северо-западным шутки плохи.

— Там что-то застряло. Обрывок чего-то блестящего.

— Чего не занесет бурей.

— Оно с подветренной стороны. Впрочем… возможно, вы правы. Нам пора спуститься вниз. Вы идите вперед, Джек. Я запру гардеробную. Кстати, они потребуют ботинок Молта, чтобы собаки взяли след. Только на псов и остается надеяться.

— Не дать ли им меховой сапог из раздевальни?

Аллейн поколебался и согласился.

— Тогда до встречи внизу.

— Пока.

Рэйберн вышел. Аллейн задернул занавески на окне, постоял немного в темной комнате и уже собрался выйти, как дверь в ванную отворилась и на пол упало пятно тусклого отраженного света. Аллейн замер на месте. Голос, едва слышный, неузнаваемый, выдохнул: «О!» — и дверь закрылась.

Аллейн подождал и вскоре услышал шум воды, текущей из крана, и другие звуки, сопровождавшие вечерний туалет.

Он запер дверь в ванную, вышел в коридор, запер вторую дверь, сунул оба ключа в карман и повернул налево как раз вовремя, чтобы увидеть, как Трой заходит в свою спальню.

Аллейн скользнул в комнату вслед за ней; Трой стояла перед камином.

— Ты носишься по коридорам, как кролик, дружок Алисы, — улыбнулся он. — Не смотри на меня так, словно первый раз видишь. Радость моя, отключись и не обращай внимания. Изменить мы ничего не в силах, просто не нужно обращать внимания.

— И не буду.

— Глупо получилось. Смехотворно.

— Сейчас лопну от смеха.

— Трой?

— Ладно, все в порядке. Спасибо, что зашел.

— И скоро я насовсем…

Трой подняла руку, словно подавая знак.

— Что такое? — спросил Аллейн. Трой указала на встроенный шкаф.

— Если Форестеры оставили дверь своего шкафа открытой, то, приложив ухо к задней стенке, можно их услышать, — сказала она. — Хотя вряд ли они оставили дверь открытой и вряд ли тебе захочется подслушивать. Зачем? Тем не менее такое возможно.

Аллейн подошел к шкафу и сунул голову внутрь. До него донеслось журчание спокойной беседы, голос полковника звучал близко, голос миссис Форестер намного дальше. «Она все еще в ванной», — подумал Аллейн. Внезапно загрохотали плечики, и полковник неожиданно совсем рядом произнес: «…трудновато найти место…» и несколькими секундами позже: «Все в порядке, нашел. Не начинай, Тру».

Наступила тишина. Аллейн вынул голову из шкафа.

— В сочельник, — сказала Трой, — сразу после полуночи, вешая платье, я услышала, что они вроде бы ссорятся.

— Да?

— Ну… дело было только в одной фразе полковника. Он сказал, что решение принято окончательно и что если не она, то он сделает это. Он говорил очень непохоже на себя. А потом миссис Форестер громко хлопнула дверью… дверью ванной видимо, и я слышала, как она, ругаясь, пробирается к кровати. Я с трудом вспомнила о приличиях и оторвалась от шкафа.

— Любопытно, — отозвался Аллейн и, подумав немного, добавил: — Я должен идти.

Он был на полпути к выходу, когда в глубокой тишине раздался дикий вопль миссис Форестер.

Глава 7

Домашнее хозяйство

1

Полковник Форестер лежал под окном, скрючившись, лицом вниз, и выглядел очень маленьким и жалким. Его жена в ярко-красном халате стояла рядом с ним на коленях и пыталась приподнять мужа. В этот момент и вошли Трой с Аллейном. Аллейн поспешил на помощь перепуганной женщине.

— Ему надо дать лекарство? — спросила Трой.

— Таблетки. На столике, у кровати.

Полковник теперь сидел, поддерживаемый женой. В широко раскрытых глазах застыл ужас, голова легонько покачивалась в такт дыханию. Тощая косица миссис Форестер, приготовившейся ко сну, болталась над его ухом.

— Их здесь нет, — сказала Трой.

— Должны быть. Похожи на пилюли. В капсулах. Он всегда кладет их туда. Побыстрее.

— Поищите в кармане его халата, если сможете дотянуться, — предложил Аллейн. — Погодите, я сам. — Карман был пуст.

— Я видела их. Я напоминала ему. Вы плохо смотрели. Род! Род, все в порядке, родной. Я здесь.

— Честное слово, — сказала Трой. — Их нет на столике. Может, дать бренди?

— Да. Фляжка в среднем ящике. В туалетном столике.

Фляжка была на месте. Трой открутила крышку и передала бутылку миссис Форестер. Аллейн принялся рыскать по комнате.

— Так-то лучше, да, Род? Лучше?

Трой принесла стакан воды, но миссис Форестер даже не взглянула на него. Приложив горлышко бутылки к губам мужа, она говорила:

— Выпей, Род. Всего один глоток. Выпей. Надо. Вот так. И еще один.

— Нашел! — воскликнул Аллейн.

Он протянул миссис Форестер раскрытую ладонь с капсулой. Затем забрал у нее фляжку и поставил на туалетный столик, рядом со стеклянным пузырьком.

— Род, смотри, твоя таблетка. Ну-ка, давай, милый.

Ожидание казалось бесконечным. В тишине раздавалось лишь дыхание полковника — слабые ритмичные звуки «ха… ха… ха…». Наконец миссис Форестер произнесла:

— Теперь лучше, да, родной? Теперь лучше.

Полковнику и вправду полегчало. Выражение безумного страха исчезло, он коротко застонал, а потом что-то пробормотал.

— Что? Повтори.

— Молт, — прошептал полковник.

Миссис Форестер отозвалась невнятным восклицанием, пригладила редкие волосы мужа и поцеловала его в лоб.

— Опять… приступ? — Голос старика был едва слышен.

— Да.

— Сейчас пройдет.

— Конечно, пройдет.

— Встать.

— Пока рано, Род.

— Нет, встать.

Он вяло засучил ногами по ковру. Миссис Форестер с трогательной беспомощностью, на которую Трой считала ее абсолютно неспособной, обернулась к Аллейну.

— Да, конечно, — отвечал Аллейн на невысказанную просьбу. — Он ведь не должен лежать горизонтально.

Аллейн склонился над полковником.

— Позвольте перенести вас в постель, сэр.

— Спасибо. Извините…

Трой взбила подушки на кровати и откинула покрывало. Обернувшись, она увидела Аллейна с полковником на руках.

— А вот и мы. — Аллейн мягко опустил свою ношу на кровать.

— Старая гвардия умирает, но не сдается! — Полковник глянул на Аллейна, и на его лице промелькнуло проказливое выражение.

— Ты старый дурак, — ласково сказала его жена.

— Победа будет за вами, — улыбнулся Аллейн. — Наверняка.

— О да. Я тоже так думаю.

Миссис Форестер принялась растирать руки мужа, зажав их между своими старческими ладонями.

Аллейн аккуратно двумя пальцами взял стеклянный пузырек и поднес его к свету.

— Где он был? — спросила Трой.

Аллейн мотнул головой в сторону корзинки для мусора из лакированной кожи, стоявшей под туалетным столиком. Жест не остался незамеченным, от орлиного взора миссис Форестер ничто не ускользало.

— Там? — произнесла она. — Внутри?

— Могу я переложить куда-нибудь капсулы? Пузырек я хотел бы оставить себе.

— Пожалуйста. На туалетном столике есть коробка для булавок. Возьмите ее.

Переложив таблетки, Аллейн развернул носовой платок и ловко упаковал в него пузырек вместе с пробкой.

— Подуем на сбежавшее молоко, — пробормотал он и сунул сверток в карман.

— Что это значит? — резко осведомилась миссис Форестер, быстро восстановившая спортивную форму.

— Это значит, что поздновато спохватились, — ответил Аллейн.

— Нельзя ли проветрить комнату? — окрепшим голосом произнес полковник.

Окно, под которым его нашли, не было зашторено. Дождь все еще колотил по стеклу.

— Стоит ли? — спросил Аллейн.

— Мы всегда опускаем верхнюю раму на ночь, — сказала миссис Форестер. — Молт опускает, прежде чем лечь в постель. На два дюйма. Всегда.

Задвижка, скреплявшая обе рамы, оказалась открытой. Аллейн уперся тыльной стороной ладоней в верхнюю планку нижней рамы и не смог сдвинуть ее с места. Он попытался приподнять раму, ухватившись за два медных крюка у ее основания, но безуспешно.

— Чтобы опустить верхнюю раму, нужно сначала приподнять нижнюю, — заметила миссис Форестер.

— Что я и пытаюсь сделать.

— Быть такого не может. Окно отлично открывается.

— А теперь не открывается.

— Руки крюки.

Презрительное замечание Аллейн воспринял как руководство к действию. Округлив пальцы, он принялся водить ими на стыке двух рам.

— Его заклинило, — определил он.

— Что?

— Между рамами вложен клин.

— Так выньте его.

— Погодите минутку, миссис Форестер, — сказал Аллейн. — Погодите.

— Почему я должна погодить?

— Потому что я так сказал, — последовал ответ, и, к изумлению Трой, он пришелся по вкусу миссис Форестер.

— Надеюсь, — огрызнулась она, — вы знаете, что делаете.

— В чем дело, Тру? — осведомился ее муж. — Проблема с окном?

— Им сейчас занимаются.

— Его заело. Сильно заело.

Аллейн подошел к кровати.

— Полковник Форестер, — спросил он, — вы бились над окном? Подняв руки над головой? Напрягаясь и толкая?

— Замнем для ясности, — попросил полковник.

— Род! — возопила его жена. — Ну что прикажешь с тобой делать? Я говорю…

— Прости, Тру.

— Я открою другое окно, — решил Аллейн. — Это пусть останется, как есть. Пожалуйста, это очень важно. Вы понимаете, не правда ли? Его нельзя трогать.

— Конечно, конечно, — пробормотал полковник. Его глаза были закрыты, он задремывал. «Белый Рыцарь, — подумала Трой, — превращается в садовую соню».

Миссис Форестер упрятала руки полковника под одеяло, насупившись, оглядела мужа и двинулась в другой конец комнаты к Аллейну и Трой.

— Что это за ерунда насчет клиньев? — немедленно потребовала она разъяснений.

— Второй слуга, или как его тут называют…

— Да, понятно. Найджел.

— Так вот, Найджел, возможно, вложил клин между рамами, чтобы окно не дребезжало.

— Почему бы и нет.

— В таком случае он заклинил только одно окно.

Словно в подтверждение слов Аллейна, второе окно в спальне Форестеров отбило барабанную дробь.

— Наши окна не заклинены, — вставила Трой.

— В гардеробной тоже. Разрешите воспользоваться вашими ножницами. Спасибо.

Аллейн придвинул стул к окну, сняв ботинки, встал на него и осторожными движениями извлек из-под соединения рам туго свернутый кусок картона. Держа картон за самый кончик, Аллейн положил его на туалетный столик.

— Похоже на упаковку от лекарства, — сказал он. — Она вам знакома? Пожалуйста, не трогайте.

— В ней был пузырек с таблетками. Мы его недавно открыли.

Взяв конверт с письменного стола, Аллейн сунул туда клин, а конверт положил в карман. Надев ботинки, он поставил стул на место.

— Не забудьте, — повторил он, — окно трогать нельзя и не позволяйте Найджелу к нему прикасаться. Вам еще нужна наша помощь, миссис Форестер? Можем мы оставить вас со спокойной душой?

Полковница сидела за туалетным столиком, подперев голову рукой. Тощая косица болталась за спиной, сквозь редкие волосы на голове просвечивала кожа. Миссис Форестер выглядела старой и очень усталой.

— Спасибо, — отозвалась она. — Ничего не нужно. Не беспокойтесь о нас.

— Вы уверены? — Трой коснулась ее плеча.

— Да, моя дорогая, совершенно уверена. Вы были очень добры. — Слегка приподнявшись, она смерила Аллейна своим фирменным свирепым взглядом. — И вы тоже, если уж на то пошло. Спасибо.

— Знаете, — посоветовал Аллейн, — на вашем месте я бы запер двери на ключ. Вы же не хотите, чтобы вас тревожили?

Миссис Форестер пристально поглядела на него, а затем покачала головой.

— Догадываюсь, о чем вы думаете, — сказала она.

2

Спустившись вниз, Аллейн обнаружил, что суперинтендант Рэйберн не терял времени даром. Облачившись в форменный непромокаемый плащ, он давал указания пятерым констеблям, также одетым в плащи. У входных дверей дожидались двое тюремных охранников и две собаки — образцовые представители чуткой собачьей породы. Хилари с чрезвычайно встревоженным видом стоял у одного из каминов.

— А! — воскликнул он, завидя Аллейна. — Вот и вы! А мы уже начали беспокоиться…

Аллейн объяснил, что ему пришлось кое-чем заняться наверху, что полковник опять почувствовал себя нехорошо, но уже оправился и что чета Форестеров отошла ко сну.

— О боже! — произнес Хилари. — Опять! Вы уверены, что с ним все в порядке? Бедный дядя Прыг, но как некстати.

— С ним все в порядке.

Аллейн направился к Рэйберну, который процедуру знакомства с констеблями превратил в нечто вроде смотра войск перед боем. Затем суперинтендант оттащил Аллейна в сторонку и, перейдя на зловещий шепот, сообщил, что погодные условия делают физически невозможным проведение тщательных поисков. Тем не менее он предложил обследовать ярд за ярдом пространство вокруг дома в радиусе, допустимом в настоящих обстоятельствах. Что касается собак, продолжал Рэйберн, то, разумеется, следует дать им сапог и посмотреть, что из этого выйдет, но вряд ли можно надеяться на какие-либо результаты. Лично он готов биться об заклад, что ничего не выйдет. Аллейн с ним согласился.

— Отвратительная ночка для работы, — обратился Аллейн к полицейским. — Но уж постарайтесь, сделайте все, что в ваших силах. Полагаю, ситуация вам ясна. Пропал человек. Возможно, он ранен. Возможно, мертв. Совершено ли тяжкое преступление или нет, в любом случае дело срочное и мы не можем позволить себе ждать до утра. Посему от вас многое зависит. Мистер Рэйберн проинструктирует вас. Заранее благодарю за исполнение грязной работы.

Затем он занялся проводниками собак. Выразив признательность за готовность помочь, Аллейн принялся объяснять им задание, что далось ему нелегко.

— По свидетельству очевидцев, — начал он, — пропавшего последний раз видели вон в той раздевальне. Либо он вышел на улицу, либо поднялся наверх. Мы не знаем, куда он направился, и как, и в каком он был состоянии. Разумеется, я понимаю, что при нынешних условиях собакам на открытой местности делать нечего, но, возможно, они отыщут что-либо на крыльце. К примеру, если им удастся обнаружить больше двух отдельных цепочек следов, это уже будет большим плюсом. Неплохо также пустить собак вокруг западного крыла и особенно в разрушенную оранжерею. Там я к вам присоединюсь. А пока мистер Рэйберн покажет, где искать. Все ясно?

— Да, сэр, — был ответ.

— Отлично. Джек, ваша очередь.

Рэйберн извлек из-под плаща меховой сапог, смотревшийся в данных обстоятельствах нелепо и как-то жалко, и, кроме того, снабдил проводников иной полезной информацией. Входные двери распахнулись, впуская ревущий северо-западный ветер и выпуская поисковую партию. Стену дождя прорезали ломаные лучи фонарей. Аллейн запер двери, словно опустил занавес, и обратился к Хилари:

— А теперь, с вашего позволения, я намерен побеседовать с прислугой.

— Да, хорошо. Я позвоню…

— Они, наверное, у себя, в гостиной для прислуги, как вы ее называете, не так ли?

— Да, вероятно. Да, конечно, они там.

— Я пройду к ним.

— Мне проводить вас?

— В этом нет необходимости. Будет лучше, если я пойду один.

— Аллейн, я очень прошу вас, не… не…

— Я буду говорить с ними так же, как я говорю с любым из вас. Без предубеждения и поспешных выводов.

— О, я понимаю. Да. Ну хорошо. Но… послушайте, хватит ходить вокруг да около. Я хочу сказать, вы же уверены… не правда ли?.. что имело место насилие.

— Когда на рабочем конце кочерги обнаруживаешь кровь и волос, подобная мысль не может не прийти в голову. Вы не согласны?

— О боже! — простонал Хилари. — Боже, боже, боже! Как мне все это надоело! Что за мерзкое отвратительное занудство!

— Можно и так сказать. Комната для прислуги находится за той дверью? Я сам найду дорогу, не беспокойтесь.

— Буду ждать вас в кабинете.

— Как хотите.

Дверь, обитая традиционным зеленым сукном, открывалась в коридор, тянувшийся от часовни, из конца западного крыла, к складским помещениям и кухне, примыкавшей к столовой в конце восточного крыла. Услышав приглушенные голоса за дверью посередине коридора, Аллейн постучал и вошел.

— Можно? — спросил он.

Комната была просторной и уютной, с камином, телевизором и радио. На стенах висели репродукции постимпрессионистов, подобранные, Аллейн не сомневался, Хилари. На полках выстроились книги, явно свидетельствовавшие об упованиях хозяина развить интеллект его служащих. Стол посреди комнаты был завален разнообразными журналами, видимо более точно отражавшими истинные вкусы слуг.

Румяный как яблочко мальчик смотрел телевизор, пятеро постоянных слуг Хилари сидели вокруг камина, тесно сдвинув стулья. Когда Аллейн вошел, они вскочили с таким видом, словно их застали врасплох. Катберт шагнул навстречу посетителю и замер.

— Я подумал, что будет удобнее обсудить происшедшее событие здесь, где нам никто не помешает, — сказал Аллейн. — Не присесть ли нам?

Катберт, метнув взгляд на остальных, рывком придвинул стул, стоявший посередине. Аллейн поблагодарил и сел. Мужчины переминались с ноги на ногу. В другом конце комнаты слегка искаженный голос крикнул: «Чего вы ждете, ребята? Сматываемся!»

— Выключи, — зычно скомандовал Катберт, — и иди сюда.

Розовощекий мальчик выключил телевизор и, краснея, бочком приблизился к камину.

— Садитесь, — пригласил Аллейн. — Я не отниму у вас много времени.

Все сели, и Аллейн воспользовался возможностью как следует разглядеть всю пятерку. Вот Катберт, бывший старший официант, зарезавший любовника жены в те времена, когда за подобные деяния грозила смертная казнь, и чудом избежавший петли; смуглый, толстеющий и лысеющий, он казался солидным и основательным. Затем черноволосый, бледный Мервин, тот, что когда-то расписывал вывески и необыкновенно ловко мастерил ловушки; сейчас он сгорбился и смотрел куда-то вбок. На губах Уилфреда, по прозвищу Котеночек, блуждала усмешка; он обожал кошек и забил охранника до смерти. Прохвост и Щеголь крепко спали, пригревшись у него на коленях. Почти альбинос Найджел с мучнистым цветом лица, в прошлом религиозный маньяк, замочивший некую порочную женщину. И наконец, Винсент. Аллейн впервые увидел его в Холбердсе и немедленно узнал, поскольку сам его арестовывал, когда Винсент, служивший садовником, запер сварливую хозяйку в теплице, обильно политой мышьяковым раствором. Защита, построенная на том, что из-за финиковой пальмы хозяйку нельзя было разглядеть и садовник не ведал о ее присутствии, оказалась успешной, и Винсента освободили. Тогда Аллейн был скорее рад такому исходу дела. У Винсента были натруженные узловатые пальцы, а лицом он напоминал хорька.

На Аллейна никто не смотрел.

— Прежде всего я хочу сказать вам следующее, — начал Аллейн. — Вам известно, что я знаю, кто вы такие, и что вы сидели, и по каким обвинениям. Вы, — обернулся он к Винсенту, — могли бы заявить, что отличаетесь от остальных, поскольку с вас обвинение сняли, но по отношению к нынешнему делу и на данном этапе расследования никто из вас ни в чем не обвиняется. Это означает, что ваши прошлые досье меня совершенно не интересуют и не будут интересовать впредь, если только вновь возникшие обстоятельства не заставят меня думать иначе. Исчез человек. Мы не знаем почему, как, когда и где, и мы должны его найти, как говорится, живым или мертвым. Если я выражаю надежду, что кто-либо из вас или все вы сможете помочь нам, то не имею в виду — повторяю, вовсе не имею в виду, — что кто-либо или все вы подозреваетесь в причастности к его исчезновению. Я говорю чистую правду: я пришел сюда, чтобы узнать, нет ли у вас каких-либо предположений, пусть даже самых банальных, которые могли бы дать нам зацепку, пусть даже самую пустяковую. Для меня как следователя вы находитесь в равном положении с остальными обитателями дома. Вы поняли?

Последовало столь долгое молчание, что Аллейн засомневался, дождется ли вообще ответа. Наконец Катберт произнес:

— Поняли, сэр, полагаю, все поняли.

— Но не обязательно поверили. Так?

На сей раз молчание никто не нарушил.

— Ладно, — продолжал Аллейн, — не могу вас винить. Естественная реакция. Я лишь надеюсь, что вы уважите мою просьбу.

Он обернулся к мальчику, с настороженным видом стоявшему в стороне.

— Ты из местных? — спросил Аллейн.

Не без труда он вытянул из мальчика, что зовут его Томас Эплби, отец у него фермер и наняли его в Холбердс только на праздники. Мальчик никогда не разговаривал с Молтом, вместе с другими слугами пришел в гостиную на елку, понятия не имел, кто изображал Друида, а получив подарок, вернулся к своим обязанностям на кухне сразу после окончания церемонии. Никакой иной информации поваренок предоставить не смог. Аллейн отправил его спать, чему тот явно обрадовался.

Когда мальчик ушел, Аллейн рассказал слугам, что он узнал о их поведении во время рождественского праздника: они тоже видели Друида, не распознали его, получили подарки и вернулись к своим обязанностям.

— Как я понял, мистер шеф-повар, — продолжал Аллейн, — вы вместе со специально нанятыми помощницами заканчивали приготовление ужина для детей и видели мисс Тоттенхэм, возвращавшуюся в гостиную, но Молта вы не видели. Верно?

— Да, верно. — На щеках толстяка заиграли ямочки. — Я занимался своим делом, понимаете ли, сэр, и вряд ли мог куда-нибудь отлучиться.

— Хорошо. А вы, — Аллейн обернулся к Винсенту, — делали то, что должны были делать согласно распорядку праздника. В полвосьмого вы заняли позицию за углом западного крыла. Так?

Винсент кивнул.

— Скажите, пока вы стояли там, открывал ли кто-нибудь окно и выглядывал ли из него? Не припоминаете?

— Само собой, припоминаю, — отозвался Винсент. Слова он выговаривал немного странно, а голос звучал простуженно. — Он и выглядывал. Посмотреть, на месте ли я. В полвосьмого.

— Полковник? Или Молт?

— Почем я знаю? Я принял его за полковника, потому что выглянуть должен был полковник. Ясно?

— Он был в бороде?

— Не разглядел. В окне горел свет, и он был черный как уголь.

— Он вам помахал или подал какой-либо другой сигнал?

— Я помахал, как было договорено, чтобы он спускался вниз. Ведь такой был уговор. Все уже сошлись в гостиной. Ну и он помахал, а я завернул за угол и пошел к крыльцу. Все, как было договорено.

— Хорошо. Далее, зайдя за угол, вы взяли санки и потащили их через двор, где встретились с Молтом, которого приняли за полковника Форестера. Где именно вы встретились?

Выяснилось, что у надгробия, сооруженного Найджелом. Там Винсент освободил Друида от зонта и вручил ему веревку санок, там же он дожидался возвращения Друида.

— Значит, вы пропустили самое интересное? — заметил Аллейн.

— Больно надо было, — пробурчал садовник.

— Вы дождались, когда он выйдет, затем забрали у него санки, и он рванул к крыльцу, а потом скрылся в раздевальне. Правильно?

— Так я сказал мистеру Билл-Тасману и любому, кто станет допытываться, скажу то же самое.

— Вы отдали ему зонт?

— Не-а. Он чесанул как заяц.

— Где именно вы были, когда увидели, как он входит в раздевальню?

— Где я был? А где я мог быть? На чертовом морозе, где ж еще.

— Позади надгробия?

— Эй! — взъярился Винсент. — Вы что, издеваетесь? Мартышку из меня делаете? А кто говорил, что все будет чисто, без передергиваний?

— У меня и в мыслях не было издеваться над вами. Я всего лишь хочу восстановить картину происшедшего.

— Как же я мог видеть его, ежели стоял позади этой гребаной статуи?

— Выбирай выражения, — прогудел Катберт, а Котеночек подхватил: «Не ругайся!»

— Вы могли выглянуть из-за угла или даже смотреть поверх надгробия, — предположил Аллейн.

В конце концов сотрясаемый гневом Винсент признался, что заметил Молта у двери в раздевальню, когда сам он, Винсент, как раз заворачивал за угол западного крыла, чтобы спрятать санки.

Аллейн осведомился, когда разобрали елку, и Катберт ответил, что елкой занимались Винсент, Найджел и поваренок во время праздничного ужина. Насытившихся детей вместе с подарками отправили играть в библиотеку. С елки сняли игрушки и упаковали в коробки, а саму елку, стоявшую на подвижной подставке, откатили к застекленной двери и прикрыли занавесками.

— И там она некоторое время находилась. Когда ее убрали?

Снова воцарилось молчание.

— Ведь сейчас ее там нет, — весело продолжал Аллейн. — Она валяется за углом, неподалеку от окон кабинета. Кто ее там бросил? Вы, Винсент?

Винсент набычился, но в конце концов признал, что он отвез елку.

— Когда? — спросил Аллейн, припоминая наблюдение, сделанное Трой в полночь из окна ее спальни.

Винсент не смог точно указать время. Выяснилось, что, убрав в столовой, перемыв монбланы посуды и выполнив другие утомительные обязанности, прислуга в компании с временными помощниками уселась за поздний ужин. Винсент, у которого на лбу заблестела тонкая полоска Пота, объяснил, что убрать елку мистер Билл-Тасман поручил ему (видимо, затем, сообразил Аллейн, чтобы вид ее постыдной наготы не помешал гостям веселиться). В суматохе Винсент забыл о приказании и вспомнил, только когда ложился в постель.

Он нацепил клеенчатый плащ, выкатил тачку из дровяного сарая и отвез на ней елку к развалинам старой оранжереи, где и бросил.

— Почему там? — осведомился Аллейн.

Винсент развязным тоном отвечал, мол, а куда еще ее было девать посреди ночи, но в его манере, кроме грубости, сквозило что-то еще, возможно страх. Все равно, сказал он, бульдозеры на днях, а то и раньше, сметут эту кучу битого стекла и мусора, а вместе с ней и елку, и засыплют землей.

— Уверен, всем вам известно, — напомнил Аллейн, — зачем вас попросили обыскать то место, где лежит елка. Предполагалось, что Молт мог забрести туда и потерять сознание или же по какой-то причине он мог слишком далеко высунуться из окна и выпасть.

— Придет же такое в голову! — обронил Котеночек и нервно хихикнул.

Винсент заявил, что, если бы даже дюжина всяких молтов валялась в том гадюшнике, он бы их не заметил. Он сбросил елку и был таков.

— Скажите, — Аллейн обвел взглядом слуг, — вам, наверное, частенько приходилось сталкиваться с Молтом? Всем вам?

Мужчины повели себя как устрицы, в которых ткнули вилкой, — мгновенно и накрепко замкнулись в себе. Теперь они смотрели куда угодно, но только не на Аллейна, и не говорили ни слова.

— Послушайте… — начал Аллейн, но его перебил Найджел, внезапно объявивший тягучим гортанным голосом:

— Он был грешником в глазах Господа.

— Заткнись, — набросился на него Мервин.

— Он насмехался, творил мерзости.

— Да остановите же его кто-нибудь! — взмолился Котеночек. Он топнул ногами, и возмущенные коты спрыгнули на пол. Мимикой он старался дать понять Аллейну, что у Найджела не все дома.

— Что же такого мерзкого было в Молте? — спросил Аллейн Найджела.

— Его переполняла злоба, — пробормотал Найджел, у которого, похоже, запас проклятий начал иссякать. — Кипел ею, — добавил он.

— На кого же он злобствовал?

— На праведников, — быстро ответил Найджел.

— То есть на тебя, — сказал Мервин. — Заткни фонтан, а?

— Хватит, Найджел, — вмешался Катберт. — Ты сейчас разволнуешься, а сам знаешь, к чему это приводит. — Слуга повернулся к Аллейну. — Уверен, сэр, — пробасил он, — вы понимаете, каково нам сейчас. Мы все переутомились и теперь немного не в себе.

— Мы все мерзость в глазах Господа, — вдруг объявил Найджел. — А я хуже всех. — Его губы задрожали. — Грехи жгут мое нутро.

— Залей его! — выкрикнул Мервин и добавил с глубочайшим отвращением: — О черт, сейчас он заревет.

И бедный Найджел разрыдался, громко всхлипывая и прикрывая нижнюю часть лица носовым платком, словно чадрой. Поверх платка он скорбно взирал на Аллейна, с белесых ресниц капали слезы.

— Успокойтесь, Найджел, — поморщился Аллейн. — Послушайте… Перестаньте, — поспешно добавил он, предотвращая новый взрыв плача. — Послушайте. Вы говорите, что вы грешник. Хорошо. Всякое может быть. А вы не хотели бы облегчить свою душу, или нутро, или что там у вас горит? Ну так как, приятель, хотите?

Не отнимая платка от лица, Найджел несколько раз кивнул.

— Прекрасно. Тогда, вместо того чтобы городить ерунду, не поможете ли вы спасти еще одного грешника, который, весьма вероятно, в данный момент погибает от холода?

Найджел высморкался и промокнул глаза.

— Так как же, — настаивал Аллейн. — Поможете?

Найджел, видимо, мысленно взвешивал все «за» и «против». Несколько секунд он печально глядел на Аллейна, а затем произнес:

— Это наказание Божье.

— Молту? За что?

Четверо остальных одновременно сделали одно и то же движение, впрочем едва заметное постороннему глазу: каждый затаил дыхание и едва удержался от того, чтобы податься вперед.

— Он был винопойца, — громогласно объявил Найджел. — Вино подстрекает к злословию. Сорокаградусная — к безумию.

На сей раз реакция сотоварищей была более явственной: напряжение спало, послышалось шарканье ног, кто-то откинулся на спинку стула, кто-то откашлялся.

— Так вот в чем дело? — Аллейн обернулся к остальным. — Что скажете, Катберт? Вы согласны?

— Если не принимать во внимание экстравагантность выражений, — важно ответствовал Катберт, — то да, сэр, согласен, дело именно в этом.

— Он поддавал?

— Именно, сэр. И крепко.

— Есть ли у кого-нибудь из вас основания полагать, что вчера вечером он принял больше, чем следовало?

Внезапно слуги стали очень разговорчивыми. Молт, поведали они, несомненно прикладывался к бутылке весь день. Мервин утверждал, что видел, как Молт выскользнул из столовой, а затем Мервин обнаружил, что стоявший на буфете графин с виски, который он недавно наполнил, уже наполовину пуст. Котеночек рассказал путаную историю о таинственной пропаже из кладовой бутылки с кулинарным бренди. Винсент не слишком уверенно припомнил, что, когда он встретился во дворе с Молтом в одеянии Друида, от того сильно разило спиртным. Катберт восседал со снисходительным видом верховного арбитра. Он подтвердил, что прозвучавшие здесь единодушные свидетельства алкоголизма Молта в основном справедливы. Однако он считает своим долгом отметить, что, хотя Молт регулярно перебирал лишнего, тем не менее вчерашнее происшествие представляется Катберту из ряда вон выходящим.

— Как вы думаете, — спросил Аллейн, — полковник и миссис Форестер знают о его слабости?

— Право, сэр, — отвечал Катберт с фамильярной почтительностью — манера, которую он, вероятно, усвоил в свою бытность старшим официантом, — знаете, как оно бывает. Полковник, если можно так выразиться, человек не от мира сего.

— А миссис Форестер?

Катберт развел руками и ухмыльнулся:

— Ох, сэр, дамы!

Восклицание, видимо, должно было означать, если оно вообще что-либо означало, что дамы быстрее распознают тайных пьяниц, чем джентльмены.

— Кстати, — сказал Аллейн, — у полковника Форестера только что был еще один приступ. Что-то с сердцем, как я понял. Похоже, на этот раз он сам себя довел, пытаясь открыть окно в спальне. Он не заметил, — Аллейн повернулся к переставшему рыдать Найджелу, — не заметил клина и пытался сдвинуть раму. Сейчас ему лучше, но приступ был сильным.

Найджел беззвучно повторил: «Клин». Он выглядел совершенно обескураженным.

— Значит, не вы заклинили окно? Чтобы не дребезжало во время бури? Когда закрывали его на ночь?

Найджел покачал головой.

— Я? Никогда! Я закрыл окно, но про клин ничего не знаю. — Казалось, он размышляет, что лучше: вознегодовать или продолжать завороженно пялиться в пространство. — Вы же видели меня там, — пробормотал он.

— Видел. Ваша одежда была мокрой. Рама с треском опустилась, когда я вошел.

Найджел кивнул, пристально глядя на Аллейна.

— Зачем вы открывали окно? — спросил Аллейн.

И вновь Аллейн почувствовал, как все напряглись.

— Чтобы посмотреть, — ответил Найджел.

— Посмотреть на что?

— Они ничего мне не рассказывают! — взорвался Найджел. — Я видел, как они говорили, слышал кое-что.

— Что?

— Разное, — буркнул Найджел и замкнулся в угрюмом непробиваемом молчании.

— Странно! — небрежно заметил Аллейн. — Получается, никто из вас не знает, кто заклинил окно полковника, так? Что ж, в свое время это выяснится. У меня остался к вам один вопрос. Ко всем вам. Но прежде, чем я задам его, хочу напомнить о том, что сказал в самом начале. Со всей серьезностью я прошу не бояться, что вас стараются поймать в капкан, и не думать, что ваше прошлое хотя бы в малейшей степени повлияло на мои суждения. Итак, уверен, вы все знаете о ловушке, расставленной для моей жены. Вы рассказали им, Кокс?

После долгого молчания Мервин ответил:

— Упомянул, сэр. — И тут же вспылил: — Мадам знает, что я этого не делал. Мадам мне верит. Да я бы не стал, ни за что. Зачем? Спросите мадам. Она вам скажет.

— Хорошо, хорошо, никто и не говорит, что вы это сделали. Но если не вы — а на данном этапе я согласен с таким предположением, — то кто же? Есть какие-нибудь соображения?

Прежде чем Мервин успел ответить, в беседу вновь со страшным ревом встрял Найджел.

— Он умышлял зло! — проорал второй слуга.

— Кто?

Четверо других заговорили разом с очевидной целью заткнуть Найджела и затеяли настоящую перепалку меж собой. Аллейн унял слуг, поднявшись; самый громкий крик был бы менее эффективен.

— Кто и против кого злоумышлял? — обратился он к Найджелу.

— Оставьте меня в покое! И не встревайте между мстителем и его гневом, а то всем нам придется худо.

— Нельзя ли расшифровать, нам страшно интересно, — попросил Аллейн и, похоже, сказал чистую правду: остальные молчали, словно воды в рот набрав.

— Давайте же, Найджел, — тормошил его Аллейн. — Кто это был?

— Он. Тот, кого гнев Господний вырвал из наших радов.

— Молт?

— Совершенно верно, — ответил Найджел, с озадачивающей молниеносностью превратившись в нормального человека.

С этой минуты беседа потекла по иному руслу. Найджел замкнулся в мрачности, не предвещавшей ничего хорошего, а остальные принялись с ослиным упрямством избегать сколько-нибудь определенных высказываний по любому вопросу, заданному Аллейном. Катберт, нехотя взявший на себя роль спикера, заявил, что имеется доказательство — он с нажимом произнес это слово, — что ловушку подстроил Молт. Когда же Найджел громко выкрикнул: «Злоба!» — Катберт лишь пожал плечами, давая понять, что Найджел не в состоянии отвечать за свое поведение. Был ли Молт на самом деле злобным и пакостным человеком, осведомился Аллейн, и все сделали вид, будто не понимают, о чем идет речь. Аллейн решил рискнуть. Несомненно, сказал он, они все знают об анонимных и оскорбительных записках, подброшенных в комнаты Форестеров и Крессиды Тоттенхэм, и о мыле в ячменной воде мистера Смита.

Слуги явно предпочли бы отрицать всякую осведомленность, но Аллейн надавил и постепенно выудил, что Крессида что-то такое говорила, а Котеночек случайно услышал, и что мистер Смит с пристрастием расспрашивал Найджела, и что сам Молт «упоминал» о происшествиях.

— Когда? — спросил Аллейн.

Никто не помнил точно когда.

— Где?

Память и на сей раз подвела слуг.

— А не здесь ли, в этой комнате, вчера утром?

Слуги явно удивились и встревожились.

— Откуда?.. — начал Найджел и осекся. Остальные ожгли его яростными взглядами.

— Откуда я знаю, вы хотели спросить? — продолжил за него Аллейн. — Ваша беседа была довольно шумной. Ее подслушали. К тому же видели, как Молт выходил отсюда. Вы обвинили его в устройстве всяких пакостей с намерением насолить вам, не так ли?

— Нам нет нужды отвечать, — пожал плечами Винсент. — Это вы сказали, не мы. Мы вообще молчим.

— Да ладно, — сказал Аллейн. — Вы не любили его, так? Это было совершенно очевидно. И его манеры давали вам некоторый повод для неприязни.

— Всякое случается, сэр, — произнес Катберт. — Однако из этого еще не следует, что мы имеем какое-либо отношение… — Его звучный голос дрогнул. Он резко махнул рукой. — …к тому, что он сделал, и как он пропал.

— Согласен. Не следует.

— У нас своя дорога, сэр, а у Молта своя.

— Верно. Но только по какой дороге пошел Молт и куда она его привела? Вот в чем вопрос.

— Прошу прощения за бестактность, — подал голос Котеночек, — но выяснить, что да как — ваша обязанность, сэр. Не наша.

— Конечно, — весело подхватил Аллейн, — это моя обязанность. Иначе не стал бы целых полчаса биться головой о бетонную стенку. Подведем итог. Никто из вас ничего не знает или не готов поделиться своими знаниями об оскорбительных записках, ловушке, мыле в ячменной воде и заклиненном окне. А также никто из вас не готов прояснить вопрос о ссоре, случившейся в этой комнате вчера утром. Если не считать теории Найджела, что Молт погряз в грехе, а именно в грехе алкоголизма (с чем вы все согласны), вам нечего предложить следствию. У вас нет никаких соображений по поводу исчезновения Молта, и вам, похоже, наплевать, жив он или мертв. Все правильно?

Ответом ему было молчание.

— Отлично. Вы не только долго и упорно морочили мне голову, но и почти погубили перспективу деловых отношений, которые я надеялся с вами установить. А самое главное, ваша линия поведения столь откровенно незамысловата, что удивительно, как у вас хватает наглости ее придерживаться. Спокойной вам ночи.

3

Мистер Рэйберн ждал в холле, сгорая от нетерпения поведать Аллейну о полицейских собаках и меховых сапогах. Пес Бак, с ухмылкой всезнайки восседавший рядом со своим проводником, взял два раздельных следа, идущих из раздевальни через крыльцо, в полном соответствии с передвижениями Друида. Туда и обратно, видимо, сказал Рэйберн. Однако иных далеко ведущих следов обнаружено не было. Попытка найти что-либо ценное между входными дверьми потерпела провал. Аллейн предположил, что собак смутило обилие запахов у входа. Таким образом, пожаловался Рэйберн, все, что удалось извлечь из собачьих бегов, укладывается в хорошо известный факт: Молт выходил из раздевальни, вернулся туда и больше на крыльце не появлялся, если, конечно, его не вынесли или он не переобулся.

— Попробуйте дать собакам тапочку из комнаты Молта, — посоветовал Аллейн. — Посмотрим, что получится.

— Что-то не улавливаю.

Аллейн объяснил. Рэйберн уставился на него.

— Понятно, — произнес он. — Да, теперь понятно.

Тапочку принесли и положили перед Баком. После того как пес уделил ей должное внимание, его вывели во двор, где он некоторое время принюхивался и махал хвостом, демонстрируя очевидную растерянность. Второй пес, Мак, также не проявил интереса ко двору. Когда псов привели в раздевальню, оба отреагировали на запах весьма энергично, однако полностью игнорировали второй меховой сапог и пол под гримировальным столиком.

— Ну и что, — сказал Рэйберн, — мы и так знаем, что он там был. И не только когда переодевался для представления, но и раньше, когда подготавливал комнату для полковника. И все-таки… Похоже, вы Нравы, провалиться мне на этом месте. Что дальше?

— Боюсь, нам придется залезть на ту свалку, что когда-то была оранжереей. Как идут наружные поиски?

— Как и ожидалось в нынешних условиях, плохо. Ребята стараются вовсю, но, если он и лежит там, они могли уже сто раз пройти мимо и не заметить. Разве здешняя банда головорезов не прочесала оранжерейные развалины?

— Говорят, прочесала. Орудовали граблями и лопатами. Небось прошлись, как стадо динозавров. Думаю, надо браться за дело самим. В конце концов, его могли треснуть по голове и оглушить, мы не можем исключить такую возможность.

— А потом он забрел куда-то и рухнул без сознания?

— Оставьте сочинительство, Джек! Подождите здесь, я схожу за плащом.

— Вам понадобятся резиновые сапоги.

— Загляните в раздевальню, нет ли там подходящей пары.

Взяв из своей гардеробной плащ и шляпу, совершенно бесполезную в такую погоду, Аллейн заглянул к жене. Он был удивлен и не слишком обрадован, застав у Трой Крессиду Тоттенхэм, одетую в платье цвета морской волны. На самых интересных местах платье липло к телу, как банный лист, и топорщилось оборками на всех иных.

— Смотрите, кто пришел! — Крессида подняла руку и помахала кистью. — Мой любимый мужчина! Привет, неотразимчик!

— Привет, врушка, — ласково ответил Аллейн.

— Рори! — одернула его Трой.

— Извините.

— Где ваши манеры, дикое животное? — поморщилась Крессида. — Впрочем, я не возражаю. Обалденным мужчинам брутальность только к лицу. Чем они грубее, тем быстрее мы сдаемся.

Трой расхохоталась.

— И часто вы атакуете вот так, в лоб? — спросила она.

— Дорогая, только когда вижу перед собой Великолепного Самца. Вы против?

— Нисколько.

— Ну насчет Великолепного Самца вопрос спорный, — хмыкнул Аллейн, — но мне надо бежать, Трой.

— Я догадалась.

— Не обращай внимания, если услышишь шум под своими окнами.

— Хорошо.

— А мы здесь причесывались, — вставила Крессида, — и откровенничали, так мило, по-свойски.

— Неужели? Кстати, мисс Тоттенхэм, давно хотел вас спросить: что у вас было на ногах, когда вы гримировали Молта в раздевальне?

— На ногах? — повторила Крессида, демонстративно подняв одну ногу в домашней туфельке, украшенной драгоценными камнями. — Золотистые босоножки, мистер Аллейн, а ногти были покрашены золотистым лаком в тон моему чудесному золотистому наряду.

— Потрясающе, — обронил Аллейн.

— Еще как! Меня просто трясло от холода, и мне пришлось сунуть мои очаровательные ножки в меховые бахилы дяди Прыга.

— Черт возьми!

— Правда? А почему? — Крессида на секунду задумалась, а затем, округлив глаза, глянула на Трой. — Боже! Запах, да? Эти волкодавы, я сбила их с толку, замазав следы Молта. Нет мне прощения!

— Надо полагать, вы отдали ему сапоги на время представления?

— Ну конечно. И я уверена, его ножищи взяли верх над моими лапуськами. Или все-таки мои духи оказались пронзительнее?

Аллейн проигнорировал вопрос и двинулся к двери.

— Чуть не забыл, — вдруг остановился он на полпути. — Когда вы поднялись наверх?

Крессида надула щеки и нажала пальцем на кончик носа: ни дать ни взять, веселенький проказник-купидон.

— Ну так когда же, — поторапливал Аллейн. — Сколько времени вы уже наверху?

— А в самом деле, сколько?

— Попробую вам помочь, — вмешалась Трой. — Вы пришли ко мне десять минут назад, я как раз заводила часы.

— А прежде вы были у себя, — напомнил Аллейн. — Как долго? — Он глянул на девушку. — Достаточно долго, чтобы переодеться.

— А это быстро не дается, — подхватила Крессида. — Скажем, минут двадцать. В библиотеке было дико скучно. Хилари сник, его достали полицейские ищейки, а дядя Берт Смит никогда меня особо не вдохновлял. Вот я и поднялась к себе.

— Вы кого-нибудь встретили по пути?

— Угадали, встретила. Этого придурка Найджела на лестнице, он выл как безумный и все про грехи поминал. Вы наверняка слыхали о том, как он подбросил мне сексуальную записочку? Про то, что я порочная женщина?

— Почему вы уверены, что он ее написал?

— А кто же еще? — удивилась Крессида. — Остальные, что бы ни думали, помалкивают. А у этого порочные женщины — любимая тема, только и знает, что о них трепаться.

— Пожалуй. А когда вы спустились к ужину?

— Не помню. Наверное, как всегда, последней.

— Вы не заметили, кто-нибудь входил или выходил из комнаты Форестеров?

Крессида беспомощно взмахнула руками.

— Заметила, и опять Найджела. Он выходил. Видимо, постели там разбирал и все такое. На этот раз он всего лишь шарахнулся к стене, словно у меня проказа.

— Спасибо, — сказал Аллейн. — Мне пора. — Он взглянул на жену. — Все в порядке?

— Да, не волнуйся.

Когда он вышел, Крессида резюмировала:

— Давайте смотреть правде в глаза, дорогая: я зря трачу порох.

Глава 8

Молт

1

Прежде чем выйти из дома в ночную тьму, Аллейн завернул в кабинет, там было пусто. Он зажег все лампы, раздвинул занавески на окнах и вышел, заперев за собой дверь и положив ключ в карман. У двери библиотеки он остановился и прислушался: двое мужчин негромко беседовали, по отрывистому лающему смешку можно было безошибочно распознать мистера Смита. Рэйберн с четырьмя полицейскими и двумя проводниками с собаками ждал на парадном крыльце. Они двинулись в неогороженную часть двора.

— Дождь перестает, — крикнул Рэйберн. Ливень преобразился в мелкую, колючую, как иголки, изморось. Шум на дворе стоял страшный: деревья ревели и стонали, словно, потеряв разум, взамен обрели голос. К реву деревьев примешивался плеск воды, скрежет и лязг сорванных бурей железяк, болтавшихся по двору, как перекати-поле.

Надгробие Найджела таяло на глазах. Лежачая фигура была жутко изувечена, однако предка Билл-Тасмана все еще можно было узнать.

Они завернули за угол западного крыла и попали под яростный натиск ветра. Зашторенные окна библиотеки пропускали лишь тонкие полоски света, комната для завтраков была погружена во тьму. Но из кабинета лился яркий поток, освещавший молодую ель, отчаянно качавшуюся из стороны в сторону, и кучи мусора вокруг. В осколках стекла, омытых дождем, плясали мутные блики.

Ветер сбивал с ног, ледяные капли и летающие отбросы хлестали по лицу. Полицейские с мощными фонарями обыскивали местность. Лучи пересеклись на брошенной рождественской елке, а затем разбежались по огромным завалам мусора и зарослям крапивы и щавеля. Повсюду были видны доказательства поисков, проведенных слугами Хилари: следы, оставленные лопатами, граблями и тяжелыми ботинками. Лучи прошлись по молодой ели и замерли на ней, покуда Аллейн, повернувшись спиной к ветру, вглядывался в ветки. Наблюдение, сделанное из окна гардеробной, подтвердилось: молодые побеги как-то неестественно накренились. Аллейн также обнаружил глинистый слой под окном кабинета с четкими отпечатками шикарных ботинок Хилари: здесь он перелезал через подоконник, чтобы снять кочергу.

Аллейн взял фонарь, подошел поближе к дереву и посветил под ветви. Минуту или две спустя он подозвал одного из полицейских и попросил подержать фонарь, направляя его на елку. Аллейну пришлось орать прямо в ухо помощнику, столь оглушителен был вой ветра.

Полицейский взял фонарь, и Аллейн начал взбираться на дерево. Он старался держаться как можно ближе к стволу, где молодые ветви были покрепче. Мокрые иголки скользили по лицу, шматы снега обрывались и падали на шею и плечи, ветки хлестали по лицу и кололи пальцы. Елка сильно качнулась, а вместе с ней и Аллейн, луч фонаря последовал за ними. Аллейн обхватил руками и ногами ствол и стал взбираться вверх как по канату.

Внезапно внизу справа возник новый прямоугольник света, а в нем изумленная физиономия Хилари Билл-Тасмана. Стоя у окна библиотеки, он, задрав голову, наблюдал за Аллейном.

Чертыхаясь про себя, Аллейн ухватился левой рукой за утончившийся ствол, отклонился назад и глянул вверх. Ком снега ударил ему прямо в лицо.

Вот оно. Аллейн вытянул правую руку, еще чуть-чуть приподнялся и сорвал с ветки добычу. Окоченевшие пальцы плохо сгибались и почти утратили чувствительность. Аллейн сунул находку в рот и, скользя, покачиваясь и цепляясь за ветви, спустился на землю.

Он обошел вокруг дерева, Пока оно не скрыло его от Хилари, и погрел руки над фонарем. Стоявший рядом Рэйберн что-то сказал, Аллейн не разобрал, и тогда Рэйберн ткнул большим пальцем в сторону библиотечного окна. Аллейн кивнул, а затем выудил изо рта тонкую металлическую полоску золотистого цвета. Расстегнув плащ, он сунул ее в нагрудный карман пиджака.

— Возвращаемся, — скомандовал он.

Коллеги направлялись к парадному входу, как вдруг им под ноги упал луч света. В окружающем шуме и грохоте они расслышали голоса, призывающие их на помощь.

Оба пошли на свет, неровный, дрожащий, но постепенно становившийся все ярче. Внезапно, словно из-под земли, перед ними выросли полицейские. Аллейн посветил на их возбужденные лица.

— Что случилось? — крикнул Рэйберн. — Чего всполошились?

— Мы нашли его, мистер Рэйберн, мы его видели! Он вон там!

— Где?

— Лежит на пригорке, чуток подалее. Я оставил напарника приглядеть за ним.

— На каком пригорке? — заорал Аллейн.

— Наискосок отсюда, сэр. У дороги, что ведет в тюрьму.

— Идемте скорей, — разволновался Рэйберн.

Поисковая партия в полном составе двинулась по тропинке, которую частенько выбирала для прогулки Трой. Довольно скоро они увидели стоявший на земле фонарь, а рядом распростертую фигуру, лежавшую лицом вниз. Над ней стоял нагнувшись человек. Когда они подошли поближе, человек выпрямился и начал пинать лежачего.

— Боже! — взревел Рэйберн. — Что он делает! Боже! Да он рехнулся! Остановите его.

Он обернулся к Аллейну и увидел, что тот согнулся пополам.

Человек на пригорке, освещаемый своим же собственным фонарем, раза три неуклюже пнул неподвижную фигуру, а потом, изловчившись, ударил сильно и размашисто, и фигура взлетела в воздух. Дико жестикулируя, она рассыпалась на части. В лицо полицейским полетели грязные ошметки и мокрая солома.

Хилари придется соорудить новое пугало.

2

Дальнейшие изнурительные и нервные поиски окончились ничем, и в пять минут первого все вернулись в дом.

Полицейские сложили фонари и мокрое сверкающее обмундирование в кучу на крыльце, отвели собак в пустующую раздевальню западного крыла и, сняв сапоги, в носках вошли в холл. Центральное отопление Холбердса словно взбесилось, и продрогшим беднягам сразу показалось, что в доме жарко, как в турецких банях.

Хилари, движимый неиссякаемым гостеприимством, появился, хлопоча, из коридора, ведущего в библиотеку. Он был полон участия и обеспокоенно заглядывал по очереди в замерзшие лица, то и дело оборачиваясь к Аллейну, словно призывая засвидетельствовать, как он расстроен.

— Немедленно в столовую! Все. Пожалуйста, без возражений, — кричал Хилари, собирая полицейских в гурт, словно пастушья собака. И поисковая партия с овечьей покорностью позволила собой командовать.

Холодные закуски, выложенные на столе, могли бы сделать честь пещере Али-бабы. На буфете выстроилась армия бутылок: виски, ром, бренди, а также дымящийся чайник. Если бы Хилари умел, подумал Аллейн, он сейчас же принялся бы варить пунш. Вместо этого, упросив Рэйберна распорядиться выпивкой, Хилари стал накладывать на тарелки холодное мясо изумительных сортов.

Никто из слуг на пиршестве не присутствовал.

Зато в столовой появился мистер Смит. Выглядел он как всегда: скептическая ухмылка и пронзительный взгляд. С особым вниманием, как заметил Аллейн, мистер Смит наблюдал за приемным племянником. Что он на самом деле чувствовал, глядя на суетившегося Хилари? Ироническую нежность? Раздражение от чересчур светских манер? Или же скрытую тревогу? Последнее почти наверняка. Все свое внимание и заботу Хилари обрушил на Рэйберна и его смущенных подчиненных. Потупив головы, они жевали, уставившись на собственные носки. Мистер Смит поймал взгляд Аллейна и подмигнул.

По столовой плыли экзотические запахи. Рэйберн протиснулся к Аллейну.

— Ничего, если мы с ребятами отправимся восвояси? — спросил он. — Кругом моря разливанные, и мы не хотим застрять по дороге.

— Ну разумеется. Надеюсь, моя команда доберется без помех.

— Когда вы их ждете?

— Думаю, к утру прибудут. Они едут на машинах и по дороге заглянут на станцию.

— Если им мокроступов не хватит, — сказал Рэйберн, — можем одолжить. Похоже, они им понадобятся. — Он откашлялся и обратился к своим молодцам: — Давайте-ка, ребята, потихонечку.

Хилари начал многословно прощаться, и на мгновение даже показалось, что он сейчас разразится речью, но взгляд мистера Смита удержал его.

Аллейн проводил полицейских до дверей. Поблагодарил за работу, сказал, что остался очень доволен их совместной деятельностью, и предположил, что им, возможно, придется встретиться еще раз, хотя, понятное дело, они предпочли бы обойтись без повторного вызова. Польщенные полицейские смутились. Облачившись в непросохшее обмундирование, они гуськом направились к ожидавшим их фургонам. Рэйберн задержался.

— Значит, до скорого, — подытожил он. — Приятно было встретиться.

— Так уж и приятно?

— Ну…

— Я буду держать вас в курсе.

— Надеюсь, все получится, — вздохнул Рэйберн. — Однажды я подумывал перейти в детективы, но… не знаю… почему-то не выгорело. Но сегодня я был очень рад поразмяться. Понимаете меня?

— Кажется, понимаю.

— Послушайте, пока я не ушел, не скажете ли, что вы отыскали на той елке?

— Конечно, Джек. Просто раньше не было случая.

Аллейн сунул руку в нагрудный карман и вытащил, держа между большим и указательным пальцами, тонкую золотистую полоску. Рэйберн воззрился на находку.

— Мы видели ее из окна гардеробной, — напомнил Аллейн.

— Металлическая, — протянул Рэйберн, — но не мишура. Что бы это могло быть? Обрывок рождественского украшения, занесенный ветром и запутавшийся в хвое?

— В хвое-то он запутался, но не с наветренной стороны. Больше всего это похоже на клок ткани.

— На елке он немало провисел.

— Да, похоже. Что он вам напоминает?

— Черт побери! — изумился Рэйберн. — Да провалиться мне на этом месте. Ну конечно! Не проверить ли прямо сейчас?

— А не боитесь, что ваши ребята заждутся?

— Да ладно вам!

— Тогда идем.

В раздевальне все было, как прежде: запах грима, парик, напяленный на импровизированную болванку, меховой сапог, следы на ковре, картонная трубка с кочергой внутри и висевшее на плечиках у стены одеяние Друида из золотой парчи.

Аллейн развернул костюм и, указав на мокрый и помятый сзади воротник, приложил к нему клочок ткани с дерева.

— Трудно сказать, — размышлял он. — Клочок очень маленький, с ним надо разбираться в лаборатории. Но очень может быть.

Аллейн принялся дюйм за дюймом исследовать платье. Осмотрев перед и спинку, он вывернул балахон наизнанку.

— Подол, конечно, сырой, иначе и быть не могло: в костюме бегали по заснеженному двору. Подшивка немного распоролась и торчит. Сзади сверху донизу идет молния. Воротник немного перекосило. Так! Возможно, он порван.

— Да, но… Послушайте, ерунда какая-то получается, — пробормотал Рэйберн. — Как ни крути, а картинка не складывается. Хламида здесь, в раздевальне. А когда его ударили — если его ударили, — он был без костюма. Хотя костюм могли снять с тела и притащить сюда, но это же глупо! Тогда на нем должны следы остаться!

— Да-да, — рассеянно согласился Аллейн. — Должны.

Он наклонился, заглянул под гримировальный столик, вытащил оттуда картонную коробку, служившую мусорной корзинкой, и водрузил на столик.

— Салфетки, — перечислял Аллейн, исследуя содержимое коробки. — Тряпка. Оберточная бумага… Ага, а это что?

Он ловко выхватил из мусора два комочка ваты размером со шляпку небольшого гриба.

— Мокрые. — Он склонился над комочками. — И не пахнут. Их оторвали вон от того рулона, что лежит рядом с пудреницей. Но зачем? Хотел бы я знать, черт побери!

— Стереть грим? — ввернул Рэйберн.

— На них нет пятен. Они лишь мокрые. Интересно!

— Пожалуй, больше не стоит заставлять моих ребят ждать, — грустно произнес Рэйберн. — Очень было замечательно, несмотря ни на что. Хоть какое-то разнообразие, а то каждый день одно и то же. Что ж, желаю вам удачи.

Коллеги пожали друг другу руки, и Рэйберн удалился. Аллейн отрезал от подола костюма кусочек золотистой парчи в качестве образца.

Оглядев напоследок раздевальню, он запер ее. Поворот ключа напомнил ему о кабинете. Пройдя через холл в западный коридор, Аллейн отпер кабинет и погасил там свет.

Когда он возвращался, дверь библиотеки в дальнем конце коридора отворилась и на пороге появился мистер Смит. Увидев Аллейна, он на мгновение замер, а потом поднял руку, как дежурный постовой, останавливающий машину.

Аллейн ждал его в конце коридора. Мистер Смит подхватил суперинтенданта под локоть и повел в холл. Кроме догорающих каминов и торшера, стоявшего под галереей, у подножия правой лестницы, иного освещения в холле не было.

— Вам, похоже, не спится? — поинтересовался Аллейн.

— А вам? — парировал мистер Смит. — Собственно говоря, я хотел потолковать кое о чем, если, конечно, вам служба позволяет. Илли ушел спать. Как насчет стаканчика на сон грядущий?

— Большое спасибо, но откажусь. Впрочем, вы на меня не оглядывайтесь, выпейте.

— Не горю желанием. Я свою ежедневную дозу уже принял, к тому же меня ждет ячменная вода. Хотя как вспомню позавчерашний миленький сюрпризик, заранее начинает тошнить.

— Больше мыла не было?

— И надеюсь, не будет, — скривился мистер Смит и, подойдя к ближайшему камину, сгреб в кучу тлеющие дрова. — Уделите мне минутку? — спросил он.

— Разумеется.

— Если я спрошу ваше мнение об этой заварушке, — продолжал старик Смит, — то скорее всего получу в ответ то, что называется пустой отговоркой, верно?

— Поскольку я до сих пор не сформировал собственного мнения, то, по-видимому, так оно и будет.

— Хотите сказать, не знаете, что и думать?

— Примерно так. Я нахожусь в стадии коллекционирования.

— Что это значит?

— Вы ведь и сами коллекционер, мистер Смит, и очень удачливый, как говорят.

— И что с того?

— Наверное, когда вы начинали, случалось так, что у вас собиралось множество всяких предметов, настоящую стоимость которых вы затруднялись определить. Что-то могло оказаться мусором, что-то — ценной вещью. В куче барахла скрывались один или два подлинника. Но в те дни вы ни за что на свете не смогли бы угадать их.

— Ну-ну, хорошо объясняете, приятель.

— Боюсь, чересчур высокопарно.

— Я бы не сказал. Но послушайте меня. Я в своем деле быстро научился выводить на чистую воду и покупателя, и продавца, нутром чуял. Нюх у меня был всегда, спросите Илли. Я умел выбирать, даже если мне пытались запудрить мозги.

— Как прикажете понимать вас, мистер Смит? — Аллейн извлек из кармана трубку и принялся ее набивать. — Уж не намекаете ли вы, что кто-то пытается запудрить мне мозги?

— Я так не сказал. Возможно, но я не об этом, нет. Моя мысль вот какая: в вашей работе, наверное, всегда полезно знать, с какого сорта людьми вы имеете дело. Так?

— Вы задумали, — шутливым тоном откликнулся Аллейн, — просветить меня насчет обитателей Холбердса?

— Пока я ничего такого не предлагал. Ну ладно, я размышлял о личностях, о характерах. Сдается мне, в вашем ремесле характерам придается немалое значение.

Аллейн подцепил щипцами раскаленный уголек.

— По-всякому бывает, — сказал он, раскуривая трубку. — Мы имеем дело с голыми и часто неудобными фактами, и порою они идут вразрез с характером человека. Люди, простите за банальность, бывают удивительно противоречивы. — Аллейн многозначительно взглянул на мистера Смита. — И тем не менее мне было бы очень интересно услышать мнение эксперта по поводу, — обвел он рукой комнату, — подобранной здесь коллекции.

Мистер Смит молчал. Аллейн смотрел на него и думал: если бы ему пришлось охарактеризовать этого человека одним словом, какое бы он выбрал? Проницательный? Себе на уме? Человек-загадка? Лысина, прикрытая начесанными с боков черными волосами, маленькие зоркие глазки, поджатые губы — в облике старика было что-то хищное. Жесткий человек. Или же Аллейн задним умом крепок? Что бы он сказал о мистере Смите, если бы никогда о нем прежде не слыхал?

— Уверяю вас, мне было бы очень интересно, — повторил он и опустился в одно из двух огромных кресел, стоявших по разные стороны камина.

Мистер Смит пристально разглядывал собеседника. Затем достал портсигар, выбрал сигару и сел в другое кресло. Со стороны они выглядели в точности как на картинке для рождественского обозрения под названием «Закадычные приятели».

Мистер Смит обрезал сигару, щелкнул золотой зажигалкой, затянулся и задумчиво уставился на кольца табачного дыма.

— Для начала, — произнес он, — мне очень нравился Альф Молт.

3

Далее последовала трогательная, не лишенная своеобразия история давнего знакомства. Мистер Смит впервые встретился с Молтом, когда Хилари, будучи юношей, жил вместе с Форестерами на Ханс-плейс. Прежняя вражда давно заглохла, и мистер Смит каждое воскресенье приходил обедать. Иногда он являлся раньше условленного часа, в отсутствие Форестеров, посещавших церковь, и Молт проводил его в кабинет полковника. Сначала денщик держался отчужденно, поскольку глубоко не доверял людям, равным ему по происхождению, но выбившимся из грязи в князи. Однако со временем предвзятое отношение если и не вовсе сошло на нет, то значительно ослабло и между ними возникла дружба: снисходительная, догадался Аллейн, со стороны Молта, и вполне искренняя со стороны мистера Смита. Смит был тем человеком, с кем Молт мог посплетничать. И он таки сплетничал, но никогда о полковнике, которому был безгранично предан.

Порой он намекал на неких людей, эксплуатирующих полковника, поносил жуликоватых торговцев и бессовестных служанок, причем к последним открыто ревновал.

— Ежели хорошенько подумать, он был из породы ревнивцев, — определил мистер Смит и умолк, ожидая отклика.

— Значит, он мог возражать против приемного племянника?

— Против Илли? Ну… придирался к нему, но только по мелочам, дескать, работы задает по дому и опаздывает к обеду. В таком роде.

— Он был нетерпим к нему?

— Не более, чем к любому другому, кто нарушал порядок, — быстро ответил старик. — Он был помешан на порядке, старина Молт. А кроме того, он понимал, что я не потерплю… — Он умолк в нерешительности.

— Не потерпите чего? — подхватил Аллейн.

— …если о мальчике станут говорить плохо, — коротко ответил мистер Смит.

— А как насчет мисс Тоттенхэм? Как она с ее привычками уживалась с чистюлей Молтом?

— Наша раскрасавица? Я рассказываю о том, что было двадцать лет назад. Тогда ей было… сколько?.. три годика. Я не видел ее, но много слышал. Она воспитывалась в чужой семье. Семейка была вся из себя, но чуток поиздержавшаяся и нуждавшаяся в наличных. В смысле манер там все было по высшему разряду. Альф в девчонке души не чаял. Что ж, глядя на то, что получилось, его можно понять. — Мрачная ухмылка тенью пробежала по лицу мистера Смита и исчезла. — Чудо как хороша.

— Молт когда-нибудь высказывался о помолвке?

— Не без того, он ведь тоже живой человек… Или был таковым, бедолага… Он твердо придерживался мнения, что Илли очень, очень повезло, и больше ничего знать не хотел. А все потому, что полковник принимал участие в девчонке, а полковник не мог ошибиться. В этом пункте Альф насмерть стоял. Да и папаша ее вроде бы погиб, спасая полковника. Выходит, она — дочь героя. Так что никуда не денешься.

— А вы одобряете помолвку?

— Она ведь еще официально не объявлена, верно? А как же. Илли знает толк и в вещах, и в людях. С первого взгляда отличит добро от дряни. И пусть она выкамуривает из себя этакую видавшую виды красотку, Илли знает, как с ней управляться, будьте спокойны. А как же, — повторил мистер Смит, с усмешкой разглядывая кончик своей сигары. — Знаю, что болтают о Билл-Тасмане. Потешный. Непонятный. Чудной. Да ведь в бизнесе такая репутация только на руку, больше ходов-выходов имеешь. Но ничего потешного Илли никогда не вытворит ни в работе, ни в удовольствиях, головой ручаюсь. Ей придется стать хорошей девочкой, и будьте уверены, она об этом знает.

Помолчав немного, Аллейн решился:

— Не вижу оснований утаивать от вас следующее. Существует версия, что те розыгрыши, если их можно так назвать, дело рук Молта.

— Не болтайте ерунды, приятель, — вдруг расшумелся старик. — Глупость, да и только. Альф Молт подкладывает мыло в мою ячменную воду? Кто ж такому поверит? Мы с ним были дружбанами, ясно? Ну вот и смекайте.

— Он не любил здешнюю прислугу, правда?

— Правильно, не любил, считал их отребьем. А кто они есть-то на самом деле? Но это еще не значит, что он захочет им напакостить, подсовывая дурацкие записки и творя прочие гадости. Альф Молт! Да ради бога!

— Возможно, вы не слышали о Других инцидентах, — сказал Аллейн. — Например, о ловушке в духе Мервина, расставленной для моей жены.

— Ага! Я так и знал, что тут дело нечисто.

— Правда? Сегодня вечером произошел более отвратительный случай. После того как Найджел совершил вечерний обход гостевых комнат и прежде чем полковник Форестер лег спать, кто-то заклинил окно в его комнате. Попытка открыть его окончилась приступом.

— Ну и дела! Бедный полковник. Еще один припадок! И это тоже сделал Альф Молт, да?

— А кто же по-вашему?

— Найджел. Элементарно.

— Нет, мистер Смит, не Найджел. Он закрывал окно в моем присутствии, а потом ринулся вниз, громко горюя о себе, грешном.

— Значит, вернулся.

— Не думаю. Временной промежуток был слишком короток. Конечно, мы постараемся выяснить, кто тогда находился в той части дома. И мы надеемся…

— …на помощь полицейским в расследовании, — ехидным тоном закончил мистер Смит.

— Именно.

— На меня нечего надеяться. Я был с Илли в библиотеке.

— Весь вечер?

— Весь вечер.

— Ясно.

— Послушайте! Эти безмозглые записки, мыло, ловушки, сколько всего наворочено! И никто ничего не приметил, все шито-крыто, верно? И кто же тогда проказничает? Тот, кто живет в доме и имеет возможность шнырять незаметно туда-сюда. Забудьте про клин. Наверное, это другой случай. Но про остальное ясно и ежу!

— Найджел?

— Точно! Больше некому. Мистер Найджел Чокнутый. Целыми днями снует из одного шикарного апартамента в другой и подбрасывает записки, подмешивает мыло в питье.

— С клином мы разберемся.

— Неужто?

— А как же.

— Ага! Похоже, вы знаете, кто это сделал, верно? Так знаете или нет?

— Есть у меня одно соображение.

— Ну до чего ж вы славный парень, Аллейн! — елейным тоном произнес мистер Смит. — Аж дух захватывает.

— Мистер Смит, — не остался в, долгу Аллейн, — хочу спросить вас, зачем вы тратите столько сил, сохраняя свой прежний говор? Если, конечно, именно так вы говорили с рождения. Может быть, — надеюсь, вы простите меня, — это некий изыск? Или намерение показать всем, что с Бертом Смитом шутки плохи? Пожалуйста, не обижайтесь, к делу мой вопрос отношения не имеет, я не должен был его задавать, но мне любопытно.

— А вы не простой легавый, а? Куда вы метите? Что у вас на уме? Бог мой, да с вами надо ухо держать востро!

— Ну вот, вы и обиделись. Извините.

— Кто сказал, что я обиделся? Только не я. Ладно, ладно, профессор Хиггинс, вы опять попали в точку. Попробую растолковать. На своем веку я повидал много всякого сброда. Шушеры, что пыжатся выглядеть господами. Я повидал также немало людей, выбившихся наверх тем же способом, что и я, начав на дне. Но они напустили на себя шикарный вид, заговорили по-ученому, такую рожу скорчат, не подступись. Но кого они могут обмануть? Только самих себя. В «Кто есть кто» про них написано: «Обучался частным образом», а как забудутся или разгорячатся, сразу видно, откуда они родом: из подворотни. Нет, это не по мне. Я таков, каков есть. Родился в Дертфорде, обучался где попало. Большей частью в подворотне. Вот так. — Он помолчал немного, а затем, бросив на Аллейна неописуемо хитрый взгляд, горестно произнес: — Беда в том, что я выпал из гнезда. Потерял связь с прежней жизнью. Приходится вращаться в неподобающей компании, вот и силюсь удержать знамя лихой братвы, понимаете? Наверное, меня можно обозвать снобом наоборот.

— Да, — согласился Аллейн, — наверное. Простительная слабость. Впрочем, у всех свои причуды.

— Это не причуда, — резко возразил мистер Смит. Его взгляд снова стал зорким и хищным. — Это средство, и оно приносит удачу, верно? Говорят, Георг V проникся небывалой симпатией к Джимми Томасу. А почему? Да потому что он и был Джимми Томасом, и нечего нам баки заливать. Когда он забывался и путал окончания, то хватал себя за руку и распутывал их. Факт! — Мистер Смит встал и во весь рот зевнул. — Если вы закончили под меня копать, то я, пожалуй, побреду. Я собирался завтра уехать, но если погода не изменится, то я переменю планы. Пока работают телефоны, работаю и я. — Дойдя до лестницы, он оглянулся. — Заодно вам не придется тратить на меня шпика, если я здесь осяду, верно?

— Вы когда-нибудь служили в полиции, мистер Смит?

— Я?! Легавый?! Ради бога! — отозвался «сноб наоборот» и, посмеиваясь, двинулся наверх.

Оставшись один, Аллейн переждал несколько минут, глядя на замирающий огонь и прислушиваясь к ночным звукам большого дома. Наружные двери были заперты на замки и засовы, шторы задернуты. Буря давала о себе знать лишь смутными шорохами, отдаленным дребезжанием ставень и невнятным бормотанием, то и дело возникавшим в дымоходах. Потрескивало и пощелкивало старое дерево, напоминая о дробном звуке кастаньет, и вдруг где-то далеко раздался вой: видимо, в трубе центрального отопления случился затор. Затем воцарилась тишина.

Аллейн привык к ночным бодрствованиям, срочным вызовам, неожиданным изменениям распорядка дня, но сейчас он чувствовал, что и в самом деле пробыл на ногах слишком долго. Только сегодня утром он приземлился в Англии. Трой наверняка уже крепко спит.

Легкая перемена в ночных звуках привлекла его внимание. Шаги на галерее? Он прислушался. Тишина. На галерее было темно, но Аллейн помнил, что у подножия каждой лестницы находился щит с автоматическими переключателями света наверху и в холле. От камина Аллейн двинулся к торшеру, стоявшему у правой лестницы, под галереей, поискал глазами выключатель, намереваясь погасить лампу, нашел и протянул левую руку.

Шок от внезапного удара может вырвать из настоящего и перенести в прошлое. На долю секунды Аллейну почудилось, что ему шестнадцать лет и его ударили по руке концом крикетной биты. Старший брат Джордж, потеряв терпение, набросился на него. Ощущение было столь же знакомым, сколь и ошеломляющим.

Придерживая поврежденную руку другой рукой, Аллейн глянул под ноги и увидел светло-зеленые фарфоровые черепки с ярким узором.

Онемение в руке сменилось пронзительной болью. Нет, не сломана, подумал Аллейн, это было бы уж слишком. С некоторым усилием он сжал и разжал пальцы и даже, морщась от боли, слегка согнул локоть. Приглядевшись к черепкам, валявшимся у его ног, он узнал в них останки вазы, стоявшей на маленьком столике на галерее, — большая и, несомненно, чрезвычайно ценная ваза. Ах, как огорчится Билл-Тасман, подумал Аллейн.

Боль стала пульсирующей, жгучей, но терпеть можно было. Согнув руку, он засунул ее под пиджак. Сойдет на время вместо повязки. Затем Аллейн двинулся к подножию лестницы. Что-то пролетело вниз по ступенькам, слегка задев его, и стремительно скрылось во тьме под галереей. Аллейн услышал мяуканье, царапанье и глухой хлопок: видимо, открыли и закрыли дверь, обитую зеленым сукном.

Секундой позже, где-то наверху и довольно далеко от Аллейна, раздался женский крик. Включив свет на галерее, Аллейн ринулся наверх. Каждый шаг болезненно отдавался в руке.

Навстречу ему сломя голову неслась Крессида. Она налетела на него, схватила за плечи, и Аллейн невольно взвыл.

— Нет! — лепетала Крессида. — Нет! Я не вынесу. Не хочу! Ненавижу. Нет, нет, нет!

— Ради всего святого, что случилось? — спросил Аллейн. — Успокойтесь.

— Кошки! Они специально это делают. Хотят избавиться от меня.

Аллейн удерживал девушку здоровой рукой и чувствовал, как она дрожит, ее словно знобило от холода. Крессида смеялась, плакала и отчаянно прижималась к нему.

— На моей кровати, — бормотала она. — Он был на моей кровати. Я проснулась и коснулась его. Прямо у самого лица. Они знают, что делают! Они ненавидят меня! Помогите.

Аллейну удалось обхватить ее запястья обеими руками, и он подумал: «Отлично, значит, кости целы».

— Ладно, — сказал он, — угомонитесь. Все кончилось, кот смылся. Ну, пожалуйста. Хватит! — добавил он, когда Крессида вновь сделала попытку уткнуться лицом ему в грудь. — Надо торопиться, к тому же мне больно. Простите, но вам придется сесть на ступеньку и постараться взять себя в руки. Вот так, замечательно. Будьте добры, оставайтесь здесь.

Крессида опустилась на верхнюю ступеньку. В короткой и прозрачной ночной рубашке она выглядела словно фотомодель, ненароком угодившая на съемки трагикомедии.

— Мне холодно, — произнесла она, стуча зубами.

Автоматический переключатель света на лестнице щелкнул, и они оказались в темноте. Выругавшись, Аллейн нащупал выключатель на стене. И в тот же миг, словно во французском водевиле, в разных концах галереи открылось по двери и на пол легли два ярких пятна света. С левой стороны на пороге появилась Трой, с правой — Хилари. Настенные лампы заискрились желтым огнем.

— Господи прости, что… — начал Хилари, но Аллейн не позволил ему высказаться до конца.

— Укройте ее, — показал он на Крессиду. — Ей холодно.

— Крессида! Любимая! Но чем? — заволновался Хилари. Он сел рядом с невестой на ступеньку и сделал неуклюжую попытку укрыть ее полами своего халата. Трой сбегала обратно в комнату и вернулась с пуховым одеялом. В коридоре, где находились комнаты для гостей, послышались голоса и стук дверей. Ситуация начинала отдавать гротеском.

На галерее появился мистер Смит, за ним миссис Форестер. Первый был в брюках, рубашке, подтяжках и носках, вторая — в халате практичной расцветки и шерстяной шапочке, напоминавшей детский чепчик.

— Хилари! — Миссис Форестер сразу взяла высокую ноту. — Твоему дяде и мне начинают надоедать подобные штучки. Они вредят его здоровью. Будь любезен, Прекрати безобразие.

— Тетушка Трах, уверяю вас…

— Дамочка! — вмешался мистер Смит. — Вы правы, как никогда. Я того же мнения. Что на этот раз случилось, Илли?

— Понятия не имею, — огрызнулся Хилари. — Не знаю, что произошло и почему Крессида сидит здесь в одной ночной рубашке. И не понимаю, почему вы все набросились на меня. Мне эти встряски нравятся не больше, чем вам. И я не в состоянии уразуметь, как, черт побери, — прошу прощения, тетя Трах — у вас хватает нахальства требовать каких-то действий, когда отныне от меня ничего не зависит.

Все четверо возмущенно уставились на Аллейна.

«Как же мне повезло, где бы еще я смог увидеть разом столько редчайших экземпляров рода человеческого», — подумал Аллейн и обратился к аудитории:

— Пожалуйста, оставайтесь там, где находитесь. Надеюсь, я не задержу вас надолго. Вы настаиваете на расследовании инцидента, я предлагаю то же самое. Мисс Тоттенхэм, вам лучше? Хотите выпить?

— Дорогая! Хочешь? — обеспокоился Хилари.

Крессида содрогнулась и покачала головой.

— Отлично, — сказал Аллейн. — Тогда будьте добры, расскажите в деталях, что случилось. Вы проснулись и увидели кота на своей постели?

— Его глаза! И всего в двух дюймах от меня! Он так мерзко урчал и подбирался ко мне. Ко мне! Я чувствовала запах его шерсти. От нее разило соломой.

— Хорошо. Что вы сделали?

— Сделала! Я закричала.

— А потом?

А потом, как выяснилось, последовала кошмарная сцена. На вопль Крессиды кот и отреагировал соответствующе: он безумно заметался по комнате, дико мяукая. Крессида догадалась включить ночник и обнаружила, что кот горящими глазами смотрит на нее из-под скатерти на туалетном столике.

— Кот был черно-белый? — осведомился Хилари. — Или пестрый?

— Какая, черт возьми, разница?

— Никакой, конечно. Просто так поинтересовался.

— Черно-белый.

— Значит, Щеголь, — пробормотал Хилари.

Крессида, пребывавшая на грани истерики, вылезла из кровати, боком пробралась к двери, открыла ее и запустила в Щеголя подушкой. Тот опрометью кинулся вон из комнаты. Крессида, страшно потрясенная стычкой, захлопнула дверь и собралась было лечь опять, но тут что-то мягкое и пушистое коснулось ее ступней и лодыжек.

Она глянула вниз и увидела второго кота, пестрого Прохвоста. Он помахивал хвостом и терся о ее ноги, приглашая познакомиться.

На этот раз Крессида завопила что было мочи и бросилась бежать по коридору, в галерею, где упала в объятья Аллейна, вовсе в ту минуту не склонного к нежностям.

Рассказывая, Крессида, крепко закутавшись в пуховое одеяло, мерно кивала головой, ее фиалковые глаза были широко раскрыты, а зубы то и дело принимались отбивать дробь. Хилари рассеянно и неумело пытался утешить невесту.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — У меня к вам два вопроса. Каким образом животные могли пробраться в вашу комнату? Когда вы отправились к Трой, вы оставили дверь открытой?

Крессида не помнила.

— Дорогая, ты же частенько не закрываешь за собой двери, правда? — вставил Хилари.

— Этот извращенец с кухни притащил их сюда. Он ненавидит меня, я знаю.

— Право, Крессида! Не стоит.

— Да, это он сделал! У него зуб на меня. У всех у них. Они ревнуют. Боятся, что я изменю жизнь в доме, и хотят отвадить меня.

— Где, — спросил Аллейн, не дав Хилари возможности пуститься в опровержения, — где сейчас второй кот, Прохвост?

— Он бродил по коридору, — начала Трой, и Крессида тут же забилась в своем пуховом коконе. — Все в порядке, — торопливо продолжила Трой. — Он зашел в мою комнату, и я закрыла дверь.

— Поклянитесь.

— Честное слово.

— Ради бога! — воскликнула миссис Форестер. — Почему ты не отведешь ее спать, Хилари?

— Право, тетя Тру! Впрочем, да, пожалуй.

— Дай ей таблетку. Разумеется, она принимает снотворное. Все молодые принимают. Твоему дяде хватит потрясений. Я возвращаюсь к нему. Если, конечно, — обратилась она к Аллейну, — я вам не нужна.

— Нет, пожалуйста, идите. Надеюсь, с полковником все в порядке. Он расстроился?

— Он проснулся и пробормотал что-то о пожарной машине. Спокойного вам утра, — свирепо закончила миссис Форестер и удалилась.

Только она ушла, как снова раздался сдавленный вопль, на сей раз его издал Хилари. Он стоял у балюстрады и, словно разгневанное божество, указывал перстом на кучу битого фарфора у торшера в холле.

— Проклятье! — взревел Хилари. — Это моя ханьская ваза. Кто, черт побери, разбил мою ханьскую вазу?!

— Ваша ханьская ваза, — мягко произнес Аллейн, — пролетела всего в нескольких дюймах от моей головы.

— То есть? Что это вы тут стоите, сунув руку под пиджак, как Наполеон Бонапарт, и городите бог знает что?

— Я сунул руку под пиджак, потому что эта ваза чуть было ее не сломала. С рукой все нормально, — добавил Аллейн, взглянув на Трой, — действует.

— Лакомый был кусочек, — заметил мистер Смит. — Из зеленой серии. Ты, кажется, купил ее у Эйхельбаума? Жаль.

— Да уж как жаль.

— Страховка есть?

— Естественно. Но сами понимаете, это слабое утешение. И все-таки кто ее разбил? Кто свалил вазу? — Хилари в упор смотрел на свою возлюбленную. — Ты? — грозно осведомился он.

— Нет! — крикнула Крессида. — И не разговаривай со мной в таком тоне. Кот, наверное.

— Кот! И как же он…

— Должен заметить, — вмешался Аллейн, — кот и правда сбежал вниз сразу после падения вазы.

Хилари открыл рот и закрыл. Он посмотрел на Крессиду. Та, вцепившись в край одеяла, не спускала с него злобного взгляда.

— Извини, — смягчился Хилари. — Дорогая, прости меня. Я чуть не рехнулся. Она и в самом деле была сокровищем.

— Я хочу лечь.

— Да-да. Очень хорошо. Я провожу тебя.

Пара удалилась. Крессида, завернутая в одеяло, неуклюже семенила.

— Увы! — произнес мистер Смит. — Что упало, то пропало, — и скорчил печальную гримасу.

— Ваша спальня рядом с ее комнатой, — сказал Аллейн. — Вы слышали какой-нибудь шум?

— Между нами ванная. А она у нее огромная, по высшему разряду. Да, я слышал что-то вроде междусобойчика, но решил, что с ней Хилари и милые бранятся да тешатся.

— Ясно.

— Но когда она заголосила в коридоре, я подумал, что дело нечисто, и вышел. Бог любит вас, — заметил мистер Смит, — правда, случай иначе как идиотским не назовешь. Еще раз спокойной ночи.

— Выходи, хватит притворяться невидимкой, — позвал Аллейн, когда мистер Смит ушел. Трой отделилась от стены и приблизилась к мужу.

— Твоя рука, — сказала она. — Рори, я не вмешиваюсь в твою работу, но что с рукой?

— Дорогая, не начинай, — ответил Аллейн, весьма успешно подражая полковнику. — На ней огромный лиловый синяк, и больше ничего. — И он обнял Трой здоровой рукой.

— Кто же?..

— Я сейчас займусь кошачьей версией, а потом, пропади все пропадом, мы ляжем спать.

— А мне следует удалиться восвояси?

— Пожалуй, любовь моя. Но прежде чем ты уйдешь, я кое о чем тебя расспрошу. Когда ты после праздника, в полночь, выглядывала из окна, ты увидела, как Винсент заворачивает за северозападный угол дома. Он вез тачку, а в ней лежала рождественская елка. Он сбросил елку под окном гардеробной полковника. Ты видела, как он делал это?

— Нет. Там была густая тень. Я видела, как он шел по тропинке. Она довольно широкая, ты знаешь, больше похожа на проселочную дорогу. Пока он шел, его было хорошо видно. Луна ярко светила, и кругом лежал снег. А потом он нырнул в тень, и я только слышала, как он скинул елку. И тут я отошла от окна.

— Ты не видела, как он возвращался?

— Нет. Было холодно, я не стала задерживаться.

— Ярко светила луна, — задумчиво повторил Аллейн. — Из твоего окна видны земляные работы, там, где копают пруд и насыпают холмик?

— Да. Они слева.

— Ты глянула в том направлении?

— Да. Было очень красиво. Вполне сгодилось бы для картины. Великолепные формы.

— А колея, ведущая по снегу вдаль, не украсила пейзаж?

— По крайней мере, я ее не заметила. Снежное поле… Вся местность перед домом была совершенно нетронутой.

— Уверена?

— Абсолютно уверена. Именно это мне больше всего и понравилось.

— И ни колеи, ни следов нигде не было видно?

— Определенно нет. Винсент мотался с тачкой вокруг дома, но следы от нее уже были засыпаны.

— А утром ты выглянула в окно?

— Да, милый, И никаких следов на снегу не было. Кроме того, после нашего телефонного разговора я вышла на улицу и взглянула на скульптуру Найджела. Она была Немножко попорчена погодой, особенно с наветренной стороны, но в общем неплохо сохранилась. Я обошла вокруг дома, встала под окнами гардеробной и взглянула на вчерашний пейзаж с этой точки. Ни признака следов на снегу. Дорожки вокруг дома, двор и подъездная аллея размокли, на них наверняка немало народу помесило грязь. Двор подмели.

— Выходит, ни ночью, ни утром никто не приближался туда, где ведутся земляные работы.

— Если только с противоположной стороны. Но и тогда на холме были бы видны следы.

— И после полуночи снег не шел.

— Нет. Дул северный ветер, и все. Утром небо было по-прежнему безоблачным.

— Да. Ураган начался лишь сегодня вечером. Спасибо, радость моя. А теперь оставь меня. Я недолго.

— Я ничем?..

— Да?

— Видимо, я ничем не могу тебе помочь? Только стоять и с тупым ангельским терпением ждать.

— А вот и нет. Твоя помощь придется как нельзя кстати. Будь добра, принеси мой маленький чемодан, спустись вниз и собери все до единого осколки этого треклятого зеленого сокровища Билл-Тасмана. Постарайся не захватывать всей ладонью. Бери черепки за края, клади в чемоданчик и неси наверх. Я буду здесь. Справишься?

— С блеском.

Когда Трой принялась за работу, Аллейн подошел к столику, на котором стояла ваза. Он глянул вниз и увидел прямо под собой в полумраке верхушку торшера, лужицу света вокруг него, а в лужице — россыпь фарфоровых черепков, голову, плечи и колени Трой. Ее длинные тонкие пальцы осторожно сновали по полу.

Небольшой китайский столик, изящный, но крепкий, стоял у перил галереи. Эбонитовая подставка, на которой покоилась ваза, так и осталась на столике. Судя по ее высоте, основание вазы должно было находиться на уровне перил. Хилари, сообразил Аллейн, хотел, чтобы люди в холле, взглянув вверх, увидели прелестный образец зеленой серии, ненавязчиво приглашающий полюбоваться собой, И Действительно, этим вечером Аллейн любовался вазой, прежде чем она, ударив его, погибла сама.

Он включил все лампы на галерее и с помощью карманного фонарика, одолженного ему Рэйберном, стал самым тщательным образом, дюйм за дюймом, осматривать столик. Трой уже закончила свою работу, выключила свет внизу и поднялась наверх, а Аллейн все еще возился у столика.

— Полагаю, — сказала Трой, — ты ищешь царапины от кошачьих когтей.

— Точно.

— Нашел?

— Пока нет. Ступай, дорогая. Я скоро закончу и принесу чемоданчик.

Когда Аллейн наконец вошел в комнату Трой, часы на конюшенной башне пробили час. По лицу мужа Трой поняла, что лучше не спрашивать, нашел ли он следы когтей Щеголя на китайском столике.

Она ясно видела: не нашел.

4

Аллейн выполнил отданный самому себе приказ проснуться в три. Трой крепко спала. Аллейн на ощупь пробрался в ванную комнату, где побрился и облил голову холодной водой. Он выглянул из окна. Луна зашла за горизонт, но звезды были видны, меж ними пробегали легкие стремительные облака. Ветер дул с прежней силой, но дождь прекратился. Ураган расчистил небо. Морщась от боли, Аллейн натянул несколько свитеров, а в карман сунул матерчатую кепку.

Освещая путь фонариком, он прошел по коридору на галерею и спустился по лестнице. Холл казался огромной черной пещерой, где светились лишь два широко расставленных красных глаза — в каминах все еще тлели угли. Аллейн направился к коридору западного крыла и, свернув налево, добрался до библиотеки.

Библиотека также была погружена во тьму. В нос ударил знакомый запах масляных красок и скипидара. Аллейну на секунду почудилось, что он оказался в студии жены. Интересно, вернули ли Портрет из ссылки на прежнее место?

Аллейн двинулся в глубь комнаты и вдруг замер. Остановил его тот же самый звук, что двумя днями раньше напугал Трой: дверная ручка щелкнула и дверь приоткрылась. Аллейн снова закрыл ее, подтолкнув плечом.

Луч фонарика запрыгал по комнате. Книги, лампы, спинки кресел, картины, украшения возникали из темноты и вновь исчезали. Наконец Аллейн обнаружил рабочий стол, а рядом с ним мольберт Трой.

В рассеянном свете фонарика материализовался Хилари и уставился на нежданного посетителя.

Когда Аллейн подошел поближе, луч, сфокусировавшись, позволил в полной мере оценить живость изображения. Трой никак нельзя было назвать парадной портретисткой. Ее больше интересовала человеческая суть модели, и рабочим материалом для нее служили скорее не элементы внешности, но черты характера, которые она и переносила на полотно.

Каковы же были эти черты? Что увидела Трой?

Прежде всего бросалось в глаза сходство с «симпатичным верблюдом», как определила Хилари сама Трой, — странный и отрешенный вид. Элегантность, утонченность, изрядная доля высокомерия и насмешливости также были должным образом отражены. Но, подчеркнув глубокие складки, идущие от ноздрей к уголкам верблюжьего рта, и сочность губ, Трой, возможно неожиданно для самой себя, раскрыла в Хилари гедониста.

Библиотека была первой комнатой в западном крыле, и окна в ней выходили на три стороны. Из окон слева просматривался большой двор. Аллейн направился к ним. Он помнил, что они занавешены и закрыты ставнями.

Аллейн раздвинул занавески и поднял раму. Ему пришло в голову, что окна играют чуть ли не главную роль в драме, что разворачивалась сейчас в Холбердсе. Он обследовал ставни изнутри. Здесь была подветренная сторона, но ставни легонько дребезжали, пропуская струйки холодного воздуха. Небольшой сквозняк вряд ли мог причинить какой-либо ущерб обстановке, однако Аллейн вернулся к мольберту и передвинул его подальше от окна.

Затем он взялся за механизм, управлявший створками ставень. Створки повернулись и пустили в комнату внешний мир с его шумом и холодом. Аллейн приник к щели. На небе не осталось ни облачка. Звездный свет рассеивал тьму на большом дворе, и Аллейн смог различить, довольно близко от окна, катафалк Найджела. От статуи остался лишь небольшой фрагмент — тонкое, рябое от дождя снежное навершие.

Аллейн надел кепку, натянул высокий воротник свитера на рот и уши, поудобнее уселся на подоконнике и выключил фонарик.

Время пошло, подумал Аллейн и вспомнил о Фоксе и его бригаде: не случилось ли с ними чего в пути? Сейчас бы очень пригодилась радиосвязь. Помощники могут явиться в самый неподходящий момент. Впрочем, по большому счету уже все равно.

Во сколько встают слуги в Холбердсе? Около шести? Неужто он ошибся, промахнулся, свалял дурака? И теперь, устроив засаду, прождет впустую, как нередко бывает в его работе?

В конце концов, его версия, если ее вообще можно было назвать версией, основывалась на единственном косвенном и весьма легковесном доказательстве. Не версия, а скорее догадка. И он мог бы проверить ее, как только она пришла ему в голову. Но проверять пришлось бы долго и утомительно, Аллейн предпочел открытую схватку, неожиданный выпад.

Он перебрал в уме все сведения, добытые по крупинкам от Трой, гостей, Хилари и прислуги. Что касается мотива, подумал Аллейн, то тут и черт ногу сломит. Но само преступление вырисовывалось довольно четко. Однако какими доказательствами он располагает? Набор идиотских выходок, которые можно расценить как угрозы. Исчезновение. Человек в парике. Волос от парика и кровь, возможно, того человека на кочерге. Золотистый ошметок на молодой ели. Дурацкая попытка взломать замок сундучка. Клин между оконными рамами. Разбитая ваза неимоверной ценности и его левое предплечье, ноющее от боли. Свалка во дворе мистера Смита в бытность его старьевщиком вряд ли являла собой более диковинную смесь.

Аллейн поежился, поднял воротник пиджака и снова уставился в щель между створками ставень. От ледяного колючего ветра у него слезились глаза.

В общей сложности Аллейн провел немало лет в той изнуряющей неподвижности, что на языке полицейских зовется «сидением в засаде». Дабы физический дискомфорт и скука не взяли верх над зоркостью глаз и остротой восприятия, Аллейн выработал собственные приемы самодисциплины. Роясь в памяти, он отыскивал строчки, обрывки фраз своего любимого автора, Шекспира, которые имели какое-либо, пусть самое причудливое, отношение к расследованию. Например: «О горе мне! Каким слепцом я стал из-за любви, как исказился свет в моих глазах», или «Безумные убийцы, с безумством внимая, верят ему», а также «Прочь, подкупленный гонец». Последняя цитата всегда приходилась очень кстати, когда какой-нибудь продажный свидетель подводил полицию.

От развлечения с фразами он незаметно перешел к припоминанию сонетов. И вот, когда, утирая слезы и опасаясь пошевелить рукой, мгновенно отзывавшейся дикой болью, Аллейн начал читать про себя «Растрата духа — такова цена желаний…», он вдруг увидел, как во дворе мелькнул слабый огонек.

Огонек путешествовал по двору вприпрыжку, а потом запорхал, словно мотылек, над сокровенным творением Найджела — катафалком.

«Ну вот, — подумал Аллейн, — дождались».

На долю секунды лучик света попал ему прямо в лицо, и Аллейну невольно почудилось, что его присутствие раскрыто. Огонек снова вернулся к первоначальному объекту, чтобы затем медленно переместиться на приближавшуюся группу людей, словно сошедших со старинной жанровой картины, почерневшей от времени. Две фигуры шли согнувшись, волоча что-то тяжелое по снегу.

Волокли они сани. Луч сфокусировался на земле перед катафалком, и в пятне света возникли руки в перчатках и ноги в тяжелых ботинках, толкавшие и пинавшие большие приземистые сани.

Аллейн переменил положение. Он присел на корточки на подоконнике, снял крючки со ставень, но придерживал их рукой сомкнутыми, оставив довольно широкую щель для наблюдения.

Мужчин было трое. Ветер по-прежнему гулял по двору, воя и ухая, но Аллейн смог различить голоса. Фонарь, видимо, не без труда установили сбоку от упаковочной клети, служившей основой надгробия. В луче света мелькнула фигура мужчины с длинной лопатой в руках.

Две пары рук ухватились за крышку упаковочной клети. «Подымай», — раздалась команда.

Аллейн отпустил ставни. Подхваченные ветром, они распахнулись и ударились о стену дома. Аллейн перескочил через подоконник и зажег фонарик.

Свет ударил прямо в лица Котеночку, Мервину и Винсенту, стоявшему по другую сторону ящика.

— Рановато вы принялись за работу, — произнес Аллейн.

В ответ он не услышал ни звука, не заметил ни жеста. Посреди бушующей непогоды люди стояли немы и неподвижны, словно внезапно окоченели от холода.

— Винс, — послышался тенорок Котеночка, — попросил нас подсобить. Убрать тут.

Снова тишина.

— Точно, — наконец выдавил Винсент.

— Он уж ни на что не годится, сэр, — сказал Мервин. — Испорчен. Бурей.

— А что же Найджел вам не помогает? — осведомился Аллейн.

— Мы не хотели его расстраивать, — объяснил Мервин. — Он легко расстраивается.

Им приходилось говорить очень громко, чтобы перекричать бурю. Аллейн, выслушивая нелепые объяснения слуг, двинулся в обход группы у катафалка, пока не наткнулся на какую-то преграду, оказавшуюся одной из колонн, подпиравших навес над парадным крыльцом. Аллейн вспомнил, что, когда ребята Рэйберна подбирали свою амуницию с крыльца, у входа горела праздничная гирлянда, украшавшая колонны.

Держа троицу в луче света, словно под прицелом, Аллейн протянул руку к последней колонне и ощупал ее. Затем попятился и поискал выключатель на стене дома. Слуги слегка пошевелились, следя за его действиями, скашивая глаза и все теснее придвигаясь друг к другу.

— Почему, — крикнул Аллейн, — вы не дождались, пока рассветет?

Мужчины заговорили разом, наперебой, выдавая отрывочную и противоречивую информацию: Хилари терпеть не может беспорядка, Найджел чрезвычайно озабочен судьбой статуи. Очень скоро запас отговорок иссяк.

— Ладно, — сказал Винсент, — потащили. — И руки в перчатках снова взялись за клеть.

Аллейн нашел выключатель. Внезапно крыльцо и двор оказались залитыми светом, как во время рождественского праздника. Представление театра теней с мелькающими огнями и черными силуэтами окончилось. Сцена прояснилась: трое тепло одетых мужчин стояли вокруг упаковочной клети и свирепо взирали на четвертого.

— Прежде чем вы ее уберете, я хотел бы заглянуть внутрь, — сказал Аллейн.

— Там ничего нет, — пронзительным голосом объявил Котеночек.

Его перебил Винсент:

— Она заколочена. Заглянуть нельзя.

— Это всего-навсего старая упаковочная клеть, сэр, — пояснил Мервин. — В ней пианино привезли. А сейчас она набита всяким ненужным мусором.

— Прекрасно, — отозвался Аллейн. — Я хочу на него взглянуть, если позволите.

Он подошел ближе. Трое мужчин сбились в кучку перед клетью. «Боже! — подумал Аллейн. — Какие же они безнадежно жалкие и убогие».

Он понимал, что каждый из них тщетно ищет защиты у других. Они желали бы сплотиться, перестать существовать по отдельности, слиться в единое целое.

— Так не пойдет, — сказал Аллейн. — Вы только навредите себе, если станете придерживаться такой линии. Я должен заглянуть в ящик.

— Мы вам не позволим, — заговорил Котеночек, словно перепуганный ребенок, отчаянно пытающийся сопротивляться. — Трое на одного. Поберегитесь.

— Послушайте, сэр, — добавил Мервин, — не стоит. Как бы чего не вышло. Не стоит.

— Накликаете беду, — подхватил Винсент. Видно было, как он дрожит. — Лучше не надо. Не связывайтесь с нами. — Его голос взметнулся вверх, и он взвизгнул: — Предупреждаю! Слышите, я предупредил вас!

— Винс! — одернул товарища Котеночек. — Заткнись.

Аллейн подошел к ним, и они разом согнули колени, сгорбили спины, словно пародируя изготовившихся к бою борцов.

— Самое худшее, что вы можете сейчас сделать, — предупредил Аллейн, — это наброситься на меня. Подумайте!

— О боже! — простонал Котеночек. — Боже, боже, боже.

— А теперь расступитесь. Если вы ударите меня или не подчинитесь, вы лишь ухудшите свое положение. Вы должны понимать это. Ну!

Винсент почти незаметно взмахнул лопатой. Аллейн сделал три прыжка вперед и нагнулся. Лопата просвистела у него над головой и воткнулась в боковину упаковочной клети.

Винсент, разинув рот и прикрывая его ладонью, уставился на Аллейна.

— Дьявол побери, а вы шустрый малый!

— К счастью для тебя, — кивнул Аллейн. — Ты полный идиот, парень. Зачем ты множишь свои беды? А теперь разойдитесь, все. Давайте назад.

— Винси! — ошарашенно воскликнул Котеночек. — Ты мог снести ему башку!

— Нервишки сдали.

— Ладно, — скомандовал Мервин. — Делайте, как он говорит. Чего уж там. Они расступились.

Клеть не была заколочена. Боковая стенка снизу крепилась петлями, а сверху — крючками. Железо примерзло к дереву, Аллейн же мог орудовать только одной рукой. Со словами «больше без глупостей» он выдернул древко из лопаты и бросил его на землю перед собой.

Когда он осилил первые два крючка, боковина немного приоткрылась и оставшийся крючок вдавило в доску. Аллейн ударил по нему основанием ладони. Крючок дрогнул и отлетел.

Боковая стенка пошла вниз. Аллейн отступил назад, и она рухнула на плиты, которыми был вымощен двор.

Молт кубарем выкатился из клети, перевернулся на спину и уставил на Аллейна незрячий взгляд.

Глава 9

Посмертное заключение

1

Гротескное явление мертвого Молта придало живости остальным участникам событий.

Всего несколько секунд слуги пребывали в оцепенении, а затем рванули прочь со двора и пропали в ночи.

Аллейн успел пробежать лишь десяток ярдов вдогонку, как они на той же сумасшедшей скорости вернулись обратно, словно персонажи из буффонады. Для пущего сходства теперь они утопали в ярком электрическом свете, словно в лучах прожекторов. Источник света приближался. Беглецы обернулись, протестующе жестикулируя, прикрывая глаза и стараясь спрятаться за спины друг друга.

Освещаемое пространство постепенно сужалось, луч становился все ярче, и наконец во двор въехала полицейская машина. Винсент повернулся и кинулся прямиком в объятия Аллейна. Его сотоварищи замешкались, потом бросились бежать, но были схвачены четырьмя могучими парнями, с замечательным проворством выскочившими из притормозившей машины.

Это были сержанты уголовного розыска дактилоскопист Бейли, фотограф Томпсон, инспектор Фокс и шофер.

— Эй, ребята! — прогудел Фокс, самый могучий из четверых. — К чему такая спешка?

Котеночек разрыдался.

— Ладно, ладно, — буркнул Аллейн. — Хватит, замолкните. Куда вы рванули? Прямиком в Вейл? Доброе утро, Фокс.

— Доброе, мистер Аллейн. Похоже, вы тут без нас не скучали.

— Как видите.

— Что будем делать с этими ребятами?

— Хороший вопрос! Они вели себя просто отвратительно.

— Мы ничего не сделали. Мы его и пальцем не тронули, — провыл Котеночек. — Это ошибка, ужасная ошибка.

Аллейн, чью руку столь грубо потревожил Винсент, мотнул головой в сторону упаковочной клети.

— Там, — сказал он.

— Ну-ну! — обрадовался Фокс. — Тело, да?

— Тело.

— Значит, пропавший нашелся?

— Нашелся.

— Предъявим им обвинение?

— Ради бога, — отрывисто отвечал Аллейн, — Сначала отведите их в дом. Входить придется через окно. Я пойду первым и включу свет. Этих отвести на служебную половину. И всем соблюдать тишину. Не стоит поднимать на ноги весь дом. Повар… как вас там?.. Котеночек, помилосердствуйте и заткнитесь.

— А как насчет всего остального? — осведомился Фокс.

— Не подгоняйте меня. Прежде чем тело унесут, его должен осмотреть врач. Бейли, Томпсон!

— Сэр?

— Быстро за работу. Отпечатки пальцев. Внутри и снаружи клети. На санях. Все поверхности. И тело, разумеется. По полной программе.

Аллейн подошел к телу и склонился над ним. Окоченевшее, искривленное, оно лежало на спине. Голова была неестественно вывернута, одна рука поднята, глаза и рот открыты. На скуле, одутловатой щеке и поперек верхней губы уродливо синели давнишние шрамы.

Но под бородой, усами и париком их все равно не было бы видно, подумал Аллейн, так что к расследованию их не пришьешь.

Пустив в ход здоровую руку, он вытащил из-под пиджака Молта пустую полупинтовую фляжку и понюхал. Виски. Из кармана жилета вынул ключ. Более ничего не обнаружив, Аллейн отвернулся от тела и глянул на Винсента и его сообщников.

— Пойдете на цыпочках, — велел он. — И только попробуйте дернуться.

Слуги согласно закивали.

— Хорошо. Вы, — обратился Аллейн к шоферу, — пойдете с нами. Вы, — к Бейли и Томпсону, — займитесь здесь. Я позвоню врачу. Когда закончите, получите дальнейшие указания. Где вторая машина, Фокс?

— Прокол. Скоро будут.

— Бейли, когда они приедут, поставьте их у входных дверей. Нельзя, чтоб здесь топтались обитатели дома, прежде чем вы закруглитесь. Скоро шесть. Идемте, Фокс. И вы, ребятки, тоже.

Аллейн возглавил шествие: через окно библиотеки, вниз по коридору, через холл к двери, обитой зеленым сукном, и в гостиную для прислуги. Мальчик, разжигавший камин, ошалел, увидев процессию. Аллейн послал его к Катберту с любезной просьбой зайти в гостиную для прислуги.

— Найджел встал? — спросил Аллейн.

Мальчик, тараща глаза, кивнул и пробормотал, что Найджел сейчас в кладовке готовит подносы с утренним чаем.

— Скажи ему, что мы пробудем некоторое время в этой комнате и не хотим, чтобы нас беспокоили. Понял? Отлично. Будь хорошим мальчиком, подбрось угля в камин и исчезни.

Когда паренек ушел, Аллейн позвонил Рэйберну из помещения для прислуги, рассказал о находке и попросил прислать врача как можно скорее. Затем он вернулся в гостиную, кивнул шоферу, и тот занял пост перед дверью.

Мервин, Котеночек и Винсент, мокрые, угрюмые и дрожащие, стояли, сгрудившись, посреди комнаты. Котеночек утирал широкое пухлое лицо и то и дело всхлипывал, как ребенок.

— Начнем, — сказал Аллейн. — Полагаю, вы трое знаете, что натворили? Вы пытались помешать полицейским при исполнении обязанностей, что является чрезвычайно серьезным проступком.

Слуги хором запротестовали.

— Умолкните, — оборвал их Аллейн, — и перестаньте твердить, что не вы его прикончили. Никто и Не говорит, что вы. Пока вас можно обвинить лишь в соучастии после совершения преступления, если вы понимаете, что это значит.

— Естественно, — произнес Мервин, стараясь держаться с достоинством. — Укрывательство.

— Точно. А сейчас я хочу изложить мою точку зрения на причины вашего кретинского поведения. Ради бога, встаньте к камину. Я не желаю ораторствовать под аккомпанемент кастаньет.

Слуги приблизились к огню. Лужи, образовавшиеся вокруг их ботинок, вскоре начали попахивать и дымиться. Внешне трое мужчин сильно отличались друг от друга: тучный, расплывшийся Котеночек; похожий на хорька Винсент, с задубевшей кожей от постоянного пребывания в силу профессии на свежем воздухе; и Мервин, с синеющей щетиной, черноволосый и очень бледный. Они ни на кого не смотрели и напряженно ждали.

Аллейн засунул ноющую руку поглубже за пазуху и присел на край стола. Фокс откашлялся, достал блокнот и стушевался.

— Если я ошибусь, — продолжал Аллейн, — самое разумное, что вы можете сделать, это поправить меня, невзирая на последствия. Я говорю серьезно, и в ваших интересах мне верить. Итак, вернемся к рождественской елке. Праздник. Вечер кончается. Около полуночи вы, — он взглянул на Винсента, — повезли на тачке разобранную елку к развалинам теплицы под западным крылом. Вы сбросили дерево под окном гардеробной полковника Форестера, рядом с растущей молодой елью. Правильно?

Винсент беззвучно пошевелил губами.

— Вы кое-что обнаружили там — тело Молта, лежавшее у подножия ели. Могу лишь догадываться о вашей непосредственной реакции. Не знаю, сколь тщательно вы осмотрели труп, но думаю, достаточно внимательно, чтобы убедиться, что Молта убили. Вас обуял страх. И тогда или позже, посоветовавшись с вашими товарищами…

Винсент непроизвольно дернулся, словно собираясь заговорить, но сдержался.

— Понятно, — сказал Аллейн. — Значит, вы вернулись в дом и поведали Катберту и этим двоим о находке. Так?

Винсент облизал пересохшие губы и произнес:

— Кто говорит, что так оно и было? Я ни под чем не подписывался. Имейте в виду, я тут не плету историй, но откуда вам знать, как оно было? Ведь все должно быть по правилам. Люди делают заявления о том, что видели, разве нет?

— Разумеется. Но с заявлениями пока можно подождать, не к спеху.

— Люди делают заявления властям. Напрямую.

— А разве мистер Билл-Тасман в данном случае не власть?

— Заявляют кому следует. Если. Если. Сечете? Я не говорю…

— Думаю, мы все поняли, что вы хотели сказать, но у нас нет времени для дискуссий, посему, с вашего позволения, вернемся к тому, что вы были обязаны сказать, но не сказали. Предположим, что вы вернулись в дом и доложили о находке Катберту. А также этим двоим. Но не Найджелу, поскольку у последнего реакции не всегда предсказуемые. Предположим, что вы четверо пришли к единому решению. Под домом лежит тело человека, которого вы все на дух не переносили и которому угрожали, не стесняясь в выражениях, непосредственно утром того дня. А вечером этого человека, похоже, кто-то пришил. Вы почувствовали, что оказались в весьма двусмысленной ситуации. По нескольким причинам. Во-первых, прошлые судимости. Во-вторых, странные происшествия, случившиеся в последние несколько дней: ловушки, анонимные записки, мыло в ячменной воде и прочее. Все инциденты несли явный отпечаток ваших прежних привычек.

— Мы никогда… — начал Мервин.

— Я ни секунды не предполагал, что пакости устраивали вы. Но догадываюсь, что все вы подозревали Молта: мол, он проделывает разные несимпатичные трюки с тем, чтобы вас дискредитировать, и решили, что в его смерти, когда о ней станет известно, непременно обвинят вас. Поэтому вы, как мне думается, запаниковали и надумали избавиться от трупа.

В эту минуту вошел Катберт. На нем был роскошный халат поверх шелковой пижамы. «Вернулся к прежним привычкам, — подумал Аллейн, — времен службы старшим официантом, прерванной роковым появлением влюбленного коммивояжера».

— Мне сказали, сэр, — обратился он к Аллейну, — что вы желали меня видеть.

— И до сих пор желаю, — подхватил Аллейн. — К вашему сведению, Катберт, тело Альфреда Молта было обнаружено в ящике, служившем основой для надгробия Билл-Тасмана, сооруженного Найджелом. Эти ребята вознамерились посреди ночи водрузить сей передвижной морг на санки. Видимо, решили подыскать ему более подходящее место, например, там, где идут земляные работы, дабы с помощью ничего не подозревающих бульдозеристов укрепить им искусственный холм, что вскоре вознесется над искусственным озерцом. А сверху холмик украсит очаровательный архитектурный пустячок — ротонда, известная под названием «Каприз». Я как раз пытался убедить ваших подчиненных, что для них — как, впрочем, и для вас — наилучший выход из положения заключается в том, чтобы, строго придерживаясь фактов, рассказать мне, что же произошло.

Катберт в упор глянул на своих сотоварищей, те отвели глаза.

— Итак, — продолжал Аллейн, — приходил ли к вам Винсент в рождественскую ночь с известием о мертвом теле? Или, точнее, вчера утром, приблизительно в десять минут первого?

Катберт повел челюстью из стороны в сторону и не проронил ни звука.

— Катберт, мы ничего не сказали, — вдруг выпалил Винсент. — Ни словечка.

— A вот и нет! Ты, Винс, сказал, — вспылил Котеночек. — Ты раскрыл свою грязную пасть. Правда, Мерв?

— Да я ни за что… Я только сказал «если».

— Что «если»? — осведомился Катберт.

— Мол, положим, что так. Пусть даже он верно говорит. Все должно быть по правилам. Доложить старшому, что я и сделал. То есть…

— Заткнись, — разом выкрикнули Мервин и Котеночек.

— Моя точка зрения такова. — Аллейн повернулся к Катберту. — Посовещавшись, вы решили на время спрятать тело в упаковочной клети. Вы не могли немедленно свалить его под бульдозеры, поскольку тогда на только что выпавшем снегу остались бы ваши следы. Уничтожить их в темноте представлялось делом чрезвычайно затруднительным, да и безуспешным: любые отпечатки на снегу поутру сразу бы бросились в глаза. Посему кому-то из вас пришла в голову блестящая мысль перенести тело в клеть, которую все равно бы в конце концов свалили в яму и засыпали землей. Полагаю, что к ящику труп привез Винсент на тачке, а потом кто-то из вас помог ему убрать ступеньки, открыть боковину, запихнуть тело, вернуть ступеньки на место и заново засыпать их снегом. На следующее утро статуя с северной стороны выглядела слегка попорченной якобы дождем и ветром, но последовавший снегопад припорошил изъяны.

Аллейн умолк. Котеночек издал глубокий вздох. Остальные переминались с ноги на ногу.

— А не присесть ли нам? — предложил Аллейн.

Слуги расселись в том же порядке, что и вовремя вчерашней беседы. Фокс, следуя годами выработанной привычке, слился с фоном, шофер остался стоять у двери.

— Удивляюсь, зачем вам понадобилось перетаскивать клеть в пять часов утра? — пожал плечами Аллейн. — Или у всех поголовно сдали нервы? Или же вид надгробия стал для кого-то невыносим? А может быть, у вас не хватило храбрости оттащить ящик посреди бела дня и бросить его на строительной площадке? И что вы собирались с ним сделать? Понадеялись, что буря превратила вскопанную землю в трясину, где груз легко утопить?

Слуги слегка заерзали, искоса поглядывая на Аллейна и друг на друга.

— Ясно. Так оно и было. Что ж, — мягко произнес Аллейн, — не кажется ли вам, что пора взглянуть правде в глаза? Похоже, вас застигли с поличным. Вот вы, а вот тело. Скорее всего, вы не поверите, когда я скажу, что не вижу среди вас убийцы, но я определенно не собираюсь на данном этапе предъявлять кому-либо из вас обвинение в столь тяжком преступлении. Правда, вы пытались помешать правосудию, и с этим еще предстоит разобраться. Но сейчас наша главная забота — найти убийцу. Если вы будете не препятствовать, а помогать, разумное поведение вам зачтется. Я ни в коей мере не хочу вас подкупить, а лишь проясняю ваши перспективы. Если вы желаете переговорить без свидетелей, мы не возражаем, но только не тратьте понапрасну время на сочинение очередной несусветной байки. Так что? Катберт?

Склонив голову набок, Катберт уставился на огонь. Правая рука, огромная, покрытая темными волосками, свисала с колен. Аллейн припомнил, что однажды в ней оказалось смертоносное оружие — разделочный нож.

— Не знаю, — вздохнув, пророкотал Катберт, — много ли будет толку, если мы расскажем. Право, не знаю.

Его друзья оставались немы, возложив ответственность за принятие решения на старшего.

— А вам, случаем, не кажется, — поинтересовался Аллейн, — что хотя бы ради мистера Билл-Тасмана вы обязаны прояснить ситуацию? В конце концов, он много для вас сделал.

— Мистер Билл-Тасман, — заявил повар, внезапно обнаруживая признаки интеллекта, — поступал так, как ему было удобно. Ему не пришлось никого уговаривать приехать в эту дыру. В обычном смысле слова. Он получил то, что хотел. Ему повезло, и он знает это. А то, что он любит потрепать языком о реабилитации, так это его дело. Если бы мы работали спустя рукава, то о реабилитации никто бы и не вспоминал.

Тень ухмылки промелькнула по лицам четверки.

— Обязаны ему! — продолжал Котеночек, и его непросохшее от слез лицо расплылось в широчайшей улыбке. — Еще скажите, что мы должны испытывать благодарность. Нам все время твердят, что мы должны быть благодарны. А за что? За приличную плату? Так мы того стоим. После одиннадцати лет в тюряге, мистер Аллейн, начинаешь иначе относиться к некоторым вещам.

— Да, по-видимому… — Аллейн оглядел слуг. — Суть в том, что, выходя из заключения, часто попадаешь в тюрьму иного рода, что невесело для тех, кто жаждет вернуться к прежней жизни.

Слуги слегка оторопели.

— Но сейчас мы не об этом, — продолжал Аллейн. — Мне надо делать свою работу, вам — свою. Если вы согласитесь с моей версией о вашем участии в происшествии, я буду вполне удовлетворен, да и ваше положение улучшится. Но я не могу больше ждать. Будьте любезны, поторопитесь с ответом.

Последовало долгое молчание.

Мервин встал, подошел к камину и с размаху воткнул полено в огонь.

— У нас нет выбора, — решился он. — Ладно. Все было так, как вы сказали.

— Ты за всех не говори, — пробормотал Винсент без особой убежденности.

— Люди не хотят вникнуть, — обронил Катберт.

— Что вы имеете в виду?

— Они не понимают. Мы — каждый из нас — совершили то, что называется единичным проступком. Вроде как взрыв, когда скапливается газ, или как нарыв, который должен лопнуть, чтоб не было заражения. Нарыв оказался в голове, лопнул — и все прошло. Мы не хроники. И в драку лезть любим не больше, чем другие. Даже меньше. Мы знаем, чем это кончается, и лучше постоим в сторонке. А люди не понимают.

— Найджел такой же?

Они быстро переглянулись друг с другом.

— Он немножко тронутый, — сказал Катберт. — Часто бывает не в себе. Заносит его.

— Он опасен?

— Пожалуй, я соглашусь с вами, сэр, — продолжал Катберт, пропуская вопрос мимо ушей. — В общем, все так и было на самом деле. Винс нашел тело, пришел сюда, рассказал нам, и мы приняли решение. Возможно, идиотское, но нам тогда казалось, что мы не можем допустить, чтобы его нашли.

— Кто сунул тело в упаковочную клеть?

— Думаю, не стоит углубляться в детали, — дипломатично ответил Катберт. У Мервина и Винсента явно отлегло от сердца.

— И Найджел ничего не знает?

— Точно. Он вообразил, что Молт вдруг осознал, какой страшный грех он совершал, задирая нас, и отправился куда-то на покаяние.

— Ясно. — Аллейн взглянул на Фокса. Тот сложил блокнот и откашлялся. — Я велю составить краткое письменное заявление и попрошу каждого из вас подписать, если его содержание не вызовет у вас возражений.

— Мы так не договаривались, — немедленно запротестовал Катберт, и остальные его поддержали. — О подписях речи не было.

— Верно, — подтвердил детектив. — Ваше право — подписывать или нет.

Аллейн вышел из комнаты, за ним Фокс и шофер.

— Как по-вашему, сэр, — спросил Фокс, — они не попытаются смыться?

— Не думаю. Они не идиоты. Прятать тело было, конечно, глупостью, но ими двигал страх.

— Эти ребята, — начал Фокс, медленно подбирая слова, — ну, те, что по одному разу отсиживают, покоя мне не дают. Может, правда, что их и преступниками назвать нельзя. В общепринятом смысле… А он забавный, — задумчиво продолжал Фокс. — Толстяк этот. Повар. Как вы его назвали?

— Котеночек.

— А я уж подумал, что мне послышалось.

— Он помешан на кошках. Кстати, кошки играют немаловажную роль в этой запутанной истории. Давайте-ка я введу вас в курс дела, Братец Лис. Идемте в холл.

2

Фокс слушал, как всегда, сосредоточенно: приподняв брови, сжав губы и негромко сопя. Время от времени он делал пометки в блокноте, а когда Аллейн закончил, обронил: «Дело необычное», таким тоном, словно обсуждал со своим портным новую деталь в костюме.

Рассказ Аллейна занял немало времени. Часы на конюшенной башне пробили семь. Окна в холле были по-прежнему зашторены, и в доме стояла тишина, но когда Аллейн выглянул в окно, то увидел, что у входных дверей дежурят полицейские из вновь прибывшего подкрепления, а над телом Молта склонился человек в тяжелом пальто и шапке. Бейли и Томпсон светили ему мощными фонарями.

— Врач, — сказал Аллейн. — Вот ключ от раздевальни, Фокс. Ознакомьтесь с местом действия, пока я переговорю с ним. Но рук не распускайте. Комнату необходимо тщательно осмотреть.

Доктор Мор, человек с обветренным лицом и умными глазами, сказал, что Молт был либо оглушен ударом, либо убит на месте, шейные позвонки были сломаны, очевидно, при падении. Аллейн принес кочергу. Когда ее приложили к жуткой ране, выяснилось: пятно на кочерге точно ей соответствует, что и было запечатлено на снимке. Затем доктора Мора повели в раздевальню взглянуть на парик, и на мокром пятне сзади Аллейн обнаружил малюсенький клубочек волос, запутавшийся в нитях парика и не смытый водой. С общего согласия было решено и клубочек, и кочергу передать для исследования умникам из лаборатории Скотленд-ярда.

— Его пристукнули, как пить дать, — заключил доктор Мор. — Наверное, вы будете звонить сэру Джеймсу. — Сэр Джеймс Кэртис был консультирующим патологоанатомом в Ярде. — Вряд ли стоит оставлять тело во дворе, — добавил доктор. — Похоже, после убийства его проволокли по всей округе. Но пристукнули несчастного не здесь, в другом месте.

И доктор укатил в Даунлоу, где жил и практиковал. На часах было полвосьмого.

— Знаете, дружище Фокс, пожалуй, он прав, — проговорил Аллейн. — Я сейчас свяжусь с Кэртисом, но, полагаю, он скажет то же самое: тело можно убрать. В конюшне под башней с часами есть пустые боксы. Велите ребятам отвезти его туда на машине. И пусть положат поаккуратнее. Полковнику Форестеру придется его опознать.

Аллейн позвонил сэру Джеймсу Кэртису и получил не совсем охотное согласие на перемещение тела Молта подальше от крыльца Хилари. Сэр Джеймс любил заставать тела нетронутыми, но поскольку погибшего, по его выражению, кувыркали в ящике, как шар в лотерейном барабане, оставлять все, как есть, было бы излишним педантизмом.

Аллейн вернулся в холл, где его поджидал исполнительный Фокс.

— Мы не можем долее оставлять Билл-Тасмана в неведении, — размышлял Аллейн. — Тем хуже для нас. Признаюсь, меня не радует перспектива беседы с ним.

— Если исключим слуг — а мы, как я понял, их исключаем, — то круг подозреваемых сильно сужается, не так ли, мистер Аллейн?

— До шести человек, если вы также исключите три десятка гостей и Трой.

— А не приняли ли его ненароком за другого? — продолжал Фокс развивать мысль, не отвлекаясь на пустяки. — Ведь он был в парике и бороде.

— Возможно. В таком случае в кругу остаются пятеро.

— Не имел ли кто зуб на полковника?

— Я бы назвал такое предположение психологически невероятным. Он сошел со страниц «Винни-Пуха».

— А кому выгодна его кончина?

— Понятия не имею. Завещание покоится в жестяном сундучке.

— Точно?

— Вместе с королевскими бриллиантами и различными личными бумагами. Нам придется проверить.

— Вот что меня озадачивает, — нахмурился Фокс. — Молт заканчивает выступление. Возвращается в раздевальню. Молодая леди снимает с него парик, бороду и оставляет одного. Она их снимает. Если, конечно, — осторожно продолжил Фокс, — не врет. А вдруг врет? Что тогда?

— Хорошо, старина, и что тогда?

— Полнейшая бессмыслица! — разволновался Фокс. — Получается, что она пошла наверх, взяла кочергу, вернулась и ударила его бог знает зачем, а потом под носом у слуг и детишек отволокла тело наверх, сняла с него парик и выкинула вместе с кочергой в окно. Или же она поднялась с ним, когда он был еще жив, но слуги видели, как она проходила по холлу одна на пути в гостиную, и все равно ей не хватило бы времени, и… Ладно, что толку продолжать. Глупо.

— Весьма.

— Значит, ее вычеркиваем. И с чем мы остаемся? Теперь об этом кусочке ткани с костюма. Разумеется, если он от костюма. Он запутался в ели? Выходит, когда его выкидывали из окна, на нем был этот золотой балахон. Тогда почему он не порван, не намок и вообще не грязный и кто повесил его обратно в раздевальню?

— А вам не кажется, что обрывок ткани мог приклеиться к кочерге? Ведь она тоже побывала на ветках.

— Черт! — ругнулся Фокс. — Да, правда. Хорошо, значит, когда он выпал из окна после удара кочергой, позаимствованной в той же комнате, на нем был парик?

— Продолжайте, старина Фокс.

— Так… предположительно, на нем был парик. У нас есть доказательство, что парик был. О бороде нам ничего неизвестно.

— Нет.

— Тогда забудем о ней, черт с ней, с бородой. Но парик… Он вдруг снова оказывается в раздевальне вместе с костюмом, там, где его оставили. Разница лишь в том, что сзади, на месте удара, его замыли, правда, не слишком тщательно, потому что кое-какой намек на следы крови остался. И что же получается? Труп падает из окна, относит парик на место, отмывает его и костюм, возвращается и снова ложится трупом.

— Любопытная концепция.

— Ладно. С кем мы остаемся? С мистером Билл-Тасманом, полковником, его женой и нашим знакомцем Бертом Смитом. Можем мы кого-нибудь исключить?

— Думаю, можем.

— Тогда скажите как! Я жду.

— Попытаюсь, Братец Лис, поскольку не в силах устоять против столь любезного приглашения.

* * *

Во дворе полицейские выполняли приказ: подняв окоченевшее тело Молта и уложив в машину, они свезли его на зады великолепного дома. Надгробие предка Хилари Билл-Тасмана скукожилось до жалкой кучки изрытого дождем снега. Глядя в окно, Аллейн излагал Фоксу картину происшедшего, словно складывая головоломку из отдельных кусочков.

Когда он закончил, Фокс, по своему обыкновению, тяжело вздохнул и провел огромной ручищей по лицу.

— Поразительно и хитро, — признал он. — Честное слово, очень хитро. Однако мало поймать птичку, надо еще изловчиться ее ощипать.

— Верно.

— Мотива-то нет, а без него трудновато будет. По крайней мере, нет очевидного мотива. Хотя, может быть, ларчик просто открывается.

Аллейн вынул из нагрудного кармана носовой платок, развернул его и показал ключ, обычный ключ, который мог бы подойти к любому навесному замку.

— Возможно, это нам поможет добраться до истины.

— Кто знает, — отозвался Фокс.

Прежде чем отправиться к Хилари с докладом о последних событиях, Аллейн с Фоксом навестили Найджела. Тот сидел в кладовке, явно пребывая в трансе, позади громоздились чайные подносы. «Трой наверняка нашла бы сюжет весьма живописным», — подумал Аллейн.

Услышав о смерти Молта, Найджел поначалу искоса глянул на Аллейна, словно подозревая, что его обманывают. Поверив в конце концов, он несколько раз с напыщенным видом кивнул головой.

— «Мне отмщение, и аз воздам», — сказал Господь, — процитировал он.

— Не тот случай, — заметил Аллейн. — Молта убили.

Найджел склонил голову набок и уставился на Аллейна сквозь белесые ресницы. «Он в самом деле тронутый или больше притворяется?» — недоумевал Аллейн.

— Как? — осведомился Найджел.

— Ударили кочергой.

Найджел тяжело вздохнул, невольно напомнив Аллейну Фокса.

— Всюду, куда ни бросишь взгляд, гнездится грех! — обобщил Найджел. — Все пропитано блудом. Настали богомерзкие времена, порок и распущенность правят людьми.

— Тело, — гнул свое Аллейн, — было найдено в упаковочной клети под надгробием, которое вы сделали.

— Если вы думаете, что я его туда положил, — огрызнулся Найджел, — вы сильно ошибаетесь. — Несколько секунд он Пристально смотрел на Аллейна. — Хотя Господину всех господ, — добавил он, постепенно повышая голос, — отлично известно, что я грешник. Грешник! — громко повторил Найджел, и в этот миг он и впрямь выглядел сумасшедшим. — Я поразил порочную женщину во имя Всевышнего, но он опрокинул чашу гнева своего на меня, потому что не было на то его воли. Моя вина. — И, как всегда, вспомнив о своем преступлении, Найджел зарыдал.

Аллейн и Фокс вернулись в холл.

— По парню психушка плачет, — обескураженно произнес Фокс. — Нет, правда, он же полоумный.

— Говорят, на него находит, но редко.

— Он сам разносит подносы по спальням?

— Да, в полвосьмого.

— Я бы отказался от утреннего чая.

— Трой говорит, что он ведет себя совершенно нормально. И потом, специалист по мышьяку у нас Винсент, не Найджел.

— Не нравится мне все это, — покачал головой Фокс.

— Черт побери, Братец Лис, и мне тоже. Мне не нравится, что Трой здесь, будь моя воля, я бы и на сотню миль не подпустил ее к месту моей работы. Мне не нравится… впрочем, что толку перечислять. Вот вам ключи от гардеробной полковника Форестера. Пусть Бейли и Томпсон все там хорошенько осмотрят. Оконные рамы. Все поверхности и предметы. А это ключ от шкафа. Весьма вероятно, что в доме полно его дубликатов, ну да ладно. В шкафу стоит тот самый жестяной походный сундук, черт бы его взял. Ему требуется уделить особое внимание. Когда закончат, пусть доложат мне. Я пойду пощекочу нервы Билл-Тасману.

— Ради бога! — раздался сверху голос Хилари. — Что еще?!

Хилари в малиновом халате стоял, наклонившись над перилами галереи. Взъерошенные волосы образовали венчик над встревоженной физиономией. Он был чрезвычайно бледен.

— Что происходит на заднем дворе, у конюшен? — грозно осведомился он. — Что они там делают? Вы нашли его? Да? Нашли?

— Да, — подтвердил Аллейн. — Я как раз шел к вам, чтобы рассказать. Сейчас поднимусь. Фокс, когда освободитесь, приходите к нам.

Хилари поджидал Аллейна, кусая костяшки пальцев.

— Надо было сразу сказать мне, — начал он, когда Аллейн поравнялся с ним. — Немедленно.

— Мы можем где-нибудь уединиться?

— Да, да. Ладно, идемте в мою комнату. Я недоволен. Следует держать меня в курсе.

Он повел Аллейна по галерее в свою спальню — блиставшие великолепием апартаменты, расположенные в восточном крыле и, по-видимому, симметричные тем, что Крессида занимала в западном. Одно окно выходило на парадный двор, другое — на подъездную аллею, третье — на будущий парк. Дверь в гардеробную была распахнута, за ней виднелась ванная. Центральное место занимала огромная кровать на возвышении, с четырьмя столбами, роскошными балдахином и покрывалами.

— Простите, если я был резок, — сказал Хилари, — но, право, жизнь в этом доме положительно начинает напоминать необузданное средневековье. Я выглянул в окно, — он жестом указал на окно, выходившее во двор, — и увидел, как в машину запихивают нечто немыслимое. Глянул в противоположное: машина поехала вокруг дома. Дошел до конца коридора, посмотрел на задний двор — и конечно, они уже были там и вынимали свой чудовищный груз. Нет! — воскликнул Хилари. — Это уж чересчур. Честное слово, чересчур.

В дверь постучали. Хилари ответил, и на пороге возник Фокс.

— Здравствуйте, — сердито произнес Хилари.

Аллейн представил их друг другу и начал педантично перечислять события, предшествовавшие обнаружению Молта. Хилари перебивал повествование раздраженными восклицаниями.

— Итак, вы его нашли. — Билл-Тасман чуть не подпрыгивал от нетерпения. — Что дальше? И чего вы хотите от меня? Слуги несомненно впадут в жуткую истерику, и я не удивлюсь, если кто-нибудь или все вместе заявят об уходе. Но вы теперь здесь главный, командуйте. Как прикажете действовать?

— Понимаю, вам крайне не повезло, — отозвался Аллейн, — но деваться некуда. Или, по-вашему, есть куда? Мы и так стараемся беспокоить вас как можно реже, а кроме того, если попробовать взглянуть на вещи объективно, то следует признать, что Молту не повезло еще больше.

Хилари слегка порозовел.

— Теперь вы заставляете меня испытывать угрызения совести, — огорчился он. — Что вы за тревожный человек! Никогда не знаешь, чего от вас ждать. Хорошо… что я должен делать?

— Надо сообщить полковнику Форестеру о том, что Молта нашли, что он мертв, его убили и что мы просим полковника опознать тело.

— О нет! — возопил Хилари. — Он не вынесет! Бедный, бедный дядя Прыг! Знаете, я не могу ему сказать. Но могу пойти вместе с вами, — добавил он. — То есть скажете ему вы. Ну хорошо, ладно, я сам скажу, но прошу вас быть рядом.

Он прошелся по комнате, горестно бормоча.

— Ясное дело, я пойду с вами, — заметил Аллейн. — Это моя обязанность.

— Быть начеку! — сердито бросил Хилари. — Не так ли? Понаблюдать, как мы себя поведем?

— Вот что, — Аллейн начал терять терпение, — вы приложили немало усилий, чтобы втянуть меня в расследование. По разным причинам я не хотел вмешиваться, но вашими стараниями ответственность легла на меня. И коли уж вы меня заполучили, то, боюсь, вам придется смириться с тем, как я веду дело. Надеюсь, я достаточно ясно выразился.

Несколько секунд Хилари молча смотрел на Аллейна, а затем его причудливое лицо расплылось в улыбке.

— Как вы умеете осадить! — восхитился он. — Разумеется, вы правы. Я веду себя отвратительно. Дорогой мой, поверьте, на самом деле мне очень стыдно и я действительно страшно рад, что расследование в ваших руках. Каюсь, каюсь! — воскликнул Хилари и, сцепив ладони, добавил с решительным видом: — Что ж, чем скорее мы покончим с этим, тем лучше. Отправляемся на поиски дяди Прыга?

Но полковника не было нужды разыскивать. Он взволнованно шел по коридору, преследуемый по пятам женой, оба были в халатах.

— Вот вы где! — сказал полковник. — Так его нашли? Нашли беднягу Молта?

— Входите, дядюшка, — пригласил Хилари. — Тетушка… и вы тоже.

Супруги вошли. Увидев Аллейна и Фокса, они на секунду опешили, затем поздоровались и одновременно обернулись к Хилари.

— Говори же наконец, — потребовала миссис Форестер. — Его нашли?

— Откуда вы знаете? Да, — ответил Хилари, — нашли.

— Он?..

— Да, боюсь, что так, дядя Прыг. Мне ужасно жаль.

— Тебе лучше присесть, Род. Хилари, твоему дяде лучше сесть.

Полковник Форестер обернулся к Аллейну:

— Пожалуйста, расскажите, что именно произошло. Я хочу знать все подробности.

— Не подчиниться ли вам, сэр, и сесть? Двумя словами тут не отделаешься.

Полковник сделал нетерпеливый жест, но опустился на стул, придвинутый Хилари. Его жена отошла к окну, сложила руки на груди и, пока Аллейн рассказывал, не сводила глаз с пейзажа за окном. Хилари уселся на свою величественную кровать, а Фокс, по своему обыкновению, сделался невидимым и неслышимым.

Аллейн подробно рассказал о том, как было найдено тело Молта, и, побуждаемый на удивление краткими и дельными вопросами полковника, поведал также о событиях, предшествовавших находке. Рассказывая, Аллейн чувствовал, как в его слушателях нарастает напряжение: по их неподвижности, по тяжелому молчанию миссис Форестер, отрешенному спокойствию полковника и крайней сосредоточенности Хилари.

Когда он закончил, все долго молчали. А затем, не поворачивая головы и не меняя позы, миссис Форестер произнесла:

— Что ж, Хилари, твой эксперимент закончился так, как и следовало ожидать, — бедой.

Аллейн ожидал возражений если не от полковника, то по крайней мере от Хилари. Но Хилари, сидя на роскошной постели, остался нем, полковник же, помолчав, обернулся к нему и сказал:

— Прости, старина. Но так оно и случилось. Не повезло. Мой бедный старый Молт… — Голос полковника дрогнул. — Так уж случилось.

— Если я правильно понял, вы все полагаете, что виновен кто-то из слуг? — спросил Аллейн.

Они слегка пошевелились, ровно настолько, чтобы взглянуть на него.

— Не стоит перечить здравому смыслу, Аллейн, — вздохнул полковник. — О человеке лучше всего судить по его прошлому. Тогда не ошибешься.

— Дядя Прыг, как бы я хотел думать, что вы не правы.

— Знаю, мой мальчик. Знаю.

— Вопрос в том, — пожелала уточнить миссис Форестер, — который из них?

Хилари взмахнул руками, а затем уткнулся лицом в ладони.

— Перестань! — одернула его тетка. — Не разыгрывай трагедию, Хилари.

— Нет, Тру! Ты несправедлива. Он ничего не разыгрывает. Он разочарован.

— Горько, — отозвался Хилари.

— Но с другой стороны, — продолжала миссис Форестер развивать свою мысль, — важнее, кто не виноват. Лично я думаю, что они все были в сговоре за возможным исключением сумасшедшего. — Старая дама слегка повернула голову. — Полиция придерживается той же точки зрения? — спросила она через плечо.

— Нет, — мягко ответил Аллейн.

— Нет! Что значит ваше «нет»?

— Я не думаю, что слуги сговорились убить Молта. Я лишь полагаю, что они, за исключением Найджела, сговорились избавиться от тела, потому что понимали, что их заподозрят. Кажется, они не были вовсе не правы. Хотя их действия иначе как идиотскими назвать нельзя.

— Могу я спросить, — очень громко произнесла миссис Форестер, — осознаете ли вы, что подразумевает ваша экстравагантная версия? Могу я спросить вас об этом?

— Ну разумеется, — вежливо отозвался Аллейн. — Пожалуйста, спрашивайте.

— Она подразумевает… — на высокой ноте начала миссис Форестер и вдруг осеклась.

— Не стоит ставить все точки над «i», тетушка.

— …совершенную нелепость, — рявкнула полковница. — Я говорю — совершенную нелепость.

— Мне очень жаль, сэр, — сказал Аллейн, — но мне придется просить вас провести формальное опознание.

— Что? — откликнулся полковник. — О! Да, конечно. Вы… вы хотите, чтобы я…

— Хотя можно вызвать кого-нибудь из родственников. Наверное, у него были родственники, им нужно сообщить. Может быть, вы поможете нам? Кто приходился ему ближайшей родней?

Вопрос вызвал странную реакцию. На мгновение Аллейну показалось, что с полковником сейчас снова случится приступ. Он побелел, а потом покраснел и смотрел куда угодно, но только не на Аллейна. Открыл рот, закрыл, приподнялся и снова опустился на стул.

— У него никого не было, — произнес он наконец. — Он… говорил мне. Никого.

— Понятно. Тогда, как его наниматель…

— Я только оденусь. — Полковник поднялся со стула.

— Нет! — выкрикнула миссис Форестер, подскочив к мужу. — Тебе нельзя, Род. Ты расстроишься. Я могу это сделать. Я сказала — я могу это сделать.

— Разумеется, не можешь, — не согласился полковник, резкостью тона явно изумив жену и Хилари. — Пожалуйста, не вмешивайся, Тру. Я буду готов через десять минут, мистер Аллейн.

— Большое спасибо, сэр. Жду вас в холле.

Аллейн распахнул дверь перед полковником. Тот, сгорбившись и понурив голову, вышел.

— С опознанием можно немного подождать, — обратился Аллейн к миссис Форестер. — Нет никакой необходимости идти немедленно. Если вы думаете, что он сильно расстроится…

— Что я думаю, не имеет ни малейшего значения. Он принял решение, — перебила полковница и последовала за мужем.

3

Полицейским не удалось «сделать из Молта картинку», как велел инспектор Фокс, поскольку трупное окоченение зашло слишком далеко. Они уложили его в помещении, где хранилась упряжь, и накрыли простыней. И когда Аллейн откинул простыню, им явилось удручающее зрелище: намертво застывший Молт словно грозил кулаком полковнику, из открытого рта лился беззвучный крик, а голова была очень странно вывернута.

— Да, — произнес полковник и отвернулся. Он прошел мимо дежурного констебля во двор и достал носовой платок. Аллейн дал ему несколько минут, чтобы прийти в себя, а затем нагнал у парадного входа.

— Сколько лет прошло, — произнес полковник. — Двадцать пять. Четверть века. Сколько лет…

— Да, — отозвался Аллейн. — Вы очень долго пробыли вместе, ведь он начинал при вас денщиком.

— У него были свои недостатки, но мы отлично понимали друг друга и прекрасно ладили.

— Идемте в дом, сэр. Холодно.

— Да, пожалуй.

Аллейн привел полковника в библиотеку. Камин уже растопили, Аллейн усадил старика поближе к теплу.

— Камины здесь совершенно ни к чему, — заметил полковник, изо всех сил стараясь вести себя как обычно. — Центрального отопления хватило бы с избытком. Но с огнем как-то веселее. — Он протянул свои старческие, с выпуклыми венами руки к огню, но, заметив, что они дрожат, потер их друг о друга.

— Принести вам выпить?

— Что? Нет, нет, спасибо. Со мной все в порядке. Просто… вот увидел его. Словно его убили в бою. Погибшие солдаты часто так выглядят. Немножко страшновато.

— Да.

— Я… займусь его делами. То есть… наверное, понадобится выполнить всякие формальности.

— Боюсь, что понадобится. Разумеется, будет расследование.

— Разумеется.

— Вы случайно не знаете, он оставил завещание?

Руки полковника остались спокойны, но вдруг резким движением он забросил ногу на ногу и придавил колено сжатыми ладонями, не слишком успешно разыгрывая безмятежность.

— Завещание? — переспросил он. — Думаю, ему было нечего оставлять.

— И все-таки.

— Да, конечно. — Казалось, старик тщательно обдумывает свои ответы.

— Так вам ничего не известно о завещании?

— По правде говоря, — произнес полковник сдавленным голосом, — он оставил мне… конверт на хранение. В нем может лежать завещание.

— Вероятно, мы захотим взглянуть на конверт, сэр. Конечно, если его содержимое не имеет никакого отношения к делу…

— Да, да, — подхватил полковник. — Я знаю, знаю.

— Конверт, наверное, в том самом знаменитом походном сундучке? — небрежно осведомился Аллейн.

Полковник долго молчал и наконец произнес:

— Скорее всего. Видимо… У него есть… был ключ. Я ведь говорил вам. Он заботился о всяких таких вещах. Ключах, бумагах.

— Вы абсолютно доверяли ему, не так ли?

— Вы об этих пустяках! — Полковник взмахнул подрагивающей рукой. — Ну разумеется. Доверяли.

— Кажется, я нашел ключ от навесного замка.

Полковник посмотрел на Аллейна долгим влажным взглядом.

— Нашли? — наконец переспросил он. — У… него?

— Ключ был в его кармане.

— Могу я получить его назад?

— Конечно. Но, если вы не возражаете, прежде мы его, как обычно, исследуем.

— На отпечатки пальцев? — еле слышно спросил полковник.

— Да. Больше, пожалуй, с ним нечего делать. Думаю, кроме ваших отпечатков и Молта, мы ничего не найдем. Но такова процедура.

— Понимаю.

— Полковник Форестер, что вас так тревожит? Ведь вас что-то очень беспокоит, не правда ли?

— А разве недостаточно того, — воскликнул полковник со сдержанной яростью, — что я потерял старого и преданного слугу? Разве этого недостаточно?

— Простите.

— И вы меня простите, — немедленно отозвался старый солдат. — Мой дорогой, вы должны извинить меня. Мне очень жаль. Я немножко не в себе.

— Сказать миссис Форестер, что вы здесь?

— Нет, нет. Не нужно. Никого не нужно. Мне просто надо немножко побыть одному. Большое спасибо, мистер Аллейн. Вы были очень внимательны ко мне.

— Тогда я вас оставлю.

Но прежде чем он успел открыть дверь, в библиотеку вошел Берт Смит, одетый, но небритый.

— Я разговаривал с Илли, — с ходу начал он, — и мне не очень пришлось по вкусу то, что я услышал. Значит, вы нашли его?

— Да.

— Его стукнули? Прибили? Верно?

— Верно.

— А потом троица отпетых убийц пыталась спрятать тело, так чтоб следов не нашли. Верно?

— Верно.

— И вы вообразили, что они здесь ни при чем?

— На данном этапе расследования я полагаю, что никто из них Молта не убивал.

— Шутите, небось?

— Разве я похож на шутника?

Мистер Смит издал звук, в котором слышались одновременно презрение и злость, и уселся напротив Форестера. Тот, нахмурившись, откинулся на спинку стула.

— Рад вас видеть в добром здравии, полковник, — сказал мистер Смит. — Пора нам всем собраться и как следует поговорить. Илли спустится, как только выложит новости своей крале, и прихватит по дороге тетушку. Возражения будут? — бросил он Аллейну.

— Боже правый! — отозвался Аллейн. — Ну какие у меня могут быть возражения, да и как бы я мог вам запретить? Можете митинговать где и когда вам заблагорассудится. Мне остается лишь надеяться, что на ваших собраниях вы договоритесь до какой-нибудь сермяжной правды, и тогда, будьте любезны, поделитесь. Нам не помешает.

— Честное слово, — кисло заметил мистер Смит, — вы просто неподражаемы.

Вошли Хилари, миссис Форестер и Крессида. В неглиже невеста Хилари смотрелась, как всегда, очаровательно, но вид у нее был удрученный. Остальные двое успели переодеться.

Миссис Форестер окинула мужа цепким взглядом и села рядом. Полковник кивнул Жене, словно желая приободрить ее и предотвратить какие-либо вопросы. Хилари горестно глянул на суперинтенданта и встал у камина. Крессида приблизилась к Аллейну и, глядя ему прямо в глаза, сделала замысловатый жест, призывавший к сочувствию, а затем медленно покачала прелестной головкой, словно киноактриса, пытающаяся на крупном плане изобразить неописуемую глубину переживаний.

— У меня нет сил, — выдохнула она. — Понимаете, нет, и все.

— А зачем вам силы? — осведомился Аллейн.

На секунду ему показалось, что Крессида вот-вот ухмыльнется, но она продолжала тем же расслабленным тоном:

— И верно, зачем? Но все-таки согласитесь, неслабая заварушка, а?

Подмигнув Аллейну, как закадычному дружку, она, следуя излюбленной манере, картинно рухнула в кресло.

Смит, миссис Форестер и даже Хилари взирали на нее с откровенным неодобрением, а полковник Форестер — с ласковым изумлением.

— Кресси, милая! — мягко одернул он воспитанницу.

И тут с Крессидой случилась разительная перемена. Глаза наполнились слезами, губы задрожали, изящными, крепко сжатыми кулачками она ударила по ручкам кресла.

— Ладно, ребята, — сдавленно произнесла она. — Знаю, что вы думаете: какая жестокая, разбитная и отвратительная девчонка. Ладно. Я не стану ходить вокруг вас и ныть, мол, ужас-ужас, да как жалко. Но это не значит, что мне все равно. Нет. Молт… он мне нравился. Он был добр ко мне. Вы все видели смерть. А я нет. До сих пор. До сегодняшнего утра, когда выглянула в окно и увидела, как его кладут в машину и какое у него страшное лицо. Не надо ничего говорить. И ты, Хилли, тоже молчи. Вы все старые, старые и не сечете. Вот так. А теперь давайте, валяйте, вы же хотели затеять дискуссию.

Они в ужасе переглянулись. Крессида снова ударила по подлокотникам.

— Нет, черт побери, я не стану реветь! Не стану!

— Дорогая… — начал Хилари, но она топнула ногой, и он умолк. Мистер Смит пробормотал нечто вроде «любовь всегда права» и откашлялся.

— Мне сказали, Смит, — произнесла миссис Форестер, — что у вас возникла смехотворная идея провести нечто вроде совещания. Почему же вы не начинаете?

— Всему свое время, — сердито буркнул мистер Смит.

— Похоже, мое присутствие стесняет вас, — заметил Аллейн. — Я вас покину сию минуту.

Полковник Форестер с некоторым усилием встал.

— Прошу извинить меня, — обратился он к Смиту. — Я не слишком гожусь для совещаний. Никогда не годился. Если позволишь, Хилли, я посижу в твоем кабинете до завтрака.

— Род…

— Не беспокойся, Тру. Со мной не случится припадка. Я всего лишь хочу побыть немного в одиночестве, дорогая.

— Я пойду с тобой.

— Нет, — очень твердо произнес полковник. — Не начинай, Тру. Я хочу побыть один. — Он дошел до двери, остановился и оглянулся на Крессиду. Она сидела, зажав рот рукой. — Если только ты, Кресси, — ласково сказал полковник, — не захочешь присоединиться ко мне. Думаю, мы с тобой оба зеваем на совещаниях.

Крессида оторвала руку от губ, послала полковнику воздушный поцелуй и попыталась улыбнуться.

— Я приду, — пообещала она.

Полковник кивнул и вышел. Аллейн распахнул перед ним дверь, но не успел он ее закрыть, как появился Фокс. Аллейн вышел в коридор и потянул дверь за собой. По своему обыкновению, замок щелкнул, и дверь снова приоткрылась на несколько дюймов.

Фоксу было о чем порассказать. До любопытных ушей у камина долетали отдельные слова: «Закончено… гардеробная… ничего… не явные… срочно».

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Велите всем собраться у конюшен. Я хочу с ними поговорить. Пусть Бейли и Томпсон вынут сундук и отопрут гардеробную. Мы там закончили. Полковник Форестер откроет сундук, когда соберется с силами.

— Вам срочный звонок, мистер Аллейн.

— Спасибо, я возьму трубку. Идемте. — Он сделал два шага и вдруг хлопнул рукой по жилетному карману. — Черт, забыл. Где ключ от сундука?

— У меня. На нем ничего интересного.

— Тогда отдайте его полковнику, хорошо, Фокс?

— Да, сэр.

— Я возьму трубку в гостиной. Не знаю, сколько времени займет разговор. Поторопитесь, Фокс. Соберите всех на заднем дворе.

— Слушаюсь, сэр.

Фокс захлопнул дверь библиотеки, и Аллейн направился в холл.

Но он не стал говорить по телефону ни в гостиной, ни где-либо еще. Вместо этого он ринулся наверх, перескакивая через две ступеньки и причиняя болезненное неудобство левой руке.

— Радость моя, — сказал он, ворвавшись в комнату жены, — я хочу, чтоб ты никуда отсюда не выходила. И превратилась в трижды мудрую обезьяну.

— Кто такая трижды мудрая обезьяна?

Аллейн быстро коснулся глаз, ушей и губ Трой.

— А, понятно, — невозмутимо сказала она. — Дышать, видимо, тоже не рекомендуется.

— Схватываешь на лету. А теперь послушай…

Он не успел досказать, как в дверь постучали. Аллейн кивнул Трой, и та крикнула: «Секундочку. Кто там?»

Дверь слегка подалась.

— Я, — прошептал Фокс в образовавшуюся щель.

Аллейн подошел к нему.

— Ну?

— Идет, — сказал Фокс, — как агнец на заклание.

Глава 10

Отъезд

1

— То, что я хочу сказать, очень важно, — начал мистер Смит, — потому буду душевно благодарен, если вы меня выслушаете. Пожалуйста, возражайте, дополняйте, но сначала выслушайте. На наше счастье эта дерганая дверь открывается сама по себе. Вы слыхали? Он поговорит по телефону, а потом пойдет на задний двор разбираться со своей шайкой. Что дает нам передышку. Отлично. Уж не знаю почему, но он возомнил, что твои миляги-прислужники, Илли, тут ни при чем. Поэтому все, что мы скажем по ходу дела, чертовски важно. Нет, дамочка, не встревайте. Придет ваш черед.

Итак. Мы знаем, что Альф Молт был жив, когда закончил лицедействовать и, приплясывая, вышел в стеклянную дверь. Мы знаем, что он был жив, когда с него снимали баки. И когда он остался один в раздевальне, он тоже был жив. Больше мы ничего не знаем. Значит, крайне важно, чтобы каждый из нас мог четко рассказать, что он делал и где был с того момента, когда последний раз видел Молта. Верно? Да уж куда вернее.

Дальше. Похоже, что мы все можем ручаться за прекрасный пол в лице Кресси Тоттенхэм. Через какую-нибудь минуту или две, после того как Альф закончил представление, Кресси вошла в гостиную, сняв с Молта баки, и у нее уж наверняка не было времени укокошить его и избавиться от тела.

— Послушайте, дядя Берт…

— Хорошо, хорошо, хорошо! Я ведь не сказал, что она могла убить. Я сказал, что не могла, и точка. Это важно для Кресси. Потому как выходит, что она была последняя, кто видел Молта живым, за исключением, разумеется, его убийцы, и потому Кресси попадает в особую категорию.

— Никуда она не попадает, — перебил Хилари.

— Не будь дураком, Хилари, — одернула его тетка. — Продолжайте, Смит.

— Ага, ну вот мы добрались и до вас, мадам. Кресси вошла и сказала вам, что рождественского дедушку изображал не полковник, а Молт, и вас тут же как ветром сдуло. Куда вы пошли?

— К моему мужу, естественно.

— Прямо с ходу?

— Разумеется. В нашу спальню.

— А вы не заглядывали в гардеробную?

— Нет.

— Можете доказать?

— Нет! — Миссис Форестер покраснела от гнева.

— Жалко, правда?

— Чушь! Вы совершенно обнаглели.

— О, ради бога!

— Тетя Тру, он пытается помочь нам.

— Когда мне понадобится помощь, я о ней попрошу.

— Вы нуждаетесь в ней сию минуту, кошелка вы старая, — рассердился мистер Смит.

— Как вы смеете разговаривать со мной подобным образом!

— Дядя Берт… право.

— Сейчас мы и до тебя дойдем, Илли, погоди. А где был я? Ага, помню. С Кресси в гостиной. Она рассказала вам двоим о замене, и вы один за другим вышли из комнаты. Куда ты направился?

— Я? Искать Молта, чтобы поблагодарить его. Заглянул в раздевальню, в библиотеку, а потом пошел наверх, посмотреть, не там ли он. Навестил дядю Прыга, тетя Тру была с ним, и в конце концов вернулся в гостиную.

— Вот то-то и оно, — сказал мистер Смит. — Выходит, если Альф Молт пошел наверх, то ты, или твоя тетушка, или — допустим, у него вовсе не было никакого приступа — твой дядя могли его укокошить.

— Но… мой дорогой дядя Берт… только могли, но не укокошили! Предположим, у нас была такая возможность, но кроме нас… — Хилари вдруг резко умолк.

— У кого, кроме вас? У меня не было. У миссис Аллейн тоже. Мы с ней уплетали рождественский обед, к нам не подкопаешься, любой может подтвердить.

— Очевидно, мы должны принять на веру, Смит, что вами движет чистый альтруизм? Если вы абсолютно убеждены, что находитесь вне подозрений, то почему вы так суетитесь? — осведомилась миссис Форестер.

— Ну разве она не прелесть? — воззвал к своим слушателям Берт Смит. — Ну не душка ли, черт побери? Человек обращается к своим друзьям, или к тем, кого он за таковых держит, попавшим в гнусную переделку, хочет оказать им услугу, а что он получает взамен? Вы сами сможете выкарабкаться?

— Уверяю вас, Смит, — поджала губы миссис Форестер, — мы вам весьма признательны. Однако в деле есть один аспект, который, боюсь, вы проглядели. — Она чуть помолчала, сунула руки в рукава ярко-красного кардигана и сложила их на животе. — А не мог ли Молт быть убит значительно позднее, ночью? Твой дядя, Хилари, не захочет признаться, но Молт и вправду время от времени надирался. Думаю, что в тот вечер с ним как раз случился запой. Крессида полагает, что он прятал в кармане бутылку. Возможно, после представления он хлебнул как следует, спрятавшись где-нибудь, например в машине, поэтому его и не нашли, а позже вечером вернулся в дом — и был убит.

— Эк у вас все складно и ловко получилось, — усмехнутся мистер Смит.

— У мистера Аллейна получится не хуже, можете быть уверены, — парировала полковница.

— Тетя Трах, его искали всюду.

— А в машины заглядывали?

Хилари промолчал.

— В таком случае, — уверенно продолжала миссис Форестер, словно услышала желаемый ответ на свой вопрос, — я не понимаю, почему вы, Смит, или Крессида, или ты, Хилари, можете быть исключены из списка подозреваемых.

— А как насчет вас? — спросил Смит.

— Я? — грозно надвинулась на него миссис Форестер. — Несомненно, и я могла убить Молта. Правда, уму непостижимо, зачем мне его убивать, но, несомненно, я могла это сделать.

— И проще простого. Вы идете наверх к полковнику, он спит. Слышите, что Альф Молт в гардеробной, хватаете кочергу — и дело в шляпе. Потом вываливаете труп за окно. — Мистер Смит слегка смутился. — Ты вроде говорил, Илли, что Винсент и компания подобрали его под окном?

— Не помню, чтобы я говорил такое. Но Аллейн утверждает, что так оно и было.

— Если моя теория правильна, Смит, то описанным вами способом его мог убить кто угодно. Вы много тут наговорили, но ничего не доказали, я говорю, вы…

— Да не орите вы на меня, я вам не муж, — прорычал мистер Смит. — Я наблюдал за вами, дамочка. Вы ведете себя очень странно. Что-то вам не дает покоя, но заперли рот на замок и молчок.

— Я не позволю! В моем доме! — проорал Хилари, словно внезапно очнувшись.

— Позволишь. Никуда не денешься. Не хочешь понаблюдать за своей теткой? Я наблюдал. Когда Аллейн говорил об этом чудном жестяном сундуке. Его разговор вам не понравился, мадам, верно? — Мистер Смит подошел вплотную к миссис Форестер и ткнул в нее толстым указательным пальцем. — Ну, выкладывайте. В чем дело? Что в этом проклятом сундуке?

Миссис Форестер выскочила из комнаты, громко хлопнув дверью. Секунду спустя дверь тихонько отворилась сама по себе.

2

Ключ подошел. Повернулся он легко. Дужка замка выскользнула из петли. С язычком пришлось повозиться. Тут пригодился бы рычаг, но ценой сломанного ногтя, несмотря на то что руки были в перчатках, с ним наконец удалось справиться.

Вертикально поднятая крышка норовила упасть, поэтому ее пришлось подпереть головой, что создавало дополнительное неудобство.

Шкатулка с деньгами. Заперта. Папка для карт. Холщовые мешочки, перевязанные красной лентой. Конверты из манильской бумаги с пометкой «Переписка Г. и Р. Ф.» Он хранил все их письма.

«Рецепты». «Общая корреспонденция». «Путешествия». «Разное». Документы в большом конверте. «Нашему преданному и возлюбленному…»

Необходимо было сохранять спокойствие, «крутизну», как выразилась бы Крессида. Не копаться лихорадочно в бесчисленных бумагах, но методично и деловито искать. Нужен разумный подход.

В другой запертой шкатулке что-то грохотало. Драгоценности, которые она не надела на праздник. И вот, наконец, полевая сумка — тоже на замке.

Без паники. И все-таки холодок пробежал по коже, когда кто-то прошел мимо двери. Ключи из двери вынуты, комнату нельзя запереть.

Порыв немедленно сбежать отсюда, прихватив сумку, был почти непреодолимым, но тогда возникли бы новые трудности. Если б только сладить с замком! Пусть думают, что Молт сам своротил его. Металлическая нашлепка на откидной части пристегивалась к немудреной защелке на самой сумке. Может, сбить защелку? Или лучше оторвать нашлепку? Кочерга, разумеется, исчезла, но остались щипцы с острыми тонкими концами.

Да, между металлической нашлепкой и защелкой есть зазор. Втыкаем щипцы, глубже, а теперь изо всех сил!..

Получилось!

Дневник. Большой конверт. «Мое завещание». Не запечатано. Быстро просмотрели. В сторону. Кладем обратно, скорее. Вот оно! Плотный конверт, а в нем документ, составленный по-немецки, с подписями. Заявление, написанное рукой полковника Форестера. И заключительная фраза: «…заявляю, что она моя дочь». И подпись — Альфред Молт.

Полевую сумку возвращаем на место, скорей, скорей, скорей.

Запираем сундук. Ставим обратно в шкаф. Теперь конверт. Его нужно спрятать под кардиган и бежать отсюда.

Она застыла, затаив дыхание.

Дверь отворилась, и мгновенно — она не успела даже охнуть — комната наполнилась людьми, а к ней подходил Аллейн.

— Значит, вы нашли то, что искали, — произнес Аллейн.

За их короткое знакомство Крессида во второй раз истошно завопила.

3

— Это было самое простое решение, — сказал Аллейн. — Мы оставили дверь в библиотеку приоткрытой и таким образом дали знать, что путь свободен. Фокс вытащил из кармана ключ в качестве приманки, и Крессида Тоттенхэм сказала, что направляется в кабинет и передаст ключ полковнику. Мы пошли наверх, спрятались и выследили ее. Мы рисковали, могло ничего не получиться, и тогда нам предстояло бы длительное нудное расследование. Конечно, оно еще не закончено, но мы многое выиграли, застигнув ее врасплох. Она была изумлена и ошарашена и выдала себя с головой.

— Рори… а когда ты в первый раз заподозрил?..

— А, ты об этом. Почти с самого начала, — с простодушным самодовольством ответил Аллейн. — Видишь ли, все поверили ее байке, что полковника замещал Молт. Она выходила сухой из воды, но тогда прочие улики — костюм, парик и еще кое-какие мелочи — превращались в несуразную головоломку. Но если она заменила полковника, то все вставало на свои места.

Она ударила Молта в гардеробной кочергой сзади по основанию черепа, наверное, когда он высунулся из окна посмотреть, на месте ли Винсент, который, кстати, его видел, но, согласно плану, тут же подхватил санки и завернул за угол. И в этот момент зазвонили колокола. Поднялся оглушительный шум. Она сняла с него парик, костюм. Труда это не составило: Молт повис на подоконнике, а у костюма молния сзади по всей длине. Столкнуть его вниз тоже было легко.

Спуститься в холл — вот что представляло опасность. Но она знала, что с колокольным звоном все обитатели дома, включая слуг, должны собраться в библиотеке. Если бы даже кто-нибудь увидел ее с костюмом и прочими атрибутами в руках, то не придал бы значения. Она вошла в раздевальню, сунула за обе щеки ватные катыши, надела парик, костюм, длинную золотистую бороду, усы, корону. А также меховые сапоги. И шерстяные перчатки полковника, а вы все подумали, что он забыл их снять. И вышла во двор. Там ее встретил ни о чем не подозревающий Винсент. Попорхав вокруг рождественской елки, она вернулась в раздевальню и быстренько сбросила маскарадный наряд. Через пять минут она уже спрашивала тебя, хорошо ли Молт справился с ролью, потому что ей сзади было плохо видно.

— Рори… где она сейчас?

— У себя в спальне с полицейским у двери. А что?

— Она… напутана?

— Когда я уходил, она была в ярости. Пыталась меня укусить. К счастью, я был начеку, и ей не удалось повторить свой успех с вазой. — Аллейн взглянул на жену. — Знаю, радость моя, жалеть ты умеешь не хуже Достоевского. — Он обнял ее. — Какая же ты все-таки милая. Несмотря на то что жутко гениальна. До сих пор привыкнуть не могу. За столько-то лет. Странно, не правда ли?

— Она спланировала все заранее?

— Нет, убийство — нет. Оно — импровизация, нечто вроде токкаты. А теперь ей предстоит отыграть фугу.

— Но… вся эта ерунда с ловушками и прочим?

— Стремилась настроить Билл-Тасмана против его домашних душегубов. Она предпочла бы парочку мрачных греков, сбежавших от «черных полковников».

— Бедный Хилари.

— В общем, да. Она и впрямь чудовищное создание. Тем не менее без смягчающих обстоятельств и тут не обошлось. Из судебной практики известно, с них-то часто все и начинается.

— Расскажи.

— Да, с них и начинается, — повторил Аллейн. — Не знаю, когда именно полковник Форестер решил, что обязан вмешаться. Из документов, найденных в том кошмарном сундуке, следует, что она была дочерью Молта и молодой немки, умершей при родах. И что Молт, проявив изрядное мужество, спас жизнь полковнику, покрыв себя славой и уродливыми шрамами. Кроме того, у Молта были средства: сбережения, заработки, жалованье и, прежде всего, кругленькая сумма, унаследованная от отца, владельца табачной лавки. Бедняга полковник чувствовал себя в вечном долгу перед Молтом. А Молт, как многие люди его происхождения, был закоренелым снобом и хотел, чтобы его дочь «воспитывалась как леди». Процесс воспитания должен был организовать полковник. Молт же стал бы наблюдать из оркестровой ямы, незаметный, практически незримый. Так все и случилось, но человек предполагает… Хилари Билл-Тасман встретил Крессиду в доме своих дяди и тети и решил, что она изумительно подходит на роль хозяйки Холбердса, а заодно и дамы его сердца. Она устраивала его по всем пунктам и не в последнюю очередь родовитой фамилией Тоттенхэм.

— Родовитой? — переспросила Трой. — Ах, ну да. Тоттенхэм. Но почему Тоттенхэм?

— Спроси об этом полковника, — ответил Аллейн.

4

— Молт был большим почитателем аристократических фамилий, — сказал полковник. — Этим и объясняется его выбор.

— Нам-то было все равно, — вмешалась миссис Форестер. — В конце концов, есть другие имена. Род предлагал назвать ее Болтон или Вулверхэмптон. Но Молт уперся. Она будет Тоттенхэм, и точка.

— Но почему дело дошло до крайних мер? — спросил Аллейн.

— Расскажи ему, Тру, — произнес полковник, печально глядя перед собой.

— Из-за помолвки. Род считал… мы оба считали… что Хилари следует поставить в известность о ложных претензиях невесты на высокородность. Она наврала ему с три короба…

— Секундочку, — перебил Аллейн, — так она знала?

Нет, конечно, нет, В один голос воскликнули Форестеры. Ей было лишь сказано, что родители умерли, а родственников вовсе нет.

— С согласия Молта, — добавил полковник. — Крессида с детства была уверена, что она сирота. Конечно, когда она навещала нас, Молт проводил с ней немало времени.

— Он прямо-таки млел от нее, — снова вмешалась миссис Форестер. — В зоопарк водил.

— Да, — подтвердил ее муж, — читал «Питера Пэна» и все такое. Боюсь, он немного забылся и дал ей понять, что сказки про отца-бедняка имеют к ней непосредственное отношение.

Однако, как выяснилось, Крессида не вняла намекам Молта и сочинила для себя великолепную легенду. Обнаружив, что Хилари помешан на геральдике, она приложила немало усилий, дабы предстать в самом выгодном свете.

— Видите ли, — грустно произнес полковник, — для Хилари такие вещи страшно важны. Она полагала — и, возможно, не без оснований, — что когда он узнает о ее дутом происхождении, то изменит отношение к ней в худшую сторону. Знаю, я виноват, виноват во всем, но, когда она завела об этом разговор, я велел ей выкинуть всякую чушь из головы и, боюсь, сболтнул липшего.

— Он сказал ей, — продолжила его жена, — разумеется, не указывая прямо на Молта, что она происходит из хорошей, но отнюдь не аристократической семьи, наоборот, семья была даже очень простой. И она по отдельным словам, оговоркам догадалась — знаете, она очень сообразительная, — что родилась незаконнорожденной. Род сказал ей, что было бы бесчестно выйти замуж за Хилари, обманывая его. Мол, если Хилари любит ее, правда его не остановит.

— Я… предупредил ее… — начал полковник и осекся.

— …что, если она не скажет Хилари, вы скажете.

Глаза полковника округлились, как блюдца.

— Да. Так оно и было. Откуда вы знаете?

— Догадался, — соврал Аллейн.

Наступило продолжительное молчание.

— А, понятно… — Миссис Форестер метнула косой взгляд на встроенный шкаф.

Полковник беспомощно взмахнул руками.

— Но самое ужасное, — сказал он, — во что я никак не могу заставить себя поверить, это… Как она могла?..

Он встал и подошел к окну. Миссис Форестер хмуро взирала на Аллейна.

— Как она могла нанести удар, принимая Молта за вас? — подсказал Аллейн.

Полковник кивнул.

— Поверьте, сэр, — сказал Аллейн, подходя к нему, — не нужно переживать понапрасну. Она отлично знала, что перед ней Молт. Поверьте.

Полковник уставился на Аллейна.

— Но… Конечно, это приносит некоторое облегчение. Кому не стало бы легче… Но… как же Молт? Мой бедный Молт и ее?.. Нет! — воскликнул он. — Ничего не хочу знать. Не рассказывайте мне ни о чем.

5

Но Билл-Тасману Аллейн рассказал.

Он, Хилари и Трой, приглашенная хозяином дома, сидели в кабинете. Полицейские, кроме шофера Аллейна, уехали, забрав с собой Крессиду. Ее отец также покинул Холбердс в фургоне для перевозки трупов.

Погода, словно следуя законам мелодрамы, прояснилась: засияло солнце, снег начал таять.

— Понимаете, она была так красива, — объяснял Хилари, обращаясь к Трой. — Наверное, красота сбила меня с толку. Сомнительные замашки и скучная болтовня пропускались через фильтр, и в результате оставалась лишь необыкновенная привлекательность. Ее выходки казались мне милыми детскими шалостями… Впрочем, откровенно говоря, они меня вообще не волновали. — Он на минуту задумался, а затем уголки рта приподнялись в легкой усмешке, запечатленной на портрете Трой. — Совершенно ужасная история, и, разумеется, я потрясен. Честное слово, потрясен. Но… как я узнал от дяди Прыга и тети Трах, она потчевала меня самыми вздорными выдумками. Я имею в виду имя Тоттенхэм и прочее.

— Она знала, что такие вещи много значат для вас, — заметила Трой.

— Конечно, значат! Я самый оголтелый сноб на свете. Но… Молт? Молт! Ее папаша!

— О Молте она не знала, — сказал Аллейн.

— И когда же ей все стало известно? — сердито осведомился Хилари. — Или она так и пребывала в неведении до самого конца? Она… дала показания?

— Рассказала кое-что, — неопределенно ответил Аллейн, но, поскольку Хилари в упор смотрел на него, продолжил: — Ей было известно, что документы, касающиеся ее рождения, находятся в походном сундучке. Полковник проговорился, когда убеждал ее сказать вам правду. Вечером, в праздник, решив, что полковник ждет ее внизу, в раздевальне, а все остальные собрались вокруг елки, она попыталась взломать сундук с помощью кочерги. Молт, продемонстрировав полковнику, как он выглядит в костюме и парике, Вернулся в гардеробную и застал ее за работой. Наступила развязка. Молт уже изрядно выпил, был возбужден и рассказал ей все. Внизу зазвонили колокола, он выглянул в окно посмотреть, на месте ли Винсент, и она ударила его кочергой.

— Значит, действовала непреднамеренно? — быстро спросил Хилари. — Заранее не планировала? Нечто вроде инстинктивного поведения, да?

— Можно и так сказать.

— Хоть это утешает. И никаких поползновений на бедного дядю Прыга, благодарение небесам.

Аллейн промолчал, надеясь, что на суде не возникнет необходимости в привлечении побочных улик — заклиненных рам и припрятанных таблеток.

— Защита, — протянул он, — вероятно, постарается свести обвинение к непредумышленному убийству.

— И сколько?..

— Трудно сказать. Возможно, ее выпустят.

Хилари явно встревожился.

— Ну, понятно, не сразу, — сказал Аллейн.

— Моих бедолаг, Винсента и компанию, — помолчав, решился Хилари, — скорее всего назовут соучастниками.

— В некотором смысле они ими и были.

— Да, — торопливо заговорил Хилари, — но одно дело нанять в прислуги… э-э… случайных убийц, а другое… — Он осекся и заметно порозовел.

— Пожалуй, нам пора, Рори, — сказала Трой.

Хилари рассыпался в благодарностях, похвалах портрету, извинениях и наилучших пожеланиях.

Когда они отъезжали, Хилари с достоинством хозяина огромного поместья стоял на освещенном солнцем крыльце. Неподалеку маячили Мервин и Катберт, помогавшие грузить вещи. В последний момент к Хилари присоединились мистер Смит и Форестеры. Трой помахала им.

— Можно подумать, нас провожают после чудесно проведенного уик-энда, — усмехнулась она.

— Знаешь, что чуть было не сорвалось с языка Хилари? — спросил ее муж.

— Что?

— А то, что когда она выйдет, то станет вполне подходящей кандидатурой для службы в Холбердсе. Конечно, не на том посту, на который нацеливалась. Но почему бы не взять ее в горничные? С особыми привилегиями.

— Рори!

— Готов спорить на что угодно, — заявил Аллейн.

Нейо Марш

Чернее некуда

Перевод с английского Сергея Ильина

Глава первая

Мистер Уипплстоун

Стояло весеннее утро, и Бог, надо полагать, пребывал в небесах, однако на взгляд мистера Сэмюэля Уипплстоуна доказательства этого факта были пренебрежимо малы. Он чувствовал себя несчастным, несчастным бестолково и путано. Его преследовало видение двух массивных, отлитых из серебра георгианских соусников, сопровождаемое звуками прощальных речей. Мистер Уипплстоун покинул дипломатическую службу Ее Величества на манер, ставший для его коллег традиционным. Он даже подготовился внутренне к тому, что не придется больше вставать в половине восьмого утра, принимать душ, бриться, ровно в восемь завтракать, – впрочем, что толку продолжать этот подснаповский перечень? Коротко говоря, он воображал, будто вполне готов к тому, чтобы уйти на покой, а теперь обнаружил, что никакого покоя ему не видать. Он оказался человеком, лишенным внутреннего двигателя. Человеком без цели в жизни. Конченным человеком.

В этот день он уже к десяти утра понял, что больше неспособен выносить самодовольную привычность своей “служебной” квартиры. Именно в это время ее обыкновенно приходили “обслуживать” – ритуал, при котором он обычно не присутствовал и исполнению которого служил теперь помехой.

Он с удивлением обнаружил, что в течении двадцати лет обитал в унылом, гнетущем, темноватом и малопривлекательном жилище. До глубины души потрясенный этим неожиданным открытием, он вышел под весеннее лондонское небо.

Десятиминутная прогулка по Парку настроения не подняла. Он обошел стороной вливающийся под квадригу поток машин, увидел несколько неподобающе одетых верховых, миновал скопление алых и желтых тюльпанов и, пройдя под раздутыми ноздрями вырвавшихся на свободу стихий Эпштейна, покинул Парк и направился в сторону Баронсгейт.

Окунувшись в безостановочную какофонию переключающих скорости и “газующих” машин, он вдруг подумал, что ему тоже теперь следует перейти на малую скорость, поискать какую-нибудь грязную стоянку и ждать на ней – тут уподобление стало невыносимым, – когда за ним приедут с буксирным тросом и отволокут на свалку. Конечно, положение, в которое он попал, вполне заурядно, но лучше оно от этого не становилось. Так он прошагал с четверть часа.

От Баронсгейт к Каприкорнам ведет арочный проход, слишком низкий, чтобы принять в себя какое-либо движение, кроме пешеходного. Через проход можно выйти на улочку Каприкорн-Мьюс, а миновав ее, попасть на другую, Каприкорн-Плэйс. Мистер Уипплстоун проходил здесь множество раз, прошел бы и сегодня, если б не кошка.

Кошка выскочила из-под колес какой-то машины, дунула мимо него под арку и исчезла в дальнем конце прохода. И тут же послышался смешанный визг – тормозящей машины и живого создания.

Мистера Уипплстоуна такого рода происшествия всегда расстраивали. Он терпеть не мог происшествий такого рода. Вообще говоря, он предпочел бы как можно скорее убраться отсюда и выбросить случившееся из головы. Однако вместо этого он торопливо миновал проход и оказался на Каприкорн-Мьюс.

Автомобиль, грузовичок какой-то службы доставки, уже сворачивал на Каприкорн-Плэйс. Троица молодых людей, стоя у гаража, глазела на кошку, походившую на разлитую по асфальту тушь.

Один из троих приблизился к ней.

– Готова, – сказал он.

– Бедная киска! – прибавил другой, и все трое препротивнейшим образом загоготали.

Первый молодой человек занес ногу, словно собираясь перевернуть кошку на другой бок. К его изумлению и испугу кошка ударила по ноге задними лапами. Молодой человек вскрикнул, нагнулся и протянул к кошке руку.

Но кошка уже стояла на всех четырех лапах. Она чуть покачнулась, а затем вдруг метнулась вперед. К замершему на месте мистеру Уипплстоуну. У бедняжки, наверное, сотрясение мозга, решил он, или она с ума сошла от страха и боли. Длинным прыжком кошка взлетела мистеру Уипплстоуну на грудь, вцепилась в нее коготками и, как ни странно, замурлыкала. Кто-то говорил ему, будто кошки иногда мурлычут перед смертью. У этой были голубые глаза. Дюйма на два от кончика хвоста шерстка ослепительно белела, но все остальное тельце животного покрывала совершенная чернота. Вообще-то мистер Уипплстоун никакой особенной неприязни к кошкам не питал.

Зонт он нес в правой руке, поэтому рефлекторный жест произвел левой. Он прикрыл ею кошку. И обнаружил, что она страшно худая, теплая и вся дрожит.

– От одной из ее девяти жизней только пшик остался, – сказал молодой человек. И вся троица, снова загоготав, удалилась в гараж.

– О, дьявольщина, – произнес мистер Уипплстоун, когда-то давным-давно считавший стародевичьи восклицания забавными.

С некоторым затруднением он переложил зонт в левую руку, вставил монокль и осмотрел беднягу. Она уже мурлыкала громче и лишь еле слышно мяукнула, когда он коснулся ее плеча. Ну, и что с ней теперь делать?

Да, собственно, ничего особенного. Серьезных увечий она не получила, живет, видимо, где-то по соседству, а у животных ее вида, как известно, чрезвычайно развит домашний инстинкт. Кошка между тем сунула голову сначала под пиджак мистера Уипплстоуна, а там и под жилет. Она скребла его лапами по груди. Освободиться от нее оказалось непросто.

Он опустил ее на тротуар.

– Ступай домой, – сказал он.

Кошка смотрела на него и словно бы мяукала – разевала рот, показывая розовый язычок, – но ни звука не издавала.

– Нет, – сказал он. – Домой иди.

Она слегка шевельнулась, как будто намереваясь снова вспрыгнуть ему на грудь.

Мистер Уипплстоун повернулся к ней спиной и быстро зашагал по Каприкорн-Мьюс. Почти побежал.

Улочка это тихая, мощеная, очень пустынная. На ней стоят три гаража, упаковочное агентство, дюжины две маленьких викторианских домиков, крохотное бистро и четыре магазинчика. Приближаясь к одному из них, цветочному, он увидел в боковой витринке отражение Каприкорн-Мьюс и себя самого, шагающего себе же навстречу. А за собой он увидел трусящую с решительным выражением кошку. Кошка мяукала.

Мистер Уипплстоун впал в полную растерянность и уже начал подумывать, не позвонить ли ему в Королевское общество защиты животных, когда прямо за его спиной из гаража вылетел грузовик. Грузовик пронесся мимо него, а когда он умчался, обнаружилось, что кошка исчезла: испугалась шума, решил мистер Уипплстоун.

Сразу за цветочным магазином от другой стороны улочки уходит влево Каприкорн-Плэйс. Глубоко обеспокоенный мистер Уипплстоун свернул туда.

Приятная улица: узкая, чинная, солнечная и с хорошим видом, если взглянуть налево – верхушки деревьев и купол баронсгейтской Базилики. Чугунные ограды палисадничков, а за ними маленькие, ухоженные георгианские и викторианские дома. Весенние цветы в ящиках под окнами. И откуда-то доносится запах только что сваренного кофе.

Женщины, приверженные частоте, отдраивают ступеньки и дверные ручки. Хозяйки с корзинками для покупок отправляются по магазинам. Вот из дома вышел одного с мистером Уипплстоуном возраста багроволицый человек, от которого за версту несет армией. Проехала коляска с важным младенцем, сопровождаемая эскортом из шестилетнего пешехода, женщины, исполняющей роль движущей силы, и большой собаки – все они с целеустремленным видом направлялись к Парку. Привычным маршрутом двигался почтальон.

Есть еще в Лондоне тихие, похожие на каприкорновские, улочки, хотя существование их довольно шатко. Населяют их люди среднего класса, отчего, как мистеру Уипплстоуну было известно, к ним принято относиться с некоторым пренебрежением. Впрочем, мистер Уипплстоун и сам принадлежал к этому классу и потому подобных воззрений не разделял. Разумеется, тут редко что-либо происходит, но с другой стороны это место никак не назовешь утомительно эксцентричным, чрезмерно живописным или слишком нарядным: место, скорее, приятное, обладающее качеством, которое мистер Уипплстоун мог определить лишь как “игристость”, по аналогии с вином. Он приближался к пабу с вывеской “Лик Светила”, добропорядочному, лишенному претензий заведению, стоявшему на выходе из Каприкорн-Плэйс к площади, Каприкорн-Сквер: простая железная оградка, платаны, травка, одна-две скамейки, во всем чистота и порядок. От паба он повернул направо, направляясь к Каприкорн-Уок.

Навстречу ему державным шагом двигался дородный, черный, как смоль, джентльмен в превосходном костюме, ведущий на поводке белую афганскую борзую в алом ошейнике.

– Мой дорогой посол! – воскликнул мистер Уипплстоун. – Какая приятная встреча!

– Мистер Уипплстоун! – гулко отозвался посол Нгомбваны. – Очень рад вас видеть. Вы что же, живете в этих краях?

– Нет-нет, просто утренняя прогулка. Я... я, Ваше превосходительство, теперь человек свободный.

– Да, конечно. Я слышал. Вас там будет очень не хватать.

– Сомневаюсь. А ваше посольство, – совсем о нем забыл, – оно где-то здесь, рядом, не так ли?

– В Дворцовых Садах. Я тоже наслаждаюсь с Агманом утренней прогулкой. Хотя, увы, не только с ним, – он повел изукрашенной золотом тростью по направлению к крупному мужчине, безучастно разглядывавшему платан.

– Увы! – согласился мистер Уипплстоун, и погладив афганца, не без изящества прибавил: – Каторга высокого положения.

– Как мило вы это сказали.

Мистеру Уипплстоуну, который исполнял в Министерстве иностранных дел чрезвычайно щекотливую работу, очень помогало в ней умение разговаривать с иностранными, в особенности африканскими чрезвычайными и полномочными представителями.

– Насколько я знаю, Ваше превосходительство есть с чем поздравить, – сказал он и тут же разразился обычными в его профессии безглагольными восклицаниями. – Усиление сближения! Новый договор! Мастерское достижение!

– Это достижение нашего великого Президента и только его, мистер Уипплстоун.

– Да, разумеется. Все с восторгом ожидают предстоящего визита. Благоприятное событие.

– Вы правы. Событие огромного значения, – с секунду посол подождал отклика и затем слегка приглушил великолепные раскаты своего голоса. – Однако, – сказал он, – не лишенное сопряженных с ним тревог. Как вы знаете, наш великий Президент не приветствует внимания подобного рода, – он снова повел тростью в сторону телохранителя и вздохнул. – Он ведь остановится в посольстве.

– Разумеется.

– Ответственность! – опять вздохнул посол и протянул руку, прощаясь. – Вы, разумеется, будете на приеме. Надо бы нам встречаться почаще! Я позабочусь о приглашении. Оревуар, мистер Уипплстоун.

Они разошлись. Проходя мимо посольского сопровождающего, мистер Уипплстоун тактично смотрел в другую сторону.

В том месте, где Каприкорн-Уок становится северо-восточной границей площади, ему попался на глаза маленький дом, стоящий между двумя другими, побольше. Выкрашенный поблескивающей белой краской, – черной осталась только входная дверь, – дом состоял из мансарды, трех этажей и полуподвала. Окна второго этажа выходили на пару миниатюрных балкончиков, окна первого изгибались вверху изящными сводами. Мистера Уипплстоуна поразили цветочные ящики под окнами. Место привычных нарциссов в них занимали правильные зеленые гирлянды, способные украсить рельеф самого делла Роббиа. То были какие-то вьющиеся растения, свисавшие между горшками, в которых они росли, и подстриженные так, что они расширялись в самом низу образуемой ими дуги и симметрично сужались к ее концам.

Двое рабочих с лестницей крепили к дому табличку.

Мистер Уипплстоун почувствовал как подавленность понемногу покидает его. Люди, которым не приходится жить здесь, нередко говорят об особом “ощущении Лондона”. Они рассказывают, как их, гулявших по лондонском улицам, внезапно охватывало счастье, душевный подъем, радостное возбуждение. Мистер Уипплстоун всегда относился к таким эмоциям с недоверием, однако приходилось признать, что в данном случае его несомненно посетило чувство странной раскрепощенности. И ему почему-то казалось, что чувство это породил в нем маленький дом – № 1, как он теперь увидел, по Каприкорн-Уок.

Он подошел поближе. Солнце сияло на каминных трубах и восточном скате крыши. “Хорошо поставлен, – подумал мистер Уипплстоун. – Зимой, смею сказать, все солнце достается ему”. Его-то квартира смотрела на север.

Пока мистер Уипплстоун пересекал Каприкорн-Уок, по улице приблизился, насвистывая, почтальон. Он поднялся по ступенькам дома № 1, сунул что-то под бронзовый клапан на двери и спустился с крыльца так стремительно, что едва не столкнулся с мистером Уипплстоуном.

– Оп-ля! – сказал почтальон. – Вот в чем моя беда, уж больно я ретивый. Правда и утречко нынче отличное, разве нет?

– Да, – благоразумно согласился мистер Уипплстоун, хоть и мог бы с этим поспорить. – Утро хорошее. А что, люди, которые здесь живут...

Он замялся.

– Съехали. Еще на той неделе, – сказал почтальон. – Мне-то, понятное дело, никто ничего не сказал. Хотя могли бы и предупредить, ведь правда, сэр?

И он, насвистывая, отправился дальше.

Рабочие слезли с лестницы и тоже собрались уходить. Они уже прикрепили табличку.

ПРОДАЕТСЯ

Все справки в фирме

“Эйбл, Вертью и Сыновья”,

Каприкорн-стрит, 17, Ю.З.7.

II

Каприкорн-стрит это “главная” из каприкорновских улиц. Она шире и оживленнее остальных. Идет она параллельно Уок и, собственно говоря, здание, в котором обосновались господа Эйбл и Вертью, стоит спиной к спине с маленьким домом № 1.

– С добрым утром, – сказала пухлая дама, сидевшая за столом слева от входа, и с живым интересом добавила: – Чем могу вам помочь?

Мистер Уипплстоун задействовал самый уклончивый из регистров своего дипломатического органа, протемперировав его холодность толикой чудаковатости.

– Вы можете, если будете столь любезны, удовлетворить мое досужее любопытство, – сказал он, – касательно – э-э – дома номер один по Каприкорн-Уок.

– Уок, номер один? – повторила дама. – Да. Мы как раз повесили объявление. Продается с оговорками относительно полуподвала. Я, правда, не совсем уверена...

Она взглянула на сидевшего за столом справа молодого человека с прерафаэлитской прической. Молодой человек слушал, что ему говорят по телефону, и разглядывал свои ногти.

– Если вы о полуподвале номера один, – зарокотал он в трубку, – то там сейчас временный жилец.

Вялой ладонью он прикрыл трубку.

– Как раз по этому поводу, – сказал он и, убрав ладонь, снова зарокотал. – В подвале номера один в настоящее время живет владелец дома. Он хочет там и остаться. Предполагаемое соглашение состоит в том, что покупатель получает на дом полное право владения, а он, продавец, обращается в съемщика подвального помещения за согласованную плату и на согласованный срок.

Затем он довольно долгое время молчал, слушая.

– Нет, – наконец сказал он. – Боюсь, это непременное условие. Вполне. Вполне. Спасибо, мадам. Всего доброго.

– Вот такая ситуация, – сказала дама, переведя взгляд на мистера Уипплстоуна.

Мистер Уипплстоун, ощущая в голове некоторую легкость, осведомился:

– А какова цена?

Именно таким голосом он обычно произносил: “Этот вопрос можно решить на более низком уровне”.

– Тридцать девять, кажется? – спросила дама у своего коллеги.

– Тридцать восемь.

– Тридцать восемь тысяч, – сообщила она мистеру Уипплстоуну.

У мистера Уипплстоуна перехватило дыхание, так что он сумел лишь присвистнуть, впрочем вполне воспитанно.

– Неужели? – сказал он. – Вы меня изумили.

– Престижный район, – равнодушно отозвалась дама. – Недвижимость на Каприкорнах идет по цене выше номинальной.

И взяв со стола какой-то документ, она углубилась в его изучение. Мистер Уипплстоун обиделся.

– А комнаты? – резко спросил он. – Сколько в нем комнат, исключая в данный момент полуподвал?

Равнодушие дамы и прерафаэлитского молодого человека как рукой сняло. Они заговорили одновременно и тут же извинились друг перед другом.

– Комнат всего шесть, – затараторила дама, – не считая кухни и обычных удобств. Драпировки и ковры на полах входят в цену. Обычное оборудование тоже – холодильник, плита и прочее. Большая гостиная со смежной столовой на первом этаже. Спальня хозяина и ванная комната с туалетом на втором. На третьем две комнаты, душ и туалет. Прежний съемщик использовал их под жилье для семейной пары.

– Вот как? – сказал мистер Уипплстоун, скрывая бурю чувств, разгулявшуюся у него где-то под диафрагмой. – Семейной пары? Вы хотите сказать?..

– Они его обихаживали, – сказал леди.

– Прошу прощения?

– Ну, обслуживали его. Готовка, уборка. Существовало также соглашение, по которому они прибирались в полуподвале.

Тут вмешался молодой человек:

– Владелец надеется, что это положение удастся сохранить. Покупателю настоятельно рекомендуется подписать условие, в силу которого они и дальше будут еженедельно производить уборку в его помещениях. Но, разумеется, это требование не является обязательным.

– Разумеется, – сказал мистер Уипплстоун и негромко кашлянул.

– Я хотел бы туда заглянуть, – сказал он.

– Конечно-конечно, – живо откликнулась дама. – Когда вам..?

– Сейчас, если вы не против.

– Я думаю, это возможно. Минуточку...

Она сняла телефонную трубку, а мистера Уипплстоуна вдруг охватила едва ли не паника. “Я с ума сошел, – подумал он. – А все эта чертова кошка.” Он постарался взять себя в руки. В конце концов, он же не связал себя какими-либо обязательствами. Случайный порыв, каприз, порожденный, можно сказать, непривычным бездельем. Что в этом дурного?

Дама молча смотрела на него. Видимо, она уже успела что-то сказать.

– Прошу прощения, – выдавил мистер Уипплстоун.

Дама решила, что он глуховат.

– Дом открыт для осмотра, – старательно выговаривая слова, произнесла она. – Прежние съемщики съехали. Семейная пара остается до конца недели. Владелец у себя, в полуподвале. Мистер Шеридан, – выкрикнула она. – Так зовут владельца: Шеридан.

– Спасибо.

– Мервин! – крикнула дама, и из глубин конторы появился изможденный, нерешительного обличия юноша. – Номер один, Уок. Джентльмен с осмотром.

Она вытащила ключи и наградила мистера Уипплстоуна прощальной улыбкой.

– Это очень высококачественное помещение, – сказала она. – Уверена, вы со мной согласитесь.

Юноша, храня сокрушенный вид, проводил мистера Уипплстоуна до дома № 1 по Каприкорн-Уок.

“Тридцать восемь тысяч фунтов! – мысленно сетовал мистер Уипплстоун. – Господи-Боже, это немыслимо!”

Каприкорн-Уок уже заливало солнце, искрившееся на бронзе дверного молотка и почтового ящика дома № 1. Стоя в ожидании на свежевыметенных ступеньках, мистер Уипплстоун заглянул во двор дома. Двор, это приходилось признать, кто-то совсем недавно преобразовал в бесхитростный и скромный, до смешного маленький садик.

“Псевдояпонский, – подумал он, панически пытаясь отыскать какой-нибудь изъян.

– Кто за всем этим ухаживает? – спросил он у юноши. – Хозяин полуподвала?

– Ага, – ответил юноша.

(“А сам и понятия не имеет”, – подумал мистер Уипплстоун.)

Юноша отворил дверь и отступил, пропуская мистера Уипплстоуна.

Небольшую прихожую и лестницу устилал вишневый ковер, хорошо сочетавшийся с устрично белым глянцем стен. Та же гамма выдерживалась в приятно просторной гостинной. Большие, скругленные сверху окна закрывались шторами в белую и красную полосу, вообще весь интерьер казался замечательно светлым, что является редкостью для лондонской квартиры. Уже почти двадцать лет мистера Уипплстоуна неопределенно печалила мрачноватость его служебного обиталища.

Нежданно-негаданно ему явилось видение, которое человек менее умудренный, пожалуй, счел бы галлюцинацией. Он с совершенной ясностью увидел эту веселую гостинную уже обжитой принадлежащими ему вещами. Чиппендейловское бюро, малиновая софа с парным ей столиком, большой красного стекла кубок, пейзаж кисти Агаты Трой, поздне-георгианский книжный шкаф – все они разместились здесь в полной гармонии. Когда юноша распахнул двойную дверь в маленькую столовую, мистер Уипплстоун с первого взгляда понял, что и стулья у него самого что ни на есть подходящего размера и стиля.

Он отогнал от себя эти видения.

– Перегородки, сколько я понимаю, сдвигаются, объединяя комнаты? – спросил он, отважно изображая безразличие.

– Ага, – ответил юноша и сдвинул их. Затем он раздернул на дальней стене красные с белым занавеси, отчего стал виден внутренний дворик с растеньями в кадках.

– Солнце заслоняют, – надменно сказал пытающийся сохранить ясную голову мистер Уипплстоун. – Зимой его, наверное, и вовсе видно не будет.

Впрочем, сейчас солнца было более чем достаточно.

– И сырость от них, – дерзновенно упорствовал мистер Уипплстоун. – Лишние траты, уход.

“Пожалуй, мне лучше попридержать язык”, – подумал он.

Кухня находилась слева от столовой. Вполне современная кухня с выходящим в столовую окошком. “Как тесно!” – хотел сказать мистер Уипплстоун, но у него не хватило духу.

Лестница оказалась крутоватой, хоть это его утешило. Неудобно, когда несешь поднос или чемодан, и предположим, кто-то умрет наверху, как его тогда вниз спустить? Однако он промолчал.

Вид, открывавшийся из доходящего до полу окна хозяйской спальни, обнимал на среднем плане площадь с “Ликом Светила” слева на углу, и дальше, направо, купол Базилики. На переднем располагалась Каприкорн-Уок – укороченные прохожие, запаркованные автомобили, изредка – проезжающая машина. Мистер Уипплстоун открыл окно. В Базилике звонили колокола. Двенадцать. Наверное, служба идет, решил он. Впрочем, шумным дом никак не назовешь.

Колокола смолкли. Откуда-то донесся голос незримого пока крикуна, повторявший одну и ту же ритмичную, все громче звучавшую фразу. Понять ее смысл было невозможно, но голос приближался. Мистер Уипплстоун вышел на балкончик.

– Виточки вежие, – грянул голос и из-за угла площади показалась ведомая под уздцы краснолицым мужчиной лошадь, запряженная в тележку, из которой свешивались, кивая, тюльпаны. Проходя мимо дома № 1, мужчина задрал голову.

– В любое время. Все свежие, – рявкнул он, глядя на мистера Уипплстоуна, и тот поспешно ретировался.

(Его большой красный кубок в сводчатом окне, полный тюльпанов.)

Мистер Уипплстоун не был человеком, склонным к актерству, однако, увлекаемый странным безумием, ныне охватившим его, он, отходя от окна, прихлопнул по воздуху ладонями, словно выпуская его на волю. И, обернувшись, оказался лицом к лицу с двумя незнакомцами, мужчиной и женщиной.

– Прощенья просим, – сказали оба, а мужчина добавил: – Простите, сэр. Мы услышали, как открылось окно, и решили посмотреть, что тут такое.

Он оглянулся на юношу и спросил:

– Квартиру показываете?

– Ага, – ответил юноша.

– А вы, – выдавил, умирая от стыда, мистер Уипплстоун, – вы, должно быть... э-э... наверху...

– Так точно, сэр, – сказал мужчина. Его жена улыбнулась и слегка присела в книксене. Они походили друг на друга, круглолицые, с румяными щечками, голубоглазые, обоим лет, примерно, по сорока пяти, подумал он.

– Вы... как я понял... пока еще, э-э...

– Остались присматривать за порядком, сэр. Мистер Шеридан разрешил нам пожить здесь до конца недели. Это дает нам шанс подыскать другое место, сэр, если мы здесь не понадобимся.

– Я так понял, что вы теперь, э-э...

– Свободны, сэр? – быстро откликнулись оба, а мужчина добавил: – Мы бы с удовольствием остались, если б была возможность. Мы тут прожили с прежними съемщиками шесть лет, сэр, нам тут хорошо. А фамилия наша Чабб, сэр, у нас и рекомендации есть, и хозяин, мистер Шеридан, который внизу, может про нас рассказать.

– Конечно, конечно! – со стремительной поспешностью произнес мистер Уипплстоун. – Я – э-э – пока не принял решения. Даже напротив. В сущности, просто зашел полюбопытствовать. Однако. В случае, если я... в весьма маловероятном случае... буду рад... но пока... я еще не решил.

– Да, сэр, конечно. Не хотите заглянуть наверх, сэр?

– Что? – вскрикнул мистер Уипплстоун таким голосом, словно в него выстрелили из ружья. – А. Спасибо. Впрочем, отчего же? Пожалуй.

– Прошу прощения, сэр. Я только окно закрою.

Мистер Уипплстоун отступил в сторону. Мужчина потянулся к створке балконного окна. Но живое движение это вдруг прервалось, как если б заело кинопленку. Рука мужчины замерла, взгляд застыл на одной точке, рот приоткрылся.

Мистер Уипплстоун испугался. Он глянул вниз и увидел посла Нгомбваны, возвращавшегося с прогулки в сопровождении пса и телохранителя. На него-то и уставился этот мужчина, Чабб. Что-то побудило мистера Уипплстоуна взглянуть и на женщину. Она тоже подошла к окну и тоже поверх мужнина плеча глядела на Посла.

В следующий миг оба ожили. Чабб закрыл и запер окно и с услужливой улыбкой повернулся к мистеру Уипплстоуну.

– Я провожу вас, сэр? – спросил он.

Квартирка наверху оказалась опрятной, чистой, добропорядочной. Маленькая гостиная имела обличие более чем респектабельное и бесцветное, из этого тона выбивалась лишь большая фотография круглолицей девушки лет шестнадцати, привлекавшая внимание фестонами овившей ее черной ленты да стоявшими на столике под ней двумя вазами с высохшими иммортелями. С нижнего края рамки свисало подобие фаянсового медальона. На стене висели еще две больших фотографии – Чабба в военной форме и миссис Чабб в подвенечном платье.

Вся обстановка здесь принадлежала, как выяснилось, Чаббам. Мистер Уипплстоун сознавал, что оба встревоженно наблюдают за ним. Миссис Чабб сказала:

– Для нас это дом. Каприкорны такое хорошее место.

На какой-то пугающий миг ему показалось, что она того и гляди расплачется.

Он поспешил расстаться с Чаббами и покинуть вместе с юношей дом. Пришлось побороться с собой, чтобы снова не заглянуть в гостиную, однако он одержал победу и выскочил из двери на улицу, где его уже поджидала новая встреча.

– С добрым утром, – сказал мужчина, стоявший на ведущих в подвал ступеньках. – Вы, видимо, осматривали мой дом? Меня зовут Шериданом.

На первый взгляд в нем не было ничего примечательного, если не считать крайней бледности и лысины почти во всю голову. Невысокий, неприметно одетый, с правильной речью. Волосы, когда они у него еще имелись, были скорее всего темными, поскольку темными были и глаза, и брови, и волоски на бледных руках. У мистера Уипплстоуна возникло смутное, мимолетное и странно неприятное ощущение, что он уже видел когда-то мистера Шеридана. Последний между тем поднялся по подвальным ступенькам, вошел в калитку и приблизился к мистеру Уипплстоуну, которому, как человеку учтивому, оставалось лишь поджидать его, стоя на месте.

– С добрым утром, – сказал мистер Уипплстоун. – Я просто проходил мимо. Случайный порыв.

– Весной это случается, – сказал мистер Шеридан.

Он немного шепелявил.

– Да, говорят, – не то чтобы резко, но решительно сказал мистер Уипплстоун и чуть шагнул вперед, намереваясь уйти.

– Ну и как вам, понравилось? – небрежно поинтересовался мистер Шеридан.

– О, очаровательно, очаровательно, – ответил мистер Уипплстоун, легкостью тона давая понять, что тема исчерпана.

– И хорошо. Я рад. С добрым утром, Чабб, можно вас на пару слов? – сказал мистер Шеридан.

– Конечно, сэр, – ответил Чабб.

И мистер Уипплстоун обратился в бегство. Юноша дошел с ним до угла. Здесь мистер Уипплстоун собирался его отпустить, и направиться к Баронсгейт. Он обернулся, чтобы поблагодарить попутчика, и снова увидел дом с его гирляндами и нелепым садиком, теперь весь залитый солнцем. Ни слова не сказав, мистер Уипплстоун резко свернул налево и оказался у Эйбла, Вертью и Сыновей, на три ярда опередив попутчика. Он вошел в контору и положил на стол пухлой дамы свою визитную карточку.

– Я желал бы иметь право первого выбора, – сказал он.

С этого мгновения все дальнейшее было предрешено. Нет, он вовсе не потерял головы. Он самым разумным образом навел справки, выяснил как обстоят дела с арендой, канализацией и возможной необходимостью ремонта. Он проконсультировался со своим поверенным, с управляющим своего банка и со своим адвокатом. Трудно сказать, обратил ли бы он хоть какое-то внимание на их возражения, буде таковые имелись бы, однако возражений ни у кого не нашлось и уже через две недели мистер Уипплстоун к собственному нестихающему изумлению перебрался в новое жилище.

Своей жившей в Девоншире замужней сестре он написал следующее: “– ты, может быть, удивишься, услышав о перемене в моей жизни. Не ожидай от этого места чего-либо эффектного, это тихая заводь, полная стариковских причуд, как, собственно, и я сам. Ничего волнующего, никаких “хэппенингов”, насилия, отвратительных демонстраций. Меня это устраивает. В моем возрасте предпочитаешь скупую на события жизнь, и именно такой жизнью, – этой фразой он закончил письмо, – я и предполагаю наслаждаться в доме № 1 по Каприкорн-Уок”.

Пророком мистер Уипплстоун оказался никудышным.

III

– Все это чрезвычайно мило, – говорил суперинтендант Аллейн. – Но чем, собственно, намерена заниматься Специальная служба? Сидеть на растолстевших задах, размахивая нгомбванскими флагами?

– Что именно он сказал? – спросил мистер Фокс. Речь шла об их начальнике, заместителе комиссара полиции.

– Будто вы сами не знаете! – откликнулся Аллейн. – Его речей чарующих разумность – лишь шелуха парящих в горних дум.

– А что такое “горние”, мистер Аллейн?

– Понятия не имею. Это цитата. Только не спрашивайте откуда.

– Да я просто так, поинтересовался, – смиренно сказал Фокс.

– Я даже не знаю, как это слово пишется – горестно сказал Аллейн. – И что оно означает, уж если на то пошло.

– Может оно как-то с горем связано?

– Тогда какой смысл во всей этой фразе? Никакого. Нет, тут речь скорее о горнах, хотя в них либо дудят, либо плавятся. Ну вот, теперь еще и вы меня расстроили, братец Фокс.

– Так может вернемся к комиссару?

– Хочешь не хочешь, а придется. Вся эта каша заварилась из-за предстоящего визита.

– Президента Нгомбваны?

– Его самого. Штука в том, братец Фокс, что я знаком с Президентом. И комиссару об этом известно. В школьные годы мы с ним жили в одном пансионе, в “Давидсоне”. И целый год просидели на одних и тех же занятиях. Милый был паренек. Не всем он пришелся по вкусу, но мне понравился. Так что мы с ним были не разлей вода.

– Представляю себе, – сказал Фокс. – И комиссару, значит, хочется, чтобы вы тряхнули стариной.

– А я вам о чем толкую? Его вдруг осенило, что нам стоит встретиться – вроде бы и случайно, но при этом официально. Комиссару угодно, чтобы я втолковал Президенту, что если он не согласится на любую процедуру, которую сочтет уместной Специальная служба, его могут легко прикончить, во всяком случае это породит ужасное беспокойство, смятение и тревогу на всех уровнях, от Королевы и ниже. Причем изложить все это я должен, с вашего позволения, тактично. Они боятся, что Президент обидится и станет публично выражать недовольство. Он, видите ли, чувствителен, словно актиния.

– Так он, значит, против обычных предосторожностей?

– Он всегда был упрям, как осел. В колледже говорили, что если тебе требуется, чтобы старина Громобой сделал что-то, попроси его ни в коем случае этого не делать. К тому же он принадлежит к разряду пренеприятных людей, которые решительно ничего не боятся. И чертовски заносчив к тому же. Разумеется, он против. Он не желает, чтобы его защищали. Он желает изображать Гарун-аль-Рашида и слоняться по Лондону, оставаясь таким же неприметным, как угольный ящик в раю.

– Да, – рассудительно сказал мистер Фокс, – позиция не очень умная. Этот джентльмен – мишень номер один для любого охотника до покушений.

– Зануда он, вот он кто. Конечно, вы правы. Каждый раз как он проталкивает очередной кусок своего промышленного законодательства, он обращается в мишень для какого-нибудь экстремиста. Черт подери, братец Фокс, да всего несколько дней назад, когда он надумал отправиться на Мартинику с широко разрекламированным визитом, какой-то прохвост выпалил в него в упор. Промазал и сам застрелился. Арестовывать было некого. А Громобой радостно покатил дальше, стоя на сиденьи автомобиль, выставив напоказ свои шесть футов и пять дюймов, сверкая глазами и зубами, так что его эскорту каждый дюйм дороги показался милей.

– Похоже, он малый что надо.

– Тут я с вами спорить не стану.

– Совсем я запутался с этими зарождающимися нациями, – признался Фокс.

– Не вы один.

– Я хотел сказать – вот эта Нгомбвана. Что она собой представляет? Вроде бы независимая республика, но при этом как бы член Британского содружества, однако если так, то почему она держит в Лондоне посла, а не полномочного представителя?

– Вот именно, почему? Главным образом благодаря маневрам моего закадычного друга, старины Громобоя. Они все еще состоят в Содружестве. Более или менее. То есть с одной стороны состоят, а с другой вроде бы и нет. Все формальности соблюдены, но при этом у них полная независимость. Все пышки и ни единой шишки. Потому-то он и настоял, чтобы его представитель в Лондоне именовался послом и жил в таких апартаментах, что и великой державе было бы незазорно. Это исключительно его заслуга, старины Громобоя.

– А что думают о визите его люди? Здешние, из посольства. Посол и все прочие.

– Перепуганы до смерти, но при это твердят, что с Президентом не поспоришь, – с таким же успехом можно уговаривать ветер, чтоб он не дул. Он вбил себе в голову – еще в те времена, когда учился здесь и потом практиковал в Лондоне в качестве барристера, – что раз Великобритания не имеет, сравнительно с прочими странами, серьезной истории политических покушений, значит и в будущем их опасаться не приходится. И, должен сказать, идея эта на свой безумный манер довольно трогательна.

– С другой стороны, он все равно не сможет помешать Специальной службе делать свое дело. Во всяком случае вне посольства.

– Он может причинить им массу неудобств.

– Ну так какова процедура, мистер Аллейн? Вы дожидаетесь его прибытия и падаете ему в ножки прямо в аэропорту?

– Ничуть. Я вылетаю в его распроклятую республику завтра на рассвете, а вы тут в одиночку разгребаете дело Дагенхэма.

– Ну, спасибо. Привалило-таки счастье, – сказал Фокс.

– Так что я, пожалуй, пойду укладываться.

– Не забудьте взять старый школьный галстук.

– До ответа на эту глупую шутку я не снизойду, – сказал Аллейн.

Уже у двери он остановился.

– Забыл спросить, – сказал он. – Вам не приходилось встречаться с человеком по имени Сэм Уипплстоун? Из МИД’а.

– Я в этих кругах не вращаюсь. А что?

– Он считался своего рода экспертом по Нгомбване. Кажется, недавно ушел на покой. Милый такой человек. Когда вернусь, надо будет пригласить его пообедать.

– Вы думаете, он мог сохранить какое-то влияние?

– Вряд ли можно ожидать, что он бухнется перед Громобоем на колени и станет умолять его, чтобы тот пошевелил немного мозгами, если хочет их сохранить. И все же кое-какие смутные надежды у меня есть. До скорого, братец Фокс.

Сорок восемь часов спустя облаченный в тропический костюм Аллейн вышел из президентского “роллс-ройса”, встретившего его в главном аэропорту Нгомбваны. Изнемогая от жары, он поднялся по грандиозной лестнице, вдоль которой спиной к нему замер строй руританских гвардейцев, и оказался в созданной кондиционерами прохладе Президентского дворца.

Взаимодействие на высшем уровне принесло плоды в виде полновесного и мгновенного приема, какого удостаиваются только “особо важные персоны”.

– Мистер Аллейн? – произнес молодой нгомбванец, украшенный золотыми кистями и аксельбантами адъютанта. – Президент так рад вашему приезду. Он примет вас сразу. Хорошо долетели?

Аллейн последовал за небесно-синим мундиром по роскошному коридору, из которого открывался вид на экзотический парк.

– Скажите, – спросил он дорогой, – каким титулом полагается пользоваться, обращаясь к Президенту?

– “Ваше превосходительство”, – обернувшись, ответил адъютант, – господин Президент предпочитает эту форму обращения.

– Благодарю вас, – сказал Аллейн и вошел за своим поводырем во внушительных размеров приемную. Весьма представительный, широко улыбающийся секретарь сказал что-то по-нгомбвански. Адъютант перевел:

– С вашего разрешения мы пройдем прямо к нему.

Двое стражей в щегольских мундирах распахнули двойные двери, и Аллейна ввели в необъятный зал, в дальнем конце которого сидел за громадным столом его старый школьный приятель, Бартоломью Опала.

– Суперинтендант Аллейн, Ваше превосходительство, господин Президент, сэр, – торжественно провозгласил адъютант и удалился.

Его гигантское превосходительство уже не сидело, но приближалось к Аллейну легкой поступью профессионального боксера. Колоссальный голос взревел:

– Рори Аллейн, клянусь всем святым!

Ладонь Аллейна потонула в ладони Президента, а спина получила несколько увесистых хлопков. Стоять навытяжку и кланяться, сгибая только шею, что по представлениям Аллейна отвечало этикету, оказалось делом затруднительным.

– Господин Президент... – начал он.

– Что? Глупости, глупости! Фигня, дорогой мой (как мы выражались в “Давидсоне”).

“Давидсоном” назывался пансион при прославленной школе, в которой оба они учились. Громобой был слишком консервативен, чтобы заботиться о словах. Аллейн увидел, что он-то как раз надел старый школьный галстук. Больше того, на стене за его спиной висела в раме большая фотография “Давидсона” с группой мальчиков, в заднем ряду которой виднелись и они с Громобоем.

– Давай-ка присядем, – басил Громобой. – Куда бы нам? Да вот сюда! Садись, садись! Как я тебе рад!

Волосы его, похожие на циновку из стальной проволоки, уже начали седеть и напоминали теперь дамскую шляпку без полей. Огромное тело основательно раздалось, белки глаз чуть налились кровью, но Аллейн, словно в двойной экспозиции, видел сквозь эту фигуру выточенного из черного дерева юношу, который сидит у камина, держа в руке бутерброд с анчоусом, и говорит: “Ты мой друг: до сих пор у меня здесь друзей не было”.

– Как хорошо ты выглядишь, – говорил Президент. – И как мало переменился! Куришь? Нет? Сигару? Трубку? Да? Ну так кури. Ты, разумеется, завтракаешь с нами. Тебе уже сказали?

– Я ошеломлен, – сказал Аллейн, когда ему наконец удалось вставить слово. – Еще минута и я забуду все протокольные тонкости.

– Забудь о них прямо сейчас. Тут же нет никого. К чему они?

– Мой дорогой...

– “Громобой”. Ну-ка, выговори это слово. Я его уже сто лет не слышал.

– Боюсь, я едва не произнес его, когда вошел. Мой дорогой Громобой.

Президент просиял неожиданно щедрой улыбкой, производившей точь в точь такое же впечатление, как прежде.

– Вот и ладно, – негромко сказал он и после довольно долгой паузы добавил: – Видимо, мне следует спросить, что стоит за твоим визитом. Ваши официальные лица, как ты знаешь, не очень многословны. Они сообщили только, что ты приезжаешь и был бы не прочь меня повидать. Я, разумеется, страшно обрадовался.

“Да, задали мне задачу, – подумал Аллейн. – Одно неверное слово и я не только провалю мою миссию, но, похоже, загублю старинную дружбу и даже посею семена политически опасного недоверия”. И он сказал:

– Я приехал, чтобы кое о чем тебя попросить и сожалею, что приходится досаждать тебе этим. Не стану притворяться, будто мое начальство не знает о нашей старой дружбе, – которую я очень ценю. Разумеется, знает. Однако я согласился на поездку потому, что считаю эту просьбу разумной и тревожусь о твоей безопасности.

Какой-либо реакции ему пришлось дожидаться в течение довольно долгого времени. Казалось, упал некий занавес. Впервые с момента их встречи Аллейн, глядя на эту немного отвисшую челюсть, на мешки под лишенными блеска глазами, подумал: “Я разговариваю с негром”.

– Ну да! – наконец произнес Президент. – Я и забыл. Ты же полицейский.

– Пословица гласит – хочешь сохранить друга, не одалживай ему денег, не так ли? Я не верю в ее справедливость, но если подставить вместо последних четырех слов “никогда не используй его в своих деловых интересах”, я бы с ней спорить не стал. Однако то, что я сейчас делаю, вовсе не сводится к этому. Все гораздо сложнее. Моя конечная цель, верите вы этому, сэр, или не верите, состоит в том, чтобы сохранить вашу чрезвычайно ценную жизнь.

Снова повисло опасное молчание. Аллейн подумал: “Да, именно так ты и выглядел, когда думал, что кто-то тебе нагрубил. Тебя словно ледком покрывало.”

Однако ледок растаял и лицо Громобоя приобрело одно из самых приятных его выражений – такое, словно он увидел нечто забавное.

– Теперь я тебя понял, – сказал он. – Это ваши сторожевые псы, Специальная служба. “Пожалуйста, вразумите его, этого черномазого. Пусть он позволит нам изображать официантов, журналистов, уличных прохожих и почетных гостей, никто нас и не заметит.” Так? Это и есть твоя великая просьба?

– Ты знаешь, я боюсь, что они так или иначе сделают это, сделают все, что смогут, с какими бы трудностями им ни пришлось столкнуться.

– Тогда к чему огород городить? Глупо же!

– Они были бы намного счастливее, если бы ты не стал вести себя, к примеру, так, как на Мартинике.

– А что я такого сделал на Мартинике?

– При всем моем глубочайшем уважении: ты настоял на серьезном сокращении мер безопасности и еле-еле увернулся от убийцы.

– Я фаталист, – внезапно объявил Громобой, и поскольку Аллейн не ответил, добавил: – Дорогой мой Рори, я вижу, придется тебе кое-что объяснить. А именно – что я собой представляю. Мою философию. Мой кодекс. Послушаешь?

“Ну вот, – подумал Аллейн. – Он изменился куда меньше, чем это представляется возможным.” И преисполнившись самых дурных предчувствий, сказал:

– Разумеется, сэр. Я весь внимание.

Объяснения при всей их пространности свелись к хорошо известной Аллейну по школе несговорчивости Громобоя, сдобренной и отчасти оправданной его несомненным даром завоевывать доверие и понимание своих соплеменников. Время от времени разражаясь гомерическим хохотом, он подробно распространялся о махинациях нгомбванских экстремистов, и правых, и левых, которые в нескольких случаях предпринимали серьезные попытки прикончить его, каковые по каким-то мистическим причинам сводились на нет присущим Громобою обыкновением изображать из себя живую мишень.

– В конце концов они уразумели, – объяснил он, – что я, как мы выражались в “Давидсоне”, на их собачий бред не куплюсь.

– Это мы так выражались в “Давидсоне”?

– Конечно. Неужели не помнишь? Излюбленное наше выражение.

– Ну пусть.

– Это же было твое любимое присловье. Да-да, – воскликнул Громобой, увидев, что Аллейн намеревается возразить, – ты то и дело его повторял. Мы все у тебя его и переняли.

– Давай, если можно, вернемся к нашему делу.

– Все до единого, – ностальгически продолжал Громобой. – Ты задавал в “Давидсоне” тон.

Тут он, по-видимому, приметил скользнувшее по лицу Аллейна выражение ужаса и, наклонясь, похлопал его по колену.

– Однако я отвлекся, – признал он. – Что, вернемся к нашим баранам?

– Да, – с великим облегчением согласился Аллейн. – Вернемся. К нашим.

– Твой черед, – великодушно сказал Громобой. – Что ты там говорил?

– Ты не думал о том, – да нет, конечно думал, – что тут произойдет, если тебя убьют?

– Как ты и сказал: конечно думал. Цитируя твоего любимого драматурга (видишь, я не забыл) – последуют “отравленные тучи насилия, убийства, грабежа”,– Громобой произнес цитату с явным удовольствием и добавил: – И это еще слабо сказано.

– Да. Так вот, как ты должен был понять на Мартинике, риск не ограничивается территорией Нгомбваны. Специальной службе известно, действительно известно, что в Лондоне есть полубезумные, на все готовые экстремисты. Среди них имеются выходцы их совсем уж застойных болот колониализма, имеются и те, кого снедает ненависть к цвету твоей кожи. Попадаются также люди, которых по-настоящему сильно обидели, люди, чьи обиды приобрели по причине безысходности самые уродливые очертания. Впрочем, не мне тебе обо всем этом рассказывать. Они существуют, их немало, они организованы и готовы действовать.

– Меня это не тревожит, – со способным довести до исступления самодовольством сообщил Громобой. – Нет, серьезно. Совершенно честно тебе говорю, ни малейшего страха я не испытываю.

– Я твоего чувства неуязвимости не разделяю, – сказал Аллейн. – Я бы на твоем месте обливался потом от страха.

Тут ему пришло в голову, что он и вправду думать забыл о дипломатическом протоколе.

– Но пусть так. Примем твое бесстрашие за данность и вернемся к разрушительным последствиям твоей смерти для твоей же страны. Вот к этим самым “отравленным тучам”. Неужели даже эта мысль не способна склонить тебя к осторожности?

– Но дорогой мой, ты так и не понял. Никто меня не убьет. Я это точно знаю. Чую нутром. Мне просто-напросто не писано на роду пасть от руки убийцы, только и всего.

Аллейн открыл было рот, но смолчал и снова закрыл.

– Только и всего, – повторил Громобой.

Он развел руки в стороны.

– Ты понял! – торжествующе воскликнул он.

– Ты хочешь сказать, – произнес Аллейн, тщательно подбирая слова, – что пуля в Мартинике, копье в глухой нгомбванской деревушке и пара-другая выстрелов в упор, которыми тебя время от времени награждали, что всем им было предначертано остаться безрезультатными?

– Дело не только в том, что в это верю я сам, дело в том, что мой народ – мой народ – в глубине души сознает, что так оно и есть. Это одна из причин, по которым меня каждый раз переизбирают, причем единогласно.

Аллейн не стал спрашивать, не является ли это также одной из причин, по которым никто пока не набрался безрассудной смелости выставить против него свою кандидатуру.

Громобой протянул здоровенную, красивую руку и положил ее на колено Аллейна.

– Ты был и остался лучшим моим другом, – сказал он. – Мы были близки в “Давидсоне”. Мы оставались близкими людьми, пока я изучал право и каждый день обедал в “Темпле”. Мы и теперь близки. Но то, о чем мы сейчас говорим, связано с цветом моей кожи, с моей расой. Моей чернотой. Прошу тебя, дорогой мой Рори, не старайся понять, постарайся просто принять.

Единственным, что смог Аллейн ответить на такую просьбу, было:

– Все не так просто.

– Нет? Почему же?

– Если бы я говорил только о моей собственной тревоге за твою жизнь, я ответил бы, что не могу ни понять этого, ни принять, а ты как раз этого слышать от меня и не хочешь. Поэтому я вынужден вновь обратиться в получившего трудное задание упрямого полицейского и вернуться к прежним моим доводам. Я не состою в Специальной службе, но мои коллеги из этого отдела попросили меня сделать все, от меня зависящее, что выглядит делом дьявольски сложным. Я обязан объяснить тебе, что их работа, чрезвычайно тонкая и немыслимо трудная, станет вдвое труднее, если ты не пожелаешь им помочь. Если тебе, например, внезапно захочется изменить маршрут, по которому ты должен следовать на какой-нибудь прием, или выйти из посольства, никому ничего не сказав, и отправиться подышать в одиночестве воздухом в Кенсингтонском парке. Грубо говоря, если тебя убьют, кое-кому в Специальной службе оторвут голову, а отдел в целом утратит всякое доверие, питаемое к нему на высшем и низшем уровнях, не говоря уж о том, что вековая репутация Англии, как страны, в которой можно не бояться покушения на убийство по политическим мотивам, пойдет прахом. Как видишь, я обращаюсь к тебе не только от имени полиции.

– Полиция, как институт, призванный служить народу,.. – начал Громобой, но осекся и, как показалось Аллейну, покраснел.

– Ты хотел сказать, что нам следует знать наше место? – мирно осведомился Аллейн.

Громобой поднялся и принялся мерить шагами комнату. Аллейн тоже встал.

– У тебя талант ставить человека в неудобное положение, – вдруг пожаловался Громобой. – Я это еще по “Давидсону” помню.

– Похоже, я был препротивным мальчишкой, – откликнулся Аллейн. Он чувствовал, что уже сыт “Давидсоном” по горло да и что еще оставалось сказать?

– Я отнял у Вашего превосходительства слишком много времени, – произнес он. – Прошу меня простить.

И замолк, ожидая разрешения удалиться. Громобой скорбно уставился на него.

– Но ты же согласился позавтракать с нами, – сказал он. – Мы договорились. Все уже подготовлено.

– Вы очень добры, Ваше превосходительство, но сейчас только одиннадцать часов. Не могу ли я до того времени вас покинуть?

К полному своему смятению он увидел, как налитые кровью глаза Громобоя заполняются слезами. С величавым достоинством Громобой произнес:

– Ты меня расстроил.

– Мне очень жаль.

– Я так обрадовался твоему приезду. А теперь все испорчено и ты называешь меня “превосходительством”.

Аллейн ощутил, как у него дрогнули уголки губ, и в то же время его охватило странное сострадание. Совершенно неуместное чувство, решил он. Он напомнил себе, что Президент Нгомбваны отнюдь не принадлежит к восторженным простачкам. Это хитрый, целеустремленный и порою жестокий диктатор, наделенный, что также следует признать, способностью быть верным другом. К тому же он – человек чрезвычайно наблюдательный. “И забавный, – думал Аллейн, стараясь ничем своих мыслей не выдать. – При всем при том он безумно забавен.”

– Ага! – внезапно взревел Президент. – Ты смеешься! Мой милый Рори, ты смеешься!

И он сам взорвался гомерическим хохотом.

– Нет, это уж слишком! Согласись! Это же курам на смех! О чем мы спорим? Да ни о чем! Ладно, я буду послушным мальчиком. Буду вести себя хорошо. Скажи своим надутым друзьям из Специальной службы, что я не стану убегать, когда они начнут прятаться среди цветочков на клумбе и переодеваться невиданными существами в огромных сапогах. Ну вот! Ты доволен? Да?

– Я счастлив, – сказал Аллейн. – Если, конечно, ты говоришь серьезно.

– Серьезно, серьезно. Вот увидишь. Я буду сама благопристойность. В тех пределах, – присовокупил он, – на которые распространяется их незамысловатая ответственность. То есть в пределах Объединенного королевства. Годится? Да?

– Да.

– И никаких больше “превосходительств”. Нет? Нет, – и не моргнув глазом, Громобой добавил, – когда мы с тобой tкte-а-tкte. Вот как сейчас.

– Как сейчас, – согласился Аллейн и был немедля пожалован радостным рукопожатием.

Оказалось, что перед тем как присоединиться к Президенту за завтраком, ему предстоит совершить часовую поездку по городу. Вновь появился элегантный адъютант. Снова шагая с ним по коридору, Аллейн поглядывал сквозь доходящие до полу окна на ядовито-зеленый парк. Водяная вуаль череды фонтанов чуть приглушала пронзительные краски его цветов. За радугами взлетающей и опадающей воды различались расставленные через равные промежутки неподвижные фигуры в военной форме.

Аллейн приостановился.

– Какой прекрасный парк, – сказал он.

– О да? – улыбаясь, откликнулся адъютант. Отражения цветовых и световых пятен сада играли на его нижней челюсти и щеках, словно вырезанных из шлифованного угля. – Вам нравится? Президенту очень нравится.

Он переступил, словно собираясь двинуться дальше.

– Может быть, мы?.. – предложил он.

Вдали, за фонтанами по саду маршировала шеренга солдат в красивых мундирах и при оружии – налево, направо, налево, направо. Размытые радужными каскадами воды, они различались с трудом, однако видно было, что маневрируют они не просто так, но сменяя прежних часовых.

– Смена караула, – легким тоном произнес Аллейн.

– Верно. Это войска чисто церемониальные.

– Да?

– Как у вас в Букингемском дворце, – пояснил адъютант.

– Ну разумеется, – сказал Аллейн.

Они миновали величественный вестибюль и прошли через строй живописных гвардейцев у входа.

– И эти тоже чисто церемониальные? – поинтересовался Аллейн.

– Конечно, – сказал адъютант.

Вооружены они, как заметил Аллейн – если не до зубов, то до поясницы – весьма действенным с виду оружием.

– Очень красивая экипировка, – учтиво сказал он.

– Президент будет рад узнать, что вы так считаете, – откликнулся адъютант и оба вышли под ослепительные, жаркие лучи, бившие сверху, словно вода из душа.

Прямо у ступеней лестницы их поджидал обильно изукрашенный изображениями герба Нгомбваны президентский “роллс-ройс” с развевающимся Президентским флажком – неуместным, поскольку ехать в автомобиле на этот раз предстояло вовсе не Президенту. Аллейна усадили на заднее сиденье, адъютант занял переднее. Сидя за закрытыми окнами, в навеваемой кондиционером прохладе, Аллейн думал: “Это конечно не первая пуленепробиваемая машина, в которой мне приходится ехать, но зато уж самая непробиваемая”. Он гадал, найдется ли во всей нгомбванской службе безопасности сила превосходящая могуществом ту, что была порождена внезапно воскресшими воспоминаниями о “Давидсоне”.

Они катили по городу, сопровождаемые двумя сверхъестественно проворными, пышно экипированными мотоциклистами. “Бритоголовые, хулиганье на мотоциклах, патрульные полицейские, вооруженный эскорт, что сообщает им всем, – размышлял Аллейн, – всякий раз как они газуют и с ревом срываются с места, выражение угрожающей вульгарности?”

Машина неслась по заполненным людьми, безжалостно сверкающим улицам. У Аллейна отыскалось по нескольку добрых слов для каждого из огромных белых кошмаров – Дворца Культуры, Дворца Правосудия, Дворца Городской Администрации. Адъютант с полнейшим удовлетворением слушал его учтивые речи.

– Да, – соглашался он. – Все очень хорошие. Все новые. Построены при Президенте. Очень замечательно.

Машин на улицах было много, замечалось, впрочем, что поток их расступается перед эскортом, будто Красное море перед Моисеем. На седоков президентского автомобиля глазели, но издали. Один раз, когда они резко свернули направо и на миг притормозили, задержанные встречной машиной, их шофер, не повернув головы, сказал водителю этой машины что-то такое, отчего тот пошел испуганными морщинами.

Когда глазам Аллейна, женатого на художнице, представала какая-либо сцена, все равно какая, он видел ее словно бы двойным зрением. Будучи полицейским, прошедшим суровую выучку, он машинально выискивал в ней отличительные черты. Будучи человеком, проникшимся всеми тонкостями той манеры видеть окружающее, которая была присуща его жене, он искал созвучные элементы. Сейчас, погрузившись в толчею округлых черных голов, которые танцевали, перемещались, скапливались и расходились среди неумолимого зноя, он видел эту сцену такой, какой могла бы написать ее жена. Среди множества зданий постарше он выделил одно, которое как раз начали красить заново. Сквозь краску проступал призрак прежней надписи “ИМПО ТНАЯ О ГОВЛЯ САНС РИТА”. Он увидел красочную группу людей, движущихся вверх и вниз по ступеням здания, и подумал о том, как Трой, упростив их движение, переставив их и убрав ненужное, могла бы придать им ритмический смысл. Она бы нашла в их толпе фокальную точку, думал он, какую-нибудь фигуру, которая подчинила бы себе все остальные, фигуру первостепенной важности.

И в тот самый миг, как эта мысль пришла ему в голову, перестановка совершилась сама собой. Фигуры людей перетасовались, словно кусочки стекла в калейдоскопе, и выделили фокальную точку человека, не заметить которого было нельзя, ибо то был неподвижно застывший, гротескно толстый мужчина с длинными светлыми волосами, облаченный в белый костюм. Белокожий.

Мужчина уставился на машину. До него было не меньше пятидесяти ярдов, но для Аллейна они словно бы обратились в футы. Двое взглянули в глаза друг друга, и полицейский сказал себе: “К этому типу следует присмотреться. Явный мерзавец.”

Калейдоскоп, щелкнув, смешался. Стеклышки скользнули, рассыпались и вновь собрались воедино. Поток людей, выливавшийся из здания, стекал по ступеням и расточался. Когда между фигурами вновь образовался просвет, белого человека в нем больше не было.

IV

– Дело тут вот какое, сэр, – торопливо говорил Чабб. – В номере один работы на целый день все равно не хватает, и опять же нас здесь двое, вот мы и стали подрабатывать работу по соседству, временно. К примеру, миссис Чабб спускается через день вниз, к мистеру Шеридану, прибирается там, а я хожу к Полковнику, – тут на площади живут полковник и миссис Кокбурн-Монфор, – каждую пятницу, на два часа, а воскресными вечерами мы сидим с ребенком в номере семнадцатом по Уок. И еще...

– Да, я понял, – сказал мистер Уипплстоун, надеясь остановить словоизвержение Чабба.

– Чтобы у нас тут какой недосмотр случился или неисправность, сэр, это ни в коем случае, – вставила миссис Чабб. – На нас никто не жалуется, сэр, честное слово, никто. Мы просто хотим с вами условиться.

– И конечно, сэр, жалованье наше соответственно урезается. Мы ничего другого и не ожидаем, сэр, как можно?

Они стояли бок о бок с обеспокоенными круглыми лицами, тараща глаза и приоткрыв рты. Мистер Уипплстоун выслушал их, храня на лице врожденное выражение внимательной отрешенности, и в конце концов согласился на их предложение – что шесть дней в неделю Чаббы будут с утра полностью находиться в его распоряжении, включая завтрак, ленч и обед; что при условии поддержания дома в должном порядке, они могут заниматься мистером Шериданом и кем им угодно по собственному усмотрению; что по пятницам мистер Уипплстоун станет второй раз завтракать и обедать в клубе или где-то еще, и что жалованье их, как выразился Чабб, “соответственно урезается”.

– Большинство здешних, сэр, – принялся объяснять Чабб, когда эта договоренность была в основном достигнута и они перешли к обсуждению мелких деталей, – пользуются кредитом в “Неаполе”. Возможно, и вы предпочтете иметь дело с ними.

– А насчет мясника, – сказала миссис Чабб, – так тут есть...

И они подробно рассказали ему об удобствах, с которыми сопряжена жизнь на Каприкорнах.

Мистер Уипплстоун сказал:

– Все это звучит весьма привлекательно. Знаете, я, пожалуй, пойду прогуляюсь и заодно огляжусь.

Так он и сделал.

“Неаполем” назывался один из четырех магазинчиков, стоявших на Каприкорн-Мьюс. В качестве “магазина” он был сведен до абсолютного минимума: узкой полоски пола, на которой покупатели стояли гуськом да и то не больше восьми человек зараз, если они соглашались потесниться. Владела магазинчиком итальянская чета – смуглый, всегда чем-то озабоченный муж и такая же смуглая, полная и веселая жена. В помощниках у них состоял здоровенный, шутливый кокни.

Магазинчик оказался очень мил. Владельцы сами солили бекон и ветчину. Мистер Пирелли изготовлял по собственному рецепту паштет и замечательно вкусный террин. Сыры тут были просто великолепные. Бутылки сухого “Орвьето” и других итальянских вин теснились на верхних полках. Другие полки были уставлены разного рода экзотическими деликатесами. Обитатели Каприкорнов частенько высказывались в том смысле, что “Неаполь” это карманный “Фортнум”. Собак в магазин не допускали, но снаружи у дверей были предусмотрительно вделаны в стену крючья для поводков, и по утрам вдоль стены располагался целый собачий собор, состоявший из представителей самых разных пород.

Мистер Уипплстоун обогнул собак, вошел в магазин и купил многообещающего вида кусок “камамбера”. В магазине присутствовал уже виденный им на улице багроволицый мужчина с армейской выправкой, неизменно одетый в безупречный костюм и перчатки; мистер Пирелли, обращаясь к нему, называл его “полковником”. (Монфор? – подумал мистер Уипплстоун.) С ним была его супруга. Устрашающая дама, решил привередливый мистер Уипплстоун, с физиономией беспутного клоуна и чересчур расфуфыренная. На лицах обоих запечатлелось выражение старательной осмотрительности, которое мистер Уипплстоун приписал опасному воздействию сокрушительного похмелья. Дама, вытянувшись и замерев, стояла за спиной мужа, но когда мистер Уипплстоун приблизился к прилавку, отшагнула в сторону и врезалась в него, вонзив ему в ступню острый каблук.

– Виноват, – болезненно вскрикнул он и приподнял над головой шляпу.

– Ничего, не страшно, – сдавленно ответила дама, бросив на мистера Уипплстоуна взгляд, для описания которого ему удалось отыскать только два слова – “плотоядный” и “непроспавшийся”.

Муж ее обернулся и, видимо, счел необходимым завязать разговор.

– Не очень-то тут поманеврируешь, – гаркнул он. – Что?

– Вполне, – ответил мистер Уипплстоун.

Он открыл кредит и вышел из магазин, намереваясь продолжить свои исследования.

Вскоре он оказался на том самом месте, где ему повстречалась черная кошка. Большой грузовик задом въезжал в гараж. Мистеру Уипплстоуну почудилось вдруг, что он краем глаза заметил быстро метнувшуюся тень, а когда грузовик затих, вроде бы даже услышал, почти услышал, бестелесный, жалобный вскрик. Однако никаких подтверждений эти фантазии не получили, и он, странно взволнованный, пошел дальше.

В самом конце Мьюс, за проулком, находится что-то вроде пещеры, бывшей прежде конюшней и затем переделанной в лавочку. В описываемое нами время здесь обитала толстая, злобного обличия женщина, лепившая из глины свиней, предназначенных служить либо упором для входной двери, либо – у этих на боках изображались розы и маргаритки, а в спинах имелись дырки, – сосудами для сметаны, а то и вазами для цветов, это уж какая кому приспеет фантазия. Размеры свиней менялись, но общее их устройство оставалось всегда одинаковым. Печь для обжига стояла у задней стены пещеры, и когда мистер Уипплстоун заглянул вовнутрь, толстая женщина вперилась в него из темноты неподвижным взглядом. Над входом висела вывеска: “Кс. и К. Санскрит. Свиньи”.

“Истинно коммерческая прямота”, – подумал мистер Уипплстоун, усмехаясь собственной шутке. Интересно, к какой национальности может принадлежать человек, носящий фамилию Санскрит. К итальянской, наверное. И что это за “Кс.” такое? Ксавье? “Зарабатывать на жизнь, бесконечно воспроизводя глиняных свиней? – подивился он. – Да, но что напоминает мне эта странная фамилия?”

Сознавая, что укрытая тенью женщина по-прежнему глядит на него он свернул в сторону Каприкорн-Плэйс и направился к розоватого кирпича стене на дальнем конце этой улочки. Через проем в стене можно было, покинув Каприкорны, выйти на узкий, идущий вдоль пределов Базилики проход, от которого ответвляется проулок, выводящий пешехода к Дворцовым Садам во всей их красе. Здесь воздымает свой гордый фасад посольство Нгомбваны.

Мистер Уипплстоун полюбовался розовым флагом с изображением зеленого копья и солнца и мысленно обратился к ним с речью. “Да, – сказал он, – вот и ты, и желаю тебе оставаться здесь подольше”. Тут он вспомнил, что в скором, хоть и не определенном пока времени, но безусловно в ближайшем будущем, если конечно не случится ничего ужасного, посол и все присные его начнут, бесконечно переругиваясь, готовиться к государственному визиту их непредсказуемого Президента и выискивать за каждым деревом злоумышленников. Специальная служба примется изводить всех и вся дотошными жалобами, а МИД немного встряхнется, хотя бы отчасти утратив свою вечную невозмутимость. “Я-то со всем этим покончил, чему следует только радоваться (и пора бы мне свыкнуться с этой мыслью). Так я полагаю”, – прибавил он. И мистер Уипплстоун, ощутив легкий укол боли, повернул к дому.

Глава вторая

Люси Локетт

Уже больше месяца мистер Уипплстоун жил в своем новом доме. Жил уютно и мирно, однако дремотным назвать его существование было нельзя. Напротив, смена обстановки словно бы пробудила его. Он уже совершенно приладился к жизни в Каприкорнах. “В сущности, – писал он в своем дневнике, – Каприкорны похожи на деревушку, обосновавшуюся в самом центре Лондона. В магазинах раз за разом сталкиваешься все с теми же людьми. Теплыми вечерами местные жители гуляют по улицам. Можно заглянуть в “Лик Светила” и тебе поднесут, я рад это признать, весьма приличный, да что там, просто превосходный белый портвейн”.

Дневник мистер Уипплстоун вел уже несколько лет. До нынешней поры он ограничивался в нем сухим изложением фактов, временами приправленном иронией, которой он отчасти прославился в МИД’е. Однако теперь его записи – сказывалось влияние новой обстановки – стали более пространными, порой даже игривыми.

Стоял теплый вечер. Окно в кабинете было открыто, шторы раздернуты. Закатный свет, пронизавший платаны и воспламенивший купол Базилики, уже блекнул. В воздухе витали ароматы свежеполитых садиков, приятные звуки шагов вперемешку с негромкими голосами вплывали в окно. Приглушенный рев Баронсгейт казался далеким, всего лишь фоном, подчеркивавшим царившую здесь тишину.

Он положил ручку, позволил моноклю выпасть из глазницы и с удовольствием оглядел комнату. Все чудесным образом встало по местам. Старая мебель, благодаря уходу Чаббов, положительно сияла. Красный кубок мерцал на подоконнике, а пейзаж Агаты Трой, казалось, светился собственным светом.

“До чего же все замечательно”, – думал мистер Уипплстоун.

В доме было очень тихо. Чаббы, насколько он понимал, отправились по своим вечерним делам, впрочем, они приходили и уходили столь неслышно, что сказать что-либо наверняка было невозможно. Пока он возился с дневником, до него доносились какие-то шаги на ведущих в полуподвал железных ступеньках. Мистер Шеридан был у себя, принимал гостей.

Он выключил настольную лампу и подошел к окну. Только двое людей и виднелись на улице – мужчина и женщина, приближавшиеся со стороны Каприкорн-Сквер. Свет из раскрытых дверей “Лика Светила” на миг окатил их, позволив мистеру Уипплстоуну разглядеть обоих получше. Оба оказались неумеренно толстыми, что же до женщины, в ней проглянуло что-то знакомое.

Они приближались, погружаясь в тень от платанов и вновь выходя из нее. Повинуясь смешному порыву – как будто он за ними подглядывал! – мистер Уипплстоун немного отступил от окна. Женщина, казалось, смотрела ему прямо в глаза: мысль нелепая, поскольку видеть его она не могла.

Теперь он понял, кто это: миссис или мисс Кс. Санскрит. А ее спутник? Брат или супруг? Почти наверное брат. Свиноваятели.

Они уже покинули тень и, облитые светом, пересекали Уок. И он, наконец, увидел обоих во всей их кошмарной красе.

Жуткое впечатление создавалось не только тем, что они заплыли жиром настолько, что могли бы позировать друг дружке в качестве натурщиков для их скульптурных творений, и не тем, что разряжены они были совершенно непристойным образом. В наши отличающиеся вседозволенностью дни никакой наряд чрезмерно непристойным не кажется. И не только в том было дело, что мужчина носил браслеты на запястьях и лодыжках, ожерелье и серьги, что волосы его спадали из-под расшитой головной повязки, словно болотные водоросли. Не только в том, что женщина (лет пятидесяти, не меньше, подумал мистер Уипплстоун) напялила великанские шорты из черной кожи, черную шнурчатую блузу и черные сапоги. Сколь ни чудовищными выглядели эти гротескные украшения, они совершенно меркли в сравненьи с глазами и ртами Санскритов, густейшим образом накрашенными у обоих, как с почти паническим чувством увидел теперь мистер Уипплстоун.

“Им здесь не место, – подумал он, неосознанно стараясь защитить нормальность Каприкорнов. – Людям вроде них. Таким следует жить в Челси. Или где-то еще.”

Они пересекли Уок. И уже подходили к дому. Он еще немного отступил от окна. Щелкнула калитка, они спустились по железным ступенькам. Мистер Уипплстоун услышал, как внизу звякнул дверной звонок. Услышал голос мистера Шеридана. Гостей впустили.

“Ну и дела! – подумал он, мысленно перейдя на язык своей юности. – Это уж слишком! А выглядит вполне приличным человеком”.

Это он вспомнил о своей краткой встрече с мистером Шериданом.

В конце концов он уселся в кресло и раскрыл книгу. Хоть не шумят они там, внизу, и на том спасибо. Звуков снизу доносилось немного, вернее сказать совсем никаких не доносилось. Возможно, размышлял он, Санскриты являются медиумами. Возможно, мистер Шеридан – приверженец спиритизма или состоит в каких-нибудь “посвященных”. У этих-то как раз такой вид. Если не хуже. Он выбросил их из головы и погрузился в мемуары прежнего главы своего Отдела. Не слишком увлекательное чтение. Обложка с помпой сообщала о десятилетнем интервале, который пришлось выдержать со дня смерти автора, прежде чем приступить к публикации. Бог его знает почему, думал мистер Уипплстоун, – одряхлевший зануда не мог сообщить ничего, способного возмутить душевный мир даже самой впечатлительной старой девы.

Внимание мистера Уипплстоуна то и дело отвлекалось. Он вдруг осознал, что его почти неосознанно тревожит что-то, некий звук, которого он предпочел бы не слышать, нечто, ассоциируемое с озабоченностью и тревогой. Где-то на улице мяукала кошка.

“Пф!” – подумал он, если конечно, можно подумать “пф!”. Похоже, Лондон просто кишит кошками. Вообще-то на каприкорновских улицах он встречал немало этих изнеженных домашних любимиц. В “Лике Светила” имелась одна – большая, пестрая, и в “Неаполе” тоже проживала этакая белая недотрога. Кошки.

Звук приблизился. Теперь кошка мяукала совсем рядом. Он бы, пожалуй, сказал, что бедняга сидит на тротуаре, глядя на его дом. А то и на него самого. И мяукает. Настойчиво. Мистер Уипплстоун прилагал большие усилия, чтобы не обращать на нее внимания. Он вновь уставился в книгу. Может, включить погромче радио, чтобы заглушить этот звук? Звук между тем еще усилился. Мяуканье, поначалу далекое и прерывистое, стало теперь настойчивым и близким.

“Не стану я выглядывать в окно, – в отчаянии думал мистер Уипплстоун. – А то еще заметит”.

“Вот черт! – воскликнул он три минуты спустя. – И как только людям не стыдно выгонять кошку на улицу! Надо будет пожаловаться!”

Прошло еще три минуты и он, хоть и противясь этому всеми фибрами души, все же выглянул в окно. И ничего не увидел. Кошачьи жалобы звучали так близко, что мистер Уипплстоун проникся опасениями за свой рассудок. Ну конечно же, она на крыльце! Вот она где. На ступеньках, ведущих к его входной двери. “Нет! – решил он. – Нет, это совсем ни к чему. Это следует прекратить. Тут и опомниться не успеешь, как...”

Он и опомниться не успел, как уже проскочил прихожую и принялся возиться с дверным запором. Поскольку Чаббы отсутствовали, цепочка была не накинута, впрочем, едва он самую малость приотворил дверь, как мимо его ноги – он и сделать-то ничего не успел, – тенью метнулось какое-то тощее существо.

Мистер Уипплстоун впал в театральный гнев. Он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, уставясь на незванную гостью.

Да, он знал это с самого начала. История, если можно назвать историей происшествие всего лишь месячной давности, повторялась. Приняв жалкое обличье маленькой черной кошки, все той же, но теперь совсем изможденной – глаза ее были мутны, шерсть торчала дыбом. Она сидела, глядя на него и, как прежде, разевая рот, но уже беззвучно. Мистера Уипплстоуна только на то и хватало, чтобы в ужасе взирать на нее. Внезапно задние лапы кошки дрогнули, и она проделала тот же фокус, что и в прошлый раз – вскочила ему на грудь.

Когда ладонь мистера Уипплстоуна коснулась тощего кошачьего тельца, он поразился, откуда у нее взялись силы для прыжка. Кошка мурлыкала, сердце ее, казалось, билось прямо под его пальцами.

“Это уж слишком, – повторял он, неся кошку в гостиную. – Возьмет вот и помрет, хорошенькая выйдет история”.

После минуты путанных размышлений он снес ее на кухню и, по-прежнему придерживая рукой, вытащил из холодильника молоко, налил немного в блюдце, добавил из крана горячей воды и, поставив блюдце на пол, посадил кошку рядом. Поначалу ему показалось, что она – мистер Уипплстоун был почему-то уверен, что это не кот, а кошка, – молока не заметила: она приникла к полу, глаза ее оставались полузакрытыми. Он пододвинул блюдце поближе. У кошки дрогнули усы и она, с такой внезапностью, что мистер Уипплстоун едва не подпрыгнул, принялась лакать – жадно, лихорадочно, как будто внутри у нее заработал некий обезумевший двигатель. На мистера Уипплстоуна она оглянулась только один раз.

Блюдце он пополнял дважды. Последней порции она не одолела. Подняла мокрую от молока мордочку, посмотрела на него, сделала неуверенную попытку умыться, но тут же плюхнулась на пол и заснула.

Некоторое время спустя он услышал, как из квартиры внизу расходятся гости. Вскоре после этого в дом вошли почти неслышные, как обычно, Чаббы. Мистер Уипплстоун уловил лишь легкий звон накидываемой дверной цепочки. Ему пришло в голову, что они, возможно, “обихаживали” мистера Шеридана с его гостями.

– Э-э... это вы, Чабб? – позвал он.

Чабб открыл дверь кухни и застыл на пороге, круглощекий, румяный, за ним маячила жена. Мистера Уипплстоуна удивила некоторая боязливость, сквозившая в их лицах.

– Посмотрите-ка на нее, – сказал он.

Чабб уже смотрел, без приглашения. Кошка лежала, будто тень, на коленях мистера Уипплстоуна.

– Кошка, сэр, – предположительным тоном высказался Чабб.

– Приблудная. Я с ней уже встречался раньше.

Из-за спины мужа послышался голос миссис Чабб:

– А это не опасно, сэр? Вид у нее какой-то нездоровый.

– Просто изголодалась.

Миссис Чабб пощелкала языком.

– Больно она тихая, сэр, правда? – сказал Чабб. – Уж не померла ли?

– Она спит. Полбутылки молока вылакала.

– Вы меня извините, сэр, – сказала миссис Чабб, – но только вы бы ее лучше не трогали. Вы же не знаете, где она раньше была, верно, сэр?

– Верно, – сказал мистер Уипплстоун и добавил странно дрогнувшим голосом. – Я знаю только, где она теперь.

– Хотите, Чабб от нее избавится, сэр?

Это предложение показалось ему отвратительным, однако ответить он постарался по возможности легким тоном:

– Нет, я думаю не стоит. Утром я сам о ней позабочусь. Позвоню в Общество защиты животных.

– Я только к тому, сэр, что если вы ее выставите, она отправится туда, где живет.

– А то еще, – предложил Чабб, – я могу снести ее в садик на заднем дворе. Вроде как на ночь.

– Да, – выдавил мистер Уипплстоун, – спасибо. Не беспокойтесь. Я что-нибудь придумаю. Спасибо.

– Спасибо, сэр, – бессмысленно откликнулись Чаббы.

Поскольку сразу они не ушли, и поскольку мистер Уипплстоун пребывал в несколько растрепанном состоянии, он к собственному удивлению поинтересовался:

– Приятно провели вечер?

Ответа не последовало. Подняв глаза, мистер Уипплстоун обнаружил, что они молча таращатся на него.

– Да, сэр, спасибо, – еще немного помолчав, сказали оба.

– И прекрасно! – воскликнул он с фальшивой сердечностью, напугавшей его самого. – Превосходно! Спокойной ночи, Чабб. Спокойной ночи, миссис Чабб.

Когда они удалились, мистер Уипплстоун погладил кошку. Она открыла затуманенные глаза – или уже не такие затуманенные? – вопросительно дрогнула и снова заснула.

Чаббы прошли на кухню. Он ясно слышал, как они открыли холодильник, как вода полилась из крана. Блюдце моют, виновато подумал он.

Мистер Уипплстоун подождал, когда Чаббы поднимутся наверх, и после этого сам воровато проскользнул на кухню, держа кошку в руках. Он вдруг вспомнил, что не доел эскалоп, приготовленный миссис Чабб к обеду.

На сей раз кошка проснулась и основательно подзаправилась эскалопом.

Чтобы попасть в садик за домом, нужно было пройти коридором и спуститься по крутоватым ступенькам. С кошкой на руках это оказалось не простым делом, так что спуск получился довольно шумным, хорошо еще, помог свет проникавший из-за штор на окнах полуподвальной квартиры мистера Шеридана. Этот же свет помог мистеру Уипплстоуну отыскать у дальней стены дворика клочок земли, на котором ничего не росло посажено. На него он и опустил свою ношу.

Он подумал, что кошка может скакнуть в темень и удрать, однако нет: после довольно долгой паузы она занялась тем, ради чего ее сюда принесли. Мистер Уипплстоун тактично отвернулся.

Сквозь щелку между шторой и оконной рамой за ним наблюдал кто-то невидимый.

Тень на шторе почти наверняка принадлежала мистеру Шеридану, почти наверняка он-то и подглядывал в щелку, исчезнувшую чуть ли не сразу за тем, как обернулся мистер Уипплстоун. Тень тоже исчезла.

В этот же миг легкий шум вверху заставил его поднять взгляд к верхнему этажу дома. Как раз вовремя, чтобы увидеть как закрывается окно в спальне Чаббов.

Разумеется, предположение, будто и они следили за ним, было беспочвенным.

– Что-то у меня воображение разыгралось, – подумал мистер Уипплстоун.

Легкое ритмичное шкрябанье заставило его обернуться к кошке. С прижатыми ушами и с ревностным сосредоточением, красноречиво свидетельствующем о ее способности восстанавливать силы, кошка ликвидировала учиненный ею непорядок. Затем последовали скрупулезные гигиенические процедуры, покончив с которыми, она подмигнула мистеру Уипплстоуну и потерлась похожей на орех головкой о его лодыжку.

Он поднял ее с земли и вернулся в дом.

II

В фешенебельном и довольно дорогом зоологическом магазине, расположенном сразу за углом Баронсгейт, имелась консультационная комната, в которой по средам принимал ветеринарный хирург. Мистеру Уипплстоуну как-то попалось на глаза его объявление, так что на следующее утро, как раз пришедшееся на среду, он вместе с кошкой отправился туда. Чаббам он сообщил об этом со всей сдержанностью и немногословностью, какие сумел приобрести за сорок лет дипломатической службы. Будь мистер Уипплстоун человеком менее рафинированным, мы могли бы, пожалуй, сказать, что в его действиях обозначилась некоторая вороватость.

Он сказал Чаббам, что собирается “отнести животное туда, где о нем позаботятся”. Чаббы пришли к заключению, что это эвфемизм, заменивший слово “усыпить”, и он не стал их разубеждать. Также не счел он необходимым упоминать и о том, что “животное” провело ночь на его кровати. Кошка разбудила его на рассвете, тронув лапкой за лицо. Когда он открыл глаза, кошка поиграла с ним, перекатываясь с боку на бок и поглядывая на него из-под лапы. А когда вошел с утренним завтраком на подносе Чабб, мистеру Уипплстоуну удалось набросить на кошку одеяло, за что она чуть позже была вознаграждена блюдцем молока. Он спустился вниз, прикрывая ее номером “Таймс”, улучив минуту, выпустил ее через заднюю дверь в садик и лишь после этого привлек к ней внимание миссис Чабб. Кошка к тому времени уже громко требовала, чтобы ее впустили.

И вот теперь он сидел на мягкой скамье в крохотной ожидательной комнатке плечом к плечу с несколькими баронсгейтскими дамами с собачками. Ближайшей его соседкой оказалась та самая, что отдавила ему ногу в “Неаполе”, миссис Монфор, как он впоследствии выяснил, полковничиха. С того случая они при встречах желали друг дружке доброго утра, пожелали и теперь. В общем и целом она производила на мистера Уипплстоуна жутковатое впечатление, хотя и не столь сильное, как оставленное прошлым вечером ваятельницей свиней. Разодетая по обыкновению в пух и прах миссис Монфор держала на коленях пекинеса, который бросив на кошку мистера Уипплстоуна один-единственный презрительный взгляд, повернулся к ней спиной. Кошка, впрочем, и вовсе смотрела сквозь него.

Мистер Уипплстоун отчетливо сознавал, что смахивает со стороны на персонажа какой-то комедии. Единственным вместилищем для кошки, какое удалось отыскать Чаббам, оказалась старая птичья клетка, в которой некогда обитал их ныне покойный попугай. Сидевшая в ней кошка имела вид чрезвычайно разгневанный, а нянчившийся с нею мистер Уипплстоун с моноклем в глазу – и вовсе глупый. Некоторые из дам обменялись насмешливыми взглядами.

– Как зовут киску? – спросила сверх-деловитая ассистентка хирурга, держа наготове карандаш и блокнот.

Мистер Уипплстоун понял, что если он скажет “не знаю” или “никак пока не зовут”, он окончательно падет в глазах всех этих женщин.

– Люси, – ответил он и, словно спохватившись, добавил, – Локетт.

– Чудненько! – весело откликнулась ассистентка и записала имя в блокнот. – Вам ведь не было назначено, так?

– Боюсь, что нет.

– Ничего, Люси долго ждать не придется.

Из приемной хирурга появилась женщина с крупным, сердитым, короткошерстным котом на руках.

Шерсть новоокрещенной Люси встала дыбом. Она издала звук, позволявший заключить, что терпение ее лопнуло. Кот на руках женщины взвыл. Собаки обменялись несколькими многомысленными гортанными замечаниями.

– О Боже! – сказала женщина и улыбнулась мистеру Уипплстоуну. – Замолчи Бардольф, не будь идиотом.

Когда они ушли, Люси задремала, а миссис Монфор спросила:

– Ваша кошечка очень больна?

– Нет! – почти выкрикнул мистер Уипплстоун и поспешил объяснить, что Люси кошка приблудная и очень изголодавшаяся.

– Как вы мило о ней заботитесь, – сказала миссис Монфор. – Некоторые ужасно обращаются с животными, я просто заболеваю, когда это вижу. Так уж я устроена.

Она повернулась к мистеру Уипплстоуну:

– Я Китти Монфор. Мой муж военный, знаете, с таким красным лицом. Полковник Монфор.

Загнанному в угол мистеру Уипплстоуну пришлось представиться.

От миссис Монфор тянуло густыми духами и джином.

– Я знаю, – игриво сказала она, – вы здесь человек новый, верно? Номер один по Уок? Ваш Чабб приходит к нам по пятницам.

Мистер Уипплстоун, обладатель безупречных манер, поклонился настолько низко, насколько позволила птичья клетка.

Миссис Монфор улыбнулась ему и положила руку в перчатке на клетку. В этот миг за спиной мистера Уипплстоуна открылась дверь. Улыбка миссис Монфор застыла, словно уголки губ ее прихватили булавками. Она отдернула руку и уставилась прямо перед собой.

В магазин вошел совершенно черный мужчина в ливрее с белой афганской борзой на алом поводке. Мужчина остановился, оглядывая комнату. На скамье, по другую сторону от миссис Монфор имелось свободное место. По прежнему глядя перед собой, она подвинулась так, что ни справа, ни слева от нее достаточного пространства не осталось. В тот же миг и мистер Уипплстоун подвинулся, увеличив расстояние между собой и соседкой, и жестом пригласил мужчину присесть. Мужчина сказал: “Спасибо, сэр”, – и остался стоять. На миссис Монфор он не взглянул. Гончая потянулась носом к клетке. Люси не проснулась.

– На твоем месте, я бы не подходил к ней слишком близко, дружок, – сказал мистер Уипплстоун и погладил пса.

– Мы с тобой знакомы, – продолжал он. – Ты из посольства, верно? Агман.

– Люси Локетт? – произнесла, появляясь из двери ассистентка хирурга. – Мы с нетерпением ожидаем ее.

Консультация получилась короткой, но исчерпывающей. Люси Локетт оказалось месяцев семь от роду, температура нормальная, парша, глисты и паразиты отсутствуют, она сильно истощена и потому пребывает далеко не в лучшем состоянии. Тут ветеринар немного заколебался.

– У нее несколько шрамов, – сказал он, – и сломанное ребро, которое, правда, уже успело срастись. О ней плохо заботились и, боюсь, даже мучили.

И заметив выражение ужаса на лице мистера Уипплстоуна, он весело добавил:

– Впрочем, ничего такого с чем не справятся таблетки и хорошее питание.

Еще он добавил, что у нее удалены яичники. Она наполовину сиамка, наполовину Бог знает кто, сказал он ероша шерсть Люси и поворачивая ее так и этак. Он рассмеялся, увидев белый кончик хвоста, и сделал Люси укол.

Люси вытерпела это недостойное обращение с полнейшим равнодушием, но едва ее отпустили, вспрыгнула своем защитнику на руки и проделала уже привычный фокус, засунув голову под пиджак и прижавшись к его сердцу.

– Привязалась к вам, – сказал ветеринар. – У этих животных развито чувство благодарности. Особенно у кошечек.

– Я ничего в них не смыслю, – поспешно откликнулся мистер Уипплстоун.

Уговоры продавца зоомагазина и обуявшая мистера Уипплстоуна растерянность привели к тому, что на обратном пути он купил кошачью корзинку, фарфоровую тарелочку с надписью “Кискина миска”, гребешок, щетку и ошейник, на который он заказал металлическую бирку с надписью “Люси Локетт, Каприкорн-Уок, 1” и номером своего телефона. Продавец продемонстрировал ему также маленькую красную шлейку для прогулок и заверил, что при наличии терпения, кошка вскоре согласится ее носить. Он примерил шлейку на Люси, результат оказался настолько симпатичным, что мистер Уипплстоун купил и шлейку тоже.

Оставив клетку в магазине и сказав, что за ней зайдут, тяжело нагруженный мистер Уипплстоун с Люси за пазухой поспешил домой, предвкушая встречу с Чаббами и призывая на помощь весь свой дипломатический опыт. Он и не думал, что несет под пиджаком собственную судьбу.

III

– Очаровательно, просто очаровательно, – повторял мистер Уипплстоун, поворачиваясь от хозяина дома к хозяйке, слегка наклоняя голову и горбя плечи – манера, некогда широко распространенная среди людей его профессии. – Я в совершенном восторге.

– Подлейте себе, – сказал Аллейн. – Я ведь предупредил, что приглашаю вас не без задней мысли, так?

– Готов, готов ко всему; но повторяю, это было очаровательно. И портвейн превосходный.

– Я вас оставлю, – предложила Трой.

– Нет, зачем же, – сказал Аллейн. – Если всплывет что-нибудь сверхсекретное и конфиденциальное, мы тебя сами выставим. А так ты лишь украсишь наше общество, не правда ли, мистер Уипплстоун?

Мистер Уипплстоун разразился речью о том, какое удовольствие он испытывает, каждый вечер созерцая “Трой” на своим камином, и сколько радости ему доставляет возможность созерцать саму художницу у ее собственного очага. Он немного запутался, но все же вышел из положения с честью.

– Но когда же, – спросил он в завершение речи, – мы перейдем к вашей задней мысли?

– В общем, уже пора, – ответил Аллейн. – Это отнимет некоторое время.

По предложению Трой они перебрались вместе с портвейном в ее стоящую отдельно от дома студию и уселись перед широким окном, выходящим на окутанный сумерками лондонский парк.

– Я хочу выдоить из у вас кое-какие сведения, – сказал Аллейн. – Вы ведь были чем-то вроде эксперта по Нгомбване?

– По Нгомбване? Я! Это слишком сильно сказано, мой дорогой. Я провел в ней три года в молодости.

– Мне казалось, что совсем недавно, когда она получила независимость?..

– Да, меня посылали туда. На переходный период – думаю, главным образом потому, что я знаю язык. До некоторой степени я сделал его чем-то вроде моей специальности.

– Вы и теперь его помните?

– Опять-таки, до некоторой степени. Да, пожалуй. Помню, – он вгляделся в Аллейна поверх стакана. – Вы случаем не перебрались в Специальную службу?

– Превосходный образчик мгновенной дедукции. Нет, не перебрался. Но можно сказать, что меня неофициально подключили к ней на какое-то время.

– На время предстоящего визита?

– Да, пропади он пропадом. Соображения безопасности.

– Понимаю. Работа трудная. Кстати, вы же должны были в одно время с Президентом учиться в... – начал мистер Уипплстоун, но сам себя перебил. – Значит, наверху решили, что вы сможете привнести в отношения с ним личную нотку.

– Как быстро вы соображаете! – сказала Трой, и мистер Уипплстоун благодарно хмыкнул.

– Я с ним виделся три недели назад, – сказал Аллейн.

– В Нгомбване?

– Да. Давил на него как только мог.

– Что-нибудь выдавили?

– Ничего стоящего: хотя нет, не так. Он обещал не противиться нашим мерам предосторожности, однако что он при этом имел в виду остается тайной. Я бы сказал, что мы с ним еще хлебнем горя.

– Итак? – сказал мистер Уипплстоун, откидываясь на спинку кресла и раскачивая на ленточке монокль – жест, как понял Аллейн, вошедший в привычку у человека, полжизни проведшего за столом переговоров. – Итак, мой дорогой Родерик?

– Вы согласны помочь мне?

– Определенно.

– Я был бы очень вам благодарен, если бы вы – как это теперь говорится? – накачали меня общими сведениями о Нгомбване. Вашими личными впечатлениями. Например, много ли людей, по-вашему, имеют причины желать смерти Громобоя?

– Громобоя?

– Таково, как их превосходительство не уставали напоминать мне, было его школьное прозвище.

– Что ж, оно ему подходит. В общем и целом я бы остановился на цифре двести, это самое малое.

– О Господи! – воскликнула Трой.

– А не могли бы вы, – спросил ее муж, – назвать несколько имен?

– Честно говоря, нет. Конкретных имен назвать не могу. Но опять-таки, если говорить вообще, это обычная история во всех африканских государствах, ставших недавно независимыми. Прежде всего, речь идет о нгомбванских политических противниках Президента, которых ему удалось одолеть – те, что уцелели, либо сидят по тюрьмам, либо обосновались в нашей стране и дожидаются его свержения или смерти в результате успешного покушения.

– Специальная служба тешит себя надеждой, что в ее распоряжении имеется практически полный список этих людей.

– Не сомневаюсь, – сухо откликнулся мистер Уипплстоун. – Мы тоже ей тешились, пока в один прекрасный день в Мартинике некий, решительно никому неизвестный обладатель поддельного британского паспорта не выпалил в Президента из револьвера, однако промахнулся и затем с куда большим успехом выстрелил себе в голову. Никакого досье на этого человека не имелось, так что личность его остается неизвестной и поныне.

– Я напомнил Громобою об этом случае.

Мистер Уипплстоун не без лукавства сообщил Трой:

– А знаете, он информирован гораздо лучше моего. Как по-вашему, чего он от меня добивается?

– Понятия не имею. Но продолжайте. Я, по крайней мере, совсем ничего не знаю.

– Так вот. Среди его африканских врагов имеются и экстремисты, которым была не по вкусу его умеренность в начальную пору и особенно его нежелание единым махом вышвырнуть из страны всех европейских советников и официальных лиц. То есть вам предстоит иметь дело еще и с кучей неприемлющих белых людей террористов, когда-то выступавших за независимость, но теперь готовых произвести полный поворот кругом и уничтожить правительство, которое они сами помогали создать. Число их последователей неизвестно, однако число это безусловно не малое. Но, дорогой мой, вы же и сами все это знаете.

– В последнее время он высылает все больше белых, не так ли? Хочется ему того или не хочется.

– Его вынуждают к этому крайние элементы.

– Итак, – сказал Аллейн, – картина возникает знакомая и, видимо, неизбежная. Национализация всех иностранных предприятий и присвоение собственности, находившейся в руках европейских и азиатских колонистов. В среде которых мы обнаруживаем людей, охваченных самым ярым негодованием.

– Именно так. И у них есть все основания негодовать. Многие оказались разорены. Весь их образ жизни разрушен, а ни к какому иному они приспособиться не могут.

Мистер Уипплстоун почесал пальцем нос.

– И должен сказать, – добавил он, – хоть вам и без меня это известной, среди них попадаются очень неприятные личности.

– А зачем он сюда приезжает? – спросила Трой. – Я о Громобое.

– Официально затем, чтобы обсудить в Уайтхолле насущные потребности его развивающейся страны.

– Причем Уайтхолл изображает невероятную радость, а люди Специальной службы зеленеют от дурных предчувствий.

– Вы сказали “официально”, мистер Уипплстоун? – переспросила Трой.

– Я так сказал, миссис Рори? – Да. Да, из относительно надежных источников просочились слухи, что Президент надеется провести с несколькими соперничающими компаниями переговоры о передаче им управления месторождениями нефти и меди, отобранными у прежних владельцев, потративших огромные средства на их разработку.

– Совсем весело! – сказал Аллейн.

– Я не хочу, конечно, сказать, – мирно продолжил мистер Уипплстоун, – что лорд Карали или сэр Джулиус Рафаэл, или кто-то из их ближайших помощников способны организовать гибельное для Президента покушение.

– И на том спасибо!

– Однако за спинами этих августейших особ теснится множество озлобленных держателей акций, администраторов и тех, кто на этих месторождениях работал.

– Среди которых вполне может обнаружиться какой-нибудь поклонник тактики плаща и кинжала. И помимо всех этих людей, обладающих более или менее очевидными мотивами, – продолжал Аллейн, – существуют еще те, которых полицейские не любят сильнее всего – фанатики. Какой-нибудь ненавистник чернокожих, одинокая женщина, которой сниться черный насильник, человек, соорудивший себе личного черного антихриста, или тот, кому любой чернокожий сосед представляется угрозой его существованию. Люди, с языка которых то и дело слетают фразочки вроде “черная образина, черномазая сволочь, надо б черней да некуда, вот отдам тебя черному человеку”. Черный, значит плохой. И точка.

– А для Черных Пантер точно также звучит слово “белый”, верно? – вставила Трой. – Это война образов.

Мистер Уипплстоун, испустив негромкий, уютный вздох, вновь занялся портвейном.

– Хотел бы я знать, – сказал Аллейн, – какая доля этого абсолютного антагонизма таится под темной кожей самого старины Громобоя.

– На тебя он во всяком случае не распространяется, – сказала Трой, и не услышав ответа спросила: – я права?

– Мой дорогой Аллейн, насколько я понял, по отношению к вам он продемонстрировал самые дружеские чувства.

– О да! Да, конечно. Они из него били струей. И знаете, мне чрезвычайно неприятна мысль о том, что эти струи могли послужить завесой для куда менее приязненных чувств. Глупо, не правда ли?

– Строить предположения касательно отношений, не являющихся четко обозначенными, значит совершать большую ошибку, – объявил мистер Уипплстоун.

– А где вы видели другие отношения?

– Да. Пожалуй, нигде. Мы, разумеется, делаем, что можем, посредством договоров и соглашений, но, вероятно, вы правы.

– Он старался, – сказал Аллейн. – Поначалу он старался создать своего рода многорасовое общество. Он считал его жизнеспособным.

– Вы с ним касались этой темы? – спросила Трой.

– Ни единым словом. Да ее и не следовало касаться. Мое задание было и без того слишком щекотливым. Знаете, у меня создалось впечатление, что его роскошное гостеприимство по крайней мере отчасти вдохновлялось желанием... ну, скомпенсировать перехлесты нового режима.

– Очень может быть, – согласился мистер Уипплстоун. – Хоть наверняка и не скажешь.

Аллейн вынул из нагрудного кармана несколько сложенных листков бумаги.

– Специальная служба передала мне список коммерческих и профессиональных фирм, а также отдельных личностей, изгнанных из Нгомбваны, с примечаниями относительно тех их прошлых обстоятельств, которые могут выглядеть хотя бы в малой мере подозрительными.

Он опустил взгляд на листки.

– Фамилия Санскрит вам что-нибудь говорит? – спросил он. – Кс. и К. Санскриты, если точнее. Дорогой мой, что с вами такое?

Мистер Уипплстоун нечленораздельно вскрикнул, поставил стакан с портвейном, хлопнул в ладоши и ударил себя по лбу.

– Эврика! – не без изящества воскликнул он. – Вот оно! Ну, наконец-то! Наконец-то!

– Рад за вас, – сказал Аллейн, – и с удовольствием выслушаю все остальное. Что вы такое вспомнили?

– “Санскрит, Импортная и торговая компания, Нгомбвана”.

– Так и есть. Вернее, было.

– На авеню Эдуарда Седьмого.

– Точно, там я ее и видел, только теперь улица называется как-то иначе. И Санскрита вытурили из страны. Но почему вы так взволновались?

– Потому что я его видел вчера вечером.

– Что?

– Да, скорее всего это были они. Они похожи, как две препротивных свиньи.

– Они? – переспросил Аллейн, бросая взгляд на жену, в ответ мгновенно скосившую глаза к носу.

– Как же я мог забыть! – риторически восклицал мистер Уипплстоун. – В свое время я каждый день проходил мимо этого дома.

– Вижу, вас лучше не перебивать.

– Дорогая моя миссис Родерик, дорогой Родерик, прошу вас, простите меня, – порозовев, взмолился мистер Уипплстоун. – Я должен объяснить, чем вызвана моя неуместная экстравагантность. Видите ли...

И он объяснил, рассказав обо всем, включая и мастерскую по производству свиней, с точностью, которой так не хватало первым его восклицаниям.

– Признайте, – сказал он, закончив рассказ, – что это удивительнейшее совпадение.

– Да уж, – сказал Аллейн. – А хотите послушать, что имеет сказать об этом человеке, о К. Санскрите, Специальная служба.

– Еще бы я не хотел!

– Ну так слушайте. Кстати говоря, это что-то вроде сокращенного изложения его досье, обнаруженного одним из людей Фреда Гибсона в Криминальном архиве. “Санскрит, Кеннет – ни больше, ни меньше. Возраст: около 58. Рост: 5 футов, 10. Вес: 16 стоунов, 4. Очень толст. Волосы светлые, длинные. Манера одеваться: эксцентричная, ультрасовременная. Браслеты, в том числе и ножные, ожерелья. Пользуется косметикой. Возможно, гомосексуалист. Носит в проколотом ухе кольцо. Происхождение: неопределенное. Называет себя голландцем. Фамилия, вероятно, представляет собой искажение какого-то иностранного имени. Осужден за мошенничество с элементами оккультизма: Лондон, 1940. Отсидел три месяца. Подозревался в связях с транспортировкой наркотиков, 1942. С 1950 занимался импортом керамики, драгоценностей и галантереи в Нгомбвану. Крупное, очень доходное предприятие. Владел несколькими кварталами жилых домов и офисов, ныне перешедшими в собственность Нгомбваны. Убежденный сторонник апартеида. Известен связями с расистскими и африканскими экстремистами. Единственный известный родственник: сестра, совместно с которой он в настоящее время владеет гончарной фирмой ”Свинарник”, Каприкорн-Мьюс, Юго-Запад, 3.”

– Ну вот, видите! – сказал мистер Уипплстоун, разведя руки в стороны.

– Да. Вижу, хотя и не так чтобы ясно. У нас нет конкретных оснований для предположения, что Санскрит представляет угрозу для безопасности Президента. Это, впрочем, относится и к остальным именам из списка. Взгляните на него. Никого больше не припоминаете? Никаких совпадений?

Мистер Уипплстоун вставил в глазницу монокль и просмотрел список.

– Да, разумеется, – сдержанно сказал он. – Разочарованные африканцы, изгнанники. Нет, мне нечего добавить. Боюсь, дорогой мой, что помимо сообщения о странном совпадении, в силу которого один из ваших полуподозреваемых оказался моим соседом, никакой иной пользы я вам принести не смогу. Да говоря всерьез, и с этим соседом какая от меня польза? Трость надломленная, – вздохнул он, – увы, это все, что обо мне можно сказать.

– Как знать, как знать, – легко откликнулся Аллейн. – Кстати, посольство Нгомбваны находится где-то в ваших краях, не так ли?

– Да, так. Время от времени я даже сталкиваюсь с Карумбой, их послом. Мы с ним выходим прогуляться примерно в одно время. Приятный человек.

– Обеспокоен?

– Я бы сказал – ужасно.

– И были бы правы. Он места себе не находит от страха и доставляет Специальной службе чертову уйму хлопот. И что еще хуже, он теперь мертвой хваткой вцепился в меня. То, что к службе безопасности я никакого касания не имею, его не интересует. Он, видите ли, волнуется! Я же знаком с Громобоем и этого достаточно. Он хочет, чтобы я научил Специальную службу, как ей следует действовать. Представляете? Будь его воля, у них уже из каждой орнаментальной плевательницы торчал бы датчик тревожной сигнализации, а под кроватью Громобоя располагался бы пост службы безопасности. Хотя, должен сказать, я его не виню. Прием-то ему придется устраивать. Вы, я полагаю, приглашены?

– Да, приглашен. А вы?

– В совершенно ненужной мне роли одноклассника Громобоя. Вместе с Трой, разумеется, – сказал Аллейн, касаясь ее руки.

Последовала долгая пауза.

– Конечно, – сказал наконец мистер Уипплстоун, – в Англии подобного не случается. Да еще на приемах. Сумасшедшие все больше прячутся по кухням или еще где-нибудь.

– Или у окон в верхнем этаже какого-нибудь склада?

– Вот именно.

Зазвонил телефон, Трой вышла, чтобы ответить.

– Видимо, мне следует воздержаться от малоприятного замечания насчет того, что все-де рано или поздно случается в первый раз.

– Ну, что за глупости! – взволновался мистер Уипплстоун. – Глупости, дорогой мой! Уверяю вас! Глупости! Хотя, конечно, – смущенно добавил он, – говорят и такое.

– Будем надеяться, что это неправда.

Вернулась Трой.

– Посол Нгомбваны, – сказала она, – хочет переговорить с тобой, дорогой.

– Да благослови Господь его курчавые седины, – пробормотал Аллейн, возводя глаза к потолку.

У самой двери он остановился.

– Кстати, Сэм, вот вам еще одно совпадение по части Санскрита. Сдается мне, я тоже видел его – три недели назад, в Нгомбване, он стоял во всех его браслетах и серьгах на ступенях своего прежнего заведения. Или это был единственный и неповторимый Санскрит, или я сам – перемещенный голландец в бусах и светлых локонах.

IV

У Чаббов Люси особых возражений не вызвала.

– Раз она здорова, сэр, – сказала миссис Чабб, – так чего же я буду возражать. Пускай мышей отпугивает.

Всего за неделю Люси удивительным образом расцвела. Шерстка стала лоснистой, глаза яркими и вся она округлилась. Привязанность ее к мистеру Уипплстоуну становилась все более явственной, и он уже начал опасаться (что и отметил в своем дневнике), как бы ему не обратиться в трясущегося над нею старого дурака. “Очаровательная зверушка, – писал он. – Признаюсь, ее внимание мне льстит. А какие у нее милые повадки”. Милые повадки состояли в том, что Люси не спускала с него глаз; что когда он приходил домой после часового отсутствия, встречала его так, словно он возвратился с Северного полюса; что она носилась под дому, задрав хвост и разыгрывая изумление при встречах с ним; и что по временам, охваченная внезапным приливом чувств, она хватала его за руку передними лапами, молотила по ней задними, притворялась будто вот-вот укусит, а после облизывала руку, громко мурлыча.

Иметь какое-либо дело с красной шлейкой она наотрез отказалась, но зато сопровождала мистера Уипплстоуна во время вечерних прогулок к немалому его испугу, во всяком случае поначалу. Впрочем, Люси хоть и убегала вперед, чтобы выскочить на него из какой-нибудь засады, от собственно улицы держалась подальше, так что совместные походы вскоре вошли у них в привычку.

Только одно обстоятельство огорчало обоих, обстоятельство довольно любопытное. Люси с довольным видом прогуливалась по Каприкорн-Мьюс, но лишь до тех пор, пока они не проходили мимо гаража и не оказывались ярдах в тридцати от свинодельной гончарни. Дальше она не шла ни в какую. Она либо удирала домой на собственный страх и риск, либо проделывала знакомый трюк – вспрыгивала мистеру Уипплстоуну на руки. В этих случаях он с огорчением обнаруживал, что Люси вся дрожит. Он решил, что кошка запомнила происшедший с нею несчастный случай, однако это умозаключение почему-то удовлетворяло его не вполне.

“Неаполя” она тоже побаивалась – из-за привязанных снаружи собак, однако во время одной из прогулок в магазинчике покупателей не оказалось, стало быть отсутствовали и собаки, так что Люси зашла вместе с хозяином вовнутрь. Мистер Уипплстоун извинился и взял ее на руки. Он уже подружился с мистером и миссис Пирелли и теперь рассказал им про Люси. Реакция их показалась ему несколько странной. Рассказ сопровождался восклицаниями “poverina” и иными звуками, посредством которых итальянцы общаются с кошками. Миссис Пирелли протянула Люси палец и негромко заворковала. Затем она заметила белый кончик хвоста и вгляделась в кошку внимательнее. После чего принялась что-то втолковывать мужу по-итальянски. Муж, серьезно кивая в ответ, раз десять подряд повторил “Si”.

– Вы ее узнали? – спросил встревоженный мистер Уипплстоун. Они ответили, что вроде бы да. Миссис Пирелли по-английски почти не говорила. Женщина она была крупная, теперь же, пытаясь объяснить нечто мимическими средствами – надувая щеки и выставив перед грудью согнутые кренделем руки, – показалась еще крупнее. При этом она дергала головой в сторону ведущего к Баронсгейт проулка.

– Вы про этих гончаров! – воскликнул мистер Уипплстоун. –Хотите сказать, что это их кошка?

И тут он с изумлением увидел, как миссис Пирелли сделала еще один жест, куда более древний. Она перекрестилась. И положила ладонь на руку мистера Уипплстоуна.

– Нет-нет-нет, – сказала она. – Не отдавать обратно. Нет. Cavito, cavito.

– Кошка?

– Нет, синьор, – сказал мистер Пирелли. – Жена говорит “плохие”. Они плохие, жестокие люди. Не возвращайте им вашу кошечку.

– Нет, – конфузясь, сказал мистер Уипплстоун. – Ни за что не верну. Благодарю вас. Я этого не сделаю.

И больше он никогда не водил Люси на Каприкорн-Мьюс.

Миссис Чабб Люси признала в качестве подательницы пищи и в соответствии с этим выполняла обязательный ритуал, состоявший в том, что Люси терлась головой о ее лодыжки. Мистера Чабба она попросту не замечала.

Изрядную часть времени она проводила в садике на заднем дворе, исполняя безумные балетные па в погоне за воображаемыми бабочками.

Как-то утром, в половине десятого – спустя неделю после обеда у Аллейнов – мистер Уипплстоун сидел у себя в гостиной, решая напечатанный в “Таймсе” кроссворд. Чабб отправился за покупками, а миссис Чабб, закончив домашние дела, “обихаживала” мистера Шеридана в его подвальной квартире. Мистера Шеридана, который, сколько сумел выяснить мистер Уипплстоун, чем-то там занимался в Сити, будними утрами дома никогда не бывало. Миссис Чабб должна была вернуться в одиннадцать, чтобы заняться вторым завтраком мистера Уипплстоуна. Заключенное ими соглашение работало лучше некуда.

Мистер Уипплстоун застрял на особо мудреном слове, и тут внимание его привлек странный шум, своего рода приглушенная жалоба Люси, словно бы мяукавшей с набитым ртом. Она вошла в комнату пятясь, опустив голову, приблизилась и уронила к его ногам что-то тяжелое. После чего села и уставилась на хозяина, склонив голову набок и вопросительно подрагивая, каковую ее манеру мистер Уипплстоун находил особенно милой.

– Ну, и что же ты мне притащила? – спросил он.

Он наклонился и поднял принесенный кошкой подарок. Это была керамическая штучка размером с медальон, однако тяжелая, и надо думать, заставившая потрудиться ее бедные маленькие челюсти. Глиняная, кусающая свой хвост рыбка, с одной стороны покрытая белой краской. В спине у рыбки была просверлена дырка.

– Где ты ее взяла? – строго спросил мистер Уипплстоун.

Люси приподняла лапку и улеглась, лукаво поглядывая на него, затем вдруг вскочила и выбежала из комнаты.

– Удивительное существо, – пробормотал мистер Уипплстоун. – У Чаббов она ее, что ли, стащила?

И как только миссис Чабб вернулась, он позвал ее и показал ей рыбку.

– Это не ваша, миссис Чабб? – спросил он.

У миссис Чабб имелся особый прием – не отвечать на вопрос сразу – к нему-то она теперь и прибегнула. Мистер Уипплстоун протянул ей рыбку, но она ее не взяла.

– Кошка откуда-то принесла, – объяснил мистер Уипплстоун, который всякий раз, как ему случалось упоминать Люси Локетт при Чаббах, почему-то принимал безразличный тон. – Не знаете, откуда это?

– Я думаю... наверное... я думаю, это мистера Шеридана, сэр, – наконец сказала миссис Чабб. – Вроде как одно из его украшений. Кошка небось залезает к нему в заднее окно, сэр, когда его открывают, чтобы проветрить. Как я сегодня сделала. Только я ее там ни разу не видела.

– Залезает? О Господи! Безобразие какое! Вы не могли бы вернуть эту штуку на место, миссис Чабб? Неудобно получится, если он ее хватится.

Миссис Чабб неуверенно взялась за вещицу двумя пальцами. Взглянув на нее, мистер Уипплстоун с удивлением обнаружил, что ее круглые щеки мертвенно побледнели. Он хотел спросить, хорошо ли она себя чувствует, но тут краска стала возвращаться, хоть и неровными пятнами.

– Все в порядке, миссис Чабб? – спросил он.

Казалось, она вот-вот ответит. Губы ее дрогнули, она провела по ним пальцами и в конце концов сказала:

– Я не хотела спрашивать, сэр, но надеюсь, вы нами довольны, мной и Чаббом?

– Конечно, – тепло сказал он. – В доме все идет как по маслу.

– Спасибо, сэр, – сказала миссис Чабб и вышла.

“Она хотела сказать что-то другое”, – подумал мистер Уипплстоун.

Он слушал, как миссис Чабб поднимается наверх, и думал: “Хорошо бы она вернула эту дурацкую штуку на место”. Через минуту она спустилась. Подойдя к окну гостиной, мистер Уипплстоун увидел, как она спустилась по ступенькам и скрылась в квартире мистера Шеридана. Через секунду дверь хлопнула, и миссис Чабб вышла наружу.

Белая глиняная рыбка. Что-то вроде медальона. Нет, право же, ему не следует обзаводиться привычкой внушать себе, будто все, что с ним происходит, уже случалось когда-то, будто он что-то такое слышал прежде о всякой вещи, какая попадается ему на глаза, а то и видел ее. Для таких ощущений наверняка существует научное объяснение. То ли одно полушарие мозга срабатывает на миллиардную долю секунды быстрее другого, то ли это как-то связано со “спиралью времени”. Мистер Уипплстоун толком не помнил. Хотя с другой стороны, в случае с Санскритами все объяснилось самым обыденным образом: он действительно видел в прошлом их фамилию написанной на фронтоне здания. Просто забыл.

В этот миг Люси произвела один из своих взволнованных сценических выходов. Она влетела в комнату так, словно сам черт наступал ей на пятки, резко остановилась, прижав уши, и уставилась на мистера Уипплстоуна, как будто впервые его увидела: “О Боже! Ты!”.

– Поди-ка сюда, – резко сказал он.

Люси сделала вид, что не слышит, рассеянно приблизилась, а затем вдруг вспрыгнула ему на колени и принялась потягиваться, укладываясь.

– Никогда больше, – сказал он, наблюдая за ее стараниями, – не забирайся в чужие квартиры и не воруй глиняных рыбок.

Чем дело пока и кончилось.

Кончилось-то кончилось, да только через пять дней, очень теплым вечером, она опять стянула медальон и приволокла его к хозяйским ногам.

Мистер Уипплстоун затруднился бы сказать, рассердило его это повторное преступление или позабавило. Он прочитал кошке нотацию, но она, похоже, не слушала, думая о чем-то своем. Он пребывал в нерешительности, не зная, как поступить – может быть, снова попросить миссис Чабб, чтобы утром она вернула вещицу на место? Нет, сказал он себе, так не годится.

Он повертел медальон в руке. На обратной его стороне была выжжен какой-то знак, похожий на волнистый “икс”. Сверху дырка, явно для того, чтобы в нее продевать шнурок. Самая заурядная, ничем не примечательная вещица. Скорее всего, какой-нибудь сувенир, решил он.

Мистер Шеридан был дома. Свет падал на темную землю из открытого кухонного окна и пробивался в щель между шторами гостиной.

– Мороки с тобой не оберешься, – укорил Люси Локетт мистер Уипплстоун.

Он сунул медальон в карман пиджака, вышел через переднюю дверь, сделал шесть шагов по тротуару, вошел в чугунную калитку и по нескольким ступенькам спустился к двери мистера Шеридана. Предвкушавшую вечернюю прогулку Люси ему остановить не удалось. Она перепрыгнула через ногу хозяина, скатилась по ступенькам и спряталась за невысоким тисом.

Он позвонил.

Дверь открыл мистер Шеридан. В маленькой прихожей за его спиной горел свет, делая лицо хозяина дома почти неразличимым. Дверь в гостиную осталась открытой, и мистер Уипплстоун увидел, что там гости. Два видных мистеру Уипплстоун кресла стояли к нему спинками, но поверх них торчали верхушки голов.

– Прошу прощения, – сказал мистер Уипплстоун, – и не только за то, что вас потревожил, но и за, – он сунул руку в карман и вытащил медальон, – за это тоже.

Реакция мистера Шеридана странным образом напомнила реакцию миссис Чабб. Он замер. Возможно, в полном молчании прошла всего лишь пара секунд, однако к тому времени, когда он заговорил, стало казаться, будто их протекло куда больше.

– Я не понимаю, – произнес он, – вы разве...

– Я вам все объясню, – сказал мистер Уипплстоун – и объяснил.

Пока длились объяснения, человек, сидевший в одном из кресел, обернулся. Мистер Уипплстоун мог видеть только макушку, лоб и глаза, однако сомнений у него не осталось – это была миссис Монфор. Взгляды их встретились, она пригнулась и скрылась из виду.

Шеридан хранил молчание до конца рассказа да и по окончании оного тоже ничего не сказал. Он не сделал ни единой попытки вернуть себе свою собственность и лишь после того как мистер Уипплстоун вновь протянул ему медальон, поднял навстречу руку.

– Боюсь, бедная зверушка взяла в привычку пробираться в вашу квартиру следом за миссис Чабб. Скорее всего, через кухонное окно. Мне очень жаль, – сказал мистер Уипплстоун.

Шеридана внезапно прорвало.

– Ни слова больше, – прошепелявил он. – Пусть это вас не тревожит. Сами видите, вещица ничего не стоит. Я уберу ее в такое место, что кошка до нее больше не доберется. Огромное вам спасибо. Да.

– Спокойной ночи, – сказал мистер Уипплстоун.

– Спокойной ночи, спокойной ночи. Тепловато для этого времени года, не правда ли? Спокойной ночи. Да.

Нельзя конечно сказать, будто дверь захлопнулась перед носом мистера Уипплстоуна – она захлопнулась, как только он повернулся к ней спиной.

Поднявшись по железным ступенькам, он был награжден возможностью лицезреть еще одно повторное событие. Пересекая улицу, к нему приближались Санскриты, брат и сестра. В то же мгновение кошка, выскочив из своего укрытия, налетела на его ногу и черной молнией унеслась по улице.

За секунду-другую, потребовавшиеся ему, чтобы выйти из калитки, Санскриты подошли совсем близко. Очевидно, они снова явились к Шеридану в гости. Они стояли, ожидая, пока он выйдет. Он уловил их запах и как будто вновь оказался в Нгомбване. Что это? Сандарак? В Нгомбване из него делают благовония и жгут их на рынках. Мужчина, как и в прошлый раз, производил дикое впечатление. Казалось, он еще потолстел. Размалеванный. Весь в побрякушках. И что такое приметил мистер Уипплстоун, поспешно свернувший к своему крыльцу, что-то свисавшее с этой неописуемой шеи? Медальон? Белую рыбку? А тут еще Люси исчезла с такой стремительностью, ну, как она потеряется? Он не мог понять, как ему поступить – отправиться на поиски или звать ее, что будет совсем глупо.

Все еще пребывая в растерянности, он заметил приближавшуюся к нему маленькую тень. Он позвал, и кошка мгновенно возникла из темноты, привычным манером бросившись ему на грудь. Он прижал ее к себе и поднялся по ступенькам.

– Вот и правильно, – приговаривал он. – Пойдем-ка в дом. Пойдем. Там нам с тобой самое место.

Когда они достигли своей тихой пристани, мистер Уипплстоун налил себе выпить. Слишком много почти мгновенных событий возмутили его душевный покой и почему-то пуще всего тревожил разговор с мистером Шериданом.

– Я его точно где-то видел раньше, – говорил он себе, – и не только здесь, в тот день, когда я пришел осматривать дом. В прошлом. Где-то, где-то, где-то. Какое-то неприятное воспоминание.

Однако память не пожелала подчиниться приказу, так что мистер Уипплстоун, лишь раздразнивший себя бесплодными домыслами, допил налитое и, пребывая в состоянии умело контролируемого возбуждения, набрал номер своего друга, суперинтенданта Аллейна.

Глава третья

Катастрофа

Нгомбванское посольство, выстроенное для торгового магната георгианской поры, было по правде сказать чересчур величественным для новорожденной африканской республики, во всяком случае, на взгляд Аллейна. Лондонские представители Громобоя перехватили этот дом, едва он освободился после долгой аренды. В таком дворце и посольство любой великой державы чувствовало бы себя совсем неплохо.

Дом был великолепный, прекрасных пропорций, внушающий ощущение покоя и просторности. Залы для приема гостей, занимающие почти весь первый этаж, выходили в глубине дома в обширный парк, где помимо прочих изысков имелось небольшое озеро. Парк, успевший за время аренды прийти в запустение, был не без шика восстановлен баронсгейтской фирмой “Прекрасные виды”. Ее дочерняя компания “Декор и дизайн”, также из Баронсгейта, позаботилась об интерьере.

– Пожалуй, эффект получился даже более разительным, чем они рассчитывали, – сказал Аллейн, – особенно когда теперешние владельцы разместили здесь свои украшения.

Он обходил дом в обществе пригласившего его сюда суперинтенданта Фреда Гибсона, занимавшего в Специальной службе такой же пост, как Аллейн в своем отделе. Это был крупный, бледный, молчаливый человек, первым делом оговорившийся при встрече с Аллейном, что они находятся здесь по приглашению посла Нгомбваны, причем находятся, строго говоря, на нгомбванской территории.

– В сущности, нас здесь только-только терпят, – говорил своим глуховатым голосом Гибсон. – Конечно, они так или иначе состоят в Содружестве, но насколько я понимаю, могут в любую минуту сказать “большое спасибо, до скорых встреч”.

– Я тоже так думаю, Фред.

– Я, как ты понимаешь, далеко не в восторге от этой работы, что нет, то нет! Как только Его Прохиндейство высунет нос из дверей, хлопот у нас будет по горло, можешь мне поверить.

– Тебе не позавидуешь, Фред, – сказал Аллейн.

Аллейн и Гибсон работали вместе в самом начале их карьеры и прекрасно понимали друг друга.

Они находились то ли в салоне, то ли в бальной зале, их провел сюда огромного роста ливрейный лакей-африканец, который затем удалился в другой конец залы и застыл в неподвижном ожидании.

Аллейн оглядывал подобие ниши, занимавшей почти всю стену на их конце комнаты. Ниша была оклеена малиновой и позолоченной бумагой и увешана привезенными из Нгомбваны предметами – щитами, масками, плащами, копьями – расположенными так, что получился своего рода африканский орнамент, обрамленный геральдическими изображениями. Центральным экспонатом служил ритуальный барабан. Все это освещалось небольшим театральным прожектором. Зрелище получилось внушительное, уводящее воображение к давним дням, в которые дом этот только строился, а Лондон сходил с ума по нубийским статуям и маленьким черным пажам в тюрбанах. Громобою понравится, подумал Аллейн.

По трем стенам залы тянулась галерея для музыкантов, и Гибсон пояснил, что помимо оркестра на ней будут находиться четверо его людей.

Шесть двустворчатых окон, начинающихся от самого пола, выходили в парк. “Прекрасные виды” создали ложную перспективу, высадив по обеим сторонам продолговатого озера тисовые деревья – на переднем плане высокие, а дальше все уменьшавшиеся вплоть до самых миниатюрных размеров. Соответственно была изменена и форма озера, широкого там, где росли деревья повыше, и сужавшегося к дальнему краю. В итоге получилась почти пугающая оптическая иллюзия. Аллейн читал где-то о “Корсиканских братьях” в постановке Генри Ирвинга, разместившего поближе к публике шестифутовых стражников, а на заднем плане расположившего карликов. Здесь, думал Аллейн, эффект получится противоположным ирвинговскому, поскольку на дальнем конце озера был разбит шатер, в котором во время устраиваемого на свежем воздухе представления будут сидеть Громобой, посол и кое-кто из особо почетных гостей. Из салона они будут походить на Гуливеров в Лиллипутии. Что опять-таки, сказал себе Аллейн, не доставит Громобою ничего кроме удовольствия.

Помня о присутствии лакея, он и Гибсон разговаривали, не повышая голоса.

– Сам видишь как разбит парк, – говорил Гибсон. – Через секунду я покажу тебе план. Все их шоу, вечерний прием, начнется здесь, на первом этаже. А после переместится в этот клятый парк. На второй этаж никто кроме постоянной прислуги подниматься не будет, об этом мы позаботимся. Наверху каждой лестницы я поставлю по человеку, можешь не волноваться. Теперь. Как видишь, вестибюль, который за нами, находится на более низком уровне, а перед нами, за окнами – парк. Слева от тебя тоже парадные комнаты: салон поменьше, столовая – можешь назвать ее банкетным залом, не ошибешься – дальше кухни и служебные помещения. Справа от нас соединяется с вестибюлем, тем что сзади, что-то вроде гостиной для дам, а к ней, прямо за альковом со скобяными изделиями, – Гибсон указал на нгомбванские трофеи, – примыкает дамская туалетная. Этакая, знаешь, изысканная. Ковры по колено. Кресла, туалетные столики. Даровая пудра и пара горничных. В самих ватерклозетах, их там четыре, есть выходящие в парк окна, почти под потолком. Как следует прицелиться из них по шатру трудно, мешают деревья. И все же. Мы посадили туда надежную женщину в чине сержанта.

– Переодетую горничной?

– Точно.

– Разумно. А где мужская уборная?

– По другую сторону вестибюля. Соединяется с курительной или как ее там, в ней будет устроен бар. Из окон этой уборной шатер виден лучше, так что там мы тоже кое-кого посадили.

– А что насчет самого парка?

– С парком проблема, черт его подери, – проурчал Гибсон, – слишком много деревьев.

– Но при этом имеется высокая кирпичная стена?

– Имеется-то, имеется. И даже с железными штырями, да толку-то? В последний момент мы все, конечно, обшарим – задача номер один. Дом, парк, в общем все. И проверим весь персонал. Банкет обслуживают “Костар и Кай” из Мейфэра. Высший класс. Все их люди – то, что они называют максимально надежными, испытанными служащими.

– Но ведь для такого рода работы они подряжают людей со стороны, разве нет?

– Да, я знаю, однако они уверяют, что могут поручиться за каждого.

– А что насчет... – Аллейн слегка повел головой в сторону уставившегося в окно лакея.

– Нгомбванской шатии? Ну, как тебе сказать? Домом правит один из них, получивший образование в Англии и работавший в первоклассных парижских отелях. Наилучшие рекомендации. Посольская прислуга набрана, как мне сказали, в Нгомбване. Чего она стоит и как они ее там набирают, я не знаю. Короче говоря, их здесь тридцать человек, да еще с Президентом приедет кое-кто из его слуг. Нгомбванцы, насколько я понял, будут все больше с любезным видом стоять по стеночкам. Вот этот малый, – Гибсон перешел почти на шепот и говорил, двигая лишь уголком рта, – дело другое, он, можно сказать, парадный телохранитель Президента. В официальных случаях он торчит поблизости от него, разодетый, как каннибал, со здоровенным, ржавым символическим копьем в лапах. Это у них что-то вроде королевского жезла или парадного меча. Называй, как хочешь. Прикатил пораньше вместе с несколькими личными слугами Президента. Президентский самолет, как ты, наверное, знаешь, прилетит завтра утром.

– Как себя чувствует посол?

– На стенку лезет.

– Бедняга.

– Он то суетится насчет приема, то мучается кошмарами по поводу безопасности Президента. Собственно, и мы с тобой здесь потому, что он очень просил нас прийти.

– Он звонит мне с утра до вечера на том основании, что я знаком с великим беем.

– Что ж, – сказал Гибсон, – разве я сам втянул тебя в это дело не по той же причине? А поскольку тебя еще и на прием пригласили, – ты уж не сердись, что я с тобой так вот, запросто, – положение сложилось, можно сказать, совсем соблазнительное, тут бы никто не устоял. Только пойми меня правильно.

– Ради всего святого, что я по-твоему должен делать? Бросаться прикрывать своей грудью Президента каждый раз, как то-то зашебуршится в кустах?

– Не то чтобы я думал, – следуя своим мыслям, продолжал Гибсон, – будто нас ожидают настоящие неприятности. В общем-то нет. Не на этом приеме. Вот его разъезды туда-сюда, это действительно головная боль. Говоришь, он согласился нам помогать? Соблюдать вашу с ним договоренность и не удирать на непредусмотренные прогулки?

– Мы можем только надеяться. А каков распорядок событий? Во время приема?

– Вначале он будет стоять в вестибюле, на ступенях, ведущих в эту комнату. За спиной вот этот, с копьем, справа посол. Слева, немного сзади, советники. Личная охрана образует что-то вроде коридора, ведущего от дверей прямо к нему. Они при оружии, это часть их формы. Восемь моих парней находятся снаружи, прикрывают путь от автомобилей к входу, еще дюжина в вестибюле и вокруг. Все в ливреях. Ребята надежные. Я договорился с “Костаром”, чтобы их нагрузили работой, – пусть разносят шампанское и так далее, чтобы не выбивались из общей картины.

– Так что насчет распорядка?

– Гости начинают съезжаться в половине десятого, мажордом, стоящий у входа, выкрикивает их имена. Они проходят по коридору из охранников, посол представляет их Президенту, Президент жмет им ручки, и они топают дальше. Вон там на галерее играет музыка (оркестр Луиса Франчини, я их всех проверил), на помосте перед этими железками стоят кресла для важных гостей. Для прочих – кресла у стен.

– И какое-то время мы тут прогуливаемся, так?

– Так. Наливаетесь шипучкой, – без всякого выражения произнес Гибсон. – До десяти часов, в десять открываются все эти окна и прислуга, включая и моих людей, встает около них, приглашая гостей выйти в парк.

– И тут, Фред, начинается пресловутая головная боль?

– Да, будь я проклят! Пойдем-ка, взглянем.

Через высокое окно они вышли в парк. От широкой части озера, вдоль сходящихся сторон которого вели мощеные дорожки, дом отделяла низкая терраса. По другую сторону озера стоял шатер – изящное сооружение из натянутой на огромные пики с плюмажами полосатой ткани. Там же, на узком конце озера были расставлены кресла для гостей, все это окружали столь нелюбимые Гибсоном деревья.

– Конечно, – мрачно сказал он, – тут будет куча вечно гаснущих китайских фонариков. Как видишь даже они чем дальше, тем становятся меньше. Эффект поддерживают. Надо отдать им должное, ребята поработали на славу.

– Они, по крайней мере, дадут какой-то свет.

– Не волнуйся, ненадолго. Предстоит что-то вроде концерта, да еще кино будут показывать. Экран натянут вдоль стены дома, а проектор разместят с той стороны озера. И все это время никакого света не будет, только в шатре – здоровенный орнаментальный фонарь, освещающий Его Прохиндейство, чтобы легче было прицелиться.

– Долго это протянется?

– Они говорят, минут двадцать. Сначала туземные пляски с барабанами, следом еще пара номеров, включая пение. Думаю, все займет не меньше часа. Потом вы вернетесь в банкетную, ужинать. А потом, если на то будет милость Господня, отправитесь по домам.

– Уговорить их изменить программу ты никак не можешь?

– Ни единого шанса. Все расписано наверху.

– Ты имеешь в виду Нгомбвану, Фред?

– Именно. Двое парней из “Видов” и “Декора” слетали туда с планами и фотографиями этого логова, Президент долго их разглядывал, а после дал волю фантазии и разродился праздничной программой. Он даже прислал сюда одного из своих прихвостней с заданием присматривать, чтобы тут все соблюли до тонкости. Сколько я понял, достаточно изменить хоть одну мелочь и послу придется распрощаться с его работой. А вот как тебе другое понравится? – в обычно бесцветном голосе Гибсона возникла жалостная нота. – Посол строго-настрого велел нам держаться подальше от этого чертова шатра. Приказ Президента и никаких тебе разговоров!

– Миляга Громобой!

– Выставляет нас идиотами. Сначала я разрабатываю меры безопасности, а потом мне говорят, что Президент их не потерпит. Если б меня хоть кто-нибудь слушал, я бы тут все переиначил. И шатер, и все остальное.

– А если пойдет дождь?

– Тогда вся шайка-лейка переберется в дом.

– Значит, нам остается молиться, чтобы ночь выдалась дождливая.

– Повтори еще раз, приятно послушать.

– Давай пройдемся по дому.

Они обошли торжественные просторы верхнего этажа, причем нгомбванский копьеносец держался от них сколь возможно дальше, но из виду не упускал. Пару раз Аллейн на пробу обращался к нему с замечаниями, но человек этот, видимо, плохо понимал по-английски, если вообще понимал. Повадки у него были самые величавые, но лицо решительно ничего не выражало.

Гибсон еще раз повторил план действий на завтра, и Аллейн не смог найти в нем ни одного изъяна. Специальная служба стоит в полиции особняком. В ней не принято особенно распространяться о своих действиях, и за исключением тех случаев, когда эти действия перекрываются с действиями других подразделений, никто никаких вопросов не задает. Впрочем, и отношения, давным-давно сложившиеся между Аллейном и Гибсоном, и необычность создавшейся ситуации были таковы, что оба отошли от этих аскетических правил. Они вернулись к своим машинам, раскурили каждый свою трубку, и Гибсон принялся рассказывать о подрывных элементах из недавно получивших независимость стран, которые обосновались в Лондоне и, как он выразился, “жить без насилия не могут”.

– Одни держатся совершенно обособленно, – говорил он, – другие и вовсе свернулись, как кровь. Крохотные тайные общества. По большей части ни на что серьезное они не способны, однако бывает, что складываются этакие злокачественные обстоятельства. И разумеется, профессионалов тоже нельзя сбрасывать со счетов.

– Профессиональных убийц?

– Их все еще нетрудно найти. Того же Гинни Пакманна. Он теперь на воле, отсидел свое в шведской кутузке. Имея хорошие деньги его можно купить. Он меньше трех тысяч не берет.

– Гинни в Дании.

– В Дании, если верить Интерполу. Да долго ли его сюда привезти? Я насчет политической стороны дела ничего не знаю, – сказал Гибсон. – Не по моей части. К кому перейдет власть, если пришибут Президента?

– Как мне объяснили, произойдет что-то вроде революции, придется посылать в Нгомбвану наемников, создавать марионеточное правительство, и в конце-концов туда вернутся крупные корпорации и приберут власть к своим рукам.

– Ну вот, значит, и это тоже приплюсуй, а ведь есть еще фанатики-одиночки. Вот кого я совсем уж не перевариваю, – сказал Гибсон, проводя не лишенную интереса демаркационную линию между различными категориями потенциальных убийц. – На таких у нас, как правило, ничего нет и в какую сторону глядеть, чтобы его увидеть, ни черта не известно.

– Список гостей у тебя, конечно, имеется?

– Да уж конечно. Сейчас покажу. Подожди секунду.

Он выудил из внутреннего кармана список и оба прошлись по нему. Против примерно пяти дюжин фамилий Гибсон поставил галочку.

– Эти все так или иначе подвизались в Нгомбване, – сказал он. – От нефтяных баронов, крутившихся в верхах, до мелких экс-бизнесменов. И почти всех оттуда выперли или вот-вот выпрут. Похоже, главная идея приема в том, что, дескать, никто ни к кому личных претензий не имеет. “Все всех любят”, так что прошу пожаловать в гости!

– “Мне больнее, чем тебе”?

– Вот-вот. И что хуже всего, никто от приглашения не отказался.

– Здравствуйте! – воскликнул Аллейн, ткнув пальцем в список. – Они и этого пригласили!

– Кого? А, этого. Да. Ну уж на него-то у нас кое-что имеется.

– См. список, любезно предоставленный мне твоими людьми, – сказал Аллейн, вытаскивая названный список из кармана.

– Правильно. Хотя к насилию он вроде бы никогда не прибегал, однако в прошлом у него всякой дряни хватает. Мне он совсем не нравится.

– Он с сестрой наладил производство глиняных свиней в пяти минутах ходьбы от посольства, – сказал Аллейн.

– Я знаю. Забились в этакую мерзкую дыру. И вот объясни ты мне – зачем? Денег он из Нгомбваны выкачал предостаточно.

– А у него еще есть деньги? Может быть, он прогорел?

– Трудно сказать. Все зависит от того, во что он вложил свои барыши перед тем как там началась заваруха.

– Этого ты тоже знаешь? – спросил Аллейн указывая на фамилию “Уипплстоун” в списке приглашенных.

Гибсон мгновенно выдал краткое жизнеописание Сэма Уипплстоуна.

– Да, он самый, – сказал Аллейн. – Вот что, Фред, может, это все и не важно, однако навостри уши и слушай.

И он пересказал историю о кошке мистера Уипплстоуна и о глиняной рыбке.

– Уипплстоуна это немного встревожило, – сказал он под конец, – хотя, не исключено, что к нам оно никакого отношения не имеет. Этот человек из подвала, Шеридан, и одиозные Санскриты, возможно, встречаются лишь для того, чтобы играть в бридж. Или они могут принадлежать к какому-нибудь эзотерическому кружку – ворожат, вызывают духов, все что угодно.

– За такие штуки Санскрита в первый раз и забрали. Ворожба и мошенничество. Потом еще подозрения в связи с наркотиками. Но это уже после того, как он вышел и обосновал торговое дело в Нгомбване. У него, кстати, все реквизировали, – сказал Гибсон.

– Я знаю.

– Знаешь?

– Мне кажется, я видел Санскрита на ступенях его заведения, когда был там три недели назад.

– Интересно.

– Касательно изгнанников, которые сбиваются в кучку, чтобы пожаловаться друг другу: ты, сколько я понял, ничего не слышал о тех из них, кто носит медальоны с рыбкой?

– Пф! – с отвращением откликнулся Гибсон.

– Мистер Шеридан в списке приглашенных отсутствует. А как насчет полковника и миссис Монфор? Они прошлым вечером были в квартире Шеридана.

– Постой-ка. Сейчас.

– Нет, – сказал Аллейн, заглянув в список. – На букву М никаких Монфоров не значится.

– Погоди-погоди. Что-то такое было. Вот, смотри. Буква К: лейтенант-полковник Кокбурн-Монфор, Барсетская легкая кавалерия (в отставке). Ну и имечко. Кокбурн.

– Отдает кобурой, – благодушно заметил Аллейн. – О нем что-нибудь есть?

– Короткая информация. Вот. “Организатор нгомбванской армии. Находился в стране со времени объявления независимости в 1961-м по 1971-й, когда власть целиком перешла к нынешнему правительству.”

– Ну, – после долгой паузы сказал Аллейн, – это, строго говоря, ничего нам не дает. Конечно, бывшие обитатели колонии в Нгомбване держатся один за другого, как те, что прожили жизнь в Индии. И возможно их в Каприкорнах насчитывается несколько человек, и они временами встречаются, чтобы поныть со всеми удобствами. Хорошо. Что об обслуге? Не нгомбванской, я имею в виду.

– Мы их всех досконально проверили. Всех до единого. Взгляни, если хочешь.

Он вытащил еще один список.

– Они здесь вместе с персоналом “Костара”. Сначала идет постоянный штат, потом вольнонаемные. Все чисты, как херувимы.

– Этот тоже?

Гибсон взглянул туда, куда указывал длинный палец Аллейна, и негромко прочитал:

– Нанимается “Костаром” в качестве вспомогательного официанта в течении десяти лет. Постоянное занятие: домашний слуга. Последний срок непрерывной службы: восемь лет. Отличные рекомендации. Место службы в настоящее время... Здрасьте!

– Да?

– Место службы в настоящее время: Каприкорн-Уок, дом 1, Юго-запад, 3.

– Итак, перед нами довольно любопытное собрание незначительных совпадений, – сказал Аллейн, – не правда ли?

II

– Нечасто мы с тобой надеваем на себя всю эту сбрую, верно? – сказал Аллейн жене.

– Ты-то выглядишь так, будто влезаешь в нее каждый вечер. Вылитый строитель Империи в джунглях. Тех времен, когда у нас была Империя. Да еще ордена впридачу.

– Впридачу к чему?

– Это ты мне скажи, ты же у нас пурист.

– Был пуристом, когда ухаживал за будущей женой.

Трой в зеленом бальном платье сидела на кровати и натягивала длинные перчатки.

– А неплохо все получилось, – сказала она. – У нас с тобой. Ты не находишь?

– Нахожу.

– Нам здорово повезло.

– Еще как.

Он помог ей застегнуть перчатки.

– Замечательно выглядишь, – сказал он. – Тронулись?

– В элегантном наемном лимузине, который ждет у наших дверей?

– Именно.

– Ну что ж, вперед, вперед, рога трубят.

Полиция перекрыла движение в Дворцовых Садах и потому привычного скопления зевак у нгомбванского посольства не наблюдалось. Ступени устилал красный ковер, потоки света и звуки музыки, относящейся примерно к той же поре, в которую строился особняк, изливались сквозь широко распахнутые двери. Целая галактика черных и белых мужчин в ливреях, открывала дверцы машин и захлопывала их.

– О, Господи, я забыла проклятую карточку! – воскликнула Трой.

– Она у меня. Пошли.

Пригласительные карточки, как увидел Аллейн, внимательнейшим образом рассматривались принимавшими их мужчинами и затем передавались другим мужчинам, скромно сидевшим за столиками. В глубине дома мелькнул, вызвав у Аллейна улыбку, суперинтендант Гибсон в цилиндре и фраке, смахивающий на полномочного представителя “Старого Доминиона”.

Гости, которым требовалось раздеться, сворачивали от дверей к гардеробным, расположенным справа и слева, а вернувшись в вестибюль, направлялись к началу двойной шеренги нгомбванских гвардейцев, где называли свои имена величественному черному мажордому, который выкликал их с гулкой размеренностью боевого барабана.

Трой и Аллейну снимать с себя было нечего, поэтому они сразу вступили в ведущий к Президенту живой коридор.

В дальнем конце его на ступеньках зала приемов возвышался Громобой, помпезный, с копьеносцем за спиной, в парадном мундире, создатель которого определенно вдохновлялся наполеоновской Старой Гвардией, испытывая, впрочем, отчасти сдерживавшее его влияние Сандхерста.

– Невероятно, – пробормотала Трой. – Боже мой, он просто великолепен!

Ей хочется его написать, подумал Аллейн.

Справа от Громобоя стоял посол, облаченный в похожий, хоть и не столь пышный мундир. На лице его читалось сдержанное волнение. За ними в величественных позах застыли их личные помощники.

– Мистар и миссис Родерик Аллейн!

Широкая, чарующая улыбка вспыхнула на лице Громобоя. Он громко произнес:

– Вот уж с кем меня знакомить не надо, – и обхватил ладонь Аллейна своими затянутыми в перчатки лапищами.

– А это его прославленная супруга! – громогласно объявил он. – Очень рад. Мы еще поговорим попозже. Я собираюсь просить вас об услуге. Хорошо?

Аллейны двинулись дальше, сознавая себя объектами неявного, но общего внимания.

– Рори?

– Да, я знаю. Нечто особенное, не так ли?

– Фью-ю-ю!

– Как-как?

– “Фью”. Присвист, означающий “глазам своим не верю”.

– Прости, не расслышал из-за Гильберта с Салливаном.

Они уже вошли в большой зал. На галерее оркестранты под ненавязчивым присмотром людей Гибсона смаковали “Гондольеров”.

Когда кругом такие шишки,

Что делать бедному парнишке?

весело и почти неслышно напевали они.

По залу плыли подносы с шампанским. Шуточки по поводу констеблей в сапогах и мешком сидящих ливрей здесь были бы неуместны. Различить среди прочих белых слуг людей Фреда Гибсона казалось делом почти невозможным.

Как описать запах большого приема? Сквозь великолепную смесь ароматов косметики, духов, цветов, лосьонов для волос, отдаленных запахов еды и напитков, не пробивалось ли здесь что-то еще, свойственное только этому празднеству? Похоже, где-то поблизости жгли эту штуку – как ее? – сандарак? Да, конечно. Аллейн помнил запах по дворцу Президента в Нгомбване. Плюс безошибочно чужеродный душок людей с другим цветом кожи. Высокие окна были задернуты шторами, но в огромной комнате еще сохранялась прохлада. Люди перемещались по ней, как хорошо вышколенные статисты в главной сцене исторического фильма.

Аллейны увидали немало знакомых: людей, портреты которых Трой когда-то писала для Королевского общества Британского содружества наций; большого белого вождя Аллейна с супругой; кое-каких его знакомых из Министерства иностранных дел и, что было для них неожиданностью, его брата, сэра Джорджа Аллейна: высокого, красивого, с первого взгляда определяемого посол и полностью предсказуемого. Трой ничего против зятя не имела, но Аллейн всегда считал его ослом.

– Господи! – сказал сэр Джордж. – Рори!

– Джордж.

– И Трой, дорогая. Вы прелестны до неприличия. Очаровательно! Очаровательно! А что, позволь тебя спросить, ты-то делаешь на этой galиre, Рори?

– Меня подрядили присматривать за серебряными ложками, Джордж.

– Неплохо, ха-ха. Честно говоря, – сказал сэр Джордж, игриво склоняясь к Трой, – между нами двумя и ближайшим фонарным столбом, понятия не имею, как я и сам здесь оказался. Не считая, конечно, того, что нас всех пригласили.

– Всю семью, ты имеешь в виду? – поинтересовался его брат. – Близнецов, жену и прочих?

– Ты все шутишь. Я имею в виду, – продолжал он, обращаясь к Трой, – corps diplomatique или по крайности тех из нас, кто имел честь представлять правительство Ее Величества в “нездешних краях”, – сэр Джордж снова впал в игривость и радостно закончил. – И вот мы здесь! А зачем, никто толком не знает.

– Полагаю, для создания возвышенной атмосферы, – с серьезным видом высказался Аллейн. – Смотри-ка, Трой, там Сэм Уипплстоун. Пойдем, поздороваемся с ним.

– Пойдем.

– Еще увидимся, Джордж.

– Насколько я понял, нас ожидает подобие féte champétre.

– Верно. Смотри, в озеро не свались.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Трой сказала:

– На месте Джорджа я бы тебя пришибла.

Мистер Уипплстоун стоял у возвышения, устроенного перед развешанным по стене нгомбванским оружием. Чуть поблекшие волосы его были изящно причесаны, на несколько замкнутом лице изображалось ласковое внимание. Настороженно поблескивал монокль. Завидев Аллейнов, он радостно улыбнулся и устремился им навстречу.

– На редкость пышный прием, – сказал он.

– Вы имеете в виду, непропорционально пышный? – подсказал Аллейн.

– Ну, это пожалуй, слишком сильное слово. Я все вспоминаю Мартина Чэзлвита.

– “Тоджеры уже начали действовать”?

– Да, – мистер Уипплстоун взглянул Аллейну прямо в глаза и спросил: – Ничего тревожного по вашей части?

– Нет уж простите, не по моей.

– Но с вами же консультировались.

– А, – откликнулся Аллейн, – вы об этом. Неявно. И совершенно неофициально, просто пригласили посмотреть как здесь и что. Основную работу проделал братец Гибсон.

– Ну и прекрасно.

– Кстати, вам известно, что здесь сегодня прислуживает ваш домочадец, Чабб?

– О да. Они с миссис Чабб уже много лет как состоят в списке вспомогательного персонала фирмы, так он мне сказал. И их нередко привлекают для участия в подобных оказиях.

– Да.

– Вы считаете, что это еще одно из наших совпадений?

– Ну... в данном случае, вряд ли.

– А как поживает Люси Локетт? – спросила Трой.

Мистер Уипплстоун состроил гримаску, позволив моноклю выпасть из глазницы.

– Вам обоим следует с ней познакомиться, – сказал он, – и заодно отведать стряпни миссис Чабб. Обещайте.

– С большим удовольствием, – тепло сказала Трой.

– Я позвоню вам завтра и мы обо всем договоримся.

– Да, по поводу Люси Локетт, – сказал Аллейн. – Хорошо, что я вспомнил – мистер Шеридан. Вам не известно, чем он занимается?

– Что-то делает в Сити. А что?

– Ничего конкретного, просто его знакомство с четой Санскритов вызывает к нему определенный интерес. Он никак не связан с Нгомбваной?

– Насколько я знаю, нет.

– Впрочем, сюда его не пригласили, – сказал Аллейн.

Через густеющую толпу в их направлении двигался один из адъютантов. Аллейн узнал в нем своего сопровождающего в Нгомбване. Увидев Аллейна, адъютант разулыбался и устремился прямо к нему.

– Мистер Аллейн, Его превосходительство господин посол просил передать вам, что Президент будет чрезвычайно рад видеть вас среди официальных гостей во время праздника в парке. Когда придет время, я вас провожу. Возможно, мы могли бы встретиться прямо здесь.

– Он очень любезен, – сказал Аллейн. – Сочтем за честь.

– Подумать только, – сказал мистер Уипплстоун, когда адъютант удалился. – Похоже, Тоджеры и впрямь начали действовать.

– Это не Тоджеры, это Громобой. Я бы с удовольствием обошелся без подобной чести.

– Как ты думаешь, что он имел в виду, когда сказал, что хочет просить нас об услуге? – спросила Трой.

– Он сказал это не мне дорогая. Тебе.

– Ладно, я тоже собираюсь попросить его об услуге.

– За решение этой задачки приз не присуждается. Она хочет, – объяснил Аллейн мистеру Уипплстоуну, – чтобы Громобой ей позировал.

– Я уверен, – слегка поклонившись, подхватил мистер Уипплстоун, – вам достаточно будет пустить слух об этом и... о Боже ты мой!

Он умолк, уставившись на двери, сквозь которые втекали внутрь последние гости. Среди них, разительно выделяясь ростом и статями, выступали личные пугала мистера Уипплстоуна – Санскриты, брат и сестра.

На сей раз они принарядились применительно к случаю. То есть облачились в одежду, предназначавшуюся у них для выхода в свет. Санскрита облекала совершенно несусветная, на консервативный вкус мистера Уипплстоуна, сорочка – сплошь кружева и оборочки с парой-другой блесток, мерцавших в глубинах складок. Множество перстней красовалось на его покрытых ямочками перстах. Стриженные “под пажа” светлые волосы спадали, прикрывая их, на уши. Он был искусно, но очень приметно en maquillage, как с содроганием мысленно выразился мистер Уипплстоун. Лиловые волосы его сестры, казавшейся необъятной в зеленом, тоже оборчатом атласном платье, также были подстрижены челочкой, а по бокам спадали подобием буклей, отчего колоссальное лицо ее стало квадратным. Двигались они медленно, словно два больших корабля, подталкиваемых сзади буксирами.

– Я так и думал, что вы удивитесь, – сказал Аллейн. Ему при его росте приходилось склоняться к мистеру Уипплстоуну, чтобы можно было разговаривать, не повышая голоса. Слитный гул голосов почти заглушал оркестр, который, продолжая свой поход сквозь столетие, уже добрался до веселых деньков Кокрановых ревю.

– А вы знали, что их пригласят? – спросил мистер Уипплстоун, качнув головой в сторону Санскритов. – Право, это уж слишком!

– Согласен, приятного в них мало. Кстати, где-то здесь порхает еще парочка фазанов из каприкорновского заказника.

– Надеюсь, не...

– Монфоры.

– Ну, это еще куда ни шло.

– Полковник, как выяснилось, был важной шишкой в пору создания их армии.

Мистер Уипплстоун удивленно воззрился на Аллейна.

– Вы говорите о Кокбурн-Монфоре? – спросил он.

– Да.

– Тогда какого дьявола его жена мне так и не сказала? – сварливо воскликнул мистер Уипплстоун. – Бестолковое существо! Почему она отбросила Кокбурнов? Как это все утомительно! Ну что ж, его-то должны были пригласить. Я с ним никогда не сталкивался. В ранние мои дни он там не появлялся, а когда я вернулся, его уже не было.

Он на миг примолк, размышляя, затем сказал:

– Как ни грустно, но он, по-моему, опустился. И жена его, боюсь, тоже.

– Пристрастились к бутылке?

– Мне кажется, да. Я ведь говорил вам, что они были у Шеридана в тот вечер, когда я к нему спустился? Как она спряталась, увидев меня?

– Говорили.

– И как она... э-э...

– Лезла к вам с разговорами у ветеринара? Тоже говорили.

– Ну вот.

– Думаю, если она увидит вас здесь, вам не избежать еще одной беседы. Познакомьте нас, если представится случай.

– Вы серьезно?

– Вполне.

И уже через десять минут мистер Уипплстоун сказал, что Кокбурн-Монфоры совсем близко, футах в тридцати, и подвигаются в их направлении. Аллейн предложил как бы ненароком сблизиться с ними.

– Хорошо, друг мой, если вы настаиваете...

Так они и сделали. Кокбурн-Монфоры заметили мистера Уипплстоуна и поклонились. Трое друзей увидели, как жена принялась что-то говорить мужу, явно предлагая подойти и поздороваться.

– Добрый вечер! – воскликнула она, приближаясь. – В каких странных местах мы с вами встречаемся, правда? То у ветеринара, то в посольстве

И подойдя в плотную, она продолжала:

– Я рассказала мужу про вас и про бедную кошечку. Дорогой, это мистер Уипплстоун, наш новенький, из номера один по Уок, помнишь?

– Приветствую! – сказал полковник Кокбурн-Монфор.

Мистер Уипплстоун, исполняя, как он его понимал, желание Аллейна, старательно изображал светского человека.

– Как поживаете? – сказал он и продолжил, обращаясь к даме: – Вы знаете, мне так стыдно за себя. Мне и в голову не пришло, когда мы знакомились, что ваш муж это тот самый Кокбурн-Монфор. Из Нгомбваны, – добавил он, увидев, что она не понимает, о чем речь.

– А, вы об этом. Мы предпочитаем “Кокбурна” опускать. Люди вечно перевирают эту половину нашей фамилии, – сказала миссис Кокбурн-Монфор, внимательно оглядев Аллейна и снова переведя взгляд на мистера Уипплстоуна, который подумал: “По крайней мере, оба вроде бы трезвы”; – впрочем, ему тут же пришло в голову, что скорее всего, напиться в лоск им уже просто не удается. Он представил Аллейна и дама немедля сосредоточила все внимание на нем, лишь временами бросая загнанный, но дружеский взгляд на Трой, которой в свой черед занялся полковник, предварительно окинув ее долгим, остекленелым взором.

В сравнении с Санскритами, думал мистер Уипплстоун, они все же не так ужасны или, если быть точным, ужасны на более приемлемый манер. Полковник хриплым голосом рассказывал Трой, что когда Президент приветствовал Аллейнов, они с женой только что не наступали им на пятки. Его явно разбирало любопытство относительно причин столь сердечного приема, и он принялся без особых изысков и околичностей вытягивать из Трой потребные сведения. Бывала ль она в Нгомбване? И если бывала, как это им удалось ни разу не встретиться? Уж он-то точно бы ее не забыл, если б хоть раз увидел, прибавил полковник, слегка выкатывая глаза и подкручивая воображаемые усы. Его настырность начала действовать Трой на нервы и она решла, что самый простой способ отвязаться от него – это сказать, что муж учился с Президентом в одной школе.

– А! – сказал полковник. – Вон оно что? Ну тогда понятно.

Трудно сказать, почему эта реплика показалась Трой оскорбительной.

Внезапно все голоса стихли и сразу стал слышен оркестр. Он уже добрался до наших дней и наигрывал из “Моей прекрасной леди”, когда в залу вошли Президент и его приближенные. С важностью, без малого королевской, они проследовали к возвышению под африканским трофеем. В тот же миг, заметил Аллейн, в самом темном углу галереи возник и замер, оглядывая толпу, Фред Гибсон. Оркестр играл “Если повезет чуть-чуть”, и Аллейн подумал, что это могло бы быть музыкальной темой Фреда. Когда Громобой достиг возвышения, оркестр уважительно приглушил звучание.

Откуда ни возьмись появился и застыл, образовав центральную фигуру варварского трофея, церемониальный копьеносец – весь в перьях, в ручных, ножных и шейных браслетах, в львиной шкуре. Громобой уселся. К краю возвышения вышел посол. Дирижер взмахнул палочкой и музыканты сыграли несколько звучных, призывающих к почтительному вниманию тактов.

– Ваше Превосходительство, господин Президент, сэр. Милостивые лорды, леди и джентльмены, – произнес посол. В течение некоторого времени он продолжал приветствовать своего Президента, своих гостей и – в самых общих выражениях – замечательное взаимопонимание, утвердившееся между его правительством и правительством Объединенного королевства, взаимопонимание, которое служит залогом продолжения постоянно развивающегося... – тут смысл его речи несколько затуманился, однако он сумел закруглить ее несколькими эффектными фразами и сорвать учтивые аплодисменты.

Затем поднялся Громобой. Я обязана запомнить все это, – думала Трой. Точно. Отчетливо. Запомнить все. Похожую на гусарский кивер шапку седых волос. Игру света во впадинах висков и щек. Тугой синий мундир, эти белые лапищи, мерцание оружия. И фон, фон, ради всего святого! Нет, я обязана это запомнить, просто обязана.

Она взглянула на мужа, тот приподнял в ответ одну бровь и прошептал:

– Я спрошу.

Трой стиснула его руку.

Громобой говорил недолго. Чудовищные раскаты его голоса оставляли впечатление будто звучит не человеческий инструмент, а какой-то гигантский контрабас. Как и можно было ожидать, он говорил о вечных узах дружбы, связывающих страны Содружества. Несколько менее официально прозвучали слова о радости, доставленной ему возвращением в любимые места его юности. Развивая эту тему, он к великому неудовольствию Аллейна, остановился на своих школьных днях, на зародившейся тогда, вовек нерушимой дружбе. Тут он принялся обшаривать глазами аудиторию и, отыскав свою жертву, послал Аллейнам ослепительную улыбку. Гости оживленно зашептались, а чрезвычайно развеселившийся мистер Уипплстоун пробормотал нечто о “средоточии всеобщего внимания”. Несколько звучных общих мест завершили маленькую речь. Когда унялись аплодисменты, посол объявил, что торжества переносятся в парк, и в тот же миг шторы раздернулись и распахнулись шесть доходящих до полу окон. За ними обнаружился чарующий вид. Золотистые звездообразные фонари, уменьшаясь в размере, сходились вдали, отраженные в маленьком озере, также вносившим свой вклад в ложную перспективу, которая замыкалась на дальнем его конце ярко освещенным ало-белым шатром. Баронсгейтские “Прекрасные виды” могли гордиться своей работой.

– Постановка, как почему-то хочется все это назвать, просто великолепна, – сказал мистер Уипплстоун. – Мне не терпится поглядеть как вы оба будете красоваться в шатре.

– Зря вы так налегали на шампанское, – ответил Аллейн, и мистер Уипплстоун издал в ответ уютный воркующий звук.

Официальные лица вышли в парк, следом потянулись гости. Адъютант, как и было условлено, отыскал Аллейна с Трой и проводил их до шатра. Громобой радостно встретил их и представил десятку важных гостей, среди которых к веселому удивлению Аллейна оказался и его брат Джордж, далеко не единожды занимавший в ходе своей дипломатической карьеры пост посла в самых разных странах. Остальные важные лица были по-преимуществу прежними британскими губернаторами Нгомбваны и представителями соседствующих с ней независимых африканских государств.

Было бы неверным сказать, что для Громобоя установили в шатре подобие трона. Его кресло располагалось не выше прочих, однако оно стояло отдельно от них, а прямо за ним утвердился церемониальный копьеносец. От президентского кресла, как от острия стрелы, двумя шеренгами расходились кресла гостей. Со стороны дома, подумал Аллейн, да и оттуда, где по берегам озера расселись прочие гости, было чем полюбоваться.

Музыканты сошли с галереи и скромно уселись поближе к дому, среди деревьев, частично скрывавших оконца уборной, о которые Гибсон говорил Аллейну.

Когда все уселись, из темноты выкатили большой экран, заслонивший высокие окна, которые смотрели по-над озером на шатер. В луче проектора на экране возникли картины дикой природы Нгомбваны. Группа настоящих нгомбванских барабанщиков появилась перед экраном, фонари в саду потускнели, барабанщики начали представление. Барабаны рокотали, то усиливаясь, то слабея, рассыпаясь дробью и бухая, тревожные в своей монотонности, неуместные в этой обстановке, они создавали на резкость устрашающий шум. Отряд воинов, размалеванных и вооруженных, выскочил из темноты и ударился в пляс. Ноги их тяжело и гулко опускались на подстриженную траву. Какие-то незримые в темноте люди, скорее всего нгомбванцы, принялись хлопать в ладоши, отбивая ритм. Все большее число гостей, ободренных то ли шампанским, то ли тем, что и их в темноте разглядеть было трудно, присоединялось к этому тяжеловесному сопровождению воинственного танца. Представление завершилось оглушающим грохотом.

Громобой произнес несколько пояснительных слов. Снова начали разносить шампанское.

Если не считать Президента, Нгомбвана произвела на свет только одну знаменитость: певца, который был, строго говоря, басом, но обладал поразительным вокальным диапазоном, выходившим за пределы четырех октав, по которым его голос разгуливал без малейших намеков на срывы или модуляции. Его настоящее имя, которого ни один европеец выговорить не мог, пришлось сократить до простенького “Карбо”, под этим прозвищем он и приобрел мировую славу.

Ему-то и предстояло появиться сейчас перед публикой.

Он вышел из темноты бальной залы и встал перед экраном, освещенный сильным прожектором: чернокожий мужчина в обычном смокинге, но с совершенно необычным выражением исключительности, сквозившем в его облике.

Все золотистые звезды, все огни в доме погасли. Лампочки оркестрантов были прикрыты темными абажурами. Гореть остался один-единственный фонарь, тот самый, на который так сетовал Гибсон – над Президентом, – теперь только его и певца на другом краю озера удавалось различить в окутанном тьмой парке.

Оркестр сыграл вступительную фразу.

Одна-единственная глубокая, долгая нота невероятной красоты и силы поплыла над озером оттуда, где стоял певец.

Она еще висела в воздухе, когда откуда-то донесся звук, похожий на щелчок бича и тут же в доме завизжала женщина и продолжала визжать, не останавливаясь.

Свет в шатре погас.

То, что за этим последовало, походило на внезапно разразившуюся бурю: сумятица криков, отдельные взвизги, не столь неотвязные как тот, что продолжал долетать из дома, начальственные вопли, грохот падающих кресел, плеск от чего-то или кого-то, свалившегося в озеро. Рука Аллейна на плече Трой. Его голос: “Не двигайся, Трой. Оставайся на месте”. Голос, который ни с чем нельзя было спутать, голос Громобоя, ревущий что-то на родном языке, вновь голос Аллейна: “Нет! Не надо!”. Короткий гортанный вскрик совсем рядом, глухой улар. И следом многократные выкрики, заставившие вспомнить о короле и придворных в известной пьесе: “Огня! Огня! Огня!”.

Огни появились, сначала в шатре, потом верхние, в парке. Они осветили гостей в большинстве своем по-прежнему сидевших по берегам озера, впрочем, не меньшее их число, вскочив на ноги, что-то испуганно выкрикивало. Они осветили великого певца, неподвижно стоявшего в луче прожектора, и множество людей, с решительным видом поспешавших с разных сторон парка – одни направлялись к шатру, другие к дому.

В самом же шатре Трой увидела лишь спины мужчин, сгрудившихся и заслонивших от нее мужа. Оттертые на второй план женщины обменивались отрывистыми замечаниями.

Она услышала голос шурина, произнесший: “Только не паниковать. Сохраняйте спокойствие. Никакой паники”, – и несмотря на полную неразбериху, царившую в ее голове, подумала, что при всей разумности этого совета он, к сожалению, выглядит смехотворным.

Впрочем, наставления Джорджа вскоре были повторены, утратив при этом какую-либо смехотворность, крупным и крепким мужчиной, появившимся рядом с певцом.

– Леди и джентльмены, будьте добры сохранять тишину и не покидать своих мест, – сказал он, и Трой мгновенно различила в нем выучку Скотланд-Ярда.

Визжащую женщину повели куда-то в глубины дома. Впрочем, она больше не визжала, а тараторила что-то, истерично и неразборчиво. Голос ее удалялся и вскоре стих.

К этому времени крупный и крепкий мужчина уже входил в шатер. Люди, стоявшие перед Трой, расступились, и она увидела то, на что они все смотрели.

Затянутое в пышный мундир тело, раскинув руки, распростерлось лицом вниз на полу, пронзенное копьем с плюмажем из перьев. Там где копье пробило небесно-синий китель, поблескивало темное пятно. Перья вблизи него отливали красным.

Рядом с телом стоял на коленях Аллейн.

Крупный мужчина, встав перед Трой, снова загородил от нее эту картину. Она услышала голос Аллейна:

– Людей отсюда лучше убрать.

Мгновенье спустя, он оказался с ней рядом и, взяв за руки, развернул в другую сторону.

– Все в порядке? – спросил он. – Да?

Трой кивнула и тут же очутилась в толпе вытесняемых из шатра гостей.

Когда гости ушли, Аллейн вернулся к пробитому копьем телу и вновь опустился около него на колени.

Он снизу вверх взглянул на коллег и слегка покачал головой.

Суперинтендант Гибсон пробормотал:

– Все-таки они это сделали!

– Не совсем, – отозвался Аллейн.

Он поднялся, люди, окружавшие тело, расступились. И за ними обнаружился Громобой, сидящий в кресле, которое не вполне походило на трон, тяжело дышащий и глядящий прямо перед собой.

– Это посол, – сказал Аллейн.

Глава четвертая

После катастрофы

Расследованию дела об убийстве в нгомбванском посольстве суждено было войти в анналы Скотланд-Ярда в качестве классического примера работы полиции. Движимый глухим гневом Гибсон ухитрился – не без помощи Аллейна – за считанные минуты превратить сцену, на которой разыгралась трагедия, в подобие образцового пункта отбраковки скота. Быстрота, с которой он произвел эту операцию, была поистине замечательной.

Гостей, согнанных в бальную залу, “обрабатывали”, как впоследствии выразился Гибсон в смежной столовой. Здесь их подводили к устроенному на козлах столу, заставленному изысканными блюдами от “Костара и Кая”, ныне сдвинутыми в сторону, чтобы освободить место для шестерых вытребованных из Скотланд-Ярда полицейских, которые, держа перед собой копии списка приглашенных, с присущим их профессии тактом проверяли имена и адреса.

Большую часть гостей отпускали восвояси через боковую дверь, за которой их поджидали машины. Небольшую группу очень вежливо попросили остаться.

Трой, подойдя к столу, обнаружила среди офицеров Ярда инспектора Фокса, всегдашнего помощника Аллейна. Фокс сидел последним в ряду полицейских, время от времени отводя от своего левого уха хвост затейливо разложенного на блюде холодного фазана. Подняв взгляд поверх стареньких очков и обнаружив перед собой Трой, он словно окаменел. Трой наклонилась к нему.

– Да, братец Фокс, это я, – промурлыкала она. – Миссис Р. Аллейн, Ридженси-Клоуз, 48, Юго-Запад, 3.

– С ума бы не сойти! – пожаловался своему списку мистер Фокс и затем с трудом выдавил: – Как вы насчет того, чтобы поехать домой? Не против?

– Ничуть. У нас наемный автомобиль. Попросите кого-нибудь вызвать его. Заказан на имя Рори.

Мистер Фокс вычеркнул ее имя из списка.

– Спасибо, мадам, – громко сказал он. – Мы вас не задерживаем.

И Трой отправилась домой, и лишь попав туда, поняла, насколько она измотана.

Подтянутую до сей поры кверху ткань шатра опустили, снаружи поставили констеблей. Освещенный изнутри шатер сиял посреди темного парка, словно надувной шарик в алую и белую полоску. По стенам его двигались, вырастая и пропадая, искаженные тени. Внутри работали эксперты.

В маленькой комнатке, в обычное время служившей кабинетом посольскому кастеляну, Аллейн с Гибсоном пытались добиться от миссис Кокбурн-Монфор хотя бы одного вразумительного ответа.

Визжать она уже перестала, но судя по выражению ее лица, могла в любую минуту начать сызнова. Лицо покрывали полоски туши, рот был приоткрыт, она то и дело дергала себя двумя пальцами за нижнюю губу. Пообок от нее стоял муж, Полковник, держа нелепый в его руках пузырек с нюхательной солью.

Три женщины в лавандовых платьях, шапочках и элегантных передничках рядком сидели вдоль стены, словно дожидаясь, когда их выпустят на стену, чтобы они исполнили какой-нибудь танец субреток. Та, что покрупнее, служила в полиции и носила чин сержанта.

За столом расположился еще один сержант, мужчина и в форме, а на самом столе бочком сидел Аллейн, разглядывая миссис Кокбурн-Монфор. Рядом с ним, ухватив себя за нижнюю челюсть так, словно в ней сосредоточился весь его нуждавшийся в срочном усмирении крутой нрав, возвышался Гибсон.

Аллейн говорил:

– Миссис Кокбурн-Монфор, нам всем ужасно жаль, что приходится приставать к вам с вопросами, но дело действительно не терпит отлагательств. Итак. Я собираюсь повторить, насколько смогу, то, что вы нам, как мне представляется, рассказали, и если я ошибусь, очень вас прошу, очень, прервите меня и укажите ошибку. Договорились?

– Ну же, Крисси, старушка, давай, – встрял ее муж, – побольше мужества, Крисси. Все уже позади. На-ка!

Он протянул жене пузырек, но она, не взглянув, оттолкнула его руку.

– Вы, – продолжал Аллейн, – находились в дамской туалетной. Вы пришли сюда в то время, когда гости переходили из залы в парк, и собирались присоединиться к мужу уже в парке, перед началом концерта. Других гостей в туалетной не было, зато были вот эти леди, горничные. Правильно? Хорошо. Дальше. У вас возникла потребность воспользоваться одной из четырех кабинок, второй слева. Вы еще находились в ней, когда погас свет. Пока, стало быть, я все излагаю верно?

Она кивнула, переводя взгляд с Аллейна на мужа.

– Теперь следующий эпизод. Только постарайтесь изложить его по возможности четко. Что произошло после того, как погас свет?

– Я совершенно не понимаю, что тут произошло. Вернее – почему. Я же вам говорила. Я в самом деле думаю, – миссис Кокбурн-Монфор выдавливала из себя слова, будто зубную пасту из тюбика, – что могла лишиться рассудка. Я была так потрясена. Думала, что меня убьют. Правда. Хьюги...

– Ради Бога, Крисси, соберись с духом. Никто же тебя не убил. Валяй дальше. Чем быстрей все расскажешь, тем быстрей мы уберемся отсюда.

– Ты такой черствый, – сказала она и повернулась к Аллейну. – Правда? Он очень черствый.

Впрочем, после некоторого количества уговоров она согласилась валять дальше.

– Я была еще там, – сказала она. – В уборной. Правда! Так все неловко вышло. Свет погас, но через окошко наверху снаружи проникали какие-то отблески. Я решила, что они связаны с представлением. Ну, вы знаете. Эти барабаны, танцы. Я знала, что ты будешь сердиться, Хьюги, дожидаясь меня снаружи, потому что концерт уже начался и вообще, но что тут можно было поделать?

– Да все в порядке. Все понимают, что ты съела что-то не то.

– Да, и тут они закончились – танцы и барабанный бой – и... и я тоже закончила и уже собралась выходить, как вдруг дверь распахнулась и ударила меня. Очень сильно. По... по спине. И он меня схватил. За руку. Так грубо. И вышвырнул наружу. Я вся ободрана, дрожу, у меня шок, а вы меня здесь держите. Он меня так швырнул, что я упала. В туалетной. Там было гораздо темней, чем в уборной. Непроглядная тьма. И я лежала там, а снаружи хлопали в ладоши, а потом послышалась музыка и голос. Голос может и чудесный, но мне, лежавшей там, ушибленной, потрясенной, он показался завываньем погибшей души.

– Продолжайте, пожалуйста.

– И тут этот жуткий выстрел. Совсем рядом. Громыхнуло прямо в уборной. А за ним – секунды не прошло – он выскочил наружу и как пнет меня ногой.

– Ногой! Ты хочешь сказать, он намеренно...

– Он об меня споткнулся, – сказала миссис Кокбурн-Монфор. – Чуть не упал, вот и вышло, что пнул. А я решила, что он и меня застрелит. Ну и конечно завизжала. Во весь голос.

– И что?

– И он удрал.

– А потом?

– А потом вбежали вот эти трое, – она показала на горничных. – Рыскали там в темноте и тоже меня пинали. Случайно, конечно.

Трое женщин шевельнулись на своих стульях.

– Откуда они появились?

– Да откуда мне знать! Хотя нет, я знаю, потому что слышала, как хлопнула дверь. Они были в других трех кабинках.

– Все трое?

Аллейн взглянул на женщину-сержанта. Она встала.

– Итак? – спросил он.

– Мы хотели взглянуть на Карбо, сэр, – сказала женщина. – Он был совсем рядом. Пел.

– И, полагаю, вы, все трое, залезли на сиденья.

– Сэр.

– Попозже поговорим. Садитесь.

– Сэр.

– Ну хорошо, миссис Кокбурн-Монфор, что произошло следом за этим?

Оказалось, у кого-то нашелся фонарик, при свете которого они подняли миссис Кокбурн-Монфор на ноги.

– Фонарь был у вас? – спросил Аллейн женщину-сержанта. Та подтвердила, что да, у нее. Миссис Кокбурн-Монфор продолжала вопить, в парке и в доме слышался шум. Потом зажегся свет.

– И вот эта женщина, – сказала миссис Кокбурн-Монфор, показывая на сержанта, – да-да, вот эта самая. Вы знаете, что она сделала?

– Видимо, хлопнула вас по щеке, чтобы вы замолчали.

– Да как она смела! После всего, что я пережила. Еще и орала на меня, приставала с вопросами. А потом имела наглость заявить, что не может век здесь торчать, и оставила меня на этих двух. Хотя, должна сказать, у них-то хватило такта дать мне таблетку аспирина.

– Очень этому рад, – учтиво сказал Аллейн. – Теперь я задам вам вопрос, а вы постарайтесь ответить на него как можно точнее. У вас сохранилось какое-либо впечатление о внешнем облике этого мужчины? Все-таки некоторое количество отраженного света, проникавшего через окошки вверху, здесь было. Удалось ли вам увидеть его, хотя бы на миг?

– О да, – совершенно спокойным голосом сказала она. – Да, удалось. Это был черный.

– Вы в этом уверены? Уверены по-настоящему? – спросил Аллейн.

– Полностью. Я видела его голову на фоне окна.

– А это не мог быть, к примеру, белый человек в натянутом на голову чулке?

– Нет-нет. Мне кажется, чулок у него на голове и вправду был, хотя наверняка сказать не могу.

Она бросила взгляд на мужа и немного понизила голос.

– Кроме того, – сказала она, – я учуяла его запах. Если вы жили там, как мы, вы в этом не ошибетесь.

Муж ее что-то буркнул в подтверждение.

– Да? – сказал Аллейн. – Насколько я знаю, мы производим на них такое же впечатление. Один мой друг, африканец, говорил мне, что прошел почти год, прежде чем он перестал впадать в полуобморочное состояние, оказываясь в лондонских лифтах под конец рабочего дня.

И прежде чем кто-либо успел вставить слово, он продолжил:

– Ну хорошо, тут появились наши люди, и я думаю, что начиная с этого момента, мы вправе полагаться на их показания.

Он взглянул на Гибсона.

– Вы не..?

– Нет, – сказал Гибсон. – Спасибо. Ничего. Мы отпечатаем изложение нашей недолгой беседы, мадам, и попросим вас просмотреть его и подписать, если оно вас устроит. Простите, что побеспокоили.

И он добавил вполне предсказуемое:

– Вы очень нам помогли.

Аллейну осталось только гадать, чего ему стоила эта рутинная вежливость.

Полковник, игнорируя Гибсона, отрывисто поинтересовался у Аллейна:

– Могу я, наконец, увести отсюда мою жену? Ей необходимо повидаться с доктором.

– Разумеется. Уводите. Как зовут вашего доктора, миссис Кокбурн-Монфор? Может быть, позвонить ему, попросить, чтобы он подъехал к вам домой?

Она открыла было рот, но тут же закрыла, поскольку Полковник произнес:

– Спасибо, не стоит беспокоиться. Приятного вечера вам всем.

Аллейн подождал, пока они доберутся до двери и только тогда сказал:

– О, кстати. Не показалось ли вам, что на этом мужчине была какая-то форма? Или ливрея?

Последовала долгая пауза, после которой миссис Кокбурн-Монфор ответила:

– Боюсь что нет. Нет. Понятия не имею.

– И опять-таки кстати, Полковник. Это ваша нюхательная соль?

Полковник уставился на него, словно на сумасшедшего, затем перевел бессмысленный взгляд на пузырек в своей руке.

– Моя? – сказал он.– За каким дьяволом мне нюхательная соль?

– Это моя, – высокомерно сообщила его жена. – Послушать вас, так можно подумать, будто мы по магазинам воруем. Нет, правда!

Она взяла мужа под руку и прижалась к нему, с презрением глядя на Аллейна.

– Этот чудной Уиппл-как-его-там, представляя вас, мог бы и предупредить, что вы ищейка. Пойдем, Хьюги, милый, – и с этими словами миссис Кокбурн-Монфор величаво покинула комнату.

II

Аллейну потребовался весь его такт, терпение и умение настоять на своем, чтобы заманить Громобоя в библиотеку, небольшого размера комнату на втором этаже. Когда Президент оправился от потрясения – наверняка, думал Аллейн, куда более сильного, чем он позволил себе показать, – он обнаружил явную склонность провести расследование на свой собственный манер.

Положение возникло весьма щекотливое. С точки зрения закона, посольство представляло собой территорию Нгомбваны. Гибсон с его Специальной службой оказался здесь по приглашению нгомбванского посла, так что определить насколько далеко простирались их полномочия в нынешних, созданных смертью посла замысловатых обстоятельствах, было далеко не просто.

То же самое, хоть и по иным причинам, можно было сказать, думал Аллейн, о его, Аллейна, нахождении здесь. Специальная служба имела большую склонность обделывать свои дела без чужого догляда. Настроение Фреда Гибсона в данный момент определялось смесью сдерживаемого изо всех сил профессионального огорчения и личного унижения. В обычной ситуации он ни за что бы не начал расследование так, как он его начал, а теперешнее присутствие Аллейна в самом, так сказать, центре заповедной зоны деятельности Специальной службы придавало и без того деликатному положению почти гротескный оттенок. В частности и потому, что случившееся убийство формально позволяло переложить груз ответственности на Аллейна, поскольку преступления подобного рода находились в ведении его отдела.

Гибсон разрубил этот узел, позвонив своему начальству и добившись, чтобы расследовать дело поручили ему и Аллейну вместе – разумеется, с согласия посольства. Однако, Аллейн сознавал, что ситуация может в любую минуту стать еще более щекотливой.

– Похоже на то, – сказал Гибсон, – что мы можем продолжать, пока кто-нибудь нас не остановит. Таковы, во всяком случае, инструкции, которые я получил. Собственно говоря, и ты тоже, причем по трем причинам: твое начальство, твой отдел и личная просьба Президента.

– Который желает теперь созвать всю свою челядь, включая копьеносца, и закатить перед ней пламенную речь на родном языке.

– Идиотская комедия, – буркнул Гибсон.

– Да, пожалуй, но раз он настаивает... Послушай, – сказал Аллейн, – возможно, дать им поговорить это не такая уж и плохая идея, при условии, что мы будем знать, о чем они говорят.

– Каким же это...

– Фред, допустим мы позвоним мистеру Сэмюелю Уипплстоуну, и попросим его немедленно приехать сюда – ну, ты знаешь, “окажите нам любезность” и так далее. Стараясь не создавать впечатления, будто мы тащим его за шиворот.

– Зачем? – без энтузиазма спросил Гибсон.

– Он говорит по-нгомбвански. Живет в пяти минутах ходьбы отсюда, сейчас наверняка уже у себя. Каприкорн-Уок, дом один. Давай позвоним. В телефонном справочнике его, я думаю, еще нет, попробуйте через станцию, – сказал Аллейн взятому ими в помощники сержанту, и когда тот подошел к телефону, добавил, – Сэмюель Уипплстоун. Пошлите за ним машину. Я сам с ним поговорю.

– Так в чем твоя идея? – без выражения поинтересовался Гибсон.

– Мы позволим Президенту обратиться с речью к войскам, хотя что там “позволим”, помешать мы ему все равно не можем, но по крайности будем знать, все им сказанное.

– А сам-то он где, ради всего святого? Куда ты его запихал? – спросил Гибсон так, словно Президент был пропавшим предметом домашнего обихода.

– В библиотеку. Он согласился посидеть там, пока я не вернусь. Надо поставить людей в коридоре, и пусть глядят в оба.

– Да уж как не глядеть! Если мы и впрямь имеем дело с неудавшимся покушением, наш общий друг должен сейчас охотиться за своей настоящей жертвой.

Сержант уже говорил по телефону.

– Суперинтендант Аллейн хотел бы сказать вам несколько слов, сэр.

В голосе мистера Уипплстоуна, как почудилось Аллейну, прорезалась нотка профессиональной сдержанности.

– Мой дорогой Аллейн, – сказал он, – это чрезвычайно неприятное событие. Насколько я понял, посол стал... жертвой покушения?

– Да.

– Как это ужасно. Ничего худшего и представить себе невозможно.

– Если не считать гибели того, кому на самом деле предназначался удар.

– О... понимаю. Президента.

– Послушайте, – сказал Аллейн и изложил свою просьбу.

– О Боже, – произнес мистер Уипплстоун.

– Я понимаю, что прошу совсем не о мелочи. Что это, в сущности говоря, наглость с моей стороны. Но поиски нейтрального переводчика займут немалое время. Ни один из нгомбванцев тут не годится...

– Нет-нет-нет, конечно. Успокойся, Люси. Хорошо, я буду.

– Огромное спасибо. У дверей вас ждет машина. До встречи.

– Приедет? – спросил Гибсон.

– Да. Сержант, сходите попросите мистера Фокса встретить его и привести сюда, хорошо? Светловолосый. Лет шестидесяти. В очках. Обходиться с чрезвычайной любезностью.

– Сэр.

И через несколько минут мистер Уипплстоун, сменивший фрак на поношенный смокинг, уже входил, осторожно переступая, в комнату, сопровождаемый инспектором Фоксом, которому Аллейн жестом велел остаться.

По-прежнему мрачный Гибсон захлопотал вокруг мистера Уипплстоуна.

– Сами знаете, как это бывает, сэр. Президент настаивает на том, чтобы обратиться к своим людям, а мы...

– Да-да, я вполне понимаю, мистер Гибсон. Вы в трудном положении. Скажите, могу я узнать подробности происшедшего? Конечно, переводчика это напрямую не касается, но... вкратце?

– Разумеется, можете, – сказал Аллейн. – Итак, вкратце. Кто-то произвел выстрел, который вы наверняка слышали. Судя по всему, из дамской уборной. От выстрела никто не пострадал, но когда зажегся свет, оказалось, что посол лежит замертво на полу шатра, заколотый церемониальным нгомбванским копьем, которое все время носили за Президентом. Копьеносец в этот миг сидел на корточках в нескольких шагах от него. Насколько мы поняли, – он не говорит по-английски, – когда после выстрела все принялись метаться туда-сюда в темноте и вопить, кто-то рубанул его по шее и отнял копье.

– Вы ему верите?

– Не знаю. Я был там, в шатре, вместе с Трой. Она сидела рядом с Президентом, я рядом с ней. Когда раздался выстрел, я велел ей оставаться на месте и тут же увидел, как Громобой привстает, словно собираясь уйти. На миг он обозначился силуэтом на фоне экрана по ту сторону озера, залитого светом от прожектора, направленного на Карбо. Я толкнул его назад в кресло, велел пришипиться, а сам встал перед ним. Через долю секунды, что-то рухнуло мне на ногу. Какой-то осел завопил, что Президента застрелили. Сам Громобой вместе с другими кричал, требуя света. Свет зажегся – и мы увидели Посла, буквально приколотого к земле.

– Значит, ошибка?

– Общее впечатление складывается такое – ошибка. Они были практически одного роста, сложены одинаково. Его ударили копьем в спину, а только со спины он и был виден на фоне освещенного экрана. И еще одно. Мой коллега, сказал, что поставил двух своих людей у заднего выхода из шатра. После выстрела оттуда выскочил черный лакей. Они его сцапали, однако говорят, что он был попросту перепуган. Так ведь, Фред?

– Так-то так, – сказал Гибсон. – Но беда в том, что пока они разбирались, кто попался им в лапы, кто-то другой, вполне возможно, проскользнул в шатер – в такой-то чертовой темнотище, если вы простите мне подобные выражения, сэр.

– Кто-то другой? – спросил мистер Уипплстоун.

– Вообще говоря, кто угодно, – сказал Аллейн. – Гость, слуга, выбирайте кого хотите.

– И выбрался оттуда? После... случившегося?

– Опять-таки, отдаленная возможность этого существует. А теперь, Уипплстоун, если вы не возражаете...

– Да, конечно.

– Где состоится собрание племени, Фред? Президент сказал – в бальной зале. Годится?

– Годится.

– Тогда переговори с ним и объясни, что к чему, а я взгляну как подвигается дело в шатре и вернусь к вам, хорошо? Ты не против?

– Ничуть.

– Фокс, вы не пройдете со мной?

Дорогой он сжато рассказал Фоксу о показаниях миссис Кокбурн-Монфор и о пистолетном выстреле, если это был пистолетный выстрел, повлекшем за собой кульминационную сцену в парке.

– Да, задачка не из простых, – уютно резюмировал Фокс.

В шатре они обнаружили двух полицейских в форме, эксперта-дактилоскописта и эксперта-фотографа – сержантов-детективов Бейли и Томпсона, – а с ними сэра Джеймса Куртиса, которого в прессе никогда не упоминали без уважительного примечания “прославленный патологоанатом”. Сэр Джеймс уже закончил внешний осмотр тела. Копье, жуткое в его неуместности, по-прежнему торчало под углом к жертве, Томпсон как раз фотографировал его крупным планом. Неподалеку от тела валялся опрокинутый стул.

– Неплохо вы тут повеселились, Рори, – сказал сэр Джеймс.

– Копье прошло через сердце?

– Полагаю, да, а потом глубоко ушло в землю. Иначе бы не было такого окоченения. Похоже, после первого удара, убийца еще приналег на копье, буквально приколов беднягу к земле.

– Ужасно.

– Весьма.

– Закончили? – спросил Аллейн у выпрямившегося Томпсона. – Все сняли? Под всеми углами? Полный комплект?

– Да, мистер Аллейн.

– Бейли. Что насчет отпечатков?

Бейли, полицейский, главной чертой которого было редкостное упрямство, сказал, что он исследовал копье и обнаружил присутствие на нем всего одного набора отпечатков, да и те оказались смазаны. Он добавил, что камера может, конечно, выявить что-то невидное глазу, однако у него нет на это особых надежд. Был измерен угол, под которым копье вошло в тело. Удар, сказал сэр Джеймс, нанесли сверху вниз.

– Что указывает на рослого мужчину, – прибавил он.

– Или на мужчину среднего роста, вставшего на стул, – предположил Аллейн.

– Да, возможно.

– Ладно, – сказал Аллейн, – давайте вытащим эту штуку.

– Ну-ну, поработайте, – отозвался сэр Джеймс.

Поработать действительно пришлось, причем работа оказалась не из приятных. В конце концов, они прижали тело к земле и выдрали копье рывком, сопровождавшимся тошнотворными звуками и обильным истечением крови.

– Переверните его, – сказал Аллейн.

Глаза покойного были открыты, челюсть отвисла, обратив лицо посла в гротескную маску изумления. Входная рана была больше выходной. Коротко подстриженная трава намокла.

– Жуть, – коротко сказал Аллейн.

– Полагаю, мы можем забрать его с собой? – спросил сэр Джеймс. – Я бы сразу провел вскрытие.

– Вот тут я не уверен. Мы ведь на земле Нгомбваны. Против машины из морга, пока она стоит вне посольства, им возразить нечего, однако не думаю, чтобы мы могли что-либо сделать с телом без их разрешения.

– О Господи!

– У них могут иметься разного рода табу, обычаи, все что угодно.

– Ну что ж, – сказал далеко не обрадованный сэр Джеймс, – в таком случае я откланиваюсь. Если понадоблюсь, дайте знать.

– Ситуация щекотлива настолько, что мы тут ходим, будто стадо дрожащих Агагов. А вот и Фред Гибсон.

Последний явился с сообщением, что Президент распорядился перенести тело в бальную залу.

– Зачем? – удивился Аллейн.

– На эту их ассамблею или как ее там. Затем тело поднимут наверх. Президент хочет отправить его самолетом в Нгомбвану.

– Всего доброго, – сказал сэр Джеймс и покинул шатер.

Аллейн кивнул одному из констеблей, тот привел двух людей с носилками и покрывалом. И полномочный представитель Нгомбваны возвратился в свое посольство, избавленный наконец от столь тяготившей его ответственности.

Аллейн повернулся к констеблям:

– В шатре все должно сохраниться как есть. Один из вас остается на страже.

Затем к Фоксу:

– Ну что, братец Фокс, усвоили картину? Мы все находились здесь, дюжина людей, включая – только не удивляйтесь – и моего брата.

– Да неужели, мистер Аллейн? Какое совпадение.

– Если вы не против, братец Фокс, мы пока не будем прибегать к этому слову. Со дня моей увеселительной поездки в Нгомбвану, я то и дело слышу его, такое постоянство начинает меня утомлять.

– Виноват, больше не повторится.

– Ничего, не страшно. Продолжим. Мы все находились здесь, расположившись клином, вершину которого изображал Президент. Вот его кресло, а в этом, рядом с ним, сидела Трой. По другую сторону Президента – посол. Копьеносец, в настоящее время пребывающий под присмотром в мужской гардеробной, стоял прямо за креслом своего господина. За нашими спинами располагались на козлах столы с напитками, а чуть ближе к нам вот этот опрокинутый стул, назначение которого мне непонятно. Задним входом в шатер пользовались слуги. Их было двое, тот что покрупнее – из посольской челяди, другой – румяный коренастый малый в ливрее “Костара”. Оба были на виду, когда погас свет.

– И стало быть, – сказал любивший раскладывать все по полочкам Фокс, – как только появился пресловутый Карбо, его осветил прожектор – его и экран за его спиной. И из глубины шатра, оттуда где стоял этот умелец с копьем, всякий, кто оказался бы между ним и экраном, выглядел бы как зритель, запоздавший к началу фильма.

– Верно.

– А когда после выстрела вы не позволили Президенту встать, посол-то как раз встал ну и получил, если можно так выразиться, по шапке.

– Если можно так выразиться.

– Далее, – в обычной своей основательной манере продолжал Фокс. – Да. Выстрел. Стреляли, как уверяет упомянутая вами дама, из окна женской уборной. Оружия, насколько я понял, так и не нашли?

– Дайте срок.

– И подтвердить рассказ этой дамы о громадном черном негодяе, который пинал ее ногами, некому?

– Нет.

– Но негодяя-то хоть поймали?

– Исчез, подобно призракам без плоти.

– Именно так. И мы, следовательно, должны предположить, что после того как он выстрелил и промахнулся, его соучастник – копьеносец или кто-то еще, доделал работу за него?

– Возможно именно этого от нас и ждут. На мой взгляд, все это дурно пахнет. Не стану утверждать, что запах возносится до небес, однако он безусловно присутствует.

– Но тогда что же?..

– Меня не спрашивайте, братец Фокс. И все-таки, намеренно или нет, но выстрел отвлек на себя всеобщее внимание.

– И когда зажегся свет?

– Когда зажегся свет, Президент сидел в своем кресле, в которое я его запихнул, а Трой сидела в своем. Как и другие две дамы. Тело лежало в трех футах слева от Президента. Гости метались по всему шатру. Мой старший брат дрожащим голосом призывал их не паниковать. Копьеносец стоял на коленях, держась за шею. Стул был опрокинут. Слуги испарились.

– Вот теперь я и впрямь усвоил картину.

– Хорошо, тогда пошли. Совет племени, ритуальное сборище, общая сходка или вече, называйте его как хотите, но оно вот-вот начнется, а мы запаздываем.

Он повернулся к Бейли и Томпсону.

– Пока мне вас, ребята, порадовать нечем, но если вам удастся отыскать что-нибудь покрупнее отпечатка женского пальца во второй налево кабинке дамской уборной, для меня это будет как бальзам в Галааде. Вперед, Фокс.

Однако у самого дома они столкнулись с разгневанным Гибсоном, сопровождаемым учтивым мистером Уипплстоуном.

– Что случилось, Фред? – спросил Аллейн. – Опять дали трещину отношения между расами?

– Можно и так сказать, – признал Гибсон. – Он снова сует нам палки в колеса.

– Президент?

– А кто же еще? Он, видишь ли, не желает иметь дела ни с кем, кроме тебя.

– Вот старый пень.

– И пока ты не объявишься, из библиотеки он тоже не выйдет.

– Господи-Боже, какая еще муха его укусила?

– Сомневаюсь, чтобы он и сам это знал.

– Возможно, – решился вставить слово мистер Уипплстоун, – ему не по вкусу мое участие в предстоящей процедуре.

– Я бы так не сказал, сэр, – сокрушенно откликнулся Гибсон.

– Каким он все-таки бывает занудой, – сказал Аллейн. – Ладно, я с ним поговорю. А что, новые хозяева Нгомбваны уже собрались в бальной зале?

– Угу. Поджидают самого главного, – ответил Гибсон.

– Какие-нибудь новости, Фред?

– Пока порадовать нечем. Я поговорил с нашим сержантом из женской уборной. Похоже, она действовала вполне расторопно – после того как покинула свое кресло в партере и привела в чувство миссис К-М. Отыскала ближайшего из моих людей, передала ему всю информацию. Они устроили облаву на этого парня – безрезультатную, как мне доложили. Люди, стоявшие снаружи дома утверждают, что из дома никто не выходил. И раз они так говорят, значит, так оно и есть, – Гибсон выпятил челюсть. Мы начали поиски револьвера, если это был револьвер.

– Звук походил на пистолетный, – сказал Аллейн. – Ну что же, пойду в библиотеку, дергать льва за усы. Встретимся здесь. Мне страшно жаль, что приходится вас так мучить, Сэм.

– Мой дорогой друг, вам решительно не о чем жалеть. Боюсь, мне все это даже нравится, – сказал мистер Уипплстоун.

III

Аллейн и сам толком не знал, какого рода прием ожидает его у Громобоя и какую тактику ему следует избрать.

Впрочем, Громобой повел себя вполне традиционно. Он размашистым шагом приблизился к Аллейну и стиснул его ладони в своих.

– Ага! – взревел он. – Вот и ты наконец. Я рад. Теперь мы сможем покончить с этим делом.

– Боюсь, до окончания пока далеко.

– Только из-за ваших кляузных полицейских. И поверь, дорогой мой Рори, тебя я к этой категории не отношу.

– Вы очень добры, сэр.

– Сэр, сэр, опять этот вздор! Ну ладно. Не будем тратить время на пустяки. Я принял решение и ты будешь первым, кто о нем услышит.

– Спасибо. С удовольствием.

– И хорошо. Стало быть, слушай. Я отлично понимаю, что твой смешной коллега как его зовут?

– Гибсон? – подсказал Аллейн.

– Гибсон. Да, Гибсон. Я отлично понимаю, что достойный Гибсон с его оравой телохранителей и прочей публикой находится здесь по приглашению посла. Я прав?

– Безусловно.

– И опять-таки хорошо. Однако мой посол, как мы говаривали в “Давидсоне”, перекинулся и верховная власть в любом случае перешла ко мне. Так?

– Разумеется, так.

– Разумеется, так, – с огромным удовлетворением повторил Громобой. – Власть принадлежит мне и я собираюсь ею воспользоваться. Была совершена попытка лишить меня жизни. Она провалилась, на что обречены все попытки подобного рода, это я уже объяснял тебе, когда ты так порадовал меня своим приездом в Нгомбвану.

– Объяснял.

– Тем не менее, попытка имела место, – повторил Громобой. – Убили моего посла, и это требует досконального выяснения всех обстоятельств.

– Тут я с тобой всецело согласен.

– Поэтому я собрал всех, живущих в этом доме, и намерен допросить их в соответствии с нашей исторически сложившейся демократической практикой. Нгомбванской, я имею в виду.

Аллейн, далеко не уверенный в том, что представляет собой эта практика, осторожно осведомился:

– Ты полагаешь, что виновный может находиться среди твоих домочадцев?

– Может быть и нет. В таком случае... – рокочущий голос внезапно стих.

– В таком случае? – подсказал Аллейн.

– В таком случае, дорогой мой, я рассчитываю на то, что ты и достойный Гибсон с тобой вместе поможете мне во всем разобраться.

Выходит, он уже распределил обязанности, – подумал Аллейн. Громобой будет заниматься черными участниками событий, а он, Аллейн, и Скотланд-Ярд может делать все, что им заблагорассудится, с белыми. Это и вправду приобретает сходство с вывернутым наизнанку апартеидом.

– Не мне тебе объяснять, – сказал он, – что наши официальные лица на всех уровнях очень озабочены случившимся. В особенности встревожена Специальная служба.

– Еще бы! – радостно произнес Громобой. – Понасажали громил под каждый куст и на тебе!

– Ну хорошо. Очко в твою пользу.

– И все же, дорогой мой Рори, если убийца и вправду метил в меня, следует сказать, что я обязан своей жизнью тебе.

– Чушь.

– Ничуть не чушь. Простая логика. Ты толкнул меня в кресло, а бедняга посол тем временем размахивал руками и выглядел совершенно как я. Ну и – блям! Да-да-да. В этом случае я обязан тебе жизнью. Я не пожелал бы оказаться в подобном долгу ни перед кем, кроме тебя – перед тобою же я с охотой его признаю.

– Ничего подобного, – испытывая крайнее смущение, сказал Аллейн. – Вполне возможно, что мое вмешательство было просто-напросто проявлением бессмысленной и беспардонной настырности, – он поколебался и в порыве вдохновения добавил: – как говаривали мы в “Давидсоне”.

И поскольку добавление имело явный успех, Аллейн поспешил продолжить:

– Если следовать твоим рассуждениям, – сказал он, – ты можешь с таким же успехом заявить, что именно я повинен в смерти Посла.

– Это, – откликнулся Громобой, – совсем другой коленкор.

– Скажи, – спросил Аллейн, – у тебя есть какая-либо теория насчет того пистолетного выстрела?

– А! – мгновенно откликнулся Президент. – Пистолет! Так вы нашли оружие?

– Нет. Я назвал его пистолетом предположительно. Револьвер. Дробовик. Автоматическая винтовка. Все, что хочешь. С твоего разрешения мы поищем его.

Где?

– Ну... в парке. В озере, например.

– В озере?

Аллейн коротко изложил ему рассказ миссис Кокбурн-Монфор. Громобой, как выяснилось, достаточно хорошо знал Кокбурн-Монфоров и даже работал с Полковником в пору создания нгомбванской армии.

– Толковый был работник, – сказал Громобой, – но к несчастью начал попивать. А жена его попросту распустеха, как мы выражались когда-то.

– Она уверяет, что мужчина в уборной был черным.

Последовала долгая пауза.

– Если это так, я его найду, – наконец сказал Президент.

– Дома он определенно не покидал. За всеми выходами наблюдали очень внимательно.

Если Громобой и ощутил соблазн отпустить еще одно замечание по поводу методов мистера Гибсона, он его подавил.

– А вообще-то это правда? – спросил он. – Я о метком стрелке. Он действительно стрелял в меня и промахнулся? У вас есть доказательства?

– У нас вообще нет доказательств чего бы то ни было. Скажи, ты доверяешь, – абсолютно доверяешь своему копьеносцу.

– Абсолютно. Однако я допрошу его так, как если б не доверял.

– Ты не позволишь... мне очень неловко просить тебя – не позволишь мне поприсутствовать? На вашем собрании?

На миг ему померещилось, что Громобой намерен ответить отказом. Но нет, он взмахнул своей огромной лапой.

– Конечно. Конечно. Но только, Рори, дорогой, ты же не поймешь ни единого слова.

– Ты знаешь Сэма Уипплстоуна? Из МИДа, он недавно ушел в отставку.

– Я знаю о нем. Разумеется. У него обширные связи в моей стране. Но до сегодняшнего вечера мы не встречались. Он был среди приглашенных. И сейчас где-то здесь ходит с твоим Гибсоном. Никак не пойму зачем.

– Это я попросил его прийти. Он свободно говорит на вашем языке и он мой близкий друг. Ты не разрешишь ему посидеть среди вас вместе со мной? Я буду очень благодарен.

На сей раз, подумал Аллейн, меня и вправду ожидает отповедь, – однако он снова ошибся, ибо после ничего хорошего не предвещавшего молчания Громобой сказал:

– Это не очень удобно. Люди, не занимающие официального положения, на расследования подобного рода не допускаются ни под каким видом. Да и разбирательства наши никогда не бывают публичными.

– Я даю тебе слово, что оно и на этот раз публичным не станет. Уипплстоун сама скромность, я готов за него поручиться.

– Готов?

– И готов, и ручаюсь.

– И прекрасно, – сказал Громобой. – Но только никаких Гибсонов.

– Договорились. И все же, почему ты так взъелся на бедного Гибсона?

– Почему? Сам не знаю. Может быть, потому, что он такой здоровенный.

Огромный Громобой поразмыслил с минуту.

– И такой бледный, – объявил он наконец. – Он очень бледный. Ну очень.

Аллейн сказал, что по его сведениям все обитатели дома уже собрались в бальной зале. Громобой ответил, что отправится прямиком туда.

Что-то в его повадке напомнило Аллейну театральную знаменитость, готовящуюся выйти на сцену.

– Как-то неловко получается, – задумчиво произнес Громобой. – В подобных случаях меня должен сопровождать мой посол и мой личный “млинзи” – телохранитель. Но поскольку один мертв, а другой, возможно, его убил, придется обойтись без них.

– Тяжелое положение.

– Так пошли?

И они пошли, миновав одного из людей Гибсона в ливрее “Костара”. В холле их поджидал, терпеливо сидя в высоком кресле, мистер Уипплстоун. Громобой, явно решивший вести себя подобающим образом, обошелся с ним очень милостиво. Мистер Уипплстоун произнес несколько безупречно составленных соболезнований по поводу кончины посла, Громобой сообщил в ответ, что посол всегда тепло о нем отзывался и даже собирался пригласить его на чашку чая.

Гибсона нигде видно не было, однако еще один из его людей украдкой передал Аллейну сложенный листок бумаги. Пока мистер Уипплстоун и Громобой продолжали обмениваться любезностями, Аллейн заглянул в записку.

“Нашли револьвер, – значилось в ней. – Увидимся позже.”

IV

Бальную залу заперли. Тяжелые шторы скрыли высокие окна. Мерцали шандалы, сверкали цветы. Лишь легкие ароматы шампанского, сандарака и сигаретного дыма указывали, что недавно здесь был праздник.

Бальная зала обратилась в Нгомбвану.

Группа нгомбванцев ожидала на дальнем конце огромного салона, там, где в красном алькове красовался воинственный трофей.

Людей набралось больше, чем ожидал Аллейн: мужчины во фраках, по-видимому игравшие в посольском хозяйстве важную роль – кастелян, секретарь, помощники секретаря. Имелось также около дюжины мужчин в ливреях и столько же женщин в белых головных повязках и платьях, а на заднем плане виднелась горстка младших слуг в белых же куртках. Место, занимаемое каждым из присутствующих, явно определялось его положением в домашней иерархии. В глубине возвышения стояли, ожидая Президента, его адъютанты. А по сторонам от них замерли вооруженные гвардейцы в полном церемониальном облачении: алые мундиры, белые килты, девственно чистые гетры, мерцающее оружие.

Перед возвышением разместился массивный стол, на котором под львиной шкурой безошибочно угадывались очертания человеческого тела.

Аллейн и мистер Уипплстоун вошли в залу по пятам за Громобоем. Гвардейцы вытянулись в струнку, прочие замерли. Громобой медленно и величаво проследовал к возвышению. Он отдал приказ и невдалеке от погребального пьедестала поставили два стула. Громобой указал на них Аллейну и мистеру Уипплстоуну. Аллейн весьма и весьма предпочел бы неприметное стоячее место где-нибудь в задних рядах, но делать было нечего, пришлось сесть.

– Записывать мне, наверное, нельзя? – прошептал мистер Уипплстоун. – И говорить тоже.

– Придется запоминать.

– Вот так мило.

Громобой опустился в огромное кресло, уложил руки на подлокотники, выпрямился, приподнял подбородок, сдвинул ступни и колени – в общем приобрел сходство с собственным изваянием. Глаза его, всегда отчасти налитые кровью, выкатились и вспыхнули, сверкнули зубы, он заговорил на языке, казалось, целиком состоящим из гласных, гортанных вскриков и щелчков. Голос его звучал столь раскатисто, что мистер Уипплстоун рискнул произнести, не открывая рта, два слова.

– Описывает случившееся, – сказал он.

Речь Президента приобретала все больший напор. Он резко ударил ладонями по подлокотникам кресла. У Аллейна возникло впечатление, возможно обманчивое, что напряжение в зале еще возросло. Пауза, затем – вне всяких сомнений – приказ.

– Тот, с копьем, – на манер чревовещателя сообщил мистер Уипплстоун. – Привести.

Двое гвардейцев щеголевато вытянулись, промаршировали навстречу друг другу, откозыряли, развернулись и тем же парадным шагом вышли вон. Наступила полная тишина. Отдельные звуки доносились только снаружи. Люди Гибсона, разумеется, и один раз почти наверняка голос самого Гибсона.

Когда тишина стала без малого невыносимой, гвардейцы вернулись, приведя с собой копьеносца.

Он так и не снял ритуального наряда. Ножные и ручные браслеты его посверкивали на свету, посверкивало черное тело, черные руки и ноги. Впрочем, нет, подумал Аллейн, не совсем черные. “Если бы Трой написала его, он оказался бы каким угодно, только не черным, – синеватым, чернильным, лиловым, даже красным там, где на тело ложатся рефлексы от ковра и от стен”. Копьеносец лоснился. Коротко остриженная голова сидела на стопке шейных колец, будто огромный кусок эбенового мрамора. Львиная шкура облекала его почти как льва. Аллейну бросилось в глаза, что правую руку он держит присогнутой, словно бы просунутой в повязку.

Держась между гвардейцами, он приблизился к столу. Здесь гвардейцы его и оставили – наедине с покойным послом и его Президентом, достаточно близко от Аллейна и мистера Уипплстоуна, чтобы они могли ощутить запах масла, которым копьеносец натер свое тело.

Начался допрос. О чем идет речь, Аллейн по большей части догадаться не мог. Двое мужчин говорили очень негромко. Время от времени вспыхивали глаза и зубы, однако мощные голоса обоих оставались приглушенными, они сохраняли почти полную неподвижность, пока копьеносец вдруг не ударил себя по основанию шеи.

– Рубящий удар, – выдохнул мистер Уипплстоун. – Карате. Вроде того.

Следом наступила пауза, продлившаяся секунд восемь, а затем, к большому удивлению и неудовольствию Аллейна, Громобой заговорил, обращаясь к нему, хотя все еще по-нгомбвански. Речь была недолгой, и закончив ее, Громобой кивнул мистеру Уипплстоуну. Тот откашлялся.

– Президент, – сказал он, – приказал мне спросить у вас, не могли бы вы рассказать о том, что сами видели в шатре. Он также приказал мне перевести ваш рассказ, поскольку ему угодно, чтобы разбирательство происходило на нгомбванском языке.

Оба встали. Аллейн дал показания, Громобой делал вид, что не понимает ни единого слова, мистер Уипплстоун переводил.

Под конец этой трудоемкой процедуры Аллейну был задан вопрос, не сложилось ли у него после обнаружения тела впечатления, что копьеносец также был ранен.

Глядя на великолепное, возвышавшееся здесь, словно скала, существо, трудновато было представить, что удар по сонной артерии – да собственно говоря, по чему бы то ни было – способен причинить ему хотя бы малейшее неудобство.

Аллейн сказал:

– Он стоял на коленях, прижав правую руку к месту, на которое он только что указал. Голова у него свисала, левый кулак был стиснут, плечи обмякли. Судя по всему, его мучила сильная боль.

– Что произошло потом? – перевел мистер Уипплстоун.

Аллейн подавил вспыхнувшее у него желание напомнить Громобою, что он и сам там был, да уж заодно сказать, чтобы он перестал валять дурака и говорил по-английски.

Он ответил:

– Возникла некоторая неразбериха. Ее пресек... – он взглянул Громобою в лицо, – Президент, по-нгомбвански обратившийся к копьеносцу, который то ли утверждал, то ли отрицал что-то в ответ. Затем появились пятеро офицеров Специальной службы Скотланд-Ярда с двумя гвардейцами Президента, стоявшими на посту снаружи шатра. Копьеносца увели в дом.

Снова заговорил мистер Уипплстоун.

Следом Громобой пожелал узнать, удалось ли полиции обнаружить какие-либо улики при осмотре копья. Аллейн ответил, что пока не получил сведений этого рода.

На чем допрос, если его можно так назвать, по-видимому, завершился, и Аллейн сел.

Помолчав некоторое время (Аллейн успел прийти к выводу, что нгомбванцы, похоже, народ отнюдь не разговорчивый), Громобой встал.

Трудно было бы сказать, отчего атмосфера в зале, итак уж далеко не расслабляющая, сгустилась теперь едва ли не до звона в ушах. Произошло же следующее: Президент указал на импровизированный катафалк и явно отдал некий приказ.

Копьеносец, сохраняя внешнюю невозмутимость, мгновенно протянул левую руку (правая так и осталась лежать на груди) и отдернул покрывало. Взорам присутствующих предстал посол – открытый рот, выпученные глаза, он словно восклицал нечто такое, чего нельзя было разобрать.

Положив руку на тело, копьеносец произнес отчетливую, краткую фразу. Президент ответил ему еще более краткой. Львиная мантия вновь укрыла посла и церемония – собрания – суда – чем бы оно ни было, завершилась. На всем ее протяжении Громобой ни разу не взглянул на Аллейна.

Теперь Президент произнес, обращаясь к своим землякам, несколько страстных слов. Мистер Уипплстоун краем рта прошептал, что он приказывает каждому, кто знает что-нибудь, пусть даже самый пустяк, имеющий отношение к случившемуся, немедленно сообщить о нем. Этот призыв был встречен полным молчанием. Последние фразы, сказанные Президентом, сводились к тому, что отныне он сам распоряжается в посольстве. Сообщив об этом, он покинул залу. Адъютанты последовали за ним, лишь тот, с которым Аллейн был знаком, приостановился сказать, что Президент зовет Аллейна в библиотеку.

– Я приду через десять минут, – сказал Аллейн. – Будьте любезны, передайте Президенту мои поздравления.

Адъютант вытаращил глаза, произнес: “Но...” – однако передумал и пошел вслед за своим господином.

– Лихо вы его, – сказал мистер Уипплстоун.

Ничего, проглотит. Мне нужно перемолвиться с Гибсоном. Пойдемте.

Угрюмый Гибсон поджидал их в обществе Фокса на временном командном пункте – в комнатке кастеляна. На столе поверх расстеленного влажного носового платка лежало оружие. Вблизи стола застыли со своим инвентарем Томпсон и Бейли.

– Где? – спросил Аллейн.

– В озере. Пошарили там с фонарем. Дно у него из голубой плитки, на ней эта штука и лежала. Немного в стороне от уборной, футах в трех от берега.

– Его вполне могли забросить туда из окошка дамской уборной.

– Согласен.

– На нем что-нибудь есть? – спросил Аллейн у Бейли.

– Ничем не могу порадовать, мистер Аллейн. Перчатки, я полагаю.

– Это люгер, – сказал Аллейн.

– В Нгомбване такой раздобыть не трудно, – вставил мистер Уипплстоун.

– Знаете, – сказал Аллейн, – почти сразу после выстрела я слышал, как что-то плюхнулось в воду. За долю секунды до того, как поднялся крик.

– Да, – рассудительно произнес Фокс, – не самый разумный образ действий. С какой стороны не взгляни.

Он тяжело вздохнул и добавил:

– Впрочем, так они себя обычно и ведут.

– Кто “они”, братец Фокс?

– Политические убийцы, непрофессионалы. Занятные, судя по всему, ребята.

– Тут ты чертовски прав, Тедди, – сказал Гибсон и, повернувшись к Аллейну, прибавил. – Я полагаю, мы можем сохранить люгер у себя.

– При нынешних обстоятельствах нам повезет, если мы сможем сохранить здравый рассудок. Будь я проклят, Гибсон, если я знаю. По мне, так эта история все больше отдает балаганом.

– Звонил твой заместитель комиссара.

– А ему-то что еще нужно?

– Сообщил, что сюда едет помощник комиссара, вроде как принести Президенту соболезнования. А меня, – свирепея, продолжал Гибсон, – осчастливить несколькими полезными советами и поздравить с успешным проведением операции. О Господи!

И он повернулся к коллегам спиной.

Аллейн и Фокс обменялись взглядами.

– Большего ты все равно сделать не мог, – после мгновенной заминки сказал Аллейн. – В таких условиях никому не удалось бы обеспечить лучшее прикрытие.

– Да? А эта дурища-сержант в сортире?

– Ладно, пусть. Но если миссис Кокбурн-Монфор не врет, сержант все равно не смогла бы остановить в темноте этого малого, где бы она ни находилась.

– Я же им говорил. Говорил этим придуркам, не гасите свет.

– С другой стороны, – с присущей ему рассудительностью произнес Фокс, – главное-то все равно сделал не тот, кто стрелял. Существует же и эта сторона дела, мистер Гибсон, не правда ли?

На это Гибсон не ответил. Он повернулся лицом к ним и сказал Аллейну:

– Нам нужно выяснить, сможет ли Президент повидаться с помощником комиссара.

– Когда?

– Он едет из Кента. Примерно через час.

– Я выясню, – откликнулся Аллейн и затем, обращаясь к мистеру Уипплстоуну: – Сказать не могу, Сэм, до чего я вам обязан. Если не трудно, не могли бы вы написать что-то вроде отчета об этой черной – во всех смыслах слова – комедии, пока ваши впечатления не утратили свежести? Я должен еще раз навестить великого бея в библиотеке.

– Ну конечно, – сказал мистер Уипплстоун. – С удовольствием.

Он уселся перед листом бумаги и мгновенно приобрел выражение, с каким сиживал за столом в своем не лишенном изысканности рабочем кабинете, взирая на уважительно ждущую распоряжений секретаршу.

– Ну Фред, какие у нас еще неприятности? – спросил Аллейн. Этот его традиционный вопрос был известен в Ярде едва ли не каждому.

– Нас все еще ожидает та публика из шатра. За вычетом тех, кому явно нечего было рассказать. И миссис Аллейн, – с некоторой неловкостью добавил Гибсон. – Ее мы, конечно, отпустили.

– Ее я и дома успею потрясти.

– И там... э-э... – еще более неловко продолжал Гибсон, – ну... в общем твой брат.

– Как! – воскликнул Аллейн. – Мой Джордж! Ты хочешь сказать, что Джордж так и сидит на своем толстом заду, дожидаясь, когда за него примутся свирепые полицейские?

– Ну... я...

– Миссис Аллейн и сэр Джордж, – мечтательно сообщил Фокс. – А что до совпадений, то о них нам упоминать запретили.

– Старина Джордж, – задумчиво произнес Аллейн. – Ну не потеха ли? Фокс, снимите показания с этой компании. Включая и Джорджа. Я пойду охмурять Громобоя. А ты чем займешься, Фред?

– Обычной рутиной, чем же еще. Ссуди мне этих двоих, – он указал на Томпсона и Бейли, – нужно поработать в дамской уборной. Особо надеяться там не на что. Но ведь бродит же где-то по дому хозяин люгера. Мы, разумеется, ищем пулю, однако это та еще работенка. Ладно, увидимся, – угрюмо добавил он и вышел.

– Ну что же, займитесь уборной, – сказал Аллейн Бейли и Томпсону и отправился в библиотеку.

IV

– Послушай, – говорил Аллейн, – дело обстоит следующим образом. Ты – Ваше превосходительство, то есть, – можете, как вам, разумеется известно, приказать нам выйти вон, как только сочтете это нужным. Что касается расследования внутри посольства, мы можем обратиться в personna non grata с такой быстротой, что и моргнуть не успеем, и как таковым нам придется ограничить нашу деятельность, о который ты вне всяких сомнений составил весьма низкое мнение, заботами о твоей безопасности в тех случаях, когда ты будешь покидать пределы посольства. Все очень просто, вопрос только в том, желаешь ли ты, чтобы мы продолжали работать, или предпочитаешь, чтобы мы испарились. Сюда едет полковник Синклер, помощник комиссара столичной полиции. Он надеется повидаться с тобой. Он разумеется выразит тебе глубокие соболезнования, но ситуацию в целом изложит примерно так же, как изложил ее я.

Впервые со времени возобновления их знакомства Аллейн заметил в поведении Громобоя некоторую неуверенность. Он собрался что-то сказать, однако сдержался, с мгновение пристально вглядывался в Аллейна, а затем принялся расхаживать по библиотеке широким шагом, и впрямь приводящим на ум затертую фразу о мечущейся по клетке пантере.

Наконец Громобой остановился перед Аллейном и схватил его за руку.

– Что ты думаешь о нашем расследовании? – требовательно спросил он. – Скажи.

– Очень впечатляюще, – немедленно отозвался Аллейн.

– Да? Тебе так показалось? Однако ты находишь странным, что я, кормившийся профессией барристера, счел нужным устроить подобное представление? В конце концов, это мало напоминает расследование, проводимое британским коронером.

– Пожалуй, сходство в глаза не бросается. Что нет, то нет.

– Совсем нет. И все же, дорогой мой Рори, мне удалось выяснить гораздо больше того, что смог бы установить ваш высокоуважаемый суд.

– Да? – вежливо спросил Аллейн. И чуть улыбнувшись, добавил: – А не могу ли я узнать, что именно выяснило Ваше превосходительство?

– Мое превосходительство выяснило, что мой “нкуки мту мвеньи” – мой “млинзи” – мой копьеносец говорит правду.

– Понятно.

– Ты немногословен. Не хочешь знать, как я это установил?

– Если ты сочтешь возможным мне рассказать.

– Я, – объявил Громобой, – сын верховного вождя. Мой отец, мой дед, прадед и так далее до самого начала времен все были верховными вождями. Если бы этот человек, поклявшийся защищать меня, был убийцей ни в чем не повинного, преданного мне слуги, он не смог бы раскрыть передо мной тело и заявить о своей невиновности. Это попросту невозможно.

– Понимаю.

– Ты скажешь мне, что английский суд подобного доказательства не примет.

– Я бы сказал, что он способен его принять. Хороший, красноречивый адвокат мог бы склонить его к этому. Суд принял бы его как доказательство невиновности ipso facto. Впрочем, ты знаешь это не хуже меня.

– Ты мне вот что скажи. Для меня это важно. Ты веришь тому, что я говорю?

– Я думаю, – медленно произнес Аллейн, – что ты знаешь свой народ. Ты сам уверял меня в этом. Да. Я не уверен, но склоняюсь к тому, чтобы поверить в твою правоту.

– Ага! – сказал Громобой. – Стало быть, наши с тобой отношения не изменились. Это хорошо.

– Но я хочу, чтобы ты ясно понимал одно – так я думаю или этак, это не влияет на мое поведение в ходе следствия, ни в посольстве, коли ты нас отсюда не выставишь, ни за его пределами. Если мы найдем убедительные улики против этого человека, мы будем руководствоваться ими.

– Как бы там ни было, – сказал Громобой, – преступление совершено в пределах посольства, то есть на территории нашей страны, так что английское правосудие на него не распространяется.

– Нет. В данном случае, что бы мы ни обнаружили, наши находки будут представлять лишь отвлеченный интерес. Его просто вышлют.

– А тот человек, который стрелял в женской уборной из немецкого оружия? Ты говорил, что он тоже черный.

– Это миссис Кокбурн-Монфор так говорила.

– Глупая женщина.

– Я бы сказал в терпимых пределах,.

– Ее мужу следовало бы временами поколачивать ее и не выпускать из дому, – произнес Громобой и разразился раскатистым смехом.

– Скажи, если я начну сейчас расспрашивать тебя о после, ты не очень расстроишься? Он тебе нравился? Был близким тебе человеком? Такие примерно вопросы.

Громобой провел по губам огромной ладонью, издал грудной, рокочущий звук и присел.

– Мне трудно на них ответить, – сказал он, наконец. – Что он был за человек? Как мы когда-то выражались – хлопотун. По вашим английским понятиям он поднялся наверх из низов. Из крестьянского класса. Одно время доставлял мне немало забот. Воображал, будто ему удастся совершить государственный переворот. Все это было довольно смешно. У него имелись определенные административные способности, но никакого умения властвовать. Вот такой от был человек.

Оставив без внимания этот пример нгомбванского снобизма, Аллейн заметил, что способностями посол, видимо, обладал немалыми, раз сумел достичь столь высокого положения. Громобой уступчиво махнул рукой и заявил, что его продвижению способствовали общие тенденции развития страны.

– Враги у него были?

– Рори, дорогой мой, в зарождающейся нации, такой как наша, у каждого, кто состоит при власти, имеются враги. Впрочем, никого определенного я назвать не могу.

– Его очень беспокоила твоя безопасность во время визита, – сказал Аллейн, на что Громобой прореагировал не совсем понятно:

– Да? Ты так считаешь?

– Да. Он звонил мне и Гибсону в среднем по два раза на дню.

– Вот тоска-то, – в лучшей школьной манере произнес Громобой.

– Особенно его волновал концерт в саду и гаснущий свет. Как, собственно, и нас.

– Он вечно суетился по пустякам, – сказал Громобой.

– Однако, черт побери, у него, как теперь выяснилось, были на то основания.

Громобой поджал крупные губы так, что они стали походить на две тутовых ягоды, и приподнял брови.

– Да, пожалуй.

– Как-никак, его убили.

– Тоже верно, – признал Громобой.

Никто не сравнится с негром в умении придать себе скучающий вид. Веки Громобоя почти сомкнулись, оставив приметными лишь две узеньких прорези, в которых сквозили белки глаз, губы обвисли, голова склонилась на грудь. Казалось, все тело его поникло. По всему было видно, что Громобой томится, и Аллейн, помнивший эту его манеру по прежним годам, сказал:

– Ну Бог с ним, не буду отнимать у тебя время. Нам все же нужно прояснить две вещи: во-первых, ты примешь помощника комиссара, когда он приедет?

– Разумеется, – не открывая глаз, пророкотал Громобой.

– И во-вторых. Ты по-прежнему не возражаешь против работы уголовной полиции внутри посольства, или предпочитаешь, чтобы мы убрались отсюда? Решать, разумеется, Вашему превосходительству, но мы были бы рады услышать что-то определенное.

Громобой открыл чуть налитые кровью глаза и прямо взглянул в лицо Аллейна.

– Оставайтесь, – сказал он.

В дверь негромко стукнули, вошел Гибсон – большой, бледный, явно готовый к тому, что придется оправдываться.

– Я очень извиняюсь, сэр, – сказал он Президенту. Приехал полковник Синклер, помощник комиссара. Он надеется, что вы его примете.

Громобой, не взглянув на Гибсона, ответил:

– Скажите моему конюшему, пусть проводит его сюда.

Аллейн направился к двери. Он успел заметить поданный ему Гибсоном знак – обнаружилось что-то новое и, видимо, важное.

– Не уходи, Рори, – сказал Громобой.

– Боюсь, что придется, – ответил Аллейн.

Снаружи, прямо в коридоре его поджидал мистер Уипплстоун, взволнованно теребящий галстук.

– Что такое? – спросил Аллейн.

– Оно, может, и не важно, – начал Гибсон. – Я тут побеседовал с человеком “Костара”, который прислуживал в шатре.

– Коренастый, крепко сбитый, светловолосый?

– Он самый. Фамилия Чабб, – сказал Гибсон.

– Увы, – прибавил мистер Уипплстоун.

Глава пятая

После полуночи

Чабб стоял более-менее навытяжку, глядя прямо перед собой и прижав руки к бокам. Скромная ливрея “Костара и Кая” – кургузая темно-синяя куртка в обтяжку и брюки с золотистой эмблемой – очень ему шла. Коротко постриженные светлые волосы были аккуратно причесаны, румяная кожа уроженца одного из западных графств и голубые глаза придавали ему вид человека, проводящего много времени под открытым небом. Он так и не снял белых перчаток.

Аллейн согласился с мистером Уипплстоуном, что последнему лучше не присутствовать при допросе.

– Хотя, – заметил Аллейн, – у нас нет оснований полагать, что Чабб более тесно связан с происшедшим чем мой глупый братец Джордж.

– Я знаю, знаю, – ответил мистер Уипплстоун. – Конечно. Просто я предпочел бы, хоть это и нелогично, и глупо, чтобы Чабб вообще не прислуживал в этом несчастном шатре. Точно так же, как предпочел бы, чтобы он не подрабатывал у Шеридана и кошмарных Монфоров. Да и выглядел бы я там по меньшей мере странно, правда? Если не глупо. Пусть все идет, как идет.

Так что с Чаббом в кабинетике кастеляна оказались лишь Аллейн и неизвестный нам по имени сержант.

Аллейн сказал:

– Я должен быть уверен, что понял вас правильно. Вы выходили из шатра и входили в него, разнося шампанское, которое брали из ящика со льдом, стоявшего снаружи. Тем же самым занимался один из посольских лакеев. Он обслуживал Президента и тех, кто сидел рядом с ним, так? Я помню, он подошел ко мне и моей жене, едва мы уселись.

– Сэр, – откликнулся Чабб.

– А вы занимались остальными гостями.

– Сэр.

– Хорошо. Так вот, Чабб, мы продержали вас здесь столько времени в надежде, что вы поможете нам разобраться в том, что случилось в шатре.

– Ничем не могу помочь, сэр. Я ничего особенного не заметил, сэр.

– Значит, нас уже двое, – сказал Аллейн. – Все произошло так, будто гром грянул с ясного неба, верно? Вы находились внутри шатра? Когда погас свет?

Как оказалось, внутри. На задах шатра. Он поставил поднос на стол с напитками, ожидая наступления полной темноты, о которой предупредили всех слуг. И оставался там, пока выступали барабанщики.

– Когда появился певец, Карбо, вы все еще были там?

Да, сказал он. Все еще там. Карбо он видел ясно – и Карбо, и его тень, отброшенную прожектором на белый экран.

– Вы видели, где стоял охранник с копьем?

Да. Во втором ряду. За креслом Президента.

– То есть от вас слева.

– Да, сэр.

– А второй лакей?

– Ниггер? – переспросил Чабб, и взглянув на Аллейна, поправился: – Прошу прощения, сэр. Туземец.

– Да, африканец.

– Там где-то был. Тоже сзади. Я не обращал на него внимания, – каменно вымолвил Чабб.

– Вы ни с кем из них не разговаривали?

– Нет, спасибо. Да они, небось, и говорить-то не умеют.

– Не любите черных? – как бы мимоходом поинтересовался Аллейн.

– Нет, сэр.

– Хорошо. Перейдем к той минуте, когда прозвучал выстрел. Я стараюсь получить как можно больше свидетельств от людей, бывших в шатре, и хотел бы, если вы не против, послушать и вас. Вы, наверное помните, что Карбо успел пропеть, если так можно выразиться, всего одну ноту. Правда, довольно долгую. А затем – как вам это запомнилось? Случилось что?

– Выстрел, сэр.

– Как по-вашему, откуда донесся звук?

– Из дома, сэр.

– Так. Ну, хорошо, Чабб. Не могли бы вы по возможности точнее описать ваши впечатления от того, что последовало за выстрелом? В шатре, я имею в виду.

Никаких отчетливых впечатлений у него, как выяснилось, не сохранилось. Люди вскочили на ноги. Одна из дам взвизгнула. А какой-то джентльмен крикнул, что не надо паниковать. (Джордж, подумал Аллейн.)

– Да-да. Но меня интересует, что вы видели с того места, на котором стояли.

Трудно сказать, деревянным голосом сообщил Чабб. Слишком много людей металось туда-сюда. Аллейн сказал, что они выглядели... не правда ли?

– Да, вроде черных теней на ярком экране, – согласился Чабб.

– А охранник, тот что с копьем? Он ведь был слева от вас. И довольно близко. Верно?

– Только вначале, сэр. До того, как в шатре погас свет.

– А потом?

Чабб некоторое время помолчал:

– Точно сказать не могу, сэр. Мне, вроде как, было не до того.

– Что это значит?

Чабба вдруг прорвало.

– Он меня скрутил, – сказал он. – Наскочил на меня. На меня! Со спины. На меня!

– Наскочил? Вы хотите сказать, копьеносец?

– Да нет. Другой черный ублюдок.

– Лакей?

– Ага. Как набросится. Со спины. На меня!

– И как же он вас скрутил? Полунельсоном?

– Шею локтем зажал! Я и пикнуть не мог. Да еще в спину давил коленом.

– Почему вы решили, что это был черный лакей?

– Ну, это я сразу понял. Мгновенно.

– Да, но как?

– Во-первых, рука была голая. И запах: вроде постного масла. Я сразу понял.

– И сколько времени он вас продержал?

– Довольно долго, – сказал Чабб, потирая пальцами шею. – Его дружку хватило времени, чтобы поорудовать пикой.

– Он продержал вас, пока не зажегся свет?

– Нет, сэр. Только пока дело не было сделано. Так что я ничего и не видел. Удара пикой, то есть. Он меня чуть не пополам согнул. Меня! – Чабб повторял это с нарастающей злобой. – Но я слышал. Звук. Тут уж не ошибешься. И как тело упало.

Сержант кашлянул.

– Это чрезвычайно важно, Чабб, – сказал Аллейн. – Я уверен, вы сами это понимаете, верно? Вы говорите, что нгомбванский лакей набросился на вас, скрутил и держал, пока охранник не ударил копьем посла?

– Сэр.

– Отлично. А почему, как вы думаете? Я хочу сказать, почему он скрутил именно вас?

– Я же совсем рядом стоял, сэр, разве нет? Мог помешать им или быстро что-нибудь сделать, правильно?

– А скажите, там был такой небольшой стул с твердым сиденьем, его опрокинули, когда напали на вас?

– Может быть, – помолчав, ответил Чабб.

– Сколько вам лет, Чабб?

– Мне, сэр? Пятьдесят два, сэр.

– Чем вы занимались во время Второй мировой?

– Служил в командос, сэр.

– А! – негромко откликнулся Аллейн. – Понимаю.

– В те дни он бы со мной не справился, сэр.

– Не сомневаюсь. И еще одно. После выстрела и перед нападеньем на вас – вы не видели, как посол вскочил на ноги? Не видели его силуэта на фоне экрана?

– Сэр.

– Вы узнали его?

Чабб молчал.

– Так как же – узнали?

– Не могу сказать, сэр. Узнал, но не совсем.

– Как это “не совсем”?

– Все ведь произошло так быстро, правда? Я... я, кажется, решил, что это другой. Президент.

– Почему?

– Ну... Потому что. Сами знаете, сэр, он сидел рядом с Президентом. Он должно быть вскочил на ноги, сэр, так? И стоял, словно он тут, как говорится, главный начальник. А Президент чего-то орал на ихней тарабарщине, верно?

– То есть вы хотите сказать, Чабб, что посла убили, ошибкой приняв его за Президента?

– Сказать я этого не могу, сэр, откуда мне знать? Наверняка, то есть. Но вообще-то, дело возможное. Очень может быть, что и так.

– А вы не видели, на копьеносца никто не набрасывался?

– На этого? Да кому он нужен? Это на меня навалились, разве нет? А этот: ему еще дело надо было сделать.

– Он утверждает, что получил рубящий удар по шее и что человек, нанесший удар, вырвал у него копье. Говорит, что не разглядел этого человека. Возможно, вы помните, что когда зажегся свет и все увидели тело, копьеносец, скорчившись, сидел на земле в тыльной части шатра.

Пока Аллейн говорил, оживление, охватившее Чабба, спало. Теперь он, как и в начале разговора, смотрел прямо перед собой с таким деревянным выражением, что даже кровь, отхлынувшая от лица Чабба и вскоре вернувшаяся, покрыв его неровными темными пятнами, казалось, не имела никакого отношения к обуревавшим его чувствам.

Он открыл рот лишь для того, чтобы повторить свое начальное утверждение.

– Насчет это я не знаю. Ничего такого не заметил.

– Вот как? Но вы же находились рядом с копьеносцем. Стояли около него. Я, помнится, видел вас там.

– Я был немного не в себе. Оттого, что они со мной сделали.

– Да, похоже на то. А лакей, который, как вы говорите, напал на вас, был еще там, когда зажегся свет?

– Лакей? Да нет, лакей удрал.

– И вы его больше не видели?

Чабб сказал, что не видел, добавив, что так и так не может отличить одного черномазого ублюдка от другого. Привычные манеры слуги, как и тщательное построение фраз, исчезли почти бесследно. В голосе его звучала злоба. Аллейн спросил, почему он сразу не сообщил полиции о нападении на него. Вопрос явно огорчил и обидел Чабба. Как бы это он сообщил, когда полицейские начали сортировать их, делить на группы и велели всем помалкивать и не путаться под ногами, а вопросы и заявления это, мол, после?

Лоб Чабба покрылся потом, он сцепил руки за спиной. Ноги уже не те, пожаловался он. Аллейн сказал, что сержант отпечатает его показания, а его попросят прочитать их и подписать, если там все будет правильно.

– А пока, – прибавил он, – отправляйтесь домой, к мистеру Уипплстоуну.

Чабб снова одеревенел и встревоженно сказал:

– Прошу прощения, сэр, я не знал, что вы...

– Я близко знаком с мистером Уипплстоуном. Он мне про вас рассказывал.

– Да, сэр. Так это, выходит, все, сэр?

– Думаю, пока все. Доброй вам ночи, Чабб.

– Спасибо, сэр. Доброй ночи, сэр.

Он стиснул ладони и вышел из комнаты.

– Командос, значит? – не отрывая носа от записей, сказал сержант.

II

Мистер Фокс старательно трудился, опрашивая группу из пяти человек, устало сидевших в комнате, которая использовалась гостями-мужчинами в качестве бара и курительной одновременно. Здесь пахло застарелым табачным дымом, спиртным, кожаной обивкой кресел и, разумеется, вездесущим сандараком. Общая атмосфера комнаты отдавала утомленным беспутством.

Пятерка людей, с которыми беседовал Фокс (при участии непременного сержанта с блокнотом), состояла из чернокожего полномочного представителя одной из африканских стран, его жены, последнего губернатора британской Нгомбваны и его жены, и наконец, сэра Джорджа Аллейна, баронета. Только они из исходных двенадцати почетных гостей и сумели заметить хоть что-то, возможно, имевшее отношение к происшедшему в шатре, и потому остались в посольстве после утомительного отсеивания их компаньонов.

Бывший губернатор, сэр Джон Смайт, запомнил, что сразу после выстрела все сгрудились в передней части шатра. Ему возразила леди Смайт, заявившая, что она-то как раз сидела в своем кресле, как приклеенная. Жена полномочного представителя, английского, судя по всему, толком не понимавшая, сообщила, прибегнув к посредничеству мужа, что она тоже осталась сидеть. Мистер Фокс отметил про себя, что и миссис Аллейн, выполняя приказ мужа, также не покинула своего места. Полномочный посол вспомнил, что кресла в шатре были расставлены так, что получилась перевернутая буква V, на острие которой расположились Президент с послом, между тем как гости образовали два расходящихся под тупым углом крыла.

– Вот как, сэр? – уютно произнес Фокс. – Понимаю. И стало быть, когда вы, джентльмены, вскочили на ноги, вы машинально устремились в сторону Президента? И оказались в итоге ближе к выходу из шатра, чем он? Я прав?

– Совершенно правы, мистер Фокс. Совершенно правы, – отозвался сэр Джордж, неуклюже старавшийся подчеркнуть некую общность, связывающую его с Фоксом, и даже радостно сообщивший в самом начале, что он-де немало о нем слышал, на что Фокс ответил:

– Вот как, сэр? А, простите, как ваше имя?

Впрочем, именно сэр Джордж и запомнил в каком порядке сидели гости, и хотя Фокс уже получил эти сведения от Аллейна, он с серьезным видом велел их записать. Слева от Президента находился посол, сэр Джон с леди Смайт, супруга полномочного представителя, сам представитель, еще один гость, который уже ушел и, наконец, сэр Джордж.

– На краешке для бедных родственников, нет? – беспечно сказал сэр Джордж, обращаясь к Смайтам, которые протестующе хмыкнули в ответ.

– Да, понимаю, спасибо, сэр, – сказал Фокс. – А справа от Президента, сэр?

– О! – махнув рукой, сказал сэр Джордж. – Мой брат. Мой брат с женой. Да. Удивительное совпадение.

И видимо ощутив потребность объясниться, сэр Джордж повернулся к прочим гостям.

– У меня брат – полицейский. Смешно, нет?

– И весьма известный полицейский, – пробормотал сэр Джон Смайт, на что сэр Джордж ответил:

– Еще бы! Еще бы! Не мне об этом говорить, но – он справляется.

И состроив радостную гримасу, сэр Джордж засмеялся.

– Да, – не поднимая глаз от заметок, сказал Фокс. – Плюс еще четверо гостей, которые уже ушли. Спасибо, сэр.

Он оглядел своих слушателей поверх очков.

– Перейдем к самому происшествию. Итак: пистолетный выстрел или что-то похожее. Свет в шатре гаснет. Все, кроме дам и Президента, вскакивают. И что они делают затем?

– Как это “что делают”? – спросил сэр Джон Смайт.

– Ну, скажем, вглядываются в парк, пытаясь понять, что происходит, – помимо концертного номера, который, сколько я понимаю, был прерван звуком выстрела.

– Что касается меня, – сказал сэр Джордж. – Я остался стоять на месте. Я различил некоторое – э-э – волнение и – э-э – движение. В общем, нечто такое, что следует подавлять в зародыше, если вы не хотите получить всеобщую панику.

– И вы это подавили? – спросил Фокс.

– Ну, я бы не решился выразиться столь определенно – просто сделал, что мог. Вернее, сказал. Я кое-что сказал. Правда, негромко.

– Если какая-либо паника и начиналась, – сухо заметил сэр Джон, – развития она не получила.

– ...не получила, – повторил Фокс. – А когда вы, сэр, произносили свое предостережение, вы стояли, повернувшись внутрь шатра? Спиной к парку.

– Да. Именно так, – сказал сэр Джордж.

– Вы там ничего странного не заметили, сэр?

– Дорогой мой, я и не мог ничего заметить. После яркого света, заливавшего экран и певца, трудно было что-либо различить в темноте.

– Разве в шатер на падал отраженный свет?

– Нет, – сварливо ответил сэр Джордж. – Не падал. Ничего туда не падало. Экран находился слишком далеко.

– Понятно, сэр, – миролюбиво произнес Фокс.

Леди Смайт вдруг заметила, что экран отражался в озере

– Он слепил нам глаза, так что увидеть что-либо было трудно, – сказала она.

Все остальные негромко забормотали, соглашаясь.

Мистер Фокс поинтересовался, не поворачивался ли кто-либо спиной к парку, пока было темно, и не вглядывался ли в то, что происходит внутри шатра. Ответы он получил путанные и неуверенные, из них следовало, что душераздирающие вопли миссис Кокбурн-Монфор имели воздействие гораздо большее, чем собственно выстрел. Смайты слышали, как Аллейн запретил Президенту вставать. Все слышали как Президент кричал что-то на родном языке. Полномочный представитель сказал, что Президент выкрикивал приказы. Требовал света. И совсем незадолго до этого или сразу после, сообщил сэр Джон Смайт, он почувствовал как рядом с ним что-то упало.

Потом зажегся свет.

– Я могу только добавить, инспектор, – сказал сэр Джон, – что мне действительно нечего больше сказать, имеющего хотя бы малейшее отношение к этой трагической истории. Дамы пережили сильное потрясение, и я должен просить вас избавить их от каких-либо дальнейших испытаний.

Общий хор голосов выразил искреннее согласие с его словами. Сэр Джордж даже произнес, причем очень громко:

– Слушайте, слушайте!

Фокс сказал, что это, конечно, весьма разумная просьба, он сожалеет, что пришлось причинить всем им столько хлопот, и спешит заверить дам, что надолго он их не задержит. Однако нельзя не признать и того, прибавил он, что дело это весьма серьезное, не так ли?

– Ну, в таком случае... – сказал сэр Джон, и все начали подниматься из кресел.

В эту минуту и появился Аллейн.

Каким-то неуловимым и непонятным образом его приход словно вдохнул во всех свежие силы – так бывает, когда на сцене появляется, наконец, знаменитый актер, оживляя действие и обостряя внимание публики.

– Нам очень жаль, – сказал он, – что пришлось заставить вас ждать так долго. Уверен, мистер Фокс все вам объяснил. Это очень запутанная, трагическая и странная история, а от того, что сам я оказался одновременно и бестолковым свидетелем, и полицейским, ведущим расследование, она для меня проще не стала.

Он послал леди Смайт извиняющуюся улыбку, и дама сказала – возможно, сама удивившись своим словам:

– Ах вы бедный.

– Что же, тут уж ничего не поделаешь, мне остается надеяться, что кто-то из вас способен сообщить нам больше того, чем могу похвастаться я сам.

Брат Аллейна произнес:

– Мы старались изо всех сил. Как же иначе.

– Это хорошо, – отозвался Аллейн. Он читал сделанную сержантом запись.

– Мы надеемся, что вы нас отпустите, – сказал сэр Джон. – Дамы...

– Да, конечно. Для вас это было ужасным испытанием, вы все, наверное, измотаны.

– А вы-то сами? – спросила леди Смайт. Она была сильной женщиной.

Аллейн поднял глаза от записей.

– Ну, – сказал он, – меня, пожалуй, еще можно похлопать по спине, но не сильно. Похоже, к этим записям добавить нечего и я хотел бы задать вам всего один вопрос. Я понимаю, что на месте преступления царила полная неразбериха и все же хотел бы знать, есть ли у вас мнение, обоснованное или нет, не важно, относительно того, кто совершил убийство?

– Но Боже мой! – воскликнул сэр Джордж. – Рори, помилуй. Кто же еще, как не тот мужлан, которого увели ваши люди. Кстати, я должен тебя похвалить, они действовали весьма расторопно.

– Ты имеешь в виду?...

– Господи, разумеется я имею в виду это здоровенное животное с копьем. Прошу прощения, – сказал он полномочному представителю и густо покраснел. – Боюсь, я не совсем удачно выразился. Уверен, вы поймете меня правильно.

– Джордж, – с подчеркнутой вежливостью осведомился его брат, – тебе не хочется домой?

– Мне? Нам всем хочется. Но не могу же я всех тут бросить. Я не желаю никаких привилегий.

– Уверяю тебя, привилегий ты не получишь. Стало быть, – Аллейн повернулся к остальным, – вы все считаете, что убийство совершил копьеносец?

– Ну, в общем, да, – сказал сэр Джон Смайт. – Я к тому, что... Кто же еще? Бог ты мой, копье-то ведь было у него в руках!

Супруга полномочного представителя вдруг довольно громко произнесла что-то на родном языке.

Аллейн вопросительно взглянул на ее мужа, тот откашлялся.

– Моя жена, – сказал он, – кое-что заметила.

– Да?

– Моя жена говорит, что поскольку тело лежало рядом с ней, она слышала.

– Да? Что она слышала?

– Звук удара и предсмертный хрип, – он коротко посовещался с женой. – И еще одно слово. Нгомбванское. Очень тихо произнесенное мужчиной. Она думает – самим послом.

– И что это за слово, по-английски?

– “Предатель”, – сказал полномочный представитель.

Он немного помолчал и добавил:

– Моя жена хочет теперь уйти. У нее кровь на платье.

III

Громобой переоделся в халат и выглядел в нем, как Отелло в последнем акте. Халат был черный с золотом, а из под него еще выглядывала малиновая пижама. Громобой распорядился, чтобы его разбудили, если Аллейн захочет с ним переговорить, и теперь принимал в библиотеке Аллейна, Фокса и притихшего, но все еще нимало не сонного мистера Уипплстоуна. На миг-другой Аллейну показалось, что Громобой собирается выразить недовольство присутствием последнего. Увидев его, Громобой словно бы замер. Он явно намеревался что-то сказать, но затем, по-видимому, смилостивился. Похоже, мистеру Уипплстоуну удалось найти правильный тон в обращении с Громобоем. Его дипломатические манеры оказались безупречными: почтительность без подхалимства и сдержанность без заносчивости.

Когда Аллейн сообщил, что хочет поговорить со слугой-нгомбванцем, обслуживавшим их в шатре, Громобой, не тратя лишних слов, отдал короткое распоряжение по внутреннему телефону.

– Я бы не стал беспокоить вас по таким пустякам, – сказал Аллейн, – но мне не удалось найти никого, кто согласился бы взять на себя ответственность и привести ко мне этого человека без вашего приказа.

– Они сегодня все не в себе, – туманно откликнулся Громобой. – Зачем он вам понадобился?

– Английский лакей, работавший в шатре, утверждает, что этот человек напал на него.

Громобой прикрыл глаза.

– Цирлих-манирлих, – сказал он

Добавлять “как мы когда-то говаривали в “Давидсоне”, необходимости не было. В последний их школьный год это выражение было в таком ходу, что в конце концов истерлось до нитки. С пугающей точностью Аллейн вспомнил и отделенную от него столькими годами темноватую комнату, пахнущую тостами с анчоусами и горящим в камине углем, и принятые в его с Громобоем кружке сверстников манеры.

Появившийся вскоре слуга оказался невзрачным человечком в белых брюках, майке и застегнутой не на те пуговицы лакейской куртке. Он определенно очень волновался и испытывал перед Президентом благоговейный страх.

– Я сам с ним поговорю, – объявил Громобой.

Так он и сделал, и судя по раскатам его голоса, разговор был суровым. Слуга, выкатив глаза и уставя их в некую точку на дальней стене библиотеки, отвечал, так во всяком случае показалось Аллейну, с отчетливостью заводной игрушки или солдата на параде.

– Он говорит “нет”, – сказал Громобой.

– Вы не могли бы немного надавить на него?

– Это ничего не изменит. Впрочем, пожалуйста.

На сей раз слуга ответил более пространно.

– Он говорит, что столкнулся с кем-то в темноте и, споткнувшись, на миг уцепился за этого человека. Смешно, говорит он, считать это нападением. Он про это и думать забыл. Возможно, речь идет о вашем лакее.

– Куда он отправился после этого?

Оказался около заднего выхода и выскочил из шатра, его напугала всеобщая суматоха. Там люди из охраны сцапали его и отвели со всей прочей прислугой в бальную залу.

– Вы ему верите?

– Он не посмел бы солгать, – спокойно ответил Громобой.

– В таком случае, я полагаю, можно позволить ему вернуться в постель.

Что и было сделано. Громобой поднялся, то же самое, разумеется, сделали Аллейн, мистер Уипплстоун и Фокс.

– Мой дорогой Рори, – сказал Громобой, – нам нужно договориться кое о чем прямо сейчас. Тело. Оно вернется в нашу страну и будет похоронено по нашим обычаям.

– Я готов пообещать тебе, что с нашей стороны ты получишь все необходимое содействие. Вероятно, помощник комиссара уже заверил тебя в этом.

– О да. Он был весьма обходителен. Приятный человек. Я слышал, ваш патологоанатом говорил что-то о вскрытии. Никакого вскрытия не будет.

– Понимаю.

– В Нгомбване мы проведем скрупулезнейшее расследование.

– Хорошо.

– И я полагаю, что поскольку вы свое расследование здесь завершили – не так ли? – было бы столь же неплохо узнать, что обнаружил достойный Гибсон. Я рассчитываю, что полиция, после того как она покинет пределы посольства – в удобное для нее время, разумеется, представит мне исчерпывающий отчет о том, что ей удалось выяснить. А я тем временем займусь наведением порядка в собственном доме.

Поскольку сказанное сводилось по сути к предложению покинуть посольство, Аллейн заверил Громобоя, что ни одного человека из Ярда здесь не останется. Громобой выразил признательность полиции за проделанную ею работу и со всевозможной учтивостью добавил, что если виновный в совершении преступления окажется из числа его людей, Аллейн, хотя бы из любезности, будет поставлен об этом в известность. С другой стороны, полиция, вне всяких сомнений, вправе заботиться о мерах безопасности вне посольства. Добавить к сказанному было, в сущности, нечего. Аллейн двинулся к дверям, но Громобой остановил его, сказав:

– Я хотел бы договориться еще об одном.

– Да?

– Это касается завершения моего пребывания в Англии. Я несколько затрудняюсь с решением.

Благие небеса, подумал Аллей, уж не надумал ли Громобой возвратиться в Нгомбвану? Почти без промедления? Может быть, вместе с телом посла? Какие благодарственные гимны сорвутся с уст Гибсона, если это и вправду так!

– ...обед в Бак-Хаусети с несколько меньшей пышностью. Впрочем, это не мне решать, – снисходительно признал Громобой.

– На какое время он назначен?

– На завтрашний вечер. Нет. На сегодняшний. Господи, уже почти два часа!

– А другие договоренности? – поинтересовался Аллейн.

– Церемонию посадки деревьев я отменю, ну и на скачки, конечно, не поеду. Это выглядело бы не очень уместно, – с явным сожалением сказал он, – не так ли?

– Определенно так.

– Остается еще визит в Чекерз. Вот тут я не знаю как быть.

Громобой с самым светским видом оборотился к мистеру Уипплстоуну.

– Все так сложно, правда? – сказал он. – Скажите, что бы вы посоветовали.

Его вопрос, почувствовал Аллейн, потребовал от мистера Уипплстоуна напряжения всех его дипломатических сил. Он вышел из этого испытания с честью.

– Я совершенно уверен, – сказал он, – что премьер-министр, как впрочем и все организации и лица, питавшие надежды на возможность иметь высокую честь принять у себя Ваше превосходительство, более чем сознают, что имевшее сегодня место ужасное происшествие делает что-либо подобное совершенно невозможным.

– А, – сказал Громобой.

– По крайней мере, Вашему превосходительству нет нужды тревожиться, что в связи с этим может возникнуть какое бы то ни было непонимание, – грациозно закончил мистер Уипплстоун.

– Хорошо, – с некоторым, как показалось Аллейну, разочарованием сказал Громобой.

– Нам не следует отнимать у вас время, – сказал Аллейн, – однако прежде чем мы уйдем, я хотел бы задать вам один не совсем обычный вопрос.

– Какой?

– Я знаю, вы убеждены, что ни слуга-нгомбванец, ни охранник – “млинзи”, не так ли? – ни в чем не виноваты.

– Я в этом уверен.

– И вы считаете также, что миссис Кокбурн-Монфор ошибается, думая, что напавший на нее человек был африканцем?

– Она глупая, истеричная баба. Я и гроша не дам за то, что она говорит.

– Имелась ли у них – у Кокбурн-Монфоров – причина питать неприязнь к вам или к послу?

– О да, – мгновенно ответил Громобой. – У них имелась такая причина и я не сомневаюсь, что она имеется и теперь. Хорошо известно, что полковник, приложивший руку к созданию наших вооруженных сил, рассчитывал занять в них высокий пост. Полагаю, что на самом деле ему мерещился едва ли не самый высокий. Однако, как вы знаете, проводимая мною политика состояла в том, что на ключевых постах должны находиться представители моего народа. Я думаю, что полковника это привело в ярость и он, сам того не очень желая, подал в отставку.

И Громобой – с таким выражением, словно эта мысль только что пришла ему в голову – добавил:

– Во всяком случае, он спился и больше не мог выполнять ответственных обязанностей.

– Но на прием их все-таки пригласили?

– О да! Это был вполне уместный жест. Нельзя же было сделать вид, будто полковника попросту не существует. Так в чем же состоит ваш необычный вопрос, дорогой мой Рори?

– Вопрос простой. Подозреваете ли вы кого-либо – конкретно – в убийстве вашего посла?

Вновь последовало хорошо памятное Аллейну движение прикрывающих глаза век. Громобой промолчал очень долгое время, но в конце концов сказал:

– У меня нет на этот счет никаких мыслей, кроме одной – я абсолютно уверен в невиновности “млинзи”.

– Кто-нибудь из гостей в шатре?

– Определенно нет.

– Ну что ж, и на том спасибо, – сухо сказал Аллейн.

– Мой дорогой мальчик! – Аллейн ожидал услышать один из взрывов громобоева смеха, но тот взамен ласково тронул Аллейна за плечо и взглянул ему в глаза с такой тревогой и любовью, что Аллейн почувствовал себя странно растроганным.

– Разумеется, гости тут не при чем, – произнес Громобой. – И это все, что я могу сказать.

– В таком случае... – Аллейн глянул на Фокса и мистера Уипплстоуна, и те немедленно отвесили прощальные поклоны.

– У меня тоже имеется вопрос, – произнес Громобой, заставив всех замереть. – Мое правительство желает, чтобы здесь, в нашем посольстве висел мой портрет. Я хочу официально попросить вас, чтобы ваша жена приняла этот заказ.

– Я передам ей, – стараясь скрыть изумление, сказал Аллейн.

Уже у дверей он прошептал своим спутникам:

– Я догоню вас через минуту.

И когда они вышли, сказал:

– Я вот о чем хотел попросить. Будь поосторожнее, ладно?

– Разумеется.

– В конце концов...

– Тебе не о чем тревожиться. С моим “млинзи” у дверей я могу спать спокойно.

– Ты что, хочешь сказать?..

– Конечно. Это его привилегия, он чрезвычайно ею дорожит.

– Ради всего святого!

– Кроме того, я запру дверь.

Аллейн почувствовал, что того и гляди расхохочется.

Все трое молча добрели до своего временного кабинета. Войдя в него, мистер Уипплстоун провел ладонью по редким волосам, упал в кресло и сказал:

– Он солгал.

– Президент, сэр? – спросил Фокс таким голосом, словно услышал нечто скандальное. – Насчет копейщика?

– Нет-нет-нет-нет! Когда сказал, что никого конкретно не подозревает.

– Ну-ка, ну-ка, – сказал Аллейн. – Объясните нам. Почему?

– По причине, которую вы сочтете совершенно негодной. Его повадка. В свое время я хорошо знал этот народ, возможно, настолько хорошо, насколько это доступно белому человеку. Мне нравятся эти люди. Вранье дается им с трудом. Но, Аллейн, дорогой мой, вы же и сами прекрасно знаете Президента. Разве вы не заметили то, что заметил я?

– Он человек чести, – сказал Аллейн, – и очень преданный друг. Я уверен, что ему было нелегко солгать мне. Да, я думаю, он испытывал неловкость. Думаю, что он подозревает кого-то. По-моему, он что-то скрывает.

– Как вы думаете, что?

Аллейн засунул руки в карманы штанов и прошелся по комнате. Его фрак, фрачные ордена на груди и общее выражение врожденной элегантности составляли странный контраст с одетым в повседневный костюм мистером Фоксом, сержантом в полицейской форме и даже мистером Уипплстоуном в его потертом смокинге и кашне.

– У меня нет ничего, – наконец сказал он, – за что я мог бы поручиться. Давайте пока ограничимся фактами, хорошо? Сэм, не могли бы вы, пока мы еще здесь, коротко пересказать нам их разговоры на представлении в бальной зале? Я знаю, вы написали отчет, я чертовски вам благодарен и можете мне поверить, внимательно изучу каждое его слово. Я просто надеюсь, что нам удастся немного продвинуться прямо сейчас. Да, и перескажите нам, что именно сказал слуга по поводу показаний вашего дворецкого. Начните с момента его появления в библиотеке.

– Я попробую, – сказал мистер Уипплстоун. – Хорошо. Слуга. Сначала Президент велел ему рассказать, что он делал за несколько минут до убийства и сразу после него. Насколько я могу перевести его слова, они звучали так: “Я скажу то, что должен сказать”.

– Это, в сущности, означает: “Я скажу правду”?

– Правильно, но может означать и иное: “Я скажу то, что мне приказали сказать”.

– То есть вы полагаете, что его уже припугнули?

– Возможно. Не знаю. Затем он сказал, что столкнулся в темноте с другим лакеем.

– С Чаббом?

– Ну да, – со вздохом ответил мистер Уипплстоун.

– А Чабб уверяет, что этот человек на него напал.

– Вот именно. Так вы мне сказали.

– Вы думаете, что нгомбванец солгал?

– Я думаю, что он мог умолчать о нападении.

– Понятно. А другой – копьеносец, “млинзи” или как его? Он что-нибудь рассказывал?

Мистер Уипплстоун поколебался.

– Нет, – сказал он, наконец. – Нет, тут другая история. Он сказал, мне кажется, это я помню точно, что принес страшную – в смысле повергающую в трепет – ужасную, если угодно, клятву верности Президенту и потому, если бы он был виновен, никогда не смог бы объявить себя перед Президентом ни в чем неповинным, тем более рядом с телом своей жертвы.

– Выходит, Президент почти точно перевел мне его слова.

– Да. И по-моему это правда. Однако, – я надеюсь, мой дорогой Аллейн, вы не сочтете меня наглецом, если я скажу вам, что Президент – человек в общем и целом простой и потому не учитывает, а возможно и не замечает никаких расплывчатостей и двусмысленностей, способных бросить тень на его людей. Впрочем, вы, разумеется, знаете его лучше, чем я.

– Вы полагаете? – сказал Аллейн. – Возможно. Хотя время от времени он меня озадачивает. Все очень непросто, можете мне поверить.

– В нем есть что-то удивительно располагающее. Вы ведь кажется говорили, что были очень близки с ним в школе.

– Он постоянно твердит, что я его лучший друг. Когда-то это действительно так и было. И знаете, у него очень светлая голова. С изучением юриспруденции он управлялся так, что любо-дорого было смотреть. В одном вы правы, – задумчиво сказал Аллейн, – то, во что ему не хочется верить, он отбрасывает, не задумываясь.

– И он разумеется не желает верить, что один из его людей совершил преступление? – подсказал мистер Уипплстоун.

Фокс утвердительно хмыкнул.

Аллейн сказал:

– Нет. Похоже, что нет – не желает.

Он сердито потер пальцем нос.

– И все же мне кажется, – продолжал он, – что мы удим рыбу не в том пруду. И уж во всяком случае, в очень мутной воде.

– Вы не будете возражать, – спросил мистер Уипплстоун, – если я задам вам прямой вопрос?

– Ничего не могу сказать. Сначала я должен его услышать.

– Согласен. Тогда так. Вы считаете, что жертвой покушения должен был стать Президент?

– Да.

– И думаете, что оно повторится?

– Думаю, еще одна попытка более чем вероятна. Более чем, – сказал Аллейн.

Повисло долгое молчание.

– Чем мы займемся дальше, мистер Аллейн? – спросил Фокс.

– Будь я проклят, если я знаю. Ночь, можно считать, закончилась. Нам приказали убираться отсюда, это сомнений не вызывает. Вот и давайте убираться. Надо известить об этом Фреда Гибсона, не так ли?

Мистер Гибсон нимало не огорчился, услышав, что их изгоняют из посольства. Это избавляло его от попыток решения несостоятельной, да собственно и нерешаемой задачи и позволяло сосредоточиться на привычном деле – организации мер безопасности вне посольства и во всех тех местах, куда Президенту взбредет в голову отправиться, пока не завершится его визит. Когда Аллейн сообщил ему, что появления Президента на публике будут сокращены, если не отменены вообще, он выразил сдержанное, но глубочайшее удовлетворение.

– Можно сказать, – говорил он теперь, – что какую-то пользу из всей этой каши мы все-таки извлекли.

И он сообщил, что удалось найти гильзу от люгера. На земле, под окном уборной. Впрочем, пулю так и не обнаружили.

– Хотя не думаю, – с досадливым удовлетворением сказал Гибсон, – что нам стоит лить по этому поводу слезы. Взгляните-ка.

Он открыл большую, бледную ладонь. Аллейн и Фокс склонились над ней.

– Пыж? – сказал Фокс. – Ну и ну! Постойте-ка. Это что же получается?

– Да, Фред – сказал Аллейн. – Я совсем не уверен, что ты потерпел неудачу.

Они покинули посольство.

Когда Аллейн добрался до дому, Трой еще не спала. Она окликнула его, избавляя от стараний не разбудить ее. Он вошел в спальню. Трой сидела на кровати, обхватив руками колени.

– Прием получился не особо удачный, – сказал он. – Прости, голубка.

– Тебе удалось?..

– Нет. Трой, мне пришлось отправить тебя домой, ничего тебе не сказав. У меня не было на это времени. Ты сильно испугалась?

– Да я по сути дела почти ничего и не видела. Хотя... да... видела, конечно, но как-то странно, все казалось мне... нереальным. И только на миг – на секунду-другую. В определенном смысле, я не поверила своим глазам.

– Ну и хорошо.

– Все так метались вокруг.

– Что верно, то верно.

– А ты очень умело выпроводил нас оттуда.

– Правда?

– Да. Но послушай, – она на миг прикусила губу и спросила, стараясь произносить слова побыстрее, – это было копье, правда? Его закололи?

Он кивнул и, протянув руку, отвел с ее глаз прядь немного растрепанных темных волос.

– Значит, – сказала Трой, – ты арестовал это великолепное создание?

– Громобой утверждает, что великолепное создание ничего дурного не сделало. Да мы и не вправе распоряжаться внутри посольства. Диковинное получается дело. Хочешь послушать?

– Не сейчас. Ты бы поспал.

– Ты бы тоже. Я залезу в ванну. С добрым утром, любовь моя. О – совсем забыл! Я принес тебе подарок от Громобоя!

– Мне? Какой?

– Он хочет, чтобы ты его писала. Это его идея, не моя.

Несколько секунд Трой оставалась недвижимой. Потом бросила на Аллейна полный восторга взгляд и зарылась носом в подушку.

Аллейн смотрел на нее и думал о том, что принято называть артистическим темпераментом. Наконец, он тронул ее волосы и в пробивающемся сквозь окна бледном утреннем свете побрел в ванную комнату.

Глава шестая

Ранний вечер в Каприкорнах

Когда под вечер следующего дня Аллейн подошел к дому номер один по Каприкорн-Уок – мистер Уипплстоун позвонил к нему домой и передал через Трой просьбу зайти – его встретила на крыльце кошка, Люси Локетт.

С видом собственницы она сидела на ступеньке и внимательно разглядывала Аллейна.

– Я тебя знаю, – сказал он. – Добрый вечер, дорогая.

Он протянул ей палец, Люси поднялась, старательно потянулась, зевнула, и примерно на вершок приблизив к пальцу усы, замерла. В открытое сводчатое окно выглянул мистер Уипплстоун.

– А, вот и вы, – сказал он. – Одну секунду.

Люси ловко перескочила с крыльца на подоконник, а оттуда на грудь хозяину, который вскоре, так и держа ее на руках, открыл входную дверь.

– Входите, входите, – сказал он. – Мы вас ждали.

– Какой у вас приятный дом.

– Вы правда так думаете? Должен признаться, мне он нравится.

– Вам не пришлось далеко идти прошлой ночью, вернее сегодняшним утром.

– Нет. Знаете, Аллейн, когда я вернулся домой в такое немыслимое время, я поймал себя на том, что гадаю – ну, почти гадаю, – не причудилось ли мне случившееся. Что-то вроде прыжков туда-сюда во времени, как в фантастических пьесах: кажется, будто все произошло в другой временной плоскости. Эта история настолько – э-э – настолько не вязалась с реальностью.

– И не вязалась, и не вяжется, – согласился Аллейн.

Мистер Уипплстоун, как обнаружил Аллейн, и сам не очень вязался с реальностью. Чтобы увериться в этом, достаточно было взглянуть на него, чопорно восседающего за письменным столом – отлично сшитый костюм, полувоенная стрижка, скромный галстук, элегантные запонки, монокль и скребущая лапами безупречный жилет маленькая черная кошка.

– Так вот, насчет Чабба, – озабоченно говорил он. – Я ужасно волнуюсь за Чабба. Понимаете, я не знаю... он ничего не рассказывает... и должен сказать, миссис Чабб выглядит просто неописуемо плохо.

– Он не рассказывал вам, как на него напал черный лакей?

– Он мне вообще ничего не рассказывал. А сам я чувствую, что пытаться расспрашивать его неразумно.

– Что вы вообще думаете о Чаббе? Какое мнение, в общем и целом, составили вы о нем за время, что он у вас служит?

Выразить это мнение оказалось для мистера Уипплстоуна делом нелегким, однако в конечном итоге выяснилось, что с его точки зрения Чаббы настолько близки к совершенству, что о разнице уже и говорить не приходится. В сущности, задумчиво поведал мистер Уипплстоун, ему всегда казалось, что таких слуг давно уж не существует – разве у какого-нибудь миллионера сыщется один-другой.

– Я иногда думаю, что оба они слишком хороши, чтобы быть настоящими. Зловещая мысль! – закончил он.

– Вы, помнится, говорили, что у Чабба зуб на черных.

– Да, пожалуй. Именно такое у меня создалось впечатление. Когда я в первый раз осматривал дом, мы оказались в комнате наверху и – о, Господи, это же он и был, бедняга, – посол шел внизу по улице. Чаббы стояли у окна и увидели его. В общем-то, ничего особенного не произошло. Но они просто глаз от него оторвать не могли. Аллейн, дорогой, вы же не станете делать отсюда нелепый вывод, будто Чабб... – да нет, конечно не станете.

– Я думаю лишь о том, как мог предрассудок, связанный с цветом кожи, повлиять на его показания. Когда мы с ним беседовали, он более чем откровенно высказался о своей неприязни к цветным.

– Что же тут удивительного, если его, по вашим словам, едва не задушили!

– Это он так говорит.

– Вы ему верите?

– Не знаю, – со странной ноткой в голосе сказал Аллейн. – Возможно, верю. Однако я чувствую – что-то у него не вяжется.

– Послушайте, – сказал мистер Уипплстоун, – ведь в конце-то концов вся эта история, вероятно, объясняется очень просто. Нгомбванский охранник по неизвестной нам причине сговорился с лакеем убить посла либо Президента. В самый ответственный момент лакей обнаружил, что Чабб преграждает ему дорогу, и скрутил его, чтобы дать охраннику возможность совершить убийство. Охранник прикончил посла. А Президенту сказал, что его, как выражается мой бедный Чабб “вырубили”.

– Да, – сказал Аллейн, – ни сучка, ни задоринки – почти что.

– Ну вот видите, видите! – воскликнул мистер Уипплстоун и погладил кошку.

– А выстрел?

– Часть заговора... нет, постойте... ну да! Эта жуткая женщина говорит, что на нее набросился черный, так? Ну и вот вам!

– Кем бы он ни был, стрелял он, скорее всего, холостым патроном.

– Правда? Так я об этом и говорю! Отвлекающий маневр. Рассчитанный на то, что все вы и думать забудете о шатре, а Президент поднимется во весь рост.

– Как я уже сказал, сучков почти не видно.

– Так в чем же дело?

– Дорогой мой, я и сам не знаю в чем. Честное слово, не знаю. Так, разного рода туманные тонкости, в полицейских руководствах не значащиеся – что-то наподобие легкого покалывания в кончиках пальцев. На мой взгляд все это выглядит уж слишком опрятно. Вроде той заливной рыбы, которую вам показывают издали во время океанских круизов, но никогда не подают к столу.

– Да ну, бросьте!

– И при всем при том несколько более чем логичных вопросов так и остаются без ответа. Вот вам первый. Черный громила с чулком на голове, о котором нам поведала миссис К-М. Она, видите ли, смутно различила его на фоне окошка в кабинке, которого из самой туалетной комнаты попросту не видно. И он, стало быть, выскочил из “дамской комнаты” прямиком в вестибюль, где находились четверо людей Гибсона, один из них – у двери этой самой комнаты. У всех имелись фонари. И все они прозевали человека, промчавшегося мимо них. Кстати, в коридоре, где расположен главный рубильник, уже оказался к этому времени еще один человек Гибсона, включивший свет через десять секунд после того, как он услышал выстрел. Вот за эти десять секунд и было совершено убийство.

– И что же?

– А то, что наша общая знакомая уверяет, будто после выстрела ее злодей выскочил из кабинки – все еще в темноте – немного попинал ее ногами и удрал, оставив бедняжку валяться на полу – по-прежнему в темноте. Затем, говорит она, объявились прислужницы, включая и нашу быстро краснеющую девицу-сержанта, и все они попадали на нее. Все еще в темноте, заметьте. Прислужницы же твердят, что появились там сразу после выстрела.

– Значит они напутали, вот и все.

– Только не сержант.

– Дьявольщина! – воскликнул мистер Уипплстоун. – Но какое отношение все это имеет к моему несчастному Чаббу?

– Понятия не имею. Но меня так и подмывает предположить, что по части напускания тумана ваши черные кандидаты в преступники просто-напросто дети по сравнению с миссис К-М.

Мистер Уипплстоун задумался. Люси потрепала его лапкой по подбородку, потом свернулась калачиком и уснула.

– Правильно ли я вас понял, – спросил он, наконец, – что по вашему мнению миссис К-М все наврала насчет чернокожего с чулком на голове?

– По моему мнению она его выдумала.

– Тогда кто же, черт побери, стрелял?

– Ну, – сказал Аллейн. – Это как раз проще простого. Она сама и стреляла.

II

Сказанное Аллейном явно ошарашило мистера Уипплстоуна. Он даже снял кошку с колен и опустил ее на пол, где она и осталась сидеть, демонстративно и оскорбленно охорашиваясь. Мистер Уипплстоун стряхнул с жилета кошачью шерсть, перекрестил ноги, сложил пальцы крышей и наконец произнес:

– Весьма интригующе.

Помолчав еще немного, он спросил Аллейна, имеет ли тот какие-либо конкретные данные, способные подтвердить его пугающее представление о совершенном Кокбурн-Монфорами?

Конкретных, пожалуй, нет, признал Аллейн. Впрочем, он указал на то, что если чернокожий мужчина и впрямь вознамерился бы палить из пистолета – холостыми патронами или боевыми – самым разумным для него было бы заниматься этим в мужской уборной, где его присутствие вряд ли привлекло бы к нему пристальное внимание, а не в женской, где оно могло показаться несколько экстравагантным. В мужской он мог сойти за прислужника – если на нем была ливрея, или за гостя, если таковой не имелось.

– По правде говоря, – прибавил Аллейн, – вваливаться в женскую кабинку, где он может, как оно по словам миссис К-М и случилось, нарваться на женщину in situ – это уж верх слабоумия.

– Верно, – задумчиво сказал мистер Уипплстоун. – Верно, верно, верно.

– Более того, – продолжал Аллейн, – наша девица-сержант, которая хоть и допустила безобразную промашку, но затем все же проявила определенную расторопность, утверждает, что помимо выстрела и последовавших за ним воплей миссис К-М, ничто не нарушало мирной тишины этого уединенного места.

– Я понимаю.

– Что же касается оружия, то эксперт, исследовавший его нынче утром, сообщил, что выстрел был сделан только один и скорее всего холостой. Отпечатки пальцев отсутствуют. Это, конечно, не улика, однако сержант говорит, что на миссис К-М были перчатки до локтя. В том положении, в каком пребывала, если ей верить, миссис К-М, такие перчатки обычно расстегивают на запястьях, стаскивают с кистей, а после подтягивают кверху, к той их части, которая остается нетронутой. Между тем перчатки нашей дамы были застегнуты на все кнопки, а у нее, судя по ее показаниям, не было времени, чтобы привести себя в порядок. Вряд ли она сидела на полу, застегивая перчатки, и одновременно вопила благим матом.

– Да, весьма правдоподобно, – сказал мистер Уипплстоун.

Аллейн подумал, что его друг лихорадочно перестраивает свои мысли, приспосабливая их к новым для него данным.

– Я бы выразился более решительно, – сказал Аллейн. – Мне не хватило бы целой жизни на то, чтобы придумать иное объяснение для всех нелепиц, которые она нагромоздила в своем вранье. К тому же она чуть ли не забила себе нос нюхательной солью, чтобы вызвать слезы на глазах. Как бы там ни было, я собираюсь ее навестить.

– Когда? – без малого вскрикнул мистер Уипплстоун.

– Да вот от вас и пойду. А что? В чем дело?

– Нет-нет, ни в чем, – поспешно отозвался мистер Уипплстоун. – Пустяки. Просто дверь вам, скорее всего, откроет Чабб.

– Чабб?

– Он – э-э – “обихаживает” Кокбурн-Монфоров каждую пятницу, по вечерам. Уверяю вас, Аллейн, в это нет ничего необычного. У Чаббов имеется по соседству несколько мест, где они подрабатывают. Например, по субботам они присматривают за ребенком в семнадцатом доме. У нас на этот счет имеется соглашение.

– А миссис Чабб обслуживает вашего нижнего жильца, не так ли?

– Через день на другой, по часу. Кстати, она нам сейчас чай принесет, – он взглянул на часы. – С минуты на минуту. Я попросил ее подать сегодня чай пораньше, надеялся, что вы ко мне присоединитесь. Миссис Аллейн сказала, что на ленч у вас времени нынче не будет.

– Замечательно. С удовольствием выпью чашку чаю.

Люси, недолго поцарапав когтями дверь, ухитрилась открыть ее достаточно широко, чтобы она могла выйти – трубой задрав хвост и отпустив напоследок двусмысленное замечание.

– По временам, – сказал мистер Уипплстоун, меня так и подмывает вытянуть из Чаббов все, что они знают.

– О Шеридане и Кокбурн-Монфорах?

– Ну да. Разумеется, осторожно. Но нет, ничего из этого не выйдет. Во всяком случае, – и мистер Уипплстоун, словно осуждая себя, махнул рукой, – у меня.

– Думаю, вы правы, – сказал Аллейн. – А вы не будете против, если я переговорю с миссис Чабб?

– Здесь? Сейчас? – с явным неудовольствием спросил мистер Уипплстоун.

– Ну... если угодно, чуть позже.

– Она ужасно расстроена. И из-за того, что черный лакей так обошелся с Чаббом, и из-за последующего допроса.

– Я постараюсь не усугублять ее горестей. В сущности, Сэм, это не более чем рутинный разговор.

– Что ж, остается надеяться, что таким он и будет. Чш!

Он поднял вверх палец. Откуда-то снаружи послышалась прерывистая череда то ли толчков, то ли ударов. Они становились все громче.

Аллейн подошел к двери, которую Люси Локетт оставила приоткрытой, и выглянул в прихожую.

Он увидел Люси, которая задом, враскоряку спускалась по ведущей наверх лестнице, волоча за собой на цепочке некий предмет. Добравшись донизу, она с трудом подцепила его зубами, приглушенно мяукая, миновала Аллейна, вошла в гостиную и уронила свою добычу к ногам мистера Уипплстоуна.

– О нет, нет! – возопил он. – Опять! Господи-Боже, опять!

Да, это опять была глиняная рыбка. Пока мистер Уипплстоун с живейшим отчаянием взирал на нее, из коридора донеслось позвякивание посуды. Аллейн с чрезвычайным проворством сгреб рыбку и сунул ее в карман.

– Ни слова, – сказал он.

Вошла миссис Чабб с чайным подносом.

Аллейн поздоровался и перенес к креслу мистера Уипплстоуна маленький столик.

– Я не ошибся? – спросил он.

Миссис Чабб нервно поблагодарила его и опустила поднос на столик. Когда она вышла и, судя по звуку шагов, поднялась наверх, он сказал:

– Это не шериданова рыбка. Кошка принесла ее сверху.

У мистера Уипплстоуна отвисла челюсть. Он уставился на Аллейна так, будто впервые увидел его.

– Покажите, – в конце концов потребовал он.

Аллейн вытянул рыбку из кармана и, держа за цепочку, поднес ее к лицу мистера Уипплстоуна.

– Да, – сказал тот. – Это она. Я вспомнил.

– Что вы вспомнили?

– По-моему, я вам рассказывал. В первый раз, как Люси стянула ее. Или похожую. Из квартиры внизу. У меня возникло странное ощущение, что я ее видел раньше. И во второй раз, когда я возвращал рыбку Шеридану. Такая же висела на жирной шее страховидного Санскрита. У меня тогда снова что-то зашевелилось в памяти. И вот теперь вспомнил: в тот день, когда я осматривал дом, рыбка была в комнате Чаббов наверху. Свисала с фотографии девушки с черной лентой на рамке. Странноватое зрелище. И это она самая, – закончил мистер Уипплстоун, вернувшись к исходной точке.

Он спрятал лицо в ладони и пробормотал:

– Очень, очень неприятная новость.

– Не исключено, что она не имеет никакого значения. Я бы на вашем месте не убивался так. Рыбка может оказаться всего-навсего внешним, зримым знаком какой-нибудь доморощенной религии, которую они исповедуют.

– Да, но Чабб! И эти сомнительные, более чем сомнительные Кокбурн-Монфоры, и совсем уж зловещие Санскриты! Нет, мне это не нравится, – сказал мистер Уипплстоун. – Совсем не нравится.

Он оторвал взгляд от Люси, мирно сидевшей, поджав под себя лапы.

– Кошка, о прискорбных привычках я ничего в данный момент говорить не стану, удирает, едва завидев эту мерзкую парочку. Мгновенно. А Пирелли из “Неаполя” считают, что она принадлежала Санскритихе. И похоже, думают, что та жестоко с ней обращалась.

– Я что-то не вполне понимаю...

– Хорошо-хорошо. Это в сторону. Выпьем чаю, – отсутствующим тоном предложил он. – Вы мне вот что скажите: как вы намерены поступить с этим медальоном, с рыбкой?

Аллейн снова достал вещицу из кармана и повертел в ее в пальцах. На обратной стороне медальона было выжжено что-то вроде фирменного знака – волнистое Х.

– Грубоватая работа, – сказал он. – Хорошо, что Люси его не разбила. Если вы не возражаете, я поднимусь наверх и верну медальон его владелице. Он оправдает мое появление у нее, не так ли?

– Наверное. Да. Ладно. Раз уж без этого не обойтись.

– Это избавит вас от неприятной необходимости присутствовать при нашей беседе, Сэм.

– Да. Спасибо. Очень хорошо. Да.

– Тогда я, пожалуй, пойду, пока она не спустилась в кухню. Где ее гостиная?

– Первая же дверь после лестницы.

– Отлично.

Он покинул мистера Уипплстоуна, сокрушенно наливающего себе чашку чаю, поднялся по лестнице и стукнул в дверь.

После недолгой задержки миссис Чабб отворила ее и чуть ли не с ужасом воззрилась на Аллейна. Он спросил, нельзя ли ему ненадолго зайти. На долю секунды ему показалось, что она ответит отказом и захлопнет перед его носом дверь. Однако она отступила, прижав пальцы к губам, и Аллейн вошел в гостиную.

Фотографию на стене он увидел сразу. Девушка лет шестнадцати, очень похожая на миссис Чабб. Круглое, свеженькое лицо. К верхним углам рамки прикреплены собранные в розетки черные ленты. На самой фотографии аккуратным почерком написано: “4 апреля 1953 – 1 мая 1969”.

Аллейн извлек медальон из кармана. В горле миссис Чабб что-то тоненько пискнуло.

Он сказал:

– Боюсь, Люси опять принялась за старое. Мистер Уипплстоун говорит, что она уже проделывала это раньше. Удивительные животные кошки, не правда ли? Уж если они вобьют себе что-нибудь в голову, их ничем не остановишь. Это ведь ваша рыбка, верно?

Миссис Чабб даже не пошевелилась, чтобы взять ее. На столике под фотографией лежала чертежная кнопка. Аллейн воткнул ее в оставленное острием отверстие и повесил на кнопку медальон.

– Ее, наверное, кошка вытянула, – сказал он. – Вам не по себе, миссис Чабб? Мне очень жаль. Присядьте, ладно? – и давайте посмотрим, не смогу ли я вам чем-то помочь. Хотите воды? Нет? Да вы сидите, сидите.

Он поддержал ее под локоть. Миссис Чабб как стояла у кресла, так и осела в него, словно ее не держали ноги. Она побелела, как полотно, и вся дрожала.

Аллейн придвинул себе стул.

– Мистер Уипплстоун говорит, что вы очень расстроились из-за случившегося вчера ночью, а теперь еще я, боюсь, вас напугал, – сказал он.

Поскольку она по-прежнему молчала, Аллейн продолжил:

– Вы, скорее всего, не знаете, кто я такой. Это я прошлой ночью расспрашивал вашего мужа. Я давний друг мистера Уипплстоуна и мне известно, как он вас ценит.

Миссис Чабб прошептала:

– Полиция?

– Да, но это не должно вас пугать. Можете мне поверить.

– Он набросился на него, – выдавила миссис Чабб.

Она на секунду закрыла глаза.

– ...черный. Набросился.

– Я знаю. Он мне рассказывал.

– Это правда.

И дрогнувшим голосом она повторила, чуть громче:

– Это правда, сэр. Вы верите, сэр? Что это правда?

Аллейн молчал.

“Верю ли я в то, верю ли я в это, – думал он. – Каждый спрашивает, во что ты веришь. Слово лишается смысла. В такой неразберихе важно совсем иное, важно что ты знаешь.”

Еще помолчав, он сказал:

– Полицейский вправе верить лишь в то, что установил он сам, причем установил, не оставив места сомнениям. Если на вашего мужа напали, как он говорит, мы это выясним.

– Слава тебе, Господи, – прошептала она и затем: – Простите, сэр, что я так расклеилась. Не знаю, что на меня нашло.

– Ничего, пустяки.

Он встал и подошел к фотографии. Миссис Чабб высморкалась.

– Привлекательное лицо, – сказал Аллейн. – Ваша дочь?

– Да, – сказала она. – Была.

– Простите. Давно?

– Шесть лет.

– Болезнь?

– Несчастный случай, – она хотела что-то добавить, но, передумав, сомкнула губы. И затем вдруг почти выкрикнула, с вызовом в голосе: – Она была у нас единственной. Наша Гленис.

– Похожа на вас.

– Похожа.

– Так это был ее медальон?

Она не ответила. Аллейн обернулся и увидел, что она, облизывая пересохшие губы и стиснув руки, смотрит на фотографию.

– Если так, тогда понятно, почему вы расстроились, обнаружив, что он потерялся.

– Он не ее.

– Нет?

– Я и не заметила, что он пропал. Просто испугалась, когда вы его протянули.

– Простите, – повторил Аллейн.

– Ну что вы.

– А несчастный случай – он произошел в Лондоне?

– Да, – ответила она и снова плотно сомкнула губы.

Аллейн небрежно произнес:

– Он не похож на обычный медальон, верно? Скорее на какой-то знак или эмблему, что-то в этом роде.

Миссис Чабб с видимым усилием расцепила ладони.

– Это моего мужа, – сказала она, – Чабба.

– Значок какого-то клуба?

– Наверное можно и так сказать.

Она сидела спиной к двери. Дверь отворилась, Чабб замер на пороге.

– Я ничего об этом не знаю, – громко сказала она. – Да он ничего и не значит. Ничего.

– Ты нужна внизу, – сказал Чабб.

Она поднялась и вышла, не взглянув ни на Аллейна, ни на мужа.

– Вы меня здесь ждали, сэр? – деревянно осведомился Чабб. – Я только что вернулся.

Аллейн рассказал о кошке и медальоне. Чабб бесстрастно выслушал его объяснения.

– Медальон заинтересовал меня, – сказал Аллейн, – вот я и спросил, не является ли он эмблемой чего-либо.

Чабб ответил сразу, без колебаний:

– Да, сэр, правильно. Это эмблема небольшого кружка людей, которые интересуются экстрасенсорными явлениями. Жизнь после смерти и все такое.

– Мистер и миссис Санскрит тоже в него входят?

– Так точно, сэр.

– И мистер Шеридан?

– Да, сэр.

– И вы? – без нажима спросил Аллейн.

– Они были настолько добры, что приняли меня в почетные члены, сэр. Поскольку я присутствовал на их вечерах, и они увидели, что я интересуюсь, сэр.

– Жизнью после смерти?

– В этом роде.

– А жена разделяет ваш интерес?

Чабб без выражения произнес:

– Она же в этом не участвует, ведь так? Это вроде как дополнение к моей службе. Примерно как пуговица на ливрее.

– Понятно. Вам стоило бы поискать для медальона другое место. Такое, чтобы Люси Локетт не смогла до него добраться. Всего хорошего, Чабб.

Чабб что-то пробормотал в ответ, и Аллейн ставил его, почти такого же белого, какой была несколько минут назад его жена.

Мистер Уипплстоун все еще чаевничал. На коврике у камина Люси смаковала налитое в блюдце молоко.

– Вы должны сию же минуту выпить чаю, – сказал мистер Уипплстоун и налил Аллейну чашку. – И съесть пару тостов с анчоусами. Надеюсь, тосты с анчоусами вам по вкусу? По-моему, они еще вполне съедобны.

Он поднял крышку сковородки и по комнате поплыл запах, всегда напоминавший Аллейну отроческие дни, проведенные в обществе Громобоя. Аллейн взял тост и чашку.

– Я не смогу остаться надолго, – сказал он. – Собственно, мне вообще не следует задерживаться, но уж больно вкусно пахнет.

– Так что Чаббы? – наконец решился спросить мистер Уипплстоун.

Аллейн кратко отчитался о своем пребывании наверху. В целом, отчет мистеру Уипплстоуну понравился.

– Как вы и предполагали, – сказал он. – Эмблема пустяшного маленького кружка, произведшего Чабба в младшие офицеры в знак признательности за то, что он подает им бутерброды и выпивку. Возможно, они считают его экстрасенсом. Вполне логичное объяснение. Ведь так?

– Да, конечно. Интересно, однако то, что Санскрит попал на заметку полиции в качестве колдуна и мошенника-медиума. Да еще и подозревался в связях с торговцами наркотиками.

– Вот уж чему я нимало не удивляюсь, – пылко объявил мистер Уипплстоун. – По части мошенничества он наверняка capable de tout. С этой точки зрения, если не с других, я не одобряю их с Чаббом знакомства.

– А существует еще миссис Кокбурн-Монфор, которая представляется неплохим кандидатом в соучастницы покушения на Президента. Тоже знакомство не из лучших, вам не кажется?

– О, дьявольщина! – воскликнул мистер Уипплстоун. – Ну хорошо, дорогой мой. Я эгоистичный, ограниченный старый холостяк и не хочу, чтобы с моими Чаббами случилась беда, потому что они делают мою жизнь приятной.

Его полный отчаяния взгляд упал на кошку.

– А все ты! – бранчливо обратился он к ней. – Если бы ты не совала лапы куда не следует, ничего бы не случилось. Подумай об этом!

Аллейн, покончивший с тостом и чаем, встал.

– Вы уже уходите, друг мой? – тоскливо спросил мистер Уипплстоун.

– Нужда гонит. Спасибо за чудесный чай. До свидания, дорогая, – сказал он Люси Локетт. – В отличие от твоего хозяина я премного тебе благодарен. Все, ухожу.

– Повидаться с миссис К-М?

– Напротив. Повидаться с мисс Санскрит. Она теперь персона куда более важная.

III

В посольстве Аллейн с Санскритами не сталкивался. С ними имел дело инспектор Фокс, который выяснил у них, как и у прочих гостей, даже близко не подходивших к шатру, их имена и адреса, поставил в гостевом списке галочку и отпустил обоих восвояси. Поэтому Аллейн думал, что мисс Санскрит не узнает его, впрочем, если и узнает, то вряд ли сочтет его чем-то отличным от сотни других гостей.

Он шел по Каприкорн-Мьюс, мимо “Неаполя”, цветочного магазина и гаражей. Вечер был тепл, ароматы кофе, еды, гвоздик и красных роз витали в воздухе; в Базилике по какой-то причине звонили колокола.

Бывшая конюшня, ныне преобразованная в мастерскую по изготовлению глиняных свиней, стояла в самом конце Мьюс, там где эта улочка упирается в проход к Баронсгейт. Стояла она лицом к Мьюс и была видна из любой ее точки. Приближаясь к конюшне, Аллейн мысленно представлял себе как он сейчас увидит переступающих потных лошадей и расторопных конюхов, вдохнет едкий аммиачный запах, услышит грохот диккенсовских колес. Голуби, кружившие над ним, попеременно опускаясь на булыжную мостовую, придавали этим фантазиям некоторое правдоподобие.

Впрочем, приблизясь, он увидел всего лишь несусветную вывеску: “К. и Кс. Санскриты. Свиньи”. А в глубине конюшни, в подобии алькова на дальнем ее конце, различил красноватое мерцание, свидетельствующее о наличии печи для обжига, и смутную тушу нависшей над нею мисс Санскрит.

Он сделал вид, будто намеревался свернуть в проулок, но передумал и остановился, чтобы разглядеть сквозь окно выстроившиеся на ближних к нему полках произведения гончарного искусства. Особо злодейского вида свинья с незабудками на боках, набычась, уставилась на него, напоминая саму мисс Санскрит, повернувшую в сумраке голову и, похоже, тоже на него смотревшую. Аллейн открыл дверь и вошел.

– Добрый вечер, – сказал он.

Тяжело поднявшись, она заковыляла к нему, выползая из алькова, подумал Аллейн, точно динозавр из своего логова.

– Простите, – сказал он с таким видом, будто его только что осенило, – не могли бы вы мне помочь? Я ищу кого-нибудь кто мог бы изготовить маленькие керамические значки. Эмблемы клуба, который мы сейчас организуем.

– Мы не принимаем заказов, – удивительно глубоким голосом пророкотала миссис Санскрит.

– Да? Жаль. В таком случае, – сказал Аллейн, – мне остается сделать то, ради чего я зашел, и купить одну из ваших свиней. Мне нужен стопор для двери. Глиняных кошек у вас, наверное, нет? С цветочками или без цветочков, мне все равно.

– Есть одна. На нижней полке. Я их больше не делаю.

Действительно, кошка оказалась только одна: злющая, тощая, сидящая черная кошка с голубыми глазами и лютиками на ляжках. Аллейн купил ее. Кошка оказалась претяжелая и стоила пять фунтов.

– Просто великолепно! – тарахтел он, пока мисс Санскрит жирными белыми руками сооружала неуклюжий сверток. – Я ее кошке и подарю. Она живет в доме номер один, Каприкорн-Уок, и похожа на эту, как две капли воды. Только у нее еще кончик хвоста белый. Интересно, как она отнесется к подарку?

Мисс Санскрит продолжала заворачивать покупку. Она ничего не сказала.

А Аллейн продолжал балабонить:

– Такая забавница, эта кошка. Ведет себя совсем как собака. То и дело что-то приносит. Хотя вообще-то она не из вороватых.

Мисс Санскрит повернулась к нему спиной. Шелестела бумага. Аллейн ждал. Наконец она обернулась и протянула ему пакет. Глубоко сидящие глаза ее смотрели из-под свекольной челки прямо на него.

– Спасибо, – пророкотала она.

Аллейн взял пакет.

– Вы, – извиняющимся тоном произнес он, – вряд ли сможете порекомендовать мне кого-то, кто взялся бы за изготовление эмблемы? Она совсем маленькая. Просто белая рыбка, кусающая себя за хвост. Примерно такого размера.

В том, как она глядела на него, было что-то, напомнившее ему, хоть и гротескно, разговор с миссис Чабб. То был диковатый взгляд зверя, чем-то встревоженного и насторожившегося. Аллейн хорошо его знал. Мысль о том, что она того и гляди окружит себя облаком защитного запаха, показалась ему вовсе не фантастической.

– Боюсь, – сказала она, – что ничем не могу вам помочь. Всего хорошего.

Она повернулась к нему спиной и вперевалку пошла к алькову, и тут Аллейн окликнул ее:

– Мисс Санскрит.

Она остановилась.

– По-моему, мы с вами были вчера на одном приеме. В посольстве Нгомбваны.

– Вот как, – не оборачиваясь сказала она.

– Вы, если не ошибаюсь, с братом пришли. И по-моему, я и вашего брата тоже видел – в Нгомбване, пару недель назад.

Ответа не последовало.

– Надо же, какое совпадение, – сказал Аллейн. – Всего доброго.

Приближаясь к углу Каприкорн-Плэйс, он размышлял: Не знаю, насколько удачной была эта идея. Она, разумеется, испугалась – насколько может испугаться такая медуза. Расскажет обо всем Большому Брату и еще неизвестно, к каким они придут выводам. Что я набиваюсь в члены их клуба? В таком случае они переговорят с другими рыбками, дабы выяснить, что тем известно. Или же она, преисполнившись на мой счет самых дурных подозрений, немедля начнет обзванивать прочих членов кружка, чтобы предупредить их. В этом случае она скоро узнает, что я полицейский. Времени на это уйдет ровно столько, сколько потребуется миссис Кокбурн-Монфор, чтобы совладать с очередной истерикой. И в этом случае нам придется глядеть за ними в оба, чтобы она с Большим Братом не съехала ночью с квартиры. Готов поспорить, – думал он, подходя к дому № 19 по Каприкорн-Плэйс, – что в этой сомнительной квартирке отыщутся не одни только глиняные свиньи. Интересно, братец совсем забросил наркотики? Это стоит проверить. Ну вот и пришли.

Дом № 19 походил на дом мистера Уипплстоуна, хоть и был побольше. Впрочем, цветочные ящики под окнами относились к более заурядной разновидности: в них росла герань. Переходя улицу, Аллейн увидел за геранями физиономию миссис Кокбурн-Монфор, выглядевшую сегодня куда более помятой и взиравшую на него с выражением ужаса. Физиономия мгновенно исчезла.

Ему пришлось трижды нажать кнопку звонка, прежде чем Полковник открыл дверь, из которой волной хлынул запах джина. На миг Аллейн подумал, как и при визите к миссис Чабб, что дверь захлопнется перед его носом. В доме кто-то говорил по телефону.

– Да? – сказал Полковник.

– Если я не очень некстати, мне хотелось бы сказать несколько слов миссис Кокбурн-Монфор.

– Боюсь, не получится. Ей не по себе. Лежит в постели.

– Какая жалость. В таком случае придется поговорить с вами, если вы меня впустите.

– Мне сейчас неудобно. Да нам и нечего добавить к тому, что мы рассказали ночью.

– Возможно, Полковник, вы предпочитаете приехать в Ярд? Мы не задержим вас надолго.

Полковник, уставясь красными глазами в пространство, помолчал и затем выдавил:

– Черт! Ну ладно, входите.

– Большое спасибо, – сказал Аллейн и чинно вступил за Полковником в вестибюль с лестницей наверх и двумя дверьми, ближняя из которых была распахнута.

Из-за нее доносился приглушенный, но определенно принадлежащий миссис Кокбурн-Монфор голос:

– Ксенни, – говорила она. – Уверяю тебя. Постой. Погоди. Я перезвоню.

– Не в эту дверь, в следующую, – сказал Полковник, но Аллейн уже вошел в эту.

На миссис Кокбурн-Монфор был современный вариант наряда, который Аллейна называла “платьем для чаепития”: замысловатое облачение, накинутое, как подумалось Аллейну, прямо поверх пижамы. Волосы она подколола, но так небрежно, что они казались растрепанными в большей мере, чем если б она оставила их в покое. Примерно то же можно было сказать о лице миссис Кокбурн-Монфор.

Увидев Аллейна, она слегка всплеснула руками, словно отгоняя от носа муху, отступила на шаг и тут заметила в дверях мужа.

– Зачем ты спустилась, Крисси? – спросил тот. – Ты же хотела остаться в постели.

– Я... у меня кончились сигареты.

Она ткнула колеблющимся пальцем в Аллейна.

– Снова вы! – воскликнула она с пугающим покушением на игривость.

– Боюсь, что так, снова я, – ответил он. – Простите, что врываюсь без предупреждения, но у меня появилось к вам один-два вопроса.

Она взъерошила пальцами волосы.

– Я в таком виде, просто ужас! – вскричала она. – Что вы обо мне подумаете!

– Шла бы ты лучше в кровать, – грубо сказал Полковник. – Пойдем! Я тебя провожу.

Она подала ему знак, подумал Аллейн, этому я помешать не мог.

– Я только приведу себя немного в порядок, – сказала она. – Вот что я сделаю.

А теперь, думал Аллейн, она скажет ему, что звонила Санскритихе. Если, конечно, она звонила Санскритихе, а я готов на последнюю рубашку поспорить, что именно ей. Они сговариваются о том, что мне следует рассказывать.

Наверху хлопнула дверь.

Он оглядел гостиную. Наполовину традиционная, наполовину “современная”. Стены окрашены в разные цвета, “модный” орнамент, один-два коллажа и мобиль прискорбным образом соседствовали с пуфиками, жеманными акварелями и военными фотографиями Полковника, на одной из которых он в шортах и тропическом шлеме красовался перед нгомбванским воинством. Стоящий на дамском столике телефон вдруг затренькал.

Аллейн мгновенно оказался рядом. Подняв трубку, он услышал, как набирается номер. Затем гудки. После довольно долгой паузы приглушенный голос сказал: “Да?”.

– Это ты, Ксеноклея? – спросил Полковник. – Крисси звонила тебе минуту назад, верно? Ну так вот. Он здесь.

– Будьте поосторожнее (Санскритиха, как пить дать).

– Конечно. Я только хотел предупредить.

– Вы пили?

– Ну, Ксенни! Послушай! Он и к тебе может прийти.

– Зачем?

– А кто его знает. Ладно, я загляну попозже. Или позвоню. Пока.

Щелчок, гудки.

Аллейн положил трубку и отошел к окну.

Когда Полковник вошел в комнату, Аллейн созерцал виднеющуюся вдалеке Базилику. Повадка Полковника, как сразу заметил Аллейн, решительно переменилась. Теперь ее отличала бойкая развязность.

– Ага! – сказал он. – Вот мы где! Крисси приводит себя в презентабельный вид. Сейчас спустится. Присядем. Может, примем по маленькой, чтобы время скоротать, вы как? Что будете пить?

– Вы чрезвычайно любезны, – в тон ему ответил Аллейн, – но увы, не могу. Однако пусть это вам не мешает.

– Что, на службе не пьете? Жаль! Я ведь только так, показать, что мы на вас зла не держим, – сказал Полковник. – А я, пожалуй, выпью.

Он открыл на другом конце комнаты дверь, ведшую, по-видимому, в его кабинет. Аллейн увидел висевшую на стене коллекцию шпаг и сабель, к которым были добавлены армейский пистолет и большое охотничье ружье. Полковник вернулся с бутылкой в одной руке и большим стаканом джина в другой.

– Ваше здоровье, – провозгласил он и отпил половину стакана.

Подкрепившись и освежившись, Полковник в шутливых тонах заговорил о покушении. Он, видимо, был совершенно уверен, что посла убил копьеносец, принявший его за Президента. От этих черных всего можно ждать, сказал он, уж он-то их знает, столько перевидал, дай Бог всякому.

– Чертовски хорошие бойцы, уверяю вас, но верить им можно только до определенного предела.

Он считал, что когда Президент со своей компанией вернется в Нгомбвану, они управятся с этой историей по-свойски, все будет шито-крыто.

– Не удивлюсь, если у Президента появится новый “млинзи”, причем вопросов никто задавать не будет. С другой стороны, он может решить, что этой публике следует преподать урок.

– Вы имеете в виду публичную казнь?

– Не ловите меня на слове, старина, – сказал Полковник, заново пополняя стакан. – Он этими штуками покамест не баловался. Не то, что новоиспеченный покойник.

– Посол?

– А то кто же. У него по этой части довольно мрачное прошлое. Между нами и ближайшим столбом, разумеется.

– Правда?

– Командовал в молодые годы партизанским отрядом. Когда еще мы там были. Об этом нигде не писали, но в Нгомбване это все знают. После-то он, конечно, утихомирился.

Появилась супруга Полковника: пристойно одетая, причесанная и жутко накрашенная.

– Время выпить? – спросила она. – Роскошно! Налей мне рюмочку, дорогой. Самую чуточку.

Она уже налила себе, и отнюдь не самую чуточку, подумал Аллейн. Все это довольно противно.

– Сейчас, – сказал ее муж. – Присядь, Крис.

Она присела и спросила, неумело разыгрывая веселость:

– О чем это вы тут сплетничали?

– Простите, что пришлось побеспокоить вас в столь неудобное время, – сказал Аллейн, – да еще когда вы не очень хорошо себя чувствуете, но мне хотелось задать вам один вопрос, миссис Кокбурн-Монфор.

– Мне? Сейчас? Какой?

– Зачем вы выстрелили из люгера, а потом бросили его в озеро?

Она открыла рот, издала странный звук, неуместно напомнивший Аллейну миссис Чабб, но прежде, чем она успела что-либо сказать, вмешался Полковник:

– Заткнись, Крис. Это по моей части. Я сказал, заткнись.

Он повернулся к Аллейну. Стакан в его руке покачивался, но при этом, подумал Аллейн, он в достаточной мере владел собой. Он принадлежал к числу тех запойных пьяниц, которые редко напиваются по-настоящему. Удар, нанесенный Аллейном, был силен, но Полковник его выдержал. Он сказал:

– Моя жена не станет отвечать ни на какие вопросы, пока мы не посоветуемся с нашим адвокатом. Ваше предположение ни на чем не основано и совершено смехотворно. И до крайности оскорбительно. Вы еще не раз услышите об этом, Аллейн, не знаю какой там у вас чин.

– Вот тут вы, боюсь, правы, – ответил Аллейн, – и не я один, вы тоже услышите. Ну что же, приятного вам вечера. Я, пожалуй, пойду.

IV

– А самое странное в этом маленьком эпизоде, братец Фокс, вот что: занимаясь любительским подслушиванием разговора Кокбурн-Монфора с мисс Ксеноклеей Санскрит, для краткости Ксенни, я поймал ее на бессмысленной по всем внешним признакам лжи. Рыцарственный полковник сказал: “Он – я то есть – и к тебе может прийти”, а она вместо того, чтобы ответить: “Уже приходил”, пробурчала: “Зачем?”. Как-то не по товарищески получилось, вам не кажется?

– Если эта теплая компания, – сказал Фокс, тщательно подбирая слова, – я имею в виду Полковника с супругой, Санскритов, господина Шеридана и Чабба, создала что-то вроде клуба негроненавистников, и если, что представляется возможным, исходя из того, что большинство их присутствовало на приеме, а также из поведения нашей дамы, если они причастны к смерти посла...

Он набрал побольше воздуха в грудь.

– Ничего-ничего, я подожду, – вставил Аллейн.

– Я только хотел сказать, что с учетом всех обстоятельств не странно будет, если они теперь начнут с опаской коситься друг на друга.

Он тяжело вздохнул.

– С другой стороны, – произнес он, – и должен сказать, то, что мы знаем, заставляет меня склоняться к этой точке зрения, разгадка может оказаться вполне тривиальной. У охранника было копье, он им воспользовался, а уж что там в это время творилось в окружающем мраке, к делу не относится.

– А как насчет миссис К-М и стрельбы из люгера в дамской уборной?

– О черт, – сказал Фокс.

– Вся история выглядит удивительно неопрятно, – сказал Аллейн.

– Я бы, пожалуй, прошелся еще раз по рубрикам, – предложил Фокс.

– Валяйте, вдруг польза будет, – сказал Аллейн.

– А, – сказал Фокс, оттопыривая большой палец. – А. Ситуация. Посол заколот копьем. Копьеносец стоял сзади него в удобной для нанесения удара позиции. Утверждает, что самого его вырубили, а копье отобрали. Что он невиновен. Б. Чабб. Бывший командос. Также стоял сзади. Член секретного общества или кто они там такие. Предположительно ненавидит черных. Утверждает, что это его вырубил черный лакей. В. Миссис К-М. Стреляет, возможно, холостым патроном из окна дамского туалета. Зачем? Хочет отвлечь внимание? Заставить Президента вскочить на ноги, чтобы его легче было ударить копьем? Но кто должен нанести удар? Ерунда какая-то, – признал Фокс. – Если в их клубе одни расисты, станут они сговариваться с копьеносцем или лакеем? Отвечаю: навряд ли. Очень и очень навряд ли. И куда это нас приводит?

– Вот оно. Держитесь за стул, ребята.

– К Чаббу, – сказал Фокс. – Это приводит нас к Чаббу. А что, разве не так? Чабб, выполняя задание клуба, выводит из строя копейщика, закалывает посла, а потом уверяет, будто его самого вывели из строя и скрутили в бараний рог.

– Но черный лакей говорит, что споткнулся в темноте и нечаянно вцепился в Чабба. Если именно Чабб орудовал копьем, что отсюда следует?

– Ну и вцепился, и что? Споткнулся и на миг ухватился за Чабба.

– До того, как Чабб вывел из строя копейщика и овладел пикой, или после?

На лице Фокса появилось безутешное выражение.

– Нет, – признался он, – это мне тоже не нравится. Хотя, вообще-то, все сходится. Почти что.

– Ваше мужество, Фокс, делает вам честь. Продолжайте.

– Да мне, собственно, больше предложить нечего. Хотя, если взять чету Санскритов... По крайней мере, на него есть в архиве досье. Мошенничество, ворожба, наркотики, так вы, кажется, говорили. Был в Нгомбване крупным импортером, пока его не вышвырнуло нынешнее правительство. И опять-таки, они состоят в этом клубе, если мистер Уипплстоун не ошибся, говоря, что видел на них медальоны.

– Не только это, – сказал Аллейн.

Он открыл ящик своего стола и извлек на свет черную глиняную кошку.

– Полюбуйтесь, – сказал он, переворачивая фигурку.

На ее основании был выдавлен фирменный знак, волнистое Х.

– То же самое на обратной стороне медальонов, – сказал Аллейн. – Икс означает, видимо, “Ксеноклея”. Ксенни не только носит медальон, она их обжигает в своей гончарной печи, жирная ведьма.

– Вы того и гляди предъявите обвинение, а, мистер Аллейн? Вот только кому? И в чем?

– Это уж вы мне скажите. Но как бы ни обстояло дело с послом, пусть меня пинками прогонят по всем Каприкорнам, если я не откопаю что-нибудь против Санскритов. Какой только чуши нас с вами не учили – никогда-де не позволяйте себе обзаводиться личными пристрастиями. Разумеется мы ими обзаводимся, мы лишь научаемся не показывать их.

– Ой, ну бросьте, мистер Аллейн! За вами такого никогда не водилось.

– Нет? Ладно, Фоксик, будем считать, что я заговорился. Но прекрасная Ксенни и Большой Брат мне и впрямь отвратительны и я собираюсь внимательно к ним присмотреться. Послушайте, давайте сами навестим криминальный архив. Фреда Гибсона, когда он собирал нужные ему сведения, детали не интересовали. Работу проделал один из его помощников. Ничего важного с точки зрения службы безопасности он не обнаружил, так что Фред, вероятно, сообщил мне не все подробности.

Они отправились в архив и затребовали досье Санскрита.

– Как Фред и говорил, – сказал Аллейн. – Мошенничество, ворожба. Подозрения в причастности к торговле наркотиками. Все в прошлом, до того как он начал импортировать галантерею в Нгомбвану. И похоже, он нажил приличное состояние перед тем, как пришлось продать свое дело нгомбванцам.

– Давно это было?

– Совсем недавно. Я его видел, когда был там, он стоял на ступенях своего владения. Лица он, как говорится, не потерял, хотя видит Бог, терять ему есть что, – иначе бы его не пригласили на прием в посольство.

– А вам не кажется, что это приглашение выглядит все же довольно странно?

– Да, – задумчиво согласился Аллейн. – Да. Кажется.

– Как вы полагаете, предприятие его сестры – прибыльное дело?

– Не очень.

– А в прошлых его затеях она как-то участвовала?

– Досье на нее нет. Хотя постойте. Тут имеется ссылка. “См. мисс Мак-Гиган”. Ну-ка, тащите сюда Маков.

Дежурный сержант притащил Маков.

– Ну вот, – спустя некоторое время произнес Фокс. – Взгляните-ка.

И не дожидаясь, пока Аллейн взглянет, продолжил несколько носовым голосом, каким он всегда читал вслух:

– Мак-Гиган, Оливия, предположительно, вдова Сина Мак-Гигана, о котором ничего неизвестно. Сестра Кеннета Санскрита, см. Впоследствии сменила имя на “Ксеноклея”. Подозр. в торговле наркотиками вместе с братом. Обвинялась в занятиях ворожбой, оштрафована в 1953. Жалобы в Королевское общество защиты животных по поводу жестокого обращения с кошкой, 1957. Признана судом виновной. Оштрафована.” Человек Фреда Гибсона оставил это без внимания. За что и получит по шапке, – закончил Фокс.

– Ага. Вот и Сэм Уипплстоун считает, что она мучила кошку. Неплохая картинка у нас получается, нет? Должен сказать, имя “Ксеноклея” показалось мне слишком красивым, чтобы быть настоящим.

– Вы считаете, имя выдуманное?

– Выдуманное-то оно выдуманное да только не ею. Так звали мифическую пророчицу, не пожелавшую предсказать судьбу Гераклу на том основании, что он явился к ней немытым. Видимо, прямо после работы в Авгиевых конюшнях. Готов поспорить, что прекрасная Ксенни перекрестилась, а когда занялась ворожбой, вернулась к исходному имени.

– Где они живут?

– Прямо над гончарной мастерской. Там, похоже, оборудована квартира и, судя по виду конюшен, не маленькая.

– И брат, значит, живет с ней – погодите-ка, – перебил сам себя Фокс. – Где у нас список гостей, с которым мы работали ночью?

– Не волнуйтесь, у меня в кабинете. Я в него уже заглянул. Это их общий адрес. Пока мы с вами здесь, братец Фокс, давайте поищем, нет ли чего на Шеридана А.Р.Г., Каприкорн-Уок, дом 1.

Нет, на Шеридана досье отсутствовало.

– И все-таки, – сказал Аллейн, – нужно будет с ним разобраться. Даже если придется выспрашивать у Президента, не связан ли этот Шеридан с Нгомбваной. Хотя, правда, на прием его не пригласили. Что же, пойдем отсюда.

Они покинули архив и вернулись в отдел Аллейна, откуда тот ухитрился связаться по телефону с суперинтендантом Гибсоном.

– Какие у нас неприятности, Фред?

– Ничего стоящего, – бесцветным голосом ответил Фред. – В посольстве, вроде, все тихо. Разгром мы приостановили. Рутинная предосторожность.

– Разгром?

– Там собирались прибрать после праздничка. Люди из “Видов”, электрики. Глупо, конечно, нас-то все равно внутрь не пустят. Если никакого продолжения не последуют, им наверное можно будет заняться своим делом.

– Кто-нибудь интересный входил-выходил?

– Почтальон. Торговцы. Мы досматриваем все, что туда доставляют, и это не прибавляет нам популярности. Зато визитеры выражают нам соболезнования и оставляют в утешение свои визитные карточки. Ну и журналисты, конечно, тут крутятся. Да, и еще один инцидент.

– Какой?

– Его прохиндейство, хочешь верь, хочешь нет.

– Президент?

– Он самый. Вдруг вылез со здоровенным грязным псом из парадных дверей и объявил, что желает прогуляться по Парку.

Аллейн выругался.

– Ты что? – спросил Гибсон.

– Ничего, продолжай.

– Мой сержант, поставленный у входа, пытался его урезонить. Я крутился по соседству в служебной машине, они увидели меня, подозвали, я тоже начал его уламывать. Но он жеманничал и уверял, что мы суетимся по пустякам. Очень трудный человек, – скучно сказал Гибсон.

– И как ты с этим справился, Фред?

– Уперся рогами, как же еще? Сказал, что мы пойдем с ним, а он ответил, что если я волнуюсь насчет его безопасности, так при нем собака и личный телохранитель. Тут дверь снова отворилась и вышел – догадайся кто? – без какого-либо оживления предложил Гибсон.

– Вчерашний копьеносец?

– Правильно. Мой подозреваемый номер один, которого мы бы вчера с ходу у них позаимствовали, будь у нас такая возможность. Он самый и вышел, в натуральную величину.

– Ты меня не удивил. И чем все кончилось?

– Сам догадайся. Налетели журналисты – радио, телевиденье, пресса. Он сказал “без комментариев” и отправился на оздоровительную прогулку с псом, подозреваемым номер один и пятью моими ребятами в патрульных машинах, старающимися организовать какое ни на есть прикрытие. Отправился любоваться на Питера Пэна, – горько пожаловался Гибсон, – но поскольку никто никого не пристрелил и бомб там тоже не швыряли, вернулся, несолоно хлебавши, домой. Сегодня еще ужин во Дворце.

– Его программу сильно подсократили, не так ли?

– Да. Неприметная машина. Смена маршрута. Маленькая вечеринка.

– По крайности, копьеносца он с собой не возьмет.

– У меня таких сведений нет. А я бы не удивился.

– Бедный Фред!

– Ну, это не та работка, на которую идешь как на праздник, – сказал Гибсон. – Да, вот еще что. Он желает повидаться с тобой. Или поговорить.

– О чем? Ты не знаешь?

– Нет. Он просто пробурчал пару слов через плечо, когда воротился. Трудный человек.

– Возможно, он сократит свой визит.

– А его как не сокращай, мне все равно мало не покажется, – сказал Гибсон, после чего они попрощались.

– Да, дельце получается из разряда “поди туда, не знаю куда”, – положив трубку, сказал Аллейн. Не знаю, братец Фокс, не знаю. Надо бы поторапливаться, а в каком направлении двигаться, неизвестно.

– Этот мистер Шеридан, – поразмыслив, сказал Фокс. – Он у нас все как-то на обочине остается, верно? И с секретным обществом и с прочим.

– Да, верно. Но его же не было на приеме. Почему вы о нем вспомнили?

– Он тоже член их компании.

– Да. Послушайте, Фокс. Единственная причина – единственная осязаемая причина – по которой мы думаем, что у этих идиотов рыльце в пуху, состоит в наличии доказательства, если его можно так назвать, того, что миссис К-М стреляла в дамской уборной из люгера. Я совершенно убежден, хотя бы исходя из реакции – ее и рыцарственного Полковника – что это ее рук дело, однако настоящее доказательство это все же другая история. Хорошо. Крайне подозрительное и вообще говоря недопустимое слово “совпадение” раз за разом всплывает в нынешнем расследовании, но будь я проклят, если я соглашусь с аргументами, основанными на представлении будто в посольстве за пять минут произошло два совершенно различных покушения на убийство.

– Вы подразумеваете, – спросил Фокс, – что миссис К-М и вся их шайка, кое-что замышляли, но успели сделать только первый ход, после которого копейщик их обскакал?

– Это ли я подразумеваю? Да, пожалуй, но провалиться мне на месте, если эта идея не звучит еще глупее, чем я ожидал.

– Да, идейка не очень.

– А вы попробуйте полюбить ее всем сердцем.

– Я пробую, да как-то не получается.

– Ну и шут с ней. Может и не стоит она ваших стараний. Вот что я вам скажу, Фоксик. Мы попробуем побольше узнать о мистере Шеридане, хотя бы из аккуратности. Но кроме того давайте рискнем и займемся тягостными попытками выяснить обстоятельства смерти девушки по имени Гленис Чабб, каковая смерть произошла в Лондоне первого мая шестьдесят девятого года.

– Дорожное происшествие?

– Мы не знаем. У меня осталось впечатление, что хотя и было использовано выражение “несчастный случай”, использовано оно было неверно. Где-то на краю моей изношенной памяти маячит ощущение, возможно и не имеющее реальных оснований, что фамилия Чабб связана с нераскрытым преступлением. Мы в расследовании не участвовали. Дело было не по нашей части.

– Чабб, – пробормотал Фокс. – Чабб. Да-да, что-то было. Постойте, мистер Аллейн, постойте. Одну минутку.

Мистер Фокс затуманенным взором уставился в пространство и замер. Из этого состояния его вывел Аллейн, шлепнувший ладонью по столу.

– Ноттинг-Хилл Гейт, – сказал он. – Май шестьдесят девятого. Изнасилована и задушена. Там видели убегающего мужчину, но арестовать никого не удалось. Да, оно самое. Надо, конечно, проверить, но готов поспорить – это оно. Дело до сих пор не закрыто.

– Черт, вы правы. Расследование закончилось пшиком. Они установили виновного, но так и не смогли ничего ему предъявить.

– Нет. Не смогли.

– Он был цветным, – сказал Фокс. – Цветным, правильно?

– Да, – ответил Аллейн. – Был. И даже черным. Больше того – ну конечно! Нужно заглянуть в нераскрытые дела, и мы наверняка его обнаружим.

Времени на это ушло немного. В папке с нераскрытыми убийствами за май 1969 года имелся исчерпывающий отчет об убийстве Чабб Гленис, шестнадцати лет, чернокожим мужчиной, который, как было уверено следствие, не смогшее, впрочем, этого доказать, являлся уроженцем Нгомбваны.

Глава седьмая

Прошлое мистера Шеридана

Когда они сдали папку нераскрытых убийств (подраздел “Изнасилования и удушения”, 1969), Фокс заметил, что если до сей поры казалось, будто у Чабба отсутствует мотив, то теперь можно с определенностью сказать, что таковой у него имеется. Несколько застарелый, признал Фокс, но несомненный. И пожалуй отсюда можно вывести, что это их общество имеет целью внести сумятицу в ряды чернокожих, подчинить их себе и уничтожить.

– Чабб становится интересным, – заключил Фокс.

В этот миг на столе Аллейна зазвонил телефон. К большому своему удивлению он услышал голос Трой, никогда раньше в Ярд не звонившей.

– Трой? Что-нибудь случилось?

– В общем-то нет, прости, что потревожила, – быстро заговорила Трой, – но я решила, что лучше известить тебя сразу. Звонил твой Громобой.

– Я ему нужен?

– Как ни странно, не ты. Ему нужна я.

– Да ну? – в голосе Аллейна появился металл. – Ишь чего захотел. И зачем же? Нет, погоди, я понял. Это по поводу портрета.

– Он едет к нам. Сюда. Уже выехал. При полном параде. Сказал, что сможет уделить мне полтора часа. Я пыталась протестовать, но он только проревел в ответ, что мы успеем поговорить, когда он приедет, и повесил трубку. По-моему, я только что слышала, как подъехала его машина.

– Вот же героическая личность! Я буду дома через полчаса, возможно раньше.

– В этом нет необходимости. Я позвонила не потому, что встревожена. Просто подумала, что тебе лучше знать.

– Ты права как никогда. Тащи его в студию и берись за дело. Я мигом.

Аллейн плюхнул трубку на аппарат и сказал Фоксу:

– Все поняли? Вызовите мне машину, Фокс, и постарайтесь послать весточку Фреду Гибсону. Я думаю он висит у этого дуралея на хвосте, но вы все же попробуйте. Оставайтесь здесь и если выяснится что-нибудь новое, дайте мне знать. Все, уехал.

Свернув в тупичок, в конце которого стоял его с Трой дом, он увидел притулившийся к бордюру официальный автомобиль нгомбванского посольства с развевающимся на капоте флажком. За рулем сидел негр-водитель с каменной физиономией. Несколько поодаль, на другой стороне улицы Аллейн без особого удивления заметил “неприметную”, как ее именуют в полиции, машину, на сей раз это был доставочный фургончик. В водительском отделении восседали двое коротко подстриженных мужчин. Еще одного гибсоновского здоровяка Аллейн обнаружил за столиком паба на противоположной от дома стороне улицы. У входа в дом возвышался констебль, этот был в форме. Когда Аллейн вылез из полицейской машины, констебль с виноватым видом отдал ему честь.

– Давно сторожите мое логово? – поинтересовался у него Аллейн.

– Полчаса, сэр. Мистер Гибсон внутри, сэр. Он только что подъехал, просил меня сказать вам, сэр.

– Да уж как же иначе, – сказал Аллейн и вошел в дом.

Гибсон сидел в вестибюле. Увидев Аллейна он немного оживился и, казалось, даже смутился. Первое, что он услышал о новой выходке Президента, сказал Гибсон, это сообщение по радио, что к парадному входу посольства подан “роллс-ройс” посла с флажком на капоте. Его сержант переговорил с водителем, который сказал, что Президент велел подать машину и собирается уезжать. Сержант отыскал по радио Гибсона, но пока тот мчался к посольству, Президент вышел вместе с телохранителем, пресек потуги несчастного сержанта задержать его и, проревев водителю адрес, укатил. Гибсон и его молодцы устремились в погоню и, настигнув Президента, заняли позиции, в которых Аллейн их и обнаружил. Когда они добрались сюда, Президент со своим “млинзи” были уже в доме.

– Где он сейчас?

Фред, пару раз кашлянув, ответил:

– Миссис Аллейн повела его в студию. Просила меня сообщить тебе об этом. “Студия”, – сказала она. А он весьма саркастично отреагировал на мое присутствие здесь. Похоже, оно ему кажется смешным, – с негодованием закончил Гибсон.

– А подозреваемый номер один?

– Торчит у двери студии. Весьма сожалею, но я не могу убрать его оттуда, не приняв решительных мер. Миссис Аллейн, конечно, жаловаться не стала, но я бы с большим удовольствием сию же минуту сцапал его.

– Хорошо, Фред. Пойду посмотрю, что можно сделать. Ты пока выпей чего-нибудь. Выпивка в гостиной. Перетащи, что тебе понравится, в кабинет и посиди там.

– А-а, – устало сказал Гибсон, – обойдусь и так.

Студия помещалась в особом строении, стоявшем за домом. Ее построили для пользовавшегося необъяснимой славой викторианского члена Академии. К нелепо пышному входу в студию вели накрытые тентом ступеньки. Тент поддерживали гипсовые кариатиды, от которых Трой не захотела избавиться, найдя их забавными. Теперь между кариатидами стоял, разительно с ними не сочетаясь, огромный “млинзи”, производивший в своем темном костюме ненамного менее сильное впечатление, чем в львиной шкуре и браслетах. Он держал правую руку он в нагрудном кармане и полностью он перекрывал проход.

– Добрый вечер, – сказал Аллейн.

– Добрый вечер, сэр, – откликнулся “млинзи”.

– Я – собираюсь – войти – внутрь, – раздельно произнес Аллейн. Поскольку никакой реакции не последовало, он повторил фразу, постучав себя по груди и ткнув пальцем в дверь. ” Млинзи” выкатил глаза, по-военному четко развернулся, стукнул в дверь и вошел в студию. На его зычный бас ответил другой, еще более зычный, затем послышался голос Трой:

– А, это Рори.

“Млинзи” отступил в сторону и Аллейн, уже начавший побаиваться, что потеряет контроль над собой, вошел внутрь.

Возвышение для натурщика находилось в дальнем конце студии. С ширмы, которую Трой использовала в качестве задника, свисала львиная шкура. Перед нею, расставив ноги и разведя руки, возвышался Громобой – при всех регалиях, сверкающий орденами, золотыми аксельбантами и оружием.

Трой, скрытая четырехфутовым холстом, возилась с палитрой. На полу валялись два наспех сделанных углем наброска. В зубах она сжимала кисть. Она обернулась и несколько раз с силой кивнула мужу.

– Хо-хо! – воскликнул Громобой. – Рори, голубчик, прости, я не могу отсюда сойти. Как видишь, мы работаем. Уходи! – рявкнул он “млинзи” и добавил что-то резкое на родном языке. Охранник вышел.

– Я приношу тебе извинения за него, – величественно произнес Громобой. – Со вчерашней ночи он нервно относится к моему благополучию. Я позволил ему поехать со мной.

– У него, похоже, рука не в порядке.

– Да. Ему сломали ключицу.

– Вчера?

– Да. Тот, кто напал на него, кем бы он ни был.

– Врач его осматривал?

– О да. Врач, обслуживающий посольство. Доктор Гомба. Хороший человек. Прошел подготовку в госпитале Святого Луки.

– Он что-нибудь сказал о причинах перелома?

– Удар, нанесенный скорее всего ребром ладони, поскольку никаких признаков применения оружия не обнаружилось. Это, собственно, не перелом – трещина.

– А что говорит об этом сам “млинзи”?

– Он слегка расширил свое, довольно скудное, описание вчерашних событий. Говорит, что кто-то ударил его по основанию шеи и вырвал из рук копье. Кто это был, он не имеет понятия. Я должен извиниться, – учтиво прибавил Громобой, – за то, что явился к вам, не договорившись заранее. Срок моего пребывания в Лондоне сократился, а я уверен, что никто, кроме твоей жены, не сможет написать моего портрета, и мне не терпится его получить. Поэтому я, как мы выражались в “Давидсоне”, плюнул на китайские церемонии, взял да и приехал.

Трой уже держала кисть не в зубах, а в руке.

– Если хочешь, останься, милый, – сказала она мужу, награждая его одной из редких своих улыбок, все еще пронимавших его до самого сердца.

– Если не помешаю, – откликнулся он, стараясь, чтобы в голосе его не прозвучала ирония. Трой покачала головой.

– Нет-нет-нет, – любезно промолвил Громобой. – Ничего, кроме удовольствия, нам твое общество не доставит. Не считая того, – прибавил он с раскатистым смехом, – что я не смогу тебе отвечать. Я прав, маэстро? – спросил он у Трой, которая ему не ответила. – Не знаю женского рода для слова “маэстро”, – пожаловался он. – Нельзя же сказать “маэстра” или “маэстрица”. Это было бы дурным вкусом.

Трой издала какой-то шелестящий звук.

Аллейн уселся в видавшее виды кресло.

– Раз уж я здесь и пока я не стал помехой вашей работе... – начал он.

– Мне, – перебил его Громобой, – ничто не может помешать.

– И отлично. Я вот подумал, не сможет ли Ваше превосходительство рассказать мне что-нибудь о двух людях из числа вчерашних гостей?

– Наше превосходительство может попробовать. Он такой смешной, – как бы в скобках заметил Громобой, обращаясь к Трой, – с этими его “превосходительствами”.

И опять к Аллейну:

– Я уже рассказал твоей жене о “Давидсоне”.

– Я имею в виду брата и сестру Санскритов.

Громобой по-прежнему улыбался, но губы его сомкнулись.

– Я бы немного изменил позу, – сказал он.

– Нет, – откликнулась Трой, – не двигайтесь.

Ее рука уже летала над холстом.

– Санскриты, – повторил Аллейн. – Оба очень толстые.

– А! Да. Я знаю эту пару.

– У них есть связи с Нгомбваной?

– Коммерческие. Да. Они были импортерами галантерейных товаров.

– Были?

– Были, – без малейшего смущения ответил Громобой. – Теперь все распродали.

– Ты знал их лично?

– Мне их представляли.

– Они с охотой покинули страну?

– Полагаю, что нет, раз они теперь возвращаются.

– Что?

– По-моему, они собираются вернуться. Какие-то изменения в их планах. И сколько я понял, вернуться они хотят немедленно. Вообще они мало что значат.

– Громобой, – сказал Аллейн, – были у них какие-нибудь основания затаить против тебя злобу.

– Совершенно никаких. А что?

– Простая проверка. В конце концов, кто-то ведь пытался убить тебя на приеме.

– Что ж, ты не оставил для этого ни малейшей возможности. Как бы там ни было, они скорее должны испытывать ко мне благодарность.

– За что?

– Они же возвращаются назад при моем режиме. Прежнее правительство обошлось с ними довольно круто.

– Когда было принято решение? О возможности для них снова обосноваться в Нгомбване.

– Дай подумать... я бы сказал, около месяца назад. Может быть, несколько раньше.

– Но когда я навещал тебя три недели назад, я своими глазами видел Санскрита на ступенях его магазина. И там как раз закрашивали его имя.

– Вот тут ты ошибся, дорогой Рори. Скорее, я думаю, его подкрашивали заново.

– Понятно, – сказал Аллейн и, промолчав несколько секунд, спросил: – Они тебе нравятся? Санскриты.

– Нет, – ответил Громобой. – По-моему, они омерзительны.

– Тогда почему же...

– Человека ошибочно выслали. Он доказал свою правоту, – Громобой говорил со странной для него сдержанностью. – Теперь у него будет сколько угодно причин для того, чтобы чувствовать себя обязанным и не питать к нам вражды. Выбрось ты их из головы.

– Пока я еще не выбросил – имелись у него основания для того, чтобы питать вражду к послу?

Еще более долгая пауза.

– Причины? У него? Никаких. Решительно никаких, – сказал Громобой. – Не знаю, что у тебя на уме, Рори, но если ты думаешь, будто этот человек мог совершить преступление, ты... как это называется... следование этой теории доставит тебе мало радости. Однако, – прибавил он, вновь обретая прежнюю живость, – нам не следует обсуждать эти дрянные материи в присутствии миссис Аллейн.

– Она нас не слышит, – сказал Аллейн.

Оттуда, где он сидел, ему была видна работающая Трой. Создавалось впечатление, что ее отношение к изображаемому преобразуется в некую субстанцию, стекающую через руку, ладонь, кисть, чтобы выплеснуться на холст. Аллейн никогда не видел ее работающей с таким стремительным пылом. Она издавала легкие, словно дыхание, звуки, о которых Аллейн обычно говорил, что это вдохновение просится наружу. И то что она делала, было великолепно – тайна в процессе ее творения.

– Она нас не слышит, – повторил он.

– Да? – спросил Громобой и добавил: – Что ж, это я понимаю, отлично понимаю.

И Аллейн испытал вдруг мгновенный прилив чувств, определить которые он бы не взялся.

– Правда, Громобой? – переспросил он. – Да, я тебе верю.

– Чуть-чуть влево, – сказала Трой. – Рори, если можно передвинь свое кресло. Вот так, хорошо. Спасибо.

Громобой терпеливо сохранял прежнюю позу, время проходило в молчании, поскольку и он, и Аллейн исчерпали имевшиеся у них темы для разговора. Теперь их связывало подобие хрупкого спокойствия.

Вскоре после половины седьмого Трой сказала, что натурщик ей пока больше не нужен. Громобой повел себя до крайности предупредительно. Возможно, сказал он, ей еще не хочется показывать того, что у нее получилось. Трой оторвала от холста долгий взгляд, приблизилась к Громобою, взяла его за руку и подвела к мольберту, посмотреть – что он и сделал, сохраняя полное молчание.

– Я в огромном долгу перед вами, – сказал он, наконец.

– А я перед вами, – ответила Трой. – Завтра утром, хорошо? Пока краски еще влажные.

– Завтра утром, – пообещал Громобой. – Все остальное отменяется без малейшего сожаления.

И он направился к выходу.

Аллейн проводил его до дверей студии. Внизу, у первой ступеньки стоял “млинзи”. Спускаясь, Аллейн споткнулся и налетел на него. “Млинзи” со всхлипом втянул в себя воздух, но тут же стих. Аллейн залепетал какие-то извинения,  шедший впереди Громобой обернулся.

– Я ненароком причинил ему боль, – сказал Аллейн. – Извинись перед ним от моего имени.

– Ничего, переживет, – весело сказал Громобой.

Он произнес несколько слов и охранник, опередив их, скрылся в доме. Громобой хмыкнул и тяжелой рукой обнял Аллейна за плечи.

– У него действительно трещина в ключице, – сказал он. – Спроси у доктора Гомбы или, если хочешь, сам его осмотри. Только не носись так с моим “млинзи”. Честное слово, зря потратишь свое драгоценное время.

Аллейну пришла вдруг в голову мысль, что мистер Уипплстоун и Громобой, каждый по своему, но в равной мере заботятся о благополучии тех, кто от них зависит.

– Хорошо, – сказал он, – хорошо. На самом-то деле больше всего хлопот доставляешь мне ты. Послушай, я тебя в последний раз прошу и даже умоляю, перестань рисковать своей жизнью. Я действительно уверен, что вчера ночью тебя пытались убить заговорщики и что они при любой возможности произведут еще одну попытку.

– Какую, как ты думаешь? Бомбу подложат?

– Очень может быть. Совершенно ли ты уверен, что среди персонала посольства нет ни одного сомнительного человека? Слуги...

– Уверен. Посольство обыскивали не только люди твоего скучного, хоть и достойного Гибсона, но и мои тоже. И очень, очень дотошно. Бомб там нет. И слуг, которых можно хоть в чем-то заподозрить, нет тоже.

– Как ты можешь это знать? Если, к примеру, одному из них предложат достаточно крупную взятку...

– Дорогой мой, я тебе этого никогда не смогу втолковать. Ты не понимаешь, что я значу для моих людей. Они умрут от ужаса, прежде чем осмелятся тронуть меня хоть пальцем. Клянусь тебе, что если и существует заговор, имеющий целью покончить со мной, никто из этих людей в нем не участвует, ни как организатор, ни как вдохновитель. Нет! – воскликнул он, и его громовый голос загудел, словно гонг. – Никогда! Это невозможно. Нет!

– Ну, хорошо. Я готов согласиться с тем, что пока в посольство не впускают незнакомых тебе людей, внутри него ты находишься в безопасности. Но ради Бога, не ходи ты гулять в Парк с этим чертовым псом.

Громобой расхохотался.

– Прости, – сказал он, держась за бока, будто клоун в цирке, – я просто не устоял перед искушением. Так смешно получилось. Как они перепугались, как забегали! Шныряют вокруг, и все такие здоровые. Нет! Признай! Смешно же вышло.

– Надеюсь, меры безопасности, которые будут приняты нынче вечером, не уморят тебя окончательно.

– Ну не дуйся, – сказал Громобой.

– Не хочешь немного выпить перед уходом?

– Очень хочу, но боюсь, мне пора возвращаться.

– Я только скажу Гибсону.

– А где он?

– В кабинете. Топит горе в вине. Извини, я мигом.

Аллейн заглянул в дверь кабинета. Мистер Гибсон сидел, отдыхая, у локтя его стоял стакан пива.

– Уходит, – сказал Аллейн.

Гибсон поднялся и вышел за Аллейном в вестибюль.

– А! – милостиво возгласил Громобой. – Мистер Гибсон! Вот мы и снова встретились, не так ли, мистер Гибсон?

– Истинно так, Ваше превосходительство, – без выражения произнес Гибсон. – Вот мы и встретились. Извините.

Он вышел на улицу, оставив дверь открытой.

– Я с нетерпением жду следующего сеанса, – потирая руки сказал Громобой. – С несказанным нетерпением. Мы завтра увидимся здесь, старина? Утром. Увидимся?

– Боюсь, навряд ли.

– Что так?

– У меня много работы в связи с расследованием, – вежливо ответил Аллейн. – Трой останется здесь за хозяйку, если ты меня извинишь.

– Ну хорошо, хорошо, – дружелюбно сказал Громобой.

Аллейн проводил его до машины. “Млинзи” левой рукой открыл дверь. Заработал двигатель полицейского автомобиля, Гибсон уселся в него. Люди из Специальной службы пришли в движение. На въезде в тупичок полицейские сдерживали порядочного размера толпу. Несколько небольших групп обитателей тупичка стояло на тротуаре.

Смугло-бледный, совершенно лысый человек в хорошо сшитом строгом костюме, читавший газету в маленьком пабе на другой стороне, надел шляпу и неторопливо зашагал по направлению к открытому концу тупичка. Полицейские останавливали людей, пытавшихся перейти с одного тротуара на другой.

– Что это у вас тут такое? – спросил Громобой.

– Возможно, от твоего внимания ускользнуло, что пресса не дремлет. В сегодняшних вечерних газетах будут аршинные заголовки.

– Я думал, у них есть чем занять место на передней странице, – Громобой хлопнул Аллейна по спине. – Благослови тебя Бог, – проревел он и влез в машину, крикнув на прощание: – Я приеду в половине десятого. Постарайся быть дома.

– Благослови тебя Бог, – пробормотал Аллейн, глядя как Громобой величественно приветствует зевак. – Уж Он-то знает, как сильно ты нуждаешься в благословении.

Полицейская машина отъехала и свернула в проулок, которому предстояло вывести ее прямиком на большую улицу. Следом тронулся нгомбванский автомобиль. С дальнего конца тупичка донеслись протестующие крики и толпа начала расточаться. Полный дурных предчувствий Аллейн вернулся в дом, смешал два коктейля и понес их в студию. Трой, так и не снявшая заляпанного краской халата, вытянулась в кресле, недовольно глядя на холст. В таких случаях она всегда напоминала ему мальчишку. Короткий клок темных волос спадал на ее лоб, руки были испачканы в краске, на лице застыло задумчивое выражение. Внезапно она встала, подскочила к мольберту и размашисто провела черную линию над головой, смотревшей на них из рыжевато-коричневых сумерек. Затем она отступила на несколько шагов в направлении Аллейна. Он уклонился в сторону, и Трой наконец увидела его.

– Как тебе? – спросила она.

– Никогда не думал, что ты можешь работать с такой быстротой. Ты меня поразила.

– Слишком быстро для хорошей работы?

– Ну что ты городишь? Это колдовство.

Трой приникла к нему.

– Он чудо, – сказала она. – Символ тьмы. И в нем есть что-то – почти отчаянное. Трагедия? Одиночество? Не знаю. Надеюсь, это здесь как-то проявится.

– Уже проявляется. Значит, комический элемент побоку?

– А, ты об этом! Да, конечно, он на редкость забавен. Что-то от викторианских музыкальных комедий. Но я чувствую это только так, приправа. Она мало что значит. Это ты мне принес выпить?

– Трой, милая, я должен сказать тебе кое-что малоприятное.

Она отошла к мольберту и вновь уставилась поверх стакана на холст.

– Правда? – неопределенно откликнулась она. – Что?

– Завтра утром он опять приедет позировать. Я хочу, чтобы до этого времени ты не впускала в дом никого и ничего, тебе незнакомого. Ни контролеров газовых счетчиков, ни мойщиков окон, ни пакетов, надписанных неизвестной тебе рукой. Ни представителей местных властей. Ничего и никого, в ком ты не была бы полностью уверена.

Трой, сохраняя отсутствующий вид, сказала:

– Ладно, – и тут до нее вдруг дошло. – Ты говоришь о бомбах?

– О них самых.

– О Господи!

– Это, знаешь ли, не так глупо, как кажется. Ну что, договорились?

– Может, и не глупо, но черт знает как неудобно.

– Обещай.

– Хорошо, – сказала Трой, выдавливая на палитру полтюбика красного кадмия. Она поставила стакан и взяла кисть.

Вот и будь тут хозяином в доме, черт бы его побрал, думал Аллейн. Он смотрел как ее нервная, испятнанная краской рука нацеливает кисть и внезапно поводит ею, словно скрипач смычком. То, к чему ее влечет, думал он, и то к чему, по идее, должно влечь меня, это путешествие среди звезд, – раздельное и все же, каким-то чудотворным образом, общее, его-то и называют счастливым браком. Интересно бы знать, почему?

Трой обернулась и взглянула ему в глаза.

– Я все слышала, – сказала она. – Обещаю.

– Вот и спасибо, любовь моя, – сказал он.

II

Тем вечером, примерно в то время, когда Громобой ужинал с королевской семьей в Букингемском дворце, Аллейн и Фокс отправились понаблюдать за мистером Шериданом в его подвальном жилище номер 1а по Каприкорн-Уок. Они приехали туда в “неприметной” машине, оборудованной многоканальной рацией. Мистер Уипплстоун, помнил Аллейн, говорил ему о своем намерении пообедать в этот вечер с сестрой, на один вечер приехавшей в Лондон, так что опасность привлечь к себе его внимание им не угрожала.

От патрульной полицейской машины они получили сообщение, что мистер Шеридан дома, однако никакого света из его окон не пробивалось, видимо на них были плотные шторы. Аллейн с Фоксом подъехали по Каприкорн-Сквер и запарковались в тени платанов. Вечер был душный, облачный, стояла обычная для этого уголка Лондона тишина. За их спинами из “Лика Светила” доносились негромкие голоса.

– Посидим немного, – сказал Аллейн. – Никак не могу решить, Фокс, вся ли их шайка участвовала во вчерашнем покушении или это наши пьянчуги, миссис К-М и Полковник, занялись самодеятельностью. Последнее кажется малоправдоподобным. Если же затея была общей, они вполне могут сойтись все вместе, чтобы обсудить положение. И, вероятно, обговорить следующую попытку.

– Или переругаться, – сказал Фокс.

– Тоже верно. Или переругаться.

– Предположим на минуту, – ровным голосом продолжил Фокс, – что дело сделал Чабб, решивший, будто перед ним Президент: тогда, надо думать, они им не шибко довольны. Вы говорили, что он вроде бы нервничает.

– Очень.

– Так что у вас на уме? В данную минуту?

– Я подумал, что нам стоит посидеть немного в засаде, понаблюдать, вдруг к мистеру Шеридану явятся гости или наоборот – сам он отправится подышать воздухом перед сном.

– В лицо вы его знаете.

– Сэм Уипплстоун говорил, что он смуглый, лысый, среднего роста, хорошо одевается и пришепетывает. Насколько мне известно, я его никогда не видел.

Пауза.

– А вот и он, – сказал Аллейн.

В окне квартиры номер 1а появилась вертикальная щелка света. Через секунду-другую она исчезла.

– Не думаю, что они выберут для встречи эту квартиру, – сказал Фокс, – при нынешних-то обстоятельствах. Да еще с мистером Уипплстоуном, живущим прямо над ней.

– Я тоже не думаю.

Фокс уютно поворчал, устраиваясь на сиденьи. Несколько машин проехало по Каприкорн-Уок в сторону Баронсгейт, последней оказалось такси, остановившееся у дома номер один. Подъехало еще с полдюжины машин, их череда завершилась доставочным фургончиком, остановившимся между нашими наблюдателями и такси. Машины встали, задержанные, по-видимому, небольшим затором, случившимся на Баронсгейт. То была одна из тех редких вспышек движения, что иногда случаются в Каприкорнах тихими вечерами. Когда машины отъехали, из калитки, ведущей к подвальной квартирке дома № 1, уже выходил мужчина в темном костюме, кашне и шляпе фасона “Сити”. Мужчина направился по Уок в сторону Баронсгейт. Аллейн, подождав немного, включил двигатель. Он завернул за угол, проехал мимо дома № 1 и притормозил тремя домами дальше.

– Направляется к Мьюс, – сказал Аллейн, и мистер Шеридан послушно пересек улицу, повернул направо и исчез из виду.

– Сколько вы готовы поставить, Фокс, против утверждения, что он собирается посетить гончарный свинарник? – спросил Аллейн. – Или по-вашему, его цель – рыцарственный Полковник с супругой? Посидите-ка здесь.

Оставив Фокса в машине, он пересек улицу, быстро достиг Мьюс, остановился и зашел в торгующий украшениями для дома магазинчик, сквозь угловую витрину которого можно было видеть всю Мьюс, “Неаполь”, поворот на Каприкорн-Плэйс, где жили Кокбурн-Монфоры, и гончарную мастерскую в конце улочки. Мистер Шеридан шагал, никуда не сворачивая, теряясь в тени и вновь возникая под редкими фонарями, пока не дошел до мастерской. Здесь он остановился у боковой двери, оглянулся и поднял руку к звонку. Дверь отворилась, стал виден смутный интерьер и безошибочно узнаваемая огромная туша. Мистер Шеридан вошел внутрь и дверь закрылась.

Аллейн вернулся к машине.

– Так и есть, – сказал он, – свинарник. Поехали. Но поаккуратней. Мистер С. настороже.

Рядом с гаражом, близ которого мистер Уипплстоун впервые повстречался с Люси Локетт, имелся ведущий во двор темный проезд. Аллейн загнал в него автомобиль, выключил двигатель и погасил фары. Они с Фоксом открыли дверцы машины, пьяно загоготали, поорали немного, хлопнули дверцами и опустились обратно на сиденья.

Ждать пришлось недолго. Вскоре с Каприкорн-Плэйс на Мьюс и свернули прошли мимо них по противоположному тротуару Полковник с супругой. Миссис Кокбурн-Монфор покачивалась на нелепо высоких каблуках, Полковник же печатал шаг с противоестественной четкостью бывалого пьяницы.

Та же огромная фигура впустила их в ту же самую дверь.

– Не хватает еще одного, – сказал Аллейн, – если он уже не внутри.

Нет, внутри его еще не было. Минуту-другую Мьюс оставалась пуста. Затем часы на Базилике пробили девять и, когда отзвенела последняя нота, на Мьюс послышался звук шагов, приближавшихся по их стороне улицы. Аллейн и Фокс соскользнули с сидений пониже. Шаги близились, быстрые, кажущиеся, как это обычно бывает на темной улице, отчасти театральными, отчасти пугающими, и вот уже мимо них проследовал, направляясь к гончарной мастерской, Чабб.

Когда и его впустили в дом, Аллейн сказал:

– Мы, кстати говоря, не знаем, может быть в их клубе есть и другие члены. Некая неизвестная нам величина.

– И что же?

– Да то, что придется ждать дальше. Очень, знаете ли, соблазнительно, братец Фокс, дать им разогреться немного, а затем явиться с официальным визитом, напугав их до полусмерти. Это могло бы избавить Громобоя от дальнейших покушений с их стороны, если, конечно, среди них нет фанатика, а Чабб мне таким не кажется.

– А что, попробуем?

– Увы, не попробуем. У нас нет ни на кого из них достаточных для ареста улик, а так мы потеряем все шансы их повязать. А жаль! Жаль!

– Так каков же ваш план?

– Ну, я думаю, мы посидим здесь, пока они не разойдутся, а после, невзирая на поздний час, все же заглянем к мистеру Шеридану. Кто-то идет, – сказал Аллейн.

– Ваша неизвестная величина?

– Я тоже хотел бы это знать.

На сей раз быстрые и легкие шаги доносились с другой стороны Мьюс. На углу Каприкорн-Плэйс стоял уличный фонарь. Новопришедший вошел в круг его света и, перейдя улицу, направился прямо к Аллейну с Фоксом.

Это был Сэмюель Уипплстоун.

III

“Так-так, – подумал Аллейн. – Это он вышел на вечернюю прогулку, но только непонятно, почему же он мне-то сказал, что будет обедать с сестрой?”

Фокс тихо сидел рядом. Оба ждали, когда мистер Уипплстоун повернет в темноте и продолжит свой путь.

Однако он остановился, вглядываясь в проезд. На миг Аллейна охватило неприятное ощущение, что они смотрят друг другу прямо в глаза, но тут мистер Уипплстоун, обогнув капот машины, тихо постучал в водительское окошко.

Аллейн опустил стекло.

– Можно мне к вам? – спросил мистер Уипплстоун. – По-моему, это важно.

– Садитесь. Но если кто-то появится, сидите тихо. И не хлопайте дверцей, ладно? Так в чем дело?

Мистер Уипплстоун, наклонясь вперед так, что его голова оказалась почти между голов слушателей, заговорил полушепотом, быстро и внятно.

– Я рано приехал домой, – сказал он. – У сестры, Эдит, разыгралась мигрень. Я приехал в такси и уже вошел в дом, когда услышал, как хлопнула дверь подвальной квартиры и кто-то начал подниматься по ступенькам. Должен сказать, я стал сверхчувствительным ко всему, что происходит у меня внизу. Я прошел в гостиную и, не зажигая света, смотрел, как Шеридан открывает калитку и озирается по сторонам. На нем был шляпа, однако на миг-другой фары одной из полудюжины застрявших на улочке машин осветили его лицо. Я видел его очень ясно. Очень, очень ясно. Он злобно щурился. По-моему, я говорил вам, что мне все время казалось, будто я его уже видел когда-то. Но к этому я скоро вернусь.

– Ну-ну, – сказал Аллейн.

– Я еще стоял у окна, когда из тени деревьев на Каприкорн-Сквер показалась вот эта машина, свернула на нашу улочку и остановилась в нескольких домах от меня. Я отметил про себя ее номер.

– О! – сказал Аллейн.

– Как раз в эту минуту Шеридан свернул на Мьюс. Водитель вышел из машины и... впрочем, что тут объяснять!

– Вы меня засекли.

– В общем... да. Если вам угодно прибегнуть к подобному выражению. Я увидел, как вы дошли до угла, потом вернулись к машине и выехали на Мьюс. Разумеется, я был заинтригован, однако, поверьте мне, Аллейн, я и мысли не имел вмешиваться или предаваться чему-то вроде э-э...

– Контр-шпионажа?

– Но дорогой мой! Ладно, пусть. Я отошел от окна и уже собирался зажечь свет, как вдруг услышал, что по лестнице спускается Чабб. Он пересек прихожую и остановился у двери гостиной. Всего на миг. Я не знал, включить ли мне свет и сказать что-нибудь вроде “Здравствуйте, Чабб, я дома” – или подождать и посмотреть, что он станет делать. Мне было как-то не по себе и я выбрал второе. Он вышел, запер дверь на два оборота и пошел в том же направлении, что и Шеридан. И вы. В сторону Мьюс.

Мистер Уипплстоун примолк, то ли ради драматического эффекта, то ли подыскивая точные слова – в темноте трудно было определить причину.

– Вот тогда-то я и вспомнил, – сказал он. – Словно монетка упала в автомат. Почему это случилось именно в ту минуту, сказать не могу, но монетка упала.

– Вы вспомнили?..

– Про Шеридана.

– Ага.

– Я вспомнил, где я его видел. Двадцать с чем-то лет назад. В Нгомбване.

Фокс с тихим шелестом выпустил из груди воздух, которого там, оказывается, скопилось порядочно.

– Продолжайте, – сказал Аллейн.

– Дело было в суде. В британском, разумеется, других там в то время не имелось. И Шеридан сидел на скамье подсудимых.

– Вот как!

– У него тогда было другое имя. Говорили, что он приехал с востока, из португальских колоний. Его звали Мануэлем Гомецом. Владелец больших кофейных плантаций. Он был признан виновным в непредумышленном убийстве – приковал одного из своих рабочих цепью к дереву, избил и оставил умирать от гангрены – отвратительная история.

Фокс пощелкал языком.

– Но и это не все, дорогой мой Аллейн, поскольку обвинителем на процессе был молодой нгомбванский прокурор, получивший, – насколько я знаю, первым из нгомбванцев, свой аттестат в Лондоне.

– Господи, Громобой!

– Именно так. Помнится, он с большим упорством доказывал, что убийство было умышленным и добивался смертной казни.

– К чему его приговорили?

– Точно не помню, но по-моему он получил около пятнадцати лет. Плантации его теперь, конечно, отошли новому правительству, но в то время поговаривали, что он успел припрятать целое состояние. В Португалии, я полагаю, а может быть и в Лондоне. В деталях я не уверен.

– Но в том, что это он, уверены?

– Абсолютно. И в нем, и в обвинителе. Я присутствовал на процессе, у меня сохранился дневник, который я вел в то время, да еще альбом со множеством газетных вырезок. Мы все сможем проверить. Однако я уверен. Когда его осветили фары, он злобно сощурился. И пару минут спустя, у меня словно картинка вспыхнула в мозгу.

– У актеров это называется “вторая реакция”.

– Правда? – отсутствующе спросил мистер Уипплстоун и, помолчав, добавил: – Когда огласили приговор, он закатил такую сцену, я в жизни ничего подобного не видел. Впечатление осталось очень сильное.

– Буйствовал?

– О да. Вопил. Грозился. Пришлось надеть на него наручники, но даже в них... он вел себя, как животное, – сказал мистер Уипплстоун.

– И поделом ему, – высказался вдруг Фокс, подводя итог каким-то своим мыслям.

– Вы меня не спросили, – пробормотал мистер Уипплстоун, – почему я повел себя таким образом. Последовал за вами.

– Почему?

– Я был уверен, что вы следите за “Шериданом”, поскольку думаете, как думал и я, что эти люди скорее всего встретятся, чтобы посовещаться. Либо у Кокбурн-Монфоров, либо у Санскритов. И меня мучила мысль, что Чабб тоже отправился на их сходку. Я не знал, собираетесь ли вы нарушить их уединение, но понимал, что эти новые сведения могут оказаться для вас важными. Я видел, как Чабба впустили в дом, – я пошел за ним, полагая, что вы должны быть где-то на Мьюс, и вскоре заметил вашу машину. Вот так я вас и нашел, – закончил мистер Уипплстоун.

– Вы нашли нас, а у человека, не имевшего никакого мотива, нашелся таковой, да еще, пожалуй, из первостепенных.

– Примерно это я и подумал, – сказал мистер Уипплстоун.

– Что касается мотива, – задумчиво произнес Фокс, – он теперь есть чуть ли не у каждого. У Чабба – дочь. У Санскритов – утрата собственности. У Шеридана – сами понимаете. Вот только с Кокбурн-Монфорами дело обстоит не вполне понятно.

– По словам Громобоя, Полковник разъярился, поняв, что продвижение по службе ему не светит. Он воображал себя по меньшей мере фельдмаршалом. А в итоге получил всего лишь отставку и свободный доступ к бутылке.

– А в равной ли мере относятся эти мотивы и к послу, и к Президенту? – спросил Фокс. – Как к объектам покушения, я имею в виду.

– В случае Шеридана, похоже что не в равной.

– Нет, – согласился мистер Уипплстоун. – В его случае – далеко не в равной.

Они посидели некоторое время в молчании. В конце концов Аллейн сказал:

– Думаю, нам следует поступить следующим образом. Мы оставим вас здесь, братец Фокс, вести наблюдение, которое, боюсь, окажется полностью бесполезным. Мы не знаем, к какому решению они придут в своем свинарнике, да собственно говоря, не знаем даже, что они там обсуждают. Еще одно покушение на Президента? Роспуск этого их Ку-Клус-Карпа? Догадаться все равно невозможно. Однако возможно, что вам удастся услышать или увидеть что-нибудь интересное. Что касается вас, Сэм, то если вы в состоянии выдержать еще одну наполовину бессонную ночь, было бы очень неплохо просмотреть ваши тогдашние записи.

– Разумеется. С удовольствием.

– Тогда пошли?

Они вылезли из машины, но Аллейн вдруг наклонился к ней и сказал в окошко:

– Снаскриты не проходят.

– Это вы о мотиве? – спросил Фокс.

– О нем самом. Громобой сказал мне, что они восстанавливают свой магазин в Нгомбване, помните?

– О Господи, – сказал Фокс, – как же это я зевнул?

– Вот и поразмышляйте, пока сидите. В случае чего свяжитесь со мной.

Он сунул в карман портативную рацию и вместе с мистером Уипплстоуном вернулся в дом № 1 по Каприкорн-Уок.

В прихожей на столе лежала картонная табличка с отпечатанным на ней словом “УШЕЛ”.

– Мы оставляем ее друг другу для сведения, когда уходим, – пояснил мистер Уипплстоун. – Чтобы не запирать дверь на цепочку.

Он перевернул табличку другой стороной – на ней значилось: “ДОМА” – провел Аллейна в гостиную, закрыл за собой дверь и зажег свет.

– Хотите выпить? – спросил он. – Виски с содовой? Присаживайтесь. Я сейчас принесу содовую. Секундочку.

И он вышел с выражением юношеского оживления на лице.

Одна из ламп освещала висящую над камином картину. Трой написала ее уже довольно давно. Праздничный пейзаж, наполовину абстрактный. Аллейн хорошо его помнил.

– А! – сказал, возвратившись с сифоном, мистер Уипплстоун. – Любуетесь моим сокровищем? Я купил его на одной из выставок “Группы” – по-моему, вскоре после вашей женитьбы. Да выгляни же ты, наконец, Люси, ради всего святого! Так, может быть, нам перейти в столовую, чтобы я мог разложить мои экспонаты по столу? Но сначала выпьем. Вернее, вы пейте, а я займусь поисками.

– Мне, пожалуйста, без содовой. Предполагается, что я должен сохранить ясную голову. Не возражаете, если я позвоню Трой?

– Кончено, конечно. Телефон на столе. Нужная мне коробка на втором этаже. Придется немного порыться.

Трой ответила на звонок почти мгновенно.

– Привет, ты где? – спросил Аллейн.

– В студии.

– Сидишь на яйцах?

– Примерно так.

– Я у Сэма Уипплстоуна, и видимо, пробуду здесь около часа. У тебя есть под рукой карандаш?

– Минутку.

Аллейн представил, как Трой ощупывает карманы рабочего халата.

– Есть кусок угля, – сказала она.

– Запиши номер.

– Подожди. Готова.

Он продиктовал ей номер.

– Это на случай, если я кому-то понадоблюсь, – сказал он. – Тебе, например.

– Рори?

– Что?

– Ты очень недоволен? Тем, что я пишу Громобоя? Ты слушаешь?

– Конечно слушаю. Я в восторге от того, что ты делаешь, но мне неприятны обстоятельства, в которых тебе приходится это делать.

– Да, – сказала Трой, – прямой ответ на прямой вопрос. Доброй ночи, милый.

– Доброй ночи, милая.

Мистер Уипплстоун отсутствовал довольно долго. Вернувшись, он принес с собой большой, старомодный альбом для фотографий и набитый газетными вырезками пакет. Открыв двери в столовую, он выложил свои находки на стол и шуганул Люси, проявившую к ним ленивый интерес.

– В те дни я был большим аккуратистом, – сказал он. – Все разложено по порядку и на каждой вырезке проставлена дата. Так что особые трудности нам не грозят.

Он оказался прав. Аллейн листал альбом, от выцветших фотографий которого веяло обычной для таких собраний грустью, а мистер Уипплстоун тем временем перебирал вырезки. Если какая-то из вырезок отвечала фотографии из альбома, первую аккуратно засовывали под вторую.

– Вот он, – сказал Аллейн.

На этом листе альбома разместились три фотографии, аккуратно датированные и прокомментированные опрятным почерком мистера Уипплстоуна, и пожелтевшая страница “Нгомбванской Таймс” с заголовком: “Процесс Гомеца. Приговор. Сцена в зале суда”.

Фотографии были такие: судья в парике, выходящий из темных глубин комнаты, смежной с залом суда; толпа людей, по преимуществу черных, чего-то ждущих под ярким солнцем у Дворца правосудия; и открытый автомобиль с черным водителем и двумя пассажирами в тропических шлемах – в одном из них, худощавом и чинном мужчине лет сорока, без труда узнавался сам мистер Уипплстоун. “Направляемся в суд”, – гласила подпись. Газетные фотографии оказались несколько содержательнее. Одна изображала молодого Громобоя в парике и мантии. “Мистер Бартоломью Опала, обвинитель”. На другой двое огромных черных полицейских защищали от явно угрожающей толпы смуглого, уже наполовину лысого, яростно оскаленного человека в наручниках. “После оглашения приговора заключенный покидает здание суда”.

Газетные вырезки содержали отчет о процессе, изобилующий всеми эффектами туземной журналистики. Имелась также солидная передовая статья.

– Так это и есть тот самый Шеридан, который обитает под вами? – спросил Аллейн.

– Узнали?

– Да. Я думал, что этим вечером увидел его впервые, да и то мельком, однако оказывается это был не первый раз, а второй. Когда Громобой приезжал к Трой, этот господин сидел в пабе напротив моего дома.

– Не сомневаюсь, – сдержанно сказал мистер Уипплстоун, – что теперь вам придется видеться с ним почаще. Мне все это не нравится, Аллейн.

– Вы полагаете, что я таю от наслаждения? – поинтересовался Аллейн, пробегая глазами газетные вырезки. “Клятвы мести”. Марло они, что ли, начитались?

– Слышали бы вы его тогда! – сказал мистер Уипплстоун. – И все угрозы предназначались вашему Громобою.

Он склонился над альбомом.

– Думаю, я сюда лет десять не заглядывал, – пробормотал он. – Все это лежало у меня на старой квартире в сундуке под грудой других бумаг. Тем не менее, я должен был вспомнить его сразу.

– Полагаю, он изменился. Все-таки – двадцать лет!

– Внешне он изменился не так уж и сильно, а внутренне, думаю, не изменился совсем.

– Вы не знаете, что с ним стало, когда он вышел?

– Ни малейшего представления. Возможно, уехал в португальские колонии на востоке. Или в Южную Америку. Или сменил имя. И в конце концов раздобыл британский паспорт – уж не знаю каким способом.

– А что он поделывает в Сити?

– Занимается импортом кофе, наверное, – пренебрежительно фыркнул мистер Уипплстоун.

– Английский у него чистый?

– О да. Никакого акцента, если не считать таковым пришепетывания, вызванного, я полагаю, похмельем. Налить вам еще?

– Нет, Сэм, спасибо, больше не стоит. Я должен сохранить свои мозги в их нынешнем состоянии.

Он немного поколебался и продолжал:

– Есть одно обстоятельство, о котором вам, как мне кажется, следует знать. Оно касается Чаббов. Однако прежде чем я двинусь дальше, я хочу попросить вас, и попросить очень серьезно: постарайтесь не позволить тому, что я вам расскажу, как-то отразиться на вашем обычном обращении с Чаббами. Если давать какие-либо обещания вслепую вам не по душе, я просто закрою рот, ничуть на вас не обидясь.

Мистер Уипплстоун тихо спросил:

– То, что вы собираетесь рассказать, выставляет их в дурном свете?

– Непосредственно – нет, – медленно ответил Аллейн. – Я бы так не сказал.

– Меня обучали сдержанности.

– Я знаю.

– Можете на меня положиться.

– Я в этом и не сомневался, – произнес Аллейн и рассказал мистеру Уипплстоуну о девушке на фотографии.

Довольно долгое время после того, как Аллейн закончил свой рассказ, мистер Уипплстоун молчал. Потом он прошелся по комнате и сказал, обращаясь скорее к себе, чем Аллейну:

– Как это ужасно. Мне так их жаль. Бедные мои Чаббы.

И помолчав еще немного, добавил:

– Вы, разумеется, считаете это мотивом.

– Возможным. Не более того.

– Да. Спасибо, что рассказали. Моего отношения к ним это не изменит.

– Ну и прекрасно. Что ж, не буду больше отнимать у вас время. Уже почти полночь. Я только свяжусь с Фоксом.

Донесшийся из рации голос Фокса звучал громко, отчетливо и был исполнен терпения.

– Пока полный штиль, мистер Аллейн, – сказал он. – Новостей никаких, но по-моему, они собираются расходиться. В окошке на лестнице появился свет. Не отключайтесь.

– Ладно, – ответил Аллейн и сказал мистеру Уипплстоуну: – Вечеринка закончилась. Через минуту-другую Шеридан-Гомец и Чабб вернутся.

– Алло, – сказал Фокс.

– Да?

– Выходят. Кокбурн-Монфоры. Идут по другой стороне улицы. Не разговаривают. Чабб идет по моей стороне, торопится. Минутку. Мистер Аллейн, не отключайтесь.

– Хорошо, хорошо.

Аллейн слышал как приблизились и стали удаляться шаги.

– Прошел, – сказал Фокс. – Через минуту будет у вас. Показался мистер Шеридан, один. Идет по другой стороне улицы. К-М свернули за угол. Я поймал несколько фраз. Ее. Она говорила: “Какая я дура. Ведь знала же это с самого начала”. А он, вроде бы, велел ей заткнуться. Все. Конец связи – нет, погодите. Погодите, мистер Аллейн.

– Что такое?

– Дверь Санскритов. Она слегка приоткрылась. Света не видно, но приоткрылась точно. Они следят за своими гостями.

– Оставайтесь на месте, Фокс. Вызовите меня, если появится что-то новое. Я буду у вас через несколько минут. Все, конец связи.

Минуты три Аллейн просидел у мистера Уипплстоуна, ожидая. Наконец послышались быстрые шаги Чабба, звякнул вставляемый в замочную скважину ключ.

– Хотите поговорить с ним? – прошептал мистер Уипплстоун.

Аллейн покачал головой. Зазвенела дверная цепочка. С минуту Чабб потоптался в прихожей, затем поднялся наверх.

Спустя еще минуту скрипнула калитка. Мистер Шеридан спустился по лестнице и вошел в квартиру.

– Явился, – сказал мистер Уипплстоун. – У меня такое ощущение, что в мой подвал подложили бомбу. Я не назвал бы его приятным.

– Я тоже. Если это вас хоть немного утешит, долго он там не пробудет.

– Вот как?

– Во всяком случае, надеюсь. Прежде чем уйти, я, пожалуй, свяжусь с Гибсоном. Нужно установить круглосуточное наблюдение за квартирой Шеридана-Гомеца.

Он пробудил Гибсона от здорового сна, извинился и рассказал ему о том, что он узнал, что, по его мнению, необходимо сделать и чего бы он хотел от Гибсона.

– Ну вот, – сказал он мистеру Уипплстоуну. – Пойду к моему долготерпеливому Фоксу. Спокойной ночи. Спасибо вам. Если не сложно, держите пока вырезки под рукой.

– Конечно. Я вас выпущу.

Так он и сделал, стараясь, как приметил Аллейн, не зазвенеть цепочкой и прикрыть дверь по возможности беззвучно.

Быстро и не таясь шагая по Каприкорн-Мьюс, Аллейн увидел, что машин на ней стоит теперь немного больше и что окна в большинстве ее маленьких домов и квартир погасли, включая и окно над гончарной мастерской. Когда он добрался до машины и уселся на место пассажира, Фокс сказал:

– Дверь оставалась приотворенной секунд десять, потом он ее закрыл. Видно ничего толком не было, но бронзовая ручка отражала свет фонаря. Вообще говоря, я не усматриваю в этом чего-либо особенного. Но выглядело оно несколько странно. Ну что, слежка закончена?

– Сначала послушайте новости.

Он рассказал Фоксу о газетных вырезках и о прошлом мистера Шеридана.

– Так-так! – со удовольствием сказал Фокс. – Занятно! Стало быть, в этом клубе уже целых два закоренелых мерзавца. Он и Санскрит. Становится интересно, мистер Аллейн, не правда ли?

– Рад, что вам это нравится, братец Фокс. Я со своей стороны... – не докончив фразы, он перешел на шепот: – Гляньте-ка!

Дверь квартиры Санскритов отворилась и из нее показалась безошибочно узнаваемая слоновья туша самого Санскрита, одетого в длинноватое пальто и мягкую шляпу.

– Куда это он намылился? – прошептал мистер Фокс.

Заперев дверь, Санскрит огляделся по сторонам, так что уличный фонарь на миг осветил его схожее с выменем лицо. Затем он легкой походкой, нередкой у толстяков, двинулся по Мьюс и свернул на Каприкорн-Плэйс.

– Там обитают К-М, – сказал Фокс.

– Да, но оттуда можно пройти и к Дворцовым Садам, а там обитает уже Громобой. Давно вы в последний раз работали хвостом, Фокс?

– Ну...

– Считайте, что мы с вами на курсах переподготовки. Вперед.

Глава восьмая

Слежка

Фокс медленно подвел машину к углу Каприкорн-Плэйс.

– Вон он шагает. Нет, безусловно не к Кокбурн-Монфорам, – сказал Аллейн. – Свет у них не горит да и идет он по другой стороне улицы, стараясь держаться в тени. Притормозите на минутку, Фокс. Да. Он не хочет рисковать, проходя мимо дома. Или все же рискнет? Нет, вы только полюбуйтесь, Фокс.

Навстречу им по Каприкорн-Плэйс медленно ехало припозднившееся такси. Водитель, похоже, искал нужный ему номер дома. Машина остановилась. Огромная туша Санскрита, едва различимая в темноте, с легкостью эльфа метнулась вперед, воспользовавшись тем, что такси заслонило ее от дома.

– Вперед, Фокс. Он направляется к кирпичной стене в конце улицы. Свернете налево, потом снова налево, на Сквер, а там направо и еще раз налево. Остановитесь, не доезжая до Каприкорн-Плэйс.

Фокс выполнил этот обходной маневр. Они проехали мимо дома № 1 по Каприкорн-Уок (в спальне мистера Уипплстоуна еще теплился за шторами свет) и мимо “Лика Светила”, уже затмившегося. Доехав до дальнего угла Каприкорн-Сквер, Фокс повернул налево, проехал еще немного и остановил машину.

– Впереди у нас Каприкорн-Плэйс, – сказал Аллейн. – Она упирается в кирпичную стену, там есть проход, выводящий на узкую пешеходную улочку. Улочка идет по задам Базилики, но от нее ответвляется к Дворцовым Садам проулок. Готов поспорить, он направляется именно туда, хотя и допускаю, что это чистой воды догадка. Вот он.

Санскрит, похожий на плавно шагающий шатер, миновал перекресток. Подождав несколько секунд, его преследователи вылезли из машины и двинулись следом за ним.

Когда они свернули за угол, Санскрита уже не было видно, однако из-за стены долетал звук его шагов. Аллейн кивком указал на проем в стене. Они проскочили его как раз вовремя, чтобы увидеть, как Санскрит сворачивает за угол.

– Так и есть, – сказал Аллейн. – Бегом, Фокс, но на цыпочках.

Они пронеслись по улочке, притормозили, неслышно свернули в проулок и теперь ясно видели на другом его конце шагающего Санскрита. Впереди по его курсу находились с трудом различимая отсюда широкая улица и пышный фасад дома с флагштоком на балконе второго этажа. У входа в дом стояли двое полицейских.

Аллейн с Фоксом, выбрав крыльцо потемнее, наблюдали за происходящим.

– Спокойно топает себе прямо на них! – прошептал Фокс.

– Да.

– Хочет что-нибудь передать из рук в руки?

– Он что-то показал полицейским. Вообще-то Гибсон организовал там систему пропусков. Выдаются работникам посольства и их ближайшим помощникам и снабжены печатью Президента. Весьма затейливо изукрашены. Может быть, такой пропуск он и показал?

– Да откуда бы он его взял?

– Хороший вопрос. Вы смотрите, смотрите.

Санскрит вытащил из-под пальто какой-то предмет, похожий издали на большой конверт. Один из полицейских посветил фонариком. Луч скользнул по лицу Санскрита и опустился ему на руки. Полицейский наклонил голову, рассеянный свет ненадолго залил его лицо. Пауза. Полицейский кивнул напарнику, тот позвонил в дверь. На звонок вышел нгомбванец в ливрее, по-видимому, ночной портье. Санскрит что-то коротко объяснил ему, нгомбванец выслушал, принял конверт, если то был конверт, отступил в дом и захлопнул дверь.

– Быстро сработано! – заметил Фокс.

– Теперь он болтает с полицейскими

Они еле различали тоненький голосок Санскрита, затем услышали хором сказанное полицейскими: “Спокойной ночи, сэр”.

– Нахально он действует, братец Фокс, – сказал Аллейн.

Оба неторопливо зашагали в сторону посольства. Тротуар на их стороне был совсем узенький. Кажущаяся в полутьме гротескной огромная фигура наплывала на них, двигаясь серединой проулка. Минуя ее, Аллейн говорил Фоксу:

– Мне кажется, все в порядке, по-иному такие дела и не делаются. Надеюсь, вы не очень скучали.

– О нет, – отвечал Фокс, – Я даже подумываю присоединиться.

– Вот как? Прекрасно.

Так они добрели до посольства. Легкие шаги Санскрита к этому времени замерли в отдалении. Наверное, он уже проходил сквозь проем в стене.

Аллейн с Фоксом приблизились к двум констеблям.

Аллейн сказал:

– Суперинтендант Аллейн. Департамент уголовного розыска.

– Сэр, – отозвались констебли.

– Мне нужен от вас по возможности точный и полный отчет о том, что здесь только что произошло. Вы выяснили имя этого человека? Говорите вы, – он обратился к констеблю, которые разговаривал с Санскритом.

– Нет, сэр. У него был специальный пропуск, сэр.

– Вы хорошо разглядели пропуск?

– Да, сэр.

– Но имени не прочитали?

– Я... нет... я его толком не разобрал, сэр. Начинается на “С”, потом там еще “К” есть, “Сан” что-то такое, сэр. Пропуск был в порядке, сэр, с фотографией, как в паспорте. Фотография точно была его. Он не просил, чтобы мы его впустили, сэр. Ему только нужно было кое-что передать. Если бы он внутрь просился, мы бы записали имя.

– А так вы его даже не заметили.

– Сэр.

– Что именно он сказал?

– Он хотел передать письмо, сэр. Первому секретарю посольства. Я его осмотрел, сэр. На конверте было написано “Первому секретарю”, а в углу “Для предоставления Его Превосходительству Президенту”. Крепкий конверт из желтой бумаги, сэр, но совсем тоненький, сэр.

– Что дальше?

– Я сказал, что время для передачи письма неподходящее. Говорю, давайте его мне, я после передам, сэр, но он ответил, что обещал доставить конверт лично. Там, говорит, внутри фотографии, Президент потребовал, чтобы их проявили и отпечатали как можно быстрее, пришлось, дескать, постараться, только полчаса назад закончили. Говорит, у него инструкции – передать их через ночного портье Первому секретарю.

– И?

– Ну, я взял конверт, посветил фонариком, – наощупь в нем вроде как картонная папка лежала. Никаких шансов, что там могло оказаться что-нибудь опасное, сэр, и потом, у него же был специальный пропуск, ну и мы разрешили передать конверт и... вот и все, сэр.

– А вы, стало быть, позвонили в дверь? – спросил Аллейн у другого полицейского.

– Сэр.

– Он что-нибудь сказал ночному портье?

– Они не по-английски говорили, сэр. Обменялись несколькими словами, по-моему, на туземном языке. Потом портье взял конверт и захлопнул дверь, а этот человек пожелал нам спокойной ночи и ушел.

Во все продолжение беседы мистер Фокс каменно взирал на того из констеблей, к которому в данный миг обращался Аллейн, причиняя бедняге явное беспокойство. Когда беседа закончилась, он похоронным тоном сообщил в пространство, что он-де не удивится, если этой историей займутся На Самом Верху, отчего оба констебля заледенели.

Аллейн сказал:

– Вы обязаны были немедленно обо всем доложить. Если мистер Гибсон не узнает об этом происшествии, считайте, что вам чертовски повезло.

– Спасибо, сэр, – хором произнесли констебли.

– За что? – осведомился Аллейн.

– Вы расскажете обо всем Фреду Гибсону? – спросил Фокс, когда они тронулись в обратный путь.

– О случившемся? Да. Остальное его забота. Я обязан ему рассказать. Неприятная получается история. Со специальным пропуском ему ничего не стоит проникнуть в посольство. Полицейским сказано, что любой его обладатель – persona grata. У него был отличный шанс, пусть даже он им не воспользовался.

Аллейн вдруг схватил Фокса за руку.

– Посмотрите туда, – сказал он. – Этот еще откуда взялся?

На дальнем конце проулка кто-то быстро удалялся от них, погружаясь в глубокую тьму. Едва они успели заметить этого человека, как он свернул за угол и сгинул. Послышался легкий звук бегущих ног. Аллейн с Фоксом, стремительно понеслись по проулку, но увидеть им уже никого не удалось.

– Он мог выйти из одного из этих домов и погнаться за такси, – сказал Фокс.

– Во всех домах темно.

– Это верно.

– И работающего двигателя мы не слышали. Вы что-нибудь разглядели?

– Нет. Шляпа. Плащ. Резиновые подошвы. Брюки. Я даже не возьмусь сказать мужчина это или женщина. Все произошло слишком быстро.

– Черт, – сказал Аллейн.

Некоторое время они шагали молча.

– Неплохо бы узнать, что было в конверте, – сказал, наконец, Фокс.

– Это “неплохо” может оказаться самым слабым из сказанного вами на протяжении всей жизни.

– Вы спросите?

– Можете поспорить, не проиграете.

– У Президента?

– У кого же еще? И спрошу ни свет ни заря, понравится это ему или нет. Знаете, Фокс, – продолжал Аллейн, – меня посетила чрезвычайно неприятная мысль.

– Что вы говорите, мистер Аллейн? – мирно откликнулся Фокс.

– Я буду вам очень обязан, если вы просто послушаете, пока я стану перебирать все разрозненные обрывки сведений, имеющихся у нас насчет этого гнусного толстяка, и посмотрите, не складывается ли из них определенная картинка.

– С удовольствием, – сказал Фокс.

Пока они шли по пустынным Каприкорнам к своей машине, Фокс с тихим одобрением слушал Аллейна. Уже усаживаясь в машину, Аллейн сказал:

– Вот что у нас имеется, братец Фокс. Теперь вопрос. Что отсюда в общем и целом следует?

Фокс провел широкой ладонью по своим коротким усам и затем оглядел ее, словно надеясь обнаружить на ней ответ.

– По-моему, – сказал он, – я понял, куда вы клоните.

– Клоню я вот куда, – отозвался Аллейн, – если говорить попросту, то этот...

II

Угрозу Аллейна разбудить Громобоя ни свет ни заря не следовало воспринимать буквально. На самом-то деле это его ни свет ни заря разбудил мистер Гибсон, желавший узнать, действительно ли Президент собирается приехать к Трой в половине десятого, чтобы позировать для портрета? Аллейн подтвердил это, в ответ из трубки полились шумные вздохи. Аллейн, наверное, уже видел утренние газеты? – спросил Гибсон, и когда Аллейн ответил отрицательно, сообщил ему, что в каждой имеется на первой странице по три колонки текста с фотографиями, и все насчет вчерашнего посещения Громобоем их дома. Скучным голосом Гибсон принялся зачитывать наиболее оскорбительные журналистские домыслы. “Пикантное положение?”. “Знаменитая жена красавца-супера и африканский диктатор”. Аллейн взмолился, чтобы Гибсон перестал, и тот перестал, заметив лишь, что с учетом всех обстоятельств он никак не возьмет в толк, почему Аллейн не послал Президента с его просьбой о портрете куда подальше.

Аллейну не хотелось объяснять ему, что помешать Трой написать этот портрет, означало бы совершить уголовное преступление. Поэтому он перевел разговор на случай с Санскритом и услышал, что Гибсону о нем уже доложили.

– Похоже, – забубнил Гибсон, – дело идет к развязке.

– Перекрести пальцы. Я попробую получить ордер на обыск. На основе косвенных свидетельств.

– Начальство любит, когда у него просят ордер. Активный, значит, работник. Кстати, тело устранили.

– Что?

– Ну, покойника. Перед самым рассветом. Все было проделано очень тихо. Задний вход. Неприметный грузовичок. Специальный самолет. Тихо-мирно. Одной заботой меньше, – закончил мистер Гибсон.

– Возможно, тебе стоит поставить людей в аэропорту, Фред. Пусть последят за рейсами на Нгомбвану.

– Да хоть сейчас. Только свистни, – зловещим голосом произнес мистер Гибсон.

– Считай, что уже свистнул. Будем поддерживать связь, – сказал Аллейн и оба повесили трубки.

Трой была в студии, готовила фон для своего натурщика. Аллейн сказал ей, что вчерашние меры предосторожности будут повторены и сегодня, и что сам он постарается вернуться еще до появления Громобоя.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Только сядь там же, где сидел вчера, ладно, Рори? Когда он глядит на тебя, он становится просто великолепен.

– Ну и нахалка же ты. Знаешь ли ты, что все, кроме тебя, считают меня полоумным из-за того, что я разрешаю тебе продолжать эти сеансы?

– Конечно, но ведь ты – это ты, правда? – ты же понимаешь, как все обстоит на самом деле. И честно говоря... он у меня получается – получается, так? Не нужно ничего говорить, но... я права?

– Получается, – ответил Аллейн. – Как ни странно это звучит, я даже побаиваюсь смотреть в твою сторону. Кажется, будто он сам стекает с твоей кисти.

Она поцеловала его.

– Я так тебе благодарна, – сказала она. – Да ты и сам знаешь – ведь знаешь?

Аллейн приехал в Ярд в приятном расположении духе, даром, что его переполняли дурные предчувствия. Здесь его поджидала записка от мистера Уипплстоуна, содержавшая просьбу позвонить как можно скорее. Он позвонил, и мистер Уипплстоун сразу взял трубку.

– Я подумал, вам следует знать об этом, – начал он уже привычной фразой. У него потекла труба, торопливо стал рассказывать мистер Уипплстоун, и он в десять минут десятого отправился к своим квартирным агентам, господам Эйблу и Вертью, хотел, чтобы они порекомендовали ему водопроводчика. Там уже находился Санскрит, погруженный в беседу с молодым человеком, тем, у которого прерафаэлитская прическа. Увидев мистера Уипплстоуна, Санскрит замолк на полуслове, а затем произнес своим контр-тенором, что он-де во всем полагается на них и надеется, что они постараются устроить все наилучшим образом.

Молодой человек, рассказывал дальше мистер Уипплстоун, сказал, что никаких сложностей не предвидится, поскольку жилье на Каприкорнах пользуется большим спросом. Санскрит проблеял нечто невнятное и с большой поспешностью удалился.

– Я спросил, как бы между прочим, – сказал мистер Уипплстоун, – не сдается ли, часом, помещение вместе с гончарной. Сказал, будто у меня есть друзья, которые ищут квартиру. Помощница молодого человека, да и сам он тоже, как-то странно замялись. Дама принялась объяснять, что официально это место пока не освобождено, а если и освободится, то скорее поступит в продажу, чем будет сдаваться. Теперешний жилец, сказала она, пока не хочет, чтобы об этом стало известно. Меня это, как вы можете вообразить, заинтриговало. Оттуда я прямиком отправился на Каприкорн-Мьюс и дошел до гончарни. На дверях висела табличка: “Закрыто на инвентаризацию”. Окна были задернуты довольно ветхими шторами, которые, правда, сходились не до конца. Я заглянул вовнутрь. Света там почти не было, но у меня осталось впечатление, что какая-то крупная фигура бродит внутри между упаковочных ящиков.

– О Господи, так вот взяли и заглянули?

– Да. А по дороге домой зашел в “Неаполь”, купить немного паштета. Пока я его покупал, появились Кокбурн-Монфоры. Он был, по-моему, пьян не то что в стельку, а уже в обе, но на ногах держался по-обыкновению твердо. На нее же и смотреть было страшно.

Мистер Уипплстоун примолк и молчал так долго, что Аллейн спросил:

– Вы еще не ушли, Сэм?

– Нет, – сказал мистер Уипплстоун, – еще не ушел. Честно говоря, я пытаюсь представить, что вы подумаете о следующем моем ходе. Успокойся, Люси. Вообще-то я – человек не порывистый. Далеко не порывистый.

– Я бы сказал, очень далеко.

– Хотя в последнее время... Как бы там ни было, в данном случае я позволил себе увлечься минутным порывом. Я, разумеется, поздоровался с ними, а затем, словно бы мельком, ну, вы понимаете, сказал, принимая из рук миссис Пирелли паштет: “Вы, кажется, вот-вот останетесь без соседей, миссис Пирелли?” Она в замешательстве уставилась на меня, а я продолжал: “Ну, как же. Те двое из гончарни. Я слышал, они съезжают и чуть ли не сегодня.” Что, конечно, не было чистой правдой.

– Я бы за это не поручился.

– Нет? Так или иначе, я повернулся к Кокбурн-Монфорам. Описать выражения их лиц или, вернее, чередование выражений, я затрудняюсь. Потрясение, неверие, ярость. Полковник полиловел еще пуще, а миссис Монфор только и сумела выдавить: “Не может быть!”. Тут он схватил ее за руку так, что она скривилась, и оба, не сказав больше ни слова, вышли из магазина. Я видел, как он поволок ее в сторону мастерской. Она упиралась и, по-моему, умоляла его о чем-то. Миссис Пирелли сказала что-то по-итальянски и прибавила: “Уедут, я только образуюсь”. Я ушел. Проходя Каприкорн-Плэйс, я увидел, как Кокбурн-Монфоры поднимаются на свое крыльцо. Он по-прежнему держал ее за руку, а она, как мне кажется, плакала. Это все.

– Это было – когда? Полчаса назад?

– Около того.

– Хорошо, мы все обсудим позже. Спасибо, Сэм.

– Сильно я навредил?

– Надеюсь, что нет. Думаю, вы лишь ускорили кое-какие события.

– Я хотел переговорить относительно труб с Шериданом – только об этом, уверяю вас. Его не оказалось дома. Может быть, мне?..

– Может быть, но скорее всего вас опередят Кокбурн-Монфоры. Впрочем, попробуйте.

– Хорошо.

– И про Чаббов не забудьте, – сказал Аллейн.

– Да. О Господи. Если хотите.

– Только не переборщите. Сообщите им новость, и все.

– Да.

– Я буду дома примерно через четверть часа – это на случай, если я вам понадоблюсь. Если звонка от вас не будет, я сам, как только сумею освободиться, позвоню вам, – сказал Аллейн.

Он связался с человеком, ведущим наблюдение, и услышал, что Санскрит после посещения квартирного агента вернулся в гончарню и больше не выходил. Мастерская закрыта, окна по-прежнему занавешены.

Минут пять спустя Аллейн, подъехав с Фоксом к своему тупичку, обнаружил его перекрытым, как и вчера, полицейским кордоном. На сей раз толпа здесь собралась даже побольше, появилось также множество фоторепортеров, донимавших суперинтенданта Гибсона крикливыми жалобами на грубость констеблей. Поговорив с Гибсоном, Аллейн вошел в дом, провел Фокса в кабинет, а сам направился прямиком в студию Трой. Она уже успела изрядно поработать над фоном.

– Трой, – сказал Аллейн, – когда он появится, мне нужно будет побеседовать с ним. Наедине. Не думаю, что это займет много времени, но с другой стороны, не знаю, насколько наш разговор его расстроит.

– Вот черт, – сказала Трой.

– Да, я знаю. Однако возникли осложнения. У меня нет выбора.

– Ладно, ничего не попишешь.

– Черт знает как неудобно все складывается, но такова ситуация.

– Не расстраивайся, я все понимаю. Слышишь? Он подъехал. Тебе лучше самому встретить его.

– Я скоро приду. И что гораздо важнее – надеюсь, он тоже.

– И я надеюсь. Удачи тебе.

– Аминь! Да будет по твоим словам, – сказал Аллейн.

Он вышел к дверям как раз вовремя, чтобы встретить Громобоя, сопровождаемого “млинзи”, который нес огромный букет красных роз и, к удивлению Аллейна, вел на поводке белую афганскую борзую в красном ошейнике. Громобой объяснил, что пес, похоже, совсем пал духом.

– Скучает по хозяину, – сказал Громобой.

Он поздоровался с Аллейном с обычной своей жизнерадостностью, но затем, вглядевшись в его лицо, сказал:

– По-моему, что-то не так.

– Да, – сказал Аллейн. – Нам с вами нужно поговорить, сэр.

– Хорошо, Рори. Где?

– Вот сюда, пожалуйста.

Они вошли в кабинет. Увидев Фокса, к которому успел присоединиться Гибсон, Громобой остановился.

– Похоже, разговор предстоит далеко не частный.

– Речь пойдет о вопросе, касающемся полиции, и моих коллег в частности.

– Вот как? С добрым утром, джентльмены.

Он что-то сказал “млинзи”, тот передал ему розы, вышел вместе с собакой и прикрыл за собой дверь.

– Вы не присядете, сэр? – спросил Аллейн.

На сей раз Громобой не стал возражать против его официального тона.

– Разумеется, – сказал он и опустился в белое кресло. Парадный мундир, надетый им для позирования, сидел на нем великолепно. Красные розы сообщали общей картине сюрреалистический оттенок.

– Нельзя их куда-нибудь их пристроить? – спросил Громобой.

Аллейн положил розы на стол.

– Это для Трой? – поинтересовался он. – Она будет в восторге.

– Итак, о чем мы станем говорить?

– О Санскрите. Не могли бы вы сказать мне, что находилось в конверте, который он принес в посольство сразу после полуночи? Конверт был адресован Первому секретарю, однако несколько слов, написанных на нем, указывали, что он предназначается для вас.

– Ваши люди весьма ревностно выполняют свои обязанности, мистер Гибсон, – сказал Громобой, на Гибсона, впрочем, не взглянув.

Гибсон кашлянул.

– По-видимому, специальный пропуск, несущий мою личную печать, для них не указ, – прибавил Громобой.

– Если бы не пропуск, – сказал Аллейн, – конверт скорее всего вскрыли бы. Надеюсь, вы сообщите нам о его содержимом. Поверьте, я не стал бы спрашивать, если бы не считал это очень важным.

Громобой, с той минуты, как он сел, не сводивший с Аллейна глаз, произнес:

– Конверт вскрыл мой секретарь.

– Но он сказал вам, что в нем находилось?

– Записка с просьбой. О некоторой услуге.

– О какой?

– Об услуге, связанной с возвращением этого человека в Нгомбвану. По-моему, я говорил вам, что он намеревается вновь обосноваться там.

– Не означает ли это, что он хочет уехать немедленно и просит как можно скорее предоставить ему въездные документы – визу, разрешение на въезд, все, что для этого требуется? То есть ускорить обычную процедуру, которая занимает, насколько я понимаю, не один день?

– Да, – сказал Громобой. – Именно так.

– Как вы полагаете, почему он сказал полицейским, что в конверте находятся фотографии, которые вы приказали доставить без промедления?

На секунду-другую лицо Громобоя приобрело сердитое выражение. Однако он сказал:

– Не имею ни малейшего представления. Это утверждение смехотворно. Ни о каких фотографиях я не распоряжался.

– Мистер Гибсон, – сказал Аллейн, – не могли бы вы с мистером Фоксом оставить нас наедине?

Оба с важным видом удалились, закрыв за собой дверь.

– Итак, Рори? – произнес Громобой.

– Он был твоим информатором, – сказал Аллейн, – не правда ли? То есть одним из тех, кого мистер Гибсон столь неизящно, но верно именует стукачами?

III

Громобой, при всей его врожденной громогласности, обладал талантом впадать в неожиданное молчание. На этот раз он проявил свой талант в полной мере. Он оставался неподвижным и безмолвным достаточно долго, чтобы часы в кабинете успели откашляться и пробить десять. Лишь после этого он сжал затянутые в белые перчатки ладони, утвердил на них подбородок и заговорил.

– Я помню, в прежние дни в “Давидсоне”, – сказал он и в его необычайно звучном голосе вдруг прорезалось нечто напевное, окрасившее эту фразу в густые ностальгические тона, – мы как-то разговорились с тобой одним дождливым вечером обо всем на свете – обычный для юношей разговор. В конце концов, мы принялись рассуждать о правительствах, о применении силы и неожиданно для себя обнаружили, что словно бы стоим на противоположных сторонах глубокого ущелья, едва ли не пропасти, через которую не перекинуто никакого моста. Мы были полностью отрезаны один от другого. Помнишь?

– Да, помню.

– По-моему, мы оба удивились и встревожились, обнаружив себя в таком положении. И я, помнится, сказал примерно следующее: мы с тобой наткнулись на естественный барьер, такой же древний, как наши, отличные один от другого процессы эволюции – в ту пору нам нравились громкие слова. А ты ответил, что существуют огромные территории, которые мы можем исследовать совместно, не натыкаясь на такие барьеры, и что для нас же будет лучше, если мы не станем выходить за их пределы. Так мы с тобой и поступали, начиная с того дождливого вечера. И до сегодняшнего дня.

– Я не вправе бродить вместе с тобой по тропам такого рода воспоминаний, – сказал Аллейн. – И если ты с минуту подумаешь, то поймешь почему. Я полицейский, я обязан исполнять свой долг. Первое, чему нас учат, это необходимость сохранять полную отрешенность. Если бы я знал, во что выльется это задание, я попросил бы избавить меня от него.

– А во что оно вылилось? Что уж такое особенное ты... откопал?

– Могу рассказать. Я думаю, что позапрошлой ночью несколько человек, некоторые из них – фанатики, каждый отчасти не в своем уме и каждым движет собственное неотвязное побуждение, намеревались убить тебя, свалив это убийство на твоего копьеносца, твоего “млинзи”: это как раз те самые люди, о которых я все порываюсь с тобой побеседовать. Но прежде всего – Санскрит. Прав ли я в моей догадке относительно Санскрита? Он действительно был твоим информатором?

– В данном случае, дорогой мой Рори, я могу лишь сослаться на мое право не разглашать определенные сведения.

– Да, наверное. Хорошо. Кокбурн-Монфор. Его надежды занять при новом режиме высокий воинский пост потерпели крушение. Мне было сказано, что это привело его в ярость. Должен ли он именно тебя благодарить за свою преждевременную отставку?

– О да, – холодно ответил Громобой, – именно я от него и избавился. Он превратился в алкоголика, так что полагаться на него было опасно. Кроме того, моя политика состояла в том, чтобы назначать на высшие посты только нгомбванцев. Мы все это уже обсуждали.

– Он угрожал тебе?

– Прямых угроз я от него не слышал. Я предоставил ему возможность лично встретиться со мной, и он повел себя оскорбительно. Мне докладывали, что, напившись, он изрыгает угрозы. Все было очень глупо и я давным-давно об этом забыл.

– Ты – да, он, возможно, нет. Ты знал, что его пригласили на прием?

– Я сам предложил пригласить его. В прошлом он хорошо нам послужил. Мы наградили его медалью.

– С этим ясно. Далее. Ты помнишь дело Гомеца?

На какой-то миг Громобой приобрел удивленный вид.

– Конечно, помню, – сказал он. – Отвратительный был человек. Зверь. Убийца. Я имел удовольствие обеспечить ему пятнадцатилетнюю отсидку. Хотя вообще-то он заслуживал смертной казни. Он...

Громобой не докончил фразы, спросив вместо этого:

– А он тут причем?

– Похоже, твои источники предоставили тебе неполные сведения. Хотя, возможно, они ими и не владели. Гомец переменил имя. Теперь его зовут Шериданом, и он живет в пяти минутах ходьбы от твоего посольства. На приеме его не было, но он входит в круг этих людей и по тому, что я о нем слышал, первая неудача его не остановит. Он предпримет новую попытку.

– Вот в это я верю, – сказал Громобой. Аллейн впервые увидел, как на его лице появляется озабоченное выражение.

– Когда ты позировал Трой вчера вечером, – сказал Аллейн, – он следил за домом, сидя на другой стороне улицы. Возможно, он и сейчас там. За ним приглядывают, и очень внимательно. Как ты считаешь, он способен предпринять что-либо в одиночку – бросить, к примеру, бомбу – в твою машину или в окно моего дома?

– Если им все еще владеют чувства, которыми он проникся ко мне во время процесса... – начал Громобой и опять умолк, не докончив фразы.

Просидев некоторое время в задумчивости, он внезапно разразился обычным своим громовым хохотом, на этот раз прозвучавшим не вполне убедительно.

– Что бы он ни предпринял, – сказал Громобой, – его ожидает полное фиаско. Бомбу! Нет, право же, это слишком глупо!

На миг-другой Аллейна охватило пугающее ощущение, что он сам того и гляди взорвется. С немалым усилием овладев своим голосом, он ровным тоном уведомил Громобоя, что если попытка покушения на него и обернется полным фиаско, то лишь благодаря бдительности и расторопности столь презираемого им Гибсона и его людей.

– А почему вы его не арестуете? – небрежно полюбопытствовал Громобой.

– А потому, что, как тебе самому отлично известно, мы не производим арестов, исходя из беспочвенных, по всей видимости, подозрений. Он не сделал ничего, что давало бы нам право арестовать его.

Громобой, судя по всему, слушал его вполуха, что отнюдь не умеряло владевшего Аллейном раздражения.

– В этой компании состоит еще один человек, – сказал он, – слуга по имени Чабб. Тебе это имя о чем-нибудь говорит?

– Чабб? Чабб? Да, конечно! По-моему, я слышал о Чаббе. Это ведь слуга мистера Уипплстоуна? Он проходил мимо с подносом, когда я разговаривал с его хозяином, и тот показал мне его. Не хочешь же ты сказать?..

– Что Сэм Уипплстоун тоже в этом участвует? Вот уж нет. Но слуга его участвует, это мы установили.

Похоже, последних слов Громобой попросту не услышал. Он вдруг вскочил на ноги, одним плавным, как у животного, движением распрямившись во весь свой гигантский рост.

– О чем я только думал! – воскликнул он. – Притащился к тебе! Привлекая к твоей жене внимание этого опасного идиота, способного закидать ее, если не бомбами, то камнями на улице! Я должен немедленно убраться отсюда. Если позволишь, я загляну к ней на минуту, чтобы извиниться, и сразу исчезну.

– Это не доставит ей радости, – сказал Аллейн. – Она проделала немыслимую работу за невообразимо короткое время и, похоже, твой портрет обещает стать лучшим из всех ею написанных. Мне даже подумать страшно, что он останется неоконченным.

Громобой расстроено уставился на него и, помолчав, сказал с удивительной простотой:

– Опять я все запутал!

Именно эти слова произнес в свои первые школьные дни мучимый одиночеством чернокожий мальчишка, и именно с них началась его дружба с Аллейном. Аллейн едва не выпалил: “Брось, не расстраивайся”. Вместо этого, он взял со стола букет роз, сунул его Громобою в руки и сказал:

– Пойдем, Трой ждет.

– А можно? – с сомнением, но и с великой радостью спросил Громобой. – Ты правда так считаешь? Как хорошо!

Размашистым шагом он приблизился к двери, распахнул ее и требовательно возгласил:

– Куда подевался мой “млинзи”?

Сидевший в вестибюле Фокс вежливо ответил:

– Стоит у входа в студию миссис Аллейн, Ваше превосходительство. По-видимому, он решил, что его место именно там.

– Спасибо, хоть пику с собой не принес, – сказал Аллейн.

IV

Аллейн проводил Громобоя в студию и посмотрел, как тот устраивается на своем возвышении. Трой, чуть ли не дрожа от нетерпения, на все лады расхвалила розы и подобрала для них подходящую вазу. Не меньших похвал удостоилась и афганская борзая, которая, обнаружив пугающий артистический инстинкт, заскочила на подиум и пристроилась у левой ноги Громобоя, создав умопомрачительный эффект. Трой немедленно принялась переносить ее на холст.

Аллейн, в душе которого тревожные предчувствия спорили с разноречивыми привязанностями, с трудом оторвался от этого невиданного зрелища и вышел в вестибюль, к Фоксу.

– Все в порядке? – спросил Фокс, кивнув в сторону студии. – Там, у них?

– Если по-вашему “порядок”, это когда моя жена пишет черного диктатора, причем у ее двери торчит предполагаемый убийца, а собака жертвы тоже позирует для портрета – то да, все в порядке. В отличнейшем!

– Да, положеньице аховое, – согласился Фокс. – И что вы намерены делать?

– Поставлю у студии полицейского, чтобы “млинзи” не скучал. Извините меня, Фокс, я на минутку.

Он вышел на улицу, выбрал из стоявших там констеблей самого здоровенного и дал ему необходимые указания.

– По-английски этот человек толком не говорит, – сказал Аллейн, – не думаю также, что от него можно ждать каких-либо неприятностей. Скорее всего, он просто будет сидеть на корточках и есть вас глазами. Он не вооружен и, как правило, не опасен. Ваша задача – глядеть за ним в оба, пока он не усядется вместе с хозяином в машину.

– Слушаюсь, сэр, – сказал здоровяк и двинулся в указанном ему направлении.

Аллейн вернулся к Фоксу.

– Не проще ли было, – решился задать вопрос Фокс, – в данных обстоятельствах, я имею в виду, отменить сеанс?

– Видите ли, братец Фокс, – ответил Аллейн, – я все силы положил на то, чтобы удержать жену подальше от моей работы, и в конечном итоге у меня ничего из этого не вышло. Но я одно вам скажу: если появится даже малейший намек на то, что моя работа может хотя бы на миг встрять между ее кистью и холстом, я брошу все к чертовой матери и открою приготовительную школу для начинающих детективов.

После долгой паузы Фокс рассудительно произнес:

– Повезло ей с вами.

– Да не ей, – ответил Аллейн. – Как раз наоборот. Ладно, что у нас творится в окружающем мире? Где Фред?

– На улице. Он хотел поговорить с вами. О какой-то рутинной мелочи, насколько я знаю.

Мистер Гибсон сидел в патрульной машине, стоявшей чуть дальше по тупичку, рядом с пабом. Вдоль всей улочки были расставлены полицейские в форме, головы ее обитателей торчали из окон верхних этажей. Толпа на въезде значительно поредела.

Аллейн с Фоксом забрались в машину к Гибсону.

– Какие у нас еще неприятности? – одновременно произнесли Аллейн и Гибсон. Вслед за чем Гибсон сообщил, что по его сведениям все члены интересующей их гоп-компании сидят по своим домам. Он послал двух человек с рацией патрулировать район.

Пока он монотонно излагал это, из двери Аллейнова дома вышел здоровяк-констебль, обратившийся с каким-то вопросом к одному из своих оставшихся на улице коллег. Коллега указал в сторону их машины.

– Это за мной, – сказал Аллейн. – Сейчас вернусь.

Звонил мистер Уипплстоун, как всегда сдержанный, но распираемый новостями. Он все-таки зашел к мистеру Шеридану по поводу водопровода и обнаружил того в состоянии далеко не нормальном.

– Весь белый, трясется, почти неспособен собраться с мыслями и толком меня выслушать. У меня создалось впечатление, что он собирается уйти. Сначала я думал, что он меня не впустит, однако он быстро проехался взглядом вверх-вниз по улице, отступил внутрь дома и кивком пригласил меня войти. Мы с ним стояли в прихожей. По правде сказать, не думаю, чтобы он понял хоть слово из сказанного мной, однако он кивал и время от времени не то, чтобы улыбался, но оскаливался.

– Как мило!

– Ничего милого, уверяю вас. Знаете, я словно бы снова вернулся в те годы и прямиком в нгомбванский суд. У него был такой вид, точно он сидит на скамье подсудимых.

– Собственно, вы не столь уж далеки от истины. Вы сказали ему что-нибудь о Санскритах?

– Да. Сказал. Решился. Уже уходя. Пожалуй, могу утверждать, что я не переборщил. Я спросил, может быть, он знает – не берут ли в гончарной мастерской, что в конюшнях, фарфоровую посуду в починку. Он уставился на меня, как на сумасшедшего, и покачал головой.

– Он ушел?

– Боюсь, что этого я не знаю. Можете мне поверить, я хотел за ним последить и направился прямиком к окну, но в прихожей меня остановила миссис Чабб. Сказала, что Чаббу нездоровится и не буду ли я возражать, если она сама займется моим завтраком – подаст мне его и все такое? По ее словам, у мужа случаются, как она выразилась, “приступы”, а лекарство, которое он принимает в таких случаях, кончилось, и он хочет сходить в аптеку. Я, разумеется, ответил, что могу, если это поможет, позавтракать где-нибудь вне дома. Времени-то было всего-навсего десять часов. Но она, бедняжка, была страшно расстроена. Не отпихивать же ее было, чтобы пройти в гостиную, поэтому поклясться, что Шеридан-Гомец – не ушел, я не могу. Как только мне удалось развязаться с миссис Чабб, я подскочил к окну. Калитка была открыта, а я уверен, что прикрыл ее.

– Понятно. А что Чабб?

– Что Чабб! Ушел Чабб. Ничуть не таясь. Я спросил об этом у миссис Чабб, и она сказала, что муж настоял на своем. Сказала, что приготовление лекарства требует времени и что ему придется подождать.

– Он уже вернулся?

– Пока нет. Как и Шеридан. Если, конечно, он выходил.

– Вы там последите немного, Сэм, ладно?

– Конечно.

– Хорошо. Думаю, я скоро буду у вас.

Аллейн вернулся к машине. Он пересказал Фоксу и Гибсону сведения, полученные от мистера Уипплстоуна, и они втроем коротко обсудили положение.

– На мой взгляд, – сказал Аллейн, – самое важное это то, как думают и что чувствуют наши заговорщики. Если мои догадки верны, случившееся в ночь приема было для них серьезным ударом. Все было подготовлено. Выстрел прозвучал. Свет погас. Началась ожидаемая ими неразбериха. Крики со всех сторон. Однако, когда свет снова зажегся, они увидели, что убит совсем не тот человек, хотя и тем самым оружием, которое было намечено для убийства. Большое разочарование для всех заинтересованных лиц. Какова была их реакция? На следующую ночь они встретились у Санскритов. Времени на то, чтобы произвести несколько простых арифметических действий и прийти к выводу, что у них в подполе завелась крыса, они имели достаточно.

– Какая еще крыса? – спросил Гибсон.

– Предатель в их рядах. Стукач.

– А! О!

– По меньшей мере, они должны были проникнуться подозрениями. Многое бы я дал, чтобы узнать, как протекало их совещание, пока мы с Фоксом сидели на Мьюс.

– Кого они заподозрили? Почему? Какой выработали план? Попробовать еще раз подобраться к Президенту? Не похоже, чтобы Шеридан-Гомец так просто взял, да и сдался. Узнал ли кто-нибудь из них о ночном визите Санскрита в посольство? И чья, черт возьми, тень улепетнула от нас за угол?

– Ну давайте, мистер Аллейн. Какова ваша теория? Чья, как вы считаете?

– О, это-то я вам могу рассказать, – ответил Аллейн.

И рассказал.

– И если хоть один из вас, – закончил он, – посмеет хотя бы прошептать слово “домыслы”, я подам на обоих рапорт за неподобающее поведение.

– Стало быть, все сводится к следующему, – сказал Фокс. – Либо они замышляют второе покушение на Президента, либо нацелились на доносчика, кого бы они таковым ни считали, либо начали действовать каждый на свой страх и риск. Либо, – добавил он, – они решили распустить Ку-Клус-Карпа и разбежаться в разные стороны.

– Весьма справедливо. Поэтому давайте и мы разделимся. Разбежимся отсюда в разные стороны, братец Фокс. Кто – убивать червей в мускатных розах...

– Это еще что? – мрачно осведомился Гибсон.

– Цитата, – ответил Фокс.

– Да, Фред, – сказал Аллейн. – Ты – сов гонять, что ухают всю ночь, а мы с Фоксом – добывать мышей летучих крылья.

– Это кто же такого нагородил?

– Феи. Будем поддерживать связь. Вперед, Фокс.

Они вернулись в свою машину и поехали в Каприкорны. Поколесив немного по улицам, они отыскали одного из людей Гибсона, сержанта в штатском, у которого нашлось, что им рассказать. Рыбное братство не тратило времени даром. Кокбурн-Монфоры в последние полчаса то и дело мелькали в окнах собственной гостиной – они явным образом пьянствовали, уныло переругиваясь между возлияниями. Еще один сержант в штатском, нагруженный принадлежностями художника, проводил Чабба до аптеки на Баронсгейт. Чабб отдал аптекарю рецепт и уселся на стул, видимо, дожидаясь, пока приготовят лекарство. Сержант, увидев такое дело, вернулся на Каприкорн-Мьюс и теперь сидел на раскладном стульчике, делая карандашные наброски гончарни, – в свободное время он баловался живописью. Дома у него имелось целое собрание разного рода набросков – как законченных и даже подкрашенных акварелью, так и едва намеченных и брошенных из-за того, что сержанту приходилось то арестовывать преступника, то перебираться в другое место, чтобы там вести наблюдение. На эту работу он обыкновенно выходил в джинсах, замызганной куртке и роскошном парике а ля маленький лорд Фаунтлерой. Звали его сержант Джекс.

На улицу мистер Шеридан, Кокбурн-Монфоры и Санскриты носа пока не высовывали.

Фокс остановил машину там же, где прошлой ночью, под платанами Каприкорн-Сквер, от которых хорошо было видно дом № 1 по Каприкорн-Уок, и Аллейн, покинув его, пешком отправился на Мьюс. Он постоял за спиной даровитого сержанта, изображая досужего зеваку, заинтересовавшегося борениями художника с непростой перспективой. Интересно, подумал он, каким волшебным превращениям подвергает сейчас Трой Громобоя у себя в Челси?

– Есть новости? – спросил он.

– Квартира заперта, сэр. Но внутри происходит какое-то движение. Между шторами есть щель, в ней временами что-то мелькает. Хотя толком ничего не разобрать. Никто не входил и никто не выходил.

– Я буду поблизости. Каприкорн-Уок дом один. Если что, вызывайте. Можете нырнуть вон в тот проезд, чтобы воспользоваться рацией.

– Да, сэр.

Из гаража неторопливо вышли двое молодых людей и тоже остановились рядом, посмотреть.

Аллейн сказал:

– У меня бы на это терпения не хватило. Только не вставляйте меня в вашу картинку.

Трой уверяла, что эти две фразы художник слышит на улице чаще всего.

– На продажу рисуете? – спросил он.

– Угу, – ответил сержант.

– Я, может, еще вернусь посмотреть, что у вас получается, – сказал Аллейн и покинул сержанта Джекса, за спиной которого так и остались торчать двое любопытствующих молодых людей.

Надвинув шляпу на лоб, Аллейн скорым шагом миновал Каприкорн-Сквер и дошел до Уок. Там он, коротко переговорив с сидевшим в машине Фоксом, пересек улицу и подошел к дому номер один. Мистер Уипплстоун, увидевший Аллейна в окно, впустил его.

– Сэм, – сказал Аллейн, – Чабб действительно пошел в аптеку.

– Рад слышать.

– Однако это, как вы понимаете, не означает, что он не зайдет в свинарник.

– Вы так думаете?

– Если Чабба донимает мигрень, ее вполне могло вызвать напряжение последних сорока восьми часов.

– Да, пожалуй.

– Жена его дома?

– Дома, – ответил мистер Уипплстоун, сразу приобретя сокрушенное выражение.

– Мне нужно с ней поговорить.

– Да? Это... это довольно неудобно.

– Простите, Сэм, но тут, боюсь, ничего не поделаешь.

– Вы собираетесь нажать на нее, чтобы получить сведения о муже?

– Возможно.

– Как это все неприятно.

– Тут вы правы, однако работая в полиции, приходится мириться с такими вещами.

– Я понимаю. И часто удивляюсь, как вам это удается.

– Вот как?

– Да. Временами мне кажется, что вы человек на редкость разборчивый в средствах.

– Жаль, что приходится вас разочаровывать.

– А мне жаль, что я завел этот бестактный разговор.

– Сэм, – мягко сказал Аллейн, – одно из отличий полицейской службы от всякой иной, включая и “возвышенное служение”, состоит в том, что мы сами стираем грязное белье, вместо того, чтобы сбывать его во вторые и третьи руки.

Мистер Уипплстоун порозовел.

– Я это заслужил, – сказал он.

– Нет, не заслужили. Это была напыщенная и неуместная тирада.

Люси Локетт, омывавшаяся с тщательностью педантичного доктора, произнесла одно из своих двусмысленных замечаний и запрыгнула Аллейну на колени.

– Ну-ну, милочка, – сказал он, почесывая ее за ухом, – порядочной девушке такое поведение не к лицу.

– Вы даже не понимаете, – произнес мистер Уипплстоун, – какую честь она вам оказала. Вы единственный, кто ее удостоился.

Аллейн передал ему кошку и встал.

– Так или иначе, – сказал он, – а нужно с этим разделаться. Она наверху, не знаете?

– По-моему, наверху.

– Надеюсь, это не займет много времени.

– Если я... если я смогу чем-то помочь...

– Я дам вам знать, – сказал Аллейн.

Он поднялся наверх и стукнул в дверь. Открыв ее и увидев Аллейна, миссис Чабб повела себя в точности так же, как при его прошлом визите. Она замерла, прижав пальцы к губам. Когда он попросил разрешения войти, она отступила в сторону, испуганно и неохотно. Войдя, он снова первым делом увидел на стене большую фотографию румяной девушки. Даже медальона, как и в прошлый раз, на месте не было. Возможно, Чабб носит его на шее, подумал Аллейн.

– Миссис Чабб, – сказал он, – я не задержу вас надолго и надеюсь, то, что я скажу, не очень вас напугает. Пожалуйста, присядьте.

Как и в прошлый раз, она почти упала в кресло, не сводя с Аллейна взгляда. Он взял стул, сел и наклонился к ней.

– С нашей вчерашней встречи, – сказал он, – мы очень многое узнали об ужасном происшествии в посольстве и о людях, так или иначе к нему причастных. Я хочу рассказать вам о роли вашего мужа в этих событиях – какой она мне представляется.

Она пошевелила губами, словно собираясь сказать: “Он не имеет никакого...”, – но так ничего и не сказала.

– От вас мне требуется только одно – чтобы вы выслушали меня, а затем сказали, прав ли я, или прав лишь отчасти, или целиком и полностью заблуждаюсь. Заставить вас говорить я не могу, но очень рассчитываю на то, что вы сами мне все скажете.

С минуту помолчав, он продолжил:

– Итак. Дело обстоит следующим образом. Я считаю, что ваш муж, входящий в кружок людей, о которых мы с вами вчера говорили, согласился принять участие в задуманном ими покушении на президента Нгомбваны. Думаю, его согласие обусловила питаемая им ненависть к чернокожим вообще и к нгомбванцам в особенности, – Аллейн на миг перевел взгляд на улыбающуюся с фотографии девушку. – Изначально эту ненависть породила случившаяся с вами трагедия, а за последние пять лет она лишь стала острее и глубже.

План покушения был составлен, когда выяснилось, что ваш муж будет одним из лакеев, прислуживающих в шатре. От своих нанимателей он получил детальное описание обязанностей, которые ему предстояло выполнять. Еще более подробную информацию эти люди получили от их агента в посольстве. На этой информации и основывались полученные Чаббом указания. Он когда-то служил в частях командос, что делало его тем более подходящим для выполнения полученного им задания. А задание это сводилось в следующему: после того, как в парке и в шатре погаснет свет, а в доме раздастся выстрел, Чабб должен был разоружить и вывести из строя копьеносца, стоявшего за спиной Президента, вскочить на стул и оказавшимся в его руках копьем убить Президента.

Миссис Чабб мерно качала головой из стороны в сторону, бессмысленно поводя туда-сюда руками.

– Нет? – спросил Аллейн. – Я ошибаюсь? Вы ничего об этом не знали? Ни до, ни после? Но вы ведь знали, что у них возник какой-то замысел, не правда ли? И вы испугались? И потом, когда все уже случилось, вы знали – что-то пошло не так, как было задумано? Верно?

Она прошептала:

– Он не... Он этого не сделал.

– Нет. Ему повезло. Он был... то, что должно было случиться с охранником, случилось с ним самим. Второй лакей попросту вывел его из строя. И то, что произошло после этого, с Чаббом никак не связано.

– Вы не можете ему повредить. Не можете тронуть его.

– Потому-то я и пришел, чтобы поговорить с вами, миссис Чабб. Строго говоря, мы имеем полную возможность предъявить ему обвинение относительно участия в заговоре, а именно – в осуществлении замысла, имевшего целью как минимум нанесение телесных повреждений. Однако нас заботит не заговор, а убийство. Если ваш муж порвет с этими людьми, – а они дурные люди, миссис Чабб, действительно дурные, – и без утайки ответит мне на вопросы, основанные на том, что я вам сейчас рассказал, – полиция, я думаю, не станет предъявлять ему обвинений в попытке убийства или соучастии в заговоре. Не знаю, насколько вы мне верите, но прошу вас, и прошу со всей серьезностью, если вы имеете на него хоть какое-то влияние, заставьте его порвать с ними, не ходить больше на их встречи, и самое главное – не участвовать в действиях, направленных против кого бы то ни было, нгомбванцев, белых, кого угодно. Скажите ему, чтобы он бросил все это, миссис Чабб. Скажите, чтобы бросил немедленно. И чтобы он не наделал при этом каких-либо глупостей, не поднял, расставаясь с ними, лишнего шума. Это было бы хуже всего.

Он уже начал думать, что не добьется от нее никакого ответа, но тут миссис Чабб сморщилась и залилась слезами. Поначалу было практически невозможно понять, что она пытается сказать. Слова слетали с ее губ по частям, вперемешку с рыданиями. Однако в конце концов они стали складываться в относительно осмысленные фразы. Она говорила, что для Чабба случившееся пять лет назад случилось словно бы вчера. Несколько раз она повторила, что он “так и не свыкся с этим”, что “он все время молчит, но она-то знает”. Что они никогда не говорили об этом, даже в годовщины несчастья – дни, которые были ужасными для них обоих. Что стоит ей самой увидеть чернокожего, как на нее “что-то находит”, а уж Чабб-то, как понял ее Аллейн, питает к ним непримиримое отвращение, считает их зверьми. У него уже были из-за этого неприятности. По временам он ведет себя очень странно, особенно когда его мучает головная боль. Доктор велел ему принимать какое-то лекарство.

– То самое, за которым он пошел сегодня в аптеку?

Да, сказала она и добавила, что “эти его друзья” с самого начала были ей не по душе.

Он всегда уклончиво говорил об их встречах, сказала она, и обрывал ее, если она задавала какие-либо вопросы. Она знала, что они задумали что-то дурное. Что назревают какие-то страшные события.

– Они старались растравить его страдания. То, что на него находило, когда он думал о нашей Глен. Я видела это. Но не знала, чего они от него хотят.

После того, что случилось, рассказывала она, Чабб стал немного разговорчивее, жаловался, что из него “сделали дурака”. Он выполнил приказ, говорил Чабб, и чего добился? С его-то опытом? Он был очень сердит и все время жаловался на боль в шее.

– Он рассказал вам, что с ним на самом деле случилось?

Нет, ответила миссис Чабб. Он только говорил, что “действовал быстро, по плану”, но что его “оголоушили, так что он ничего толком и не сделал”.

Аллейн с трудом сдержал восклицание.

Миссис Чабб все это казалось бессмыслицей. Насколько понял Аллейн, она смутно ощущала, что Чабб вроде бы должен радоваться тому, что убили какого-то чернокожего, а он вместо того злился, утверждая, что его облапошили. Когда Аллейн обмолвился, что сказанное ею нимало не противоречит его версии событий, она уставилась на него затуманенным взором, неуверенно покачала головой и сказала:

– Может, и нет.

– Судя по вашему рассказу, мое предложение заставить его порвать с ними не имеет смысла. Вы уже пытались это сделать. И все-таки, когда он вернется из аптеки...

Она перебила его, воскликнув:

– Он уже должен был вернуться! Лекарство готовится быстро. Ему давным-давно следовало быть дома. Господи, и куда он запропастился?

– Не стоит начинать волноваться раньше времени, – сказал Аллейн. – Оставайтесь здесь и благодарите за все судьбу. Да-да, миссис Чабб, благодарите. Если бы ваш муж сделал в ночь приема то, что он собирался сделать, вот тогда у вас был бы повод для печали. Когда он вернется, передайте ему все, что я сказал. Скажите, что за ним наблюдают. Не выпускайте его из дома – а пока заварите себе крепкого чаю и будьте умницей. Всего вам доброго.

Он сбежал вниз и в дверях гостиной столкнулся с мистером Уипплстоуном.

– Ну что же, Сэм, – сказал он. – Ваш Чабб, хоть он того и не желал, убийства все же не совершил. Не говоря уж...

Зазвонил телефон. Мистер Уипплстоун, испустив негромкое восклицание, снял трубку.

– Что? – сказал он. – А, да. Он здесь. Да, конечно. Сейчас. Это вас. Миссис Родерик.

Аллейн успел произнести лишь одно слово, как Трой скороговоркой выпалила:

– Рори. Очень важно. Кто-то позвонил и придушенным голосом сказал, что в машину Президента подложена бомба.

Глава девятая

Кульминация

– Не... – сказал Аллейн, но Трой перебила его:

– Подожди, послушай! Дело в том, что он уехал. Минут пять назад. В своей машине.

– Куда?

– В посольство.

– Хорошо. Оставайся дома, – и повернувшись к мистеру Уипплстоуну, Аллейн сказал: – Срочное дело. Увидимся позже.

Выйдя на улицу, он увидел торопливо идущего к дому Фокса.

– Получено сообщение о бомбе, – сказал Фокс. – По телефону.

– Я знаю. Едем в посольство.

Они погрузились в машину. По дороге к посольству, далеко не такой прямой, как путь сквозь проем в стене, Фокс рассказал, что сообщение передано в Ярд человеком, явно постаравшимся изменить голос. Из Ярда сразу позвонили Трой, одновременно известив Гибсона и всех прочих, кто нес службу в этом районе.

– Президент уже уехал, – сказал Аллейн. – А обладатель измененного голоса успел сам дозвониться до Трой.

– Машину сопровождения тоже должны были известить.

– Надеюсь.

– Вы думаете – фальшивка?

– Принимая во внимание характеры людей, с которыми мы имеем дело, строить какие-либо догадки бессмысленно. Мы, как обычно, обязаны исходить из того, что бомба действительно подложена. И все-таки, братец Фокс, меня не оставляет неприятное чувство, что тревога поддельная и устроена она намеренно. Нас пытаются направить по ложному следу. Ну что же, повидаемся с Фредом и вернемся к нашим баранам. Нашему живописцу на Мьюс следует глядеть в оба. Ага, вот и он.

Не выключая сирены, они свернули с магистрали к Дворцовым Садам и сразу увидели, как из остановившейся у входа в посольство машины сопровождения выбираются Громобой, “млинзи” и афганская борзая. Аллейн с Фоксом вылезли из своей машины и подошли к Президенту. Он радостно поздоровался с ними:

– Привет-привет! Чудны дела Твои, Господи! Последнюю новость, надеюсь, слышали?

– Слышали, – ответил Аллейн. – А где посольская машина?

– Где-где? На полпути между здесь и там – “там”, если быть точным, это ваш дом. Достойный Гибсон со своей ордой роется под ее сиденьями в поисках бомбы. Вашей жене я был больше не нужен, вот и уехал немного раньше, чем намеревался. Войдем внутрь?

Аллейн извинился, сказав что не может, и с большим облегчением проводил глазами Громобоя, скрывшегося в посольстве. Водитель полицейской машины говорил по радио.

– Мистер Аллейн здесь, сэр, – сказал он. – Да, сэр.

Это был Гибсон.

– Уже в курсе? – спросил он. – Пока ничего, но мы еще не закончили.

– Ты сам слышал этот разговор?

– Нет. Он или она позвонили в Ярд. Говорили скорее всего через носовой платок.

– Так он или она?

– Голос звучал довольно странно. Что-то вроде квакающего шепотка. У того, кто получил сообщение, осталось впечатление, что говорящий то ли сильно напуган, то ли волнуется. А может, и то и другое сразу. Точные слова таковы: “Это Скотланд-Ярд? В машину посольства черных подложена бомба. Вот-вот взорвется.” Проследить звонок не удалось. Они считали, что машина стоит у твоего дома, и потому потеряли минуту-другую, пока выяснили, что это не так. Мои ребята, получив сообщение, мигом оказались на месте. Да, еще одно, Этот человек вроде бы шепелявил.

– Важная новость! Засунь в рот носовой платок, тоже зашепелявишь. Кто у нас в Каприкорнах?

– Тот парень в парике, с цветными мелками.

– О нем я знаю. Кто еще?

– Больше никого. Остальных отозвали сюда, – сказал Гибсон и с негодованием добавил: – Моя работа – обеспечить безопасность этой чертовой черной зануды, и посмотри в какой балаган он ее превратил!

– Да ладно, Фред, я все понимаю. С ним каши не сваришь. Я возвращаюсь туда. А ты?

– Пойду дальше копаться в его машине. Послушай! – в голосе Гибсона прорезались едва ли не визгливые нотки, которых Аллейн никогда прежде в нем не замечал. – Я уже до того дошел, что был бы рад найти в ней самую настоящую бомбу, без дураков. Ты слышишь? Хоть было бы что в руках подержать!

Пока Аллейн старался придумать какую-нибудь утешительную фразу, по рации пришел новый вызов. На сей раз от даровитого сержанта Джекса.

– Сэр, – немного взволнованно сказал сержант. – Я решил, что следует доложить вам о том, что здесь творится.

– Да?

– Я насчет тревоги, объявленной по поводу бомбы, сэр. Буквально за минуту до нее тут объявился этот джентльмен из военных, Полковник как-его-там. Притопал прямо к мастерской, стараясь ступать очень прямо, сэр, привалился к двери и как нажал на кнопку звонка, так с тех пор и не отпускает. Тут как раз объявили тревогу и человек мистера Гибсона, сидевший в машине на углу прохода к Баронсгейт, подъехал ко мне и через окно машины в двух словах описал ситуацию. Пока мы с ним разговаривали, из гаража выкатил здоровенный грязный фургон и загородил от меня гончарню. Я, сэр, остался здесь, поскольку вы мне так приказали. А человек мистера Гибсона уехал. Тем временем на Мьюс из-за этого дурацкого фургона образовалась пробка, сэр. Гончарни мне видно не было, зато я хорошо слышал Полковника. Он поднял крик. Вопил что-то вроде: “Откройте ваши поганую дверь и впустите меня”. Потом водители принялись жать на клаксоны. Все продолжалось минут пять, сэр.

– Мог ли кто-либо – могли ли два очень крупных человека, незаметно ускользнуть, пока продолжался затор?

– Думаю, нет, сэр, уж больно они приметны. И потом, когда пробка рассосалась, Полковник по-прежнему стоял на крыльце и жал на звонок. Он и сейчас жмет. Кричит тоже, но уже потише. По-моему, он настолько пьян, что кричит просто из боязни заснуть. Как мне следует поступить, сэр?

– Вы сейчас где?

– Спрятался за мольберт, сэр. Не лучшая маскировка, но я решил, что рискнуть стоит. Минутку, сэр, не отключайтесь.

Некоторое время до Аллейна доносились только уличные шумы. Затем снова послышался голос.

– Я на въезде в гараж, сэр. Пришлось уйти в укрытие. Появился джентльмен из подвала дома номер один по Уок. Направляется к мастерской.

– Возвращайтесь к мольберту и продолжайте вести наблюдение.

– Сэр.

– Я еду к вам. Конец связи. Каприкорн-сквер, – сказал Фоксу Аллейн. – Как можно быстрее, но без сирены.

– Что там такое? – спросил Фокс. Выслушав новости, он заметил, что сержант-живописец, похоже, дело свое знает, даром что с виду – дурак-дураком. Мистер Фокс питал предубеждение против тех, кого он именовал “маскарадными полицейскими”. Единственную маскировку, до которой сам он снисходил, когда возникала необходимость изменить внешность, образовывали допотопное длинное пальто из донегальского твида и поношенная войлочная шляпа. Как ни удивительно, этот наряд полностью изменял его облик.

Когда они добрались до Каприкорн-Сквер, Аллейн сказал:

– Нам лучше разделиться. Ситуация не из простых. Шеридан-Гомец – единственный в этой шайке, кто не знает меня в лицо. Зато все остальные могут помнить вас по посольству. Ваша ночная рубаха при вас?

– Если вы о пальто, то да, при мне. Лежит на заднем сиденьи.

– А колпак?

– В кармане пальто.

– В таком случае, принарядитесь и топайте к свинарнику через Сквер и Каприкорн-Плэйс. А я двинусь по Уок и Мьюс. Около него и встретимся.

Фокс, приобретший сходство с северо-ирландским зерноторговцем в минуты досуга, ушел. Аллейн, в своем обычном обличье, свернул на Каприкорн-Уок.

Люси Локетт, принимавшая солнечные ванны на крыльце дома № 1, проводила его взглядом.

Люди Гибсона, патрулировавшие Каприкорны и по тревоге отозванные к посольству, несомненно вот-вот вернутся сюда, думал Аллейн. Впрочем, пока их видно не было.

В это время дня в Каприкорнах обычно царит наибольшее оживление. Вот и сейчас по Уок в обе стороны двигались потоки машин. Аллейн, приближаясь стоящему на углу Мьюс магазинчику домашних украшений, использовал машины как прикрытие. Сквозь угловую витрину магазинчика перед ним открылась вся Мьюс до самой гончарни. Время от времени в поле зрения появлялся и сидящий за мольбертом сержант Джекс, однако его то и дело скрывали машины, въезжающие в гараж и выезжающие наружу. Сама гончарня тоже то возникала, то пропадала из виду, словно фон телевизионной рекламы. Полковник Кокбурн-Монфор по-прежнему стоял у ее двери, теперь уже в обществе Гомеца. Затем, словно в цирковом фокусе, около них объявился о чем то расспрашивающий обоих Чабб. Еще через минуту на Мьюс поворотил и остановился около “Неаполя” грузовой фургон, из которого начали выгружать какие-то коробки и ящики, и больше Аллейну ничего разглядеть не удалось.

Между “Неаполем” и гаражом, бок о бок с цветочным магазином располагается крохотное бистро, носящее имя “Шкатулка”. В ясные дни оттуда выносят на тротуар четыре столика, за которыми можно выпить кофе с пирожными. Один из столиков оказался свободным. Аллейн миновал фургон и цветочный магазин, уселся за этот столик, заказал кофе и раскурил трубку. Он сидел спиной к гончарне, однако видел ее четкое отражение в витрине цветочного магазина.

Гомец с Чаббом маячили у двери в квартиру над мастерской. Полковник, похоже, дремал, привалившись к ней. Чабб, прижав пальцы к губам, замер пообок. Гомец пытался разглядеть что-нибудь сквозь щелку в шторах.

Вскоре к ним присоединился инспектор Фокс, подошедший по Каприкорн-Плэйс. Он, судя по всему, искал некий дом с нужным ему адресом – и нашел, им оказалась гончарная мастерская. Подойдя к двери мастерской, он вытащил из кармана очки, прочитал объявление “Закрыто на инвентаризацию” и обратился с каким-то вопросом к Гомецу, который пожал плечами и повернулся к нему спиной.

Фокс двинулся по Мьюс, ненадолго задержался около даровитого сержанта Джекса, снова надел очки и склонился массивным телом к мольберту, разглядывая рисунок. Аллейн, тихо веселясь, наблюдал, как его коллега выпрямляется, склоняет на бок голову, оценивая достоинства рисунка, отступает на шаг-другой, извиняется перед налетевшим на него прохожим и снова трогается в путь. Подойдя к столику Аллейна, Фокс спросил:

– Простите, сэр, это место свободно?

– Да, – ответил Аллейн. – Прошу вас.

Фокс уселся, потребовал кофе и, получив его, поинтересовался у Аллейна который теперь час.

– Будет вам, – сказал Аллейн. – Никто на вас не смотрит.

Тем не менее оба продолжали изображать незнакомых друг с другом людей, занятых пустым разговором.

Фокс сказал:

– Занятная там обстановка. Каждый делает вид, будто двое других ему неизвестны. Полковник, похоже, еле держится на ногах. Ткни его пальцем, он и повалится.

– Что внутри?

– В лавке ничего не видно. Шторы сдвинуты, свет не горит.

Он подул на кофе и сделал глоток.

– Состояние у всех троих не из лучших. Гомец весь белый и трясется. По-моему, он в любую минуту может сорваться. Как вы считаете, мистер Аллейн, они дали деру? Санскриты.

– Последний раз Санскрита видели примерно в 9.10, когда он вернулся домой.

– Малый с мелками, считает, что пока он сидел здесь они улизнуть не могли.

– Он, видимо, забыл, как отходил к въезду в гараж, чтобы поговорить со мной. Конечно, объявленная в связи с бомбой тревога увела отсюда людей Фреда Гибсона, и все же я не думаю, что они улизнули. Скорее всего, затаились в своем логове.

– Так какая диспозиция? – спросил, обращаясь к кофейной чашке, Фокс.

– У меня имеется ордер на обыск. И будь я проклят, братец Фокс, если я им не воспользуюсь. Стало быть, так, – Аллейн вынул изо рта трубку и с удовлетворением оглядел небо. – Мы имеем дело с довольно опасной публикой. Поэтому возвращайтесь к машине и вызывайте подмогу. Люди Фреда, надо полагать, уже закончили поиски бомбы. Как только они появятся, начинаем действовать. Вы подаете сигнал нашему живописцу, и мы тут же идем на сближение.

– Что насчет Гомеца с Полковником? И Чабба?

– Постараемся задержать их без лишнего шума. Действуйте. Увидимся у дверей мастерской.

Фокс поставил пустую чашку на стол, огляделся, встал, кивнул Аллейну и зашагал в сторону Каприкорн-Уок. Аллейн подождал, пока он скроется за углом, допил свой кофе и неспешно приблизился к сержанту Джексу, занятому отделкой мелких архитектурных деталей.

– Укладывайтесь, – сказал Аллейн. – Оставьте ваше имущество на въезде в гараж. Через несколько секунд вы получите сообщение от мистера Фокса.

– Дело идет к концу, сэр?

– Возможно. Если эти деятели начнут разбегаться, мы их задержим. Тихо-мирно, но задержим. Ладно. Поторопитесь. Как только мистер Фокс вызовет вас, выходите на улицу, чтобы я вас увидел, и начинаем действовать. Договорились?

– Договорились, сэр.

Доставочный фургон, громыхая, отъехал от “Неаполя”, с трудом развернулся перед гончарней и покатил назад. Аллейн медленно пошел в сторону мастерской.

С Баронсгейт донесся, приближаясь, звук полицейской сирены. Где-то совсем рядом взвыла другая.

Из въезда в гараж показался сержант Джекс. Фокс с Гибсоном не теряли времени даром.

Гомец торопливо засеменил в сторону Мьюс, но Аллейн пересек улицу и преградил ему путь. Сирены, совсем уже близкие, вдруг смолкли.

– Мистер Шеридан? – спросил Аллейн.

На миг сквозь облик разгневанного джентльмена средних лет проступил другой – пятнадцатилетней давности облик из альбома мистера Уипплстоуна. Гомец побелел настолько, что его иссиня-черная короткая бородка стала казаться нарисованной.

– Да, – сказал он. – Меня зовут Шериданом.

– Не сомневаюсь. Вы хотели навестить Санскритов, не так ли?

Последовало едва приметное движение: Гомец распределял вес своего тела, отчасти напоминая готовящуюся к прыжку кошку мистера Уипплстоуна. Сзади к Аллейну приблизился Фокс. Двое одетых в форму людей Гибсона свернули на Мьюс с Каприкорн-Плэйс. Вокруг гончарни собиралось все больше крупных мужчин. Сержант Джекс разговаривал с Чаббом, рослая фигура Фреда Гибсона почти заслонила привалившегося к двери полковника Кокбурн-Монфора.

Гомец перевел взгляд с Аллейна на Фокса.

– Что это значит? – прошепелявил он. – Чего вы от меня хотите? Кто вы?

– Мы из полиции. Мы собираемся войти в гончарню, и я хотел предложить, чтобы вы составили нам компанию. Устраивать сцену на улице, пожалуй, не стоит, вы не считаете?

На миг лицо Гомеца приобрело такое выражение, словно он именно сцену устроить и собирается, однако вместо того он, не разжимая зубов, сказал:

– Да, я хочу повидать этих людей.

– Вот мы и предоставим вам такую возможность.

Гомец пробурчал что-то, поколебался и в конце концов сказал:

– Очень хорошо.

После чего он, Аллейн и Фокс направились к гончарне.

Гибсон и сержант управились без осложнений. Чабб стоял по стойке смирно и молчал. Гибсону удалось оторвать от кнопки звонка палец полковника Кокбурн-Монфора, развернуть его тело на сто восемьдесят градусов и прислонить к дверному косяку. Глаза у Полковника были стеклянные, рот слегка приоткрыт, однако ему, как и Чаббу, все же удавалось сохранять остатки былой солдатской выправки.

Появилось еще четверо полицейских в форме, вокруг уже собирались зеваки.

Аллейн позвонил, постучал по верхней доске двери, с полминуты подождал ответа и затем сказал одному из полицейских:

– Замок американский. Будем надеяться, что он не заперт на два оборота. У вас найдется чем его открыть?

Полицейский пошарил по карманам и выудил плотную пластиковую карточку с отпечатанной на ней таблицей перевода английских мер в метрические. Аллейн протиснул ее под язычок замка и покачал ею туда-сюда.

– Дело мастера боится, – пробормотал полицейский, и дверь, словно согласившись с ним, отворилась.

Аллейн сказал Фоксу и Гибсону:

– Подождите здесь немного с этими джентльменами.

Затем он кивнул констеблям, один из них встал в дверном проеме, остальные последовали за ним.

– Эй! – крикнул Аллейн. – Есть кто-нибудь дома?

Голос у Аллейна был достаточно звучный, но в спертом воздухе квартиры он прозвучал глухо. В узкой прихожей висели какие-то выцветшие африканские одежды, пахло пылью и застоявшимся дымком сандарака. Слева, прямо от входной двери поднималась наверх крутая лестница. В дальнем конце прихожей имелась дверь, судя по всему ведущая в мастерскую. У стены стояли два больших чемодана, перетянутые ремнями и украшенные наклейками.

Аллейн щелкнул выключателем, под потолком загорелась псевдовосточная лампа с красными стеклышками. Он взглянул на наклейки: “Санскрит, Нгомбвана”.

– Пошли, – сказал он и первым начал подниматься по лестнице. Добравшись до верхней площадки он крикнул еще раз.

Тишина.

Четыре закрытых двери.

Две маленьких, тесных, обставленных экзотической мебелью спальни, пребывающие в беспорядке. Со спинок неубранных кроватей свисает какое-то белье. Открытые, наполовину опустошенные комоды и бюро. Еще два небольших чемодана, не уложенных до конца и брошенных. И заполняющий все чрезвычайно неприятный запах.

Запущенная и грязная ванная комната, пропахшая распаренным, влажным жиром. Стенной шкафчик заперт.

Наконец, обширная, заставленная тяжелой мебелью комната с диванами, толстыми коврами, кошмарными шелковыми, вышитыми стеклярусом абажурами на лампах, курильницами для благовоний и множеством якобы африканских поделок.

Они вернулись на первый этаж.

Аллейн открыл дверь в конце прихожей и оказался в гончарне.

Здесь было совсем темно. Лишь тонкий лучик серебристого света пробивался сквозь щель между тяжелыми оконными шторами.

Он постоял в дверном проеме. Констебли переминались с ноги на ногу за его спиной. По мере того, как глаза его привыкали к недостатку света, в сумраке стал вырисовываться интерьер мастерской – стол, бумажный мусор, обрывки упаковочного материала, незаколоченные ящики на полках, одна-две глиняных свиньи в едва угадываемых цветочках. Он помнил, что в конце бывшей конюшни имеется подобие алькова или ниши, в которой размещается печь для обжига и рабочий стол. Да, действительно, там и сейчас что-то красновато светилось.

Его охватывало странное оцепенение, памятная по давним детским ночным кошмарам неспособность сделать хотя бы одно движение.

Вот и сейчас ладонь его шарила по грязной стене и все никак не могла нащупать выключатель.

Обычно это состояние длилось несколько секунд, не более, миновало оно и на сей раз, оставив Аллейна при ощущении, что за ним кто-то следит.

Да, кто-то сидел в алькове, по другую сторону рабочего стола, сидел и смотрел на него, кто-то огромный, поначалу принятый им за тень.

Понемногу эта фигура начала проступать из темноты. Крупный человек, согнувшись, сидел за столом, уложив подбородок на руку, напоминая позой плутоватого пса, и не сводил с Аллейна широко открытых глаз.

Ладонь Аллейна нашла выключатель, комнату залил свет.

На него во все глаза смотрела мисс Санскрит, уютно устроив на руке подбородок и склонив голову набок.

За скамьей, на которой она сидела, обвисал, приподняв колоссальный зад и погрузив руки и голову в упаковочный ящик, ее брат, напоминавший увеличенного во много раз чертика, заглядывающего в свою табакерку. Оба были мертвы.

По полу и по скамье между ними были рассеяны окровавленные осколки керамики.

А в упаковочном ящике лежало обезглавленное тулово огромной глиняной свиньи.

II

Один из констеблей безостановочным шепотом изрыгал непристойности, впрочем, когда Аллейн вошел в альков, констебль примолк и вознамерился последовать за ним.

– Оставайтесь на месте, – сказал Аллейн. – Хотя нет! Пусть один из вас заведет с улицы в дом всю компанию и запрет дверь. Отведите их наверх, держите всех в одной комнате и не спускайте с них глаз. Записывайте все, что они скажут. Другой пусть позвонит в отдел убийств и передаст всю необходимую информацию. Попросите мистера Фокса и мистера Гибсона зайти сюда.

Констебли вышли, закрыв за собой дверь. Через минуту Аллейн услышал топот входящих в дом людей, затем поднимающиеся по лестнице шаги.

Когда Фокс и Гибсон вошли в мастерскую, Аллейн стоял между Санскритами. Вошедшие хотели присоединиться к нему, но он, подняв руку, остановил их.

– Хорошенькое дело! – сказал Фокс. – Чем это их?

– Подойдите сюда, увидите – только осторожно.

Они обогнули скамью и увидели затылок мисс Санскрит, похожий на вдавленное яйцо. Свекольные волосы, потемневшие и намокшие, прилипли к краям раны. Платье на спине пропиталось кровью, на столе под ее локтем образовалась темная лужица. Судя по платью, она собиралась выйти из дому. Окровавленная шляпка мисс Санскрит валялась на полу, сумочка лежала на столе.

Аллейн повернулся к огромному крупу ее брата, обтянутому пальто из верблюжьей шерсти, – только круп и торчал наружу из ящика.

– То же самое? – спросил Гибсон.

– Да. Глиняная свинья. Первый же удар пробил ему голову, а после второго он свалился в ящик.

– Но... Как же это все?... – спросил Фокс.

– Посмотрите что там на столе. Под ее рукой.

Под рукой мисс Санскрит лежал листок почтовой бумаги. “Мастерская “Глиняные свиньи”, Каприкорн-Мьюс, 12, Ю.-З. 3”. Под этим печатным заголовком было от руки написано: “Господам Эйблу и Вертью. Будьте добры...” – и больше ничего.

– Зеленая шариковая ручка, – сказала Аллейн, – так и осталась у нее в руке.

Фокс тронул ладонь мисс Санскрит.

– Еще теплая, – сказал он.

– Да.

Рядом с печью лежал кусок клетчатой ткани. Аллейн прикрыл ею кошмарную голову мисс Санскрит.

– Давно я такого не видел, – сказал он.

– А он-то что делал? – спросил Фокс.

– Укладывал оставшихся свиней. Согнувшись над упаковочным ящиком.

– Вы, похоже, уже реконструировали происшедшее? Как?

– Я полагаю, вот как – если, конечно, мы не обнаружим в дальнейшем чего-либо противоречащего моим выводам. Она пишет. Он по одной перекладывает свиней со скамьи в ящик. Некто оказывается между ними. Некто, во всяком случае, не внушающий им опасений. Этот человек берет свинью, наносит два сильных удара, вправо и влево, и выходит наружу.

– Выходит! – возмущенно вмешался Гибсон. – Когда? И главное, когда он вошел? Мы двенадцать часов непрерывно наблюдали за их квартирой!

– Наблюдали, Фред, пока не поднялась тревога из-за бомбы.

– Здесь остался сержант Джекс.

– С автомобильным затором, отделившим его от мастерской.

– Господи, ну и история! – сказал Гибсон.

– А рыцарственный Полковник все это время торчал на крыльце, – добавил Аллейн.

– А-а, этот вряд ли бы что заметил, – сказал Фокс, – даже если бы мимо него промаршировал туда и обратно отряд королевских гвардейцев.

– Это мы еще выясним, – сказал Аллейн.

Все трое примолкли. Гнетущая жара стояла в душной комнате. Между шторами и оконным стеклом жужжали мухи. Одна из них вырвалась наружу и пулей понеслась в дальний угол.

На столе с заставившей всех вздрогнуть внезапностью зазвонил телефон. Аллейн обернул руку платком и взял трубку.

Стараясь говорить тонким голосом он назвал номер Санскритов. Несомненно нгомбванский голос произнес:

– Это из посольства. Вы запаздываете. Паспорта ждут вас. Самолет улетает в пять тридцать.

Аллейн прошептал:

– Мне пришлось задержаться. Прошу вас, пришлите их сюда. Пожалуйста.

Долгая пауза.

– Ну хорошо. Это не очень удобно, но мы их пришлем. Их положат в ваш почтовый ящик. Через несколько минут. Так?

Аллейн ничего не ответил. Послышался сердитый вздох и щелчок опущенной на аппарат трубки.

Аллейн тоже положил трубку.

– Как бы там ни было, – сказал он, – теперь мы знаем, что в конверте, переданном Санскритом в посольство, находились паспорта. Впрочем, это я уже выяснил у Президента. Через пару минут паспорта опустят в почтовый ящик. Он не пришел в назначенный срок, чтобы забрать их.

Фокс глянул на торчащее из ящика тело Санскрита.

– Это было уже не в его власти, верно? – сказал он.

От входной двери донесся звонок. Аллейн выглянул сквозь щель в шторах. Приехали Бейли с Томпсоном. Небольшая компания, свернув с Каприкорн-Мьюс, направлялась в сторону Баронсгейт.

Оставшийся в прихожей констебль впустил Бейли и Томпсона со всей их оснасткой. Аллейн сказал им:

– Все что есть. Осмотрите каждый дюйм. Особое внимание уделите осколкам.

Осмотрительно ступая, Томпсон вошел в нишу и замер.

– Двое, стало быть? – произнес он и расстегнул футляр камеры.

– Приступайте, – сказал Аллейн.

Бейли приблизился к столу, оглядел огромные тела и с выражением человека, не верящего своим глазам, поднял взгляд на Аллейн. Тот кивнул и повернулся к нему спиной. Бейли осторожно приподнял клетчатую тряпицу и вымолвил:

– Мать честная!

– Да, красивого мало, – откликнулся Аллейн.

Бейли, у которого потрясение, по-видимому, вызвало неожиданный прилив фантазии, сказал:

– Они кажутся ненастоящими. Вроде надувных кукол из варьете. Гиганты. Им бы в ужастиках сниматься.

– Тут я с вами согласен, – сказал Аллейн. – Вы не знаете, с сэром Джеймсом уже связались?

– Да, мистер Аллейн. Он едет сюда.

– Хорошо. Ну, ладно. Начинайте работать.

И повернувшись к Гибсону с Фоксом, Аллейн добавил:

– Я думаю, следует показать эту картину нашим подопечным наверху.

– Шоковая тактика? – спросил Гибсон.

– Что-то в этом роде. Вы согласны?

– Ты тут начальник охоты, не я, – ответил Гибсон, все еще пребывавший в состоянии угрюмого раздражения. – Мое дело – безопасность, пропади она пропадом.

Аллейн давно уже привык не обращать внимания на стенания Гибсона.

– Фокс, – сказал он, – поднимитесь, пожалуйста, наверх. Возьмите с собой полицейского из прихожей. Оставайтесь с ними в комнате, но предварительно переговорите с констеблем, который за ними присматривал. Если у него есть что-то, о чем мне следует знать, пришлите его ко мне. Если нет, просто побудьте с ними немного, хорошо? Но ни слова о том, что мы здесь нашли. Договорились?

– Да вроде бы так, – безмятежно ответил Фокс и ушел наверх.

Вспыхивала и щелкала камера Томпсона, сообщая немного повернутому кверху страшному лицу мисс Санскрит шаржированные признаки жизни. Бейли собирал глиняные осколки и раскладывал их на дальнем конце стола. Все больше заинтересовавшихся мух сновало по комнате. Аллейн стоял у окна, глядя в щель между шторами.

К дому подъехал в машине нгомбванец в штатском, перебросился несколькими словами со стоящим на страже констеблем и пропихнул что-то в щель для писем. Аллейн услышал, как щелкнул клапан щели. Машина отъехала, Аллейн вышел в прихожую и подобрал пакет.

– Ну, и что там? – спросил Гибсон.

Аллейн вскрыл пакет: два британских паспорта с затейливыми штампами плюс письмо на бумаге посольства Нгомбваны.

– Обхождение по высшему разряду, что, впрочем, не удивительно, – сказал Аллейн, засовывая документы в карман.

События продолжали развиваться в полном соответствии с полицейской “рутиной”. Появился в сопровождении своего секретаря сэр Джеймс, не преминувший с некоторой ядовитостью поинтересоваться, дозволено ли ему будет на сей раз следовать обычной процедуре и произвести, наконец, вскрытие там и тогда, где и когда он сочтет нужным. Когда его провели к трупам, он выказал нечто похожее на отвращение – впервые на памяти Аллейна – и не без испуга спросил, сможет ли полиция предоставить ему бульдозеры.

Сэр Джеймс подтвердил догадки Аллейна, сказав, что смерть, судя по всему, наступила около часу назад, не более, выслушал рассказ Аллейна относительно того, что он намеревается предпринять, и собрался уходить, однако Аллейн остановил его, спросив:

– Убитый подозревался в причастности к торговле наркотиками. Вы не могли бы сказать, имеются ли какие-то признаки того, что эти двое сами их принимали?

– Я этим займусь, но вообще говоря, обнаружить что-либо подобное очень непросто, как вы, разумеется, знаете.

– Можно ли надеяться найти следы крови на одежде убийцы?

Сэр Джеймс поразмыслил и сказал:

– Думаю, надежда слабая. Орудие убийства, при его размерах, могло послужить своего рода щитом, особенно если принять во внимание позы убитых.

– Мог ли убийца попросту уронить орудие на голову мужчины или, скажем, швырнуть его. Эти их свиньи весят немало.

– Вполне возможно.

– Понятно.

– Так вы пришлете мне этих монстров, Рори, хорошо? Всего вам доброго.

Едва он удалился, как появился Фокс и с ним констебль, все это время остававшийся наверху.

– Я решил подождать, пока уедет сэр Джеймс, – сказал Фокс. – Посидел с ними наверху. Чабб ведет себя очень смирно, однако невооруженным глазом заметно, что он на грани.

Последнее на языке Фокса могло означать все что угодно – от вспышки раздражения до попытки покрушить все вокруг или самоубийства.

– Время от времени его прорывает, причем каждый раз он спрашивает одно и то же – где Санскриты и почему их троих здесь держат. Я спросил у него, зачем ему нужны Санскриты, он ответил, что они ему вообще не нужны. Уверяет, будто шел из аптеки по Каприкорн-Плэйс и наткнулся на Полковника с мистером Шериданом. Полковник был не в себе, сказал Чабб, и он попытался привести его в чувство и доставить домой, однако Полковник упер палец в звонок и слышать ничего не желал.

– А что сам Полковник?

– От Полковника толку не добьешься. Витает где-то за пределами здравого смысла. Раз за разом высказывается в том смысле, что Санскриты произошли от гадюки и что их надлежит предать военному суду.

– Гомец-Шеридан?

– Изображает праведный гнев. Требует объяснений. Он-де сумеет сообщить об этом безобразии куда следует, и оно нам еще отольется горючими слезами. Вообще говоря, это нормальная реакция рядового гражданина, вот только под левым глазом у него то и дело дергается жилка. Все трое повторяют один и тот же вопрос – где Санскриты?

– Пора просветить их на этот счет, – сказал Аллейн и повернулся к Бейли с Томпсоном: – Тут попахивает горелой кожей. Пошарьте-ка в печи.

– Искать что-либо конкретное, мистер Аллейн?

– Нет. Хотя... Нет. Просто поищите. Остатки любой вещи, которую пытались уничтожить. Действуйте.

И он поднялся вместе с Фоксом наверх.

Первое впечатление, возникшее у него, когда он открыл дверь в гостиную, состояло в том, что Гомец только что вскочил на ноги. Он стоял лицом к Аллейну, вжав в плечи лысую голову и сверля его глазами, выглядевшими на белом, будто телячья кожа, лице совершенными кнопками на сапогах. Такую физиономию мог бы иметь персонаж плохого южноамериканского фильма. На другом конце комнаты возвышался, уставясь в окно, Чабб – этот походил на солдата под арестом, угрюмого и понурого, прячущего под маской послушания все свои мысли, чувства и поступки. Полковник Кокбурн-Монфор полулежал в кресле, открыв рот и храпя громко и неизящно. Он выглядел бы не столь омерзительно, подумал Аллейн, если бы перестал, наконец, изображать офицера и – с гораздо меньшим успехом – джентльмена: консервативный костюм, перстень с печаткой на том пальце, на котором таковой следует носить, башмаки ручной работы, полковой галстук, неяркие элегантные носки и лежащая на полу шляпа с Джермин-стрит – во всем ни следа какого-либо беспорядка. Чего никак нельзя было сказать о самом полковнике Кокбурн-Монфоре.

Гомец немедля забубнил:

– Вы, насколько я понимаю, и есть тот офицер, который отвечает за происходящее здесь безобразие. Прошу вас немедленно сообщить мне, почему меня задерживают без какой-либо причины, без объяснений и извинений.

– Разумеется, сообщу, – сказал Аллейн. – Все дело в том, что я рассчитываю на вашу помощь в том деле, которым мы в настоящее время занимаемся.

– Полицейская тарабарщина! – взвился Гомец. Под его левым глазом затрепетала мелкая мышца.

– Надеюсь, что нет, – сказал Аллейн.

– Каким еще “делом” вы тут занимаетесь?

– Проводим расследование, связанное с двумя людьми, которые живут в этой квартире. Братом и сестрой по фамилии Санскрит.

– Где они?!

– Здесь, неподалеку.

– У них неприятности? – спросил, оскаливаясь, Гомец.

– Да.

– Ничего удивительного. Это преступники. Чудовища.

Полковник всхрапнул и открыл глаза.

– Что? – спросил он. – О ком вы г’ворите? Какие чудовища?

Гомец презрительно фыркнул.

– Спите, – сказал он. – На вас смотреть противно.

– Я запомню это замечание, сэр, – величественно произнес Полковник и снова закрыл глаза.

– Почему вы считаете их преступниками? – спросил Аллейн.

– Имею достоверные сведения, – ответил Гомец.

– Откуда?

– От друзей в Африке.

– В Нгомбване?

– В одной из так называемых зарождающихся наций. Их ведь так называют?

– Вам лучше знать, как их называют, вы провели там немало времени, – заметил Аллейн, подумав при этом: “Уж если кто и похож на гадюку, то именно он”.

– Вы говорите нелепости, – прошепелявил Гомец.

– Не думаю, мистер Гомец.

Стоявший у окна Чабб обернулся и уставился на Аллейна.

– Моя фамилия – Шеридан, – громко сообщил Гомец.

– Как вам будет угодно.

– Эй! – почти яростно произнес Чабб. – О чем вы говорите? О каких еще фамилиях?

– Идите сюда, Чабб, – сказал Аллейн, – и сядьте. Я собираюсь кое-что вам рассказать и вам же будет лучше, если вы меня выслушаете. Сядьте. Вот так. Полковник Кокбурн-Монфор...

– Апррделенно, – сказал, открывая глаза, Полковник.

– Вы способны следить за моими словами или мне следует послать за нашатырным спиртом?

– Разумеется, способен. Былбо за чем следить!

– Очень хорошо. Я хочу сказать вам троим следующее. Вы все входите в кружок людей, движимых расовой ненавистью, говоря точнее, ненавистью к народу Нгомбваны. Позапрошлой ночью вы пытались убить президента этой страны.

– Что за бредни! – сказал Гомец.

– В посольстве у вас имелся информатор, а именно сам посол, полагавший, что после смерти Президента ему удастся совершить государственный переворот и захватить власть. В награду за это вы, мистер Гомец, и вы, полковник Монфор, могли бы снова обосноваться в Нгомбване.

Полковник махнул рукой, словно давая понять, что все это не стоящие внимания враки. Гомец, не без изысканности уложив левую ногу на правую, взирал на Аллейна поверх сцепленных пальцев. Одеревенелый Чабб сидел, словно проглотив аршин, на краешке стула.

– Брат и сестра Санскриты, – продолжал Аллейн, – также состояли в вашей клике. Мисс Санскрит изготовила в своей мастерской по медальону для каждого из вас. При всем при том, они были двойными агентами. С момента зарождения вашего плана и до момента его осуществления Санскриты без ведома посла сообщали о каждом вашем шаге властям Нгомбваны. Я думаю, что когда ваш план провалился, вы что-то такое заподозрили. Я думаю также, что после того, как закончилось ваше вчерашнее совещание, один из вас проследил Санскрита до самого посольства и видел издали, как тот передал конверт. Он проходил мимо вашего дома, полковник Монфор.

– Я в последнее время по ночам не гуляю, – не без грусти откликнулся Полковник.

– Возможно, гуляет ваша жена? Это было бы не первым замысловатым поручением из тех, что вы ей давали. Впрочем, речь не о том. Думаю, вы окончательно уяснили себе, кто такие Санскриты, только сегодня утром, когда узнали, что они закрыли мастерскую и намереваются съехать.

– О чем вы говорите? – гневно встрял Чабб. – Они что, сбежали? Где они?

– Однако вернемся к событиям позапрошлой ночи. Казалось, до того, как прозвучал выстрел, все идет по плану – гости пришли в замешательство, вы, Чабб, напали на копьеносца. Вы ударили его сзади ребром ладони, скорее всего, взобравшись для этого на стул. Но в самый ответственный момент вы сами подверглись нападению – на вас, опять-таки сзади, набросился слуга-нгомбванец. Он немного замешкался. Ударить вы все же успели, однако, удар пришелся не по руке копьеносца, в которую вы целили, а по ключице. Тем не менее он сохранил способность управиться с копьем и он с ним управился – схватил копье обеими руками и, отлично сознавая, что делает, заколол им посла.

Аллейн окинул взглядом сидевших перед ним мужчин. Ни позы, ни выражения их лиц не изменились, однако щеки Чабба заливала тусклая краснота, а лицо Полковника (обычно выглядевшее настолько багровым, насколько это вообще представляется возможным), казалось, еще потемнело. Все трое молчали.

– Судя по тому, что никто из вас мне не возражает, я достаточно близок к истине, – заметил Аллейн.

– Напротив, – парировал Гомец. – Рассказанная вами история, это чистой воды домысел и клевета. Она слишком нелепа, чтобы против нее возражать.

– Ваше мнение, Чабб?

– Я не собираюсь отвечать на ваши обвинения, сэр. Я уже говорил вам, меня скрутили.

– Полковник?

– Что? Без комментариев. Никаких дурацких комментариев, черт бы их побрал!

– С какой целью вы трое ломились сюда полчаса назад?

– Без комментариев, – хором повторила троица, а Чабб снова заявил, что вовсе и не собирался к Санскритам, а остановился, чтобы предложить Полковнику помощь и отвести его домой.

– Вы, стало быть, предпочитаете держаться этой версии? – сказал Аллейн. – Вы совершенно уверены, что вам не хотелось устроить Санскритам, или хотя бы Санскриту, теплые дружеские проводы, чтобы ему было о чем вспоминать в Нгомбване?

Все трое замерли. Они не глядели ни на Аллейна, ни друг на друга, однако на миг затаенная улыбка скользнула по их лицам.

Кто-то вновь принялся безостановочно названивать у входной двери. Аллейн вышел на лестницу.

Миссис Чабб препиралась с констеблем, требуя, чтобы ее впустили. Констебль обернулся, глянул вверх и увидел Аллейна.

– Хорошо, – сказал Аллейн. – Пусть поднимется сюда.

На этот раз он увидел иную миссис Чабб, – немного склонясь вперед и подняв голову, чтобы глядеть ему прямо в лицо, она быстро поднималась по лестнице.

– Где он? – задыхаясь, требовательно спросила она. – Где Чабб? Вы сказали, чтобы я не выпускала его из дому, а сами держите его тут. И других вместе с ним. Разве не так? Я знала, куда он пошел. Я ходила на Мьюс, видела. Зачем это? Что вы с ним делаете? Где мой Чабб? – повторила миссис Чабб.

– Входите, – сказал Аллейн. – Он здесь.

Она заглянула мимо Аллейна в комнату. Муж ее встал, она подошла к нему.

– Что ты тут делаешь? – спросила она. – Пойдем домой. Не нужно было сюда приходить.

– Не заводись, – ответил Чабб. – И уходи отсюда. Тебе здесь не место, Мин.

– Это мне не место? Рядом с моим мужем?

– Дорогая... послушай...

– Не хочу я ничего слушать! – она повернулась к двум другим. – А вы, джентльмены, он работал на вас, а вы втянули его неизвестно во что, всю душу ему разбередили. Внушали ему всякие мысли. Да разве ее воротишь? Оставьте вы нас в покое. Пойдем со мной, Сид. Пойдем домой.

– Я не могу, Мин, – сказал он. – Не могу.

– Почему ты не можешь? – она прижала ладонь к губам. – Тебя арестовали! Дознались, что ты...

– Заткнись! – рявкнул он. – Глупая корова! Сама не понимаешь, что несешь! Заткнись!

С минуту оба молча глядели друг на друга. Потом Чабб сказал:

– Прости, Мин. Я не хотел обзываться. Меня не арестовали. Вовсе нет.

– Тогда где же они? Те двое?

– Эй вы! Чабб! – сказал Гомец. – Вы что, с собственной бабой справиться не способны? Гоните ее в шею.

– Я вас самого сейчас... – взревел Чабб, свирепо поворачиваясь к нему.

Утонувший в кресле полковник Кокбурн-Монфор вдруг произнес голосом на удивление ясным и хлестким:

– Чабб!

– Сэр!

– Вы забываетесь.

– Сэр.

– Миссис Чабб, – сказал Аллейн, – все, что я сказал вам сегодня утром, я сказал совершенно искренне. Однако с того времени обстоятельства резко переменились, о чем вы пока не знаете. Все объяснится в самом скором времени. Пока же вы можете, если хотите, остаться в этой комнате, но только тихо...

– Лучше останься, Мин, – вставил Чабб.

– ...или уйти домой и подождать там. Долго ждать вам не придется.

– Я остаюсь, – сказала она, отошла в дальний конец комнаты и села.

Гомец, последние несколько минут трясшийся, если судить по внешним признакам, от гнева, вдруг заорал:

– В последний раз спрашиваю, где они? Куда они смылись? Сбежали? Я требую ответа. Где Санскриты.

– Они внизу, – сказал Аллейн.

Гомец вскочил, выкрикнул что-то – по-португальски, решил Аллейн, – замешкался, явно не зная, что сказать, и наконец, едва ли не с облегчением спросил:

– Вы их арестовали?

– Нет.

– Я хочу их увидеть, – сказал Гомец. – Я очень хочу их увидеть.

– Сейчас увидите, – пообещал Аллейн.

Он бросил взгляд на Фокса, и тот ушел вниз. Гомец рванулся к двери.

Констебль, все еще остававшийся в комнате, отступил на несколько шагов и перекрыл дверной проем.

– Ну что же, спустимся вниз? – предложил Аллейн и первым вышел на лестницу.

III

С этой минуты события в мастерской стали принимать такой гротескный и жуткий оборот, что Аллейн, когда он впоследствии оглядывался назад, называл этот эпизод самым диковинным в своей профессиональной карьере. Каждый из трех мужчин, стоило ему увидеть труп мисс Санскрит, обращался в карикатуру на самого себя, в двумерную марионетку, движущуюся с нарочитой неуклюжестью. Будь обстановка в мастерской несколько иной, происходящее, наверное, приобрело бы оттенок черного фарса. Однако и здесь, в ужасном присутствии Санскритов, мотивы последнего время от времени прорывались наружу, подобно всплескам неуместной истеричности в дурном представлении якобианской трагедии.

Помещение внизу было готово к приему посетителей. Бейли с Томпсоном поджидали их, стоя у окна, Гибсон присел к столу, Фокс с блокнотом в руках замер у ниши. У двери стояли двое полицейских в форме, третий расположился в глубине ниши. Ничем не прикрытые тела брата и сестры Санскритов так и остались в прежних позах. В комнате царила ужасная духота.

Аллейн занял позицию рядом с Фоксом.

– Входите, мистер Гомец, – сказал он.

Гомец застыл на пороге, похожий на настороженного зверя, подумал Аллейн, который, прижав уши, озирает чужую территорию. Не поворачивая головы он оглядел находящихся в мастерской полицейских, поколебался, заподозрив, по всей видимости, нечто неладное, чуть качнулся вперед и вошел внутрь.

Приблизившись к Аллейну, он снова застыл и спросил:

– Ну?

Аллейн легко повел рукой в сторону Санскритов. Гомец проследил за ней взглядом, повернул голову – и увидел.

Звук, изданный им, представлял собой нечто среднее между позывом к рвоте и восклицанием. Мгновение он простоял неподвижно, казалось, будто Гомец и мисс Санскрит, замерли лицом к лицу и каждый мерит другого взглядом. Из-за своего рода игривости, с которой безжизненная голова мисс Санскрит склонялась на ее безжизненную руку, создавалось впечатление, будто она изображает Банко, обличающего Гомеца.

Сделав несколько шагов, Гомец вошел в нишу. Стоявший у печи полицейский кашлянул и выпятил челюсть. Гомец оглядел тела, обошел рабочий стол и заглянул в упаковочный ящик. Он вел себя, словно посетитель музея. Единственным, что слышалось в комнате, были звуки его легких шагов по деревянному полу да безучастное жужжание мух.

Наконец, повернувшись к нише спиной, Гомец ткнул в Аллейна пальцем и сказал:

– Вы! Чего вы надеялись этим добиться? Думали, что я забьюсь в нервном припадке? Испугаюсь настолько, что ляпну что-нибудь, из чего вам удастся состряпать признание? О нет, друг мой! Не я раздавил этих червей. Покажите мне человека, сделавшего это, и я расцелую его в обе щеки, как брата, однако я к этому руки не приложил и ничего иного вам доказать не удастся.

Гомец умолк. Казалось, его бьет озноб. Он дернулся к выходу и только тут увидел, что дверь охраняется. И тогда он взвизгнул:

– Прикройте их чем-нибудь! Они непристойны! – и отошел к окну, повернувшись к комнате спиной.

Аллейн взглянул на Фокса и тот ушел наверх. Томпсон еле слышным шепотом сказал:

– Можно вас на секунду, мистер Аллейн?

Они вышли в прихожую. Томпсон извлек из кармана конверт и вытряс себе на ладонь его содержимое – два плоских, круглых, чуть вогнутых предмета размером со старый шестипенсовик. У одного имелся на нижней поверхности круглый пупырышек, у другого – углубление. Оба были покороблены, к обоим прилипли еле заметные кусочки какого-то сгоревшего материала.

– В печке? – спросил Аллейн.

– Совершенно верно, сэр.

– Хорошо. Давайте их сюда.

Он уложил кругляши обратно в конверт, сунул его в карман и перевел взгляд на лестницу, вверху которой стоял в ожидании Фокс.

– Следующий, – сказал он и подумал: “Как в очереди у дантиста”.

Следующим был Полковник. Он сошел вниз размеренной поступью, расправив плечи, задрав подбородок и нащупывая каблуками ступени. Перед тем как войти в мастерскую, он подкрутил кверху кончики воображаемых усов.

После театральной выходки Гомеца, Полковника, осматривающий Санскритов, показался почти бесстрастным. Он замер на месте, несколько секунд разглядывал их, сохраняя молчание, и с выражением, почти неотличимым от достоинства, произнес:

– Какой позор!

– Позор? – переспросил Аллейн.

– Их убили.

– Определенно.

– Тела надлежит прикрыть. Отвратительное безобразие.

И словно бы спохватившись, Полковник прибавил:

– Меня от них тошнит.

Действительно, лицо его заметно меняло окраску.

Он повернулся к Санскритам спиной и присоединился к стоящему у окна Гомецу.

– Я категорическим образом протестую, – сказал он, успешно справившись с этой фразой, – против манеры, в которой проводится расследование. Я требую, чтобы меня выпустили отсюда.

– Увы, вам обоим придется немного подождать, – сказал Аллейн, увидев, что Гомец качнулся в сторону двери.

– Какое вы имеете право удерживать меня здесь? Вы не имеете ни малейшего права.

– Что ж, – мирно откликнулся Аллейн, – если вам угодно жаловаться, мы разумеется, зафиксируем ваши протесты, что, как я вижу, мистер Фокс и без того уже делает, и если вы настаиваете на том, чтобы покинуть эту комнату, вы сможете покинуть ее через минуту. Хотя, разумеется, в этом случае нам придется попросить вас поехать с нами в Ярд. А пока, приведите сюда Чабба, мистер Фокс.

Реакция Чабба, при всей ее скудости была, пожалуй, классической. Он вошел, по солдатски печатая шаг, отчего следовавший по пятам за ним Фокс стал вдруг напоминать старшину с полковой гауптвахты, произвел четкий разворот налево, увидел мисс Санскрит, остановился, вытянулся в струнку, неверящим тоном спросил: “Кто это сделал?” и упал в обморок – навзничь, как и положено хорошему солдату.

Полковник, видимо, вознамерившийся посоперничать с Чаббом по части предсказуемости реакций, сердито всхрапнул и сказал:

– Жалкое зрелище!

Чабб пришел в себя почти мгновенно. Один из констеблей подал ему стакан воды. Его подвели к единственному в комнате креслу, стоящему спиной к нише.

– Прошу прощения, сэр, – пробормотал Чабб, обращаясь не к Аллейну, а к Полковнику.

Тут глаза его вспыхнули и впились в Гомеца.

– Это ваших рук дело! – сказал он, покрываясь испариной и дрожа. – Так ведь? Вы сказали, что все устроите, и исполнили обещание. Устроили.

– Вы предъявляете обвинение мистеру Гомецу? – спросил Аллейн.

– Гомецу? Не знаю я никакого Гомеца.

– Мистеру Шеридану?

– Я не понимаю, что значит “предъявляете обвинение” и не знаю, как он это проделал, откуда мне? А только он вчера ночью сказал: если выяснится, что это они нас предали, то он им покажет. И сдержал свое слово. Показал.

Гомец рванулся к нему, словно распрямившаяся пружина – так внезапно и с такой злобой, что Гибсону и двум констеблям пришлось повозится, усмиряя его. Он изрыгал в сторону Аллейна короткие, бессвязные фразы, видимо, португальские, заплевывая свой синеватый подбородок. Замолк он, скорее всего, лишь потому, что исчерпал запас ругательств. Однако глаз с Аллейна он не сводил, отчего казался еще более опасным, чем прежде.

– Я вижу, к вам возвращается ваша прежняя нгомбванская форма. – сказал Аллейн. – Утихомирьтесь, мистер Гомец. Иначе нам придется посадить вас под замок.

– Дерьмо! – просипел Гомец и плюнул, впрочем неточно, в сторону Чабба.

– Жалкое зрелище. Чертовски жалкое зрелище, – повторил Полковник, похоже решивший взять на себя обязанности сценического хора.

Аллейн спросил:

– Никто из вас, случайно, не хватился пары перчаток?

Наступило молчание. Секунду-другую все оставались неподвижными, затем Чабб поднялся на ноги. Гомец, которого все еще держали два констебля, опустил глаза на свои поросшие черными волосками руки; Полковник сунул свои в карманы. И сразу после этого все трое, словно в едином порыве, принялись бессвязно и бессмысленно орать друг на друга, обвиняя каждый каждого в убийстве Санскритов. Конца этой сцене явно не предвиделось, но тут кто-то вновь принялся насиловать кнопку дверного звонка. И вновь, словно некто невидимый затеял повторно прослушивать звуковую запись спектакля, из прихожей донесся истерический женский голос.

– Я хочу видеть моего мужа! Не смейте! Не трогайте меня! Я пришла повидать мужа.

– Нет! – шепотом произнес Полковник. – Ради Христа, не впускайте ее! Не впускайте!

Однако она уже ввалилась в мастерскую, волоча за собой констебля, безуспешно пытающегося ее удержать. Двое других, стоящих у двери, от неожиданности опешили и уставились на Аллейна, ожидая распоряжений.

Аллейн взял миссис Кокбурн-Монфор за руку. Волосы ее торчали в разные стороны, глаза косили. Трудно было сказать, чем от нее пахнет сильнее – джином или духами.

Аллейн развернул ее спиной к нише и лицом к мужу. Он чувствовал, как ее покачивает.

– Хьюги! – произнесла она. – Ты ведь не сделал этого? Скажи, что не сделал! Хьюги!

Она пыталась высвободиться из рук Аллейна и подойти к мужу поближе.

– Я не могла больше вынести, Хьюги, – закричала она. – Одна, после того, что ты сказал. Куда ты пойдешь и что сделаешь. Я не могла не прийти. Мне нужно было узнать.

И точно так же, как незадолго до того Чабб обрушился на жену, Полковник обрушился на свою.

– Придержи язык! – взревел он. – Ты пьяна!

Она забилась в руках Аллейна и, борясь с ним, развернулась лицом к нише.

И завизжала. И вместе с визгом из нее потоком полились признания, настолько убийственные, что Полковник сделал яростную попытку наброситься на нее, так что Фокс, Томпсон и Бейли еле-еле его удержали. Тогда ее обуял ужас, она принялась умолять Аллейна не подпускать к ней мужа и в конце концов рухнула в обморок.

Поскольку положить миссис Кокбурн-Монфор здесь было некуда, ее полуволоком отвели наверх к миссис Чабб и оставили – безостановочно лепечущей о том, как плохо он с ней обращался, и как она поняла, когда он в слепом гневе выскочил из дому, что он сделает то, что грозился сделать. Все это записывал полицейский, оставленный в комнате наверху.

Внизу же Аллейн, не имевший ордера на арест, попросил полковника Кокбурн-Монфора проехать с ним в Скотланд-Ярд, где ему будет официально предъявлено обвинение в убийстве Санскритов.

– И должен предупредить вас, что каждое ваше...

Глава десятая

Эпилог

– Как только мы обнаружили тела, – рассказывал Аллейн, – стало ясно, что это дело рук Кокбурн-Монфора. Гончарня находилась под неусыпным наблюдением с той минуты, как Санскрит вернулся от квартирных агентов. Единственный пробел образовался, когда людей Гибсона отозвали по тревоге. Одновременно автомобильная пробка отрезала сержанта Джекса от двери, у которой торчал Монфор, так что по меньшей мере пять минут, если не дольше, фасад дома оставался полностью заслоненным грузовиком. За это время Монфора, уже начинавшего громко скандалить, кто-то из Санскритов впустил в дом, видимо, желая заткнуть ему рот.

Они очень спешили. Им еще нужно было добраться до аэропорта. Они намеревались улизнуть в ближайшие четверть часа, поэтому брат укладывал свиней, а сестра писала письмо агентам. Поэтому они оставили пьяного Полковника, который, увидев, чем они занимаются, на миг врос в пол, и вернулись к своим занятиям. Санскрит укладывал в ящик предпоследнюю свинью, сестра снова уселась за письмо. А Монфор, подойдя поближе, оказался между ними, взял со скамьи последнюю свинью и в приступе пьяной ярости ударил ею налево и направо. Ужас содеянного отчасти протрезвил Монфора. Перчатки у него были в крови. Он швырнул их в печь, вышел наружу и снова привалился к двери, то ли умышленно, то ли невольно. Фургон все еще загораживал его, а когда он отъехал, оказалось, что полковник как стоял, так и стоит на крыльце.

– А кто сообщил о бомбе? – спросила Трой.

– Полагаю, кто-то из Санскритов. Чтобы отвлечь команду Гибсона, пока они будут улепетывать в Нгомбвану. Исход покушения поверг их в панику, а мысль о Ку-Клус-Карпе в еще пущую. Они должны были понять, что их раскусили.

– Похоже, – сухо заметил мистер Уипплстоун, – что они не переоценили своих друзей.

– Что похоже, то похоже.

– Рори, насколько пьян был этот несчастный? – спросила Трой.

– Можно ли сказать что-нибудь о степени опьянения законченного алкоголика? Что-то, наверное, можно. Если верить его жене, а у нас нет причин ей не верить, пьян он был мертвецки и, покидая дом, грозился всех поубивать.

– Но вы все-таки считаете, что убийство было полностью непреднамеренным? – спросил мистер Уипплстоун.

– Да. Когда он начал трезвонить у дверей, у него не было сколько-нибудь связного плана. Одна лишь слепая пьяная злоба и желание добраться до Санскритов. Потом ему подвернулась та свинья, оказавшаяся в прискорбной близости от двух голов. Трах-бах, и он снова очутился на улице. С автомобильной пробкой ему попросту повезло, как нередко везет пьяным. Не думаю, что он вообще эту пробку заметил, не будь ее, он повел бы себя точно так же.

– Однако у него хватило сообразительности бросить перчатки в печь, – указал мистер Уипплстоун.

– Это единственное, что всерьез свидетельствует против него. Я бы не решился строить догадки относительно того, насколько его протрезвило осознание совершенного. Или насколько он преувеличивал свое состояние, когда разговаривал с нами. У него взяли кровь на анализ и уровень алкоголя в ней оказался астрономическим.

– Он, разумеется, будет утверждать, что действовал под влиянием выпитого, – сказал мистер Уипплстоун.

– Можете не сомневаться. И готов поспорить, это ему поможет.

– А что будет с моим бедным дурачком Чаббом?

– При обычном ходе дела, Сэм, ему предъявили бы обвинение в сговоре. Если до этого дойдет, то его прошлое – несчастье с дочерью – и давление, которое оказывали на него эти люди, несомненно, будут истолкованы как смягчающие обстоятельства. При наличии первоклассного адвоката...

– Об адвокате я позабочусь. Как и о залоге. Я уже сказал ему это.

– Вообще-то я не уверен, что против него будут выдвинуты серьезные обвинения. Если не считать ключицы “млинзи”, серьезного ущерба от Чабба никто не претерпел. Мы предпочли бы получить от него исчерпывающие показания о заговоре в обмен на освобождение от судебного преследования.

Мистер Уипплстоун и Трой обменялись смущенными взглядами.

– Да, я все понимаю, – сказал Аллейн. – Однако задумайтесь на миг о Гомеце. Он единственный, не считая Монфора, организатор заговора, и если есть на свете человек, заслуживший все, что его ожидает, так это он. Для начала мы задержали его за подделку паспорта, обыскали его контору в Сити, якобы занимавшуюся импортом кофе и обнаружили свидетельства совершения кое-каких весьма сомнительных сделок с необработанными алмазами. А в прошлом у него еще числится отсидка в Нгомбване за преступление, которое иначе как омерзительным не назовешь.

– А что по части посольства? – спросила Трой.

– Хороший вопрос! Все происшедшее в этой опере-буфф, является, как мы неустанно себе повторяем, их внутренним делом, хотя и образует косвенный мотив в деле Монфора. Что до другого спектакля, – убийства посла, совершенного “млинзи”, – то эта история на совести Громобоя и пусть мой старинный друг сам с ней договаривается.

– Я слышал, он завтра улетает.

– Да. В два-тридцать. Вслед за тем, как он в последний раз попозирует Трой.

– Ну знаете! – воскликнул мистер Уипплстоун, с вежливым благоговением покосившись на Трой. Трой прыснула.

– Не смотрите на меня с таким ужасом, – сказала она и к изумлению Аллейна, мистера Уипплстоуна да и к собственному тоже чмокнула последнего в макушку. Увидев, как порозовела кожа под его редкими, аккуратно причесанными волосами, она сказала: – Не обращайте внимания. Это мой портрет меня так раззадорил.

– Зачем же все портить! – с неслыханным молодечеством выпалил мистер Уипплстоун. – Я уж было отнес это на собственный счет.

II

– По всем канонам, если они существуют, – говорила Трой в половине двенадцатого следующего утра, – портрет не закончен. Но даже если бы вы отсидели еще один сеанс, не думаю, что я смогла бы с ним что-нибудь сделать.

Рядом с ней стоял, глядя на портрет, Громобой. Во все время позирования он не выказал застенчивости, обычной для натурщика, не желающего произносить банальности, и во все время ни единой не произнес.

– В том, что вы сделали, – сказал он, – присутствует нечто явственно африканское. – У нас пока нет выдающихся портретистов, но если бы они были, я думаю, они вряд ли смогли бы вас превзойти. Мне приходится постоянно напоминать себе, что автор этого портрета не принадлежит к числу моих соотечественников.

– Вряд ли вы смогли бы сказать мне что-нибудь более лестное, – призналась Трой.

– Правда? Я рад. К сожалению, мне пора: нам с Рори нужно кое-что обсудить да и переодеться мне не мешает. До свидания, моя дорогая миссис Рори, и огромное вам спасибо.

– До свидания, мой дорогой президент Громобой, – откликнулась она. – И спасибо вам.

Она подала ему перепачканную краской руку и проводила его в дом, где ждал Аллейн. На сей раз Громобой явился без “млинзи”, который, как он сказал, занят в посольстве последними приготовлениями к отлету.

Они с Аллейном выпили на прощание по рюмочке.

– Визит получился несколько необычный, – заметил Громобой.

– Да, не совсем, – согласился Аллейн.

– Что касается тебя, дорогой мой Рори, ты проявил завидное умение обходить острые углы.

– Старался как мог. Не без помощи, если это правильное выражение, дипломатической неприкосновенности.

Громобой робко улыбнулся ему. Редкостный случай, подумал Аллейн. Обычно он либо разражается хохотом, сияя, словно маяк в ночи, либо хранит важное молчание.

– Итак, – сказал Громобой, – этих неприятных людей убил полковник Кокбурн-Монфор.

– Весьма на то похоже.

– Очень неприятные были люди, – задумчиво сказал Громобой. – Противно было прибегать к их услугам, однако – нужда заставила. Тебе в твоей работе наверняка приходится попадать в подобные ситуации.

Поскольку сказанное было чистой правдой, Аллейн не нашел, что ответить.

– Необходимость позволить им вновь обосноваться в Нгомбване вызывала у нас глубокое сожаление.

– Что ж, – сухо сказал Аллейн, – теперь сожалениям пришел конец.

– Вот именно! – радостно воскликнул Громобой. – Как гласит пословица, нет худа без добра. От Санскритов мы избавлены. Это приятно!

Аллейн, не находя слов, молча взглянул на него.

– Я что-нибудь не так сказал, старина? – спросил Громобой.

Аллейн покачал головой.

– А, я кажется понял. На горизонте опять замаячила пресловутая пропасть.

– И мы опять можем разойтись, назначив новую встречу где-нибудь в другом месте.

– Вот почему ты так и не задал мне некоторых вопросов. Например, до какой степени я был осведомлен о контр-заговоре против моего предателя-посла. Или о том, имел ли я сам дело с одиозными Санскритами, сослужившими нам столь добрую службу. Или о том, не сам ли я придумал, как заставить бедного Гибсона заблудиться в трех соснах нашего парка.

– Если бы только Гибсона.

На большом черном лице Громобоя обозначилось выражение крайнего огорчения. Он стиснул плечи Аллейна и крупные, налитые кровью глаза его наполнились слезами.

– Постарайся понять, – сказал он. – Мы свершили правосудие в соответствии с нашими нуждами, с нашими древними традициями, с нашими глубинными убеждениями. Со временем мы изменимся и постепенно эти черты отомрут в нас. Пока же, драгоценный мой друг, думай о нас... обо мне, если угодно, как...

Он поколебался и, улыбнувшись, закончил с новой ноткой в раскатистом голосе:

– ...как о незаконченном портрете.

Кода

Очень теплым утром в самом разгаре лета Люси Локетт в красивом ошейнике, который, похоже, и самой ей чрезвычайно нравился, сидела на ступеньках крыльца дома номер один по Каприкорн-Уок, оглядывая окрестности и прислушиваясь к тому, что творилось в подвальной квартирке.

Мистер Уипплстоун нашел подходящего съемщика, и Чаббы готовили квартирку к его вселению. Внизу гудел пылесос, раздавались какие-то неравномерные удары. Из открытых окон доносились голоса Чаббов.

Сам мистер Уипплстоун ушел в “Неаполь”, чтобы купить камамбера, и Люси, никогда на Мьюс не ходившая, ожидала его возвращения.

Пылесос замолк. Чаббы обменивались мирными замечаниями, и Люси, движимая приливом вошедшего в пословицу любопытства, присущего ее породе и полу, аккуратно спрыгнула в садик, а из него – в подвальное окно.

Имущество последнего обитателя этой квартиры уже вывезли, однако кое-какой сор в ней еще оставался. Люси для начала сделала вид, будто охотится на смятую газетную страницу, а после принялась копаться по разным укромным углам. Чаббы не обращали на нее внимания.

Когда мистер Уипплстоун возвратился домой, кошка сидела на верхней ступеньке крыльца, прикрывая что-то передними лапами. Она оглядела хозяина и коротко произнесла нечто одобрительное.

– Ну-ка, что у тебя там такое? – спросил хозяин. Он вставил в глазницу монокль и нагнулся, вглядываясь.

Это была маленькая глиняная рыбка.

Найо Марш

Смерть после бала

Посвящается Нелли, которой эта книга обязана своим существованием

1. Главные действующие лица

— Родерик, — сказала леди Аллейн, глядя на своего сына поверх очков, — я намерена начать выезжать.

— Выезжать? — рассеянно повторил старший инспектор Аллейн. — Выезжать куда и откуда?

— Выезжать в свет. Начинается лондонский сезон. И я собираюсь начать выезжать. Выезжать. Бог мой, — добавила она в замешательстве, — если слово повторить несколько раз, оно теряет всякий смысл. Выезжать.

Аллейн отложил в сторону внушительного вида папку с документами и с изумлением уставился на свою мать.

— О чем ты говоришь? — спросил он.

— Не прикидывайся идиотом, дорогой. Я планирую принять участие в лондонском сезоне.

— Должно быть, ты лишилась рассудка.

— Вполне возможно. Я пообещала Джорджу и Грейс, что вывезу Сару в свет. Вот письмо от Джорджа, а вот еще одно — от Грейс. Обратный адрес — губернаторский дворец, Сува. Они очень благодарны.

— Бог мой, мама, — простонал Аллейн, — ты сошла с ума. Ты знаешь, во что ты ввязалась?

— Подозреваю. Придется снять квартиру в Лондоне, нанести визиты множеству старых знакомых, которые, возможно, давно поразводились, или заново вступили в брак, или вовсе умерли. Придется устраивать званые обеды и вечеринки и обмениваться приглашениями с другими сбившимися с ног мамашами. Придется часами просиживать на балах, щедро осыпая комплиментами чужих дочерей и внучек и всячески пытаясь привлечь внимание молодых людей к своей собственной. Пять ночей в неделю я буду ложиться спать не раньше четырех утра и боюсь, дорогой, что мое черное кружевное платье и шелковое серебряное не выдержат такой нагрузки. Поэтому мне придется заказывать новые туалеты не только для Сары, но и для себя. И что ты обо всем этом думаешь, Родерик?

— Я думаю, что это просто возмутительно. Какого дьявола Джордж и Грейс не вывозят ее сами?

— Потому, что они сейчас на Фиджи, дорогой.

— В таком случае, почему бы не отложить все это до их возвращения?

— Джордж пробудет там еще четыре года. Через четыре года твоей племяннице будет уже двадцать два. Слишком зрелый возраст для дебютантки.

— Но почему Сару нужно обязательно вывозить? Почему нельзя обойтись без этого?

— Понятия не имею, но Джордж и Грейс наверняка могли бы тебе объяснить. Вообще-то я их понимаю. Первый сезон для девушки — это необыкновенная, волшебная пора. Никогда в жизни у нее больше не будет ничего подобного. А теперь, когда вернулась мода на сопровождающих и все такое прочее, лондонский сезон как бы вновь обрел былой блеск и великолепие.

— Ты хочешь сказать, что в течение трех месяцев с дебютантками носятся как с тепличными растениями, а потом они уныло прозябают всю оставшуюся жизнь?

— Да, если хочешь. Но должна заметить, что в этой системе тоже есть определенные достоинства.

— Вполне возможно, что эта система просто восхитительна, но не слишком ли это утомительно для тебя? Кстати, а где сама Сара?

— Она всегда опаздывает к завтраку. Удивительно, как крепко спит эта молодежь, ты не находишь? Но мы говорили про лондонский сезон. Мне кажется, я получу огромное удовольствие, Рори. К тому же на самом деле это не так уж утомительно. Сегодня утром мне позвонила Ивлин Каррадос. Ты помнишь, в свое время она была Ивлин О'Брайен. Ну, разумеется, сначала она именовалась Ивлин Кертис, но это было так давно, что никто не помнит. Хотя она вовсе еще не старая, бедняжка. Ей, наверное, нет и сорока. Совсем девчонка. Ее мать была моей ближайшей подругой. Мы с ней вместе начали выезжать. А теперь Ивлин вывозит свою дочь и предлагает мне помочь с Сарой. Так что все складывается очень удачно.

— Несомненно, — сухо заметил Аллейн. — Я помню Ивлин О'Брайен.

— Надо думать. В свое время я из кожи вон лезла, чтобы заставить тебя влюбиться в нее.

— Ну и как, я влюбился?

— Нет. Никогда не могла понять почему — она была такая хорошенькая и обаятельная. Насколько я помню, у тебя все равно не было ни малейшего шанса, потому что она безумно влюбилась в Пэдди О'Брайена, который совершенно неожиданно тогда вернулся из Австралии.

— Да, я помню. У него была такая романтическая внешность.

— Совершенно верно. Они поженились очень быстро. Спустя пять месяцев он погиб в автомобильной катастрофе. Представляешь, какой ужас!

— Весьма печально.

— А через полгода родилась эта девочка, Бриджит. Ивлин назвала ее Бриджит, потому что Пэдди был ирландцем. Потом бедная Ивлин вышла замуж за Герберта Каррадоса. Никто не мог понять, зачем она это сделала.

— Неудивительно. Он такой зануда. К тому же, кажется, намного старше Ивлин.

— Не меньше, чем на сотню лет, и напыщен до нелепости. Как видно, ты с ним знаком.

— Немного. Он известная фигура в Сити.

Аллейн прикурил одну сигарету для себя и одну для леди Аллейн. Потом, подойдя к стеклянным дверям, выглянул на улицу.

— Твой сад великолепен, — сказал он. — Жаль, что мне нужно возвращаться в Скотланд-Ярд.

— Что, сейчас? Прямо сию минуту?

— Боюсь, что так. Все то же дело. — Он помахал бумагами, которые держал в руке. — Фокс позвонил вчера поздно вечером. Похоже, всплыло что-то новенькое.

— А что это за дело?

— Шантаж, но ты сама должна понимать, что я не имею права отвечать на такие вопросы.

— Рори, как интересно! А кого шантажируют? Я надеюсь, какую-нибудь очень важную персону.

— Ты помнишь лорда Роберта Госпелла?

— Ты имеешь в виду Банчи Госпелла? Не хочешь ли ты сказать, что шантажируют его? Более невинного создания…

— Нет, мама, не его. И сам он тоже никого не шантажирует.

— Он просто душка, — с ударением сказала леди Аллейн. — Милейший маленький человечек.

— Ну, теперь не такой уж маленький. Он сильно располнел и носит плащ и сомбреро.

— Неужели?

— Ты наверняка видела его фотографии в этих жутких иллюстрированных газетах. Они без конца его снимают. «Лорд Роберт Госпелл (Банчи) рассказывает одну из своих знаменитых историй». Что-нибудь в этом духе.

— Но какое он имеет отношение к шантажу?

— Никакого. Он, как ты правильно изволила заметить, милейший человек.

— Родерик, не будь таким ужасным! Что у Банчи Госпелла общего со Скотланд-Ярдом?

Аллейн молча смотрел в окно.

— Скажем так, — произнес он наконец, — что он пользуется большим уважением в Скотланд-Ярде. Он не просто милейший человек, в некоторых отношениях он совершенно необыкновенная личность.

Несколько секунд леди Аллейн задумчиво смотрела на сына.

— Ты с ним сегодня встречаешься?

— Собираюсь.

— Зачем?

— Дорогая, конечно же, затем, чтобы послушать одну из его знаменитых историй.

Это был первый рабочий день мисс Харрис на новом месте. Леди Каррадос взяла ее в секретари на лондонский сезон. Мисс Харрис прекрасно знала, что это означает. Это был далеко не первый ее сезон. Она была знающей молодой женщиной, с почти пугающим отсутствием воображения. Ее мозг, казалось, был разделен на множество упорядоченных ячеек, в которых все вопросы были разложены в соответствии со степенью их важности. Если мисс Харрис в голову приходила какая-нибудь идея, она либо сразу же воплощалась в жизнь, либо запиралась в какую-нибудь дальнюю ячейку, чтобы больше никогда не всплывать на поверхность, поскольку, если мисс Харрис не могла сразу же воплотить ее, значит, ее вообще нельзя было воплотить, и, следовательно, не стоило тратить на нее время.

Она родилась в Букингемшире, в многочисленной семье священника и, благодаря полученному воспитанию, ни разу не задалась вопросом, почему должна все свое время тратить на то, чтобы организовывать развлечения для других людей, сама при этом получая так мало радости от жизни. Такого рода мысли показались бы мисс Харрис довольно глупыми и не относящимися к делу. Работа для нее исчерпывалась кругом четко определенных обязанностей, которые строго соответствовали ее положению в обществе и поэтому были вполне респектабельными. Более широкие этические проблемы ее не волновали. При этом нельзя было сказать, что мисс Харрис была бесчувственной. Напротив, она была крайне щепетильна в вопросах этикета, касающихся ее положения в тех домах, где служила. Где она обедала, с кем, кто ее обслуживал и так далее — все это было весьма важно для нее, и она крайне болезненно реагировала на малейшие изменения отношения со стороны своих хозяев. Мисс Харрис была очень оптимистично настроена относительно своей новой работы. Леди Каррадос произвела на нее благоприятное впечатление и, по ее собственному выражению, вела себя с ней как с настоящей леди.

Мисс Харрис решительно поднялась по ступенькам на второй этаж и дважды постучала — не слишком громко, но и не слишком робко — в окрашенную белой краской дверь.

— Войдите, — донеслось издалека.

Мисс Харрис открыла дверь и оказалась в большой белой спальне. Ковер, стены, кресла, облицовка камина — все было белоснежным. В камине пылал яркий огонь, распространяя аромат горящего кедра. Подойдя к большой белой кровати, на которой, откинувшись на подушки, сидела леди Каррадос, мисс Харрис чуть не упала, споткнувшись о шкуру белого медведя, растянутую на полу.

— О, доброе утро, мисс Харрис, — сказала леди Каррадос, поднимая взгляд от бумаг, разбросанных по кровати. — Вы не можете представить, как я рада вас видеть. Садитесь, пожалуйста. Если не возражаете, я только закончу это письмо.

Мисс Харрис скромно опустилась на краешек стула. Леди Каррадос одарила ее ослепительной улыбкой и снова принялась писать. Незаметно окинув ее взглядом, мисс Харрис мгновенно подметила мельчайшие детали ее внешности.

Ивлин Каррадос было тридцать семь лет, но в лучшие дни она выглядела намного моложе. Это была высокая темноволосая женщина, отличавшаяся восхитительной бледностью. Пэдди О'Брайен как-то показал ей копию Сикстинской мадонны, утверждая, что это в точности ее портрет. На самом деле это было не совсем так. У Ивлин Каррадос лицо было чуть длиннее и свидетельствовало о большей силе характера, чем у безмятежной девственницы Рафаэля, но огромные темные глаза и блестящие волосы, уложенные на прямой пробор, были, несомненно, похожи. После этого случая Пэдди стал звать ее Донна, и у нее до сих пор сохранились его письма, начинающиеся словами: «Дорогая Донна». Самым интересным было то, что их дочь Бриджит, которая ни разу не видела отца, тоже звала свою мать Донна. В тот день, когда мисс Харрис пришла знакомиться к леди Каррадос, Бриджит вошла в комнату и примостилась на ручке кресла, в котором сидела ее мать. Спокойная девушка с очень приятным голосом.

Глядя прямо перед собой, мисс Харрис перебирала в уме все подробности этого интервью. Увидев фотографию сэра Герберта Каррадоса в серебряной рамке, стоявшую на туалетном столике его жены, она подумала: «А вот его я пока еще не видела».

Леди Каррадос поставила свою подпись и принялась искать глазами промокательную бумагу. Мисс Харрис тут же протянула ей целую стопку.

— О, — леди Каррадос была приятно удивлена, — у вас есть с собой! Огромное вам спасибо. Ну что ж, вот с этим и покончено.

Мисс Харрис улыбнулась. Леди Каррадос запечатала конверт и взглянула на свою секретаршу.

— Я вижу, вы принесли мою почту, — сказала она.

— Да, леди Каррадос. Я не знала, захотите ли вы, чтобы я сама вскрывала ее…

— Нет, нет, не нужно, пожалуйста.

Мисс Харрис внешне не подала и виду, она была слишком хорошо воспитана, чтобы позволить себе что-либо подобное, однако почувствовала себя задетой. Она позволила себе лишнее, и то, что ее поставили на место, больно ударило по ее самолюбию.

— Очень хорошо, леди Каррадос, — ответила она.

Леди Каррадос слегка наклонилась к ней.

— Я знаю, что я не права, — быстро проговорила она. — Я веду себя вовсе не так, как должны вести себя люди, которым посчастливилось найти хорошего секретаря, но, видите ли, я не привыкла к такой роскоши и люблю тешить себя иллюзией, что все делаю сама. Поэтому я хочу сохранить за собой удовольствие самой вскрывать свои письма, чтобы затем с радостным облегчением препоручать их вам, что, конечно, очень несправедливо, но боюсь, вам придется мириться с моими чудачествами, дорогая мисс Харрис.

Она увидела, как мисс Харрис расцвела в улыбке, и ответила ей понимающим взглядом.

— А теперь, — сказала она, — не пора ли нам приняться за дело?

Мисс Харрис разложила письма на три аккуратные стопки и достала блокнот. Леди Каррадос принялась давать указания по поводу того, что кому следует ответить, попутно снабжая их своими комментариями.

— Люси Лорример. Кто такая Люси Лорример, мисс Харрис? А-а, вспомнила, это старая леди Лорример, которая всегда так кричит, как будто все вокруг глухие. Что ей нужно? «Вы начинаете вывозить свою дочь, и я буду рада…» Ну, там будет видно. Ответим: «Если мы свободны в этот день, то будем счастливы…» и так далее. Так, с этим все. Теперь вот это. О, мисс Харрис, это очень важно. Это от моего дорогого друга леди Аллейн, вы знаете, кого я имею в виду? Один из ее сыновей — баронет, а другой — сыщик, вы о нем слышали?

— Тот самый знаменитый инспектор Аллейн, леди Каррадос?

— Совершенно верно. Изумительно красив и на редкость сдержан. Когда началась война, он работал в Министерстве иностранных дел, а после войны неожиданно сделался сыщиком. Никогда не могла понять почему. Но это к делу не относится, — продолжала леди Каррадос, взглянув на сосредоточенное лицо своей секретарши, — поскольку письмо вовсе не о нем, а о дочери его брата Джорджа. Леди Аллейн собирается начать вывозить ее, и я обещала помочь. Поэтому я прошу вас запомнить, мисс Харрис, что Сара Аллейн должна быть приглашена на все мероприятия, а леди Аллейн — на все обеды для матерей и прочее. Вы записали? Вот, здесь их адрес. И напомните мне, чтобы я собственноручно писала все приглашения. Так, теперь пойдем дальше…

Внезапно она остановилась, и мисс Харрис бросила на нее удивленный взгляд. Леди Каррадос напряженно смотрела на письмо, которое держала в руке. Ее длинные белые пальцы слегка дрожали. Как зачарованная мисс Харрис смотрела на эти пальцы, державшие квадратный конверт. В комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь тиканьем маленьких китайских часов, стоявших на камине. Внезапно леди Каррадос выпустила конверт из рук, и он упал на стопку писем, лежавших перед ней.

— Простите меня, леди Каррадос, — сказала мисс Харрис, — вы себя плохо чувствуете?

— Что? Нет, нет, благодарю вас.

Она отложила письмо в сторону и взяла в руки следующее. Мисс Харрис снова оживленно застрочила в блокноте. Она записывала, какие приглашения разослать, какие принять и от каких отказаться. Она составила список людей с пометками напротив каждой фамилии, а затем они принялись обсуждать предстоящий бал, который давала леди Каррадос.

— Я пригласила Даймитри — ну, вы знаете, фирма «Шеперд Маркет», — чтобы он все устроил, — сказала леди Каррадос. — Мне это показалось, — она сделала едва заметную паузу, — самым надежным.

— Что ж, он один из лучших, — согласилась мисс Харрис. — Вы говорили о расходах, леди Каррадос. Даймитри берет около двадцати пяти шиллингов за каждого присутствующего. Но это покрывает абсолютно все расходы, и он действительно знает свое дело.

— Двадцать пять? У нас будет около четырехсот гостей, я думаю. Сколько всего получится?

— Пятьсот фунтов, — невозмутимо произнесла мисс Харрис.

— Бог мой, это порядочная сумма, вы не находите? К тому же надо будет заплатить музыкантам. И я хочу, чтобы в баре тоже было шампанское. Это избавит всех от необходимости толкаться в столовой.

— Шампанское в баре, — повторила мисс Харрис. — Боюсь, что тогда это обойдется вам не менее чем в тридцать шиллингов на человека.

— Какой ужас!

— И общий счет Даймитри составит шестьсот фунтов. Но, с другой стороны, как я уже говорила, больше вам не придется заплатить ни одного пенни.

Леди Каррадос молча уставилась на секретаршу. Непонятно почему, мисс Харрис почувствовала, что снова сказала что-то не то. Ей показалось, что на лице леди Каррадос промелькнуло какое-то странное выражение.

— Я полагаю, что тысяча фунтов покроет все расходы, включая музыкантов, — поспешно добавила она.

— Да, конечно, — ответила леди Каррадос. — Тысяча.

В дверь постучали, и послышался голос:

— Донна!

— Входи, дорогая!

В комнату вошла высокая темноволосая девушка со стопкой писем в руках. Бриджит была очень похожа на мать, но никому не пришло бы в голову сравнить ее с Сикстинской мадонной. Она унаследовала всю живость и блеск, так отличавшие Пэдди О'Брайена. Губы ее были тонко очерчены, широко поставленные глаза казались очень глубокими под темными бровями. Она выглядела невозмутимо спокойной, но когда улыбалась, все ее лицо преображалось, и в этот момент она становилась больше похожа на отца, чем на мать. «Очень чувствительна, — подумала мисс Харрис с неожиданной проницательностью. — Надеюсь, она умеет держать себя в руках. Так неприятно, когда они дают волю своим нервам». Бриджит чинно поздоровалась с ней и наклонилась, чтобы поцеловать мать.

— Дорогая Донна, — сказала Бриджит, — ты прелесть!

— Доброе утро, дорогая, — ответила леди Каррадос. — Мы здесь сидим и строим самые разнообразные планы. Мы с мисс Харрис решили назначить твой бал на восьмое. Дядя Артур написал мне, что готов уступить нам свой дом на этот день. Я говорю о генерале Марсдоне, мисс Харрис. По-моему, я говорила вам, что он собирается предоставить нам Марсдон-Хаус на Белгрейв-сквер? Или я забыла это упомянуть?

— Да, благодарю вас, леди Каррадос, я уже в курсе.

— Ну конечно.

— Это настоящий мавзолей, — заявила Бриджит, — но я думаю, он сойдет. Донна, знаешь, я получила письмо от Сары Аллейн. Ее бабушка, твоя леди Аллейн, собирается снять квартиру на весь сезон. Пожалуйста, Донна, я хочу, чтобы Сару приглашали на все мероприятия. Ты предупредила мисс Харрис?

— Да, благодарю вас, мисс Каррадос. Прошу прощения, — смутилась мисс Харрис, — я должна была сказать мисс О'Брайен?

— Бог мой, ну разумеется! Делайте что хотите, только не называйте меня мисс Каррадос! — воскликнула Бриджит. — Прости, Донна, но это слишком!

— Ш-ш, — мягко остановила ее леди Каррадос. — Это твои письма?

— Да. Одни приглашения. Я пометила те, которые меня действительно интересуют, а остальные нужно просто рассортировать. Да, и еще я пометила буквой «Д» те, куда мне особенно хотелось бы пойти. Кроме того…

В этот момент дверь снова открылась, и в комнату, прихрамывая, вошел оригинал фотографии на туалетном столике.

Сэр Герберт Каррадос был слишком хорош, чтобы быть настоящим. Это был высокий, красивый мужчина с военной выправкой. У него были редеющие светлые волосы, огромные гвардейские усы и довольно глупые светлые глаза, что оставалось незаметным, поскольку густые мохнатые брови придавали им обманчиво свирепое выражение. Он, однако, был вовсе не глупым человеком, просто довольно тщеславным и напыщенным. Он чрезвычайно гордился тем, что похож больше на военного, чем на преуспевающего финансиста. Во время войны он занимал какую-то незначительную должность при штабе, что позволило ему во время всех военных действий оставаться в Танбридж-Уэлс402, не прерывая своей блистательной деятельности в Сити. Он слегка прихрамывал и ходил с тростью. Окружающие вполне естественно приходили к выводу, что он был ранен в ногу, и это соответствовало действительности, только ранение это было получено им на охоте. Он с большим прилежанием посещал все встречи ветеранов и собирался выставить свою кандидатуру в парламент.

Бриджит называла его Барт, что не было ему неприятно, но время от времени он перехватывал ее ироничный взгляд, и это ему не очень нравилось.

В то утро он вошел в комнату с выражением, снисходительного долготерпения на лице, держа под мышкой свежий номер «Таймс». Он поцеловал жену, любезно поприветствовал мисс Харрис и, приподняв брови, взглянул на падчерицу.

— Доброе утро, Бриджит. Я думал, ты еще в постели.

— Доброе утро, Барт, — сказала Бриджит. — С чего вы это взяли?

— Тебя не было за завтраком. Тебе не кажется, что было бы внимательнее по отношению к слугам, если бы ты сначала завтракала, а уж потом начинала строить планы на день?

— Пожалуй, вы правы, — согласилась Бриджит и направилась к двери.

— Что вы собираетесь сегодня делать, дорогая? — спросил сэр Герберт, с улыбкой обратившись к жене.

— О, столько забот! Предстоящий бал… Мы как раз с мисс Харрис подсчитываем расходы.

— Да? — пробормотал сэр Герберт. — Я уверен, что мисс Харрис великолепно справляется с цифрами. Каков же ваш приговор, мисс Харрис?

— Вы насчет бала, сэр Герберт? — Мисс Харрис взглянула на леди Каррадос, которая ответила ей нервным кивком. — Около тысячи фунтов.

— Бог мой! — воскликнул сэр Герберт и выронил из глаза монокль.

— Видите ли, дорогой, — поспешно заговорила его жена, — у нас просто никак не получается меньше. Даже учитывая, что Артур одолжит нам свой дом. А если мы подадим шампанское в бар…

— Я не вижу ни малейшей необходимости подавать шампанское в бар, Ивлин. Если этим молокососам не хватает того, что они выпивают в столовой, могу сказать только одно — они пьют слишком много! Должен заметить, — продолжал сэр Герберт с видом человека, сделавшего неожиданное открытие, — я не понимаю эту современную молодежь. Слишком много играют, слишком много пьют, и никаких целей в жизни — взгляните хотя бы на молодого Поттера!

— Если вы имеете в виду Дональда Поттера, — угрожающе начала Бриджит, — то должна…

— Бриджи! — остановила ее мать.

— Ты отклоняешься от темы, Бриджит, — сказал ее отчим.

— Я?!

— Я хотел сказать, — продолжал сэр Герберт, бросив на жену мученический взгляд, — что теперешняя молодежь хочет слишком многого. Шампанское на каждом шагу…

— А что… — начала было Бриджит.

— Просто это избавит всех от необходимости… — перебила ее мать.

— Однако, — невозмутимо продолжал сэр Герберт самым любезным тоном, — если вы находите, что можете позволить себе израсходовать тысячу фунтов за один вечер, дорогая…

— Но эти деньги принадлежат не только Донне, — возразила Бриджит. — Они наполовину мои. Папа завещал…

— Бриджит, дорогая, — сказала леди Каррадос. — Завтрак ждет тебя.

— Извини, Донна, — ответила Бриджит. — Ладно.

Она вышла из комнаты. Мисс Харрис подумала, что, может быть, ей лучше тоже уйти, но, казалось, все забыли о ее существовании, и ей не хотелось привлекать к себе внимание. Леди Каррадос быстро заговорила с какой-то странной нервной решительностью:

— Я знаю, что Пэдди хотел бы израсходовать часть этих денег на то, чтобы вывезти Бриджит в свет. Это вовсе не…

— Моя дорогая, — сказал сэр Герберт с ласковым упреком, бросив взгляд на мисс Харрис. — Ну конечно же. Это исключительно ваше с Бриджит дело. Естественно. Мне и в голову бы не пришло вмешиваться. Просто я старый дуралей и лезу ко всем со своими советами. Не обращайте на меня внимания.

В комнату вошла горничная, и леди Каррадос была избавлена от необходимости отвечать на эту удручающую речь.

— Приехал лорд Роберт Госпелл, миледи, и просит узнать…

— Доброе утро, Ивлин, — раздался необычайно высокий голос за дверью. — Это я. Впустите меня!

— Банчи! — с восторгом воскликнула леди Каррадос. — Как замечательно! Входите же!

Пыхтя под тяжестью громадного букета бледно-желтых нарциссов, в комнату неуклюжей походкой вошел лорд Роберт Госпелл.

В тот же день леди Каррадос отправилась с визитом к сэру Даниэлю Дэвидсону в его приемную на Харли-стрит и имела с ним довольно продолжительную беседу.

— Разумеется, я не хочу, чтобы у Бриджит зародилась мысль, будто у меня неладно со здоровьем, — сказала она наконец, с отчаянием глядя в его большие темные глаза.

— Я не могу сказать, что нашел у вас какое-либо конкретное заболевание, — ответил Дэвидсон, разводя своими длинными руками. — К примеру, слабое сердце, легкие или что-нибудь еще в этом роде. Я полагаю, вы не страдаете анемией, хотя на всякий случай мы сделаем анализ крови. Но, — он слегка наклонился и направил на нее палец, — но вы очень устали. Вы слишком устали. Мне, по чести, следовало бы отправить вас в санаторий и заставить вести размеренный образ жизни в течение по меньшей мере трех недель.

— Я не могу этого сделать.

— Вы не можете вывезти свою дочь в следующем году? Или сократить сезон?

— Нет, это совершенно невозможно. Правда. Мой дядя одолжил нам свой дом для приема, у нас уже все спланировано. Если я вздумаю отменить в последнюю минуту все приготовления, это доставит еще больше хлопот. Со мной все будет в порядке, просто иногда мне кажется, что в голове у меня студень вместо мозгов. Дрожащий студень. У меня бывают странные приступы головокружения. И я никак не могу перестать беспокоиться по любому поводу.

— Понимаю. Так что же насчет бала? Надо полагать, вы совсем вымотали себя?

— Я препоручила все это своему секретарю и Даймитри. Надеюсь, вы будете у нас. Я пришлю вам приглашение.

— Премного благодарен, но я предпочел бы, чтобы вы отказались от этой затеи.

— Право же, я никак не могу.

— Есть ли у вас какие-нибудь особые причины для беспокойства?

Последовала длительная пауза.

— Да, — сказала Ивлин Каррадос, — но я не могу вам об этом рассказать.

— Ну что ж, — сэр Даниэль пожал плечами. — Les maladies suspendent nos vertus et nos vices403.

Она поднялась, и он тут же вскочил на ноги, словно она была членом королевской семьи.

— По этому рецепту вам срочно приготовят лекарство, — сказал сэр Даниэль, пристально глядя на нее. — И, пожалуйста, я хотел бы еще раз видеть вас. Надо полагать, вы не захотите, чтобы я нанес вам визит домой?

— Нет, пожалуйста. Лучше я приду сюда.

— C'est entendu404.

Леди Каррадос вышла из комнаты, втайне сетуя на излишнюю эксцентричность его манер и мечтая поскорее добраться до своей кровати.

Агата Трой расправила плечи, сдвинула чуть набок свою элегантную новую шляпку и вошла в Уилтширскую галерею на Бонд-стрит, где проходила ее авторская выставка. Эти ежедневные дежурные визиты на свои выставки всегда крайне смущали ее. Посетители чувствовали себя обязанными сказать ей что-нибудь о ее картинах и никогда не знали, что именно, а она никогда не могла найти нужных слов для ответа. Ее неловкое молчание все ошибочно принимали за проявление высокомерия. Как большинство художников, она отличалась исключительным косноязычием, когда речь заходила о ее творчестве. Заумные комплименты, которыми осыпали ее критики, приводили Трой в замешательство. Ее даже меньше пугали банальности людей непосвященных, хотя и на них она никогда не могла найти подходящего ответа.

Она незаметно проскользнула в дверь, подмигнула молодому человеку, сидящему за столиком у входа, и шарахнулась в сторону, увидев, как к нему решительно устремилась высокая американка, зажав в руке, затянутой в белую перчатку, каталог с ценами.

Трой торопливо огляделась и заметила в углу переполненной комнаты маленького кругленького джентльмена, мирно сидящего на стуле с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом. Трой направилась к нему.

— Банчи! — воскликнула она.

Лорд Роберт Госпелл широко раскрыл глаза и задвигал губами, как кролик.

— Мое почтение! — сказал он. — Какая толкотня, а? Мне очень понравилось.

— Вы спали.

— Возможно, слегка задремал.

— Хорошенький комплимент! — добродушно заметила Трой.

— Сначала я все внимательно осмотрел. Решил заглянуть, — пояснил лорд Роберт. — Развлекаюсь.

Он нацепил на нос очки, запрокинул голову и с одобрительным видом принялся рассматривать большой пейзаж. Трой присоединилась к нему, не испытывая своего обычного смущения.

— Очень неплохо, — повторил Банчи. — Нет?

У него была необычная манера использовать устаревшие викторианские обороты речи. Он любил пояснять, что они достались ему в наследство от отца. Его любимым восклицанием было: «Помилуйте!» Он также придерживался правил хорошего тона, принятых в ту эпоху, — оставлял свою визитную карточку на балах и всегда посылал цветы хозяйке, у которой он обедал накануне. Его манера одеваться была широко известна — короткий, наглухо застегнутый жакет и узкие брюки днем, широкополая мягкая шляпа и плащ по вечерам. Трой отвела взгляд от картины и посмотрела на своего собеседника. Глаза его искрились за стеклами очков, толстым пальцем он указывал на пейзаж.

— Мило и чистенько, — сказал он. — Я очень люблю чистенькие пейзажи. Пойдемте выпьем чаю.

— С удовольствием, хотя я только что пришла, — ответила Трой.

— Со мной Поттеры, — сказал Банчи. — Моя сестра и ее сын. Подождите секунду, я пойду их поищу.

— Милдред и Дональд? — спросила Трой.

— Милдред и Дональд. Вы же знаете, с тех пор, как умер бедный Поттер, они живут со мной. Дональда только что выставили из университета за какой-то скандал, связанный с азартными играми. Молодой бездельник. Но совершенно безвредный. Главное, не упоминайте при нем Оксфорд.

— Я запомню.

— Он сам первый об этом заговорит. Я люблю, когда вокруг молодежь. Весело. Не дают отставать от времени. Вы их не видите? На Милдред такой красновато-коричневый ток.

— Это вовсе не ток, Банчи, — сказала Трой. — Вот она, я ее вижу. Это очень элегантный бордовый берет. Она увидела нас.

Сестра лорда Роберта с трудом пробиралась сквозь толпу в сопровождении своего сына, на редкость красивого молодого человека. Запыхавшись, она ласково поздоровалась с Трой. Дональд поклонился и сказал с озорной улыбкой:

— Вы только взгляните! Великий художник собственной персоной! Мы замечательно провели время. Потрясающая выставка!

— Много вы в этом понимаете, — добродушно ответила Трой. — Милдред, Банчи предлагает выпить чаю.

— Должна сказать, это очень кстати, — сказала леди Милдред Поттер. — Смотреть картины — очень утомительное занятие, даже когда это ваши картины, дорогая.

— Здесь внизу есть ресторан, — высоким скрипучим голосом прокричал лорд Роберт. — Идите за мной.

Они пробрались к выходу и стали спускаться вниз. Дональд, слегка отставший в толпе, закричал на весь зал, привлекая к себе и к Трой всеобщее внимание:

— Трой, вы слышали, что меня выгнали из университета?

— Да, слышала, — ответила Трой сердито.

— Представляете, какой ужас? — продолжал Дональд, догнав ее и слегка понизив голос. — Дядя Банчи просто в ярости. Он говорит, что лишит меня наследства. Конечно же, это неправда. Он собирается оставить мне княжеское состояние, не так ли, дядя Банчи?

— Ну, вот мы и пришли, — с облегчением пробормотал лорд Роберт, когда они наконец приблизились к дверям ресторана. — Садитесь, пожалуйста. Боюсь, что мне нужно поторопиться. — Он вытащил из кармашка часы и, часто моргая, уставился на них. — Через двадцать минут у меня назначена встреча.

— Где? — спросила Трой. — Я вас подвезу.

— Как это ни странно звучит, в Скотланд-Ярде, — ответил лорд Роберт. — Я встречаюсь со своим старым другом по имени Аллейн.

2. Банчи

— К вам лорд Роберт Госпелл, мистер Аллейн, — сообщили по внутреннему телефону.

— Пригласите его, пожалуйста, — сказал Аллейн.

Он достал из верхнего ящика стола папку и, раскрыв ее, положил на стол. Затем позвонил заместителю комиссара полиции.

— Только что приехал лорд Роберт, сэр. Вы просили предупредить вас, когда он появится.

— Знаешь, Рори, я подумал и решил предоставить тебе самому посвятить его в курс дела. Только что появился Фокс с отчетом по делу в Тампле, у него какие-то важные новости. Извинись за меня. Скажи лорду Роберту, что, если он сочтет нужным, я заеду к нему в любое удобное для него время. Ты ведь знаком с ним лично?

— Да, он просил провести его именно ко мне.

— В таком случае все в порядке. Разумеется, если возникнет необходимость, заходите ко мне, но я предпочел бы остаться в тени.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Аллейн.

В дверь постучали, и в комнату заглянул сержант.

— Лорд Роберт Госпелл, сэр.

Слегка запыхавшись, в комнату вошел лорд Роберт.

— Здравствуй, Родерик. Как дела? — сказал он.

— Добрый день, Банчи. Очень мило с твоей стороны, что ты заехал.

— Ничуть. Я обожаю быть в курсе всех дел. — Он уселся и сложил руки на животе. — Как твоя матушка? — спросил он.

— У нее все в порядке. Она знает, что у нас с тобой назначена встреча, и шлет тебе привет.

— Спасибо. Твоя мать — обаятельнейшая женщина. Боюсь, я немного опоздал. Зашел выпить чаю с еще одной очаровательной женщиной.

— Да?

— С Агатой Трой. Ты знаком с ней?

Последовало непродолжительное молчание.

— Да, — сказал Аллейн наконец.

— Бог мой, конечно же, ты знаком! Разве не ты вел то дело об убийстве ее натурщицы?

— Да, именно я.

— Она просто прелесть, — продолжал лорд Роберт. — Ты не находишь?

— Да, — согласился Аллейн, — она прелесть.

— Мне она ужасно нравится. Я с сестрой и племянником был на ее выставке. Ты ведь знаком с моей сестрой Милдред?

— О да, — улыбнулся Аллейн.

— Она, конечно, на редкость бестолковая женщина, но неплохая. А парень просто повеса.

— Банчи, — сказал Аллейн, — ты последний представитель даже не викторианской эпохи, а времен Регентства.

— Ты думаешь? Скажу тебе вот что, Родерик, я собираюсь покинуть свое уединение и поучаствовать в лондонском сезоне.

— По-моему, ты всегда принимаешь в светской жизни самое активное участие, разве нет?

— Да уж, понемножку. Развлекаюсь, как могу. Дональд ухаживает за Бриджит О'Брайен. Ты ее знаешь?

— Как интересно, — сказал Аллейн. — Моя мама собирается вывозить дочку Джорджа, и, похоже, ее ближайшей подругой является именно Бриджит О'Брайен. Ты же знаешь, она дочь Ивлин и Пэдди О'Брайена.

— Да, я знаю. Сегодня утром я заезжал к Ивлин. Она вышла замуж за этого надутого осла Каррадоса. Говорят, в Сити он пользуется большим авторитетом. Я видел их девчушку. Мила, но что-то у них в семье не так. Надо полагать, дело в Каррадосе. А тебе она нравится?

— Я ее не видел. Моя племянница Сара очень хорошо о ней отзывается.

— Послушай, — сказал лорд Роберт, разведя руками и уставившись на них с некоторым удивлением, — давай вместе поужинаем на балу у леди Каррадо. Согласен?

— Мой дорогой Банчи, мне не прислали приглашения.

— Разве твоя племянница не приглашена?

— Полагаю, что да.

— Ну, так я и тебе раздобуду приглашение. Для меня это не проблема. Соглашайся же. Трой тоже будет ужинать с нами, мы с Дональдом уговорили ее.

— Трой, — проговорил Аллейн. — Трой.

Лорд Роберт пристально посмотрел на него.

— Ну, неважно, не хочешь, так не хочешь, — сказал он.

— Ты даже не представляешь, как мне хотелось бы туда пойти, — медленно произнес Аллейн, — но, видишь ли, я боюсь, что буду напоминать мисс Трой о том неприятном деле.

— Хм. М-да. Ну ладно, пока оставим это. Ты еще подумай. Приглашение я тебе в любом случае достану. Так что, перейдем к делу? — Он забавно нахмурился, сжал губы, быстрым движением руки нацепил на нос очки и спросил: — Что случилось?

— Мы подозреваем шантаж, — сказал Аллейн.

— Бог мой! — воскликнул лорд Роберт. — Где?

— Среди великосветской публики.

— Как вы узнали об этом?

— Видишь ли, — Аллейн положил руку на раскрытую папку, — это строго конфиденциально.

— Да, да, хорошо. Я буду нем как могила, — сказал лорд Роберт. — Выкладывай имена и все прочее. Только, пожалуйста, не нужно никаких мистеров и миссис Икс.

— Согласен. Ты знаешь миссис Холкат-Хэккет? Жену старого генерала Холката-Хэккета?

— Да. Американская актриса. На двадцать лет моложе, чем Х.-Х. Пикантная женщина.

— Она самая. На прошлой неделе она пришла к нам с историей о шантаже. Вот здесь в папке ее показания. Я вкратце изложу их, но боюсь, тебе придется примириться с существованием по крайней мере одной мадам Икс.

— О! — застонал лорд Роберт.

— Она поведала нам, что одна близкая подруга призналась ей, что ее шантажируют. Миссис Х.-Х. отказалась сообщить нам ее имя, поэтому будем называть ее миссис Икс.

Лорд Роберт недоверчиво хмыкнул.

— Я только дословно повторяю рассказ миссис Х.-Х., — сказал Аллейн. — Миссис Икс, у которой очень важный и влиятельный муж, первого числа прошлого месяца получила письмо, написанное на дешевой бумаге из «Вулвортса»405. Автор сообщал, что в его руках оказалась записка, адресованная миссис Икс одним из ее друзей, которая могла бы сильно ее скомпрометировать. Автор предлагал ей выкупить эту записку за пятьсот фунтов. В конце каждого месяца муж миссис Икс тщательнейшим образом проверяет ее счета, поэтому она не могла взять деньги из банка, не объяснив, на что она их потратила. В отчаянии она якобы обратилась к миссис Холкат-Хэккет за помощью, но у той тоже не нашлось таких денег. Вместо этого миссис Холкат-Хэккет уговорила ее позволить ей обратиться в полицию. Она принесла с собой письмо. Вот оно.

Аллейн положил папку на колени лорду Роберту. Лорд Роберт поправил очки и секунд тридцать пристально разглядывал первую страницу. Он открыл было рот, снова закрыл его, бросил взгляд на Аллейна, снова поправил очки и наконец принялся читать вслух:

— «Если вы пожелаете выкупить записку, датированную 20 апреля, посланную из клуба «Бакс»406, адресованную «любимой Додо» и подписанную М., вы сможете это сделать, оставив в следующий понедельник вечером свою сумочку, в которой будут лежать пятьсот фунтов мелкими купюрами, за картиной, висящей над камином в бальном зале Комсток-Хауса».

Лорд Роберт поднял глаза.

— Как раз в тот понедельник в Комсток-Хаусе устраивается большой благотворительный вечер, — сказал он.

— Совершенно верно. Прочитав это письмо, мы отправились к Комстокам и, рассказав им какую-то байку, попросили у них разрешения прислать своего человека, переодетого официантом. Мы попросили миссис Х.-Х. убедить ее убитую горем подругу, чтобы она оставила в условленном месте сумочку с деньгами, покрытыми специальным порошком. Миссис Х.-Х. заверила, что готова сама это сделать, чтобы избавить подругу от такого унижения. — Аллейн приподнял бровь и едва заметно подмигнул лорду Роберту.

— Бедняжка, — сказал лорд Роберт. — Неужели она надеялась кого-нибудь провести?

— Не знаю. Я вежливо делал вид, что всему верю. Наш человек — очень расторопный малый — отправился на вечер, проследил за тем, как миссис Х.-Х. положила сумочку в условленное место, и стал ждать событий.

— Ну, и что произошло?

— Ничего. Он провел там всю ночь, а наутро горничная обнаружила сумочку, положила ее, не открывая, на каминную полку и позвала миссис Комсток. Миссис Комсток в присутствии горничной и нашего сотрудника открыла сумочку, увидела деньги, удивилась, не нашла ничего, что могло бы указать на владельца, и приказала горничной убрать сумочку — на случай, если кто-нибудь за ней обратится.

— И какие из этого можно сделать выводы, мой дорогой Родерик? — спросил лорд Роберт, неожиданно обхватив свои плечи руками.

— Они засекли нашего сотрудника.

— Ты думаешь, это кто-то из слуг?

— Вся организация банкета была поручена Даймитри из фирмы «Шеперд Маркет». Ты наверняка знаешь, о ком я говорю. Он сейчас обслуживает большинство званых приемов. Поставляет еду, официантов и все прочее.

— Ты думаешь, это кто-то из его людей?

— Мы очень осторожно навели кое-какие справки. У всех его служащих отличные рекомендации. Я даже имел беседу с самим Даймитри. Я сказал ему, что в последнее время было несколько случаев краж на больших приемах, и мы обязаны провести расследование. Он, разумеется, был очень обеспокоен и показал мне рекомендации всех своих служащих. Мы проверили их, все они оказались подлинными. Он отбирает самых лучших, которых только можно найти. У них в фирме существует строжайшее правило, что все сумочки, кошельки и прочее, забытые на этих приемах, тотчас же приносят самому Даймитри. Он либо сам ищет владельца, либо, тщательно ознакомившись с содержимым, посылает кого-нибудь из своих людей. Он говорит, что делает это для того, чтобы оградить от неприятностей себя и своих служащих. Он всегда просит владельца тут же проверить содержимое сумочки.

— Все же…

— Я знаю, что это ни в коем случае ничего не доказывает, но мы вплотную занялись всеми его служащими, и, по моему мнению, среди них нет никого, кто заслуживал бы нашего внимания.

— А сам Даймитри?

Аллейн поморщился.

— Что ж, чудес на свете много, мой дорогой Банчи, но…

— Да, да, конечно, я понимаю. Он слишком на виду для таких дел. Что-нибудь еще?

— До нас доходили слухи о шантаже и из других источников. Если хочешь, можешь просмотреть материалы. Вкратце все сводится к тому, что почерк везде тот же, что и в случае миссис Холкат-Хэккет, то бишь миссис Икс. У нас имеется одно анонимное письмо, предположительно присланное нам очередной жертвой. В нем просто сообщается, что среди светской публики работает шантажист. Ничего больше. Мы не смогли проследить автора письма. Потом застрелился молодой Креморн, и мы обнаружили, что он по неизвестным причинам снимал большие суммы наличными со своего счета. Его слуга сообщил, что в последнее время начал подозревать, что его хозяина шантажируют. — Аллейн задумчиво провел рукой по лбу. — Это настоящий дьявол. Из всех гнусных преступлений это, на мой взгляд, самое гнусное. Должен признаться, мы все сильно обеспокоены.

— Ужасно! — сказал лорд Роберт, широко раскрывая глаза. — Отвратительно! Но при чем здесь я?

— Ты помогал нам раньше, и мы будем чертовски рады, если ты и сейчас согласишься нам помочь. Банчи, ты везде бываешь, — сказал с улыбкой Аллейн, глядя на своего друга. — Ты вхож во все самые известные дома. Прелестные дамы поверяют тебе свои тайны. Толстые полковники плачут на твоей груди. Держи ушки на макушке.

— Я же не могу выдавать тебе чужие секреты? Конечно, при условии, что найдутся желающие поделиться ими со мной.

— Разумеется, нет, но ты же можешь провести небольшое расследование, а потом сообщить нам… — Аллейн сделал небольшую паузу и быстро добавил: — То, что сочтешь нужным. Ты согласен?

— С удовольствием! — сказал лорд Роберт с энтузиазмом. — Если на то пошло… хотя нет, это может оказаться всего лишь совпадением.

— Ты о чем?

— Видишь ли, Родерик, — но это строго между нами, — дело в том, что я, как ты уже знаешь, сегодня утром нанес визит Ивлин Каррадос. Я шел мимо ее дома, увидел, что продают нарциссы, и решил отнести ей букет. Дьявольски хорошенькая женщина, эта Ивлин, только… — Он поморщился. — Очень грустная. Мне кажется, она так и не оправилась от смерти Пэдди. Очень любит свою дочь, и девочка тоже к ней привязана, но мне кажется, что Каррадос смотрит на них немного свысока. Чванливый и донельзя обидчивый малый. Ивлин была в постели, повсюду куча писем, рядом сидела секретарша. Каррадос стоял на каминном коврике с обиженным видом. Бриджит пришла чуть позже. Ну так вот, Каррадос заявил, что ему нужно в Сити. Подошел к кровати и наклонился, чтобы поцеловать жену. Он оперся на руки по обе стороны от нее, и его правая рука оказалась у нее прямо под подушкой.

Голос лорда Роберта неожиданно подскочил на октаву вверх. Он наклонился вперед, упершись руками в колени, и пристально посмотрел на Аллейна. Губы его задвигались, как у кролика, и он выпалил:

— Это было странно. Чертовски странно. Должно быть, он нащупал письмо у нее под подушкой, потому что, когда он выпрямился, оно было зажато у него в правой руке — обычный конверт, адрес написан печатными буквами.

Аллейн глянул на папку, но промолчал.

— Каррадос сказал: «О, одно из ваших писем, дорогая», — взглянул на него сквозь очки и положил ей на одеяло. Пробормотал: «Прошу прощения» или что-то в этом роде. Так вот, поверишь ли, она стала белой, как простыня. Клянусь честью, просто белее белого. И быстро проговорила: «Это от одной из моих протеже, я сама займусь им», — а потом поспешно сунула письмо в общую стопку. Он ушел, я, естественно, сделал вид, что ничего не заметил, поговорил с ней о предстоящем бале и вскоре тоже откланялся.

Аллейн продолжал молчать. Неожиданно лорд Роберт вытянул свой пухлый палец в сторону письма, лежавшего в папке.

— Дело в том, — произнес он с ударением, — что почерк на конверте был таким же, как здесь.

— В точности таким же? Я имею в виду, готов ли ты подтвердить это под присягой?

— Нет, конечно же, нет! Я видел то письмо лишь мельком, но ты же знаешь, я считаю себя специалистом по почеркам.

— Мы тоже так считаем.

— Почерк был очень похож, — продолжал лорд Роберт. — Исключительно похож. Клянусь честью.

— Да, — сказал Аллейн, — это то, что американцы называют неожиданной удачей. Хотя в данном случае это не такое уж невероятное совпадение, если учесть, что наш красавец работает только среди определенного круга людей, а все указывает именно на это. — Он протянул лорду Роберту пачку сигарет. — Мы показали это письмо специалисту — то, которое передала нам миссис Х.-Х. Бумага и чернила от Вулворта, квадратное перо, каким пользуются чертежники. Разумеется, она не показала нам конверт. Обрати внимание, буквы печатные, аккуратно вписаны, никаких характерных особенностей. Отпечатков пальцев не обнаружено. Миссис Х.-Х. не догадалась взглянуть на почтовый штемпель. Войдите!

В комнату вошел констебль с пачкой писем в руке, положил их на стол и сразу же удалился.

— Извини, Банчи, я только просмотрю почту, может быть… Бог мой, есть!

Он вскрыл конверт, мельком бросив взгляд на короткую записку, развернул вложенный туда лист бумаги, приподнял брови и протянул его лорду Роберту.

— Ого! — Лорд Роберт даже присвистнул.

Это был обычный лист разлинованной бумаги. Три или четыре ряда печатных букв были аккуратно вписаны между линеечками. Лорд Роберт прочитал вслух:

— «Непредвиденные обстоятельства помешали забрать деньги в понедельник вечером. Пожалуйста, оставьте сумочку с указанной раннее суммой между сиденьем и правым подлокотником голубого дивана в концертном зале, Констанс-стрит, 57, в следующий четверг».

— Миссис Холкат-Хэккет, — сказал Аллейн, протягивая сопроводительную записку, — сообщает, что ее пресловутая подруга получила это послание вчера с вечерней почтой. Ты не знаешь, что должно состояться в четверг на Констанс-стрит?

— Это новый концертный зал. Очень шикарный. Какое-то благотворительное представление. Билеты продают повсюду, по три гинеи. Камерная музыка. Бах. Сирмионский квартет. Я собирался сходить.

— Банчи, — сказал Аллейн, — ни на секунду не покидай этого дивана! Сиди как пришитый и беседуй с миссис Холкат-Хэккет, а когда божественные звуки музыки наполнят твой слух, не обращай на них внимания и. Бога ради, будь начеку…

— Да, да, да. Не говори так, Родерик, а то кто-нибудь может подумать, что ты сыщик.

— Иди к черту! — сказал Аллейн.

Лорд Роберт рассмеялся и поднялся с кресла.

— Мне пора, — заявил он.

Аллейн вышел вместе с ним в коридор. Они обменялись рукопожатием и расстались. Аллейн долго провожал его глазами. Смешная старомодная фигура, казавшаяся черной на фоне окна, расположенного в торце, удалялась мелкими шажками. Она все уменьшалась, уменьшалась, чуть замешкалась в конце коридора, потом завернула за угол и скрылась.

3. После вечеринки

Спустя несколько дней после своего визита в Скотланд-Ярд лорд Роберт Госпелл присутствовал на приеме, который миссис Холкат-Хэккет устраивала для своей протеже. Никто не знал, кем была эта дурнушка, но все сошлись во мнении, что миссис Холкат-Хэккет, взявшая на себя труд вывезти ее в свет, действовала далеко не из одних альтруистических побуждений. Никто не мог даже толком вспомнить имени девушки, ее просто считали предлогом для повышенной светской активности миссис Холкат-Хэккет.

Это был один из самых больших приемов сезона, на котором собралось около двухсот пятидесяти человек. Лорд Роберт обожал всякого рода сборища и, как заметил Аллейн, был везде желанным гостем. Он был хорошо знаком с тем кругом людей, которым лондонский сезон представлялся огромным барьером и чьей целью было преодолеть его как можно более успешно. Он пользовался огромным спросом в качестве партнера для дам старшего поколения и был всегда готов прийти на помощь бедным семнадцатилетним девицам, которые, несмотря на все усилия дорогих пансионов, портных, парикмахеров, косметологов и своих неутомимых мамаш, частенько в одиночестве стояли в каком-нибудь углу с самым потерянным видом. Лорд Роберт не жалел труда, чтобы как-то растормошить их. Он рассказывал им смешные невинные истории, и, когда они смеялись, сам разражался смехом, как будто они сказали что-то невероятно остроумное. Его проницательные маленькие глазки оглядывали толпу в поисках подходящих молодых людей, которых он умело втягивал в разговор. Лорд Роберт пользовался репутацией блестящего собеседника, поэтому даже самые самоуверенные и заносчивые юноши были рады, когда их видели в его обществе, и вскоре бедная дебютантка уже стояла в окружении молодых людей, которые, судя по всему, получали истинное удовольствие от общения с нею. Постепенно ее нервная улыбка улетучивалась, и ее наполняло восхитительное чувство уверенности в себе. Когда лорд Роберт видел, что ее глаза начинают блестеть, а судорожно стиснутые руки разжимаются, он незаметно исчезал и присоединялся к группе старших дам, где рассказывал истории гораздо менее невинные, но отнюдь не менее занимательные.

Но, столкнувшись с неприметной протеже генерала и миссис Холкат-Хэккет, он вынужден был признать свое поражение. Она была не столько некрасивой, сколько безнадежно унылой, хотя ее покровительница — типичная американка с красивым лицом и внушительной фигурой — готовила бедную девочку к приему, не жалея сил и средств.

Лорда Роберта встретили миссис Холкат-Хэккет, которая выглядела старше, чем обычно, и ее муж-генерал, известный задира и грубиян, который несколько раз громко воскликнул: «Что-что?» — и разразился громким хохотом, что, по-видимому, соответствовало его представлению о бурном веселье. Лорд Роберт улыбнулся ему и проследовал в центр зала. Слуга, в котором он узнал дворецкого Холкат-Хэккетов, предложил ему напитки. «Значит, они не стали приглашать Даймитри или кого-нибудь еще», — подумал лорд Роберт.

Он огляделся по сторонам. В правой части огромной комнаты собрались дебютантки и молодые люди, глядя на которых, невольно становилось жаль всех усилий, затрачиваемых многочисленными Даймитри, мисс Харрис и миссис Холкат-Хэккет. Среди них были те, которых с различной долей иронии называли «мечта дебютантки», и лорд Роберт частенько подозревал, что его племянник Дональд относится к их числу. Он и сейчас был в центре толпы, увиваясь за Бриджит О'Брайен. Очевидно, он пользовался успехом. «Ему пора остепениться, — подумал лорд Роберт, — он слишком безответственный, а в последнее время выглядит просто распущенным. Что-то мне это не нравится».

Затем он увидел бедную протеже миссис Холкат-Хэккет. Она разговаривала с тремя только что вошедшими дебютантками, провожая их в отведенную им часть зала. Он заметил, что все они были с ней очень вежливы и милы, но между ними не чувствовалось настоящей близости. Она немножко помедлила, наблюдая, как вновь прибывшие были встречены хором приветственных возгласов и тут же втянуты в общую оживленную беседу. Потом отвернулась и стала смотреть, как миссис Холкат-Хэккет встречает гостей. Вид у нее был совершенно потерянный. Лорд Роберт пересек комнату и со старомодным поклоном поприветствовал ее.

— Добрый вечер. Какая замечательная вечеринка! — произнес он с сияющей улыбкой.

— О, я очень рада.

— Вы знаете, я старый человек, — продолжал он, — и я оцениваю вечеринки по тому времени, которое проходит с момента моего появления в доме до того момента, когда мне предложат что-нибудь выпить. Сегодня вечером мне вручили божественный коктейль ровно через две минуты после того, как мы с генералом обменялись рукопожатием. А поскольку меня постоянно мучает жажда, я сразу же сказал себе: «Какой замечательный вечер!»

— Я очень рада, — повторила бедняжка.

Он заметил, что она не отводит взгляда от миссис Холкат-Хэккет, разговаривавшей с высоким гладко выбритым мужчиной с одутловатым лицом и тусклыми глазами, который стоял возле нее с видом собственника. Лорд Роберт пристально посмотрел на этого господина.

— Скажите, — сказал он, — кто это стоит рядом с нашей очаровательной хозяйкой?

Девушка вздрогнула и, по-прежнему не отрывая взгляда от миссис Холкат-Хэккет, ответила безжизненным тоном:

— Это капитан Уизерс.

«Ага! — подумал лорд Роберт. — Я так и предполагал». Вслух же он сказал:

— Уизерс? В таком случае, я с ним не знаком. Мне показалось, что я его знаю.

— О, — сказала девушка.

Она слегка повернула голову, и он увидел, как она бросила взгляд на генерала. «Как кролик, — мелькнуло у него в голове, — в точности как запуганный кролик». Генерал решительно направился к жене и капитану Уизерсу. Лорд Роберт с интересом стал наблюдать прелюбопытную сцену, которая разыгрывалась перед его глазами. Генерал свирепо посмотрел на капитана Уизерса, который улыбнулся, поклонился и отошел от них. Затем генерал что-то сказал жене, и на какое-то мгновение в ее глазах отразился ужас, который лорд Роберт перед этим заметил на лице ее протеже. Это длилось всего мгновение, затем они повернулись, чтобы поздороваться с вновь прибывшими гостями, среди которых лорд Роберт с радостью увидел леди Аллейн. Ее сопровождала худенькая девушка с копной каштановых волос и бровями вразлет, которые сразу же напомнили ему его друга Родерика. «Должно быть, его племянница», — решил он. Неожиданно девушка, стоявшая рядом с ним, пробормотала невнятное извинение и поспешила навстречу Саре Аллейн. Лорд Роберт допил свой коктейль, и ему тут же подали другой. Спустя несколько минут он уже стоял в окружении многочисленных знакомых и рассказывал какой-то новый анекдот. Конец истории потонул во всеобщем хохоте, лорд Роберт раскланялся и отправился на поиски леди Аллейн.

— Мой дорогой Банчи, — сказала она, — я так надеялась вас увидеть. Идите ко мне, давайте посплетничаем. Я чувствую себя как феникс.

— А выглядите вы как принцесса, — ответил он. — Почему мы так редко видимся? Куда вас проводить?

— Если здесь есть уголок, отведенный для бабушек, то я должна находиться там. Боже правый, как все кричат! Сколько вам лет, Банчи?

— Пятьдесят пять, дорогая.

— Мне шестьдесят пять. Вы не находите, что в последнее время все стали слишком шумными, или вы еще слишком желторотый юнец, чтобы так думать?

— Должен признать, я страшно люблю всякие приемы и вечеринки, но не могу не согласиться с тем, что теперешняя молодежь не отличается сдержанностью.

— Вот именно, — сказала леди Аллейн, устраиваясь в кресле. — Никакой сдержанности. Тем не менее я люблю молодежь. Как говорит Родерик, они не боятся довести свою мысль до конца. Мы позволяли себе такую роскошь лишь в уединении своей спальни, да еще просили прощения у Бога за это. Что вы думаете о Саре?

— Она просто очаровательна, — горячо заверил ее лорд Роберт.

— Милейшее создание. Кажется поразительно безучастной, даже небрежной, но в ней есть характер, и, мне кажется, она довольно хорошенькая, — сказала леди Аллейн. — С кем это она там разговаривает?

— С Бриджит О'Брайен и моим непутевым племянником.

— Так это дочь Ивлин Каррадос! Очень похожа на Пэдди, вы не находите?

— Она похожа на них обоих. Вы давно видели Ивлин?

— Мы вчера обедали у нее перед спектаклем. Что с ней происходит?

— А-а! — воскликнул лорд Роберт. — Вы тоже заметили? Вы очень умная женщина, дорогая.

— Она какая-то подавленная. Каррадос что, слишком суров с ней?

— Не совсем так. Он до ужаса напыщен, хотя, надо отдать ему должное, довольно терпелив. Но…

— Но здесь кроется что-то еще? Зачем вы встречались с моим сыном?

— О! — вырвалось у лорда Роберта. — Вы это о чем?

— Даже если бы вы хотели мне все рассказать, я бы вам не позволила. Уверяю вас, я совершенно нелюбопытна. — Леди Аллейн с большим достоинством произнесла эту заведомую ложь.

— Нет, вы только послушайте, кто это говорит!

— Я не понимаю, что вы этим хотите сказать, — величественно заявила леди Аллейн. — Но послушайте меня, Банчи. Меня очень беспокоят эти нервные женщины, которые все время настороже. Удивительно, — продолжала она, проводя рукой по лбу, чем напомнила лорду Роберту своего сына, — но выражение густо накрашенных глаз нашей хозяйки мне кажется очень похожим на выражение прелестных глаз Ивлин Каррадос. Или это мне коктейль ударил в голову?

— Коктейль, — твердо ответил лорд Роберт, — несомненно, ударил вам в голову.

— Дорогой Банчи, — пробормотала леди Аллейн. Их глаза встретились, и они понимающе улыбнулись.

Вечер продолжался. Казалось, что шум, дым, аромат цветов и запах алкоголя усиливаются с каждой минутой. Вокруг леди Аллейн стали собираться уставшие родительницы. Лорд Роберт остался сидеть рядом с ней и с удовольствием прислушивался к ее спокойному, холодному голосу, наблюдая при этом краем глаза за миссис Холкат-Хэккет. Очевидно, все гости уже прибыли. Она отошла от порога и направилась в зал. Это был очень удобный момент. Он повернулся и неожиданно столкнулся лицом к лицу с капитаном Уизерсом. Мгновение они молча смотрели друг на друга. Уизерс был очень высок, и лорду Роберту пришлось немного откинуть голову назад. Уизерс был статным и надменным, лорд Роберт — пухленьким и довольно комичным. Однако, как это ни странно, из них двоих он казался гораздо более внушительной фигурой, и под его пристальным взглядом капитан Уизерс воровато отвел глаза в сторону. Его грубое, но не лишенное известной привлекательности лицо побелело. Прошло несколько секунд, прежде чем он отважился заговорить.

— А… э… как поживаете? — с преувеличенной любезностью сказал он.

— Добрый вечер, — холодно ответил лорд Роберт и снова повернулся к леди Аллейн. Капитан Уизерс поспешил ретироваться.

— Бог мой, Банчи, — тихо сказала леди Аллейн, — я не могла себе представить, что вы можете кого-нибудь так осадить.

— А вы знаете, кто это такой?

— Нет.

— Это некий Морис Уизерс. Я знаю его еще по тем временам, когда служил в Министерстве иностранных дел.

— Он боится вас.

— Надеюсь, — сказал лорд Роберт. — Пойду выразить признательность нашей хозяйке за приятный вечер. Я был счастлив видеть вас. Может быть, как-нибудь поужинаем вместе? Вы и Родерик. Вы сможете выкроить время?

— Я так занята с Сарой. Я позвоню, хорошо? Если это можно будет как-нибудь устроить…

— Постарайтесь, прошу вас. Всего доброго, дорогая.

— До свидания, Банчи.

Он поклонился и стал пробираться сквозь толпу по направлению к миссис Холкат-Хэккет.

— Я надеялся, что мне удастся поговорить с вами перед отъездом, — сказал он. — Замечательный вечер.

Она пустила в ход все свое обаяние. С невольной жалостью он подумал, что ее манеры какие-то искусственные. Подделка, хотя довольно хорошая подделка. Она называла его «дорогой лорд Роберт», как великосветская дама в какой-нибудь старомодной комедии. Бедняжка тщетно пыталась избавиться от своего американского акцента, который, как он помнил, казался ему очаровательным в те дни, когда она была еще на сцене. Она спросила, часто ли он выезжает в свет, и он с лукавым блеском в глазах ответил, что время от времени посещает разные мероприятия.

— Вы не собираетесь на концерт в Констанс-стрит-холл в будущий четверг? — поинтересовался он. — Я жду его с нетерпением.

На ее лице появилось настороженное выражение, но она сразу же ответила, что да, она рассчитывает быть там.

— Будет выступать Сирмионский квартет, — продолжал лорд Роберт. — Они великолепны, вы не находите? Настоящие виртуозы.

Миссис Холкат-Хэккет заявила, что она обожает музыку, особенно классическую.

— Вот и отлично, — сказал лорд Роберт. — Надеюсь присоединиться к вам, если не возражаете. В наши дни не многие способны по-настоящему оценить Баха.

Миссис Холкат-Хэккет сказала, что она в восторге от Баха.

— Я хотел спросить вас кое о чем, — заговорщически начал лорд Роберт с видом человека, который не прочь немного посплетничать. — Я только что столкнулся с одним человеком, чье лицо мне показалось знакомым, но никак не могу вспомнить, кто это. Взгляните, тот, который сейчас разговаривает с девушкой в красном платье.

Неожиданно на ее щеках выступили красные пятна, и он подумал: «Бедняжка, это ее доконало».

Она спросила:

— Вы имеете в виду капитана Мориса Уизерса?

— Возможно. Хотя мне это имя ни о чем не говорит. У меня отвратительная память. Ну ладно, пожалуй, мне пора. Так, значит, я могу рассчитывать, что увижу вас в четверг? Еще раз благодарю вас за прекрасный вечер. До свидания.

— До свидания, дорогой лорд Роберт, — сказала миссис Холкат-Хэккет.

Он с трудом пробрался к выходу и принялся терпеливо ждать, когда ему подадут его шляпу и зонт, как вдруг кто-то сказал у него за спиной:

— О, дядя Банчи, вы домой?

Лорд Роберт медленно обернулся и увидел своего племянника.

— Что? А, это ты, Дональд. Да, я уже ухожу. Думаю взять такси. Тебя подвезти?

— Да, пожалуйста, — сказал Дональд.

Лорд Роберт взглянул на своего племянника поверх очков и решил, что тот выглядит слишком возбужденным. Он подумал: «Господи, что сегодня со всеми происходит?», — но вслух заметил только:

— Ну что ж, тогда пошли.

Они вышли на улицу. Лорд Роберт поднял свой зонтик, и такси тут же подъехало к краю тротуара.

— Добрый вечер, милорд, — произнес водитель.

— А, это вы? — сказал лорд Роберт. — Добрый вечер. Домой, пожалуйста.

— Чейн-Уок, двести. Слушаюсь, милорд, — прохрипел водитель. Это был седой человек с выпученными глазами и рябым лицом, на котором было выражение добродушной свирепости. Он захлопнул за ними дверцу, включил счетчик и завел мотор.

— Похоже, вас знают все, дядя Банчи, даже таксисты, — сказал Дональд, но его голос прозвучал как-то неестественно.

— Просто этот малый обычно околачивается в здешних краях, — пояснил лорд Роберт. Он повернулся и снова взглянул на племянника поверх очков. — Что случилось?

— Э… ничего. Я хочу сказать, с чего вы взяли, что что-то случилось?

— Знаешь, — сказал лорд Роберт, — давай выкладывай начистоту. Что случилось?

— Честно говоря, — ответил Дональд, пнув ногой откинувшееся напротив него сиденье, — я действительно хотел поговорить с вами. Я… я тут слегка запутался, дядя Банчи.

— Деньги? — спросил его дядюшка.

— Как вы догадались?

— Не будь идиотом, мой милый. Так в чем же дело?

— Я… в общем, я думал, как вы посмотрите… то есть я знаю, что был несколько расточителен. Мне очень жаль, что так получилось. Я, конечно, круглый дурак, я просто готов завернуться в рубище и посыпать голову пеплом. Никогда больше!

— Ладно, ладно, так что же произошло? — спросил лорд Роберт. — Ты играл?

— Ну, в общем, да, и еще немножко разгульной жизни.

— Скачки? Карты?

— Немного, но в основном рулетка.

— Бог мой! — воскликнул лорд Роберт с неожиданной силой. — Где ты умудрился играть в рулетку?

— В одном доме в Ледерхеде. Он принадлежит одному человеку, который был сегодня на приеме. Меня пригласили знакомые. Там играли в рулетку, это оказалось довольно забавно. Шестеро человек по очереди выступали в роли крупье. Я хочу сказать, там играют скорее из интереса, чем ради денег, а капитан Уизерс…

— Кто?

— Этого человека зовут Уизерс.

— Когда это было?

— Что-то около недели назад. Они собираются довольно регулярно. Я, конечно, заплатил все долги, но у меня практически ничего не осталось. По правде сказать, мне исключительно не везло. Поверите ли, семнадцать к одному? Ужасно! — Дональд довольно неубедительно пытался говорить совершенно непринужденно. — Просто катастрофа!

— Ты все время уходишь в сторону, — сказал лорд Роберт. — Так в чем же проблема?

— Один из моих чеков вернули из банка. У меня на счету ничего нет.

— Я оплатил твои долги в Оксфорде и назначил тебе содержание в пятьсот фунтов в год. Ты хочешь сказать, что от этих пятисот фунтов уже ничего не осталось?

— Мне очень жаль, но это так, — сказал Дональд.

— Твоя мать дает тебе четыре фунта в неделю, не так ли?

— Да.

Неожиданно у лорда Роберта в руках оказалась записная книжка.

— На какую сумму был этот чек?

— Пятьдесят фунтов. Я понимаю, что это ужасно. — Он взглянул на профиль лорда Роберта и увидел, что тот вытянул губы и беззвучно присвистнул. Решив, что все не так уж плохо, как он опасался, Дональд сказал более жизнерадостно: — Представляете, какая досада?

Лорд Роберт достал карандаш и спросил:

— На чье имя был выписан этот чек?

— На имя Уитса — Уизерса. Все называют его Уитсом. Видите ли, у нас с ним было дополнительно заключено пари…

Лорд Роберт что-то записал, повернулся и взглянул на племянника поверх очков.

— Я сегодня отправлю Уизерсу чек, — сказал он.

— Большое вам спасибо, дядя Банчи.

— Какой адрес?

— Шэклтон-Хаус, Ледерхед. У него есть квартира в городе, но этот адрес тоже годится.

— Какие-нибудь еще долги?

— Один или два магазина. Они в последнее время настроены довольно агрессивно. И пара ресторанов.

— Приехали, — коротко сказал лорд Роберт.

Такси остановилось напротив дома, в котором он жил вместе с сестрой. Они вышли, лорд Роберт расплатился и щедро дал водителю на чай.

— Как твой радикулит? — спросил он.

— Не так уж плохо, милорд, благодарю вас.

— Я рад. До свидания.

— До свидания, милорд.

Они молча вошли в дом. Лорд Роберт бросил через плечо:

— Зайди ко мне на минутку.

Он пошел вперед — маленькая, комичная фигурка, в то же время исполненная решительности. Дональд последовал за ним. Они вошли в старомодно обставленный кабинет, лорд Роберт сел за стол и выписал чек, причудливо держа ручку своими пухлыми пальцами. Он тщательно промокнул его и повернулся к племяннику.

— Ты все еще собираешься получить диплом врача? — спросил он.

— Вроде бы я пока не отказывался от этой идеи, — ответил Дональд.

— По-моему, ты уже сдал какие-то экзамены?

— Да, предварительные, на медицинский407, — беззаботно ответил Дональд.

— Я помню. Прежде чем тебя выгнали за то, что ты промотал все деньги своей матери. И мои тоже.

Дональд молчал.

— Я помогу тебе при одном условии. Я не знаю, что там требуется, чтобы получить диплом врача. Насколько я помню, наша семья всегда была на дипломатической службе. Давно было пора заняться чем-нибудь другим, я считаю. Ты начнешь работать в Эдинбурге, как только они будут готовы взять тебя. Если они не смогут взять тебя сразу же, я найму преподавателя, ты отправишься в Арчери и будешь готовиться там. Я буду давать тебе столько денег, сколько обычно получает студент-медик, и я убедительно попрошу твою мать, чтобы она помимо этого не давала тебе ничего. Это все.

— Эдинбург! Арчери! — в голосе Дональда зазвенело отчаяние. — Но я не хочу уезжать в Эдинбург на практику. Я хотел работать в больнице святого Фомы.

— Тебе лучше быть подальше от Лондона. И еще одно, на чем я категорически настаиваю: ты прекратишь свое знакомство с этим типом Уизерсом.

— С какой стати?

— Потому что он очень плохая компания. Я кое-что о нем знаю. Я прежде никогда не вмешивался в твои дела, но в данном случае я просто обязан сделать это.

— Я не собираюсь бросать друга только потому, что он вам не нравится!

— Поверь мне, это настоящий проходимец, по которому давно тюрьма плачет. Я был поражен, увидев его сегодня. Я кое-что знаю о нем еще с тех времен, когда служил в Министерстве иностранных дел. Источник информации абсолютно надежен. У него очень плохая репутация. Будь благоразумен. Порви с ним и начни новую жизнь. Арчери — очень милый старинный дом. Твоя мать может приезжать к тебе время от времени и жить там. Это всего в десяти милях от Эдинбурга.

— Но…

— Боюсь, что это мое последнее слово.

— Но… я не хочу уезжать из Лондона! Я не желаю ехать в эту глушь, Бог знает куда! Там же такая публика, просто кошмар!

— Почему? — спросил лорд Роберт.

— Господи, да потому… вы сами знаете, что я хочу сказать. Без сомнения, это весьма достойные люди, но…

— …Но совсем не того класса, как молодые люди, делающие долги, которые не в состоянии оплатить, и проматывающие в Лондоне денежки своих матерей?

— Это несправедливо! — горячо воскликнул Дональд.

— Почему? — поинтересовался лорд Роберт.

— Готов поспорить, что в моем возрасте с вами случалось то же самое!

— Ты ошибаешься, — мягко возразил лорд Роберт. — Я делал те же глупости, что и большинство молодых людей в мое время. Но я никогда не влезал в долги, которые не мог оплатить. Я всегда полагал, что это смахивает на воровство. Я не крал одежду у своих портных, выпивку из отелей или деньги у своих друзей.

— Но я знал, что все образуется в конце концов.

— Ты хочешь сказать, что был уверен, что я все оплачу?

— Вы хотите упрекнуть меня в неблагодарности, — сердито сказал Дональд.

— Мой милый, мне не нужна твоя благодарность.

— Но я не собираюсь уезжать в Шотландию и чахнуть там в каком-то мавзолее в разгар сезона. Кроме всего прочего, есть еще Бриджит.

— Дочка леди Каррадос? Она отвечает тебе взаимностью?

— Да.

— Тебе повезло. Она кажется довольно милой, не то что эти трещотки. Она тебя подождет.

— Я не поеду.

— Мой дорогой, мне жаль, но у тебя нет выбора.

Лицо Дональда побелело, на щеках выступил лихорадочный румянец. Его губы дрожали. Неожиданно он взорвался:

— Можете подавиться своими деньгами, — закричал он. — Клянусь Богом, я сам о себе позабочусь! Я займу у кого-нибудь, найду работу и расплачусь со всеми до последнего пенса!

— Работу найти не так просто. Послушай…

— Не желаю я ничего слушать! — выкрикнул Дональд и выбежал из комнаты.

Лорд Роберт уставился на дверь, которой его племянник не преминул хлопнуть. В комнате было очень тихо. Слегка потрескивали дрова в камине, громко тикали часы на каминной полке. Лорд Роберт сидел не шевелясь, подперев голову рукой. Потом он тихо, устало вздохнул. Протянув руку, он взял конверт и надписал его: «Капитану Уизерсу, Шэклтон-Хаус, Ледерхед». Написав короткую записку, он вложил ее вместе с чеком в конверт. Затем позвонил дворецкому.

— Мистер Дональд ушел?

— Да, милорд. Он сказал, что не вернется.

— Понятно, — сказал лорд Роберт. — Благодарю вас. Проследите, пожалуйста, чтобы это письмо отправили немедленно.

4. Шантаж под музыку

Лорд Роберт сидел на голубом диване уже с двух часов. Ему не было скучно: он с интересом наблюдал, как съезжаются любители музыки, и лениво размышлял об интеллектуальном снобизме. Попутно он пытался обследовать голубой диван, осторожно проводя руками между сиденьем и подлокотниками. На всякий случай он оставил свои перчатки на кресле, стоявшем слева от дивана. Многие подходили к нему, в том числе леди Каррадос, которая выглядела несколько утомленной.

— Вам нужно отдохнуть, Ивлин, — сказал он ей. — Вы просто очаровательны в этом платье, но вы кажетесь такой хрупкой, дорогая.

— Я себя прекрасно чувствую, Банчи, — ответила она. — Вы умеете так мило намекнуть женщине, что она стареет.

— Да нет же! Я вовсе не об этом. Если сказать честно, вам даже идет такой томный вид, но вы кажетесь слишком уж худенькой, вы понимаете, что я хочу сказать? А где Бриджит?

— На дневном спектакле.

— Ивлин, вы не знаете, она видится с моим племянником?

— Дональдом Поттером? Да. Мы уже все слышали, Банчи.

— Он написал своей матери, и она, без сомнения, дает ему деньги. Надо полагать, вы знаете, что он живет у приятеля?

— Да. Бриджи рассказывала.

— Она не знает, у кого?

— Думаю, знает. Она мне не говорила.

— Ивлин, ей нравится Дональд?

— Да.

— А что вы о нем думаете?

— Не знаю. Он очень обаятелен, но мне хотелось бы, чтобы он остепенился.

— Это очень вас беспокоит?

— Беспокоит? — Она вздохнула. — Разумеется, немного беспокоит. О, вот и леди Аллейн! Мы договаривались с ней встретиться.

— Очаровательная женщина. А я жду миссис Холкат-Хэккет.

— Мне казалось, она не совсем в вашем вкусе, — туманно заметила леди Каррадос.

Лорд Роберт скорчил гримаску и подмигнул.

— Мы с ней оба обожаем Баха, — сказал он.

— Леди Аллейн ждет меня. До свидания, Банчи.

— До свидания, Ивлин. И не стоит слишком беспокоиться — ни о чем.

Она озадаченно взглянула на него и отошла. Лорд Роберт снова уселся на диван. Зал был почти полон, и через десять минут на сцене должен был появиться Сирмионский квартет.

«Она что, ждет, когда погасят свет?» — подумал лорд Роберт. Он увидел, как в зал вошла Агата Трой, попытался поймать ее взгляд, но не преуспел в этом. Собравшиеся принялись рассаживаться на расставленных рядами позолоченных стульях и на креслах и диванах, стоящих вдоль стен. Лорд Роберт с беспокойством взглянул на дверь и увидел сэра Даниэля Дэвидсона. Дэвидсон направился прямо к нему. Когда-то сэр Даниэль лечил сестру лорда Роберта от несварения желудка, и Милдред, будучи женщиной эмоциональной, пригласила его к ужину. Дэвидсон очень заинтересовал лорда Роберта. Его манеры модного доктора были неподражаемы. «Если бы Дизраэли занялся медициной, а не разведением примул, — сказал тогда лорд Роберт, — он был бы в точности таким же». Он навел Дэвидсона на разговор об Искусстве с большой буквы — любимую тему доктора. Он подхватывал и заканчивал латинские цитаты, которыми сыпал доктор, и от души повеселился, когда Дэвидсон начал проводить немыслимые параллели между Дюрером и Рубенсом. «Пример экстроверта и интроверта в Искусстве», — воскликнул тогда Дэвидсон, размахивая руками, и лорд Роберт, с лукавым блеском в глазах, ответил: «Вы говорите о вещах, в которых я слабо разбираюсь». «Я говорю ерунду, — неожиданно заявил Дэвидсон, — и вы прекрасно это знаете». Но через минуту он снова пустился во все тяжкие и уехал от них лишь в час ночи, вполне довольный собой, рассыпаясь на прощание в самых цветистых изъявлениях благодарности.

— А! — сказал он, пожимая руку лорду Роберту. — Я должен был догадаться, что вы непременно будете здесь. Такое модное сборище и по такому немодному поводу! Музыка! Бог мой!

— А что, собственно, вас удивляет? — спросил лорд Роберт.

— Мой дорогой лорд Роберт, многие ли из собравшихся здесь будут знать, что именно они слушают, да и вообще слушать? Один из пятидесяти в лучшем случае.

— О, не преувеличивайте!

— Один из пятидесяти! Взгляните, вот идет этот тип Уизерс, эстетическое восприятие которого находится на уровне макаки. Что он здесь делает? Повторяю, дай Бог, чтобы хоть один из пятидесяти этих лицемеров знал, что он слушает. А как вы думаете, многие ли из оставшихся сорока девяти найдут в себе мужество признать, что они просто честные филистимляне?

— Я думаю, многие, — жизнерадостно сказал лорд Роберт. — Например, я. Я не скрываю, что собираюсь вздремнуть.

— Зачем вы так говорите? Вы же прекрасно знаете… Что случилось?

— Виноват. Я засмотрелся на Ивлин Каррадос. Она кажется совсем больной, — сказал лорд Роберт.

Дэвидсон проследил за его взглядом и увидел леди Каррадос, сидящую рядом с леди Аллейн. Некоторое время он внимательно смотрел на нее, а потом тихо проговорил:

— Да, она явно переутомилась. Придется ее отругать. Мне кажется, я сижу где-то рядом с ними. — Он сделал нетерпеливый жест. — Они все слишком усердствуют, эти мамаши, и девушки тоже выбиваются из сил, и мужья теряют спокойствие, и молодые люди забрасывают свои дела, а потом — бах! — полдюжины модных свадеб, столько же нервных срывов — вот вам и весь лондонский сезон!

— Бог мой! — сказал лорд Роберт с мягкой укоризной.

— Это чистая правда. Я в своей работе этого вдоволь насмотрелся. Да знаю, знаю! Я модный великосветский доктор, я потворствую всем этим дамочкам, которым нравится считать себя больными. Все вы так думаете, но, уверяю вас, дорогой лорд Роберт, мне приходилось сталкиваться с такими случаями нервного истощения, которые превратили бы любую молоденькую инженю в отъявленного циника. И все они так очаровательны, эти мамаши! Я имею в виду — действительно очаровательны! Женщины вроде леди Каррадос. Они от души помогают друг другу. Но, — он развел руками, — зачем все это? Зачем все это? Одни и те же люди, которые без конца встречаются под аккомпанемент негритянских джаз-бандов и тратят на это огромные деньги. Для чего?

— Будь я проклят, если я знаю, — весело ответил лорд Роберт. — Кто это идет позади Уизерса? Высокий, темноволосый, с такими поразительными руками? Мне кажется, я его уже где-то видел.

— Где? А! — Дэвидсон надел очки, которые всегда носил на широкой черной ленте. — Кто это? Я скажу вам, кто это. Это Даймитри, тот самый, который обслуживает все званые вечера. Хочет за три гинеи получить свою порцию Баха в окружении представителей высшего света. Клянусь Богом, я готов поспорить, что в одном его удивительном мизинце — вы очень наблюдательны, у него действительно странные руки — больше художественного вкуса, чем во всех присутствующих, вместе взятых. Как поживаете, миссис Холкат-Хэккет?

Она подошла к ним так тихо, что лорд Роберт даже не заметил ее. Выглядела она очень величественно. Лорд Роберт втайне позабавился, наблюдая, как Дэвидсон целовал ей руку.

— Решили приобщиться? — спросил тот.

— Разумеется, — ответила она и повернулась к лорду Роберту. — Я вижу, вы не забыли.

— Как я мог?

— Здесь очень мило, — заметила миссис Холкат-Хэккет, краем глаза взглянув на голубой диван. Лорд Роберт слегка подвинулся, и она тут же села, расправляя меха.

— Пойду поищу свое место, — сказал Дэвидсон. — Похоже, уже начинают.

Он направился к своему креслу, стоявшему неподалеку от кресла леди Каррадос. Миссис Холкат-Хэккет спросила Лорда Роберта, не находит ли он, что сэр Даниэль просто обворожителен. Лорд Роберт обратил внимание, что ее американский акцент был заметнее, чем обычно, и она нервно сжимала и разжимала руки. Жестом она предложила ему сесть рядом с ней.

— Если не возражаете, — сказал лорд Роберт, — я лучше останусь на своем месте. Я предпочитаю стулья с прямой спинкой.

Он заметил, как она с тревогой взглянула на его стул, который стоял слева чуть позади голубого дивана. Ее сумочка лежала у нее на коленях. Она была довольно большой и казалась набитой до отказа. Миссис Холкат-Хэккет еще раз расправила свои меха, прикрыв ими сумочку. Лорд Роберт попытался поудобнее устроиться на своем стуле. Он обратил внимание, что Даймитри сидит недалеко от них, и принялся лениво разглядывать его. «Интересно, что он о нас думает. Всю жизнь занимается обслуживанием банкетов, а сам, готов поспорить, может купить нас всех с потрохами и даже не заметить этого. Руки у него действительно странные — мизинец такой же длины, как и безымянный палец».

Раздались жидкие аплодисменты, и на сцене появился Сирмионский струнный квартет. Свет в зале постепенно начал гаснуть, оставив освещенной лишь середину сцены. Лорд Роберт почувствовал привычное волнение, которое он испытывал всякий раз при звуках настраиваемых инструментов. Но он тут же напомнил себе, что пришел сюда не для того, чтобы слушать музыку. Он намеренно не смотрел на сцену, чтобы яркий свет не ослепил его. Вместо этого он не отводил взгляда от левого подлокотника голубого дивана. Постепенно глаза его привыкли к темноте, и он уже мог различить темные меха миссис Холкат-Хэккет на фоне мерцающей парчовой обивки. Неожиданно он заметил какое-то движение, что-то блеснуло. Он слегка наклонился. Сквозь звуки музыки он расслышал легкое шуршание, было видно, как миссис Холкат-Хэккет напряглась и потом расслабилась. «Сумочка уже на месте», — подумал он.

Никто не подходил к ним до конца первого отделения, а когда наконец зажегся свет, лорд Роберт оценил, как мудро действовал тот, кто выбрал диван в качестве почтового ящика. Боковая дверь, находящаяся неподалеку от него, во время антракта была открыта, и многие, вместо того чтобы направиться в фойе через главный вход, воспользовались этой дверью, обходя голубой диван сзади. А к концу антракта многие из входивших останавливались прямо за диваном, чтобы переброситься парой фраз. Лорд Роберт был уверен, что тот человек, которого он ждал, вышел в фойе. Он подождет, пока не начнут гасить свет, а потом войдет в зал вместе с остальными и, приблизившись к дивану, незаметно опустит руку за подлокотник. Большинство из присутствующих вышли покурить, но лорд Роберт стоически оставался на своем посту. Он чувствовал, что миссис Холкат-Хэккет раздирают противоречивые желания. Ей очень хотелось присутствовать при том, как возьмут сумочку, и в то же время у нее не хватало духу оставаться на месте. Внезапно она что-то пробормотала о том, что ей необходимо попудрить нос, встала и вышла через боковую дверь.

Лорд Роберт положил голову на руки и все последние минуты антракта с большой достоверностью изображал пожилого джентльмена, которого одолел сон. Наконец свет начал гаснуть. В зал стали возвращаться последние запоздавшие зрители, бормоча извинения. Небольшая группа людей стояла в темноте позади дивана. На сцене появились исполнители.

Кто-то подошел сзади лорда Роберта и встал рядом с диваном.

Лорд Роберт почувствовал, как у него замерло сердце. Он специально поставил свой стул так, чтобы между ним и левым подлокотником дивана оставался промежуток. Неожиданно в этом промежутке появилась какая-то тень. Это был мужчина. Он встал спиной к освещенной сцене, а затем слегка наклонился, как будто искал что-то в темноте. Лорд Роберт также слегка наклонился и на всякий случай тихонько всхрапнул. Голова его лежала на правой руке, в щель между пухлыми пальцами он пристально наблюдал за левым подлокотником дивана. Неожиданно он увидел руку — это была очень худая рука, и он явственно разглядел, что мизинец был той же длины, что и безымянный палец.

Лорд Роберт снова тихо всхрапнул.

Рука скользнула в темноту, а когда появилась снова, в ней была зажата сумочка миссис Холкат-Хэккет.

Как бы в насмешку музыка в этот момент заиграла громче и торжественнее, и в зал возвратилась миссис Холкат-Хэккет.

5. Неслыханный успех

Бал, который устраивала леди Каррадос для своей дочери Бриджит О'Брайен, имел неслыханный успех. Иными словами, с половины десятого, когда сэр Герберт и леди Каррадос заняли свои места на верхней площадке парадной лестницы и принялись пожимать руки первым гостям, и до половины четвертого следующего утра, когда музыканты, вытирая вспотевшие лбы, исполнили национальный гимн, молодому человеку нелегко было отыскать одну из дебютанток, с которой ему хотелось потанцевать, и избежать тех, которые его совершенно не интересовали. Не было этих зловещих признаков, когда гости потихоньку начинают сбегать на другие вечеринки, выскальзывая из дверей с безжалостностью людей, измученных скукой. Все изысканное строение, созданное совместными усилиями леди Каррадос, мисс Харрис и Даймитри, не рассыпалось, как песочный замок, а гордо простояло до самого конца. Следовательно, можно было сказать, что бал имел неслыханный успех.

В споре о шампанском леди Каррадос и мисс Харрис одержали победу. Оно лилось рекой не только в столовой, но и в баре. Несмотря на тот неоспоримый факт, что дебютантки не пьют спиртных напитков, люди Даймитри откупорили две сотни бутылок лучшего шампанского, и к концу бала сэр Герберт даже с некоторой гордостью взирал на длинные ряды пустой посуды, стоявшей в подсобных помещениях.

На улице было необычно холодно. Пар, валивший изо ртов собравшихся зевак, смешивался с туманом. Гости, выходя из машин, сквозь толпу, проходили по красному ковру к главному входу. Когда открывались двери, тепло и запах цветов и дорогих духов доносились до толпы, в то время как лакеи, стоявшие в холле, время от времени перебрасывались репликами насчет того, что ночь для июня выдалась неожиданно туманная и холодная.

К полуночи всем стало ясно, что бал удался, и каждый считал своим долгом при случае поздравить леди Каррадос с успехом. Оставив свой пост у входа, она вошла в бальный зал и направилась в дальний угол, где собрались большинство матерей и бабушек. Она прошла мимо дочери, которая танцевала с Дональдом Поттером. Бриджит одарила мать лучезарной улыбкой и весело помахала ей левой рукой. Ее правая рука покоилась на груди Дональда, а он нежно обнимал ее за талию. «Она влюблена в него», — решила леди Каррадос. На секунду отбросив тревожные мысли, не покидавшие ее, она вспомнила о своем разговоре с дядей Дональда.

Неожиданно ей подумалось, может ли женщина упасть в обморок просто от беспокойства. С улыбкой пробираясь сквозь толпу, она представила, как упадет на пол среди танцующих. Оркестр будет продолжать играть, и, когда она очнется и откроет глаза, вокруг будут мелькать только ноги танцующих, и кто-нибудь поможет ей подняться, а она примется умолять поскорее увести ее из зала, пока никто ничего не заметил. Она нервно сжала в руках сумочку. Пятьсот фунтов! Она сказала служащему в банке, что хочет оплатить наличными часть расходов, связанных с балом. Это было ошибкой. Ей надо было отправить мисс Харрис с чеком и ничего никому не объяснять.

Было уже двенадцать часов. В письме было сказано, что ближе к часу она должна оставить сумочку на маленьком письменном столике в зеленой гостиной. Она сделает это по пути в столовую. Увидев некрасивую протеже миссис Холкат-Хэккет, стоявшую в одиночестве, леди Каррадос встревоженно стала оглядываться и вдруг с облегчением заметила, что ее муж спешит на выручку к бедной девочке. Неожиданно она почувствовала прилив нежности к мужу. Может быть, отправиться к нему сегодня ночью и рассказать обо всем? Должно быть, она действительно больна, раз ей в голову могло прийти такое. Наконец она добралась до того места, где собрались родительницы, и с радостью заметила пустое кресло рядом с леди Аллейн.

— Ивлин! — воскликнула леди Аллейн. — Идите, посидите рядом со мной. У вас сегодня такой успех! Моя внучка утверждает, что это самый лучший бал за весь сезон. Все только об этом и говорят.

— Я так рада. В наши дни никогда не знаешь, как все обернется.

— Безусловно. В прошлый вторник у Гейнскоттов к часу ночи оставались лишь три его дочери, несколько сердобольных пар, у которых не хватило духу удрать, и моя Сара со своим партнером, которых я удерживала под дулом пистолета. Правда, они не приглашали Даймитри, а надо сказать, он просто чародей. Право, я сегодня действительно веселюсь от души, — сказала леди Аллейн.

— Я очень рада.

— Надеюсь, вам тоже весело, Ивлин. Говорят, что хорошая хозяйка — та, которая сама получает удовольствие от своих приемов. Я никогда этому не верила. Мои приемы всегда были для меня кошмаром, а я между тем отказываюсь признать, что они были скучными. Но все это так утомительно. Надо полагать, вы не захотите отправиться вместе со мной в Дейнс-Корт и провести тихий уик-энд?

— О, — сказала леди Каррадос, — если бы только я могла!

— Так в чем же дело?

— Это именно то, на чем настаивает сэр Даниэль — чтобы я немножко пожила размеренной жизнью.

— Значит, решено.

— Но…

— Чепуха. Это и есть Дэвидсон? Тот черноволосый господин с театральной внешностью, который разговаривает с Люси Лорример? Слева от меня.

— Да.

— Он толковый врач? Похоже, все у него лечатся. Надо будет проконсультироваться у него по поводу моей ноги. Если вы сейчас же не согласитесь поехать со мной, я позову его и устрою сцену. А вот и Банчи Госпелл, — сказала леди Аллейн, бросив быстрый взгляд на дрожащие руки леди Каррадос. — Я уверена, что он намеревается пригласить вас поужинать с ним. Смотрите-ка, это не Агата Трой рядом с ним?

— Художница? — тихо спросила леди Каррадос. — Да. Бриджи знакома с ней. Она собирается писать портрет Бриджи.

— Она как-то сделала карандашный портрет моего сына Родерика. Он изумителен.

Лорд Роберт, похожий в своем белом жилете на мистера Пиквика, с улыбкой направлялся к ним в сопровождении Трой. Леди Аллейн протянула руку и усадила Трой рядом с собой. Глядя на ее коротко остриженные темные волосы и длинную шею, любуясь ее необычной, лишь ей присущей грацией, она в который раз невольно подумала, что хотела бы иметь такую невестку. Трой была именно той женой, которую она выбрала бы для своего сына и которую, как она подозревала, он выбрал бы сам. Она нахмурилась и провела рукой по лбу. «Если бы не тот печальный случай», — подумала она, а вслух сказала:

— Я так рада видеть вас, дорогая. Я слышала, ваша выставка пользуется большим успехом. — Трой улыбнулась. — Интересно, — продолжала леди Аллейн, — кто из нас больше удивлен, увидев другого. Я решила отказаться от своего уединения, чтобы вывезти в свет свою внучку.

— А меня привез Банчи Госпелл, — сказала Трой. — Я так редко выезжаю, что сейчас неожиданно чувствую себя очень веселой и легкомысленной.

— Родерик тоже рассчитывал быть здесь, но у него какое-то очень запутанное дело, и он должен уехать завтра ни свет ни заря.

— Жаль, — сказала Трой.

Лорд Роберт оживленно беседовал с леди Каррадос.

— Восхитительно! — говорил он очень высоким голосом, стараясь перекричать оркестр, который как раз в этот момент поднял оглушительный шум. — Просто восхитительно, Ивлин! Давно не получал такого удовольствия! — Он нагнулся и приблизил лицо к лицу леди Каррадос. — Ужин! — прокричал он. — Не отказывайтесь, прошу вас! Примерно через полчаса? Договорились?

Она улыбнулась и кивнула. Он сел между леди Каррадос и леди Аллейн и, протянув руку, чтобы дружески похлопать леди Каррадос по руке, случайно задел ее сумочку. Она поспешно убрала ее. Лорд Роберт улыбался, оглядывая собравшихся, лицо его излучало благодушие.

— Шампанское! — говорил он. — Ничто не может сравниться с ним! Я вовсе не пьян, дорогие мои, но готов с гордостью признать, что я слегка навеселе. Как поживаете? Чудесный вечер, не правда ли?

Генерал и миссис Холкат-Хэккет вежливо раскланялись с ними, их растянутые в улыбке губы двигались, но не было никакой возможности расслышать, что они говорили. Они расположились между леди Аллейн и сэром Даниэлем Дэвидсоном, сидящим рядом с Люси Лорример.

Люси, вдовствующей маркизе Лорример, было около восьмидесяти. Ее одежда в основном состояла из разнообразных вуалей, накидок и ювелирных украшений. Она была чрезвычайно богата и отличалась редкой эксцентричностью. Сэр Даниэль лечил ее от радикулита. Она что-то горячо и бестолково говорила ему, а он слушал ее с большим вниманием. Лорд Роберт повернулся к ним и поклонился.

— А вот и Дэвидсон! — с восторгом воскликнул он. — И Люси Лорример! Как поживаете, Люси?

— Что? — закричала Люси Лорример.

— Как поживаете?

— Я занята. Я думала, вы в Австралии.

— Почему?

— Что?

— Почему?

— Не мешайте! — прокричала Люси Лорример. — Я разговариваю.

— Она совсем спятила, — сказал лорд Роберт. — Я никогда там не бывал.

Миссис Холкат-Хэккет натянуто улыбнулась. Люси Лорример перегнулась через Дэвидсона и закричала:

— Не забудьте про завтрашний вечер!

— Кто? Я? — спросил лорд Роберт. — Разумеется, я помню!

— Ровно в восемь тридцать!

— Я знаю. С чего это вы решили, что я в Австралии…

— Я не разглядела, что это вы, — прокричала Люси Лорример. — Так не забудьте! — Оркестр внезапно смолк, и ее голос прогремел на весь зал. — Вы уже не раз меня обманывали!

С довольным смехом откинувшись на спинку кресла, она принялась обмахиваться веером. Лорд Роберт с комическим негодованием обвел взглядом всех присутствующих, как бы призывая их в свидетели.

— Люси, это уж слишком! — сказала леди Аллейн.

— Он самый рассеянный человек в мире, — добавила Люси Лорример.

— Вот с этим, — заявил лорд Роберт, — я категорически не согласен. Клянусь честью, я на редкость методичный человек. Если бы это не было так скучно, я мог бы подробно рассказать вам по минутам, что я буду делать завтра вечером и какие шаги предприму, чтобы не опоздать на вечер к Люси Лорример.

— Ну, конечно, вспомните о нем неожиданно без четверти девять и кинетесь ловить такси, — заметила Люси Лорример.

— Ни в коем случае.

Неожиданно в разговор вступила миссис Холкат-Хэккет.

— Я готова подтвердить, что лорд Роберт — сама пунктуальность, — сказала она. — Он всегда и везде появляется вовремя.

Она чересчур громко рассмеялась, и неожиданно все почувствовали себя неловко. Леди Аллейн бросила на нее удивленный взгляд, Люси Лорример внезапно остановилась посреди фразы, Дэвидсон надел очки и вытаращил глаза. Генерал Холкат-Хэккет громко сказал: «Что?», — а лорд Роберт с изумленным видом принялся рассматривать свои пухленькие ручки. Атмосферу разрядило появление сэра Герберта Каррадоса в сопровождении некрасивой протеже миссис Холкат-Хэккет. Девушка прижимала к щеке шифоновый носовой платок и бросала отчаянные взгляды на свою покровительницу. Каррадос с чисто британской галантностью вел ее под руку.

— Несчастный случай! — лукаво заявил он. — Боюсь, миссис Холкат-Хэккет, что вы рассердитесь на меня!

— Ну что вы, сэр Герберт! — воскликнула миссис Холкат-Хэккет. — Это невозможно!

Генерал снова сказал:

— Что?

— Эта юная леди, — продолжал Каррадос, сжимая локоток девушки, — едва начала танцевать со мной, как вдруг у нее разболелся зуб! Такая неудача для нас обоих!

Миссис Холкат-Хэккет взглянула на свою подопечную с холодным отчаянием.

— Что случилось, дорогая? — спросила она.

— Боюсь, что мне лучше поехать домой.

Леди Каррадос взяла ее за руку.

— Какая досада! — воскликнула она. — Может быть, мы что-нибудь можем…

— Нет, нет, пожалуйста, — пробормотала бедняжка, — действительно, мне лучше поехать домой. Я уверена, это скоро пройдет. Пожалуйста.

Неожиданно генерал проявил себя с лучшей стороны. Он встал, обнял бедную девушку за плечи и повернулся к леди Каррадос.

— Мы, пожалуй, поедем домой, — сказал он. — Что? Бренди и гвоздичное масло — лучшее средство. Очень жаль. Прошу прощения. — Он обратился к жене: — Я отвезу ее домой. Вы оставайтесь. Я вернусь за вами позже. — Он снова повернулся к своей подопечной. — Пойдем, детка. Нужно взять твою накидку.

— Вам не обязательно возвращаться за мной, дорогой, — сказала миссис Холкат-Хэккет. — Я отлично доберусь сама. Оставайтесь лучше с Розой.

— Если позволите, — вмешался лорд Роберт, — я был бы счастлив проводить вашу супругу домой, генерал.

— Нет, нет, — начала было миссис Холкат-Хэккет, — я… пожалуйста…

— Прекрасно, — сказал генерал. — Меня это устраивает. Что? Пожелай всем доброй ночи. Что? — Он раскланялся и обменялся с мужчинами рукопожатиями. Сэр Герберт отправился провожать их. Миссис Холкат-Хэккет обратилась к леди Каррадос с пространными объяснениями и извинениями.

— Бедная девочка! — сказала леди Аллейн.

— Вот уж действительно, — пробормотала Трой.

Миссис Холкат-Хэккет так ничего и не ответила на предложение лорда Роберта. Когда он повернулся к ней, она тут же обратилась к сэру Дэвидсону.

— Придется свозить бедняжку к дантисту, — сказала она. — Представляете, какой будет ужас, если в разгар сезона у нее вдруг раздует щеку! Ее мать — моя лучшая подруга, но этого она мне не простит. Просто катастрофа!

— Это действительно неприятно, — довольно сухо ответил сэр Даниэль.

— Так, значит, я жду вас в восемь двадцать семь, — заявила Люси Лорример, принимаясь собирать свои шарфы и накидки. — У меня будет только мой брат, тот самый, у которого неприятности. Мне кажется, пора бы поужинать. Где миссис Холкат-Хэккет? Надо полагать, мне следует поздравить ее с успехом, бал удался, хотя должна заметить…

Сэр Даниэль поспешно вмешался:

— Позвольте, я провожу вас в столовую, — прокричал он, бросив страдальческий взгляд в сторону миссис Холкат-Хэккет и леди Каррадос. Подхватив Люси Лорример под руку, он поспешно увлек ее прочь.

— Бедная Люси! — вздохнула леди Аллейн. — Она никогда не имеет ни малейшего понятия, где находится! Жаль, что он остановил ее, Ивлин. Интересно было бы послушать, какой недостаток она нашла в вашем гостеприимстве?

— Если мы последуем за ними, Ивлин, — заметил лорд Роберт, — мы это скоро выясним. Трой, дорогая, похоже, что тот молодой человек направляется к вам с самыми серьезными намерениями. Может быть, позже вы со мной еще потанцуете?

— Конечно, дорогой Банчи, — сказала Трой и последовала за своим партнером.

Леди Каррадос предложила лорду Роберту встретиться в столовой через десять минут и направилась в конец зала, крепко сжимая в руках сумочку. При выходе она столкнулась с сэром Даниэлем и Люси Лорример.

Леди Аллейн, встревоженно глядя ей вслед, заметила, что она покачнулась. Дэвидсон быстро шагнул ей навстречу и подхватил под локоть. Леди Аллейн видела, как он начал что-то озабоченно говорить ей. Ивлин Каррадос улыбнулась и покачала головой. Он, очевидно, принялся настаивать, но Люси Лорример что-то крикнула ему, он пожал плечами и отошел в сторону. Через мгновение леди Каррадос тоже вышла из бального зала.

Лорд Роберт спросил миссис Холкат-Хэккет, не хочет ли она потанцевать. Она принялась довольно неуклюже отказываться:

— Боюсь, что я обещала этот танец… мне очень жаль… ах, вот и он!

Из дальнего конца зала к ней направлялся капитан Уизерс. Миссис Холкат-Хэккет поднялась и поспешила к нему навстречу. Он молча обнял ее за талию и закружил в танце, глядя прямо перед собой.

— А где Рори? — обратился лорд Роберт к леди Аллейн. — Я рассчитывал увидеть его здесь. Он отказался поужинать с нами.

— Он еще на службе. Завтра рано утром уезжает на север. Банчи, не ваш ли это капитан Уизерс? Тот самый, которого мы видели на приеме у Холкат-Хэккетов?

— Да.

— У нее что, роман с ним? С виду похоже на то.

Лорд Роберт поджал губы и принялся разглядывать свои руки.

— Это не просто праздное любопытство, — сказала леди Аллейн. — Я беспокоюсь за этих женщин. Особенно за Ивлин.

— Не хотите ли вы сказать, что Ивлин…

— Нет, конечно. Но у них обеих какой-то затравленный вид. Если меня не обманывает зрение, Ивлин только что чуть не упала в обморок. Ваш друг Дэвидсон заметил это и, по-видимому, хорошенько ее отчитал. У меня такое впечатление, Банчи, что она держится из последних сил.

— Пойду поищу ее и отведу ужинать.

— Да уж, присмотрите за ней, сделайте милость. А вот и моя Сара.

Лорд Роберт отправился на поиски. Ему понадобилось немало времени, чтобы обойти бальный зал, стараясь не столкнуться с танцующими парами и не споткнуться о ноги сидящих в углу родительниц. Внезапно у него возникло чувство, будто в этот уютный мирок ворвался кто-то посторонний и распахнул все окна и двери, впустив яркий безжалостный свет, при котором все те, кого он любил и кто ему были дороги, вдруг переменились и стали казаться ему мелочными и суетными. Его племянник Дональд, который отвернулся от него, когда они столкнулись в холле, оказался испорченным, эгоистичным мальчишкой, лишенным всяческих идеалов и элементарных понятий о чести. Ивлин Каррадос вдруг предстала перед ним как женщина, которую преследует воспоминание о каком-то постыдном поступке, отдавшем ее во власть шантажиста. Его воображение разыгралось, на лицах присутствующих мужчин ему стали мерещиться бесчестность Уизерса, напыщенность Каррадоса и откровенная тупость старого генерала Холката-Хэккета. Он неожиданно погрузился в глубочайшую депрессию, сродни ночным кошмарам. Скольких из присутствующих женщин можно было бы назвать добродетельными? А дебютантки? С тех пор как вернулась мода на прежние традиции, их повсюду сопровождали и опекали женщины, чья частная жизнь показалась бы чудовищно безнравственной, если бы ее стали рассматривать при этом безжалостном свете, который неожиданно вторгся в мир лорда Роберта. Этих девушек в течение трех месяцев холили, лелеяли и оберегали ото всего, и тем не менее они слышали такие вещи, которые ужаснули бы его сестру Милдред в их возрасте. Он подумал, а вдруг викторианская и эдвардианская эпохи — это всего лишь случайные эпизоды в истории общества и вся их благопристойность и строжайший этикет так же искусственны, как румянец на щеках современных женщин. Эта идея показалась ему настолько удручающей, что впервые в жизни лорд Роберт почувствовал себя старым и очень одиноким.

«Меня попросту доконали история с Дональдом и это дело с шантажом», — подумал он, увернувшись, чтобы не столкнуться с парой, танцующей румбу. Он вышел на площадку перед бальной залой, убедился, что Ивлин Каррадос там нет, и направился к лестнице. Повсюду на ступеньках сидели парочки. Он начал с трудом пробираться вниз и прошел мимо Дональда, который посмотрел на него так, будто они были незнакомы.

«Бесполезно пытаться заговорить с ним, — подумал лорд Роберт. — Во всяком случае, не здесь. Он просто нагрубит мне, да еще в присутствии посторонних». Он чувствовал себя крайне подавленным и уставшим, его мучило предчувствие приближающейся катастрофы, которое удивило его самого. «Бог мой! — подумал он. — Должно быть, я заболеваю». Как ни странно, эта мысль его слегка утешила. Внизу в холле он увидел Бриджит О'Брайен, рядом с которой с деловым видом стояла аккуратная, подтянутая молодая женщина, чье лицо показалось ему смутно знакомым.

— Мисс Харрис, — говорила Бриджит, — вы уверены, что у вас все в порядке? Вы ужинали?

— О, благодарю вас, мисс О'Брайен, но вы действительно напрасно беспокоитесь…

Ну конечно же, это секретарша Ивлин. Очень мило со стороны Ивлин было пригласить ее. И очень мило, что Бриджит проявила к ней внимание. Он сказал:

— Здравствуйте, моя дорогая. Замечательный бал. Ваша мама здесь не проходила?

— Она в обеденном зале, — сказала Бриджит, не глядя на него, и он догадался, что, конечно же, она слышала версию Дональда об их ссоре.

— Спасибо, Бриджи, — сказал он, — я отыщу ее. — Заметив, что мисс Харрис выглядит как потерявшийся ребенок, он предложил: — Не будете ли вы так любезны оставить мне один танец попозже? Пожалуйста!

Мисс Харрис залилась краской и пробормотала, что она будет рада.

— Благодарю вас, лорд… лорд Госпелл.

«Боюсь, она меня неправильно поняла, — подумал лорд Роберт. — Бедолаги, они мало радости видят в жизни. Интересно, что они обо всем этом думают. Уверен, они не очень-то высокого о нас мнения».

Он разыскал леди Каррадос в столовой. Отвел ее к угловому столику, заставил выпить шампанского и уговорил хотя бы немного поесть.

— Знаю я вас, — сказал он. — Весь день с пустым желудком и всю ночь на нервах. Я отлично помню, как мама в дни приемов всегда впадала в глубочайшую депрессию и ухитрялась взять себя в руки лишь к самому приезду гостей.

Он продолжал оживленно болтать, с аппетитом поглощая еду. Стараясь приободрить леди Каррадос, он в то же время пытался заглушить собственную необоснованную тревогу. Оглядевшись по сторонам, он заметил, что в столовой были всего лишь несколько пожилых дам со своими партнерами. Бедный Дэвидсон все еще изнывал в плену у Люси Лорример, Уизерс и миссис Холкат-Хэккет устроились в укромном уголке. Она что-то говорила очень серьезно и настойчиво, а он сидел с опущенными глазами и криво усмехался.

«Бог мой! — подумал лорд Роберт. — Похоже, она дает ему отставку. Но с чего бы вдруг? Боится генерала или — кого? Шантажиста? Интересно, эти письма касались Уизерса? Очевидно, Даймитри как-то видел их вместе. Я могу поклясться, что это была его рука. Но что ему может быть известно об Ивлин? Последняя женщина в мире, которую можно заподозрить в чем-либо постыдном. Черт побери, а вот и он сам, как ни в чем не бывало».

Даймитри вошел в столовую. Он деловито огляделся, сказал что-то одному из официантов, потом подошел к леди Каррадос, нерешительно поклонился и вышел из комнаты.

— Даймитри — это просто находка для нас, — сказала леди Каррадос. По тому, как она это произнесла, лорду Роберту стало очевидно, что, если Даймитри и шантажирует ее, сама она об этом даже не подозревает. Он подыскивал подходящий ответ, как вдруг в столовую вошла Бриджит.

В руках она несла сумочку своей матери.

Все, что последовало за этим, казалось, случилось одновременно. Бриджит весело затараторила:

— Донна, дорогая, ты просто невозможна. Подумать только, твоя сумочка, битком набитая банкнотами, валяется на письменном столе в зеленой гостиной! И готова поспорить, что ты не имеешь ни малейшего понятия, что оставила ее там! — Затем она увидела лицо своей матери и воскликнула: — Дорогая, что случилось?

Лорд Роберт вскочил и загородил собой леди Каррадос от взоров присутствующих. У леди Каррадос вырвалось нечто среднее между смехом и рыданием, и она судорожно схватила свою сумочку. Лорд Роберт сказал:

— Идите, Бриджит, я позабочусь о вашей маме.

Леди Каррадос чуть слышно прошептала:

— Все в порядке. Сбегай наверх, дорогая, принеси мою нюхательную соль.

С трудом они уговорили Бриджит уйти. В следующее мгновение около них появился сэр Даниэль Дэвидсон и склонился над Ивлин Каррадос, похожий на грозного судью.

— Ничего страшного, — сказал он. — Лорд Роберт, попробуйте открыть это окно.

Лорду Роберту удалось раскрыть окно, и он сразу же ощутил на лице холодную, липкую влагу. Уличные фонари были едва различимы в густом тумане.

Дэвидсон тонкими пальцами сжимал запястье леди Каррадос и смотрел на нее с негодованием, к которому примешивалась жалость.

— Ох уж эти женщины! — сказал он. — Невозможные создания!

— Я прекрасно себя чувствую. Просто у меня немного закружилась голова.

— Вам необходимо прилечь. Иначе вы упадете в обморок, ко всеобщему удивлению.

— Не упаду. Кто-нибудь?..

— Никто ничего не заметил. Вы не хотите отдохнуть полчасика у себя в комнате?

— У меня нет своей комнаты. Это не мой дом.

— Да, конечно. Тогда в гардеробе.

— Я… да. Да, конечно.

— Сэр Даниэль! — закричала из угла Люси Лорример.

— Ради Бога, возвращайтесь к ней, — взмолилась леди Каррадос. — Иначе она сейчас придет сюда.

— Сэр Даниэль!

— Черт! — пробормотал Дэвидсон. — Хорошо, я пойду к ней. Я полагаю, ваша горничная здесь? Очень хорошо. Лорд Роберт, вы проводите леди Каррадос?

— Я лучше пойду одна. Пожалуйста!

— Упрямица. Обещайте мне, если понадобится моя помощь, вы пришлете за мной горничную.

— Хорошо. Только, пожалуйста, идите.

Он сделал гримасу и направился к Люси Лорример.

Леди Каррадос встала, крепко сжимая в руках свою сумочку.

— Пойдемте, — сказал лорд Роберт. — Никто на нас не смотрит.

Он взял ее под руку, и они вышли в холл. Там было пусто. Двое мужчин стояли у входа в гардероб. Это были капитан Уизерс и Дональд Поттер. Дональд оглянулся, увидел своего дядю и тут же стал подниматься по лестнице. Уизерс последовал за ним. Из бара вышел Даймитри и тоже направился наверх. В холл доносились звуки оркестра, гул голосов и шуршание ног по паркету.

— Банчи, — прошептала леди Каррадос. — Вы должны сделать, как я прошу. Оставьте меня всего на три минуты. Я…

— Я знаю, что происходит, дорогая. Не делайте этого. Не оставляйте свою сумочку. Пошлите его к черту, а дальше будь что будет!

Она прижала руку к губам и с ужасом взглянула на него.

— Вы знаете?

— Да, и я помогу вам. Я знаю, кто он, хотя вы, наверное, этого не знаете, не так ли? Послушайте… в Скотланд-Ярде есть один человек… каков бы ни был ваш секрет…

На лице у нее промелькнуло что-то вроде облегчения.

— Так вы не знаете, в чем дело! Пустите меня. Я должна это сделать. В последний раз.

Она выдернула руку, пересекла холл и стала медленно подниматься по лестнице.

Он молча смотрел ей вслед, а затем, после недолгого колебания, направился за ней.

6. Банчи возвращается в Скотланд-Ярд

Аллейн закрыл папку и взглянул на часы. Без двух минут час. Пора заканчивать и отправляться домой. Он зевнул, потянулся, подошел к окну и раздвинул шторы. Ряды фонарей, протянувшиеся вдоль набережной, в тумане походили на фантастическое ожерелье.

— Туман в июне, — пробормотал Аллейн. — Ох уж эта Англия!

Биг-Бен пробил час. В этот самый момент за три мили отсюда на балу у леди Каррадос лорд Роберт Госпелл медленно поднимался по лестнице, направляясь в маленькую гостиную на третьем этаже.

Аллейн набил трубку и раскурил ее. С утра ему предстоял ранний подъем, долгая дорога и в конце куча нудных формальностей. Он протянул руки к обогревателю и задумался. Сара сказала, что Трой будет на балу. Без сомнения, она теперь там.

«Что ж, ничего не поделаешь», — подумал он и выключил обогреватель.

На столе зазвонил телефон, и он снял трубку.

— Алло?

— Мистер Аллейн? Я так и думал, что вы еще здесь, сэр. С вами хочет говорить лорд Роберт Госпелл.

— Хорошо.

Последовало небольшое молчание, а потом в трубке раздался знакомый высокий голос:

— Рори?

— Банчи?

— Ты сказал, что будешь работать допоздна. Я на балу у Каррадосов. Мне кажется, я его вычислил. Ты еще долго там будешь?

— Я могу задержаться.

— Я хочу приехать к тебе.

— Сделай милость.

— Только сначала я заеду домой, сниму эту накрахмаленную сорочку и возьму свои записи.

— Хорошо. Я буду ждать тебя.

— Это наш знаменитый кулинар.

— Бог мой! Пожалуйста, без имен, Банчи.

— Разумеется. Я скоро приеду к тебе. Клянусь честью, это хуже, чем убийство. Он мог бы с тем же успехом подмешивать яд в свои зелья. А работает он с… О, я не слышал, как вы вошли!

— Ты не один? — резко спросил Аллейн.

— Нет.

— До свидания, — сказал Аллейн. — Я жду тебя.

— Большое спасибо, — пропищал голос в трубке. — Очень вам признателен. Ни за что на свете не хотел бы потерять его. Вы прекрасно поработали, милейший. Я позабочусь, чтобы вы получили соответствующее вознаграждение.

Аллейн улыбнулся и повесил трубку.

Наверху в бальном зале музыканты из оркестра Хьюги Бронкса собирали инструменты. Их посеревшие от усталости лица были покрыты испариной, но прически остались такими же аккуратными, волосок к волоску. Всего десять минут назад эти четверо, держа друг друга под руки, двигались как заведенные, в бешеном ритме, теперь же они измученными голосами обсуждали, как будут добираться домой. Хьюги Бронкс вытер свое прославленное лицо белоснежным платком и закурил сигарету.

— Ладно, мальчики, — вздохнул он. — Завтра в восемь тридцать, и, если какой-нибудь… снова попросит нас исполнить «Мою красотку» шесть раз подряд, мы закроем лавочку и примемся разучивать церковные хоралы.

В бальный зал вошел Даймитри и направился к ним.

— Ее светлость просила меня передать вам, — сказал он, — что для вас кое-что приготовили в баре.

— Спасибо, Дим, — ответил мистер Бронкс. — Мы сейчас придем.

Даймитри окинул взглядом бальный зал, вышел и начал спускаться по лестнице.

Внизу в холле толпились последние гости. Они выглядели утомленными и слегка взъерошенными, но тем не менее громко и оживленно переговаривались, уверяя друг друга, что славно провели время. Среди них, глядя по сторонам сквозь очки слипающимися от усталости глазами, был и лорд Роберт. Его знаменитый плащ был небрежно накинут на плечи, в руках он держал широкополую черную шляпу. Сквозь открытые двери в холл вползали клубы тумана. Снаружи доносились кашель, шум подъезжающих такси и голоса прощавшихся гостей.

Лорд Роберт выходил одним из последних. Он довольно уныло принялся выяснять у окружающих, не видели ли они миссис Холкат-Хэккет.

— Я обещал проводить ее, — пояснял он.

К нему подошел Даймитри.

— Простите, милорд, мне кажется, что миссис Холкат-Хэккет только что ушла. Она спрашивала меня, не видел ли я вас.

Лорд Роберт, прищурившись, взглянул на него. На мгновение их глаза встретились.

— О, благодарю вас, — сказал лорд Роберт. — Попробую ее найти.

Даймитри поклонился.

Лорд Роберт вышел на улицу, и его сразу же окутал туман. Он начал спускаться по лестнице. Его пухлая фигурка напоминала одного из верленовских гротескных персонажей. Проходя мимо рассаживавшихся по машинам гостей, он внимательно посмотрел на них, проводил взглядом отъезжавшие такси и огляделся по сторонам. Затем медленно направился вниз по улице. На мгновение пелена тумана скрыла его, потом он снова вынырнул, уже гораздо дальше, и, решительно продвигаясь вперед, наконец исчез в клубящейся мгле.

В своем кабинете в Скотланд-Ярде Аллейн, погруженный в глубокий сон, внезапно проснулся от какого-то шума. На столе звонил телефон. Он протянул руку к трубке, попутно взглянув на часы, и у него вырвалось восклицание. Четыре часа! Он снял трубку.

— Алло?

— Мистер Аллейн?

— Да.

Он подумал: «Это Банчи. Какого дьявола…»

Но голос в трубке произнес:

— Происшествие, сэр. Я решил, что лучше сразу же доложить вам. Таксист с пассажиром. Говорит, что пассажир был убит, и он привез труп прямо сюда.

— Сейчас спущусь, — сказал Аллейн.

Спускаясь по лестнице, он с отчаянием подумал о том, как все это сейчас некстати, надеясь все же, что новое дело поручат кому-нибудь другому. Его в данный момент больше всего занимала эта история с шантажом. Банчи Госпелл никогда не сказал бы, что знает, кто это, если бы не был совершенно в этом уверен. Знаменитый кулинар. Даймитри. Что ж, у него была масса возможностей, но какие Банчи может представить доказательства? И где, черт побери, он сам? В холле Аллейна ждал сержант в форме.

— Странное дело, мистер Аллейн. Джентльмен действительно мертв. Похоже, он умер от сердечного приступа или чего-то в этом роде, но таксист настаивает, что это убийство, и не желает ничего говорить, пока не увидит вас. Не давал мне даже дверцу открыть. Хотя, конечно, я ее все-таки открыл, просто чтобы убедиться. Поднес стеклышко от часов к губам и пощупал сердце. Ничего! Таксист прямо-таки разбушевался! Малый с характером!

— А где такси?

— Во дворе, сэр. Я велел ему заехать внутрь.

Они вышли во двор.

— Сыро, — кашлянув, сказал сержант.

Здесь, у реки, туман больше походил на изморось. Густая пелена окутала их, оседая на лицах холодными мелкими капельками. Темнота стала понемногу редеть, в предрассветной мгле уже угадывались смутные очертания крыш и дымовых труб. С реки донесся гудок парохода. Пахло промозглой, затхлой сыростью.

Аллейна охватила внезапная тоска. Он словно онемел, но в то же время все его чувства были напряжены до предела. Казалось, его сознание отделилось от тела, и он видел себя со стороны, как постороннего человека. Это было знакомое ощущение, которое появлялось у него всякий раз в преддверии какого-нибудь несчастья. «Нужно взять себя в руки», — пронеслось у него в мозгу, и при этой мысли все снова встало на свои места. Он шел по двору, под ногами шуршали мелкие камешки. Впереди уже можно было различить такси и фигуру водителя в плаще, который неподвижно стоял у дверцы, словно на посту.

— Холодно, — заметил сержант.

— Самый глухой час ночи, — ответил Аллейн.

Таксист не тронулся с места, пока они не подошли совсем близко.

— Привет, — сказал Аллейн. — Так что же случилось?

— Мое почтение, начальник. — Голос был традиционно хриплым, какими обычно изображали голоса таксистов на сцене. — Вы будете один из инспекторов?

— Да.

— Я не стану ничего говорить обычному полицейскому. Я должен за себя постоять, разве нет? К тому же этот бедный джентльмен был моим другом, ясно?

— Папаша, это старший инспектор Аллейн, — вмешался сержант.

— Хорошо, как раз то, что надо. Я должен и о себе подумать, верно? Раз у меня вместо пассажира покойник.

Неожиданно он протянул вперед руку в перчатке и резким движением распахнул дверцу.

— Я его не трогал, — сказал он. — Включите свет.

Аллейн нагнулся и принялся шарить рукой в темноте. Он почувствовал смешанный запах кожи, сигарного дыма и бензина. Его пальцы нащупали выключатель, и внутри кабины загорелась тусклая лампочка.

Он так долго стоял, не двигаясь и не произнося ни слова, что сержант наконец не выдержал и окликнул его:

— Мистер Аллейн?

Но Аллейн не отвечал. Он прощался со своим другом. Маленькие пухлые ручки были безжизненны. Ноги трогательно, по-детски подогнулись, голова вяло склонилась набок, как у больного ребенка. Был виден лысый затылок, окруженный редкими, стоящими дыбом волосками.

— Если вы посмотрите через другое окно, вы увидите его лицо, — сказал таксист. — Мертвее не бывает. Убит.

Аллейн ответил:

— Я вижу его лицо.

Он наклонился вперед и минуту-другую что-то делал внутри кабины. Затем выпрямился и протянул руку, словно хотел прикрыть застывшие глаза. Его пальцы дрожали.

— Я не должен его больше трогать, — пробормотал он, отдернув руку, и шагнул назад. Сержант с изумлением смотрел на него.

— Мертвый, — заявил таксист. — Разве нет?

— Да пошел ты!.. — с силой выругался Аллейн. — Что я, без тебя не вижу…

Он поперхнулся, сделал несколько неверных шагов в сторону, провел рукой по лицу и растерянно уставился на свои пальцы.

— Подождите минуту, ладно? — пробормотал он.

Двое других застыли в неловком молчании.

— Прошу прощения, — сказал наконец Аллейн. — Одну минуту.

— Может, позвать кого-нибудь другого, сэр? — спросил сержант. — Это, видно, ваш друг?

— Да, — ответил Аллейн. — Это мой друг.

Он повернулся к таксисту и резко схватил его за локоть.

— Пойдемте сюда, — сказал он и потащил его вперед. — Включите фары, — скомандовал он сержанту.

Тот нагнулся, и спустя мгновение таксист стоял, щурясь, в яркой полосе света.

— Итак, — начал Аллейн, — почему вы так уверены, что это убийство?

— Помилуй Бог, начальник, — забормотал таксист, — разве я не видал своими глазами, как еще один тип сел вместе с ним, а когда мы подъехали к дому его светлости, вылез, одетый в плащ и шляпу его светлости, и прокричал тоненьким голоском, совсем как у покойного: «Джобберс-Роу, шестьдесят три, Квинз-Гейт»? Разве не я возил по городу мертвеца, ничего не подозревая? Послушайте, вы говорите, его светлость был вашим другом, так и мне он был другом! Это самое настоящее убийство, и я хочу видеть, как повесят этого умника, который одурачил меня и прикончил такого славного джентльмена. Вот так-то!

— Ладно, — сказал Аллейн. — Хорошо. Позже я запишу ваши показания. Нужно приниматься за работу. Сержант, обзвоните всех, пусть срочно приезжают. Свяжитесь с доктором Кертисом. Пусть сфотографируют тело во всех ракурсах. Особенно важно зафиксировать положение головы. Пусть поищут следы насилия. В общем, все, как обычно в случаях убийства. И запишите имя. Лорд Роберт Госпелл, Чейн-Уок, двести…

7. Газетная шумиха

СМЕРТЬ ЛОРДА РОБЕРТА ГОСПЕЛЛА В ТАКСИ

Светское общество потрясено.

Подозревается нечистая игра.

Подробности о бале на странице 5.

Ивлин Каррадос выронила из рук газету и уставилась на мужа.

— Все газеты только об этом и пишут, — безжизненным тоном сказала она.

— Бог мой, Ивлин, а чего вы хотели? И это всего лишь спортивный утренний выпуск, который дурак лакей притащил мне в комнату вместе с завтраком. Подожди, пока выйдут вечерние газеты! Господи, неужели недостаточно того, что мне в пять часов утра звонит какой-то самонадеянный наглец из Скотланд-Ярда и устраивает форменный допрос относительно моих собственных гостей, так мне еще подсовывают под нос этот мерзкий бульварный листок! — Прихрамывая, он принялся сердито расхаживать по комнате. — Совершенно очевидно, что беднягу убили. А вам известно, что в любую минуту сюда может нагрянуть какой-нибудь тип из Скотланд-Ярда и учинить нам допрос, а все писаки с Флит-стрит будут отныне сутками околачиваться возле наших дверей? Знаете ли вы…

— Мне кажется, возможно, он был моим самым лучшим другом, — сказала Ивлин Каррадос.

— Если вы прочтете этот бессовестный слюнявый вздор на странице пять, то увидите, что этот факт стал уже всеобщим достоянием. Бог мой, это просто невыносимо! А вы знаете, что полиция звонила в Марсдон-Хаус в половине пятого утра — через пять минут после того, как мы отправились домой, слава Богу! — и спрашивала, когда уехал Роберт Госпелл? Один из служащих Даймитри ответил им, а теперь какой-то чертов журналист узнал об этом. Вы понимаете, что…

— Я понимаю лишь одно, — сказала Ивлин Каррадос, — что Банчи Госпелл мертв.

В комнату вихрем ворвалась Бриджит, держа в руках газету.

— Донна! О Донна, это наш смешной Банчи! Наш маленький потешный Банчи мертв! Донна!

— Дорогая, я знаю.

— Но Донна… Банчи!

— Бриджит, — оборвал ее отчим, — прекрати истерику. Нам теперь следует обсудить, что…

Бриджит обняла мать за плечи.

— Но мы расстроены, — ответила она. — Неужели вы не видите, что Донна ужасно расстроена!

Ее мать поспешно сказала:

— Конечно, дорогая, мы все очень огорчены, но Барт хочет сказать кое-что другое. Видишь ли, он полагает, что нас ждут неприятности…

— Какие неприятности? — Со сверкающими глазами Бриджит повернулась к Каррадосу. — Вы имеете в виду Дональда? Вы это имеете в виду? Вы смеете предполагать, что Дональд мог… мог…

— Бриджи! — воскликнула ее мать. — Что ты говоришь?

— Подождите, Ивлин, — прервал ее Каррадос, — при чем здесь молодой Поттер?

Бриджит прижала руку к губам, перевела отчаянный взгляд с матери на отчима, разрыдалась и выбежала из комнаты.

БАНЧИ ГОСПЕЛЛ МЕРТВ

Таинственная смерть в такси.

После бала у Каррадосов.

Ухоженные, с безукоризненным маникюром руки миссис Холкат-Хэккет судорожно вцепились в газету. На лице ее застыла улыбка, которая подчеркнула обычно тщательно скрываемые складки, протянувшиеся от крыльев носа до уголков рта. Она уставилась перед собой невидящим взглядом.

Неожиданно распахнулась дверь, ведущая в туалетную комнату генерала Холкат-Хэккета, и появился он сам, в халате и без зубных протезов. В руках у него был утренний спортивный выпуск газеты.

— Каково?! — воскликнул он, слегка пришепетывая. — Вы только посмотрите! Мой Бог!

— Я знаю, — сказала миссис Холкат-Хэккет. — Печально, не правда ли?

— Печально! Это возмутительно! Что?

— Ужасно, — согласилась миссис Холкат-Хэккет.

— Ужасно! — отозвался генерал. — Непостижимо!

Он с такой силой выдохнул эти слова, что его усы зашевелились. Налитые кровью выпученные глаза уставились на жену. Он направил на нее толстый указательный палец.

— Он сказал, что проводит вас домой, — брызгая слюной, заявил он.

— Он этого не сделал.

— Когда же вы вернулись вчера?

— Я не обратила внимания. Поздно.

— Одна?

Ее лицо было мертвенно-бледным, но она решительно взглянула на него.

— Да, — сказала она. — Не будьте идиотом.

ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ

Лорд Роберт Госпелл умер.

После бала.

Дополнительные подробности.

Дональд Поттер снова и снова перечитывал этот заголовок. Со страницы газеты на него смотрело, прищурившись, лицо его дядюшки. Окурок опалил ему губы, он выплюнул его в пустую чашку и зажег новую сигарету. Его трясло, как в лихорадке. Он еще раз перечитал эти четыре строки. В соседней комнате кто-то громко зевнул.

Дональд резко повернул голову.

— Уитс! — позвал он. — Уитс! Поди сюда!

— В чем дело?

— Поди сюда!

В дверях появился капитан Уизерс, облаченный в ярко-оранжевый шелковый халат.

— Какого дьявола, что с тобой? — полюбопытствовал он.

— Взгляни.

Капитан Уизерс, беззаботно насвистывая, подошел к Дональду и заглянул ему через плечо. Свист внезапно оборвался. Он протянул руку, взял газету и начал читать. Дональд молча наблюдал за ним.

— Умер! — наконец сказал он. — Дядя Банчи! Умер!

Уизерс бросил на него беглый взгляд, затем опять уткнулся в газету. Спустя некоторое время он снова принялся тихо насвистывать сквозь зубы.

СМЕРТЬ ЛОРДА РОБЕРТА ГОСПЕЛЛА

Трагическое завершение блистательной карьеры.

Подозрительные обстоятельства.

Леди Милдред Поттер уронила свои пухлые руки на гранки некролога в «Вечерней хронике» и повернула к Аллейну залитое слезами лицо.

— Кто мог желать Банчи зла, Родерик? Все его любили. У него во всем мире не было врагов. Посмотрите, что пишут в «Хронике», — должна признаться, очень любезно с их стороны дать мне возможность предварительно ознакомиться с некрологом, — так вот, они пишут: «Все его друзья были горячо привязаны к нему». Так это и было на самом деле! Все к нему очень хорошо относились.

— Похоже, один враг у него все-таки был, — сказал Аллейн.

— Я не могу в это поверить. Я никогда в это не поверю. Вероятно, это был какой-то сумасшедший. — Она прижала платок к глазам и судорожно разрыдалась. — Я не вынесу всей этой шумихи. И еще полиция! Естественно, я имею в виду не вас, Родерик. Но эти газеты, эти толпы любопытных! Банчи был бы в ужасе от всего этого. Я этого не вынесу! Я просто не могу!

— Где Дональд?

— Он звонил. Сейчас приедет.

— Откуда он звонил?

— С квартиры своего друга, я не знаю, кто это.

— Он не живет дома?

— Разве Банчи не рассказывал вам? С того самого дня, когда они с Дональдом поссорились. Банчи был очень сердит.

— А почему Банчи поссорился с ним?

— Дональд залез в долги. А теперь, бедный мальчик, он, должно быть, мучается раскаянием.

Аллейн ничего не ответил. Он подошел к окну и посмотрел на улицу.

— Вам будет легче, — сказал он наконец, — когда Дональд приедет. Я полагаю, соберутся все члены семьи?

— Да. Все наши старые тетушки и кузины. Они уже звонили. Брумфильд, глава семьи, — вы знаете, племянник Банчи, сын моего старшего брата, — сейчас где-то в Европе. Мне нужно будет кое-что подготовить, отдать нужные распоряжения, а я до сих пор не могу прийти в себя.

— Я постараюсь вам помочь, насколько это в моих силах. Но, к сожалению, есть еще кое-что. Боюсь, Милдред, что я вынужден буду просить вас позволить мне взглянуть на личные вещи Банчи. Бумаги и все такое прочее.

— Я уверена, — ответила леди Милдред, — что он предпочел бы, чтобы это были вы, чем кто-нибудь другой.

— Очень мило с вашей стороны. Может быть, прямо сейчас с этим и покончим?

Леди Милдред беспомощно огляделась по сторонам.

— Да, да, конечно, пожалуйста. Вам нужны его ключи, не так ли?

— Его ключи у меня, Милдред, — сказал Аллейн.

— Но откуда?.. — Она всхлипнула. — Бедный мой, бедный, он же всегда носил их с собой.

Самообладание окончательно покинуло ее. Аллейн помолчал немного, а затем сказал:

— Я не посмею говорить вам слова соболезнования. Что толку искать крохи утешения в пустых фразах? Скажу лишь одно, Милдред: если мне понадобится для этого целая жизнь, если это будет стоить мне работы, если даже мне придется самому пристрелить его, я все равно найду убийцу и заставлю его заплатить за все. — Он замолчал и поморщился. — Бог мой, ну и речь! Банчи наверняка посмеялся бы надо мной. Удивительно, когда начинаешь говорить от всего сердца, это всегда отдает дурным тоном.

Он посмотрел на ее аккуратно уложенные в старомодную прическу и затянутые сеткой седые волосы. Она отняла от лица мокрый от слез носовой платок, и по ее глазам он понял, что она не слышала ни слова.

— Пожалуй, я займусь делом, — пробормотал Аллейн и направился в кабинет лорда Роберта.

ЛОРД РОБЕРТ ГОСПЕЛЛ УМЕР В ТАКСИ

Вчерашняя ночная трагедия.

Кем был второй пассажир?

В половине одиннадцатого сэр Даниэль Дэвидсон подъехал к зданию, в котором располагалась его приемная. У входа он краем глаза увидел заголовок в газете и впервые в жизни купил спортивный выпуск.

Теперь же, сидя у себя в кабинете, он аккуратно сложил газету, положил ее на стол, закурил сигарету и взглянул на своего слугу.

— Я никого не буду принимать сегодня, — сказал он. — Если кто-нибудь позвонит — меня нет. Спасибо, идите.

— Благодарю вас, сэр, — ответил слуга и удалился.

Сэр Даниэль задумался. Он приучил себя мыслить четко и упорядоченно и ненавидел бессистемное мышление так же сильно, как неточные диагнозы. Сэр Даниэль любил повторять своим друзьям, что он человек методичный и дисциплинированный. Он очень гордился своей памятью. Сейчас его память была занята событиями, происходившими всего семь часов назад. Закрыв глаза, он мысленно представил себе, что происходило в холле Марсдон-Хауса в четыре часа утра. Последние гости, закутанные в плащи и меха, оживленно переговариваясь, выходили из дверей небольшими группами по два-три человека. Даймитри стоял у нижней ступени лестницы. Сам он находился у входа в мужской гардероб. Он пытался избежать встречи с Люси Лорример, которая просидела на балу до самого конца и непременно предложила бы ему подвезти его домой, если бы он попался ей на глаза. Увидев ее, он сделал шаг назад. С улицы в холл вползали клубы тумана. Он вспомнил, что, заметив туман, обмотал шарфом нижнюю часть лица, прикрыв рот. Потом он увидел закутанную в меха миссис Холкат-Хэккет, одну, которая осторожно проскользнула в дверь, ведущую на улицу. Это показалось ему несколько странным. Воротник ее меховой пелерины был поднят, по всей видимости, из-за тумана, но было что-то подозрительное в том, как она украдкой выскользнула из дома, если только можно употребить этот глагол по отношению к женщине с такими пышными формами. И тут его сильно толкнул этот тип, Уизерс, который выходил из гардероба. Рассеянно извинился, внимательно оглядывая малочисленную группу гостей, стоявших в холле.

Именно в этот момент он увидел спускавшегося по лестнице лорда Роберта Госпелла. Закрыв глаза и попытавшись сосредоточиться, сэр Даниэль принялся крутить тяжелый перстень с печаткой, который он носил на мизинце. Уизерс видел лорда Роберта, это было несомненно. Сэр Даниэль отлично помнил, как тот судорожно глотнул воздух, бросил быстрый взгляд по сторонам, направился к выходу, бесцеремонно расталкивая окружающих, и исчез в тумане. Потом из бара вышел племянник лорда Роберта, молодой Дональд Поттер. С ним была Бриджит О'Брайен. Они чуть не столкнулись с лордом Робертом, но, когда Дональд увидел своего дядю, он остановился, что-то сказал Бриджит, и они направились к выходу.

И еще одна картина. Банчи Госпелл, разговаривающий с Даймитри на ступеньках лестницы. Это было последнее, что видел сэр Даниэль, прежде чем выйти из дома.

Он полагал, что полиция сочтет очень важными эти последние минуты в холле. В газетах было сказано, что полиция старается установить личность второго пассажира, ехавшего в такси вместе с лордом Робертом. Неудивительно, поскольку совершенно очевидно, что он и был убийцей. По словам таксиста, это был хорошо одетый джентльмен, который сел в такси вместе с лордом Робертом в двухстах ярдах от Марсдон-Хауса. «Был ли это один из гостей?» — спрашивалось в газете. Из этого следовало, что полиция захочет выслушать показания всех, кто уезжал с бала приблизительно в то же время, что и лорд Роберт. Меньше всего на свете сэру Даниэлю хотелось оказаться главным свидетелем на слушании дела. Такая реклама модному врачу ни к чему. Его имя будет напечатано самым крупным шрифтом во всех бульварных газетенках, и не успеешь оглянуться, как какой-нибудь идиот начнет интересоваться: «Это не тот ли Дэвидсон, который был замешан в убийстве?» Ему, возможно, придется даже рассказать, что он видел, как уходила миссис Холкат-Хэккет, а следом за ней капитан Уизерс, а миссис Холкат-Хэккет была одной из его самых богатых пациенток. С другой стороны, он будет выглядеть очень неприглядно, если они дознаются, что он уходил одним из последних и не пришел, чтобы дать свои показания. Это даже может показаться подозрительным.

Сэр Даниэль витиевато выругался по-французски, протянул руку к телефону и набрал номер WHI 1212.

ЗАГАДОЧНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В МЕЙФЭР408

Лорд Роберт Госпелл найден задушенным в такси.

Кто был вторым пассажиром?

В своей фешенебельной квартире на Кромвелл-роуд Коломбо Даймитри обратил внимание своего доверенного слуги на заголовки в газете.

— Какая трагедия, — заметил он. — В начале сезона для нас это может обернуться очень плохо. После убийства никому не хочется веселиться. К тому же покойный был всеобщим любимцем. Такое несчастье!

— Да, мсье, — ответил доверенный слуга.

— Я был практически последним, кто говорил с ним, — продолжал Даймитри, — не считая, возможно, убийцы. Лорд Роберт подошел ко мне в холле и спросил, не видел ли я миссис Холкат-Хэккет. Я ответил, что она только что вышла из дома. Он поблагодарил меня и тоже ушел. Я, разумеется, остался в холле. Помнится, потом я разговаривал еще кое с кем из гостей. А через час, когда я уже уехал, а мои люди еще оставались там, заканчивая свои дела, позвонили из полиции. Затем перезвонили мне. Все это так печально. Он был милейшим человеком. Мне очень, очень жаль.

— Да, мсье.

— Надо послать цветы, это будет очень красивый жест с нашей стороны. Напомни мне. А пока, будь любезен, никаких сплетен. Мне нужно, проинструктировать весь персонал на этот счет. Я решительно на этом настаиваю. Никто не должен обсуждать это происшествие.

— C'est entendu, monsieur409.

— Что касается всяких слухов, — с достоинством произнес Даймитри, — наша фирма находится в положении жены Цезаря. — Он взглянул на слугу и увидел на его лице озадаченное выражение. — Ее имя никогда не появлялось в отделе светской хроники, — пояснил Даймитри.

ТАИНСТВЕННЫЙ ПАССАЖИР

Банчи Госпелл мертв.

Кто этот человек во фраке?

Мисс Харрис допила чай, но даже не притронулась к хлебу с маслом, который лежал на тарелке. Она чувствовала, что не в состоянии есть. Мисс Харрис была очень расстроена. Перед ней встал вопрос, на который она никак не могла найти ответа и в то же время не могла запереть его в одну из ячеек своей памяти. Дело в том, что случившееся глубоко взволновало ее. Она несколько раз видела лорда Роберта в доме леди Каррадос, а прошлой ночью он танцевал с ней. Когда леди Каррадос пригласила ее на бал, мисс Харрис даже не предполагала, что ей доведется танцевать. Она рассчитывала тихо сидеть где-нибудь в уголке и одиноко созерцать плоды своих трудов. Так оно и было, пока лорд Роберт не пригласил ее на танец, и с этого момента все чудесным образом изменилось. Он натолкнулся на нее на третьем этаже, когда она сидела в одиночестве у входа в зеленую гостиную. Она только что вышла из дамского туалета, где с ней произошла крайне неловкая история, и сидела в кресле, пытаясь восстановить душевное равновесие, к тому же ей вовсе некуда было спешить. Немного успокоившись, она направилась в бальный зал, усилием воли пытаясь придать своему лицу счастливое и беззаботное выражение. И тут к ней подошел лорд Роберт и напомнил, что она обещала ему танец. Они сделали несколько туров под звуки венского вальса, и лорд Роберт сказал, что он уже давно не получал такого удовольствия. А потом они присоединились к группе, состоявшей из самых блестящих представителей высшего света, и одна из них, знаменитая художница мисс Агата Трой, принялась беседовать с ней так, будто они были давно знакомы. Когда оркестр снова заиграл один из модных венских вальсов, лорд Роберт опять пригласил мисс Харрис танцевать, а после этого они направились в бар, чтобы выпить шампанского. Было уже довольно поздно, бал близился к концу. Лорд Роберт был так любезен, рассказывал ей разные смешные истории, и благодаря ему она почувствовала себя молодой тридцатилетней женщиной, а не бесстрастной секретаршей неопределенного возраста.

И вдруг теперь это убийство.

Мисс Харрис была так расстроена, что не притронулась к завтраку. Машинально она взглянула на часы. Двенадцать часов. Ей велено быть у леди Каррадос к двум часам — на случай, если она понадобится. Если поторопиться, она может успеть написать сенсационное письмо домой, в Букингемшир. Подруга, с которой она делила квартиру, еще спала. Она работала ночным оператором на телефонной станции. Но мисс Харрис просто разрывалась от необходимости поделиться с кем-нибудь этой ужасной новостью. Она поднялась, открыла дверь в спальню и позвала:

— Смитти!

— М-м…

— Смитти, случилось нечто ужасное! Послушай!

— М-м?

— Принесли газету. Там написано про лорда Госпелла. Я имею в виду лорда Роберта Госпелла. Ты знаешь, я говорила тебе вчера о нем…

— Бога ради! — сказала мисс Смит. — Неужели ты разбудила меня для того, чтобы снова рассказывать о своих успехах в обществе?

— Нет же, Смитти, ты только послушай! Это ужасно! Его убили.

Мисс Смит резко села в постели. Ее голову украшали оловянные бигуди, что придавало ей сходство с некой языческой богиней.

— Не может быть! — воскликнула она.

— Может! — ответила мисс Харрис.

8. Трой и Аллейн

Когда Аллейн закончил осматривать кабинет, он сел за стол и набрал номер Марсдон-Хауса. Трубку снял один из его людей.

— Бэйли, у вас там нет мистера Фокса?

— Да, сэр, он наверху. Я сейчас его позову.

На столе лежала небольшого формата толстая записная книжка, и пока Аллейн ждал, он снова просмотрел заметки, написанные замысловатым почерком лорда Роберта, касающиеся дела о шантаже.

«Суббота, 8 мая. Вечер у миссис Х.-Х. на Халкин-стрит. Приехал в 6.15. Миссис Х.-Х. очень рассеянна. Договорился встретиться с ней 3 июня в Констанс-стрит-холл. Встретил Мориса Уизерса, проходившего по делу о наркотиках в 1924-м. Отъявленный негодяй. Похоже, в очень близких отношениях с миссис Х.-Х. Испугался, увидев меня. Мет410. Сказать Аллейну об игорном притоне У. в Л.

Четверг, 3 июня. Констанс-стрит-холл. Сирмионский квартет. Приехал в 2.15. Встретил миссис Х.-Х. в 2.30. Миссис Х.-Х. села слева на голубом диване (слева, лицом к сцене). Диван расположен в семи футах от главного входа и в восьми футах справа от прохода. Мое кресло расположено сзади левого подлокотника дивана. В 3.35, сразу же после антракта, видел, как из-за левого подлокотника дивана взяли сумочку миссис Х.-Х., где она перед этим ее спрятала. Она вышла из комнаты во время антракта и вернулась после того, как сумочку уже забрали. Могу присягнуть, что рука, взявшая сумочку, принадлежит Даймитри из Шеперд Маркет Кейтеринг Компани. Видел его в зале. Сидел неподалеку. Мизинец на его руке той же длины, что и безымянный палец, и очень странной формы. Уизерс тоже здесь. N. В. Думаю, миссис Х.-Х. подозревает, что это я ее шантажирую. Р. Г.»

В трубке послышался голос Фокса.

— Слушаю, сэр?

— Добрый день, Фокс. Вы уже видели комнату, из которой он мне звонил?

— Да. Она находится на верхнем этаже. Один из официантов Даймитри видел, как лорд Госпелл входил туда. Комнату не трогали.

— Очень хорошо. Что-нибудь еще?

— Ничего особенного. В доме ничего не трогали с тех пор, как разъехались гости, согласно вашим распоряжениям, сэр.

— А Даймитри там?

— Нет.

— Свяжитесь с ним, Фокс. Я буду ждать его в Скотланд-Ярде к двенадцати часам. С ним пока все. Скажите Бэйли, чтобы прочесал всю комнату, где находится телефон, на предмет наличия отпечатков пальцев. Нам необходимо выяснить, кто прервал его в тот момент, когда он звонил мне. И еще, Фокс…

— Да, сэр?

— Вы не могли бы приехать сюда? Я хотел бы кое-что обсудить с вами.

— Сейчас буду.

— Спасибо, — сказал Аллейн и повесил трубку.

Он снова взглянул на документ, который обнаружил в среднем ящике письменного стола лорда Роберта. Это было его завещание. Очень простое и короткое завещание. Кроме одной-двух небольших сумм, которые он отказал посторонним лицам, он оставлял все свое имущество и пожизненную ренту с капитала в сорок тысяч фунтов своей сестре, леди Милдред Поттер, с тем чтобы после ее смерти все это перешло к ее сыну, а оставшуюся часть своего состояния, двадцать тысяч фунтов, ее же сыну и своему племяннику Дональду Поттеру. Документ был датирован 1 января текущего года.

«Решил сделать на Новый год традиционное доброе дело», — подумал Аллейн. Он взглянул на две фотографии в кожаных рамках, стоявшие на письменном столе лорда Роберта. На одной была изображена юная леди Милдред Поттер в парадном платье, в котором ее представляли ко двору. В те далекие дни Милдред была довольно хорошенькой. На другой фотографии был запечатлен молодой человек лет двадцати. Аллейн сразу подметил характерные для Госпеллов широко расставленные глаза и короткий нос. Рот был приятным, но слабым, а подбородок — одним из тех, которые кажутся решительными, но, как правило, свидетельствуют лишь об упрямстве. В целом это было очень симпатичное лицо. В углу фотографии Дональд наискосок надписал свое имя и поставил дату: «1 января».

«Я искренне надеюсь, — подумал Аллейн, — что у этого молодого человека есть твердое алиби».

— Доброе утро, — послышалось у дверей.

Он резко повернулся в кресле и увидел Агату Трой. Она была одета в зеленое, на ее темноволосой головке покоилась маленькая вельветовая шапочка, руки обтягивали зеленые перчатки.

— Трой!

— Я зашла узнать, не смогу ли я чем-нибудь помочь Милдред.

— Вы не знали, что я здесь?

— Нет, пока она мне не сказала. Она просила узнать, не нужно ли вам что-нибудь.

— Нужно ли мне что-нибудь, — повторил Аллейн.

— Если нет, — сказала Трой, — в таком случае все в порядке. Я не буду вам мешать.

— Пожалуйста, — умоляющим голосом произнес Аллейн, — может быть, вы останетесь на минутку?

— А в чем дело?

— Ни в чем. Я хочу сказать, у меня нет ни малейшего предлога просить вас остаться, за исключением того, что мне очень хочется смотреть на вас и слышать ваш голос, если вы простите мне мою смелость. — Он поднял руку. — Не более того. Мы оба любили Банчи. В последний раз, когда я видел его, он говорил о вас.

— Несколько часов назад, — сказала Трой, — я танцевала с ним.

Аллейн подошел к высоким окнам… Они выходили на очаровательный маленький сад, а дальше открывался вид на Темзу и на примыкавший к набережной район Челси.

— Несколько часов назад, — медленно повторил он ее слова, — река была окутана туманом. Воздух был пронизан сыростью, было холодно, как в могиле. Это было перед самым рассветом. Когда я увидел его, темнота только-только начинала редеть. А взгляните теперь. Ни облачка. Эта чертова река сверкает, прямо как золото в лучах солнца. Подойдите ко мне, Трой.

Она подошла и встала рядом с ним.

— Выгляните на улицу. Этим утром в половине четвертого туман, наползавший с реки, сплошной пеленой лежал на Чейн-Уок. Если кто-то не спал в этот глухой час или случайно оказался на пустынных улицах, он должен был слышать, как по Чейн-Уок ехало такси, а затем остановилось у ворот этого дома. Если кто-то из любопытства выглянул в окно, он мог увидеть, как открылась дверца такси и из него вылезла странного вида фигурка в плаще и широкополой шляпе.

— Что вы хотите сказать? Он вышел из такси?

— Наблюдавший мог видеть, как этот человек помахал затянутой в перчатку рукой и высоким голосом прокричал водителю: «Квинз-Гейт, Джобберс-Роу, шестьдесят три». Он увидел бы, как такси отъехало от дома и скрылось в тумане, а дальше — что? Что сделал тот человек? Побежал ли он к реке, а полы плаща развевались на ветру, пока он не скрылся в тумане? Или чинно направился в сторону Челси? Постоял ли он некоторое время, глядя вслед удалявшемуся такси? А может быть, убийца Банчи снял плащ, свернул его и ушел, неся его под мышкой? Или, сидя еще в такси, он спрятал под плащом свой собственный цилиндр, а потом снова надел его? И где теперь находятся плащ и шляпа Банчи? Где они, Трой?

— А что говорит таксист? — спросила Трой. — В газетах не пишут ничего определенного. Я ничего не понимаю.

— Я расскажу вам. Сейчас приедет Фокс. А пока у меня есть несколько минут, чтобы выговориться и облегчить свою душу, если вы не возражаете. Я уже как-то делал это однажды — помните?

— Да, — пробормотала Трой. — Однажды.

— Никто на свете не умеет так слушать, как вы. Жаль, что я не могу рассказать вам что-нибудь более приятное. Ну, так вот. В четыре часа утра таксист привез Банчи в Скотланд-Ярд, уверяя, что тот был убит. По его словам, Банчи сел к нему в машину в три тридцать, в двухстах ярдах от Марсдон-Хауса. Свободных такси не хватало, и мы полагаем, что он решил пройти подальше и попытать счастья на одной из соседних улиц. Чудовищный туман, окутавший прошлой ночью Лондон, был особенно густым в районе Белгрейв-сквер. Когда наш таксист поравнялся с Банчи, он увидел, как из густой мглы вынырнула еще одна фигура, в пальто и цилиндре, и остановилась рядом с ним. Казалось, они разговаривали друг с другом. Банчи поднял свою трость. Таксист знал его в лицо и сказал: «Доброе утро, милорд. Чейн-Уок, двести?» «Да, пожалуйста», — ответил Банчи. Оба джентльмена сели в такси. Таксист не видел лица второго пассажира. Когда такси остановилось возле них, тот стоял к нему спиной. Но прежде чем захлопнулась дверца, таксист услышал, как Банчи сказал: «А потом он отвезет вас». Они поехали в направлении Чейн-Уок, по Чешэм-плейс, Кливден-плейс, Лоуэр-Слоун-стрит, Челси-Хоспитал и пересекли Тайт-стрит. Таксист говорит, вся дорога заняла не более двенадцати минут. Он остановился у дверей этого дома, а через несколько секунд лорд Роберт, как он полагал, вышел из такси и захлопнул за собой дверцу. Тонким голосом он пропищал сквозь кашне: «Квинз-Гейт, Джобберс-Роу, шестьдесят три», и таксист уехал. Десятью минутами позже он приехал по указанному адресу, подождал некоторое время, пока его пассажир выйдет, и, не дождавшись, вылез из машины и сам открыл дверцу. Внутри он обнаружил Банчи.

Аллейн замолчал, хмуро глядя на побледневшее лицо Трой. Она спросила:

— Он уверен, что уже ничего…

— Совершенно. Таксист упрямый и сварливый старикан, но он далеко не глуп. Он сначала удостоверился, что помочь уже ничем нельзя. Он говорит, что в свое время работал водителем «скорой помощи» и разбирается в таких вещах. После этого он прямиком направился в Скотланд-Ярд. Сержант, встретивший его, выяснил, что произошло, и тут же вызвал меня. Я тоже первым делом убедился, что Банчи мертв.

— Как его убили?

— Вы хотите это знать? Ну да, разумеется, я понимаю. Вы слишком умны, чтобы оберегать себя от тягостных впечатлений.

— Милдред все равно спросит у меня. Так как же это случилось?

— Мы полагаем, что ему нанесли удар в висок и оглушили, а умер он от удушья, — стараясь говорить ровно, сказал Аллейн. — Мы будем знать наверняка, когда получим заключение врача.

— Нанесли удар?

— Да. Каким-то предметом с довольно острыми краями, примерно как тупая сторона толстого ножа.

— Он страдал?

— Навряд ли. Он скорее всего даже не успел понять, что произошло.

— У него было слабое сердце, — неожиданно сказала Трой.

— Слабое сердце? Вы в этом уверены?

— Милдред мне как-то сказала об этом. Она пыталась уговорить его показаться врачу.

— Возможно, из-за этого все оказалось легче — для них обоих, — проговорил Аллейн.

Трой сказала:

— Я никогда прежде не видела у вас такого выражения лица.

— Что вы имеете в виду?

Он взглянул на нее с такой нежностью, что она не смогла ему ответить.

— Я… нет-нет, уже все прошло.

— Когда я смотрю на вас, надо полагать, у меня на лице может быть лишь одно выражение — немого обожания.

— Что я могу на это ответить? — спросила Трой.

— Не нужно отвечать. Прошу прощения. Так что же вы имели в виду?

— Вы казались таким ожесточенным и безжалостным.

— Я действительно становлюсь безжалостным, когда думаю о Банчи.

— Я могу это понять.

— Охота началась, — сказал Аллейн. — Вам не приходилось читать в детективных романах, как неумолимый сыщик клянется, что отыщет преступника, даже если для этого ему понадобится целая жизнь? Я чувствую сейчас то же самое, Трой, хотя раньше эта ситуация всегда казалась мне несколько фальшивой. Это и впрямь мало похоже на то, что происходит в действительности. Настоящие герои уголовного расследования — это констебли X, Y и Z, рядовые сотрудники криминальной полиции, на долю которых приходится выполнять всю тяжелую, нудную работу, которые не испытывают при этом никакого личного интереса, не изрекают громких клятв, но тем не менее в конце концов ловят преступника за счет терпения, трудолюбия и иногда проблеска удачи. Наши констебли X, Y и Z в ближайшее время будут очень заняты, это я могу им обещать.

— Я не чувствую ничего такого, — сказала Трой. — Я имею в виду, что не испытываю никаких особенных чувств к убийце, я просто считаю, что он, должно быть, сумасшедший. Я знаю, что его нужно найти, но я не испытываю ожесточения по отношению к нему. Я думаю лишь о том, что Банчи, который никому в этом мире не причинил зла, ни одной живой душе, лежит теперь мертвый и такой одинокий. Я, пожалуй, пойду и выясню, чем я могу помочь Милдред. Дональд уже приехал?

— Нет еще. Вы знаете, где он живет сейчас?

— Он не говорил Милдред, потому что боялся, что она расскажет Банчи, а ему хотелось быть независимым. Но у нее есть номер его телефона. Я видела, что он записан на листке бумаги в ее комнате. Я полагаю, вы уже знаете о ссоре?

— Да, от Милдред. Это из-за его долгов, не так ли?

— Да. Милдред всегда ужасно баловала Дональда. На самом деле он неплохой юноша. Он будет очень переживать.

Аллейн взглянул на фотографию.

— Вы видели его на балу?

— Да. Большую часть времени он танцевал с Бриджит О'Брайен.

— Вы не знаете, он оставался до самого конца?

— Я сама не стала ждать окончания бала. Мы с Милдред уехали в половине второго. Она подвезла меня до моего клуба. Банчи… Банчи должен был отвезти нас домой, но он спросил, не обидимся ли мы, если он не станет нас провожать, потому что ему хотелось еще повеселиться.

— Вы много времени находились в его обществе?

— Я трижды танцевала с ним. Он действительно был необычайно весел и оживлен.

— Трой, вы ничего не заметили? Пусть даже какую-нибудь незначительную мелочь?

— Что вы имеете в виду?

— Вам не показалось, что за его веселостью что-то скрывалось? Словно он все время о чем-то напряженно думал?

Трой присела на краешек письменного стола и стянула с головы шапочку. Утреннее солнце, проникавшее в окна, зажгло синеватые отблески в ее темных волосах и резче обозначило изысканные линии ее прелестного лица. От яркого света она прищурилась, как обычно делала, когда рисовала. Принялась стягивать перчатки, и Аллейн наблюдал, как ее тонкие, изящные руки выскользнули из их плена и расслабленно легли на зеленый мех жакета. Он думал о том, сумеет ли он когда-нибудь преодолеть свое чувство к ней.

— Расскажите мне обо всем, что происходило прошлой ночью, в то время, пока вы находились с Банчи. Поройтесь в вашей памяти, пока события еще свежи, и вспомните, не случилось ли чего-нибудь, что хотя бы немного выходило за привычные рамки. Любая мелочь, какой бы незначительной она вам ни казалась.

— Я попытаюсь, — ответила Трой. — Пока мы танцевали, не происходило ничего — хотя нет, однажды мы столкнулись с одной парой. Это была миссис Холкат-Хэккет. Вы ее знаете?

— Да. Ну так что же?

— Это мелочь, но вы говорите, что любая несущественная подробность может оказаться важной. Она танцевала с высоким грубоватого вида мужчиной. Банчи извинился прежде, чем увидел, кто это. Банчи обычно танцевал очень подвижно, вы же знаете, и постоянно извинялся, когда сталкивался с кем-нибудь. Затем мы повернулись, и он увидел, кто это. Я почувствовала, как напряглась его рука, и заглянула ему через плечо. Этот краснолицый господин побледнел, как полотно, а у миссис Холкат-Хэккет был весьма странный вид. Я немного испугалась и спросила у Банчи, кто это был, а он ответил ледяным тоном: «Этого типа зовут Уизерс». Я спросила: «Вы не любите его?», и он ответил: «Не слишком, дорогая», — и перевел разговор на другую тему.

— Так, — сказал Аллейн. — Это интересно. Что-нибудь еще?

— Позже мы с Банчи направились в родительский уголок. Ну, вы знаете, в дальней части бального зала, где обычно располагаются все мамаши, тетушки и тому подобное. Ваша мама тоже была там. К нам вскоре присоединилась миссис Холкат-Хэккет со своим мужем, а потом подошла ее протеже в сопровождении этого старого осла Каррадоса. Девушка сказала, что у нее разболелся зуб, но, боюсь, бедняжка просто почувствовала, что не пользуется успехом. В том, как во время сезона девушек выставляют напоказ, словно товар, есть что-то варварское и невероятно жестокое, — решительно закончила Трой.

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

— Мы обменялись несколькими словами с вашей матерью, потом генерал Холкат-Хэккет сказал, что отвезет девушку домой, а Банчи вызвался позже проводить до дому миссис Холкат-Хэккет. Генерал поблагодарил его, но сама она при этом казалась очень недовольной и ничего не ответила. У меня сложилось впечатление, что эта идея пришлась ей сильно не по душе. Да, минутку, в это время произошел еще один эпизод. Банчи завел разговор о пунктуальности со старой Люси Лорример. Вы знаете ее?

— Господи, ну конечно! Она мамина приятельница. Совсем выжила из ума.

— Да-да, это именно она. Она упрекнула Банчи в том, что он как-то куда-то опоздал, а миссис Холкат-Хэккет неожиданно громким и натянутым голосом заявила, что она может засвидетельствовать, что Банчи отличается исключительной пунктуальностью. В общем она не сказала ничего особенного, но непонятно почему после ее слов все почувствовали себя неловко.

— А вы можете точно вспомнить, что именно она сказала?

Трой провела рукой по волосам и сосредоточенно нахмурилась.

— Нет, точно не могу сказать. Какую-то фразу по поводу того, что, если Банчи назначает встречу, он никогда ее не пропустит. Может быть, ваша мама вспомнит. Вскоре после этого я отправилась танцевать. Ивлин Каррадос тоже была там, но…

— Но что?

— Вы можете подумать, что у меня разыгралось воображение и я начинаю придумывать то, чего вовсе и не было, но мне показалось, что она тоже была очень расстроена. Хотя это не имело никакого отношения к Банчи. У нее был совсем больной вид. Я слышала, как кто-то потом говорил, что она чуть было не потеряла сознание в столовой. Неудивительно, если судить по тому, как она выглядела. Я заметила, что ее руки были нервно сжаты. Мне всегда хотелось нарисовать ее руки, они у нее необыкновенно красивы. Я внимательно их рассматривала в тот вечер. Она держала на коленях довольно большую и по виду плотно набитую сумочку. Банчи сидел между ней и вашей мамой, и, когда он дружески похлопал их обеих по коленям — ну, вы знаете, у него была такая манера, — его рука задела сумочку Ивлин, и она нервно дернулась, словно он сделал ей больно, и еще крепче вцепилась в нее пальцами. Я как сейчас вижу ее руки перед глазами — с побелевшими суставами, нервно сжимающие золотую сумочку. Я снова подумала в тот момент, что мне очень хотелось бы нарисовать их и назвать «Руки испуганной женщины». А чуть позже… но, послушайте, — неожиданно остановилась она, — я увлеклась и просто болтаю несущественный вздор!

— Вовсе нет. Благослови Бог вашу профессиональную зрительную память. Продолжайте же.

— Ну так вот, спустя некоторое время после ужина я снова танцевала с Банчи, а потом мы с ним сели поболтать в бальном зале. Он рассказывал очередную забавную историю, на этот раз о том, как Люси Лорример послала венок на свадьбу и чайный сервиз на похороны, и вдруг он внезапно замолчал и уставился на что-то через мое плечо. Я обернулась и увидела, что он смотрит на Ивлин Каррадос. Я не поняла, что вызвало у него такой интерес. Она по-прежнему выглядела очень взволнованной, а Даймитри, тот самый, который обычно организовывает все банкеты, вы его наверняка знаете, протягивал ей ее сумочку. Наверное, она где-нибудь ее забыла. В чем дело?

У Аллейна вырвалось восклицание.

— Ту же самую плотно набитую сумочку, которую вы видели у нее в руках перед этим? — спросил он.

— Да. Только в этот раз она уже не выглядела плотно набитой, — быстро ответила Трой. — Как я сейчас вспоминаю, она была плоской и казалась совсем пустой. Видите ли, я снова смотрела на руки Ивлин. Помнится, я еще отметила про себя, что сумочка несколько велика для бального туалета. А потом к нам подошла Милдред, и вскоре после этого мы уехали. Боюсь, что это все.

— Боитесь? Трой, вы даже не представляете, какую важную информацию вы мне только что сообщили!

— Да?

Трой взглянула на него с» ласковым недоумением, и внезапно его лицо преобразилось, обнажив всю глубину чувств. Неожиданно ее глаза наполнились слезами. Она протянула руку и дотронулась до него.

— Я пойду, — сказала она. — Мне очень жаль.

Аллейн отшатнулся. Он с силой ударил себя кулаком по ладони и резко сказал:

— Бога ради, не нужно мне вашего участия! Я невыносимо люблю вас, это чувство заставляет меня делать такие вещи, которых я всеми силами хотел бы избежать! Уходите, Трой, пожалуйста!

Она вышла из комнаты, не сказав больше ни слова.

9. Донесение мистера Фокса

Аллейн мрачно расхаживал по комнате, бормоча под нос проклятья. За этим занятием его и застал инспектор Фокс, который вошел в комнату, принеся с собой атмосферу основательной респектабельности.

— Доброе утро, сэр, — сказал Фокс.

— Здравствуйте, Фокс. Садитесь. Я нашел завещание. Он оставил все сестре и ее сыну. Парень залез в долги и поссорился с дядей. Сейчас он не живет дома, но с минуты на минуту должен приехать. Я нашел записи лорда Роберта, касающиеся этого дела о шантаже. Когда он звонил мне сегодня в час ночи, то сказал, что, перед тем как приехать ко мне, заедет домой, чтобы переодеться и захватить свои записи. Вот они. Взгляните.

Фокс надел очки и взял маленькую записную книжку, утонувшую в его огромной руке. Он принялся читать с очень серьезным видом, слегка откинув назад голову и приподняв брови.

— М-да, — сказал он, дочитав до конца. — Ну что ж. мистер Аллейн, довольно интересные факты. Это выставляет мистера Даймитри в несколько, так сказать, неблагоприятном свете. На основании этой информации мы можем предъявить ему обвинение в шантаже, если дама нас не подведет. Я имею в виду эту миссис Холкат-Хэккет.

— Вы обратили внимание, она заподозрила лорда Роберта в том, что это он взял ее сумочку во время концерта.

— Да. Ситуация щекотливая. Можно сказать, что это дает ей мотив для убийства.

— Если, конечно, вы можете представить себе, что миссис Холкат-Хэккет, женщина, как выражаются портнихи, осанистая и представительная, переодевается во время бала в мужской костюм, подлавливает лорда Роберта на улице, уговаривает подвезти ее, оглушает и душит его, а затем в предрассветный час в этом маскарадном костюме пешком направляется домой.

— Вы правы, — согласился Фокс. — Это трудно представить. У нее мог быть сообщник.

— Вполне возможно.

— И все же, должен сказать, Даймитри больше подходит на роль убийцы, — неторопливо размышлял Фокс. — Если он обнаружил, что лорд Роберт знает о его деятельности. Но как он мог это обнаружить?

— Послушайте, — сказал Аллейн. — Я хочу, чтобы вы внимательно выслушали то, что я сейчас расскажу вам о том телефонном разговоре. Я поздно засиделся в Ярде, занимаясь этим делом в Тампле. Вы же знаете, я сегодня утром уехал бы на север, если бы ничего не произошло. В час ночи из Марсдон-Хауса мне позвонил лорд Роберт. Он сказал, что у него есть неопровержимые доказательства, что Даймитри — это тот, кого мы ищем. Потом он сказал, что заедет в Ярд. А потом… — Аллейн закрыл глаза и поморщился. — Я хочу точно вспомнить его слова, — проговорил он, — я ведь сейчас выступаю в роли свидетеля. Одну минуту… Да! Он сказал: «Я скоро приеду к тебе. Клянусь честью, это хуже, чем убийство. Он мог бы с тем же успехом подмешивать яд в свои зелья», — а потом добавил: «А работает он с…» Он не закончил фразы. Внезапно оборвал ее и сказал: «О, я не слышал, как вы вошли!» Я спросил у него, вошел ли кто-нибудь в комнату, а он ответил, что да, и сделал вид, что звонит по поводу какой-то утерянной вещи. Очевидно, решил, что вошедший слышал, как он упомянул Ярд. Так вот, Фокс, мы должны найти человека, который слышал тот телефонный разговор.

— Если это был Даймитри… — начал Фокс.

— Да, я понимаю. Если это был Даймитри! Но в то же время это прозвучало так, словно он обращался к приятелю: «О, я не слышал, как вы вошли!» Что ж, все может быть. Нам придется разобраться с этим, Фокс.

— «А работает он с…» — процитировал Фокс. — Как вы думаете, что он хотел сказать? Назвать имя сообщника?

— Нет. Он был слишком опытным человеком, чтобы называть имена по телефону. Он мог сказать «с кем-то еще» или «с дьявольской изобретательностью». Хотел бы я знать, что он имел в виду. Ну, а у вас как дела?

Фокс снял очки.

— Выполняя ваше распоряжение, — сказал он, — я отправился в Марсдон-Хаус. Прибыл туда в восемь часов. Там уже были двое наших. Они доложили, что были на месте уже в четыре двадцать, через четверть часа после того, как такси подъехало к Ярду, и через пять минут после того, как вы позвонили. К тому времени Даймитри уже уехал, но наши ребята, получив ваши указания, позвонили ему на квартиру, чтобы убедиться, что он там, и направили человека наблюдать за его домом. В десять часов его сменит этот новенький, Кэрви. Слишком он умничает, на мой взгляд. Так, вернемся к Марсдон-Хаус. Ребята взяли показания у людей Даймитри, которые остались, чтобы прибрать в доме после банкета, потом отпустили их и охраняли дом, пока я не приехал в восемь часов. Мы нашли комнату, из которой звонил лорд Роберт, и опечатали ее. Вот здесь у меня список всех гостей. Нам повезло, мы нашли его в баре. Имена и адреса, аккуратно напечатанные. Это копия. Надо полагать, список составляла секретарь леди Каррадос. Люди Даймитри смогли назвать некоторых из гостей, которые уехали рано. А слуга в мужском гардеробе припомнил около двадцати человек, покинувших дом задолго до окончания бала. Он смог также припомнить большинство уезжавших последними. Мы уже начали их обзванивать и выяснять, когда они в последний раз видели лорда Роберта Госпелла. Некоторые припомнили, что видели его стоящим посреди холла в самом финале. Многие расходились группами, поэтому их алиби подтвердить было очень просто. Мы выяснили, что Даймитри в это время также находился в холле. По дороге сюда я заехал к нему домой. Ведь он весьма важный свидетель, а исходя из того, что вы мне рассказали, к тому же и главный подозреваемый. Я составил список, по всей видимости далеко не полный, тех из гостей, которые поодиночке покидали дом примерно в то же время, что и лорд Роберт. Вот он. Это черновик, я набросал его по дороге сюда, просматривая свои записи.

Фокс достал толстый блокнот, открыл его и протянул Аллейну, который принялся читать:

«Миссис Холкат-Хэккет. Вышла из дома одна, это подтвердили лакей у входа, Даймитри и швейцар, который предложил ей вызвать такси. От такси отказалась и пошла пешком. Лорд Роберт в это время еще не ушел. По словам Даймитри, он как раз спускался по лестнице.

Капитан Морис Уизерс. Вышел из дома один. Его видели Даймитри, ливрейный лакей и кое-кто из группы гостей, мимо которой он прошел на улице. Когда ему предложили подвезти его, отказался. Лакей считает, что капитан У. направился следом за миссис Х.-Х. Это мнение разделяет Даймитри. Лорд Роберт в это время находился в холле возле лестницы.

Мистер Дональд Поттер. Даймитри и двое слуг видели, как он прощался с миссис О'Брайен возле дверей в бар, недалеко от лестницы. Даймитри заметил, что, увидев лорда Роберта, Поттер постарался уклониться от встречи с ним и поспешно покинул дом.

Сэр Даниэль Дэвидсон. Даймитри и двое слуг видели, как он сразу же после этого вышел из дома один.

Мистер Перси Персиваль. Молодой человек, который, судя по всему, был сильно навеселе. Споткнулся в дверях и попытался обнять лакея, который запомнил его. Слышали, как он громко звал такси на улице.

Мисс Вайолет Харрис. Секретарь леди Каррадос. Слуга, исполнявший обязанности гардеробщика, видел, как она уходила из дома одна. Она пожелала ему спокойной ночи. Больше никто ее не заметил.

Мистер Трелони-Кейпер. Молодой джентльмен, потерявший мистера Перси Персиваля. Настойчиво пытался разыскать его. Дал десять шиллингов лакею, который запомнил его. Лакей описал его так: «подвыпивший, но не пьяный».

Лорд Роберт Госпелл. Оба лакея и швейцар хорошо помнят, как он выходил из дома. Один из лакеев утверждает, что он ушел сразу же после сэра Даниэля Дэвидсона. Другой говорит, что это было несколькими минутами позже. По мнению гардеробщика, это было через две минуты после ухода мисс Харрис и через пять минут после ухода сэра Д. Д.».

Аллейн поднял глаза от блокнота.

— А где в это время был Даймитри? — спросил он. — Похоже, он просто растаял в воздухе.

— Я спрашивал его, — сказал Фокс. — Он говорит, что приблизительно в то время, когда ушел сэр Даниэль, он направился в бар, где и находился довольно долго. Бар расположен возле лестницы.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Один из его людей вспомнил, что видел его в баре, но не может сказать точно, когда и как долго он там находился. Он разговаривал с сэром Гербертом Каррадосом.

— С Каррадосом? Понятно. Ну и как вам показался Даймитри?

— Как вам сказать, — медленно произнес Фокс, — весьма хладнокровный тип, вы не находите? Иностранец, наполовину итальянец, наполовину грек, но говорит без малейшего акцента. Очень гладко отвечал на все вопросы и постоянно повторял, что он глубоко сожалеет о случившемся.

— Мне кажется, в скором времени он станет сожалеть еще больше, — сказал Аллейн и вернулся к блокноту.

— Остальные, — продолжал Фокс, — уезжали после лорда Роберта, и, насколько нам удалось установить, спустя значительный промежуток времени. У меня здесь всего три имени, и я не думаю, что они имеют к случившемуся какое-либо отношение, но на всякий случай я их записал.

— А когда уходили Каррадосы? Самыми последними, надо полагать?

— Да. Почти все это время сэр Герберт и леди Каррадос стояли на лестничной площадке у входа в бальный зал и прощались с гостями, но сэр Герберт, по всей вероятности, спускался в бар, если это правда, что Даймитри разговаривал с ним там. Сэра Герберта я оставил для вас, мистер Аллейн. На основании того, что я о нем слышал, я пришел к выводу, что к нему нужен особый подход.

— Необычайно мило с вашей стороны, — мрачно пробормотал Аллейн. — Есть ли другой выход из бара, кроме того, который ведет в холл?

— Да. Вторая дверь выходит на черную лестницу, ведущую в подвальные помещения.

— Таким образом, Даймитри вполне мог выйти на улицу через эту дверь?

— Да, — согласился Фокс. — Это возможно. И вернуться тем же способом.

— Он должен был бы отсутствовать по меньшей мере минут сорок, — сказал Аллейн, — если это он. Если, если, если! У него была возможность раздобыть где-нибудь цилиндр? Убийца был в цилиндре. Что он мог сказать Банчи, чтобы тот согласился сесть с ним в машину? «Я хочу поговорить с вами о шантаже»? Что ж, это могло сработать.

— Насколько мы можем судить, — заявил Фокс, — убийцей мог быть и кто-то посторонний, а вовсе не Даймитри или один из гостей.

— Справедливо. Насколько мы можем судить. В то же время, Фокс, похоже, что это все-таки Даймитри или кто-то из гостей. Посторонний человек как-то не вписывается в те факты, которыми мы располагаем. Попробуйте представить себе это. Неизвестный во фраке и цилиндре стоит возле Марсдон-Хаус, поджидая лорда Роберта в слабой надежде, что тот согласится подвезти его. Он не знает, когда лорд Роберт соберется ехать домой, поэтому он вынужден околачиваться там не менее трех часов. Он не знает, удастся ли ему заговорить с лордом Робертом, выйдет лорд Роберт один или в компании, поедет ли он на такси или на частной машине. Он не мог знать, что к часу ночи Лондон затянет густой туман.

— Возможно, он случайно оказался там, — сказал Фокс и тут же согласился: — Ну хорошо, хорошо, сэр. Я не буду настаивать на этой версии. Готов признать, что она слишком притянута за волосы, к тому же у нас достаточно оснований полагать, что это был кто-то из присутствовавших в доме.

— И вообще я считаю, что вся эта история какая-то неправдоподобная, — сказал Аллейн. — Мы имеем дело с убийством, которое почти наверняка было непреднамеренным.

— Почему вы так решили?

— Все по тем же причинам, которые я только что перечислил. Действия лорда Роберта нельзя было предугадать. Например, я только что узнал, что он собирался уехать намного раньше, вместе с сестрой, леди Милдред Поттер, и мисс Трой.

— Мисс Агата Трой?

— Да. — Аллейн отвернулся и уставился в окно. — Она друг семьи. Я уже говорил с ней. Она сейчас здесь.

— Подумать только, — мягко произнес Фокс.

— Я думаю, — продолжил Аллейн после небольшой паузы, — что, когда убийца вышел из ярко освещенного дома в эту сырую, промозглую мглу, он уже знал, что Банчи — лорд Роберт — возвращается домой один. Он мог видеть, как тот стоял в холле в полном одиночестве. Поэтому-то ваш список так важен. Если этим человеком был Даймитри, он вышел с твердым намерением совершить преступление. Если это был кто-то из гостей, он мог внезапно решиться на это, когда случайно увидел одиноко стоявшего Банчи, который ждал такси. Может быть, он собирался просто пригрозить или попытаться договориться. Возможно, Банчи проявил упорство, и тот под влиянием импульса убил его.

— И как, вы полагаете, он это сделал? Чем?

— Здесь мы снова возвращаемся к известному афоризму, — сказал Аллейн с легкой улыбкой: — Quis, quid, ubi, quibus auxiliis, cur, quomodo, quando?411

— Никогда не мог этого запомнить, — сказал Фокс, — я ведь не изучал латынь. Но зато я помню известный стишок:

«Кто, что сделал, где, когда,

Для чего, как все случилось,

Кто злодею помогал,

Чем все это завершилось?»

— Так вот, — сказал Аллейн. — У нас имеется quid, quomodo и ubi, но мы не очень уверены насчет quibus auxiliis. По словам доктора Кертиса, у убитого имеется на виске ссадина длиной в два с половиной дюйма и шириной в одну двенадцатую дюйма. Он считает, что удар скорее всего был не слишком сильным, но резким и очень точным. Как вы полагаете, Фокс, чем можно было нанести такой удар?

— Я подумал, что…

В это время на столе зазвонил телефон. Аллейн снял трубку.

— Алло?

— Мистер Аллейн? Скотланд-Ярд. Звонил сэр Даниэль Дэвидсон и просил передать, что он хочет вам кое-что сообщить. Он будет у себя весь день.

— Где он?

— В своей приемной, Харли-стрит, Сент-Люк-Чамберз, пятьдесят.

— Поблагодарите его и скажите, что я заеду к нему к двум часам. — Аллейн положил трубку. — Дэвидсон, — сказал он, — думает, что нас заинтересует то, что он может нам сообщить. Готов поспорить, он серьезно подумал, прежде чем решил позвонить нам.

— Почему? — спросил Фокс. — Вы хотите сказать, что он чего-то боится?

— Я хочу сказать, что он модный врач, а они, как правило, не очень-то любят такого рода рекламу. Если он умный человек, а я полагаю, он отнюдь не дурак, раз сумел сделать такую карьеру, он должен понимать, что является одним из последних, кто видел лорда Роберта живым. Поэтому он решил прийти к нам прежде, чем мы сами займемся им. Из ваших записей следует, что сэр Даниэль был первым из последних трех человек, которые вышли из дома раньше лорда Роберта. Двое других — это подвыпивший молодой джентльмен и секретарь леди Каррадос. Сэр Даниэль мог видеть, что лорд Роберт стоял один и уже собирался уходить. Он вполне мог подождать его на улице и попросить подвезти. Интересно, он сам понимает это?

— Никакого мотива, — сказал Фокс.

— Я полагаю, что мотива действительно нет. Пожалуй, мне не следует так увлекаться. Черт побери этого молодого Поттера, почему его нет до сих пор?

— Вы уже со всем здесь закончили, сэр?

— Да. Я приехал сюда в пять утра, сообщил печальную весть леди Милдред, а затем внимательно осмотрел спальню, туалетную комнату и кабинет лорда Роберта. Я не нашел ничего заслуживающего нашего внимания, кроме его записей и завещания. С семи до десяти я обыскивал их сад, все близлежащие сады и набережную, надеясь найти плащ и широкополую шляпу. Все безуспешно. У меня сейчас этим занимается целая группа людей.

— Может быть, он от них еще не успел избавиться.

— Возможно. Он мог испугаться, что оставит какой-нибудь след. В этом случае он захочет их уничтожить или спрятать где-нибудь. В три часа утра был отлив. Чтобы бросить их в реку, он должен был добраться до какого-нибудь моста. Где обитает Даймитри?

— У него небольшая двухкомнатная квартира на Кромвелл-роуд. Он живет со слугой, по-моему, французом.

— Мы отправимся туда в полдень, пока Даймитри будет в Ярде, и попытаемся найти что-нибудь. Вы были у него в квартире. Где там находится телефон?

— На лестничной площадке.

— Очень хорошо. Как только я войду в дом, вы позвоните из ближайшего телефона-автомата. Держите его слугу на проводе как можно дольше. Задавайте разные вопросы по поводу того, в какое время Даймитри вчера вернулся домой, спросите у него имена кого-нибудь из служащих и тому подобное. Я в это время быстро все осмотрю: нет ли подходящего места, где можно было бы спрятать довольно большой сверток. Надо установить наблюдение у мусорных ящиков, но я не думаю, что он рискнет выбросить туда интересующие нас вещи. Черт бы побрал этого племянника. Фокс, идите и допросите горничных. Спросите у слуг номер телефона мистера Дональда. Он записан на листе бумаги в комнате у леди Милдред, но ее лучше не беспокоить, если можно этого избежать.

Фокс вышел из кабинета и вернулся через несколько минут.

— Слоан, 8405.

Аллейн протянул руку к телефону и набрал номер.

— Говорит старший инспектор Аллейн, Скотланд-Ярд. Я прошу вас немедленно выяснить, кому принадлежит номер Слоан, 8405. Я подожду.

Он принялся ждать, рассеянно уставившись на Фокса, который с серьезным видом изучал свои собственные записи.

— Что? — неожиданно воскликнул Аллейн. — Да. Повторите, пожалуйста. Большое спасибо. Всего доброго.

Он положил трубку.

— Телефонный номер, по которому можно найти мистера Дональда Поттера, принадлежит капитану Морису Уизерсу, Грандисон-Мэншнз, сто десять, Слинг-стрит, Челси. Уизерс, как вы, должно быть, заметили, упоминается в записях лорда Роберта. Он был на той вечеринке у миссис Холкат-Хэккет и, «похоже, в очень близких отношениях» с ней. Он также присутствовал на концерте, во время которого Даймитри забрал ее сумочку. А теперь я прошу вас взглянуть вот на это…

Аллейн вынул из ящика стола чековую книжку и протянул ее Фоксу.

— Посмотрите в самом конце. 8 июня, прошлая суббота.

Фокс перевернул несколько страниц и наконец нашел то, что искал.

«Пятьдесят фунтов. М. Уизерс. (Д) Шэклтон-Хаус, Ледерхед».

— В этот день как раз был прием у миссис Холкат-Хэккет. Дело начинает принимать интересный оборот.

Фокс, который принялся снова просматривать записи лорда Роберта, спросил:

— А что это он пишет здесь о том, что капитан Уизерс был замешан в деле о наркотиках в 1924-м?

— Я тогда только начинал свою службу в Скотланд-Ярде, но я помню это дело, да и вы сейчас вспомните. Группа Бушье-Уотсона. Их штаб-квартиры располагались в Марселе и Порт-Саиде, но у них повсюду были свои люди. В основном героин. Министерство иностранных дел вынуждено было тогда вмешаться. В то время Банчи работал там и здорово нам помог. Капитан Уизерс, вне всякого сомнения, был тесно связан с ними, но мы не смогли собрать достаточно доказательств, чтобы привлечь его к суду. Весьма темная личность. И молодой Поттер отправился к нему искать убежища! Безмозглый болван! Проклятье!

— Вы знакомы с этим молодым человеком, сэр?

— Что? Да. Да, я немного знаком с ним. И что из этого? Я все равно должен копаться в этом дерьме, и вполне вероятно, в конце концов на крючке окажется все тот же Поттер. Но ведь эти люди — мои друзья! Весело, не правда ли? Ладно, Фокс, не нужно смотреть на меня с таким ужасом. Но если Дональд Поттер не появится здесь прежде, чем…

Дверь внезапно распахнулась, и в комнату вошел Дональд.

Он сделал несколько шагов, остановился и свирепо уставился на Аллейна и Фокса. Выглядел он ужасно. Лицо было бледным, глаза покраснели. Он спросил:

— Где моя мать?

— С ней Агата Трой, — ответил Аллейн. — Я хотел бы поговорить с вами.

— Я хочу видеть мою мать.

— Вам придется подождать, — твердо произнес Аллейн.

10. Дональд

Дональд Поттер сидел в кресле лицом к окну. Аллейн по-прежнему располагался за письменным столом лорда Роберта, а Фокс разместился на подоконнике, с карандашом в руке и блокнотом на коленях. Дональд достал новую сигарету и прикурил ее от окурка. Его руки дрожали.

— Прежде чем мы начнем, — сказал Аллейн, — я хочу, чтобы вы кое-что уяснили. Ваш дядя был убит. Обстоятельства, при которых это произошло, вынуждают нас внимательнейшим образом проследить действия всех, кто находился неподалеку от него в течение последнего часа его жизни. Мы к тому же считаем необходимым проявить интерес к его частной жизни, его взаимоотношениям с родственниками, его передвижениям, разговорам и занятиям в последние недели, а возможно и месяцы, его жизни. Для нас не будет ничего сокровенного. Вы, разумеется, страстно хотите, чтобы его убийца был арестован?

Аллейн сделал паузу. Дональд нервно облизнул губы и сказал:

— Естественно.

— Естественно. В таком случае вы готовы оказать нам всяческую помощь, чего бы это ни стоило?

— Конечно.

— Я надеюсь, вы понимаете, что все, что делает полиция, делается лишь с одной целью. Если какие-то вопросы покажутся вам бестактными или не имеющими отношения к делу, что ж, ничего не поделаешь. Мы обязаны выполнять свою работу.

— Зачем вы мне все это говорите? — спросил Дональд.

— Я искренне надеюсь, что мои объяснения были излишними. Когда вы в последний раз разговаривали с вашим дядей?

— Около десяти дней назад.

— Когда вы ушли из дому?

— В тот же день, — еле слышно сказал Дональд.

— Ваш уход был следствием размолвки с дядей?

— Да.

— Боюсь, мне придется попросить вас рассказать подробнее о том, что случилось.

— Я… это не имеет никакого отношения… к этому ужасному происшествию. Мне не очень-то приятно это вспоминать. Я бы не хотел…

— Как видите, — произнес Аллейн, — в моей торжественной вступительной речи все-таки была необходимость. — Он поднялся со своего места, протянул руку и дотронулся до плеча Дональда. — Ну же, — сказал он. — Я знаю, что вам сейчас нелегко.

— Это было не потому, что он мне не нравился.

— Мне трудно поверить, что он мог хотя бы кому-то не нравиться. Так в чем было дело? В ваших долгах?

— Да.

— Он их оплатил?

— Да.

— Тогда из-за чего вы поссорились?

— Он хотел, чтобы я ехал изучать медицину в Эдинбург.

— А вы не хотели уезжать?

— Не хотел.

— Почему?

— Мне казалось, там будет смертельная скука. Я хотел работать в больнице святого Фомы. Прежде его это вполне устраивало.

Аллейн вернулся к своему месту за столом.

— Что же заставило его изменить свое мнение? — поинтересовался он.

— Эта история с моими долгами.

— И больше ничего?

Дональд дрожащей рукой потушил сигарету о дно пепельницы и покачал головой.

— Например, может быть, он имел что-нибудь против кого-то из ваших друзей?

— Я… он мог подумать… я хочу сказать, дело не в этом.

— Было ли ему известно, что вы знакомы с капитаном Морисом Уизерсом?

Дональд с нескрываемым изумлением посмотрел на Аллейна, открыл было рот, снова закрыл и наконец ответил:

— Полагаю, что да.

— Вы в этом не уверены?

— Да, он знал, что я в дружеских отношениях с Уизерсом.

— Он возражал против этой дружбы?

— Помнится, он что-то говорил мне на эту тему.

— Но на вас это не произвело особого впечатления?

— О нет, — ответил Дональд.

Аллейн хлопнул рукой по чековой книжке лорда Роберта.

— Значит, как я понимаю, — сказал он, — вы уже забыли про некий чек на пятьдесят фунтов.

Дональд уставился на длинную тонкую руку, лежавшую на синей обложке. Он мучительно покраснел, до корней волос.

— Нет, — ответил он. — Я помню.

— Он заплатил за вас Уизерсу эту сумму?

— Да.

— И тем не менее это не произвело на вас особого впечатления?

— У меня было столько разных долгов, — сказал Дональд.

— Ваш дядя знал, что вы дружны с этим человеком. Он был знаком с кое-какими фактами его биографии. Я еще раз спрашиваю вас, не возражал ли он самым решительным образом против вашей связи с Уизерсом?

— Да, если хотите.

— Бога ради, не увиливайте от прямого ответа, — сказал Аллейн. — Я искренне пытаюсь дать вам шанс.

— Неужели… вы считаете… что я…

— Вы его наследник. Вы поссорились с ним. Вы были по уши в долгах. Вы живете в доме человека, относительно которого ваш дядя предупреждал вас. Вы не в том положении сейчас, чтобы пытаться спасти свою репутацию в каких-то мелочах. Вы же хотите, насколько это возможно, оградить свою мать от всего этого? Конечно же, хотите, и я тоже. Я настойчиво прошу вас, как друг, чего я не должен бы делать, рассказать мне всю правду.

— Хорошо, — сказал Дональд.

— Вы живете в одной квартире с капитаном Уизерсом. Чем вы сейчас занимаетесь?

— Я… мы… я пытался выяснить, не могу ли я все-таки устроиться в больницу святого Фомы.

— Где вы собирались взять средства для этого?

— Моя мать помогла бы мне. Я уже сдал предварительные экзамены и подумал, что, если бы я немного самостоятельно позанимался и подзаработал денег, я мог бы попытаться сделать карьеру.

— Каким образом вы собирались подзаработать?

— Уитс помогал мне — я имею в виду капитана Уизерса. Он здорово меня выручил. Мне наплевать, что о нем говорят, я считаю его порядочным человеком.

— А он предлагал вам что-нибудь?

Дональд смутился.

— О, ничего определенного. Мы как раз собирались поговорить на эту тему.

— Ясно. А сам капитан Уизерс работает где-нибудь?

— Ну, не совсем. У него довольно приличный доход, но он подумывает о том, чтобы чем-нибудь заняться. Он терпеть не может бездельничать.

— Вы не могли бы рассказать мне, каким образом вы задолжали ему пятьдесят фунтов?

— Я… я просто задолжал.

— Это очевидно. Но за что? Это было пари?

— Да. Ну, точнее одно-два дополнительных пари.

— На скачках?

— Да, — с готовностью ответил Дональд.

— Что-нибудь еще? Молчание.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Я хочу сказать… я точно не помню.

— Придется вспомнить. Может быть, покер? Или какие-нибудь другие карточные игры?

— Да, покер.

— Я чувствую, что здесь есть еще что-то, — сказал Аллейн. — Дональд, я не могу даже выразить, сколько вы можете причинить вреда, если будете продолжать уклоняться от ответов. Неужели вы сами не понимаете, что всякий раз, когда увиливаете, вы представляете своего друга во все более сомнительном свете? Бога ради, вспомните о своем убитом дяде, пощадите чувства матери и постарайтесь спасти свою шкуру. Каким еще способом вы задолжали капитану Уизерсу эти деньги?

Аллейн наблюдал, как Дональд поднял голову, сдвинул брови и приложил руку к губам. Его отсутствующий взгляд был направлен на Аллейна, но постепенно в его глазах стало появляться выражение недоверчивого изумления.

— Я не знаю, как быть, — наивно сказал он.

— Вы хотите сказать, что чем-то обязаны Уизерсу? Вы дали ему слово, не так ли?

— Да.

— Меня всегда ставят в тупик представители вашего поколения. С виду вы кажетесь гораздо более опытными и проницательными, чем мы, но тем не менее могу поклясться, меня никогда не одурачил бы блестящий джентльмен с обходительными манерами и без определенных занятий, если только не считать подпольное казино определенным занятием.

— Я ни разу не упомянул казино, — с тревогой сказал Дональд.

— Господи, вас действительно просто грех дурачить.

Фокс деликатно кашлянул и перевернул страницу записной книжки.

Аллейн сказал:

— Капитан Уизерс, случайно, не предлагал вам заработать, помогая ему?

— Я больше не стану отвечать ни на один вопрос, касающийся его, — звенящим голосом произнес Дональд. Казалось, он вот-вот либо придет в дикую ярость, либо расплачется.

— Очень хорошо, — сказал Аллейн. — Когда вы услышали о случившейся трагедии?

— Сегодня утром, когда принесли спортивный выпуск.

— Около полутора часов назад?

— Да.

— Сколько времени вам понадобилось, чтобы приехать сюда с квартиры капитана Уизерса? Она расположена в Челси, на Слинг-стрит, не так ли? Около пяти минут ходьбы. Почему же вы так долго не появлялись?

— Мне нужно было одеться, и, хотя вы в это не поверите, я был потрясен смертью дяди.

— Не сомневаюсь. Ваша мать была потрясена не меньше вашего. Удивительно, что она не позвонила вам.

— У нас отключен телефон, — сказал Дональд.

— Неужели? А почему?

— Я забыл оплатить эти чертовы счета. Уитс поручил это мне. Я звонил маме из телефона-автомата.

— Понятно. Фокс, один из наших людей находится там. Попроси его сходить по адресу: Грандисон-Мэншнз, Слинг-стрит, сто десять и сообщить капитану Уизерсу, что я заеду к нему через несколько минут и буду очень признателен, если в это время он будет дома.

— Слушаюсь, мистер Аллейн, — сказал Фокс и вышел из комнаты.

— Итак, — сказал Аллейн, — как я выяснил, вы были одним из последних, кто покинул Марсдон-Хаус сегодня утром. Это так?

— Да.

— Я хочу, чтобы вы подробно рассказали мне, что произошло перед самым вашим уходом. Ну же! Вы в состоянии дать мне четкий ответ?

Дональд, похоже, немного расслабился. Фокс вернулся в комнату и уселся на прежнее место.

— Конечно же, я попытаюсь, — сказал Дональд. — С чего я должен начать?

— С того момента, когда вы вышли в холл, собираясь уходить домой.

— Со мной была Бриджит О'Брайен. Мы танцевали с ней последний танец, а потом спустились в бар.

— В баре был еще кто-нибудь?

— Ее отчим. Я попрощался с ним, а потом мы с Бриджит вышли в холл.

— Кто был в холле?

— Я не могу припомнить никого, кроме…

— Кроме кого?

— Там был дядя Банчи.

— Вы заговорили с ним?

— Нет. Господи, как бы я хотел, чтобы я заговорил с ним тогда!

— Что он делал?

— На нем был плащ. Вы знаете, эта странная накидка, которую он обычно носил? По-моему, я слышал, как он спрашивал у окружающих, не видел ли кто миссис Холкат-Хэккет.

— А вы видели ее?

— Нет, к этому времени я уже давно ее не видел.

— Итак, вы не помните никого из тех, кто находился в холле, кроме вашего дяди и мисс О'Брайен?

— Совершенно верно. Я попрощался с Бриджит и ушел.

— Один?

— Да.

— Капитан Уизерс не был на балу?

— Был, но к тому времени он уже ушел.

— А почему вы не ушли вместе?

— Он собирался куда-то еще. У него было назначено свидание.

— Вы, случайно, не знаете, куда именно он направился и с кем?

— Нет.

— Когда вы вышли из Марсдон-Хауса, что вы стали делать?

— Кое-кто из ожидавших такси на улице стали предлагать мне отправиться с ними в Сос-Боут, но мне не хотелось. Чтобы отвязаться от них, я прошел дальше, до поворота и принялся поджидать такси.

— Какого поворота?

— Если стоять спиной к Марсдон-Хаусу, то первый налево. По-моему, Белгрейв-роуд.

— Кто-нибудь видел вас?

— Трудно сказать. Не думаю. Из-за этого чертова тумана не было видно ни зги.

— Нам придется разыскать такси, в котором вы ехали.

— Но я не брал такси.

— Что?

Дональд заговорил очень быстро, его слова наскакивали друг на друга, словно неожиданно он отбросил колебания и теперь спешил выговориться.

— За поворотом такси не оказалось, поэтому я пошел пешком. Я шел все дальше и дальше через Итон-сквер. Было поздно — четвертый час. Мимо меня, конечно, проезжали такси, но все они были заняты. Я шел и размышлял о разных вещах. О Бриджит. Я не хотел впутывать ее в это дело, но, надо полагать, вы все равно про все узнаете. Все вытащат на свет Божий — и выставят в самом неприглядном свете. Бриджит, и… и дядя Банчи… и мое медицинское обучение, и все вообще. Я даже не замечал, куда направляюсь. Когда идешь в таком густом тумане, чувствуешь себя как-то странно. Не слышно звука шагов. Все вокруг кажется таким плоским и незатейливым. Я даже не могу описать это ощущение. Я шел и шел, и вскоре, когда я очутился на Кингз-роуд, такси вовсе исчезли, поэтому я просто направился домой. Я миновал Челси Пэлас и повернул направо, на Слинг-стрит. Вот и все.

— Вам кто-нибудь встретился по дороге?

— Надо полагать, кто-нибудь попался мне навстречу, но я не обратил внимания.

— В какое время вы пришли домой?

— Я не заметил.

Аллейн мрачно посмотрел на него.

— Пожалуйста, я хотел бы, чтобы вы постарались вспомнить, не встретили ли вы кого-нибудь по дороге, особенно в самом начале, сразу же после того, как вы вышли из Марсдон-Хауса. Я не вижу причин, почему бы мне не указать вам на важность этого момента. Насколько нам известно, ваш дядя вышел из дома через несколько минут после вас. Он тоже некоторое время шел пешком по площади. Наконец он остановил такси, и в последнюю минуту к нему присоединился джентльмен в пальто и цилиндре, который сел в такси вместе с ним. Мы хотим установить личность этого незнакомца.

— Вы не можете думать, что я это сделал! — воскликнул Дональд. — Вы не можете! Вы были нашим другом. Вы не можете так обращаться со мной, словно я… словно я обычный подозреваемый. Вы же хорошо знаете нас! Бога ради…

Аллейн холодным тоном положил конец этим протестам:

— Я офицер полиции, и мне поручено расследовать это дело. Пока я работаю над ним, я должен вести себя так, словно у меня нет никаких друзей. Если вы дадите себе труд подумать хоть немного, вы сами поймете, что по-другому и быть не может. Я рискую показаться напыщенным, но я все-таки пойду дальше и скажу, что если бы моя дружба с вашим дядей, вашей матерью и с вами каким-либо образом влияла на мое суждение, я попросил бы отстранить меня от ведения этого дела. Я и так уже беседовал с вами как друг, а не как офицер полиции, хотя не должен был этого делать. Если вы невиновны, вам ничто не грозит, если только вы не станете уклоняться от истины и пытаться увиливать от прямого ответа, особенно там, где дело касается вашей дружбы с капитаном Уизерсом.

— Вы не можете подозревать Уизерса! С какой стати ему убивать дядю Банчи? Он вообще не имеет к нему никакого отношения!

— В таком случае ему ничто не угрожает.

— Ну уж в этом-то деле ему точно ничто не угрожает. Я хотел сказать… о, черт!

— Где вы находились, когда проиграли ему эти деньги?

— В частном доме.

— Где он расположен?

— Где-то недалеко от Ледерхеда. По-моему, он называется Шэклтон-Хаус.

— Этот дом принадлежит ему?

— Спросите его. Спросите его! Почему вы стараетесь что-то выпытать у меня? Господи, неужели с меня недостаточно этой истории с убийством! Я больше не в состоянии все это выносить. Выпустите меня отсюда.

— Конечно же, вы можете идти. Позже вам придется подписать показания.

Дональд поднялся и направился к двери. Внезапно он повернулся и посмотрел на Аллейна.

— Я не меньше вас хочу, чтобы убийца был пойман, — сказал он. — Разумеется, я хочу этого так же, как и все остальные.

— Очень хорошо, — ответил Аллейн.

Гримаса исказила лицо Дональда, и он сразу стал похож на маленького мальчика, который изо всех сил старается не расплакаться. По какой-то необъяснимой причине это придало ему сильное сходство с дядей. Аллейн почувствовал, как у него сжалось сердце. Он поднялся со своего места, быстрыми шагами пересек комнату и резко схватил его за локоть.

— Послушай! — сказал он. — Если ты невиновен, тебе ничто не грозит. Что касается остальных твоих неприятностей, ты должен сказать правду, и мы постараемся сделать для тебя, что сможем. Передай своей маме, что на время мы освобождаем вас от своего присутствия. А теперь иди!

Он развернул Дональда, вытолкнул за дверь и захлопнул ее.

— Ладно, Фокс, — сказал он. — Запакуйте это все — завещание и записи. Позвоните в Ярд и узнайте, готовы ли результаты вскрытия, попросите поискать все сведения, которые имеются о капитане Уизерсе, и если кто-нибудь из моих людей свободен, пусть сразу же отправляется в Шэклтон-Хаус, Ледерхед. Пусть на всякий случай захватит с собой ордер на обыск, но не использует его, пока не позвонит мне. Если дом закрыт, пусть позвонит мне по телефону. Скажите ему, что нам нужны доказательства того, что в этом доме находится подпольный игорный притон. Сделайте все это, а я пока поговорю с моими людьми снаружи, а потом мы отправимся.

— На встречу с Уизерсом?

— Да. На встречу с капитаном Морисом Уизерсом, который, если я не сильно ошибаюсь, к списку своих остальных незаконных источников наживы прибавил еще игорный притон. Бог мой, Фокс, если кто-то так возжаждал крови в ту ночь, почему он не расширил поле деятельности и не включил в число жертв капитана Мориса Уизерса? Ну ладно, нам пора.

11. Капитан Уизерс у себя дома

Результаты вскрытия были уже готовы. Фокс записал по телефону основные детали и по пути на Слинг-стрит обсудил это с Аллейном.

— Доктор Кертис, — сказал Фокс, — говорит, что, вне всякого сомнения, Банчи был задушен. Они обнаружили, — здесь Фокс проконсультировался со своими записями, — пятна Тардье на легочной плевре и на сердце, застой крови в легких. Сердце с признаками ожирения. Кровь очень темная и жидкая…

— Хватит! — неожиданно вырвалось у Аллейна. — Простите, Фокс. Не обращайте внимания. Продолжайте.

— Они считают, сэр, что из-за болезни сердца все произошло намного быстрее. В некотором смысле можно считать, что это к лучшему.

— Да.

— Итак, доктор Кертис говорит, что, за исключением шрама на виске, на лице больше нет никаких повреждений. На слизистой оболочке передней части неба имеется гематома, задняя часть неба очень бледная. В то же время нет никаких явных следов насилия.

— Я заметил это. Не было никакой борьбы. После удара в висок он потерял сознание, — сказал Аллейн.

— Доктор Кертис тоже так считает.

— В данном случае убийца знал, что делает, — заметил Аллейн. — Обычно те, кто пытаются покончить со своими жертвами посредством удушения, прибегают к совершенно излишнему насилию. Почти всегда вокруг рта остаются четкие следы. Как, по мнению Кертиса, он был задушен?

— Он говорит, что, по всей видимости, в рот был засунут кляп из какого-то мягкого материала, и им же зажали ноздри.

— Да. Но это не был носовой платок Банчи. Он был совсем не смят.

— Возможно, убийца воспользовался своим собственным носовым платком.

— Я так не думаю, Фокс. Я нашел во рту у Банчи крохотную черную шерстяную ворсинку.

— Плащ?

— Похоже на то. Очень может быть. Это также могло оказаться одной из причин, почему от плаща нужно было избавиться. Кстати, Фокс, вы допросили констебля, который дежурил на Белгрейв-сквер прошлой ночью?

— Да. Ничего подозрительного.

Они медленно шли по направлению к Слинг-стрит, попутно пытаясь выработать тактику, которой будут придерживаться во время предстоящих бесчисленных допросов свидетелей. Они сопоставили, рассортировали и обсудили даже самые незначительные факты, относящиеся к делу. Аллейн называл это «восстановить схему преступления». Спустя пять минут они уже были на Слинг-стрит, рядом с огромным домом, в котором располагались довольно претенциозные квартиры с общим обслуживанием и готовым питанием. Они поднялись на лифте и позвонили в дверь.

— Я собираюсь немного рискнуть, — сказал Аллейн.

Дверь открыл сам капитан Уизерс.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Вы хотели меня видеть?

— Доброе утро, сэр, — ответил Аллейн. — Да. Я надеюсь, вас предупредили о нашем визите? Разрешите войти?

— Конечно, — сказал Уизерс и, держа руки в карманах, отошел от двери.

Аллейн и Фокс вошли в квартиру и очутились в стандартно обставленной гостиной — с диваном, стоящим у стены, тремя одинаковыми креслами, конторкой, столом и стенным шкафом. Вначале эта квартира была точной копией всех остальных «холостяцких квартир» в Грандисон-Мэншнз, но со временем на любое жилище неизменно налагает отпечаток личность его владельца, так и по этой гостиной можно было судить о вкусах и характере капитана Мориса Уизерса. На стене, вставленная в рамку, висела одна из тех фотографий, которые в журналах рекламируют как «художественные этюды на тему обнаженной натуры». На книжных полках бюллетени от «Терфа»412 соседствовали с дешевыми романами, которые капитан Уизерс купил на Ривьере и по непонятной причине не поленился привезти контрабандой в Англию. На столе около дивана лежали три или четыре учебника по медицине. «Это книги Дональда Поттера», — подумал Аллейн. Сквозь полуоткрытую дверь можно было увидеть часть небольшой спальни; стену ее украшал еще один шедевр, который также мог быть художественным этюдом, но больше походил на порнографию.

Перехватив невозмутимый взгляд Фокса, устремленный на эту картину, капитан Уизерс быстро закрыл дверь в спальню.

— Хотите выпить чего-нибудь? — спросил он.

— Нет, благодарю вас, — ответил Аллейн.

— Ну что ж, в таком случае прошу садиться.

Аллейн и Фокс сели, Фокс — с исключительно благопристойным видом, Аллейн — с неторопливым изяществом. Он закинул одну длинную ногу на другую, повесил шляпу на колено, стянул с рук перчатки и принялся рассматривать капитана Уизерса. Они представляли собой разительный контраст. Уизерс был одним из тех людей, которые способны придать налет вульгарности самой элегантной одежде. Его шея была слишком толстой, пальцы — слишком короткими и бледными, волосы — чересчур блестящими; ресницы — совершенно белыми, а под глазами образовались мешки. Однако, несмотря на эти недостатки, он был мощным, внушительным экземпляром, исполненным грубого высокомерия, которое производило должное впечатление. Аллейн же, напротив, отличался изысканной утонченностью, являя своим обликом нечто среднее между монахом и вельможей. Его лицо и голова имели очень четкие контуры и поражали изяществом формы. Холодные голубые глаза и исключительно черные волосы придавали лицу некоторый аскетизм. Альбрехт Дюрер сделал бы великолепный рисунок с него, а карандашный портрет Аллейна, выполненный Агатой Трой, был одной из лучших ее работ.

Уизерс прикурил сигарету, выпустил из носа дым и спросил:

— Итак, в чем дело?

Фокс вытащил свою записную книжку. Увидев на обложке буквы «М. Р.»413, капитан Уизерс поспешно отвел глаза и уставился на ковер.

— Прежде всего, — сказал Аллейн, — я хотел бы, чтобы вы назвали ваше полное имя и адрес.

— Морис Уизерс, адрес этот.

— Мы хотели бы также записать адрес вашего дома в Ледерхеде, пожалуйста.

— Какого черта, что вы имеете в виду? — осведомился Уизерс. Он бросил быстрый взгляд на столик у дивана, а затем посмотрел Аллейну прямо в глаза.

— Я получил эту информацию вовсе не из того источника, о котором вы подумали, — не моргнув глазом, соврал Аллейн. — Итак, пожалуйста, адрес.

— Если вы имеете в виду Шэклтон-Хаус, то он мне не принадлежит. Я снимаю его.

— У кого?

— Боюсь, по причине личного характера я не смогу ответить вам на этот вопрос.

— Понимаю. Вы часто бываете там?

— Лишь изредка провожу там уик-энд.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн. — А теперь, если не возражаете, я хотел бы задать вам один-два вопроса, касающиеся сегодняшнего утра. Точнее даже — сегодняшней ночи.

— А, — отозвался Уизерс. — Надо полагать, вы имеете в виду это убийство.

— Чье убийство?

— Как чье? Банчи Госпелла, конечно.

— Капитан Уизерс, были ли вы личным другом лорда Роберта Госпелла?

— Я не был с ним знаком.

— Понятно. Почему вы думаете, что он был убит?

— А разве нет?

— Я полагаю, что да. Очевидно, вы разделяете мое мнение. Почему?

— Судя по тому, что пишут в газетах, это очень похоже на убийство.

— В самом деле похоже, не так ли? — спросил Аллейн. — Может быть, вы присядете, капитан Уизерс?

— Нет, благодарю. Так что там насчет утра?

— В какое время вы покинули Марсдон-Хаус?

— Когда закончился бал.

— Вы ушли один?

Уизерс с большой точностью швырнул окурок в жестяное мусорное ведро.

— Да, — ответил он.

— Вы не могли бы вспомнить, кто находился в холле в тот момент, когда вы выходили из дома?

— Что? Боюсь, что не смогу. Ах, да, я столкнулся с Даном Дэвидсоном. Вы его знаете. Наш самый модный эскулап.

— Сэр Даниэль Дэвидсон ваш друг?

— Вовсе нет. Мы просто знакомы.

— А вы не заметили в холле лорда Роберта?

— Не могу припомнить.

— Вы вышли из дома один. Взяли такси?

— Нет. Я приехал на своей машине. Она была припаркована на Белгрейв-роуд.

— Таким образом, выйдя из Марсдон-Хауса, вы повернули налево, — сказал Аллейн. — Именно это и должен был сделать убийца, если, конечно, наше с вами предположение, что это убийство, верно.

— Вам не кажется, что следовало бы поосторожнее выбирать выражения? — поинтересовался капитан Уизерс.

— Не думаю. Я считаю, что вправе делать подобные заявления. Вы не встретили какого-нибудь одинокого пешехода во фраке, пока шли от Марсдон-Хауса к Белгрейв-роуд? Может быть, вы обогнали кого-нибудь?

Уизерс присел на краешек стола и принялся качать ногой. Ткань его брюк натянулась, плотно облегая мощные бедра.

— Может быть. Я не помню. Был сильный туман.

— Куда вы направились в своей машине?

— В «Матадор».

— Ночной клуб на Сэмплер-стрит?

— Он самый.

— Вы кого-нибудь встретили там?

— Около ста пятидесяти человек.

— Я имел в виду, — сказал Аллейн с безукоризненной учтивостью, — было ли у вас назначено там свидание?

— Да.

— Могу я узнать ее имя?

— Нет.

— Ну что ж, придется устанавливать обычным порядком, — пробормотал Аллейн. — Сделайте пометку, Фокс, чтобы не забыть.

— Хорошо, мистер Аллейн, — ответил Фокс.

— Может ли кто-нибудь подтвердить, что из Марсдон-Хауса вы на своей машине поехали сразу в «Матадор»?

Уизерс внезапно перестал качать ногой. Он немного помедлил, а потом ответил:

— Нет.

— Возможно, ваша дама ждала вас в машине, капитан Уизерс? Вы уверены, что не сами отвезли ее в «Матадор»? Не забывайте, что в «Матадоре» есть швейцар.

— Разве?

— Итак?

— Ну, ладно, — сказал Уизерс. — Я действительно сам отвез свою даму в «Матадор», но я не скажу вам ее имени.

— Почему?

— Вы кажетесь джентльменом. Представителем нового поколения в Ярде. Я думал, вы меня поймете.

— Вы очень любезны, — сказал Аллейн, — но, боюсь, вы ошибаетесь. Нам придется прибегнуть к другим методам, но мы все равно узнаем имя вашей спутницы. Вы когда-нибудь изучали борьбу?

— Что? А это-то тут при чем, черт побери?

— Я буду признателен, если вы ответите мне на вопрос.

— Сам никогда не изучал. Видел немного на Востоке.

— Джиу-джитсу?

— Да.

— Они когда-нибудь используют ребро ладони, чтобы нокаутировать соперника? Ударом по одной из уязвимых точек, или как там это называется? Например, по виску?

— Понятия не имею.

— Вы обладаете какими-либо познаниями в медицине?

— Нет.

— Я вижу возле дивана кое-какие учебники.

— Они принадлежат не мне.

— Мистеру Дональду Поттеру?

— Совершенно верно.

— Он живет у вас?

— Вы с ним разговаривали, не так ли? Вы, видно, совсем никудышный сыщик, если не разнюхали даже этого.

— Как вы полагаете, вы имеете сильное влияние на мистера Поттера?

— Я не дрессирую медведей!

— Вероятно, вы предпочитаете стричь овечек?

— Надо полагать, в этом месте следует смеяться? — спросил Уизерс.

— Боюсь, скорее кисло улыбаться. Капитан Уизерс, вы помните дело Бушье-Уотсона о наркотиках в 1924-м?

— Нет.

— Вам можно позавидовать. Нам в Ярде приходится помнить некоторые вещи гораздо дольше. Сегодня утром я разбирал личные бумаги лорда Роберта Госпелла. Он упоминает об этом деле в связи с попавшей к нему информацией о том, что в Ледерхеде существует подпольный игорный притон.

Уизерс сделал непроизвольное движение своими полными, бледными руками, но тут же овладел собой. Аллейн поднялся со своего места.

— И последнее, — сказал он. — Насколько мне известно, ваш телефон отключили от сети. Инспектор Фокс проследит за тем, чтобы это было исправлено. Фокс, я прошу вас сходить в почтовое отделение за углом. Подождите секунду.

Аллейн достал свою записную книжку, черкнул несколько слов и протянул Фоксу: «Пусть Томпсон немедленно установит наблюдение за У.».

— Пожалуйста, передайте это сообщение и проследите, чтобы телефон капитана Уизерса немедленно подсоединили к сети. Как только это будет сделано, позвоните мне сюда. Какой у вас номер?

— Слоан, 8405, — сказал Уизерс.

— Прекрасно. Увидимся позже, Фокс.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Фокс. — Всего доброго, сэр.

Уизерс ничего не ответил, и Фокс удалился.

— Когда ваш телефон снова заработает, — начал Аллейн, — я буду признателен вам, если вы позвоните мистеру Дональду Поттеру и скажете ему, что, поскольку сейчас на его мать обрушилось такое горе, вы считаете, ему лучше пожить некоторое время у нее. Его вещи вы пришлете на Чейн-Уок.

— Вы мне угрожаете?

— Нет. Я вас предостерегаю. У вас сейчас довольно шаткое положение, как вы сами понимаете.

Аллейн подошел к дивану и посмотрел на книги, лежавшие на столе.

— «Судебная медицина» Тейлора, — пробормотал он. — Мистер Поттер подумывает о том, чтобы стать судебным медиком?

— Не имею ни малейшего представления.

Аллейн раскрыл толстую синюю книгу и принялся перелистывать страницы.

— Я смотрю, здесь имеется самая полная информация, касающаяся смерти от удушения. Весьма любопытно. Могу я одолжить эту книгу? Я верну ее мистеру Поттеру.

— У меня нет возражений. Меня это не касается.

— Замечательно. Может быть, у вас также не будет возражений, если я осмотрю одежду, в которой вы были на балу?

— Ни малейших, — ответил Уизерс.

— Я вам крайне признателен. В таком случае не откажитесь показать ее мне.

Уизерс направился в спальню, и Аллейн последовал за ним. Пока Уизерс открывал шкаф и выдвигал ящики, Аллейн бегло осмотрелся по сторонам. Помимо фотографии, которая была откровенно неприличной, единственное, что привлекло его внимание, — это стопка запрещенных романов, отличающихся особой непристойностью и полным отсутствием каких-либо литературных достоинств.

Уизерс вытащил из шкафа и швырнул на кровать фрак, белый жилет и брюки. Аллейн тщательно осмотрел их, понюхал фрак и вывернул карманы, которые оказались пустыми.

— У вас был с собой портсигар? — спросил он.

— Да.

— Можно взглянуть на него?

— Он в другой комнате.

Уизерс вышел в гостиную. Аллейн, с кошачьей ловкостью, быстро заглянул под кровать и в стенной шкаф.

Уизерс вернулся, держа в руке маленький плоский серебряный портсигар.

— У вас нет другого портсигара?

— Нет.

Аллейн открыл его. На внутренней стороне крышки было выгравировано: «Морису от Эстель». Он вернул портсигар и вытащил из кармана другой.

— Пожалуйста, взгляните вот на этот и скажите мне, не приходилось ли вам видеть его прежде?

Уизерс взял портсигар в руки. Это была плоская гладкая золотая коробочка, безо всяких надписей, но украшенная в уголке монограммой.

— Откройте его, пожалуйста.

Уизерс выполнил просьбу.

— Он вам знаком?

— Нет.

— Вы, случайно, не узнаете монограмму?

— Нет.

— К примеру, может быть, это монограмма мистера Дональда Поттера?

Уизерс сделал какое-то движение, открыл было рот, но тут же спохватился:

— Нет. Я видел его монограмму. На запонках. Они должны быть где-то здесь.

— Можно взглянуть на них? — спросил Аллейн, беря у него из рук портсигар.

Уизерс подошел к туалетному столику. Аллейн украдкой быстро завернул портсигар в свой шелковый носовой платок и опустил в карман.

— Вот они, — сказал Уизерс.

Аллейн с самым серьезным видом внимательно осмотрел запонки Дональда, потом вернул их Уизерсу.

В соседней комнате зазвонил телефон.

— Пожалуйста, снимите трубку, — попросил Аллейн.

Уизерс направился в гостиную. Аллейн быстро снял суперобложку с одного из запрещенных романов, невозмутимо сунул ее в карман своего пальто и последовал за Уизерсом.

— Если вы и есть Аллейн, то просят вас, — сказал Уизерс.

— Благодарю вас.

Это был Фокс. Едва слышно он прошептал, что Томпсон уже выехал.

— Замечательно, — отозвался Аллейн. — Капитану Уизерсу как раз срочно нужно было позвонить.

Он положил трубку и повернулся к Уизерсу.

— А теперь, пожалуйста, не могли бы вы позвонить мистеру Поттеру? — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы не упоминали о том, что это была моя идея. Гораздо тактичнее предоставить ему думать, будто предложение исходит от вас.

Уизерс с явной неохотой набрал номер. Он попросил позвать к телефону Дональда, и вскоре в трубке громко зазвучал его голос.

— Алло?

— Алло, Дон. Это Уитс.

— О Бог мой, Уитс, я так беспокоился, я…

— Лучше не будем обсуждать по телефону причины твоего беспокойства. Я подумал, может быть, тебе лучше пожить пока у матери? Несомненно, она захочет, чтобы в такой момент ты был рядом с ней. Я пришлю твои вещи.

— Хорошо, но послушай, Уитс. По поводу того дома…

— Оставайся там, до свидания, — быстро проговорил капитан Уизерс и положил трубку.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн. — Все получилось замечательно. Каков ваш рост, капитан Уизерс?

— Пять футов и восемь с половиной дюймов.

— Почти такой же, как у лорда Роберта, — заметил Аллейн, пристально глядя на него.

Уизерс озадаченно уставился на инспектора.

— Хотелось бы верить, что некоторые из ваших заявлений не совсем лишены смысла, — сказал он.

— Надеюсь. Вы не могли бы припомнить, о чем говорил лорд Роберт по телефону, когда вы вошли в комнату сегодня в час ночи?

— В какую комнату?

— В Марсдон-Хаусе.

— Вы несете чушь. Я не слышал никакого разговора.

— Ну что ж, тогда все в порядке, — сказал Аллейн. — Вы случайно не были на лестничной площадке третьего этажа, рядом с комнатой, в которой находится телефон, около часу ночи?

— Откуда я могу знать, черт подери? Я провел какое-то время наверху.

— Один?

— Нет. Я поднимался туда с Доном после ужина. Мы сидели в ближайшей к лестнице гостиной. Старик Каррадос тоже был там.

— Вы не слышали, как кто-то говорил по телефону?

— Как это ни странно, сейчас, когда вы упомянули об этом, я вспомнил, что действительно слышал чей-то разговор.

— Ну что ж, надо полагать, это лучшее, что мы имеем на данный момент, — сказал Аллейн, беря со столика «Судебную медицину» Тейлора. — Кстати, вы не будете против, если я проведу обыск в вашей квартире? Просто для того, чтобы снять подозрения с вашего доброго имени.

— Можете ползать по ней с микроскопом, если хотите.

— Прекрасно. Очень вам признателен. Я думаю, мы отложим это до следующего раза. Всего доброго.

Он уже подходил к дверям, когда Уизерс воскликнул:

— Эй, послушайте!

— Да?

Аллейн обернулся и увидел короткий белый палец, направленный ему прямо в лицо.

— Если вы думаете, — сказал капитан Уизерс, — что я имею какое-то отношение к смерти этого старого фигляра, вы понапрасну теряете время. Я здесь ни при чем. Я не убийца, а если бы и был им, то охотился бы на настоящую дичь, а не на домашних свиней!

— Вы счастливчик, — ответил Аллейн. — В нашей профессии частенько приходится преследовать самую малоприятную добычу. Ничего не поделаешь, такая служба. Всего доброго.

12. Показания официанта

На улице Аллейн увидел сержанта Томпсона, в котором сейчас никак нельзя было узнать сотрудника криминальной полиции. Поскольку из окон капитана Уизерса открывался беспрепятственный вид на Слинг-стрит, Аллейн не стал останавливаться, чтобы переговорить с Томпсоном, а лишь бросил ему на ходу:

— Не упустите его.

Фокс ждал на улице возле почтового отделения.

— Я бы сказал, на редкость отвратительный субъект, — заметил он, зашагав в ногу с Аллейном.

— Кто? Уизерс? С этим трудно не согласиться, старина.

— А вы здорово насели на него, мистер Аллейн.

— Я был в безвыходном положении, — сказал Аллейн. — Я хотел бы нагрянуть в его дом в Ледерхеде без предупреждения, но этот оболтус Дональд наверняка даст ему знать, что проболтался, и Уизерс тут же прикроет свою игорную лавочку. Единственное, на что нам остается надеяться, — это что наш человек найдет какие-нибудь бесспорные улики, если ему удастся проникнуть в дом. Нам лучше взять такси, чтобы успеть заехать к Даймитри. Во сколько он должен быть в Ярде?

— В полдень.

— Сейчас без четверти двенадцать. Он, должно быть, уже вышел из дому. Нам следует поспешить.

Они сели в такси.

— Ну, и как вам Уизерс? — спросил Фокс, мрачно уставившись в спину водителю.

— В качестве подозреваемого? Что ж, он вполне подходит по росту. В плаще и шляпе он легко мог одурачить таксиста. Кстати, в его спальне нет ни одного мало-мальски подходящего места, где он мог бы их спрятать. Я видел содержимое его платяного шкафа и даже заглянул под кровать и в стенной шкаф, пока он говорил по телефону. Более того, он сказал, что я могу ползать по всей квартире с микроскопом, если мне этого хочется, и он отнюдь не блефовал. Если у него и было что прятать, он наверняка спрятал это в своем доме в Ледерхеде.

— С мотивами не густо, — заметил Фокс.

— А какие могут быть мотивы?

— Он понял, что лорд Роберт узнал его, и подозревал, что тот заинтересовался его нынешней деятельностью. Ему нужны были деньги, и он знал, что молодой Поттер является наследником.

— Это дает нам уже целых два возможных мотива. Что из этого следует? Черт, — неожиданно выругался Аллейн, — я снова заговорил как настоящий сыщик! Не зря Банчи предупреждал меня. Это все печальное следствие общения с нашей аристократией. Так вот, имеются дополнительные сложности. Похоже, миссис Холкат-Хэккет подозревала, что шантажистом был не кто иной, как Банчи. Судя по его записям, у него сложилось именно такое впечатление. Он был поблизости, когда взяли сумочку, и вообще не отходил от нее ни на секунду. Если у нее роман с Уизерсом, она, вероятно, рассказала ему о том, что ее шантажируют. Письмо, которое являлось предметом шантажа, могло быть написано миссис Холкат-Хэккет капитану Уизерсу или наоборот. Если она рассказала ему о своих подозрениях, что лорд Роберт был тем самым шантажистом…

— Вот вам и третий мотив, — заключил Фокс.

— Можно сказать и так. С другой стороны, не исключено, что шантажистом был сам Уизерс. Вполне в его духе.

— При этом, если он думал, что лорд Роберт его раскрыл, у него были самые веские основания для убийства.

— Вы все о своем, старина. Что ж, если мы захотим, мы всегда сможем арестовать его за хранение порнографических романов. Взгляните вот на это.

Аллейн вытащил из кармана суперобложку книги. На ней яркими красками были изображены наводящая ужас голая девица и краснощекий джентльмен, а на заднем плане маячила какая-то старая карга. Название гласило: «Признания сводницы».

— Бог мой! — вырвалось у Фокса. — Вам не следовало ее брать!

— Какой же вы зануда! — Аллейн скорчил гримасу. — Вы только на минуту представьте, как он упивается лицезрением этого шедевра, скрываясь в какой-нибудь вонючей норе на Лазурном берегу. Я подсунул ему собственный портсигар, чтобы он оставил на нем свои грязные пальчики. Посмотрим, нет ли его отпечатков на учебнике Тейлора, принадлежащем Дональду Поттеру. Особенно на тех страницах, где речь идет о смерти в результате удушения или повешения. Лично мне кажется, что капитан Уизерс, мало знакомый с искусством удушения противника, сделал бы обычную ошибку и применил ненужное насилие. Первым делом следует выяснить, не оставил ли он следов в той комнате в Марсдон-Хаусе, где стоял телефон.

— Кто-то ведь прервал разговор, — задумчиво произнес Фокс. — Как я это понимаю, прежде всего нам нужно выяснить, кто вошел в комнату в тот момент, когда лорд Роберт разговаривал с вами по телефону. Если этот человек здесь ни при чем, то установить его личность будет несложно.

— И наоборот. Я пытался заставить Уизерса признать, что это был он. Сделал вид, будто абсолютно не вызывает сомнений, что это был именно он.

— Ну и?

— Безрезультатно. Он и глазом не моргнул. Казалось, он искренне удивлен.

— Это мог быть Даймитри. По крайней мере, — сказал Фокс, — мы знаем, что деньги забирает именно он. Единственное, что хотелось бы выяснить, работает ли он в одиночку или с кем-нибудь.

— У нас достаточно времени для этого. И снова мы возвращаемся к прерванной фразе Банчи: «А работает он с…» С кем? Или, может быть, с чем? Кстати, мы уже приехали.

Такси остановилось возле старого внушительного особняка на Кромвелл-роуд. На противоположной стороне улицы на тротуаре сидел какой-то малый и чинил плетеное кресло.

— А вот и мистер Джеймс Д'Арси Кэрви, наш констебль, — провозгласил Аллейн.

— Что? — воскликнул шокированный Фокс. — Это он? Бог мой, и в самом деле. Какого дьявола он вырядился в эти лохмотья?

— Он играет в сыщика, — пояснил Аллейн. — Его отец — священник, и, по всей видимости, на каких-нибудь дамских благотворительных собраниях он и освоил искусство плетения. Он мечтал испробовать свои артистические таланты с тех самых пор, как дал присягу.

— Идиот, — с чувством произнес Фокс.

— На самом деле он довольно толковый малый.

— Как бы то ни было, почему он до сих пор торчит здесь?

— Очевидно, Даймитри еще не уехал. Одну секунду. — Аллейн отодвинул стеклянную перегородку, отделявшую их от водителя и обратился к нему: — Мы офицеры полиции. Через одну-две минуты из этого дома выйдет человек и захочет взять такси. Пооколачивайтесь здесь. Вероятнее всего, он попросит вас отвезти его в Скотланд-Ярд. Если же он назовет какой-либо другой адрес, прошу вас, быстро запишите его на этой карточке, пока он будет садиться в машину. Потом незаметно опустите карточку в щель в полу, там, где переключатель скоростей. Вот вам карандаш. Справитесь?

— Сделаю, начальник, — заверил таксист.

— А теперь я попрошу вас развернуться и проехать мимо того типа, который чинит кресло. Поезжайте как можно медленнее и высадите нас ярдах в двухстах отсюда. А потом поджидайте вашего клиента. Вот вам плата за проезд и за дополнительные хлопоты.

— Благодарю вас, сэр. Все будет в порядке, сэр, — сказал водитель.

Он развернулся, Аллейн опустил оконное стекло и, когда они проезжали мимо плетельщика, виртуозно справлявшегося со своей работой, высунулся и окликнул его:

— Кэрви! Мы здесь.

Плетельщик даже не взглянул в их сторону.

— Я говорил вам, что он не так глуп, как кажется, — заметил Аллейн. — Ну вот, мы и на месте.

Они вышли из машины. Такси снова развернулось, и до них донесся хриплый голос водителя:

— Вас подвезти, сэр?

Они услышали, как хлопнула дверца, и такси тронулось с места.

— Он не бросил карточку, — сказал Аллейн, внимательно глядя вслед удаляющейся машине.

Они медленно продолжали идти по Кромвелл-роуд. Вскоре позади них раздался крик:

— Починяю кресла! Починяю кресла!

— Вы только послушайте! — раздраженно пробормотал Фокс. — Он просто делает из себя посмешище! Стыд и срам, вот что я вам скажу. Просто позорище!

Они обернулись и увидели, что плетельщик идет за ними, а позади него тянется целая связка ивовых прутьев.

— Подойдите сюда, — приказал Аллейн. — Можете не продолжать ваше гениальное представление, Кэрви. Ваш клиент уже уехал.

— Сэр! — в голосе плетельщика послышалось некоторое замешательство.

— И пожалуйста, — продолжал Аллейн, — скажите мне, чего ради вы распугиваете своими жуткими криками честных горожан?

— Видите ли, сэр, — сказал великий мастер прикладного искусства, — следуя вашим указаниям, я…

— Ясно. Но вам пора бы давно понять, что искусство маскировки часто бывает не нужно, к тому же желаемого результата можно достичь гораздо более простыми методами. И вовсе необязательно таскать за собой охапку ивовых веток, гнутые ножки для кресел и прочий хлам. Позвольте спросить, что вы собирались делать со всеми этими аксессуарами, если бы вам пришлось пуститься в погоню?

— За углом стоянка такси, сэр. Если бы я свистнул…

— И на что вы были бы похожи в этом карнавальном костюме и с полицейским свистком во рту? — возмущенно поинтересовался Фокс. — К тому времени, как вы избавились бы от всего этого барахла, ваш клиент был бы уже Бог знает где. Если именно этому вас учат в…

— Вот именно, Фокс, — поспешно вмешался Аллейн. — Вы совершенно правы. А теперь послушайте меня, Кэрви. Идите переоденьтесь и явитесь ко мне в Ярд с докладом. Можете ехать на метро. И возьмите себя в руки, у вас такой жалкий вид, что пожилые леди того и гляди начнут протягивать вам медяки.

Кэрви поспешно удалился.

— А теперь, Фокс, — продолжал Аллейн, — дайте мне несколько минут, а потом позвоните как будто бы из Скотланд-Ярда и держите слугу Даймитри на телефоне как можно дольше. На всякий случай достаньте ваши записи и спросите слугу, может ли он подтвердить показания Даймитри и других гостей.

— Слушаюсь, мистер Аллейн.

— Можете воспользоваться телефоном-автоматом на стоянке такси. Потом быстро отправляйтесь в Ярд и задержите Даймитри до моего приезда. Распорядитесь, чтобы за ним установили слежку.

Квартира Даймитри располагалась на первом этаже. Дверь открыл худой темноволосый мужчина, полностью соответствующий общепринятому представлению о том, как должен выглядеть официант.

— Можно видеть мистера Даймитри? — спросил Аллейн.

— Мсье только что ушел, сэр. Что-нибудь передать ему?

— Ах, он уже ушел? — с любезной улыбкой поинтересовался Аллейн. — Какая неприятность, что мы с ним разминулись! А вы не знаете, он, случайно, отправился не в Скотланд-Ярд?

Слуга заколебался.

— Я точно не знаю, сэр. Я думаю…

— Послушайте, — сказал Аллейн. — Я старший инспектор криминальной полиции Аллейн. Вот моя визитная карточка. Поскольку я очутился в ваших краях, я решил зайти, чтобы избавить мистера Даймитри от необходимости самому ехать в Ярд. И раз уж я здесь, я хотел бы, чтобы вы ответили мне на несколько вопросов. Вы не возражаете?

— Конечно, сэр! Я не возражаю, только боюсь, что это будет несколько затруднительно…

— Безусловно, если мы будем продолжать стоять на лестничной клетке. Вы позволите? — спросил Аллейн и вошел в квартиру, не дожидаясь ответа.

Он очутился в гостиной, ничем не примечательной, если бы не кое-какие мелкие детали, подобные тем, которые отличают костюм джентльмена от одежды официанта. Слуга вошел следом за ним и остановился, смущенно уставившись на свои руки.

— Вы, наверное, уже догадались, что мой визит вызван смертью лорда Роберта Госпелла.

— Да, сэр.

— Первое, о чем я хотел бы вас предупредить, это то, что я буду рад, если вы постараетесь как можно меньше обсуждать этот случай с посторонними. Лучше всего будет, если вы вовсе не станете ни с кем беседовать на эту тему. За исключением, разумеется, мистера Даймитри.

На лице слуги явственно отразилось облегчение.

— Я прекрасно это понимаю, сэр. Мсье уже предупреждал меня на этот счет. Я буду предельно осторожен.

— Вот и прекрасно. Мы считаем своим долгом оградить как мистера Даймитри, так и всех остальных лиц, занимающих определенное положение в обществе, от неприятной огласки, которая, к несчастью, обычно сопровождает такого рода дела.

— Да, конечно, сэр. Мсье сам очень переживает на этот счет.

— Не сомневаюсь. Как вы сами понимаете, — продолжал Аллейн, — нам весьма важно проследить действия очень многих людей. Как ваше имя?

— Франсуа, сэр. Франсуа Дюпон.

— Вы были прошлой ночью в Марсдон-Хаусе?

— Да, сэр. Совершенно случайно.

— Как это получилось?

— Один из помощников мсье Даймитри не смог вчера выйти на работу. Кажется, у него неожиданно случился приступ аппендицита. Мсье Даймитри не сумел в последнюю минуту найти подходящую замену, поэтому я занял его место.

— И это было необычно?

— Да, мсье. Я личный слуга мсье Даймитри.

— Где было ваше место в Марсдон-Хаусе?

Снаружи донесся телефонный звонок.

— Извините, сэр, — сказал слуга. — Телефон.

— Пожалуйста, пожалуйста, — ответил Аллейн.

Слуга вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Аллейн мгновенно устремился в соседнюю спальню, оставив дверь приоткрытой. Он открыл встроенный шкаф, бегло осмотрел висевшие там костюмы, ощупал аккуратно сложенные рубашки и белье, не нарушая порядка и ничего не упустив. Поблагодарив свою счастливую звезду за то, что ящики выдвигались легко и бесшумно, он работал быстро и точно, экономя движения. Спальня блистала чистотой. Слуга Даймитри добросовестно относился к своим обязанностям. Не было ни одного подходящего места, где можно было бы спрятать довольно большой сверток. Повсюду царил образцовый порядок. Неслышно ступая, Аллейн вернулся в гостинную. Из-за двери доносился голос слуги:

— Алло? Алло? Да, сэр. Я вас слышу. Да, сэр, совершенно верно. Все было именно так, как сказал мсье Даймитри. Мы вернулись с ним вместе в половине четвертого на такси. В половине четвертого. Нет, сэр, нет. В половине четвертого. Простите, сэр, я повторю. В половине четвертого мы вернулись…

В буфете стояли исключительно бутылки и бокалы, на книжных полках — только книги. Письменный стол был заперт, но его ящики в любом случае были слишком малы. Даймитри и его слуга были исключительно аккуратными людьми, не обремененными излишним имуществом. Аллейн открыл последний стенной шкаф. Там стояли два чемодана. Он открыл их и убедился, что они пусты. Аллейн осторожно закрыл дверцу шкафа, вернулся на середину гостиной и, наклонив голову, стал прислушиваться к доносившемуся снаружи голосу, который уже поднялся до жалобного фальцета.

— Но я же говорю вам… Позвольте мне сказать. Ваш коллега находится здесь. Он как раз сам собирается расспросить меня обо всем. Он дал мне свою карточку. Это старший инспектор Аллейн. О, mon Dieu! Mon Dieu!414

Аллейн вышел в коридор. Франсуа стоял, высоко подняв плечи и отчаянно жестикулируя свободной рукой.

— В чем дело? — спросил Аллейн. — Это меня?

— А вот и мсье инспектор! — завопил Франсуа. — Пожалуйста, будьте добры…

Аллейн, взял у него трубку.

— Алло?

— Алло, — раздался громкий, раздраженный голос Фокса.

— Это вы, Фокс? Что случилось?

— Надеюсь, что ничего, мистер Аллейн, — ответил Фокс, переходя на нормальную речь.

— Это я, Аллейн. Боюсь, что произошло небольшое недоразумение. Мы разминулись с мистером Даймитри, но я постараюсь приехать как можно быстрее. Вы не попросите его подождать? Извинитесь за меня.

— Надеюсь, вам хватило времени. Я отправляюсь в Ярд.

— Очень хорошо. Это меня устраивает, — сказал Аллейн и положил трубку.

В сопровождении Франсуа он вернулся в гостиную.

— Небольшое недоразумение, — извиняющимся тоном объяснил Аллейн. — Мой коллега плохо вас слышал. К несчастью, он немного глуховат и со дня на день должен выйти на пенсию.

Франсуа лишь пробормотал что-то в ответ.

— Так вернемся к нашему разговору, — сказал Аллейн. — Вы как раз собирались рассказать мне, где было ваше рабочее место прошлой ночью.

— На верхнем этаже, сэр. Галерея над бальным залом. В мои обязанности входило вытряхивать пепельницы и прислуживать гостям.

— Какие комнаты расположены на этой галерее?

— Обитая зеленым сукном дверь возле самой лестницы ведет на черную лестницу, в помещения для прислуги и так далее. Рядом с этой дверью находится комната, которую использовали в качестве гостиной. Дальше идут ванная, спальня и туалет, которым прошлой ночью пользовались дамы. Самым последним, в углу галереи, расположен зеленый будуар, который на время бала также использовался под гостиную.

— Был ли в какой-нибудь из этих комнат телефон?

— В зеленом будуаре, сэр. В течение вечера им несколько раз пользовались.

— Должен поздравить вас, Франсуа, вы превосходный свидетель. А теперь скажите мне вот что. Вы занимали пост на верхнем этаже. Не могли бы вы вспомнить имена тех людей, которые пользовались телефоном?

Франсуа принялся задумчиво теребить нижнюю губу.

— Сначала леди Дженнифер Трумэн интересовалась самочувствием своей маленькой дочери, которая была больна. Она просила меня набрать номер. Затем молодой джентльмен заказал междугородный разговор и сообщил, что намерен задержаться на некоторое время в Лондоне. В самом начале вечера к телефону вызывали сэра Даниэля Дэвидсона. По-моему, он врач. Он что-то говорил о пациенте, который перенес операцию. И еще, сэр, по телефону говорил лорд Роберт Госпелл.

С некоторым изумлением Аллейн заметил, что его сердце забилось сильнее. Он выждал несколько мгновений.

— Вы не слышали, о чем говорил лорд Роберт?

— Нет, сэр.

— Вы не обратили внимания, кто-нибудь входил в комнату, пока лорд Роберт беседовал по телефону?

— Нет, сэр. Сразу же после того, как лорд Роберт вошел в зеленую гостиную, меня позвал сэр Герберт Каррадос, который вышел из другой гостиной и сказал мне, что там не хватает спичек. Сэр Герберт был очень недоволен. Он послал меня в гостиную, чтобы я сам мог убедиться в этом, а потом велел немедленно принести несколько коробков. На мой взгляд, в гостиной было достаточно спичек, но, разумеется, я не стал ему об этом говорить. Я принес несколько коробков снизу. Когда я снова поднялся наверх, то зашел в комнату, где стоял телефон, но она была уже пуста. Я заодно вытряхнул там пепельницу и положил спички.

Аллейн вздохнул.

— Понятно. Я не сомневаюсь, что вы прекрасно справились со своими обязанностями. Вы не заметили, там были какие-нибудь окурки от сигар? Хотя, конечно, вы не могли этого запомнить.

— Нет, сэр.

— Ну что ж, нет, так нет. Франсуа, кто находился в гостиной и на галерее непосредственно перед тем, как лорд Роберт стал звонить по телефону? До того, как сэр Герберт Каррадос послал вас за спичками. Вы не могли бы вспомнить?

— Я попытаюсь, сэр. Там были еще два джентльмена, которые тоже отослали меня.

— Что?

— Я хотел сказать, что один из них попросил меня принести два виски с содовой. При данных обстоятельствах эту просьбу можно было назвать довольно необычной. Это даже не очень прилично на таком балу, где в баре имеется и шампанское, и виски, заказывать напитки, словно в отеле. У меня сложилось впечатление, что эти два джентльмена просто хотели остаться одни на галерее. Я спустился за виски по черной лестнице. В тот момент, когда я вернулся, по лестнице как раз поднимался лорд Роберт Госпелл. Увидев его, эти два джентльмена сразу же вошли в гостиную, которая в то время была пуста.

— Вы хотите сказать, что они пытались избежать встречи с ним?

— Мне показалось, сэр, что эти джентльмены хотели остаться наедине. Поэтому я их и запомнил.

— Их имена?

— Я не знаю их имен.

— Вы могли бы описать их?

— Одному из них, сэр, лет сорок пять — пятьдесят. Это крупный мужчина с красным лицом и толстой шеей. У него очень неприятный голос. Второй джентльмен — совсем молодой, темноволосый и довольно нервный. Я заметил, что он все время танцевал с мисс Бриджит О'Брайен.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн. — У вас превосходная память. Был там кто-нибудь еще?

— Не могу никого больше вспомнить, сэр. Хотя, погодите! Какое-то время там был кто-то еще. — Франсуа жеманным жестом приложил указательный палец к подбородку и поднял глаза к потолку. — Tiens!415 — воскликнул он. — Кто же это мог быть? Alors416, я вспомнил. Ничего существенного, сэр, всего-навсего эта маленькая мадемуазель, секретарша, которая мало с кем из гостей была знакома, поэтому часто уединялась на галерее. Я вспомнил также, что сэр Даниэль Дэвидсон, врач, тоже поднимался наверх. Но это было раньше. До того, как появился лорд Роберт. Я думаю, что сэр Даниэль просто искал свою партнершу, потому что он только на секунду заглянул в обе гостиные. Как я припоминаю, он интересовался, где леди Каррадос, но она спустилась вниз несколькими минутами раньше. Я сказал об этом сэру Даниэлю, и он тоже направился вниз.

Аллейн взглянул на свои записи.

— Итак, — сказал он, — посмотрим, правильно ли я все записал? Насколько вам известно, единственными, кто мог зайти в зеленую гостиную в то время, когда лорд Роберт говорил по телефону, были сэр Герберт Каррадос и эти два джентльмена, которые послали вас за виски.

— Совершенно верно, сэр. И та мадемуазель. Ее имя мисс Харрис. По-моему, она направилась в дамский туалет сразу же после того, как лорд Роберт вошел в зеленую гостиную. Я заметил, что дамы, которые не пользуются большим успехом на балах, проводят довольно много времени в туалетной комнате или в гардеробе. Это всегда казалось мне очень грустным и трогательным, — заметил Франсуа с неожиданным пониманием и сочувствием.

— Да, — сказал Аллейн. — Весьма грустно. Значит, если я вас правильно понял, непосредственно перед тем, как лорд Роберт вошел в зеленую гостиную, вы принесли виски для этих двух джентльменов, и сразу после этого он начал говорить по телефону. Потом сэр Герберт Каррадос послал вас за спичками, а он сам, мисс Харрис и, возможно, кто-то еще, про кого вы забыли, остались на галерее, в то время как два джентльмена находились в гостиной. Несколькими минутами ранее сэр Даниэль Дэвидсон спустился вниз, а незадолго до него — леди Каррадос, которую он разыскивал. Вы уверены, что все так и было?

— Да, сэр. Я так хорошо запомнил все это потому, что, когда ее светлость уже ушла, я нашел в зеленой гостиной ее сумочку. Мсье — мистер Даймитри — как раз поднялся наверх в это время, тоже увидел сумочку и сказал, что сам вернет ее леди Каррадос. Я сказал ему, что она спустилась вниз, и он, по-моему, сразу же направился к черной лестнице.

— Значит, он был наверху после того, как ушла леди Каррадос, и перед тем, как появился сэр Даниэль. Он потом вернулся?

— Нет, сэр. По-моему, я перечислил всех, кто был на верхнем этаже. Большинство гостей в это время отправились ужинать. Позже, разумеется, многие дамы поднимались в гардероб и в туалетную комнату.

— Понятно. Пойдем дальше. Видели ли вы лорда Роберта после этого?

— Нет, сэр. Я оставался наверху до тех пор, покатости не разъехались. После этого я отнес к дворецкому в буфетную поднос с ужином для мсье.

— Много ли к этому моменту прошло времени после того, как последние из гостей покинули дом?

— Нет, сэр. Если быть совсем точным, мне кажется, что в холле еще оставалось несколько человек. Когда я спустился вниз, мсье был в баре.

— А сэр Герберт Каррадос тоже был в баре?

— Когда я вошел, он как раз уходил. И сразу после этого мсье приказал принести ему ужин.

— Когда вы отправились домой?

— Как я уже объяснил вашему коллеге, в половине четвертого, вместе с мсье. Когда позвонила полиция, мсье еще не лег спать.

— Вы, без сомнения, сами несли вещи мсье?

— Вещи, сэр? У него не было с собой никаких вещей.

— Хорошо. Думаю, это все. Благодарю вас, вы мне очень помогли.

Франсуа взял чаевые с безупречным тактом опытного официанта и проводил Аллейна к двери.

Аллейн подозвал такси и взглянул на часы. Двадцать минут первого. Он надеялся, что Фокс задержит Даймитри до его приезда. Даймитри! Если Франсуа не врет, шансов, что Даймитри окажется убийцей, все меньше и меньше.

— Хуже всего то, — пробормотал Аллейн, задумчиво потирая нос, — что, по-моему, Франсуа, пропади пропадом его добропорядочность, говорит чистую правду.

13. Даймитри ранит руку

В своем кабинете в Скотланд-Ярде Аллейн застал мирно беседующих наедине Фокса и Даймитри. Фокс церемонно представил их друг другу.

— Это мистер Даймитри. Старший инспектор Аллейн, который ведет дело.

— Вот как? — произнес Даймитри с легким поклоном. — Мне кажется, мы уже встречались.

— А я только что из вашего дома, мистер Даймитри, — сказал Аллейн. — Я был в тех краях и решил избавить вас от необходимости самому приезжать в Ярд. К сожалению, опоздал. Я поговорил с вашим слугой, задал ему несколько вопросов. Он был весьма любезен и очень мне помог.

Он приятно улыбался Даймитри и думал: «Выглядит недовольным. Не очень хорошая форма головы. Все кажется слегка зауженным. Немного подобострастный вид. Однако далеко не глуп. Дорогая одежда, странные руки, напомаженные волосы. Мед и цветы. Низко посаженные уши практически без мочек. Глаза слишком близко поставлены. Монокль, подозреваю, с простым стеклом. Ямочки около ноздрей. Вставные зубы. Скользкий тип».

Даймитри сказал:

— Ваш коллега уже звонил моему слуге, мистер Аллейн.

— Да, — подтвердил Фокс. — Я просто хотел уточнить, в какое время мистер Даймитри уехал вчера домой. Я как раз объяснял, сэр, что мы понимаем, как не хочется мистеру Даймитри лишний раз фигурировать в этом деле.

— В моей ситуации, инспектор, излишняя огласка весьма нежелательна, — сказал Даймитри. — Я упорно работал целых семь лет, чтобы достичь своего нынешнего положения. Вы понимаете, у меня избранная клиентура. Самая избранная. Для процветания моей фирмы необходимо, чтобы клиенты полностью доверяли моей скромности и умению молчать. Совершенно необходимо. В моем положении человек видит и слышит очень многое.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Аллейн, пристально глядя на него. — В том числе и такие вещи, которые менее скромный и щепетильный человек может легко использовать в корыстных целях.

— Вы говорите ужасные вещи, мистер Аллейн. Порядочному человеку никогда даже не придет в голову такая гнусная мысль. Повторяю, в моем деле следует соблюдать особую осторожность и осмотрительность.

— Как и в нашем. Я не буду просить вас рассказывать нам подробности каких-нибудь скандальных историй. Ограничимся лишь простыми фактами. Например, вашими действиями.

— Моими? — спросил Даймитри, удивленно приподнимая брови.

— Да, пожалуйста. Мы хотим получить более подробную информацию, касающуюся маленькой зеленой гостиной, находящейся в конце галереи верхнего этажа в Марсдон-Хаусе. Та комната, в которой стоит телефон. Вы знаете, о какой комнате я говорю?

— Конечно. — Цепкий взгляд затуманился, губы сжались в узкую полоску.

— Вы входили в эту комнату?

— Неоднократно. Я постоянно проверяю все комнаты, это входит в мои обязанности.

— Время, которое нас интересует, — примерно час ночи. Большинство гостей леди Каррадос в этот момент ужинали. Капитан Морис Уизерс и мистер Дональд Поттер находились на верхней галерее. Там же был и ваш слуга, Франсуа. Вспомните, пожалуйста, вы не поднимались в это время наверх?

Даймитри развел руками.

— Мне очень жаль, но, боюсь, не смогу вспомнить.

Он вынул свой монокль и стал вертеть его между пальцами левой руки.

— Позвольте мне помочь вам. Как мне сообщили, приблизительно в это время вы вернули леди Каррадос забытую сумочку. Один из гостей запомнил, как вы отдавали ее. Где вы нашли эту сумочку? Может быть, это поможет вам вспомнить.

Даймитри неожиданно засунул руки в карманы. Аллейн чувствовал, что этот жест не характерен для него. Он мог видеть, как левая рука в кармане продолжала нервно теребить монокль.

— Совершенно верно. Мне кажется, что сумочка была именно в той комнате, о которой шла речь. Я предельно требователен в этом отношении. Моим служащим не позволяется трогать никакие сумочки, оставленные в комнатах. Вы не поверите, мистер Аллейн, до чего рассеянны многие дамы, особенно когда дело касается их сумочек. Я всегда сам возвращаю забытые вещи владельцам. Таким образом, — напыщенно произнес он, — я беру на себя полную ответственность.

— Это может оказаться слишком большой ответственностью. Итак, сумочка была в зеленой комнате. Кто-нибудь еще был там в это время?

— Мой слуга Франсуа. Надеюсь, из сумочки ничего не пропало? — с встревоженным видом спросил Даймитри. — Я просил ее светлость при мне проверить содержимое.

— Ее светлость не предъявляла никаких жалоб, — ответил Аллейн.

— Вы меня успокоили. На мгновение мне показалось… да нет, все в порядке.

— Меня интересует вот что, — продолжал Аллейн. — Примерно в час ночи лорд Роберт звонил по телефону из этой зеленой комнаты. Чтобы с самого начала внести ясность, должен сказать, что получил эту информацию не от вашего слуги, мистер Даймитри. Я думаю, что в это время он находился внизу. Мне также сообщили, что вы в это время были на верхнем этаже. Возможно, это было вскоре после того, как вы обнаружили и забрали сумочку леди Каррадос.

— Если я и был там, я ничего не видел, — поспешно ответил Даймитри. — Вас ввели в заблуждение. Я не видел лорда Роберта на галерее. Я вообще не видел его до того момента, когда он собрался уходить.

— Вы видели его перед уходом?

— Да. Он интересовался, не знаю ли я, где миссис Холкат-Хэккет. Я сказал его светлости, что она уже уехала.

— Этот разговор происходил в холле?

— Да.

— Вы видели, как лорд Роберт покидал дом?

Последовала довольно продолжительная пауза, затем Даймитри произнес:

— Я уже объяснял это вашему коллеге. После того как я поговорил с его светлостью, отправился в бар. Некоторое время я находился там, разговаривая с сэром Гербертом Каррадосом.

Аллейн достал из своей записной книжки лист бумаги и протянул его Даймитри.

— Это список, в каком порядке разъезжались последние гости. Мы собрали эту информацию из разных источников. Нам очень сильно помогла ваша беседа с мистером Фоксом сегодня утром. Взгляните, пожалуйста.

Даймитри принялся изучать список.

— Все совершенно верно, насколько я могу судить, вплоть до того времени, когда я ушел из холла.

— Я полагаю, вы видели, что произошло между лордом Робертом и его племянником, мистером Дональдом Поттером, у подножия лестницы?

— Нельзя сказать, что там что-то произошло. Они не разговаривали.

— У вас не сложилось впечатления, что они стремятся избежать друг друга?

— Мистер Аллейн, мы уже обсудили с вами необходимость быть осторожными. Конечно, я понимаю, что в данном случае вопрос очень серьезный. Да. У меня сложилось именно такое впечатление.

— Хорошо. Перед тем как уйти в бар, вы заметили, что миссис Холкат-Хэккет, капитан Уизерс, мистер Поттер и сэр Даниэль Дэвидсон покинули дом поодиночке и именно в этой последовательности, не так ли?

— Да.

— Вы знакомы с капитаном Уизерсом?

— Вы хотите знать, не пользовался ли он услугами моей фирмы? Нет. Я подозреваю, что он не устраивает приемов.

— Кто первым ушел из бара, вы или сэр Герберт?

— Я действительно не помню. Я не так долго пробыл в баре.

— Куда вы направились потом?

— Я уже едва держался на ногах. Я проверил, все ли мои люди были на своих местах, а потом слуга принес мне легкий ужин к дворецкому в буфетную, которую я использовал под свой офис.

— Сколько времени прошло с момента ухода лорда Роберта?

— Я не знаю. Не очень много.

— Франсуа оставался с вами в буфетной?

— Конечно, нет.

— Кто-нибудь входил, пока вы были там?

— Не помню.

— Если, по зрелом размышлении, вы вспомните какого-нибудь свидетеля вашего одинокого ужина, вы поможете нам в нашей работе и избавите себя от дальнейших неприятностей.

— Я не понимаю вас. Вы что, хотите установить мое алиби на момент этого чрезвычайно прискорбного происшествия? По-моему, совершенно очевидно, что я не мог одновременно находиться в такси с лордом Робертом Госпеллом и в буфете Марсдон-Хауса.

— Почему вы решили, что преступление было совершено именно в тот короткий интервал времени, пока вы были в буфете?

— Тогда или позже, это одно и то же. И все же я попытаюсь помочь вам, инспектор. Я попробую вспомнить, не видел ли кто меня в комнате дворецкого.

— Благодарю вас. Насколько мне известно, вы были на концерте Сирмионского квартета в Констанс-стрит-холле 3 июня?

Вслед за этим вопросом Аллейна в комнате установилась глубокая тишина, которую нарушало лишь тиканье настольных часов. Неожиданно Аллейна посетила странная мысль. Ему стало казаться, что в комнате находятся четверо часов: Фокс, Даймитри, он сам и этот маленький пульсирующий механизм, стоящий на письменном столе.

Наконец Даймитри ответил:

— Да, я был на этом концерте. Я очень люблю музыку Баха.

— Вы, случайно, не видели там лорда Роберта?

Казалось, что крышка тех часов, которыми был Даймитри, неожиданно поднялась, и взору открылся лихорадочно работающий мозг. Должен он сказать да? Или нет?

— Я пытаюсь вспомнить. Мне кажется, я действительно припоминаю, что его светлость тоже был там.

— Вы совершенно правы, Даймитри. Он сидел недалеко от вас.

— Я мало обращаю внимания на окружающих, когда слушаю прекрасную музыку.

— Вы вернули сумочку миссис Холкат-Хэккет?

У Даймитри вырвалось резкое восклицание. Карандаш Фокса резко дернулся, проведя черту через всю записную книжку. Даймитри вытащил левую руку из кармана и уставился на свои пальцы. Три капельки крови упали на его полосатые брюки.

— У вас рука в крови, мистер Даймитри, — заметил Аллейн.

— Я сломал свой монокль, — сказал Даймитри.

— Вы сильно порезались? Фокс, моя аптечка в шкафу. По-моему, там есть вата и пластырь.

— Не нужно, — сказал Даймитри. — Ничего страшного.

Он обмотал свой тонкий шелковый носовой платок вокруг пальцев и прижал их к груди. Его лицо было белым, как мел.

— Вид крови всегда крайне неприятно действует на меня, — пояснил он.

— Я настаиваю, чтобы вы позволили мне перебинтовать вам руку, — сказал Аллейн.

Даймитри ничего не ответил. Фокс принес йод, вату и пластырь. Аллейн размотал платок. Два пальца были порезаны и сильно кровоточили. Пока Аллейн обрабатывал рану, Даймитри сидел с закрытыми глазами. Его рука была холодной и влажной.

— Ну вот, — наконец произнес Аллейн. — А сверху еще обмотаем платком, чтобы не было видно кровавых пятен, которые вас так расстраивают. Вы очень побледнели, мистер Даймитри. Не хотите немного коньяку?

— Нет. Нет, благодарю вас.

— Как вы себя чувствуете?

— Мне немного нехорошо. Прошу простить меня, но, пожалуй, мне лучше уйти.

— Конечно. Когда вы ответите на мой последний вопрос. Так вы все-таки вернули сумочку миссис Холкат-Хэккет?

— Я не вполне вас понимаю. Мы говорили о сумочке леди Каррадос.

— А сейчас мы говорим о сумочке миссис Холкат-Хэккет, которую вы взяли из-за подлокотника дивана на концерте Сирмионского квартета. Вы будете отрицать, что взяли ее?

— Я отказываюсь продолжать этот разговор. На все дальнейшие вопросы я буду отвечать лишь в присутствии моего адвоката. Это мое последнее слово.

Он поднялся со своего места, Аллейн и Фокс следом за ним.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Нам придется встретиться еще раз, мистер Даймитри, а потом еще раз и, осмелюсь предположить, еще. Фокс, вы не проводите мистера Даймитри?

Когда дверь за ними закрылась, Аллейн снял трубку внутреннего телефона.

— Мой посетитель уходит. Вероятнее всего, он возьмет такси. Кто следит за ним?

— Андерсон должен сменить Кэрви, сэр.

— Скажите ему, чтобы доложил, как только у него будет возможность. Но пусть не рискует. Это очень важно.

— Хорошо, мистер Аллейн.

Аллейн стал ждать возвращения Фокса. Тот вошел в комнату, улыбаясь до ушей.

— Просто удовольствие посмотреть, как его вышибли из седла, мистер Аллейн. Он не может понять, где находится — в Мейфэр, Сохо или Уондзуорте417.

— Нам придется немало поработать, прежде чем он окажется в Уондзуорте. Как вы сможете уговорить женщину вроде миссис Холкат-Хэккет подать в суд на человека, который ее шантажирует? Да никогда в жизни она не пойдет на это, если только…

— Если что?

— Если альтернатива будет еще более ужасной. Кажется ли вам возможным, Фокс, что Даймитри заказал себе немного икры и шампанского, решив угоститься за счет сэра Герберта, что Франсуа, принеся ему поднос с ужином в буфетную, удалился, а Даймитри, быстренько прихватив где-то пальто и цилиндр, выскочил через черный ход на улицу как раз вовремя, чтобы перехватить в тумане лорда Роберта, нахально напроситься к нему в попутчики и укатить вместе с ним на такси? Способны ли вы проглотить весь этот бред, а вдобавок открыть пошире свои огромные челюсти и заглотить еще одну идею — что Даймитри, совершив убийство и разыграв последующий спектакль с переодеванием, вернулся в Марсдон-Хаус и уселся ужинать, как ни в чем не бывало, и никто ничего не заметил?

— Когда вы так говорите, сэр, это действительно выглядит нелепо. Но тем не менее мы все равно не знаем, насколько все это невыполнимо.

— Вы правы, этого мы не знаем. К тому же он как раз подходящего роста. У меня такое чувство, Фокс, что Даймитри ведет эту игру с шантажом не в одиночку. Но нам чувствовать не позволяется, поэтому пока оставим это. Если в этом участвует еще какой-нибудь негодяй, они непременно попытаются вступить в контакт. Нам нужно проследить за этим. Сколько времени? Час? В два мне нужно быть у сэра Даниэля, а до этого мне необходимо встретиться с помощником комиссара полиции. Идете со мной?

— Мне немного нужно поработать с документами по делу. К тому же в любую минуту может позвонить наш человек из Ледерхеда. А вы, мистер Аллейн, лучше идите пообедайте. Когда вы ели в последний раз?

— Не знаю. Послушайте…

— Вы сегодня завтракали? — спросил Фокс, надев очки и открыв папку.

— Бог мой, Фокс, я не кисейная барышня.

— Это не обычное дело, сэр. Вы можете говорить, что угодно, но оно касается вас лично. И не будет никакого проку, если вы будете изнурять себя.

Фокс взглянул на Аллейна поверх очков, послюнявил палец и перевернул страницу.

— О Боже! — простонал Аллейн. — Когда в ход пущена машина правосудия, как-то легче забыть о человеческом факторе. Если бы я только не общался с ним так часто. Он был похож на ребенка, Фокс. На маленького, обиженного ребенка.

— Да, — сказал Фокс. — Скверное дело, даже если отбросить в сторону личные переживания. Если вы прямо сейчас сходите к помощнику комиссара полиции, я чуть позже присоединюсь к вам, чтобы пообедать, прежде чем мы тронемся к сэру Даниэлю Дэвидсону.

— Ну ладно, ладно, черт с вами. Встретимся внизу через четверть часа.

— Благодарю вас, сэр, — чинно сказал Фокс. — С удовольствием.

Спустя двадцать минут он со спокойным превосходством старой няньки следил за тем, как Аллейн поглощал свой обед. Ровно в два часа они подъехали на Харли-стрит, Сент-Люк-Чамберз. Они разместились в приемной, где на всех столиках лежали кипы самых свежих журналов. Фокс с мрачным видом принялся читать «Панч»418, а Аллейн с большим усердием стал штудировать благотворительную брошюру, призывавшую сдавать деньги и вещи для Центральной медицинской миссии в Китае. Спустя одну-две минуты секретарь сообщила им, что сэр Даниэль освободился, и проводила их в кабинет.

— Джентльмены из Скотланд-Ярда, сэр. Мистер Аллейн и мистер Фокс.

Дэвидсон, стоявший у окна, подошел к ним и протянул руку.

— Очень мило с вашей стороны, что вы заглянули ко мне, — сказал он. — Я сказал по телефону, что готов сам приехать в Скотланд-Ярд, когда вам будет удобно. Прошу вас, садитесь.

Они сели. Аллейн осмотрелся по сторонам, и то, что он увидел, ему понравилось. Это была очаровательная комната с яблочно-зелеными стенами, камином в стиле Адама419 и портьерами, расшитыми серебряными звездами. Над камином висел залитый солнцем пейзаж кисти весьма известного художника. Шелковый молельный коврик, который мог бы служить гордостью любой коллекции, мирно нес повседневную службу возле камина. Письменный стол сэра Даниэля был переделан из старинного спинета, чернильница видела еще те дни, когда исписанные витиеватым почерком, исполненные высокопарных фраз послания посыпали песком. Прямо перед сэром Даниэлем на столе стояла кирпично-красная лошадь из китайской керамики. Очень красивая и роскошная обстановка, наводящая на мысль о благодарности богатых пациентов. Наиболее эмоциональные, если не самые состоятельные из них, величественно взирали на присутствующих из серебряных рамок со стен.

Сам сэр Даниэль, аккуратный, подтянутый, в элегантном костюме и несколько экстравагантном галстуке, на редкость органично вписывался в интерьер. Было нечто неуловимо неанглийское в его темноволосой голове, отличающейся изысканными скульптурными формами. Он уселся за стол, сложил руки и принялся разглядывать Аллейна с нескрываемым любопытством.

— Вы и есть тот самый Родерик Аллейн? — спросил он.

— Да.

— Я читал вашу книгу.

— Вы интересуетесь криминалистикой? — с улыбкой спросил Аллейн.

— Необычайно! Я едва осмеливаюсь признаться в этом, потому что вы, должно быть, часто становитесь жертвой нелепого энтузиазма. Я так хорошо понимаю вас! Со мной это тоже случается. «О сэр Даниэль, как это, должно быть, замечательно так разбираться в человеческой психологии!» Их психология! Бог мой! С меня достаточно их желудков. Но время от времени я по-настоящему жалею о том, что не занялся судебной медициной.

— Что ж, это большая потеря для нас, — сказал Аллейн.

— Вы очень любезны. Но, боюсь, это не соответствует действительности. Я слишком нетерпелив и пристрастен. Взгляните, например, на этот случай. Лорд Роберт был моим другом. Я не смог бы работать над этим делом, сохраняя объективность и непредубежденность.

— Если вы хотите сказать, что не слишком доброжелательно настроены по отношению к убийце, — заметил Аллейн, — то мы полностью разделяем ваши чувства. Разве нет, Фокс?

— Да, сэр, вы совершенно правы, — ответил Фокс.

Искрящиеся глаза Дэвидсона на секунду остановились на Фоксе. Одним-единственным взглядом он, казалось, включил его в узкий круг лиц, достойных доверия и уважения. «И все равно, он очень неспокоен, — подумал Аллейн. — Он не знает, с чего начать». Вслух он произнес:

— Очень любезно с вашей стороны было позвонить нам. Кажется, вы сказали, что можете помочь нам.

— Да, — ответил Дэвидсон. — Да, именно так. — Он взял со стола великолепное пресс-папье из нефрита, подержал секунду в руках и опустил на место. — Я не знаю, с чего начать. — Он бросил проницательный и несколько ироничный взгляд на Аллейна. — Дело в том, что я оказался в крайне незавидном положении человека, который одним из последних видел лорда Роберта.

Фокс достал свою записную книжку. Дэвидсон неприязненно посмотрел на нее.

— Когда вы видели его? — поинтересовался Аллейн.

— В холле, перед самым моим уходом.

— Насколько мне известно, вы ушли после миссис Холкат-Хэккет, капитана Уизерса и мистера Дональда Поттера, которые поодиночке покинули в этой последовательности дом приблизительно в половине четвертого.

У Дэвидсона буквально отвисла челюсть. Он воздел к небу свои прекрасные, ухоженные руки.

— Хотите верьте, хотите нет, — сказал он, — но я буквально выдержал схватку со своей совестью, прежде чем решился признаться в этом.

— Почему? — спросил Аллейн.

Снова этот косой, ироничный взгляд.

— Мне совсем не хотелось вылезать на первый план. Ни в малейшей степени. Нам, так зависящим от мнения толпы, негоже появляться на судебных процессах, связанных с убийством. Кстати, с какой стороны ни взглянуть, это действительно очень плохо для дела. Кстати, я полагаю, это и в самом деле было убийство? Вне всяких сомнений? Или мне нельзя задавать подобные вопросы?

— Конечно, вы можете спросить. Похоже, в этом нет ни малейших сомнений. Он был задушен.

— Задушен! — Дэвидсон подался вперед, его пальцы вцепились в край стола. На его лице Аллейн прочел характерное выражение, которое возникает у всех людей, когда разговор заходит о знакомом предмете. — Бог мой! — воскликнул Дэвидсон. — Он же не Дездемона! Почему он не поднял шум? Много следов насилия?

— Никаких следов.

— Никаких? Кто производил вскрытие?

— Кертис. Он наш патологоанатом.

— Кертис, Кертис… ах, да, знаю. Как он расценивает то обстоятельство, что отсутствуют следы насилия? Сердечный приступ? У него было слабое сердце.

— Откуда вы знаете об этом, сэр Даниэль?

— Мой дорогой друг, я самым тщательным образом обследовал его недели три тому назад.

— Что вы говорите! — воскликнул Аллейн. — Очень интересно! И что же вы нашли?

— Его положение было довольно незавидным. Все признаки ожирения сердца. Я сказал ему, что следует избегать сигар как чумы, отказаться от портвейна и спать не менее двух часов после обеда ежедневно. Хотя я глубоко убежден, что он не обратил ни малейшего внимания на мои предостережения. Тем не менее, мой дорогой Аллейн, он был вовсе не в том положении, когда я каждую минуту должен был ожидать сердечного приступа. Возможно, в результате яростной борьбы его сердце могло отказать, но вы же говорите, что никакой борьбы не было.

— Его оглушили.

— Оглушили! Почему вы не сказали этого раньше? Ну, конечно, я своей болтовней не дал вам возможности. Понятно. А потом тихо задушили? Ужасно, но в то же время довольно изобретательно.

— Состояние его здоровья могло упростить задачу?

— Я бы сказал, что это не вызывает сомнений. — Неожиданно Дэвидсон небрежно провел рукой по своим безупречно уложенным волосам. — Я даже не предполагал, что это ужасное, отвратительное преступление до такой степени взволнует меня. Мистер Аллейн, я глубоко уважал лорда Роберта. Трудно преувеличить мое уважение к нему. Возможно, временами он казался довольно комичным, эдакий аристократический бездельник с необычайным обаянием. Но он не был бездельником. У него был острый ум. Когда вы разговаривали с ним, он понимал все, что было недосказано, настолько он был умным и тонким собеседником. Я человек простой, я искренне привязан к своим друзьям, я понимаю — Cristo Mio420, еще как понимаю! — своих великосветских пациентов, но, в глубине души, я не чувствую себя непринужденно в их обществе. С лордом Робертом же я чувствовал себя непринужденно. Я мог пускать пыль в глаза, я говорил все, что мне приходило в голову, и мне потом не было стыдно.

— Если бы он мог слышать вас, он расценил бы ваши слова как самый большой комплимент, — медленно произнес Аллейн.

— А разве это не так? Послушайте. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, знаете, что бы я сделал? Я сидел бы тихо и говорил себе: «Il ne faut pas reveiller le chat qui dort»421, — и надеялся бы при этом, что никто не вспомнит, что поздно ночью — или рано утром — я стоял в холле Марсдон-Хауса и смотрел, как лорд Роберт спускается по ступенькам… И после того как в результате мучительных раздумий я набираюсь мужества и обращаюсь к вам, выясняется, что вам и так все уже известно! Gros-Jean en remontre a son cure422!

— Ну, не стоит так огорчаться, — заметил Аллейн. — Нельзя сказать, что ваша информация une vieille histoire423. Вас должно радовать сознание выполненного долга. К тому же я искренне жажду услышать ваш рассказ об этих последних минутах в холле. Нам известны кое-какие факты, но хотелось бы иметь целостное представление. Вы не могли бы дать нам микроскопически точный отчет о том, что именно там происходило?

— А! — Дэвидсон нахмурился. — Дайте мне минуту, чтобы я мог сосредоточиться. Микроскопически точный отчет! Ну что ж, попробую.

Он закрыл глаза и правой рукой стал любовно поглаживать резную поверхность пресс-папье. Эти ласкающие движения привлекали внимание Аллейна. Кончики пальцев так нежно касались нефрита, словно камень был теплым и живым. «Он очень любит свои сокровища», — подумал Аллейн. Он решил разузнать побольше об этом позере, который называет себя простым человеком и щедро пересыпает свою речь итальянскими и французскими фразами, который в одно и то же время так откровенно театрален и театрально откровенен.

Дэвидсон внезапно открыл глаза. Эффект был поразительным. Это были удивительные глаза. Необычайно большая светло-серая радужная оболочка с темной каймой и яркими блестящими зрачками. «Готов поспорить, он часто использует этот маневр, чтобы произвести впечатление на своих пациентов, и, без сомнения, ему это удается», — подумал Аллейн и вдруг заметил, что Дэвидсон улыбается. «Черт бы его побрал, он догадался, о чем я думаю!» И Аллейн обнаружил, что улыбается в ответ, словно у них была какая-то общая маленькая тайна.

— Я прошу вас записывать, Фокс, — сказал Аллейн.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Фокс.

— Как вы, наверное, уже успели заметить, я питаю слабость к театральным эффектам, — начал Дэвидсон. — Разрешите мне описать вам эту сцену так, словно мы наблюдаем ее из зрительного зала. Я прощаюсь с хозяевами на лестничной площадке у входа в бальный зал. Затем я начинаю спускаться вниз по левой лестнице, сетуя на свои преклонные годы и мечтая как можно скорее очутиться дома, в постели. В холле небольшими группками стоят последние гости, собирающиеся уходить. Некоторые из них одеты в пальто, некоторые — в плащи и накидки. Даже сам огромный дом кажется утомленным и немного неприбранным. Цветы в вазах увяли, в воздухе стоит запах выдохшегося шампанского. Время уходить домой. Среди гостей, направляющихся к выходу, я замечаю одну пожилую даму, встречи с которой мне очень хотелось бы избежать. Она весьма богата, одна из моих самых состоятельных пациенток, но главная ее болезнь — хронический словесный понос, протекающий с периодическими осложнениями. Весь вечер мне пришлось переносить очередной ее приступ, поэтому меня охватывает ужас при мысли о том, что она может предложить подвезти меня, и я молниеносно скрываюсь в мужском гардеробе. Я специально засекаю время и провожу там несколько минут. При этом я чувствую себя крайне неловко, так как два других джентльмена, находящихся там, по-видимому, заняты беседой чрезвычайно личного характера.

— Кто это были? — спросил Аллейн.

— Некий капитан Уизерс, недавно появившийся в обществе, и этот приятный молодой человек, Дональд Поттер. При моем появлении они оба замолкают и недовольно смотрят в мою сторону. Я начинаю долго возиться со своим пальто и цилиндром, потом даю на чай гардеробщику и затеваю с ним разговор. Потом я обращаюсь с каким-то замечанием к Дональду Поттеру, но встречаю весьма холодный прием и просто вынужден удалиться, чтобы не показаться бестактным. А Люси Лорример — tiens, проболтался!

— Неважно, — сказал Аллейн. — Я отлично знаю, что из себя представляет Люси Лорример.

— Какая женщина! В холле все еще разносится ее пронзительный голос. Я прикрываю лицо шарфом, останавливаюсь в дверях гардероба, стараясь остаться незамеченным, и жду, когда же она наконец уедет. От нечего делать я наблюдаю за собравшимися в холле. У подножия лестницы стоит grand seigneur424 желудка.

— Кто?

— Тот самый человек, который заправляет всем на подобных мероприятиях. Как, бишь, его имя?

— Даймитри?

— Да, именно он. У него такой вид, словно он на время выступает в роли хозяина. Компания молодых людей покидает дом и выходит на улицу. Затем по лестнице спускается женщина постарше, одна, незаметно выскальзывает из дверей и сразу же исчезает в тумане. Очень странно, такой сильный туман в это время года.

— Этой женщиной была миссис Холкат-Хэккет?

— Да, это была она, — ответил Дэвидсон как-то слишком небрежно.

— Сэр Даниэль, миссис Холкат-Хэккет ваша пациентка?

— Признаться, да.

— Почему она вышла из дома одна? А где же был ее муж, и разве она не привозила на этот бал какую-то молоденькую девушку?

— Ее протеже, к сожалению, une jeune fille un peu farouche425, пала жертвой зубной боли в начале вечера, и генерал увез ее домой. Я слышал, как лорд Роберт предлагал миссис Холкат-Хэккет проводить ее.

— Почему же он не сделал этого?

— Возможно, они просто разминулись.

— Послушайте, сэр Даниэль, ведь вы сами в это не верите.

— Конечно, нет, но я не желаю сплетничать о своих пациентах.

— Надеюсь, мне не нужно убеждать вас, что мы приложим все усилия, чтобы избежать огласки? К тому же вспомните, что вы только что говорили о своем отношении к этому делу.

— Я помню. Ну, хорошо. Только, пожалуйста, если можно будет не упоминать мое имя во время последующих интервью, я буду более чем признателен. Итак, я продолжаю свой рассказ. Миссис Холкат-Хэккет, закутанная в горностаевое манто, бросает быстрый взгляд по сторонам и выскальзывает из дверей в объятия ночи. Что-то в ее манере привлекает мое внимание, и, пока я стою, задумчиво глядя ей вслед, кто-то толкает меня с такой силой, что я теряю равновесие и едва не падаю. Это капитан Уизерс, который выскакивает из гардероба позади меня. Я поворачиваюсь, чтобы выслушать его извинения, и обнаруживаю, что он, плотно сжав губы и вытаращив свои отвратительные глазки — я не доверяю людям с бесцветными ресницами, — смотрит куда-то вверх, в направлении лестницы. Он даже не заметил своей грубости, его внимание полностью поглощено лордом Робертом Госпеллом, который как раз в этот момент начал спускаться по ступенькам. Выражение лица капитана Уизерса настолько необычно, что я тут же забываю про наше столкновение. Я чувствую, как он затаил дыхание. Наступает небольшая пауза, а затем он, расталкивая молодежь, толпящуюся в холле, быстро пробирается к выходу и исчезает на улице.

— Как вы думаете, капитан Уизерс последовал за миссис Холкат-Хэккет, чтобы присоединиться к ней?

— Я думаю, что да, хотя у меня нет никакого повода для подобных подозрений.

— Дальше.

— Дальше? Естественно, я беру себя в руки и тоже направляюсь к выходу. Не успеваю я сделать и трех шагов, как из бара выходят молодой Дональд Поттер с Бриджит О'Брайен. У подножия лестницы они буквально сталкиваются с лордом Робертом.

— Ну и? — спросил Аллейн, видя, что Дэвидсон замолчал.

— Дональд Поттер, — произнес тот наконец, — по всей видимости, попрощался с Бриджит и вышел из дома.

— Не обмолвившись ни словом со своим дядей?

— Нет.

— А лорд Роберт?

— Лорд Роберт принялся расспрашивать Даймитри своим высоким пронзительным голосом, не видел ли тот миссис Холкат-Хэккет. И это последнее, что я видел и слышал, прежде чем двойные двери захлопнулись позади меня.

14. Дэвидсон солирует

— Вы так живо описали эту сцену, — заметил Аллейн.

— Что ж, в конце концов, все это произошло совсем недавно, — сказал Дэвидсон.

— Когда вы вышли на улицу, был ли там кто-нибудь из гостей или они все уже разъехались?

— Следом за мной из дверей вывалилась целая компания молодых людей. Тут же поднялась обычная суматоха, швейцары и привратники начали метаться в поисках такси. Ох, уж эти привратники! Поистине живое напоминание о былом великолепии! Когда видишь, как свет от их фонарей падает на бледные, измученные лица гостей, до полусмерти уставших от танцев, так и кажется, что сейчас на лестнице появится сама Милламант, а такси превратятся в портшезы. Однако я снова отвлекся. Компания молодых людей разместилась в трех такси, которые нашел для них привратник. Он как раз собирался остановить четвертое такси для меня, как вдруг, к своему ужасу, я заметил на противоположной стороне улицы «роллс-ройс». Окно опустилось, и оттуда высунулась Люси Лорример, строя чудовищные гримасы, словно некая сивилла. «Сэр Даниэль! Сэр Даниэль!» Я попытался сильнее закутаться в шарф, но все было напрасно. Услужливый швейцар окликнул меня: «Сэр, вас зовет дама». Мне не оставалось ничего другого, как перейти на ту сторону улицы. «Сэр Даниэль! Сэр Даниэль! Я специально ждала вас! Это крайне важно! Я подвезу вас до дому и по дороге смогу рассказать…» Невозможная женщина. Я прекрасно знал, что за этим последует. Она страдает болями непонятного происхождения, и сейчас как раз у нее начался приступ, и я должен немедленно ее осмотреть. Я обязан поехать с ней. Она невыносимо страдает. Я принимаюсь судорожно соображать, и к тому моменту, когда я подхожу к машине, я уже подготовлен. «Леди Лорример, прошу простить, не могу терять ни минуты: премьер-министр… внезапный приступ…», и пока она смотрит на меня, разинув рот, я поворачиваюсь и скрываюсь в тумане, словно заяц, за которым гонятся волки!

В первый раз со вчерашней трагической ночи Аллейн рассмеялся. Дэвидсон бросил на него дурашливый взгляд и продолжил:

— Я бежал так, как не бегал ни разу с тех пор, когда я был мальчишкой, а вслед доносился ее голос, предлагавший, вне всякого сомнения, домчать меня быстрее ветра на Даунинг-стрит426. К счастью, туман начал сгущаться. Я шел по улице, безуспешно пытаясь найти такси. Услышав шум приближающейся машины, я свернул в тень. «Роллс-ройс» проехал мимо. Я снова пошел дальше. Наконец сзади меня показалось такси! Я уже мог различить в тумане свет фар. И тут невдалеке послышались голоса, такси остановилось, затем снова тронулось. Занято! Mon Dieu, что за ночь! Я все шел и шел, успокаивая себя тем, что рано или поздно найду свободное такси. Как бы не так! К этому времени, я полагаю, гости все уже разошлись. Было уже почти утро, и те редкие такси, которые мне попадались, были все заняты. Я прошел от Белгрейв-сквер до Кадогэн-Гарденз, и, уверяю вас, мой дорогой Аллейн, никогда прежде прогулка пешком не доставляла мне такого удовольствия! Я чувствовал себя как стареющий арлекин в поисках приключений. То, что мне не встретилось ни одного, не имело значения.

— Если я не сильно ошибаюсь, — сказал Аллейн, — вы лишь случайно разминулись с ним. Но, пожалуй, «приключение» — не слишком подходящее слово. Я полагаю, рядом с вами произошла трагедия, сэр Даниэль, и вы этого не заметили.

— Да, — голос Дэвидсона неожиданно прозвучал угрюмо. — Да, полагаю, что вы недалеки от истины. На самом деле все это вовсе не так уж весело.

— Что касается того такси. В какую сторону вы свернули, когда прятались от леди Лорример?

— Направо.

— Как далеко вы успели отойти от Марсдон-Хауса, когда увидели такси?

— Не знаю. Очень трудно сказать что-либо определенно. Возможно, ярдов четыреста. Во всяком случае, я ушел не так далеко, потому что останавливался, чтобы спрятаться от Люси Лорример.

— Вы сказали, что слышали какие-то голоса. Вы не узнали их?

Дэвидсон задумчиво уставился на Аллейна.

— Я понимаю, как это важно, — наконец произнес он. — Мне даже страшно отвечать на этот вопрос. Мистер Аллейн, я могу лишь сказать, что, когда из тумана до меня донеслись эти голоса — заметьте, я не мог разобрать слов, — я вначале подумал, что один из них принадлежит женщине, а потом пришел к выводу, что это все-таки мужской голос. Только очень высокий.

— А другой?

— Определенно мужской.

— Можете вы вспомнить что-нибудь еще, любую мелочь, касающуюся этого эпизода?

— Ничего. Только то, что, когда такси проехало мимо меня, мне показалось, что пассажиры были мужчинами.

— Хорошо. Вы готовы подписать эти показания?

— Об этом происшествии с такси? Разумеется.

— Вы могли бы сказать мне, кто еще оставался в Марсдон-Хаусе, когда вы уходили?

— Кроме той шумной компании, которая вышла следом за мной, там почти никого не осталось. Дайте мне подумать. Там был один сильно подвыпивший молодой человек. Кажется, его имя Персиваль. Как раз в тот момент, когда я был уже в дверях, он вышел из бара и направился в гардероб. Помнится, там был кто-то еще. Но кто? Ах, да, та маленькая леди, которая, казалось, чувствовала себя не в своей тарелке. Я еще раньше обратил на нее внимание. Она была ничем не примечательна, и ее никто не заметил бы, если бы не то обстоятельство, что она почти все время находилась в одиночестве. Она была в очках. Это все, что я могу вам сказать о ней, кроме… да, вот еще, я видел, как она танцевала с лордом Робертом. Насколько я помню, она стояла внизу и смотрела, как лорд Роберт спускался по лестнице. Возможно, она испытывала к нему чувство признательности. Она казалась бы довольно жалкой, если бы не была такой спокойной и сдержанной. Не удивлюсь, если она находится на зависимом положении в доме. Может быть, бывшая гувернантка Бриджит или компаньонка леди Каррадос. Мне кажется, я где-то столкнулся с ней в течение вечера. Но где? Не помню!

— Как я слышал, бал удался?

— Да. Леди Каррадос рождена под звездой гостеприимства. Меня никогда не переставало удивлять, как так может быть — один бал имеет шумный успех, а другой, на котором присутствуют тот же оркестр, те же гости, который обслуживает та же фирма, вдруг оказывается неудачным. Должен заметить, вчера леди Каррадос была не в лучшей форме.

— Вы хотите сказать, она была нездорова?

— Значит, вы уже слышали об этом. Мы старались сохранить это в тайне. Да, как и все остальные великосветские мамаши, она сильно переутомлена.

— Вам не показалось, что ее что-то беспокоит? — спросил Аллейн и, заметив, что Дэвидсон удивленно поднял брови, добавил: — Я не стал бы спрашивать, если бы не считал, что это имеет прямое отношение к делу.

— Должен признаться, что не совсем понимаю, какая может быть связь между состоянием здоровья леди Каррадос и смертью лорда Роберта Госпелла. Беда в том, что она слишком серьезно относится к своим обязанностям и находится на грани нервного истощения. — И Дэвидсон добавил как бы про себя: — И эта история тоже не пойдет ей на пользу.

— Видите ли, в подобных случаях мы вынуждены обращать внимание на любые отклонения от нормы, — пояснил Аллейн. — Я согласен, что конкретно это отклонение кажется совершенно не относящимся к делу. Так же, увы, как и большинство фактов, которые мы вынуждены будем вытащить на свет Божий. Если их никак нельзя будет связать с убийством, мы отбросим их как несущественные. Это обычный способ ведения следствия.

— Не сомневаюсь. Что ж, я лишь могу сообщить, что, обратив внимание не нездоровый вид леди Каррадос, я порекомендовал ей пойти полежать в одной из комнат наверху и прислать за мной горничную, если я ей понадоблюсь. Поскольку за мной не посылали, я попытался сам отыскать ее, но мне это не удалось. Позже она снова появилась в зале, сказала мне, что чувствует себя немного лучше, и просила не беспокоиться.

— Сэр Даниэль, вы, случайно, не видели, как этот ресторатор, Даймитри, возвращал леди Каррадос ее сумочку?

— Что-то не припомню. А в чем дело?

— Как мне сказали, прошлой ночью леди Каррадос в течение некоторого времени думала, что потеряла ее, и была очень обеспокоена.

— Мне она об этом ничего не говорила. Что ж, этим можно объяснить ее расстроенный вид. Я помню эту сумочку. У нее изумительный замочек из изумрудов и рубинов — старая итальянская оправа. Слишком изысканная вещица, чтобы служить украшением для сверкающей мишурным блеском дамской вечерней сумочки. Но в наше время люди безнадежно утратили чувство гармонии.

— Я как раз любовался вашей лошадью. Вам, по крайней мере, нельзя отказать в умении ценить настоящую красоту. Простите меня за то, что я на минуту забыл о цели своего визита, но этой лошади словно коснулся луч света! Охра и розовые тона! У меня страсть к керамике.

Лицо Дэвидсона словно осветилось изнутри. Он с энтузиазмом принялся рассказывать о том, как к нему попала эта лошадь. Его пальцы прикасались к ней так нежно, словно это были лепестки розы. Они с Аллейном вернулись на три тысячелетия в прошлое, в золотой век керамики, а инспектор Фокс сидел молчаливый, как Кортес, с открытой записной книжкой на коленях и с выражением долготерпения на массивном, невозмутимом лице.

— …Говоря о Бенвенуто, — сказал Дэвидсон, который уже успел перейти к итальянскому Возрождению, — в одной из комнат Марсдон-Хауса прошлой ночью я видел настоящий медальон работы Челлини, или я совсем простофиля в этих вопросах. И где, мой дорогой Аллейн, вы думаете, я его обнаружил? Для какой низменной цели его приспособили?

— Не имею понятия, — с улыбкой ответил Аллейн.

— Он был вделан в золотой портсигар машинной работы с чудовищным бриллиантовым замком и окружен бриллиантами. И, вне сомнения, эта кощунственная поделка должна была служить в качестве вместилища для сигарет.

— И где же вы обнаружили это безобразие?

— В зеленой гостиной, которая во всех остальных отношениях была просто очаровательна.

— На верхнем этаже?

— Да, та самая. Попробуйте сами выяснить, чей это был портсигар. На него стоит взглянуть, если вы любитель ужасов.

— А когда вы поднимались в эту комнату?

— Когда? Попробую вспомнить. Должно быть, около половины двенадцатого. Вчера один из моих больных перенес срочную операцию, и ассистент хирурга звонил мне, чтобы сообщить о его состоянии.

— А больше вы туда не заходили?

— Нет. Не думаю. Нет, не заходил.

— Вы, случайно, не слышали, как лорд Роберт разговаривал в этой комнате по телефону? — настаивал Аллейн.

— Нет. Нет, я вообще туда не возвращался. Но это была действительно очаровательная комната. Грез над камином, несколько изящных безделушек на чиппендейловском столике, и рядом с ними — эта мерзость. Я не могу представить, как человек, обладающий достаточным вкусом для того, чтобы так прелестно обставить комнату, мог оказаться способным вделать (при этом, без сомнения, посадить на цемент) очаровательный медальон работы Бенвенуто в этот кошмарный портсигар.

— Ужасно, — согласился Аллейн. — Кстати, если уж мы заговорили об этом, а какой вчера был портсигар у вас?

— Эй! — Необычайные глаза Дэвидсона буквально впились в него. — А при чем здесь… — Он остановился, а потом пробормотал, словно про себя: — Вы говорите, оглушили. Понимаю. Ударом в висок.

— Именно, — сказал Аллейн.

Дэвидсон вытащил из кармана плоский серебряный портсигар очень тонкой работы, с изящно обработанными гранями и скошенными уголками. Его полированная поверхность сверкала как зеркало. Он протянул его Аллейну.

— Я не чураюсь современного стиля, как видите.

Аллейн внимательно осмотрел портсигар, задумчиво провел пальцем по точеной грани.

— Им можно нанести довольно сильный удар, — коротко заметил Дэвидсон.

— Можно, — согласился Аллейн, — но, мне кажется, он слишком мал, к тому же кое-где на гранях можно заметить следы порошка для чистки серебра.

— Никогда бы не поверил, что можно почувствовать такое облегчение, — сказал Дэвидсон. Он помедлил, а потом добавил, бросив обеспокоенный взгляд на Фокса: — Полагаю, у меня нет алиби?

— Похоже, что нет, — ответил Аллейн, — но на вашем месте я бы не слишком переживал из-за этого. Может быть, таксист вспомнит, что проезжал мимо вас.

— Был слишком густой туман, — проворчал Дэвидсон. — Он мог не заметить меня.

— Ну, не стоит нервничать, — сказал Аллейн. — К тому же у вас всегда остается Люси Лорример.

— Действительно, всегда остается Люси Лорример. Она уже трижды звонила мне за сегодняшнее утро.

— Вот видите. Мне придется самому встретиться с ней. Не беспокойтесь. Мы получили от вас весьма полезную информацию, не так ли, Фокс?

— Да, сэр. Это подтвердило то, что мы уже знаем.

— Вы хотели бы о чем-нибудь спросить сэра Даниэля, Фокс?

— Нет, мистер Аллейн, благодарю вас. Мне кажется, вы ничего не упустили. Единственное, что…

— Да? — спросил Дэвидсон. — Слушаю вас, Фокс.

— Сэр Даниэль, меня интересует, как быстро могла наступить смерть, учитывая обстоятельства и состояние здоровья лорда Роберта Госпелла.

— Видите ли, — сказал Дэвидсон, и в его голосе снова послышались профессиональные нотки, — не так просто дать вам тот ответ, которого вы ждете. Если полностью перекрыть доступ воздуха к легким, здоровый человек умрет минуты через четыре. В данном случае, если принять во внимание больное сердце, понадобилось бы менее двух минут. Он даже мог умереть почти мгновенно.

— Ясно. Благодарю вас, сэр.

— Предположим, убийца имел кое-какие познания в медицине и ему было известно о состоянии здоровья лорда Роберта. Мог он заранее рассчитать, что в этом случае ему понадобится так мало времени? — спросил Аллейн.

— Это очень трудный вопрос. Его небольшие познания могли не включать смерть от удушья. Я бы сказал, что любой студент-первокурсник понимает, что больное сердце быстро откажет в таких условиях. Медсестра это знает наверняка. Да, честно говоря, я думаю, любой обыватель может это предположить. Но навряд ли кто-либо из них способен с точностью до минуты оценить необходимое для этого время.

— Понятно. Благодарю вас.

Аллейн поднялся с места.

— Ну что ж, пожалуй, это все. Если не возражаете, позже мы попросим вас подписать ваши показания. Поверьте, мы понимаем, как тяжело было вам говорить о ваших пациентах при таких исключительно неприятных обстоятельствах. Мы постараемся изложить все, что вы нам рассказали, в самых сдержанных выражениях.

— Я уверен, что вы сделаете все возможное. Мистер Аллейн, помнится, лорд Роберт рассказывал мне, что у него есть очень хороший друг в Скотланд-Ярде. Он имел в виду вас? Я вижу, что вас. Пожалуйста, не сочтите мой вопрос бестактным. Я уверен, что, как и все его друзья, вы испытываете чувство тяжелой утраты. Но, расследуя это дело, вы не должны слишком переоценивать свои силы. Я понимаю, что бесполезно говорить вам об этом, но как-никак я врач и понимаю кое-что в этих вопросах. В настоящий момент вы огромным напряжением воли сдерживаете свои эмоции. Не переусердствуйте.

— Именно это я и сам давно хотел ему сказать, — неожиданно произнес Фокс.

Дэвидсон повернулся и благожелательно посмотрел на Фокса.

— Я вижу, мы понимаем друг друга, мистер Фокс.

— Очень мило с вашей стороны, что вы оба так беспокоитесь обо мне, — с улыбкой сказал Аллейн, — но я отнюдь не такое уж тепличное растение. До свидания, сэр Даниэль, и большое спасибо.

Они обменялись рукопожатиями, и Фокс с Аллейном вышли из кабинета.

— Куда мы направляемся теперь? — спросил Фокс.

— Я думаю, нам следует заглянуть в Марсдон-Хаус. Бэйли должен был уже все там закончить. Я сейчас позвоню отсюда и выясню, нельзя ли организовать встречу с семьей Каррадос en masse427. А разговор предстоит непростой. Не приходится сомневаться, что леди Каррадос является одной из жертв шантажиста. Да и сам Каррадос очень непрост — ужасающий старый сноб и тщеславен, как павлин. Несомненно, при общении с полицией он даст волю своим самым худшим качествам. Это один из тех людей, которые пойдут на что угодно, лишь бы избежать нежелательной огласки. Нам придется быть очень осторожными, если мы не хотим, чтобы он доставил нам кучу хлопот и сделал из нас посмешище.

По дороге в Марсдон-Хаус они обсудили показания Дэвидсона.

— Подумать только, как все странно, — вслух размышлял Фокс. — Сэр Даниэль смотрел вслед этому такси и жалел, что оно занято, а в это время внутри находились лорд Роберт и человек, который собирался его убить. Убийца, должно быть, сразу набросился на него. В конце концов, у него было не так уж много времени.

— Да, — сказал Аллейн, — фактор времени здесь очень важен.

— Как именно, вы полагаете, сэр, все произошло?

— Я очень живо представляю, как они сидят рядом на сиденье. Убийца достает портсигар, если это был портсигар, и, возможно, говорит что-то лорду Роберту, чтобы заставить того наклониться вперед и посмотреть в окно. Он поднимает руку и, если судить по виду раны, резко ударяет лорда Роберта по виску острым углом портсигара. Оглушенный лорд Роберт откидывается назад на сиденье. Убийца прижимает шарф к носу и рту лорда Роберта, не слишком сильно, но весьма тщательно. Когда рот открывается, он пропихивает шарф между зубами и заталкивает его все глубже, до самого горла. Другой рукой в это время он плотно прижимает шарф к ноздрям. И так он сидит, пока такси не сворачивает на Чейн-Уок. Когда он убирает руки, пульса и дыхания уже нет, голова жертвы сваливается набок, и убийца понимает, что все кончено. — Аллейн сжал пальцы в кулак. — Даже тогда его еще можно было спасти, Фокс. Искусственное дыхание могло вернуть его к жизни. Но такси направилось сначала на Квинз-Гейт, а потом в Ярд, так что надежды уже не оставалось никакой.

— Интервью с сэром Каррадосом может прояснить кое-что в связи с Даймитри, — сказал Фокс. — Если сэр Каррадос в течение какого-то времени находился с ним в баре…

— В беседе с Каррадосом придется проявить особую деликатность. Интересно, будет ли там эта неприметная леди. Та самая, которую никто не заметил, но которая, поскольку она почти не танцевала, могла коротать время, внимательно наблюдая за всем, что происходило вокруг. Потом еще эта игра, которую ведет миссис Холкат-Хэккет. Нам нужно будет заняться этим как можно быстрее. Тем более, что это связано с Уизерсом.

— А что из себя представляет эта миссис Холкат-Хэккет? Кажется, она приходила в Ярд поговорить с вами по поводу шантажа?

— Да, Фокс, и при этом воспользовалась старой, как мир, уловкой, будто бы она подруга несчастной жертвы. Тем не менее надо отдать ей должное, у нее все-таки хватило мужества обратиться к нам. Ее визит и послужил началом этого печального дела. И можете мне поверить, я никогда этого не забуду. Я попросил Банчи помочь нам отыскать этого шантажиста. Если бы я этого не сделал, полагаю, он был бы жив и по сей день, если только… Бог мой! Если только Дональд не убил своего дядю ради наследства. Если же причиной убийства послужило то, что мы стали раскручивать это дело о шантаже, я несу прямую ответственность за все, что произошло.

— Прошу прощения, сэр, но я думаю, что подобные высказывания не принесут пользы ни вам, ни кому-либо другому. Лорд Роберт не поблагодарил бы вас за них, уж это точно. Мы не обязаны предупреждать всех, кто помогает нам в расследовании дел, связанных с шантажом, что это может повлечь за собой убийство. И знаете почему? — продолжал Фокс почти взволнованно, немало удивив Аллейна, который никогда прежде не видел его таким. — Потому, что до сих пор этого ни разу не случалось.

— Хорошо. Братец Лис428, — сказал Аллейн. — Больше не буду.

И за всю оставшуюся дорогу до Марсдон-Хауса они больше не произнесли ни слова.

15. Скромный солдат империи

Марсдон-Хаус был «заморожен» в том виде, в котором его застали по прибытии сотрудники Аллейна. И хотя до их появления люди Даймитри успели кое-что прибрать, в целом огромный дом, казалось, находился в состоянии тяжелого похмелья. Повсюду стоял смешанный запах увядших цветов, алкоголя и особенно окурков. Они были повсюду, смятые, окрашенные красной помадой, коричневой помадой, в пепельницах, каминах и мусорных корзинах, вдавленные в пол в бальном зале, брошенные за креслами, лежащие на дне грязных чашек и плавающие между стеблями засыхающих цветов, размокшие и расползшиеся. Наверху, в дамском гардеробе, они лежали посреди рассыпавшейся пудры, а в зеленой гостиной кто-то оставил сигарету на чиппендейловском столике, и его поверхность теперь украшало обуглившееся пятно.

Аллейн и Фокс стояли в зеленой гостиной и смотрели на телефон.

— Он сидел здесь, — сказал Аллейн и снова процитировал: — «Это наш знаменитый кулинар. Он мог бы с тем же успехом подмешивать яд в свои зелья. А работает он с…» Смотрите, Фокс, он должен был сидеть вот в этом кресле, лицом к двери. Если бы кто-то вошел в комнату, лорд Роберт не смог бы его увидеть из-за этой очаровательной ширмы. Представьте, что некто осторожно проскальзывает в дверь. Он слышит несколько слов, которые привлекают его внимание, на секунду замирает, а когда до него доходит смысл происходящего, появляется из-за ширмы. Лорд Роберт поднимает глаза: «О, я вас не заметил», — и, так как он только что упомянул Скотланд-Ярд, начинает говорить о какой-то потерянной вещице, а затем кладет трубку. Я распорядился, чтобы опросили всех гостей, упомянутых в списке, не входили ли они в зеленую гостиную в то время, когда лорд Роберт говорил по телефону. Я задействовал кучу народу, но шеф, слава Богу, пока молчит. Пожалуйста, позовите констебля.

Констебль, дежуривший в доме, доложил, что сержант Бэйли обследовал эту комнату на предмет отпечатков пальцев и перед ленчем уехал в Ярд.

— Телефон все еще переключен в эту комнату?

— Надо полагать, сэр. Ничего не трогали.

— Фокс, позвоните в Ярд и узнайте, нет ли каких-нибудь новостей.

Пока Фокс разговаривал по телефону, Аллейн слонялся по комнате, почти с отчаянием глядя на следы, оставленные многочисленными посетителями. Было ясно, что все усилия Бэйли ни к чему не приведут. Они могут обнаружить отпечатки лорда Роберта на телефоне, но что из того? Даже если бы они смогли установить, кому принадлежат все отпечатки, найденные в комнате, это все равно ничего бы не дало.

Фокс положил трубку и повернулся к Аллейну.

— Они уже опросили всех гостей, сэр. Быстрая работа. Пять человек звонили с пяти телефонов. Никто из гостей и слуг не признался, что слышал телефонный разговор лорда Роберта.

— Ну что ж, вот и определился план наших действий. Надо найти человека, помешавшего этому разговору. Я так и думал, что все придет именно к этому. — Аллейн продолжал рассеянно бродить по комнате. — Дэвидсон был прав: здесь очень мило.

— Кажется, дом принадлежит дяде леди Каррадос?

— Да, генералу Марсдону. А у него недурной вкус. Этот Грез просто очарователен. И эта эмаль. Интересно, а где же пресловутый Челлини? — Он нагнулся над чиппендейловским столиком. — Здесь нет ничего похожего. Удивительно. Дэвидсон сказал, что он лежал на этом столике, не так ли? Его нет не только здесь, но и вообще в этой комнате. Странно! Должно быть, этот портсигар принадлежал кому-то из гостей. Это, конечно, мелочь, но все же лучше проверить. Какая дьявольская волокита! Опять опрашивать всех гостей, пока не отыщем владельца! Может быть, Франсуа видел портсигар, когда вытряхивал пепельницы. Нужно будет спросить у него.

Он позвонил Франсуа, но тот сказал, что не видел никакого портсигара. Аллейн вздохнул и достал свои записи. Фокс с важным видом расхаживал по галерее.

— Эй! — окликнул его Аллейн спустя минут десять. — Эй! Фокс!

— Да, сэр?

— Я пытался сопоставить все показания. Насколько я могу судить, события развивались вот в такой последовательности. Теперь прошу внимательно следить за мной, потому что все это довольно расплывчато, и половину времени я сам не буду знать, о чем говорю. В какой-то момент в течение ужина леди Каррадос оставила свою сумочку в этой комнате. Франсуа видел, как Даймитри обнаружил ее и направился с ней вниз. Мисс Трой, которая в это время танцевала с Банчи, видела, как он вернул сумочку леди Каррадос в бальном зале. Мисс Трой заметила, что сумочка, ранее казавшаяся набитой, теперь выглядела пустой. Мы не знаем, есть ли свидетели того, как леди Каррадос оставила сумочку в зеленой гостиной, но это не имеет значения. Банчи видел, как Даймитри вернул ее. В час ночи он позвонил мне, чтобы сообщить, что у него есть важная информация, и состоялся небезызвестный разговор. По словам Франсуа, этот разговор могли слышать четверо: Уизерс, Дональд Поттер, сэр Герберт Каррадос и невыразительная мисс Харрис, которая то ли находилась в туалете, то ли нет, но в любом случае была на этом же этаже. Кто-нибудь еще мог прийти и уйти, пока Франсуа ходил за спичками по поручению разгневанного Каррадоса. Когда Франсуа вернутся, он зашел в зеленую гостиную, и там никого не было. Все это звучит гораздо понятнее в сжатом изложении. Значит, так. Наша задача заключается в том, чтобы выяснить, мог ли кто-то еще подняться наверх, подслушать телефонный разговор и снова спуститься, пока Франсуа находился внизу. Уизерс говорит, что слышал, как кто-то говорил по телефону, когда он сам находился в другой гостиной. Он также утверждает, что Каррадос в это время тоже был наверху, и, хотя Уизерс, без сомнения, отъявленный лжец, похоже, что в этом случае он говорит правду. Ладно, Фокс, пойдем, осмотрим дом.

Галерея была типичной для многих больших старых лондонских домов. Зеленая гостиная, в которой стоял телефон, находилась в дальнем углу, рядом с ней был расположен туалет с небольшой прихожей, обустроенной в старом викторианском стиле. Верхняя половина внутренней двери была сделана из толстого мутного стекла, едва пропускавшего тусклый дневной свет. В этом заведении царила атмосфера безупречной чистоты и мрачного уныния. Следом шла спальня, которая во время бала использовалась как дамский гардероб; далее, ближе к лестнице, располагалась еще одна гостиная. За гостиной находилась обитая зеленым сукном дверь, ведущая на черную лестницу. Открытая сторона галереи нависала над двумя нижними этажами. Аллейн перегнулся через перила и устремил взгляд в глубину этого огромного колодца, туда, где широкая лестница спускалась в холл.

— Очень удобный наблюдательный пункт, — заметил он. — А теперь пойдем вниз.

Весь следующий этаж занимал бальный зал. Трудно было представить себе более унылое зрелище, чем это огромное, безлюдное помещение, с беспорядочно составленными, словно смущенно переговаривавшимися между собой стульями, с помостом для музыкантов, засыпанным окурками и смятыми программами. Повсюду уже лежал тонкий слой пыли, звук шагов гулко разносился по залу. Стены словно вздыхали, будто с трудом сдерживая напор тяжелого, спертого воздуха, жаждавшего вырваться на волю. Аллейн и Фокс внимательно все осмотрели, но, не обнаружив ничего, что могло бы оказаться полезным, по широкой парадной лестнице спустились в холл.

— Он стоял вот здесь, — сказал Аллейн, — слева от лестницы. Даймитри находился неподалеку. Сэр Даниэль вышел из мужского гардероба, который расположен чуть дальше слева. Компания шумных молодых людей стояла ближе к выходу. А вот эта дверь, рядом с гардеробом, ведет в бар. Давайте заглянем туда. Я знаю, что вы там уже были, Братец Лис, но я хотел бы увидеть все своими глазами.

Они вошли в бар.

— Ну и запашок здесь, прямо как в пивной. Вы только взгляните на эти аккуратные ящики под столами с пустыми бутылками из-под шампанского. Хорошее настроение по десять фунтов за дюжину! Так, значит, отсюда вышли Дональд и Бриджит во время предпоследней сцены, и здесь же находились Даймитри и Каррадос непосредственно перед тем, как лорд Роберт покинул дом. Как долго они еще пробыли здесь после этого? Ага, Фокс, вот вам задачка в стиле Шерлока Холмса. Вот лежит окурок сигары рядом с длинным столбиком пепла. Отличная сигара, основательно выкуренная. Рядом с окурком стоит бокал, а на полу валяется разорванная наклейка с надписью «Корона-Корона». — Аллейн понюхал бокал. — Бренди. А вот и бутылка, «Курвуазье'87». Готов поспорить, что гостей этим не поили. Скорее всего эта бутылка была припасена для старины Каррадоса. Фокс, позвоните Даймитри и спросите, не помнит ли он, как сэр Герберт выкурил сигару и выпил бренди, когда спустился в бар после окончания бала. Заодно выясните, можем ли мы нанести визит Каррадосам примерно через полчаса. После этого мы навестим Холкат-Хэккетов. Их дом находится здесь неподалеку, на Халкин-стрит. Нам придется возвращаться сюда, потому что сначала я хочу побеседовать с Каррадосом. Узнайте, пожалуйста, смогут ли генерал и миссис Холкат-Хэккет принять нас часа через два.

Фокс пошел звонить, а Аллейн открыл дверь, ведущую из бара в темный коридор. Он отыскал буфетную. Поднос, на котором Даймитри принесли ужин, все еще стоял там. «А он неплохо угостился, — подумал Аллейн, заметив на грязной тарелке несколько зеленовато-черных крупинок. — Икра. А вот дочиста обглоданное крылышко цыпленка. И шампанское. Этот Даймитри напоминает мне откормленного лоснящегося кота, лакомящегося в укромном уголке».

В холле он присоединился к Фоксу.

— Мистер Даймитри, — сообщил Фокс, — вспомнил, как наливал сэру Герберту Каррадосу бренди из специально приготовленной для него бутылки. Ему кажется, что, пока сэр Герберт пил бренди, он сам выкурил сигару, но не готов присягнуть в этом.

— Пожалуй, стоит снять отпечатки пальцев с бокала, — сказал Аллейн. — Я скажу Бэйли, чтобы он занялся этим, а потом можно будет разрешить начать уборку. Как наши дела?

— Все в порядке, сэр. Холкат-Хэккеты готовы принять нас в любое время во второй половине дня.

— А Каррадос?

— Он сам подошел к телефону, — ответил Фокс. — Согласился встретиться с нами в ближайшее время.

— Ну, и как вам показалось, он настроен очень кровожадно?

— Можно сказать и так, сэр. Но мне показалось, что он говорил скорее мученическим тоном. При этом он добавил что-то вроде того, что готов исполнить свой тяжкий долг, и не забыл упомянуть, что близко знаком с комиссаром полиции.

— О Бог мой, Бог мой! Сколько задиристости и высокомерия! Не уверен в себе, замкнут и всем недоволен. Сколько же всего этого я уже видел! Ну что ж. Фокс, нам придется продолжать являть миру смесь почтительности и достоинства, присущего офицерам высокого ранга. И не нужно скупиться на лесть. Он, в общем-то, довольно жалкий тип. Итак, поправим галстуки, ожесточим сердца и тронемся в путь!

Сэр Герберт и леди Каррадос жили на Грин-стрит. Дверь открыл лакей.

— Сэр Герберт дома? — спросил Аллейн.

— Нет, сэр. Что-нибудь ему передать?

— У нас с ним назначена встреча, — с милой улыбкой сообщил Аллейн, — поэтому я полагаю, что он все-таки дома. Вот моя карточка.

— Прошу прощения, сэр, — сказал лакей, глядя на безукоризненно элегантный костюм Аллейна. — Насколько я понял, мы ждали полицию.

— Мы и есть полиция, — заверил Аллейн.

Фокс расплатился с таксистом и присоединился к ним. Лакей бросил удовлетворенный взгляд на его котелок и ботинки.

— Прошу прощения, сэр, — повторил он. — Сюда, пожалуйста.

Он проводил их в библиотеку. Три предшествующих Каррадоса, написанные маслом, во весь рост, холодно смотрели со стен в пустоту. Огонь, ярко пылавший в камине, бросал отблески на многочисленные книги в одинаковых переплетах, стоявшие на застекленных полках. Сэр Каррадос, в форме штабного офицера, в начищенных сапогах и изумительных бриджах, красовался на групповом снимке, сделанном в Танбридж-Уэлсе, который был центром его военной деятельности. Аллейн внимательнее присмотрелся к этому снимку, но красивое лицо было так же лишено всякого выражения, как и обтянутые бриджами колени, на которые Каррадос с нелепым самодовольством опирался расставленными в локтях руками в перчатках. Тупая фотография. По бокам от нее красовались два расписных адреса, предметом которых был сэр Каррадос. На боковом столике стоял великолепный ящик для сигар. Аллейн открыл его и обнаружил, что сигары были родными сестрами той, которая была выкурена в баре. Он аккуратно закрыл крышку и, повернувшись, принялся рассматривать изящный французский секретер.

Фокс, чувствовавший себя совершенно непринужденно, неподвижно стоял посреди комнаты. Казалось, он рассеянно размышлял о чем-то отвлеченном, но он мог бы сейчас выйти из комнаты и описать ее с точностью эксперта, поднаторевшего в пелманизме429.

Дверь открылась, и в библиотеку вошел Каррадос. Что-то в его облике невольно наводило на мысль о скорбящем монархе. Сэр Герберт хромал сильнее, чем обычно, и опирался на черную трость. Он остановился, вставил в глаз монокль и произнес:

— Мистер Аллейн?

Аллейн сделал шаг вперед и учтиво поклонился.

— Очень мило с вашей стороны, что вы согласились принять нас, сэр, — сказал он.

— Ну что вы, не стоит, — ответил Каррадос, — каждый обязан выполнять свой долг, как бы тяжело ему ни было. Нельзя терять присутствия духа. Я только что беседовал с вашим комиссаром, мистер Аллейн, он мой старинный друг… э-э… может быть, вы присядете? Мистер… э-э..?

— Это инспектор Фокс, сэр.

— Очень рад, — сказал Каррадос, протягивая руку. — Садитесь, Фокс. — Они уселись, и он снова повернулся к Аллейну. — Ваш комиссар сообщил мне, что вы сын еще одного моего старого друга. Одно время, давным-давно, я был очень близко знаком с вашей матушкой, и, насколько мне известно, она довольно часто видится с моей женой. Прошлой ночью она была в Марсдон-Хаусе. — Он прикрыл рукой глаза и повторил драматическим шепотом. — В Марсдон-Хаусе. О Бог мой!

— Нам очень жаль, сэр, что приходится беспокоить вас после всего, что произошло, — сказал Аллейн. — Боюсь, что эта трагедия явилась для вас настоящим потрясением.

Каррадос криво улыбнулся в ответ.

— Да, — произнес он, — не стану отрицать. Лорд Роберт был одним из наших ближайших друзей. Мы все испытываем чувство тяжелой утраты, при этом я глубоко оскорблен тем, что моим гостеприимством так грубо злоупотребили.

Услышав, как об убийстве говорят, словно о простом нарушении светских условностей, Аллейн на секунду лишился дара речи. Судя по всему, сэр Герберт расценивал случившееся всего лишь как проявление дурного тона.

— Я полагаю, — между тем продолжал сэр Герберт, — что вы пришли сюда с целым списком заранее подготовленных вопросов. Если это так, боюсь, что буду вынужден вас разочаровать. Я простой солдат, мистер Аллейн, и ничего не понимаю в подобных делах. Должен сказать, что с самого утра нас донимают толпы нахальных молодчиков с Флит-стрит430. Я вынужден был даже обратиться в Скотланд-Ярд, где, полагаю, мое имя достаточно известно, с просьбой оградить меня от этого безобразного преследования. Я беседовал об этом с вашим шефом, который, как я, помнится, уже сообщал вам, является моим близким другом. Он согласился со мной, что поведение журналистов в последнее время становится просто возмутительным.

— Мне очень жаль, что вам доставили столько неприятностей, — сказал Аллейн. — Я постараюсь быть по возможности кратким. Боюсь, я действительно вынужден задать вам два-три вопроса, но это весьма несущественные вопросы, так что вы не беспокойтесь.

— Уверяю вас, меня ни в малейшей степени не пугает полицейское расследование, — ответил Каррадос с коротким сухим смешком. Одной рукой он все еще прикрывал глаза.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, сэр. Прежде всего я хотел бы знать, разговаривали ли вы прошлой ночью с лордом Робертом. Я не имею в виду «добрый вечер» или «до свидания». Просто я подумал, что, если в его поведении было что-либо необычное, вы, в отличие от большинства людей, непременно заметили бы это.

Выражение лица Каррадоса несколько смягчилось.

— Не хочу претендовать на то, что я более наблюдателен, чем другие, — сказал он, — но я старый солдат, и мне часто приходилось полагаться на свои глаза, поэтому не сомневаюсь, что, если где-то что-то не так, я всегда это замечу. Да, я беседовал с лордом Робертом Госпеллом прошлой ночью и уверяю вас, он был в точности таким же, как всегда. Он даже любезно заверил меня, что считает наш бал самым удачным в этом сезоне. Он был совершенно таким же, как обычно.

Аллейн слегка подался вперед и устремил на Каррадоса полный благоговения взгляд.

— Сэр Герберт, — проникновенно произнес он, — я собираюсь поступить весьма необычным образом и надеюсь, что вы не станете добиваться моей отставки, что, не сомневаюсь, вам нетрудно сделать. Я хочу полностью посвятить вас во все подробности дела.

Было интересно наблюдать, как выражение глубокой скорби постепенно исчезает с лица Каррадоса и он превращается из убитого горем старого солдата в точную копию фотографии из Танбридж-Уэлса. Он поднял голову, слегка раздвинул колени и непроизвольно оперся на них расставленными в локтях руками. Не хватало лишь бриджей и перчаток. Верный сын империи, готовый взвалить на свои плечи бремя государственной тайны.

— Это отнюдь не в первый раз, когда меня облекают доверием, — скромно сказал Каррадос.

— Я в этом не сомневаюсь. Вот в чем состоит наша трудность. У нас есть основания полагать, что ключ к этой тайне содержится в одной-единственной фразе, которую произнес лорд Роберт, когда звонил по телефону из Марсдон-Хауса. Если бы нам удалось в точности узнать, о чем именно говорил лорд Роберт с неким неизвестным собеседником в час ночи, я уверен, что мы далеко продвинулись бы в разгадке этого преступления.

— А! — Каррадос положительно сиял. — Это подтверждает мою собственную теорию, мистер Аллейн. Убийство совершил кто-то посторонний! Как только мы услышали о случившейся трагедии, я сказал жене, что я совершенно уверен: никто из моих гостей не может быть причастен к этому делу. Телефонный звонок! Что ж, это меняет дело!

— Боюсь, это глупо с моей стороны, — скромно произнес Аллейн, — но я надеялся, что вам что-нибудь известно об этом телефонном разговоре.

— Во сколько это было?

— В час ночи. Это единственное, что нам известно.

— В час ночи. В час ночи. Дайте подумать. — Каррадос нахмурился с важным видом, и его глуповатые глаза почти полностью скрылись под лохматыми бровями. — Должен сознаться, что так сразу…

— Я полагаю, что большинство гостей в это время ужинали, — сказал Аллейн. — Я разговаривал со слугой, дежурившим на верхнем этаже, и он вспомнил, что примерно в это время вы поднялись на галерею.

Неожиданно на висках сэра Каррадоса вздулись вены.

— Клянусь Богом, неудивительно, что этот нахальный тип меня запомнил! Ну конечно же, я поднимался наверх, и это было как раз в час ночи. Вы совершенно правы, мистер Аллейн. Я заплатил этому чертову Даймитри целое состояние и рассчитывал, полагаю, не без оснований, что все будет организовано на самом высоком уровне. И что же я обнаруживаю? Нет спичек! В гостиной наверху нет спичек, все вокруг засыпано пеплом, на камине лежит дымящийся окурок! Как раз под самыми часами. Поэтому я и запомнил время. Был ровно час ночи, как вы и сказали. Хочу верить, что я человек уравновешенный, мистер Аллейн, но тут я не выдержал. Я вышел на галерею и задал этому малому взбучку, которую он не скоро забудет. Он у меня стрелой помчался вниз за спичками. Чертов даго431!

— И вы все это время находились на галерее, сэр?

— Разумеется, не все время! Я входил и выходил из этой гостиной, черт бы ее побрал. Я поднялся наверх где-нибудь без пяти час и обнаружил комнату в том состоянии, о котором я вам говорил. Я хотел было заглянуть во вторую гостиную, ту, где стоял телефон, но увидел сидящую там парочку. Должен заметить, они вели себя скорее как лакей с горничной, чем как приличные люди, которых я привык принимать у себя в доме! Что только ни приходится терпеть! Мужчина украдкой выскользнул из комнаты, пока я отчитывал этого проклятого официанта, и остановился на галерее. Я имею в виду этого типа Уизерса. Не помню, говорил ли я вам о нем раньше. Потом вышла дама и скрылась в гардеробе. Бог мой, ну конечно же, как раз в это время по лестнице поднялся лорд Роберт и вошел в зеленую гостиную!

Каррадос шумно выдохнул воздух, и его усы зашевелились.

— Понятно?! — торжествующе воскликнул он. — В комнату, в которой стоял телефон.

— Великолепно, сэр! Позвольте, я еще раз уточню детали, чтобы убедиться, что я ничего не перепутал. Вы вышли из ближайшей к лестнице гостиной и обратились к официанту. Капитан Уизерс вышел из другой гостиной (в которой стоял телефон), и почти следом за ним — миссис Холкат-Хэккет, которая направилась в гардероб.

— Эй! — воскликнул Каррадос. — Я не упоминал имени дамы, Аллейн. Видит Бог, я слишком хорошо воспитан, чтобы так опрометчиво скомпрометировать женщину.

Аллейн заговорщически улыбнулся.

— Боюсь, сэр, что я поспешил с выводами.

— Да? Вы хотите сказать, что об этом уже поговаривают? Она американка, не так ли? М-да, мне очень грустно это слышать. Холкат-Хэккет мой старый друг. Весьма прискорбно.

Аллейн не без ехидства отметил про себя, что этот разговор доставляет сэру Герберту истинное удовольствие.

— В тот момент, — поспешно продолжил он, — когда вы, отослав официанта вниз, вернулись в гостиную, а миссис Холкат-Хэккет скрылась в гардеробе, наверх поднялся лорд Роберт. А где в это время находился Уизерс?

— Он лениво направился в гостиную следом за мной. Пришлось поддерживать с ним светскую беседу. Молодой Поттер тоже сидел там, надувшись. Я всегда считал, что очень терпимо отношусь к нынешней молодежи, но должен признаться…

Внезапно он остановился, замявшись.

— Да? — пробормотал Аллейн.

— Я… это не имеет значения. Не будем уклоняться в сторону, э? Так, значит, Уизерс? Так. Должен признаться, Аллейн, я всегда льстил себе, что могу найти общий язык со всеми, но скажу вам откровенно, общество Уизерса доставило мне мало удовольствия. Называет себя капитаном. А в каком полку он служил, позвольте полюбопытствовать?

— Понятия не имею. Вы, случайно, не слышали, как лорд Роберт говорил по телефону в соседней комнате?

— Нет. Нет, не слышал. Хотя сейчас, когда вы упомянули об этом, я вспомнил, что слышал, как звякнул телефон, когда кто-то поднял трубку. Дело в том, что я был уже сыт по горло обществом этого гнусного типа. Я извинился и пошел вниз.

— Вы не помните, кто-нибудь шел вверх по лестнице навстречу вам?

— Не думаю. Впереди меня спускалась миссис Холкат-Хэккет.

— Таким образом, в то время, пока вы находились в гостиной, кто угодно мог подняться на верхний этаж и войти в комнату, из которой звонил лорд Роберт?

— Это вполне возможно.

— Миссис Холкат-Хэккет могла войти туда прежде, чем вы направились вниз. Капитан Уизерс или Дональд Поттер могли сделать это потом.

— Да, клянусь Богом, вполне могли! Если вы хотите что-то узнать об этом телефонном разговоре, вам следует спросить у них. Я не хотел бы обсуждать моих гостей, но, честное слово, я считаю, что этот Уизерс вполне способен подслушать чужой разговор. Что общего может быть у молодого Поттера с этим мерзавцем, который к тому же старше его на двадцать лет? И тем не менее. У вас есть еще вопросы?

— Да, сэр. Вы, случайно, не встретили наверху мисс Харрис? Слуга упомянул…

— Харрис? Вы имеете в виду секретаршу моей жены? Конечно, я видел ее. Она скрылась в туалете, когда я только что поднялся наверх. Я не видел, как она выходила оттуда.

— Ясно. Может быть, я смогу поговорить с ней перед уходом?

— Ну, разумеется, только, боюсь, вам с ней придется трудно. Она очень застенчивая малышка — жаль, что такие теперь редкость. В наши дни им наплевать, из какой двери они выходят и кто их при этом видит.

Сэр Герберт неожиданно решил, что сказал что-то исключительно остроумное, и разразился громким лающим смехом, к которому Аллейн вынужден был присоединиться.

— Бедная маленькая Харрис! — проговорил, наконец успокоившись, Каррадос. — М-да…

— А теперь, — сказал Аллейн, — перейдем к концу бала. Мы, как вы понимаете, хотели бы знать о том, что делал в это время лорд Роберт. Может быть, вы, сэр, могли бы нам в этом помочь?

— А! Понимаю. Моя жена и я стояли на галерее второго этажа, около лестницы, ведущей в холл, и прощались с гостями — то есть с теми из них, которые были достаточно старомодны, чтобы поблагодарить хозяев. Должен заметить, что некоторые юнцы сочли это излишним. Лорд Роберт, разумеется, подошел к нам и был очень любезен. Так, дайте подумать. Он спустился вниз, вошел в гардероб и вскоре вышел оттуда в своем знаменитом плаще. Я помню это, потому что в это время спустился вниз и, направляясь в бар, прошел мимо него.

— Вы вышли из бара до того, как лорд Роберт ушел?

— Нет. — На минуту в облике Каррадоса снова появилось что-то от убитого горем старого солдата. — Нет. Это был последний раз, когда я видел лорда Роберта Госпелла. Что ж, я не боюсь признаться, Аллейн, что вся эта история просто потрясла меня. Просто потрясла! Но что делать, мы должны стиснуть зубы и призвать на помощь все свое мужество, не так ли? Так о чем мы говорили? Ах, да. Я провел в баре какое-то время. Сознаюсь, к тому времени я уже совершенно выдохся. Я выкурил сигару и выпил глоток бренди. Перемолвившись парой слов с Даймитри, я отправился домой.

— С леди Каррадос и мисс О'Брайен?

— Что? Нет, нет, я отправил их раньше в другой машине. Моя жена была абсолютно вымотана. Я остался потому, что хотел сам все проверить. Я никому не доверяю. Эти люди так небрежны, оставляют где попало непотушенные окурки. Я убедился, что все в порядке, и только после этого отправился домой. Шофер вернулся за мной. Надо полагать, вы захотите поговорить с ним.

— Нет, сэр, благодарю вас. Мы вполне вам доверяем.

— Я бы хотел, чтобы со мной обращались так же, как со всеми остальными, но вам, конечно, виднее. Что-нибудь еще?

— Могу я поговорить с леди Каррадос?

— Я не думаю, что моя жена сможет быть вам полезна, Аллейн. Эта история совершенно ее доконала. Роберт Госпелл был ее близким другом, и она очень переживает. Честно говоря, она все еще в постели.

— Мне очень жаль, — после некоторой паузы сказал Аллейн. — Досадно. Я хотел по возможности избавить ее от необходимости появляться на коронерском следствии432.

— А когда это будет?

— Завтра утром, сэр.

Каррадос сердито уставился на него.

— Без сомнения, она слишком плохо себя чувствует, чтобы принимать участие в подобных мероприятиях. Я прослежу за тем, чтобы ее доктор запретил ей вставать. И она не сможет принять вас сегодня. Я уверен, что, если бы даже я решился разбудить ее, чего я ни в коем случае не стану делать, она все равно отказалась бы говорить с вами. Это исключено.

В это время открылась дверь, и в комнату вошел лакей.

— Сэр, ее светлость просила передать, что, если у мистера Аллейна найдется несколько свободных минут, она будет рада видеть его.

Он подождал немного, а потом вышел, мягко прикрыв за собой дверь и оставив позади себя неловкое молчание.

16. Леди Каррадос вспоминает

Аллейн вышел из библиотеки и направился наверх вслед за лакеем, оставив Фокса выпутываться из создавшейся ситуации.

Лакей передал Аллейна на попечение горничной, проводившей его к леди Каррадос, которая, как оказалось, вовсе не была в постели. Она сидела у себя в будуаре, выпрямившись в высоком голубом кресле, и на лице у нее было то самое выражение, которое когда-то заставило Пэдди О'Брайена сравнить ее с Мадонной. Увидев Аллейна, она протянула руки, и невольно на ум ему пришла фраза: «Вот настоящая английская леди, и у нее руки настоящей английской леди — тонкие, изящные и бесчувственные».

— Родерик! — воскликнула она. — Я ведь могу так называть вас?

— Буду польщен, — ответил Аллейн. — Прошло много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз, Ивлин.

— Слишком много. Ваша матушка иногда кое-что мне о вас рассказывает. Мы с ней говорили сегодня по телефону. Она была очень добра и заверила меня, что вы также отнесетесь ко мне с сочувствием и пониманием. Садитесь и закуривайте. Мне хотелось бы чувствовать себя так, словно вы старый друг, а вовсе не знаменитый детектив.

— Мне тоже хотелось бы этого, — сказал Аллейн. — Должен признаться, Ивлин, что я уже собирался просить позволения побеседовать с вами, когда мне передали ваше приглашение.

— Вы собирались нанести мне официальный визит?

— Увы, но это так. Вы значительно облегчили мою задачу, когда сами послали за мной.

Она нервно сжала свои тонкие руки, и Аллейн, глядя на побелевшие суставы пальцев, невольно вспомнил, как Трой мечтала нарисовать их.

— Я полагаю, Герберт был против того, чтобы вы встречались со мной?

— Ему эта идея явно пришлась не по душе. Он считал, что вы слишком утомлены и расстроены.

— Да, — проговорила она со слабой улыбкой, и Аллейну показалось, что он уловил в ее интонации иронию, но он не был в этом уверен. — Да, он очень заботлив. Так о чем вы хотели меня спросить, Родерик?

— О, у меня множество самых разнообразных и, боюсь, весьма прозаичных вопросов. Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас. Я знаю, что Банчи был вашим близким другом.

— Так же, как и вашим.

— Да.

— Так с чего мы начнем?

Аллейн попросил ее описать последнюю сцену в холле и обнаружил, что она не может добавить ничего нового к тому, что ему уже и без того было известно. Она отвечала на все его вопросы быстро и четко. Он видел, что эти вопросы не имеют для нее особого значения, и она с тревогой ждет того, что последует за ними. Как только он заговорил о расположенной на третьем этаже зеленой гостиной, он сразу заметил, как она насторожилась, и почувствовал глубокое отвращение к тому, чем вынужден заниматься. Тем не менее он спокойно и невозмутимо продолжал задавать вопросы.

— Зеленая гостиная, в которой стоял телефон. Мы знаем, что он кому-то звонил, и нам крайне важно выяснить, мог ли кто-нибудь слышать этот разговор. Ивлин, кто-то упомянул, что вы забыли свою сумочку в этой комнате. Это верно?

— Да.

— Даймитри вернул ее вам?

— Да.

— Когда это было?

— Вскоре после ужина, когда я вернулась из столовой, — примерно в половине первого или без четверти час.

— Не могло это быть чуть позже, например в час?

— Нет.

— Почему вы так уверены в этом?

— Потому, что я внимательно следила за временем, — ответила леди Каррадос.

— Да? А что, обычно веселье достигает своего пика в какой-то определенный момент?

— Видите ли, я обычно поглядываю на часы потому, что, если гости не начинают расходиться сразу же после ужина, это значит, что, похоже, бал удался.

— Где вы были, когда Даймитри вернул вам сумочку?

— В бальном зале.

— А в этот момент вы не видели Банчи где-нибудь поблизости?

— Боюсь, что не смогу… я затрудняюсь ответить.

Она еще крепче сжала руки, как бы пряча между ними свой секрет, который мог ненароком вырваться наружу. Ее губы побелели.

Дверь открылась, и в комнату вошла Бриджит. У нее был такой вид, словно она только что плакала.

— О, Донна, — пробормотала она, — прости, пожалуйста, я не знала…

— Это моя дочь, Родерик. Бриджит, это дядя Сары.

— Здравствуйте, — сказала Бриджит. — Тот самый, который служит в полиции?

— Тот самый, который служит в полиции.

— Сара говорит, что на самом деле вы довольно милый.

— Это очень любезно со стороны Сары, — сухо ответил ее дядя.

— Я надеюсь, вы здесь не слишком мучаете мою маму, — сказала Бриджит, усаживаясь на подлокотник кресла. Похоже, она была решительно настроена держать себя в руках и старалась казаться веселой и оживленной.

— Я стараюсь не слишком ее донимать. Может быть, вы сможете помочь нам обоим. Мы говорим о прошлой ночи.

— А вдруг я, сама не подозревая о том, сообщу вам что-то невероятно важное?

— Такие случаи бывали, — улыбнулся Аллейн. — Мы говорили о сумочке вашей мамы.

— О той, которую я принесла ей, когда она забыла ее наверху?

— Бриджи! — прошептала леди Каррадос. — Ох, Бриджи!

— Не волнуйся, Донна, дорогая. Это же не имеет никакого отношения к Банчи. Ой, он же, по-моему, присутствовал при этом? В столовой, когда я отдавала тебе сумочку?

Бриджи, примостившаяся на подлокотнике кресла, не могла видеть лица своей матери, а Аллейн подумал: «Ну, началось!»

— Простите, вы утверждаете, что сами принесли сумочку в столовую? — спросил он.

Неожиданно леди Каррадос откинулась в кресле и закрыла глаза.

— Да, — сказала Бриджит. — Она была набита деньгами. Но при чем здесь эта сумочка? Она играет какую-то роль в том, что произошло? Я хочу сказать, неужели поводом для убийства послужили все-таки деньги, потому что кто-то решил, будто Донна отдала их Банчи? Или что-то в этом роде?

— Бриджи, дорогая, — вмешалась леди Каррадос, — видишь ли, у нас с мистером Аллейном конфиденциальный разговор.

— О, прошу прощения, дорогая. Я исчезаю. Я еще увижусь с вами до того, как вы уйдете, мистер Аллейн?

— Да, пожалуйста, я хотел бы кое о чем спросить вас.

— Отлично, вы найдете меня в старой детской.

Повернувшись, она внимательно посмотрела на мать, которая героическим усилием выдавила из себя улыбку. Когда Бриджит вышла из комнаты, леди Каррадос закрыла лицо руками.

— Мне не нужно ничего говорить, Ивлин, — мягко произнес Аллейн. — Я попробую сам рассказать вам, что произошло. Ну же, возьмите себя в руки, в конце концов, может быть, все не так ужасно. Послушайте. Кто-то вас шантажирует. Вы получали письма, написанные печатными буквами на бумаге из «Вулвортса». Одно из них прислали как раз в то утро, когда к вам зашел Банчи с букетом нарциссов. Вы спрятали письмо под подушку. Прошлой ночью вы оставили сумочку, в которой были деньги для шантажиста, в зеленой гостиной, как вам и было сказано. Теперь выясняется, что Бриджи вернула вам сумочку, все еще набитую банкнотами, когда вы вместе с Банчи спустились поужинать. Вы отнесли сумочку назад в зеленую гостиную? Отнесли… А потом вам ее вернули, пустую, когда вы были в бальном зале?

— Но… но вам все известно?! Родерик, вы знаете, чем меня шантажировали?

— Нет. Я не знаю, чем вас шантажировали. А Банчи знал?

— Это-то меня и ужасает. По крайней мере он знал, что меня преследуют. Когда Бриджи вернула мне эту проклятую сумку, я чуть было не упала в обморок. Не могу вам передать, в каком я была состоянии. Вы совершенно правы, несколько дней назад я получила письмо, точно такое, как вы описали. До этого были и другие. Я не отвечала. Я сразу же их уничтожала и старалась забыть о них. Я думала, если поймут, что я не обращаю на них внимания, возможно, оставят меня в покое. Но в последнем письме грозились сделать ужасные вещи, которые причинили бы сильную боль Бриджи. Они обещали в том случае, если я не выполню их требований, рассказать обо всем Герберту и Бриджи. Этого я не могла допустить. Я сделала как мне было велено: положила в сумочку пять тысяч фунтов наличными и оставила ее на маленьком столике в зеленой гостиной незадолго до часу ночи. А Бриджи, по-видимому, первая обнаружила ее там. Я никогда не забуду, как она вошла в столовую, смеясь и протягивая мне эту сумочку. Я подозреваю, что выглядела ужасно в этот момент. Даже не могу четко вспомнить, что было дальше, словно все происходило в страшном сне. Как-то нам удалось избавиться от Бриджи. Банчи был просто великолепен. Сэр Даниэль Дэвидсон тоже был там. Как раз незадолго до этого я обращалась к нему за консультацией, и он предупреждал меня, что я сильно переутомлена. Мы быстро избавились и от него, а потом вместе с Банчи вышли в холл, и он сказал, что знает, зачем я оставила сумочку, и умолял меня не делать этого. Я была в отчаянии. Вырвалась от него и снова поспешила в зеленую гостиную. Комната была пуста. Я снова положила сумочку на стол, позади большой шкатулки из золоченой бронзы, украшенной эмалью. Было уже без двадцати час. Затем я направилась в бальный зал. Не знаю, сколько прошло времени, когда я увидела, что сквозь толпу ко мне пробирается Даймитри, держа в руках мою сумочку. Сначала я подумала, что история повторяется снова, но стоило мне взять ее в руки, как я поняла, что деньги исчезли. Даймитри сказал, что нашел сумочку и вспомнил, что видел ее у меня в руках. Вот и все.

— Вот и все, — повторил Аллейн. — Это немало. Послушайте, Ивлин, я спрошу вас без околичностей: возможно ли, что Даймитри и есть тот самый человек, который вас шантажирует?

— Даймитри! — Она широко раскрыла глаза. — Бог мой, нет, конечно! Нет, нет, это абсолютно исключено! У него не было ни малейшей возможности узнать мой секрет. Ни малейшей!

— Вы в этом уверены? Он все время бывает в самых разнообразных домах, он свободно может входить в любую комнату. Он имеет возможность подслушивать разговоры или наблюдать за людьми, когда они думают, что их никто не видит.

— Сколько лет он занимается своим делом?

— Он сказал, что семь лет.

— Мой секрет старше более чем в два раза. «Секрет леди Одли!» Но, уверяю вас, Родерик, это совсем не забавно, когда столько лет носишь его в себе. Хотя, поверите ли, временами я почти забывала об этом. Все это было так давно. Год шел за годом, словно песчинки, которые накапливались, накапливались и постепенно окончательно погребли под собой прошлое. Я думала, что никогда ни с кем не смогу говорить обо всем этом, но сейчас, как это ни странно, я даже испытываю облегчение.

— Я надеюсь, вы понимаете, что я здесь для того, чтобы расследовать убийство? Раскопать все обстоятельства, которые могли иметь к нему отношение, — это моя работа. И я не могу позволить себе щадить чьи бы то ни было чувства, если это мешает мне достичь конечного результата. Банчи знал, что вас шантажируют. Вы не единственная жертва шантажиста. Банчи работал в этом деле на нас, основываясь на информации, полученной из совершенно другого источника, но указывавшей на то же лицо. Вполне возможно, и мы считаем это вполне правдоподобным, что убийство было как-то связано с этим делом о шантаже. Поэтому нам вдвойне необходимо установить личность шантажиста.

— Я знаю, что вы хотите у меня спросить. Я не имею ни малейшего понятия, кто это может быть. Ни малейшего. Я сама постоянно мучаюсь этим вопросом.

— Хорошо. А теперь послушайте меня, Ивлин. Я могу сейчас пустить в ход все свои уловки и, по всей вероятности, нападу на след вашей тайны. Я буду ставить вам ловушки, и по возвращении в Скотланд-Ярд запишу все те мелочи, которые у вас непременно сорвутся с языка во время нашей беседы, сопоставлю их и попытаюсь найти ответ на интересующий меня вопрос. Если мне это не удастся, мы начнем тщательно рыться в вашем прошлом, раскапывая те горы песка, под которыми похоронен ваш секрет. И рано или поздно мы что-нибудь обнаружим. Все это будет очень неприятно, и мне будет противно этим заниматься, а результат будет тот же, как если бы вы сами сейчас все мне рассказали.

— Я не могу. Я не могу рассказать вам.

— Вы думаете о последствиях: газетная шумиха, судебное разбирательство. Уверяю вас, все будет не так страшно, как вы себе рисуете. Скорее всего ваше имя вовсе не будет упоминаться.

— Мадам X, — сказала леди Каррадос со слабой улыбкой, — и без исключения всем присутствующим на суде прекрасно известно, кто скрывается под этим X. О нет, я боюсь вовсе не за себя. За Бриджи. И за Герберта. Вы же встречались с Гербертом и прекрасно понимаете, какой это нанесет ему удар. Трудно найти человека, который бы воспринял это еще более болезненно.

— А как он воспримет это, если мы сами все узнаем? Ивлин, подумайте! Ведь Банчи был вашим другом!

— Я не мстительная женщина.

— Бог мой, причем здесь месть! Речь идет о том, что убийца и шантажист продолжает разгуливать на свободе.

— Не стоит продолжать, Родерик. Я прекрасно знаю, как мне следовало бы поступить.

— А я прекрасно знаю, что вы именно так и поступите.

Они пристально смотрели друг на друга. Наконец леди Каррадос сделала беспокойный жест рукой.

— Хорошо, — сказала она. — Сдаюсь. Не правда ли, я заслуживала бы гораздо большего уважения, если бы с самого начала поступила так, как велит мне долг?

— У меня не было сомнений, что именно так вы и поступите. Поверьте, вполне возможно, что не будет никакой необходимости упоминать о вас в связи с этим делом. Конечно, я не могу вам этого гарантировать, но по возможности мы будем действовать на основании полученной от вас информации, стараясь при этом, чтобы ваше имя не фигурировало в деле.

— Вы так добры, — еле слышно произнесла она.

— Я уловил в ваших словах иронические нотки, — улыбнулся Аллейн, — из чего следует, что в конце концов это признание будет не таким мучительным, как вы боялись. По крайней мере, мне хочется в это верить. Это имеет какое-то отношение к Бриджит, не так ли, и случилось больше четырнадцати лет назад. Сколько лет Бриджит? Семнадцать?

Леди Каррадос кивнула.

— По-моему, я ни разу не встречался с вашим первым мужем. Бриджит похожа на него?

— Очень. Она унаследовала его живость.

— Моя мама рассказывала мне об этом. Бриджит, разумеется, его не помнит. Итак, нам нужно начать с него?

— Да. Не стоит проявлять такую деликатность, Родерик. Думаю, что вы уже обо всем догадались, не так ли? Мы с Пэдди не были женаты.

— Клянусь Богом, вы мужественная женщина, Ивлин, — сказал Аллейн.

— Сейчас я готова с вами согласиться, но в то время я не думала об этом. Никто об этом не знал. История в духе «Джейн Эйр»433, только мне не хватало нравственной цельности мисс Эйр. Пэдди оставил в Австралии жену, которая находилась в психиатрической лечебнице, вернулся в Англию и влюбился в меня. Говоря вашим официальным языком, Пэдди пошел на двоеженство и женился на мне. Мы жили очень счастливо, пока он не погиб.

— А вы не боялись, что когда-нибудь все выйдет наружу?

— Нет. У жены Пэдди не было родных. — Леди Каррадос замолчала. Казалось, что она пыталась по-новому осмыслить все эти события, о которых наконец решилась рассказать. Когда она снова заговорила, ее голос звучал спокойно и даже, как показалось Аллейну, расслабленно. Он подумал, что она, должно быть, часто перебирала в уме все подробности, мысленно рассказывая все это воображаемому слушателю. Между тем ровный голос продолжал: — Она была артисткой мюзик-холла, которая случайно застряла в маленьком городке в Новом Южном Уэльсе без всяких средств к существованию. Он женился на ней и увез ее в Сидней. Через шесть недель она сошла с ума, и болезнь оказалась неизлечимой. Пэдди обнаружил, что ее мать уже много лет находилась в психиатрической лечебнице где-то в Америке. Пэдди никому не говорил о своей женитьбе и не встречался в Сиднее ни с кем из знакомых. Он устроил жену в клинику для душевнобольных под ее девичьей фамилией. Он перевел достаточно большую сумму на ее имя, чтобы процентов хватало на оплату пребывания в лечебнице, и поручил вести все дела единственному человеку, который знал правду. Это был Энтони Бэнкс, лучший друг Пэдди, и я уверена, что он абсолютно вне подозрений. Он жил в Сиднее и оказал огромную помощь Пэдди во всей этой истории. Он был его доверенным лицом, но даже он не знал, что Пэдди снова женился. Никто не знал об этом.

— А как же священник, который их обвенчал?

— Помнится, Пэдди говорил, что он был дряхлым стариком. В качестве свидетелей выступали его жена и сестра. Видите ли, мы обдумали и обсудили все это самым тщательным образом, и Пэдди был совершенно уверен, что правда никогда не раскроется.

— Но это еще не все, не так ли?

— Да. Но об этом мне гораздо труднее говорить. — Ее ровный голос дрогнул. Аллейн чувствовал, что она призывает на помощь всю свою волю, чтобы держать себя в руках. — Он погиб через пять месяцев после нашей свадьбы. Я была беременна и поехала к маме в Лондон, чтобы показаться своему врачу. Пэдди должен был приехать за мной на машине из нашего дома в Риплкоте. Утром я получила от него телеграмму: «Самые лучшие новости от Энтони Бэнкса»… По дороге машину занесло, и он врезался в стену. Это было в маленькой деревушке. Его отнесли в домик викария, а потом доставили в небольшую сельскую больницу. Когда я приехала, он был без сознания. Он умер, так и не узнав, что я была рядом с ним.

— А что за новости он получил из Австралии?

— Я была уверена, что это могло означать лишь одно — что умерла его жена. Но мы не нашли ни письма, ни телеграммы, поэтому решили, что он уничтожил послание Энтони Бэнкса. Позже поверенный Пэдди получил из Австралии пять тысяч фунтов и письмо от Энтони Бэнкса, в котором тот сообщал, что прислал деньги в соответствии с инструкциями, которые ему оставил Пэдди. Я написала Энтони Бэнксу, назвавшись кузиной Пэдди, и рассказала о его смерти. Он прислал в ответ обычное письмо с соболезнованиями, ни словом не упомянул о жене Пэдди, но сообщил, что отправил Пэдди письмо, которое тот должен был получить незадолго до смерти, и просил, если таковое отыщется, уничтожить его, не вскрывая. Вы сами видите, Родерик, что Энтони Бэнкс, должно быть, честный человек, ведь он легко мог оставить у себя эти пять тысяч фунтов, когда умерла жена Пэдди. К тому же он не знал, что Пэдди женился во второй раз.

— Да, вы правы. Зная Пэдди, как вы думаете, мог он уничтожить то письмо?

— Нет. Я была уверена, что он захочет показать его мне.

— А мог он попросить кого-нибудь в больнице или в доме у викария, чтобы они его уничтожили?

— Они выяснили его имя и адрес по письмам, которые лежали в его бумажнике, поэтому эта версия отпадает. — Ее тихий голос снова дрогнул. — Они сказали, что он заговорил всего один раз. Он позвал меня.

Аллейн дал ей несколько секунд, чтобы она могла взять себя в руки.

— А вы не помните имени викария?

— Нет. Я написала им и поблагодарила за все, что они сделали. У них была какая-то очень распространенная фамилия.

— А где находится сельская больница?

— В Фальконбридже, в Букингемшире. Довольно большая больница. Я беседовала с главным врачом. Это был пожилой человек, лицом чем-то напоминавший овцу. По-моему, его звали Блезерли. Я совершенно уверена, что он не шантажист. И сестры были очень милыми.

— Вам не кажется, что Пэдди мог выронить письмо или где-то спрятать его?

— Я просто уверена, что, если он его не уничтожил, оно не могло быть нигде, кроме его бумажника. Мне отдали этот бумажник. Он был в нагрудном кармане его пиджака. Не думайте, Родерик, что я не пыталась найти это письмо. Мне было очень важно узнать, что же именно ему сообщил Энтони Бэнкс. Я снова и снова спрашивала, не обнаружили ли в госпитале еще какие-нибудь бумаги, наводила бесчисленные справки. — Она остановилась и пристально посмотрела на Аллейна. — Теперь вы понимаете, — сказала она, — что я готова пойти на все, лишь бы скрыть это от Бриджит.

— Да, — ответил Аллейн, — я понимаю.

17. Элемент юности

Аллейн вошел в старую детскую, которая была превращена в очень миленькую гостиную. Бриджит усадила его в самое большое кресло и сунула ему под нос шкатулку с сигаретами.

— Нет смысла говорить, что вы на службе, и притворяться, будто вы не курите. Я отлично знаю, что это не так.

— В самом деле? — воскликнул Аллейн, бросив взгляд на свои пальцы, пожелтевшие от никотина. — Как вы догадались?

— В кармане вашего пиджака отчетливо вырисовываются контуры портсигара. Вам следует попробовать себя в роли детектива, мистер Аллейн, это потрясающе интересное занятие!

Аллейн взял предложенную сигарету.

— Вы меня поймали, — сказал он. — А вам самой не приходило в голову стать женщиной-полицейским? — Он дотронулся до нагрудного кармана.

— Я полагаю, всем приходится начинать с самых низов, — ответила Бриджит. — А каковы обязанности у женщин-полицейских?

— Понятия не имею. Нам в полиции не позволяют околачиваться возле девушек.

— Какая жалость! — протянула Бриджит. — Ну, в таком случае я не стану поступать в полицию. А мне так хотелось бы, чтобы вы пооколачивались возле меня!

Аллейн подумал: «Она слишком перебарщивает в роли дерзкой юной кокетки. Что с ней? Это все молодой Поттер, черт бы его побрал!»

— Как раз именно этим я и собирался заняться, — сказал он. — Если позволите, я хотел бы поговорить с вами о прошлой ночи.

— Боюсь, от меня будет не много толку, — ответила Бриджит. — Я надеюсь, что вы его найдете. Донна страшно переживает, а Барт стал просто невыносим. Барт — это мой отчим. Вы ведь встречались с ним? Джентльмен до мозга костей, просто ходячая добродетель.

— Если не ошибаюсь, вы были хорошо знакомы с лордом Робертом? — спросил Аллейн.

— Да. Он был близким другом Донны. Наверное, вы считаете меня совершенно бездушной, но я переживала бы гораздо сильнее, случись это чуть раньше.

— Звучит загадочно, — заметил Аллейн. — Что бы это могло означать?

— Это не значит, что мне не жаль его. Мне очень жаль. Мы все его любили, и, конечно же, я ужасно огорчена. Но я обнаружила, что не так уж хорошо знала его. Он был гораздо более жестким, чем можно было подумать. Некоторым образом это даже тяжелее — то, что у нас с ним испортились отношения. Мне кажется, я отдала бы все на свете, чтобы иметь возможность сказать ему, что… что мне очень жаль.

— Жаль?

— Ну, что я так подчеркнуто пренебрежительно вела себя с ним вчера.

— А почему вы так вели себя с бедным Банчи?

— Потому, что он отвратительно обошелся со своим племянником, с которым я очень дружна.

— С Дональдом Поттером? Да, я слышал об этом. А вам не кажется, что Дональд, возможно, был несправедлив к своему дяде?

— Нет, не кажется. Дональд уже взрослый и имеет полное право распоряжаться собственной жизнью, а Банчи никак не желал этого понять. Он хотел сам выбирать ему друзей, руководить его карьерой и вообще обращался с ним как со школьником. Банчи был безнадежно консервативен, типичный представитель викторианской эпохи.

— Вам нравится капитан Уизерс? — неожиданно спросил Аллейн.

— Что? — Бриджит немного покраснела. — Не могу сказать, что он в моем вкусе. Мне кажется, он довольно противный, но он великолепно танцует, и с ним весело. Я могу простить людям что угодно, если они меня забавляют, а вы?

— А чем вас забавляет капитан Уизерс?

— Ну, я имела в виду, что он интересный человек, то есть не то чтобы интересный, просто он везде бывает, все его знают, поэтому с ним легко в любой компании. Дональд говорит, что Уитс ужасно умный в деловом отношении. Он очень помог Дональду своими советами, и у него куча полезных знакомств.

— В чем именно полезных? Если не ошибаюсь, Дональд собирался заняться медициной?

— Ну… — Бриджит заколебалась. — Да, первоначально у него была такая мысль, но Уитс не советовал ему этого делать. Дональд говорит, что в наше время это не очень-то денежно, к тому же быть врачом — это так тоскливо.

— Да? — спросил Аллейн. — Вы хотите сказать, не слишком шикарно?

— Нет, конечно же, я не имела этого в виду! — поспешно ответила Бриджит. Она свирепо посмотрела на Аллейна. — Знаете, вы все-таки свинья! — заключила она. — Полагаю, я действительно имела в виду именно это. Я ненавижу унылое, добродетельное существование, и в любом случае все это не имеет никакого отношения к убийству.

— Я хотел бы знать, какую карьеру капитан Уизерс считает подходящей для Дональда.

— Пока еще нет ничего определенного. Они подумывали над тем, чтобы открыть новый ночной клуб. Уитс просто полон самых разнообразных и оригинальных идей.

— Да, в это я могу поверить, — согласился Аллейн. — Он отлично организовал дело в Ледерхеде, не правда ли? Почему он не пристроит Дональда туда?

Бриджит, казалось, была удивлена.

— Откуда вы об этом знаете? — спросила она.

— Никогда не нужно задавать такие вопросы полицейским, — улыбнулся Аллейн, — вы портите нам весь эффект. По правде сказать, я беседовал с Уизерсом, и Ледерхед был случайно упомянут в разговоре.

— Что ж, полагаю, вам известно об этом больше, чем мне, — призналась Бриджит. — Дональд говорит, что это небольшой мужской клуб. Они играют в бридж, и все такое. Больше для удовольствия, чем на деньги. Я не думаю, что там есть какие-нибудь вакансии.

— Вы разговаривали с Дональдом после того, как был убит его дядя?

Бриджит нервно сжала пальцы в кулачки и сердито стукнула ими себя по коленкам.

— Конечно, он мне звонил! Я едва успела подойти к телефону, как в комнату вошел Барт, весь из себя похожий на старого, отвратительного петуха, и взял у меня из рук трубку. Я готова была убить его, так он меня разозлил! Он был такой терпеливый и старомодный, выразил Дональду свои соболезнования и сказал: «Простите старика, но я хочу быть с вами вполне откровенным. Я считаю, будет лучше, если вы какое-то время не будете общаться с моей падчерицей». Я сказала: «Нет! Дайте мне трубку!» — но он попросту повернулся ко мне спиной и продолжал: «Надеюсь, вы меня понимаете. Я решительно настаиваю на этом». Потом он положил трубку, я набросилась на него, но мы были в комнате Донны, и она была так расстроена, что мне пришлось сдаться и пообещать, что я не стану писать или пытаться как-либо по-другому связаться с ним. Это так чертовски несправедливо! И все потому, что Барт — противный старый сноб и смертельно боится всех этих репортеров, скандала и всего прочего. Гнусный старикашка! И он совершенно возмутительно ведет себя с дорогой Донной. Как только она могла выйти за него замуж! После папы, который, наверное, был таким веселым, обаятельным, который так ее любил! Зачем она это сделала?! И если Барт воображает, что я откажусь от Дональда, пусть еще раз хорошенько подумает.

— Вы помолвлены?

— Нет. Мы ждем, пока Дональд начнет сам зарабатывать на жизнь.

— И сколько он должен зарабатывать, чтобы вы сочли его подходящей партией?

— Вы не слишком-то любезны, не так ли? Наверное, вы считаете меня бесчувственной, расчетливой и очень современной. Может быть, я такая и есть, но меня пугает мысль о том, что из-за безденежья мы будем вынуждены вести жалкое, нищенское существование. Убогая маленькая квартирка, дешевые ресторанчики, подержанная мебель, подкрашенная, чтобы казаться новой… Бр-р-р! Я уже насмотрелась на такие браки, — заявила Бриджит с видом умудренной жизнью женщины, — уж я-то знаю, что это такое!

— Вам, наверное, известно, что Дональд — наследник своего дяди.

Бриджит вскочила с места, глаза ее засверкали.

— Не смейте! — закричала она. — Не смейте говорить, что только потому, что Дональд — наследник, он имеет к этому какое-то отношение! Не смейте!

— А вам я посоветую не наводить людей на разные мысли, становясь на защиту прежде, чем в этом возникла необходимость, — твердо сказал Аллейн. Он засунул руку в нагрудный карман пиджака и вытащил оттуда записную книжку. Взгляд Бриджит упал на нее, и ее гнев сразу остыл. Она подняла глаза на Аллейна. Он приподнял одну бровь и с извиняющимся видом посмотрел на девушку.

— Ваша идея была просто блестящей, — сказал он. — Ее действительно легко спутать с портсигаром, только у нее не такие острые грани.

— Свинья! — с чувством произнесла Бриджит.

— Извините, — ответил Аллейн. — Итак, приступим. Два-три официальных вопроса, если не возражаете. И знаете что, мисс Бриджит, позвольте мне дать вам маленький совет. Мы обычно всегда говорим это свидетелям. Не стоит увиливать от ответа, не стоит терять самообладание и уж ни в коем случае не стоит откровенно лгать, потому что, можете быть уверены, вас все равно изобличат, и своим поведением вы лишь ухудшите положение того, кого вы старались выгородить. Вы считаете, что Дональд невиновен?

— Я знаю, что он невиновен.

— Хорошо. В таком случае вам совершенно нечего бояться. Итак, начнем. Вы заходили в течение вечера в зеленую гостиную на третьем этаже?

— Да. Очень часто.

— А во время ужина? Между двенадцатью и часом?

Бриджит задумалась. Глядя на нее, Аллейн вспомнил свою молодость и позавидовал свойственной этому возрасту душевной энергии и способности держаться на плаву. Мысли Бриджит легко перескакивали от смерти к любви. Ей было жаль Банчи, но в то же время, коль скоро Дональда не подозревали в убийстве, она испытывала приподнятое возбуждение при мысли о полицейском расследовании. Она искренне переживала за свою мать и готова была пойти на жертвы ради ее спокойствия. Но печаль, гнев и страх, натыкаясь на защитную броню ее молодости, моментально отскакивали, не оставляя и следа. Сейчас, говоря о плохом самочувствии матери, она была очень серьезна, но тем не менее создавалось впечатление, что в целом она была скорее взбудоражена, чем подавлена происшедшей трагедией.

— Мы сидели там вместе с Дональдом до тех пор, пока большинство не отправились в столовую. Тогда мы тоже спустились вниз. Как раз тогда я и отдала Донне ее сумку. Донна выглядела совсем больной. Она ужасно устала. Когда я подошла к ней в столовой, она чуть не упала в обморок. Позже она объяснила, что это от духоты.

— Да?

— Погода была очень странной, внутри было жарко, но стоило открыть окно, как в помещение вползали клубы тумана, и сразу становилось холодно и сыро. Донна попросила принести ее нюхательную соль. Я помчалась наверх, в дамский гардероб. Горничная Донны, Софи, была там, я взяла у нее нюхательную соль и побежала вниз. Я нигде не могла найти Донну, но столкнулась с Банчи, и он сказал мне, что ей стало лучше. Я как раз обещала этот танец Перси Персивалю, он был уже здорово навеселе и закатил мне сцену из-за того, что нигде не мог найти меня, поэтому мне пришлось танцевать с ним следующий танец, чтобы утихомирить.

— А больше вы не заходили в зеленую гостиную?

— Мы с Дональдом еще раз поднялись туда перед самым концом бала.

— Не могли вы в какой-то момент в течение вечера оставить на чиппендейловском столике свой портсигар?

Бриджит изумленно посмотрела на него.

— У меня нет портсигара, я не курю. А что, этот портсигар имеет какое-то отношение к делу?

— Очень может быть. Вы не знаете, кто-нибудь слышал, как Банчи звонил по телефону из этой комнаты около часу ночи?

— Я ничего об этом не слышала, — сказала Бриджит. Аллейн чувствовал, что пробудил в ней любопытство. — А вы не спрашивали мисс Харрис? — поинтересовалась она. — Она довольно много времени проводила наверху прошлой ночью. Она сейчас здесь.

— Я поговорю с ней позже. У меня к вам еще один вопрос. Лорд Роберт был рядом с вашей мамой, когда вы отдали ей сумочку, не так ли? Он все еще был там, когда она чуть не потеряла сознание?

— Да. А при чем здесь это?

— Вам не показалось, что он чем-то расстроен?

— Он, видимо, очень беспокоился за Донну, но не более того. Потом к ним подошел сэр Даниэль — это лечащий врач Донны. Банчи открыл окно. Мне показалось, они все хотели от меня избавиться. Донна попросила принести нюхательную соль, и я пошла за ней. Вот и все. А при чем здесь портсигар? Пожалуйста, скажите мне.

— Это золотой портсигар с вделанным в крышку медальоном, окруженным бриллиантами. Он вам знаком?

— Судя по вашему описанию, ужасно дорогая вещица. Нет, не помню, чтобы я когда-либо видела его.

Аллейн поднялся со своего места.

— Ну, в таком случае это все, — сказал он. — Большое вам спасибо, мисс Бриджит. До свидания.

Он был уже у самой двери, когда она остановила его.

— Мистер Аллейн!

— Да?

Она стояла посреди комнаты очень прямо, вздернув подбородок. Непослушная прядь волос упала ей на лоб.

— Вас, похоже, очень заинтересовал тот факт, что моя мама вчера плохо себя чувствовала. Почему?

— Лорд Роберт находился рядом с ней в это время… — начал Аллейн.

— К тому же, похоже, вас в не меньшей степени интересует и то, что я вернула маме ее сумочку. Почему? Ни один из этих эпизодов никак не связан с Банчи Госпеллом. Моя мать нездорова, и я не позволю, чтобы ее беспокоили.

— Вы совершенно правы, — сказал Аллейн, — и я сам постараюсь ее не беспокоить, если этого можно будет избежать.

Это, по-видимому, несколько успокоило ее, но все равно он видел, что она хочет еще что-то сказать. На ее юном, очаровательном личике, в рамке аккуратно уложенных волос, появилось испуганное выражение.

— Я хочу, чтобы вы сказали мне, — проговорила она, — подозреваете ли вы Дональда в чем-нибудь?

— На такой ранней стадии расследования мы пока еще никого конкретно не подозреваем, — ответил Аллейн. — Не следует придавать слишком большого значения тем вопросам, которые задает вам полиция в ходе следствия. Большинство из них — простая формальность. Как наследник лорда Роберта — нет, нет, не нужно опять набрасываться на меня, ведь вы сами спросили, и я отвечаю вам — так вот, как наследник лорда Роберта Дональд, естественно, не может не интересовать нас. Если вы беспокоитесь за него, а я вижу, что это так, позвольте мне дать вам совет. Попробуйте уговорить его снова заняться медициной. Если он откроет ночной клуб, рано или поздно он попадет к нам в лапы. И что потом?

— Конечно, теперь все будет по-другому, — задумчиво проговорила Бриджит. — Мы можем пожениться прямо сейчас, даже если он будет пропадать целыми днями в госпитале. Но теперь у него будут хоть какие-то деньги.

— Да, — согласился Аллейн, — да, это так.

— Мне не хочется казаться бессердечной, — открыто глядя ему в лицо, сказала Бриджит, — но, естественно, трудно не думать об этом. Нам ужасно, ужасно жаль, что это случилось с Банчи. Нельзя переживать больше. Но, в конце концов, он не был молодым, как мы.

Перед мысленным взором Аллейна вновь предстала склоненная набок лысеющая голова, пухлые ручки, неловко подогнутые маленькие ножки.

— Да, — сказал он, — он не был молодым, как вы.

— Я считаю, что он вел себя с Дональдом глупо и несправедливо, — продолжала Бриджит, повысив голос, — и я не стану притворяться, что я так не думаю, хотя мне очень жаль, что я была с ним груба прошлой ночью. Но я не думаю, что он обиделся бы на нас за то, что мы думаем о том, как деньги теперь изменят нашу жизнь. Я уверена, что он понял бы нас.

— Я уверен, что он понял бы.

— В таком случае не надо смотреть на меня так, будто я низкая, бесчувственная тварь.

— Я вовсе не считаю вас низкой, и я не верю, что вы на самом деле бесчувственная.

— Ну что ж, спасибо и на этом, — сказала Бриджит и тут же добавила: — О, черт, мне очень жаль.

— Ничего, — сказал Аллейн. — До свидания.

— Да, но…

— Что?

— Ничего. Просто вы заставляете меня чувствовать себя таким ничтожеством, а это несправедливо. Если бы я могла хоть что-нибудь сделать для Банчи, я бы сделала это. И Дональд, разумеется, тоже. Но Банчи мертв. Невозможно ничего сделать для умершего.

— Если этот человек был убит, вы можете попытаться найти его убийцу.

— «Око за око». Но что проку в этом? Это лишь первобытная жестокость.

— Значит, пусть убийца задушит еще кого-нибудь, если сочтет нужным, — сказал Аллейн. — Вы так на это смотрите?

— Если бы мы могли сделать что-нибудь конкретное…

— Как насчет того, чтобы Дональд исполнил желание своего дяди? Сдал экзамены на медицинский факультет? Конечно, в том случае, — поспешно добавил Аллейн, — если он не чувствует, что его призвание лежит в какой-то другой области. Разумеется, я не имею в виду ночные клубы капитана Уизерса.

— Я ведь только что сказала, что он, возможно, все-таки станет врачом, разве нет?

— Да, — ответил Аллейн, — вы это сказали. Из чего следует, что мы все время ходим кругами вокруг одной темы. — Он взялся за ручку двери.

— Мне казалось, что, как сыщик, вы захотите заставить меня говорить, — сказала Бриджит.

Аллейн расхохотался от души.

— Вы маленькая эгоистка, — сказал он. — Я слушал вас в течение десяти минут, и вы все это время говорили только о себе и о своем молодом человеке. Что ж, это понятно, но полицейских это не особенно интересует. Позаботьтесь о вашей матери, которая сейчас очень нуждается в вас, уговорите своего молодого человека снова заняться учебой и, если сможете, оттащите его от Уизерса. А теперь до свидания, я ухожу.

18. Затруднительное положение секретарши

Закрыв за собой дверь детской, Аллейн направился к лестнице. Если Фокс все еще был с Каррадосом в библиотеке, они, надо полагать, уже исчерпали все возможные темы для разговора. Проходя мимо комнаты леди Каррадос, он услышал знакомый голос.

— Это совершенно невыносимо, дорогая Ивлин…

Аллейн скорчил гримасу и направился вниз.

Фокс сидел в библиотеке в полном одиночестве.

— Привет, Братец Лис, — сказал он. — Упустили скромного солдата империи?

— Он пошел наверх, — ответил Фокс. — Не могу сказать, что сожалею об этом. Мне и так стоило большого труда хоть на какое-то время задержать его здесь после вашего ухода.

— Ну и как вам это удалось?

— Спросил его, не приходилось ли ему раньше принимать участие в полицейском расследовании. Это сработало. Он начал пространно рассказывать, как в Танбридже помог полиции изобличить лакея, укравшего чьи-то жемчуга: если бы он не заметил, что тот все время украдкой поглядывал на вазу, стоявшую на пианино, никому не пришло бы в голову заглянуть туда. Удивительно, насколько тщеславными некоторые становятся с возрастом, вам не кажется?

— Просто поразительно. Поскольку похоже, что нам отдали в полное распоряжение эту комнату, нужно воспользоваться случаем и побеседовать с мисс Харрис. Может быть, вы попросите…

Но не успел Фокс подойти к двери, как она открылась и на пороге появилась мисс Харрис собственной персоной.

— Добрый день. Как мне сказали, вы хотели меня видеть, — решительным голосом произнесла она. — Я секретарь леди Каррадос.

— Мы как раз собирались послать за вами, мисс Харрис, — сказал Аллейн — Садитесь, пожалуйста. Мое имя Аллейн, а это инспектор Фокс.

— Добрый день, — повторила мисс Харрис и села.

Она не была ни красавицей, ни уродом, ни высокой, ни маленькой, ни блондинкой, ни брюнеткой. Глядя на нее, Аллейн невольно подумал, что она могла бы выиграть конкурс на самую стандартную внешность, ибо являла собой образец обычной, среднестатистической женщины. Ее одежда прекрасно соответствовала ее положению и была лишена всякой индивидуальности. Она была совершенно неприметной. Неудивительно, что мало кто обратил на нее внимание в Марсдон-Хаусе. Она могла незамеченной расхаживать между гостями, слушать их разговоры, словно некий респектабельный Оберон на празднике у Тезея. Конечно, если такая неприметность сама по себе не была ярким исключением прошлой ночью.

Он заметил, что она совсем не волновалась. Ее руки спокойно лежали на коленях. На подлокотник кресла она положила блокнот и карандаш, словно готовясь писать под диктовку. Фокс достал свой собственный блокнот и выжидательно уставился на Аллейна.

— Вы не могли бы сообщить нам ваше полное имя и адрес? — спросил Аллейн.

— Конечно, мистер Аллейн, — сказала она. — Доротея Вайолет Харрис. Адрес — городской или загородный?

— Оба, пожалуйста.

— В городе: Эбери Мьюз, пятьдесят семь. За городом: дом приходского священника, Барбикон-Брамли, Букингемшир. — Она взглянула на Фокса. — Б-а-р-б-и…

— Благодарю вас, мисс, мне знакомо это название, — сказал Фокс.

— А теперь, мисс Харрис, — начал Аллейн, — посмотрим, не сможете, ли вы нам чем-нибудь помочь в нашем расследовании.

К его крайнему изумлению, мисс Харрис тут же раскрыла блокнот, исписанный стенографическими иероглифами. Из какого-то потайного кармана на груди она вытащила привязанное к эластичному шнурку простенькое пенсне без оправы и, водрузив его себе на нос, стала спокойно ждать, что он скажет дальше.

— Вы сделали какие-то записи, мисс Харрис? — спросил он.

— Да, мистер Аллейн. Я только что видела мисс О'Брайен, и она сообщила мне: вас будет интересовать все, что я смогу вспомнить о действиях лорда Роберта Госпелла прошлой ночью и сегодняшним утром. Я решила, что будет лучше подготовиться заранее, поэтому сделала для себя кое-какие пометки.

— Великолепно. Я вас слушаю.

— Около двенадцати тридцати, — начала она монотонным голосом, — я встретила лорда Роберта Госпелла в холле. Я в это время разговаривала с мисс О'Брайен. Он попросил меня оставить ему танец чуть позже. Я находилась в холле до без четверти час. Знаю это точно, потому что как раз в это время посмотрела на часы. Затем я поднялась на третий этаж. Не могу сказать точно, сколько я там пробыла, но спустилась в бальный зал около половины второго. Лорд Госпелл — я хочу сказать, лорд Роберт Госпелл — пригласил меня на танец.

На секунду мисс Харрис остановилась и поправила свой блокнот.

— Мы танцевали три танца подряд, — продолжила она, — после чего лорд Роберт представил меня некоторым своим друзьям, а затем мы спустились в бар на первом этаже. Выпили шампанского, а потом лорд Роберт вспомнил, что обещал потанцевать с герцогиней Дорминстер… — Мисс Харрис, казалось, на секунду запуталась в своих записях, затем повторила: — Обещал потанцевать с герцогиней Дорминстер. — Она откашлялась. — Он проводил меня в бальный зал и пригласил на следующий венский вальс. Я осталась в бальном зале. Лорд Роберт танцевал с герцогиней, с Агатой Трой, художницей, и еще с двумя дамами, имен которых я не знаю. Не со всеми сразу, разумеется, — пояснила она как бы в скобках. — Это было бы нелепо. Я все еще оставалась в бальном зале. Оркестр заиграл «Голубой Дунай». Лорд Роберт стоял в окружении своих друзей неподалеку от меня. Он увидел меня, пригласил на вальс, а потом мы еще раз спустились в бар. Я заметила, сколько было времени. Я собиралась уехать домой намного раньше и была удивлена, обнаружив, что уже почти три часа ночи. Поэтому решила остаться до конца.

Она устремила на Аллейна внимательный, бесстрастный взгляд, так соответствующий ее положению. Он настолько проникся впечатлением, будто она на самом деле его секретарь, что даже не стал скрывать улыбки. Потом он посмотрел на Фокса, который впервые на его памяти выглядел совершенно растерявшимся. Его огромная рука нерешительно теребила блокнот. Аллейн догадался, что Фокс никак не может решить, нужно ли ему дублировать записи мисс Харрис.

— Благодарю вас, мисс Харрис, — сказал Аллейн. — Что-нибудь еще?

Мисс Харрис перевернула страницу.

— Кое-какие подробности бесед, — начала она. — Я не стала записывать все его высказывания, которые запомнила, потому что многие из них были лишь ничего не значащими репликами в адрес окружающих или на какую-нибудь отвлеченную тему. Например, лорд Роберт упомянул леди Каррадос и сказал, что она выглядит очень утомленной. Ну и все в таком духе.

— Давайте попытаемся вспомнить все его замечания, входящие в эту категорию, — с невозмутимой серьезностью сказал Аллейн.

— Конечно, мистер Аллейн. Лорд Роберт спросил меня, не заметила ли я, что в последнее время леди Каррадос выглядит очень усталой. Я ответила, что да, заметила и что мне очень жаль, потому что она такая милая. Он спросил, не считаю ли я, что это вызвано слишком напряженной светской жизнью во время сезона. Я сказала, что вполне может быть, потому что многие дамы, с которыми мне приходилось работать, к концу сезона были абсолютно измучены, хотя у леди Каррадос не такой напряженный распорядок дня, как у некоторых из них. Лорд Роберт спросил, нравится ли мне работать у леди Каррадос, и я ответила, что да, очень. Потом он попросил меня немного рассказать о себе. С ним было очень легко разговаривать. Я рассказала ему о том, что выросла в семье приходского священника, что раньше мы были достаточно состоятельными, и лорд Роберт очень заинтересовался тем, что у нас в роду было столько священников и что мы принадлежим к такой старинной букингемширской семье.

«О Бог мой, — подумал Аллейн, и его захватила горячая волна сочувствия. — Должно быть, это так и есть, и, поскольку последние два-три поколения постепенно, шаг за шагом, спускались все ниже по общественной лестнице, все их дети начинают говорить подобным образом, а окружающие не испытывают ничего, кроме легкого недоверия и неловкости».

— Вы родились в Барбикон-Брамли? — спросил он. — По-моему, это недалеко от Бэссикота? Я неплохо знаю эту часть графства. Приход вашего отца расположен где-то неподалеку от Фальконбриджа?

— О нет. От нас до Фальконбриджа тридцать миль. Мой дядя Уолтер был приходским священником в Фальконбридже.

— Что вы говорите? — удивился Аллейн. — Давно?

— Когда я была маленькой девочкой. Сейчас он уже вышел на пенсию и живет в Барбикон-Брамли. Все Харрисы доживают до глубокой старости. Лорд Роберт заметил, что большинство священников живут очень долго. Он добавил, что долгая старость — это одна из самых сомнительных наград за добродетель, — сказала мисс Харрис, бросив взгляд в свой блокнот.

Аллейну показалось, что он слышит, как высокий скрипучий голос произносит эту фразу.

— Он был очень остроумным, — добавила мисс Харрис.

— Да. А теперь послушайте, мисс Харрис, потому что мы подходим к самому важному. Вы сказали, что поднялись на третий этаж примерно без четверти час и спустились в бальный зал около пятнадцати минут второго. В промежутке вы все время находились наверху?

— Да, мистер Аллейн, думаю, что да.

— Где именно вы были?

Мисс Харрис мгновенно залилась краской, словно над ней включили красную лампу.

— Ну, какое-то время я сидела на галерее, потом зашла в гардеробную, чтобы немного привести себя в порядок, потом снова вышла на галерею…

— Вспомните, пожалуйста, были ли вы на галерее в час ночи?

— Я… точно не знаю…

— Давайте попробуем по-другому. Вы направились в гардеробную сразу же, как только поднялись наверх?

— Да.

— Сколько времени вы пробыли там?

— Всего несколько минут.

— Значит, вы вернулись на галерею задолго до часу.

— Да, — ответила мисс Харрис безо всякого энтузиазма. — Но…

— Примерно в то время, которое меня интересует, капитан Уизерс и мистер Дональд Поттер были на галерее, откуда они потом перешли в гостиную, расположенную на этом же этаже. Сэр Герберт Каррадос то входил, то выходил из этой гостиной, и, быть может, вы даже слышали, как он приказал слуге принести спички. Вы это помните?

— Нет. То есть не совсем. Мне кажется, я видела, как капитан Уизерс и мистер Поттер сидели в гостиной, когда я проходила мимо, направляясь к лестнице. Я имею в виду большую гостиную — не ту, в которой стоял телефон, потому что там в это время был лорд Роберт.

— Откуда вы знаете?

— Я… я слышала его голос.

— Из гардеробной?

— Э-э… я хочу сказать…

— Возможно, из комнаты, расположенной между гардеробной и зеленой гостиной? — спросил Аллейн, мысленно проклиная крайнюю застенчивость мисс Харрис.

— Да, — ответила мисс Харрис, глядя прямо перед собой. Она была настолько явно смущена, что даже Аллейн начал испытывать чувство неловкости.

— Пожалуйста, не смущайтесь оттого, что я пристаю к вам с подобными уточнениями, — сказал он. — Знаете, в этом смысле полицейские похожи на врачей, условности здесь не должны играть роли. Когда вы вошли в дамский туалет?

— Сразу же, как только поднялась наверх, — ответила мисс Харрис.

— Хорошо. Теперь попробуем точно установить время. Вы поднялись наверх, скажем, без десяти — без пятнадцати час. Вы сразу же зашли в комнату, расположенную рядом с зеленой гостиной, в которой стоял телефон. Вы кого-нибудь видели?

— Из зеленой гостиной в этот момент вышел капитан Уизерс. Мне показалось, что в гостиной осталась какая-то дама. Я видела ее в открытую дверь, когда… э-э… входила в соседнюю комнату.

— Понятно. Кто-нибудь еще был там?

— По-моему, я видела сэра Герберта Каррадоса, когда проходила мимо гостиной, той, которая ближе к лестнице. Это все.

— И после этого вы вошли в дамский туалет?

— Да, — признала мисс Харрис, закрыв на минуту глаза, а потом с выражением, близким к ужасу, уставившись на записную книжку и карандаш в руках Фокса. Аллейн чувствовал, как она представляет, что эти же вопросы, а может, и еще более кошмарные, будет громовым голосом задавать ей какой-нибудь знаменитый адвокат в Олд-Бейли434.

— Сколько времени вы пробыли там? — спросил он.

Побелев, мисс Харрис издала сдавленный, диковатый смешок.

— О, — пробормотала она, — довольно долго, знаете ли.

— И пока вы там находились, вы слышали, как лорд Роберт говорил по телефону?

— Да, — громко, почти с вызовом ответила мисс Харрис.

«Она смотрит на меня в точности как кролик на удава», — подумал Аллейн.

— Таким образом, лорд Роберт должен был подняться наверх почти следом за вами. Как вы думаете, та дама, которую вы видели, все еще была в зеленой гостиной, когда он стал звонить?

— Нет. Я слышала, как она вышла из комнаты и… и она… она попыталась войти…

— Да, да, — поспешно сказал Аллейн, — я понимаю. И потом она ушла?

— Конечно.

— И после этого лорд Роберт стал звонить? Понятно. Вам было слышно, о чем он говорил?

— Нет, он говорил довольно тихо, и, разумеется, я не прислушивалась.

— О да, разумеется.

— Я не смогла бы разобрать ни слова, даже если бы захотела, — продолжала мисс Харрис. — Я лишь слышала его голос, он был весьма своеобразным.

— Ну и?.. — подбодрил он ее.

«Неужели? — подумал он. — Неужели наконец хоть что-то?!» Однако мисс Харрис, казалось, вовсе не собиралась продолжать. Она сидела, поджав губы с видом обиженной добродетели, который был способен привести в бешенство даже святого.

— Вы слышали конец разговора? — спросил он.

— О да. Самый конец. Да. Кто-то вошел в комнату. Лорд Роберт воскликнул: «О, я не слышал, как вы вошли!», — и это были единственные слова, которые я смогла разобрать. Почти сразу же звякнул телефон, и я поняла, что он положил трубку.

— А вошедший? Это был мужчина?

— Да, несомненно, мужчина.

— Вы его узнали? — спросил Аллейн, усилием воли заставляя свой голос звучать ровно.

— О нет, — с облегчением воскликнула мисс Харрис. — Нет, честное слово, мистер Аллейн, я не имею ни малейшего представления, кто это был. Видите ли, после этого я уже ничего не слышала из того, что происходило в соседней комнате. Действительно, совсем ничего.

— Вы вернулись на галерею?

— Н-нет… не сразу. Нет.

— О, — только и мог сказать Аллейн. Даже Фокс, казалось, заразился всеобщим смущением. Он громко откашлялся. Мисс Харрис, к их изумлению, вдруг разразилась целой тирадой, уставившись на противоположную стену и нервно сжимая и разжимая руки:

— Нет, я вернулась на галерею лишь спустя несколько минут, и к тому времени, разумеется, они оба уже ушли. Я хочу сказать, что, конечно, лорд Роберт ушел еще до того, как я вышла на галерею, и… так что все было в порядке. В полном порядке.

— А другой мужчина?

— Он… все получилось так неловко. Простая ошибка. Уверяю вас, я не видела, кто это был. Я хочу сказать, как только он понял, что ошибся дверью, он сразу же вышел. Естественно. Внутренняя дверь, к несчастью, была наполовину стеклянной, но все же это очень удачно, что там было две комнаты, вместо одной, как обычно. И, конечно, он не видел меня, так что все это не имеет значения. Никакого значения. Ничуть.

Аллейн, слушая весь этот бессвязный лепет, мысленно представил себе расположение комнат на верхнем этаже Марсдон-Хауса. Он вспомнил викторианскую прихожую, куда вела дверь из галереи, и погруженное в полумрак расположенное за ней помещение. Отрывочные, путаные высказывания мисс Харрис, словно фрагменты мозаики, неожиданно сложились в определенную картину.

— Абсолютно никакого значения, — все еще говорила мисс Харрис.

— Ну, разумеется, — живо согласился Аллейн. — По-моему, я понял, что произошло. Поправьте меня, если я ошибусь. Пока вы все еще находились в означенном помещении, тот мужчина, который помешал разговору лорда Роберта, вышел из зеленой гостиной и случайно, по ошибке, вошел в прихожую дамского туалета. Так?

Мисс Харрис побледнела оттого, что все вещи были наконец названы своими именами, но кивнула головой.

— Почему вы так уверены, что это тот же самый человек, мисс Харрис?

— Ну, потому… потому, что я слышала их голоса у дверей зеленой гостиной, потом голос лорда Роберта на галерее, а потом… потом это все случилось. Я сразу же поняла, кто это.

Аллейн слегка подался вперед.

— Внутренняя дверь, — сказал он, — была наполовину стеклянной. Вы могли рассмотреть этого человека?

— Очень, очень смутно, — вскричала мисс Харрис. — Уверяю вас, его едва было видно. Это ужасно, но я даже не сообразила сразу же выключить у себя свет. В прихожей свет тоже горел.

— Таким образом, вы все-таки могли видеть сквозь стекло, пусть даже очень расплывчато, очертания его фигуры?

— Да. В течение одной-двух секунд. Пока он не ушел. Мне показалось, что ему было плохо.

— Он был пьян?

— Нет, нет, безусловно, нет. Ничуть. Мне показалось, он пережил неожиданное потрясение.

— Почему вы так подумали?

— Он… он прижал руки к лицу, покачнулся и на секунду прижался к стеклу. Слава Богу, — с горячностью сказала мисс Харрис, — что я заперла дверь.

— Когда силуэт приблизился к стеклу, он стал более отчетливым?

— Пожалуй, да.

— И все равно вы его не узнали?

— Нет. Ни на секунду.

— Допустим, для примера, если я сказал бы вам, что этим человеком мог быть сэр Герберт Каррадос, капитан Уизерс, официант, дежуривший на этаже, мистер Дональд Поттер или Даймитри. Кого из них вы сочли бы наиболее вероятной кандидатурой?

— Я не знаю. Возможно, Даймитри. Не знаю.

— Рост?

— Средний.

— Хорошо, — сказал Аллейн, — и что произошло дальше?

— Он отнял руки от лица, потом повернулся спиной к внутренней двери. У меня… у меня сложилось впечатление, что он внезапно осознал, где находится. Затем он стал удаляться, контуры его фигуры становились все более расплывчатыми, а потом он исчез. Я услышала, как закрылась дальняя дверь, ведущая в прихожую.

— И, наконец, вам удалось спастись бегством?

— Я еще немного подождала. — Мисс Харрис неуверенно взглянула на Аллейна. Возможно, что-то в его лице заставило ее почувствовать, что, в конце концов, во всем этом маленьком происшествии, о котором ей пришлось рассказать, не было ничего ужасного.

— Это было очень неловко, — сказала она, — разве нет? Честно?

— Честно, — ответил Аллейн, — очень неловко.

19. Генерал

— Значит, вы считаете, — спросил Фокс по дороге на Белгрейв-сквер, — что тот человек в туалете и был убийцей?

— Да, Фокс, я так считаю. С какой стати ни в чем не повинному человеку отрицать, что он слышал разговор лорда Роберта? А пока ведь никто в этом не признался. Я боюсь, что нам нужно будет снова тщательно просмотреть список всех гостей, слуг и так далее, чтобы попытаться нащупать почву под ногами. И нам придется опросить всех мужчин, не переступал ли кто-либо из них порог дамского туалета. Всех мужчин до единого. Слава Богу еще, что не женщин, хотя, насколько я могу судить по моей племяннице Саре, нам не удалось бы увидеть много стыдливых румянцев и смущенных взглядов на лицах нынешних дебютанток. Если никто не признает, что слышал телефонный разговор или случайно зашел в дамский туалет, тогда наши предположения подтвердятся. В этом случае мы сможем с большой долей вероятности сказать, что человек, которого мы ищем, слышал, как Банчи разговаривал по телефону, прервал его на словах: «работает он с…», — подождал в зеленой гостиной, пока Банчи уйдет, а затем направился в дамский туалет.

— Но зачем он это сделал? — спросил Фокс. — Он перепутал его с мужским или хотел избежать встречи с кем-то?

— А вот это довольно интересный эпизод, вы не находите? Эта расплывчатая фигура, едва различимая сквозь толстое стекло. Даже охваченная паникой мисс Харрис заметила, что человек казался сильно взволнованным. Прижал ладони к лицу, прислонился к двери… А потом неожиданно взял себя в руки и ушел. У мисс Харрис сложилось впечатление, что он был чем-то потрясен. Если он и есть тот, кто нам нужен, неудивительно, что он был в шоке. Он только что услышал, как человек, который, как видно, был прекрасно осведомлен о его деятельности на поприще шантажа, звонил в Скотланд-Ярд! Естественно, он ввалился в первую попавшуюся дверь, чтобы хоть немного побыть одному и собраться с духом.

— Да, — согласился Фокс, — вполне возможно. Хотя мне хотелось бы иметь какие-то более определенные доказательства.

— Уверяю вас, мне самому хотелось бы этого. Как я ненавижу, когда приходится опираться лишь на шаткие догадки и предположения!

— Мисс Харрис не сказала нам ничего нового о последних минутах в холле.

— Когда разъезжались гости? Увы, она всего лишь подтвердила то, что нам уже было известно.

— Очень наблюдательная маленькая леди, верно? — сказал Фокс.

— Да, она далеко не глупа, несмотря на всю ее старомодную стыдливость. М-да, а теперь нас ждет славная работенка. Нам предстоит обманом, уговорами или запугиванием заставить миссис Холкат-Хэккет выдать своего сердечного друга. Премиленькое занятие.

— А генерал? С ним, я полагаю, нам тоже придется побеседовать? Я не думаю, что кто-нибудь из наших уже успел записать его показания. Я специально просил не трогать никого из интересующих нас людей.

— Очень хорошо, — со вздохом сказал Аллейн. — Поговорим и с генералом. А вот и Халкин-стрит. Холкат-Хэккеты с Халкин-стрит! Язык можно сломать. Пожалуй, начнем с генерала.

Генерал уже ждал их. Они прошли через холл, в котором все прямо-таки кричало о том, что здесь поработал один из самых дорогих и модных специалистов по интерьеру в Лондоне. Их проводили в кабинет, пахнущий кожей и сигарами, стены которого украшали фотографии лошадей — призеров всевозможных скачек. Аллейн подумал, что генерал, должно быть, стоял у порога со своей кавалерийской саблей наголо, чтобы не впустить туда декоратора. А может быть, американское происхождение миссис Холкат-Хэккет было виной тому, что кабинет ее мужа был выдержан в самом воинственном английском стиле. Спустя минут пять Аллейн и Фокс услышали твердые, решительные шаги и громкий кашель, и в комнату вошел генерал Холкат-Хэккет.

— Добрый день! Что? — прокричал он.

У него было терракотовое лицо, огромные усы и выцветшие голубые глаза. Это был типичный штабной офицер высокого ранга, настоящая «медная фуражка», неизменный персонаж всех армейских анекдотов, как добродушных, так и ядовитых. Невозможно было даже поверить в то, что он настолько глуп, насколько можно было судить по выражению его лица. Его внешность была так характерна, что он казался бы ненастоящим, словно сошедшим со сцены, если бы не его основательность и какое-то детское упорство, которые невольно умиляли. Аллейн подумал: «Вот уж он-то действительно скромный солдат империи».

— Присаживайтесь, — сказал генерал Холкат-Хэккет. — Жуткая история! Подлый убийца! Скоро у нас будет почище, чем в Чикаго. И что вы, полиция, намерены предпринять по этому поводу? Что? Рассчитываете поймать мерзавца? Что?

— Надеемся, сэр, — ответил Аллейн.

— Надеетесь! Мой Бог, да уж хотелось бы верить, что надеетесь. Ну, так чем могу быть вам полезен?

— Мы хотели бы, чтобы вы ответили нам на два-три вопроса, сэр.

— Разумеется, о чем тут говорить. Это возмутительно! Я считаю, что страна летит в тартарары, и это лишь еще одно доказательство. Люди вроде лорда Роберта не могут уже взять такси, чтобы их не придушили! Куда мы идем?! Что?

— Итак, сэр, первое. Вы, случайно, не заходили в зеленую гостиную на третьем этаже примерно в час ночи, в то время, как лорд Роберт Госпелл разговаривал по телефону?

— Нет. Я вообще туда ни разу не заходил. Что еще?

— В какое время вы покинули Марсдон-Хаус?

— Между двенадцатью и часом.

— Рано, — заметил Аллейн.

— У подопечной моей жены разболелся зуб. Я повез ее домой. Она уже была по уши сыта всем этим шумом и гамом. В наше время все только и думают о развлечениях, носятся с утра до вечера. Лошадь и та бы этого не вынесла.

— Да, — согласился Аллейн. — Я всегда удивляюсь, откуда у них берутся силы.

— Ваше имя — Аллейн?

— Да, сэр.

— Вы сын Джорджа Аллейна? Очень на него похожи. Мы с ним служили в одном полку. Я был в шестьдесят седьмом, — с неожиданной силой добавил генерал Холкат-Хэккет. — Шестьдесят седьмом. Почему вы не поступили в полк вашего отца? Предпочли служить в полиции. Что?

— Да, сэр. Еще меня интересует…

— Что? Не желаете отклоняться от темы? Похвально.

— Вы позже не возвращались в Марсдон-Хаус?

— Какого черта мне там было нужно?

— Я подумал, может быть, ваша жена…

Генерал уставился на одну из фотографий, висевших на стене, и деревянным голосом произнес:

— Моя жена предпочла остаться. Кстати сказать, Роберт Госпелл обещал проводить ее домой.

— Однако он этого не сделал?

— Черт побери, сэр, моя жена не убийца!

— Лорд Роберт мог проводить вашу жену и вернуться обратно.

— Ну так он этого не сделал. Она сказала, что они разминулись в самом конце.

— Что касается вас, сэр. Вы привезли вашу дочь домой, а потом…

— Она мне не дочь! — с ударением произнес генерал. — Она дочь каких-то друзей моей жены. — Он сердито посмотрел на Аллейна и пробормотал себе под нос: — В мои времена это было неслыханно! Превращают женщину в какого-то тренера! А эта девчонка — жалкая, запуганная, тьфу!

— Хорошо, сэр, — сказал Аллейн. — Итак, вы проводили мисс…

— Бирнбаум. Бедолагу зовут Роуз Бирнбаум. Я называю ее крошкой.

— …Мисс Бирнбаум и после этого…

— Что?

— Остались дома?

К изумлению Аллейна, лицо генерала из терракотового стало пунцовым, но, казалось, он был не рассержен, а смущен. Он несколько раз с шумом выдохнул, потом надулся как ребенок и часто заморгал глазами. Наконец он сказал:

— Разрази меня гром, я не могу понять, какая, к черту, разница, лег я спать в двенадцать или в час?

— Возможно, вопрос показался вам несколько неуместным, — ответил Аллейн, — в таком случае прошу простить. Но в ходе полицейского расследования мы обязаны проверить алиби всех, кто имеет отношение к делу.

— Алиби! — загрохотал генерал. — Алиби! Помилуй Бог, сэр, не собираетесь ли вы заявить мне, что я нуждаюсь в алиби?! Дьявол и преисподняя…

— Но, генерал Холкат-Хэккет, — поспешно произнес Аллейн, пока генерал остановился, чтобы перевести дыхание, — все, кто был в гостях в Марсдон-Хаусе, нуждаются в алиби.

— Все, кто был в гостях! Все, кто был в гостях! Какого черта, сэр, ведь бедняга был убит в этом распроклятом такси, а не в бальном зале! Какой-нибудь большевистский фашист! — прокричал генерал, с немалым трудом осилив такое количество шипящих. Его вставная верхняя челюсть слегка сместилась, и он нетерпеливо поправил ее. — Все они одинаковы, — сконфуженно добавил он. — Все до единого.

Аллейн мучительно пытался найти какую-нибудь подходящую фразу, которая была бы доступна пониманию генерала Холкат-Хэккета. Он бросил умоляющий взгляд на Фокса, который сидел, невозмутимо уставившись на генерала поверх очков.

— Я уверен, вы меня поймете, сэр, — сказал наконец Аллейн, — мы всего лишь выполняем приказ.

— Что?!

«Подействовало!» — подумал Аллейн.

— Приказ! Надеюсь, я не хуже других знаю, в чем состоит мой долг, — заявил генерал, и Аллейн, вспомнив, как Каррадос употребил почти те же слова, подумал, что в данном случае они, пожалуй, прозвучали искренне. Он видел, что генерал действительно был намерен исполнить свой долг.

— Извините, — сказал генерал. — Я погорячился. Со мной теперь это часто случается. Несварение желудка, знаете ли.

— Этого достаточно, чтобы вывести из себя любого, сэр.

— Надо отдать вам должное, вы умеете держать себя в руках, — заметил генерал. — Итак, что от меня требуется?

— Вы должны сделать заявление, что больше не выходили из дому после того, как вернулись с бала, и по возможности предъявить свидетеля, который подтвердил бы ваши слова.

На лице генерала снова отразилось смущение.

— У меня нет свидетеля, — сказал он. — Никто не видел, как я ложился спать.

— Понятно. Ну что ж, сэр, с меня будет достаточно вашего слова, что вы больше не выходили из дому.

— Но, черт побери, я перед сном немного прогулялся… по площади. Я каждый день это делаю.

— В какое время?

— Понятия не имею.

— Даже приблизительно? После вашего возвращения прошло много времени?

— Достаточно. Я проводил девочку в ее комнату и разбудил горничную жены, чтобы она позаботилась о ней. Потом я спустился в библиотеку, чтобы выпить чего-нибудь, немного почитал. Наверное, задремал. Никак не мог решиться отправиться спать.

— Вы, случайно, не заметили, сколько было времени на часах, стоящих на камине?

Генерал снова смутился.

— Может быть, я и бросил взгляд на часы. Собственно говоря, я сейчас вспоминаю, что действительно задремал и проснулся довольно поздно. Огонь в камине потух. Было дьявольски холодно. — Он сердито посмотрел на Аллейна и внезапно сказал: — Меня мучил неприятный привкус во рту. Я становлюсь стар и по ночам чувствую себя не лучшим образом. Вы совершенно правы, я действительно бросил взгляд на часы. Была половина третьего. Я сидел в кресле, уговаривая себя подняться и отправиться в кровать. И никак не мог, спать мне не хотелось. Поэтому я пошел прогуляться.

— Но это же прекрасно, сэр. Вы сможете сообщить нам как раз ту информацию, которую мы ищем. Вы, случайно, не видели, кто-нибудь, кроме вас, еще был на площади?

— Нет.

— Вы вообще никого не видели?

— Констебля.

Аллейн бросил взгляд на Фокса.

— Тидеридж, — пояснил Фокс. — У нас есть его показания.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Сэр, когда вы проходили мимо Марсдон-Хауса, гости уже начали разъезжаться?

Генерал пробормотал что-то вроде «может быть», немного помедлил, а потом сказал:

— Стоял чертовски сильный туман. Ничего не было видно.

— Да, ночь была туманной, — согласился Аллейн. — Вы, случайно, не заметили капитана Мориса Уизерса?

— Нет! — с необычайной горячностью воскликнул генерал. — Нет, не заметил! Я вообще не знаю этого типа! Нет! — Наступила неловкая пауза, и генерал добавил: — Боюсь, это все, что я мог вам сообщить. Когда я вернулся домой после прогулки, я сразу же лег спать.

— Ваша жена уже вернулась к этому моменту?

— Нет, — очень громко ответил генерал. — Она еще не вернулась.

Аллейн подождал немного, потом сказал:

— Благодарю вас, сэр. Мы напечатаем ваши показания на основании тех записей, которые сделал инспектор Фокс, и, если у вас не будет возражений, вам нужно будет их подписать.

— Я… э-э… э-э… я просмотрю их.

— Хорошо. А сейчас, пожалуйста, я бы хотел побеседовать с миссис Холкат-Хэккет.

Генерал выставил вперед подбородок. Какое-то мгновение Аллейну казалось, что он снова вспылит, но генерал сказал лишь:

— Очень хорошо. Я передам ей. — И сразу вышел из комнаты.

— Ну и ну! — проговорил Фокс.

— Да уж, вот вам и Холкат-Хэккет, — сказал Аллейн и задумчиво потер лоб. — Почему, ну почему, черт побери, он каждый раз дергается как на иголках, едва разговор заходит о его ночной прогулке?

— Казалось бы, нет ничего удивительного в том, что он вышел прогуляться, — принялся размышлять Фокс. — Не знаю, отчего он так разволновался. Я бы не удивился, если бы узнал, что он не только каждую ночь гуляет по площади, но и каждое утро ломает лед на Серпентайне435.

— Бедолага совсем не умеет врать. Или он вовсе не бедолага? А может быть, он что-то скрывает? Проклятье! Какого черта он не может предъявить нам железное алиби? Шляется ночью по Белгрейв-сквер, потом не может точно сказать — ни когда, ни зачем, ни как долго. А что говорит констебль?

— Что не заметил ничего подозрительного. Генерала он не упоминал. Я еще раз специально поговорю с Тидериджем на эту тему.

— Если генерал гуляет на площади каждую ночь, может быть, констебль так уже к этому привык, что попросту не обратил на него внимания, — предположил Аллейн.

— Но не в половине же третьего ночи, — возразил Фокс.

— Верно, Фокс, тут вы совершенно правы. Черт бы побрал этого Тидериджа. Какого дьявола? Что старик Холкат-Хэккет затевал вчера ночью? Мы не можем это так оставить, вы же понимаете, потому что, если он все-таки подозревает…

Аллейн внезапно замолчал. В комнату вошла миссис Холкат-Хэккет, и они с Фоксом поспешно встали.

Аллейн, разумеется, уже встречался с ней в тот день, когда она пришла в Ярд со своей историей про миссис Икс и угрожающими анонимными письмами. Он подумал теперь, что в некотором смысле она положила начало всей этой печальной истории. «Если бы не визит этой упрямой, подозрительной, неумной женщины, — подумал он, — я не стал бы просить Банчи соваться в эту западню. О Бог мой!»

— О инспектор, мне не сказали, что это вы! — воскликнула она. — Представьте себе, когда я обратилась к вам по просьбе моей подруги, я и понятия не имела, что вы и есть тот самый знаменитый сын леди Аллейн!

Внутренне передернувшись от столь откровенного снобизма, Аллейн пожал ей руку и представил Фокса, к которому миссис Холкат-Хэккет отнеслась с нестерпимой снисходительностью. Все сели, и Аллейн специально выждал две-три минуты, прежде чем заговорить. Он пристально посмотрел на миссис Холкат-Хэккет. Даже толстый слой пудры и румян не мог скрыть ее стареющей, дряблой кожи. Аллейн обратил внимание на ее нервно сжатые руки и испуганный взгляд.

— Я считаю, что мы можем начать прямо с вашего визита в Ярд, — сказал он. — То, о чем мы с вами тогда говорили, похоже, непосредственно связано со смертью лорда Роберта.

Она сидела очень прямо, затянутая в самый модный корсет, но Аллейн видел, что она охвачена ужасом.

— Но это же абсурд, — слабо попыталась возразить она. — Честное слово, мистер Аллейн, я не могу поверить, что убийство может быть хотя бы отдаленно связано с тем делом. Моя подруга…

— Миссис Холкат-Хэккет, — перебил ее Аллейн, — боюсь, что настало время похоронить вашу несуществующую подругу.

Она бросила на Фокса испуганный взгляд, который не ускользнул от внимания Аллейна.

— Мистер Фокс посвящен во все подробности этой истории, — сказал он. — Он согласен со мной, что лучше избавиться от вашей подруги. Мы понимаем, что вне всякого сомнения жертвой шантажа были вы сами. И не стоит так переживать из-за этого. Гораздо лучше взяться за это дело, не прибегая к помощи воображаемой миссис Икс. Это вносит дополнительную путаницу. Мы располагаем фактами…

— Но… как… откуда?

Аллейн решил рискнуть. Это был большой риск.

— Я уже говорил с капитаном Уизерсом.

— Бог мой, Морис признался!

Фокс уронил на пол записную книжку.

Аллейн, все еще не отводя взгляда от ее ярко накрашенного полуоткрытого рта, сказал:

— Капитан Уизерс ни в чем не признавался. — А про себя подумал: «Понимает ли она, что натворила одной лишь фразой?»

— Но… я не это имела в виду, — бессвязно заговорила она. — Я не это имела в виду. Это не так. Вы сошли с ума. Он не мог этого сделать. — Она стиснула кулаки и в отчаянии стукнула по подлокотникам кресла. — Что он сказал вам?

— Боюсь, очень немного. Но, по крайней мере, мы поняли, что у него была возможность…

— Вы сошли с ума, если думаете, что он это сделал. Я клянусь вам, он не мог этого сделать.

— Не мог сделать чего, миссис Холкат-Хэккет? — невинно спросил Аллейн.

— Э-э… лорд Роберт… — Она некрасиво раскрыла рот, потом быстрым, вульгарным жестом прикрыла его рукой с унизанными перстнями пальцами. Когда смысл происшедшего наконец дошел до нее, в глазах ее отразился ужас.

— В чем, по-вашему, признался капитан Уизерс?

— Это не имеет отношения к делу. Это касается только меня лично. Я ничего такого не имела в виду. Вы подстроили мне ловушку. Это нечестно.

— Ради вашего собственного блага, — сказал Аллейн, — вам следует все-таки ответить мне. Вы утверждаете, что вовсе не имели в виду, что капитан Уизерс мог признаться в убийстве. Хорошо, пусть будет так. Тогда в чем он мог признаться? Что он был автором письма, которое шантажист грозил пустить в ход? Так?

— Я не буду отвечать. Я больше не скажу ни слова. Вы пытаетесь заманить меня в капкан.

— Как вы думаете, какие я должен буду сделать выводы из вашего поведения? Поверьте, отказываясь отвечать, вы идете на большой риск.

— Вы рассказали моему мужу об этих письмах?

— Нет. И не стану рассказывать, если этого можно будет избежать. Ну же! — Аллейн сосредоточил во взгляде всю свою силу воли. Он чувствовал, как его настойчивость преодолевает ее вялое сопротивление. — Ведь это капитан Уизерс автор того письма, разве не так?

— Да, но…

— Вы думали, что он признался в этом?

— Да, но…

— И вы считали, что шантажистом был лорд Роберт Госпелл? С того самого дня, когда он сидел позади вас на концерте?

— Значит, это был все-таки лорд Роберт Госпелл! — Она резко вскинула голову, на лице ее появилось выражение злорадства.

— Нет, — сказал Аллейн, — вы ошибаетесь. Лорд Роберт не был шантажистом.

— Был. Я знаю, что был. Думаете, я не заметила прошлой ночью, как он наблюдал за нами? Почему он спрашивал у меня о Морисе? Почему Морис предупреждал меня на его счет?

— Это капитан Уизерс предположил, что шантажистом был лорд Роберт? — Аллейн не сумел скрыть ледяного отвращения, прозвучавшего в его голосе. Должно быть, она это почувствовала, потому что воскликнула:

— Почему вы так о нем говорите? Я имею в виду капитана Уизерса. Вы не имеете права оскорблять его!

«Бог мой, до чего тупа», — подумал Аллейн, а вслух произнес:

— А разве я его чем-то оскорбил? Если так, то я сильно превысил свои полномочия. Миссис Холкат-Хэккет, когда вы обнаружили пропажу письма?

— Около шести месяцев назад. После вечеринки с шарадами, которую я устраивала.

— Где вы хранили это письмо?

— В шкатулке на моем туалетном столике.

— Шкатулка была заперта?

— Да. Но ключ я иногда оставляла вместе с остальными ключами в ящике туалетного столика.

— Вы не заподозрили свою горничную?

— Нет. Я не могу ее подозревать. Она моя бывшая костюмерша и находится при мне уже пятнадцать лет. Я уверена, что она этого не делала.

— У вас есть какие-либо подозрения по поводу того, кто бы мог это сделать?

— Не могу даже представить. Единственное — во время вечеринки мою комнату использовали в качестве буфетной, и там все время толпился народ.

— Какой народ?

— Люди Даймитри, ресторатора. Но Даймитри сам все время следил за ними. Я не думаю, чтобы у них была возможность выкрасть письмо.

— Понятно, — сказал Аллейн.

Он посмотрел на нее и увидел, что она наблюдает за ним, и на этот раз в ее взгляде появилось кое-что новое. Аллейну за свою жизнь довелось допрашивать не одну такую миссис Холкат-Хэккет. Он знал, что при общении с подобными женщинами у него есть дополнительное оружие, к которому он не хотел прибегать, но которое тем не менее всегда действовало безотказно. Это было оружие пола. Он с глубочайшим отвращением заметил, что к тому страху, который она испытывает перед ним, примешивается какое-то приятное волнение, и неумолимая логика заставила его почувствовать себя так, словно она поставила его на одну доску со своим любовником.

— Давайте проясним ситуацию, — сказал он. — В ваших собственных интересах я хотел бы сообщить, что мы уже собрали довольно обширную информацию. Лорд Роберт помогал нам в решении этой проблемы и оставил кое-какие записи. Из них и из того, что мы успели выяснить самостоятельно, складывается довольно определенная картина. В вашем случае предметом шантажа явились ваши отношения с капитаном Уизерсом. Следуя нашему совету, вы выполнили данные вам в письме инструкции и оставили свою сумочку за подлокотником дивана в Констанс-стрит-холле. Сумочку взяли. Поскольку лорд Роберт специально сел рядом с вами и поскольку капитан Уизерс, как вы сами нам сказали, предупреждал вас по поводу него, вы пришли к заключению, что это лорд Роберт взял сумочку и, следовательно, являлся шантажистом. Почему вы не сообщили в полицию, как мы с вами договаривались, обо всем, что произошло на концерте? Вы же согласились на это. Или вам посоветовали больше не иметь дела с Ярдом?

— Да.

— Кто, капитан Уизерс? Ясно. И это снова возвращает нас к вчерашней ночи. Вы сказали, что заметили, как лорд Роберт наблюдал за вами во время бала. Я должен еще раз спросить вас, согласился ли капитан Уизерс с вашей теорией, что шантажистом был лорд Роберт?

— Он… он просто предупредил меня, чтобы я была поосторожнее с лордом Робертом.

— И несмотря на эти письма и довольно крупные суммы денег, которые требовал у вас шантажист, вы все-таки считали благоразумным продолжать дружбу с капитаном Уизерсом?

— Мы… не было ничего, что бы… я имела в виду…

— Что вы имели в виду? — сурово спросил Аллейн.

Она облизнула губы. Снова он заметил в ее глазах раболепную покорность и подумал, что из всех черт, встречающихся у стареющих женщин, эта была самой неприятной и жалкой.

— Наша дружба отчасти носит деловой характер, — сказала она.

— Деловой? — недоуменно повторил Аллейн.

— Да. Видите ли, Морис — капитан Уизерс — любезно предложил помогать мне советами в вопросах помещения денег, и… я хочу сказать, как раз сейчас капитан Уизерс собирается открыть небольшое дело, в котором у меня тоже есть интерес, и, естественно, мне хотелось бы предварительно обговорить с ним все детали, поэтому — вы понимаете?

— Да, — мягко сказал Аллейн, — я понимаю. Под этим небольшим делом вы, конечно, подразумеваете клуб в Ледерхеде, не так ли?

— Да, но…

— А теперь, — быстро произнес Аллейн, — вернемся к прошлой ночи. Кажется, лорд Роберт предложил проводить вас домой? Вы либо отказались, либо уклонились от ответа. Вы отправились домой одна?

Она могла бы с таким же успехом прямо спросить у него, как много ему известно, потому что этот вопрос был буквально написан у нее на лице. Он поблагодарил свою счастливую звезду за то, что потрудился поднять такой шум вокруг отключенного телефона Уизерса. Очевидно, Уизерс не стал звонить ей, чтобы согласовать показания. Испугался, что его телефон прослушивается, удовлетворенно подумал Аллейн и рискнул сделать следующее предположение:

— После бала вы снова встретились с капитаном Уизерсом, разве не так?

— Почему вы так решили?

— У меня для этого есть все основания. Машина капитана Уизерса была припаркована в соседнем переулке. Как долго вы сидели в машине, поджидая его?

— Я не сказала, что сидела в его машине.

— В таком случае, если капитан Уизерс утверждает, что прошлой ночью после бала он в сопровождении дамы отправился в «Матадор», я должен заключить, что этой дамой были не вы?

— Капитан Уизерс хочет оградить меня от неприятностей. Он очень внимателен.

— Неужели вы не понимаете, — сказал Аллейн, — что в ваших же интересах доказать, что вы оба сели в машину и уехали в «Матадор» прошлой ночью?

— Почему? Я вовсе не хочу, чтобы говорили…

— Миссис Холкат-Хэккет, — перебил ее Аллейн, — вы хотите, чтобы у вас с капитаном Уизерсом было алиби, или не хотите?

Она начала хватать ртом воздух, словно рыба, вытащенная на сушу, потом дико посмотрела на Фокса и ударилась в слезы.

Фокс поднялся, с тяжеловесным тактом отошел в дальний конец комнаты и принялся рассматривать фотографии лошадей на стене. Аллейн ждал, пока наманикюренные пальцы судорожно рылись в элегантной сумочке. И вот показался кружевной уголок носового платка, украшенный монограммой. Миссис Холкат-Хэккет судорожно дернула за него. Что-то с грохотом упало на пол. Аллейн наклонился и поднял вещицу, которую она уронила.

Это был золотой портсигар с вделанным в крышку медальоном, окруженным бриллиантами.

20. Роуз Бирнбаум

Миссис Холкат-Хэккет принялась с таким видом прижимать носовой платок к глазам, словно он был сделан из промокательной бумаги.

— Вы пугаете меня, — пробормотала она. — Я просто в отчаянии.

Аллейн задумчиво вертел в руках портсигар.

— Но у вас нет оснований приходить в ужас, совсем никаких оснований. Неужели вы не видите, что если сможете представить мне доказательства, что вы с капитаном Уизерсом прямо из Марсдон-Хауса поехали в «Матадор», это сразу же избавит вас от всяких подозрений в причастности к смерти лорда Роберта?

Он сделал паузу. Она принялась раскачиваться взад-вперед, ударяя друг о друга кулаками и поворачивая голову из стороны в сторону, словно автомат.

— Я не могу. Я просто не могу. Я больше не скажу ни слова. Ни единого слова. Это ужасно. Я больше ничего не скажу.

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал Аллейн, немного смягчившись. — Не нужно ничего говорить. Я все узнаю из других источников. У вас изумительный портсигар. Медальон очень старый, я полагаю, времен итальянского Возрождения. Исключительная работа. Не удивлюсь, если автором этой тончайшей резьбы был сам Бенвенуто. Вам не известна история этого медальона?

— Нет. Он каким-то образом попал в руки к Морису, и тот вделал его в портсигар. Я без ума от старинных вещей, — всхлипнув, сказала миссис Холкат-Хэккет, — просто без ума.

Аллейн открыл крышку. Внутри было выгравировано: «Е. от М. У.». Он закрыл портсигар, но не спешил вернуть.

— Не потеряйте его, миссис Холкат-Хэккет. Этот медальон может украсить собой любую коллекцию. Вы не боитесь носить его при себе?

Казалось, его интерес помог ей взять себя в руки. Еще раз промокнув глаза, она сказала:

— Я так рассеянна. Может быть, мне и правда не следует носить его с собой. Только вчера ночью я едва не забыла его.

— Да? Где именно?

Не успел он задать вопрос, как на ее лице снова отразился ужас.

— Где-то во время бала.

— Случайно, не в зеленой гостиной наверху?

— Я… да… по-моему, именно там.

— Когда это произошло?

— Я не знаю.

— Разве вы не сидели в этой комнате с капитаном Уизерсом во время ужина?

— Да. Почему бы и нет? Почему я не могла сидеть там? — Она нервно скомкала в руках платок и спросила: — Откуда вы об этом знаете? Мой муж… я не… он что, установил за мной слежку?

— Я ничего подобного не имел в виду. Просто мне совершенно случайно стало известно, что вы находились в этой комнате незадолго до часу ночи. Вы говорите, что забыли там свой портсигар. А теперь постарайтесь вспомнить, что вы сделали, когда вышли из гостиной?

— Я отправилась в дамский гардероб, чтобы немного привести себя в порядок. Когда я открыла сумочку, я сразу же заметила, что портсигара там нет.

— Хорошо. Пока вы шли из зеленой гостиной по направлению к дамскому гардеробу, который находился через дверь от нее, вы, случайно, не заметили на галерее лорда Роберта? Только, пожалуйста, не подумайте, что я пытаюсь подстроить вам ловушку. Я просто хочу знать, видели ли вы его.

— Он поднимался по лестнице, — сказала она уже более спокойным голосом.

— Прекрасно. Находясь в гардеробе, вы не слышали, как звякнул телефон, когда кто-то поднял трубку?

— Да. Сейчас, когда вы сказали об этом, я вспомнила, что слышала.

— Когда вы вышли из гардероба, вы вернулись за своим портсигаром?

— Нет. Нет, я не возвращалась.

— Почему?

— Почему? Потому, что забыла про него.

— Снова забыли?!

— Не то чтобы забыла, просто я шла по галерее, а в другой гостиной, ближе к лестнице, сидел Морис и ждал меня. Я вошла в гостиную и тут вспомнила про портсигар, и он сам сходил за ним.

— К тому моменту звонивший уже повесил трубку? — спросил Аллейн.

— Не знаю.

— А кто-нибудь еще был на галерее?

— По-моему, нет.

— Там, случайно, не было невысокой и довольно неприметной дамы, которая сидела в одиночестве?

— Нет. Я не видела никого на галерее. В гостиной был Дональд Поттер.

— Капитан Уизерс долго отсутствовал?

— Не думаю, — нервно сказала она. — Я не помню. Я разговаривала с Дональдом, потом мы все вместе пошли вниз.

— Капитан Уизерс не говорил, был ли его кто-нибудь в зеленой гостиной, когда он вошел туда?

— Нет, он ничего не говорил об этом.

— Вы не позволите мне оставить этот портсигар у себя на двадцать четыре часа?

— Почему? Зачем он вам понадобился?

Аллейн заколебался и в конце концов сказал:

— Я хочу выяснить, узнает ли его кто-нибудь еще. Вы доверите его мне?

— Хорошо, — ответила она. — Я не могу отказаться, не так ли?

— Я буду очень осторожен с ним, — заверил ее Аллейн. Он опустил портсигар в карман и повернулся к Фоксу, по-прежнему стоявшему в дальнем конце комнаты. В руке Фокс держал открытую записную книжку.

— Я полагаю, это все? — спросил Аллейн. — Мы ничего не упустили, как, по-вашему, Фокс?

— Не думаю, сэр.

— В таком случае, не смеем больше вас задерживать, миссис Холкат-Хэккет, — сказал Аллейн, вставая. Она тоже поднялась с кресла, и он заметил в ее глазах вопрос. — Вы хотите что-то добавить к тому, что уже сказали? — поинтересовался он.

— Нет. Но несколько минут назад вы сказали, что все равно узнаете то, о чем меня спрашивали. Вы упомянули о других источниках.

— А, вы имеете в виду, что я интересовался, поехали ли вы с капитаном Уизерсом из Марсдон-Хауса в «Матадор» и сколько времени там пробыли? — оживленно отозвался Аллейн. — Да, мы обратимся к швейцару и администратору в «Матадоре». Они, наверное, смогут нам помочь.

— Мой Бог, вы не должны этого делать!

— Почему же нет?

— Вы не можете так поступить! Бога ради, скажите, что не сделаете этого! Бога ради…

Ее голос поднялся почти до истеричного крика. Фокс тяжело вздохнул и бросил на Аллейна взгляд, исполненный стоического терпения. Дверь в библиотеку открылась, и миссис Холкат-Хэккет мгновенно замолчала.

В комнату вошла некрасивая девушка, которая, судя по одежде, собиралась на прогулку.

— О, простите, — сказала она. — Я не знала…

Миссис Холкат-Хэккет с затравленным видом огляделась по сторонам и вылетела из комнаты со скоростью, которую только была способна развить в своих туфлях на высоких каблуках.

Дверь с шумом захлопнулась за ней.

Некрасивая девушка, безукоризненно одетая, причесанная и подкрашенная, перевела взгляд с Аллейна на Фокса.

— Простите, — нервно повторила она. — Боюсь, мне не следовало входить. Может быть, мне пойти за ней и узнать, не могу ли я что-нибудь сделать для нее?

— На вашем месте я не стал бы этого делать, — сказал Аллейн. — Миссис Холкат-Хэккет очень расстроена вчерашним трагическим происшествием и, я думаю, предпочтет побыть одна. Вы мисс Бирнбаум?

— Да. А вы детективы, не так ли?

— Совершенно верно. Мое имя Аллейн, а это мистер Фокс.

— О, очень приятно, — поспешно сказала мисс Бирнбаум. Она немного поколебалась, а потом протянула им руку и с сомнением взглянула в лицо Аллейну. Он почувствовал, как ее холодные пальчики сильнее вцепились в его руку, словно у испуганного ребенка.

— Надо полагать, вас все это тоже очень расстроило, не правда ли?

— Да, — послушно ответила она. — Это ужасно. — Она сплела пальцы рук. — Лорд Роберт был очень хороший человек, правда? Он был так добр ко мне.

— Я надеюсь, что ваш зуб почти прошел, — сказал Аллейн.

Она посмотрела на свои руки, потом подняла голову.

— Он у меня и не болел, — заявила она.

— Не болел?

— Нет. Просто я хотела уехать домой. Я ненавижу выезжать в свет! — добавила мисс Бирнбаум с неожиданной силой. — Я всегда знала, что так и будет!

— Какая незадача! Зачем же вы это делаете?

— Потому, что моя мама заплатила миссис Хэккет, я хочу сказать, миссис Холкат-Хэккет, пятьсот фунтов за то, что она будет вывозить меня, — ответила мисс Бирнбаум с обезоруживающей откровенностью.

— Эй! — воскликнул Аллейн. — Вам не кажется, что вы выдаете коммерческую тайну?

— Вы никому не расскажете, что я проболталась вам, правда? Я до сих пор никому не говорила об этом. Ни одной живой душе! Но вы почему-то внушаете мне доверие. К тому же я сыта всем этим по горло. Я совершенно не гожусь для светской жизни. Господи, какое облегчение выговориться!

— А чем бы вы хотели заниматься?

— Я хотела бы учиться живописи. Мой дедушка был художником, его звали Джозеф Бирнбаум. Вы когда-нибудь слышали о нем?

— По-моему, слышал. Это не он написал «Еврейскую субботу»?

— Точно. Он был еврей, естественно. И я еврейка. Моя мама нет, а я еврейка. Это еще одна из тех вещей, о которых я не должна говорить. Мне всего шестнадцать лет. Вы решили, что я старше?

— В общем-то, да.

— Это потому, что я еврейка, — объяснила мисс Бирнбаум. — Они обычно быстрее взрослеют. Что ж, наверное, я не должна вас задерживать.

— А я хотел бы задержать вас на минутку, если не возражаете.

— Ну что ж, тогда все в порядке, — сказала мисс Бирнбаум и села. — Я полагаю, миссис Холкат-Хэккет не вернется?

— Не думаю.

— Я ничего не имею против генерала. Он, конечно, глупый, но довольно добрый. Но я панически боюсь миссис Холкат-Хэккет. Я такая неудачница, и она ненавидит меня за это.

— Вы уверены, что вы неудачница?

— О, совершенно. Прошлой ночью только четверо пригласили меня танцевать. Лорд Роберт, когда я только что приехала, потом еще какой-то толстяк, потом генерал и сэр Герберт Каррадос. — Она отвернулась, и губы у нее задрожали. — Я старалась сделать вид, что я выше всего этого, — сказала она, — но у меня не получилось. Я ужасно переживала. Если бы я могла бросить все и заняться рисованием, все это не имело бы значения. Но когда ты во что-то ввязался и терпишь неудачу, это ужасно. Вот я и придумала, что у меня заболел зуб. Должна признаться, мне самой странно, что я все это вам рассказываю.

— Генерал отвез вас домой?

— Да. Он действительно был очень добр. И он велел горничной миссис Холкат-Хэккет, которую я терпеть не могу, чтобы она дала мне гвоздичного масла и «Оувалтина»436. Но она-то знала, что я притворяюсь.

— Вы сразу отправились спать?

— Нет. Я долго думала, что бы такое написать маме, чтобы она позволила мне бросить эту затею. А потом старалась переключиться на какую-нибудь другую тему, но в голове все время всплывали все мои неудачные выезды на вечера и на балы.

— Вы слышали, когда вернулись остальные?

— Я слышала, как приехала миссис Холкат-Хэккет. Было ужасно поздно. Она прошла мимо моей двери, и алмазные пряжки на ее туфлях при каждом шаге позвякивали. Я слышала, как часы пробили четыре раза. А генерал вернулся на бал после того, как привез меня домой?

— По-моему, он выходил из дому.

— Тогда, значит, это его шаги я слышала в коридоре в четверть четвертого. Я слушала, как часы били каждые пятнадцать минут, с часу и до шести утра, а потом заснула. К тому времени было уже совсем светло.

— Да.

Аллейн прошелся взад-вперед по комнате.

— Вы знакомы с Агатой Трой? — спросил он.

— Художницей? Она была там вчера ночью. Мне ужасно хотелось, чтобы меня кто-нибудь представил, но мне было неприятно просить. Мне кажется, она самый лучший художник в Англии из ныне здравствующих. Как, по-вашему?

— Да, пожалуй, я с вами соглашусь. Вы знаете, она берет учеников.

— Да? Наверное, одних только гениев?

— Мне кажется, тех, которые уже имеют какую-то начальную подготовку.

— Интересно, если мне дадут пройти начальную подготовку, она согласится взять меня?

— А вы думаете, из вас выйдет толк? — спросил Аллейн.

— Я уверена, что смогу рисовать. Но я сомневаюсь насчет масла и акварели. Я вижу все в линиях. Послушайте!

— Да?

— Как вы думаете, все это как-нибудь отразится на этой дурацкой затее с моим выездом в свет? Может, она заболеет? Последнее время я только об этом и думаю. Она просто чертовски злобная.

— Не говорите «она» и не говорите «чертовски». Первое вульгарно, а для второго вы еще слишком молоды.

Мисс Бирнбаум ответила ему довольной улыбкой.

— Во всяком случае, это то, что я думаю, — сказала она. — И при этом ее даже нельзя назвать добропорядочной. Вы знаете этого типа Уизерса?

— Да.

— Он ее любовник. И не притворяйтесь, что я вас шокировала. Я написала матери об этом. Я надеялась, что хоть это ее чуть-чуть встряхнет. Отец написал мне и спросил, не зовут ли его, случайно, Морис и не похож ли он на свинью — между прочим, это ужасно оскорбительно, — и если это так, я должна немедленно покинуть этот дом. Мне нравится мой отец. Но мама сказала, что если он друг миссис Холкат-Хэккет, значит, он вполне порядочный человек. Мне это показалось ужасно смешным. Единственная смешная вещь во всем этом. Потому что я не думаю, что очень весело бояться и собственного любовника, и собственного мужа. Как вы считаете?

Аллейн потер лоб и уставился на мисс Бирнбаум.

— Послушайте, — сказал он, — вы сообщаете нам немало всякой информации. А здесь присутствует мистер Фокс с блокнотом. Вас это не беспокоит?

Смуглое лицо вспыхнуло, словно внутри нее полыхал огонь. В уголках губ обозначились резкие складки.

— Вы хотите сказать, что у нее могут быть неприятности? Хочется верить. Я ненавижу ее. Она гадкая женщина. Она может убить любого, кто будет стоять у нее на пути. Ей не раз хотелось бы убить меня. Она говорит мне такие обидные вещи, от которых внутри все холодеет: «Детка, ну что я могу для вас сделать, если вы лишь таращите глаза, как рыба, и от вас не добьешься ни слова?», «Бог мой, за что мне такое наказание?», «Бедное дитя, полагаю, вы ничего не можете поделать с тем, как вы выглядите, но вы, по крайней мере, можете сделать над собой усилие и постараться разговаривать так, чтобы от вас не разило Сохо437 за версту». И потом передразнивает мой голос. Вчера она сказала мне, что кое в чем немцев можно понять, и спросила, нет ли у меня родственниц среди беженцев, потому что она слышала, будто многие англичане берут их в горничные. Я надеюсь, что это она убийца. Я надеюсь, что вы ее выведете на чистую воду и ей накинут веревку на старую морщинистую шею и повесят ее!

Мягкий, приглушенный голос смолк. Мисс Бирнбаум слегка дрожала, над верхней губой у нее выступили капельки пота.

Аллейн поморщился, потер лоб и сказал:

— Ну что, вы почувствовали себя лучше?

— Да.

— Злопамятный маленький чертенок! Неужели вы не можете стать выше всего этого и рассматривать происходящее как очень неприятный эпизод, который скоро закончится? Вы не пробовали рисовать, чтобы спустить пар?

— Я нарисовала карикатуру на нее. Когда я уеду из этого дома, я пошлю ее ей, если она к тому времени еще не будет за решеткой.

— Вы знакомы с Сарой Аллейн?

— Она одна из тех, кто пользуется успехом. Да, я ее знаю.

— Она вам нравится?

— Ничего. По крайней мере, она помнит, кто я такая, когда мы встречаемся.

Аллейн решил на время оставить разговор о своей племяннице.

— Ну что ж, — сказал он, — осмелюсь предположить, что ваше избавление наступит раньше, чем вы думаете. А сейчас мне нужно уходить. Надеюсь, мы еще встретимся.

— Я тоже. Полагаю, вы думаете, что я просто ужасна.

— Совершенно верно. Убедите себя, что все окружающие ненавидят вас, и вы всегда будете счастливы.

Мисс Бирнбаум улыбнулась.

— Вам, наверное, кажется, что вы очень умный? — спросила она. — До свидания.

Они дружески пожали друг другу руки, и она проводила их до выхода. Последнее, что запомнил Аллейн, — это темная, коренастая, агрессивная фигурка на фоне сдержанных, элегантных полутонов.

21. Заявление Люси Лорример

Было уже почти шесть часов вечера, когда Аллейн и Фокс вернулись наконец в Скотланд-Ярд. Они сразу же направились в кабинет Аллейна. Фокс принялся разбирать свои записи, а Аллейн стал просматривать донесения, поступившие за время их отсутствия. Они оба раскурили трубки, и между ними установилась та приятная атмосфера близости, которая возникает, когда два человека молча занимаются одним общим делом.

Наконец Аллейн отложил бумаги и взглянул на своего друга. Он подумал: «Сколько раз мы сидели вот так, Фокс и я, словно два скромных клерка в канцелярии Страшного Суда, разбирая и классифицируя человеческие злодеяния. Фокс уже начал седеть, на щеках у него стали появляться старческие сосуды… Скоро я одиноко побреду домой, в свое логово». В его воображении тут же возник образ женщины, сидящей возле камина в голубом кресле с высокой спинкой, но эта картина была слишком домашней. Скорее она будет сидеть на каминном коврике, ее руки, перепачканные углем, будут стремительно летать над белой поверхностью, оставляя на ней изящные, восхитительные линии. Когда он войдет, Трой оторвет взгляд от рисунка и улыбнется, а может быть, нахмурится. Он отогнал от себя это видение и обнаружил, что Фокс, по обыкновению, смотрит на него с мягкой выжидательностью.

— Закончили? — спросил Аллейн.

— Да, сэр. Я пытался уточнить кое-какие детали. Вот отчет по поводу чистки серебра. Этим занимался Кэрви, и, надо сказать, неплохо поработал. Обошел все дома, выдавая себя за сотрудника службы по борьбе с мышами и крысами, и быстро подружился со слугами. У Каррадосов все серебро чистили сегодня утром, включая портсигар сэра Герберта, который Кэрви видел в буфетной у дворецкого и о котором сказал, что он все равно не подходит по форме. Слуга сэра Даниэля чистит серебро по понедельникам и по пятницам, так что все было вычищено вчера. Франсуа чистит вещи Даймитри ежедневно, по крайней мере, он так утверждает. За нуждами молодого Поттера и Уизерса следит квартирная прислуга, которая чистит лишь столовое серебро. Портсигары Холкат-Хэккетов чистят по пятницам, но полируют ежедневно. Это, пожалуй, все. Что там слышно у Бэйли?

— Немного, к сожалению. Осмотр такси ничего не дал. Он снял пальчики Уизерса с моего портсигара, но, как мы и ожидали, в зеленой гостиной побывало столько народу, что бесполезно там что-либо искать. Однако он нашел отпечатки пальцев Уизерса и молодого Поттера на тех страницах в «Судебной медицине» Тейлора, где речь идет о смерти от удушения.

— Смотрите-ка, это уже кое-что!

— Не так уж много, Фокс. Они скажут, что как только прочитали в газетах подробности о смерти лорда Роберта, то сразу же полезли в Тейлора, чтобы посмотреть раздел об удушении, и кто сможет уличить их во лжи? Наш человек, которого мы послали в Ледерхед, отлично справился с заданием. Судя по всему, Уизерс нанял супружескую чету, чтобы они присматривали за домом. Наш человек наплел, что его прислали из муниципального совета проверить электропроводку, и его впустили. Более того, он умудрился осмотреть весь дом. Он нашел колесо рулетки, и у него хватило ума тщательно обследовать его. Перегородки ячеек для номеров второй дюжины были слегка сточены. Надо полагать, мистер Дональд или кто-то еще из сообщников Уизерса должен был ставить именно на эти номера. Само колесо выглядело абсолютно новым. Там было также и более старое колесо, ничем не примечательное, и несколько колод карт, рубашки которых были со знанием дела обработаны пемзой. К счастью для нас, супружеская чета крупно поругалась с бравым капитаном, и они с готовностью выложили все, что знали о нем. По-моему, у нас достаточно оснований, чтобы предъявить ему официальное обвинение в содержании игорного притона. Томпсон доложил, что сам Уизерс весь день не выходил из дома и никто его не навещал. Телефон опять отсоединили сразу же, как только мы уехали. Вещи Дональда Поттера он отправил на такси. Теперь — что касается Даймитри: он отсюда направился прямо домой, по дороге зайдя в аптеку, чтобы перевязать руку. Он также весь день просидел дома и никому не звонил. Прямо-таки образцовое поведение. Черт, как нам заставить кого-нибудь из жертв шантажа предъявить обвинение Даймитри?

— Вы меня спрашиваете? — кисло поинтересовался Фокс.

— Да. Ни малейшей надежды. Ну так вот, Фокс, я еще раз тщательно обдумал эту проклятую, запутанную, туманную историю с зеленой гостиной. Все сводится к тому, что единственными, кто мог слышать разговор лорда Роберта, были Уизерс, сэр Герберт Каррадос, мисс Харрис, миссис Холкат-Хэккет и Дональд. Они все находились на верхнем этаже, и, если в какой-то момент кто-либо из них ненадолго заглянул в комнату, в которой находился лорд Роберт, кто может его в этом уличить? Но, черт побери, всегда остается это «но» — не исключено, что в то время, когда лорд Роберт беседовал по телефону, кто-то еще мог подняться по лестнице и зайти в зеленую гостиную. Миссис Холкат-Хэккет находилась в гардеробе, Уизерс, Дональд и Каррадос — в другой гостиной, мисс Харрис — в туалете. Даймитри утверждает, что был в это время внизу, но кто, черт возьми, может это подтвердить? Если все остальные говорят правду, любой мог подняться наверх и затем снова спуститься совершенно незамеченным.

— Джентльмен, ворвавшийся в дамский туалет?

— Вот именно. Не исключено, что он прятался там, пока не убедился, что путь свободен, но почему? Ведь в том, что он вышел из гостиной, нет ничего подозрительного.

— Угу, — сказал Фокс.

— В этом деле, Фокс, я вижу два существенных момента. Первый — это портсигар, точнее, два портсигара — один принадлежит миссис Холкат-Хэккет, другой — убийце.

— Да, — согласился Фокс.

— И второй — потерянное письмо. То самое, которое написал Пэдди О'Брайену его австралийский друг и которое, судя по всему, было украдено где-то в Букингемшире восемнадцать лет тому назад. Вы не находите странным, что дядя мисс Харрис был приходским священником в Фальконбридже, той самой деревушке, где Пэдди О'Брайен потерпел аварию? Интересно, знают ли мисс Харрис или леди Каррадос об этом совпадении? Я думаю, первое, что нужно сделать после коронерского следствия, — это отправиться в Барбикон-Брамли и потревожить покой дядюшки мисс Харрис. Затем придется порыться в истории сельской больницы в Фальконбридже. Но какой старый след! Один шанс из тысячи, что нам удастся что-нибудь откопать!

— Довольно странное совпадение, что мисс Харрис оказалась связана со всем этим делом, — задумчиво произнес Фокс.

— Вы уже представляете себе мисс Харрис в роли сообщницы преступного старого пастора, который в течение восемнадцати лет хранил компрометирующее письмо и лишь сейчас решил им воспользоваться? Ну что ж, думаю, это не так уж невозможно. Но я не считаю невероятным то совпадение, что мисс Харрис оказалась в роли секретаря леди Каррадос. Совпадения начинают казаться все более удивительными по мере того, как они приобретают значимость. Представьте, что кто-то рассказывает мисс Харрис о несчастном случае, в результате которого погиб Пэдди О'Брайен, и мисс Харрис замечает на это, что приходским священником в Фальконбридже был ее дядя. Все дежурно восклицают, что мир тесен, и никто больше об этом не вспоминает. Добавьте сюда пропавшее письмо, и мы сразу же начинаем считать поразительной отдаленную связь между мисс Харрис и Фальконбриджем.

— Навряд ли она с такой готовностью рассказала бы об этом, если бы имела какое-то отношение к пропавшему письму, — вынужден был признать Фокс.

— Вот именно. И все же нам нужно будет удостовериться в этом. Кстати, Фокс, у нас есть еще леди Лорример. Нужно, чтобы она подтвердила показания сэра Даниэля Дэвидсона.

— Совершенно верно, сэр.

Фокс снял очки и убрал их в футляр.

— На основании того, что мы имеем, есть ли у вас уже какие-то конкретные подозрения? — спросил он.

— Да. Я как раз хотел обсудить это с вами на досуге. Мне хотелось бы знать, пришли ли вы независимо от меня к тем же самым выводам?

— Портсигар и телефонный звонок.

— Да. Хорошо, Фокс, давайте обсудим портсигар не спеша и обстоятельно. Первое…

И они углубились в рассуждения.

В семь часов Фокс сказал:

— Арестом здесь пока и не пахнет. Слишком мало доказательств.

— И не забывайте, что мы пока еще не нашли шляпу и плащ, — отозвался Аллейн.

— Похоже, мистер Аллейн, что придется просить каждого, у кого нет алиби, позволить нам обыскать его дом. Несколько бестактно, — заметил Фокс.

— Каррадос, — принялся перечислять Аллейн, — Холкат-Хэккет, Дэвидсон, мисс Харрис. Уизерс и Поттер живут вместе, но я готов поклясться, что в их квартире плаща и шляпы нет. То же самое относится и к Даймитри.

— Мусорные ящики, — мрачно добавил Фокс. — Я просил ребят внимательно осмотреть мусорные ящики. Но вероятность обнаружить там то, что мы ищем, настолько мала, что хочется плакать. Как вы считаете, мистер Аллейн, каким образом может человек избавиться от плаща и шляпы? Нам известны все старые трюки. Сжечь их в лондонской квартире нельзя. Как вы сами заметили, был отлив, и их пришлось бы бросать в воду с моста, что было бы довольно рискованно. Как вы думаете, может быть, их оставили в камере хранения на вокзале?

— Придется навести справки. И нужно будет приставить расторопного человека к нашему красавцу. Но лично я не стал бы делать ставку на забытый багаж, Братец Лис. Последние годы об этом слишком много говорят. Расчлененные трупы с назойливым постоянством обнаруживаются в перевязанных веревками коробках не только на лондонской и северо-восточной железных дорогах, но и на страницах детективных романов. Я предпочитаю версию с посылкой. Я уже сделал все обычные запросы. Если эти вещи и отправили почтой, то наверняка в час пик и с одного из центральных почтамтов, и как мы можем теперь напасть на их след, ума не приложу. Остается лишь рассчитывать на счастливую случайность.

На столе зазвонил телефон, и у Аллейна больно сжало сердце, настолько живо это напомнило ему о последнем звонке лорда Роберта. Он поднял трубку. Звонила его мать, чтобы пригласить к обеду.

— Боюсь, что тебе очень сложно вырваться, дорогой, но, поскольку до меня всего пять минут езды на такси, я подумала, может быть, тебе будет удобнее пообедать со мной?

— Буду рад, — сказал Аллейн. — В какое время?

— В восемь, но, если хочешь, можем начать раньше. У меня никого не будет.

— Я приеду сейчас, мама, и мы пообедаем в восемь. Хорошо?

— Замечательно, — ответил мелодичный голос. — Я очень рада, дорогой.

Аллейн оставил дежурному номер телефона матери, — на тот случай, если он вдруг срочно понадобится, и отправился на Катрин-стрит, где она снимала квартиру на время лондонского сезона. Он застал леди Аллейн в окружении газет и с очками в роговой оправе на носу.

— Привет, дорогой, — сказала она. — Не стану притворяться, будто я читаю вовсе не о смерти бедного Банчи, но, если хочешь, мы не будем это обсуждать.

— Должен признаться, больше всего мне хочется сесть в кресло, уставиться в потолок и почти не разговаривать, — ответил Аллейн. — Боюсь, мама, что я не слишком приятная компания.

— Почему бы тебе не принять ванну? — предложила леди Аллейн, не отрывая глаз от газеты.

— Я оскорбляю твое обоняние? — поинтересовался ее сын.

— Нет, но я всегда считала, что, если ты дошел до той стадии, когда хочется тупо уставиться в потолок, ванна — самая лучшая идея. Во сколько ты встал сегодня утром?

— Вчера утром. Но с тех пор я уже успел помыться и побриться.

— И ты совсем не спал прошлой ночью? Я бы на твоем месте все-таки приняла ванну. Сейчас налью тебе воды. Ты можешь воспользоваться моей комнатой. Я распорядилась, чтобы тебе прислали из дому чистую рубашку и все остальное.

— Бог мой! — воскликнул Аллейн. — Ты самая необычная и замечательная мать на свете.

Он лежал в ванне, и звук льющейся воды обволакивал его, погружая в блаженное забытье. Мысли, которые в течение последних шестнадцати часов были так четки и сконцентрированны, стали вдруг расплывчатыми и неясными. Неужели только сегодня утром он шел через двор к едва различимому в густом тумане такси? Сегодня утром! Он помнил, как гулко звучали шаги на булыжной мостовой. «Я должен за себя постоять, разве нет?» Наводящее ужас зрелище медленно и неотвратимо открывающейся дверцы. «Мертвый, разве нет? МЕРТВЫЙ, РАЗВЕ НЕТ?» «Задушен!» — выдохнул Аллейн и, едва не захлебнувшись, проснулся.

Его камердинер прислал чистое белье и смокинг. Аллейн очень медленно оделся, чувствуя себя обновленным, и присоединился к своей матери в гостиной.

— Налей себе сам чего-нибудь, — сказала она, все еще не отрываясь от газеты.

Сидя в кресле с бокалом в руке, он пытался понять, отчего чувствует себя таким смертельно уставшим. Он уже давно привык работать по двадцать четыре часа кряду, обходясь без ночного сна. Наверное, это из-за Банчи. Ему внезапно пришла в голову мысль, что именно сейчас, в эту самую минуту, множество людей вместе с ним вспоминают этого забавного человечка и скорбят о нем.

— В нем было столько обаяния, — сказал Аллейн вслух, и голос матери ответил ему с невозмутимым спокойствием:

— Да, столько обаяния. Свойство, которое природа распределяет самым несправедливым образом.

— Ты не добавила: «как я иногда думаю», — сказал Аллейн.

— Почему я должна это добавлять?

— Люди часто используют эту фразу, чтобы смягчить категоричность своих высказываний, но ты слишком уверена в себе для этого.

— У Банчи обаяние было неотъемлемой чертой характера, поэтому в его случае это не было несправедливостью, — сказала леди Аллейн. — Мы будем обедать? Уже объявили.

— Бог мой! — воскликнул Аллейн. — А я и не заметил.

Когда они перешли к кофе, он спросил:

— А где Сара?

— Она обедает у друзей, а потом едет с ними в театр. Там есть кому за ней присмотреть.

— Она видится с Роуз Бирнбаум?

— Мой дорогой Родерик, скажи на милость, кто это — Роуз Бирнбаум?

— Это бремя миссис Холкат-Хэккет на нынешний сезон. Профессиональное бремя.

— А, эта девушка! Бедняжка, да, я ее помню. Не знаю, общается с ней Сара или нет. А в чем дело?

— Мне хотелось бы, чтобы ты как-нибудь пригласила ее. Только не на официальный прием, у нее развился комплекс неполноценности на этот счет. Бедняга являет собой один из самых печальных побочных продуктов лондонского сезона.

— Понимаю. Мне всегда было удивительно, зачем такая исключительно бессердечная и жесткая женщина связалась с платной протеже. Что, у Холкат-Хэккетов туго с деньгами?

— Не знаю. Подозреваю, что она испытывает сейчас острую нужду в деньгах.

— Уизерс, — сказала леди Аллейн.

— Эге, откуда тебе известно про Уизерса?

— Мой дорогой Рори, ты забываешь, что все вечера я просиживаю в обществе мамаш и бабушек.

— Сплетничаете, — заключил Аллейн.

— В сплетнях нет ничего такого уж дурного, как ты думаешь. К тому же я всегда утверждала, что мужчины не менее женщин охочи до всяких скандалов.

— Я знаю.

— Миссис Холкат-Хэккет не пользуется большой популярностью, поэтому ей с удовольствием перемывают косточки. Она типичная оппортунистка. Никогда не пошлет приглашения, если не будет знать, что оно окупится, и никогда не примет ни одного, которое может хоть чуть-чуть уронить ее престиж. Доброта также не входит в число ее добродетелей. И она удручающе простая и вульгарная женщина, хотя само по себе это не имеет никакого значения. Простые люди могут быть необыкновенно обаятельными. Так же как и грубияны. Мне кажется, ни одна женщина не в состоянии страстно влюбиться в мужчину, если в нем не будет чувствоваться некой примитивной грубой силы.

— Ну, знаешь ли, мама!

— Я имею в виду в самом утонченном смысле. Этакий налет высокомерия. Ничто с этим не может сравниться, дорогой. Если ты слишком деликатно обращаешься с женщиной и щадишь ее чувства, она, возможно, поначалу будет испытывать к тебе благодарность, но в большинстве случаев закончит тем, что станет презирать тебя.

Аллейн кисло поморщился.

— Короче, к женщине нужно применять силу, так, по-твоему?

— Не обязательно, но пусть она думает, что ты можешь ее применить. Конечно, это унизительно, но девяносто девять женщин из ста любят чувствовать, что мужчина в состоянии держать их в узде. Восемьдесят из них будут это отрицать. Тебе самому не раз доводилось слышать, как замужняя женщина с удовлетворением заявляет, что муж не позволяет ей делать то или это. Почему бездарные пошлые романчики с сильными молчаливыми героями до сих пор пользуются популярностью у слабого пола? Что, по-твоему, привлекает тысячи женщин в киногерое, у которого интеллекта не больше, чем у москита?

— Его актерские способности.

— Ох, Родерик, не будь занудой. Прежде всего им нравится его грубая мужская сила. Можешь мне поверить, именно это привлекает девяносто девять из ста.

— Но, может быть, и к несчастью, всегда остается еще одна, сотая женщина.

— Да и в ней нельзя быть до конца уверенным. Я всегда считала, что не отношусь к тому типу женщин, которые любят принижать собственный пол. Я в некотором роде даже феминистка, но не позволю этим девяноста девяти (мой Бог, это уже начинает звучать как рефрен) заговаривать мне зубы.

— Ты ужасно своенравная особа, мама, и сама это прекрасно знаешь. Но не думай, что тебе удастся заговорить зубы мне. Как я понимаю, ты предлагаешь мне ворваться к мисс Агате Трой, вытащить ее за волосы из студии, грубо схватить своей мужественной рукой поперек туловища и отнести в ближайший отдел записи актов гражданского состояния?

— Я бы предпочла, чтобы это была церковь. Уж церковь-то отлично знает все то, о чем я тебе говорила. Возьми, к примеру, венчальный обряд. Обескураживающе откровенное выражение первобытной дикости, свойственной нашим понятиям о браке.

— По-твоему, то же самое можно сказать и о лондонском сезоне?

— В известном смысле, да. Почему бы и нет? Если ты в состоянии увидеть и осознать варварские аспекты сезона, это помогает тебе сохранить чувство пропорции и получить удовольствие от всего происходящего. Как мне, например. Я наслаждаюсь от души. То же самое делал и Банчи Госпелл. Когда я думаю о нем, — сказала леди Аллейн, и ее глаза заблестели от слез, — когда я вспоминаю, как он оживленно болтал с нами сегодня ночью, как был доволен, что бал у Ивлин удался, каким он был веселым и реальным, я просто никак не могу осознать, что…

— Я знаю.

— Я полагаю, в этом как-то замешана миссис Холкат-Хэккет, не так ли? И Уизерс?

— С чего это ты так решила?

— Он наблюдал за ними. И здесь, и на вечеринке у Холкат-Хэккетов. Знаешь, Родерик, Банчи было что-то известно о капитане Уизерсе. Я заметила это и спросила у него. Он сказал мне, что я слишком любопытна, но признал, что я права. Это что-то серьезное?

— И даже очень. У Уизерса весьма темное прошлое, и Банчи знал об этом.

— И это могло явиться достаточным поводом для убийства? — спросила леди Аллейн.

— Вполне возможно. Но в этом деле есть кое-какие противоречия. Я должен попытаться сегодня вечером разрешить одно из них.

— Сегодня вечером? Мой дорогой, ты заснешь, не договорив традиционного предупреждения при аресте.

— Только не я. К тому же боюсь, что до ареста пока еще далеко.

— Ивлин Каррадос имеет какое-нибудь отношение к этому делу?

Аллейн выпрямился в кресле.

— Почему ты спросила об этом?

— Я заметила, что Банчи наблюдал и за ней тоже.

— Дорогая, нам, пожалуй, лучше поменяться местами. Ты отправишься в Ярд и будешь следить, кто за кем наблюдает, а я буду сидеть в уголке с мамашами, отлавливать молодых людей для Сары и беседовать с леди Лорример. Кстати, мне нужно будет повидаться с ней в ближайшее время.

— Люси Лорример! Не хочешь ли ты сказать, что и она замешана во всем этом! Я совсем не удивилась бы, если бы кто-нибудь решил убить ее, но я отказываюсь представить ее в роли убийцы. Хотя, безусловно, она совсем выжила из ума.

— Она может отчасти подтвердить алиби сэра Даниэля Дэвидсона.

— Господи помилуй, кто будет следующим? При чем здесь Дэвидсон?

— Банчи вышел из Марсдон-Хауса сразу после него.

— Ну что ж, я надеюсь, что это все-таки не сэр Даниэль. Я как раз думала о том, чтобы показать ему свою ногу. Родерик, может быть, я смогу помочь тебе с Люси Лорример? Я позвоню ей и приглашу на чай. Должно быть, она сгорает от любопытства и жаждет поговорить. Банчи должен был обедать у нее сегодня.

— С какой стати?

— Безо всякой видимой причины. Но она все время говорила, что он не придет, потому что забудет. Я могу позвонить ей, и, поскольку она всегда ужасно кричит, тебе достаточно будет сесть рядом со мной, чтобы услышать каждое ее слово.

— Хорошо, — сказал Аллейн, — давай попробуем. Спроси ее, видела ли она Банчи, когда уезжала домой. Садись сюда, в кресло, дорогая, а я примощусь на подлокотнике. Мы можем держать трубку между нами.

Телефон Люси Лорример был непрерывно занят, но наконец они смогли дозвониться. Чей-то голос сообщил, что ее светлость дома.

— Вы не могли бы передать ей, что звонит леди Аллейн? Благодарю вас.

Во время паузы, которая последовала вслед за этим, леди Аллейн бросила на сына заговорщический взгляд и попросила у него сигарету, которую он тут же протянул ей, а сам приготовил карандаш и бумагу.

— Приготовься, она будет тараторить без остановки, — прошептала она, помахивая трубкой, словно это был веер. Неожиданно в трубке послышался какой-то громкий треск, и леди Аллейн осторожно приблизила ее к правому уху на расстояние четырех дюймов.

— Это вы, Люси?

— Моя дорогая, — заорали в трубке, — я так рада! Я просто мечтала поговорить с вами, потому что, разумеется, вы единственная, кто может рассказать нам обо всем, что происходит. Я всегда думала, какая жалость, что ваш очаровательный сын пошел служить в полицию, потому что, что бы вы там ни говорили, сидячий образ жизни ужасно вреден, так как вся нагрузка падает на внутренние органы, и, как сказал мне сэр Даниэль, это является причиной большинства заболеваний у женщин, хотя должна сознаться, мне кажется, ему становится трудно справляться с его обширной практикой. Ну, разумеется, когда речь идет о премьер-министре, это особый случай, и мы должны быть снисходительны.

Леди Аллейн вопросительно взглянула на сына, который кивком дал ей понять, что уловил смысл всей этой тарабарщины.

— Да, Люси? — пробормотала леди Аллейн.

— И это напомнило мне об этом ужасном несчастье, — продолжало трещать в трубке. — Просто кошмар! Вы же знаете, он должен был сегодня обедать у меня. Мне пришлось извиниться перед братом и отменить приглашения, потому что я никак не смогла бы свыкнуться с мыслью, что, если бы не Божий промысел, сейчас вместе с нами за столом сидел бы Банчи. Может, конечно, это и не Божий промысел, но, воистину, пути его неисповедимы; и когда я видела, как он спускался по лестнице, что-то напевая себе под нос, мне и в голову не могло прийти, что он идет навстречу своей смерти. И, конечно же, я никогда не прощу себе, что не предложила подвезти его до дому, как я вполне могла бы сделать, раз уж премьер-министр так неожиданно заболел.

— Люси, почему вы постоянно упоминаете премьер-министра? — спросила леди Аллейн. Зажав рукой микрофон, она сварливо сказала: — Но я хочу знать, Родерик!

— Ничего особенного, — сказал Аллейн, — просто Дэвидсон притворился — слушай же, дорогая, она как раз рассказывает об этом.

— …Я не могу описать вам свои муки, Элен, — тарахтело в трубке, — я действительно уже решила, что вот-вот упаду в обморок. Я чувствовала, что сэр Даниэль должен без промедления осмотреть меня, поэтому я велела шоферу глядеть в оба и не прозевать его, потому что, уверяю вас, мне было так плохо, что я уже была не в состоянии отличить одного мужчину от другого. А потом я увидела, как он вышел из дверей. «Сэр Даниэль! Сэр Даниэль!» Но он меня не слышал, и все было бы потеряно, если бы швейцар не заметил моего отчаяния и не привлек бы внимания сэра Даниэля. Он пересек улицу и подошел ко мне, и, откровенно признаюсь, что, как его давний пациент, я была очень разочарована, но, разумеется, когда в стране такое положение, мы должны идти на определенные жертвы. Он был крайне взволнован. У премьер-министра случился приступ какой-то ужасной болезни. Только, пожалуйста, Элен, никому не говорите об этом. Я знаю, что вы умеете хранить тайны, но если слухи об этом просочатся, сэр Даниэль будет сильно скомпрометирован. В создавшейся ситуации мне ничего не оставалось, как молчаливо нести свой крест, и лишь только после того, как он буквально убежал, мне пришло в голову, что следовало бы подвезти его на Даунинг-стрит. К тому времени, когда мой бестолковый шофер завел машину, конечно же, было уже поздно. Нет сомнений, что сэр Даниэль поймал первое же такси, и хотя я ему несколько раз звонила сегодня, чтобы очень тактично навести справки, мне все время отвечают, что он занят, так что я опасаюсь самого худшего.

— Совсем помешана, — сказала леди Аллейн сыну.

— …Не могу передать вам, Элен, как все это меня расстроило, но я знаю свой долг, и, вспомнив только что, что ваш мальчик служит констеблем, я сказала себе, что он обязательно должен узнать об этом поразительном человеке, который, я твердо уверена, и был убийцей. Какие еще могут здесь быть объяснения?

— Сэр Даниэль Дэвидсон! — воскликнула леди Аллейн.

— Господи помилуй, Элен, вы с ума сошли? Бога ради, попросите вашего сына, чтобы, во избежание ошибки, он сам зашел ко мне. Как это мог быть мой бедный сэр Даниэль, если в это время он уже был на полпути к Даунинг-стрит? Я думаю, что мое ужасное состояние было следствием полученного шока. Вы помните пьесу «Лицо в окне»? Я как раз о ней вспомнила. Честное слово, я закричала в полный голос — мой шофер может подтвердить. Белый расплющенный нос, вытаращенные глаза и усы — такие ужасные, словно мохнатое чудовище, прилипшее к оконному стеклу. Я сразу же схватилась за свой жемчуг и закричала: «Убирайтесь!» Мой безмозглый шофер так ничего и не заметил, а когда он решил выяснить, что случилось, тот человек исчез.

Аллейн поднес прямо к носу своей матери клочок бумаги, на котором было написано: «Спроси ее, кто это был».

— У вас есть какие-нибудь подозрения, кто бы это мог быть? — спросила леди Аллейн.

— У меня нет ни малейшего сомнения на этот счет, Элен, да и у вас не должно бы быть. Эти ужасные происшествия! Все газеты только о них и пишут! «Любопытный из Пекхама», только как он умудрялся каждую ночь добираться туда с Халкин-стрит…

У Аллейна вырвалось сдавленное восклицание.

— С Халкин-стрит? — повторила леди Аллейн.

— Не сомневаюсь, что он повредился умом из-за безобразного поведения своей жены. Он подозревал бедного Банчи. Мы обе с вами слышали, как он предложил ей проводить ее домой. Без сомнения, он разыскивал их. Конечно, присяжные будут просить о смягчении приговора или сочтут его виновным, но совершенно невменяемым, каков он и есть на самом деле.

— Но, Люси! Люси, послушайте! О ком вы говорите?

— Не прикидывайтесь дурой, Элен, о ком же еще, как не о генерале Холкат-Хэккете?

22. Ночной клуб

— Ну что ж, Родерик, — сказала леди Аллейн, когда ей наконец удалось отделаться от Люси Лорример, — может быть, ты и извлек из всего этого какую-то пользу, но мне кажется, что Люси окончательно спятила. Можешь ты хотя бы на минуту представить, что генерал Холкат-Хэккет и есть тот самый «любопытный из Пекхама»? Да и кто он такой, этот «любопытный из Пекхама»?

— Да так, один случай, который раздула пресса, но он, безусловно, не имеет никакого отношения к делу. Тем не менее похоже, что старик Холкат-Хэккет действительно расплющивал свой нос об оконное стекло машины Люси Лорример.

— Но Люси оставалась до самого конца, а я знаю, что он увез эту бедную девчушку домой вскоре после полуночи. И что, скажи на милость, делал бедолага на Белгрейв-сквер в половине четвертого ночи?

— Он сказал мне, что совершал моцион, — пробормотал Аллейн.

— Вздор. С какой стати человек, совершающий моцион в половине четвертого утра, станет заглядывать в окна машин, принадлежащих пожилым дамам? Вся эта история просто абсурдна.

— Она настолько абсурдна, что, боюсь, мне придется заняться ею. Мама, ты не хочешь сходить со мной в ночной клуб?

— Нет, спасибо, Рори.

— Я так и думал. Что ж, придется идти в «Матадор» одному. Полагаю, они открываются около одиннадцати.

— Никто не появляется там раньше полуночи, — заявила леди Аллейн.

— Откуда ты знаешь?

— Сара постоянно надоедает мне с просьбами отпустить ее в «Матадор». Она надеется уговорить какую-нибудь почтенную матрону сопровождать ее, но я сомневаюсь, чтобы пожилые леди были завсегдатаями этого клуба. Я не намерена разрешать ей посещать его.

— Это одно из тех мест, основными достопримечательностями которых являются крохотная танцплощадка, отменный оркестр и такая густая толпа посетителей, что ты проводишь ночь, танцуя щека к щеке с чужой партнершей. К тому же там царит полумрак, в котором самый невинный посетитель выглядит весьма подозрительно, а преступник имеет шанс остаться неузнанным.

— Похоже, ты прекрасно осведомлен о том, что там происходит, — сухо заметила его мать.

— Просто мы уже какое-то время наблюдаем за «Матадором». Его постигнет одна из трех участей. Он наскучит фешенебельной публике, и владельцы попытаются удержать ее тем, что снизят бдительность в отношении алкогольных напитков. Или он наскучит фешенебельной публике, его престиж начнет неумолимо падать, и основными посетителями станут люди не менее богатые, но не принадлежащие к избранному кругу. Или он наскучит фешенебельной публике и разорится. Нас интересует первый вариант, и они прекрасно знают об этом. Со мной в «Матадоре» чрезвычайно любезны.

— Ты собираешься долго пробыть там?

— Нет. Я только хочу повидать швейцара и секретаря. Потом я отправлюсь домой спать. Можно воспользоваться твоим телефоном?

Аллейн позвонил Фоксу, чтобы узнать, видел ли он констебля, который дежурил в ту ночь на Белгрейв-сквер.

— Да, — ответил Фокс, — я говорил с ним. Он сказал, что не упомянул о том, что видел генерала — вы знаете какого, с двумя «X», — потому что не придал этому никакого значения, ведь он его отлично знает. Констебль решил, что генерал возвращается домой с бала.

— В какое время это было?

— Около двадцати минут четвертого, когда гости уже разъезжались. Констебль говорит, что не видел генерала, когда тот провожал юную леди домой. В это время он следил за толпой, собравшейся у парадного входа, поэтому неудивительно, что он не заметил генерала. Он подтвердил, что старый джентльмен действительно по вечерам обычно гуляет вокруг площади, но он никогда не видел, чтобы тот совершал свой моцион в такой поздний час. Я сказал ему пару слов относительно того, что именно входит в его обязанности и каким образом сержанты оказываются пониженными в должности, — добавил Фокс. — Дело в том, что большую часть времени он околачивался у дверей Марсдон-Хауса. Теперь еще одно, сэр. Один из привратников сообщил, что заметил мужчину в черном пальто, белом шарфе, которым он прикрывал подбородок, и черной фетровой шляпе, который довольно долго стоял в тени позади толпы. Привратник говорит, что он был высокого роста и по виду походил на джентльмена. Ему показалось, что под пальто он смог разглядеть фрак. Насколько он помнит, у этого джентльмена были седые усы. Он говорит, что ему показалось, будто этот человек старался остаться незамеченным и специально прятался в тени, но привратник время от времени поглядывал в его сторону, пытаясь понять, что тот затевает. Привратник утверждает, что этот же джентльмен прятался в тени деревьев на противоположной стороне улицы, когда разъезжались последние гости. Сэр, мне кажется, что это важно.

— Да, Фокс. Вы хотите сказать, что этим джентльменом был генерал?

— Судя по описанию, похоже, что это он, сэр. Я хочу устроить так, чтобы привратник, который сейчас находится у нас в Ярде, мог взглянуть на генерала и решить, готов ли он под присягой подтвердить, что узнал его.

— Действуйте. Лучше отвезите его на Белгрейв-сквер. Может быть, вам посчастливится увидеть генерала во время его ежевечерней прогулки, при том же освещении и в тех же условиях, что и накануне.

— Хорошо, сэр.

— Я еду в «Матадор», а потом домой. Позвоните мне, если будет что-нибудь новенькое.

— Слушаюсь, мистер Аллейн. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Братец Лис.

Аллейн положил трубку и задумчиво посмотрел на мать.

— Похоже, Люси Лорример не совсем выжила из ума, — сказал он. — Судя по всему, старик Холкат-Хэккет вел себя прошлой ночью весьма странно. Конечно, если это и вправду был генерал, а я думаю, что так оно и есть. Он чересчур уклончиво отвечал на все вопросы, касающиеся его ночной прогулки. Ты хорошо знакома с ним?

— Не очень, дорогой. Он служил в одном полку с твоим отцом. Насколько я помню, он был одним из тех высоких, представительных мужчин, которым в армии, согласно традиции, давали прозвище «малыш». Я не припомню, чтобы он устроил драку, был замечен в употреблении наркотиков, соблазнил жену полковника или вообще совершил что-нибудь примечательное. Когда он женился на этой ужасной женщине, ему было уже около пятидесяти.

— Он был богат?

— По-моему, он был довольно состоятельным человеком, да и сейчас, надо полагать, остается им, если судить по его дому. Кроме этого, насколько я знаю, у него еще есть родовое имение где-то в Кенте.

— Тогда чего ради она связалась с платной протеже?

— Видишь ли, Рори, если она хочет участвовать во всех мероприятиях сезона, ей это будет намного легче сделать, если ее станет сопровождать какая-нибудь молоденькая девушка. В этом случае она будет получать гораздо больше приглашений.

— Да, но я думаю, дело не только в этом. Доброй ночи, дорогая. Ты самая лучшая мать на свете. Слава Богу, слишком независимая, чтобы быть чрезмерно заботливой, но тем не менее общение с тобой действует очень умиротворяюще.

— Спасибо, дорогой. Приходи еще, когда захочешь. Доброй ночи.

Она с веселой улыбкой проводила его до дверей и, вернувшись в гостиную, долго потом сидела, вспоминая прошлое, думая о сыне, о Трой и о своем твердом решении ни во что не вмешиваться.

Аллейн взял такси и направился в «Матадор», который находился в Сохо. Швейцар, встретивший его у входа, оказался скучающего вида верзилой в темно-фиолетовой ливрее. Его грудь была увешана медалями, на руках красовались безукоризненные перчатки, и он старательно пытался придать себе вид человека, умудренного жизненным опытом. Он стоял под красной неоновой вывеской, на которой был изображен тореро со шпагой в руке, и платил за это владельцам клуба двадцать фунтов в год. Аллейн бросил ему: «Добрый вечер» — и прошел внутрь. Стены фойе были задрапированы темно-фиолетовым шелком, который приглушал доносившиеся сюда пульсирующие звуки саксофона и ударных инструментов. Тяжелые складки шелка были скреплены серебряными подсолнухами. К Аллейну ленивой походкой подошел один из служителей и предложил проводить его в гардероб.

— Вы, случайно, не знаете в лицо капитана Мориса Уизерса? — спросил Аллейн. — Дело в том, что он пригласил меня присоединиться к его гостям сегодня вечером, но я не уверен, туда ли я попал. По-моему, он член этого клуба.

— Прошу прощения, сэр. Я работаю здесь недавно и еще не знаю всех членов клуба. Может быть, если вы обратитесь к управляющему, он вам поможет.

Мысленно проклиная свое невезение, Аллейн поблагодарил служителя и отправился на поиски управляющего. Под огромным подсолнухом он обнаружил полускрытое складками шелка небольшое окошко. Заглянув внутрь, он увидел молодого человека в прекрасно сшитом смокинге, который угрюмо ковырял в зубах.

— Добрый вечер, — сказал Аллейн.

Ловким, молниеносным движением молодой человек спрятал зубочистку.

— Добрый вечер, сэр, — живо произнес он приятным голосом.

— Могу я поговорить с вами, мистер..?

Молодой человек мгновенно насторожился.

— Я… э-э… я управляющий. Мое имя Катберт.

Аллейн просунул в окошко свою визитную карточку. Молодой человек взглянул на нее, еще более насторожился и сказал:

— Если не возражаете, обойдите, пожалуйста, кругом, там находится боковая дверь, мистер… простите, инспектор… э-э… Аллейн. Симмонс!

Появился гардеробщик. По дороге Аллейн снова решил попытать счастья, но ни гардеробщик, ни швейцар, которого также призвали на помощь, не знали Уизерса в лицо. Длинным окольным путем гардеробщик наконец привел Аллейна в маленькую, тускло освещенную комнатку, расположенную за окошком. Там их ждал управляющий.

— Не стоит беспокоиться, — сказал Аллейн. — Я всего лишь хотел узнать, не сможете ли вы сказать мне, в какое время капитан Морис Уизерс приехал в клуб вчера ночью или, точнее, сегодня утром?

Он увидел, как мистер Катберт бросил быстрый взгляд на вечернюю газету, в которой четверть страницы занимала фотография лорда Роберта Госпелла. Последовала некоторая заминка, и Аллейн снова услышал тяжелый, настойчивый ритм оркестра.

— Боюсь, что ничем не смогу помочь вам, — сказал наконец мистер Катберт.

— Очень жаль, — отозвался Аллейн. — Если вы не сможете сообщить мне то, что меня интересует, похоже, я буду вынужден доставить вам множество хлопот. Мне придется опросить всех ваших посетителей, видели ли они капитана Уизерса, в какое время и так далее. Мне очень жаль, но, боюсь, я буду настаивать на том, чтобы вы показали мне книгу заказов. Все это так неприятно для вас!

Мистер Катберт посмотрел на него с откровенной неприязнью.

— Вы, конечно, понимаете, что в нашем положении приходится проявлять исключительную деликатность, — начал он. — Наши посетители вправе рассчитывать на это.

— О, — разумеется, — согласился Аллейн. — Но нам удастся избежать ненужного ажиотажа, если вы без излишних возражений предоставите мне необходимую информацию, вместо того чтобы вынуждать меня задавать множеству людей множество вопросов.

Мистер Катберт долго рассматривал ноготь своего большого пальца, а затем с яростью укусил его.

— Но если я ничего не знаю! — раздраженно заявил он.

— Что ж, значит, нам не повезло. Я допрошу вашего швейцара и мистера… э-э… Симмонса, так, по-моему, его зовут? Если и это ничего не даст, мне придется заняться вашими гостями.

— О, черт! — вырвалось у мистера Катберта. — Ну ладно, он появился здесь очень поздно. Я хорошо помню это.

— А почему именно вы это запомнили?

— Потому что около половины четвертого сюда приехала целая толпа из Марсдон-Хауса, а потом наступило временное затишье.

— Ну и?

— Ну и вот, спустя еще некоторое время появился капитан Уизерс и заказал бутылку джина.

— С ним была миссис Холкат-Хэккет, не так ли?

— Я не знаю имени его дамы.

— Высокая блондинка лет сорока — сорока пяти, говорит с американским акцентом. Может быть, если вы не возражаете, мы позовем…

— Ну хорошо, хорошо. Это она.

— Когда они приехали, было уже около половины пятого?

— Я не… послушайте, я…

— Вполне может произойти так, что вы больше ничего обо всем этом не услышите. Чем более точную информацию вы дадите мне сейчас, тем меньше беспокойства мы доставим вам в дальнейшем.

— Да, я понимаю, но у нас есть обязательства перед посетителями.

— Вы можете назвать время появления этой пары в вашем клубе с точностью до десяти минут? Я думаю, что можете. Если это так, я убедительно советую вам сделать это.

— Ну ладно. Если на то пошло, было четверть пятого. Просто перед этим довольно долго не было новых посетителей — хотя, разумеется, зал и так уже был почти полон, — поэтому я заметил, в какое время они пришли.

— Замечательно. А теперь, если вы подпишете свои показания, я не думаю, что мне нужно будет еще раз вас беспокоить.

Мистер Катберт впал в мучительное раздумье. Аллейн закурил сигарету и с дружелюбным видом стал ждать. Наконец мистер Катберт сказал:

— Мне придется выступать в качестве свидетеля или что-нибудь в этом роде?

— Очень маловероятно. Мы постараемся избавить вас от этого.

— Я могу и отказаться.

— А я могу стать членом вашего клуба, — парировал Аллейн. — Вы не можете мне запретить.

— Буду очень рад, — с самым несчастным видом пробормотал мистер Катберт. — Хорошо. Я подпишу.

Аллейн быстро записал его показания, и мистер Катберт поставил под ними свою подпись. После этого он сделался более доброжелательным и предложил Аллейну выпить чего-нибудь, от чего тот крайне вежливо отказался. Мистер Катберт принялся пространно рассказывать о «Матадоре», о том, как у них ведутся дела, и о глупости тех владельцев ночных клубов, которые пытаются обойти закон об ограничениях, налагаемых на продажу алкогольных напитков.

— Риск себя не оправдывает, — воскликнул мистер Катберт, — рано или поздно это все равно выплывет наружу. Очень глупо.

В комнату ворвался официант, но, уловив что-то во взгляде мистера Катберта, тут же поспешно удалился. Мистер Катберт сердечно предложил Аллейну посетить с ним вместе танцевальный зал. Он был так настойчив, что Аллейн позволил увлечь себя в фойе и далее в темно-фиолетовый тоннель. Звуки оркестра превратились в ритмичный всепроникающий гул. Взору Аллейна предстали серебряные подсолнухи, ряды близко поставленных столиков, лица, подсвеченные снизу. Чуть далее беспорядочная толпа завывала и судорожно дергалась в такт музыке. Он стоял в дверях, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте, в то время как мистер Катберт восторженно расписывал невинные прелести своего клуба. Аллейн подумал: «Судя по его словам, у них здесь процветают лишь самые высоконравственные пороки». Аллейн совсем уже было собрался уходить, когда внезапно почувствовал, что кто-то наблюдает за ним. Его глаза ответили на этот безмолвный призыв. Он медленно повернул голову и увидел в левом углу за столиком Бриджит О'Брайен и Дональда Поттера.

Они оба так напряженно смотрели на него, что он не мог избавиться от ощущения, будто они специально хотели привлечь его внимание. Он намеренно встретил этот взгляд. Две-три секунды они смотрели друг на друга, потом Бриджит сделала быстрый жест, приглашая его присоединиться к ним.

— Я вижу здесь кое-кого из друзей, — сказал он. — Вы не возражаете, если я ненадолго присоединюсь к ним?

Мистер Катберт пришел в восторг и тактично удалился.

— Добрый вечер, — с легким поклоном произнес Аллейн, подойдя к столику.

— Вы не присядете на минуту? — сказала Бриджит. — Мы хотели бы поговорить с вами.

Один из официантов мистера Катберта тут же принес стул.

— В чем дело? — спросил Аллейн.

— Эта идея принадлежит Бриджит, — сказал Дональд. — Я просто уже не в состоянии это дольше выносить. Я согласился сделать все, что захочет Бриджит. Может быть, я дурак, но я сдаюсь. В некотором смысле мне самому этого хочется.

— Ему нечего бояться, — вмешалась Бриджит. — Я говорила ему…

— Послушайте, — сказал Аллейн, — похоже, здесь не самое подходящее место, чтобы вести подобные разговоры.

— Я знаю, — ответила Бриджит. — Если Донна или Барт узнают, что я была здесь, будет ужасающий скандал. В «Матадоре»! Без сопровождающих! С Дональдом! Но мы были в отчаянии — нам просто необходимо было увидеться. Барт довел меня до белого каления, он стал совсем невыносим. Я ухитрилась позвонить Дональду из телефона-автомата, и мы договорились встретиться здесь. Дональд член этого клуба. Мы все обсудили с ним и решили прийти и все вам рассказать.

— В таком случае предлагаю вам сделать это прямо сейчас. Здешний управляющий знает, что я из полиции, поэтому будет лучше, если мы выйдем отсюда порознь. Вот мой адрес. Уходите отсюда минут через пятнадцать. Это вас устроит?

— Вполне, спасибо, — ответила Бриджит, — правда, Дональд?

— Хорошо, хорошо, — сказал Дональд. — Это твоя идея, дорогая. Если в результате я окажусь…

— Вы окажетесь всего лишь в моей квартире, — заверил его Аллейн. — Вы оба приняли очень правильное решение.

Он встал и посмотрел на них сверху вниз. «Бог мой, — подумал он, — как же они молоды!»

— Не передумайте, — сказал он. — Au revoir.

Он вышел из «Матадора» и направился домой, размышляя по дороге, приблизит ли его еще одна бессонная ночь к решению проблемы.

23. Дональд и Уитс

Аллейн беспокойно расхаживал из угла в угол в своей гостиной. Василия, своего старого камердинера, он отослал спать. В квартире, выходящей окнами в глухой переулок позади Ковент-стрит, было очень тихо. Аллейн любил эту комнату. Ее отличало странное, противоречивое сочетание аскетизма и комфорта, которое, если задуматься, точно отражало сущность ее владельца. Над камином были воздеты к небу руки работы Дюрера. В другом конце комнаты добавляла прелестный штрих картина Трой, на которой в резких, холодных тонах была изображена пристань в Суве. Он тайно купил эту картину на одной из ее выставок, и Трой не знала, что полотно висело здесь, в его комнате. Три старых удобных кресла из дома его матери в Боссикоте, письменный стол, принадлежавший его отцу, и вдоль стен дружная компания старых, любимых книг. Но в эту июньскую ночь комната казалась холодной. Он поднес спичку к дровам, сложенным в камине, и придвинул ближе к нему три кресла. Пора бы уже этим двум появиться. Из переулка донесся шум подъехавшего такси, хлопнула дверца, он услышал голос Бриджит и пошел открывать дверь.

Они живо напомнили ему двух детей, входящих в приемную дантиста. Дональд был пациентом, Бриджит — не очень уверенным в себе эскортом. Аллейн, пытаясь разрушить создавшуюся иллюзию, усадил их возле камина, достал сигареты и, вспомнив, что они все-таки взрослые, предложил выпить. Бриджит отказалась. Дональд со снисходительным видом принял из рук Аллейна виски с содовой.

— Итак, — сказал Аллейн, — что случилось? — Его так и подмывало сказать: «Шире откройте рот!», — а протягивая Дональду виски, он чуть было не добавил: «Прополощите, пожалуйста».

— Это по поводу Дональда, — начала Бриджит высоким, решительным голосом. — Он обещал позволить мне рассказать вам. Ему не очень-то хочется это делать, но я пригрозила, что в противном случае не выйду за него замуж, поэтому ему некуда деваться. Кроме того, он на самом деле считает, что должен это рассказать.

— Ужасно глупо, — вмешался Дональд. — Я не вижу причин, зачем мне вообще в это вмешиваться. Конечно, раз уж я решил, но я все равно не вижу…

— И все же ты в этом уже замешан, дорогой, поэтому не имеет значения, видишь ты или нет.

— Ну хорошо. Ведь мы уже все решили, разве нет? Нет смысла дальше спорить. Давай расскажем все мистеру Аллейну и покончим с этим.

— Да, действительно. Я буду рассказывать?

— Если хочешь.

Бриджит повернулась к Аллейну.

— Когда мы встретились сегодня ночью, — начала она, — я стала расспрашивать Дональда о капитане Уизерсе, потому что то, как вы говорили о нем, навело меня на мысль, что он, возможно, не очень-то хорошая компания. Я заставила Дональда рассказать мне решительно все, что он знает об Уитсе.

— Да?

— Да. Ну, так вот. Уитс настоящий мошенник. Разве нет, Дональд?

— Я полагаю, что да.

— Он мошенник, потому что содержит нелегальный игорный притон в Ледерхеде. Дон говорит, что вы об этом знаете или, во всяком случае, подозреваете. И Дональд говорит, что готов был войти с ним в дело, потому что в то время не знал, какой Уитс проходимец. А потом Дональд проиграл Уитсу довольно крупную сумму и не смог заплатить, и Уитс сказал, что если Дональд откажется работать на него, то ему не поздоровится. Учитывая Банчи и все прочее.

— Но Банчи ведь заплатил ваши долги Уизерсу, — сказал Аллейн.

— Не все, — с отчаянной решимостью ответил Дональд, покраснев до корней волос. («Первый взнос вымогателю», — подумал Аллейн). — Я рассказал ему не обо всех долгах.

— Понятно.

— Поэтому Дональд вынужден был сказать, что согласен участвовать с Уитсом в деле. А потом, когда он поссорился с Банчи и переехал жить к Уитсу, выяснилось, что тот еще больший негодяй, чем он думал. Дон обнаружил, что Уитс берет деньги у женщины. Я думаю, мне не нужно говорить, кто она?

— Миссис Холкат-Хэккет?

— Да.

— И много денег он брал у нее? — спросил Аллейн у Дональда.

— Да, сэр, — ответил Дональд. — Но я не знаю точно, сколько. Но она… он сказал мне, что она тоже участвует в прибылях игорного дома в Ледерхеде. Поначалу я думал, что в этом нет ничего такого. Честно. Это очень трудно объяснить. Может быть, я просто привык к разглагольствованиям Уитса. Он говорил, что в наше время все занимаются разными махинациями и что честно заработать деньги просто невозможно, и постепенно я сам начал думать так же, как и он. Наверное, я на время утратил способность здраво оценивать происходящее. Бриджит так говорит.

— Полагаю, она права, разве не так?

— Наверное. Но я не знаю… В некотором смысле все это было даже забавно до… до сегодняшнего утра.

— Вы хотите сказать, до того, как убили Банчи?

— Да. Но… видите ли…

— Позволь, я скажу, — перебила его Бриджит. — Дело в том, мистер Аллейн, что Дональд был в отчаянии. Сначала Уитс позвонил ему и велел держаться от него подальше. Это было сегодня утром.

— Я знаю. Он сделал это по моей просьбе, — сказал Аллейн. — Я присутствовал при этом.

— О, — только и смог выдавить Дональд.

— В любом случае, — сказала Бриджит, — для Дональда это явилось ударом. А тут еще ваши вопросы, да и Уитс все время твердил о том, что после смерти дяди Дональд разбогатеет.

— Капитан Уизерс часто говорил об этом?

Бриджит взяла Дональда за руку.

— Да, — ответила она. — Правда же, Дональд?

— Слушая тебя, Бриджит, можно подумать, что ты задалась целью отправить на виселицу одного из нас — меня или Уитса, — пробормотал Дональд и прижался щекой к ее руке.

— Я собираюсь рассказать все, — заявила Бриджит. — Ты ни в чем не виноват, а значит, тебе ничего и не грозит. Моя мама наверняка так сказала бы. И вы сами, мистер Аллейн, тоже так говорите.

— Да, — ответил Аллейн.

— Так вот, — продолжала Бриджит, — Уитс прислал вещи Дональда. Одежду и книги. Когда Дональд распаковал их, он заметил, что одной книги не хватает.

— Первого тома «Судебной медицины» Тейлора?

Дональд нервно облизал губы и кивнул.

— Дональд ужасно разволновался из-за одной главы в этой книге, — сказала Бриджит, немного побледнев. — После того, как они прочитали утренние газеты, Дональд с Уитсом поспорили, сколько времени понадобится, чтобы… чтобы…

— О, Господи! — неожиданно сказал Дональд.

— Чтобы задушить человека? — спросил Аллейн.

— Да. И Дональд полез в эту книгу.

— Капитан Уизерс брал в руки эту книгу?

Дональд бросил быстрый взгляд на Бриджит и ответил:

— Да. Он почитал немного, а потом утратил интерес к этой проблеме. Он заметил, что ему всегда казалось, что на это уйдет больше времени.

— Дональд был озадачен отсутствием книги и тем, что Уитс не велел ему возвращаться на квартиру, — сказала Бриджит. — Он думал об этом весь день, и чем больше он думал, тем меньше ему все это нравилось. Тогда он позвонил. Уитс подошел к телефону, но, когда услышал голос Дональда, он просто положил трубку, не сказав ни слова. Да, дорогой?

— Да, — подтвердил Дональд. — Я позвонил ему снова, и он не взял трубку. Я… я вообще перестал соображать. Я чувствовал себя так, словно у меня внутри все заледенело. Это было ужасно — то, что он вот так бесцеремонно прекратил со мной всякие отношения. Почему, ну почему он не хочет со мной разговаривать? Почему он не вернул мне эту книгу? Только сегодня утром мы мирно сидели у него в квартире, все было нормально. До тех пор, пока не принесли газеты, — после этого я едва слышал, о чем говорил Уитс. Как только узнал о смерти дяди Банчи, я уже ни о чем другом не мог думать. Я даже еще не был одет. Мама узнала обо всем гораздо раньше, но у нас был отключен телефон, а адрес мой ей не был известен, поэтому она никак не могла со мной связаться. Уитс что-то говорил, но я его не слушал. А потом, когда я приехал домой, там меня уже поджидали вы и принялись мучить своими вопросами. И мама все время плачет, и повсюду эти цветы и все такое прочее. И в довершение ко всему Уитс не захотел даже говорить со мной. Я просто должен был увидеться с Бриджит.

— Да, — сказала Бриджит, — конечно, он должен был увидеться со мной. Но ты забегаешь вперед, Дональд. Мы должны рассказать все по порядку. Итак, мистер Аллейн, мы дошли до сегодняшнего вечера. Ну так вот, Дональд совсем распсиховался из-за этих телефонных звонков и пропавшей книги, и, несмотря на то, что сказал Уитс, он чувствовал, что не может не повидаться с ним. Поэтому после обеда он взял такси и отправился на квартиру Уитса. Сквозь шторы он увидел в окне свет и понял, что Уитс дома. У Дональда был свой ключ, поэтому он просто открыл дверь и вошел в квартиру. А дальше продолжай сам, Дональд.

Дональд допил виски с содовой и дрожащими пальцами закурил новую сигарету.

— Хорошо, — сказал он, — я расскажу. Когда я вошел в гостиную, он лежал на диване. Я остановился посреди комнаты и стал молча смотреть на него. Он даже не пошевелился и, не повышая голоса, обозвал меня грубым словом и велел убираться. Я ответил, что хотел бы знать, почему он так себя ведет. Он продолжал просто лежать и смотреть на меня. Я что-то сказал про вас, сэр, — даже не помню что, — и он мгновенно вскочил на ноги. Мне показалось, что он вот-вот кинется в драку. Он спросил, какого черта я вам про него наговорил. Я ответил, что, насколько возможно, уклонялся от ответов на все вопросы, касающиеся его лично. Но он продолжал расспрашивать меня. Бог мой, вид у него был просто устрашающий. Мне часто приходилось читать, как от ярости у людей вздуваются вены на лбу. Так произошло и с ним. Он сидел на краешке стола, качая ногой, и лицо его почернело.

— Да, я отлично представляю себе, как выглядел капитан Уизерс, — сказал Аллейн. — Продолжайте.

— Он сказал… — У Дональда перехватило дыхание, и Аллейн заметил, как он сильнее сжал руку Бриджит. — Он сказал, что, если я не буду держать язык за зубами, он сам кое-что порасскажет. В конце концов, продолжал Уитс, это я поссорился с дядей Банчи, я был его наследником, я погряз в долгах. Он сказал, что, если он увяз в этой истории по колено, то я уже увяз в ней по уши. Он вытащил руку из кармана и указал своим толстым пальцем на мою шею. При этом он заявил, что если я не хочу сам надеть себе петлю на шею, то должен запомнить, что, когда мы вышли из Марсдон-Хауса, он сел в свою машину и направился прямо в «Матадор». Я должен подтвердить, что видел собственными глазами, как он уехал вместе со своей дамой.

— А вы это видели?

— Нет. Он ушел чуть раньше меня. По-моему, я видел, как он направлялся к своей машине. Она была припаркована на Белгрейв-роуд.

— Как, по-вашему, почему Уизерс повел себя таким странным образом во время вашей встречи?

— Он решил, что я выдал его вам. Он сам так сказал.

— По поводу Ледерхеда?

— Да. Вы сказали ему что-то о…

— О стрижке овечек, — подсказала Бриджит.

— Да, именно так я и выразился, — весело признал Аллейн.

— Он решил, что у меня сдали нервы и я наговорил слишком много.

— А теперь вы готовы все рассказать?

— Да.

— Почему?

— Мы уже сказали вам… — начала Бриджит.

— Да, я знаю. Вы сказали, что убедили Дональда прийти ко мне, так как сочли, что будет лучше, если он объяснит, что именно связывало его с Уизерсом. Но мне почему-то кажется, что за этим кроется еще что-то. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что отчасти на решение Дональда повлияло опасение, что Уизерс может опередить его и заявить, что это он убил своего дядю?

— Нет! Нет! — закричала Бриджит. — Как можете вы быть таким жестоким? Как вы могли подумать такое! Дональд!

Дональд открыто посмотрел прямо в лицо Аллейну. Потом он заговорил серьезно и с достоинством, которое очень шло ему.

— Не нужно, Бриджит. Совершенно естественно, что мистер Аллейн предположил, будто я испугался, что Уитс обвинит меня. Я действительно испугался. Я не убивал дядю Банчи. Мне кажется, после тебя, Бриджит, я любил его больше всех на свете. Но я поссорился с ним. Бог мой, как я казню себя за то, что так случилось! Я не убивал его. Я согласился прийти к вам и рассказать обо всем… ответить на все вопросы, касающиеся Уитса, пусть даже этим я подставлю под удар и себя, потому…

— Да? — спросил Аллейн.

— …Потому, что после нашей встречи с Уитсом сегодня вечером я считаю, что это он убил моего дядю.

Последовало долгое молчание.

— А мотивы? — наконец спросил Аллейн.

— Он думает, что имеет достаточно влияния на меня, чтобы наложить руку на мои деньги.

— Доказательства?

— Никаких. Только то, как он разговаривал сегодня вечером. Он боится, что я считаю его способным убить кого угодно, если у него будут для этого достаточные основания.

— Это ни в коей мере не доказательство.

— Нет. Но этого было достаточно, чтобы я пришел к вам, вместо того чтобы сидеть дома и помалкивать, — сказал Дональд.

Зазвонил телефон. Аллейн подошел к столу и взял трубку.

— Алло?

— Родерик, это вы?

— Да. Простите, с кем я говорю?

— Это Ивлин Каррадос.

Аллейн бросил взгляд в сторону камина. Он увидел, как Бриджит быстро наклонилась и поцеловала Дональда.

— Добрый вечер, — сказал он. — Что-нибудь случилось?

— Родерик, я ужасно волнуюсь. Не знаю, что и делать. Бриджи ушла из дому, не сказав никому ни слова. Я обзвонила всех, кого могла, и никто не имеет понятия, где она. Я так боюсь, что она сделала какую-нибудь глупость. Я подумала, может быть, она с Дональдом Поттером, и хотела попросить у вас номер его телефона. Слава Богу, что Герберт на полковом обеде в Танбридже. Я просто места себе не нахожу.

— Не беспокойтесь, Ивлин, — сказал Аллейн. — Бриджит здесь, у меня.

— У вас?

— Да. Она хотела поговорить со мной. С ней все в порядке. Я сам привезу ее домой…

— Дональд Поттер тоже там?

— Да.

— Но почему? Зачем они это сделали? Родерик, я должна с вами увидеться. Можно, я приеду и сама заберу Бриджит?

— Да, конечно, — ответил Аллейн и назвал ей свой адрес.

Он положил трубку, повернулся и увидел ошеломленные лица Бриджит и Дональда.

— Донна! — прошептала Бриджит. — О, мой Бог!

— Может быть, мне уйти? — спросил Дональд.

— Пожалуй, это будет самое лучшее, — ответил Аллейн.

— Если Бриджи собираются устроить взбучку, я лучше останусь.

— Нет, дорогой, — взмолилась Бриджит, — лучше не стоит. Пожалуйста. Если только Барт ни о чем не узнает, все будет в порядке.

— У нас есть еще десять минут до приезда вашей матери, — сказал Аллейн. — Послушайте, Дональд, я должен знать все, что вам известно об этом игорном притоне в Ледерхеде. Я прошу вас пройти в соседнюю комнату и написать мне полный отчет об этом деле. Это сэкономит нам время и лишние хлопоты. Постарайтесь изложить все четко, без ненужных отступлений и привести как можно больше конкретных фактов. Я надеюсь, что это приведет капитана Уизерса на скамью подсудимых.

Дональд слегка замялся.

— Все это выглядит уж очень неприглядно. Я имею в виду…

— Силы небесные, вы же сами сказали, что подозреваете этого человека в убийстве, и вам достоверно известно, что он отъявленный мерзавец. Он использовал вас как слепое орудие и, как я понимаю, хотел наложить лапу на ваши деньги.

— Ну хорошо, — сдался Дональд. — Я сделаю, как вы просите.

Аллейн проводил его в столовую и вручил бумагу и ручку.

— Я зайду попозже посмотреть, что у вас получается. Нам понадобится кто-нибудь, чтобы засвидетельствовать вашу подпись.

— Меня привлекут к суду как соучастника?

— Не думаю. Сколько вам лет?

— В августе исполнится двадцать один. Не то чтобы я очень переживал за себя. Хотя, все равно, это будет ужасно. Но, как я уже сказал, я сделаю все, что от меня требуется.

— Да, вы это сказали. Только не надо делать из себя великомученика, — добродушно сказал Аллейн. Дональд взглянул на него, и неожиданно в глазах у него заплясали чертики, что внезапно придало ему сходство с лордом Робертом.

— Хорошо, — ответил он. — Не буду.

Аллейн вернулся к Бриджит и застал ее сидящей на каминном коврике. Вид у нее был очень испуганный.

— Барт знает?

— Нет, но ваша мама очень беспокоилась.

— Это не только из-за меня. Барт просто сводит ее с ума. Я даже не могу вам передать, что это за человек. Честно, я даже не удивлюсь, если в один прекрасный момент его хватит удар или он совсем свихнется.

— Вот те на!

— Нет, правда. Я не знаю, что он там наговорил вам, но надеюсь, вас не сбило с толку его знаменитое позерство? Нет, не сомневаюсь, что вы видели его насквозь, но вы навряд ли могли догадаться, какой у него бешеный нрав. Я и сама об этом довольно долго не подозревала. Я хочу сказать, до тех пор, пока мне не исполнилось пятнадцать.

— Это было два года назад? — с улыбкой спросил Аллейн. — Расскажите мне, что произошло.

— Это было просто ужасно. Донна в то время болела и очень плохо спала по ночам. Она попросила Барта, чтобы он временно переехал к себе в кабинет. Я только теперь поняла, что это было основной причиной его раздражительности. Он всегда страшно недоволен, когда Донна болеет. Он воспринимает это как личное оскорбление, а то, что его выгоняют из спальни, доводит его просто до белого каления. Вас это шокирует?

— Кажется, нет, — уклончиво ответил Аллейн. — В любом случае, продолжайте.

— Хорошо, что не шокирует. Так вот, он переселился в кабинет, а Донна тем временем разболелась не на шутку, и я сказала, что необходимо позвать сэра Даниэля, он такой душка. Барт позвонил ему. Я хотела перехватить сэра Даниэля прежде, чем он увидится с Бартом, чтобы рассказать ему о Донне. Поэтому я пошла вниз, в кабинет Барта, предупредив дворецкого, чтобы он проводил туда сэра Даниэля. Барт в это время был наверху, в комнате Донны, жаловался ей, что ужасно себя чувствует, но какое это имеет значение, она все равно никогда этого не замечает, и так далее. А потом пришел сэр Дан и был так мил, и я рассказала ему про Донну. Вы заметили в кабинете французский секретер?

— Да.

— Ну так вот, сэр Дан обожает старинные вещи, и когда увидел его, то пришел в восторг, заявив, что это просто изумительная вещица, и рассказал мне, когда примерно он был сделан и как зачастую внутри старинной мебели можно найти потайное отделение, стоит только нажать пружинку — и оно откроется. Он сказал, что эта вещица может стать украшением любого музея, и спросил, не кажется ли мне, что призрак какой-нибудь давно умершей дамы явится однажды, чтобы открыть ледяными пальцами свой тайник. Ну, я, конечно, решила поискать, нет ли здесь потайного ящичка, и, когда сэр Дан пошел наверх к Донне, я стала тыкать карандашом во все углубления, и наконец действительно открылось маленькое треугольное отделение. Там лежало письмо. Я, разумеется, не трогала его, но пока я разглядывала тайник, в комнату вошел Барт. Вы что-то сказали?

— Нет, ничего, продолжайте, — ответил Аллейн.

— Я даже не могу передать вам, какой у него был вид. Он просто как с цепи сорвался. Схватил мою руку и так заломил ее, что я даже закричала. А потом побелел как полотно и обозвал меня ублюдком. Мне даже кажется, он ударил бы меня, если бы в этот момент не вошел сэр Дан. Я думаю, что сэр Дан услышал мой крик и догадался, что произошло, потому что он взглянул на мою руку — на мне было платье с короткими рукавами — и сказал таким мягким, угрожающим тоном: «Каррадос, вы хотите передать мне на руки еще одну пациентку?» Барт быстро захлопнул потайное отделение и стал нести какую-то чушь, пытаясь выкрутиться. Но сэр Даниэль только посмотрел на него сквозь свои очки — те самые, которые он носит на черном шнурке. Барт попытался сделать вид, что я поскользнулась на вощеном паркете, а он поймал меня за руку. Сэр Даниэль сказал: «Весьма любопытно», — и принялся осматривать мою руку. Потом он выписал мне рецепт на какую-то мазь, чтобы я втирала ее в руку, и был ужасно мил со мной, и не задавал никаких вопросов, а Барта полностью игнорировал. Мне хотелось забиться в угол от стыда, когда я слушала, как Барт заискивает перед сэром Даном и изображает из себя скромного солдата империи. А когда сэр Дан ушел, Барт извинился передо мной и сказал, что он в последнее время стал очень нервным, плохо себя чувствует и вообще так и не оправился после всего, что ему пришлось пережить во время войны, что само по себе весьма забавно, так как всю войну он провел в Танбридж-Уэлс. Это было самое ужасное — выслушивать его извинения. Он сказал, что в тайнике хранится письмо его матери и это для него священная реликвия. Конечно же, я чувствовала себя просто отвратительно. И он так и не простил меня, а я не забыла о случившемся. Лично я считаю, что в этом ящичке хранилось что-то связанное с его темным прошлым.

Наконец Бриджит остановилась. Аллейн, сидевший в своем кресле, так долго молчал, что она повернулась и взглянула ему в лицо.

— Очень странная история, правда? — спросила она.

— Действительно, странная, — согласился Аллейн. — Вы когда-нибудь кому-нибудь рассказывали об этом?

— Нет. Только Дональду. — Она поудобнее устроилась на каминном коврике. — Странно, — сказала она, — я должна бы бояться вас, но я не боюсь. А зачем Донне понадобилось приезжать сюда?

— Она хочет забрать вас домой и повидаться со мной, — рассеянно ответил Аллейн.

— Похоже, все хотят повидаться с вами. — Она обхватила колени руками. — Разве нет?

— Боюсь только, что причина не слишком лестная для меня.

— Ну, лично я думаю, что на самом деле вы кроткий, как ягненок, — сказала Бриджит.

— Как вы думаете, — спросил Аллейн, — кто-нибудь еще знает об этом потайном отделении?

— Навряд ли. Невозможно догадаться, что там есть тайник, если кто-нибудь не покажет вам.

— А слуги?

— Я уверена, что они ничего не знают. Барт захлопнул тайник, едва вошел сэр Даниэль.

— А сэр Даниэль когда-нибудь оставался один в этой комнате?

— Сэр Дан? Боже милостивый, уж не думаете ли вы, что моя душка сэр Дан имеет какое-то отношение к этому проклятому письму?

— Я просто хотел бы уточнить все детали.

— Если на то пошло, я уверена, что он ни до того, ни после не бывал в этой комнате, и в тот день он не оставался там один ни на секунду. Когда сэр Дан приходит к нам, слуги сразу же провожают его наверх. Барт ненавидит, когда посторонние заходят в его кабинет.

— А Даймитри, ресторатор, когда-нибудь заходил туда?

— Постойте… даже не знаю. Да, теперь припоминаю, он действительно беседовал там с Донной примерно за месяц до нашего бала. Я спустилась вниз первая и застала его одного в этой комнате.

— Когда это было? Вы можете вспомнить точную дату?

— Дайте подумать. Я постараюсь. Да, верно, это было десятого мая. Мы собирались ехать в Ньюмаркет, поэтому Даймитри пришел с утра пораньше.

— Вы могли бы поклясться, что он был один в комнате?

— Да, конечно. Но что все это значит?

— Послушайте, — сказал Аллейн. — Я хочу, чтобы вы забыли о нашем разговоре. Не рассказывайте о нем никому, даже Дональду. Понятно?

— Да, но…

— Я хочу, чтобы вы пообещали мне это.

— Ну ладно, обещаю.

— Слово чести?

— Слово чести.

В этот момент раздался звонок.

— А вот и ваша мама, — сказал Аллейн.

24. Танец заканчивается

Когда Аллейн открыл дверь, чтобы впустить Ивлин Каррадос, он увидел лишь ее темный силуэт на фоне освещенной фонарями улицы. Ему трудно было разглядеть ее лицо, которое полностью находилось в тени. Поэтому, когда она вошла в гостиную, он был поражен ее необычайной бледностью, испуганным выражением глаз и нервно подрагивающими губами. Но тут он вспомнил, что она отправилась к себе и собиралась лечь спать, когда обнаружилось отсутствие Бриджит, и догадался, что она уже успела снять макияж и ей было не до того, чтобы накладывать его заново. Сердце его внезапно сжалось от сострадания. Возможно, Бриджит почувствовала то же самое, потому что вскрикнула и бросилась к матери. Леди Каррадос извечным материнским жестом взволнованно прижала Бриджит к себе: Ее тонкие руки были необыкновенно выразительны.

— Дорогая моя, — пробормотала она, с внезапной горячностью поцеловав Бриджит в волосы. — Как могла ты так напугать меня, Бриджит, как только ты могла?

— Я думала, ты не узнаешь. Донна, пожалуйста, не волнуйся. Все в порядке, честное слово. Просто мне нужно было поговорить по поводу Дональда. Я не хотела волновать тебя. Мне очень жаль, Донна, дорогая.

Леди Каррадос выпустила Бриджит из своих объятий и повернулась к Аллейну.

— Проходите и садитесь, Ивлин, — сказал он. — Вы напрасно так беспокоились. Я сразу отвез бы домой вашу дочь, но у нее были для меня кое-какие интересные новости, поэтому я подумал, что вы не станете возражать, если она проведет полчаса в моем обществе.

— Да, конечно, Родерик. Если бы я знала, где она, я бы не волновалась. А где Дональд? Я думала, он тоже здесь.

— Он в соседней комнате. Может быть, будет лучше, если Бриджит ненадолго присоединится к нему?

— Да, пожалуйста.

— Не мешайте ему, — сказал Аллейн, когда Бриджит направилась к двери.

— Хорошо.

— Вы пьете бренди? — спросил Аллейн, когда дверь за Бриджит закрылась.

— Никогда, а почему вы спрашиваете?

— Вам придется выпить его сейчас. На вас лица нет. Отогрейте руки у камина, пока я налью вам бокал.

И он заставил ее выпить немного бренди, при этом она так скривилась, что он не смог сдержать смеха.

— А теперь, — сказал он, — должен заверить, что не было никакой нужды поднимать такой шум из-за Бриджит. В целом она была очень благоразумна, и ее единственная вина состоит в том, что она придала обыкновенному визиту видимость тайного побега.

— Боюсь, что у меня совсем расшатались нервы. Начинаю воображать всякие ужасы. Я даже начала думать, что она подозревает Дональда в этом преступлении.

— Напротив, она абсолютно уверена в его невиновности.

— Тогда зачем она это сделала?

— Пожалуй, будет лучше, если я расскажу вам все по порядку. Дело в том, Ивлин, что бедняги не Могли дольше выносить разлуку. К тому же Бриджит хотела убедить меня в невиновности Дональда. Она также хотела, чтобы он рассказал мне кое-что о некоем третьем лице, но в данный момент это не имеет значения. Самое предосудительное в их поведении заключается в том, что они встретились в «Матадоре».

— В «Матадоре»! Родерик, но это ужасно! Дебютанткам нельзя там появляться! Это просто неприлично!

Аллейн с удивлением и некоторым облегчением обнаружил, что это нарушение предписываемого дебютанткам этикета на мгновение отодвинуло на задний план все прочие тревоги леди Каррадос.

— Насколько я понял, они только что приехали, когда я столкнулся с ними. Зал был наполовину пуст — было еще слишком рано для светской публики. Не думаю, что их кто-нибудь видел, Ивлин. И я сразу же привез их сюда.

— Я рада, что вы это сделали, — с некоторым сомнением произнесла она.

— Это все, что вас тревожило?

— Нет, Родерик. Меня беспокоит Герберт. С тех пор как произошла эта трагедия, он ведет себя на редкость странно. Он весь день просидел дома, ни на минуту не спуская с меня глаз. Я уже боялась, что он не поедет на этот полковой обед, но, слава Богу, этого не случилось. Согласно традиции, за обедом последуют танцы, а после этого он будет вручать призы или что-то в этом роде, так что он вернется довольно поздно. Я должна была ехать с ним, но этого мне уже было не вынести. Я была просто не в состоянии терпеть его присутствие. Он постоянно делает какие-то намеки, словно… словно он в чем-то меня подозревает.

— Что именно он говорит?

Она откинулась в кресле и слегка расслабилась. Он понял, что ему вот уже в который раз предстоит играть роль наперсника. «Странное амплуа для сотрудника уголовной полиции, — подумал Аллейн, — и при этом весьма полезное». Он устроился поудобнее и приготовился слушать.

— Все началось сразу после вашего ухода. За чаем. Мы пили чай у меня в будуаре, и я попросила мою секретаршу, мисс Харрис, составить нам компанию, надеясь, что ее присутствие несколько разрядит обстановку. К несчастью, хотя этого следовало ожидать, мисс Харрис заговорила с Бриджит о Банчи. Она сказала, что читает книгу о знаменитых судебных процессах, и, слово за слово, речь зашла о шантаже. Боюсь, я разволновалась и не смогла скрыть этого. Как вы сами понимаете, с меня было довольно одного упоминания об этом. Я подняла глаза и увидела, что Герберт смотрит на меня — как бы это сказать? — с понимающим ужасом. После чая он не ушел вместе со всеми, а остался в комнате, наблюдая за мной. Неожиданно он спросил: «Вы ведь были дружны с Робертом Госпеллом, не так ли?» Я ответила: «Конечно». И сразу же вслед за этим он предложил мне показать ему мою банковскую книжку, что было похоже уже на сумасшествие. Это было почти смешно — словно он подозревал, будто я содержала бедного Банчи. Но мне было не до смеха. Я была просто в ужасе. Как правило, он не интересуется моими деньгами. Обычно он всячески это подчеркивает, потому что кроме того содержания, которое он мне выплачивает, у меня есть свои собственные деньги и те, которые достались мне от Пэдди. Я знала, что, если покажу ему банковскую книжку, он увидит, что я сняла со счета крупную сумму — пятьсот фунтов, чтобы… чтобы заплатить…

— Те пятьсот фунтов, которые лежали в вашей сумочке прошлой ночью. Как вы сняли их, Ивлин?

— Я выписала чек и сама получила по нему деньги. Я не думаю, что Герберт знал об этом, а если и знал, он не мог заподозрить правду. Все это так ужасно и тревожно. Мне удалось кое-как отделаться от него, сказав, что я отправила книжку в банк. Казалось, он меня даже не слышал. Неожиданно он спросил, был ли случай, чтобы Банчи заехал к нам, когда меня не было дома. Вопрос показался мне совершенно бессмысленным. Я ответила, что не знаю. Он сидел, пристально глядя на меня, пока я не почувствовала, что вот-вот закричу, а потом наконец спросил: «Он разбирался в старинной мебели?»

Аллейн бросил на нее быстрый взгляд:

— В старинной мебели?

— Я знаю, это кажется совершенным безумием, не правда ли? Я, так же, как и вы, повторила вопрос, и Герберт пояснил: «Я имею в виду антиквариат. Вроде того секретера, который находится в моем кабинете». А потом он нагнулся ко мне и спросил: «Как, по-вашему, он что-то знал об этом?» Я спросила: «Герберт, о чем вы говорите?», и он ответил: «Мне кажется, я схожу с ума. Я чувствую, что всю жизнь меня окружали предатели!» Эти слова прозвучали глупо, но они напугали меня. Я совсем потеряла голову и спросила, как может он такое говорить. Я сказала, что Бриджит всегда была предана нам, но он только расхохотался. «Ваша дочь! — воскликнул он. — Предана! Как вы думаете, насколько сильна ее преданность? Не хотите проверить?»

Леди Каррадос сжала руки.

— Он всегда недолюбливал Бриджи. Он ревновал меня к ней. Я помню однажды, года два назад, они сильно поссорились, и Герберт даже применил силу. Я никогда не узнала бы об этом, если бы случайно не зашла к ней в комнату и не увидела синяки у нее на руке. Мне кажется, он видит в ней отражение Пэдди. Родерик, как вам кажется, Герберту может быть известно о нас с Пэдди? Есть хотя бы малейшая вероятность, что шантажист написал ему?

— Это, конечно, возможно, — медленно проговорил Аллейн, — но мне кажется, это не укладывается в общую картину. Вы говорите, что это резкое изменение произошло в нем после того, как мисс Харрис и Бриджит заговорили о шантаже, а вы не смогли скрыть своего испуга?

— Да.

— А вам не кажется, что ваша реакция навела его на мысль, что вы сами являетесь жертвой шантажа?

— Не знаю. Безусловно, она навела его на какую-то ужасную мысль, — со слабой улыбкой заметила леди Каррадос. — Он в жутком состоянии, и это пугает меня.

— Ивлин, когда вы вышли за него замуж?

— Когда? Через два года после смерти Пэдди. Он и раньше хотел жениться на мне. Герберт — старинный друг моей семьи. Он всегда был привязан ко мне.

— Он никогда прежде не вел себя подобным образом?

— Нет. Конечно, у него тяжелый характер. Он очень обидчив. Он на восемнадцать лет старше меня и ненавидит, когда ему об этом напоминают. Приходится быть предельно тактичной. Возможно, он тщеславен. Я знаю, что Бриджи так думает. — Нежный, спокойный голос слегка дрогнул, а затем продолжил так же ровно: — Я полагаю, вас удивляет, почему я вышла за него замуж?

— Немного. Может быть, вы чувствовали, что вам нужна уверенность в завтрашнем дне. В вашей жизни уже было одно романтическое приключение.

— Именно. Но теперь я вижу, что была не права. Это было нечестно. Хотя Герберт прекрасно знал, что я не питаю к нему пылкой любви, и вел себя великодушно и по-рыцарски, он тем не менее не мог с этим смириться и с годами все больше и больше начинал вставать в позу мученика. Иногда это выглядит так жалко и по-детски. Он пытается привлечь мое внимание к своим мелким недомоганиям, смотрит на меня со страдальческим видом. К несчастью, это ужасно раздражает Бриджит. В то же время, хотя Герберт выглядит таким простым, на самом деле это далеко не так. Он буквально состоит из комплексов. Знаете, я думаю, что он до сих пор безумно ревнует меня к Пэдди.

— Вы часто виделись с ним, когда Пэдди был жив?

— Да. Боюсь, бедный Герберт видел себя в роли преданного, благородного друга, который и после моего замужества продолжал питать ко мне самые возвышенные чувства. Видите ли, я до сих пор все еще считаю себя женой Пэдди. Мы часто приглашали Герберта к себе. Он ужасно надоедал Пэдди, но при этом некоторые странности Герберта приводили Пэдди в восторг. Он от души потешался над ним. Конечно, это было очень дурно с его стороны, но он был таким веселым и обаятельным, что ему все прощалось. Абсолютно все.

— Да, я знаю.

— Герберт всегда любил подчеркнуть свое самопожертвование, и, конечно же, Пэдди это видел и поддразнивал меня на этот счет. Но я все равно была очень привязана к Герберту. Бедняга, он в то время был далеко не таким обидчивым и раздражительным. На самом деле, он был очень добр. Боюсь, что мы с Пэдди привыкли обращаться с ним довольно бесцеремонно.

— Вы уверены, что он ни о чем не подозревал?

— Абсолютно. В некотором смысле он был нашим ближайшим другом. Я уже рассказывала вам, что гостила у матери, когда Пэдди попал в катастрофу. Она сразу же позвонила Герберту, как только узнала о случившемся. Мы почти инстинктивно кинулись к нему за помощью. Он был у нас уже через несколько минут. Именно ему я обязана тем, что успела повидать Пэдди перед смертью.

Аллейн открыл было рот и тут же закрыл его. Леди Каррадос сидела, уставившись на огонь, и было видно, что она не понимала всей важности своего последнего заявления. Наконец Аллейн спросил:

— Каким образом?

— Разве я не говорила вам об этом? Именно Герберт отвез меня в тот день в Фальконбридж.

Был уже час ночи, когда Аллейн наконец проводил до такси леди Каррадос, Бриджит и Дональда, с облегчением закрыл за ними дверь и отправился спать. С момента смерти лорда Роберта Госпелла прошло менее двадцати четырех часов, но спустя такой короткий срок он уже держал в руках все, кроме одной, нити этого дела, одного из сложнейших, с которыми ему доводилось сталкиваться. Он лежал, пытаясь заснуть, и перед его мысленным взором проплывали фигуры главных действующих лиц, но их замысловатые движения мешали ему уловить общий рисунок танца. Вот в самом центре встретились Дональд и Бриджит; вот Уизерс, маячащий где-то в дальнем углу, повернулся к миссис Холкат-Хэккет; вот Ивлин Каррадос и ее муж плавно скользят спиной друг к другу. Сэр Даниэль Дэвидсон, похожий на сельского церемониймейстера, с огромной розой в петлице, делает большой круг, и еще один, и еще… Даймитри, словно вор, пробравшийся в самую середину танцующих, предлагает всем по бокалу шампанского. Вот степенно проплывает мисс Харрис, а старый генерал Холкат-Хэккет напряженно вглядывается в каждое лицо, словно разыскивая свою партнершу. Фигуры вращаются, вращаются все быстрее, быстрее, пока шум и неразбериха не становятся невыносимыми. И вдруг с ужасающей внезапностью все застывают на месте, и, прежде чем погрузиться в забытье, на какую-то долю секунды Аллейн увидел общий рисунок этого танца.

25. Неподсудность духовенства

Коронерское следствие по делу лорда Роберта Госпелла состоялось на следующее утро, в одиннадцать часов. Самым примечательным в нем было то, что во время слушания дела из зала суда выдворили рекордное для этого здания количество зрителей. Коронер был упрямым, несговорчивым человеком, отличавшимся самым низким мнением об обществе с маленькой буквы и ядовитой ненавистью к Обществу с большой. Он страдал хроническим несварением желудка и необоснованной, но яростной убежденностью, что кто-то пытается обвести его вокруг пальца. Все заседание было скрашено его усилиями приуменьшить значимость всего происшедшего, когда он вспоминал о присутствующих в зале представителях высшего света, и преувеличить его, как только им овладевала мысль, что все случившееся есть прямое следствие образа жизни такого сорта людей. Тем не менее, если не считать этой его особенности, он был неплохим коронером. Сначала он вызвал присутствовавшего на официальном опознании Дональда, который, белый как мел, дал свои показания, удостоверяющие личность покойного. Затем он выслушал таксиста, подробно расспросив его о времени, месте и маршруте, которым он следовал в ту злополучную ночь, после чего был вызван Аллейн.

Аллейн рассказал о том, в каком положении он обнаружил тело, и о результатах предварительного осмотра. Четким официальным языком он описал повреждения, найденные им на теле своего друга. Следующим был доктор Кертис, доложивший о результатах вскрытия. Один из людей Даймитри дал показания о том, в какое время лорд Роберт покинул Марсдон-Хаус. После этого коронер бросил мстительный взгляд в сторону зала и сказал, что не видит смысла продолжать. Он обратился к присяжным со словами, не оставляющими ни малейшего сомнения в том, какого именно решения он ждет от них, и, когда это решение было должным образом вынесено, передал дело на доследование. В заключение, устремив зловещий взгляд на противоположную стену, он выразил соболезнование родственникам. Вся процедура заняла двадцать минут.

— Каково! — сказал Фокс, встретив Аллейна у выхода из здания суда. — По скорости он даст фору любому, верно, сэр?

— К счастью. А теперь, Фокс, мы отправляемся в Барбикон-Брамли. Я позаимствовал машину моей матери, и по дороге мне нужно много рассказать вам. И вообще, похоже, «распутывается клубок забот»438.

— Сэр?

— Вы совершенно правы, Фокс. Никогда ничего не цитируйте, во всяком случае, из «Макбета».

Фокс и Аллейн сели в машину, которая была припаркована в соседнем переулке, и направились в сторону Аксбридж-роуд. По дороге Аллейн пересказал Фоксу все услышанное от Бриджит, Дональда и леди Каррадос. Когда он закончил, Фокс что-то буркнул, и они замолчали минут на десять.

— Что ж, — сказал наконец Фокс, — все это указывает в одном направлении. Как вы считаете, сэр?

— Вы правы, Фокс, хотя неопровержимых фактов у нас нет.

— Тем не менее мне не совсем ясно, как это может снять подозрение с остальных.

— Мне тоже, если только сейчас мы не раскопаем что-нибудь определенное. Если понадобится, мы отправимся в Фальконбридж и посетим сельскую больницу, но лично я больше рассчитываю на то, что дядюшка мисс Харрис стряхнет с себя бремя лет и мысленно возвратится к тем веселым юным дням семнадцать лет тому назад, когда он был приходским пастором.

— Дай-то Бог!

— Увы, Фокс, шансов у нас действительно немного.

— Если они не могли найти письмо этого О'Брайена семнадцать лет назад, как мы можем рассчитывать напасть на след спустя столько времени?

— Ваши доводы весьма убедительны, Братец Лис, но мне кажется, теперь мы знаем кое-что, чего не знали они.

— Ну ладно, — уступил Фокс. — Может быть. Но я не поставлю и двух пенсов на успех.

— Я настроен более оптимистично. Однако, если нам не повезет здесь, попытаем счастья в другом месте.

— У нас еще есть в запасе исчезнувшие плащ и шляпа.

— Вот именно. Сегодня утром не поступало никаких сообщений от почтовых служащих?

— Нет. Следуя вашим указаниям, я попросил их проверить все вчерашние посылки, идущие за границу. Кроме того, наши люди отрабатывали версию с мусорными баками, но безрезультатно. Мусор из Челси и Белгрейва вывозили сегодня утром, но ни в одном из баков не обнаружили ни плаща, ни шляпы. Конечно, не исключено, что они всплывут в каком-нибудь другом районе.

— Мне эта версия с мусорными баками кажется маловероятной. Слишком рискованно. По какой-то причине убийца хотел, чтобы эти вещи были утеряны безвозвратно. Может быть, из-за того, что на них остались следы помады для волос. Скорее всего так оно и есть. Знаете, боюсь, нам все-таки придется попросить у всех этих людей разрешения произвести обыск в их домах.

— Каррадос наверняка станет возражать, сэр, а вы же не захотите пока подписывать у прокурора ордер на обыск?

— Я думаю, мы можем заставить его согласиться, если скажем, что с такой же просьбой мы намерены обратиться к Даймитри, Уизерсу, Дэвидсону, Холкат-Хэккету и леди Поттер. Если он единственный откажется, то попадет в глупое положение.

— Вы считаете, что плащ и шляпа могут до сих пор находиться в доме у… э-э… у злоумышленника?

— Нет, черт побери. Я думаю, что он избавился от них еще вчера, прежде чем мы успели завершить первую стадию расследования.

— С помощью почты?

— А вы можете придумать лучший способ? В Лондоне? Мы решили, что река не подходит из-за отлива. Мы оповестили всех и вся и выяснили, что эти вещи не были никому подброшены. Наши люди обыскивали и продолжают обыскивать набережную, но я не думаю, что они что-нибудь найдут. У убийцы не было времени, чтобы надежно спрятать их, к тому же, если мы правы в своих подозрениях, у него нет для этого нужного опыта.

— И куда он их послал?

— Поставьте себя на его место. Какой адрес вы надписали бы на посылке, содержащей столь серьезную улику?

— Рядовому Ху Фланг Данг, сорок седьмой батальон, Чоп Суэй, Мах Йонг, Манчжурия, хранить до востребования, — с досадой пробормотал Фокс.

— Именно, Братец Лис, — сказал Аллейн. — Что-нибудь в этом роде.

Всю оставшуюся часть пути до Барбикон-Брамли они ехали в полном молчании.

Деревня, в которой родилась мисс Харрис, оказалась совсем маленькой и весьма живописной. В центре ее располагались несколько стареньких магазинчиков, а ближе к окраине можно было встретить множество домов с деревянной обшивкой стен в стиле псевдотюдор439. Они остановились у почтового отделения, и Аллейн спросил, как найти дом преподобного мистера Уолтера Харриса.

— Насколько я знаю, он брат нынешнего приходского пастора.

— Да, конечно, — подтвердила почтмейстерша, одарив его лучезарной улыбкой. — Весьма уважаемый в здешних местах старый джентльмен. Свернете налево, на Оакэпл-лейн, и до конца. Его коттедж называется «Тростник». Вы не ошибетесь. Это самый последний дом с левой стороны.

— Большое спасибо, — сказал Аллейн.

Когда они отъехали, он заметил, что почта примыкала к агентству по продаже земли и недвижимости, и решил, что почтмейстерша совмещает две должности.

Как она и предсказывала, они без всяких сложностей нашли коттедж «Тростник». К нему примыкала восьмая часть акра440, очаровательного, ухоженного сада. Аллейн и Фокс не дошли и до середины выложенной каменными плитами дорожки, когда увидели позади высокой живой ограды из лаванды и розмарина две согнутые фигуры. Обращенная к ним часть первой фигуры была одета в серые брюки с заплатами, второй фигуры — в юбку из темно-синего сержа441. Остальные части тела двух садоводов были скрыты от глаз пышными зарослями благоухающих растений.

— Добрый день, сэр, — сказал Аллейн, снимая шляпу.

Его преподобие и миссис Уолтер Харрис неторопливо приняли вертикальное положение и оглянулись.

— О! — безо всякого удивления отозвались они. — Добрый день.

Они оказались людьми весьма преклонного возраста, и их отличало то странное супружеское сходство, столь характерное для людей, которые проработали бок о бок всю свою жизнь. У них были разные черты лица, но выражение было совершенно одинаковым. У обоих были добрые серые глаза, окруженные густой сетью морщин, мягкая, рассеянная улыбка и обветренные, загорелые лица. На тулье широкополой соломенной шляпы, которая держалась скорее на волосах, нежели на голове миссис Харрис, была большая дыра, сквозь которую торчали несколько седых прядей. Голову ее супруга украшала древняя панама с выцветшей зеленой лентой, съехавшая ему на нос. Его длинную, тощую шею охватывал пасторский воротник, но вместо традиционной серой куртки на его костлявых плечах висел немыслимо ветхий блейзер с гербом Олл-Соулз Колледжа442. Он откинул назад голову, чтобы поля панамы не мешали получше рассмотреть Аллейна, и уставился на него сквозь очки, которые были надежно закреплены почти на самом кончике носа.

— Мне очень жаль, что пришлось побеспокоить вас, сэр, — сказал Аллейн.

— Ничего, ничего, это неважно, — ответил мистер Харрис. У него был характерный «пасторский» голос.

— Это всегда крайне досадно, если вас прерывают, когда вы рассчитывали приятно провести день, занимаясь садоводством, — добавил Аллейн.

— Пырей! — с неожиданной горячностью воскликнул мистер Харрис.

— Простите?

— Пырей! Вот что отравляет мою жизнь! Он лезет отовсюду, как зубы дракона, только его гораздо труднее выдернуть. Три полные садовые тележки с прошлого четверга.

— Уолтер, — перебила его жена. — Эти джентльмены хотели бы поговорить с тобой.

— Мы отнимем у вас всего несколько минут, — сказал Аллейн.

— Да, дорогая. Куда мне их проводить?

— В свое логово, — ответила миссис Харрис, словно ее муж был кровожадным людоедом.

— Да, да, конечно. Пойдемте, пойдемте, — мягко проговорил мистер Харрис с традиционным пасторским гостеприимством. — Пойдемте.

Он провел их сквозь застекленные двери в небольшую комнату, где на стене старые, потускневшие фотографии молодых людей в сутанах соседствовали с такими же старыми, потускневшими фотографиями знаменитых кафедральных соборов. Книжные полки были заставлены покрытыми толстым слоем пыли томами с проповедями, книгами миссис Хамфри Уорд, Чарльза Кингсли, Шарлотты М. Янг, Диккенса и сэра Вальтера Скотта. Там было также немало религиозно-философских трудов, потому что в свое время мистер Харрис был очень старательным студентом и серьезно относился к своему призванию. В целом это была довольно обветшалая, но уютная комната.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — сказал мистер Харрис.

Он поспешно собрал с кресел приходские журналы443, стопки «Черч Таймс»444, каталоги семян и с охапкой бумаг в руках стал рассеянно озираться по сторонам.

Аллейн и Фокс уселись в кресла, набитые конским волосом.

— Ну, вот и хорошо, — сказал мистер Харрис. Он тотчас же бросил все бумаги на пол и тоже сел.

— Итак, чем могу быть полезен… э-э..?

— Прежде всего, сэр, я хотел бы сообщить вам, что мы офицеры полиции.

— Бог мой, — сказал мистер Харрис. — Надеюсь, это не снова молодой Хокли. Вы уверены, что вам нужен не мой брат? Приходской пастор Барбикон-Брамли? Он принимал большое участие в этом молодом человеке и сказал мне, что, если беднягу не осудят, он найдет ему место у каких-нибудь добрых людей, которые будут готовы закрыть глаза…

— Нет, сэр, — мягко перебил его Аллейн, — мы хотели видеть именно вас.

— Но я на пенсии, — сказал мистер Харрис, широко раскрывая глаза. — Я уже давно на пенсии.

— Я хотел бы поговорить с вами о тех днях, когда вы были приходским пастором в Фальконбридже.

— В Фальконбридже! — Лицо мистера Харриса озарила улыбка. — Ну, это действительно очень приятная неожиданность. Вы приехали из славного старого Фальконбриджа! Позвольте, позвольте, я никак не могу припомнить ваших лиц, но да ведь я вышел на пенсию пятнадцать лет назад, и моя память уже не та, что раньше. Как же ваши имена?

— Мистер Харрис, мы приехали не из Фальконбриджа. Мы из Скотланд-Ярда, мое имя Аллейн, а это инспектор Фокс.

— Рад познакомиться. Надеюсь, в этой славной деревушке ничего не случилось? — с тревогой спросил мистер Харрис. Неожиданно вспомнив о своей панаме, он поспешно стащил ее с головы, обнажив розовую сверкающую макушку, окруженную венчиком из редкого белоснежного пуха.

— Нет, нет, — поторопился успокоить его Аллейн, — во всяком случае, не в последнее время. — Он бросил грозный взгляд в сторону Фокса, чье лицо при этих словах расплылось в широкой улыбке. — Мы расследуем одно дело, сэр, и нас интересует письмо, которое, как мы полагаем, было утеряно в Фальконбридже примерно семнадцать или восемнадцать лет тому назад.

— Письмо! Бог мой, боюсь, если оно было адресовано мне, то найти его нет почти никакой надежды. Только сегодня утром я обнаружил, что засунул куда-то очень важное письмо от старого друга, каноника Уорсли из церкви Всех Святых в Чиптоне. Просто поразительно, куда оно могло деться! Я отчетливо помню, как клал его в карман этой вот куртки, и…

Он сунул руку в боковой карман своего блейзера и вытащил оттуда целую коллекцию веревочек, пакетиков с семенами, карандашей и клочков бумаги.

— О, да вот же оно! — воскликнул он, уставившись на упавший на пол конверт. — Все-таки оно было здесь! Я просто потрясен!

— Мистер Харрис, — громко сказал Аллейн. Мистер Харрис тут же откинул голову назад и уставился на Аллейна сквозь очки. — Восемнадцать лет назад в Фальконбридже, — торопливо заговорил Аллейн, — неподалеку от церкви произошла автокатастрофа. Водитель, капитан О'Брайен, получил тяжелые ранения и был перенесен в дом приходского священника. Вы помните этот случай?

Мистер Харрис приоткрыл рот, но ничего не ответил, лишь продолжал изумленно смотреть на Аллейна.

— Вы пытались сделать все, что могли, тут же послали за помощью, — продолжал Аллейн. — Его перевезли в больницу, где он умер спустя несколько часов.

Он сделал паузу, но выражение лица мистера Харриса не изменилось. Что-то в его неожиданном молчании и во всей его позе вызывало чувство крайней неловкости.

— Вы помните? — снова спросил Аллейн.

Все еще не закрывая рта, мистер Харрис медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Но это был такой серьезный случай. Его молодая жена приехала из Лондона на машине. Она сразу же отправилась в больницу, но он умер, не приходя в сознание.

— Бедняга! — произнес мистер Харрис глухим голосом. — Бедняга!

— Ну, теперь вы вспомнили?

Мистер Харрис ничего не ответил, но поднялся со своего места и подошел к стеклянным дверям, ведущим в сад.

— Эдит! Эдит!

— Ау-у! — послышался неподалеку слабый голос.

— Ты не могла бы уделить нам несколько минут?

— Иду!

Он снова повернулся к ним с сияющей улыбкой.

— Ну вот, сейчас все прояснится, — объявил он.

Но, глядя на миссис Харрис, неровной походкой ковылявшую по тропинке, ведущей к дому, Аллейн не мог разделить его оптимизма. Все поднялись со своих мест. Она опустилась на предложенный Аллейном стул и сняла садовые перчатки со своих морщинистых рук. Мистер Харрис смотрел на нее так, словно она была предметом его особой гордости.

— Эдит, дорогая, — громко произнес он, — ты не могла бы рассказать этим джентльменам о несчастном случае?

— О каком несчастном случае?

— Боюсь, что этого я не смогу тебе сказать, дорогая. Я рассчитываю, что ты нам что-нибудь сообщишь.

— Я тебя не понимаю, Уолтер.

— Должен признаться, Эдит, я и сам толком ничего не понимаю. Я крайне озадачен всем этим.

— Что? — спросила его жена, и Аллейн догадался, что она немного глуховата.

— Озадачен! — прокричал мистер Харрис.

— У моего мужа не очень хорошая память, — пояснила миссис Харрис, с мягкой улыбкой глядя на Аллейна и Фокса. — Несколько месяцев назад он попал в аварию, и это явилось для него сильным потрясением. Вы, я полагаю, приехали по поводу страховки.

Очень громким голосом Аллейн снова повторил всю историю с самого начала. На этот раз его никто не прерывал, но, так как ни один из супругов не подавал признаков понимания, трудно было сказать, дадут ли его старания какой-нибудь результат. Когда он закончил, мистер Харрис снова уставился на него в полном замешательстве. Миссис Харрис, однако сказала, обращаясь к мужу:

— Уолтер, ты помнишь кровь на ковре? В нашем милом старом Фальконбридже?

— Бог мой, да. Именно это я и пытался вспомнить. Конечно, конечно. Бедняга!

— Значит, вы все-таки помните? — воскликнул Аллейн.

— Разумеется, я помню, — с легким упреком сказала миссис Харрис. — Бедная молодая жена написала нам потом очаровательное письмо, в котором благодарила за то немногое, что мы могли сделать для него. Я хотела ответить ей, но, к несчастью, мой муж потерял ее письмо.

— Эдит, я нашел письмо дорогого старины Уорсли. Оно оказалось в моем кармане. Ты только представь себе!

— Да, дорогой.

— Кстати, о письмах, — обратился Аллейн к миссис Харрис. — Вы, случайно, не можете ничего вспомнить о письме, которое было потеряно во время несчастного случая с капитаном О'Брайеном? Насколько я знаю, у вас уже спрашивали, не было ли оно обронено в вашем доме?

— Боюсь, я не вполне понимаю…

Аллейн повторил свой вопрос.

— Ну конечно же, — сказала миссис Харрис. — Я отлично помню.

— Вы не смогли тогда ничего сказать об этом письме?

— Напротив.

— Что!

— Напротив, я отправила письмо следом за ним, — твердо повторила миссис Харрис.

— Следом за кем? — взревел Фокс так громко, что даже миссис Харрис подпрыгнула. — Простите, сэр, — поспешно извинился Фокс. — Не знаю, что на меня нашло. — Смутившись, он раскрыл свою записную книжку.

— Миссис Харрис, — сказал Аллейн, — вы не могли бы рассказать нам все, что вы помните об этом письме?

— Да, пожалуйста, Эдит, — неожиданно вмешался ее муж. — Не расстраивайтесь, она найдет его для вас, — добавил он, обращаясь к Аллейну и Фоксу.

— Видите ли, — начала миссис Харрис, — это было так давно, что, боюсь, я помню все это довольно смутно. По-моему, мы нашли письмо под кушеткой в кабинете, когда его уже увезли. Как раз тогда мы и заметили пятно на ковре, помнишь, Уолтер? Сначала я, конечно, подумала, что это одно из писем моего мужа — оно было без конверта. Но, едва взглянув на него, я сразу же поняла, что это не так, потому что оно начиналось словами «Дорогой папа», а у нас нет детей.

— «Дорогой папа», — повторил Аллейн.

— Потом я решила, что, может быть, там было написано «Дорогой Пэдди», но, поскольку моего мужа зовут Уолтер Бернард, все равно это не имело значения. Я сказала что-то вроде того: «О, это, должно быть, выпало из кармана бедняги, когда его осматривали врачи из бригады скорой помощи». А потом — да, я помню это очень хорошо, словно все произошло только вчера, — потом я сказала малышке Вайолет: «Садись-ка на велосипед и отвези это в больницу как можно быстрее, дорогая, может быть, они его ищут». И малышка Вайолет…

— Кто она такая? — затаив дыхание, спросил Аллейн.

— Простите?

— Кто такая малышка Вайолет? — закричал Аллейн.

— Моя маленькая племянница. Третья дочь брата моего мужа. Она проводила у нас каникулы. Она сейчас уже совсем взрослая, и у нее прекрасная работа — она секретарь леди Каррадос.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн, — продолжайте, пожалуйста.

26. Аллейн готовит кульминацию

Но она мало что могла добавить к уже сказанному. Очевидно, Вайолет уехала на велосипеде, взяв с собой письмо Пэдди О'Брайена, и, вернувшись, сказала, что отдала его джентльмену, который привез даму из Лондона. Этот джентльмен сидел в машине возле госпиталя. Насколько помнила миссис Харрис, малышке Вайолет в то время было пятнадцать лет, и они тут же углубились с мужем в дебри фамильной истории, чтобы уточнить этот факт. Аллейн записал ее показания, выпустив многочисленные отступления, и она подписала их. В течение всей этой беседы ни она, ни ее муж не проявили ни малейших признаков любопытства. Очевидно, им вовсе не показалось удивительным, что письмо, утерянное восемнадцать лет назад, неожиданно вызвало такой интерес у офицеров из Департамента уголовного розыска, что они даже приехали в отдаленный район Букингемшира, чтобы получить письменные показания.

Они так настоятельно приглашали Аллейна и Фокса осмотреть их сад, что у Аллейна не хватило духу отказаться, к тому же он искренне интересовался садоводством. Миссис Харрис дала им каждому по букетику лаванды и розмарина, сказав при этом, что они более уместны в руках у джентльменов, чем яркие летние цветы. Вид Фокса, торжественно державшего букет в своей огромной руке и с самым серьезным видом разглядывавшего бордюр из анютиных глазок, совсем доконал его начальника. Было уже два часа, когда они наконец завершили экскурсию по саду.

— Обязательно заезжайте, когда снова окажетесь в наших краях, — доброжелательно щурясь, сказала Аллейну миссис Харрис, — и я непременно запомню все, что вы рассказали мне о лекарственных травах, которые выращивает ваша матушка.

— Да, да, — подхватил мистер Харрис. — Всякий раз, когда окажетесь в наших краях. Обязательно. Мы особенно рады всем, кто приезжает из старого доброго Фальконбриджа.

Они стояли у калитки бок о бок и по-детски махали им, пока Аллейн разворачивал машину.

— Ну и ну! — воскликнул Фокс.

— Ни слова, пока мы не окажемся в этом трактире на окраине Барбикон-Брамли! — взмолился Аллейн. — Вы сознаете, что мы с утра ничего не ели? Я отказываюсь говорить о чем бы то ни было, пока не выпью пинту горького пива.

— Хлеб, сыр и пикули, — сказал Фокс. — Пикули, и чтобы в них было побольше лука.

— Бог мой, Фокс, ну и выбор! Хотя, если подумать хорошенько, это звучит чертовски заманчиво. Хлеб, сыр и пикули — это то, что нам нужно. Свежевыпеченный белый хлеб, домашний сыр, пикули и горькое пиво.

— Именно это я и говорю, мистер Аллейн. Вы, конечно, большой гурман, — сказал Фокс, который уже много лет самостоятельно изучал Францию, — и не думайте, что мне не доставляют удовольствия те обеды, которыми вы меня угощаете и в которых все продукты как-то незаметно переходят один в другой. Они доставляют мне удовольствие. Но когда вы умираете с голоду и находитесь в английской деревне, ничто не сможет сравниться с хлебом, сыром и пикулями.

В трактире им подали все эти деликатесы. Четверть часа они ели в полном молчании, затем наконец принялись обсуждать то, что узнали.

— Итак, — проговорил Аллейн.

— Что меня больше всего поражает, — сказал Фокс, вытирая носовым платком свои короткие усы, — так это малышка Вайолет. Мы знали, что она племянница этого старого джентльмена, но, видит Бог, мы не знали, что она гостила у него в то время, когда произошел этот несчастный случай, разве не так?

— Так, Братец Лис, именно так.

— Я думаю, она сама может этого не знать, — продолжал Фокс. — Я хочу сказать, мисс Вайолет Харрис может не осознавать, что леди Каррадос и есть та самая миссис О'Брайен, чьего мужа принесли после автокатастрофы в дом пастора.

— Вполне возможно. Я надеюсь, она помнит, как ездила на велосипеде отвозить письмо. Полагаю, нам придется помочь ей вспомнить это.

— Да. Мне кажется, на основании того, что мы сегодня узнали, можно считать, что это Каррадос взял письмо у малышки Вайолет. Каррадос, который сидел в машине возле больницы, в то время как бедолага, получивший это письмо из Австралии, умирал на больничной койке. А потом, когда поднялся переполох из-за пропавшего письма, что он сделал?

Аллейн знал, что это чисто риторический вопрос, и не стал отвечать.

— Он сказал вдове, — продолжал Фокс, — что навел все возможные справки, но письма нигде не оказалось.

— Да, — согласился Аллейн. — Несомненно, именно это он и сказал ей.

— Верно. А теперь, почему он это сделал? Я думаю, потому, что сэр Герберт Каррадос — так называемый моральный трус с неустойчивой психикой. То, что все эти психоаналитики называют комплексами. Как мне представляется, он не хотел признаться, что письмо у него, потому что он прочитал его. Этот малый из Австралии знал, что капитан О'Брайен женат на душевнобольной, и написал ему, чтобы сообщить, что он теперь вдовец. Если то, что говорит леди Каррадос, соответствует действительности и Каррадос давно питает к ней слабость, это письмо должно было здорово потрясти его. Предположим, что, будучи заносчивым снобом, в то же время сильно увлеченным этой женщиной, он решил, что называется, «не будить спящего пса».

— Похоронить эту историю? Да. Похоже на то. Вполне в его характере.

— Это я и имел в виду, — довольно проговорил Фокс. — Но тем не менее он все-таки не уничтожил это письмо. Или уничтожил?

— Как раз это нам и предстоит выяснить, — сказал Аллейн.

— Да, сэр, но у нас уже есть определенные подозрения на этот счет, разве не так?

— Так. Но я хочу, чтобы еще до наступления сегодняшнего вечера, Фокс, эти подозрения превратились в уверенность.

— Клянусь Богом, мистер Аллейн, если мы сможем это сделать, то мы потрудились на славу. Конечно, цыплят по осени считают, но если мы сможем произвести арест через два дня после убийства, да еще учитывая, насколько это запутанное дело, то мы неплохо поработали, а?

— Полагаю, вы правы, старина. — Аллейн коротко вздохнул. — Но как бы я хотел… — сказал он. — О, Бог мой, Фокс, как бы я хотел, чтобы он был жив. Но что толку говорить об этом? Еще я бы очень хотел, чтобы мы могли найти хоть что-то в этом такси. Но никаких следов!

— Насколько мне известно, похороны состоятся завтра в три часа? — спросил Фокс.

— Да. Леди Милдред попросила меня помочь нести гроб. При данных обстоятельствах это несколько странно, но я польщен. И мне хотелось бы, чтобы к этому времени наш убийца уже сидел под замком. Когда мы вернемся в Лондон, Фокс, нам придется собрать всех этих людей в Скотланд-Ярде. Нам понадобятся мисс Харрис, Бриджит О'Брайен, ее мать, сам Каррадос, Дэвидсон, Уизерс, Даймитри и миссис Холкат-Хэккет. Сначала я поговорю с леди Каррадос наедине. Я хотел бы немного смягчить удар, если это возможно.

— На какое время их вызвать сэр?

— Мы вернемся в Ярд часа в четыре. Я думаю, нужно собрать их сегодня вечером. Скажем, в девять часов. Нам предстоит дьявольски тонкая игра. Я рассчитываю на то, что Даймитри потеряет самообладание. Хотя он очень хладнокровный тип, черт бы его побрал, и будет начеку. Кроме того, не следует забывать про бравого капитана. Будь я проклят, если на основании показаний Дональда Поттера не засажу этого красавца на весьма длительный срок. Хоть какое-то утешение.

До самой Кромвелл-роуд они молчали, а потом Фокс сказал:

— Я надеюсь, что мы не ошибаемся, мистер Аллейн. Я знаю, на данной стадии странно говорить такое, но это дело очень беспокоит меня. Самые двусмысленные улики, с которыми мне когда-либо приходилось иметь дело. Создается такое впечатление, что все наши доказательства строятся как раз на тех фактах, к которым обычно мы относимся с большим подозрением и недоверием.

— Как будто я сам этого не знаю! Нет, Фокс, я думаю, нам все удастся. Конечно, это зависит от того, что скажут нам эти люди сегодня вечером. Если нам удастся подтвердить факты, касающиеся двух портсигаров, потайного отделения, телефонного разговора и украденного письма, то мы правы. Бог мой, это звучит как названия рассказов о Шерлоке Холмсе. Я всегда думал, что часть очарования этих превосходных историй заключается в таких небрежных и таких интригующих ссылках Ватсона на те дела, о которых мы никогда не узнаем.

— Два портсигара, — медленно повторил Фокс, — потайное отделение, телефонный разговор и украденное письмо. Да, совершенно верно. Можно сказать, что наше доказательство подвешено на этих четырех крюках.

— Можно сказать и так, причем слово «подвешено» исключительно уместно, — мрачно заявил Аллейн.

Он довез Фокса до Скотланд-Ярда.

— Я поднимусь с вами и спрошу, нет ли каких новостей, — сказал он.

Их ждали четыре сообщения. Люди, следившие за домом Даймитри, доложили, что Франсуа отправился в местный писчебумажный магазин и купил утренний номер «Таймса». Продавец сообщил представителю Ярда, что обычно Даймитри покупает «Дейли экспресс».

Аллейн отложил донесение в сторону.

— Раздобудьте этот номер «Таймса», Братец Лис.

Фокс вышел из комнаты. Аллейн немного поработал со своими записями, потом раскурил трубку и набрал номер леди Каррадос.

— Ивлин? Я хотел бы попросить вас, вашего мужа и Бриджит приехать сегодня вечером ко мне в Ярд. Это все по поводу того дела. Если это возможно, я хотел бы предварительно поговорить с вами наедине. Вы предпочли бы встретиться со мной в Ярде или мне лучше заехать к вам?

— В Ярде, пожалуйста, Родерик. Так будет проще. Мне приехать прямо сейчас?

— Если сможете. И не нужно волноваться. Мне очень жаль, что приходится снова вас беспокоить.

— Я сейчас приеду, — сказала она слабым голосом.

Фокс вернулся с газетой в руках, положил ее Аллейну на стол и указал пальцем на колонку объявлений.

— Как вам понравится вот это третье сверху?

Аллейн прочитал его вслух.

«Котик, дорогой! Лелеял я глупую надежду, а действительность наказала одинокого дурака. Дядюшка».

— Хм, — сказал Аллейн. — А дядюшка еще что-нибудь сообщал котику в течение последней недели?

— Нет, во всяком случае, не в последние десять дней. Я просмотрел подшивку.

— Больше ничего подходящего в колонке объявлений я не вижу. Остальное все то же, что и обычно.

— Совершенно верно.

— Нужно бы навести справки в редакции «Таймс» по поводу этого дядюшки.

— Я займусь этим, — сказал Фокс, — а потом начну обзванивать всех, кого вы хотели пригласить сегодня вечером.

— Спасибо, Фокс. Я уже говорил с леди Каррадос, и она скоро будет здесь. Если у вас есть время, я был бы рад, если бы вы предупредили всех остальных. Мне еще нужно повидаться с леди Милдред по поводу приготовлений к завтрашним похоронам.

— Вы сможете сделать это позже.

— Да. Кроме того, мне нужно успеть до конца дня доложить шефу о ходе расследования. Пожалуй, я отправлюсь к нему прямо сейчас, может быть, он свободен. Попроси проводить леди Каррадос в мой кабинет, когда она появится, и пусть мне сразу же сообщат.

— Хорошо, мистер Аллейн.

Аллейн отправился к секретарше заместителя комиссара полиции, которая проводила его в кабинет. Аллейн положил на стол папку с делом, но шеф даже не взглянул на нее.

— Ну что, Рори, как продвигается дело? До меня дошло, что половина наших сотрудников роется в помойках вдоль набережной в Челси, а другая половина следит за аристократами. Что, собственно говоря, там у тебя происходит? — спросил заместитель комиссара, всегда прекрасно осведомленный обо всех обстоятельствах любого дела, но любивший прикинуться, будто ему ничего не известно. — Надо полагать, ты хочешь, чтобы я прочел весь этот вздор? — добавил он, положив руку на папку.

— Если вам не трудно, сэр. В конце я написал свое заключение. Если вы не возражаете, я хотел бы собрать здесь сегодня вечером всех причастных к этому делу, и если все пойдет так, как я надеюсь, то я рассчитываю к ночи произвести арест. Я хочу попросить у вас незаполненный ордер.

— Нахальства тебе не занимать, — проворчал заместитель комиссара. — А если твое интервью пройдет не так, как ты рассчитывал, ты вернешь мне ордер на арест и попытаешься придумать что-нибудь еще? Так, что ли?

— Да, сэр. Именно так.

— Послушай меня, Рори, наша задача в этом деле — добиться вынесения обвинительного приговора на основании имеющихся улик. Если твой клиент сумеет выкрутиться, его адвокат сделает из нас всеобщее посмешище. Все это так дьявольски шатко. Представь себе на минуту, что это дело поручат Харрингтон-Барру. Да он не оставит от тебя мокрого места, если только у тебя не будет на руках изобличающих высказываний самого убийцы, которые можно было бы бросить присяжным, как кость. И вся эта история с шантажом. Как ты собираешься заставить кого-нибудь из этих людей предъявить ему обвинение в шантаже? Ты же знаешь, как все обычно к этому относятся.

— Да, сэр. Но я все-таки надеюсь услышать из уст убийцы изобличающие высказывания.

— Бог мой, он надеется! Ну ладно, ладно. Собери их здесь, в моем кабинете. Я предпочту сразу узнать самое худшее. — Он хмуро взглянул на Аллейна. — Кажется, все это близко касается тебя лично? Ведь лорд Роберт был твоим другом?

— Да, сэр, он был моим другом..

— Хм… Он был очень славный малый. Насколько мне известно, министерство иностранных дел осторожно наводит справки. На случай, если какая-то иностранная держава припомнила, что он околачивался там лет двадцать назад, и решила избавиться от него. Идиоты. Что ж, я очень сочувствую тебе, Рори. Однако это не помешало твоей работе. Ты быстро управился, если все так и есть, как ты полагаешь.

— Если! — воскликнул Аллейн. — Я молю Бога, чтобы мы оказались правы.

— На какой час сегодня ты планируешь свою кульминационную сцену?

— На девять часов, сэр.

— Хорошо. Тащи их всех сюда. Спасибо, Рори.

— Спасибо вам, сэр.

Вернувшись к себе в кабинет, он обнаружил там Фокса.

— Леди Каррадос уже внизу, сэр.

— Фокс, пожалуйста, спустись за ней, хорошо?

У порога Фокс обернулся.

— Я связался с редакцией «Таймса», — сказал он. — Они там напустили на себя важности, но я знаком с одним из парней, занимающихся колонкой объявлений, и мне удалось разыскать его. Он сказал мне, что этот «Котик, дорогой» пришел по почте вместе с денежным переводом на оплату по двойной ставке и требованием, чтобы это объявление непременно появилось в сегодняшней утренней газете. В записке было сказано, что ее автор зайдет за сдачей, если таковая будет, и подписана она была «В. А. К. Смит, Эрит, главпочтамт, до востребования».

— Штемпель?

— Они потеряли конверт, но он обещал поискать его, — сказал Фокс. — Письмо было написано печатными буквами на обычной бумаге.

— Неужели? — буркнул Аллейн.

— И еще, — продолжал Фокс, — пришли сообщения из почтовых отделений. Один из почтовых служащих Западного района вспомнил, что вчера в час пик кто-то оставил на прилавке бандероль, которую обнаружили лишь позже. Бандероль была мягкой, подходящей по весу, и на ней было наклеено двухпенсовых марок на пять шиллингов два пенса, на шиллинг и пять пенсов больше, чем нужно. Он помнит, что адрес был написан печатными буквами, а пункт назначения — где-то в Китае. Так что моя догадка насчет рядового Ху Фланг Данга подтвердилась. Но в любом случае мы опоздали. Очередную партию почты в Китай уже отправили сегодня днем.

— Проклятье! — взорвался Аллейн.

— Так я пойду схожу за ее светлостью, — сказал Фокс.

Пока Аллейн ждал леди Каррадос, он вырезал объявление из «Таймса». Немного поразмыслив, он открыл ящик своего стола и достал оттуда золотой портсигар миссис Холкат-Хэккет. Он открыл его и аккуратно приклеил объявление к внутренней стороне крышки.

Фокс открыл дверь, впустил леди Каррадос и удалился.

— Прошу простить меня, Ивлин, но я задержался у шефа, — извинился Аллейн. — Вы давно приехали?

— Нет. Что опять произошло, Родерик, пожалуйста?

— Дело в том, что я хотел бы просить вашего разрешения на то, что может показаться вам крайним шагом. Я прошу, чтобы вы позволили мне поговорить с вашим мужем о Пэдди О'Брайене в вашем присутствии.

— Вы имеете в виду… сказать ему, что мы не были женаты?

— Если это будет необходимо.

— Я не могу!

— Я бы не стал просить вас, если бы это не было так важно. Я не думаю, Ивлин, что он будет… — Аллейн заколебался. — Что он будет так шокирован, как вы предполагаете.

— Но я знаю, что он будет шокирован. Конечно же, будет!

— Мне кажется, я могу пообещать вам, что вам нечего бояться в этом отношении. Я имел в виду, что отношение Каррадоса ни к вам, ни к Бриджит существенно не изменится.

— Я этому не верю. Я не верю, что он не будет смертельно уязвлен. Он может даже прийти в ярость.

— Уверяю вас, я искренне убежден, что это поможет вам лучше понять друг друга.

— Если бы только я могла так думать!

— И уж во всяком случае, это послужит делу правосудия в отношении вашего шантажиста. Мне не хотелось бы показаться вам занудой, Ивлин, но я действительно считаю, что это ваш долг.

— Я уже сама почти решила рассказать ему обо всем.

— Тем лучше. Ну же, посмотрите на меня. Вы позволите мне поступить так, как я сочту нужным?

Она подняла на него глаза. Он намеренно пустил в ход всю силу того, что называют обаянием личности, которым, как ему самому было известно, природа наделила его в избытке. Он использовал свою волю как инструмент, чтобы сломить ее сопротивление. И увидел, что она сдалась.

Она подняла руки и тут же безвольно уронила их на колени.

— Хорошо, не знаю, я так всем этим ошарашена, что у меня нет сил сопротивляться. У меня такое впечатление, что моя жизнь рушится. Я поступлю так, как вы мне скажете, Родерик.

— Вам не нужно будет много говорить. — И он перешел к деталям.

Она внимательно выслушала и повторила его инструкции. Когда с этим было покончено, он поднялся и взглянул на нее сверху вниз.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Не стану притворяться, что все это пустяки. Соберитесь с духом. Это очень тяжелое испытание для вас. Бриджит не обязательно знать обо всем, но на вашем месте я бы ей рассказал. У нее достаточно мужества, к тому же молодежь совсем не так, как наше поколение, смотрит на подобные вещи. Моя племянница Сара все время болтает о законнорожденных и незаконнорожденных так, словно это просто дело случая. Клянусь, Ивлин, я бы не удивился, если бы ваша дочь обнаружила в этой истории, которую вы всячески старались скрыть от нее, некоторый романтический ореол.

— Это будет почти смешно, не правда ли? — Леди Каррадос взглянула в полные сочувствия глаза Аллейна, потом протянула ему руку, и он крепко сжал ее в обеих руках.

— Родерик, — спросила она, — сколько вам лет?

— Сорок три, дорогая.

— Мне почти сорок. — И тут же чисто по-женски рассеянно добавила: — Разве это не ужасно?

— Кошмарно, — согласился Аллейн, улыбаясь ей.

— Почему вы не женились?

— Моя мама утверждает, что пыталась сосватать нас. Но потом появился Пэдди О'Брайен, и у меня не осталось никаких шансов.

— Все это кажется теперь таким странным, не так ли? Если это правда. Что-то я не помню, чтобы вы обращали на меня особое внимание.

Он видел, что она достигла состояния умиротворения, которое обычно следует за сильным эмоциональным напряжением. В ее словах слышался отголосок обычной ласковой оживленности. Казалось, что ее мозг в эти минуты был таким же обессилевшим, как и рука, которую он все еще держал.

— Вам нужно жениться, — рассеянно сказала она и добавила: — Мне пора идти.

— Я спущусь с вами, провожу вас до машины.

Когда ее машина отъехала, он несколько секунд смотрел ей вслед, потом с сомнением покачал головой и отправился на Чейн-Уок.

27. Антракт — любовная сцена

Аллейн знал, что тело его друга уже перевезено домой. «Может быть, — подумал он, — мне лишь поэтому кажется, будто я чувствую его присутствие. Может быть, безмолвие, царящее в доме, не стало более глубоким по сравнению с сегодняшним утром. Может быть, на самом деле мертвые не создают вокруг себя такую магическую атмосферу». Но тут он почувствовал запах лилий, и его сердце невольно сжалось от нестерпимого холода погребального обряда. Он повернулся к старому дворецкому Банчи, который находился в состоянии, обычном среди стойких приверженцев викторианской мелодрамы. Было видно, что он только что плакал. Глаза его покраснели, лицо покрылось пятнами, губы дрожали. Он проводил Аллейна в гостиную к Милдред.

Когда она поднялась ему навстречу в своем тусклом черном платье, он увидел на ее лице те же малопривлекательные признаки горя. Вся ее поза выражала приличествующую случаю скорбь, и хотя он знал, что горе ее неподдельно, все равно почувствовал легкое раздражение. Он ненавидел все эти формальности, связанные со смертью. Мертвое тело было не чем иным, как жалкой карикатурой на человека, которого ты когда-то любил. В самой смерти было что-то нестерпимо унизительное, и тем не менее люди окружали своих мертвых какой-то идиотской торжественностью, особым, приглушенным голосом предлагая вам, как сейчас делала Милдред, взглянуть на них.

— Я знаю, ты захочешь посмотреть на него, Родерик.

Она проводила его в комнату, расположенную на первом этаже. Безжалостный запах цветов был здесь таким сильным, что казался почти осязаемым. Вся комната утопала в цветах. В самом центре на трех задрапированных подставках стоял гроб, в котором покоилось тело Роберта Госпелла.

Это было лицо старого ребенка, значительное в своем приобщении к какой-то страшной тайне. Оно не взволновало Аллейна. Все мертвые лица похожи одно на другое. Но маленькие пухлые ручки, при жизни непрерывно находившиеся в движении, были теперь послушно сложены, и, когда он увидел это, слезы навернулись ему на глаза. Он поспешно сунул руку в карман за носовым платком, и его пальцы наткнулись на букетик розмарина из сада мистера Харриса. Серо-зеленые острые листья были жесткими, безыскусными и пахли солнцем. Когда Милдред отвернулась, он положил их в гроб.

Они вернулись в гостиную, и она принялась рассказывать ему о приготовлениях к похоронам.

— Брумфильду, который, как вы знаете, теперь глава семьи, всего шестнадцать. Он сейчас за границей со своим наставником и не успеет приехать на похороны. Мы не хотим нарушать его планы. Получается, что ближайшими родственниками остаемся мы с Дональдом. Дональд ведет себя замечательно. Он был для меня такой опорой в эти дни. Совсем изменился. К тому же милая Трой приехала немного пожить у меня, она отвечает на письма и все такое.

Она все говорила и говорила тем же особым, приглушенным голосом, но Аллейн, после упоминания о Трой, с большим усилием заставлял себя прислушиваться к ее словам. Когда она закончила, он предложил ей рассказать все, что ее заинтересует, о ходе расследования, но выяснил, что она просто не хочет ничего знать об обстоятельствах смерти своего брата. Что касалось самого убийства, Милдред, подобно страусу, предпочитала прятать голову в песок, и у Аллейна сложилось впечатление, что подсознательно она даже надеялась, что убийца не будет пойман. Она хотела забыть обо всем этом, и Аллейн подумал, как это было умно и мило с ее стороны, что она нашла в себе силы тепло встречать его в доме в качестве друга, игнорируя при этом тот факт, что он полицейский.

Прошло еще несколько минут, и, не зная, о чем еще говорить с Милдред, Аллейн попрощался с ней, пообещав, что приедет на похороны к одиннадцати и сделает все, что от него требуется.

Выйдя в холл, в дверях он столкнулся с Трой. Он услышал свой голос:

— Привет, вы как раз вовремя. Вы должны спасти мне жизнь.

— Что вы имеете в виду?

— Уже около пяти. За последние пятьдесят восемь часов я спал всего шесть. Для нас, закаленных полицейских, это пустяки, но почему-то мне вдруг стало очень жаль себя. Выпьете со мной чаю, или чего-нибудь покрепче, или того и другого? Ради Бога, соглашайтесь!

Ему самому показалось, что его голос звучит отвратительно фальшиво и развязно. Словно он неожиданно заговорил в манере уверенного в себе волокиты, не чувствуя, однако, его уверенности. Он был поражен, когда Трой ответила:

— Очень хорошо, куда мы пойдем?

— Я подумал, — сказал Аллейн, который ни о чем подобном и не думал до этой минуты, — что мы могли бы выпить чаю у меня. Конечно, если вы ничего не имеете против того, чтобы отправиться ко мне на квартиру.

— Я не дебютантка, — ответила Трой, — и мне не нужно беспокоиться о своей репутации. Пусть будет ваша квартира.

— Прекрасно, — сказал Аллейн. — Я на машине. Я только предупрежу моего слугу и сообщу в Ярд, где меня искать. Как вы думаете, могу я воспользоваться телефоном?

— Уверена, что никто не станет возражать.

Он поспешно направился к телефону и через минуту вернулся.

— Василий ужасно разволновался, — сообщил он. — Дама у нас в гостях! Пойдемте.

По дороге домой Аллейн был так переполнен восторженным изумлением от того, что оказался наедине с Трой, что впал в состояние немого экстаза, от которого очнулся лишь тогда, когда машина остановилась возле его дома. Он не стал извиняться за свое молчание: он чувствовал в Трой такое спокойствие, которое говорило о том, что ей это не было неприятно, и, когда они оказались внутри, он пришел в восторг, едва она сказала:

— Как здесь спокойно и безмятежно. — Она стянула с головы шапочку и села на низенький стул возле камина.

— Зажечь камин? — спросил Аллейн. — Ну же, скажите «да». День сегодня действительно не слишком теплый.

— Да, давайте зажжем, — согласилась Трой.

— Может быть, вы сами сделаете это, пока я распоряжусь насчет чая?

Он вышел из комнаты, чтобы дать Василию какие-то невнятные указания, а когда вернулся, Трой сидела с непокрытой головой возле камина, и эта картина была до странности знакомой.

— Вы все еще здесь, — сказал Аллейн с облегчением.

— Очень милая комната.

Он поставил на пол рядом с ней шкатулку с сигаретами и достал свою трубку. Трой повернулась и увидела на дальней стене комнаты свою собственную картину.

— О да, — сказал Аллейн. — Она здесь.

— Как она к вам попала?

— Я попросил одного человека купить ее для меня.

— Но почему?

— Не знаю, почему я пустился на такие хитрости, может быть, потому, что мне безумно хотелось иметь эту картину не только из эстетических побуждений, и я боялся, что вы сразу догадаетесь об этом, если я сам куплю ее.

— Я полагаю, что действительно почувствовала бы себя неловко.

— Да. — Аллейн немного помолчал, а потом сказал: — Вы помните, как я увидел вас в тот день, когда вы рисовали и чертыхались про себя? Как раз в этот момент из Сувы выходил корабль. И эти мрачные холмы и нахмурившееся небо у вас за спиной…

— Мы тогда поссорились, не так ли?

— Да.

Лицо Трой порозовело.

— В самом деле, почти не было случая, чтобы мы встретились и не поссорились, — сказал Аллейн. — Как вы думаете, почему?

— У меня всегда срабатывал инстинкт самосохранения.

— Да? Я очень долго думал, что просто не нравлюсь вам.

— Это не так. Просто вам удавалось задеть меня за живое.

— Если бы не то проклятое дело, все могло бы быть по-другому, — сказал Аллейн. — Какая жалость, что в жизни мы не можем вести себя, как персонажи бульварных романов. Ведь условия были просто идеальными, согласитесь. Убийство в вашем доме. Основания подозревать вас достаточно серьезные, чтобы придать драматическую окраску происходящему, но не настолько серьезные, чтобы безусловно считать вас причастной к убийству. Я, мрачный сыщик, находящий время, однако, чтобы примерить на себя роль героя-любовника. По законам жанра вы должны были против своей воли влюбиться в меня. А вместо этого вы испытываете этакую брезгливую неприязнь. Если бы вы попытались написать абстрактный портрет моей скромной особы, я бы на нем весь состоял из протоколов полицейских допросов, при этом глазом я приклеился бы к замочной скважине, а в руках держал бы охапку чужих писем. На заднем плане высилось бы здание морга, а по периметру вся эта милая картинка была бы украшена гирляндами из наручников и веревок палача. Я не прав?

— Глупости, — сказала Трой.

— Может быть. Да. Это всего лишь мужское тщеславие, которое пытается придумать самые необычайные объяснения самому простому явлению. Просто случилось так, что вы меня не любите. Да и какого дьявола вы должны меня любить?

— Просто случилось так, что вы меня не понимаете, — парировала Трой. — И какого дьявола вы должны меня понимать?

Она взяла сигарету и подняла к нему лицо, чтобы он дал ей прикурить. Прядь коротких темных волос упала ей на лоб. Аллейн поднес спичку к сигарете, потом бросил ее в камин и дотронулся пальцами до этой пряди.

— Ужасная женщина, — отрывисто сказал он. — Я так рад, что вы пришли навестить меня.

— Послушайте, — сказала Трой более дружелюбно, — я всегда испытывала страх перед этим. Любовь и все такое прочее.

— Вы имеете в виду физическую сторону любви?

— Да, но не только. Вообще все это. Полный отказ от внутренней независимости. Не только физическую, но и духовную близость.

— «Мой ум — мое царство».

— Я чувствую, что тогда это уже будет не так, — сказала Трой.

— Меня больше ужасает, что это все равно останется именно так. Вам не кажется, что у самых близких людей непременно бывают моменты, когда они оба чувствуют себя очень разъединенными, очень одинокими? Это наверняка так, в противном случае почему нас так поражает, когда изредка мы можем прочесть мысли друг друга?

Трой посмотрела на него с какой-то застенчивой решимостью, и сердце перевернулось у него в груди.

— А вы можете читать мои мысли? — спросила она.

— Не слишком отчетливо, Трой. Я не смею хотеть этого.

— Я иногда могу прочесть ваши. Это одна из тех вещей, которые заставляют срабатывать мой инстинкт самосохранения.

— Если бы вы могли прочесть их сейчас, — сказал Аллейн, — у вас были бы все основания испугаться.

Вошел Василий с чаем. Аллейну было достаточно одного взгляда, чтобы догадаться, что Василий успел сбегать в свой любимый магазин деликатесов за углом, чтобы купить икру. Он сделал целую горку намасленных тостов, нарезал уйму лимонов и заварил чай в огромном чайнике эпохи Стюартов, принадлежащем леди Аллейн, который ее сын одолжил у нее лишь затем, чтобы показать одному коллекционеру. Василий даже нашел время, чтобы переодеться в свой лучший костюм. На его лице сияла вызывающая чувство неловкости многозначительная улыбка. Он что-то шептал себе под нос, расставляя эти неслыханные яства на низеньком столике рядом с Трой.

— Пожалуйста, пожалуйста, — сказал Василий. — Нужно что-нибудь еще, сэр? Может быть, мне…

— Нет, нет, — поспешно сказал Аллейн, — все просто замечательно. Этого вполне достаточно.

— Икра! — воскликнула Трой. — Ой, какая прелесть! Это просто райское угощение!

Василий довольно рассмеялся, потом извинился и с поклоном удалился, закрыв за собой дверь с заговорщическим видом субретки из французской комедии.

— Вы совершенно покорили старого дуралея, — сказал Аллейн.

— Кто он такой?

— Он русский, достался мне в наследство от одного из дел, которые я вел. Его чуть было не арестовали. Неужели вы вправду можете есть икру и пить чай по-русски445? Хотя он принес немного молока.

— Я не хочу молока, и я могу съесть любое количество икры, — заявила Трой.

Когда они закончили и Василий убрал со стола, Трой сказала:

— Мне пора идти.

— Еще рано.

— Разве вам не нужно быть в Скотланд-Ярде?

— Они позвонят, если я срочно понадоблюсь. Я должен быть там позже, вечером.

— Мы ни разу не упомянули Банчи, — сказала Трой.

— Да, — ответил Аллейн.

— Вы сегодня рано закончите?

— Не знаю, Трой.

Он сел на скамеечку для ног, стоявшую рядом с ее стулом. Трой взглянула, как он оперся подбородком на длинные, худые руки.

— Не нужно говорить об этом деле, если вам не хочется. Но если вам захочется о нем поговорить, то я здесь.

— Вы здесь. Я все еще пытаюсь привыкнуть к этому. Как вы думаете, вы еще когда-нибудь придете сюда? Известно ли вам, что я поклялся себе не сказать вам ни слова о любви за весь сегодняшний благословенный вечер? Что ж, может быть, нам действительно лучше поговорить об этом деле. Я совершу вопиющий служебный проступок и скажу вам, что, может быть, сегодня вечером произведу арест.

— Вы знаете, кто убил Банчи?

— Мы полагаем, что нам это известно. Если сегодняшнее представление пойдет так, как нужно, мы сможем получить основания для ареста. — Он повернулся и посмотрел ей в лицо. — О! — сказал он. — Опять моя работа! Почему она вызывает у вас такое отвращение?

— Мое отношение ничем не обосновано и неоправданно, — ответила Трой. — Просто я испытываю непреодолимый ужас перед смертной казнью. Я даже не знаю, согласна я или нет с аргументами в пользу ее отмены. Это просто один из тех случаев, которые сродни болезни. Как клаустрофобия. Когда я была ребенком, я обожала легенды Инголдсби. В один прекрасный день наткнулась на ту, что о милорде Томноди и о повешении. Она произвела на меня необычайное впечатление. Она снилась мне по ночам. Я никак не могла выбросить ее из головы. Я часто переворачивала страницы этой книги, зная, что вот-вот дойду до нее, замирая от ужаса, и все равно должна была ее прочесть. Я даже сделала рисунок на этот сюжет.

— Это должно было вам помочь.

— Не думаю, чтобы это помогло мне. Мне кажется, у каждого человека, даже у тех, кто напрочь лишен воображения, есть свой кошмар, который мучает его. У меня всегда был этот. Я никогда раньше об этом не говорила. Поэтому вы можете понять, что когда мы с вами тогда встретились во время расследования и вы арестовали человека, который был мне знаком… — Ее голос дрогнул. — А потом был суд, и конец…

Нервным движением она дотронулась до его головы.

— Это не ваша вина. И в то же время мне невыносима мысль, что вы к этому причастны.

Наступила полная тишина.

Аллейн взял ее руку и прижался к ней губами. Все, что ему когда-либо доводилось испытывать, малейшие оттенки чувств — глубокая скорбь, легкое недовольство, огромная радость и маленькое удовлетворение, — все это было лишь увертюрой к тому мгновению, когда ее рука растаяла под его губами. Он ближе склонился к ней. Все еще держа ее руку как талисман, он проговорил, почти касаясь губами ее ладони:

— Так должно было быть. Клянусь, это было предопределено. Не может быть, чтобы я один чувствовал такое. Трой?

— Не сейчас, — прошептала Трой. — Не нужно больше. Пожалуйста.

— Нужно.

— Пожалуйста.

Он наклонился, сжал ее лицо в своих ладонях и крепко поцеловал в губы. Он почувствовал, как она вся ожила от его прикосновения.

— И не думайте, что я собираюсь просить у вас прощения, — сказал он, отпустив ее. — Вы не имеете права отказываться от всего этого. Вы слишком привередливы, моя милая. Я ваш мужчина, и вы сами знаете это.

Они уставились друг на друга.

— Это то, что вам нужно, — добавил Аллейн. — Высокомерный мужчина.

— Самоуверенный индюк, — дрожащим голосом произнесла Трой.

— Я знаю, знаю. Но, по крайней мере, вам это не показалось невыносимым. Трой, ради Бога, неужели мы не можем быть честными друг с другом? Когда я поцеловал вас, почувствовал, что вы отвечаете мне с таким же пылом. Мог я ошибиться?

— Нет.

— Словно все ваше тело кричало, что вы любите меня! Как я могу после этого не быть самоуверенным?

— Как я могу не быть потрясенной?

Когда он увидел, что она действительно потрясена случившимся, мучительная волна сочувствия поглотила все его мысли. Он пробормотал:

— Простите меня, мне очень жаль.

Трой начала говорить очень медленно.

— Дайте мне сейчас уйти. Я хочу подумать. Постараюсь быть честной. Даю вам слово, я никогда не думала, что люблю вас. Мне казалось, я не могу любить вас, если при каждой нашей встрече меня охватывает чувство, будто вы требуете от меня чего-то, и это приводит меня в бешенство. Я ничего не знаю о физической стороне любви. Я не знаю, как много она значит. Просто не могу побороть свой страх, и в этом все дело.

— Идемте. Я поймаю вам такси. Подождите минуту.

Он выскочил на улицу и остановил такси. Когда он вернулся, она стояла около камина, держа в руке свою шапочку, и казалась очень маленькой и потерянной. Он принес ее пальто и бережно накинул ей на плечи.

— Я оказалась такой слабой, — сказала Трой. — Когла согласилась поехать к вам, я думала, что сумею контролировать ситуацию, и все будет очень спокойно и абсолютно безлично. Вы казались таким измученным и обеспокоенным, а мне было так нетрудно это сделать. А теперь посмотрите, что из этого получилось?

— Небеса разверзлись, и звезды попадали вниз. Я чувствую себя так, будто за последний час обежал вокруг земного шара. А теперь вы должны уйти.

Он проводил ее до такси. Прежде чем закрыть дверцу, он сказал:

— Ваш самый преданный индюк.

28. Аллейн собирает главных действующих лиц

Часы заместителя комиссара полиции пробили без четверти девять, когда Аллейн вошел в его кабинет.

— Привет, Рори.

— Добрый вечер, сэр.

— Как ты уже, без всякого сомнения, успел заметить своим наметанным глазом, моей секретарши нет на месте. Поэтому можешь отбросить этот официальный тон. Садись и закуривай свою трубку.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн.

— Чувствуешь себя как на иголках?

— Немного. Я буду выглядеть последним ослом, если они не оправдают моих ожиданий.

— Уж это точно. Дело-то очень громкое, старший инспектор.

— Как будто я сам этого не знаю, сэр!

— Кто будет первым?

— Сэр Герберт и леди Каррадос.

— Кто-нибудь уже приехал?

— Все, кроме Даймитри. Фокс рассредоточил их по разным местам. В его кабинете, в моем кабинете, в приемной. Фокс доложит сразу же, как только появится Даймитри.

— Хорошо. А пока давай еще раз обговорим план действий.

И они углубились в детали.

— Что ж, — сказал наконец заместитель комиссара, — дело весьма щекотливое, но может и выгореть. Как я понимаю, все зависит от того, насколько ты сумеешь раскрутить их.

— Благодарю вас, сэр, ваши слова меня очень подбодрили, — мрачно ответил Аллейн.

Часы заместителя комиссара пробили девять. Аллейн вытряхнул трубку. В дверь постучали, и в комнату вошел Фокс.

— Все готово, сэр, — сказал он.

— Хорошо, мистер Фокс. Пригласите их.

Фокс вышел. Аллейн взглянул на два стула, расположенных прямо под висящей на потолке лампой, затем на шефа, неподвижно сидящего за столом, на котором горела настольная лампа с зеленым абажуром. Сам Аллейн стоял у камина.

— Декорации готовы, — произнес спокойный голос из-за зеленой лампы. — Занавес поднимается.

Последовала недолгая пауза; дверь снова открылась.

— Сэр Герберт и леди Каррадос, сэр.

Они вошли. Аллейн сделал шаг им навстречу, поприветствовал с подчеркнутой официальностью, а затем представил их заместителю комиссара. Каррадос обменялся с ним рукопожатием, при этом его манеры представляли собой удивительную смесь королевской снисходительности и стоической непреклонности первых христианских мучеников.

Заместитель комиссара обратился к ним вежливо, но сухо:

— Добрый вечер, леди Каррадос. Добрый вечер, сэр Герберт. Учитывая некоторую полученную нами информацию, старший инспектор Аллейн и я решили пригласить вас сюда. Поскольку дело ведет мистер Аллейн, я предоставляю говорить ему. Садитесь, пожалуйста.

Они сели. Свет от лампы, расположенной прямо над ними, падал на их лица, отчего под глазами и на скулах легли глубокие тени. Они одновременно повернули головы в сторону Аллейна.

— Большая часть того, что я имею сказать, адресована вам, сэр Герберт, — сказал Аллейн.

— Да? — спросил Каррадос. — Что ж, Аллейн, как, по-моему, я уже говорил вам вчера, я только буду рад помочь вам распутать это дело. Поскольку лорд Роберт той ночью был у меня в гостях…

— Да, да, мы прекрасно это понимаем, сэр. Такое ваше отношение позволяет надеяться, что вы поймете или хотя бы извините мое намерение еще раз обсудить те вопросы, которых мы касались с вами вчера, а также затронуть ряд новых. Я имею возможность сообщить вам, что со вчерашнего дня мы идем по очень странному следу, что позволило нам сделать некоторые весьма интересные выводы.

Каррадос, не поворачивая головы, искоса взглянул на свою жену, но ничего не сказал.

— У нас есть основания полагать, сэр, — продолжал Аллейн, — что убийство лорда Роберта Госпелла явилось следствием шантажа. Вы что-то сказали, сэр?

— Нет. Нет! Боюсь, что я не вполне понимаю…

— Надеюсь, что сейчас вам все станет ясно. По причинам, которые я пока не хочу упоминать, из связи между шантажом и убийством вытекают две версии. Либо лорд Роберт был шантажистом и пал от руки одной из своих жертв или кого-то, кто хотел защитить одну из его жертв…

— Какие у вас имеются основания так говорить? — хрипло спросил Каррадос. — Это невозможно!

— Невозможно? А почему?

— Потому, что лорд Роберт… лорд Роберт не был… это просто невозможно себе представить! У вас есть доказательства, что он был шантажистом?

— Другая версия — лорд Роберт обнаружил, кто был этим шантажистом, и был убит прежде, чем успел рассказать об этом.

— Это всего лишь слова, — еле выдохнул Каррадос, — но вы не приводите никаких доказательств.

— Я прошу вас, сэр, просто принять на веру. Правильно или ошибочно, но мы полагаем, что следствие должно исходить из одного из этих предположений.

— Я не претендую на роль детектива, Аллейн, но…

— Потерпите еще минуту, сэр, если не возражаете. Я хочу, чтобы вы сейчас вспомнили тот день, почти восемнадцать лет назад, когда вы отвезли леди Каррадос в деревушку под названием Фальконбридж в Букингемшире. В то время вы еще не были женаты.

— В те дни я часто возил ее кататься за город.

— Вам будет нетрудно припомнить этот случай. Это произошло в тот день, когда Пэдди О'Брайен попал в автомобильную катастрофу.

Аллейн выжидательно уставился на Каррадоса. В сильном свете лампы было видно, как лоб у того покрылся испариной.

— Ну и что? — спросил Каррадос.

— Вы помните тот день? — настаивал Аллейн.

— Но, Герберт, — вмешалась леди Каррадос, — конечно же, вы помните.

— Да, я помню. Но я не вижу связи…

— Пожалуйста, сэр! Скоро я вам все объясню. Так вы помните?

— Естественно.

— Вы помните, что капитана О'Брайена сначала перенесли в дом приходского священника, а оттуда в карете «скорой помощи» перевезли в больницу, где он и умер спустя несколько часов?

— Да.

— Вы помните, что, после того, как он умер, ваша теперешняя супруга была очень расстроена, полагая, что некое письмо, которое имел при себе капитан О'Брайен, было потеряно?

— Этого я не помню.

— Позвольте мне помочь вам. Она говорила, что письмо, по всей видимости, выпало у него из кармана, и была очень обеспокоена тем, чтобы отыскать его. Я прав, леди Каррадос?

— Да, совершенно верно. — Она произнесла это тихим, но совершенно спокойным голосом, недоумевающе и несколько ошарашенно глядя на Аллейна.

— Вы спрашивали у сэра Герберта, навел ли он справки по поводу пропавшего письма?

— Да.

— Теперь вы вспомнили, сэр Герберт?

— Мне кажется… я что-то припоминаю… Все это было так мучительно тяжело. Я старался помочь, чем мог. Я думаю, мне действительно удалось помочь.

— Вы нашли письмо?

— Я… по-моему, нет.

— Вы уверены?

Тонкие струйки пота стекали по обе стороны его носа прямо в ухоженные усы.

— Я почти уверен.

— Вы помните, как сидели в машине около больницы, пока леди Каррадос была у капитана О'Брайена?

Каррадос долго не отвечал. Затем он круто повернулся на стуле и обратился к молчаливой фигуре, освещенной зеленым светом настольной лампы.

— Я не вижу оснований для такого необычного допроса. Все происходящее крайне огорчает мою жену, и, должен признаться, сэр, я нахожу все это оскорбительным и выходящим далеко за рамки ваших служебных полномочий.

— Я так не думаю, — сказал заместитель комиссара полиции. — Знаете, я бы посоветовал вам ответить на все вопросы мистера Аллейна.

— Хочу предупредить вас, — начал Каррадос, — что я являюсь близким другом вашего шефа. Он услышит обо всем этом.

— Не сомневаюсь, — ответил заместитель комиссара. — Продолжайте, мистер Аллейн.

— Леди Каррадос, — сказал Аллейн, — вы оставили сэра Герберта в машине, когда пошли в больницу?

— Да.

— Да. Итак, не припомните ли вы, сэр Герберт, что, пока вы ждали в машине, к вам на велосипеде подъехала школьница лет пятнадцати?

— Почему я должен помнить какую-то школьницу на велосипеде, которая проезжала там восемнадцать лет назад?

— Да потому, что эта школьница передала вам то самое письмо, о котором мы говорим.

У Ивлин Каррадос вырвался сдавленный крик. Она повернулась и посмотрела на своего мужа так, будто видела его впервые. Он встретил ее взгляд, и на его лице появилось одно из самых удивительных выражений, которые Аллейну доводилось видеть, — там было и обвинение, и оскорбление, и даже какое-то торжествующее страдание; это было лицо подлого мученика. «Маска ревности, — подумал Аллейн. — Нет ничего более жалкого и унизительного. Бог мой, если я когда-нибудь…» Он отбросил эту мысль и снова обратился к сэру Герберту.

— Сэр Герберт, вы взяли письмо у этой школьницы?

Каррадос повернулся к Аллейну, и на его лице все еще сохранялось некое подобие улыбки.

— Я этого не помню, — сказал он.

Аллейн кивнул Фоксу, который тут же вышел из кабинета. Он отсутствовал около двух минут. Все молчали. Леди Каррадос низко наклонила голову и, казалось, с глубоким вниманием изучала свои обтянутые перчатками руки, стиснутые на коленях. Каррадос неожиданно вытер лицо ладонью, а потом вытащил носовой платок. Наконец вернулся Фокс.

Он открыл дверь и пропустил в комнату мисс Харрис.

— Добрый вечер, мисс Харрис, — сказал Аллейн.

— Добрый вечер, мистер Аллейн. Добрый вечер, леди Каррадос. Добрый вечер, сэр Герберт. Добрый вечер, — заключила мисс Харрис, бросив взгляд на заместителя комиссара полиции.

— Мисс Харрис, — сказал Аллейн, — вы помните, как гостили у своего дяди, мистера Уолтера Харриса, когда он был викарием в Фальконбридже? В то время, о котором я говорю, вам было пятнадцать лет.

— Да, мистер Аллейн, конечно, — ответила мисс Харрис.

Каррадос пробормотал какое-то проклятье. Леди Каррадос спросила:

— Но… что вы имеете в виду, мисс Харрис?

— Ну конечно, леди Каррадос, — отчетливо повторила мисс Харрис.

— В то время там произошла автокатастрофа, — продолжал Аллейн. — И водитель погиб.

— Капитан О'Брайен. Простите, леди Каррадос. Да, мистер Аллейн, я помню.

— Бог мой! — невольно вырвалось у Аллейна. — Неужели вы хотите сказать, что все это время знали…

— Разумеется, я знала, что «Пэдди» — О'Брайен — был первым мужем леди Каррадос.

— Но неужели вам никогда не приходило в голову рассказать леди Каррадос о том, что между вами существует эта… эта связь? — поразился Аллейн.

— О нет, конечно, же, нет, мистер Аллейн, — ответила мисс Харрис. — С моей стороны это было бы бестактно. Когда в бюро по трудоустройству мне дали список вакансий, я сочла это место наиболее подходящим и — прошу простить меня, леди Каррадос, — навела справки, как обычно все делают, ну, вы понимаете. И я сказала своей подруге мисс Смит: «Какое неожиданное совпадение», — потому что к тому времени я уже знала прежнее имя леди Каррадос, и я сказала Смит: «Я думаю, что это знак свыше», — поэтому я и выбрала это место.

— Понимаю, — сказал Аллейн. — А вы помните и сэра Герберта?

— О да. Правда, сначала я была не совсем уверена, а потом все-таки вспомнила. Сэр Герберт был тем джентльменом в машине. Может быть, мне объяснить подробнее?

— Да, пожалуйста.

— Я даже говорила с ним тогда. — Она с извиняющимся видом посмотрела на Каррадоса. — Я уверена, что сэр Герберт совсем не помнит меня, ведь в то время я была всего-навсего неуклюжей школьницей.

— Достаточно, мисс Харрис, — свирепо сказал Каррадос. — Пожалуйста, не смейте больше отвечать ни на один вопрос!

На лице мисс Харрис отразилось крайнее изумление. Она покраснела и очень широко раскрыла глаза, потом обиженно поджала губы.

— Продолжайте, мисс Харрис, — сказал Аллейн.

— Как я должна поступить, леди Каррадос? — спросила мисс Харрис.

— Я думаю, вам лучше продолжать, — слабым голосом ответила леди Каррадос.

— Хорошо, леди Каррадос. Видите ли, мне выпала честь вернуть письмо, которое было обронено в доме у викария.

— Это возмутительная ложь, — громко заявил Каррадос.

— Извините, — сказала мисс Харрис, — но я не могу допустить, чтобы в мой адрес выдвигали подобные обвинения. Я говорю правду.

— Благодарю вас, мисс Харрис, — поспешно вмешался Аллейн. — Пожалуйста, подождите немного в другой комнате, если не возражаете? Фокс!

Фокс проводил ее за дверь.

— Клянусь Богом! — воскликнул Каррадос. — Если вы верите заявлениям этой…

— Подождите минутку, — сказал Аллейн. — Я думаю, мне лучше продолжить мой рассказ. Мы считаем, сэр Герберт, что вы на самом деле взяли это письмо и по каким-то причинам не отдали его той даме, которая впоследствии стала вашей женой. Мы полагаем, что, прочитав это письмо, вы спрятали его в потайной ящик секретера в вашем кабинете и хранили его там все эти восемнадцать лет.

— Я протестую. Я категорически отрицаю…

— Вы отрицаете и это?

— Это просто возмутительно! Позвольте сказать, сэр, если у меня есть какое-то влияние, я…

— Минутку, — сказал Аллейн. — Леди Каррадос хочет что-то сказать.

Центр внимания переместился на женщину. Она выглядела так, будто присутствовала на заседании какого-нибудь общественного комитета. Ее меха, дорогая, но неброская одежда, перчатки, очень деликатный макияж — все это могло служить образцом хорошего тона. И лишь напряженная неподвижность фигуры выдавала охватившие ее эмоции. Ее голос слегка дрогнул. Аллейн почувствовал, что она забыла, где находится, что в комнате присутствуют посторонние, и это было самым ярким доказательством ее смятения. Она обратилась непосредственно к своему мужу.

— Вы знали! Все эти годы вы хладнокровно наблюдали за мной, зная, как я страдаю! Зачем вы спрятали это письмо? Почему женились на мне, если вам была известна вся эта история? Вы, должно быть, сумасшедший. Теперь я понимаю, почему вы следили за мной, почему не спускали с меня глаз с тех пор, как все это началось. Вы знали. Вы знали, что меня шантажируют. — У нее перехватило дыхание, она повернулась и взглянула прямо в лицо мужу. — Это вы меня и шантажировали, — прошептала она. — Это вы. Вы окончательно лишились рассудка и сделали это, чтобы причинить мне боль. Вы всю жизнь ревновали меня к Пэдди. С того самого дня, когда я сказала вам, что никогда не смогу испытывать ничего подобного ни к кому другому. Вы ревновали меня к покойнику.

— Ивлин, — мягко проговорил Аллейн. Она сделала нетерпеливый жест, но продолжала обращаться только к мужу.

— Вы писали эти письма. Вы.

Каррадос с тупым видом смотрел на нее. Его рот приоткрылся, брови приподнялись, на лице было написано нелепое изумление. Он покачал головой из стороны в сторону.

— Нет, — сказал он. — Нет, Ивлин, нет!

— Заставьте его признаться, Родерик, — сказала она, не поворачивая головы.

— Сэр Герберт, — сказал Аллейн, — вы отрицаете, что хранили это письмо в потайном ящике вашего секретера?

— Да.

Фокс взглянул на Аллейна и вышел, после чего в комнате снова воцарилось тягостное молчание. Наконец он вернулся в сопровождении Бриджит.

У леди Каррадос вырвалось сдавленное восклицание, и она схватила дочь за руку.

— Мисс О'Брайен, — сказал Аллейн. — Я просил вас прийти сюда с тем, чтобы вы могли в присутствии заместителя комиссара полиции повторить ту историю, которую рассказали мне вчера. Вы сообщили мне, что однажды, когда находились одна в кабинете вашего отчима, вы стали рассматривать миниатюрный секретер. Вы сказали, что случайно нажали на крошечную пружинку и в секретере открылось треугольное отделение, в котором лежало письмо. Это правда?

— Донна? — Бриджит с беспокойством взглянула на мать.

— Да, дорогая. Расскажи им. Что бы там ни было, расскажи обо всем.

— Да, это правда, — ответила Бриджит.

— В этот момент в кабинет вошел ваш отчим?

— Да.

— Каково было его отношение к тому, что он увидел?

— Он ужасно рассердился.

— Что он сделал?

— Он вывернул мне руку.

— Ложь. Эта девчонка всегда меня ненавидела. Чего я только не делал для нее… Ложь, гнусная, бесстыдная ложь!

— Фокс, — сказал Аллейн, — пригласите, пожалуйста, сэра Даниэля.

Сэр Даниэль, очевидно, сидел в приемной, так как вошел в комнату почти сразу. Увидев Каррадосов и Бриджит, он поздоровался с ними так, словно находился на каком-нибудь светском рауте. Затем он обменялся рукопожатием с заместителем комиссара и повернулся к Аллейну.

— Сэр Даниэль, — сказал Аллейн, — я попросил вас прийти, так как, насколько мне известно, вы были свидетелем сцены, которую только что нам описала мисс О'Брайен. Это произошло около двух лет назад. Вы помните, как мисс О'Брайен позвонила вам и попросила прийти, так как ее мать плохо себя почувствовала?

— Такое случалось не раз, — ответил Дэвидсон.

— В тот день вы зашли в кабинет, где у вас с мисс О'Брайен произошел разговор о маленьком французском секретере.

Дэвидсон приподнял брови.

— Да?

— Вы помните это?

— Да, очень хорошо помню.

— Вы сказали ей, что в таких секретерах можно обнаружить потайное отделение. После этого пошли наверх к леди Каррадос.

— Да. По-моему, все так и было.

— Когда вы вернулись, мисс О'Брайен и сэр Герберт оба находились в кабинете?

— Да, — ответил Дэвидсон и холодно поджал губы.

— Вы не могли бы рассказать нам, что произошло?

— Боюсь, что нет, мистер Аллейн.

— Почему?

— Скажем, из соображений профессиональной этики.

— Сэр Даниэль, — вмешалась леди Каррадос, — если вы беспокоитесь из-за меня, я умоляю вас рассказать все, что они хотят знать. Я так же, как и все остальные, хотела бы знать правду. Если я сейчас же не узнаю всего, я просто этого не вынесу.

Дэвидсон с изумлением уставился на нее.

— Вы хотите, чтобы я рассказал им о том, что произошло в тот день?

— Да. Да, я хочу.

— А вы, Каррадос? — Дэвидсон посмотрел на Каррадоса так, словно тот был каким-то редкостным экспонатом.

— Дэвидсон, я умоляю вас не терять головы. Я уверен, вы не видели ничего, что можно было бы истолковать… что можно было бы рассматривать как доказательство… Дэвидсон, вы же меня знаете. Я не мстителен. Вы же знаете.

— Послушайте, — сказал Аллейн, — давайте говорить прямо. Сэр Даниэль, вы обследовали руку мисс О'Брайен, когда вернулись в кабинет?

— Да, — ответил Дэвидсон, поворачиваясь спиной к Каррадосу.

— И что вы обнаружили?

— Рука была покрыта синяками, и я выписал ей мазь.

— Как вы думаете, что могло послужить причиной этого?

— Похоже было, что руку крепко сжали и сильно вывернули.

— Что делали сэр Герберт и его падчерица, когда вы вошли в кабинет?

— Он держал ее за руку.

— Будет правильно сказать, что он был зол на нее?

Дэвидсон задумчиво посмотрел на Бриджит. Они обменялись понимающей улыбкой.

— Безусловно, он кричал на нее, — сухо произнес Дэвидсон.

— Вы обратили внимание на секретер?

— По-моему, в этот раз я не смотрел на него. Но я понял, что сэр Герберт Каррадос как раз говорил о нем, когда я вошел в комнату.

— Так. Благодарю вас, сэр Даниэль. Вы не могли бы подождать с мисс О'Брайен в другой комнате? Фокс, пожалуйста, пригласите мистера Даймитри.

Дэвидсон и Бриджит вышли из комнаты. Вскоре появился Фокс вместе с Даймитри. На пальце у Даймитри красовалась белоснежная повязка, волосы блестели от бриллиантина, и весь он был гладкий, лоснящийся и распространял сильный запах одеколона. Краешком глаза он оглядел присутствующих и церемонно поклонился.

— Добрый вечер, миледи! Добрый вечер, джентльмены!

— Мистер Даймитри, — начал Аллейн, — я хотел бы…

— Остановитесь!

Каррадос вскочил на ноги. Он стоял, держа руку на уровне лица, не то обороняясь, не то пытаясь заставить всех замолчать. Затем он медленно вытянул руку и пальцем указал на Даймитри. Этот жест был крайне нелепым, но в то же время пугающим.

— Что случилось, сэр Герберт? — спросил Аллейн.

— Что он здесь делает? Мой Бог, теперь я понял… я понял…

— Что, сэр Герберт? Что вы поняли?

— Остановитесь! Я все скажу. Я сделал это. Я сделал это! Я признаю. Я признаюсь во всем. Я это сделал!

29. Кульминация

— Что вы сделали, сэр Герберт?

Это был голос заместителя комиссара, очень спокойный и прозаичный.

— Я спрятал письмо. — Каррадос посмотрел прямо в лицо жене. — Вы знаете почему. Если бы вы когда-нибудь заговорили о нем, стали сравнивать меня с ним, если бы я узнал, что вы… Вы знаете почему.

— Да, я знаю почему, — сказала леди Каррадос.

— Ради Бога, джентльмены, ради всех святых, пусть это останется между нами, — сказал Каррадос. — Это дело касается только меня и моей жены.

— Это уже не только ваше личное дело, — ответил Аллейн. — Вы писали своей жене, шантажируя ее лишь для того, чтобы причинить ей боль? Разве вы не делали этого?

— Вы глупец! — закричал Каррадос. — Вы глупец! Это я страдал! Это я боялся, что именно так и случится! Письмо было украдено. Оно было украдено!

— Теперь, похоже, мы наконец-то сможет добраться до правды, — сказал Аллейн. — Когда вы обнаружили, что письмо пропало?

Каррадос переводил взгляд с одного лица на другое. На какую-то долю секунды Аллейн испугался, что он сейчас расплачется. Его губы дрожали, он сразу постарел. Наконец Каррадос начал говорить.

— Это случилось, когда мы вернулись из Ньюмаркета. В этот вечер я сидел один в кабинете. Бриджит весь день вела себя очень невнимательно по отношению к нам, бросив нас одних и отправившись куда-то с молодым человеком, которого я не одобряю. Моя жена встала на ее сторону. Я сидел совсем один в кабинете и смотрел на секретер. Мне показалось, что безделушки, стоявшие перед ним, были расположены не так, как обычно. Я подошел, чтобы поправить их, а потом открыл потайное отделение. Оно было пусто! Уверяю вас, письмо было там еще накануне! Я сам видел его. В тот день я был очень зол на жену. Она жестоко обращалась со мной. Я очень чувствителен, и мои нервы вконец расшатаны. Я одинок, ужасно одинок. Никого не волнует, что со мной будет. Она была так бездушна и невнимательна. И я пришел взглянуть на письмо, потому что оно несколько утешало меня. Оно было на месте поздно вечером накануне. А известно ли вам, кто был один в моем кабинете девятого мая?

— Да, — сказал Аллейн, — и я рад, что вы тоже вспомнили это. Это был мистер Коломбо Даймитри.

— Ага, — дрожащим голосом произнес Каррадос, — наконец-то, наконец-то мы добрались до правды.

— Боюсь, я не совсем понимаю, — сказал Даймитри. — Сэр Герберт, наверное, не совсем здоров?

Каррадос повернулся и снова указал пальцем на Даймитри.

— Ты украл его, грязный даго! Я знаю, что ты его украл. Я подозревал это с самого начала. Но я ничего не мог поделать — ничего.

— Прошу прощения, мистер Аллейн, сказал Даймитри, — но я полагаю, что могу подать на сэра Герберта Каррадоса в суд за клевету. Это так?

— Я бы не советовал вам этого делать, мистер Даймитри. С другой стороны, я бы настоятельно советовал леди Каррадос предъявить вам обвинение в шантаже. Леди Каррадос, вы подтверждаете, что утром двадцать девятого мая, когда лорд Роберт Госпелл нанес вам визит, вы получили анонимное письмо?

— Да.

— Вы полагаете, что единственным источником, из которого шантажист мог получить эту информацию, было письмо, пропавшее в день смерти Пэдди О'Брайена?

— Да.

Аллейн вынул из кармана конверт и протянул его ей.

— Было ли анонимное письмо похоже вот на это?

Она быстро взглянула на него и отвернулась.

— Оно было в точности таким же.

— Если я скажу вам, что даму, передавшую нам вот это письмо, шантажировали так же, как и вас, и что у нас имеются доказательства того, что адрес на этом конверте написан рукой Коломбо Даймитри. вы предъявите ему обвинение в шантаже?

— Да.

— Все это ложь, — заявил Даймитри. — Я подам в суд за клевету.

Его лицо приобрело пепельно-серый оттенок. Он крепко прижал забинтованный палец к губам.

— Прежде чем мы пойдем дальше, — сказал Аллейн, — я хотел бы пояснить, что лорд Роберт Госпелл был посвящен во все подробности этой истории с шантажом. Он помогал Скотланд-Ярду в этом деле. У нас имеются его письменные показания, которые не оставляют ни малейшего сомнения в том, что мистер Даймитри взял деньги во время концерта в Констанс-стрит-холл, состоявшегося третьего июля. Лорд Роберт видел своими собственными глазами, как Даймитри забирал эти деньги.

— Он… — У Даймитри перехватило дыхание, его губы растянулись в жалком подобии улыбки. — Я все отрицаю, — сказал он. — Все. Я хочу послать за своим адвокатом.

— Вы сделаете это, мистер Даймитри, когда я закончу. Восьмого июня, два дня назад, леди Каррадос давала бал в Марсдон-Хаусе. Там присутствовал и лорд Роберт. Поскольку ему уже и так было много известно о мистере Даймитри, он решил разузнать побольше. Он наблюдал за мистером Даймитри и уже знал, каким образом осуществляется передача денег. Ему было также известно, что леди Каррадос была одной из жертв шантажа. Это так, леди Каррадос?

— Да. Я говорила с ним. Он знал, что именно я собиралась сделать.

— И что же вы собирались сделать?

— Оставить свою сумочку, в которой лежали пятьсот фунтов, в определенном месте в зеленой гостиной наверху.

— Понятно, — сказал Аллейн. — Итак, лорд Роберт видел, как Даймитри возвращал пустую сумочку леди Каррадос незадолго до часу ночи. В час ночи он позвонил мне и сказал, что теперь у него достаточно улик. Наш разговор с ним был прерван появлением некоего третьего лица, которое, несомненно, слышало по крайней мере одну весьма важную фразу, сказанную лордом Робертом. Спустя два с половиной часа лорд Роберт был убит.

Внезапно тишину, воцарившуюся в комнате, нарушили дикие вопли. Даймитри завизжал, как истеричная женщина, широко раскрыв рот. Все это продолжалось несколько секунд и так же быстро прекратилось. Аллейну показалось, будто машинист поезда потянул за веревку гудка и тут же отпустил ее. Даймитри стоял, все еще с открытым ртом, и указывал дрожащим пальцем на Аллейна.

— Ну, ну, успокойтесь, — сказал Фокс, шагнув к нему.

— Неправда! — воскликнул Даймитри, нервно щелкнув пальцами прямо перед носом у Фокса, а затем принявшись трясти ими, словно обжегся. — Неправда! Вы обвиняете меня в убийстве! Я не убийца! Я невиновен. Cristo mio, я невиновен, невиновен, невиновен!

Какую-то секунду казалось, что он попытается бежать из комнаты. Он был похож на тенора во второсортной итальянской опере. Дико гримасничал, рвал на себе волосы, потом рухнул на стул и ударился в слезы. Присутствовавшие в комнате пятеро англичан испытывали мучительную неловкость.

— Я невиновен, — рыдал Даймитри. — Невинен, как дитя. Бог свидетель, что я невиновен! Бог свидетель, что…

— К несчастью, его показания не могут быть использованы в суде, — сказал Аллейн. — Если вы замолчите, мистер Даймитри, мы сможем продолжить нашу беседу. Пожалуйста, Фокс, пригласите сюда миссис Холкат-Хэккет.

Последовавшее ожидание несколько оживляли всхлипывания Даймитри, в отчаянии кусавшего ногти.

В комнату вошла миссис Холкат-Хэккет, одетая так, словно она собиралась отправиться в ресторан, и выглядевшая как жертва ошибки косметолога. Позади нее шел Фокс, державший в руках стул, который он поставил посреди комнаты. Она села и расправила плечи, отчего ее бюст стал похож на массивное архитектурное сооружение, покоящееся на твердом фундаменте. Потом она увидела леди Каррадос. Обе женщины обменялись взглядами, словно молча спрашивая друг друга: «Как, и вы тоже?»

— Миссис Холкат-Хэккет, — сказал Аллейн. — Вы рассказывали мне, что после вечеринки с шарадами, которую устраивали в своем доме в декабре, вы обнаружили, что из шкатулки, стоявшей на вашем туалетном столике, пропал документ, представляющий для вас большую ценность. Была ли возможность вот у этого человека, Коломбо Даймитри, остаться одному в этой комнате?

Она повернула голову и посмотрела на Даймитри, который замахал на нее руками.

— Да, конечно, — сказала она. — Безусловно, у него была такая возможность.

— Лорд Роберт сидел рядом с вами на концерте Сирмионского квартета третьего июня?

— Вы же сами знаете, что да.

— Вы помните, что вот этот человек, Коломбо Даймитри, сидел неподалеку от вас?

— Э-э… да.

— В тот день у вас пропала сумочка?

— Да. — Она снова бросила взгляд в сторону леди Каррадос, которая неожиданно наклонилась и коснулась ее руки.

— Мне так жаль, — сказала она. — Вы не должны нас опасаться. Мы тоже пострадали. Я решила больше ничего не скрывать. Вы согласны помочь и тоже ничего не скрывать?

— О, дорогая! — прошептала миссис Холкат-Хэккет.

— Нам не потребуется задавать вам лишние вопросы, — сказал Аллейн. — Мог Даймитри взять вашу сумочку во время концерта?

— Лорд Роберт мог его видеть, — сказала миссис Холкат-Хэккет.

— Лорд Роберт действительно видел, как он это сделал, — сказал Аллейн.

— Покойник! — закричал Даймитри. — Покойник не может ни в чем меня обвинить.

— Но тогда, — сказал Аллейн, — какой это дает вам повод для убийства! Однако, как я уже говорил вам, у нас есть показания, написанные рукой лорда Роберта и скрепленные его подписью.

Даймитри издал стон и съежился на своем стуле.

Аллейн достал из кармана портсигар с медальоном.

— Это ваш, не правда ли?

— Да. Я уже говорила вам.

— Вы оставили его в зеленой гостиной в Марсдон-Хаусе?

— Да, всего на несколько минут.

— Через минуту или две — не более — после того, как вы вышли из этой комнаты, вы слышали, как кто-то снял трубку и стал набирать номер?

— Да.

— Вы видели, как лорд Роберт поднимался наверх?

— Да.

Аллейн кивнул Фоксу, который снова вышел из комнаты.

— После того, как вы присоединились к своему партнеру в другой гостиной, вы обнаружили, что забыли в зеленой комнате свой портсигар?

— Да, это так.

— И ваш партнер отправился за ним.

Она нервно облизнула губы. Даймитри жадно прислушивался к разговору. Каррадос безвольно сидел на стуле, опустив подбородок на грудь. Аллейн чувствовал, что он вознамерился играть молчаливую роль человека, совершенно убитого горем, на тот случай, если кто-нибудь обратит на него внимание. Леди Каррадос сидела очень прямо, сложив руки на коленях, ее лицо казалось утомленным. Заместитель комиссара сидел совершенно неподвижно позади зеленой лампы.

— Итак, миссис Холкат-Хэккет? Ваш партнер принес вам портсигар из зеленой гостиной, не так ли?

— Да.

Дверь открылась, и вслед за Фоксом в комнату вошел капитан Уизерс. Он встал посреди комнаты, держа руки в карманах, и прищурил глаза, окаймленные белесыми ресницами.

— Привет, — сказал он. — Это еще что за затея?

— Я пригласил вас сюда, капитан Уизерс, чтобы заместитель комиссара полиции мог услышать отчет о ваших действиях в ту ночь, когда в Марсдон-Хаусе устраивался бал. Мне удалось выяснить, что, хотя вы покинули Марсдон-Хаус в половине четвертого утра, в ночном клубе «Матадор» вы появились лишь в четверть пятого. Таким образом, у вас нет алиби на тот момент, когда был убит лорд Роберт Госпелл.

Уизерс с глумливой улыбкой взглянул на миссис Холкат-Хэккет.

— Она может подтвердить мое алиби, — сказал он.

Она взглянула на него и обратилась к Аллейну. Ее голос был лишен всякого выражения.

— Я пришла к выводу, что это все равно должно выйти наружу. Капитан Уизерс катал меня в своей машине с того момента, как мы покинули бал, и до тех пор, пока мы не приехали в «Матадор». Мой муж напугал меня. Я видела, как он наблюдал за мной. Мне нужно было поговорить с капитаном Уизерсом. Просто раньше я боялась признаться в этом.

— Понимаю, — сказал Аллейн. — Вы согласны с этим, капитан Уизерс?

— Это правда.

— Очень хорошо. Теперь вновь вернемся к Марсдон-Хаусу. Вы сказали мне, что примерно в час ночи вы находились в гостиной, расположенной ближе к лестнице.

— Да, это так и было.

— Но вы не упомянули, что заходили в комнату, где стоял телефон.

Уизерс мрачно уставился на миссис Холкат-Хэккет. Все это время она наблюдала за ним как затравленное животное, но стоило ему взглянуть на нее, как она тут же отвела глаза.

— Почему я должен был упоминать об этом? — спросил Уизерс.

— Вы были в зеленой гостиной вместе с миссис Холкат-Хэккет перед тем, как перейти в другую комнату. Вы снова вернулись туда, чтобы взять вот это.

Аллейн поднял свою длинную руку. Семь голов непроизвольно повторили это движение. Семь пар глаз с пристальным вниманием принялись разглядывать золотой портсигар, украшенный медальоном.

— Ну и что из того, что я вернулся за портсигаром?

— Где вы его нашли?

— На столе в гостиной, в которой стоял телефон.

— Когда вчера я спросил вас, не слышали ли вы, как около часу ночи лорд Роберт говорил по телефону, вы отрицали это.

— Когда я вернулся за портсигаром, в комнате никого не было. Я говорил вам, что незадолго до этого слышал, как звякнул телефон, словно кто-то положил трубку. Если это был Госпелл, значит, к тому времени он уже успел уйти.

— Как вы считаете, мог кто-либо другой, например мистер Даймитри, сидящий в углу, побывать в зеленой гостиной после того, как вы с миссис Холкат-Хэккет вышли оттуда, и до того, как вы вернулись за портсигаром?

— Почему бы и нет?

— Даймитри, — сказал Аллейн, — вы видели прежде этот портсигар? Взгляните на него получше. Вы видели его?

— Никогда. Я никогда не видел его. Я не знаю, почему вы это спрашиваете. Я никогда его не видел.

— Возьмите его и хорошенько взгляните на него.

Даймитри взял портсигар в руки.

— Откройте его.

Даймитри открыл портсигар. С того места, где стоял, Аллейн прекрасно видел маленькую вырезку из «Таймса». Даймитри тоже увидел ее. Его глаза расширились. Портсигар вывалился из его рук и упал на пол. Дрожащим пальцем он указал на Аллейна.

— Вы, должно быть, сам дьявол, — прошептал он.

— Фокс, — сказал Аллейн, — дайте всем взглянуть на этот портсигар, пожалуйста.

Его стали передавать из рук в руки. Уизерс, Ивлин и Герберт Каррадос внимательно осмотрели портсигар. Уизерс держал его в руках так, словно ему часто доводилось это делать, но газетная вырезка совершенно не тронула его. Каррадосы посмотрели на нее без всякого выражения и передали портсигар дальше по кругу. Миссис Холкат-Хэккет открыла его и уставилась на клочок бумаги.

— Этого здесь раньше не было, — сказала она. — Что это? Кто приклеил сюда эту бумажку?

— Простите меня, — сказал Аллейн. — Это не причинит вреда. Ее легко можно снять.

Он взял портсигар у нее из рук.

Даймитри неожиданно вскочил на ноги. Фокс, ни на секунду не спускавший с него глаз, шагнул к двери.

— Сядьте, мистер Даймитри, — сказал Аллейн.

— Я ухожу. Вы не можете держать меня здесь против моей воли. Вы обвиняете, угрожаете, лжете! Я невинный человек, у меня есть определенное положение в обществе. Я желаю видеть своего адвоката. Бог мой, да дайте же мне пройти!

Он рванулся вперед. Аллейн схватил его за одну руку, Фокс — за другую. Он стал отчаянно сопротивляться. Заместитель комиссара нажал кнопку у себя на столе, двери открылись, и в комнату вошли два человека в штатском. За ними, в ярко освещенной приемной, виднелись еще несколько полицейских; из-за их плеч можно было разглядеть три удивленные физиономии, принадлежавшие Бриджит, Дэвидсону и мисс Харрис.

— Присмотрите за ним, — сказал Аллейн.

Гримасничающего и тяжело дышащего Даймитри сдали на руки двум офицерам полиции.

— Ну, ну, спокойнее, — сказали они.

— Леди Каррадос, — начал Аллейн, — вы готовы официально предъявить этому человеку обвинение?

— Да, готова.

— Одну минуту, — сказал Аллейн, обращаясь к Даймитри, — прежде чем мы уточним, какое именно обвинение будет вам предъявлено… — Он повернулся к двери: — Сэр Даниэль? Я вижу, вы еще здесь. Могу я побеспокоить вас еще раз?

Дэвидсон с удивленным видом вошел в комнату.

— Бог мой, Аллейн! — воскликнул он, уставившись на Даймитри. — Что происходит?

Аллейн ответил:

— Я полагаю, что вы можете оказать нам неоценимую помощь в этом крайне запутанном деле. Вы узнаете этот портсигар?

Дэвидсон взял его в руки.

— Дорогой мой, это и есть то самое безобразие, — сказал он. — Я вам рассказывал о нем. Это часть коллекции в Марсдон-Хаусе. Вы помните?

Он подошел ближе к свету и, бросив еще один удивленный взгляд в сторону Даймитри, который стоял теперь совершенно спокойно и смотрел на него с потерянным видом, Дэвидсон надел свои очки и принялся внимательно рассматривать портсигар.

— Вы знаете, я думаю, это все-таки Бенвенуто, — сказал он, глядя на Аллейна поверх очков.

— Да, пожалуй, я соглашусь с вами. Вы не могли бы рассказать, где именно вы его видели?

— Среди других безделушек, лежавших на чиппендейловском столике в гостиной наверху в Марсдон-Хаусе.

— В какое время это было, сэр Даниэль?

— Мой дорогой Аллейн, я ведь уже говорил вам. В половине двенадцатого, может, чуть раньше.

— Вы готовы поклясться, что видели его не позднее половины двенадцатого? — настаивал Аллейн.

— Конечно, готов, — ответил Дэвидсон. — Я больше не возвращался в эту комнату. Я готов подтвердить это под присягой. — Он поднял свою ухоженную руку, в которой все еще держал портсигар. — Я клянусь, что видел этот портсигар на столике в зеленой гостиной не позднее чем в половине двенадцатого. Вы удовлетворены?

Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание Даймитри.

А затем послышался неожиданно звонкий и твердый голос миссис Холкат-Хэккет:

— Но это не может быть правдой.

— Вы не могли бы открыть портсигар? — попросил Аллейн.

Дэвидсон, который в изумлении смотрел на миссис Холкат-Хэккет, открыл портсигар и увидел вырезку.

— Вы не могли бы прочитать, что там написано? — сказал Аллейн. — Вслух, пожалуйста.

Глубокий, выразительный голос произнес вслух нелепое послание:

— «Котик, дорогой! Лелеял я глупую надежду, а действительность наказала одинокого дурака. Дядюшка». Это что еще за бред?

— Мы полагаем, что это послание принадлежит убийце, — сказал Аллейн. — Мы думаем, что вот этот человек, Даймитри, может расшифровать его для нас.

Дэвидсон резко захлопнул портсигар. Что-то произошло с его руками. Они дрожали так сильно, что бриллианты, украшавшие золотой портсигар, сверкали и переливались, словно ожившие.

— Значит, Даймитри и есть убийца, — сказал он.

— Осторожно! — громко воскликнул Аллейн.

Даймитри бросился вперед с такой бешеной яростью, что люди, державшие его, на секунду растерялись, и, прежде чем они успели остановить его, он уже схватил Дэвидсона за горло. Через мгновение в комнате разгорелось настоящее сражение. Стулья падали на пол, раздался женский крик. Послышался голос Фокса:

— Я держу его. Что вы делаете?

Центр боя сместился в сторону письменного стола. Зеленая лампа упала на пол и разбилась вдребезги.

— Так-то лучше, — сказал Аллейн. — А теперь руки назад.

Послышался щелчок, у Даймитри вырвался слабый крик, а потом взорам присутствующих предстала живая картина: у стола трое держали Даймитри, на котором уже красовались наручники, в центре комнаты располагался Дэвидсон с заломленными за спину руками, которого держали Аллейн, Фокс и еще один человек в штатском, а между двумя этими группами, как судья на ринге, невозмутимо стоял заместитель комиссара полиции.

— Убийца! — визжал Даймитри. — Предатель, грязный убийца! Я признаюсь! Джентльмены, я во всем признаюсь! Я работал на него целых семь лет, а теперь, теперь он хочет отойти в сторону и отправить меня на виселицу за преступление, которое сам совершил! Я расскажу вам все. Абсолютно все.

— Приступай, Рори, — сказал заместитель комиссара полиции.

— Даниэль Дэвидсон, — начал Аллейн, — я должен арестовать вас за убийство лорда Роберта Госпелла, и я предупреждаю вас, что…

30. Признание Трой

— Я подумал, Милдред, — сказал Аллейн, — что вы захотите сразу же узнать обо всем.

Леди Милдред Поттер покачала головой, и это было выражением не столько несогласия, сколько полной безнадежности.

— Очень мило, что вы пришли, Родерик. Но, боюсь, я просто не в состоянии это осмыслить. Сэр Даниэль всегда был так мил с нами. Он очень нравился Банчи. Он мне сам об этом говорил. И, без сомнения, сэр Даниэль сотворил просто чудо с моим больным желудком. Я совершенно излечилась. Вы уверены, что это не какая-то ошибка?

— Боюсь, что уверен, Милдред. Видите ли, Даймитри признался, что они с Дэвидсоном занимались этим гнусным промыслом уже семь лет. Я думаю, все началось с того, что Дэвидсону было известно кое-что о Даймитри, таким образом тот оказался у него в руках. Дэвидсон был очень осторожен. Он находил нужную информацию, но предоставлял Даймитри выполнять всю грязную работу. Дэвидсон вошел в кабинет во время сцены, разыгравшейся между Каррадосом и Бриджит, и увидел открытое потайное отделение в секретере Каррадоса, в котором лежало письмо. Из предосторожности он приложил все усилия, чтобы ни разу не остаться одному в этом кабинете, но рассказал Даймитри об этом тайнике и велел ему украсть письмо. Он сказал Даймитри, что письмо может оказаться интересным. Даймитри выполнял всю черновую работу. Он забирал сумочки дам, которых они шантажировали. Он писал им анонимные письма. Иногда даже у него появлялись свои собственные идеи. Я думаю, самой удачной его мыслью было порыться в шкатулке миссис Холкат-Хэккет.

— Я совершенно теряюсь во всем этом. Трой, дорогая, вы что-нибудь понимаете?

Аллейн взглянул на Трой, которая сидела на полу у ног Милдред.

— Кажется, я начинаю понимать, — ответила Трой.

— Тогда продолжайте, Родерик, — устало сказала Милдред.

— Меня смущали три факта, которые никак не укладывались в общую картину, — сказал Аллейн, обращаясь больше к Трой, чем к Милдред. — Сначала казалось, что если Даймитри слышал этот телефонный разговор, то у него появились серьезные основания для убийства. Мы знали, что он был шантажистом, и знали, что Банчи напал на его след. Но мы обнаружили, что Даймитри никак не мог быть убийцей. У него было железное алиби.

— Уизерс, с другой стороны, законченный негодяй, и Банчи знал об этом тоже, но я как-то не могу себе представить Уизерса в роли убийцы. Он безжалостный, осторожный и абсолютно неразборчивый в средствах человек. Но если он когда-нибудь пошел бы на убийство, он сделал бы это преднамеренно, заранее все тщательно обдумав. Он разработал бы план с точностью до секунды. Убийство же Банчи, как мы полагаем, было почти непреднамеренным, потому что всего за два с половиной часа до этого его никто не собирался убивать. И тем не менее Уизерса нельзя было сбрасывать со счетов. В его алиби имеется существенная дыра. Я и сейчас не знаю, провел ли он действительно это время в машине со своей дамой сердца, обсуждая с ней сложившуюся ситуацию, которая становилась все более неприятной для них. В этом месте на сцене появляется генерал Холкат-Хэккет, который в самый решающий момент, когда гости стали разъезжаться с бала, мечется по Белгрейв-сквер, скрываясь в густом тумане, как престарелый арлекин. Но я прошу вас хранить это в тайне, потому что я не имел права говорить вам об этом. Он, разумеется, следил за своей женой. Далее идет Каррадос. Старый Каррадос с его вечным занудством. Его алиби, которое подтверждало алиби Даймитри, было безупречным, но его поведение было странным до крайности. И лишь когда я услышал обо всей этой истории, происшедшей восемнадцать лет назад, я начал догадываться, какова его роль в этом деле. И все это время меня смущали три момента в поведении Дэвидсона, для которых могло было быть лишь одно объяснение. Он сказал мне, что видел определенный портсигар в зеленой гостиной в половине двенадцатого. Безусловно, не позже. Но, как выясняется, этот портсигар находился на столе в зеленой комнате всего в течение нескольких минут около часу ночи, как раз в то время, когда имел место тот самый телефонный разговор. Почему Дэвидсон солгал? Он считал, что этот портсигар — часть коллекции Марсдон-Хауса, и не предполагал, что это личная собственность одного из гостей. Он решительно настаивал на том, что не слышал этого телефонного разговора и даже не поднимался наверх после половины двенадцатого. Но во время этого телефонного разговора прозвучала очень интересная фраза. Банчи сказал мне: «Он мог бы с тем же успехом подмешивать яд в свои зелья». Дэвидсон должен был слышать эту фразу, потому что Банчи распрощался со мной сразу же после этого. Банчи, разумеется, говорил о Даймитри, но, мне кажется, Дэвидсон решил, что он имел в виду его. А незаконченное предложение «А работает он с…» скорее всего заканчивалось «с такой дьявольской изобретательностью» или чем-нибудь в этом роде. А Дэвидсон, по всей видимости, решил, что следом за этим Банчи собирался назвать его, Дэвидсона, имя. Странно, не правда ли? Что касается фигуры, которую мисс Харрис видела сквозь стекло, безусловно, это был Дэвидсон. Совершенно потеряв голову, он нырнул в первую попавшуюся дверь. Затем, я полагаю, он взял себя в руки и решил убить Банчи. Далее, в деле фигурирует еще один портсигар.

Аллейн взглянул на леди Милдред. Она уже почти спала, кивая головой, как китайский мандарин. Аллейн повернулся к Трой и стал говорить тише.

— Я имею в виду тот, которым воспользовались в качестве орудия убийства. Наутро после смерти лорда Роберта я попросил Дэвидсона показать мне свой портсигар. Он показал мне портсигар, который был явно слишком мал для этой цели, и сказал, что накануне брал с собой на бал именно его. Я обратил внимание, что он был начищен до блеска, и даже заметил следы чистящего порошка на точеных гранях. Мы выяснили, что портсигары Дэвидсона чистили утром перед балом, и с тех пор никто до них не дотрагивался. Но, глядя на этот портсигар, я не мог поверить, что им пользовались в течение целой ночи. Он сверкал как зеркало, и я мог бы поклясться, что его не доставали с тех пор, как положили в карман. Это была очень слабая улика, но, по крайней мере, у меня зародилось подозрение, что Дэвидсон лгал, утверждая, что брал с собой в Марсдон-Хаус именно этот портсигар. К тому же надо принять во внимание, что… Милдред уснула?

— Да, — сказала Милдред. — Вы не обидитесь, дорогой Родерик, если я отправлюсь спать? Видите ли, боюсь, я все равно ничего не пойму, и я страшно устала. Мне кажется, что горе ужасно утомляет, вы согласны? Трой, дорогая моя, позаботьтесь о Родерике, пожалуйста. Дональд придет позже, я не знаю, где он сейчас.

— Я думаю, он пошел провожать домой Бриджит, — сказал Аллейн, открывая перед Милдред дверь. — Ивлин хотела остаться наедине со своим мужем, а Дональд как раз поджидал в приемной в надежде на это.

— Похоже, что он очень привязан к ней, — сказала Милдред, остановившись в дверях и повернув к Аллейну заплаканное лицо. — Она хорошая девочка, как вы думаете, Родерик?

— Очень славная. Я думаю, она сумеет присмотреть за ним. Спокойной ночи, Милдред.

— Спокойной ночи.

Аллейн закрыл за ней дверь и вернулся к Трой.

— Могу я побыть здесь еще немного?

— Да, пожалуйста. Я хочу услышать все до конца. — Трой бросила на него быстрый взгляд. — Какой, должно быть, у вас наметанный глаз! Заметить на портсигаре следы чистящего порошка, это же просто потрясающе! А что еще вы заметили?

— Я заметил, что, хотя у вас глаза серые, в них есть зеленые искорки, а радужная оболочка по краям почти черная. Я заметил, что, когда вы улыбаетесь, у вас лицо становится не совсем симметричным. Я заметил, что на безымянном пальце левой руки у вас имеется пятно от киновари, как раз в том самом месте, где его должно было бы скрывать обручальное кольцо. Из этого я делаю заключение, мисс Трой, что вы художница, пишете маслом и не уделяете должного внимания своим прелестным ручкам.

— Пожалуйста, расскажите мне конец всей этой истории, — попросила Трой.

— Я лучше расскажу вам, что после сегодняшней встречи с вами я успел рассмотреть ваше дело и решил просить ордер на ваш арест. Обвинение — вы препятствуете офицеру полиции в исполнении его служебного долга.

— Не стройте из себя шута, — сказала Трой.

— Слушаюсь. На чем я остановился?

— Вы говорили, что третьим, что смутило вас в поведении Дэвидсона, было…

— Да. Третьим, что привлекло мое внимание, был способ убийства. Я думаю, Банчи не обиделся бы на меня за то, что, пока я говорю о его убийстве, я все время думаю только о женщине, к которой обращаюсь. Как вы полагаете? Он был такой чуткий и отзывчивый, чуть ироничный. Я уверен, что он прекрасно понимал, как недолго длится первое острое ощущение горя, просто люди не хотят в этом признаваться. Итак, Трой, человек, убивший его, знал, как мало усилий нужно для того, чтобы задушить человека, а об этом знает далеко не каждый убийца. Единственным следом насилия был шрам, оставшийся от удара портсигаром по виску. Врач знал бы, что не потребуется применять большой силы, а личный врач Банчи понимал бы к тому же, каким мощным союзником станет его слабое сердце. Дэвидсон рассказал мне о состоянии его здоровья, так как знал, что мне все равно станет известен тот факт, что он осматривал Банчи. Надо отдать ему должное, сэр Даниэль прекрасно владел собой во время беседы со мной. Он очень умен. Сегодня мы устраиваем обыск у него в доме. Фокс сейчас там. Я не думаю, что мы что-нибудь найдем, разве только тот злосчастный портсигар. Я лично больше уповаю на бумаги Даймитри. Вчера у меня не было возможности этим заняться.

— А что стало с плащом и шляпой Банчи?

— А вот это подводит нас к одному очень интересному эпизоду. Мы ищем этот плащ и шляпу со вчерашнего утра, но так и не нашли. Мы обошли всех мусорщиков и так далее, а также оповестили все почтовые отделения, которые принимают бандероли и посылки. Сегодня днем нам сообщили, что вчера во время часа пик на одном из почтовых отделений Западного района была оставлена бандероль. Она была вся обклеена двухпенсовыми марками, а на адресе было указано какое-то забытое Богом место в Китае. Адрес был написан печатными буквами — это любимый способ самовыражения у нашего шантажиста. Увы, бандероль уже отправлена, но, может быть, нам удастся ее отыскать, хотя шансов очень мало. А теперь подумайте, моя дорогая, у кого может быть неограниченный запас двухпенсовых марок?

— У того, кто часто выписывает квитанции?

— Клянусь Богом, вы просто умница! Как всегда, права, как сказала бы Герцогиня446. И кто часто выписывает квитанции, как не сэр Даниэль, самый модный доктор? Кто, кроме него?

— Ну, например Даймитри.

— Мне жаль, но тут вы совершенно правы, дорогая. Но пока я сидел в приемной Дэвидсона, я просмотрел несколько иллюстрированных журналов, лежавших на столе. В одном из них я прочел, что Центральная Китайская Медицинская Миссия, расположенная Бог знает где, просит присылать им старую одежду в благотворительных целях. Мы собираемся, дорогая Трой, отыскать этот журнал и написать в эту миссию в надежде получить нужную информацию.

— Интересно, что из этого получится, — пробормотала Трой.

— Уверяю вас, мне тоже интересно. И есть еще одна загадка, которую нам весьма любезно разъяснил Даймитри. Этим утром он отправил слугу купить «Таймс». Когда мы об этом узнали, мы тоже решили взглянуть на этот номер «Таймса». Там мы обнаружили в колонке объявлений очень интересное послание, о котором я начал рассказывать вам, когда бедная Милдред героически боролась со сном, и прежде, чем я успел сообщить вам, что мне очень нравится, как вы с серьезным видом хмурите брови, когда слушаете меня. Итак, там было написано: «Котик, дорогой! Лелеял я глупую надежду, а действительность наказала одинокого дурака. Дядюшка». Очень странно, решили мы, и с присущим нам блеском догадались, что если прочитать только первые буквы, то получается: «КД. Ляг на дно. ДД.», что легко можно расшифровать дальше как: «Коломбо Даймитри. Ляг на дно. Даниэль Дэвидсон». Даймитри фактически признал, что у них была договоренность, в соответствии с которой, если случится что-то непредвиденное, Дэвидсон свяжется с ним таким образом. Не слишком изобретательно, но у сэра Даниэля было мало времени. Он, должно быть, сочинил это послание сразу же по возвращении домой после своих ночных трудов. Хотите знать что-то еще?

— Что будет с Даймитри и Уизерсом?

— Одному предъявили обвинение в шантаже, другому — в содержании игорного притона. Я расскажу вам об этом игорном притоне как-нибудь в другой раз. Оба они исключительно темные личности, но, если бы за Даймитри не водилось столько грехов, нам не удалось бы напугать его настолько, чтобы он выдал Дэвидсона. Я сознательно пошел на риск, и должен признаться, Трой, что рисковал я очень сильно.

— А что бы случилось, если бы Даймитри не потерял голову, даже если бы решил, что вы собираетесь арестовать его за убийство?

— Мы все равно арестовали бы его за шантаж и продолжали бы расследование в отношении Дэвидсона, опираясь на те факты, которые у нас имелись. Но Даймитри видел, что у нас есть все доказательства того, что он занимался шантажом, и он ничего не выигрывал, стараясь выгородить Дэвидсона.

— Как вы думаете, он на самом деле знал, что убийцей был Дэвидсон?

— Я думаю, скоро выяснится, что Дэвидсон пытался предупредить его во время бала, чтобы он не брал сумочку Ивлин Каррадос. Дэвидсон видел, что Ивлин была с Банчи, когда Бриджит в первый раз вернула ей сумочку.

— Вы мне не рассказывали об этом.

И он рассказал ей об этом.

— Теперь все? — спросил он.

— Да. Теперь все.

— Трой, я люблю вас больше всех на свете. Видит Бог, я пытался быть смиренным, и я пытался быть настойчивым. Если вы не можете полюбить меня, скажите сразу, и, пожалуйста, давайте постараемся больше не встречаться, потому что я не могу видеть вас и не говорить о своей любви.

Трой подняла побледневшее лицо и очень серьезно взглянула ему в глаза.

— Я наконец поняла, что не могу всю жизнь прожить за высокой изгородью, — сказала она.

— Милая, милая Трой!

— Я правда люблю вас. Очень.

— Это самое большое чудо на свете! — воскликнул Аллейн и обнял ее.

Эпилог

По пыльной, раскаленной солнцем дороге, проходившей через самое отдаленное поселение Китайской Медицинской Миссии в Северной Манчжурии, шагал коротенький, толстый китаец. За ним бежали шесть желтолицых мальчуганов, на чьих лицах были написаны благоговейный восторг и неприкрытая зависть. Если бы были видны его лицо и ноги, то можно было бы заметить, как по ним стекают ручейки пота. Но его лицо скрывала широкополая черная шляпа, а ноги прятались в тяжелых складках длинного плаща. В его походке сквозил скрытый триумф.

В почтовом отделении миссии молодой изнуренного вида англичанин с недоумением рассматривал телеграмму месячной давности. Ее переслали из центрального почтового отделения, и она обошла почти все поселения. Отправителем значился Новый Скотланд-Ярд, Лондон.

Молодой англичанин поднял голову и долго смотрел отсутствующим взглядом сквозь открытую дверь на маленькую процессию, идущую по раскаленной пыльной дороге.

Найо Марш

Убийство по-римски

Предисловие

Среди поклонников детективного жанра существует мнение, что писать интеллектуальные детективы — сугубо женское занятие. Кому как не женщинам с их тонким пониманием искусства интриги, с их наблюдательностью, проницательностью и знанием психологии как мужчин, так и женщин сочинять криминальные головоломки? Что же касается мужчин, то им сторонники «феминистской» теории интеллектуального детектива отводят роль сочинителей крутых боевиков, где психологических нюансов кот наплакал, зато есть погони, перестрелки и рукопашные, где мир плох донельзя, а все женщины коварны и жаждут их, мужчин, погибели. В подтверждение своей правоты такие «теоретики» ссылаются на то, что мало кому из представительниц слабого пола удалось написать приличный крутой детектив, а вот в Англии после великого Конан Дойла тон в детективе интеллектуальном задавали женщины. Агата Кристи, Дороти Сейерс, Рут Ренделл, Ф. Д. Джеймс, Марджори Аллингем… Список этот можно продолжать, но пора остановиться на одной из наиболее почитаемых представительниц английского детектива Найо Марш.

Эдит Найо Марш родилась в новозеландском городе Крайстчерче. Уже само рождение будущей сочинительницы тайн окутано тайной. Ее отец впоследствии почему-то указывал, что Эдит Найо родилась в 1899 году, хотя это случилось четырьмя годами раньше. Результат — путаница и разночтения в справочниках. Марш получила среднее образование в Сент-Маргарет-колледже, а высшее (1915–1920) в Кентерберийском университете все в том же Крайстчерче. В университете она изучала историю и теорию искусства, а потом занялась и практикой. С 1920 по 1923 год Марш играла на подмостках новозеландской сцены, а с 1923 по 1927-й, «пойдя на повышение», она плодотворно работала режиссером и ставила, среди прочего, Шекспира. В 1928 году по приглашению знакомых Марш посетила Лондон, где задержалась надолго. Она открыла небольшую фирму по оформлению интерьеров, и дела у нее пошли очень даже неплохо, но и это занятие не позволило ей реализовать все свои задатки, и она решила попытать удачи в изящной словесности. По ее собственному признанию, одним дождливым днем 1932 года, закончив читать детективный роман «то ли Кристи, то ли Сейерс», она подумала, что «было бы в высшей степени оригинально» сочинить детектив, в основе которого были бы правила известной салонной игры «Убийство».

Марш с энтузиазмом взялась за дело, и в 1934 году увидел свет ее детективный первенец «Лежал покойник». Год спустя Марш публикует второй роман — «Убийца, ваш выход». После этого Марш переходит на обычный режим работы профессионального детективного автора и издает по роману в год с небольшими перерывами — и так до самой смерти в 1982 году (умерла она в своем родном Крайстчерче), когда вышел ее последний роман «Свет меркнет». Надо сказать, что, будучи уже в преклонных летах, Марш работала с прежней энергией, не выказывая ни на восьмом, ни на девятом десятке признаков литературного одряхления.

Найо Марш — яркий представитель «золотого века» детектива, и ее имя постоянно ассоциируется с именами двух гранд-дам жанра — Агаты Кристи и Дороти Сейерс. Ее литературные принципы неразрывно связаны с теми полушутливыми заповедями автора детективных романов, которые в конце 20-х годов сформулировали американец С. С. Ван Дайн и англичанин Рональд Нокс. Они видели в детективном романе литературную игру, задача которой — развлекать читателя, давать работу его интеллектуальным способностям, не отвлекая на «серьезные проблемы». Он наделялся равными правами с сыщиком и мог сам вести расследование, стремясь определить литературного персонажа в ответе на вопрос «Кто это совершил?». Сыщику строго-настрого запрещалось вводить читателя в заблуждение, кроме, естественно, тех случаев, когда и сам он оказывался жертвой обмана. Разумеется, чем хитроумнее убийство, тем экзотичнее способы его совершения, и кинжал у Найо Марш — одно из самых, пожалуй, заурядных орудий преступления. Детективный роман, как известно, требует сыщика, и чем обаятельней последний, тем выше шансы автора на успех. Найо Марш доверяет эту важнейшую сюжетную функцию человеку, который успешно сочетает в себе аристократа, занимающегося расследованием преступления забавы ради, и профессионала-полицейского, честно выполняющего свой долг. Сын английского пэра, выпускник Оксфорда, Родерик Аллейн переходит из романа в роман, поражая читателей и своей проницательностью, и чувством юмора. Под знаменами Марш он отслужил без малого полвека, проявив себя во всем блеске и в аристократических гостиных Лондона, и в новозеландской глуши (чисто новозеландских романов она написала четыре). Найо Марш нежно любила свою далекую родину и, хотя завоевала свою репутацию именно как английская писательница, никогда не забывала мест, где провела детство и юность и куда не упускала возможности приехать и потом. Так, во время второй мировой войны она находилась там в составе Военно-медицинского корпуса, повторив отчасти карьеру Агаты Кристи в годы первой мировой…

В каком-то смысле Родерик Аллейн являет собой вариацию на тему лорда Питера Уимзи, рожденного фантазией Дороти Сейерс, хотя в отличие от героя Сейерс он лишен пафоса «научности». Нетрудно заметить, что обе писательницы находятся под властью мужского обаяния своих главных героев. В первом романе Аллейну сорок два года, он холост, но «несколько романов спустя» женится на художнице Агате Трой, и у них появляется сын Рики. В остальном он, как это часто бывает в детективных сериалах, совершенно неподвластен всесокрушающему времени. Свою будущую супругу он впервые встречает на верхней палубе пассажирского теплохода у берегов Фиджи. Эта молодая особа в брюках — высокая, худая и застенчивая, по отзывам тех, кто знал Марш в тридцатые годы, — очень напоминает писательницу, которая, кстати, с детства проявляла интерес к живописи и не утеряла его и впоследствии, вполне успешно работая в жанре пейзажа и отдавая предпочтение новозеландским ландшафтам.

Вряд ли Марш так высоко котировалась бы у любителей интеллектуального детектива, если бы оставалась лишь верной последовательницей Кристи и Сейерс. Она успешно сочетала детективные сюжеты с романом нравов, давая выразительные картины жизни британского общества, и прежде всего его высших классов и артистических кругов (актеры и художники — постоянные персонажи ее книг). Опыт актера, режиссера и драматурга (Марш писала пьесы и сама их ставила) заставлял ее ценить хороший диалог, а постоянные иронические репризы Аллейна создавали в ее романах необходимую разрядку.

Литературные заслуги Марш не остались незамеченными. В 1966 году королева Великобритании Елизавета II наградила писательницу Орденом Британской империи, а в 1978 году она была удостоена Гроссмейстерской премии, присуждаемой Ассоциацией детективных писателей Америки лучшим из лучших.

Романы, вошедшие в этот сборник, относятся к позднему периоду творчества Марш. «На каждом шагу констебли» был опубликован в 1968 году, а «Убийство по-римски» — в 1970-м. К тому времени отгремели и ушли из жизни такие яростные противники классического детектива, как Хеммет, Чандлер и Спиллейн, написали свои основные произведения Честер Хаймз и Росс Макдональд, еще не пришло поколение сегодняшних законодателей крутого детектива — Лоренс Сандерс, Роберт Паркер, Джо Горс, — а Найо Марш продолжала писать в своей неторопливой, чуть старомодной манере, уверяя, что мир наш не испорчен окончательно и что добро еще способно побеждать зло в виде отдельных недостойных личностей.

Сергей Белов

Найо Марш

Убийство по-римски

Глава первая

Барнаби в Риме

1

Барнаби Грант посмотрел на «Этрусскую невесту с женихом», непринужденно возлежавших на крышке саркофага, и подумал: «Отчего они умерли в юности и умерли ли они вместе, как Ромео и Джульетта?» У него мелькнула забавная мысль, что их нежно улыбающиеся губы с напоминающими кончики стрел уголками словно позаимствованы у Аполлона и Гермеса. Как совершенны они были и как загадочно похожи друг на друга! Какой знак она подавала своими тяжеловатыми руками? Как трогательно его рука защищала ее плечо.

— …из Черветери, — быстро проговорил гид. — За пятьсот тридцать лет до Рождества Христова.

— О Боже! — в изнеможенье прошептал один из туристов.

Группа двинулась дальше. Грант немного помедлил и, решив, что сегодня на утро достаточно, покинул Виллу Джулия, взял такси и поехал на Пьяццу Колонна выпить пива.

2

Сидя за столиком на Пьяцце Колонна, Барнаби размышлял об этрусской улыбке и прислушивался к раскатам грома.

Они заглушали шум полдневного уличного движения, но молнии не было, ибо все небо застилал полог низкой тяжелой тучи. «В любое мгновенье колонна Марка Аврелия пронзит ее, — подумал Барнаби, — и, словно гнилой бурдюк447, она выльет наземь свое содержимое. Вот будет картинка!»

На столике перед ним стоял стакан и бутылка пива. Его макинтош висел на спинке стула, а на земле, прикасаясь к ноге, стоял небольшой кейс. Левой рукой он частенько дотрагивался до него. Убедившись, что кейс на месте, он оживлялся, щурился и убирал со лба непослушную черную прядь.

«Свинство, — думал он, — просто свинство, какая туча!»

Над головой опять основательно громыхнуло. «Гром слева, — подумал Барнаби. — Боги на нас сердятся».

Он наполнил стакан и огляделся.

Уличное кафе только что было переполнено, но теперь, при угрозе ливня, многие посетители бежали, и официанты поставили их стулья сиденьями на столики. Но рядом с Барнаби места все еще были заняты: справа от него три хмурых юнца крепко сжимали стаканы мозолистыми руками и исподлобья поглядывали по сторонам. «Крестьяне, — подумал Грант, — им было бы поуютней в обстановке попроще, их, конечно, озадачит немалая сумма в счете». Слева сидела римская влюбленная парочка. Так как закон запрещает целоваться в общественных местах, они глядели друг другу в глаза, брали друг друга за руки и обменивались смущенными улыбками. Юноша указательным пальцем очертил безукоризненный контур губ своей девушки. Губы в ответ дрогнули. Барнаби не мог не полюбоваться влюбленными. Они не замечали его, как и всего остального, что было вокруг них, но при первой яркой сине-лиловой вспышке молнии они очнулись и посмотрели на него.

Именно в это мгновение, как он после уразумел, он увидал между их разделившимися головами отдаленную фигуру англичанина.

Он сразу понял, что это англичанин. Возможно, по одежде. Точнее, по пиджаку. Он был поношенный и старомодный, но сшитый из настоящего английского твида — хотя, может быть, не для его теперешнего владельца. И еще галстук. Линялый, затасканный, в пятнах, бесформенный, еле заметный, но в своем роде вполне респектабельный. Остальная его одежда была безлика и не заслуживала описания. Шляпа, некогда черная, а ныне ржавая, была явно итальянского производства. Она закрывала лоб и бросала тень до переносицы. Главной отличительной чертой его лица была чрезвычайная бледность. На фоне ее выделялись толстые яркие губы. Сделалось так темно, что без вспышки молнии Барнаби вряд ли рассмотрел бы его затененные глаза. Он испытал странное неприятное чувство, когда понял, что эти прозрачные глаза нацелены на него. В небе над головой раздался страшный удар грома. Черный полог прорвался и хлынул на площадь потопом.

Началась паника. Барнаби схватил плащ, натянул его и накинул капюшон на голову. Он еще не платил за пиво и полез за бумажником. Трое деревенских парней наудачу бросились в его сторону и столкнулись с влюбленной парой. Молодой человек немедленно вступил в громкую сердитую перебранку с ними. Барнаби не мог найти ничего меньше тысячелировой бумажки. Он оглянулся в поисках официанта и обнаружил, что все они столпились под полотняным тентом. Его официант увидел его, сделал оперный жест отчаяния и отвернулся.

— Aspetti448! — Барнаби выкрикнул слово из разговорника и помахал тысячелировой бумажкой. — Quanto devo pagare?449

Официант сложил руки, словно в молитве, и закатил глаза.

— Basta!

— …lasci passare…

— Se ne vada ora…

— Non desidero parlarle.

— Non l'ho fatto io…

— Vattene!

— Sciocchezze!450

Между влюбленным и деревенскими разгорелась ссора — теперь за спиной Барнаби они кричали друг на друга. Официант суетливыми жестами указывал на небо, на дождь, на свою собственную беззащитность.

«В конце концов, это я в плаще», — подумал Барнаби. Кто-то врезал ему в спину, и он грудью рухнул на столик.

Полнейшая неразбериха довершалась вспышками молний, немедленными раскатами грома и потоками ливня. Барнаби задохнулся, ладонь была порезана, из носа капала кровь. Ссорившиеся исчезли, но его официант, вооруженный огромным красно-оранжевым зонтом, уже что-то бормотал ему и бестолково поглаживал по руке. Остальные официанты, толпившиеся под навесом, образовывали античный хор.

— Poverino451! — восклицали они. — Какое несчастье!

Барнаби выпрямился. Одной рукой он вытащил носовой платок из плаща и прижал его к носу. Другой он протянул официанту намокшую от дождя и крови тысячу лир.

— Вот, — сказал он на своем примитивном итальянском. — Возьмите сдачу себе. Мне нужно такси.

Официант с явной радостью что-то ответил. Барнаби резко опустился на стул, сиденье которого уже превратилось в лужу. Официант неуклюже вставил зонт в гнездо в середине стола, проговорил что-то непонятное, поднял воротник своего белого пиджака и припустился к дверям. «Позвонить, — с надеждой подумал Барнаби, — вызвать такси».

Дождь овладел Пьяццей Колонна. Огромные массы воды катились по мостовой и тротуарам и отскакивали от крыш машин, как будто к числу несчетных римских фонтанов прибавился еще один. Люди в машинах смотрели на окружавший их мир сквозь запотевшие стекла, по которым плясали «дворники». Тротуары были пусты, если не считать двух-трех пешеходов, бежавших сломя голову. Ссутулившийся, одинокий, нелепый, под оранжево-красным зонтом, Барнаби Грант пытался унять кровь. Кое-кто бросал на него скептические взгляды. Официант исчез, а его коллеги вступили в один из тех необъяснимых итальянских разговоров, которые кажутся перебранками, но очень часто заканчиваются дружеским похлопыванием по спине и хохотом. Барнаби не имел ни малейшего понятия, долго ли он сидел под зонтом, прежде чем сделал ужаснейшее открытие, прежде чем его левая рука опустилась и пальцы встретили — пустоту.

Рука словно существовала и действовала сама по себе, она искала и находила ножку стула, она расширила круг поисков и обнаружила — пустоту.

После он вспоминал, что испугался собственной руки, что боялся нагнуть голову и увидеть лужу на асфальте, железную ножку стула и опять — пустоту.

То, что он тогда пережил, связалось у него впоследствии с распространенным представлением о последних мгновениях утопающего. Невообразимый поток мыслей пронесся через его мозг. К примеру, ему подумалось, как много времени ушло, чтобы закончить эту книгу, как он был убежден, что это лучшая вещь из всех, какие он написал и, по всей видимости, напишет. Он вспомнил, как его литературный агент однажды заметил, что писать от руки опасно, так как не остается копии. Он подумал, что одинок в Риме, что практически не знает итальянского и до сих пор не пустил в ход рекомендательные письма. Почему-то ему в голову пришел некто… неужели сэр Исаак Ньютон? «О Даймонд, Даймонд, знал бы ты, что ты сделал!»452 И больше всего его мучила мысль о невыразимой, невыносимой тошнотворности всего, что должно сейчас воспоследовать: ужасная необходимость принимать какие-то меры вместо того, чтобы в оцепенелом покое переживать потерю — непреоборимый кошмар происшествия, сотрясавшего его грудную клетку. В сознании возникла классическая формулировка: «Я пропал», и он чуть не произнес ее вслух.

Но вот появился официант, торжествующий, самодовольный, а у тротуара остановился настороженный, укутанный брезентом извозчик с огромным зонтом, прикрывавшим сиденье пролетки.

Грант попытался заявить о своей потере. Он показывал туда, где стоял его кейс, лихорадочно листал разговорник, пытался помочь себе мимикой и жестикуляцией.

— Но perduto, — говорил он. — Но perduto mia valigia. Он не у вас? Мой чемодан! Non trovo. Valigia453.

Официант издал восклицание и бессмысленно поглядел под стул и на окрестные лужи. Затем он ринулся под навес и оттуда уставился на Барнаби, всей своей персоной изображая недоумение.

«Вот оно, — подумал Барнаби. — Вот худшее, что когда-либо случалось со мной».

Извозчик медоточивым голосом звал его, казалось, он умолял его решиться и сесть в пролетку.

— Consolato Britannico454, — крикнул Грант. — О Боже! Consolato Britannico.

3

— Послушайте, — проговорил консул, словно Барнаби Грант нуждался в таком сообщении, — дело, знаете ли, скверное. Скверное дело.

— И это вы говорите мне, мой дорогой консул?

— Совершенно верно. Совершенно верно. Итак, надо подумать, что мы можем предпринять, правда? Моя жена — ваша страстная поклонница, — прибавил он. — Когда она об этом узнает, она будет очень огорчена. Она интеллектуалка, — шутливо признался он.

Барнаби не ответил. Он посмотрел на соотечественника поверх толстой повязки, которую любовно наложила сотрудница консульства, и опустил забинтованную левую руку на колено.

— Ну, разумеется, — консул словно кому-то возражал, — строго говоря, это дело полиции. Хотя, должен сказать… Впрочем, погодите минуточку, я сейчас позвоню. У меня есть личные связи… Самое верное — снестись на должном уровне, правильно? Итак…

После нескольких попыток состоялся долгий, практически непонятный разговор, прислушиваясь к которому Барнаби догадывался, что его преподносят как самого прославленного романиста Великобритании. Делая паузы, чтобы переспросить Барнаби, консул со скоростью диктовки изложил детали происшествия и, покончив с ними, рассыпался в благодарностях:

— Е stato molto gentile… grazie, molto grazie, Signore455. — Это понимал даже бедняга Барнаби.

Консул положил трубку и состроил гримасу.

— Полиция не слишком-то радует, — сказал он. У Барнаби засосало под ложечкой. — Уверяю, что все возможное будет сделано, но ведь у них маловато исходных данных, правда? — подчеркнул консул. — Все же, — оживившись, добавил он, — всегда есть шанс, что вас будут шантажировать.

— Шантажировать?

— Ну, видите ли, тот, кто взял кейс, вероятно, ожидал найти если не драгоценности или деньги, то что-либо вроде документов, за возвращение которых будет предложено вознаграждение, и таким образом возникнет основа для сделки. Шантаж, конечно, не точное слово, — поправил себя консул. — Вернее было бы сказать вымогательство. Хотя… — Он не любил заканчивать предложения, и его последнее слово повисло в атмосфере крайней неловкости.

— Стало быть, следует дать объявление в газетах и предложить вознаграждение?

— Конечно. Конечно. Мы что-нибудь придумаем. Мы сообщим моей секретарше все что надо по-английски, она переведет и разошлет в газеты.

— Я вам доставляю столько хлопот, — сказал несчастный Барнаби.

— К этому мы привыкли, — консул вздохнул. — Вы говорите, на рукописи стояло ваше имя и лондонский адрес, но кейс был заперт. Конечно, это вряд ли что-нибудь значит.

— Думаю, что ничего.

— Вы остановились…

— В пансионе «Галлико».

— Ах, да. Там есть телефон?

— Да… кажется… где-то записан.

Барнаби рассеянно поискал в нагрудном кармане и вытащил из него бумажник, паспорт и два конверта, которые упали лицом вниз на письменный стол. На обороте одного из них был записан адрес и телефон пансиона «Галлико».

— Вот, — сказал он и подвинул конверт консулу, который сразу заметил на нем герб королевства.

— Да, да. Благодарю вас. — Он усмехнулся. — Я вижу, вы отметились и послали им книгу с надписью, — сказал он.

— Что? Ах, это… Да нет, — пробормотал Барнаби. — Это званый обед. Завтра. Извините, что отнял у вас столько времени. Огромное вам спасибо.

Сияя улыбкой благожелательности, консул протянул через стол ладонь плавничком:

— Что вы, что вы. Очень рад вашему приходу. Учитывая все обстоятельства, я почти уверен… Nil desperandum456, знаете ли, nil desperandum. Не горюйте!

Но прошло два дня, и не было ни малейшего отклика на газетные объявления, и ничего хорошего не получилось из долгой, омраченной языковыми затруднениями беседы с очаровательной представительницей квестуры457, так что Барнаби не мог не горевать о своей утрате. Он был на обеде в посольстве и пытался соответствующим образом реагировать на соболезнования и заботу посла. Но по большей части он сидел в садике на крыше пансиона «Галлико» среди гераней в горшках и стремительных ласточек. Его спальня стеклянной дверью выходила в глухой угол садика, и он напряженно прислушивался к каждому телефонному звонку в помещении. Порой он готов был уже допустить, что придется заново написать сто тысяч слов романа, но от такой перспективы ему становилось худо физически и морально, и он гнал от себя эту мысль.

Очень часто ему казалось, что он летит куда-то вниз в дьявольском лифте. Из короткого забытья он рывком возвращался к прежнему кошмару. Он говорил себе, что обязан написать и агенту, и издателю, но эта обязанность была горше желчи, и он все сидел и вслушивался, не звонит ли телефон.

На третье утро в Рим пришла жара. Садик на крыше раскалился, как печь. Он сидел один в своем углу с несъеденной булочкой, горшочком меда и тремя осами. От состояния раздражительной апатии он наконец перешел к тому, что могло быть названо отчаянием с большой буквы, и с отвращением говорил себе:

— И всего-то мне нужно хорошенько выплакаться в чью-нибудь просторную жилетку.

Подошел один из официантов.

— Finito?458 — как обычно пропел он. И когда Барнаби дал положительный ответ, он сделал жест, который можно было принять за приглашение войти в помещение. Сначала Барнаби решил, что официант указывает на то, что здесь слишком жарко, но потом подумал, что по какой-то причине его хочет видеть хозяйка.

И вдруг в нем всколыхнулась надежда — он увидел, как из дверей выходит и направляется к нему полный мужчина в куртке, наброшенной на плечи. В спину ему светило солнце, и он казался призраком, темным и нематериальным, но Барнаби сразу узнал его.

Перед его глазами замелькали картины злосчастного дня. Он видел мужчину, как тогда, между головами влюбленных, под аккомпанемент грома и молний. И он не мог бы сказать себе, было ли испытанное им чувство лишь опасливым облегчением или блаженной разрядкой двухдневного напряжения. А когда мужчина оказался в тени и вынул из-под пиджака его кейс, Барнаби лишь подумал, что хорошо бы вдруг не потерять сознание.

— Мистер Барнаби Грант? — спросил мужчина. — Думаю, вы рады видеть меня, так ведь?!

4

«Галлико» неожиданно переполнился горничными, и пришлось сбежать в крохотное кафе неподалеку, в тенистом переулочке близ Пьяццы Навона. Так предложил его спутник.

— Если только, конечно, вы не предпочтете что-нибудь пошикарнее — например, вроде Пьяццы Колонна, — сказал он насмешливо, и Барнаби содрогнулся.

Он взял с собой кейс и, по настоянию своего посетителя, открыл его. Там в двух папках, перетянутых широкими резиновыми лентами, лежала его книга. Последнее письмо от агента по-прежнему находилось сверху, как он положил его.

Возбужденный, он предложил своему гостю коктейли, шампанское, коньяк, вино — что угодно, — но когда ему напомнили, что еще нет десяти утра, снизошел до кофе.

— Так вы позволите мне в более подходящий час, — сказал он, — а тем временем я должен… гм… конечно.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака. Его сердце до сих пор билось как сумасшедшее.

— Вы думаете о вознаграждении, которое столь щедро обещали, — сказал его спутник. — Прошу вас — не надо. Это исключено. Оказать услугу, хотя бы и незначительную, самому Барнаби Гранту — это и есть наивысшее вознаграждение. Поверьте.

Этого Барнаби не ожидал, он тотчас же почувствовал, что поступил в наивысшей степени некрасиво. Надо полагать, его ввел в заблуждение внешний вид человека: не только поношенная куртка из альпаги, которая сменила английский твид и точно так же была наброшена на плечи, открывая сомнительную рубашку с открытым воротником и потертыми манжетами, не только черно-зеленая шляпа и до предела изношенные ботинки, но нечто неуловимое в самом человеке. «Ах, если бы он оказался посимпатичнее, — подумал Барнаби, — по крайней мере, я обязан относиться к нему с симпатией».

Пока его спутник говорил, Барнаби обнаружил, что предается профессиональному занятию романиста: он уже изучал коротко стриженную, как у американского школьника, круглую голову с редкой челочкой мышиного цвета. Он отметил крайнюю бледность кожи, ее почти женскую гладкость и нежность, неожиданно толстые яркие губы и большие прозрачные глаза, которые так пристально вглядывались в его глаза на Пьяцце Колонна. Голос и манера говорить? Высокий, но приглушенный голос, выговор правильный, но слова он все-таки подбирает. По-видимому, английским ему давно не приходилось пользоваться. Он педантично выговаривал фразу за фразой, словно заранее заучил их для произнесения речи на публике.

Руки у него были пухлые, слабые, ногти обгрызены до мяса.

Звали его Себастиан Мейлер.

— Вы, конечно, спросите, — говорил он, — почему вы подверглись такому, несомненно, мучительному ожиданию. Вы хотите знать подробности, верно?

— Очень хочу.

— Не смею надеяться, что вы заметили меня в то утро на Пьяцце Колонна.

— Заметил. И даже хорошо запомнил.

— Вероятно, я на вас неприлично глазел. Видите ли, я сразу узнал вас по фотографии на суперобложке. Должен признаться, я ваш страстный поклонник, мистер Грант.

Барнаби что-то пробормотал.

— Кроме того, и это имеет больше отношения к делу, я, что называется, старый бывалый римлянин. Я прожил здесь много лет и кое-что знаю о разных уровнях римского общества. Включая самые низкие. Вы видите, я откровенен.

— А почему бы и нет?

— Действительно, почему бы и нет! Полагаю, некоторые наши соотечественники назвали бы мою деятельность разгребанием грязи, но мотивы ее эстетические и, я бы даже сказал, философские — однако я не буду утомлять вас этим. Достаточно, если я скажу, что в ту минуту, когда я узнал вас, я также узнал презренного типа, известного на римском дне под кличкой — я перевожу — «Легкорукий». Он стоял прямо за вашей спиной. Глаза его были нацелены на ваш кейс.

— Боже!

— Да, да. Ну, вы помните, как внезапно надвинулась и разразилась гроза и как под ливнем в суматохе между клиентами с соседних столиков завязался скандал.

— Да.

— И тогда что-то сильно ударило вас в спину и вы упали ничком на столик.

— Все верно, — согласился Барнаби.

— Конечно, вы подумали, что вас задел один из дерущихся, но это было не так. Субъект, которого я только что упомянул, воспользовался потасовкой, выскочил вперед, ударил вас плечом, схватил ваш чемоданчик и бросился наутек. Маневр был великолепно рассчитан и исполнен с величайшей точностью и быстротой. Ваши соседи продолжали кричать друг на друга, а я, дорогой мистер Грант, пустился в погоню.

Он отхлебнул кофе и слегка наклонил голову, как бы выказывая уважение к напряженному вниманию Барнаби.

— Погоня была долгой, — продолжал Мейлер. — Но я шел по следу и, как говорится, загнал добычу. Я правильно выразился? Благодарю вас. Я загнал его в таком месте, которое поставщики сенсационного чтива описали бы как «некое кафе в таком-то переулке, неподалеку от…» и так далее и тому подобное — может быть, мое словоупотребление несколько устарело. Короче говоря, я настиг его в обычном притоне и с помощью средств, о которых лучше всего умолчать, вернул ваш кейс.

— В тот же день, как я лишился его? — не удержался Барнаби.

— О! Как всегда говорит загнанный в угол на допросе: я рад, что вы задали этот вопрос. Если бы я имел дело с менее выдающейся личностью, у меня был бы наготове благовидный способ уклониться от ответа. С вами я так не могу. Я не возвратил вашего кейса раньше, потому что…

Он помедлил, слабо улыбаясь, и, не сводя глаз с Барнаби, задрал рукав на левой, белой и безволосой руке. Он положил ее ладонью кверху и подвинулся к Барнаби.

— Можете убедиться сами, — сказал он. — Они похожи на укусы москита, верно ведь? Но я уверен, вы понимаете, что это такое. Вы понимаете?

— Кажется, да.

— Прекрасно. Я кокаинист. Довольно пошло, не правда ли? Когда-нибудь надо перейти на что-нибудь более клевое. Как видите, я знаком со сленгом. Но я уклоняюсь. Стыдно признаться, но встреча с «Легкоруким» нешуточно потрясла меня. Несомненно, мое здоровье несколько расшатала моя несчастная склонность. Я человек некрепкий. Я принял свою — обычно это называется дозой, — перебрал и отключился до этого утра. Конечно, я не могу рассчитывать на вашу снисходительность.

Барнаби был человеком великодушным, он перевел дыхание и проговорил:

— Я так чертовски рад получить это назад, что не испытываю ничего, кроме благодарности, честное слово. В конце концов, кейс был заперт и откуда вам было знать…

— Но я знал! Я догадался. Придя в себя, я догадался. По весу хотя бы. И по тому, как это, понимаете, передвигалось внутри. И потом, конечно, я прочел ваше объявление: «…содержащий рукопись, которая представляет ценность только для ее владельца». Поэтому я не могу так уж оправдывать себя, мистер Грант.

Он вынул платок сомнительной чистоты и вытер лицо и шею. Кафе было на теневой стороне улицы, но с мистера Мейлера текли ручьи пота.

— Не хотите еще кофе?

— Благодарю вас. Вы очень добры. Очень.

Кофе словно придало ему смелости. Он глядел на Барнаби над чашкой кофе, которую держал обеими пухлыми грязными руками.

— Я вам так обязан, — говорил Барнаби. — Может быть, я могу что-нибудь сделать для вас?

— Вы сочтете меня неприятно неискренним — кажется, мой стиль выражаться изрядно латинизировался, — но уверяю вас, сам факт встречи с вами и то, что я в малой мере…

«Разговор идет вокруг да около», — подумал Барнаби, вслух же сказал:

— Стало быть, вы должны со мной поужинать. Давайте назначим время!

Но мистер Мейлер, сцепивший руки, очевидно, готов был заговорить по существу и очень скоро заговорил. После долгих отнекиваний и самоуничижительных замечаний он наконец признался, что сам написал книгу.

Он работал над ней три года: теперешний вариант — четвертый по счету. По горькому опыту Барнаби знал, что его ожидает, и также знал, что обязан покориться судьбе. Произносились слишком знакомые фразы:

— …ценю чрезвычайно ваше мнение… Просмотреть рукопись… Совет такого авторитета… Заинтересовать издателя…

— Разумеется, я ее прочту, — сказал Барнаби. — Вы ее захватили с собой?

Выяснилось, что мистер Мейлер сидел на ней. С ловкостью фокусника он выхватил ее в то время, как Барнаби занимался своим возвращенным имуществом. Он положил ее на стол, завернутую во влажную римскую газетку, и дрожащими руками извлек на свет. Мелкий итальянизированный почерк, но, к радости Барнаби, рукопись была невелика. Может быть, сорок тысяч слов, может быть, если повезет, и того меньше.

— По длине, боюсь, это не роман и не повесть, — проговорил автор. — Но так получилось, и такую ее я и ценю.

Барнаби быстро взглянул на него. Губы мистера Мейлера поджались, и уголки их поднялись. «В конце концов, не такой это тяжелый случай», — подумал Барнаби.

— Надеюсь, мой почерк не доставит вам лишних затруднений, — сказал мистер Мейлер. — Я не могу позволить себе машинистку.

— По-моему, он очень четкий.

— Если так, то это отнимет у вас не более нескольких часов. Может быть, дня через два я могу?.. Но я становлюсь навязчивым.

«Я должен отделаться от этого покрасивее», — подумал Барнаби и сказал:

— Послушайте, у меня предложение. Поужинаем вместе послезавтра, и я скажу вам свое мнение.

— Как это любезно с вашей стороны! Я ошеломлен. Но прошу вас, позвольте мне… если вы не возражаете… ну, где-нибудь… в скромном местечке… как это, к примеру. Как видите, это маленькая траттория. Их феттучини459 действительно превосходно, да и вино вполне пристойно. Хозяин — мой приятель и как следует позаботится о нас.

— Все это звучит прекрасно, конечно же, давайте встретимся здесь, но, с вашего позволения, мистер Мейлер, плачу я. Меню выбираете вы. Я целиком полагаюсь на вас.

— Правда? Неужели! Тогда я поговорю с ним заранее.

С этим они и расстались.

В пансионе «Галлико» Барнаби рассказывал о возвращении рукописи всем, кого встречал: хозяйке, двум слугам, даже горничной, которая практически не знала английского. Кто-то его понимал, кто-то нет. Все радовались. Он позвонил консулу, который разразился поздравлениями. Он заплатил за объявления.

Разделавшись со всем этим, он, перескакивая с главы на главу, проглядел некоторые места своей рукописи, которые, как он чувствовал, следовало бы переписать.

Ему пришло в голову, что после трех столь напряженных дней наконец-то наступила разрядка; все эти терзания — и вдруг норма, подумал он и перевернул страницу.

В углублении между листами, скрепленными скоросшивателем, он заметил пятно, а разогнув папку пошире, он увидел некоторое количество чего-то, напоминавшего пепел от сигареты.

Он бросил курить два года назад.

Поразмышляв (и тщательно осмотрев замок кейса), он сказал себе, что женщина, помогавшая ему в Лондоне по хозяйству, не выпускает изо рта сигарету и неумеренно любопытна и что рукопись часто лежала открытая на столе. Это соображение успокоило его, и он уже мог с достаточным самообладанием поработать над книгой, а после обеда почитать недоповесть мистера Мейлера:

Себастиан Мейлер

«АНДЖЕЛО В АВГУСТЕ»

Это было неплохо. Малость вычурно. Малость орнаментально. Местами непристойно, но в пределах разумного. И, учитывая, что это четвертый вариант, более чем небрежно: пропущенные слова, повторения, многословие. Барнаби подумал, что, может быть, во всех этих огрехах виноват кокаин. Но печатают и гораздо худшее, и, если мистер Мейлер состряпает еще пару рассказов, так, чтобы получился том, можно без особого труда найти издателя.

Его поразило забавное совпадение, и, когда в назначенное время они встретились за ужином, он сообщил об этом мистеру Мейлеру.

— Кстати, — сказал он, наполняя бокал мистера Мейлера, — ваша побочная тема прямо-таки выплеснулась из моей книги.

— Нет-нет, — запротестовал его собеседник и прибавил: — Но разве нам не говорили, что на свете всего — сколько их, три, четыре — основополагающих темы?

— И что все сюжеты можно свести к одной из них? Да. Впрочем, это только частность вашей повести, вы ее не развиваете. Более того, она представляется мне посторонней, и ее можно было бы опустить. Это предложение не продиктовано профессиональной ревностью, — прибавил Барнаби, и они оба рассмеялись, мистер Мейлер намного громче, чем Барнаби. Он, очевидно, повторил шутку по-итальянски своим знакомым, которых приветствовал по прибытии и представил Барнаби. Они сели за соседним столиком и были весьма навеселе. Воспользовавшись удобным случаем, они выпили за здоровье Барнаби.

В общем, ужин прошел очень удачно. Еда была отличная, вино приемлемое, хозяин внимательный, обстановка уютная. В конце узенького переулка они видели Пьяццу Навона, на которой ярко освещенный речной бог боролся со своей рыбой. Они почти слышали шелест фонтана сквозь многообразные голоса ночного Рима. Молодые люди легкими стайками прогуливались по Пьяцце Навона, и в толпе высокомерные девушки выпячивали груди, как это некогда делали резные фигуры на носу кораблей. Летняя ночь пульсировала своим особенным очарованием. Барнаби почувствовал возбуждение куда более сильное, чем могло вызвать выпитое легкое вино. Он был взбудоражен.

Он откинулся на спинку стула, глубоко вздохнул, встретился взглядом с мистером Мейлером и расхохотался.

— У меня такое чувство, словно я только что приехал в Рим, — сказал он.

— И может быть, словно ночь только что началась?

— Что-то вроде этого.

— Приключение? — намекнул Мейлер.

Быть может, в конце концов, вино не было уж таким легким. Он не очень понял, что увидел, взглянув на Мейлера, — это был как будто другой человек. «У него очень странные глаза», — подумал Барнаби, стараясь быть снисходительным.

— Приключение? — настаивал голос. — Могу я быть вам полезным, а? Как чичероне?

«Могу я быть вам полезным? — подумал Барнаби. — Он, вероятно, из продавцов». Но он потянулся и услышал собственный непринужденный голос:

— Гм, в каком смысле?

— В любом, — пробормотал Мейлер. — Действительно, в любом смысле. Я человек разносторонний.

— О, знаете ли, я держусь общепринятого. Покажите мне самую большую площадь в Риме, — прибавил он, и шутка показалась ему ужасно смешной.

— Тогда, с вашего позволения…

Хозяин держал счет наготове. Барнаби показалось, что в маленькой траттории сделалось очень тихо, но когда он огляделся, то увидел, что все клиенты сидят на местах и ведут себя самым естественным образом. Он не без труда нашел нужные банкноты, но мистер Мейлер помог ему, и Барнаби попросил его оставить щедрую сумму на чай.

— Правда, было очень хорошо, — сказал Барнаби хозяину. — Я приду к вам еще. — Они обменялись дружеским рукопожатием.

И Барнаби, ведомый под локоть мистером Мейлером, вышел в узкие улицы и шел мимо сияющих витрин и темных дверей сквозь шумливые толпы и по безмолвным переулкам и открывал для себя совершенно другой Рим.

Глава вторая

Экскурсия организовалась

1

У Барнаби не было дальнейших встреч с Себастианом Мейлером до следующей весны, когда он вернулся в Рим, выпустив в свет свою книгу, которая наделала шума в Лондоне. Его обычный пансион «Галлико» был переполнен, и на несколько дней он поселился в маленькой гостинице недалеко от старого Рима.

На второе утро он спустился в фойе спросить, нет ли почты, но, увидев, что у администратора толпятся только что явившиеся туристы, сел на стул у входной двери.

Он раскрыл газету, но читать не смог, поскольку его внимание отвлекали туристы, прибывшие толпой. Особенно двое из них, державшиеся малость особняком, но как будто принадлежавшие той же группе.

Это была примечательная пара, оба очень высокие, массивные, широкоплечие, с поразительно легкой походкой. Он предположил, что это муж и жена, но они были странно похожи друг на друга, как это иногда бывает после многих лет супружеской жизни. Лица у них были крупные, что у жены подчеркивалось округлым подбородком, а у мужа — короткой бородкой, не закрывавшей губ. У обоих были влажные выпуклые глаза. Он был к ней очень внимателен, держал ее под локоток, а иногда брал ее большую руку своей гигантской ручищей и заглядывал ей в глаза. На нем была хлопчатобумажная голубая рубашка, куртка и шорты. «Ее одежда, — подумал Барнаби, — что называется, «добротная», хотя сидит мешком на неуклюжей, высокой фигуре».

Они с некоторым замешательством рассматривали какой-то документ, но не находили в нем утешения. На стене висела большая карта Рима: они подошли к ней и стали нервно ее изучать, обмениваясь озадаченными взглядами.

Свежий наплыв туристов заслонил странную пару от Барнаби минуты на две. Но тут прибыл гид, увел толпу, и они вновь предстали перед глазами Барнаби.

Они были уже не одни. С ними был мистер Мейлер.

Он стоял спиной к Барнаби, но сомневаться, он это или не он, не приходилось. Одет он был точно так, как в то первое утро на Пьяцце Колонна, и что-то в его внешности не позволяло спутать его ни с кем.

Барнаби почувствовал непреоборимое нежелание встречаться с ним вновь. Память о римской ночи, проведенной под руководством мистера Мейлера, была смутной и беспорядочной, но достаточно характерной, чтобы оставить крайне неприятное чувство, что он зашел чересчур далеко. Он предпочитал не вспоминать этого и буквально содрогался при мысли о повторении такой ночи. Барнаби не был чистоплюем, но тут он решительно поставил точку.

Он был готов вскочить и выскользнуть во вращающуюся дверь, когда Мейлер наполовину повернулся к нему. Он рывком поднял газету в надежде, что укрылся вовремя.

«Какая глупая ситуация, — подумал он за своим щитом. — И что это со мной? Удивительно! Я не сделал ничего, чтобы чувствовать — необъяснимым образом я ведь чувствую себя, — он поискал слово и нашел только явно нелепое, — замаранным».

Он страстно пожелал, чтобы в его газете была дырочка, сквозь которую он мог бы наблюдать за мистером Мейлером и двумя незнакомцами, и он осудил себя за это желание. Казалось, всякая мысль о Мейлере заставляла его ловчить, и это было ему неприятно, ибо он всегда отличался прямотой.

Все равно он не мог не подвинуть газету чуть-чуть вбок, так чтобы вся группа оказалась в поле зрения его левого глаза.

Они стояли на своем месте. Мейлер по-прежнему спиной к Барнаби. Очевидно, он говорил с воодушевлением и уже заслужил восхищенное внимание крупной пары. Они смотрели на него с чрезвычайным почтением. Неожиданно оба они улыбнулись.

Знакомая улыбка. Барнаби понадобилась минута-две, чтобы вспомнить, где он ее видел, и вдруг его осенило — это была улыбка этрусских терракот с Виллы Джулия: улыбка Гермеса и Аполлона, улыбка со сжатыми губами, от которой уголки их заостряются, как наконечники стрел, улыбка жестокая, спокойная или светская — но всегда загадочная. Напряженно живая, она выражает некое знание, словно улыбка мертвеца.

Улыбка поблекла, но не совсем исчезла с губ пары. «Теперь они, — подумал Барнаби, — превратились в жениха и невесту с саркофага на Вилле Джулия». И в самом деле, нежно-покровительственные манеры мужчины увеличили сходство. «Чрезвычайно странно», — подумал Барнаби. Увлеченный своими мыслями, он забыл о Себастиане Мейлере и опустил газету.

До сих пор он не замечал, что над картой на стене висело наклонное зеркало. По нему пробежали солнечные зайчики от вращающейся двери. Барнаби поднял глаза: в зеркале снова между головами влюбленных был мистер Мейлер, смотревший прямо ему в глаза.

Реакцию Барнаби нельзя было ничем оправдать. Он быстро встал и вышел из гостиницы.

Это произошло как-то само собой. Он пошел по окружности Навоны, говоря себе, что поступил ужасно. «Без человека, которого я только что оскорбил, — напоминал он себе, — мой главный триумф не состоялся бы. Я бы до сих пор пытался вновь написать свою самую главную книгу, и очень может быть, у меня ничего бы не получилось. Я обязан ему решительно всем!» Что же тогда заставило его поступить столь ужасно? Стыдился ли он той римской ночи, воспоминания о которой были невыносимы? Он допускал, что, может быть, дело и в этом, но в то же время он знал, что причина была серьезней.

Ему не нравился мистер Мейлер. До отвращения. И некоторым непонятным образом он побаивался его.

Он обошел всю большую Пьяццу прежде, чем пришел к решению. Он постарается, если удастся, загладить вину. Он вернется в гостиницу, и если не застанет мистера Мейлера, то поищет его в траттории, где они ужинали. Мейлер там завсегдатай, и хозяин, наверно, знает его адрес. «Так я и сделаю», — решил Барнаби.

Он никогда прежде не поступал наперекор чувствам. Когда он вошел во вращающуюся дверь в вестибюль гостиницы, он обнаружил, что все туристы рассеялись, но мистер Мейлер по-прежнему совещался с «этрусской» парой.

Он сразу увидел Барнаби и посмотрел на него без малейших признаков узнавания. Он как разговаривал, так и продолжал разговаривать с «этрусками», не сводя глаз с Барнаби. «Ну что ж, теперь он оскорбил меня, так мне и надо», — подумал Барнаби и направился прямо к ним.

Подойдя поближе, он услышал, как мистер Мейлер говорил:

— Рим ведь ошеломляет, правда? Даже когда вы не в первый раз. Не могу ли я быть вам полезным? Как чичероне?

— Мистер Мейлер? — услышал Барнаби свой голос. — Может быть, вы меня помните. Я Барнаби Грант.

— Я помню вас очень хорошо, мистер Грант.

Пауза.

«Что ж, надо продолжать», — подумал Барнаби и сказал:

— Я только что увидел ваше отражение в этом зеркале. Не понимаю, как это я сразу не узнал вас — могу приписать это только своей вечной рассеянности. Когда я дошел до середины Навоны, что-то щелкнуло, и я тотчас вернулся в надежде, что вы еще здесь. — Он повернулся к «этрускам». — Простите меня, пожалуйста, — проговорил несчастный Барнаби. — Я вам помешал.

Те одновременно издали протестующие междометия, и затем, вновь озарившись стреловидной улыбкой, мужчина воскликнул:

— Но я прав! Я не могу ошибаться! Это тот самый мистер Барнаби Грант. — Он обратился к мистеру Мейлеру: — Я ведь прав?

Жена его тоже что-то проворковала.

— Разумеется, да, — сказал мистер Мейлер. — Позвольте вас представить: барон и баронесса Ван дер Вегель.

Они радостно пожали руку Барнаби и разразились комплиментами. Они прочли все его книги, и на голландском (они уроженцы Нидерландов), и по-английски (они граждане мира), и его последний (несомненно, лучший) роман как раз с ними — что за совпадение! Они повернулись к мистеру Мейлеру. Он, конечно, читал его?

— Разумеется, да, — повторил он. — Каждое слово. Не мог оторваться.

Он выговорил это столь странно, что Барнаби, у которого нервы и так были на взводе, испуганно взглянул на него, но их собеседники наперебой пели хвалы совершенствам сочинений Барнаби. Было бы неправдой сказать, что мистер Мейлер выслушивал их восторги с неудовольствием. Он просто слушал. Его отчужденность вызывала в Барнаби все растущее замешательство. Выразив естественную надежду, что он с ними выпьет перед обедом — они остановились в этой гостинице, — много раз повторив заверения, что его книги столь значат для них, извинившись за навязчивость и тактично удалившись, они оставили Барнаби наедине с Себастианом Мейлером.

— Меня не удивляет, что вы не склонны возобновлять наше знакомство, мистер Грант, — начал Мейлер. — Я, наоборот, вас разыскивал. Быть может, мы перейдем в более спокойное место? Кажется, здесь есть кабинет. Пойдемте?

До конца дней Барнаби будет мутить при воспоминании об этой обычной небольшой комнате с псевдоампирной обстановкой, цветастым ковром и фабричным гобеленом на стене — излюбленным в маленьких гостиницах ширпотребным гобеленом с падением Икара.

— Я сразу перейду к делу, — сказал мистер Мейлер. — Так всего лучше, согласны?

Он действительно приступил к делу. Усевшись в судейской позе на раззолоченном стуле, сложив пухлые руки и вращая большие пальцы с обкусанными ногтями один вокруг другого, он принялся шантажировать Барнаби Гранта.

2

Все это случилось за две недели до того, как Софи Джейсон проводила в аэропорт имени Леонардо да Винчи свою подругу, у которой внезапно умер отец. Она возвратилась автобусом в Рим, в садик на крыше пансиона «Галлико», где десять месяцев тому назад Барнаби Грант принимал Себастиана Мейлера. Здесь она обдумала свое положение.

Ей было двадцать три, она работала в лондонском издательстве и начинала пробиваться как детская писательница. Это был ее первый приезд в Рим. Она и улетевшая домой подруга собирались провести летний отпуск вместе в Италии.

Они не составляли себе жестких планов, но засыпались ворохом брошюр, читали незаменимую мисс Джорджину Массон и зачарованные бродили по улицам от памятника к памятнику. Покойный отец подруги вложил изрядные капиталы в полиграфический комбинат близ Турина и договорился, что в римском отделении фирмы девушкам как следует подбросят деньжат. Им выдали официальные и личные рекомендательные письма. Вместе они были в упоении; в одиночестве Софи почувствовала странный, глубинный прилив сил. Быть самой себе хозяйкой — да еще в Риме! У нее были тициановские золотисто-каштановые волосы, большие глаза и полные губы, и она давно обнаружила, что ей лучше стоять спиной к стенке в тесных лифтах и везде, где поблизости оказывалось более двух римских джентльменов. «Близость, — объясняла она подруге, — и есть все выражающее слово».

«Я должна составить план-другой», — говорила она себе, но ящики в садике на крыше были полны весенних цветов, а воздух звенел от голосов, звуков уличного движения, шагов и милого цоканья копыт по булыжной мостовой. Спустить пару тысяч лир на извозчика и проехаться к лестнице на Площади Испании? Бродить и бродить, пока пятки не запылают углями? Что предпринять?

«Мне на самом деле нужно составить план», — думала безумная Софи — и вот она, счастливая и безоглядная, шагала по Корсо неизвестно в каком направлении. Очень скоро она с радостью заблудилась.

Софи купила себе перчатки, красные солнечные очки и полотняные туфли с мягкими стельками, которые она тотчас же с облегчением надела на ноги. Выйдя из магазина, она заметила рядом маленькое туристическое бюро. На большом полотнище было написано по-английски: «Мы будем вашими гидами по Риму».

Брюнетка свирепого вида, величественно возвышаясь над прилавком, красила ногти.

Софи прочла часть объявлений и взглянула на давно известные брошюры. Она уже собиралась уходить, когда маленькая карточка привлекла ее внимание. Наклонными печатными буквами она возвещала:

«Чичероне. Индивидуальные экскурсии. То, чего вам не предложат другие! Не слишком утомительно. Для интеллектуалов посещение некоторых наименее известных и наиболее увлекательных мест в Риме. Под ученым и предельно индивидуализированным руководством мистера Себастиана Мейлера. Ужин в самом изысканном ресторане и далее необычные путешествия по договоренности.

Почетный гость прославленный английский писатель мистер Барнаби Грант любезно согласился сопровождать экскурсии с 23 апреля по 7 мая, включая воскресенья».

Софи была ошеломлена. Барнаби Грант был самым крупным калибром в артиллерии ее издательства. Его новый и самый лучший роман «Саймон в Лациуме», действие которого разворачивалось в Риме, был главным событием и бестселлером года. Итальянский перевод его уже заполнял все здешние магазины.

Как-то на приеме в издательстве Софи подносила Барнаби Гранту коктейль, и однажды ее представил ему ее непосредственный босс. Сложившееся впечатление не позволяло допустить, что он будет таскаться по Риму с кучкой зевак. Она предположила, что за это ему много платят; мысль показалась ей неприятной. В любом случае, может ли маленькая фирма — а это была, несомненно, маленькая фирма — позволить себе платить так много, чтобы соблазнить Барнаби Гранта? «Быть может, — внезапно осенило ее, — он приятель этого ученого и предельно индивидуализированного мистера Себастиана Мейлера».

Она продолжала рассеянно глядеть на объявление, когда вдруг поняла, что рядом с ней стоит мужчина. У нее было впечатление, что он стоит уже некоторое время и рассматривает ее. Он не сводил с нее глаз, и она подумала: «Господи! Что за зануда!»

— Ради Бога, простите меня, — сказал мужчина, снимая зеленовато-черную шляпу. — Прошу вас, не сочтите меня навязчивым. Меня зовут Себастиан Мейлер. Вы, кажется, заметили мою рекламу.

Девица из-за прилавка бросила на него взгляд. Она уже покрасила ногти и теперь презрительно помахивала пальцами в воздухе. Софи взглянула на мистера Мейлера.

— Да, заметила, — сказала она.

Он слегка поклонился.

— Я вам мешаю! Простите! — и двинулся прочь.

— Нисколько, — сказала Софи и, поняв, что сказала лишнее, прибавила: — В вашем объявлении меня заинтриговало имя Барнаби Гранта.

— Да, это действительно мое счастье, — откликнулся мистер Мейлер. — Может быть, вы хотели бы… но простите. Минуточку. Вы не возражаете?

Он что-то сказал по-итальянски свирепой девице, и та выдвинула ящик, извлекла из него нечто похожее на книгу заявок и швырнула ее на прилавок.

Мистер Мейлер просмотрел ее.

— Да-да, — сказал он. — Другие, кажется, тоже заинтригованы. Я вижу, тут все заполнено.

Сразу же Софи испытала острое разочарование. Теперь больше всего на свете ей хотелось принять участие в высокоинтеллектуальной экскурсии мистера Мейлера.

— Число участников у вас строго ограничено? — спросила она.

— Это необходимое условие. — Он был погружен в книгу заявок.

— Может быть, кто-то откажется?

— Простите. Что вы сказали?

— Кто-то откажется?

— А! Да-да. Это… вероятно. Вы бы хотели присоединиться к одной из моих экскурсий?

— Очень, — сказала Софи и подумала, что так оно и есть на самом деле.

Он поджал свои толстые губы и перелистал заявки.

— А! — сказал он. — Один участник отказывается! Есть место в субботу двадцать шестого. Самая первая экскурсия. День и вечер. Прежде чем вы примете решение, я хотел бы, чтобы вы знали цену. Позвольте мне…

Он достал папку и галантно поднес ее Софи. В ней было расписание и название ресторана, где группа должна ужинать. Вечером они совершают прогулку в конных экипажах и затем посещают ночной клуб. От назначенной цены Софи заморгала. Она была невероятна.

— Я понимаю, — тактично заверил ее мистер Мейлер. — Но есть множество экскурсий дешевле, чем моя. Синьорина будет счастлива осведомить вас.

Очевидно, ему было все равно, отправится она с ними или нет. Его безразличие пробудило дьявола безрассудства в Софи. В конце концов, как это ни безумно, она может себе это позволить.

— Я буду счастлива занять свободное место, — сказала она, и ей самой показалось, что голос ее прозвучал театрально и вызывающе.

Он еще что-то сказал по-итальянски девице, поднял шляпу, пробормотал Софи: «Стало быть, a rivederci», — и оставил ее рассчитываться.

— Вы заплатите мне, — свирепо проговорила девица и, когда Софи заплатила, выдала ей билет, сопроводив непонятным смешком. Софи в ответ рассмеялась весело и бездумно, как всегда желая выразить дружелюбие всем и каждому.

И она опять бродила по Риму и с чувством, которое вряд ли могла бы объяснить, предвкушала субботу двадцать шестого апреля.

3

— Я вижу, ты не слишком радуешься жизни, — пробормотала леди Брейсли. — Сроду не видела такой унылой физиономии.

— Прости, тетя Соня. Это я только выгляжу так уныло. Честно, я ужасно тебе благодарен.

— Благодарен! — оборвала она его излияние. — Просто я надеялась, что мы мило и весело проведем времечко вместе в Риме.

— Прости, — повторил он.

— Ты такой странный. Беспокойный. Да и выглядишь ты неважно. Чем ты занимался?

— Ничем.

— Кутил, полагаю?

— Я буду в порядке. Правда.

— Может, тебе не следовало срываться из Перуджи?

— Я до смерти устал от этой Перуджи. Там есть студенты — убийственные зануды. А когда мы расстались с Фрэнки… понимаешь?

— Все равно, твои родители, адвокаты, или лорд-канцлер, или кто-то еще, вероятно, будут на меня бешено злиться. За то, что я не отправила тебя назад.

— А не все ли равно? И вообще — мои родители! При всем уважении к твоему кошмарному брату, милая, мы-то знаем, что чем меньше его отпрыск путается у него под ногами, тем лучше он себя чувствует.

— Кеннет, милый!

— Что касается мамы — как называется этот вытрезвитель, в который ее поместили?.. Не могу упомнить.

— Кеннет!

— Так что не будем об этом, милая. Знаешь ли, двадцатые годы давно кончились.

Они задумчиво посмотрели друг на друга.

— Кеннет! Ты очень скверно вел себя в Перудже? — спросила его тетка.

— Не хуже, чем десятки других.

— А как ты себя вел? Что делал?

— Что угодно, — ответил Кеннет. — Развлекался. — Он обворожительно улыбнулся. — Ты слишком маленькая, тебе рано слушать такое, — сказал он. — Что за сказочное платье! Ты что, получила его от той удивительной дамы?

— Тебе нравится? Да, от нее. Астрономическая сумма.

— Оно так и выглядит.

Тетка оглядела себя.

— Пусть так выглядит, — пробормотала она.

— О Боже! — буркнул Кеннет и рухнул на стул. — Прости! Это, наверно, погода или что там еще.

— По правде сказать, я сама слегка нервничаю. Выдумай что-нибудь восхитительное и ужасное, что мы можем сделать, милый. Что это?

Кеннет закрыл нижнюю часть лица руками, словно чадрой. Поверх нее он смотрел на тетку своими большими выразительными глазами.

Во всем, что он делал, была порывистая манерность: он примерял и отвергал маски, как его тетка примеряла и отвергала шляпки.

— Милая, — сказал он. — Есть нечто.

— Ну, что? Я ничего не слышу, когда ты говоришь в ладони.

Он сложил ладони треугольником около губ.

— Я знаю человечка, — сказал он.

— Какого человечка? Где он?

— В Перудже, а теперь тут.

— Что за человечек?

— Довольно умненький человечек. Ну, на самом деле он не такой уж маленький.

— Кеннет, перестань говорить загадками. Это выводит из себя. — И внезапно: — В Перудже. Ты… ты… курил дрянь?

— Незачем говорить вполголоса, милая. Я вижу, тебе наболтали плебейского вздора.

— Так ты курил?

— Конечно, — нетерпеливо сказал он и после краткой паузы переменил позу, обхватил колено руками и свесил голову набок. — Ты просто сказка, — проговорил он. — Я могу рассказать тебе что угодно. Как будто мы ровесники. Разве мы не чудо? Оба?

— Чудо? Кеннет… на что это похоже?

— Трава? Ты действительно хочешь знать?

— Я же спрашиваю!

— В первый раз — отвратительно, а потом довольно здорово. Но на самом деле это детская забава. Вся шумиха вокруг нее яйца выеденного не стоит.

— Это бывает на вечеринках?

— Совершенно верно, дорогуша. Хочешь попробовать?

— К этому ведь привыкают?

— Конечно, нет. Это пустяки. Ловишь кайф, пока куришь, но на крючок это тебя не зацепляет. Только не трава! Лучше познакомься с моим человечком. Маленечко прокатись. На самом деле, я могу организовать тебе сказочное путешествие. Восхитительное. Ты будешь в восторге. Всевозможные шикарные джентльмены. Суперэкзотический сарай. Общество.

Она посмотрела на него сквозь невозможно длинные ресницы: девический взгляд, который не украшал ее лицо.

— Можно, — сказала она.

— Единственно что — это колоссально дорого. Потолок — но того стоит. Надо кучу милых денежек, а у меня подумать только — нет ни черта!

— Кеннет!

— В самом деле, если бы моя богатая тетя не пригласила меня, я бы лежал на своем розовом ушке. Только не набрасывайся на меня, я этого не снесу.

Они глядели друг на друга. Они были очень похожи: две разновидности одного и того же злосчастного образа.

— Я тебя понимаю, — сказал Кеннет. — Ты ведь это сама знаешь. Я паразит — о'кей? Но я не только паразит. Я ведь что-то даю и взамен. Правильно? — Он подождал и, когда она не ответила, закричал: — Что, нет? Нет?

— Успокойся. Да. Конечно, даешь. Да.

— Мы — два сапога, правильно?

— Да. Я ведь так и говорила. Не сердись, милый. Загляни в мою сумочку. Не знаю, сколько у меня там.

— Ты великолепна! Я… я сразу пойду. Я… Я… это раздобуду, — его губы скривились, — две дозы. Мы поимеем такой — как там говорила эта старая обугленная цыганка — или ее приятель — такой бриллиантовый вечер, верно?

Ее портмоне дрогнуло в его руке.

— Здесь немного, — сказал он.

— Да? Тогда я выпишу чек, — сказала она. — Деньги получишь внизу. Лучше что-то иметь наличными.

Когда он убежал, она прошла в спальню, села перед зеркалом и осмотрела сомнительную маску, которую по сей день показывала миру.

Кеннет, зевая и обливаясь потом, лихорадочно разыскивал мистера Себастиана Мейлера.

4

— Знакомая история, — сказал высокий человек.

Он скинул ногу с колена, рывком поднялся и стал в непринужденной позе перед своим собеседником, который от неожиданности запутался в собственных конечностях.

— Большие боссы всегда на шаг впереди, — говорил высокий человек, — это их подручные спотыкаются о нашу проволоку. И то не слишком часто.

— Простите меня, мой дорогой коллега. Нашу проволоку?

— Извините. Я хотел сказать, что мы иногда ловим второстепенных злодеев, а их шефы успешно нас избегают.

— Прискорбно, но так!

— В этом деле самый большой босс из всех, без сомнения, Отто Зигфельд, который в данный момент якобы удалился в так называемый замок в Ливане. Мы не можем заполучить его. До сих пор. Но тип, который здесь, в Риме, — ключевая фигура.

— Я полон нетерпения прекратить его деятельность. Мы все знаем, мой дорогой коллега, что Палермо, к нашему чрезвычайному сожалению, был транзитным портом. Корсика также. Но чтобы он распространил свою деятельность на Неаполь и, кажется, на Рим! Нет, не сомневайтесь, вам будет предоставлена всесторонняя помощь.

— Я чрезвычайно благодарен вам, синьор квестор. Скотленд-Ярд очень хотел, чтобы мы обговорили эту задачку.

— Ну конечно! Поверьте, это для меня величайшая радость, — сказал квестор Вальдарно. У него был звучный голос и оперная внешность. Взгляд его таял, да и весь он излучал романтическую меланхолию. Даже в его шутках звучал намек на неотвратимую катастрофу. Его чин в римской полиции соответствовал, насколько мог понять посетитель, чину главного констебля.

— Для нас это такая большая честь, мой дорогой суперинтендант, — продолжал Вальдарно. — Мы сделаем все, чтобы укрепить сердечные взаимоотношения между нашей полицией и вашим прославленным Скотленд-Ярдом.

— Вы очень любезны. Конечно, как оба мы знаем, вся проблема контрабанды наркотиков — преимущественно дело Интерпола, но в данном случае мы довольно тесно с ним связаны…

— Совершенно верно, — много раз кивнув, согласился Вальдарно.

— …и так как этот субъект, предположительно, британский подданный…

— Разумеется. — Квестор развел руки в знак всеобъемлющего осуждения.

— …то в случае его ареста может возникнуть вопрос о выдаче.

— Заверяю вас, — пошутил квестор, — мы не лишим вас этого удовольствия.

Посетитель любезно рассмеялся и протянул руку. Квестор пожал ее, а левым кулаком потыкал в англичанина — жест, которым джентльмены латинской расы выражают дружеское расположение. Он проводил гостя до самого великолепного выхода из здания.

На улице небольшая кучка юнцов с подстрекательскими плакатами выкрикнула несколько оскорблений. Группа разодетых полицейских вынула изо рта сигареты и двинулась в сторону демонстрантов, которые засвистели и отбежали на безопасное расстояние. Полицейские тут же остановились и вновь запыхтели сигаретами.

— Как глупо, — заметил квестор по-итальянски, — и все-таки, все-таки это нельзя игнорировать. Неприятности нешуточные. Итак, мой дорогой коллега, вы будете разыскивать этого типа?

— Думаю, да. Его экскурсионная деятельность, кажется, предлагает мне наилучший подход. Я запишусь на его экскурсию.

— Ха-ха! Вы шутник! Вы большой шутник.

— Нисколько, уверяю вас. A rivederci.

— До свиданья. Такое удовольствие. До свиданья.

Закончив разговор, шедший в равной мере по-итальянски и по-английски, они расстались друзьями.

Демонстранты сделали несколько отрывочных замечаний по поводу проходившего мимо них высокого англичанина. Один из них пропищал: «Хэлло, хау ду ю ду!», другой прокричал: «Родезия! Империализмо!» — и свистнул, третий громко заметил: «Мольто элеганте»460, — и, очевидно, не хотел уязвить.

Весенним утром Рим ликовал. Ласточки прилетели, рынки были забиты цветами, молодой зеленью и тряпками всевозможных цветов. Изумленному взгляду неожиданно представали драматические фасады, в тени проплывали очаровательные дворики и галереи, и маленькие площади разговаривали голосами своих собственных фонтанов. За величественными дверьми открывались застывшие в исторических пластах столетия. «Как изделия римского кондитера, — непочтительно подумал высокий человек. — Модерн, Ренессанс, классика, митраизм — одно за другим, в одном грандиозном многоэтажном строении. Какое счастье прогуляться по Палатинскому холму, где воздух свежо пахнет юной травкой и что-то вроде покоя и порядка нисходит на богатые инкрустации времени».

Вместо этого он должен искать туристическое бюро или на улице, или в исключительно помпезном отеле, в котором его поместило лондонское управление. Он шел к нему по Виа Кондотти и вскоре увидел витрину, полную увеличенных фотоснимков Рима. Агентство было именитое, и он хорошо знал его лондонское отделение. Он вошел во внушительное помещение, отметил, что его декор не оскверняют стопки брошюр, и приблизился к изысканно одетому, но весьма деловитому молодому человеку, который, по-видимому, был администратором.

— Доброе утро, сэр, — сказал молодой человек на великолепном английском. — Могу ли я быть вам полезным?

— Надеюсь, что да, — с готовностью ответил он. — Я в Риме несколько дней. Я не хочу тратить их на обзорные экскурсии, мне не нужен максимум зрелищ в минимум времени. Я досыта насмотрелся на самые прославленные памятники. Чего мне хотелось бы теперь — это не спеша, цивилизованно прогуляться малость поодаль от торных туристских троп, и все же по историческому Риму, а не вокруг да около. Боюсь, что я говорю не слишком понятно.

— О, нисколько, — сказал молодой человек, вглядываясь в него. — Я прекрасно понимаю. Личный гид был бы лучшим решением, но это туристский сезон, сэр, и я опасаюсь, что у нас, по крайней мере, на две недели нет никого свободного, кого я мог бы рекомендовать со спокойной совестью.

— Кто-то говорил мне о чем-то под названием «Чичероне». Небольшие группы под руководством… Я не уверен, что правильно помню его фамилию… Какой-то Себастиан… Вы не знаете?

Молодой человек еще напряженнее всмотрелся в него и сказал:

— Странно… действительно, это какое-то совпадение, сэр, что вы вдруг называете «Чичероне». Неделю назад я бы вам мало что мог сообщить о нем. Пожалуй, кроме того, что это вряд ли респектабельная фирма. Действительно… — Он поколебался и затем сказал напрямик: — Простите меня, пожалуйста, сэр. Прошлые три года я проработал в нашем лондонском отделении, и мне все время кажется, что я имел удовольствие оказывать вам услуги и прежде. Или, по крайней мере, встречал вас. Надеюсь, я вас не обидел, — поспешно прибавил он. — Молю Бога, чтобы вы не сочли это за дерзость с моей стороны: я не слишком хорошо усвоил англосаксонские правила поведения, к сожалению.

— По крайней мере, вы прекрасно усвоили язык.

— О, еще бы! После английского университета и так далее — надеюсь, что да.

— И у вас отличная память.

— Видите ли, сэр, вы не из тех, кого так просто забывают. Так, может быть, я не ошибаюсь, полагая?..

— Вы вошли в кабинет главного управляющего на Джермин-стрит, когда я был там. Года два назад. Вы находились в комнате около трех минут, за которые вы дали мне весьма ценную информацию.

Молодой человек широко, очень по-итальянски взмахнул рукой и шутливо хлопнул себя по лбу.

— Ба-ба-ба! Мамма миа! Какой же я осел! — воскликнул он.

— Вы все вспомнили? — сухо заметил высокий человек.

— О, до мельчайшей детали. Все! — он отступил на шаг и посмотрел на посетителя с видом величайшего почтения.

— Ладно, — сказал посетитель, которого нимало не смутило узнавание. — Поговорим об этом «Чичероне».

— Вы спрашиваете об этом, сэр, только ради отдыха?

— Почему бы и нет?

— Разумеется! Конечно! Я только удивляюсь…

— Продолжайте. Чему вы удивляетесь?

— Может быть, здесь есть и профессиональный интерес?

— А почему это вас удивляет? Послушайте, синьор Паче — ведь вас зовут синьор Паче?

— Сэр, ваша память великолепна.

— Синьор Паче. Есть ли в самом предприятии или в человеке, который стоит во главе его, нечто такое, что заставляет вас думать, что я мог бы заинтересоваться предприятием или человеком отнюдь не в туристских целях?

Молодой человек побагровел, посмотрел на свои стиснутые руки, оглянулся, хотя в бюро никого не было, и наконец сказал:

— Чичероне, о котором идет речь, синьор… мистер Себастиан Мейлер — человек с определенной или, лучше сказать, неопределенной репутацией. Ничего особенного, как вы понимаете, но все же есть, — он поиграл пальцами, — предположения. В Риме всегда полно предположений.

— Да?

— Я уже сказал, что это некое совпадение, что вы поинтересовались им. Потому что он заходил сюда как раз сегодня. Не в первый раз. Несколько недель назад он просил, чтобы мы взяли его на учет, но его репутация, его внешность — все — помешали нам иметь какие-либо дела с его предприятием. Затем сегодня утром он приносит, как новую приманку, список своих клиентов. Это ошеломляющий список, синьор.

— Могу ли я на него взглянуть?

— Мы пока не приняли его. Я… я не знаю…

— Синьор Паче, ваша догадка правильна. У меня профессиональный интерес к этому человеку.

— Ах!

— Но я больше всего хочу выглядеть обыкновенным туристом. Я помню, что в Лондоне ваш шеф чрезвычайно высоко оценил вашу осмотрительность и сулил вам многообещающие перспективы — обещания, как видно, сбываются.

— Вы очень добры, что говорите так, сэр.

— Я понимаю, что я не могу записаться на экскурсию «Чичероне» через вас, но, может быть, вы мне укажете…

— Я могу устроить это через другое агентство и сделаю это с радостью. Что до списка клиентов, в предлагаемых обстоятельствах, по-моему, нет причины не показывать его вам. Пожалуйста, пройдите в офис. Пока вы смотрите его, я запишу вас на экскурсию.

Список, который дал ему синьор Паче, был хронологическим перечислением разбитых на группы людей, собравшихся в определенные дни на экскурсии «Чичероне». Список предваряла шапка, при виде которой посетитель прищурился: «Под любезным покровительством прославленного автора мистера Барнаби Гранта».

— Это что-то чересчур!

— Не правда ли? — откликнулся синьор Паче, деловито набирая телефон. — Не могу представить, как он этого добился. Хотя… — Он прервался и элегантно заговорил в трубку: — Pronto. Chi parla?461 — и как замечание в сторону: — Поглядите на клиентуру, синьор. К примеру, на первый день, субботу двадцать шестого.

Список, составленный четким итальянизированным почерком, выглядел так:

«Леди Брейсли Лондон

Достопочтенный Кеннет Дорн Лондон

Барон и баронесса Ван дер Вегель Женева

Майор Гамильтон Суит Лондон

Мисс Софи Джейсон Лондон

Мистер Барнаби Грант

(почетный гость) Лондон».

После небольшой дискуссии синьор Паче разразился каскадом благодарностей и комплиментов и прикрыл трубку ладонью.

— Все устроено, — воскликнул он. — На какой же день вы хотите?

— Без сомнений — на первый. Суббота двадцать шестого.

Это, очевидно, и было сделано. Синьор Паче положил трубку и повернулся в кресле-вертушке.

— Что, интересный список? Леди Брейсли — какой шик!

— Можно сказать и так.

— Ну, синьор! Быть может, у нее своеобразная репутация. Про таких говорят, что на вечеринку они слетаются на «боингах». Но с точки зрения туристского бизнеса это и есть самый что ни на есть шик. Она у нас знаменитость. Мы всегда организуем ее поездки. Конечно, у нее огромное состояние.

— Еще бы. Одни алименты…

— Но, синьор…

— А достопочтенный Кеннет Дорн?

— Я понял, что это ее племянник.

— А Ван дер Вегели?

— Молчу. Они у нас проходят впервые. Как и мисс Джейсон и майор Суит. Но, синьор, что замечательно, поистине удивительно, как говорится, козырь, — это включение в список Барнаби Гранта. И я спрашиваю себя, что это значит — «почетный гость»?

— Полагаю, «главная приманка».

— Разумеется! Но каково — он согласился! Поддержал своим гигантским престижем такую сомнительную затею. Приходится предположить, что здесь сработал какой-то трюк.

— Я бы не сказал, что леди Брейсли из тех, кто клюет на интеллектуальную наживку.

— Синьор, он импозантный, он красивый, он знаменитый, он престижный… Я правильно употребляю слово «престижный»?

— Оно должно означать, что он слегка фокусник. Что, конечно, и есть на самом деле.

— Поэтому его и приобретает леди Брейсли. Или, по крайней мере, думает приобрести.

— Быть может, вы правы. Кажется, она живет в моем отеле. Я слышал ее имя от дежурного.

— Ее племянник, мистер Дорн, — ее гость.

— Везучий молодой человек! Может быть. Кстати, во сколько обходятся эти увеселительные прогулки?

— Оплата по высшему классу, то есть чрезвычайно высокая. Я бы сказал, высокая до безобразия, но, как видите, все места разобраны. Остается надеяться, что клиенты будут довольны.

— В любом случае, вы дали мне возможность составить собственное мнение. Я вам премного обязан.

— Ну что вы, что вы, — проговорил бойкий мистер Паче. — Что ж, пора прибавить к списку вашу фамилию.

Он весело придвинул список и сделал запись.

— Вот видите, — воскликнул он с шутливым триумфом, — я помню все! И чин! И написание!

— С вашего позволения, мы забудем о чине и написании.

Посетитель вычеркнул слово «суперинтендант» и буковку «й» в фамилии, так что запись теперь выглядела так:

«Р. Аллен Лондон»

Глава третья

Суббота двадцать шестого

1

С самого начала стало вполне ясно, отчего мистер Себастиан Мейлер заломил такую ошеломляющую цену за экскурсию.

В половине четвертого пополудни на назначенное место близ церкви Тринита-деи-Монти подкатила первоклассная «ланча», за ней другая. Это было неподалеку от отеля, в котором жили трое из подопечных мистера Мейлера.

Отсюда семь экскурсантов, собравшись, глядели вниз на апрельские азалии, полыхавшие на ступенях Площади Испании, на Рим, неожиданно широким жестом распахнувшийся перед ними. В атмосфере было чувство изобилия и возбуждения.

Аллейн пришел на место заранее и видел, как подъезжали машины. На ветровых стеклах были маленькие карточки: «Чичероне». Из первой «ланчи» вышел темноволосый мужчина романтической внешности, в котором он сразу узнал Барнаби Гранта, из второй — человек, ради которого он приехал из Лондона: Себастиан Мейлер. Со времени последней встречи с Барнаби Грантом он принарядился — на нем был черный костюм из чего-то вроде альпаги. Вместе с парой тяжелых черных ботинок костюм придавал ему двусмысленное сходство с пастором и заставил Аллейна вспомнить Корво и подумать, что Мейлер может оказаться вторым Корво. Белая шелковая рубашка сияла свежестью, и черный галстук-бабочка выглядел новым. Теперь на его коротко стриженной голове красовался берет, и он более не был похож на англичанина.

Аллейн постоял в толпе туристов, которые роились на площади, щелкая затворами фотоаппаратов. Он видел, как Себастиан Мейлер с легкой улыбкой что-то оживленно говорил и как Грант почти не отвечал или не отвечал вовсе. Он стоял спиной к Аллейну, и тому показалось, что даже шея писателя выражает негодование. «Она похожа на шею человека, впервые ведущего автомобиль, — подумал Аллейн. — Напряженная, сердитая и настороженная».

Юная женщина подошла к машинам, увидела Мейлера и направилась к нему. Она сияла несколько излишне, словно Рим ударил ей в голову. «Мисс Софи Джейсон», — сказал себе Аллейн. Он видел, как она метнула взор на Барнаби Гранта. Мейлер дотронулся пальцами до своего берета, сделал легкий поклон и представил ее. «Девушка стесняется, — подумал Аллейн, — но, видно, воспитана неплохо; довольно хорошенькая». Тем не менее она сказала Гранту что-то, что заметно смутило его. Он взглянул на нее, коротко ответил и отвернулся. Девушка мучительно покраснела.

Живую картину нарушило прибытие двух человек огромных размеров, увешанных полотняными сумками и дорогими камерами: муж и жена. «Ван дер Вегели», — заключил Аллейн и, как Барнаби Грант до него, подивился их взаимному сходству и странно архаичным лицам. Они были хорошо одеты с полным пренебрежением к моде: оба в льняном, оба в огромных мягких резиновых туфлях с холщовым верхом. Широкополые шляпы разумно предохраняли от солнца, глаза закрывали одинаковые солнечные очки в розовой оправе. Они энергично приветствовали попутчиков, Гранта они явно встречали до этого. «Какие у вас огромные руки и ноги, барон и баронесса», — подумал Аллейн.

Леди Брейсли с племянником еще не появлялись. Несомненно, это в их духе — заставить людей подождать. Он решил, что ему пора объявиться, и вынул билет.

Как Аллейн и ждал, у Мейлера оказался довольно мелодичный альт. Он был очень бледен, и руки его слегка подрагивали. Однако роль свою он исполнял весьма компетентно: верное соотношение обходительности и самоуверенности, гарантия, что все будет исполнено на высочайшем уровне.

— Очень рад, что вы присоединились к нам, мистер Аллен, — сказал Себастиан Мейлер. — Знакомьтесь с вашими попутчиками. Позвольте представить…

Барон и баронесса были приветливы. Грант мрачно взглянул на него и, неловко мешая нежелание с благовоспитанностью, кивнул и спросил, хорошо ли он знает Рим.

— Практически вовсе не знаю, — ответил Аллейн. — Я никогда не был здесь более чем по три-четыре дня, да и вообще, я турист никудышный.

— Да?

— Да. Я хочу, чтобы вещи случались сами собой, и, боюсь, провожу слишком много времени за столиком кафе, в ожидании, и, конечно, ничего не происходит. Но кто знает? В один прекрасный день небеса разверзнутся и на меня свалится настоящая драма.

Впоследствии Аллейн считал это самой удачной фразой в жизни. А тогда он просто удивился странной реакции Барнаби Гранта. Тот изменился в лице, испуганно взглянул на Аллейна, раскрыл рот, потом закрыл и наконец проронил лишь абсолютно бесстрастное «О!»

— Но сегодня, — говорил Аллейн, — я надеюсь исправить свое положение. Кстати, не посетим мы одно из любимых местечек вашего Саймона? Это было бы замечательно.

Снова Грант собирался заговорить и снова воздержался. После достаточно неловкой паузы он сказал:

— Есть что-то в этом роде. Мейлер объяснит. Простите меня.

Он отвернулся. «Ладно, — подумал Аллейн. — Но если ты так ненавидишь эту затею, какого черта ты в ней участвуешь?»

Он подошел к Софи Джейсон, которая стояла в сторонке и, по-видимому, была рада его обществу. «Мы все слишком стары для нее, — подумал Аллейн. — Может, племянник леди Брейсли подойдет, но тоже сомнительно». Он разговорился с Софи и решил, что она милая умненькая девушка с недюжинным обаянием. Она великолепно смотрелась на фоне азалий, Рима и непогрешимого неба.

Вскоре Софи рассказывала Аллейну, что она в Риме впервые, что у ее подруги неожиданно умер отец, что ей повезло записаться на эту экскурсию и, наконец, что служит она в издательстве. Это поистине удивительно, спохватилась она, как много она рассказала о себе молчаливому внимательному незнакомцу. Она почувствовала, что краснеет.

— Не понимаю, с чего это я несу такой вздор! — воскликнула она.

— Вы делаете мне честь этой беседой, — сказал Аллейн. — Наш «почетный гость» меня чуть ли не оттолкнул, во всяком случае, поставил на место.

— Со мной было гораздо ужаснее, — выдохнула Софи. — Я до сих пор корчусь.

— Но… разве он не один из главных авторов вашего издательства?

— Он наша крупнокалиберная двустволка. Я была достаточно глупа и напомнила ему, что мой босс нас уже знакомил. Он принял это известие, как порцию яда.

— Странно.

— Это была настоящая пощечина. Прежде он казался мне таким кротким и дружелюбным, в издательстве у него репутация ягненка. Кажется, мы что-то задерживаемся. Мистер Мейлер глядит на часы.

— Майор Суит опаздывает на двадцать минут, равно как и леди Брейсли и достопочтенный Кеннет Дорн. Они живут в… — Он осекся. — Да вот и они.

Действительно, это были они, и мистер Мейлер, сняв берет, с видом собственника и победителя двинулся им навстречу.

Интересно, какое впечатление произведут они на Софи Джейсон, подумал Аллейн. При всем ее светском лоске и очевидном уме каково-то ей будет в обществе таких, как Соня Брейсли. О Соне Брейсли Аллейн знал достаточно много. Она начала жить как дочь пэра, пивного барона, почти все дети которого кончили плохо. Аллейн однажды встречал ее, когда гостил у своего старшего брата Джорджа, посла, в одной из его официальных резиденций. Даже тогда его брат, которого Аллейн снисходительно звал про себя ослом, заметил, что у нее «определенная репутация». По прошествии времени эта репутация устоялась. «Она испытала в жизни все, кроме бедности», — веско съязвил сэр Джордж.

В это нетрудно поверить, видя, какой она стала теперь. «Главное — ноги, — думал Аллейн. — Они красноречивее, чем еле держащаяся маска, чем дряблые плечи, чем предательница шея. Ноги. Хотя чулки натянуты туго, у них все равно такой вид, будто они болтаются вокруг этих спичек, и с таким трудом она балансирует на золотых лайковых туфлях».

Но и лицо было тоже не слишком хорошо. Даже если не обращать внимания на мешки под глазами и на сами глаза, обо всем говорили ужасные расслабленные губы. Они были накрашены модной лилово-синей помадой, но все равно казались багровыми: губы престарелой менады.

Племянник имел с ней отдаленное сходство. Аллейн вспомнил, что его отца, второго лорда Дорна, быстро бросили две жены, а третья, мать Кеннета, как сказал сам Джордж, «была устранена». «Не слишком удачное начало», — посочувствовал юноше Аллейн и подумал: а могло бы хоть сколько-то помочь Кеннету Дорну старое средство «живи на фунт в день, да еще и заработай его»?

Подойдя поближе, он заметил, что молодой человек бросает на Мейлера взгляды, в которых смешалось нетерпение, таинственность и, может быть, раболепие. Он был беспокойный, бледный, с желтоватым и влажным лбом. Когда Мейлер представил его и он протянул руку, рука подрагивала, а ладонь оказалась липкой. Довольно неожиданным образом с его плеча свисала фотокамера.

Аллейн пожал руку и тетке. Под замшей перчатки пальцы напряглись, мгновенно сжались и медленно высвободились. Леди Брейсли пронзительно взглянула в глаза Аллейну. «Значит, она до сих пор не сдается», — подумал он в ужасе.

— Забавная затея, — сказала она. Голос звучал, как у молодой.

У ее локтя стоял Мейлер, сзади него, как на привязи, Грант.

— Леди Брейсли, позвольте вам представить нашего почетного гостя — мистер Барнаби Грант.

— Известно ли вам, что вы единственная причина моего участия в этой поездке? Кеннет никакими силами не заставил бы меня глазеть на достопримечательности в такое ужасное время дня. Вы — моя «достопримечательность».

— Не знаю, что вам на это сказать, — быстро проговорил Грант. — Я уверен, что церковь Сан-Томмазо-ин-Паллария покажется вам куда более интересной.

— Это куда мы едем? Это руина? — протянула она, широко раскрывая свои опустошенные глаза. — Не могу передать, как я ненавижу ру-и-ны.

Наступила секундная пауза, после чего Грант сказал:

— Это не совсем руина. Это… Но вы увидите, когда мы приедем туда.

— Она есть в вашей книжке? Я читала вашу книжку про Саймона, — вам надо знать, что это большой комплимент, потому что вы пишете совсем не то, что мне нравится. Не обижайтесь. Я в восторге от этой книжки, хотя не могла понять, о чем в ней речь. Вы должны мне объяснить, Кеннет пытался — помнишь, милый, — но его объяснения были еще бестолковее, чем книжка. Мистер Аллен, идите сюда и скажите, вы читали новейшего Барнаби Гранта, и если да, вы поняли, о чем там говорится?

Аллейна избавило от подыскивания ответа вмешательство Себастиана Мейлера, который попытался выйти из положения непрошеной шуткой и не был вознагражден за старания. Когда он игриво сказал: «Леди Брейсли, вы ужасная притворщица, я уверен, вы не упустили ни одного тончайшего нюанса «Саймона в Тоскане», она просто сказала: «Что-о?» — и удалилась прежде, чем он успел повторить свое замечание.

Мистер Мейлер представил барона и баронессу. Леди Брейсли выслушала его без внимания.

— Разве нам не пора ехать? — спросила она Аллейна и Гранта. — Каково вам так околачиваться без дела? Действует на нервы, правда? Кого еще нет?

Услышав этот бесстрастный вопрос, Себастиан Мейлер объяснил, что майор Суит присоединится к ним в базилике, и продолжал излагать программу дня. Они объедут на машинах Колизей и Форум и затем посетят базилику Сан-Томмазо-ин-Паллария, в которой, как всем известно, разворачивается центральный эпизод знаменитого романа мистера Барнаби Гранта «Саймон в Лациуме». Мистер Мейлер убедил прославленного писателя сказать несколько слов о базилике, которая в значительной мере вдохновила его на сочинение книги, как вы услышите из первых уст.

Аллейн заметил, что в продолжение всего вступительного слова Барнаби Грант, по-видимому, испытывал острейшее замешательство. Он уставился в землю, ссутулился, несколько раз порывался уйти, но, различая повышенные нотки в голосе мистера Мейлера, передумывал и, страдая, оставался на месте.

Под конец мистер Мейлер сказал, что поскольку погода восхитительно мягкая, они закончат пикником — чаем на Палатинском холме. Затем гостей развезут по гостиницам отдохнуть и переодеться к ужину. В девять вечера за ними заедут.

Затем он распределил публику. В первой машине будут он сам, леди Брейсли, Аллейн и Барнаби Грант; Ван дер Вегели, Софи Джейсон и Кеннет Дорн поедут в другой. Он представил водителя второй машины.

— Джованни хорошо говорит по-английски, — сказал мистер Мейлер, — кроме того, он знаток старины. По дороге он будет показывать вам все интересное. Итак, леди и джентльмены, в дорогу. Pronto!

2

К порталу Сан-Томмазо-ин-Паллария ведут четыре небольшие арки на тонких, изъеденных временем колоннах, которые в античности украшали какой-нибудь языческий храм. Усики вьюнка, которыми резчик обвил их, выщербились во многих местах, но работа его так выразительна, что кажется — камень трепещет. В самом затененном углу портика сидела женщина с лотком почтовых открыток. На ней было черное хлопчатобумажное платье, тонкий черный платок закрывал ее лицо. Иногда она что-то выкрикивала, может быть, мистеру Мейлеру. Голос у нее был резкий, и поэтому ее слова походили на брань. Мейлер не обращал на нее внимания.

Он собрал туристов вокруг себя и взглянул на часы.

— Майор Суит опаздывает, — сказал он. — Мы не будем его ждать, но, прежде чем мы войдем, я хотел бы дать вам самое краткое представление об этом необычайном памятнике. В четвертом веке до Рождества Христова…

Из темного храма с криком выбежал разъяренный господин.

— Чертово шарлатанство, — кричал господин. — Какого дьявола… — Он остановился, увидев группу, сощурил свои налитые кровью глаза и вгляделся в стоящих.

У него были грозные седые усы, и весь он казался невероятно новым воплощением эдвардианского военного.

— Вы Мейлер? — прокричал он и объяснил: — Суит.

— Майор Суит, позвольте…

— Вы опоздали на сорок три минуты. Сорок три минуты!

— К сожалению…

— Избавьте меня от благовидных оправданий, — взъярился майор Суит. — Отсутствие пунктуальности нельзя оправдать ничем.

В разговор вступила леди Брейсли.

— Все это моя вина, — сказала она. — Это я заставила всех ждать, и у меня нет оправданий: я всегда опаздываю и никогда не оправдываюсь. Вы, по-видимому, назовете это «привилегией дамы», не так ли? Или не назовете?

Майор Суит секунды две-три испепелял ее своим синим пламенем. Затем он выдавил: «Добрый день», — и, судя по всему, стал ждать, что произойдет дальше.

Мистер Мейлер с безукоризненной учтивостью отрекомендовал его обществу. Когда его представляли дамам, майор Суит слегка кланялся, когда мужчинам — издавал неопределенное «хэлло».

— Я продолжу, — сказал мистер Мейлер. — Когда мы будем в самой базилике, я передам вас попечению нашего прославленного почетного гостя. Но до этого несколько исторических замечаний, может быть, будут полезны.

Софи с неудовольствием признала, что он был краток и компетентен. Базилика Сан-Томмазо, рассказывал он, один из немногих исторических памятников Рима, где посетители имеют возможность спуститься в глубь столетий до времен митраизма. На верхнем уровне, где они в настоящий момент стоят, находится базилика двенадцатого века, в которую они через минуту войдут. Она построена на месте раскопанной ныне церкви третьего века.

— А под ней — только подумайте! — сказал мистер Мейлер, — восемнадцать веков проспала городская усадьба эпохи Флавиев: классическое жилище нобиля с домашним храмом, посвященным богу Митре.

Он умолк, и Софи, глядевшая на него с глубочайшим отвращением, подумала: «Он действительно интересуется тем, о чем говорит. Он знает свое дело. Он извлекает из него удовольствие».

Мистер Мейлер кратко описал огромную работу археологов девятнадцатого века, которые обнаружили сначала раннюю базилику, а потом, глубоко под ней, — языческое домовладение.

— Рим с тех пор поднялся на шестьдесят футов, — закончил он. — Вас это не удивляет? Меня удивляет каждый раз, когда я об этом подумаю.

— Меня — нисколько, — провозгласил майор Суит. — Ничего меня не удивляет. Кроме человеческого легковерия, — прибавил он со злобой. — Тем не менее!

Мистер Мейлер бросил на него тревожный взгляд. Софи подавила смешок и поймала выражавший что-то наподобие одобрения взгляд Барнаби Гранта. Леди Брейсли, не обращая внимания на произносимые слова, переводила свой опустошенный взгляд с мужчины на мужчину. Ван дер Вегели стояли, прижавшись друг к другу, и внимательно слушали. Кеннет Дорн, заметила Софи, был беспокоен и словно чего-то ждал. Он шаркал ногами и тыкал себе в лицо носовым платком. «А высокий человек — как его имя — Аллен? — стоит поодаль, слушает с вежливым вниманием и все замечает», — подумала Софи.

— Итак, — объявил мистер Мейлер, — начнем наше путешествие в прошлое.

Женщина с открытками боком проскользнула к входу в храм. Лицо ее было опущено и по-прежнему прикрыто черным платком. Почти неслышно она пробормотала: «Cartoline462? Поста-карда?», продвигаясь в сторону Себастиана Мейлера.

— Внутри есть лучшие. Не обращайте внимания, — сказал он туристам и двинулся мимо женщины.

С молниеносной быстротой она сорвала с лица платок, взглянула ему в лицо и прошептала:

— Brutto! Farabutto! Traditore!463 — и прибавила нечто походившее на поток брани. Глаза ее пылали. Губы ее растянулись в усмешке и потом поджались. «Сейчас она плюнет ему в лицо», — подумала встревоженная Софи, и женщина плюнула, но мистер Мейлер с ловкостью увернулся. Плевок пролетел мимо, а она стояла на своем месте с видом оперной мегеры. Она даже разразилась жутким смехом. Мистер Мейлер уже вошел в базилику. Его обеспокоенное стадо с двух сторон обогнуло торговку и поспешило за ним.

— Кеннет, милый, — пробормотала леди Брейсли. — Послушай! Это что-то не похоже на веселую прогулочку!

Софи оказалась в обществе Барнаби Гранта и Аллейна. Аллейн спросил Гранта:

— Что, эта дама была помещена у входа для создания колоритной атмосферы? Она здесь постоянно или это живописная случайность?

— Мне ничего не известно о ней, — сказал Грант. — Надо думать, безумная. Жуткая старая баба, правда?

«Да, но он не ответил на вопрос», — подумала Софи и обратилась к Аллейну:

— Вам не кажется, что весь этот театр в переводе на наши англосаксонские нравы сведется лишь к холодному взгляду и подавленному вздоху?

Грант взглянул на нее через плечо Аллейна и живо откликнулся:

— Пожалуй! Надо брать в расчет их чувство драматического.

— В данном случае излишнее, — холодно проговорила она, сознательно отвечая оскорблением на оскорбление.

Грант перешел к ней и поспешно сказал:

— Я наконец-то узнал вас. Тогда я не узнал. Мы ведь встретились в «Костер-пресс», правда?

«Костер-пресс» было название его лондонского издательства.

— На мгновение, — сказала Софи и воскликнула: — Как здесь чудно!

Они были в базилике.

Она сияла великолепием, словно излучая собственный свет. Она вся жила красками: «средиземноморская» красная, ярко-розовая, голубая, зеленая, слоновая кость и багровый мрамор, трепетная золотая мозаика. И в этом стечении красок доминировал тот самый пунцовый цвет, который образует живой фон римских и помпейских фресок.

Зачарованная Софи отделилась от группы и не могла наглядеться. Оставшийся с Аллейном Грант немедленно присоединился к ней.

— И мне надо обо всем этом говорить, — пробормотал он. — О Боже, как не хочется!

Она бросила на него быстрый взгляд и спросила:

— Тогда зачем говорить?

— Вы думаете, я притворяюсь? Простите.

— На самом деле не все ли равно, что я думаю?

— Не надо быть такой злюкой.

Они с изумлением посмотрели друг на друга.

— Я ничего не могу понять, — неожиданно сказал Грант. — Я же вас совсем не знаю.

— Ничего, — в панике задохнулась Софи. — Это меня не касается. Простите, я вас оскорбила.

— Ничуть.

— А теперь, — пропел Себастиан Мейлер, — я даю слово моему многоуважаемому коллеге мистеру Гранту.

Грант слегка и принужденно поклонился Софи и вышел лицом к аудитории.

Он начал. Он тоже хорошо знал свое дело, но придавал своим словам то очарование, которого недоставало мистеру Мейлеру. «Хотя бы потому, — признала Софи, — что он выглядит гораздо привлекательнее». Тонкие черты его довольно красивого лица прекрасно гармонировали со средневековыми изображениями. Он ввел их глубже в сияющую церковь. В ней были еще две-три группы туристов — немного по сравнению с толпами, осаждающими знаменитые памятники.

Грант объяснил, что даже в этом, самом недавнем из трех слоев Сан-Томмазо, несметные богатства различных эпох. Когда в двенадцатом веке старую церковь засыпали, ее сокровища, включавшие предметы из языческого домовладения внизу, перенесли в новую базилику, так что классические, средневековые и ренессансные работы перемешались.

— Они находились рядом так долго, что с течением времени срослись. Теперь вы видите, как прекрасно они гармонируют друг с другом.

— То же бывает и на домашнем уровне, не правда ли? — сказал Аллейн. — В домах, принадлежащих одному роду в течение многих поколений, образуется некое согласие противоположностей.

— Совершенно верно, — согласился Грант, быстро взглянув на него. — Пойдемте дальше.

Волна ароматов возвестила о том, что к локтю Аллейна пристроилась леди Брейсли.

— Как замечательно вы это выразили, — пробормотала она. — Какой вы умный.

Замшевая перчатка с костистым содержимым коснулась его руки. Она свесила голову набок и поглядывала на него. Наблюдавшая за ним Софи подумала, что его лицо словно закрыла занавеска, и действительно, Аллейн страдал от наплыва отвращения и жалости и сознавал свою беспомощность. «Что бы я только не дал, — думал он, — чтобы избавиться от этой дамы».

С другой стороны к леди Брейсли подошел Себастиан Мейлер и прошептал что-то, что Аллейн не разобрал. Грант заговорил снова. Перчатка сползла с руки Аллейна, и леди Брейсли с мистером Мейлером скрылись из виду за соединением двух пилястров. «Что это? — раздумывал Аллейн. — Мейлер пришел мне на выручку или он хочет сказать леди Брейсли нечто особенное и тайное?»

Грант провел группу по центру нефа и сквозь огражденную scola cantorum464. Софи думала, что он говорит не слишком много и не слишком мало, но все к месту. Ее изумила огромная золотая чашевидная мозаика апсиды. Акант и виноградные лозы, переплетаясь, обнимали группки обыкновенных людей, занятых своими средневековыми делами. Хотя крест доминировал надо всем, казалось, и он вырос из какого-то дохристианского дерева.

— Об апсиде я ничего не скажу, — произнес Грант. — Она говорит за себя.

Мейлер и леди Брейсли появились вновь. Она присела на скамью хора и — то ли это был эффект освещения, то ли на нее накатила волна изнеможения, как это бывает у старых людей, — но казалось, она съежилась за своим ненадежным фасадом. Однако это продолжалось мгновенье. Она выпрямила спину и жестом подозвала племянника, который беспокойно топтался на краю группы, отчасти слушая, отчасти чего-то ожидая. Он подсел к ней, они пошептались, он — зевая и ерзая, она, очевидно, в некотором волнении.

Группа двинулась вокруг базилики. Ван дер Вегели фотографировали и задавали множество вопросов. Они были утомительно эрудированны по части римских древностей. Вскоре барон с лукавым видом стал спрашивать о подробностях, которые были так живо изображены в романе Гранта. В данную минуту не стоят ли они на том месте, где встретились его герои? Можно ли точно повторить путь, пройденный ими в удивительной кульминационной сцене?

— О-а! — с энтузиазмом воскликнула баронесса, воспроизводя голосом хроматическую гамму. — Это будет фоскитительно. Да?

Грант прореагировал на ее призыв, как на все предшествовавшие слова: со сдержанным отвращением. Он бросил на Софи и Аллейна по острому взгляду, посмотрел на Себастиана Мейлера прямо-таки с ненавистью и путано объяснил, что автор редко воспроизводит детали в точности и преображает действительную обстановку не меньше, чем реальных людей.

— Я не хочу сказать, что у меня все не началось отсюда, с Сан-Томмазо, — обратился он к Софи. — Конечно, отсюда. Но я дал ему другое название и преобразил его по своему усмотрению.

— На что имели полное право, — смело выступила Софи, и Аллейн подумал, что в данный момент этих двоих объединяет общее поле деятельности.

— Да, но, пожалуйста, покажите нам, — настаивала леди Брейсли. — Не будьте таким противным. Покажите. Вы обещали. Вы сами знаете, что обещали.

— Иначе зачем бы мы сюда приехали? — сказал Кеннет Дорн. — Что, не так? Я полагал, что вы и есть главный аттракцион.

Он приблизился к Гранту и стоял в не лишенной элегантности позе, левая рука на одном из пюпитров scola cantorum, правая уперта в бок. Это была не поза хулигана, но в ней содержался вызов и она выявляла, по крайней мере, одну из сторон характера молодого человека. Он поглядел на Гранта расширенными глазами.

— Вы что, закругляетесь? — спросил он. — Или я ошибся? Или это дерзость с моей стороны?

Бешеное ругательство, тут же подавленное, вырвалось у майора Суита.

— Ну уж извините! — крикнул он и отвернулся к фреске, изображавшей немудрых дев.

— О Господи. — Кеннет по-прежнему обращался к Гранту. — Теперь майор рассердился. — А что я такого сказал? — Он снова зевнул и ткнул себе в лицо носовым платком.

Грант смерил его взглядом.

— Ничего относящегося к делу, — проговорил он и отошел.

Мистер Мейлер ринулся спасать положение.

— Озорник! — бросил он Кеннету и затем, оправдывая Гранта перед расстроенными слушателями, сказал им, что писатель отличается невероятной скромностью.

Леди Брейсли живо поддержала эту точку зрения, равно как и Ван дер Вегели. Грант прекратил их комплименты, вернув себе — с большим усилием, как показалось Аллейну, — оживленный и деловой вид, и продолжил рассказ:

— Конечно же, если вам действительно интересно увидеть соответствия тому, что описано в книге, я буду счастлив показать их, хотя, мне кажется, если вы читали книгу, они, наверно, не укроются от вашего взора. Например, в правом нефе висит картина, которая нравилась Саймону и, по правде сказать, мне. «Сомнение святого Фомы» кисти Мазолино да Паникале. Обратите внимание на эти розовые тона и «помпейский» красный.

— Сказочно, — допустил беспокойный Кеннет. — Психеделично465, а?

Грант проигнорировал его слова.

— Посмотрите, он ведь само сомнение, — повернулся он к Софи. — Голова набок, губы поджаты, а эти пальцы-щупальца! Как верно, что огромную больницу в Лондоне назвали его именем: он воплощение человека науки, не правда ли?

Себастиан Мейлер хмыкнул не то в знак одобрения, не то удивления.

— Пока мы в этом нефе базилики, — Грант провел их чуть дальше, — вы можете увидеть то, что я позаимствовал целиком.

Он указал им на огороженное место, примерно шесть футов на три. Они окружили его с возгласами узнавания.

Перила ограждали прямоугольное отверстие в полу, похожее на колодец. Тут же было объявление на пяти языках о том, что влезать на перила строго воспрещается.

— Вслушайтесь, — сказал Грант. — Слышите?

Все замерли. В тишине раздавались случайные голоса других посетителей базилики: голос экскурсовода в атриуме, звуки шагов по мрамору и отдаленный ропот римских улиц.

— Вслушайтесь, — повторил Грант, и достаточно скоро из-под ног, поначалу едва различимый, а потом прочно утвердившийся в сознании, дошел звук журчащей воды, голос неумолкающего разговора, сложный и непрестанный.

— Клоака Максима466? — громко спросил майор.

— Впадающий в нее чистый ручей, — ответил Грант. — На глубине более шестидесяти футов. Если вы перегнетесь через перила, вы увидите, что под этим квадратным отверстием есть точно такое же, в полу первоначальной церкви. А тридцатью футами ниже и не видное нам, если только не посветить фонариком, находится третье отверстие, много ниже которого, если опустить фонарик, вы увидите ручей, который теперь слышите. Быть может, вы помните, что Саймон бросил отсюда камешек и что камешек пролетел сквозь века и упал в невидимую воду.

Ван дер Вегели разразились возбужденными комментариями.

Они с чувством проинформировали Гранта, что он основывает всю сложную образную систему книги на этом волнующем явлении.

— По мере того, как вскрываются все более глубокие слои личности Саймона, — и так далее, они неумолчно объясняли книгу ее автору. Восхищавшийся романом Аллейн подумал, что они, вероятно, правы, но слишком грубо вторгаются в тончайшие творческие процессы.

Грант довольно успешно подавил свое замешательство. Неожиданно барон и баронесса расхохотались и стали извиняться перед автором. Как глупо! Как неуместно! И что это, в самом деле, на них нашло!

Во время этого происшествия майор Суит глядел на Ван дер Вегелей, подняв брови и ворча себе под нос. Софи душила в себе ужасное желание расхохотаться и чувствовала взгляды Аллейна и Гранта, в то время как леди Брейсли переводила свои большие потухшие глаза с мужчины на мужчину, готовая откликнуться на любое проявление чувств, какое она могла в них прочесть.

Кеннет склонился через перила и уставился в глубину.

— Я гляжу сквозь века! — объявил он. Колодец исказил его голос, как гигантский мегафон. — Бум! Бум! — крикнул он, и снизу ему ответило эхо. — Эй вы, духи, клянитесь! — прогудел он и вдруг выпрямился, белый как смерть: — О Боже! Я совсем забыл. Я не переношу высоты. Какое противное место.

— Пойдемте дальше, — предложил Грант.

Себастиан Мейлер проводил их в вестибюль, где находилась обычная лавочка для открыток, безделушек и цветных слайдов. Здесь он вынул билеты в нижние этажи Сан-Томмазо.

3

Первый спуск представлял собою два пролета каменных ступенек с площадкой посередине. Воздух был свежий, сухой, пахло одним камнем. На площадке висел план подземелья, и Мейлер задержал перед ним туристов.

— Есть еще один план, внизу, — сказал он. — Позднее некоторые из вас, вероятно, захотят побродить в одиночестве. Заблудиться здесь невозможно: если вам показалось, что вы потеряли дорогу, поднимитесь по первой попавшейся лестнице, и раньше или позже вы окажетесь на этой площадке. Очень удобно, не правда ли?

Он обратил их внимание и на две очаровательные колонны, изузоренные усиками вьюнка.

— Языческие, — пропел мистер Мейлер, — восхитительно языческие. Подняты с их гармоничного места упокоения в доме эпохи Флавиев. Усердными служителями Ватикана. Можно очень и очень по-разному взглянуть на обогащение церкви — так ведь?

Майор Суит изумил своих спутников, одобрительно хмыкнув на эти слова.

Мистер Мейлер улыбнулся и продолжил:

— Прежде чем мы пойдем дальше вниз, леди и джентльмены, прошу вас — оглянитесь.

Они оглянулись. В двух нишах противоположной стены стояли терракотовые скульптуры: одна — молодой человек, кудрявый и улыбающийся; другая — высокая женщина с разбитым младенцем на руках. Они были искусно освещены снизу, и казалось, что они ожили.

— Полагают, что это Аполлон и, быть может, Афина, — сказал мистер Мейлер. — Этрусская работа, конечно. Но архаическая улыбка заимствована у греков. Как вам известно, греки презирали этрусков за жестокость в бою, и некоторые находят, что эта жестокость привнесена в греческую улыбку, которая играет на их губах. — Он обратился к Гранту: — Я полагаю, вы… — начал он и остановился.

Грант глядел на Ван дер Вегелей с чувством, которое передалось остальным участникам экскурсии. Они стояли бок о бок и любовались скульптурами. Их сходство с этрусскими терракотами Виллы Джулия, уже замеченное Грантом, поразительным образом заявило о себе и здесь. Их лица были подобием зеркал, в которых Аполлон и Афина улыбались собственным отражениям. «Уголки губ как острия стрел, выпуклые глаза и почти невероятная жизненность — все это из одного источника», — подумал Аллейн.

Экскурсанты, несомненно, были поражены этим сходством, кроме, может быть, леди Брейсли, которую не интересовали Ван дер Вегели. Но никто не осмелился сказать об этом ни слова, кроме Себастиана Мейлера, который с нехорошей ухмылкой пробормотал словно бы про себя:

— Просто поразительно. Оба.

Ван дер Вегели, увлеченные фотографированием, вряд ли его слышали, и Аллейн весьма сомневался, слышал ли его кто другой. Барнаби Грант уже вел их вниз, в церковь, которая оставалась похороненной пятнадцать веков.

При раскопках пришлось добавить сюда некоторое количество перегородок, арок и колонн, чтобы поддержать стоящую на ней новую базилику. Древняя церковь, за исключением первозданной апсиды, теперь являла собой соединение довольно низких узких проходов, глубоких теней и отзвуков. Когда они останавливались и умолкали, шум подземной воды становился явственно слышен. Кое-где темные места были подсвечены, так что наружу выплывали странные лица с большими глазами: это были фрески, которые в долгом сне сохранила спрессованная земля.

— Они разрушаются от воздуха, — сказал Барнаби Грант. — Понемногу они выцветают.

— Им нравилось, когда их душили, — откуда-то сзади сказал Себастиан Мейлер и тихонько фыркнул.

— А мне не нравится, — произнесла леди Брейсли. — Здесь ужасно душно, не так ли?

— Здесь хорошая вентиляция, леди Брейсли, — сказал майор Суит. — Воздух заметно свежий.

— Я так не считаю, — пожаловалась она. — Не думаю, что здесь мне нравится, майор. Не думаю, что я собираюсь дальше… — Она вскрикнула.

Они только что завернули за угол и столкнулись лицом к лицу с обнаженным белым человеком с венком в кудрях. У него были выпуклые пристальные глаза и та же архаическая улыбка. Его правая рука протягивалась к пришельцам.

— Тетя, милая, из-за чего ты! — сказал Кеннет. — Он сказочен. Кто это, Себ?

— Опять Аполлон. Аполлон — важнейшая фигура в митраистских мистериях. Его недавно раскопали археологи и подняли сюда, чтобы украсить церковные коридоры.

— Напыщенная чепуха, — заметил майор Суит. Невозможно было определить, к чьему лагерю он принадлежит.

«Значит, Кеннет зовет Мейлера «Себ», — отметил про себя Аллейн. — Быстро это у них!»

— Археологи до сих пор копают? — барон на ходу спросил Гранта. — Аполлона здесь еще не было, когда ваш Саймон пришел в Сан-Томмазо? Значит, он вернулся к жизни совсем недавно?

— Новый Лазарь, — пропел мистер Мейлер. — Но насколько же он привлекательнее!

Откуда-то из темноты донеслось хихиканье Кеннета.

— Лучше бы они помолчали, — шепнула Софи, стоявшая между Аллейном и Грантом. Грант хмыкнул, выражая согласие, и, кажется, с ним согласился майор Суит.

Они шли под аркадами старой церкви.

Бароном Ван дер Вегелем овладело игривое настроение. Держа камеру наготове и мурлыкая себе под нос, он обогнал группу, завернул за угол и растворился в тенях.

На этом перекрестке мистер Мейлер разразился тирадой.

— Мы подходим к еще одной этрусской статуе, — сказал он. — Считают, что это Меркурий. Он появляется довольно неожиданно: слева.

Неожиданность действительно была полной. Меркурий стоял в глубоком тупике; не исключено, что это был вход в какой-то забытый коридор. Подсветка его, не такая яркая, как у Аполлона, все равно выделяла сверкающую улыбку. Когда они подошли к нему, над его плечами внезапно появилась вторая голова и самодовольно ухмыльнулась. Вспышка стерла ее, и эхо отразило необузданный хохот барона Ван дер Вегеля. Леди Брейсли снова вскрикнула.

— Это чересчур! — запротестовала она. — Да. Чересчур!

Однако слоноподобные Ван дер Вегели развеселились и бросились вперед. Майор Суит предал анафеме всех дурацких шутников, и экскурсия двинулась дальше.

Шум подземного потока нарастал. Они зашли за угол и оказались у другого огороженного колодца. Грант предложил им поглядеть вверх и вниз; прямо над их головами было отверстие колодца, которое они рассматривали в базилике.

— Зачем они здесь? — захотел узнать майор Суит. — В чем суть? Грант! — быстро добавил он, очевидно предупреждая ответ мистера Мейлера.

— Возможно, для дренажа, — сказал Грант. — Известно, что во время раскопок случались протечки и даже затопления.

— Гм, — сказал майор.

Баронесса склонилась через перила и поглядела вниз.

— Геррит! — позвала она мужа. — Пос-мот-ри! Там саркофаг! Где Саймон сидел в раздумье! — Ее голос, пронзительный, как у школьницы, то повышался, то понижался. — Смотри! Вон там! Вни-зу!

Вспыхнувший фонарик барона осветил ее обширный зад, и он весело шлепнул по нему. Не обращая внимания, она нагнулась еще ниже.

— Будь осторожна, дорогая! — потребовал муж. — Матильда! Не так сильно! Погоди, когда мы спустимся.

Он оттащил ее от колодца. Она была сильно возбуждена, и оба они расхохотались.

Аллейн и Софи приблизились к перилам и заглянули вниз. Невидимый источник света освещал весь нижний этаж, где был явственно виден конец каменного саркофага. Глядя сверху, они видели, что каменная крышка его была густо испещрена резьбой.

Пока они глядели, сильно искаженная тень метнулась по стене, исчезла и появилась сначала в одной, потом в другой стороне.

— Смотрите! — воскликнула Софи. — Это… это та женщина!

Но тень исчезла.

— Какая женщина? — спросил Грант, стоявший сзади нее.

— Та, с платком на лице. Торговка открытками. Там внизу.

— Вы ее видели? — быстро спросил мистер Мейлер.

— Я видела ее тень.

— Дорогая моя мисс Джейсон! Ее тень! В Риме тысячи женщин с платком на лице, и у всех у них похожая тень.

— Я уверена, что не ошиблась. Я уверена, это она. Казалось, словно… словно она хочет спрятаться.

— Я с этим согласен, — сказал Аллейн.

— Виолетте не разрешено входить в базилику, уверяю вас. Конечно, вы видели тень какой-то туристки из другой группы. А теперь… давайте проследуем за мистером Грантом в храм Митры. У него есть что рассказать.

Они вышли из-под аркад и оказались в проходе, ведущем к железной винтовой лестнице. Потолок здесь был ниже, а проход совсем узкий. Грант и Мейлер шли впереди, остальные тянулись за ними. Грант и Мейлер уже подошли к ступенькам, когда леди Брейсли неожиданно объявила, что не может идти дальше.

— Я ужасно извиняюсь, — сказала она, — но я хочу вернуться. Боюсь, вы сочтете меня нестерпимой, но я не могу, не могу, не могу ни минуты долее оставаться в этом ужасном месте. Кеннет, ты должен отвести меня наверх. Я не предполагала, что здесь будет так. Я никогда не выносила закрытых пространств. Скорее. Кеннет! Где ты? Кеннет!

Однако его в группе не было. Искаженные звуки ее голоса доносились из полостей и проходов.

— Куда он ушел? — вскрикнула она, и все подземелье ответило ей: «Ушел-ол-ол».

Мейлер уже держал ее за руку.

— Все в порядке, леди Брейсли. Уверяю вас. Все в полном порядке. Кеннет вернулся сфотографировать Аполлона. Через пять минут я его разыщу. Не волнуйтесь. Несомненно, я встречу его, когда он будет спускаться по лестнице.

— Я не могу его ждать. С чего это он вдруг фотографирует? Я подарила ему камеру, которая стоит целое состояние, а он никогда ей не пользуется. Я не буду его ждать, я уйду сейчас же. Сию минуту.

Барон и баронесса, утешая, склонились над ней. Она отогнала их жестом и направилась к Гранту, майору Суиту и Аллейну, которые стояли вместе.

— Пожалуйста! Пожалуйста! — взмолилась она и, осмотревшись, с непобедимой решимостью пристала к майору: — Пожалуйста, уведите меня отсюда! — потребовала она. — Прошу вас.

— Моя дорогая леди, — сказал майор тоном, каким обычно произносят просто «моя дорогая», — моя дорогая леди, для истерики нет повода. Да… ну, конечно, если вы так настаиваете. Буду рад. Несомненно, — в голосе майора звучала надежда, — мы встретим вашего племянника по дороге.

Прижимаясь к майору, она обратилась к Гранту и Аллейну.

— Я знаю, вы считаете меня глупой и безнадежной, — сказала она. — Правда ведь?

— Нисколько, — вежливо ответил Аллейн, а Грант пробормотал что-то вроде «клаустрофобия».

Мистер Мейлер сказал майору:

— У этой лестницы есть продолжение, которое ведет в базилику. Если вы отведете леди Брейсли туда, я вернусь, найду мистера Дорна и пришлю его к ней.

— Кеннет меня бесит. Честное слово!

— Хотите, я провожу вас, леди Брейсли? — предложила Софи.

— О нет, — был ответ. — Нет. Благодарю вас. Вы очень любезны, но… — Ее голос угас. Она по-прежнему глядела в упор на Аллейна и Гранта. «Ей нужна свита», — подумала Софи.

— Ну, — раздраженно спросил майор Суит, — идемте?

Он довел ее до верхнего пролета винтовой лестницы.

— Я вернусь, как только объявится этот парень, — прокричал он. — Надеюсь, он не задержится.

— Вы продолжите, так ведь? — сказал мистер Мейлер Гранту.

— Разумеется.

Грант, Аллейн и Софи двинулись по нижнему пролету. До них доносилось удаляющееся цоканье каблуков леди Брейсли и глухой стук по железу подкованных башмаков майора Суита. Сзади них восторженно переговаривались Ван дер Вегели.

— Тело в том, дорогой мой, — ревела баронесса, — что я не хочу упустить ни слова из того, что он нам скашет.

— Тогда вперед! Иди, я сейчас догоню тебя. Еще раз щелкну Меркурия. Только раз! — прокричал барон.

Она согласилась и тут же упала, проехав несколько ступенек. Встревоженный вопль вырвался из груди ее мужа.

— Матильда! Ты упала.

— Это так.

— Ты ударилась.

— Нет. Мне не больно. Какая шутка!

— Тогда вперед.

— Так.

Винтовая лестница сделала еще три оборота. Звук текущей воды нарастал. Они пришли к короткому коридору. Грант привел их в подобие передней.

— Это инсула, — сказал он. — То, что можно назвать квартирой или несколькими квартирами. Ее построили для римской семьи или нескольких семей примерно в середине первого века. Конечно, они не были христианами. Через мгновение вы увидите, как они поклонялись своему богу. Войдите в триклиний. Он же — митрейон467.

Он жестом пригласил их в пещерообразное помещение. Сводчатый потолок был усеян маленькими камнями. Вдоль стен шли массивные каменные скамьи, в середине находился алтарь.

— О культе Митры вам известно. Мне нет необходимости…

— Пожалуйста! О, пожалуйста! — взмолилась баронесса. — Нам бы так хотелось! Все! Пожалуйста!

Аллейн слышал, как Грант прошептал «О Боже!», и видел, как он взглянул на Софи Джейсон, словно ища поддержки.

Что касается Софи, то она восприняла его мольбу с чувством нежности, что изрядно озадачило ее.

— Только если он сам захочет, — сказала она.

Но Грант, на мгновенье закрыв глаза, уже принялся за дело. Сияя глазами и зубами, баронесса ловила каждое его слово. Вскоре она умоляюще подняла руку и прошептала:

— Извините! Простите меня. Но нефозмошно подумать, что мой муж не слышит все это. Я его позову. — И она позвала его голосом, который мог бы сделать честь самой Брунгильде. Он легко сбежал с лестницы в ту же минуту и, увидев палец на ее губах, сразу же расположился слушать.

Грант поймал взгляд Софи, нахмурился, на мгновенье закрыл глаза и колеблющимся голосом рассказал о культе бога Митры.

— Это была поразительно благородная религия, вера в Митру продолжала существовать буквально в подполье после того, как все языческие верования в христианском Риме иссякли. — Он говорил, и хотя поначалу он использовал затертые фразы из путеводителей, он обращался так непосредственно к Софи, словно они здесь были вдвоем. — Бог Митра родился из камня. Ему поклонялись во многих частях древнего мира, включая Англию. Помимо всего прочего, он был богом света. Отсюда его связь с Аполлоном, который велел ему заколоть Быка, символ плодородия. Митре помогали Собака и Змея, но Скорпион обманул его и разбрызгал кровь Быка, из которой произошло все живое. Таким образом, к человечеству пришло зло.

— Еще одно изгнание из Рая? — спросила Софи.

— Похоже. Странно, правда? Словно слепые пальцы пытаются нащупать некий неподдающийся основополагающий рисунок.

— Проклятие человечества! — объявил майор Суит.

Он незамеченным присоединился к группе и своим восклицанием заставил всех вздрогнуть.

— Религии — вздор! — возвестил он. — Все, какие есть. Подлецы!

— Вы так полагаете? — мягко спросил Грант. — Митра, в общем, не кажется таким уж плохим. Это был, по тем временам, не жестокий культ. Ему поклонялись на мистериях только посвященные. Существовало семь степеней посвящения. Женщины не допускались. Вам бы сюда не разрешили войти, — обратился он к Софи, — а особенно — прикасаться к алтарю. Подойдите поближе и поглядите.

— Вы только что сказали, что я не должна этого делать.

— Ах, нет! — воскликнула баронесса. — Мы не должны быть суеверными, мисс Джейсон. Давайте поглядим, потому что это ошень красиво, понимаете, и ошень интересно.

Алтарь находился в середине митрейона. Заклание быка было действительно великолепно вырезано на одной его стороне, а апофеоз Митры, которому помогает Аполлон, — на другой.

К очевидному смятению Гранта, барон Ван дер Вегель вынул из обширной полотняной сумки экземпляр «Саймона в Лациуме» и громко провозгласил:

— Мы должны вновь услышать эти восхитительные строки. Видите, мистер Грант, вот книга. Неужели автор откажется нам почитать? О том, как англичанин Саймон находит в себе некое соответствие могуществу Митры. Да?

— Нет, нет! — воскликнул Грант. — Прошу вас! — Он быстро оглядел группу из шести слушателей, даже заглянул за них, словно желая убедиться, что больше здесь нет никого. — Такого уговора не было, — сказал он. — Действительно.

И Аллейн увидел, как он заливается краской.

— В любом случае, — говорил Грант. — Я читаю ужасно. Лучше хорошенько поглядите на Митру.

В дальнем углу помещения, в гроте, стоял бог: рождающийся из каменного лона пухлый крепыш во фригийском колпаке на длинных кудрях — ни младенец, ни взрослый.

— Они ведь приносили жертвы? — спросил Аллейн. — Прямо здесь?

— Конечно. На алтаре, — с готовностью ответил Грант. — Только вообразите! Это была бы сцена, освещенная факелами, свет плясал бы по этим каменным скамьям и по изможденным бледным лицам прошедших через все ритуалы посвященных. Над алтарем вздымается трепещущий столп жара, втаскивают жертвенного быка: быть может, они слышали, как он ревел в проходах. Вы знаете, есть проход, огибающий триклиний. Возможно, бык появлялся из дверей сзади Митры. Возможно, он был украшен венками. Служители втаскивают его, жрец его принимает. Голова быка закинута назад, шея обнажена, и в нее вонзается нож. Смрад свежепролитой крови и зловоние сжигаемых внутренностей заполняет митрейон. Полагаю, при этом поют гимны.

— Вы дали нам понять, что это был благородный культ и, как вы сказали, не жестокая религия, — сухо заметила Софи.

— Она была в высшей степени нравственна и сравнительно не жестока. Верность и честность считались высшими добродетелями. Жертвоприношения были необходимой составной частью.

— За всей этой стряпней одна и та же идея, — как и следовало ожидать, возгласил майор Суит. — Жертвы. Кровь. Плоть. Людоедство. Одно изысканнее, другое пожесточе. А по сути одно и то же.

— А вам не кажется, — мягко спросил Аллейн, — что это может означать поиски некоей основополагающей истины — вслепую?

— Тут одна основополагающая истина: человек — плотоядное животное, — торжествуя, закричал майор. — Як-як-як. Эти звуки, по-видимому, изображали смех.

— Так прискорбно, что леди Брейсли и мистер Дорн это пропускают, — сказал барон Ван дер Вегель. — А где мистер Мейлер?

— Вы их видели? — спросил Аллейн майора Суита.

— Нет. Я посадил ее… в этом самом… саду? Дворе?

— Атриуме?

— Как ни назови. На скамью. Ей это не очень понравилось, тем не менее… Глупая женщина.

— А молодого Дорна? — спросил Аллейн.

— Не видел. Жуткий тип.

— А Мейлера?

— Нет. По-моему, это неуважение ко всем нам. Что мы делаем теперь?

Со вздохом освобождения, к которому стремился все время, Грант сказал:

— Насколько я понимаю, предполагалось, что вы захотите несколько минут побродить здесь без гида. Мы можем встретиться здесь или, если вы предпочитаете, наверху, в атриуме. Я пробуду здесь десять минут на случай, если у кого возникнут вопросы, а затем поднимусь в атриум. Мы, вероятно, встретимся на лестнице — в любом случае, заблудиться здесь невозможно. И везде есть стрелки, указывающие на выход. Я уверен, что Мейлер…

Он осекся. Кто-то спускался по железным ступенькам.

— Вот и он сам, — сказал Грант. Но это был Кеннет Дорн.

Шаги его звучали торопливо, появление было стремительным, но, когда он вышел из тени и увидел собравшихся, он остановился и подался в их сторону. Его камера болталась на руке. Софи поразило, что в каком-то нехорошем смысле он был спокоен и уверен в себе.

— Привет! — сказал он. — Где моя тетя?

Грант сообщил ему.

— О Боже! — сказал он и захихикал.

— Не лучше ли будет подняться к ней? — спросил майор Суит.

— Что?

— Ваша тетя. Она наверху. В саду.

— Да процветет она, как зеленый лавр, — сказал Кеннет. — Милый майор.

Майор Суит рассматривал его секунду-две.

— У меня нет слов, — сказал он.

— И слава Богу, — ответил Кеннет.

Казалось, обоим было нечего добавить.

Молчание нарушили Ван дер Вегели. Они возбужденно объяснили, что так надеялись («Ах, так!» — вставила баронесса), что мистера Гранта удастся уговорить прочесть митраистский пассаж из «Саймона» в окружении того, что его вдохновляло. Все видели, они захватили с собой свой экземпляр — неужели это слишком — попросить автограф? Никто лучше их не понимает и не ценит знаменитую англосаксонскую сдержанность. В конце концов, проспект, если, конечно, понимать его не буквально, давал им основание надеяться…

Они долго дуэтом продолжали свои укоры, и было видно, что лицо Гранта становится краснее и краснее. Наконец он беспомощно взглянул на Софи, которая шепнула:

— Лучше прочтите!

Он испытал странное облегчение, когда сразу же и без труда произнес:

— Если вы действительно хотите, разумеется. Я не собираюсь быть неучтивым. Просто при этом я буду чувствовать себя ослом…

Ван дер Вегели восторженно расхохотались, а у барона возникла новая, еще более причудливая мысль. Они сфотографируются группой; в центре будет стоять читающий вслух Грант. Сзади бог Митра будет покровительствовать книге, которую сам вдохновил. После игривых препирательств между Ван дер Вегелями о том, кто будет снимать, этот необычайный вариант викторианской групповой фотографии был претворен в жизнь. Они договорились, что баронесса сделает первый снимок, и она приступила к приготовлениям. Несчастный Грант с раскрытой книгой в руке был водружен на темный каменный выступ слева от Митры. С одной стороны его был Аллейн, с другой — Софи, которую вся эта затея начинала не на шутку смешить. Позади Софи располагался майор Суит, а за Аллейном — Кеннет Дорн.

— А ты, Геррит, мой милый, — проинструктировала мужа баронесса, — ты ведь такой большой, да? Встань сзади всех.

— Потом мы поменяемся ролями, — напомнил он.

— Так.

— И все смотрите на раскрытую книгу.

— Ах, да…

Как всегда непредсказуемый, майор Суит отнесся к делу серьезно и возразил:

— Как можно смотреть на то, чего почти не видно?

И в самом деле это было неглупо замечено. Голова маленького бога, как алтарь и все остальные изображения, была искусно освещена из скрытой ниши, но все помещение было погружено во мрак, особенно там, где расположилась группа. Ван дер Вегели объяснили, что при вспышке проступят все детали. Им страстно хотелось бы, чтобы Митра стал частью группы, для такой цели небольшое притворство извинительно. Растерянность Гранта была столь очевидна, что Аллейн и Софи Джейсон, не сговариваясь, решили внести в происходящее нотку высокой комедии.

— Понятно, — неожиданно предложил Аллейн. — Даже если мы не видим книгу, мы должны смотреть на нее. Справедливо. И я полагаю, что мистер Грант знает этот пассаж наизусть. Может быть, он продекламирует его в темноте?

— Ничего я не знаю наизусть, черт возьми, — обрадовался сочувствию Грант. Баронесса объяснила, что после они перейдут в более освещенное место и там Грант без оговорок прочтет отрывок из книги.

Между тем баронесса напомнила, чтобы все смотрели на почти невидимую книгу.

Поспотыкавшись впотьмах, группа выстроилась.

— Не выйдет ли красивее, — предложил Аллейн, — если мисс Джейсон будет пальцем указывать место в книге, а я положу руку на плечи автору, страстно желая глядеть в текст?

— Какая хорошая мысль, — воскликнула Софи. — А майор Суит будет заглядывать в книгу с другой стороны.

— Я в восторге, — поспешно сказал майор и низко склонился над Софи. — Чертовски славная идея, а? — просвистел он ей в ухо.

— Это напоминает фотографию «Чехов читает пьесу Станиславскому и актерам Художественного театра».

Баронесса громкими аплодисментами приветствовала это наблюдение. Софи и Аллейн придвинулись к Гранту.

— Ну, я вам отомщу, — процедил сквозь зубы Грант. — Обоим.

— На книгу, на книгу, все на книгу! — весело пропела баронесса. — Не шевелитесь. Геррит, чуть-чуть отступи, мистер Дорн, пожалуйста, вы на месте?

— О Боже, да. Я здесь.

— Прекрасно. Прекрасно. Итак, все готовы? Замрите, пожалуйста. Снимаю.

Аппарат щелкнул, но ничто не потревожило тьму. Баронесса произнесла нечто, что, без сомнения, было крепким выражением на ее языке, и обратилась с укором к мужу:

— Что я тебе говорила, мой милый! Они никудышные, эти итальянские вспышки. Да! Не отвечай. Не шевелись. У меня еще одна в кармане. Пожалуйста, все не шевелитесь и не разговаривайте. Я сейчас найду.

Софи хихикнула. Майор Суит немедленно потянулся к ее талии.

— Так вам и надо, — шепнул Софи Грант, заметивший это движение.

Где-то неподалеку, но за пределами митрейона раздалось нечто вроде пронзительного вскрика, искаженного эхом, как все звуки в подземелье. Затем последовала, казалось, бесконечно долгая пауза, нарушенная отдаленным гулом, словно захлопнулась тяжелая дверь. Баронесса возилась с фотоаппаратом и бормотала. Кеннет отделился от группы и сам щелкнул бога. Его позвали на место. Наконец баронесса была готова.

— Пожалуйста. Пожалуйста. Внимание. Замрите, пожалуйста. Я снимаю опять.

На этот раз вспышка сработала. Все были ослеплены, и баронесса издала громкие крики радости и настояла на том, чтобы сделать еще два снимка. Несмотря на нарастающее нетерпение, группа была перестроена, и баронесса, заняв место мужа, нависла над майором Суитом, как некая первобытная мать-земля. Барону больше повезло со вспышкой, и фотографирование закончилось.

— Хотя, — сказал он, — было бы куда приятнее включить в снимок нашего чичероне, не правда ли?

— Должен сказать, он нас забросил, — проворчал майор Суит. — Дьявольски странное поведение, с вашего позволения.

Но Кеннет сказал, что Себастиан Мейлер, по-видимому, в атриуме составляет компанию его тетке.

— В конце концов, он ведь перепоручил нас вам, — сказал он Гранту. — Так ведь?

Под давлением Ван дер Вегелей Грант перешел в освещенное место и со всеми признаками нежелания прочитал этой чрезвычайно странной аудитории митраистский пассаж из «Саймона». Он прочитал его монотонно, спешно и скверно, но все равно обаяние текста не вовсе исчезло.

— «…Ничто не изменилось. Коренастый бог во фригийской шапке на глазурованных кудрях, с отбитыми руками и фаллосом подымался из каменной женской утробы. Можно сказать, довольно плебейский бог, но в его присутствии уши толстенького Саймона заполнил беззвучный рев жертвенного быка, в носоглотке запершило от крови, девятнадцать веков назад закипавшей на раскаленном добела камне, от смрада горящих внутренностей из глаз потекли слезы. Он содрогнулся и почувствовал себя безгранично вознагражденным».

Чтение рывками дошло до конца указанного пассажа. Грант громко захлопнул книгу, передал ее баронессе, как горячую картофелину, и поежился под благодарный ропот аудитории. Наступила тревожная тишина.

Софи почувствовала себя подавленной. Впервые ей угрожала клаустрофобия. Потолок казался ниже, стены теснее, за ними угадывалась пустота, словно группа была брошена глубоко под землей. «Сейчас бы я запросто дала деру, как леди Брейсли», — подумала она.

Грант повторил предложение немножко побродить, при том что он сам минут десять пробудет в митрейоне на случай, если кто-то захочет поговорить с ним перед возвращением наверх. Он также напомнил, что боковые проходы упираются в общий, который заканчивается в инсуле.

Кеннет Дорн сказал, что он хочет пойти наверх и взглянуть на тетю. Он выглядел отдохнувшим и обнаруживал склонность смеяться без повода.

— Ваше чтение было ве-ли-ко-лепно, — сказал он Гранту и улыбнулся от уха до уха. — Я обожаю вашего «Саймона». — Он буйно расхохотался и вышел сквозь главную дверь.

Майор Суит сказал, что побродит в подземелье и присоединится ко всем наверху.

— Мне еще надо выяснить отношения с Мейлером, — погрозил он. — Поразительная безответственность. — Он посмотрел на Софи. — Не хотите прогуляться? — пригласил он.

— Я, пожалуй, с минутку побуду здесь, — сказала она. Ей не улыбалась перспектива бродить в митраистских потемках вдвоем с майором.

Аллейн сказал, что он сам найдет дорогу наверх; Ван дер Вегели, фотографировавшие друг друга на фоне алтаря, решили присоединиться к нему, от чего он был не в восторге, подумала Софи.

Майор Суит вышел в одну из боковых дверей. Аллейн исчез за фигурой бога в шумном сопровождении Ван дер Вегелей. Их восклицания доносились откуда-то издалека. Затем все умолкло, кроме холодного бормотания подземного потока, — казалось Софи.

— Посидите со мной, — сказал Грант.

Она села рядом с ним на каменную скамью.

— Кажется, вы чувствуете себя угнетенной?

— Похоже.

— Проводить вас наверх? Незачем оставаться здесь. Остальные не заблудятся. Только скажите.

— Очень мило с вашей стороны, — возразила Софи, — но спасибо, не надо. Я не настолько вышла из строя. Только…

— Что?

— У меня теория насчет стен.

— Стен?

— Поверхностей. Любых поверхностей.

— Прошу вас, объясните.

— Вам будет совсем неинтересно.

— Как знать. Рискните.

— Не могут ли поверхности — деревянные, каменные, матерчатые, какие угодно — иметь некую физическую чувствительность, о которой мы не подозреваем? Что-то вроде эмульсии на фотопленке. Так что на них сохраняются следы всего, что представало перед ними. И не могут ли некоторые люди иметь в своем физическом — химическом, электронном или еще каком-то — устройстве нечто, что воспринимает и осознает все это?

— Словно другие люди — дальтоники и только эти правильно видят цвет?

— Именно так.

— Это бы начисто избавило нас от привидений, правда?

— Но на плоскостях сохранялись бы не только зрительные образы. Также и чувства.

— Вы не находите, что это тревожащая идея?

— Скорее волнующая.

— Пожалуй.

— Интересно, не так же ли было с вашим Саймоном?

— А, — выдохнул Грант, — ради Бога, не напоминайте мне об этом!

— Простите, — сказала Софи, ошеломленная силой его ярости.

Он встал, отошел и, стоя спиной, быстро заговорил:

— Хорошо, почему бы вам прямо не сказать? Если мне так отвратительно это представление, какого черта я в нем участвую? Вы ведь об этом думаете, не так ли? Ну-ну. Я угадал?

— Если даже и так, то это меня не касается. Кроме того, я вам об этом сказала. Там, наверху. — Софи перевела дух. — Кажется, это было столетья назад, — сказала она. Столетья.

— В конце концов, мы прошли почти через двадцать веков. Простите, что я вел себя безобразно грубо.

— Забудьте об этом, — сказала Софи. Она взглянула на резко подсвеченную голову Митры. — Если подумать, он вовсе не грозный. Такой пухленький, мирный — согласны? А не странно ли, что его пустые глаза словно глядят? Можно поклясться, что в них зрачки. Вам не кажется…

Она вскрикнула. Бог исчез. Полная тьма опустилась на них, как бархатный полог.

— Все в порядке, — сказал Грант. — Не беспокойтесь. Это предупреждение, что скоро они закрывают. Свет зажжется через секунду.

— Слава Богу. Здесь так… так непроглядно темно. Как слепота.

— О тьма! О безутешность!

— Это ведь из «Лира»? С вашего позволения, не слишком радующая цитата.

— Где вы?

— Здесь.

В отдалении послышался ропот голосов, искаженных, многажды преломленных стенами проходов. Грант взял Софи за руку. Бог снова возник, он спокойно глядел в никуда.

— Вот вы где, — сказал Грант. — Пойдемте. Не пора ли нам подняться в современный Рим?

— С удовольствием.

Он взял ее под локоть, и они начали восхождение. Через инсулу, налево и затем прямо к железной лестнице аркады, из которой доносился неумолкающий голос воды. Вверх по железной лестнице. Через вторую базилику, мимо Меркурия и Аполлона и затем по последнему пролету каменных ступеней к свету; здесь и была церковная лавка, вполне нормальная, ярко освещенная.

Ее уже закрывали монах и двое юношей, продававших открытки и сувениры. Они внимательно посмотрели на Гранта и Софи.

— Больше там никого, — сказал им Грант. — Мы последние.

Они раскланялись.

— Спешить некуда, — сказала Софи. — Верхняя базилика открыта до захода солнца.

— А где все остальные?

— Надо думать, в атриуме.

Однако садик был пуст, да и базилика почти пуста. Последние запоздавшие туристы спешили к главному выходу.

— Он собрал их на улице, — сказал Грант. — Вот и они. Пойдемте.

У портика, где они стояли перед экскурсией, недовольной толпой собрались гости мистера Мейлера: Ван дер Вегели, майор, леди Брейсли, Кеннет и в стороне Аллейн. Два роскошных лимузина были уже поданы к церкви.

Грант и Аллейн одновременно спросили друг друга:

— Где Мейлер? — И затем без остановки: — Вы его не видели?

Глава четвертая

Отсутствие мистера Мейлера

1

— С тех пор, как он улизнул искать вас, — прокричал майор Суит, злобно глядя на Кеннета. — Еще там, внизу.

— Искать меня, — безразлично проговорил Кеннет. — Понятия не имею, о чем вы. Я его не видел.

— Он пошел искать вас, когда вы вернулись фотографировать Аполлона, — сказал Аллейн.

— Значит, он передумал. В последний раз я его видел, когда… знаете… это было… это было как раз перед тем, как я вернулся к Аполлону.

Кеннет странно растягивал слова. Закончив, он бессмысленно хихикнул, закрыл глаза, затем лениво их приоткрыл. При свете дня Аллейн заметил суженные зрачки.

— Да, это точно, — протянул Кеннет. — Я помню. Тогда.

— И он не пошел за вами и леди Брейсли, майор Суит?

— Я полагал, что это и так ясно, сэр. Не пошел.

— Леди Брейсли, он не подходил к вам в атриуме?

— Если вы имеете в виду тот довольно мрачный садик, куда доставил меня галантный майор, мой ответ — нет, — сказала она. — Мистер Мейлер не подходил ко мне ни там, ни где-либо еще. Не знаю почему, — она уставила свои жуткие глазищи на Аллейна, — но это выглядит как-то неподобающе, вам не кажется?

Побагровевший майор Суит — слова его прозвучали фальшиво — сказал, что, по его разумению, леди Брейсли предпочитала остаться в атриуме в одиночестве.

— А вот это зависело от того, что предполагалось взамен одиночества, — сказала она.

— Я вам скажу… — начал он в волнении, но Аллейн перебил его.

— Попрошу всех остаться на своих местах, — сказал Аллейн. И Гранту: — Вы ответственный, так ведь? Будьте другом, присмотрите, чтобы все остались здесь, хорошо?

И он ушел — назад в церковь.

— По-моему, это довольно-таки бесцеремонно, — кипел от злости майор. — Приказывает людям, черт возьми, как проклятый полисмен. Что он о себе возомнил!

— Я полагаю, нам лучше делать, как он сказал, — заключил Грант.

— Почему?

— Потому что у него, кажется, есть то, что Кент угадал у Лира, — проговорил Грант, слегка улыбаясь Софи.

— Это что за чертовщина?

— Властность.

— Вот это верно, — сказала Софи.

— По-моему, он великолепен, — сказала леди Брейсли, — очень важный и деспотичный.

За этой оценкой последовало долгое неловкое молчание.

— Но что он там делает? — неожиданно спросил Кеннет. — Куда он ушел?

— Я это, черт побери, узнаю, — заявил майор.

Он собирался исполнить свою угрозу, но тут показался Аллейн, быстро шагавший по базилике.

Прежде чем майор Суит начал фронтальную атаку, как он намеревался сделать, Аллейн проговорил:

— Бога ради простите меня, все. Боюсь, я вел себя неприлично и бесцеремонно, но я полагал, что первым делом надо вернуться и спросить в лавке, не проходил ли мистер Мейлер.

— Ладно, ладно, — сказал майор. — Он проходил?

— Они говорят, нет.

— Может, они его не заметили, — предположил Грант.

— Конечно, это возможно, но они знают его в лицо и говорят, что ждали, когда он выйдет. Они считают количество выданных билетов, чтобы не оставить кого-нибудь запертым в подземелье.

— И чего он там прячется? — проревел майор. — На мой взгляд, это скверный спектакль. Бросить нас на произвол судьбы! — Он напустился на Гранта: — Слушайте, Грант, вы здесь главный, так? Входите в их предприятие или как там.

— Никоим образом нет. Я не имею к этому ни малейшего отношения. Как и к нему, — сказал он еле слышно.

— Но, дорогой мой, ваше имя значится в их брошюре.

— В качестве почетного гостя — только.

— Я полагаю, — сказал Кеннет, — это для вас реклама, так?

— Я не нуждаюсь… — начал Грант и вдруг побелел. — Какое это имеет отношение к делу? — спросил он Аллейна.

— По-моему, никакого. Дежурные пошли вниз искать его. Там всюду лампы дневного света для контроля, раскопок и на случай несчастья. Если он там, они его найдут.

— Может быть, ему стало дурно… — предположила Софи.

— Это так, это так, — закричали в унисон Ван дер Вегели. Они часто говорили дуэтом.

— У него болезненный вид, — добавила баронесса.

— И он сильно потеет, — сказал ее муж, закрывая тему.

В это время к экскурсантам подошли оба шофера. Джованни, тот, который говорил по-английски и выступал в качестве второго гида, пригласил леди и джентльменов занять места в машинах. Аллейн спросил, не видели ли они мистера Мейлера. Шоферы свесили головы набок и подняли руки и плечи. Нет.

— Может быть, он упал с этих чудовищно страшных ступенек, — измученным голосом произнесла леди Брейсли. — Несчастнейший мистер Мейлер. Знаете ли, я лучше посижу в машине. Мне не очень ловко стоять на моих золоченых шпильках.

Она поблуждала взглядом между Грантом, Аллейном и бароном и села в машину, ухитрившись улыбнуться Джованни, когда тот открывал ей дверцу. Усевшись, она высунулась из окна.

— Сейчас я бы приняла сигарету с тем же чувством, с каким бы мне ее предложили, — сказала она.

Сигарета нашлась вроде бы только у Кеннета, который и поднес ее, склонившись к тете с зажигалкой. Они обменялись несколькими фразами, почти не шевеля губами, и на мгновенье показались похожими друг на друга.

— Весьма странный поворот дела, — шепнул Грант Аллейну.

— Да, достаточно странный.

— Конечно, они найдут его, правда? — сказала Софи. — Я хочу сказать, должны найти.

— Вы ведь были вместе после того, как мы все поднялись?

— Да, — сказали они.

— И возвращались вместе?

— Конечно, — сказал Грант. — Вы же нас видели. А в чем дело?

— Вы вышли оттуда на несколько секунд позже всех. Вы ничего не слышали? На Мейлере довольно тяжелые ботинки. Я заметил, они довольно громко бухали по железным ступенькам.

— Нет, — сказали они. — Ничего не слышали.

— Пожалуй, я вернусь, Грант. Не хотите пойти со мной?

— Назад? Вы хотите сказать… снова под землю?

— Если придется.

— Я пойду до конторы — до лавки, — сказал Грант. — Меня не одолевает желание таскаться по подземельям за Мейлером. Если он там, дежурные его разыщут.

— Хорошо. Но вам не кажется, что что-то надо делать с группой?

— Послушайте, — Грант рассердился. — Я уже сказал, что не несу ответственности за эту экскурсию. Равно как ни за кого в ней… — В его голосе послышалось колебание, и он посмотрел на Софи. — Кроме мисс Джейсон, которая сама по себе.

— Со мной все в порядке, — весело сказала Софи и, обернувшись к Аллейну: — А что мы должны делать? Вы можете что-нибудь предложить?

— Допустим, вы, как условлено, едете на пикник на Палатинском холме. Шоферы вас туда довезут. Тот, который говорит по-английски, Джованни, представляется мне заместителем Мейлера. Я уверен, что он обо всем позаботится. Без сомнения, они распакуют корзины и создадут обстановку: это они умеют делать великолепно. Я выкопаю Мейлера, и, если он в порядке, мы присоединимся к вам. Будет чудный вечер на Палатине.

— Что вы думаете? — Софи спросила Гранта.

— Идея не хуже всякой другой. — Он повернулся к Аллейну. — Простите за грубость, — сказал он. — Так мы вернемся туда?

— Поразмыслив, я решил вас не беспокоить. Если вас не затруднит разговор с Джованни, я предлагаю, даже если я не появлюсь под ручку с Мейлером, вы продолжите программу. Чай под открытым небом, затем назад по гостиницам, и машины снова заберут вас в девять часов. Вы в «Галлико», так? Будьте любезны, составьте списочек, где кто живет. Ну, я опять командую. Не обращайте внимания.

Он слегка поклонился Софи, и, так как майор Суит явно устремился к ним, он ловко обошел его и вернулся в базилику.

— Черт бы меня побрал, — сказал Барнаби Грант.

— Еще бы! — сказала Софи. — Все равно, вы все исполните. Это то самое, о чем вы говорили.

— О чем я говорил, остроумица?

— Что у него есть властность.

2

Лавку еще продолжали закрывать, когда Аллейн вернулся в вестибюль. Железные решетчатые двери с массивным висячим замком закрывали доступ на нижние этажи. Сан-Томмазо-ин-Паллария, как и ее сестра базилика Сан-Клементе, находится на попечении ирландских доминиканцев. Дежурный монах — его звали отец Денис — говорил с великолепным ирландским акцентом. Подобно многим ирландцам на чужбине он слегка подчеркивал свой выговор, словно играя роль в некой псевдогибернской468 комедии. Он приветствовал Аллейна, как старого знакомого.

— А, это вы опять, — сказал он. — И у меня для вас нет новостей. Этого типа Мейлера внизу нет. Мы включили все освещение, а этого достаточно, чтобы напрочь выжечь глаза. Я только что осмотрел низ с этими двумя парнишками. — Он указал на помощников. — Мы устроили грандиозную облаву, обрыскали каждый угол и щель. Его там нет, можете не сомневаться.

— Как странно, — сказал Аллейн. — Он руководитель нашей экскурсии, как вам известно. Что могло с ним стрястись?

— Что и говорить, странное дело, да и только. Единственно могу предположить, что он бегом проскользнул мимо нас, когда мы были заняты и не заметили его. Впрочем, и в это дело непросто поверить, ибо, как я упоминал, мы ведем счет с тех пор, как скандинавская дама пять лет назад вывихнула лодыжку и оказалась взаперти и без толку кричала всю ночь, а утром ее, беднягу, нашли совсем свихнувшейся. И еще одно. Там внизу, кроме вашей группы, не было никого — один-два посетителя были еще до вашего прибытия. Так что он был бы в одиночестве и тем более приметен.

— Я бы не хотел вам докучать, отец, и я отнюдь не хочу сказать, что вы искали невнимательно, но вы бы не возражали, если бы я сам…

— Я бы не возражал, но не могу разрешить. Это у нас твердое правило. Ни одного посетителя внизу под любым предлогом после закрытия.

— Да, понимаю. Тогда, может быть… у вас есть телефон, мне нужно позвонить?

— Есть, и звоните на здоровье. Здесь. Теперь вы можете идти. — Он сказал через плечо своим помощникам и повторил по-итальянски.

Он открыл дверь в чулан, где хранил товары, указал на телефон и включил свет.

Когда дверь закрылась, в чулане оказалось мало пространства и воздуха. Аллейн осторожно прислонился спиной к коробке с церковными украшениями, присел, упираясь в край полки, напряг память и набрал нужный номер.

Квестор Вальдарно еще не ушел из офиса. Он выслушал рассказ Аллейна с живостью, которая почти передавалась по телефону, но перебивал его мало. Когда Аллейн закончил, Вальдарно заключил по-английски:

— Он сбежал.

— Сбежал?

— Смылся. Он узнал вас и смотал удочки.

— Но здешние как будто уверены, что он не мог пройти мимо них.

— Ах-ах-ах, — презрительно сказал квестор. — Кто они такие? Монах и два бледных мальчишки из лавочки. Против такого ловкача! Тьфу! Он согнулся вдвое и пробежал под витриной с открытками.

— Кстати об открытках. У входа здесь была дикого вида немолодая дама, которая устроила Мейлеру сцену.

— Сцену? Каким образом?

— Она кричала ему оскорбления. И совсем не на том итальянском, какому нас учили в мои дипломатические времена, но это был поток — обвинений и брани.

Аллейн почти видел, как квестор пожал плечами.

— Должно быть, он чем-то досадил ей, — предположил он меланхолично.

— Она в него плюнула.

— Значит, он разозлил ее, — вздохнул квестор.

— Несомненно, — без энтузиазма согласился Аллейн. — Ее зовут Виолетта, — прибавил он.

— Почему вы так подробно останавливаетесь на этой женщине, мой дорогой коллега?

— Видите ли, если я ее правильно понял, она угрожала убить его.

— Очевидно, свирепая женщина. Некоторые из уличных торговок действительно ведут себя крайне скверно.

— Мне показалось, он был сильно встревожен этой сценой. Он сделал вид, что ему все равно, но побледнел очень заметно.

— А-а. — Последовала пауза. — Она продает открытки перед Сан-Томмазо?

— Одной даме из нашей группы показалось, что она видела ее тень на стене внизу, в митрейоне.

— Их туда не пускают.

— Я так и понял.

— Все расследования будут проведены. Я распоряжусь установить наблюдения за аэропортами, авто- и железнодорожными станциями. По-моему, очень велика возможность того, что Мейлер узнал вас и попытается убежать.

— Весьма обязан вам, синьор квестор.

— Пожалуйста!

— Но я должен признаться, возможность, что он узнал меня, кажется маловероятной — мы никогда не встречались.

— Какой-то его коллега, английский коллега, мог видеть вас и предупредить его. Это весьма вероятно.

— Да, — сказал Аллейн, — разумеется, это вероятно.

— Посмотрим. А сейчас, мой дорогой суперинтендант, могу я немного поговорить с этим доминиканцем?

— Я его позову.

— И мы все время держим друг друга в курсе дел?

— Конечно.

— Тогда примите мои лучшие пожелания, — грустно сказал квестор Вальдарно.

Аллейн вернулся в лавку и сказал монаху.

— Это квестор Вальдарно? — спросил отец Денис. — Вы не сказали, что это касается полиции, но это ничуть меня не удивляет. Подождите, пока я с ним переговорю.

Он поговорил с квестором на беглом итальянском и вернулся встревоженный.

— Дело странное, — сказал он, — я бы не стал загадывать, в какую сторону оно обернется. Он хочет прислать своих ребят, чтобы осмотреть все внизу, и собирается говорить об этом с настоятелем. Я сказал, что мы обыскали каждый дюйм, но ему этого мало. Он просил передать, что приглашает вас принять участие. Завтра ровно в восемь утра.

— Не сегодня?

— Да зачем сегодня, если он внизу — чего быть не может — и к тому же запечатан, как сардинка в банке. — Отец Денис внимательно посмотрел на Аллейна. — Вы не похожи на полицейского, — сказал он. — Конечно, это меня не касается.

— Что, я похож на безвредного туриста? Надеюсь, что да. Скажите, вы что-нибудь знаете о женщине по имени Виолетта, которая здесь торгует открытками?

Отец Денис хлопнул себя по лбу.

— Так ее зовут Виолетта! — воскликнул он. — Это наш бич, Господи прости, она тронутая, бедняга. Конечно, это дело выбило ее у меня из головы. Пройдите в атриум, и я вам все расскажу. А пока я тут закрою.

Вынув из рясы огромный ключ, он действительно замкнул вестибюль — вроде бы основательно. Он сказал, что ни у кого больше не было ключа от входа и от железной двери в подземелье, кроме брата Доминика, который открывает храм по утрам.

Базилика совсем обезлюдела, шесть часов вечера. Все колокола в Риме зазвонили «Аве Мария», и отец Денис задержался для молитвы. Затем он прошел в атриум и уселся рядом с Аллейном на каменную скамью, еще хранившую тепло заходившего солнца. Он был уютный человек и любил посплетничать.

Виолетта, сказал он, несколько месяцев продавала открытки в портике Сан-Томмазо. Она — сицилийка, неизвестно откуда взялась и совсем не такая старая, как могло показаться Аллейну, а когда появилась впервые, ее лицо еще сохраняло следы дикой красоты. Она беспрестанно рассказывала всем и каждому, что ее муж бросил ее и предал полиции.

— За что? — спросил Аллейн.

— Ничего вразумительного. Что-то связанное с пересылкой запрещенных вещей. Очевидно, краденого, хотя она говорит, что понятия не имела, что это нехорошо, пока не пришла полиция и не погубила ее. Речь у нее дикая, сами святые не разберут, где у нее факты и где фантазии.

Тем не менее она вела себя достаточно прилично, набрасывалась только на доминиканцев и не сходила со своего законного места торговли, но примерно дня два назад он обнаружил ее на углу портика: она сидела и шипя изрыгала ужаснейшую хулу и потрясала кулаками. Губы ее были буквально в пене, но, когда отец Денис упрекнул ее за богохульство и, как понял Аллейн, дал ей хорошую взбучку, она заговорила малость разумнее. Как выяснилось, ее ярость была направлена на человека, который заходил в ризницу, чтобы договориться о посещении храма туристскими группами от имени нового предприятия под названием…

— Не говорите мне, — сказал Аллейн в тот миг, когда отец Денис сделал паузу для большей эффектности. — Позвольте, я угадаю. Под названием «Чичероне».

— Правильно.

— А человек был Себастиан Мейлер?

— Снова правильно, — воскликнул отец Денис, хлопая в ладоши. — Он же муж несчастной, а если не муж, так должен им быть, помоги ему Господь.

3

В тот очень теплый вечер оба автомобиля прибыли на Палатинский холм в начале шестого. Воздух благоухал нагретой землей, травой, миртами и смолой. В удлинявшихся тенях стояли алые восклицательные знаки маков, а легионы акантов строем спускались с гребня холма. Над разбитыми колоннами и арками классического Рима небо вновь обретало глубину.

Джованни, шофер, с удовольствием выступал в роли гида. Он сказал, что понятия не имеет, что произошло с мистером Мейлером, но предположил неожиданный приступ болезни, известной туристам как римский понос. Джованни деликатно напомнил им, что в таком случае, естественно, требуется немедленно удалиться. Затем он провел группу через развалины Домус Августана и вниз по ступенькам, к сосновой роще. По дороге то здесь, то там он называл имена руин и делал широкие жесты, кладя Рим к ногам туристов.

Софи смотрела и мечтала, и с удовольствием забывалась в грезах, и не слишком внимательно слушала Джованни. Она неожиданно почувствовала себя усталой и смутно счастливой. Барнаби Грант шел рядом с ней в дружественном молчании, Ван дер Вегели сотрясали тишину взрывами восторгов и тысячей вопросов и неустанно фотографировали. Леди Брейсли под руку с Кеннетом и недовольный майор ковыляли последними и вполголоса жаловались на плохую дорогу.

— Я быстро пресыщаюсь видами, — заметила Софи. — Или, скорее, сведениями о видах. Я перестаю слушать.

— По крайней мере, вы в этом признаетесь, — утешил ее Грант.

— Только не подумайте, что я бесчувственна ко всему этому.

— Ладно. Я и не подумал.

— Наоборот, я немею от восторга. Или почти немею, — поправилась Софи. — Вы могли бы сказать: становлюсь зримо-бессловесной.

Он задумчиво поглядел на нее.

— Вероятно, вы проголодались, — предположил он.

— Вероятно, я подтвержу ваше мнение, — с удивлением согласилась она. — По крайней мере, хочу пить.

— Смотрите, мы уже приступаем к чаепитию.

Они уже дошли до площадки под названием Бельведер и глядели над вершинами сосен на чудовищное великолепие Колизея. Шпили, крыши, сады, обелиск, нематериальные в предвечернем мареве, плыли в отдалении и растворялись на фоне Альбанских холмов.

Джованни и его помощник выбрали место у упавшей колонны, расстелили ковры и скатерти и открыли корзины.

Еда была, как сказала Софи, изысканнейшая: маленькие аккуратные сандвичи с икрой и семгой, римские и неаполитанские пирожные, фрукты и охлажденное белое вино. Удивительным образом, было также и виски с содовой. И чай для всех желающих, вроде Софи, ледяной, с лимоном и очень душистый.

«Какой странный народ подобрался в нашу группу», — подумала она без осуждения. Легкое дуновение воздуха усилило благоухание миртов и сосновой хвои и на мгновение подняло волосы с ее лба. Она почувствовала, что Грант не отрываясь глядит на нее, и поспешно сказала:

— Никто из нас не беспокоится о бедном мистере Мейлере, ведь никто!

Он сделал резкое движение руками.

— Несомненно, наш властный друг обо всем позаботился, — сказал он.

Майор Суит ел усердно и подкрепился двумя стаканчиками виски с содовой и, кажется, пребывал в благодушном расположении духа.

— Невероятный тип, — сказал он. — Это мое мнение. — Он говорил лениво и беззлобно. — Невероятно хороший чай, — добавил он.

— Я думаю, нам всем хорошо и так — с Джованни, — сказала леди Брейсли и подарила Джованни достаточно долгий взгляд. — Хотя, — прибавила она, — жаль, что другой великолепный зверь нас покинул.

— А какая у нас точно программа на вечер? — беспокойно спросил Кеннет. — На машинах в девять — куда? Где мы ужинаем?

— В «Джоконде», сэр, — ответил Джованни.

— Боже милостивый! — воскликнул майор — и не случайно. «Джоконда» — самый изысканный и, несомненно, самый дорогой ресторан в Риме.

— Неужели? — произнесла леди Брейсли. — Значит, придется мириться с Марко. Мы поссорились из-за столиков на той неделе. Чтобы посадить меня, он вытряхнул мексиканского атташе или кого-то еще, довольно важного. Это был почти международный скандал. Я сказала ему, что ненавижу подобные вещи. И в самом деле, это было весьма дурно с его стороны.

— На этот раз, милая тетя, — сказал Кеннет, — тебе предложат комплексный обед за задним столиком близ входа на кухню. Если я что-нибудь понимаю в организованных экскурсиях.

— Простите, сэр, но вы ошибаетесь, — сказал Джованни. — Все устроено иначе. Обслуживание во всех отношениях на самом высоком уровне. Вы будете заказывать все, что пожелаете.

— И за все платить? — грубо спросил Кеннет.

— Наоборот, сэр, никоим образом. Этим займусь я. — Он обратился к Гранту: — Когда все закончат ужин, сэр, — сказал он, — прошу вас, скажите вашему официанту, чтобы послали за мной. На чай тоже даю я, но, конечно, если кто-то из вас пожелает… — Он сделал красноречивый жест. — Но это не обязательно, — завершил он.

— Ну, — воскликнул майор, — должен сказать, это… гм… это кажется… гм… — он слегка слукавил, — в полном порядке. А?

Ван дер Вегели с готовностью согласились.

— Сначала мы с женой подумали, может быть, плата чересчур высока, — признался барон Софи, — просто невероятная сумма, но мистер Мейлер произвел на нас такое сильное впечатление, и затем, — он весело поклонился Гранту, — уникальная возможность познакомиться с творцом «Саймона». Мы не могли отказать себе в этом! А теперь видите, как мило все получается, не правда ли, если только с замечательным мистером Мейлером ничего не случится.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — воскликнула баронесса, как бы страхуясь от сглаза. — С ним все хорошо, он жив и здоров. Все объяснится просто, и мы будем смеяться и радоваться. Наше удовольствие не должно омрачаться. Нисколько.

— Должен признаться, — шутливо сказал Гранту барон, — что я получаю не только эстетическое, но и профессиональное удовольствие от встречи с мистером Барнаби Грантом. Я в издательском деле, мистер Грант. Ха-ха, ха-ха!

— Ха-ха, ха-ха! — подтвердила баронесса.

— Правда? — с вежливым интересом спросил Грант. — Что вы говорите!

— Издательство «Адриаан и Велькер». Я редактор наших иностранных публикаций.

Софи удивленно воскликнула, и Грант обратился к ней.

— Это ваша область, — сказал он ей и затем Ван дер Вегелям: — Мисс Джейсон служит в моем лондонском издательстве.

Последовали новые восклицания и разговоры о совпадении, в то время как Софи пыталась припомнить все, что знала о фирме «Адриаан и Велькер», и после, когда они ехали с Палатина, рассказала Гранту:

— Мы издали переводы нескольких их юношеских и церковных книг. Это преимущественно религиозное издательство, кажется, самое крупное в Европе. Уклон у них кальвинистский, а что касается детских книг, то они до отвращения назидательны. Глава издательства Велькер, говорят, глава какой-то крайней голландской секты. Как легко можете вообразить, они печатают не много современной прозы.

— Не слишком, я думаю, подходящая среда для шумных Ван дер Вегелей.

— Как знать, — неопределенно ответила Софи. — Они же как-то сумели там прижиться.

— О Боже, младенец искушен в жизни! — заметил Грант и покачал головой.

Софи покраснела и умолкла.

Они ехали во второй машине, вместе с уснувшим майором Суитом. Остальные четверо поспешили усесться в первую к Джованни. Леди Брейсли заявила, что плохо переносит автомобили, и заняла переднее место.

Скрежещущий, гудящий, мятущийся поток машин выплеснулся на улицы вечернего Рима. Водители то проклинали друг друга, то, сняв обе руки с баранки, складывали их в пародийной молитве, чтобы спастись от злодейств, совершаемых другими водителями. Пешеходы, ринувшиеся в эту круговерть, оперными жестами оборонялись от надвигавшихся машин. За столиками на тротуарах римляне читали вечерние газеты, крутили любовь, шумно спорили или, упершись подбородком в сложенные руки, с надменной отрешенностью сидели, уставившись в никуда. Голова майора Суита, с открытым ртом, болталась вправо-влево, по временам он всхрапывал. Раз, проснувшись, он заявил, что чего здесь не хватает, так это лондонского бобби469.

— Да он бы здесь не продержался и трех минут, — сказал Грант.

— Вздор, — сказал майор и заснул снова. Он проснулся при резкой остановке машины, произнес: — Ради Бога простите, не знаю, что на меня нашло, — и мгновенно заснул опять.

Грант с удивлением услышал, что Софи тоже жила в пансионе «Галлико». Он сам переехал туда только накануне и ни разу не выходил к табльдоту. Он спросил, не выпьет ли она с ним коктейль в «Тре скалини» на Пьяцце Навона.

— Оттуда они нас и заберут, — сказал он.

— Чудная мысль. Благодарю вас.

— Так встречаемся в половине девятого?

Он ухитрился договориться с шофером.

Майор вылез у своей гостиницы, Софи и Грант — у «Галлико».

В комнате Гранта было как в духовке. Он принял душ, в состоянии крайнего смятения полежал с час голый, а потом начал одеваться. Одевшись, он сел на кровать, обхватил голову руками. «Если бы только это было окончанием мытарств, — думал он. — Если бы это все вдруг прекратилось!» И выплыла неизбежная цитата: «Чтобы скрыть следы и чтоб достичь удачи, я б здесь, на этой отмели времен, пожертвовал загробным воздаяньем»470.

Он вспомнил, как Софи Джейсон сидела на Палатинском холме, и вечерний ветерок вдруг поднял с ее лба волосы, и на лице ее появилось счастливое замешательство. «Небанальная девушка, уютная девушка, которая не говорит глупостей», — подумал он и затем спросил себя, точно ли к ней подходит эпитет «уютная». Он перегнулся через подоконник и посмотрел на фасады и крыши и отдаленные купола.

Часы пробили восемь. По мостовой внизу прогрохотал извозчик, за которым тянулась процессия мотоциклов и автомобилей. С верхнего этажа дома напротив донесся внезапный гул голосов, а где-то глубоко внутри здания непоставленный тенор разразился песней. Ниже, на третьем этаже пансиона «Галлико», распахнулось окно, и выглянула Софи в белом платье.

Он смотрел, как она положила руки на край подоконника, свесила пальцы вниз и вдохнула вечерний воздух. Как это странно глядеть на человека, не подозревающего, что за ним наблюдают. Она смотрела в другой конец улицы, туда, где были видны брызги фонтана на Пьяцце Навона, изгибавшиеся радугой при свете огней. Он следил за ней с удовольствием и чувством вины. Подождав секунды две, он проговорил:

— Добрый вечер.

Она замерла на мгновение и затем медленно повернулась и посмотрела вверх.

— Вы здесь давно? — спросила она.

— Только что выглянул. Вы, я вижу, готовы. Пойдемте?

— Если угодно. Так идемте?

На улице было прохладнее. Когда они вышли на Навону, сам плеск воды, казалось, освежил вечерний воздух. Очаровательная Пьяцца сверкала, огни плясали на каскадах воды, фары машин слепили, лампы мерцали в кафе «Тре скалини».

— Вон там столик, — увидел Грант. — Занимаем скорее.

Столик стоял на краю тротуара. Вид на Навону отсюда был весьма ограниченным. Софи это почти не трогало. Ей приятнее было находиться здесь, в тесноте, в толчее, опьяненной, пожалуй сбитой с толку туристскими впечатлениями, чем реагировать на Рим с ученым благоразумием и педантичным хорошим вкусом и сдержанностью, каковыми, в любом случае, она вовсе не обладала.

— Это магия, — сказала она, улыбаясь Гранту. — Все это. Магия. Я могла бы это пить.

— Пить вы сейчас будете единственно возможным образом, — сказал он и заказал коктейли с шампанским.

Сначала им мало что было сказать друг другу, но это их не заботило. Грант сделал одно-два замечания по поводу Навоны.

— В древности это был цирк. Вообразите всех этих прогуливающихся юнцов без одежд, в забеге при свете факелов или мечущих диск в полуденный зной. — И после долгой паузы: — Знаете, эти фигуры в середине фонтана — олицетворения четырех великих рек? Это проект Бернини. Вероятно, он сам ваял коня, у которого был точный прототип. — И позднее: — Огромная церковь построена на месте бывшего борделя. Бедную святую Агнессу там раздели догола, и в порыве стихийной скромности у нее мгновенно выросли роскошные длинные волосы, прикрывшие наготу.

— Она, должно быть, была покровительницей леди Годивы471.

— И либреттистов «Волос»472.

— Верно. — Софи отпила еще немного коктейля. — Я думаю, по-настоящему, мы должны бы спрашивать друг друга, что случилось с мистером Мейлером, — сказала она.

Грант не шелохнулся, только лежавшая на столике левая рука сильнее сжала бокал.

— Разве не должны? — неуверенно сказала Софи.

— Не чувствую себя обязанным.

— Я тоже. В самом деле, без него много легче. Если вы не осудите меня за такие слова.

— Не осужу, — мрачно проговорил Грант. — А вот и машина.

4

Когда Аллейн в десять минут седьмого возвратился в свою роскошную гостиницу, он нашел записку с просьбой позвонить квестору Вальдарно. Он позвонил, и квестор с наигранной небрежностью, скрывавшей чувство профессионального удовлетворения, сообщил, что его люди уже разыскали трущобу, в которой ютилась женщина по имени Виолетта. Квестор тут же уточнил, что он не хотел сказать, что они отыскали ее саму, ибо, когда к ней зашел его человек, ее не было дома. Тем не менее он выяснил немало интересного у соседей, которые знали все о ее войне с Себастианом Мейлером и говорили каждый свое — что она была его отвергнутая любовница, жена или пособница в темных делах, что он основательно ее заложил и что она неустанно его проклинает. Женщины на этой улице не любили Виолетту за скандальность, злопамятность и скверное обращение с детьми. Ее обвиняют в том, что она просила милостыню на местах, принадлежащих другим нищим. Выяснилось, что еще в зеленой юности мистер Мейлер бросил Виолетту в Сицилии.

— Где, мой дорогой суперинтендант, — сказал квестор, — она, похоже, была одной из его подручных по контрабанде героина. Как нам хорошо известно, Палермо — перевалочный пункт.

— Да, разумеется.

— И все согласны, что она малость помешанная. Выяснилось, — продолжил квестор, — что в течение неопределенного времени, может быть многих лет, Мейлер избегал Виолетту, но, пронюхав сначала, что он в Неаполе, а потом в Риме, она бросилась на поиски и окончательно устроилась на место возле Сан-Томмазо продавать открытки. Я поговорил с этим ирландцем-доминиканцем, — сказал квестор. — Он говорит ерунду, что никто, идущий вниз или снизу, не мог укрыться от их бдительного ока. Они торгуют открытками, они продают четки, они считают выручку, они заглядывают на склад, они спят, они болтают, они молятся. Мужчина с талантами Мейлера пройдет мимо них без труда.

— А как насчет женщины с талантами Виолетты?

— А-а. Вы говорите о тени на стене? Хотя я уверен, что она могла обмануть бдительность этих господ, я сомневаюсь, что она это сделала. Даже если она это сделала, мой дорогой коллега, куда она делась, когда они обыскивали подземелье? Я не сомневаюсь, что искали они тщательно: на это они вполне способны, и освещение там самое яркое. Они знают эти места. Они роют там сто лет. Нет-нет, я убежден, что Мейлер узнал вас и, будучи в курсе ваших выдающихся и блестящих успехов в этой области, перепугался и сбежал.

— Гм. Я не уверен, что вселил страх в его неблагородную грудь. На мой взгляд, Мейлер все время ходил, задрав нос, и командовал, даже злорадствовал.

— Scusi473. Задрав нос?

— Важно. Но дело не в этом. Вы, вероятно, полагаете, что в какой-то момент, когда мы бродили по подземелью, он неожиданно с ужасом узнал меня и сбежал. Сию же минуту?

— Посмотрим, посмотрим. Я расставил сеть. Порты, аэропорты, stazioni474.

Аллейн торопливо поздравил его со столь замечательной оперативностью.

— Тем не менее мы сами осмотрим это место, — сказал Вальдарно. — Завтра утром. Обычно я, конечно, не наблюдаю за подобными делами. Если дело считается достаточно серьезным, один из моих подчиненных докладывает одному из моих заместителей.

— Заверяю вас, синьор квестор…

— Но в данном случае, когда дело столь запутанное и может иметь международные последствия, а главное, когда нам делает честь столь выдающийся коллега — ессо475.

Аллейн произнес соответствующие междометия и подумал, какой докукой должен его считать Вальдарно.

— Итак, завтра, — подытожил квестор. — Я оставляю мой кабинет и выхожу на поиски. С моими подчиненными. А вы нас сопровождаете, не правда ли?

— Благодарю вас. Я с радостью приду.

Они продрались сквозь рутину прощальных комплиментов и положили трубки.

Аллейн принял душ, оделся и сел за письмо жене.

«…как видишь, дело приобрело странный оборот. Я должен был подобраться к Мейлеру, чтобы выяснить, сколь важный он участник игры с героином и могу ли я через него выйти на его боссов. Поначалу я рассчитывал на косвенный подход — намек, завуалированное предложение, заключение союза и в конце собирался обрушить на него аккуратненькую горку обличающих материалов и взять его на месте преступления. Теперь же он, черт бы его побрал, исчезает, и я остаюсь с собранием людей, некоторые из которых могут (или не могут) оказаться козлами отпущения. Родная моя, подумай, если ты уже не заснула, — подумай, каково дельце!

Чтобы затеять компанию «Чичероне», Мейлер должен был располагать значительными средствами. Одними лошадиными силами тут не обойтись. Лимузины, шоферы, закуска и, самое главное, феноменальный договор с рестораном «Джоконда», который в обычном случае обслужил бы туристскую группу, сколь угодно привилегированную, на том же уровне, на каком «Каприз» принял бы автобус зевак из глухой провинции. Выясняется, что мы ужинаем a la carte476, за лучшими столиками и пьем жидкое золото, если только оно есть в их подвалах. И Мейлер платит за все. Ну, я понимаю, мы сами отдали ему невероятные деньги, но это другое дело.

И затем — эта публика. Публика, которая выложила по пятьдесят фунтов с носа за удовольствие послушать, как Барнаби Грант, с очевидным нежеланием, читает вслух (очень скверно) отрывок из своего бестселлера. Следующий аттракцион: прогулка по историческому памятнику, который открыт для всеобщего обозрения, и за ней — чай или чем там их угощали на Палатинском холме и ужин в «Джоконде» — все, что обошлось бы им фунтов на двадцать меньше, если бы они не пользовались услугами Мейлера, и, наконец, некое развлечение, скромно не описанное в брошюре. Вероятно, очень дорогой стриптиз с шампанским и, возможно, за ним — ночь с марихуаной. Или чем похуже.

Прекрасно. Возьми, к примеру, леди Б. Она купается в деньгах. Один из ее мужей был итальянским миллионером, и, может быть, в Риме она получает алименты. Ясно, что она может позволить себе эту затею. Она богата, вульгарна, довольно-таки несносна и стремится исключительно к lа dolce vita477. Несомненно, она платит за чудовищного Кеннета, который, на мой взгляд, уже взят на крючок и поэтому может оказаться неплохим ключиком к тайнам Мейлера. Из слов, оброненных Софи Джейсон (она прелесть), я понял, что она, сама того не ожидая, выкинула полсотни фунтов из денег, которые ей подкинули на поездку по Италии ее знакомые по работе.

Ван дер Вегели — чета гротескная и интересуют меня чрезвычайно, как, думаю, заинтересовали бы и тебя. Гротескная? Нет, слово неточное. Мы ведь оба любим этрусские древности. Помнишь? Помнишь бородатую голову в венке в музее Баррако? Помнишь улыбающиеся губы в форме (это только что пришло мне в голову) птицы в полете? И тонкая полоска усов, повторяющая и подчеркивающая изгиб губ? И широко раскрытые глаза? Какое забавное лицо, мы тогда подумали, но, может быть, зверски жестокое? И это, заверяю тебя, портрет барона Ван дер Вегеля. И наряду с этим вспомни нежную, гармоничную пару на саркофаге с Виллы Джулия: воплощение удовлетворенной любви. Вспомни покровительственно поднятую руку мужчины. Поразительное супружеское сходство, ширина плеч, ощущение завершенности. И это, заверяю тебя, портрет Ван дер Вегелей. Может быть, они голландцы по рождению, но провалиться мне на этом месте, если они не этруски по происхождению. Или по природе. Или по какой другой причине.

Общее впечатление от Ван дер В., тем не менее, фарсовое. Их неуклюжий английский или, если уж на то пошло, ломаный французский способны вызвать смех. Помнишь рассказ Мопассана об английской девушке, которая становилась нуднее и нуднее по мере совершенствования во французском? Произношение баронессы, как сказал бы скотина Кеннет, годится только для осмеяния.

По-моему, их присутствие в группе наименее удивительно. Они жадные и беспощадные любители достопримечательностей и фотографирования, и их запас энтузиазма неисчерпаем. Можно ли то же сказать об их денежности, это вопрос.

Майор Суит. Только подумай, с чего это майор Суит выложил полсотни на такого рода увеселительную прогулку? На первый взгляд, он карикатура, музейный экспонат: тип офицера индийской армии, который лет тридцать назад был мишенью для насмешек за крики «квай хай?»478 туземному слуге и всегдашнее «черт возьми, а?». Мне это кажется неубедительным. Он злобный, по-видимому, любитель выпить и бабник. Как, к своему неудовольствию, обнаружила юная Софи в митраистском подземелье. Он яростно, агрессивно, пугающе антирелигиозен. Имеется в виду любая религия. Он сваливает их все в кучу, багровеет и, выводя свой довод из таинств, языческих или христианских, заявляет, что все они основаны на людоедстве. Какого дьявола он разорялся, чтобы осматривать два уровня христианства и митраистский подвал? Только чтобы хорошенько поглумиться?

И, наконец, Барнаби Грант. На мой взгляд, главная загадка в группе. Особенно не раздумывая, скажу (и вполне серьезно), что не способен найти рациональной причины, с чего бы ему подвергать себя изощреннейшей пытке (а это ясно видно), если только Мейлер не нажал на него как следует. Шантаж. Это вполне может быть одним из побочных источников дохода для Мейлера и прекрасно увязывается с наркобизнесом.

И на закуску мы имеем дикобразную Виолетту. Видела бы ты Виолетту с ее «cartoline — поста-карда» и пышущее злобой лицо гарпии под черным платком! Квестор Вальдарно может отмахиваться от нее замечаниями о злобных торговках открытками, но могу поклясться чем хочешь — она одержима бешенством. Что до слов Софи Джейсон, что она видела тень Виолетты на стене около каменного саркофага, то, по всей вероятности, она права. Я тоже видел тень. Преломленную, искаженную, но с лотком, в платке и с поднятым плечом. Конечно, это дело темное, или меня зовут Ван дер Вегель.

И я полагаю, Вальдарно прав, что Мейлер мог прошмыгнуть под носом отца Дениса и его мальчиков. Там есть за чем спрятаться.

Ничем не могу подтвердить мое мнение, но думаю, он этого не делал.

По той же причине Виолетта могла пробраться внутрь, и я думаю, она это сделала. Но выбралась ли наружу?

Это тоже другой разговор.

Сейчас очень теплый вечер, уже четверть девятого. Я ухожу из моего пятизвездочного номера в пятизвездочный коктейль-бар, где надеюсь пообщаться с леди Б. и ее племянником. Оттуда нас отвезут в «Джоконду», и там мы, возможно, будем есть куропатку со страсбургским пирогом и запивать ее жидким золотом. За счет Мейлера? Предположительно — да.

Продолжение загадочной истории будет завтра. Будь здорова, родная моя».

Глава пятая

Вечер

1

Они отужинали при свечах за длинным столом в саду. Между густолиственными ветвями далеко внизу сиял Рим. Он походил на собственную модель, выставленную на черном бархате и так искусно подсвеченную, что все его знаменитые достопримечательности сверкали в оправе света, как драгоценности. По ночам Колизей освещается изнутри, и на таком расстоянии он был не руинами, но казался таким живым, что через его многочисленные выходы вот-вот могла бы хлынуть толпа, пропитанная зловонием цирка. Он был невероятно красив.

Невдалеке от их стола находился фонтан, перенесенный сюда в отдаленные времена со своего изначального места в старом Риме. В середине его в ленивой позе возвышался Нептун — гладкий, величественный, обнаженный, он от нечего делать перебирал пальцами длинные колечки бороды. Его поддерживали тритоны и всевозможные чудовища. Из них били струи, летели брызги, стекали капли, которые затем водяными завесами ниспадали из бассейна в бассейн. Запахи воды, земли и растений смешивались с табачным дымом, кофе, косметикой и ароматами вин.

— С чем все это сравнить? — спросила Софи Гранта. — Все это великолепие? Я никогда не читала Уйду479, а вы? И что бы там ни было, это нечто отнюдь не викторианское.

— А как насчет Антониони?

— Ну, пожалуй. Но совсем не «Сладкая жизнь». Я до сих пор не чувствую ни малейшего намека на упадок нравов. А вы?

Он не ответил, и она посмотрела через стол на Аллейна.

— А вы? — спросила она его.

Взгляд Аллейна упал на руку леди Брейсли, лежавшую на столе как что-то ненужное. Изумруды, рубины и бриллианты сверкали на дряблой коже, на тыльной стороне кисти набухли вены, перстни сбились на сторону, а ее длинные ногти — неужели они настоящие, подумал он и увидел, что нет, — впились в скатерть.

— Вы ощущаете деградацию общества? — настаивала Софи и вдруг, очевидно осознав присутствие леди Брейсли и, может быть, Кеннета, покраснела.

У Софи был цвет лица, которым восхитились бы английские поэты XVII века, — розовая краска смущения нежно приливала к прозрачной коже. При свечах глаза ее лучились, а вокруг головы было сияние. Она была естественна, как полевой цветок.

— В этот миг — ничуть, — ответил Аллейн и улыбнулся ей.

— Прекрасно! — сказала Софи и обратилась к Гранту: — Тогда мне можно не стыдиться, что я так развлекаюсь.

— А вам это так нравится? Да, я вижу, что нравится. Но чего вам стыдиться?

— О… не знаю… вероятно, пуританское происхождение. Мой дед был квакером.

— И он часто вам является?

— Не так уж часто, но, кажется, он только что промелькнул. Знаете, «суета сует» и сентенция о том, имеет ли право человек приобретать столь дорогостоящий вечер в столь несовершенном мире.

— То есть вы должны были потратить эти деньги на благие дела?

— Да. Или вовсе не тратить. Дедушка Джейсон был также банкиром.

— Скажите ему, чтобы он улетучился. Вы сделали массу благих дел.

— Я? Не может быть. Каким образом?

— Вы превратили то, что обещало быть пыткой, в нечто… — Грант умолк, переждал мгновенье и наклонился к ней.

— Ну что вы, — торопливо проговорила Софи. — Не стоит об этом. Что за разговор.

— …в нечто почти терпимое, — докончил Грант.

На другой стороне стола Аллейн размышлял: «Несомненно, она очень может постоять за себя, но она не из тех, кто дешево взял — легко потерял. Наоборот. Надеюсь, Грант не хищник. В ее мире он — бог, у него романтическая внешность, так сказать, бог в несчастье. Помочь ему — как раз работенка для ее пребывания в Риме. Вероятно, он лет на двадцать старше ее. Он снова заставил ее покраснеть».

Сидевший во главе стола майор Суит заказал себе еще один коньяк, но никто не последовал его примеру. Бутылки из-под шампанского в ведерках со льдом были перевернуты, кофейные чашки уже унесли. Появился Джованни, поговорил с официантом и удалился, очевидно, оплатить по счету. Метрдотель Марко облетел их и не впервые склонился, улыбнулся и что-то прошептал леди Брейсли. Она поискала в своем золотом ридикюльчике и, когда он целовал ей руку, сунула ему что-то. Несколько иным образом он приложился к руке баронессы, весело помахал рукой Софи, поклонился всему обществу за столом и уплыл, едва шевеля бедрами.

— А он неплохое блюдо, — сказал Кеннет тете.

— Что ты говоришь, милый! — произнесла она. — Он ведь ужасный человек, правда, майор? — сказала она через весь стол майору Суиту, который напряженно глазел на Софи поверх коньяка.

— А? — сказал он. — О! Жуткий.

Кеннет пронзительно рассмеялся.

— Когда мы двинем отсюда? — задал он общий вопрос. — Куда мы теперь поедем?

— Теперь мы веселые, — воскликнула баронесса. — Теперь мы танцуем, ура, и ведем ночную жизнь. В «Космо» — так?

— Ах-ха, ах-ха, в «Космо», — откликнулся барон.

Они заулыбались всему столу.

— В таком случае, — сказала леди Брейсли, забирая ридикюль и перчатки, — я иду в ritirata480.

Официант в то же мгновение набросил мех ей на плечи.

— Я тоже, я тоже, — сказала баронесса, и Софи ушла с ними.

Майор допил коньяк.

— Так в «Космо»? — сказал он. — Перемена места — доброе старое средство, а? Ну, полагаю, пора в путь…

— Спешить некуда, — сказал Кеннет. — Лучший официальный показатель тети в ritirata — девятнадцать минут, и то когда она опаздывала на самолет.

Барон глубокомысленно совещался о чаевых с майором и Грантом. Официант стоял у выхода из ресторана. Аллейн подошел к нему.

— Ужин был великолепный, — сказал он и дал ему на чай ровно столько, чтобы сделать более убедительной следующую фразу: — Могу ли я перемолвиться словом с синьором Марко? У меня рекомендация к нему, и я хотел бы воспользоваться ею. Вот, пожалуйста.

Это была визитная карточка Вальдарно с соответствующей запиской на обороте. Официант быстро глянул на нее, потом на Аллейна и сказал, что узнает, у себя ли в офисе великий человек.

— Думаю, что он там, — весело сказал Аллейн. — Пойдемте?

Официант заспешил обычной ресторанной походкой через фойе в коридор, где и попросил Аллейна подождать. Он осторожно постучал в дверь с табличкой «Директор», что-то прошептал открывшему ее молодому человеку и вручил карточку. Молодой человек исчез на несколько секунд и вернулся с обезоруживающей улыбкой и приглашением войти. Официант поспешно удалился.

Кабинет у Марко был небольшой, но роскошный. Хозяин церемонно, со сдержанным гостеприимством приветствовал посетителя.

— Еще раз добрый вечер, мистер… — он посмотрел в карточку, — мистер Аллейн. Надеюсь, ужин доставил вам удовольствие. — Он великолепно владел английским. Аллейн решил сделать вид, что не говорит по-итальянски.

— Ужин был восхитительный, — сказал он. — Превосходный вечер. Квестор Вальдарно говорил мне о ваших талантах и был прав.

— Рад слышать.

— Кажется, я видел вас несколько лет назад в Лондоне, синьор. В «Примавере».

— Ах! Моя зеленая, как салат, юность. И действительно, я знал тридцать один рецепт салатов. Возможно, пять из них достойны упоминания. Могу ли я быть вам полезен, мистер Аллейн? Любой друг квестора Вальдарно…

Аллейн быстро принял решение.

— Да, можете, — сказал он. — Если вы будете так любезны. Полагаю, я не должен скрывать от вас, синьор, что я коллега квестора и что я в Риме не только для развлечения. Позвольте…

Он вынул свою собственную официальную карточку. Марко не шелохнувшись продержал ее в своих великолепно наманикюренных пальцах секунд пять.

— Ну, да, — проговорил он наконец. — Разумеется. Я должен бы помнить вас по моим лондонским временам. Там было cause célèbre481. Ваша прославленная деятельность. И затем, конечно, ваш брат — по-моему, несколько лет назад он был послом в Риме?

При упоминании высокопоставленного брата Джорджа Аллейн обычно не извлекал выгоду из родства, но тушевался и умолкал. Сейчас он поклонился и продолжил начатый разговор.

— У меня к вам дело, требующее некоторой деликатности, — проговорил он и почувствовал себя не то героем эдвардианского триллера, не то обитателем дома 221-Б по Бейкер-стрит. — Заверяю, что не потревожил бы вас, если бы мог этого избежать. Мы с квестором Вальдарно находимся в затруднительном положении. Дело в том, что нам стало известно, что некая фигура с дурной репутацией, чью личность нам до сих пор не удалось установить, в настоящее время живет в Риме. Он наладил отношения с людьми, занимающими самое высокое положение, которые пришли бы в ужас, если бы узнали про него правду. Полагаю, вы тоже пришли бы в ужас.

— Я? Вы хотите сказать?..

— Он один из ваших клиентов. Мы считаем необходимым предупредить вас.

Если Марко для итальянца был достаточно краснолицым, то сейчас румянец исчез. На его безукоризненно выбритых побледневших щеках проступили красные прожилки. За спиною Аллейна что-то заширкало. Он оглянулся и увидел красивого молодого человека, который пригласил его в кабинет. Он сидел за столом и яростно шелестел бумагами.

— Я не предполагал… — сказал Аллейн.

— Мой секретарь. Он не говорит по-английски, — объяснил Марко и добавил по-итальянски: — Альфредо, хорошо бы ты нас оставил вдвоем. — И снова по-итальянски Аллейну: — Так будет лучше, не правда ли?

Аллейн сделал вид, что не понимает.

— Простите, — сказал он и развел руками.

— А, вы не знаете нашего языка?

— Увы!

Молодой человек быстро проговорил по-итальянски:

— Padrone, у вас неприятности? Это…

Марко прервал его:

— Это пустяки. Ты меня слышал? Выйди.

Когда он вышел, Аллейн сказал:

— Я не отниму у вас много времени. Человек, о котором я говорю, — Себастиан Мейлер.

— Неужели? — проговорил Марко после небольшой паузы. — Я полагаю, у вас есть основание так говорить о нем?

— Оснований достаточно для того, чтобы сообщить это вам. Разумеется, вы проверите это у самого квестора. Уверяю вас, он подтвердит мои слова.

Марко подался вперед и сделал умоляющий жест.

— Конечно, конечно. Вы меня ошеломили, мистер Аллейн, но я благодарен вам за предупреждение. Я озабочусь, чтобы мистер Мейлер больше не появлялся в «Джоконде».

— Простите меня, но обычное ли это дело, чтобы «Джоконда» распространяла свое гостеприимство на туристскую группу?

— Обыкновенных, вульгарных туристских групп мы категорически не принимаем, — быстро и четко ответил Марко. — Комплексный обед и оплетенная бутыль вина — и маленькие флажки на столе — это немыслимо! Но в данном случае, как вы могли убедиться, все было иначе. Гости заказывали a la carte, каждый что захочет, как на обычном ужине. То, что счет оплачивал пригласивший их человек — даже если он приглашал их по профессиональной причине, — не имеет особого значения. Признаюсь, что, когда этот Мейлер впервые обратился ко мне, я не принял его предложения, но тогда он показал мне список. Чего стоит одна леди Брейсли — из изысканнейшей нашей клиентуры. И мистер Барнаби Грант — выдающаяся личность.

— Когда Мейлер впервые обратился к вам?

— Полагаю — с неделю назад.

— Стало быть, сегодня был первый из его ужинов?

— И последний, заверяю вас, если то, что вы мне рассказали, правда.

— Вы, конечно, заметили, что его самого не было?

— С некоторым удивлением. Но его помощник Джованни Векки — туристский агент с хорошей репутацией. Он сообщил, что его патрон нездоров. Должен ли я понимать?..

— Может быть, он нездоров, но, во всяком случае, он исчез.

— Исчез? — Краска медленно и нервно приливала к щекам Марко. — Вы хотите сказать?..

— Именно это. Пропал.

— Ничего не понимаю. Должен ли я понимать, что, по вашему мнению, он… — губы Марко складывались в одно, другое, третье слово, пока он не решился: — сбежал?

— Это предположение квестора.

— Но не ваше? — быстро спросил Марко.

— У меня нет предположений.

— Я заключаю, мистер Аллейн, что ваш приход к нам, последовавший за участием в сегодняшней экскурсии, преследует не развлекательные, но профессиональные цели?

— Да, — весело отозвался Аллейн. — И это, пожалуй, все. Я не должен больше отнимать у вас время. Если — шансы на это, по-видимому, невелики, — если мистер Мейлер появится у вас… — Марко содрогнулся и ахнул, — мы с квестором Вальдарно будем премного вам обязаны, если вы ничего не скажете ему о нашем разговоре. Просто позвоните сразу… номер телефона, по-моему, на карточке квестора.

— Я уверен, квестор понимает, — торопливо проговорил Марко, — что всякого рода неприятность здесь, в ресторане… — Он всплеснул руками.

— Немыслима, — докончил за него фразу Аллейн. — О да. Все будет сделано тактично и незаметно.

Он протянул руку. Рука у Марко была влажная и ледяная.

— Но вы думаете, — настаивал он, — вы сами думаете, что он больше не придет?

— Таково мое предположение, верное оно или нет, — согласился Аллейн. — Не придет, по крайней мере, по собственному желанию. До свиданья.

Возвращаясь, он зашел в телефонную будку и позвонил квестору Вальдарно, который доложил, что продолжает расследование, но пока не получил новых данных. Обнаружена квартира Мейлера. Швейцар сказал, что Мейлер ушел около трех дня и не возвращался. Полиция бегло осмотрела квартиру, которая оказалась, по-видимому, в порядке.

— Никаких признаков поспешного бегства?

— Никаких. Все же я до сих пор уверен…

— Синьор квестор, после всего, что вы для меня сделали, могу ли обратиться к вам с новой просьбой? Я не знаком с вашими правилами и процедурами, но, полагаю, ваша свобода действий менее ограничена, чем наша. Нельзя ли сразу поместить в квартиру Мейлера человека, чтобы он отвечал на телефонные звонки, брал их на заметку и, по возможности, устанавливал, откуда они. По-моему, весьма вероятно, что Марко из «Джоконды» в настоящую минуту пытается дозвониться до него и будет дозваниваться еще и еще.

— Марко! Что вы говорите? Но… да, конечно, но…

— Я с ним говорил. Он был осторожен, но его реакция на исчезновение Мейлера весьма примечательна.

— В каком смысле? Он испугался?

— Испугался — да. Кажется, не столько из-за исчезновения Мейлера, сколько при мысли, что он может снова прийти. Если я не ошибаюсь, эта возможность его ужасает.

— Я займусь этим немедленно, — сказал квестор.

— Если Мейлер не отыщется до завтра, вы позволите мне осмотреть его комнаты?

— Ну разумеется. Я дам указание моим людям.

— Вы чрезвычайно любезны, — сказал Аллейн.

Вернувшись в вестибюль «Джоконды», он обнаружил там всю группу, за исключением леди Брейсли. Он заметил, что Джованни переговаривается с мужчинами. Сначала он обратился к Кеннету Дорну, который ответил явным согласием и опасливо огляделся по сторонам. Джованни перешел к майору, который, игнорируя Кеннета, жадно выслушал его с наигранным безразличием, весьма расходившимся с ухмылкой, искривившей его губы. Джованни вроде бы сделал какое-то предложение подошедшему к ним барону Ван дер Вегелю. Барон внимательно выслушал его с явственной этрусской улыбкой, потом сказал несколько слов и быстро вернулся к жене, взял ее под руку и подался к ней. Баронесса наклонила голову и посмотрела на него. Он взял ее за кончик носа и игриво подвигал его вправо-влево. Она заулыбалась и шлепнула мужа по щекам. Он поднес ее руку к губам. Аллейн подумал, что никогда не видел более наглядного проявления физической любви. Барон слегка покачал головой Джованни — тот грациозно поклонился ему и посмотрел на Гранта, который разговаривал с Софи Джейсон. Грант сразу и достаточно громко сказал: «Нет, благодарю вас», — и Джованни направился к Аллейну.

— Синьор, — сказал он. — Мы сейчас едем в «Космо», весьма изысканный, аристократический ночной клуб, где гости могут пробыть сколько им угодно, до закрытия — до двух часов. Это завершает программу нашей экскурсии. Однако синьор Мейлер устроил так, что путешествие можно продолжить — тем, у кого, может быть, есть любопытство и желание лучше узнать римскую ночную жизнь. Кое-какая выпивка. Сигарета-другая. Дружеское общество. Очаровательные девушки и юноши. Все без лишней огласки. Машины предоставляются бесплатно, но дальнейшие развлечения не включены в стоимость экскурсии.

— Сколько? — спросил Аллейн.

— Это стоит пятнадцать тысяч лир, синьор.

— Очень хорошо, — сказал Аллейн. — Еду.

— Вы не будете разочарованы, синьор.

— Прекрасно.

В вестибюле появилась леди Брейсли.

— Вот и я! — воскликнула она. — При полном параде и готова к дальнейшим похождениям. Танцовщиц сюда!

Кеннет и Джованни подошли к ней. Кеннет обнял ее за талию и что-то прошептал.

— Еще бы! — громко заявила она. — О чем речь, милый? С восторгом. — Она повернулась к Джованни и широко распахнула глаза.

Джованни поклонился и ответил ей взглядом столь явно почтительным и тайно наглым, что Аллейну захотелось или нокаутировать его, или сказать леди Брейсли, что он о ней думает. Он видел, что Софи Джейсон глядит на нее почти с ужасом.

— А теперь в «Космо», леди и джентльмены, — сказал Джованни.

2

«Космо» был ночным клубом с обширной эстрадной программой. Как только группа расселась, на столиках захлопали бутылки шампанского. Они пробыли там совсем немного, а оркестранты уже спустились с эстрады и стали поодиночке подходить к гостям. Контрабас и виолончель были буквально взгромождены на столики и заиграли. Скрипачи и саксофонисты подступали прямо к лицу. Ударник держал тарелки над майором Суитом, который втягивал голову в плечи. Восемь обнаженных девиц, увешанных тропическими фруктами, подпрыгивали в проходе. Включили темно-синюю подсветку, и девицы превратились в негритянок. Шум в зале стоял нешуточный.

— Ну, — сказал Грант Софи. — Удается загнать дедушку Джейсона в угол?

— Не уверена, что он не гарцует опять.

Шум вокруг стоял такой, что им приходилось кричать друг другу в ухо. Леди Брейсли подергивала плечами в такт саксофонисту, стоявшему у ее стола. Продолжая играть, он ухитрялся строить ей глазки.

— Кажется, она в числе избранных, persona grata482 как здесь, так и в «Джоконде», — сказал Грант.

— Мне это трудно переварить.

— Если хотите уйти — только скажите слово. Мы это легко можем сделать. Или вам хочется до конца досмотреть шоу?

Софи неопределенно покачала головой. Она пыталась разобраться в своих чувствах. Было странно подумать, что она практически впервые встретила Гранта часов двенадцать назад. Конечно, конечно, не впервые она так внезапно увлеклась человеком, но никогда доселе столь острый антагонизм без очевидной причины не сменялся столь полным ощущением близости. В какой-то момент они искренне ненавидели друг друга, в следующий — не прошло и четверти часа — они перешептывались в святилище Митры, словно не только были знакомы много лет, но понимали друг друга с полуслова. «Я — и Барнаби Грант, — размышляла Софи. — Странно даже подумать». Что-то объяснилось бы, если бы все можно было приписать сильному отталкиванию, которое иногда предшествует столь же сильному притяжению, но тут было иное. Ничто очевидно не бросало их в объятия друг другу.

— Если мы остаемся, я, наверное, вас обниму, — сказал Грант.

Софи ахнула от этого фантастического преломления ее мыслей.

— В качуче, фанданго, болеро или чем-то подобном, — объяснил он. — С другой стороны — заметьте это, пожалуйста, — сварливо проговорил он, — я выбрал вас в жертвы.

— Как интересно, — сказала Софи. — Я вся внимание.

Гомон стих, оркестр возвратился на эстраду, негритянки вновь превратились в обнаженных белых девиц и удалились. Сладкий тенор — сплошные глаза, зубы и рыдание в голосе — вышел и запел «Санта Лючию» и другие популярные песни. Он тоже ходил по залу. Леди Брейсли подарила ему веточку мирта из вазы на столике.

Затем последовал гвоздь программы — знаменитая исполнительница негритянских песен. Она была волнующе прекрасна, и, когда она запела, в «Космо» воцарилась тишина. Одна из ее песен говорила о безнадежности, горе и унижениях, и она сделала из нее подобие обвинительной речи. Софи почудилось, что под напором певицы аудитория дрогнула, ей было странно, что такие, как леди Брейсли и Кеннет, одобрительно поглядывают на негритянку и самодовольно ей аплодируют.

— Это было замечательно, правда? — сказал Грант, когда певица ушла. Услышав ее, Аллейн откликнулся:

— Необыкновенно. По-видимому, современная публика находит, что погоня за удовольствиями удовлетворяется лучше всего, когда у нее выбивают почву из-под ног. Как думаете?

— Да разве всегда не было то же самое? — сказал Грант. — Мы обожаем, когда нам напоминают, что прогнило что-то в датском королевстве. Это помогает ощущать свою значительность.

Программу завершил весьма стильный ансамбль; огни были притушены, музыканты незаметно перешли на танцевальную музыку, и Грант сказал Софи:

— Хотите или не хотите — пойдемте.

Они танцевали, почти без слов, но с удовольствием.

Появился Джованни. Леди Брейсли танцевала с ним. Они с большим умением выделывали сложные па.

Ван дер Вегели с полуулыбкой, тесно прижавшись друг к другу, качались и делали повороты на краю освещенного пятачка.

Майор Суит, который ринулся приглашать Софи, но опоздал, опустился назад на стул, пил шампанское и угрюмо собеседовал с Аллейном. Аллейн быстро заключил, что майор был из тех умелых выпивох, которые, не будучи трезвы, очень долго владеют собой.

— Милая девчушка — эта, — говорил майор. — Естественная. Хорошенькая. Но учтите — наглости хоть отбавляй. Глазищами так и сверлит, а? — Довольно мрачно он пробормотал: — Милая, хорошенькая, естественная девчушка — как я и говорил.

— Вы собираетесь ехать дальше? — спросил Аллейн.

— А вы? — вопросом на вопрос ответил майор. — Что дело, то дело. Никаких имен, — добавил он неопределенно, — никакой тебе маршировки с полной выкладкой. Как у нас заведено. При прочих равных.

— Я-то собираюсь, конечно.

— Жмите, — предложил майор и протянул руку. Но она на пути встретила бутылку с шампанским, и он вновь наполнил свой стакан. — Я видел несколько любопытных вещей в мое время, — признался он, подавшись через стол. — Вы человек с широкими взглядами. Каждому по его вкусу, и все приносит житейский опыт. Ни слова дамам: чтобы не огорчались из-за того, чего не увидят. Сколько мне лет? Ну! Послушайте. Сколько, по-вашему, мне лет?

— Шестьдесят.

— Плюс десять. Отпущенный срок, хотя это вздор. До встречи с остальными попозже, мой мальчик. — Он наклонился и скорбно поглядел окосевшими глазами на Аллейна. — Послушайте, — сказал он. — Не собирается ли туда она?

— Кто?

— Старая красотка.

— Думаю, что собирается.

— Боже!

— Довольно дорогое удовольствие, — заметил Аллейн. — Пятнадцать тысяч лир.

— Лучше не скупиться, а? Я полон надежд, — с вожделением проговорил майор. — И я вам, пожалуй, признаюсь, старик, если бы не это, так меня здесь и видели. Знаете, что мне нужно? Трепет. Зеленое сукно. Карты. И — тьфу! — Он сделал дикий жест обеими руками. — На все тьфу!

— Большой выигрыш?

— Тьфу!

— Великолепно.

«Может быть, в этом вся суть майора, — подумал Аллейн. — А может, и нет?»

— Чудная эта история с Мейлером, как по-вашему? — спросил он.

— Тьфу! — произнес майор, который как будто не мог отделаться от этого междометия. — Немыслимое поведение, — прибавил он. — На мой взгляд, неподобающее поведение, но черт с ним. — Он на несколько мгновений погрузился в мрачное молчание и затем прокричал так громко, что люди за соседними столиками с удивлением посмотрели на него: — И скатертью дорога. Извините за выражение.

У него явно пропал интерес к разговору, и Аллейн перешел к Кеннету Дорну.

После ухода негритянской певицы Кеннет снова впал в свою обычную апатию, нарушавшуюся разве ерзанием. Он не предпринимал попытки танцевать, но вертел пальцами манжеты рубашки и поглядывал на двери, словно ожидал, что кто-то еще придет. Он посмотрел на Аллейна беспокойным оценивающим взглядом.

— Вы выглядите великолепно, — сказал он. — Вам весело?

— Мне, по меньшей мере, интересно. Такого в моей жизни еще не бывало. Это новое переживание.

— О! Это! — нетерпеливо проговорил Кеннет и пошаркал ногами. — По-моему, вы были потрясающи, — сказал он. — Вы понимаете. Как вы распоряжались всеми после исчезновения Себа. Послушайте. Вы думаете, он… понимаете… я хотел сказать… Что вы думаете?

— Понятия не имею, — ответил Аллейн. — Я его видел впервые. А вы, кажется, с ним хорошо знакомы.

— Я?

— Вы же зовете его Себ!

— Ах, да. Понимаете? Это так. Почему бы и нет?

— Наверно, он полезный человек.

— Что вы хотите сказать? — спросил Кеннет, уставившись на Аллейна.

— В Риме… Я надеялся… может быть, я ошибаюсь, конечно… — Аллейн оборвал фразу. — Вы собираетесь в это позднее общество?

— Конечно. И поскорей бы.

— Правда? — сказал Аллейн. И, надеясь, что правильно и с верной интонацией употребляет сленг, спросил: — Можно ли там надеяться на поездку?

Кеннет кончиком пальца отвел волосы, падавшие на глаза.

— Какую поездку? — осторожно спросил он.

— В компании. Я неправильно выразился? Я пока что не подключился. Я хочу попробовать. Вы меня поняли?

Кеннет в открытую рассматривал его.

— Конечно, вид у вас сказочный, — сказал он. — Понимаете, там можно ширять… Но… — Он нарисовал пальцем в воздухе ноль. — Назовем своими именами. Вы же в этом смысле плебей, мой милый. Плебей.

— Весьма сожалею, — сказал Аллейн. — Я весьма рассчитывал на содействие мистера Мейлера.

— Пусть это вас не заботит. Тони потрясает.

— Тони?

— Это куда мы едем. «Логово Тони». Великое место. Гениальное. Понимаете? Трава, героин, все что угодно. И учтите, у него все спокойно. И будет представление.

— Что?

— Хеппенинг. Психеделический.

— Ревю?

— Если угодно… только не как тут. В лучшем стиле. Некоторые придут, похихикают и уйдут. Но если оно подхватит вас, а для этого оно и существует, вы словите колоссальный кайф.

— Очевидно, вы там уже бывали?

— Не буду врать, бывал. Себ нас возил.

— Нас?

— С тетей. Ей подавай новые ощущения. Она — сказочная, честно. Уверяю.

С большим усилием воли Аллейну удалось небрежно спросить:

— Это Себ… вас подключил?

— Он. В Перудже, — ответил Кеннет. — Я собираюсь перескочить.

— На что?

— Большой прыжок. С травки на серьезное. Скажем прямо, я уже попробовал. Понимаете? И учтите, я не на крючке. Так, иногда укольчик. Для забавы.

Аллейн поглядел на лицо, которое не так давно могло выглядеть привлекательным. Полицейские так же боятся гадать по чужому лицу, как и выдавать своим лицом собственные мысли, но все же ему пришло в голову, что, если бы у Кеннета был не столь отталкивающий цвет лица и если бы он не позволял губе отвисать в безвольной ухмылке, он выглядел бы совсем недурно. Даже на этом этапе он мог бы быть менее беспутным, чем показывало его поведение. «И что бы ни произошло с мистером Себастианом Мейлером, — подумал Аллейн, — это не составило бы и миллионной доли того, что он заслуживает».

Кеннет нарушил наступившее было молчание.

— Послушайте, — сказал он, — конечно, это идиотство, но вот был бы ляп, если бы после всего, что говорилось о Себе и берлоге Тони и всем таком, выяснилось, что вы — тот человек?

— Тот человек?

— Да. Понимаете? Шпик.

— А я похож?

— Меньше всех. У вас вид потрясающий. Впрочем, может быть, это такая уловка, правда? Все же вы не можете меня прикнопить, мы же не на английской земле. Или можете?

— Я не знаю, — сказал Аллейн. — Спросите полицейского.

Кеннет издал чахлый смешок.

— Честно, вы меня добиваете, — сказал он и после небольшой паузы спросил: — Если я не захожу слишком далеко, чем вы занимаетесь?

— А чем, вы думаете?

— Чем-нибудь ужасно могучим и тайным. Вроде дипломатии. Или она кончилась вместе с первым лордом казначейства?

— Разве первый лорд казначейства кончился?

— Ну, значит, продолжился. Так и вижу, как он до сих пор бродит по дворцовым коридорам с ключом на заднице. — У Кеннета вдруг возникла тревожная мысль. — О Боже, — чуть слышно проговорил он. — Только не говорите мне, что первый лорд казначейства — это вы.

— Я не первый лорд казначейства.

— Значит, мне повезло.

Музыка нерешительно умолкла. Барнаби Грант и Софи Джейсон вернулись за столик. Джованни элегантно проводил леди Брейсли на ее место. Рядом в трансе сидел майор. Ван дер Вегели, рука об руку, подсели к ним.

Джованни сообщил, что второй шофер развезет Софи, Ван дер Вегелей и Гранта по гостиницам когда им будет угодно и что он сам берет на себя руководство другими участниками экскурсии.

Аллейн заметил, что Джованни не назвал «Логово Тони» и не объявил открыто, в чем заключаются дальнейшие увеселения. Об этом шла речь только, когда он почти украдкой обходил мужчин в вестибюле. А Кеннет передал это леди Брейсли.

Ван дер Вегели сказали, что хотели бы еще немного потанцевать, а затем уехать домой. Софи и Грант не возражали и, когда музыка заиграла снова, вернулись на танцевальную площадку. Аллейн оказался наедине с Ван дер Вегелями, попивавшими шампанское.

— Я не слишком хороший партнер, баронесса, — сказал Аллейн. — Но, может быть, вы рискнете?

— Конечно.

Как многие крупные женщины, она танцевала очень хорошо — уверенно и легко.

— Но вы танцуете прекрасно, — сказала она через минуту. — Почему вы говорите не так? Знаменитое английское самоуничижение?

— С вами трудно не танцевать хорошо.

— Ах-ха, ах-ха! Комплимент! Лучше и лучше!

— Вы не собираетесь на следующее увеселение?

— Нет. Муж считает, что нам это не подходит. Ему не понравился стиль, в котором оно было предложено. Это скорее для мужчин, сказал он, и я дразню его и говорю, что он большой филистер, а я не такая уж неискушенная.

— Но он упорствует?

— Он стоит на своем. Значит, вы едете?

— Я согласился, но теперь вы меня смущаете.

— Нет! — воскликнула баронесса с настойчивым лукавством. — В это я не поверю. Вы человек хладнокровный. Искушенный. Это я ясно вижу.

— Может быть, вы передумаете? Поедемте, вы там за мной присмотрите.

Это замечание вызвало у баронессы прилив веселья. Она умело плыла в танце, и хохот ее то звенел, то опускался до басов. Когда же он стал настаивать, она неожиданно сделалась серьезной. Глубоким голосом она объяснила, что, хотя Аллейн, конечно, ей не поверит, они с бароном придерживаются вполне пуританских взглядов. Они принадлежат к лютеранскому роду, сказала она. Например, их вовсе не привлекает ночная жизнь Рима, которую они знают по итальянским фильмам. Слышал ли Аллейн когда-нибудь об издательской фирме «Адриаан и Велькер»? Если нет, то она должна сказать, что издатели твердо стоят на защите нравственности и что барон, представитель фирмы за рубежом, придерживается такой же политики.

— В наших книгах все чистое, все честное и здоровое, — заявила она и с огромным энтузиазмом подчеркнула высочайший уровень литературной гигиены.

«Это не поза, — подумал Аллейн, — это уморасположение: баронесса Ван дер Вегель (и, очевидно, ее муж) неподдельно благочестивы и, — подумал он, искоса взглянув на этрусскую улыбку, — по всей вероятности, она обладает той спокойной беспощадностью, которая очень часто соседствует с пуританством».

— Мы с мужем, — говорила она, — согласны во взглядах на — как вы называете это? — вседозволенность. Мы с ним во всем в полном согласии, — добавила она с удушающим бесстыдством. — Мы уверены в себе. Мы всегда счастливы вместе, и наши мнения совпадают. Как близнецы, правда? — И она снова расхохоталась.

Танец, самодовольство, неожиданные приливы веселья подтверждали ее нелепые заявления: она была в высшей степени довольная женщина. «Физически удовлетворенная, — подумал Аллейн. — Может оказаться, что также удовлетворенная интеллектуально и нравственно». Она повернула голову и взглянула на мужа, который сидел за столиком. Они улыбнулись друг другу и помахали пальцами.

— Это ваш первый приезд в Рим? — спросил Аллейн.

Когда пара танцует — и танцует согласно, — как бы далеки ни были танцующие в прочих отношениях, между ними возникает физическое взаимопонимание. Задав вопрос, Аллейн мгновенно почувствовал, что баронесса сразу же от него отдалилась, хотя она с готовностью ответила, что они с мужем бывали в Италии и, в частности, в Риме уже несколько раз. Издательские дела мужа довольно часто приводят его сюда, и, когда это удобно, она приезжает с ним.

— На этот раз вы приехали просто повеселиться? — предположил Аллейн, и она сказала, что да.

— И вы тоже? — спросила она.

— Исключительно, — ответил Аллейн и сделал с ней оборот. — В предыдущие приезды вы путешествовали с «Чичероне»? — спросил он. И снова — несомненно — она отдалилась.

— Я думаю, они образовались недавно, — сказала она. — Совершенно новые и ужасно интересные.

— А вам не кажется странным, — спросил Аллейн, — что никто из нас особенно не встревожен исчезновением нашего чичероне?

Он почувствовал, как приподнялись ее широкие плечи.

— Может быть, это странно, что он исчез, — согласилась она. — Но мы же надеемся, что с ним все благополучно, так? — Они двигались мимо их столика.

— Хорошо! Хорошо! — воскликнул барон и, одобряя их танец, осторожно захлопал в свои огромные ладони. Леди Брейсли оторвала глаза от Джованни и критически оценила их изнеможенным взором. Майор спал.

— Мы думаем, — сказала баронесса, — что у него может быть неприятность из-за этой женщины с открытками. Виолетты.

— Ну конечно, она устроила ему скандал.

— И мы думаем, она была там внизу. Под землей.

— А вы ее видели?

— Нет. Мисс Джейсон видела ее тень. Мы думали, что мистер Мейлер расстроился, когда она это сказала. Он тогда отшутился, но он расстроился.

— Она довольно-таки устрашающая дама.

— Ужасная. Такая ненависть, так открыто — это ужасно. Сплошная ненависть, — сказала баронесса, искусно следуя изменениям ритма, — это очень ужасно.

— Дежурный монах осмотрел подземелье. Ни Мейлера, ни Виолетты там не оказалось.

— Ах, монах, — заметила баронесса Ван дер Вегель, и было невозможно понять, что означало ее замечание. — Возможно. Да. Может быть, так.

— Интересно, — Аллейн начал новую тему, — кто-нибудь вам говорил, что вы настоящие этруски?

— Что? Я — голландка. Мы оба из Нидерландов, мы с мужем.

— Извините меня, я хотел сказать, вы — этруски на вид. Вы поразительно похожи на пару с чудесного саркофага на Вилле Джулия.

— Мой муж из очень старой нидерландской семьи, — объявила она как некий факт, без малейшего намерения уязвить Аллейна.

Он подумал, что может продолжить начатый разговор.

— Я уверен, что не обижаю вас, — сказал он, — потому что этрусская пара такая привлекательная. У них огромное супружеское сходство, которое говорит, что и они были в полном согласии друг с другом.

Она никак не отозвалась, если следующее замечание не считать откликом:

— Мы в отдаленном родстве, — сказала она. — По женской линии мы происходим от Виттельсбахов483. Меня назвали Матильда Якобия в честь такой знаменитой графини. Но все равно, странно то, что вы это говорите. Мой муж считает, что наша семья имеет корни в Этрурии. Так что, может быть, — игриво заметила она, — это у нас атавизм. Он хочет написать книгу на эту тему.

— Как интересно, — вежливо произнес Аллейн и закружил ее в сложной фигуре. Его почти раздражало, что она с легкостью подчинилась ему.

— Да, — произнесла она, подтверждая собственное заключение, — вы танцуете прекрасно. Это было очень приятно. Вернемся за столик?

Они подошли к ее мужу, который поцеловал ей руку и поглядел на нее, склонив голову набок. К ним присоединились Грант и Софи. Джованни спросил, не собираются ли они возвращаться в гостиницы, и, получив подтверждение, вызвал второго шофера.

Аллейн посмотрел им вслед и с покорностью, знакомой всем полицейским при исполнении обязанностей, подумал о предстоящем визите в «Логово Тони».

3

Он обнаружил, что слово «Логово» отсутствует в официальном названии. Оно было просто «Тони», и то не обозначено на фасаде. Джованни обменялся несколькими неслышными словами со швейцаром, и они вошли через кованые железные ворота в мощеный двор и поднялись на пятый этаж на лифте. У Джованни было по пятнадцать тысяч лир с каждого участника поездки. Он вручил всю сумму человеку, который смотрел на них через окошечко в стене. Затем изнутри открылась следующая дверь, и радости «Логова Тони» постепенно начали обнаруживаться.

Здесь было все и более того — достаточно изощренный ассортимент на все предсказуемые вкусы. Гостей проводили в совершенно темную комнату и усадили на бархатные диваны вдоль стен. Невозможно сказать, сколько там уже было народу, но во многих местах подрагивали красные угольки сигарет, и комната была полна дыма. Группа Джованни, по-видимому, прибыла последней. Кто-то с синим фонариком указал им места. Аллейн ухитрился сесть возле двери. Голос прошептал: «С травой, синьор?» — и при свете фонарика в коробке обнаружилась единственная сигарета. Аллейн взял ее. По временам люди в зальчике что-то бормотали и часто хихикали.

Поднесши к лицу фонарик, сам Тони объявил начало представления. Тони был гладкий мужчина в атласной рубашке в цветочек. Он проговорил по-итальянски и потом, спотыкаясь, по-английски. Название объявленного им действа было «Запретные радости».

Розовато-лиловый свет затопил середину зальчика, и представление началось.

Когда дело касалось полицейского расследования, Аллейн не был склонен к личным оценкам, но в рапорте, который он впоследствии подал, он назвал «Запретные радости» гнусностью, и, поскольку более подробного описания не потребовалось, он его и не стал делать.

Исполнители еще наяривали, когда он за бархатной портьерой нащупал дверную ручку и выскользнул из зальчика.

Швейцар, который впускал их, сидел в вестибюле на стуле, спиной к двери, крупный, грузный, угрюмый тип. Он нимало не удивился появлению Аллейна. Нетрудно было предположить, что у посетителей Тони не раз бунтовал желудок.

— Вы хотите уйти, синьор? — спросил он по-итальянски и указал на дверь. — Уходить? — добавил он на ломаном английском.

— Нет, — ответил Аллейн по-итальянски. — Благодарю, нет. Мне нужен синьор Мейлер. — Он посмотрел на свои дрожащие руки и засунул их в карманы.

Швейцар внимательно рассмотрел Аллейна и встал.

— Его нет, — сказал он.

Аллейн вынул руку из кармана брюк и рассеянно поглядел на банкноту в пятьдесят тысяч лир. Швейцар негромко прокашлялся.

— Сегодня вечером синьора Мейлера нет, к сожалению, — сказал он.

— Очень жаль, — продолжил Аллейн. — Я крайне удивлен. Мы договорились встретиться. У меня с ним был уговор: особая услуга. Вы меня поняли? — Он широко зевнул и достал носовой платок.

Швейцар, не сводя с него глаз, несколько мгновений помолчал.

— Вероятно, он задержался, — заговорил он. — Я могу сообщить о вашем деле синьору Тони, синьор. Я могу оказать вам эту особую услугу.

— Может, синьор Мейлер еще придет. Может, лучше его подождать. — Аллейн снова зевнул.

— Нет необходимости. Я могу устроить вам что угодно.

— Вы даже не знаете…

— Только скажите, синьор. Что угодно!

Швейцар попытался уточнить, но Аллейн изобразил беспокойство и неудовольствие.

— Все это очень хорошо, — сказал он. — Но я хочу видеть патрона. Это уговор.

Аллейн ожидал, что швейцар не согласится со словом «патрон», однако этого не произошло. Наоборот, он попытался подольститься к Аллейну, что-то сладко ему бормотал, уговаривал. Он видит, что у гостя неприятности, говорил он. Что ему нужно? Может быть, героин, кокаин? И все, что к ним полагается? Он может немедленно раздобыть что угодно, равно как уютный диванчик в отдельной комнате. Или, может быть, он предпочитает получить удовольствие у себя дома?

Через минуту-две Аллейну стало ясно, что швейцар торгует на свой страх и риск и не собирается идти к Тони за предлагаемым кокаином и героином. Может быть, он приворовывает из наличных запасов. Сам Аллейн продолжал изображать отключение. Пятидесятитысячная бумажка дрожала в его пальцах, он зевал, теребил кончик носа, вытирал платком шею и лоб. Он подчеркивал свое недоверие к швейцару. Откуда он знает, что тут будет высшее качество? У мистера Мейлера было лучшее, чистое, без примесей. Он не сомневался, что мистер Мейлер получает непосредственно с Ближнего Востока. А тут как может он быть уверен?..

Швейцар с готовностью заявил, что наркотики он даст из запасов мистера Мейлера. Разумеется, мистер Мейлер важный человек в их деле. В его голосе появилось нетерпение.

— Через минуту, синьор, будет поздно. Представление кончится. Верно, гости Тони перейдут в другие помещения к другим развлечениям. Но, откровенно говоря, синьор, они не получат того, что могу предоставить вам я.

— Вы гарантируете, что это из запасов синьора Мейлера?

— Как я уже сказал, синьор.

Аллейн согласился. Швейцар удалился в близлежащий чуланчик, который, очевидно, был его офисом. Послышался звук поворачиваемого ключа. Хлопнул задвинутый ящик. Швейцар возвратился с запечатанным пакетиком, аккуратно завернутым в блестящую голубую бумагу. Цена была непомерная: процентов на тридцать выше, чем на лондонском черном рынке. Аллейн заплатил и взволнованно заявил, что хочет уйти немедленно. Швейцар отпер дверь, спустил его в лифте и выпустил через ворота.

В переулке стояла их «ланча», за рулем крепко спал заместитель Джованни. Из чего Аллейн заключил, что Джованни основательно занят в другом месте.

Он дошел до угла, нашел табличку с названием улицы — Виа Альдо, — сориентировался и, вернувшись к машине, разбудил шофера и потребовал отвезти себя в гостиницу. Ради шофера он демонстрировал признаки отключения, долго не мог отыскать деньги и в конце концов дрожащей рукой дал на чай много больше, чем надо.

После «Логова Тони» вестибюль гостиницы можно было бы счесть за австрийский Тироль, столь здоровой казалась его тишина, приглушенная роскошь, журчащие фонтаны и полное безлюдье. Аллейн поднялся в свой номер, принял душ и минуту-две стоял на балкончике и смотрел на ночной Рим. Восток неба уже слабо светлел. В церквах, закрытых на ночь, словно глаза, скоро зажгутся свечи для ранней службы. Может быть, монах из Сан-Томмазо-ин-Паллария уже проснулся и готов шлепать сандалиями по пустынным улицам с ключами от подземелья в кармане рясы.

Аллейн запер в портфель сигарету и пакетик кокаина и героина и, приказав себе проснуться в семь, лег и сейчас же заснул.

4

Несколькими часами раньше Барнаби Грант и Софи Джейсон стояли на крыше пансиона «Галлико» и тоже смотрели на Рим.

— Еще не поздно, — сказал Грант. — Может, выйдем наверх, в садик на минуту-другую? Не хотите выпить?

— Спасибо, с меня алкоголя хватит, — сказала Софи. — У меня есть апельсины. Выжмем их и разбавим холодной водой, ладно? Принесите кружку для зубной щетки.

В садике на крыше пахло ночными левкоями, влажной землей и папоротником. Они приготовили апельсиновый напиток и, глядя на очертания Рима на фоне ночного неба, тихонько переговаривались — ибо на крышу выходили открытые окна спален. Это придавало их диалогу заговорщицкий характер.

— Хотела бы я жить в одном из этих номеров, — сказала Софи.

— Я тут жил в свой последний приезд. В номере со стеклянными дверьми.

— Как здорово.

— Гм… вероятно.

— Вам не понравилось?

— В тот раз произошло нечто неприятное.

Если бы Софи спросила, что именно, или как-нибудь проявила интерес, Грант, вероятно, отделался бы несколькими незначащими фразами, но она ни о чем не спрашивала. Она глядела на Рим и отхлебывала из кружки.

— У вас дар Виргилии484, Софи.

— Что это такое?

— Благодатное умение молчать.

Она ничего не сказала, и неожиданно он начал рассказывать ей об утренней грозе на Пьяцце Колонна и утрате рукописи. Прижав руку к губам, она слушала его с ужасом.

— «Саймон», — пробормотала она. — Вы потеряли «Саймона»! — И потом: — Но… очевидно, все же он к вам вернулся.

— После того, как я три дня промучился от жары на этой крыше. Да. Я получил его. — Он повернулся и сел на железный стульчик. — За этим самым столом, — невнятно пробормотал он.

— Удивительно, что вы можете снова сесть на это место.

— Вы даже не спрашиваете, как я его получил.

— Ну — так как?

— Его принес… Мейлер.

— Мейлер? Вы говорите, Мейлер? Себастиан Мейлер?

— Он самый. Сядьте сюда. Прошу вас.

Она села за столик на второй стул и подумала, что официант вот-вот принесет им завтрак.

— В чем дело? — спросила она. — Вас что-то беспокоит. Вы хотите об этом поговорить?

— Должно быть, мне необходимо выговориться. Хотя бы до некоторой степени. Поверите, если я вам скажу, что я бы почти хотел, чтобы он не возвращал рукопись?

— Если вы так говорите, я вам верю, хотя это чудовищно, — ответила она, помолчав. — Вы желаете, чтобы рукопись нашел не Мейлер, да? Это я могу себе представить.

— Это я и хочу сказать. Вы слишком молоды и не помните, что было, когда вышла моя первая книга. Ну конечно, вы были ребенком.

— «Водолей»? Мне было тогда лет четырнадцать. Я проглотила ее, затаив дыхание, с вытаращенными глазами.

— Но потом… Когда вы стали работать в издательстве «Костер»? Вы слышали об этом… скандале? Неужели не слышали? Неужели об этом до сих пор не судачат в вашей высокоумной лавочке?

— Да, — ответила Софи. — Я слышала историю о совпадении.

— «Историю о совпадении»! Черт побери! И вы поверили, что я в мельчайших деталях воспроизвел главную тему книги, которую отродясь не читал?

— Конечно. Таково общее мнение у «Костера».

— А у двенадцати добрых и честных кровожадных мужчин было другое мнение.

— Но это ведь кончилось символическим возмещением убытков, правда же? И был длинный список известных совпадений в литературе. Я пишу детские книги. В прошлом году я обнаружила, что подцепила целую сюжетную линию из «Часов с кукушкой» миссис Моулзуорт. На самом деле это было не совпадение. Бабушка прочла мне эту книгу вслух, когда мне было шесть лет. Вероятно, это застряло в подсознании и потом невольно всплыло. Но клянусь, я этого не сознавала.

— И что вы сделали, когда осознали?

— Выбросила в корзину. Успела.

— Счастливица.

— А вам это до сих пор нестерпимо?

— Да, — сказал Грант. — Да, моя девочка, нестерпимо.

— Но почему? Из-за того, что кто-то заподозрит вас в плагиате?

— Наверно, так… да. Все это было кошмаром.

— Простите, — сказала Софи. — Это для вас ужасно. Но все же я не совсем понимаю…

— Какое это имеет отношение к рукописи… к Мейлеру?

— Да.

— Мы с вами познакомились в половине четвертого пополудни? — сказал Грант.

— Просто мы оказались вместе. Как пассажиры на корабле, — ответила Софи с рассудительностью, которую сводила на нет необходимость говорить шепотом.

— Мейлер продержал у себя рукопись три дня.

— Зачем?

— Он сказал, что он вырубился. Кокаин. Чтобы подтвердить это, он показал мне руку. Я не верю ему ни на грош.

— Он что, ждал вознаграждения?

— Он отказался его принять.

— Удивительно! — сказала Софи.

— Не думаю. Я не думаю, что он наркоман. По-моему, он крупный торговец наркотиками, а они никогда не употребляют сами. Он отвез меня туда, куда они поехали сегодня. К «Тони». Шикарно разукрашенный вертеп с наркотиками. На все вкусы. Чудовищно. О чем я говорил?

— Вы собирались сказать…

— Отчего он прождал три дня. Потому что столько времени ему понадобилось, чтобы состряпать повестушку, совпадающую с одним эпизодом из «Саймона». Он просил меня прочесть ее и высказать свое мнение. Теперь я уверен, что он вскрыл мой кейс, прочел рукопись и с умыслом сочинил свою вещицу. Это было ясно по всем признакам, и только такой растяпа, как я, мог этого не понять. Я высказал ему свое мнение и как о забавном совпадении упомянул о сходстве. Мы были в ресторане, а он тут же сказал об этом своим дружкам. Позднее в тот проклятый вечер он рассказал еще кое-кому. Он сделал из этого целую историю.

Грант умолк. Внизу запоздалая извозчичья лошадь цокала копытами. Вдали тишину прорезал гомон итальянских голосов, перекрытый свистом, хохотом и обрывком песни. Водитель на Пьяцце Навона переключил скорость и погнал машину.

— Я, кажется, начинаю понимать, отчего вы согласились вести экскурсию, — сказала Софи.

— Вы начинаете понимать! — взорвался он. — Да, вы начинаете понимать. Вы половины не знаете, но уже начинаете понимать. — Он с размаху опустил кулак на столик, и их кружки зазвенели друг о друга.

— Извините, пожалуйста, — пронзительно запротестовала дама из-за стеклянной двери, — может быть, это не чересчур — попросить вас об обыкновенной деликатности и любезности? — И затем в приступе гнева: — Если не можете говорить тихо, ступайте к себе.

5

Утро было в полном разгаре, когда Джованни и Кеннет Дорн не столько провели, сколько пронесли леди Брейсли через вестибюль гостиницы в лифт, подхватив ее под руки и подпирая с обеих сторон.

Черноглазая уборщица обменялась взглядами с ночным портье, который собирался уходить домой. Мужчина с пылесосом проследил их путь к лифту, вошел в кабину за ними и, стоя к ним спиной и не оглядываясь, поднял их на нужный этаж. Заметив их приближение, горничная открыла дверь в их номер и поспешила прочь.

Они усадили леди Брейсли в кресло.

Кеннет вытащил из кармана бумажник.

— Вы точно уверены? — спросил он Джованни. — Это будет о'кей? Я хочу сказать… Понимаете?

Джованни, безукоризненный, если не считать индиговых пятен на подбородке, ответил:

— Абсолютно, синьор. Синьор Мейлер полностью мне доверяет.

— Да… но… понимаете? Это дело насчет… ну, насчет полиции… Он уже?..

— Я буду рад обсудить этот вопрос.

Они оба взглянули на леди Брейсли.

— Придется подождать, — сказал Кеннет. — Обещаю, что все будет в порядке. Попозже. Скажем, после обеда, когда она… Понимаете?

— Чем раньше, тем лучше. Всякая задержка нежелательна.

— Хорошо. Хорошо. Я знаю. Но — сами видите, Джованни.

— Я уже все понял, синьор.

— Да. А пока — вот.

— Вы очень добры, — произнес Джованни, с бесконечным апломбом принимая плату за позор. — Я вернусь в половине третьего, синьор. A rivederci. — И он ушел.

Кеннет, грызя пальцы, глядел на тетку, к горлу его подступали рыдания. Он звонком вызвал горничную и ушел в свою комнату.

6

— Любимая моя, тебе было интересно? — на своем языке спросил барон баронессу, когда они укладывались спать.

— Очень. Высокий англичанин хорошо танцует и, несомненно, значительная персона. Он поддразнил меня за то, что мы не поехали в то, другое место. Чтобы за ним присмотреть. Он интересный кавалер.

— Я ревную.

— Хорошо-хорошо. Я почти хочу, чтобы мы туда поехали.

— А теперь ты дразнишь меня, моя любимая. Матильда, это немыслимо, чтобы я повез тебя в такое место. Ты была бы оскорблена. Странно, что этот Аллен предложил туда поехать.

— Он поддразнивал меня, мой дорогой.

— Не его дело говорить с тобой о таких вещах.

Баронесса повернулась к мужу спиной, и он умело расстегнул молнию и наградил супругу легоньким шлепком.

— Какое облегчение, Геррит, — сказала она. — Я не смею в это поверить. Расскажи мне подробно, что же случилось.

— На самом деле — ничего. Как ты знаешь, я собирался поторговаться. Я пришел на встречу. Он нет. Это очень странно.

— И, по крайней мере, теперь мы можем не волноваться?

— Я думаю, мы вообще можем не волноваться, любимая. Я думаю, мы больше никогда не увидим этого Мейлера.

— Да?

— Я чувствую, у него неприятности с полицией. Может быть, его опознали. Может быть, женщина, которая угрожала ему, имеет над ним какую-то власть. Я уверен, что он убежал. Он больше не будет тревожить нас, моя бедненькая.

— А наша тайна… наша тайна, Геррит?

— Останется нашей тайной.

Улыбка, подобная птице в полете, заиграла на губах барона. Он раскрыл глаза и склонил голову набок:

— Что до нашей финансовой катастрофы, то ее не будет, — сказал он. — Смотри.

Он отпер шкаф, вынул из него сумку с фотопринадлежностями, раскрыл ее и вынул толстую запечатанную пачку.

— До чего это было трудно собрать, — сказал он. — А теперь — назад в Женеву и снова в сейф. Какая комедия!

— Какая комедия, — послушно откликнулась она.

Он положил сумку на полку, запер шкаф, повернулся и раскрыл объятья.

— Так, — сказал он. — А теперь!.. Иди ко мне, любимая.

7

Последним из экскурсантов вернулся в свой номер майор Суит. Его проводил до двери второй шофер, ибо майор находился в состоянии полутранса, но не впадал в забытье и не приходил в чувство. Доставая деньги из карманов, он долго путался, и второй шофер не пытался скрыть досаду, когда получил более чем скромные чаевые.

Оставшись в одиночестве, майор долго и мучительно подбирал деньги, которые он уронил на ковер. Он ползал на коленях, как ботаник в поисках редкого цветка.

Заполучив несколько монет и пару бумажек, он уселся на пол спиной к кровати, с удивлением осмотрел свои трофеи и затем, демонстрируя отсутствие логики, бросил их через плечо.

Он повернулся, вскарабкался на кровать, рухнул на нее, стянул с себя галстук и уснул.

Глава шестая

Торговка открытками появляется вновь

1

Подчиняясь собственному приказу, Аллейн проснулся в семь. Он заказал завтрак, принял душ, побрился и был совершенно готов, когда администратор гостиницы позвонил ему и сказал, что его ждет машина.

Это была машина квестора Вальдарно, и в ней, источая своеобразную смесь меланхолии и учтивости, находился сам квестор. Приветствуя Аллейна, он ухитрился показать, до каких степеней он нисходит, участвуя в деле сам. Аллейн понял, что давно уже квестор не вставал по утрам так рано, давно уже его участие в оперативной работе сводилось к высочайшему рассмотрению материалов, подготовленных для него его подчиненными.

Аллейн не в первый раз выразил свою глубочайшую признательность.

Воздух был свеж, город сверкал, по тротуарам плыли косяки ранних рабочих. Над ними, на фоне непогрешимой голубизны, огромные мраморные фигуры простирали руки, замершие в благословении. Под улицами, за фасадами зданий, во властных памятниках еще держались гордые замыслы сенаторов, цезарей и императоров. И, странным образом, нигде больше, чем в Сан-Томмазо-ин-Паллария, подумал Аллейн.

По прибытии на место их встречало трое людей квестора, «агентов квестуры», что Аллейн счел итальянским эквивалентом констеблей. Кроме них там был отец Денис и ризничий, брат Доминик, мрачный человек, который извлек из рясы ключ от подземелья с таким видом, словно это был символ бренности всего живущего.

Вальдарно держался с церковниками величественно и отчужденно и в то же время учтиво и почти приветливо.

Отец Денис приветствовал Аллейна как старого знакомого.

— Это опять вы — так ведь? — и умалчиваете о своей истинной роли. Конечно, я сразу подумал, что вы персона поважнее, чем видно снаружи, и вот мне рассказывают, что вы большой человек в уголовном розыске.

— Надеюсь, отец, моя сдержанность — не грех.

— Да ладно, — ответил отец Денис со снисходительностью, как почувствовал Аллейн, припасаемой для еретиков. — На этот раз мы вас туда пустим. И было бы ради чего! Вы с квестором затеяли сумасшедшую погоню за этим странным субъектом. Будьте спокойны, он от нас не ускользнул и сейчас где-то в дальней дали.

— Отец, вы уверены, что он от вас ускользнул?

— А как же иначе? Внизу его нет. — Он обратился к Вальдарно: — Если вы готовы, синьор квестор, мы можем начать.

В верхней базилике трудились уборщицы. Здесь, как в большинстве католических храмов, чувствовалась теплота постоянных усилий и привет всем входящим. Месса закончилась, и небольшая толпа старух и ранних рабочих направлялась к дверям. Три женщины и один мужчина склонились в молитве, каждый перед своей святыней. Ризница была открыта. Отслужив мессу, священник дал последние указания и собирался уходить. Они перешли в вестибюль с церковной лавкой. Брат Доминик отпер железные решетчатые ворота и вместе с Вальдарно, Аллейном и тремя полицейскими чинами приступил к осмотру подземелья. Отец Денис остался наверху, ибо, как он сказал, был абсолютно уверен в отсутствии мистера Мейлера там, внизу, а тут, в лавке, у него были дела.

Когда они спустились, брат Доминик включил лампы дневного света, которыми монахи пользовались для наведения порядка и при раскопках. Дневной свет полностью изменил атмосферу и характер подземелья — лишившись теней, оно превратилось в музей с беспощадно обнаженными экспонатами. Ничто не могло уменьшить жизненность, обаяние и необычность этрусских терракот, но они больше не тревожили воображение. Аккуратные горки камней, инструмента, веревок лежали у проходов, где до сих пор производились раскопки. Агенты нырнули в них и вынырнули, отряхивая пыль с плеч и колен. Спрятав руки в рукавах, брат Доминик смотрел на происходящее с неодобрением. Квестор не удержался и театральным шепотом повторил, что, конечно же, обыск производится для соблюдения формы и что ожидать от него ничего особенного не приходится.

Аллейн спросил, дало ли что-нибудь наблюдение за квартирой Мейлера, и услышал, что после звонка Аллейна кто-то пытался туда дозвониться, что звонивший был взволнован, отказался назвать свое имя и звонил еще несколько раз, так что удалось установить его номер. Это была «Джоконда». Без сомнения, Марко.

— А эта женщина, Виолетта?

— Разумеется. Естественно, расследование продолжалось и в этом направлении. Надо признаться, странно, что она не возвращалась домой и до сих пор не была обнаружена.

— Возможно, они вместе, — сказал Вальдарно.

— Вы так думаете?

— Кто знает? Быть может, она замешана в это дело. Он мог сказать ей, кто вы, напугал ее, и она убежала. Это всего лишь умозрение, мой дорогой суперинтендант, а я знаю ваши взгляды на умозрение. Я читал вашу книгу. Я читал ее по-английски.

— Что ж, я нарушу свои правила и сам займусь умозрением. Мне кажется, что есть другое возможное объяснение их двойного исчезновения.

— Что вы говорите! Я весь внимание.

Аллейн изложил свою гипотезу. Вальдарно, слушая, смотрел прямо перед собой и поглаживал свои великолепные усы. Когда Аллейн закончил, он посмотрел на него с недоверием, но тут же решил перевести дело в шутку и погрозил Аллейну пальцем.

— Ах-ха-ха, вы меня разыгрываете, — сказал он.

— Да нет, не разыгрываю.

— Нет? Ну что же, посмотрим, — сказал квестор, обдумывая услышанное. — И все-таки я опасаюсь, ничего особенного мы не увидим, — прибавил он, дружески похлопывая Аллейна по плечу.

Они продвинулись дальше и глубже, к церкви на втором уровне. К первому улыбающемуся Аполлону и высокой женщине с разбитым ребенком, к белому Аполлону в венке из листьев, к Меркурию, за которым столь игриво прятался барон Ван дер Вегель. Агенты направляли лучи фонарей во все углубления и ниши. Теперь Аллейн осматривал их внимательнее. За белым Аполлоном он нашел свернувшуюся полоску блестящей голубой бумаги, которую поднял и завернул в носовой платок, что тотчас отметил Вальдарно, которому он в деталях объяснил причины своего интереса к ней. За Меркурием он нашел ярлычок, заклеивавший коробочку фотопленки, который, несомненно, оставил там барон Ван дер Вегель перед выходкой, так напугавшей леди Брейсли.

Дальше к огражденному отверстию в полу второй церкви, где баронесса Ван дер Вегель вглядывалась в подземелье и где Софи Джейсон и Аллейн, тоже заглянув вниз, увидели тень женщины, в которой признали Виолетту.

Аллейн сказал об этом Вальдарно, предложил ему встать туда, где стояла Софи, и сам взглянул через плечо квестора. Внизу не было освещения, оба они смотрели в темноту.

— Понимаете, синьор квестор, мы глядим прямо в колодец на нижнем уровне. Справа там — край саркофага с резной крышкой. Кажется, вы можете его разглядеть. Не мог бы один из ваших людей спуститься вниз и включить нормальное освещение? Или, может быть… — Он уважительно обратился к доминиканцу: — Брат Доминик, не могли бы вы сойти вниз? Будьте любезны! Вы знаете, как включить то же освещение, что было вчера? И если бы вы были добры пройти между источником света и колодцем… Мы были бы вам очень благодарны.

Брат Доминик так долго стоял, глядя прямо перед собой, что Аллейн подумал, не дал ли тот обет молчания. Тем не менее неожиданно и громко он ответил:

— Я это сделаю.

— Очень любезно с вашей стороны. И — надеюсь, я не прошу о чем-то недозволенном — не могли бы вы при этом надеть на голову капюшон?

— Ради чего я должен это делать? — спросил брат Доминик в неожиданном порыве общительности.

— Чтобы придать некое правдоподобие, — начал Аллейн, и, к его изумлению, брат Доминик немедленно подхватил:

— «Пустому и нелепому рассказу»?485

— Боже мой, брат Доминик! Так вы это сделаете?

— Я это сделаю, — повторил брат Доминик и зашагал прочь.

— Ох уж эти святые отцы! — сдержанно заметил Вальдарно. — Один заговаривает до одурения, а другой язык проглотил. Так что вы хотите мне показать?

— Всего лишь каким образом мы увидели тень.

— Ах, та тень. Вы на этом настаиваете?

— Сделайте мне одолжение.

— Мой дорогой коллега, а иначе зачем я здесь? Я весь внимание.

Они наклонились над перилами, уставились в глубину, и до них донеслось знакомое журчание подземного потока.

— Вы почти можете убедить себя, что видите мерцание воды в колодце, почти, — сказал Аллейн. — Вчера мне показалось, что я видел.

— Какой-то фокус освещения.

— Вероятно. Вот кстати и брат Доминик.

Скрытая лампа вспыхнула. Крышка саркофага, стена сзади нее и ограждение вокруг колодца вернулись к бытию. Сверху это была мешанина причудливых теней и двусмысленных форм, преувеличенных расстояний и подчеркнутых деталей. Это напоминало иллюстрацию к какому-нибудь викторианскому детективу, роману о тайнах и ужасах.

Словно подчеркивая ощущение жути, в картину вплыла новая тень: в капюшоне. Она упала на саркофаг, взметнулась на стену, выросла до гигантских размеров и исчезла.

— Искаженная, даже гротескная, но все же весьма отчетливая, правда? — спросил Аллейн. — Несомненно, монах. Можно было даже различить, что руки спрятаны в рукава. Брат Доминик нам очень помог. Тень, которую вчера видели мы с мисс Джейсон, была такая же отчетливая. Было видно, что левое плечо выше правого, что фигура женская и даже что с шеи свисало что-то вроде лотка. Я уверен, синьор квестор, это была тень Виолетты с открытками.

— Я не спорю с вами, мой друг. Я принимаю как рабочую гипотезу, что Виолетта обманула бдительность добрых отцов и спустилась туда. Для чего? Может быть, собираясь продолжить скандал с Мейлером. Может быть и может быть. Может быть, — язвительно проговорил квестор, — она испугала его, и поэтому он убежал. Или даже, как вы намекали, — но не лучше ли продолжить?

Аллейн перегнулся через перила.

— Спасибо, брат Доминик, — громко сказал он. — Это было великолепно. Мы спускаемся.

Его звучный голос отозвался раскатами эха:

— Спускаемся… каемся… аемся… аемся… а…

Они сошли по железной винтовой лестнице, миновали узкий коридор и увидели брата Доминика, недвижного возле колодца. Место было освещено, как накануне во время экскурсии.

Аллейн подошел к колодцу и взглянул вверх. Над его головой был сияющий квадрат света, а еще выше — отверстие в полу базилики. На верхнем уровне появился отец Денис и пристально посмотрел в глубину. «Если бы отец Денис имел привычку плеваться, как Виолетта, — подумал Аллейн, — плевок попал бы мне прямо в глаз».

— Эй, внизу, у вас все в порядке? — спросил отец Денис, голос его долетел вниз словно ниоткуда.

— В порядке, — не двигаясь, прогудел брат Доминик. Голова отца Дениса в верхнем квадрате исчезла.

— Прежде чем включить дневной свет, давайте проверим движения женщины в платке, — предложил Аллейн. — Брат Доминик, вы, вероятно, включили обычное освещение у винтовой лестницы, прошли по коридору и далее мимо света к тому месту, где вы сейчас.

— Так, — сказал брат Доминик.

— Мы можем предположить, что она прошла тем же путем?

— Конечно, — ответил Вальдарно.

— Но она прошла не точно так же. Тень Виолетты — в качестве рабочей гипотезы мы допускаем, что это была тень Виолетты, — появилась справа, как и тень брата Доминика, и, подобно его тени, переместилась влево. Но затем последовало продолжение. Она вновь появилась в поле зрения, упала на саркофаг и поднялась по стене. Затем помедлила. Повернулась в ту сторону и тут же метнулась вправо. Все это недвусмысленно говорит о том, что человек чего-то боится и ищет, где спрятаться. Такое же впечатление было и у мисс Джейсон.

— А что по этому поводу сказал Мейлер?

— Он посмеялся над мыслью, что это была Виолетта, и сменил тему разговора. — Аллейн огляделся. — Если мы разовьем нашу «рабочую гипотезу», которая, кстати, синьор квестор, хорошая альтернатива отвратительному слову «предположение», мы будем должны прийти к выводу, что здесь множество мест, где она могла спрятаться. К примеру, возьмите эту черную тень от саркофага.

У Аллейна был фонарик, и теперь он включил его. Луч побежал по перилам колодца, которые оказались временным сооружением из грубо струганных досок.

— Не включить ли рабочее освещение, синьор? — спросил один из агентов.

Но острый луч вдруг остановился и четко очертил круг. Аллейн наклонился над доской ограждения.

— Здесь застряло волокно какой-то материи, — сказал он. — Да, пожалуйста, включите свет.

Агент удалился по коридору, его шаги гулко отдавались на каменном полу.

Покинув перила, луч фонарика заплясал по крышке саркофага, подчеркнул выпуклости резных гирлянд, осветил край крышки. Остановился.

— Смотрите.

Вальдарно и двое агентов подошли со своими фонариками. Круг света на краю крышки сделался четче и ярче.

Саркофаг был закрыт неплотно. Из него высовывалось что-то черное, и от черного свисали три шерстяные нити.

— Боже мой! — прошептал квестор.

— Брат Доминик, нам надо снять крышку, — сказал Аллейн.

— Снимайте.

Два агента сдвинули ее набок, наклонили и позволили ей со скрежетом соскользнуть вниз. Край ее ударился о пол с тяжелым и гулким звуком — так закрывается непомерно большая дверь.

Луч остановился на лице Виолетты.

Ее помутневшие невидящие глаза были обращены прямо на них. Язык торчал изо рта, словно она их дразнила.

Фонарик Вальдарно покатился по каменному полу.

Долгое безмолвие нарушил голос — бесстрастный, глубокий, настоятельный.

Брат Доминик молился вслух по усопшей.

2

Наверху состоялось совещание. Церковь закрыли и железную решетчатую дверь в подземелье заперли в ожидании прибытия Squadra Omicidi486. «До чего странно, — подумал Аллейн, — слышать, как знакомые распоряжения отдает кто-то другой на чужом языке».

Вальдарно был деловит и немногословен. Вызвали перевозку и врача — насколько мог понять Аллейн, этот врач был эквивалентом патолога из английского министерства внутренних дел. Наблюдение за всеми дорогами Рима было немедленно усилено. Помещение «Тони» предполагалось подвергнуть обыску, а персонал изучить. В квартире Мейлера размещалась засада. Всех, кто общался с Виолеттой, необходимо тщательно допросить.

Аллейн с одобрением выслушал все это и не добавил ни слова.

Наметив план действий, квестор обратил свой обманчиво томный взгляд на Аллейна.

— Вот! — сказал он. — Простите мою торопливость, друг мой. Так у нас заведено. Теперь мы — сотрудники, и вы укажете мне, что делать дальше.

— Отнюдь нет! — Аллейн произнес первую пришедшую ему в голову соответствующую итальянскую фразу. — Ничего подобного. Позвольте перейти на английский язык.

— Пожалуйста, — воскликнул квестор по-английски.

— Думаю, что после того, как вы столь быстро приняли все надлежащие меры, — сказал Аллейн, — нам следует заняться людьми, которые находились поблизости от преступления в то время, когда оно было совершено.

— Пожалуйста. Я собирался это сказать. Итак, — лукаво закончил Вальдарно, — вы ведь сами собираетесь с ними беседовать?

— Совместно с вашими сотрудниками. Или, лучше, распоряжайтесь мной, как сочтете нужным. Что прикажете делать, синьор квестор?

Вальдарно приложил кончики пальцев к губам.

— Во-первых, важно установить все передвижения этого Мейлера, — сказал он. — Я бы попросил, чтобы вы проследили за ними, насколько это возможно. К примеру, когда вы его видели в последний раз?

— Классический вопрос. Когда группа на среднем уровне подходила к железной винтовой лестнице. Мы собирались спуститься в митраистский дом на нижнем уровне, но тут леди Брейсли заявила, что нервничает и хочет вернуться наверх. Она попросила племянника проводить ее, но оказалось, что его с нами нет. Мейлер сказал, что племянник вернулся сфотографировать статую Аполлона и что он приведет его. Леди Брейсли отказалась ждать, и в результате майор Суит проводил ее во внутренний дворик базилики — атриум — и потом присоединился к группе. Когда они ушли, Мейлер удалился по коридору якобы для того, чтобы разыскать Кеннета Дорна. Остальные — Ван дер Вегели, мисс Джейсон, я и Барнаби Грант в качестве экскурсовода — спустились по винтовой лестнице в митрейон. Мы пробыли там минут восемь, прежде чем услышали голос майора Суита — я говорю так, потому что он мог вернуться незамеченным до того, как заговорил. Внизу множество мест в тени. Лишь через пять-шесть минут появился Кеннет Дорн и спросил, где его тетя.

— Стало быть, Мейлер так и не встретил Дорна?

— Очевидно, нет, но есть некоторые данные…

— Ах! Я совсем забыл. Но на первый взгляд, никто не видел Мейлера после того, как он удалился по коридору?

— На первый взгляд — никто.

— Мы должны опросить этих людей.

— Полностью согласен, — сказал Аллейн.

Несколько секунд квестор скорбно глядел на Аллейна.

— Это надо проделать тактично, — сказал он. — Это не простые люди. Могут быть нежелательные последствия. Все, кроме двух, британские подданные, — прибавил он.

Аллейн промолчал.

— Вообще-то мне кажется, мой суперинтендант, — сказал Вальдарно, — что у вас больше нет оснований оставаться инкогнито.

— Я об этом не думал, но… да, полагаю, вы правы.

Подошел один из агентов.

— Squadra Omicidi, синьор квестор, машина, вице-квестор и врач.

— Очень хорошо. Ведите их.

Когда агент ушел, Вальдарно объяснил:

— Я, конечно, послал за офицером, который в обычных обстоятельствах вел бы расследование. Это вице-квестор Бергарми. Мне не подобает заниматься делами моего подчиненного. Но ввиду чрезвычайных обстоятельств и возможности международных осложнений я никоим образом не отстраняюсь от дела. А кроме того, — прибавил он в неожиданном порыве откровенности, — я получаю от него огромное удовольствие.

Аллейн не испытал радости при виде задушенной женщины. Тем не менее он сказал что-то неопределенное о том, что оперативная работа — лучшее противоядие от кабинетной. Вальдарно развил свою мысль:

— Я предлагаю устроить дело так, а вы мне скажете, прав я или нет. Надо пригласить всех этих людей в квестуру, где их примут с ceremoniale487. Ни намека на принуждение — наоборот, стакан вина. Я представлю вас в вашем профессиональном качестве. Я объясню кое-что, не слишком многое. Я попрошу их о помощи и перепоручу вам.

— Благодарю вас. Вам не кажется, что будет довольно трудно проводить собеседование таким образом? Дело в том, что Кеннет Дорн уже сам признался мне, что к легким, а затем и сильным наркотикам его приучил Мейлер. То же после минувшей ночи относится и к леди Брейсли. И я совершенно уверен, что Барнаби Грант как-то зависит от Мейлера. По-моему, ничто, кроме шантажа, не заставило бы Гранта играть роль главного аттракциона на вчерашней экскурсии.

— В таком случае он с радостью поможет арестовать Мейлера.

— Если это только не будет означать нежелательной для него огласки.

— Но, мой дорогой коллега, разве вы не объясните им, что речь идет об убийстве? Не о личных делах, как говорят англичане.

— Полагаю, они не такие простаки, чтобы принять это объяснение, — сухо возразил Аллейн.

Квестор пожал плечами и развел руками.

— Их можно заверить в нашей осмотрительности, — возразил он.

— Каков статус Мейлера? — спросил Аллейн. — Он принял итальянское гражданство?

— Это можно установить. Вы, разумеется, думаете о выдаче преступника?

— В самом деле, — рассеянно пробормотал Аллейн, — думаю я об этом?

Врач, санитары, помощник квестора, вице-квестор Бергарми и римский эквивалент следственной группы уже прибыли и принесли свое оборудование: фотокамеры, треножники, лампы, чемоданчики, носилки и брезент — обычную бутафорию международного следственного представления.

Всех их торжественно представили Аллейну, который предположил, что звание Бергарми соответствует званию детектива-инспектора.

Им дали указания. Все были чрезвычайно обходительны с квестором Вальдарно и, коль скоро им на это намекнули, с Аллейном. Решетчатая железная дверь открылась, и новоприбывшие направились вниз.

— Мы не будем их сопровождать, — сказал Вальдарно. — В этом нет необходимости. Это было бы и неуместно. В должное время они сами нам все доложат. В конце концов, не нужен врач, чтобы понять, что женщину задушили.

«Ну, тут придется быть осторожным, — подумал Аллейн. — Дело предстоит непростое».

— Когда ваш фотограф сделает снимки, — сказал он, — я бы очень хотел, если можно, еще раз осмотреть это место. Особенно перила вокруг колодца. Пока там еще цело волокно материи. Можно?

— Ну конечно же. Вы придаете этому волокну какое-то значение? Доска корявая, мимо нее прошли и задевали ее много, много людей. Я видел, как вы изучали это место, когда включили свет. Что вы обнаружили? Что это была за материя?

— Что-то черное. Меня заинтересовало место, к которому она пристала. Доска перил примерно пять на два дюйма. Внутри она действительно корявая, и именно внутри застряло это волокно.

Немного помолчав, Вальдарно ответил:

— Это, может быть, и немного странно, но, на мой взгляд, не играет особой роли. Кто-то склонился через перила, опустил руки вниз, заглянул в глубину и… — Он умолк, нахмурился и просто проговорил: — В любом случае, идите туда, мой друг, и осмотрите все, что вам потребуется. Вы имеете мою полную поддержку.

— Вы очень добры, — ответил Аллейн и немедленно воспользовался предложением.

Он спустился вниз и нашел людей Вальдарно под руководством Бергарми за обычной процедурой. Виолетту уже сфотографировали в первоначальном положении и перенесли на носилки. Врач стоял, склонившись над ее страшным лицом. Крышку саркофага обследовал специалист по дактилоскопии. Аллейн ни минуты не ожидал, что здесь обнаружат что-то новое. Бергарми чрезвычайно учтиво, но без радости принял визитную карточку своего начальника.

У Аллейна был свой, особенный фотоаппаратик. Пока Бергарми и его подчиненные рассеялись по подземелью, он срочно трижды сфотографировал внутреннюю сторону перил. Затем он вернулся в базилику. Он сообщил Вальдарно, что сделал снимки, и сказал, что хотел бы воспользоваться столь любезным предложением и посетить квартиру Мейлера. Вальдарно приказал одному из шоферов доставить его туда, и, во второй раз обменявшись прочувствованным рукопожатием, они расстались.

Квартира Мейлера находилась в переулке за Пантеоном. Аллейн прошел к ней по запущенному дворику и по наружной лестнице поднялся на высокий первый этаж. Дежурный агент впустил его и, взглянув на всемогущую карточку, предоставил ему полную свободу действий.

По комнатам, а их было три, чувствовалось, что хозяин богатеет. Пара кресел с новой, дорогой обивкой, отличный письменный стол, роскошный диван и густо расшитое, изрядно безвкусное бархатное покрывало на кровати Мейлера — все указывало на достаток. Неприбранная кухонька, грязная ванна и пятнистые пористые стены говорили о том, что достаток недавний. На книжных полках стояла внушительная подборка старомодной порнографии, в том числе чрезвычайно дорогие издания, а также обычная порнография, дешевая и крайне мерзкая. Агент синьора Вальдарно коротал время над образчиком книг второго рода.

Аллейн спросил его, изучалось ли содержимое стола. Он ответил, что вице-квестор Бергарми собирался заняться этим позже, если Мейлер не возвратится.

— Он не возвратится, — сказал Аллейн. — Я посмотрю, что в столе. Прежде чем я приступлю к делу, вы, может быть, позвоните квестору Вальдарно.

Фокус удался. Агент вновь погрузился в книжку, и Аллейн перешел к делу. Его заставил повозиться единственный замок — от шкафчика, спрятанного в глубь серединной выемки письменного стола; в этом-то шкафчике он и нашел, что искал: аккуратный гроссбух, подобие делового дневника. На страницах его против дат стояли пометки, сопровождавшиеся одной, иногда двумя буквами. Аллейн взглянул на собственную записную книжку и обнаружил, что эти записи по числам совпадали с предполагаемыми поставками героина из Измира в Неаполь и оттуда через Корсику в Марсель. Напротив даты чуть более годичной давности он прочел: «Андж. в авг. Б. Г.» и четырьмя днями позже: «Б. Г. С. в Л.». Это было странно и непонятно, пока в ящике письменного стола он не нашел рукопись под заглавием «Анджело в августе». Он вернулся к гроссбуху.

Ничего интересного, пока он не наткнулся на запись от мая минувшего года: «В. дер В. Подтверждение. Ждать». С этого дня через промежутки времени стали появляться записи о поступлении крупных сумм — без объяснений, но совпадающие с днями поставок. Он не отрывался от гроссбуха. Агент зевал над своей книжкой. Записи текущего года. «Перуджа. К. Д. 100 000 лир». Еще несколько записей с инициалами К. Д. И после этого всего одна заметка о первой и последующих экскурсиях «Чичероне».

Аллейн закончил осмотр письменного стола. В запертой коробке для денег он нашел некоторое количество писем, явно указывавших на то, что мистер Мейлер занимался шантажом, одно из них на незнакомом ему языке, который он счел голландским. Он переписал и сфотографировал это письмо, равно как и некоторые записи в дневнике. Было уже половина двенадцатого. Он вздохнул, попрощался с агентом и направился к Вальдарно, размышляя о том, что, по всей вероятности, только что совершил неприкрытое должностное преступление. Но он нимало не раскаивался в этом.

3

В полдень вся группа незадачливых туристов мистера Мейлера собралась в роскошном кабинете квестора Вальдарно.

И леди Брейсли, и Кеннет Дорн, и майор Суит были живыми свидетельствами излишеств предыдущей ночи. Ван дер Вегели выглядели удивленными, Софи Джейсон — потрясенной, Барнаби Грант нервничал. Они неловко расселись полукругом на роскошных псевдоренессансных стульях; по приказу квестора Вальдарно на царственном подносе им принесли бокалы. Леди Брейсли, Кеннет и майор Суит болезненно взглянули на них и отказались. Остальные в тревоге отхлебывали вино и слушали квестора.

Чем дольше говорил квестор, тем с большим опасением туристы глядели на Аллейна, который сидел в стороне.

Вальдарно без обиняков рассказал им, что обнаружено тело Виолетты, и подчеркнул, что Себастиан Мейлер пока что не появлялся. Он сидел за великолепным письменным столом. Аллейн заметил, что средний ящик его приоткрыт и что в нем лежит бумага. Квестор непринужденно положил сложенные руки на ящик, но, воодушевясь собственным красноречием, забылся и стал свободно жестикулировать. Его слушатели беспокойно ерзали на стульях. Майор Суит с усилием выговорил, что с первого взгляда этот тип Мейлер показался ему подозрительным. Никто его не поддержал.

— Миледи, леди и джентльмены, — заключил квестор, — я уверен, все вы, без сомнения, понимаете, как важно установить местонахождение этого мистера Мейлера. Высокие власти уполномочили меня заверить вас, что мы сделаем все, чтобы не причинять вам ненужных неудобств и чтобы ваше пребывание в Риме — приятное, мы надеемся, — никоим образом не было… — он помолчал и взглянул в выдвинутый ящик, — …омрачено этим несчастным происшествием.

«Он по рассеянности задвинул ящик большим пальцем, это ошибка, — думал Аллейн. — В остальном он прекрасно справился с делом».

— Очень цивилизованно, да. Сделаем все, что можем, — сказал майор Суит.

— Конечно, — сказали Ван дер Вегели и Софи.

— Да, в самом деле. — Леди Брейсли неуверенно огляделась. — Я хочу сказать, как все это неловко и странно. — Она открыла портсигар, но рука ее дрогнула, и сигареты рассыпались по полу.

— Eccelenza488! — воскликнул квестор. — Извините! Позвольте мне! — Он вскочил на ноги.

— Нет! Нет! Пожалуйста! Кеннет. До чего же я неуклюжа. Нет!

Кеннет собрал сигареты, положил их в портсигар и не без трудностей закурил; сигарета в губах его задрожала. Соседям было неловко глядеть на леди Брейсли и Кеннета.

— Вы этого прямо нам не сказали, — громко проговорил Грант, — но прав ли я, полагая, что вы подозреваете в этом убийстве Мейлера?

Кеннет Дорн издал что-то среднее между смешком и фырканьем.

Квестор прибег к одному из изысканнейших своих жестов.

— Не следует торопиться с выводами, — проговорил он. — Скажем так, мистер Грант, у нас есть такое чувство, что он может…

— Помочь полицейскому расследованию, — выпалил Кеннет, — что-то слишком знакомое! Инспектор или суперинтендант Как-его-там говорит, что хочет найти мистера Себастиана Мейлера, который, по мнению полиции, может помочь…

Он вдруг умолк, уставившись на Аллейна.

— Боже! — воскликнул он и вскочил на ноги. — Я был прав! Боже! Теперь я все вспоминаю. Я знал, что видел эту сказочную физиономию раньше. Боже, вы — полицейский!

Он обратился к соседям:

— Это гнусный полицейский. Тот самый сыщик, о котором постоянно пишут в газетах. «Красавчик»… как это?.. Да, вот — «Красавчик Аллейн». — Он указал пальцем на Аллейна. — Он не турист, он — шпик. Вчера вечером. У «Тони». Шпионил. Вот чем он занимался.

Все глаза обратились на Аллейна, и он почувствовал в них немедленное отчуждение. «Что же, — подумал он, — я вновь при исполнении служебных обязанностей».

Он встал.

— Мистер Дорн опередил нас на мгновенье, — сказал он. — Квестор как раз собирался вам все объяснить.

И квестор действительно все объяснил, кое о чем существенном умолчав и кое в чем прилгнув, — Аллейн предпочел бы ничего такого не делать. Он сказал, что высокочтимый суперинтендант, будучи в отпуске в Риме, нанес им визит вежливости, что он желал остаться инкогнито, что было, разумеется, соблюдено. По чистому стечению обстоятельств, солгал он, Аллейн записался на экскурсию «Чичероне», но когда Мейлер исчез, почел своим долгом доложить в штаб-квартиру полиции. За что квестор и его подчиненные испытывают глубокую признательность.

Здесь он сделал паузу. Из его слушателей Софи и Ван дер Вегели, казалось, вполне удовлетворены объяснением. Остальные по-разному выказывали неверие и скептицизм.

Квестор продолжил речь. Ввиду смерти этой несчастной женщины и так как Мейлер — британский подданный, он попросил суперинтенданта Аллейна о помощи, и тот любезно выразил согласие. Квестор полагал, что соотечественники суперинтенданта, конечно же, предпочтут, чтобы расследование шло под его руководством. В любом случае, закончил он, все это, вероятно, закончится очень скоро и всерьез не омрачит их отдых. Он поклонился Ван дер Вегелям и прибавил, что они, он надеется, не будут возражать против такого плана действий.

— Ну конечно, — сказал барон. — Это удовлетворительные и разумные предложения. Совершено преступление. Наша обязанность — помочь следствию. В то же время я рад слышать, что нас не задержат здесь очень долго. В конце концов, — он поклонился Аллейну, — мы здесь также на отдыхе.

С многочисленными медоточивыми заверениями квестор попросил всех перейти в комнату, отведенную в распоряжение Аллейна.

Она была не столь пышной, как кабинет Вальдарно, но более чем удобной для дела. Аллейну указали на письменный стол, для семи путешественников принесли недостающие стулья. Он заметил, что, не теряя времени, Барнаби Грант уселся рядом с Софи Джейсон, что у майора Суита не столь затуманенный взор, как прежде, что леди Брейсли на этот раз ловчее извлекла сигарету и искусно побеждала дрожь в руках, которая, тем не менее, была очевидной. Возмущенный и разобиженный Кеннет краем глаза поглядывал на Аллейна и явно не был успокоен официальным заявлением.

Аллейн больше всего боялся, что ему придется во второй раз прокрутить пластинку Вальдарно.

— Положение и трагическое, и нелепое, — сказал он, — и я понятия не имею, что вы о нем думаете. Если взглянуть на вещи трезво, все сводится к следующему. Убита несчастная женщина и исчез довольно странный субъект, предположительно британский подданный. По всей очевидности, мы — последние, кто его видел, и полиция хочет от каждого из вас получить свидетельские показания. Синьор Вальдарно — слишком крупная фигура, чтобы самому вести следствие: его звание соответствует нашему главному констеблю или, может быть, помощнику комиссара. Его заместитель, ведущий дело, не говорит по-английски, и, поскольку я полицейский, он попросил меня о содействии. Надеюсь, никто из вас ничего против этого не имеет. Поймите, я ведь не мог отказать им.

— Вы могли бы сказать нам о своей профессии, — возмутился майор Суит.

— Но с чего? Вы же не сказали нам о своей.

Майор побагровел.

— Послушайте, — сказал Аллейн. — Давайте покончим с этим делом. И по-моему, чем скорее, тем лучше.

— Конечно, — ответила Софи Джейсон. — Давайте.

— Да, разумеется, — деревянным голосом произнес Грант, а леди Брейсли и Кеннет издали звуки, означавшие вынужденное согласие.

— Ах, да! — воскликнула баронесса. — И никаких больше задержек? Наши планы на сегодня уже выглядят глупо. Вместо фаунтанов на Вилла д'Эсте эта душная комната. Давайте! Начнем!

Получив поощрение, Аллейн приступил к делу. Его положение было непростым: он не мог непосредственно опереться на помощь Скотленд-Ярда и даже не чувствовал себя его неотъемлемой частью. Это был, так сказать, выездной матч со всеми вытекающими сложностями, не последняя из которых — наметить рамки расследования. Первоначально считалось, что он займется возможным участием Мейлера в международном наркобизнесе и предполагаемыми связями его с ключевой фигурой, легендарным Отто Зигфельдом. Теперь, с обнаружением Виолетты, ужасной, с выпученными глазами, в каменном гробу, вероятно, предназначавшемся для Бог весть каких благородных останков, дело расширилось и границы его утратили четкость. Вести его стало по-настоящему сложно.

— Полагаю, сначала мы решим вопрос, когда каждый из нас в последний раз видел Себастиана Мейлера, — сказал он. — Что до меня, это было, когда мы находились на среднем уровне и сразу после того, как майор Суит и леди Брейсли отправились наверх, в атриум. Мы все вместе спустились в митраистское жилище — мистер Грант, мисс Джейсон, барон с баронессой и я. Майор Суит и мистер Дорн присоединились к нам порознь через пять — десять — пятнадцать минут. Позвольте мне начать с вас, леди Брейсли: не видели ли вы Мейлера или Виолетту после того, как ушли от нас?

Аллейн подумал, что ей худо не только от нешуточного похмелья, но также и от того, что она оказалась в ситуации, от которой нельзя отделаться привычной банальностью двадцатых годов. Тусклым взором она обвела присутствующих мужчин, облизнула губы и ответила:

— Нет. Конечно, нет. Нет.

— А вы, майор? По дороге вниз. Вы никого из них не встречали?

— Не встречал.

— Вы пробыли с леди Брейсли минуту-две и затем спустились в митрейон?

— Да.

— И никого не встретили на дороге?

— Никого.

— В этот момент между верхним уровнем — базиликой — и нижним — митрейоном, — вероятно, находились три человека, кроме вас, — сам Мейлер, Виолетта и мистер Кеннет Дорн, — заметил он по ходу действия. — Никого из них вы не видели и не слышали?

— Конечно, нет.

— Мистер Дорн, когда точно вы покинули нас?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Может быть, мы вам поможем, — продолжил Аллейн с несокрушимым добродушием. — Вы были с нами в церкви на среднем уровне, когда Мейлер пошутил насчет того, что Аполлон — это новый Лазарь.

— Ну, а при чем я?

— Вы рассмеялись на эту шутку.

— Восхитительно, — сказал Кеннет.

— Это была дурная шутка, — сказала баронесса. — Нам она не понравилась, правда, Геррит?

— Да, моя дорогая.

— Это была глупая шутка.

— Так.

— Может быть, вам кажется смешнее прятаться за терракотовыми бюстами, — сказал Кеннет, — и выскакивать оттуда, пугая старых… нервных людей. Смеяться можно по-разному.

— Вас же там не было, мистер Дорн, — сказал барон. — Вы оставили группу. Мы прошли через неф ранней церкви, и вас с нами не было. Откуда вы знаете, что я выскочил из-за бюста?

— Слышал от тети, — надменно ответил Кеннет.

— Со слов Мейлера мы знаем, что вы вернулись сфотографировать Аполлона, — продолжал Аллейн. — Это верно?

— Конечно.

— И вы его сфотографировали?

Кеннет пошаркал ногами и после довольно длительной паузы ответил:

— Да нет как-то. У меня кончилась пленка. — Он вытащил пачку сигарет и обнаружил, что она пустая.

— Нисколько не кончилась, — выкрикнул майор Суит. — У вас было полно пленки. Вы сняли Митру, когда мы пресмыкались перед Грантом и его книжкой.

Грант неожиданно расхохотался.

— Существует возможность зарядить новую пленку, майор Суит, — задыхаясь, выговорил Кеннет.

— Да, конечно, разумеется, существует, — сказал Аллейн. — Скажите, пожалуйста, Мейлер подходил к вам, когда вы не фотографировали Аполлона?

На этот раз пауза затянулась до неловкости. Майор Суит как будто воспользовался возможностью малость вздремнуть. Он закрыл глаза, опустил подбородок, и вскоре рот его приоткрылся.

И наконец Кеннет громко сказал:

— Нет. Он не пришел.

— «Пришел»? Стало быть, вы его ждали?

— Нет, не ждал. С чего это вы решили, что ждал? Я его не ждал и не видел. — Пачка из-под сигарет выпала из его рук. — Что это? — спросил он.

Аллейн вынул из кармана сложенный носовой платок. Теперь он развернул его и показал скомканную блестящую голубую бумажку.

— Вы узнаете это? — спросил он.

— Нет!

Аллейн нагнулся за сигаретной пачкой, поднял ее и бросил на письменный стол.

— Вчера в «Логове Тони» мне дали две коробочки, завернутые в такую же бумагу.

— Боюсь, — чуть слышно проговорил Кеннет, — мой единственный комментарий: ну и что, дорогой суперинтендант Аллейн?

— В одной из них было восемь таблеток героина. В каждой, по-видимому, одна шестая часть грана. В другой — такое же количество кокаина в порошке. Мне было сказано, что это товар самого мистера Мейлера.

Ван дер Вегели выразили яростное возмущение сначала на своем языке, а потом по-английски.

— Вы не бросили эту бумажку за статую Аполлона, мистер Дорн?

— Нет. Боже! — воскликнул Кеннет. — Что это все за чертовщина? На какую муру вы хотите меня купить? Хорошо, допустим, это была обертка от героина и кокаина. А сколько людей каждый день проходят через Сан-как-его-там? А как насчет той старой женщины? Она с таким же успехом могла продавать его. Кому угодно. Какого дьявола вешать это все на меня?

— Кеннет, милый, не надо. Прошу. Не надо!

— В частности, потому, — ответил Аллейн, — что вы до того времени выказывали симптомы абстиненции, когда же вы появились в митрейоне, у вас их больше не было.

— Неправда.

— Не будем дискутировать. Если потребуется, мы можем снять отпечатки пальцев. — Он указал на бумагу и на пустую сигаретную пачку. — Так или иначе, вчера вечером вы совершенно откровенно рассказали мне про свои опыты с наркотиками. Вы сказали, что к этому приучил вас Мейлер. Зачем сейчас поднимать шум?

— Я не знал, что вы такой.

— Глупыш, я не собираюсь здесь, в Риме, сажать вас в тюрьму за наркотики. Я просто хочу знать, встречались ли вы с Мейлером у статуи Аполлона на среднем уровне Сан-Томмазо, и если да, то с какой целью?

— Кеннет, не надо!

— Тетя, не встревайте! Я уже сказал ему — нет, нет, нет!

— Очень хорошо. Продолжайте. Вы вернулись, чтобы сфотографировать Аполлона, обнаружили, что в вашем аппарате кончилась пленка, спустились на нижний уровень и присоединились к нам в митрейоне. На каком этапе вы зарядили в камеру новую пленку?

— Не помню.

— Где старая пленка?

— Господи, да у меня в кармане. В моем номере.

— Вы также не встречали майора Суита, хотя он, вероятно, шел вниз впереди вас?

— Нет.

— Майор, вы проходили мимо Аполлона на пути вниз?

— Полагаю, да. Не могу сказать, что точно помню. Должно быть.

— Не обязательно. Старую церковь среднего уровня окружают аркады. Если на этом уровне вы повернете направо, а не налево, вы придете к лестнице кратчайшим путем, а не тем, где Аполлон.

— Я мог повернуть направо, но я этого не сделал.

— Странно! — сказал Аллейн. — И никто из вас не видел, не слышал и не чуял Мейлера и Виолетту?

Молчание.

— За исключением леди Брейсли, все мы сошли в митрейон и пробыли в нем, полагаю, не меньше пятнадцати минут, пока барон с баронессой и мистер Дорн сделали фотографии, а мистер Грант читал нам. Затем мы разными путями поднялись наверх. Мистер Дорн, вы вышли первым через главный ход.

— Всегда-то вы правы. Я пошел кратчайшим путем и по дороге никого не встретил и ничего не слышал, и я нашел тетю во внутреннем дворике.

— Совершенно верно. Я шел вместе с бароном и баронессой. Мы вышли из митрейона через дверь за фигурой бога, дважды повернули вправо, прошли под аркадой, если ее можно так называть, мимо колодца и саркофага и, наконец, пришли к винтовой лестнице. — Он обратился к Ван дер Вегелям: — Вы подтверждаете?

— Конечно, — сказала баронесса. — Именно этим путем. Остановившись разок осмотреть… — Она умолкла, взволнованная, и положила руки на руку мужа. Дрожащим голосом она заговорила с ним на своем языке. Он склонился над ней, заботливый, обеспокоенный, взял ее руки в свои ладони и нежно сказал:

— Дорогая моя, мы же должны говорить по-английски. Позволь, я объясню. — Он обратился к Аллейну. — Моя жена взволнована и огорчена, — сказал он. — Она вспомнила, и вы наверняка помните, мистер Аллейн, — ах, нет! Вы уже повернули в коридор. Но моя жена сфотографировала саркофаг.

— Подумать об этом так ужасно! — пожаловалась баронесса. — Только представьте! Эта несчастная женщина — ее тело — оно могло быть — нет, Геррит, это ужасно.

— Наоборот, баронесса, — сказал Аллейн. — Это может оказаться величайшей помощью следствию. Конечно, мы понимаем, как это вам неприятно…

— Неприятно!

— Ну, чудовищно, ужасно, как хотите. Но ваша фотография может, по крайней мере, показать, на месте ли была крышка саркофага в тот момент.

— Она была на месте. Вы сами должны были видеть…

— При том освещении все выглядело в полном порядке, но, понимаете, вспышка могла высветить некоторые неправильности.

— А что с ней было, когда вы обследовали ее, как я понимаю, с Вальдарно? — спросил Грант.

— Она была… слегка смещена, — сказал Аллейн. — Если на снимке баронессы все окажется в полном порядке, это будет означать, что убийство произошло после того, как мы ушли из митрейона.

— И после того, как мы все ушли из Сан-Томмазо? — спросил Грант.

— Не вполне так, хотя, может быть, и так. С вашего позволения, давайте установим передвижения остальных участников группы. Ваши, к примеру.

— Я объявил, что останусь в митрейоне на случай, если кому-то понадобятся дополнительные сведения обо всем храме. Мисс Джейсон была там со мной, я полагаю, минут десять или что-то в этом роде, а после мы двинулись наверх кратчайшим путем: через основной выход из митрейона, через зал и затем прямым коридором к лестнице. Мы не проходили мимо колодца и саркофага, конечно, и мы никого не встретили.

— Кого-нибудь слышали? Голоса?

— Нет. Не думаю.

— Погодите минуточку, — сказала Софи.

— Слушаю вас, мисс Джейсон.

— Не думаю, что это существенно, но… — Она обратилась к Гранту: — Вы помните? Когда мы выходили из митрейона, послышались голоса. Слитный гул из-за эха.

— Разве? Не помню.

— Мужские или женские голоса? — спросил Аллейн.

— Они были такие искаженные, что трудно сказать. По-моему, это был мужской и, может быть, женский голос: возможно, ваш и баронессы Ван дер Вегель на лестнице. Или барона Ван дер Вегеля. Или всех троих.

— Может быть, — сказал Аллейн. — Каким путем возвращались вы, майор Суит?

— А-гм… Я немножко послонялся внизу. Еще разок взглянул на колодец, а если спросите, была ли на месте крышка саркофага, я могу только сказать, что сам ничего не заметил. Я… гм… прошел в неф старой церкви. И действительно, когда я был там, я слышал вас и… гм… Ван дер Вегелей под аркадами. Фотографировали.

— Это так, — сказала баронесса. — Я сфотографировала голову Меркурия.

— Вы все фотографировали, когда я был на каменной лестнице. Не спешил. Женщину не видел. Мейлера тоже. Мое мнение — там нигде его не было. В храме. Уверен.

— Почему? — спросил Аллейн.

— Честно говоря, если бы этот парень был там, я бы его разыскал. По-моему, это было чертовски странно с его стороны бросить нас на произвол судьбы, заполучив с нас по такой кругленькой суммочке. И я подумал: если этот противный тип болтается где-то поблизости, я уж его найду. А я его не нашел.

— Не представляю себе, что вы могли хоть сколько-нибудь тщательно осмотреть помещения, майор Суит, — сказал Грант. — За столь короткое время? При таком освещении? Да еще со всеми боковыми коридорами и раскопками? Нет!

— Это так, — сказал барон. — Это несомненно так.

— Я протестую, сэр, — сказал майор и надул щеки.

Барон не обратил на него ни малейшего внимания.

— Мистер Аллейн, — сказал он. — Ведь есть вероятность, что этот Мейлер спрятался где-то внизу, может быть, уже с телом женщины, которую он убил, и что он ждал, пока мы уйдем, чтобы положить ее… туда, где ее нашли. Мистер Аллейн, что вы скажете? Есть такая вероятность?

— Думаю, что есть, барон, да. Но в таком случае, когда он сам убежал?

— Может быть, он до сих пор там, — предположил Кеннет, как всегда хихикнув.

— Я думал об этом, — сказал барон, игнорируя Кеннета. — Я думал, что, может быть, он подождал, пока святые отцы осмотрят подземелье. Что он спрятался где-то поближе к верху и, когда они искали, ухитрялся скрываться от них и снова прятался в базилике и убежал, когда мы уехали. Не знаю. Может быть, это нелепое предположение, но — в конце концов он убежал.

— По-моему, это разумное предположение, — сказала леди Брейсли и не без усилия адресовала остатки лукавой улыбки барону, который, по-видимому, содрогнулся, но поклонился.

— Если то, что он убежал, не шутка, подведем итоги, — сказал Аллейн. — Никто из нас не видел Мейлера или Виолетту после того, как Мейлер покинул нас якобы для того, чтобы встретиться с мистером Дорном у статуи Аполлона в аркадах в старой церкви на среднем уровне Сан-Томмазо.

С уст Софи сорвалось легкое восклицание.

— Да, мисс Джейсон. Вы о чем-то подумали?

— Так, пустяки. Это может быть… это скорее всего вздор, но это произошло во время группового фотографирования.

— Я вас слушаю.

— За пределами митрейона послышался шум. Я бы сказала, неподалеку, но все было спутано и искажено эхом. Мне показалось, женский голос, и затем он вроде бы оборвался. И чуть позже — глухой стук. В тот момент я подумала, что кто-то запахнул очень тяжелую дверь.

— Я помню! — воскликнул барон. — Я прекрасно помню! В тот самый момент, когда я снимал группу.

— Да? Вы тоже слышали? — сказала Софи. — Такой сильный… огромный звук?

— Совершенно верно.

— Похоже на дверь?

— На очень тяжелую дверь.

— Да, — согласился Аллейн, — это звучало именно так.

— Но, насколько я помню, там нет никаких тяжелых дверей, — проговорила Софи, побледнев. — Правда ведь? — спросила она Гранта.

— Да. Никаких дверей, — ответил он.

— Так что, вероятно, это было что-то другое — допустим, что-то уронили. С небольшой высоты. Совсем небольшой. Но очень тяжелое.

— Вроде каменной крышки? — предположил Аллейн.

Софи кивнула.

Глава седьмая

После полудня

1

Когда Аллейн попросил путешественников пока что не покидать Рима, леди Брейсли и майор Суит стали яростно протестовать. Майор громко рассуждал о своих правах британского подданного. Леди Брейсли возмущалась и перечисляла высокопоставленных лиц, к которым имеет непосредственный доступ. Бормотаньем и уговорами племянник с трудом ее утихомирил. Она поплакала, искусно промокая слезы уголком носового платка.

На здравый смысл майора подействовало сообщение, что дополнительные расходы будут оплачены. На лице его теперь изображалось угрюмое настороженное примирение с действительностью.

Реакция Гранта, Софи и Ван дер Вегелей была умеренной.

— Что можно сделать против судьбы? — неопределенно и риторически спросила баронесса.

Ее муж, на более реальном уровне, сказал, что, хотя это неудобно, им все равно необходимо оставаться на месте происшествия, если этого требуют обстоятельства.

Грант нетерпеливо заметил, что он и так собирался побыть в Риме, а Софи сказала, что у нее еще четыре недели отпуска. И хотя у нее были некоторые неопределенные планы, она вполне готова отложить свою поездку в Перуджу и Флоренцию.

Они разошлись в половине второго. Все, за исключением Гранта и Софи, воспользовались большим автомобилем, который им предоставил Вальдарно. Аллейн кратко переговорил с квестором и с подобающими извинениями отклонил предложение пообедать вместе, сказав, что ему нужно подготовить отчет.

Когда он наконец вышел из здания, он обнаружил, что его ждут Грант и Софи.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Грант.

— Ради Бога. Вы не пообедаете со мной? — Аллейн поклонился Софи. — Вы оба. Прошу вас.

— Только не я, — сказала Софи. — Я тут ни при чем.

— Ничего подобного, — возразил Грант.

— Так или иначе, обед у меня уже занят. Поэтому благодарю вас, мистер Аллейн, но мне надо идти.

И прежде чем они могли удержать ее, она ринулась на мостовую и остановила такси.

— Решительная особа, — заметил Аллейн.

— О да.

— Вот еще такси. Поехали?

Они отправились в гостиницу Аллейна, который все время за столом спрашивал себя: как привыкший к званым обедам Грант относится к его угощению.

Аллейн был умелый хозяин. Заказывая, он не суетился, а покончив с заказом, начал разговор о трудностях привыкания к Риму и чрезмерном обилии достопримечательностей. Он спросил Гранта, много ли ему пришлось проделать подготовительной работы к «Саймону в Лациуме».

— Конечно, с моей стороны это дерзость, — говорил Аллейн, — но мне всегда казалось, что романист, избирающий местом действия другую страну, в чем-то уподобляется следователю. Я не хочу сказать, что в моем деле всегда необходимо «откапывать» информацию, усваивать всевозможные детали — технические, профессиональные, касающиеся местных обычаев и чего угодно — всего, что выходит за рамки собственного опыта. Это чистая зубрежка.

— С «Саймоном в Лациуме» именно так и было.

— Должно быть, вам пришлось изрядно пожить в Риме.

— Два месяца, — кратко ответил Грант. Он отложил нож и вилку. — На самом деле именно об этом я и хотел поговорить с вами.

— Неужели? Чудно. Прямо сейчас?

Грант на минуту задумался.

— Это дурной комплимент великолепному обеду, но, с вашего позволения, именно сейчас.

И он рассказал Аллейну, как Себастиан Мейлер нашел его рукопись и какие это имело последствия.

— Кажется, теперь я вижу, как он состряпал все дело. Когда он нашел рукопись, его посетила идея. Он отпер замок моего кейса и прочел роман. Затем он три дня сочинял своего «Анджело в августе». Он не сделал его вызывающе похожим на моего «Саймона». Просто превратил мою главную тему в побочную. Этого хватило, чтобы разговорить меня перед его отвратительными дружками.

Ночью он повел меня по злачным местам и остановился на том, где вы были вчера вечером, — «Тони». Я не много помню о конце той ночи, но очень хотел бы забыть и то немногое, что помню. Очевидно, я болтал о «сходстве» рукописей в ресторане — он называется «Эремо» — и с каким-то его приятелем-американцем, который был бы счастлив продать такую сенсацию прессе.

Я уехал в Англию. Книга вышла. А три недели назад я возвратился в Рим, на что он и рассчитывал. Я встретил его, и он отвел меня в отвратительный кабинетик в гостинице Ван дер Вегелей и стал шантажировать. В открытую, без стыда. В немногих словах он доложил мне, что пересобачил свою повесть так, что теперь она кричаще похожа на мой роман, и что у него есть свидетели — с той ночи, — и они могут подтвердить, что, напившись, я признавал сходство этих вещей. Он сказал, что один из них — римский корреспондент «Ньюз оф де уорлд»489 и готов поднять большой шум. О да! — сказал Грант, когда Аллейн собирался раскрыть рот. — О да. Я понимаю. Почему я не послал его к черту? Вы, вероятно, не помните — да и с чего бы? — что случилось с моей первой книгой.

— Я помню.

— И еще очень многие люди помнят. Никто, кроме издателя и нескольких друзей, не поверил, что это проклятое дело было совпадением. Все снова выволокут на свет. Гнусный спектакль разыграют снова и установят, что я бесстыдный плагиатор. Может быть, я насекомое, но этого я не выдержу.

— А чего он потребовал?

— В том-то и дело. В общем-то, немного. Только чтобы я проводил эти чертовы экскурсии.

— Знаете ли, на этом бы дело не кончилось. Он прибирал вас к рукам полегоньку. Почему вы решили рассказать мне эту историю?

— Просто я ею сыт по горло. Я рассказал ее Софи, и она посоветовала рассказать вам. Когда собеседование окончилось и мы ждали на улице. Это невероятное дело, — сказал Грант, — я встретил эту девушку только вчера. И не то чтобы она меня подцепила, она не из таких. И все же… Что ж, — Грант переменил тему разговора, — вернемся к делу. Вы сказали, что он вас больше всего интересует как торговец наркотиками. Но, оказывается, он убийца. По-видимому, только академический интерес представляет то, что он еще и шантажист.

— Все хорошо, что льет воду на нашу мельницу, — сказал Аллейн. — Знаете ли, я сам в чертовски сложном положении. Сегодня утром я узнал — римская полиция установила, что Мейлер определенно британский подданный. Стало быть, я остаюсь при исполнении обязанностей, но уже с новым уклоном: мое начальство послало меня сюда расследовать наркобизнес, а на меня вдруг сваливается дело о предполагаемом убийстве итальянки.

— Так что во вчерашней экскурсии вы участвовали не случайно?

— Нет. Не случайно.

— Могу чистосердечно признаться, Аллейн, я не так уж желаю, чтобы вы поймали Мейлера.

— Могу себе представить. Вы ведь опасаетесь того, что, если он пойдет под суд, он раструбит на весь свет о вашем пресловутом плагиате?

— Что ж. Да. Опасаюсь. Я не жду от вас понимания, — сказал Грант и свирепо прибавил: — Как-то неизвестно, чтобы полиция сочувствовала художествам.

— С другой стороны, полиции известна склонность общественности, художественной или не художественной, отделять то, что со смехом именуется правосудием, от концепции просвещенного эгоизма.

— Вряд ли я бы мог покраснеть сильнее, — сказал Грант после продолжительной паузы.

— Бросьте об этом думать. Что до вашей боязни липового разоблачения, уверяю вас, она ни на чем не основана.

— Вы можете меня уверять в этом? Действительно?

— Полагаю, что да. У меня слишком много шансов.

— Думаю, что с полицейской точки зрения вся моя история не имеет отношения к делу.

— Можно сказать и так, — согласился Аллейн. — А как насчет кофе с ликером?

2

Следующие два дня прошли без событий. Аллейн полагал, что клиенты Мейлера следовали своим собственным склонностям. Сам он написал подробный доклад о деле и послал краткое изложение его своему начальству. Он провел три неопределенные беседы с Вальдарно и, позвонив в Лондон, запросил подробные данные о леди Брейсли и Кеннете Дорне, а также просил проверить в армейских списках майора Гамильтона Суита. Кроме этого, он попросил, чтобы соответствующая служба через нидерландские власти навела справки о Ван дер Вегелях.

На третий день в Рим пришла жара. Мостовые, стены, само небо затрепетали от ее натиска, а статуи святых простерли над городом каменные руки в токах воздуха, напоминавших хоть о каком-то движении. Аллейн пообедал у себя в гостинице и потратил немало времени, гадая, каковы в Лондоне успехи у Фокса.

Латинская сиеста — осмысленная традиция. Она оставляет изнуряющий зной за непроницаемыми для насекомых занавесями, дает людям отдохнуть от возбужденного пустословия и образует затишье в нервозной активности улиц.

Аллейн не радовался сиесте. Привыкший спать меньше, чем требуется большинству людей, он, когда надо, добирал свое, вздремывая минут на десять, и теперь три часа вынужденного бездействия его скорее раздражали, чем успокаивали.

Он разделся, крепко проспал час, принял душ и, переодевшись, вышел на улицу.

Рим тонул в мареве. На лестнице на Площади Испании было безлюдно. Не прогуливались сомнительные молодые люди. Цветы сверкали под защитными тентами и поникали там, где их настигало солнце. Все магазины на Виа Кондотти были закрыты, как и туристическое бюро, в котором он записывался на экскурсию.

Он пошел по лестнице вниз. Нет, он был не один на улице в зной. Впереди него с интервалами шагали запоздалая продавщица, рабочий, старуха и — очевидно, он только что вышел из гостиницы — Джованни Векки! Аллейн спрятался за навесом. Джованни сошел со ступенек и двинулся по Виа Кондотти. Аллейн осторожно пошел следом. Джованни остановился.

Подчиняясь выработанному рефлексу, Аллейн тотчас сделал шаг к двери в закрытый магазин. Он видел Джованни в угловом окне между двумя сумками. Джованни быстро огляделся и посмотрел на часы. Появилось такси, остановилось у дома почти напротив магазина, из него вылез пассажир. Джованни окликнул такси и пошел к нему.

Аллейн теснее прижался к двери и повернулся спиной. Он услышал, как Джованни сказал «Эремо» и назвал улицу.

Дверца захлопнулась, такси отъехало. В тщетных поисках другого такси Аллейн, еле переставляя ноги, двинулся по направлению к Пьяцце Навона.

Добравшись туда минут через десять, он оказался в переулке, где пахло жареным маслом и чесноком.

Вот она, маленькая траттория с кафе на тротуаре, в которой год назад обедали Мейлер и Грант. Дверь в зал теперь была закрыта и шторы на окнах задернуты. Перевернутые стулья стояли сиденьями на столиках кафе. На первый взгляд место было совсем безлюдное.

Тем не менее, когда Аллейн со всеми предосторожностями подошел поближе, он увидел за столиком в глубине под навесом двух мужчин, и один из них был Джованни. Они сидели к нему спиной, но собеседника Джованни нельзя было спутать ни с кем.

Это был майор Суит.

Аллейн уже находился во дворике, принадлежавшем лавке антиквара невысокого разбора. Скверные картины, поддельные ренессансные стулья, что-то старинное, реставрированное и погубленное разливом дешевого лака. Большая ветхая ширма. Он нашел укрытие за ширмой и посмотрел на майора Суита и Джованни в щель между двумя листьями.

Сзади майор Суит был совершенно не похож на себя: его спина и наклон головы выдавали предельную настороженность. Он повернул голову, и в поле зрения появились щека, ус и правый глаз. Глаз был прищурен, глаз недоверчивого человека. Джованни наклонился к нему и что-то говорил. Ни один итальянец не говорит не жестикулируя, и Джованни тоже жестикулировал, хотя не слишком свободно. Майор сидел сложа руки и, вероятно, ждал.

«Не договаривается ли он с Джованни о повторении радостей предыдущей ночи?» — подумал Аллейн. Что-то в собеседниках опровергало это предположение. У них был такой вид, как будто они заключают сделку, и Аллейн пожелал, чтобы фантазии не завели его слишком далеко.

Он убедился, что, осторожно маневрируя, он может пересечь дворик, подобраться к ларю с многоязычным собранием бумаг под сенью высокого буфета и оказаться много ближе к кафе. Так он и поступил, вытянул из ларя сомнительную, но достаточно большую карту и заслонился ею на случай, если они вдруг поглядят в его сторону. «Какое счастье, что я переобулся и надел легкие брюки», — подумал он.

Они говорили по-английски, их голоса то усиливались, то исчезали, так что до него доносились обрывки сказанного, словно чья-то безответственная рука баловалась с регулятором звука.

— …говорить с ним — пустое дело… да поймите же, Векки… опасно. Зигфельд…

— …вы с ума сошли? Сколько раз я говорил вам… инструкции…

— … обыск… полиция…

— … о'кей, синьор. Они устроили обыск и ничего не нашли… я принял… меры.

— …меры. Попробуйте это с Аллейном и посмотрите, что… Другое… Можете поверить… Я это могу сделать. И сделаю. Если только…

— …пьяный…

— …не имеет отношения. Не такой пьяный, чтобы я не запомнил… Это честное предложение. Сделайте это как следует, а не то…

— Вы не посмеете.

— Не будьте самонадеянны. Послушайте… если я доложу… Зигфельду…

— Молчите!

— Заткнитесь!

Последовал невнятный обмен рассерженными репликами. В конце его Джованни издал резкое восклицание. Железные ножки стульев царапнули по асфальту. Ладонь шлепнула по столу. Вдохновленный услышанным, Аллейн присел за остовом бархатного кресла и слышал, как они прошли мимо. Их шаги замерли, и он вышел из укрытия. Где-то в окне за ставнями мужчина громко и долго зевнул. Ниже по улице открылась дверь. Показался парень в штанах и майке, чесавший под мышками. Внутри траттории женщина с оперной фиоритурой позвала:

— Мар-чел-ло!

Сиеста закончилась.

Аллейн давно уже не занимался слежкой и, подобно квестору Вальдарно, нимало не возражал против неожиданного возврата к оперативной работе.

Работа оказалась непростой. На улицах еще было мало народу, и спрятаться было практически некуда. Он смотрел и ждал, когда его подопечные отойдут шагов на двести, увидел, как они расстались, и решил последовать за майором, который свернул в тот переулок Старого Рима, где продавались «древности».

Здесь, в развалах антиквариата, прятаться было легче, и к тому моменту, когда они вышли из этого района, Аллейн следовал непосредственно за майором, который, как он догадался, направлялся к маленькой гостинице, куда его доставили рано утром.

«Все впустую», — подумал Аллейн.

Майор вошел в гостиницу. Сквозь стеклянную дверь Аллейн видел, как он получил у портье ключ и удалился, очевидно к лифту.

Аллейн вошел следом за ним и из телефонной будки позвонил Вальдарно, как было условлено на данный час. Он дал квестору краткий отчет о своей послеполуденной деятельности.

— Этот майор, а? Этот Суит! Не то, что можно было подумать, а? — произнес Вальдарно.

— По-видимому, так.

— Как вы это истолковываете?

— Да, понимаете, впечатления у меня самые фрагментарные. Но не создается ли у вас впечатление, что майор Суит больше связан с Зигфельдом и куда меньше — с предприятием Мейлера?

— Несомненно. Что до «Тони», Бергарми провел там обыск вчера во второй половине дня.

— И что обнаружил?

— Ничего. Повсюду были следы срочной уборки, но не более того.

— То добро, которое продали мне, происходило из крохотной комнатки рядом с главным входом.

— В ней не было ничего, кроме коробки с деньгами, гроссбуха и телефонного справочника. Никаких следов Мейлера не найдено. Мы твердо уверены, что он не мог покинуть Рима. Как вам известно, сразу после вашего звонка я повсюду установил самое пристальное наблюдение.

В отличие от квестора, Аллейн не испытывал чувство удовлетворения от своей деятельности, но ничего не сказал.

— Я думаю, мы притянем этого Джованни Векки, — говорил Вальдарно. — Я думаю, мы с ним побеседуем. Вы упомянули, что он «принял меры». Какие меры, по-вашему, имелись в виду?

— Трудно сказать, — осторожно ответил Аллейн. — Кажется, это пахнет взятками. Особого рода.

В трубке воцарилось молчание. Аллейн подумал, что тактичнее не сообщать о том, что майор Суит упоминал его имя.

— А что вы собираетесь делать дальше, мой дорогой коллега?

— Может быть, пока ваши люди беседуют с Джованни Векки, я побеседую с майором Суитом. А после этого, синьор квестор, боюсь, что мне придется попросить вас установить тщательное наблюдение за майором.

— Где вы сейчас?

— В его гостинице. «Бенвенуто».

— Все будет сделано. Но возникает некоторая неразбериха, — признался Вальдарно. — С одной стороны, мы имеем торговлю наркотиками, что входит в вашу компетенцию. С другой — убийство Виолетты, что касается также и нас. И к тому же Мейлер — ключевая фигура и в том, и в этом. Позволительно спросить себя, а нет ли здесь еще какой-то взаимной связи, например, с туристами. Не беря в расчет их нежелания попасть в раскопанную нами шумную историю. Но в другом смысле, есть ли какая-то связь между убийством и этими семью путешественниками?

— Мне кажется, нет, — ответил Аллейн. — О мой дорогой синьор квестор, по-моему, никакой связи здесь нет. Бесспорно, нет.

Изложив свою точку зрения, он повесил трубку и задумался. Наконец, нимало не уверенный, что поступает разумно, он подошел к дежурному и послал свою карточку майору Суиту.

3

Было трудно поверить, что это тот человек, который полчаса назад сердито разговаривал с Джованни. Майор опять пребывал в той самой форме, которая с самого начала показалась Аллейну ненастоящей. Он сидел в безукоризненном просторном и легком пиджаке с галстуком королевской артиллерии, на пальце — перстень-печатка, грубые коричневые башмаки лоснятся, как каштаны, в налитых кровью глазах — свидетельство нешуточного перепоя. Перепой, по крайней мере, был настоящий. А может, и все тоже настоящее. Может, майор и в самом деле был тем, за кого себя выдавал, разве что некогда он пошел по дурной дорожке.

— Рад, что вы заглянули, Аллейн, — сказал он. — Я имел в виду поговорить с вами.

— Неужели?

— Просто сказать, что буду рад, если окажусь полезным. Понимаю, вы в затруднительном положении. Наступаете на любимые мозоли иностранцев, а? Не думаю, что от меня много проку, но каков есть — вот он я. Рода войск должны взаимодействовать, а?

— Вы, я вижу, артиллерист.

— Был им, старина. Был. Уже в отставке, но надеюсь, еще гожусь на какое-то дело. — Он озорно, но приятельски хихикнул. — Несмотря на минувшую ночь. Знаете ли, не судите обо мне по этому. Дело, конечно, скверное. Впрочем, не мешает в кои-то веки раз повеселиться, а?

— Значит, вы не постоянный клиент мистера Мейлера?

Мгновенная пауза прежде, чем майор Суит проговорил:

— Мейлера? Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. Или не понимаю? На самом деле я его не перевариваю. Сразу понял, что он темная лошадка. Все же, надо сказать, представление было организовано хорошо, хотя я, может быть, чересчур налег на вино, но не будем об этом.

— Я имел в виду не алкоголь. Сильные наркотики. Героин. Кокаин.

— Послушайте, о чем вы? Вы не хотите сказать, что они в «Логове Тони» приторговывают зельем? То есть постоянно.

— А вы хотите сказать, что вы ничего не знали?

Значительно более долгая пауза прежде, чем майор ответил с достоинством:

— Обвинение ни на чем не основано.

— А по-моему, все ясно как Божий день.

— Только не мне, сэр. Впрочем, погодите. Минутку. Вы говорите об этом жутком юнце Дорне. Я сказал не то. Господи, да, я, конечно, знал, зачем он там. Вы все раскопали на следующее утро. Все было очень аккуратно, хотя должен признаться, сколько-то времени я продремал. Усвоил не все из того, что говорилось.

— Вы в Риме не в первый раз?

— О нет. Нет. Я был здесь в армии в 1943-м. И потом приезжал два раза. Язык так и не выучил.

— Давно вы знаете Джованни Векки?

Тщательно выбритые щеки майора из свекольных сделались лиловатыми, в остальном лицо его не изменилось.

— Какого Джованни? — спросил он. — Вы имеете в виду этого парня-курьера?

— Да. Парня-курьера. Который вместе с Мейлером в наркобизнесе.

— Боже мой, что вы говорите!

— Говорю, что есть. Они оба связаны, — Аллейн мысленно глубоко вздохнул, — с Отто Зигфельдом.

— Кто это? — ничего не выражающим голосом спросил майор. — Какой-нибудь даго490?

— Крупнейший из наркобаронов.

— Что вы говорите!

— Что вы сами знаете, так ведь?

— Вам необходимо объясниться. — Голос майора поднялся на пол-октавы. — Мне это начинает надоедать.

— Зигфельд ввозит кокаин из Турции. Обычный маршрут — различными каналами из Измира через Сицилию в США. Впрочем, в прошлом году был разработан альтернативный маршрут: на ливанских судах до Неаполя и оттуда прибрежным путем до Марселя, где его перерабатывают в героин. Зигфельд поместил в Неаполе агента, в чью обязанность входит организовывать и подстраховывать перевозки. Мы полагаем, что этот агент — Себастиан Мейлер.

Аллейн сделал паузу. Они сидели в безлюдной курительной комнате. Она пахла мебельным лаком и пыльными занавесками и была совершенно безлика. Майор Суит подпер щеку ладонью, а локоть положил на подлокотник неудобного кресла. У него был вид человека, предавшегося бесцельным раздумьям.

— По-видимому, одно время Мейлер был женат на этой Виолетте, — продолжил Аллейн. — Вероятно, в каких-то мелких делах она ему помогала. Впоследствии он бросил ее.

— Теперь вы говорите дело, — проговорил майор в ладонь. — Грозила ему разоблачением.

— Очень может быть.

— Убил ее.

— Весьма вероятно.

— Стало быть, вы об этом.

— Зигфельд не терпит агентов, которые наживаются на транзитных товарах.

— Надо думать.

— Обычно он уничтожает их. С помощью другого агента. Он ведет слежку за ними. Иногда его шпион сам проявляет чрезмерную жадность. Он вымогает мзду — скажем, с Джованни? Обещая, что не выдаст хозяину Джованни и Мейлера. А затем, если только он не слишком ловок, его самого разоблачают и устраняют.

Капелька пота скатилась по лбу майора и застряла в брови.

— И нашей артиллерии не было в Италии в 1943-м. Она прибыла в 1944-м, — сказал Аллейн. — Где вы покупаете ваши галстуки?

— …оговорился. В сорок четвертом.

— Ладно, — сказал Аллейн и встал. — Сколько раз можно обманывать и не сбиться со счета? — задал он риторический вопрос. — Какова ваша цена?

Суит поднял голову и уставился на него.

— И я бы на вашем месте не старался сбежать. Конечно, вам виднее, но рука Отто Зигфельда длинная. Между прочим, у Интерпола и даже Скотленд-Ярда тоже.

Суит промокнул губы и лоб аккуратно сложенным платочком.

— Вы ошибаетесь, — проговорил он. — Вы на ложном пути.

— Я слышал ваш разговор с Джованни Векки в кафе «Эремо» без четверти четыре.

Ни на что не похожий звук вырвался из массивной глотки. Впервые Суит напряженно глядел на Аллейна.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — произнес он одними губами.

— Послушайте, все козыри у меня. Я действительно знаю, о чем вы толковали с Векки, — сказал Аллейн. — Расшевеливайтесь же. Вам нет смысла держаться за старую песню. Поймите меня. Я здесь в Риме для того, чтобы узнать как можно больше об операциях Отто Зигфельда. Я здесь не для погони за его мелкими агентами, если только таким путем я не продвину свою основную работу. — Он задумался и через минуту добавил: — И, конечно, если такой агент не совершит ничего, что потребовало бы его немедленного ареста. Думаю, я знаю, для чего вы здесь. Думаю, вас сюда направил Зигфельд, чтобы шпионить за Мейлером и Джованни Векки и докладывать об их побочной деятельности в Италии. Думаю, вы обманули Зигфельда и вступили в игру с Мейлером и Джованни, а теперь Мейлер исчез, и вы боитесь, что он может разоблачить вас перед Зигфельдом. Думаю, вы грозили Джованни, что расскажете о его делишках Зигфельду, если он не отвалит вам крупный куш. И я думаю, вы собирались, пока все спокойно, сложить вещички и улизнуть. На это у вас нет ни малейшего шанса. И так, и так вы в довольно мерзком положении — понятно? Самое безопасное для вас — если римская полиция посадит вас в одиночку. Улицы Рима для вас не слишком здоровое место.

— Что вам надо?

— Полный список агентов Зигфельда и полный отчет о методах его работы между Измиром и США. Во всех подробностях. С особым упором на Мейлера.

— Не могу. Я не знаю. Я… я не настолько… вовлечен…

— Или вам не настолько доверяют? Может быть, и не настолько. Но вы достаточно вовлечены в дело, иначе бы вам не дали вашего теперешнего задания.

— Я не могу, Аллейн.

— Джованни сейчас допрашивают.

— Дайте мне время.

— Нет.

— Мне нужно выпить.

— Вы можете выпить. Пойдемте в ваш номер.

— Ладно, — сказал Суит. — Ладно. Черт побери, ладно.

4

Когда Аллейн вернулся в свою гостиницу, он нашел у себя под дверью записку леди Брейсли и извещение, что из Лондона звонил Фокс и снова позвонит в шесть. Было только четверть шестого. Леди Брейсли писала неумеренно крупными буквами, которые разбегались по всей странице.

«Должна вас видеть, — гласила записка. — Ужасно срочно. Отчаянно. Пожалуйста, пожалуйста, зайдите в мой номер, как только сможете. Если увидите К., ничего ему не говорите. С. Б.».

«Это будет конец света, — сказал себе Аллейн. — Запугивать липового майора — пасторальная симфония по сравнению с музыкой, которую выдаст леди Б.».

Он разорвал записку и направился к ней.

Как и следовало ожидать, она в золотом парчовом брючном костюме возлежала на шезлонге. Горничная с резкими чертами лица впустила его и удалилась — надо думать, в спальню.

Леди Брейсли коснулась ногами пола и протянула навстречу гостю обе руки.

— О Господи! — сказала она. — Вы пришли. Благодарю, благодарю, благодарю вас.

— Не за что, — сказал Аллейн и поглядел на дверь спальни.

— Все в порядке. Она швейцарка. Не знает ни слова по-английски.

— В чем дело, леди Брейсли? Зачем вы хотели меня видеть?

— Строжайше между нами. Строжайше. Если Кеннет узнает, что я рассказала вам, не знаю, что он мне скажет. Но я просто не могу этого вынести. Это меня убивает. Он не войдет. Он знает, что я всегда отдыхаю до шести, и прежде, чем заглянуть, он всегда звонит. Мы в безопасности.

— Может быть, вы объясните…

— Конечно. Я просто нервничаю и убиваюсь. Не знаю, что вы мне скажете.

— Я тоже, — легко вставил Аллейн. — Пока не услышу от вас.

— Все о нем. О Кеннете. И обо мне. Это… Он был такой непослушный и глупый, представить себе не могу, что это на него нашло. А теперь — если бы вы знали, в какую трясину он нас завел!

— Что он сделал?

— Я не все поняла. Ну, сначала, в Перудже, он вел себя очень плохо. Он связался с дурной компанией и, кажется, растранжирил все деньги и — о, я точно не знаю — продал что-то, за что не уплатил. А этот мерзкий убийца Мейлер вытащил его из беды. Или сказал, что вытащил. А потом — когда мы были в этой ужасной церкви — Мейлер заговорил об этом и сказал, что полиция — полиция — собирается поднять шум и, если он не умаслит ее, все выйдет на свет и Кеннета — представьте себе! — посадят. Он желал получить 500 фунтов. С меня требовалось выписать чек на предъявителя, а он — как он сказал? — уладит дело, так что мы сможем забыть об этом.

— И вы дали ему чек?

— Не тогда и не там. Он сказал, что задержит полицию на два дня и зайдет за чеком сегодня в полдень. Затем, конечно, его исчезновение и весь этот ужас с убийством. И затем Джованни — знаете его? — довольно милый, или так мне показалось. Джованни сказал, что он все знает и все устроит, только теперь это будет дороже. Он зашел сегодня после обеда и сказал, что положение труднее, чем говорил Мейлер, и что ему нужно 800 фунтов в лирах, или даже проще, если я ему дам что-то из ювелирных изделий. У меня есть довольно известная диадема, которую мне подарил мой второй муж, только она сейчас хранится в банке. И довольно много колец. Кажется, он все знает о моих драгоценностях.

— Вы что-нибудь ему дали?

— Да. Дала. Я дала ему мою алмазную с изумрудами брошь в виде солнца. Она застрахована, кажется, на 900 фунтов. Я не слишком ее любила. Но все же…

— Леди Брейсли, зачем вы это мне рассказываете?

— Потому что я боюсь, — сказала она. — Очень боюсь. Это выше моих сил. Кеннет ведет себя так странно, и ясно, что он ввязался в ужасную кашу. И хотя я его обожаю, я не думаю, что меня тоже надо впутывать в эти дела. И я не могу сама с этим справиться. К тому же я себя отвратительно чувствую. Это место — я не знаю, как вы… В общем, они дали мне чего-то для поднятия настроения, а получилось совсем не так, как они обещали. Это было совсем ужасно. Мистер Аллейн, прошу вас, прошу вас, будьте любезны, помогите мне.

Она заплакала, забормотала, попыталась вцепиться в него своими чудовищными когтями. «Через мгновение начнется настоящая истерика», — подумал он.

— Вы нездоровы, — сказал он. — Может быть, чего-нибудь вам дать?

— Вон там. Где выпивка. Таблетки. И коньяк.

Он нашел таблетки и налил ей умеренное количество коньяка. Она неловко вытряхнула себе на ладонь три таблетки. Ему пришлось помочь ей.

— Вы уверены, что вам нужно три? — спросил он.

Она кивнула, слизнула с ладони таблетки и глотнула коньяк.

— Транквилизаторы, — сказала она. — Так прописано.

Примерно через минуту она сидела дрожа, с закрытыми глазами.

— Простите меня. Не хотите ли выпить? — предложила она, невольно пародируя собственный светский тон.

Он не обратил внимания на ее слова. Когда она открыла глаза и нашла носовой платок, он сказал:

— Я сделаю все, что могу. На мой взгляд, непохоже, чтобы вашему племяннику угрожал арест. Я это выясню. А вы и не думайте давать еще что-нибудь Джованни. Он шантажирует вас и, конечно, не будет вести никаких переговоров с полицией. Но я не думаю, что он сюда придет. Весьма вероятно, что он сам арестован. Я ухожу, но сначала должен сказать вам одну вещь. Ваш племянник вчера действительно встретился с Мейлером у статуи Аполлона, так ведь?

— Думаю, да.

— Для того, чтобы получить наркотики?

— Думаю, да.

— А вы знаете о какой-либо другой цели? Он вам не говорил?

— Я думаю… он видел, как Мейлер говорил со мной, и видел, как я расстроилась. И… я думаю, он хотел узнать… хотел узнать…

— Согласились ли вы платить?

Она кивнула.

— Когда ваш племянник появится, — сурово сказал Аллейн, — скажите ему, пожалуйста, что я хочу его видеть. Я буду в своем номере — 149 — еще целый час. И я полагаю, леди Брейсли, что вам нужно лечь. Позвать вашу горничную?

— Она придет.

Она глядела на него с пугающим напряжением. И вдруг разразилась бессвязными благодарностями, а так как он явно не мог остановить этот потоп, он покинул ее, бормочущую, и вернулся в свой номер.

5

Инспектор Фокс дозвонился ровно в шесть, слышимость была отличной. Не откладывая дела в долгий ящик, отдел собрал сведения о туристах. Нидерландское посольство и лондонские представители издательства «Адриаан и Велькер» подтвердили все, что Ван дер Вегели говорили о себе: старинный род, строгое лютеранство в соответствии с евангелической политикой фирмы.

— Очень строгих нравов, — говорил Фокс. — Можно сказать, пуритане. Дама, с которой я говорил в их лондонском офисе, — из современных. Потрясающая. Рассказала, что барон сильно отличается от своего папочки, который был «молодчик». В любом смысле. Лихой мужчина. Тип эдвардианского491 повесы, был известен в свое время. Она сказала, что в издательстве о бароне рассказывают всякие смешные истории вроде того, что он столкнулся сам с собой в коридоре и не подал себе руки. Сказала, что живут Ван дер Вегели очень тихо. Преимущественно в Женеве. Баронесса сочиняет какие-то религиозные сказки для детей. Никогда не приезжала с мужем в Гаагу, предположительно, хрупкого здоровья.

Фокс с удовольствием пустился в подробности. Баронесса считается далекой родственницей мужа, принадлежит к ветви рода, давно покинувшей Голландию. Характер работы барона предполагает его жизнь за границей. Уважаемый человек безукоризненной репутации.

— Леди Брейсли: увы, ничего для нас, — говорил Фокс, — если не считать скандала на скачках в Аскоте в 1937 году. Она отказалась давать показания. Что до недавнего — обычные забавы богатых старух-бездельниц, которым не сидится на месте. Вам нужен список ее мужей?

— Она с восторгом преподнесет его сама, но — ладно, давай. На всякий случай.

Он записал их.

— С племянником другое дело, — говорил Фокс. — Он скверный малый. Исключен из школы за марихуану и секс. Трижды привлекался за превышение скорости. Чудом отделался от обвинения в непредумышленном убийстве. Несчастный случай из-за чрезмерного баловства в гомосексуальном притоне.

— Дальше, братец Лис492.

— Этот Суит, Гамильтон, майор… Ни в королевской артиллерии, ни в других армейских списках за данный период нет майора Гамильтона Суита. Так что мы просмотрели недавние дела о мошенничестве, лицах, выдающих себя за армейских офицеров. В наши дни это не слишком популярно.

— Проглядите еще Британские колонии, Вооруженные силы, расквартированные в них. Все это сокращается.

— Точно. В общем, мы посмотрели. И набрели на Джеймса Стэнли Гамильтона, который отвечает вашему описанию. Три групповых мошенничества и два обвинения налогового управления по части наркотиков. Известно, что находится вне Англии. Разыскивается полицией.

— Как говорится в полночных американских сериалах, это играет роль. Спасибо, братец Лис.

— Вы упоминали мистера Барнаби Гранта и мисс Софи Джейсон. Ничего, кроме того, что вам известно. Вы, кажется, в чудном milieu493, мистер Аллейн, — сказал Фокс, который щеголял своим французским языком, — n'est-ce pas?494

— Чем дальше, тем чуднее. Mille remerciements495, братец Лис, и какого черта вы не говорите по-итальянски? Спокойной ночи.

Позвонил Бергарми и сообщил, что квестор приказал ему докладывать о ходе дела. Они забрали Джованни Векки, но разговорить его им не удалось. Бергарми полагает, что Джованни, может быть, прячет Мейлера и почти наверняка знает, где он, но никаких доказательств этого предположения пока нет. Они пока не собираются отпускать Векки. Аллейн опять подумал об огромной разнице в возможностях итальянской и английской полиции. Он спросил Бергарми, узнавал ли тот о пребывании Кеннета Дорна в Перудже. Бергарми узнавал и выяснил, что некий ювелир обращался в полицию с жалобой по поводу портсигара, но ему выплатили вознаграждение и он взял свое обвинение назад. Ничего другого установить не удалось.

— Я так и думал, — заключил Аллейн. Затем он сообщил Бергарми о своем собеседовании с Суитом. — Я получил от него список главных агентов Зигфельда, — сказал он. — Думаю, он подлинный. Майор пытался быть двойным агентом Зигфельда и Мейлера, а сейчас у него душа ушла в пятки.

Бергарми сказал, что установит наблюдение за майором. Арест на данном этапе, вероятно, оказался бы бесполезным, но при открытой слежке он может или расколоться, или совершить что-либо саморазоблачительное: было ясно, что Бергарми теперь считает майора главным источником информации. Он прибавил, что поскольку Аллейн получил такой материал, его миссия в Риме, несомненно, завершена. В голосе Бергарми слышалась явная радость. Аллейн ответил, что, вероятно, дело можно рассматривать и так, и они попрощались.

Так как он собирался ужинать у себя в гостинице, он надел смокинг. В половине восьмого к нему явился Кеннет Дорн. В его поведении смешивались возмущение, бесстыдство и неприкрытый испуг.

Аллейн перечислил ему все данные, добытые Фоксом, и спросил, верны ли они в целом.

— Полагаю, что да, — ответил Кеннет. — Впрочем, вы уже пришли к некоему решению, так что нет смысла отрицать.

— Ни малейшего смысла.

— Ну, прекрасно. А зачем мне было сюда приходить?

— Коротко, вот зачем. Я хочу знать, что произошло вчера между вами и Мейлером у статуи Аполлона. — Аллейн поднял руку. — Не пытайтесь снова выкручиваться. Ложью вы только сделаете себе хуже. Вы договорились о встрече, он должен был принести вам героин и кокаин. Но вы также хотели узнать, удается ли ему шантажировать леди Брейсли вашим отчаянным положением. Наверно, я говорю чересчур грубо, но это именно то, что было. Вы влипли в историю в Перудже, Мейлер предположительно вас выручил. Зная вашу способность выкачивать деньги из тети, он явился с новыми, абсолютно вымышленными рассказами о полицейском расследовании и необходимости дать солидную взятку. Без сомнения, он сказал вам, что леди Брейсли обещала раскошелиться. Вы отрицаете что-нибудь из этого?

— Я молчу, — сказал Кеннет.

— Единственная моя цель — получить от вас показания о том, как вы расстались с Мейлером и куда он пошел — в каком направлении, — когда вы расстались. Ваше сознание не настолько одурманено наркотиками, чтобы вы не поняли меня, — сказал Аллейн. — Этот человек не только превратил вас в болвана и ограбил вашу тетю. Он убил старую женщину. Полагаю, вам известно, что полагается за сочувствие и содействие убийце.

— Это что, по римскому праву? — дрожащим голосом сыронизировал Кеннет.

— Вы британский подданный. Мейлер тоже. Вы не хотите, чтобы его задержали, так ведь? Боитесь разоблачений?

— Нет!

— Тогда расскажите, куда он пошел, когда вы расстались.

Сначала Аллейн подумал, что Кеннет расплачется, потом решил, что он будет запираться, но ничего подобного не произошло. Он несколько секунд скорбно смотрел на Аллейна и словно собирался с силами. Он поднес свои бледные руки ко рту, прикусил пальцы и склонил голову набок. И наконец заговорил и, говоря, словно отводил душу. Он сказал, что, когда Мейлер пришел к нему с героином и кокаином, ему потребовалось тотчас же «кольнуться». Шприц с собой у него был, а Мейлер предусмотрительно захватил ампулу с дистиллированной водой и помог ему. С помощью шарфа Кеннета он наложил ему жгут.

— Себ, знаете, сказочный, — говорил Кеннет, — это ведь не так просто без умения. Найти правильную вену. Так что он все приготовил и кольнул, и я почувствовал себя фантастически. Он сказал, чтобы я лучше присоединился к экскурсии.

Они прошли сквозь всю старую церковь и приблизились к винтовой лестнице. Мейлер спустился к митрейону вместе с Кеннетом, но не вошел, а направился под аркадой в сторону колодца.

Аллейн представил себе, как Кеннет, получивший вожделенный укол, в состоянии блаженства помедлил у входа в митрейон, бесцельно глядя на удалявшегося Мейлера. Достигнув этой точки повествования, он облизал губы и, глядя на Аллейна, почти с удовольствием произнес:

— А теперь сюрприз.

— Какой сюрприз?

— Я видел ее. Снова. Ту же, что видела куколка Джейсон. Вы понимаете? Тень.

— Виолетты.

— На этой штуке. Вы знаете. На саркофаге.

— Так вы ее видели?

— Нет, саму не видел. Вроде бы он был между нами. Не знаю. А кроме того, я был в кайфе. Там есть такая опора у стены — выступом. И вообще, я был в кайфе.

— Может, настолько в кайфе, что это все вам примерещилось?

— Нет, — громко запротестовал Кеннет. — Нет.

— А потом?

— Я вошел в это изумительное место. Храм или как там. Там были все. Все. Стояли по обе стороны бога. А здоровенный хохочущий барон выстраивал вас для групповой фотографии. И все это время, — возбужденно проговорил Кеннет, — все это время за углом Себ душил эту торговку открытками. Разве не восхитительно! — Он расхохотался.

Аллейн посмотрел на него.

— Вы же не были таким дрянным всю жизнь! — сказал он. — Или вы прирожденный тупица и непоправимый монстр? В какой мере Мейлер помог вам со своим героином и кокаином и вечно готовой ампулой дистиллированной воды?

На губах Кеннета еще оставалась улыбка, а он уже хныкал.

— Уймитесь, — мягко сказал Аллейн. — Не надо. Возьмите себя в руки, если можете.

— Я испорченный ребенок. Я это знаю. Я не мог стать другим. Меня испортили.

— Сколько вам лет?

— Двадцать три. Человек вроде вас мог бы помочь мне. Честно.

— Вы не знаете, почему Мейлер не пошел в митрейон с вами? Он ждал встречи с этой женщиной?

— Нет. Нет. Я уверен, что нет, — с готовностью ответил Кеннет, глядя на Аллейна. — Я говорю правду, — прибавил он, отвратительно пародируя интонацию обиженного ребенка. — Я стараюсь быть хорошим. И я вам еще кое-что скажу. В доказательство.

— Продолжайте.

— Он сказал мне, почему он не пошел со мной.

— Почему?

— У него была назначена встреча. С кем-то еще.

— С кем?

— Он не сказал. Я бы сказал вам, если бы знал. Он не сказал. Но у него была назначена встреча. Там, в том месте. Он сказал мне.

Зазвонил телефон.

Подняв трубку, Аллейн ощутил странно знакомое чувство: тишина в огромном пустынном пространстве, нарушенная далеким гулом закрывшейся двери. Он был даже не совсем удивлен, когда низкий голос спросил:

— Это не мистер Аллейн?

— Он самый, отец.

— Сегодня утром вы говорили, где вас можно найти. Вы сейчас один?

— Нет.

— Так. Ладно. Дальше распространяться не будем. Я позвонил вам, мистер Аллейн, а не кому-нибудь еще, потому что обстоятельства сложились так. Может быть, все это чепуха, а может быть, очень не чепуха.

— Я вас слушаю.

— Если это только не слишком вас затруднит, я был бы весьма благодарен, если бы вы смогли заглянуть в базилику.

— Конечно. Это?..

— М-да, может быть. Может быть, да, а может быть, нет, и, по правде говоря, мне ужасно не хотелось бы накликать на себя стаи полицейских и чтобы выяснилось, что все дело в крысе.

— В крысе, отец Денис?

— Или в крысах, что больше похоже на дело. В силу этого.

— В силу чего?

— Аромата.

— Я буду у вас через пятнадцать минут, — сказал Аллейн.

Чемоданчик со всеми профессионально необходимыми принадлежностями лежал у него в гардеробе. Он взял его с собой.

Глава восьмая

Возвращение Себастиана Мейлера

1

После захода солнца Сан-Томмазо-ин-Паллария выглядела совсем иначе. На фоне темнеющего неба фасад ее был совсем темным, и окна слабо светились изнутри. Перед портиком, где Виолетта обругала Себастиана Мейлера, повсюду властвовали тени, а двери были глухо закрыты.

Аллейн не успел подумать, задаться вопросом, как же он войдет в церковь, когда из теней возник отец Денис.

— Добрый вечер и благослови вас Господь, — сказал он.

Он открыл маленькую дверцу в огромных воротах и вошел первым.

Во мраке запах ладана и свечей казался еще сильнее. Созвездия пламенеющих язычков недвижно светились перед ликами святых. Над алтарем сияло рубиновое паникадило. Это было место, всецело отвечающее своему назначению. Надежное место.

Брат Доминик показался из ризницы, и они вместе пошли через вестибюль с занавешенными прилавками. Горел свет, воздух был спертый.

— Похоже, я вызвал вас по дурацкому делу, а вы, может, еще не ели, — сказал отец Денис. — Могу только сказать, что это сделано не без ведома настоятеля.

— Я весь к вашим услугам, отец.

— Благодарю, сын мой. Понимаете, подобные неприятности у нас случались и раньше — при раскопках и всяком таком. Крысы. Хотя брат Доминик яростно с ними борется и мы полагали, что они уничтожены. Мы бы выглядели просто дураками, если бы потревожили синьора Бергарми и его отряд, у них и без нас дел хватает.

— Взглянем на место, где эта неприятность?

— Взглянем? Скорее, понюхаем. Но пойдемте, пойдемте.

Спускаясь в третий раз, Аллейн вдруг подумал, что ничего более странного не испытывал. Монах, церковный служитель и он сам шли как бы по вертикальному разрезу истории.

Когда они дошли до аркад на втором уровне, брат Доминик, который до сих пор не сказал ни единого слова, включил лампы дневного света, и вновь к своей неподвижной жизни вернулись Аполлон и Меркурий.

Вниз по винтовой лестнице: две пары сандалий и пара кожаных подошв и все нарастающий шум текущей воды. Нижний уровень, поворот направо. То самое место, где Кеннет Дорн расстался с Себастианом Мейлером. Налево была комнатка при входе в митрейон. Впереди — лампы вспыхнули — впереди саркофаг и огороженный колодец, к которым они пришли.

Саркофаг не был закрыт. Крышка стояла на боку, прислонясь к каменному гробу, куда так поспешно прятали Виолетту.

Отец Денис положил руку на руку Аллейна.

— Вот, — сказал он, и они остановились.

— Да, — ответил Аллейн.

Запах говорил за себя, сладковатый, невыносимый, не оставляющий сомнений.

Аллейн пошел дальше, склонился над перилами, на которых тогда обнаружил след ткани, и заглянул в колодец, светя себе фонариком, который ему дали монахи.

Вниз отвесно уходили стены, на дне была неопределенная темнота.

— В прошлый раз, когда я туда заглянул, — сказал он, — на дне что-то вроде бы замерцало. Я принял это за случайный отблеск на поверхности потока.

— Это возможно.

— А что там, внизу?

— Обломки каменной решетки, — сказал отец Денис, — такой «старой, как все строение. То есть ей семнадцать веков. Мы опускали фонарь и ничего, что бы вы назвали существенным, не обнаружили, но и глубина слишком большая, чтобы что-нибудь разглядеть.

— Решетка там над поверхностью потока?

— Да. В нескольких дюймах от воды. И это только обломки. Можно сказать, остаток.

— А может в ней застрять что-то, вытолкнутое течением?

— Такого пока еще не бывало. Вода чистая. Мы довольно часто спускаем консервную баночку и набираем немного для пробы. Ничего дурного в ней никогда не было.

— А можно туда спуститься?

— Ну, знаете…

— Я, кажется, вижу что-то вроде ступенек… да…

— Можно, — заговорил брат Доминик.

— Там есть и железные костыли?

— Есть.

— И они, без сомнения, насквозь проржавели и вываливаются, как гнилые зубы, при первом прикосновении, — возразил отец Денис.

— У вас есть веревка, отец?

— Конечно, у нас есть веревки для раскопок. Вы не собираетесь?

— Если вы мне поможете, я спущусь вниз.

— Доминик, принеси веревку.

— И шахтерскую лампу и комбинезон, — продолжил брат Доминик, глядя на безукоризненный наряд Аллейна. — У нас все это есть. Я принесу, отец.

— Давай.

— Здесь быть нехорошо, — сказал отец Денис, когда брат Доминик удалился. — Давайте пока отойдем.

Они вошли в митрейон. Отец Денис включил освещение, предназначенное для туристов. Алтарь засиял. В дальнем углу освещенный снизу бог уставился пустыми глазницами в никуда. Они опустились на одну из каменных скамей, где во втором веке, бледные от напряжения, сидели посвященные в отблеске алтарных огней.

Аллейн подумал, не спросить ли, что отец Денис думает о культуре Митры, но, когда он взглянул на него, увидел, что тот погружен в себя. Руки его были сложены, губы шевелились.

Аллейн подождал с минуту и потом, услышав в храме шлепанье возвращающихся сандалий, быстро вышел в дверь позади бога. Это был проход, через который он с Ван дер Вегелями покинул митрейон. Здесь было так темно, что баронесса тогда вскрикнула.

Два поворота направо привели его к колодцу — там уже стоял брат Доминик с веревками, старомодной шахтерской лампой, рабочим комбинезоном и странным шерстяным колпаком.

— Большое спасибо вам, брат Доминик, — сказал Аллейн.

— Попробуйте это надеть.

Аллейн попробовал. Брат Доминик всячески помогал. Он закрепил шахтерскую лампу на голове, умело обхватил концом веревки грудь Аллейна и протянул ее под мышками.

Аллейн переложил крошечный фотоаппарат из чемоданчика в карман комбинезона. Оглядевшись, брат Доминик попросил Аллейна помочь ему положить крышку на саркофаг. Она была массивная, но такому сильному человеку, как брат Доминик, это не стоило большого труда. Предварительно свободным концом веревки он обхватил крышку крест-накрест, как делают моряки, чтобы удержать тяжелый груз.

— Мы могли бы удержать вас вдвоем, — сказал он, — но так будет лучше. Где отец?

— В митрейоне. Кажется, молится.

— Это он всегда.

— Вот и он.

Отец Денис вернулся с несколько обеспокоенным видом.

— Надеюсь, все это правильно сделано, — сказал он. — Ты уверен, что она выдержит, Доминик?

— Да, отец.

— Мистер Аллейн, позвольте мне… повязать платком…

Он нервно походил вокруг Аллейна и, наконец, закрыл ему рот и нос большим полотняным носовым платком.

Оба доминиканца засучили рукава, поплевали на ладони и взялись за веревку — брат Доминик на аллейновой стороне саркофага, а отец Денис на дальней, ближе к повороту.

— Великолепно, — сказал Аллейн. — Надеюсь, я не доставлю вам неприятностей. Я спускаюсь.

— С Богом, — деловито откликнулись они.

Он еще раз осмотрел колодец. Железные костыли спускались с довольно правильными промежутками по обе стороны одного из углов. Сам колодец был шесть футов на три. Аллейн нырнул под перила, встал на угол спиной к колодцу, опустился на колени, повис на руках, сползая вниз, и попытался нащупать опору правой ногой.

— Спокойней, спокойней, — сказали оба доминиканца.

Он посмотрел на сандалию на ноге брата Доминика, на его рясу, на его тонкогубое ирландское лицо.

— Я вас держу, — сказал брат Доминик и слегка потянул за веревку, чтобы подтвердить свои слова.

Правая нога Аллейна нашла костыль и оперлась на него. Он попробовал его, мало-помалу перемещая на него свой вес. Послышался скрип, костыль слегка подался под ногой, но остался на месте.

— Как будто держит, — сказал он сквозь платок отца Дениса.

Больше он не глядел вверх. Его руки, одна за другой, отпустили край колодца и затем по очереди обхватывали костыли. Один из них зашатался, покачнулся и вылез из своего многовекового гнезда. Он остался в руке, и Аллейн его выпустил. Казалось, он бесконечно долго летит до воды. Теперь Аллейн держался на одной руке и ногах, подстрахованный веревкой. Он продолжил нисхождение. Лицо его почти касалось образованного стенами угла, и надо было двигаться очень осторожно, чтобы не разбить шахтерскую лампу. Она отбрасывала круг света, делавший ясным и четким изъязвленную поверхность камня. Оттенки цвета, неровности и полоски лишайника уходили вверх по мере того, как он сам с предосторожностями опускался.

Место над колодцем казалось уже отдаленным, а голоса доминиканцев бесплотными. Его мир теперь был наполнен шумом бегущей воды. Он бы чувствовал ее запах, подумал он, если бы не другой запах, усиливающийся и смертоносный. Как глубоко он спустился? Почему он не спросил брата Доминика, сколько футов в колодце? Тридцать? Больше? Не будут ли железные костыли совсем изъедены ржавчиной в более влажном воздухе?

Костыль под левой ногой сорвался. Он прокричал предупреждение, и голос его отразился эхом и смешался с ответом брата Доминика. Правая нога соскользнула вниз. Он удержался на руках и на веревке.

— Спускайте! — крикнул он, выпустил костыли, повис и стал небольшими рывками двигаться вниз, отталкиваясь ладонями от обеих стен. Все вокруг него заполнял шум потока.

Неожиданностью был внезапный холод в ступнях. Их повело в сторону. В тот же миг он увидел и схватил руками два костыля на уровне плеч.

— Держите так! Держите так! Я на месте.

Он опустился еще на дюйм прежде, чем веревка вновь приподняла его. Он отбивался ногами от утягивавшего их потока. Пятки ударились обо что-то твердое и основательное. Он поводил ногами, поднял их из воды и через миг с удивлением убедился, что стоит на врезающихся в стопы перекладинах.

Решетка.

Обломки решетки, как сказали монахи.

Поверхность потока, вероятно, была почти вровень с основанием колодца и примерно на дюйм ниже выходившей из стены решетки. Не покидая угла, Аллейн ухитрился повернуться к нему спиной. Его лампа теперь освещала две противоположные стены. Он прислонился к углу, собрался с силами и крикнул:

— Отпустите немного.

— Отпустили, — ответил бесплотный голос.

Он подался вперед, насколько позволяла веревка, прокричал «Держите!» и нагнул голову так, что лампа теперь осветила быстро текущую черную воду, остатки решетки, на которой он стоял, и его насквозь промокшие ноги, упирающиеся в обломки редких каменных перекладин.

А между его ногами — третья нога, застрявшая в разрушенной решетке, нога в черном кожаном башмаке.

2

Обратный путь на поверхность показался ему настоящим кошмаром. Суперинтенданты уголовного розыска, хотя они и много выше среднего по физическому развитию и обладают всесторонней и тщательной подготовкой, не имеют обыкновения полукарабкаться-полуболтаться на веревке в колодце. Ладони Аллейна горели, руки и ноги поразбивались о камень стен, а однажды он получил такой удар по затылку, что его немедленно замутило и из глаз посыпались искры. Иногда он цеплялся за уцелевшие железные костыли. Иногда он шел по стене, пока монахи тянули веревку. «В детективных фильмах такие вещи проделывают красивее», — думал он.

Когда он наконец добрался до верха, все трое, тяжело дыша, уселись на пол — страннее группы людей не придумаешь, пришло ему в голову.

— Вы были великолепны, — сказал он. — Большое спасибо.

— А, пустяки, — выдохнул отец Денис. — Мы что, не привыкли к таким делам при раскопках? Это вы достойны похвалы.

Их объединяло то чувство братства и удовлетворения, которое возникает в результате тяжелых физических усилий.

— Что ж, — сказал Аллейн. — Боюсь, отец, вам все же придется звонить в квестуру. Разыскиваемый человек там, внизу, и он мертв.

— Этот Мейлер? — перекрестившись, спросил отец Денис. — Господи, помилуй его душу.

— Аминь, — откликнулся отец Доминик.

— А как это могло получиться, мистер Аллейн?

— Насколько могу себе представить, он, вероятно, упал головой вниз и прямо в поток, не задев сломанную решетку, которая, кстати, отходит от стены всего на несколько дюймов. Течение загнало его под решетку, но одна нога застряла в торчащих обломках. И вот он там под водой.

— Почему вы уверены, что это он?

— Узнал по ботинку и брючине и еще по тому… — Аллейн заколебался.

— Скажите нам.

— Можно было видеть его лицо.

— Какой ужас! Значит, он утонул?

— Это, несомненно, выяснится в свое время, — ответил Аллейн.

— Вы хотите сказать… значит, вы нам хотите сказать… двойное убийство?

— В зависимости от того, что вы имеете в виду, отец.

— Я хочу сказать, что кто-то взял грех на душу, убив Себастиана Мейлера и Виолетту — обоих?

— Или не убил ли Мейлер Виолетту и был сам убит?

— Так и так — какой ужас! — повторил отец Денис. — Господи, помилуй нас всех. Страшное, страшное дело.

— И я полагаю, что мы сейчас же обязаны позвонить вице-квестору.

— Бергарми? Да, да, да. Идемте.

На обратном пути, теперь хорошо знакомом, они прошли мимо колодца на среднем уровне. Аллейн остановился и осмотрел перила. Как и в базилике, они были сделаны из более гладкого дерева, чем в античном доме. Четыре основательных доски, хорошо полированных, на расстоянии дюймов десяти друг от друга.

— Когда-нибудь в прошлом у вас случались неприятности? Несчастные случаи? — спросил Аллейн.

Они сказали, что никогда. Детей здесь никуда не пускают без сопровождения взрослых, и вообще люди выполняют требование не влезать на перила.

— Одну минуточку, отец. — Аллейн подошел к колодцу. — Кто-то не выполнил вашего требования, — проговорил он и указал на две узорчатые полосы поперек нижней доски. — Кто-то, кто мажет коричневым кремом подошвы своих ботинок. Будьте добры, отец, подождите минуточку.

Страдая от боли в мышцах, он присел у ограждения и включил фонарик. Следы коричневого крема были размазаны в обе стороны, словно кто-то пытался стереть их ластиком.

— С вашего позволения, мне пришла в голову фантазия сфотографировать это. — И он достал свой особенный фотоаппаратик.

— И вы будете это рассматривать сейчас? — воскликнул отец Денис.

— Скорее всего, это гроша ломаного не стоит. Пойдемте?

Вернувшись в прихожую, он позвонил в квестуру и попросил Бергарми. Действовать надо было осмотрительно. Как он и ожидал, вице-квестор тут же заявил, что доминиканцы должны были доложить о заключении ему. Аллейн распространился насчет того, что отцу Денису не хотелось тревожить полицию по поводу того, что могло оказаться всего-навсего парочкой дохлых крыс. Бергарми ответил на это язвительным «Topi, topi496», которое он произнес как непристойный сленговый эквивалент слова «крысы». Аллейн подумал, что это, пожалуй, несправедливо, но продолжил свое сообщение:

— Вам будет нелегко извлечь оттуда труп, — сказал он, — но, конечно же, у вас для этого все средства и возможности.

— Суперинтендант Аллейн, вы доложили о происшедшем квестору Вальдарно?

— Нет. Я подумал, что лучше сразу же доложить вам.

Это было воспринято куда благосклоннее.

— В данном случае вы действовали надлежащим образом, — согласился Бергарми. — Мы немедленно примем меры. Меняется самый характер дела. Я сам проинформирую квестора. А пока я бы хотел поговорить с падре.

Пока отец Денис оживленно разговаривал с Бергарми, Аллейн ополоснул руки и обнаружил, что они разбиты куда больше, чем он предполагал. Он надел свой костюм и попытался оценить положение.

Действительно, характер дела изменился. Он уныло размышлял, каково положение английского следователя в Риме, когда британский подданный с уголовными наклонностями, по всей вероятности, убит, возможно, другим англичанином, не исключено, что голландцем, не вполне невозможно, что итальянцем или итальянкой, убит в здании, находящемся под присмотром ирландских доминиканцев.

«Тут требуется сплошная импровизация, — размышлял он, — и как хорошо бы от всего этого отвертеться».

На затылке у него была здоровенная шишка, все тело в синяках и болело, ноги чуть не подкашивались — он на себя рассердился. «Вот бы сейчас черного кофе», — подумал он.

Вернувшийся отец Денис увидел руки Аллейна и тотчас же достал аптечку и настоял, чтобы ободранные места были перебинтованы.

— Вам бы сейчас капельку чего-нибудь, — сказал он, — а нам нечем вас угостить. Через дорогу есть кафе. Идите туда и хлебните малость. Полиция приедет не сразу, ведь этот парень Бергарми не пошевелится, пока все не сообщит квестору. Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Вы подали мне отличную идею.

— Вот и ступайте.

Кафе было совсем поблизости, скромное, с небольшим числом будничных завсегдатаев, которые поглядели на него с любопытством. Он выпил кофе и коньяка и заставил себя съесть пару больших булочек, которые оказались великолепными.

«Что ж, — подумал он, — это ведь было вероятно. С самого начала вероятно, и я рад, что сказал об этом Вальдарно». Он стал шаг за шагом обдумывать положение: «Для начала допустим, что услышанный нами шум в то время, когда баронесса затеяла свой нелепый групповой снимок, был шумом опущенной крышки саркофага — на мой слух, это звучало именно так. Это предположительно означает, что Виолетту только что убили и собирались спрятать тело. Кто? Мейлер? Если Мейлер, то, значит, его самого вот-вот убьют — снова предположительно — нет, почти наверняка — прежде, чем мы все соберемся вновь. В группе не было только Суита и молодого Дорна, которые ушли порознь, и леди Брейсли, которую поместили в атриуме.

Ван дер Вегели шли со мной. Софи Джейсон — с Барнаби Грантом. Мы не встретили по пути никого, и они говорят про себя то же самое.

Вопрос. Если Мейлер убил Виолетту, пока с нас делали групповой снимок, зачем он — физически не сильный человек — проделал тяжелую, изнурительную работу — прятал труп в саркофаг и потом прикрывал его неподъемной крышкой вместо того, чтобы сделать то, что впоследствии было проделано с ним? Почему он не сбросил тело в колодец?

Ответа у меня нет.

С другой стороны, предположим, что их обоих убил один человек. Тогда зачем? Я не понимаю, но, допустим, все было именно так. Зачем, скажите мне Бога ради, класть Виолетту в саркофаг и сбрасывать Мейлера в колодец? Ради разнообразия?

Но, допустим, с третьей стороны, Мейлер убил Виолетту и ничего не успел сделать прежде, чем сам был пристукнут и сброшен в колодец? Подходит? Кажется, больше. Но зачем тогда убийце укладывать Виолетту в гроб? Это вопрос попроще. Много проще.

Полагаю, тут можно зайти с четвертой стороны. Вообще, сторон тут — сколько рук у индийского божества. Предположим, Виолетта убила Мейлера и сбросила его вниз и потом была сама… Нет, с этим я не могу согласиться.

Как долго мы находились все вместе под невидящим взглядом Митры? Суит появился первым, потом минут через пять — молодой Дорн. Потом было фотографирование. Обсуждение, перемещение, построение. Мы с Софи острили, и Грант ненавидел нас. Он только сказал Софи: «Так вам и надо, черт вас возьми», когда ей пришлось отражать поползновения майора, — в тот самый момент, когда стукнула крышка саркофага, если это была крышка саркофага. После этого произошла неудача со вспышкой, бесконечное ожидание, пока баронесса не наладила свою технику. По крайней мере, десять минут, надо думать. Затем Дорн сфотографировал Митру. Затем нас щелкнула баронесса, на сей раз удачно. Затем она сделала еще два снимка, не без перегруппировки и разговоров. Еще четыре минуты? Наверняка. И наконец, барон поменялся местами с баронессой и ослепил нас еще раз. Затем Грант прочел отрывок из романа. Еще пять минут. А затем группа разбилась. После чего опять никаких данных о Дорне и Суите. Так что получается, что мы пробыли в этом проклятом подземелье минут двадцать пять плюс-минус пять минут. Так что на данное время у всех есть алиби. У всех? Нет. Не совсем. Нет… «Терпи, душа, изобличится зло»497. Держитесь за шляпы, ребята…»

Вой сирен послышался в отдалении, быстро приблизился и взорвался на маленькой улочке. Полиция. Squadra Omicidi в полном составе. Три большие машины и автофургон, восемь агентов и четверо субъектов рабочего вида в комбинезонах.

Аллейн заплатил по счету и вернулся в церковь; затылок, плечи и ребра болели сильнее, но в целом ему удалось вернуть себе всегдашнюю бодрость.

Выгрузили массу оборудования: две пары резиновых сапог, веревки, лебедки, раздвижную лестницу, носилки. Вице-квестор Бергарми наблюдал за действиями подчиненных раздраженно и свысока. Он церемонно приветствовал Аллейна.

Завсегдатаи кафе, несколько групп подростков, одна-две машины задержались перед церковью — их разгоняли два агента, ничем более не занятых. Вышел брат Доминик, осмотрел собравшихся и открыл главные двери.

— Синьор Аллейн, квестор Вальдарно шлет вам поздравления, — неохотно выговорил Бергарми. — Он просил меня передать его надежду, что вы не утратите интерес к нашему следствию.

— Я очень ему признателен, — ответил Аллейн, подыскивая правильные итальянские фразы, — и буду счастлив помочь, постараюсь не доставлять вам неприятностей.

— Niente affatto498, — ответил Бергарми, что, на слух Аллейна, прозвучало как «Пусть вас это не заботит» или даже «Перестаньте», но только гораздо менее дружелюбно.

Было уже начало одиннадцатого, когда люди Бергарми вытащили тело Себастиана Мейлера в инсулу.

Оно лежало на носилках неподалеку от саркофага, нелепые останки полного, дряблого человека. Страшным образом оно напоминало тело Виолетты. Это происходило потому, что мистер Мейлер был тоже задушен.

Тело сохранило следы побоев, нанесенных как до, так и после смерти, сказал медик — вероятно, полицейский врач, призванный делать осмотр на месте. Лицо Мейлера было изувечено ударами о сломанную каменную решетку. Помимо обычных кровоподтеков от удушения руками, на подбородке виднелось темное лиловое пятно. Аллейн наблюдал за действиями полиции и говорил, только когда к нему обращались. В поведении проводивших следствие полицейских чувствовалось некоторое высокомерие.

— Конечно, мы сделаем вскрытие, — сказал врач. — Он был человеком плотного телосложения. — Несомненно, мы обнаружим, что он был убит вскоре после принятия пищи. Ессо! На это есть явные указания. Закройте труп. — Труп закрыли. — И унесите его, — прибавил врач. — Если только, конечно… — он поклонился Аллейну, который сделал шаг вперед, — …синьор суперинтендант не захочет…

— Благодарю вас, — сказал Аллейн. — Джентльмены, я уверен, вы уже сфотографировали все, что надо для следствия, но, к сожалению, как нам всем известно, в столь трудных условиях могут быть неудачи. Когда я обнаружил тело, я сделал его снимок в первоначальном положении. — Он достал свой особенный аппаратик. — Кажется, я ухитрился его не разбить, — сказал он. — На всякий случай, если вам понадобится снимок, я буду счастлив дать его вам.

Последовавшее за этим мгновенное молчание, по-видимому, означало, что вытаскивавшие тело на поверхность никаких фотоснимков внизу не сделали.

— Может быть, мне будет позволено отщелкать пленку, — поспешил он спасти положение, — и тогда я попрошу вас о еще одном одолжении. Синьор Бергарми, может быть, в вашей лаборатории не сочтут за труд проявить ее.

— Конечно, синьор. С удовольствием.

— Вы очень любезны, — сказал Аллейн и, сейчас же отдернув простыню, сделал четыре снимка с покойного Мейлера, обратив особое внимание на его правую ногу. Затем он вынул кассету и с поклоном передал ее Бергарми.

Тело вновь покрыли и унесли.

Бергарми сердито сказал, что сегодня крайне неподходящий вечер. На Пьяцце Навона и в ее окрестностях началась студенческая демонстрация, которая угрожает принять серьезные размеры. Полиция приняла все меры предосторожности. Гигантская демонстрация планируется на завтра, и квестура ожидает самого худшего. Это дело надо закончить как можно скорее. Он предлагает ничего не предпринимать в данный момент, но в силу резко изменившихся обстоятельств дела его шеф будет рад видеть Аллейна у себя завтра утром в девять тридцать. Представляется разумным снова собрать семерых путешественников. Подчиненные Бергарми займутся этим. В распоряжение Аллейна предоставляется машина. Несомненно, он хочет вернуться к себе.

Они обменялись рукопожатием.

Уходя, Аллейн прошел мимо отца Дениса, которому только сан помешал подмигнуть англичанину.

3

Софи Джейсон и Барнаби Грант встретились за завтраком в садике на крыше. Утро сияло свежестью, было пока не чересчур жарко. С Пьяццы Навона доносилось неясное пение, расстроенные звуки оркестра и гомон толпы. Отряд полицейских прошел по улице рядом с гостиницей. Официант сыпал бессвязными фразами о беспорядках. Софи и Барнаби все это казалось малореальным.

Они вспоминали чистые радости предыдущего вечера, когда они бродили по улицам Рима, пока не устали, и затем совершили поездку на извозчике, отдавшись неизбежному романтическому чувству. Под конец, выпив по стаканчику вина на Пьяцце Навона, они отправились домой. Пожелав спокойной ночи, Грант впервые поцеловал Софи. Она приняла поцелуй с задумчивым кивком, словно говоря: «Ну да, так и должно быть», неожиданно покраснела и быстро ушла. Если бы они умели читать мысли друг друга, они удивились бы, до чего их мысли похожи. Каждый размышлял о чувствах в настоящем как о чем-то, противостоящем чувствам в прошлом при похожих обстоятельствах, и каждый с боязливой радостью отмечал существенное различие.

Софи первой пришла завтракать и уселась с твердым намерением хорошенько собраться с мыслями, но вместо этого предалась ленивым мечтам, пока приход Гранта не вызвал трепыхания в грудной клетке. Его быстро прогнало новое ощущение близости, распустившееся, как цветок в утреннем воздухе.

«Как хорошо, — думал каждый из них. — Какое счастье».

С таким умонастроением они обсудили планы на текущий день и погадали, чем завершится дело Виолетты и является ли Мейлер убийцей.

— Наверное, неприлично, что это не повергает меня в трепет, — сказала Софи, — но, по правде говоря, я не в большем ужасе, чем если бы прочитала об этом убийстве в газетах.

— А я еще хуже вас. Некоторым образом я рад этому убийству.

— Честно? Что вы хотите сказать?

— Вы до сих пор в Риме, а не мотаетесь по Ассизи, Флоренции или еще где-то.

— Замечание, вероятно, самого дурного тона, — сказала Софи, — хотя должна признать, мне оно нравится.

— Софи, вы прелесть, — сказал Грант. — Чтоб мне лопнуть, если это не так.

Он протянул руку, и в это мгновение в садик на крыше вошел официант.

Теперь сердце учащенно забилось у Гранта. Таким же утром больше года назад он сидел на этом самом месте, и точно так же пришел официант и объявил о приходе Себастиана Мейлера.

— Что случилось? — спросила Софи.

— Ничего. А что?

— Вы посмотрели… как-то странно.

— Правда? В чем дело? — спросил он официанта.

— Барон Ван дер Вегель надеется, что мистер Грант свободен.

— Пожалуйста, попросите его сюда.

Софи встала.

— И не думайте, — сказал Грант. — Сядьте.

— Да, но… в общем, перестаньте.

— Сядьте же.

— Черта с два, — сказала Софи и села.

Появился барон, крупный, озабоченный, сомневающийся. Он попросил прощения за столь ранний визит и предположил, что, подобно ему, они испытали сильное потрясение. Это привело к минутному замешательству, пока, глядя на них своими широко раскрытыми глазами, он не спросил:

— Но вы же слышали?

И, узнав, что не слышали, без обиняков рассказал им:

— Этого Мейлера тоже убили. Его нашли на дне колодца.

В это мгновение все часы в Риме начали бить девять, и Софи со страхом услышала в своем сознании голос, пропевший: «Динь-дон, динь-дон, Мейлер вышел вон».

— Несомненно, вас известят, — говорил барон. — Как известили нас. Это, конечно, меняет дело. Моя жена так взволнована. Мы нашли здесь протестантскую церковь, и я отвез ее туда, чтобы она успокоилась. Моя жена — человек очень чувствительный. — И барон объяснил: — Она чувствует, что среди нас присутствует зло. Что это зло есть и сейчас. Я тоже это чувствую. Куда денешься от такого чувства?

— Действительно, — согласился Грант, — особенно сейчас, когда мы еще глубже замешаны в этом деле.

Барон опасливо взглянул на Софи.

— Может быть, нам следует… — начал он.

— Конечно же, мы замешаны в этом деле, — сказала она.

Несомненно, барон полагал, что дам надо охранять от неприятностей. «Он идет по жизни, нежно возводя защитные стены вокруг своей огромной нелепой прелестницы, — думала она, — и при этом у него еще остается масса сил для заботы о посторонних. Кто сказал, что век рыцарства кончился? Он довольно симпатичный, этот барон». Но под внешней веселостью, омрачая и остужая ее, в ней нарастало сознание, что она вовлечена в убийство.

Она пропустила мимо ушей следующие замечания барона, но поняла, что ему необходимо обсудить положение с мужчиной. Пока баронесса предается своим спартанским молитвам, он избрал себе в доверенные собеседники Гранта.

Как ни обеспокоена была Софи, она все равно со снисходительным умилением глядела на поведение двух взрослых мужчин. Какое оно было чисто мужское! Они отошли в дальний угол садика. Грант, засунув руки в карманы, глядел себе под ноги, а потом поднял голову и стал рассматривать даль. Барон со сложенными руками важно хмурился и поднимал брови чуть не до линии волос. Оба они поджимали губы, приглушенно говорили, кивали. Между словами были длинные паузы.

«Как по-другому вели бы себя женщины! — подумала Софи. — Мы бы восклицали, глядели друг на друга, кудахтали, рассказывали друг другу, что мы чувствуем, говорили бы об инстинктивном отвращении, о том, что мы всегда точно знали, что здесь есть что-то».

И неожиданно ей пришло в голову, что не дурно бы об этом поговорить с баронессой — только не с леди Брейсли.

Они вернулись к ней за столик, как врачи после консилиума.

— Мы говорили, мисс Джейсон, — сказал барон, — что, кроме формальностей, нас ничто не коснется. Потому что с той минуты, как он ушел, мы не оставались в одиночестве, ни в митрейоне, ни на обратном пути (вы шли с мистером Грантом, а мы с женой — с мистером Аллейном), и встретились мы все в верхней церкви, так что мы не можем быть ни свидетелями, ни… ни…

— Подозреваемыми? — сказала Софи.

— Так. Это правильно, что вы так откровенны, моя дорогая юная леди, — сказал барон Софи с торжественным и, может быть, несколько испуганным одобрением.

— Конечно, правильно, — сказал Грант. — Ради Бога, давайте все говорить откровенно. Мейлер был скверный тип, и кто-то его прикончил. Не думаю, что кому-либо из нас по душе при любых обстоятельствах лишить кого-то жизни, и, конечно, страшно представить себе эту вспышку ненависти или, наоборот, холодный расчет, который привел его к смерти. Но вряд ли можно ждать, что кто-то будет его оплакивать. — Он жестко посмотрел на Софи. — Я не буду, — сказал он. — И не буду прикидываться, что оплакиваю. По мне, скверный человек больше не стоит на пути.

Барон подождал с минуту и очень тихо сказал:

— Мистер Грант, вы говорите с убежденностью. Почему вы так уверены, что это был скверный человек?

Грант побледнел, но без колебаний ответил:

— Я это испытал на себе. Он был шантажист. Он меня шантажировал. Аллейн это знает, Софи тоже. А если меня, то почему не других также?

— Почему? — спросил Ван дер Вегель. — Действительно, почему? — Он ударил себя кулаком в грудь, и Софи подивилась, отчего это не выглядит смешно. — Меня тоже, — сказал он. — Это говорю я вам. Меня тоже. — Он сделал паузу. — Большое облегчение, что я могу это сказать открыто. Большое облегчение. Думаю, мне не придется об этом жалеть.

— Ну наше счастье, что у всех нас есть алиби, — сказал Грант. — Думаю, многие сочтут, что мы говорим, как безумцы.

— Иногда лучше всего быть безумцем. Поверье старых времен, что в словах безумцев — Господня мудрость, основано на истине, — провозгласил барон. — Нет. Я не буду жалеть.

Наступило молчание, в которое начал вторгаться гомон отдаленной толпы и полицейские свистки. По улице пронеслась полицейская машина, сирена на всю мощность.

— А теперь, мой дорогой барон, когда мы до некоторой степени открылись друг другу, не лучше ли будет, если мы, с позволения Софи, обсудим наше общее положение, — сказал Грант.

— С величайшим удовольствием, — вежливо ответил барон.

4

Аллейн обнаружил, что в роскошном кабинете квестора Вальдарно атмосфера переменилась и отношение самого квестора к нему тоже переменилось. Не то чтобы он был менее радушен, но само радушие его сделалось более формальным. Он был очень официален и ошеломляюще вежлив. Кроме того, он был озабочен, и разговор постоянно прерывался телефонными звонками. Очевидно, обстановка на Пьяцце Навона накалялась.

Вальдарно не оставил сомнений в том, что обнаружение трупа Мейлера полностью изменило характер дела, что, хотя он не собирается отстранять Аллейна от расследования и надеется, что тот не утратил к нему интерес, дело будет полностью в руках римской квестуры, которая, он добавил как бы между прочим, находится под непосредственным руководством министра внутренних дел. Вальдарно церемонно поблагодарил Аллейна за то, что тот спустился в колодец и сфотографировал тело в первоначальном положении. При этом он ухитрился намекнуть, что, хотя это чрезвычайно мило со стороны Аллейна, необходимости в этом не было.

Путешественников, сказал он, пригласили к 10.30. Иссякавший разговор оживился с появлением Бергарми, у которого были результаты обоих вскрытий. Виолетта получила удар по затылку и была задушена руками. Мейлер, по-видимому, был оглушен и уже потом задушен и сброшен в колодец, хотя синяк на подбородке мог быть следствием удара о решетку или о камни во время падения. Нити, которые Аллейн обнаружил на внутренней стороне верхней доски ограждения, — из той же черной альпаги, что и пиджак Мейлера, и на его рукаве есть соответствующий разрыв.

Тут же Вальдарно с величественным педантизмом сказал Бергарми, что им надлежит прямо признать, что это синьор Аллейн выдвинул теорию о возможном местонахождении тела Мейлера на дне колодца и что он, Вальдарно, тогда не принял ее. Оба итальянца обиженно поклонились Аллейну.

— В первую очередь необходимо установить, — продолжил Вальдарно, — был ли звук, услышанный в митрейоне, действительно стуком крышки саркофага, опушенной ребром на пол, где, по нашим предположениям, она оставалась, пока тело женщины укладывали в саркофаг. Синьор, по вашему мнению, это было так?

— Да, — ответил Аллейн. — Помните, когда мы снимали крышку, это сопровождалось изрядным шумом. За две или более минуты до того мы слышали неясный звук, который мог быть голосом женщины. Он был сильно искажен эхом и прекратился внезапно.

— Крик?

— Нет.

— От такой, как Виолетта, можно ожидать крика.

— Быть может, и нет, ведь она находилась там незаконно. Когда перед этим она проклинала Мейлера, она не кричала — она шептала. Было такое чувство, что это хрип старой ведьмы, которая уже не способна закричать.

— Вы понимаете, что все это означает? — Вальдарно оглядел Бергарми.

— Конечно, синьор квестор.

— Я вас слушаю!

— Что, если кричала Виолетта, и если стук был стуком крышки саркофага, и если этот тип Мейлер убил Виолетту и вскоре был сам убит, — тут Бергарми перевел дыхание, — тогда, синьор квестор, круг подозреваемых сводится к тем лицам, которые были в одиночестве, когда группа покидала митрейон. Это майор Суит, баронесса Брейсли и ее племянник Дорн.

— Очень хорошо.

— И что в реальности круг подозреваемых по сути остается тем же, — сказал Бергарми, стремясь к завершению монолога, — независимо от того, была ли Виолетта убита Мейлером или убийцей Мейлера.

Вальдарно повернулся к Аллейну и развел руками.

— Ессо! — сказал он. — Вы согласны?

— Мастерская разработка проблемы, — сказал Аллейн. — Есть только — с вашего позволения — один вопрос, который я бы хотел задать.

— Да?

— Знаем ли мы, где в это время был Джованни Векки?

— Векки?

— Да, — как бы извиняясь, ответил Аллейн. — Когда мы вышли из базилики, он был возле машин, но он мог быть в здании, когда мы находились в подземелье. Он бы ведь не привлек к себе внимания, так ведь? Я хочу сказать, что он служащий и должен часто быть в церкви, пока туристы находятся внизу. Так сказать, часть общей картины.

Вальдарно меланхолично уставился в никуда.

— Что говорит этот Векки? — спросил он Бергарми.

— Ничего, синьор квестор.

— До сих пор ничего?

— Он упрямый.

— Ему сообщили о смерти Мейлера?

— Вчера вечером, синьор квестор.

— Его реакция?

Бергарми поднял плечи к ушам, брови — к корням волос, а зрачки закатил вверх.

— Никакой реакции. Может быть, слегка побледнел. Похоже, он нервничает.

— Необходимо проследить все его передвижения во время совершения убийств. Надо допросить священников.

— Конечно, синьор квестор, — сказал Бергарми, не глядя на Аллейна.

— Пришлите его.

— Сейчас, синьор квестор. Одну минуту.

Вальдарно указал рукой на телефон, и Бергарми поспешил к нему.

Вошедший агент отдал честь.

— Туристы, синьор квестор, — сказал он.

— Прекрасно. Все здесь?

— Нет еще, синьор квестор. Здесь английская благородная дама и ее племянник. Английский писатель. Синьорина. Голландец и его жена.

— Впустите их, — произнес Вальдарно с величественностью шекспировского монарха.

И они вошли, уже знакомое и такое странное общество.

Аллейн поднялся, Вальдарно тоже поднялся и, поклонившись, предельно официально сказал:

— Леди и джентльмены, — и указал рукой на стулья.

Леди Брейсли, подчеркнуто одетая в черное, игнорировала предложение. Она пошла на Вальдарно с рукой, протянутой для поцелуя. Он взял ее и поцеловал собственный большой палец.

— Баронесса, — сказал он.

— Невыносимо, — пожаловалась она. — Просто не могу поверить. Это дело. Я просто не могу поверить.

— К несчастью, это правда. Садитесь, прошу вас!

Агент поспешил придвинуть стул ей под колени. Она резко села, взглянула на Вальдарно и медленно покачала головой. Все смотрели на нее с замешательством. Ван дер Вегели обменялись быстрыми изумленными взглядами. Кеннет междометием выразил недовольство.

Бергарми закончил отдачу приказов по телефону и уселся в некотором отдалении от стола начальника.

— Мы не будем ждать, пока все общество соберется, — сказал Вальдарно. Он выспренне объяснил, что в нормальных условиях беседа с ними была бы в компетенции вице-квестора, но так как потребовался бы переводчик, он предпочитает провести ее лично.

Аллейн подумал, что этим Вальдарно практически не экономит время, так как квестор постоянно отвлекался для перевода сказанного на итальянский ради вице-квестора, который делал заметки.

Направление, тщательно обследованное ранее, было обследовано еще раз, и это не дало ничего, кроме нарастающего нетерпения и нервозности опрашиваемых. Когда Кеннет попытался протестовать, ему ледяным тоном напомнили, что после обнаружения тела Мейлера они еще больше втянуты в дело. Кеннет и его тетя обменялись испуганными взглядами.

Квестор величественно продолжил изложение событий. Он дошел до ухода из митрейона, когда становившийся все беспокойнее и нетерпеливее Грант неожиданно перебил его.

— Послушайте, — сказал он, — простите, но я не вижу ни малейшего смысла в этом повторении пройденного. На текущий момент всякому ясно, что независимо от того, был ли этот шум стуком чертовой крышки или не был, ни барон, ни баронесса, ни Аллейн, ни мисс Джейсон, ни я никоим образом никого не могли убить. Я полагаю, что вас не посетила идея некоего сговора, а если посетила, то у вас есть неопровержимые доказательства, что в течение всей экскурсии никто из нас не оставался в одиночестве.

— Все это может быть и так, синьор Грант. Тем не менее требуются ваши показания…

— Прекрасно, уважаемый, прекрасно. И вы их уже получили. Но ради Бога скажите, кто же остается?

Он поглядел на Аллейна, который поднял бровь и слегка покачал головой.

— Из всей туристской группы остаются всего три человека, — Грант поднял голос. — Леди Брейсли в атриуме. Простите, леди Брейсли, но вы были там, и никто не предполагает, что вы оттуда уходили. Дорн…

— Нет! — прошептал Кеннет. — Нет! Не смейте. Слышите, не смейте!

— …Дорн поднимался наверх — в одиночестве.

— А кто еще, кто еще? Продолжайте. Кто еще?

— …и майор Суит, который столь необъяснимо долго едет на нашу встречу…

— Вот, — застрекотал Кеннет. — Вот! Вы понимаете? Что я всегда и говорил. Я говорил…

— И еще посторонний — Бог знает кто, — закончил Грант. — Насколько я понимаю, у вас нет полной уверенности, что кто-то посторонний не подстерег там внизу Мейлера, не убил его и не удалился. Это все. Я нарушил вашу процедуру и не жалею об этом.

— Мистер Грант, я настаиваю… — начал Вальдарно, когда зазвонил телефон. Он сделал гневный жест Бергарми, и тот поднял трубку. Было слышно, как в нее хлынул поток итальянской речи. Бергарми воскликнул и заговорил так быстро, что Аллейн едва понимал, о чем речь. Он разобрал что-то вроде:

— …непозволительная некомпетентность. Немедленно. Все вы! Вы меня слышали! Все! — Он бросил трубку и повернулся к Вальдарно.

— Они его упустили, — сказал он. — Болваны! Идиоты! Полоумные! Они дали ему смыться.

— Векки?

— Векки! Нет, синьор квестор, нет. Суиту. Майору Суиту.

Глава девятая

Смерть утром

1

Он бежал во время уличных беспорядков.

Еще накануне вечером, после того как Аллейн ушел, он начал наблюдать сквозь жалюзи за человеком, стоявшим внизу на улице. Дежурившие сменялись трижды, предпоследний был невысокий и смуглый парень в зеленой шляпе. Суит не мог понять, были ли эти люди полицейскими агентами или шпионами Джованни. Последнее было бы бесконечно более опасно.

Сославшись на нездоровье, он поужинал у себя в номере, причем ухитрился не пить, хотя затем в течение вечера выпил больше, чем выдержало бы большинство мужчин.

В один из промежутков, когда он не глядел на улицу, он устроил крохотный костер из бумажек в пепельнице. Две бумаги побольше он разорвал на клочки и спустил в уборной в коридоре. У него никогда не было при себе большого количества действительно компрометирующих материалов, и от тех он быстро избавился.

Когда стемнело, он не стал зажигать свет, но по-прежнему наблюдал за улицей. Парень в зеленой шляпе не старался выглядеть незаметным. Часто он посматривал на окно, так что, хотя Суит знал, что это невозможно, ему казалось, что они глядят друг другу в глаза. Когда прибыл сменщик — он приехал на мотоцикле, — они прямо показали друг другу окно Суита.

Уборная находилась за лестничной площадкой. Он встал на сиденье и поглядел через пластинки жалюзи. Да, несомненно, еще один человек наблюдал за черным входом в гостиницу.

Спустившись на пол, он заметил, что на сиденье остались следы крема для обуви. Он всегда щепетильно относился к чистке ботинок и любил, чтобы подошва тоже блестела. Он стер следы.

Если там внизу были агенты, значит, Аллейн уже сообщил полиции и они решили установить за ним наблюдение. Если верить Аллейну и Джованни арестован, тогда что? Он все же мог ухитриться обложить его. И если это так, то дела его выглядели совсем худо.

В одиннадцать он по-прежнему наблюдал за улицей, и с улицы наблюдали за ним. В пять минут двенадцатого зазвонил телефон на площадке. Он слышал, как сосед, тяжело вздохнув, пошел к телефону. Он был подготовлен к стуку в свою дверь и хлопанию соседней двери. Он подошел к телефону. Некто по поручению вице-квестора Бергарми сообщил ему на ломаном английском, что путешественников приглашают завтра утром в тот кабинет, где с ними уже собеседовали. В 10.30.

Две-три секунды он молчал, проводя кончиком языка по аккуратно подстриженным усам. Трубка в его руке вспотела.

— Порядок, — сказал он. — Пойдем.

— Простите, синьор, что вы сказали?

— Я приду.

— Благодарю вас.

— Погодите. Не кладите трубку.

— Синьор?..

— Вы разыскали Мейлера?

Пауза. Совещание на итальянском.

— Алло! Где вы там?

— Здесь, синьор. Мейлера нашли.

— О…

— Нашли его тело. Он убит.

Он должен был что-то сказать. Ему не следовало так без единого слова бросать трубку. Теперь уже поздно.

Он лег на кровать и попытался обдумать положение. Час шел за часом, порой он задремывал, но каждый раз пробуждался как от толчка и подходил к окну. На Рим снизошла краткая предрассветная тишина, а затем, с первыми лучами, понемногу возобновилось уличное движение. Вскоре гостиница ожила.

В восемь часов в коридоре заревел пылесос. Он встал, побрился, собрал маленький несессер и затем уселся, глядя в пустоту и не в состоянии сосредоточиться.

В 9.30 началась самая крупная студенческая демонстрация года. Местом сбора была Пьяцца Навона, но так как страсти разгорались, толпа начала извергаться в прилежащую узкую улицу. Группа молодых людей понеслась по ней, колотя по припаркованным елочкой машинам. Он видел сверху, как в толпе бритоголовые призывали вперед. Он стал лихорадочно готовиться к выходу. Не переставая наблюдать за улицей, он влез в пальто. В кармане был шарф. Он прикрыл им нижнюю часть лица. Затем он нашел твидовую шляпу, которую с приезда ни разу не надевал. Он проверил в карманах паспорт и деньги и захватил несессер. На улице теперь был изрядный шум. Группа студентов толпилась вокруг мотоцикла под окном. Они открыли бак и подожгли бензин. Шестеро или семеро окружили наблюдателя. Начиналась драка.

Он слышал звук открывающихся окон и восклицания в соседних номерах.

На площадке и на лестнице было пусто.

Когда он вышел на улицу, мотоцикл полыхал. Толпа била его владельца. Он отбивался и, увидев Суита, закричал.

Суит метнулся в сторону и побежал. Его толкали, оттесняли, и наконец он увяз в общем потоке, устремлявшемся на широкую магистраль. Здесь, не встречая сопротивления, он понесся без оглядки и бежал, покуда не задохнулся.

На перекрестке была пробка. Он увидел в веренице машин пустое такси, пробрался к нему, распахнул дверцу и ввалился на заднее сиденье. Водитель сердито прокричал ему что-то. Он достал кошелек и показал десятитысячелировую бумажку:

— Вокзал!

Машины стронулись с места, задние отчаянно загудели. Водитель жестикулировал, демонстрируя отказ, но все же двигался вместе с общим движением, не переставая кричать что-то непонятное.

И тут Суит услышал сирену.

Полицейская машина была изрядно позади них, но ей давали дорогу. Суит и водитель видели друг друга в зеркальце. Суит обоими кулаками колотил по спине водителя.

— Вперед! — кричал он. — Езжай!

Водитель резко затормозил, и такси со скрежетом остановилось. Полицейская машина подъехала справа, и Суит выпрыгнул в левую дверь.

На миг он показался в потоке уличного движения: хорошо одетый мужчина в английском пальто и твидовой шляпе. Затем на него наехал автофургон.

2

— Врачи полагают, что он не придет в сознание, — сказал Бергарми.

С сообщения о побеге Суита прошло менее получаса. В этот промежуток времени Вальдарно и вице-квестор еще были на точке кипения. Привели Джованни. Небритый, бледный, всклокоченный, он оглядел группу туристов, словно видел ее впервые. Его глаза на миг остановились на леди Брейсли. Он прищурился, ухмыльнулся и поклонился. Она не удостоила его взглядом.

Допрашивал его Бергарми. Вальдарно по временам вступал в разговор. На сей раз перевода не было, и один Аллейн знал, о чем идет речь. Сидевшие на стульях путешественники подавались вперед, напрягались и хмурились, физически демонстрируя глухоту непонимания. И в самом деле, трудно было понять, по какой причине их присутствие здесь было желательным. «Если только мы не станем вновь двуязычными, — думал Аллейн, — и не предполагается некое столкновение».

С Джованни разговаривали угрожающим тоном. Бергарми выстреливал вопросами. Вальдарно сидел, сложа руки, хмурился и время от времени вторгался со своими требованиями, если не угрозами. Джованни то мрачнел, то резко протестовал. Аллейн подумал, что многое из происходящего было бы настоящим подарком для английского адвоката. Допрос дважды прерывался донесениями о новых уличных беспорядках, и квестор вбрасывал в телефон приказы с точностью хорошо запрограммированного компьютера. Аллейн не мог отделаться от чувства, что все трое наслаждаются своей виртуозной игрой перед сбитой с толку, ничего не понимающей публикой.

После продолжительной схватки, которая ни к чему существенному не привела, Джованни неожиданно всплеснул руками, витиевато поклялся в своей безукоризненной честности и дал понять, что собирается чистосердечно во всем признаться.

Слова его оказались величайшим преувеличением. Что он в действительности собирался и не преминул сделать — это обвинить майора Суита в убийстве Себастиана Мейлера. Он заявил, что в то время, как он понятия не имел о побочных занятиях Мейлера и всего лишь добросовестно служил в «Чичероне», ему стало ясно, что между Мейлером и Суитом затеваются темные делишки.

— Что-то подсказало мне, что это так, — заключил Джованни. — У меня чутье на такие вещи.

— Вместо «чутье» читай «опыт», — сказал квестор, и Бергарми почтительно, как младший, рассмеялся. — А что подсказало вам ваше чутье? — злобно спросил Вальдарно и поглядел на Аллейна.

Джованни ответил, что, когда Виолетта набросилась на Мейлера перед входом в храм, Суит следил за этой сценой с живым интересом. Это привлекло его внимание к Суиту. Когда группа спустилась вниз, он прошел в базилику и помолился святому Томмазо, к которому испытывает особые чувства. Тут же он заметил в скобках, что майор Суит — атеист и позволил себе ужасные высказывания о святынях.

— Его высказывания нас не интересуют. Продолжайте.

— Я еще находился в базилике, когда майор Суит вернулся с леди Брейсли, — сказал Джованни и глянул в ее сторону. Суит повел себя странно и отнюдь не вежливо. Он усадил ее в атриуме и сам поспешил назад. Джованни, если ему можно верить, одержимый непонятными предчувствиями, подошел к колодцу в базилике и заглянул вниз — и, к своему изумлению, увидел майора Суита, который, нарушая установленные в храме порядки, влез на перила непосредственно под ним и, по-видимому, вслушивался и всматривался в происходившее в митраистском доме. Было что-то чрезвычайно подозрительное в том, как он воровато слез на пол и пропал из виду.

— Это все пустяки, — сказал Вальдарно и щелкнул пальцами.

— Нет, подождите, — сказал Джованни. Подождать нужно было возвращения группы. Первым поднялся синьор Дорн, который сразу подошел к тете в атриуме. Затем в одиночестве появился майор. Белый. Дрожащий. Взволнованный. В глазах ужасное выражение. Не видя Джованни, он прошел мимо него и выбрался на крыльцо. Джованни подошел к нему и спросил, хорошо ли он себя чувствует. Суит обругал Джованни, спросил, чего ему нужно, и приказал убираться. Джованни прошел в машину и из нее видел, как майор подкрепился из карманной фляжки. Он быстро пришел в чувство и, когда появились остальные участники экскурсии, был совершенно в форме.

— Тогда, синьор квестор, я ничего не мог понять, но теперь, теперь я все понимаю. Синьор квестор, я, — он ударил себя в грудь, погрозил пальцем и необычайно выразительно выговорил свое умозаключение: — Я глядел в лицо убийцы.

Именно в этот момент зазвонил телефон. Бергарми снял трубку, выслушал известие о несчастном случае с Суитом и сообщил начальнику:

— Врачи полагают, что он не придет в сознание.

«Пока мы здесь говорим о выражениях лица, — думал Аллейн, — я сейчас ясно видел, как лицо человека изобразило недоверие и ликование. И это было лицо Джованни».

3

Через пять минут пришло донесение, что Гамильтон Суит умер, не сказав ни единого слова.

Вальдарно снизошел до того, чтобы передать эту новость путешественникам. И снова в атмосфере ощутилось сдерживаемое приличиями облегчение. Барнаби Грант, вероятно, выразил чувства большинства, сказав:

— Ради Бога, давайте не проверять передвижения всех и каждого. Он был противный тип, а теперь выясняется, что он, наверно, убийца. Это ужасно, но дело кончено. Лучше для них — для всех троих — да и для всех остальных, чтобы так оно и было.

Аллейн видел, что Софи с минуту внимательно смотрела на Гранта, а потом, хмурясь, уставилась на собственные стиснутые руки. Барон что-то буркнул в знак согласия, но его жена, потеряв власть над собой, возмущенно воскликнула:

— Ах нет, ах нет! Мы не можем так холодно отделаться от всего! Это трагедия! Это Немезида! Какие ужасы таятся за этой развязкой! — она взывала то к одному, то к другому из присутствующих и наконец обратилась к мужу. Ее глаза налились слезами. — Нет, Геррит, нет! Страшно подумать, — говорила она. — Эта Виолетта, этот Мейлер и этот Суит: они испытывали друг к другу такую ненависть! Такую злобу! Так близко к нам! Мне не по себе даже думать об этом.

— Успокойся, моя дорогая. Все кончилось. Их больше нет.

Он утешал ее на своем языке, нежно потирая, словно согревая, ее большую руку своими ручищами. С этрусской улыбкой он обвел глазами всех находившихся в комнате, словно извиняясь за проявление детского горя. Они неловко заулыбались в ответ.

Вальдарно сказал, что все, без сомнения, понимают, что дело теперь приняло совсем иной характер. Пока нет официального сообщения и дело формально не закрыто, с его стороны неуместно делать категорическое заключение, но тем не менее он чувствует, что как представитель министерства внутренних дел он может заверить, что при дальнейшем разбирательстве никого более излишне не потревожат. Их только попросят подписать заявление по поводу их злополучного приключения. Возможно, им придется дать формальные показания, и они должны приготовиться к этому. А теперь, быть может, они будут любезны подождать в соседней комнате, пока вице-квестор Бергарми подготовит заявление. Он весьма сожалеет…

Он произнес еще несколько округлых периодов в том же духе, и затем все встали и как могли ответили на церемонные слова прощания.

Аллейн остался в кабинете.

— Может быть, это облегчит работу, синьор квестор, — сказал он. — Я к вашим услугам — например, вам потребуется английский текст этого заявления. И поскольку я сам был там, вы понимаете?..

— Вы очень любезны, — начал Вальдарно, но его прервал новый доклад о беспорядках. Бергарми куда-то вышел, и на минуту-две Аллейн остался лицом к лицу с Джованни. Погруженный в телефонный разговор квестор сидел к ним спиной.

— Несомненно, вы тоже напишете заявление? — спросил Аллейн.

— Разумеется, синьор. Напишу все, что на моей совести и как на духу. Это мой долг.

— В нем будет отчет о вашем разговоре с майором Суитом вчера вечером в «Эремо»?

Джованни изогнул шею, как змея. «Сейчас зашипит», — подумал Аллейн. Джованни полузакрыл глаза и зашептал проклятия.

В сотый раз за это утро Вальдарно прокричал:

— Е molto seccante! Presto!499 — Он бросил трубку, развел руки, словно желая обнять Аллейна, и тут увидел Джованни. — Вы! Векки! Вам требуется написать заявление.

— Конечно, синьор квестор, — сказал Джованни.

Загудел селектор. Вальдарно снова ответил на вызов.

Вошел полицейский и забрал Джованни. Тот бросил взгляд в спину квестора и, проходя мимо Аллейна, изобразил, что плюет ему в лицо. Полицейский прикрикнул на него и вытолкал из кабинета. «Виолетта не ограничилась бы пантомимой», — подумал Аллейн.

— Эти студенты! — воскликнул Вальдарно, прекратив разговор. — Чего они хотят добиться? Ну вот, они жгут мотоциклы «веспа». Почему? Может, это «веспы» других студентов? Скажите мне, почему? Вы говорили о письменном заявлении. Буду вам чрезвычайно признателен, если вы объедините усилия с Бергарми. — Снова загудел селектор. — Баста! — закричал квестор и ответил на вызов.

Аллейн присоединился к Бергарми, который встретил его странным раздраженно-радостным возгласом. Он уже написал по-итальянски резюме, основанное на до отвращения знакомых перемещениях туристов в подземельях Сан-Томмазо. Аллейн нашел резюме верным и перевел его на английский.

— Синьор вице-квестор, не хотели бы вы, чтобы точность перевода проверило третье лицо? — спросил он.

Бергарми замотал головой.

— В конце концов, теперь это не так уж важно, — сказал он. — Показания Джованни Векки и тот факт, что это, — он похлопал по заявлению, — им не противоречит, и, главное, попытка Суита бежать — все это нас вполне устраивает. Дело практически закрыто.

Аллейн передал ему листок с переводом:

— Я бы только хотел предложить еще одну вещь.

— Да? Что именно?

— Ван дер Вегели фотографировали в митрейоне и в инсуле. Со вспышкой. Два снимка сделала баронесса и один — барон. Кеннет Дорн тоже сделал один снимок. После этого на обратном пути баронесса сфотографировала саркофаг. По-моему, эти снимки можно бы приобщить к делу.

— Гм. Спасибо. Саркофаг — да. Да. Это может быть интересно.

— Не виден ли уголок платка?

— Вот именно. Это сузит временные рамки. В какой-то степени это правильно. Это докажет, что Виолетту убили до того, как вы все покинули митрейон. Конечно, ее убил Мейлер. Без сомнения, Мейлер. Это нам не поможет — впрочем, это нам и не нужно — установить точное время нападения Суита на Мейлера. Теперь мы знаем его причину, мой дорогой синьор супер. — Бергарми радостно употребил новую форму обращения. — Знаем из вашего же изучения личности Суита. — Аллейн скривил губы. — Намерение, подтвержденное подозрительным поведением, которое заметил Векки. Возможность. Кроме синьора Дорна и его тети баронессы (последнее и подумать нелепо), он один имел эту возможность.

— Вы полагаете, что он один?

— Синьор?

— Я просто хочу сказать, что не уверен, что Джованни все время говорил всю правду, — извиняющимся тоном сказал Аллейн.

После тщательного обдумывания Бергарми заключил:

— У меня нет никаких оснований не доверять ему. — И после еще более долгой паузы прибавил: — У него нет ни причины, ни повода для нападения на Мейлера.

— Но у него были причины для нападения на Суита. Впрочем, не стоит об этом думать.

Деловой двуязычный служащий быстро отпечатал перевод Аллейна в нескольких экземплярах. Когда машинопись была готова, они с Аллейном вернулись в тот меньший кабинет, где собрались путешественники. По просьбе Бергарми Аллейн раздал всем по копии.

— На мой взгляд, здесь верно подытожены все наши показания, и я готов подписать это, — сказал Аллейн. — Как остальные?

Подкрашивавшая губы леди Брейсли неожиданно выдала фиоритуру:

— Я бы подписала акт о продаже души дьяволу, только бы выбраться отсюда. — Она одарила Аллейна вульгарным и жалким взглядом и, как следовало ожидать, сообщила ему: — Вы слишком великолепны.

— Леди Брейсли, — сказал он, — я спрашиваю вас из чистого любопытства — не заметили ли вы чего-нибудь странного в поведении Суита, когда он провожал вас в атриум? Не заметили?

Он подумал, что она может уцепиться за возможность и рассказать, как тонко она чувствует атмосферу и как сразу ей показалось, что что-то неладно, или, возможно, выдать нечто, действительно проливающее свет на происшедшее. Однако она всего лишь сказала:

— Я просто сочла его грубым, простым, ничтожным человеком. — И, мгновение подумав: — Чтоб мне провалиться на этом месте, если он когда-нибудь был в артиллерии. — И, сделав еще одну паузу: — Все равно, это нечто, вокруг тебя вертится убийца, даже и нелюбезный. Боже, да мы с Кенни весь ужин проговорим об этом — правда, милый?

Племянник взглянул на нее и беспокойно кивнул.

— Я просто не люблю такие вещи, — пожаловался он.

— Я знаю, милый. Слишком ошеломляет. Можно сказать, три мертвеца за три дня. Все же удивительное облегчение, когда тебя больше ни в чем не подозревают. — Склонив голову, она посмотрела на Бергарми и улыбнулась ему. — Он правда не говорит по-английски? Он нас не дурачит?

— О чем она? — пробормотал Бергарми Аллейну. — Она не хочет подписывать? Почему она мне улыбается?

— Она подпишет. Вероятно, вы ей понравились, синьор вице-квестор.

— Mamma mia!

Аллейн сказал, что, если все удовлетворены бумагой, они могут ее подписать, и леди Брейсли немедленно поставила свою подпись, не делая вида, что прочла заявление. Ван дер Вегели были чрезвычайно придирчивы и с озабоченностью изучили и обсудили между собой каждую фразу. Барнаби Грант и Софи Джейсон прочли машинопись с профессиональной сосредоточенностью. Затем все подписали заявление. Бергарми через Аллейна передал им, что они свободны. Им сообщат, если их присутствие на предварительном слушании окажется необходимым. Он поклонился, поблагодарил их и удалился с бумагами.

Все шесть путешественников поднялись, собрались с мыслями, почувствовали явное облегчение и направились каждый по своим делам.

Софи и Барнаби Грант ушли вместе, за ними последовали Ван дер Вегели.

Леди Брейсли не сводила глаз с Аллейна и не спешила из кабинета.

Кеннет нетерпеливо топтался у двери и поглядывал на Аллейна своим обычным взглядом исподлобья.

— Кажется, это конец, — буркнул он.

— Помните, когда мы все были внизу, вы сфотографировали Митру? — сказал Аллейн.

— Да.

— Вы проявили пленку?

— Нет.

— Она черно-белая или цветная?

— Черно-белая, — пробормотал Кеннет. — Так лучше для архитектуры и статуй.

— Мои пленки проявляет здесь полицейский эксперт. Это займет часа два. Не позволите мне проявить вашу одновременно с моими?

— Я ее еще не доснял. Так что благодарю.

— Нет, милый, пожалуйста, дай пленку мистеру Аллейну, — сказала леди Брейсли. — У тебя там осталось не так много кадров. Ты все время щелкал во время этого чрезвычайного пикника на каком-то там холме. И согласись, в этом есть некий жуткий интерес. Хотя меня и нет на снимке, о котором говорит мистер Аллейн, — в недрах земных. Так что дай ему, пожалуйста.

— Она до сих пор в аппарате.

— Аппарат в машине. Сбегай и принеси.

— Тетя, милая, куда спешить? Это не горит.

— Нет, горит, — сказала она сердито. — Ступай, милый!

Кеннет, сгорбившись, вышел.

— Не возвращайтесь, — крикнул ему вслед Аллейн. — Я возьму у вас внизу. Я спущусь через минуту.

— Как это любезно с вашей стороны, — проговорила леди Брейсли и поцеловала себе руку. — Мы подождем.

Когда все удалились, Аллейн вышел к лифту и нашел перед ним Ван дер Вегелей, деловито собиравших свое внушительное фотооборудование, без которого они, кажется, не делали шагу. Он напомнил баронессе, что она фотографировала в римском доме, и предложил дать пленки для проявления полиции.

— Я думаю, полиция и теперь будет счастлива увидеть ваш снимок саркофага. Я им сказал, баронесса, что попрошу его у вас.

— Я вам его дам. Мне он не нужен. Мне думать о нем страшно. Геррит, родной мой, дай ему, пожалуйста. Нам не нужны сувениры того ужасного дня. Ах, нет! Нет!

— Ну-ну-ну, — нежно упрекнул ее барон. — Стоит ли из-за этого поднимать такую шумиху? Он здесь. Минуточку, я его достану.

Однако развязать и перерыть их здоровенные сумки оказалось делом непростым и безрезультатным.

Внезапно баронесса издала восклицание и хлопнула себя по лбу.

— Но я совсем сошла с ума! — воскликнула она. — Так я забуду собственную голову.

— Что случилось?

— Это молодой Дорн. Вчера мы договорились, что он отнесет проявлять и мою, и свою пленку.

— Так, — сказал барон. — Какая чепуха. — И с полным добродушием он начал вновь укладывать содержимое рюкзаков.

— Он ничего с ней пока не сделал, — сказал Аллейн. — С вашего позволения, я заберу вашу пленку с его пленкой.

— Хорошо, хорошо, — согласился барон.

— Вы уверены, что она вам не нужна? — спросил его Аллейн.

Он покачал головой, поджал губы и нахмурился, как добрая нянюшка.

— Нет-нет-нет, — пробормотал он. — Вы видите, что получается. Моя жена предпочитает… Нет. Хотя, — прибавил он с явным сожалением, — там есть некоторые кадры — наша группа, к примеру. Но ничего.

— Я покажу вам, что вышло, — пообещал Аллейн.

Они вместе спустились в лифте. Он подумал, встретится ли он где-нибудь с Ван дер Вегелями, когда дело Себастиана Мейлера улетучится из памяти большинства людей. Баронесса оживилась. Они собирались на извозчике к фонтанам Виллы д'Эсте. Он дошел с ними до главного входа. Она шагала так живо и энергично, что ему пришло в голову сравнение с походкой какой-нибудь огромной древней птицы, может быть моа500.

— У моей жены мудрая простота классических времен, — сказал барон, любовно оглядывая ее. — Она исключительная женщина. — И, понизив голос, добавил, скорее себе, чем Аллейну: — И на мой взгляд, очень красивая.

— Вы счастливый человек.

— Это также мое мнение.

— Барон, вы не хотите выпить со мной? Часов в шесть? Я смогу показать вам ваши снимки. Так как они могут огорчить баронессу, я не приглашаю ее.

— Благодарю вас, — ответил он. — Я буду счастлив. Вы очень заботливы. — И, передвинув сумку на своих широких плечах, позвал: — Матильда, не так быстро! Подожди! Я иду.

И он такой же бодрой поступью зашагал вслед за женой. Они вместе удалялись по улице пружинящей походкой, оживленно разговаривая, их головы и плечи возвышались над массой прохожих.

Кеннет Дорн сидел за рулем белой спортивной машины, его тетя рядом с ним. Аллейну пришло в голову, что их подготовил для кинопробы какой-нибудь чересчур старательный режиссер, подбирающий типажи для новой «Сладкой жизни». На голове у Кеннета была модная шапочка, нечто малиновое с маленьким козырьком. Он был очень бледен, и лоб его блестел.

— Мы здесь, — позвала леди Брейсли. — А вот пленка. Столько суматохи! Приходите сегодня вечером выпить с нами. Должно быть, это неприлично, но нельзя не испытывать облегчение. Я хочу сказать, что этот ядовитый Джованни просто пугает. И все вранье. Кеннет знает, что я вам рассказала. Так что, может быть, слегка отпразднуем? Не хотите?

Кеннет глядел на Аллейна, почти безумно оскалившись. Губы его шевелились. Аллейн наклонился к нему.

— Что мне делать? — кривляясь, проговорил Кеннет.

— Боюсь, я занят сегодня вечером, — громко сказал Аллейн и тихо Кеннету: — Вы скверно выглядите. На вашем месте я бы обратился к врачу. Пожалуйста, пленку.

Кеннет протянул ее. Картон был влажный.

— У вас ведь и пленка баронессы, правда?

— О Боже, неужели? Да, действительно. Где она, черт побери… Вот!

Он вытащил ее из бардачка и отдал.

— Можно мы вас подвезем? — с величайшей озабоченностью спросила леди Брейсли. — Позвольте, мы вас подвезем.

— Благодарю вас. У меня еще здесь дело.

Спортивная машина рискованно влилась в уличное движение.

Аллейн вернулся в здание.

Он отыскал Бергарми и получил имя и координаты фотоэксперта. Бергарми позвонил ему и договорился, чтобы пленки проявили немедленно.

Он вызвался проводить Аллейна в фотолабораторию и по дороге изложил свою точку зрения.

— Я уже смотрел наши снимки, — говорил Бергарми. Так, скорее для порядка. Одних показаний Джованни Векки достаточно, чтобы открыть дело против Суита. Теперь он соглашается, что подозревал о некоем сговоре между Суитом и Мейлером и готов показать в суде, что слышал, как Мейлер угрожал Суиту разоблачением.

— Разоблачением чего? — сказал Аллейн. — И перед кем?

— Джованни полагает, синьор, что Мейлеру было известно преступное прошлое Суита в Англии и он грозил разоблачить его перед вами, а вас он узнал.

— Джованни очень мило соображает задним числом, — сухо проговорил Аллейн. — Я не верю ни единому слову. А вы?

— Ну, синьор, это же его предположение! А его показания, по правде говоря, я принимаю полностью. Важно, что Суит по той или иной причине чувствовал себя в опасности, и угроза исходила от Мейлера. Который, конечно, раскусил, что Суита подослал Зигфельд шпионить за ним. Знакомая история, синьор супер, не правда ли? Обман, и двойной обман. Простое решение так часто оказывается верным. То, что Мейлер был шантажистом и вымогал деньги у туристов, не имеет отношения к его убийству, хотя Суит мог надеяться, что это собьет нас с толку. — Бергарми бросил на Аллейна быстрый взгляд. — Вы со мной не согласны, синьор супер, так ведь? — спросил он.

— Не обращайте на меня внимания, — сказал Аллейн. — Я иностранец, синьор вице-квестор, и не могу судить о Джованни по английским меркам. Вы знаете ваши типы преступного мира, а я не знаю.

— Ну, синьор, вы чересчур скромны. — Бергарми просиял всем лицом.

Пришел фотоэксперт.

— Готово, синьор вице-квестор.

— Ессо! — сказал Бергарми, хлопая Аллейна по плечу. — Снимки. Посмотрим?

В фотолаборатории они еще плавали в фиксаже. Снимки квестора: Виолетта с высунутым языком в саркофаге; Виолетта на носилках в морге; челюсть Мейлера; детали. Снимки Аллейна: прядь альпаги, приставшая к перилам; нога Мейлера подошвой кверху, застрявшая в каменной решетке; крем для обуви на перилах в другом месте; снимки бумаг, найденных в квартире Мейлера; дежурные снимки, необходимые для ведения дела.

И неожиданно — виды Рима. Банальные снимки знакомых объектов с одной и той же крупной улыбающейся фигурой на первом или втором плане. Барон с шаловливой миной швыряет монетку в фонтан Треви. Барон с судейским видом на Форуме, первосвященническим перед Ватиканом и воинственным у статуи Марка Аврелия. И наконец, снимок, сделанный кем-то посторонним: головы Ван дер Вегелей в профиль, его, наложенная на ее, в египетском вкусе. Аллейн заметил, что у них одинаковы даже крупные мочки ушей.

И затем — пустота. Бледный силуэт барона на лестнице на Площади Испании, густо затянутый белым туманом. И после этого — ничего. Пустота.

— Жаль, произошла неполадка, — сказал фотоэксперт. — Пленка засвечена.

— Это я вижу, — сказал Аллейн.

— Кажется, вы сами упоминали, что у баронессы были затруднения с аппаратом в митрейоне, — заметил Бергарми.

— Ее подвела вспышка. Один раз. На другой раз она сработала.

— Очевидно, что-то было не в порядке с аппаратом. Или когда она вынимала пленку. Пленка засвечена, — повторил эксперт.

— Стало быть, у нас нет снимка саркофага, — сказал Бергарми. — В конце концов, это не столь существенно.

— Да, — сказал Аллейн. — Это так. В конце концов. Что касается группового снимка у статуи Митры…

— О синьор, здесь новости лучше, — сказал эксперт. — У нас есть пленка с пометкой «Дорн». Вот, синьор.

Снимки Кеннета были довольно хороши. Они сразу же опровергли его рассказ, что перед встречей с Мейлером у Аполлона у него кончилась пленка и что он вставлял новую по пути в митрейон. Здесь по порядку шли снимки, сделанные в Перудже. На двух из них фигурировал сам Кеннет в женском платье, в саду, окруженный друзьями самого сомнительного вида, один из которых разделся догола и, по-видимому, изображал статую.

— Molto sofisticato501, — сказал Бергарми.

Затем следовали снимки тети Кеннета перед гостиницей и туристов, собирающихся на Площади Испании. В середине пленки был снимок бога Митры. Кеннет стоял от него достаточно далеко, так что в объектив попала баронесса, занятая своим аппаратом, и позади нее вся группа. Аллейн и Софи улыбались по обе стороны рассерженного Гранта, Суит явно намеревался обнять Софи за талию. У всех был испуганный и напряженный вид людей, застигнутых вспышкой врасплох. Детали стены, огромные тени людей, пухленький бог во фригийском колпаке, его улыбка, его безучастно смотрящие глаза — все вышло чрезвычайно отчетливо. Больше в Сан-Томмазо Кеннет не фотографировал. Остальные снимки были сделаны на Палатинском холме.

Аллейн подождал, когда пленка и отпечатки высохнут. Бергарми сослался на срочную работу и направился к выходу. Слова Аллейна застали его в дверях:

— Знаете, синьор вице-квестор, меня чрезвычайно занимает одно обстоятельство дела.

— Да? Что именно?

— Вот. С чего вдруг Мейлер, человек некрепкий, потратил столько сил и времени, чтобы положить Виолетту в саркофаг, когда он мог легко и быстро скинуть ее в колодец?

Бергарми несколько мгновений молча глядел на него.

— У меня нет ответа, — сказал он. — То есть, конечно, ответ существует, но в данный момент я не могу вам его дать. Простите меня, я опаздываю.

— А я могу, — пробормотал Аллейн, когда он ушел. — Чтоб мне провалиться, если не могу.

В гостиницу он вернулся без десяти три.

Он написал отчет, договорился о встрече с Интерполом и глубоко задумался.

Его миссия, как она замышлялась первоначально, была завершена. Он добыл большую часть информации, которую должен был добыть. Он довел дело Мейлера до конца и заставил Суита дать ему самый полный список лиц, вовлеченных в главную сеть наркобизнеса.

И Мейлер, и Суит были мертвы.

С профессиональной точки зрения, их смерти его не касались. Это была компетенция римской квестуры, Вальдарно, Бергарми и их мальчиков, и они весьма умело вели дело. И все же…

Он был не на шутку озабочен.

В половине шестого он разложил все фотографии на своей кровати. Он вынул из папки листок, исписанный его собственным почерком, долго глядел на него и затем сложил и засунул в карман.

В шесть часов позвонил Кеннет Дорн и спросил, явно волнуясь, не может ли он зайти за своей пленкой.

— Не сейчас. Я занят часов до семи, — сказал Аллейн. Он сделал паузу и прибавил: — Позвоните мне в восемь.

— Они… они хорошо получились? Снимки?

— Ваши вполне хорошо. А в чем дело?

— Что-нибудь не в порядке с ее? Баронессы?

— Они засвечены.

— Ну, это не моя вина, так ведь? Послушайте, мне надо поговорить с вами. Я вас прошу.

— В восемь.

— Понятно. Я… да… ладно. Спасибо. Я перезвоню в восемь.

— Пожалуйста.

В половине седьмого позвонил дежурный и сообщил, что прибыл барон Ван дер Вегель. Аллейн попросил направить его к себе.

Он открыл дверь и, услышав гудение лифта, вышел в коридор. Из кабины появился служитель, сопровождавший барона, который издалека приветствовал Аллейна и пружинистой походкой направился к нему с вытянутой рукой.

— Надеюсь, вы не имеете ничего против того, что я зазвал вас сюда, — сказал Аллейн. — Я полагал, нам нужно достаточное уединение, а комнаты внизу в это время похожи на пятизвездочный бедлам. Входите, прошу вас. Что вы будете пить? Они подают очень приятный холодный пунш-бренди. Или вы предпочитаете классику?

Барон выбрал пунш-бренди и, пока они его ждали, расписывал их посещение фонтанов на Вилле д'Эсте.

— Конечно, мы там были не впервые, но с каждым приездом растет восхищение. Моя жена сегодня сказала, что всегда в одном и том же месте ей мерещится алый кардинал, окруженный гостями. Они видятся ей сквозь брызги фонтанов.

— У нее ясновидение, — светским тоном сказал Аллейн. Увидев, что барон озадачен, он объяснил, что имел в виду.

— Ах, нет. Мы не верим в такие явления. Нет, это у нее просто очень живое воображение. Она очень восприимчива, но призраков она не видит, мистер Аллейн.

— Не хотели бы Вы взглянуть на ваши фотографии? Боюсь, вы будете разочарованы, — сказал Аллейн.

На кровати лежали все снимки, кроме сделанных Кеннетом.

Сразу же увидев Виолетту и Мейлера, барон воскликнул:

— Ах, нет! Это слишком ужасно! Прошу вас!

— Простите, — сказал Аллейн и отложил снимки в сторону. — Вот фотографии вашей жены. Первые, как видите, очень хороши. Все портится с нашим прибытием в Сан-Томмазо.

— Ничего не могу понять, — сказал барон. Он нагнулся над ними и перебрал их один за другим. — Аппарат жены исправен, такого раньше никогда не было. Прежде чем вынуть пленку, она ее аккуратно перемотала. Где негативы?

— Вот они.

Барон посмотрел их на свет.

— Простите, — сказал он. — Признаюсь, я озадачен. Извините, но человек, который проявлял пленку… Вы сказали, что он фотограф из полиции.

— Честно говоря, я ни на миг не допускаю небрежности с его стороны.

— Моя жена даже почувствует облегчение, — сказал барон. — Она не хотела никаких воспоминаний о посещении этого места.

— Понятно.

— Но мне жаль. Насколько я понимаю, вы хотели видеть снимок саркофага.

— Полиция не придает ему значения. Но в конце концов, у нас есть группа в митрейоне.

Он бросил на кровать снимок Кеннета.

Барон наклонился над ним.

В комнате было тихо. Оглушительный гул Рима едва доносился сквозь закрытые окна. Косяк ласточек промелькнул почти неуловимо для глаз.

— Да, — сказал барон. Он выпрямился и поглядел на Аллейна. — Здесь все ясно, — добавил он.

— Не правда ли?

Барон сел спиной к окнам. Он отпил немного холодного бренди-пунша.

— Это превосходная смесь, — сказал он. — Мне она нравится.

— Прекрасно. А не могли бы вы оказать мне услугу?

— Услугу? Ну разумеется, если это в моих силах.

— У меня есть копия письма. Оно написано на неизвестном мне языке. По-моему, на голландском. Вы не переведете его мне?

— С удовольствием.

Аллейн передал ему сложенный лист.

— Вы увидите, что оригинал был написан — вернее, напечатан — на бланке вашей фирмы «Адриаан и Велькер». Прочтите, пожалуйста.

После долгого молчания барон проговорил:

— Вы пригласили меня выпить. Вы показываете мне все это. Чего вы добиваетесь? Может, у вас в комнате спрятан микрофон и магнитофон, как в нелепом детективном фильме?

— Нет. Я не действую по заданию полиции. Моя работа здесь завершена. Несомненно, мне следовало бы передать это письмо в полицию, но они, несомненно, сами найдут оригинал, когда будут обыскивать квартиру Мейлера. Сомневаюсь, что письмо их сильно заинтересует, но, конечно, я не читал его и, может быть, ошибаюсь. Им хорошо известно, что он был шантажистом. Я видел в письме имя вашей жены. Несомненно, мое поведение достойно порицания, но я не думаю, барон, что у вас есть причина выплескивать ваш бренди-пунш мне в лицо. Я угощаю вас от чистого сердца.

Барон слегка пошевелился. Свет из окна упал на его лицо, и на нем сквозь маску на миг проступили белый Аполлон, сверкающий Меркурий, слабо улыбающийся жених с Виллы Джулия.

— Мне приходится верить вам, — сказал он. — Что еще остается?

— Если хотите, можете уйти и предоставить мне повозиться, к примеру, с Кеннетом Дорном и его снимком.

— Что бы я ни делал, ясно, что я в ваших руках. У меня нет выбора, кажется.

Он встал и прошелся по комнате, в его поступи сохранялась упругость. Наконец он сказал:

— По-видимому, мало смысла скрывать от вас содержание этого письма, поскольку вы говорите — и у меня нет оснований не верить, — что оригинал его существует. Вы без труда можете получить перевод. Суть дела в том, что некто, назвавшийся Сайлас Дж. Себастиан, — вы видите это имя, — обратился в мою фирму с просьбой дать ему информацию о моей жене. Пишущий, очевидно, сообщил, что он сотрудник американского журнала и организует серию статей о потомках старинных дворянских родов в современном бизнесе. С точки зрения их жен. По-видимому, далее он написал, что у него личный интерес к моей жене, так как, по его предположениям, они дальние родственники. Очевидно, он интересовался девичьей фамилией моей жены. Это письмо — ответ на его вопросы.

— Я вас слушаю.

— В нем говорится… — Казалось, барон на миг отказался от своих намерений. Он закрыл глаза, а затем изучил текст, словно видел его в первый раз. Чопорным, чужим голосом он произнес: — Согласно моим указаниям, в письме сказано, что баронесса Ван дер Вегель — инвалид и не вступает в общение с посторонними.

— Когда вы впервые встретили Себастиана Мейлера?

— Восемнадцать месяцев назад. В Женеве.

— А несколько недель спустя он написал это письмо. Он не старался укрыться за оригинальным псевдонимом.

— Без сомнения, он был уверен в себе.

— В конце концов, — сказал Аллейн, — это письмо может представлять собой стандартный ответ на назойливые расспросы.

— Он так не считал. Он не прекратил дело, — ответил барон. — Он пустился в разыскания.

— Чего?

— К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос.

— Очень хорошо. Предположим, он нашел то, что искал. Это вы мне можете сказать? Когда вы его снова встретили в Риме, было у вас опасение?..

— Ни малейшего! Господи, ни малейшего! До того дня…

— Какого дня?

— За неделю… За неделю до Сан-Томмазо.

— Когда начался шантаж?

— Да.

— Вы были готовы платить?

— У меня не было выбора, мистер Аллейн. Я слетал в Женеву и привез сумму в мелких купюрах.

— В нашей экскурсии вы вели себя чрезвычайно мужественно, ваша супруга и вы, — сказал Аллейн. — Столько энтузиазма по поводу древностей! Такая joie de vivre502!

Барон Ван дер Вегель не отрываясь несколько мгновений глядел на Аллейна, а затем сказал:

— Насколько мне известно, у вас самого выдающаяся, замечательная жена. Нам чрезвычайно нравится то, что она делает. Она превосходный живописец.

Аллейн промолчал.

— Поэтому, мистер Аллейн, вы должны понимать, что увлечению искусством нельзя помешать — кажется, моего английского не хватает, чтобы выразить мысль, — искусство нельзя включить и выключить, как струю воды в кране. Для нас красота, особенно античная красота, — абсолют. Никакое несчастье, никакое волнение не способно замутить наше отношение к ней. Когда мы видим ее, мы приветствуем ее и испытываем потрясение. Позавчера в Сан-Томмазо у меня при себе были деньги, которые я должен был заплатить как цену молчания. Я был готов отдать их. Решение было принято. Должен признаться, я даже почувствовал себя свободней, испытал облегчение. Красота этрусских скульптур в этом подземелье немало укрепила во мне это чувство.

— К тому же было благоразумно делать вид, что ничего не случилось, так ведь?

— И это верно, — твердо сказал барон. — Согласен. И это. Но это было не трудно. Этруски меня поддерживали. Должен сказать вам, что, по моему глубокому убеждению, наша семья — она очень древняя — возникла в античности на земле между Тибром и Арно.

— Ваша жена мне говорила. Так вы передали деньги?

— Нет. Не было случая. Как вы знаете, он исчез.

— Тоже облегчение, очень понятное.

— Разумеется.

— Знаете ли, вы были не единственной его жертвой в группе.

— Я так и думал.

Аллейн взял его бокал.

— Я налью вам еще.

— От этого я не сделаюсь разговорчивее, — сказал барон. — Но благодарю вас.

Взяв бокал, он продолжил:

— Можете не верить мне, но я бы утешился, если бы мог рассказать вам, что именно он раскопал. Но я не могу. Но клянусь честью, я очень хотел бы. Хотел бы всем сердцем, мистер Аллейн.

— Будем считать, что так оно и есть.

Аллейн собрал негативы и снимки баронессы.

— Вы их заберете? — спросил он. — В ранних нет ничего, что огорчило бы вашу жену. — Он протянул их барону. Сверху лежал снимок Ван дер Вегелей в профиль.

— Поразительный снимок, — непринужденно сказал Аллейн. — Не правда ли?

Барон посмотрел на снимок и потом на Аллейна.

— Мы и в мыслях похожи, моя жена и я, — сказал он. — Вы могли это заметить.

— Да, я заметил, — подтвердил Аллейн.

— Когда возникают такие узы, а возникают они очень редко, их нельзя — как это сказать по-английски?..

— Сбросить со счетов?

— Может быть. Их нельзя нарушить. Это есть в вашей литературе. Это есть в «Грозовом перевале».

Аллейн подумал, что нелегко облечь Ван дер Вегелей в одеяния Хитклиффа и Кети, но все равно сравнение не показалось ему нелепым.

Барон допил свой бокал и с хорошо разыгранным оживлением хлопнул себя по колену и встал.

— Я пойду, — сказал он. — Вряд ли мы еще встретимся, если только не возникнут очередные формальности. Полагаю, что я ваш должник, мистер Аллейн, неоплатный должник. Вы не хотите, чтобы я сказал что-то еще?

— Ни единого слога.

— Как я и полагал. Позвольте…

Впервые за все их краткое знакомство Аллейн увидел барона по-настоящему в замешательстве. Он переводил взгляд со своей огромной руки на Аллейна.

— Разумеется, — сказал Аллейн, и на мгновенье его рука потонула в руке барона.

— Я вам искренне благодарен, — сказал Ван дер Вегель.

Аллейн смотрел, как он обычной своей пружинистой походкой направился к лифту.

«Что ни говори, — думал Аллейн, — более симпатичного убийцы я не встречал».

Глава десятая

В Риме

1

«Дело было решено, когда я увидел снимок молодого Дорна, — писал Аллейн. — Барона на нем не было.

Я все время допускал эту возможность. Когда мы выстроились нелепой группой для фотографирования, он не вымолвил ни слова. Это она обращалась к нему. Когда она предложила ему замолчать, его уже не было. Пока она разыскивала другую вспышку — разумеется, это было притворство, — он ускользнул по проходу позади улыбающегося божка. Он шел на свидание с Мейлером. Чтобы отдать деньги. Мейлеру надо было куда-то их перепрятать — возможно, в машину, — поэтому он и отстал от экскурсии.

В тот момент, когда мы все услышали голос Виолетты, Ван дер Вегель был в коридоре. Не думаю, что он был свидетелем убийства. Полагаю, он вышел на Мейлера, когда мертвая Виолетта уже лежала у его ног. Полагаю, что Мейлер бросился бежать, и Ван дер Вегель нагнал его на следующей площадке винтовой лестницы. После короткой борьбы Мейлер был сбит с ног, задушен и сброшен в колодец. Тело упало камнем, но по дороге рукав зацепился за внутреннюю сторону перил и оставил след.

Ван дер Вегель влез на перила, чтобы взглянуть вниз и удостовериться, упала ли жертва в воду. При этом резьба его подошв отпечаталась на коричневом креме для обуви, который оставил чудовищный Суит после того, как отвел леди Брейсли в атриум. У его башмаков были начищены подошвы, как сделал бы денщик, которого у него отродясь не было. Суит мог увидеть Виолетту, или Мейлера, или их обоих и пошпионить за ними.

Я убежден, что, взглянув вниз, Ван дер Вегель увидел, что тело Мейлера скрылось из виду, а тело Виолетты лежит там, где его оставил Мейлер. Он вернулся, положил его в саркофаг и нарочно оставил уголок платка на виду.

Он хотел, чтобы Виолетту нашли. Он хотел, чтобы полиция узнала, что ее убил Мейлер. Он хотел, чтобы полиция считала, что, убив ее, он бросился наутек.

Все это произошло быстрее, чем я теперь описываю. Самое большое минут за восемь, а баронесса куда дольше хлопотала, расставляя группу, суетясь, меняя вспышки, делая второй снимок. На своих неслышных резиновых подошвах он вернулся как раз вовремя для того, чтобы самому снять группу. Вынимая пленку из аппарата баронессы, он предусмотрительно засветил большую ее часть. Он не знал о снимке молодого Дорна.

Что до баронессы — тут я мог бы быть с ним пожестче. Я мог бы заставить его подтвердить, что она играла свою роль. Думаю, она знала, что Мейлер их шантажирует, и думаю, что муж попросил ее помедлить с фотографированием, пока он ходит, чтобы расплатиться с Мейлером. Не думаю, что она знает, что он убил Мейлера, и не думаю, что, если бы она знала, это бы хоть как-нибудь повлияло на их страстный, непобедимый союз.

И последнее — основание шантажа. Милая моя Трой, конечно, не исключено, что у дальних родственников может быть поразительное физическое сходство. Но шансов на это исключительно мало. Нас учат, что ухо — одно из наиболее убедительных оснований для идентификации. Уши Ван дер Вегелей если не идентичны, то, насколько это возможно, близки к идентичности, а это очень крупные уши замысловатой формы.

Фокс, умеющий как никто выуживать сплетни, разузнал у лондонской представительницы издательства «Адриаан и Велькер», что покойный барон был повесой с европейской репутацией. Про баронессу говорят, что она принадлежит к зарубежной ветви семейства. Она не сопровождает мужа во время визитов в Гаагу и считается инвалидом. Она! Баронесса! Инвалид! Я ведь писал тебе об их необычности? Их сходстве не только друг с другом, но и с этрусской скульптурой, которую они так обожают? Мне они представляются крупнее, чем обычные люди: античные фигуры, стоящие за столь необычным обличьем. И по-моему, весьма вероятно, что у них общий отец.

Ничего не удалось бы доказать в суде. Объяснить можно даже отсутствие барона на снимке молодого Дорна. Он может сказать, что в это мгновение отошел в сторону.

Джованни? Его обманул, выдоил и запугал отвратительный Суит. Он жаждал и жаждет отомстить Суиту, живому или мертвому, и он уцепился за случай состряпать свой вздор о волнении и подозрительном поведении Суита. Единственное ценное из его показаний то, что Суит взбирался на ограждение колодца на среднем уровне. Очевидно, так оно и было.

И каков результат? Римская полиция представит материалы, в которых все наличные свидетельства будут указывать на Суита. Я ничего от них не утаивал. Они компетентные люди, и эта работа — их работа. Я добыл информацию, за которой был командирован, и завтра буду беседовать с человеком из Интерпола. Мейлера и Суита разыскивала наша полиция, и, если бы они были живы, я бы добился их выдачи и привез их в Англию.

Я всегда буду думать о бароне как об античном персонаже, который в приступе античного гнева поражает врага, как молния. Его супруга и его супружество оказались под угрозой, и это его ответ. Будучи в Риме, он повел себя, как древние римляне. Боюсь, он ничуть не раскаивается в этом, и боюсь, что я сам тоже. Посольство предложило переслать мой отчет дипломатической почтой. К ней я прибавлю это письмо. Итак, моя дорогая…»

2

— Теперь, когда все кончено, что вы собираетесь делать? — спросил Барнаби Грант у Софи Джейсон. — Подхватите путеводитель и радостно пуститесь в дорогу?

— В дорогу — думаю, да.

— Во Флоренцию?

— Сначала в Перуджу.

— А если появятся гости, вы будете их принимать в Перудже?

— Я не собираюсь там жить затворницей.

— Дело в том, Софи, что я заказал номер в «Розетте» со следующего понедельника.

— Неужели? Когда же?

— Ну… После того, как мы потанцевали в Риме.

— Будет великолепно снова увидеть вас в Перудже, — сказала Софи.

— Значит, вы не возражаете?

— Нет. Жду не дождусь.

— Что вы так радуетесь? Не можете бросить на меня косой испытующий взгляд? Не можете, как Джульетта, отшатнуться и сказать «да»?

Она расхохоталась.

— Софи, кажется, я люблю вас.

— Барнаби! Не говорите об этом, пока не уверитесь.

— Послушайте, не правда ли Рим — прелесть? — сказал он. — Колокола звонят, ласточки носятся тучами, святые глядят на нас сверху, а фонтаны играют.

— А на Вилле Джулия этруски улыбаются.

— А в парках благоухает жасмин. Рим — прелесть, правда?

— Прелесть! — согласилась она. — Но все равно, в нем случаются странные дела. — Как всегда, — сказал Барнаби.

____________________________________________________________

© Нейо Марш. Книги 1-27

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/knigi1-27.shtml

Создан: 13/10/2024, изменен: 13/10/2024, 14069k

Роман: Детектив, Приключения